Мэтью Квик

Прости меня, Леонард Пикок

Посвящается смотрителям маяков – бывшим, настоящим и будущим

Чем ты старше, тем труднее почитать кого-нибудь героем, но это нужно.

Эрнест Хемингуэй

Прошу тебя, освободи мне горло;

Хоть я не желчен и не опрометчив,

Но нечто есть опасное во мне.

Чего мудрей стеречься. Руки прочь!

У. Шекспир. Гамлет.

Matthew Quick

FORGIVE ME, LEONARD PEACOCK

Copyright © 2013 by Matthew Quick

All rights reserved

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic and The Van Lear Agency LLC

© О. Александрова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес, 2014

1

«Вальтер P-38» времен Второй мировой смотрится нелепо на кухонном столе рядом с миской овсяных хлопьев. Будто очередной артефакт из фантастической книжки в стиле паропанк. Но если присмотреться повнимательнее, то на рукоятке можно увидеть крошечную свастику, а на стволе – маленького орла.

Я снимаю этот натюрморт на айфон, ведь фото вполне сгодится и как вещественное доказательство, и как образец современного искусства.

Рассматривая снимок на экране, я смеюсь до упаду, так как современное искусство – это полный отстой.

Словом, я хочу сказать, что миска с хлопьями и «вальтер» рядом с ней вроде ложки вполне потянет на современное искусство, да?

Отстой.

Но ужасно смешно.

Если честно, то в некоторых музеях я видел кое-что и почище, типа белоснежного холста с одной-единственной красной полоской.

Как-то раз я сказал герру Силверману[1] насчет того бело-красного полотна, что так каждый дурак может нарисовать, даже я, а он ответил этим своим наставительным тоном:

– Но ты же этого не сделал.

Пришлось признать, что тогда он здорово срезал меня, поскольку был абсолютно прав.

Виртуозно заткнул мне пасть.

Итак, перед смертью я стану автором образчика современного искусства.

Возможно, они выставят мою картинку из айфона с натюрмортом из овсяных хлопьев и нацистским пистолетом в Филадельфийском художественном музее.

Назовут ее «Завтрак убийцы-подростка» или как-нибудь еще поприкольнее.

Зуб даю, в мире искусства эту новость воспримут на ура.

И сие произведение современного искусства меня тут же прославит.

Особенно после того, как я убью Ашера Била, а затем застрелюсь[2].

Произведения искусства моментально поднимаются в цене, стоит только их автору выкинуть какой-нибудь финт: или отрезать себе ухо, как Ван Гог, или жениться на своей малолетней кузине, как По, или, подобно Мэнсону, заставить своих последователей убить известную личность, или, как Хантер С. Томсон, завещать развеять его прах из пушки и застрелиться, или, подобно Хемингуэю, разрешать матери одевать себя точно маленькую девочку, или носить платья из сырого мяса, как Леди Гага, или терпеть чудовищные обиды и в результате убить своего школьного товарища, а потом застрелиться самому, что я и планирую сделать сегодня днем.

Мое убийство-самоубийство сделает «Завтрак убийцы-подростка»[3] бесценным шедевром, ведь, по мнению публики, художники должны отличаться от обыкновенных людей. А вот если ты скучный, милый и нормальный, каким я, собственно, и был до сегодняшнего дня, то ты не достигнешь особых высот в художественном классе средней школы, и самое большее, что тебе светит, – на всю жизнь остаться второразрядным художником.

Неизвестным широкой публике.

Забытым.

Это каждый знает.

Каждый.

Поэтому вся фишка в том, чтобы сделать нечто такое, что позволит тебе выделиться из общего ряда.

Нечто значительное.

2

Я заворачиваю подарки на день рождения в розовую оберточную бумагу, найденную в стенном шкафу в холле.

Честно говоря, я не планировал заворачивать подарки, но мне хочется придать сегодняшнему дню оттенок торжественности, праздничности, что ли.

Я не боюсь, что люди решат, будто я голубой, так как мне, в сущности, начхать на мнение других по этому поводу – вот почему я и не имею ничего против розовой бумаги, хотя и предпочел бы другой цвет. Возможно, черный был бы в данном случае уместнее с учетом того, что вскорости должно обнаружиться.

Заворачивая подарки, я чувствую себя точь-в-точь как малыш в рождественское утро.

Чувствую себя в некоторой степени правым.

Я проверяю предохранитель и укладываю заряженный «вальтер» в старую кедровую коробку из-под сигар, которую сохранил в память об отце: он обожал курить контрабандные кубинские сигары. Чтобы ствол не бултыхался в коробке и невзначай не выстрелил прямо мне в задницу, обкладываю его старыми носками. Коробку тоже заворачиваю в розовую бумагу, дабы ни у кого не возникло подозрений, что я пронес в школу пистолет.

И даже если – уж не знаю почему – директор начнет сегодня выборочно проверять рюкзаки, я могу сказать, что это подарок другу.

Розовая оберточная бумага собьет их с толку, так как отлично маскирует опасность, и только круглый дурак может попросить меня развернуть прекрасно оформленный подарок, предназначенный другому.

До сих пор в школе еще ни разу не обыскивали мой рюкзак, но я не хочу рисковать.

Возможно, когда я пристрелю Ашера Била, «вальтер» станет подарком и для меня.

Единственным подарком, который я сегодня получу.

Кроме «вальтера», есть еще четыре подарка, по одному для моих четырех друзей.

Я хочу нормально попрощаться с каждым из них.

Я хочу оставить каждому из них что-то такое на память о себе. Чтобы они поняли: в том, что сегодня должно произойти, нет их вины, и мне реально было на них не наплевать, просто я не смог прыгнуть выше головы – не сумел держаться поблизости.

Не хочу, чтобы они напрягались по поводу моих планов и слишком сильно переживали после.

3

Герр Силверман – он ведет у меня уроки холокоста – никогда не закатывает рукава рубашки в отличие от остальных учителей мужского пола, которые каждое утро появляются в свежеотутюженных рубашках с закатанными до локтя рукавами. Не носит он и разрешенные по пятницам рубашки-поло. Даже в самую жару не оголяет руки, и я долгое время задавался вопросом почему.

Я постоянно об этом думаю.

Это, наверное, величайшая загадка в моей жизни.

Быть может, у него слишком волосатые руки, думаю я. Или тюремные наколки. Или родимое пятно. Или след от ожога кислотой, которую кто-то пролил на него во время лабораторной работы еще в средней школе. Или он когда-то сидел на героине, и у него настолько исколоты вены, что остались шрамы. Или у него нарушено кровообращение, и он постоянно мерзнет.

Но, как я подозреваю, все на самом деле гораздо серьезней: возможно, он хотел покончить с собой и у него на запястьях остались шрамы от бритвы.

Возможно.

Однако сейчас мне трудно поверить, что герр Силверман когда-то пытался совершить самоубийство, так как он невероятно цельный человек; я не знаю ни одного взрослого, более достойного восхищения, чем он.

Иногда мне действительно хочется верить, будто он в свое время реально чувствовал себя настолько одиноким, опустошенным, отчаявшимся, что решил вскрыть себе вены. Ведь если он смог пережить черную полосу в жизни, а потом повзрослеть и стать просто фантастической личностью, значит и у меня тоже есть шансы[4].

И вот все свое свободное время я сижу и думаю, что же такое скрывает герр Силверман, пытаюсь разгадать его тайну, мысленно воссоздавая самые различные способы самоубийства, словом, придумывая его прошлое.

Иногда я заставляю родителей колошматить его вешалками для одежды и морить голодом.

Иногда одноклассники сбивают его с ног и пинают ногами, а когда он начинает истекать кровью, дружно мочатся ему на голову.

Иногда он страдает от безответной любви и чуть ли не каждую ночь рыдает в подушку, спрятавшись в стенном шкафу.

Иногда он попадает в лапы психопата-садиста: тот применяет к нему пытку утоплением – по типу тюрьмы Гуантанамо, – а днем не дает ему пить и заставляет сидеть в залитой ярким мигающим светом, заполненной звуками симфоний Бетховена комнате, где на широком экране непрестанно демонстрируются всякие ужасы, точь-в-точь как в фильме «Заводной апельсин».

Сомневаюсь, обратил ли кто-нибудь еще в нашем классе внимание на то, что герр Силверман никогда не закатывает рукава; может, и обратил, но ничего не сказал. По крайней мере, в школьных коридорах я ничего такого не слышал.

Интересно, неужели я единственный, кто заметил, а если и так, то что сей факт говорит обо мне?

Делает ли это меня каким-то странным?

(Еще более странным, чем я уже есть?)

Или я просто наблюдательный?

Меня так и подмывало спросить герра Силвермана, почему он никогда не закатывает рукава, но по ряду причин я решил промолчать[5].

Иногда он поощряет меня побольше писать; иногда утверждает, будто я «одаренный», и при этом как-то очень искренне улыбается, а у меня уже вертится на кончике языка вопрос о том, почему он не закатывает рукава, но я так и не решаюсь спросить, что несколько странно, а попросту смехотворно, если учесть, как страстно я желаю задать вопрос, ответ на который может меня спасти.

Как будто ответ герра Силвермана – нечто святое, способное изменить всю мою жизнь или типа того, а потому я приберегаю его на закуску, словно эмоциональный антибиотик или спасательный плот на волнах депрессии.

Иногда я реально в это верю.

Но почему?

Быть может, у меня полный бардак в голове.

Или, возможно, я всего-навсего боюсь, что заблуждаюсь на его счет и невесть что сам себе напридумывал, а длинные рукава абсолютно ничего не скрывают, просто герру Силверману нравится так ходить.

Типа, вопрос моды.

И вообще, он гораздо больше меня похож на Линду[6].

Конец истории.

И еще я боюсь, что герр Силверман рассмеется мне в лицо, если я вдруг спрошу его о рукавах.

Что заставит меня почувствовать себя кретином из-за того, что все это время я гадал – и надеялся.

Что назовет меня придурком.

Что решит, будто я извращенец, раз так много думаю о подобных вещах.

Что на его лице появится гримаса отвращения, и тогда я пойму: к прежнему возврата нет и вообще у меня паранойя.

Думаю, это меня просто-напросто убьет.

Вышибет из меня дух.

Наверняка.

Таким образом, в конечном итоге я начинаю бояться, что моя неспособность задать вопрос – просто результат моей безграничной трусости.

И вот я сижу в одиночестве за кухонным столом и гадаю, вспомнит ли Линда о сегодняшней дате, в глубине души пребывая в твердой уверенности, что, естественно, нет, и наконец решаю для себя, что сейчас, пожалуй, лучше переключиться на другое и подумать о том, мог ли нацистский офицер, которому во время Второй мировой войны принадлежал мой «Вальтер P-38», даже на секунду представить себе, будто семьдесят с лишним лет спустя в далеком Нью-Джерси, за Атлантическим океаном, это личное оружие в конце концов станет объектом современного искусства, приведенным в полную боевую готовность для того, чтобы убить самого что ни на есть настоящего современного нациста из моей средней школы.

Интересно, как звали того немца, кому изначально принадлежал «вальтер»?

Был ли он одним из тех милых немцев, о которых рассказывает нам герр Силверман? Тех, которые не питали ненависти ни к евреям, ни к геям, ни к чернокожим, ни ко всем остальным и которым просто не повезло родиться в Германии в реально проклятые времена.

Был ли он хоть в чем-то похож на меня?

4

Мой фирменный знак – патлатые русые волосы до лопаток. Я отращивал их годами начиная с того момента, как правительство пришло за моим папой и ему пришлось слинять из страны[7].

И мои длинные патлы злят Линду до чертиков, особенно теперь, когда она стала заниматься современной модой. Она говорит, будто я похож на «гранж-рокового укурка»[8], и в те далекие времена, когда Линда еще обо мне заботилась, она заставила меня сдать тест на наркотики – пописать в баночку, – на который я положил с прибором[9].

Я не приготовил для Линды прощального подарка, и теперь меня мучает совесть, поэтому я обрезаю волосы кухонными ножницами – теми, что мы обычно режем еду. Я обрезаю их буквально до черепушки, устроив самую что ни на есть настоящую вакханалию рук, ладоней и серебристых лезвий.

Затем скатываю волосы в большой шар и заворачиваю в розовую бумагу.

И все время смеюсь.

Я вырезаю из розовой бумаги маленький квадратик и пишу на обороте:

Дорогая Далила!

Ну, вот и все.

Твое желание сбылось.

Мои поздравления!

С любовью, Самсон.

Складываю квадратик пополам и скотчем приклеиваю к подарку, который, прямо скажем, выглядит весьма странно, словно я пытался завернуть воздушный карман.

Затем я пришпандориваю подарок к холодильнику – смотрится очень даже весело.

Линда полезет за бутылочкой холодного рислинга, дабы успокоить нервы, разгулявшиеся после известия, что ее сын оборвал бренное существование Ашера Била, а заодно и Леонарда Пикока.

И сразу найдет плод моих трудов в розовой оберточной бумаге.

Прочитав записку, Линда удивится выбранной мной аллюзии с Самсоном и Далилой, потому что именно так назывался папашин провальный второй альбом, но когда откроет подарок, то сразу поймет, в чем прикол.

Я уже представляю себе, как она хватается за грудь, выдавливает слезы, строит из себя жертву и вообще устраивает целую трагедию.

Так что Жану Люку будет куда приложить свои наманикюренные французские руки. Словом, придется повертеться.

И никакого секса, хотя, может, и нет.

Может, без меня бедная Линда наконец избавится от психологического якоря, то есть от необходимости возвращаться в реальную жизнь и выполнять свои материнские обязанности, а их роман, наоборот, расцветет пышным цветом.

Может, теперь, когда меня нет, она улетит во Францию, совсем как сверкающий серебристый воздушный шарик, подаренный малышу на день рождения.

Она, возможно, даже похудеет на один размер, потому что без меня ей уже не придется «заедать стресс».

Может, Линда никогда больше не вернется в этот дом.

Может, они с Жаном Люком отправятся в столицу мировой моды, Город солнца, ах-ах-ах! – и будут жить долго и счастливо, и будут продолжать себе трахаться, словно кролики.

Она все продаст, и новые хозяева дома найдут в холодильнике мои волосы и удивятся, типа: Какого?..

И мои волосы в результате окажутся на помойке. Такие дела.

Срезанные.

Забытые.

Покойтесь с миром, волосы.

А может, они пожертвуют мои локоны в какое-нибудь место, где делают парики и помогают больным раком детишкам. Типа, возможно, мои волосы получат второе рождение на лысой голове маленькой невинной девчушки после химиотерапии.

Мне было бы приятно.

Реально приятно.

Мои волосы этого заслуживают.

Итак, я взаправду надеюсь на благополучный исход, что мои волосы послужат на благо больным раком детям, если Линда, не заехав домой, сразу улетит во Францию, хотя, может, Линда и сама пожертвует мои локоны.

Как я догадываюсь, в мире нет ничего невозможного.

Я смотрюсь в зеркало над раковиной[10].

Безволосый парень, что смотрит на меня из зеркала, выглядит довольно странно.

С заплатками на кое-как выстриженном черепе, он словно совсем другой человек.

Он кажется худее.

И теперь я вижу высокие скулы, которые раньше были закрыты белесыми лохмами.

Интересно, как долго этот парень прятался под моими волосами?

Мне он не нравится.

– Ничего, сегодня я собираюсь тебя убить, – говорю я чуваку в зеркале, а он просто улыбается в ответ, будто ждет не дождется.

– Обещаешь? – слышу я чей-то голос и пугаюсь до потери пульса, потому что губы мои не шевелятся.

Я хочу сказать, что это не я произнес: «Обещаешь?»

Будто какой-то чужой голос внутри стекла.

Поэтому я сразу перестаю глядеться в зеркало.

А потом для верности разбиваю зеркало кофейной кружкой, так как не хочу, чтобы зеркало хоть раз еще снова со мной говорило.

Осколки дождем сыплются в раковину, и из миллиона крошечных зеркал на меня смотрит миллион моих крошечных отражений.

5

Я уже опаздываю в школу, но придется заскочить к нашему ближайшему соседу Уолту[11], чтобы отдать ему подарок.

Сегодня я стучу в дверь Уолта и сразу прохожу в дом, потому что Уолт, на своих серых металлических ходунках, с грязными теннисными мячиками внизу для защиты деревянных полов, еле-еле ползает. Ему трудно принимать гостей, тем более что легкие у него никудышные, поэтому он просто дал мне ключ и сказал: «Заходи, когда захочешь. И почаще!»

Он курит с двенадцати лет, и я помогаю ему покупать по Интернету – ради экономии – его красные «Пэлл-Мэлл». Когда я впервые сделал сие феноменальное открытие: нашел возможность приобрести двести сигарет за девятнадцать долларов, он с ходу объявил меня настоящим героем. У Уолта даже нет компьютера, уж не говоря об Интернете. Итак, я вроде как сотворил чудо, обеспечив Уолта дешевыми сигаретами прямо с доставкой на дом, потому что он оставлял чертову уйму денег в местном супермаркете. Обычно я прихожу к нему со своим ноутбуком – в его гостиной принимается сигнал нашего Интернета, – и мы каждую неделю ищем самые выгодные предложения. Он всегда пытается всучить мне половину от того, что я ему сэкономил, но я никогда не беру у него денег[12].

Наверное, глупо с моей стороны, потому что он страшно богатый[13], но у него пунктик на том, чтобы обтяпать выгодную сделку. Может, поэтому он и богатый. Чего не знаю, того не знаю.

К нему практически каждый день приходит «помощница», но не раньше девяти тридцати, поэтому утром, до начала занятий в школе, мы с Уолтом дома одни.

– Уолт? – Я прохожу через прокуренную прихожую, под хрустальной люстрой, в не менее прокуренную гостиную, где он обычно спит в окружении переполненных пепельниц и пустых бутылок. – Уолт?

Я нахожу его в кресле, с «Пэлл-Мэллом» во рту, глаза налиты кровью от выпитого накануне виски.

Халат распахнут, и мне хорошо видна его голая безволосая грудь. Она какого-то розовато-красноватого закатного цвета, совсем как внутренности открытой раковины моллюска.

Он делает лицо, как у звезды черно-белого кино[14], и говорит:

– «Ты меня презираешь, правда?»

Это фраза из «Касабланки», которую мы смотрели вместе, наверное, миллион раз.

А я, стоя рядом с его креслом, рюкзак на полу между ног, отвечаю ему репликой Рика из фильма:

– «Если бы я хоть немного о тебе думал, то презирал бы». – Затем я произношу строчку из фильма «Глубокий сон»: – «Ой-ой-ой! Так много пушек в этом городе и так мало мозгов».

Что было реально круто и прямо в точку, если вспомнить о «вальтере» у меня в рюкзаке.

Уолт отвечает фразой из фильма «Риф Ларго»:

– «Ты был прав. Когда твой разум говорит тебе одно, а вся твоя жизнь – совсем другое, то разум всегда проигрывает».

Я улыбаюсь еще шире, потому что каждый раз, как мы обмениваемся цитатами из фильмов с Хамфри Богартом, наша беседа приобретает несколько странный характер – весьма непредсказуемый и даже поэтичный.

И тогда я произношу афоризм Богарта, который нашел в Интернете:

– «В баре никогда не будет кипеть котел с неприятностями, пока женщина не перекинет ножку в туфельке на высоком каблуке через медный поручень. Не спрашивайте меня почему, но женщина в баре сеет среди мужчин вражду».

Уолт возвращается к колодезю мудрости «Касабланки» и говорит:

– «Где ты был прошлой ночью?»

А я подхватываю и подаю реплику Рика:

– «Это было так давно, что я уже и не помню».

Он продолжает и спрашивает:

– «Сегодня мы встретимся?»

И у меня, типа, тихо едет крыша, потому что вечером меня уже никто не увидит и вопрос, соответственно, звучит довольно многозначительно. Я напоминаю себе, что вряд ли он может знать о моих планах; он просто играет в дурацкую богартовскую игру, в которую мы всегда играем. Нет, он наверняка без понятия.

Я снова становлюсь Риком и подаю свою реплику:

– «Я не загадываю так далеко вперед».

Уолт улыбается, выпускает к потолку кольцо дыма и говорит:

– «Луи, я думаю, это начало прекрасной дружбы».

Я присаживаюсь на диван и заканчиваю игру, как всегда, словами:

– «За твои глаза, детка».

– А почему ты еще не в школе? – Пламя зажигалки «Зиппо» освещает лицо Уолта, вспыхивает красной искрой кончик очередной сигареты.

Правда, Уолту, собственно, наплевать. Я постоянно прогуливаю школу, чтобы посмотреть с ним старое доброе кино с Хамфри Богартом. Уолт любит, когда я прогуливаю школу.

Он кашляет, и слышно, как у него в горле перекатывается пропитанная никотином отвратительная мокрота.

Кашель курильщика, высаживающего по две пачки в день в течение шестидесяти лет.

Гадость.

А я просто смотрю на Уолта и жду чертову уйму времени, когда он наконец вытрет руку о халат и переведет дух.

Хотелось бы, чтобы Уолт был чуть поздоровее, но невозможно представить его без сигареты в руке. Могу поклясться, что он курит даже на фото в выпускном альбоме средней школы. Вот такой он человек. Совсем как Богарт.

Блин, мне будет жутко не хватать Уолта. Смотреть вместе с ним старые фильмы с прокопченным курякой Богартом – вот чего мне будет здорово не хватать. Ведь это всегда было лучшими моментами моей унылой жизни.

– Леонард, ты в порядке? Что-то ты неважно выглядишь, – говорит Уолт.

Я стряхиваю наваждение, вытираю глаза рукавом и отвечаю:

– Да, у меня все прекрасно.

– Ты что, убрал все волосы под шляпу[15] вместе с кончиками ушей?

Я киваю.

Не хочу говорить ему, что обкорнал волосы, и на то есть свои причины: ведь Уолт один из моих лучших друзей – и, ей-богу, ему на меня не наплевать, – а когда он увидит мою безумную стрижку, наверняка догадается, что тут дело нечисто. Уолт расстроится, а я хочу уйти красиво, хочу, чтобы наше прощание было радостным и он вспоминал о нем с легкой душой, когда меня не станет.

– Купил вам подарок, – сообщаю я и вытаскиваю из рюкзака свой упаковочный шедевр, по очертаниям смахивающий на черепаху.

– Знаешь, но сегодня не мой день рождения, – говорит он.

Мне хочется верить, что он подозревает, чей сегодня день рождения, – ну, может, рано или поздно об этом догадается, – поэтому я выжидающе смотрю, как он ощупывает подарок и ломает голову, что это за хреновина такая.

Уолт явно счастлив получить подарок.

И пусть это кому-то покажется глупым и, может, слишком банальным, но я, типа, мысленно даю себе обещание, что не стану убивать ни себя, ни Ашера Била, если Уолт просто скажет мне сейчас: «С днем рождения».

Но Уолт молчит, и это расстраивает меня до чертиков, хотя я вроде никогда не говорил ему, когда у меня день рождения, потому что иначе он непременно меня поздравил бы.

Но мне реально хотелось, чтобы он без моей подсказки сказал: «С днем рождения», а когда он этого не делает, у меня в душе становится пусто и я чувствую себя вытащенной на сушу лодкой или вроде того.

– А почему розовая бумага? Ты что, считаешь меня педиком? – спрашивает он и снова заходится в приступе смеха, переходящего в кашель.

Я говорю:

– Сейчас двадцать первый век. Нельзя быть таким гомофобом.

Но я на него не сержусь.

Уолт такой старый, что я не имею права предъявить ему претензии в отсутствии толерантности, ведь всю свою сознательную жизнь он мог спокойно говорить в кругу друзей «педик», и это было нормально, а потом вдруг стало нет.

Он также говорит такие слова, как ниггер, жид, пшек, и китаеза, и пидор, и грязный араб, и косоглазый, и черномазый, и черная обезьяна, и еще триллион других совершенно ужасных, грязных выражений.

Я ненавижу любые проявления нетерпимости, но люблю Уолта.

Примерно так герр Силверман объясняет нам про нацистов. Возможно, Уолту просто не повезло родиться в то время, когда буквально у каждого было полно предрассудков относительно гомосексуалистов и нацменьшинств, и для его поколения это было в порядке вещей. Я не знаю.

И я начинаю дико расстраиваться, а потому меняю тему разговора и говорю, указывая на подарок:

– Эй, вы разве не собираетесь его открыть?

Он кивает, точь-в-точь как ребенок, и рвет розовую бумагу своими желтыми от никотина дрожащими пальцами. Затем останавливается на полдороге:

– Думаю, я знаю, что это! – Он достает шляпу Богарта и, чуть ли не прослезившись, говорит: – Вот здорово! Теперь у меня есть шляпа самого Хамфри Богарта! Мне нравится. – И напяливает шляпу на седые волосы.

Шляпа сидит идеально, впрочем, я в этом и не сомневался, потому что как-то раз, когда он валялся в стельку пьяный, специально измерил окружность его головы.

Он снова делает такое лицо, как у звезды черно-белого кино, и произносит:

– Но у меня тоже есть работа. Тебе нельзя быть там, куда я езжу, ты не можешь быть частью того, что я делаю. Леонард, у меня плохо получается быть благородным. Но нетрудно увидеть, что проблемы маленьких людей не стоят выеденного яйца в этом безумном мире. Когда-нибудь ты это поймешь.

Я улыбаюсь, потому что он заменяет Ильзу на Леонарда. Время от времени, цитируя отрывки из «Касабланки»[16], он именно так и делает.

– Вау! У меня теперь есть шляпа Богарта. Мне нравится, – говорит он и тепло улыбается мне.

А затем я начинаю врать напропалую и уже не могу остановиться.

Сам не знаю, зачем я это делаю.

Может, чтобы не разреветься, так как слезы уже на подходе, словно в моей черепушке начинается гроза, которая сейчас прольется дождем.

И вот я вкручиваю ему, будто заказал шляпу по Интернету, на сайте, где выставлены разные там реквизиты из старого кино. И все полученные средства пойдут на борьбу с кашлем курильщика и раком горла, убившего старину Хамфри Богарта, которого невозможно убить. Я говорю, что шляпу, в данный момент красующуюся на голове Уолта, носил сам Хамфри Богарт, когда играл Сэма Спейда в фильме «Мальтийский сокол».

Уолт делает большие глаза, но очень скоро лицо его становится печальным, будто он знает, что я ему заливаю, в чем, собственно, нет необходимости – ему нравится шляпа, пусть даже она и не является реквизитом из старого фильма, пусть даже я нашел ее на улице или типа того, и я тоже знаю, что зря вешаю ему лапшу на уши, ведь наша дружба – единственная правдивая и реальная вещь, но я продолжаю вкручивать ему, а он не хочет меня останавливать, не хочет, чтобы возникшее чувство неловкости изгадило такой прекрасный момент.

И это его печальное выражение лица заставляет меня говорить слова вроде «истинная правда» и «ей-богу», что я всегда делаю, когда вру.

– Это реально шляпа Богарта, ей-богу, – настаиваю я. – Истинная правда. Только ничего не говорите маме, потому что пришлось отвалить кучу денег, – (типа, двадцать пять кусков я списал с ее карточки «Виза», и все деньги, буквально до последнего цента, пойдут на исследования в области рака), – а шляпу я купил для того, чтобы мы могли получить кусочек истории старины Богарта, потому что это останется с нами навсегда. Верно?

Я чувствую себя ужасно погано – ведь на самом деле я купил шляпу в комиссионке за четыре доллара пятьдесят центов.

Уолт смотрит на меня стеклянными пустыми глазами, словно я застрелил его из своего «вальтера».

– Ну как, вам нравится? – спрашиваю я. – Приятно стать обладателем шляпы старины Богарта?

Уолт печально улыбается, делает лицо точь-в-точь как у Богарта и говорит:

– «А что еще ты можешь предложить мне, кроме денег? Ты не пробовала предложить мне немного откровенности и правды? До сих пор ты подкупала меня только деньгами».

Я узнаю цитату из «Мальтийского сокола». Поэтому заканчиваю за Уолта:

– «Но что еще я могу предложить вам?»

Мы смотрим друг на друга, оба в одинаковых шляпах, и типа продолжаем общаться, хотя и не произносим ни слова.

Я отчаянно пытаюсь дать ему понять, что́ именно собираюсь сделать.

Я надеюсь, что он может меня спасти, хотя знаю, что нет.

Его шляпа серая, с черной лентой, похожая на ту, что носил Сэм Спейд. Мне повезло отрыть ее в той комиссионке. Реально повезло. Будто Уолту на роду написано получить эту самую шляпу.

Я вспоминаю еще одну уместную цитату из «Мальтийского сокола»:

– «У меня была не очень хорошая жизнь. Она сделала меня плохой. Хуже, чем вы можете себе представить».

Но Уолт уже не играет. Он реально дергается и нервничает, а затем начинает спрашивать меня, по какому случаю я вдруг решил подарить ему шляпу – «Почему сегодня?» – и – «Почему у тебя такое грустное лицо?» – и – «Что случилось?».

Затем он начинает уговаривать меня снять шляпу, спрашивает, неужели я состриг волосы, а когда я не отвечаю, спрашивает, разговаривал ли я сегодня с мамой – и не собирается ли она приехать.

Тогда я говорю:

– Мне правда пора в школу. Уолт, вы фантастический сосед. Истинная правда. Вы мне почти как отец. Так что вам не стоит беспокоиться.

Я снова борюсь с подступающими слезами, а потому поворачиваюсь к нему спиной и прохожу через прокуренную прихожую, под хрустальной люстрой, чтобы навсегда исчезнуть из жизни Уолта.

И все это время он орет мне вслед:

– Леонард! Леонард, погоди! Давай поговорим. Я действительно за тебя беспокоюсь. Что происходит? Почему бы тебе еще немного не посидеть со мной? Пожалуйста. Устрой себе выходной. Можем посмотреть фильм с Богартом. И тебе сразу полегчает. Богарт всегда…

Я открываю входную дверь и еще долго топчусь на пороге, я слышу, как он, хрипя и кашляя, пытается меня догнать на своих убогих аптечных ходунках с теннисными мячиками вместо колес.

Он может сегодня умереть, думаю я. Реально может.

А затем я пулей вылетаю на улицу, чтобы не портить картины – идеальное прощание с Уолтом. И то, что я будто ошпаренный выскочил из его дома, было совсем как эмоциональная кульминация старого доброго кино с Хамфри Богартом. У меня в голове уже звучали струнные инструменты, выводящие драматическое крещендо.

– До свидания, Уолт, – говорю я, размашисто шагая в сторону своей средней школы.

6

Письмо из будущего номер 1

Дорогой первый лейтенант Леонард!

Билли Пенн[17] прекрасно имитирует Иисуса Христа.

Именно это ты сегодня скажешь, когда вернешься сюда доложить о том, что готов приступить к выполнению своих служебных обязанностей.

Это будет примерно через двадцать лет и один час, или, грубо говоря, спустя тринадцать месяцев после того, как ты рискнул войти в необъятное открытое пространство без признаков цивилизации.

Так же как и я, ты решил, что жизнь на перенаселенной, высохшей Земле, где приходится буквально драться за каждый глоток свежего воздуха, не для тебя.

И вряд ли тебе понравилось бы жить, как крыса, в городских трубах, ведь так?

В данный момент я нахожусь в том месте, которое мы называем Аванпост 37, Маяк номер 1 – ты его знаешь как небоскреб «Комкаст-центр», Филадельфия, – и тебе наверняка придется присоединиться ко мне.

Три дня подряд высота приливной волны достигает сотен футов, что объясняется резкой сменой характера погодных условий, а также ежедневными землетрясениями, под воздействием которых открываются и закрываются гигантские подводные расщелины. Наша планета фактически перерождается.

Сегодня вода стоит низко, мы даже видим ноги Билли Пенна и несколько дюймов старой мэрии, на крыше которой он по-прежнему торчит. Само здание мэрии уже давным-давно под водой, поэтому кажется, будто Билли Пенн идет по морю, яко посуху, – откуда и аналогия с вашим Иисусом Христом.

Приветствую тебя из будущего.

Год 2032-й.

Произошло то, чего все и боялись: ядерная катастрофа, в результате которой полярные льды растаяли и треть бывшей суши оказалась под водой. Помнишь фильм, что вам когда-то показывали на уроке естествознания? Выходит, Эл Гор[18] оказался прав.

Четверть мирового народонаселения была уничтожена ядерным взрывом, а еще четверть погибла из-за нехватки продовольствия и пресной воды, по крайней мере так говорят.

В нашем Североамериканском земельном сообществе – несколько лет назад мы слились с Канадой и Мексикой, – в отличие от других частей земного шара, общие людские потери были не столь драматичными, однако утрата земельных ресурсов достигла сходных значений. Возник миграционный коллапс сродни инфаркту миокарда. Все ринулись вглубь страны, что, естественно, повлекло за собой полный хаос, для устранения которого пришлось создать тоталитарное государство, живущее по законам военного времени.

Все строительство стало исключительно высотным. Небо – наш новый передовой рубеж, здесь самые востребованные предложения в сфере недвижимости. Теперь тут сплошь лифты и небоскребы, соединяющиеся закрытыми переходами в облаках. Люди в основном сидят в четырех стенах, где-то между землей и космическим пространством, дыша исключительно фильтрованным воздухом и практически не видя солнца. В своих городах, состоящих из пластиковых труб, они похожи на грызунов в клетке.

Мы, вызвавшиеся обслуживать Аванпост 37, Маяк номер 1, теперь целыми днями плаваем на лодке вокруг того, что некогда составляло небесную линию Филадельфии. Здесь нас четверо, включая тебя.

Наша работа – освещать путь судам, случайно заплывшим в этот сектор, чтобы они не столкнулись с верхушками затопленных небоскребов. Кроме того, в нашу задачу входит оказание помощи при проведении военных операций, но, наверное, больше года мы не видели ни людей, ни судов. Уже девяносто семь дней у нас не работают линии связи с правительством Североамериканского земельного сообщества, спутниковая связь также отсутствует, что наводит нас на мысль об отключении глобальной коммуникационной системы.

Почему?

Мы не знаем.

Но весь прикол в том, что нам наплевать.

Мы счастливы.

Мы абсолютно автономны и обеспечены пакетиками с замороженными продуктами питания еще на двадцать лет вперед.

Ученые установили, что дышать неочищенным воздухом при наличии радиоактивных облаков, которые плавают, как хотят, над Глобальной общей зоной номер два, которую вы называете Атлантическим океаном, вреднее, чем высаживать по две пачки сигарет в день, поскольку это гораздо быстрее укорачивает нашу жизнь, и тем не менее мы вполне довольны своей работой, и у нас всех такое чувство, будто нам удалось спастись, а скорее, будто мы наконец вернулись домой.

Мы живем сегодняшним днем.

Иногда мы испытываем чувство вины, так как оказались здесь вследствие всех тех ужасов, что выпали на долю остальных, хотя мы тут абсолютно ни при чем, поэтому мы стараемся просто радоваться своей удаче.

У нас немного странная жизнь.

Днем мы плаваем на лодках и проверяем верхние этажи небоскребов на предмет разных там интересных вещей, проникая в квартиры, офисы и складские помещения, словно археологи-любители. Это египетские пирамиды нашего времени, или, как ты бы сказал, «наш подводный Мачу-Пикчу».

Ты часто занимаешься раскопками вместе с остальными, «реконструируя жизни незнакомых людей». Это будто игра такая. «Наше самое большое развлечение». Вы трое любите играть в игру «Кто здесь жил?», и в твоих ответах говорится о героях и героинях, совершавших удивительные подвиги задолго до того, как океан поглотил всю их цивилизацию.

Вода под нами скрывает триллион самых разных историй. «Аванпост 37 – возможная величайшая интерактивная библиотека фантастики, когда-либо имевшаяся в распоряжении человека».

Кстати, это твои слова.

Я всегда цитирую будущего тебя.

Тебя приятно цитировать.

А еще ты любишь выслеживать дельфинов. Они плавают здесь большими косяками. Они уже начали потихоньку мутировать под воздействием радиоактивных осадков и поэтому стали немного больше обычного размера. Ты часто катаешься у них на спине и зовешь их автобусами. Ты говоришь С.: «Я хочу успеть на автобус», а она смеется и хлопает в ладоши, когда ты, держась за спинной плавник, запрыгиваешь на дельфина и тот обдает тебя фонтаном брызг. Мы относимся к ним, как к домашним питомцам, часто плаваем вместе с ними, а когда дельфин подставляет нам свое белое гладкое брюхо, срезаем с него похожих на кальмаров красных паразитов.

Один детеныш каждое утро сопровождает твою лодку во время обходов. За такую верность ты прозвал его Горацио. Мы шутим по поводу такого лучшего друга и называем тебя Гамлетом – ведь после всех тех лет ты до сих пор по вечерам читаешь эту пьесу. «Каждый раз открываешь для себя что-то новое», – говоришь ты. Именно так в свое время сказала тебе твоя школьная учительница английского.

Но больше всего ты любишь плавать с аквалангом по подводному городу, исследовать затопленные улицы, где до сих пор остались машины, и киоски с хот-догами, и памятники, и садовые скамейки, и окаменевшие деревья, и спорткомплексы, а также куча других вещей из нашего прошлого и твоего настоящего.

У нас в запасе не так много баллонов с кислородом, и ты спускаешься под воду не слишком часто, так как хочешь оставить чуть-чуть кислорода на всякий пожарный. Экономишь. Теперь ты веришь в будущее. Это совсем нетрудно, так как ты любишь настоящее. В том числе и потому, что теперь у тебя есть С.

У тебя по-прежнему иногда случаются приступы меланхолии, особенно когда ты думаешь о прошлом, но чаще всего ты вполне счастлив.

Прекрасная, нереальная жизнь.

Мы все одна маленькая счастливая семья.

Леонард, я понимаю, тебе сейчас нелегко. Мы подробно говорили об этом долгими ночами, управляя мощным лучом света.

В прошлом на твою долю выпали такие невзгоды – именно их ты сейчас и преодолеваешь, – которые не каждому дано пережить. Но ты оказался достаточно сильным, чтобы справиться. Я восхищаюсь твоей отвагой и надеюсь, что ты сможешь продержаться подольше. Не сомневаюсь, двадцать лет сейчас кажутся тебе огромным сроком, но они пролетят даже быстрее, чем ты думаешь.

Я знаю, ты действительно хочешь убить одного человека. И ты чувствуешь себя покинутым родителями. Униженным в школе.

Одиноким.

Беззащитным.

Загнанным в угол.

Испуганным.

Я знаю, что ты хочешь свести счеты с жизнью, что не ждешь ничего хорошего от будущего, что мир представляется тебе мрачным и жутким местом, и, возможно, ты прав: мир и в самом деле может оказаться ужасным.

Я знаю, что ты сейчас на грани.

Но, пожалуйста, постарайся продержаться подольше.

Ради нас.

Ради себя.

Тебе непременно понравится Аванпост 37.

Ты будешь хранителем света.

Моим первым лейтенантом.

Наш луч очень яркий, и даже если, кроме нас, его никто не видит, мы добросовестно направляем его вдаль каждую ночь. А когда выключаем огни маяка, чтобы сберечь энергию, звезды кажутся еще прекраснее, чем всегда. Потрясающие звезды, недра которых не способна описать ни одна карта.

Леонард, тебя ждет незнакомый новый мир.

Мы нашли оазис на руинах прошлого. Действительно нашли.

Ты ведь хочешь это увидеть своими глазами, поэтому держись, хорошо?

С надеждой на будущее (от человека, который знает наверняка!).

Коммандер И.

7

Здание моей школы по форме похоже на пустую коробку без крышки.

В центре расположен красивый двор с четырьмя квадратами травы, скамейками, образующими гигантский знак «плюс» мощеными дорожками, колоннами, почти как в Белом доме, и увенчанной куполом башней, возвышающейся над всей этой красотой.

До начала занятий или во время ланча двор, точно тараканами, кишит подростками. Но во время уроков здесь никого нет, и я с удовольствием сажусь на скамейку, чтобы спокойно полюбоваться облаками и птицами над головой.

Мне нравится представлять себе, будто я узник, заточенный в темную, сырую камеру, единственной отрадой которого является ежедневная пятнадцатиминутная прогулка по двору, – так еще приятнее смотреть на небо. Именно в этот момент замдиректора школы Торрес хлопает меня по плечу:

– Мистер Пикок, простите, что отвлекаю вас в такой прекрасный момент, но разве вам не надо быть в классе?

Я начинаю хохотать, уж больно покровительственно он держится, впрочем, как всегда. Он, естественно, без понятия, что при мне «вальтер» и я могу выстрелить ему в сердце, легким нажатием курка прервав его бренное существование, и поэтому сейчас он не имеет надо мной никакой власти.

– Интересно узнать, что это тебя так рассмешило? – спрашивает он.

С заряженном «вальтером» в рюкзаке я чувствую себя офигенно всемогущим и небрежно отвечаю ему:

– Абсолютно ничего. Не желаете присесть? Прекрасный день. Прекрасный. Вы слишком напряжены. Возможно, вам следует немного отдохнуть рядом со мной. Смотреть на небо очень полезно для здоровья. Я узнал это из телевизионной передачи для женщин. Давайте поболтаем. Попробуем понять друг друга.

А он, наверное, с секунду смотрит на меня, а потом говорит:

– А что у тебя за шляпа такая?

– Смотрел с соседом фильмы с Богги. Я прямо-таки заделался его фанатом, – объясняю я и, не дождавшись ответа, продолжаю: – Вы ведь слышали о Хамфри Богарте? «За твои глаза, детка»?

– Я знаю, кто такой Хамфри Богарт. А теперь отправляйся в класс, – велит он.

Я небрежно скрещиваю ноги – показать, что я его не боюсь, и отвечаю:

– Я пропустил классный час и не успел зарегистрироваться в канцелярии, поэтому формально у меня сейчас свободное время. Так сказать, не отметил время прихода на работу, босс. Выходит, я пока еще вне вашей юрисдикции. Просто обычный человек в парке.

Лицо замдиректора Торреса становится багрово-фиолетовым, как баклажан.

– У меня нет времени выслушать твои двусмысленности, Леонард, – заявляет он.

– По-моему, я говорю вполне понятно, – отвечаю я. – Не увиливая, отвечаю на все ваши вопросы. Я вас никогда не обманываю. Но вы ведь не слушаете. Никто не слушает. Почему бы вам все же не присесть? Вам сразу станет легче. Это реально поможет…

– Леонард, – обрывает меня он. – Достаточно.

– Черт возьми! – отвечаю я.

Ведь я действительно хочу наладить контакт. Поговорил бы с ним честно и откровенно – никаких двусмысленностей, – если бы он просто сел рядом и потратил пару минут, чтобы проявить человечность.

Интересно, какие у него такие неотложные дела, если он не может потратить лишние пять минут, чтобы посмотреть со мной на небо?

А затем замдиректора Торрес применяет не слишком оригинальный прием, который меня просто убивает. Возможно, замдиректора Торрес успел опробовать его на своем сыне Натане[19], ученике начальной школы; его фотография стоит на столе у Торреса.

Замдиректора Торрес говорит:

– Мистер Пикок, я считаю до трех, и если вы на счет «три» не отправитесь в класс, у вас будут большие проблемы.

– И какие именно проблемы у меня будут?

Он поднимает указательный палец и произносит:

– Один.

– А вам не кажется, что нам стоит обсудить последствия моего бездействия, дабы я мог понять, отвечает ли моим интересам выполнение вашего требования? Я должен принять взвешенное решение. Мне надо подумать. Ведь это школа как-никак. Разве вы не должны поощрять самостоятельное мышление?

Он останавливает меня жестом и продолжает гнуть свое:

– Два.

Я поднимаю глаза к небу, улыбаюсь и встаю на счет «три», но исключительно потому, что собираюсь убить Ашера Била. И это одна-единственная причина. Ей-богу. Не стоит умножать число имеющихся сущностей и делать сегодняшний день еще тяжелее. Я нисколечко не боюсь замдиректора Торреса, с его идиотским загибанием пальцев и дурацким счетом до трех. Можете мне поверить.

Я уже направляюсь в сторону канцелярии, но неожиданно разворачиваюсь и говорю:

– Знаете, я беспокоюсь за вас, замдиректора Торрес. Вы сплошной комок нервов. А это сказывается на вашей работе.

– У меня уже с утра голова идет кругом. Дай мне хоть немного передохнуть, ладно? Мистер Пикок, не пройдете ли вы в класс? Пожалуйста.

Я киваю, поворачиваюсь, чтобы идти в канцелярию, и слышу, как замдиректора Торрес громко вздыхает. Не думаю, что вздох этот адресован именно мне, скорее, это жалоба на собачью жизнь – на то, что он жутко замотан и вообще весь на нервах.

Похоже, все мои знакомые взрослые как один ненавидят свою работу, а заодно и свою жизнь. Не уверен, что знаю хоть одного человека старше восемнадцати лет, кому работа пошла на пользу, за исключением Уолта и герра Силвермана, и осознание этой простой истины еще больше укрепляет мою решимость совершить то, что я запланировал на сегодня.

8

Иногда я выкидываю такую штуку: надеваю черный костюм, который обычно ношу по официальным поводам вроде похорон, и несу в руке нелепый пустой портфель, купленный в комиссионке. Но в школу не иду.

Я тренируюсь быть взрослым и, типа, делаю вид, будто иду на работу.

Я отправляюсь на станцию и примерно за два квартала вливаюсь в толпу черных костюмов и болтающихся портфелей.

Я достаточно хорошо изучил уместное случаю страдальческое выражение окружающих меня лиц, поэтому сразу смешиваюсь с толпой.

Я марширую строевым шагом, подражая их походке, помахивая пустым портфелем – и практически не сгибая коленей.

Я бросаю монетки в автомат рядом со станцией и получаю старомодную газету, которую засовываю под мышку, чтобы еще больше смешаться с толпой.

Я покупаю билет уже в другом автомате.

Я спускаюсь на эскалаторе вниз.

А затем стою среди всех этих похожих на зомби людей в ожидании поезда.

Возможно, это прозвучит не слишком красиво, но каждый раз, когда я в своем траурном костюме направляюсь на станцию, делая вид, будто еду в город на работу, я думаю о нацистских эшелонах, которые во время Второй мировой войны везли евреев в лагеря смерти. Именно об этом рассказывал нам герр Силверман. Я понимаю, подобное сравнение просто ужасное и, быть может, оскорбительное, но, стоя на платформе в окружении черных костюмов, я чувствую себя так, будто жду отправления в какое-то жуткое место, где кончается все хорошее и начинаются вечные, нескончаемые страдания, что напоминает мне об ужасных историях, о которых мы узнали на уроках холокоста, оскорбительно это там или нет.

Я хочу сказать: мы ведь выиграли Вторую мировую, да?

И тем не менее все эти взрослые – сыновья, дочери и внуки наших героев Второй мировой – так или иначе садятся на метафорические поезда смерти, хотя мы давным-давно победили нацистов, а следовательно, каждый американец вправе делать все, что угодно, в нашей, как принято считать, великой и свободной стране. Почему они не использовали свои права и свободы для того, чтобы стать счастливыми?

Когда приходит поезд, толпа эта устремляется в вагоны, словно они жаждут получить там глоток кислорода после бесконечного пребывания под водой.

Никто не разговаривает.

Всегда очень тихо.

Никакой музыки или типа того.

Никто не спрашивает: «Как прошла ночь?» или «О чем ты мечтаешь?» Никто не шутит, не свистит, не делает ничего, чтобы поднять настроение и сделать утреннюю поездку на работу более-менее сносной.

Я думаю, что да, я терпеть не могу ребятишек из своей школы, но, по крайней мере, если бы они попали на этот поезд, точно не выглядели бы ходячими мертвецами. Они травили бы анекдоты, и смеялись бы, и лапали бы девчонок, и планировали бы вечеринки, и делились бы впечатлениями о всяком дерьме, что передавали вчера по телику, и посылали бы друг другу эсэмэски, и мурлыкали бы попсовые песенки, и, возможно, рассеянно чирикали бы по бумаге, и делали бы миллион всяких разных вещей.

Но эти взрослые в костюмах просто сидят или стоят, иногда мрачно читают газету, сердито тычут пальцем в экран смартфона, пьют обжигающий кофе из одноразовых стаканчиков и даже практически не моргают.

И когда я смотрю на них, то такая тоска берет, что просто жуть; у меня отпадает всякая охота становиться взрослым. И мне кажется, что мое решение пустить в ход «вальтер» самое правильное. Что таким образом я избегаю ужасной судьбы и что я – совсем как те евреи, которые убивали своих сыновей и дочерей, лишь бы не дать нацистским солдатам отправить их в экспериментальные лагеря на мучительную смерть.

Однажды герр Силверман заставил нас написать сочинение от первого лица: еврея во время холокоста. Я написал от имени еврея – главы семьи, который, чтобы не попасть в концентрационный лагерь, убил жену и детей, а потом покончил с собой; писать об этом было довольно безрадостно, хотя с заданием я справился легко. Глава семьи, от лица которого я писал, был хороший человек и любил свою семью – любил так сильно, что не мог позволить им испытать на себе зверства нацистов. Мое сочинение представляло собой письмо анонимного автора с извинениями и оправданиями. Письмо в виде молитвы, где автор просит прощения у своего Бога за содеянное. Сочинение получилось на редкость правдивым. Герр Силверман даже зачитывал перед классом отрывки из него, заявив при этом, что я «экспрессивен» не по годам.

Я слышал потом, как ребята перешептывались у меня за спиной, заявляя, будто я оправдываю дето– и самоубийство, но мои одноклассники просто не врубились, потому что они всего-навсего испорченные современные подростки, которым выпало жить в Америке в начале двадцать первого века. Им никогда не приходилось принимать серьезных решений. И вообще, они ведут легкое, но достаточно серое существование.

Герр Силверман вечно спрашивает нас, насколько сильно повлиял на нашу жизнь тот факт, что мы родились в Америке восемнадцать лет назад, и как бы мы поступили, будь мы немецкими детьми во время Второй мировой, когда подростки поголовно вступали в гитлерюгенд?

Что касается меня, то, положа руку на сердце, я не знаю.

Мои придурочные одноклассники в один голос заявляют, будто сопротивлялись бы нацистам, удушили бы Гитлера чуть ли не голыми руками, и это при том, что у них не хватает духу или мозгов сопротивляться тупоголовым шестеркам-учителям и зомбированным родителям.

Стадо баранов.

Пример: герр Силверман буквально выносит всему классу мозг, когда говорит: «Вы все одеваетесь более-менее одинаково: оглянитесь вокруг – и увидите, что это именно так. А теперь представьте себе, что вы единственный, у кого нет крутой мульки. И как вы при этом будете себя чувствовать? Черная галочка „Найк“, три полоски „Адидас“, маленький игрок в поло на лошадке „Ральф Лоран“, чайка фирмы „Холлистер“, символы филадельфийских профессиональных спортивных команд, даже фирменные футболки „Мустанг“ нашей средней школы, которые ваши атлеты надевают во время соревнований с другими школами (некоторые из вас носят их даже при отсутствии каких-либо спортивных событий). Все это символы, которые вы используете, дабы показать, что ваша идентичность соответствует идентичности остальных. Совсем как в свое время нацистская свастика. У нас здесь достаточно свободный дресс-код, и тем не менее вы предпочитаете одеваться одинаково. Почему? Возможно, вам не хочется особо выделяться из общей массы. И откажетесь ли вы надевать государственную символику, если это станет важным и даже нормальным? Если символика эта будет раскручена грамотным маркетингом? Если она будет прикреплена к одежде самых дорогих брендов в шикарных магазинах? Если ее будут носить кинозвезды? Президент Соединенных Штатов Америки?»

Именно такие провокации, которые иногда устраивает герр Силверман, ставят на уши весь наш паршивый класс, заставляют этих кретинов наливаться кровью и чуть ли не набрасываться на учителя с кулаками, потому что они не понимают одного: герр Силверман просто хочет заставить их шевелить мозгами. Он ведь не говорит, что носить брендовую одежду порочно. Или, покупая вещи от Ральфа Лорана, ты автоматически становишься нацистом. Или носить бейсболку с эмблемой Филадельфии чуть ли не сродни фашизму.

Ну а я каждый раз буквально умираю от смеха, потому что сам я вообще не ношу брендового барахла, не занимаюсь и не интересуюсь спортом, а когда найдут мое хладное тело, на нем точно не будет дурацкой школьной футболки. Я не чей-либо адепт. Не коллективист. И даже не зарегистрирован в «Фейсбуке».

Итак, когда герр Силверман поднимает проблему символов, а я вижу, как другие вертятся точно ужи на сковородке и защищаются, то отнюдь не чувствую себя гнусным лицемером.

К слову сказать, возможно, по своему умственному развитию я просто старше своих лет.

Все мои одноклассники – обезьяны в клетке.

9

Когда я в своем траурном костюме сажусь в поезд, изображая из себя затюканного жизнью труженика, то всегда выбираю себе цель, или объект – самую унылую личность во всем вагоне, – а потом иду за ней по пятам.

Причем девяносто девять процентов времени объект пребывает в таком коматозном состоянии, что даже не замечает меня.

Обычно я следую за объектом, держась футах в пяти от него, причем, как правило, объект шагает довольно быстро, потому что объект вечно опаздывает и торопится на работу, которую объект неизбежно ненавидит. Чего я решительно не способен понять[20].

Все это время я делаю вид, будто обладаю телепатическим даром. И я мысленно говорю – а может, просто думаю? – своему объекту: «Не делай этого. Не ходи на работу, которую ненавидишь. Сделай сегодня хоть что-нибудь для души. Покатайся на американских горках. Поплавай голым в океане. Поезжай в аэропорт и купи билет на ближайший рейс, неважно куда, просто для прикола. Или просто раскрути глобус, ткни в него пальцем и отправляйся в то самое место, ведь даже если это посреди океана, ты можешь отправиться туда на лодке. Попробуй экзотическое блюдо какой-нибудь национальной кухни. Останови незнакомку и попроси ее подробно рассказать о своих страхах, тайных надеждах и чаяниях, а потом объясни ей, что тебе не наплевать на нее, так как она тоже человек. Разрисуй тротуар цветными мелками. Закрой глаза, принюхайся и попробуй увидеть мир внутренним взором с помощью обоняния. Попытайся хоть раз выспаться всласть. Позвони старому другу, которого сто лет не видел. Закатай штанины и пройдись по воде. Посмотри иностранный фильм. Покорми белок. Сделай что-нибудь! Хоть самую малость! Потому что с каждым новым решением, с каждым вдохом ты совершаешь революцию. Только не возвращайся в то унылое место, в которое тебе приходится ходить. Докажи мне, что можно быть взрослым и при этом счастливым. Пожалуйста. У нас свободная страна. Тебя никто не может заставить насильно. Ты можешь делать все, что хочешь. Стать тем, кем хочешь. Именно так нам постоянно говорят в школе, но, если ты продолжаешь садиться на этот поезд, чтобы отправиться в место, которое ненавидишь, я начинаю думать, что учителя в школе такие же лжецы, как нацисты, которые говорили евреям, что просто везут их на другую фабрику. Не поступай так с нами. Скажи нам правду. Если взрослая жизнь означает работу, словно в концентрационном лагере, которую ты будешь ненавидеть до самой смерти, развод с мужем – тайным преступником, разочарование в сыне, вечный стресс и неудовлетворение, роман с жалким хлюстом[21], которого тебе надо представлять героем, тогда как он просто подонок, и это скажет буквально каждый, просто пожав его липкую руку[22], если все именно так и будет, я хочу знать прямо сейчас. Просто скажи мне. Избавь меня от этой хреновой участи. Пожалуйста».

Пока объект выходит на своей остановке и держит курс на тень небоскребов, я минут десять занимаюсь передачей мыслей на расстоянии, но затем он исчезает в одном из высотных зданий, где на входе стоит охрана, специально обученная не пропускать чудиков вроде меня[23].

Итак, затем я просто иду в ближайший парк, сажусь на скамейку, а вокруг расхаживают голуби, и я смотрю на облака до тех пор, пока мой рабочий день не заканчивается и не наступает время возвращаться домой в компании других средних тружеников, которые вечером, после рабочего дня, выглядят даже еще более несчастными.

Обратная дорога всегда еще больше усиливает мою депрессию, потому что эти люди вроде бы уже свободны: они закончили работу и возвращаются домой к своим семьям, которые сами выбрали и создали, и тем не менее не кажутся особенно счастливыми.

Интересно, неужели у Линды, когда она возвращается на машине из Нью-Йорка домой, такое же несчастное, окаменевшее, опрокинутое лицо?

Неужели она похожа на мать монстра?

10

Я десятки раз вот так, готовясь к вступлению во взрослую жизнь, проводил день, я шел по пятам множества неприметных людей в деловых костюмах, но заметили меня лишь однажды.

Это была та красивая женщина, которая даже в поезде не стала снимать огромные солнцезащитные очки в духе семидесятых, хотя путь наш лежал в основном под землей. Я заметил, что у нее по щеке размазалась тушь, но женщина все равно была очень красивой. И я почувствовал к ней даже нечто вроде влечения.

Длинные золотистые волосы.

Красная губная помада.

Черные чулки.

Серый в тонкую полоску деловой костюм.

Словом, крутая. Она сидела с таким видом, что никто не посмел ей сказать про тушь на лице. И вообще, она источала скрытую угрозу типа: «Не суйтесь ко мне».

Так или иначе, в тот день женщина эта была самым несчастным человеком во всем поезде. Она явно была не на шутку расстроена, однако недвусмысленно давала понять, что вцепится в рожу любому, кто попробует ей хоть что-нибудь сказать.

Остальные взрослые делали вид, будто ничего не замечают, что было проявлением малодушия с их стороны.

И поскольку она была идеальным объектом, я сошел там же, где она, и последовал за ней.

Помню громкое цоканье ее каблуков по асфальту – каждый шаг, будто выстрел из игрушечного пистолета.

Она стала подниматься по эскалатору, я припустил следом, стараясь не отставать.

Когда мы прошли через турникет, я начал свой обычный сеанс телепатии, говоря (или думая?): «Не делай этого. Не ходи на работу, которую ненавидишь. Лучше займись парашютным спортом. Купи себе по Интернету звезду. Приюти бездомную кошку». И вот так я шел за ней, наверное, с квартал. Она свернула в переулок, но уже на полпути резко развернулась и направила на меня баллончик со слезоточивым газом «мейс».

– Ты кто такой и почему меня преследуешь? – спросила она. – Я испорчу тебе день. Это первоклассная вещь. Запрещенная в Соединенных Штатах. Я нажму на клапан, и ты на много месяцев потеряешь способность видеть. А может, и вообще ослепнешь.

Я не знал, что сказать, а потому просто поднял руки вверх, точь-в-точь как делают преступники в кино, показывая, что сдаются, когда крутой парень типа Богарта наставляет на них пушку и говорит: «Отправляйся на небеса».

Мой жест ее ошарашил, она слегка попятилась, но пускать в ход баллончик не стала.

– Сколько тебе лет? – спросила она.

– Семнадцать, – ответил я.

– А как тебя зовут?

– Леонард Пикок.

– Не вешай мне лапшу на уши.

– Я могу показать школьное удостоверение, – предложил я.

– Давай показывай, только без резких движений. Если попробуешь что-нибудь этакое выкинуть, я прысну газом прямо тебе в роговицу.

Тогда я медленно-медленно опустил руки и произнес:

– Оно у меня в кармане пиджака. Можно мне туда залезть?

Она кивнула, и я достал удостоверение.

Она взяла, прочла мое имя и сказала:

– Что б мне провалиться! Ты действительно Леонард Пикок. Надо же, какое дурацкое имя!

– Почему вы плачете? – спросил я.

Ее палец на клапане баллончика дрогнул, и я уж было решил, что сейчас она прыснет «мейсом» прямо мне в глаза, но вместо этого она положила мое школьное удостоверение себе в сумочку и сказала:

– А теперь скажи правду. Зачем ты меня преследуешь? Тебе кто-нибудь заплатил? Чего они хотят?

– Нет. Ничего подобного.

Она поднесла баллончик чуть ближе к моему лицу, нацелившись на левый глаз, и угрожающе заявила:

– Не пудри мне мозги, Леонард Пикок! Это Брайан тебя подрядил? А? Быстро говори!

Я снова поднял руки вверх и сказал:

– Не знаю я никакого Брайана. Я просто глупый ребенок. Время от времени одеваюсь как взрослый и прогуливаю школу, чтобы на своей шкуре почувствовать, каково это – быть взрослым. Понятно? Я просто хочу для себя понять, стоит ли стремиться поскорее повзрослеть. Такие дела. Ну, вот я и провожаю до работы самого несчастного на вид взрослого, потому что знаю: когда-нибудь и я буду таким – самым несчастным взрослым во всем поезде. И мне необходимо знать, смогу ли я это принять.

– Что именно принять? – удивилась она.

– Тот факт, что я стану несчастным взрослым.

Она опустила баллончик:

– А не врешь? – (Я кивнул.) – Да ты просто чокнутый, да? – (Я снова кивнул.) – Но ведь это опасно, так? Ты же сущий ягненок.

Я отрицательно помотал головой, потому что больше не чувствовал угрозы. А затем в очередной раз кивнул, потому что явно не был ни волком, ни львом, ни вообще хищником.

Тогда она сказала:

– Хорошо. Ты кофе пьешь?

11

Она отвела меня в кафе неподалеку от того переулка, где украла мое школьное удостоверение. Там сидело в основном старичье. Ели рогалики и причмокивали от удовольствия.

Она начала говорить мне, что у нее жуткий стресс и еще что-то насчет парня с ее работы по имени Брайан, с которым она когда-то перепихнулась разок, а теперь он использует это против нее, так как они претендуют на одну и ту же более высокую должность. Ее мать умирала в каком-то хосписе в Нью-Джерси, именно там она и провела предыдущую ночь. Ей реально хотелось побыть возле своей мамы, ведь той недолго осталось, но она, моя новая знакомая, твердо знала, что, хотя ей, конечно, на работе слова никто не скажет по поводу отсутствия из-за умирающей матери, Брайан воспользуется удобным поводом, чтобы отпихнуть конкурентку и самому занять желанную должность.

По крайней мере, я так понял.

Она говорила сбивчиво и неразборчиво, словно была под хорошим градусом, продолжала размахивать руками и даже в кафе осталась сидеть в своих шикарных солнцезащитных очках. Она изливала мне душу, наверное, не меньше часа, и я уж начал было думать, что она еще та врунья, иначе зачем оставлять умирающую мать, чтобы якобы не опоздать на работу, а затем тратить со мной хрен знает сколько времени в каком-то дурацком кафе? И разве Брайан не использует ее отсутствие на работе – неважно, по какой причине, – против нее?

Я как раз сидел и думал об этом, но тут она прервала ход моих мыслей:

– Итак, что ты узнал, когда шел по пятам за взрослыми? Шпионил за нами?

– Не знаю, – ответил я.

– Не лги мне, Леонард Пикок. За тобой должок. Ты обязан мне объяснить.

И тогда я тяжело сглотнул и сказал:

– Я еще не закончил исследования. Поэтому и пошел сегодня за вами.

– А что ты узнал сегодня после встречи со мной?

– Честно? – спросил я и, когда она кивнула, заявил: – Вы казались и правда несчастной. Большинство из тех, за кем я иду, выглядят именно так. Похоже, они не любят свою работу, но и возвращаться домой им тоже не слишком хочется. Думаю, они ненавидят все стороны своей жизни.

Она рассмеялась и сказала:

– И чтобы это понять, надо ходить по пятам за людьми, сошедшими с поезда?

– Я надеялся, может, я что-то неправильно понимаю, – объяснил я.

А она вдруг спросила:

– А разве ребята в твоей школе не выглядят тоже несчастными? Я ненавидела школу. НЕНАВИДЕЛА!

И я ответил:

– Ну да, большинство из них действительно кажутся несчастными. Хотя в основном это чистой воды притворство. Дети ведь умеют притворяться гораздо лучше, чем взрослые, да? Но, по моей теории, с годами мы теряем способность быть счастливыми.

– Итак, если ты все и так разложил по полочкам, зачем преследовать взрослых вроде меня?

– Как я вам уже говорил, я надеялся, что ошибаюсь и для некоторых жизнь с годами становится лучше, что самые несчастные люди – вроде нас с вами – могут хоть чему-то радоваться во взрослом качестве. Это словно реклама, где геи рассказывают о том, как они страдали в школе, но затем выросли и обнаружили, что взрослая жизнь – сущий рай. Они говорят, что все становится лучше. И мне хочется верить, что даже самые отчаянные меланхолики рано или поздно обретут счастье.

Но в ответ она только махнула рукой:

– Реклама – это сплошное вранье. Жизнь вовсе не становится лучше. Взрослая жизнь – кромешный ад. И все, что я рассказала о себе, тоже сплошное вранье. Я нагородила бог знает что, так как хотела проверить, не приставили ли тебя шпионить за мной. Но в результате сама себя обдурила, потому что ты действительно полоумный несчастный недоделанный школьник, преследующий случайных людей. Ненормальный. Извращенец. Я оставлю у себя твое школьное удостоверение и, если увижу тебя снова, привлеку к суду, чтобы ты впредь держался подальше от незнакомых людей. – Она встала со стула, бросила на меня яростный взгляд, который я увидел, даже несмотря на ее огромные очки, и громко заявила, обращаясь к присутствующим: – Этот мелкий поганец выслеживает женщин в темных переулках и задает им интимные вопросы. Он настоящий извращенец. Делайте с ним что хотите! – А затем я услышал стук ее высоких каблучков по направлению к выходу.

ЦОК! ЦОК! ЦОК!

И все как один вылупились на меня, поэтому я пожал плечами и сказал, пожалуй, слишком громко:

– Ох уж эти женщины!

Типа, пошутил, чтобы снять напряжение, но это не сработало. Все как один[24] в этом гнусном кафе нахмурились.

Я понял, что женщина реально слетела с катушек. К несчастью, я выбрал роковую красотку, хотя мог бы найти более удачные объекты для исследований: склонных к меланхолии, но относительно счастливых взрослых, – такой уж я невезучий, но вся проблема заключалась в том, что она, типа, напомнила мне о Линде, которая тоже считает меня извращенцем.

То, что во всеуслышание заявила женщина в очках а-ля семидесятые, было низко и подло, хотя, возможно, и справедливо. Я расплакался прямо в кафе и в результате стал действительно ПОХОЖ на извращенца.

Разнюнился, как ребенок.

Я изо всех сил старался сдерживать слезы, но мои губы дрожали, а глаза были на мокром месте, я едва-едва успевал вытирать их рукавом.

– Я НЕ ЧЕРТОВ ИЗВРАЩЕНЕЦ! – заорал я глазеющим на меня людям, сам не знаю зачем.

Слова будто сами вылетали из моего рта:

Я!

НЕ!

ЧЕРТОВ!

ИЗВРАЩЕНЕЦ!

И все как один вздрогнули.

Кое-кто из посетителей, даже не успев доесть до конца, поспешно положил деньги под столовые приборы и покинул кафе.

И тут из кухни вышел мускулистый повар, весь в татуировках, и сказал:

– Эй, малец! Заплати по счету и вали отсюда. Договорились?

Что ж, как я и говорил, я всем создавал только проблемы – и в кафе без меня будет спокойнее, – поэтому я достал кошелек и отдал ему все свои деньги, хотя мы и выпили-то по чашке кофе, а затем уже нормальным голосом сказал:

– Я не извращенец.

Посетители усиленно отводили глаза, даже повар, который теперь смотрел на деньги, возможно, чтобы убедиться, что они не фальшивые, и вот именно тогда я понял, что в большинстве случаев правда не имеет значения, и когда люди трагически заблуждаются на твой счет, то ничего изменить невозможно, а потому абсолютно неважно, что ты такого сделал.

Итак, я не стал дожидаться сдачи.

А просто ушел, на фиг, оттуда.

Я отправился в парк посмотреть на голубей и неожиданно почувствовал себя таким одиноким, что даже начал мечтать о том, чтобы какой-нибудь прохожий, жаждущий завладеть моим пустым кошельком, всадил мне нож под ребра.

Я представлял, как кровь моя капля за каплей станет вытекать на снег, который окрасится изумительным алым цветом, а жители Филадельфии будут проходить мимо, спеша по своим делам, а потому вряд ли остановятся полюбоваться красным от крови снегом и тем более не заметят, что прямо у них на глазах умирает ученик средней школы.

Эта мысль подействовала на меня настолько успокаивающе, что я даже улыбнулся.

А потом я стал думать, чего хочу больше: чтобы мама той роковой женщины умерла в страшных мучениях или, наоборот, выздоровела и даже помолодела; чтобы обе они потихоньку вернулись в детство, даже если та женщина в безумных очках а-ля семидесятые просто-напросто парила мне мозги, выдумав историю с умирающей матерью. Но ведь была же у нее мать, которая или уже умерла, или находится сейчас в весьма преклонном возрасте, – и вообще, гораздо приятнее думать о том, как они вместе молодеют, а не о том, как вместе стареют, и неважно, заслуживают они того или нет.

Это был очень странный день, и мне казалось, что я попал в черно-белый фильм с Богартом, где женщины сплошь немного чокнутые, а мужчины расплачиваются своими эмоциями за близкие отношения с «прекрасной половиной человечества», как любит говорить Уолт.

Как сейчас помню, после той истории с женщиной в очках а-ля семидесятые я прогулял четыре дня занятий, чтобы посмотреть с Уолтом, как старина Богги наводит порядок в черно-белой стране по имени Голливуд.

Мне домой успели сто миллионов раз позвонить из школы, прежде чем Линда удосужилась проверить в своем Нью-Йорке домашний автоответчик[25], но надо отдать ей должное, она в тот же вечер попросила шофера отвезти ее домой, а затем осталась со мной на день или два, потому что я реально слетел с катушек: не разговаривал, был страшно подавлен, сидел, уставившись в стенку, и продолжал тереть ладонями глаза до тех пор, пока они уже не начали вылезать из орбит.

Любая нормальная мамаша отвела бы меня к доктору или, на худой конец, к психологу, но только не Линда. Я слышал, как во время разговора по телефону со своим французским хахалем она сказала: «Я не позволю какому-то там психологу обвинять меня в проблемах Лео». Именно тогда я наконец понял: теперь я сам по себе и на Линду рассчитывать не приходится – она меня точно не спасет.

И все же каким-то чудом я все-таки сумел собраться в кучку.

Начал разговаривать, вернулся в школу, а Линда облегченно вздохнула и снова оставила меня одного.

Мода звала.

Дела призывали Линду в Нью-Йорк – нужно было срочно разработать дизайн камисоли[26] со вшитыми чашечками, – и я, естественно, вошел в ее положение.

И жизнь потекла своим чередом.

12

На продвинутый английский я прихожу где-то к середине урока, и миссис Джиавотелла минут семь сверлит меня глазами, а потом говорит:

– Как мило с вашей стороны, что вы решили присоединиться к нам, мистер Пикок. Задержитесь после урока.

Моя учительница английского похожа на пушечное ядро. Маленькая, толстенькая, с такими короткими ручками, что я иногда сомневаюсь, может ли она дотянуться до собственной макушки. Она не носит ни платьев, ни юбок, а вечно щеголяет в каких-то растянутых штанах, которые того и гляди лопнут, и прикрывающей живот необъятной блузе чуть ли не до колен. Ее верхнюю губу украшают бусинки пота.

Я киваю и сажусь на место.

Похожий на троглодита футболист, который, по идее, даже не числится в классе продвинутого английского, но по какой-то случайности сидит прямо за мной, сдергивает у меня с головы богартовскую шляпу – и, прежде чем я успеваю прикрыть череп, моя отвязная стрижка оказывается выставленной на всеобщее обозрение.

– Какого?.. – шепчет одна девочка по имени Кэт Дэвис, и я понимаю, что мои волосы выглядят еще хуже, чем я себе представлял.

Миссис Джиавотелла смотрит на меня такими глазами, будто она вдруг стала реально за меня беспокоиться, а я отвечаю ей напряженным взглядом, типа: пожалуйста, продолжайте урок, чтобы все наконец перестали на меня пялиться, а не то я сейчас достану свой «вальтер» и открою огонь на поражение.

– Мистер Адамс, – обращается миссис Джиавотелла к сидящему за мной парню. – Если бы вы были Дорианом Греем, если бы у вас был портрет, который изменялся бы в зависимости от вашего поведения, интересно, как бы выглядел этот портрет прямо сейчас?

– Я не стаскивал шляпу с головы Леонарда, если вы именно на это намекаете. Он это сам. Я видел. А я ничего плохого не сделал.

Миссис Джиавотелла пристально смотрит на него, наверное, с секунду, не меньше, и я вижу, что она ему верит. Затем она переводит взгляд на меня, будто пытается понять, действительно ли я сам снял шляпу, и тогда я говорю:

– Раз уж я специально пришел в шляпе, зачем мне было ее снимать? Чего ради?

– А зачем тебе было опаздывать и тем самым прерывать мой урок? – отвечает она вопросом на вопрос и бросает на меня недовольный взгляд, явно призванный приструнить меня, что в любой другой день, безусловно, возымело бы свое воздействие. Но сегодня у меня в рюкзаке «вальтер» и приструнить меня невозможно. – Итак, вернемся к мистеру Дориану Грею, – говорит миссис Джиавотелла.

Я не прислушиваюсь к обсуждению, которое ведется в классе, что-то там насчет портрета, который делается все безобразнее по мере того, как изображенный на нем тип с годами становится гнуснее и порочнее, но сам при этом каким-то волшебным образом вообще не стареет. Похоже, занятная книженция, и я даже, возможно, прочел бы ее, не будь так увлечен «Гамлетом»: я готов перечитывать эту пьесу снова и снова. И вообще, если бы я не запланировал на сегодня сперва застрелить Ашера Била, а затем покончить с собой, то, вероятно, как-нибудь потом обязательно прочел бы «Портрет Дориана Грея». Мне нравится все, что мы читаем в этом году на уроках миссис Джиавотеллы, хотя она вечно рассусоливает насчет дурацкого экзамена по английскому и слишком уж настойчиво внушает нам – словом, соблазняет нас, совсем как осла морковкой, – что уроки продвинутого английского зачтутся в колледже. Даже неприлично с ее стороны.

И на уроках английского я думаю в основном о том, как мои одноклассники наперебой тянут вверх руки и подлизываются к миссис Джиавотелле, дабы получить лишнюю пятерку, что поможет им поступить в Гарвард, или в Принстон, или в Стэнфорд, или еще хрен знает куда, и о том, как они пишут липовые сочинения о своем труде на благо общества, своей заботе о бедных цветных детях, которых, если честно, в глаза не видели, о своем желании спасать мир, вооружившись исключительно горячим сердцем и знаниями, желательно полученными в университете из Лиги плюща.

– Спасайте мир в своих эссе для поступления в колледж, – любит повторять миссис Джиавотелла.

Если мои одноклассники потратят столько же сил на общественные работы, сколько у них уходит на процесс подготовки к поступлению в колледж, это место воистину станет утопией.

Показуха и еще раз показуха.

Красивый фасад.

Как прожить слепым в «Слепом мире 101».

Все здесь настолько пропитано враньем, что нечем дышать. Самое приятное в моей скорой смерти – это то, что не придется поступать в какой-нибудь липовый колледж и носить стандартные университетские толстовки, призванные показать окружающим, какой я весь из себя талантливый и вообще. И я немного горжусь, что умру, не успев сдать отборочный тест. Хотя Линда и учителя в моей средней школе буквально умоляли меня пройти этот паршивый тест, причем исключительно потому, что я несколько лет назад вполне успешно справился с пробным.

Нелогичный.

Грандиозный облом.

Но вот когда урок кое-как заканчивается, я вспоминаю, что миссис Джиавотелла собиралась со мной поговорить, и поэтому, когда остальные высыпают в коридор, остаюсь в классе.

Она медленно и несколько театрально подходит к моему месту, садится на стол прямо передо мной, ставит ноги на сиденье, плотно сдвинув колени, так что мне, к сожалению, не видна туго натянутая молния на штанах, прочностью которой я не устаю восхищаться, и произносит:

– Итак, не хочешь поговорить о том, что случилось с твоими волосами?

– Нет, спасибо.

– Ты уверен?

– Да.

– Ну, тогда ладно. Но почему ты опоздал?

– Не знаю.

– Ответ не принимается.

– Я вот тут подумал, что мне, пожалуй, не стоит гнаться за наградами. И тогда вам не придется обо мне беспокоиться.

– И не надейся.

Я и сам толком не знаю, чего ей от меня нужно, поэтому просто смотрю в окно на японский клен с оставшимися на нем редкими листочками.

А она тем временем продолжает:

– Я оценила твое эссе по «Гамлету». Как думаешь, что я тебе поставила? – (Я равнодушно пожимаю плечами.) – Твое сочинение было весьма интересным. – (Я продолжаю наблюдать за трепещущими на ветру кленовыми листьями.) – Но ты, конечно, полностью проигнорировал наводящий вопрос.

– Вы его неправильно сформулировали.

– Прошу прощения?

– Без обид, но мне кажется, вы неверно задали тему эссе.

Она натужно смеется и говорит:

– Выходит, ты сумел сформулировать вопрос за меня.

– Да.

– Интересно, и как именно?

– Вы ведь читали мое сочинение, верно?

– Ты что, всерьез считаешь, что Шекспир пытается оправдать суицид и вся пьеса построена на доводах в пользу самоубийства?

– Да.

– Но ведь Гамлет не совершал самоубийства.

– Вы действительно читали мое сочинение, верно?

Миссис Джиавотелла разглаживает брюки на коленях, вытирает о них потные ладони и говорит:

– Я заметила, что во время теста на знание содержания пьесы у тебя не было с собой экземпляра книги. И тем не менее ты широко пользуешься таким приемом, как цитирование. Неужели ты действительно запомнил столько цитат? Неужели такое возможно?

Я пожимаю плечами. Господи, собственно, какое это имеет значение?! Моя учительница английского буквально из штанов выпрыгивает, чтобы набрать в класс предположительно самых одаренных ребят, но, похоже, абсолютно не способна понять, чтó самое главное в книгах и пьесах, которые мы проходим. И чтó самое главное во мне, она тоже не способна понять.

– Леонард, твое эссе было просто блестящим. Быть может, лучшее, что мне довелось читать за девятнадцать лет преподавания. Я несколько раз его перечитывала. Ты умеешь обращаться со словами. И эти твои аргументы… Из тебя может выйти фантастический адвокат, если, конечно, захочешь.

В ожидании, когда она с похвалы перейдет на свой обычный пренебрежительный тон, я продолжаю усиленно таращиться на упорно цепляющиеся к клену последние листочки.

Интересно, на фига мне становиться юристом? Чтобы за деньги вести бесконечные тяжбы от лица клиентов, которым вообще не веришь.

После драматической паузы она говорит:

– Но ты не ответил даже на простейшие вопросы самого теста. Почему?

– Потому что вы всего лишь хотели проверить, читали ли мы пьесу, – отвечаю я. – Мое эссе ясно доказывает, что я читал пьесу, разве нет? Я продемонстрировал вам свои знания, разве нет?

– Они заслуживают тридцати баллов. Но ты не продемонстрировал мне способности следовать простейшим инструкциям. Что очень важно не только в моем классе, но и в последующей взрослой жизни. И несмотря на всю свою одаренность, после окончания школы тебе в любом случае придется следовать определенным правилам.

Я смеюсь, потому что мы говорим о ее оценках и баллах как о чем-то реальном. Но я твердо знаю, что совсем скоро убью Ашера Билла, и поэтому наш разговор кажется все более абсурдным и неуместным.

– Мне, собственно, наплевать на оценки. Можете меня завалить. Это не имеет значения.

– Очень благородно с твоей стороны. Но, Леонард, ты должен подумать о своем будущем.

– Неужели вы думаете, что, если бы Гамлет сдавал ваш экзамен, он стал бы следовать указаниям?

– Это не подлежит обсуждению.

– Тогда зачем вы заставляете нас изучать персонажей вроде Гамлета – настоящих героев, – если мы не имеем права им подражать? Если, по идее, мы должны волноваться из-за школьных отметок, уведомлений о зачислении в колледж и прочих глупостях. Типа, делай то, что делают остальные.

– Гамлет поступил в университет, – произносит она слабым голосом, так как знает, что я абсолютно прав. Знает, что воюет не на той стороне.

Я улыбаюсь и продолжаю смотреть на дерево. Ведь она вообще без понятия. Ей даже в страшном сне не может привидеться, что у меня с собой нацистский пистолет. У нее слишком убогое воображение. Воображение на уровне стандартного теста с несколькими вариантами ответов. Даже смешно, насколько ограниченная женщина эта наша учительница продвинутого английского.

– Я только попыталась заключить с тобой соглашение… – не сдается она.

Тогда я начинаю читать с выражением:

– «Дать вам здравый ответ: рассудок мой болен; но, сударь мой, такой ответ, какой я могу дать, к вашим услугам, или, вернее, как вы говорите, к услугам моей матери; итак, довольно этого, и к делу: моя мать, говорите вы…» – (Миссис Джиавотелла смотрит на меня так, будто я ее пугаю.) – Вы должны подать реплику за Розенкранца, – говорю я и опять-таки с выражением продолжаю: – «Так вот, она говорит ваши поступки повергли ее в изумление и недоумение». Вот видите, я легко цитирую отрывки из «Гамлета»[27]. Вы ведь это поняли, верно? Вы ведь не такой уж дерьмовый учитель. Ну что же вы!

Ее лицо становится растерянным, а рот делается похожим на большую букву «О», словно я отвесил ей хорошую оплеуху.

Она встает и идет к своему столу.

Я вижу, как она выписывает мне пропуск.

Она протягивает его мне и каким-то непривычным для меня – отстраненным и строгим – тоном говорит:

– Я здесь, чтобы помочь тебе, Леонард. Рада, что ты нашел «Гамлета» столь вдохновляющим. Не берусь утверждать, будто я в курсе, что с тобой творится, но я обязана доложить начальству о твоем странном поведении. И хочу поставить тебя об этом в известность. Уж не знаю, что там у тебя на уме, но я очень стараюсь быть хорошим учителем. Я трачу массу времени и сил на составление тестов и планов уроков. И я действительно переживаю за всех своих учеников, большое тебе спасибо. – Она продолжает ужасным шепотом: – И коли ты считаешь себя вправе бросать мне такое в лицо, то можешь катиться черту. – А потом произносит, уже гораздо громче: – Если у тебя вдруг возникнет желание поговорить со мной начистоту, я всегда к твоим услугам. Но если ты еще хотя бы раз хотя бы на секунду опоздаешь на мой урок, я не пущу тебя в класс. Ты меня понял?

Я смотрю ей прямо в глаза, вижу, как у нее дрожат веки, и понимаю, что она вот-вот расплачется: наверное, просто ждет, когда я выйду из комнаты. И это будет ее последним воспоминанием обо мне. Сам не знаю почему, но я вдруг чувствую себя ужасно хреново. Словно собираюсь вытащить свой «вальтер» и покончить со всей этой бодягой прямо в кабинке школьной уборной. Если бы мне не надо было вручить еще три подарка и всадить Ашеру Билу пулю в лоб, то я, возможно, именно так и поступил бы.

Я держу в руках пропуск, и теперь уже настает очередь миссис Джиавотеллы смотреть в окно на практически голый японский клен.

Что заставляет печальных людей смотреть на это дерево?

У нее на спине, там, где врезается лифчик, видны жирные складки, и я мысленно задаю себе вопрос: а может, ее в свое время травили в средней школе и обзывали жиртрестом из-за того, что она такая низенькая, толстенькая и неуклюжая? Скорее всего, именно так и оно было, и у меня на душе становится совсем паршиво.

– Вы отличный учитель, – говорю я. – И я сам снял свою дурацкую шляпу. И вообще, я настоящий придурок, так? ФОРМЕННЫЙ придурок. И я не заслуживаю такого замечательного учителя, как вы. Хорошо? И не берите в голову те глупости, что я вам здесь нагородил. Простите, что сегодня помешал вести урок. У меня мозги набекрень. И если вам так хочется, я сдам тест с несколькими вариантами ответов. Я знаю, что вы очень много работаете над планами уроков и…

Но она говорит, не глядя на меня:

– Просто уйди, Леонард. Пожалуйста.

– Вы в порядке?

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты ушел прямо сейчас, – произносит она дрожащим голосом.

Что я и делаю.

13

Письмо из будущего номер 2

Дорогой Гамлет!

Мой рост пять футов пять дюймов, у меня короткие каштановые волосы (как у эльфа), симпатичная попка (по крайней мере, ты всегда так говоришь, и я тебе верю, потому что ты так и норовишь за нее подержаться!), полный второй номер бюстгальтера. Ты находишь меня неотразимой, и мы как минимум раз в день занимаемся любовью, но обычно нам удается делать это множество раз в течение дня, причем в самых причудливых позах. И твои возбужденные мозги, если учесть, что ты пока всего-навсего сексуально озабоченный подросток, просто кипят.

Можешь представить себе ежедневный секс с представителем противоположного пола?

По твоим словам, подростком ты даже не надеялся, что сможешь когда-нибудь заниматься с кем бы то ни было добровольным сексом, и посему собирался умереть добровольным девственником, но это будет просто стыд и позор, потому что, хочешь верь, хочешь нет, но ты ЛЮБИШЬ секс.

Иногда я заставляю тебя умолять себя и в свою очередь умоляю тебя делать это снова и снова.

А если ты, Король Онанистов, просто пригласишь девушку на свидание, то будешь приятно удивлен, и, возможно, когда мы наконец встретимся, нам с тобой не придется осваивать столько новых вещей. Хотя, если честно, я не горю желанием, чтобы до нашей встречи ты путался со всеми этими пустоголовыми школьницами! Ха!

В будущем тебе придется заниматься со мной любовью сотни (тысячи?) раз!

Разве это не пробуждает у тебя желания жить дальше и вступить наконец во взрослую жизнь?

Разве тебе не достаточно самого факта моего существования?

Но шутки в сторону. Для пары, живущей на маяке с маленьким ребенком и стариком, наша сексуальная жизнь просто умопомрачительная!

Днем мы совершаем патрулирование океана, спускаемся в затопленные здания, проверяем наши лодки, измеряем уровень радиации воды, а затем плаваем часами – именно поэтому наши тела такие крепкие, загорелые и красивые, а не жирные и дряблые, какими они непременно стали бы, если бы мы согласились жить в закрытых городах, заделавшись канцелярскими крысами, которые никогда не видят солнца.

Нам очень-очень повезло.

Мы избежали многих тягот взрослой жизни.

Аванпост 37 – наша собственная частная утопия.

Ты говоришь, что это «мое второе детство».

Хочешь узнать, как мы встретились?

Но стоит ли портить сюрприз?

Нет, пожалуй, мне лучше тебя заинтриговать. И вообще, будет стыдно, если ты не сделаешь шага вперед, чтобы открыть лучшую страницу твоей жизни.

После окончания войны, когда все более-менее устаканилось и образовалось Североамериканское земельное сообщество, тысячи беженцев вернулись на родину через фильтрационные лагеря вдоль новых контролируемых границ. Вследствие подъема уровня океана, землетрясений и общей нестабильной ситуации их пришлось перенести от штата, который вы называете Огайо, гораздо дальше на запад. Репатрианты заполнили в основном один из множества закрытых городов, что все растут и растут ввысь. Отказавшихся вернуться на родину объявили преступниками, угрожающими новому порядку, за ними началась самая настоящая охота: пойманным преступникам предлагали на выбор или смерть, или жизнь в концентрационных лагерях.

Из твоих слов я поняла, что охотники, нанятые за большие деньги в рамках Репатриационного закона от 2023 года, поймали тебя спящего в пещере. Ты жил там, питаясь исключительно дикими ягодами и мелкими грызунами, в основном крысами. Боюсь, это была не самая приятная жизнь, и ты страдал психическим расстройством. На самом деле тебя официально признали невменяемым.

Ты участвовал в военных операциях на заморских территориях во время Великой войны 2018 года. Ты не любишь говорить о годах военной службы, но иногда тебя мучают ночные кошмары, когда ты кричишь что-то насчет убийств. Но опять же, поскольку ты категорически не желаешь обсуждать данную тему, больше мне ничего не известно.

Ты говоришь: «Это было в прошлой жизни. Давай жить настоящей».

И поскольку в принципе ты такой замечательный муж, а когда не спишь, то вполне счастлив, я стараюсь не донимать тебя вопросами о прежней жизни и ночных кошмарах.

Но вернемся к истории о том, как мы встретились. Тебя привезли в полевой трудовой лагерь, но ты наотрез отказывался работать или вообще разговаривать, даже когда в наказание тебе не давали ни есть, ни пить и тем самым замучили тебя чуть ли не до смерти.

Когда они решили, что ты отработанный материал и не стоишь того, чтобы оставаться в живых, тебя спас поступивший из метрополии запрос на подопытных субъектов: в результате тебя отправили в правительственный опытный центр. А я, по чистой случайности, занимала там должность администратора-оператора, так что тебя приписали ко мне.

В то время я разрабатывала лекарство, способное помочь взрослым адаптироваться к новому закрытому миру. Идея проекта состояла в том, чтобы избавить планету от бунтовщиков и купировать у человека склонность к неповиновению – она-то и привела нас в свое время к ядерной войне со всеми вытекающими последствиями.

Мать-Земля сердилась на нас, поэтому нам надлежало «быть хорошими детьми» – это было ключевой фразой в проповедях правительства недавно созданного Североамериканского земельного сообщества.

Поначалу со мной ты тоже не разговаривал. Я определила тебя в обитую войлоком отдельную палату и общалась с тобой исключительно по громкой связи. Но ты постоянно сидел в углу, уткнувшись лицом в колени, и таял буквально на глазах.

По ночам мы тебя усыпляли, и мои помощники вводили тебе витамины, питательные вещества и экспериментальные химические вещества.

Не помню, почему я тогда решила почитать тебе, но мы начали с «Гамлета» Шекспира, что оказалось чертовски удачным для нас. И снова заставило меня поверить в судьбу, ты уж извини меня за некоторую склонность к мистике.

Я начала читать: «Акт I. Сцена 1. Эльсинор. Площадка перед замком. Франсиско на страже. Входит Бернардо. Кто здесь?»

И тут ты поднял голову и сказал: «Нет, сам ответь мне; стой и объявись».

Я была потрясена. Ты ведь вообще никогда не разговаривал и вдруг процитировал строку из «Гамлета». Словно я нашла ключ к твоим устам. И тогда я продолжила читать: «Король да здравствует!»

«Бернардо?» – подхватил ты.

«Он», – ответила я.

«Вы в самое пожаловали время», – сказал ты, и затем мы целый день читали отрывки из «Гамлета».

Несколько раз я пыталась прерваться, чтобы задать тебе мучившие меня вопросы, но ты только говорил: «Слова, слова, слова».

Примерно с неделю мы играли в эту игру – озвучивали пьесу, только мы двое, общаясь по громкой связи.

Ты отдавался нашему занятию с такой страстью и, читая монологи Гамлета, демонстрировал настолько блестящую игру, что я решила, будто в прошлой жизни ты был восходящей кинозвездой.

И вот в конце концов я нарушила протокол и вошла в твою обитую войлоком палату, чтобы мы могли вместе продолжить чтение пьесы, – так меня покорила твоя способность вдыхать жизнь в шекспировские строки.

Мы неделями разыгрывали «Гамлета», и тем временем начали действовать лекарства, которые мы тебе вводили: ты больше не смотрел на мир дикими глазами и постепенно научился разговаривать со мной, как обычный человек. Хотя нет, ничего обычного в тебе не было. Ты был словно наполнен волшебной силой.

Как сейчас помню, первое, что ты сказал мне, когда вышел из образа, было: «Могу я как-нибудь пригласить вас на обед?»

Ужасная глупость, конечно, если учесть, что ты сидел взаперти.

Но я рассмеялась, а ты улыбнулся.

Ты начал рассказывать мне историю своей жизни, и я снова нарушила протокол, рассказав о себе.

Я стала выводить тебя в открытый мир – отчасти с целью продемонстрировать начальству, насколько успешно я смогла приручить дикого человека с помощью своей науки, тем самым вернув обществу его полноценного члена, но в основном потому, что была в тебя влюблена.

Как ты потом узнаешь, мой отец был высокопоставленным военным во время Великой войны и многие лидеры Североамериканского земельного сообщества у него в неоплатном долгу. Поэтому было не слишком сложно перевести нас сюда, на Аванпост 37, под его начальство.

Как только я оформила должным образом результаты исследований, а витамин Z был успешно опробован на контролируемом населении, нас вертолетом перебросили на Аванпост 37.

Мой отец встретил нас с распростертыми объятиями. «Добро пожаловать домой», – сказал он.

Вы с папой сразу сдружились, а когда спустя несколько недель выяснилось, что я беременна, он сочетал нас узами брака.

Все правильно, Леонард. Следующее известие ты получишь уже от нашей дочери. Ты любишь С. даже больше, чем свою жену, но меня это нисколечко не волнует, потому что я люблю вас обоих больше жизни.

Ты фантастический папа.

Фантастический!

И я знаю, что в детстве тебе пришлось очень и очень несладко: ты действительно настрадался и продолжаешь страдать прямо сейчас. Но, возможно, тебе необходимо было через все это пройти, чтобы понять, как важно ребенку иметь счастливое детство, и обеспечить нашей дочери именно такое.

Жаль, что не могу послать тебе видеозапись или фотографию того, как вы с С. резвитесь в воде с дельфином Горацио. Если бы ты это увидел, то наверняка понял бы, что все мучения, которые тебе когда-то довелось пережить, прежде чем попасть туда, где ты в далеком будущем найдешь свое счастье, определенно были не зря.

И хотя С. уже слишком большая девочка, чтобы спать с нами, но каждый вечер она засыпает у тебя на груди. Перед тем как отправиться со мной и папой на маяк, ты всегда целуешь ее в макушку.

Мы включаем луч на двадцать минут, затем ради экономии энергии на двадцать минут его выключаем, повторяя такой сорокаминутный цикл всю ночь напролет. После того как наши глаза привыкают к темноте, а это минуты за три до включения луча, мы направляемся на обзорную площадку полюбоваться падающими звездами. Сейчас их просто огромное количество, и мы соревнуемся, кто из нас насчитает больше. В этом году я иду впереди со счетом 934 к 812. Мы надеемся, что к концу года каждый из нас сможет досчитать до тысячи, и это внушает надежду.

А еще мы каждый раз целуемся, обнаружив падающую звезду. Таким образом, лишь в этом году только на обзорной площадке мы с тобой поцеловались 1746 раз, а сколько раз мы целовались где-то еще – и не сосчитать.

Мне нравится, что ты такой любящий муж. По твоим словам, ты сейчас наверстываешь упущенное и жалеешь, что не встретил меня раньше, ведь столько времени было потрачено впустую.

Это хорошая жизнь, Леонард.

Будущее лучше настоящего.

У нас такой классный секс!

Твоя дочь – красавица.

А мой папа стал тебе вместо отца, как ты всегда и хотел.

Только держись, хорошо?

Пожалуйста.

С любовью,

И не смей называть меня Офелией.

Твоя А.

14

Мой друг Бабак – иранец по происхождению, но, когда мы впервые встретились, он всем говорил, будто он перс, так как большинство американских подростков не знают, что Иран когда-то назывался Персией, но достаточно часто смотрят по телику новости, чтобы ненавидеть Иран.

Когда Бабак еще только начал учиться в нашей школе, я сразу понял, что если добавить ему побольше морщин и черную с проседью бороду, то он будет вылитым нынешним президентом Ирана Махмудом Ахмадинежадом, а это, вероятно, может выйти Бабаку боком, особенно в периоды патриотического подъема типа в годовщины теракта 11 сентября или когда Ахмадинежад делает антисемитские, антиизраильские заявления или дает антиамериканские комментарии, что происходит постоянно[28].

Так или иначе, но можно было легко представить, что Бабака связывают с Ахмадинежадом некие родственные узы – настолько он был похож на иранского президента.

Я познакомился с Бабаком во время профориентации для девятиклассников, сразу после того, как он приехал в Америку и попал в нашу школу. И потом целый год я встречал его в школьных коридорах: он казался страшно худеньким и забитым, причем одет он был всегда как-то слишком уж официально, – типа, если повязать ему галстук, он стал бы точь-в-точь как ученик дорогой частной школы, где принято носить форму. У него был рюкзак размером больше его самого, и он не расставался со скрипкой в футляре – таскал ее с собой буквально повсюду. Не оставлял ее даже в шкафчике, ну разве что во время урока физкультуры, когда у него просто не было другого выхода, – я точно знаю, потому что в десятом классе мы вместе ходили на уроки физической подготовки.

И вот однажды, когда мы играли в спортзале в хоккей на полу, наш физрук мистер Остин отлучился по какому-то делу на десять минут. Мы с Бабаком были в одной команде и в игре особо не участвовали. Мы, типа, просто стояли в центре зала с клюшками в руках и смотрели, как другие лупят по маленькому оранжевому мячу.

Ашер Бил играл за команду противника и, увидев, что мистер Остин вышел из зала, сразу же зафитилил Бабаку мячом промеж глаз. Бабак так смешно заморгал, что все дико заржали, но я понял, что Бабаку реально больно, и смеяться не стал. Помню, меня сразу бросило в жар, лицо словно запылало: у меня уже тогда возникло желание убить Ашера Била, но в то время я еще думал о будущем, а потому не планировал акта возмездия, разве что чисто подсознательно.

Я увидел, что тупоголовые кретины, с которыми теперь стал водиться Ашер Бил, обмениваются взглядами и гнусно улыбаются. Они напомнили мне стаю хищных птиц или косяк хищных рыб, потому что действовали практически в унисон, хотя не обменялись ни словом.

Они что, выделяют феромоны или как?

Словом, Бабак получил пас, но как только его клюшка коснулась мяча, Ашер или один из его дружков подсек Бабака клюшкой, да так, что тот чуть было не навернулся. Бабак попытался отбить оранжевый мячик, словно это могло его защитить, но эти кретины продолжали ставить ему подножки, даже когда мяч был у другого игрока. Еще немного – и он точно убился бы, поэтому я уж было собрался посоветовать ему сесть на пол или бежать к скамейкам для зрителей, но он явно не хотел признавать, что стал объектом грубого насилия. Типа, он должен верить, что здесь, в Америке, люди гораздо лучше, чем везде. Может, именно так ему сказали родители, когда уезжали из Ирана: Америка лучше.

Бабаку продолжали делать подсечки до тех пор, пока Ашер, в свою очередь, не нанес удар, от которого маленького иранского мальчика отбросило прямо к скамейкам. Ноги его взлетели выше головы, и я услышал, как его черепушка с каким-то противным глухим звуком стукнулась о деревянную перекладину.

Почти все[29] загоготали, как гиены, потому что Бабака раскрутило, точно крылья ветряной мельницы, теперь его ноги беспомощно болтались в воздухе, а туловище застряло между скамейками.

Однако на сей раз Бабак не смог встать на ноги.

– Брось придуриваться! – произнес Ашер с таким видом, будто они с Бабаком были друзьями. – Ты в порядке. – Ашер вытащил Бабака из щели между скамейками, и я сразу понял: у Бабака здорово кружится голова, потому что он качался, как пшеничные колосья на ветру в рекламе пива. – Добро пожаловать в Америку, – сказал Ашер, словно забыв о том, что Бабак уже больше года учился в нашей школе, и дважды похлопал Бабака по спине.

Каждый раз проигрывая в памяти этот случай, я представляю себе, как бегу к ним и неожиданно для себя взмываю в воздух. Моя клюшка превращается в меч самурая, я одним мощным ударом срубаю Ашеру голову с плеч, причем так, что она летит через весь зал прямо в баскетбольную корзину.

Два очка!

Но в реальной жизни я остался стоять, где стоял.

А в раздевалке, пока Бабак переодевался, они снова принялись его доставать.

– А это что такое? – спросил Ашер, вытащив из шкафчика Бабака футляр со скрипкой.

Бабак, который в этот момент как раз натягивал штаны, чуть было не упал. Его щуплая смуглая грудь была страшно впалой. А соски – темно-фиолетовыми, почти черными.

– Это скрипка моего дедушки. Осторожнее. Пожалуйста. В нашей семье она передается из поколение в поколение! – Его глаза были широко распахнуты, он казался страшно испуганным.

Поскольку на меня, собственно, никто не обращал внимания, я осторожно подошел к Ашеру со спины и, не дав ему опомниться, выдернул у него из рук скрипку.

– Пикок? – удивился Ашер.

Я отдал скрипку Бабаку, а тот сразу прижал ее, точно младенца, к груди.

– Если еще хоть раз тронешь его или скрипку, я открою всем твой секрет. – Слова эти сами вырвались у меня изо рта. Сердце вдруг глухо забилось, а язык присох к нёбу. Но я все же добавил: – Ей-богу! Я всем расскажу. Буквально каждому!

У Ашера сразу забегали глазки, ведь он точно знал, что́ я имею в виду, однако он взял себя в руки и сказал:

– Понятия не имею, о чем это ты, Пикок. И вообще, ты, блин, какой-то странный.

Ашер натужно засмеялся и повернулся к нам с Бабаком спиной.

Я увидел, как дружки Ашера разинули рот – Какой такой секрет? – и понял, что вернул себе власть над Ашером Билом.

Он отстал от меня, и это дорого ему обошлось.

А Бабак просто переоделся и вышел из раздевалки, даже не сказав мне спасибо или вроде того, что, по правде говоря, меня немного расстроило.

И вот на большой перемене я попытался найти Бабака в столовой – проверить, все ли в порядке, – но его, как ни странно, там не оказалось, хотя время ланча у нас с ним совпадало.

На следующий день в спортзале я специально наблюдал за Бабаком, чтобы посмотреть, отвязался ли от него Ашер со своей гоп-компанией, и понял, что они оставили его в покое. И вот где-то в середине занятий, когда мы оба усиленно делали вид, будто играем в хоккей, я подбежал к Бабаку и спросил:

– А почему тебя вчера не было в столовой? Ты что, ходил в медпункт?

– Мне не нужны неприятности, – не глядя на меня, ответил Бабак. Его глаза были устремлены на маленький оранжевый мячик, за которым гонялись ребята из нашего класса. – Просто оставь меня в покое.

В раздевалке к Бабаку уже никто больше не привязывался, что даже вызвало у меня некоторое чувство гордости.

Тогда я решил проследить за Бабаком после уроков и обнаружил, что он встретился со школьным уборщиком возле актового зала. Уборщик впустил Бабака в зал и сразу ушел. Актовый зал в нашей школе используется достаточно редко, поэтому в коридоре возле него, как правило, пусто. Я прижался к стеклу в верхней части двери и увидел, что Бабак достает свою скрипку, настраивает ее и начинает играть.

Я был просто ошеломлен, и это еще мягко сказано.

В свои пятнадцать лет он был скрипачом мирового класса – такой игры на скрипке вы точно никогда не слышали.

Музыкант-волшебник.

Я смотрел на него через стекло и слушал, как этот крошечный мальчик извлекает из своей скрипки взмывающие вверх и падающие вниз чарующие звуки, от которых сладко щемило в груди.

Это было поистине прекрасно.

И самой лучшей частью была та, когда он закрыл глаза и начал кивать в такт взмахам смычка; я могу поклясться, что когда он играл на своей скрипке, то был уже не потерянным крошечным иранским мальчиком, который жил в городе, населенном тайными расистами, – нет, он был богом и полновластным хозяином своего мира.

Словно смычок его скрипки был волшебной палочкой и звуки, извлекаемые им из этого маленького деревянного инструмента, – силой, которой невозможно противостоять.

Бабак, казалось, прямо на глазах становился выше.

И я понял, почему он не нуждается в друзьях или в том, чтобы его принимали за своего в нашей дерьмовой расистской средней школе: у Бабака была его музыка, что было гораздо лучше всего, что мы могли предложить ему.

– Ты гений, – сказал я, когда он вышел из актового зала.

Бабак лишь растерянно заморгал, совсем как тогда, когда ему зафигачили промеж глаз оранжевым хоккейным мячом:

– Почему ты шпионишь за мной?

– Как ты научился так хорошо играть?

– Мне не нужны неприятности. – Он повернулся и пошел прочь.

На следующий день, когда уборщик впустил Бабака в зал, я уже стоял под дверью.

– Мне надо практиковаться, – сказал Бабак.

– Я просто хочу послушать. Посижу тихонечко где-нибудь сзади и не буду мешать.

Тяжело вздохнув, Бабак поднялся на сцену и начал играть.

Я сел в задний ряд, закрыл глаза и сразу перенесся из нашей паршивой средней школы в другое, гораздо более приятное место.

Когда музыка стихла, я открыл глаза и закричал на весь зал:

– Ты что, сам написал музыку?

Он снова растерянно заморгал и крикнул в ответ:

– Это Паганини. Концерт для скрипки с оркестром. Отрывки сольной партии, которые мне не даются – ну просто никак.

– Все было идеально! Мне понравилось. И это есть самый большой секрет. Каждый день в нашей средней школе происходит настоящее чудо, и я единственный ученик, кто в курсе.

– Только, пожалуйста, не говори никому! – крикнул Бабак. – О том, что я упражняюсь в актовом зале. По идее, об этом никто не должен знать. Мои родители с трудом выпросили для меня разрешение. Если сюда станут проситься другие ученики, я больше не смогу играть без посторонних. Пожалуйста!

Я понял, что он не на шутку разволновался, и поэтому прошел по проходу прямо к нему:

– Позволь мне слушать, как ты играешь, и ни одна живая душа не узнает. Обещаю. И я не буду тебя прерывать. Не хочу нарушать того, что здесь происходит. Никогда. Считай, что я призрак.

Он неохотно кивнул.

И до конца учебного года я слушал, как он играет.

Это было, типа, странно, потому что мы никогда не разговаривали.

Он вообще не выказывал ко мне интереса.

Я точно знал, что он особо не хотел стать моим другом – он просто хотел, чтобы его оставили наедине с музыкой, и я уважал его чувства.

Но ведь и я тоже хотел, чтобы меня оставили одного. Итак, мы делили с ним огромное пространство актового зала и, как это ни парадоксально, были одиноки вдвоем.

Но за день до окончания десятого класса я таки нарушил неписаное правило: когда Бабак закончил играть, устроил ему самую настоящую овацию и крикнул «браво!».

Он улыбнулся, но ничего не сказал.

– До новых встреч, маэстро! – разнесся мой голос над морем пустых красных кресел.

Я повернулся и вышел из зала.

Но когда начался новый учебный год, я обнаружил, что Бабак резко изменился.

За каникулы он подрос на пару дюймов и накачал приличную мускулатуру. Отрастил волосы и стал затягивать их в конский хвост. А его фантастические скулы буквально свели с ума всех наших девчонок. И теперь он уже не выглядел жалким слабаком, которого можно безнаказанно доставать.

Когда во время перерыва на ланч я снова пришел в актовый зал, Бабак неожиданно произнес:

– Я думал о тебе, Леонард. Почему ты ходишь сюда, как на работу, чтобы послушать мою игру?

– Для меня это единственный приятный момент за весь учебный день. И я ни за что не могу его пропустить.

– Тогда, если хочешь слушать, плати, – сказал он. – Я предоставляю тебе определенную услугу. Артист должен получать гонорар за свой труд. Если отдавать людям свое искусство даром, они перестают его воспринимать. Искусство обесценивается.

– Что на тебя нашло?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты изменился внешне. Ты начал разговаривать. Ты стал уверенным в себе.

Он рассмеялся и сказал:

– Лето я провел в Иране. Занимался музыкой. Полагаю, я немного вырос. В прямом и переносном смысле. И тебе придется либо платить за привилегию слушать мою игру, либо покинуть зал.

– А сколько ты хочешь?

– Не знаю, – ответил он, ясно давая понять, что предпочел бы второй вариант. – Может, заплатишь столько, сколько сочтешь нужным? Хоть что-нибудь. Я больше не играю бесплатно.

– Тогда почему бы тебе не открыть футляр для скрипки? Чтобы я мог что-нибудь туда класть, когда буду приходить послушать музыку. Я видел, так делали музыканты на улицах Филадельфии.

– Ладно, – ответил он и начал играть.

Когда он закончил, я подошел к сцене и положил в футляр пятидолларовую бумажку. Он кивнул, из чего я сделал вывод, что сумма его устроила.

И вот так, день за днем, до конца учебного года я отдавал ему свои деньги на завтраки, за исключением тех редких случаев, когда он или я отсутствовали или когда участники драматического кружка готовили в актовом зале постановки всяких там пьес и Бабак не играл.

В результате к концу года Бабаку незаметно накапало от меня свыше восьмисот долларов. Я узнал это, потому что в последний день занятий в одиннадцатом классе Бабак назвал мне точную сумму и сказал:

– Ну, я отослал все до последнего цента на дело установления истинной демократии в Иране, словом, отдал на борьбу, ну, за истинную демократию в Иране.

Я решил, что такие вещи действительно надо поддерживать, и просто кивнул.

Уже во время выпускных экзаменов я подловил Бабака в коридоре, но, прежде чем я успел объяснить, что мне от него нужно, он сказал:

– Леонард, ты не хочешь немного прошвырнуться? Может, сходим в кино или типа того? Мы совсем не знаем друг друга, ведь так? А это даже как-то странно, не находишь?

Я обдумал его предложение и ответил:

– Пойми меня правильно, но для меня слушать твою игру на скрипке – однозначно самое волнующее событие за день. И по-моему, часть этого волшебства состоит в том, что я знаю тебя только как классного музыканта. Единственно и исключительно. И я боюсь, что, если мы с тобой подружимся и вообще, твоя музыка утратит для меня часть своего волшебства. С тобой такое уже случалось? Типа, ты думаешь, будто человек реально что-то из себя представляет и отличается от других, но затем ты знакомишься с ним поближе, и это все портит. Понимаешь, о чем я говорю?

Он рассмеялся и сказал:

– Нет. Не совсем.

– А летом я смогу как-нибудь послушать, как ты играешь? Я заплачу пять долларов.

– Ну, не уверен, что это такая уж хорошая идея. Родителям явно покажется нелепым, если ты будешь просто сидеть там, где я занимаюсь, и глазеть на меня. И вообще, в конце месяца я уезжаю в Иран навестить родственников и продолжить с дедушкой занятия музыкой. Так что меня здесь не будет. – Он явно пошел на попятный, возможно, потому что нашел мое объяснение несколько странным.

– Ну, тогда ладно. До встречи в новом учебном году. – Я протянул ему конверт, который собственноручно подписал: «ЗА ИСТИННУЮ ДЕМОКРАТИЮ В ИРАНЕ!» Я уговорил Линду пожертвовать пятьсот баксов для получения налоговой льготы. Льготы нужны были ей для бизнеса, и она всегда была готова подкупить меня / успокоить свою нечистую совесть вечно отсутствующей мамаши. Чек был внутри, но я не хотел, чтобы Бабак при мне открывал конверт, и поэтому просто сказал: – Это на потом. Надеюсь, что в следующем году мне удастся послушать, как ты играешь. Желаю приятно провести время за границей!

И вот, увидев его в актовом зале в начале этого, последнего для нас, учебного года, я обнаружил, что он стал еще выше и увереннее в себе. Бабак улыбнулся и произнес:

– Я рассказал бабушке о тебе и твоем пожертвовании. Она сделала для тебя тасбих. Это такие персидские четки. Но некоторые люди используют их как бусы для снятия напряжения. Вот возьми. – Он протянул мне длинную нитку красно-коричневых деревянных бус с кисточкой на конце.

– Спасибо, – ответил я и повесил бусы на шею.

Он улыбнулся и неожиданно заявил:

– Тебе больше не надо платить, чтобы послушать, как я играю. Можешь слушать бесплатно. Дедушка говорит, что музыка – это тот дар, которым ты делишься с остальными, когда можешь. Я рассказал ему о тебе и о пожертвовании. А он ответил, что я не должен брать с тебя денег. Так я и сделаю.

Я кивнул и занял свое обычное место в заднем ряду.

Бабак исполнял свою музыку.

Я не представлял, что такое возможно, но сейчас он играл даже лучше – еще волшебнее, – чем в прошлом году.

Я закрыл глаза, заслушался и, казалось, перестал существовать.

15

Скрипка Бабака – одна из немногих вещей, от которых становится легче жить, а поскольку я уже настроился пристрелить Ашера Била, а затем покончить с собой, то сейчас мне не хочется рисковать и слушать, как играет Бабак. Я боюсь, его музыка может соблазнить меня пожить хотя бы еще один день, что уже неоднократно случалось со мной раньше.

Поэтому я вхожу в актовый зал и прямо с порога говорю:

– Бабак, сегодня я не буду слушать, как ты играешь.

– Что? – На его лице появляется выражение притворного ужаса. Бабак вырядился в темные джинсы, клетчатые кеды, футболку а-ля «Гарольд и Кумар» – и я сразу обращаю внимание, насколько же он изменился, американизировался, что ли, хотя и по-прежнему разительно отличается от большинства наших учеников. – Интересно, и с чего это ты вдруг решил нарушить традицию?

Вместо того чтобы ответить на его вопрос, я достаю из рюкзака подарок – конверт, обернутый розовой бумагой, – и говорю:

– Это тебе.

Мой голос гулко разносится по пустому огромному залу.

Он заглядывает мне в глаза и спрашивает:

– Что здесь?

– Я просто хочу, чтобы ты знал: я действительно наслаждаюсь твоей игрой на скрипке, и во время большой перемены твоя музыка позволяла мне забыть обо всем, – ну, скажем так: ты даже не представляешь, как часто она спасала меня последние несколько лет. И помогала мне пережить самые тяжелые дни. Ты действительно одаренный музыкант. Надеюсь, ты никогда не расстанешься со своей скрипкой. И в знак своей благодарности я хочу кое-что тебе дать, чтобы ты знал: я ценю твое искусство даже больше, чем ты думаешь. Со стороны может показаться, будто я просто сижу себе и кемарю на заднем ряду, но это не так – твоя музыка дает мне нечто такое, что заставляет с нетерпением ждать завтрашний день, она для меня как верный друг. Возможно, лучший друг во всей нашей школе. И я хочу сказать тебе спасибо.

Я чувствую, что слезы уже на подходе, а потому поспешно опускаю глаза и протягиваю Бабаку розовый прямоугольник.

Он берет конверт и спрашивает:

– Леонард, а почему ты это говоришь мне именно сегодня?

– Просто хотелось отдать тебе это. Подарок от меня.

– А почему он завернут в розовую бумагу?

– Цвет на самом деле не имеет значения.

– Похоже, я чего-то не догоняю, да? – спрашивает он.

Я, типа, втайне надеюсь, что он догадается о моем дне рождения, хотя откуда ему знать. И все же меня будоражит мысль о том, что он может догадаться.

Он срывает обертку, открывает конверт, смотрит на чек, который я выписал на дело установления истинной демократии в Иране, и говорит:

– Ты что, прикалываешься?

– Что? Нет. Это чек для поддержки борцов за свободу в твоей стране.

– Неужели ты и вправду рассчитываешь, будто я поверю, что он настоящий?

– Это деньги из моего фонда на колледж. Я не собираюсь поступать в колледж. Не собираюсь даже сдавать отборочный тест.

– И не стыдно тебе валять дурака?! Ты хоть представляешь себе, каково живется сейчас в Иране? Им не до шуток, Леонард. И вообще, есть такие вещи, с которыми не шутят.

– Я знаю. Чек настоящий. Ей-богу! Можешь его проверить. И все сам увидишь. Надеюсь, деньги помогут делу борьбы за демократию. Это мой денежный фонд на обучение в колледже. Бабушка с дедушкой оставили мне кучу денег.

– Что с тобой не так?

– А я думал, ты обрадуешься.

Он вздыхает и задумчиво ерошит волосы, которые сегодня свободно падают на плечи.

– Послушай, я ценю то, что в десятом классе ты не дал меня в обиду, и ценю твою… поддержку. Насколько я понимаю, ты немного не того. Ты всегда сам по себе и вообще. Я не против, дело твое. Но я никогда тебе ничего такого не делал – никаких подлянок, – и тем не менее ты входишь сюда и оскорбляешь меня своим липовым чеком с шестизначной цифрой. Мои бабушка с дедушкой пережили такое… Ты даже представить себе не можешь, как туго пришлось моей семье, и знаешь что… – говорит он, убирая скрипку, – я не думаю, что буду сегодня играть. И я не думаю, что хочу, чтобы ты продолжал приходить меня слушать. То, что ты сидишь на заднем ряду – просто сидишь здесь каждый день, – начинает меня здорово доставать.

– Чек настоящий, – твержу я свое.

– Хватит, Леонард!

– Я серьезно, блин! Чек настоящий! Ты ведешь себя как форменный кретин. Сходи прямо сейчас в банк – и сам поймешь, какой ты кретин.

– Зачем ты нацепил эту шляпу? Ты что, подстригся?

Я внимательно смотрю на него и вижу, что явно ему не нравлюсь.

Выходит, я был прав: как только ты делаешь шаг навстречу своему сверстнику, чтобы узнать его поближе, то все волшебство, окружающее этого человека, моментально исчезает, буквально на глазах превращаясь в вонючее дерьмо.

Он смотрит на меня так, будто всей душой ненавидит, будто моя физиономия вызывает у него отвращение, – и я хочу, чтобы он отвернулся.

– Может, тебе стоит с кем-нибудь поговорить, – советует он. – С кем-нибудь из школьного руководства.

– Я пытался поговорить с тобой – и вон оно как все обернулась.

– Послушай, Леонард. У тебя явно какие-то проблемы. И я тебе сочувствую. Реально сочувствую. Но в мире есть люди, проблемы которых во сто крат тяжелее, уж можешь мне поверить. Попробуй хоть раз уехать из нашего города, и ты увидишь, что я прав. Проблемы человека из страны первого мира. Вот что у тебя такое.

Он стремительно выходит в коридор, и я понимаю, что, должно быть, довел его до ручки, так как впервые за все время нашего знакомства он не стал играть во время большой перемены в пустом актовом зале. Впервые за время учебы в нашей школе.

Я поднимаю чек, который он оставил, сажусь на продавленное скрипучее сиденье и начинаю размышлять о его словах, будто в мире есть люди с проблемами посерьезнее моих. Мне хватает трех секунд, чтобы понять, что все это чушь собачья. Будто люди в Иране важнее меня, потому что их страдания предположительно ужаснее.

Чушь собачья!

Мне нравится думать, сидя в одиночестве в актовом зале, пусть даже и без скрипичной музыки.

Может, мне вообще был не нужен Бабак.

Может, он такой же, как все остальные.

И мне гораздо приятнее сидеть здесь в одиночестве.

Безопаснее.

И как измерить страдание?

Словом, тот факт, что я живу в демократической стране, еще ни о чем не говорит и не гарантирует мне легкой жизни.

Отнюдь.

Я понимаю, что да, с социально-экономической точки зрения я нахожусь в привилегированном положении, но ведь то же самое можно сказать и о Гамлете, и еще о куче других несчастных людей.

Зуб даю, что в том же Иране есть люди гораздо счастливее меня: они хотят жить именно там, и для них не имеет значения, какая политическая сила стоит у руля государства, в то время как здесь, в относительно свободной стране, я чувствую себя совершенно несчастным и хочу любой ценой поскорее покончить с такой жизнью.

Интересно, пожалеет ли Бабак, что не понял всей глубины моих страданий, когда увидит по телику вечером новости?

Я вроде как надеюсь, что он почувствует себя в какой-то степени виноватым: будет мучиться угрызениями совести, может, его даже стошнит.

16

Я встречаю в коридоре Ашера Била. Складываю пальцы пистолетиком и делаю вид, будто стреляю.

Два раза промахиваюсь, но затем попадаю прямо в лоб:

– Ты убит!

– Что с тобой не так? – спрашивает он, качая своей пока еще не пробитой головой.

– Все! – ору я. – Ничего! Тебе выбирать!

Ребята в коридоре смотрят на меня будто на чокнутого, будто хотят, чтобы меня здесь вообще не было.

Ашер Бил быстро проходит мимо.

– Я в курсе, где ты живешь! – ору я ему вслед.

Теперь, когда я знаю, что уже вечером со всем этим будет покончено и я перестану существовать, мне гораздо легче пережить сегодняшний день. Словно я во сне парю в неземном пространстве[30].

Мне осталось только вручить еще два подарка, а затем достать «вальтер» и уйти из этого мира в тот самый день, когда я в него и пришел.

С днем рождения меня!

Боже, я не могу ждать.

– Леонард? – останавливает меня миссис Шенахан.

Мой консультант-психолог одета в лимонно-желтое платье, ее рыжие волосы сегодня заколоты высоким узлом. Очки в небесно-голубой оправе болтаются в данный момент на серебряной цепочке, что выглядит немного нелепо: уж больно она молода, чтобы носить очки на цепочке. Иногда я задаю себе вопрос, как она одевается во внерабочее время, и представляю ее в панк-рокерском прикиде. Из всего преподавательского состава нашей школы она, наверное, самая молодая, возможно, одних лет с герром Силверманом.

– До меня дошли сведения, что ты себя сегодня как-то странно ведешь. Это правда? – устраивает она мне допрос прямо в коридоре на глазах у кучи ребят.

– Что? Я всегда странный, ведь так? Но в остальном все прекрасно, – отвечаю я, потому что боюсь опоздать в класс герра Силвермана по холокосту, куда, собственно, и направляюсь.

Вообще-то, обычно я не прочь зайти в кабинет миссис Шенахан: у нее всегда стоит на столе баночка с леденцами, и я всегда выбираю рутбирный леденец на палочке, но, прежде чем покинуть этот мир, я еще должен успеть попрощаться с герром Силверманом и не хочу пропустить его урок. Единственный класс, который мне нравится. Поэтому я включаю дурака.

– А что ты там скрываешь под шляпой? – спрашивает она.

– Просто стрижку.

– Миссис Джиавотелла сказала…

– Боюсь, я не слишком хороший парикмахер, – говорю я, заглядывая ей в глаза и награждая ее прямо-таки голливудской улыбкой. В случае необходимости я могу быть отличным актером. – С удовольствием показал бы вам свою новую стрижку прямо сейчас, но я немного стесняюсь, потому-то и надел шляпу. Можно я заскочу к вам перед восьмым уроком? Буду счастлив продемонстрировать свой новый имидж и поболтать, о чем пожелаете.

Она пристально смотрит на меня, словно пытаясь понять, а не вешаю ли я ей, случайно, лапшу на уши.

В глубине души миссис Шенахан уверена, что я вешаю ей лапшу на уши, я точно знаю. Но ей еще надо уладить миллион проблем, сотни учеников нуждаются в ее помощи, не говоря уже о толпах придурочных родителей, горах бумажной работы, заседаниях в этом ужасном конференц-зале с круглым столом в центре и работающими даже зимой оконными кондиционерами, потому что конференц-зал находится прямо над котельной, где стоит тропическая жара. И миссис Шенахан понимает, что, пожалуй, проще всего мне поверить.

Она выполнила свой долг и успокоила совесть, поймав меня в коридоре и позволив мне слегка повыделываться, а я, со своей стороны, достойно сыграл свою роль, сохранив самообладание, сделав вид, будто у меня все в порядке, и таким образом дав ей моральное право вычеркнуть мое имя из списка неотложных дел. Теперь она может идти дальше, да и я тоже.

Если понимать, как именно взрослые вписаны в систему, манипулировать ими плевое дело.

– Я отложила для тебя парочку рутбирных леденцов, а то они у меня уже кончаются, – говорит она и улыбается мне в ответ.

«Если бы только можно было решить все свои проблемы с помощью конфет, – думаю я, – миссис Шенахан была бы незаменима».

– Значит, поговорим перед восьмым уроком, да? Обещай, что непременно зайдешь ко мне. Я всегда рада видеть Леонарда Пикока в своем кабинете.

Последнюю фразу она произносит так, будто заигрывает со мной, типа, приглашает меня заняться сексом в своем кабинете, если я соблаговолю прийти. Многие учительницы делают то же самое: флиртуют с учениками мужского пола. Интересно, может, они просто не знают другого способа общаться с мужчинами? Используют свою сексуальность, чтобы получить желаемое. И должен признаться, это работает, потому что теперь мне действительно захотелось зайти к миссис Шенахан, и если бы я уже не решил наложить на себя руки, то определенно чуть позже заглянул бы в ее кабинет, хотя бы для того, чтобы получить свой рутбирный леденец и повыпендриваться.

– Непременно, – лгу я. – Я обязательно приду повидать своего любимого, самого красивого и проницательного консультанта-психолога. Но чуть попозже.

Она вроде как краснеет и затем улыбается мне, явно очень довольная собой.

А когда она уже собирается уходить, я окликаю ее, потому что не могу удержаться:

– Миссис Шенахан?

– Да, Леонард. – Она резко разворачивается, вся из себя ну прямо Мэрилин Монро, даже ее юбка будто развевается от ветра и чуть-чуть задирается.

– Спасибо, что не упускаете меня из поля зрения. Вы хороший консультант. Один из лучших.

– Всегда к твоим услугам, – отвечает она, и ее лицо светлеет, словно солнышко выглядывает из-за туч, ведь она не понимает, что́ именно я хочу ей сказать.

В конце концов, она всего лишь школьный консультант-психолог. Она может объяснить, какое среднее количество баллов необходимо для поступления в Пенсильванский университет, но ожидать от нее большего – это уже слишком. Спасибо хоть за то, что я получил столько леденцов.

И уже перед тем, как отойти от меня, она, словно в подтверждение того факта, что мы здесь играем в игру – игру со своими правилами, – добавляет:

– Ты ведь точно зайдешь в мой кабинет перед восьмым уроком, да?

– Вы же знаете, – вру я.

В глубине души я надеюсь, что у нее в бумагах где-то отмечен мой день рождения, но ей приходится иметь дело с нереальным количеством детей, поэтому, даже если она случайно и забыла, я на нее не сержусь.

В начальной школе учителя никогда не забывали о дне твоего рождения, что было гораздо приятнее. Нас угощали кексами, шоколадными пирожными с орехами или хотя бы печеньем, и все пели так, что ты сразу чувствовал себя особенным и частью чего-то значительного, даже если в глубине души ты ненавидел своих одноклассников. У учителей начальной школы есть своя причина так поступать. И дело не только в том, что они хотели нас развлечь. Нет, это было действительно важно.

Интересно, в каком возрасте нормально забывать о чужих днях рождения? Когда нам становится не нужно, чтобы люди вокруг нас признавали тот факт, что мы стареем и каждый год приближает нас к могиле? А вот этого тебе никто не скажет. Словно каждый год тебя обязательно поздравляют с днем рождения, а тут – бац! – и ты не можешь вспомнить ни когда тебе в последний раз пели «С днем рожденья тебя», ни когда тебя вообще перестали поздравлять. Ведь, по идее, ты должен запоминать такие вещи, разве нет?

Но мне никак не удается назвать конкретный год. Он как-то сам собой выскользнул из моей памяти, а я даже этого и не заметил, что меня очень расстраивает.

Я смотрю, как миссис Шенахан идет по коридору. Она шагает легко и пружинисто, точно мои комплименты повысили ее самооценку и заставили почувствовать, что она не ошиблась с выбором карьеры[31].

А затем она уходит.

17

Письмо из будущего номер 3

Привет, папочка!

Это твоя дочка С. Все так странно! Не понимаю, почему должна писать тебе это письмо, если ты только что ушел в море на лодке с дедулей, а Горацио, дельфин, как всегда, плывет рядом, чтобы составить вам компанию.

Мамочка говорит, что ты грустный, а еще она говорит, что мы писали тебе, когда ты был еще маленьким мальчиком, что я не совсем понимаю. Она заставляет меня выполнять кучу странных школьных заданий, так что, наверное, письмо просто одно из них. Ты говоришь, чтобы я слушалась мамочку, поэтому я так и делаю. Она помогает мне писать это письмо. Она утверждает, что я должна рассказать тебе то, что ты уже обо мне знаешь, – по-моему, жуткая глупость, но ничего не поделаешь.

Мой любимый цвет серый, как спина у дельфина.

Мое любимое созвездие – Кассиопея, потому что мне нравится произносить это слово.

Моя любимая еда – похлебка из злаков с беконом. (Ха-ха! Шучу!)

Моя любимая игра – «Кто здесь жил?». Мне нравится слушать твои рассказы о жизни в подводном городе, ты называешь его Филадельфией.

Однажды мы нашли квартиру в старом небоскребе, который ты назвал «Либерти-Плейс», и ты рассказал мне, будто некоторые люди жили высоко в небе, точно короли и королевы, глядя сверху вниз на всех этих людишек, живших у самой земли, но сейчас, чтобы жить на земле, надо быть по-настоящему богатым, и ты называешь это иронией судьбы.

Мы прошли по всему дому и нашли платья, явно доказывающие, что здесь жила королева. Платья были яркими и сверкающими. Их было так много! И ты сказал, будто дизайнером одного из них была твоя мама, что было приятно слышать, так как ты никогда не говоришь о своей маме.

А еще мы нашли в спальне коробку с золотыми украшениями. Ты разрешил мне оставить золото себе. И вообще, мы коллекционируем украшения, найденные в районе Аванпоста 37. Я храню их под кроватью в пластиковых пищевых контейнерах – просто забавы ради, хотя, если честно, я не понимаю, почему в прошлом люди так любили золото, ну разве что оно красиво блестит. Ты зовешь меня принцессой, и иногда мы надеваем на себя столько золота, сколько можем, и ты говоришь, что я ну точь-в-точь Джей-Зи, а потом начинаешь смеяться до упаду.

Моя любимая сказка на ночь – о Филадельфии Филис[32], маленькой девочке, которая в начале века раскрывала преступные замыслы. Ты рассказывал мне множество историй о Филадельфии Филис, и самая лучшая о том, как она расправляется с хулиганом, пристающим к школьникам, с помощью волшебного оружия, наделяющего ее особой силой. Мне очень хочется, чтобы здесь были и другие дети, но, слушая твои рассказы о хулиганах, я начинаю радоваться, что, кроме меня, здесь нет других детей.

Моя любимая песня – та, что написал твой отец, «Подводный Ватикан», ты иногда мне поешь ее, потому что скучаешь по своему отцу. (Мама научила меня писать слово «Ватикан», она говорит, что в свое время был такой важный парень, но она не может толком объяснить, почему именно он был таким важным. Она говорит, что у нас больше нет парней вроде него.)

Папочка, я больше не знаю, о чем писать.

Я люблю тебя.

Мне очень жаль, что в детстве ты всегда был грустным, но сейчас ведь ты почти не грустишь, что очень хорошо, да?

Мамочка говорит, я должна сказать тебе, чтобы ты держался.

Держался за что? – спрашиваю я.

Я не знаю.

Но все равно держись.

Ну вот я и закончила. Надеюсь, мама оценит то, как хорошо я выполнила задание.

Жду не дождусь, когда увижу тебя сегодня вечером за обедом. Думаю, у нас СНОВА будет похлебка из злаков с беконом, потому что это наша основная еда, так как все остальные продукты приходится беречь для особых случаев типа дней рождения, а мой уже совсем скоро. Ты сказал, будто приготовил для меня нечто особенное.

Интересно, что именно?!

Ты никогда не забываешь о дне моего рождения и всегда стараешься сделать его необыкновенным.

А это правда, что, по твоим словам, у тебя нет дня рождения?

Как бы мне хотелось знать, когда ты родился, потому что я хочу приготовить для тебя лучший подарок на свете. Горацио поможет мне найти в зоне Аванпоста 37 нечто удивительное.

Почему ты не хочешь сказать мне, когда у тебя день рождения?

Мама говорит, это связано с плохими воспоминаниями.

А почему у меня нет плохих воспоминаний? Когда я спрашиваю ее, она отвечает: это потому, что у меня такой хороший папа.

Что вызывает у меня улыбку.

Ты хороший папа!

Люблю тебя!

С., или твоя Принцесса Джей-Зи.

(А что такое «Джей-Зи»? Ты никогда не говорил!)

18

Герр Силверман ростом около шести футов трех дюймов или типа того. К его телосложению лучше всего подходит определение «жилистый». Его волосы тронуты ранней сединой, и лет через десять они станут совсем серебряными, и тогда ему еще больше будет подходить его фамилия. Он всегда носит галстук сдержанных тонов, белую рубашку с длинным рукавом, зеленые, светло-коричневые или черные штаны без стрелок, черные или коричневые замшевые туфли на шнурках и толстом каблуке, кожаный пояс в тон туфлям. Просто, но элегантно, хотя обычно он немного смахивает на официанта из модного ресторана. Сегодня на нем черные штаны, галстук, туфли и пояс; он сбрил уже намечающуюся эспаньолку[33].

Перед началом урока он встречает учеников в дверях, обменивается с тобой рукопожатием, улыбается тебе и смотрит прямо в глаза. Он единственный из учителей, кто это делает, но в результате подобной церемонии перед дверьми класса обычно выстраивается длинная очередь. Иногда процесс затягивается и даже после звонка в коридоре толпится народ, что жутко бесит остальных преподавателей.

Однажды эту очередь увидел директор школы, который не заметил стоявшего в дверях герра Силвермана, и заорал что есть мочи:

– Живо в класс! Я ко всем обращаюсь!

– Все в порядке, – сказал герр Силверман. – Это просто наш утренний обмен приветствиями. Ведь надо каждому сказать «здравствуй». Привет, Эндрю.

Директор изменился в лице, выдавил «привет» и поспешно удалился.

Сегодня герр Силверман жмет мне руку, улыбается и говорит:

– Леонард, мне нравится твоя новая шляпа.

И у меня сразу становится тепло на душе: похоже, ему действительно нравится шляпа, а еще больше нравится тот факт, что я пытаюсь выразить себя: одеваюсь отлично от остальных и не боюсь выглядеть не таким, как все[34].

– Спасибо, – отвечаю я. – Могу я поговорить с вами после занятий? У меня кое-что для вас есть.

– Конечно. – Он кивает и дарит мне дополнительную улыбку – настоящую улыбку, когда задействованы все лицевые мышцы, но улыбка от этого не кажется натужной. От улыбки герра Силвермана мне всегда почему-то становится легче.

– И зачем ему надо пожимать каждому руку? – когда мы рассаживаемся по местам, спрашивает Дэн Льюис, парнишка из нашего класса.

– Он такой чертовски странный, – едва слышно отвечает ему Тина Уайтхед.

И мне хочется вытащить свой «вальтер» и разнести к чертовой матери их дебильные башки, потому что герр Силверман – единственный учитель, который не жалеет времени и сил каждый день показывать нам, что мы ему не безразличны, а мои тупоголовые одноклассники это против него же и оборачивают. Такое чувство, будто на самом деле они хотят, чтобы с ними плохо обращались.

И тем не менее однажды, когда мы беседовали после урока, герр Силверман сказал мне, что когда кто-то поднимается по социальной лестнице и начинает руководствоваться другими стандартами, то, даже если сей факт положительно отражается на окружающих, средний человек, как правило, относится к чужим успехам резко отрицательно, поскольку у него самого нет сил поднять жизненную планку. Таким образом, возможно, Дэн Льюис и Тина Уайтхед просто слабее герра Силвермана и действительно нуждаются в его доброте, но вот лично я точно не стал бы тратить время на то, чтобы смотреть им в глаза и каждый день улыбаться, если бы они говорили у меня за спиной подобные вещи. Герр Силверман достаточно умный, чтобы понять одну простую вещь: быть не таким, как все, чревато неприятными последствиями.

– Ну-с, – обращается герр Силверман к нашему классу, и я замечаю, что он в очередной раз не стал засучивать рукава. – Посвятим занятие этическим проблемам. У кого есть вопрос?

Мы иногда практикуем такую штуку: кто-нибудь из ребят задает вопрос, касающийся холокоста – относительно сомнительного права или ошибочного выбора, одним словом, моральной дилеммы, – а потом весь класс в спорах пытается родить истину.

Сегодня я единственный из всех поднимаю руку, поэтому герр Силверман говорит:

– Леонард?

– Допустим, американскому подростку достался в наследство от дедушки, который в свое время захватил в плен и расстрелял высокопоставленного нацистского офицера, настоящий пистолет времен Второй мировой. И как ему поступить с этим пистолетом?

Мне действительно любопытно узнать, что скажут мои одноклассники. Хотя не сомневаюсь, что наши мнения разойдутся. Даже забавно, насколько мы разные.

А еще мне жутко нравится компостировать им мозги, дабы убедиться, что они все непроходимо глупы, потому что им и в страшном сне не представить, что у меня с собой пушка, хотя минуту назад я вполне недвусмысленно на это намекнул. Завтра они посмотрят на нашу дискуссию совершенно другими глазами и поймут, какие же они все-таки жуткие кретины.

Одна девочка, Люси Бекер, первой вызывается отвечать и в сущности говорит, что моему пистолету самое место в Музее холокоста в округе Колумбия, а затем толкает речь по поводу необходимости документальных свидетельств наших ошибок с тем, чтобы не повторять их снова[35].

– Какие еще будут мнения?

Один смышленый и занятный парнишка по имени Джек Уильямс настаивает на том, что пистолет следует уничтожить, и говорит о возрождении неонацистов, коллекционирующих подобные вещи. Джек утверждает, что если пресечь на корню всю нацистскую пропаганду, то не останется способов вербовать новых нацистов.

– Вот почему президент Обама похоронил останки Усамы бен Ладена в море, – говорит Джек. – Поэтому никто не может использовать его могилу как символ.

– Очень интересное контрдоказательство, Джек, – кивает герр Силверман. – Еще мнения имеются?

Ребята из моего класса начинают распинаться по поводу того, что делать с пистолетом, и хотя именно я задал вопрос, от их ответов у меня потихоньку едет крыша. Одним словом, у меня в рюкзаке настоящий нацистский пистолет, а все увлеченно распространяются на тему, что с ним делать, – вот только они не знают, что мой гипотетический вопрос из области этики был задан на полном серьезе, они не знают, что у меня с собой пистолет.

Они, все как один, непроходимые идиоты – и все же я начинаю немного волноваться, что, возможно, кто-нибудь из них пораскинет мозгами и догадается, почему я задал вопрос именно в этот день, и тогда они дружно меня линчуют[36].

От переживаний я даже начинаю потеть.

В душе меня полный сумбур, и, похоже, я больше всего хочу, чтобы все поскорее закончилось, абсолютно все.

И тем не менее мне ужасно хочется, чтобы хоть кто-нибудь наконец догадался: собрал воедино намеки, которые я делал сегодня в течение дня, а скорее, уже в течение многих лет, но до них все доходит, как до жирафа, и я начинаю понимать, почему люди слетают с катушек и совершают совершенно ужасные вещи, совсем как нацисты, и Гитлер, и Тед Казински, и Тимоти Маквей, и Эрик Харрис, и Дилан Клиболд, и Чо Сын Хи[37], и еще куча страшных людей, о которых мы узнали на уроках в школе, и – Знаете что? Пусть Линда идет на хрен за то, что забыла о моем дне рождения, – НА ХРЕН! – так как забыть о том, что восемнадцать лет назад дал кому-то жизнь, – это БЕЗОТВЕТСТВЕННО, и БЕЗОТВЕТСТВЕННО, и еще раз БЕЗОТВЕТСТВЕННО, и эгоистично, и преступно, и бесчеловечно, и…

– Леонард, – говорит герр Силверман.

Все дружно поворачивают ко мне головы и смотрят на меня.

– Заключительные замечания?

По идее, я должен суммировать высказанные точки зрения относительно того, что делать с «вальтером», и сказать, кто в результате одержал верх в дебатах, но я не слушал, а потому не могу сказать, что думаю по этому поводу.

– Я не знаю. Я вообще сегодня ничего не знаю, – говорю я и непроизвольно вздыхаю.

Герр Силверман смотрит мне прямо в глаза, и я отвечаю ему взглядом, в котором с помощью телепатии, типа, заклинаю: Пожалуйста, продолжайте урок. Сегодня мой день рождения. Мне осталось жить всего несколько часов на этой планете. Пожалуйста. Будьте добры. Не держите меня на крючке.

– Это сложный вопрос, Леонард. Очень хороший вопрос. Если честно, я тоже не знаю, – спасает меня герр Силверман.

Тупоголовые кретины таращатся на меня и обмениваются улыбками.

Герр Силверман переходит к лекционной части урока, объясняя нам концепцию двойственности, или возможности одновременно быть совершенно разными людьми: добропорядочный отец семейства времен Второй мировой, который обедает в кругу семьи за празднично накрытым столом, читает детям сказки на ночь, целует их в лоб и укладывает в постель, и это все после того, как он целый день спокойно слушал крики еврейских женщин и детей из газовых камер, а потом равнодушно смотрел на ужасные горы трупов в братских могилах.

По существу, герр Силверман говорит, что мы одновременно можем быть и нормальным человеком, и монстром – такая вероятность имеется для любого из нас.

В ответ на утверждение герра Силвермана о нашей двойственности некоторые из этих тупых ребят обиженно заявляют, что они не похожи на нацистов и никогда такими не будут. Причем все в классе прекрасно понимают, о чем он говорит, хотя и прикидываются, что нет.

Это вроде как те якобы образцовые и примерные школьники, которые на самом деле по уик-эндам выжирают тонны алкоголя, и пьяными садятся за руль, и постоянно насилуют девушек на свиданиях, и вообще заставляют не таких популярных, но реально отличных ребят мучиться комплексом неполноценности. Но в присутствии взрослых с властными полномочиями эти плохие ребята сразу меняются, чтобы получить рекомендательное письмо для колледжа и особые привилегии. Я никогда не жульничал и не списывал на тестах, и герр Силверман, возможно, единственный учитель в нашей школе, кто написал бы мне рекомендательное письмо, если, паче чаяния, оно мне понадобилось бы.

Триш Макартур, наша отличница, которая будет произносить прощальную речь, получила рекомендательные письма от всех самых популярных учителей в нашей школе, при этом буквально каждый ученик знает, что она устраивает самые безумные вечеринки, с выпивкой и наркотой, непременно заканчивающиеся вызовом полиции, но, поскольку ее папа – мэр, полицейские обычно просто говорят: «Сделайте музыку потише». В прошлом году в ее доме один парнишка получил передоз и угодил в больницу. Но каким-то чудесным образом среди учителей репутация Триш Макартур остается абсолютно незапятнанной. Триш ходит вместе со мной на уроки продвинутого английского, и она предлагала мне две сотни баксов за то, чтобы я «помог ей» с сочинением по «Гамлету». Она похлопала ресницами, скрестила лодыжки, демонстративно вывалила вперед сиськи и просюсюкала: «Пожалуйста!» – типа, вся из себя такая беспомощная, причем она периодически проделывает подобные штуки с учителями мужского пола. Кстати, им нравится. Эта девица точно своего не упустит. Но я, естественно, послал ее на три буквы. Обозвал ее «липовой отличницей», а когда добавил, что она «мошенница», она сразу приняла нормальную позу, позволила своим сиськам свободно болтаться под действием силы тяжести, перестала непрестанно моргать, точно у нее вместо век крылья бабочки, и уже нормальным голосом сердито сказала: «И зачем ты вообще ходишь в нашу школу?! Леонард Пикок, ты полное ничтожество».

Она показала мне средний палец и удалилась.

И это гордость нашей школы.

Наша лучшая из лучших.

Триш Макартур.

– Откуда вам знать, как бы вы поступили, если бы правительство заставляло вас совершать преступления, но при этом вы хотели бы остаться хорошим родителем? – спрашивает герр Силверман. – Были ли немцы чудовищами или просто вели себя в соответствии с социально-политическим климатом того времени?

Мои одноклассники в основном озадачены.

И, слушая их беспомощные ответы и наблюдая за беспомощными попытками возвести себя на высоконравственный пьедестал, я понимаю, что с годами пропасть между нами становится все глубже.

Они так упоенно лгут, что от их вранья у меня начинает щипать глаза.

Сегодняшний урок, похоже, пронимает этих тупоголовых кретинов до самых печенок: что ж, правда глаза колет. И тем не менее я немного успокаиваюсь, естественно, не потому, что нацистские офицеры творили ужасные вещи, просто герр Силверман старается вытащить наружу то, что все остальные люди желают скрыть любой ценой.

Тяжело и грустно смотреть, как мои одноклассники холят и лелеют свое невежество, поэтому я отключаюсь и просто жду окончания урока, чтобы поскорее отдать герру Силверману подарок и, соответственно, еще на шаг приблизиться к линии финиша Леонарда Пикока.

19

Когда звонит звонок, я остаюсь сидеть на месте.

Герр Силверман покорно стоит в дверях и прощается с каждым выходящим из класса учеником.

Ручаюсь, ему не наплевать ни на кого из нас, включая самых тупых.

Похоже, он просто святой или вроде того.

Некоторые ребята, усердно избегая зрительного контакта, пулей вылетают из класса, несмотря на то что герр Силверман старается сказать ему или ей персональное «до свидания».

Что очень важно, уж можете мне поверить, даже если большинство тупоголовых кретинов этого и не ценят.

Случались такие дни, когда герр Силверман оказывался единственным человеком, кто смотрел мне в глаза.

Единственным человеком за весь день.

Казалось бы, такая простая вещь, но именно простые вещи и имеют значение.

– Итак, – закрыв дверь, начинает герр Силверман[38]. – Ты хотел со мной поговорить.

– Я о том вопросе, который сегодня задал в классе.

Он садится за соседний стол и говорит:

– А… насчет того, как поступить с нацистским пистолетом.

– Да. Скажите, а вы считаете возможным изменить смысловую окраску определенного предмета с резко отрицательной на положительную?

– Безусловно, – отвечает он.

Я ожидаю продолжения, но он молчит, и это меня немного нервирует, я теряюсь и не знаю, что еще можно сказать, поэтому просто лезу в карман и достаю коробочку в розовой обертке:

– Это вам.

– А по какому случаю подарок? – улыбается герр Силверман.

– Скажу, когда откроете.

– Ладно, – соглашается он и начинает аккуратно снимать розовую бумагу. Открывает маленькую коробочку, смотрит на меня, поднимает брови и говорит: – Неужели это именно то, что я думаю?

– Да, это «Бронзовая звезда», которой был награжден дедушка за то, что во время Второй мировой войны собственноручно убил высокопоставленного нациста.

– Но почему ты ее мне отдаешь?

– Ну, по куче причин. Большинство из которых так просто и не объяснишь. Вот именно поэтому люди и дарят подарки, разве нет? Им трудно выразить себя с помощью слов, поэтому они дарят подарки как символ своих чувств. Я начинаю думать, что мир был бы гораздо лучше, если бы медали давали прекрасным учителям, а не солдатам, которые во время разных там войн убивают врагов. И в свете наших разговоров о Второй мировой войне и попытки понять причину всех этих ужасов, я тут подумал, что могу изменить отрицательный смысловой аспект этой медали на положительный, если вручу медаль вам. Возможно, это не слишком разумно. Я не знаю. Но я хочу, чтобы медаль была у вас, о’кей? Для меня это важно. Вы можете хранить ее в ящике письменного стола, и всякий раз, когда у вас возникнет чувство, что преподавание не стоит того, вы вспомните о том чокнутом парнишке, Леонарде Пикоке, который любил ваши уроки и подарил вам дедовскую «Бронзовую звезду» в качестве награды за то, что вы такой отличный учитель. А вдруг медаль поможет вам идти вперед. Я не знаю.

– Леонард, я польщен. Правда польщен, – говорит он и очень серьезно, впрочем, как и всегда, смотрит мне прямо в глаза. – Но почему ты решил отдать мне медаль именно сегодня?

– Думаю, просто так. Сегодня вроде вполне подходящий день, – напропалую вру я, но как-то не слишком убедительно.

– У тебя есть дедушкин пистолет времен Второй мировой, да? – спрашивает он, и я чувствую, что у меня начинает съезжать крыша.

– Что? – переспрашиваю я, изображая святую невинность, и неожиданно ловлю себя на том, что пишу на крышке стола свое имя.

Интересно, и зачем я это делаю?

Интересно, и почему герр Силверман не говорит мне, чтобы я прекратил портить школьное имущество?

– Леонард, я хочу кое-что тебе сказать и надеюсь, ты не обидишься. Внезапное изменение внешности. Ты действительно подстригся, да? – (А я просто снова и снова пишу свое имя на столе.) – Отдаешь ни с того ни с сего ценные вещи. Это явный признак. Люди с суицидальными наклонностями часто делают подобные вещи. И я боюсь, что ты в опасности.

Л-Е-О-Н-А-Р-Д-П-И-К-О-К

Л-Е-О-Н-А-Р-Д-П-И-К-О-К

Л-Е-О-Н-А-Р-Д-П-И-К-О-К

Я продолжаю выводить буквы на крышке стола.

Зачем?

Раньше я никогда не писал свое имя на крышке стола.

– Ты пытаешься мне что-то сегодня сказать, а? – спрашивает он.

– Не совсем так, – не поднимая глаз, отвечаю я. – Я просто хотел, чтобы вы знали, как много значат для меня ваши уроки.

Он молчит, но напряженно вглядывается мне в лицо, и я могу сказать точно, что он переживает за меня так, как, наверное, никто другой, поэтому, если я хочу выбраться отсюда и осуществить свою миссию, нужно срочно применить все свои актерские способности.

Я загоняю эмоции внутрь и в очередной раз пускаю в ход голливудскую улыбку. Улыбаюсь ему, натужно смеюсь и говорю:

– Возможно, я непременно захотел бы покончить с собой, если бы не ходил каждый день на занятия в вашем классе. Реально захотел бы. Ваши уроки – единственное, что заставляет меня держаться за жизнь.

– Это неправда. Есть масса вещей, ради которых стоит жить. Леонард, в будущем тебя непременно ждет много хорошего. Я уверен. Ты даже не представляешь, сколько интересных людей ты встретишь на своем жизненном пути после окончания школы. Твоя спутница жизни, твой лучший друг и самый замечательный человек, которого ты когда-либо знал, прямо сейчас ждет окончания средней школы и возможности войти в твою жизнь. Вероятно, она даже испытывает те же чувства, что и ты, вероятно, мечтает о тебе, надеясь, что тебе хватит сил продержаться до наступления светлого будущего, где вы непременно встретитесь. Скажи, после нашего последнего разговора ты взялся за те письма? Письма из будущего? Ты попробовал это сделать?

– Нет, – вру я, потому что написание этих писем делает меня слишком эмоционально уязвимым и прямо сейчас мне неохота возвращаться к этой теме. Мне необходимо сосредоточиться на ближайшей задаче. – Может, начну сегодня вечером.

– Не откладывай в долгий ящик. Тебе точно станет легче.

И тут я снова начинаю думать о тайне, которая меня мучает. И не знаю почему – может, потому, что другого шанса не будет.

– Герр Силверман, а можно задать вам личный вопрос?

– Спрашивай.

Пока я пытаюсь собраться с духом, мы несколько секунд сидим молча. И когда я наконец решаюсь открыть рот, мой голос предательски дрожит.

– Почему вы никогда не закатываете рукава и не носите рубашки с коротким рукавом? И почему по пятницам не надеваете, как все, тенниску?

У меня жутко колотится сердце: кажется, еще чуть-чуть – и треснут ребра, потому что я, типа, верю, будто ответ герра Силвермана может меня спасти. Хотя сейчас это уже не имеет смысла.

– Значит, ты заметил, да? – спрашивает герр Силверман.

– Угу. Я давным-давно ломаю над этим голову.

Он смотрит на меня с легким прищуром и говорит:

– Давай заключим соглашение. Ты пишешь письма из будущего, а я скажу тебе, почему никогда не закатываю рукава. Ну что, идет?

– Конечно, – отвечаю я и улыбаюсь, потому что герр Силверман реально думает, будто составление этих писем обязательно поможет.

Он всегда готов прийти на помощь запутавшимся школьникам вроде меня. И я на секунду забываю, что уже написал письма и вообще завтра меня на этом свете уже не будет, значит я никогда не узнаю, почему герр Силверман категорически не закатывает рукава.

– Вам понравился подарок?

– Я весьма польщен, что ты высоко ценишь меня как педагога, но я не могу оставить это у себя, Леонард. – Он кладет медаль в коробочку. – Это фамильная ценность. Твоя по праву рождения.

– Тогда можете на время оставить медаль у себя, пока я не решу, что с ней делать? – Сейчас у меня совершенно нет желания спорить. – Хотя бы на одну ночь? Сделайте мне такое одолжение.

– Почему?

– Просто потому. Хорошо?

– Хорошо, – отвечает он. – Только на одну ночь. Ты ведь придешь завтра ее забрать? Обещаешь?

Я знаю, что он делает: дает мне задание, вынуждающее меня непременно быть здесь завтра. И мне сразу становится лучше, даже странно, что я все еще могу иногда чувствовать себя лучше.

– Да, – вру я. – Я буду здесь завтра.

– Хорошо. Я очень хочу видеть тебя здесь каждый день. Я буду в отчаянии, если твое место останется пустым. В полном отчаянии.

Наши глаза встречаются, и я думаю о том, что герр Силверман – единственный человек в моей жизни, который никогда не пудрит мне мозги, и, возможно, единственный в нашей школе, кому не безразлично, исчезну я или буду ошиваться поблизости.

– Правительство должно дать вам медаль за то, что вы такой хороший учитель, герр Силверман. Серьезно. Действительно должно.

– Спасибо, Леонард. Ты уверен, что нормально себя чувствуешь? Больше ни о чем не хочешь поговорить, а?

– Уверен. И на самом деле мне надо увидеться с нашим консультантом-психологом. Миссис Джиавотелла уже доложила о моем «странном поведении». Не сомневаюсь, что у вас тоже попросят дать профессиональное заключение по поводу моего душевного здоровья. Но сейчас мне надо в кабинет к начальству. Поэтому, даже если у меня полный сумбур в душе, суперконсультант миссис Шенахан с ходу приведет меня в порядок с помощью рутбирного леденца и только потом отпустит домой. Так что не волнуйтесь, хорошо? – Я поднимаю глаза проверить, повелся ли он на мои враки, и вижу, что не повелся. Поэтому я говорю: – Простите, что исписал ваш стол. Хотите, я сейчас все сотру?

– Если я дам тебе номер своего сотового, ты можешь пообещать, что позвонишь мне, если ты вдруг надумаешь наложить на себя руки?

– Я не собираюсь…

– Звони в любое время дня и ночи. Ты можешь пообещать, что сразу мне позвонишь, чтобы я мог рассказать тебе, почему никогда не закатываю рукава? Ручаюсь, узнав ответ на этот вопрос, ты сразу почувствуешь себя лучше, но давай оставим это на потом, когда тебе будет по-настоящему худо. Тогда это будет экстренный антидот анекдотом, – говорит он и улыбается, в свою очередь заставив и меня улыбнуться, потому что он страшно гордится своим дурацким каламбуром и, более того, снова нарушает правила, так как собирается дать мне номер своего сотового. Ни один учитель в нашей школе в жизни такого не сделал бы. Ради меня герр Силверман выкладывается на все сто. И мне сразу становится грустно, ведь он реально расстроится, узнав о моем убийстве-самоубийстве. – Ну так что, обещаешь позвонить мне, если станет хуже? Прежде чем принимать поспешные решения? Если позвонишь, я отвечу на твой вопрос. Это большой секрет. Но я скажу тебе, Леонард, потому что, как мне кажется, ты должен знать. Ты другой. И я тоже другой. Быть другим очень хорошо. Однако быть другим очень тяжело. Можешь мне поверить, я точно знаю.

Он рассуждает о том, каково это – быть другим, и его откровения меня слегка шокируют, так как мне никогда не приходило в голову, что учителя здесь, в школе, могут испытывать аналогичные чувства, и все же я продолжаю с серьезным видом кивать головой – типа, да-да, я понимаю, о чем идет речь, хотя именно сейчас думаю исключительно о том, что, черт возьми, он скрывает под длинными рукавами.

Он записывает номер своего сотового зелеными чернилами и протягивает мне клочок бумаги:

– Леонард, пиши письма из будущего. Эти люди хотят с тобой встретиться. Твоя жизнь станет гораздо лучше. Обещаю. Просто держись из последних сил и верь в будущее. Положись на меня. Настоящее – всего лишь малая часть твоей жизни. Мгновение. Но если ты увидишь, что не можешь в это поверить, звони мне в любое время дня и ночи, и мы поговорим. Я отвечу на твой вопрос. Как только тебе это потребуется. Обещаю.

– Почему вы так добры ко мне?

– Люди должны быть добры к тебе, Леонард. Ты человеческое существо. И должен верить, что все люди хорошие. Люди из твоего будущего, которые пишут тебе письма, они будут добрыми. Напряги воображение – и все будет именно так. Пиши письма.

– Хорошо. Спасибо, герр Силверман, – говорю я и делаю отсюда ноги.

Если бы весь мир состоял исключительно из таких людей, как герр Силверман! Но это не так. Мир состоит в основном из тупоголовых кретинов, как мои одноклассники, и придурков с садистскими наклонностями вроде Ашера Била.

Я не иду к начальству.

Сегодня никаких рутбирных леденцов.

Осталось вручить еще один подарок.

Мне надо завершить свою миссию.

20

Последний раз мы с Ашером Билом хорошо отметили день рождения лет семь назад, незадолго до того, как начали происходить реально поганые вещи.

Итак, на своем празднике он развернул мой подарок и обнаружил листок бумаги со знаком вопроса.

– Что это значит? – удивленно прищурился он.

По дорожке разносился звук ударов мячей для боулинга о деревянные кегли. Его рассеянная, но добрая мамаша заказала для нас две дорожки[39].

– Лучший подарок на день рождения в твоей жизни, – ответил я.

– Я чего-то не понимаю, – сказал Ашер.

Помню, как другие ребята, пришедшие на день рождения, начали кидать на меня удивленные взгляды – типа, какого хрена дарить вопросительный знак на листе бумаги?[40]

– Обязательно поймешь, – уверенно заявил я.

– Когда?

– Скоро.

– Ну ладно, – пожал плечами Ашер и принялся разворачивать подарки, что купили ему другие ребята: DVD-фильмы с рестлерами, видеоигры, подарочные карты, словом, обычную муру.

Помню, я тогда очень гордился собой – типа, позаботился о своем лучшем друге так, что ему от восторга наверняка крышу снесет. Мамаши остальных ребят просто бездумно купили типичные подарки, о которых любой одиннадцатилетний парнишка и думать забудет через несколько дней.

В тот уик-энд я пригласил Ашера переночевать у меня, и когда он прибыл, рассчитывая на то, что мы просто поиграем в видеоигры и поедим пиццы, вошел мой папа и сказал нарочито смешным голосом:

– Мистер Бил, ваша машина прибыла.

– Что?! – рассмеялся Ашер.

Он явно растерялся, не понимая, в чем прикол, и я был на седьмом небе от счастья[41].

У папы было отличное настроение[42], он прикинулся нашим шофером, типа, он нас не знает, и с непроницаемым лицом сообщил:

– Мистер Пикок нанял меня, чтобы я отвез вас в Атлантик-Сити на вечерний концерт рок-музыки.

У Ашера загорелись глаза.

– Только, ради бога, не говори, что ты достал билеты на концерт «Грин дей»!

А я улыбнулся и сказал:

– С днем рождения тебя.

Его лицо сразу расцвело.

– Да! Да! Да! – закричал он, выбрасывая вверх сжатую в кулак руку, а затем обнял меня и повалил на диван.

Наверное, я никогда не чувствовал себя лучше, чем в эту минуту, возможно, поскольку мне еще ни разу не удавалось осчастливить другого человека настолько, что ему вдруг захотелось от радости сделать мне двойной нельсон.

Всю дорогу до Атлантик-Сити Ашер говорил исключительно о «Грин дей», о том, что они, возможно, исполнят и что он умирает, как хочет услышать «Американского идиота», ведь это его любимая песня. Впервые в жизни он ехал на настоящий концерт. Я сидел рядом, слушал его трескотню и упивался его восторгом.

Папа отвел нас на обед в ирландский паб, выпил несколько пинт пива, а затем отвез нас на концерт, проходивший в одном из казино. Уж не припомню, в каком именно, так как по мне они все одинаковые. Когда Ашер понял, что у нас места в первом ряду, он снова обнял меня и сказал:

– Леонард Пикок, только ты и человек! Леонард Пикок! Я серьезно! Первый ряд? Каким образом?

У папы до сих пор сохранились кое-какие связи, но я решил об этом не говорить. А просто скромно пожал плечами.

И вообще, было чертовски приятно доставить удовольствие своему другу. Типа, я был настоящим героем.

На сцену вышла группа «Грин дей», представление началось.

Когда они заиграли «Американского идиота», Ашер вцепился мне в руку, завопил от восторга прямо в ухо и начал подпевать, повторяя песню слово в слово.

Я никогда не был особым фанатом «Грин дей», но это был лучший концерт в моей жизни, и в основном потому, что было страшно приятно наблюдать за реакцией Ашера на возможность увидеть живьем его любимую группу и знать, что все это благодаря мне, что я стал героем на один вечер, что я сделал ему идеальный подарок, а все те придурки на его дне рождения – ребята из нашего класса, которые презрительно щурились на нарисованный мной знак вопроса, – просто ни черта не способны понять: ни меня, ни жизни вообще.

Счастливые и довольные, в фирменных футболках «Грин дей» с изображением гранат в форме сердца, мы встретились с папой в условленном месте рядом с игровым залом казино, и, когда он спросил, как нам понравился концерт, я практически ничего не услышал – настолько заложило уши.

– Жесть! – не переставал говорить Ашер. – Просто улет!

– Очень хорошо, очень хорошо, – ответил папа, весь из себя такой невозмутимый, как всегда после пары стаканчиков, а глаза у него были стеклянными. – Очень хорошо, очень хорошо. – Он говорил быстро и словно нараспев, с ударением на начало слов и проглатывая окончание, поэтому вся фраза звучала как «очень хорошо, оч-хор».

К концу их с мамой семейной жизни, когда отец окончательно слетел с катушек, он на все отвечал: «Очень хорошо, оч-хор». – «Папа, я завалил естествознание». – «Очень хорошо, оч-хор». – «Мама трахается с этим французским дизайнером, у которого работала моделью». – «Очень хорошо, оч-хор». – «Папа, я только что поджег тебе яйца». – «Очень хорошо, оч-хор». Он стал точно кукла, говорящая стереотипные фразы, если дернуть за веревочку. «Очень хорошо, оч-хор». «Очень хорошо, оч-хор». «Очень хорошо, оч-хор».

В номере отеля папа сказал:

– Вы, парни, можете взять фильм напрокат, но из номера ни ногой. А я обратно в зал. Чувствую, сегодня мне повезет.

Что меня не слишком удивило, потому что папа вечно оставлял меня одного, даже когда я был еще совсем ребенком.

Мы с Ашером выждали ровно десять минут – именно столько, сколько потребовалось папе, чтобы начать игру, – и отправились обследовать отель.

Мы плутали в лабиринте бесконечных коридоров, стучали в попадавшиеся на пути двери, опорожняли автоматы со льдом и бросали шарики льда в лестничный проем; катались на тележке горничной и старались вмазать друг дружку в стены; затем попытались проникнуть в ночной танц-клуб, но были схвачены вышибалой, который чуть не уписался со смеху, когда мы на голубом глазу заявили ему, что отмечаем совершеннолетие Ашера. Мы обшарили казино в поисках музыкантов из группы «Грин дей», – правда, оттуда нас тоже вышибли, – проглотили по куску пиццы в ночном заведении и в результате уселись на пешеходной эстакаде, облокотившись на перила и свесив ноги.

– Блин, эта ночь была просто чумовой! – воскликнул Ашер. – Лучший подарок на день рождения. Без балды.

– Ага, уж ты-то знаешь толк, – помню, сказал я, слушая, как где-то в темноте рокочут волны.

– Как думаешь, а мы, став взрослыми, когда-нибудь вернемся в этот отель? – спросил Ашер. – Думаешь, мы с тобой по-прежнему будем вместе тусить, а?

Если бы вы приставили дедушкин нацистский «вальтер» к моей одиннадцатилетней башке и сказали бы: или чистосердечное признание, или смерть, а потом спросили бы, останемся ли мы с Ашером друзьями до гроба, в ту ночь я не колеблясь ответил бы «да»[43].

– Очень может быть, – сказал я, и мы продолжили сидеть, болтая ногами.

А потом мы вообще особо не разговаривали, и ничего особенного не произошло – просто типичный тупой детский треп[44].

Возможно, мы словили кайф, который бывает лишь у детей и который лишь дети способны понять.

В ту ночь кругом были сотни взрослых, они заправлялись спиртным, и играли в азартные игры, и дымили как паровоз, но, могу голову дать на отсечение, ни один из них не испытывал такого кайфа, как мы с Ашером.

Может, взрослые пьют, играют в азартные игры и балуются наркотиками именно потому, что иначе им просто-напросто не словить кайф.

Может, по мере взросления мы теряем эту способность.

Ашер определенно ее потерял.

21

Как-то раз после длинного тоскливого дня, когда я, облачившись в свой похоронный костюм, следил в Филадельфии за несчастными взрослыми, я вышел на своей станции, и эта девушка[45], которую я здесь раньше ни разу не видел, сунула мне прямо в морду какие-то бумажки. И сказала:

– Путь, правда и свет!

– Прости? – произнес я.

– Это религиозная брошюра. Прочти ее.

Я взял бумажки, походившие на мини-книжку комиксов. Слова и рисунки были напечатаны красной типографской краской, что сразу привлекало внимание и будоражило. На обложке был изображен улыбающийся мужчина. Внизу текст следующего содержания: Ты можешь быть самым замечательным парнем на свете, но если в твоем сердце не будет Иисуса, ты отправишься прямиком в ад.

Помню, я еще тогда рассмеялся, потому что брошюра с подобной картинкой казалась некоторым перебором, вроде как шуткой. И еще я подумал: а не играет ли эта странная, вся из себя такая несовременная девушка в какую-то игру – типа, пытается поймать меня в свои женские сети, в хитро расставленную ловушку?

– Ты кто? – Я попытался выглядеть хладнокровным и крутым вроде старины Богги.

– Меня зовут Лорен Роуз. И я здесь, чтобы наставить тебя на путь истинный. Принести тебе благую весть.

Ее звали Лорен, и она была высокой блондинкой.

Лорен.

Если бы я верил в знаки судьбы, то наверняка почувствовал бы легкое беспокойство, потому что она походила на молодую Лорен Бэколл, тоже высокую блондинку с кошачьим личиком, и была в расцвете своей красоты, словом, просто неотразима. Я неоднократно видел, как в черно-белой стране по имени Голливуд Богги множество раз завоевывал Бэколл, и поэтому сразу понял, что от судьбы не уйдешь. Она непременно должна стать первой девушкой, которую я поцелую. Я мысленно поставил себе такую задачу: определил цель и понял, что пойду по следу, совсем как грейхаунд, преследующий кролика.

– Что за благая весть? – спросил я, стараясь казаться невозмутимым, обходительным и уверенным в себе, совсем как черно-белый Богги, и делая вид, будто мы разыгрываем сцену из фильма «Глубокий сон». – Потому что она мне сейчас точно не помешает.

– То, что Иисус Христос умер за твои грехи.

– О…

Я не знал, что и думать, а когда понял, что она торгует религией, даже на время вышел из образа, но у меня уже была конкретная цель, и вообще, Богги, несмотря на все препятствия и стоявших у него на пути плохих парней, всегда завоевывал Лорен. Поэтому я попытался повернуть разговор в другое русло:

– Не думаю, что видел тебя раньше. А ты, случайно, не учишься в средней школе в нашем городе?

– Нет, не учусь, – отрезала она и, обращаясь к компании бизнесменов, сказала: – Иисус любит вас.

Однако они демонстративно проигнорировали Лорен с ее брошюрами, которые она попыталась им всучить. Даже не взглянули в ее сторону. Словно она была человеком-невидимкой. И хотя я и сам не особо люблю вступать в разговоры с религиозными людьми, мне вдруг стало жутко обидно за Лорен, потому что у нее в глазах появилось выражение такого отчаяния, будто она просила протянуть ей руку помощи. Похоже, она оставалась невидимой для большинства сошедших с поезда пассажиров, единственным желанием которых было поскорее попасть домой после трудного дня – вот это я знал наверняка.

Я хочу сказать, некоторые уже верят в одного из имеющихся в наличии богов и поэтому не нуждаются в брошюре, а некоторые вообще не способны повестись на подобные штуки. И, между нами, людям не слишком-то нравится, когда их беспокоят по дороге на работу или с работы.

– А где ты учишься? – поинтересовался я в надежде сменить тему.

– Я получаю домашнее образование.

– Значит, тебя учит мама?

– И папа. Да.

Она продолжала заглядывать в лица прохожих и больше не обращала на меня внимания, что, по-моему, было несколько странным, поскольку я оказался единственным, кто взял ее брошюру. Вы, наверное, решили, будто она просто сосредоточилась на том, чтобы завоевать меня, да? Она была классической роковой женщиной – решительной, роскошной, словом, настоящей дамой.

– Почему? – спросил я.

– Что почему?

– Почему ты учишься дома?

– Родители хотят дать мне христианское образование.

– А что это такое? – спросил я сугубо ради поддержания разговора.

– Образование, основанное на Библии.

– Э-э-э…

– Иисус любит вас, – сказала она какому-то старикашке, так же как и остальные, проигнорировавшему ее брошюру.

– А если я это прочту, – начал я, помахав листочками, которые она мне дала, – мы сможем потом все обсудить?

Она повернулась ко мне, и я увидел, что у нее загорелись глаза.

– Ты серьезно? Ты действительно это прочтешь и подумаешь над тем, чтобы посвятить себя Иисусу Христу?

– Конечно, – ответил я и рассмеялся.

Должно быть, я первый человек, кто вообще согласился прочесть ее трактат. Она вела себя точно взволнованная маленькая девочка, хотя, наверное, была примерно моих лет, и все же казалась гораздо моложе, не такой испорченной, что ли: типа, могла позволить себе открытое проявление радости и не скрывать от посторонних своих эмоций. И пусть даже она была реально помешана на своем Иисусе, мне все равно нравилось, что ее хоть что-то в этой жизни искренне волновало.

– Может, придешь в воскресенье в мою церковь?

– Давай я сперва прочту брошюру, и мы поговорим.

– Но как ты со мной свяжешься? – с озабоченным видом спросила она.

– Я почитаю твою брошюру вон на той скамейке, а затем мы ее обсудим. Идет?

Она прикусила нижнюю губу и кивнула, похоже, с бо́льшим энтузиазмом – мне даже стало неловко, – и если бы она не бросила на меня кошачий взгляд вроде того, что время от времени демонстрировала Лорен Бэколл в фильмах с Богги, когда та загадочно прищуривается и обольстительно поднимает брови или стреляет глазами, возможно, я прямо сразу ушел бы.

– Ой, подожди! – когда я уже направлялся к скамейке, остановила меня Лорен и начала копаться в своих бумажках. Затем улыбнулась, протянула мне другую брошюру и сказала: – Прочти лучше эту. Она для подростков.

– Ладно. – Я присел на скамейку, почитал минут пять и остановился.

Лажа какая-то.

По правде говоря, бредовая книженция, которая, по идее, должна была послужить мне знаком, что пора, на хрен, уносить ноги от этой дамочки.

Вся фишка здесь состояла в том, что четверо «желающих поразвлечься» подростков – двое парней и две девицы – отказываются вставать на путь истинной веры. Словом, они решают «припарковаться» в лесу, то есть, насколько я понимаю, выпить пивка и пообжиматься. Главное действующее лицо брошюры – мальчик на заднем сиденье, который вроде как «новообращенный христианин», и его мучает совесть из-за того, что он занимается «грехом». В маленьком пузыре над головой паренька говорится: «Синди такая красивая, и я реально хочу пойти с ней до конца, но я знаю, что Иисус будет разочарован во мне. Ведь я уже и так подвел Его, когда выпил пива»[46].

Взор новообращенного устремлен на переднее сиденье: старомодное сиденье по типу скамьи без разделяющего водителя и пассажира подлокотника, и это наводит меня на мысль, что брошюра довольно старая, возможно 1950-х годов. Мы видим торчащие вверх голые ноги второй девчонки, и, насколько я понимаю, это должно означать, что пара на переднем сиденье занимается сексом. Синди, девица на заднем сиденье, говорит новообращенному: «Тебе ведь тоже охота. Давай позабавимся. Разве твоя мама не говорила тебе, что не надо бояться пробовать новое?»

В следующем кадре новообращенный, которого, кстати, зовут Джонни, уже вовсю сосет пиво.

Далее мы видим, как они едут домой, причем у водителя глазки, как щелки, что, наверное, должно означать, будто он пьяный в хлам. Потом крупным планом показано лицо Джонни, и в пузыре над его головой написано: «Иисус, я подвел Тебя. Секс. Выпивка. Мне так стыдно. Сможешь ли Ты меня когда-нибудь простить?»

Вы не поверите, но в следующем кадре показана впилившаяся в дерево машина, а затем – оп-ля! – и призрак Джонни отлетает к Небесам, из чего я сделал вывод, что он умер. Я даже был, типа, рад, что по крайней мере остальные подростки остались в живых, хотя пока так и не понял сути истории.

И вот уже в раю протрезвевший Джонни разговаривает с Иисусом, который в типичной белой хламиде, с бородой и нимбом над головой, однако мне почему-то – сам не знаю почему – показалось, будто Иисус здесь несколько смахивает на профессионального бейсболиста. Может, из-за длинных волос и бороды, хотя, если честно, Иисус выглядит гораздо опрятнее. И уж точно не кажется спустившейся с гор деревенщиной. Ну, вы понимаете, о чем я.

«Иисус, прости, что разочаровал Тебя», – говорит Джонни.

«Ты попросил прощения, и Я простил тебя, потому что ты христианин», – отвечает ему Иисус, что, по-моему, очень мило с Его стороны.

«Спасибо, что спас жизнь моим друзьям», – говорит Джонни.

Тут лицо Иисуса становится реально печальным, из чего сразу становится ясно, что друзья Джонни тоже погибли, и на этом месте я чуть было не бросил чтение, так как практически больше не сомневался, какая туфта ждет меня дальше.

«Почему ты не рассказал обо Мне своим друзьям до того, как они умерли? – спрашивает Иисус. – У тебя ведь было столько возможностей».

«Мои друзья умерли?» – пугается Джонни.

В следующем кадре показаны яркие языки пламени и искаженные от ужаса лица троих подростков, которых пожирает огненное море.

«Они могли бы сейчас быть здесь с тобой, Джонни, в раю, но ты не рассказал им обо Мне», – укоряет его Иисус.

Джонни хватается за голову и рыдает.

Далее идут номера телефонов, по которым можно позвонить, а также сайты, где вы можете получить информацию, как посвятить свою жизнь Иисусу.

Иисус Христос! – подумал я.

Совершенно дикая история, я был здорово озадачен, а поэтому подошел к Лорен и сказал:

– Похоже, я чего-то не понимаю.

Ее лицо сделалось страшно озабоченным.

– Ты ведь не хочешь отправиться в ад? – спросила она.

Я уж собрался было ответить, что не верю в существование ада, но поскольку меня переполняла решимость поцеловать Лорен в стиле Богги, то я счел за благо не говорить ничего, что могло бы положить конец нашему разговору. Ведь я достаточно насмотрелся фильмов с Богги, чтобы понять: герой должен обуздывать вспышки безумия у красивых женщин, а Лорен, несмотря на то что несла полную чушь, с каждой минутой казалась мне все более привлекательной. К тому же это был самый продолжительный разговор, который я когда-либо вел с девочкой моего возраста, и мне не хотелось испортить дело.

– А почему Джонни не отправился в ад, если он тоже пил пиво и занимался сексом?

– Он впустил Иисуса в свое сердце.

– А что это значит?

– Неважно, что ты совершил, но если ты впустил Иисуса в свое сердце, то непременно попадешь в рай. Кровь Иисуса Христа делает наши сердца белее снега.

– Значит, нужно только произнести волшебные слова?

– Что?

– Если ты скажешь: «Иисус, войди в мое сердце», то ты спасен? И тогда попадешь в рай? Так просто?

– Ты должен быть готовым, и не только на словах.

– А как можно узнать, что ты готов?

– Твое сердце будет знать – и Бог тоже. Что говорит тебе твое сердце? – ткнула Лорен мне в грудь.

– Не знаю, – соврал я, потому что в данный момент сердце мое переполняло желание.

Я хотел поцеловать Лорен точно так же, как та девочка целовала в машине Джонни. Хотел «припарковаться» с Лорен в самом нехорошем смысле этого слова. Вот что говорило мне мое сердце.

– Так ты придешь в церковь в ближайшее воскресенье? – спросила Лорен.

– А ты там будешь?

– Конечно! Мой отец – пастор. Ты можешь сесть на нашу скамью, прямо в первом ряду!

Мне вообще не хотелось идти ни в какую там церковь, но поскольку поход туда явно помог бы осуществлению моей цели, я сказал:

– Ну, тогда ладно.

В то воскресенье я отправился в церковь, мимо которой проходил, наверное, миллион раз, ни секунды не задумываясь ни о ней, ни о том, ради чего она была воздвигнута. Это было каменное здание типа средневекового, с внушительным шпилем и классической колокольней, полукруглыми окнами с витражными стеклами, красными подушками на деревянных скамьях и прочими делами.

Мужчины, все как один, были в костюмах, а я заявился в джинсах и свитере, а потому чувствовал себя немного неловко, но никто из присутствующих не сделал мне замечания, что, по-моему, было очень благородно.

Лорен я нашел на передней скамье: она сидела там с матерью, такой же умопомрачительной красоткой, как и сама Лорен, что несколько прибавило мне оптимизма[47].

Они больше походили на сестер, чем на мать с дочерью. Интересно, а может, это вера в Иисуса помогает сохранить молодость? Хотя, если бы это было именно так, Линда непременно помешалась бы на Иисусе, ведь она пошла бы даже на детоубийство, лишь бы выглядеть лет на десять моложе.

Больше всего в этой церкви мне понравился орган с тянувшимися вверх до самых хоров огромными трубами, который звучал так громко, что, когда органист начинал играть, воздух буквально гудел. Из-за всей этой органной музыки у меня вдруг – сам не знаю отчего – возникло странное чувство, будто я совершил путешествие во времени.

А чтобы было еще интереснее, я представил себе, что я антрополог из будущего, которого отправили в прошлое для изучения религиозной жизни того времени.

Итак, сперва были сделаны объявления насчет различных церковных мероприятий: групповых собраний для изучения Библии, церковных обедов, оказания помощи нуждающимся и тем, кто сейчас находится в больнице, – что было весьма мило, поскольку заставляло тебя и вправду поверить, будто прихожане действительно заботятся друг о друге, словно все они здесь одна большая семья.

И я реально почувствовал в этом действе некоторую притягательность, честное слово.

Затем все спели несколько гимнов, что тоже было весьма мило, – ведь где еще вы можете увидеть, как несколько сотен человек поют хором? – а затем отец Лорен толкнул речь насчет необходимости смирения и покорности, дабы лучше служить Господу, что, если честно, я как-то не совсем понял.

Ведь если Бог действительно существует и, более того, создал целую вселенную, во что, кажется, верили все эти люди, то с чего бы Ему вдруг понадобилась наша помощь, не говоря уже о молитвах?

С чего бы Ему вдруг хотеть, чтобы мы Ему служили?

А может, Бог является одновременно и самым могущественным, и очень эмоционально уязвимым?

Нет, тут определенно что-то не сходится, и я понял: придется здорово попотеть, объясняя суть происходящего своим наставникам из будущего, когда я – антрополог, путешествующий во времени, – стану докладывать о древних религиях.

В конце службы было еще много красивого пения, а затем мы все выстроились в очередь пожать руку папе Лорен, потому что он стоял во главе этой церкви.

Причем столько народу жаждало полизать ему задницу, словно он сам был вроде как богом, что очередь практически не двигалась.

Когда я наконец оказался перед пастором Роузом, он похлопал меня по спине и сказал:

– Так ты и есть та самая рыба, которая попалась на удочку моей Лорен на этой неделе?

Рыба? – подумал я. Надо же, все чуднее и чуднее.

– Думаю, да, – ответил я, гадая про себя, на черта он нацепил мантию выпускника колледжа.

– Ты давай заходи как-нибудь ко мне в офис, поговорим как мужчина с мужчиной о тонкостях христианства. Хорошо?

– Да нет, я лучше поговорю с Лорен, – сказал я, и он наградил меня таким взглядом, что я понял: ответ определенно неверный.

– Ну, когда ты созреешь обратиться к Иисусу, я к твоим услугам. Молодые люди вроде тебя нуждаются в наставниках, это мужская работа, сынок. Без сомнения, Лорен замечательная молодая христианка. Но она не просто так привела тебя к нам. Ты ведь придешь со мной повидаться? – Он подмигнул мне – мамой клянусь – и уже жал руку следующему, поэтому мы с Лорен отправились на ланч в спортзале, в подвальном этаже, где были расставлены столы со стульями и пахло потными носками и тушеным мясом.

– Ну что скажешь? – поинтересовалась Лорен, наклонившись над пластиковыми тарелками и одноразовыми стаканчиками.

Что ж, в принципе, в церкви было нормально. И песенная часть мне понравилась, и орган. Но остальное показалось, типа, жуткой мурой. Правда, у меня хватило ума не говорить об этом Лорен. Наоборот, я вошел в образ Богги и сказал:

– Тебе очень идет это платье.

На ней было темно-фиолетовое платье до колен на тонких лямках. И вообще, она напоминала мне одно из тех тропических растений, которые заманивают в свою липкую, сладкую ловушку насекомых, а затем пожирают их. Когда я смотрел на нее, то даже хотел, чтобы меня съели.

– Спасибо, – ответила она. – Ну и как думаешь, ты способен вручить свою жизнь в руки Иисуса?

И только я собрался было что-то соврать, как у нее за спиной возник похожий на футболиста накачанный блондинистый парень и начал массировать ей плечи.

– Привет, Лютик, – сказал он.

Лютик? Вот умора!

– Привет, – ответила Лорен таким тоном, что я сразу понял: это не просто знакомый прихожанин. Он был больше похож на того паренька Джонни из брошюры, чем на меня. – Леонард, это мой бойфренд Джексон. Джексон, это Леонард.

– Я слышал, ты серьезно настроен признать Иисуса Христа своим Господом и Спасителем, да? – сказал мне Джексон. – Ты определенно встал на путь истины.

– А ты, небось, любишь парковаться с девчонками в машине? – сам не знаю почему, спросил я.

Возможно, потому что страшно разозлился и просто хотел уйти. Похоже, Лорен обвела меня вокруг пальца. Мало того что она заманила меня в свои сети, так еще и решила познакомить со своим парнем, предварительно задурив мне голову, а это уже было явным перебором. Она использовала уловки роковой женщины, чтобы затащить меня в свою церковь, словом, поймала на живца, при этом уже имея в наличии полноценного бойфренда, который, кстати, выглядел более нормальным, чем я, и вообще относился к совершенно другому типу мужчин.

– Так вы, ребята, любите иногда припарковаться или как?

– Леонард! – Она явно поняла, хотя и не сразу, намек на свою брошюру.

– Ты о чем? – спросил Джексон, сделав удивленное лицо.

Я посмотрел на часы на стене спортзала – помню, они были защищены от баскетбольных мячей специальной металлической сеткой[48].

– Кажется, уже без четверти час, да? – спросил я и снова принялся врать напропалую, только сейчас это уже была ложь во спасение. Все фантазии на тему Богарта – Бэколл разлетелись в прах, и единственное, чего я хотел, – убраться подобру-поздорову из этой церкви. – Блин! Мне еще надо успеть перевернуть бабушку – она у меня лежачая больная – на другой бок. Это надо делать каждые четыре часа, чтобы у нее не было пролежней. Когда я в школе, все процедуры делает дедушка, но по уик-эндам он берет отгул. Он говорит: «Уик-энды принадлежат мне», что, наверное, можно было бы счесть гнусностью с его стороны, если бы не тот факт, что у него болезнь Альцгеймера, в связи с чем его не следует особо винить. Ну ладно. Я побежал. – Я поднялся и вышел из спортзала навстречу дню.

Лорен семенила за мной и все время твердила:

– Погоди. Давай поговорим. Что происходит? Мне казалось, ты не шутил, когда говорил об Иисусе.

Тогда я резко развернулся и заявил:

– Вообще-то, я убежденный атеист. И я не верю в ад, поэтому он меня не страшит. Я просто хотел пообжиматься с тобой в машине, как те ребята из твоей брошюры, потому что считаю тебя красивой – вроде Лорен Бэколл, – не такой, как девчонки из моей школы, и вообще, я, типа, восхищался тобой, когда ты в одиночестве стояла на станции и раздавала свои брошюры ради спасения людей. Ты показалась мне очень интересной. В жизни не встречал никого интереснее тебя. Но в своей церкви ты сразу стала другой, словно тебе уже не страшно быть христианкой, потому что в твоей церкви все христиане. В церкви ты была просто одной из многих, а на станции – единственной в своем роде. А я ведь тоже единственный в своем роде, вот такие дела. Так что наши пути определенно расходятся. И вообще, поверить не могу, что твой парень совсем как Джонни из брошюры. Ей-богу, могла бы найти и получше! – (Лорен просто стояла и слушала с открытым ртом.) – Я вроде как немного чокнутый. И очень одинокий, – добавил я, потому что она сделалась похожа на растерянную маленькую девочку и снова стала мне очень нравиться. Она явно нравилась мне только тогда, когда мы оставались наедине. – Я слежу за печальными взрослыми в поезде, иногда хожу за ними чуть ли не целый день, вот я и подумал, что нас с тобой роднит странное поведение на железнодорожной станции и…

– Лорен, ты в порядке? – спросил Джексон, который снова принялся растирать ей плечи.

Вид у него при этом был такой злобный, будто он рассчитывал разделаться со мной еще до того, как я успею впустить в сердце Иисуса Христа, и отправить меня, таким образом, прямиком в ад.

– Она в порядке, – сказал я. – Я ухожу. Нет проблем.

22

Время от времени я встречал Лорен на станции, но она предпочитала делать вид, будто не знает меня, а я, в свою очередь, предпочитал делать вид, будто не знаю ее.

Так продолжалось год или около того.

А потом однажды я увидел, как в центре города к Лорен пристает какой-то бомж – он шел за ней по пятам и кричал:

– Дала мне сэндвич и думаешь, что спасла мир? Не прокатит! Ты, наверное, считаешь, что Бог послал тебя дать мне два кусочка хлеба с ломтиком сыра, тонюсеньким кружочком колбасы и дешевой ярко-желтой горчицей в награду за то, что я вот уже десять лет живу в картонной коробке?! Именно в это ты хочешь заставить меня поверить?! Бог любит меня, потому что ты дала мне какой-то недоделанный сэндвич?! Я бездомный, но не сумасшедший!

У парня были совершенно безумные глаза, а грива нечесаных седых волос делала его голову похожей на замерзшее солнце или типа того.

– Простите, что побеспокоила вас, – сказала Лорен.

– Так не пойдет, – ответил бомж. – У меня есть пара вещей, которые ты должна передать своему Богу, когда будешь молиться Ему в своем хорошеньком теплом домике с туалетом и полным холодильником еды, которой вы в жизни не поделитесь с бомжами вроде меня, потому что она стоит до хрена и слишком хороша для бомжей. Клянусь, вы скорее скормите ее собаке, чем мне.

– Простите, – твердила Лорен. – Простите.

Было, типа, даже забавно смотреть, как бомж побеждает Лорен в словесной перепалке, и, если честно, я был целиком и полностью на стороне бомжа, но Лорен выглядела такой пришибленной, что я не мог не вмешаться. Поэтому я подошел к бомжу и сказал:

– Я говорю от имени Американского общества атеистов. Мы верим в хаос, а не в Бога, а потому хотим поздравить вас с тем, что вы сумели осадить эту наглую христианку. В качестве награды мы хотели бы предложить вам двадцать долларов, которые вы можете потратить на покупку первоклассного сэндвича или еще как-то по своему усмотрению. Никаких ограничений.

Бомж с седой гривой волос посмотрел на меня как на полоумного, однако выхватил у меня банкноту и был таков.

– Ты ведь знаешь, что он просто купит алкоголь и наркотики, – сказала Лорен, тем самым жутко меня расстроив, потому что она ведь совсем не знала этого человека, уж не говоря о том, имеется ли у него проблема зависимости.

– Кажется, мы с вами раньше не встречались. Меня зовут Леонард Пикок. – Я протянул ей руку, включив на полную мощность богартовское обаяние.

– Я помню, как тебя зовут. – Лорен демонстративно проигнорировала мою протянутую руку, явно войдя в роль неприступной Бэколл. Но она казалась такой взвинченной, что я не обиделся. – Как думаешь, почему он так разозлился на меня?

Мне не слишком хотелось выслушивать доводы в пользу того, почему она заслужила словесную порку от бездомного, – ведь это вряд ли поможет моему делу, – поэтому я предпочел сменить тему разговора:

– Не стоит благодарности.

– Что?

– За то, что тебя больше не преследует разъяренный бомж.

– Ой, – отмахнулась Лорен. – Ничего страшного со мной не случилось бы. Бог меня не оставил бы.

– Может быть, именно Бог послал меня защитить тебя, – сказал я, решив взять на себя роль адвоката дьявола.

– Может быть.

– А Бог, случайно, не говорит тебе, что прямо сейчас ты должна выпить со мной чашечку кофе?

– Ты хочешь выпить со мной кофе? Почему?

– Мы могли бы еще поговорить о Боге, – решил подыграть я Лорен.

– То, что ты сказал тогда нам с Джексоном в церкви, было очень грубо с твоей стороны, – сказала Лорен.

– Я знаю, я знаю. Прости, – ответил я исключительно ради того, чтобы уговорить ее выпить со мной кофе, ведь она по-прежнему была вся красная после стычки с бомжом и выглядела настоящей роковой женщиной, явно нуждавшейся в спасении, поэтому я решил не думать о том, что слово «ловушка» было крупными буквами написано у нее на лбу.

– Я не собираюсь с тобой парковаться, – сказала она так серьезно, что я даже расстроился: по правде говоря, я уже вошел в роль Богарта и теперь практически исчерпал его приемы.

– Неужели прихожане в твоей церкви и в самом деле используют слово «парковаться» в качестве эвфемизма занятию сексом в машине? Я даже не умею водить машину.

– Если ты и дальше собираешься издеваться надо мной из-за того, что я хожу в церковь и верю в Бога, я откажусь пить с тобой кофе, мистер Атеист.

Меня здорово заело, что она обозвала меня мистером Атеистом, так как тем самым она поставила между нами нечто вроде стены, словно мои личные убеждения могут помешать нам стать друзьями, уж не говоря о том, чтобы когда-нибудь поцеловаться. Словно, как только я попытался в очередной раз высказаться, на меня снова наклеили ярлык и положили в коробку. Внезапно происходящее перестало казаться мне игрой.

Последствия, как говорит герр Силверман. Последствия.

И я решил плюнуть на свой план. По крайней мере, очень сильно постарался это сделать.

– Я не собираюсь издеваться над тобой, о’кей? Я просто хочу тебя понять. Может, заключим соглашение? Может, мы просто поговорим о том, во что верим, за чашечкой кофе, не пытаясь при этом изменить друг друга? Ну, что скажешь?

– Я не собираюсь тебя целовать.

– Ну, у тебя ведь для этого есть Джексон, так?

– И с Джексоном я тоже никогда не целовалась.

– А я думал, он твой парень.

– Я берегу себя для мужа.

– Бережешь себя?

– Ага.

– Значит, ты даже не можешь никого поцеловать, пока не выйдешь замуж, да?

– По крайней мере, не так, как ты представляешь себе поцелуи. Легкий поцелуй в губы или в щечку не в счет.

Должен сказать, тот факт, что она пока вообще нецелованная, меня почему-то ужасно взволновал. Сам не знаю почему. Может, меня привлекала невинность Лорен. Может, это напомнило о том, каким я был прежде, до того, как со мной случилась та нехорошая история.

– Ты должна мне чашечку кофе за то, что я избавил тебя от бомжа. Я знаю одно место прямо за углом. Ну как?

– Мы поговорим о наших религиозных верованиях. Ну, вроде как обменяемся взглядами. Идет?

– Идет.

А затем мы пошли в кафе, где были совершенно сумасшедшие огромные диваны различной геометрической формы: и треугольные, и ромбовидные, и круглые. Словно ты очутился в дневных яслях для гигантских младенцев.

Мы сели, и я заказал двойной эспрессо, потому что, по-моему, это было не только изысканно, но и круто, да и вообще эспрессо – единственный напиток в стиле Богарта, поскольку я не мог заказать джин или скотч. Лорен заказала мятный мокко, отчего снова стала похожа на маленькую девочку, что мне в ней всегда нравилось[49], поэтому я снова позвал официанта и сказал:

– Мне тоже мятный мокко.

Лорен огляделась по сторонам, затем подняла глаза к потолку, словно хотела изучить его конструкцию, дабы убедиться, что он не рухнет нам на голову, а затем сказала:

– Итак, почему ты ходишь в костюме?

– Я надеваю его только время от времени, когда прогуливаю школу, чтобы заняться своими исследованиями.

– А что ты исследуешь?

– Взросление и возможность быть счастливым, став взрослым.

– Иисус может сделать тебя счастливым.

– А ты можешь говорить о чем-нибудь другом, кроме своего Иисуса? – рассмеялся я.

Лорен улыбнулась и ответила:

– Ну и почему ты целый год демонстративно меня игнорировал?

– Вовсе нет. Это ты меня игнорировала.

– Я тебя не игнорировала! Там, на станции, я пыталась поймать твой взгляд, но ты всегда быстро проходил мимо и даже не смотрел в мою сторону. На самом деле я была несколько обижена таким пренебрежительным отношением.

И тут я заметил, что она снова стала этакой кошечкой вроде роковой женщины. Типа, снова раскидывала свои сети.

– А как насчет Джексона? – спросил я.

– Что ты имеешь в виду?

– Спорим, ему не понравится, что ты со мной разговариваешь.

– Он был бы счастлив, если бы мы говорили о Боге. Он тоже верит, что мы должны направлять остальных на путь спасения.

– Тогда почему он не помогает тебе распространять брошюры про Иисуса?

– Он помогал, но сейчас он в колледже. И он уже больше не мой парень.

Эта новость сразу заставила сильнее биться мое сердце.

– Так ты поэтому согласилась выпить со мной кофе? Потому что у тебя больше нет парня? – спросил я в надежде получить верный ответ, но тут вернулся официант с нашим мятным мокко.

Лорен пригубила свой и сказала:

– Вкусняшка!

Что непроизвольно вызвало у меня улыбку. Я попробовал свой напиток, он чем-то напомнил мне растаявшую мятную шоколадку.

– Может, я смогу как-нибудь пригласить тебя на обед. Что скажешь?

– Ты что, приглашаешь меня на свидание?

– Ладно, проехали, – сказал я, потому что она нахмурила брови и прищурила глаза, причем отнюдь не в духе сексапильной кошечки вроде Бэколл. – Будем считать эту нашу встречу нашим первым свиданием, и тогда нам не придется париться насчет приглашений и ответов «да». Можно начать прямо сейчас.

– Ну, я встречаюсь только с христианами.

– О… Я понимаю. – Сперва ее заявление не слишком охладило мой пыл, потому что показалось мне такой ерундовиной, которую мы легко сможем преодолеть. Я реально не осознавал, сколько ограничений на самом деле ставит на нашем пути ее вера в Иисуса.

– Ты хочешь поговорить об Иисусе? – поинтересовалась она.

– Это твоя любимая тема для разговоров, да?

– Ага.

– У тебя что, вообще нет других интересов?

– Конечно есть. Но мы должны взять этот барьер, прежде чем двигаться дальше. Не хочу зазря тратить твое или свое время.

– Но разве твоя религия не говорит тебе о важности буквально каждого человека. Я хочу сказать, что тот бомж явно не верит в Иисуса, но ты все равно угостила его сэндвичем.

– Ну да, но я же не собираюсь с ним встречаться! – Лорен очаровательно округлила глаза и сделала глоток мятного мокко.

Боже, сейчас я почти любил ее, в основном потому, что она намекнула, будто рассматривает возможность со мной встречаться, а значит, у меня есть реальный шанс встречаться с девушкой.

– Что ж, тогда не мешай мне влюбиться в фанатку Иисуса, – сказал я и сразу рассмеялся, чтобы дать ей понять, будто я просто прикалываюсь.

– Ты ведь меня даже не знаешь, – ответила она.

– Но не отказался бы познакомиться поближе.

Она вздохнула и принялась глядеть в окно.

Затем мы, типа, просто потягивали мокко и минут пятнадцать, не меньше, смотрели на прохожих за окном.

После этого мы вместе отправились на железнодорожную станцию и, сидя бок о бок в вагоне поезда, отправились обратно в Джерси. Я чувствовал через пальто ее локоть, что неожиданно привело к самому настоящему стояку, и будь дело летом, это наверняка стало бы целой проблемой, но под пальто, слава богу, ничего не было видно.

И я мог, типа, поклясться, что она – вольно или невольно – тоже что-то такое чувствовала.

Когда мы сошли с поезда, она снова сделала кошачье личико, как у Бэколл, и произнесла:

– Было очень приятно провести с тобой время за чашечкой кофе. Может, Бог войдет в твое сердце и мы сможем продолжить наш разговор о Иисусе. А там – кто знает?

Она сказала это реально игривым тоном, отчего моя эрекция еще больше усилилась. Я держал руки в карманах своего короткого пальто и вроде как прижимал свой дурацкий стояк к животу, словно заряженную и задранную вверх катапульту. И даже если бы мне приплатили, я не смог бы выдавить из себя ни слова, а поэтому просто кивнул.

– Я буду молиться за тебя, – сказала Лорен, помахала мне рукой, совсем по-детски три раза согнув пальцы правой руки, резко развернулась и пошла прочь.

Если честно, я решил, что она снова пытается меня провести с помощью своей сексуальности, точь-в-точь как учительницы в школе, которые специально флиртуют, чтобы получить над вами контроль. Что все это хитро расставленная ловушка. Но я должен был выяснить, каково это – поцеловаться с ней. Непременно. И я больше не хотел изображать из себя липового христианина, потому что вся моя жизнь и так сплошная липа. Поэтому я решил хорошенько поразмыслить о возможности существования Бога, ведь это единственное, что хотела обсудить со мной Лорен. Я составил для себя целый список вопросов и потом каждый раз, когда мы три раза в неделю встречались на станции, задавал ей очередной.

Как мог Бог допустить холокост?

Если Бог создал все-все-все, зачем тогда Он изобрел грех, который помогает Ему вас надуть и обернуть ваши же грехи против вас?

Если Бог создал этот мир и хочет, чтобы мы были христианами, почему тогда в мире существует столько религий?

Почему Бог разрешает людям вести с Ним войну?

Если ты родился в стране с другими культурными традициями и вообще не слышал об Иисусе Христе, отправит ли тебя Бог прямиком в ад за то, что ты не христианин? А если и так, разве это справедливо?

Почему в твоей церкви всегда верховодят мужчины? Разве женщины не способны осуществлять руководство? И разве в наше время допустим подобный патриархальный сексизм?

Почему умирает так много детей?

Почему в мире так много бедных?

И посещал ли Иисус другие планеты в неведомых нам далеких галактиках?

Ну, в общем, типа того.

Следующий раз мы встретились в теплый весенний день, на ней были шорты с большими накладными карманами, и я не мог отвести взгляд от ее кремовых бедер, которые были идеальны. Она топталась перед входом на станцию метро и словно состояла из одних улыбок.

– ПРИВЕТ, ЛЕОНАРД! Я молилась за тебя! И Бог принес мир моей душе относительно нашей дружбы. Теперь я знаю, что все это не случайно.

Однако чем больше вопросов я задавал Лорен в течение лета, тем меньше энтузиазма она проявляла и тем меньше удовольствия я получал от созерцания различных обнаженных частей ее тела.

Она, типа, считала, что я стараюсь уесть ее с помощью этих вопросов, тогда как на самом деле единственное, чего я хотел, если не считать возможности любоваться ее прекрасным телом, так это взаимопонимания и честного разговора.

На самом деле Лорен так и не ответила на мои вопросы, к сожалению. Она просто цитировала стихи из Библии и повторяла то, что говорил ей отец, но у меня возникло такое чувство, будто она сама не слишком-то верила в то, что говорит, поскольку за неимением других отчаянно цеплялась за свои ответы, хотя, возможно, лучше уж иметь неправильные ответы, чем не иметь их вовсе.

Не знаю почему, но чем больше вопросов я задавал, тем больше она меня ненавидела – уж можете мне поверить, – это было крайне неприятно[50]. Кроме того, она начала замечать, что я ее открыто на нее пялюсь, и я оказался, типа, в неловкой ситуации, особенно когда она перешла на мешковатые шорты до колена, тем самым лишив меня возможности любоваться прекрасным и явно сделав тонкий намек на толстые обстоятельства.

Последний раз я видел ее примерно неделю назад. Когда я подошел к ней на станции, она нахмурилась и сказала:

– Если ты хочешь получить ответы на свои вопросы, тебе надо побеседовать с моим папой. Он говорит, что твои вопросы опасны и на них должен отвечать только священник.

Что меня расстроило до чертиков[51].

– Послушай, – сказал я, глядя, как несколько печальных костюмов с портфелями с угнетающей поспешностью вливаются в безликую унылую толпу, – больше никаких вопросов. Я понимаю, что у нас с тобой, возможно, полная несовместимость. Ладно, больше не буду донимать тебя вопросами, но могу я попросить тебя об одной услуге?

– Смотря какой, – ответила она, посмотрев мне в глаза как-то так по-особенному, что я толком не понял: то ли она со мной заигрывает, то ли хочет послать на фиг. Сразу и не скажешь. – И что ты хочешь спросить?

– Ты будешь продолжать молиться за меня?

У Лорен на секунду округлились глаза, словно она была реально взволнована моей просьбой, но затем ее глаза превратились в две черные бусинки, и она ответила:

– Не надо надо мной смеяться, договорились?

– Что?

– После всех этих твоих бесконечных странных вопросов я сильно сомневаюсь в том, что ты действительно веришь в молитву, Леонард. – Ее тон был резким, он чем-то напомнил мне голос Линды, когда та в очередной раз говорила мне, что «уже дошла до точки»[52].

– Я попал в серьезную передрягу, о чем никому не рассказывал, и мне реально будет легче, если я буду знать, что ты молишься за меня. Ты, конечно, можешь соврать, но если хотя бы просто подтвердишь, будто продолжаешь молиться за меня, думаю, я сумею пробиться, поскольку буду знать, что хотя бы один человек болеет за меня как умеет.

Лорен посмотрела на меня так, словно решила, будто я ее разыгрываю, но затем, причем без всяких там ужимок роковой женщины, сказала:

– Ладно. Я буду молиться за тебя. Каждый день. И я не вру. Никогда.

Я улыбнулся и быстро пошел прочь, тем самым лишив Лорен возможности взять свои слова назад или сказать нечто такое, что может поставить под сомнение ее искренность.

И поначалу мысли о том, что Лорен молится за меня каждый день, здорово помогали, действительно помогали.

Но затем, через пару дней, ее молитвы почему-то перестали работать. Я это сразу понял, так как снова реально захотел убить Ашера Била, и это невольно заставило меня задуматься о том, а не бросила ли она молиться за меня, и когда моя жажда крови многократно усилилась, я решил, что Лорен именно так и сделала.

23

Когда сегодня после школы я появился возле станции метро, то, как и рассчитывал, обнаружил там Лорен, которая раздавала брошюры, а вернее, безуспешно протягивала их прохожим, а те, не глядя на нее, молча проходили мимо.

Интересно, что за муру она распространяет сегодня и есть ли в ее брошюрах жуткие картинки: адские языки пламени и кровоточащие раны христианских мучеников?

Но я пришел сюда не затем, чтобы компостировать Лорен мозги, или спорить с ней о религии и логике, или просить об одолжении и тому подобное.

Я просто пришел сказать «до свидания».

Лорен подстригла волосы неровными прядями, и теперь они свисают из-под самопальной вязаной шапочки по типу берета. У нее на лбу словно золотистая шторка. И именно эта шапочка, по-домашнему невзрачная и старомодная, вызывает у меня новый – еще более сильный – прилив чувств[53] к Лорен, пусть даже она теперь и не молится за меня.

Похоже, Лорен невдомек, что она так ужасно отстала от моды. И шапка у нее вовсе не для эпатажа, как у тех девиц из нашей школы, что красят ногти черным лаком. А еще на Лорен кремовый жакет до колен, и издалека кажется, будто на ней что-то вроде платья, совсем как у тех ангелов, что обычно рисуют дети.

Боже, она выглядит грандиозно!

И никто, кроме меня, не обращает на нее никакого внимания.

Я очень пристально наблюдал за ней и теперь могу точно сказать, что мимо нее прошло человек тридцать, не меньше, и каждому из них она протягивала брошюру, но никто, буквально никто, даже не потрудился поднять глаза.

Если честно, я по-прежнему считаю, вся эта ее история с Богом – полная чушь, тут и говорить не о чем, но должен вам сказать, больше всего меня восхищает в Лорен то, что она здесь не из желания доказать свою правоту или благочестие, не из желания заставить людей усомниться в их собственной вере; она вовсе не заинтересована в том, чтобы спорить с кем бы то ни было на такие темы, – и я допускаю, что, даже если подсознательно Лорен, возможно, и стремится доказать, будто ее представления о Боге гораздо важнее, чем представления других людей, она реально волнуется за тех, кто будет буквально вечно гореть в аду, и вовсе не хочет, чтобы с кем-нибудь такое произошло. Словно она живет в сказке и отчаянно пытается помешать большому злому волку сожрать нас или снести наш домик. Мне нравится, что ей, по крайней мере, не наплевать на незнакомых людей, что она, по крайней мере, пытается спасти их, даже если угроза, которую она чувствует, – исключительно плод ее воображения.

Я подхожу к ней, но она не сразу меня замечает.

– Простите, мисс, – снова пытаюсь я подражать Богарту. – Не могли бы вы рассказать мне, как сделать Иисуса Христа моим Господом и Спасителем? Потому что я был…

– Леонард, пожалуйста, перестань, надо мной издеваться, – говорит она, а тем временем еще пять человек проходят мимо, не обращая внимания на ее протянутую руку.

– И сколько человек ты сегодня спасла? – спрашиваю я чисто для поддержания разговора.

– А почему у тебя из-под шляпы больше не торчат волосы? – спрашивает Лорен, и я улыбаюсь: значит, она заметила, что я подстригся.

– Потерял их в неравном бою с ножницами. А ты сдержала свое обещание молиться за меня?

– Каждый день, – отвечает она, и я сразу ей верю.

И очень расстраиваюсь: ведь или она говорит неправду, или молитвы вообще не работают, если учесть то, что я собираюсь сделать.

– Знаешь, я тут смотрел передачу по телику о том, как пришельцы, возможно, прилетели на Землю несколько тысяч лет назад и передали людям информацию о том, что они еще не готовы к проникновению в другие миры – типа космических путешествий, – и поэтому, возможно, люди создали на основе этих идей религию в качестве метафорического объяснения сведений, полученных от пришельцев. Иисус вознесся на Небо. Но обещал вернуться. Разве не похоже на космическое путешествие?

– Зачем ты мне это говоришь?

– Ну, в передаче было выдвинуто предположение, что молитва была способом коммуникации с теми пришельцами. А еще там говорилось, будто перья, что носили на голове индейцы, и королевские короны – это, типа, антенны.

– Что ты имеешь в виду?

И только потому, что мне очень хочется сделать что-нибудь хорошее, перед тем как убить Ашера Била и покончить с собой, я говорю:

– Ну, самое важное то, что ученые продолжают обсуждать глобальную универсальность молитвы и даже используют научные приборы для измерения энергии, выделяемой при одновременном чтении молитвы множеством людей, при этом они выдвигают предположение, что молитва может быть исследована научными методами, что на самом деле она меняет наше окружение путем воздействия на электроны или вроде того и что, возможно, она даже помогает, и неважно, действительно ли мы с кем-то общаемся – с Богом ли, с пришельцами или с собой в процессе медитации. Молитва помогает. По крайней мере, так утверждалось в той передаче. Сила молитвы может быть вполне реальной.

– Она ОЧЕНЬ ДАЖЕ реальная, – говорит Лорен и начинает багроветь. Похоже, я задел ее за живое. – Бог слышит все наши молитвы. Молитва обладает удивительной силой.

– Я знаю, знаю, – пытаюсь успокоить я Лорен, так как она явно понятия не имеет, о чем я толкую, и, хуже того, даже не позволяет себе задуматься над смыслом сказанного, потому что это может развеять ее иллюзии, за которые она усиленно цепляется, дабы иметь моральные силы отбывать свою трудовую повинность – шесть тоскливых часов в неделю – с целью обратить пассажиров подземки в истинных христиан. – Лорен, можно задать тебе вопрос?

Она не отвечает. Правда, ей удается всучить какой-то тетке свою брошюру.

– Иисус любит вас, – говорит ей Лорен.

– Ладно, забудь про всю эту муру насчет пришельцев. А вот что я действительно хочу узнать, прежде чем уйти, чтобы больше никогда тебя не увидеть…

– А куда ты собрался?

Мне не хочется говорить Лорен, что я собрался убить Ашера Била, а затем покончить с собой, так как она явно будет переживать, что я попаду в ад, который, с ее точки зрения, вполне реальное место, поэтому я просто отвечаю:

– Сам не знаю, чего несу. Болтаю всякие глупости, но я хотел тебя попросить…

– Иисус любит вас, – сообщает Лорен очередному прохожему.

– Как думаешь, если бы я был христианином, типа, родился бы в семье вроде твоей, получил бы домашнее образование и меня заставили бы поверить в то, что…

– Никто не заставляет меня насильно во что-то верить. Я верю по доброй воле.

– Да-да. Я знаю. Но я вот что пытаюсь тебе сказать: если бы я был больше похож на тебя, если бы, подобно тебе, я верил в Бога, как думаешь, мы могли бы с тобой встречаться, а может, и пожениться, и родить детишек, и жить долго и счастливо?

Она пристально смотрит на меня, словно пытается принять решение, а затем говорит:

– Ты мог бы прожить такую жизнь, если бы попросил это у Бога. Если бы ты отдал свою жизнь Богу, Он бы позаботился о тебе самым чудесным образом. Он это нам обещает. Если Он печется даже о птахах небесных, представляешь, как Он может позаботиться о нас?

Прямо сейчас я могу привести миллион контрдоводов, поскольку не всем, кто верит в Бога, выпадает жить в пригородах и решать только проблемы богатых стран, как любит говорить Бабак, и вообще, если бы вера в Бога могла реально решить все мои проблемы и позволить мне почувствовать себя лучше, то я точно уже был бы в первых рядах новообращенных. Какой дурак от такого откажется, ведь так?

Но прямо сейчас мне не слишком хочется развенчивать ее богословские теории, меня больше волнует тот факт, что Лорен еще никогда в жизни не целовалась, а я вот могу умереть, так и не поцеловав ее.

– Представь, что я христианин вроде тебя. Просто так, чтобы не вступать в лишние споры. Чисто теоретически. Как думаешь, мы могли бы пожениться и жить обычной жизнью? Возможно, даже в другом мире?

– Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Вид у нее и вправду смущенный, словно она в любую минуту готова свалить, поэтому я завязываю с предыдущей темой и говорю:

– Я хочу сделать тебе подарок. – И начинаю рыться в рюкзаке.

– С чего вдруг ты решил сделать мне подарок?

– Не пойми меня превратно, но у меня возникло такое чувство, будто Бог велел мне сделать тебе подарок. – Я, конечно, напропалую вру, но при этом стараюсь сохранять выражение лица в лучших традициях старой голливудской школы, и, чем угодно клянусь, она купилась, потому что очень хотела купиться. – Он говорил со мной. Сказал, что ты усердно молилась. И поэтому Он хочет, чтобы сегодня я подал тебе знак.

Ее губы полуоткрыты, чуть-чуть. Она не пользуется косметикой, поэтому выглядит совершенно естественной, именно так, как я и люблю.

Ее дыхание становится прерывистым, словно ее душа сейчас играет в йо-йо.

Я протягиваю ей маленькую розовую коробочку.

– Леонард, я не знаю, могу ли принять от тебя подарок, – говорит она, но в то же время буквально ест глазами коробочку, будто ей не терпится узнать, что там внутри.

– Это от Бога. Все в порядке.

Она с присвистом втягивает в себя воздух, снимает варежки и начинает разворачивать подарок, а я сразу чувствую себя на седьмом небе от счастья.

Лорен открывает крышку и достает серебряный крестик на серебряной цепочке.

– Я знаю, что ты очень хорошая христианка, поэтому заказал это по Интернету. Он достаточно простой, как раз в твоем стиле, но…

Она надевает цепочку на шею, подносит крестик к лицу, внимательно рассматривает его и лишь потом засовывает под футболку. И ослепительно улыбается:

– Неужели Бог действительно велел купить для меня это?

– Определенно, – самозабвенно вру я. – И я всерьез подумываю о том, чтобы изменить свою жизнь и тем самым избежать ада. Посвятить свою жизнь Иисусу и вообще. Правда, сперва мне надо разобраться с кой-какими делами, но я все равно должен сказать: твоя самоотверженность, сам факт, что ты стоишь здесь три раза в неделю, твоя непоколебимая вера – все это просто потрясающе, и я реально сражен наповал.

У нее распахиваются глаза, и теперь я могу точно сказать, что сделал ее абсолютно счастливой, словно она ждала какого-то сигнала от Бога, типа подтверждения, а я вроде стал ее чудом, поэтому я продолжаю в том же духе, вовсю заливаю ей, что стал другим человеком и теперь хочу прожить достойную жизнь, а потом провести с ней целую вечность в раю.

Если честно, то на душе у меня довольно погано, ведь я уже представляю, как сильно она расстроится, увидев вечерние новости, и каким это будет для нее ударом, и я невольно задумываюсь над тем, поможет ли ей вера выдержать выпавшие на ее долю испытания.

По-моему, Бог – это всего лишь волшебная сказка, но мне реально начинает нравиться то, что Лорен по-настоящему верующая.

Сам не знаю почему.

Это так странно.

Возможно, внутреннее противоречие.

Это как подорванная вера малышей в Санту, когда ты в результате просто представил своих родителей в роли Санты – и волшебство Рождества мгновенно испарилось. Однако при мысли о том, что я могу разрушить истовую веру Лорен, сперва обманув ее, а потом и убив себя, мне становится так паршиво, что я не могу больше ей врать.

– Знаешь, жизнь – реально поганая штука. Поэтому иногда мне трудно верить в Бога, но я стараюсь – ради тебя и, возможно, ради себя, – говорю я и вдруг начинаю, блин, плакать. Причем сам не знаю почему. Черт, просто реву и реву!

Она обнимает меня, а я крепко за нее цепляюсь и всхлипываю прямо ей в шею, пахнущую ванилином, который кладут в выпечку, – ну просто охренительно!

Унылые костюмы и портфели толпами проходят мимо нас, но никто, похоже, не замечает, как я упиваюсь Лорен.

– Пути Господни неисповедимы, – говорит Лорен и по-матерински гладит меня по спине. – Наш мир – трудное испытание. Очень и очень нелегкое. Но я буду продолжать молиться за тебя. Мы можем молиться вместе. Ты можешь ходить со мной в церковь. Это тебе точно поможет. Мой папа тебе поможет.

Она говорит все эти реально хорошие слова, пытаясь успокоить меня единственным известным ей способом, а мне настолько нравится быть в центре чьего-то внимания, что я начинаю целовать ее в шею, а потом – в губы. Наши языки встречаются, и она буквально на долю секунды отвечает на мой поцелуй…

Ее рот такой теплый,

и влажный,

и пахнущий мятой

от жевательной резинки,

которую она жует,

мое сердце

готово

выпрыгнуть

из груди

от прилива

адреналина в крови,

в этом есть

нечто волнующее,

животное,

первобытное,

но не совсем то,

чего я ожидал,

ведь мне казалось,

будто поцеловать Лорен —

это нечто вроде

эпических поцелуев

в фильмах с Богги,

когда вступают

струнные инструменты,

а у меня возникает

головокружение,

совсем как от игры Бабака,

а Лорен,

по идее,

должна остановиться,

поднять на меня

глаза

и сказать:

«Мне нравится.

Мне хотелось бы еще»,

точь-в-точь

как Бэколл

своим знаменитым

хриплым голосом

говорит Богги

в «Глубоком сне»,

и когда я снова

поцелую ее

в блестящие

оливково-серые губы,

ей следует сказать:

«А так еще лучше»,

но вместо этого

есть только

горячечный пот

наших прижатых

друг к другу тел,

которые вроде бы

и не должны

так плотно соприкасаться, —

и она пытается

меня оттолкнуть,

но от волнения

я держу ее еще крепче,

хотя мне хочется

ее отпустить,

хотя я реально

ГОТОВ ЕЕ

ОТПУСТИТЬ! —

но тут она отрывается

от моих губ

и пронзительно вопит:

«Прекрати!» —

и ее визгливый голос

является полной

противоположностью

теплому, сексуальному,

бесстыдному

голосу

Лорен Бэколл,

а когда я продолжаю

целовать ее

в щеку и ухо,

она бьет меня снизу

по подбородку

ребром ладони,

тем самым

возвращая меня

снова в реальность и

по ходу дела

сбивая

с моей головы

богартовскую шляпу.

Я осторожно пячусь и поднимаю шляпу.

Горячая волна превращается в тяжелый ком в груди, и внезапно мне становится так хреново, будто я вот-вот сблюю.

– Какие-то проблемы? – спрашивает возникший как из-под земли охранник метрополитена.

У него на верхней губе редкие усики, которые придают ему вид двенадцатилетнего пацана. И вообще, в своей форме, с маленьким серебряным значком, выглядит он как-то смешно. Даже прикольно. Точно ребенок в маскарадном костюме для Хеллоуина.

– Я просто передаю божественное послание, – отвечаю я, напяливая шляпу.

Что ж, я снова фиглярствую, дабы не дать воли своим истинным чувствам, и прекрасно это понимаю, но ничего не могу поделать.

Лорен смотрит на меня, будто на демона ада или Антихриста, и говорит:

– Зачем ты это сделал?

– А что ты ей сделал? – спрашивает охранник, явно стараясь казаться значительным и крутым.

– Я подарил ей крестик на серебряной цепочке и попытался сказать, что люблю ее – Лорен, я действительно люблю тебя, реально люблю, – а затем страстно поцеловал.

Она осторожно скашивает на меня глаза, и ее мокрые губы невольно приоткрываются.

Она ужасно смущена.

Ну, я вроде как тоже смущен, потому что Лорен мне больше нисколечко не нравится, а с поцелуем вообще получился полный облом.

Я знаю, где-то в глубине души ей понравилось целоваться, так как все нормальные девушки-подростки любят целоваться, но у нее в сердце идет тяжелая нравственная борьба: типа, ей это не должно нравиться, она должна подавлять свои инстинкты, как требует ее религиозное воспитание, а вот это-то и снедает ее изнутри.

Возможно, именно так пытаются оправдать свои действия насильники.

Возможно, я теперь стал монстром.

Потому что сейчас я вижу весь ход ее мыслей – это написано у нее на лице.

Да.

Нет.

Да.

Нет.

Да.

Нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Я не могу.

Действительно не могу.

Действительно, несомненно, категорически не могу.

Почему ты так со мной поступил?

Почему заставил испытать все эти чувства?

Почему?!

– Мне надо идти, – говорит Лорен, роняет свои религиозные брошюры и убегает.

Я ненавижу себя.

Она в прямом смысле слова убегает.

Блин, я действительно себя ненавижу!

И я не отваживаюсь ее преследовать, в основном потому, что использовал все имеющееся у меня в наличии мужество на попытку поцеловать ее.

Где-то глубоко внутри мне по-прежнему хочется верить, что целоваться все же было очень приятно. Просто замечательно.

Идеально, совсем как у Богги с Бэколл в черно-белом кино.

Даже несмотря на то, что ничего замечательного в этом не было.

Папа любил говорить, что последняя рюмка перед сном, когда уже не надо напрягаться или о чем-то думать и можно позволить себе впасть в бессознательное состояние, самая приятная, независимо от того, что ты пьешь.

Может, Лорен была моей последней рюмкой перед сном.

Ветер разносит религиозные брошюры по тротуару, точно опавшие листья.

– Тебе стоит поработать над тем, как передавать послания, Ромео, – говорит охранник. – А теперь двигай отсюда.

– Есть! – отвечаю я, а затем, вытянувшись в струнку и сурово сдвинув брови, как в карате, по-военному отдаю парню честь. – Вы делаете очень нужное дело, заставляя людей с пушками держаться подальше от метро. Вы реально фантастический охранник.

Он смотрит на меня и кладет руку на прикрепленную к поясу полицейскую дубинку, которую в силу его молодости ему, возможно, дали вместо пистолета. А затем делает страшное лицо, словно жаждет избить меня до полусмерти. Охранник однозначно пытается меня запугать, что даже не смешно, поскольку я все равно собираюсь себя убить. Но я еще не пристрелил Ашера Била, а принять смерть от руки наемного охранника еще хуже, чем от руки тупоголовых кретинов.

– Ладно-ладно, уже иду, – успокаиваю я охранника, и он от меня отвязывается, потому что это для него самый простой выход.

Ну сколько он здесь может получать? Одиннадцать пятьдесят в час?

За такую зарплату наемный охранник в рамках своих служебных обязанностей вряд ли полезет под пули, да и кто его за это осудит?

Я шагаю прочь, чувствуя, что мой рюкзак явно стал легче.

Я отдал все подарки, и вот настало время убить Ашера Била.

Объявляю вечеринку по случаю дня рождения открытой!

Я вполне готов покончить с этой жизнью.

Ведь так прекрасно наконец получить возможность завершить свой жизненный путь.

Это будет мне лучшим подарком на день рождения; я точно знаю.

24

Я открываю свой подарок на день рождения в лесу за домом Ашера Била – чувствую привычную холодную тяжесть «вальтера» в руке – и жду, когда мой объект[54] вернется домой.

Теперь, после нескольких недель разведки, я знаю, что по четвергам мой объект возвращается домой с тренировок по рестлингу примерно в 17:43, а затем удаляется в свою спальню на первом этаже, где проводит примерно час до обеда.

Объект обычно шарится в Интернете в ожидании кормежки, на время которой он перебазируется на кухню.

Горящий экран ноутбука освещает лицо объекта, он становится похож на пришельца, или на демона, или на рыбу в аквариуме, и когда я наблюдаю за неживым выражением лица объекта на фоне экрана, мне легче представить себе, как я убиваю его, ведь призрачный свет действительно лишает объект человеческих черт.

У меня уже были тренировки по стрельбе: я стоял за деревьями, используя руку как пистолет.

Но сегодня я собираюсь подползти к окну, расстрелять объект через стекло практически в упор, сунуть руку в дыру с зазубренными краями и сделать еще шесть контрольных выстрелов: сначала в голову, затем – в грудь и наоборот – с целью удостовериться, что объект ликвидирован, а затем я исчезну в лесу, где, не дожидаясь приезда копов или, возможно, ФБР, потрачу на второй объект последнюю пулю в обойме.

Вот таков мой план.

Теперь остается только ждать, когда мой объект включит свет в своей спальне, что станет первой упавшей костяшкой, а дальше все пойдет по принципу домино.

25

В лесу

очень холодно

и темно,

поэтому у меня

невольно

возникает

вопрос:

а что, если

когда я

наконец умру,

то буду чувствовать

себя именно так —

как безжизненное,

бесчувственное,

безликое

бревно?

Я надеюсь, что не буду чувствовать ничего.

Абсолютное небытие.

Я надеюсь, что просто перестану существовать.

И видеть сны,

быть может? —

спросили бы

меня

Гамлет и

Лорен[55].

Спорим, что нет.

Нет.

Адский огонь не входит в мои планы.

Рай не входит

в мои планы.

Холод и тьма не входят в мои планы.

Абсолютное небытие.

Вот что мне нужно.

Небытие[56].

26

Я наблюдаю за мамой объекта, которая как на ладони в кухонном эркере; благодаря падающему сверху мягкому свету кажется, что все происходящее – сцена из какого-то фильма, а эркер – просто киноэкран под открытым небом.

Я решаю назвать фильм «Миссис Бил готовит своему извращенцу-сыну его последний ужин».

Это довольно скучная картина в буквальном смысле слова, но она порождает в моей душе бурю эмоций по чисто личным причинам.

Я помню миссис Бил еще с того времени, когда мы были детьми: тупая как пробка[57], но в принципе очень милая.

Когда я приходил к ним в гости, миссис Бил непременно заказывала пиццу, даже если мы и не хотели есть. Всегда только пиццу. Вечную пиццу. Типа, в их доме было так заведено: если приходят гости, которым еще нет четырнадцати, их с ходу начинают угощать пиццей.

А еще она любила напевать мелодии из мюзикла «Кошки», и делала это так часто, что теперь я знаю наизусть большинство текстов, хотя никогда не видел самого шоу и ни разу не слушал его в записи[58].

Ее любимой песней была «Память».

Она также любила песню о «Мистере Мистофелисе», который был явно не дурак.

Даже странно, почему я вспоминаю об этом именно сейчас, когда сижу и подбираю эвфемизмы из военной лексики, причем на душе у меня жутко погано, поскольку миссис Бил и не подозревает, какую услугу, по версии Чарльза Дарвина, я окажу человечеству, убив ее сына, ведь она понятия не имеет, что он из себя представляет, что он натворил и что еще способен сделать?!

Даже через миллион лет она не поверит, через какой ад заставил меня пройти ее сынок.

Она не поверит, так как в противном случае сомневаюсь, что она смогла бы спокойно распевать песенки из дурацких мюзиклов, хлопоча по хозяйству, а это ее самое любимое занятие, по крайней мере, было таковым, когда я еще водился с Ашером в младших классах[59].

Я стараюсь не думать о том, как она услышит выстрелы, прибежит в комнату Ашера, начнет кричать, возможно, обхватит руками его окровавленную голову, пытаясь засунуть мозги обратно в простреленный череп[60], а затем будет бесконечно оплакивать вымышленного мальчика, которого в принципе и не существовало, сына, которого у нее никогда не было, потому что она искренне верит, будто ее Ашер – настоящий ангел.

Она так и не сумела заметить, насколько он изменился, а если и заметила, то предпочла закрыть глаза на очевидный факт: выходит, она тоже виновата в преступном небрежении.

Не поймите меня неправильно, но я хочу сказать, что у меня рука не поднимется пристрелить миссис Бил, так как она вечно распевает песенки из «Кошек» и лично мне ничего плохого не сделала.

Но если хорошенько подумать, она заслуживает порицания не меньше, чем Линда и мой папа, независимо от того, живет он сейчас в своей Венесуэле или уже давно помер.

Люди, которых мы называем Мама и Папа, дали нам жизнь, а затем пустили все на самотек и не попытались объяснить что к чему – типа, заботься о себе сам и отстаивай свое место под солнцем, – не учитывая, что ты, может, сделан из другого теста и не годишься для такой жизни.

От таких мыслей мне становится совсем паршиво и я начинаю дрожать.

– Ну давай же, Объект Ашер! Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать! Возвращайся домой, чтобы я мог покончить со всей этой бодягой раз и навсегда, – шепчу я, наблюдая за тем, как седовласая миссис Бил достает из духовки цыпленка.

Она отлично видна в широкой раме окна: вот она режет мясо и шевелит губами.

Она снова поет[61].

27

Где-то в глубине души я понимаю: именно в этом месте мне следует кое в чем признаться, тем более что, если я осуществлю свой план, у меня не будет возможности сделать какие бы то ни было заявления.

Через несколько месяцев после нашего похода на концерт «Грин дей» Ашер провел неделю со своим дядей Дэном, с которым рыбачил где-то в пенсильванской глубинке, кажется, в Поконосе. Ашер любил своего дядю Дэна – тот был и высоким, и уверенным в себе, и забавным, да к тому же водил крутой пикап и вечно брал Ашера с собой в разные интересные места: и в кино, и на автогонки, и даже на охоту. О таком дяде, как дядя Дэн, мечтает каждый ребенок. Помню, он тогда покорил меня буквально с первого взгляда. Он реально казался отличным парнем, что делало всю историю еще паскуднее[62].

Но когда Ашер вернулся после той самой рыбалки, я понял: с ним явно что-то не так.

У нас тогда был совместный школьный проект – насчет древних цивилизаций, – и мы выбрали инков. И вот после возвращения с рыбалки, на которую он ездил с дядей Дэном, одним воскресным вечером мы наносили последние штрихи на макет Мачу-Пикчу в доме у Ашера. Как сейчас помню, Ашер тогда почему-то прятал от меня глаза и упрямо твердил: «Ничего!» – на мой вопрос, что случилось. Наконец он сказал: «Если ты еще раз спросишь, что случилось, я тебя урою». И посмотрел на меня так, будто хотел убить меня, и в тот момент он был явно на это способен.

Я ничего не сказал, и мы молча закончили наш Мачу-Пикчу. Основу мы смастерили из «Лего», вместо травы использовали настоящий дерн, а маленький храм в форме куба, над которым мы провозились несколько недель, был из папье-маше. Насколько я помню, макет получился потрясающим – типа, ни до того, ни после нам не удавалось сделать настолько классную вещь. И еще буквально неделю назад Ашер реально им гордился, и не просто гордился, а был на седьмом небе от счастья. Но сейчас, не успел я нанести финальный слой краски, Ашер принялся молотить макет кулаками.

– Что ты творишь?! – завопил я, потому что мы неделями работали над проектом.

Но он продолжал тупо крушить макет кулаком, словно безжалостный маленький божок.

Жуткое зрелище, и не только потому, что он уничтожал плоды нашей кропотливой работы, а скорее потому, что я наконец увидел его истинную сущность.

Я попытался оттащить его, но он двинул мне кулаком в лицо, поставив мне под глазом самый настоящий фингал.

Затем он начал плакать, даже не плакать, а реально рыдать.

Вошла его мама и увидела, что происходит.

– Что случилось? – спросила она.

Я остался стоять с открытым ртом, а она попыталась обнять Ашера, но он оттолкнул ее и убежал в свою комнату.

Мне еще никогда не было так неловко.

Я даже не смог толком объяснить родителям, что, собственно, произошло, потому что и сам толком ничего не понимал.

Если вы думаете, будто они позвонили миссис Бил и засыпали ее вопросами, то сильно ошибаетесь. Линду больше волновал безобразный синяк у меня под глазом, чем то, почему у Ашера съехала крыша, а папа философски заметил:

– В этом возрасте мальчики всегда дерутся. Это значит, что они просто взрослеют.

Потом Ашер еще несколько дней не ходил в школу, но вот однажды вечером он объявился у меня дома и спросил:

– Мы можем поговорить?

– Конечно, – сказал я.

Папы и Линды дома не было. Мы прошли ко мне в комнату, и Ашер начал метаться, как зверь в клетке. Я еще никогда не видел его таким.

– Прости, что испортил наш макет, – сказал он.

– Все нормально. – Если честно, мне было глубоко наплевать на испорченный макет, но вот то, как он обошелся со мной, определенно не было нормальным, и я это знал.

Почему я ответил, что все нормально?

Мне следовало сказать: «Какого черта ты поставил мне фингал? Что с тобой не так?» Но я этого не сделал.

А жаль. Может, если бы я разозлился…

– Кое-что произошло во время рыбалки, – произнес Ашер.

И как-то странно посмотрел на меня.

В глазах его было отчаяние.

Но затем он отвел взгляд и добавил:

– Не обращай внимания. Мне надо идти. – И поспешно вышел из комнаты.

Я был настолько ошарашен, что не сказал Ашеру ни слова и позволил ему уйти просто так. Теперь-то я знаю, что мне следовало остановить Ашера, спросить, что случилось, предложить свою помощь или, по крайней мере, сообщить кому-нибудь о его странном поведении, но меня напугало застывшее в глазах Ашера отчаяние. Я не хотел, чтобы он снова мне врезал, и вообще, ведь тогда я был просто ребенком.

Откуда мне было знать, что нужно делать?

На следующий день Ашер вернулся в школу и, похоже, реально пришел в норму. Мало-помалу все утряслось. Наш учитель позволил нам воссоздать наш Мачу-Пикчу за три четверти баллов, и мы успешно справились с задачей, причем на восстановление макета у нас даже ушло в два раза меньше времени, чем на его создание.

Но затем Ашер начал привязываться к ребятам помладше и попокладистее.

А во время перерыва на ланч прикалывался надо мной, плел какую-то несусветную чушь типа того, что он видел, как я дрочил, глядя на фотку его мамы, или что в раздевалке я хватал его за член, и вообще, теперь он постоянно жал из меня масло в коридоре или старался притиснуть к шкафчикам.

Мне это вовсе не нравилось, но я молчал.

Почему?

Я должен был что-то сказать – и не просто с целью самозащиты, а скорее потому, что Ашер, как мне кажется, хотел, чтобы я спас его.

Типа, Ашер, похоже, хотел, чтобы я положил всему этому конец и на каком-то подсознательном уровне специально меня злил, явно рассчитывая на то, что в результате я все расскажу окружающим нас взрослым и они придут ему на помощь. И теперь я мысленно задаю себе вопрос: а не было ли все то, что произошло позже, – наезды, а затем и та гнусная история – просто попыткой наказать меня за неспособность защитить его?

И когда в конце концов я сумел постоять за себя, когда он наконец от меня отвязался, я понял, что будут другие.

А что, если бы у меня с самого начала хватило сил спасти нас обоих – нас всех?

И вот теперь мне предстоит взять на себя то, о чем я должен был позаботиться гораздо раньше.

Я должен положить этому конец.

28

Мой объект появляется в следующей сцене фильма «Миссис Бил готовит своему извращенцу-сыну его последний ужин» – я вижу его на экране под открытым небом, а именно в кухонном эркере.

Я начинаю обливаться потом.

Вспомогательный вражеский объект под кодовым названием «Мать Ашера» целует основной объект в щеку.

Основной объект что-то говорит и исчезает.

Основной объект похож на типичного американского мальчишку из хорошего кино, вроде парнишки, с которым можно запросто отпустить дочь на выпускной бал. При виде картинки с послушным сыном, застывающей на экране под открытым небом, я чувствую, как по жилам быстрее течет кровь, а когда я снимаю «вальтер» с предохранителя и кладу палец на спусковой крючок[63], сердце начинает биться короткими пулеметными очередями.

Каждый дюйм моего тела покрыт липким потом, хотя на улице не больше восьми градусов. Еще минуту назад я трясся от холода, но сейчас мне хочется снять футболку – настолько мне жарко.

Секундой позже зажигается свет в спальне основного объекта; это должно послужить мне сигналом, что пора наконец сдвинуться с места и реализовать мой план, но ноги будто приросли к земле.

Основной объект включает компьютер, лицо моей мишени начинает светиться, как у пришельца.

Убей пришельца, думаю я.

Вспомни, что он с тобой сделал.

У тебя есть на это все права.

Он не человек.

Он вещь.

Объект.

Не забудь использовать свои военные знания, по крупицам полученные из Интернета.

Я покидаю свое тело, и мой дух взмывает вверх примерно на пятнадцать футов, так что я взираю с высоты на плоть, и кости, и кровь – словом, на материю, из которой когда-то состоял.

Богартовская шляпа мешает разглядеть выражение моего лица, но моя правая рука вытянута и «вальтер» направлен на основной объект.

Ноги мои отказываются идти, однако я – легкий, как призрак, – начинаю планировать над задним двором, в кромешной тьме.

Я похож на застывшую строчную букву «r», распластанную на льду.

Что меня тянет? Я парю в плотном зимнем воздухе и неожиданно осознаю, что мой дух словно тоже кто-то тянет за собой – я, типа, следую за своей плотью, точно гелиевый шарик, привязанный к запястью малыша[64].

Я стою, прижавшись к окну объекта, и вспоминаю, чтó он делал со мной столько раз в этой самой спальне.

Как я был смущен.

Как хотел, чтобы это кончилось.

Как он запугивал меня.

Как он заманивал меня в психологическую ловушку.

Как он говорил, что, если я перестану делать то, что мы делаем, он растрезвонит на весь мир, чем мы тут занимаемся, вплоть до мельчайших подробностей, и тогда буквально каждый начнет дразнить меня педиком, а возможно, даже постарается сделать из меня отбивную. Люди непременно поверят ему, а не мне, когда он скажет, будто это я заставил его заниматься такими гадостями.

Как он грозился распространить наше видео, которое снял втайне от меня на камеру якобы выключенного компьютера, если я перестану делать то, что он хочет, чтобы я делал.

В первый раз он просто намекнул, что его дядя показал ему, как можно словить кайф таким способом, какого я даже представить себе не могу.

Я хотел словить кайф.

Какой дурак не захотел бы?

Нам было почти двенадцать.

Мы боролись, типа, по всем правилам Всемирной ассоциации реслинга.

Просто баловались.

На мне была моя лыжная маска, и я представлял, будто я Рей Мистерио.

Он всегда был Джоном Сина.

А потом мы уже не боролись.

Мы делали что-то, чего я не понимал, что-то волнующее, опасное.

Что-то, к чему я был не готов, что-то, чего я на самом деле не желал.

Мы прикидывались – или нет?

Затем Ашеру постоянно хотелось бороться.

Я начал задавать вопросы – пытался понять происходящее.

Ашер велел мне ни о чем не спрашивать, помалкивать о наших отношениях и вообще стараться поменьше думать, и когда он мне это все говорил, вид у него становился жутко злобным, словно передо мной был кто-то, кого я не знаю, а вовсе не мой лучший друг.

Чем чаще это случалось, тем менее дружелюбным он становился.

И так продолжалось два года.

Я не хотел терять друга.

А вам разве никогда не приходилось делать нехорошие вещи просто ради сохранения дружбы?

Я старался обходить стороной спальню Ашера – не хотел оставаться с ним наедине, – но он был настойчив, постоянно предлагал мне заняться борьбой, и это стало нашим кодовым словом.

Затем я начал отказываться под разными предлогами: говорил Ашеру, будто не могу с ним играть, так как не сделал уроки или меня наказала мама, ну и все прочее. Он быстро понял намек, и вот именно тогда-то он и принялся меня запугивать.

Все закончилось кулачной расправой: Ашер здорово накостылял мне, так как я отказался заниматься «борьбой».

Он всегда был сильнее и больше меня.

А я плевать хотел на побои.

Что позволило мне обрести желанную свободу.

Когда я недвусмысленно дал Ашеру понять, что, если для достижения своей цели он продолжит заниматься рукоприкладством, я буду вечно ходить в синяках, а это, естественно, вызовет ненужные вопросы.

Может, именно тогда я и стал мужчиной.

Когда родители спрашивали о синяках, я отвечал, что подрался с Ашером.

Они никогда не задавали лишних вопросов.

Возможно, они даже решили, будто я голубой.

Кажется, однажды я попытался признаться Линде, но она категорически отказалась мне верить и быстро сменила тему разговора. Не помню точно, чтó именно я тогда ей сказал, скорее всего, напустил туману. И вообще, как можно говорить напрямую о таком дерьме, когда у тебя пубертатный период?! Я вспоминаю, как она тогда рассмеялась, будто я просто задорно пошутил. Вспоминаю, как тоже рассмеялся, потому что так безопаснее, хотя, возможно, тут я слегка загнул. Может, я и пытался объясниться, но эти моменты почему-то практически стерлись из памяти, поэтому ничего утверждать не могу.

Никто и никогда так и не узнал правды, что, наверное, очень неправильно – и даже опасно.

Я стал фриком, тогда как Ашер каким-то образом умудрился сделаться и популярным, и хорошо адаптивным, и, по мнению большинства людей, вполне нормальным, по крайней мере, внешне.

Хулиганы всегда популярны.

Почему?

Люди любят сильных.

Интересно, а если я пристрелю Ашера, то стану сильнее, хотя бы на время?[65]

Но сейчас, стоя под окном его комнаты, я снова становлюсь тем испуганным мальчуганом, чьи родители рассеянные и вообще пропащие, чья мама ни слова не говорит, когда однажды застает своего сына и его лучшего друга голышом, а просто закрывает дверь и делает вид, будто ничего не случилось[66].

И по какой-то неведомой мне причине я начинаю вспоминать тот летний день, еще до начала всей этой скверной истории, когда мы просто были двумя обычными пацанами.

Наверное, последнее хорошее воспоминание, сохранившееся у меня о моем старом друге.

В тот день нам с Ашером вдруг взбрело в голову оседлать свои велосипеды и поехать куда глаза глядят.

Выехали мы в девять утра, а дома нас ждали только к обеду, то есть к пяти.

Таким образом, в нашем распоряжении было восемь часов, и мы решили три с половиной часа ехать вперед, а затем повернуть назад, в сторону дома; на обратный путь мы оставили четыре с половиной часа, поскольку знали, что к тому времени прилично подустанем.

Абсолютно бесцельная поездка – подобные идеи возникают в голове у детей, которым летом становится скучно до одури. Мы никогда еще не покидали пределов города без родителей и отлично знали, что по головке нас не погладят, поэтому у нас жутко билось сердце, когда мы в нарушение всех запретов принялись упрямо жать на педали.

Помню, как Ашер ехал впереди, прокладывая нам дорогу через городки, где мы прежде не бывали, хотя это было совсем близко, а еще помню чувство свободы – незнакомое, живое, пьянящее.

Помню, нам пришлось остановиться, когда опустился красно-белый шлагбаум, мы смотрели на проходящий поезд, и я вдруг заметил, что футболка Ашера промокла от пота. Он заставлял нас усердно крутить педали, и у меня уже начали гореть бедра, но стоять и ждать на жаре оказалось еще тяжелее. Когда прошел поезд и шлагбаум поднялся, мы снова тронулись в путь.

Ашер постоянно оглядывался через плечо и улыбался мне – и в этот момент я любил его, как любят брата или верного друга, – и мне было плевать и на надоедливую мошкару, и на шаловливый ветер, который трепал волосы.

Помню, как мы сидели у пруда в незнакомом парке в незнакомом городе, где мы вообще никого не знали, и ели вчерашнюю пиццу, которую предусмотрительно завернули в фольгу и сунули в рюкзак.

Мы даже практически не разговаривали, но улыбались как дураки, радуясь этому празднику непослушания, благодаря которому оказались совершенно одни в большом мире; мы до сих пор не могли поверить легкости осуществления нашего замысла: а всего и делов-то, что запрыгнуть на велосипед, нажать на педали, освободившись таким образом от опеки родителей, и вырваться из привычного круга вещей – ведь впереди нас ждало столько всего неизведанного и интересного.

Тот день опьянил нас новыми возможностями.

Мы оба это понимали, и потому у нас не было нужды облекать свои чувства в слова.

Все было понятно без слов.

Что с нами случилось?

Что случилось с двумя мальчишками, которым просто нравилось часами крутить педали?

Ствол моего «вальтера» теперь практически касается стекла.

Основной объект не подозревает о моем присутствии.

Основной объект находится примерно на расстоянии пяти футов от меня.

Если твой дедушка сумел ликвидировать нехорошего человека, значит и ты тоже можешь, думаю я.

Экран компьютера освещает призрачным светом спальню объекта.

Я парю над своим телом и одновременно пытаюсь положить указательный палец на спусковой крючок,

и «вальтер»

сейчас

выстрелит,

и стекло

разлетится

вдребезги,

и голова

объекта

взорвется,

точно тыква.

Но по какой-то причине ничего этого не происходит.

Объект выключает компьютер, и комната погружается во мрак.

У меня уходит несколько секунд на то, чтобы глаза привыкли к темноте, – и вот я вижу, как Ашер уже сжимает в руке свой член и дрочит, не вставая со стула, он только немного отодвинул его в сторону, чтобы работающий как насос кулак не стукался о крышку письменного стола. Объект даже запрокидывает голову.

И, как ни странно, наблюдая за тем, как Ашер дрочит всего в пяти футах от меня, я думаю о жарком летнем дне, когда мы отправились на велосипедную прогулку: мне вдруг захотелось стереть все паскудное, что случилось потом, и навсегда вернуться в тот самый день.

Помню, тогда мы в назначенное время повернули назад, так как боялись опоздать к обеду и навлечь на себя подозрения родителей.

Неожиданно мы оказались перед автомобильным салоном, где были все эти красные, белые и синие шарики, оставшиеся после Четвертого июля. Мы поставили ноги на теплый асфальт, слезли с великов и принялись обозревать новую землю, которую только что открыли.

Словно мы были маленькими Христофором Колумбом и Понсе де Леоном.

Словно мы покинули безопасную сушу и оказались в неведомых водах.

BMX-велосипеды были нашими кораблями.

– Далековато забрались, – сказал Ашер.

А я улыбнулся и кивнул:

– Мы можем делать так каждый день. Ездить в самых разных направлениях! Куда показывают спицы наших колес!

Помню восторженное выражение лица Ашера, будто он внезапно обнаружил, что у нас есть крылья и мы можем летать.

Его глаза сияли, совсем как летнее солнце у нас над головой. Но он так и не собрался повторить нашу смелую вылазку, причем я до сих пор не понимаю почему.

Родители нас не поймали.

Мы не влипли в неприятности.

Поездка оказалась на редкость удачной.

Однако в результате мы так и не удосужились выбраться на целый день из города, возможно, потому, что дядя Дэн уже начал мутить воду, и прямо сейчас мне становится чертовски грустно – ведь упущена такая замечательная возможность, – я невольно начинаю реветь в три ручья, и перед глазами все расплывается.

Мой «вальтер»

до сих пор

направлен

на основной объект,

однако я начинаю

понимать, что не могу

завершить

свою миссию.

Я

ужасный

солдат.

Дедушка наверняка обозвал бы меня педиком и надрал бы мне задницу, что он регулярно и с удовольствием проделывал с моим папашей, по крайней мере, так сказала мне мама на дедушкиных похоронах, когда я был в третьем классе.

Просто сейчас у меня не лежит к этому душа, сам не знаю почему.

Возможно, потому, что я законченный неудачник, не способный ничего сделать правильно.

Мой дух втягивается обратно в тело, и я снова ставлю «вальтер» на предохранитель.

Запихиваю пушку в передний карман, вытаскиваю мобильник и включаю его.

Когда мобильник наконец запускается, я жму на иконку фотокамеры, проверяю есть ли вспышка, направляю телефон на окно спальни Ашера, включаю вспышку – пусть знает, что кто-то сфотографировал, как он занимается онанизмом, – а затем бегу сломя голову обратно через лес.

29

Пока я ползу между голых деревьев, преодолевая горы мертвой листвы и упавших веток, то не перестаю переживать, что мой «вальтер» случайно выстрелит мне прямо в бедро, и одновременно продолжаю хохотать во все горло.

Я представляю, как, заметив вспышку, Ашер подпрыгивает как ужаленный, несется к окну и видит, как кто-то бежит в сторону леса.

Интересно, он догадался, что это был я?

Конечно, он догадался, что это был я!

А кто еще это мог быть?!

Хотя у него, должно быть, куча врагов и теперь, когда я вышел из игры, возможно, новый тайный мальчик для забав.

И все же в любом случае теперь он наверняка будет дергаться из-за того, что фото может появиться в «Фейсбуке» или развешено в коридорах нашей школы, и хотя я никогда такого не сделаю[67], мне, типа, даже забавно представлять, как фото онанирующего Ашера становится достоянием гласности.

Я хочу сказать, представьте себе самого подлого человека, которого знаете.

Представьте, например, Гитлера.

А потом представьте, как он дрочит в одиночестве у себя в комнате.

И он уже не кажется вам таким страшным и злобным, ведь так?

Он кажется смешным, и беспомощным, и ранимым, и, возможно, похожим на того, кого вам искренне жаль.

Когда мы учились в младших классах средней школы, наш учитель на уроках здоровья сказал нам, что мастурбирует практически каждый.

Практически каждый является рабом сексуальных желаний.

И таким образом, возможно, тогда каждый заслуживает нашей жалости.

Возможно, если бы мы могли иногда просто представить наших врагов, занимающихся онанизмом, мир стал бы гораздо лучше.

Ну, я не знаю.

Кое-как я добираюсь до реки и решаю перевести дух под старым мостом, где валяются пивные банки, осколки бутылок из-под дешевого алкоголя, тысячу лет назад разбитых о толстую бетонную стенку, а также использованные презервативы и где можно увидеть все виды граффити, например такие перлы, как: «Здесь Рич поимел Неду 10.03.09», или «Герой с большим членом», или «Реальные ниггеры за жизнь», хотя в нашем городе вообще нет афроамериканцев.

Ребята из моей школы пьют пиво под этим мостом, который называют Город Тролля, хотя я ни разу не принимал участия в подобных вечеринках.

И пока я пытаюсь отдышаться, я думаю об Ашере и снова ржу во все горло.

То, что он со мной сделал, уже кажется мне не важным, поскольку я собираюсь вышибить себе мозги, а значит, неприятные воспоминания мгновенно улетучатся и растают, словно их и не было.

И нет проблем.

И я говорю себе, что он едва не обделался, когда я его сфотографировал, и пусть это будет его наказанием.

Я сравнял счет.

Я свободен.

Я могу наконец закрыть глаза и провалиться в небытие.

Я хотя бы пытаюсь в это верить.

По какой-то непонятной причине на память приходит цитата из Джеймса Болдуина, которую герр Силверман обсуждал с нами на занятиях по холокосту, когда мы говорили о евреях, которые выслеживали сбежавших нацистов: преступников, творивших во время Второй мировой ужасные вещи, а затем перебравшихся в Аргентину, Намибию и куда-то там еще.

Вот эта цитата:

«Люди платят за то, что сделали, но еще дороже – за то, что позволили себе стать такими. И платят они очень просто: ценой той жизни, которую ведут».

Большинство ребят из моего класса поставили под сомнение справедливость такого высказывания, возможно, потому что считали, будто правильный ответ, которого ждет от них герр Силверман и который даст максимальное число баллов на отборочном тесте, – это «выбрать правильное направление».

Я знаю, герр Силверман отнюдь не утверждал, что сбежавших нацистов следует простить и дать им возможность начать все сначала. Он пытался заставить нас задуматься над тем, что жизнь – тяжелая штука, что не стоит из чувства мести усугублять людские страдания, хотя я, типа, не думаю, что афоризм Болдуина годится для реального мира, где нет ни литературы, ни образования, ни философии, ни морали, потому что и Ашер, и Линда, и куча других заслуживающих порицания людей, похоже, живут себе припеваючи, пребывая в ладу с нашим миром, тогда как я прямо сейчас, на этом самом месте, под загаженным мостом, собираюсь пустить себе пулю в голову.

Возможно, именно так в пятидесятых годах чувствовали себя еврейские охотники за головами нацистских преступников, словно после освобождения из нацистских лагерей смерти они остались жить в Городе Тролля.

Или, может, это и есть справедливость.

Может, я позволил себе стать депрессивной, запутавшейся, не понятой другими личностью.

Может, я сам во всем виноват.

Может, мне следовало убить Ашера Била.

Я имею в виду, что был страшно зол на него.

Ашер определенно заслужил смерть[68].

Или, может, мне следовало попытаться спасти Ашера еще тогда, когда началась вся эта гнусная история, прежде чем он стал живым воплощением зла?

Но я ведь был просто ребенок.

Мы все были детьми и, возможно, ими и остались.

Вы ведь не можете ожидать от детей, чтобы они сами себя спасали, ведь так?

Я уже поднес пистолет к виску, а теперь сижу и чешу голову металлической буквой «О».

Это, типа, даже приятно – почти как массаж – вдавливать ствол «вальтера» в мягкие ткани черепа.

Словно мой «вальтер» – просто старая отмычка, которой я пытаюсь открыть старый висячий замок, и когда я наконец ее вставлю, то услышу щелчок и дверь откроется, я войду в нее и буду спасен.

– Леонард, заставь этот замок щелкнуть, – шепчу я себе. – Тебе осталось только нажать указательным пальцем – и все будет в порядке. Никаких мыслей. Никаких проблем. Ты наконец сможешь просто отдохнуть.

Я уже готов спустить курок, но внезапно у меня в голове возникает еще один несвоевременный вопрос.

Интересно, а Линда, вообще-то, хоть помнит, когда у меня день рождения?

Непонятно почему, но прямо сейчас это кажется мне страшно важным, и чем больше я думаю, тем отчетливее понимаю, что не могу умереть, не узнав ответа.

Я опускаю «вальтер» и проверяю телефон: нет ли голосовых сообщений.

Ничего.

Проверяю электронную почту.

Ничего.

Эсэмэсок тоже нет.

Я смеюсь – даже не смеюсь, а скорее вою, потому что сейчас это более уместно.

Что за день рождения!

Что за жизнь!

Я поднимаю «вальтер» и в очередной раз приставляю ствол к виску.

Я закрываю глаза.

Я нажимаю на спусковой крючок.

30

И

время

останавливается.

31

Спусковой крючок не поддается – может, заржавел или вообще, потому что, сколько бы я ни жал на него, пуля не вылетает и я не умираю.

Поэтому я перекладываю пушку в левую руку и пытаюсь выпрямить указательный палец и обнаруживаю, что не могу этого сделать – он, типа, замерз, как собачий хвост калачиком, и я ничего не могу с этим поделать.

– ТВОЮ МАТЬ!!! – ору я в темноту над рекой и с размаху вмазываю кулак в бетонную стену, чтобы заставить скрюченный палец работать, но, что бы я ни делал, результат нулевой. Похоже, не судьба мне вышибить себе мозги.

А что, если эта моя неспособность не что иное, как подсознательная попытка избежать самоубийства, а затем я вспоминаю, что обещал, по крайней мере, позвонить герру Силверману, если соберусь свести счеты с жизнью, поэтому я прикидываю, что, может, стоит выполнить свое обещание до того, как мое подсознание позволит мне задействовать скрюченный палец и закончить дело.

Все-таки обещание есть обещание.

Я нахожу записку, что дал мне герр Силверман; она лежит в заднем кармане брюк.

Я пытаюсь разобрать написанные зелеными чернилами цифры, пользуясь мобильником, как фонариком.

Я набираю номер.

Длинные гудки.

Я гадаю, ответит ли он на звонок, и, типа, рассчитываю, что у герра Силвермана включена голосовая почта, и тогда я просто могу оставить голосовое сообщение, чтобы сдержать данное обещание, и завершить наконец запущенный процесс.

На четвертом гудке я расслабляюсь и уже надеюсь, что удастся отделаться голосовым сообщением, но неожиданно слышу щелчок, а затем:

– Алло?

Мне вдруг кажется, будто мой рот отделяется от лица, так что при всем желании я не могу говорить.

– Алло? – повторяет герр Силверман.

Голос определенно его.

Я пытаюсь выкинуть телефон в реку, но он словно прирос к уху.

– Алло? – уже с некоторым нажимом произносит герр Силверман.

Я жду, что он повесит трубку, решив, будто ошиблись номером или звонят и просто дышат.

– Леонард, это ты? – гораздо мягче произносит герр Силверман, и как-то не похоже, что мой звонок его рассердил. Он вроде как даже немного польщен. Типа, он вполне мог бы сказать тем же тоном: – Неужели я действительно завоевал звание Учитель года? – (Я все еще не могу говорить.) – Ты в порядке? – спрашивает он и, не дождавшись моего ответа, продолжает: – Леонард, не отключайся. Оставайся на связи. Как и обещал, я хочу сказать тебе, почему не закатываю рукава рубашки. Раз уж ты звонишь мне по данному номеру, то, насколько я понимаю, ты хочешь знать ответ. И я с удовольствием тебе расскажу. Однако проблема в том, что мне нужно тебе это показать. Итак, ты сейчас где? Только назови место, и я сразу за тобой приеду. Но я хочу, чтобы ты оставался на связи, пока я буду ловить такси. Мы можем просто поболтать, о чем хочешь, а когда я приеду туда, где ты сейчас находишься, я засучу рукава и открою тебе свою тайну. Я реально считаю, что ты найдешь мою историю достойной внимания, если, конечно, продержишься до моего приезда. Ты можешь это сделать? Ты можешь это сделать ради меня?

Я ничего не говорю, хотя мне очень хочется.

Мой рот по-прежнему где-то отсутствует.

Такого я явно не ожидал.

И я начинаю гадать, почему герр Силверман так добр ко мне и относится ли он точно так же к другим ученикам. По-моему, нехорошо вытаскивать его из дома на ночь глядя, когда у него наверняка есть миллион других дел, а потому вся эта суета для него – лишняя головная боль. Наверное, всем было бы легче, если бы я сейчас просто спустил курок и разом покончил бы с этим геморроем. Но я почему-то не могу. Просто не могу.

– Ладно, Леонард. Просто подай знак, что это действительно ты. Хотя бы кашляни, чтобы я знал. Давай начнем сначала. Итак, это ты?

И хотя я приказываю себе оставаться спокойным, чтобы не грузить герра Силвермана, для чего надо было просто отключиться от греха подальше, откуда-то из области желудка доносится «хм-хммм», и мои губы волей-неволей шевелятся.

И я весь трясусь, буквально как в лихорадке.

– Ты сейчас дома? – (Я не отвечаю.) – Ладно, значит, ты не дома. Тогда где? – (Я не отвечаю.) – Ты сейчас один? – (Я не отвечаю.) – Леонард, просто скажи мне, где ты сейчас. И я к тебе приеду. Открою тебе свой секрет. Закатаю рукава.

Каким-то чудом мне удается снова обрести способность говорить, и, даже несмотря на это, мне хочется отключиться, чтобы не мешать герру Силверману наслаждаться вечером, но мои легкие и язык подводят меня.

– У меня сегодня день рождения. И ни один человек не вспомнил.

Все это звучит так глупо, и жалко, и по-детски сопливо, что я снова приставляю к виску ствол «вальтера».

Кончай с этим.

Просто спусти курок.

Так будет лучше для всех.

Возникает долгая пауза, и я могу поклясться, что сейчас герр Силверман пытается придумать, что сказать.

– С днем рождения, Леонард. Тебе сегодня исполнилось восемнадцать, так?

И вот я слышу от кого-то заветные слова «С днем рождения» – да-да, я понимаю, что это чертовски глупо, но мне почему-то сразу становится, типа, легче.

Просто три слова.

С днем рождения.

Они заставляют меня поверить, что я еще жив.

Вроде я пока еще здесь.

– Леонард? – произносит герр Силверман.

А я, типа, устремляю взгляд вдаль, за реку, на небесную линию Филадельфии. Огни небоскребов словно танцуют на темной воде, играя в лунном свете.

Интересно, а есть ли в Филадельфии люди, у которых сегодня тоже день рождения?

И как эти люди его отмечают?

И чувствует ли хоть кто-нибудь из них то же, что и я сейчас?

– Леонард, пожалуйста. Просто скажи, где ты. Я приеду за тобой.

Странно, но мне ужасно хочется прямо сейчас увидеть герра Силвермана.

И я сам не знаю почему.

Я опускаю свой «вальтер» и объясняю ему, где нахожусь.

– Оставайся на месте, – просит меня герр Силверман. – Буду через двадцать минут. И не выключай телефон. Я буду с тобой на связи. Мне только надо сообщить парню, с которым снимаю квартиру, куда я еду.

Я слышу, как он с кем-то беседует, но слов разобрать не могу.

Его собеседник что-то ему отвечает, похоже, они ссорятся, и герр Силверман говорит:

– Леонард, ты еще здесь?

– Угу.

– Все, я уже спускаюсь по лестнице, я уже близко. О’кей, я уже на Уолнат-стрит, ловлю такси. А вот и оно. Я уже поднял руку. Таксист меня видит. Останавливает машину. Я сажусь в такси. – (И я слышу, как он объясняет водителю, где я нахожусь.) – Мы уже едем в сторону моста.

И вот так герр Силверман подробно рассказывает мне о каждом этапе маршрута такси, а я прислушиваюсь к звукам его голоса и думаю о том, что в данный момент его слова являются моей единственной связью с этим миром. Они буквально помогают мне остаться в живых, и если бы он не ответил на мой звонок, я реально мог бы вышибить себе мозги.

Я снова начинаю гадать, что он скрывает под длинными рукавами рубашки, словно возможность получить ответ стоит того, чтобы задержаться на этом свете.

Или это лишь очередной пункт в длинном списке моих разочарований?

У тебя ведь есть твоя пушка. И если понадобится, ты сможешь разом покончить со всем, упасть в реку, утонуть… утонуть… утонуть в водах забвения, твержу я себе, и это здорово помогает, поскольку означает, что у меня есть варианты.

А иметь варианты очень важно.

Так же как и запасной выход.

– Ладно, – говорит герр Силверман. – Я в Нью-Джерси. В пяти минутах езды от тебя.

Мерцающие в воде огоньки такие красивые, думаю я. Настолько красивые, что даже хочется искупаться.

– Я уже вижу мост, – докладывает герр Силверман, и я слышу, как он просит таксиста не выключать счетчик и немного нас подождать.

Таксист что-то там бурчит, и по тону его голоса я понимаю, что ждать он не хочет.

– Это очень серьезно. Чрезвычайная ситуация, – объясняет ему герр Силверман. – Я дам хорошие чаевые. Обещаю.

Я понимаю, что герр Силверман готов потратить собственные деньги, чтобы меня спасти[69], и когда я вижу, как такси останавливается на мосту, у меня сжимается горло.

– Леонард, я выхожу из такси. Я здесь. Осталось только найти, как спуститься к тебе вниз.

Я хочу сказать ему, что это всего-навсего грязная узкая тропинка, протоптанная на холме пьяными старшеклассниками, но мой рот снова отделяется от лица.

– А вот и тропинка, – сообщает мне герр Силверман, я слышу звук осыпающихся камней и вижу стелющиеся вниз по холму клубы пыли.

– Леонард? – говорит герр Силверман, и на сей раз его голос доносится уже не из трубки.

Я выключаю мобильник.

32

– Леонард, у тебя что, в руке пистолет? – спрашивает герр Силверман, и его голос звучит не так твердо, как обычно, – типа, возможно, он немного психует, но не хочет этого показать.

– Нацистский «Вальтер P-38», – твердо говорю я.

– Военный трофей твоего дедушки, да?

Я киваю.

Он все еще в нескольких футах от меня, но я чувствую себя словно припертым к стенке и поэтому осторожно пячусь.

– Ты не хочешь отдать его мне? – Герр Силверман идет ко мне с протянутой рукой.

Теперь я точно могу сказать, что он здорово психует, поскольку у него дрожит рука, хотя он и старается это скрыть.

– А вас в пединституте учили, как обращаться с вооруженным учеником? – спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку. – У вас были лекции по этому делу?

– Нет, конечно, не учили, и однозначно никаких таких лекций, – отвечает он. – Хотя, возможно, это и следовало сделать. Он заряжен?

– Ага. И снят с предохранителя, – отвечаю я и слышу, как звенит мой голос.

Герр Силверман опускает руку и явно напрягается.

Я и сам толком не понимаю, почему разговариваю с герром Силверманом подобным тоном.

Я хочу сказать, он ведь пришел спасти меня – верно?

Я позвонил ему, так как хотел, чтобы он приехал.

Но, похоже, я ничего не могу с собой поделать.

Похоже, у меня настолько, блин, съехала крыша, что я не способен быть милым и благодарным.

– Просто отдай мне пистолет, и все будет хорошо.

– Нет, не будет. Это чертовы враки! Вот вы, герр Силверман, не врете. Вы лучше, чем другие. Вы единственный взрослый, которому я реально доверяю и которого уважаю. Поэтому скажите мне что-нибудь другое, о’кей? Попытайтесь еще раз.

– Ладно. Ты писал письма от людей из будущего? – спрашивает герр Силверман.

Его вопрос вроде как сбивает меня с толку и будит сильные чувства, которые я сейчас вовсе не желаю испытывать.

– Да-да, писал! – уже практически ору я.

– И что они тебе сообщили? Что сказали?

– Они сказали, что приближается ядерный холокост. Мир будущего окажется под водой, как и предсказывал Эл Гор. Люди убивают друг друга за оставшиеся клочки суши. Миллионы умерли.

– Очень интересно, но я уверен, они сказали тебе кое-что еще, потому что только мрак и смерть – это не для тебя, Леонард. Ведь я столько раз видел свет в твоих глазах! А что еще они сообщили?

И от слов герра Силвермана насчет света в моих глазах у меня еще сильнее сжимается горло и мои глаза начинают чувствовать свет.

– Какое, на хрен, это имеет значение?! Ведь таких людей не существует.

– Нет, Леонард. Они существуют, – говорит герр Силверман и осторожно делает еще один шаг в мою сторону. – Действительно существуют. Если ты по-настоящему веришь и если стараешься держаться. Ладно, возможно, тебе не удастся найти именно данных конкретных людей, но рано или поздно у тебя появятся друзья. И ты обнаружишь, что окружающие любят тебя.

– С чего вы взяли? Откуда такая уверенность?

– Потому что в твоем возрасте я тоже писал себе письма из будущего и они мне тогда здорово помогли.

– А вам потом удалось встретить тех воображаемых людей?

– Удалось.

Его слова вроде как застают меня врасплох, и внезапно я чувствую, что мне реально любопытно узнать о жизни герра Силвермана.

Кто эти люди, которым он писал?

– А как вам удалось их найти?

– Письма позволили мне понять, кто я есть и чего хочу. И как только я это понял, то послал четкий сигнал окружающим, чтобы дать им возможность адекватно на меня реагировать.

Я обдумываю его слова и говорю:

– В будущем я живу на маяке с женой, дочкой и тестем. Каждую ночь мы направляем вдаль мощный луч света, пусть даже никто его и не видит.

– Как прекрасно! – радуется герр Силверман. – Теперь понимаешь?

Ничего я не понимаю, а поэтому отвечаю:

– От писем у меня только еще больше едет крыша.

– Почему?

– Я начинаю понимать, что прямо сейчас хочу жить в том выдуманном мире: мысли об обновленном мире из моих писем еще больше усиливают мое желание покинуть этот мир. Вот потому-то я, наверное, и стою здесь с пушкой в руках.

Герр Силверманн едва заметно моргает, и я это вижу. Затем он говорит:

– А у тебя никогда не возникало такого чувства, будто ты посылаешь луч света, просто его никто не видит?

Я смотрю на отражающиеся в воде огни небоскребов и думаю о том, что они всегда здесь – каждую ночь, – независимо от того, смотрят ли на них люди или нет.

И чаще всего люди не смотрят.

И неважно, что я делаю.

Действительно неважно.

Герр Силверман подходит поближе, но я больше не пячусь. Он снимает куртку, зажимает ее между коленей и начинает засучивать правый рукав, отчего у меня снова начинает жутко биться сердце, потому что уже давно я хотел узнать, что он, черт возьми, скрывает под длинным рукавом.

Он закатывает рукав до локтя, а затем, пользуясь мобильником, как фонариком, показывает мне запястье:

– Вот, посмотри.

Я не вижу ни шрамов, ни следов от уколов, ни зарослей волос, ни следов от ожога или типа того.

Просто вытатуированный розовый треугольник – такими нацисты в концлагерях обычно отмечали гомосексуалистов; я точно знаю, потому что герр Силверман рассказывал нам о концлагерях на своих уроках.

– Кто это с вами сделал? – спрашиваю я, подозревая, что ему когда-то пришлось столкнуться со своим Ашером Билом.

– Я сам это сделал. Не сам, конечно. Пригласил опытного специалиста по тату.

– О… – произношу я.

Не сразу, но до меня наконец доходит, чтó он хочет сказать.

– Мне плевать, что вы гей. Меня это не волнует, – говорю я, так как понимаю, что должен что-то сказать.

Раньше я как-то не задумывался, что герр Силверман может быть геем, и, наверное, зря, если все хорошенько проанализировать. Он никогда не носил обручального кольца, никогда не упоминал о наличии жены, а ведь он вполне привлекательный, хорошо одетый мужчина в расцвете сил и с постоянной работой и мог бы стать кому-то отличным мужем.

– Спасибо, – улыбается он.

– А зачем вы сделали такую татуировку на запястье?

– Когда я учился в средней школе, то пытался быть таким, каким, по-моему, меня хотел видеть окружающий мир. Вечно старающимся угодить всем и каждому, скрывающим свою истинную сущность. Мне понадобилось девятнадцать лет, чтобы понять, кто я есть, и еще месяцев двенадцать, чтобы это принять. И я не мог позволить себе забыть. И вытатуировал на запястье розовый треугольник. Чтобы ответ был всегда со мной.

– А почему именно этот символ?

– Полагаю, ты понимаешь почему, Леонард. Возможно, по той же самой причине, по которой ты сейчас держишь в руке нацистский пистолет. Я пытался что-то доказать самому себе. Я пытался контролировать ситуацию.

– Тогда почему вы скрываете от учеников свое тату?

– Потому что это может помешать мне донести важное послание до тех, кто в нем нуждается.

– А что за послание такое?

– Основное послание моих уроков – и особенно уроков холокоста.

– И в чем оно состоит?

– А ты сам-то как думаешь?

– Что это нормально – быть другим? Мы должны быть толерантными.

– Ну, отчасти примерно так.

– Тогда почему бы не позволить себе быть другим и продвигать идею толерантности, показывая всем свой розовый треугольник?

– Потому что так некоторым твоим одноклассникам, возможно, будет сложнее всерьез воспринимать меня и мое послание. Поговорка «Меньше знаешь, крепче спишь» целиком и полностью относится к учителям-геям, особенно к тем из нас, которые ведут весьма неоднозначные уроки холокоста, – говорит герр Силверман и начинает засучивать второй рукав чуть ли не до подмышки. – Вот – воспользуйся моим телефоном, чтобы прочесть.

Я перекладываю «вальтер» в левую руку и беру у герра Силвермана мобильник. Направляю свет на внутреннюю поверхность его руки:

Сперва они тебя игнорируют,

затем они над тобой смеются,

затем они с тобой сражаются,

затем ты побеждаешь.

Слова вытравлены темно-синей краской – прописные буквы, расположенные в два ряда. Никакого тебе курсива или готического шрифта, украшающего грудь рэперов или кинозвезд. У меня такое чувство, будто надпись несет более серьезную смысловую нагрузку, чем розовый треугольник: это послание лично ему и никому другому, в чем, вероятно, и кроется причина того, что он никогда не закатывает рукавов.

– Это высказывание обычно приписывают Ганди, – начинает герр Силверман. – Но когда я на него натолкнулся, мне было безразлично, кому оно принадлежит. Я знал только то, что оно помогло мне стать сильнее. Вселило надежду. Позволило идти вперед.

– Но зачем вы вытатуировали его у себя на руке?

– Чтобы не дать себе забыть, что в конце концов побеждаю.

– Откуда вы знаете, что побеждаете?

– Потому что продолжаю бороться.

Я думаю о том, что он имеет в виду, о послании, которое он каждый день посылает нам в классе, и зачем он мне это рассказывает, и говорю:

– Нет, я не такой, как вы.

– А почему тебе надо быть таким, как я? Ты должен быть таким, как ты сам.

Тогда я подношу «вальтер» к голове и произношу:

– Вот он я. Здесь и сейчас.

– Нет, это вовсе не ты.

– Откуда вам знать?

– Потому что я читал твои сочинения. И заглядывал тебе в глаза на уроках. И я точно знаю: ты понимаешь – ты другой. И я знаю, как иногда трудно быть другим. Однако я также знаю, какое, возможно, мощное оружие – быть другим. И как мир нуждается в подобном оружии. Ганди был другим. Все великие люди такие. А неординарные люди вроде нас с тобой должны искать себе подобных, людей, которые тебя понимают, чтобы не чувствовать себя одиноким и в конце концов не очутиться там, где сегодня оказался ты.

– Я не гей, – говорю я.

– Для того чтобы быть другим, отнюдь не обязательно быть геем. И я никогда не считал тебя геем.

– Я действительно не гей.

– Хорошо.

– Я не гей.

– Замечательно.

– Я не гей.

– Почему ты твердишь это как заведенный?

– Ашер Бил – гей.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Он не такой гей, как вы. Он страшный человек.

– Леонард, ты что-то пытаешься мне сказать, да?

– Сегодня я был возле дома Ашера Била. Я собрался его убить. Реально собрался. Я уже очень давно хочу его убить[70].

Выражение лица у герра Силвермана становится жутко испуганным.

– Но ты ведь не убил его, так?

– Я подошел к окну его спальни с пушкой в руке. Поднял свой «вальтер», прицелился ему в голову, но не смог выстрелить. Просто не смог.

– Это очень хорошо.

– Но я должен был его убить.

– Что он тебе сделал?

Мне не хочется рассказывать обо всем герру Силверману, и поэтому мы стоим и долго-долго молчим.

Однако он проявляет терпение – он просто ждет и, похоже, собирается ждать еще миллион лет, если мне потребуется именно столько времени, чтобы собраться с духом и наконец ответить на его вопрос. Сам не знаю почему, но это его терпеливое ожидание дает мне ощущение безопасности. Возможно, я могу ему доверять, возможно, он и вправду считает, будто я заслуживаю того, чтобы меня выслушали и спасли. В конце концов мой рот восстает против моего разума – и слова выскакивают одно за другим и уже льются неудержимым потоком, точно я пытаюсь очиститься.

Я рассказываю ему все.

В мельчайших.

Гнусных.

Тошнотворных.

Подробностях.

И

я

снова

реву

как

ненормальный,

потому что

я

ничего

не могу

с этим

поделать.

В какой-то момент, когда я уже себя не контролирую, герр Силверман обнимает меня за плечи и гладит по спине. Он делает это очень аккуратно, осторожно так, но я точно знаю, что он просто пытается успокоить меня. Все нормально. Ничего страшного. И я позволяю ему обнимать себя, и мне даже приятно, что меня кто-то обнимает, хотя я не отвечаю на его объятие, это, возможно, вызывает у него чувство неловкости, и мне ужасно жаль, что так получается, но я не особо люблю обниматься, когда на душе так хреново, как сейчас. Он продолжает упорно шептать: «Ты в порядке», и за то, что он так говорит, я и люблю его, и одновременно ненавижу. Ведь ни хрена я не в порядке. И тем не менее это именно то, что мне сейчас нужно: быть в порядке. И здесь уж он ничего не может сделать, но я люблю его за то, что он хотя бы пытается помочь.

Неужели герр Силверман думает, что в его силах обратить ложь в правду, просто вновь и вновь повторяя одни и те же слова, будто магическое заклинание?

И одно мое внутреннее «я» верит, что все именно так.

Но есть и другое внутреннее «я», которое хочет крикнуть: «ДА ПОШЕЛ ТЫ!» – прямо ему в лицо.

И теперь два моих разных «я» бьются о грудную клетку, сойдясь в отчаянной борьбе.

Наконец я успокаиваюсь, и он меня отпускает, и мы смотрим на темную воду – просто молчим и дышим.

Кажется, прошло уже много-много часов, но мне нравится стоять вот так, рядом с герром Силверманом.

Я чувствую себя опустошенным.

Полностью очищенным.

И на секунду-другую я представляю, будто мы с ним смотрители Маяка номер 1.

Наконец герр Силверманн говорит:

– Ты ведь знаешь, что мужчин тоже насилуют, да?

Я ничего не отвечаю, но мысленно задаю себе вопрос, а не объясняется ли все случившееся со мной результатом того, что поначалу я не ввязывался в драку, а когда ввязывался, то, типа, просто пытался остановить нечто такое, что продолжалось уже очень давно, – и конца и края этого не было видно; это как спрыгнуть с идущего поезда: тебе страшно до жути, но кондуктор по какой-то причине не может тебя остановить.

– Мне кажется, будто у меня внутри что-то сломалось, и я не могу собрать сломанный механизм. Типа, в этом мире для меня больше нет места, такие дела. Типа, я злоупотребил гостеприимством матушки Земли, о чем все, кому ни лень, постоянно напоминают мне. Типа, мне пора освободить место. – Я пытаюсь взглянуть на герра Силвермана, но не могу оторвать глаз от огней города, отражающихся в воде. – И мне кажется, именно потому мама уехала в Нью-Йорк и никто не хочет со мной разговаривать. И вообще я совершенно никчемный.

– Вовсе нет.

– Не нет, а да. В школе меня ненавидят. Вы ведь знаете, что я говорю правду.

– Ну, ко мне это точно не относится. А иначе меня бы здесь сейчас не было. И что такое наша школа? Всего лишь короткий миг твоей жизни. Правда. Впереди тебя ждет много хороших вещей. Вот увидишь.

На самом деле я ему не слишком верю и поэтому выдавливаю из себя смешок, потому что какого черта говорить подростку с пушкой в руке: «Впереди тебя ждет много хороших вещей»? Нелепость какая-то.

Я смотрю на свой «вальтер» и вздыхаю:

– Ведь я даже себя не смог нормально убить.

– А вот это, безусловно, еще одна хорошая вещь, – говорит герр Силверман и улыбается какой-то просто фантастической улыбкой, отчего я сразу ему верю. – Это прекрасная вещь.

Прекрасная.

Хотел бы я в это верить.

Я вытираю нос рукавом пальто.

Он снова надевает куртку.

– Как думаете, а что мне теперь с этим делать? – спрашиваю я, и мы дружно смотрим на нацистскую реликвию времен Второй мировой, которую я сжимаю в руке.

– Почему бы просто не бросить его в воду?

– А вы не находите, что ему место в музее холокоста?

Он смеется – искренне и от души, чего никогда не позволял себе в классе.

Словно он мне подмигивает.

Типа, как если бы он сейчас сказал мне, что ответы отборочного теста, которые дают мои одноклассники, – чушь собачья, с чем я совершенно согласен.

– Что касается меня, то, по-моему, всем пушкам самое место на дне реки, – говорит герр Силверман.

– Сомневаюсь, что из него вообще можно стрелять, – вставляю я.

– Мне сразу станет намного легче, если ты хотя бы опустишь пистолет. Я отчаянно стараюсь казаться спокойным, но у меня до сих пор дикое сердцебиение, и вообще, мне будет гораздо приятнее с тобой общаться без заряженного пистолета у тебя в руке.

И я думаю о том, что герр Силверман здорово рисковал, приехав сюда, чтобы иметь дело с таким чертовым психом, как я. Во-первых, пистолет. Во-вторых, жуткая канцелярская волокита, если бы я реально себя убил, потому что теперь он по уши увяз в этом дерьме. Если бы кто-нибудь прознал, что мы тут разговаривали, школьные юристы наверняка просто обделались бы со страху.

– Неужели моя жизнь станет лучше? Вы реально в это верите? – спрашиваю я, хотя заранее знаю: он ответит именно то, что, как им кажется, должны отвечать на подобный вопрос большинство взрослых, хотя огромное число сокрушительных доказательств и вообще весь жизненный опыт свидетельствуют о том, что жизнь людей с возрастом становится только хуже – и так до самой смерти.

Но я знаю, что в устах герра Силвермана такой ответ не кажется явной ложью.

– Вполне возможно. Если ты готов сделать свою работу.

– Какую работу?

– Не дать этому миру тебя уничтожить.

Я размышляю над его словами и, похоже, немного понимаю, что́ именно он имеет в виду. Интересно, а если проследить за герром Силверманом после школы и посмотреть, как он будет выглядеть? Наверняка вид у него будет счастливый – ведь он на славу потрудился в течение дня. И наверняка не такой, как у той женщины в солнцезащитных очках а-ля семидесятые, которая обозвала меня извращенцем, и у остальных несчастных людей с поезда. Наверняка он будет слушать айпод и, может, даже подпевать в такт музыке. Остальные пассажиры будут таращиться на него и гадать, какого черта он так радуется. И возможно, начнут бурно негодовать. Возможно, даже захотят его убить.

– Вы, наверное, считаете, что я не способен кого-то пристрелить, да? И вы никогда не думали, что я могу наложить на себя руки, ведь так? – спрашиваю я.

– Сложный вопрос. Именно поэтому я и здесь. Никогда бы не приехал, если бы не считал, что ты того стоишь.

Я просто смотрю на герра Силвермана – и ничего не говорю.

Я смотрю на него так долго, что напряжение между нами все больше усиливается и ситуация уже становится неловкой, даже если герр Силверман с этим и не согласится.

– Леонард, выбрось пистолет в реку. Поверь в будущее. Иди вперед. Смелей. Все в порядке. Рано или поздно жизнь наладится. Ты способен сделать эту работу.

Может, потому, что я хотел избавиться от всех вещественных доказательств, связанных с сегодняшней ночью, может, потому, что хотел сделать герру Силверману приятное, может, потому, что чертовски забавно швырять различные предметы в воду, я делаю три быстрых шага к реке и бумерангом бросаю туда свой «вальтер».

Я вижу, как он крутится и блестит в огнях далекого города, затем исчезает, и буквально через несколько секунд мы слышим, как он с громким всплеском уходит в воду и тонет.

Я думаю о том, как мой дедушка приканчивал того нацистского офицера – первого хозяина «вальтера».

Я думаю о том, как долго пришлось «вальтеру» путешествовать во времени и в пространстве, чтобы в конце концов завершить свой путь на дне притока реки Делавэр.

И о том, как и истории, и предметы, и люди, и многое другое в любое время могут исчезнуть в мгновение ока.

Затем я думаю о своей выдуманной дочери С. из будущего, о том, как ныряю с аквалангом и играю с дельфином Горацио после ядерного холокоста. У С. все лицо в милых веснушках. И глаза серые, как у меня. И стриженные до подбородка волосы.

«Как думаешь, а мы сможем найти мой старый „вальтер“?» – говорю я ей в своих фантазиях.

«А зачем тебе в детстве нужен был пистолет?» – спрашивает она.

«Хороший вопрос», – отвечаю я, а затем мы снова надеваем маски и прыгаем в воду с борта лодки.

И хотя я понимаю, что это всего лишь дурацкие фантазии, мысль о будущем греет мне сердце – чего уж там душой кривить.

– Ну и что теперь будем делать? – спрашиваю я.

– У тебя есть кто-нибудь дома? – интересуется герр Силверман.

– Нет. Мама в Нью-Йорке.

– Тогда мы едем ко мне.

33

В такси герр Силверман всю дорогу обменивается эсэмэсками с кем-то, кого он называет Джулиусом.

Судя по выражению лица герра Силвермана и по тому, как он сердито тычет пальцем в телефон, этот самый Джулиус явно не в восторге от моего появления в их доме, но я ничего не говорю и не задаю лишних вопросов, хотя у герра Силвермана такой вид, что мне хочется прямо на ходу выскочить из машины, выкатиться на тротуар, а затем убежать прочь – в крови и синяках – и сесть на поезд до Нью-Джерси.

Я, типа, слегка психую насчет того, что ему наболтал, словно это было ошибкой выложить все как на духу. И я боюсь, что он уже никогда не будет смотреть на меня так, как раньше: то есть в лицо он, конечно, будет мне улыбаться, а за глаза скажет этому своему Джулиусу, что его от меня тошнит. Я продолжаю убеждать себя, что герр Силверман не из таких, что он хороший и понимающий, но теперь мне уже трудно верить ему на все сто процентов.

Когда мы подъезжаем к его дому, счетчик успевает нащелкать больше двухсот долларов, и я настаиваю на том, чтобы расплатиться своей кредиткой, хотя герр Силверман и говорит, что это вовсе не обязательно. Он ведь учитель, и я знаю, что две сотни баксов для него куча денег.

Дрожащей рукой я просовываю кредитку в окошко в пластиковой перегородке между нами и водителем, но герр Силверман делает вид, будто не замечает, что я трясусь как овечий хвост.

Я даю таксисту восемьдесят долларов чаевых – и к черту Линду, которая заплатит по счетам, – но моя рука до сих пор дрожит, и цифры которые я написал, практически невозможно разобрать.

– А это нормально? – спрашиваю я герра Силвермана слабым голосом, пока мы поднимаемся по лестнице.

– Что именно?

– Приводить ученика в свою квартиру.

– Ну а ты-то сам как, нормально?

– Да, но разве школьные правила не запрещают делать такие вещи? Я хочу сказать… Не хочу создавать вам проблемы.

– Ну, я действительно верю, что у нас есть смягчающие обстоятельства. А если ты никому не скажешь, никто и не узнает.

– Ладно, – киваю я и засовываю дрожащие руки в карманы.

Если бы какой-нибудь другой учитель сказал такое, я решил бы, что он осуществляет какой-то извращенный план, но только не герр Силверман, говорю я себе. Ему ты можешь доверять.

Уже у дверей квартиры он вставляет ключ в замочную скважину и говорит:

– Джулиус, парень, с которым я снимаю квартиру, уже дома и давно спит.

Я киваю, потому что, скорее всего, этот Джулиус – партнер герра Силвермана, и я задаю себе вопрос, а не злится ли на меня Джулиус за то, что я отнимаю у герра Силвермана кучу времени, а теперь еще и вторгаюсь в их личное пространство. И в глубине души начинаю жалеть, что приехал сюда и что вообще позвонил своему учителю по холокосту.

Герр Силверман открывает дверь в квартиру и громко говорит:

– Джулиус? Я здесь с Леонардом. – (Нет ответа.) – Проходи, – приглашает меня герр Силверман, и я иду за ним в комнату с кожаным диваном, над которым висит огромная картина с изображенным на ней голым деревом, что напоминает мне о японском клене за окном моего класса продвинутого английского и то, как по-свински я обошелся с миссис Джиавотелла, отчего у меня снова начинается депресняк.

Дерево на картине стоит в окружении отрубленных голов известных политических лидеров: Бенито Муссолини, Иосифа Сталина, Адольфа Гитлера, Ганди, Рональда Рейгана, Джорджа Вашингтона, Фиделя Кастро, Тедди Рузвельта, Нельсона Манделы, Саддама Хусейна, Джона Фицджеральда Кеннеди и еще дюжины других, которых я не знаю. Кажется, будто головы упали с дерева, точно перезревшие плоды. А все полотно было перечеркнуто гигантским красным крестом, словно его кто-то выбраковал. Никогда еще я не видел столь сильного произведения искусства.

– Присаживайся, – предлагает герр Силверман. – Я сейчас вернусь.

Он слегка приоткрывает дверь спальни и проскальзывает внутрь, не давая мне возможности увидеть, что там внутри. Он, типа, практически вжимается в дверной косяк, так как дверь открыта буквально на десять дюймов, и поспешно захлопывает ее.

Я слышу перешептывание и явно не принадлежащий герру Силверману сердитый голос, который словно ветер, что треплет голые ветви дерева.

– Это не входит в твои обязанности, – на повышенных тонах говорит Джулиус.

– Тсс, – останавливает Джулиуса герр Силверман. – Он может тебя услышать.

Они на минуту замолкают, а затем до меня снова доносится яростный шепот.

Наконец дверь открывается, причем опять на десять дюймов, оттуда осторожно выскальзывает герр Силверман и плотно закрывает ее за собой.

– Ваш сосед злится, что я здесь, – говорю я.

– Он просто устал. Утром ему рано вставать на работу, и он боится, что мы будем мешать ему спать. Но мы постараемся не шуметь.

– Я слышал, как он говорил вам, что это не входит в ваши обязанности. И он прав. Мне не стоило вам звонить. Не стоило втягивать вас в свои неприятности.

– Ничего страшного, – успокаивает меня герр Силверман. – Я рад, что ты мне позвонил. Утром я познакомлю тебя с Джулиусом. После хорошего сна он явно будет настроен более благодушно.

– Он ведь ваш парень, да?

– Да.

– Хорошо, – произношу я и сразу чувствую себя форменным идиотом, – можно подумать, герр Силверман нуждается в моем одобрении и вообще.

– Вот, – протягивает мне руку герр Силверман.

Передо мной оказывается маленькая коробочка, завернутая в белую бумагу.

Я разворачиваю и открываю ее. И буквально через секунду понимаю, что́ там внутри.

Это дедушкина «Бронзовая звезда», только сейчас она накрыта бумагой, раскрашена и ламинирована. На медали бронзовый знак «символ мира», а на ленте – мои инициалы затейливыми буквами.

– Если тебе не нравится, пленку и бумагу можно снять, – говорит герр Силверман. – Сама медаль какой была, такой и осталась. Я собирался отдать ее тебе завтра после занятий. Помнишь, ты как-то говорил, что хочешь изменить отрицательный смысловой аспект на положительный?

Я не знаю, что и сказать. С одной стороны, подарок, типа, очень банальный, но с другой – удивительно в тему, более того, это единственный подарок, который я получил на свой восемнадцатый день рождения, который, собственно, уже почти прошел.

Однако по непонятной причине вместо того, чтобы сказать спасибо, как сделал бы любой нормальный, хорошо воспитанный человек, а может, потому, что, как мне кажется, это могло быть действительно важным, я говорю:

– А вы счастливы с Джулиусом? Я имею в виду, вы его любите? А он вас любит? У вас прочные отношения?

– Почему ты спрашиваешь? – Теперь на лице у герра Силвермана написано явное беспокойство, словно мой вопрос его слегка ошарашил.

Я не отвечаю ему, а продолжаю гнуть свою линию:

– А вы писали себе письма от будущего Джулиуса, когда учились в школе?

– На самом деле писал, – говорит герр Силверман. – В метафорическом смысле, безусловно.

Я немного успокаиваюсь и уже не чувствую себя натуральным психом из-за того, что сижу тут и представляю, как герр Силверман тяжело переживал в школьные годы из-за своей сексуальной ориентации и писал письма от людей из своего будущего – людей, которые смогут и понимать, и слушать его, и относиться к нему как к равному, не требуя, чтобы он что-то там из себя воображал. Людей, которые могут спасти его. Значит, герр Силверман в моем возрасте верил в существование таких людей, а затем дожил до своих лет, и если он реально счастлив, то получается…

И неожиданно я начинаю злиться на себя за подобные мысли, ведь где-то в глубине души я все равно считаю это полным бредом, и если я позволю себе поверить в полный бред, то впаду в еще большую депрессию, когда случится очередной облом или меня кинет герр Силверман и я не смогу больше верить ни в него, ни в его систему взглядов на жизнь. Но по какой-то непонятной причине я вдруг решаюсь и прицепляю дурацкий символ мира к футболке, там, где сердце. Может, потому, что герр Силверман сегодня и так поимел из-за меня настоящий головняк, может, потому, что я многим ему обязан, и вообще, мне не трудно прицепить эту чертову медаль к футболке.

– Смотрится хорошо, – неожиданно улыбается герр Силверман.

– Спасибо, – отвечаю я.

И тут на меня наваливается такая усталость, точно мне все уже пофигу, точно я уже полностью иссяк.

– Леонард, я хотел бы позвонить твоей маме. Можно?

– Зачем?

– Ну, утром нам предстоит решить целый ряд проблем.

– Типа, каких?

– Тебе нужна помощь. Профессиональная помощь. Не уверен, что твоя мама понимает всю серьезность ситуации, чтó именно тебе пришлось пережить. Подобные вещи сами собой не рассасываются.

– Она вас не захочет слушать. Она чокнутая.

– Могу я все-таки позвонить ей? Пожалуйста, – говорит герр Силверман.

Я поджимаю губы, так как очень устал и не в настроении с ним препираться, а затем киваю, а про себя думаю: Хуже чем есть, все равно не будет.

– Ее зовут Линда. Дизайнер нижнего белья, – сообщаю я и ввожу код, чтобы включить мобильник. Передаю телефон герру Силверману и добавляю: – Но она по-любому не ответит. Ночью она никогда не отвечает. Говорит, будто сон нужен ей для красоты, хотя на самом деле это потому, что она спит с одним французским парнем, который любит секс, а Линда – нимфоманка.

Эх, зря я так по-дурацки пошутил, тем более что герр Силверман вряд ли оценит мой юмор и, уж конечно, не будет смеяться!

Он звонит Линде, но она не отвечает.

Он оставляет ей сообщение, что я сейчас у него дома и он будет ей крайне признателен, если она перезвонит, поскольку дело не терпит отлагательств.

– Думаю, нам стоит дождаться ее звонка, – говорит герр Силверман.

Я отворачиваюсь.

Линда сегодня точно не перезвонит.

По своему опыту знаю.

Герр Силверман достает из ящика пачку стикеров, записывает номер телефона Линды и кладет бумажку себе в карман.

– Это вы сами нарисовали? – Я показываю на висящую над диваном картину с перечеркнутыми красным крестом отрубленными головами известных политических деятелей.

Я даже не знаю, зачем спрашиваю. Может, просто сменить тему разговора. А может, мне просто очень хреново из-за того, что Линда не звонит, а герр Силверман в нее верит.

У герра Силвермана сразу светлеет лицо: он, типа, или реально гордится картиной, или действительно рад, что можно поговорить о чем-то другом, кроме моего фигового психического состояния.

– Нет, – отвечает он. – Я купил картину пару лет назад, когда был в Израиле. На художественной выставке. У друга моего друга. Отправил картину домой. Немного экстравагантно.

– Очень хорошая вещь, – вру я.

Картина мне вовсе не нравится. Просто, похоже, я должен теперь вроде как подлизаться к герру Силверману. Я боюсь, он может использовать против меня мой секрет – то, что я рассказал ему об Ашере, – и хочу расположить его к себе.

– Мне нравится, – говорит он.

– А что она символизирует? – пытаюсь я доставить удовольствие герру Силверману.

– А разве картина обязательно должна что-то символизировать?

– Ну, я не знаю. Мне всегда казалось, искусство должно что-то символизировать.

– А разве искусство не может существовать просто так? Без всяких объяснений. Почему мы должны вкладывать в него некие символы? И так ли необходимо все понимать? Может, искусство существует, чтобы пробуждать чувства и эмоции – и точка. А не для того, чтобы что-то там символизировать.

Я согласно киваю, хотя, по мне, все эти разговоры об искусстве – полная хрень.

И тем не менее я начинаю представлять, как герр Силверман и Джулиус беседуют об искусстве, жизни, ну и обо все прочем, и волей-неволей начинаю улыбаться.

Жизнь вне зоны досягаемости тупоголовых кретинов.

Если бы я не был таким усталым, то непременно продолжил бы разговор, приводя свои доводы «за» и «против», как учит нас делать герр Силверман на своих уроках по холокосту. И наверное, мог бы болтать с ним часами, но сейчас чувствую, что отключаюсь и сил у меня осталось буквально на один-два вопроса, поэтому я спрашиваю:

– А это можно назвать современным искусством? Типа того, что можно увидеть в Нью-Йоркском музее современного искусства? Последнее время меня вроде бы интересует современное искусство.

– Да, это искусство. И оно современное. Но все картины, написанные относительно недавно, принято называть модернистским искусством.

– А как вам кажется, фотография нацистского пистолета рядом с миской овсяных хлопьев будет считаться модернистским искусством или хотя бы просто искусством? – интересуюсь я.

– Конечно. Почему бы и нет? – кивает он.

– Ну, тогда ладно, – соглашаюсь я, и мы долго молча сидим, пока я не начинаю понимать, что вконец обессилел.

У меня уже выносит мозг, и я не могу ждать звонка Линды, которая, естественно, ночью не позвонит, поскольку у меня просто-напросто не осталось сил. К векам будто привесили гири по миллион фунтов каждая. Тогда я зеваю и говорю:

– Не возражаете, если я на секунду-другую закрою глаза?

– Валяй, – отвечает он. – Устраивайся поудобнее.

И как только я кладу голову на подушку, у меня действительно выносит мозг.

Такое чувство, будто мозг мой падает в бездонную черную пропасть.

Мне снится небытие.

34

Проснувшись, я обнаруживаю, что лежу под теплым пуховым одеялом.

Я весь мокрый от пота.

Свет выключен, шторы задвинуты, но огни большого города просачиваются сквозь плотную ткань и освещают прямоугольник окна.

У меня уходит секунда, чтобы понять, где я нахожусь и как очутился на диване своего преподавателя по холокосту, и тут же чувствую прилив адреналина.

Я сажусь и думаю: Что, черт возьми, вчера произошло?

Затем проигрываю события вчерашнего дня в голове, пытаясь вспомнить. А когда дохожу до места с Ашером Билом, то начинаю сомневаться, правильно ли я сделал, рассказав о нем герру Силверману, и не совершил ли я вроде как роковую ошибку. Я ему доверяю, но при этом знаю, что ему придется рассказать все другим людям, поскольку я нуждаюсь в помощи. А что, если эти другие люди решат, будто я извращенец, и сделают со мной такое, отчего у меня навсегда съедет крыша? Как я могу доверять тому, кого совсем не знаю? Я понятия не имею, что будет дальше, и у меня вдруг возникает такое чувство, точно меня облепили разъяренные скорпионы и пауки. Я даже не пытаюсь вспомнить свою исповедь герру Силверману во всех подробностях. Что ж, с этим проехали.

Может, мне не следует здесь находиться?

Может,

мне

действительно

следовало

себя

убить?

А еще я начинаю волноваться, что герр Силверман мог проверить фотки в моем мобильнике и натолкнуться на ту, где Ашер Бил занимается суходрочкой, и вправду решить, будто я извращенец, поэтому я хватаю мобильник с кофейного столика, нажимаю на кнопку фотокамеры и смотрю, что там записано.

Просто блик от оконного стекла в спальне Ашера, поэтому я стираю фото, и мне сразу становится легче, хотя и не совсем.

Вот если бы стереть последние двадцать четыре часа!

Я проверяю список вызовов, не нахожу никаких звонков от Линды и даже не знаю, что и думать.

С одной стороны, я чувствую громадное облегчение, а с другой – страшное разочарование, что несколько сбивает с толку.

Я лезу в карман проверить, на месте ли чек на шестизначную сумму, который я пытался вручить Бабаку, а затем, сам не пойму почему, рву чек на миллион мельчайших кусочков, и кусочки эти устилают пол в гостиной герра Силвермана, у которого наверняка возникнут проблемы с уборкой, уж больно их много.

Я не в состоянии мыслить здраво.

Я не уверен, что могу себе доверять.

Я смотрю на закрытую дверь спальни герра Силвермана и думаю о том, как он сейчас спит в одной постели с Джулиусом, как им живется вдвоем в городе, который не имеет ничего общего ни со мной, ни с моей дерьмовой средней школой, ни с уроками герра Силвермана, а также о том, как я вторгся в их мир, переступив все на свете красные линии. И нетрудно понять, почему так разозлился на меня Джулиус, ведь я вел себя будто самый что ни на есть настоящий психопат, и от этого у меня на душе снова становится паршиво, так как герр Силверман просто пытался делать что должно, и это удивительно, ведь никто не пытается делать что должно, но прямо сейчас мое место рядом с Линдой и с моим папой. А поскольку как родители они полностью облажались, у меня в результате съехала крыша и герру Силверману пришлось разгребать мое дерьмо, что по отношению к нему не слишком-то справедливо и в конце концов может быть чревато для меня разными нехорошими вещами. Все это странно, поскольку мне реально нравится герр Силверман, и вообще, он искренне печется о свихнувшихся ребятах – взять хотя бы тот факт, что он встретился со мной под мостом, когда все нормальные дети уже давно спят. Но мне не следует здесь находиться. Это была ошибка. Моя вина. Я точно знаю. И возможно, ему не следовало приходить мне на помощь. Возможно, нельзя быть слишком уж хорошим в ущерб себе. И надеюсь, я не втянул его в неприятности.

Интересно, разговаривал ли он с Линдой после того, как я отрубился, и что, блин, он ей там наговорил?

И смог ли он заставить ее почувствовать себя хотя бы капельку виноватой из-за такой непростительной забывчивости? Смог ли он пробиться сквозь всю эту штукатурку на фасаде высокой моды?

И как много он рассказал ей о том, что случилось?

И было ли ей хоть чуточку не наплевать?

Я абсолютно уверен, что теперь герр Силверман впутает в это дело школьное начальство и школьный психолог станет оценивать мое психическое состояние с целью определить, представляю ли я угрозу для себя или окружающих, а когда они поймут, насколько оно неустойчивое, то накачают меня лекарствами и посадят в психушку, и я сразу начинаю волноваться на тему, как и где все будет происходить. А что, если это окажется даже хуже моей теперешней жизни?

А что,

если герр

Силверман

ошибается

насчет

моего

будущего?

Неожиданно я понимаю, что пора сваливать отсюда, пока он не проснулся.

Свалить как можно быстрее подальше от герра Силвермана и нашего разговора прошлой ночью – теперь для меня задача номер один.

Я навязываю свое общество.

Меня здесь не должно быть.

Возможно, я даже не должен оставаться в живых.

Возможно, я просто хочу насладиться последними часами свободы, прежде чем меня посадят в психушку.

Возможно, я просто нуждаюсь в личном пространстве.

Так или иначе, я медленно встаю и на цыпочках прокрадываюсь мимо закрытой двери спальни в кухню, где нахожу приклеенные к холодильнику стикеры.

Я пишу:

Герр Силверман!

Не беспокойтесь; я в порядке. Хочу побыть один.

Еду домой. Опасность миновала.

Не о чем беспокоиться. НЕ О ЧЕМ.

Простите.

Спасибо вам.

Л. П.

P. S. Извинитесь за меня перед Джулиусом. Такого больше не повторится.

Обещаю.

Я на цыпочках пробираюсь через гостиную и чувствую огромное облегчение от того, что входная дверь закрывается без скрипа и скрежета.

Я ушел.

35

Я спускаюсь по лестнице на первый этаж, и вот я уже на предрассветных улицах Филадельфии.

Вокруг ни души, и я начинаю представлять себе, будто весь город оказался под водами океана. Я представляю себе, как ныряю с аквалангом, причем это довольно легко сделать, поскольку на улице темно и безлюдно, и вообще, я весь мокрый от пота после ночи под пуховым одеялом, которым укрыл меня герр Силверман, а также из-за жуткого нервяка, который так и не прошел, хотя я и стараюсь не думать о вчерашнем дне и о том, что, возможно, сделал ошибку, выбрав жизнь.

Спустившись в подземку, я проползаю под турникетом, чувствуя, как к ладоням прилипает отвратительная городская грязь, потому что у меня с собой нет денег, и я жду в пропахшем мочой, загаженном подбрюшье Филадельфии, представляя, будто я в потоках света ныряю с аквалангом, плыву вместе с Горацио по туннелям метро и, возможно, даже показываю С. граффити на стенах, ведь она уже стала достаточно взрослой, чтобы исследовать с аквалангом столь опасные замкнутые водные объекты.

После бесконечных, как мне показалось, часов ожидания приходит поезд, и я единственный пассажир в вагоне.

И вот, когда мы выбираемся из-под земли и едем по мосту Бена Франклина, солнце лениво поднимается на востоке из-за горизонта, и я невольно жмурюсь от яркого света.

Я слышу, как объявляют мою станцию, встаю с места и стараюсь удержаться на ногах, пока поезд замедляет ход.

Еще слишком рано для зомби в деловых костюмах, хотя я точно знаю, что уже совсем скоро они начнут кучковаться на платформе.

Возле турникетов дежурит охранник метрополитена, поэтому мне нужно срочно принять решение, поскольку у меня нет билета, чтобы выйти наружу.

И только я собираюсь дать деру, как вижу на земле старый билет.

Поднимаю его и вставляю в автомат.

Естественно, номер не проходит.

– Офицер, – говорю я и машу бумажным прямоугольником. – Мой билет не работает.

– Тогда подлезь под турникет, – отвечает он, шумно прихлебывая кофе из пластикового стаканчика размером с ведро, и поворачивается ко мне спиной.

Я проползаю под турникетом и выхожу на улицу, залитую первыми утренними лучами света.

У меня еще нет четкого плана, но я почему-то делаю круг и прохожу мимо дома Лорен, расположенного рядом с церковью ее папы.

Когда я смотрю через дорогу на ее дом, у меня, типа, возникает такое чувство, будто дом этот тоже смотрит на меня, словно два ряда окон на втором этаже – это глаза, а ряд окон на первом – рот. Вроде того, что можно увидеть в старых фильмах ужаса: дом, оживающий в виде лица.

И у меня вдруг возникает дурацкая фантазия, как я звоню в дверь и на пороге появляется Лорен в белом банном халате, открывающем верхнюю часть груди, на которой висит серебряный крестик, который я ей подарил. Мы разговариваем, и я благодарю ее за то, что она молится за меня, и она отвечает, типа, как здорово, что ты жив, и мы дружно соглашаемся, что не стоило нам целоваться, а затем обмениваемся рукопожатием и желаем друг другу счастья – вроде как все прощено и забыто. Но все это чушь собачья, ведь я отлично знаю, что мое хамское поведение с Лорен так легко простить невозможно, и в результате мне становится совсем паршиво.

– Твою мать! – говорю я уже в реальной жизни, стоя на тротуаре напротив дома Лорен, и качаю головой.

Я понимаю, что поступил как форменный придурок, когда вырвал у Лорен поцелуй, более того – как самый настоящий лицемер.

Нехороший человек.

Я иду прочь.

Возможно, я больше никогда не буду разговаривать с Лорен, но это не страшно.

Возможно, даже к лучшему.

Возможно, я и преследовал-то ее исключительно потому, что знал: между нами не может быть никаких отношений. Словно она была для меня безопасным экзаменом на зрелость, ведь ей настолько задурили голову ее религией, что у нас все равно ничего не вышло бы. Но в результате я завалил экзамен, и что это значит?

Я не знаю.

И вообще, ужасно, что именно она была первой девчонкой, которую я поцеловал, так как я навсегда запомню свой первый поцелуй с девочкой, и теперь это будет вечным напоминанием о том, что было после. И я начинаю реально волноваться, что начиная с сегодняшнего дня каждый раз, когда я буду целоваться с девочкой, меня будут немедленно одолевать воспоминания об этой ужасной ночи. Типа, возможно, я больше никогда не буду получать удовольствия от поцелуев.

От всех этих дел на меня накатывает такая тоска, что я решаю пойти к Уолту. Я подхожу к его дому и открываю своим ключом дверь.

36

Я слышу, как орет телевизор.

У Уолта проблемы со слухом, поэтому громкость звука меня нисколечко не удивляет.

А вот что меня действительно удивляет, так это то, что с утра пораньше он уже смотрит фильмы с Богартом.

Я слышу надменный голос Кэтрин Хепберн и понимаю, что он снова смотрит «Африканскую королеву».

– ПРИВЕТ! – проходя под люстрой, как можно громче говорю я.

Уолт не отвечает, а когда видит меня на пороге комнаты, вроде как подскакивает в кресле, смотрит на меня чуть ли не минуту, с помощью пульта останавливает фильм и спрашивает:

– Леонард?

– Да, это я. Собственной персоной.

– Не мог заснуть. Ночь напролет смотрел фильмы с Богги. Я действительно очень волновался за тебя. Я решил, что… Я позвонил тебе домой, но никто не ответил, и…

Мы просто долго-долго смотрим друг другу в глаза, потому что он не хочет говорить, о чем думает, а я не хочу говорить о прошлой ночи.

Наконец он собирается в кучку и прячется за безопасной рутиной наших привычных ритуалов: берет с подлокотника кресла свою богартовскую шляпу, напяливает на голову и делает лицо, как у кинозвезды из старого доброго кино[71].

– «Что-то не так, мистер Оллнат? Скажите, прошу вас», – произносит он, едва шевеля губами, неестественно высоким голосом, так как изображает сейчас Роуз Сейер – героиню Кэтрин Хепберн из «Африканской королевы».

Я поправляю свою шляпу, хотя в этом фильме Богги не носит такой шляпы, и отвечаю:

– «Ничего. Ничего такого, что вы можете понять».

– «Неужели вас что-то угнетает в такой прекрасный день? Скажите, что именно?» – не выходя из роли, спрашивает Уолт.

И вдруг я чувствую, что мне больше не хочется обмениваться репликами из фильмов с Богартом, поэтому я снимаю шляпу и уже нормальным голосом говорю:

– Уолт, вчерашний день был очень плохим. Просто ужасным.

– Что, черт возьми, случилось с твоими волосами?

И тут я теряю дар речи – я хочу сказать: как мне объяснить все этому старику? Я даже не знаю, с чего начать.

И чтобы не смотреть ему в глаза, я начинаю разглядывать висящую на стене фотографию жены Уолта, навсегда оставшейся молодой.

Воздушная зеленая блузка.

Прическа в стиле блондинок из фильмов с Богартом.

Широко раскрытые загадочные глаза, которые как будто следят за тобой.

На фото ей не больше восемнадцати, но ее уже нет в живых. Я знаю, что Уолт ужасно тоскует по ней, поскольку не раз ловил его устремленный на фото грустный взгляд. Интересно, а как будет выглядеть моя будущая жена и захочу ли я повесить на стенку ее фото – возможно, на Маяке номер 1.

– А что за дурацкая медаль у тебя на футболке?

Теперь Уолт, сделав брови домиком, смотрит мне на грудь, туда, где сердце.

Я опускаю глаза и вспоминаю о шедевре герра Силвермана. И я не знаю, как объяснить значение медали, не вдаваясь в подробности той гнусной истории, в которую влип вчера вечером, поэтому я просто говорю:

– Ну, я знаю, что вчера вел себя странно. Простите, Уолт, и, если хотите знать подробности, я вам все расскажу, но только чуть позже. Ей-богу. Отвечу на все ваши вопросы. А сейчас, может, просто наденем наши шляпы и досмотрим вместе кино? Хорошо? Я буду вам очень признателен, если вы просто позволите мне посмотреть с вами кино. Я жутко устал. И мой запас цитат из фильмов практически иссяк. Чертовски тяжелая ночь. Реально тяжелая. И мне необходима помощь старины Богарта. Типа, лечение Богартом. Ну, что скажете?

Он вглядывается в меня секунду-другую, пытаясь понять, что у меня на уме, а затем осторожно, словно опасается какого-то подвоха с моей стороны, хотя я не лукавлю и не кривлю душой, возможно, впервые за много лет, говорит:

– Конечно-конечно. Богарт. Почему бы и нет?

Я снова надеваю шляпу и присаживаюсь на диван, поближе к его креслу.

Он нажимает на пульте кнопку «play», и картинка в телике оживает.

На том самом месте, где их лодка застревает в тине, а Богарт забирается в воду, чтобы ее освободить, и вылезает весь облепленный пиявками. Поскольку они застряли посередине реки в совершенно диких местах, они думают, что обречены на смерть. Но Роуз молится, и начинает идти дождь, и вода в реке поднимается, и они чудесным образом спасаются. А тем временем с плохими немцами много чего происходит, но это я уже знаю. Мои глаза стекленеют, я отключаюсь и думаю в основном о том, как был буквально в шаге от того, чтобы убить Ашера Била, а потом наложить на себя руки. Как наставлял пушку на своего одноклассника, воображая, будто просто смотрю кино и все это происходит, типа, не в реальной жизни. И каким, блин, ужасом все это кажется сейчас, когда мне удалось хоть немного прочистить себе мозги. И вот теперь, сидя рядом с Уолтом, я, типа, даже рад, как ни дико это звучит, что пережил этот момент своей жизни, словно мне чудом удалось избежать отвратительной, дурацкой смерти.

Я чувствую себя вроде как счастливчиком.

И меня немного беспокоит, что я могу быть ужасно взрывным, психически неустойчивым, способным совершить убийство – самоубийство, а буквально на следующий день спокойно смотреть с Уолтом, как Богги спасает положение, и ничто меня уже больше не волнует, и не надо исправлять окружающий мир или бежать от самого себя.

Мне жутко хочется всегда чувствовать себя вот так нормально: иметь возможность просто сидеть и расслабляться, не ощущая такого чудовищного давления, когда кажется, будто кровь вот-вот брызнет из глаз, из пальцев рук и ног, если хоть что-нибудь срочно не предпринять.

Когда фильм заканчивается, Уолт выключает телевизор и говорит:

– Знаешь, я вот тут думал…

– И? – спрашиваю я.

– Почему ты вчера подарил мне эту шляпу? Я хочу сказать, вчерашний день – он что, какой-то особенный?

– Вчера был мой день рождения. Мне стукнуло восемнадцать.

– Господи Иисусе! Почему ты ничего не сказал? Теперь я чувствую себя каким-то жмотом. Я должен был сделать тебе подарок.

Я улыбаюсь и говорю:

– Знаете, я купил вашу шляпу в комиссионке за четыре доллара пятьдесят центов. На самом деле она не реквизит из старого фильма. И Богги никогда не носил ее.

– Угу, я знаю, Рокфеллер, – отвечает Уолт. – Но в любом случае она мне нравится. И как ты отметил свой день рождения?

Мне становится смешно, потому что Уолт задает такой наивный вопрос, будто я самый нормальный ребенок, у которого был нормальный день рождения.

Уолт – единственный человек, который считает, будто я могу быть настолько нормальным, и мне, типа, это в нем нравится.

– Можно я вам после расскажу, что случилось со мной в мой день рождения? Я что-то слегка притомился. И сейчас у меня нет настроения это обсуждать.

Уолт смотрит на меня, а затем снимает свою шляпу.

– Лорен Бэколл подходит к Богарту в баре в фильме «Глубокий сон», – начинает он, а затем девчоночьим хриплым голосом Лорен Бэколл говорит: – «Я опоздала. Прости».

Я помню эту сцену и все реплики, поэтому, подражая Богарту, отвечаю:

– «Как себя чувствуешь сегодня?»

– «Лучше, чем прошлой ночью».

– «Ну, с этим нельзя не согласиться», – продолжаю я.

– Это начало, – выходя из роли, произносит Уолт. – Это только начало.

Я натужно улыбаюсь, но улыбка получается вымученной, и Уолт это видит.

А я сам-то лучше, чем прошлой ночью?

Без понятия.

Но я уже не чувствую такой жуткой злости.

– Ты пойдешь сегодня в школу? – спрашивает Уолт, прерывая неловкое молчание.

– Думаю, мне стоит взять выходной. А теперь мне пора домой. Я там не был со вчерашнего дня. Мне надо принять душ, – говорю я, хотя мне плевать с высокой колокольни, приму я душ или нет. – Может, еще немного кино чуть попозже сегодня?

Он открывает большим пальцем «Зиппо» с протяжным металлическим лязгом, прикуривает сигарету, делает затяжку и выдыхает вместе с клубами дыма:

– Я думаю, Леонард, это начало прекрасной дружбы. И это действительно так.

– «За твои глаза, детка».

И он улыбается, искренне так, хорошо улыбается, даже лучше, чем Богги.

Я присоединяюсь к Уолту, но когда стоять и улыбаться друг другу становится глупо, я просто ухожу.

– Леонард!

Я резко разворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Уолтом.

– Знаешь, я рад, что ты навестил меня сегодня утром.

Он пускает к потолку очередной клуб дыма, а его глаза под богартовской шляпой горят ярче, чем оранжевая вишенка на пачке его сигарет «Пэлл-Мэлл», и у меня вдруг возникает такое чувство, что, хотя мы просто смотрим вместе фильмы с Богартом и говорим исключительно на тему старины Богги, Уолт знает меня лучше, чем кто-либо другой в этом мире, как бы странно это ни звучало. Может быть, обмен репликами из фильмов с Богги и есть самый успешный способ общения. Может быть, я недооценивал свои способности к общению, по крайней мере с Уолтом.

И может быть, где-то там есть другие люди, похожие на Уолта, – и они сейчас ждут, когда я их найду.

Может быть.

37

Зеркало на кухне в моем доме по-прежнему вдребезги разбито, и когда я заглядываю в раковину, то вижу миллион собственных отражений.

Я открываю холодильник, нахожу свои волосы, завернутые в розовую бумагу, и думаю: Какого хрена?! и В кого я вчера превратился? и снова Какого хрена?

По идее, не мешало бы убрать все это безобразие, но у меня нет сил.

Ведь гораздо проще закрыть дверь холодильника, что, насколько я понимаю, вполне может служить метафорой для всей моей жизни.

Возможно, я даже хочу, чтобы Линда нашла завернутые в бумагу волосы и поняла, какой дикий ужас со мной творился вчера.

Какой у меня был дерьмовый день рождения.

Что она напрочь забыла о том, как рожала меня восемнадцать лет назад.

Что она худшая мать на свете.

Как я нуждаюсь в помощи.

Но Линда, скорее всего, вряд ли сможет установить причинно-следственную связь, даже если и найдет мои волосы, завернутые в розовую бумагу. Скорее всего, она решит, что я подстригся, чтобы сделать подарок именно ей.

Я поднимаюсь по лестнице к себе в спальню.

Выкладывая вещи из карманов, я обнаруживаю, что мой мобильник разрядился сразу после того, как я ушел от герра Силвермана, поэтому срочно ставлю телефон на зарядку.

Зарядив телефон, я слышу специфическое пиканье, значит, пришло новое сообщение.

Голосовое сообщение от Линды: «Что ты наговорил обо мне своему учителю? Что происходит? И что на сей раз? Я сижу на заднем сиденье машины, направляющейся к дому, вместо того чтобы присутствовать на ряде очень важных встреч, которые уже давно запланировала. Какого черта ты…»

Я стираю сообщение, не дав ей закончить.

А еще пришло сообщение от герра Силвермана, и голос его звучит совершенно по-другому, вроде как сердито и раздраженно: «Леонард! Почему ты убежал? Куда ты пошел? Я волнуюсь за тебя. Я очень рисковал прошлой ночью и должен сказать, ты меня сильно разочаровал. Тебе не стоило убегать. Ты поставил меня в неловкое положение, потому что я обещал твоей маме…»

Сам не знаю почему, но это сообщение я тоже стираю.

Но затем чувствую угрызения совести и перезваниваю ему, хотя, скорее всего, он сейчас уже в школе, – похоже, я потерял счет времени.

Я все звоню и звоню, но он не отвечает.

«Это я, Леонард Пикок. Спасибо, что вчера вечером пришли на мост. Это было круто… и очень важно для меня. Простите, что поссорил вас с вашим партнером. Простите, что вел себя как полный придурок. Я сделаю работу, о которой вы говорили. Не беспокойтесь за меня. У меня всего-навсего выдалась тяжелая ночь. Но я буду в порядке. А сейчас я беру выходной. Мне срочно нужно было уйти этим утром. Не мог усидеть на месте. Хотелось поприветствовать новый день, если вы понимаете, о чем я. Надеюсь, ваш партнер не принял меня за грубияна. Я никому не скажу, что вы гей. Мне, собственно, наплевать на то, что вы гей. Это не имеет для меня никакого значения. Наверное, я сморозил жуткую глупость, да? Потому что мне-то что за дело? Я ведь никогда не скажу, типа, мне наплевать, что ты черный, человеку с другим цветом кожи. Я натуральный кретин. Простите. Просто забудьте. Увидимся в понедельник. И еще раз спасибо. И не волнуйтесь за меня! Теперь не из-за чего волноваться. Не из-за чего». Затем я просто держу телефон возле уха и не отключаюсь. С минуту слушаю тишину, думаю о том, что наговорил кучу форменных глупостей, а потом раздается щелчок и механический женский голос спрашивает меня, сохранить ли сообщение. Но у меня не хватает силы духа на честный ответ и тем более на то, чтобы наговаривать новое сообщение, поэтому я просто прерываю связь.

В моей комнате тихо, как на кладбище, и я невольно задаюсь вопросом: а мертвых всегда окружает такая тишина?

Я слышу, как Линда открывает ключом входную дверь и орет:

– Лео? Лео? Ты тут? Почему ты не перезвонил мне?

Я ее ненавижу.

Я ее ненавижу до дрожи.

Она такая тупая, что даже смешно.

Она карикатура на женщину.

Жалкая личность.

Какая мать способна забыть о восемнадцатом дне рождения собственного сына?

Какая мать способна игнорировать неоднократные сигналы опасности?

И вообще, практически невозможно поверить, что она существует.

Я слышу, как ее высокие каблуки цокают по деревянному полу, а затем воцаряется тишина, когда она останавливается перед зеркалом в холле проверить макияж. И неважно, чтó именно сказал ей герр Силверман, и неважно, насколько ему удалось подсластить пилюлю, – того, что он сказал, оказалось достаточным, чтобы она рванула из Нью-Йорка домой. Итак, вы, должно быть, думаете, она пулей взлетела по лестнице проверить, все ли со мной в порядке? Как сделала бы на ее месте любая разумная, заботливая мать. Как сделал бы любой нормальный ЧЕЛОВЕК. Так вот, вы сильно ошибаетесь.

Линда не способна пройти мимо зеркала и не остановиться, потому что она помешана на зеркалах, поэтому не будем судить ее слишком строго. Ну да, у нее есть свои пунктики. Но это меня даже не особо бесит – Линда есть Линда, что с нее возьмешь? Я могу сгорать в огне, криком кричать, но она все равно остановится перед зеркалом поправить макияж и только потом пойдет тушить пожар. В этом она вся. Моя мама.

Цоканье каблучков возобновляется и снова стихает, значит, она поднимается по лестнице, покрытой ковровой дорожкой.

– Лео! – радостно произносит она так, словно поет, и я начинаю гадать, может, она и вправду поет, в душе надеясь, что меня нет дома, – типа, быть может, она надеется, что я уже наложил на себя руки и ей больше не придется со мной возиться. – Лео, ты где? – Снова цокот каблучков по коридору, который затихает, когда она идет по восточному коврику перед моей дверью. – Лео? – повторяет она и стучится в дверь.

Я сверлю глазами дверь, думая о том, как было бы здорово наброситься на нее и припомнить ей все старые обиды, но я не могу заставить себя открыть рот.

– Лео?! – взывает Линда. – Надеюсь, ты в приличном виде? Я собираюсь войти.

Она распахивает дверь и возникает в дверном проеме. На ней белый жакет с каким-то меховым воротничком – похоже на норку. Ее волосы, как всегда, идеально уложены. Ярко-зеленая шерстяная юбка до колена – шикарно и по возрасту – и белые туфли на высоком каблуке. Выглядит потрясающе, впрочем, как всегда. И мне становится даже смешно, потому что при такой внешности ей положено иметь идеального сына, – типа, она ведет идеальную жизнь, и поэтому у нее целая прорва времени каждый день делать из себя настоящее произведение искусства из области высокой моды. Люди видят Линду и восхищаются ею. Честно-честно. Вы бы тоже не устояли. И в этом ее сила.

– Я счастлива, что ты наконец-то подстригся, но кто тебя стриг? Лео, это просто какая-то халтура, – говорит она, и мне хочется ее придушить. – Что с тобой происходит? В чем дело? Я здесь. Я дома. Ну так в чем проблема?

В ответ я тупо качаю головой, потому что она даже меня удивила.

И что, блин, я должен на это ответить?

– Я говорила с твоим учителем, мистером Силверманом. Он несколько драматизировал ситуацию. Сказал, что у тебя был с собой трофейный пистолет твоего дедушки. Можно подумать, эта пукалка способна стрелять, сказала я ему. Лео, похоже, ты провел его своей глупой выходкой, потому что он был действительно озабочен. Настолько, что потребовал, чтобы я немедленно приехала домой из Нью-Йорка. Ну и заварил же ты кашу! Ну вот я уже здесь. И горю желанием узнать: что за срочность такая? Слушаю тебя.

Я представляю, что мои глаза – это «Вальтер P-38», а мой взгляд – это пули: я пробиваю взглядом дырки в шикарном прикиде Линды, а потом смотрю, как сочится кровь.

Она рассеянная.

Она бестолковая.

Она ужасная.

– Лео, почему ты так на меня смотришь? – Теперь она стоит руки в боки. – Я серьезно, у тебя такой вид, будто наступил конец света. Что ты от меня хочешь? Я приехала домой. Твой учитель сказал, что ты хочешь поговорить. Так давай поговорим. Ты что, действительно собирался стрелять в людей из ржавого нацистского пистолета, который твой папаша таскал в чехле от гитары? С чего весь этот сыр-бор? Что происходит? Ты ведь пацифист, Лео. Ты и мухи не обидишь. Ведь с первого взгляда ясно, что этот ребенок не способен на жестокость. Я объяснила твоему учителю, но, похоже, он реально обеспокоен. Утверждает, будто тебе надо пройти курс психотерапии. Психотерапия? – сказала я. Будто она хоть когда-то хоть кому-то помогла! Мы с твоим отцом однажды ходили к семейному психологу, ну и посмотри, чем все это закончилось! Я еще не встречала мужчину или женщину, которым психотерапия пошла бы на пользу. – (Я продолжаю сверлить ее глазами.) – Твой учитель сказал, что у тебя явно выраженные суицидальные наклонности, но я ответила, что это просто нелепо. Лео, у тебя ведь нет суицидальных наклонностей? Но если и так, просто скажи мне. У нас есть деньги. Мы можем показать тебя доктору. Все, что угодно. Только попроси. Но точно знаю, у тебя нет суицидальных наклонностей. Я знаю, в чем настоящая проблема. – (Блин, я ненавижу ее всеми печенками.) – Я объяснила ему, что ты всегда так делаешь, когда скучаешь по мамочке, и вот я дома, Лео. Я всегда приезжаю домой, когда ты выкидываешь какой-нибудь фортель. И знаешь, на сей раз это тоже было весьма непросто. Мне пришлось отменить двенадцать встреч с очень важными людьми. Двенадцать! Конечно, тебя это не должно волновать. Но в один прекрасный день тебе придется научиться жить без мамочки и…

– Помнишь, когда я был маленьким, ты пекла мне оладьи с бананом и шоколадной крошкой? – перебиваю я Линду, потому что внезапно у меня появляется блестящая идея. Линда просто смотрит на меня так, словно моя голова на ее глазах развернулась на 360 градусов. – Ты ведь помнишь, да?

– Лео, о чем ты говоришь?! Какие оладьи? Я не для того два часа сюда ехала, чтобы говорить о каких-то оладьях!

– Мама, ты наверняка помнишь. Мы однажды пекли их с тобой вдвоем.

При слове «мама» аккуратная полоска губной помады расплывается в улыбке, потому что Линда уже много лет его от меня не слышала.

Как ни парадоксально, она любит, когда я зову ее мамой.

– Оладьи с бананом и шоколадной крошкой? – говорит Линда и начинает смеяться.

Судя по выражению ее лица, ни хрена она не помнит, но очень удачно притворяется. Может, она делала их раз или два – точно сказать не могу. Может, я придумал себе это воспоминание. Такое возможно. Сам удивляюсь, и с чего вдруг я уцепился за него, но тут уж ничего не попишешь.

Я помню, как в детстве – может, мне тогда было четыре-пять лет – не столько помогал печь оладьи с бананом и шоколадной крошкой, сколько путался под ногами, а папа нежно перебирал струны своей акустической гитары за кухонным столом, и в то утро родители были так счастливы, что случалось нечасто, и, может, именно поэтому я и запомнил тот день. Мы с мамой готовили, а потом всей семьей ели.

Нормально для обычных людей, но не для нас.

По какой-то непонятной причине я должен непременно получить оладьи с бананом и шоколадной крошкой – и тогда все образуется. Прямо сейчас. Это единственная вещь, которая реально может помочь. Сам не знаю почему. Просто знаю, и все. Я говорю себе, что, если Линда испечет мне оладьи с бананом и шоколадной крошкой, я прощу ее за забытый день рождения. Я быстренько составляю в голове этот договор и пытаюсь заставить Линду выполнить свои обязательства по сделке.

– Так ты приготовишь для меня оладьи с бананом и шоколадной крошкой? – спрашиваю я. – Больше мне от тебя ничего не надо. Испеки оладьи, позавтракай со мной и можешь возвращаться обратно в свой Нью-Йорк. Ну что, договорились?

– А у нас есть необходимые ингредиенты? – с озадаченным видом спрашивает она.

– Черт! – говорю я, потому что ни хрена у нас нет. Я уже несколько недель не ходил в магазин. – Черт, черт, черт!

– А тебе обязательно чертыхаться в присутствии матери?

– А если я достану ингредиенты, ты приготовишь мне завтрак?

– И только ради этого ты заставил меня приехать домой. Ради оладий с бананом и шоколадной крошкой?! И ради этого так поставил на уши своего бедного учителя?!

– Если ты испечешь их мне, обещаю, что потом весь день сможешь от меня отдыхать. И вообще, сможешь с чистой совестью вернуться в Нью-Йорк. Нет проблем.

Линда смеется, и я сразу понимаю, что у нее на душе стало легче, а затем она пробегается своими идеально наманикюренными ноготками по моей стриженой голове, отчего мне сразу становится щекотно.

– Лео, ты действительно странный мальчик.

– Так это «да» или «нет»?

– Я до сих пор теряюсь в догадках, что ж такое вчера стряслось. Почему твой учитель позвонил мне и потребовал, чтобы я вернулась домой? Мне кажется, что у тебя все отлично.

Должно быть, герр Силверман не напомнил ей о моем дне рождения, но меня сей факт больше не колышет. Я просто хочу чертовы оладьи. Ведь хотя бы это Линда точно способна сделать. Задание, которое она способна для меня выполнить. Словом, то, что я могу иметь, и, следовательно, то, что я могу хотеть.

– Пойду схожу за продуктами, ладно? – говорю я, стараясь облегчить ей жизнь.

– Ладно, – отвечает она и игриво передергивает плечами, словно она мне подружка, а не мама.

Я пулей пролетаю мимо нее, вихрем несусь по лестнице и выскакиваю из дома, даже не надев пальто.

В шести кварталах от нашего дома есть местный продуктовый магазин, и я за десять минут нахожу все, что требуется.

Молоко.

Яйца.

Масло.

Блинную смесь.

Кленовый сироп.

Шоколадную крошку.

Бананы.

На обратном пути, сгибаясь под тяжестью врезающегося в руку пластикового пакета, я думаю о том, что уже в который раз позволил Линде легко отделаться.

Я стараюсь сконцентрироваться исключительно на оладьях.

Я уже буквально чувствую, как тают во рту бананы и шоколад.

Оладьи замечательные.

Именно то, что я хочу.

Вернувшись домой, я застаю Линду в кабинете, она орет на кого-то по поводу цвета тюля.

– Нет, мне не нужен, твою мать, кадмиево-оранжевый!

Заметив меня в дверях, она поднимает указательный палец и машет рукой, чтобы я уходил.

Уже на кухне я жду ровно пять минут, а потом решаю сделать сам всю подготовительную работу.

На разделочной доске я нарезаю три банана. Очень аккуратно, тонюсенькими ломтиками. Затем вбиваю в блинную смесь молоко и яйца, а напоследок добавляю туда шоколадную крошку и кусочки банана. Сбрызгиваю сковородку и ставлю на огонь.

– Линда? – кричу я. – Мама?

Она не отвечает, поэтому я решаю сам испечь оладьи. Ладно, достаточно и того, что мы будем есть их вместе с Линдой.

Я наливаю в сковородку немного теста, оно шипит и пузырится, а я тем временем наливаю теста еще на три оладьи. Переворачиваю все четыре и включаю духовку, чтобы готовые оладьи не остыли, пока я готовлю следующую порцию для мамы.

– Линда? – (Нет ответа.) – Мама? – (Нет ответа.)

Я ставлю готовые оладьи в духовку и наливаю на сковородку еще теста.

Похоже, я слегка перестарался, но я продолжаю печь оладьи, и к тому времени, как я заканчиваю, оладий у меня на семью из десяти человек.

– Мама?

Я иду в кабинет, а она снова орет в телефон.

– Пусть Жасмин катится куда подальше! – вопит она и вздыхает.

Она смотрит в окно.

Она снова стала рассеянной.

Теперь уже я вздыхаю.

Возвращаюсь на кухню.

Ем свои оладьи с бананом и шоколадной крошкой.

Они обалденно вкусные.

К черту Линду!

Она много теряет.

Она могла бы получить на завтрак обалденные оладьи.

Я мог бы простить ее.

Но вместо этого я сую все оставшиеся оладьи в измельчитель пищевых отходов.

Туда же попадает несколько осколков зеркала.

Я позволяю машине с хрустом пережевывать отходы, пока ее наконец не заклинивает, и тогда я снова слышу, как Линда громко материт своих служащих.

Она так и не выходит из кабинета – даже тогда, когда я срываюсь с места и захлопываю за собой дверь с такой силой, что весь дом буквально трясется.

38

Письмо из будущего номер 4

Папочка!

Это твоя дочка С.

Я пишу тебе на свой восемнадцатый день рождения – ну, если быть точной, то на следующий день, так как уже далеко за полночь. Я управляю лучом маяка, потому что ты снова уснул в своем кресле: от старых привычек так легко не избавишься. Я собираюсь отдать тебе письмо завтра, когда впервые покину Аванпост 37, чтобы ты никогда не забывал, каким замечательным у нас был этот день.

(Примечание на полях. Звезды сегодня просто потрясающие – в них как будто бы можно плавать. Кассиопея светит особенно ярко.)

Подозреваю, что ты злишься на меня из-за моего желания уехать, хотя ты не сказал мне ни слова. Ты думаешь, будто я уезжаю, чтобы найти себе парня, по крайней мере, ты меня постоянно так дразнишь. (И клянусь, если ты еще хоть раз произнесешь слово «гормоны», я тебя просто убью!) Да, я действительно хотела бы обзавестись парнем (ПОТОМУ ЧТО ЭТО НОРМАЛЬНО!) и познакомиться с людьми своего возраста в этом ужасном городе из труб, но, кроме того, есть еще много вещей, которые я желала бы сделать.

Я хочу увидеть сушу.

Я ее никогда не видела.

Я хочу постоять на твердой земле.

Такая простая, но очень важная вещь для девочки, всю жизнь прожившей на воде.

И ты наверняка с этим отчасти согласишься, хотя и считаешь, что достоинства суши явно переоценивают.

Я жду не дождусь, когда смогу ходить на занятия с ребятами своего возраста, хотя ты мне не раз твердил, будто люди не всегда способны к проявлению любви и пониманию, которые я привыкла видеть от тебя, мамочки и дедули. И все же мне не терпится обрести самостоятельность, чтобы иметь возможность общаться с самыми разными людьми! И мне хотелось бы найти кого-то, кто каждый раз целовал бы меня при виде падающей звезды, как ты целуешь мамочку. И я надеюсь преуспеть в колледже, ведь я очень хорошо сдала вступительные экзамены, и вообще, ты еще будешь гордиться мной, поскольку я непременно внесу свой вклад в создание нового мира.

Спасибо за то, что испек оладьи на мой день рождения.

И пусть тебе пришлось использовать смесь для выпечки хлеба и ты сказал, что эти оладьи и рядом не стояли с теми, которые ты ел в детстве, так как у нас нет «сиропа», потому что на земле практически не осталось «кленов». Но я оценила твои усилия, особенно когда услышала историю о том, как ты еще ребенком пек со своей мамой оладьи – с «шоколадной крошкой» и желтыми фруктами, которые ты называешь «бананами». Я надеюсь когда-нибудь попробовать бананы. Мне хочется верить, что они до сих пор существуют в городе с закрытыми переходами, где по-прежнему имеется куча самых разных вещей – вещей, о которых мне оставалось только мечтать, вроде магазинов, и ресторанов, и кошек, и собак, и кинотеатров, и обзорных площадок, и множества всего остального, что мы видели с помощью луча визуализатора, когда хватало силы сигнала.

И твой подарок на мой день рождения был тоже… прекрасным.

Когда ты сказал, что собираешься использовать два последних кислородных баллона, я поначалу решила отказаться, ведь в противном случае ты никогда больше не сможешь заниматься подводным плаванием, если Североамериканское земельное сообщество не пришлет тебе новые баллоны с кислородом, что маловероятно в условиях, когда мы установили новый мировой порядок и Аванпост 37, Маяк номер 1, формально упразднен.

Но я рада, что нам удалось в последний раз поплавать с аквалангом по «Филадельфии» и нас сопровождал наш друг Горацио, дельфин.

Я не поверила тебе, что там был Памятник любви со слогами из красных букв поставленных друг на друга.

LO

VE

Как будто из старой-старой сказки, что ты обычно рассказывал мне на ночь, когда я была маленькой. Я думала, ты меня разыгрываешь, говоря, будто люди в прошлом очень верили в любовь и даже устанавливали в ее честь памятники, чтобы не разучиться ЛЮБИТЬ… Ведь это звучит немного нелепо, но, когда мы нырнули в глубину и ты зажег прожектор и все это оказалось правдой, я поняла, что мир открывает перед тобой столько возможностей, которые я еще только начинаю постигать. Быть может, я тоже найду чистую любовь, как у вас мамой.

Мама сказала мне, что вы с Горацио неделями искали памятник, а когда нашли, ты очистил его от водорослей, использовав практически весь наш запас кислорода, и поэтому я хочу сказать, что это лучший подарок на день рождения в моей жизни. И много ли отцов способны проделать такую гигантскую работу, чтобы порадовать дочь в день ее восемнадцатилетия?

Немного.

Ты сказал мне, что провел свой восемнадцатый день рождения в Парке любви в Филадельфии, просто сидел на скамейке и что-то писал в тетради.

Из твоих рассказов о своем прошлом на суше – и из обрывков ваших с мамой разговоров – я поняла, что твое детство было просто чудовищным.

Что ты многое пережил, прежде чем попал на Аванпост 37 и стал моим папой.

Я хочу сказать тебе спасибо.

Папа, ты хороший человек.

У меня было прекрасное детство.

Я тобой восхищаюсь и надеюсь стать такой, как ты.

Всю свою жизнь я наблюдала за тем, как ты управляешь мощным лучом света – здесь, на Маяке номер 1.

Но никто так к нам и не приплыл.

Мы ни разу не видели кораблей.

Но ты все равно направляешь луч света – просто на всякий случай.

Мощный луч света.

Прекрасный луч света!

Мы здесь, чтобы видеть его, и этого достаточно.

До настоящего времени я толком не понимала, насколько это было – и есть — важно.

Мне тяжело оставлять вас одних, хотя я не сомневаюсь, что с тобой и мамой все будет в порядке.

И надеюсь, что вы приедете меня повидать, когда я обоснуюсь на новом месте, но я не обижусь, если вы не сможете, и вообще я буду навещать вас как можно чаще.

Я отрезала для тебя прядь своих волос.

(Мама рассказывала, что на свое восемнадцатилетие ты напрочь состриг волосы, но я, естественно, не собираюсь ничего такого делать, потому что волосы – моя гордость.)

Если ты сейчас это читаешь, значит уже нашел прядку, вложенную в письмо.

Как-то раз ты сказал мне, будто давным-давно женщины дарили свои локоны любимым мужчинам; это было в те незапамятные времена, когда рыцари гнали своих лошадей по бесконечным просторам суши, и людьми правили короли и королевы. А потом, рассказывая мне сказки на ночь, ты еще не раз вспоминал о рыцарях – еще до того, как мы начали вместе читать «Гамлета».

Я люблю тебя, папочка.

Никогда не забывай об этом.

И вообще, у меня все будет отлично.

Мама говорит, что в моем возрасте ты даже не надеялся ее найти, и тем не менее нашел.

Должно быть, ты никогда не думал, что встретишь меня, и вот теперь я хочу встретить людей из своего будущего, потому что, возможно, именно на этом и держится мир.

С тобой все будет в порядке.

Что там обычно вы говорили с твоим соседом? Ну, с тем стариком? Уолтом, что ли?

«У нас всегда будет Париж!»

Ну а у нас всегда будет памятник ЛЮБВИ на дне Глобальной общей зоны номер 2.

У нас всегда будут Аванпост 37, и Маяк номер 1, и дельфин Горацио, и Филадельфия Филлис, и «Кто здесь жил?», и остальное.

Ты спишь возле меня в кресле, и я прислушиваюсь к твоему дыханию.

У тебя такой умиротворенный вид.

Ты выглядишь именно так, как и должен выглядеть настоящий папа.

И судя по улыбке на твоем лице, тебе снится чудесный сон.

Именно поэтому я уже час наблюдаю за тем, как ты спишь.

И все это время я желала, чтобы твоя память превратилась в бескрайнее море, где мы могли бы вместе плавать с аквалангом, потому что мне нравится видеть Памятник любви, установленный на дне твоего сознания.

Я знаю, он огромный, и красный, и очень красивый, потому что ты столько лет счищал с него водоросли. Я знаю, ты очищал от сорной травы во́ды своей памяти – ради меня, ради мамы, чтобы мы могли вместе отпраздновать мой восемнадцатый день рождения, а я могла двигаться дальше и наслаждаться жизнью, которую ты мне подарил.

Папа, продолжай бороться с сорной травой.

Очищай свою память.

И управляй мощным лучом.

Даже если никто на него не смотрит.

С любовью, твоя дочь С.

Благодарности

Я благодарен за ценные советы ряду классных профессионалов, которые прочли черновой вариант моего романа. Это: Алисия Бессетт (писательница), Лиз Дженсен (писательница), Дак Стюарт (агент), Алвина Лин (редактор), Бетани Страут (помощник редактора), Барбара Баковски (ответственный редактор), доктор Лен Алматура (доктор социальных наук, лицензированный психотерапевт), доктор Джил А. Боккиа (лицензированный психотерапевт), Валери Пенья (лицензированный психотерапевт), доктор Нарсимха Р. Пиннинти (главврач клиники Твин-Оукс, профессор психиатрии, UDMNJ-SOM), Мерил Э. Аделл (доктор психиатрии, психотерапевт), Дебра Ролан-Стивенсон (психотерапевт-консультант) и Гита Кумар (доктор медицины, профессор психиатрии, заведующая кафедрой психических заболеваний UDMNJ-SOM, специалист в области детских / подростковых психических расстройств).

Основная идея этого романа зародилась после многочисленных бесед за чашечкой кофе с Эваном Роскосом. Я также благодарен своим близким – вы знаете, кого я имею в виду, – за то, что в трудную минуту всегда приходили мне на помощь.

Примечания

1

Герр Силверман ведет уроки холокоста, но в основном преподает в нашей средней школе немецкий, вот потому-то мы и обращаемся к нему «герр», а не «мистер».

2

Я прочел на Livestrong.com, что «каждые 100 минут очередной подросток совершает самоубийство». Хотя думаю, все это туфта: ведь тогда почему мы не узнаем про подростковые самоубийства из новостей и типа того? Их что, держат в строжайшем секрете или они происходят в других странах? И вообще, самоубийство не может быть обычным делом, разве нет? А если и так… По крайней мере, я считаю свои планы очень смелыми и оригинальными. Ха! А вот еще несколько свидетельств моей проклятой уникальности. Согласно «Википедии» – естественно, не самому надежному источнику, а в моем случае и несколько устаревшему: «В Соединенных Штатах Америки самоубийства совершаются в основном с помощью огнестрельного оружия – 53,7 процента из всех случаев суицида, зарегистрированных в 2003 году». А еще в «Википедии» говорится: «Каждый год в результате самоубийства погибает один миллион человек». Выходит, если верить «Википедии», каждый раз, как Земля совершает полный оборот вокруг Солнца, самоубийства уносят жизнь одного миллиона человек с мозгами набекрень. Интересно, как бы назвал Чарльз Дарвин сей забавный факт? Естественным отбором? Выбранным природой способом выживания сильнейших? И является ли мать-природа агентом влияния на мой разум? И будет ли мной гордиться дядюшка Чарльз Дарвин?

3

В названии «Завтрак убийцы-подростка» кроется двойной смысл: ведь я и есть убийца-подросток, а так как моя жертва – подросток, которого я должен убить, значит я также являюсь убийцей подростков!

4

Я набрал в «Гугле» «Через сколько времени ты умрешь, если вскроешь себе вены?». Вопрос этот задают в Интернете самые разные люди, причем, если верить большинству, интересуются они исключительно для подготовки к уроку здоровья. Но в присланных в ответ сообщениях интересующегося, как правило, обвиняют во вранье и советуют ему (ей) обратиться за профессиональной помощью. Однако есть тут и прямые ответы от людей, именующих себя докторами, а также от тех, кто в свое время вскрыл себе вены бритвой, но выжил. И все они в один голос утверждают, что это весьма болезненный способ уйти (или не уйти) из жизни, не имеющий ничего общего со всей этой фигней насчет тихой-смерти-во-сне-в-теплой-ванне, которую так часто показывают по телевизору. Кровь может свернуться – в результате ты останешься жив, но здорово помучаешься. Но затем я нашел несколько советов, как «правильно вскрыть себе вены», и расстроился до чертиков из-за того, что люди пишут такие посты: конечно, я хотел получить ответ, чтобы сделать правильный выбор, и все же такого рода информацию, возможно, не следует размещать в Интернете. Поэтому я не собираюсь здесь объяснять, как правильно вскрыть себе вены, – не хочу обагрять руки лишней кровью. Нет, ну на самом деле – зачем некоторые любители рассказывают в Интернете, как легче наложить на себя руки? Неужели они хотят, чтобы все депрессивные чудики вроде меня постоянно уходили из жизни? Неужели они думают, что для них это действительно лучший выход? И разве возможно узнать, что ты именно из тех, кому реально пора правильно вскрыть себе вены бритвой? И вообще, где ответ на этот вопрос? Я снова пошарил в «Гугле», но ничего конкретного не нарыл. Только способы осуществить задачу. Никаких оправдывающих обстоятельств.

5

Иногда, оставаясь после урока поболтать с герром Силверманом о жизни – при этом он умудряется повернуть любую поставленную мной ужасную проблему хорошей стороной, – я прикидываюсь, будто обладаю рентгеновским зрением, и пытаюсь просветить насквозь рукава его рубашки, чтобы наконец узнать мучающую меня тайну, но ничего не получается, потому что, к несчастью, я не обладаю рентгеновским зрением.

6

Линда – моя мать. Я зову ее Линдой, потому что это жутко бесит ее. Она говорит, что так она не чувствует себя настоящей матерью. Но она сама перестала быть настоящей матерью, когда сняла квартиру на Манхэттене и бросила меня одного в Саут-Джерси, предоставив самому себе в течение многих недель и все большего числа уик-эндов. Она утверждает, будто в Нью-Йорке ее держит работа дизайнера одежды, но я ни секунды не сомневаюсь, что так ей просто удобнее трахаться со своим французским хахалем Жаном Люком, а заодно держаться, к чертям собачьим, подальше от своего чокнутого сына. Она вычеркнула себя из моей жизни после того гнусного происшествия с Ашером, возможно, потому, что была не в силах со всем этим справиться.

7

Вы не поверите, но в начале 1990-х мой отец был второразрядной рок-звездой. Его сценический псевдоним был Джек Уокер – от названия двух папашиных любимых напитков: «Джек Дэниелс» и «Джонни Уокер». Очень остроумно! Вы его знаете? Нет? Ну вы даете! Возможно, вы когда-то читали о его группе «Свяжи меня медленно, или Ответ Восточного побережья гранж-року» в журнале «Роллинг стоун»? И вы определенно должны были слышать папин единственный настоящий хит «Подводный Ватикан», потому что его чертову уйму времени крутят все радиостанции классического рока. Он гастролировал вместе с такими группами, как «Джизус лизард», «Перл джем», «Нирвана» и другие, выступая на разогреве. Подписал ГРОМАДНЫЙ контракт со студией звукозаписи, создал творческое объединение, стал алкоголиком, женился на маме, выпустил отстойный второй альбом, приобрел наркозависимость (или стоит сказать еще один вид наркозависимости, потому что, как нам объясняли на уроках здоровья, алкоголь – это тоже наркотик) и, словно настоящая рок-звезда, пострадал от передоза, заделал меня, перестал писать музыку, профукал все, что успел заработать на одном-единственном хите, начал распродавать свои рок-н-ролльные атрибуты на eBay (включая разбитую гитару с автографом Курта Кобейна, которая всегда висела на стене над моей кроватью), сделался пародией на легендарного автора-одного-хита, который больше никогда не брал в руки гитары, распух, обрюзг и изменился до неузнаваемости, принялся обвинять Линду в любовных интрижках, повадился исчезать сразу на несколько дней, пристрастился к азартным играм в Атлантик-Сити, перестал платить налоги и однажды, черт побери, разбудил

среди ночи своего пятнадцатилетнего сына, чтобы вручить сувениры, привезенные со Второй мировой еще его отцом, и буквально вышиб из своего сына дух запахом изо рта – воняло розами и горчичным газом, точь-в-точь как по Курту Воннегуту, – велел стать хорошим человеком, велел хорошенько заботиться о Линде, а затем, по слухам, свалил на каком-то хрен знает каком банановом суденышке прямо в джунгли Венесуэлы незадолго до того, как его решили прижучить федералы, и больше о нем не было ни слуху ни духу. И вот теперь всякий раз, как я слышу «Подводный Ватикан», я готов на стенку от злости лезть, причем не только потому, что авторские отчисления отходят в доход государства, а не мне. Линда пи́сала крутым кипятком по поводу денег, которые оказалась должна правительству, махинаций адвокатов, потери большого дома, машин, но поняла, что, черт возьми, еще «удачно отделалась», но потом умерли ее родители, оставив ей достаточно кругленькую сумму, чтобы она могла открыть в Нью-Йорке дизайнерский бизнес, а меня держать здесь, в Саут-Джерси. Мой папа, чье настоящее имя было Ральф Пикок, в свое время заставил Линду подписать брачный договор, стопудово, а иначе с чего бы она стала так долго терпеть закидоны вышедшей в тираж рок-звезды. Но весь прикол в том, что в конце концов ей так ничего и не обломилось. Он был еще тот сукин сын. И хотя мамаша из Линды хреновая, мужики на нее до сих пор шею сворачивают. Она красивая – ну, вы понимаете, как бывшая модель, которой уже хорошо за тридцать.

8

Прозвище моего отца образца 1991-го.

9

Поступил, как мой отец, а не как хороший сын.

10

Зеркала нужны Линде как воздух и даже больше, поэтому в нашем доме они имеются в каждой треклятой комнате.

11

С Уолтом я познакомился во время снежной бури, когда мы еще только-только переехали в этот дом. Насколько я помню, Линда попросила меня тогда расчистить подъезд к дому, хотя снегопад так и не прекратился: ей надо было встретить на улице очередного липового дизайнера, или страдающую булимией модель, или кого-то там еще. Думаю, поручая мне мужскую работу, Линда пыталась меня «вылечить» после той моей истории с Ашером, хотя она наотрез отказывалась мне верить, когда я попытался ей объяснить суть дела, потому что она натуральная пофигистка и эгоистичная сучка. И в тот непогожий день убирать снег было нереальной задачей: едва я успевал убрать снег с дорожки, хотя бы на ширину лопаты, как тот снова заваливал расчищенный участок. На все про все ушло несколько часов, я устал как собака, и тут Линда говорит: «Ладно, хватит». Я уже собрался вернуться в дом, но она вдруг попросила меня проведать нашего соседа. «Он очень старый человек. Узнай у него, не надо ли расчистить дорожку или еще чего», – сказала Линда, что было совсем на нее непохоже, так как обычно она никого – кроме себя любимой – не замечает. Хотя опять же, думаю, она пыталась меня «лечить», имея в виду тот инцидент. Когда я не тронулся с места, Линда говорит: «Иди, Лео. Будь хорошим соседом. Мы должны произвести правильное впечатление. Особенно после того, что случилось». Итак, Линда убралась с дорожки, а я пошкандыбал по снежной целине, планируя вернуться в наш новый дом, как только Линда смоется, но она продолжала торчать на улице, внимательно наблюдая за мной сквозь падающие хлопья снега, и исчезла только тогда, когда я позвонил в соседнюю дверь. Мне никто не ответил, и я уж было решил, что мне подфартило, но затем услышал внутри вопли и вроде бы выстрелы. Я в момент забыл о благостной зимней

12

Возможно, вы считаете меня полным кретином из-за того, что я помогаю доставать сигареты человеку с дырявыми легкими? Для сведения, я не большой поклонник курения, хотя в данный момент и собираюсь совершить самоубийство. Парадокс? Но у Уолта только и есть, что старые фильмы, сигареты, виски да я. Сигареты на 25 процентов составляют смысл его жизни. Поэтому я не осуждаю Уолта за курение. И с какой такой радости ему хотеть ее продлевать? И вообще, Уолт начал курить еще до того, как стало известно о вреде сигарет, поэтому он в любом случае не виноват, что прибрел никотиновую зависимость. Родись я восемьдесят с лишним лет назад, небось тоже подсел бы на сигареты.

13

Телевизор с семидесятидюймовым плоским экраном; восточные ковры; в гараже новенький «мерседес», который он никогда не водит; сад с ландшафтным дизайном; автоматическая система полива; в прихожей оригинальная картина Нормана Роквелла – ну, в общем, вы поняли.

14

Если убрать все его морщины и непокорные седые космы, он будет похож на прокуренного Джорджа Клуни.

15

Он имеет в виду мою мягкую фетровую шляпу а-ля Богарт, которая мне жуть как велика и сползает до бровей. Что смотрится несколько нелепо.

16

Может, вас немного удивляет, как в 2011 году подросток может получать удовольствие от просмотров фильмов с Богартом в компании древнего старикашки? Хороший вопрос. Во-первых, все же какое-никакое, но дело, и я чувствую себя здесь желанным гостем, потому что Уолт жутко одинокий. Но я действительно начинаю потихоньку проникаться экранным миром Богарта и даже любить его. По словам Уолта, эти фильмы предназначены для мужчин, которые вернулись со Второй мировой, потеряв жизненные ориентиры, запутавшись в послевоенных реалиях, и которым нужно было заново учиться жить обычной жизнью со своими женщинами и при этом оставаться настоящими мужчинами. Они воевали по ту сторону океана, и рядом с ними не было женщин, а было сплошное мужское братство, вследствие чего и появились роковые красотки вроде Лорен Бэколл. За время войны мужчины разучились общаться с женщинами и доверять им. Мне было приятно, что Уолт помог мне перенестись в такое место, о котором мои одноклассники и понятия не имели. И я восхищаюсь Богартом, ведь он всегда борется за правое дело и не думает о последствиях, какими бы тяжелыми они ни были, что отличает его от всех остальных, кого я знаю.

17

Билли (Уильям) Пенн – легендарный основатель Филадельфии, памятник которому установлен на крыше мэрии. – Прим. перев.

18

Альберт (Эл) Гор-младший – вице-президент (с 1993 по 2001 г.) США; лауреат Нобелевской премии мира (2007 г.) за исследования в области антропогенных изменений климата; в 2007 г. его документальный фильм «Неудобная правда» о последствиях глобального потепления климата был удостоен двух премий «Оскар». – Прим. перев.

19

Водолазка. Беззубая улыбка. Стрижка под горшок. Прелесть что за ребенок.

20

Совсем как Линда, которая заявляет, будто ОБОЖАЕТ ОБОЖАЕТ ОБОЖАЕТ заниматься дизайном одежды, но никогда не упускает случая пожаловаться на стресс от работы. Как она может любить что-то, что делает ее несчастной, что удерживает вдали от единственного сына? Быть может, стресс от работы и вечные жалобы просто хорошая отмазка от необходимости играть роль матери Леонарда Пикока? Я не знаю. Но когда я думаю об этом, на душе становится паршиво. И особенно потому, что она решила стать модельером сразу после того, как я попытался рассказать ей о гнусной истории с Ашером. Словно моя несостоявшаяся исповедь отвратила ее от меня, – типа, я прокаженный.

21

Который, возможно, трахается у тебя за спиной с сотнями других женщин, потому что он сильный игрок в модном бизнесе и у него определенно есть такая возможность. Более того, люди, которые ставят моду во главу угла, не всегда являются большими гуманистами или кандидатами на получение Нобелевской премии мира.

22

Герр Силверман рассказывал, будто еврейских женщин в нацистских лагерях смерти нередко принуждали к сексу с немецкими офицерами (возможно, в том числе с тем, кто когда-то был хозяином моего «вальтера»?), и они шли на это, просто чтобы остаться в живых, а также получить хоть какие-то привилегии для себя и членов своей семьи. Услышав об этом, я невольно задумался, а не спит ли Линда с Жаном Люком исключительно для удержания на плаву своего модельного бизнеса. (Герр Силверман также говорил, что некоторые секс-рабыни были еще подростками, совсем как мы.)

23

Интересно отметить, что в городских бизнес-центрах имеются охранники, а вот в моей средней школе – нет. Хотя, может, после сегодняшнего дня у нас они тоже появятся. И почему надо защищать взрослых, а не детей?

24

Все взрослые.

25

Автоответчик в 2011-м? Что? Печально, но факт. Линда не любит давать номер своего сотового людям, не имеющим отношения к «индустрии моды», вроде канцелярских работников из моей школы, потому что мнит себя Донателлой Версаче.

26

Откуда мальчику-подростку знать про женские камисоли? Догадайтесь с трех раз: мамаша в индустрии моды.

27

Здесь и далее все отрывки из пьесы У. Шекспира «Гамлет» даны в переводе М. Лозинского. – Прим. перев.

28

Герр Силверман говорит, что Ахмадинежад отрицает холокост. Если верить герру Силверману, Уолта Диснея тоже обвиняли в симпатиях к нацистам. Уолт Дисней действительно посещал нацистские сборища, использовал в своих мультфильмах антисемитские образы и входил в число тех, кто занимался дискриминацией евреев в индустрии развлечений. Уолт Дисней! Просто поразительно, сколько людей в глубине души являются расистами. Я хочу сказать, миллионы невинных детишек со всех концов света приезжают в «Мир Уолта Диснея» и наслаждаются чудесным семейным отдыхом в парке развлечений, созданном в свое время предположительно сторонником нацистов. И почему, кроме герра Силвермана, об этом больше никто не говорит? Герр Силверман утверждает, будто Дисней хотел создать утопию, настолько притягательную и убедительную, что никто не осмелился выступить против его идей. «Кого он вам напоминает?» – задавал вопрос герр Силверман, и ответ напрашивался сам собой: конечно Гитлера. Что жутко злило некоторых ребят из моего класса. И одна девочка, Лори Слипер, даже спросила: «Почему вы хотите разрушить наше детство?» На что герр Силверман ответил: «А ты предпочла бы не знать, что Уолта Диснея часто обвиняли в симпатиях к нацистам, да?» И Лори Слипер сказала: «ДА!» А мне сразу стало тоскливо, потому что она реально имела это в виду. В моей средней школе весьма популярна страусиная логика. Типа, даже если энергию, необходимую для жизнеобеспечения «Мира Диснея», будут генерировать в подземелье африканские рабы – скованные одной цепью, они вынуждены крутить педали соединенных с генераторами велосипедов; рабов этих порют кнутом, а по ночам запирают в клетках и морят голодом, – люди со всей Америки в любом случае будут привозить сюда своих ребятишек. По крайней мере до тех пор, пока никто не видит, как порют рабов. Уберите ужасы подальше от людских глаз – и американцы будут чертовски счастливы. Просто тоска берет.

29

Некоторым ребятам было не меньше моего противно смотреть на поведение тупоголовых кретинов, но они побоялись показать Ашеру, что их от него тошнит. Кому охота становиться следующей мишенью?! Вот в этом-то и секрет власти подобных отморозков.

30

Разорвав все связи с ужасным будущим.

31

Я пытаюсь представить себе, каково это – быть женатым на миссис Шенахан и питаться исключительно рутбирными леденцами. Каково это – иметь в женах консультанта-психолога? Возможно, она будет заботиться о моем эмоциональном состоянии или, наоборот, ее настолько утомит непрестанная забота о других людях, что по возвращении домой с работы она станет просто эгоистичной сучкой. Даже и не знаю, что скорее. Возможно, последнее.

32

«Филадельфия Филлис» – профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге бейсбола США. – Прим. перев.

33

Герр Силверман вечно экспериментирует с растительностью на лице. На прошлой неделе он начал отращивать не слишком идущую ему козлиную бородку а-ля Авраам Линкольн. Школьники вечно отпускают шуточки по поводу стиля его бороды, но он никогда не сердится. В ответ на их издевки он улыбается, нет, скорее не улыбается, а просто подмигивает. Похоже, он абсолютно нечувствителен к замечаниям других людей, что не перестает меня восхищать.

34

Герр Силверман повторяет как заклинание на каждом уроке: «Всегда думайте своей головой и поступайте так, как считаете правильным, но и не мешайте остальным делать то же самое».

35

Это, возможно, стандартный ответ, дающий возможность заработать высший балл за эссе в рамках отборочного теста.

36

Вы, возможно, подумаете, что линчевание – отличный способ закончить жизнь, раз уж я настроился умереть, а так оно и есть, но быть разорванным в клочья тупоголовыми одноклассниками вряд ли можно назвать красивым уходом из жизни. Смерть от руки законченных кретинов – верх кретинизма.

37

Вы наверняка читали об этих убийцах. У них у всех много общего. Зуб даю, они чувствовали себя одинокими, беспомощными, ЗАБЫТЫМИ, никому не нужными, чужими, не вписывающимися в общие рамки, циничными и печальными. Прочтите о них. Непременно. И вы узнаете много нового. Больше, чем я могу здесь объяснить.

38

Большинство учителей, оставаясь наедине с учеником, специально оставляют дверь открытой, утверждая, будто так положено по школьным правилам, что, конечно, жуткая глупость. Словно все считают, будто подростки буквально каждую секунду подвергаются угрозе изнасилования, а открытая дверь их защитит. (А вот и нет. Что это даст?) Но герр Силверман закрывает дверь, и поэтому я ему доверяю. Он не играет по их правилам; он играет по справедливым правилам.

39

Тут у нас с Ашером есть кое-что общее – рассеянные мамаши.

40

К тому времени я уже стал довольно странным, и это начало бросаться в глаза окружающим. У Ашера было полно друзей, а у меня, собственно, только один Ашер.

41

Почему мы так любим удивлять остальных? Неужели это потому, что мы хотим знать нечто такое, чего они пока не знают? Неужели это потому, что у нас появляется ощущение власти над другими? Было ли мне приятно манипулировать Ашером? Или я просто хотел сделать ему приятное?

42

Мой папа всегда в хорошем настроении перед посещением казино.

43

Дети – точно слепые пассажиры: они не видят, что ждет их впереди на дороге.

44

А вы когда-нибудь думали о всех тех вечерах, что проскользнули, не оставив следа? Которые были настолько обычными, что просто-напросто не отпечатались в вашем мозгу? Сотни, а может, тысячи вечеров пришли и ушли, не сохранившись в памяти. Разве у вас от этого никогда не ехала крыша? Типа, в твоей памяти отложились только неправильные ночи?

45

Мне сразу бросилось в глаза, насколько она не похожа на девчонок из моей школы. У нее было кошачье личико и вообще совершенно несовременная внешность, совсем как у классических девушек из фильмов с Богартом. Загадочная. Таинственная. Опасная. Роковая. Девушки подобного типа заставляют вас идти на риск быть убитым ее врагами только ради того, чтобы получить возможность сорвать поцелуй именно в тот момент, когда звучание струнных инструментов достигает кульминации, а она уже готова упасть в обморок. Именно по таким девушкам благополучно сходят с ума. Но должен сказать, что она была совсем не похожа на ту роковую женщину в солнцезащитных очках а-ля семидесятые, встреча с которой закончилась для меня столь плачевно. В девушке на станции не было скрытой одержимости, она казалась более уравновешенной, более жизнерадостной, и вообще, она словно манила к поцелуям.

46

Сюжет стопроцентно липовый, потому что девица, которая сидит с ним на заднем сиденье, тискает внутреннюю поверхность его бедра, а он отталкивает ее руку. Интересно, и какой нормальный подросток станет убирать руку девочки со своей промежности, если находит девочку привлекательной? Более того, всем известно, что Иисус пил вино со своими приятелями, – тогда с чего бы ему сердиться на любителя пива?

47

Вы не поверите, но я впервые в жизни был на службе в церкви, если, конечно, не считать похорон.

48

Надо же, как странно: что-то откладывается в памяти, а что-то – нет.

49

Даже странно, почему мне так хотелось, чтобы она была сексапильной кошечкой вроде Бэколл и в то же время маленькой девочкой, ведь это прямо противоположные типы женщин, и она, естественно, не могла одновременно быть воплощением обоих.

50

Почему так получается, что люди любят отвечать только на те вопросы, на которые уже отвечали миллион раз, и сразу начинают ненавидеть тебя, если ты ставишь их в тупик? А я вот, наоборот, люблю вопросы, которые ставят меня в тупик. И просто обожаю буквально день за днем обдумывать возможные ответы. Интересно, а кому-нибудь еще нравится предаваться размышлениям или я один такой псих?

51

Религиозный каламбур?

52

Я посмотрел в Интернете, откуда пошло выражение «дойти до точки». Оказывается, этимологически оно как-то связано с выражением «быть на коротком поводке». А поводок – это уже из области принадлежностей для лошадей или собак. Таким образом, эта фраза, похоже, вызывает в воображении образ собаки, которая гонится за белкой или типа того, но ее тащит назад веревка, привязанная к шее. Словом, она дошла до точки. И не может двигаться дальше. Итак, похоже, сейчас я вне зоны досягаемости Линды. Ее поводок слишком короткий. О чем, впрочем, она не устает мне повторять. Интересно, а что, черт возьми, держит ее на привязи? Нью-Йорк? Мода? Жан Люк? Догадайтесь с трех раз. Вот Лорен, например, держит на привязи ее религия.

53

Я знаю, как-то странно тащиться от всего по-домашнему невзрачного и старомодного, но больше всего мне нравится, что Лорен совсем не похожа на девчонок из моей школы. Во-первых, у нее необычная красота. А во-вторых, она выглядит так, будто взывает о спасении. Очень беспомощной. Убогой, что ли. Возможно, она единственный человек, еще более убогий, чем я.

54

Я прочел в Интернете, что американские военные используют эвфемизмы, чтобы легче было убивать людей. Военнослужащие, мужчины и женщины, стреляют в «объекты», а не в людей, взрывают объекты, а не здания, набитые женщинами и детьми. Поэтому тут я перенимаю их опыт. Я ликвидирую «объект», а не бывшего друга, а сейчас просто одноклассника. Вы, наверное, считаете, что использовать эвфемизмы глупо, но вы даже не представляете, насколько они помогают успокоить нервы и усыпить совесть. Это реально работает.

55

Причем по совершенно разным причинам.

56

«Жизнь – ускользающая тень, фигляр, который час кривляется на сцене и навсегда смолкает; это – повесть, рассказанная дураком, где много и шума и страстей, но смысла нет». Вот так говорит Уильям Шекспир о том небытии, которого я НЕ ХОЧУ. Я почерпнул эту крупицу мудрости, подтверждающую наличие антижизни, в прошлом году на уроке продвинутого английского, когда мне пришлось выучить наизусть монолог Макбета. Уж можете мне поверить, средняя школа – как инъекция лития. Даже странно, сколько пессимистической чуши нас там заставляют запоминать! Причем все это дерьмо нам потом до конца жизни приходится носить в голове.

57

Возможно, здесь более удачное слово «забывчивая». Она была рассеянной настолько, что, если внимательно не приглядываться, ее можно было бы счесть легкомысленной или поверхностной, но в действительности она просто удачно использовала защитный механизм, прикидываясь этакой витающей в облаках, типа, ничего не вижу, ничего не слышу, мамашей, что, возможно, способствовало возникновению у Ашера чувства сознания собственной правоты наряду с полным пренебрежением к душевному состоянию окружающих, даже своего лучшего друга. Совсем как тогда, когда мы сидели в каком-то ресторане по типу «Ти-джи-ай фрайдис» и Ашер с упорством пьяного лил содовую в огромный глиняный горшок с пальмой, стоявший возле нашего столика, а затем поднимал пустой стакан и на весь зал требовал, чтобы официантка его наполнила: «Мне еще содовой!» – и так до бесконечности. И хотя миссис Бил не могла не видеть, что ее сын выливает содовую под пальму, большин-

58

ство посетителей ресторана это видели, я точно знаю, потому что к концу нашего обеда все как один укоризненно качали головой. Мама Ашера не велела ему прекратить безобразничать или, по крайней мере, хоть как-то признала факт хулиганства. Она предоставила ему полную возможность доставать официантку, которая была или слишком молода, или слишком замотана (или слишком тупа), чтобы вступать в пререкания, а потому продолжала снова и снова таскать Ашеру кока-колу. А тот, похоже, был в полном восторге от того, что может издеваться над официанткой. И все улыбался и улыбался, типа, он принц какой; в тот день я ненавидел его даже больше, чем потом, когда мы уже учились в младших классах средней школы. И когда в нем реально возобладало его порочное начало, он стал злобной скотиной. Словно у него внутри сломалось нечто такое, что не подлежит починке. В начальной школе он еще таким не был, но затем начал резко меняться, и это все круто перевернуло.

Если не считать отрывков, которые транслируют в метро.

59

Даже забавно, что мне одновременно и нравится, и не нравится тот факт, что миссис Бил поет себе как ни в чем не бывало, однозначно забыв обо всем на свете.

60

Что может заставить ее навсегда забыть о пении.

61

Должно быть, кому-то это покажется странным, но, наблюдая за тем, как миссис Бил поет, я вспоминаю экспозицию на тему «Рождественской песни в прозе» Диккенса, которую устраивают в городе каждый декабрь. При свете газовых фонарей ты идешь по узким мощеным улочкам викторианской Англии, заглядываешь в оконца крошечных домиков, в одном из которых, не сомневаюсь, распевают маленькие деревянные человечки, вместе с бедолагой Скруджем следуешь за Святочным Духом Прошлых Лет, Духом Нынешних Святок и Духом Будущих Святок до тех пор, пока Скрудж не впускает добро в свое сердце, и тогда вокруг сплошь толстозадые индейки, и «Счастливого Рождества!», и «Да благословит вас Господь!». Однажды папа взял меня в Диккенсовскую деревню, но тогда я уже учился в младших классах средней школы, а потому несколько перерос эти детские забавы, типа, примерный отец ведет сына за руку. А поскольку папа был под хорошим кайфом, он не заметил, что остальные сыновья и дочери были не выше четырех футов ростом. И поскольку он был под хорошим кайфом, то не заметил, что его качает из стороны в сторону, что у него бессмысленный взгляд и что все на нас пялятся. По иронии судьбы, мой папа был настоящим фанатом Рождества. Рождество делало этого сукина сына сентиментальным, и он начинал с энтузиазмом предаваться двум своим самым любимым занятиям: выпивать и баловаться наркотиками.

62

Почему отличные парни всегда разочаровывают тебя, как только ты начинаешь им верить? Это что, закон природы такой или как? Какого черта?!

63

Спусковой крючок напоминает мне замерзшее змеиное жало.

64

Вот так, как правило, все и бывало, когда я оставался с Ашером наедине в его спальне: мой дух будто отделялся от тела и парил в воздухе. И какое-то время это работало, мне становилось легче. Типа, пока я спокойно парил с закрытыми глазами под потолком, все это происходило не со мной, а с кем-то другим.

65

Новости моментально сделают меня знаменитым, однозначно, а что есть слава, если не сила и популярность?

66

Неожиданно я вспоминаю, как это было. Действительно вспоминаю. Воспоминания вполне реальные. Откуда они взялись?

67

Наверное, я слишком боюсь, что подумают обо мне люди, когда догадаются, кто именно сделал фото, а затем, естественно, зададут вопрос, почему я следил за Ашером через окно его спальни. «Зачем?» – спросят они меня. А объяснять тупоголовым кретинам причину для меня было бы страшнее смерти. И если фото всплывет, Ашер определенно инкриминирует это мне. И, зуб даю, утащит за собой на дно. Отдаст меня на растерзание своим тупоголовым кретинам. А они поверят каждому его слову, потому что он больше похож на них, чем на меня.

68

И это напоминает мне о том, что у Гамлета тоже был шанс убить Клавдия, когда тот молился, но Гамлет не стал этого делать, поскольку Клавдий только что попросил прощения у Бога, а потому получил законное право попасть в рай, как сказала бы Лорен. Поэтому Гамлету пришлось подождать, пока Клавдий снова начнет грешить. Интересно, а стал бы Гамлет убивать Клавдия, если бы застал его, как я Ашера, за занятием онанизмом? Мне почему-то кажется, что нет, отчего на душе сразу становится легче. Ну кто станет убивать человека, когда тот онанирует? Нет, похоже, такое просто-напросто невозможно. Зуб даю, Гамлет бы дико ржал, если бы застукал убийцу своего отца за суходрочкой. А кто бы на его месте не ржал?

69

А если учесть, сколько получают учителя в средней школе, это действительно о чем-то говорит.

70

Так странно говорить слово «убить» моему учителю по холокосту, более того, признаваться ему, что я практически пытался убить одноклассника. И слова, повисшие в воздушном пространстве в два фута между мной и герром Силверманом, кажутся какими-то сюрреалистическими. Они помогают мне понять степень моего безумия и тогда, и сейчас. Да, сейчас я тоже явно не в себе, но при этом чувствую огромное облегчение. Я чувствую себя человеком конченым, но свободным, если такое вообще может быть. Состояние, похожее на раздвоение личности, о котором говорил герр Силверман на уроках по холокосту.

71

Это очень забавно, так как до вчерашнего дня у нас не было богартовских шляп, но я догадываюсь, что его жест очень символичен. Уолт словно подает мне знак, что мы будем разговаривать с помощью нашего кода. То, что между нами происходит, трудно объяснить словами. Мы понимаем друг друга. Просто понимаем – и все. Что мне очень нравится. Это феромоны хорошего парня.

Content

Мэтью Квик
Прости меня, Леонард Пикок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Благодарности

Примечания