Джек Керуак

Ангелы Опустошения

В книге принята пунктуация, отличающаяся от норм русского языка, но соответствующая авторской стилистике.

Copyright © Jack Kerouac, 1965

© М. Немцов, перевод, 2011

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

* * *

Джек Керуак дал голос целому поколению в литературе, за свою короткую жизнь успел написать около двадцати книг прозы и поэзии и стать самым известным и противоречивым автором своего времени. Одни клеймили его как ниспровергателя устоев, другие считали классиком современной культуры, но по его книгам учились писать все битники. Его стиль, близкий к автоматическому письму, отчасти заимствованный им у Марселя Пруста и творчески видоизмененный, повлиял на многих авторов по всему миру: писать не что знаешь, а что видишь, свято веря, что мир сам раскроет свою природу, они учились именно у Керуака.

«Ангелы Опустошения» – одно из самых правдивых, забавных и непричесанных путешествий в американской литературе.

Time

Энергия Керуака заразительна, его сострадание и чуткость – исконны и подлинны.

Guardian

Книга первая

Ангелы Опустошения[1]

Часть первая

Опустошение в уединении

1

Деньки, те ленивые денечки, когда я сидел, бывало, или ложился и лежал на Пике Опустошения, иногда на альпийской травке, вокруг повсюду сотни миль заснеженных скал, гора Хозомин высится к северу от меня, огромный снежный Джек к югу, зачарованный вид озера внизу к западу, и снежный горб Бейкер за ним, а к востоку изборожденные хребтами и ущельями чудовищности нагромождаются к Каскадному Хребту, и после того первого раза вдруг осознав «Это я вот кто изменился и все это совершил и приходил и уходил и хлюздил и болел и радовался и вопил, а вовсе не Пустота» и поэтому всякий раз думая о пустоте смотрел на Хозомин (поскольку и стул и постель и вся луговина обращены к северу) пока не понял «Хозомин и есть Пустота – по меньшей мере Хозомин есть пустота для моих глаз» – Совершенно нагие камни, скальные пики и тысячи футов в вышину выпирающие из горбомускулов еще тысячу футов высотой выпирающих из гигантских лесистых плеч, и зеленая ощетинившаяся елками змея моего собственного (Голода) хребта извивающаяся к нему, к его ужасающим скальным куполам из голубой дымки, и «облака надежды» лениво раскинувшиеся в Канаде еще дальше с их лицами из мельчайших капелек и с параллельными комьями и оскалами и ухмылками и барашковыми провалами и кучерявыми облачками рыл и зевами трещин говорящими «Хой! привет земля!» – высочайшие неустойчивейшие пиковые ужасности Хозомина сложенные из черной скалы и лишь когда налетает буря я их не вижу а они просто-напросто возвращают буре зуб за зуб непоколебимую угрюмость перед тучевзрывающейся дымкой – Хозомин который не треснет как такелаж хижины на ветрах, которая если посмотреть вверх тормашками (когда я делаю стойку на голове во дворе) так просто висящий пузырек в неограниченном океане пространства —

Хозомин, Хозомин, я не видал прекраснее вершин, как тигр иногда с полосами, омытыми солнцем ущельями и тенями пропастей что корчатся линиями в Ярком Свете Дня, вертикальными бороздами и буграми и Буу! расселинами, бум, отвесная величественная Благоразумная гора, никто про нее и не слыхал, а она всего лишь 8000 футов в высоту, но какой кошмар когда я впервые увидел эту пустоту в самую первую ночь на Пике Опустошения когда проснулся от глубоких туманов в звездной ночи и внезапно надо мной возвысился Хозомин со своими двумя остриями, черный у меня в самом окне – Пустота, всякий раз когда я думаю о Пустоте вижу Хозомин и понимаю – Больше 70 дней пришлось мне на него пялиться.

2

Да, ибо я думал, в июне, пока стопарил сюда в долину Скагита на северо-западе Вашингтона к себе на пожарную вахту «Вот доберусь до вершины Пика Опустошения и все на мулах уедут обратно и я останусь один тогда-то и встречусь лицом к лицу с Богом или Татхагатой и узнаю раз и навсегда каково значение всего этого существованья и страданья и метанья взад и вперед понапрасну» но вместо этого встретился лицом к лицу с самим собой, никакого кира, никаких наркотиков, ни единого шанса прикинуться шлангом а лишь лицом к лицу с тем же Ненавистным Стариной Дулуозом-Мною и сколько же раз я думал что умру, издохну от скуки, или прыгну с горы, но дни, нет часы тянулись все дальше и у меня не хватало мужества для такого прыжка, приходилось ждать чтобы неизбежно увидеть лицо реальности – и вот наконец он наступает тот день 8 августа и я расхаживаю по своему высокогорному дворику по небольшой хорошо утоптанной тропке что сам проложил, в пыли и в дожде, многими ночами, со своей масляной лампой прикрученной низко-низко в хижине с окнами на все четыре стороны и островерхой крышей пагоды и стержнем громоотвода, наконец ко мне приходит, после даже слез, и скрежета зубовного, и убийства мыши, и покушения на убийство еще одной, чего я никогда в жизни не делал (не убивал животных, даже грызунов), ко мне приходит такими словами: Пустоту не потревожат никакие взлеты и падения, боже мой взгляни на Хозомин, в тревоге ли он, в слезах ли? Склоняется ли перед бурями рычит ли когда светит солнце или вздыхает в дреме позднего дня? Улыбается? Не рожден ли он из завихрений безумного мозга и восстаний ливневого пламени а теперь он Хозомин и ничего больше? С чего бы мне выбирать и быть горьким или сладким, он же ничего этого не делает?  – Почему не могу я быть как Хозомин и О Банальность, О одряхлевшая древняя банальность буржуазного разума «принимай жизнь такой какой она приходит» – Это тот биограф-алкаш, У. Э. Вудворд,[2] сказал: «В жизни ничего нет кроме просто житья ее» – Но О Господи, как же мне скучно! А Хозомину скучно? И мне осточертели слова и объяснения. А Хозомину?

Аврора Бореалис[3]

над Хозомином —

Пустота неподвижнее

– Даже Хозомин растрескается и развалится, ничто не вечно, оно лишь поживает-в-том-чем-все-является, проездом, вот что происходит, к чему задавать вопросы, рвать на себе волосы или рыдать, сбрендивший бредил лиловый Лир на этих вересковых болотах горестей он лишь скрежещет зубами старый дуралей с крылатыми бакенбардами постоянно помыкаемый другим дурнем – быть и не быть, вот что есть мы – Участвует ли Пустота хоть как-то в жизни и смерти? бывают у нее похороны? или тортики на день рожденья? почему я не могу быть как Пустота, неистощимо плодородным, за пределами безмятежности, даже за пределами радости, просто Старина Джек (и даже не он) и вести свою жизнь начиная с этого момента (хоть ветры и сквозят мне по трахее), этот неухватимый образ в хрустальном шаре не Пустота, Пустота есть сам хрустальный шар и все мои горести Писание Ланкаватара волосяная сеть дураков: «Взгляните, господа, великолепная прискорбная сеть» – Не разваливайся, Джек, держись проездом через всё, а всё есть сплошь сон, одна видимость, одна вспышка, один печальный глаз, одна хрустальная светлая тайна, одно слово – Не шелохнись, чувак, возврати себе любовь к жизни и сойди с этой горы и просто будь – будь – будь бесконечными плодородиями единого разума бесконечности, ничего об этом не говори, не жалуйся, не критикуй, не хвали, не признавай, не остри, не пуляй звездочками мысли, просто теки, теки, будь собою всем, будь собою какой ты есть, это лишь то что есть всегда – Надежда это слово как снежный занос – Это великое Знание, это Пробуждение, это Пустотность – Так заткнись, живи, странствуй, ищи себе приключений, благословляй и не жалей – Сливы, слива, жуй свой чернослив – И был ты вечно, и будешь вечно, и все замороченные пинки твоей ноги о невинные дверцы буфета суть лишь Пустота притворившаяся человеком притворившимся не знающим Пустоты —

Я возвращаюсь в дом новым человеком.

Мне нужно лишь подождать 30 долгих дней чтоб спуститься со скалы и вновь увидеть сладкую жизнь – зная что она ни сладка ни горька а просто она вот такая, и всё вот так вот —

Поэтому долгими днями я сижу в своем легком (полотняном) кресле лицом к Пустоте Хозомину, тишина нишкнет в моей хижинке, печка моя молчит, тарелки посверкивают, мои дрова (старый хворост который есть форма воды и пульпы, которым я разжигаю индейские костерки в печке, чтобы наскоро приготовить поесть) мои дрова лежат в углу кучей и змеятся, консервы ждут когда я их открою, мои старые растрескавшиеся башмаки плачут, сковородки клонятся друг на друга, тряпки висят, всякие мои шмотки тихо сидят по всей комнате, глаза у меня болят, ветер налетает порывами и лупит в окна и верхние ставни, свет в гаснущем дне оттеняет и темносинит Хозомин (выявляя его проблеск срединно-красного) и мне ничего не остается только ждать – и дышать (а дышать трудно в разреженном высокогорном воздухе с моими сопатыми синусами Западного Побережья)  – ждать, дышать, есть, спать, готовить, стирать, ходить, наблюдать, никаких лесных пожаров здесь не бывает – и грезить: «Что я стану делать когда доберусь до Фриско? Так ну первым делом найду себе в Чайнатауне комнату» – но еще ближе и слаще я грежу о том что стану делать в День Отъезда, в какой-то из свято чтимых дней начала сентября: «Спущусь по тропе, два часа, встречу Фила в лодке, доеду до Плотов Росса, переночую там, поболтаю в кухне, утром пораньше выеду на Лодке Дьябло, прямо от маленького пирса (поздороваюсь с Уолтом), доеду прямиком до Марблмаунта, получу зарплату, расплачусь с долгами, куплю бутылку вина и разопью ее днем у Скагита, а наутро уеду в Сиэтл» – и дальше, до самого Фриско, потом в ЛА, потом Ногалес, потом Гвадалахара, потом Мехико – И по-прежнему Пустота неподвижна и не пошелохнется —

Но я сам буду Пустотой, двигаясь не пошелохнувшись.

3

Ай, и я вспоминаю сладкие дни дома, которых не ценил, когда они у меня были – целые полдни еще когда мне было 15, 16, они означали крекеры «Братьев Риц» и арахисовое масло и молоко, за старым круглым кухонным столом, и шахматные задачи или мною же придуманные игры в бейсбол, пока оранжевое солнце лоуэллского октября наискось проникает сквозь шторы веранды и кухни и падает ленивым пыльным столбом и в нем мой кот обычно лижет переднюю лапку ляпляп тигриным язычком и зубцом хвостика, все подвергнуто и прах убран, Господи – поэтому сейчас в своих грязных драных одеждах я бродяжу в Высоких Каскадах и вместо кухни у меня лишь вот эта сумасшедшая битая-перебитая печка с потрескавшейся ржавчиной на трубе – подбитой, ага, на потолке, старой мешковиной, чтобы не впускать крыс ночи – давние дни, когда я мог просто подойти и поцеловать маму либо отца и сказать «Вы мне нравитесь, потому что однажды я стану старым бродягой в опустошении и буду совсем один и печален» – О Хозомин, скалы его блещут под опускающимся солнцем, неприступные крепостные парапеты возвышаются как Шекспир над миром и на многие мили вокруг ни единая тварь не знает имен ни Шекспира, ни Хозомина, ни моего —

Конец давнего дня дома, и даже недавно в Северной Каролине когда, чтобы вызвать в памяти детство, я и впрямь ел «Риц» и арахисовое масло, и пил молоко в четыре, и играл в бейсбол у себя за столом, и школьники в исшарканных башмаках возвращались домой совсем как я, голодные (а я делал им особые Банановые Сплиты Джека всего лишь каких-то ничтожных полгода назад)  – Но здесь на Опустошении ветер вихрится, опустошенно беспесенный, сотрясая стропила земли, порождая собою ночь – Тени облака гигантскими летучими мышами парят над горой.

Скоро темно, скоро дневные тарелки мои вымыты, еда съедена, жду сентября, жду нисхождения в мир снова.

4

Тем временем закаты, безумное оранжевое дурачье неистовствует в сумраке, пока далеко на юге где мною предполагаются любящие объятья сеньорит, снежно-розовые груды ждут у подножья мира, в городах серебряных лучей вообще – озеро такая твердая сковородка, серое, голубое, ожидающее на туманных днах своих пока я проеду по ней в лодке Фила – Гора Джек как всегда принимает свою награду облачком у высоколобого основанья, вся его тысяча футбольных полей снега запутана и розова, этот единственный невообразимый снежный человек еще сидит на корточках окаменев на хребте – Золотой Рог вдали пока еще золотист посреди серого юго-востока – чудовищный горб Закваски нависает над озером – Угрюмые тучи чернеют дабы зажглись огнем кромки в той кузнице где куется ночь, спятившие горы маршируют к закату как пьяные кавалеры в Мессине когда Урсула была справедлива,[4] я бы поклялся что Хозомин бы задвигался если б мы могли его к этому подвигнуть но он проводит со мною ночь и скоро когда звезды дождем хлынут вниз по снежным полям он окажется на снежной верхушке своей гордыни весь черный и рыскающий к северу где (прямо над ним каждую ночь) Полярная звезда вспыхивает пастельно-оранжевым, пастельно-зеленым, железно-оранжевым, железно-синим, сине-малахитовым там явные созвездные предзнаменования ее грима которые можно взвесить на весах золотого мира —

Ветер, ветер —

И вот мой бедный изо всех сил старательный человеческий письменный стол за которым я сижу так часто днем, обратясь лицом к югу, бумаги и карандаши и кофейная чашка с побегами альпийской ели и диковинной высотной орхидеей вянущей за один день – Моя жвачка «Бичнат», кисет, пылинки, жалкое журнальное чтиво а больше и читать нечего, вид на юг на все те заснеженные величества – Ожидание долго.

На Хребте Голода

палочки

Пытаются вырасти.

5

Вот только в ночь перед своим решением жить любя, я был унижен, оскорблен и повергнут в скорбь таким сном:

«И найди хороший бифштекс из вырезки!» говорит Ма, протягивая Дени Блё деньги, она посылает нас в магазин купить чего-нибудь хорошего на ужин, к тому же вдруг решила полностью довериться Дени эти последние годы когда я стал таким модным эфемерным нерешительным существом которое проклинает богов спя в постели и бродит с непокрытой головой и дурное в серой тьме – Всё это в кухне, все уговорено, я ничего не отвечаю, мы отправляемся – В передней спальне у самой лестницы умирает Па, на своем смертном ложе и практически уже мертвый, именно вопреки этому Ма хочет хорошего бифштекса, хочет возложить свою последнюю человеческую надежду на Дени, на некую решительную солидарность – Па худ, бледен, простыни его ложа белы, мне кажется он уже умер – Мы спускаемся в сумраке и как-то добираемся до мясной лавки в Бруклине посреди центральных улиц вокруг Флэтбуша – Там Роб Доннелли и остальная компашка, простоволосые и как бродяги на улице – Глаза Дена вспыхивают когда он видит возможность на всё забить и приколоться по маминым денежкам, в лавке он заказывает мясо но я вижу как он отслюнивает сдачу и запихивает деньги в карман и устраивает как-то так чтобы отречься от ее уговора, ее последнего уговора – Она возложила на него свои надежды, от меня-то больше никакого толку – Мы как-то отваливаем оттуда и не возвращаемся домой к Ма, а заруливаем на Речную Армию и та отправляется, досмотрев гонки быстроходных катеров, плыть вниз по течению в холодном круженье опасных вод – Катер, если б он был «длинным», мог бы запросто поднырнуть под самую сутолоку флотилии и выскочить на другой стороне и побить бы всех по времени но из-за неправильно короткого корпуса гонщик (мистер Прелесть) жалуется что именно по этой причине его катер просто клюнул носом перед толпой и застрял в ней и не смог двигаться дальше – большие плоты с чиновниками взяли это на заметку.

Я в ведущей бригаде. Армия стартует по течению, мы движемся к мостам и городам внизу. Вода холодна а течение крайне плохое но я плыву и выгребаю потихоньку. «Как я сюда попал?» думаю. «Что с маминым бифштексом? Что Дени Блё сделал с ее деньгами? Где он теперь сам? О у меня нет времени подумать!» Неожиданно с лужайки у церкви Св. Людовика Французского на берегу я слышу как ребятишки кричат мне: «Эй, твоя мать в психбольнице! Твоя мать уехала в психбольницу! У тебя отец умер!» и до меня доходит что́ произошло и все же, плывя и в Армии, я застрял колочусь в холодной воде, и остается лишь горевать в седом вынужденном ужасе утра, мучительно я ненавижу себя, мучительно слишком поздно и все же пока мне лучше все равно мне эфемерно и нереально и неспособно выправить мысли или даже горевать по-настоящему, по сути мне слишком по-дурацки чтоб на самом деле мучиться, короче говоря я не знаю что делаю и Армия мне говорит что делать а Дени Блё тоже сыграл мною в кегли, наконец-то, дабы сладко отомстить но главным образом дело просто в том что он решил стать прожженным жуликом и это его шанс —

…И даже хотя шафранное леденящее послание может прийти с солнечных ледовых шапок мира, О какими бы одержимыми призраками-придурками мы ни были, я добавляю приписку к длинному письму любви которое пишу маме вот уже много недель

Не отчаивайся, Ма, я буду о тебе заботиться когда бы ни понадобился – ты только покричи… Я вот тут, плыву по реке трудностей, но я умею плавать – Не думай даже ни минутки что ты осталась одна.

Она за 3000 миль отсюда живет в кабале у гадкой родни.

Опустошение, опустошение, как смогу я когда-нибудь отплатить тебе?

6

Я мог бы сойти с ума в этом… О всевбиральная менайя но верша может засечь трещотку репейника, поньяк избегательно лишенностный побродяжник, мина-избегай ловушки – Песнь моего всего глощение меня частично кру шение сними всю колоду – частично ты тоже можешь зеленеть и летать – никнущая луна исторгла соль на приливы подступающей ночи, покачайся на плече луговины, перекати валун Будды через розоворазделенную в западнотихоокеанском тумане скирду – О крохотная крохотная крохотная надежда человеческая, О заплесневевшее трескающееся ты зеркало ты сотрясло па т н а ваталака – и еще больше предстоит —

Трям.

7

Каждый вечер в 8 посты на всех горных вершинах Национального Заповедника горы Бейкер проводят сеанс трепа по своим рациям – У меня тоже есть приемопередатчик «Пэкмастер» и я его включаю и слушаю.

В одиночестве это значительное событие —

–  Он спросил ты спать собираешься, Чак.

–  Знаешь чего он делает Чак когда идет на обход?  – находит себе уютное местечко в теньке где-нибудь и просто задрыхивает.

–  Ты сказал – Луиза?

–  …Нии знааю…

–  …Ну мне всего три недели ждать осталось…

–  …на самой 99…

–  Слушай Тед?

–  Чё?

–  Как ты нагреваешь печку когда делаешь эту, э-э, сдобу?

–  Ой да просто огонь пожарче…

–  У них там только одна дорога которая э-э зигзагами по всему подлунному…

–  Ага надеюсь – Я все равно там ждать буду.

Бззззз бзгг радио – долгое молчание задумчивых молодых наблюдателей —

–  Ну а твой кореш намерен подыматься сюда и тебя забирать?

–  Эй Дик – Эй Студебекер…

–  Ты просто дрова подкладывай, и все, она не остывает…

–  Ты ему по-прежнему собираешься платить столько же сколько э-э заплатил при выходе?

–  …Ага но э-э три четыре ходки за три часа?

Моя жизнь это громадная и безумная легенда расползлась всюду не начинаясь и не заканчиваясь, как Пустота – как Сансара – Тысяча воспоминаний дергаются нервными тиками весь день смущая мой жизненный ум почти что мускульными спазмами ясности и памяти – Распевая с липовым английским акцентом «Лох-Ломонд» пока разогреваю себе вечерний кофе в холодных розовых сумерках, я сразу же вспоминаю 1942-й в Нова-Скотии когда наше убогое суденышко зашло из Гренландии и всех отпустили в увольнение на всю ночь, Осень, сосны, холодные сумерки а потом закатное солнце, по радио из военной Америки слабый голос Дайны Шор поет, и как мы напились, как мы скользили и падали, как радость взбухала у меня в сердце и взрывалась вырываясь в ночь оттого что я вернулся в возлюбленную свою Америку почти что – холодный собачий закат —

Почти одновременно, просто потому что я переодеваю штаны, или то есть надеваю лишнюю пару перед воющей ночью, я вспоминаю изумительную сексуальную фантазию когда как-то днем читал ковбойскую историю про бандита похитившего девушку она с ним совсем одна в поезде (кроме некой старухи) которая (старуха теперь у меня в грезах спит на лавке пока старый крутой омбре[5] я бандит вталкивает блондинку в мужское купе, под дулом пистолета, а та не отвечает и только царапается (ясноперцево) (она любит честного убийцу а я старый Эрдавай Мольер убийственный ухмыльчивый техасец который разделывает быков в Эль-Пасо а дилижанс как-то взял только чтоб дырок в людях понаделать)  – Я толкаю ее на сиденье опускаюсь на колени и начинаю обрабатывать, в стиле французских открыток, до тех пор пока глаза у нее не закрываются рот не приоткрывается пока она уже не может этого вынести и любит этого любящего бандита поэтому по своему собственному дикому желающему хотению вскакивает чтоб упасть на колени и приступает, потом когда я готов поворачивается старуха тем временем спит себе а поезд грохочет дальше – «Крайне восхитительно мой дорогой» говорю я себе на Пике Опустошения и как бы Быку Хаббарду, пользуясь его манерой речи, и как бы чтоб развлечь его, будто бы он здесь, и слышу как Бык говорит «Не обабивайся Джек» как он серьезно сказал мне в 1953-м когда я начал прикалываться с ним в его женственной манере «На тебе это не смотрится Джек» и вот я хочу оказаться в Лондоне с Быком сегодня же вечером —

А молодая луна, бурая, рано опускается вон там рядом с тьмой реки Бейкер.

Моя жизнь есть громадный непоследовательный эпос с тысячей и миллионом персонажей – вот они все подходят, так же быстро как мы катимся на восток, так же быстро как катится на восток земля.

8

На курево у меня есть только бумага ВВС делать самокрутки, добросовестный сержант прочел нам лекцию о важности Корпуса Наземных Наблюдателей и раздал толстые книжки бланков для записи целых армад явно вражеских бомбардировщиков в каком-то параноичном «Конэлраде»[6] его мозга – Он был сам из Нью-Йорка и говорил быстро и был евреем и мне тут же захотелось домой – «Журнал Регистрации Пролета Воздушных Объектов», с линейками и цифрами, я беру алюминиевые ножнички и вырезаю квадратик и сворачиваю чинарик а когда самолеты пролетают занимаюсь своим делом хоть он (сержант) и говорил «если видите летающую тарелку сообщайте о летающей тарелке» – На бланке сказано: «Количество самолетов, один, два, три, четыре, много, неизв.», напоминает мне тот сон что был у меня про меня и У. X. Одена: мы стояли в баре на реке Миссисипи элегантно пошучивая о «женской моче» – «Тип самолета», говорится дальше, «одно-, двух-, много-, реактивный, неизв.» – Естественно мне страшно нравится это неизв., делать мне здесь больше нечего на Опустошении – «Высота самолета» (врубитесь только) «Очень низко, низко, высоко, очень высоко, неизв.» – затем «ОСОБЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ: НАПРИМЕР: Неприятельский самолет, нежесткий дирижабль» (жопаньки), «вертолет, воздушный шар, самолет ведущий боевые действия или терпящий бедствие и т. д.» (или кит)  – О бедственная роза неизвестный горестный самолет, прилети!

Моя папиросная бумага так грустна.

«Когда Энди и Фред доберутся сюда!» ору я, когда они поднимутся по этой тропе на мулах и лошадях у меня будет настоящая папиросная бумага и моя дорогая почта от моих миллионов персонажей —

Поскольку беда с Опустошением в том, что нет персонажей,  – один, изолирован, но изолирован ли Хозомин?

9

Глаза в руке, приварены к колесу к приварено к бздынь.

10

Чтобы скоротать время я играю в солотёрно-карточный бейсбол который мы с Лайонелом изобрели в 1942-м когда он приезжал в Лоуэлл и на Рождество перемерзли трубы – игра между «Питтсбургскими Плимутами» (самая старая моя команда, а теперь едва-едва на верхушке 2-й лиги) и «Нью-Йоркскими Шевролетами» что поднимаются из самого подвала постыдно поскольку в прошлом году были чемпионами мира – Тасую колоду, выписываю составы и раскладываю команды – На сотни миль вокруг черная ночь, лампы Опустошения зажжены, занимаюсь детским спортом, но Пустота тоже дитя – и вот как проходит игра: – что происходит: – как ее выигрывают и кто —

Питчеры соперников – у «Шевролетов» Джо Маккэнн, заслуженный ветеран 20 лет в моих лигах с того первого раза когда в 13 лет я гвоздем выковыривал железные шарики из подшипника под сенью яблонь в цвету на заднем дворе на Саре, Ах как грустно – Джо Маккэнн рекордсмен (это 14-я игра сезона для обоих клубов), по набранному среднему количеству очков 4.86, «Шевролеты» натурально с подавляющим преимуществом и в особенности поскольку Маккэнн звезда подачи а Гэвин посредственность в моих официальных раскладах по эффективности игроков – и «Шевролеты» в любом случае горяченькие, лезут все выше и сделали первую игру в этой серии 11:5…

«Шевролеты» сразу выскакивают вперед в своей половине первого иннинга когда капитан Фрэнк Келли посылает затяжной мяч далеко в центр заманивая домой Стэна Орсовски со второй базы который делал пробежку к Даффи – бу-бу-бу, слышно как эти «Шевролеты» (у меня в уме) громко обсуждают и свистят и хлопают заводя игру – несчастные «Плимуты» в зеленой форме выходят на свою атаку в начальном иннинге, это совсем как в реальной жизни, в настоящем бейсболе, не могу отличить его от воя ветра и сотен миль Арктической Скалы без —

Но Томми Тернер на своей коронной скорости превращает трипл в инсайд-парк хоум-ран и в любом случае у Дылды Келли рук не хватит а у Томми это уже шестой хоум-ран, он «великолепный» так оно и есть – и его 15-й удар забит а он сыграл всего шесть игр поскольку у него была травма, ну Мики Мэнтл да и только —

Сразу же следом забивает мяч за правую ограду черная бита Пая Тиббза и «Плимы» вырываются вперед… у-ух…

(зрители фанатеют в недрах моей горы, я слышу рокот небесных гоночных машин в расселинах ледников)

–  Затем Лью Бэдгёрст срезает мяч вправо и Джо Маккэнн разбит в пух и прах (фу ты ну ты средние очки) (фи, вот и верь после этого) —

А на самом деле Маккэнна чуть не вышибают с кэтчерской зоны а он еще и вынужден прервать перебежку на базу к Тоду Гэвину, но Надежный Старина Генри Прей заканчивает иннинг, накинув мяч вдоль земли Фрэнку Келли на третьей базе – да здесь уж базовых целая куча будет.

Потом вдруг у питчеров завязывается неожиданно блестящая дуэль подач – по нулям, ни один не дает кэтчеру ни шанса для удара кроме одного сингла (это удается Неду Гэвину) во втором иннинге, блистательно прямиком до крайней восьмерки когда «Шевролетов» Зэгг Паркер наконец взламывает лед синглом вправо (он тоже великий сверхбегун), и тот неперехваченный становится даблом (бросок-то сделан, но он его делает скользом)  – и в игре появляется новая тональность можно подумать но нет!  – Нед Гэвин выманивает Клайда Кэслмена к центру затем спокойно выбивает Мужика Стэна Орсовски и сходит с питчерской горки преспокойненько пожевывая табачок, сама пустота – По-прежнему 2:1 в пользу его команды —

Маккэнн уступает сингл большому гадкому Лью Бэдгёрсту (левой ручищей обхватившему свою биту) в его половине восьмерки, а у него перехватывает базу пинчраннер Аллен Уэйн, но опасности нет потому что он ловит Тода Гэвина граунд-аутом —

Начинается последний иннинг, счет тот же самый, та же самая ситуация.

Неду Гэвину нужно лишь придержать «Шевролетов» на три лонг-аута. Болельщики затаили дыхание и напряглись. Он должен сойтись с Бёрдом Даффи (набравшим 346 до нынешней игры), Фрэнком Келли и пинчхиттером Тексом Дэвидсоном —

Он поддергивает ремень, вздыхает и выходит на приземистого Даффи – замахивается – Низко, мяч раз.

Вне зоны, мяч два.

Долгий перелет мяча в центр поля но прямиком в руки Томми Тернеру.

Осталось всего две попытки.

«Давай Недди!» надсаживается капитан Сай Лок с 3-й базы, Сай Лок величайший шорт-стоп всех времен в свое время и в мое время цветения яблонь когда Па был еще молод и хохотал на кухне летним вечером с пивом и Замшей и пиноклем —

Выступает Фрэнк Келли, опасный, грозный, жадный до денег и вымпелов, подстрекатель, смутьян —

Недди замахивается: бросок: в зоне.

Мяч раз.

Передача.

Келли бьет вправо, от шеста, Тод Гэвин догоняет, это дабл, связующая перебежка на вторую, толпа звереет. Свист, свист, свист —

Скоростника Зельмана Пиву отправляют на подмогу Келли.

Текс Дэвидсон здоровенный ветеран чавкающий старый аутфилдер старинных баталий, ночами он квасит, ему плевать – Он лупит по воздуху сокрушительным круговым замахом биты.

Нед Гэвин закручивает ему все 3 попытки. Фрэнк Келли матерится на скамейке, Пива, на связующей перебежке, до сих пор на второй базе. Остался еще один!

Бэттер: Сэм Дэйн, кэтчер «Шевролетов», старый ветеран, по сути кореш Текса Дэвидсона насчет пожрать и выпить, единственная разница в том что Сэм бьет с левой – а так тот же рост, сухопарый, старый, тоже плевать —

Нед подает контрольный впритык —

И вот он вот: – громыхающий хоум-ран за центральный барьер, Пива вылетает за поле, Сэм скачет вокруг жует свой табак, ему по-прежнему плевать, на основной базе его заталкивают Келли и его психи —

9-й на исходе, Джо Маккэнну нужно лишь сдержать «Плимутов» – Прей промахивается, Гучва бьет сингл, они держат и вторую и первую базы, и вот выходит маленький Недди Гэвин делает связующую пробежку посылает решающий мяч на третью, питчер жрет питчера – выскакивает Лео Сойер, похоже что Маккэнн выдержит, но Томми Тернер просто убивает мяч шлепком пуская его по земле и вот влетает везунчик Джейк Гучва, который бил сингл так неназойливо, и «Плимуты» все вываливают и тащат Неда Гэвина в раздевалку на плечах.

Ну скажите мне, что мы с Лайонелом изобрели плохую игру!

11

Великолепный день утром, он совершил еще одно убийство, по сути то же самое, только на сей раз жертва счастливо восседает в кресле моего отца почти совсем в том месте на Сара-авеню, а я просто сижу у себя за столом и пишу, беспечный, и тут слышу о новом убийстве и продолжаю писать (предполагается что как раз о нем, хе хе)  – Все дамы ушли на лужайки но какой ужас когда они возвращаются и сразу ощущают в комнате убийство – что Ма скажет, но он расчленил труп и смыл его в унитаз – Темное зловещее лицо клонится над нами в мракосне.

Я просыпаюсь утром в семь а моя половая тряпка до сих пор сохнет на скале, как женская голова с волосами, как покинутая Гекуба, и озеро просто затуманенное зеркало в миле внизу откуда вскоре во гневе восстанут дамы с озера[7] и всю ночь напролет я едва мог смежить веки (слышу слабый гром в барабанных перепонках) потому что мыши, крыса и два молодых оленя куродуролесили вокруг, олешки нереальные, слишком худосочные, слишком странные для оленей, но тем не менее какие-то новые виды таинственных горных млекопитающих – Они вычистили полностью тарелку холодной вареной картошки которую я им выставил – Мой спальник сплющен перед новым днем – Я пою у печки:

–  Оу кофе, ты выглядишь прекрасно когда варишься —

–  Оу оу леди, ты выглядишь прекрасно когда любишь

(дамы Северного полюса чье пение я слышал в Гренландии)

12

Туалет мой – маленькая островерхая деревянная уборная на краю прекрасного дзенского утеса с валунами и скальными сланцами и старыми узловатыми просветленными деревьями, остатками деревьев, пнями, выдранными, измученными, нависающими, готовыми сорваться вниз, бессознательными, Та Та Та – дверь которую я подпираю камнем чтоб не закрывалась, выходит на обширные треугольные горные стены по ту сторону Горловины Молнии к востоку, в 8.30 утра дымка сладка и чиста – и мечтательна – Ручей Молния множит свой рев – вступают Три Дурня, а Шалл и Коричный подпитывают его, и еще дальше, Хлопотный Ручей, и за ним, другие леса, другие первобытные участки, иные в наростах скалы, прямиком на восток до Монтаны – В туманные дни вид с моего сиденья подобен китайскому дзенскому рисунку серых пустот тушью по шелку, я чуть ли не ожидаю увидеть двух посмеивающихся старых бродяг дхармы, или одного в тряпье, возле пня с козлиными рогами, одного с метлой, другого с пером для письма, он пишет стихи о Посмеивающихся Камышах В Тумане – говорит:

–  Ханьшань, каково значение пустоты?

–  Шидэ, ты вымыл утром пол в кухне?

–  Ханьшань, каково значение пустоты?

–  Шидэ, ты вымыл – Шидэ, ты вымыл?

–  Хе хе хе хе.

–  Почему ты смеешься, Шидэ?

–  Потому что мой пол вымыт.

–  Тогда каково значение пустоты?

Шидэ берет метлу и метет пустое пространство, я однажды видел как это делает Ирвин Гарден – они бредут прочь, посмеиваясь, в тумане, и остаются лишь несколько ближайших камней и наростов что мне отсюда видно а выше Пустота уходит в Облако Великой Истины верхних туманов, ни единой чернеющей рамы, это гигантский вертикальный рисунок, а на нем 2 маленьких учителя и над ними пространство бесконечно —

–  Ханьшань, где твоя тряпка?

–  Сушится на скале.

Тысячу лет назад Ханьшань писал стихи на утесах вроде вот этого, туманными днями вроде вот этого, а Шидэ подметал монастырскую кухню метлой и они посмеивались вместе, и Императорская Рать приходила издалека и исширока чтобы найти их а они лишь убегали, прятались, по трещинам и пещерам – Вдруг я вижу как Ханьшань появляется перед моим Окном показывает на восток, я смотрю, и там только Ручей Три Дурня в утренней дымке, смотрю обратно, Ханьшань исчез, опять смотрю что он мне показал, там только Ручей Три Дурня в утренней дымке.

Что еще?

13

Потом наступают долгие дневные грезы о том что я сделаю когда выберусь отсюда, из этой горновершинной западни. Просто дрейфовать и брести вниз по этой дороге, по 99-ке, поститься, мож только филе-миньон на горячих угольях как-нибудь вечерком на пересохшем дне реки, с хорошим винцом, а наутро дальше – в Сакраменто, Беркли, наверх к домику Бена Фейгана и перво-наперво прочесть это хайку:

Проехал стопом тысячу

миль и принес

Тебе вина

– мож поспать у него на травке во дворе той же ночью, по крайней мере хоть одну ночь в гостинице Чайнатауна, одну долгую прогулку по всему Фриско, один большой китайский два больших китайских обеда, увидеть Коди, увидеть Мэла, поискать Боба Доннелли и остальных – кой-чего тут и там, подарок для Ма – к чему строить планы? Буду просто дрейфовать по дороге посматривая на неожиданные события и не стану останавливаться аж до Мехико.

14

У меня тут наверху есть книжка, признания бывших коммунистов которые бросили это дело как только признали его тоталитарную звериную сущность, «Божество, потерпевшее крах»[8] называется (включая один скучнейший О ужасно скучный отчет Андре Жида этого старого посмертного зануды)  – все что у меня есть, в смысле почитать – и я впадаю в депрессию при мысли о мире (О что это за мир, где дружбы перечеркивают вражду сердца, люди сражаются за то, за что можно сражаться, повсюду) мире всяких ГПУ и шпионов и диктаторов и чисток и полночных убийств и марихуанных революций с ружьями и бандами в пустыне – вдруг, просто настроившись на Америку через наблюдательское радио слушая как остальные парни треплются, я слышу счет футбольных матчей, разговор о таком-то-и-таком-то «Бо Пеллигрини!  – ну и кабан!! Я не разговариваю с мэрилендцами» – и хохмы и лаконичную задержку, я понимаю: «Америка свободна как этот свободный ветер, вон там, по-прежнему свободна, свободна так же как в те времена когда у этой границы не было имени чтобы называть вон то Канадой и по пятницам вечерами когда Канадские Рыбаки приезжают на старых машинах по старой дороге за каровым озером» (которое мне видно, огоньки по пятницам ночью, тогда сразу же приходят в голову их шляпы и снасти и блесны и лески) «вечерами в пятницу приходил лишь безымянный индеец, скагит, и стояло там лишь несколько бревенчатых фортов, да и тут внизу как-то так, и ветры обдували свободные ноги и свободные рога, и по-прежнему обдувают, но только свободные радиоволны, свободную молодую дичь которую Америка несет по радио, студентики, бесстрашные свободные мальчишки, за миллион миль от Сибири всё это и Америкэй пока еще старая добрая страна» —

Ибо вся опаленная головней тьма-скорбь мыслей о Россиях и заговорах поубивать души целых народов рассеивается когда просто слышишь: «Боже мой, счет уже 26:0 – так и не забили ничего всю дорогу» – «Совсем как „Все Звезды“» – «Эй, Эд ты когда спускаешься с поста?» – «Он сейчас правильный, он захочет сразу домой поехать» – «Может глянем на Ледниковый Национальный Парк» – «Поедем домой через Пустоши в Северной Дакоте» – «В смысле Черные Холмы» – «Я не разговариваю с сиракузянами» – «Кто-нибудь знает хорошую сказочку на сон грядущий?» – «Эй уже полдевятого, пора закругляться – 33 десять-семь до завтрашнего утра. Спокойной ночи» – «Хо! 32 десять-семь до завтра – Приятных снов» – «Ты сказал, что у тебя приемник Гонкхонк ловит?» – «Ну дак, слушай, хиньгья хиньгья хиньгья» – «Ладно харэ, спокойной ночи» —

И я знаю что Америка слишком огромна и народ ее слишком огромен чтобы его когда-нибудь низвели до нации рабов, и я могу поехать стопом по этой вот дороге и дальше в остаток лет своей жизни зная что если не считать пары потасовок в барах затеянных пьянчугами ни единый волос у меня на голове (а подстричься мне нужно) не пострадает от Тоталитарной жестокости —

Индейский скальп говорит так, и пророчество:

«С этих стен смех сбежит в мир, заражая мужеством согбенного в трудах пеона древности».

15

А я приемлю Будду, который сказал, что сказанное им ни правда ни неправда, а есть всего лишь одно истинное или хорошее что я слыхал и оно звонит в облачный колокол, могучий надмирской гонг – Он сказал: «Твое путешествие было долгим, беспредельным, ты пришел к этой дождевой капле называемой твоею жизнью, и называешь ее своей – мы замыслили чтобы ты дал себе зарок стать пробужденным – прозришь ли ты через миллион жизней сие Царственное Предостережение, это по-прежнему лишь дождевая капля в море и кто встревожен и что есть время – ? Этот Яркий Океан Бесконечности несет вдаль множество рыб, они возникают и исчезают искорками у тебя на озере, поимей в виду, но возьми и нырни в прямоугольное белое полыханье вот такой мысли: Тебе было задано пробудиться, это золотая вечность, каковое знание не принесет тебе земного добра ибо земля не мозг кости, хрустальный миф – встань пред лицом атомно-водородной истины, пробудитель, да не поддашься ты козням хлада иль жара, утешенья иль непокоя, не забывай, мотылек, о вечности – люби, паренек, повелитель, бесконечное разнообразие – будь одним из нас, Великих Знающих Без Знания, Великих Любящих За Пределами Любви, цельных сонмов и неисчислимых ангелов с обличьем или желаньем, сверхъестественных коридоров пыла – мы пылаем дабы удержать тебя в пробуждении – раскрой объятья объемли и мы ринемся к тебе, мы возложим серебряную встречную марку золотых рук на твое млечное укрытое чело, чтобы ты оледенел в любви навеки – Верь! и ты будешь жить вечно – Верь, что ты жил вечно – пересиль твердыни и покаянье темной отъединенной страдающей жизни на земле, в жизни есть далеко не только земля, есть Свет Везде, взгляни» —

В этих странных словах что я слышу каждую ночь, во многих других словах, разновидности и нити реченья изливающегося из того вечнозаботливого богатого —

Поверьте мне на слово, что-то из этого выйдет, и на нем будет личина сладкого ничто, трепыхающегося листика —

Бычьи шеи сильных плотогонов цвета пурпурного золота и шелковые юбки понесут нас ненесомых не пересекая пересекаемые непересекающиеся пустоты к улюмсвету, где Рагамита полуприкрытый золотой глаз раскрывается и держит пристальный взгляд – Мыши шебуршат в горной ночи крошечными ножками из льда и алмазов, но время мое не пришло (смертного героя) знать что я знаю я знаю, итак, входите

Слова…

Звезды – слова…

Кто преуспел? Кто провалился?

16

АХ ЙЕА, а когда

Доберусь до Третьей и

Таунсенда,

словлю себе

Ночного Призрака —

Мы покатимся прямиком

В Сан-Хосе

Быстро как брешешь —

–  Ах ха, Ночной

полночный призрак,

Старина Зиппер катит

вдоль по линии —

Ах ха, Ночной

полуночный призрак —

Катим

вдоль

по

линии

Влетим сверкая

в Уотсон-вилль

Прогромыхаем насквозь

по линии —

Долина Салинас

в ночи

И дальше вниз до Апалаина —

Хуу Хуу

Ухуу ии

Ночной Призрак

До самого Горба Обиспо

–  Подцепим толкача

и возьмем эту гору,

и обрушимся на город,

–  Промчим его насквозь

к Сёрфу и Тангэру

и дальше у самого моря —

Луна она сияет

Полночный океан

едем вдоль по линии —

Гавиоти, Гавиоти,

О Гави-оти,

Распевая распивая винцо —

Камарилло, Камарилло,

Где Чарли Паркер

свихнулся[9]

Покатимся дальше в ЛА.

–  О Ночной

полуночный,

полунощный призрак,

катим вдоль по линии.

Санта-Тереза,

Святая Тереза, ты не волнуйся,

Мы успеем в самый раз,

вдоль полночной

линии

И вот так прикидываю я и доеду из Сан-Франциско до ЛА за 12 часов, верхом на Ночном Призраке, под принайтовленным грузовиком, товарняк Первоклассный Зиппер, ззууум, зом, прямиком, спальник и вино – дневная греза в форме песни.

17

Устав разглядывать под всеми углами собственный пост, как, например, глядеть на спальник утром с точки зрения того чтобы расстегивать его вечером снова, или на печку в самом жару ужина в середине дня с точки зрения полуночи когда в ней холодной будет скрестись мышка, я обращаю мысли к Фриско и вижу его как кино что там будет когда я туда доберусь, я вижу себя в новой (которую-надо-будет-купить-в-Сиэтле-как-я-планирую) черной мешковатой кожаной куртке которая висит на мне и низко облегает талию (мож даже рукава болтаются) и в новых серых штанах и новой шерстяной спортивной рубашке (оранжево-желто-синей!) и с новой стрижкой, вот я схожу такой тусклолицый декабрьствуя по ступенькам трущобной гостиницы в Чайнатауне, или же я на хазе у Саймона Дарловского на Тернер-Террас дом 5 в сумасшедшем негритянском квартале на Третьей и 22-й откуда видны гигантские нефтецистерны вечности и открывается целая перспектива на дымный промышленный Фриско включая и бухту и основную железнодорожную линию и фабрики – Я вижу себя, рюкзак на одном плече, вхожу сквозь вечно не запертую заднюю дверь в спальню к Лазарю (Лазарь это странный 151/2-летний брат-мистик Саймона от которого всегда лишь одно слышно «Те сны какие-нибудь снились?») (вчера во сне?) (имеет он в виду), я захожу, стоит октябрь, они в школе, я выхожу и покупаю мороженого, пива, персиковый компот, стейков и молока и набиваю ледник а когда они под вечер возвращаются домой и во дворе маленькие пацаны уже начали орать от Осенне Вечерней Радости, я просидел за этим кухонным столом весь день потягивал вино и почитывал газеты, Саймон со своим костистым крючковатым носом и сумасшедше поблескивающими зелеными глазами и в очках глядит на меня и гнусавит сквозь свои вечно насморочные ноздри «Джек! Ты! Когда ты сюда успел, хнф?» шмыгая (ужасна му́ка его шмыга, я и сейчас его слышу как он вообще дышать умудряется) – «Сегодня только что – смотри, в леднике полно жратвы – Не против если я тут задержусь на несколько дней?» – «Куча места» – Лазарь у него за спиной, в новом костюме и весь причесанный собрался клеить предвыпускных милашек, лишь кивает и улыбается и после этого мы закатываем большую пирушку и Лазарь наконец говорит «Где ты ночевал вчера?» а я говорю «В депо в Беркли» поэтому он спрашивает «Те что-нибудь снилось?» – И я рассказываю ему длинный сон. А в полночь когда мы с Саймоном вышли пройтись по всей Третьей улице попить вина и поболтать о девчонках и перекинуться парой слов с черномазыми шлюхами из отеля «Камео» через дорогу и сходить на Северный Пляж поискать Коди и всю шарагу, Лазарь совсем один на кухне жарит себе три стейка перекусить среди ночи, он большой симпатичный чокнутый пацан, один из множества братьев Дарловских, большинство их в шизарне, по той или иной причине, а Саймон стопом проехал до самого Нью-Йорка чтобы спасти Лаза и привез его обратно чтоб тот жил с ним, на пособие, двое русских братьев, в большом городе, в пустоте, протеже Ирвина, Саймон писатель-кафкианец – Лазарь мистик глазеющий на картинки с чудищами в диковинных журнальчиках, целыми часами, шарахается по всему городу как зомби, а когда ему было 15 он утверждал что будет весить 300 фунтов не пройдет и года а еще дал себе зарок заработать к Новому году миллион долларов – на эту вот чокнутую хату частенько заходит Коди в своей обтрепанной синей спецовке тормозного кондуктора и садится за кухонный стол потом выскакивает наружу и прыгает к себе в машину вопя «Времени мало!» и мчится на Северный Пляж искать всю кодлу или на работу ловить свой поезд, а девчонки повсюду на улицах и в наших барах и вся сцена Фриско это одно безумное кино – Я вижу как выхожу на эту сцену, иду по экрану, оглядываюсь, с опустошением покончено – Белые мачты кораблей у подножий улиц.

Вижу как брожу по оптовым рынкам – вниз мимо пустующего дома профсоюзов торгового флота где я так настойчиво пытался получить себе судно, много лет – Вот я иду, жуя плитку «Мистера Гудбара» —

Прохожу мимо универсального магазина «Гампи» и заглядываю в отдел художественных рам где работает Психея, всегда в джинсах и свитере у которого воротник хомутом и беленький воротничок выложен из-под низу наверх, ее брючки я бы просто стащил а хомут и воротничок и все остальное просто оставил все для себя и все так слишком сладко для меня – Я стою на улице и долго смотрю внутрь на нее – Украдкой проскакиваю несколько раз наш бар («Место») и заглядываю вовнутрь —

18

Просыпаюсь, и я на Пике Опустошения и ели неподвижны посреди голубого утра – Две бабочки соответствуют мирам гор как своему заднику – Мои часы оттикивают медленный день – Пока я спал и путешествовал в снах всю ночь, горы ничуть не сдвинулись с места и вряд ли им снилось что-нибудь —

Выхожу принести ведро снега себе в старую жестяную ванну которая напоминает моего деда в Нэшуа и обнаруживаю что лопата исчезла из сугроба на утесе, заглядываю вниз и вычисляю что сползать туда и карабкаться потом наверх будет очень долго а отсюда ее не видно – Потом вижу, прямо в грязи у подножья сугроба, на карнизе, спускаюсь очень осторожно, поскальзываясь в грязи, смеху ради выворачиваю из земли здоровый валун и пинаю его вниз, он с гулом летит и разбивается на скале и раскалывается надвое и громыхает 1500 футов дальше вниз дотуда где я вижу как последний его обломок катится по длинным снежным языкам и успокаивается у валунов со стуком что долетает ко мне лишь 2 секунды спустя – Тишина, прекрасная горловина не подает никаких признаков животной жизни, только ели да горный вереск да скалы, снег рядом со мной ослепляет бело под солнцем, я выпускаю вниз на небесное нейтральное озеро скорбный взгляд, маленькие розовые или почти коричневые облачка дрожат в его зеркале, я смотрю вверх и высоко в небе красно-коричневые шпили могущественного Хозомина – Достаю лопату и осторожно поднимаюсь по грязи, скользя,  – набиваю ведро чистым снегом, прикрываю запас морковки и капусты в новой глубокой снежной дыре и иду обратно, вываливаю ком в жестяную ванну и плещу водой через края на свой пыльный пол – Затем беру старое ведро и как японская старуха спускаюсь по прекрасным вересковым луговинам и собираю хворост на растопку. По всему миру стоит субботний день.

19

«Окажись я сейчас во Фриско,  – размышляю я сидя в кресле на закате дневных одиночеств,  – я б купил здоровенную кварту портвейна „Христианские Братья“ или какой-нибудь другой превосходной особой марки и поднялся бы к себе в чайнатаунский номер и вылил бы половину в пустую пинту, засунул бы ее в карман и отчалил бы по улочкам Чайнатауна, наблюдая за детишками, маленькими китайскими детишками они такие счастливые ручонки обернуты ладонями родителей, я бы заглядывал в бакалейные лавки и видел бы ни к чему не причастных дзенских мясников что рубят головы цыплятам, я бы глазел истекая слюнками на прекрасных под румяной корочкой жареных уток в витрине, бродил бы везде, постоял бы и на углу Итальянского Бродвея, чтобы причаститься жизни, голубые небеса и белые облака над головой, я бы вернулся и пошел в китайскую киношку со своей пинтой и сидел бы там из нее потягивая (с этого времени, с 5 часов вечера) целых три часа подрубаясь по прикольным сценам и неслыханным диалогам и сюжетным ходам и может кто-нибудь из китайцев увидел бы как я прикладываюсь к пинте и подумал бы „А, пьяный белый плисол в китайсько кино“ – в 8 я б вышел в синие сумерки с мерцающими огоньками Сан-Франциско по волшебным холмам вокруг, снова бы наполнил пинту в гостинице и по-настоящему пустился бы в долгий поход по всему городу, нагуливать аппетит перед полуночным пиршеством в кабинке изумительного старого ресторана Сунь Хён Хуня – Я бы перевалил через холм, через Телеграфный, и вниз до самого железнодорожного тупика там я знаю в узеньком закоулке место где можно сидеть и пить и лыбиться на огромный черный утес что обладает волшебными вибрирующими свойствами благодаря которым отражает послания роящегося святого света в ночи, я знаю я пробовал – затем, прикладываясь, потягивая, снова закручивая бутылочку, я иду своим одиноким путем вдоль по Эмбаркадеро сквозь районы ресторанов Рыбачьей Пристани где тюлени разбивают мне сердце своим любовным кашлем, иду, мимо креветочных ларьков, наружу, мимо мачт последних судов в доках, а потом вверх по Ван-Несс и переваливаю вниз в Вырезку – подмигивают козырьки над входами и бары с вишенками в коктейлях, бледные личности старые кирюхи-блондинки ковыляют в брючках к винным лавкам – потом иду (вина чуть-чуть на донышке а я торчу и радуюсь) вниз по главной артерии Маркет-стрит и кабацкой мешанине из моряков, киношек и кафешек, через переулок и в Трущобы (там приканчиваю вино, среди скабрезных старых парадных исписанных мелом и обоссанных и со стеклами вышибленными сотней тысяч скорбящих душ в лохмотьях из „Гудвилла“) (теми же мужиками что скитаются на товарняках и цепляются за клочки бумаги на которых всегда находишь какую-нибудь молитву или философию)  – С вином покончено, я иду напевая и тихонько прихлопывая в ладоши в такт шагам до самой Кёрни обратно в Чайнатаун, уже почти полночь, и я сижу в чайнатаунском скверике на темной скамейке и дышу воздухом, упиваюсь пищевыми вкусными неонками моего ресторана что мигают на всю улочку, время от времени в темноте мимо проходят чокнутые пьянчуги шаря по земле ищут бутылки где еще что-то осталось или бычки, а на той стороне Кёрни видишь как у здоровенной серой тюрьмяги ходят туда-сюда синие фараоны – Затем захожу в ресторан, делаю заказ по китайскому меню, и тут же мне приносят копченую рыбу, тушеного цыпленка с карри, сказочные пироги с уткой, невероятно вкусные и нежные серебряные блюда (на ножках) с исходящими паром дивами, поднимаешь крышку и принюхиваешься – с чайником, чашкой, ах я все ем – и ем – до полуночи – может потом за чаем пишу письмо любимой Ма, рассказываю ей – потом всё, отправляюсь либо спать либо в наш бар, „Место“, чтоб найти там всю шарагу и напиться…»

20

Мягким августовским вечером продираюсь вниз по склону и отыскиваю обрывчик чтоб можно было сидеть скрестив ноги поблизости от елей и вывороченных старых древесных пней, лицом к луне, к желтому полумесяцу который тонет в горах на юго-западе – В западном небе, теплая роза – Около 8.30 – Ветерок над озером в миле внизу ароматен и напоминает про все мысли что бывали насчет очарованных озер – Я молюсь и прошу Пробуждающего Авалокитешвару возложить алмазную длань мне на чело и дать мне бессмертное понимание – Он Слышащий и Отвечающий На Молитву я знаю что эти дела самообман галлюцинация и чокнутые дела вообще но в конце концов только пробуждающие (Будды) говорили что их не существует – примерно через двадцать секунд такое вот понимание приходит мне в разум и в сердце: «Когда рождается ребенок он засыпает и ему снится сон жизни, когда он умирает и его хоронят в могиле он снова просыпается навстречу Вечному Экстазу» – «И когда все сказано и сделано, уже не важно» —

Да-а, Авалокитешвара и впрямь возложил свою алмазную длань…

И тогда вопрос почему, почему, это всего лишь Сила, единая ментальная природа истекающая бесконечными возможностями – Как странно читать что в Вене в феврале 1922-го (за месяц до моего рождения) то-то и то-то происходило на улицах, как могла существовать Вена, нет даже само понятие о Вене до того как я родился?!  – Это потому что единая ментальная природа продолжается, не имеет ничего общего с отдельными прибывающими и убывающими носителями ее пребывающими в ней и содержащими ее – Так что 2500 лет назад был такой Гаутама Будда, который придумал величайшую мысль во всем Человечестве, каплю в ведре те годы в ментальной Природе которая есть Вселенский Разум – В своем довольстве на горном склоне я вижу что Сила обретает восторг и радость как в невежестве так и в просветлении, иначе не было бы невежественного существования бок о бок с просветленным невежеством, чего ради Силе ограничивать себя одним или другим – либо в форме боли, либо как неосязаемые эфиры бесформенности и безболезненности, какое это имеет значение?  – И я вижу как желтая луна тонет поскольку земля откатывается назад. Я выгибаю шею увидеть вверх тормашками и горы земли просто те же висящие пузырьки свисающие в безграничное море пространства – Ах, если б существовало иное зрение помимо глазного каких только атомных иноуровней мы б не увидели!  – однако мы видим здесь луны, горы, озера, деревья и разумных существ и больше ничего, своим глазным зрением – Сила наслаждается всем этим – Она себе напоминает что она есть Сила, вот почему, ибо она, Сила, на самом деле лишь исступленье, и ее проявления видят сны, она Золотая Вечность, вечно безмятежная, сей неясный сон существования просто смуть в своем – у меня не хватает слов – Теплая роза на западе становится приглушенным пастельным парком серого, мягкий ветер вздыхает, зверюшки шелестят в вереске и в норках, я меняю отсиженные ноги, луна желтеет и тает и наконец давай стукаться о самый верхний утес и как всегда видишь силуэт в его волшебном очаровании какой-нибудь коряги или пня похожий на легендарного Койотля, Бога Индейцев, вот щас завоет на эту Силу —

О что за мир и довольство меня обволакивают, когда возвращаюсь к себе в хижину зная что мир есть сон младенца и исступление золотой вечности вот и все к чему мы возвращаемся, к сущности Силы – и к Первобытному Восторгу, нам всем он знаком – Я лежу на спине в темноте, сцепив руки, радостный, а северное сияние пылает как голливудская премьера и на него тоже я гляжу вверх тормашками и вижу что это просто большие куски льда на земле отражают потустороннее солнце в дальнем свете дня, по сути, к тому же силуэт кривизны земной поверхности также виден, изгибается на ту сторону и вокруг – Северное сияние, такое яркое что освещает всю мою хижину, словно ледяные луны.

Какое довольство знать что когда все сказано и сделано уже не имеет значения – Горести? жалобности что я ощущаю думая о матери?  – но все должно быть возбуждено и запомнено, его не существует самого по себе, и это потому что ментальная природа по природе своей свободна от сна и свободна от всего – Будто философы-деисты с трубками что говорят «О заметь изумительное творение Господа, луну, звезды и т. д., ты на что-нибудь согласился бы это променять?» не осознавая что они бы этого не говорили вовсе если б не какая-то первобытная память о том когда, о том что, а том как ничего не было – «Это лишь недавно», понимаю я, глядя на мир, некий недавний цикл творения Силой чтобы ей самой радоваться напоминая своему безэговому эго что она и есть Сила – и все это по своей сущности роящаяся нежная тайна, которую видно закрыв глаза и впустив вечное молчание себе в уши – в эту благословенность и блаженство определенно нужно верить, дорогие мои —

Пробуждающие, ежели предпочтут, рождаются младенцами – Это мое первое пробуждение – Нет никаких пробуждающих и никакого пробуждения.

У себя в хижине я лежу, вспоминая фиалки у нас на заднем дворе на Фиби-авеню, когда мне было одиннадцать, по ночам в июне, смутный сон, эфемерный, призрачный, давно ушедший, уходящий все дальше, пока не выйдет весь.

21

Просыпаюсь среди ночи и вспоминаю Мэгги Кэссиди и как мог бы жениться на ней и был бы старым Финнеганом для ее Ирландской Девицы Плюрабель,[10] как мог бы снять домик, маленький полуразвалившийся коттедж ирландской розы средь камышей и старых дерев на берегах Конкорда и работал бы суровым в спецовке рукавицах и бейсбольной кепке сцепщиком в холодной ночи Новой Англии, ради нее и ее ирландских бедер слоновой кости, ради нее и ее зефирных губ, ради нее и ее ирландского акцента и «Зеленой Божьей Земли»[11] и двух ее дочерей – Как раскладывал бы ее поперек кровати ночью всю мою и старательный искал бы ее розу, копи ее сути, то изумрудно-темное и героическое чего хотел – вспоминаю ее шелковистые бедра в узких джинсах, и как она сидя подворачивала одно бедро под руки и вздыхала когда мы вместе смотрели Телевидение – в гостиной у ее матери в тот мой последний неотвязный приезд 1954 года в октябрьский Лоуэлл – Ах, вьющиеся розы, речной ил, теченье ее, глаза – Женщина для старика Дулуоза? Невероятно у моей печки в полуночи опустошенья не может быть правдой – Мэгги Приключение —

Когти черных дерев в залитых лунным светом розовых сумерках могут статься и по случаю удержать мне и премного любви, а я всегда могу оставить их и странствовать дальше – но когда состарюсь у своей финальной печки и птичка рассыплется на веточке праха в О Лоуэлле, что подумаю я, ива?  – когда ветра заползают мне в спальник и голая спина хандрит голоспинным блюзом и уйду я согбенный по своим похвальным делам и обязанностям в покрытую дерном почву, что за любовные песни тогда для старого лодыря дерзилы туманного Джека О – ?  – никакие новые поэты не принесут свои лавры медом к моему млеку, насмешки – Насмешки женской любви были б лучше я полагаю – Я бы сваливался с лестниц, брабах, и настирал бы себе речного белья – насплетничал себе бельевых веревок – напроветривал бы себя по понедельникам – нафантазировал бы себе домохозяйкиных Африк – наплодил бы себе как Лир дочерей – выклянчил бы себе мраморное сердце – но все это могло быть лучше чем может быть, одинокие нецелованные губы Дулуоза мрачно кривятся в склепе

22

По воскресеньям рано утром я всегда вспоминаю дом у Ма на Лонг-Айленде, в последние годы, когда она читает воскресные газеты а я встаю, залезаю под душ, выпиваю чашку вина, смотрю таблицу очков а после съедаю очаровательный завтрачек который она мне накрывает, надо лишь ее попросить, и она по-особому подрумянит бекон по-особому поджарит глазунью – Телевизор еще не включен поскольку в воскресенье по утрам нет ничего достойного внимания – Я печалюсь думая как седеют у нее волосы а ей 62 и будет 70 когда мне стукнут совиные 40 – скоро она уже будет моей «старенькой мамой» – в койке я пытаюсь думать как стану о ней заботиться —

Затем пока день тянется а воскресенье тащится дальше и горы напяливают благочестивую скучноватую наружность Шаббатини я то и дело вместо этого начинаю думать о прежних днях в Лоуэлле когда кирпичные фабрики были так полны привидений у реки около 4 пополудни, ребятишки возвращались домой из воскресного кино, но О печальный краснокирпич и в Америке видишь его повсюду, в краснеющем солнце, и облака за ним, и люди в выходных костюмах здесь повсюду – Мы все стоим на грустной земле отбрасывая длинные тени, дыхание обрезано плотью.

Даже в топотке мышки на чердаке моей хижины по воскресеньям есть какая-то воскресная святость, как будто церквохождение, церковность, проповедование – Мы попробуем и прихлопнем.

По воскресеньям мне в основном скучно. И всем моим воспоминаниям скучно. Солнце слишком злато-ярко. Я содрогаюсь при мысли о том, чем люди занимаются в Северной Каролине. В Мехико они бродят жуя обширные планки жареной свиной шкуры, среди сквериков, даже их воскресенья это Чума – Должно быть День Седьмой изобрели для смягчения радости.

Для нормальных крестьян воскресенье это улыбка, для нас же черных поэтов, фу – Полагаю воскресенье есть зеркальце Господа Бога.

Сравните погосты в пятницу ночью с кафедрами воскресного утра —

В Баварии мужики с голыми коленками расхаживают заложив руки за спину – Мухи дремлют за кружевной занавеской, в Калэ, а за окном видны парусные шлюпки – По воскресеньям Селин зевает а Жене умирает – Москва не помпезна – Только в Бенаресе по воскресеньям орут разносчики да заклинатели змей открывают свои корзинки лютней – На Пике Опустошения в Высоких Каскадах, по воскресеньям, фу —

Я думаю в частности о той стене «Шеффилдской молочной компании» из красного кирпича у главной ветки Лонг-Айлендской Железной Дороги в Ричмонд-Хилле, грязные следы работяжьих машин оставленные на стоянке на всю неделю, один-два позабытых автомобиля Воскресной Смены стоят там теперь, в лужах с бурой водой проплывают облака, палки и банки и тряпки отбросов, местный автобус едет мимо с бледными пустыми лицами Воскресных Ездоков – предвещая призрачный день когда промышленная Америка будет покинута и оставлена ржаветь одним долгим Воскресным Днем забвенья.

23

Со своим уродливым множеством ножек-присосок зеленая горная гусеница пребывает в этом вересковом мире, головка как бледная капелька росы, жирное тельце вытягивается прямо вверх ползти, свисая вверх тормашками словно южноамериканский муравьед юлить и шарить и раскачиваться из стороны в сторону в поиске, затем вскинувшись как мальчишка забравшийся на нижнюю ветку она распрямляется укрытая веточками вереска и щиплет и чудовищно набрасывается на невинную зелень – часть зелени, она и есть, коей дарован был сок движения,  – она изгибается и вглядывается и суется своей башкою во все – она в джунглях пестрых тенистых старых прошлогодне-серых иголок вереска – иногда неподвижная будто боа-констриктор на картинке она зыркает в небеса беспесенным взором, спит змееголово, затем сворачивается внутрь как лопнувшая трубка когда я на нее дую, скорая на увертку, быстрая на отступление, покорная на повиновение ровному повелению лежать тихо которое имеют в виду небеса что бы ни сподобилось с них – Вот она очень печальна поскольку я дую еще раз, никнет головой на плечо в кручине, я отпущу ее на свободу скитаться без присмотра, прикинувшись мертвым, насколько ей ведомо,  – вот она ползет исчезая, слегка подрагивая в джунглях, приглядевшись поближе к этому миру я понимаю что и над ней преобладают немногие плоды а затем бесконечность, она тоже перевернута вверх тормашками и льнет к своей сфере – мы все безумны.

Сижу недоумевая не будут ли и мои путешествия по Побережью до Фриско и в Мексику такими же прискорбными и безумными – но клянусь ей-иисусом их Христом это лучше чем болтаться на вот этой скале —

24

Некоторые дни на горе хоть и жаркие, пропитаны чистой прохладной красой что предвещает октябрь и мою свободу на индейском Плоскогорье Мексики где будет еще чище и прохладнее – О старые сны снившиеся мне о горах мексиканского плато где небеса наполнены облаками словно бородами патриархов и в самом деле я и сам Патриарх стою в развевающихся одеждах на зеленом холме золота – В Каскадах лето может в августе жарить но Осень напоминает вам, особенно на восточном склоне моего холма под конец дня, вдали от жжения солнца, где воздух резок и горен а деревья хорошенько завяли к началу конца – Потом я думаю о Чемпионате мира, о шествии футбола по всей Америке (крики увлеченного среднезападного голоса по шероховатому радио)  – думаю о полках с вином в магазинах вдоль основной линии Калифорнийской Железной Дороги, думаю о гальке в почве Запада под громадными Осенне-гулкими небесами, я думаю о длинных горизонтах и равнинах и об окончательной пустыне с ее кактусами и сухими мескитами что стелются до красных столов плоскогорий очень далеко куда моя старая надежда путешественника вечно стремится и стремится и лишь возвращается пустотой из ниоткуда, долгая мечта автостопщика и бродяги с Запада, скитальцев вслед за урожаем что спят в мешках куда собирают хлопок и покоятся удовлетворенные под ярко вспыхивающей звездой – Ночью, Осень намекает посреди Лета Каскадов когда видишь Венеру красную у себя на холме и думаешь «Кто будет моею дамой?» – Это все, мерцание дымки и зудящие жуки, будет стерто с грифельной доски лета и зашвырнуто к востоку нынешним рьяным морским западным ветром и вот тогда летящевласый затопаю я вниз по тропе в последний раз, с рюкзаком и прочим, распевая снегам и соснам, по пути к дальнейшим приключениям, к дальнейшему томлению по приключениям – и целиком за мной (и за вами) океан слез который был этой жизнью на земле, такой древний, что когда я смотрю на свои панорамные снимки района вокруг Опустошения и вижу старых мулов и жилистых чалых лошадей 1935 года (на картинке) привязанных к ограде загона которой больше нет, я дивлюсь что горы выглядели точно так же в 1935-м (Старая Гора Джека точь-в-точь до тонкостей даже снег так же лежал) как и в 1956-м так что старость земли поражает меня и я вспоминаю искони что она была такой же, они (горы) выглядели точно так же и в 584 г. до н. э.  – и все такое но оседала морская морось – Мы живем чтоб желать, вот я и пожелаю, и запрыгаю вниз с этой горы высочайше совершенно зная или не высочайше совершенно зная полный славнющего невежественного стремления искриться везде —

Позже днем поднимается западный ветер, прилетает с неулыбчивых западов, невидимый, и шлет свои чистые посланья сквозь все мои трещины и ставни – Больше, больше, пусть ели вянут больше, я хочу видеть как белое удивит юг —

25

Ноумены вот что видишь когда закрываешь глаза, этот нематериальный золотой пепел. Та, Золотой Ангел – Феномены вот что видишь с открытыми глазами, в моем случае мусор одной тысячи часов житья как концепции в горной хижине – Вон, на верху поленницы, выброшенный вестерн, фу, ужасно, книжка полная сентиментальных соплей и многоречивых пояснений, глупый диалог, шестнадцать героев с двустволками на одного негодяя-неудачника который мне, пожалуй, нравится из-за своей вспыльчивости и топочущих сапог – единственная книжка которую я выбросил – Над нею, в углу подоконника стоит банка из-под «макмиллановского» машинного масла где я храню керосин чтобы разжигать огонь, разводить костры, как колдун, обширные глухие взрывы у меня в печке на которой закипает кофе – сковородка моя висит на гвозде над еще одной (чугунной) сковородой слишком большой и неудобной но у той которой я пользуюсь струйки жира стекают по внешним краям точно ленточки спермы, которые я счищаю и стряхиваю в поленницу, кому какое дело – Затем старая печка с баком для воды, непреходящей кофейной кастрюлькой с длинной ручкой, заварник для чая редко пользуемый – Затем на столике большой засаленный таз для мытья посуды со всем окружающим его снаряжением стальной щеточкой, тряпками, терками, ершиком, сплошь помойка, с вечной лужицей черной пенистой воды под донышком которую я промакиваю раз в неделю – Затем полка с консервами, медленно убывающими, и с другим провиантом, коробка стирального порошка «Тайд» с хорошенькой домохозяйкой что показывает нам коробку «Тайда» говоря при этом «Просто созданы друг для друга» – Коробка «Бисквиков» оставленная здесь другим наблюдателем которую я так и не открывал, банка с сиропом который я не люблю – отдам муравейнику во дворе,  – старая банка арахисового масла оставленная тут каким-то наблюдателем предположительно еще когда Трумен был Президентом[12] очевидно по старой гнилой ореховой вони из нее – Банка в которой я мариновал лук, она пахнет крутым сидром когда над нею поработает полуденное солнце, и превращается в прокисшее вино – бутылочка подливки «Кухонный букет», хорошо добавлять в рагу, ужасно отмывать с пальцев – Коробка «Спагетти шефа Боярди», что за веселенькое названьице, так и представляю себе «Королеву Мэри» на стоянке в Нью-Йорке и шеф-повара выходят покорять город в своих беретиках к сверкающим огням, или же воображаю какого-нибудь липового шефа с усиками распевающего в кухне итальянские арии в телепередачах по домоводству – Кучка пакетиков порошкового супа с зеленым горошком, он хорош с беконом, так же хорош как в «Уолдорфе-Астории» и это к нему приучил меня Джарри Вагнер когда мы с ним пошли в поход и стали лагерем на лугах Потреро-Мидоуз и он вывалил шкворчащий бекон прямо в целый котелок супа и тот был богат и густ в дымном ночном воздухе у ручья[13] – Затем наполовину опустошенный целлофановый кулек коровьего гороха и мешок Ржаной Муки для оладьев и лепить лепешки – Затем банка соленых огурчиков забытая в 1952 году и перемерзшая за зиму поэтому от огурчиков остались лишь стручки с наперченной водичкой похожие на мексиканский зеленый перец в банке – Коробка кукурузной муки, непочатая банка «Пекарного Порошка Калюмет» с Вождем в полном уборе из перьев – новая неоткрытая банка черного перца – Коробки с «липтонским» супом оставленные тут Стариной Эдом предыдущим одиноким мудилой – Потом банка маринованной свеклы, рубиново-темной и красной с несколькими отборными луковицами белеющими за стеклом – затем банка меда, уже полупустая, ушедшая на горячее-молоко-с-медом холодными ночами когда мне плохо или болею – Нераспечатанная банка кофе «Максвелл-Хаус», последняя – Баночка красного винного уксуса которым я никогда не воспользуюсь вот бы он стал вином он и похож на вино такой же красный и темный – За ними новая банка черной патоки, которую я пью иногда прямо из широкого горлышка, полный рот железа – Коробка «Хрусткого ржаного», это сухой грустный концентрированный хлеб для сухих грустных гор – И целый ряд банок оставленных здесь много лет назад, с замерзшей и обезвоженной спаржей которая так эфемерна на вкус что будто воду сосешь, даже еще бледнее – Консервированные вареные картофелины как скукоженные головы и бесполезные – (их только олени и едят)  – Последние две банки аргентинского ростбифа, из первоначальных 15, очень хорошего, когда я прибыл на пост в тот холодный ненастный день вместе с Энди и Марти верхом обнаружил консервированного мяса и тунца на 30 центов, все доброкачественное, чего по своей скаредности я так и недодумался купить – Сироп лесорубов, большая высокая банка тоже оставшийся подарочек, под мои вкуснющие лепешки – Шпинат, как железо, никогда не теряет вкуса после нескольких лет на полке – Коробка с картошкой и луком, о вздох! как бы мне хотелось газировки с мороженым и стейка из филея!

«Ла Ви Паризьен»,[14] я представляю себе его, ресторан в Мехико, вхожу и сажусь за богатую скатерть, заказываю хорошего белого бордо и филе-миньон, на десерт пирожные и крепкий кофе и сигару. Ах и гуляючи иду вниз по бульвару Реформа к интересным тьмам французского кино с испанскими субтитрами и с внезапно громыхающей мексиканской Кинохроникой —

Хозомин, скала, никогда не ест, никогда не копит мусора, никогда не вздыхает, никогда не мечтает о дальних городах, никогда не ждет Осени, никогда не лжет, хотя может и умирает – Тю.

Каждую ночь я по-прежнему спрашиваю Господа: «Почему?» и до сих пор не получил вразумительного ответа.

26

Вспоминая, вспоминая, тот сладкий мир такой горький на вкус – тот раз когда я проигрывал «Отче наш» Сары Воэн на своей маленькой вертушке в Скалистых Горах и цветная горничная Лула плакала в кухне поэтому я отдал ей пластинку чтобы теперь по утрам в воскресенье среди лугов и поросших сосняком пустошей Северной Каролины, из старого скудного дома ее старика с крохотным крылечком вырывался голос Божественной Сары – «да приидет Царствие Твое, и Власть, и Слава, навеки, а минь» – как он ломается звенящим колоколом на «а» в «аминь», дрожа, как и положено голосу – Горький? поскольку жуки бьются в смертной агонии на столе даже когда думаешь, бессмертное дурачье что встает и уходит и возрождается, подобно нам, «челым векам» – как крылатые муравьи, мужские особи, отвергаемые самками и идущие на смерть, как совершенно тщетно карабкаются они по оконным стеклам и просто-напросто отваливаются когда заберутся на самый верх, и пробуют заново, пока изможденные не умирают – А тот кого я видел как-то днем на полу у себя в хижине он просто бился и бился в грязной пыли в каком-то фатальном безнадежном припадке – ой, как и мы сами, видим мы это или нет – Сладкий? но столь же сладок в кастрюльке булькает обед а у меня текут слюнки, дивная кастрюлька с зеленой репой, морковкой, ростбифом, лапшой и специями которую я сварил однажды вечером и съел гологрудый на пригорке, сидя по-турецки, из маленькой мисочки, палочками, распевая – Потом теплые лунные ночи еще виднеется красный проблеск на западе – достаточно сладко, ветерок, песни, густой сосновый лес внизу в долинах трещин – Чашка кофе и сигарета, к чему дзадзэн? а где-то люди сражаются страшнющими карабинами, груди у них перекрещены патронташами, ремни оттянуты книзу гранатами, томимые жаждой, усталые, голодные, испуганные, обезумленные – Должно быть помыслив мир Господь намеревался включить в него и меня и мое печальное несклонное больсердце И Быка Хаббарда катающегося по полу от хохота над дуростью людей —

По ночам за столом у себя в хижине я вижу свое отражение в черном окне, груборожего мужика в грязной драной рубахе, давно не бритого, хмурого, губастого, глазастого, волосастого, носастого, ушастого, рукастого, шеястого, кадыкастого, бровастого, отражение сразу за которым лишь пустота 7 000 000 000 000 световых лет бесконечной тьмы продырявленной произвольным ограниченно-представимым светом, и все же в глазах у меня огонек и я распеваю похабные песни про луну в переулках Дублина, про водку хой хой, а затем сердечные мексиканские закат-но-над-скальные про амор, коразон[15] и текилу – Мой стол завален бумагами, прекрасными на вид если смотреть полуприщурившись нежно-молочный мусор груды бумаг, словно некий старый сон о картинке с бумагами, словно бумаги грудой наваленные на столе в мультике, словно реалистическая сцена из старого русского фильма, а масляная лампа затеняет некоторые наполовину – И, пристальнее вглядываясь в свое лицо в жестяном зеркальце, я вижу голубые глаза и красную от солнца физиономию и красные губы и недельную бороду и думаю: «Мужество требуется для того чтобы жить и глядеть в лицо железной неизбежности „умри-же-дурень“? Не-а, когда все сказано и сделано уже не важно» – Так, должно быть, это и есть Золотая Вечность, развлекающаяся кинофильмами – Мучьте меня в танках, во что еще могу я верить?  – Отрубайте мне члены мечом, что должен я делать, ненавидеть Калингу до самой горькой смерти и дальше?  – Пра, это разум. «Спи в Небесном Мире». —

27

Ни с того ни с сего невинным лунным вечером во вторник я включаю радио послушать треп-сейшн и слышу всеобщее возбуждение по поводу молнии, Объездчик передал Пэту на Кратерной Горе чтоб я вышел на связь немедленно, что я и делаю, он говорит «Как там у тебя с молнией?» – Я говорю: «Здесь наверху ясная лунная ночь, дует северный ветер» – «Ну ладно,  – говорит он немного нервно и встревоженно,  – наверно ты живешь правильно» – И тут я вижу вспышку к югу – Он хочет чтобы я вызвал маршрутную бригаду с Большого Бобра, что я и делаю, никакого ответа – Внезапно вся ночь и радио заряжены возбуждением, вспышки на горизонте как предпоследняя строфа Алмазной Сутры (Гранильщик Мудрого Обета), из вереска доносится зловещее, шум ветра в такелаже хижины приобретает гиперподозрительный оттенок, кажется будто шесть недель одинокого скучного уединения на Пике Опустошения подошли к концу и я снова внизу, из-за одной лишь дальней молнии и дальних голосов и редкого дальнего бормотанья грома – Луна сияет, гора Джека затерялась за тучами, а Опустошение нет, я могу лишь различить как Снежные Поля Джека хмурятся в своем сумраке – огромная летучая мышь 30 миль или 60 миль размахом медленно надвигается, чтобы вскоре изничтожить луну, которая заканчивается печалуясь в своей колыбельке сквозь дымку – я меряю шагами продуваемый ветром двор чувствуя себя странно и радостно – молния желтопляшет по хребтам, уже начались два пожара в Лесу Пасайтен если верить возбужденному Пэту на Кратере который говорит «Я тут оттягиваюсь отмечаю удары молнии» что ему вовсе не обязательно делать это так далеко и от него и от меня в 30 милях – Расхаживая, думаю о Джарри Вагнере и Бене Фейгане которые писали стихи на этих наблюдательных постах (на Закваске и на Кратере) и жалко что не увижу их странно не почувствую что уже спустился с горы и со всей этой проклятой дрянью скуки покончено – Почему-то из-за этого возбуждения дверь моей хижины еще больше возбуждает когда я открываю и закрываю ее, она кажется населенной, о ней стихи написаны, ванны и ночь с пятницы на субботу и мужчины в миру, нечто, что-то делать, или быть – Уже не Ночь Вторника 14 Августа на Опустошении а Ночь Мира и Вспышки Молнии и вот я хожу думая строчки из Алмазной Сутры (на тот случай если молния настанет и скрутит меня в моем спальнике от страха перед Господом или от сердечного приступа, гром раскалывается прямо о мой громоотвод) – «Если последователь станет лелеять ограниченное суждение о реальности чувства своей самости, о реальности чувства живущих существ или о реальности чувства универсального я то он будет лелеять то что является несуществующим» (мой собственный парафраз) и вот сегодня ночью как никогда я вижу что эти слова истинны – ибо все эти феномены, то что виднеется, и все ноумены, то что не виднеется, суть утрата Царствия Небесного (и даже еще не она) – «Сон, фантазм, пузырь, тень, вспышка молнии…»

«Я пойму и дам тебе знать – опа-ля, еще одна – значит пойму и дам тебе знать, а-ау, как оно все»,  – говорит Пэт по радио стоя у своего пожароискателя отмечая крестиками те места куда по его разумению бьет молния, он говорит «Опа-ля» каждые 4 секунды, я соображаю как на самом деле он смешон со своими «опа-ля» типа как мы с Ирвином с нашим «Капитаном Оп-ля» – Капитаном Чокнутого Корабля по трапу которого в день отхода строем поднимались на борт всевозможные вампиры, зомби, таинственные путешественники и переодетые клоуны-арлекины, а когда ан рут сюр ле вояж[16] судно достигает края света и уже готово плюхнуться через него, Капитан говорит «Оп-ля»

пузырь, тень —

опа-ля —

Вспышка молнии

«Опа-ля»,  – говорят люди суп мимо лья – Это и впрямь ужасно, но тот-кто-движется-проездом-через-всё в самом деле должен радоваться всему происходящему, счастливый жизнерадостный сволочуга – (рак жизнерадостен)  – поэтому если разряд молнии испепелит Джека Дулуоза в его Опустошении, улыбайтесь, Старина Татхагата насладится этим как оргазмом и даже еще не им

28

Шишш, шишш, шипит ветер принося пыль и молнию все ближе – Тик, говорит громоотвод принимая прядь электричества от удара в Пик Скагит, великая сила молчаливо и ненавязчиво соскальзывает сквозь мои защитные стержни и кабели и исчезает в землю опустошения – Никаких раскатов грома, только смерть – Шишш, тик, и у себя в постельке я чувствую как шевелится земля – В пятнадцати милях к югу чуть восточнее Рубиновой Горы и где-то поблизости от Ручья Пантеры надо думать неистовствует крупный пожар, громадное оранжевое пятно, в 10 часов электричество притянутое к жару бьет в него снова и там все вспыхивает катастрофически, далекое бедствие от которого я непроизвольно вскрикиваю «Оу уау» – Кто ж выжигает себе глаза плача там?

Гром в горах —

утюг

материнской любви

И в сгущенном электрическом воздухе я ощущаю воспоминание о Лэйквью-авеню около Льюпайн-роуд где я родился, однажды бурной ночью летом 1922 года с копотью оседающей на влажную мостовую, трамвайные рельсы наэлектризованы и сияют, мокрые леса за ними, моя апоклоптатическая паратоманотическая детсколяска дрыгрывается на крылечке блюза, мокрая, под фруктовым светошаром как весь Татхагата поет в горизональной вспышке и грум брум гром с самого дна чрева. За́мок в ночи —

Около полуночи я так пристально выглядывал в темное окно что мне начали везде мерещиться пожары и вблизи тоже, целых три в самом Ручье Молнии, фосфоресцирующие оранжевые еле различимые вертикали призрачного пламени что вспыхивают и гаснут в моих роящихся наэлектрифицированных глазницах – Буря продолжает их убаюкивать проносясь где-то в пустоте и вновь ударяясь о мою гору, поэтому в конце концов я засыпаю – Просыпаюсь под стук дождя, серо, с надеждой серебристых дыр в небесах к югу от меня – там на 177° 16 где я видел большой пожар теперь вижу странную бурую заплату среди вездешних заснеженных скал показывающую где пожар бушевал и плевался во всенощном дожде – Вокруг Молнии и Коричного никаких признаков вчерашних пожаров-призраков – Туман сочится, дождь падает, день захватывающ и волнующ и наконец в полдень я чувствую как грубая белая зима Севера мчится ветром с Хозомина, ощущение Снега в воздухе, железно-серые и стально-голубые везде скалы – «Ух, во она какая ходкая!» ору я без передыха моя посуду после хорошего после восхитительного завтрака из блинчиков с черным кофе.

Дни идут —

не могут остаться —

Я не осознаю́?

Я думаю это пока обвожу кружочком 15 августа в календаре и смотрю, уже 11.30 на часах а значит день наполовину кончился – Мокрой тряпкой на дворе стираю летнюю пыль со своих загубленных башмаков и хожу и думаю – Дверная петля уборной разболталась, труба сбита набекрень, мне придется ждать еще целый месяц чтобы порядочно вымыться, а мне плевать – Возвращается дождь, все пожары растратят свой порох – Во сне мне снится что я оспаривал какое-то желание Эвелин жены Коди касательно их дочери, на какой-то солнечной барже с домиком в солнечном Фриско, и она одаряет меня мерзейшим взглядом в истории ненависти и посылает мне электрический разряд что волной шока сотрясает мне все нутро но я полон решимости не бояться ее и держусь за свои соображения и продолжаю спокойно говорить не вылезая из кресла – Та же самая баржа где мать развлекала Адмиралов в одном старом сне – Бедная Эвелин, она слышит как я соглашаюсь с Коди что было глупо с ее стороны отдавать единственный торшер епископу, над немытыми тарелками сердце у нее колотится – Бедные человеческие сердца колотятся везде.

29

В тот дождливый день, согласно обещанию что я дал себе в память о чудесном рисе по-китайски который Джарри приготовил в апреле для нас в хижине долины Милл-Вэлли, я сделал на горячей печке сумасшедший китайский кисло-сладкий соус, состоящий из зелени репы, кислой капусты, меда, патоки, красного винного уксуса, свекольного маринада, соусного концентрата (очень темного и горького) и пока он закипает на плите а на котелке с рисом пляшет крышка я расхаживаю по двору и говорю «Китайська обед всигда осень холосо!» и вспоминаю с налету своего отца и Чина Ли в Лоуэлле, вижу кирпичную стену за стеклами кабинок ресторана, душистый дождь, дождь красного кирпича и китайских обедов на Сан-Франциско через одинокие дожди равнин и гор, вспоминаю плащи и зубастые улыбки, это обширное неизбежное видение с бедной обманутой рукой чего?  – тумана – тротуаров, или же города, сигарного дыма и уплаты у стойки, и как Китайские Повара всегда зачерпывают круглый черпак риса который подается вам прямо в кабинку вместе с безумно ароматными – «Китайська обед всигда осень холосо» – и я вижу поколения дождя, поколения белого риса, поколения кирпичных стен со старомодными красными неоновыми вывесками что мигают на них как теплый компост пламени кирпичной пыли, ах сладкий неописуемый зеленеющий рай бледных попугайчиков и тявкающих дворняжек и старых Дзенских Психов с посохами, и фламинго Катая, которых видишь на изумительных Вазах Династии Мин и других династий поскучнее – Рис дымящийся, запах его так богат и лесист, вид его чист как несущиеся облака озерной долины как сегодня с китайська обедом когда ветер побуждает их струиться и роиться над позициями молодых елей, к грубой мокрой скале —

30

Мне снятся женщины, женщины в узеньких трусиках и небрежном неглиже, одна сидит рядом и застенчиво убирает мою вялую руку со своего местечка в мягком валике плоти но даже тогда я не делаю ни малейшего усилия так или иначе рука остается где была, остальные женщины и даже тетушки наблюдают – Наступает миг когда эта жуткая заносчивая стерва которая была моей женою отходит от меня в туалет, высокомерно, говоря что-то гадкое, я смотрю на ее худую попу – я натуральный придурок в бледных домах порабощенный похотливой тягой к женщинам которые меня ненавидят, они разлатывают свою продажную плоть по всем диванам, это все один мясной котел – все это безумие, мне следует отречься и выдать им всем по первое число и рвануть дальше по чистым рельсам – Я просыпаюсь радостный оттого что спасен в глухомани гор – За этот горбатый валик плоти с сочной дыркой я бы просидел вечности ужаса в серых комнатах освещенных серым солнцем, с фараонами и алиментщиками, у дверей а за ними тюрьма?  – Это кровоточащая комедь – Великие Мудрые Стадии жалостного понимания что характеризует Величайшую Религию ускользают от меня когда дело доходит до гаремов – Гарем-па́рим, это все уже на небесах – благослови их все их блеющие сердца – Некоторые агнцы женского полу, у некоторых ангелов женские крылья, в конце концов все это матери и простите мне мою сардонию – извините меня за мою течку.

(Хо хо хо)

31

22 августа такая смешная дата в моей жизни, то был (несколько лет) кульминационный (почему-то) день когда проводились самые крупные мои гандикапы и дерби в Торфе которые я проводил ребенком в Лоуэлле, скаковые мраморные шарики – К тому же это был август прохладный конец лета, когда деревья звездных ночей шелестели с особой роскошью за моим открытым окном с летней рамой и когда береговой песок становился прохладным на ощупь и маленькие раковинки поблескивали в нем и поперек лунного лика проносилась Тень Доктора Сакса[17] – Ипподром «Могикан-Спрингз» был особым кондовым туманным скаковым кругом на западе Массачусетса где призовой фонд поменьше а завсегдатаи и жокеи постарше и выдержанные лошади и конюхи из Восточного Техаса и Вайоминга и старого Арканзаса – Весной там проводились Могиканские Дерби обычно для кляч-трехлеток, но большой Августовский Гандикап был поистине народным событием на которое стекалось лучшее общество Бостона и Нью-Йорка и вот тогда-то Ах когда лето кончалось, у результатов скачек, у имени победителя, появлялся осенний аромат так пахнут яблоки уже собранные в корзины Долины и сидр и трагическая конечность, а солнце заходит за старые конюшни «Могикана» последним теплым вечером и вот луна уже светит печальноликая сквозь первые железные и массированные концентраты Осенней тучи и скоро станет холодно и все сделано —

Пацанячьи сны, и весь этот мир не более чем один большой сон сделанный из вновь разбуженного материала (чтобы вскоре пробудиться еще раз)  – Что может быть прекраснее —

Чтобы завершить, увенчать и драматизировать мое 22 августа, именно того числа, в день когда в 1944 году был освобожден Париж, меня выпустили из тюрьмы на 10 часов чтобы я смог жениться на своей первой жене жарким нью-йоркским полднем в окрестностях Чэмберс-стрит, вместе со свидетелем-детективом с револьвером в кобуре – как далек этот крик от грустно-задумчивого Ти Пусса[18] с его головными болями, его аккуратно заполненными формулярами для «Могикан-Спрингз», его невинной комнаткой, до заматеревшего злого на вид моряка на буксире у легавого который женится в кабинете у судьи (поскольку районный прокурор посчитал будто невеста беременна)  – Далекий крик, я так деградировал тогда, в тот август месяц, отец даже не желал со мною разговаривать, не говоря уж о том чтобы брать меня под залог – Нынче августовская луна сияет сквозь драные новые тучи которые не августпрохладны а августхолодны, и Осень в само́м внешнем виде елей когда они маячат на фоне далеко-нижнего озера в послесумеречье, все небо снежно-серебристо и ледяно и дышит туманом мороза, это скоро закончится – Осень в Долине Скагит, но как же мне забыть Осень еще безумнее в Долине Мерримак где она бывало хлестала серебряную стонавшую луну слюнями холодного тумана, пахла садами и дегтярными крышами чернильно-ночных цветов которые пахли так же богато как и ладан, древесный дым, дым листвы, речной дождь запах холода на штанишках до колен, запах отворяемых дверей, двери в Лето открылись и впустили ненадолго ликующую осень с ее яблочной улыбочкой, а за осенью ковыляет старая искристая зима – Невообразимая потаенность закоулков между домами в Лоуэлле в первые Осенние ночи, будто амини падали подле сестер там – Индейцы в зевах дерев, индейцы в подошвах земли, индейцы в корнях дерев, индейцы в глиноземе, индейцы там – Что-то стрелой проносится мимо, не птица – Шлепки каноэ, озеро в лунном свете, волк на холме, цветок утрата – Поленница, амбар, лошадь, коновязь, изгородь, мальчик, земля – масляная лампа, кухня, ферма, яблоки, груши, дома с привидениями, сосны, ветер, полночь, старые одеяла, чердак, пыль – Изгородь, трава, ствол дерева, тропинка, старые увядшие цветы, старая кукурузная шелуха, луна, расцвеченные сгустки облаков, огни, магазины, дорога, ноги, башмаки, голоса, витрины лавок, двери открываются и закрываются, одежда, жар, конфетка, озноб, восторг, тайна —

32

Насколько я вижу и насколько меня это касается, так называемая Лесная Служба не более чем фасад, с одной стороны смутная Тоталитарная правительственная попытка ограничить использование леса людьми, говоря им что нельзя разбивать лагерь тут или ссать там, что незаконно делать вот это а разрешается делать вон то, в Незапамятной Глухомани Дао и в Золотом Веке и в Тысячелетиях Человека – во-вторых это фасад для интересов лесодобычи, а чистые результаты всего таковы, что «Косметическая Бумага Скотта» и подобные ей компании валят эти леса за годом год при «содействии» Лесной Службы которая так гордо хвастается количеством погонных футов доски на весь Лес (как будто я владею хоть дюймом этой доски хоть не могу здесь ни поссать ни палатку поставить) результат, чистый, таков что люди по всему миру подтирают себе зад прекрасными деревьями – Что же касается молнии и пожаров, кто, какая американская личность теряет, когда сгорает лес, и что по этому поводу делала сама Природа миллион лет до сегодняшнего дня?  – И в таком вот настроении я лежу на своей койке лунной ночью на животе и созерцаю бездонный ужас мира, с этого наихудшего из всех мест в мире, набор улиц Ричмонд-Хилла за Ямайка-авеню сразу на северо-запад от Ричмонд-Хиллского Центра я полагаю куда как-то жарким летним вечером когда Ма (1953) навещала Нин на юге я шел как вдруг поскольку был совершенно подавлен чуть ли не до степени подавленности той прогулки которая у меня была ночью перед тем как умер отец, и будучи на тех улицах однажды зимней ночью я позвонил Мадлен Уотсон чтоб назначить ей свиданье и узнать не выйдет ли она за меня замуж, какой-то приступ безумия таким я подвержен, я точно «безумец бродяга и ангел» – осознавая что на земле нет места где этот бездонный ужас можно рассеять (Мадлен удивилась, испугалась, сказала что у нее есть постоянный парень, должно быть до сих пор недоумевает все эти годы спустя зачем я позвонил или что это со мной такое было) (или может быть тайно меня любит) (мне только что было видение ее лица в постели рядом со мной, трагические прекрасные темные итальянские черты ее лица столь изборождаемого слезами, столь целовабельного, крепкого, милого, как я и думаю)  – думая если бы даже я жил в Нью-Йорке, бездонный ужас бледнолицых рябых телевизионных актеров на фуршетах в узких серебристых галстучках и полнейшая гнетущесть всех продуваемых ветром квартир Риверсайд-драйв и Восьмидесятых улиц где они всегда живут или холодной январской зари на Пятой авеню с помойными баками аккуратно выровненными перед мусоросжигателями во дворе, холодная безнадежная по сути злобно настроенная роза в небесах над когтистыми деревьями Центрального Парка, нет места отдохнуть или согреться потому что не миллионер а если б даже и был им то всем было бы плевать – Бездонный ужас луны освещающей Озеро Росс, елей которые не могут тебе помочь – Бездонный ужас Мехико в соснах больничной территории и индейских детишек за рыночными прилавками вкалывающих в субботу вечером до ужасного поздна – Бездонный ужас Лоуэлла с цыганами в пустых лавчонках на Миддлсекс-стрит и безнадега простершаяся над ними до центральной железнодорожной линии «Б-и-М» разрезанная Принстон-бульваром где деревья которым наплевать на тебя растут у реки безучастности – Бездонный ужас Фриско, улиц Северного Пляжа туманным утром в понедельник и равнодушных итальянцев покупающих сигары на углу или просто глазеющих по сторонам или пожилых негров-параноиков которые думают что ты их оскорбляешь или даже свихнувшихся интеллектуалов принимающих тебя за агента ФБР и сторонящихся тебя на страшнейшем ветру – белые дома с большими пустыми окнами, телефоны лицемеров – Бездонный ужас Северной Каролины, кирпичных переулочков после кино зимней ночью, крохотных городков Юга в январе – фу, в июне – Джун Эванс умершая в иронии прожив на виду у всех, вот именно, ее неведомая могилка щерится мне в лунном свете говоря что все правильно, правильно проклято, правильно избавлено – Бездонный ужас Китайского квартала на рассвете когда с лязгом захлопываются крышки мусорных баков а ты проходишь пьяный и тебе отвратительно и стыдно – Бездонный ужас повсюду, я почти могу вообразить себе Париж, Пужадисты[19] ссут с набережной – Печальное понимание вот что означает состраданье – Я отрекаюсь от попытки быть счастливым. Все равно это дискриминация, оцениваешь сё и обесцениваешь то и поднимаешься и опускаешься но будь ты как пустота лишь неподвижно смотрел бы в пространство и в том пространстве хоть и видел бы высокомерных людей в их любимых разнообразных выставочных мехах и доспехах фыркающих и надувшихся на лавках того же самого парома везущего всех нас на другой берег но все равно смотрел бы в пространство ибо форма есть пустота, а пустота есть форма – О золотая вечность, эти жеманные самодовольные олухи в твоем проявлении вещей, возьми их и поработи своею истиной которая навечно истинна навсегда – прости мне мои человеческие промашки – я мыслю следовательно умираю – я мыслю следовательно рождаюсь – позволь мне быть неподвижным как пустота – Как счастливый ребенок заблудившийся в неожиданной грезе и когда дружок обращается к нему он не слышит, дружок пихает его он не шевелится; в конце концов видя чистоту и истинность его транса дружок лишь наблюдает в изумлении – никогда не сможешь снова стать таким чистым, и выпрыгиваешь из таких трансов со счастливым блеском любви, побывав во сне ангелом.

33

Легкий базар по радио между наблюдателями однажды утром вызывает смех и воспоминание – чистый ранний солнечный свет, 7 утра, и слышишь такое: «30 десять-восемь на сегодня. 30 слышимость хорошая». В смысле станция номер 30 вышла на сегодня в эфир. Затем: – «32 тоже десять-восемь на сегодня», сразу же вслед за нею. Затем: – «34, десять-восемь». Затем: – «33, десять-семь на десять минут». (Не будет в эфире десять минут.) «Добрый день, мужики».

А сказано таким ярким ранним утренним искаженным помехами голосом студентиков из колледжа, я вижу как они выходят из общаг по утрам в сентябре в своих свежих кашемировых свитерах и со свежими книжками идут по росистым газонам и перебрасываются шутками просто так, их жемчужные зубы и нетронутые одежды и гладкие волосы, вы б решили что молодежь именно такие вот жаворонки и не бывает нигде на свете никаких неопрятных бородатых парней ворчащих в бревенчатых хижинах и таскающих воду с пердлявыми комментариями – нет, одни лишь свежие милые молодые люди чьи отцы зубные врачи и преуспевающие профессора отошедшие от дел они широко шагают легко и радостно по девственным лужайкам к интересным темным полкам университетских библиотек – о черт кому какое дело, когда я сам был таким студентиком то спал до 3 пополудни и установил новый рекорд Коламбии по пропуску занятий за один семестр и мне до сих пор не дают покоя сны об этом где я в конце концов забываю что это были за занятия и кто преподаватели а сам шатаюсь отрешенно будто турист какой среди руин Колизея или Пирамиды Луны среди громадных 100-футовых разбомбленных заброшенных зданий с привидениями слишком изысканных и слишком призрачных в таких занятий не проведешь – Ну что ж, маленьким альпийским елочкам в 7 утра нет дела до подобных вещей, они лишь выделяют росу.

34

Октябрь для меня всегда замечателен (стучу по дереву), вот почему я всегда о нем так много болтаю – Октябрь 1954 года был диким спокойным, я помню старую кукурузную кочерыжку которую начал курить в тот месяц (живя в Ричмонд-Хилле с Ма) засиживаясь ночами допоздна пока сочинял одну из своих тщательных прозаических (намеренно прозаических) попыток очертить Лоуэлл во всей его целостности, заваривал себе кофе с молоком полуночами с горячим молоком и «Нескафе», наконец совершил поездку автобусом в Лоуэлл, со своей пахучей трубкой прогуливался по призрачным улицам рождения и детства раздувая ее, жуя красные крепкие «макинтоши», одетый в японскую рубашку из шотландки с белыми и темно-коричневыми и темно-оранжевыми узорами, под голубым пиджаком, в белых башмаках (черная каучуковая подошва) отчего все по-сибирски унылые обитатели Сентервилля таращились на меня а я соображал: в Нью-Йорке это обычный наряд а в Лоуэлле выглядит ослепительно и даже женственно, хотя мои штаны были просто унылыми старыми коричневыми вельветками – Да, коричневые вельветовые штаны и румяные яблоки, и моя кукурузная трубка и большой кисет с табаком засунутый в карман, тогда еще не затягивался а просто пыхал, гулял и пинал листву засыпавшую доверху канавы как прежде как я бы делал в четыре года, октябрь в Лоуэлле, и изумительные ночи в гостинице в Трущобах (гостиница «Депо-Чэмберс» возле старого депо) с моим завершенным буддистским или скорее вновь пробужденным пониманием этого сна этого мира – славный октябрь, закончившийся поездкой обратно в Нью-Йорк сквозь лиственные городишки с белыми колокольнями и старой сухой бурой новоанглийской землей и молодыми сочными студенточками из колледжей перед автобусом, приехав на Манхэттен в 10 вечера на сверкающий Бродвей покупаю пинту дешевого вина (портвейн) и иду пешком и пью и пою (присасываясь к горлышку на стройках 52-й улицы и в парадных) пока на Третьей авеню мне не попадается на тротуаре сама Эстелла старая моя страсть с целой компанией народу среди коего ее новый муж Харви Маркер (автор «Нагих и обреченных») поэтому я просто даже не смотрю а ниже по улице сворачиваю как только сворачивают они, любопытные взглядики, а я подрубаюсь по дикости нью-йоркских улиц, думая: «Мрачный старый Лоуэлл, хорошо что мы из него уехали, взгляни как народ в Нью-Йорке будто бы непрерывно карнавалит и праздничает и у них Субботняя Ночь веселья – что еще делать в этой безнадежной пустоте?» И я шагаю в Гринич-Виллидж и вхожу в бар (хеповый кошак) «Монмартр» уже клевый и заказываю пива в тусклом свете набравшихся негров-интеллектуалов и хипстеров и торчков и музыкантов (Аллен Игер) а рядом со мною негритянский пацан в берете который говорит мне

–  Что ты делаешь?

–  Я величайший в Америке писатель.

–  Я величайший в Америке джазовый пианист,  – говорит он, и мы жмем друг другу руки, выпиваем за это, и на пианино он выколачивает мне странные новые аккорды, сумасшедшие атональные новые аккорды, к старым джазовым мелодиям – Малыш Эл официант объявляет его великим – Снаружи октябрьская ночь на Манхэттене и на оптовых рынках набережной стоят бочки и в них грузчики оставили гореть костры возле которых я останавливаюсь и грею руки и прикладываюсь раз два раза к бутылочке и слышу бвууум пароходов в проливе и задираю голову и там те же самые звезды что и над Лоуэллом, октябрь, нежный и любящий и печальный, и весь он рано или поздно увяжется в совершенный букет любви я думаю и я поднесу его Татхагате Господу моему, Богу, со словами «Господи Ты возликовал – и славен будь за то что показал мне как Ты это сделал – Господи теперь я готов к большему – и на сей раз я не стану хныкать – На сей раз я сохраню ясность разума и пойму что он суть Твои Пустые Формы».

…Этот мир, осязаемая мысль о Боге…

35

До самой этой молниеносной бури которая была сухой, разряды били в сухой лес, только потом пошел дождь немного пригасивший пожары, те стали вспыхивать по всей этой дикой местности – Один на реке Бейкер посылает большую тучу мутного дыма вниз по Малому Бобровому Ручью прямо подо мной отчего я ошибочно предполагаю будто горит там но они вычисляют в каком направлении идут долины и куда относит дым – Потом, во время бури с молнией за Пиком Скагит к востоку от себя я видел красное зарево, затем пропало четыре дня спустя с самолета засекли выгоревший акр но то в основном сухостой от которого эта дымка в Ручье Три Дурня – Но потом настает большой пожар на Громовом Ручье который мне видно в 22 милях к югу как он вздымает дым из-за Рубинового Хребта – Сильный юго-западный ветер раздувает его от двухакрового пожара в 3 до неистового восемнадцатиакрового в 5, радио обезумело, мой деликатный районный управляющий Джин О’Хара все время вздыхает по радио при поступлении каждой новой сводки – В Беллингэме снаряжают восемь парашютистов чтоб они подлетели и высадились на крутой хребет – Наши собственные скагитовские команды перемещаются с Большого Бобра на озеро, лодкой, и долгой горной тропой к большому дыму – Стоит солнечный день с сильным ветром и самой низкой влажностью за весь год – Этот пожар как впечатлительный Пэт Гартон на Кратере поначалу ошибочно посчитал будто бы находится ближе к нему чем на самом деле, около перевала Ухающей Совы, но иезуит Нед Гауди на Закваске презрительно усмехаясь подтверждает вместе с самолетом точное местоположение значит это «его» пожар – эти парни будучи лесниками-карьеристами весьма религиозно ревнивы по части «его» и «моих» пожаров, как будто – «Джин ты там?» спрашивает Говард на Наблюдательной Горе, передавая информацию от десятника скагитской команды который стоит у самой кромки пожара со своей рацией а его люди просто смотрят на глубокую неприступную осыпь где огонь бушует – «почти перпендикулярный – Э-э 4, он говорит что надо бы спуститься с вершины, там возможно понадобятся веревки а он не смог собрать то что вам нужно…» – «Ладно,  – вздыхает О’Хара,  – скажи ему чтобы ждал – 33 ответьте 4» – «33» – «Маккарти уже вылетел из аэропорта?» (Маккарти и Инспектор Лесничества большая шишка совершают облет пожара), 33 должен вызвать аэропорт и узнать – «Единица ответьте 33 – повторяет четыре раза – Снова четверка, я кажется не могу пробиться в аэропорт» – «О’кей, спасибо» – Но выясняется что Маккарти в своем беллингэмском кабинете или дома, очевидно ему это пока до лампочки поскольку пожар не его – Вздыхающий О’Хара, милейший человек, ни единого грубого слова (в отличие от начальственного хладноглазого Герке), думаю если мне доведется обнаружить в этот критический час пожар придется предварять свое извещение вот таким «Очень не хочется наваливать на тебя лишние хлопоты…» Тем временем природа невинно сгорает, всего-навсего природа сжигающая природу – Сам я сижу и ем обед из «крафтовской» лапши с сыром и пью крепкий черный кофе и наблюдаю за дымом в 22 милях отсюда и слушаю радио – Осталось только три недели и снимаюсь в Мексику – В шесть часов солнце жарит по-прежнему но сильный ветер и ко мне подкрадывается самолет, вызывает меня: «Мы сейчас скинем тебе батареи», я выхожу и машу им, они машут в ответ как Линдберг в своем моноплане и разворачиваются и пролетают над моим хребтом сбрасывая дивный узелок с небес который выхлестывает джутовый парашют и плывет плывет далеко мимо цели (сильный ветер) и пока я слежу за ним взглядом затаив дыхание вижу как он собирается перевалить за самую хребтину и вниз в 1000-футовую Горловину Молнии но великодушная елочка цепляет стропы и тяжелый узелок повисает на стене утеса – Я надеваю пустой рюкзак помыв посуду и спускаюсь, нахожу посылочку, очень тяжелую, кладу ее в рюкзак, обрезаю стропы и ленты и потея и скользя по гальке, и со скатанным парашютом под мышкой скорбно карабкаюсь обратно на хребтину к моей милой хижинке – через две минуты пот мой высыхает и все сделано – Я гляжу на дальние пожары в дальних горах и вижу воображаемые цветочки зрения о которых говорится в Сурангама-сутре из которой я знаю что все это эфемерный сон ощущения – Что земной пользы знать это? Что земной пользы в чем бы то ни было?

36

И вот это именно то что означает Майя, она означает что нас одурачили и мы поверили в реальность чувства от внешности вещей – Майя на санскрите, она означает уловка – Почему же нас продолжают дурачить даже когда мы знаем об этом?  – Из-за энергии нашей привычки и мы передаем ее от хромосомы к хромосоме нашим детям но даже когда последнее живое существо на земле будет всасывать последнюю капельку воды у подножия экваториальных ледяных полей в мире будет оставаться энергия привычки Майи, впитавшаяся и в скалу и в чешую – В какие скалу и чешую? Нет там никаких, уже нет, и никогда не было – Простейшая истина на свете недостижима для нас из-за ее совершенной простоты, т. е. ее чистого ничто – Нет никаких пробудителей и никаких значений – Если даже 400 нагих Нагов вдруг пришли бы сурово топая с той стороны хребта и сказали мне «Нам сообщили что на этой вершине мы отыщем Будду – мы прошли много стран, много лет, чтобы добраться сюда,  – ты здесь один?» – «Да» – «Значит ты и есть Будда» и все 400 простираются передо мною и начинают мне поклоняться, а я сижу внезапно совершенно в алмазном молчании – даже тогда, а я бы не удивился (к чему удивляться?) даже тогда я бы понял что нет, нет Будды, нет пробудителя, и нет Значения, нет Дхармы, а все это один сплошной обман Майи.

37

Ибо утро в Горловине Молнии есть всего лишь прекрасный сон – вик-вики-вик птички, длинная сине-коричневая тень от рос первородного тумана падающих по солнцу поперек елей, тишь ручья вечно-постоянная, дороднеющие бродяги деревья с дымными головами вокруг центральной ложи росяного пруда, и вся фантасмагория оранжевых золотых воображаемых небесных цветов света в аппарате моего глазного яблока что подсоединяет Уловку дабы увидеть ее, паперти уха что балансируют жидко дабы очистить слышимости в звуки, вечно занятый комар разума что различает и пережевывает различия, старые сухие какашки млекопитающих в сарае, бизонг-бизонг утренних мух, несколько прядей облаков, безмолвный Восток Амиды, шишка холма тяжелый толчок материи свернутый в комок, все это один редкий жидкий сон отпечатывается (отпечатывается?) на моих нервных окончаниях и как я сказал еще даже не он, боже мой зачем мы живем чтобы быть одураченными?  – Зачем дурачим чтобы остаться в живых? дыры в древесном вихре, висковая вода с высоких небес до джинсяных почек, пульпа от парка до газетного киоска, прах отсуха до пронзительного приема, мокни, внутрь, вверх, верть, зеленые червелистья выкрученные из трудов постоянных – иииинг жучок шатко виснет звеня поет утренняя пустота лишенная loi[20] – Довольно сказал я всему этому, там нет даже Опустошения в Уединении, даже этой страницы, даже слов, а есть лишь предрешенная внешность вещей посягающая на энергию твоей привычки – О Невежественные братья, О Невежественные сестры, О Невежественный я! не о чем писать, все есть ничто, есть все о чем писать!  – Время! Время! Вещи! Вещи! Почему? Почему? Дурни? Дурни! Три Дурня Двенадцать Дурней Восемь и Шестьдесят Пять Миллионов Водоворотов Бессчетных Эпох Дурней!  – Чёвамотмянадо, ругаться что ли? Все было точно так же для наших пращуров, которые давно умерли, давно из праха состоят они, одураченные, одураченные, никакой передачи Великого Знания к нам от их хромосомных червячков – Все будет точно так же для наших правнуков, давно не рожденных, из космоса состоят они, и прах и космос, прахом ли космосом какое это имеет значение? давайте же, ну, детки, проснитесь – давайте, пришло время, просыпайтесь – вглядитесь пристальней, вас дурачат – вглядитесь, вам снится – давайте, ну, смотрите – быть и не быть, какая разница?  – Гордости, враждебности, страхи, презрения, пренебрежения, личности, подозрения, зловещие предчувствия, бури с молниями, смерть, скала: КТО СКАЗАЛ ВАМ ЧТО РАДАМАНТ ТАМ ВЕСЬ? КТО ПИШЕТ НЕ О ТОМ КТО ПОЧЕМУ ЧТО ПОГОДИ О ВЕЩЬ Я Я Я Я Я Я Я Я Я Я Я Я Я О МОДИИГРАГА НА ПА РА ТО МА НИ КО СА ПА РИ МА ТО МА НА ПА ШУУУУУУУ БИЗА РИИИИ–И О О О О – М М М – ТАК-ТАК-ТАК-ТАК-ТАК-ТАК-ТАК-ТАК-ТАК-ТАК-ТАК

КТО ЧТО ПОЧЕМУ КОГДА ЭТИБТО КРЫСА

После этого никогда не было

Вот все что есть в том чего нет —

Бум

Наверху в долине

И внизу под горой,

Птица —

Проснись! Проснись! Проснись! Про

Про Про Про П Р О Б У Д И С Ь

П Р О Б У Д И С Ь П Р О Б У Д И С Ь

П Р О Б У Д И С Ь

Н У Ж Е

Такова мудрость

тысячелетней крысы

–  Зверообразной, высочайше

совершенной

Крысы

Черный черный черный черный черть черть черть черть черный черный черный черный

черть черть черть черть

черный черный черный черный

черть черть черть

38

Меч и т. д., плоскость весла или бедствие, внезапный неисторвущийся молодой человек, медлительный порыв ветра; насильственный поток листвы, воздуха, рев трубы или рога, виноватый заслуживает Взрыва как от пороха, вина, придерись к Чуме; порицание, Вменение в Вину крикливому Скандальному шумному, Зло словь, негодуй, Пылай наказуемый заслуженным пламенем, испускай пылающий свет, меньше, без вины невиновный, факел, подстрекатель, поток безупречно безупречного пламени света, вырывающийся, действенность, достойный вины, пресыщенный, Отмечай деревья по манной кашке, отчленяя часть коры, отмечай отбеленное, бели, выравнивай путь или тропу таким вот манером, вари, обваривай и очищай, словно миндаль, отметка сделанная отделением коры от белостволья, дерево, белое пятно на лице белого, лошадь или корова, бледная, бланманже, прославляй, публикуй или Желеобразная подготовка морского мха, провозглашай распространенно, оповещай, крахмаль их картофелем, кукурузным крахмалом или им подобным, разглашай, приукрашивай, украшай, выедай искусство из точных описаний вежливых, мягких, успокаивающих вкрадчивых гербов, искусство выражения приязни, искусное отбеливание, ласкай бледным или белым, удовольствие любезности, бледней, льсти тускло, незащищенное опусто-пусто, бело или бледно поздно, безрадостная холодная резка, не написано или напечатано на или страстно остро, тускло унылость отмечена, пустота пуста не занята бледна, перепутанная неквалифицированная завершенная смуть, сделай глаза нерифмованными, чтоб бумага не болела и слезилась, окутай обликами, пригаси написанное на, форма незаполненная наблюдай, воспаленный и слезящийся лотерейный билет, который ничего не выигрывает тусклого или смазанного, с воспалением пустое пространство, ментальная модификация незанятости голубого, белое блеянье плачь как овцы, одеяльний шерстяной валторновый плач баранов, блеющих по постелям, прикрывающих лошадей, кровоточат, истекая кровью истекли истекли широкая обертка или крышка или пускать кровь сараю

Любого вида одеяло потускневшее от крови

Рев звучит громко как порча пятен дегтя

Взвой трубы вблизи той что пятнает

Лесть гладко вкрадчиво-дефектна почва

Речь вереска улещивает угодливость пятнает

промах говори де

Из Замка Бларни в Ирландии[21]

Взрывай и воздавай хвалу иль прославляй

Часть уздечки помещенная

в фиденцию

Болтовня сплетника

Тщетная похвальба —

Короб, удар по голове иль э-э хвастливый

Состоящий из персон чтоб была знать

И густая подливка

И медленно пекущиеся коммерческие сделки

с персоной опосля,

Мясо так приготовленное

Видишь?

39

Луна – она выглядывает из-за холма будто подсматривает за миром, большими печальными глазами, затем бросает один добротный большой взгляд и показывает свой не-нос а потом океанские щеки и потом запятнанную челюсть, и О что это за круглый старый лунный скорбнолик, ОО, и махонькая кривенькая жалкая понимающая улыбочка для меня, ты – у нее угрюмый загиб будто женщина весь день убиралась и не умылась – она издевается – и говорит «Стоит мне выходить?» – Она грит «УУ ла ла», и у нее морщинки у глаз, и она заглядывает за хребты скал, желтая, как слепой лимон, и О сказала она – Дала Старику Солнцу уйти первым поскольку тот волочится за нею в этом месяце, вот выходит луна играть в кошки-мышки, поздно – У нее нарумяненный вялый рот как у маленьких девочек которые не умеют мазаться помадой – У нее шишка на лбу от огненного камня – Она трещит по швам от лунной хорошести и лунного жира и лунного золотистого огня и над нею Золотые Вечные ангелы посыпают ее воображаемыми цветами – Она Властитель и Верховный Лесбийский Король всего синего и лилового обзора своего чернильного королевства – Хоть солнце и оставило свое разрушительное зарево она смотрит на него довольно и убеждена что в ту минуту когда его огонь завалится как всегда она осеребрит всю ночь целиком, мало того взойдет выше, ее триумф будет в нашем катящемся на восток коленопреклонении земли – По ее большому рябому лицу я вижу (и планетарные ободья) эпиталамные розы – Попурриные моря отмечают ее гладкокожее плаванье, черты ее характера суть сухая пыль и волосатая скала – Большие москиты из соломы что улыбаются на луне начинают бззз – На ней легкая огнескрывающая лавандовая вуаль, до крайности миленькая шляпка с тех пор как роза была соткана а гирлянда сплетена, и шляпка ослепляет своим блеском набекрень и сейчас упадет как пресветлый огненный волос и вскоре станет смутной вуалью на чело круглой жесткой скорби – блин ух что за черепнокатную склоненно-костную печаль эта луна может удержать в своих пухлых суставах – ей подается лапка насекомого – Неистов черен лилов запад покуда расстилается ее вуаль, скрывает лицо, рассеивается прядями дымки, стирает, ммм – Довольно скоро уже она мутнеет под своей вуалью из клякс – теперь тайна отмечает где вы многажды видели выразительную грусть – Теперь лишь ровная ухмылка луны передает ее круглые приветы нам луннолюдям безумным – Хорошо, принимаю – Это просто старый мячик вплывает в поле зрения потому что мы катимся вверх громоздкими тормашками по кругу планетарных раскладов, и он сейчас настанет, к чему все эти позы и словеса?  – Наконец она сбрасывает вуаль ради пажитей пояснее, направляется к верхним этажам, ее вуаль опадает полосками шелка мягкими как глазенки младенца и еще мягче того что он видит во снах о ягнятах и феях – От облачных пятнышек у нее ямочки на подбородке – У нее изогнутые круглые усики подкрученные и раздраженно подрагивающие и поэтому луна похожа на Чарли Чаплина – Ни дыхания ветерка не посетило ее восхода, а запад неподвижный уголь – юг розовато-лилов там великолепья и герои – Север: белые полосы и лавандовые шелка льда и арктические непоколебимые пустоты —

Луна это кусочек меня

40

Однажды утром я нахожу медвежьи испражнения и следы там где невидимое чудовище брало замерзшие затвердевшие банки молока и сжимало их своими апокалиптическими лапами и прокусывало одним безумным острым зубом, пытаясь высосать прокисшую пасту – Ни разу не увиденный, и в туманном сумраке я сижу и смотрю вниз с таинственного Хребта Голода с его потерявшимися в тумане елями и горбато уходящими в невидимость горами, и туманный ветер дует себе мимо будто слабенькая метелица, и где-то в Дзен-ском Таинственном Тумане бродит Медведь, Исконный Медведь – все это его дом, его подворье, его царство. Царь Медведь который мог бы расплющить мою голову в лапах и сломать мне хребет как палку – Царь Медведь с его таинственной черной кучей навоза у моей мусорной ямы – Пусть Чарли валяется в каюте почитывая журнал, а я пою в тумане, Медведь может прийти и забрать нас всех – Как громадна должна быть эта сила – Он осторожная молчаливая тварь подползающая ко мне с интересом в глазах из туманных неведомостей Горловины Молнии – В сером ветре Осени Знак Медведя – Медведь утащит меня к себе в колыбельку – На своем могуществе он носит печать крови и пробужденья – Пальцы его ног перепончаты и мощны – говорят его можно учуять по ветру за сотню ярдов – Его глаза сверкают в лунном свете – Они с оленями избегают друг друга – Он не явит себя в тайне тихих туманных теней, хоть я и вглядываюсь весь день, как будто он непостижимый Медведь в которого нельзя проникнуть взглядом – Он владеет всем Северо-Западом и всем Снегом и повелевает всеми горами – Он рыщет средь неведомых озер и ранним утром от жемчужного чистого света затеняющего ели горных склонов помаргивает уважительно – У него за спиной тысячелетья такого рысканья – Он видел как приходили и уходили Индейцы и Красные Мундиры, и вновь увидит – Он непрерывно слышит утешающий восхищающий рвущийся шелест тишины, если не выходит к ручьям, он постоянно осознает ту легкую материю, из которой соткан мир, и никогда не рассуждает, ничего не подразумевает, ни дыханьем не жалуется, но грызет и лапает и тяжело ковыляет среди коряг не обращая никакого внимания на неодушевленные вещи или же одушевленные – Его большая пасть чавкает в ночи, я слышу ее из-за гор под светом звезд – Скоро выйдет он из тумана, огромный, и придет и посмотрит мне в окно громадными горящими глазами – Он Авалокитешвара-Медведь

Я жду его

41

Посреди моего полночного сна вдруг начинается дождливый сезон и дождь тяжело льет на весь лес включая большой пожар на Ручьях Макаллистере и Громовом, пока люди дрожат в лесах я лежу в своем тепленьком как гренок спальнике и вижу сны – Мне и впрямь снятся сны о холодном сером бассейне в котором я плаваю, он предположительно принадлежит Коди и Эвелин, в моей сонной голове льет будь здоров, я гордо выхожу из бассейна и иду шарить в леднике, «два сына» Коди (на самом деле Томми и Брюси Палмеры) играют на кровати, они видят как я ищу масло – «Слушай – теперь слышишь шум» (в смысле шум моей фуражировки) (как шорох крысы)  – Я не обращаю внимания, сажусь и принимаюсь за гренок с изюмом и маслом а Эвелин приходит домой и видит меня и я гордо хвастаюсь как я плавал – Мне кажется она за-видюще пожирает глазами мой гренок но говорит «Ты что не можешь ничего лучше взять поесть?» – Проездом через то чем является все, будто Татхагата, я вновь возникаю во Фриско шагаю в сторону Скид-Роу-стрит которая как Хауард-стрит но не Хауард-стрит как Западная 17-я в старом Канзас-Сити и там полно притончиков с хлопающими дверьми, идя по ней я вижу целые полки дешевого вина в лавках и большой бар куда ходят все мужики и бичи, «Дилби», на углу, и одновременно я вижу статью в газете про диких парней из вашингтонской Округа Колумбии колонии (рыжие, неотесанные на вид черноволосые угонщики машин, крутые и молодые) они сидят на лавочке в парке перед зданием Администрации Штата только что из тюряги и на фото в новостях мимо проходит брюнеточка в джинсах посасывает бутылочку кока-колы и в статье говорится что она известная шалопайка и соблазнительница которая отправила в колонию десятки парней за то что те пытались ее склеить хотя она выпендривается перед ними (как на фотке) нарочно, видно как мальчишки развалились на лавочке и пялятся на нее, улыбаясь в объектив, во сне я зол на нее за то что она такая сука но когда просыпаюсь понимаю что все это лишь убогие уловки на которые она пускается чтоб один из этих мальчишек оплодотворил ее чтоб она стала мягонькой и мамолюбой с крохотным ребятеночком у груди, Мадонна Внезапно – Я вижу как та же самая банда мальчишек теперь идет в «Дилби», вряд ли сам туда пойду – По всему Бродвею и Чайнатауну брожу я ища чем бы развлечься но везде этот блеклый Фриско Снов где только деревянные домики и деревянные бары и погреба и подземные пещеры а больше и нет ничего, как Фриско в 1849-м судя по внешнему виду, если не считать гнетущих обнеоненных баров типа сиэтлских, и дождя – Я просыпаюсь от этих снов навстречу холодному дождливому северному ветру отмечающему окончание пожарного сезона – При попытке вспомнить подробности сна припоминаю слова Татхагаты сказанные Махамати: «Как думаешь, Махамати, будет ли такой человек – (стремящийся припомнить детали сновидения, поскольку это всего лишь сны)  – будет ли такой человек считаться мудрым или же глупым?» – О, Господь, я вижу все это —

Туман вскипающий с

хребта – го́ры

Чисты

Туман перед пиком

– сон

Продолжается

42

Человек основательный таких где угодно найти можно это старина Блэки Блейк с которым я познакомился на той неделе когда учился на курсах пожарных где мы все ходили в латунных касках и учились рыть противопожарные траншеи и тушить пожары пока те не погаснут намертво (проводили руками над холодными угольями) и еще как читать азимуты и вертикальные углы пожароискателей которые вращаются и показывают на все стороны света поэтому так можно засечь местоположение обнаруженного пожара – Блэки Блейк, он объездчик Ледникового Района, мне его отрекомендовал как клевого старпера Джарри Вагнер – Джарри из-за обвинений в коммунистических симпатиях в колледже Рид (он вероятно заседал на всяких левых митингах и болтал как обычно про свою анархию) не допустили на эту правительственную пожарную службу после того как ФБР разнюхало (смешно, как будто у него связи с Москвой и он все бросит и будет там бегать и зажигать по ночам пожары и бежать потом обратно на пост или глушить радиосвязь со злорадным блеском в глазах выводя передатчик то на максимум то на минимум)  – Старина Блэки сказал: «По мне так очень глупо что парнишку отсюдова поперли – он был чертовски хороший пожарник и хороший наблюдатель и вообще хороший мальчик – Нынче кажется никому ничего и вякнуть нельзя сразу ФБР начнет расследовать – Что до меня то я и буду говорить что думаю и говорю что думаю – А достает меня, что они могут в черный список засунуть такого парнишку как нашего Джарри» (так Блэки и разговаривал)  – Старина Блэки, много лет в лесу, сам старинный батрак лесоповала и был тут еще во времена «Индустриальных рабочих мира» и Эвереттской бойни[22] столь известной по Дос Пассосу и анналам левых – Вот что мне нравится в Блэки его искренность, превыше всего прочего его Бетховенская Печаль, у него большие грустные темные глаза, ему шестьдесят, большой, сильный, большое брюхо, сильные ручищи, держится прямо – все его любят – «Чем бы Джарри ни стал заниматься я думаю ему всегда будет клево – знаешь у него была одна такая китайская девчонка в Сиэтле, О вот он веселился…» Блэки видит в Джарри молодого Блэки, поскольку Джарри тоже вырос на Северо-Западе, на хуторе в суровой глуши, в Восточном Орегоне, и всю свою юность лазил по этим скалам и разбивал палатки в недоступных горловинах и молился Татхагате на вершинах и забирался на такие чудовищности как Гора Олимп целиком и Бейкер – Я вижу как Джарри примеряется горным козлом к Хозомину – «И эти книжки читал,  – говорит Блэки,  – про Будду и все такое, до чего ловкий он парень этот Джарри» – На следующий год Блэки уходит на пенсию, не могу себе представить что он станет делать но у меня перед глазами видение как он ушел на большую долгую рыбалку и я вижу вот он сидит у ручья, опустив удочку, неподвижно смотрит в землю под ногами, печальный, огромный, как Бетховен, спрашивает себя а что есть Блэки Блейк в конце концов и что есть этот лес, с непокрытой головой в чащах высочайше совершенно зная что он непременно окажется проездом – В тот день когда наступает сезон дождей я слышу как Блэки по радио разговаривает со своим наблюдателем в Ледниковом Районе: «Теперь мне вот чего от тебя надо составь опись всего что у тебя там наверху есть и принесешь список с собой на станцию…» Он говорит: «Будешь принимать для меня информацию, тут лошадь у нас на тропе отбилась и мне надо сходить ее поймать» но я-то понимаю что Блэки просто хочется побыть на тропе, на природе, подальше от радио, среди лошадей, леса это его аве – И вот он идет Старина Блэки, огромный, искать лошадь в мокрых горных лесах, а в 8000 миль оттуда на холме с храмом в Японии его молодой почитатель и полуученик по знанию и полный ученик по лесам, Джарри, сидит медитируя под соснами чайного домика повторяя, с выбритой головой и сцепленными руками: «Наму Амида Буцу» – Япония в тумане такая же как и Северо-Западный Вашингтон в тумане, ощущающее существо то же самое, а Будда так же стар и истинен как и везде куда б ты ни пошел – Солнце тускло садится на Бомбей и Гонконг точно так же как тускло оно садится на Челмзфорд, Массачусетс.  – Я звал Ханьшаня в тумане – не было мне ответа —

Звучанье тишины

вот все наставленья

Что получишь

– В беседе которая у меня была с Блэки от его искренней серьезности у меня мурашки по груди побежали – вечно так, и мужики есть мужики – Разве Блэки меньше мужик оттого что никогда не был женат и у него нет детей и он не подчинился повелению природы множить трупы самого себя? С его угрюмым темным лицом и набыченностью у печки и опущенными благочестивыми глазами, какой-нибудь дождливой ночью на следующую зиму, возникнут алмазные и лотосовые руки чтобы овить розой его чело (или провалиться мне) (оттого что не догадался) —

Опустошенье, Опустошенье

где же ты

Заслужило свое имя?

43

В воскресенье просто потому что это воскресенье, я помню, то есть в камере памяти у меня в мозгу происходит судорога (О полая луна!) воскресенья у Тетушки Джинни в Линне, наверное когда еще был жив Дядя Кристоф, как раз когда я потягиваю восхитительно вкусный и очень горячий черный кофе после плотной еды – спагетти со сверхгустым соусом (три банки томатной пасты, 12 зубков чеснока, полчайной ложки душицы и весь базилик в пасте, и еще лук) и десерта из трех восхитительных кусочков арахисового масла смешанного с изюмом и черносливом (десерт достойный лорда!) наверное думаю про Тетю Джинни из-за послеобеденного довольства когда они сняв пиджаки бывало курили и попивали кофе и разговаривали – Просто потому что воскресенье я еще вспоминаю вьюжные воскресенья когда Па и я и Билли Арто играли в Футбольный Матч Джима Хэмилтона который выпускала «Игровая Компания Паркера», и опять-таки белая рубашка Па и дым его сигары и человеческое счастливое довольство в какой-то миг – включая наконец поскольку я меряю шагами дворик (туманный ветренохолодный) чтобы нагулять аппетит пока варятся мои спагетти, напоминая нервным тиком мозговой судороги как я ходил бывало в долгие вьюжные походы по воскресеньям перед обедом, разум забит под завязку шкатулками что переполняются воспоминаниями, какая-то тайна дергается тиком, судорогой, вот она вырывается наружу и так сладко чисто быть человеком я думаю – Стебель моего цветка в том что сердце мое болит от человеческого – Воскресенье – воскресенья у Пруста, да воскресенья в писаниях Нила Кэссади (упрятанных), воскресенья в наших сердцах, воскресенья давно покойных Мексиканских Грандов которые помнили Плазу Орисабы[23] и церковные колокола переполняющие воздух как цветы

44

Чему научился я на Гваддавакамблэке? Я узнал что ненавижу себя поскольку сам по себе я всего лишь я сам и даже еще не он и как монотонно быть монокаменным – укладенным – утомленным – при мерным – при хи хи – Я научился разоценивать вещи сами по себе и Ханьшань без умный дал мне тряпку я не хочу ее – Я научился понял выучил никакого учения ничего – А И К – Обезумевая однажды днем думая вот так вот, осталась всего одна неделя а я не знаю что делать с собой, целых пять дней один за другим беспросветного дождя и холода, я хочу спуститься СРАЗУ ЖЕ потому что запах лука у меня на руках когда я подношу к губам голубику на горном склоне неожиданно напоминает мне запах гамбургеров и сырого лука и кофе и воды из бака с грязной посудой в обеденных павильончиках Мира куда я хочу возвратиться немедленно, сидя на табурете с гамбургером, зажигая окурок под кофе, пусть там будет дождь на стенах из красного кирпича а мне есть куда пойти и есть стихи которые надо написать о сердцах а не просто о скалах – Приключенье Опустошенья застигает меня когда я нахожу на донышке самого себя бездонное ничто хуже того даже не иллюзию – разум мой в лохмотьях —

45

Затем настает последний день Опустошения – «На крыльях быстрых как медитация» мир со щелчком становится на место когда я просыпаюсь (или «быстрых как мысли о любви»)  – Старая корка от бекона до сих пор валяется во дворе где бурундучки клевали и щипали ее всю неделю показывая свои миленькие беленькие пузики а иногда вставая застыв в трансе – Прилетели чудны́е вякающие птицы и голуби и ободрали начисто всю голубику у меня с травы – твари воздушные питаются от плодов травяных, как предсказано,  – мою голубику, это их голубика – каждая ягодка что я себе взял была бы с арбуз у них в кладовой – я лишил их двенадцати товарных составов – последний день на Опустошении, будет несложно трескать и трескаться – Теперь я иду на Омерзение и шлюхи вопят требуя горячей воды – Это все уходит еще к Джарри Вагнеру, то что я здесь, он показывал мне как лазить в горы (Маттерхорн сумасшедшей Осенью 1955 года когда все на Северном Пляже завывали от напряга религиозного бита и битового возбуждения зловещей кульминацией которого стало самоубийство Розмари, история уже рассказанная в этой Легенде[24])  – Джарри, как я уже сказал, показал мне как надо покупать рюкзак, пончо, пуховый спальник, походный кухонный набор и уходить в горы с таежным запасом изюма и орехов в мешочке – мой мешок прорезиненный изнутри и поэтому в предпоследнюю ночь на Опустошении когда я беру пожевать из него на десерт он, этот резиновый привкус изюма и орешков, возвращает мне целый потоп причин которые привели меня на Опустошение и в Горы, всю идею целиком которую мы разрабатывали вместе в долгих походах касательно «рюкзачной революции» с «миллионами Бродяг Дхармы» по всей Америке уходящими в горы медитировать и игнорировать общество О Йя Йои Йа дайте мне общество, дайте мне прелестнолицых шлюх с грузномускулистыми плечами полными богатого жирка и толстыми жемчужными щеками их руки засунуты вниз между юбками и голыми ногами (ах коленки с ямочками и да ямочки на лодыжке) вопящих «Agua Caliente»[25] своей мадам, лямочки их платьев спадают чуть ли не до локтя поэтому одна туго стянутая грудь видна почти что целиком, сила броска природы, и видишь мясистый кусочек ляжки где она встречается с подколенкой и видишь тьму которая уходит под – Не то чтобы Джарри отвергал все это, но довольно! довольно скал и деревьев и гарцующих птичек! Я хочу уйти туда где есть лампы и телефоны и смятые кушетки с женщинами на них, где есть густые толстые ковры для пальчиков ног, где драма бушует вся бездумная ибо в конце концов То-Что-Проездом-Через-Всё попросит ли того или иного?  – Что я стану делать со снегом? Я имею в виду с настоящим снегом, который в сентябре становится как лед и я больше не смогу уминать его в своих ведрах – Уж лучше я развяжу на спине завязки рыжеволосым дорогой Боженька и пойду бродить вдоль кирпичных стен вероломной сансары чем этот безрассудный шероховатый хребет полный жуков жалящих в гармонии и таинственных земных рокотов – Ах до чего милы полуденные дремы когда я бухался в траву, в Молчании, вслушиваясь в радарную тайну,  – и до чего милы последние закаты когда наконец я знал что они последние, опадающие словно совершенные красные моря за зазубренные скалы – Нет, Мехико в субботу вечером, ага у меня в комнате с шоколадными конфетами в коробке и Босуэлловым Джонсоном и ночником, или Париж Осенним днем наблюдая за детишками и их няньками в продуваемом ветром парке с чугунной оградой и старинным заиндевевшим памятником – ага, могила Бальзака – В Опустошении. Опустошение вызубрено, и под яростью мира где все втайне хорошо опустошения нет —

46

Стайки серых птичек весело спешат на камни двора, чуть-чуть озираются вокруг, затем начинают клевать какую-то мелочь – малыш-бурундучок беззаботно бегает среди них – Птички бросают беглый взгляд на трепещущую желтую бабочку – У меня позыв подбежать к двери и заорать «И а а а х» но это ужасно нарушит биение их крохотных сердечек – Я закрыл все ставни по четырем сторонам света и теперь сижу в затемненном доме с одною лишь дверью, открытой, допускающей яркий теплый солнечный свет и воздух и кажется что темнота пытается выдавить меня сквозь это последнее отверстие в мир – Сегодня мой последний день, я сижу и думаю о нем, интересно как чувствовали себя заключенные в свои последние дни после 20 лет в тюрьме – Я могу сидеть и ждать прихода соответствующего торжества – Анемометр и шест сняты, все разобрано, мне осталось лишь накрыть мусорную яму да вымыть котелки и до свиданья, радио тщательно завернуть и оставить да антенну под домом да туалет обильно засыпать известью – Как печально мое великое забронзовевшее лицо в стеклах окон с их темным фоном, черты на нем показывают половину пути в жизни, зрелый возраст почти что, и увядание и борьба все сходятся к сладкой победе золотой вечности – Абсолютное молчание, безветренный день, елочки высохли и побурели ну и летнее рождество окончилось и уже совсем скоро седые бураны завьюжат всю эту местность – Ни одни часы не тикают, ни один человек не томится, и молчаливы будут снег и скалы под ним и как всегда выситься будет Хозомин и скорбеть без печали навечно – Прощай, Опустошение, ты было добро ко мне – Пусть ангелы нерожденных и ангелы умерших трепещут над тобой облаком и орошают тебя приношениями из вечных цветов – То что проездом через всё прошло через меня и навсегда через мой карандаш и нечего больше сказать – Маленькие елочки скоро станут большими елями – Я швыряю последнюю банку в крутую лощину и слышу как она блямкает вниз все 1500 футов и вновь напоминает мне (из-за здоровенной свалки банок там внизу от 15 лет Наблюдателей) здоровенную свалку Лоуэлла по субботам когда мы играли среди ржавых буферов и вонючих куч и считали что это здорово, все это вместе включая старые машины надежды с костлявыми изработанными сцеплениями сваленные прямо под новую лощеную супермагистраль которая бежит от пустыря вокруг бульвара до Лоуренса – последний одинокий грохот моих жестянок Опустошения в долине пустоты, которому я внемлю, нагой, с удовлетворением – Давным-давно в самом начале мира вихрем было предупреждение что мы все сметены будем аки стружка и восплачем – Люди с усталыми глазами сейчас осознают это и ждут распада и тлена – и может быть у них еще есть сила любви в сердцах но все равно, я просто больше не знаю что означает это слово – Мне хочется лишь трубочки мороженого

47

За 63 дня я оставил столб испражнений высотой и размерами примерно с младенца – вот где женщины превосходят мужчин – Хозомин даже бровью не ведет – Венера восходит как кровь на востоке и это последняя ночь и тепло хоть зябкая Осенняя ночь с тайнами синей скалы и синего пространства – Через 24 часа после упомянутого времени я рассчитываю сидеть по-турецки у Реки Скагит на своем засыпанном опилками остатке пня с бутылкой портвейна – Привет вам звезды – Теперь я знаю в чем была тайна горного потока —

О’кей, довольно —

То что проездом через всё проездом и через кусочки изоляционного пластика который я вижу выброшен нет больше чем просто выброшен во двор а ведь он некогда был большой важной изоляцией для людей теперь же лишь то что есть, то что проездом через всё столь торжествующе что я поднимаю его и ору и в сердце своем Хо-Хо и швыряю его на запад в собирающейся тиши сумерек и он слегка парит небольшой черной штукенцией затем стукается оземь и вот и все – Этот блестящий кусочек коричневого пластика, когда я сказал что он блестящий кусочек коричневого пластика разве я утверждал что он истинно «блестящий кусочек коричневого пластика»? —

Так же и с этим и со мною и с вами —

Собрав все безмерности вокруг себя покровом я соскальзываю «Тарквиниевой хищною походкой»[26] в сумрак предвиденного земного шара, виденье свободы вечности словно лампочка внезапно вспыхнувшая у меня в мозгу – просветление – новое пробуждение – похождения сырой гибкости сделанной из материала света треполесят и пустозвонят впереди, я зрю сквозь них все, ээ, арг, ойг, элло —

Подожди меня Чарли я спущусь с дождевым человечком – Вам всем видно что это никогда – Бейте в черный новый фраон – Да фа ла бара, ух мерья – слышите?  – А-а поебать, чувак, я устал пытаться и вычислять что же сказать: в любом случае ЭТО НЕ ВАЖНО – Eh maudit Christ de batême que s’am’fend![27] – Как вообще хоть что-нибудь может кончиться?

Часть вторая

Опустошение в миру

48

Но теперь сама история, сама исповедь…

Все чему я учился на уединенной горе все лето. Видение на Пике Опустошения я попытался принести с собой вниз миру и моим друзьям в Сан-Франциско, но они, вовлеченные в стриктуры времени и жизни, а не в вечность и уединение горных снежных скал, сами преподали мне урок – Помимо этого видение свободы вечности, которое было у меня и у всех святых отшельников в глухомани, малопригодно в городах и обществах охваченных междоусобицей как у нас – Что это за мир, где не только дружба перечеркивает вражду, но и вражда перечеркивает дружбу а могила и урна перечеркивают всё – Достанет времени умереть в невежестве, но раз уж мы живем что нам праздновать, что нам говорить? Что делать? Что, мучнисторосая плоть и в Бруклине и везде, и больные желудки, и исполненные подозрений сердца, и жесткие улицы, и столкновение идей, все человечество пылает ненавистью и пепелицей – Первым делом приехав в СФ со своим мешком и посланьями я заметил: все валяют дурака – тратят время – несерьезны – тривиальны в соперничествах – робки перед Господом – даже ангелы грызутся – Я знаю только одно: все на свете ангелы, мы с Чарли Чаплином видели у них крылья, чтобы быть ангелом вовсе не нужно быть серафической девчушкой с мечтательной улыбкой печали, вы можете быть клейменым Компанейским Кабаном ухмыляющимся из пещеры, из канализации, можете быть чудовищным чесоточным Уоллесом Бири в грязной майке, можете быть индианкой выжившей из ума присевшей на корточки в канаву, вы даже можете быть смышленым сияющим убежденным Американским Служащим с ясными глазами, даже гадким интеллектуалом в столицах Европы, но я вижу большие печальные невидимые крылья у всех за плечами и мне плохо оттого что они невидимы и без толку на земле и всегда были без толку и мы все лишь грыземся до смерти —

Зачем?

На самом деле зачем я дерусь с самим собой? Позвольте мне начать с признания в первом убийстве а потом продолжать историю а вы, с крыльями и прочим, судите сами – Это Инферно – Вот сижу я вверх тормашками на поверхности планеты Земля, меня удерживает гравитация, корябаю историю и знаю что рассказывать ее нет нужды и все же знаю что нет нужды даже в молчании – но есть саднящая тайна —

Зачем еще нам жить если не обсуждать (по меньшей мере) кошмар и ужас всей этой жизни, Боже как мы стареем и некоторые из нас сходят с ума и все злобно меняется – болит именно эта злобная перемена, как только что-то становится четким и завершенным оно тотчас разваливается и сгорает —

Превыше всего прочего мне жаль – но то чего мне жаль ни вам не поможет, ни мне —

В горной хижине я убил мышь которая была – фу – у нее были маленькие глазки глядевшие на меня умоляюще, она уже была злобно ранена тем что я ткнул ее палкой пробив ее защитное укрытие из пачек «липтоновского» супа с зеленым горошком, она вся была в зеленой пыли, билась, я прямо высветил ее фонариком, убрал упаковки, она смотрела на меня «человеческими» боязливыми глазами («Все твари живые дрожат от страха наказания»), с маленькими ангельскими крылышками и всем остальным она просто от меня получила, прямо по голове, резкий треск, от которого она умерла, глазки выкатились покрытые порошком зеленого горошка – Ударяя ее я чуть не всхлипнул вскрикнув «Бедняжка!» как будто бы не я это делал?  – Затем вышел наружу и выбросил ее с обрыва, сперва собрав те пакеты супа, что не были надорваны, я его с кайфом ел потом – Выбросил ее, а потом поставил тазик (в котором хранил портящуюся пищу и подвешивал его к потолку, и тем не менее умненькая мышка как-то умудрялась в него запрыгивать) поставил тазик в снег налив туда ведро воды а когда посмотрел наутро в воде плавала мертвая мышь – Я подошел к обрыву и посмотрел и обнаружил мертвую мышь – Я подумал «Ее дружок совершил самоубийство в тазике смерти, от горя!» – Происходило что-то зловещее. Маленькие смиренные мученики наказывали меня – Потом я понял что это та же самая мышка, она прилипла ко дну тазика (кровь?) когда я выбрасывал ее в темноте, а мертвая мышь в овраге под обрывом просто-напросто предыдущая мышь утонувшая в хитроумной водяной ловушке которую изобрел парень живший в хижине до меня и я ее нерешительно расставил (банка с палочкой, на верхушке приманка, мышка подходит укусить ее и банка переворачивается, сбрасывая мышь, я читал как-то днем когда услышал фатальный маленький всплеск на чердаке над самой моей кроватью и первые предварительные бултыханья пловца, пришлось выйти во двор чтобы не слышать, чуть не плача, когда вернулся – тишина) (а на следующий день утопшая мышка вытянулась призраком навстречу миру тщась тощей шейкой достичь смерти, волоски на хвостике развеваются)  – Ах, убил 2 мышек и покусился на убийство третьей, та, когда я наконец настиг ее, стояла на крохотных задних лапках за буфетом со страхом глядя вверх и беленькая шейка я сказал «Хватит» и лег спать и пусть себе живет и возится в моей комнате – позже ее все равно убила крыса – Меньше горсти мяса и плоти, и ненавистный бубонный хвост, и я уже приготовил себе будущие пристанища в преисподней убийц и все из-за страха перед крысами – Я думал о нежном Будде который не испугался бы крохотной крыски, или об Иисусе, или даже о Джоне Бэрриморе у которого жили ручные мышки в комнате в Филадельфии детства – От выражений вроде «Человек ты или мышь?» и «наилучшие замыслы мышей и людей»[28] и «мыши б не убил» мне становится больно и еще от «мыши боится» – Я просил прощенья, пытался каяться и молиться, но чувствовал что, из-за того что отрекся от своего положения святого ангела с небес который никогда не убивал, мир теперь может провалиться в тартарары – Я-то думаю, он уже – Пацаном я бросался на банды убийц белочек, с риском что меня самого побьют – Теперь это – И я понимаю что все мы до единого убийцы, в предыдущих жизнях убивали и вынуждены вернуться отрабатывать свое наказание, наказанием-под-низом которое и есть жизнь, что в этой своей жизни мы должны перестать убивать или же нас заставят вернуться снова из-за присущей нам Божественной природы и божественной волшебной силы чтобы явить все чего мы пожелаем – Я помнил жалость своего отца когда он сам топил мышат однажды утром давным-давно, а моя мать говорила «Бедняжки» – Но теперь я вступил в ряды убийц и значит грош цена моему благочестию и надменности, ибо некоторое время (еще до мышей) я почему-то считал себя божественным и безупречным – Теперь же я просто грязный убийца человек как все остальные и не могу больше искать укрытия на небесах и вот он я, с крыльями ангела сочащимися кровью моих жертв, маленьких или же нет, пытаюсь сказать вам что нужно делать а сам знаю не больше вашего —

Не смейтесь… у мышки есть бьющееся сердечко, та мышка которой я позволил жить за буфетом была по-настоящему «по-человечески» испугана, и ее выслеживал большой зверь с палкой и она не знала почему избрана умереть – она бросала взгляды вверх, вокруг, во все стороны, подняв лапки, на задних ножках, тяжело дыша – затравленная –

Когда большие олени по-коровьи паслись у меня в лунном дворике я все же смотрел на их бока как сквозь прицел ружья – хоть никогда бы и не убил оленя, который умирает большой смертью,  – тем не менее олений бок означал пулю, олений бок означал стрелопронзание, в сердцах людей одно убийство – Св. Франциск должно быть это знал – И предположим кто-то пришел к св. Франциску в пещеру и пересказал ему кое-что из того что говорят о нем сегодня гадкие интеллектуалы и Коммунисты и Экзистенциалисты по всему миру, предположим: «Франциск, ты всего лишь испуганный глупый зверь и только, прячешься от страждущего мира, оттягиваешься себе на природе и делаешь вид что ты так свят и любишь животных, прячешься от реального мира со своими формальными серафическими херувимскими наклонностями, пока люди плачут а старухи сидят на улице рыдая и Ящерица Времени скорбит вечно на горячей скале, ты, ты, считаешь себя таким святым, втихомолку пердишь по пещерам, смердишь так же как и прочие, а пытаешься показать что ты лучше людей?» Франциск мог бы и грохнуть этого человека – Кто знает?  – Я люблю св. Франциска Ассизского как и любого на свете но откуда мне знать что бы он сделал?  – может убил бы своего мучителя – Поскольку убиваешь или нет, вот в чем беда-то, никакой разницы нет в сводящей с ума пустоте которой все равно что мы делаем – Мы знаем только что все живо иначе бы его здесь не было – остальное досужие домыслы, умствования насчет реальности ощущения хорошего или плохого, этого или того, никто не знает святой белой истины поскольку она невидима —

Все святые сошли в могилу так же надув губки как и убийца как и ненавистник, праху без разницы, он поглотит все губы не важно что они делали и это потому что ничего не имеет значения и все мы это знаем —

Но что же нам делать?

Довольно скоро возникнет новый род убийцы, который станет убивать безо всякой причины, просто доказать что это не важно, и его достижение будет стоить не больше и не меньше последних квартетов Бетховена и «Реквиема» Боито – Церкви падут, монгольские орды станут ссать на карту Запада, короли-идиоты будут рыгать давясь костями, всем будет наплевать когда сама земля рассыплется в атомную пыль (как это было в самом начале) и пустоте по-прежнему пустоте будет все равно, пустота будет просто продолжаться с этой своей маниакальной улыбочкой которую я вижу везде, смотрю ли на дерево, на скалу, на дом, на улицу, я вижу эту улыбочку – Эту «тайную Богоухмылку» но что же это за Бог который не изобрел справедливости?  – Поэтому они зажгут свечи и произнесут речи и ангелы неистовствуют – Ах но «Я не знаю, мне все равно, и не имеет значения» будет последней человеческой молитвой —

Тем временем во всех направлениях, внутрь и наружу, Вселенной, наружу к нескончаемым планетам в нескончаемом пространстве (многочисленнее песков в океане) и внутрь в неограниченные огромности вашего собственного тела кое суть также нескончаемое пространство и «планеты» (атомы) (весь электромагнитный сумасшедший расклад скучающей вечной силы) тем временем убийство и бесполезная деятельность продолжаются, и продолжались с безначального времени, и будут продолжаться никогда не заканчиваясь, и нам дано знать, нам с нашими оправданными сердцами, лишь то что это лишь то что есть и не больше чем то что есть и у него нет имени и это не что иное как звериная сила —

Ибо те кто верит в личного Бога которому не безразлично хорошее и плохое галлюцинациями заводят себя за тень сомнения, хоть Господь и благословляет их, он все равно отсутствующе благословляет пробелы —

Это просто не что иное как Бесконечность бесконечно разнообразно развлекающая себя киношкой, как пустым пространством так и материей, она не ограничивает себя ни тем ни другим, бесконечность желает всего —

Но я все же думал на горе́: «Что ж – (и проходя каждый день мимо могильного холмика под которым похоронил мышку когда шел на свои грязные испражнения)  – пускай мы сохраним ум нейтральным, пускай мы будем как пустота» – но как только мне наскучило и я спустился с горы я не могу ни за что на свете быть ничем другим кроме разъяренного, потерянного, пристрастного, критичного, смятенного, испуганного, глупого, гордого, презрительного, дерьма дерьма дерьма —

Свеча горит

И когда с нею покончено

Воск ложится хладными

художественными кучами

– вот пожалуй и все что знаю я

49

И вот я пускаюсь трусцой вниз по этой горной тропе с полным мешком на спине и думаю по шлепу и неумолчному топу своих башмаков по камню и земле что мне чтобы идти дальше нужны на этом свете лишь мои ступни – мои ноги – которыми я так горжусь, и тут они начинают сдавать не проходит и 3 минут после того как я бросил последний взгляд на запертую (прощальную странную) хижину и даже слегка преклонил колена перед нею (как преклоняли бы колена перед памятником ангелам мертвых и ангелам нерожденных, хибарой где всё было обещано мне Видениями по ночам с молнией) (а тем временем когда я боялся отжиматься от земли, лицом вниз, на руках, потому что мне казалось что Хозомин примет медвежий или отвратительный облик снежного человека и склонится ко мне пока я лежу) (туман)  – К темноте привыкаешь, начинаешь понимать что все призраки дружелюбны – (Ханьшань говорит: «У Холодной Горы есть множество тайных чудес, те кто забирается сюда обычно пугаются»)  – ко всему этому привыкаешь, понимаешь что все мифы истинны но пусты и даже мифоподобия там нет, но есть кое-что и похуже чего стоит бояться на (вверхтормашечной) поверхности этой земли побольше чем тьмы и слез – Есть люди, ноги подводят, и наконец карманы выворачивают, и наконец бьешься в конвульсиях и умираешь – Мало времени и нет смысла и слишком счастлив и не думаешь об этом когда стоит Осень а ты топаешь вниз с горы к дивным городам кипящим далеко-далеко —

Смешно как теперь когда пришло время (в безвременности) покинуть эту ненавистную ловушку на вершине скалы у меня нет никаких чувств, вместо того чтобы смиренно помолиться своему святилищу выкручивая его из поля зрения за вздымающейся спиной я говорю единственно «Тю – чушь» (зная что гора поймет, эта пустота) но куда ж девалась радость?  – радость которую я предрекал, ярких новых снежных скал, и новых странных святых деревьев, и милых сокрытых цветочков по сторонам сбегающей вниз счастливой тропы? Вместо этого я беспокойно размышляю и жую, и кончается Хребет Голода, едва хижина скрывается из виду, а я уже приподустал в бедрах и сажусь отдохнуть и покурить – Ну вот, гляжу, и Озеро все так же далеко внизу и почти тот же самый вид открывается, но О, сердце мое все аж извивается чтобы разглядеть что-то – Господь сотворил некую тонкую небесную дымку дабы проникать сквозь нее взглядом словно безымянную пыльцу зрелище розоватого северного облака поздним утром отразившегося в голубом теле озера, вот оно выходит оттененное розовым, но столь эфемерное что о нем почти не стоит и упоминать и поэтому мимолетность этого дымка как бы будоражит разум моего сердца и заставляет подумать «Но ведь Бог создал эту маленькую хорошенькую тайну чтобы я смог ее увидеть» (а видеть ее здесь больше некому)  – Тот факт, что это разбивающее мне сердце таинство заставляет понять что это Бога-игра (для меня) и что я смотрю кино реальности как исчезает зрение в бассейне жидкого понимания и мне чуть ли не расплакаться хочется от осознания того что «Я люблю Господа» – тот роман что у нас с Ним был на Горе – Я влюбился в Бога – Что бы ни случилось со мною внизу в конце этой тропы к миру меня устраивает поскольку аз есмь Бог и я делаю все это сам, кто ж еще?

Медитируя,

я Будда —

Кто ж еще?

50

А тем временем сижу в высоких горах, не вылезая из лямок рюкзака опираясь на него а им на горбик поросшего травой пригорка – Цветы везде – Гора Джек на том же месте. Золотой Рог – Хозомина уже не видно он скрылся за Пиком Опустошения – А вдали в верховье озера пока ни намека на Фреда и его лодку, которые были бы крошечной клопиной воронкой в круговой водяной пустоте озера – «Пора спускаться» – Не стоит тратить времени – У меня два часа на то чтобы сделать пять миль вниз – У моих башмаков больше нет подметок поэтому я вставил толстые картонные стельки но камни уже добрались до них и картон прорвался поэтому я теперь иду босиком по скалам (с 70 фунтами на горбу) в одних носках – Вот потеха-то, коль скоро героический горный певец и Король Опустошения не может даже толком слезть с собственной вершины – Я взваливаю мешок, уф, потея и пускаюсь в путь снова, вниз, вниз по пыльной каменистой тропе, по серпантинным ее изгибам, крутым, некоторые повороты срезаю и съезжаю вниз по склону как на лыжах до следующего уровня – загребая камешки башмаками —

Но что за радость, мир! Я иду!  – Однако ноги болят и не желают наслаждаться и радоваться – Бедра болят и дрожат и не хотят больше сносить меня вниз с вершины но им приходится, шаг за шагом —

Потом вижу как приближается значок лодки в 7 милях отсюда, это Фред едет встречать меня у подножия тропы где два месяца назад мулы карабкались с полной поклажей и соскальзывали по камням вверх к тропе, с буксируемой баржи под дождем – «Я буду на месте с ним тютелька в тютельку» – «встречай лодку» – хохоча – Но тропа становится все хуже, от высоких луговин и свингующих серпантинов она заходит в кустарник который цепляется мне за рюкзак а валуны на самой тропе просто приканчивают истерзанные и стертые ноги – Иногда дорожка по колено уходит в поросль полную невидимых заподлянок – Пот – Я постоянно оттягиваю большими пальцами лямки чтобы подтянуть рюкзак повыше – Гораздо труднее чем я думал – Я уже вижу как парни смеются. «Старина Джек думал что спорхнет вниз по тропе за два часа вместе с рюкзаком! А не смог и полпути сделать! Фред с лодкой прождал целый час, потом пошел его искать, потом ему пришлось дожидаться полно́чи пока тот не приплелся в лунном свете плача „О Мама зачем ты так со мною обошлась?“» – Я вдруг начинаю ценить великий труд пожарников на большом пепелище в Громовом Ручье – Не просто ковылять и потеть с пожарными комплектами но добраться до пылающего пламени и работать там еще пуще и жарче, и никакой надежды нигде среди скал и камней – Я который ел китайська обеды наблюдая пожар с расстояния 22 миль, ха – И я начал давай-спускаться.

51

Лучше всего спускаться с горы как бы бегом, свободно размахивая руками и не тормозя при падении, ноги сами поддержат тебя – но О у меня не было ног поскольку не было башмаков, я шел «босяком» (как говорится) и отнюдь не топал большими певучими шагами вниз по тропе колотя себе вперед тра-ля-ля я едва мог с ужимками переставлять их такими тонкими были подошвы а камни такими внезапными что некоторые оставляли резкие синяки – Утречко Джона Баньяна, единственное что мне оставалось чтоб отвлечься – Я пытался петь, думать, грезить наяву, делать то что делал у печки опустошения – Но Карма твоя тропа расстелена для тебя – Иначе бы не вышло сбежать в то утро израненных изодранных ног и горящих от боли бедер (и неизбежных жгучих мозолей как иголок) и задышливого пота, налета насекомых, чем мог сбежать я и чем могли сбежать вы будучи вечно поблизости дабы пройти сквозь пустоту формы (включая сюда пустоту формы вашей хнычущей личности)  – Я должен был это сделать, не отдыхать, единственная моя забота удержать лодку или даже потерять лодку, О какой сон мог бы у меня быть на этой тропе в ту ночь, полная луна, но полная луна светила и на долину – к тому же там слышалась музыка по-над водой, плыл сигаретный дымок, играло радио – Здесь же всё, жаждущие ручейки сентября не шире моей ладошки, выдавая воду водой, где я плескался и пил и мутил эту воду чтоб идти дальше – Господи – Как сладка жизнь? Так же сладка

как холодна

вода в лощине

на пыльной усталой тропе —

– на ржавой усталой тропе – усеянной комьями из-под копыт мулов минувшим июнем когда их заставили из-под палки скакать по плохо прорубленной тропке в обход упавшей коряги слишком здоровой такой что не перебраться и Господи Боже мой мне пришлось втаскивать наверх кобылу среди перепуганных мулов а Энди ругался «Я не могу сам все делать дьявол тебя задери, тащи сюда эту клячу!» и словно в старом сне о других жизнях когда я возился с лошадьми я поднялся, влача ее за собой, а Энди схватил поводья и потащил ее за шею, бедняжечку, пока Марти тыкал ей в зад палкой, глубоко – провести испуганного мула – и мула тоже тыкал – и дождь со снегом – теперь все отметины того неистовства высохли в сентябрьской пыли а я сижу там и отдуваюсь – Вокруг полно съедобных травок – Можно просто затаиться в этих горах, варить травы, притащить с собой жира, варить травы на крошечных индейских костерках и жить вечно – «Счастлив с камнем под головой пусть небо и земля себе переменяются!» – пел старый Китайский Поэт Ханьшань – Без всяких карт, рюкзаков, пожароискателей, батарей, самолетов, предупреждений по радио, одни комары зудят в гармонии, да струйка ручейка – Но нет, Господь снял это кино у себя в уме и я часть его (часть его известная под именем меня) и не мне понимать этот мир и значит брести посреди него проповедуя Алмазную Непоколебимость которая гласит: «Ты здесь и ты не здесь, и то и другое, по одной и той же причине»,  – «просто Вечная Сила пожирает все» – Поэтому я встаю собираюсь с силами и бросаюсь вперед с рюкзаком, оттянув лямки, и морщусь от болей в лодыжках и накручиваю дорожку все быстрей и быстрей своей нарастающей иноходью и вскоре уже совсем бегу, согнувшись, как китаянка с вязанкой хвороста на плечах, дзынь-дзынь продираясь и пропихивая негнущиеся колени сквозь камни кустарник повороты, иногда сверзаюсь с тропинки и с ревом снова вылезаю на нее, не понять как, ни разу не сбиваюсь с пути, путь был создан для того, чтобы по нему следовать – У подножья холма я встречу тощего мальчугана только начинающего свое восхождение, сам же я толст и с большущей котомкой, собираюсь напиваться в городах с мясниками, и настала Весна в Пустоте – Иногда падаю, тазом, поскальзываясь, рюкзак мой спинной буфер, рву дальше вниз крепко стукаясь, какими словами описать оп-ляльное с присвистом пумканье вниз по плямкающеи тропинке трампампути?  – фьють, пот,  – Каждый раз ударяя свой ушибленный футболом большой палец я вскрикиваю «Почти!» но он никогда не получает прямо так, чтобы я охромел – Палец, неоднократно битый в Колледже Коламбия в потасовках под прожекторами в гарлемских сумерках, какой-то урел из Сэндаски наступил на него своими шипами и больше того содрал всю шкуру у меня с икры – Палец так и не вылечили – и низ и верх у него размозжены и болят, и когда подворачивается камень вся моя лодыжка встает на защиту – и все же вращать лодыжкой это павловский fait accompli,[29] Айрапетянц не мог мне показать ничего лучше нежели не верить что натрудил эту нужную лодыжку или даже растянул ее – это танец, танец с камня на камень, от боли к боли, морщась вниз с горы, в этом вся поэзия – И мир что ожидает меня!

52

Сиэтлы в тумане, кафешантаны, сигары и вина и газеты в зальчике, туманы, паромы, яичница с беконом и гренком утром – милые города внизу.

Внизу примерно где начинается густолесье, большие Желтые Сосны и красновато-коричневые вседеревья, воздух мило бьет мне в лицо, зеленым Северо-Западом, голубой сосновой хвоей, свежий, лодка прокашивает борозду в ближайшем озере, она меня обгонит, но ты свингуй себе, Маркус Мэги – Ты и раньше падал и Джойс придумал слово длиной в две строки чтоб описать это – брабаракотавакоманаштопатаратавакоманак!

Зажжем три свечи трем душам когда доберемся.

Тропа, последние полмили, еще хуже, чем наверху, камни, большие, маленькие, перекрученные овраги тебе под ноги – Я уже начинаю всхлипывать от жалости к себе, матерясь разумеется – «Это никогда не кончится!» самая моя главная жалоба, совсем как я думал в дверях: «Как вообще может что-то кончиться? Но это лишь тропа Сансары-Мира-Страдания, подверженная времени и пространству, следовательно она обязана кончиться, но Боже мой она никогда не кончится!» и вот я уже больше наконец не бегу и не шлепаю ногами – Впервые я падаю изможденный вовсе не собираясь падать.

А лодка уже почти приплыла.

«Не дойду».

Я сижу долго, угрюмолицый и конченый – Не успею – Но лодка продолжает приближаться, это как цивилизация табельных часов, надо добраться до работы вовремя, как на железной дороге, хоть и не можешь успеть но успеваешь – Она была взорвана в горнилах железной вулканической мощью, мой Посейдон и его герои, Дзенскими Святыми с мечами разумности. Мастером Франкобогом – Я рывком ставлю себя на ноги и пытаюсь дальше – Каждый шаг не дается, не срабатывает, то что мои бедра выдерживают для меня загадка – шлёп —

В конце концов я загружаю свои шаги наперед, как будто ставлю что-то неимоверно тяжелое на платформу вытянутыми вперед руками, такое напряжение невозможно поддерживать – если б не босые ноги (теперь избитые в лохмотьях содранной кожи волдырях и крови) я мог бы трюхать себе и пробиваться вниз по склону, как валящийся пьянчуга почти совсем свалившийся никогда не сваливающийся совсем а если даже и так будет ли болеть как мои ноги сейчас?  – не-а – надо толкать себя дальше вперед поднимая и опуская каждую коленку ногоколючками по лезвиям ножниц Блейковского Вероломства с червями и завываньями везде – пыль – я падаю на колени.

Отдохну вот так немного и пойду дальше.

«Э черт Eh maudit[30]» плачу я последние 100 ярдов – вот лодка остановилась и Фред резко свистит, не ухает, не индейское Хооо! на что я отвечаю свистом, заложив пальцы в рот – Он усаживается почитать книжку про ковбоев пока я заканчиваю спускаться – Теперь уже я не хочу чтоб он слышал как я плачу, но он слышит он не может не слышать моих медленных больных шагов – плёп, плёп – постукивают камешки отскакивая от круглого утеса, дикие цветочки меня больше не интересуют —

«Не дойду» вот моя единственная мысль пока я тащусь дальше, и эта мысль точно фосфоресцирующее красное зарево в негативе отпечатывается на кинопленке моего мозга «Надо дойти» —

Опустошенье, Опустошенье

так трудно

Сойти с него

53

Но все было в порядке, вода оказалась пронзительной и близкой и плескалась о сухой плавник когда я преодолел последний маленький карниз к лодке – Через него я перевалился и помахал с улыбкой, оставив ноги идти себе, волдырь в левом башмаке который я считал острой галькой впившейся мне в кожу —

Во всем этом возбуждении даже не соображаю что наконец вернулся к миру —

И нет в целом свете человека милее кто бы встретил меня у его подножия.

Фред старинный лесничий и объездчик любимый всеми как стариками так и молодежью – Угрюмо в ночлежных общагах он представляет вам совершенно опечаленную и чуть ли не разочарованную физиономию неподвижно глядящую в пустоту, иногда он даже на вопросы не отвечает, позволяет вам впитывать свой транс – По его глазам понимаете, а они смотрят далеко, что дальше видеть нечего – Великий молчаливый Бодхисаттва а не человек, в этих лесничих есть что-то такое – Старина Блэки Блейк его любит, Энди его любит, сын его Хауард его любит – Вместо старой доброй душки Фила, у которого выходной, в лодке Фред, нацепивший невероятно длинный козырек, дурацкий чепчик, кепон с золотыми кнопками который он надевает чтобы прятаться от солнца когда пускается бороздить лодкой озеро – «Вон едет пожарный смотритель» говорят кнопкокепые рыболовы из Беллингэма и Отэя – из Сквохомиша и Сквонэлмиша и Ванкувера и сосновых городков и жилых пригородов Сиэтла – Они болтаются по всему озеру закидывая удочки на тайных радостных рыбок которые раньше были птичками но упали – Они были ангелами и пали, рыболовы, утрата крыльев означала нужду в пище – Но рыбачат они ради удовольствия довольной дохлой рыбки – Я такое видел – Я понимаю разверстый рот рыбки на крючке – «Когда лев рвет тебя когтями, пускай себе рвет… мужество такого рода тебе не поможет» – Рыба покоряется,

рыболовы сидят

И забрасывают удочки.

Старый Фред, ему только надо смотреть чтоб никакой рыболовский костер сильно не разгорелся и не спалил весь лес – В большой бинокль он оглядывает весь дальний берег – Неразрешенные туристы – Компании пьяниц на островках, со спальниками и пивными банками – иногда женщины, некоторые красивы – Великолепные плавучие гаремы в лодках с подвесными движками, ноги, все видно, ужасные эти женщины Сансары-Мира-Страдания что покажут вам свои ноги чтобы только крутнуть колесо еще дальше

Что заставляет мир

вращаться?

Меж стеблей

Фред видит меня и заводит мотор подойти ближе к берегу, облегчить легко-заметно-удрученному мне – Первым делом он задает мне вопрос которого я не слышу и говорю «А?» и он заметно удивляется но мы призраки что проводят лето в уединенных глухоманях мы теряем всякое соприкосновение, становимся эфемерными и не здесь – Наблюдатель спускающийся с горы словно мальчик-утопленник снова возникший привидением, я знаю – Однако он всего лишь спросил

–  Как там погода наверху, жарко?

–  Нет, там сильный ветер, с запада, с Моря, не жарко, только здесь.

–  Давай мешок.

–  Тяжелый.

Но он перегибается через планшир и все равно затаскивает его в лодку, вытянув руки и напрягшись, и укладывает его на решетки днища, а я забираюсь и показываю на свою обувь – «Башмаков нет, смотри» —

Заводит движок пока мы отчаливаем, а я залепляю пятки пластырем предварительно отмочив их в течении за бортом – Ух, вода поднимается и бьется о мои ноги выше, поэтому их я тоже мою, до самых колен, и мои измученные шерстяные носки тоже намокают и я их выкручиваю и раскладываю сушиться на корме – оп-ля —

И вот мы такие тарахтим обратно к миру, ярким солнечным и прекрасным утром, и я сижу на носовой банке и курю новые «Лаки-Страйки-Кэмелы» которые он мне привез, и мы разговариваем – Мы орем – движок громкий —

Мы орем как и повсюду на свете Не-Опустошения (?) люди орут в рассказывательных комнатах или шепчутся, шум их бесед сплавляется в один обширный белый состав святого наступившего молчания которое в конечном итоге вы будете слышать вечно когда научитесь (и научитесь не забывать слышать)  – Так почему бы и нет? валяй ори, делай что хочешь —

И мы говорим об оленях —

54

Счастье, счастье, бензиновый дымок по озеру – счастье, книжка про ковбоев которая у него с собой, которую я мельком просматриваю, первая потрепанная пыльная глава с презрительно ухмыляющимися парнягами в сомбреро не иначе как замышляют убийства в расщелине каньона – ненависть накаляет их физиономии голубой сталью – скорбные, тощие, измученные, потасканные лошади и жесткий чапараль – И я думаю «О фиг ли все это сон, кому какое дело? Кончай, то что проездом через всё, проездом через всё, я с тобой» – «Давай проездом через моего дорогого Фреда, пусть он почувствует экстаз твой, Боже» – «Давай проездом через всё это» – Как может вселенная быть чем-то иным кроме Утробы? Причем Утробы Бога или Утробы Татхагаты, это просто два языка а не два Бога – И как бы то ни было истина относительна, мир относителен – Все относительно – Огонь есть огонь и не есть огонь – «Не беспокой Эйнштейна спящего в своем блаженстве» – «Значит это всего лишь сон поэтому заткнись и наслаждайся – озеро разума» —

Лишь изредка Фред разговаривает особенно со старым словоохотливым Энди погонщиком мулов из Вайоминга, но говорливость того лишь заполняет паузы по роли – Хотя сегодня, пока я сижу и курю свою первую сигарету из пачки, он разговаривает и со мною, думая что мне нужны разговоры после 63 дней уединения – а разговаривать с человеком это как летать с ангелами.

«Олень, второй – важенки – как-то ночью две молодые ели прямо у меня во дворе – (Кричу я поверх двигателя)  – Медведь, признаки медведя – голубика – Странные птицы», добавляю я, подумав, и бурундуки с овсинками в лапках что понавыдергивали из ограды старого загона – Пони и лошади старины 1935-го

где

Они теперь?

– А на Кратере койоты!

55

Приключения Опустошения – мы медленно едем три мили в час по озеру, я откидываюсь на спинку банки и просто впитываю солнце и отдыхаю, не нужно кричать – смысла нет – И вскоре он уже покрыл все озеро и оставил Закваску по правому борту а Кошачий Остров далеко позади и устье Большого Бобра, и мы заворачиваем к маленькому тряпичному белому флажку вздернутому на бонах (бревнах) сквозь которые проплывает лодка – но груда других бревен которые величественно весь август лениво ниспускались с карового озера Хозомина – вот они и нам приходится маневрировать и распихивать их чтобы проскользнуть – после чего Фред возвращается к своему часовому прочтению Страховых бланков с коротенькими комиксами и рекламками на которых встревоженные американские герои волнуются о том что станет с их родней когда их не станет – неплохо – а впереди, распластавшись по низовьям озера, дома и плоты Курорта Озера Росс – Эфес, мать всех городов для меня – мы целим прямо туда.

А вот и бережок где я провел весь день за рытьем в каменистой почве, на четыре фута в глубину, Мусорной Ямы Лесного Объездчика и за болтовней с Зилом пацаном-квартероном который бросил бегать по тропе вдоль плотины и больше его никогда не видели, бывало он вместе с братьями колол кедровые бревна по морозобоинам за отдельную плату – «Не люблю я работать на правительство, проклятье еду в ЛА» – вот он берег где, покончив с рытьем ямы и продравшись по тропе сквозь кустарник, по извилистой, к сортирной дыре, вырытой Зилом, я спустился к воде и кидался камнями в суденышки консервных банок и адмиральствовал себя Нельсоном если им не удавалось удрать и отплыть подальше и достичь Золотой Вечности – прибегнув наконец к здоровым деревянным плахам и огромным булыжникам, чтоб потопить кораблик-жестянку, но тот не желал тонуть. Ах Доблесть – И длинные длинные боны я думал что смогу добраться по ним до Плота Станции Объездчиков без лодки, но когда дошел до среднего бона и надо было перепрыгивать на три фута через неспокойную воду на притонувшее бревно я понял что вымокну и бросил это дело и вернулся – вот оно все, всё в июне, а теперь сентябрь и я еду четыре тысячи миль по городам ребра Америки —

–  Пообедаем на плоту потом подберем Пэта.

Пэт в то утро тоже вышел с поста на Кратере и отправился вниз по 15-мильной тропе, на самой заре, в 3 часа утра, и будет ждать в 2 часа пополудни. Внизу у Громового Рукава —

–  Ладно – но я посплю пока вы это делать будете,  – говорю я —

Эт’кай со старым «токаем» —

Мы втискиваемся между плотами и я вылезаю и привязываю конец к деревянному кнехту и Фред выкидывает мой мешок, теперь я босиком и мне четко – И О огромная белая кухня полная еды и радио на полке, и письма что меня ждут – Но мы все равно пока еще не проголодались, немножко кофе, я включаю радио а он едет за Пэтом, 2 часа туда и обратно, и вдруг я наедине с радио, кофе, сигаретами и странной книжонкой про героического торговца подержанными автомобилями в Сан-Диего который видит девчонку на табурете в кафешке и думает «У нее клевая жопка» – У-ух, снова в Америке.  – А по радио вдруг Вик Дэмоун поет песенку которую я совсем забыл спеть на горе, старую-престарую, не полностью забыл ее но тут не переработка, он шпарит с полным оркестром (О гений Американской Музыки!) на «В Этом Мире,

Обычных людей,

Не-о-бычных людей,

Я рад что есть ты»,

– задерживая на «ты» дыхание, «В этом мире, удовольствий чрезмерных, сокровищ незаметных», хмм, «Я рад что есть ты»[31] – Это я сказал Полине Коул чтоб та велела Саре Воэн спеть ее в 1947 году – Ох вот прекрасная американская музыка над озером, а потом, после изысканных забавных очаровательных слов диктора из Сиэтла, Ой, Вик поет

«Твоя Ладонь коснулась

Лба моего»,

неторопливо, и вступает роскошная труба, «Кларк Терри!»[32] узнаю его я, сладко играет, и старый плот постанывает нежно на своих бонах, середина яркосветлого дня – Тот же старый плот что в бурные ночи гремит и грохочет и лунный свет завывает по воде плещущим лоском, О кручина инея Последнего Северо-Запада и теперь у меня больше нет границ через которые идти и – Мир снаружи просто кусок сыра, а сам я кино, а вот хорошенькая поющая ловушка —

56

Ловко ловит меня, кабы не эти старые горы что торчат прямо из ляполакающего ляпис-лазурного берега, старый весенний снег все еще на них, вершинках, и скорбные смертные старинные летние облака промокающие розовый мирный полдень Эмили Дикинсон и ах бабочек – Дразнятся в кустарнике жучки – На плоту, никакой живности, лишь лилейное лаканье воды по подбрюшьям бревен, да постоянная струя из кухонного крана который они подвели к бесконечному горному потоку, пусть себе льется холодная весь день, так что когда нужен стакан воды вот она, подключайся – Солнышко – жаркое солнце сушит мне носки на раскаленной покоробленной палубе – а Фред уже отдал мне новую пару старых ботинок чтоб я дошел хотя бы до магазина в Конкрите купить себе новые – Я загнал торчавшие гвозди обратно в подметки большим молотком Лесной Службы на барже с мастерской, и в них будет удобно, с толстыми носками – Когда носки высыхают это всегда триумф, когда есть свежая пара, и в горах и на войне

Ангелы в Опустошении —

Видения Ангелов —

Видения Опустошения —

Ангелы Опустошения

Долго ли коротко ли но вот он появляется, старина Фред вместе с лодкой и я вижу кукольную фигурку с ним рядом за целую милю, Пэт Гартон наблюдатель с Кратерной Горы, возвращается, озираясь, радостный, совсем как я – Паренек из Портленда Орегон и все лето по радио мы с ним обменивались утешениями – «Не беспокойся, скоро закончится» скоро даже октябрь наступит – «Ага, но когда настанет этот день я просто лететь с горы буду!» вопит Пэт – Но к несчастью рюкзак у него оказался слишком тяжелым, раза в два тяжелее моего, и он чуть было не опоздал и попросил лесоруба (добрую душу) помочь донести ему рюкзак последнюю милю вниз по рукаву ручья —

Они подруливают и привязываются небольшим кончиком, что мне как раз и нравится делать самому поскольку я так уже делал с большими пеньковыми канатами швартуя сухогрузы здоровыми в туловище толщиной, широко ритмично раскачивая петли, но с маленьким кончиком тоже прикольно – Кроме этого мне хочется выглядеть полезным, мне за сегодня еще платят – Они вылезают и после того как я слушал голос Пэта все лето я смотрю на него и он на себя не похож – Мало того как только мы усаживаемся в кухне и еще когда он идет со мной рядом меня вдруг охватывает жуткое чувство что его здесь нет и я специально бросаю на него взгляд проверить – На какой-то миг этот ангел растворился – Два месяца в опустошении и вот результат, не важно как называется твоя гора – Он сидел на Кратере, который мне было видно, явно на самом краешке вымершего вулкана, среди снегов, подверженный всем бурям и переменам ветра прилетающего туда с любой стороны сквозь ложбину между Рубиновой Горой и Закваской, и с востока, и с моего севера и у него было больше снега чем у меня – И койоты выли по ночам как он говорил – И шугань выходить из хижины по ночам – если он когда-то и боялся зеленого лица в окне своего детства в пригороде Портленда, то там у него было предостаточно масок чтоб подмешаться в зеркальное отражение его глаз рыскающих по ночи – Особенно туманными ночами, когда с таким же успехом можешь оказаться в блейковской Воющей Пустоте или хотя бы в старинном Аэроплане Тридцатых Годов который заблудился в тумане с нулевым потолком – «Ты там Пэт?» в шутку спрашиваю я —

–  Я бы сказал что я тут и тоже готов ехать дальше – а ты?

–  Все решено – нам надо сделать еще кусок тропы по дамбе хоть, черт —

–  Не знаю смогу ли,  – честно признается он, он хромает.  – Пятнадцать миль с самого рассвета до рассвета – ноги у меня уже сдохли.

Я поднимаю его мешок и он весит 100 фунтов – Он даже не позаботился выкинуть 5 фунтов литературы Лесной Службы с картинками и рекламой, все это засунуто в его мешок а в довершение всего под мышкой у него спальник – Слава Богу что у его ботинок хоть подметки есть.

Мы весело обедаем разогретыми свиными отбивными, воя от масла варенья и того чего у нас там не было, и чашку за чашкой пьем крепкий кофе который я заварил, и Фред рассказывает про Пожар на Макаллистере – Кажется с самолета скинули столько сотен тонн оборудования и все это до сих пор разбросано по всему склону горы – «Надо сказать индейцам чтобы пошли туда и все съели», думаю я собираясь произнести это вслух, но индейцы-то здесь откуда?

–  Никогда больше не буду наблюдателем,  – объявляет Пэт, и я повторяю за ним следом – пока во всяком случае – У Пэта все та же короткая стрижка вся заросшая за целое лето и мне удивительно видеть насколько он молод, лет 19 или около того, а я такой старый, 34 – Меня это не волнует, я наоборот доволен – В конце концов и старине Фреду 50 а ему наплевать и мы живем как живем и расстаемся навсегда как расстаемся – Только чтоб снова вернуться в каком-то ином обличье, как в форме, сущность наших 3 соответственных существ разумеется не приняла 3 разные формы, она здесь лишь проездом – Значит все это Бог а мы ангелы разума, поэтому благослови и садись —

«Во как,  – говорю я,  – сегодня вечером куплю себе несколько бутылочек пивка – или бутылку вина – и посижу у реки» – Только я всего этого им не рассказываю – Пэт не пьет и не курит – Фред время от времени зашибает, по пути наверх в грузовичке за два месяца до этого прежде чем Энди раскупорил свою кварту 12-градусного черничного вина купленную в Марблмаунте и мы все вылакали его не успев доехать и до Ньюхэлема хотя бы – В тот раз я пообещал Энди что куплю ему большую кварту виски, в благодарность, но теперь я вижу что он где-то в других местах, на Большом Бобре со своим рюкзаком, я воровато соображаю что могу ускользнуть отсюда и не покупая Энди этой четырехдолларовой бутыли – Мы собираем вещи, после долгой застольной беседы – Фред тарахтит моторкой вниз мимо плотов Курорта (бензонасосы, лодки, номера внаем, снасти и снаряжение)  – вниз до большой белой стены Дамбы Росс – «Давай я понесу твой рюкзак Пэт», предлагаю я, прикидывая что сил у меня на это хватит и дважды тут не раздумываю ибо сказано в Гранильщике Мудрого Обета (моя библия, Ваджрачедика-праджна-парамита которая как предполагается была сказана устно – как же еще?  – самим Шакьямуни) «практикуй щедрость но думай о щедрости лишь как о слове и не более того», по этому поводу – Пэт благодарен, вздергивает мой рюкзак на себя, я беру его неохватный тяжеленный баул и влезаю в лямки и пытаюсь встать и не могу, придется для этого отпихнуть Атласа – Фред улыбается из лодки, на самом деле ему не хочется чтобы мы уходили – «Увидимся, Фред».

–  Не бери в голову

Мы отходим но в пятку мне сразу же впивается гвоздь поэтому мы останавливаемся у тропы идущей по дамбе и я нахожу кусочек сигаретной пачки рыбаков и подкладываю его вместо стельки, и мы идем дальше – Дрожь, не могу, ноги мои опять отказывают – Тропа отвесно спускается обвиваясь вокруг утеса возле дамбы – В одном месте она снова ползет наверх – Это отдых для ног, я просто сгибаюсь и пыхчу дальше – Но мы несколько раз останавливаемся, оба выдохшиеся —

–  Мы никогда не дойдем,  – повторяю все время я и лопочу на совершенно разные темы – На горе учишься чистым вещам, правда?  – ты не чувствуешь что стал ценить жизнь больше?

–  Конечно чувствую,  – отвечает Пэт,  – и буду рад когда мы отсюда свалим.

–  Ах сегодня заночуем в общаге а завтра поедем домой —

Он может подбросить меня до Маунт-Вернона на Трассе 99 в 5 часов вечера, но я лучше утром поеду стопом сам, не стану ждать.

–  Я буду в Портленде раньше тебя,  – говорю я.

Наконец тропа выравнивается у самой воды и мы шлепаем и потеем сквозь группки сидящих работников плотины Городской Электростанции – следят за шлюзом – «Куда тут катер подходит?»

Его спальник у меня под мышкой выскользнул и развернулся и я так и несу его, наплевать – Мы подходим к пристани и там такие маленькие деревянные сходни и мы топаем прямо по ним, женщине с собакой сидящим на них приходится подвинуться, мы не останавливаемся, сбрасываем поклажу на настил и я быстренько шлепаюсь на спину, мешок под голову, и закуриваю – Всё. Никаких больше троп. Катер довезет нас до Дьябло, до самой дороги, немного пройти по ней, там гигантский питтсбургский подъемник, а внизу уже поджидает наш грузовичок с Чарли за баранкой —

57

Потом вниз по тропе которую мы только что с по́том преодолели сами, бегом чтоб успеть на катер, спускаются два безумных рыболова со всем своим снаряжением и целым навесным мотором прицепленным к 2-колесной таратайке которую они катят перед собой и подпрыгивают с нею вместе – Как раз успевают, подходит катер, мы все садимся – Я растягиваюсь на сиденье и давай себе медитировать и отдыхать – Пэт где-то на корме разговаривает с туристами о том как провел лето – Катер пыхтит по узкому озеру между валунами-утесами – Я просто лежу на спине, сложив руки, с закрытыми глазами, и напрочь медитирую всю эту сцену – Я знаю что здесь больше чем видно глазу, помимо того что видно глазу – Вы это тоже знаете – Вся поездка занимает 20 минут и вскоре я уже чувствую как катер медленно подходит и стукается о причал – Подъем, берем мешки, я по-прежнему тащу здоровенный рюкзак Пэта, щедрость до самого конца?  – И даже так четверть мили по грунтовке дается нам с болью, огибаем утес, и оба! вот она платформа большого подъемника готовая легко опустить нас на тысячу футов к чистеньким домикам и лужайкам и к тысячам кранов и кабелей подсоединяющих Плотину Электростанции, Дамбу Дьябло, Дьявольскую Дамбу – дьявольски скучно тут жить, скучнее в целом мире не бывает, всего одна лавчонка да и в той нет пива – Люди поливают свои тюремные лужайки, дети с собаками, Среднепромышленная Америка посреди рабочего дня – Маленькая застенчивая девчушка держится за материно платье, мужики разговаривают, все это на платформе, и вскоре она начинает со скрежетом опускаться и мы медленно нисходим в долину земную – Я все еще считаю: «Одну милю в час в сторону Мехико к нему на Плато Высокогорной Долины в четырех тысячах миль отсюда» – щелк пальцами, кому какое дело?  – Вверх ползет большой противовес из цельного куска железа удерживающий нас в равновесии ненадежного спуска, величественные тонна за тонной черной массы, Пэт показывает мне его (с комментариями) (он собирается стать инженером)  – У Пэта легкий дефект речи, чуть заикается в возбуждении и кипении, давится словами иногда, и губа у него слегка отвисает, но ум у него острый – к тому же в нем есть мужское достоинство – Я знаю что по радио все лето он иногда очень смешно хохмил, все эти его «опа-ля» с восторгами, но по этому радио не было ничего безумнее серьезного евангелиста студента-иезуита Неда Гауди который, когда его навестила компания наших скалолазов и пожарников, завопил и захихикал как полоумный, дичее я ничего не слыхал, севшим голосом, а все оттого что так внезапно пришлось заговорить с нежданными гостями – Для меня же единственной пластинкой по радио было «Лагерю Хозомин от сорок второго», прекрасное стихотворение каждый день, поговорить со Стариной Скотти ни о чем, да несколько кратких фраз с Пэтом да несколько очарованных разговоров с Гауди да в самом начале несколько словесных уступок по части того что я готовлю, как я себя чувствую и почему – Это Пэт смешил меня чаще всего – На пожаре все время говорили про какого-то «Джона Троттера», и Пэт придумал два таких объявления: «Шмат Джона Трата сбросят со следующего самолета вместе с грузом. Джон Твист не вместился в груз первого самолета», вот взял и так и сказал – мозги совершенно набекрень —

Внизу у подъемника ни следа нашего грузовичка, сидим и ждем и пьем воду и разговариваем с маленьким мальчиком у которого большая красивая колли-лэсси посреди этого изумительного дня —

Наконец грузовичок показывается, за рулем старый Чарли, служащий в Марблмаунте, 60 лет, живет там же в маленьком трейлере, сам готовит, улыбается, печатает, замеряет бревна – читает в койке – сын у него в Германии – моет за всеми посуду в большой кухне – Очки – седые волосы – как-то на выходные когда я спустился за куревом он как раз ушел в леса со счетчиком Гейгера и удочкой —

–  Чарли,  – говорю я,  – готов поспорить что в засушливых горах Чиуауа много урана

–  Где это?

–  Южнее Нью-Мексико и Техаса, парень – ты что ни разу не смотрел «Сокровища Сьерра-Мадре» это кино про старого дуралея-старателя который обставил всех парней и нашел золото, целого золотого горного козла и они встретились с ним в трущобной ночлежке он такой в пи-джаме, старый Уолтер Хьюстон?[33]

Но я слишком не болтаю вижу что Чарли как-то неловко и насколько я знаю они не понимают ни слова из моей речи с ее франко-канадскими и нью-йоркскими и бостонскими и бродяжьими смыслами перемешанными вместе и даже с поминально-финнеганными – Они ненадолго останавливаются поболтать с лесничим, я лежу на лавке как вдруг вижу: детишки врубаются в лошадей сидя на заборе под деревом, я подхожу – Что за прекрасный миг в Скучногородишке Дьябло! Пэт валяется на травке чуть поодаль (по моему настоянию) (мы-то старые алкаши все знаем секрет этой травки), Чарли болтает со стариком из Лесной Службы, а тут этот здоровый красавец-жеребец тычется золотистым носом мне в кончики пальцев и фыркает, и кобылка с ним рядом – Детишки прыскают от нашего с маленькими лошажьими нежностями общения – Среди них 3-летний карапуз, который никак не может дотянуться —

Они мне машут и мы отправляемся, с рюкзаками в кузове, в марблмаунтскую общагу – Болтаем – И вот уже наваливаются горести не-горного мира, в узкой пыли трудно тащатся большие развалистые грузовики с камнями, нам приходится съехать на обочину и пропустить их – Тем временем справа от нас то что осталось от Реки Скагит после всех этих плотин и водосбора в Озере (небесно-нейтральном) Росс (моего Бога любви)  – кипящий раздраженный старый сумасшедший поток однако, широкий, вымывает золото в ночь, в артериальную Пасифику Сквохолвиша Квакиутля которая там в нескольких милях к западу – Моя чистейшая любимая речка Северо-Запада, у которой я сидел с винцом на пнях засыпанных опилками, ночью, пия под скворчание звезд и следя как движущаяся гора шлет и пропускает весь этот снег – Прозрачная, зеленая вода, цепляет коряги, и Ах все реки Америки которые я видел и которые видели вытечение без конца, томас-вулфовское видение Америки истекающей кровью в ночи своими реками стекающими в зев моря но затем наступают взвихренья и новорожденья, громоносен рот Миссисипи в ту ночь когда мы туда свернули и я спал в гамаке на палубе, плеск, дождь, всполох, молния, запах дельты, где Мексиканский Залив выбрасывает на помойку ее звезды и весь раскрывается навстречу покровам воды которые будут разделять как им это угодно в разделяемых недостижимых горных проходах где одинокие американцы живут в маленьких светочах – Вечно роза что течет, брошенная потерянными но неустрашимыми любовниками с мостов фей, чтоб истечь кровью в море, увлажнить труды солнца вернуться вновь, вернуться вновь – Реки Америки и все деревья по всем берегам и вся листва на всех деревьях и все зеленые миры во всей листве и все молекулы хлорофилла во всех зеленых мирах и все атомы во всех молекулах, и все бесконечные вселенные внутри всех атомов, и все наши сердца и вся наша ткань и все наши мысли и все наши мозговые клетки и все молекулы и атомы в каждой клеточке, и все бесконечные вселенные в каждой мысли – пузырьки и шарики – и все звездные светы танцующие на всех волночках рек без конца и везде в мире бог с ней с Америкой, ваши Оби и Амазонки и Уры я верю и Конго-принадлежащие Озеро-плотинные Нилы чернейшей Африки, и Ганги Дравидии, и Янцзы, и Ориноки, и Платы, и Эйвоны и Мерримаки и Скагиты —

Майонез —

майонез плывет в банках

Вниз по реке

58

Мы едем вниз по долине в собирающейся темноте, миль 15, и подъезжаем к тому повороту за которым по правую руку мили прямой асфальтированной дороги среди деревьев и угнездившихся меж стволов фермочек к Лесничеству в тупике, такая изумительная дорога чтобы гнать по ней что та машина которая последней подвозила меня сюда два месяца назад, немного вторчав от пива, залупила меня к Лесничеству со скоростью 90 миль в час, свернула на гравий подъезда на 50, взметнула облако пыли, до свиданья, и вихляясь с ревом унеслась прочь, так что Марти Помощник Лесничего встретившись со мною впервые.

–  Ты Джек Дулуоз?  – Рука протянута потом же добавил: – Это твой друг?

–  Нет.

–  Я б не против поучить его кое-чему насчет превышения скорости на государственной собственности —

И вот мы опять подъезжаем, только медленно. Старый Чарли сжимает баранку а наша летняя работа сделана —

В общаге под большими деревьями (Лентяй 6 написано на ней краской) пусто, мы кидаем вещи на койки, все замусорено книжками про девок и полотенцами после недавних шараг пожарников направлявшихся на Макаллистер – Каски на гвоздиках, старое радио которое не хочет играть – Я сразу же начинаю с того что развожу большой костер в печке душевой, чтоб залезть под горячий душ – Пока я вожусь со спичками и щепками, подходит Чарли и говорит «Разводи побольше» и берет топор (который сам наточил) и удивляет меня до чертиков своими внезапными резкими ударами (в полутьме) начисто раскалывая поленья и стряхивая их с топора, это в 60-то лет даже я так колоть дрова не могу – насмерть —

–  Боже мой Чарли, я и не знал что ты так топором орудовать можешь!

–  Ага.

Из-за небольшой красноты его носа я предполагаю что он оседлый алкаш – ни фига – когда он пил то он пил, но не на работе – Тем временем Пэт в кухне разогревает старое баранье рагу – Так мягко и восхитительно снова спуститься в долину, тепло, ветра нет, несколько листиков осени желтеют в траве, теплые огни домов (дом Лесничего О’Хары, с тремя детишками, Герке тоже)  – И вот впервые я понимаю что это уже в самом деле Осень и умер еще один год – И эта слабая неболезненная ностальгия по Осени висит дымком в вечернем воздухе, и ты знаешь «Ну Вот, Ну Вот, Ну Вот» – На кухне я набиваю утробу шоколадным пудингом и молоком и целой банкой абрикосов и сгущенкой и промываю все гигантской тарелкой мороженого – Записываю свою фамилию на листке пообедавших, имея в виду что с меня вычтут 60 центов за еду —

–  И это все что ты есть собираешься – а рагу?

–  Нет, мне больше ничего не хотелось – я наелся.

Чарли тоже ест – Мои чеки на несколько сот долларов в закрытой на ночь конторе, Чарли вызывается мне их принести —

–  Не-а, я только три доллара на пиво в баре потрачу в конечном итоге.  – Лучше устрою себе спокойный вечерок, в душе помоюсь, посплю —

Мы заходим в трейлер к Чарли немного посидеть, словно соседи заглядывают в кухню на огонек где-нибудь на ферме Среднего Запада, я не выдерживаю этой скуки, ухожу в душ —

Пэт немедленно начинает храпеть а я заснуть не могу – Выхожу и сижу на бревнышке в ночи Индейского Лета и курю – Думаю о мире – Чарли спит в своем трейлере – С миром все нормально —

Передо мной лежат приключения с другими ангелами что гораздо побезумнее, и опасности, хоть я и не могу предвидеть но полон решимости быть нейтральным – «Буду просто проездом через всё, как то что проездом через всё» —

А завтра пятница.

Наконец я и впрямь засыпаю, наполовину вылезши из спальника так тут тепло и душно на низкой высоте —

Утром я бреюсь, воздерживаюсь от завтрака в пользу плотного обеда, иду в контору за чеками,

Яркое утро на утренних столах

Где мы пред ликом нежной музыки

расплаты

59

Начальник на месте, большой добрый мягкий О’Хара с сияющей физиономией, он кивает и говорит приятности, Чарли за столом обалдевший от бланков как обычно, и тут заходит помощник лесничего Герке одетый (еще с пожара, когда настал его час) в комбез лесоруба с традиционными подтяжками, и в синюю легко стирающуюся рубаху, и с сигаретой во рту, пришел на утреннюю работу в контору, и очки аккуратные и опрятные, и только что от молодой жены из-за утреннего стола – Говорит нам:

–  Что ж, вреда вам это не принесло.  – В том смысле что мы нормально выглядим, хоть и думали что уже померли, Пэт и я – И они выкатывают большие чеки чтоб нам скитаться с ними по всему миру, я ковыляю полторы мили до городка в башмаках, набитых оберточной бумагой, и плачу в магазинчике по счету свои 51 доллар 17 центов (за всю летнюю провизию) и на Почте, где рассылаю долги – Трубочка мороженого и последние бейсбольные новости на зеленом стуле возле травки, но газета такая новая и чистая и свежеотпечатанная что пахнет краской и мое мороженое от этого прокисает, а меня не оставляет мысль газету съесть, отчего начинает тошнить – от всей этой газеты, от Америки вообще тошнит, не могу же я съесть газету – все напитки которые они подают это газета, и двери универсама открываются автоматически перед вздутыми брюхами беременных покупателей – газета слишком суха – Мимо проходит веселенький торговец и спрашивает

–  Там что новости бывают?

Сиэтлская «Таймс» —

–  Ага, про бейсбол,  – отвечаю я – облизывая конус мороженого – готовый начать автостоп через всю Америку —

Ковыляю обратно в общагу, мимо гавкающих собак и северо-западных субъектов сидящих в дверных проемах маленьких коттеджей беседуя о машинах и рыбалке – Иду на кухню и разогреваю себе обед из яичницы, пять яиц с хлебом и маслом, и все – Ради кайфа дороги – Как вдруг заходят О’Хара и Марти и говорят что с Наблюдательной Горы только что сообщили о пожаре, пойду ли я с ними?  – Нет, не могу, показываю им башмаки, даже Фредовы жалкая замена, и говорю

–  У меня мышцы не выдержат, на ступнях – по маленьким камешкам,  – идти искать то что возможно и не пожар вовсе а просто дым о котором сообщил самый сообщительный Хауард с Наблюдательной Горы да и дым наверняка промышленный какой-нибудь – В любом случае не могу себе этого вообразить – Они чуть ли не заставляют меня передумать, я не могу – и мне жаль когда они уходят – и я хромаю к общаге чтобы сняться отсюда, а Чарли вопит из дверей конторы

–  Эй Джек, чё там хромаешь?

60

Что меня подхлестывает, и Чарли отвозит меня на перекресток, и мы обмениваемся прощаньями, и я обхожу кругом машину с рюкзаком и говорю

–  Ну я пошел,  – и машу первому же проходящему автомобилю, который не останавливается – Пэту, которому я только за обедом сказал «Мир вверх тормашками и смешной и это сумасшедшее кино» я говорю

–  Прощай Пэт, как-нибудь увидимся, аста ла виста,  – и обоим: – Адиос,[34] – а Чарли отвечает:

–  Опусти мне открытку.

–  С видами?

– Ага, любую – (потому что я договорился чтобы последние чеки мне отправляли почтой в Мексику) (поэтому позже с самого донышка мира я и впрямь послал ему открытку с ацтекским красным головным убором) – (за что я вижу меня стебают все они втроем, Герке, О’Хара и Чарли: «У них там они тоже есть», имея в виду индейские рожи) —

–  Прощай Чарли,  – а я так и не узнал как его фамилия.

61

Я на дороге, после того как они уезжают, иду полмили пешком чтобы свернуть за поворот и скрыться у них из глаз когда они вернутся – Вот едет машина не в ту сторону но останавливается, в ней Фил Картер который постоянно в лодке на озере, старая добрая сезонная душа, такой же искренний и широкий как угодья к востоку, с ним едет 80-летний старик – этот яростно и упорно смотрит на меня своими огненными глазами —

–  Джек, хорошо что встретились,  – это мистер Уинтер он построил хижину на Пике Опустошения.

–  Отличная хижина, мистер Уинтер, вы знатный плотник,  – и я на самом деле не льщу ему, вспомнив ветра лупившие по такелажу на крыше когда сам дом, утопленный в бетоне стальными стержнями, даже не пошелохнулся – лишь только когда гром потряс всю землю и в 900 милях к югу в долине Милл-Вэлли родился еще один Будда – мистер Уинтер яростно прожигает меня своим освещенным взглядом, и ухмылка широченная – как у старины Конни Мэка – как у Фрэнка Ллойда Райта – Мы жмем друг другу руки и расстаемся. Фил, это тот мужик который читал по радио письма мальчишкам, нет ничего печальнее и искреннее такого чтения « – и Мама хочет тебе сообщить что Джж – дж – Джилси родился 23 августа, такой славненький мальчонка – И здесь говорится» (встревает Фил) «не очень правильно написано, мне кажется твоя Мама что-то не так решила написать» – Старина Фил из Оклахомы, где неистовствуют «Черокские Пророки» – Он отъезжает прочь в своей гавайской спортивной распашонке, с мистером Уинтером (Ах Энтони Троллоп[35]), и я его больше уже никогда не вижу – Лет 38-ми – или 40-ка – сидел у телевидения – пил пиво – срыгивал – ложился спать – просыпался с Господом. Целовал жену. Покупал ей маленькие подарки. Ложился спать. Спал. Водил лодку. Плевать хотел. Никогда не жаловался. И не критиковал. Никогда не говорил ничего кроме простых обычных разговоров о Дао.

Я иду эти полмили за жаркий полыхающий поворот, солнце, марево, весь день автостопа с тяжелым рюкзаком будет опален солнцем.

Собаки облаивают меня с ферм но меня не тревожат – Старый Навахо Джеко-Яки Чемпион Ходьбы и Святой Самопрощенной Ночи топает себе дальше к темноте.

62

За поворотом наверняка так что Пэт и Чарли не будут надо мною смеяться, и даже может быть О’Хара с Герке где-нибудь сейчас едут и увидят тут меня, своего постоянного летнего наблюдателя, что стоит опустошенный на пустой дороге в ожидании 4000-мильного перегона – Ясный сентябрьский денек с парящим теплом, и жарковато, я вытираю лоб большой красной косынкой и жду – Вот идет машина, сигналю ей, трое стариков, проносится мимо и останавливается поодаль и я пускаюсь за ней с мешком через плечо —

–  Куда едешь, сынок?  – по-доброму спрашивает меня крючконосый дед за рулем с трубкой во рту – Двое других смотрят с любопытством —

–  В Сиэтл,  – говорю я,  – по Девяносто девятой, Маунт-Вернон, Сан-Франциско, всю дорогу —

–  Что ж мы можем тебя чутка подбросить.

Выясняется что они едут в Беллингэм по 99-й но это к северу от моего маршрута и я прикидываю что вылезу там где они свернут с Дороги 17 по Долине Скагит – Потом забрасываю мешок на заднее сиденье и втискиваюсь на переднее потеснив там двоих стариканов, не думая, не осознавая что тому который рядом со мной это может не понравиться – Я чувствую как он весь застывает от любопытства немного погодя, а я тем временем болтаю себя не помня и отвечаю на все их вопросы про здешнее захолустье – Ну и странные же эти трое старперов! Водитель уравновешенный, справедливый, открытый, решил жить в согласии с Богом, и остальные это знают – рядом его старейший партнер, тоже Богопослушный, но не так залипает по доброте и кротости, немного всеобще подозрителен – Все это ангелы в пустоте – На заднем сиденье такой натуральный хитрован, в том смысле что с ним все в порядке, он просто по жизни занял заднее сиденье, чтобы наблюдать и интересоваться (вроде меня) и поэтому как и во мне в нем есть немного от Дурня и еще немного есть от Лунной Богини – Наконец когда я говорю «Там наверху дует славный ветерок», чтобы закруглить долгую беседу, а Крючконосый тем временем срисовывает один за другим повороты, никто мне не отвечает, мертвая тишина, и такого меня молодого Колдуна типа наставили на путь истинный Трое Старых Колдунов чтоб я хранил молчание, ибо ничто не имеет значения, мы все Бессмертные Будды Познавшие Время, поэтому я затыкаюсь и наступает долгое молчание пока хорошая машина несется дальше а меня переправляют на другой берег Нирманакайя, Самбогхакайя и Дхармакайя все Трое Будды, а на самом деле один, рука моя ниспадает на ручку правой дверцы а ветер дует мне в лицо (и еще от впечатлительности-возбужденности того что я вижу «Дорогу» после многих месяцев среди скал) я врубаюсь в каждый домик и дерево и луг по пути, хорошенький мирок взбитый для нас Господом чтоб мы его разглядывали и странствовали и смотрели как в кино, тот же самый грубый мир что исторгнет дыханье из нашей груди и уложит нас в конце в омертвевшие гробницы, нас кто не станет жаловаться (кому лучше этого не делать)  – Чеховский ангел тишины и печали пролетает над нашей машиной – Вот мы въезжаем в старый бетонный Конкрит и минуем узкий мост и тут все эти кафкианские серые цементные заводы и подъемники для бадей с бетоном в милю длиной уходящие в бетонную гору – потом маленькие американские автомобильчики запаркованные наискось монашеской деревенской Главной улицы, с жаркими вспыхивающими витринами скучных лавок, «Пятерок-Десяток»,[36] женщины в ситцевых платьях покупают пакеты чего-то, старые фермеры проминают ляжки в магазине кормов, в скобяной лавке, люди в темных очках на Почте, такие сцены я буду видеть до самых границ Феллахской Мексики – сквозь эти сцены мне придется ехать стопом и сквозь них придется оберегать мешок (на Перевале Гранта в Орегоне за два месяца до этого жирный старый ковбой на грузовике с гравием специально пытался переехать мой рюкзак стоявший на дороге, я выдернул его как раз вовремя, он лишь осклабился) (Я помахал чтобы он вернулся, потряс кулаком, слава богу что он меня не видел, это было б «Он нынче в каталажке, этот наш Бродяга Боб, раньше пил играл и грабил, а теперь он занемог») (и нет мне спасенья с широкополой ковбойской опустошенной мексиканской шляпой, сворачивая сигаретки в захудалом салуне, а потом подрежу кобылку да и дерну в старую Мексику) (Монтерей, Масатлан желательно)  – Три старых обормота докатывают меня до окраины Седро-Вулли где я и вылезаю чтобы ехать стопом по 99-й – Спасибо им —

Я перехожу через раскаленную дорогу к городку, надо купить новую пару ботинок – Сперва причесываюсь на бензоколонке и выхожу и там на тротуаре чем-то занята симпатичная женщина (расставляет банки) и ее ручной енот подходит ко мне а я присел на корточки на минутку сворачивая сигаретку, тянется своим длинным странным нежным носом к кончикам моих пальцев и просит поесть —

Потом я стартую – на той стороне уходящей за поворот дороги какая-то фабрика, парень что там дежурит у ворот наблюдает за мною с величайшим интересом – «Посмотрите на этого типа с рюкзаком за спиной он голосует на дороге, куда это к чертям собачьим он направляется? откуда он едет?» Он смотрит на меня так пристально пока я двигаюсь дальше, ныряю в кусты по-быстрому пописать, и дальше через каровые озера и канавы нефтеразработок между асфальтовых полос автотрассы, и выхожу оттуда и ковыляю в своих больших раздолбанных с торчащими гвоздями башмаках уже в сам Седро-Вулли – Первой моей остановкой будет банк, вот он банк, некоторые таращатся пока я тащусь мимо – да-да, карьера Джеки Великого Святого Пешехода только началась, он свято заходит в банки и меняет правительственные чеки на дорожные аккредитивы —

Я выбираю хорошенькую рыженькую хрупкую девчушку типа школьной училки с голубыми доверчивыми глазами и объясняю ей что хочу получить аккредитивы и куда иду и где был и она выказывает интерес, да так что когда я говорю «Надо подстричься» (имея в виду за все летние горы) она отвечает «Да непохоже что очень нужно» и оценивает меня по достоинству, и я знаю что она меня любит, и сам люблю ее, и знаю что сегодня вечером могу с нею гулять под ручку до берегов Скагита под светом звезд и ее не будет заботить что я сделаю, милую – она позволит мне осквернять себя по-любому и всякому, ей этого и хочется, женщинам Америки нужны партнеры и возлюбленные, они стоят в мраморных банках весь день и имеют дело с бумагой и бумагу же им подают в Дорожном Кафе после Бумажного Кино, а они хотят целующих губ и рек и травы, как в старину – Я настолько погружаюсь в ее хорошенькое тело, и милые глаза, и нежный лоб под нежной рыженькой челочкой, и в крохотные веснушки, и тонкие запястья, что не замечаю как позади уже скопилась очередь из шести человек, злые ревнивые старухи и молодые парни в спешке, я быстро ретируюсь со своими аккредитивами, подбираю сумку и смываюсь – Бросаю единственный взгляд назад, она уже занята со следующим клиентом —

Как бы то ни было настало время выпить первое за десять недель пиво.

Вот салун… по соседству.

Стоит жаркий день.

63

Я беру пиво у большой сияющей стойки и сажусь за столик, спиной к бару, и сворачиваю покурить, и подходит трясущийся старик лет 80 с клюкой, садится за столик рядом со мной и ждет глядя своими тусклыми глазами – О Гоген! О Пруст! будь я таким же художником или писателем, уж я бы описал это изъеденное и гнусное лицо, пророчество всего горя людского, никаких век, никаких губ, никаких пизд под светом звезд для этой милой несчастной развалины, и все эфемерно, и все равно уже утрачено – Выуживает свой маленький доллар целых пять минут – Держит его дрожащими руками – Долго смотрит в сторону бара – Бармен занят – «Почему он сам не встанет и не сходит себе за пивом?» О, это история спеси днем в баре Седро-Вулли на северо-западе Вашингтона в мире в пустоте которая суть опустошение вверх тормашками – Наконец он начинает грохотать своей клюкой и стучать требуя чтобы его обслужили – Я допиваю пиво, беру еще – Думаю принести пива ему – К чему вмешиваться? Черный Джек запросто может влететь сюда паля из всех револьверов и я прославлюсь на весь Запад застрелив Слэйда Хикокса в спину? Пацан из Чиуауа, я ничего не говорю —

Два пива не вставляют меня, я понимаю что в алкоголе нужды нет что бы ни было у тебя на душе —

Я выхожу купить себе башмаки —

Главная улица, магазинчики, спортивные товары, баскетбольные, футбольные мячи для наступающей Осени – Элмер счастливый пацан уже готов воспарить над футбольным полем и трескать здоровые отбивные на школьных банкетах и получать свой аттестат, уж я-то знаю – Захожу в магазин и топаю в глубину и снимаю глиноступы и пацан подает мне синие ботинки с полотняным верхом и толстыми мягкими подметками, я их надеваю и прохаживаюсь, как по раю гуляешь – Покупаю, оставляю старые башмаки прямо там и выхожу —

Присаживаюсь у стенки и закуриваю сигарету и врубаюсь в маленький полуденный город, за городом сенно-зерновая силосная башня, железная дорога, склад леса, совсем как у Марка Твена, вот где Сэм Грант[37] положил целый миллион за могилы Гражданской Войны – эта сонная атмосфера вот что разожгло пожар в виргинской душе Джексона Каменной Стены, растопка —

Ладно, хватит – обратно на шоссе, через пути, и на поворот ловя движение на все три стороны —

Жду минут пятнадцать.

«На стопе,  – думаю я, чтоб упрочить себе душу,  – бывает хорошая Карма и плохая Карма, хорошая компенсирует плохую, где-то дальше по этой дороге,  – (я смотрю и вот они, концы ее в мареве, безнадежное безымянное наше ничто),  – есть парень который возьмет тебя до самого Сиэтла чтобы ты сегодня же вечером получил газеты и вино, будь добрым и жди» —

А останавливается светловолосый пацан с язвой поэтому он не может играть в футбольной команде старшеклассников Седро-Вулли, но был восходящей звездой (я думаю так, он наверняка был лучшим), но ему позволили бороться в команде по борьбе, у него крупные ноги и руки, в 17 я тоже был борцом (Чемпион «Черная Маска» в квартале) поэтому мы разговариваем о борьбе —

–  Это классическая борьба где становишься на четвереньки, а парень у тебя со спины, и погнали?

–  Правильно, никакой туфты как в телике – все по-настоящему.

–  А как очки считают?

Его долгий обстоятельный ответ довозит меня до самого Маунт-Вернона но мне вдруг становится его жалко, что не смогу остаться побороться с ним, и даже мячик попинать, он в самом деле одинокий американский пацан, как и та девчонка, ищет ничем не усложненной дружбы, чистоты ангелов, я содрогаюсь от мысли о клаках и кликах в старших классах раздирающих его на части к тому же его родители и предостережения врача и ему достается только пирожок среди ночи, никакой луны – Мы жмем друг другу руки, вылезаю, и вот он я в 4 пополудни жаркое солнце и машины возвращаются домой с работы равномерным потоком, на углу, перед бензоколонкой, все так озабочены тем чтобы свернуть за угол что им некогда рассматривать меня поэтому я там зависаю почти на целый час.

Смешно, жутко, человек сидит в кадиллаке на обочине и кого-то ждет, сперва когда он трогается я сигналю ему, он глупо ухмыляется и разворачивается и останавливается на той стороне дороги, затем снова заводится и снова разворачивается и опять проезжает мимо (на этот раз я глух и нем) и опять останавливается, раздраженное нервное лицо, О Америка что сделала ты со своими детьми машина! Однако магазины полны лучшей в мире еды, вкуснейших добряков, нового урожая персиков, дынь, всех сливочных плодов Скагита богатого личинками и влажной землей – Потом подъезжает «эм-джи» и боже мой там же Рыжий Коан за рулем, с девчонкой, он говорил что лето проведет в Вашингтоне, яростно разворачивается на подъездной дорожке к гаражу а я ору «Эй Рыжий!» и уже пока ору вижу что это не Рыжий и елки-палки вот скалится с видом я-вас-не-знаю, даже не ухмылка, оскал, скалится за своими рычагами и баранкой, вжик, разворачивается и с ревом прочь перднув выхлопом мне в лицо, вот так Рыжий Коан – и даже так я не уверен что это был на самом деле не он, изменившийся и злой – причем злой на меня –

Мрак.

Мрук.

Пусто.

Но вот подъезжает 90– или 80-летний старец-устарец патриархический ариец с седыми волосами сидит низко и старчески за высоким рулем, останавливается ради меня, я подбегаю, распахиваю дверцу, он подмигивает.

–  Забирайся, мо́лодец – я могу тебя чуть-чуть подвезти по дороге.

–  Далеко?

–  О – пару миль.

Опять будет совсем как в Канзасе (1952) когда меня тоже подвезли несколько миль по дороге а кончилось тем что я оказался на закате на открытых равнинах все пролетают мимо на 80 к Денверу и больше ничего – Но я пожимаю плечами, «Карма-карма», и лезу в машину —

Он немного разговаривает со мной, совсем чуть-чуть, я вижу что он по-настоящему стар, смешной к тому же – Шкандыбает на своей развалюхе по дороге, всех обгоняет, выбирается на прямой участок шоссе и запуливает 80 миль в час через фермерские поля – «Боже милостивый, а если у него сердце схватит!» —

–  А вы медлить вообще не любите, правда ведь?  – спрашиваю я, не отрывая взгляда от него и от руля —

–  Не-а, сэр.

И разгоняется еще быстрее…

Теперь меня переправляет в старую Буддаландию Жарсафо через реку He-Рек сумасшедший старый Святой Бодхисаттва – и он либо доставит меня туда быстро либо не доставит вообще – Вот твоя Карма, спелая как персик.

Я держусь – В конце концов он не пьян, как тот жирный тип в Джорджии (1955) который делал 80 по обочинам и все время смотрел на меня а не на дорогу и от него несло самогоном, от него я удрал раньше чем собирался и сел на автобус до Бирмингема так меня перетрясло —

Нет, этот Папик нормально довозит меня и высаживает у самых ворот фермы на семи ветрах, вот его крыльцо обсаженное вязами, его поросята, мы пожимаем руки и он идет ужинать —

Я остаюсь стоять а машины пролетают мимо, я знаю что застрял на некоторое время – Да и поздновато становится —

Но грузовик с какой-то техникой невнятно ревет и тормозит и пропахивает облака пыли для меня в обочине, я подбегаю и запрыгиваю в кабину – Вообразите себя со своим Героем лицом к лицу! Здоровенный Двуцветный Амбал Чемпион ИРМ-овского типа просоленный морской волчара с огромными кулачищами не боится никого и больше того язык у него подвешен и больше того строит мосты и за спиной у него его мостостроительные растворы и монтировки и инструменты – А когда я говорю ему что еду в Мексику отвечает:

–  Ага, Мексика, мы с женой суем спиногрызов в трейлер и отчаливаем – проехали аж до самой Центральной Америки – Спали и ели прямо в трейлере – Жена за меня по-испански разговаривала – Я текилу попивал в барах то там то тут – Хорошее образование для детишек – Вернулись только на прошлой неделе по Монтане поездили немного доехали до Восточного Техаса и обратно.  – И могу себе представить каких-нибудь бандитов что попробовали бы на него наехать, в нем 230 фунтов гордой кости и мускулов – что он мог бы натворить разводным ключом или ломиком ох как не хотел бы я рисовать такую картину даже соусом для спагетти, как какой-нибудь Ороско[38] – Он везет меня в Эверетт и высаживает под жарким поздним солнцем на угрюмом местном полу-Бродвее с неожиданно мрачной пожарной каланчой из красного кирпича и часами и я чувствую себя ужасно – вибрации в Эверетте низки – Сердитые рабочие текут мимо в машинах воняющих выхлопами – Никто не соизволяет взглянуть на меня без презрительной ухмылки – Это ужасно, это ад – Я начинаю осознавать что мне следует вернуться в свою горную хижину в холодной лунной ночи. (Эвереттская бойня!)

Но нет! Парад приключений марширует Кармой – Я в этом по уши до конца, мертвый – Придется чистить зубы и тратить деньги до концов времени, по меньшей мере до того дня когда стану последней старухой на земле глодающей последнюю кость в окончательной пещере и я перхаю свою последнюю молитву в последнюю ночь прежде чем больше уже не проснусь – Затем начну торговаться с ангелами в раю но с такой особой астральной скоростью и экстазом поэтому может мы будем и вовсе не против, наверное – Но О Эверетт! Высокие трубы лесопилен, и дальние мосты, и жаркая безнадега в мостовой —

В отчаянье прождав полчаса захожу в столовку и заказываю гамбургер и молочный коктейль – ибо на автостопе я позволяю своему бюджету на питание возрасти – Девушка в столовке столь нарочито холодна что я еще глубже впадаю в отчаяние, она хорошо сложена и аккуратна но тускла и у нее бесчувственные голубые глаза а на самом деле она вся заинтересована каким-то парнем средних лет который как раз в этот миг отваливает оттуда в Лас-Вегас играть, его машина стоит снаружи, и когда он уходит она кричит ему вслед

–  Покатай меня на своей машине как-нибудь,  – а он так уверен в себе что меня это изумляет и бесит,

–  О я подумаю,  – или что-то в том же заносчивом роде, и я смотрю на него и у него короткая стрижка и очки и подонок на вид – Он садится в машину и уезжает в свой Лас-Вегас через это всё – Мне кусок едва в горло лезет – Плачу по счету и спешу оттуда подальше – Перехожу через дорогу с полной выкладкой – уф, ой – Я наконец добрался до дна (горы).

64

Стою на солнцепеке и не замечаю футбольной баталии происходящей у меня за спиной к западу в ярком сиянии солнца, пока моряк который тоже едет стопом не проходит мимо и не говорит

–  Семафорь хип-хип,  – и я смотрю и вижу его и одновременно как играют мальчишки и тут как раз одновременно останавливается машина с заинтересованной личностью за рулем, и я бегу сесть туда, кидая последний взгляд на футбольную игру где как раз какой-то пацан проводит мяч сквозь полузащиту и его гасят —

Я прыгаю в машину и вижу что в ней какой-то тип вроде тайного педика, что означает он все равно добродушный, поэтому я молвлю словечко за моряка:

–  Он тоже едет стопом,  – и мы и его подбираем, и троица на переднем сиденье закуривает и едет в Сиэтл, все очень запросто.

Бессвязный треп о службе на флоте – как тягостно,

–  Меня расквартировали в Бремертон и я бывало выходил по субботам вечером но стало гораздо лучше когда меня перевели в…  – и тут я закрываю глаза – После проявления кое-какого интереса к той школе где учился водитель, Вашингтонский Универ, он предлагает выбросить меня в самом студгородке, я сам подымаю эту тему, поэтому мы высаживаем моряка по дороге (апатичный мореман ему на все плевать едет стопом с нижним бельем своей девчонки в бумажном пакете а я думал в нем полно персиков, но моряк показывает мне шелковую комбинашку лежащую сверху) —

Со студгородком Университета штата Вашингтон все в порядке и он довольно-таки Вечен с большими новыми общежитиями в миллион окон и долгими поздними пешеходными дорожками уводящими прочь от бешенств уличного движения и О весь этот колледж включенный-в-город, он для меня как китаец, я не умею его вычислить, мой мешок все равно слишком тяжел, я сажусь на первый попавшийся автобус до центра Сиэтла и вскоре пока мы пролетаем мимо старых полосок морской воды с древними шаландами, и красное солнце тонет за мачтами и односкатными крышами, так-то лучше, я понимаю, это старый Сиэтл тумана, старый Сиэтл Город под покровом, старый Сиэтл про который я читал пацаном в фантомных детективных книжонках и про который читал в Синих Книгах Для Мужчин[39] все про старину когда сотня человек вламывалась в погреб к бальзамировщику и выпивала бальзамирующую жидкость и все умирали, и когда всех напаивали и вербовали таким образом на суда в Китай, и про грязевые низины – Хибарки с чайками.

Следы девчонки

на песке

–  Старая мшистая свая

Сиэтл кораблей – сходней – доков – тотемных столбов – древних локомотивов на стрелках набережной – пар, дым – Скид-Роу, бары, Индейцы – Сиэтл моего отроческого видения встающего передо мною на ржавой старой мусорке со старым бесцветным забором завалившимся в общем сумбуре —

Деревянный домик

сыро-сер —

розовый свет в окошке

Я прошу водителя автобуса высадить меня в центре, спрыгиваю и топочу мимо Городской Ратуши и голубей в общем направлении к воде где я знаю что найду хорошую чистую комнату на Скид-Роу с кроватью и горячей ванной дальше по коридору —

Я прохожу до самой Первой авеню и сворачиваю влево, оставляя магазинную публику и сиэтлян за спиной и опа! вот все человечество хеповое и прикольное тусуется по вечернему тротуару изумляя меня аж глаз выпадает – индейские девочки в брючках, с индейскими мальчиками стриженными под Тони Кёртиса – сплетенные – рука об руку – семьи достославных сезонников только что поставили свою машину на стоянку, идут на рынок за хлебом и мясом – Пьяницы – Двери баров мимо которых я пролетаю невероятны от толпящегося печального ждущего человечества, крутящего в пальцах стаканы и глядящего вверх на поединок Джонни Сакстона – Кармена Базилио по телевизору – И бац! Я понимаю что сейчас Вечер Пятницы по всей Америке, в Нью-Йорке всего-навсего десять часов и поединок в Гардене только начался и портовые грузчики в барах на Северной Реке все смотрят его и пьют по 20 пив на нос, и Сэмы[40] сидят в первом ряду у самого ринга делают ставки, их хорошо видно на экране, расписанные вручную галстуки из Майами – по сути во всей Америке Вечер Поединков В Пятницу и Большой Драчки – Даже в Арканзасе его смотрят в бильярдной и снаружи в домике на хлопковом поле по телевизору – везде – Чикаго – Денвер – сигарный дым повсюду – и Ах печальные лица, теперь я забыл и вижу и вспоминаю, пока проводил все лето расхаживая взад-вперед и читая молитвы на горных вершинах, скал и снега, потерявшихся птиц и фасоли, эти люди сосали сигареты и напитки и расхаживали взад-вперед и читали молитвы и в собственных душах тоже, по-своему – И все это вписано в шрамы их лиц – Я должен зайти в этот бар.

Разворачиваюсь и вхожу.

Швыряю мешок на пол, беру пиво у многолюдной стойки, сажусь за столик, уже занятый еще одним стариком глядящим в другую сторону на улицу, и свертываю самокрутку и наблюдаю поединок и лица – Здесь тепло, человечество тепло, и в нем есть потенциал любви, я могу его разглядеть – Я чистая свежая маргаритка, я знаю – Я мог бы произнести им речь и напомнить им и пробурить их вновь – Но даже тогда я увижу на их лицах скуку «Ох, мы знаем, мы это все уже слышали, и мы просидели здесь все это время ожидали и молились и глядели поединки по вечерам в пятницу – и пили» – Боже мой, они пили! Каждый пьянь конченая, я ведь вижу – Сиэтл!

Мне им нечего предложить кроме своей глупой рожи, которую я все равно отвращаю в другую сторону – Бармен занят и вынужден переступить через мой рюкзак, я отодвигаю его в сторону, он говорит «Спасибо» – Меж тем Базилио не больно от легких ударов Сакстона, он вступает и начинает дубасить того от и до – тут кишки против мозгов и кишки победят – Всё в этом баре кишки Базилио, лишь я просто мозги – Нужно побыстрее выбраться – К полуночи они затеют собственную драчку, молодые крутняки в кабинке – Надо быть совсем уж рехнувшимся диким мазохистом Джонни Ньюйоркцем чтобы поехать в Сиэтл ввязываться в кабацкие драки! Тебе шрамов надо! Основ боли! Внезапно я начинаю писа́ть как Селин —

Я выметаюсь оттуда и иду снимать себе на ночь номерок на Скид-Роу.

Ночь в Сиэтле.

Завтра – дорога на Фриско.

65

Отель «Стивенз» – старенькая чистенькая гостиница, заглядываешь в большие окна и видишь чистый кафельный пол и плевательницы и старые кожаные кресла и часы говорят и серебрянооправый портье в клетке – Доллар семьдесят пять за ночь, для Скид-Роу круто, но клопов нет, это важно – Я беру себе номер и поднимаюсь на лифте с господинчиком, второй этаж, и захожу в комнату – Швыряю мешок в кресло-качалку, растягиваюсь на кровати – Мягкая постель, чистые простыни, передышка и пристанище до часу дня времени выписки завтра —

Ах Сиэтл, печальные лица баров человеческих, и не осознаете что вы вверх тормашками – Ваши печальные головы, люди, свисают в неограниченной пустоте, мельтешите поверху улиц и даже в комнатах, вверх тормашками, ваша мебель вверх тормашками и удерживается гравитацией, ей всей не дают улететь лишь законы разума вселенной, Бога – Бога ждете? А поскольку Он не ограничен то не может существовать. Бога ждете? То же самое, милый Бронкс-певец. Там ничего нет кроме сущности разуматерии первичной и странной а форма и названия которые вы ей даете ничего не решают – фу, я поднимаюсь и выхожу купить себе вина и газету.

В месте для еды и питья до сих пор показывают бокс но вот что еще меня привлекает (на розовой голубой неоном зажигающейся улице) мужчина в жилете тщательно выписывает мелом счет сегодняшних бейсбольных матчей на огромной доске, как в старину – Я стою и наблюдаю.

В газетном киоске боже мой тысяча книжек с девчонками выставившими все свои похотливые груди и бедра в вечность – Я понимаю «Америка с ума сходит по сексу, им вечно не хватает, что-то не так, где-то, совсем скоро эти книжки с девчонками станут в невозможную обтяжку, каждая складка и морщинка будут тебе выпирать кроме дыры и соска, они рехнулись» – Конечно я тоже смотрю, у стеллажа, вместе с другими сексуально озабоченными.

Наконец покупаю сент-луисские «Спортивные новости» чтоб быть в курсе последнего бейсбола и журнал «Тайм», чтоб быть в курсе мировых новостей и прочесть про Эйзенхауэра машущего ручкой из поездов, и бутылку итальянского портвейна «Швейцарская колония», дорогого из лучших – думал я – С этим пилю обратно по проспекту и тут вижу кабаре: «Пойду сегодня вечером в кабаре!» хихикаю я (вспомнив Старого Хауарда в Бостоне) (а недавно я прочел как Фил Силверз[41] закатил старомодное представление в каком-то кабаре где-то и что за тонкое искусство это было)  – Да – и есть —

Ибо после полутора часов у себя в номере потягивая это вино (сидя в одних носках на кровати, подпершись подушкой), читая про Мики Мэнтла и «Лигу Три-Ай» и про «Южную Ассоциацию»[42] и про «Западнотехасскую Лигу» и последние обмены и звезд и подающих надежды ребятишек и даже читая новости «Малой Лиги» чтобы поглядеть на фамилии 10-летних чудо-питчеров и бросив взгляд на журнал «Тайм» (не так уж интересно в конечном итоге когда в тебе полно сока а снаружи улица), я выхожу, осторожно перелив вино в свою полибденовую фляжку (ранее употреблявшуюся для утоления жажды на тропе, с красной косынкой на голове), засовываю ее в карман куртки, и вниз в ночь —

Неон, китайские ресторанчики

зажигаются —

Девушки проходят сумерками

Глаза – странный негр-пацан который боялся что я не одобрю его взглядом из-за проблемы сегрегации на Юге, я чуть было и впрямь не начинаю его критиковать за то что он такой квадратный, но не хочу привлекать его внимания поэтому отвожу взгляд – Проходят филиппинские ничтожества, руки болтаются, их таинственные бильярдные и бары и бочонки судов – Сюрреалистическая улочка, фараон у стойки бара застывает видя как я вхожу, будто я сейчас у него стакан сопру – Переулки – Проблески старой воды меж крыш что еще старше – Луна, встающая над центром города, подкрадывается не замеченной огнями «Аптеки Гранта» сияющими белым возле «Тома Макана»,[43] тоже сияющего, открытого, возле козырька кино «Любовь многочудесная»[44] с хорошенькими девушками стоящими в очереди – Бордюры, темные тупички, где лихачи с визгом разворачивают свои пришпоренные тачки – гоняя мотор на шинах, скриик!  – его слышно повсюду в Америке, это неутомимый Джо Чемпион улучает миг – Америка так обширна – Я так ее люблю – А ее лучшесть тает и просачивается в кабацкие кварталы, или на Скид-Роу, или в Таймс-скверик – лица огни глаза —

Я ухожу в переулки ведущие к морю, где никого, и сижу на камнях бордюров опираясь на мусорные баки и пью вино, наблюдая за старичьем в Старом Польском Клубе через дорогу которое играет в пинокль под бурым светом голой лампочки, с зелеными лоснящимися стенами и табельными часами – Зууу! проходит океанский сухогруз в бухте, «Порт Сиэтл», паром роет носом воду на пути из Бремертона и впахиваясь в груды на донном отэе, они оставляют на белой крашеной палубе целые пинты водки, завернутые в журнал «Лайф», чтоб я их выпил (двумя месяцами раньше) под дождем, пока мы пробираемся внутрь – Вокруг повсюду деревья, Пьюджит-Саунд – В гавани гудят буксиры – Пью вино, теплая ночь, и не спеша тащусь обратно к кабаре —

Захожу как раз вовремя и вижу первую танцовщицу.

66

Во, у них тут маленькая Сестренка Мерридэй, девчонка с той стороны бухты, ей не следует танцевать вообще ни в каком кабаре, когда она показывает груди (которые совершенны) никого не интересует поскольку она не откалывает ничего отэйно хипового – она слишком чиста – публика в темном зале, вверх тормашками, хочет грязной девчонки – А грязная девчонка за кулисами готовится вверх тормашками перед зеркалом на двери выводящей на сцену —

Портьеры растворяются, танцовщица Эсси уходит, я отпиваю вина в темном зале, и тут в неожиданно ярком свете сцены выходят два клоуна.

Представление начинается.

У Чеснока шляпа, длинные подтяжки, постоянно за них дергает, сумасшедшая рожа, видно что ему нравятся девчонки, и он все причмокивает губами и он старый сиэтлский призрак – Ловкач, его правильный партнер, симпотный кучерявый тип порнографического героя которого можно увидеть на неприличных открытках он там девке сует —

ЧЕСНОК: Где тебя черти носили?

ЛОВКАЧ: Да вон бабули считал.

ЧЕСНОК: Скока ж у тебя бабуль —

ЛОВКАЧ: Я был на кладбище

ЧЕСНОК: Чего делал?

ЛОВКАЧ: Жмурился

и тому подобные шуточки – Они показывают грандиозные сценки перед всеми, занавес прост, это несложный театр – Все погрязают в их заморочках – Вот по сцене проходит девушка – Чеснок тем временем пил из бутылки, он хитрит чтоб Ловкач опустошил бутылку – Все, и актеры и публика, глазеют на девушку что проходит по сцене из-за кулис – Сама ее проходка произведение искусства – И пусть уж лучше смачно отвечает —

Они ее раскручивают, испанскую танцовщицу, Лолиту из Испании, длинные черные волосы и темные глаза и дикие кастаньеты и она давай раздеваться, отбрасывает одежды в сторону с «Оле!» и встряхивает головой и показывает зубы, все вгрызаются в ее сливочные плечи и сливочные ноги и она вихрем кружится вокруг кастаньет и опускает пальцы медленно к своей подпруге и отстегивает сразу всю юбку, под нею хорошенький поясок девственности в блестках, со стеклярусом, и она носится по всей сцене и танцует и притопывает и свешивает свои вороньи волосы до полу и органист (Ловкач) (который прыгает в яму на танцовщицах) завывает неимоверным джазом Дикого Билла – Я колочу ногами и руками, это джаз и великий притом!  – Эта Лолита еще немного колбасится потом заканчивает у кулисы обнажая свои нагрудники но не хочет их снимать, она исчезает за сцену по-испански – Пока что она моя любимая девчонка – И я пью за нее в темноте.

Огни снова ярко вспыхивают, и снова выходят Чеснок и Ловкач.

–  Чё эт ты делал на кладбище?  – спрашивает Судья Ловкач, сидя за столом, с молотком, а Чеснок подсудимый —

–  Жмурился.

–  Так это ж не по закону.

–  В Сиэтле все законно,  – отвечает Чеснок, показывая на Лолиту —

А Лолита, с очаровательным испанским акцентом, говорит «Он прижмурился а тут-то ему и крышка» и то как она сказала это, слегка вильнув задом, просто всех убивает и театр погружается во тьму а все ржут, включая меня и здорового негра у меня за спиной который восторженно вопит и аплодирует всему великому —

Тут выходит негр средних лет сбацать нам жаркую чечетку, фух, но он так стар и так отдувается что не может закончить а музыка пытается его подхлестнуть (Ловкач на органе) но здоровенный негр за мной выкрикивает: «О йя, О йя» (как бы говоря: «Ладно вали домой»)  – Но чечеточник выдает отчаянную танцевальную задыхающуюся речь и я молюсь чтобы у него все получилось хорошо, я ему сочувствую он только что приехал сюда из Фриско работа новая и ему надо как-то закрепиться, я исступленно аплодирую когда он сходит со сцены —

Великая человеческая драма представляется моим всезнающим глазам опустошения – вверх тормашками —

Пусть портьеры раздвинутся шире —

–  А сейчас,  – объявляет Ловкач в микрофон,  – представляем вам нашу сиэтлскую рыжую КИТТИ О’ГРЭДИ – и вот она выходит, Ловкач прыгает за орган, она высокого роста и у нее зеленые глаза и рыжие волосы и она семенит по сцене —

(О Эвереттские Бойни, где это я?)

67

Прелестная Мисс О’Грэди, я вижу ее колыбельки – Видел их и увижу ее когда-нибудь в Балтиморе склонившуюся из окна в кирпичном доме, у цветочного горшка, в маскаре, волосы в маскараде нашампуненного перманента – я увижу ее, видел ее, у нее на щеке мушка, мой отец видел как возникают Красотки Зигфельда,[45] «Ты разве не старушка из „Грешков“?» спрашивает У. К. Филдз у здоровой 300-фунтовой официантки в Кафешке Тридцатых Годов – а та говорит глядя на его нос: «Что-то тебя распирает», и отворачивается, а он смотрит на ее зад, говорит: «Тебя тоже что-то распирает» – Я увижу ее, в окне, рядом с розами, мушка и прах, и старые театральные грамоты, а позади сцена и чтоб ее представить надо различить весь мир – Старые Программки, переулки, Шуберт во прахе, стихи о кладбищенском Корсо[46] – Мы со старым филиппином ссым в этом переулке, и Порториканский Нью-Йорк падет, в ночи – Иисус появится 20 июля 1957 года в 14.30 – Я увижу хорошенькую дерзкую Мисс О’Грэди она грациозно семенит по сцене, для развлечения платежеспособных заказчиков, послушная как котенок. Я думаю «Вот она, баба Ловкача – Вот его девчонка – он приносит ей цветы в гримерную, он ей прислуживает» —

Нет, она очень старается быть проказницей но не может, уходит показав груди (которые возбуждают свист) а потом Чеснок и Ловкач, при ярком свете, разыгрывают с ней маленькую пьеску.

Чеснок судья, стол, молоток, бах! Ловкача арестовали за непристойное поведение. Его вводят вместе с Мисс О’Грэди.

–  Что непристойного он сделал?

–  Дело не в том что он сделал, он сам непристоен.

–  Почему?

–  Покажи ему, Ловкач.

Ловкач, в банном халате, поворачивается спиной к публике и распахивает полы.

Чеснок выкатывает зенки и перегибается чуть ли не выпадая из-за судейского стола —

–  Великий день спозаранку, такого не может быть! Видимое ли это дело? Мистер, вы уверены что это все ваше? Это не просто непристойно это даже неправильно!  – И так далее, гогот, музыка, темнота, прожектор, Ловкач провозглашает торжествуя:

–  А теперь – Непослушная девчонка – САРИНА!

И прыгает к органу, рваный регтаймовый джазовый проигрыш, и вот выходит непослушная Сарина – По всему залу проносится буря возбуждения – У нее раскосые кошачьи глаза и плутовское грешное личико – славненькое как усики у киски – словно ведьмочка – без помела – она выходит крадучись и биясь под бит.

Сарина светловолосая

яркая

Обтанцованная девчонка.

68

Она немедленно опускается на пол словно совокупляясь и закатывает небесам припадок своими чреслицами – Она изгибается от боли, лицо ее искажается, зубы, ниспадают волосы, плечи ежатся и змеятся – Она остается на полу опираясь на руки и засандаливает свои дела прямо в публику где одни темные мужики, а некоторые еще мальчики из колледжа – Свисты! Музыка органа приниженная ложись-ка-ты-туда что-это-ты-там-делаешь типа блюза – Как же в самом деле она шаловлива этими своими глазами, раскосо-пустыми, и как она идет к правой ложе и показывает тайные грязные штучки сановникам и продюсерам там сидящим, какую-нибудь крохотную часть своего тела и спрашивает

–  Да? Нет?  – и уносится прочь и возвращается снова и вот рука ее подкрадывается к поясу и она медленно расстегивает юбку дразнящими пальчиками которые шевелятся и сомневаются, затем являет бедро, бедро чуть повыше, уголок лобка, уголок живота, поворачивается и являет уголок ягодицы, выкатывает кончик языка – изо всех пор ее сочится по́том сок – Я не могу не думать что с нею творит Ловкач в гримерной —

К этому времени я уже пьян, выпил слишком много вина, меня дурманит и весь темный зал мира вихрится вокруг, все это безумие и я смутно припоминаю еще с гор что все вверх тормашками и ух, ухмылка, усмешка, узмейка, утолейка жажды секса, что это люди делают в креслах зала в этой рушащейся пустоте фокусника хлопая в ладоши и завывая под музыку и девчонку?  – Зачем все эти занавеси и портьеры и маски? и огни различной яркости играющие везде отовсюду, розово-розовые, сердечно-печальные, мальчиково-голубые, девочково-зеленые, черные как испанский капюшон и черно-черные? Уф, оу, я не знаю что делать, Непослушная Сарина теперь на спине на сцене медленно шевелит сладкими чреслами какому-то воображаемому Богочеловеку в небе который вечно берет ее в оборот – и очень скоро у нас будут беременные воздушные шарики и выброшенные резинки в переулке и сперма среди звезд и битые бутылки среди звезд, и скоро стены возведут чтобы удержать ее защитить в каком-то замке при Дворе Сумашпанского Короля и сцементированы стены эти битыми пивными стаканами и никто не сможет взобраться к ее подпруге кроме о́ргана Султана который засвидетельствует ее соки затем сойдет к себе в иссохшую могилу и ее могила со временем тоже иссохнет, после первых черных соков которые так любят черви, затем прах, атомы праха, атомами ли праха или великими вселенными бедер и влагалищ и пенисов какая будет разница, все это Небесный Корабль – Весь мир ревет прямо в этом театре и сразу за ним я вижу ряды сокрушающегося человечества что рыдает при свечах и Христа на Кресте и Будду сидящего у Дерева Бо и Магомета в пещере и змея и солнце подъятое ввысь и все аккадско-шумерские древности и старинные морские лодки уносящие куртизанок Елен на окончательное побоище и битое стекло крошечной бесконечности пока ничего не останется кроме белого снежного света проникающего везде по всей тьме и солнцу – клянчь, и электромагнитное гравитационное исступление проездом без слова или знака и даже не проездом и даже не будучи —

Но О Сарина приди ко мне на мое ложе напастей, дозволь мне любить тебя нежно в ночи, долго, у нас вся ночь, до рассвета, до восходящего солнца Джульетты и оброненного кубка Ромео, пока я не утолю свою жажду Сансары у входа твоих розовых лепестковых губ и не оставлю спасительный сок в саду твоей розовой плоти таять и высыхать и завывать еще одним младенцем в пустоту, приди сладкая Сарина в мои шаловливые объятья, грязной в чистом млеке моем, и я прокляну испражнение оставленное в твоей молочной всемогущей палате кисты-с-вульвой, твоей клоакальной ясности Клары всеприемлющей сквозь которую медленно блеется тягучей струйкой зальноспермь, к за́мкам в твоей закавыкистой плоти и я оберегу твои вздрагивающие бедра от сердца твоего и исцелую твои губы и щеки и Берлогу и полюблю тебя везде и в этом-то все и будет —

У кулисы она расчленяет лифчик и показывает проказливые титьки и исчезает внутри и представление окончено – вспыхивают огни – все расходятся – Я остаюсь сидеть потягивая свой последний возможный стакан, одуревший и рехнувшийся.

Нет никакого смысла, мир слишком волшебен, мне лучше вернуться на скалу.

В туалете я ору повару-филиппинцу: «Разве не прекрасные девчонки, эй? Разве нет?» и он не склонный признать это признается-таки в этом вопящему бродяге у писсуара – Я иду назад, наверх, пересидеть кино ради следующего представления, может в следующий раз с Сарины слетит все и мы увидим и ощутим бесконечную любовь – Но боже мой ну и кино же они крутят! Лесопильни, пыль, дым, серые изображения бревен плюхаются в воду, люди в касках бродят в серой дождливой пустоте и диктор: «Гордая традиция Северо-Запада» – затем следуют цветные картинки водных лыжников, я не просекаю, ухожу из кино левым боковым проходом, пьяный —

Как только я вываливаюсь в ночной воздух Сиэтла снаружи, на холме, кирпичных неонок служебного входа, выходят Чеснок с Ловкачом и цветной чечеточник спешат и потеют вверх по улице на следующее представление, даже на обыкновенной улице чечеточник не может и задыхается – Я понимаю что у него астма или какой-то серьезный порок сердца, не следует ему танцевать и тусоваться – Ловкач выглядит странно и обычно на улице и я понимаю что не он это делает с Сариной, а какой-нибудь продюсер из ложи, какой-нибудь леденец на палочке – Бедный Ловкач – И Чеснок Клоун Кулис Вечности, вот он болтает как обычно и треплется с большим заинтересованным лицом на действительных улицах жизни, и я вижу всех их троих актерами, комедиантами, печальными-печальными – За угол наскоро выпить или может откусить чего-нибудь съестного и бегом обратно на следующее представление – Зарабатывать на жизнь – Совсем как мой отец, ваш отец, все отцы, работающие и зарабатывающие на жизнь в темной печальной земле —

Я поднимаю взгляд, там звезды, те же самые, опустошение, и ангелы внизу которые не знают что они ангелы —

И Сарина умрет —

И я умру, и вы умрете, и мы все умрем, и даже звезды поблекнут одна за другой со временем.

69

В китайском ресторане в кабинке я заказываю поджаренное на сковороде чоу-мейн и врубаюсь в китайскую официантку и в официантку-филиппинку помоложе и покрасивше и те наблюдают за мною и я наблюдаю за ними но теряюсь в чоу-мейне и плачу по счету и ухожу, слегка дурной – Никак на свете не возможно мне сегодня вечером заполучить девчонку, в гостиницу ее не пустят да она бы все равно не пошла, я осознаю что я просто старая ебота 34-х лет и никому в постель со мной не хочется, трущобный бичара с винищем на зубах и в джинсах и в грязном старье, кому до него дело? На улице везде и тут и там всякие типы вроде меня – Но вот я в гостинице и заходит чистенький инвалид с женщиной, они поднимаются на лифте, и час спустя после того как я вылез из своей горячей ванны и отдохнул и приготовился ложиться спать я слышу как они скрипят кроватью в соседнем номере в натуральном сексуальном экстазе – «Должно быть это зависит от способа», думаю я и засыпаю бездевчоночье и девчонки танцуют в моих снах – Ах Рай! подари мне жену!

А в жизни у меня уже было две жены и я отослал прочь одну и сбежал от другой, и сотни любовниц-девчонок и каждая из них предана или выдрючена мною каким-то образом, когда я был молод и открытолиц и не стыдился просить – Теперь я гляжу на свою зеркальную хмурую рожу и она отвратительна – У нас в чреслах секс и мы скитаемся под звездами по жестким тротуарам, мостовая и битое стекло не приемлют нашего нежного позыва, нашего нежного доверия – Везде тусклые лица, бездомные, безлюбые, по всему миру, омерзительные, переулки ночи, мастурбация (старик лет 60-ти я однажды видел как он дрочит два часа кряду у себя в камере в отеле «Миллз» в Нью-Йорке) – (Ничего там не было кроме бумаги – и боли – )

Ах, я думаю, но где-то впереди в ночи ведь ждет меня милая красотка, которая подойдет и возьмет меня за руку, быть может во вторник – и я спою ей и снова стану чистым и буду как молодой стреломечущий Готама борющийся за ее награду – Слишком поздно! Все мои друзья стареют жиреют и становятся уродами, и я вместе с ними, и ничего нет кроме ожиданий которые не выгорают – и Пустота Свое Возьмет.

Хвала Господу, если не можете оттягиваться обратитесь к религии.

Пока не воссоздадут заново рай на земле, Дни Совершенной Природы и мы не будем бродить везде нагими и целоваться в садах и ходить на церемонии посвященные Богу Любви в Парк Встреч Великой Любви, во Всемирном Святилище Любви – До тех пор, бродяги —

Бродяги —

Всего лишь бродяги —

Я засыпаю, и это не сон в вершинногорной хижине, он в комнате, снаружи ездят машины, глупый чокнутый город, заря, субботнее утро входит серым и опустошенным – Я просыпаюсь и умываюсь и выхожу поесть.

Улицы пусты, я забредаю не туда, среди складов, по субботам никто не работает, несколько унылых филиппинцев идут по улице обгоняют меня – Где же мой завтрак?

И еще я понимаю что моим мозолям (с горы) теперь хуже настолько что я не смогу ехать стопом, не смогу взвалить этот рюкзак на спину и пройти две мили за город – на юг – Я решаю доехать автобусом до Сан-Франциско и ну его все на фиг.

Может там мне найдется любимая.

У меня куча денег а деньги это всего лишь деньги.

А что будет делать Коди когда я доберусь до Фриско? А Ирвин а Саймон а Лазарь а Кевин? А девчонки? Никаких больше летних грез, пойду гляну что на самом деле припасено у «реальности» для «меня» —

«К черту трущобы». Я поднимаюсь на холм и дальше и тут же отыскиваю превосходный ресторан самообслуживания где сам себе наливаешь кофе столько раз сколько захочешь и платишь за него как тебе честь велит и берешь сам себе бекон с яичницей у стойки и ешь за столиками, где приблудные газеты кормят меня новостями —

Человек за прилавком так добр!

–  Как вам поджарить яичницу, сэр?

–  Глазуньей.

–  Есть сэр, счас сделаем,  – и все его принадлежности и сковородки и лопаточки чисты просто загляденье, вот поистине верующий человек кто не позволит ночи обескуражить себя – ужасной битобутылочной бессексной нутряной ночи – но проснется наутро и запоет и пойдет себе на работу и будет готовить еду для людей и удостаивать их титула «сэр» в придачу – И яйца выходят изысканными и нежными, и картошка шнурочками, и гренки хрусткими и на них много масла, растаявшего, и щетина, Ах, я сижу и ем и пью кофе у большого зеркального стекла во все окно, выглядывая на пустую унылую улицу – Пустую если не считать одного человека в добротном твидовом костюме и добротных ботинках идущего куда-то: «Ах, вот счастливый человек, он хорошо одевается, он верующе идет по утренней улице» —

Я беру бумажный стаканчик с виноградным желе и намазываю желе на гренок, выдавливая, и выпиваю еще чашку горячего кофе – Все будет хорошо, опустошение оно везде опустошение и опустошение это все что у нас есть и опустошение это не так уж плохо —

В газетах я вижу где Мики Мэнтл не побьет рекорд Малыша Рута по хоум-ранам. Ну ничего. Вилли Мэйс сделает это на следующий год.

И я читаю об Эйзенхауэре машущем из поездов на предвыборных речах, и Эдлае Стивенсоне[47] таком элегантном таком подлом таком гордом – Читаю о бунтах в Египте, бунтах в Северной Африке, бунтах в Гонконге, бунтах в тюрьмах, бунтах к дьяволу везде, бунтах в опустошении?  – Ангелы бунтуют против ничто.

Лопай свою яичницу

и

заткнись

70

Все так обостренно когда спускаешься из уединения, я замечаю весь Сиэтл с каждым своим шагом – Я теперь иду вниз по солнечному главному променаду с мешком за спиной и за номер уже уплачено и кучи хорошеньких девчонок едят пирамидки мороженого и чего-то покупают в «центовках» – На углу вижу чудно́го газетчика на велофургончике загруженном древними журналами и какими-то веревками и проволочками, старорежимный сиэтлский субъект – «О нем следует написать „Ридерз дайджесту“», думаю я и иду на автостанцию и покупаю себе билет до Фриско.

На станции полно народу, я запихиваю рюкзак в багажное отделение и иду гулять ничем не обремененный и смотрю повсюду, сижу на станции и сворачиваю сигаретку и закуриваю, спускаюсь по улице выпить горячего шоколаду в кафетерии.

Кафешкой заправляет хорошенькая блондинка, я вхожу и первым делом заказываю густой молочный коктейль, переползаю на дальний конец стойки и пью – Вскоре толпа у стойки начинает прибывать и я вижу что работы у хозяйки по горло – Она не поспевает за всеми заказами – Я даже сам в конце заказываю горячий шоколад и она тихонько бормочет «Хмф Ох-х» – Два подростка-хипака заходят и заказывают гамбургеры с кетчупом, она не может найти кетчуп, нужно сходить в подсобку и посмотреть там, а тем временем все новые свежие люди подсаживаются голодные к стойке, я озираюсь не поможет ли ей кто, аптечный клерк рядом совершенно безразличный тип в очках который по сути сам подходит и садится и заказывает, бесплатно, сэндвич со стейком –

–  Я кетчуп не могу найти!  – чуть не плачет она —

Тот переворачивает страницу газеты:

–  Неужели —

Я изучаю его – холодный подтянутый клерк-нигилист с белым воротничком клерку все до лампочки но он убежден что женщины обязаны его обслуживать!  – Ее изучаю я, типичный тип Западного Побережья, вероятно бывшая статистка, может даже (всхлип) бывшая танцовщица варьете у которой ничего не вышло поскольку она была недостаточно шаловлива, как О’Грэди вчера вечером – Но она тоже живет во Фриско, она вечно живет в Вырезке, совершенно респектабельна, очень привлекательна, очень прилежно работает, с очень доброй душой, но что-то как-то не так и жизнь сдает ей лишь карты мученицы даже не знаю почему – что-то вроде моей матери – Почему бы какому-нибудь мужчине не зайти и не пристегнуться к ней я не знаю – Блондинке 38, вся чрезмерная, прекрасное тело Венеры, прекрасное и совершенное лицо с камеи, с крупными грустными итальянизированными веками и высокими скулами сливочными мягкими и полными, но никто ее не замечает, никто ее не хочет, ее мужчина еще не пришел, ее мужчина никогда не придет и она состарится со всей этой красотой в том же самом кресле-качалке у окна с цветами в горшочках (О Западное Побережье!)  – и будет плакаться, станет рассказывать свою историю: «Всю жизнь я старалась все делать лучше как только могла» – Но двое подростков требуют себе кетчупа и в конце концов, когда она вынуждена признаться что кетчуп у нее кончился, те начинают ворчать и принимаются за еду – Один, страшнорожий пацан, берет соломинку и чтобы вытряхнуть ее из бумажного пакетика яростно тычет в стойку, как будто закалывает кого-то насмерть, в натуре жесткими быстрыми смертельными выпадами, которые меня страшат – Его приятель очень красив но ему почему-то нравится этот уродливый убийца и они корешатся и вероятно режут вместе стариков по ночам – Тем временем хозяйка вся запуталась в дюжине различных заказов, хот-доги, гамбургеры (я и сам теперь хочу гамбургер), кофе, молоко, ситро для детей, а холодный клерк сидит читает газету и жует сэндвич со стейком – Он ничего не замечает – Прядь волос у нее сбилась на один глаз, она чуть не плачет – Всем наплевать потому что никто не замечает – А вечером она пойдет в свою чистенькую комнатку с кухонькой и покормит кошку и ляжет спать вздохнув, симпатичная как все симпатичные женщины которые тебе встречались – Никакого Лохинвара[48] у дверей – Ангел а не женщина – И все же бичара вроде меня, и сегодня вечером некому ее любить – Вот как бывает, вот вам весь ваш мир – Коли! Убивай!  – Плюй на все!  – Вот вам Подлинный Лик Пустоты – именно это пустая вселенная приберегла для нас, Пробел – Пробел Пробел Пробел!

Уходя я удивляюсь: она не презирает меня, что я целый час наблюдал как она тут потела, а сочувственно отсчитывает мне сдачу, с загнанным взглядиком нежных голубых глаз – Я воображаю себя в ее комнатке вечером после того как сначала выслушаю список ее законных жалоб на жизнь.

Но мой автобус отправляется —

71

Автобус медленно выезжает из Сиэтла и пускается на юг к Портленду по шух-шухной 99-й – Мне удобно на заднем сиденье с сигаретами и газетой а рядом молодой студент по виду индонезиец явно неглупый который говорит что он с Филиппин и в конце (узнав что я говорю по-испански) признается что белые бабы говно —

–  Las mujeres blancas son la mierda

Я содрогаюсь слыша это, целые орды вторгшихся монголов захватят Западный мир с такими словами а имеют в виду они лишь бедную блондиночку в кафетерии которая старается как может – Ей-богу, если б я был Султан! Я бы этого не позволил! Я бы распорядился сделать что-то лучше! Но это всего лишь мечта! Чего ныть?

Мира бы не существовало если б у него не было власти освободиться.

Соси! соси! соси титьку Небес!

Суси-и это Иисус задом наперед.

72

И я неистовствовал чисто среди скал и снега, на скалах сидеть а снег пить, скалы чтобы начинать ими лавины а снег чтобы кидаться снежками в мой дом – неистовствовал среди комаров и умирающих муравьиных самцов, неистовствовал из-за мыши и убил ее, неистовствовал из-за сотнемильнои циклорамы заснеженных гор под голубым небом дня и звездным великолепием ночи – Неистовствовал как дурак, когда следовало любить и раскаиваться —

Теперь я вернулся в это проклятое кино мира и вот теперь что мне с ним делать?

Сиди в дураке и будь дураком,

вот и всё —

Тени надвигаются, падает ночь, автобус ревет вдоль по дороге – Люди спят, люди читают, люди курят – шея шофера занемела и начеку – Вскоре мы уже видим огоньки Портленда сплошные унылые утесы и воды и вскоре мимо начинают мелькать городские переулки и объезды – И после этого все тело Орегона, Долина Уилламетта —

На рассвете я беспокойный просыпаюсь и вижу Шасту и старую Блэк-Бьютт, горы меня больше уже не изумляют – Я даже не выглядываю в окна – Слишком поздно, кому какое дело?

Потом долгое жаркое солнце Долины Сакраменто в ее воскресном полдне, и унылые городишки автобусных остановок где я только жую воздушную кукурузу сижу на корточках и жду – Тю!  – Вскоре Вальехо, виды на бухту, начала чего-то нового на облачно-великолепном горизонте – Сан-Франциско на своей Бухте!

Все равно Опустошение —

73

Мост вот что главное, приезд-в-Сан-Франциско по этому Мосту через Оклендскую бухту, над водами которые слабо встрепаны океанскими судами «Ориента» и паромами, над водами которые словно берут тебя на какой-то другой берег, так всегда бывало когда я жил в Беркли – после ночи пьянства, или двух, в городе, бзынь, старая паромная переправа запуливала меня через воды обратно к тому другому берегу мира и довольства – Мы бывало (Ирвин и я) обсуждали Пустоту пока переправлялись – именно тогда видишь верхушки крыш Фриско возбуждаешься и начинаешь верить, большая груда зданий в центре. Летящий красный конь «Стандард ойла», высотные дома Монтгомери-стрит «Отель Святого Франциска», холмы, волшебный Телеграфный с его окойтованной вершиной,[49] волшебный Русский, волшебный Ноб и волшебный Миссионерский за ним с крестом всех скорбей который я давно видел в пурпурном закате вместе с Коди на железнодорожном мостике – Сан-Франциско, Северный Пляж, Чайнатаун, Маркет-стрит, бары, Бухта-Ом, отель «Белл», вино, переулки, па́зыри, Третья улица, поэты, живописцы, буддисты, бродяги, торчки, девчонки, миллионеры, «эм-джи», все это баснословное кино Сан-Франциско которое смотришь из автобуса или поезда на Мосту когда въезжаешь в город, тянет за сердце как Нью-Йорк —

И все они там, мои друзья, где-то в этих игрушечных улочках, и когда они увидят меня ангел улыбнется – Это не так уж плохо – Опустошение не так уж плохо —

74

У-ух, совершенно другая сцена, Сан-Франциско всегда такой, всегда придает мужества убеждениям – «Этот город проследит чтоб у тебя получилось так как пожелаешь, с оговорками которые очевидны, в камне и памяти» – Или такие – таким образом – это вот чувство «Ух О Переулок, раздобуду себе пузырь токайского и выпью по пути» – единственный мне известный город где можно открыто кирять на улице на ходу и никто не почешется – все шарахаются от тебя как от ядовитого моряка О настоящий Джо Маккой только что с «Лур-лайна» – «бутылки там мыл?» – «Не-а, старым облезлым палубным матросом с профсоюза, ходил на Гонконг и Сингапур и обратно наверно чаще чем хлестал винище на задворках Хэррисона» —

Хэррисон та улица куда приходит автобус, на швартовку, и мы выписываем каракули еще семь кварталов на север до Седьмой улицы, где он сворачивает в уличную толчею воскресенья – и вот вам все ваши Джо на улице.

Везде что-то происходит. Вот идет Длиннохвостый Чарли Джо из Лос-Анджелеса; чемодан, светлые волосы, спортивная рубашка, на запястье часы с толстенным браслетом, с ним Минни О’Пёрл, развеселая девчонка которая поет с бандой у Руи – «Ну и?»

Вон негры-носильщики «Компании Грейхаунд», Ирвин писал что они как Магометанские Ангелы если не ошибаюсь – отсылают ценный груз в Психтаун и Лунтаун и Лунный-Свет в Колорадо бар где сегодня вечером будут гудеть с девками посреди разворачивающихся автомобилей и Отэя Спенса по ящику – вниз в негритянские жилые кварталы, куда мы забрели утром, с виски и вином и улякукали там с сестренками из Арканзаса которые видели как вешали их отца – Какое понятие могло у них сложиться об этой стране, этой Миссисипи… Вот они, опрятные и хорошо одетые, безупречные галстучки и воротнички, одеваются чище всех в Америке, предъявляют свои негритянские лица нанимателю-судье который судит резко на основании их отэйных безупречных галстуков – некоторые в очках, в кольцах, вежливые пыхатели трубками, студентики, социологи, все это мы-все-знаем-великую-тусовку-в-отэе которое я так хорошо знаю в Сан-Фране – звук – Я танцую сквозь этот город с большим мешком за плечами поэтому надо подсуетиться чтоб ни в кого не врезаться но тем не менее в темпе пробраться по этому параду Маркет-стрит – Слегка пустынному и опустошенному, воскресенье – Хоть на Третьей улице и будет полно народу, и великие огромные Парии лают в дверях и обсуждают Чрева Божественности, все это по-собачьему четко вкупе – Я обсираясь и пердя пру вверх по Кёрни, к Чайнатауну, заглядываю во все витрины и лица чтоб увидеть куда показывает Ангел в этот прекрасный и совершенный день —

«Ей-богу подстригусь у себя в номере,  – говорю я,  – и сделаю так чтоб это было нечто – Потому что первым делом я нагряну в этот отэйный сладкий саксофонный „Погребок“». Где немедленно влезу в воскресный дневной сейшак. О они все там будут, девчонки в темных очках и блондинки, брюнетки в симпотных пиджачках под боком у своего мальчонки (Мужчинки)  – поднимая стаканы с пивом к губам, всасывая сигаретный дым, биясь под биение бита Брю Мура[50] совершеннейшего тенор-саксофона – Старина Брю будет торчать по брюту, да и я тоже – «Постукаю ему по ногтю на ноге,  – думаю я – Послушаем чего певцы нам сегодня скажут» – Поскольку все лето я обеспечивал себя собственным джазом, распевал на дворе или в доме по ночам, где бы то ни было мне надо услышать какой-нибудь музыки, увидеть как льет в ведро Ангел, по каким лестницам спускается она, и с отэйными джазовыми днями в ночном клубе Мори О’Тэй все о’кэй – музыка – Поскольку все эти протокольные хари только сведут тебя с ума, единственная истина это музыка – единственное значение без значения – Музыка сливается с сердцебиенной вселенной и мы забываем бит мозга.

75

Я в Сан-Франциско и я приму его в себя целиком! Невероятно то что я видел.

Я проваливаю с дороги двоих филиппинских джентльменов пересекающих Калифорнию. Валю проездом в отель «Белл», рядом с китайской спортплощадкой, и вхожу вовнутрь снять себе номер.

Служитель немедленно без лишних слов вдруг старается мне угодить, в холле сидят женщины и сплетничают по-малайски, я содрогаюсь от мысли что за звуки донесутся в окно со двора, все такие китайские и мелодичные, я слышу даже припевы французской болтовни, от хозяев. Попурри гостиницы номеров в темных ковровых вестибюлях, и старые скрипучие ночные ступеньки и мигающие настенные часы, и 80-летний согбенный мудрец за узорной решеткой, с открытыми дверями, и кошки – Служитель приносит мне обратно сдачу пока я жду с ожидающе приотворенной дверью. Вытаскиваю крохотные алюминиевые ножнички которыми и пуговиц-то со свитера не срезать, но все равно режу ими себе волосы – Затем изучаю что получилось в зеркалах – О’кей, потом иду-таки бриться. Приношу горячей воды и бреюсь и подравниваюсь а на стенке голый календарь с девчонкой-китаянкой. Очень он мне пригодится. («Что ж,  – говорил один бич другому в варьете, два англичашки,  – я ее имаю счас».)

В жарких язычках пламени.

76

Выхожу и пускаюсь по улице перехожу на Коламбус и Кёрни, рядом с Пиратским Берегом, и бродяга в длинном бичевском пальто выпевает мне

–  Когда мы в Нью-Йорке переходим улицы мы их переходим!  – Не хрен мне тут ждать!  – И оба мы рвем через дорогу и перебегаем прямо среди машин и перепуливаемся фразами про Нью-Йорк – Потом я добираюсь до «Погребка» и запрыгиваю в него, крутые деревянные ступеньки, в обширном зале погреба, сразу направо комната с баром и эстрадкой-отэем где теперь когда я возвращаюсь Джек Мингер дует в трубу а у него за спиной Билл безумный светловолосый пианист знаток музыки, на барабанах тот грустный паренек с потным симпатичным лицом у которого такой безрассудный бит и крепкие запястья, а на басу я не могу разглядеть кто там покачивается в темноте с бородой – Тот или иной чокнутый забулдыга – но это не сейшн, это постоянная группа, еще рано, вернусь попозже, я уже слышал все идеи Джека Мингера до единой и у него одного и вместе с группой, но сначала (пока я просто сунулся в книжную лавку оглядеться) (и девушка по имени Соня симпатично подошла ко мне, лет 17-ти, и говорит: «О ты знаешь Рафаэля? Ему деньги нужны, он ждет у меня дома») (а Рафаэль это старый мой нью-йоркский кореш) (а еще про Соню будет потом), я туда вбегаю и уже собираюсь развернуться и свингануть оттуда как вижу кошака похожего на Рафаэля, в темных очках, он под самой эстрадой разговаривает с какой-то чувихой, поэтому я подбегаю (быстрыми шагами) (чтобы не лажать бита музыкантам пока те лабают себе дальше) (какую-то песнюшку типа «Слишком рано»[51]) смотрю прямо вниз убедиться что это Рафаэль, едва не опрокидываюсь, глядя на него вверх тормашками, пока он ничего не замечая болтает со своей девчонкой, и я вижу что это не Рафаэль и обламываюсь – Поэтому трубач играющий соло недоумевает что это такое он видит, издавна зная что я вечно сумасшедший, вбежал вот поглядеть на кого-то вверх тормашками а затем выбежал – Я несусь в Чайнатаун пожрать и возвращаюсь на сейшн. Креветки! Цыпленок! Свиные ребрышки! Захожу к Сунь Хён Хуню и сажусь там у их нового бара заказываю холодного пива у невероятно чистоплотного бармена который не перестает протирать стойку и полировать стаканы и даже промакивает пару раз под моим пивом и говорю ему

–  У вас славный чистенький бар,  – и он отвечает

–  Совсем новый —

Тем временем я ищу кабинку куда можно сесть – ничего нет – поэтому поднимаюсь наверх и сажусь в большую семейную кабину с портьерами но меня оттуда вышвыривают («Вам тут сидеть не положено, это для семей, для больших компаний») (потом они не подходят и не обслуживают меня пока я жду) поэтому я шкрябаю стулом вылезаю и топаю вниз быстренько на тихих ножках и беру себе столик и говорю официанту

–  Пускай ко мне никто не садится, я люблю есть один,  – (в ресторанах, естественно)  – Креветки в коричневом соусе, цыпленок с карри, кисло-сладкие свиные ребрышки, в обеде по китайскому меню, я ем запивая еще одним пивом, обалденнейшая еда едва могу доесть – но заканчиваю все подчистую, плачу́ и отваливаю – К парку теперь уже на исходе дня где детишки играют в песочницах и на качелях, да старики таращатся на скамейках – Я подхожу и сажусь.

Китайская детвора разыгрывает большущие драмы в песке – Тем временем отец сзывает трех разных малышей и уводит их домой – В тюрьму что через дорогу входят фараоны. Воскресенье в Сан-Франциско.

Бородатый востробородый патриарх кивает мне затем подсаживается к своему древнему приятелю и они начинают громко беседовать по-русски. Я могу отличить на слух ольски-дольское, ньет?

Потом я неспешно шагаю в собирающейся прохладе и иду я сквозь сумерки улочек Чайнатауна как уже собирался сделать на Опустошении, подмигивают красивенькие неонки, лица в магазинах, гирлянды лампочек через всю Грант-стрит, Пагоды.

Я иду к себе в номер и немножко отдыхаю на кровати, курю, слушаю что доносится через окно со двора отеля «Белл», шумы посуды и машин и китайской речи – Все это один большой стенающий мир, повсюду, даже в моей собственной комнате есть этот звук, интенсивное звучание ревущей тишины которое шипит у меня в ушах и бьется в алмазное восприяние – Я отпускаюсь и чувствую как меня покидает мое астральное тело, и лежу в совершеннейшем трансе, зря сквозь всё. Оно все белое.

77

Это традиция северного пляжа, Роб Доннелли делал так в бродвейской гостинице и отплывал и видел целые миры и возвращался и просыпался в своей комнате в постели, весь одетый на выход —

Вероятнее всего, к тому же старина Роб, в четкой кепочке Мэла Дамлетта набекрень, будет сидеть в «Погребке» уже сейчас —

К этому времени «Погребок» ждет музыкантов, ни звука, там нет никого знакомого, я шибаюсь по тротуару и вот с одной стороны подходит Чак Бёрман, а с другой Билл Сливовиц, поэт, и мы разговариваем у автомобильного крыла – Чак Бёрман выглядит усталым, глаза припухли, но на ногах у него мягкие модные башмаки и в сумерках он выглядит четко – Биллу Сливовицу все до фонаря, на нем обтрепанная спортивная куртка и истертые ботинки, а в кармане он носит стихи – Чак Бёрман торчит, говорит что торчит, на минутку задерживается оглядываясь вокруг, затем сваливает – Он вернется – Билл Сливовиц когда я видел его в последний раз спросил «Куда ты едешь?» и я завопил «Ах да какая разница?» поэтому теперь извиняюсь и объясняю что был с бодуна – Мы направляемся в «Место» за пивом.

«Место» – бурый славный бар весь обшитый деревом, с опилками на полу, с пивом из бочки в стеклянных кружках, со старым пианино чтобы кто угодно мог по нему поколошматить, а наверху балкон с деревянными столиками – кому какое дело? на лавке спит кошка. Бармены обычно мои друзья но не сегодня, ну вот – Я разрешаю Биллу взять пиво и мы разговариваем за круглым столиком о Сэмюэле Беккете и о прозе и поэзии. Билл считает что Беккет это конец, мусолит по-всякому, его очки блестят мне прямо в глаза, у него вытянутое серьезное лицо, не могу поверить что он это всерьез о смерти но иначе не может быть —

–  Я мертв,  – говорит он,  – я тут стихов написал про смерть —

–  Ну и где они?

–  Недописаны, чувак.

–  Пошли в «Погребок» джаз послушаем,  – и вот значит мы сваливаем за угол и только заходим с улицы я слышу как они там внизу заливаются, полная команда теноров альтов и труб въезжает как раз в первый рефрен – Бум, мы такие входим как раз на сбивке, бац, тенор подхватывает соло, а тема-то всего-навсего «Джорджия Браун»[52] – тенор ведет ее по-крупному и тяжело с широким таким тоном – Они приехали из Филлмора на машинах, со своими девчонками или без оных, четкие цветные кошаки Воскресного Сан-Франа в невероятно прекрасном аккуратном спортивном прикиде, аж глаз вышибает, ботиночки, лацканы, галстучки, без галстуков, запонки – Они привезли с собой дудки в такси и в собственных машинах, заполонив «Погребок» чтобы на самом деле придать ему классу и джазу, негритянский народ который будет спасением Америки – Я это вижу поскольку в последний раз когда заглядывал в «Погребок» там было полно угрюмых белых вокруг бессвязного сейшака что лишь дожидались повода завязать драку и в конце концов они ее начали, а мой дружбан Рейни которого вырубили когда он смотрел в другую сторону здоровенный амбал грубый 250-фунтовый моряк знаменитый тем что бухал с Диланом Томасом и Джимми Греком в Нью-Йорке – Теперь же все слишком четко драка не начнется, теперь джаз, все здесь просто ревет, все красивые девчонки тут, одна безумная брюнетка возле бара пьяная со своими мальчишками – Одна странная цыпочка которую я откуда-то помню, в простой юбке с карманами, засунула в них руки, короткая стрижка, ссутулившись, разговаривает со всеми – Взад-вперед по лестнице ходят и ходят – Бармены регулярная бригада Джека, а совершенно райский барабанщик который поглядывает в небо голубыми глазами, с бородой, воет аж пивные пробки от бутылок отскакивают и наяривает по кассовому аппарату и все происходит в этом бите – Это битовое поколение, оно béat,[53] ему нужно поддерживать этот бит, бит сердца, оно бито и кинуто в мире и как стародавне подло и как в древних цивилизациях рабы на галерах гребут под бит и слуги вертят гончарный круг под бит – Вот лица! Ни одно не сравнится с лицом Джека Мингера который сейчас стоит на эстраде с цветным трубачом а тот дико передувает и его напрочь и Диззи но лицо Джека обращено над головами и дымом – У него лицо похоже на всех кого я знал и видел на улице в своем поколении, милое лицо – Трудно описать – печальные глаза, жестокие губы, блеск ожиданья, покачивается в такт биту, высокий величественный – ждет перед аптекой – Лицо как у Хака в Нью-Йорке (Хак которого вы увидите на Таймс-сквер, сонного и настороженного, сладко-печального, темного, битого, только что из тюряги, мученика, истерзанного тротуарами, изголодавшегося по сексу и товариществу, открытого чему угодно, готового знакомить с новыми мирами пожав плечами)  – Здоровому цветному тенору с большим тоном хотелось бы выдуть Сынка Ститтса[54] начисто из таверн Канзас-Сити, ясные, тяжелые, несколько скучные и немузыкальные идеи которые однако никогда не оставляют музыки, всегда там, вдалеке, гармония слишком сложная для разношерстных бродяг (понимания музыки) собравшейся здесь – но музыканты-то слышат – Барабанщик сенсационный 12-летний негритенок которому не позволено пить но играть он может, неимоверно, маленькое изящное дитё Майлза Дэвиса, как первые поклонники Толстяка Наварро которых бывало видали в Эспаньском Гарлеме, хеповые, маленькие – он громыхает за барабанами с таким битом который негр-знаток в берете стоящий поблизости характеризует мне как «баснословный бит» – За пианино Блондинчик Билл, сгодится для завода любой команды – Джек Мингер дует на всех и над собственной головой вместе с этими ангелами из Филлмора, я по нему подрубаюсь – Это клево —

Я просто стою в наружном зале под стенкой, не надо никакого пива, вместе с группками входяще-выходящих слушателей, со Сливом, и вот возвращается Чак Бёрман (а он цветной пацан с Вест-Индских островов который ворвался ко мне на вечеринку полгода назад в обсаде вместе с Коди и всей кодлой а у меня была на вертаке пластинка Чета Бейкера и мы отплясывали друг напротив друга по всей комнате, грандиозно, совершенная грация его танца, нечаянная, как нечаянно отплясывает Джо Луис)  – Теперь он заходит так же пританцовывая, радостный – Все везде смотрят, это джазовая точка и безумная забава битового поколения, кого-нибудь замечаешь: «Хай», потом отворачиваешься еще куда-нибудь, к чему-то кому-то другому, все безумно, потом снова смотришь обратно, отводишь взгляд, озираешься, все приходит к тебе отовсюду в звуке джаза – «Хай» – «Хей» —

Бац, маленький барабанщик пускается в соло, простирая молодые руки над всеми своими кастрюлями и чайниками и тарелками и ножной педалью БУММ в фантастическом взрыве звука – 12 лет всего – что ж дальше будет?

Мы со Сливом стоим припрыгивая в такт биту и в конце концов девчонка в юбке подходит к нам поговорить, это Гиа Валенсия, дочь безумного испанского мудреца-антрополога который жил с индейцами Помо и Пит-Ривер в Калифорнии, знаменитый старик, я его читал и почитал каких-то три года назад пока работал на железной дороге из Сан-Луис-Обиспо – «Жук, верни мне мою тень!!!» – вопил он на записанной пленке незадолго до смерти, показывал как индейцы делали это в ручейках предыстории Старой Калифорнии до всяких Сан-Франов и Кларков Гейблов и Элов Джол-сонов и Розы Мудрой Лазури и джаза смешанных поколений – Там снаружи все это солнце и тень настолько те же самые насколько и древнее время жуков-скакунов, только индейцев уже нет, и старика Валенсии уже нет, и осталась только его обаятельная эрудированная дочь с руками в карманах которая врубается в джаз – Гиа к тому же разговаривает со всеми привлекательными мужчинами, черными и белыми, они ей все нравятся – Мне она неожиданно говорит:

–  А ты что, не собираешься звонить Ирвину Гардену?

–  Еще бы я в город приехал только что!

–  Ты ведь Джек Дулуоз правда?

–  Ага, а ты —

–  Гиа

–  А-а латинское имя

–  О ты страшный человек,  – серьезно говорит она, внезапно имея в виду непроницаемый с моей стороны способ разговаривать с женщиной, мой неистовый взгляд, мои брови, мое крупное резко очерченное и все же сумасшедшее сияющеглазое костистое лицо – Она в самом деле имеет это в виду – Я это чувствую – Часто сам себя пугаю в зеркале – Но какой-нибудь нежной лапочке заглянуть в мое зеркало всех-скорбей-сами-знаете… гораздо хуже!

Она разговаривает со Сливом, тот ее не пугает, он благожелателен и печален и серьезен и она стоит с нами а я наблюдаю за ней, худенькое тельце лишь слабо женственное и низкий тембр ее голоса, очарование, истинно элегантно по-старосветски как она держится, совершенно не к месту в «Погребке» – Следует быть на коктейле у Катрин Портер – следует обмениваться дуэтами разговоров об искусстве в Венеции и Фьоренце с Труменом Капоте, Гором Видалом и Комптон-Бёрнеттом – следует быть в романах Готорна – Мне она по-настоящему нравится, я чувствую ее обаяние, подхожу и мы еще немного разговариваем —

Попеременно бац-бац джаз с грохотом врывается ко мне в сознание и я забываю все и просто закрываю глаза и слушаю идеи – Мне очень хочется завопить «Сыграйте „Что Я За Дурень“!» это великолепная мелодия – Но они сейчас в каком-то другом джеме – как бы там им ни было, даунбит, пианный аккорд, наглухо —

–  Как мне позвонить Ирвину?  – спрашиваю я ее – Потом вспоминаю что у меня есть телефон Рафаэля (от милой Сони в книжной лавке) и я проскальзываю в будку со своей монеткой и набираю, типичные дела джазовой точки, как тот раз когда я залез в будку в «Бёрдлэнде» в Нью-Йорке и в относительной тишине вдруг услышал Стэна Гетца, который заперся в туалете поблизости и тихонько дул себе в саксофон а впереди в зале музыка группы Ленни Тристано, когда я осознал что он может все – (Никаких Уорнов Маршей[55] мне никаких! говорила его музыка)  – Я звоню Рафаэлю который отвечает

–  Да?

–  Рафаэль? Это Джек – Джек Дулуоз!

–  Джек! Ты где?

–  В «Погребке» – подваливай сюда!

–  Не могу, у меня нет денег!

–  А пешком нельзя?

–  Пешком?

–  Я позвоню и найду Ирвина и мы подъедем и заберем тебя в такси – Перезвоню тебе через полчаса!

Пытаюсь дозвониться до Ирвина, ничего не выходит, его нигде нет – Все в «Погребке» оттягиваются, теперь бармены уже сами прикладываются к пивуси-ку разрумяниваются балдеют и надираются – Пьяная брюнетка валится с табурета, ее кошак оттаскивает ее в дамскую комнату – Внутрь забредают свежие шараги – Безумно – И в конце концов в довершение всего (О Я Опустошения Молчаливый Я) сюда приходит Ричард де Чили полоумный Ричард де Чили который бродит по всему Фриско ночами широким скорым шагом, совсем один, обследуя образцы архитектуры, мешанину всяческих странных приспособлений, раздвижных окон и садовых стен, подхихикивая, один посреди ночи, не пьет, копит в карманах смешные обмылки карамелек и веревочки и располовиненные расчески и половинки зубных щеток и когда он придет поспать на какую-нибудь нашу фатеру сожжет их в печке все-таки или запрется в ванной на целые часы открыв воду и будет причесываться разнообразными щетками, совершенно бездомный, вечно спит на чьей-нибудь кушетке и однако раз в месяц идет в банк (хранилище с ночным сторожем) и там его ожидает месячный доход (в дневное время банку неудобняк), денег как раз чтоб на них можно было прожить, оставлены ему каким-то таинственным неведомым элегантным семейством о котором он никогда не распространяется – Во рту у него нет вообще никаких передних зубов – Чокнутая одёжа, вроде шарфика на шее и джинсов и дурацкого пиджа который он где-то нашел весь в краске, и предлагает тебе мятную конфетку и вкус у нее как у мыла – Ричард де Чили, Таинственный, которого долгое время нигде не было видно (за полгода до этого) и наконец мы едем по улице глядь он шагает в супермаркет «Вон Ричард!» и все выскакивают и идут за ним и вот он в магазине украдкой тырит леденцы и банки орешков и мало того его замечают продавцы-сезонники и нам приходится выкупать его оттуда и он выходит с нами невразумительно тихо замечая что-нибудь вроде: «Луна это кусок чая», поглядывая вверх с откидного сиденья – Кого в конце концов я пригласил в свою за-пол-года-до-этого хижину в долине Милл-Вэлли погостить несколько дней а он берет все спальники и развешивает их (кроме моего, спрятанного в траве) в окне, отчего те рвутся, поэтому в последний раз, когда я видел свою хижину в Милл-Вэлли перед началом автостопа на Пик Опустошения, Ричард де Чили спал там в огромной комнате полной утиного пуха, невероятное зрелище – типичное зрелище – вместе со своими подмышечными бумажными пакетами набитыми странными эзотерическими книжками (одна из самых разумных личностей которых я знал на свете) и со своими обмылками и огарками и мусорными потрохами, боже мой, весь каталог вылетел у меня из памяти – Который наконец взял меня с собой в долгую прогулку по Фриско как-то моросливой ночью чтобы пойти позырить с улицы в окно квартиры где живут два карлика-гомосексуалиста (которых там не было)  – Ричард заходит и становится рядом со мной и как обычно и во всем этом реве я не могу расслышать что он говорит да и все равно нет разницы – Он тоже нервно оттягивается, озираясь, все тянутся к следующему оттягу а следующего оттяга просто нет…

–  Чего будем делать?  – спрашиваю я —

Никто не знает – Слив, Гиа, Ричард, остальные, все они просто стоят шаркая ногами в Погребке Времени ожидая, ожидая, как столь многие герои Сэмюэла Беккета в Бездне – Я же, я должен что-то сделать, куда-то пойти, установить контакт, закрутить разговор и действие, я мельтешу и шаркаю вместе с ними —

Прекрасной брюнетке еще хуже – Облаченная столь изумительно в облегающее черное шелковое платье что выставляет напоказ все ее совершенные сумеречные чары она выходит из туалета и снова падает – Сумасшедшие личности толкутся вокруг – Полоумные разговоры которых я больше не могу припомнить, это слишком безумно!

«Сдамся, пойду спать, завтра отыщу всю банду».

Мужчина и женщина просят нас подвинуться пожалуйста чтобы они смогли изучить карту Сан-Франциско на стене зала —

–  Туристы из Бостона, хей?  – спрашивает Ричард со своей бессмысленной улыбочкой —

Я вновь сажусь на телефон и не могу найти Ирвина поэтому пойду домой к себе в номер отеля «Белл» и лягу спать – Как сон на горе, поколения в самом деле слишком безумны —

Однако Слив с Ричардом не хотят чтоб я уходил, стоит мне срулить куда-нибудь они идут за мною следом, шаркая, мы все шаркаем и ждем ничего, это действует мне на нервы – Требуется вся моя сила воли и печальное сожаление чтобы попрощаться с ними и свалить в ночь —

–  Коди будет у меня завтра в одиннадцать,  – кричит Чак Бёрман чтобы я там тоже появился —

На углу Бродвея и Коламбуса, из знаменитой открытой обжорки, я звоню Рафаэлю и мы договариваемся встретиться утром у Чака —

–  О’кей – но послушай! Пока я тебя ждал я написал поэму! Обалденную поэму! Она вся про тебя! Я адресую ее тебе! Можно я прочту ее тебе по телефону?

–  Валяй

–  Тьфу на Босацу!  – орет он.  – Тьфу на Босацу!

–  Уу,  – говорю я,  – это прекрасно

–  Поэма называется «Джеку Дулуозу, Будда-рыбе» – Вот как она звучит – И читает мне эту длинную сумасшедшую поэму по телефону а я стою опираясь на прилавок с гамбургами, пока он вопит и читает (а я впитываю каждое слово, каждый смысл этого итальянского гения переродившегося в нью-йоркском Нижнем Истсайде из Возрождения) я думаю «О господи, как грустно!  – У меня друзья-поэты которые вопят мне свои стихи в городах – совсем как я и предсказывал на горе, это празднование в городах вверх тормашками» —

–  Мило, Рафаэль, великолепно, ты поэт величее обычного – вот ты и впрямь пошел – здорово – не останавливайся – помни что нужно писать без остановки, не думая, просто иди, я хочу услышать что на донышке твоего ума.

–  А я это как раз и делаю, видишь?  – просекаешь? понимаешь?  – «Понимаешь» он произносит типа «машш», типа Фрэнка Синатры, типа чего-то нью-йоркского, типа чего-то нового в мире, настоящий городской Поэт с-самого-низу наконец-то, как Кристофер Смарт и Блейк, как Том О’Бедлам,[56] песнь улиц и кошаков в переулках, великий великий Рафаэль Урсо который так разозлил меня в 1953 когда склеил мою девушку – но чья в том была вина? моя так же как и их – все это записано в «Подземных»[57] —

–  Здорово здорово Рафаэль завтра увидимся – Давай поспим и помолчим – Давай врубимся в молчание, молчание это конец, у меня оно было все лето, я тебя научу.

–  Здорово, здорово, я врубаюсь что ты подрубаешься по молчанию,  – доносится его печальный воодушевленный голос по ничтожной телефонной машине,  – мне грустно думать что ты врубаешься в молчание, но я буду его рубить, поверь, буду –

Я иду к себе в номер спать.

И гляньте-ка! Там сидит старый ночной портье, старый француз, не знаю как его зовут, когда Мэл мой кореш раньше жил в «Белле» (и мы подымали большие тосты портвейном за Омара Хайяма и хорошеньких девчонок с короткими стрижками в его гололампочном номере) этот старик бывало все время сердился и неразборчиво орал на нас, раздосадованный – Теперь, два года спустя, он совершенно изменился и вместе с этим его спина сгорбилась до конца, ему 75 и идет он совершенно скрюченным бормоча по вестибюлю чтобы отпереть тебе мимолетный номер, он совершенно помилел, смерть оглаживает ему веки, он видел свет, он больше не зол и не раздосадован – Он славно улыбается даже когда я вхожу а он (час ночи) стоит весь перекосившись на стуле пытаясь починить конторские часы в клетке – Болезненно спускается и провожает меня в мою комнату —

–  Vous êtes français, monsieur?  – спрашиваю я.  – Je suis français moi-même.[58]

В его новой славности к тому же новая Будда-незаполненность, он даже не отвечает, лишь отпирает мне дверь и печально улыбается, весьма согбенный, и говорит «Спокойной ночи, сэр – все в порядке, сэр» – Я изумлен – Прибабахи все 73 года а теперь выждал самый подходящий момент когда осталось всего несколько росинок сладких лет и его похоронят всего скрюченного в гробу (уж и не знаю как) и я принесу ему цветов – Буду приносить ему цветы и миллион лет спустя —

У меня в номере невидимые вечные золотые цветы опадают мне на голову пока я сплю, они падают повсюду, это розы св. Терезы льются и слетают везде на головы мира – Даже на шаркунов и сорванцов, даже на оскалившихся алкашей в переулках, даже на блеющих мышей что по-прежнему у меня на чердаке в тысяче миль отсюда и в шести тысячах футов кверху на Опустошении, даже на ничтожнейших льются дождем ее розы, беспрестанно – Мы все знаем это во сне.

78

Я сплю без просыпу добрых десять часов и просыпаюсь освеженный розами – Но уже опоздал на свою стрелку с Коди Рафаэлем и Чаком Бёрманом – Подскакиваю и натягиваю клетчатую спортивную х/б рубашку с короткими рукавами, сверху полотняный пиджак, твидовые штаны и спешу наружу на яркий суматошный портовый ветер утра понедельника – Что за город белого и голубого!  – Что за воздух!  – Тянут звон огромные церковные колокола, чуть слышно позвякивают флейточки с чайнатаунских рынков, невероятный кусочек Старой Италии на Бродвее где старики-макаронники одетые во все темное собираются с кручеными черными сигариллочками и хлебают черный кофе – Это их темные тени на белом тротуаре в чистом звенящем колоколами воздухе, сквозь который видно как белые суда входят в Золотые Ворота далеко внизу под выгравированными молочными крышами Рембо —

Это все ветер, чистота, большие магазины вроде «Буон Густо»[59] со всякими висячими салями и провелоне и ассортиментами вин и ящиками овощей – и дивные старосветские кондитерские – затем вид на путаницу деревянных домиков дитёвопящего полуденносонного Телеграфного Холма —

Я рассекаю в своих новых райски-мягких синих парусиновых ботинках («Фу, такие педики носят!» – замечает Рафаэль на следующий день) и глядь! по другой стороне улицы спускается бородатый Ирвин Гарден – Ух ты!  – Я ору свищу и машу, он меня видит и всплескивает руками округлив глаза и бежит ко мне поперек потока машин своей особенной жопастой трусцой, шлепая ногами – но лицо его неимоверно и серьезно в окружении огромной торжественной Авраамовой бороды а глаза тверды в свечном блеске вечно влюбленных глазниц, а его чувственный пухлый рот виднеется сквозь бороду как надутые губки старых пророков готовых что-то изречь – Давным-давно я просек его как такого еврейского пророка завывающего у последней стены, теперь уже официально, в «Нью-Йорк таймс» о нем только что поместили большую статью упомянув и об этом – Автор «Взвоя», большой дикой написанной свободным стихом поэмы про всех нас начинающейся со строк: —

«Я видел лучшие умы моего поколения уничтоженные безумьем» – и т. д.[60]

Но я так и не знаю что он имеет в виду под безумным, ну как бы у него было как-то ночью в гарлемской квартирке в 1948 году видение «гигантской машины опускающейся с небес», большой голубки ковчега из его воображения, и он продолжает повторять

–  Но ты осознаешь то состояние ума в котором я был – у тебя когда-нибудь бывало настоящее видение?

–  Конечно, в каком смысле?

Я никогда не понимаю к чему он клонит и иногда подозреваю что он переродившийся Иисус из Назарета, иногда я свирепею и думаю что он всего лишь бедный бес Достоевского в обносках, хихикает в комнате – Ранний идеализированный герой моих дней, который возник у меня на сцене жизни в мои 17 – Еще я помню тогдашнюю странность твердости его тона – Он говорит низко, отчетливо, возбужденно – но похоже его слегка затрахало это сан-францисское возбуждение которое если уж на то пошло вымотает меня в 24 часа —

–  Угадай кто сейчас в городе?

–  Я знаю, Рафаэль – Я как раз иду встретиться с ним и с Коди.

–  С Коди?  – где?

–  На квадрате у Чака Бёрмана – там все – Я опоздал – пошли скорей.

Мы болтаем о миллионе легко забываемых маленьких штучек пока несемся, чуть ли не бегом по тротуару – Джек Опустошения лодыжка к лодыжке шагает со своим бородатым соотечественником – мои розы ждут —

–  Мы с Саймоном едем в Европу!  – объявляет он.  – Давай с нами, а? Мать оставила мне тысячу долларов. Еще тысячу я накопил! Мы все поедем поглядеть Странный Старый Свет!

–  Я не против – У меня тоже есть несколько монет – С таким же успехом – Пора вроде, а, старина?

Ибо Ирвин и я обсуждали и грезили Европой и разумеется читали все, вплоть до «плача на старых камнях Европы» Достоевского и канав-напитанных-символами ранних восторгов Рембо когда вместе писали стихи и жрали картофельный суп (1944) в студгородке Коламбии, вплоть до Жене и героев-апашей – вплоть до печальных мечтаний самого Ирвина о призрачных визитах в Европу всю промокшую от застарелой мороси и скорби, и стоя на Эйфелевой башне чувствуя себя глупо и упадочно – приобняв друг друга за плечи мы спешим на горку прямо к двери Чака Бёрмана, стучимся и входим – Там на кушетке Ричард де Чили, как и предсказывалось, оборачивается одарить нас слабой ухмылкой – Еще пара кошаков с Чаком в кухне, один чокнутый индеец с черными волосами которому нужна мелочь сгонять за пузырем, французский канадец как и я, мы поговорили с ним вчера вечером в «Погребке» и он крикнул мне «Пока браток!» – На сей раз это «Доброе утро браток!» и мы все там тусуемся, пока нет никакого Рафаэля, Ирвин предлагает нам спуститься в хеповую кофейню и повстречаться со всеми там —

–  Все они всё равно туда завалят

Но там никого нет поэтому мы направляемся в книжную лавку и бац! вверх по Гранту шагает Рафаэль своей размашистой походкой Джона Гарфилда и болтает руками, говорит что-то и вопит подходя к нам, весь разрываясь от стихов, мы все орем одновременно – Топчемся на месте втыкаясь друг в друга, через дороги, вниз по улицам, ища где бы попить кофе —

Заходим в кофейную точку (на Бродвее) и усаживаемся в кабинку и вот наружу вылезают все стихи и книги и бах! тут подходит рыжая девчонка а у нее за спиной Коди —

–  Джексон маальчик мооой – говорит Коди как обычно изображая старых железнодорожных проводников У. К. Филдза —

–  Коди! Эгей! Садись! Ух ты! Все происходит!

Ибо оно подходит, оно всегда подходит великими вибрирующими временами года.

79

Но это всего лишь простое утро на свете, и официантка приносит простой кофе, и все наши восторги просты и закончатся.

–  Кто девчонка?

–  Это безумная барышня из Сиэтла которая слышала как мы читали там стихи прошлой зимой и приехала на своем «эм-джи» вместе еще с одной девчонкой, хотят оттопыриться,  – сообщает мне Ирвин. Он знает все.

Та говорит

–  Откуда этот Дулуоз берет всю свою витальность?

Витальность, фигальность, полуночные ревущие пива меня прикончат еще на год —

–  Я потерял все свои стихи во Флориде!  – визжит Рафаэль.  – На автостанции «Грейхаунда» в Майами, Флорида! У меня только и есть эти новые стихи! А другие свои стихи я потерял в Нью-Йорке! Ты там был Джек! Что этот редактор натворил с моими стихами? А все свои ранние стихи я потерял во Флориде! Представьте только! На хер всё!  – Так он разговаривает.  – Много лет после этого я ходил от одной конторы «Грейхаунда» к другой и беседовал со всевозможными президентами умолял их найти мои стихи! Я даже плакал! Ты слышишь Коди? Я плакал! Но их это не тронуло! На самом деле они принялись говорить что я их достал а все потому что я бывало приходил в эту контору на 50-й улице чуть ли не каждый день и умолял вернуть мои стихи! Это правда!  – и пока кто-то другой что-то говорит он это тоже слышит и встревает: – Я б никогда не вызвал полицию если б лошадь не упала и не покалечилась или что-нибудь вроде! На хер всё!  – Он грохает по столу —

У него сумасшедшее личико какого-то эльфа которое на самом деле оборачивается великим сумрачным темным ликом когда он вдруг становится печален и впадает в молчание, то как он неподвижно смотрит прочь – надувшись – Немного похоже на надутые губы Бетховена – Слегка вздернутый, или выбитый, грубый итальянский нос, грубые черты лица с мягкими скулами и мягкими глазами и эльфийскими волосами, черными, он никогда не причесывается, спускаются с затылка его квадратной головы плоско ложатся на лоб, как у мальчишки – Ему лишь 24 – Он и есть мальчишка, девчонки все сходят по нему с ума —

Шепчет Коди мне в самое ухо

–  Этот парень, этот Рафф, этот кошак, почему, блядь, у него больше бикс чем ему надо – Я те говорю – Джек, слушай, все улажено, все договорено, мы зашибем мильён на скачках, это верняк, в этом же году. В ЭТОМ ГОДУ МОЙ МАЛЬЧИК,  – он поднимается чтоб объявить всем,  – этот второй мой выбор все приходил и приходил как безумный!

–  Компенсировал прошлогодний,  – говорю я, вспоминая тот день когда поставил 350 долларов на вторую лучшую за Коди (пока тот был на работе) и он проиграл в каждом заезде а я надрался в стоге сена купив пузырь за 35 центов прежде чем пойти к поезду и сказать Коди что он проигрался, а того это совершенно не колыхнуло поскольку он уже потерял пять тыщ чистыми —

–  Нынешний год – и следующий,  – стоит на своем он —

Тем временем Ирвин читает новые стихи и весь стол сходит с ума – Я говорю Коди что хотел бы чтобы он (мой старый кровный братушка) свозил меня в Милл-Вэлли забрать оттуда одежду и рукописи,

–  Заметано, мы все поедем, все вместе.

Мы выскакиваем к его чокнутому маленькому «шеви-купе» 1933 года, не можем влезть все, пытаемся и он трещит по швам —

–  Думаете эта малышка не потянет?  – спрашивает Коди.

–  А та замечательная машина которая у тебя была когда я уезжал?

–  Сахар в коробке передач, ей капут.

Ирвин говорит:

–  Слушайте, вы все поезжайте в Милл-Вэлли и возвращайтесь встретимся днем.

–  О’кей.

Девушка втискивается к Коди, Рафаэль поскольку он меньше ростом и легче меня садится мне на колени и мы отправляемся, помахав Ирвину который подпрыгивает со своей бородой и пританцовывает являя свою милую заботу посреди улицы Норт-Бич —

Коди гонит колымажку беспощадно, обмахивает углы совершенно и быстро, без визга, стрелой кидается в поток машин, матерится, едва успевает проскочить под светофором, таранит подъемы на скрежещущей второй, со свистом проносится сквозь перекрестки, подставляется, вылетает к мосту Золотые Ворота где наконец (уплатив пошлину) мы мчимся через Ворота Снов в надводных воздусях, а Алькатрас у нас справа («Я рыдаю, мне жаль Алькатрас!» вопит Рафаэль) —

–  Чего это они деют?  – туристы с обрыва Марины смотрят в сторону Сан-Франа с камерами и биноклями, их экскурсионный автобус —

Все говорим одновременно —

Снова Старина Коди! Старина Коди «Видений-Коди»,[61] наибезумнейший (как сами увидите) и как всегда слева от нас огромная синяя бесследная Мамаша Пасифика, Матерь Морей и Мирей, уводящая к Японии —

Все это чересчур, мне чудесно и дико, я нашел своих друзей и великая вибрация живой радости и Поэзии бежит сквозь нас – Хоть Коди и треплется без умолку о своей системе ставок на второй выбор делает он это изумительными разговорными ритмами —

–  Ну мой мальчик за пять лет я нагребу столько денег что ну просто стану пилантро – плилантроп – поф поф.

–  Филантропом!

–  Буду раздавать деньги всем кто заслужил – Встречайте и будете приняты – Он вечно цитировал Провидца Эдгара Кейси,[62] знахаря американских сезонников который никогда не учился медицине но заходил в дом к занемогшему развязывал свой старый пропотевший галстук и укладывался вытянувшись на спину и погружался в транс а жена его записывала его ответы на свои вопросы: «Почему такой-то и такой-то заболел?» Ответ: «У такого-то и такого-то тромбофлебит, закупорка вен и артерий, потому что в предыдущей жизни он пил кровь живой человеческой жертвы» – Вопрос: «Каково средство?» Ответ: «Стоять на голове три минуты каждый день – Кроме этого общие физические упражнения – Стаканчик виски причем 100-процентного виски или бурбона каждый день, для разжижения крови» – Затем он выходил из транса и таким образом вылечил тысячи («Институт Эдгара Кейси», Атлантик-Бич, Вирджиния)  – Новый Бог Коди – Бог заставивший даже девчонко-восторженного Коди начать говорить:

–  Я почти покончил с этими малютками

–  Почему?

И у него есть свои молчанья, скалисто-суровые – Я теперь тоже ощущаю пока мы летим по Воротам Золота что Коди с Рафаэлем не совсем близки – Изучаю их дабы понять почему – Я не хочу чтобы кто-то из моих мальчишек дрался – Все это будет великолепно – Мы по меньшей мере все умрем в гармонии, у нас будут великие орущие китайские похороны радости с Воем и Воплем потому что старый Коди, старый Джек, старый Рафаэль, старый Ирвин или старый Саймон (Дарловский, скоро появится) умерли и свободны —

–  Моя голова мертва, мне плевать!  – вопит Рафаэль —

–  ну а этот пес даже не смог прийти вторым и возместить мне потери жалкими пятью дубами, но я тебе покажу солнышко,  – Коди шепчет Пенни (та просто большая счастливая странная печальная девчонка впитывает все это. Я теперь вижу что она ошивается вокруг моей компании потому что они, если не считать Коди, не обращают на нее никакого особого полового внимания) (по сути они постоянно ее обламывают и велят ей идти домой) —

Но я изумлен что когда мы приезжаем в Милл-Вэлли выясняется что она буддистка, пока мы все одновременно болтаем в хижине на лошажьем холме я поворачиваюсь и передо мною как во сне она, будто сплошная рубиновая статуя, сидит у стенки сложа ноги соединив руки и глаза ее не отрываясь смотрят вперед, не видя ничего, может и не слыша ничего, безумный мир.

Безумный превыше всей хижины – Она принадлежит Кевину Маклоху, моему старинному корешу Кевину тоже бородатому но работает он плотником с женой и двумя детьми, штаны вечно в опилках и краске, гологрудый обычно, патриархальный, добрый, деликатный, тонкий, крайне серьезный, напряженный, тоже буддист, на задах его старой доброй деревянной хибары с неоконченной верандой которую он никак недостроит, возвышается крутой поросший травою холм пока не становится наверху Оленьими Парками, настоящими действительными древними оленьими парками куда лунными ночами как бы из ниоткуда вдруг видишь оленя что прилег и жует под громадными Эвкалиптами – вниз с горы, сюда спасается дичь, как знают все Бродяги Дхармы, олени приходили в эту Святую Рощу дольше чем дюжина историй Калифорнии – В вышине, на вершине, в кустах роз прячется хижина – Поленницы, высокая трава, дикие цветы, кусты, моря деревьев шелестящие повсюду – хижину как я уже говорил выстроил старик чтобы в ней умереть, что он и сделал, а был он великим плотником – Кевин всю ее отделал джутом по стенам и украсил буддистскими картинками и чайниками и тонкими чашками и ветвями в вазах и поставил бензиновую печь кипятить воду для чая, чтобы получилось такое буддистское убежище и церемониальный чайный домик, для посетителей а также для остающихся надолго на 3 месяца гостей (которые должны быть буддистами, то есть понимать что Путь это не Путь[63]) каким был я сам, и чтобы по четвергам когда он говорит своему плотницкому начальнику «Я беру отгул» а начальник говорит «А другой конец доски кто поднимать будет?» – «Заставьте еще кого-нибудь» Кевин оставляет хорошенькую жену и детишек под горой и взбирается Оленьепарково-Эвкалиптовой тропой, с Сутрами под мышкой, и проводит весь этот день в медитациях и занятиях – медитирует скрестив ноги, на Праджну – читает комментарии Судзуки и Сурангама-сутру – говорит: «Если бы каждый рабочий в Америке брал себе отгул чтобы этим заниматься, каким чудесным был бы мир».

Очень серьезный, прекрасный человек, 23, с голубыми глазами, совершенными зубами, приятным ирландским обаянием и милой мелодичной манерой говорить —

И вот мы (Коди, Пенни, Рафф и я), после короткой беседы с женой Кевина внизу, карабкаемся по этой жаркой тропе (поставив машину возле почтового ящика) и врываемся прямо к Кевину в медитацию – Хоть и понедельник, он все равно сегодня не работает – Сидит на корточках кипятит чай, совсем как Учитель Дзена.

Он широко улыбается и рад нас видеть —

Пенни устанавливает себя на его прекрасном коврике и погружается в медитацию, пока Коди с Рафаэлем точат лясы а мы с Кевином слушаем и ржем —

Это в высшей степени смешно —

–  Что? Что?  – вопит Рафаэль когда Коди, поднявшись, пускается в речугу об универсальности Бога,  – ты хочешь сказать мне что всё есть Бог? Она Бог, боже мой?  – тыча пальцем в Пенни.

–  Да, конечно,  – говорю я, а Коди продолжает:

–  Когда мы покидаем астральный план —

–  Не собираюсь я слушать этого парня, не совратят меня его разговоры! Дьявол ли Коди! Ангел ли Коди?

–  Коди ангел,  – говорю я.

–  Ох нет!  – Рафаэль хватается за голову потому что Коди продолжает:

–  достигши Сатурна где высочайшим милостям Спасителя может и не быть вверено обратить в камень, хоть я и знаю что старина Джек вот этот сукин сын так он скорее обдолбается до окаменения —

–  Нет! Я пошел наружу! Этот человек злой!

Здесь это выглядит как словесная битва чтобы выяснить кто будет говорить и удержит за собою трибуну, а Пенни сидит рядом в самом деле розовая и лучистая, в веснушках, на лице и руках, рыжие сердечные волосы —

–  Выйди поизучай прекрасные деревья,  – советую я Рафаэлю, а он и так выходит наружу, врубиться, и возвращается (за это время Коди сказал: «Отведай этого чая, мальчик,  – протягивая мне чашку горячего чая в джапской чашке,  – и посмотри как это вычистит всю шелупонь твоего сердечка – агх» (закашлявшись, присербывая чай)  – хем! —

«Сочный Спаситель которого опоместьили и ославили на холме золота», говорю я себе, как частенько вычитываю самому себе какую-нибудь нить разговора из головы и смотрю о чем в ней говорится.

Кевин просто хохочет себя не помня, по-турецки, на полу, я смотрю и вижу маленького индуса, помню как его маленькие босые ноги всегда наводили меня на мысль что я знал его прежде в каком-то храме где я был жрецом а он танцовщиком что волочился за женщинами снаружи – И как нежно он принимал всю эту бурю звука и болтовни от обоих Коди и Рафаэля – смеясь и взахлеб хватаясь слегка за живот, тощий и жесткий как живот молодого йога —

–  Ну,  – говорит Коди,  – есть даже читатели которые совершенно видят ауры над головами людей что э-э отражает в точности целеизлагающий внутренний разум сущности, вот так!  – грохнув рукой и подскочив вперед чтоб громыхнуть еще и голосом внезапно порвавшим с возбуждением, как Старый Конни Мёрфи утром в Милл-Вэлли, и проделав это после долгой паузы раздумий или словесного зависа,  – они могут видеть типа как с кошками бывает, типа того кого прочел читатель аур в том что касается помещения под необходимость (причем помещение туда Богом, Всемогущим) встречи с его Кармой, его заслуженной судьбой как выражается Джек, или с его оправданными нуждами, или с его наделанной кучей грехов и ошибок – встретьте эту Карму и впрямь делая то что говорит читатель Ауры, в вас злой дух и добрый дух единоборствуют за душу вашей особой сущности, я их вижу (поверх их голов, видите), вы можете отогнать зло и привлечь добро медитируя на белый квадрат своего разума который я вижу у вас над головой и в котором два духа на самом деле обитают – это факт,  – и он выплевывает сигаретную чешуйку. Пялится в пол. Так если Рафаэль итальянец, Возрожденный Итальянец, то Коди грек – римско-арийский гибрид (утверждает что он «Атлант») заключенный в атлетов Спарты и уходящий корнями в кочевого человека миоцена.

Затем Коди объясняет дальше что посредством процесса осмоса, через наши капиллярные вены и веночки, проходит и впрямь притягивающее сочное влияние звезд и в особенности Луны —

–  Так что когда луна восходит человек обезумевает, ну взять к примеру – притяжение этого Марса, чувак.

Он оставляет на мне шрамы этим своим Марсом.

–  Марс ближе всего! Это наше следующее путешествие.

–  Мы отправляемся с Земли на Марс?

–  А потом дальше, разве вы не видите,  – (Кевин кудахчет от восторга),  – к следующей и к остальным и к по-настоящему безумным, папаша – на ту внешнюю кромку,  – добавляет он. На самом деле тормозной кондуктор на железной дороге, вот вам Коди, по сути на нем прямо сейчас его форменные синие штаны, аккуратно отутюженные, и крахмальная белая рубашка под синим жилетом, его синяя кепка ПОЕЗДНАЯ БРИГАДА осталась в маленьком грустненьком заводном «Шевроле-33», Ах ты ж – сколько раз Коди кормил меня когда я был голоден – Верующий человек – Что за беспокойный и встревоженный человечище!  – Как он выбегал в темноту с фонарем и притаскивал ее и швырял этот цветочный вагон на Шермановскую Местную наутро – Ах Старина Коди, что за человек!

Я вспоминаю грезы опустошения и нормально вижу как оно происходит. Все есть та же самая пустота. Коди и я едем дальше отсутствующе глядя перед собою зная это. Только Коди ведет машину. Я сижу и медитирую Коди и машину обоих. Но именно его жесткая рука должна треснуть по-над бильярдной баранкой и увести машину от лобовых столкновений (когда выскальзывает из своей полосы и назад)  – Мы все это знаем, мы слышали небесную музыку как-то ночью когда ехали.

–  Ты слышал?  – Я только что услышал вдруг лязг музыки в гудящей мотором комнате машины —

–  Да,  – говорит Коди,  – что это?  – Он услышал.

80

Изумляя меня уже тем каков он, еще больше изумляет меня Рафаэль возвращаясь со своей рукописью в руках, со двора, где молчаливо изучал деревья, и говорит: «У меня листок в памфлете» – Коди, трактующий и не верящий, слышит как тот это говорит, но я замечаю взгляд которым он оделяет Рафаэля – Но ведь это два разных мира, Урсо и Поумрей, оба их имени значат то что некогда могло быть «Casa d’Oro», что было б не грубее «Корсо»,[64] но здесь у нас Итальянский Сладкоголосый Певец против Ирландского Брабакера – тресь – (это по-кельтски, мореное дерево трескающееся в море)  – Рафаэль говорит

–  Джеку-то надо лишь сочинять безразличные попевки и быть никудашним гаммельнским крысоловом,  – такие вот песни от Рафаэля.

–  Ну если он такого хочет чек чек чек,  – доносится из Коди как из машины немузыкально непевуче —

Рафаэль же поет:

–  Ты! мои тетушки всегда предупреждали меня о тебе Поумрей – говорили они мне не ходить в Нижний Ист-Сайд —

–  Рыг

Так они и сражались взад и вперед —

Тем временем милый и кроткий Иисусов Отец Иосиф, Кевин с Иосифовой бородой, улыбается и слушает и весь вокруг и скорчившись на полу, садится.

–  Что думаешь, Кевин?

–  Я думаю что гадкий день завтра будет если я не найду эти чертовы права.

Коди врубается в Кевина, еще бы, врубался в него много месяцев, как собрат по ирландскому отцовству возможно так же как и собрат-кошак – Коди въезжал и выезжал из их дома питаясь там сотни тысяч мириад раз, принося с собой Истинный Закон – Коди теперь зовут «Проповедником» его назвал так Именователь, Мэл, который зовет Саймона Дарловского «Русским Психом» (так оно и есть) —

–  А где нынче старина Саймон?

–  О мы его подберем сегодня днем около пяти,  – тараторит Коди как ни в чем не бывало.

–  Саймон Дарловский!  – орет Рафаэль.  – Что за безумный кошак!  – И то как он произносит безумный, безу-умный, по-настоящему, по-восточному – в натуре чокнуто и странно слышать от балтийских кошаков с задворок – в натуре гнилой базар… как слышишь пацанву ботающую по фене на газовых заводах возле свалок старых покрышек – «Он обезумел», поднося руки к голове, затем сшибая и ухмыляясь, придурковато, странное маленькое робкое отсутствие гордости в Рафаэле, который тоже сидит на полу теперь скрестив ноги, но так словно он и свалился туда.

–  Странный странный мир,  – говорит Коди немного вышагивая в сторону затем разворачиваясь на пятках и возвращаясь к нашей группе – Чеховский Ангел Молчания опускается на всех нас и мы все становимся смертельно тихи и слушаем хмм дня и шшш тишины, и в конце концов Коди кашляет, чуть-чуть, произносит «Хнф – хаф» – указывая, своими глубокими затяжками, на индийскую тайну – Что Кевин и признает типичным нежным взглядом снизу вверх на Коди взглядом удивления и изумления, прямо из своего разума голубоглазым ясным ошеломлением – которое Коди тоже видит, прищурив теперь глаза.

Пенни по-прежнему сидит (и сидела) в формальной позе Будды все эти полтора часа разговоров и мысли – Психов куча – Мы все ждем что будет происходить дальше. Это по всему миру так только в некоторых местах выдают профилактические средства, а в некоторых говорят по делу.

У нас нет ноги на которой можно стоять.

81

Это всего лишь история мира и того что в нем произошло – Мы все спускаемся в главную усадьбу Кевина и к его жене Эве (милая сестренка зеленоглазая босоногая длинноволосая красавица) (которая позволяет крошке Майе бродить голышом если той хочется, что Майя и делает, бурча «Абра абра» в высокой траве) накрывается большой обед но я не голоден, а по сути объявляю слегка назидательно «Я больше уже не ем когда не голоден, я научился этому на горе» поэтому разумеется Коди с Рафаэлем едят, прожорливо, меля за столом языками – Пока я слушаю пластинки – Потом после обеда Кевин опускается на колени на свой излюбленный плетеный соломенный коврик извлекая хрупкую пластинку из ее луковой шелухи бумажных нежностей в белом альбоме, этот парень самый совершенный индус на свете, как Рафаэль его наставляет, они к тому же собираются слушать Григорианские Распевы – Это кучка священников и монахов которые поют прекрасно и по канону и странно все вместе под старую музыку что старше камней – Рафаэлю очень нравится музыка особенно музыка Возрождения – и Вагнер, когда я встретил его впервые в Нью-Йорке в 1952-м он вопил «Всё без разницы кроме Вагнера, я хочу пить вино и топтаться в твоих волосах!» (девчонке по имени Жозефина) – «На хер этот джаз!» – хоть он и регулярный хепак и должен любить джаз и по сути весь ритм его происходит из джаза хоть он этого и не знает – но в его характере есть махонькая Итальянская Птичка которая не имеет ничего общего с модерновыми какофоническими трах-битами – Что же до Коди он любит всю музыку и великий знаток ее, первый раз когда мы поставили ему индийскую музыку индусов он сразу же ухватил что барабаны («Самый тонкий и изощренный бит на свете!» говорит Кевин, а Кевин и я даже рассуждали дала ли что-нибудь Дравидия темам индусов-ариев)  – Коди ухватил что мягкие тыквы, мягкие барабаны, мягкие ручные барабанчики с донышками звонкими как чайники это просто барабаны с ненатянутыми кожами – Мы крутим Григорианские Распевы и снова индийскую музыку, всякий раз когда ее слышат две дочурки Кевина они начинают счастливо щебетать, они слушали ее каждый вечер всю весну (до этого) когда приходила пора ложиться спать из большого настенного динамика хай-фая (с задней стороны) выходящего и ревущего прямо на их кроватки, змеиные флейты, заклинательные духовые, мягкокожие тыквы и изощренный древний барабанный бит Африки-смягченной-Дравидией, а превыше всего индус давший обет молчания и играющий на Арфе старого мира с целыми ливнями невозможных уносящихся в небеса идей от которого Коди просто остолбенел а остальные (вроде Рейни) (во время большого сезона Бродяг Дхармы который у нас был до того как я уехал) обторчались до беспамятства – И вверх и вниз по тихой маленькой асфальтированной дороге можно слышать как хай-фай Кевина громыхает тихие песнопения Индии и высших готических священников и лютней и мандолин Японии, даже китайские непостижимые пластинки – Он устраивал те прошлые вечеринки где во дворе раскладывались большие костры и несколько участников церемонии (Ирвин и Саймон Дарловский и Джарри) стояли вокруг него совершенно голые среди изощренных женщин и жен, беседуя о буддистской философии с самим главой Азиатских Исследований, Алексом Аумсом, которому положительно было до лампочки и он лишь потягивал винцо да твердил мне «Буддизм это значит узнавать как можно больше людей» —

Теперь полдень и обед окончен, несколько пластинок, и мы отваливаем обратно к городу, с моими старыми рукописями и одеждой которые я оставил в деревянном ящике в погребе у Кевина – Я должен ему 15 долларов с предыдущей Весны поэтому подписываю ему пару своих аккредитивов из Седро-Вулли и он по ошибке (в погребе) (и кротко с грустными глазами) протягивает мне обратно смятую горсть долларовых бумажек, четыре, одной не хватает, причем я ни за что в жизни не могу ему об этом сказать – Поскольку Кевин к этому времени уже обдолбан (обеденным вином и прочим) и говорит «Ну так когда я увижу тебя опять Джек?» как мы уже однажды ночью за полгода до этого пошли и уселись в депо возле Набережной с бутылкой «токая» и уставились в стену (как Бодхидхарма принесший буддизм в Китай) громадного Утеса выступающего из нижних ляжек задней стороны Телеграфного Холма, ночью, и оба мы видели волны электромагнитно-гравитационного света исходящего из этой массы материи, и как же рад был Кевин что со мною провел хорошую ночь вина и стеносозерцания и улицерысканья вместо обычного пивняка в «Месте» —

Мы возвращаемся в своей малолитражке и разворачиваемся и все машем Кевину и Эве, и едем обратно по Мосту в Город —

–  Ах Коди, я не знаю кошаков ненормальнее тебя,  – сдается теперь Рафаэль —

–  Послушай Рафаэль, ты говорил что ты Рафаэль Урсо Поэт-Игрок, давай же, парень, поехали с нами завтра на ипподром,  – подзуживаю я —

–  Черт возьми могли бы и сегодня успеть если б не было так поздно,  – говорит Коди —

–  Заметано! Еду с вами! Коди ты мне покажешь как выигрывать!

–  Да все ништяк!

–  Завтра – заедем за тобой к Соне

Соня девчонка Рафаэля но годом раньше Коди (естественно) увидел ее и влюбился («О чувак ты не соображаешь как Шарль Сван сходил с ума по тем своим девушкам – ! – сказал мне как-то Коди…  – Марсель Пруст никак не мог быть педиком и написать такую книгу!»)  – Коди втрескивается во всех симпотных чувих в округе, он преследовал ее и притащил даже свою шахматную доску чтобы играть с ее мужем, однажды он притащил и меня а она там сидела в брючках в кресле расставив ноги перед шахматистами глядя на меня и говорила «А разве ваша жизнь одинокого писателя не становится монотонной, Дулуоз?» – Я соглашался, видя у нее в штанах разрез, который Коди естественно пока подставлял слона королевской пешке тоже видел – Но она в конце концов дала Коди отставку сказав «Я знаю чего тебе нужно», а после этого все равно бросила мужа (шахматную пешку) (теперь исчезнувшего со сцены временно) и ушла жить с только-что-приехавшим-с-востока трепливым Рафаэлем —

–  Мы заберем тебя у Сони на фатере

Рафаэль говорит

–  Ага, только я с нею поругался на этой неделе и ушел, Дулуоз можешь ее себе взять

–  Мне? Отдай ее лучше Коди, он обезумел —

–  Нет, нет,  – говорит Коди – он уже свалил ее с плеч —

–  Сегодня вечером все поедем ко мне и будем пить пиво и читать стихи,  – говорит Рафаэль,  – а я начну собирать вещи

Мы возвращаемся в ту кофейню где снова ждет Ирвин, и тут одновременно в дверях возникает Саймон Дарловский, один, закончив на сегодня работать водителем «скорой помощи», потом Джеффри Дональд с Патриком Маклиром двое давних (давно устроившихся) поэтов Сан-Франа которые ненавидят нас всех —

И Гиа тоже входит.

82

К этому времени я уже выскользнул наружу и засунул пузырь калифорнийского пойла себе под хлястик и начал хлестать его так что все расплывается и возбуждает – Заходит Гиа руки в юбке как обычно и говорит своим низким голосом

–  Ну это уже весь город знает. Журнал «Мадемуазель» собирается вас снимать в пятницу вечером —

–  Кого?

–  Ирвина, Рафаэля, Дулуоза – А в следующем месяце журнал «Лайф».

–  Где ты это услыхала?

–  Без меня,  – говорит Коди как раз когда Ирвин хватает его за руку и говорит чтобы тот приходил.  – В пятницу я буду на вахте вечером

–  Но Саймон с нами сфотографируется!  – торжествующе выкрикивает Ирвин, хватая Дарловского за плечо, и Дарловский просто кивает —

–  А можно потом устроить половую оргию?  – спрашивает Саймон.

–  Без меня,  – говорит Гиа —

–  Что ж и там меня может не быть,  – говорит Коди, и все наливают себе кофе из электрической кофеварки и сидят за тремя разными столиками и прочая Богема и прочие Подземные входят и выходят —

–  Но у нас получится у всех вместе!  – вопит Ирвин.  – Мы все станем знаменитыми – Дональд и Маклир пошли с нами!

Дональду 32, пухлый, светлолицый, грустноглазый, элегантный, тихо отводит взгляд а Маклир, ему за 20, молодой, коротко стриженный, безучастно смотрит на Ирвина:

–  О а нас уже сфотографировали отдельно сегодня

–  И без нас?!  – вопит Ирвин – затем соображает что существуют заговоры и интриги и глаза его темнеют от мысли, есть альянсы и расколы и расставанья в святом золоте —

Саймон Дарловский говорит мне

–  Джек я искал тебя два дня! Где был? Чего делал? Те в последнее время сны снятся? Чёнть клевое? Какие-нибудь девчонки расстегнули тебе ремешок? Джек! Посмотри на меня! Джек!  – Он заставляет меня на себя взглянуть, его напряженное дикое лицо с этим округло ястребиным носом и светлыми волосами теперь остриженными коротко (раньше дикая копна) и толстыми серьезными губами (как у Ирвина) но высокий и сухощавый и вообще-то недавно еще старшеклассник: – Мне нужно тебе миллион всего рассказать! Все про любовь! Я открыл секрет красоты! Это любовь! Любят все! Везде! Я тебе все это объясню – И впрямь на приближающемся поэтическом чтении Рафаэля (его первом представлении ярым поклонникам поэзии Фриско 50-х) он был назначен (по договоренности с Ирвином и Рафаэлем который хихикал только и ему было плевать) встать после их стихов и произнести большую долгую спонтанную речь о любви —

–  Что ты там скажешь?

–  Я скажу им всё – Ничего не упущу – Они зарыдают – Прекрасный брат Джек послушай! Вот тебе моя рука на целом свете! Возьми ее! Пожми! Ты знаешь что со мной было на днях?  – внезапно кричит он в совершенстве воспроизводя Ирвина, а в остальное время имитирует Коди, ему всего 20: – Четыре часа дня вхожу в библиотеку с малиновой пилюлей – и что ты думаешь? —

–  Малиновой?

–  Дексидрен – у меня в животе,  – похлопывая по нему: – Видишь?  – торча в животе я наткнулся на «Сон чудно́го малого» Достоевского – Засек возможность —

–  «Сон смешного человека», в смысле?

–  возможность любви в клазельных покоях моего сердца но не снаружи сердца в реальной жизни, видишь, передо мной мелькнула любовная жизнь которая была у Достоевского в его глубокой темнице света, она всколыхнула во мне слезы тронула мне сердце и оно расширилось все блаженное, видишь, потом у Достоевского был его сон, видишь он кладет в ящик револьвер после того как просыпается, собирается застрелиться, БАМ!  – хлопает ладонями,  – и почувствовал желание любить и проповедовать еще острее – да Проповедовать – так он и сказал – «Жить и Проповедовать тот Узелок Истины который знаю так Хорошо» – поэтому стоит подойти сроку мне произносить речь когда Ирвин с Рафаэлем прочтут свои стихи, я заморочу всю группу и самого себя идеями и словами о любви, и почему люди не любят друг друга так сильно как могли бы – Я даже расплачусь перед ними чтобы стало ясно как я переживаю – Коди! Коди! Эй ты чокнутый юноша!  – и он подбегает и тузит и тянет его, а тот только «Ах хем ха я» да поглядывает на свои старые железнодорожные часы, готовый бежать, пока мы все тусуемся.  – У нас с Ирвином были долгие до-о-олгие разговоры, я хочу чтобы наши отношения строились как фуга Баха видишь где все источники движутся друг меж другом видишь – Саймон заикается, пятерней откидывает назад волосы, в самом деле очень нервный и сумасшедший,  – И еще мы снимали всю одежду с себя на вечеринках Ирвин и я и закатывали большие оргии, как-то ночью до того как ты приехал мы взяли эту девчонку которую Сливовиц знает и уложили ее в постель и Ирвин склеил ее, ты ей зеркальце еще кокнул, что за ночка была, я полминуты кончал в первый раз – У меня снов не было никаких, по сути полторы недели назад я наспускал во сне а самого сна не помню, как одиноко…

Потом он хватает меня

–  Джек спи читай пиши болтай гуляй ебись и смотри и снова спи – Он искренне мне советует и окидывает меня встревоженным взором,  – Джек тебе следует больше трахаться, мы должны уложить тебя в постель сегодня же!

–  Мы едем к Соне,  – влезает Ирвин который с восторгом прислушивался —

–  Все разденемся и займемся – Давай Джек давай тоже!

–  Что это он мелет?  – орет Рафаэль подгребаясь к нам – Сумасшедший Саймон!

И Рафаэль по-доброму пихает Саймона а тот просто стоит как мальчишка оглаживая свою короткую стрижку и невинно так нам помаргивая,

–  Это правда

Саймон хочет быть «совершенным как Коди», он говорит, как водитель, «говоритель»,  – он обожает Коди – Хорошо видно, почему Мэл-Именователь назвал его Русским Психом – Но и он всегда совершает невинные опасные штуки, вроде подбежать вдруг к совершенно незнакомому человеку (хмурому Ирвину Минко) и поцеловать его в щеку от избытка чувств: «Эй здоро́во», а Минко ответил «Ты себе не представляешь как близок ты был только что к смерти».

А Саймон, осажденный со всех сторон пророками, не мог понять – к счастью мы все были рядом защитили бы, а Минко добрый – Саймон, истинный русский, хочет чтобы весь мир возлюбил, вообще-то потомок какого-то полоумного милого Ипполита и Кирилова Достоевской царской России XIX столетия – Да и похож тоже, как когда мы все ели пейотль (музыканты и я) и вот они мы такие заколачиваем здоровенный сейшак в 5 часов вечера в подвальной квартирке с тромбоном, двумя барабанами, Скоростюхой на пианино а Саймон сидел под горевшей весь день красной лампой с древними кистями, его каменистое лицо все изможденно в неестественной красноте, как вдруг я увидел: «Саймон Дарловский, величайший человек в Сан-Франциско» и позже той же самой ночью ради Ирвинова и моего развлечения когда мы топали по улицам с моим рюкзаком (вопя «Великое Облако Истины!» шарагам китайцев выходящих из игорных комнат) Саймон устроил небольшую оригинальную пантомиму а-ля Чарли Чаплин но своеобразную его собственным тоже русским стилем которая состояла из того что он вбежал пританцовывая в вестибюль полный людей смотревших телевизор в мягких креслах и закатил им сложную пантомиму (изумления, руки в ужасе ко рту, оглядываясь, опаньки, прогибаясь, заискивая, выскальзывая прочь, такого ждешь от мальчишек Жана Жене которые дурачились бы на парижских улицах пьяные) (продуманный маскарад с умом – Русский Псих, Саймон Дарловский, который вечно напоминает мне моего двоюродного брата Ноэля, как я всегда ему говорю, мой давний кузен из Массачусетса у которого было такое же лицо и глаза и он скользил бывало призраком вокруг стола в неосвещенных комнатах и выдавал «Муээ хи хи ха, я Призрак оперы» (но по-французски, je suis le fantôme de l’opéra-a-a-a)  – И еще странно, что места работ у Саймона всегда были какие-то уитменовские, медбрат, он бывало брил пожилых психопатов в лечебницах, ухаживал за больными и умирающими, а теперь начав водить неотложку в какой-то больничке рассекал по всему Сан-Франу целыми днями подбирая униженных и увечных на носилки (жуткие места где их находили, каморки на задворках), кровь и горе, Саймон уже не Русский Псих, а Саймон Нянька – И волоска на чьей-нибудь голове никогда бы не повредил если б даже старался —

–  Ах да, а ну да,  – в конце концов изрекает Коди и уходит, работать на железную дорогу, проинструктировав меня на улице: – Завтра едем на ипподром, подожди меня у Саймона – (У Саймона это где мы все ночуем)…

–  О’кей

Потом поэты Дональд и Маклир предлагают отвезти остальных нас домой две мили вниз по Третьей улице к Негритянскому Жилому Кварталу где даже вот сейчас 15-ти-с-половиной-летний братишка Саймона Лазарь жарит картошку на кухне и причесывается и не очень понимает про лунных людей.

83

Этим он и занимается когда мы входим, жарит картошку, высокий симпатичный Лазарь который встает на занятиях первого курса своего колледжа и говорит преподавателю «Мы все хотим разговаривать свободно» – и постоянно спрашивает «Тебе сны снятся?» и хочет знать о чем тебе снилось и когда ему рассказываешь он кивает – Хочет чтоб мы ему тоже девчонку нашли – У него чеканный профиль как у Джона Бэрримора, в самом деле выйдет красавец-мужчина, но вот он живет тут один со своим братом, мать и остальные чокнутые братья остались на востоке, Саймона присматривать за ним напрягает – Поэтому его отсылают обратно в Нью-Йорк но ехать он не хочет, по сути же ему хочется слетать на луну – Он съедает все что Саймон покупает домой, в 3 часа ночи встает и жарит все телячьи отбивные, все восемь, и съедает их без хлеба – Все время он только переживает насчет своих длинных светлых волосьев, в конце концов я разрешаю ему взять мою щетку, он ее даже прячет, мне приходится отбирать – Потом врубает на всю катушку радио с «Джазом Прыгучего Джорджа» из Окленда – потом просто вылазит из дому и гуляет на солнышке и задает всем прикольнейший вопрос: «Как ты думаешь солнце свалится?» – «Ты говорил что где-то побывал – там есть чудовища?» – «А у них будет иной мир?» – «Когда с этим покончено?» – «У тебя есть шоры на глазах?» – «Я имею в виду по-настоящему типа как завязать глаза платком?» – «Тебе двадцать лет?»

За четыре недели до этого, на своем велике, он промчался через перекресток у подножия холма на котором стоит Жилой Квартал, прямиком мимо управления «Стальной Компании», возле подземного железнодорожного переезда, врезался в машину и раздробил себе ногу – До сих пор немного хромает – Он тоже уважает Коди – Коди его травма весьма беспокоила – Простое сочувствие есть даже в самых необузданных людях – «Этот бедный пацан, чувак, он едва ходить мог – некоторое время он был совсем плох – Я в натуре волновался из-за старины Лазаря. Правильно, Лаз, еще маслица», пока высокий нескладный мальчуганистый Лаз обслуживает нас за столом и приглаживает назад волосы – очень молчаливый, никогда много не говорит – Саймон обращается к брату по настоящему имени, Эмиль —

–  Эмиль, ты идешь в магазин?

–  Пока нет.

–  Сколько времени?

Долгая пауза – затем глубокий зрелый голос Лазаря —

–  Четыре —

–  Ну так разве ты не идешь в магазин?

–  Сейчас

Саймон извлекает полоумные листовки которые магазины разносят по квартирам с перечнем дневных покупок, вместо того чтобы составить весь список необходимого он просто произвольно обводит кружочком некоторые скидки, вроде,

МЫЛО «ТАЙДОЛ»

сегодня всего лишь 45 центов

– они отмечают это, не потому что им на самом деле нужно мыло, а потому что так написано, предлагается им, с экономией в два цента – они склоняют вместе свои чистокровные русскобратские головы над листовкой и рисуют еще кружки – Затем Лазарь поднимается на горку насвистывая с деньгами в руке и проводит целые часы в магазинах разглядывая обложки научно-фантастических книжек – возвращается поздно —

–  Где ты был?

–  Картинки зыбал

И вот старина Лазарь жарит себе картошку когда мы все подъезжаем и заходим – Солнце сияет над всем Сан-Франциско как его видно с длинной веранды позади дома

84

Поэт Джеффри Дональд элегантный печально-утомленный тип который бывал в Европе, на Искье и Капри и в тому подобных местах, знавал богатых элегантных писателей и личностей и недавно замолвил за меня словечко нью-йоркскому издателю поэтому я удивлен (я его впервые вижу) и мы выходим на эту веранду обозреть окрестности —

Все это Южная Сторона Сан-Франа в низовьях Третьей улицы и газгольдеры и водяные цистерны и промышленные рельсы, все в дыму, омерзительно от цементной пыли, крыши, за которыми синие воды доходят до самого Окленда и Беркли, ясно видных, даже предгорья за ними начинающие свое долгое восхождение на Сьерру, под облачными вершинами божественной величественной огромности снежно-розово оттененной в сумерках – Остальной город слева, белизна, печаль – Место как раз для Саймона и Лазаря, здесь вокруг повсюду живут негритянские семьи и их конечно же очень любят и даже банды детворы заваливают прямо в дом и палят из игрушечных ружей и визжат и Лазарь обучает их искусствам вести себя тихо, их герой —

Я спрашиваю себя опираясь на перила вместе с печальным Дональдом знает ли он все это (такой тип) есть ли ему до этого дело или о чем он думает – вдруг замечаю что он повернулся лицом ко мне и смотрит долгим серьезным взглядом, я отворачиваюсь, не могу его выдержать – Не знаю как сказать или поблагодарить его – Меж тем молодой Маклир на кухне, они все читают стихи разбросанные посреди хлеба и варенья – Я устал, я уже устал от всего этого, куда мне пойти? что сделать? как миновать вечность?

Тем временем душа свечою догорает в наших «кла-зельных» челах…

–  Ты наверно был в Италии и все такое?  – что ты собираешься делать?  – наконец выдавливаю я —

–  Я не знаю что собираюсь делать,  – печально отвечает он, с грустно-усталым юморком —

–  Что человек делает когда делает,  – говорю я безучастно безмозгло —

–  Я много слышал о тебе от Ирвина и читал твою работу —

По сути он слишком для меня порядочен – я же способен понять одно неистовство – вот бы сказать ему об этом – но он знает насколько я знаю —

–  Мы тебя еще увидим где-нибудь?

–  О да,  – отвечает он —

Два вечера спустя он устраивает нечто типа небольшого обеда для меня у Розы Мудрой Лазури, женщины заправляющей поэтическими чтениями (на которых я ни разу не читал, из стыдливости)  – По телефону она приглашает меня, Ирвин стоя рядом шепчет «А нам тоже можно прийти?» – «Роза, а Ирвину можно прийти?» – («И Саймону») – «А Саймону?» – «Ну разумеется» – («И Рафаэлю») – «А Рафаэлю Урсо поэту?» – «Ну конечно же» – («И Лазарю»,  – шепчет Ирвин) – «А Лазарю?» – «Конечно» – поэтому мой обед с Джеффри Дональдом и его хорошенькой элегантной интеллигентной девушкой превращается в неистовый вопящий ужин над ветчиной, мороженым и пирогом – что я и опишу когда до него еще дойдет —

Дональд и Маклир уходят и мы лопаем что-то вроде сумасшедшего прожорливого ужина из всего что только есть в леднике и выскакиваем на хату к девчонке Рафаэля провести там вечер за пивом и разговорами, где Ирвин с Саймоном немедленно снимают всю одежду (их фирменный знак) а Ирвин даже балуется с Сониным пупком – и естественно Рафаэль хепак с Нижнего Ист-Сайда не хочет, чтобы кто-то там баловался с животиком его чувихи, или недоволен что ему приходится сидеть глядя на голых мужиков – Это хмурый вечер – Я вижу что мне предстоит куча работы залатывать все – А на самом деле Пенни снова с нами, сидит где-то сзади – это старые фрискинские меблирашки, верхний этаж, повсюду разбросаны книги и одежда – Я просто сижу с квартой пива и ни на кого не гляжу – мое внимание из размышлений извлекается лишь прекрасным серебряным распятием которое Рафаэль носит на шее, и я замечаю что-то по его поводу —

–  Так оно твое!  – И он его снимает и протягивает мне.  – В самом деле, честно, возьми!

–  Нет-нет я поношу его несколько дней и отдам тебе обратно.

–  Можешь оставить, я хочу тебе его отдать! Знаешь что мне в тебе нравится Дулуоз, ты понимаешь почему я злюсь – Я не хочу сидеть тут и пялиться на голых парней —

–  О что не так?  – спрашивает Ирвин оттуда где стоит на коленях у Сониной табуретки и трогает ее за пупок под складочками одежды которую приподнял, а сама Соня (хорошенькая малютка) обречена доказывать что ее ничего не достанет и позволяет ему это делать, пока Саймон молитвенно наблюдает (сдерживая себя)  – По сути Ирвин и Саймон начинают чуть-чуть дрожать, стоит ночь, холодно, окна открыты, пиво холодное. Рафаэль сидит у окна погрузившись в тоскливые раздумья и не желает разговаривать а если и желает, то не хочет их одергивать – («Вы что ожидаете будто я позволю вам клеить мою чувиху?»)

–  Рафаэль прав, Ирвин – ты не понимаешь.

Но я должен заставить понять еще и Саймона, ему хочется гораздо сильней чем Ирвину, Саймон желает лишь одной непрерывной оргии —

–  Эх, парни,  – в конце концов вздыхает Рафаэль, махнув рукой,  – Давай, Джек, забирай крестик, оставь его себе, на тебе он хорошо смотрится.

Он висит на небольшой серебряной цепочке, я надеваю его через голову и заправляю под воротник и крестик остается на мне – Мне до странности радостно – Все это время Рафаэль читал Гранильщика Мудрого Обета (Алмазную Сутру) которую я перелагал на Опустошении, теперь она лежит у него на коленях:

–  Ты ее понимаешь Рафаэль? Там ты найдешь все что нужно знать.

–  Я знаю о чем ты. Да я ее понимаю.

Под конец я читаю ее главы всей компании чтоб отвлечь их от девчоночьих ревностей:

«Субхути, живым которые знают, прежде чем учить значению других, самим следует освободить себя от всех огорчительных желаний возбуждаемых прекрасными видами, приятными звуками, сладкими вкусами, ароматом, мягкими прикосновениями и соблазнительными мыслями. В своей практике щедрости они не должны испытывать слепого влияния ни одного из этих завлекательных проявлений. А почему? Потому что если они в своей практике щедрости не испытывают слепого влияния подобных вещей они пройдут через блаженство и достоинство этого превыше расчета и превыше воображения. Что ты думаешь, Субхути? Возможно ли рассчитать протяженность пространства в восточных небесах?

Нет, блаженный пробудитель! Протяженность пространства в восточных небесах рассчитать невозможно.

Субхути, возможно ли рассчитать пределы пространства в северных, южных и западных небесах? Или по направлению к любому из четырех углов вселенной, или наверх, или под низ, или вовнутрь?

Нет, почтеннейший из миров!

Субхути, столь же невозможно рассчитать блаженство и достоинство через которые пройдут живые кто знает, кто практикует щедрость не испытывающую слепого влияния ни одного из этих суждений о реальности ощущения существования. Этой истине следует обучать в самом начале и всех»…

Все они слушают сосредоточенно… тем не менее в комнате есть то по чему я не подрубаюсь… жемчуг растет в моллюсках.

Мир спасен будет тем что я вижу и пью

Совершенной вселенской учтивостью —

В свежем пространстве небес Орион

Раз два три четыре пять шесть выйди вон —

Ночь оборачивается гадко, мы идем домой оставив Рафаэля в тягостных думах, а на самом деле он даже ссорится с Соней, собирает вещи съезжать – Ирвин и Саймон и я и Пенни возвращаемся на квартиру, где Лазарь опять раскочегарил плиту, притаскиваем еще пива и все напиваемся – В конце концов Пенни заходит в кухню чуть не плача, ей хочется спать с Ирвином но тот уже уснул:

–  Садись ко мне на коленки крошка,  – говорю я – Наконец я укладываюсь в постель и она тоже заползает ко мне и сразу же обхватывает меня руками (хоть и сказав сначала: «Я просто хочу найти где поспать в этом сумасшедшем доме») и мы отправляемся в город – Потом просыпается Ирвин а потом и Саймон ее клеит, раздаются толчки и скрип кроватей а старина Лазарь рыщет вокруг и в конце концов на следующую ночь Пенни целует и Лазаря тоже, и все счастливы —

Я просыпаюсь наутро с крестиком на шее, соображаю, через какие передряги мне придется его пронести, и спрашиваю себя «Что бы сказали католики и христиане обо мне что ношу вот так вот крест на гулянку и на пьянку?  – но что бы сказал сам Иисус если б я подошел к Нему и спросил „Можно я буду носить крест Твой в этом мире как он есть?“»

Что бы ни случилось, можно я буду носить крест Твой?  – разве не много чистилищ есть на свете?

«…не испытывая слепого влияния…»

85

Утром Пенни встает раньше всех и выходит купить бекона яиц и апельсинового сока и готовит всем большой завтрак – Мне она начинает нравиться – Вот она истискивает и исцеловывает меня всего и (после того как Саймон с Ирвином уходят на работу, торговое судно Ирвина в Окленде, на доковании) Коди заходит как раз когда мы воркуем (или снова поворковали) на постели и вопит

–  Ах как раз то что мне нравится видеть по утрам, мальчики и девочки!

–  Можно мне пойти с тобой, можно я буду ходить за тобой сегодня?  – спрашивает она меня —

–  Конечно

Коди выхватывает беговые формуляры и зажигает сигару и весь полнится нетерпением за кухонным столом над новым расписанием дневных скачек, совсем как мой отец давным-давно —

–  Чуточку сахарку в кофе, Лазарь мальчик мой,  – говорит он —

–  Есть сэр.

Лазарь скачет по всей кухне с тысячью хлебов и яичниц и поджарок и зубных щеток и расчесок и книжек с комиксами – Во Фриско яркое солнечное утро, мы с Коди сразу же улетаем по плану не отходя от кухонного стола.

Мы оба вдруг снова начинаем громко базарить о Боге. Мы хотим чтобы Лазарь научился. Половину своих реплик мы адресуем ему – Он же просто стоит ухмыляясь и откидывает со лба волосы.

Коди в лучшей форме но мне надо заставить его понять, пока он талдычит

–  И значит это правда как ты действительно говоришь что Бог это мы,  – бедняга Коди,  – прямо здесь сейчас, итэдэ, нам не нужно бежать к Богу потому что мы уже там, и все-таки Джек в самом деле и признай старичина что эта сукина дорожка в Небеса длинная!  – Вопя все это, на полном серьезе, а Лазарь улыбается у плиты как лазутчик, потому-то его и зовут «Лазом».

–  Ты просекаешь, Лазарь?  – спрашиваю я.

Разумеется просекает.

–  Слова,  – говорю я Коди.

–  Мы начинаем двигаться наружу своими астральными телами чувак и ты знаешь как двигался бы призрак направляясь в эту свою яркую черную ночь, он движется по прямой – затем когда начинает блуждать, только что астрально рожденный и новичок в игре, он начинает и елозить и рыскать из стороны в сторону, то есть исследовать, совсем как Г. Дж. Уэллс говорит о том как служанка подметает зал из стороны в сторону, то как продвигаются миграции – в астрале он будет мигрировать наружу на следующий, или Марсианский уровень – где сталкивается со всеми этими стражами видишь, но на такой особой астральной скорости взаимопроникновения —

–  Слова!

–  Истинно, истинно, но затем после – теперь слушай Джек, жил парень вокруг которого была такая плохая аура предательства, по сути же он был позднейшей сущностью Иуды, точно, люди его чувствовали и оборачивались на улице. «Что это за предатель пошел?» – всю свою жизнь страдал от какого-то заклятья, которое люди на него наложили, а это был Кармический долг который он должен был заплатить за то что продал Иисуса за горсть серебра —

–  Слова

Я продолжаю повторять слова и в самом деле имею это в виду – Пытаюсь заставить Коди заткнуться чтоб я смог сказать «Бог это слова» —

Но это всё слова как ни верти – однако Коди упорствует и бьется доказать что это физическая вселенная, он в самом деле верит что тело это физически независимая форма у тебя перед самым носом – что затем астральный призрак выходит:

–  А когда он добирается до Сатурна определенные тамошние условия могут показаться искомым, жарким, сажным чтобы сбить его с толку, он может стать скалой или продолжать —

–  Скажи мне серьезно, разве сущность не идет к Богу в раю?

–  Так она и делает, после долгой тропы и испытания, видишь ли,  – обходительно закуривая сигарету.

–  Слова

–  Слова если хочешь

–  Птички

Он не обращает внимания на моих «Птичек».

–  Пока все-таки очищенная и такая незапятнанная будто неношеная одежда, сущность не прибывает в рай и обратно к Богу. Видишь почему я говорю: «Мы сейчас не там!»

–  Мы не можем не быть не там, мы не можем избежать своей награды.

Это Коди на минутку вырубает, я обычно кручу словами —

–  Рай так уверен,  – говорю я.

Он по обыкновению качает головой – что-то в Коди по обыкновению соглашается со мной, если это так то мы должно быть призраки сталкивающиеся по одним и тем же вопросам на ином плане где-то снаружи (в безрасстоянных громадностях)  – Но в чем смысл?

–  СЛОВА!!!  – ору я, как Рафаэль когда орет «На хер всё!»

–  Разве ты не видишь,  – говорит Коди сияя подлинной благодарностью и радостью,  – все это в действительности уже разработано для нас заблаговременно и нам остается только набирать обороты… Вот почему я хочу поехать сегодня на ипподром,  – продолжает накручивать обороты Коди,  – Я должен отыграть эти деньги обратно а кроме того мальчик мой я хочу чтобы ты кое-что знал, сколько раз подходил я к этому окошечку букмекера и просил у мужика Номер Пять, потому что как раз в этот миг кто-то рядом говорил «Номер Пять», а на самом деле мне нужен был билетик Номера Два?

–  Так почему ж ты просто не скажешь дайте мне Номер Два вместо Номера Пять, я ошибся. Он вернет его тебе, Номера эти?

(Мы с Рафаэлем также были поражены вчера в хижине постоянным базаром Коди о числах, как видно будет на скачках.)

Вместо того чтобы мне ответить согласится ли букмекер обменять сделку, он вываливает:

–  Потому что это деинкарнированная сущность сказала мне «Номер Пять» —

–  Иногда ты просто слышишь их в голове что ли?

–  Эта сущность может попытаться и заставить меня выиграть или проиграть, определенно с предзнанием исхода забега, старик, неужели ты думаешь что я не знаю почему такое фи у меня мальчик мой выходило и ты знаешь Лентяй Вилли никогда не говорил что он когда-либо что ты когда-либо отклонишься от этого второго выбора —

–  Так значит по крайней мере ты знаешь что бестелесные призрачные сущности пытаются заставить тебя проиграть – потому что знаешь что система второго выбора не может подвести.

–  Не может

–  На что они похожи?  – спрашивает Лазарь из другой комнаты где уже причесывается, на краешке постели, играя по ящику музычку.

–  По-всякому, ауры, ауры скажем того предателя пугали всех на улице, ауры показывающие огров воображения вероятно – все равно оперов.  – Вот где Коди пришпоривает по-кельтски.

–  Здоровенные истасканные призраки валом по всей линии – в это бесконечное небо, ни хрена себе Коди, что за дела?

Ох вы фру-фру и фифи-лапушки он вам продемонстрирует глаз, чтоб показать как, подпрыгивая со стула чтобы только помахать руками и поговорить – Проповедник – Мэл был прав – Заходит Лаз врубиться в Коди эдак танцующего, Коди сгибается до самого низу и впечатывает кулаком по полу, и разгибается и подпрыгивает до точки Нижинского над полом, и разворачивается и подносит мускулистые ручищи 15-с-половиной-летнего брата Малютки Эбнера[65] всплеснуть и взмахнуть у тебя перед самым носом, он хочет чтобы ты ощутил ветер и жар Господни —

–  Все это один сущностный свет за которым не может быть дальнейшего разделения,  – подпускаю я, чтоб и здесь прибавить: – Слова.

–  Иисус Христос нисходит и Его Карма знать что Он Сын Божий назначенный умереть ради вечной невредимости человечества —

–  Изо всех ощущающих существ.

–  Нет – не муравьев. Зная это, Он это делает, умирает на Кресте. Такова была Его Карма как Иисуса.  – Врубитесь что это значит.

Les onges qui mange

dans la terre… [66]

86

А всего-то надо было Коди чтоб выкарабкаться из этого – просто сказать «Но Бог превыше слов» однако какое ему дело до слов он на бега ехать хочет.

–  Вот что мы сейчас сделаем залезем в эту машинку и поедем посмотрим одну славненькую пизденку-малютку на которую я хочу чтобы вы посмотрели а потом еще заедем за вашим мальчонкой Рафаэлем Шмафаэлем, и впеРЁД!  – Как комментатор на скачках. Он перевязывает все свои бумаги и перекладывает ключи с сигаретами в карманах, мы снимаемся, Пенни которая причесывалась перед выходом на улицу и не спешила теперь вынуждена выскочить вместе с нами и прямиком в машину. Коди ждать не станет, мы бросаем Лазаря на мели в дверях свободного придуряться весь день в квартире в одиночестве – мчимся по-деловому вниз с крутого холма, и сворачиваем направо, снова сворачиваем, и сворачиваем налево и прямо на Третью улицу и ждем у светофора потом дальше не успевает тот пропустить нас в город. Коди не желает терять времени ни на волосок —

–  Это всё ВРЕМЯ, мальчик мой!  – вопит он – пускается в свою теорию времени и в то как мы все должны действовать быстро.  – Нет конца тому что надо сделать!  – вопит он (мотор громок)  – Если б только у нас было ВРЕМЯ!  – вскрикивает он чуть ли не со стоном.

–  Что к чертям собачьим ты хочешь сказать про время?  – вопит девушка.  – За ради бога, я только и слышу что этот треп про Время и Бога и прочую мутотень!

–  Ах заткнись,  – говорим мы оба (в своих презрительно-усмешливых мыслях) отчего Коди свирепеет и вымахивает машину как из преисподней на Третью улицу алкаши шатаются от бутылок что виднеются пустые в переулках, и поток машин вокруг, он матерится и виляет —

–  Эй полегче!  – вопит Пенни когда его безумные локти лупят ее. На вид он безумен до того что ограбит банк или пришьет фараона. Глядя на него можно было бы подумать что на него в Оклахомском Отростке в 1892-м был объявлен розыск. От его вида сам Дик Трейси[67] задрожал бы прежде чем Коди продырявил бы ему башку.

Но затем на Маркете начинают наличествовать хорошенькие девчонки и вот катит Кодино описание.

–  Во какая. Недурна. Видишь вон втюхивает в магазинчик. Миленькая жопка.

–  Ох ты!

–  Не такая миленькая как вон та – хмм – славный перед, славные бока – не хиппи – флиппи-диппи.

Флиппи-диппи, тут он забывается и когда вокруг дети то все они с ума сходят от хохота и врубаются. Однако со взрослыми никогда он валить дурака не станет. У падающей звезды милосердия должно быть постное лицо.

–  Вон еще одна. Ну не уматнейшая ли милашка, а?

–  Где где?

–  Ох мужчины.

–  Давайте пожрем!  – мы едем есть в Чайнатаун, завтрак, возьму себе кисло-сладких ребрышек и утку в миндале запью апельсиновым соком, уф.

–  А теперь детки я хочу чтоб вы поняли что сегодня день всех дней,  – объявляет Коди в кабинке ресторана, перетасовывая свои беговые формуляры из одного кармана в другой,  – и ей-богу,  – грохнув по столу,  – Я точно возмещу свои поте-ри,  – как У. К. Филдз, и тупо смотрит на официанта который проходит но не останавливается (кошак-китаец с подносами),  – Нас здесь остракируют,  – вопит Коди – Затем когда приносят заказы он получает свою обычную яичницу с ветчиной на завтрак или обед, как в тот раз когда мы привели Г. Дж. в «Устричный Дом Старого Союза» в Бостоне и он заказал свиные отбивные. Мне приносят целую утку в миндале и я еле могу ее доесть.

В машине нет места, выпирают какие-то откоряки, высадить Пенни на углу и махнуть дальше повидать эту новую Кодину фаворитку которая там живет и мы яростно паркуем машину и выбегаем и в комнату, вот она в облегающем платьице делает прическу перед зеркалом и мажет губы, говорит

–  Я еду к фотографу-филиппинцу сниматься голой.

–  Ох ну не мило ли,  – говорит Коди с чрезвычайной елейностью. И пока та наводит у зеркала марафет даже я не в силах оторвать глаз от ее форм, которые совершенны насмерть, а Коди просто вылитый маньяк с какой-нибудь никогда не опубликованной особо порнографической фотки стоит сразу у нее за спиной весь подтягиваясь к ней, близко, не прикасаясь, пока она либо замечает либо не замечает, либо ни то ни другое, а он глядит на меня с мольбой на губах, и показывает на нее, и формует и лепит ее своей свободной рукой, не прикасаясь, я стою наблюдая за его неимоверным спектаклем потом сажусь он продолжает по-прежнему она продолжает накладывать свою помаду. Чокнутая ирландская девчоночка по имени О’Тул.

–  Чувак,  – наконец произносит она и подходит и берет косячок и раскумаривается. Я глазам своим не верю а под конец в комнату заходит трехлетний пацанчик который говорит что-то в высшей степени разумное своей матери типа «Мама, можно мне принять ванну детскими глазками чувак?» что-то вроде этого, или же: «Где моя детская игрушка с которой я смогу быть мальчиком», на самом деле – Затем входит ее муж, кошак из «Погребка», я видел как он там тусуется и бегает. Я высочайше проверяюсь этой ситуацией и пытаюсь выкарабкаться из нее если возьму книжку (Дзен-Буддизм) и начну читать. Коди до лампочки, но мы готовы идти, довезем ее до самого ее фотографа. Они опрометью выскакивают я следом за ними но книжка у меня в руках, и приходится сбе́гать обратно и снова позвонить в дверь (пока Коди руковокружит хорошенькую Миззис О’Тул) а ее муж глядит на меня с верха лестницы и я говорю

–  Я забыл про книжку,  – и взбегаю и протягиваю ему ее,  – В самом деле забыл,  – а он вопит сверху

–  Я знаю что забыл, чувак,  – абсолютно хладнокровно и совершенная пара.

Мы высаживаем ее и заезжаем за Рафаэлем.

–  Ну не славненькая ли она милашечка, ты врубаешься в это платьице,  – и тут мгновенно он обезумевает.  – Теперь из-за одной вашей телеги зацепить этого Рафаэля мы опоздаем на ипподром!

–  О Рафаэль клевый парень! Честное слово я знаю!  – В чем дело тебе он разве не нравится?

–  Он из тех которые не рубят – эти сольди —

–  Ох среди них тоже бывают грубые и гадкие,  – признаю я,  – но Рафаэль великий поэт.

–  Ох можешь елозить тут как тебе заблагорассудится но я не могу все-таки его понять.

–  Почему? Потому что он вопит все время? Так это он просто так разговаривает!  – (А это так же хорошо как и молчание, так же хорошо как и золото, я мог бы добавить.)

–  Не в том дело – Конечно я врубаюсь в Рафаэля, чувак разве ты не знаешь что мы были,  – и он немедленно замолкает на эту тему.

Но я знаю что могу (я могу?) Рафаэль может доказать что он клевый кошак – Кошак, ишак, чувак, дубок, суси это Исус задом наперед —

–  Он хороший пацан – и друг к тому же.

–  Оп-чист-во друзей,[68] – выдает Коди в одно из своих редких мгновений иронии, которое хоть когда и подкатывает, как у д-ра Сэмюэла Джонсона которого я тоже Босуэллизировал в иной своей жизни, подкатывает столь Ирландски-Кельтски жестко и окончательно, как скала, принимающая биенье моря, не поддастся, но эта медленная, но ожесточенная, ирония меж тем железна в скале, сети что кельты расстилают на скалах – Главным образом в тоне его иронии ирландская иезуитская школа, к которой также принадлежал Джойс, не говоря уже о жестком Неде Гауди там на его горе́, а кроме этого Фома Аквинский несчастнозвездный труднозачатый Папа мысли. Ученый-Иезуит – Коди ходил в приходскую школу и был алтарным служкой – Священники трепали его по загривку а он выворачивался чтобы разбить строенья небесные – Теперь же вернулся в борозду своей религии, веря в Иисуса Христа, и в Него (как в христианских странах мы будем пользоваться этим «Н») —

–  Ты видел крестик который Рафаэль дал мне поносить? хотел вообще подарить?

–  Ага

Не думаю что Коди одобряет что я его надел – Я это выпускаю, пойду дальше – У меня от него возникает странное чувство а потом я о нем забываю и все получается само собой – Так же и со всем остальным, а все вообще свято как я уже давно говорил – давно задолго до того как появилось Я чтобы сказать это – слова по этому поводу ну и хрен с ними —

–  Ладно поехали в этот чертов Ричмонд а ехать туда чувак долго поэтому давай подсуетнемся – Ты думаешь он оттуда когда-нибудь вылезет?  – уже выглядывая из окна машины на чердачные окна Рафаэля.

–  Я сбегаю и притащу его, я позвоню.  – Я выпрыгиваю и звоню и ору вверх по лестнице Рафаэлю, распахнув дверь, и тут появляется почтенная пожилая дама —

–  Сейчас спущусь!

Я выхожу к машине и вскоре спускается Рафаэль пританцовывая на высоких ступеньках крыльца и свингуя подходит и вламывается в машину пока я держу перед ним открытой дверцу, Коди заводит нас, я захлопываю дверцу и изящно вписываюсь локтем в открытое окно, и вот он Рафаэль, пальчики в пучках кулачков,

–  Яй, ну парни, уау, вы же мне сказали что будете тут ровно в двенадцать —

–  В полночь,  – бормочет Коди.

–  В полночь?!! Ты мне сам сказал черт бы тебя побрал Поумрей ты собираешься – ты ай, ты, Ох теперь-то я тебя знаю, теперь я все вижу, это всё заговоры, везде заговоры, каждый хочет огреть меня по башке и засунуть труп в гробницу – Последний раз мне снился ты, Коди, и ты, Джек, там было гораздо больше и золотые птицы и всевозможные милые фавны утешали меня, я был Утешителем, я приподымал свои юбки божественности для всех чад которые нуждались в этом, я превратился в Пана, я выдул им сладкую зеленую мелодию прямо из дерева и ты был тем деревом! Поумрей ты был тем деревом!  – Я все это теперь вижу! Вам за мной не пойти!

Его руки постоянно воздеты, жестикулируют этакими обрезочками, или скосами, в воздухе, совсем как итальянец что долго разглагольствует в баре перед целой стойкой с поручнями слушателей – Ух ты, я изумлен этим внезапным звоном звука и безукоризненной delicatesse[69] каждого Рафаэлева слова и значения, я верю ему, он и впрямь имеет это в виду, Коди должен видеть что он имеет это в виду, это правда, я смотрю чтобы проверить, тот же просто ведет машину дальше остро вслушиваясь и к тому же уворачиваясь от встречного движения —

Неожиданно Коди говорит

–  Дело в этом прорыве времени, когда видишь пешехода или машину или грядущую аварию и просто раскалываешься как будто ничего не будет и если оно не разделяется то у тебя выходит этот лишний прорыв времени который их щадит, поскольку обычно в десяти случаях из одного эти астральные тела разделяются, кошак, и это потому что все уже просчитано в том зале наверху где делают Си-га-рил-лы.

–  Ах Поумрей – Терпеть не могу Поумрея – от него ничего кроме дерьма собачьего не дождешься – лапшу на уши вешает – это никогда не кончится – хватит сдаюсь – Во сколько первый заезд, чувак?  – последнее произносится тихо и вежливо и с интересом.

–  Рафаэль прикольщик!  – ору я,  – Рафаэль-Прикольщик,  – (это Коди только что сказал что, «Один из тех парней любит прикалываться над пацанами, знаешь ли» «Ну как все нормально?» «Наар-мальна») —

–  Время первого заезда уже вне пределов нашей досягаемости,  – вяло отвечает Коди,  – и естественно дневной двойной мы разыграть не сможем —

–  Кто это хочет разыгрывать дневной двойной?  – воплю я.

–  Шансы никогда не бывают достаточно неравны. Сто к одному или пятьдесят к одному что ты выберешь двух последовательных победителей, дерьмо все это.

–  Дневной Двойной?  – спрашивает Рафаэль трогая пальцем губу, как вдруг мысленно весь уходит в дорогу, и вот мы несемся в этой малолитражке с тяжелопыхтящим старым двигателем 1933 года, и видно отражение трех лиц в стекле, Рафаэль посредине ничего не слыша и не видя ничего а просто глядя прямо перед собой, как Будда, а возница Небесного Экипажа (полный Воз Белоснежной Команды Номер Один и Маленькая Воловья Тележка) самозабвенно тарахтит о числах, размахивая одной рукой, а третья личность или ангел внимает с удивлением. Поскольку он именно тогда говорит мне что вторая лучшая лошадь оплачивалась шестью долларами если выходила на какое-нибудь из трех первых мест, потом пятью если так было дважды, потом четырьмя трижды, затем чуть меньше четырех (центов на двадцать сорок) дважды, и приходила в деньгах весь день, первой, второй, или третьей весь день —

–  Числа,  – говорит Рафаэль издалека. Но у него с собой маленькие бумажники примерно тридцати долларов и может он сможет заработать сотню и напиться и купить пишущую машинку.

–  Вот что нам следует сделать, ввиду того что вы мне не верите, но я прошу вас увидеть и понять, но я вам так скажу, я разыграю его чтобы выигрывать весь день, по системе Лентяя Вилли – Теперь Лентяй Вилли теперь ты понимаешь Рафаэль он набил руку ставя по такой системе и когда он умер его труп нашли в том клубе а в кармане у него было 45 000 долларов – что означает что к тому времени он в натуре ставил по тяжелой и сам влиял на шансы —

–  Но у меня только 30 долларов!  – вопит Рафаэль.

–  Это придет со временем,  – Коди собирался стать миллионером по системе Лентяя Вилли и идти возводить монастыри и самаритянские приюты и раздавать «пятерки» заслуживающим бичам в Трущобах и вообще-то даже просто людям в трамваях – Затем он собирался купить «мерседес» и рвануть в Мехико по этой Трассе Эль-Пасо, «выдавая 165 по прямой и парень сам же знаешь что там надо на первой передаче потому что когда подъезжаешь к такому повороту и надо сделать его на 80 или 100, и надо продернуть через него машину то дело в том чтобы скользом пройти поворот на тормозах» – Он немного это показывает разогнавшись и одновременно переключившись на первую чтобы мы спокойно могли протиснуться на удобный красный свет (который он может определить как красный поскольку другие машины остановились, хоть и дальтоник)  – Какие дымчатые серые дали открываются нашему отважному благородному Коди? Этот вопрос я мог бы задать Рафаэлю, и тот ответил бы мне со своего коня:

«Некая дряхлая безупречная тайна».

87

– Вот что сделаем,  – говорит Коди обхватив руками нас обоих на флаготрепыхающемся ипподроме пока мы втискиваемся в самую толщу играющих под трибуной,  – Я буду играть на победителя, Рафаэль на место, Джек на три первых места, весь день, на этот второй выбор,  – (тыча в столбец второго заезда у себя в программке и в номер лошади, он видит вытягивая шею поверх голов, выпадающий второй выбор на табло тотализатора)  – Рафаэль ничего в этом не смыслит но сначала мы сознаем.

–  Нет я не буду ставить,  – говорю я,  – Я никогда не ставлю – Пошли пивка возьмем – Пиво бейсбол и хот-доги.

Поскольку в конце концов Рафаэль объявляет свою лошадь к нашему немедленному непосредственному испугу ибо ясно что он вообще ничего не понял из того что означает «второй выбор в ставках» —

–  Я поставлю на номер девять, это мистическое число.

–  Это мистическое число Данте!  – ору я.

–  Девять – девять?  – говорит Коди, похоже недоумевая,  – Почему эта собака идет на тридцать-к-одному?

Я гляжу на Коди чтоб увидеть понимает ли он, вдруг ни с того ни с сего никто ничего не понимает.

–  Где мое пиво?  – говорю я, как будто служитель стоит с ним у меня за спиной.  – Пошли за пивом и ты поставишь.

Рафаэль уже вытащил деньги и серьезно кивает.

–  Естессно,  – говорит Коди,  – Я пойду со своей лошадью второго выбора и на победителя – Понимаешь? Это номер пять.

–  Нет!  – смеется и кричит Рафаэль.  – Моя лошадь номер девять. Неужели ты не понимаешь?

–  Да я понимаю,  – уступает Коди и мы бросаемся делать ставки, я жду у пивного ларька пока они сливаются с длинными паникующими очередями ожидающих игроков а лошади приближаются к шестифарлонговому шесту перед рывком и скоро будет (вот он!) предупредительный звонок и все они суетятся и толкаются, очередь движется медленно, и никто ни разочка не взглянул на живых лошадей на том физическом поле – здесь сплошь астральные числа и сигарный дым и шаркающие ноги.  – Я гляжу поверх толпы и поверх поля и дальнего Моста Золотые Ворота над водой вдалеке, это Ипподром «Золотые Ворота» в Ричмонде Калифорния но и при всем при том муравейник в Нирване, я это определяю по машинкам вдали – Они меньше чем вы бы поверили – Это обман огромного пространства – С каким же особым почтением в самом деле маленькие жокеи подхлопывают своих лошадей к стартовым воротцам но из такого далека нам не очень хорошо видно, я могу разглядеть лишь шелковых почтенных жокеев всем телом склоняющихся над лошадиными холками, и однако тот факт что на свете гораздо больше лошадиных холок чем самих лошадей, холки стягивают собою прекрасное – Бррэнг! Вперед – Мы даже программки не купили поэтому я не знаю в каких шелках Кодин пятый номер или девятый Раффа, нам остается (как и всем остальным попранным игрокам Кармического мира) только ждать пока вся группа не промчится 70-ярдовую отметку и тогда увидеть как разложились номера в этой алмазной вздымающейся кучке, а что касается комментатора то его комментарии исчезают под ревом толпы на выступе дальнего поворота, отчего мы остаемся с постоянно подпрыгивающими взглядами просто на то какие номера выпадают – проездом – как только жокеи расслабляются за углом клубной раздевалки когда заезд окончен, болельщики уже атакуют статистику третьего заезда – Кодин 5-й приходит третьим, 9-й Рафаэля выбывает, почти в самом конце, Дантов усталый конь – его будут вводить при свете ламп в моих снах – Коди гордо советует нам припомнить и объявляет:

–  Хорошо, когда второй выбор приходит третьим, естественно это почти так и должно быть, правильно? Видя как он стал третьим выбором, он должен оправдать этот третий выбор к удовлетворению публики, хорошо хорошо, пусть проигрывает все что хочет, чем больше он проиграет тем сильней я стану.

–  Как это?  – спрашивает в удивлении Рафаэль и хочет знать.

–  Пока второй выбор постоянно проигрывает мои ставки возрастают, поэтому когда он приходит я набираю более крупной ставкой, обратно, все что проиграл, и получаю еще больше.

–  Это все в числах,  – говорю я.

–  Поразительно!  – говорит Рафаэль. Про себя же он кумекает: «Какое-нибудь мистическое число снова должно ко мне прийти. Вероятно снова девятка. Это как рулетка, игрок. Долгорукий всё ставил и ставил всё что у него было на одно и сорвал банк. Буду как Долгорукий! Наплевать! Если проиграю то потому что я говно а если я говно то потому что луна светит на говно! Свети на говно!» – «Съешь моих младенцев!»

Каждый день, если верить Саймону, «в голову Рафаэлю вползает стихотворение и становится высокой Поэзией». Именно так сказал это Саймон.

88

Пока мы готовимся ставить на третий заезд к нам подходит старушка, с большими пустыми голубыми глазами и волосами старой девы, по сути с тугим узлом как у первопоселенцев (она выглядит в точности как портрет Гранта Вуда, так и ожидаешь за спиной у нее увидеть готические амбары), искренне как все пофигисты, говорит Коди (который знает ее давно по всем скачкам):

–  Ставь на три, и если выиграешь то отдашь мне половину – У меня нет денег – Пусть будет просто два доллара

–  Три?  – Коди бросает взгляд в программку.  – Эта собака ни за что не выиграет —

–  Кто там?  – смотрю я. Это Седьмой Выбор в поле на 12 лошадей.

–  Конечно седьмой выбор часто приходит дважды в день,  – вслух уступает Коди, а Рафаэль таращится на пожилую почтенную даму, которая запросто могла быть матерью Коди из Арканзо, с удивлением и скрытой тревогой («Что это все за безумцы?») Поэтому Коди ставит ей на ее лошадь, плюс на свою, плюс наконец еще на один свой верняк, разбросав повсюду деньги, поэтому когда его постоянная системная лошадь выигрывает третий заезд прибылей у него не хватает чтобы покрыть спекуляцию и безумство – Тем временем Рафаэль снова сыграл на 9-ю, мистическую, которая вылетает —

–  Рафаэль если хочешь сегодня выиграть каких-нибудь денег лучше делай как я,  – говорит Коди.  – Вот теперь по совершенно очевидным причинам лошадь в этом четвертом заезде так же ясна как явный второй выбор который я когда-либо видел, совершенно отдельно там при 9-к-2, Номер Десять

–  Номер Два! Вот мое любимое число!  – решает Рафаэль глядя на нас с улыбкой младенца —

–  Ну почему она не просто собака а этот Прокнер который на ней ездит все время падает —

–  Жокеи!  – ору я.  – Смотри Рафаэль жокеи! Взгляни на их прекрасные шелка!  – Они выходят из загона, Рафаэль даже не смотрит.  – Подумай что они за жуткие маленькие – за странные маленькие танцоры.

Номер Два наверняка засел Рафаэлю в башку —

На этот раз, в четвертом заезде, воротца протаскивают у нас перед самыми глазами шесть здоровенных лошадей в Бадвайзеровской Упряжке, каждая весом в тыщу фунтов, прекрасные коняги, с почтительными старыми конюхами, они не спеша передвигают эти ворота на полмили перед самой трибуной, никто (кроме детишек что играют у проволочной ограды на солнышке пока их родители делают ставки, маленькие случайные разнообразия белых и черных) никто в них не врубается, не смотрит, ничего подобного, одни числа, все головы склонены в ярком солнечном свете над серыми простынями бланков, «Ежедневная программа бегов», столбец «Хроники» зеленым – некоторые просто выбирают какие-то мистические числа из программы, я сам не отрываясь просматриваю ее подрезав наконец где-то на территории в поисках странных намеков вроде лошади по кличке Классическое Лицо чьим отцом был Ирвин Чемпион а матерью Урсория – или ищу еще более странных намеков, вроде Дедушки Джека, или Мечтателя, или Ночного Портье (что означает что старик из отеля «Белл» может склоняет свою добрую астральную голову над нашими жалкими тщетными предприятиями на ниве бегов)  – Когда Коди только начинал играть на лошадках он был невероятен, на самом деле он просто работал железнодорожником и должен был таскать билеты на «Особом Беговом» в Бэй-Мидоуз, и выходил бывало весь в синей форме тормозного кондуктора в кепке с козырьком и во всех делах, черный галстук, белая рубашка, жилет, гордый, прямой, подтянутый, со своей тогдашней девчонкой (Розмари) и начинал первый забег с программкой аккуратно засунутой в боковой карман, стоя гордо в неуклюжих очередях игроков ожидая своей очереди у окошечка, проигрывая, пока к седьмому заезду не становился весь взъерошен, к этому времени уже бывало закидывал кепку обратно в поезд (стоявший прямо у ворот с паровозом и всеми делами готовый к рейсу обратно-в-город) и из-за того что деньги проигрывались его интерес переключался на женщин: «Посмотри на вон ту бабу с ее стариком ах хум», иногда даже (если деньги кончались) он пытался выжулить у пожилых дам которым нравились его синие глаза чтоб они за него поставили – день заканчивался всегда так печально когда он возвращался на поезд, чистил форму в уборной (заставляя меня отряхивать спину) и выходил весь чистенький работать на поезде (полном раздраженных игроков) обратно сквозь одинокие красные закаты Района Залива – А вот сегодня на нем просто выходные джинсы, линялые и узкие, и легкие спортивные маечки и я говорю Рафаэлю

–  Глянь на того старого оклахомского омбре который на цыпочках идет делать свою ставку, в этом весь Коди, матерый омбре с Запада,  – и Рафаэль слабо щерится при виде.

Рафаэлю хочется выиграть денег, какие там стихи —

Под конец мы просто сидим на скамейках на верху трибуны и нам оттуда не видно стартовых ворот хотя они прямо под нами, мне хочется залезть на ограждение и объяснять бега Рафаэлю —

–  Видишь стартера в будке – он нажмет на кнопку от которой зазвонит звонок и распахнутся дверцы загончиков и они вырвутся вперед – Посмотри за теми жокеями, у каждого из них рука стальная —

Джонни Лонгден среди величайших жокеев сегодня, и Ишмаэль Валенсуэла, и очень хороший мексиканец по имени Пулидо он кажется таким внимательным когда наблюдает за толпой со своего седла, в самом деле ему интересно, пока остальные жокеи хмуро задумались и кусают губы —

–  Коди в прошлом году приснился сон что Пулидо разъезжал на поезде не по тому пути и когда обогнул последний поворот раздевалки весь поезд взорвался и остался лишь Пулидо в лошадином паровозике, выиграв в одиночестве – Я сказал «Ух, Пулидо выиграл» – поэтому Коди дает мне еще сорок долларов чтобы я играл на него в каждом заезде а он даже одного раза не приходит!  – Я рассказываю это Рафаэлю, обкусывающему ногти —

–  Я наверно вернусь к Номеру Девять.

–  Безрассудство системы, чувак!  – умоляет Коди,  – Я же рассказывал тебе про Лентяя Билли как его нашли мертвым с необналиченными выигрышными билетиками на 45 000 долларов —

–  Послушай Рафаэль,  – встреваю я,  – Лентяй Билли просто кофеёк попивал между заездами, в пенсне вероятно, и выходил на самый последний гандикап и видел счет и шел ставить и шел пописать пока проходил этот заезд – Это все в числах – Второй выбор это консенсус большинства сведенный ко второй степени приход которого был математически вычислен в стольких процентных случаях что если будешь продолжать трепать свои ставки согласно тем проигрышам от которых пострадал то непременно выиграешь, если только трагическая полоса проигрышей —

–  Правильно, трагическая, теперь послушай Рафаэль и выиграешь немного денег —

–  Ладно, ладно!

–  Попробую! —

Вдруг вся толпа ухает видя как одна лошадь встает на дыбы в воротцах и запутывается и сбрасывает наездника, Рафаэль открывает рот от изумленного ужаса —

–  Смотри, бедная лошадка попалась!

Конюхи бросаются к ней и седлают и трудятся и выводят эту лошадь, которая немедленно вычеркивается из бегов, все ставки снимаются —

–  Они могут убиться!  – вопит болезненно Рафаэль – Это касается Коди не так уж сильно почему-то, может потому что он был ковбоем в Колорадо и принимает лошадей как должное, так однажды мы видели как лошадь сбросила и забилась на дальнем отрезке и всем было до лампочки, все вопили перед близившимся дальним поворотом а тут лошадь со сломанной ногой (ее неизбежно пристрелят) и безжизненный жокей белым пятнышком на дорожке, может мертвый, совершенно точно раненый, но все взоры устремлены на заезд, как эти безумные ангелы в самом деле несутся к своей кармической немилости – «Что там с лошадью?» вопил я пока рев вздымался вдоль ближней дорожки и как покаянье не отводил глаз от места происшествия, совершенно презрев исход заезда, который выиграл Коди – Лошадь уничтожили, жокея на «скорой» увезли в больницу – увез не Саймон – Мир слишком велик – Только деньги, только жизнь, толпа ревет, номера вспыхивают, числа забываются, забывается земля – память забывается – алмаз молчанья кажется продолжается без продолженья —

Лошади вырываются и грохочут мимо ограды, слышно как хлысты жокеев хлещут по бокам, слышно как хлопают чехлы на конских ногах и посвист «йях!» и они заворачивают за первый поворот и все переводят взоры обратно на беговые формуляры чтобы увидеть числа представляющие символ того что происходит по всему ипподрому Нирваны – Лошадь Коди и Рафаэля хорошо опережает —

–  Думаю он останется впереди,  – говорю я, судя по опыту, преимущество в добрых 21/2 корпуса и вприпрыжку и хранима сдерживающей рукою ездока – Проходят дальний поворот и обратно, виден этот душераздирающий проблеск стройных породистых ног таких хрупких, потом тучей пыль когда они рвут прямиком домой, жокеи неистовы – Наша лошадь остается все время впереди и зажимает претендента и выигрывает —

–  Ах! Айи!  – они несутся забирать свои гроши —

–  Видишь? Просто держись за своего старого кореша Коди и ни за что на свете не проиграешь!

Между тем мы совершаем прогулки в мужскую комнату, к пивным ларькам, кофейным киоскам, хот-догам, и наконец когда заканчивается последний заезд небеса золотятся исходом дня и длинные очереди игроков в поту тянутся к выходу – ипподромные персонажи которые выглядели такими уверенными и свеженькими в первом заезде сейчас все растрепаны, головы поникли, крыши поехали, некоторые шарят по полу в поисках потерянных билетиков или лишних программок или оброненных долларов – К тому же Коди пришла пора замечать девчонок, нам приходится выслеживать нескольких по всему ипподрому и стоять поглядывая на них. Рафаэль говорит

–  Ах да ну их этих баб, кто сейчас лошадь? Поумрей ты сексуальный маньяк!

–  Смотри Коди ты бы выиграл в первом заезде который мы пропустили,  – говорю я показывая на здоровую черную доску —

–  Ах —

Мы друг другу как бы осточертеваем и мочимся у писсуаров порознь но все равно мы все вместе – Идет финальный заезд – «Ах давайте же вернемся в милый город», думаю я, который виднеется на той стороне бухты, полный обещанья которое никогда нигде не исполняется а только в уме – Меня к тому же не покидает чувство, что когда Коди выигрывает он проигрывает, а когда проигрывает то на самом деле выигрывает, все это эфемерно и его нельзя ухватить рукой – деньги, да, но факты терпения и вечности, нет – Вечность! Значит больше чем все время и за пределы всего этого дерьмишка и дальше навечно? «Коди ты не сможешь выиграть, не сможешь проиграть, все эфемерно, все только боль», вот мои чувства – Но пока я остаюсь лукавым неигроком который не захочет играть даже в раю, он нешуточный Христос чье уподобление Христу во плоти перед тобою изо всех силенок пытается поверить что всё и впрямь имеет смысл по-плохому-и-по-хороше-му – Весь сияет и трясется чтобы поверить в это – жрец жизни.

День для него заканчивается в высшей степени успешно, каждая лошадь принесла ему денег, «Джек сукин сын если б ты выжал по паре жалких долларов из этих своих джинсов на каждый заезд и сделал бы как я говорил, у тебя б сегодня вечером был славный чек на сорок долларов», так оно и есть но я не жалею – если не считать денег – Рафаэль между тем вышел почти вровняк и у него по-прежнему остались его тридцать долларов – Коди выигрывает сорок и засовывает их все в карман гордо аккуратно разложив все так чтобы мелкие купюры были снаружи —

Это один из его счастливых дней —

Мы выходим с ипподрома и идем мимо автостоянки туда где наша легковушка стоит без присмотра у железнодорожного тупика, и я говорю,

–  Вон твоя стоянка, паркуйся там каждый день и всё,  – поскольку теперь раз он выиграл то без удержу начнет приезжать каждый день —

–  Да, мой мальчик, а кроме этого то что ты там сейчас видишь через полгода станет «мерседес-бенцем» – или для начала по крайней мере «нэш-рэмблеровым» универсалом

89

Ах как озеро снов, все изменилось – мы забираемся в машинку и возвращаемся и завидев маленький покрасневший город на этом белом Тихом океане, я вспоминаю как выглядела Гора Джека в высокогорных сумерках когда красная изморось покрывала высочайшую стену скал пока солнце не садилось полностью, и все же немножко еще оставалось из-за высоты и кривизны земли, а вон на поводке ведут песика через все полосы движения и я говорю

–  Щеночки Мексики так счастливы —

–  пока я живу и дышу и я не удержал не остался ничего не сделал, я просто упустил свою систему и играл на других лошадей и недостаточно и потерял пять тысяч долларов в прошлом году – неужели ты не видишь во что я вляпался ради этого?

–  Заметано!  – вопит Рафаэль.  – Сделаем вместе! Ты и я! Ты возвратишь а я разовью!  – И Рафаэль одаряет меня одной из своих редких несмелых ухмылок.  – Но я теперь тебя вижу, я теперь тебя знаю, Поумрей, ты искренен – ты в натуре хочешь выиграть – я тебе верю – я знаю что ты современный пугающий брат Иисуса Христа, я просто не хочу зависать не на тех ставках, это как зависать не на той поэзии, не на тех людях, не на той стороне!

–  Всё на той стороне,  – говорю я.

–  Возможно но я не хочу разбиваться – я не хочу быть никаким Падшим Ангелом чувак,  – говорит он, пронзительно горестный и серьезный.  – Ты! Дулуоз! Я тебя вижу ты думаешь пойти по трущобам нажраться с бичами, фу, мне никогда даже в голову такое не приходило, зачем навлекать на себя напасти?  – Не трожь собаку – Я хочу делать деньги, я не хочу говорить Ох Ах я потерял дорогу, Ох Ах Золотко Медок я потерял дорогу, я свою дорогу еще не потерял – и вообще попрошу Архангела чтоб дал мне выиграть. Чу!  – Ясный Вестник слышит меня! Я слышу его трубу! Эй Коди слышишь та та тара тара кошак с длинным тромбоном перед началом каждого заезда. Врубаешься?

Они с Коди в полном согласии по поводу всего, я вдруг понимаю что преуспел в своем ожидании что между ними все уладится и они будут друзьями – Так и случилось – Теперь в обоих очень мало следов сомнения – Что же касается меня, то я в возбужденном состоянии поскольку два месяца просидел в темнице на семи ветрах и всем теперь доволен и проникнут, мой снежный взгляд на световые частицы что пронизывают всю сущность вещей, проездом, я ощущаю Стену Пустоты – Естественно совершенно в моих интересах видеть что Коди и Рафаэль рады друг другу, все это относится к тому ничто которое есть всё, у меня нет причин обращать в шутку отсутствие приговора вынесенного Вещам Отсутствующим Судьей который выстроил мир не строя его.

Не строя его.

Коди высаживает нас в Чайнатауне весь аж светясь поскорее поехать домой и рассказать жене что выиграл, а мы с Рафаэлем шагаем по Грант-стрит в сумерках, собираясь разойтись в разные стороны как только поглядим фильм ужасов на Маркет-стрит.

–  Я просек что ты имел в виду Джек про Коди на скачках. В самом деле смешно было, в пятницу снова поедем. Слушай! Я пишу по-настоящему великую новую поэму,  – тут вдруг он видит цыплят в корзинах во внутренностях темной китайской лавчонки,  – смотри, смотри, все они умрут!  – Он останавливается посреди улицы.  – Как мог Господь создать такой мир?

–  А загляни внутрь,  – говорю я, на черные ящики полные белого,  – бьющиеся голу́бки – все маленькие голубки умрут.

–  Я не желаю такого мира от Бога.

–  Я тебя не виню.

–  Я это и имею в виду, я его не желаю – Что за смерть!  – показывая на животных.

(«Все твари дрожат от страха наказания», сказал Будда.)

–  Им рубят шеи над бочонком,  – говорю я, пропуская некоторые звуки что типично для беглого французского, Саймон тоже так делает поскольку русский, мы оба немножко заикаемся – Рафаэль же никогда не заикается —

Он лишь распахивает пасть и выдувает

–  Все это маленькие голубки умрут глаза у меня давно бы раскрылись. Мне все равно это не нравится, мне плевать – О Джек,  – внезапно лицо по-настоящему кривится оттого что он видит этих птиц, стоя на тротуаре темной улицы перед лавкой, не знаю было ли уже так раньше чтобы кто-то чуть не плакал перед чайнатаунскими витринами с битой птицей, кто ж еще мог так поступить только какой-нибудь молчаливый святой вроде Дэвида Д’Анджели (еще появится)  – и гримаса Рафаэля заставляет и меня тоже быстренько пустить слезу, я вижу, я страдаю, мы все страдаем, люди умирают у тебя на руках, этого не вынести и все же надо продолжать как будто бы ничего не происходит, правильно? правильно, читатели?

Бедный Рафаэль, видевший как отец его умер в образах вервия, в суматохе своего старого дома, «У нас в погребе на шпагатах красный перец сушился, моя мама прислонилась к печи, моя сестра рехнулась» (сам так описывал)  – Луна сияет на его молодость и вот эта Смерть Голубок глядит ему прямо в лицо, как вы и я, но милый Рафаэль это уж слишком – Он всего лишь дитё, я вижу как он отпадает и спит среди нас, оставьте малыша в покое, я старый охранник нежной банды – Рафаэль будет спать в руне ангелов и вся эта черная смерть вместо того чтобы быть вещью прошлого я предрекаю станет пробелом – Не вздыхать, Рафаэль, не плакать?  – поэт обязан плакать —

–  Им зверюшкам этим шеи птицы отчикают,  – говорит он —

–  Птицы с длинными острыми ножами что сияют в полуденном солнце.

–  Ага

–  А старый Цинь Твинь Тонь он живет вон там наверху в той квартирке и курил опий мира – опии Персии – у него есть только матрас на полу, переносное радио «Трэвлер», да все его труды под матрасом – Про это сан-францисская «Кроникл» писала как про жалкие гнусные лачуги

–  Ах Дулуоз, ты безумен

(Чуть раньше в тот день Рафаэль сказал, после того всплеска вздернуторукой речуги, «Джек ты гигант», имея в виду гиганта литературы, хоть еще чуть раньше я говорил Ирвину что чувствую себя облаком оттого, что наблюдал за ними все лето Опустошения, я и сам стал облаком.)

–  Просто я —

–  Я не собираюсь об этом думать, я пошел домой спать. Я не хочу видеть снов про загубленных поросят и мертвых цыплят в бочонке —

–  Ты прав

Мы потихонечку пилим прямиком на Маркет. Там влезаем в кино про чудовищ и сперва врубаемся в картинки на стене.

–  Это никудышняя картина, нам на нее нельзя,  – говорит Рафаэль.  – Нет чудовищ, только лунатик в костюме, я хочу посмотреть чудовищных динозавров и млекопитающих чужих миров. Очень надо платить пятьдесят центов чтоб зырить парней с машинами и панелями – и девку в чудовищной спасательной юбке. Ах, давай свалим. Я иду домой.  – Мы дожидаемся его автобуса и он уезжает. Завтра вечером встретимся с ним на обеде.

Я счастливый иду по Третьей улице, сам не знаю почему – Замечательный был день. Еще более замечательный вечер но я не знаю почему. Тротуар мягок по ходу того как я разворачиваю его из-под себя. Прохожу мимо старых притончиков с музыкальными автоматами куда бывало заходил и крутил в ящике Лестера и пил пиво и трепался с кошаками, «Эй! Чё ты тут делаешь?» «Ток что из Нью-Йорка», выговаривая его Ну-Як, «Из Яблока»![70] «Точно из Яблока» «С Нижнего Города» «С Нижнего Города» «Город Бибопа» «Город Бибопа» «Ага!» – а Лестер играет «В испанском городке»,[71] ленивые дни что я проводил бывало на Третьей улице сидя в солнечных переулках киряя вино – иногда разговаривал – подваливают все те же самые, старые, самые эксцентричные бродяги в Америке, в длинных белых бородах и драных пальто, неся махонькие грошовые пакетики лимонов – Прохожу мимо своей старой гостиницы, «Камео», где всю ночь стонут трущобные пьяницы, их слышно в темных ковровых вестибюлях – она скрипуча – она конец света где всем плевать – Я писал большие поэмы на стене в которых говорилось: —

Святой Свет вот все что можно видеть,

Святое Молчанье вот все что можно слышать,

Святой Аромат вот все что можно нюхать,

Святая Пустота вот все что можно трогать,

Святой Мед вот все что можно пробовать,

Святое Исступленье вот все что можно думать…

глупо – Я не понимаю ночи – Я боюсь людей – Я иду дальше счастливый – Делать больше нечего – Если б я расхаживал по своему горному дворику мне было б так же хреново как идти сейчас по городской улице – Или так же хорошо – Какая разница?

А вон старые часы и неоновые вывески фабрики печатного оборудования которые напоминают мне об отце и я говорю «Бедный Па» в самом деле его чувствуя и вспоминая его прямо вот тут, как если б он мог возникнуть, чтоб повоздействовать – Хоть воздействие в одну сторону или в другую не имеет значения, это лишь история.

Дома Саймона нет а Ирвин в постели предается размышлениям, к тому же тихонько беседуя с Лазарем сидящим на краешке другой кровати. Я вхожу и распахиваю окно пошире в звездную ночь и готовлю свой спальник к ночлегу.

–  Какого черта ты такой грустный, Ирвин?  – спрашиваю я.

–  Я просто думаю что Дональд и Маклир нас терпеть не могут. А Рафаэль терпеть не может меня. И Саймон ему не нравится.

–  Чего б не нравился, еще бы – не пытайся,  – а он перебивает меня громким стоном и руки к потолку со своей взбаламученной постели: —

–  Ох все этот зверь!

В его идее-друзьях имело место зверское разделение, некоторые были близки а некоторые нет, но нечто за пределами моего аполитичного разумения варилось у Ирвина в мозгу. Глаза его темны и тлеют подозрением, и страхами, и молчаливой яростью. Глаза его выпучены чтобы показать это, его губы стиснуты перед решительной Стезей. Он свершит это огромной ценой для своего нежного сердца.

–  Я не желаю всей этой борьбы?  – кричит он.

–  Правильно.

–  Я просто хочу классических ангелов,  – это его постоянная телега, видение всех рука об руку в раю и без всяких трихомудрий.  – Рука об руку и только так!

Мрачные компромиссы марают его воздушное расположение, его Небеса – Он видел Бога Молоха и всех остальных богов включая Бэл-Мардука – Ирвин начинал в Африке, в центре всего, надувая хмурые губы, и проходил мимо к Египту и Вавилону и Злому и основывал империи, первоосновной Черный Семит которого нельзя отделить от Белого Хамита словами или умозаключениями. Он зрел лик Ненависти Молоха в вавилонской ночи. На Юкатане он видел Богов Дождя, темневших у керосиновой лампады в скалах посреди джунглей. Думы уносят его в пространство.

–  Что ж я собираюсь сегодня ночью спать хорошо,  – говорю я.  – Был замечательный день – мы с Рафаэлем только что видели бившихся голубок,  – и я пересказываю ему весь наш день.

–  А еще я немного завидовал что ты облако,  – серьезно говорит Ирвин.

–  Завидовал? Ух ты!  – Гигантское облако вот все что я такое, гигантское облако, склонившееся на один бок всё из паров – угу.

–  Вот бы мне стать гигантским облаком,  – вздыхает Ирвин неимоверно серьезно и все-таки если он надо мною прикалывается ржать по этому поводу не станет, он слишком серьезен и озабочен исходом всего, если это будут гигантские облака то он просто хочет это знать, только и всего.

–  А ты рассказывал Лазарю про зеленые рожи в окне?  – спрашиваю я, но не знаю что именно они там обсуждали и ложусь спать и просыпаюсь на чуть-чуть посреди ночи и вижу как заходит Рафаэль и укладывается на полу, а я переворачиваюсь на другой бок и сплю дальше.

Сладкий отдых!

Наутро Рафаэль на кровати а Ирвин ушел но здесь Саймон, у него выходной,

–  Джек я сегодня с тобой пойду в Буддистскую Академию.  – Я собираюсь сходить туда уже несколько дней, упомянул про это Саймону.

–  Ага но тебе там может быть скучно. Я схожу один.

–  Не-а, я останусь с тобой – Хочу приумножить красоту мира —

–  Как это произойдет?

–  Просто-напросто тем что я буду делать то же что и ты, помогать тебе, и научусь всему про красоту и вырасту сильным в красоте.  – Совершенно серьезно.

–  Чудесно, Саймон. Ладно, хорошо, пойдем – Пойдем пешком —

–  Нет! Нет! Вон автобус! Видишь?  – показывая в сторону, подпрыгивая, пританцовывая, пытаясь подражать Коди.

–  Ладно ладно поехали автобусом.

Рафаэлю надо куда-то в другое место, поэтому мы едим и причесываемся (и отчаливаем) но перед этим я стою в ванной на голове три минуты чтобы расслабить себе нервы и исцелить свои вены печали и все переживаю как бы кто-нибудь не вломился в ванную и не сшиб меня на раковину… в ванне у Лазаря замочены здоровенные рубахи.

90

Часто случается так что у меня затем следует приступ экстаза такой как был когда я шел домой по Третьей улице, день отчаянья, вследствие чего не могу оценить по-настоящему великолепного нового дня который только начался, тоже солнечный с голубыми небесами, с добросердечным Саймоном который так и стремится меня обрадовать, я могу оценить это лишь много позже в рефлексии – Мы садимся в автобус до По́лка и пешком поднимаемся по Бродвейскому холму среди цветочков и свежего воздуха и Саймон танцует на ходу выбалтывая все свои идеи – Я просекаю всё что он говорит но продолжаю угрюмо твердить ему что это не имеет значения – В конце концов отрезаю

–  Я слишком стар для подобного юного идеализма, я все это видал!  – все сначала мне что опять сквозь это все проходить?

–  Но это настоящее, это истина!  – вопит Саймон.  – Мир это место бесконечного очарованья! Давай всем любовь и тебе сразу вернут ее обратно! Я это видел!

–  Я знаю что это правда но мне скучно

–  Но тебе не может быть скучно, если тебе скучно то нам всем скучно, если нам всем скучно и мы устали то мы всё бросаем, тогда мир падает и умирает!

–  А так и должно быть!

–  Нет! должно быть жизнью!

–  Никакой разницы!

–  Ах, Джеки маленький мой только вот этого мне не надо, жизнь есть жизнь и кровь и тянуть и щекотать,  – (и он начинает щекотать мне бока чтоб доказать это),  – Видишь? ты отскакиваешь, тебе щекотно, тебе жизнь, у тебя в мозгу есть живая красота а в сердце живая радость и в теле живой оргазм, тебе нужно делать только это! Делать! Все любят гулять рука об руку,  – и я вижу что он впрямь разговаривал с Ирвином —

–  Ах паршивый я как же я устал,  – должен признать я —

–  Не надо! Проснись! Будь счастлив! Куда мы теперь идем?

–  На самый верх этого холма в большую Буддистскую Академию, зайдем в подвал к Полу —

Пол – рослый светловолосый буддист который работает уборщиком в Академии, он ухмыляется в цокольном этаже, в ночном клубе «Погребок» когда там джаз он будет стоять закрыв глаза смеясь и подпрыгивая на обеих ногах такой радостный оттого что слышит джаз и безумный гон – Затем он медленно зажжет большую серьезную трубку и поднимет большие серьезные глаза сквозь дым и поглядит прямо на тебя и улыбнется вокруг своей трубки, великолепный парень – Множество раз приезжал он в хижину на лошажьей горке и спал в старой заброшенной задней комнате, на спальном мешке, а когда здоровенные банды нас приносили бывало ему вино по утрам он садился и отхлебывал все равно затем шел гулять среди цветов, размышляя, и возвращался к нам с новой идеей – «Как ты говоришь, Джек, для того чтобы воздушный змей достиг бесконечного требуется длинный хвост, я только сейчас вот подумал, я рыба – Я плаваю по бесследному морю – одна вода, никаких дорог, никаких направлений и проспектов – хлопая хвостом однако я двигаюсь дальше – но моя голова кажется ничего общего с моим хвостом не имеет – пока я могу» (он приседает на корточки показать) «хлопать этими спинными плавниками, типа бесцельно, то могу просто двигаться вперед ни о чем не беспокоясь – Все это у меня в хвосте а голова моя это просто мысли – моя голова барахтается в мыслях а хвост юлит и толкает меня вперед» – Долгие объяснения – странный молчаливый серьезный кошак – Я зашел поискать свою потерявшуюся рукопись которая могла оказаться у него в комнате, поскольку я оставлял ее в своих ящиках для всеобщего пользования, а на самом деле даже с инструкцией: Если ты не понимаешь этого Писания, выкинь его. Если ты понимаешь это Писание, выкинь его. Я настаиваю на твоей свободе – и теперь начинаю понимать, что Пол мог как раз это с нею и сделать, и смеюсь от такой мысли и это правильно – Пол был и физиком, и учился на математическом, и изучал инженерное дело, потом стал философом, а теперь он буддист безо всякой философии, «Просто мой рыбий хвост».

–  Видишь?  – говорит Саймон.  – Какой великолепный день? Везде солнце сияет, на улицах хорошенькие девушки, чего ж тебе еще надо? Старина Джек!

–  Ладно Саймон, давай будем ангельскими птичками.

–  Будем просто ангельскими птичками отойди-ка в сторонку мальчик мой ангельскими птичками.

Мы входим в полуподвальную дверь унылого здания и идем к комнате Пола, дверь приоткрыта – Внутри никого – Заходим в кухню, там большая цветная девушка которая говорит что она с Цейлона, в натуре стройная и славненькая, хоть и пухловатая —

–  Ты буддистка?  – спрашивает Саймон.

–  Иначе меня б тут не было – На следующей неделе возвращаюсь на Цейлон.

–  Как же это чудесно!  – Саймон продолжает на меня поглядывать оценил ли я ее – Он хочет ее склеить, пойти в какую-нибудь спальню на верхних этажах этого религиозного университета и трахнуться в постели – Я думаю она это до некоторой степени ощущает и вежливенько так отваливает – Мы идем по вестибюлю и заглядываем в комнату и там на матрасе на полу молодая индуска со своим младенцем и большими шалями и книгами – Она даже не приподнимается пока мы с нею разговариваем —

–  Пол уехал в Чикаго,  – говорит она,  – Поищи у него в комнате манускрипт свой, он может быть там.

–  Ух,  – издает Саймон таращась на нее —

–  А потом можешь пойти спросить у мистера Аумса он у себя в кабинете наверху.

Мы на цыпочках проходим по вестибюлю обратно, едва сдерживаясь чтобы не расхихикаться, забегаем в туалет, причесываемся, треплемся, идем в спальню к Полу и роемся у него в вещах – Он оставил галлонную банку бургундского из которой мы разливаем по нежным японским чайным чашечкам тонюсеньким как просвирки —

–  Чашки смотри не разбей

Я лениво рассиживаю у Пола за столом и валяю ему записку – Пытаюсь придумать маленькие смешные дзенские приколы и таинственные хайку —

–  Вон коврик Пола для медитаций – дождливыми вечерами после того как раскочегарит печку и поест он сидит на нем в темноте и думает.

–  О чем же он думает?

–  О ничём.

–  Пошли наверх посмотрим чё они там делают. Пойдем, Джек, не сдавайся, валяй!

–  Чего валять?

–  Давай дальше, не останавливайся —

Саймон отплясывает свой сумасшедший дурашливый танец «Саймон-в-Мире» руки шепчут и на цыпочках и Оп-ля и исследование чудес что впереди в Арденском лесу[72] – Совсем как я раньше сам делал —

Суровая секретарша хочет узнать кто желает видеть мистера Аумса что ввергает меня в ярость, я же просто хочу поговорить с ним в дверях, я сердито начинаю спускаться по лестнице, Саймон зовет меня обратно, женщина сбита с панталыку. Саймон выплясывает вокруг и все это так как будто его руки распростерты поддерживая и женщину и меня в какой-то тщательно продуманной пьесе – Наконец дверь открывается и оттуда выходит Алекс Аумс в строгом синем костюме, как хеповый кошак такой, во рту сигарета, прищурившись вглядываясь в нас,

–  О вот и ты,  – это мне,  – Ну как дела? Чего не заходишь?  – показывая на кабинет.

–  Нет, нет, я просто узнать хочу, может Пол оставлял у вас рукопись, мою, на время, или может вы знаете —

Саймон переводит взгляд с меня на него озадаченно —

–  Нет. Отнюдь. Ничего. Может быть у него в комнате. Кстати,  – говорит он крайне дружелюбно,  – ты не видал случайно статью в нью-йоркской «Таймс» про Ирвина Гардена – ты в ней не упомянут но там всё про —

–  О да я ее видел.

–  Ну что ж мило было опять с тобой повидаться,  – наконец говорит он и провожает, и Саймон одобрительно кивает, и я говорю,  – Мне тоже, еще увидимся, Алекс,  – и сбегаю вниз по лестнице и снаружи на улице Саймон восклицает:

–  Но почему же ты не подошел к нему не пожал ему руку не похлопал его по спине не закорешился – почему вы разговаривали через весь вестибюль и ты сбежал?

–  Ну а о чем нам было говорить?

–  Но говорить можно было обо всем, о цветах, о деревьях —

Мы несемся по улице споря про это и в конце концов садимся на каменную стенку под деревом в парке, на тротуаре, и подходит какой-то господин с большим пакетом продуктов.

–  Давай расскажем всему миру, начиная с него!  – Эй Мистер! Слуш сюда! смотрите вот этот человек буддист и может рассказать вам все про рай любви и деревьев…  – Человек мечет в нас быстрый взглядик и спешит дальше,  – Вот мы сидим под голубым небом – и никто не желает нас слушать!

–  Да все в порядке, Саймон, они и так знают.

–  Надо было сесть к Алексу Аумсу в кабинет и касаться друг друга коленями сидя в смешливых креслах и болтать о старых временах но ты только пугался —

Я теперь вижу что если буду знаком с Саймоном следующие пять лет мне придется проходить сквозь все это снова, как я уже делал в его возрасте, но я вижу что мне лучше пройти чем нет – Слова которыми мы пользуемся чтобы описать слова – Кроме этого мне бы не хотелось разочаровывать Саймона или набрасывать саван на его юный идеализм – Саймона поддерживает определенная вера в братство людей сколь долго бы оно ни длилось пока иные насущные вопросы не затмят его… или никогда… Я в любом случае чувствую себя глуповато оттого что не могу держаться с ним вровень.

–  Фрукты! Вот что нам нужно!  – выкрикивает он видя фруктовую лавку – Мы покупаем канталупы и виноград и мороженое с фруктами и идем по Бродвейскому Тоннелю вопя громкими голосами чтоб было эхо, жуя виноград и обслюнявливая канталупы а потом выбрасывая их – Выходим прямо на Северный Пляж и направляемся к «Бублик-Лавке» может там сможем найти Коди.

–  Подтянись! Подтянись!  – вопит Саймон у меня за спиной подталкивая меня пока мы быстро шагаем по узенькому тротуару – Я не разбрасываюсь, съедаю все виноградины до единой.

91

Довольно скоро, после кофе, уже подходит время и почти поздно, идти на обед к Розе Мудрой Лазури где нас встретят Ирвин и Рафаэль и Лазарь —

Мы опаздываем, запутываемся в долгих пеших переходах по холмам, я ржу над теми безумными феньками которые запуливает Саймон, типа «Глянь-ка на вон того пса – у него хвост почти что откушен – он подрался и скрежещущие безумные зубы достали его» – «так ему и надо – научится уважать а не драться». И чтобы спросить как пройти, у пары в спортивном «эм-джи».

–  Как нам пройти до э-э э-э как он там называется Тебстертон?

–  О Хепперстон! Да. Прямо четыре квартала направо.

Я так никогда и не понял что означает прямо четыре квартала направо. Я как Рейни, который ходил везде с картой в руках, ему нарисовал ее начальник в его пекарне, «пойдешь на такую-то улицу», Рейни в форме своей фирмы просто вовсе наваливает с работы поскольку все равно не понимает куда они хотят чтоб он сходил – (целая книга про Рейни, Мистера Каритаса, как выражается Дэвид Д’Анджели, которого нам суждено встретить сегодня на дикой вечеринке в богатом доме после поэтических чтений) —

Вот он дом, мы входим, дверь открывает дама, такое славное лицо, мне нравятся такие глаза серьезной женщины которые все тают и становятся спальными глазами даже в среднем возрасте, они обозначают душу возлюбленной – Вот я такой вхожу, Саймон развратил меня или обратил в другую веру, он может – У Коди Проповедника почва из-под ног уходит – Такая милая женщина в элегантных очках, я думаю на тоненькой ленточке закрепленной где-то в головном убранстве, я думаю о серьгах, не могу вспомнить – Очень элегантная леди в роскошном старом особняке в лощеном районе Сан-Франциско, на холмах как толстой резиной покрытых листвой, среди дико разросшихся изгородей с красными цветами и гранитных стен уводящих наверх к паркам заброшенных усадеб Пиратского Берега, превращенных наконец в руины старопиджачных клубов, где шишки ведущих фирм с Монтгомери-стрит греют свои зады перед потрескивающими огнями в больших каминах и напитки им подвозят на колесиках, по коврам – Задувает туманом. Миссис Розе должно быть зябко иногда в молчании своего дома – О, и что же должна она делать по ночам, в своей «яркой ночушке», как сказал бы У. К. Филдз, и садится она в постели вслушиваясь в странный шум снизу потом опадает снова чтобы распланировать свою судьбу свой выношенный план разгрома каждого нового дня – «Распевая разгружая сеновал», вот все что мне слышно – Такая милая и такая опечаленная что приходится вставать поутру к своей канарейке в ярко-желтой кухне и знать что та умрет.  – Напоминает мою тетю Клементину хотя совсем на нее не похожа – «Кого же она мне напоминает?» задаюсь я вопросом – она мне напоминает былую возлюбленную которая была у меня где-то еще – Мы уже проводили вместе приятные вечера, искусно сопровождая их (ее и ее подругу поэтессу Бернис Уэйлен) вниз по лестнице «Места», одной особенно безумной ночью в нем когда какой-то придурок валялся на спине на пианино, сверху, громко и ясно выдувал на трубе дурацкие новоорлеанские риффы – которые я должен был признать были весьма недурны, как парчовые загоны которые случайно подслушаешь на улице – затем мы (Саймон и Ирвин и я) взяли дамочек в дикую джазовую контору с красно-белыми скатертями и с пивом, клево, дикие котятки что свинговали там в ту ночь (и двинулись пейотлем со мною) и один новый кошак из Лас-Вегаса прикинутый вольно и четко, в башмаках типа крутых изукрашенных сандалий что канают только в Лас-Вегасе, в игорных домах, и садится за барабаны и лабает уматнейший бит отбивая своими палочками дроби на тарелках и бас бу́хает и всё в тему и так изумляет настоящего барабанщика что тот отваливается далеко назад чуть не падая совсем и отбивает этот ритм собственной башкой о сердце басового скрипача – Роза Мудрая Лазурь врубалась во все эти штуки со мною, и были элегантные разговоры в такси (цок цок Джеймс с Вашингтон-сквер), и я совершил одну конечную вещь которую вероятно Роза, а ей 56, так никогда и не забыла: – на коктейле, у нее в доме, провожая ее лучшую подругу в ночь к ее автобусу в 21/2 кварталах отсюда (дом Рафаэлевой Сони совсем рядом), пожилая дама наконец ловит такси – «Ах Джек», снова на вечеринке, «как мило с вашей стороны что вы были столь добры к Миссис Джеймс. Она решительно изумительнейшая личность с которой вы могли бы познакомиться!»

И вот у дверей теперь она нас приветствует:

–  Я так рада что вы смогли прийти!

–  Извините что припоздали – не на тот автобус сели —

–  Я так рада что вы смогли прийти,  – повторяет она, закрывая дверь, поэтому я понимаю что она чувствует что я вгоню ее в невозможную ситуацию, которая возникнет в столовой, или же иронию,  – Так рада что вы пришли,  – произносит она еще раз и я осознаю что это всего-навсего простая логика маленькой девочки, лишь повторяй добрые приятности и дальше и твоя любезность не рассыплется – Она по сути вдохновляет всю вечеринку атмосферой невинности а иначе там всё щетинилось бы враждебными вибрациями. Я вижу как Джеффри Дональд смеется очарованный, поэтому знаю что все в порядке, вхожу и сажусь и о’кей. Саймон усаживается на свое место, с «оо» искреннего уважения на губах. Лазарь тоже там, ухмыляется почти совсем как Мона Лиза, руки по обе стороны от тарелки обозначая этикет, большая салфетка на коленях. Рафаэль совсем сполз развалившись в кресле изредка хватая кусочек ветчины с кончика вилки, элегантные ленивые руки болтаются, кричит, иногда совершенно затихает. Ирвин бородат и серьезен но смеется внутри (от очарованного счастья) так что глаза его не могут не лучиться. Его глаза вращаются с одного лица на другое, большие серьезные карие глаза которые если предпочтешь не отрываясь смотреть на них то он вытаращится на тебя обратно и однажды мы вызвали друг друга на гляделки и пялились минут 20 или 10, я забыл, и его глаза стали под конец лишь еще безумнее, а мои устали – Пророк Глаз —

Дональд изящен в сером костюме, смеется, рядом девушка в дорогой одежде и говорит о Венеции и что там можно посмотреть. Рядом со мною симпатичная девчонка которая недавно поселилась в пустующей комнате у Розы, приехав в Сан-Франциско учиться, вот оно как, и я тогда думаю: «Роза пригласила меня чтобы я с нею познакомился? Или она знала что все поэты и Лазари все равно увяжутся за мной?» Девчонка встает и помогает подавать на стол, Розе, что мне нравится, но она надевает фартук, типа кухаркиного фартука такого и я чуть не попутал, в собственной грубости.

Ах как элегантен и чудесен Дональд, прям Дудка Довольства, сидит рядом с Розой, вставляет уместные замечания ни одного из которых я не помню так тщетно завершены они, типа «Не такой красный как помидор, я надеюсь» или же то как сокрушительно он рассмеялся вдруг когда все остальные проделали то же самое когда я ляпнул свой faux pas,[73] проканавший как шутка, выпалив:

–  Я всегда езжу на товарняках.

–  Кто вообще сейчас ездит товарняками!  – Грегори,  – Я не врубаюсь во всю эту чушь когда ездишь на товарняках и меняешься с бичами бычками – Зачем ты во все это пускаешься, Дулуоз? —

–  В самом деле кроме шуток!

–  Но это же первоклассный товарняк,  – и все фыркают а я гляжу на Ирвина под этот смех и говорю: – В самом деле, Ночной Призрак первоклассный поезд, ни одной остановки всю дорогу,  – что Ирвину и так известно про железную дорогу от Коди и меня – Но хохот неподделен, и я утешаю себя напоминанием, воплощенным в Дао моего воспоминания: «Мудрец вызывающий хохот ценнее колодца». Поэтому я как колодец перемигиваюсь с полным до краев вином небосводом стекла и выливаю графины вина (красного бургундского) себе в стакан. Почти неприлично как я стенаю на это вино – но все остальные начинают мне подражать – По сути же я и дальше наполняю стакан хозяйки затем и свой собственный – В чужом монастыре, как я всегда говорю —

Совершенное развитие вечеринки вращается вокруг темы как мы возглавим революцию. Я вставляю чуток от себя говоря Розе:

–  Я читал о вас в нью-йоркской «Таймс» что вы жизненно важный движущий дух всего поэтического движения в Сан-Франциско – Вот вы значит какая, а?  – и она мне подмигивает. Мне хочется добавить «Ах проказница» но я здесь не острить, сегодня у меня расслабленный вечер, мне нравятся хорошая пища и хорошее вино и хорошая беседа, как то чего нищий лишен.

И вот Рафаэль с Ирвином подхватывают тему:

–  Мы пойдем до конца! Мы разденемся полностью чтоб читать свои стихи!

Они орут это за этим вот вежливым столом и все же все кажется естественным а я гляжу на Розу и вновь она подмигивает. Ах она меня знает – В слава-божную минутку когда она отходит к телефону а остальные надевают в прихожей пальто, за столом одни мы мальчишки, Рафаэль вопит

–  Вот что мы сделаем, нам придется раскрыть им глаза, нам придется разбомбить их! Бомбами! нам придется это сделать, Ирвин, мне жаль – это правда – это все слишком уж правда,  – и вот он встает снимая штаны за кружевной скатертью. Он не медлит с этим вытягивая из штанин колени но это всего лишь шутка и быстренько подвязывается снова когда возвращается Роза.  – Мальчики, теперь надо все мухой! Уже почти пора начинать чтения!

–  Все поедем в разных машинах!  – призывает она.

Я который ржал все это время спешу закончить ветчину, вино, спешу поговорить с девицей продолжающей молча утаскивать тарелки —

–  Мы все будем голыми и журнал «Тайм» не станет нас снимать! Вот где слава-то! Не бойтесь ее!

–  Я вздрочу прямо перед ними!  – вопит Саймон стуча по столу, с большими серьезными глазами как у Ленина.

Лазарь настойчиво тянется вперед со своего стула чтобы все услышать, но в то же время барабанит по стулу или качается. Роза стоит озирая нас прицокивая языком но подмигивает и все нам спускает – вот такая уж она – Все эти сумасшедшие маленькие поэтики жрут и вопят у нее в доме, слава богу что Ронни Тэйкера с собой не прихватили а то он бы вообще со столовым серебром ушел – тоже ведь поэт был —

–  Давайте начнем революцию против меня!  – ору я.

–  Мы начнем революцию против Фомы неверующего! Мы введем райские сады в штатах нашей империи! Мы достанем средний класс обнаженными нагими малышками что будут подрастать бегая по всей земле!

–  Мы будем размахивать штанами с носилок!  – вопит Ирвин.

–  Мы будем подпрыгивать и хватать малышек!  – ору я.

–  Это хорошо,  – говорит Ирвин.

–  Мы облаем всех бешеных псов!  – торжествующе надрывается Рафаэль. Ба-бах по столу.  – Это будет —

–  Мы будем качать малышек у себя на коленках,  – говорит Саймон непосредственно мне.

–  Малышек-пышек, мы будем как смерть, мы упадем на колени чтоб испить из беззвучных потоков. (Рафаэль.)

–  Ух ты

–  Чё это значит?

Рафаэль пожимает плечами. Открывает рот:

–  Мы молоты вобьем им в пасть! Они будут молотами огня! Сами молоты будут в огне! Он будет вбивать и вбивать им во властные мозги!  – То как он произносит мозги проникает нам под самую кожу, смешные раскаты… густые, искренние звуки… «муаззги…»

–  Когда же я смогу стать командиром звездолета?  – спрашивает Лазарь которому от нашей революции ничего больше не надо.

–  Лазарь! Мы снабдим тебя воображаемыми золотыми горлицами вместо мотора! Мы повесим чучело св. Франциска! Мы убьем всех крошек у себя в мозгах! Мы вольем вино в глотки разлагающихся лошадей!!! Мы притащим парашюты на поэтическое чтение!

(Ирвин держится за голову.)

Это лишь избранные примеры того что он говорит на самом деле —

И мы все грузим, типа Ирвин грузит вот таким:

–  Мы будем показывать задницы на экранах Голливуда.

Или я говорю:

–  Мы привлечем внимание гнилой урлы!

Или Саймон:

–  Мы покажем им золотой мозг наших хуев.

То как эти люди разговаривают – Коди говорит:

–  Мы отправимся на Небеса опираясь на руку того кому помогли.

92

Проездом как исчезающая молния, и не беспокойся —

Мы все втискиваемся в две разные машины, Дональд едет впереди, и отъезжаем на поэтическое чтение которое мне будет не по кайфу на самом деле и я его еле выдержу, я уже вбил себе в голову (вино и прочее) выскользнуть в бар и встретиться со всеми потом —

–  Кто этот Меррилл Рэндалл?  – спрашиваю я – поэт который будет читать свою работу.

–  Это такой тонкий элегантный парень в очках в роговой оправе и с миленькими галстучками которого ты встречал в Нью-Йорке в «Ремо» но не запомнил,  – говорит Ирвин.  – Из толпы Харцджона —

Чашки для ужина с чаем – может и интересно слушать как он спонтанно беседует но я не стану высиживать все его ремесленные поделки на пишущей машинке посвященные как это обычно с ними бывает имитации, лучшей поэзии до сего времени написанной, или по меньшей мере приблизительному соответствию – я б лучше послушал новые словесные бомбы Рафаэля, на самом деле я б лучше послушал как Лазарь напишет стихотворение —

Роза медленно напряженно ведет свою машину в поток движения в центре Сан-Франциско, я не могу не думать «Если б за рулем сидел старина Коди мы б уже обернулись туда и обратно» – Смешно что Коди никогда не ходит на поэтические чтения или им подобные мероприятия, он приходил только раз, почтить первое чтение Ирвина, и когда Ирвин закончил выть последнюю поэму и в зале наступила мертвая тишина именно Коди, нарядившийся в свой воскресный костюм, выступил вперед и протянул поэту руку (своему корешу Ирвину с которым стопом проехал сквозь Техасы и Апокалипсы 1947 года)  – Я всегда вспоминаю это как типичный смиренный прекрасный акт дружбы и хорошего вкуса – Касаясь коленями в машине и все вверх тормашками мы все озираемся по сторонам вытягивая шеи пока Роза пытается втиснуться на стоянку, медленно – «О’кей, о’кей, еще чуточку, рули давай». А она вздыхает «Ну вот и всё» – Мне хочется сказать «О Рози сидела б ты лучше дома лопала бы шоколад да читала Босуэлла, все эти выходы в свет ничего тебе не дадут кроме морщин тревоги на лице – а в светской улыбке ничего кроме зубов».

Но зал где проводятся чтения полон тех кто приехал пораньше, девчонка продает билеты, есть программки, и мы рассаживаемся разговаривая и в конце концов мы с Ирвином рвем оттуда купить квинту «сотерна» развязать языки – На самом деле это очаровательно, Дональд там сейчас один, девушка ушла, и он выдает текучие очаровательные шуточки – На фоне стоит Лазарь, я сижу на корточках с бутылкой – Роза нас привезла и на этом ее миссия окончена, она идет и садится, она была Матерью привезшей Движущуюся Машину на Небеса, со всеми своими детишками которые никак не хотели верить что дом горит —

Меня интересует только что потом в большом доме будет партея, с чашей пунша, но вот сюда входит Дэвид Д’Анджели, скользя как араб, осклабившись, с прекрасной молодой француженкой по имени Иветта под руку и О он ведь совсем как какой-нибудь элегантный герой Пруста, Священник, если Коди Проповедник то Дэвид Священник но у него постоянно есть какая-нибудь красивенькая лапочка на поживу, по сути же я уверен что Дэвиду принять Обет в Католических Орденах не позволит одно – он может захотеть жениться (уже однажды был женат) снова, и воспитывать детей – изо всех нас Дэвид самый прекрасный человек, у него совершенные черты лица, как у Тайрона Пауэра, однако тоньше и эзотеричнее, и этот акцент с которым он разговаривает уж и не знаю где он его подцепил – Он как Мавр получивший образование в Оксфорде, нечто отчетливо арабское или арамейское есть в Дэвиде (или карфагенское, как в Блаженном Августине) хоть он и сын ныне покойного зажиточного итальянского оптовика а мать его живет в прекрасной квартире с дорогой мебелью красного дерева и серебром и погребом полным итальянской ветчины и сыра и вин – домашних – Дэвид как Святой, он похож на Святого, он из таких обворожительных фигур которые молодость свою начинают с поисков зла («Попробуй-ка этих пилюль», сказал он в первый раз когда Коди с ним познакомился, «они в самом деле тебя закинут дальше некуда» поэтому Коди так и не осмелился их взять)  – Вот он Дэвид, в ту ночь, возлежал элегантно на белом меховом покрывале на постели, с черным котом, читал египетскую «Книгу Мертвых» и передавал по кругу косяки, странно разговаривая, «Но как изумител-льно, в самом дел-ле», говорил он тогда, но с тех пор «Ангел сшиб его со стула», ему было видение книг Отцов Церкви, всех сразу в один миг, и ему было приказано вернуться в католическую веру где он и родился поэтому он не вырос в элегантного и слегка изнеженного хипстера-поэта а вдруг стал ослепительный тип св. Августина прошлых зол посвятившего себя Видению Креста – Через месяц он уходит в Монастырь Траппистов на послушание и ученичество – Дома он на полную катушку врубает Габриэлли перед тем как идти к причастию – Он добр, справедлив, блестящ, всегда охотно все объясняет, отказов не принимает. «Твой буддизм есть не что иное как остатки манихейства Дже-е-ек, не спорь – в конце концоов и тебя крестили тут нет ваапросов, видишь», простирая свою тонкую белую нежную священническую руку для жеста – Однако вот он вплывает на поэтический вечер совершенно городской, был слух что он решил бросить всех вербовать и вышел на стадию молчания городской регулярности по этому поводу, абсолютно естественно когда под ручку такая роскошная Иветта, а он весь расфранченный до совершенства в простом костюме и в простом галстуке и с новой короткой стрижкой придающей его миловидному личику новый возмужалый вид, хоть лицо его за год и изменилось от мальчишеской миловидности до мужской миловидности и суровости —

–  Ты в этом году выглядишь более возмужало!  – первое что я говорю.

–  В каком это смысле возмужало!  – восклицает он, топая ногой и смеясь – То как он прямо подмахивает к тебе плавно как араб и вручает тебе свою вялую белую искреннюю нежную руку – Но пока он болтает а на всех стадиях его развития я могу единственно ржать, он в самом деле очень смешной, у него улыбка постоянно простирается за все пределы здравого смысла и начинаешь понимать что улыбка его это тонкая шутка (здоровенная шутка) которую он рассчитывает что ты все равно поймешь а он продолжает сиять белым безумием той своей маски пока не можешь уже не расслышать его внутренние слова которых он вовсе не произносит (несомненно смешные слова) и это уже чересчур – «Над чем ты смеешься Дже-э-эк!» выкрикивает он – Он выговаривает свои «э» широко, это отчетливо окрашенный акцент состоящий (очевидно) из второго поколения американских итальянцев но с сильными британизированными наложениями на его средиземноморскую элегантность которая создает отменную и странную новую форму английского я таких раньше и не слышал – Дэвид Милосердия, Дэвид Любезности, который надевал (по моему настоянию) мое пончо мой капуцинский дождевик у меня в хижине и выходил в нем медитировать под деревья посреди ночи и молился стоя на коленях, вероятно, и возвращался в освещенную лампой хижину где я читал «мани-хейские» сутры и снимал накидку только после того как давал мне рассмотреть как он в ней выглядит, а выглядел он в ней как монах – Дэвид который водил меня в церковь утром по воскресеньям и после причастия вот он идет такой по проходу и гостия тает у него под языком, глаза набожно и все же как-то юморно или по крайней мере обаятельно опущены, руки сцеплены, чтобы все дамы видели совершеннейший портрет священника – Все ему постоянно твердят: «Дэвид напиши исповедь своей жизни как св. Августин!» что его забавляет: «Прям все!» смеется он – Но это потому что все они знают что он неимовернейший хепак прошедший через преисподнюю и теперь устремленный в небеса, которому нет земного применения, и все в самом деле ощущают что он знает то что было забыто и исключено из пережитого Св. Августином или Франциском или Лойолой или остальными – Вот он трясет мне руку, знакомит с синеглазой совершенной красоткой Иветтой и присаживается со мною на корточки дерябнуть «сотерна» —

–  Чего ты сейчас делаешь?  – смеется он.

–  Ты будешь потом на попойке?  – хорошо – Я сваливаю в бар —

–  Так не напейся же!  – смеется он, он вечно смеется, на самом деле когда они с Ирвином сходятся вместе там просто одни смешочки за другими, они обмениваются эзотерическими таинствами под обыденным византийским куполом своих пустых голов – одна плитка мозаики за другой, атомы пусты —

–  «Столы пусты, и все уже ушли»,  – пою я под синатровскую «Ты учишься тоске»[74] —

–  О это пустые дела,  – смеется Дэвид.  – В самом деле Джек, я рассчитываю что ты лучше проявишь то что тебе в самом деле известно, чем все эти буддистские отрицанья —

–  О я больше уже не буддист – Я больше уже никто!  – воплю я и он смеется и нежно меня хлопает. Он мне уже говорил раньше: «Тебя крестили, таинство воды коснулось тебя, благодари Господа за это – »… «Иначе я и не знаю прямо что бы с тобою случилось – » Это у Дэвида теория такая или верование, что «Христос проломился сюда с Небес чтобы принести нам избавленье» – и простые правила установленные св. Павлом не правила а просто золото, ввиду того что рождены от Христа-Эпоса, от Сына посланного Отцом открыть нам глаза, наивысшей жертвой отдачи Своей жизни – Но стоило мне сказать ему что Будде вовсе не надо было умирать в крови а следовало лишь сидеть в тихом-мирном экстазе под Деревом Вечности, «Но Дже-э-эк, это же не вне естественного порядка» – Все события кроме события Христа находятся в естественном порядке, подчиненном заповедям Сверхъестественного Порядка – Насколько часто по сути я боялся встретиться с Дэвидом, он в самом деле оставлял вмятины у меня в мозгу своими увлеченными, страстными и блистательными толкованиями Универсального Православия – Он бывал в Мексике и рыскал среди соборов и близко дружился с монахами в монастырях – Дэвид к тому же еще и поэт, странный утонченный поэт, некоторые из его дообращенческих (до-ре) стихов были жуткими видениями по пейотлю и тому подобное – и больше нежели мне когда-либо попадалось – Но мне никогда не удавалось свести вместе Дэвида и Коди чтобы по-большому долго поговорить о Христе —

Но вот чтение начинается, вон Меррилл Рэндалл поэт раскладывает свои рукописи на переднем столике поэтому вместе прикончив в сортире квинту я шепчу Ирвину что сваливаю в бар а Саймон шепчет

–  И я с тобой!  – и Ирвину на самом деле тоже хочется но он должен остаться и как бы проявлять поэтическую заинтересованность – Что же до Рафаэля то он уселся и готов слушать, говоря: —

–  Я знаю что это никудышности но мне хочется послушать именно неожиданной поэзы,  – такой вот котеночек, поэтому мы с Саймоном выбегаем едва Рэндалл успевает начать свою первую строку:

«Двенадцатиперстная пропасть что подводит меня к краю поглощая мою плоть»

и тому подобное, какая-то строка что я слышу и больше слушать не хочу, поскольку в ней я слышу ремесло его тщательно упорядоченных мыслей а не сами неконтролируемые невольные мысли, врубись – Хоть у самого меня в те дни вряд ли хватило бы смелости встать там и прочесть даже Алмазную Сутру.

Мы с Саймоном чудом находим бар где за столиком сидят две девчонки ожидая пока их снимут, а посреди зала какой-то паренек поет и играет джаз на пианино, а у стойки бара человек тридцать топчутся за пивом – Мы немедленно подсаживаемся к девчонкам, слегка подталкивая друг друга сначала, но я сразу вижу они не одобряют ни Саймона ни меня, а кроме этого я джаз хочу послушать, а не их нытье, джаз-то по крайней мере новый, и я подхожу и становлюсь возле пианино – Паренька я видел раньше по Телевидению (во Фриско) неимоверно наивный и возбужденный с гитарой вопил и пел, танцуя, но теперь поуспокоился и пытается зарабатывать на жизнь коктейльным пианистом – По ТВ он напоминал мне Коди, более молодого и музыкального Коди, в его Старой Полуночно-Призрачной Гитаре (чаг чагалаг чагчаг чагалаг) я слыхал эту старую поэзию «Дороги», и в его лице я видел веру и любовь – Теперь он выглядит будто Город в конце концов подкосил его и он от нечего делать поблямкивает тут какие-то песенки – Наконец я начинаю немножко подпевать а он начинает играть «Восторг прошел»[75] и просит меня спеть, на полном серьезе, что я и делаю, не громко и отвязанно, подражая до определенной меры стилю Джун Кристи, а это грядущий мужской стиль в джазовом пении, невнятно, свободные наплевательские проскальзывания – жалкое Одиночество Голливудского Бульвара – Между тем Саймон не хочет сдаваться и продолжает джазовать по девчонкам —

–  Поехали все ко мне…

Время летит а мы торчим как вдруг заходит Ирвин, везде он появляется с этими своими большими глядящими глазами, как призрак, почему-то мы знали что он сюда придет (всего в паре кварталов), его не избежать.

–  Вот вы где, чтение кончилось, мы все едем на большую вечеринку, а вы чем занимались?  – а за спиною у него на самом деле Лазарь —

Лазарь просто поражает меня на вечеринке – Это настоящий особняк черт-те где, с библиотекой обшитой панелями содержащей в себе рояль и кожаные мягкие кресла, и большая комната с канделябрами и старыми полотнами, камин со сливочным мрамором и с подставками для дров из чистой латуни, а на столе громадная чаша пунша и картонные стаканчики – И во всей этой болтовне и оре типичного позднего коктейля стоит Лазарь весь сам по себе, в библиотеке таращась на портрет маслом девочки лет 14-ти, спрашивая элегантных педиков что стоят рядом: «Кто она, где она? Можно мне с нею познакомиться?»

Тем временем Рафаэль опускается на кушетку и выкрикивает собственные стихи «Рыба-Будда» и т. п. что у него в кармане пальто – Я прыгаю от Иветты к Дэвиду к еще одной девчонке обратно к Иветте, по сути в конце концов снова показывается Пенни, сопровождаемая художником Левеском, и попойка становится шумнее – Я даже болтаю немного с поэтом Рэндаллом, обмениваясь взглядами на Нью-Йорк – Заканчиваю опрокинув чашу с пуншем себе в стаканчик, неимоверная задача – Лазарь изумляет меня еще и тем как незаинтересованно он прошел проездом через всю ночь, ты такой разворачиваешься а у него напиток в руке, и улыбается, но не пьян и ни слова не говорит —

Диалог на таких вечеринках всегда один большой гвалт который подымается к потолку и кажется сталкивается и громыхает там, когда закрываешь глаза и прислушиваешься получается «Бваш бваш трах» поскольку каждый старается подчеркнуть свой разговор рискуя быть прерванным и заглушенным, в конце концов становится еще громче, напитки не истекают, закуски уничтожаются а пунш вылакан жадно болтающими языками, наконец она вырождается в состязание по крику и как всегда хозяин начинает волноваться насчет соседей и его последний час тратится на то чтобы вежливо прикрыть гулянку – Всегда находятся запоздалые отставшие крикуны, т. е. мы – последних гуляк всегда нежненько выпроваживают – как в моем случае, я иду к чаше с пуншем чтоб вывалить ее себе в стаканчик но лучший друг хозяина деликатно извлекает чашу у меня из рук со словами «Она пустая – а кроме этого гулянка окончена» – последняя кошмарная сцена изображает тусовщика набивающего карманы дармовыми сигаретами щедро оставленными в открытых ящичках тикового дерева – Этим занимается Левеск-художник, злобно оскалившись, художник без гроша, сумасшедший, все волосы у него сбриты до кобылячьей минимальной щетины и весь покрыт коростой и синяками оттого что напился и упал вчера ночью – Однако в Сан-Франциско лучший художник —

Хозяева кивают и подстраховывают нас до самой садовой дорожки и мы все с криками идем прочь пьяной поющей шарагой состоящей из: Рафаэля, меня, Ирвина, Саймона, Лазаря, Дэвида Д’Анджели и Левеска-художника. Ночь только началась.

93

Мы усаживаемся на бордюр а Рафаэль заваливается садясь по-турецки прямо на дорогу лицом к нам и начинает говорить и жестикулировать в воздухе теми руками – Некоторые из нас сидят скрестив ноги – Долгую речь произносит он в которой слышится пьяное торжество, мы все пьяны, но в ней еще все равно есть это птичье-чистое Рафаэлево торжество но вот подходят легавые, и подтягивается патрульный крейсер. Я поднимаюсь и говорю

–  Пошли, мы слишком шумим,  – и все идут за мной следом но фараоны наезжают и хотят узнать кто мы такие.

–  Мы только что вышли вон с той большой вечеринки вон там.

–  Так вы слишком сильно шумели – Нам три звонка от соседей поступило.

–  Уже уходим,  – говорю я и поворачиваюсь идти, а кроме этого полицейские теперь начинают врубаться в большого бородатого Ирвина Авраама и в спасенного благородного на вид Дэвида и в сумасшедшего горделивого художника а затем они видят Лазаря с Саймоном и приходят к выводу что это будет чересчур для их участка, а так конечно и оказалось бы – Я хочу научить своих бхикку избегать властей, как написано в Дао, это единственный путь – Это единственная прямая линия, насквозь —

Теперь мы владеем миром, мы покупаем вина на Маркет-стрит и все ввосьмером запрыгиваем в автобусы и пьем там сзади и слезаем и идем крича вниз по самым серединам улиц с большими долгими разговорами – Забираемся на холм и длинной тропой и вверх до травяного тротуара на вершине с которой открывается панорама огней Фриско – Сидим в траве и пьем вино – Все болтаем – Затем до фатеры этого мужика, в дом со двором, большой хай-фай электромагнитный пу-бах здоровенный фонограф и они с гулом запускают здоровенные номера, органные мессы – Левеск-художник падает а думает что его ударил Саймон, и плача приходит нам пожаловаться – Я начинаю плакать из-за того что Саймон кого-то ударил, все это пьяно и сентиментально, Дэвид в конце концов уходит – Но Лазарь «это видал», видел как Левеск упал и ударился, и на следующее утро оказывается что никто никого не бил – Вечерок отчасти глуповатый но полный торжества которое наверняка было пьяным торжеством.

Утром Левеск приходит с тетрадкой и я говорю ему

–  Никто тебя не бил!

–  Ну я рад слышать это!  – ревет он – Я как-то раз сказал «Ты должно быть мой брат который умер в 1926 году и был великим художником и рисовальщиком в девять лет, ты когда родился?» но теперь понимаю что они вовсе не одно и то же лицо – если так, то Карма исказила. Левеск искренен с большими голубыми глазами и очень хочет помочь и очень смиренный но и он тоже вдруг может обезуметь прямо на глазах и бешено заплясать по улице что пугает меня. К тому же он смеется «Муии хи хи ха ха» и нависает за спиной…

Я изучаю его тетрадку, сижу на веранде разглядывая город, провожу спокойный день, набрасываю вместе с ним картинки (один набросок который я делаю это спящий Рафаэль, Левеск говорит «О это Рафаэль-от-пояса в самый раз»)  – Потом мы с Лазарем моросим призраками ему в тетрадку нашими суматошными мультяшными карандашами. Я бы хотел увидеть их снова, особенно странные бродящие призрачные линии Лазаря, которые тот рисует с ослепительно озадаченной улыбкой… Затем ей-богу мы покупаем свиные отбивные, весь магазинный запас, мы с Рафаэлем обсуждаем Джеймса Дина перед стендом кинотеатра,

–  Что за некрофилия!  – вопит он, имея в виду что девчонки обожают покойного актера но то чем актер не является, то что актер есть – Готовим на кухне свиные отбивные и уже стемнело. Предпринимаем короткую прогулку вверх по той же самой странной тропе через пустырь с утесной травой, пока мы спускаемся снова Рафаэль шагает сквозь лунную ночь в точности как опиетрубочный китаец, руки у него глубоко в рукавах а голова склонена и он идет дальше и дальше, по-настоящему темный и странный и согбенный под горестными соображениями, взгляд его поднимается и прочесывает окрестность, он выглядит потерянным как маленький Ричард Бартелмесс[76] в старой картине о лондонских опиекурильщиках под фонарями, по сути Рафаэль заходит как раз под фонарь и переходит к другой темноте – руки в рукавах он выглядит угрюмо и сицилийски, Левеск говорит мне

–  О как бы я хотел написать его когда он идет вот так.

–  Нарисуй сначала карандашом,  – говорю я, потому что весь день безуспешно рисовал его тушью —

Мы входим и я иду спать, в свой спальник, окна открыты к прохладным звездам – И сплю я со своим крестиком.

94

Наутро «Я и Рафаэль и Саймон» уходим сквозь жаркое утро сквозь большие цементные фабрики и чугунолитейные заводы и депо, мне хочется идти и показывать им разное – Сначала они стонут но потом начинают интересоваться большими электромагнитами которыми поднимают кучи прессованного металлолома и сваливают их в саморазгружающиеся вагоны, блэм, «просто выпуская сок рубильником, питание обрубается, масса падает», объясняю я им.

–  А масса равна энергии – а масса плюс энергия равняется пустота.

–  Ага но ты только погляди на эту ч-чер-то-ву штукенцию,  – говорит Саймон, раскрыв рот.

–  Здорово!  – вопит Рафаэль стуча по мне кулаком.

Мы шагаем дальше – Мы собираемся посмотреть на железнодорожной ли станции Коди – Заходим прямо в раздевалку проводников и я даже вижу приходили мне сюда письма или нет, с того времени два года назад когда я и сам был тормозным кондуктором, затем дергаем оттуда увидеться с Коди на Пляже – в кофейне – Остаток пути едем автобусом – Рафаэль захватывает заднее сиденье и говорит громко, маньяк он хочет чтоб его слышал весь автобус, если ему хочется поговорить – Между тем у Саймона банан только что купленный и ему хочется знать у нас такие же или больше.

–  Больше,  – отвечает Рафаэль.

–  Больше?  – вопит Саймон.

–  Ну да.

Саймон принимает эту информацию с полным серьезным соображением и пересоображением, я вижу как он шевелит губами и подсчитывает —

Ну конечно же Коди там, на дороге, толкает свою малолитражку на 40 милях в час на крутую горку, вписывается задом в щель на стоянке и выпрыгивает – дверца широко распахнута он высовывает широкую смеющуюся красную рожу верещит что-то нам парням на улице и одновременно отгоняет налетающих автомобилистов —

Мы несемся на квадрат к одной красивой девчонке, прекрасная квартирка, у девчонки короткая стрижка, она в постели, под одеялами, она болеет, у нее большие грустные глаза, она просит чтобы я включил погромче Синатру на проигрывателе, у нее там весь альбом вертится – Да, нам можно взять ее машину – Рафаэль хочет перевезти свое барахло, от Сони, на новую квартиру с гулянкой где была органная музыка и Левеск плакал, о’кей, машина Коди слишком маленькая – А потом мы схиляем на скачки —

–  Нет на скачки в моей машине нельзя!  – кричит она —

–  Ладно —

–  Мы вернемся,  – Мы все окружаем ее восхищаясь, немного сидим, у нас даже есть долгие молчания в которые она тогда поворачивается и давай на нас смотреть и в конце концов обращается к нам:

–  Вы что чуваки задумали – в общем,  – чихает – Ух,  – говорит она,  – Расслабьтесь – В том смысле, что знаете?  – Типа, знаете? —

Ага, мы все соглашаемся но не можем все одновременно влезть поэтому отчаливаем на скачки но переезд Рафаэля отнимает у нас все время и в конце концов Коди начинает соображать что мы снова опоздаем к первому заезду —

–  Я опять пропущу ежедневный двойной?  – неистово орет он – показывая свой раскрытый рот и зубы – он в самом деле по-серьезу.

Рафаэль выуживает все свои носки и шмотки а Соня говорит:

–  Слушай, я не хочу чтобы все эти старые кошки знали про мою жизнь – Я живу, видишь —

–  Это клево,  – говорю я, а самому себе: совершенно серьезная девчоночка серьезно влюбленная – У нее уже есть новый мальчик именно это она и хочет сказать – Мы с Саймоном поднимаем большие альбомы пластинок и книги и сносим их вниз к машине где дуется Коди —

–  Эй Коди,  – говорю я,  – поднимись поглядеть на симпатичную девчонку —

Ему не хочется – в конце концов я говорю

–  Нам нужны твои мускулы чтоб все это перетащить,  – и тогда он идет но когда мы уже всё уладили и опять сидим в машине готовые ехать, и Рафаэль говорит

–  Фу! ну всё!  – Коди произносит:

–  Хмф, мускулатура

Нам надо доехать до новой квартиры, и там я впервые замечаю прекрасное пианино. Хозяин, Эрман, еще даже не вставал. Левеск тоже здесь живет. Рафаэль по крайней мере оставит тут пожитки. Уже слишком поздно и для второго заезда поэтому мне наконец удается убедить Коди не ездить на скачки вовсе а поехать в следующий раз, завтра проверить результаты (позже выясняется что он бы продулся) и просто покайфовать денек ничем особым не занимаясь.

Поэтому он вытаскивает доску и играет в шахматы с Рафаэлем чтобы расколотить того в отместку – Его злость уже поумерилась с той точки когда он пихал Рафаэля локтями разворачивая машину так что Рафаэль вопил

–  Эй зачем ты меня бьешь? Почему ж ты не думаешь —

–  Он бьет тебя потому что обижен что ты наколол его и заставил перевозить его барахло а он теперь опоздал на бега. Он тебя карает!  – добавляю я, пожимая плечами – Теперь Коди, услыхав что мы так разговариваем, кажется явно доволен и они разыгрывают большие злые шахматные партии, где Коди вопит

–  Попался!  – пока я проигрываю большие громкие пластинки, Онеггера, а Рафаэль крутит Баха – Мы только придуриваемся, а на самом деле я гоняю за двумя картонками пива.

Тем временем хозяин, Эрман, который спал у себя в комнате, выходит, немного наблюдает за нами и возвращается в постель – Ему до фонаря, ему хватает той музыки что ревет для него – Это пластинки Рафаэля, Реквиемы, Вагнер, я прыгаю и запускаю Телониуса Монка —

–  Это смешно!  – вопит Рафаэль изучая свою безнадежную шахматную позицию – Затем позже: – Поумрей ты не даешь мне закончить эндшпиль, ты стягиваешь все шахи с доски, поставь их обратно, чё —

А Коди срывает фигуры с доски и снова швыряет их так быстро что я вдруг спрашиваю себя а не Мелвиллов ли он Шулер[77] играющий в баснословно скрытные честные шахматы.

95

Потом Коди уходит в ванную и бреется, а Рафаэль тяжело опускается за пианино положив один палец на клавиши.

Ударяет одну ноту затем две и снова одну —

Наконец он принимается играть мелодию, прекрасную мелодию никем не слыханную прежде – хоть Коди, с бритвой у подбородка, и заявил что это «Остров Капри»[78] – Рафаэль пускается раскладывать задумчивые пальцы по аккордам – довольно скоро у него весь сонатный этюд выходит так изумительно что получаются связки и рефрены, возвращается к рефренам со свежими новыми темами, поразительно как неожиданно он выплямкивает совершенный нотный плач возобновляя свою Песнь Итальянской Птицы Любви – Синатра, Марио Ланца, Карузо, все поют эту птичье-чистую ноту виолончельной печали какая видна у грустных Мадонн – их притягательность – у Рафаэля притягательность как у Шопена, мягкие понимающие пальцы с разумением возложенные на клавиатуру, я отворачиваюсь от окна возле которого стою и неотрывно гляжу на играющего Рафаэля думая. «Это его первая соната» – Я замечаю что все тихонько слушают, Коди в ванной а старина Джон Эрман в постели, уставясь в потолок – Рафаэль играет на одних белых клавишах, как будто в предыдущей жизни возможно (помимо Шопена) он мог быть неизвестным органистом в звоннице игравшим на древнем готическом органе без минорных нот – Поскольку он делает все что ему хочется со своими мажорными (белыми) нотами и извлекает неописуемо прекрасные мелодии которые неуклонно становятся более трагичными и разбивают сердце, он чистая птица певчая, он сам это сказал, «Я чувствую себя птичкой певчей», и сказал он это так сияюще. Наконец у окна пока я слушаю, каждая нота совершенна и впервые в его жизни он за пианино перед серьезными слушателями вроде преподавателя музыки в спальне, становится так грустно, песни слишком прекрасны, чисты как и его высказывания, показывают что рот у него так же чист как и рука – его язык так же чист как и рука так что рука его знает куда идти за песней – Трубадур, Трубадур Раннего Возрождения, играет на гитаре для дам, а они от этого плачут – Я от него тоже плачу… слезы наворачиваются мне на глаза когда я его слышу.

И я думаю «Как же давно это было я стоял у окна, когда был учителем музыки в Пьерлуиджи и открыл нового гения в музыке», у меня в самом деле бывают такие грандиозные мысли – означает что в предыдущем перерождении я был мной а Рафаэль новым гениальным пианистом – за занавесями всей Италии плакала роза, и луна освещала птицу любви.

Затем я представляю себе как он играет вот так, со свечами, как Шопен, даже как Либерачи, бандам женщин вроде Розы, заставляя их плакать – Я воображаю себе это, зарождение спонтанного виртуоза-композитора, чьи работы записываются на магнитофон, потом переписываются нотами, и он следовательно «пишет» первые свободные мелодии и гармонии мира, которые должны быть древней нетронутой музыкой – Я вижу, по сути, он возможно музыкант даже более великий чем поэт а поэт он великий. Потом я думаю: «Значит Шопен получил своего Урсо, и теперь поэт дует как по пианино так и по языку» – Я рассказываю все это Рафаэлю, который едва ли не верит мне – Он играет еще одну мелодию все равно такую же прекрасную что и первая. И так я понимаю что он может делать это всякий раз.

Сегодня тот вечер когда нас должны фотографировать для журнала поэтому Рафаэль вопит на меня

–  Не причесывайся – пускай волосы останутся непричесанными!

96

И пока я стою у окна, отставив одну ногу как Парижский Денди, я осознаю великость Рафаэля – величие его чистоты, и чистоту его уважения ко мне – и того что позволил мне носить Крест. Это его девушка Соня только что спросила:

–  Ты разве больше не носишь Крест?  – и таким гадским тоном что как бы указала: носил усталый крестик пока жил со мною?  –

–  Не причесывайся,  – говорит мне Рафаэль, и у него нет денег,  – Я не верю в деньги.  – Человек на кровати в спальне едва его знает, а он въехал такой, и играет на пианино – Преподаватель музыки и впрямь соглашается как я вижу на следующий день, когда Рафаэль начинает играть в совершенстве, после более медленного начала чем прежде из-за моего возможно скоропалительного упоминания о его музыкальном таланте – его музыкальном гении – затем Эрман выходит из своей больничной палаты и разгуливает в банном халате, и когда Рафаэль извлекает совершенно чистую мелодическую ноту, я смотрю на Эрмана а тот смотрит на меня и мы оба похоже киваем в согласии – Потом он стоит несколько минут наблюдая за Рафаэлем.

Между теми двумя сонатами нас все-таки сфотали и мы все напились поскольку кто ж будет оставаться трезвым ради фотографирования и ради того чтобы называться «Пылающе-Прохладными Поэтами» – Мы с Эрвином поставили Рафаэля между собой, как я предложил, как я сказал «Рафаэль самый низенький, должен стоять в середине» и вот так рука об руку все втроем мы позировали перед миром Американской Литературы, кто-то сказал когда затвор щелкнул: «Ну и троица!» типа как про одного из этих Миллионно-Долларовых Игроков – Вот он я левый крайний, быстрый, блестящий бегун, базовый, автор длинных подач, некоторые из-за собственного плеча, по сути я стенобой вроде Пита Рейзера и весь избит, я Тай Кобб, я бью и убегаю и краду и хлопаю по этим базам с искренней яростью, они зовут меня Персиком – Но я чокнут, никому никогда моя личность не нравилась, я отнюдь не Малыш Рут Возлюбленный – Центровой Рафаэль светловолосый Димадж который может разыгрывать безупречный мяч не показывая что он старается или напрягается, такой вот Рафаэль – правый игрок серьезный Лу Гериг, Ирвин, который делает длинные подачи с левой руки по окнам Бронкса на Харем-Ривер – Позже мы позируем с величайшим кэтчером всех времен Беном Фейганом, кривоногие старина Мики Кокрэн вот он кто, Хэнк Гауди, он без проблем надевает и снимает свои щитки и маску между иннингами —

Я хотел добраться до его колледжа в Беркли, где есть маленький дворик и дерево под которым я спал Осенними звездными ночами, листья осыпались на меня во сне – В этом коттедже у нас с Беном был большой борцовский поединок закончившийся тем что я всадил в руку занозу а он повредил себе спину, два громадных топочущих носорога мы боролись прикола ради, как я последний раз делал в Нью-Йорке в мансарде с Бобом Кримом, после чего он за столом разыгрывал Французское Кино, с беретами и диалогом – Бен Фейган с красным серьезным лицом, голубыми глазами и в больших очках, который был Наблюдателем на старой доброй Закваске за год до меня и тоже знал горы – «Проснись!  – вопит он, буддист,  – Не наступи на трубкозуба!» Трубкозуб это муравьед – «Будда говорит: – не перегибайся назад». Я говорю Бену Фейгану: «Почему солнце сияет сквозь листву?» – «Это ты виноват» – Я говорю: «Каково значение того что ты намедитировал что твоя крыша слетела?» – «Это значит что лошадь рыгает в Китае а корова мычит в Японии».  – Он садится и медитирует с большими надрывными вздохами – У меня было видение он сидел в пустом пространстве вот так же, только склоняясь вперед с широкой улыбкой – Он пишет большие поэмы о том как превращается в 32-футового Гиганта из золота – Он очень странный – Он столп силы – Мир станет лучше из-за него – Мир должен стать лучше – И это потребует усилий —

Я предпринимаю усилие и говорю: «Ай кончай Коди тебе должен понравиться Рафаэль» – и поэтому притащу Рафаэля к нему домой на выходные. Я буду покупать пиво для всех хоть и выпью большую часть сам – Значит куплю еще – Пока не разорюсь – Карты правду говорят – Мы, Мы? Я не знаю что делать – Но мы все одно и то же – Теперь я это вижу, мы все одно и то же и всё выйдет отлично если мы только оставим друг друга в покое – Перестанем ненавидеть – Перестанем не доверять – Какой смысл, печальный красильщик?

Разве ты не собираешься умирать?

Тогда зачем покушаться на своего друга и врага —

Мы все друзья и враги, прекратим же, перестанем драться, проснемся, все это сон, на самом деле это не золотая земля делает нам больно когда вы думаете что именно золотая земля делает нам больно, это всего лишь золотая вечность блаженной безопасности – Благословите маленькую мушку – Не убивайте больше – Не работайте на бойнях – Можно выращивать зелень и изобретать синтетические фабрики в конце концов управляемые атомной энергией которая будет выплевывать нам буханки хлеба и невыносимо вкусные химические отбивные и сливочное масло в банках – почему бы и нет?  – одежда наша будет носиться вечно, изумительный пластик – у нас будет совершенная медицина и лекарства которые пронесут нас сквозь всё кроме смерти – и мы все согласимся что смерть есть наша награда.

Может кто-нибудь встать и согласиться со мной? Тогда хорошо, вам нужно у меня на службе только благословить и усесться.

97

И вот мы выходим и напиваемся и врубаемся в сей-шак в «Погребке» где Брю Мур дует на тенор-саксофоне, держа его мундштуком в уголке рта, его щека раздута круглым мячиком как у Гарри Джеймса[79] и Диззи Гиллеспи, и играет он совершенно прелестную гармонию к любой мелодии которая приходит им на ум – Он мало внимания обращает на кого бы то ни было, пьет свое пиво, нагружается и взгляд у него тяжелеет но он ни разу не пропускает ни такта ни ноты, потому что музыка это его сердце, и в музыке он обрел то чистое послание которое надо передать миру – Беда лишь в том, что они не понимают.

Например: я сижу на краю эстрады у самых ног Брю, лицом к бару, но склонив голову к пиву, из скромности разумеется, однако вижу они его не слышат – Там и блондинки и брюнетки со своими мужчинами и они строят глазки другим мужчинам и чуть-не-драки бурлят в атмосфере – Войны будут развязаны из-за женских глаз – и перестанет хватать гармонии – Брю дует прямо на них, «Рождение блюза»,[80] даун-джазово и когда подходит его очередь вступить в мелодию он выдает изумительно прекрасную новую идею провозглашающую славу грядущего мира, пианино гулко лязгает аккордом понимания (блондин Билл), святой барабанщик со взором обращенным к небесам отбивает такт и рассылает ангельские ритмы которые привязывают всех к работе – Разумеется бас копит силу и под пальцем который весь зудит перед щипком и под другим пальцем что скользит по струнам чтоб извлечь звук в точном гармоническом ключе – Разумеется музыканты в зале слушают, орды цветных ребятишек с темными лицами сияющими в сумраке, белки глаз круглые и искренние, держа в руках стаканы лишь ради того чтобы попасть сюда и услышать – То что они хотят слушать правду гармонии предвещает что-то хорошее в людях – Брю однако должен пронести свое послание в нескольких рефренах-главах, его идеи всё больше устают чем вначале, он и впрямь сдается когда нужно – кроме этого ему хочется сыграть новую мелодию – Я именно это и делаю, постукиваю ему по ботинку засвидетельствовать что он прав – Между отделениями он сидит рядом со мной и Гией и много не говорит и делает вид что притворяется что вообще много сказать не может – Он скажет это в свою дудку —

Но даже Небесный червь времени выедает внутренности у Брю, так же как и у меня, как и у вас, и так трудно жить в мире где стареешь и умираешь, зачем быть дис-гармоничным?

98

Давайте будем как Дэвид Д’Анджели, давайте молиться стоя на коленях каждый сам по себе – Давайте скажем «О Мыслитель всего этого, будь добр» – Давайте умилостивим Его, или это, чтобы оно было добрым в тех своих мыслях – От Него требуется только думать добрые мысли, Господи, и мир спасен – А каждый из нас и есть Бог – Что ж еще? И что еще если мы молимся стоя на коленях в уединенности?

Я сказал свой мир и покой.

У Мэла мы тоже побывали (Мэл Именователь, Мэл Дэмлетт), после сейшна, и вот он в своей аккуратной матерчатой шапочке и аккуратной спортивной рубашечке и в клетчатом жилете – но бедняжку Малышку жену его прет по «Миллтаунам»,[81] и она вся изводится когда он выходит с нами выпить – Это я сказал Мэлу за год до этого, услышав что он спорит и ссорится с Малышкой, «Целуй ее живот, просто люби ее, не сражайся» – И это действовало целый год – Мэл всего-навсего работает доставщиком телеграмм в «Западном Союзе», гуляет по улицам Сан-Франциско с тихими глазами – Мэл вежливо идет со мною теперь туда где у меня в выброшенном ящике из-под китайской бакалеи запрятана бутылка, и мы немного чествуемся как встарь – Он больше не пьет но я говорю ему «Эти несколько глотков пускай тебя не беспокоят» – О Мэл был еще тот любитель! Мы валялись на полу, радио на всю катушку, пока Малышка была на работе, с Робом Доннелли мы валялись там холодным туманным днем и просыпались только взять еще пузырь – еще квинту «токая» – чтоб выпить ее под новый взрыв разговоров, потом все втроем засыпали на полу снова – Худший запой что у меня был – три дня такого и ты больше не жилец – И в этом нет нужды

Господи будь милостив. Господи будь добр как бы Тебя ни звали, будь добр – благословляй и наблюдай.

Следи за теми мыслями, Господи!

Все у нас этим и закончилось, пьяные, фотки наши сняты, и спали у Саймона а наутро были Ирвин и Рафаэль и я теперь уже неразрывно сплетенные в своих литературных судьбах – Считая что это важная вещь —

Я стоял на голове в ванной чтобы подлечить ноги, после всего пиенья-куренья, а Рафаэль открывает окошко ванной и вопит

–  Смотрите! он стоит на голове!  – и все несутся позыбать, включая Лазаря, и я говорю

–  Ох бля.

Поэтому Ирвин позже в тот же день говорит Пенни «Ох иди постой на голове на перекрестке» когда та спросила его «Ох что же мне делать в этом безумном городе с вами безумными парнями» – Ответ достаточно законный но детишкам не следует ссориться. Потому что мир охвачен пламенем – глаз в огне, то что он видит в огне, самое видение глазом в огне – это лишь означает что все кончится чистой энергией и даже не ею. Это будет блаженственно.

Честное слово.

Я знаю потому что вы знаете.

К Эрману, наверх, на этот странный холм, мы отправились, и Рафаэль сыграл нам свою вторую сонату для Ирвина, который не совсем понял – Но Ирвину нужно понять так много про сердце, про то что сердце говорит, что у него нет времени понимать гармонию – Мелодию-то он понимает, и климактические Реквиемы которыми дирижирует для меня, как бородатый Леонард Бернстайн, в громадных рукопростертых финалах – На самом деле я говорю «Ирвин, из тебя выйдет хороший дирижер!» – Но когда Бетховен вслушивался в свет и на горизонте его городка был виден маленький крест, его костистая скорбная голова понимала гармонию, божественный гармоничный мир, и никогда не было никакой нужды дирижировать Симфонией Бетховена – Или дирижировать его пальцами по сонатам —

Но все это разные формы одного и того же.

Я знаю что непростительно перебивать историю таким вот трепом – но я должен снять его со своей груди иначе умру – Умру я безнадежно —

И хотя умирать безнадежно не есть в самом деле умирать безнадежно, и это всего лишь золотая вечность, это не по-доброму.

Бедолага Эрман к этому времени пластом лежит от лихорадки, я выхожу и вызываю ему врача, который говорит:

–  Мы ничего не можем сделать – скажите ему чтоб пил побольше соков и отдыхал.

А Рафаэль вопит:

–  Эрман ты еще должен показать мне музыку, как играть на пианино!

–  Как только полегчает

Печальный день – На улице убывающего дикого солнца Левеск-художник выделывает тот безумный лысоголовый танец который меня так напугал, будто танцевал сам дьявол – Как эти художники могут такое принять? Он вопит какие-то насмешки кажется – Троица, Ирвин, Рафф, я, отправляется этой одинокой тропой —

–  Я чую дохлого кота,  – говорит Ирвин —

–  Я чую дохлого славного китайца,  – говорит Рафаэль, как и прежде подобрав руки в рукава широко шагая в сумерках вниз по отвесной тропе —

–  Я чую дохлую розу,  – говорю я —

–  Я чую сладкое старье,  – говорит Ирвин —

–  Я чую Власть,  – говорит Рафаэль —

–  Я чую печаль,  – говорю я —

–  Я чую холодную розовую лососину,  – добавляю я —

–  Я чую одинокую сладкогоречь паслена,  – говорит Ирвин —

Бедняга Ирвин – Я смотрю на него – Мы знаем друг друга пятнадцать лет и не отрывали друг от друга тревожных взглядов в пустоте, теперь это подходит к концу – будет темно – мы должны быть мужественными – не мытьем так катаньем мы выберемся на счастливое солнышко своих мыслей. Через неделю все это будет забыто. К чему умирать?

Мы грустно заходим в дом с билетом в оперу, данным нам Эрманом который не сможет пойти, велим Лазарю принарядиться к своему первому в жизни вечеру в опере – Мы завязываем ему галстук, выбираем ему рубашку – Мы причесываем его —

–  Чё я там буду делать?  – спрашивает он —

–  Просто врубайся в людей и в музыку – будет Верди, давай я тебе всё расскажу про Верди?  – вопит Рафаэль и объясняет, заканчивая объяснение длинным пассажем про Римскую империю,  – Ты должен знать историю! Ты должен читать книжки! Я скажу тебе какие книжки читать!

Саймон тоже там, нормалёк, мы все берем такси до оперы и высаживаем там Лазаря и едем дальше увидеться в баре с Маклиром – Патрик Маклир поэт, наш «недруг», согласился встретиться с нами в баре – Мы высаживаем Лазаря среди голубей и людей, внутри огни, оперный клуб, отдельный шкафчик в гардеробе, ложи, драпировки, маски, будут давать оперу Верди – Лазарь увидит все это погруженным в гром – Бедный пацан, он боится входить туда один – Он волнуется что скажут о нем люди —

–  Может с девчонками познакомишься!  – подталкивает Саймон и в натуре толкает его.  – Иди, развлекайся, ну же. Целуй их и щипай их и мечтай об их любви.

–  Ладно,  – соглашается Лазарь и мы видим как он скачет в оперу в своем сборном костюме, галстук развевается – целая жизнь для «Симпатяги» (как звала его учительница в школе) жизнь скачек в оперы смерти – оперы надежды – чтобы ждать – наблюдать – Целая жизнь снов о потерянной луне.

Мы едем дальше – таксист вежливый негр который с искренним интересом слушает что Рафаэль вещает ему о поэзии —

–  Ты должен почитать поэзию! Ты должен врубиться в красоту и истину! Неужели ты не знаешь о красоте и истине? Это Китс сказал, красота это истина а истина это красота[82] а ты прекрасный человек, ты должен знать такие вещи.

–  Где ж мне взять таких книжек – в библиотеке наверно…

–  Конечно! Или походи по книжным на Северном Пляже, купи брошюрок со стихами, почитай что говорят мучимые и голодные о мучимых и голодных.

–  Это мучимый и голодный мир,  – признает он с разумением. Я в темных очках, рюкзак у меня уже весь упакован и я готов прыгнуть на товарняк в понедельник, я слушаю внимательно. Хорошо. Мы пролетаем синими улицами разговаривая искренне, как граждане Афин, Рафаэль это Сократ, он покажет, таксист Алкивиад, он купит, Ирвин Зевс наблюдающий, Саймон Ахилл понежневший повсюду. Я Приам, сокрушаюсь по своему сожженному городу и убитому сыну и по пустой растрате истории. Я не Тимон Афинский, я Крез я кричу правду на горящих похоронных дрогах.

–  Ладно,  – соглашается таксист,  – Буду читать поэзию,  – и приятно желает нам спокойной ночи и отсчитывает сдачу и мы бежим в бар, к темным столикам в глубине, как в задних комнатах Дублина, и тут Рафаэль ошарашивает меня обрушившись на Маклира:

–  Маклир! ты не знаешь об истине и красоте! Ты пишешь стихи а ведь ты шарлатан! Ты живешь жестокой бессердечной жизнью буржуазного предпринимателя!

–  Что?

–  Это все равно что убивать Октавиана сломанной скамейкой! Ты гадкий сенатор!

–  К чему ты все это говоришь —

–  Потому что ты меня ненавидишь и думаешь что я говно!

–  Ты никудышный макаронник из Нью-Йорка, Рафаэль,  – ору я и улыбаюсь, чтобы показать «Ну теперь-то мы знаем единственное больное место Рафаэля, хватит спорить».

Но стриженный под машинку Маклир все равно не желает мириться с оскорблением или с тем что его обставили в беседе и наносит ответный удар и говорит:

–  А кроме этого никто из вас ничего в языке не смыслит – кроме Джека.

Ну ладно тогда раз уж я смыслю в языке давайте не будем им пользоваться для ссор.

Рафаэль произносит свою обличительную Демосфенову речь слегка прищелкивая кончиками пальцев в воздухе, но он то и дело вынужден улыбаться чтобы осознать – и Маклир улыбается – что все это недоразумение основанное на тайных напрягах поэтов в штанах, в отличие от поэтов в тогах, вроде Гомера который слепо пел себе и его не перебивали и не редактировали и не отвергали слушатели раз и навсегда – Хулиганье в передней части бара привлекают вопли и качество разговора, «Паэзья» и мы чуть было не ввязываемся в драку когда уходим но я клянусь самому себе «Если придется драться с крестом чтобы защитить его то я буду драться но О лучше я уйду и пусть это всё сдует», что и происходит, слава богу мы выбираемся на улицу без помех —

Но тут Саймон разочаровывает меня тем что мочится прямо посреди улицы на виду у целых кварталов народу, до такой степени что один человек подходит и спрашивает

–  Зачем ты это делаешь?

–  Затем что мне надо было пописять,  – отвечает Саймон – Я спешу дальше со своим мешком, они хохоча идут следом – в кафетерии куда мы заходим выпить кофе Рафаэль вместо этого разражается большой громкой речью обращаясь ко всей аудитории и естественно обслуживать нас не хотят – Это всё опять про поэзию и правду но они считают же что это безумная анархия (и если судить по нашему виду)  – Я со своим крестом, с рюкзаком – Ирвин с бородой – Саймон с его сумасшедшим взглядом – Что бы Рафаэль ни сделал, Саймон будет пялиться в экстазе – Он ничего больше не замечает, люди в ужасе, «Они должны познать красоту», решительно говорит Саймон самому себе.

А в автобусе Рафаэль обращается к целому автобусу, уа, уа, пространная речь на сей раз о политике.

–  Голосуйте за Стивенсона!  – вопит он (бог весть по какой причине),  – голосуйте за красоту! Голосуйте за истину! Защищайте свои права!

Когда мы слазим, автобус останавливается, мои пивные бутылки которые мы опустошили громко перекатываются по полу в хвосте автобуса, негр-водитель обращается к нам с речью прежде чем открыть нам дверь:

–  И не вздумайте больше пить пиво у меня в автобусе… У нас простых людей и так хлопот в этом мире достаточно, а вы еще прибавляете,  – говорит он Рафаэлю, что не совсем правда если не считать того что вот прямо сейчас да, однако ни один пассажир не возмутился, это просто спектакль такой автобусный —

–  Это мертвый автобус едущий к смерти!  – говорит Рафаэль на улице.  – И шофер это знает и не хочет ничего менять!

Мы несемся на встречу с Коди на станции – На беднягу Коди, зашедшего в станционный бар позвонить, полностью облаченного в свою униформу, наваливается и хлопает по спине и воет банда чокнутых поэтов – Коди смотрит на меня как бы вопрошая: «Неужели ты не можешь их утихомирить?»

–  Что я могу сделать?  – говорю я.  – Только посоветовать доброту.

«О доброта будь она проклята!» вопит мир. «Пускай у нас будет порядок!» Как только порядок восстанавливается, выполняются заказы – Я говорю

–  Пусть у нас будет прощение везде – постарайтесь изо всех сил как только можете – простите – забудьте – Да, молитесь опустившись на колени о силе прощать и забывать – тогда все станет снежными Небесами.

Коди ненавистна одна мысль посадить Рафаэля и всю банду на поезд – Говорит мне

–  Причешись хоть, я скажу кондуктору кто ты,  – (бывший проводник)  – Поэтому я причесываюсь ради Коди. Ради ощущения порядка. Сойдет и так. Я лишь хочу проездом, Господи, к Тебе – Лучше я буду в Твоих объятьях чем в объятьях Клеопатры… до той ночи пока эти объятья не станут едиными.

Поэтому мы прощаемся с Саймоном и Ирвином, поезд вытягивается на юг в темноту – На самом деле это первый отрезок моего трехтысячемильного путешествия в Мексику и я покидаю Сан-Франциско.

99

Рафаэль, по наущению Коди, выбалтывает все об истине и красоте блондиночке, которая сходит в Миллбрэ не оставив нам адреса, потом засыпает на своем сиденье – Мы пыхтим по рельсам в ночь.

Вон идет старый тормозной кондуктор Коди со своей лампой в темноте – У него особый маленький фонарь которым пользуются все кондукторы и проводники и стрелочники их многие употребляют (таков жаргон, браток) вместо здоровенных громоздких штатных – Он помещается в карман синей тужурки, но ради вот этого маневра, который они сейчас производят, я спускаюсь на землю посмотреть пока Рафаэль спит потерявшимся деткой на пассажирском сиденье (дым, товарные дворы, это как старые сны о том как ты с отцом в железнодорожном поезде в большом городе полном львов)  – Коди рысью подбегает к паровозу и отсоединяет ему воздушные шланги затем подает сигнал «Полный ход» и они дизелюют к стрелке таща цветочный вагон на утро, на воскресное утро – Коди выпрыгивает и перебрасывает стрелку, в его работе я вижу яростную и истовую искренность в движениях, он хочет чтобы люди работающие с ним полностью были бы в нем уверены, и это потому что он верит в Бога (Господи благослови его – )  – машинист с кочегаром следят как его огонек встряхивается в темноте когда он спрыгивает с передней подножки и мчится к стрелке, да все по мелкому гравию который подворачивается у тебя под башмаками, он отпирает и перекидывает стрелку старой главной ветки и вот они выезжают на домашний ( – ) путь – у пути есть особое имя – что совершенно логично для всех железнодорожников и не значит ровным счетом ничего для всех остальных – но это их работа – а Коди Чемпион Тормозных Кондукторов на этой железной дороге – Я крючился на Обисповском Обломе под настилом вагона, уж я-то знаю – Проводники которые все беспокойно наблюдают и поглядывают на свои часы будут знать что Коди зря тратить время не станет и не облажается на главной, он выводит свой цветочный вагон и тот доставит Бодхисаттву к Папе в цветах – его маленькие детки перевернутся и вздохнут в своих колыбельках – Поскольку Коди родом из той земли где позволяют детям плакать[83] —

–  Проездом!  – говорит он помахивая большой ладонью,  – Посторонись, абрикосовое дерево!  – Бегом он возвращается к своей подножке и мы отчаливаем на сцепку – Я наблюдаю, в холодной смутно пахнущей фруктами ночи – звезды разбивают тебе сердце, чего они здесь?  – Вон там стоит холм с неясными огоньками улочек —

Мы сцепляемся, Коди вытирает и сушит руки в туалете пассажирского вагона и говорит мне

–  Парень разве ты не знаешь что я направляюсь на Иннисфри![84] Да сэр с теми лошадками я наконец научусь улыбаться снова. Чувак я просто буду улыбаться все время таким богатым я буду – Не веришь? Ты разве не видел что на днях случилось?

–  Ну да но это не важно.

–  Что не важно, день-ги?  – Он оскаливается вопя на меня, злой на своего брата что тот такой Иннисвободный —

–  Ладно, станешь ты миллионером. Не надо мне яхты с блондинками и шампанским, подай мне избушку в лесах. Хижину на Пике Опустошения.

–  И возможность,  – похлопывая меня, выпрыгнув,  – разыгрывать систему на те деньги которые я буду посылать тебе «Западным Союзом» как только мы будем готовы расширить наш бизнес на всю страну – Ты закроешь нью-йоркские бега, я буду держаться рельсов здесь и закрывать эти бега и отправим Старого Соню Рафаэля пусть сплавает на Тропические Парковые Острова – он может закрыть Флориду – а Ирвин Новый Орлеан —

–  А Марлон Брандо Санта-Аниту,  – говорю я —

–  А Марл пральна и вся банда —

–  Саймон в Сетабустопосском Парке в Сардинной России.

–  Семопальная Россия для Лазаря поэтому дорогой мой мальчик все это у нас в мешке намертво глухой крепкоголовый верняк,  – бья себе кулаком в ладонь,  – вот только мне надо спинку формы почистить, вот щетка, смахни у меня пылинки со спины будь добр?

И я гордо, как старый новоорлеанский проводник спального вагона из кино в старых поездах, начисто счищаю с его спины пылинки —

–  Прекрасно, мальчик мой,  – говорит Коди, кладя «Беговой формуляр» аккуратно в боковой карман форменки, и вот мы маршируем к Саннивейлу,  – вот он там старый Саннивейл,  – говорит Коди выглядывая пока мы с лязгом въезжаем на станцию, и он выходит выкрикивая «Саннивейл» пассажирам, дважды, и некоторые зевают и поднимаются – Саннивейл где мы с Коди вместе работали, а проводник сказал что он слишком много болтает хоть Коди только и показал мне как не надо забираться на подножку дизеля – (Если будешь забираться не с той стороны то тебя затянет под колеса, иногда в темноте этого не замечают) (Стоишь в темноте на путях и ничего не увидишь потому что низкая платформа подкрадывается к тебе словно змея)  – Поэтому-то Коди и есть Проводник Небесного Поезда, и нам всем он компостирует билеты поскольку мы все были хорошими ягнятками и верили в розочки и лампы и в глаза луны —

Вода с луны

Стекает слишком рано

100

Но он злится на меня за то что я притащил к нему домой Рафаэля на выходные, хоть ему и наплевать, но он прикидывает что Эвелин тот не понравится, или то – Мы сходим с поезда в Сан-Хосе, будим Рафаэля и забираемся в его новую семейную машину, универсал-«рэмблер», и вперед, он зол, он швыряет автомобиль злобными выкрутасами однако шины не издают ни звука, он научился этому старому трюку раньше – «Ну ладно», кажется хочет сказать он, «приедем на фатеру и завалимся спать. И», произносит он громко, «вы парни вдвоем наслаждайтесь завтра Большим Футболом Профессионалов – „Упаковщики“ против „Львов“, я вернусь к шести и отвезу вас на заре в понедельник к первому обратному поезду – к тому на котором сам работаю, видите чтоб вам не пришлось волноваться о посадке – Ну ребятки, вот и хаза», свернув на узкий проселок, потом на другой, в проезд и к гаражу —

–  Вот мой отпадный Испанский Особняк и первым делом спать.

–  Я где сплю?  – спрашивает Рафаэль.

–  Ты спишь на диване в гостиной,  – говорю я,  – а я буду ночевать на травке в своем спальнике. У меня там уже есть свое местечко на заднем дворе.

Ну ладно, вылезаем и я иду на зады громадного двора посреди кустов и расстилаю свой мешок, из рюкзака, на росистой травке, и звезды холодны – Но этот звездный воздух бьет мне в голову и когда я забираюсь к себе в мешок это как молитва – Спать вот что как молитва, но под звездами, если просыпаешься среди ночи, часа в 3, то видишь в каком большом прекрасном Небесном Млечнопутном зале спишь, облачно-молочном с сотнями тысяч мириад вселенных и даже больше, количество неимоверно молочно, никакая Машина Унивак[85] с мозгопромытым разумом не сможет измерить протяженность нашей награды того что мы способны заглядывать туда —

А сон восхитителен под звездами, пусть земля и бугриста ты приспосабливаешь к ней свои члены и ощущаешь земную сырость но она лишь убаюкивает, во всех нас есть Индеец Палеолита – Кроманьонец или Гримальдийский Человек, который спал на земле, естественно, и зачастую под открытым небом, и глядел на звезды лежа на спине и пытался вычислить дипанкарово их количество или худу-улагу их тайну туманившуюся там – Без сомнения, он спрашивал «Почему?» «Почему, имя?» – Одинокие губы людей Палеолита под звездами, ночь кочевника – треск его костра —

Да-да, и звон его тетивы —

Купидон Пусти в меня Стрелу, я просто сплю вон там, крепко – Когда проснусь уже заря, и серо, и морозно, а я лишь зарываюсь обратно и сплю дальше – В доме Рафаэль переживает еще один опыт сновидения. Коди другой, Эвелин еще один, трое детей еще более иной, и даже песик – Все это осенит нежный рай тем не менее.

101

Я просыпаюсь под два восхитительных голоска пары маленьких девчушек и мальчугана:

–  Проснись Джек, завтрак готов.  – Они как бы выпевают «завтрак готов» поскольку им велели но затем отправляются на минутку поисследовать мои кусты потом вообще уходят и я встаю и бросаю вещмешок прямо там в соломенной траве Осени и захожу в дом умыться – Рафаэль проснулся и размышляет в кресле в углу – Эвелин вся такая сияющая блондинка поутру. Мы ухмыляемся друг другу и болтаем – Как я и думал она говорит

–  А чего ты в кухне на кушетке не спал?  – а я отвечаю

–  О я люблю спать у вас во дворе, у меня там всегда такие хорошие сны —

Она говорит

–  Что ж хорошо если людям в наше время еще хорошие сны снятся.

Она приносит мне кофе.

–  Рафаэль о чем задумался?

–  Я задумался о твоих хороших снах,  – произносит он отсутствующе грызя ноготь.

Коди устроил суматоху в спальне переключая Телевидение и зажигая сигареты и бегая в туалет совершать свой утренний туалет между программами и сценами —

–  Ох ну не дорогуша ли?  – говорит он про тетку которая выходит рекламировать мыло, а из кухни Эвелин слышит его и говорит что-то вроде:

–  Старая кляча должно быть.

–  Кляча-подляча,  – откликается Коди,  – да только в постель завсегда пожалста —

–  О фу,  – отзывается она и этим все и кончается.

Весь день Рафаэль никому не нравится, он проголодался и просит у меня еды, я спрашиваю у Эвелин бутербродов с джемом, сам же их и делаю – Мы с детишками уходим на волшебную прогулку по маленькому Королевству Кошек – Там одни сливовые деревья, прямо с которых я ем, мы идем через дороги и поля к волшебному дереву с волшебным домиком под ним который выстроил мальчик —

–  Что он в нем делает?  – спрашиваю я.

–  О,  – отвечает Эмили, 9-и лет,  – просто сидит и поет.

–  Что он поет?

–  Все что захочет.

–  А еще,  – говорит Габи, 7-и лет,  – он очень хороший мальчик. Тебе надо с ним познакомиться. Он очень смешной.

–  Да, хи-хи, он очень смешной,  – подтверждает Эмили.

–  Он очень смешной!  – говорит Тимми, 5-и лет, и так низенько от земли совсем снизу держась за мою руку что я совсем про него забыл – Ни с того ни с сего я брожу в опустошении с маленькими ангелами —

–  Мы пойдем по секретной тропке.

–  По короткой.

–  Расскажи нам сказку.

–  Не-а.

–  Куда эта дорожка ведет?

–  Она ведет к Королям,  – отвечаю я.

–  К Королям? Хм.

–  К люкам и улюлюкам,  – говорю я.

–  О Эмили,  – объявляет Габи,  – правда Джек смешной?

–  Еще какой,  – чуть ли не вздыхает Эмили, насмерть серьезная. Тимми говорит:

–  Мне с руками весело,  – и показывает нам мистических птичек мудры́ —

–  А вон птичка на дереве поет,  – показываю им я.

–  О я слышу его,  – говорит Эмили,  – Пойду дальше на разведку.

–  Только не заблудись.

–  Я великан на дереве,  – говорит Тимми карабкаясь по стволу.

–  Держись крепче,  – советую я.

Я сажусь и медитирую и расслабляюсь – Все хорошо – солнышко теплое сквозь ветви —

–  Я совсем улетел,  – говорит Тимми, уже выше.

–  Еще бы.

Мы возвращаемся и на дороге к нам подходит собака и трется о ногу Эмили и та говорит

–  О, она совсем как человек.

–  Она и есть человек,  – отвечаю я («более или менее»).

Мы идем обратно к дому, жуя сливы, все довольные.

–  Эвелин,  – говорю я,  – чудесно когда у тебя трое детей я не могу отличить одного от другого – они все одинаково милы.

Коди с Рафаэлем орут друг другу ставки в спальне на какую-то игру по телевизору – Эвелин и я сидим в гостиной и как у нас часто бывает долго и спокойно разговариваем о религии —

–  Это всего лишь разные слова и фразы для выражения одного и того же,  – говорит Эвелин взвешивая в руках сутры и толкования – Мы всегда говорим с нею о Боге. Она покорилась необузданности Коди поскольку это так как должно быть – Однажды она даже возрадовалась в возможности поблагодарить Господа когда гадкие дети швырялись яйцами ей в окно: «Я благодарила Его за то что дал мне возможность прощать». Она очень хорошенькая женщина и первоклассная мать – Однако, так или иначе, ее ничего не волнует вообще в принципе – Она в самом деле достигла той истины холодной пустоты о которой мы все треплемся, и на практике излучает тепло – чего еще вам надо? На стенке висит странный золото-парчовый Христос которого она вышила когда ей было 14, видно как струйка крови вытекает из Его пронзенного бока, очень средневековый – а над каминной доской два хороших портрета ее дочерей, написанные без затей – Днем она выходит в купальнике, светловолосая и типа везет же вам если живете в Калифорнии, и загорает, пока я показываю ей и детишкам прыжки ласточкой и бомбочкой – Рафаэль смотрит матч, купаться не хочет – Коди уезжает на работу – Возвращается – Спокойный воскресный день в деревне. Чего дергаться?

–  Очень очень тихо, дети,  – говорит Коди снимая свою кондукторскую форму и переодеваясь в халат.  – Ужин, Мамочка… Нам что поесть здесь вообще не дадут?  – добавляет он.

–  Ага,  – говорит Рафаэль.

А Эвелин выдает превосходный вкусный ужин который мы все съедаем при свечах после того как Коди с детьми читают Маленькую Молитву Господню об ужине – «Благослови пищу которую мы сейчас съедим» – В ней больше никаких слов нет, но они должны произнести это все вместе, пока Эвелин наблюдает, я закрываю глаза, а Рафаэль недоумевает —

–  Это сумасшествие, Поумрей,  – наконец изрекает он,  – И ты в самом в самом деле истинно веруешь во все эти дела?  – Ну ладно можно и так —

Коди врубает «Целителей Возрождения Оклахомы» по Телевидению и Рафаэль говорит

–  Дерьмо собачье!

Коди отказывается соглашаться – в конце концов Коди немного молится вместе с Телевизионной публикой где целитель просит уделить внимание молитве, Рафаэль с ума сходит – А вечером появляется женщина, которой задают Вопрос На 64 000 Долларов, и объявляет что она рубщица мяса в Бронксе и видно ее простое серьезное лицо, может жеманничает самую малость, может нет, и Эвелин с Коди соглашаются и держатся за руки (на своем конце постели, на подушках, а Рафаэль сидит Буддой у их ног и потом еще я у дверей с пивом).

–  Разве ты не видишь что это простая искренняя христианка,  – говорит Эвелин,  – просто добрые старомодные люди – примерные христиане,  – и Коди соглашается

–  Именно так, дорогая,  – а Рафаэль вопит:

–  ДА ЧТО ВЫ ЕЕ СЛУШАЕТЕ, ОНА ЖЕ СВИНЕЙ УБИВАЕТ!  – И Коди с Эвелин это шокирует так что они даже в лице меняются, смотрят оба на Рафаэля широко раскрыв глаза, к тому же он заорал так неожиданно, и то что именно он говорит, они не могут не видеть что это правда но это не может быть неправдой, она убивает свиней —

Вот Рафаэль начинает стебать Коди и чувствует себя гораздо лучше – Все переходит в ночь хохота, мы улетаем по движущимся программам которые смотрим, Розмари Клуни распевает так славненько, и Миллионно-Долларовые Киноленты которые мы не можем посмотреть потому что Коди вскакивает и перещелкивает на снятый кусок спортивного матча, затем перескакивает на голос, на вопрос, скачет дальше, ковбои палят из игрушечных пистолетов среди маленьких пыльных холмов, потом бац попадаем на большое озабоченное лицо в телевикторине или передаче «Вы задаете вопросы» —

–  Как нам передачу посмотреть?  – вопит Рафаэль и Эвелин в то же время —

–  Но ведь это все одна передача. Коди знает что делает, он все знает – Смотри Рафаэль, сам увидишь.

Потом я выхожу в прихожую посмотреть что за шум (Король Коди: «Сходи посмотри что там такое») а там большой бородатый Патриарх Константинопольский в черной замшевой куртке и в очках и Ирвин Гарден, возникающий из мрака России позади него – Мне страшно это видеть!  – Я заскакиваю обратно в комнату, наполовину обеспамятев и наполовину говоря Коди «Ирвин приехал» – За Ирвином Саймон и Гиа – Саймон раздевается и прыгает в бассейн, совсем как шофер неотложки на коктейле Потерянного Поколения[86] в 1923 году – Я вытаскиваю их на шезлонги у сияющего луной бассейна чтоб дать Эвелин и Коди поспать – Гиа стоит рядом, смеется и ходит засунув руки в карманы, она в брюках – в какой-то миг я думаю что она мальчик – она сутулится и курит как мальчишка – одна из банды – Саймон толкает ее ко мне:

–  Она тя любит, Джек, она тя любит.

Я надеваю темные очки Рафаэля когда мы сидим в кабинке ресторана что оттуда в десяти кварталах по шоссе – Заказываем целый чан кофе, в «сайлексе»[87] – Саймон громоздит тарелки и тосты и сигаретные бычки высоченными грязными Вавилонскими ярусами – Администрация беспокоится, я велю Саймону прекратить

–  И так уже высоко,  – Ирвин напевает песенку:

«Тихая ночь

святая ночь»[88] —

Улыбаясь Гие.

Рафаэль раздумывает.

Мы возвращаемся в дом, где я буду спать в траве, а они прощаются со мною в проезде, Ирвин при этом говорит

–  Посидим во дворе напоследок.

–  Нет,  – отвечаю я,  – если вам надо ехать езжайте.

Саймон целует меня в щеку как брат – Рафаэль отдает мне в подарок свои темные очки, после того как я возвращаю ему крестик, а он все равно упрямится чтоб я его оставил себе – Грустно – Надеюсь они не видят моего усталого прощального лица – смуть времени у нас в глазах – Ирвин кивает, такой маленький простой дружеский печальный убедительный и ободряющий кивок,

–  Ладно, увидимся в Мексике.

–  До свиданья Гиа,  – и я ухожу к себе во дворик и сижу некоторое время куря в шезлонге а они уезжают прочь – Я гляжу в бассейн как директор школы, как кинорежиссер – как Мадонна в ярких водах – сюрреалистический бассейн – затем бросаю взгляд на дверь кухни, там тьма, и вижу материализуется быстро видение группы темнокожих людей с серебряными четками и серебряными феньками и крестиками на темных грудях – приходит очень быстро затем пропадает.

Как блестят те сияющие штуки в темноте!

102

На следующий вечер, когда я покончил с поцелуями Мамочки и малышек на прощанье, Коди отвозит меня на товарный двор Сан-Хосе.

–  Коди мне вчера ночью было видение компании темных людей вроде Рафаэля и Дэвида Д’Анджели и Ирвина и меня все мы стояли во мраке со сверкавшими серебряными распятиями и с цепочками на шеях которые спускались нам на темные замурзанные груди!  – Коди, Христос действительно еще придет.

–  Н-ну дак,  – вкрадчиво кивает он, занимаясь тормозным аппаратом,  – А я что говорю —

Мы паркуемся у товарных дворов и наблюдаем за тусовками дымных локомотивов и новых гудящих дизелей и смотрим на товарную контору с яркими огнями, где работали с ним вместе в наши драные кондукторские дни – Я сильно нервничаю и все хочу вырваться из машины к путям поймать Призрак только тот начнет вытягиваться но он говорит

–  О чувак сейчас они только переводят его на другой путь – обожди пока локомотив подадут – ты его увидишь, здоровенный сукин сын из четырех секций домчит тебя до этого твоего Лос-Анджелеса глазом моргнуть не успеешь но Джек будь осторожней держись хорошенько и не забывай что я всегда тебе говорил парень мы уже давно кореша в этом одиноком мире я люблю тебя больше чем всегда и не хочу тебя терять сынок —

У меня есть полпинты виски на все мое путешествие со свистом на платформе, предлагаю ему хлебнуть —

–  Ты сейчас в настоящие мужские дела пускаешься,  – говорит он, видя что я теперь пью виски вместо вина, и качает головой – Когда же он и впрямь подгоняет машину к задам состава из пустых пассажирских вагонов и смотрит как я накидываю на себя старую куртку для товарняков у нее рукава топорщатся и скорбное пятно военнопленного осталось нашивкой еще с какой-то до-истории Корейской Войны (куртка куплена в старых рваных индейских лавчонках в Эль-Пасо) он не сводит глаз с того как я меняю свою городскую форму на ночепрыгучую – Интересно что он обо мне думает – Весь наставления и забота. Он хочет чтоб я прыгал на поезд со стороны кочегара, но мне не нравится что надо скакать через шесть или семь путей чтобы добраться до главной линии (куда будет подаваться Призрачный Зиппер) —

–  Я могу споткнуться в потемках – давай залазить со стороны машиниста.  – У нас с ним застарелые споры о железнодорожных методах, у него долго разрабатывавшиеся отточенные логики сезонника основанные на воображаемых страхах, у меня глупенькие невинные зеленые ошибки основанные на действительных мерах предосторожности канука —

–  Но со стороны машиниста чувак они тебя увидят, ты попадешь прямо под этот здоровый прожектор!

–  Спрячусь между порожняками.

–  Нет – залазь внутрь.

И как в былые дни когда мы вместе угоняли машины вот он, заслуженный работник компании, тайно лезет в пустые вагоны, озирается побледнев как вор чтобы его не засекли, в абсолютной темноте – Я отказываюсь карабкаться внутрь не за фиг и остаюсь между вагонами и жду – Он шепчет из темного окна:

–  НЕ ВЫСОВЫВАЙСЯ ЧТО БЫ НИ ДЕЛАЛ!

Внезапно стрелочник, уже через дорогу от нас со своей зеленой лампой, дает сигнал путь свободен, локомотив взревел своим БАУ БАУ сигналом отправления, как вдруг огромное желтое ослепительное сияние прямо на мне и я вжимаюсь в буфера дрожа. Коди меня напугал – И вместо того чтоб составить ему компанию и жахнуть моего виски, я воздержался, хвастаясь

–  Никогда не пью на работе,  – всерьез подразумевая под работой хватание за движущиеся подножки и подтягивание на трудную платформу с тяжелым мешком, если б я жахнул то не дрожал бы сейчас, не трясся – Стрелочник замечает меня, вновь испуганный шепот Коди:

–  НЕ ВЫСОВЫВАЙСЯ!  – и стрелочник орет:

–  Что стряслось?  – что я тут же понимаю либо как «стряслось с деньгами что приходится прыгать на поезд?» либо «стряслось с легавыми что надо прятаться с глаз подальше?» но сам лишь задорно ору не раздумывая

–  Ага – О кей?  – и стрелочник немедленно отвечает:

–  Нормально

Затем когда большой состав медленно сворачивает на главную с еще более ослепительным сиянием я добавляю и ору

–  Я его вот тут поймаю,  – показать стрелочнику что я просто старый добрый разговорчивый простецкий паренек и не собираюсь взламывать двери товарных вагонов и проламывать стенки – Коди превратился в намертво молчащий комок забившийся в темное окно вагона, насколько я представляю себе прямо на полу —

Он говорил мне

–  Джек обязательно дождись пока проедет вагонов двадцать потому что к чему тебе так близко к паровозу когда проедете по этим тоннелям в Маргарите ты можешь задохнуться от дизельных выхлопов,  – но пока я жду чтобы проехало двадцать мне становится страшно поскольку скорость набирается, они громыхают быстрее, я выскакиваю из укрытия когда проходит шестой или седьмой и жду еще парочку, сердце колотится, несколько раз экспериментально постукиваю по проплывающим мимо поручням ночной стали (О Господь отцов наших что за холодное явление это явление вещей!) и наконец вскидываюсь, подбегаю, равняюсь с передней подножкой, хватаюсь за поручень, бегу вместе с ним, боюсь, дыша, и подтягиваюсь на площадку одним изящным легким какие-пустяки-как-сон-стряхнуть смехотворным рывком и вот уже я стою на своей платформе маша назад навсегда невидимому Коди где-то там, машу много раз чтоб он наверняка увидел что у меня получилось и я машу ему, и до свиданья Старина Коди…

–  И все наши страхи были напрасны, сон, как и рек Господь – и вот так вот мы и умрем —

И всю ночь вниз по Побережью я пью виски и пою звездам, вспоминая предыдущие жизни когда был узником в темницах а теперь я на вольном воздухе – вниз, вниз, как было напророчено в моей Песни Опустошения, сквозь тоннели дыма, когда красную косынку к носу чтобы закрыться, вниз к Обиспо где вижу четких негров-бродяг на поезде рядом с моим спокойно курят сигареты в кабинах принайтовленных грузовиков и прямо у всех на виду! Бедный Коди! Бедный я! В ЛА, где, утром умывшись водой капающей с оттаивающих рефрижераторов и дотащившись до города, я наконец покупаю билет и становлюсь единственным пассажиром автобуса и когда мы выезжаем к Аризоне и моему пустынному сну там и к моей грядущей Мексике, неожиданно рядом возникает еще один автобус и я гляжу а там двадцать молодых парней сидят среди вооруженных охранников, по пути в тюрьму, тюремный автобус, и двое оборачиваются и видят меня и я лишь медленно поднимаю руку и медленно машу им в знак привета и отворачиваюсь когда они медленно улыбаются —

Пик Опустошения, чего еще тебе надо?

Книга вторая

Проездом

Часть первая

Проездом через Мехико

1

И теперь, после всего пережитого на вершине горы где я был один два месяца и меня не расспрашивало и не рассматривало ни единое человеческое существо, я начал полный поворот в своих чувствах касаемо жизни – Я теперь хотел воспроизвести тот абсолютный мир в мире общества но тайно жаждал еще и некоторых удовольствий этого общества (таких как зрелища, секс, удобства, деликатесы и напитки), ничего подобного на горе – Я знал теперь что жизнь моя как художника есть поиск мира, но не только как художника – Как человека созерцаний а не слишком многих действий, в старом даосском китайском смысле «Делать Ничего» (By Вей) что является образом жизни который сам по себе прекраснее какого-либо другого, некое монашеское рвение посреди безумных тирад искателей действия этого или какого угодно иного «современного» мира —

Именно чтобы доказать что я способен «делать ничего» даже посреди самого буйного общества спустился я с горы штата Вашингтон в Сан-Франциско, как вы видели, где провел неделю в пьяных «караселях» (как Коди однажды выразился) с ангелами опустошения, поэтами и персонажами Сан-Францисского Ренессанса – Неделю и не более того, после которой (с большого бодуна и с некоторой опаской разумеется) я прыгнул на товарняк до ЛА и направился в Старый Мехико и к возобновлению своего уединения в городской лачуге.

Достаточно легко понять что как художнику мне нужно уединение и некая «недеятельная» философия что вообще-то позволяет мне весь день грезить и вырабатывать главы в забытых мечтаньях которые многие годы спустя появятся в форме рассказа – В этом отношении невозможно, поскольку невозможно всем быть художниками, рекомендовать мой образ жизни как философию подходящую всем остальным – В этом отношении я чудак, вроде Рембрандта – Рембрандт мог писать деловитых бюргеров когда те позировали ему после обеда, но в полночь, когда они спали чтобы отдохнуть перед работой еще одного дня, Старина Рембрандт у себя в мастерской накладывал легкие мазки тьмы на свои холсты – Бюргеры не рассчитывали что Рембрандт будет кем-то иным помимо художника и следовательно не стучались к нему в дверь среди ночи и не спрашивали: «Почему ты живешь вот так, Рембрандт? Почему ты сегодня ночью один? О чем твои сны?» Поэтому и не рассчитывали что Рембрандт обернется и скажет им: «Вы должны жить так как живу я, в философии уединения, другого способа нет».

Так вот таким же образом я взыскал мирного рода жизни посвященной созерцанию и тонкости оного, ради своего искусства (в моем случае прозы, сказок) (повествовательные конспекты того что я видел и того как я видел) но к тому же я взыскал этого как своего образа жизни, то есть чтобы видеть мир с точки зрения уединения и медитировать на мир не впутываясь в его деяния, которые теперь уже стали известны своим ужасом и мерзостью – Я хотел быть Человеком Дао, который наблюдает за облаками и пускай история неистовствует себе под ними (такое уже не дозволяется после Мао и Камю?) (вот денек будет) —

Но я никогда и не мечтал, и даже несмотря на собственную великую решимость, на свой опыт в искусствах уединенья, и на свободу своей нищеты – Я никогда и не мечтал что и меня охватит деяние мира – Я не считал возможным что – …

Ну что ж, продолжим с подробностями, кои и есть сама жизнь —

2

Сначала-то было нормально, после того как я увидал этот тюремный автобус на выезде из ЛА, даже когда фараоны задержали меня той же ночью в аризон-ской пустыне когда я шел по дороге под полной луной в 2 часа ночи собираясь расстелить свой спальник на песке за Тусоном – Выяснив что у меня хватит денег на гостиницу они пожелали узнать почему это я сплю в пустыне – Полиции ведь ничего не объяснишь, лекции не прочтешь – Я был выносливый сын солнца в те дни, всего лишь 165 фунтов, и мог идти много миль с полным мешком за спиной, и сам сворачивал сигареты, и знал как поудобнее прятаться в сухих руслах рек или даже как жить на одну мелочь – Ныне же, после всего кошмара моей литературной известности, целых ванн кира что промыли мне глотку, всех этих лет когда я скрывался дома от сотен просителей моего времени (камешки мне в окошко в полночь, «Выходи надеремся Джек, повсюду большие дикие попойки?»)  – ой – Когда круг сомкнулся на этом старом независимом ренегате, я стал походить на Буржуа, брюшко и всё прочее, что отражалось у меня на лице недоверием и изобилием (они идут рука об руку?)  – Вот поэтому (почти что), если легавые останавливают меня на шоссе в 2 часа ночи, я чуть ли не ожидаю что они мне честь отдадут – Но в те дни, каких-то пять лет назад, я выглядел дико и грубо – Они обложили меня двумя патрульными машинами.

Осветили меня прожекторами а я стоял на дороге в джинсах и робе, с огромным прискорбным рюкзаком за спиной, и спросили:

–  Куда вы идете?  – а именно это у меня спросили год спустя под софитами Телевидения в Нью-Йорке, «Куда вы идете?» – Точно так же как не можешь объяснить полиции, не можешь объяснить и обществу «Мира ищу».

Это имеет значение?

Обождите и увидите.

P. S. Вообразите себе что рассказываете одной тысяче неистовых токийских змеиных танцоров на улице что вы ищете мира хоть в параде участвовать и не будете!

3

Мехико – великий город для художника, где он может раздобыть себе жилье подешевле, хорошую еду, много веселья вечерами по субботам (включая девушек на съём)  – Где он может прогуливаться по улицам и бульварам беспрепятственно а значит в любой час ночи и славные маленькие полицейские отворачиваются занимаясь своим делом то есть обнаружением и предупреждением преступности – Своим мысленным взором я всегда помню Мехико веселым, возбуждающим (особенно в 4 пополудни когда летние грозы подгоняют народ по блестящим тротуарам где отражаются голубые и розовые неонки, спешащие индейские ноги, автобусы, плащи, сырые бакалейные лавчонки и сапожные мастерские, милое ликование женских и детских голосов, суровое возбуждение мужчин до сих пор похожих на ацтеков)  – Свет свечи в одинокой комнате, и писать о мире.

Но меня всегда удивляет когда я приезжаю в Мехико и вижу что позабыл некую безотрадную, даже скорбную, тьму, вроде какого-нибудь индейца в порыжевшем коричневом костюме, в белой рубашке с открытым воротом, ждущего автобус курсирующий по Сиркумваласьону с пакетом завернутым в газету («Эль Диарио универсаль»), а автобус переполнен сидящими и висящими на ременных петлях, внутри темно-зеленый сумрак, лампочки не горят, и будет везти его потряхивая на грязных выбоинах закоулков целых полчаса на окраину глинобитных трущоб где навсегда повисла вонь падали и говна – А упиваться пространным описанием тусклости этого человека нечестно, в сумме своей, незрело – Я не стану этого делать – Его жизнь есть кошмар – Но неожиданно видишь толстую старуху-индеанку в платке которая держит за руку маленькую девочку, они идут в пастелерию[89] за яркими пирожными! Девчушка рада – Только в Мехико, в сладости и невинности, кажется что рождение и смерть чего-то вообще стоят…

4

Я приехал в город автобусом из Ногалеса и сразу же снял себе саманную хижину на крыше, обставил ее по-своему, зажег свечу и сел писать о спуске-с-горы и дикой неделе во Фриско.

Между тем, внизу, в мрачной комнате, мой старый 60-летний друг Билл Гэйнз составлял мне компанию.

Он тоже мирно жил.

Медлительный, все время, вот стоит он ссутулившийся и костлявый всегда в непрерывных поисках в пиджаке, в тумбочке, в чемодане, под ковриками и газетами своих нескончаемо закуркованных запасов дури – Он говорит мне

–  Да сэр, мне тоже нравится жить мирно – У тебя наверно есть твое искусство, как ты говоришь, хоть я в этом и сомневаюсь,  – (поглядывая на меня из уголка очков чтобы проверить как я воспринял шутку),  – а у меня есть моя дурь – Пока у меня есть моя дурь я доволен тем что сижу дома и читаю «Очерк истории цивилизации» Г. Дж. Уэллса который перечитывал уже раз сто наверное – Доволен что у меня чашечка «Нескафе» под боком, иногда бутерброд с ветчиной, моя газета и хороший ночной сон с несколькими колесиками, хм-м-м-м-м —

«Хм-м-м-м» это то где, заканчивая фразу, Гэйнз вечно издает свой низкий торчковый стон, вибрирующий и будто какой-то тайный смех или удовольствие оттого что он так хорошо закончил фразу, ударом на базу, в данном случае «с несколькими колесиками» – Но даже когда он говорит «Я наверно пойду спать» то прибавляет это «Хм-м-м-м» поэтому понимаешь что это его манера петь то что он говорит – Ну, вообразите себе например индийского певца-индуса который именно так и делает под бой тыкв и дравидских тамбуринов. Старый Гуру Гэйнз, на самом деле первый из множества персонажей которых мне суждено было узнать с того невинного времени по сию пору – Вот он идет шаря по карманам домашнего халата разыскивая затерявшуюся кодеинетту, забыв что он уже съел ее вчера вечером – У него есть типичный мрачный торчковый гардероб с зеркалами на каждой скрипучей дверце, в котором висят видавшие виды пиджаки из Нью-Йорка с такой крепкой подкладкой карманов что ее можно выпаривать в ложке после 30 лет наркомании —

–  Во многом,  – говорит он,  – есть очень большое сходство между так называемым наркотом и так называемым художником, им нравится оставаться в одиночестве и удобстве при условии что у них есть то чего они хотят – Они не носятся как угорелые ища чем бы заняться потому что у них все внутри, они часами могут сидеть не двигаясь. Они чувствительны, так сказать, и не отворачиваются от изучения хороших книжек. И посмотри вон на тех Ороско которых я вырезал из мексиканского журнала и повесил на стену. Я изучаю эти картинки постоянно, я их люблю – М-м-м-м-м.

Он отворачивается, высокий и колдовской, готовясь делать бутерброд. Длинными тонкими белыми пальцами отщипывает ломоть хлеба с таким проворством какое может быть только у пинцета. Затем укладывает на хлеб ветчину погрузившись в медитацию занимающую чуть ли не две минуты, тщательно разглаживая и перекладывая. Потом сверху он кладет другой хлеб и несет сэндвич к своей постели, где усаживается на краешек, закрыв глаза, не зная сможет ли съесть это и улететь по хм-м-м-м.

–  Да сэр,  – говорит он, снова принимаясь рыться у себя в ночной тумбочке ища старую ватку,  – у торчка и художника много чего общего.

5

Окна его комнаты выходили прямо на самый тротуар Мехико где проходили тысячи хепаков и детей и треплющихся людей – С улицы видны были его розовые шторы, похожие на шторы персидской фатеры или комнаты цыганки – Внутри вы видели разбитую кровать продавленную посередине, тоже накрытую розовой шторой, мягкое кресло (старое но его длинные паучьи ноги удобно торчали оттуда и покоились почти что на самом полу)  – А дальше «горелка» на которой он кипятил воду для бритья, просто старая электронагревательная лампа перевернутая вверх ногами или типа этого (я точняк не могу вспомнить диковинного, совершенного, но простого устройства до которого мог додуматься только мозг торчка)  – Затем печальное ведро, куда старый инвалид писал и вынужден был ходить каждый день наверх и опорожнять его в единственный сортир, работа которую я за него выполнял всякий раз когда живал поблизости, как теперь было уже дважды – Каждый раз когда я поднимался с этим ведром пока тетки со всего дома таращились на меня я всегда вспоминал изумительную буддистскую поговорку: «Я припоминаю что в течение моих пяти сотен предыдущих перерождений одну жизнь за другой я тратил на практику покорности и учился смотреть на свою жизнь так смиренно будто она некое святое существо призванное страдать терпеливо» – Еще более непосредственно, я знал что в моем возрасте, 34, лучше помогать старику чем злорадствовать в праздности – Я думал о своем отце, как помогал ему дойти до туалета когда он умирал в 1946-м. Нельзя сказать чтобы я был образцовым страдальцем, я идиотски нагрешил и глупо нахвастался больше чем мне было отпущено.

В комнате Быка витало персидское ощущение, старого такого Гуру Восточного Министра Двора временно принимающего наркотики в отдаленном городе и ни на минуту не забывающего что он обречен его неизбежно отравит жена Короля, из-за чего-то старого непонятного и злого о чем он не скажет ничего кроме «Хм-м-м-м».

Когда старый Визирь ездил со мною в такси выезжая в центр к связникам доставлявшим ему морфий, он всегда садился рядом и его костлявые колени стукались о мои – Он ни разу даже руку мне на плечо не положил когда мы с ним бывали в комнате, даже чтоб подчеркнуть что-либо или заставить меня слушать, но на задних сиденьях такси он становился стебово сенильным (думаю чтоб наколоть таксистов) и позволял своим вместе-коленям опрокидываться на мои и даже обмякал на сиденье как старый ипподромный лишенец-игрок наваливаясь мне на локоть – Однако стоило нам выйти из такси и пойти по тротуару, как он шагал в шести или семи футах от меня, слегка отстав, как будто мы не вместе, это еще один его трюк чтоб обмануть наблюдателей в его стране изгнанья («Человек из Цинциннаты»,[90] говаривал он)  – Таксист видит инвалида, уличная тусня видит старого хипстера который идет сам по себе.

Гэйнз был теперь сравнительно знаменитым персонажем который каждый день своей жизни в течение двадцати лет в Нью-Йорке крал по дорогому пальто и закладывал его за дурь, великий вор.

Рассказывал, «Когда я приехал в Мехико первый раз какая-то сволочь стибрила у меня часы – Я зашел в часовой магазин и начал жестикулировать одной рукой пока шарил (подцеплял) (выуживал) другой и вышел оттуда при часах, квиты!  – Я был так зол что пошел на риск но парень так меня и не заметил – Я просто обязан был вернуть себе часы – Нет ничего гаже для старого вора» —

–  Да уж подвиг украсть часы в Мексиканском Магазине!  – сказал я.

–  Хм-м-м-мм.

Потом он посылал меня на задания: в лавку на угол купить вареной ветчины, нарезанной на машинке похожим на грека хозяином который был типичнейшим мексиканским торгашом-скупердяем среднего класса но ему как бы нравился Старый Бык Гэйнз, он звал его «Сеньор Гар-ва» (почти как на санскрите)  – Затем я должен был тащиться в «Сиэрз-Роубак» на улицу Инсургентов покупать ему еженедельную «Ньюз-Рипорт» и журнал «Тайм», которые он прочитывал от корки до корки в своем мягком кресле, улетев по морфию, иногда засыпая на середине фразы в Стиле Последнего Люса[91] но просыпаясь закончить его точно с того места где бросил, только чтобы заснуть снова на следующей же фразе, сидя и клюя носом пока я уносился мечтами в пространство в обществе этого отличного и тихого человека – В его комнате, изгнания, хоть и мрачной, как в монастыре.

6

Еще мне приходилось ходить в супер-меркадо[92] и покупать его любимые конфеты, шоколадные треугольники наполненные кремом, остуженные – Но когда требовалось сходить в прачечную он шел со мною лишь ради того чтобы подколоть старого работягу-китайца.

Обычно он говорил:

–  Опий сегодня?  – и изображал рукой трубку.  – Тока не показывай где.

И маленький усохший китаец-опиекурильщик обычно отвечал:

–  Не понимэ. Нет нет нет.

–  Эти китайцы самые скрытные торчки в мире,  – говорит Бык.

Мы садимся в такси и снова едем в центр, он слабо навалился на меня со слабой ухмылкой – Говорит

–  Скажи водителю пусть тормозит возле каждой аптеки а сам выскакивай и покупай в каждой по трубочке кодеинетты, вот тебе пятьдесят песо.  – Что мы и делаем.  – Нет смысла палиться перед всеми этими аптекарями. Чтоб они потом настучали на тебя.  – А по пути домой он обычно говорит таксисту чтоб тот остановился у «Сине» Такого-то и Такого-то, ближайшего кинотеатра, и идет лишний квартал пешком чтобы ни один таксист не узнал где он живет.  – Когда я перехожу границу никто меня и не унюхает, потому что я пальцем жопу затыкаю.

Что за странное видение, старик переходящий пешком границу заткнув себе пальцем задницу?

–  У меня есть резиновый палец которым врачи пользуются. Набиваю его дурью, засовываю – Никто не сможет меня унюхать потому что у меня жопа пальцем заткнута. Я всегда возвращаюсь через границу в другом городе,  – добавляет он.

Когда мы приезжаем с прогулки в такси домовладелицы приветствуют его с уважением: «Сеньор Гарв-а! Си?[93]» Он отпирает свой висячий замок, открывает ключом дверь и впихивается к себе в комнату, которая сыра. Никакое количество чадного керосинового тепла не спасет.

–  Джек, если б ты в самом деле хотел помочь старику ты бы поехал со мной на Западное Побережье Мексики и мы жили бы в шалаше и курили бы местный опий на солнышке и выращивали бы цыплят. Вот как я хочу окончить свои дни.

Его лицо худо, а белые волосы намочены и зализаны назад как у подростка. На нем лиловые шлепанцы когда он сидит в своем мягком кресле, торча по дури, и начинает перечитывать «Очерк истории цивилизации». Он целый день читает мне лекции на всевозможные темы. Когда мне подходит время удаляться в свою мазанку на крыше и писать он говорит

–  Хм-мммм, еще рано, посидел бы еще немножко —

Снаружи за розовыми шторами город гудит и мурлычет ночью ча-ча-ча. А он тут бормочет себе:

–  Орфизм вот тот предмет что тебя должен заинтересовать, Джек —

И я сижу так с ним вместе когда он задремывает на минутку мне ничего не остается только думать, и часто я думал так: «Ну кто на целом свете, считая себя в здравом уме, мог бы назвать этого нежного старикана злыднем – вор он там или не вор, а где вообще воры… которые могли бы сравниться… с вашими респектабельными повседневными делами… воры?»

7

Если не считать тех разов когда он был свирепо болен от недостатка своего лекарства и мне приходилось бегать с его поручениями по трущобам где такие его связники как Тристесса[94] или Черная Сволочь сидели за своими собственными розовыми шторами, я спокойно проводил время у себя на крыше, особенно радовался звездам, луне, прохладному воздуху там в трех этажах над музыкальной улицей. Я мог сидеть на краешке крыши и смотреть вниз и слушать ча-ча-ча из музыкальных автоматов в закусочных. У меня были мои маленькие вина, собственные меньшие наркотики (для возбуждения, для сна или для созерцания, и в чужом монастыре к тому же)  – и когда день заканчивался и все прачки засыпали целая крыша оставалась мне одному. Я расхаживал по ней взад и вперед в своих мягких пустынных сапогах. Или заходил в хижину и заваривал еще котелок кофе или какао. И засыпал хорошо, и просыпался под яркое солнце. Я написал целый роман, закончил еще один и написал целую книжку стихов.

Время от времени бедный старый Бык с трудом взбирался по витой железной лестнице и я готовил ему спагетти и он моментально засыпал у меня на постели и прожигал в ней дырку своей сигаретой. Просыпался и начинал лекцию о Рембо или о чем-нибудь другом. Самые длинные его лекции были об Александре Великом, об Эпосе Гильгамеш, о Древнем Крите, о Петронии, о Малларме, о Текущем Моменте вроде Суэцкого кризиса[95] того времени (ах, облака не замечали никакого Суэцкого кризиса!), о прежних днях в Бостоне Таллахасси Лексингтоне и Нью-Йорке, о его любимых песнях, и истории о его старинном кореше Эдди Капрале.

–  Эдди Капрал заходил в один и тот же магазин одежды каждый день, разговаривал и шутил с продавцами и выходил с костюмом сложенным вдвое и засунутым под ремень уж не знаю как он это делал, у него какой-то прикольный трюк был. Мужик был торчком типа масляной горелки. Притащи ему пять гран и он раскумарится, полностью.

–  Как насчет Александра Великого?

–  Я не знал других генералов что скакали бы перед своей кавалерией размахивая мечом,  – и он снова засыпает.

И той ночью я вижу Луну, Цитлаполь по-ацтекски, и даже рисую ее на залитой лунным светом крыше малярной краской, синей и белой.

8

Как пример, значит, моего мира в то время.

Но дела заваривались.

Взгляните на меня еще разок чтобы лучше во всем разобраться (сейчас я уже косею): – Я сын вдовы, в настоящее время она проживает с родственниками, без гроша в кармане. У меня есть только летняя получка горного наблюдателя в жалких аккредитивах по 5 долларов – здоровый засаленный рюкзачище полный старых свитеров и пакетиков с орешками и изюмом на тот случай если я вдруг попаду в голодную полосу и прочие бродяжьи догоны – Мне 34, выгляжу нормально, но в джинсах и жутковатых прикидах народ боится даже взглянуть на меня поскольку я в самом деле похож на сбежавшего из психушки пациента у которого достанет физической силы и природного собачьего чутья чтобы выжить за воротами заведения кормиться и перемещаться с места на место в мире который с каждым днем постепенно становится все у́же и у́же в своих воззрениях на чудачество – Когда я шагал сквозь городки посреди Америки на меня подозрительно косились – Мне надо было жить по-своему – О «нонконформизме» я где-то смутно слыхал (у Адлера? Эриха Фромма?)  – Но я был полон решимости радоваться!  – Достоевский сказал «Дайте человеку его Утопию и он с ухмылкой намеренно уничтожит ее» и я был полон решимости с той же самой ухмылкой опровергнуть Достоевского!  – К тому же я был видным алкашом который взрывался где бы и когда бы ни напивался – Мои друзья в Сан-Франциско говорили что я Безумец Дзена, по крайней мере Пьяный Безумец, однако сидели со мною в полях под луной распевая и распивая – В 21 год меня списали с военного флота как «шизоидную личность» после того как я заявил флотским врачам что не выношу дисциплины – Даже сам я не могу понять как объяснить себя – Когда книжки мои стали знаменитыми (Бит-Поколение) и интервьюеры пытались задавать мне вопросы, я просто отвечал им первое что приходило в голову – У меня не хватало духу сказать чтоб они оставили меня в покое, что, как позже посоветовал Дэйв Уэйн (замечательный тип с Биг-Сура) «Скажи им что ты занят интервью с самим собой» – Клинически, во время начала этой истории, на крыше над Гэйнзом, я был Амбициозным Параноиком – Ничто не могло запретить мне писать большущие книги прозы и поэзии за просто так, то есть без надежды когда-либо их опубликовать – Я просто писал их поскольку был «Идеалистом» и верил в «Жизнь» и расхаживал оправдывая ее своими искренними каракулями – Довольно странно, эти каракули были первыми в своем роде на свете, я зачинал (сам того не ведая, говорите?) новый способ письма о жизни, никакой художественности, никакого ремесленничества, никакого пересматривания запоздалых соображений, сердцедробительная дисциплина испытания истинным огнем где не можешь вернуться но поклялся «говорить сейчас или навеки придержать язык» и все здесь невинная валяющая дальше исповедь, дисциплина того как сделать разум рабом языка без единого шанса солгать или дополнить мысль (в соответствии с изречениями не только Dichtung Wahrheit[96] Гёте но и Католической Церкви моего детства)  – Я писал те манускрипты как пишу и этот в дешевых тетрадках по никелю штука при свече в нищете и известности – Известности себя – Ибо я был Ти Жан,[97] и трудность объяснить все это и «Ти Жан» тоже заключается в том что те читатели кто не дочитал до этого места в предыдущих работах не знают предыстории – А предыстория такова что мой брат Жерар который говорил мне разные вещи перед смертью, хоть я ни слова и не помню, или может быть помню, или может быть помню несколько (мне было всего лишь четыре года)  – Но говорил мне вещи о почтении к жизни, нет, по крайней мере о почтении к идее жизни, которое я перевел в том смысле что сама жизнь и есть Дух Святой —

Что мы все скитаемся сквозь плоть, пока голубка взывает к нам, назад к Голубке Небесной —

Поэтому я писал в честь вот этого, и у меня были друзья вроде Ирвина Гардена и Коди Поумрея которые говорили что у меня все получается ништяк и ободряли меня хотя я на самом деле был чересчур сладостно безумен для того чтобы прислушиваться даже к ним, я б все равно это делал – Что это за Свет что сносит нас вниз – Свет Падения – Ангелы по-прежнему Падают – Какое-то объяснение типа этого, едва ли предмет для Семинара в Нью-Йоркском Универе, поддерживало меня так чтобы я мог пасть вместе с ним, вместе с Люцифером, к Буддовому идеалу эксцентричного смирения – (В конце концов, почему Кафка написал что он вот такенный Таракан) —

И к тому же не думайте что я такой уж простачок – Развратник, судовой дезертир, лодырь, накалывал старушек, даже педиков, идиот, нет пьяный младенец-индеец когда напьюсь – Получал дюлей отовсюду и никогда не давал сдачи (разве что когда был молодым крутым футболистом)  – По сути я даже не знаю чем я был – Каким-то лихорадочным существом разным как снежинка. (Вот заговорил как Саймон, грядущий впереди.) Как бы то ни было, дивная каша противоречий (ничего так себе, сказал Уитмен) но более подходящая для Святой Руси XIX столетия чем для вот этой современной Америки стриженых затылков и угрюмых харь в «понтиаках» —

«Все ли я высказал?» – спросил Лорд Ричард Бакли[98] перед смертью.

Посему заварка была такова: – парни ехали в Мехико встретиться со мной. Снова ангелы опустошения.

9

Ирвин Гарден был художником как и я, автором великой оригинальной поэмы «Взвой», но ему никогда не требовалось уединения как в нем нуждался я, его постоянно окружали друзья и иногда десятки знакомых которые приходили к его двери бородатые тихонько постучавшись среди ночи – Ирвин никогда не бывал без собственного близкого окружения, как вы уже видели, начиная со своего спутника и возлюбленного Саймона Дарловского.

Ирвин был педик и признавался в этом публично, таким образом вызывая толчки от Филадельфии до Стокгольма как в вежливых деловых костюмах так и в футбольных тренировочных штанах – На самом деле, по пути на встречу со мной (а я не педик) в Мексику Ирвин полностью разделся на поэтическом вечере в Лос-Анджелесе когда кто-то из публики заорал «Это в каком же смысле, нагая?» (имея в виду как он пользовался выражениями «нагая красота» или «нагие исповеди» в своих стихах)  – Поэтому он разделся и встал совсем голый перед мужчинами и женщинами, но вместе с тем довольно четкой и спокойной толпой бывших парижских экспатриантов и сюрреалистов —

Он ехал ко мне в Мексику вместе с Саймоном, светловолосым 19-летним пареньком русских кровей который в самом начале педиком не был но влюбился в Ирвина и в Ирвинову «душу» и поэзию, поэтому обслуживал своего Мастера – Ирвин гнал перед собою в Мексику табунчик из двух других мальчишек, одним был младший брат Саймона Лазарь (151/2) а другим Рафаэль Урсо из Нью-Йорка великий молодой поэт (тот самый кто написал впоследствии «Атомную Бомбу» и журнал «Тайм» перепечатал ее кусок чтоб показать как смешно но все ее полюбили) —

Перво-наперво, кстати, читателю следует знать что став писателем я познакомился со многими гомосексуалистами – 60 % или 70 % наших лучших писателей (если не 90 %) педики, из-за мужского секса, и вы неизбежно встречаетесь с ними и разговариваете и обмениваетесь рукописями, встречаете их на вечеринках, чтениях, повсюду – Это не мешает писателю-негомосексуалисту быть писателем или общаться с писателями-гомосексуалистами – Тот же самый случай с Рафаэлем, который «знал всех», как и я – Я мог бы предоставить вам список гомосексуалистов в искусстве в милю длиной но нет смысла сильно извлекать цимис[99] из относительно безобидного и четкого положения вещей – О вкусах не спорят.

Ирвин писал и говорил что они приедут через неделю поэтому я спешил и закончил свой роман всплеском энергии как раз к дате их приезда, но они опоздали на две недели из-за дурацкой остановки в Гвадалахаре по пути чтоб навестить там какую-то скучную поэтессу. Поэтому я в конце концов просто сидел на своей tejado[100] крыше поглядывая вниз на улицу ожидая пока Четверка Братьев Маркс не придет пешком по Орисабе.

Между тем Старина Гэйнз также волновался об их приезде, от лет изгнания (вдали от семьи и правосудия в США) он стал одинок и к тому же знал Ирвина очень хорошо по прежним дням на Таймс-сквер когда (в 1945) Ирвин и я и Хаббард и Хак бывало тусовались по съемным барам просвещаясь по части наркотиков. В те дни Гэйнз был в зените своей славы пиджачного вора и иногда бывало читал нам лекции по антропологии и археологии перед статуей Отца Даффи,[101] хоть его никто и не слушал. (Именно мне в конце концов стукнула в голову великая мысль послушать Гэйнза, хоть Ирвин тоже, даже в самые первые дни.)

Вы уже убедились что Ирвин такой чудной кошак. В мои дни на дороге вместе с Коди он ездил за нами в Денвер и повсюду тащил за собой свои апокалиптические поэмы и глаза. Теперь став знаменитым поэтом он помягчел, занимался тем чем всегда хотел заниматься, путешествовал еще больше, хоть и писал меньше, но удерживал клубки своего замысла – чуть было не сказал «Матушка Гарден».

Я грезил об их приезде посреди ночи выглядывая с края крыши, о том что я сделаю, кину камешек, заору, озадачу их как-нибудь, но мне и присниться не мог их действительный приезд в блеклой реальности.

10

Я спал, всю ночь не ложился корябая стихи и блюзы при свечке, обычно я спал до полудня. Дверь со скрипом распахнулась и вошел один Ирвин. Еще во Фриско старый Бен Фейган поэт сказал ему: «Напиши мне когда доберешься до Мехико и сообщи первое что заметишь в комнате Джека». Он и написал: «Мешковатые штаны свисающие с гвоздей на стене». Он встал посреди оглядывая комнату. Я протер глаза и сказал

–  Черт возьми ты опоздал на две недели.

–  Мы ночевали в Гвадалахаре и врубались в Алису Набокову странную поэтессу. Какие жуткие у нее попугаи и фатера и муж у нее – Ну а ты-то как Джеки?  – И он нежно положил руку мне на плечо.

Странно даже какие длинные путешествия люди предпринимают за свою жизнь. Ирвин и я которые начали друзьями в студгородке Коламбии в Нью-Йорке теперь глядели друг на друга в глинобитной лачуге в Мехико, истории людские выдавливаются словно длинные черви на площади ночи – Взад и вперед, вверх и вниз, больные и здоровые, невольно задаешься вопросом а каковы были еще и жизни наших предков.

–  Каковы были жизни наших предков?

Ирвин говорит

–  Хихикали в комнатах. Давай подымайся, сейчас же. Идем в центр немедленно врубаться в Воровской Рынок. Рафаэль всю дорогу из Тихуаны писал большие безумные поэмы о роке Мексики и я хочу показать ему что такое настоящий рок, выставленный на рынке на продажу. Ты когда-нибудь видел сломанных безруких кукол которых они там продают? А старые ветхие исчервленные ацтекские деревянные статуэтки за которые даже и взяться-то страшно —

–  Использованные баночные открывашки.

–  Странные старые сумки 1910 года.

Мы снова пустились, всякий раз когда мы собирались вместе разговор становился поэмой что раскачивалась взад и вперед если не считать того когда нам надо было рассказать какую-нибудь историю.

–  Старое створоженное молоко плавает в гороховом супе.

–  Как по части твоего квадрата?

–  Первым делом, ага, нам надо будет снять. Гэйнз говорит что внизу можно одну по дешевке, к тому же там есть кухня.

–  А парни где?

–  Все у Гэйнза в комнате.

–  И Гэйнз выступает.

–  Гэйнз выступает и рассказывает им про всю Минойскую Цивилизацию. Пошли.

У Гэйнза в комнате Лазарь 15-летний жутик который никогда не разговаривает сидел слушая Гэйнза раскрыв честные невинные глаза. Рафаэль скрючился в мягком кресле старика наслаждаясь лекцией. Гэйнз читал ее сидя на краю постели зажав в зубах галстук поскольку как раз перетягивался чтоб выскочила венка или чтоб хоть что-то произошло и он бы мог двинуться иглой с морфием. Саймон стоял в углу как святой в России. То было великое событие. Вот они мы все в одной комнате.

Гэйнз двинул Ирвина и тот улегся на кровать под розовыми шторами и вздохнул. Дитё Лаз получил какой-то лимонад Гэйнза. Рафаэль перелистал «Очерк истории цивилизации» и захотел узнать теорию Гэйнза насчет Александра Великого.

–  Я хочу быть как Александр Великий,  – вопил он, он почему-то всегда вопил,  – Я хочу одеваться в богатые генеральские мундиры с драгоценностями и размахивать своим мечом перед Индией и идти взглянуть на Самарканд!

–  Ага,  – сказал я,  – но ты ведь не хочешь чтоб укокошили твоего кореша или вырезали целую деревню женщин и детей!  – Завязался спор. Я и теперь помню, первым делом мы заспорили об Александре Великом.

Рафаэль Урсо мне довольно сильно нравился тоже, вопреки или возможно из-за предыдущей нью-йоркской дрязги по поводу одной подземной девчонки, как я уже говорил. Он уважал меня хоть всегда и говорил за моей спиной, в некотором роде, хотя он так со всеми поступал. Например он шептал мне в уголке

–  Этот Гэйнз жутик.

–  Ты о чем?

–  День жутика настал, горбатый кошмар…

–  А я думал он тебе нравится!

–  Посмотри на мои стихи,  – Он показал мне тетрадку исписанную черными чернильными каракулями и рисунками, отличными жутковатыми изображениями истощенных детишек пьющих из большой жирной бутылки кока-колы с ногами и титьками и клочком волос с подписью «Рок Мексики».  – В Мексике смерть – Я видел как ветряная мельница вращала сюда смерть – Мне здесь не нравится – а твой старый Гэйнз жутик.

Как пример. Но я его любил за его крайне праховые размышления, за то как он стоит на углу улиц глядя вниз, ночью, рука ко лбу, не зная куда податься в этом мире. Он драматизировал как мы все чувствовали. А стихи его делали это наилучшим образом. То что старый добрый инвалид Гэйнз оказался «жутиком» было просто жестоким но честным кошмаром Рафаэля.

Что же касается Лазаря, то когда спросишь его «Эй Лаз, ты как?» он лишь поднимает невинные ровные голубые глаза с легким намеком на улыбку почти как у херувима, печальный, и никакой ответ уже не нужен. Если уж на то пошло, он мне напоминал моего брата Жерара больше чем кто бы то ни было на свете. Высокий сутулый подросток, в прыщах но с симпатичным профилем, совершенно беспомощный если б не забота и защита его брата Саймона. Не слишком хорошо умел считать деньги или спрашивать дорогу чтоб не впутаться куда-нибудь, а меньше всего – устраиваться на работу или даже понимать юридические бумаги и даже газеты. Он был на грани кататонии как и старший брат который теперь в заведении (старший брат бывший его идолом, кстати). Без Саймона и Ирвина гнавших его вперед и защищавших его и обеспечивавших его постелью и столом, власти сцапали бы его в момент. Не то чтобы он был кретином или неразумным. Он был крайне талантлив на самом деле. Я видел письма которые он писал в 14 лет перед своим нынешним приступом молчания: они были совершенно нормальны и лучше чем писания средней руки, по сути чуткие и вообще лучше всего что я мог бы написать в 14 лет когда сам был невинным погруженным в себя чудовищем. Что же до его увлечения, рисования, рисовать ему удавалось лучше чем большинству художников живущих сегодня и я всегда знал что он был в самом деле великим молодым художником притворившимся замкнутым чтобы люди оставили его в покое и еще чтоб люди не заставляли его устраиваться на работу. Поскольку частенько я подмечал странный взгляд искоса который он бросает на меня похожий на взгляд собрата или сообщника в мире надоед, скажем —

Будто взгляд говорит: «Я знаю, Джек, что ты знаешь что я делаю, и ты занимаешься тем же самым по-своему». Ибо Лаз, как и я, тоже целыми днями глядел в пространство, вообще ничего не делал, только может быть причесывался, в основном просто прислушиваясь к собственному разуму как будто и он тоже был наедине со своим Ангелом-Хранителем. Саймон бывал обычно занят, но во время своих полугодовых «шизофренических» припадков замыкался от всех и тоже сидел у себя в комнате ничего не делая. (Говорю вам, это были настоящие русские братья.) (На самом деле частично поляки.)

11

Когда Ирвин впервые встретился с Саймоном, тот показал на деревья и сказал: «Видишь, они машут мне и кланяются в приветствии». Если не считать всей этой жуткой интересной туземной мистики, он на самом деле был ангельским пацаном и например теперь у Гэйнза в комнате незамедлительно взялся опорожнить наверху стариковское ведро, даже сполоснул его, спустился кивая и улыбаясь любопытствующим домовладелицам (домовладелицы тусовались на кухне варя котелки фасоли и разогревая тортильи)  – Затем прибрал в комнате веником и совком, строго сгоняя нас с места на место, начисто вытер пристенный стол и спросил Гэйнза не надо ли ему чего в лавке (чуть ли не с поклоном). Ко мне его отношение было типа вот такого когда он приносил мне два поджаренных яйца на тарелке (уже потом) и говорил «Ешь! Ешь!» а я отвечал нет я не голоден и он вопил «Ешь, отродье!! Смотри а не то устроим революцию и пойдешь работать на фабрику!»

Поэтому между Саймоном, Лазом, Рафаэлем и Ирвином происходила бездна фантастически смешного, особенно когда мы все садились с главной домовладелицей ругаться насчет платы за их новую квартиру которая должна быть на первом этаже а окна выходить на вымощенный плиткой двор.

Домовладелица на самом деле была дамой европейской, француженкой я думаю, и поскольку я сообщил ей что придут «поэты» она сидела на кушетке эдак изящно готовая к тому чтоб на нее произвели впечатление. Но если она представляла себе всех поэтов какими-нибудь де Мюссе в плащах или элегантными Малларме – тут просто кучка громил. К тому же Ирвин выторговал у нее 100 песо или около того с жалобами на то что нет горячей воды и не хватает кроватей. Она спросила у меня по-французски:

–  Monsieur Duluoz, est ce qu’ils sont des poétes vraiment ces gens?[102]

–  Oui, Madame,  – ответил ей сам Ирвин своим наиэлегантнейшим тоном, приняв роль которую называл «вышколенный венгр»,  – nous sommes des poétes dans la grand tradition de Whitman et Melville, et surtout Blake.[103]

–  Mais, ce jeune lá. – Она показала на Лаза.  – Il est ип poéte?[104]

–  Mais certainement, dans sa manière[105] – (Ирвин)

–  Eh bien, et vous n’avez pas l’argent pour louer a cinq cents pesos?[106]

–  Comment? [107]

– Пятьсот песо – cinque ciente pesos.

– А,  – говорит Ирвин, переключаясь на испанский,  – Sí, pero el departamiento[108], n’est pas assez grande[109] для всей кучи.

Она понимала все три языка и ей пришлось сдаться. Меж тем, когда дело уладилось, мы все рванули врубаться в Воровской Рынок в центре, но едва выскочили на улицу какие-то мексиканские ребятишки пившие коку издали при виде нас долгий тихий свист. Я рассвирепел поскольку не только приходилось терпеть теперь такое в компании моей разношерстной чудной банды но и считал это несправедливым. Однако Ирвин, этот международный хепак, сказал

–  Это не пидарам свистят или что ты там еще себе вообразил в своей паранойе – это свист восхищения.

–  Восхищения?

–  Разумеется,  – и несколько вечеров спустя точно эти мексиканцы постучались к нам с мескалем в руках, хотели выпить и почествоваться, кучка мексиканских студентов-медиков как оказалось живущих двумя этажами выше (еще позже).

Мы двинулись вниз по улице Орисаба в свою первую прогулку по Мехико. Я шел с Ирвином и Саймоном впереди, разговаривая; Рафаэль (как и Гэйнз) шел далеко в стороне один, по кромке тротуара, задумавшись; а Лазарь топал своей неспешной походной чудовища отстав от нас на полквартала, иногда разглядывая сентаво у себя в ладони и размышляя где бы купить мороженого с содовой. Наконец мы обернулись и увидели как он заходит в рыбную лавку. Всем пришлось возвращаться и вытаскивать его оттуда. Он стоял перед хихикавшими девицами протянув руку с монетами повторяя

–  Марожно с содой, хочу марожно с содой,  – со своим смешным нью-йоркским акцентом, бормоча под нос, невинно на них уставившись.

–  Pero, señor, no comprendo.[110]

–  Марожно с содой

Когда Ирвин с Саймоном нежно вывели его наружу и мы возобновили прогулку, он вновь отстал на полквартала и (как теперь печально вскричал Рафаэль)

–  Бедняга Лазарь – не знает что делать с песо!

–  Потерялся в Мехико не зная что сделать с песо! Что же станет с бедным Лазарем! Так грустно, так грустно, жизнь, жизнь, может ли кто вынести ее!

Однако Ирвин с Саймоном весело шагали вперед к новым приключениям.

12

Так мой мирный покой в Мехико подошел к концу хоть я и не сильно возражал поскольку с писательством моим пока было покончено но на самом деле на следующее утро было чересчур когда я сладко спал на своей одинокой крыше и ворвался Ирвин

–  Вставай! Едем в Университет Мехико!

–  Какое мне дело до Университета Мехико, дай поспать!  – Мне снилась таинственная мировая гора где все и всё было, чего суетиться?

–  Ты дурак,  – сказал Ирвин в одно из своих редких мгновений когда у него с языка срывалось то что он действительно обо мне думает,  – как ты можешь спать весь день и никогда ничего не видеть, зачем тогда вообще быть живым?

–  Ты невидимая сволочь я вижу тебя насквозь.

–  В самом деле?  – вдруг заинтересовавшись присаживается ко мне на постель,  – Ну и на что это похоже?

–  На то что толпа маленьких Гарденов будет путешествовать неся околесицу до самой могилы, болтая про чудеса.  – То был наш старый спор про Сансару против Нирваны хоть высочайшая буддистская мысль (ну, Махаяна) и подчеркивает что нет разницы между Сансарой (этим миром) и Нирваной (не-миром) и может быть они и правы. Хайдеггер с его «эссентами» и его «ничем».  – А раз так,  – говорю,  – то я сплю дальше.

–  Но Сансара лишь крестик таинственной отметки на поверхности Нирваны – как ты можешь отвергать этот мир, не замечать его как ты пытаешься сделать, на самом деле плохо получается, когда это поверхность того чего ты хочешь и тебе следует ее изучать?

–  Так мне уже надо ехать в этих гнусных автобусах в дурацкий университет где стадион у них в форме сердца или как?

–  Но это ведь большой международный знаменитый университет там полно неучей и анархистов а некоторые студенты даже из Дели и Москвы —

–  Так на хер Москву!

Между тем ко мне на крышу поднимается Лазарь таща за собой стул и большую связку совершенно новых книг которые он вчера заставил Саймона купить (довольно дорогих) (книги по рисованию и искусству)  – Он устанавливает стул поближе к краю крыши, на солнышке, а прачки хихикают, и принимается читать. Но не успеваем мы с Ирвином закончить спор про Нирвану в моей келье как он встает и возвращается вниз, оставив и стул и книги на крыше,  – и ни разу больше даже глазом не повел в их сторону.

–  Это безумие!  – ору я.  – Я пойду с тобой показать тебе Пирамиды Теотихуакана или чего-нибудь интересное, но не тащи меня на эту дурацкую экскурсию,  – Однако заканчивается тем что я все равно иду поскольку хочу посмотреть чего они все собираются делать дальше.

В конце концов, единственная причина жизни или истории есть «Что Было Дальше?»

13

В их квартире внизу стоял кавардак. Ирвин с Саймоном спали на двуспальной кровати в единственной спальне. Лазарь спал на худенькой тахте в гостиной (по своему обычаю, под одной только белой простыней натянутой на голову и полностью закутанный в нее как мумия), а Рафаэль на другом конце комнаты на коротком топчане, свернувшись клубком не снимая одежды как печальная кучка с чувством собственного достоинства.

А кухня была вся уже замусорена манго, бананами, апельсинами, нутом, яблоками, капустой и кастрюльками купленными нами вчера на рынках Мехико.

Я всегда сидел там с пивом в руке и наблюдал за ними. Стоило мне свернуть косяк как они все выкуривали его, хоть и без единого слова.

–  Хочу ростбиф!  – завопил Рафаэль проснувшись на своем топчане.  – Где тут водится мясо? Что во всей Мексике мясо вымерло?

–  Сначала мы едем в университет!

–  Сначала я хочу мяса! Я хочу чеснока!

–  Рафаэль,  – ору я,  – когда вернемся из Ирвиного университета я отведу тебя в «Куку» где ты сможешь съесть гигантский стейк на косточке а кости швырнуть через плечо как Александр Великий!

–  Я хочу банан,  – говорит Лазарь.

–  Ты же их вчера вечером все сожрал, маньяк,  – отвечает брату Саймон, тем не менее аккуратно заправляя ему постель и подтыкая простыню.

–  Ах, очаровательно,  – говорит Ирвин выныривая из спальни с тетрадкой Рафаэля. Зачитывает вслух: «Кипа огня, стог вселенной делает рывок к броскому искоренению Жуликоватых чернил?» Ух ты, как это здорово – вы осознаете как это тонко? Вселенная в огне, и большой жулик вроде Мелвиллова шулера пишет ее историю на легковоспламеняющейся марле или типа нее но помимо всего прочего самоуничтожающимися чернилами, здоровенный прикол надувший всех, как маги творящие миры которые потом сами исчезают.

–  Этому в университете учат?  – спрашиваю я. Но мы все равно идем. Садимся в автобус и едем на нем целые мили и ничего не происходит. Мы шатаемся по большому ацтекскому студгородку и разговариваем. Единственное я отчетливо помню как в читальном зале читал статью Кокто в парижской газете. Единственное что на самом деле происходит значит это и есть тот самоуничтожающийся маг марли.

Вернувшись в город я веду парней в ресторан и бар «Куку» на Коахуиле и Инсургентов. Этот ресторан порекомендовал мне Хаббард много лет назад (Хаббард еще впереди в этой истории) как довольно-таки интересную венскую ресторацию (во всем этом индейском городе) которой управляет мужик из Вены весьма энергично и амбициозно. У них подают великолепный суп за 5 песо, где полно всего чтоб накормить тебя на весь день, и конечно же эти громаднейшие стейки на косточках со всякими гарнирами за 80 центов на американские деньги. Ешь такие здоровущие стейки при свечах в полумраке и пьешь кружками хорошее бочковое пиво. А в то время о котором я пишу, светловолосый хозяин-венец в самом деле носился повсюду рьяно и энергично следя чтобы все было в порядке. Но вот только вчера вечером (теперь, в 1961) я снова сходил туда и он спал сидя в кресле на кухне, мой официант сплевывал в угол зала, а в ресторанном туалете не было воды. И мне принесли старый больной стейк худо приготовленный, весь обсыпанный картофельными чипсами,  – но в те дни стейки были еще хороши и парни пикировали на них пытаясь разрезать их ножами для масла. Я сказал,

–  Я ж вам говорил, как Александр Великий, ешьте стейки руками,  – поэтому бросив несколько вороватых взглядов вокруг в полутьме они все сграбастали по стейку и вгрызлись в них жлобскими зубами. Однако все выглядели так смирно поскольку сидели в ресторане!

Той ночью, вернувшись в квартиру, когда дождь шлепал по двору, у Лаза вдруг поднялась лихорадка и он лег в постель – Старый Бык Гэйнз зашел с ежедневным вечерним визитом надев свой лучший краденый твидовый пиджак. Лаз мучился от какого-то жуткого вируса которым заражаются многие американские туристы когда приезжают в Мексику, не совсем дизентерия а что-то неустановленное.

–  Только одно верное средство,  – говорит Бык,  – хорошая доза морфия.  – Поэтому Ирвин с Саймоном встревоженно это обсудили и решили попробовать, на Лаза было жалко смотреть. Пот, спазмы, тошнота. Гэйнз присел на край опростыненной кровати и перетянул ему руку и всадил одну шестнадцатую грана, а наутро Лазарь подскочил совершенно здоровый после долгого сна и помчался искать мороженое с содовой. Отчего начинаете понимать что ограничения на наркотики (или же лекарство) в Америке вводятся врачами которым не хочется чтобы люди лечили себя сами —

Аминь, Анслингер[111] —

14

И настал по-настоящему великий день когда мы все отправились к Пирамидам Теотихуакана – Сначала снялись у фотографа в центральном парке, Прадо – Все стояли гордые, я и Ирвин и Саймон стоя (сегодня я с изумлением вижу что тогда у меня были широкие плечи), а Рафаэль с Лазом присев на корточки перед нами, как Команда.

Ах грустно. Словно старые фотографии теперь все побуревшие отца моей мамы и его шараги что позировали выпрямившись в Нью-Хэмпшире 1890 года – Их усы, свет на их головах – или как старые фотографии что отыскиваешь на чердаках заброшенных коннектикутских ферм где снят ребенок 1860 годов в колыбельке, он уже умер, ты и сам в действительности уже умер – Старого света Коннектикута 1960 года достаточно чтобы выжать из Тома Вулфа слезу что сияет на гордую хлопотливую коричневую потерянную мать младенца – Но наш снимок на самом деле напоминает старые Приятельские Фотографии Гражданской Войны которые делал Томас Брэди,[112] гордые пойманные в объектив Конфедераты свирепо зыркающие на Янки но такие славные что едва ли там есть какой-то гнев, одна лишь старая Уитменова сладость от которой Уитмен расплакался почему и пошел в медсестры —

Мы заскакиваем в автобус и громыхая трясемся к Пирамидам, миль 30, 20, мимо мелькают поля пульке – Лазарь пялится на странных мексиканских Лазарей что пялятся на него с той же самой божественной невинностью, но карими глазами а не голубыми.

Доехав до места мы шагаем к пирамидам точно так же вразброд, Ирвин и Саймон и я впереди беседуя, Рафаэль сбоку поодаль размышляя, а Лаз в 50 ярдах позади топоча как Франкенштейн. Мы начинаем карабкаться по каменным ступеням Пирамиды Солнца.

Все огнепоклонники поклонялись солнцу, и если они отдавали человека солнцу и съедали сердце этого человека, то ели они Солнце. То была Пирамида ужасов где жертву перегибали назад над каменной раковиной и вырезали ее бьющееся сердце одним-двумя движениями сердцедера, поднимали сердце к солнцу и съедали его. Чудовища а не жрецы недостаточно хеповые даже для чучел. (Сегодня в современной Мексике детишки едят на День Всех Святых конфетные сердечки и черепа.)

Ваше огородное пугало в Индиане есть старая тюрингская фантазия.

Когда мы забираемся на вершину Пирамиды я зажигаю косяк чтоб все смогли исследовать свои инстинкты насчет этого места. Лазарь простер руки к солнцу, прямо вверх, хоть мы и не говорили ему что происходило тут наверху или что нужно делать. Хоть он и выглядел олухом за этим занятием я понял что знает он больше любого из нас.

Не говоря уже о вашем пасхальном кролике…

Он протянул руки прямо вверх и на самом деле с полминуты пытался загрести солнце. Я как раз думал я выше всего этого но большой Будда сидит скрестив ноги на вершине, опускаю руку и немедленно чувствую жгучий укус. «Боже мой, меня наконец цапнул скорпион!» но перевожу взгляд на свою кровоточащую руку а там лишь разбитый стакан туристов. Поэтому я заворачиваю руку в красную косынку.

Но сидя там высоко и глубокомысленно я начал видеть кое-что в мексиканской истории чего никогда не нахожу в книгах. Гонцы прибегают задыхаясь сообщить что всё Тексако снова охвачено потасовкой типа войны. Видно как озеро Тескоко предостережением поблескивает на южном горизонте, а к западу от него съежившимся чудовищем намек на великое царство в кратере: – Королевство Ацтеков. Ой. Жрецы Теотиуакана умиротворяют богов миллионами и придумывают их по ходу дела. Две чудовищные империи всего в 30 милях отсюда видимые невооруженным глазом с вершины их собственного неуклюжего погребального костра. Поэтому они в ужасе подымают глаза к северу к идеально гладкой горе за пирамидами с ее идеальной поросшей травой вершиной где без сомнения (как я сидел там осознавая) жил в хижине престарелый мудрец, настоящий Король Теотиуакана. Они взбирались к его хижине по вечерам за советом. Он помахивал перышком как будто мир ничего не значил и говорил «О» или что более вероятно «Оп-ля!»

Я рассказал это Рафаэлю который сразу же прикрыл глаза козырьком ладони дальновидного генерала и взглянул на мерцание Озера.

–  Ей-богу ты прав, они должно быть в штаны там делали.  – Потом я рассказал ему о горе на заднем плане и об этом Мудреце но он ответил

–  Какой-то чудной козопас Эдип.  – Тем временем Лазарь все еще пытался схватить солнце.

Подошли детишки продать нам то что они называли подлинными реликвиями найденными под землей: маленькие каменные головы и тела. Какие-то ремесленники строгали совершенно неотделанные на вид поделки в деревне внизу где, в obscura[113] сумерек, мальчишки играли в печальный баскетбол. (У-ух, совсем как у Даррелла и Лаури!)

–  Давайте исследуем пещеры!  – вопит Саймон. Между тем на вершину прибывает американская туристка и велит нам сидеть спокойно пока она сделает нашу цветную фотографию. Я сижу по-турецки с перевязанной рукой повернувшись посмотреть на машущего Ирвина и ухмыляющихся остальных пока та щелкает: позже она присылает нам снимок (адрес дается) из Гвадалахары.

Мы спускаемся исследовать пещеры, проходы под Пирамидой, мы с Саймоном прячемся в одном тупике хихикая и когда на ощупь подходят Ирвин с Рафаэлем орем «Хуу?» Лазарь, однако, он в своей стихии топочет взад-вперед молча. Его не испугать и десятифутовым парусом в ванной. Последний раз я играл в привидения во время войны в море у побережья Исландии.

Мы затем вылезаем из пещер и идем по полю возле Пирамиды Луны где сотни муравейников каждый четко обозначен кучей и кучей деятельности вокруг. Рафаэль помещает веточку в одну такую Спарту и все солдаты несутся и уволакивают ее чтобы не потревожить Сенатора и его сломанную скамью. Мы кладем еще одну веточку побольше и эти чокнутые муравьи уносят и ее. Целый час, куря дурь, мы склоняемся и изучаем эти муравьиные деревни. Не трогаем ни единого гражданина.

–  Смотри вон парень торопится с окраины городка таща кусок дохлого скорпионьего мяса к дыре,  – В дыру спускается он на мясную зиму.  – Будь у нас банка меда, они б решили что это Армагеддон, а?

–  У них были бы большие мормонские молитвы перед голу́бками.

–  И строили бы скинии и окропляли бы их муравьиной мочой.

–  В натуре Джек – может они бы просто запаслись медом а о тебе бы и не вспомнили,  – (Ирвин)

–  А под холмом муравьиные больницы есть?  – Мы впятером склонились над муравьиным селением заинтересовавшись. Когда мы насыпали маленькие холмики муравьи сразу же начинали большую государственную оплаченную налогоплательщиками работу по удалению их.

–  Можно расплющить всю деревню, заставить ассамблеи неистовствовать и бледнеть! Одною лишь своей ногой!

–  Пока жрецы Тео валяли наверху дурака эти мураши только начинали копать настоящий подземный супермаркет.

–  Сейчас он должен стать уже огромным.

–  Можно взять лопату и исследовать все их коридоры – Какая жалость что Господь должно быть не наступил на них,  – но скорее сделано чем сказано, Лазарь уходя от нас обратно к пещерам оставляет свои чудовищные следы башмаков прямой рассеянной линией поперек полудюжины искренних римских селений.

Мы идем за Лазарем следом осторожно обходя муравейники. Я говорю:

–  Ирвин, разве Лаз не слышал что мы говорили о муравьях – битый час?

–  О ага,  – живо так,  – но теперь он думает о чем-то другом.

–  Но он идет прямо по ним, прямо по их деревням и головам —

–  А-а ну да —

–  Своими большими громадными башмаками!

–  Ага, но он о чем-то там думает.

–  О чем?

–  Не знаю – если б у него был велосипед было б хуже.

Мы наблюдали как Лаз топал прямиком по Лунному Полю к своей цели, которая была камнем чтобы сесть.

–  Он чудовище!  – вскричал я.

–  Что ж ты сам чудовище когда ешь мясо – подумай обо всех этих маленьких счастливых бактериях которые должны совершить отвратительное путешествие сквозь пещеру твоих кислотных кишок.

–  И все они превращаются в волосатые узелки!  – добавляет Саймон.

15

Итак, как Лазарь шагает по деревням, так Господь шагает по нашим жизням, и словно рабочие или солдаты мы вечно сипятимся словно суетуны суматошные чтоб скорее исправить урон, хоть всё это в конце и безнадега. Ибо у Господа ступня больше чем у Лазаря и всех Тескоков Тексаков и Маньян завтрашнего дня. Заканчивается тем что мы следим за сумеречным баскетбольным матчем между индейскими мальчишками возле автобусной остановки. Стоим под старым деревом на перекрестке немощеных дорог, принимая пыль когда ее приносит ветром с равнин Высокогорья Мехико унылых как нигде больше может только в Вайоминге в октябре, в самом конце октября…

p. s. Последний раз когда я был в Теотиуакане, Хаббард сказал мне

–  Хочешь поглядеть на скорпиона, мальчик?  – и приподнял камень – Там сидела самка скорпиона рядом со скелетом своего супруга, которого съела – С воплем «Йяааа!» Хаббард поднял огромный камень и обрушил его на всю эту сцену (и хоть я и не Хаббард, но в тот раз вынужден был с ним согласиться).

16

Как невероятно тускл в самом деле настоящий мир после того как помечтаешь о веселых блядских улицах и о веселых танцевальных ночных клубах но заканчиваешь как Ирвин и Саймон и я, однажды ночью мы вышли одни, недвижно вглядываясь в холодные и костлявые булыжники ночи – Хоть в конце переулка и может быть неоновая вывеска переулок невероятно печален, по сути невозможен – Мы вышли в более-менее спортивном облачении, с Рафаэлем на буксире, пойти потанцевать в «Клуб Бомбей» но в тот миг когда задумчивый Рафаэль учуял эти улицы дохлых собак и увидел занюханные униформы битовых певцов mariachi,[114] услыхал скулеж хаоса безумного кошмара который суть ночь на улице вашего современного города то поехал домой на такси один, говоря

–  Насрать на все, я хочу рог Эвридики и Персефоны – Я не хочу топтать грязь сквозь всю эту хворь —

У Ирвина сохраняется стойкая и суровая веселость ведущая его к тому что он продолжает вести меня и Саймона к замызганным огням – В «Клубе Бомбей» дюжина сумасшедших мексиканских девок танцует по песо за бросок и бедра их вскинуты прямо в мужчин, иногда придерживают мужчин за штаны, пока невообразимо печальный оркестр выдувает тоскливые песни с эстрады скорбей – На лицах трубачей никакого выражения, мамбо-барабанщику скучно, певец думает что он в Ногалесе распевает серенады звездам а на самом деле он лишь похоронен в наитрущобнейшей дыре трущоб бередя грязь у нас на губах – Грязегубые бляди прямо за склизким углом Бомбея выстроились вдоль изъязвленных оспой стен кишащих клопами и тараканами выкликивая парадирующих развратников которые шныряют туда и сюда пытаясь разглядеть в темноте как выглядят девки – Саймон одет в рыжий спортивный пиджак и танцует романтически разбросав свои песо по всей площадке, склоняясь к черноволосым партнершам.

–  Ну не романтичен ли он?  – говорит Ирвин вздыхая в кабинке где мы с ним пьем «дос экис».[115]

–  Ну он не вполне похож на веселого американского туриста прожигающего жизнь в Мехико —

–  Почему нет?  – спрашивает Ирвин раздраженно.

–  Мир везде такой тупой – типа представляешь себе когда приезжаешь в Париж с Саймоном там будут дождевики и Триумфальные Арки блистательной печали а вы все это время будете зевать на остановках автобусов.

–  Что ж. Саймон хорошо проводит время.

Все же Ирвин не может совсем уж не согласиться со мной пока мы бродим вверх и вниз по темной блядской улице и он содрогается подмечая мимоходом грязь в колыбельках, за розовым тряпьем. Он не хотел никого снимать и заходить внутрь. Делать это приходится нам с Саймоном. Я отыскиваю целую группу шлюх семьей сидящих в дверях, старые оберегают молодых, я подзываю самую юную, лет четырнадцати. Мы входим и та кричит «Agua caliente» требуя от шлюшки-помощницы горячей воды. Слышно как за хилой занавеской скрипят настилы где на гнилых досках раскладывают тощий матрас. Стены сочатся липким фатумом. Как только мексиканка выныривает из-за шторки и видишь как девочка скидывает ноги на пол вспышкой смуглых бедер и дешевенького шелка, моя малютка вводит меня туда и без лишних церемоний начинает подмываться присев на корточки.

–  Трес песо,[116] – жестко говорит она убедившись что получила свои 24 пенса прежде чем мы приступим.

Когда же мы приступаем то она такая маленькая что не можешь ее найти по меньшей мере после целой минуты на ощупь. Затем кролики помчались, будто американские старшеклассники со скоростью миля в минуту… единственный путь для молодых, на самом деле. Но и ее это не особенно интересует. Я обнаруживаю что теряю себя в ней без единой йоты тренированной ответственности сдерживающей меня типа «Вот он я совершенно свободный как тварь в безумном амбаре султана!» и так я и пру, кому какое дело.

Но Саймон в своей странной русской эксцентричности тем временем выбрал жирную старую шлюху которую бомбили с самого Хуареса вне всякого сомнения аж со времен Диаса,[117] он уходит с нею на зады и мы на самом деле (с тротуара) слышим великие хиханьки которые там происходят поскольку Саймон очевидно заигрывает со всеми дамами. Иконы Девы Марии прожигают стены насквозь. Трубы за углом, ужасная вонь старых жареных колбас, запах кирпича, влажный кирпич, грязь, банановая кожура – а над обвалившейся стеной видны звезды.

Неделю спустя у бедного Саймона начинается гонорея и ему надо колоть пенициллин. Он не озаботился почиститься особой целебной мазью, как это сделал я.

17

Он не знал этого сейчас когда мы ушли с блядской улицы и просто пошли шляться по главному тусовищу битовой (бедной) ночной жизни Мехико, улице Редондас. Совершенно неожиданно увидали поразительное зрелище. Маленький молоденький женственный эльф лет 16-ти стремглав промчался мимо таща за руку босоногого оборвыша-индейца лет 12-ти. Они все время озирались. Я оглянулся и заметил что за ними наблюдает полиция. Они резко свернули и спрятались в темном дверном проеме боковой улочки. Ирвин был в экстазе.

–  Ты видел старшего, совсем как Чарли Чаплин и Малыш мелькают вдоль по улице рука об руку влюбленные, а их преследует жлобина-шпик – Давай с ними поговорим!

Мы приблизились к странной паре но те заспешили прочь испугавшись. Ирвин заставил нас вить по улице петли пока мы не столкнулись с ними вновь. Легавых поблизости не было. Старший пацан засек какое-то сочувствие в глазах у Ирвина и остановился поговорить, сначала попросив сигарет. По-испански Ирвин выяснил что они любовники но бездомные и полиция преследует их специально по какой-то ебанутой причине или же один ревнивый фараон. Они спали на пустырях в газетах или иногда в плакатах сорванных со стендов. Старший был просто голубым но без этой вот вашей американской трепливости подобных типов, суров, прост, серьезен, с каким-то преданным профессионализмом дворцового плясуна по поводу своей педовости. Бедный же 12-летний был просто индейским мальчуганом с огромными карими глазами, вероятно сиротой. Он хотел от Пичи одного чтобы тот время от времени давал ему тортилью и показывал где можно спать в безопасности. Старший, Пичи, красился, лиловые веки и все дела и довольно безвкусно но он не переставал выглядеть скорее исполнителем в спектакле чем кем-то другим. Они убегали по синему червивому переулку когда вновь объявились лягаши – мы видели как они улепетывают от нас, две пары ног, к темным хибарам закрытого мусорного базара. После них Ирвин с Саймоном смотрелись как обычные люди.

Между тем целые банды мексиканских хипстеров толкутся вокруг, большинство в усах, все на мели, довольно многие – итальянцы и кубинцы. Некоторые даже пишут стихи, как я выяснил позже, и у них свои установившиеся отношения Учителя – Ученика совсем как в Америке или в Лондоне: видишь как главный кошак в пальто растолковывает какую-нибудь закавыку в истории или философии а остальные слушают покуривая. Для того чтобы покурить дури они заходят в комнаты и сидят до зари недоумевая чего это им не спится. Но в отличие от американских хипстеров всем утром на работу. Все они воры но крадут кажется только диковинные предметы поразившие их воображение в отличие от профессиональных грабителей и карманников кои тоже тусуются вокруг Редондас. Это ужасная улица, улица тошноты, на самом деле. От духовой музыки дующей отовсюду она почему-то еще ужаснее. Несмотря на тот факт что единственное определение «хипстера» заключается в том что это человек который может стоять на особых перекрестках в любом иностранном большом городе мира и подогреваться дурью или мусором не зная языка, от всего от этого хочется обратно в Америку пред светлые очи Гарри Трумена.

18

Как раз то чего Рафаэлю уже до колик хотелось сделать, изболелся больше любого из нас.

–  Ох господи,  – причитал он,  – это как грязная старая тряпка которой кто-то наконец подтер харчки в мужском сортире! Да я полечу обратно в Нью-Йорк, плевать на это! Все, иду в центр снимаю себе богатый номер в отеле и жду своих денег! Не собираюсь я всю жизнь изучать гарбанцы[118] в помойных баках! Я хочу замок со рвом, бархатный капюшон себе на Леонардовую голову. Хочу свое старое кресло-качалку как у Бенджамина Франклина! Бархатных штор хочу я! Хочу звонить дворецкому! Лунный свет у себя в волосах! Хочу Шелли с Чаттертоном у себя в кресле!

Мы снова сидели в квартире слушая все это пока он собирал вещи. Пока мы бродили по улицам он вернулся и проболтал с бедным старым Быком всю ночь к тому же отведал морфия («Рафаэль самый смышленый из всех вас», сказал Старый Бык на следующее утро, довольный). Между тем Лазарь оставался дома один бог знает чем занимаясь, слушая, вероятно, таращась и слушая в комнате. Один взгляд на бедного пацаненка пойманного этим сумасшедшим грязным миром и начинаете волноваться что же случится со всеми нами, всеми, всеми брошенными псам вечности в конце —

–  Я хочу сдохнуть смертью получше чем вот так,  – продолжал Рафаэль пока мы внимательно слушали.  – Почему я не на хорах в старой церкви в России не сочиняю гимны на органах! Почему я должен быть мальчиком у бакалейщика! Противно!  – Он произнес это по-нью-йоркски почти пуотивно.  – Я не сбился с пути! Я получу то чего мне хочется! Когда я ссался в постель когда был маленьким и пытался прятать от матери простыни то знал что все это будет противно. Простыни вывалились на противную улицу! Я смотрел на свои бедные простыни далеко внизу как они облепили пожарную колонку!  – Мы все уже ржали. Он разогревался к своей вечерней поэме.  – Я хочу мавританских потолков и ростбифов! Мы даже не пожрали ни в одном прикольном ресторане как приехали сюда! Почему нам нельзя даже пойти позвонить в колокола Собора в Полночь!

–  Ладно,  – говорит Ирвин,  – пошли завтра в Собор на Сокало и попросимся позвонить в колокола.

(Что они и сделали, на следующий день, втроем, им разрешил уборщик и они похватали здоровенные канаты и качались и вызванивали громкие звонкие зонги которые я вероятно слышал на своей крыше пока в одиночестве читал Алмазную Сутру на солнышке – но меня там не было и что в точности еще случилось я не знаю.)

Вот Рафаэль начинает писать стих, он вдруг перестал болтать когда Ирвин зажег свечу и пока мы все сидим расслабившись в низких тонах можно услышать сумасшедшее шебуршанье карандаша Рафаэля спешащего по странице. Можно и впрямь услышать стихотворение в первый и последний раз на свете. Царапанья карандаша звучат в точности как Рафаэлевы вопленья, с тем же самым укоризненным ритмом и напыщенными раскатами жалоб. Но в шебуршистом царапанье вы также слышите некое чудесное претворенье слов в английскую речь из головы итальянца который в своем Нижнем Ист-Сайде и по-английски-то не разговаривал пока ему семь не стукнуло. У него великолепный медоточивый ум, глубокий, с поразительными образами которые для всех нас словно ежедневный шок когда он читает нам свое ежедневное стихотворение. Например, прошлой ночью он почитал историю цивилизации Г. Дж. Уэллса и сразу же сел со всеми именами потока истории в голове и восхитительно нанизал их; что-то про парфян и скифские лапы заставляющие тебя осязать историю, с лапищей с когтищем со всеми делами, а не просто понимать ее. Когда он выкорябывал свои стихи в нашем огарочном молчании никто из нас и рта не раскрывал. Я осознал что за дуровая мы команда, под дуровой я имею в виду таких невинных по части того как это говорится властями что жизнь прожить нужно так. Пятеро взрослых мужиков-американцев и шебуршание в тишине при свечке. Но когда он заканчивал я бывало произносил

–  Ну ладно а теперь прочти что написал.

–  «О мешковатые штаны Готорна, незаштопываемая прореха…»

И ты видишь бедолагу Готорна, хоть он и носит эту неуклюжую корону, без портного в новоанглийской мансарде в метель (или в чем-нибудь еще), как бы то ни было, может это и не поразит читателя, оно поражало нас, даже Лазаря, и мы действительно любили Рафаэля. И все мы были в одной лодке, нищие, в чужой стране, искусство наше отвергнуто в большей или меньшей степени, сумасшедшие, амбициозные, в конце концов совсем как дети. (Это только позже мы стали знаменитыми и на нашу детскость понавешали собак, но это потом.)

Наверху, ясно разносясь по двору, можно было услышать хорошенькие рулады мексиканских безумных студентов которые свистали нам, с гитарами и прочим, кампо-кантрюжные[119] любовные песенки а потом вдруг ни с того ни с сего сдуру пускались в Рок-н-Ролл вероятно специально для нас. В ответ мы с Ирвином запели «Эли Эли»,[120] низко тихо и медленно. Ирвин на самом деле великолепный еврейский кантор с чистым трепетным голосом. Его настоящее имя Аврум. Мексиканские парни намертво затихли слушая. В Мексике люди поют огромными бандами даже после полуночи распахнув все окна.

19

На следующий день Рафаэль предпринял одну последнюю попытку взбодриться купив себе громадный ростбиф в супермеркадо, напихав в него зубков чеснока и засунув его в печку. Он был восхитителен. Даже Гэйнз пришел и поел с нами. Но тут в дверях вдруг возникли мексиканские студенты с бутылками мескаля (неочищенной текилы) и Гэйнз с Рафаэлем потихоньку отвалили пока остальные уныло развлекались. Хотя главным в этой банде был симпатичный добродушный крепыш-индеец в белой рубашке которому очень хотелось чтобы всё было по-его и весело. Из него должен был получиться прекрасный врач. У некоторых были усы из семей mestizos[121] среднего класса, а один последний студентик, который доктором бы определенно никогда не стал, все время обрубался после каждого стакана, все порывался отвести нас в бордель а когда мы до него добрались это оказалось слишком дорого и его все равно выкинули потому что пьяный. Мы снова стояли на улице, озираясь по сторонам.

И вот мы перевезли Рафаэля в его шикарную гостиницу. Там были большие вазы, ковры, мавританские потолки, и американские туристки писали письма в вестибюле. Бедняга Рафаэль сидел там в здоровенном дубовом кресле ища глазами благодетельницу которая забрала бы его к себе в чикагский особняк. Мы оставили его в раздумьях о вестибюле. На следующий день он сел в самолет на Вашингтон Округ Колумбия где его пригласил к себе пожить Консультант Библиотеки Конгресса по Поэзии, где я и увижу его до странности скоро.

У меня стоит перед глазами Рафаэль, пыль несет через весь перекресток, его глубокие карие глаза над высокими скулами под копной волос фавна или нет скорее сатира, на самом деле волосы у него как у обычного американского городского паренька на перекрестке… где тут Шелли? где тут Чаттертон? почему это нет никаких погребальных костров, никакого Китса, никакого Адонаи, никакого увитого венками коня с херувимами? Бог знает о чем он думает. («О жареных ботинках», однако сказал он позже журналу «Тайм», но это не всерьез.)

20

Ирвин Саймон и я совершенно случайно оказались очаровательным днем на озере Сочимилько, в Плавучих Райских Кущах я бы сказал. Нас привела туда компания мексиканцев из парка. Сначала мы пообедали mole с индейкой в кабинке у самой воды. Mole с индейкой это выдержанный шоколадный соус которым заливают индейку, очень вкусный. Но хозяин помимо этого торговал сырой пулькой (неочищенным мескалем) и я напился. А на свете нет лучше места напиваться чем Плавучие Кущи, естественно. Мы наняли барку и поплыли отталкиваясь шестом по сонным каналам полным плавучих цветов и целые островки плавали вокруг нас – Мимо проплывали и другие барки которые подталкивали шестами такие же суровые паромщики и целые семейства у них на борту справляли свадьбы, поэтому пока я сидел там скрестив ноги и пулька стояла возле моих башмаков вдруг возникла парящая небесная музыка и проплыла мимо меня вместе с хорошенькими девушками, детьми и пожилыми усами как велосипедные рули. Потом подгребли женщины в низеньких лодочках-кьяках продать нам цветов. Лодку едва разглядеть под всеми этими цветами. Там были участки сонных тростников где женщины останавливались поправить букеты. На север и юг проплывали всевозможные mariachi смешивая сразу несколько мелодий в мягком солнечном воздухе. Сама лодка казалась лотосом. Когда толкаешь лодку шестом выходит так гладко как не получается когда гребешь веслами. Или на моторке. Я вдрызг ужрался пулькой (как я уже говорил, неочищенный сок кактуса, как зеленое молочко, ужасно, пенни за стакан). Но все равно махал проплывавшим семействам. По большей части я сидел в экстазе ощущая себя в какой-то Буддической Земле Цветов и Песен. Сочимилько – вот что осталось от озера которое засыпали чтобы построить на этом месте Мехико. Можно себе представить каким оно было при ацтеках, барки с куртизанками и жрецами под светом луны…

Когда в тот день стало смеркаться мы поиграли в чехарду во дворе ближней церкви, поперетягивали канат. У меня на спине был Саймон и нам удалось свалить Панчо, на котором ехал Ирвин.

На обратном пути посмотрели фейерверк в честь 16 ноября на Рокаде. Когда мексиканцы устраивают фейерверки все стоят и орут УУУ! а на них сверху дождем валятся огромные шмотья падающего пламени, просто безумие какое-то. Как на войне. Всем плевать. Я видел как пылающее колесо выписав пируэт грохнулось прямо в толпу на другой стороне площади. Мужчины ринулись распихивать детские коляски в безопасные места. Мексиканцы поджигали устройства все безумнее и огромнее те ревели и шипели и взрывались повсюду. Под конец они запустили огневой вал последних бабахалок которые были прекрасны, закончившись господи-боже-мой-финальной Бомбой, Бум! (и все идут домой.)

21

Придя к себе домой на крышу после всех этих неистовых денечков я со вздохом повалился на постель. «Когда они уедут я снова заживу правильно», спокойные какао в полночь, долгий сон – Однако и помимо этого я все равно больше не мог вообразить себе что собираюсь делать. Ирвин это почуял, он всегда меня направлял в некотором смысле и сказал

–  Джек ты уже пожил себе мирно в Мексике и на горе, не поехать ли тебе сейчас с нами в Нью-Йорк? Все тебя ждут. Рано или поздно книгу твою напечатают, даже еще в этом году, снова сможешь повидаться с Жюльеном, найдешь себе угол или комнату в христианской молодежной общаге или еще где-нибудь. Тебе пора сделать это!  – завопил он.  – В конце концов!

–  Что сделать?

–  Опубликоваться, со всеми встретиться, заработать денег, стать крупным международным автором-гастролером, оставлять автографы пожилым дамам в Озоновом Парке —

–  Как вы едете в Нью-Йорк?

–  Просто посмотрим в газете кто ищет себе попутчиков в автомобильную поездку – В сегодняшней одно такое было. Может даже через Новый Орлеан проехать сможем —

–  Очень надо в этот старый нудный Новый Орлеан.

–  Ох да ты дурак – Я ни разу не видел Новый Орлеан!  – заорал он.  – Я хочу его посмотреть!

–  Чтоб потом всем рассказывать что видел?

–  Не бери все это в голову. Ах Джек,  – нежно, приблизив свою голову к моей,  – бедный Джеки, измученный Джеки – весь затраханный и одинокий в каморке старой девы – Поехали с нами в Нью-Йорк и пойдем по музеям, мы даже вернемся и пройдем по студгородку Коламбии и ущипнем старого Шнаппа за ухо – Представим Ван Дорену свои планы новой всемирной литературы – Станем лагерем на ступеньках у Триллинга[122] пока тот не вернет нам четвертачок.  – (Это все о преподах колледжа.)

–  Вся эта литературщина в зубах навязла.

–  Да но это еще и интересно само по себе, большой чарующий лагерь в который можно врубаться – Где твое былое Достоевское любопытство? Ты стал таким нытиком! Ты ноешь как старый больной торчок сидящий в комнате нигде абсолютно. Тебе пора носить береты и внезапно изумлять всех кто приподзабыл что ты крупный международный писатель и даже знаменитость – Мы можем делать все что захотим!  – завопил он.  – Снимать кино! Поехать в Париж! Покупать острова! Все что угодно!

–  Рафаэль.

–  Да но Рафаэль не стонет как ты он сбился со своего пути, он обрел свой путь – представь себе как его будут принимать в Вашингтоне и он будет встречаться с Сенаторами на коктейлях. Поэтам пришло время влиять на Американскую Цивилизацию!  – Гарден, как один современный американский романист утверждавший что он решительный вожак левых хипстеров и арендовавший Карнеги-холл чтобы об этом заявить,[123] а по сути как и определенные гарвардские умы в высших сферах, был ученым интересовался политикой в конечном итоге хоть и подчеркивал мистически свои видения вечности —

–  Ирвин если у тебя в самом деле были видения вечности тебе не было бы дела до влияния на Американскую Цивилизацию.

–  Но в этом-то все и дело, это как раз то где я по крайней мере хоть с каким-то авторитетом могу что-то говорить а не просто какие-то выдохшиеся идейки и социологические зависы содранные из учебников – У меня есть блейковское послание к Железной Гончей Америки.

–  Опа-ля – а дальше-то что делать будешь?

–  Стану крупным заслуженным поэтом которого люди будут слушать – Я провожу спокойные вечера со своими друзьями, возможно, в смокинге – Выхожу и покупаю все что захочу в супермаркете – Я обретаю голос в супермаркете!

–  Ну и?

–  И ты можешь поехать и организовать себе публикацию сразу же, эти недоумки тормозят ее от дурацкой путаницы в своих головах. «Дорога» – большая безумная книга которая изменит Америку! Они на ней даже смогут заработать. Ты будешь голым танцевать на письмах своих почитателей. Ты сможешь посмотреть Бойсверту[124] прямо в глаза. Крупнейшие Фолкнеры и Хемингуэи задумаются подумав о тебе. Время пришло! Видишь?  – Он стоял распростерши руки как симфонический дирижер. Глаза его не отрывались от меня гипнотически безумно. (Как-то раз он сказал мне серьезно, по конопле, «Я хочу чтоб ты слушал мои речи как слушают на Красной площади».)  – Агнец Америки будет взращен. Как Восток вообще может уважать страну в которой нет Поэтов-пророков! Агнец должен быть взращен! Большим трепещущим Оклахомам нужна поэзия и нагота! Самолеты должны летать не просто так а от одного нежного сердца к другому открытому сердцу! Должен же дать кто-то сентиментальным лодырям в конторах по розочке! Надо отправить пшеницу в Индию! Новые хиповые классические кукольные сцены могут происходить на автостанциях, или на автобусном терминале Портового управления, или в туалете на Седьмой авеню, или в гостиной у миссус Рокно в Восточном Изгибе или что-нибудь еще,  – пожимая плечом со своей старой нью-йоркской хипстерской сутулинкой, шея подергивается…

–  Ну, может я и поеду с тобой.

–  Ты может себе даже подружку найдешь в Нью-Йорке как раньше бывало – Дулуоз, вся беда в том что у тебя уже много лет нет девчонки. Почему ты считаешь что у тебя чумазые лапы которые не должны касаться белой сияющей плоти разных цыпочек? Они все хотят чтобы их любили, все они человечьи трепетные души которых ты пугаешь потому что зыркаешь на них из-за того что их боишься.

–  Правильно Джек!  – встревает Саймон.  – Надо наддать этим девкам чутка парень, сынок, эй сынок!  – подойдя и раскачивая меня за колени.

–  А Лазарь с нами едет?  – спрашиваю я.

–  Конечно. Лазарь может устраивать себе большие долгие прогулки по Второй авеню и рассматривать буханки ржаного хлеба или помогать старикам заходить в Библиотеку.

–  Он может читать газеты вверх тормашками в «Эмпайр-стейт-билдинг»,  – выдает Саймон по-прежнему хохоча.

–  Я могу собирать хворост на реке,  – произносит Лазарь не вставая с постели натянув простыню до самого подбородка.

–  Чего?  – Мы поворачиваемся к нему послушать что он еще скажет, он не раскрывал рта сутки.

–  Я могу собирать хворост на реке,  – завершает он захлопывая слово «река» словно это официальное заявление которое никому из нас больше не стоит обсуждать. Но он повторяет его еще один последний раз…  – на реке. Хворост,  – добавляет он, как вдруг бросает на меня тот юморной взгляд искоса который означает что он просто всех нас разыгрывает только ни за что в этом не признается.

Часть вторая

Проездом через Нью-Йорк

22

То была кошмарная поездка. Мы вышли, то есть Ирвин вышел в своей совершенно деловой эффективной манере на этого итальянца из Нью-Йорка который преподавал язык в Мексике но выглядел точь-в-точь как лас-вегасский игрок, громила с Мотт-стрит, на самом деле мне было непонятно чего он вообще в Мексике делает. Он дал объявление в газету, машина есть, найден уже один пассажир-пуэрториканец, а вся остальная кодла – мы – должна разместиться вокруг со всем багажом на крыше. Трое спереди и трое сзади, коленями упираясь друг в дружку в кошмаре на три тысячи миль! Но другого пути нет —

В то утро когда мы уезжали (я забыл упомянуть что Гэйнз несколько раз болел и посылал нас в центр по своим торчковым поручениям которые были трудны и опасны) Гэйнзу стало худо в то утро когда мы уезжали но мы постарались улизнуть побыстрее и понезаметнее. На самом же деле конечно мне хотелось зайти и сказать ему до свиданья но машина ждала и не было сомнений в том что он захотел бы чтоб я сгонял в город принести ему морфию (он опять сидел на подсосе). Мы слышали как он кашляет когда проходили по улице мимо его окна с грустной розовой шторой, в 8 утра, и я не мог хотя бы просто не просунуть голову в дырку в окошке и не сказать:

–  Эй Бык, мы едем. Увидимся – когда я вернусь – я вернусь скоро —

–  Нет! Нет!  – вскричал он дрожащим больным голосом который у него появлялся когда он пытался преобразовать свои мучительные отходняки в барбитуратное отупение, после чего весь сплошь запутывался в халатах и простынях с потеками мочи.  – Нет! Я хочу чтоб ты съездил в город и кое-что для меня сделал – Много это не займет —

Ирвин попытался успокоить его через окно но Гэйнз расплакался.

–  Такой старик как я, вы не должны бросать меня одного. А особенно теперь когда мне плохо и я руку поднять не могу чтоб сигареты нащупать —

–  Но с тобой же все нормально было до того как мы с Джеком приехали, и опять все в порядке будет.

–  Нет, нет, позови Джека! Не бросайте меня вот так! Разве вы не помните как раньше мы бывало все вместе были и я выручал вас ломбардными квитанциями и вносил за вас деньги – Если вы меня сегодня утром вот так вот бросите я умру!  – возопил он. Нам его видно не было, мы только слышали его голос с подушки. Ирвин позвал Саймона чтобы тот покричал что-нибудь Гэйнзу и вместе мы на самом деле бежали позорно и в жалком ужасе, со всем своим багажом, вниз по улице – Саймон побледнев глядел на нас. Мы в смятении вихрем неслись по тротуару. Но такси уже пойманное нами ждало нас и самой естественной трусостью в тот момент было просто всем вместе взять и туда загрузиться и рвануть в Нью-Йорк. Саймон прибежал последним, запрыгнув. Раздался «Фуу» облегчения но я так никогда и не узнал как Гэйнз выкарабкался в тот день из своей болезни. А он выкарабкался. Однако сами увидите, что произошло, дальше…

Водителя звали Норман. Когда мы расселись в машине Нормана тот заявил что рессоры лопнут еще до Нью-Йорка или даже до Техаса. Шесть человек да еще куча сумок и рюкзаков на крыше обвязанная веревками. Снова жалкая американская сцена. И вот Норман завел мотор, дал полный газ, и как те грузовики с динамитом в кино про Южную Америку покатился на одной миле в час, затем 2, затем 5, а мы все затаили дыхание конечно, но он разогнал ее до 20, затем до 30, потом на шоссе до 40 и 50 и мы вдруг все поняли что это просто долгая поездка и мы будем просто с ветерком нестись по трассам в старой доброй американской машине.

Поэтому мы решили отметить начало путешествия забитием косяков, на что молодой пассажир-пуэрториканец Тони не возражал – сам он ехал в Гарлем. Самое странное когда этот здоровенный гангстер Норман за рулем ни с того ни с сего давай распевать арии пронзительным тенором, что продолжается всю ночь до самого Монтерея. Ирвин тоже подпевает сидя рядом со мной позади причем я и не подозревал что он знает такие арии или поет ноты Баховой «Токкаты и Фуги». Я настолько все попутал за годы своих скитаний и мучений печали что почти забываю понять как мы с Ирвином сами же бывало слушали «Токкату и Фугу» Баха через наушники в Библиотеке Коламбии.

Лазарь сидит впереди а пуэрториканец заинтересовавшись пускается расспрашивать его, в конце концов подключается и Норман осознав что это за прикольный пацан. К тому времени как мы добираемся до Нью-Йорка три дня и три ночи спустя он сурово советует Лазарю побольше упражняться, пить молоко, ходить не горбясь и вступить в Армию.

Но в самом начале в машине витает вражда. Норман наезжает на нас считая что мы просто кучка поэтов-педиков. Когда мы въехали в горы у Симапана то все равно все уже торчали по чаю и нас переполняли подозрения. Он же все только усугублял.

–  Теперь вы все должны считать меня капитаном и полным хозяином этого судна. Вам не просто следует сидеть пока я за вас делаю всю работу. Помогайте! Когда подъедем к левому повороту, все вместе не переставая петь наклоняемся влево, и наоборот с правыми поворотами. Начали?  – Сначала я хохочу полагая что это смешно (к тому же очень практично для шин как он нам объяснил) но только когда мы минуем первый горный поворот и мы (парни) наклоняемся, Норман и Тони не только не наклоняются вообще а только сидят и ржут,  – Теперь направо!  – командует Норман, и снова та же самая дурь.

–  Эй а ты почему не наклоняешься!  – ору я.

–  Я должен думать как машину вести. А вы мальчики делайте то что я говорю и все будет прекрасно и мы доедем до Нью-Йорка,  – уже немного брюзгливо когда кто-то осмелился голос подать.

По первости я его боялся. В своей конопляной паранойе я подозревал что они с Тони жулики которые по дороге отнимут у нас все что только есть, хоть там было и немного. Но мы ехали дальше и когда он начал доставать сильнее именно Ирвин (который никогда ни с кем не ссорится) наконец сказал:

–  Ой заткнись

и вся машина после этого остыла.

23

Это даже превратилось в хорошую поездку и на границе в Ларедо стало почти совсем в кайф когда надо было распаковывать всю нашу невероятную кучу на крыше включая велосипед Нормана и показывать всё очкастым пограничникам которые поняли что проверить все в такой безнадежной горе барахла никак не возможно.

В Долине Рио-Гранде резко задул ветер, я ощутил себя великолепно. Мы снова были в Техасе. Это чувствовалось по запаху. Первым делом я заказал для всех молочные коктейли, никто нисколечки не возражал. И мы покатились в Сан-Антонио в ночи. Был День благодарения. Грустные вывески объявляли обеды с индейками в кафешках Сан-Антона. Мы не осмеливались останавливаться. Для беспокойных американских скитальцев по дорогам ужасно расслабиться даже на минутку. Но за Сан-Антонио в 10 вечера Норман слишком обессилел ехать дальше не смог и остановил машину у сухого русла вздремнуть на переднем сиденье а Ирвин я Лаз и Саймон вытащили свои спальники и расстелили их на 20-градусной морозной земле. Тони спал на заднем сиденье. Ирвин и Саймон кое-как втиснулись в новый купленный в Мексике синий французский спальник Ирвина с капюшоном, узкий мешок к тому же короткий у них ноги вылазили. Лазарь должен был залезть ко мне в армейский спальник. Я пропустил его первым а затем протиснулся сам чтоб застегнуть молнию на шее. Перевернуться было невозможно не потревожив соседа. Звезды были холодны и сухи. Полынь с морозцем, запах холодного зимнего коровьего навоза. Но воздух, этот божественный воздух Равнин, я в самом деле заснул надышавшись им и посреди нашего сна попытался перевернуться и Лаз тоже перекатился. Это было странно. И к тому же неудобно поскольку пошевелиться нельзя было вообще никак а только всей массой. Но у нас все получалось отлично и это Норман с Тони не выдержав холода в машине разбудили нас в 3 часа ночи чтоб ехать дальше со включенным обогревателем.

Расхристанная заря во Фредериксбурге или еще где-то сквозь которую я проезжал тыщу раз наверное.

24

Те долгие гудящие перегоны через весь полдень штата и некоторые у нас спят, некоторые разговаривают, некоторые жуют бутерброды отчаянья. Всякий раз когда я вот так еду всегда просыпаюсь днем с ощущением того что меня везет в Небеса Небесный Возчик, кем бы он там ни был. Нечто странное в том одном кто ведет машину пока все остальные грезят вручив свои жизни его уверенной руке, нечто благородное, нечто древнее в человечестве, какая-то давняя вера в Старого Доброго Человека. Выкарабкиваешься из вязкого сна о простынях на крыше и вот ты уже на сосновых пустошах Арканзаса несешься на 60-и, недоумевая почему и глядя на водителя а он суров, а он недвижен, а он одинок у своих рулей и рычагов.

Мы прибыли в Мемфис вечером и наконец хорошенько поели в ресторане. Это тогда Ирвин разозлился на Нормана и я испугался что тот остановит машину и даст ему в морду прямо посреди дороги: какая-то свара из-за того что Норман всех доставал всю дорогу что на самом деле было уже неправдой: поэтому я сказал

–  Ирвин нельзя так с ним разговаривать, он вправе обидеться.

Так я дал всем понять в машине что я большой гулливый трепач который не хочет никаких ссор вообще. Но Ирвин на меня тоже не разозлился и Норман об этом замолк. Я на самом деле единственный раз подрался с человеком когда тот мочил моего согнувшегося пополам кореша Стива Вадковского об машину ночью, сам избитый но продолжал его бить, здоровый кабан. Я подлетел и навтыкал ему гоняя по всей дороге справа и слева причем некоторые удары соприкасались, все легкие как хлопки или шлепки, с его спиной, откуда меня и стащил его папаша в смятении. Я не умею защищать себя, только друзей. Потому и не хотел чтобы Ирвин дрался с Норманом. Как-то я рассвирепел на Ирвина (в 1953) и сказал что дам ему пинка но тот ответил «Я могу избить тебя своей мистической силой», что меня и отпугнуло. Как бы то ни было Ирвин никогда ни от кого ничего не терпит, в то время как я, я всегда сижу со своим буддистским «обетом доброты» (данным в одиночестве в лесах) воспринимая оскорбления с затаенной обидой которая никогда не прорывается наружу. Но человек, услыхав что Будда (мой герой) (мой другой герой, Христос – первый) никогда не отвечает на оскорбления, подошел к вздыхавшему Бхагавате и плюнул ему в лицо. Будда говорят ответил: «Поскольку мне твое оскорбление ни к чему, можешь забрать его себе».

В Мемфисе братья Саймон и Лаз вдруг затеяли возню на тротуаре возле заправки. В раздражении Лазарь толкнул Саймона один-единственный раз и тот юзом пролетел чуть ли не через всю улицу, сильный как бык. Один большой Русский Патриарший Толчок изумивший меня. В Лазе шесть футов росту и он жилистый но как я уже говорил ходит согнувшись, как старый хипан 1910 года, скорее как фермер в большом городе. (Слово «битый» происходит как раз из сельской местности старого Юга.)

В Западной Виргинии на заре Норман неожиданно заставил меня вести машину.

–  Ты можешь, не беспокойся, просто веди и все, я расслаблюсь.  – И вот именно в то утро я по-настоящему научился водить. Держась одной рукой за низ руля я каким-то манером умудрялся идеально преодолевать всевозможные повороты налево и направо а ехавшие на работу машины протискивались по узенькой двухрядке. Для правого поворота правую руку, для левого левую. Поразительно. На заднем сиденье все спали, Норман трепался с Тони.

Я так гордился собой что в тот же вечер купил кварту портвейна в Уилинге. То была ночь ночей нашего путешествия. Мы все торчали и пели миллион одновременных арий пока Саймон хмуро вел машину (Саймон старый водила с неотложки) до самого Вашингтона Округ Колумбия на заре, по сверхскоростной трассе через леса. Когда мы вкатили в город Ирвин завопил и затряс Лазаря чтоб тот проснулся и посмотрел на столицу Нации.

–  Я спать хочу.

–  Нет проснись! Ты возможно никогда больше не увидишь Вашингтона! Смотри! Белый Дом это вон тот белый купол с огнем! Памятник Вашингтону, вон та большая иголка в небе —

–  Старый притон,  – сказал я, когда мы проезжали мимо.

–  Это здесь живет президент Соединенных Штатов и думает все свои мысли о том что Америке делать дальше. Проснись – сядь вот так – смотри – большие Министерства Юстиции где вырабатывают цензуру,  – Лазарь выглянул кивая.

–  Большие пустые негры стоят у почтовых ящиков,  – сказал я.

–  А где «Эмпайр-стейт-билдинг»,  – спрашивает Лаз.

Он думает что Вашингтон находится в Нью-Йорке. Ему все едино и Мексика вероятно где-то тут же за углом.

25

Потом мы мчим к выезду на Нью-Джерси посреди глазопродравшего утра трансконтинентального автомобильного кошмара который суть вся история Америки от фургона первопоселенцев до «форда» – В Вашингтоне Ирвин позвонил Поэтическому Консультанту Библиотеки Конгресса спросить о Рафаэле, который до сих пор не приехал (разбудив на заре женщину этого человека) (но поэзия есть поэзия)  – И пока мы едем по Магистрали Норман и Тони впереди с Лазом оба настойчиво советуют ему как следует жить дальше, как не лопухнуться, как хорошо себя держать – Что же касается ухода в Армию Лаз говорит

–  Я не хочу чтоб мне указывали что делать,  – а Норман все равно настаивает что нам всем следует указывать что нужно делать, но я с ним не согласен потому что по части Армии да и Флота тоже я считаю в точности как Лазарь – (если мне может сойти это с рук, если ему может, нырнув в ночь своего я и став одержимым своим собственным единственным Ангелом-Хранителем)  – Между тем Ирвин и Саймон теперь уже полностью и окончательно выдохлись и сидят выпрямившись на заднем сиденье со мной (всё в кайф, лапа) но головы их уронены потно и мученически на грудь, один лишь вид их, их отполированных усталостью небритых потных физиономий с губами надутыми в ужасе – Ах – От него я осознаю что стоило отринуть мир и спокойствие моей Мексиканской Лунной Крыши чтобы в муках и лязгах тащиться с ними через все крутые прихоти мира, навстречу какой-то глупой но божественной судьбе в какой-то другой части Духа Святого – Хоть я и не согласен с их мыслями о поэзии и мире я не могу не любить их страдающие потные лица и взъерошенные копны волос на головах как волосы моего отца когда я нашел его мертвым в кресле – В кресле нашего дома – Когда я был абсолютно не способен поверить что существует такая штука как смерть Папы не говоря уже о своей собственной – Два сумасшедших паренька измочаленные много лет спустя головы поникли как у моего мертвого отца (с которым я бы тоже жарко спорил, О почему? или почему бы и нет, когда ангелам надо будет про что-нибудь завопить)  – Бедные Ирвин и Саймон в мире вместе, compañeros[125] своей собственной Испании, унылые автостоянки на их челе, их носы сломаны сальными… беспокойные философы без костей… святые и ангелы высшего созыва из прошлого на том посту что я занимаю как Крошка Небес – Падают, падают со мною и Люцифером и с Норманом тоже, падают, падают в машине —

Какова будет смерть Ирвина? Смерть моего кота это коготь в земле. Ирвин зуб? Саймон лобная кость? Скалящиеся черепа в машине? Ради этого Лазарю надо идти в Армию? Матери всех этих людей сейчас чахнут в занавешенных гостиных? Отцы с зароговевшими руками похороненные с лопатами на груди? Или чернильные пальцы печатника скрючившиеся вокруг четок в могиле? А их предки? Певцы арий глотающие землю? Сейчас? Пуэрториканец со своей тростниковой тросточкой где цапли общипывают могилы? Мягкий рассветный ветерок Кариба и впрямь ерошит нефтяную дрожь Камачо?[126] Глубокие французские лица Канады вечно глядят в земле? Певцы Рассветного Мехико зависают на corazón (сердце), не откроется больше высокое решетчатое окно серенада платок губы девушки?

Нет.

Да.

26

Я сам уже был готов найти хлебный живот что заставило бы меня на несколько месяцев позабыть о смерти – ее звали Рут Валер.

Произошло так: мы приехали на Манхэттен дубарным ноябрьским утром, Норман откланялся и вот мы остались на тротуаре, вчетвером, кашляя как туберкулезники от недосыпа и в результате слишком активного сопутствующего курения. По сути же я был уверен что у меня ТБ. К тому же я был худее чем когда бы то ни было в жизни, около 155 фунтов (по сравнению с нынешними 195), щеки ввалились а глаза по-настоящему запали в пещеры глазниц. Как же было холодно в Нью-Йорке. Мне вдруг пришло в голову что возможно мы все тут так и умрем, без денег, кашляя, на тротуаре с сумками, глядя по всем четырем сторонам обычного старого кислого Манхэттена спешащего на работу ради вечерних утех с пиццей.

«Старые Манхэтты» – «закрученные вспыхивающими приливами» – «низкие ВИИП или ВИИМ гудков сухогрузов в Канале или в доке. Пустоглазые кашляющие уборщицы в кондитерских вспоминающие былую славу… где-то»… Как бы то ни было:

–  Ирвин, какого дьявола будем теперь делать?

–  Не переживай, позвоним в дверь к Филлипу Воэну всего в двух кварталах отсюда на Четырнадцатой,  – Филлипа Воэна нет дома,  – Можно было б стать лагерем у него на ковре с французскими переводами от стенки до стенки пока бы не нашли себе комнат. Давайте попробуем еще двух девчонок которых я тут знаю.

Звучит неплохо но я ожидал увидеть пару подозрительных рыжеватых лесбух которым все по фиг и в сердцах у которых для нас только песок – Но когда мы стоим там и орем в симпатичные диккенсовские окна Челси (изо ртов у нас выдувается пар в ледяном солнечном свете) они высовывают две свои хорошенькие черноволосые головки и видят внизу четверых бродяг окруженных разором своего неизбежного провонявшего потом багажа.

–  Кто там?

–  Ирвин Гарден!

–  Привет Ирвин!

–  Мы только что вернулись из Мексики где женщинам точно так же поют серенады с улицы.

–  Ну так спойте что-нибудь, чего стоять просто так и кашлять.

–  Нам бы хотелось подняться позвонить кое-куда и передохнуть минутку.

–  О’кей

Да уж минутка…

Мы пропыхтели наверх четыре пролета и вошли в квартиру где был скрипучий деревянный пол и камин. Первая девушка, Рут Эриксон, встала встретить нас, я внезапно вспомнил ее: – старая подружка Жюльена еще до женитьбы, про которую он говорил что ил Миссури течет сквозь ее волосы, в том смысле что он любил и ее и Миссури (его родной штат) и любил брюнеток. У нее были черные глаза, белая кожа, черные волосы и большие груди: что за куколка! Мне кажется она стала выше с той ночи когда я надрался с нею и Жюльеном и ее соседкой по комнате. Но вот из другой спальни выходит Рут Валер до сих пор в пижаме, каштановые блестящие волосы, темные глаза, слегка надув губки и кто вы такие и зачем? И сложена. Или как говорил Эдгар Кейси, сложена́.

Ну да ладно но стоит ей броситься в кресло да так что видно самый низ ее пижамы я схожу с ума. К тому же в лице у нее нечто чего я никогда раньше не видел: – странное мальчишечье озорное или избалованное проказливое личико но с розовыми женскими губами и мягкими скулами в прекраснейшем наряде утра.

–  Рут Валер?  – говорю я когда нас знакомят,  – Рут что навалила ворох пшеницы?[127]

–  Она самая,  – отвечает та (или мне кажется что отвечает, не помню). А тем временем Эриксон спустилась вниз за воскресными газетами а Ирвин моется в ванной, поэтому мы все читаем газету но я не могу отвлечься от мыслей о сладких бедрах Валер в этой пижаме прямо передо мной.

Эриксон на самом деле девушка неимоверного значения у нас на Манхэттене которая теперь влияет на целую кучу всего своими телефонными звонками и снами и заговорами за пивом о том, как свести кого-нибудь с кем-нибудь, и обвиняет во всем мужчин. Потому что (возлагая вину на мужчин) она безупречно чувствительная открытая барышня хоть я сразу и подозреваю ее в злых умыслах. Что же касается Валер, у нее тоже дурной глаз, но это лишь потому что ее избаловал дед-самоучка, который присылает ей на Рождество что-нибудь типа Телевизионных приемников прямо на квартиру а на нее это не производит ровным счетом никакого впечатления – Только позже я выяснил что она к тому же ходила по Гринич-Виллидж в сапогах и с хлыстом. Но я не могу видеть что причина-то врожденная.

Мы все вчетвером пытаемся ее склеить, четверо кашляющих уродов-бродяг у них на крыльце, но я вижу что выигрываю только лишь глядя ей прямо в глаза своим голодным нарочито «сексуальным» взглядом хо-чу-тебя который однако так же подлинен как мои штаны или ваши, мужчина вы или женщина – Я хочу ее – Я не в себе от усталости и розовых слюней – Эриксон приносит мне милое пиво – Я буду любить Валер или умру – Она это знает – Однако начинает петь все мелодии из «Моей прекрасной леди» изумительно, имитируя Джули Эндрюс[128] в совершенстве, выговор кокни и все остальное – Я теперь понимаю что эта крошка-кокни в моей предыдущей жизни была мальчишкой Сутенерчиком и Воришкой в Лондоне – Она вернулась ко мне.

Постепенно как обычно и бывает, мы парни все вчетвером проникаем в ванную и принимаем душ и должным образом как-то чистимся, включая даже бритье – Нам всем предстоит теперь веселая ночка надо найти в Деревне какого-то старого друга Саймона, вместе со счастливыми Рутами, походить по холодным милым нью-йоркским ветрам влюбленными – Ох господи.

Что за конец для этого кошмарного путешествия на север.

27

И где же мой «мир»? А, вот он в этом животе пижамной пшеницы. Этот непослушный ребенок с сияющими черными глазами который знает что я люблю ее. Мы все выходим на улицы Деревни, колотим в окна, находим «Генри», гуляем по парку на Вашингтон-сквер и в одном месте я демонстрирую свой лучший балетный прыжок своей Рут и она его полюбляет – Мы идем рука об руку позади всей остальной банды – Я думаю Саймон немного разочарован что она не его выбрала – Ради бога Саймон дай же мне хоть что-нибудь – Неожиданно Рут говорит что нам с ней вдвоем непременно надо пойти и еще раз послушать всю пластинку «Моя прекрасная леди», встретиться с остальными попозже – Идя с нею рука об руку я показываю на окна верхних этажей моего бредового Манхэттена и говорю:

–  Я хочу написать обо всем что происходит за каждым из тех окон!

–  Здорово!

На полу в ее спальне пока она заводит проигрыватель я лишь целую ее и опускаю на пол как недруга – она отвечает мне как недруг говоря что если она и будет заниматься любовью то не на полу. А теперь, во имя 100 %-ной литературы я опишу нашу любовь.

28

Она как большая сюрреалистическая картина Пикассо где то и это тянется к тому и этому – даже Пикассо не хочется быть чересчур точным. Это Райский Сад и годится всё. Я не могу придумать ничего прекраснее у себя в жизни (и эстетичного) чем держать обнаженную девушку в своих руках, боком на постели, в первом предварительном поцелуе. Бархатистая спина. Волосы, в которых текут Оби, Параньи и Евфраты. Затылок первочеловека ныне обратившегося в змееобразную Еву у Падения Сада где чувствуешь личные мышцы поистине животной души и никакого пола там нет – но О остальное столь мягкое и невероятное – Если б мужчины были так же мягки я б любил их за это – Подумать о том что мягкая женщина желает жесткого волосатого мужчину! Сама эта мысль поражает меня: где ж красота? Но Рут объясняет мне (поскольку я спросил, прикола ради) что из-за ее чрезмерной мягкости и пшеничного живота ей все это осточертело и она возжелала грубости – в которой увидела красоту по контрасту – и поэтому снова, как у Пикассо и как в Саду Яна Мюллера,[129] мы усмирили Марса нашими обменами твердого и мягкого – С несколькими дополнительными штучками, вежливо в Вене – это привело к запыхавшейся вневременной ночи чистого милого восторга, закончившейся сном.

Мы ели друг друга и пахали друг друга жадно. На следующий день она сообщила Эриксон что это был первый extase[130] в ее карьере и когда Эриксон мне сказала об этом за кофе мне было приятно но по-настоящему я не поверил. Я сходил на 14-ю улицу и купил себе красную ветровку на молнии и в тот вечер Ирвину мне и пацанам пришлось идти искать себе комнаты. В одном месте я чуть было не снял комнату на двоих в Ассоциации молодых христиан для себя и Лаза но потом передумал поняв что он будет лишним грузом для моих нескольких оставшихся долларов. Наконец мы нашли комнатку в пуэрториканской ночлежке, холодную и унылую, для Лаза и уныло оставили его там. Ирвин с Саймоном отправились жить к богатому ученому Филлипу Воэну. Той ночью Рут Валер сказала что я могу спать с ней, жить с ней, спать с ней в ее спальне каждую ночь, стучать на машинке все утро когда она уходит на работу в агентство и болтать с Рут Эриксон весь день за кофе и пивом, пока она не вернется вечером домой, когда я буду в ванной втирать мази в ее новые потертости кожи.

29

У Рут Эриксон в квартире жил громадный пес Джим, который был гигантской немецкой полицейской собакой (или овчаркой) (или волком) и любил возиться со мной на вощеном деревянном полу, у каминов – Он бы сожрал целые сборища хулиганья и поэтов по одной-единственной команде но знал что я нравлюсь Рут Эриксон – Рут Эриксон называла его своим любовником. Время от времени я выводил его на поводке (вместо Рут) чтобы он пробегался взад-вперед по тротуарам и сделал свои пипи и крупные дела, он был так силен что мог протащить за собой полквартала в поисках запаха. Однажды когда он увидел другую собаку мне пришлось крепко вкопаться пятками в тротуар чтоб удержать его. Я сказал Рут Эриксон что жестоко держать такого большого чудовищного человека на привязи в доме но оказалось что совсем недавно он умирал и именно Эриксон спасла ему жизнь выхаживая его круглые сутки, она его по-настоящему любила. У нее в спальне был камин и драгоценности на комоде. Как-то раз к ней туда зашел канадец-француз из Монреаля которому я не доверял (он у меня занял 5 долларов да так и не вернул) и слинял с одним из ее дорогих колец. Она допрашивала меня кто мог его взять. Не Лаз, не Саймон, не Ирвин, не я, уж точно. «Тот пройдоха из Монреаля». Ей на самом деле хотелось чтобы я был ее возлюбленным в некотором роде но она любила Рут Валер и посему об этом не могло быть и речи. Мы проводили долгие дни беседуя и глядя друг другу в глаза. Когда Рут Валер возвращалась с работы мы готовили спагетти и устраивали большие ужины при свечах. Каждый вечер к Эриксон приходил очередной потенциальный любовник но она их всех отвергала (дюжинами) кроме того французского канадца, который никогда этого не сделал (только может быть с Рут Валер когда меня не было) и Тима Маккэффри, который сделал как сам сказал с моими благословениями. Он сам (молодой сотрудник «Ньюсвика» с большой прической Джеймса Дина) пришел и спросил меня можно ли, очевидно его прислала Эриксон, подразнить меня.

Кто мог бы придумать что-нибудь лучше? или хуже?

30

Почему «хуже»? Потому что неизмеримо сладчайший дар на земле, осеменение женщины, ощущение его для страждущего мужчины, приводит к детям которых выдирают из чрева вопящих и просящих пощады как будто их швыряют Крокодилам Жизни – в Реку Жизней – что и есть рождение, О Леди и Джентльмены благородной Шотландии – «Малыши что с воплями рождаются в этом городке суть жалкие примеры того что происходит повсюду», однажды написал я – «Маленькие девочки бросают тени на тротуар и те короче Тени смерти в этом городе», еще писал я – Обе Руты родились вопящими девчонками но в возрасте 14-и лет вдруг испытали позыв сексуально и тряско заставлять других вопить и вопить – Это ужасно – По сути своей учение Господа Будды таково: «Никаких Больше Перерождений» но это учение было захвачено, спрятано, извращено, поставлено с ног на голову и оклеветано став Дзеном, изобретением Мары-Искусителя, Мары-Безумца, Мары-Дьявола – Сегодня публикуются целые большие интеллектуальные книжки про «Дзен» кои не более чем Личная война Дьявола с сущностью учения Будды который сказал своим 1250 мальчикам когда Куртизанка Амра и ее девочки приблизились с дарами по Лугу Бенгали: «Хоть она и прекрасна, и одарена, вам всем лучше бы пасть в пасть к Тигру, чем попасться в сеть ее планов». Окак? Под этим имеется в виду что к каждому родившемуся Кларку Гейблу или Гэри Куперу, со всей так называемой славой (или к Хемингуэю) что этому сопутствует, приходят болезнь, распад, печаль, сетования, старость, смерть, тлен – в смысле, на каждый маленький миленький комочек родившегося младенца, над которым курлычет женщина, приходится одно громадное гнилое мясо сжигающее медленных червей в могилах этой земли.

31

Но природа создала женщин столь обезумевающе желанными для мужчин, что невероятное колесо рождения и смерти в-которое-на-самом-деле-трудно-поверить все вращается и вращается, словно какой-нибудь Дьявол тяжело вращал это Колесо сам потея от того что пережирал человеческий ужас чтобы попытаться и оставить хоть какой-то отпечаток на пустоте небес – Как будто все что угодно, хоть реклама пепси-колы с реактивными самолетами, могло отпечататься там, если б не Апокалипсис – Но Дьявольская природа сделала так что мужчины желают женщин а женщины замышляют иметь от мужчин детишек – То чем мы гордились когда были Шотландскими Помещиками но сегодня от одной мысли об этом тошнит, целые электронные двери супермаркета распахиваются сами собой пропуская беременных женщин чтобы те могли купить еды подкармливать смерть и дальше – Вычеркните мне это, ЮПИ[131] —

Но человек отягощен всей этой трепещущей тканью, индусы называют ее «Лайла» (Цветок), и он ничего не может с этой тканью поделать если только не уйти в монастырь где однако кошмарные извращенцы иногда все равно его поджидают – Поэтому почему не понежиться в любви животного хлеба? Но я знал что конец подступает.

Ирвин был абсолютно прав по части посещения издателей и договоров о публикации и деньгах – Они заплатили мне 1000 долларов аванса которые я мог получать порциями по 100 долларов в месяц и редакторы (без моего ведома) склонили свои воробьиные головы над моей безупречной прозой и подготовили книгу к печати с миллионом faux pas человеческого людоедства (Ой?)  – Поэтому я на самом деле был не прочь жениться на Рут Валер и переехать жить в деревню в Коннектикуте.

Ее сыпь на коже, если верить задушевной подруге Эриксон, была вызвана моим приездом и занятиями любовью.

32

Рут Эриксон и я целыми днями вели беседы в которых она поверила мне свою любовь к Жюльену – (чё?)  – Жюльен мой лучший друг, наверное, с которым я жил в мансарде на 23-й улице когда впервые познакомился с Рут Эриксон – Он был в нее безумно влюблен в то время но та взаимностью не ответила (так я и знал, в то время)  – Но теперь когда он был женат на этой очаровательнейшей изо всех земных женщин, на Ванессе фон Зальцбург, мой остроумный кореш и наперсник, О теперь она хотела Жюльена! Он ей даже звонил по межгороду на Средний Запад но бесполезно тогда было – Вот уж действительно река Миссури в ее волосах, Стикс или Митилена что более вероятно.

И вот теперь он старина Жюльен, дома после работы в конторе где он преуспевающий молодой начальник при галстуке с усиками хоть во дни своей молодости сидел в дождевых лужах со мною вместе поливая нам волосы чернилами вопящие Мексиканские Боррачо-Йеху[132] (или Миссурийский, этот)  – В тот момент когда он приходит домой с работы то плюхается в великолепное кожаное мягкое кресло которое ему первым делом купила его, Помещикова, жена, еще прежде колыбелек, и сидит в нем перед трескучим огнем покручивая ус – «Делать больше нечего только растить детей да подкручивать усы», сказал Жюльен который говорил мне что он новый Будда заинтересованный в перерождении!  – Новый Будда преданный Страданию! —

Я частенько заходил к нему в контору и смотрел как он работает, наблюдая за его конторским стилем («Эй ты долбоёб поди сюда») и за тем как щелкает его речь («Что это с тобой такое, да любое малюсенькое самоубийство в старой Западной Виргинии стоит десяти тонн угля или Джона Л. Льюиса![133]»)  – Он следил за тем чтобы самые (для него) важные и грустнопупсичные истории проходили по каналам АП[134] – Он был любимцем самого дрёбаного президента целой информационной сети. Загребущего Такого-Растакого Джо – Его квартира где я колбасился днем кроме тех дней когда чаевничал за кофием с Эриксон была прекраснейшей квартирой на Манхэттене по-своему по-жюльеновски, с балкончиком выходящим на все неоны и деревья и уличные движения Шеридан-сквер и с холодильником в кухне полным кубиков льда и кока-кол с которыми можно кирять ваш старый виски «Партнерский выбор» – Я проводил день за разговором с женой Нессой и детишками, которые шикали на нас когда в ТВ возникал Микки-Маус, затем в своем костюме входил Жюльен, расстегнутый ворот, галстук, со словами

–  Черт – вообрази приходишь домой после тяжелого дня на работе а тут этот маккартист[135] Дулуоз,  – и иногда с ним приходил кто-нибудь из помощников редактора вроде Джо Скрибнера или Тима Фосетта – Тим Фосетт был глух, носил слуховой аппарат и был страдающим католиком, но все равно любил страдающего Жюльена – Плюх, Жюльен падает в свое кожаное мягкое кресло перед разведенным Нессой огнем и покручивает усы – У Ирвина и Хаббарда к тому же была своя теория что Жюльен отпустил усы чтобы выглядеть старше и уродливей каким он вообще не был —

–  Есть чего-нибудь поесть?  – говорит он, и Несса выносит половинку жареной курицы которую он отрывочно пощипывает, пьет кофе и вопрошает не спущусь ли я еще за пинтой «Партнерского выбора» —

–  Плачу половину.

–  Ах вы кануки вечно платите половину,  – поэтому мы спускаемся вместе с Почки черным спаниелем на поводке, а перед винным магазином заруливаем в бар и пропускаем несколько хлебных с коками глядя в телевизор со всеми остальными ньюйоркцами которые печальнее нас.

–  Дурная кровь, Дулуоз, дурная кровь.

–  Ты это к чему?

Он неожиданно хватает меня за рубашку и дергает так что отлетают две пуговицы.

–  Зачем ты мне вечно рубашку рвешь?

–  Ах а мамочки твоей нет чтоб их обратно пришить, а?  – и дергает сильнее, разрывая мою несчастную рубашку, и печально на меня глядит, печальный взгляд Жюльена это взгляд который говорит:

«Какое говно чувак, все эти твои и мои маленькие тугозадые замыслы 24 часа в сутки бегать дисциплинированно по часам – когда мы все отправимся на небо мы и знать не будем о чем вообще было вздыхать или как мы выглядели». Я как-то встретил девчонку и сказал ему:

–  Девчонка которая прекрасна, грустно,  – и он ответил

–  Ах все прекрасны и грустны.

–  Почему?

–  Тебе этого не понять, канук с дурной кровью —

–  Почему ты все время говоришь что у меня дурная кровь?

–  Потому что у вас в семье растут хвосты.

Он единственный человек на свете которому можно оскорблять мою семью, в самом деле, поскольку он оскорбляет семью самой земли.

–  А как насчет твоего семейства?

Он даже не слышит а потому не отвечает —

–  Если б у тебя на голове была корона тебя пришлось бы повесить еще быстрее.  – Обратно наверху в квартире он начинает дразнить сучку возбуждая ее: – Ох какой у нас черный сочащийся зад…

Происходит декабрьская пурга. Приезжает Рут Эриксон, как договаривались, и они с Нессой все говорят и говорят пока мы с Жюльеном проскальзываем к нему в спальню и спускаемся по пожарной лестнице в снегу чтоб шваркнуть по бару добавить хлебной с содовой. Я вижу как он проворно спрыгивает подо мной, поэтому сам предпринимаю такой же легкий прыжок. Но он-то уже так раньше делал. С этой раскачивающейся пожарной лестницы до тротуара десятифутовый пролет и падая я это соображаю но недостаточно быстро, и переворачиваюсь в полете, и приземляюсь прямо на собственную башку. Тресь! Жюльен приподнимает меня с окровавленной головой.

–  И все это лишь ради того чтоб сбежать от баб? Дулуоз ты выглядишь лучше когда весь в крови.

–  Это все дурная кровь вытекает,  – добавляет он в баре, но в Жюльене ничего жестокого нет, только справедливое.  – В старой Англии из них кровь шла как сумасшедшая,  – а когда замечает гримасу боли у меня на лице преисполняется сочувствия.

–  Ах бедный Джек,  – (прислонив свою голову к моей, как Ирвин, по тем же самым и все же не по тем же причинам),  – надо было тебе остаться где б ты ни был прежде чем приехал сюда,  – Он подзывает бармена и просит меркурохром обработать мою рану.  – Старина Джек,  – есть и такие времена когда он становится абсолютно кроток в моем присутствии и ему хочется знать что я на самом деле думаю, или же он на самом деле думает.  – Твои мнения теперь ценны.  – Первый раз когда мы с ним встретились в 1944 году я подумал что он вредный молодой говнюк, и единственный раз когда я обкурился конопли при нем то предугадал что он против меня, но поскольку мы постоянно были пьяны… и все же. Жюльен с его прищуренными зелеными глазами и стройной жилистой мужской силой Тайрона Пауэра колотит меня.  – Поехали поглядим на твою девчонку.  – Мы берем такси к Рут Валер по снегу а как только входим и она видит что я пьян то вцепляется пятерней мне в волосы, дергает, выдирает несколько волосин из моего места такого важного для расчесывания и принимается лупить меня кулаками по физиономии. Жюльен сидит и обзывает ее «Дубиной». Поэтому мы снова сваливаем.

–  Дубине ты не нравишься, чувак,  – бодро говорит Жюльен в такси. Мы возвращаемся к его жене и к Эриксон которые по-прежнему разговаривают. Божже, величайшим из писателей что когда-либо жили придется быть женщине.

33

Потом подходит время вечерней программы по ТВ поэтому мы с Нессой готовим больше хлебных с коками в кухне, выносим их позвякивая к огню, и мы все подтаскиваем стулья к телеэкрану посмотреть Кларка Гейбла и Джин Харлоу в картине о каучуковых плантациях в 1930-е годы, клетка попугая, Джин Харлоу чистит ее, говорит Попугаю:

–  Что же ты ел, цемент?

И мы все ревем от хохота.[136]

–  Господи таких картин больше не снимают,  – говорит Жюльен потягивая свой хлебный, покручивая усы.

Начинается Совсем Поздний фильм про Скотленд-Ярд. Мы с Жюльеном совсем затихли глядя наши старинные истории а Несса смеется. В ее предыдущей жизни ей приходилось сталкиваться только с детскими колясками и дагеротипами. Мы наблюдаем как Оборотень «Лондонского Ллойда»[137] высерается из-за дверей с косой ухмылкой:

–  Этот сукин сын и двух центов бы тебе не дал для твоей собственной матери!  – вопит Жюльен.

–  Даже с сеткой от кровати,  – добавляю я.

–  Повесить его в Турецких Банях!  – вопит Жюльен.

–  Или в Иннисфри.

–  Подкинь еще полешко в огонь, Мазз,  – говорит Жюльен, «Дазз» это к детям, к Мазз Мамочке, что она и делает с великим удовольствием. Наши киношные грезы прерываются посетителями из его конторы: Тим Фосетт вопящий поскольку глух:

–  Бож-же! В той телеграмме ЮПИ говорится об одной мамочке которая была шлюхой там сплошь кошмар маленького ублюдка!

–  Ну так маленький ублюдок ведь умер.

–  Умер? Он снес себе череп подчистую в номере гостиницы в Хэррисбёрге!

Затем мы все напиваемся и заканчивается тем что я засыпаю у Жюльена в спальне а они с Нессой спят на разложенной тахте, я открываю окно свежему воздуху метели и засыпаю под старым живописным портретом Жюльенова дедушки Гарета Лава похороненного рядом с Джексоном Каменная Стена в Лексингтоне Виргиния – Наутро я просыпаюсь а пол и часть постели занесло двумя футами снега. Жюльен сидит в гостиной бледный и больной. Пива даже касаться не хочет, ему надо на работу. Съедает одно яйцо всмятку и все. Надевает галстук и с ужасом содрогается в контору. Я спускаюсь, покупаю еще пива и провожу весь день с Нессой и детишками болтая и играя с ними в закорки – Темнеет и снова входит Жюльен, на пару стаканов крепче, и опять впадает в пьянство. Несса выносит спаржу, отбивные и вино. В тот вечер вся банда (Ирвин, Саймон, Лаз, Эриксон и кое-какие писатели из Деревни причем некоторые итальянцы) приходит посмотреть с нами ТВ. Мы видим как Перри Комо и Гай Ломбарде обнимаются друг с другом на Зрелище.

–  Говно,  – говорит Жюльен, со стаканом в руке в кожаном кресле, даже усов не покручивая,  – пошли бы все эти макаронники домой пускай нажрутся там равиолей и сдохнут от блевоты.

Я единственный кто смеется (кроме Нессы втайне) поскольку Жюльен только один такой в Нью-Йорке кто ляпнет все что у него на уме чего б там в этот момент ни было, не важно чего, почему я и люблю его: – Помещик, сэры (вы уж простите нас макаронники).

34

Я однажды видел фотографию Жюльена когда ему было 14, в доме у его матери, и был поражен тем насколько человек вообще может быть прекрасен – Светловолосый, с натуральным нимбом света вокруг волос, сильные твердые черты, эти восточные глаза – Я подумал «Черт а понравился бы мне Жюльен когда ему было 14 и он вот так вот выглядел?» но не успел я сказать его сестре какая это замечательная фотография как та ее спрятала, так что в следующий раз (год спустя) когда мы снова случайно попали к ней в квартиру на Парк-авеню «Где та великолепная фотография Жюльена?» ее нет, она спрятала ее или уничтожила – Бедный Жюльен над чьей светоловолосой головой я вижу немигание Автостоянок Америки и Унылейший Взгляд – Взгляд «Кто-ты-такой, Жопа?» – Печальный мальчонка наконец, которого я понял, поскольку знавал многих мальчонок в Ойской Французской Канаде как я уверен Ирвин знавал в Ойских Нью-Йоркских Евреях – Мальчонка для этого мира слишком прекрасный но в конце концов его спасла жена, старая добрая Несса, которая один раз мне сказала:

–  Пока ты валялся в отрубе на кушетке я заметила что твои штаны сияют!

Однажды я сказал Жюльену

–  Несса, я буду звать ее «Ножки» потому что у нее славные ножки,  – а он ответил:

–  Если я тебя поймаю что будешь клеиться к Нессе я тебя убью.  – И он не шутил.

Его сыновьями были Питер, Гарет и еще один на подходе который станет известен как Эзра.

35

Жюльен разозлился на меня за то что я приударил за одной из его старинных подружек, не Рут Эриксон – Но тем временем пока мы закатывали вечеринку у обеих Рут кто-то стал швыряться тухлыми яйцами в окна Эриксон и я спустился вместе с Саймоном позже узнать в чем дело. Всего лишь за неделю до этого Саймона и Ирвина остановила шайка малолетних преступников приставив им к горлу отбитые горлышки, только потому что Саймон посмотрел на эту шайку возле магазина разнообразных (вот уж точно разнообразие) мелочей – Теперь я увидел этих ребяток и спросил

–  Кто кидался тухлыми яйцами?

–  Где собака?  – спросил один пацан выступив вперед вместе с шестифутовым подростком.

–  Он вас не тронет. Это вы кидались яйцами?

–  Какими яйцами?

Пока я стоял там и разговаривал с ними то заметил что они хватаются за ножи чтоб меня подколоть, я испугался. Но они отвернулись и я увидел имя «Сила» на спине куртки того что помоложе, я сказал:

–  Ну ладно Джонни Сила, яйцами больше не кидайся.  – (Тот развернулся и поглядел на меня).  – Четкое имя,  – сказал я,  – Джонни Сила.

Ну вот этим более-менее все и закончилось.

А между тем Ирвин и Саймон договорились об интервью с Сальвадором Дали. Но прежде я должен рассказать вам о своем пальто, но сперва о брате Лазаря Тони.

У Саймона и Лазаря двое братьев было в шизарне, как я говорил, один конченый кататоник который отказывается обращать на все вокруг внимание вообще и вероятно смотрел на своих санитаров с такой мыслью: «Я надеюсь эти парни не станут учить меня их трогать, я полон безнадежных электрических змей» а вот другой брат который был всего лишь шизоидной (продвинутой) личностью еще с надеждой преуспеть в мире и следовательно и не вру ему помог сбежать из больницы на Лонг-Айленде сам Саймон по какому-то тщательно разработанному плану вроде планов Французских Воров из «Рифифи»[138] – И вот теперь Тони был на свободе и работал (изо всех вещей, которыми я занимался пацаном) подавальщиком в кегельбане, однако на Бауэри, куда мы пошли повидаться с ним и где я увидел его в яме согнувшегося быстро установить кегли – Затем позже, на следующий вечер когда я слонялся по квартире Филлипа Воэна читая Малларме и Пруста и Корбье по-французски, в дверь позвонил Ирвин и я подошел к двери и увидел там их втроем, Ирвина, Саймона и маленького низенького светловолосого прыщавого Тони между ними – «Тони, познакомься это Джек». И стоило Тони увидеть мое лицо, или глаза, или туловище, или что там еще было, как он резко развернулся и ушел от всех и я никогда больше его не видел.

Я думаю это потому что я похож на его старшего брата-кататоника, по крайней мере Лаз мне так сказал.

Позже я пошел в гости к своему старому другу Дени Блё.

Дени Блё – тот фантастический тип с которым я жил на Западном Побережье в мои дни на дорогах, который воровал все что попадалось на глаза но раздавал иногда вдовам (Bon coeur, доброе сердце) а ныне жил скудно я бы сказал в квартирке на 13-й улице у самой набережной с ледником (где тем не менее по-прежнему хранил свое домашнее консоме из цыпленка приготовленное по особому рецепту)  – Напяливал Поварские колпаки и жарил огромных Индеек целиком на День благодарения для громадных компаний хипстеров и битников Деревни что лишь смывались в конце утаскивая под полой индюшачьи ножки – Единственно потому что ему хотелось познакомиться с четкой цыпочкой из Гринич-Виллидж – Бедный Дени. Дени у которого был телефон и полный ледник и бичи сидели у него на шее, иногда стоило ему уйти на выходные бичи оставляли зажженным весь свет, все краны открытыми а двери квартиры незапертыми – Его постоянно предавали, даже я сам, как он утверждал. «Ну Дулуоз,  – говорил этот большой 220-фунтовый черноволосый толстый француз (который раньше крал а теперь лишь тибрит то что ему причитается),  – ты всегда меня морочил как бы ни старался сделать по-другому – Вот я сейчас тебя вижу и мне тебя жалко». Он извлек какие-то государственные облигации с собственными фотографиями где он тыкал пальцем в государственные облигации и красными чернилами было написано: Я всегда смогу себе позволить консоме и индейку. Он жил всего лишь в квартале от обеих Рут. «Теперь когда я вижу тебя таким скаредным, и грустным, и невезучим, и потерянным, и даже выпить себе купить не можешь, или даже сказать „Дени, ты кормил меня много раз но пожалуйста не одолжишь ли мне того-то и того-то?“ потому что ты никогда, никогда не просил меня занять тебе денег» (он был моряком и перевозил мебель между рейсами, мой старый школьный друг с которым познакомился мой отец и который ему понравился) (но Жюльен сказал что его руки и ноги слишком мелки для такого огромного мощного тела) (но вы кого будете слушать?) теперь он мне говорит:

–  Поэтому я отдаю тебе вот это пальто из настоящей вигони как только вот этой самой бритвой отпорю очень важную меховую подкладку —

–  Откуда ты взял это пальто?

–  Не твое дело откуда я его взял, но раз ты настаиваешь, раз ты намеренно сбиваешь с толку чтобы заморочить меня, раз en effet vous ne voulez pas me crore,[139] я взял это пальто в пустом складе пока вывозил оттуда кое-какую мебель – Так случилось что у меня в то время была информация что владелец пальто умер, mort, вот я его и взял, ты меня понимаешь Дулуоз?

–  Ага.

–  Он говорит Ага,  – и бросая взгляд вверх на своего Ангелоподобного том-вулфовского брата.  – Только «Ага» и может сказать а я уже почти отдаю ему пальто за двести долларов!  – (Только через год после этого вашингтонский скандал по поводу вигоневых пальто, пальто из неродившихся телят, был готов разразиться) (но сначала он вытащил меховую подкладку). Пальто было громадным, длинным, свисало мне до башмаков.

Я сказал

–  Дени, ты рассчитываешь что я буду ходить по улицам Нью-Йорка в пальто болтающемся до самых башмаков?

–  Я не только на это рассчитываю,  – сказал он надевая мне на голову вязаную лыжную шапочку и натягивая ее на самые уши,  – но еще я рассчитываю что ты будешь и дальше помешивать эти яйца как я тебе сказал.  – Он взбил омлет из шести яиц с четвертью фунта масла и сыра и специй, поставил на медленный огонь и заставил меня помешивать столовой ложкой а сам занялся протиранием пропитанного маслом картофельного пюре через сито, на ужин в полночь. Это было очень вкусно. Он показал мне какие-то бесконечно малые фигурки слонов из слоновой кости (примерно с пылинку) (из Индии) и объяснил какие они хрупкие и как один озорник сдул их у него с ладони в баре на прошлый Новый год. Еще он достал бутылку ликера «Бенедектин» который мы пили всю ночь. Ему хотелось чтобы я познакомил его с Рутами. Я знал что ничего из этого не выйдет. Он старомодный французский raconteur и bon vivant[140] ему нужна жена-француженка, и не следует болтаться по Деревне пытаясь склеить тех холодных одиноких дамочек. Но как всегда он держал меня за руку и рассказывал все свои последние истории, которые повторял в тот вечер когда я пригласил его к Жюльену и Нессе выпить. По этому поводу он отбил телеграмму одной своей незаинтересованной любимице где написал что будет пить коктейли в доме «le grand journaliste,[141] Жюльена Лава», но та не появилась. А после того как он рассказал все свои анекдоты Несса пустилась рассказывать свои и Дени ржал так сильно что обсикался, пошел в ванную (он меня за это убьет), выстирал свои трусы, развесил их, хохоча вернулся, рассеянно забыл про них, и когда Несса и я и Жюльен на следующее утро проснулись с затуманенным взором и печальные, то захохотали глядя на широченные всемирные трусы свисающие с их душа —

–  Это кто такой здоровый их носит?

Но недотепой Дени не был.

36

В огромном вигоневом пальто Дени с лыжной шапочкой надвинутой на уши, по холодным кусучим ветрам декабрьского Нью-Йорка, Ирвин с Саймоном подвели меня к «Русской чайной» на встречу с Сальвадором Дали.

Тот сидел уперев подбородок в изразцовую рукоятку изящно украшенной трости, голубую с белым, рядом со своей женой за столиком кафе. У него были нафабренные усики, тоненькие. Когда официант спросил его чего он хочет тот ответил:

–  Один грейпфрут… роозовый!  – а глаза у него были большие и голубые как у младенца, настоящий oro[142] испанец. Он сказал нам что ни один художник не велик пока не заработал денег. Он что – говорит об Уччелло, о Гьянондри, о Франке?[143] Мы даже не знали что такое деньги на самом деле или что с ними делать. Дали уже прочел статью о «мятежных» «битах» и ему было интересно. Когда Ирвин сказал ему (по-испански) что мы хотим встретиться с Марлоном Брандо (который питался в этой «Русской чайной») тот ответил, взмахнув в мою сторону тремя пальцами,

–  Он прекраснее М. Брандо.

Мне стало интересно почему он так сказал но вероятно со стариной Марлоном у него произошла размолвка. Однако имел в виду он мои глаза, голубые, как и у него самого, и мои волосы, черные, как и у него, и когда я заглянул в его глаза, а он заглянул в мои, мы не смогли выдержать всей этой печали. По сути, когда мы с Дали смотрим в зеркало, оба не можем выдержать всей этой печали. Для Дали печаль прекрасна. Он сказал:

–  Как политик я роялист – мне бы хотелось видеть возрождение Испанского Престола. Франко[144] и остальных вон – Вчера ночью я закончил свою последнюю картину и самым последним штрихом там стали лобковые волосы.

–  В самом деле?

Его жена не обратила абсолютно никакого внимания на эту информацию как будто все так и надо, как оно собственно и есть. Когда вы замужем за Дали с его лобковой тростью, ah Quoi?[145] На самом деле мы очень подружились с его женой пока сам Дали разговаривал на ломаном французско-английско-испанском с сумасшедшим Гарденом, который делал вид что (и в самом деле понимал) понимает его речь.

–  Pero, qu’est ce que vous penser de Franco?

–  C’est nes pas’d топ affaire, топ homme, entiendes?[146]

Меж тем, на следующий день, старый Дени, не сам Дали конечно но тоже ничего, приглашает меня зашибить 4 доллара втаскивая газовую плиту на шестой этаж – Мы гнем себе пальцы, рвем себе запястья, поднимаем плиту и идем шесть этажей вверх в квартиру к голубым, и один из них, видя как из запястья у меня течет кровь, смилостивился и намазал мне его меркурохромом.

37

Подходит Рождество, и Рут Валер осточертел дедушка приславший ей целый переносной телевизор, я направляюсь на юг снова увидеться с мамой – Рут целует меня и любит меня на прощанье. По пути туда я планирую навестить Рафаэля дома у Варнума Рэндома поэтического консультанта Библиотеки Конгресса – какой бардак! Но зато как смешно! Даже Варнум должен это вспоминать с ликованием ужаса. Такси с вокзала завозит меня в пригороды Вашингтона Округ Колумбия.

Я вижу роскошный дом с пригашенными на ночь огнями и звоню в дверь. Отвечает Рафаэль со словами

–  Тебе не следует здесь быть но о том что я здесь я тебе сказал сам и вот ты здесь.

–  Так что Рэндом будет возражать?

–  Нет разумеется нет – но он сейчас спит со своей женой.

–  А пойло есть?

–  У него две прекрасные взрослые дочери которых ты увидишь завтра – Здесь настоящий бал, это не для тебя. В Зоопарк поедем на его «мерседес-бенце» —

–  Дурь есть?

–  Еще осталась с Мексики.

И вот мы зажигаем в большой пустой гостиной с пианино и Рафаэль спит там на тахте чтобы я мог спуститься в цоколь и спать там на маленькой кушетке в задрапированном алькове который Рэндомы для него приготовили.

Спустившись туда и отлетев по дури, я вижу тюбики масляной краски и бумажные альбомы для акварелей и рисую себе две картины прежде чем уснуть… «Ангела» и «Кота»…

А наутро вижу весь ужас, по сути я только усугубил ужас своим по-настоящему докучливым присутствием (но я хотел увидеть Рафаэля). Помню только что невероятный Рафаэль и невероятный я на самом деле навязались этому кроткому и тихому семейству глава которого, Варнум, бородатый Добрый Иезуит я догадываюсь, сносил все с подобающей мужчине аристократической грацией, как мне самому предстояло делать впоследствии? Но Варнум в самом деле знал что Рафаэль великий поэт и увез его в тот день на коктейль в «Иглу Клеопатры» пока я лебезил в гостиной пиша стихи и беседуя с младшей дочерью, 14, и старшей, 18, и пытаясь угадать где в этом доме прячут бурбон «Джек Дэниэлс» – до коего добрался позже —

Вот он Варнум Рэндом великий американский поэт глядящий по телику Кубок Грязи поверх своего «Лондонского литературного приложения», иезуитов кажется вечно интересует футбол – Он показывает мне свои стихи такие же прекрасные как у Мёртона и такие же техничные как у Лоуэлла – Школы письма ограничивают людей, даже меня. Если б в святых самолетах во время войны было что-то мрачное я бы прибавил последний темный штришок. Если б все на свете, когда видят сны о петухах, умирали, как сказал Се Ань, то к рассвету все были бы мертвы и в Мексике, и в Бирме, и в Мире… (и в Индиане). Но в реальном мире ничего подобного не происходит даже на Монмартре когда Аполлинер взбирается по склону у кучи кирпичей, чтоб добраться до своей пьяной комнатенки, а ветры февраля задувают. Благословенна будь поездка.

38

И вот обезумевший Рафаэль с огромным гвоздем и огромным молотком и впрямь колотит в хитро украшенную стенку чтобы повесить свое изображение Микеланджелова Давида маслом-по-дереву – Я вижу как хозяйка дома морщится – Рафаэль очевидно думает что картину будут держать на стене и почитать ее вечно рядом с «болдуиновским» роялем и ширмой эпохи Тянь – Более того после этого он просит завтрака – Я прикидываю что мне б лучше отсюда двигать. Но Варнум Рэндом вообще-то просит меня остаться еще на денек поэтому я весь день провожу за писанием стихов торча по бенни в гостиной и называю их «Вашингтонские блюзы» – Рэндом и Урсо спорят со мною по поводу моей теории абсолютной спонтанности – На кухне Рэндом вытаскивает «Джек Дэниэлс» и говорит

–  Как ты можешь вводить хоть какие-то отточенные или хорошо выношенные мысли в спонтанный поток как ты его называешь? Все это может закончиться невнятной бессмыслицей.  – И это не гарвардское вранье. Но я ответил:

–  Бессмыслица так бессмыслица. Происходит определенное количество контроля типа того как человек рассказывает в баре историю не прерываясь и даже без единой паузы.

–  Ну что ж возможно это станет популярным приемом но я предпочитаю рассматривать свою поэзию как ремесло.

–  Ремесло есть ремесло.

–  Да? В смысле?

–  В смысле искусное. Как ты можешь исповедовать свою искусную душу в ремесле?

Рафаэль встал на сторону Рэндома и завопил:

–  Шелли было плевать на теории о том как он должен написать своего «Жаворонка». Дулуоз ты полон теорий как старый перфессор из колледжа, ты думаешь что знаешь все.  – («Ты считаешь себя единственным», добавил он про себя.) Торжествуя он укатил с Рэндомом в «мерседес-бенце» на встречу с Карлом Сэндбергом или кем-то еще. Это была великая сцена «делания этого» о которой кукарекал Ирвин. Я заорал им вслед:

–  Если б у меня был Университет Поэзии знаете что я бы написал над входом?

–  Нет, что?

–  Поймите Что Ученье Тьма! Господа не жгите мне уши! Поэзия ягнячий прах! Я предрекаю это! Я уведу школы в изгнание! Мне Плевать!  – Они не брали меня на встречу с Карлом Сэндбергом с которым я и так уже познакомился семь лет назад на нескольких вечеринках где он стоял перед камином в смокинге и рассуждал о товарняках в Иллинойсе в 1910-м. И на самом деле обхватил меня руками поехав «Ха ха ха! Ты похож на меня!»

Зачем я все это говорю? Я чувствовал себя брошенным и потерянным даже когда Рафаэль я и жена Рэндома отправились в Зоопарк и я увидел как мартышка-самка дает самцу в рот (или как мы называем это в Нижнем Ист-Сайде, «пунтанг») и сказал

–  Вы видели как они занимаются фелляцией?  – Женщина вспыхнула а Рафаэль сказал

–  Не говори так!  – откуда они-то могли услышать слово фелляция!

Но у нас состоялся один прекрасный обед в центре города, вашингтонцы таращились на бородатого человека в моем вигоневом пальто (которое я отдал Рэндому взамен его летного кожаного с меховым воротником), на двух хорошеньких дочерей с ним, на элегантную жену, на взъерошенного забрызганного грязью черноволосого Рафаэля с альбомом Боито и альбомом Габриэлли в руках и на меня (в джинсах), все мы входим и садимся за столик в глубине заказывая пиво и цыплят. По сути все как по волшебству выгружаемся из крошечного «мерседес-бенцика».

39

Я предвидел новую безотрадность во всем этом литературном успехе. В тот вечер я вызвал такси доехать до автостанции и опорожнил полбутылки «Джека Дэниэлса» дожидаясь его, сидя на кухонной табуретке набрасывая портрет хорошенькой старшей дочери которая собиралась поступать в колледж Сары Лоуренс изучать там все что только есть про Эриха Фромма. Я подарил ей набросок, довольно точный, думая что она сохранит его навечно как Рафаэлева Микеланджело. Но когда мы оба вернулись в Нью-Йорк месяц спустя пришла большая посылка в которой были все наши картины и наброски и заблудившиеся майки, безо всякого объяснения, в смысле «Слава богу что вас тут больше нет». Я их не виню, мне до сих пор стыдно за тот незваный визит и я никогда ничего подобного с тех пор больше не делал и никогда не буду.

Я приехал на автостанцию со своим рюкзаком и сдуру (торча от «Джека Дэниэлса») разболтался с какими-то моряками которые затем наняли парня с машиной поездить по вашингтонским закоулкам в поисках неурочного пузыря. С нами как раз торговался негр-толкач когда подвалил негр-лягаш и захотел нас всех обыскать, но нас было больше. Я просто ушел со своим рюкзаком за плечами, на станцию, влез в автобус и уснул поставив рюкзак у кабины водителя. Когда же я проснулся на заре в Роанук-Рэпидз мешка уже не было. Кто-то подрезал его в Ричмонде. Я уронил голову на сиденье в этом жестком сверкании хуже которого чем в Америке нет нигде в мире с дурацким виноватым бодуном. Целый новый роман («Ангелы Опустошения») целая книжка поэзии, заключительные главы еще одного романа (про Тристессу) вместе со всеми картинами не говоря уже о единственном снаряжении что у меня было на свете (спальник, пончо, свитер святой милости, совершенно простое снаряжение как результат многолетних размышлений) пропали, все пропало. Я заплакал. И поднял взгляд и увидел тусклые сосны у тусклых фабрик Роанук-Рэпидз с единственным последним отчаяньем, как отчаянье человека которому ничего не остается делать как покинуть землю навсегда. Солдаты покуривая ждали автобуса. Толстые старые северокаролинцы наблюдали сцепив руки за спиной. Воскресное утро, я опустевший и лишенный всех своих маленьких трюков что делают жизнь сносной. Пустой сирота сидящий нигде, больной и плачущий. Будто при смерти я видел как мимо пролетают все годы, все силы что прилагал мой отец чтобы сделать жизнь хоть чем-то интересным но закончилась она лишь смертью в сверкании автомобильного дня, автомобильного кладбища, целые стоянки кладбищ повсюду. Я видел угрюмые лица своей матери, Ирвина, Жюльена, Рут, все они пытались верить и дальше без надежды. Голубые студентики колледжа на задних сиденьях автобуса от них еще тошнее думать об их лиловых планах которые все со временем завершатся вслепую в страховой конторе автомобильного кладбища за хер собачий. Где там старый мул похоронен на тех сосновых пустошах или же стервятник только что пообедал? Кака, весь мир кака. Я вспомнил то неимоверное отчаянье когда мне было 24 и я сидел дома у матери весь день пока та работала на обувной фабрике, по сути же сидел в смертном кресле своего отца, глядя как бюст Гёте в никуда. Поднимаясь время от времени побренчать сонатки на фортепьяно, сонаты собственного спонтанного сочинения, затем падать на постель плача. Выглядывая из окна на сверкание автомобилей на бульваре Кроссбэй. Склоняя голову над своим первым романом, продолжать слишком тошно. Недоумевая как это Голдсмит и Джонсон отрыгивались скорбью у своих очагов в жизни которая была слишком долгой. Вот что сказал мне отец той ночью перед смертью: «Жизнь слишком долгая».

Так интересно если Бог это личный Бог которому на самом деле лично небезразлично что с нами происходит, с каждым. Проверяет нас тяготами? Временем? Вопиющим кошмаром рождения и невозможной затерянностью обещания смерти? А зачем? Потому что мы падшие ангелы которые сказали на Небесах «Небеса превосходны, пусть только попробуют иначе» и пали вниз? Но вы или я помним ли такое?

Я помню лишь то что перед рождением было блаженство. Я в самом деле помню темное роящееся блаженство 1917 года хоть и родился в 1922-м! Наступали и уходили Новые годы а я был лишь блаженством. Но когда меня вытащили из чрева матери, посиневшего, синенького малыша, заорали на меня, чтоб я проснулся, и шлепнули меня, и с тех пор я наказан и потерян прочно и все такое. Никто не шлепал меня во блаженстве! Бог есть всё? Если Бог это всё то это Бог меня шлепнул. Я Ему лично не понравился? Должен ли я таскать везде с собой это тело и называть его своим?

Однако в Рэйли высокий голубоглазый южанин сообщил мне что мой мешок отправлен на станцию назначения в Винтер-Парк.

–  Благослови вас Боже,  – сказал я, а он спокойно осмотрел меня с ног до головы еще раз.

40

Что же касается матери, другой такой на свете нет, это точно. Родила ли она меня только лишь для того чтоб малыш утешал ей сердце? Ее желание сбылось.

В это время она уже вышла на пенсию всю жизнь (начиная с 14-и лет) обтачивала обувь на фабриках Новой Англии а потом Нью-Йорка, получала свою пенсию и жила с моей замужней сестрой как нечто вроде горничной хоть и вовсе не была против домашней работы, для нее естественной. Чистая французская канадка родилась в Сен-Пакоме в 1895-м пока ее беременная мать гостила в Канаде приехав из Нью-Хэмпшира. Она родилась близнецом а ее ликующая толстенькая сестренка умерла. (О какой бы она была?) и мать умерла тоже. Поэтому положение моей мамы в мире было немедленно отрезано. Затем в 38 лет умер ее отец. Она ходила в прислугах у тетушек и дядюшек пока не повстречалась с моим отцом который был разъярен тем как с нею обращались. Отец мой покойник, а я сам бродяга, она же снова домработница у родни хоть в свои лучшие времена (Нью-Йорк в войну) она бывало зарабатывала по 120 долларов в неделю на обувных фабриках на Канал-стрит и в Бруклине, когда я бывал слишком болен или слишком печален, чтоб жить самостоятельно с женами и друзьями, и возвращался домой, она полностью содержала меня пока я тем не менее писал свои книги (безо всякой реальной надежды когда-либо их опубликовать, просто художник). В 1949 году я заработал около 1000 долларов на своем первом романе (аванс) но это так ни к чему и не привело поэтому теперь она жила у моей сестры, ее можно было увидеть в дверях, во дворе выносила ведро, у печки жарила мясо, у раковины мыла посуду, у доски для глажки, у пылесоса, все равно вся радостная. Подозрительная параноичка сказавшая мне что Ирвин и Жюльен дьяволы и погубят меня (вероятно правда), она однако большую часть времени радовалась как дитя. Все ее любили. Единственный раз когда у отца была причина пожаловаться на эту приятную крестьянскую женщину это когда она всыпала ему по первое число за то что он проиграл все деньги. Когда старик умирал (в 57 лет) он сказал ей, Мемер, как ее теперь называет мой племянник (сокращенно от grandemère[147]):

–  Энжи, я никогда не представлял себе какая ты превосходная женщина. Простишь ли ты меня когда-нибудь за все плохое что я сделал вроде того когда меня по многу дней не бывало дома, и те деньги что я проиграл, те несколько жалких долларов что я мог бы потратить на тебя с какой-нибудь глупой шляпкой? —

–  Да, Эмиль, но ты всегда давал нам хозяйственные деньги на еду и за квартиру.

–  Да, но я проиграл гораздо больше на скачках и в карты и деньги что я отдавал просто так целой куче бичей – Ах!  – Но теперь когда я умираю наверное, и вот ты работаешь на обувной фабрике, и Джеки вот тут обо мне позаботится, а я этого не стою, теперь я понимаю что потерял – все эти годы —

Как-то ночью он сказал что хотел бы покушать настоящей старой доброй китайской еды поэтому Мемер дала мне пять долларов и заставила проехать на метро всю дорогу с Озон-парка аж до самого Чайнатауна в Нью-Йорке купить китайской еды в коробках и привезти обратно. Па съел все до кусочка но его вырвало (рак печени).

Когда его хоронили она настояла на дорогом гробе, что меня так дьявольски разозлило, но дело не только в этом, хоть я на этот счет и не злился, она заставила перевезти его старое милое тело в Нью-Хэмпшир чтоб отпеть и похоронить его там рядом с его первым сыном, Жераром, моим святым братом, поэтому теперь, когда грохочет гром над Мехико где я пишу это, они до сих пор там, бок о бок, 35 и 15 лет как уже в земле, но я ни разу не приезжал на могилы зная что там лежат не Папа Эмиль или Жерар на самом деле, а только навоз. Ибо если душа не может вырваться из тела отдайте мир Мао Цзэдуну.

41

Я-то знаю лучше – Бог должен быть личным Богом потому что я знал множество того чего в текстах не было. По сути когда я поступил в Коламбию нас там пытались учить только Марксизму, но мне было до ноги. Я пропускал занятия и отсиживался у себя в комнате и спал в объятьях Господа. (Это то что диалектические материалисты называют «херувимскими наклонностями» или психиатры называют «шизоидными наклонностями».) Спросите у моего отца и моего брата в их могилах о наклонностях.

Я вижу как они склоняются к золотой вечности, где все восстановлено навеки, где на самом деле все что ты любил сведено целиком в Одну Сущность – в Единственную.

Теперь в канун Рождества мы все сидели потягивая мартини перед ТВ. Бедный маленький славный Дэви серый котик ходивший раньше за мной следом в леса Северной Каролины когда я с собаками удалялся туда медитировать, бывало значит прятавшийся у меня над головой на дереве, иногда сбрасывал вниз веточку или листик чтоб я его заметил, теперь стал ободранным кошаком ударился в загулы и потасовки а однажды его даже ужалила змея. Я пытался посадить его к себе на колени но он больше уже не помнил. (На самом деле мой зять все время вышвыривал его за дверь.) Старый Боб пес обычно водивший меня через леса полночными тропами, почему-то сияя белым, он теперь уже умер. Я думаю Дэви скучал по нему.

Я вытащил альбомчик и набросал Ма как она дремлет в кресле на полночной мессе из Нью-Йорка. Когда потом я показал рисунок одной подруге в Нью-Йорке та сказала что она выглядит очень средневеково – сильные руки, суровое спящее лицо, отдохновение в вере.

Однажды я притащил домой пятерых торчков в Мехико которые продавали мне дурь но все они оказались ворами, украли у меня мой скаутский нож, фонарик, «мурин» и «ноксиму»[148] пока я стоял спиной, хоть я и заметил но не сказал ничего. В одном месте их вожак стоял у меня за спиной, а я сидел, с добрых полминуты молчания, и за это время как мне пришло в голову он вероятно собирался ударить меня моим же ножом чтоб они смогли обыскать всю квартиру в свое удовольствие ища мои спрятанные деньги. Я даже не испугался, я просто сидел там наплевав, торча. Когда воры наконец ушли на рассвете один все хотел чтоб я отдал ему дождевик за 50 долларов, я сказал «Non» четко, наверняка, окончательно, добавив что мама меня убьет: «Mi madre, пух!» жестом показав удар в собственную челюсть – На что странный вожак сказал по-английски: «Значит ты чего-то действительно боишься».

На веранде дома стояло мое старое бюро с откидной крышкой где хранились все неопубликованные рукописи и тахта на которой я спал. Сидеть за старым бюро и смотреть было грустно. Вся работа что я сделал за ним, четыре романа и бессчетные сны и стихи и заметки. За ним я вдруг понял что работал так же прилежно как и любой другой человек на свете поэтому за что я себя упрекаю, наедине с собой или иначе? Святой Павел писал (Кор. 8: 10): «Для того я и пишу все эти послания заочно, чтобы на деле лично не употреблять строгости по власти, данной мне Господом к созиданию, а не к расстройству вашему».[149]

Когда я уезжал, после того как Ма приготовила громадный вкуснейший обед с индейкой на Новый год, я сказал ей что вернусь Осенью перевезти ее в собственный маленький домик, прикидывая что заработаю как раз достаточно на книжке которую только что приняли. Она сказала

–  Oui Жан, мне и впрямь хочется свой махонький домик,  – чуть не плача, и я поцеловал ее на прощанье.  – Не давай этим бродягам в Нью-Йорке себя ни во что втянуть,  – добавила она, поскольку была убеждена что Ирвин Гарден задался целью меня доконать, как почему-то предсказал мой отец, сказав: «Энжи, скажи Джеку что Ирвин Гарден постарается однажды его погубить, и этот Хаббард тоже – Жюльен-то еще ничего – Но Гарден и Хаббард погубят его». И было жутко не обращать внимания поскольку он произнес это перед самой смертью, тихим пророческим голосом, так словно я был каким-то важным святым Павлом или даже самим Иисусом с предопределенными Иудами и недругами в Царствии Небесном.  – Держись от них подальше! Держись за свою подружку которая прислала тебе сигары!  – закричала Ма имея в виду коробку сигар которые мне на Рождество прислала Рут Валер.  – Они погубят тебя если дашь им волю! Мне не нравятся их странные рожи!  – И все же, как ни странно, я ехал как раз в Нью-Йорк занять у Ирвина 225 долларов чтоб отправиться морем в Танжер Марокко в гости к Хаббарду!

У-ух.

42

А между тем в Нью-Йорке, по сути, Ирвин и Рафаэль и Рут Валер позировали для зловещих фоток на квартире у Рут где Ирвин был в глухом черном свитере, Рафаэль в злобном чепчике (очевидно ухаживая за Рут) а сама Рут в своей пижаме.

Рафаэль постоянно флиртовал с моими девчонками. К несчастью мой Па так никогда и не познакомился с ним.

Из поезда на пути в Нью-Йорк я видел беременную женщину толкавшую детскую коляску перед кладбищем.

(Стишок получился.)

Первым под руку когда я распаковывал вещи в спальне у Рут Валер мне попался журнал «Лайф» что собирался снять нас всех в печатной и рамочной лавочке Жерара Роуза в Гринич-Виллидж, что и было устроено Ирвином. Жерару Роузу я никогда не нравился и вся эта затея ему тоже была абсолютно не по душе. Жерар был оригинальным отрешенным подземным которого так всё затрахало, безразличным, однако симпатичным как Жерар Филип, однако таким опущенным, таким скучающим, что когда Хаббард познакомился с ним то сказал мне так заметив по поводу Жерара: – «Я могу себе представить как мы с Жераром сидим в баре и тут в Нью-Йорк вторгаются монголы – Жерар подпирает голову рукой и говорит „Везде татарва“». Но мне Жерар нравится разумеется и когда я наконец опубликовал свою книгу той Осенью он завопил: «Хо хо! Повеса бит-поколения? Хочешь „мерседес“ купить?» (как будто я мог себе это позволить тогда или теперь.)

Поэтому ради «лайфовских» фотографов я надрался, вторчал, причесался и заставил их снять меня стоящим на голове:

–  Расскажите всем что так не нужны никакие доктора!

Те даже не улыбнулись. Они сделали и другие снимки Рафаэля и Ирвина и Саймона и меня сидящих на полу, взяли у нас интервью и сделали заметки, ушли, пригласив нас на вечеринку, и так никогда и не напечатали ни картинок ни статьи. Есть поговорка в этих кругах что пол кабинета ответсека журнала «Лайф» на фут завален «Потерянными лицами», или «Лицами с пола ответсека». Этому не суждено было погубить мою потенциальность как художника, писателя, но было ужасной растратой энергии и в каком-то смысле скверной шуткой.

Между тем мы отправились на указанную вечеринку и услыхали как человек в костюме от «Братьев Брукс» сказал:

–  Кто хочет быть кайфоломщиком в конце концов?

Как только мы услышали слово «кайфоломщик» мы тут же свалили, что-то как-то тут не так, будто вожатый в летнем лагере перднул.

43

Да, это было только начало. Но все по-прежнему было ужасно смешно в те дни, как Рафаэль рисовал половой краской фреску на стене бара на углу 14-й улицы и 8-й авеню за деньги, а владельцами бара были здоровые итальянские гангстеры с пушками. Они стояли вокруг в просторных костюмах пока Рафаэль рисовал на стенке огромных монахов.

–  Чем больше смотрю тем больше мне нравится,  – сказал один бандюга, срываясь к телефону когда тот зазвонил, принимая ставку и засовывая бумажку себе в шляпу. Бандюга-бармен как-то сомневался:

–  Ну не знаю, мне кажется Рафаэль сам не знает чего хочет.

Рафаэль вихрем разворачивается с кистью в руках, на другой руке указательный палец к большому как итальянец,

–  Ссушьте, парни? Вы ни черта не смыслите в красоте! Вы все кучка крутых бандитов откуда вам знать в чем сокрыта красота? Красота сокрыта в Рафаэле!

–  Почему это красота сокрыта в Рафаэле?  – спрашивают они несколько обеспокоенно, почесывая подмышки, сдвигая на затылки шляпы, отвечая на звонки и принимая еще ставки.

Я сидел там с пивом и не знал что произойдет. Но Рафаэль орал на них: я вдруг понял что из него вышел бы самый прекрасный и убедительный бандит в Нью-Йорке или даже во всей Мафии.

–  Эх! Всю свою жизнь лопаете леденцы на Кенмэр-стрит а потом когда подрастаете то не приносите с собой никакой леденцовой красоты. Взгляните на эту картину! Это ж красота!

–  А я на ней есть?  – спрашивает бармен, Рокко, с ангельским взглядом снизу вверх на фреску чтоб рассмешить остальных бандитов.

–  Конечно есть, ты монах в конце, черный монах – Тебе нужны только белые волосы!  – вопит Рафаэль окуная свою кисть в ведерко с белой краской и неожиданно малюя громадные белые водопады вокруг головы черного монаха.

–  Эй!  – вскрикивает Рокко всерьез изумленный.  – У меня нету белых волос и даже длинных белых волос нету?

–  Теперь есть потому что я так произнес, я объявил тебя Красивой Прической!  – и Рафаэль ляпает еще больше белого по всей росписи, на самом деле портя ее поскольку все смеются а он ухмыляется своей тонкой Рафаэлевой усмешкой как будто у него в горле полно хохота который он не хочет выпускать наружу. И вот тогда-то я и впрямь полюбил его потому что он не боялся никаких бандитов, а по сути и сам был бандитом и бандиты это знали. Когда мы спешим из бара обратно на фатеру к Рут поужинать спагетти Рафаэль говорит мне сердито:

–  Ах, я наверное брошу поэтическую фигню. Она ничего не дает мне. Я хочу голубков на коньке своей крыши и виллу на Капри или на Крите. Я не хочу разговаривать с этими обдолбанными шулерами и громилами, я хочу встречаться с графьями и принцессами.

–  Тебе ров нужен?

–  Мне нужен ров в форме сердца как у Дали – Когда я встречусь с Кёрком Дагласом я не хочу перед ним извиняться.

А у Рут он сразу пускается в дела и варит консервированных моллюсков в бачке с маслом, одновременно варя спагетти, и, выливая все это, перемешивает, делает салат, зажигает свечу, и у нас у всех получается совершенный Итальянский Ужин со Спагетти и Моллюсками и с хохотом. Врываются певцы из авангардной оперы и начинают распевать прекрасные песни из Блоу и Пёрселла вместе с Рут Эриксон но Рафаэль мне говорит:

–  Что это за придурки (почти что «пидурки»)  – Жутики, чувак.

Ему хочется поцеловать Рут Валер но тут я поэтому он вылетает найти себе девчонку в баре на Минетта-лейн, смешанный бар для цветных и белых уже закрыт.

А на следующий день Ирвин укатывает нас с Саймоном и Рафаэлем на автобусе в Резерфорд Нью-Джерси на встречу с Уильямом Карлосом Уильямсом старым великим поэтом Америки XX века. Уильямс всю свою жизнь районный врач, его кабинет по-прежнему там где он осматривал больных 40 лет и добывал свой материал для тонких Томас-Хардиевых стихов. Он сидит там глядя в окно пока мы все читаем ему свои поэмы и прозу. Ему на самом деле скучно. А кому б не было в 72? Он все так же худ и моложав и величествен, однако, и под конец спускается в погреб и выносит оттуда бутылку вина приободрить нас всех. Говорит мне:

–  Продолжай писать вот так же.

Ему очень понравились стихи Саймона и позже он пишет в рецензии что Саймон действительно самый интересный новый поэт в Америке (Саймон склонен писать строки вроде «Проливает ли пожарный кран столько же слез сколько я?» или «У меня красная звезда на сигарете»)  – Но конечно же Д-р Уильямс любит Ирвина из соседнего Патерсона Нью-Джерси больше всех из-за его громадной, в некотором роде неподвластной критике воющей в целом одинаковости великости (как Диззи Гиллеспи на трубе, Диззи кончает волнами мысли, а не фразами)  – Пусть Ирвин или Диззи разогреваются и стены падают, по крайней мере стены вашей ушной веранды – Ирвин пишет о слезах с громким слезным стоном, Д-р Уильямс достаточно стар чтобы понять – На самом деле исторический случай и наконец мы обдолбанные поэты просим у него последнего совета, он встает глядя сквозь муслиновые шторки своей гостиной на нью-джерсийское дорожное движение снаружи и говорит:

–  Там полно всякой сволочи.

Я недоумеваю по этому поводу с тех самых пор.

А я провел бо́льшую часть времени за беседой с очаровательной женой доктора, 65, которая рассказывала каким Билл был симпатичным в молодые годы.

Но вот вам мужчина.

44

Отец Ирвина Гардена Гарри Гарден заезжает домой к Д-ру Уильямсу отвезти нас домой, в его собственный дом в Патерсоне где нас ждет ужин и большой разговор о поэзии – Гарри сам поэт (появляется на редакционной странице «Таймс» и «Трибьюн» несколько раз в год с идеально срифмованными стихами о любви и печали)  – Но у него есть конек, хохмы и как только он входит в дом Д-ра Уильямса так сразу говорит

–  Винцо попиваете, а? Когда стакан у тебя постоянно пуст вот тогда тянешь по-настоящему —

–  Ха ха ха,  – Довольно-таки недурная хохма, даже, но Ирвин смотрит на меня оцепенев будто это какая-то невозможная в обществе сцена из Достоевского.

–  А ничего так себе купить галстук вручную расписанный пятнами подливки?

Гарри Гарден преподает в старших классах ему под 60 собирается на пенсию. У него голубые глаза и песочные волосы как у его старшего сына Леонарда Гардена, ныне юриста, в то время как у Ирвина черные волосы и черные глаза его прекрасной матери Ребекки, о которой он писал, ныне покойной.[150]

Гарри весело везет нас всех к себе домой являя в десять раз больше энергии чем мальчишки что по молодости годятся ему во внуки. У него на кухне с закручивающимися лохмотьями обоев я до чертиков опиваюсь вином пока он читает и хохмит за кофе. Мы удаляемся к нему в кабинет. Я давай читать свое глупое отвязное стихотворение где одни хрюки или «г р р р р» да «ф р р р р т» которыми описываются звуки уличного движения в Мехико —

Рафаэль выпаливает

–  Ах это не поэзия!  – а старик Гарри смотрит на нас откровенными голубыми глазами и говорит:

–  Вы мальчики ссоритесь?  – и я ловлю быстрый взгляд Ирвина. Саймон нейтрален на Небесах.

Ссора с Рафаэлем-Бандитом переносится на когда мы ловим патерсоновский автобус на Нью-Йорк, я заскакиваю внутрь, плачу за проезд, Саймон платит за себя (Ирвин остался с отцом) но Рафаэль взывает

–  У меня нет денег, заплатил бы ты за меня Джек?  – Я отказываюсь. Саймон платит за него деньгами Ирвина. Рафаэль начинает пылко наезжать на меня по поводу того что́ я за бессердечный прижимистый канук. К тому времени как мы доезжаем до терминала Управления порта я практически пла́чу. Он все повторяет: – Ты только прячешь деньги в своей красоте. Это тебя уродует! Ты сдохнешь с деньгами в кулаке и еще будешь спрашивать почему это Ангелы не хотят тебя возносить.

–  А у тебя нет денег потому что ты их все время тратишь.

–  Да я все время их трачу! А почему бы и нет? Деньги это ложь а поэзия это истина – Смог бы я заплатить за билет истиной? Понял бы меня шофер? Нет! Потому что он как ты, Дулуоз, испуганный скаредный и даже жадножопый сукин сын и деньги он прячет у себя в носках купленных в мелочной лавке. И ему хочется только СДОХНУТЬ!

Но хоть я и мог бы с ним много поспорить как например спросить чего ж он тогда профукал все денежки на самолет из Мексики когда мог бы поехать с нами горестной машиной, я не могу ничего сделать лишь стираю слезы с глаз. Не знаю почему, может потому что он прав когда все сказано и сделано и нам всем дадены хорошие деньги на все наши похороны, йяй – О все похороны предстоящие мне, куда придется надевать галстуки! Похороны Жюльена, похороны Ирвина, похороны Саймона, похороны Рафаэля, похороны Ма, похороны моей сестры, а ведь я уже надевал галстук и уныло глядел в землю на похоронах своего отца! Цветы и похороны, утрата широких плеч! Не будет больше нетерпеливого клекота каблуков по тротуару куда-то одна лишь безотрадная борьба в могиле, как во французском кино. Крест и тот не может встать прямо в таком шелку и жиже – О Талейран!

–  Рафаэль я хочу чтобы ты знал что я люблю тебя.  – (Эта информация была с готовностью передана Ирвину на следующий день Саймоном, который увидел ее значимость.)  – Но не доставай меня деньгами. Ты всегда треплешься что деньги тебе не нужны а сам же только их и хочешь. Ты в ловушке невежества. Я по крайней мере признаю это. Но я тебя люблю.

–  Оставь себе свои деньги, я уезжаю в Грецию и у меня будут видения – Люди будут давать мне деньги а я буду их отбрасывать прочь – Я буду спать на деньгах – Я буду ворочаться во снах на деньгах.

Шел снег. Рафаэль проводил меня до Рут Валер где мы должны были ужинать и рассказывать ей про свою встречу с Уильямом Карлосом Уильямсом. Я заметил странное выражение у нее в глазах, и у Рут Эриксон тоже.

–  Что случилось?

В спальне любовь моя Рут рассказывает что ее психоаналитик посоветовал ей сказать мне чтоб я выселялся из ее комнаты и шел снимать себе свою поскольку это нехорошо ни для ее души ни для моей.

–  Да этот ублюдок сам хочет тебе вставить!

–  Ага – мозги на место. Он сказал что ты мною пользуешься, что ты безответственный, от тебя ничего хорошего, ты напиваешься, притаскиваешь пьяных дружков – в любое время ночи – Я не могу отдохнуть.

Я собираю все снаряжение и ухожу с Рафаэлем в усиливающийся буран. Мы спускаемся по Бликер-стрит, или Блеклейшей улице, она же. Рафаэлю теперь грустно за меня. Он целует меня в щеку, когда уходит (ужинать с девушкой где-то на окраине), и говорит:

–  Бедный Джек, прости меня Джеки. Я тоже тебя люблю.

Я совсем один в снегу поэтому иду к Жюльену и мы снова напиваемся перед телевизором, Жюльен в конце свирепеет и сдирает с меня рубашку и даже вместе с майкой прямо со спины и я сплю пьяный на полу в гостиной до полудня.

На следующий день я снимаю себе номер в отеле «Марлтон» на 8-й улице и начинаю перепечатывать то что написал в Мексике, через два интервала аккуратно для издателей, тысячи долларов спрятанные в этом моем рюкзачке.

45

С оставшейся десяткой я спускаюсь в аптеку на углу 5-й авеню купить пачку хабариков, прикидывая что смогу еще сегодня ночью купить жареную курицу и съесть ее за машинкой (одолженной у Рут Валер). Но в аптеке этот тип говорит:

–  Ну как дела в Глакаморе?[151] Ты за углом живешь или в Индиане? Знаешь что сказал этот старый козел прежде чем сыграть в ящик…

А потом когда я возвращаюсь к себе в комнату то обнаруживаю что он дал мне сдачу только с пятерки. Забил мне баки и недодал. Я снова иду в магазин но он уже сменился, ушел, и управляющий смотрит на меня с подозрением.

–  У вас ловчила в магазине работает который сдачу недодает – Я не хочу ни на кого показывать пальцами но верните мне мои деньги – Я есть хочу!

Однако деньги так и не вернули и пришлось засунуть в жопу палец. Я продолжал печатать на одном кофе. Позже позвонил Ирвину и тот велел мне позвонить девушке Рафаэля с окраины может получится пожить с нею поскольку Рафаэль ее уже задолбал.

–  Почему Рафаэль ее задолбал?

–  Потому что он все время валяется на кушетке и говорит «Покорми Рафаэля»! Чесслово! Я думаю ты ей понравишься. Ты просто будь четким милым Джеком и позвони ей.  – Я ей позвонил, зовут Элис Ньюмен, и сказал что умираю от голода и не встретится ли она со мною у «Хауарда Джонсона» на 6-й авеню и не купит ли мне пару франкфуртов? Та ответила ладно, она маленького роста блондинка в красном пальто. В 8 часов вечера я увидел как она зашла.

Она купила мне хот-догов и я их проглотил. Я уже посмотрел на нее и сказал:

–  А что скажешь, если я останусь у тебя, мне надо много печатать а меня обдурили с деньгами сегодня в аптеке.

–  Как хочешь.

46

Но это стало началом возможно самого лучшего романа в моей жизни потому что Элис была интересной молодой женщиной, еврейкой элегантной среднего класса печальной и чего-то ищущей – Она выглядела чертовски по-польски, с ногами крестьянки, голым низким низом, torque[152] волос (светлых) и печальными понимающими глазами, по сути, она как бы влюбилась в меня. Но это было лишь потому что я ей не навязывался. Когда я просил яичницы с ветчиной и яблочным соусом в два часа ночи она готовила с радостью поскольку я просил искренне. Искренне? Что неискреннего в «Покорми Рафаэля»? Старушка (22) Элис однако говорила:

–  Ты наверно станешь большим литературным богом и все тебя будут жрать с потрохами, поэтому ты должен мне позволить себя оберегать.

–  А как жрут литературных богов?

–  Их достают. Грызут и грызут пока от тебя ничего не останется.

–  А ты откуда все это знаешь?

–  Книжки читала – С авторами знакомилась – Я сейчас сама роман пишу – Думаю назвать его «Лети сейчас, плати потом» но издатели боятся что у них будут неприятности с авиалиниями.

–  Тогда назови его «Заплати мне пенни завтра».

–  Это мило – Прочесть тебе главу?

Совершенно неожиданно я оказался в спокойном доме под лампой с тихой девушкой которая обернется страстной в постели, как я увидел, но боже мой – Мне не нравятся блондинки.

–  Мне не нравятся блондинки,  – сказал я.

–  Может я тебе понравлюсь. Хочешь я выкрашу волосы?

–  У блондинок слишком мягкие личности – Мне целые будущие жизни еще с этой мягкостью сражаться —

–  Так тебе нужна жесткость? Рут Валер на самом деле не такая четкая как ты думаешь, она в конце концов всего-навсего неуклюжая деваха которая не знает что делать.

И так у меня появился товарищ, и тем паче я это увидел в тот вечер когда напился в «Белой Лошади» (Норман Мейлер сидел в глубине болтая об анархии с пивной кружкой в руке. Боже мой а нас будут поить пивом в Революцию? или Желчью?)  – Вдрызг, и тут входит Рут Валер выгуливая пса Эриксон и начинает убалтывать меня пойти с нею домой на ночь.

–  Но я теперь живу с Элис —

–  А разве меня ты больше не любишь?

–  Ты же сама сказала что тебе сказал твой врач что —

–  Кончай!

Но тут в «Белой Лошади» откуда-то возникает Элис и выволакивает меня оттуда как бы за волосы, в такси и к себе домой, из чего я узнаю: Элис Ньюмен не собирается никому позволять красть у нее ее мужика, кем бы он ни был. И я возгордился. Я пел «Я глупец» Синатры всю дорогу домой в такси. Такси мчало мимо океанских судов ошвартованных у пирсов Северной Реки.

47

И на самом деле мы с Элис были дивными здоровыми любовниками – Она от меня хотела всего лишь чтоб я делал ее счастливой и сама делала все что было в ее силах чтоб я тоже был счастлив, чего было достаточно —

–  Ты должен знать больше еврейских девушек! Они тебя не только любят но и приносят тебе ржаной хлеб со сладким маслом к утреннему кофе.

–  Чем занимается твой отец?

–  Сигары курит —

–  А мать?

–  Вяжет кружевные салфеточки в гостиной —

–  А ты?

–  Не знаю.

–  Так ты значит собираешься стать большой романисткой – Какие у тебя образцы для подражания?

Но образцы у нее совершенно не те, однако я знал что у нее получится стать первой великой писательницей в мире, но я полагаю, я думаю, ей хотелось детей во что бы то ни стало и как бы оно ни было – Она была мила и я ее по-прежнему люблю сегодня ночью.

К тому же мы остались вместе на ужасно долгое время, на годы – Жюльен называл ее Экстазным Пирожком – Ее лучшей подруге, темноволосой Барбаре Липп, по стечению обстоятельств случилось влюбиться в Ирвина Гардена – Ирвин и направил меня в гавань. В этой гавани я спал с нею с целью занятий любовью но после того как мы все делали я уходил во внешнюю спальню, где постоянно держал открытым зимнее окно а радиатор выключенным, и спал там в своем спальнике. Со временем я таким образом наконец избавился от своего туберкулезного мексиканского кашля – Я не такой тупой (как вечно твердила Ма).

48

И вот Ирвин со своими 225 долларами в кармане сначала ведет меня в Рокфеллеровский Центр за моим паспортом после чего мы бродим по центру города болтая обо всем на свете как бывало раньше в колледже —

–  Так значит теперь ты едешь в Танжер повидаться с Хаббардом.

–  Мама говорит что он меня погубит.

–  О вероятно попытается но у него ничего не выйдет, как и у меня,  – уткнувшись головой мне в щеку и смеясь. Такой вот Ирвин.  – Как насчет всех людей что хотят погубить меня но я продолжаю прислоняться головой к мосту?

–  К какому мосту?

–  К Бруклинскому. К мосту через реку Пассаик в Патерсоне. Даже к твоему мосту на Мерримаке полному безудержного хохота. Ко всяким мостам. Я прислоняюсь головой к любому старому мосту в любое время. Черномазый в сортире на Седьмой авеню что прислоняется головой к унитазам или что-то типа. Я не борюсь с Богом.

–  А кто такой Бог?

–  Тот большой радар в небесах, наверное, или видят мертвые глаза.  – Он цитировал одно свое подростковое стихотворение, «Видят мертвые глаза».

–  Что видят мертвые глаза?

–  Помнишь то здоровое здание которое мы видели как-то утром на Тридцать четвертой улице, когда улетели, и сказали что в нем сидит великан?

–  Ага – и у него еще ноги наружу торчат или что-то вроде? Это давно было.

–  Так вот мертвые глаза видят этого Великана, не меньше, если только невидимые чернила уже не стали невидимыми и даже Великан не исчез.

–  Тебе нравится Элис?

–  Ничего.

–  Она мне говорит что эта Барбара в тебя влюблена.

–  Да наверное.  – Ему было скучно как никогда.  – Я люблю Саймона и не хочу чтоб какие-то там толстые жены-еврейки орали на меня моя посуду – Погляди-ка что за тошнотная харя мимо прошла.  – Я обернулся и увидел спину какой-то дамы.

–  Тошнотная? Почему?

–  С глумливым выражением и безнадегой, отвалила навсегда, фу.

–  Разве Бог ее не любит?

–  Ох перечитай еще раз Шекспира или еще кого-нибудь, ты уже чуть ли не слезу готов пустить.  – Но ему неинтересно было даже произносить это. Он озирался в Рокфеллер-билдинг.  – Смотри кто там.  – Там была Барбара Липп, она помахала и подошла к нам.

А после краткого разговора и после того как мы получили мой паспорт, мы пошли пешком в центр просто болтая о том и сем и только перешли угол Четвертой авеню и 12-й улицы, как нам снова замахала руками Барбара, но это случайно, в самом деле очень странное совпадение.

–  Ага, похоже я сегодня уже второй раз с вами сталкиваюсь,  – говорит Барбара, как две капли воды похожая на Ирвина, черные волосы, черные глаза, такой же тихий голос.

Ирвин говорит:

–  Мы искали великанскую дозу.

–  Что такое великанская доза?  – (Барбара)

–  Такая здоровая доза говна.

И ни с того ни с сего они начинают долгие жидовские разборы насчет дозы говна которых я даже понять не могу, ржут на улице передо мной, хихикают по сути. Эти ленивые леди с Манхэттена…

49

И вот я покупаю себе билет на пароход в замызганной конторе югославского пароходства на 14-й улице и отход у меня в воскресенье – Судно это пароход «Словения», сегодня пятница.

Утром в субботу я появляюсь в квартире Жюльена в темных очках из-за давшего по глазам бодуна и с шарфом на шее чтоб успокоить кашель – Со мною Элис, мы в последний раз проехались на такси вдоль пирсов реки Гудзон поглазеть на громадные тонкие заточенные носы «Либертэ» и «Королев Элизабет» уже готовых бросить якоря в Ле-Гавре – Жюльен смотрит на меня и кричит

–  Фернандо!

Фернандо Ламаса[153] мексиканского актера имеет он в виду.

–  Фернандо старый международный roue![154] Едешь в Танжер про ай-рабских девчонок разузнать, хей-й?

Несса увязывает детишек, у Жюльена сегодня выходной, и мы все вместе едем на мой пирс в Бруклин закатить прощальную вечеринку в каюте у меня на судне. У меня целая двухместная отдельная каюта на одного поскольку югославским флотом никто не плавает кроме шпионов и conspirateurs.[155] Элис в восторге от корабельных мачт и полуденного солнца на водах гавани хоть и променяла Вулфа на Триллинга давным-давно. Жюльену хочется одного – полазить с детишками по основанию мачты под палубой. Между тем я смешиваю напитки в каюте которая уже перекосилась потому что загружают сначала левый борт и вся палуба дает крен. Милая Несса приготовила мне в дорогу подарок, «Danger á Tanger»,[156] дешевый французский романчик про арабов которые сбрасывают кирпичи на головы британского консульства. Члены экипажа даже не говорят по-английски, только по-югославски, хоть и окидывают Нессу и Элис властными взглядами как будто могут говорить вообще на всех языках. Мы с Жюльеном ведем его мальчишек на капитанский мостик посмотреть на погрузку.

Представьте когда нужно путешествовать сквозь время каждый день своей жизни влача собственное лицо и делая так чтоб оно походило на собственное лицо! Вот так Фернандо Ламас! Бедный Жюльен со своими усами и впрямь влачит лицо сурово и нескончаемо что бы там ни говорили, будь они хоть философами хоть кем. Соткать эту сочную маску и пускай себе походит на вас, пока печень собирает, сердце колотится, этого достаточно чтоб Господь расплакался со словами «Все мои чада мученики и хочу Я чтоб вернулись они в совершенной безопасности! Зачем испустил Я их в самом начале, затем что хотел посмотреть плотское кино?» переменным женщинам которые улыбаются это даже и не снится. Бог Кто есть всё, Уже Такой, Тот Которого я видел на Пике Опустошения, тоже улыбающаяся беременная женщина даже не мечтающая об этом. И уж если жаловаться на то как обошлись с Кларком Гейблом в Шанхае или с Гэри Купером в Полуденном Городке[157] или как меня сводят с ума старые потерянные дороги в колледж под луной, да-да, в лунном свете, лунный свет, освети мне это, лунный свет – Насвети мне луна немного мутного самогона, отверди меня. Жюльен продолжает напрягать губы, плёрк, а Несса держит высокоскулую плоть на депоненте, а Элис мычит «Хум» в длинноволосой печали и даже детишки умирают. Старый Фернандо-Философ хотел бы рассказать Жюльену то что можно растрезвонить всем по Всемирному Телеграфу. Но Югославские Краснозвездные стивидоры имели все это в виду пока у них есть хлеб, вино и баба – Хоть они и могут кидать свирепые взгляды вдоль каменных стен на Тито когда тот проходит мимо, йаа – Эти дела с держанием вашего ваш-лица вам каждый день, можно бы и отпустить пусть падает (как Ирвин пытается) но в конце от ангельского вопроса вы немало удивитесь. Мы с Жюльеном мешаем безумные напитки, выпиваем их, они с Нессой и детишками уходят в сумерках по трапу а Элис и я лежим мертвецки у меня в койке, до одиннадцати утра, когда югослав-стюард стучится ко мне в дверь, говорит:

–  Вы остаетесь на судне? О’кей?  – и сходит в Бруклин напиться вместе с экипажем – Элис и я просыпаемся в час ночи, рука об руку на ужасающем корабле, ах – Только один вахтенный в одиночестве на обходах – Все пьют в барах Нью-Йорка.

–  Элис,  – говорю я,  – давай поднимемся и помоемся и поедем на метро в Нью-Йорк – Поедем в Вест-Энд и выпьем развеселого пива.  – А что в этом Вест-Энде кроме смерти все равно?

Элис хочется одного – поплыть со мною в Африку. Но мы одеваемся и спускаемся под ручку по трапу, пустой пирс, и пускаемся через громадные плацы Бруклина банды хулиганья со мной с бутылкой вина у меня в руке как с оружьем.

Я никогда не видал округи опаснее этих бруклинских стройплощадок за пирсом Буш-Терминала.

Мы наконец добираемся до Боро-Холла и ныряем в подземку, линия Ван-Кортландта довозит нас до самого угла 110-й улицы и Бродвея и мы заходим в бар где мой старый любимый бармен Джонни подает пиво.

Я заказываю бурбон и виски – Мне является видение изможденных ужасных смертельных лиц что проходят одно за другим сквозь бар мира но боже мой все они на поезде, на бесконечном поезде, и он бесконечно мчится на Кладбище. Что делать? Я пытаюсь сказать Элис:

–  Лиси, я вижу лишь кошмар и ужас повсюду —

–  Это потому что ты заболел оттого что слишком много пьешь.

–  Но что мне делать с кошмаром и ужасом которые я вижу?

–  Заспи их, чувак —

–  Но бармен озарил меня тусклейшим взглядом – как будто я уже умер.

–  Может и так.

–  Потому что я не остаюсь с тобой?

–  Ну да.

–  Но это самозамкнутое глупое бабье объяснение того кошмара который у нас обоих —

–  У обоих и поровну.

Бесконечный поезд на бесконечное кладбище, полное тараканов, все бежал и бежал в голодные изможденные глаза Джонни-Бармена – Я сказал:

–  Джонни разве ты не видишь? Мы все созданы для измены?  – и вдруг понял что слагаю стихи вообще из ничего, как всегда, поэтому если б я был Счетным Механическим Устройством Берроуза[158] все равно заставлял бы цифры танцевать ко мне. Все, все, ради трагедии.

А бедняжка Лиси, она не поняла гойшевого меня.

Переходим к Части Три.

Часть третья

Проездом через Танжер, Францию и Лондон

50

Какой же безумной картинкой может быть портрет типичного американца, сидящего на судне грызя в задумчивости ногти куда бы в самом деле поехать, что сделать дальше – Я вдруг понял что мне вообще некуда приткнуться.

Но именно в этом путешествии в моей жизни произошла великая перемена которую я назвал «полным оборотом» на той предыдущей странице, поворотом от молодежного храброго чувства приключения к полной тошнотности по поводу опыта мира вообще, отвращения по всем шести чувствам. И как я уже сказал первый признак этого отвращения возник во время сонного комфортабельного уединения двух месяцев на горе Опустошение, еще до Мехико, с коего времени я снова стусовался со всеми своими корешами и старыми приключениями, как вы видели, и не так уж и «мило», но теперь я снова был один. И то же самое ощущение пришло ко мне: Избегай Мира, это просто куча праха и тоски и в конце концов ничего не значит. Но что делать вместо этого? и вот меня неумолимо влечет к дальнейшим «приключениям» через все море. Но на самом деле только в Танжере после передозы опием этот оборот по-настоящему защелкнулся и замкнулся. За минуту – но между тем еще одно переживание, в море, заразило меня боязнью мира, как зловещее предвестье. То была громадная буря что обрушилась на нашу посудину с Севера, от Януариев и Плениариев Исландии и Баффинова залива. Во время войны я на самом деле плавал в тех Северных морях Арктики но только летом: теперь, в тысяче миль к югу от них в пустоте Январских Морей, во мраке, захлебываясь в серых брызгах, пришли кранты высотой с дом и пропахали целые реки от самого нашего носа к следам за кормой. Гневокипящие воющие блейковские мраки, громы грохота, омывающие раскачивающие вывернутую наизнанку мужскую сущность мою прикончив ее как длинную пробку ни за хрен собачий в безумном этом разоре. Какое-то древнее бретонское знание моря до сих пор живущее у меня в крови теперь содрогнулось. Когда я увидел те стены воды что надвигались одна за одной миля за милей серой бойни я возопил в душе ПОЧЕМУ Я НЕ ОСТАЛСЯ ДОМА?! Но было слишком поздно. Когда настала третья ночь судно раскачивало из стороны в сторону так сильно что даже югославы слегли вбив себя между подушками и одеялами. Камбуз безумствовал всю ночь бившимися и опрокидывавшимися котлами несмотря даже на то что их закрепили. Моряку боязно когда он слышит как Камбуз вопит от страха. Для еды стюард сначала ставил тарелки на мокрую скатерть, и разумеется суп ни в каких не мисках а в глубоких чашках, но теперь уже и для этого было слишком поздно. Команда жевала галеты с трудом подымаясь на колени в своих мокрых зюйдвестках. Снаружи на палубе куда я вышел на минутку крена судна хватило бы чтобы выпихнуть тебя за планшир прямиком на стены воды, шарах. Принайтовленные к палубе грузовики стонали и рвали тросы и врезались во все. То была Библейская Буря как старый сон. В ночи я молился со страхом Богу Который теперь прибирал нас всех, все души на борту, в жуткое это самое время, по Своим собственным причинам, наконец. В своем полубреду я думал что вижу снежно-белый трап что спускают нам с неба. Я видел Стеллу Марис[159] над Морем как статую Свободы во всей белизне сиющей. Думал обо всех моряках что потонули когда-то и О перехватывающая горло мысль о них, от Финикийцев 3000 лет назад до бедных маленьких матросов-подростков Америки в минувшую войну (с некоторыми я сам надежно плавал)  – Ковры тонущей воды все глубоко-синие зеленые посреди океана, со своими проклятущими узорами пены, тошнотное удушающее чересчур их хоть и смотришь только на поверхность – подо всем этим обвал холодных миль фатомов – качаются, катятся, бьются, тонны Гроз Пелигроз[160] бьют, вздымают, кружат – ни лица вокруг! А вот еще! Ложись! Весь корабль (длиной всего лишь с Деревню) плюхается туда содрогаясь, чокнутые винты яростно вращаются в ничем, сотрясая судно, шлёп, нос теперь вверху, задран, винты грезят глубоко внизу, судно и десятка футов не набрало – вот так-то все – Как изморозь у тебя на лице, как хладные уста древних отцов, как дерево трескающееся в море. Ни рыбы вокруг. Это громокипящее празднество Нептуна и его проклятого бога ветра презревшего людей. «А нужно-то было лишь остаться дома, бросить все, найти домик для себя и для Ма, медитировать, жить тихо, читать на солнышке, пить вино при луне в старой одежонке, ласкать котят, спать хорошие сны – а теперь поглядите на этот petrain в который я сам же и попал, Ох проклятье!» («Петрэн» это французское слово XVI века означающее «петрушку».) Но Господь предпочел оставить нас в живых поскольку на рассвете капитан развернул судно в другую сторону и постепенно оставил шторм за спиной, затем направился снова на восток к Африке и звездам.

51

Чувствую что правильно ничего не объяснил, но уже слишком поздно, движение пальца пересекло шторм и вот вам шторм.

Я после этого провел десять спокойных дней пока тот старый сухогруз все пыхтел и пыхтел по тишайшим морям и казалось ни к чему не приплывал а я читал книжку по всемирной истории, писал заметки да мерил шагами палубу по ночам. (Как беззаботно пишут они о потоплении испанского флота в бурю у берегов Ирландии, фу!) (Или даже об одном-единственном маленьком галилейском рыбаке, утонувшем навеки.) Но даже в таком мирном и простом действии как чтение всемирной истории в удобной каюте на удобных морях я ощущал это ужасное отвращение ко всему – безумств совершенных в человеческой истории еще до нас, довольно чтоб Аполлон залился слезами или Атлас уронил свою ношу, боже мой бойни, погромы, десятины крали, воров вешали, жуликов короновали, из недотеп собирали гвардии, ломали лавки о людские головы, волки нападали на костры кочевников, Чингисханы опустошали – в битве крушили яйца, женщин насиловали в дыму, детей пороли, животных забивали, кинжалы заносили, кости швыряли… Причмокивая невнятными испачканными мясносокими губищами олухи-Короли орут на все сквозь шелка – Нищие орут сквозь мешковину – Ошибки везде ошибки! Вонь старых поселений и их горшков и навозных куч – Кардиналы словно «Шелковые чулки набитые грязью»,[161] Американские конгрессмены которые «сияют и воняют точно гнилая макрель в лунном свете»[162] – Скальпируют от Дакоты до Тамерлана – И взгляд человеческий на Гильотину и пылающий кол на заре, мраки, мосты, туманы, сети, ободранные руки и старые умершие одеянья несчастного человечества во всех этих тысячелетиях «истории» (как ее называют) и все это одна ужасная ошибка. Зачем Бог это сделал? или это на самом деле Дьявол возглавил Падение? Души в Небесах заявили «Хотим испытать смертное существование, О господи, Люцифер сказал что это ништяк!» – Бац, вот уже мы падаем, вот к этому, к концентрационным лагерям, газовым камерам, колючей проволоке, атомным бомбам, телевизионным убийствам, боливийскому голоду, ворью в шелках, ворью в галстуках, ворью в кабинетах, бумаготасовщикам, бюрократам, оскорблению, ярости, смятению, ужасу, остолбенелым ночным кошмарам, тайной смерти с перепою, раку, язвам, удушенью, гною, старости, домам престарелых, костылям, опухшей плоти, выпавшим зубам, вони, слезам и до свиданья. Пусть кто-нибудь другой напишет, я не умею.

Так как же нам жить в ликованье и мире? Скитаться со своим багажом от государства к государству причем каждое все хуже все глубже во тьму испуганного сердца? А сердце-то всего лишь бьющаяся трубка вся нежная ее можно убить с обрезками артерии и вены, камеры что захлопываются, наконец кто-то съедает его с ножом и вилкой злобы, хохоча. (Все равно хохоча хоть некоторое время.)

Ах но как сказал бы Жюльен «Ничего не поделаешь, пьем до дна парень – Гулять так гулять, Фернандо». Я думаю о Фернандо его заплывшие глазки алкаша как и у меня выглядывают на унылые пальметты на рассвете, дрожа обмотавшись шарфом; за последним Фризским Холмом большая коса срезает маргаритки его надежды хоть он и вынужден праздновать ее каждый Новый год в Рио или Бомбее. В Голливуде старого режиссера быстренько засовывают в склеп. Олдос Хаксли полуслепой смотрит как догорает его дом, ему семьдесят и он далеко от своего счастливого орехового кресла в Оксфорде. Ничего, ничего, ничего О ничего кроме ничего не могло бы заинтересовать меня более ни на одну-единственную богопроклятую минуту ни в чем на свете. Но куда ж еще идти?

По опийной передозе это усилилось до того что я и впрямь встал и собрал чемодан чтоб вернуться в Америку и найти себе дом.

52

На первых порах страх моря дремал, я в самом деле наслаждался приближением к Африке и конечно же у меня был праздник первую неделю в Африке.

Солнечным днем в феврале 1957 года мы впервые увидели бледненькое разношерстье желтого песка и зеленых лугов обозначившее вдали смутный бережок Африки. Он рос пока день себе дремал пока белое пятнышко беспокоившее меня уже несколько часов не оказалось бензиновой цистерной среди холмов. Потом как внезапные медленные вереницы магометанок в белом я увидел белые крыши порта Танжер сидевшие прямо передо мной на сгибе локтя суши, на самой воде. Этот сон об Африке в белых одеждах на голубом полуденном Море, ух, кому привиделся он? Рембо? Магеллану? Делакруа? Наполеону! Белые простыни трепещущие на крышах!

Как вдруг марокканское рыболовное суденышко с мотором но и с высокой кормой с балкончиком из резного ливанского дерева, с кошаками в джалабах и панталонах трещавшими на палубе, подшлепало к нам поворачивая на Юг к Побережью на вечернюю рыбалку под звездой (теперь) Стеллы Марис, Марии Морской кто оберегает всех рыбаков обращаясь с мольбою надежды к опасностям морским со своею Архангельской молитвой о Спасении. И под какой-то их собственной Магометанской Звездой Морской которая направляла бы их. Ветер трепал их одежды, волосы, «их подлинные волосы подлинной Африки» сказал я сам себе пораженный. (Зачем путешествовать если не как ребенок?)

Вот Танжер вырастал, видны становились песчаные пустоши Испании слева, горб уводивший к Гибралтару вокруг Рога Гесперид, то самое поразительное место выход к Средиземной Атлантиде старины затопленной Полярными Льдами такими знаменитыми по Книге Ноя. Это здесь Мистер Геркулес поддерживал мир стеная как «камни грубые стеная прозябают» (Блейк).[163] Сюда одноглазые международные контрабандисты жемчуга подкрадывались с воронеными кольтами выкрасть танжерский гарем. Сюда сумасшедший Сципион пришел наказать голубоглазый Карфаген. Где-то в тех песках за Хребтом Атлас я видел как мой голубоглазый Гэри Купер выигрывает «Beau Geste».[164] К тому же ночь в Танжере с Хаббардом!

Судно бросило якорь в милой маленькой гавани и стало медленно вращаться вокруг него предоставляя мне всевозможные виды города и мыса прямо из моего иллюминатора пока я собирал вещи чтоб сойти с судна. На мысу с той стороны Танжерской Бухты в голубых сумерках поворачивался прожектор маяка как св. Мария успокаивая меня что порт достигнут и все полностью в безопасности. Город зажигает волшебные огоньки, холм Касбы гудит, я хочу оказаться там в тех узких переулочках Медины искать гашиш. Первым я вижу араба который настолько смешной что не верится: шлюпчонка причаливает к нашему Трапу Иакова,[165] мотористы оборванные подростки-арабы в свитерках таких же как в Мексике, но посреди шлюпки стоит толстый араб в закопченной красной феске, в синем деловом костюме, руки за спиной поглядывая нельзя ли продать сигарет или купить чего-нибудь или что-нибудь вообще. Наш симпатичный капитан-югослав кричит им с мостика чтоб отваливали. Примерно в семь мы становимся к стенке и я схожу на берег. Большие Арабские Вязи теперь проштампованы в моем свежем невинном паспорте служащими в пыльных фесках и мешковатых штанах. По сути в точности как в Мексике, мир Феллахов, то есть тот мир который не делает Истории в настоящем: творя Историю, производя ее, расстреливая ее Водородными бомбами и Ракетами, пытаясь дотянуться до великого концептуального финала Высочайшего Достижения (в наши времена и фаустовские «Запад» Америки, Британия и Германия высоко и низко).

Я беру такси до места жительства Хаббарда на узенькой горной улочке в Европейском квартале у подножья подмигивающего холма Медины.

Бедный Бык как раз оттягивался по здоровью и уже спал в 9.30 когда я постучался к нему в садовую калитку. Я изумлен при виде него сильного и здорового, уже не кожа да кости после наркотиков, весь загорелый и мускулистый и бодрый. В нем шесть футов с хвостиком, голубые глаза, очки, песочные волосы, 44, отпрыск великой семьи американских промышленников но они отпрыскивают ему лишь 200 долларов в месяц из опекунского фонда а вскоре и вообще урежут сумму до 120, наконец два года спустя вообще отказав ему от своих интерьерно-декорированных гостиных в уединенной Флориде из-за безумной книги которую тот написал и опубликовал в Париже («Обнаженный Ужин»)  – книги от которой побледнеет любая мамаша (больше дальше). Бык хватает шляпу и говорит:

–  Пошли, давай врубаться в Медину,  – (после того как мы шоркаемся) и напористо шагая как какой-нибудь полоумный Немецкий Филолог в Изгнании ведет меня через сад и за ворота на волшебную улочку.  – Завтра утром сразу же после моего скромного завтрака, чаем и хлебом, поедем кататься на лодке по Бухте.

Это команда. Сейчас я впервые увидел «Старого Быка» (в действительности же сам друг «Старого Быка» по Мексике) с тех дней в Новом Орлеане когда он жил со своей женой и детишками возле Дамбы (в Алжире Луизиана)  – Он кажется совсем не постарел только похоже уже не причесывается так тщательно, что как я понимаю на следующий день исключительно из-за того что рассеян и полностью погружен в свое писательство, словно безумный волосатый гений в комнате. На нем американские военные штаны и рубахи с карманами, рыбацкая шляпа, и он носит громадный щелкающий нож с выкидным лезвием в фут длиной.

–  Да сэр, без этого ножа я б уже покойничком был. Кучка ай-рабов окружила меня как-то ночью в переулке. А я просто щелкнул этой старой штукенцией и сказал «Ну валяйте сволочи» и они отвязались.

–  Как тебе нравятся арабы?

–  Да ты их просто распихивай как мудачков,  – и он неожиданно зашагал прямо сквозь кучу арабов на тротуаре, заставив их расступиться по обе стороны, бормоча и размахивая руками бодрыми неестественными качающими движениями будто безумная карикатура на техасского нефтяного миллионера проталкивающегося сквозь Толпы Гонконга.

–  Да ладно Бык, не каждый же день.

–  Что?  – гавкнул он, чуть не взвизгнув.  – Просто оттирай их в стороны, сынок, нечего этим мудачкам тобою помыкать.

Но к следующему дню я понял что мудачками у него были все – я, Ирвин, он сам, арабы, женщины, торговцы, Президент США и сам Али-Баба: Али-Баба или как там его звали, ребенок, выводящий в поле отару овец и несущий на руках ягненка со сладким как выражение на лице св. Иосифа когда тот сам был ребенком: – «Мудачок!» Я понял что это просто такое выражение, печаль Быка что он никогда не обретет снова невинности Пастыря или по сути этого же мудачка.

Неожиданно пока мы взбирались на холм по белым уличным ступеням я вспомнил старый сонный сон где я взобрался по таким же ступеням и пришел к Святому Городу Любви. «Ты хочешь мне сказать что моя жизнь после всего этого изменится?» говорю я себе (торча), как вдруг справа от меня раздался большой Капланг! (молотком по стали) ка блам! и я заглянул в черный чернильный зев танжерского гаража и белый сон умер сразу же, навсегда, прямо в солидольной лапе здоровенного механика-араба неистово колотившего по бамперам и обводам «фордов» в масляно-ветошном сумраке под одной мексиканской лампочкой. Я продолжал восхожденье по святым ступенькам утомленно, к следующему кошмарному разочарованию. Бык все орал обогнав меня

–  Давай шевелись, такой молодой как ты даже не может удержаться вровень с таким стариком как я?

–  Ты ходишь слишком быстро!

–  Хипстеры саложопые, ни к черту не годятся!  – говорит Бык.

Мы сходим почти что сбегая вниз с крутого склона всего в траве и валунах, по тропинке, к волшебной улочке с африканским жильем и вновь меня бьет в глаз старый дивный сон: «Я тут родился: Это та улица где я родился». Я даже поднимаю взгляд точно к тому окошку в жилом доме чтоб разглядеть там ли еще моя колыбелька. (Чувак, этот гашиш в комнате у Быка – и поразительно как американские курильщики дури проехали уже по всему миру с самой преувеличенной фантасмагорией липких деталей, галлюцинаций вообще-то, при помощи которых их погоняемым машинами мозгам хоть дается по-настоящему чуточку сока древней жизни человека, поэтому Господи благослови дурь.) («Если б ты родился на этой улице должен был бы утонуть уже очень давно», прибавляю я, подумав.)

Бык входит размахивая руками и чванясь как фашист в первый же бар для гомиков, оттирая арабов в стороны и оглядываясь на меня с:

–  Эй чего ты?  – Я не понимаю как ему это удавалось вот только позже узнаю что он целый год провел в маленьком городишке сидя у себя в комнате на громадных передозах морфия и другой наркоты уставясь на носок своего ботинка слишком боясь принять хотя бы одну содрогающуюся ванну за восемь месяцев. Поэтому местные арабы помнят его содрогающимся костлявым призраком который очевидно поправился, пускай себе буйствует. Все кажется его знают. Пацаны орут «Здоро́во» «Буроуз!» «Эй?»

В сумрачном баре для гомиков, где также обедает большинство голубых европейцев и американцев Танжера с ограниченными средствами, Хаббард знакомит меня с большим жирным голландцем средних лет хозяином который грозится вернуться в Амстердам если очень скоро не найдет себе хорошего «малшика», как я уже упоминал где-то в другой статье. Еще он жалуется на снижение курса песеты но я наверняка вижу как он стонет в своей личной постельке ночью прося любви или чего-то еще в жалком internationale[166] его ночи. Десятки прикольных экспатриантов, кашляющих и потерявшихся на мостовых Могреба – некоторые сидят за столиками уличных кафе с угрюмым видом иностранцев читая зигзаги газет над вермутом которого не хочется. Бывшие контрабандисты в шкиперских шляпах ковыляют мимо. Нигде никакого радостного марокканского тамбурина. На улице пыль. Везде те же самые старые рыбьи головы.

Еще Хаббард знакомит меня со своим любовником, мальчиком лет 20-и с милой печальной улыбкой как раз того типа что всегда любил бедняга Бык, с Чикаго до Сюда. Мы пропускаем по нескольку и возвращаемся к нему в комнату.

–  Завтра француженка которая заправляет этим пансионом вероятно сдаст тебе ту великолепную комнату на крыше с ванной и крытым двориком, дорогой мой. Я же предпочитаю оставаться тут внизу в саду чтоб можно было возиться с кошками и еще я тут выращиваю розы.  – Кошки, две, принадлежат китаянке-домоправительнице – она убирает за смутную даму из Парижа, которой принадлежит жилой дом по какому-то старому выигрышу в Рулетку, или какому-то старому обзору заднего вида Бурсы,[167] или еще чего-то – но позже я узнаю что на самом деле всю работу выполняет большая негритянка-нубийка живущая в подвале (в смысле, если вы хотели больших романтических романов о Танжере.)

53

Но на это нет времени! Бык тащит меня кататься на лодке. Минуем целые кафе кислых арабов на набережной, все пьют зеленый чай с мятой из стаканов и одну за другой курят трубки с кифом (марихуаной)  – Они наблюдают как мы проходим этими своими странными глазами с красными кругами, как будто они наполовину мавры а наполовину карфагеняне (наполовину берберы) —

–  Боже те парни должно быть ненавидят нас, почему-то.

–  Нет,  – говорит Бык,  – они просто ждут чтобы кто-нибудь кинулся в амок. Ты когда-нибудь видел как бегают в амоке? Амок здесь случается периодически. Это когда человек вдруг хватает мачете и начинает бегать по базару регулярной и монотонной трусцой на ходу кромсая народ. Обычно он убивает или калечит человек десять а потом эти типы из кафе просекают подымаются и кидаются за ним и разрывают его на куски. А между тем они курят свои бесконечные трубки дури.

–  Что они думают о тебе когда ты каждое утро трусцой бегаешь на набережную нанимать лодку?

–  Где-то среди них тот парень кто получает прибыль.  – Какие-то мальчишки присматривают за гребными лодками на пристани. Бык дает им денег и мы садимся и Бык бодро выгребает, стоя лицом вперед, как венецианский лодочник.  – Когда я был в Венеции то заметил что только так и можно грести, стоя, бум и бам, вот так,  – гребя движением вперед.  – Помимо этого Венеция тоскливейший городишко после Бивилля штат Техас. Никогда не езди в Бивилль мальчик мой, да и в Венецию тоже не надо.  – (Бивилль это там где шериф поймал его за любовью с его собственной женой Джун в машине, на обочине шоссе, за что ему пришлось провести два дня в тюрьме со зловещим помощником шерифа в очках в стальной оправе.)  – Венеция – бог мой, ясной ночью там слышно как на площади Святого Марка в миле от тебя визжат педали. Можно увидеть как в гондолах увозят в ночь преуспевающих молодых романистов. На середине канала они вдруг бросаются на бедного Итальянского Гондольера. У них есть палаццо с публикой прямиком из Принстона которая унижает шоферов.  – Самое смешное что когда Бык был в Венеции его пригласили на элегантную балёху во Дворце, и когда он возник в дверях, со своим старым гарвардским дружком Ирвином Свенсоном, хозяйка протянула руку для поцелуя – Ирвин Свенсон сказал: «Видишь ли в этих кругах ты должен поцеловать руку хозяйки, по обычаю» – Но когда все посмотрели что там за заминка в дверях Бык завопил «Да чё там, я лучше ее в пезду поцелую!» Этим все и завершилось.

Вот он гребет энергично а я сижу на корме врубаясь в Танжерскую Бухту. Неожиданно подгребает лодка полная мальчишек-арабов и они вопят Быку по-испански:

–  Ти nuevo amigo Americano? Quieren muchachos?

– Нет, quieren much-CHAS

–  Por que?

–  Es macho pot muchachas mucho! [168]

– Ax, – все они размахивают руками и угребают, пытаясь раскрутить заезжих гомиков, они спросили Хаббарда не гомик ли я. Бык греб себе дальше как вдруг притомился и заставил грести меня. Мы приближались к концу волнолома. Вода стала неспокойной.

–  Ах черт, я устал.

–  Ну ради бога еще чуть-чуть чтоб нам с тобой хоть немного вернуться.  – Бык уже не хочет а хочет вернуться к себе в комнату сделать маджун и сесть писать свою книгу.

54

Маджун это конфетка которая делается из меда специй и сырой марихуаны (кифа)  – Киф вообще-то главным образом стебли а листьев меньше у растения с химическим названием Мускарин – Бык скатал это все в съедобные шарики и мы их съели, жуя часами, выковыривая из зубов зубочистками, запивая простым горячим чаем – Через два часа зрачки у нас в глазах стали огромными и черными и вот мы вышли в поле за город – Неимовернейший торч давший выход множеству цветных ощущений вроде:

–  Заметь нежный белый оттенок вон тех цветочков под деревом.  – Мы стояли под деревом глядя сверху на Танжерскую Бухту.

–  У меня много видений на этом месте бывает,  – говорит Бык, уже серьезно, рассказывая мне о своей книге.

По сути я болтаюсь в его комнате по нескольку часов в день хотя теперь и у меня есть великолепная комната на крыше, но ему хотелось чтобы я тусовался тут примерно с полудня до двух, затем коктейли и обед и большую часть вечера вместе (очень формальный человек) поэтому мне случалось сидеть у него на кровати читая когда зачастую, перепечатывая свою историю, он вдруг сгибался напополам от хохота с того что сам наделал и иногда даже скатывался на пол. Странный сжатый смех исходил из его желудка когда он печатал. Но чтобы никакой Трумен Капоте не подумал что он просто машинистка,[169] иногда он выхватывал ручку и начинал корябать по машинописным страницам которые швырял через плечо когда заканчивал с ними, будто Доктор Мабузе, пока весь пол не усыпался странным этрусским шрифтом его почерка. Между тем как я сказал все волосы были у него набок, но поскольку это лежало в основе моего беспокойства о нем он дважды или трижды отрывался от своего писательства и говорил глядя на меня искренними голубыми глазами:

–  Знаешь ты единственный на свете человек который может сидеть в комнате когда я пишу и я даже не знаю здесь ты или нет?  – Великий комплимент, что и говорить. Делал я это просто тем что сосредоточивался на своих собственных мыслях и просто грезил себе, нельзя мешать Быку.  – Неожиданно я отрываю взгляд от этого ужасного прикола а ты сидишь и читаешь этикетку на коньячной бутылке.

Саму книгу я предоставлю смотреть читателю. «Обнаженный ужин», вся она про рубашки синеющие при повешениях, о кастрации и извести – Великие ужасающие сцены с воображаемыми врачами будущего лечащими машинных кататоников негативными наркотиками чтоб они смогли стереть всех людей с лица земли но когда это свершено, Безумный Доктор остается один с самоуправляемым самомагнитофоном который он может изменять или редактировать по желанию, но никого не остается, даже Чико Альбиноса-Мастурбатора на Дереве, чтобы это замечать – Целые легионы говнюков заплатанных как перебинтованные скорпионы, что-то типа этого, вам самим надо прочесть ее, но так ужасно что когда я попытался было начать ее перепечатывать аккуратно через два интервала для его издателей на следующей неделе у меня покатили ужасные глюки в комнате на крыше – вроде вытягивания бесконечных колбас у себя изо рта, из самых своих кишок, целые футы колбас, всё вытягиваешь и вытягиваешь весь ужас того что видел Бык, и писал.

Вы можете говорить мне про Синклера Льюиса великого американского писателя, или про Вулфа, или Хемингуэя, или Фолкнера, но никто из них не был так честен, если не называть… но нет это и не Торо.

–  Почему всех этих молоденьких мальчиков в белых рубашках вешают в известняковых пещерах?

–  Не спрашивай меня – Я получаю эти послания с других планет – Я очевидно некий агент с другой планеты но еще не совсем ясно расшифровал свои приказы.

–  Но зачем весь этот мерзкий ревм – все эти вы-де-ле-ни-я.

–  Я высираю свое образованное среднезападное прошлое раз и навсегда. Все дело в катарсисе где я говорю самое ужасное что могу придумать – Ты только представь, самую кошмарную грязную склизкую ужасную черномазую позу из всех возможных – К тому времени как я закончу эту книгу я стану чист аки ангел, дорогой мой. Эти великие экзистенциальные анархисты и террористы так называемые никогда даже о своей собственной обоссанной ширинке не упоминали, дорогуша – Им следует ворошить палками собственное говно и анализировать его во имя общественного прогресса.

–  Но куда нас все это говно заведет?

–  Давай просто избавимся от говна, вот ей-бо Джек.  – Он извлекает (4 часа пополудни) коньячную бутылку дневного аперитива. При виде ее мы оба вздыхаем. Бык так много страдал.

55

Четыре пополудни это примерно то время когда заглядывает Джон Бэнкс. Джон Бэнкс – симпатяга-декадент из Бирмингема Англия который раньше был там гангстером (он говорит), позже перешел на контрабанду и в самом своем расцвете лихо вплыл в Танжерскую Бухту с контрабандным грузом в своем шлюпе. Может он просто работал на углевозах, я не знаю, поскольку от Бирмингема до Ньюкасла не так уж далеко. Но был он голубоглазым горячим удалым псом из Англии с ихним выговором и Хаббард его просто любил. По сути всякий раз когда я навещал Хаббарда будь то в Нью-Йорке или Мехико или Ньюарке или где-нибудь еще у него там всегда в фаворитах бывал raconteur которого он где-то отыскивал чтоб тот потчевал его великолепными байками за коктейлем. Хаббард взаправду был самым элегантным англичанином в мире. Вообще-то у меня были глюки о нем в Лондоне где он сидел перед клубным камином с прославленными врачами, бренди в руке, рассказывал истории о мире и смеялся «Хм хм хм» из глубин желудка сгибаясь, как громадный Шерлок Холмс. На самом деле Ирвин Гарден этот сумасшедший Провидец как-то сказал мне довольно серьезно:

–  Ты понимаешь что в Хаббарде есть что-то от старшего брата Шерлока Холмса?

–  От старшего брата Шерлока Холмса?

–  Ты что всего Конан Дойля не читал? Когда бы Холмс ни застревал распутывая преступление он брал кеб в Сохо и заскакивал к своему старшему брату который всегда был старым пьяницей валялся везде с бутылкой вина в дешевой комнатенке, О восхитительно! совсем как ты во Фриско.

–  И что дальше?

– Старший Холмс всегда говорил Шерлоку как раскрыть дело – он похоже знал все что происходит в Лондоне.

–  Разве брат Шерлока Холмса ни разу не надевал галстука и не шел в Клуб?

–  К ебенемаме разве что,  – отвечает Ирвин отмазываясь от меня но теперь я вижу что Бык в самом деле старший брат Шерлока Холмса в Лондоне ботает по фене с гангстерами Бирмингема, чтоб заполучить себе новейший арго, поскольку он к тому же еще и лингвист и филолог которого интересуют не только местные диалекты Дерьмошира и других ширей но и весь последний сленг. Среди повествования о своих похождениях в Бирме Джон Бэнкс, над окнозатемняющими коньяками и кайфом, выдает поразительную фразу

–  И вот она давай мне пончики языком в глотку заталкивать!

–  По-ончики?

–  Да уж не ржануху, бобики.

–  А потом?  – ржет Бык хватаясь за живот и глаза у него теперь уже сияют славной голубизной хоть в следующий миг он может прицелиться из ружья поверх наших голов и сказать: – Всегда хотел взять его с собой на Амазонку, если б только можно было расстрелять каждую десятую пиранью.

–  Но я ведь еще не закончил про Бирму!

И это вечно был коньяк, байки, а я выходил в сад время от времени и дивился на эту лиловую закатную бухту. Затем когда Джон или другие трепачи уходили мы с Быком шагали в самый лучший ресторан в городе ужинать, обычно стейк в перечном соусе а-ля Овернь, или Паскаль поллито[170] а-ля Йей, или что-нибудь хорошее, с нечленораздельно скорым черпачком хорошего французского вина, причем Хаббард швырял куриные кости через плечо вне зависимости от того содержал в текущий момент подвальчик «Эль Панамы» женщин или нет.

–  Эй Бык, за столиком у тебя за спиной сидят какие-то длинношеие парижанки в жемчугах.

–  La belle gashe,[171] – чмок, куриная кость,  – что?

–  Но они все пьют из фужеров на длинных ножках.

–  Ах не доставай меня своими новоанглийскими снами,  – но по правде сказать он никогда не швырял через плечо целую тарелку как это сделал Жюльен в 1944-м, трах. Учтиво он зажигает однако длиннющий кропаль.

–  Разве здесь можно курить марихуану?

Он заказывает бенедиктин к десерту. Ей-богу ему скучно.

–  Когда Ирвин сюда доберется?  – Ирвин сейчас в пути с Саймоном на другом югославском сухогрузе но сухогрузе в апреле и без штормов. Вернувшись ко мне в комнату он достает бинокль и вглядывается в море.  – Когда же он сюда доберется?  – Неожиданно принимается рыдать у меня на плече.

–  Что такое?

–  Я просто не знаю,  – он в самом деле плачет и это действительно всерьез. Он влюблен в Ирвина уже много лет но если вы меня спросите то странною любовью. Как в тот раз когда я показал ему картинку нарисованную Ирвином с двумя сердцами пронзенными стрелой Купидона но по ошибке тот нарисовал древко стрелы только сквозь одно сердце и Хаббард завопил,  – Вот оно! Вот что я имел в виду!

–  А что ты имел в виду?

–  Эта автократичная личность может влюбиться лишь в образ самого себя.

–  Что это за дела с любовью между взрослыми мужчинами.  – Это случилось в 1954 году когда я сидел дома с мамой как вдруг неожиданно звонок в дверь. Хаббард пихает дверь внутрь, просит доллар доплатить за такси (за которое на самом деле платит моя мама) и затем сидит там с нами в смятении пиша длинное письмо. А мама моя только-только успела сказать

–  Держись подальше от Хаббарда, он тебя погубит.  – Я никогда не наблюдал сцены страннее. Неожиданно Ма сказала:

–  Не хотите ли бутерброда, мистер Хаббард?

Но тот лишь покачал головой и продолжал писать а писал он большое очень личное любовное письмо Ирвину в Калифорнию. А пришел он ко мне домой, как признался он мне в Танжере своими скучающими но страдающими тонами, лишь «Потому что единственная связь которая в то агонизированное время была у меня с Ирвином шла через тебя, ты получал от него длинные письма о том чем он занимается во Фриско. Трудоемкая человеческая проза но у меня должна была быть с ним какая-то связь, типа ты был этим великим занудой что получал большие письма от моего редкого ангела и я должен был видеть тебя как все-таки лучше чем ничего». Но это меня не оскорбило поскольку я знал о чем он ибо читал «Бремя страстей человеческих» и завещание Шекспира, да и Дмитрия Карамазова тоже. Мы вышли из дома Ма (сконфуженно) в бар на углу, где он продолжал писать пока его призрак-заместитель все заказывал и заказывал напитки да наблюдал в тиши. Я так любил Хаббарда просто за его большую дурацкую душу. Не то чтобы Ирвин был его недостоин но как во имя всего святого могли они осуществить эту свою великую романтическую любовь с вазелином и презерами?

Если бы Идиот полез к Ипполиту, чего он не делал, не было б и никакого подложного Дяди Эдуарда на которого милый чокнутый Бернар скрипел зубами. Хаббард же все писал и писал свое огромное письмо в баре пока Китайский Прачечник наблюдал за ним с той стороны улицы кивая. Ирвин только что завел себе чувиху во Фриско и Хаббард говорит:

–  Могу себе представить эту великую христианскую шлюху,  – хоть ему и не стоило тогда волноваться, Ирвин вскоре после этого встретил Саймона.

–  Какой он, Саймон?  – спрашивает он теперь рыдая у меня на плече в Танжере. (О что бы сказала моя мама видя как старший брат Шерлока Холмса рыдает у меня на плече в Танжере?) Я нарисовал в карандаше портрет Саймона чтоб показать ему. Сумасшедшие глаза и лицо. Он на самом деле не поверил.  – Давай спустимся ко мне в комнату и попинаем гонг по кругу.  – Это старое выражение Кэба Кэллоуэя вместо «выкурим трубку опия». Мы только что подогрелись ею над бессвязными кофе в «Зоко-Чико» у человека в красной феске которого Хаббард конфиденциально обвинил (мне на ухо) в разнесении желтухи по всему Танжерсу (так на самом деле пишется). Из старой банки из-под оливкового масла, в ней дырка, еще одна дырка для рта, мы напихали в колодезную дыру красного опия-сырца и подожгли и стали вдыхать громадные голубые хавки опиумного дыма. Между тем возник один наш американский знакомый и сказал что нашел блядей о которых я спрашивал. Пока Бык с Джоном курили мы с Джимом нашли девок – они расхаживали в длинных джалабах под неоновыми сигаретными вывесками, отвели их ко мне в комнату, по очереди продернули и снова спустились еще покурить Опия. (Самое поразительное в арабских проститутках – видеть как она снимает с носа вуаль а затем и длинные библейские хламиды, внезапно не остается ничего кроме персиковой девки со сладострастной ухмылкой и высокими каблуками и больше ничего – однако на улице они выглядят настолько похоронно-святыми, эти глаза, одни эти темные глаза во всей этой целомудреннейшей одежде…)

Бык потом смешно взглянул на меня и сказал:

–  Я ничего не чувствую, а ты?

–  Тоже. Настолько мы должно быть пропитались.

–  Давай попробуем поесть,  – и вот мы посыпали щепотками сырой опийной грязи чашки горячего чая и выпили. Через минуту мы были вусмерть до посинения обдолбаны. Я поднялся наверх со щепоткой и подсыпал себе еще в чай, который заварил на маленькой керосинке любезно купленной мне Быком в обмен за то что я перепечатал первые части его книги. На спине двадцать четыре часа после этого я пялился в потолок, пока маяк Девы Марии вращавшийся на мысу с той стороны Бухты посылал ленту за лентой спасительный свет по плутовскому моему потолку со всеми его болтливыми ртами – Его ацтекскими рожами – Его трещинами сквозь которые видны небеса – Свет моей свечи – Погас по Святому Опию – Переживая как я уже сказал этот «Полный оборот» который сказал: «Джек, это конец твоих странствий земных – Ступай домой – Сделай себе дом в Америке – Будь хоть это тем, а то этим, это не для тебя – Святые котята на старой крыше глупого старого родного городка плачут по тебе, Ти Жан – Эти парняги не понимают тебя, а арабы лупцуют своих мулов» – (Чуть раньше в тот же день когда я увидел как араб бьет мула я чуть было не бросился к нему не выхватил у него из рук палку и не избил ею его, что лишь ускорило бы волнения на «Радио Каира» или в Яффе или где бы то ни было где идиоты лупят своих любящих животных, или мулов, или смертных страдающих актеров обреченных влачить бремя других людей)  – То что славная мокрая щелка вглубь загибается важно лишь для спуска. Спуск спускается, и ага. Напечатайте это в «Правде». Но я лежал там двадцать четыре или может быть тридцать шесть часов уставившись в потолок, рыгая в коридорном сортире, по этой жуткой старой опийной грязи пока тем временем соседняя квартира издавала скрипы педерастической любви которые не беспокоили меня если не считать что на рассвете милый мальчик-латинос с печальной улыбкой зашел ко мне в ванную и навалил огромную кучу в биде, которую я увидел наутро в ужасе, мог ли кто-нибудь кроме Нубийской Принцессы наклониться и вычистить ее? Мира?

Всегда Гэйнз твердил мне в Мехико что китайцы говорили что Опий для сна для меня же сном он не был и я кошмарно ворочался и ворочался в ужасе в постели (люди отравляющие себя стонут), и осознав «Опий для Ужаса – Де Куинси О боже» – и я понял что мать ждет чтоб я отвел ее домой, моя мать, моя мать которая улыбалась во чреве когда носила меня – Хоть каждый раз я и пел «Зачем я родился?» (Гершвинов[172]) она рявкала «Почему ты это поешь?» – Я выхлебываю последнюю чашку О.

Счастливые священники, играющие в баскетбол в католической церкви позади, поднимаются на заре звоня в Бенедиктинский Колокол ради меня, а Стелла Звезда Моря сияет безнадежно на воды миллионов утопших младенцев все еще улыбающихся во чреве морском. Бонг! Я выхожу на крышу и угрюмо выкатываю на всех зенки, священники смотрят снизу вверх на меня. Мы просто пялимся. Все мои былые друзья звонят в колокола в иных монастырях. Происходит какой-то заговор. Что бы сказал Хаббард? Надежды нет даже в рясах Ризницы. Никогда больше не видеть Орлеанского Моста это не совсем спасение. Лучшее тут – быть как младенец.

56

И мне по-настоящему понравился Танжер, прекрасные арабы которые ни разу даже не взглянули на меня на улице, но держали свои глаза при себе (в отличие от Мексики которая вся из глаз), великолепная комната на крыше с выложенным плиткой патио выходящим на маленькие сонные испано-марокканские жилые дома с пустырем на холме где пасется коза в оковах – Вид поверх тех крыш на Волшебную Бухту с ее простором раскинувшимся к Мысу Ультима, в ясные дни дальней тенью клянчущий Гибралтар вдалеке – Солнечными утрами я бывало сидел во дворике наслаждаясь книгами, кифом и католическими колоколами – Даже детские баскетбольные матчи мне было видно если перегнуться подальше и изогнуться и – или прямо под собой я заглядывал в садик Быка, видел его кошек, его самого задумавшегося на минутку на солнышке – А небесными звездными ночами просто опереться на парапет крыши (бетонный) и глядеть в море пока иногда часто я не замечал мерцавших судов подходивших со стороны Касабланки я чувствовал что путешествие того стоило. Но теперь на передозе опием я ощущал запутанные тягостные мысли обо всей Африке, всей Европе, о мире – мне хотелось почему-то только «Пшеничинок» у кухонного окна с сосновым ветерком в Америке – Многие американцы которым вдруг опротивели иностранные земли должно быть испытывают то же самое детское стремление, как Вулф вдруг вспомнивший звяк бутылки одинокого молочника в Северной Каролине, когда лежал мучимый в оксфордской комнате, или Хемингуэй вдруг увидевший осенние листья Энн-Арбора в берлинском борделе. Слезы Скотта Фица навернувшиеся ему на глаза в Испании от мысли о старых башмаках его отца в проеме дверей фермы. Турист Джонни Смит просыпается пьяный в растрескавшейся комнатенке Стамбула плача по мороженому с содовой Воскресным Днем в Ричмонд-Хиллском Центре.

Поэтому к тому времени как Ирвин с Саймоном наконец приехали на свое триумфальное воссоединение с нами в Африке, было уже слишком поздно. Я все больше и больше времени проводил у себя на крыше и теперь на самом деле читал книги Ван Вик Брукса[173] (про жизнь Уитмена, Брет Гарта, даже Чарльза Нимрода из Южной Каролины) чтобы проникнуться домом, совершенно забывая как уныло и мрачно там было лишь совсем недавно словно в Роанук-Рэпидз утраченные слезы – Но с тех пор я потерял вкус к любым дальнейшим наружным исканиям. Как говорит архиепископ Кентерберийский «Постоянная беспристрастность, желание распасться и служить Господу в спокойствии и молчании», что более-менее описывает его собственные чувства (поскольку сам он д-р Рэмси ученый[174]) насчет ухода на покой в этом назойливом как слепень мире. В то время я искренне верил что единственным приличным занятием на свете может быть только молиться за всех, в одиночестве. У меня было множество мистических радостей на моей крыше, и даже когда Бык или Ирвин ожидали меня внизу, как в то утро когда я ощутил как весь живой мир подернулся радостной рябью и все мертвое возрадовалось. Иногда видя что священники наблюдают за мной из окон семинарии, куда они высовывались чтобы тоже посмотреть на море, я думал что они уже обо мне знают (счастливая паранойя). Думал они звонят в колокола с особым рвением. Самым лучшим мгновением дня было скользнуть в постель с ночником над книжкой и читать лицом к открытым окнам дворика, звезды и море. Я тоже слышал как оно там вздыхает.

57

Между тем большое милое прибытие стало странным когда Хаббард вдруг напился и стал размахивать своим мачете перед Ирвином который велел ему прекратить всех пугать – Бык ждал так долго, в таких терзаньях, а теперь осознал возможно в собственном опийном полном повороте что это все равно чепуха – Однажды когда он упомянул об очень хорошенькой девушке которую встретил в Лондоне, дочери врача, и я сказал:

–  Почему б тебе не жениться как-нибудь на такой вот девушке?  – он ответил:

–  О дорогуша я холостяк, я хочу жить один.

Ему в особенности не хотелось ни с кем жить, никогда. Он тратил часы глядя в пустоту у себя в комнате как Лазарь, как я. Но теперь Ирвин желал сделать все правильно. Обеды, прогулки по Медине, предполагаемое путешествие по железной дороге в Фес, цирки, кафе, купанья в океане, походы, я видел как Хаббард хватается в смятении за голову. Сам-то он и дальше делал все то же: его 4-часовые аперитивы сигнализировали о новом восторге дня. Пока Джон Бэнкс и другие трепачи толпились по всей комнате хохоча с Быком, с напитками в руках, бедняга Ирвин корячился над керосинкой готовя больших рыбин которых прикупил на рынке в тот день. Время от времени Бык покупал нам всем обед в «Панаме», но это было слишком дорого. Я дожидался следующего авансового перевода от издателей чтоб начать двигаться домой через Париж и Лондон.

Было грустновато. Бык слишком уставал и не выходил наружу поэтому Ирвин с Саймоном вызывали меня снизу из садика совсем как маленькие детишки выкликают тебя через окно детства:

–  Джек-Ки!  – отчего слезы почти накатывали мне на глаза и вынуждали спускаться и идти с ними.

–  Чего ты такой замкнутый ни с того ни с сего?  – кричал Саймон.

Я не мог ничего объяснить не говоря им что они мне надоели равно как и всего остального, странная штука когда ее надо сказать людям с которыми провел много лет, все lacrimae rerum[175] сладкой связи сквозь безнадежную мировую тьму, поэтому не говори ничего.

Мы исследовали Танжер вместе, смешно к тому же что Бык недвусмысленно писал им в Нью-Йорк чтоб они ни за какие коврижки не заходили в магометанское заведение типа чайной или других мест где надо садиться как принято в обществе, где они были б нежеланны, но Ирвин с Саймоном приехали в Танжер через Касабланку, где уже заруливали в магометанские кафе и курили дурь с арабами и даже покупали у них навынос. И вот теперь мы зашли в странный зальчик со скамейками и столами где сидели подростки и либо дремали либо играли в шашки и пили зеленый мятный чай из стаканов. Самым старшим пареньком был молодой бродяга в ниспадающем тряпье и бинтах на раненой ноге, босиком, на голове капюшон как у св. Иосифа, бородатый, 22 или около того, по имени Мухаммед Майе, который пригласил нас к своему столику и извлек мешочек марихуаны которую большим пальцем забил в длинную трубку и зажег и пустил по кругу. Из своих драных одежд он вытащил потертый газетный снимок своего кумира, султана Мухаммеда.[176] Радио ревело беспрестанными воплями «Радио Каира». Ирвин рассказал Мухаммеду Майе что он еврей и это ништяк и с Мухаммедом и со всеми остальными в этой точке, абсолютно четкая тусня хипстеров и сорванцов вероятно нового «бита» востока – «Бита» в первоначальном истинном смысле следи-за-своим-носом – Поскольку мы и впрямь видели банды арабского молодняка в синих джинсах которые крутили рок-н-ролльные пластинки в музыкальном автомате сумасшедшего притона полного бильярдных машин, совсем как в Альбукерке штат Нью-Мексико или в любом другом месте, а когда мы пошли в цирк их здоровенная банда улюлюкала и аплодировала Саймону когда они услыхали как тот смеется над жонглером, всё оборачивалась, десяток человек, «Йэ! Йэ!» как хепаки на танцах в Бронксе. (Позже Ирвин заехал еще дальше и увидел как то же самое происходит во всех странах Европы и слышал что так же и в России и в Корее.) Старые скорбные Святые Мужи магометанского мира которых называли «Мужи Которые Молятся» (Hombres Que Rison), ходившие по улицам в белых одеждах и в длинных бородах, говорили что лишь они последние остались кто мог бы разогнать банды арабских хипстеров одним-единственным взглядом. Легавые были без разницы, мы наблюдали беспорядки в Соко-Гранде вспыхнувшие из-за спора между испанскими фараонами и марокканскими солдатами. Бык был там вместе с нами. Вдруг ни с того ни с сего кипящая желтая масса полицейских и солдат и старперов в одеждах и заджинсованного хулиганья нагромоздилась в переулок от стены к стене, мы все повернулись и побежали. Я сам бежал один по одному такому переулочку в сопровождении двух арабских мальчуганов десяти лет смеявшихся вместе со мною на бегу. Нырнул в испанскую винную лавку как раз когда владелец уже стаскивал вниз скользящую железную дверь, банг. Я заказал малагу пока беспорядки громыхали мимо и вниз по улице. Потом я встретил эту блотню за столиками кафе.

–  Каждый день беспорядки,  – гордо сказал Бык.

Но «брожение» на Ближнем Востоке насколько мы все видели было не таким уж простым как указывали наши паспорта, где власти (1957) запрещали нам к примеру посещать Израиль, что разозлило Ирвина и правильно сделало если судить по тому что арабам было плевать еврей он или кто там еще коль он давал четкости как он все равно обычно делает. Об этой «международной хеповости» я уже упоминал.

Одного взгляда на официальных лиц в Американском Консульстве куда мы пошли из-за нудной бумажной волокиты было достаточно чтобы понять что именно не так с американской «дипломатией» по всему Феллахскому миру – чопорные официозные квадраты с презрением даже к своим собственным американцам которые случайно не носят галстуков, как будто галстук или то что он собою выражает значил хоть что-нибудь для голодных берберов приезжавших каждое субботнее утро в Танжер на покорных осликах, как Христос, везя корзины жалких фруктов или фиников, и возвращавшихся в сумерках к силуэтам вокруг плацев у подножия холмов у железной дороги. Железная дорога где до сих пор бродили босоногие пророки и по пути обучали Корану детишек. Почему американский консул даже не зашел в тот зальчик к сорванцам где сидел и курил Мухаммед Майе? или не присел на корточки за пустующими зданиями вместе со стариками-арабами разговаривавшими руками? или хоть что-нибудь? Вместо этого одни личные лимузины, рестораны отелей, банкеты в пригородах, бесконечное липовое неприятие во имя «демократии» всего что суть мозг и соль каждой земли.

Мальчишки-нищие спали уронив головы на столы пока Мухаммед Майе передавал трубку за трубкой крепкий киф и гашиш, объясняя свой город. Он показал в окно вдоль парапета:

–  Море раньше было вот здесь.  – Словно старое воспоминанье о потопе еще держится у врат потопа.

Цирк был фантастической североафриканской мешаниной феноменально проворных акробатов, таинственных глотателей огня из Индии, белых голубок восходивших по серебряным лесенкам, чокнутых комедиантов которых мы не поняли и велосипедистов которых Эд Салливен никогда не видал а увидать должен. Это было как «Марио и волшебник»,[177] ночь терзаний и аплодисментов закончившаяся зловещими волшебниками которые никому не понравились.

58

Деньги мои пришли и пора было ехать но тут бедняга Ирвин в полночь зовет меня из садика.

–  Спускайся Джек-Ки, тут в комнате у Быка целая куча хипстеров и чувих из Парижа.

И совсем как в Нью-Йорке или Фриско или где бы там ни было вот все они тут ссутулились в марихуанном дыму, разговаривая, четкие девчонки с длинными тонкими ногами в брючках, мужчины с козлиными бородками, одна невероятная тощища после всего а ведь в то время (1957) еще даже официально не началось под названием «Бит-поколения». Подумать только что я так много общего с этим имел, к тому же, по сути, в тот самый момент рукопись «Дороги» набирали для неминуемой публикации а меня уже тошнило от всего этого. Нет ничего более нудного чем «четкость» (не Ирвинова отстраненность, или Быка, или Саймона, которая суть естественное спокойствие) но рисовочная, на самом деле тайно негнущаяся незаинтересованность скрывающая собой тот факт что этот персонаж не способен сообщить ничего ни сильного ни интересного, некая социологическая отстраненность которая вскоре станет на некоторое время пунктиком для массы молодежи среднего класса. В ней даже есть какая-то оскорбительность, вероятно непреднамеренная, как когда я сказал парижской девчонке только что как она сказала навестившей Персидского шаха ради Тигриной охоты:

–  Так вы сами-то тигра застрелили?  – та одарила меня холодным взглядом так словно я только что попытался поцеловать ее у окна Театральной Школы. Или попытался поймать Охотницу. Или чего-то еще. Мне же оставалось только сидеть на краю постели в отчаянье как Лазарь слушая их ужасные «типа» и «типа ты знаешь» и «ух безумно» и «ништяк, чувак» «полная чума» – Все это готово было прорасти по всей Америке аж до самого уровня старших классов и приписываться частично моих рук делу! Ирвин же не обращал на все это никакого внимания и хотел знать лишь одно о чем они все равно думают.

Растянувшись на постели лежал как будто откинулся навеки Джо Портмен сын известного писателя-путешественника который сказал мне

–  Я слышал ты едешь в Европу. Как по части поехать со мной Пакетботом? На этой неделе купим билеты.

–  Ладно.

Между тем какой-то парижский джазмен объяснял что Чарли Паркер недостаточно дисциплинирован, что джазу нужны европейские классические образцы чтобы придать ему глубины, после чего я и отправился наверх насвистывая «Очистки», «О Привав» и «Меня вставляет».[178]

59

После одного долгого похода вдоль полосы прибоя наверх в берберские предгорья, где я увидел сам Могреб, я наконец уложил вещи и взял себе билет. Могреб – арабское название страны. Французы называют ее La Marocaine. Ее название мне сообщил малыш – чистильщик обуви на пляже выплюнув его и одарив меня яростным взглядом попытавшись затем продать мне грязные картинки а после этого рванув играть в футбол на песке пляжа. Кое-кто из его корешей постарше сказали что не могут достать мне ни одной из молодых девчонок на пляже поскольку те ненавидят «Христиан». А не желаю ли я мальчика? Мы с маленьким чистильщиком наблюдали как один американский гомик сердито рвал эти порнографические открытки и пускал клочки по ветру спеша с пляжа прочь, плача.

Бедный старый Хаббард лежал в постели когда я уезжал и в натуре выглядел печально когда схватил меня за руку и сказал:

–  Береги себя, Джек,  – с таким ударением вверх на моем имени которое пытается облегчить серьезность прощанья.

Ирвин и Саймон махали с пристани когда Пакетбот отчаливал. Оба они нацепив очки в конце концов потеряли из виду мои собственные волны когда судно развернулось и направилось к водам у Гибралтара во внезапно поднявшейся массе гладких стеклянных накатов. «Боже милосердный, Атлантида все еще ворчит под низом».

За время путешествия я не часто видел пацана Портмена. Мы оба были жалко-мрачны распростершись на покрытых холстиной койках среди Французской Армии. Рядом со мной лежал молодой французский солдат который не говорил мне ни слова дни и ночи, просто лежал уставившись в пружины койки сверху, ни разу не поднялся с нами всеми встать в очередь за фасолью, никогда ничего не делал, даже не спал. Он возвращался домой со службы в Касабланке или может быть даже с войны в Алжире. Я вдруг понял что он должно быть сидит на наркоте. У него не было интереса ни к чему вообще кроме его собственных мыслей, даже когда три пассажира-магометанца которым довелось квартировать с нами французскими войсками вдруг подскакивали посреди ночи и начинали хавать свои педацкие обеды из бумажных кулечков: – Рамадан. Не моги пожрать до определенного времени. И я понял еще раз насколько стереотипна «всемирная история» преподаваемая нам газетами и властями. Вот они рядом трое жалких худосочных арабов мешают спать ста шестидесяти пяти французским солдатам, вооруженным притом, посреди ночи, однако ни один сержант или младший лейтенант не заорал «Tranquille!»[179] Все сносили шум и неудобство в молчании что было куда как почтительно по отношению к религии и личной целостности тех троих арабов. К чему тогда была вся эта война?

Снаружи днем войска пели на палубе жуя фасоль из своих пайковых мисочек. Мимо проплыли Балеарские острова. За мгновение показалось что солдаты на самом деле с нетерпением ждали чего-то веселого и волнующего и дома, во Франции, в Париже особенно, девчонок, оттягов, возвращений домой, восторгов и новых будущих, или совершенной счастливой любви, или чего-то, или может хотя бы Триумфальной арки. Какие бы видения ни были у американца о Франции или Париже в особенности если никогда там не был, у меня все они были: – даже Жан Габен сидящий покуривая на разбитом бампере на свалке с этим своим галльским героическим пожатием губ «Ça ma navre»[180] от которого у меня подростка мурашки по коже бегали когда я думал обо всей этой дымной Франции реалистической четкости, или даже хотя бы мешковатые штаны Луи Жуве[181] поднимающегося по лестнице дешевого отеля, или очевидная мечта о длинных ночных улицах Парижа наполненных веселыми хлопотами годящимися для любого кино, или внезапная великая красота сырого пальто и берета, всякая подобная ерунда и все это полностью испарилось стоило мне на следующее утро увидеть ужасные белые меловые утесы Марселя в тумане и мрачный собор на одном от которого я прикусил губу как будто забыл собственное глупое воспоминание. Даже солдаты хмурились сходя цепочкой с судна в сараи таможенных охранников когда мы пробрались сквозь несколько скучных каналов к нашей причальной стенке. Воскресное утро в Марселе, куда теперь? Кто-то в кружевную гостиную, кто-то в бильярдную, кто-то в квартирку на втором этаже пригородного коттеджа на шоссе? Кто-то в квартирку на третьем этаже. Кто-то в кондитерскую. Кто-то на дровяной склад (такой же мерзкий как дровяные склады на рю Папино в Монреале). (В этом пригородном коттедже на первом этаже живет зубной врач.) Кто-то аж к длинной жаркой стене где-нибудь посреди Булони ведущей к тетушкам в черном что сидят в гостиной свирепо зыркая? Кто-то в Париж? Кто-то торговать цветами в Галле завывающими зимними утрами? Кто-то стать кузнецом где-нибудь возле рю Сен-Дени и ее шлюх в черных пальто? Кто-то бездельничать когда ни черта делать пока днем не откроются кинотеатры на рю Клиньянкур? Кто-то стать большим презрительно ухмыляющимся звонильщиком по телефону из ночного клуба «Пигаль», а на улице дождь со снегом? Кто-то стать подсобным рабочим в темных погребах на рю Рошешуа? На самом деле я не знаю.

Я отвалил сам по себе, со своим большим рюкзаком, в сторону Америки, своего дома, собственной тусклой Франции.

60

В Париже я сидел на вынесенных на мостовую стульчиках «Кафе Бонапарт» беседуя с молодыми художниками и девчонками, на солнышке, пьяный, в городе лишь четыре часа, и тут подваливает такой Рафаэль свингуя по площади Сен-Жермен углядев меня аж за целую милю и вопя

–  Джек! Вот ты где? Тебя окружают миллионы девчонок! Чего ты такой мрачный? Я покажу тебе Париж! Любовь тут везде! Я только что написал поэму она называется «Перу»!  – (Пеуу!)  – У меня для тебя есть девчонка!

Но даже он знал что это шутка однако солнышко было теплым и мы чувствовали себя отлично снова напиваясь вместе. «Девчонки» были хамоватыми студенточками из Англии и Голландии которые искали случая испортить мне настроение обзывая меня мудилой как только я ничем не показывал что собираюсь обихаживать их весь сезон с оцветоченными записками и корчами агонии. Я просто хотел чтобы они раздвинули ноги в человеческой постели и про все потом забыли. Боже мой так неможно коль скоро в романтическом экзистенциальном Париже сам Сартр! Впоследствии эти же девчонки будут рассиживать в столицах мира утомленно цедя своему эскорту из латинцев: «Я просто жду Годо, чувак».[182] По улицам взад и вперед бродят и впрямь восхитительные красотки но все они идут куда-то в другое место – туда где их, однако, ожидает по-настоящему прекрасный молодой француз с пылающими надеждами. Бодлерова тоска возвращалась долго делая ручкой из Америки, но она вернулась, начиная с Двадцатых. Изнуренный Рафаэль и я несемся купить большую бутыль коньяку и затаскиваем рыжего ирландца с двумя девчонками в Булонский лес выпить и потрещать на солнышке. Своими разъезжающимися пьяными глазами, однако, я все-таки вижу нежный парк и женщин и детей, как у Пруста, все они веселы как цветочки у себя в городе. Я замечаю как парижские полицейские тусуются группами восхищаясь женщинами: только возникнет какая беда а у них уже тут целая бригада и конечно же их знаменитые пелерины со встроенными монтировками. На самом деле я чувствую что мне по кайфу врубаться в парижскую жизнь именно так, самому, личные заметки, но я обречен на несколько дней в точности того же что можно найти в Гринич-Виллидж. Ибо Рафаэль позже тащит меня на встречи со сварливыми американскими битниками в квартирах и барах и вся эта «четкость» вылазит снова, только сейчас Пасха и в фантастических кондитерских Парижа шоколадные рыбки в витринах длиной три фута. Но это все одно великое хождение по Сен-Мишелю, Сен-Жермену по кругу снова и снова пока мы с Рафаэлем не заканчиваем в улицах ночи словно в Нью-Йорке озираясь куда бы еще пойти.

–  Мы не могли бы найти где-нибудь Селина чтоб мочеиспускал в Сену или взрывал пару-тройку кроличьих клеток.

–  Пошли сходим к моей девчонке Нанетте! Я тебе ее отдам.

Но когда я ее вижу то понимаю что никогда он мне ее не отдаст, она абсолютная красавица до дрожи и любит Рафаэля до смерти. Мы все весело отчаливаем шишкабобствовать и бопова́ть. Я всю ночь провожу переводя ему ее французский, как она его любит, затем приходится переводить ей его английский, как он это знает но.

–  Raphael di qu’il t’aime mais il veux vraiment faire l’amour avec les étoiles! C’est çа qu’il dit. Il fait l’amour avec toi dans sa manière drôle. («Рафаэль говорит что любит тебя но на самом деле ему хочется заниматься любовью со звездами, он так сказал, он занимается с тобой любовью по своему по-смешному».)

Хорошенькая Нанетта говорит мне на ухо в шумном арабском коктейль-баре:

–  Dit lui que та soeur vas m’dormer d’l’argent demain. («Скажи ему что сестра завтра даст мне денег».)

–  Рафаэль взял бы да просто отдал ее мне! У нее нет денег!

–  Что она только что сказала?

Рафаэль насильно влюбил в себя девчонку не умея даже поговорить с нею. Все это заканчивается тем что человек постукивает меня по плечу и я просыпаюсь с головой уроненной на стойку бара где играют прохладный джаз.

–  Пять тысяч франков, пожалуйста.

Это пять из моих восьми, мои парижские деньги все закончились, оставшиеся три тысячи франков равняются 7.50 долларам (тогдашними)  – в обрез доехать до Лондона взять денег у моего английского издателя и плыть домой. Я разозлился как черт на Рафаэля что тот заставил меня все истратить и вот он опять вопит на меня какой я жадина и я поистине нигде. И не только это а пока я валялся там на его полу он всю ночь занимался любовью с Нанеттой, а та похныкивала. Наутро я выскальзываю наружу под предлогом того, что в кафе меня ждет девушка, и больше не возвращаюсь. Просто брожу по всему Парижу с мешком за спиной выглядя так странно что даже шлюхи Сен-Дени не смотрят на меня. Я покупаю себе билет в Лондон и долго ли коротко ли но еду.

Но я увидел в конце концов парижанку своей мечты в пустом баре где прихлебывал кофе. Работал там только один человек, приятный на вид парень, и тут входит прелестная парижанка такой медленной чарующей походочкой мол-некуда-идти, руки в карманах, говоря, просто

– Ça va? La vie?[183] – Очевидно бывшие любовники.

–  Qui. Comme ci comme çа.[184]

И она бросает ему такую вялую улыбку которая стоит больше чем все ее нагое тело, по-настоящему философскую улыбку, ленивую и амурную и готовую ко всему, даже к дождливым дням или шляпкам на Набережной, ренуаровская женщина которой больше нечего делать кроме как зайти навестить своего старого возлюбленного и поддеть его расспросами о жизни. Такую можно увидеть даже в Ошкоше, однако, или в Лесистых Холмах, но что за походка, что за ленивая грация как будто любовник преследовал ее на велосипеде от самого депо а ей и дела не было. Песни Эдит Пиаф выражают такой тип парижанки, целые дни за ласканием волос, на самом деле скука, кончающаяся внезапными ссорами из-за денег на шубку которые взлетают из окна так громко что даже печальная старая «Сюртэ» в конце концов приходит пожать плечами по поводу трагедии и красоты, зная все время что это ни трагично ни прекрасно а просто скука в Париже и любовь потому что больше нечем заняться, в самом деле – Парижские любовники смахивают пот и разламывают длинные булки в миллионе миль от Гёттердаммерунга за Марной[185] (я полагаю) (никогда так и не встретившись с Марлен Дитрих на Берлинской Улице) —

Я приезжаю в Лондон вечером. Вокзал Виктория, и сразу же иду в бар под названием «Шекспир». Но с таким же успехом я мог бы зайти к «Шраффту» – белые скатерти, тихонько позвякивающие бармены, дубовые панели среди плакатов Крепкого Портера, официанты в смокингах, тьфу. Я вылетаю оттуда как можно скорее и иду слоняться по ночным улицам Лондона с этим мешком по-прежнему у меня за плечами а бобби наблюдают за тем как я прохожу с этой странной неподвижной ухмылочкой которую я так хорошо помню, и она говорит: «Вот он, под самым носом, Джек-потрошитель вернулся на место своих преступлений. Пригляди-ка тут за ним пока я звякну Инспектору».

61

Может их тоже едва ли можно винить потому что пока я гулял сквозь туманы Челси в поисках чипсов с рыбой один бобби шел в полуквартале впереди, лишь смутно я мог различить его спину и высокую каскетку, и содрогающийся стих пришел мне на ум: «Кто задушит бобби в тумане?» (уж и не знаю почему, лишь потому что стоял туман и его спина повернута была ко мне и ботинки мои безмолвные пустынные башмаки на мягкой подошве как у разбойников)  – А на границе, то есть на таможне Английского Канала (Ньюхейвен), они все оделяли меня странными взглядами как будто меня знали и поскольку у меня в кармане было всего пятнадцать шиллингов (2 доллара) они чуть было не запретили мне въезжать в Англию вообще, уступив лишь когда я предъявил им доказательства что я американский писатель. Даже тогда, однако, бобики стояли наблюдая за мной с той слабой злобной полуулыбкой, мудро потирая челюстями, даже кивая, будто хотели сказать «Таких мы уже видали» хотя если б я был с Джоном Бэнксом меня бы давно засадили в кутузку.

Из Челси я повлек свой горестный мешок по всему центру Лондона в туманной ночи, закончив изможденным на Флит-стрит где ей-богу видел старого 55-летнего Жюльена из «Таймс» и он покручивал ус совсем как Жюльен (который шотландского происхождения), спеша на мелькающих ногах газетчика в ближайший паб, «Король Луд», пениться на пива́ из бочек Британии – Под уличным фонарем прямо там где прогуливались Джонсон и Босуэлл, вот идет он, в твидовом костюме, «типа всезна-айка» и прочее, смущенный новостями Эдинбурга, Фолклендов и Лайра.

Мне удалось занять пять фунтов у своего английского агента у него дома и я поспешил через Сохо (Субботней Полночью) ища себе комнату. Пока я стоял перед магазином пластинок разглядывая конверт альбома с большой добродушной физиономией американского хипстера Джерри Маллигана кучка стиляг выплеснувшись с тысячами других из ночных клубов Сохо подканала ко мне, как заджинсованные марокканские хипстеры но все прекрасно одетые однако в жилетках и отглаженных брючках и в сияющих ботинках, со словами:

–  Скажи-к, ты знаешь Джерри Маллигана?

Как они засекли меня в этом рванье и с рюкзаком я никогда не пойму. Сохо это Гринич-Виллидж Лондона полный печальных греческих и итальянских ресторанчиков с клетчатыми скатертями при свечах и джазовых притончиков, ночных клубов, стриптизных точек и тому подобного, с десятками блондинок и брюнеток крейсирующих ради денег: «Пассушай, дорогуша» но ни одна на меня даже не взглянула поскольку я был так ужасно одет. (Я приехал в Европу в лохмотьях рассчитывая ночевать в стогах с хлебом и вином, а тут нигде никаких стогов.) «Стиляги» суть английский эквивалент наших хипстеров и абсолютно ничего общего не имеют с «Рассерженными Молодыми Людьми»[186] которые вовсе никакие не уличные типы покручивающие на углах ключами на цепочках а интеллектуальные джентльмены среднего класса с университетским образованием большинство их изнежено, а когда не изнежено, то политично и никак не артистично. Стиляги же пижоны перекрестков (вроде нашей собственной породы особо влатанных или по меньшей мере «резких» хипстеров в пиджаках без лацканов или в мягких голливудско-лас-вегасских спортивных рубашках). Стиляги пока еще не начали писать или по крайней мере публиковаться а когда начнут заставят Рассерженных Молодых Людей выглядеть академическими позерами. Обычная бородатая богема тоже шляется по Сохо но они были тут задолго до Доусона[187] или де Квинси.

Пикадилли-сёркус, где я нашел себе дешевый номер в отеле, это Таймс-сквер Лондона вот только там есть очаровательные уличные артисты которые танцуют и играют и поют за пенни что им швыряют, кое-кто из них печальные скрипачи заставляющие вспомнить пафос Диккенсова Лондона.

Изумили меня почти так же сильно как и все остальное жирные спокойные полосатые коты Лондона причем некоторые мирно спали прямо в дверях мясных лавок а люди осторожно перешагивали через них, прямо на солнцепеке в опилках но лишь на вытянутый нос от ревущего движения трамваев автобусов и машин. Англия должна быть страной котов, они мирно обитают по всем задним заборам Сент-Джонз-Вуда. Пожилые дамы любовно пичкают их совсем как Ма кормит моих кошек. В Танжере или Мехико кота едва ли увидишь, разве только поздно ночью, потому что беднота часто ловит и ест их. Я чувствовал что Лондон благословен своим добрым отношением к котам. Если Париж – женщина изнасилованная фашистским вторжением, то Лондон мужчина в которого никогда не проникали а он лишь покуривал трубку, попивал свой портер или «половину-на-половину»[188] да благословлял своего кота по мурлыкающей голове.

В Париже холодными ночами жилые дома вдоль Сены выглядят уныло как жилые дома Нью-Йорка на Риверсайд-драйв январскими ночами когда все негостеприимные порывы Гудзона бьют людей мокрыми клочьями из-за углов их вестибюлей, но на берегах Темзы ночью кажется есть какая-то надежда в мерцании реки, Ист-Энда на той стороне, что-то дьявольски по-английски полное надежды. Во время войны я тоже видел внутреннюю часть Англии, те невероятно зеленые местности призрачных лугов, велосипедистов ожидавших у железнодорожных переездов чтоб добраться домой к крытому соломой домику и очагу – я любил ее. Но у меня не было времени и желанья болтаться тут, я хотел ехать домой.

Идя однажды ночью по Бейкер-стрит я на самом деле начал искать адрес Шерлока Холмса совершенно забыв что он был всего лишь фикцией ума Конан Дойля.

Я получил свои деньги в конторе агентства на Стрэнде и купил билет до Нью-Йорка на голландские судно п/х «Ньё-Амстердам» отходивший из Саутгемптона в тот же вечер.

Часть четвертая

Проездом через Америку снова

62

Итак я совершил это большое путешествие в Европу как раз в самое неподходящее время в своей жизни, как раз когда мне опротивела всяческая новизна переживаний, поэтому я в спешке рвал дальше и вот я уже возвращаюсь, май 1957-го, пристыженный, обездушенный, хмурый, оборванный и чокнутый.

И когда «Ньё-Амстердам» отчаливает в море от саутгемптонского причала в тот же вечер я впархиваю в ресторан третьего класса изголодавшийся по ужину а там двести пятьдесят изощренно одетых туристов сидят за блестящими приборами и белыми скатертями обслуживаемые услужливыми официантами в смокингах под величественными канделябрами. Официанты оглядывают меня с ног до головы когда видят меня в джинсах (мои единственные штаны) и фланелевой рубахе с расстегнутым воротником. Я прохожу сквозь их строй к назначенному мне столику в самой середине ресторана где у меня четверо соседей в безупречных костюмах и платьях, ой. Смеющаяся девушка-немка в вечернем платье: немец в костюме суровый и аккуратный: два голландских молодых бизнесмена направляющихся к «Люхову» в Экспортный Нью-Йорк. Но я вынужден здесь сидеть. И довольно странно однако немец вежлив со мной, даже я ему кажется нравлюсь (немцам я всегда нравлюсь почему-то), поэтому когда крыса-официант начинает терять со мной терпение пока я пробегаю глазами невероятно роскошное меню с мешающимися мыслями («Ух это будет миндальный лосось в винном соусе или ростбиф о жюс с пти пом-де-тер де прантан или омлет спесьяль с авокадным салатом или филе-миньон с грибным гарниром, топ doux,[189] что же мне делать?») и он говорит гадко постукивая себе по запястью:

–  Ну решайте наконец!  – немецкий юноша смотрит на него негодующе. А когда официант уходит принести мне жареные мозги и асперж холландез он говорит:

–  На фашей месте я пы от неко это не потерпел!  – Он отрезает мне это как фашист, на самом же деле как хорошо воспитанный немец или джентльмен с континента в любом случае, но с симпатией ко мне, однако я говорю:

–  Мне все равно.

Он указывает что кому-то должно быть иначе

–  Этот люти станут шестокий унд сапутут сфой место!

Я не могу объяснить ему что мне наплевать потому что я франко-канадский ирокезо-американский аристократ бретонско-корнуэльский демократ или даже битовый хипстер но когда официант возвращается немец делает так чтоб он побегал еще. Между тем девушка-немка весело наслаждается предвкушая наш шестидневный вояж с тремя приятными молодыми европейцами и даже поглядывает на меня с непосредственной человеческой улыбкой. (Я уже сталкивался с официальным европейским снобизмом когда прогуливался по Сэвил-Роу или Треднидл-стрит или даже по Даунинг-стрит и на меня пялились правительственные хлыщи в жилетках, которым лучше бы лорнетки подошли, и вся недолга.) Но на следующее утро меня бесцеремонно пересадили за угловой столик где я не так бы бросался в глаза. Сам бы я вообще предпочел есть на камбузе кладя локти на стол. Теперь же меня загнали к трем престарелым голландским учительницам, девочке 8-и лет и американской девушке лет 32-х с темными кругами разгула под глазами которая меня не доставала если не считать того, что махнула свои немецкие снотворные пилюли на мои марокканские («сонерилы») но ее снотворное на самом деле оказалось стимулянтом какой-то ужасающей разновидности который спать не давал.

Итак трижды в день я прокрадывался в свой уголок ресторана и приветствовал этих теток тусклой улыбкой. Рев веселого хохота подымался с моего прежнего немецкого стола.

В моей каюте был еще один старик, прекрасный старый голландец куривший трубку, но ужасным было то что его старуха-жена постоянно заходила подержать его за руку и поговорить, поэтому мне даже умыться возле раковины было неловко. У меня была верхняя койка где я читал денно и нощно. Я заметил что у пожилой голландской дамы была почти та же самая почти что хрупкая нежная белая кожа на лбу и бледно-голубые вены какие можно иногда увидеть на Рембрандтовом портрете… Между тем, поскольку наши каюты третьего класса располагались в корме судна, нас тошнотворно качало и кренило всю дорогу до самого Нантакетского Плавучего Маяка. Первоначальная толпа в ресторане убывала с каждым днем поскольку всех скашивала морская болезнь. В первый вечер за соседним столиком целый клан голландцев начал было ржать и жрать, все братья и сестры и родня ехавшая жить или в гости в Америку, но к тому времени как мы два дня как отошли от Саутгемптона только один сухопарый брат остался мрачно жевать все что ему ни приносили, подобно мне боясь что вся эта хорошая еда входившая в стоимость билета (  225) пойдет на помойку, даже заказывая добавки и угрюмо лопая их. Я сам заставлял нового молоденького официанта носиться туда и обратно за добавками десертов. Я не собирался пропускать ни единых взбитых сливок, тошнило или нет.

По вечерам веселенькие стюарды вечно организуют танцы с комическими шляпами но так было когда я надевал ветровку на молнии заматывался шарфом и мерил шагами палубы, иногда пробираясь на палубу первого класса и быстренько делая круги по пустому завывающему ветром променаду, там ни души. Я скучал по своему старому одинокому спокойному югославскому сухогрузу, однако, поскольку днем там в пустоту уставлялись все эти закутанные больные в палубных шезлонгах.

На завтрак я обычно ел холодный ростбиф с голландским хлебом с изюмом и в сахарной пудре за которым следовали обычная яичница с беконом и кофейник кофе.

Один раз американская девушка и ее светловолосая подруга-англичанка поволокли меня в спортзал, который вечно пустовал, только позже я понял что они вероятно хотели посексовать. Они с томлением пожирали глазами симпатичных моряков, наверное начитались романов о «судовых романчиках» и отчаянно пытались закрутить такой до Нью-Йорка. Немного помогло что я лично мечтал лишь о телятине и окороке запеченном в фольге. Однажды утром в тумане воды успокоились и остекленели и вот уже перед нами оказался Нантакетский Маяк за которым несколько часов спустя возник плавучий мусор Нью-Йорка включая пустую картонную коробку с надписью «СВИНИНА С БОБАМИ КЭМБЛА» при виде которой я чуть не расплакался от радости вспомнив Америку и всю ее свинину с бобами от Бостона до Сиэтла… и может быть те сосны в окне усадьбы поутру.

63

Итак я рванул из Нью-Йорка и вниз на Юга забрать маму, подогретый еще одним издательским авансом (  100)  – Остановившись лишь для того чтобы провести два дня с Элис которая теперь была мягкой и хорошенькой в Весеннем платьице и рада видеть меня – Несколько пив, немного любовок, немного слов шепотом на ушко, и вот уже я отчаливаю к своей «новой жизни» пообещав что вскоре ее увижу.

Мы с мамой упаковали все жалкие мусорки жизни и позвонили перевозчикам дав им единственный калифорнийский адрес который я знал, коттеджа Бена Фейгана в Беркли – Я прикинул что мы поедем туда автобусом, все три тысячи ужасных миль, снимем в Беркли квартирку и у нас еще останется масса времени чтоб направить перевозчиков к нашему новому дому который как я пообещал себе станет моим окончательным пристанищем (надеясь на сосны).

Наш «мусор» состоял из старой одежи которую я больше никогда носить не буду, коробок со старыми моими рукописями аж с 1933 года на уже пожелтевшей бумаге, жалкие лампы накаливания и представьте себе галоши (галоши в старой Новой Англии), пузырьки лосьона для бритья и святой воды, даже электролампочки захованные много лет назад, старые мои курительные трубки, баскетбольный мяч, бейсбольная перчатка. Боже мой даже бита, старые шторы которые так и не повесили за отсутствием дома, свернутые ненужные лоскутные коврики, книги весом в тонну (даже старые издания Рабле без обложек) и всевозможные непредставимые кастрюльки и сковородки и грустные кнюси которые людям почему-то обязательно нужно хранить чтобы жить дальше – Потому что я до сих пор помню ту Америку когда люди путешествовали и у них всего-то багажа было что бумажный пакет, вечно перевязанный бечевкой – Я до сих пор помню ту Америку где люди ждали в очередях своего кофе и пончиков – Ту Америку 1932 года когда люди рылись в свалках на берегах рек в поисках мусора который еще можно перепродать… Когда мой отец торговал галстуками или рыл канавы для АОР[190] – Когда старики с джутовыми мешками по ночам шарили в помойных баках или собирали редкий конский навоз на улицах – Когда ямсу радовались. Но вот она процветающая Америка 1957 года и люди смеются над всем нашим мусором в сердцевине которого тем не менее моя мама спрятала свою непременную швейную корзинку, свое непременное распятие и свой непременный семейный альбом – Не говоря уже о своих непременных солонке, перечнице, сахарнице (все полные) и своем непременном куске мыла уже наполовину смыленном, все это завернуто в непременные простыни и одеяла с постелей еще не виданных.

64

Вот теперь я рассказываю о самом важном человеке во всей этой истории, и о лучшем. Как я заметил большинство моих собратьев по перу кажется «ненавидит» своих матерей и строит по этому поводу большие фрейдистские или социологические философии, по сути пользуясь этой ненавистью как прямой темой своих фантазий или по крайней мере утверждая так – Я часто задаюсь вопросом спали ли они когда-нибудь до четырех пополудни и просыпались когда-нибудь и видели как их мать штопает им носки в печальном свете от окна, или возвращались с революционных ужасов выходных дней и видели как она зашивает прорехи в окровавленной рубахе с тихой вечной головой склоненной над иглой – И не в мученической позе обиды, отнюдь, а на самом деле серьезно погрузившись в шитье, шитье муки безрассудства и утраты, сшивая сами дни твоей жизни с почти что радостной целеустремленной суровостью – А когда холодно накидывает этот свой платок и шьет дальше, а на плите вечно побулькивает картошка – Некоторые невротики просто бесятся при виде такого душевного здоровья в комнате – Иногда я сам бешусь поскольку был так глуп что рвал рубашки и терял башмаки и терял и рвал надежду в клочья в этой глупой штуке которая называется дикостью – «У тебя должен быть спускной клапан!  – часто орал на меня Жюльен,  – выпускай этот пар а не то свихнешься!» раздирая на мне рубашку только чтобы Мемер[191] два дня спустя сидела в своем кресле зашивая ту же рубашку лишь потому что это рубашка и она моя, ее сына – Не чтоб я почувствовал себя виноватым а чтобы просто починить рубашку – Хотя я всегда чувствовал себя виноватым когда слышал как она говорит: «Такая славная рубашка была, заплатила за нее 3,35 в „Вулворте“, зачем ты разрешаешь этим психам рвать на тебе так рубашки. Ça pas d’bon sens».[192] А если рубашку уже невозможно было починить она всегда стирала ее и убирала «на заплаты» или чтоб сделать из нее лоскутный коврик. В одном из таких ее ковриков я различил три десятилетия страдальческой жизни не только моей собственной но и ее, моего отца, моей сестры. Она б саму могилу туда вшила если бы смогла. Что же касается еды, то ничего не выбрасывалось: случайная недоеденная картофелина заканчивала тем что восхитительно лакомо поджаривалась рядом с кусочком мяса поновее или четверть луковицы находила дорогу в банку домашнего маринованного лука или старые уголки ростбифа во вкуснющее домашне-булькающее фрикасе. Даже старый драный носовой платок стирается и штопается и в него лучше сморкаться чем в десять тысяч новых Носовых Платков от «Братьев Брукс» с праздной монограммой. Любая приблудная игрушка которую я покупал для ее полки «штукенций» (маленькие мексиканские ослики из пластмассы, или свинки-копилки, или вазочки) оставалась на этой полке многие годы, должным образом протираемая от пыли и эстетически размещенная в зависимости от вкусов, крохотная дырочка прожженная сигаретой в старых джинсах неожиданно залатывается лоскутками джинсухи 1940 года. В ее швейной корзинке есть деревянная штопальная игла (как маленькая кегелька) которой лет больше чем мне. Ее иголки некоторые сделаны в Нэшуа в 1910-м. С течением лет ее семья пишет ей все более пылкие письма осознавая что именно они потеряли когда забрали ее сиротские деньги и истратили их. На ТВ который я купил ей на свои жалкие сбережения 1950 года она смотрит с верой, это лишь битый старый приемник «Моторолы» 1949 года. Она смотрит рекламу где женщины наряжаются а мужчины хвастают и даже не знает в комнате я или нет. Это все отдохновение для ее глаз. Мне снились кошмары где она и я находим ломти копченой говядины на старых помойках Нью-Джерси субботним утром или где верхний ящик ее комода открыт посреди дороги Америки и видны шелковые панталоны, четки, жестяные баночки с пуговицами, мотки ленты, подушечки для иголок, пуховки от пудры, старые беретики и коробочки с ватой собранной из старых пузырьков из-под лекарств. Ну что может подавить такую женщину? Когда бы мне что-нибудь ни понадобилось у нее это где-нибудь есть – аспирин, мешочек льда, бинтик, банка дешевых спагетти в буфете (дешевых но хороших). Даже свечка когда большое цивилизованное электричество вырубает.

Для ванны, туалета и раковины у нее есть большие банки чистящего порошка и дезинфектантов. У нее есть сухая метелка и дважды в неделю она лазит мне под кровать за махрами пыли которые затем выколачивает за подоконник, «Tiens![193] У тебя в комнате чисто!» Завернута где-то в переезжающей коробке большая корзинка бельевых прищепок развешивать стирку куда бы она ни поехала – Я вижу как она выходит с корзиной мокрого белья держа прищепку во рту, а когда у нас нет двора, то прямо в кухне! Поднырни под белье и достань себе пива из ле́дника. Как мама Хуэйнэна, готов спорить, достаточно чтоб просветить любого действительно истинным «Дзеном» того как жить в любое время и как надо.

Дао говорит, многословнее чем однословно, что женщина заботящаяся о своем доме уравнила Небо и Землю.

Затем субботними вечерами она гладит на расхлябанной доске купленной целую жизнь назад, ткань вся побурела от подпалин, скрипучие деревянные ножки, но все постиранное выходит отглаженным и белым и складываясь убирается в изумительно выстеленные бумагой ящики чтобы пользоваться дальше.

Ночью когда она спит я склоняю голову от стыда. И знаю что наутро когда проснусь (может в полдень) она уже сходит в магазин на своих сильных «крестьянских» ногах и вернется со всей этой провизией громоздящейся в сумках с латуком на вершине, с моими сигаретами на вершине, с хот-догами и гамбургерами и помидорами и бакалейными чеками «показать мне», жалкие нейлоновые чулки на самом деле смущенно допущенные до моего взора – Ах я, и все те девчонки которых я знал в Америке что лишь отщипывали от голубого сыра с плесенью и оставляли его черстветь на подоконнике! Тратили часы перед зеркалом с голубыми тенями для глаз! Желали такси чтоб съездить за молоком! Стонали по воскресеньям без ростбифа! Бросали меня потому что я жаловался!

Модно сегодня говорить будто матери стояли на пути вашей половой жизни, как будто моя половая жизнь на квартирах девчонок в Нью-Йорке или в Сан-Франциско имела что-то общее с моими спокойными воскресными ночами за чтением или писанием в уединении моей чистой домашней спальни, когда ветерки шуршат шторами а машины шваркают мимо – Когда кошка мяучит на ле́днике а там уже баночка «Девяти Жизней» для моей малышки, принесенная Ма субботним утром (пишет списки)  – Как будто кроме секса больше ничего нет в моей любви к женщине.

65

Мать снабдила меня средствами достигать мира и здравого смысла – Она не терзала своего отпрыска тирадами о том что я не люблю ее и не переворачивала тумбочки с косметикой – Она не кидалась на меня гарпией и не мурлыкала мне за то что я занят своими мыслями – Она лишь зевала в одиннадцать и отправлялась в постель со своими четками, словно жила в каком-нибудь монастыре с Преподобной Матерью О’Шэй – Я мог бы лежать на своих чистых простынях и думать о том, чтоб выскочить снять замызганную дикую шлюху с волосьями перевязанными чулками но это не имело никакого отношения к моей матери – Я был свободен поступить так – Поскольку любой человек, любивший друга и следовательно поклявшийся оставить его и его жену в покое, может поступить так же и для своего друга своего отца – Каждому свое, а она принадлежала моему отцу.

Но убогие скалящиеся грабители жизни говорят нет: говорят «если человек живет со своей матерью он не состоявшийся»: и даже Жене божественный знаток Цветов сказал что человек любящий свою мать есть худший мерзавец на свете: если психиатры с волосатыми запястьями вроде психиатров Рут Валер до дрожи желающие снежных бедер молоденьких пациенток: или больные женатики в глазах у которых нет мира что кипятятся из-за дыры холостяка: или смертоносные химики без единой мысли надежды все они говорят мне: «Дулуоз ты лжец! Ступай живи с женщиной и борись и страдай с нею! Ступай кишеть в волосах блаженства! Ступай трещать колесиком вслед за яростью! Отыщи фурий! Будь историчен!» и все время я сижу там наслаждаясь и вуслаждаясь сладким глупеньким миром моей матери, дамы подобных которой больше не найдете если только не поедете в Синьцзян, Тибет или Лампор.

66

Но вот мы во Флориде с двумя билетами до Калифорнии стоим ждем автобуса на Новый Орлеан где пересядем до Эль-Пасо и ЛА – Во Флориде в мае жарко – Я страстно хочу выбраться отсюда и двинуть на запад за Восточно-Техасскую Равнину к тому Высокому Плато и дальше за Водораздел к сухим Аризониям и за них – Бедная Ма стоит абсолютно завися от меня, каким бы дураком я ни был как видите. Интересно что мой отец говорит на Небесах? «Этот сумасшедший Ти Жан тащит ее за три тысячи миль в отвратительных автобусах единственно ради мечты о святой сосне». Но с нами заговаривает парнишка стоя на нашей стороне в очереди, когда я говорю интересно доберемся мы когда-нибудь или придет ли наконец автобус он говорит:

–  Не волнуйтесь, доедете.  – Интересно откуда он узнал что мы доедем.  – Не только доедете, но и вернетесь и поедете в другое место. Ха ха ха!

И все же едва ли в мире или по крайней мере в Америке найдется что-то убоже трансконтинентального путешествия автобусом с ограниченными средствами – Больше трех дней и трех ночей не меняя одежды, подскакивая от городка к городку, даже в три часа ночи когда наконец засыпаешь тебя потряхивает на железнодорожном переезде Ошкоша и все огни ярко зажигаются чтоб явить твою оборванность и усталость на сиденье – Ездить, как я так часто ездил сильным молодым человеком, само по себе скверно, а когда это приходится 62-летней даме… Я в самом деле довольно часто задавался вопросом что думает мой отец на Небесах и молился чтобы он дал маме сил завершить это без слишком большого ужаса – Однако разве не бодрее меня она была – И она придумала потрясный трюк чтоб мы поддерживали сравнительно хорошую форму, аспирины с кока-колой три раза в день чтоб успокоить нервы.

С середины Флориды мы катили на исходе дня по холмам с апельсиновыми рощами к отростковым Таллахассям и Мобайловым Алабамам поутру, никакого Нового Орлеана и в помине до самого полудня а уже довольно обессилели. Настолько неохватная страна понимаешь когда пересекаешь ее на автобусах, ужасные отрезки между равноужасными городами все они выглядят одинаково если смотришь из автобуса скорбей, из неизбежного автобуса на-котором-никогда-не-доедем что останавливается везде (шутка о гончей-«грейхаунде» тормозящей под каждым столбом) а хуже всего череда свеженьких воодушевленных водителей через каждые две или три сотни миль предупреждающих чтобы все расслабились и были счастливы.

Иногда в ночи я бывало смотрел на свою бедную спящую маму жестоко распятую в этой Американской ночи из-за того что нет денег, нет надежды на деньги, нет семьи, нет ничего, лишь я глупый сын состоящий из одних планов которые все сгущены из тьмы в конце концов. Господи как прав был Хемингуэй когда сказал что от жизни нет средства – и подумать только эти отрицающие все ханжи шебуршащие бумажками будут еще писать снисходительные некрологи о человеке который сказал правду, нет кто перевел дыхание от боли чтоб рассказать такую историю!… Нет средства но в уме своем я воздеваю кулак к Горним Небесам все равно обещая отхлестать кнутом первую же сволочь которая попробует смеяться над человеческой безнадегой – Я знаю что смешно молиться моему отцу этому шмату навоза в могиле но все же я все равно ему молюсь, а что мне еще делать? презрительно фыркать? шелестеть бумажками по столу и рыгать от рациональности? Ах спасибо Господи за всех Рационалистов что достались червям и паразитам. Спасибо Господи за всех разжигающих ненависть политических фельетонистов у которых нет ни лева ни права о которых можно вопить в Могиле Космоса. Я говорю что все мы возродимся с единственным, что мы не будем больше собой а будем просто Спутниками Единственного, и именно поэтому еду дальше, и мама моя тоже. У нее с собой в автобусе четки, не отказывайте ей в этом, это ее способ утвердить факт. Если между людьми не может быть любви пускай любовь будет хотя бы между человеком и Богом. Человеческое мужество – опиат но опиаты тоже человечески. Если Бог опиат то я тоже. Следовательно жрите меня. Жрите ночь, долгого опустошенного американца между Сэнфордом и Бздэнфордом и Бацфордом и Шмацфордом, ешьте гематоды паразитически свисающие с безотрадных южных дерев, ешьте кровь на земле, мертвых индейцев, мертвых пионеров, мертвые «форды» и «понтиаки», мертвые Миссисипи, мертвые руки отчаявшейся безнадежности омывающей под низом – Кто люди, если могут оскорблять людей? Кто люди что носят штаны и платья и глумятся? О чем я говорю? Я говорю о человеческой беспомощности и невероятном одиночестве во тьме рожденья и смерти и спрашиваю «Над чем тут смеяться?» «Как можно умничать в мясорубке?» «Кто насмехается над страданием?» Вон моя мать кусок плоти, который не просил рождаться, спит беспокойно, видит сны о надежде, рядом с сыном который тоже не просил рождаться, который думает отчаянно, молится безнадежно, в подскакивающем земном механизме едущем из никуда в никуда, все время в ночи, хуже всего именно поэтому все время в полуденном сверкании зверских дорог Побережья Залива – Где тот камень что поддержит нас? Зачем мы здесь? Какой сумасшедший колледж захочет устраивать семинар где люди говорят о безнадежности, вечно?

А затем Ма просыпается посреди ночи и стонет, сердце мое разрывается – Автобус переваливается по задворкам Говнотауна забрать одну-единственную посылку на предутренней станции. Стоны повсюду, вплоть до задних сидений где черные страдальцы страдают не меньше оттого что кожа у них черная. Да уж, в самом деле «ездоки свободы»,[194] лишь потому что кожа у тебя «белая» и скачешь ты на переднем сиденье автобуса страдаешь ты не меньше —

А надежды нет просто нигде потому что мы все разъединены и пристыжены: если Джо говорит что жизнь грустна Джим скажет что Джо глупый потому что не имеет значения. Если Джо говорит что нам нужна помощь Джим скажет что Джо хлюздопёр. Или если Джо скажет что Джим мерзавец Джим разревется в ночи. Или чего-нибудь еще. Просто ужас. Тут можно одно – быть как моя мама: терпеливым, верящим, осторожным, тусклым, защищать самого себя, радоваться маленьким добрякам, с подозрением принимать большие, опасаться греков несущих Рыбу, делать все по-своему, никому не причинять боли, следить за своим носом и заключить свою сделку с Богом. Ибо Господь наш Ангел-Хранитель и сие факт доказанный лишь тогда когда доказательств больше не существует.

Вечность, и Здесь-и-Теперь, суть одно и то же.

Отправьте это сообщение обратно Мао, или Шлезингеру[195] в Гарвард, или еще и Герберту Гуверу.[196]

67

Как я уже сказал, автобус прибывает в Новый Орлеан в полдень, и мы вынуждены сойти со всем нашим перепутанным скарбом и ждать четыре часа экспресса на Эль-Пасо поэтому я и Ма решаем поисследовать Новый Орлеан и размять ноги. В уме у себя я воображал большой достославный обед в ресторане Латинского Квартала с морскими ушками среди решетчатых балкончиков и пальм но едва находим такой ресторанчик возле Бурбон-стрит цены в меню оказываются такими высокими что мы вынуждены робко удалиться а веселые бизнесмены и советники и сборщики налогов продолжают тем временем обедать. В три часа они вернутся к себе в конторы за столы шелестя пятирижды размноженными луковошелухичными новостями касательно негативных формальностей и пропихивая их сквозь дальнейшие бумажные машины размножающие их еще в десять раз чтоб потом разослать их и сделать с каждой еще по три копии и закончиться в корзинах для бумаг когда приспеет время получать жалованье. За всю крепкую еду и питье что им дают они возвращают бумажки в трех экземплярах, с подписью, хоть я и не могу понять как это делается когда вижу покрытые потом руки копающие канавы на улицах под колошматящим солнцем Залива —

Единственно прикола ради мы с Ма решаем зайти в новоорлеанский салун где есть устричный бар. И там ей-богу наступает лучшее время в ее жизни когда она пьет вино, ест устрицы на половинке ракушки с piquante[197] и кричит сумасшедшие разговоры со старым итальянцем-устричником.

–  Вы женаты, а?  – (Она всегда спрашивает у стариков женаты ли они, поразительно насколько женщины подыскивают себе мужей вплоть до самого конца.)

Нет, он не женат, а не хотелось бы ей теперь немного гребешков, может отваренных на пару? и они обменялись именами и адресами но потом никогда не писали. Между тем Ма вся в возбуждении оттого что она наконец в знаменитом Новом Орлеане и когда мы гуляем она покупает крохотных куколок и конфет с пралине вся возбужденная в лавках и запаковывает их нам в багаж чтоб отправить назад почтой в подарок моей сестре во Флориду. Упорная надежда. Как и отец мой она просто не даст ничему себя обескуражить. Я робко плетусь рядышком. Ведь она это делала 62 года: когда ей было 14 вот она, на заре, идет на обувную фабрику работать до шести вечера, и так до вечера субботы, 72-часовая рабочая неделя, вся ликует в предвкушении этого жалкого субботнего вечера и воскресенья когда будет воздушная кукуруза и качели и песни. Разве можно побить таких людей? Когда феодальные бароны отхватывали свою десятину, робели они перед ликованием своих крестьян? (и без того окруженные всеми этими тупыми рыцарями кои так и жаждали чтоб им всадили изощренные садисты из другого бурга).

И вот мы возвращаемся на автобус до Эль-Пасо но лишь после часа стояния в очереди в синеватых автобусных выхлопах, нагруженные подарками и багажом, разговаривая со всеми, и вот с ревом отъезжаем вверх вдоль реки а затем по равнинам Луизианы, снова сидим спереди, уже повеселевшими и отдохнувшими а еще потому что я купил маленькую пинту кира чтоб по глоточку скоротать дорогу.

–  Мне все равно что другие скажут,  – говорит Ма наливая стопку в свой дамский складной стаканчик,  – немного выпить никогда никому не вредило!  – и я соглашаюсь пригибаясь за спинкой сиденья водителя чтоб тот не засек в зеркальце и закладывая за воротник. Несемся мы к Лафайетту. Когда к своему изумлению мы слышим как местные говорят по-французски точь-в-точь как мы в Квебеке, кейджуны всего лишь акадийцы но времени нет, автобус уже уезжает в Техас.

68

В красноватых сумерках мы катимся через техасские равнины беседуя и попивая но вскоре пинта истощается и бедная Ма засыпает снова, всего лишь безнадежная малышка в мире, а ехать еще ого-го сколько а когда мы туда доберемся то что? Корриган, и Крокетт, и Палестина, скучные остановки, вздохи, бесконечность всего, лишь полпути через континент, еще одна ночь бессонницы впереди и еще одна за ней, а потом еще одна – Ох ты ж —

Ровно через 24 часа и потом еще через шесть после приезда в Новый Орлеан мы в конце концов мчим по Долине Рио-Гранде в мигание ночи Эль-Пасо, все девять сотен miserere[198] миль Техаса позади, мы оба совершенно отупели и онемели от усталости, я понимаю что больше ничего не остается как только слезть с автобуса и снять номер в гостинице и хорошенько выспаться прежде чем ехать дальше в Калифорнию за более чем еще одну тысячу ухабистых миль —

И в то же самое время я покажу своей маме Мексику за маленьким мостом в Хуарес.

69

Всем известно каково после двух суток тряски на колесах вдруг лежать в неподвижных постелях на неподвижной земле и спать – Совсем рядом с автостанцией я снял номер и вышел купить цыпленка-в-корзинке пока Ма мылась – Оглядываясь сейчас я понимаю что для нее это было большое путешествие с приключениями вроде заезда в Новый Орлеан и остановок в номерах отелей (4,50 доллара) а теперь она завтра впервые попадет в Мексику – Мы выпили еще полпинты и съели цыпленка и уснули как убитые.

Наутро, имея восемь часов до отхода автобуса, мы совершили крутую вылазку перепаковав весь наш багаж и заперев его в камере хранения на автостанции за 25 центов – Я даже заставил ее пройти одну милю до моста в Мексику пешком разминки ради – На мосту мы заплатили по три цента с носа и перешли на другую сторону.

Сразу же оказались в Мексике, то есть среди индейцев в индейской земле – среди вони, грязи, кур, включая сюда ту пыль Чиуауа, лаймовой кожуры, лошадей, соломы, индейской усталости – Крепкий дух кантин,[199] пива, затхлости – Вонь рынка – И прекрасные старые испанские церкви высились на солнце со всеми своими скорбными величественными Мариями Гвадалупами и Крестами и трещинами в стенах —

–  О Ти Жан! Я хочу зайти вон в ту церковь и зажечь Папе свечку!

–  О’кей.

И входя мы видим старика на коленях в проходе с руками распростертыми в покаянии, penitente,[200] он стоит так на коленях часами, старое серапе накинуто на плечо, старые башмаки, шляпа на церковном полу, потрепанная старая седая борода.

–  О Ти Жан, что он сделал такого за что он так удручен? Не могу поверить что этот старик когда-то совершил что-то по-настоящему дурное!

–  Он penitente,  – говорю я ей по-французски.  – Он грешник и не хочет чтобы Бог забывал его.

–  Pauvre bonhomme!  – И я вижу как некая женщина оборачивается и смотрит на Ма решив что та сказала «Pobrecito»[201] а именно это она и так сказала. Но самое жалостное зрелище вдруг в старой церкви Хуареса – женщина в платке вся в черном, босиком, с младенцем на руках медленно ползет на коленях по проходу к алтарю.  – А там что стряслось?  – вскрикивает моя мама в изумлении.  – Эта бедная мамаша ничего плохого не совершала! У нее что муж в тюрьме? Она несет этого малютку!  – Я рад теперь что взял Ма в такое путешествие чтоб она увидела настоящую церковь Америки если ничего больше.  – И она грешница? Эта малышка тоже кается? Она всего его запеленала как шар своим платком!

–  Я не знаю почему.

–  Где же священник почему не благословит ее? Здесь никого нет лишь эта несчастная маленькая мамаша и этот бедный старик! Это церковь Марии?

–  Это церковь Марии Гвадалупы. В Гвадалупе в Мексике крестьянин нашел платок с Ее Ликом отпечатавшимся на нем как на плащанице которой женщины накрывали Иисуса на кресте.

–  Это случилось в Мексике?

–  Sí.

– И они молятся Марии? Но эта бедная женщина лишь на полпути к алтарю – Она ползет медленно медленно медленно на коленях вся тихая. О но это ведь хорошие люди эти индейцы ты говоришь?

–  Oui – Индейцы тут как американские индейцы но здесь испанцы их не уничтожали,  – (по-французски).  – Içi les espanols sont mariés avec les Indiens.[202]

–  Pauvre monde![203] Они веруют в Бога совсем как мы! Я этого не знала, Ти Жан! Я никогда ничего подобного не видела!  – Мы подкрались к алтарю и зажгли свечки и положили монетки в церковную копилку заплатив за воск. Ма помолилась Богу и перекрестилась. Пустыня Чиуауа задувала в церковь пыль. Маленькая мамаша все еще ползла на коленях с младенцем спокойно спавшим у нее на руках. На глаза Мемер навернулись слезы. Теперь она поняла и Мексику и зачем я приезжал сюда так часто хоть и болел дизентерией или худел или бледнел.  – C’est du monde qu’il on du coeur,[204] – прошептала она,  – вот люди у которых есть сердце!

–  Oui.

Она опустила доллар в церковную машинку надеясь что он как-то принесет что-нибудь хорошее. Она никогда не забывала этого дня: по сути даже сегодня, пять лет спустя, до сих пор прибавляет молитву за маленькую мамашу с ребенком ползущую к алтарю на коленях:

–  У нее в жизни было что-то не так. С мужем, или может быть ребенок заболел – Мы никогда не узнаем – Но я всегда буду молиться за эту маленькую женщину. Ти Жан когда ты привел меня туда ты показал мне – я никогда не верила что когда-нибудь увижу такое —

Годы спустя, когда я встретился с преподобной Матерью в Вифлеемском Бенедиктинском Монастыре и разговаривал с нею сквозь деревянную решетку обители и рассказал ей об этом, она заплакала…

А тем временем старик Penitente по-прежнему стоял на коленях раскинув руки, все ваши Сапаты и Кастры приходят и уходят а Старое Покаянье все так же остается и всегда будет, как Старик Койотль в Горах Наваха и Предгорьях Мескалеро на севере:

70

К тому же было очень смешно оказаться в Мексике с мамой потому что когда мы вышли из церкви Святой Марии сели в парке отдохнуть и порадоваться солнышку, а рядом сел старый индеец в платке, с женой, не говоря ни слова, глядя прямо перед собой в свой большой приезд в Хуарес с холмов пустыни или из-за них – Приехал на автобусе или на ослике – И Ма предложила им сигаретку. Сначала старый индеец боялся но в конце концов взял, а она предложила ему еще одну для жены, по-французски, на квебекском ирокезском французском:

–  Vas il, ai paw ’onte, un pour ta femme[205], – поэтому тот взял, озадаченный – Старуха ни разу даже не взглянула на Мемер – Они знали что мы американские туристы но таких туристов никогда не бывало – Старик медленно зажег свою сигарету и уставился прямо перед собой – Ма спросила меня:

–  Они боятся разговаривать?

–  Они не знают как себя вести. Они никогда ни с кем не встречаются. Они приехали из пустыни. Они даже по-испански не говорят только по-индейски. Скажи «тараумара».

–  Как вообще такое можно выговорить?

–  Скажи «Чиуауа».

Ма говорит «Чихвахва» и старик ухмыляется ей а старуха улыбается.

–  До свиданья,  – говорит Мемер когда мы уходим. Мы бродим по славному маленькому парку полному детей и людей и мороженого и шариков и подходим к странному человеку с птицами в клетке, который ловит наш взгляд и вопит привлекая внимание (я повел маму задними улочками Хуареса).  – Чего он хочет?

–  Судьбу! Его птицы предскажут тебе судьбу! Дадим ему один песо и его маленькие птички схватят полоску бумаги и там будет написана твоя судьба!

–  О’кей! Синьёр!  – Птичка клювом выхватывает клочок бумаги из груды бумажек и отдает человеку. Тот со своими усиками и ликующими глазами разворачивает его. Там написано следующее:

«У тебя будет хорошая фортуна с тем кто твой сын который тебя любит. Говорит птиц».

Он отдает нам бумажку смеясь. Поразительно.

71

– Так,  – говорит Мемер когда мы под руку идем по улицам Старого Хуареса,  – откуда могла эта глупая птица знать что у меня есть сын или вообще что-нибудь обо мне – фу какая тут пылища!  – когда эта миллионно миллионнопесчинная пустыня дует пылью вдоль дверей.  – Ты мне можешь это объяснить? Что такое один песо, восемь центов? И птичка все это знала? Ха?  – Как Эстер у Томаса Вулфа,[206] «Ха?», только любовь длится дольше.  – Тот парень с усами нас не знает. А его птичка знала всё.  – Она надежно запрятала птичкин клочок себе в кошелек.

–  Птичка знавшая Жерара.

–  И птичка выбрала бумажку с его сумасшедшим лицом! Ах но люди-то здесь бедные, а?

–  Ага – Но правительство об этом очень сильно заботится. Раньше здесь целыми семьями на тротуарах спали завернувшись в газеты и афиши боя быков. А девушки продавали себя за двадцать центов. У них хорошее правительство после Алемана, Карденаса, Кортинеса[207] —

–  Бедная птичка Мексики? И маленькая мамаша! Я всегда могу сказать что видела Мексику.  – Она выговаривала «Мексе́ка» по-своему.

И вот я купил пинту хуаресского бурбона в лавке и мы отправились назад к американской автостанции в Эль-Пасо, сели в большой двухъярусный «грейхаунд», на котором было написано «Лос-Анджелес», и с ревом рванули в красных сумерках пустыни отхлебывая из пинты на своих передних сиденьях треплясь с американскими матросами которые ничегошеньки не соображали ни в Святой Марии из Гвадалупы ни в Маленькой Птичке но все равно были добрыми парнягами.

И пока автобус гнал по этой пустой дороге среди крутых пустынных холмов и горбов лавы словно по лунному пейзажу, мили и мили опустошения к этой последней слабо проступающей Чиуауаской Горе к Югу или к сухому скалистому хребту Нью-Мексико к Северу, Мемер со стаканчиком в руке сказала:

–  Я боюсь вон тех гор – они пытаются сказать нам что-то – они могут свалиться нам на головы в любую минуту!

И она наклонилась сказать об этом матросам, которые расхохотались, и предложила им выпить и даже расцеловала их в вежливые щеки, и им это понравилось, такая сумасшедшая мать – Никто в Америке никогда не поймет снова что она пыталась им сказать о том что видела в Мексике или в Целой Вселенной.  – Те горы там не просто так! Они там чтоб сказать нам что-то! Такие милые мальчики,  – и она уснула, и всё, а автобус гудел себе дальше в Аризону.

72

Но мы сейчас в Америке и на заре уже город под названием Лос-Анджелес хоть никто и не видит что общего в нем может быть с ангелами пока мы заховываем наше снаряжение в ячейки в ожидании 10-часового утреннего автобуса в Сан-Франциско и выходим на серые улицы найти где можно выпить кофе с гренками – 5 утра слишком уж рано для чего бы то ни было и удается увидеть лишь ночные останки ужаснувшихся хулиганов и кровавых пьяниц шатающихся вокруг – Я хотел показать ей яркий счастливый ЛА телевизионных шоу Арта Линклеттера или мимолетные картинки Голливуда но увидели мы один кошмар Отвратительного конца, избитых торчков да шлюх да чемоданы перевязанные веревками, пустые светофоры, никаких птиц здесь, никакой Марии – но грязь и смерть да. Хотя в нескольких милях за этими ожесточенными ужасными мостовыми лежали мягкие сияющие берега Тихого океана Ким Новак которых она никогда не увидит, где hors d’oeuvres[208] выбрасывают морским псам – Где Продюсеры тусуются со своими женами в кино которого никогда не снимали – Но бедная Мемер вообще увидела в ЛА только предутреннюю избитость, хулиганье, причем некоторые из них индейцы Америки, мертвые тротуары, обилие патрульных машин, обреченность, свистки спозаранку как свистки спозаранку в Марселе, изможденный уродливый ужасный Калифорнийский Город не-могу-больше-что-я-здесь-делаю mierda[209] – О, тот кто хоть когда-либо жил и страдал в Америке знает о чем я! Тот кто ездил угольными вагонами из Кливленда или пялился на почтовые ящики в Вашингтоне Округ Колумбия тот знает! Кто вновь истекал кровью в Сиэтле или вновь истекал кровью в Монтане! Или облезал в Миннеаполисе! Или умирал в Денвере! Или плакал в Чикаго или говорил «Простите я горю» в Ньюарке! Или торговал ботинками в Винчендоне! Или вспыхивал в Филадельфии! Или разгонялся в Тяшковилле! Но я вам скажу что нет ничего ужаснее пустых рассветных улиц американского города если только его не швыряют Крокодилам в Нил за просто так а кошачьи жрецы улыбаются. Рабы в каждом туалете, воры в каждой дырке, сутенеры в каждой пивнушке. Начальники выписывают краснофонарные ордера – Банды шпаны в черных куртках и с утиными хвостиками на каждом углу некоторые сущая мексиканская гопота, я молюсь на самом деле Папе «Прости меня за то что я протащил Мемер сквозь все это в поисках чашечки кофе» – Те же самые улицы которые я знал прежде но не с ней – Но каждый злобный пес в злом царстве понимает когда видит человека с его матерью, поэтому благослови вас всех.

73

После целого дня езды по зеленым полям и садам прекрасной Долины Сан-Хоакин даже на мою маму производит впечатление хоть она и замечает сухой утёсник на дальних холмах (и уже пожаловалась и правильно на тростниковые пустоши Тусона и пустыни Мохаве)  – пока мы сидим до смерти обдолбанные усталостью, разумеется, но почти уже на месте, осталось лишь пятьсот миль долины наверх к северу и Город – долгий сложный способ объяснять что мы приезжаем во Фресно в сумерках, немного гуляем, снова садимся теперь с фантастически энергичным водителем-индейцем (какой-то мексиканский паренек из Мадеры) отчаливаем рванувшись к Окленду а водитель обрушивается на что ни попадя на этом двухрядном шоссе по Долине (99) заставляя целые популяции встречных машин вздрагивать и нырять поглубже на свою полосу – Он их просто протаранит.

И вот мы приезжаем в Окленд ночью, суббота (я как раз довершая последний глоток калифорнийского портвейного пойла смешанного со льдом автостанции) бах, мы сначала видим избитого пьянчугу всего в крови что шатается по автостанции в поисках первой помощи – Мама моя даже смотреть уже не может, она проспала всю дорогу от Фресно, но видит это зрелище и вздыхает спрашивая себя что дальше, Нью-Йорк? может быть Адская Кухня или Нижний Восточный Ист-Сайд? Я обещаю себе что покажу ей кое-что, хороший домик и немного тишины и деревьев, совсем как мой отец должно быть обещал когда перевозил ее из Новой Англии в Нью-Йорк – Я собираю все сумки и стопарю автобус в Беркли.

Довольно скоро мы выезжаем из центральных улиц Окленда с пустыми козырьками кинотеатров и скучными фонтанами и катимся по длинным бульварам где полно старых белых коттеджей 1910 года и пальм. Но по большей части других деревьев, ваших калифорнийских северных деревьев, ореха и дуба и кипариса, и наконец подъезжаем к Университету Калифорнии где я веду ее по лиственной улочке со всеми нашими пожитками к блеклой тусклой лампе старого Бхикку Бена Фейгана занимающегося в своей хижине на заднем дворе. Он нам покажет где снять номер в гостинице и завтра поможет найти квартиру либо на втором либо на первом этаже коттеджа. Он мой единственный знакомый в Беркли. Ей-богу пока мы подходим по его высокой траве то видим его в увитом розами окне с головою склоненной над Писанием Ланкаватары, и он улыбается! Я не могу понять чему он улыбается, майя! Будде смеющемуся на Горе Ланка или чему? Но вот идем старый горестный я и моя ма по двору с ободранными чемоданами появившись почти как призраки капающие из моря. Он улыбается!

На миг, по сути, я удерживаю маму и шикаю на нее чтоб понаблюдать за ним (мексиканцы называют меня «авантюристом») и ей-богу он просто сидит один-одинешенек в ночи улыбаясь над старыми истинами Бодхисаттв Индии. С ним не ошибешься. Он улыбается счастливо, на самом деле, беспокоить его настоящее преступление – но это нужно сделать, а кроме того он будет доволен и может быть даже потрясен до того что Узрит Майю но я вынужден протопать по его крыльцу и сказать:

–  Бен, это Джек, я с мамой.

Бедная Мемер стоит у меня за спиной полузакрыв свои бедные глаза от нечеловеческой усталости и отчаянья к тому же, недоумевая что теперь пока здоровый старина Бен топает к маленькой увитой розами двери с трубкой во рту и говорит:

–  Ну, ну, ну, подумать только, а?

Бен слишком умен и по-настоящему слишком мил такой не скажет что-нибудь вроде «Ну здрасьте вам, когда это вы приехали?» Я уже написал ему заранее но рассчитывал скорее приехать как-то днем и снять номер прежде чем свалиться ему на голову, может в одиночку пока Мемер могла бы почитать журнал «Лайф» или поесть бутербродов у себя в номере. Но вот 2 часа ночи я совершенно оцепенел, я не видел ни гостиниц ни комнат внаем из автобуса – Мне хотелось как-то опереться на плечо Бена. К тому же с утра ему нужно на работу. Но та улыбка, в цветочном молчании, все в Беркли спят, да еще над таким текстом как Писание Ланкаватары где говорится вроде Зрите волосяную сеть, она реальна, говорят глупцы, или вроде Жизнь подобна отражению луны на воде, какая из них настоящая луна? что означает: Реальность есть нереальная часть нереальности? или наоборот, когда открываешь дверь входит кто-нибудь или ты сам?

74

И улыбаясь над всем этим в западной ночи, а звезды водопадом над его крышей словно пьяницы спотыкающиеся вниз по лестнице с фонариками в задницах, целая хладноросая ночь Северной Калифорнии которую я так любил (эта свежесть дождевых лесов), этот аромат свежей зеленой мяты растущей среди спутанных мясистых сорняков и цветов.

Маленькому домику хватало истории, к тому же, как я уже показывал ранее, он был пристанищем Бродяг Дхармы в прошлом где мы устраивали большие чайные дискуссии о Дзене или сексуальные оргии и ябъюм с девчонками, где мы крутили на фонографе музыку и громко пьянствовали в ночи будто Веселые Мексиканцы в этом тихом коллегиальном соседстве, никто почему-то не жаловался – То же самое разбитое кресло-качалка по-прежнему стояло на маленькой уолт-уитменовской розовой веранде что была вся в лианах и цветочных горшках и покоробленном дереве – На задворках до сих пор валялись маленькие Богопротекающие горшочки Ирвина Гардена, его кустики помидоров может быть какие-нибудь наши посеянные монетки или фотоснимки – Бен (калифорнийский поэт из Орегона) унаследовал это славное местечко после того как все рассеялись на восток причем некоторые аж до самой Японии (как старый Бродяга Дхармы Джарри Вагнер)  – И вот он сидел там улыбаясь над Писанием Ланкаватары в тихой калифорнийской ночи странным и милым зрелищем после всех этих трех тысяч миль из Флориды, для меня – Он все так же улыбался когда пригласил нас сесть.

–  Что теперь?  – вздыхает бедная Мемер.  – Джеки притащил меня сюда из самого дома моей дочери во Флориде без планов, без денег.

–  Здесь вокруг куча славных квартир по пятьдесят долларов в месяц,  – говорю я,  – а кроме этого Бен может нам показать где снять комнату на сегодня.

Куря и улыбаясь и таща бо́льшую часть наших сумок старый добрый Бен ведет нас к гостинице в пяти кварталах отсюда на углу Университета и Шэттак где мы снимаем два номера и ложимся спать. То есть, пока Мемер спит, я иду обратно в домик с Беном поворошить старые времена. Для нас то было странное спокойное время между эрой наших дней Безумцев Дзена в 1955 году когда мы читали свои новые стихи большим аудиториям в Сан-Франциско (хоть я никогда и не читал, был только как бы ведущим с кувшином вина) и наступающей эрой газеты и критиков писавших о ней и называвших ее «Поэтическим Ренессансом Бит-Поколения Сан-Франциско» – И вот Бен сидел скрестив ноги вздыхая и говорил:

–  Ох здесь ничего особенного не происходит. Наверное скоро уже поеду обратно в Орегон.

Бен такой большой розовый чувак в очках и с большими спокойными голубыми глазами как у Лунного Профессора или у Монахини в самом деле. (Или как у Пэта О’Брайена только он чуть не убил меня когда я спросил не ирландец ли он когда мы впервые познакомились.) Ничего уже не удивляет его даже мой странный приезд посреди ночи с мамой; луна будет сиять на воду все равно и куры будут нести больше яиц и никто не узнает происхождения безграничных кур без яйца.

–  Чему ты улыбался когда я увидел тебя в окне?  – Он заходит в крохотную кухоньку и заваривает чайник чаю.  – Я не хочу нарушать твоего отшельничества.

–  Я вероятно улыбался потому что в страницах запуталась бабочка. Когда я высвободил ее, и черная кошка и белый кот оба начали за нею гоняться.

–  А цветок стал гоняться за котами?

–  Нет, приехал Джек Дулуоз с вытянутой рожей весь издерганный, в два часа ночи даже свечи с собою не неся.

–  Тебе понравится моя мама, она настоящая Бодхисаттва.

–  Мне она уже нравится. Мне нравится как она мирится с тобой, с тобой и с твоими сумасшедшими трехтысячемильными идеями.

–  Она все устроит…

Смешная штука с Беном, в первый вечер когда я и Ирвин познакомились с ним он проплакал всю ночь уткнувшись в пол, мы ничем не могли его утешить. Закончилось все тем что он никогда больше с тех пор не плакал. Он только что спустился с горы где провел все лето (Гора Закваска), как я позже, и написал целую книгу новых стихов, которых терпеть не мог, и кричал: «Поэзия – одна сплошная наколка. Кому нужны все эти умственные разграничения в мире который уже мертв, уже поехал на другой берег? Ничего просто больше не остается». Но теперь он чувствовал себя лучше, с этой улыбкой, говоря:

–  Уже не имеет значения, мне приснилось что я Татхагата двенадцати футов длиной с золотыми пальцами на ногах и что мне все уже безразлично.

Вот он сидит по-турецки, слегка склоняясь влево, мягко летя сквозь ночь с улыбкой Горы Малайя. Он возникает голубым туманом в хижинах поэтов в пяти тысячах миль отсюда. Он странный мистик живет один улыбаясь над книгами, мама моя на следующее утро в гостинице говорит

–  Что за парень этот Бенни? Жены нет, семьи нет, делать нечего? У него есть работа?

–  Он на полставки проверяет яйца в университетской лаборатории на горке. Зарабатывает как раз себе на фасоль и вино. Он Буддист.

–  Ох уж мне эти твои Буддисты! Почему не держитесь своей собственной религии?

Но мы выходим в девять утра и немедленно чудесным образом находим прекрасную квартиру, первый этаж с цветником во дворе, и платим аренду за месяц вперед и притаскиваем свои чемоданы. Беркли-уэй 1943 прямо рядышком со всеми магазинами а из окна моей спальни на самом деле виден Мост Золотые Ворота над водами за коньками крыш в десяти милях отсюда. Там даже есть камин. Когда Бен приходит с работы домой я захожу за ним в его домик и мы идем покупаем целую курицу на жарёху, кварту виски, сыра с хлебом и все прибамбасы, и в тот же вечер у огня пока мы все напиваемся на новой квартире я жарю курицу на сковородке из рюкзака прямо на поленьях и у нас пир горой. Бен уже купил мне подарок, пестик приминать табак мне в трубке, и мы сидим покуривая у огня с Мемер.

Но слишком много виски и нас всех развозит и мы отключаемся. В квартире уже есть две кровати и посреди ночи я просыпаюсь и слышу как Мемер стонет от выпитого и почему-то понимаю что наш новый дом уже отныне проклят.

75

А кроме этого Мемер уже говорит что горы Беркли сверзятся на нас при землетрясении – К тому же она терпеть не может утреннего тумана – Когда она ходит в прекрасные супермаркеты вниз по улице у нее все равно не хватает денег купить того чего ей на самом деле хочется – Я выскакиваю и покупаю радио за двенадцать долларов и все газеты чтоб она не скучала но ей не нравится – Она говорит

–  Калифорния зловещая. Я хочу тратить свои чеки соцстраха во Флориде.

(Мы живем на мои 100 долларов в месяц и на ее 84 доллара в месяц.) Я начинаю видеть что она никогда не сможет жить нигде кроме как поблизости от моей сестры, которая ее великий кореш, или возле Нью-Йорка, который некогда был ее великой мечтой. Я Мемер тоже нравился но я с нею не болтаю по-бабьи, все время в основном трачу на чтение и писание. Старый добрый Бен иногда заходит нас как-то развеселить хоть на нее он лишь нагоняет тоску. («Он как старый Дедушка! Где ты нашел таких людей? Он просто старый добрый Дедушка он не молодой человек!») Со своим запасом марокканских тонизирующих пилюль я пишу и пишу при свече у себя в комнате, неистовства старой ангельской полночи, делать больше нечего, или гуляю по улицам в густой листве подмечая разницу между желтыми фонарями и белой луной и возвращаюсь домой и рисую малярной краской на дешевой бумаге, тем временем пья дешевое вино. Мемер нечем заняться. Наша мебель скоро придет из Флориды, вся эта затраханная масса о которой я уже рассказывал. Я следовательно осознаю что я имбецильный поэт пойманный капканом Америки с неудовлетворенной матерью в нищете и позоре. Я свирепею оттого что непризнанный литератор живущий на ферме в Вермонте с омарами для варки и женой для лежки или хотя бы с моими собственными лесами чтоб в них медитировать. Я все пишу и пишу абсурдности а Мемер штопает мои старые штаны в другой комнате. Бен Фейган видит печаль всего этого и кладет руку мне на плечи хмыкая.

76

А однажды вечером, по сути, я иду в ближайший кинотеатр и теряюсь на три часа в трагических историях о других людях (Джеке Карсоне, Джеффе Чандлере[210]) и только выхожу из кино в полночь как бросаю взгляд вдоль улицы на Сан-Францисскую Бухту совершенно забыв где я и вижу как в ночи сияет Мост Золотые Ворота и содрогаюсь от ужаса. У моей души выпадает донышко. Что-то в этом мосте, что-то зловещее как говорит Ма, что-то вроде позабытых подробностей смутного секанолового кошмара. Приехать за три тысячи миль чтоб содрогаться,  – а там дома Мемер прячется в свой платок спрашивая себя что делать. Это в самом деле чересчур много – так что невозможно поверить. И типа как например у нас есть роскошная маленькая ванная но со скошенными карнизами но когда я принимаю радостные пузырящиеся ванны каждый вечер, с горячей водой и жидким мылом «Радость», Мемер жалуется что она боится этой ванны! Она не станет мыться потому что упадет, говорит она. Она пишет письма моей сестре а наша мебель еще не приехала из Флориды!

Боже! Кто вообще просил рождаться на свет? Что делать с унылыми рожами прохожих? Что делать с дымящейся трубкой Бена Фейгана?

77

Но вот туманным утром приходит сумасшедший старина Алекс Райбратер в бермудах только подумайте и тащит книжный шкаф чтоб оставить его у меня, и даже не совсем книжный шкаф а доски и кирпичи – Старина Алекс Райбратер лазивший со мной и Джарри на гору когда мы были Бродягами Дхармы которым было на все плевать – Время нагнало нас – К тому же он хочет заплатить мне за день работы чтоб я помог ему вычистить дом в Буэна-Висте которым он владеет – Вместо того чтобы улыбнуться Мемер и сказать здрасьте он сразу начинает втирать мне как в 1955-м, совершенно игнорируя ее даже когда она приносит ему чашечку кофе:

–  Ну Дулуоз, я вижу ты доехал до Западного побережья. Кстати о виргинской знати ты знаешь что они и впрямь возвращаются в Англию – Хитрые ездки – Мэр Лондона принимал их около пятидесяти во время празднования трехсотпятидесятой годовщины а Елизавета Вторая позволила им взять парик Елизаветы Первой (я думаю) чтоб выставлять и множество других вещей никогда раньше не выдававшихся из башни Лондона. Видишь ли у меня однажды была девушка из Виргинии… Что за индейцы мескалеро? Библиотека сегодня закрыта…

А Мемер в кухне говорит сама себе что все мои друзья полоумны. Но на самом деле мне нужны были эти деньги от Алекса за день работы. Я уже побывал на фабрике где думал устроиться но единственного взгляда на двух пацанов толкавших кучу тары по приказу тупого на вид бригадира который возможно расспрашивал об их личной жизни в обеденный перерыв хватило, и я свалил – Я даже зашел в контору по найму и тут же вышел как герой Достоевского. Когда молод работаешь поскольку считаешь что тебе нужны деньги: когда стар уже знаешь что тебе нужна одна лишь смерть, значит к чему работать? А кроме этого, «работа» всегда означает работу за кого-то другого, толкаешь тару за другого человека недоумевая «Почему это он сам свою тару не толкает?» А в России вероятно рабочий думает: «Почему это Народная Республика сама не толкает свою проклятую тару?» По крайней мере, работая на Райбратера, я работал бы на друга: он заставил бы меня подрезать кусты ножовкой чтобы я мог по крайней мере думать «Что ж я подрезаю куст для старины Алекса Райбратера который очень смешной и лазил со мной на гору два года назад». Но как бы то ни было мы отправились на следующее утро на работу пешком и едва начали переходить маленькую боковую улочку как подошел легавый и выписал нам две квитанции на штраф по три доллара с носа за переход в неположенном месте, что уже составило половину моего дневного заработка. Я вытаращился на унылую калифорнийскую физиономию лягаша в изумлении.

–  Мы же разговаривали, мы не заметили никакого красного света,  – сказал я,  – а кроме этого сейчас восемь утра нет никакого движения.

А помимо всего прочего он видел что у нас на плечах по лопате и что мы идем куда-то работать.

–  Я просто делаю свою работу,  – говорит он,  – как и вы.

Я пообещал себе что никогда больше не буду связываться ни с какой поденной «работой» где бы то ни было в Америке ни в жисть пусть все хоть в тартарары провалится. Но конечно это было не так-то легко с Мемер которую надо было как-то защищать – От самого? сонного Танжера голубой романтики до пустых голубых глаз американского дорожного фараона несколько сентиментальных как глаза классных наставников Средней Школы, скорее несколько несентиментальных как глаза сударынь из Армии спасения бьющих в бубны в канун Рождества. «Это моя работа следить чтоб законы соблюдались», говорит он отсутствующе: они уже никогда ничего не говорят о поддержании законности и порядка, такое теперь множество глупых законов включая предельный неминуемый закон против метеоризма все это слишком заморочено для того чтоб даже «законом» уже называться. Пока он читает нам эту проповедь какой-нибудь псих грабит склад в двух кварталах отсюда напялив маску с Дня Всех Святых или, еще хуже, какой-нибудь советник проталкивает новый закон в Законодательном собрании требующий ужесточения наказаний за «Переход в неположенном месте» – Я уже вижу как Джордж Вашингтон переходит на красный свет, без шляпы и в раздумьях, размышляя о Республиках как Лазарь, сталкиваясь с легавым на углу Маркета и Полка —

Как бы то ни было Алекс Райбратер знает про все будучи крупным аналитическим сатириком всей ситуации, смеется над нею своим странным безъюморным смехом и мы на самом деле оттягиваемся весь остаток дня хоть я его и обжуливаю чуть-чуть когда он велит мне выбросить копну надерганной травы я просто скидываю ее за каменную стенку на соседний участок, зная что ему меня не видно поскольку он на карачках в грязи в погребе вычерпывает ее горстями и заставляет меня выносить ведра. Он очень странный псих вечно передвигает мебель с места на место и переделывает вещи и дома: если он снимает маленький домик на горке в долине Милл-Вэлли все время потратит на то чтобы вручную пристроить к нему терраску, но затем внезапно съедет, в другое место, где станет сдирать обои. Совершенно неудивительно видеть как он идет по улице и несет две табуретки от пианино, или четыре пустые рамы от картин, или дюжину книжек о папоротниках, на самом деле я не понимаю его но мне он нравится. Один раз он послал мне коробку бойскаутских печенек которые на почте все раскрошились за три тысячи миль. По сути в нем самом какое-то крошево. Ездит по США крошась от одной библиотекарской работы к другой где очевидно конфузит библиотекарш. Он очень учен но учен по стольким различным и несвязанным предметам что этого никто не понимает. Он очень печален, на самом деле. Он протирает очки и вздыхает и говорит:

–  Так расстраивает когда видишь что взрыв рождаемости ослабит американскую помощь – может нам следует слать им внутриматочное желе нефтяными бочками «Шелл Ойл»? Это будет такой новый вид Авантюры «Тайд» сделанной в Америке. (Здесь он на самом деле имеет в виду то что напечатано на ящиках «Тайд» которые отправляют за границу, поэтому он знает о чем говорит, просто никто больше не может связать зачем он это сказал.) Достаточно трудно, даже в этом смутном мире, знать зачем кто-либо существует не говоря уже о том зачем эдак прикалывается. Как всегда говорил Бык Хаббард, я полагаю, жизнь «нестерпимо скучна».

–  Райбратер мне скучно!  – наконец говорю я —

Снимая очки, вздыхая.

–  Попробуй шампунь «Лоск». Ацтеки пользовались Орлиным маслом. Называлось как-то длинно начиналось с «К» а заканчивалось на «олей». Кецалькоатль какой-то. Потом они всегда могли стереть лишнюю липкую жижу оперенным змеем. Может они даже щекотали тебе сердце прежде чем его вырвать. По Американской Прессе не всегда скажешь, у них такие длинные усы в Наборе Ручки и Карандаша.

Я вдруг понял что он всего-навсего сумасшедший одинокий поэт выговаривающий нескончаемый невнятный монолог поэм самому себе или тому кто готов слушать будь то день или ночь.

–  Эй Алекс, ты неправильно произнес Кецалькоатль: нужно Куэт-са-куатей. Как койотль правильно ко-йо-тей, а пейотль правильно пей-о-тей, а вулкан Попокатепетль правильно Попа-ка-теп-атей.

–  Что ж ты там плюешься своими косточками в ходячих раненых, я же просто даю старое произношение согласно Правилам Обсурватории Горы Синай… Типа как в конечном итоге ты скажешь Старый Пердун-Профессор если живешь в пещере?

–  Не знаю, я ведь кельтский корнуоллец.

–  Корнийский язык называется Кернуак. Кимерская группа. Если б кельты и Кимры произносились как бы с мягким С то нам бы пришлось называть Корнуолл Сорнуоллом и что бы тогда стало со всем нашим съеденным корном. Один сор. Когда будешь в Буде берегись подводных течений. Еще хуже тенью скитаться по Пэдстоу если ты симпатичен. Самое лучшее это зайти в паб и поднять стакан за мистера Пенхагарда, мистера Вентонджимпса, мистера Маранзанвоза, мистера Тревискуита и мистера Тергиргейта или походить пооткапывать кистваэны с кромлехами. Или молиться Земле во имя Св. Тета, Св. Эрта, Св. Бреока, Св. Горрана и Св. Кью и это не слишком далеко от труб заброшенных оловянных копей. Хайль Черный Принц![211]

Пока он это говорил мы тащили свои лаэпаты обратно на закате поедая пирамидки мороженого (и меня нельзя тут упрекать в том что я неправильно написал «лопаты»).

Он прибавляет:

–  Явно Джек тебе нужен один «лендровер» да уйти в поход во Внутреннюю Монголию если ночничок не хочешь принести.  – Я мог только, кто угодно мог бы только пожать на все это плечами, беспомощно, но он все трындит и трындит себе дальше.

Когда мы добираемся до моего дома там из Флориды только что пришла мебель и Ма с Беном ликующе пьют вино и распаковываются. Добрый старый Бен принес ей в тот вечер немного вина, и хоть он и знал что ей на самом деле хотелось вовсе не разбирать вещи а вернуться во Флориду, что мы все равно в конце концов и сделали через три недели в этом запутанном году моей жизни.

78

Мы с Беном напились один последний раз, сидя у него в траве при лунном свете хлебая виски из бутылки, ухуии и уахуу как в старое время, по-турецки лицом друг к другу, вопя дзенские вопросы:

–  Под тихим деревом кто-то разорвал мою красную иву?

–  То был ты?

–  Почему мудрецы всегда спят с открытыми ртами?

–  Потому что им хочется еще кира?

–  Почему мудрецы стоят на коленях в темноте?

–  Потому что они скрипучи?

–  В каком направлении пошел огонь?

–  Направо.

–  Откуда ты знаешь?

–  Потому что он меня обжег.

–  Откуда ты знаешь?

–  Я не знаю.

И тому подобную чепуху, а еще рассказывая длинные истории про свои детства и прошлые:

–  Довольно скоро Бен ты понимаешь тут будет столько дополнительных детств и прошлых и все будут писать о них что все бросят в отчаянии читать – Будет Взрыв детств и прошлых, им придется нанять Гигантский Мозг распечатывать их микроскопически на пленке чтобы хранить на складе на Марсе чтобы дать Семидесяти Коти[212] Небес прочесть это все – Семьдесят Миллионов Миллионов Коти!  – Ухуииии!  – Все свободны! —

–  Никому не надо больше волноваться, мы можем все это даже оставить так как оно есть, с японскими спаривающимися машинами спаривающимися химическими куклами без конца, с Больницами для Роботов и Крематориями для Счетных Машин и просто отвалить и быть свободными во вселенной!

–  В свободе вечности! Мы можем просто парить везде как Ханы на облаке смотря ТВ Самапатти.

–  Мы это уже делаем.

Однажды вечером мы даже вторчали по пейотлю, бутону чиуауаского мексиканского кактуса, который дает виденья после трех предварительных часов пустой тошноты – Случилось в тот день когда Бен получил комплект одежд буддистского монаха по почте из Японии (от друга Джарри) и в тот день когда я был полон решимости писать великие картины своим жалким набором малярных красок. Представьте себе это ибо безумие и все же безобидность пары оттяжников изучающих поэзию в одиночестве: – Солнце заходит, обычные люди в Беркли едят ужин (в Испании «ужин» носит скорбный покорный титул «La Cena», со всеми его коннотациями земной печальной простой пищи для живого которое не может без нее жить), а у нас с Беном в желудках застряло зеленое кактусное месиво, глаза наши расширились на всю радужку и одичали, и вот он в тех безумных одеждах сидит абсолютно неподвижно на полу своего домика, уставившись в темноту, поднятые вверх большие пальцы соприкасаются, отказываясь отвечать мне когда я ору со двора, на самом деле искренне видя старое Донебесное Небо Старины в своих спокойных глазницах волнующихся калейдоскопами полностью глубоко синих и розово достославных – А вот он я стою на коленях в траве в полутьме поливая эмалевой краской бумагу и дуя на нее пока она не распускается и не смешивается, и это будет великий шедевр пока внезапно бедный жучок не приземляется на нее и не застревает – Поэтому я трачу последние тридцать минут сумерек пытаясь высвободить жучка из моего липкого шедевра не сделав ему больно или не оторвав ему лапку, но ни фига – Поэтому лежу там и смотрю на бьющегося в краске жучка и понимаю что мне никогда не следовало писать его ради жизни этого жучка, чем бы он ни был или еще будет – Да еще такой странный драконообразный жучок с благородным лбом и чертами – Я чуть не плачу – На следующий день картина высыхает и жучок остается, мертвый – Через несколько месяцев его прах просто исчезнет с картины совсем – Или это Фейган прислал его мне из своей волшебной грезы Самапатти чтоб показать что искусство такое уверенное и искусство такое чистое не так уверенно и чисто как все это? (Заставив меня вспомнить то время когда я писал так споро что убил жука росчерком своего карандаша подвиг, фу) —

79

Так что мы все делаем в этой жизни что наступает настолько похожая на пустую пустотность однако предупреждает нас что умрем мы в боли, тлене, старости, ужасе – ? Хемингуэй называл это грязным трюком. Это может даже быть древним Испытанием наложенным на нас злым Инквизитором в Космосе, как испытание решетом и ножницами или даже как испытание водой где тебя скидывают в воду со связанными вместе пальцами рук и ног, О господи – Только Люцифер мог быть таким подлым а Я Люцифер и я не так подл, по сути Люцифер Идет На Небо – Теплые губы у теплых шей в постелях по всему свету пытаются выбраться из грязного Испытания Смертью —

Когда мы с Беном трезвеем я говорю:

–  Как это согласуется со всем тем ужасом повсюду?

–  Это Мать Кали танцует повсюду, чтоб пожрать все что родила, и пожирает обратно – На ней ослепительные пляшущие драгоценности и вся она в шелках и украшеньях и перьях, ее танец сводит мужчин с ума, единственная не прикрыта у нее вагина окруженная Короной Мандалы из нефрита, ляпис-лазури, сердолика, красных жемчугов и перламутра.

–  Никаких алмазов.

–  Нет, это за…

Я спрашиваю у собственной матери что делать со всем нашим ужасом и несчастьем, не упоминаю Мать Кали чтобы не напугать ее, она же заходит дальше Матери Кали говоря:

–  Люди должны делать правильно – Давай мы с тобой выберемся из этой паршивой Калифорнии где фараоны не дают тебе ходить и где туман и эти клятые холмы которые сейчас свалятся нам на затылок, и поедем домой.

–  Но где дом?

–  Дом там где твоя семья – У тебя сестра только одна – У меня только один внук – И один сын, ты,  – давайте соберемся все вместе и заживем тихо. Такие люди как твой Бен Фейган, твой Алекс Адбратер, твой Ирвин Жопацкий, они не знают как жить!  – Ты должен наслаждаться, хорошая еда, хорошие постели, больше ничего – La tranquittité qui compte![213] – He бери в голову всю эту суету, хватит дергаться о том и о сем, выстрой себе приют в этом мире и тогда настанут Небеса.

На самом деле гавани для живого агнца быть не может но целая куча гавани для мертвого агнца, о’кей, довольно скоро, однако я последую за Мемер потому что она говорит о спокойствии. По сути она не осознавала что именно я сам угробил все спокойствие Бена Фейгана приехав сюда в самом начале, но ладно. Мы уже начинаем собирать вещи ехать назад. Ей приходят ее чеки соцстраха каждый месяц а через месяц выходит моя книга. Мемер в самом деле доносит до меня смысл покоя – в предыдущей жизни она должно быть точно (если такая штука как предыдущая жизнь возможна для индивидуальной душевной сущности)  – она точно должна была быть Главной Монахиней в отдаленном андалузском или даже греческом монастыре. Когда она ложится вечером спать я слышу как гремят ее четки. «Какое кому дело до Вечности! мы хотим Здесь и Теперь!» орут змеетанцоры улиц и беспорядков и ручных гранат Герники и авиабомб. Сладко просыпаясь в ночи на подушке моя мать открывает усталые благочестивые глаза, должно быть думает: «Вечность? Здесь и Теперь? О чем это они говорят?»

Моцарт на своем смертном одре должно быть знал это —

А Блез де Паскаль больше всех.

80

Единственный ответ что у Алекса Райбратера есть на мой вопрос об ужасе содержится в его глазах, его слова безнадежно запутались в Джойсовом потоке учености вроде:

–  Ужас Повсюду? А ничего так идейка для нового Туристического Бюро, а? Ты мог бы разложить Армии Кокси[214] по каньонам Аризоны чтоб они покупали тортильи и мороженое у робких навахов только мороженое на самом деле пейотовое мороженое зеленое как фисташки и все возвращаются домой распевая «Адьос Мучачос Компаньерос де ла Вида»[215] —

Или что-то вроде. Только по его вздыхающим глазам видно, по его крошащимся глазам, по его глазам разочарованного Вожака Бойскаутов…

А затем чтоб увенчать все это как-то днем по нашей веранде несется Коди прямо в дом до смерти желая занять у меня десять долларов на срочный подхват по части конопли. Я практически приехал в Калифорнию чтоб быть рядом со старым корешем Коди но его жена отказалась помогать на этот раз вероятно потому что у меня с собой была Мемер, вероятно потому что она боится что он сойдет с ума со мной снова как это было на дороге много лет назад – Ему-то без разницы, он не изменился, он лишь хочет занять десять долларов. Говорит что вернется. Между тем помимо этого он занимает десятидолларовую «Тибетскую Книгу Мертвых» Бена и уносится, весь мускулистый как обычно в майке и обтрепанных джинсах, сумасшедший Коди.

–  Здесь какие-нибудь девчонки есть?  – озабоченно кричит он отъезжая.

Но неделю спустя я беру Мемер в Сан-Франциско чтоб она покаталась на фуникулерах и поела в Чайнатауне и купила игрушек в Чайнатауне и заставил ее ждать меня в большом католическом соборе на Коламбусе пока сам сгонял в «Место», обиталище Коди, поглядеть не смогу ли я возвернуть свои десять долларов. Ей-богу вон он прихлебывает пиво, играя в шахматы с Бородой. Он выглядит удивленно но знает что я хочу свои десять дубов. Разменивает двадцатку в баре и платит мне а потом даже идет со мной поздороваться с Мемер в соборе. Когда мы входим он становится на колени и крестится, как и я, и Мемер оборачивается и видит как мы это делаем. До нее доходит что Коди и я фатальные закадычные друзья которые вовсе не плохие мальчишки.

Поэтому три дня спустя когда я стою на коленях на полу распаковывая коробку сигнальных экземпляров моего романа «Дорога» который весь про Коди и меня и Джоанну и большого Дылду Бакла, а Мемер в магазине поэтому я дома один, я поднимаю взгляд когда в дверях на веранду молчаливо возникает золотой свет: и там стоят Коди, Джоанна (золотая светловолосая красотка), большой высокий Дылда Бакл, а за ними карлик 4,2 дюйма Джимми Лоу (известный вовсе не как «карлик» а просто как Джимми или как его называет Дени Блё «Маленький Человек») Мы все смотрим друг на друга в золотом свете. Ни звука. Я к тому же застан на месте преступления (а мы все ухмыляемся) с экземпляром «Дороги» в руках еще не успев на нее толком взглянуть! Машинально протягиваю одну Коди который в конце концов герой этой бедной сумасшедшей грустной книги. Это один из тех немногих случаев в моей жизни когда встреча с Коди кажется залита молчаливым золотым светом, как я покажу еще раз позже, хоть даже и не знаю что это значит, если только это не значит что Коди на самом деле какой-то ангел или архангел снизошедший в этот мир и я это признаю. Прекрасно так говорить в такой день и в таком возрасте! А особенно с той дикой жизнью которую он теперь ведет которая окончится трагедией через полгода, как я расскажу через минуту – Прекрасно болтать об ангелах в этот день когда обычные воры разбивают святые четки своих жертв на улицах… Когда высочайшие идеалы на земле основываются на месяце и дне какой-то жестокой кровавой революции, нет даже когда высочайшие идеалы суть просто новые оправдания для убиенья и разора людского – А Ангелы? Поскольку мы никогда не видели ангела то вы это о каком ангеле? Но это именно Христос сказал «Поскольку вы никогда не видели Отца Моего то как вы можете знать Отца Моего?»

81

Ах да, возможно я не прав и все Христиане, Ислам-цы, Неоплатоники, Буддисты, Индусы и Дзенские Мистики на свете были не правы по части трансцендентального таинства существования но я так не думаю – Как тридцать птиц что достигли Бога и узрели свои отражения в Его Зерцале. Тридцать Грязных Птиц, те 970 нас птиц которым так и не удалось пересечь Долину Божественного Просветления все равно преодолели ее в Совершенстве – Поэтому теперь дайте мне объяснить про беднягу Коди, хоть я уже и рассказал большую часть его истории. Он верующий в жизнь и он хочет попасть на Небеса но поскольку любит жизнь и поэтому принимает ее так сильно то думает что грешит и никогда не увидит Небес – Он был католическим алтарным служкой как я говорил даже когда клянчил монетки для своего безнадежного отца ховавшегося по закоулкам. Может быть десять тыщ хладноглазых официальных Материалистов утверждающих что они тоже любят жизнь но они ни разу не могут принять ее так близко к греху и тоже никогда не увидят Небес – Они будут пренебрегать горячекровым любителем жизни в своих холодных бумажках разложенных по столу поскольку в них нет крови и следовательно нет греха? Нет! Они грешат безжизненностью! Они людоеды Закона вступающие в Святое Царство Греха! Ах, я должен объясниться безо всяких эссе и стихов – У Коди была жена которую он по-настоящему любил, и трое детей которых он по-настоящему любил, и хорошая работа на железной дороге. Но когда солнце садилось кровь его вскипала: – вскипала по старым любовницам вроде Джоанны, по старым удовольствиям вроде марихуаны и разговоров, по джазу, по веселухе коей желает каждый респектабельный американец в жизни черствеющей с каждым годом в обуянной Законом Америке. Он же не прятал своего желанья и не орал Насухо! Он валил за всю. Он набивал свою машину друзьями и киром и дурью и метался повсюду ища экстаза как какой-нибудь работяга с полей субботним вечером в Джорджии когда луна остужает тишь да гитары позвякивают чуть слышно. Он сам из крепкой миссурийской породы что твердо стоит на ногах. Мы все видели как он на коленях взопрев молился Богу! Когда мы поехали в Сан-Франциско в тот день целые кордоны полиции оцепляли улицы Северного Пляжа вылавливая сумасшедших вроде него. Почему-то каким-то чудом мы прошли с карманами набитыми бутылками и коноплей прямо сквозь них, хохоча с девчонками, с маленьким Джимми, к вечеринкам, к барам, к джазовым погребкам. Я не мог понять что легавые делают! Почему не ищут убийц и грабителей? Когда я однажды высказал это полицейскому остановившему нас потому что я давал отмашку машине своего приятеля железнодорожным фонарем чтоб нигде не было никаких аварий полицейский сказал «У тебя хорошее воображение, правда?» (намекая что я сам мог бы оказаться убийцей или грабителем). Но я ни то ни другое как и Коди, ты должен быть НАСУХО чтобы таким быть! Ты должен НЕНАВИДЕТЬ жизнь чтоб убивать и грабить ее!

82

Но хватит пока про Калифорнию – Позже у меня случились приключения там в Биг-Суре которые были по-настоящему кошмарны так кошмарны как бывает лишь когда становишься старше и твой последний момент вынуждает тебя проверять всё, обезумевать, только чтоб посмотреть как поступит Пустота – Достаточно сказать что когда со всеми нами в тот день Коди прощался он впервые в нашей жизни не смог говоря до свиданья посмотреть мне прямо в глаза а взглянул в сторону как бы уклончиво – Я не мог этого понять и до сих пор не понимаю – Я знал что-то неизбежно пойдет не так и оно оказалось еще как не так, его арестовали через несколько месяцев за хранение марихуаны и он два года выметал хлопок в Сан-Квентине[216] хоть случилось так что я знаю подлинную причину этого ужасного испытания в подлинном мире не потому что у него завалялось две сигареты в кармане (двое бородатых синеджинсовых битников в машине со словами «Что за спешка парень?» а Коди отвечает «Отвезите меня на станцию только быстро а не то я опоздаю на поезд») (его права отобраны за превышение) («а я дам вам немного дури за хлопоты») и они оказываются переодетыми фараонами – Подлинная причина, помимо того что он не взглянул мне в глаза, была в том, я однажды видел как он гонял свою дочь ремнем по всей комнате в карающей сцене с плачем и вот почему его Карма выпала на его долю таким образом – Око за Око, и Крошку за Крошку – Хоть за два года Коди суждено было возвеличиться больше чем когда бы то ни было как возможно до него это все доходит – Но и, согласно законам Ока-за-око, чего я сам-то заслуживаю?

83

Во как, всего лишь старого маленького земле трясения – Мемер и я едем «грейхаундом» всю дорогу обратно до Флориды всю ту же самую убогую дорогу, мебель за нами, и находим квартирку с верандой за домом за низкую плату и въезжаем – Солнце позднего дня безжалостно лупит по жестяной крыше веранды пока я принимаю по дюжине холодных ванн в день потея и умирая – И к тому же свирепею потому что мой бедный маленький племянник Малыш Лука все время ест мое «Пеканское Песочное Печенье» (поскольку Печенюшки причина одной из великих туманных ошибок моей жизни) поэтому я неистово-сумасшедший злой иду и на самом деле еду автобусом обратно в Мексику, в Браунсвилл, через границу в Матаморос, и вниз полтора дня до Мехико снова – Но по меньшей мере Мемер хорошо поскольку по крайней мере она лишь в двух кварталах от моей сестры и ей как бы нравится ее квартира с верандой поскольку там есть кухонный бар который она называет «Место Габи» – И все вы сердца что любят жизнь понимаете сейчас что любить значит любить – Хоть я потерян в невыразимых умственных сумраках Писца Душевных Историй 20-го Века снова едущего в Сумрак Мехико ни по какой особенно хорошей причине – Мне всегда хотелось написать книгу чтобы кого-то защитить потому что себя защищать трудно, это незащищаемое путешествие но может быть мне удастся опять увидеть старого Гэйнза – А его там вообще нет.

Ах вы пенковые печальные весело думающие джентльмены в лондонском тумане, и как эта напасть на вас обрушилась?  – Виселица на рассвете для гадкого Мирового Судьи в Парике Страшного суда?  – Я пошел по прежнему адресу отыскать Старого Быка, дырка у него в окне заделана, я взобрался по лестнице взглянуть на свою старую комнату-келью и дам-прачек – Молодая чистенькая испанка вселилась в мой дом и выбелила стены наново и сидела там посреди кружев беседуя с моей старой домохозяйкой у которой я спросил:

–  Где Мистер Гэйнз?  – И в своей немыслимой французской башке когда та сказала:

–  Señor Gaines se murio.

Я услышал «Мистер Гэйнз усмертил себя» – Хотя она имела в виду что он просто умер после того как я уехал – Ужасно слышать из уст человеческих существ что их собрат-мученик в конце концов умер, пожрал время своим скоропалительным деяньем, пропахал пространство своею Дерзостью и Умер вопреки всем логически духовным предписаниям – Оторвался наверняка – Забрал это Тело Кровь-С-Молоком к Господу и даже не написал тебе и не сообщил – Даже краеугольный грек сказал это, «Señor Gahr-va se murio» – Он вымер сам – Он кто плакался мне и Ирвину и Саймону в последний день когда мы сбегали в Америку и в Мир а ради чего?  – Поэтому никогда больше старый Смертельный Гэйнз не поездит в такси со мною в Никуда – И никогда не поучит меня снова искусствам Жить и Умирать —

84

Я еду в центр и снимаю дорогой номер в отеле чтоб компенсировать себе это – Но это зловещий Мраморный Отель – Теперь когда Гэйнза больше нет весь Мехико стал зловещим Мраморным Ульем – Как мы выдерживаем в этом бесконечном Мраке я никогда не узнаю – Люби, Страдай и Работай вот девиз моего семейства (Лебри де Кероак) но кажется страдаю я больше остальных – Старый Милашка Билл наверняка на Небесах, как бы то ни было – Единственное теперь это Куда Же Джек?  – Назад во Флориду или в Нью-Йорк?  – За дальнейшей пустотой?  – Старый Мыслитель помыслил свою последнюю мысль – Я ложусь в постель в новом гостиничном номере и вскоре все равно засыпаю, что мне сделать чтоб вернуть Гэйнза к сомнительной привилегии жить?  – В любом случае он как может пытается благословить меня но той ночью у Джины Лоллобриджиды рождается Будда и я слышу как комната скрипит, дверца шифоньера поскрипывает взад и вперед медленно, стены стонут, а вся кровать моя вздымается как я говорю «Где я, в море?» но соображаю что я не в море а в Мехико – Однако гостиничный номер качает как корабль – Это гигантское землетрясение раскачивает Мексику – Ну каково было умирать, старина?  – Легко?  – Я ору сам себе «Encore un autre petrain!»[217] (будто в шторм на море) и прыгаю под кровать чтоб защитить себя от рушащихся потолков ежели таковые будут – Hurracan[218] подхлестывается чтобы шваркнуть по побережью Луизианы – Целый жилой дом через дорогу от почтамта на Калье-Обрегон падает убивая всех – Могилы щерятся под Лунными соснами – Всё кончено.

Позже я опять в Нью-Йорке сижу с Ирвином и Саймоном и Рафаэлем и Лазарем, и теперь мы знаменитые писатели более или менее, но они недоумевают почему я сейчас как в воду опущен, так невозбужден когда мы сидим среди своих опубликованных книг и стихов, хотя по крайней мере, поскольку я живу с Мемер в ее собственном домике во многих милях от города, это умиротворенное сожаление. Умиротворенное сожаление дома вот лучшее что я когда-либо смогу предложить миру, в конце, и поэтому я сказал своим Ангелам Опустошения до свиданья. У меня новая жизнь.

Примечания

1

Помимо очевидных географических значений, название «Ангелы Опустошения» может восходить к стихам Откровения св. Иоанна Богослова, в которых речь идет о разрушении ангелами Божьими Вавилона: «…горе, горе тебе, город великий, драгоценностями которого обогатились все, имеющие корабли на море! ибо опустел в один час» (Откр. 18–19).  – Здесь и далее прим. перев.

2

Уильям Э. Вудворд (1874–1950)  – американский историк, исследователь Гражданской войны, биограф Томаса Пейна, Улисса Гранта, Джорджа Вашингтона и др.

3

От лат. «северное сияние».

4

Урсула – камеристка Геро из комедии У. Шекспира «Много шума из ничего», пытавшаяся по справедливости оценивать ухажеров своей госпожи.

5

Парняга, бандит, сорвиголова (искаж. исп.).

6

«Конэлрад» – первая национальная система оповещения населения о радиационной и иной угрозе (сокр. Control of Electronic Radiation), установленная президентом США Гарри Труменом в 1951 г.

7

Дама с озера – персонаж легенд о короле Артуре: Вивиана, владелица замка на дне озера, воспитательница Ланселота и возлюбленная Мерлина.

8

«Божество, потерпевшее крах» (The God That Failed, 1949)  – сборник из шести эссе писателей и журналистов, разочаровавшихся в коммунизме, составленный и отредактированный английским политиком, писателем и редактором Ричардом Кроссменом. Помимо работы Андре Жида, в книгу вошли эссе Луиса Фишера, Артура Кёстлера, Игнацио Силоне, Стивена Спендера и Ричарда Райта.

9

Американский джазовый саксофонист и композитор Чарлз Паркер-мл. (1920–1955) в 1946 г. провел полгода в клинике для душевнобольных в Камарилло, Калифорния, где лечился от нервного срыва (он расхаживал по отелю в одних носках и пытался поджечь сигаретой свой матрас в номере), вызванного употреблением героина. После выписки Паркер записал композицию «Отдых в Камарилло».

10

Анна Ливия Плюрабель – воплощение вселенского женского начала в романе ирландского писателя Джеймса Огюстина Джойса (1882–1941) «Поминки по Финнегану» (1939). События, о которых далее упоминает Джек Керуак, описаны им в романе «Мэгги Кэссиди» (1959).

11

«Зеленая Божья Земля» – строка из религиозного стихотворения «Дух времен года» шотландского проповедника и поэта Уильяма Максуэлла Хезерингтона (1803–1865).

12

Гарри С. Трумен (1884–1972) был 33-м президентом США с 1945 по 1953 г.

13

См. роман Джека Керуака «Бродяги Дхармы» (1958).

14

Парижская жизнь (искаж. фр.).

15

Любовь, сердце (искаж. исп.).

16

По пути в путешествие (искаж. фр.).

17

См. роман Джека Керуака «Доктор Сакс» (1959).

18

От фр. pousse – маленький росток, побег. Вариант ласкового прозвища, данного Керуаку матерью в детстве.

19

Пужадизм – популистское движение в защиту мелких торговцев и ремесленников, основанное французским крайне правым политиком Пьером Пужадом (1920–2003) в 1953 г. Впоследствии термин стал обозначать воинственный мелкособственнический протест против толстосумов и аристократов с антиинтеллектуальных позиций во имя «маленького человека» и «здравого смысла».

20

Закона (фр.).

21

Замок Бларни – замок XV в. в деревне на юге Ирландии под Корком, где находится т. н. Камень Бларни, согласно поверьям одаривающий силами красноречия и убеждения.

22

«ИРМ» – американская профсоюзная организация, основанная в 1905 г. Эвереттская бойня – самое кровавое событие в рабочем движении Тихоокеанского Северо-Запада США: расстрел парома с членами организации «ИРМ» у причала городка Эверетт, штат Орегон, 5 ноября 1916 г.

23

Орисаба – город в мексиканской провинции Веракрус, где в последние годы президентства Порфирио Диаса (1830–1915) произошла крупная забастовка рабочих, ставшая прелюдией к Мексиканской революции (1910).

24

Эти события описаны в романе Джека Керуака «Бродяги Дхармы» (1956). «Легенду Дулуоза», единое произведение, написанное подобно циклу романов французского писателя Марселя Пруста (1871–1922) «В поисках утраченного времени», составляют 14 книг. Техника «внутреннего монолога» Пруста сильно повлияла на манеру «автоматического письма» Джека Керуака.

25

Горячей воды (исп.).

26

У. Шекспир, «Макбет», акт 2, сцена 1, пер. М. Лозинского. Секст Тарквиний – сын этрусского тирана Тарквиния Гордого, обесчестил добродетельную Лукрецию, жену Коллатина, которая затем покончила с собой (ок. 500 г. до н. э.).

27

Зд.: В Господа Бога душу мать! (фр.)

28

Часть поговорки «Наилучшие замыслы мышей и людей часто заводят не туда» – аллюзия на стихотворение шотландского поэта Роберта Бёрнса (1759–1796) «Полевой мыши, чье гнездо разорено моим плугом» (1785). В русской традиции «mice and men» обычно толкуется как «все живое».

29

Свершившийся факт (фр.).

30

Проклятье (фр.).

31

Строки из песни «I’m Glad There Is You» (1947) американских авторов Джимми Дорси и Пола Мадейры, ставшей популярной в исполнении Джимми Дорси. Вик Дэмоун (Вито Рокко Фаринола, р. 1928)  – американский джазовый и эстрадный певец.

32

Строки из песни «The Touch of Your Lips» (1936) английского композитора, актера и руководителя оркестра Рэя Ноубла. Кларк Терри (р. 1920)  – американский джазовый трубач.

33

«Сокровище Сьерра-Мадре» (1948)  – фильм американского режиссера Джона Марселлюса Хьюстона (1906–1987). Уолтер Хьюстон (1884–1950)  – его отец, американский киноактер, сыгравший в этом фильме роль опытного старателя Хауарда.

34

Прощай… пока (искаж. исп.).

35

Аллюзия на мистера Уинтербоунза, персонажа романа английского писателя Энтони Троллопа (1815–1882) «Доктор Торн» (1858).

36

«Центовка», магазин товаров повседневного спроса, в классическом виде создан Ф. У. Вулвортом в 1879 г. Любой товар в нем продавался по 5 или 10 центов.

37

Имеется в виду Улисс С. Грант (Хирам Улисс Грант, 1822–1885)  – генерал армии северян в Гражданской войне и 18-й президент США (1869–1877). В военной академии получил кличку Сэм, поскольку был записан с ошибочными инициалами «U. S.», а они понимались как «Uncle Sam» («Дядя Сэм»).

38

Хосе Клементе Ороско (1883–1949)  – мексиканский художник, писавший яркие фрески на политические и социальные сюжеты.

39

Имеются в виду «Синие книжечки» (Little Blue Books)  – дешевая (25 центов) и популярная книжная серия, издававшаяся компанией «Хэлдеман-Джулиус» (Канзас) в 1919–1946 гг., в которой публиковалась как классика, так и сенсационные повести, «книги для взрослых» и практические пособия «Сделай сам».

40

Сэм (амер. сленг)  – федеральный агент по борьбе с наркотиками.

41

Фил Силверз (Филип Силверсмит, 1911–1985)  – звезда американской музыкальной комедии и оперетты.

42

«Лига Три-Ай» – низшая бейсбольная лига, существовавшая в 1901–1961 гг., в которую входили команды штатов Иллинойс, Индиана и Айдахо (отсюда и название). «Южная Ассоциация» – бейсбольная организация высшего эшелона низшей лиги, существовала в 1901–1961 гг.

43

Сеть фирменных обувных магазинов, основана в 1922 г.

44

Романтическая мелодрама (1955) американского режиссера Генри Кинга I (1886–1982).

45

Флоренц Зигфельд (1867–1932)  – американский театральный продюсер, знаменитый своими экстравагантными эстрадными ревю, на протяжении многих лет называвшимися «Грешками Зигфельда».

46

Грегори Корсо (1930–2001)  – американский поэт, входивший в группу битников. В романе «Ангелы Опустошения» послужил прообразом Рафаэля Урсо.

47

Эдлай Юинг Стивенсон (1900–1965)  – внук вице-президента США Э. Ю. Стивенсона (1835–1914) в администрации президента Гровера Кливленда (1893–1897), кандидат в президенты от Демократической партии в 1952 и 1956 гг.

48

Лохинвар – романтический герой-любовник баллады английского писателя Вальтера Скотта (1771–1832) «Мармион» (1808).

49

«Койт» – 64-метровая башня и смотровая площадка на вершине Телеграфного холма в Сан-Франциско, построена в 1933 г.

50

Милтон Обри Мур (1924–1973)  – американский джазовый тенор-саксофонист.

51

«Слишком рано» (All Too Soon, 1940)  – песня Дюка Эллингтона на слова Карла Зигмана.

52

«Милая Джорджия Браун» (Sweet Georgia Brown, 1925)  – популярная песня Бена Берни, Масео Пинкарда и Кеннета Кейси.

53

Блаженно (фр.).

54

Эдвард Ститтс по прозвищу Сынок (1924–1982)  – американский джазовый тенор-саксофонист.

55

Уорн Мэрион Марш (1927–1987)  – американский джазовый тенор-саксофонист.

56

«Томами из Бедлама» называли пациентов знаменитой психиатрической лечебницы Бедлам в Лондоне; нарицательным имя стало после трагедии Уильяма Шекспира (1564–1616) «Король Лир» (ок. 1605), где эту роль играет Эдгар.

57

События описаны в романе Джека Керуака «Подземные» (1958). Там Корсо выведен под именем Юрия Глигорича.

58

Вы француз, месье? Я и сам француз (фр.).

59

Хороший вкус (искаж. ит.).

60

Имеется в виду поэма Аллена Гинзберга (1926–1997) «Вой» (1956). Гинзберг послужил прототипом Ирвина Гардена в этом и еще нескольких романах Керуака.

61

Книга Джека Керуака «Видения Коди» (1960).

62

Эдгар Кейси (1877–1945)  – американский мистик, провидец и целитель, в 1931 г. основал Ассоциацию исследований и просветления, занимался холистической медициной. Под его сильным влиянием долгое время находился Нил Кэссади (1926–1968), прототип Коди Поумрея.

63

Парафраз первой строки буддистского трактата «Дао дэ цзин»: «Дао, которое может быть выражено словами, не есть истинный Путь».

64

Золотой Дом (исп.) и cazza duro (um.)  – крепкий хуй.

65

Малютка Эбнер (Li’l Abner)  – персонаж комиксов (1934–1977) американского художника Эла Кэппа (1909–1979).

66

«Черви чавкают / в земле…» (ст.  – фр.). Игра слов: les onges омонимично les anges (ангелы).

67

Дик Трейси – популярный персонаж комиксов «Детектив Трейси», начатых в 1931 г. в газете «Чикаго трибьюн» художником Честером Гулдом (1900–1985).

68

«Общество друзей» – одно из названий религиозной секты квакеров, верящих в то, что Божественное Откровение может быть немедленным и индивидуальным. Основано последователями английского проповедника Джорджа Фокса (1624–1691) вскоре после 1647 г., когда он впервые ввел концепцию «Христа внутри».

69

Тонкостью (фр.).

70

«Большое Яблоко» – прозвище Нью-Йорка, возникшее из жаргона джазовых музыкантов, называвшими «яблоками» все города, особенно на севере США.

71

«В испанском городке» (In a Little Spanish Town, 1926)  – популярная песня Мейбл Уэйн на слова Сэма М. Льюиса и Джо Янга.

72

Арденский лес – название некогда обширной лесистой местности в Центральной Англии, к западу от Стрэтфорда-на-Эйвоне, место действия комедии Уильяма Шекспира «Как вам это понравится» (ок. 1599).

73

Неверный шаг, промах, ляпсус (фр.).

74

«Учишься тоске» (Learnin’ the Blues, 1955)  – песня Долорес Вики Силверз, ставшая популярной в исполнении Фрэнка Синатры.

75

«Восторг прошел» (The Thrill Is Gone, 1951)  – блюз Рика Дарнелла и Роя Хоукинза.

76

Ричард Бартелмесс (1895–1963)  – американский актер немого кино. В фильме американского режиссера Д. У. Гриффита «Сломанные цветы, или Желтый и девушка» (1919) сыграл китайского лавочника Чжэна Хуаня, буддистского миссионера в Лондоне.

77

Герман Мелвилл (1819–1891)  – американский писатель. Сатирическая повесть «Шулер» (The Confidence Man, 1857; в советской и русской критике также называется «Человек доверия» и «Мошенник»)  – его последнее крупное прозаическое произведение.

78

«Остров Капри» (Isle of Capri, 1934)  – популярная песня Вильгельма Гроша (Хью Уильямза) на слова Джимми Кеннеди.

79

Гарри Джеймс (1916–1983)  – американский джазовый трубач и руководитель оркестра.

80

«Рождение блюза» (The Birth of the Blues, 1926)  – песня Рея Хендерсона на слова Бадди Де Сильвы и Лью Брауна, ставшая популярной в исполнении Кэба Кэллоуэя в 1943–1944 гг.

81

Фирменное название амфетаминов на основе бензедрина.

82

Джон Китс (1795–1821)  – английский поэт. Приводится парафраз его строк из «Оды к греческой урне» (опубл. 1820).

83

Аллюзия на последний абзац романа Керуака «На дороге»: «…и знаю, что в Айове теперь, должно быть, плачут детишки, в той земле, где детям позволяют плакать…»

84

Мистический «озерный остров Иннисфри» из одноименного стихотворения ирландского поэта Уильяма Батлера Йейтса (1865–1939).

85

Первый коммерческий компьютер на базе электронно-вычислительной системы ЭНИАК (разработанной в 1946 г.), представленный деловым и академическим кругам США в 1951 г. фирмой «Ремингтон Рэнд».

86

«Потерянным поколением» назвала молодых писателей и художников, участвовавших в Первой мировой войне, американская писательница Гертруда Стайн (1874–1946) в разговоре с Эрнестом Хемингуэем, который увековечил фразу в романе «И восходит солнце» (1926).

87

Сайлекс – фирменное название жаропрочного стекла.

88

Популярный рождественский гимн, написанный австрийским органистом Францем Грубером в 1819 г. на стихотворение австрийского священника Йозефа Мора.

89

Кондитерскую (искаж. исп.).

90

Прототип Старого быка Гэйнза, друг Уильяма Берроуза по Нью-Йорку и Мехико Билл Гарвер был родом из Цинциннати.

91

Генри Робинсон Люс (1898–1967)  – американский редактор и издатель, один из основателей журнала «Тайм» (1923), основатель журналов «Форчун» (1930), «Лайф» (1936) и «Спортс Илластрейтид» (1954).

92

Рынок (искаж. исп.).

93

Да (исп.).

94

См. роман Джека Керуака «Тристесса» (1960).

95

Имеется в виду вспышка национально-демократических движений на Ближнем Востоке и оккупация Израилем Синая, которые привели к захвату объединенными силами Великобритании и Франции зоны Суэцкого канала в октябре 1956 г.

96

Поэзии Правды (нем.). «Поэзия и правда: из моей жизни» (1811–1833)  – автобиография Иоганна Вольфганга Гёте.

97

Искаж. фр. Petit Jean – «малыш Жан», домашнее прозвище Джека Керуака в детстве.

98

Ричард Мёрл Бакли (1906–1960)  – американский джазовый эксцентрик и комический актер.

99

Лакомый кусочек, пикантность (идиш).

100

Зд.: черепичной (исп.).

101

Памятник приходскому священнику нью-йоркского района «Адской Кухни» отцу Фрэнсису П. Даффи (1871–1932), ветерану Испанской и Первой мировой войн, работы скульптора Чарльза Кека. Установлен в 1937 г.

102

Мсье Дулуоз, эти люди действительно поэты? (фр.)

103

Да, мадам… мы поэты, относящиеся к великой традиции Уитмена и Мелвилла, а в особенности – Блейка (фр.).

104

Но вот этот – такой молоденький… Он тоже поэт? (фр.)

105

Ну разумеется, в своем духе (фр.).

106

Ну ладно, так, значит, у вас нет денег, чтоб снять квартиру за пятьсот песо? (фр.)

107

За скока? (фр.)

108

Да, но департаменты… (искаж. исп.)

109

…недостаточно велики… (фр.)

110

Но, сеньор, я не понимаю (исп.).

111

Гарри Джейкоб Анслингер (1872–1975) в 1930–1950-х гг. был директором Федерального бюро наркотиков и возглавлял кампании цензуры, лжи и дезинформации, касающиеся научных изысканий о воздействии наркотиков на человеческий организм и произведений литературы и искусства о больных наркотической зависимостью. При его активном участии был принят закон 1937 г. о запрете марихуаны и производных конопли.

112

Керуака слегка подводит память: официального фотографа Гражданской войны звали Мэтью Б. Брэди (1822–1896). Его считают «отцом фотожурналистики».

113

Тьме (исп.).

114

Уличного оркестра (исп.).

115

Светлое мексиканское пиво, впервые выпущенное на рынок пивоваром немецкого происхождения Вильгельмом Гассе в 1897 г.

116

Три песо (искаж. исп.).

117

Хосе де ла Крус Порфирио Диас Мори (1830–1915)  – мексиканский военачальник, президент Мексики (1876–1911).

118

Нут, коровий горох (искаж. исп.).

119

От исп. campo – поле.

120

Первая строка песни «Дорога в Кейсарию» («Eli, Eli, shelo yigamer le’olam…» – «Боже, боже, пусть это никогда не кончится») израильского композитора Давида Зехави (1910–1975) на стихи еврейской поэтессы Ханны Сенеш (1921–1944).

121

Метисов (исп.).

122

Марк Ван Дорен (1894–1972)  – американский поэт, литературный критик и редактор, в 1922–1959 гг. преподавал в университете Коламбия. Лайонел Триллинг (1905–1975)  – американский литературный критик.

123

Имеется в виду американский писатель Норман Мейлер (1923–2007). В романе он также выведен под именем Харви Маркера.

124

Очевидно, имеется в виду священник Д. У. Бойсверт, крестивший Джека Керуака 19 марта 1922 г. в Сентравилле. Тем же именем называлась улица в Лоуэлле, на которой стояла начальная школа, где он учился.

125

Товарищи (исп.).

126

Мануэль Авила Камачо (1897–1955)  – президент Мексики в 1940–1946 гг., урегулировал спор по поводу нефтяных концессий США, национализированных Мексикой.

127

Аллюзия на «Песнь Песней царя Соломона», где автор так воспевает красоту библейской Руфи: «Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями» (7: 3). У прототипа Рут Валер – Хелен Уивер (Helen Weaver), по свидетельствам современников, Керуак спросил: «Та самая Елена, что соткала сеть Трои?»

128

Мюзикл (1956) композитора Фредерика Лоу (1918–1986) и либреттиста Алана Джея Лернера (1901–1988) по мотивам пьесы английского писателя Джорджа Бернарда Шоу (1856–1950) «Пигмалион» (1913), в котором Джули Эндрюс (Джули Элизабет Уэллс, р. 1935) сыграла роль Элизы Дулиттл.

129

Ян Гарменс Мюллер (1571–1628)  – голландский художник.

130

Оргазм (фр.).

131

Юнайтед Пресс Интернэшнл – информационное агентство, созданное в 1951 г.

132

Borracho (ucn.)  – пьянчуга. Йеху – нация грубых животных в человеческом облике из «Путешествий Гулливера» (1726) английского писателя Джонатана Свифта (1667–1745).

133

Джон Ллуэлин Льюис (1880–1969)  – лидер американского профсоюзного движения, в 1920–1960 гг. был президентом Союза работников угольной промышленности.

134

Ассошиэйтед Пресс – информационное агентство, основанное в 1848 г.

135

Маккартизм – политический экстремизм правого толка, нетерпимость к инакомыслию, по фамилии сенатора от штата Висконсин Джозефа Реймонда Маккарти (1908–1957), лидера наиболее реакционных сил США начала 1950-х гг.

136

Фильм Виктора Флеминга «Красная пыль» (1932). Джин Харлоу (1911–1937)  – популярная американская актриса, известная своей красотой и острым языком.

137

Фильм американского режиссера Стюарта Уокера I (1887–1941) «Оборотень из Лондона» (1935).

138

Комедия «Рифифи, или Мужские разборки» (1955) французского режиссера Жюля Дассена (1911–2008).

139

На самом деле вы не хотите мне поверить (фр.).

140

Трепач… кутила (фр.).

141

Видного журналиста (фр.).

142

Золотой (исп.).

143

Вероятно, имеется в виду американский художник Мануэль Хоаким де Франка (1808–1865).

144

Франсиско Франко («Каудильо», 1892–1975)  – испанский военачальник, установивший в стране диктатуру (1939–1975).

145

Зд.: И что с того? (фр.)

146

– Но что вы думаете о Франко?  – Это не мое дело, любезнейший, абсолютно (исп., фр.).

147

Бабушка (фр.).

148

Фирменные названия лекарственных препаратов компании «Эбботт».

149

Парафраз Второго послания к коринфянам святого апостола Павла, 10: 8, 11; 13: 11.

150

О болезни своей матери Наоми Аллеи Гинзберг писал в поэме «Каддиш» (1961).

151

«Как дела в Глокка-Морра?» («How Are Things in Glocca Morra?», 1946)  – популярная песня Бёртона Лейна на слова Йипа Харбурга из мюзикла «Радуга Финиана» (1947). Глокка-Морра – вымышленная деревня в Ирландии.

152

Зд.: валиком (фр.).

153

Фернандо Альваро Ламас (1915–1982)  – американский киноактер аргентинского происхождения.

154

Пройдоха (фр.).

155

Заговорщиков (фр.).

156

«Опасность в Танжере» (фр.).

157

Имеются в виду фильмы американских режиссеров Джека Конуэя «Можно обжечься» (Too Hot to Handle, 1938) и Фреда Зиннеманна «Ровно в полдень» (High Noon, 1952).

158

Счетная машина Берроуза была запатентована изобретателем из Сент-Луиса Уильямом Сьюардом Берроузом I (1857–1898), дедом соратника Джека Керуака по литературе У. С. Берроуза-мл. (в романе выведенного под именем Быка Хаббарда), когда ему был 31 год. Дедов капитал позволил Берроузу-мл. безбедно существовать большую часть жизни.

159

Звезду Морей (лат.).

160

От исп. peligroso – опасный.

161

Фраза о Талейране, приписываемая Наполеону.

162

Оборот, неоднократно применявшийся американским политиком и оратором Джоном Рэндалфом («Рэндалфом из Роанука», 1773–1833) для высмеивания своих противников, в частности Эдварда Ливингстона и Генри Клея.

163

Строка из незавершенной пророческой книги Уильяма Блейка «Вала, или Смерть и Осуждение Вечного Человека. Сон девяти ночей» (начата в 1797 г., впоследствии переименована в «Четыре Зоа», брошена в 1807 г.), Ночь первая.

164

«Подвиг» (фр.). Фильм (1939) американского режиссера Уильяма О. Уэллмана (1896–1975) с Гэри Купером в главной роли.

165

Аллюзия на лестницу, приснившуюся библейскому патриарху Иакову (Быт. 28: 12).

166

Интернационале (фр.).

167

Парижская фондовая биржа, с 1826 г. размещается в здании дворца Броньяр, построенного по указу Наполеона.

168

–  Твой новый американский друг? Мальчиков хочется?

–  …хочется дев-ЧО-нок

–  Почему это?

–  Он еще тот жеребец с девчонками! (исп.)

169

По воспоминаниям Лоренса Гробела (2000), Капоте сказал о работах самого Керуака: «Это не писательство, это печатательство».

170

От фр. пасхальный и исп. цыпленок.

171

Блядь прелестная (фр.).

172

На самом деле популярную песню «Зачем я родился?» («Why Was I Born?», 1929) написали не композитор Джордж Гершвин (1898–1937) и его брат, поэт-песенник Аира Гершвин (1896–1983), а композитор Джером Кёрн на слова Оскара Хаммерстайна II для бродвейского мюзикла «Милая Аделина» (1930).

173

Ван Вик Брукс (1886–1963)  – американский литературовед и историк литературы.

174

Артур Майкл Рэмси (1904–1988)  – английский религиозный деятель и архиепископ Кентерберийский (1961–1974).

175

Слезы сущего (искаж. лат.).

176

Сиди Мухаммед бен Юсуф Мухаммед V (1909–1961)  – султан (1927–1953, 1955–1957) и король Марокко (с 1957).

177

Имеется в виду новелла немецкого писателя Томаса Манна (1875–1955) «Марио и волшебник» (1930).

178

«Яблочные очистки» (Scrapple from the Apple, 1947), «О Привав» (Au Privave, 1956; есть версия, что это название – искаж. фр. Après Vous, «после вас»)  – бибоповые композиции Чарли Паркера. «Меня вставляет от тебя» (I Get a Kick out of You)  – песня Коула Портера из мюзикла «Как угодно» (Anything Goes, 1934).

179

Тихо! (фр.)

180

Зд.: прискорбно (фр.).

181

Луи Жуве (1887–1951)  – французский режиссер, актер, писатель и теоретик театра.

182

«В ожидании Годо» – абсурдистская пьеса ирландского прозаика, поэта и драматурга Сэмюэла Беккета (1952).

183

Ну как? Жизнь-то? (фр.)

184

Да так. Живу себе (фр.).

185

«Сумерек богов» (искаж. нем.). По названию оперы Рихарда Вагнера, входящей в оперную тетралогию «Кольцо Нибелунга» (ок. 1876), последняя битва богов и сил зла в германской мифологии. Марна – река в Северо-Восточной Франции, место двух ожесточенных битв Первой мировой войны (1914 и 1918).

186

Течение в послевоенной британской литературе 50-х гг., примыкающее к критическому реализму и характеризующееся большей эмоциональной силой осуждения буржуазных устоев общества. Свое название получило после постановки в 1956 г. пьесы английского драматурга Джона Джеймса Осборна (1929–1994) «Оглянись во гневе».

187

Эрнест Кристофер Доусон (1867–1900)  – английский поэт-декадент.

188

Портер пополам с элем.

189

Милый мой (фр.).

190

Администрация общественных работ – федеральное независимое ведомство, созданное в 1935 г. по инициативе президента Ф. Рузвельта и ставшее основным в системе трудоустройства безработных в ходе осуществления «Нового курса». Существовало до 1943 г.

191

Моя мамуля (искаж. фр.).

192

Неразумно (фр.).

193

Вот! (фр.)

194

«Рейсы свободы» – автобусные поездки из северных штатов в южные, организованные в 1961 г. Конгрессом расового равенства.

195

Артур Майер Шлезингер (1888–1965)  – американский историк, в 1924–1954 гг. преподавал историю в Гарвардском университете.

196

Герберт Кларк Гувер (1874–1964) – 31-й президент США (1929–1933).

197

Зд.: пикантная приправа (фр.).

198

Помилуй (лат.). Первые слова католической молитвы «Господи, помилуй».

199

От исп. cantina – кафе, забегаловка.

200

Кающийся грешник (фр.).

201

Бедняга, бедолага (фр., исп.).

202

Здесь испанцы попереженились с индейцами (фр.).

203

Бедный мир! (фр.)

204

Вот мир, у которого есть сердце (фр.).

205

Не робейте, валяйте, одну для жены (искаж. фр.).

206

Прототипом Эстер Джек в романах Томаса Вулфа «О времени и о реке» (1935), «Паутина и скала» (1939) и «Домой возврата нет» (1940) была художник по костюмам Алина Бернстин (1880–1955), с которой в 1925–1929 гг. у писателя был роман.

207

Мигель Валдес Алеман (1902–1983)  – мексиканский политический деятель, президент страны в 1946–1952 гг. Лазаро Карденас (1895–1970)  – мексиканский политический деятель, президент страны в 1934–1940 гг. Адольфо Руис Кортинес (1890–1973)  – мексиканский политический деятель, президент страны в 1952–1958 гг., прозванный Мексиканским Эйзенхауэром.

208

Закуски (фр.).

209

Говно (исп.).

210

Джон Элмер Карсон (1910–1963) и Джефф Чандлер (Аи́ра Гроссел, 1918–1961)  – американские киноактеры. Скорее всего, речь идет о драме-нуар американского режиссера Джека Арнольда «Драное платье» (1957).

211

«Черным Принцем» называли принца Уэльского Эдварда (1330–1376), английского военачальника времен Столетней войны.

212

У индусов – число, равное 10 миллионам.

213

Главное – спокойствие! (фр.)

214

Джейкоб Сехлер Кокси (1854–1951)  – американский бизнесмен и реформатор, в 1894 г. возглавил марш протеста на Вашингтон, требуя покончить с безработицей и субсидировать программы занятости населения.

215

Зд.: «Прощайте, любимые кореша по жизни» (искаж. исп.).

216

Прототип Коди Нил Кэссади в 1958 г. был арестован за хранение марихуаны и два года провел в тюрьме Сан-Квентин, где работал на бумагопрядильном производстве.

217

Еще одна петрушка! (фр.)

218

Ураган (исп.).

Content

Джек Керуак
Ангелы Опустошения

Книга первая Ангелы Опустошения

Часть первая Опустошение в уединении

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Часть вторая Опустошение в миру

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

Книга вторая Проездом

Часть первая Проездом через Мехико

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть вторая Проездом через Нью-Йорк

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Часть третья Проездом через Танжер, Францию и Лондон

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

Часть четвертая Проездом через Америку снова

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

79

80

81

82

83

84

Примечания