Николай Ильич Зряхов

Битва русских с кабардинцами,

или прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа

Русская повесть с военными маршами и хорами певчих.

Часть I

К читателям.

Вам, почтенные читатели,

Мои добрые соотчичи,

Предлагаю повесть-истину

О битве русских с черкесами

И о подвигах, прославивших

Вновь оружие славянское

И героев, там сражавшихся,

Процвели венки лавровые

На шеломах их блистающих,

Мирт с маслиной перевитые,

С данью золота черкесского,

С умоляющей пощадою.

Даровал им наш великий царь

Новый мир и благоденствие;

Утушил па них свой правый гнев,

Замолчать велел орудиям,

Возвратиться нашим войскам вспять.

Здесь герои моей повести

Удивят собой, заставят вас

Пожалеть о них и слезы лить.

Они в юности скончали дни

С красотой лица чудесною;

Со священной добродетелью,

И с любовью нежно-пламенной,

И со верностью неслыханной

Умирает здесь прекрасная

Жена, милая и страстная,

После друга незабвенного

И супруга ей почтенного.

Плач малютки, сына милого,

Ей невнятен в тоске, горести

И в ужаснейшем отчаянье. —

Она со всеми здесь прощается,

В гроб супруга повергается —

И, обняв его бездушный прах,

С томным вздохом и стенанием,

Испускает дух — кончается,

С другом милым съединяется.

Автор.

Повествуя о битве русских с кабардинцами, я и все мои соотечественники должны отдать истинное преимущество нашим воинам, храбростью своей и единодушием прославившим себя и заставившим трепетать врагов царя и отечества.

Наши воины, одушевляемые святою верою в Бога, верностию к царю и пламенея истинною любовию к своему отечеству, летят как орлы с радостью на поле брани. Никакие препоны их не удерживают. Высочайшие Альпийские и Забалканские горы для них кажутся ничтожеством. По мановению своего монарха, по гласу разумного и опытного полководца, они переходят бездонные пропасти сих гор, достигают вершин их, сокрытых в облаках, как бурный поток свергаются долу. И, представ пред взоры смущенного врага, от внезапного их появления приведенного в ужасную робость, невзирая на его многочисленность и выгодную позицию, им занятую и укрепленную со всем искусством к выдержанию приступов, невзирая на всепожирающий пламень многих орудий, извергающих смерть, — идут на штыках — при громогласных криках «ура!».

Заставляют молчать орудия неприятельские и бьют врага наголову, провозглашая победу, славу Богу и царю русскому! — Бросают к стопам его пожатые ими лавры — и просят новых повелений, куда еще им парить для наказания и покорения врагов.

Вот истинный характер и изображение наших храбрых русских воинов, заставивших о себе удивляться не только просвещённых и доблестных, мужеством славящихся народов в Европе, но и страны азийские, вмещающие в себе миллионы воинов, ныне довольно также просвещенных и опытных в войнах. Колонны россиян, подобные македонским фалангам, заставляют трепетать бесчисленные полчища врагов своих: то страшны ли им горы и ущелья кабардинские и быстрая, ужасная река Терек? Они, невзирая на бурные волны её, влекущие большие каменья, производящие страшный рев и шум, и, если не наведены мосты, переходят вплавь почти чрез оную, и, вынося на себе орудия, являются пред кабардинцами, как грозные исполины, и заставляют их трепетать, и, мужеством своим их побеждая, приводят опять в подданство своему царю.

Описав подвиги моих соотечественников, я также обязанностью себе поставляю представить моим читателям и народ кабардинский точно в том виде, как он есть. Если их кто видел, а еще и того лучше, кто с ними был в сражениях, то те верно утвердят истину моего описания о сем гордом пароде, славящемся своей храбростью и прочими талантами.

Кабардинцы, обитающие за рекой Тереком, служащей границей между ними и Кавказскою губернией, имеют свои постоянные жилища в горах и ущельях, есть народ сильный, видный собою и весьма храбрый, имеющий отличные заводы лошадей, всюду славящихся своей добротой, красивостью и легкостью в скачках.

Они сами делают отличной доброты разные оружия, как-то: шашки (сабли), кинжалы, копья, стрелы, ружья, пистолеты и панцири удивительной легкости. Так называемый трехкольчужный панцирь бывает весом по 6 фунтов, а если его возьмешь в руки, то он подобен мелкой сетке; но когда наденешь на себя, он делается будто литым, и сильный солдат штыком только может разорвать сии стальные кольца; пуля на взлете его не пробивает, а наши сабли скользят, не причиняя им вреда; но казацкие дротики проходят между кольцами и причиняют вред или смерть неприятелю. Вышеупомянутым оружием кабардинцы отлично действуют; из ружей, пистолетов стреляют весьма метко; стрелами и копьем причиняют великий вред, и острейшие их кинжалы в ручной схватке, верно брошенные их рукой, наносят неисцелимые язвы. Многие из кабардинцев даже и коней своих во время сражений закрывают до половины таким же панцирем. Они сражаются без устройства, а нападения их весьма опасны. Отлично храбрые панцирники часто вскакивают в наше каре и, наделав множество суматохи и вреда, перескакивают чрез интервалы пушек наших и на извивающихся змеями конях своих скрываются в мгновенье ока от пущенных в них пуль и картечей. Жены и дочери их весьма прелестны и так же отважны, как и они. Они нередко выходят на сражения мстить за убитых своих отцов, братьев, супругов и детей.

Сии кабардинцы, по наблюдениям некоторых историков, полагаются потомками храбрых амазонок, потому что они поселились в их стране; а другие полагают их пришельцами, занявшими сии места. Но оставим сие изыскание для ученых, лучше меня знающих историю света, и обратимся к продолжению описаний сего замечательного народа.

Кабардинцы все вообще магометанского закона.

Смотря по состоянию, каждый муж может иметь до семи жен; но старшая из них имеет пред прочими преимущество.

Магометанки послушны мужьям своим.

Одно его мановенье заставляет каждую из них понимать волю супруга и повелителя; нежный его взор или улыбка приводит их в восхищение, малейшая угрюмость, или строгий взгляд, приводит их в трепет.

Они страстно любят мужей своих и боятся их как повелителей, могущих располагать их жизнию.

Кабардинцы, исключая изготовление оружия, также занимаются другими изделиями: они чернь на серебре и насечки на железе работают неподражаемо. Бурки их почитаются лучшими из всех горных пародов. Есть такие, которые стоят по 100 целковых. Жены их занимаются прядением шелка, бумаги и шерсти и делают из них весьма тонкие и добротные ткани, но жаль только, что не знают искусства просвещенных народов их усовершенствовать.

Они также занимаются хлебопашеством, скотоводством, пчеловодством и звериною ловлею. Но самое их любимое занятие, и весьма прибыльное, из животных прекрасные лошади, кои их выносят, так сказать, со дна моря. Если кабардинец, отрезанный от своих в сраженье, не надеется получить скоро их помощи, то пускает к берегу реки копя своего, и, невзирая на ужасную ее быстроту и весьма крутой берег, с конем ввергается в нее и погружается в волнах ее; если кто подумает, что он погиб невозвратно, тот ошибается; чрез несколько минут конь невредимо выносит его на другой берег реки. Когда же в сраженье подобьют под кабардинцем лошадь, то другой всадник в мгновение подскакивает к нему; сей хватается за заднюю луку седла, а иногда за переднюю, — и добрый конь уносит их из виду.

В мирное время путешественник, какого бы он закона ни был, прибывший для наблюдения их страны и произведений ее, принимается у них дружески, пользуется их хлебом и солью и, чтоб в пути не мог получить какого вреда от злых людей или зверей, конвоируется ими от аула до другого и так далее и, спокойно проживая у них несколько времени, с сожалением оставляет сию страну и благодарит жителей за гостеприимство.

Вместе с тем, однако ж, у них господствует врожденное желание к набегам, грабежам и даже убийствам.

Они часто, большими партиями переправляясь чрез реку Терек, избирают праздничные и воскресные дни, посвященные христианам на моления, нападают на селения и деревни, захватывают народ в церквах, берут в плен, грабят имение и скот и гонят в свои жилища, перепродавая пленных в дальние страны — туркам и другим народам.

В начале нынешнего столетия таковые проказы кабардинцев, часто без пользы преследуемых русскими военными командами, доведены были до сведения императора Александра Первого, который повелел главнокомандующему отдельным Кавказским корпусом двинуть оные на кабардинцев, жестоко наказать за их дерзости и бесчеловечие, собрать с них значительную контрибуцию за все убытки, понесенные разоренными русскими от их набегов, и за движение российских воинов для их усмирения и, когда принесут они раскаяние и будут просить пощады, привести их на верность вновь к присяге, и, взяв верных аманатов (заложников) с их народа, возвратить войска наши на прежние их квартиры.

Повеление правосудного монарха в самой точности к поспешности было исполнено; и Кавказский корпус, выступив в походы, шел скорыми маршами к реке Тереку, горя желанием сразиться с басурманами и наказать их жестоко за обиды своим соотчичам.

Кабардинцы, чрез своих шпионов уведомленные о приблизившейся ужасной буре и грозе, вскоре долженствующей над ними разразиться, в бесчисленных толпах собрались — решились защищать свою страну и жизнь до последней капли крови. Однако ж, невзирая на их единодушие, перевес судьбы остался на стороне русских и заставил их просить милосердия и пощады у российского полководца, уполномоченного властью монарха продлить или прекратить с ними войну на статьях мира, полезного отечеству.

Храбрые русские воины пели, шедши на битву с кабардинцами за быструю реку Терек. Свежие и веселые их лица ясно доказывали изобилие в продовольствии, а пылающие мужественным огнем взоры — желанно сразиться скорее с неприятелем.

Вскоре орлы российские прилетели к шумной и быстрой реке Тереку, стали устраивать понтонные мосты для переправы чрез оную на другой берег, в пределы кабардинские.

Неприятель, давно ожидавший незваных гостей, во многих местах по своему берегу поделал засеки и, в бесчисленных толпах собравшись в оных, пустил в войска наши тысячи метких пуль и стрел.

С нашей стороны им отвечали из многих орудий и тем заставили несколько рассеяться кабардинцев. При громе пушек наши егеря (коих черкесы называют «солдат пьян ямак», потому что при выстрелах в наших застрельщиком, они, притворяясь убитыми или ранеными, упадают на землю, перекатываются с одного места на другое, заряжают свои ружья и штуцера, лежа на спине или на боку, и когда кабардинские наездники или панцирники пустятся скакать на своих отличных конях к тому месту, где виден был упавший егерь, то сей, выждав приближение кабардинца, думающего с него снять доспехи и голову, за которую они получают плату, разит его пулею в разрез и наносит или рану, или повергает с коня мертвым на землю. От этого-то самого в язык кабардинцев и вошла сказанная пословица о наших егерях) бросились почти вплавь чрез реку Терек и вынесли на своих плечах легкие орудия, невзирая на все препятствия, чинимые им кабардинцами — выйти на их берег.

За егерями бросились донские, линейные и гребенские казаки.

Переправившись на тот берег, наши егеря открыли из своих ружей страшный огонь в неприятеля; пули засвистали, и орудии начали бросать из жерл своих пламень и смерть на кабардинцев: картечи паши заставили неприятеля смешаться и рассеяться несколько. Казаки на дротиках и саблях ударили на неприятеля, и кровь с обеих сторон полилась ручьями.

Ужасный крик сражающихся и стоны раненых и умирающих воинов заглушали даже выстрелы из орудий.

Земля стонала под тяжестью коней с их всадниками. Те и другие, мстя за смерть своих товарищей и родных, пренебрегали опасностями и пролагали себе дорогу чрез ряды своих неприятелей. С нашей стороны крики «Ура!», с кабардинской «Алла!» оглашали воздух.

Сии отступили назад с умыслом, чтоб заманить наших поближе к своим засекам; и как скоро русские с ними поравнялись, то многочисленное число кабардинцев, в них сокрытых, ударили в наших сбоку и в тыл, на своих отличных шашках, пересекающих наших ружей стволы и штыки. Смешавшиеся наши воины с кабардинцами воспрепятствовали орудиям нашим действовать против последних, чтоб не причинять большого вреда своим.

Сия неудобность могла быть пагубна для россиян; ибо кабардинцы, подкрепленные свежими воинами и панцирниками, превосходили вчетверо наших числом и притом дрались с ужасным отчаянием; но, к счастью наших воинов, Казанского пехотного полка гренадерские роты, перейдя стремительно вброд реку Терек, ударили в штыки на кабардинцев, а два прибывших с ними полка драгун, Таганрогский и Борисоглебский, пошли работать на саблях с кабардинской конницей, и сражение приобрело другой вид. Стоны умирающих, раненых, растоптанных конями достигали до небес, сокрытых от дыма беспрерывно палящих пушек и ружей, с пылью, поднявшейся столбами вверх, между коих нельзя было различить своих от неприятеля.

Кабардинцы, вновь подкрепленные многочисленным числом отборных своих панцирников, стеснили русских и окружили было со всех сторон; но в это время и весь наш корпус переправился на берег кабардинцев, которые, приведены будучи в робость поспешным движением нашего войска, отступили стремительно назад и, поворотив коней своих и пехоту, ударились бежать и соединились с многочисленными толпами своих, не бывших еще в сем кровопролитном сражении. Наши их преследовали по пятам и поражали пулями, штыками и картечью из орудий.

Гребенского казацкого полка есаул Победоносцев, молодой, прекрасный собою юноша, хорошо образованный и одаренный необычайной силой, мужеством и проворством, с отборною своего сотнею казаков врезался в многочисленную толпу самых отважных панцирников кабардинских, предводительствуемых их богатым и весьма храбрым князем Узбеком, — и тут-то пошла потеха (надобно здесь сказать к чести гребенских казаков, что они есть лучшие воины в Кавказском корпусе. Будучи соседями черкесов, они носят одинаковую одежду и оружие и, чтоб их можно было различить от неприятелей, в сражениях перевязывают правую руку белым полотном. Кабардинцы, узнав эту тайну, стали делать то же и наносили нам большой вред)!!!

Храбрый есаул Победоносцев, пренебрегая многочисленным неприятелем, как русский герой, косил их на все стороны тяжелым мечом своим, и на кого из кабардинцев обрушивались его молниеносные удары, те повергались с коней своих жестоко раненными или мертвыми.

Но он был один. Казаки его имели дело также с панцирниками, препятствовавшими им соединиться со своим начальником, окруженным со всех сторон кабардинцами.

Сей удивительный герой не хотел отступить шагу с места сражения и один удержал своею храбростью стремление врагов. Он имел уже три раны и боках своих от копий кабардинских; вдруг является молодой, осанистый собою кабардинец, на отличном коне, с опущенным забралом своего шишака, и, отстранив прочих своих воинов, вступает в поединок с нашим героем. Сабли их встречаются, испускают треск и искры огненные; юный кабардинец избирает время, яростно поражает мечом своим нашего героя в грудь: но сей, пренебрегая ужасную боль, с ужасною силою вонзает меч в грудь своего противника, разрубает панцирь и повергает его мертвым с коня; в это время еще получает

Победоносцев глубокую рану в правую руку. Кровь льется из ран его ручьями, силы богатырские в нем истощились, и тяжелый меч выпал из его могучей длани.

Он склонил геройское чело к голове коня своего и готов уже был упасть с него на землю, как в то же время князь Узбек, почитающий отличных рыцарей превыше всего на свете, удивленный необычайным мужеством и силой юного героя Победоносцева, сам подхватил его и приказал своим людям снять его с коня, как можно осторожное и поспешнее отнести его на руках в аул к его домашним и от имени его приказать им в ту же минуту сделать всевозможное пособие и содержать как можно лучше, о чем он не преминет сам лично узнать без замедления.

«В особенности скажите от меня моей милой дочери Селиме, чтобы она о сем храбром витязе пеклась как о своем отце и старалась внушить ему нашу религию».

Говоря сие, князь Узбек с удивительным искусством перевязал раны Победоносцева и потом примолвил:

«Врачу моему Бразину скажите, чтобы он самые эти же средства употреблял с этим раненым, а впрочем, он сам знает. Ступайте! Аллах да покровительствует вам в пути! Скажите, что я, слава пророку нашему, здоров и надеюсь скоро увидаться с ними». Четыре сильных воина, покрыв соединенные щиты данным Узбеком им богатым небольшим ковром, сработанным дочерью его, прекрасною Селимого, кладут па него еще в сильном обмороке находящегося Победоносцева и, подняв на свои плечи, поспешно уносят.

Вскоре сии кабардинцы с несомым триумфом приходят в аул к жилищу своего князя Узбека; жены и дети его выскакивают н, увидев знакомый им ковер, полагают, что принесли убитого или раненого князя, испускают жалобный стон и вопль.

Одни из носильщиков говорил: «Успокойтесь, это не князь наш; это русский храбрый и знатный воин, жестоко нами раненный, коего сам князь перевязывал раны, за то ли, что он прекрасен как Солнце, или за то, что он наших самых лучших панцирников один перекрошил десятка два, и можно сказать, что этот христианин если б сделался магометанином, то был бы украшением нашей стороны и первым путеводителем к победе. Только глубокие язвы его и много истекшей из них крови дали нам восторжествовать над ним, когда уже он был почти мертвый. Но князь приказал вам сказать, чтобы как можно поспешнее для этого воина сделали пособия, содержали как можно лучше: а в особенности вам, княжна, приказал ваш родитель смотреть за сим юношею, как за ним самим, и стараться склонять его в нашу религию».

Юная Селима вспыхнула огнем и потом побледнела.

Он продолжал: «Обо всем этом он скоро приедет сам удостовериться, а теперь покажите нам место, где его сложить. Мы очень устали».

Во мгновение ока Селима схватывает мягкие подушки, выносит к ним и ведет их в богатую кибитку ее отца, где разостлан был сафьянный тюфяк; кладет сама подушки в головы и говорит носильщикам:

«Положите его, но ради Аллаха и Магомета, как можно осторожнее»!

Те тихо кладут Победоносцева на постель, и тот же воин говорит ей:

— Князь наш приказал, чтоб врач его, Бразин, точно так же бы поступал с раненым, как он перевязал сам раны, и употребил бы все средства его вылечить.

— Хорошо, это все будет исполнено сейчас же! — отвечала Селима. — Вот вам за труды (дает им пять золотых монет); тебе две за извещение, а этим трем по одной за труды их. Ступайте и скажите отцу моему, что я все силы употреблю исполнить его приказания. Скажите также, что мы все здоровы и об одном молим день и ночь Аллаха, чтоб он спас его от рук христианских. Ступайте-ка, там вас угостят.

Принесшие раненого, делая низкие поклоны прекрасной княжне, отступают до входа в кибитку и за двери, ибо у магометан полагается неучтивством и даже преступлением, уходя, оборачиваться задом к своим начальникам и владельцам.

По выходе их прелестная Селима, размышляя о приказаниях, данных отцом ее, почувствовала трепет в сердце и пожелала рассмотреть черты лица раненого.

В это время солнечные лучи прямо ударяли в стекла кибитки и в лицо раненого. Селима подходит, разглядывает Победоносцева и приходит в жестокое смущение, увидев в нем самого прекраснейшего из мужчин.

Темно-русые кудри осеняли гордое чело его с топкими бровями; густые согнутые ресницы доказывали, что они скрывают прекрасные глаза; белое лицо, покрытое смертною бледностию, оттенивалось самым слабым румянцем на ланитах его; губы небольшого рта, уже споря се смертию, все еще были алы. Широкие плечи, высокая грудь, тонкая талия, рост более обыкновенного представили ей Победоносцева знаменитым героем.

Она томно вздохнула, и слезы выкатились из прелестных очей ее, когда она подумала, если раненый умрет.

Эта первая искра невинной любви, этот зародыш, неприметно закрадывающийся в сердца паши, уже расположил нежную душу юной Селимы в пользу нашего героя.

— Ах, родитель мой, ты прав! — тихо восклицает Селима и бежит, чтоб позвать к раненому Бразина.

Вскоре является она опять в кибитку с Бразином, который осматривает больного и делает ему возможное пособие по обыкновению страны своей. Здесь можно сказать о сих народах азиатских, что простые их лекарства, мази и пластыри, ими составляемые, так же скоро возвращают больным и раненым здоровье, как и европейские.

Я приведу здесь один пример, которому был я очевидным свидетелем.

В первый поход под Еривань однополчанин мой, поручик Д — в, неосторожно наелся недозрелых плодов, через что страдал жестоко болью в желудке, с обыкновенными последствиями сей болезни, с лишком год. Все лекаря, и притом очень искусные, по испытании всех средств к его излечению, наконец отказались невозможностью возвратить ему здоровье. Это жестоко поразило больного; ибо он полагал, что смерть его неминуема, как и прочих офицеров и солдат, бывших в сем походе, от сей же болезни лишившихся жизни в весьма значительном количестве, как под Ериванью походом оттуда, так и по возвращении на занимаемые нами квартиры.

Я и эскадронный мой командир предложили этому офицеру испытать жившего в том селении, где мы имели свои квартиры, армянского лекаря, весьма искусного в пользовании. Он прибыл к нам из штаба. Азиатский врач был призван смотреть его болезнь, расспросил о всем подробно п обещался, с помощью Бога, возвратить ему здоровье. Такая надежда оживила умирающие чувства больного и поселила радость в душе его. Врач составил сам лекарство своего изобретения, предписал больному диету и в шесть недель излечил сию болезнь совершенно. Вольной со слезами принес благодарные моления Всевышнему, спасшему его от смерти, н чувствительную признательность достойному врачу своему.

Оправившись совершенно, вышел он в отставку и уехал на свою родину.

Вот доказательства искусства азиатских врачей. Я, быв болен такою же болезнию, излечился от оной сам простым лекарством. Взяв красного виноградного цельного вина и натерев на терке, смотря по количеству вина, сухой гранатовой корки с оленьим рогом, вскипятив на огне, употреблял по нескольку чанных чашек в день и в короткое время выздоровел, но утвердительно сказать не могу, от этого ли вяжущего лекарства или от милосердия Всевышнего, — кажется, последнее справедливее.

Да и всякий врач, если только он не вольнодумец (атеист), полагающийся на одно свое искусство, должен с помощью пекущегося о нас святого промысла приниматься пользовать больного, в особенности страдающего жестокою, опасною болезнию. Но обратимся к нашей повести.

Помощью искусных средств, употребленных Бразином, чрез несколько минут Победоносцев пришел в чувство, открыл черные большие глаза спои, окинул быстрым взором все его окружающее и с крайним удивлением тихо воскликнул:

— О Боже, где я теперь нахожусь?

Селима, затрепетавшая от радости, знав несколько наш язык, скромно отвечала:

— У твоих друзей, пекущихся о спасении твоей жизни.

Нежный, хотя и неправильный выговор юной Селимы заставил раненого обратить на нее свои взоры, и Победоносцев, пораженный красотою кабардинской княжны, почувствовал внезапно пламень в груди своей, сердце его забилось сильнее обыкновенного, и яркий румянец покрыл его щеки.

— Где я? — спросил он снова, — и кто ты, которая являешься ко мне и называешь себя моим другом?

Я Селима, дочь кабардинского князя Узбека, — кротко н простодушно отвечала юная княжна. — Ты, раненный, попался к нему в плен, по, видя твое неимоверное мужество, он спас твою драгоценную жизнь, доставил тебя чрез своих людей к нам, приказал исцелить твои раны, содержать как сына и (краснеет)… мне именно поручил смотреть за тобою с этим врачом Бразином.

Победоносцев, развлеченный различными чувствами, сказал тихо:

— В плену у кабардинцев… следовательно, рука моя, носящая булатный меч, мне изменила! (Смотрит на правую свою руку, хочет ее поднять, но она ему отказывает). А, теперь я знаю, почему я здесь нахожусь! Итак, я разлучен и может быть навеки — с моими родителями… Соотечественниками… С товарищами… И, что важнее для меня, с славою, которая украсит лавровыми венками главы их; а я, несчастный пленник, — в это время буду влачить здесь оковы неволи!.. О, это ужасно!.. (Стирает левою рукою выкатившиеся из глаз его слезы).

Селима (нежно и с состраданием). Христианин! Разве герои плачут? Не стыдно ли это!.. Ведь я тебе уже сказала, что ты у друзей своих. Разве ты мне не веришь?

Победоносцев (растроганный). Верю, от всего сердца моего верю тебе, прелестнейшая княжна; но русскому такому воину, как я, весьма горько быть в неволе в то время, как мои соотечественники проливают кровь свою за царя и отечество!

Надобно знать читателям, что в разговоре сих новрождающихся любовников, где требовалась осторожность, они говорили по-русски, а в другом случае по-черкесски. И потому, в течение сей повести, не надобно сомневаться, если они будут вольно при посторонних между собою изъясняться: это значит то, что они говорят по-русски; если же разговор открытый, то по-черкесски.

Селима. Да ведь ты уже и так много пролил ее для них: у тебя пять глубоких ран, и двадцать моих самых храбрых соотечественников, сраженных твоей рукой и лишившихся жизни, достаточны засвидетельствовать твою храбрость и покрыть славой геройское чело твое.

Победоносцев (приметно слабея от напряжения сил в разговоре с княжною, тихим голосом). Благодарю тебя, прекраснейшая княжна, за доброе твое обо мне мнение! Ты оживляешь мою душу.

Бразин (к Селиме, на своем языке). Ради Аллаха, замолчите, светлейшая княжна! Ваш разговор ввергнет этого прекрасного и чувствительного воина в опаснейшее положение. Посмотрите, как он приметно слабеет от напряжения сил. Это очень невыгодно для его жестоких ран, кои имеют теперь воспаление и могут еще навлечь опаснейшую болезнь ему, и тогда смерть его неизбежна: а всему этому виною будете вы, княжна, а не копья и стрелы наши. Удалитесь на часок отсюда, пока он укрепится от лекарств моих, которые я ему сейчас дам принять; а то они уже не спасут его.

Селима (бледная, трепещущим голосом, на своем же языке). О, Аллах! Итак, я погубила сего храброго и прекрасного гоношу?.. О! тогда я не прощу себе… я знаю, как заплатить за сию мою неосторожность! Хорошо! Я повинуюсь тебе, Бразин, — и хотя с горестью, но оставляю вас наедине с ним; но только умоляю тебя Аллахом, спаси этого героя, и благодарная Селима не пощадит для тебя злата. (Хочет идти).

Победоносцев, во время сего разговора не сводивший глаз своих с прекрасной княжны и знав их язык, как свой природный, заметил в ней великую перемену в лице и ужас, написанный на оном от слов, сказанных ей Бразиным. Восхищаясь ее чувствами и полагая в них будущее свое блаженство, сказал по-русски Селиме.

Победоносцев. Прекрасная княжна, останьтесь здесь. Ваше отсутствие увеличивает болезнь мою и страдания. Я чувствую, что вы присутствием вашим даете мне новую жизнь и облегчите мои душевные и телесные силы. (Обращаясь к Бразину, на их языке). Почтенный врач! Не беспокойтесь так много о моем положении. Я русский воин, имею силу и твердость к перенесению жестокой моей болезни. Прошу вас, не отстраняйте отсюда прекрасной княжны: ее присутствие для облегчения моего необходимо, а притом она исполняет приказание своего отца. Я даю вам слово воздержаться от долговременного разговора. Давайте мне ваше лекарство, если полагаете это необходимым.

Селима (в восторге и всплеснув руками). О Аллах! Он знает язык наш! Какое счастие для Селимы!..

Победоносцев (так же восхищенный). Да, прекрасная княжна! Я знаю ваш язык столько же, как свой природный, и до сего времени нарочно не говорил им, имея на это свои резоны. Теперь вы узнали сию тайну и радуетесь этому; я также рад, что узнал из речей ваших, что вы изрядно говорите на русском языке. Со временем он очень будет для нас нужен.

Селима (в некотором рассеянии и приложив к сердцу правую руку). Желаю от всего этого невинного сердца и души моей исполнения твоих намерений и, что ни случилось бы со мной, подвергаюсь пределам судьбы моей.

Победоносцев (увлеченный восхищением и надеждой). Вы будете совершенно счастливы, прекраснейшая княжна. Я смею вас в этом уверить. Но оставим это до другого времени, пока узнаем короче друг друга. Княжна, знает ли Бразин наш язык?

Селима. Нет, он ни одного слова не разумеет, что мы говорим, и вы всегда при моих домашних или сторонних людях говорите со мною на вашем языке, чтобы никто не разумел нас, если заключаться будет какая тайна в нашем разговоре. (Томно вздыхает).

Во время сего разговора Бразин составлял для раненого свои лекарства, и Селима с любопытством надзирала за оным, потому что сама знала всю его силу, а притом и опасалась для больного вреда, ибо ей был небезызвестен характер ее соотечественников и ненависть их к христианам, а в особенности к русским.

Бразин дал Победоносцеву принять составленной им эссенции красноватого цвета и на несколько минут не говорить ничего, пока лекарство примет свои действия.

Удивительный сей состав вскоре доказал свою силу: Победоносцев почувствовал какую-то вновь рождающуюся бодрость в душе его и уменьшение боли в ранах своих: сои неприметно стал смыкать его ресницы, и хотя он не спускал глаз своих с прелестной княжны, а она своих с него, но волшебная сила лекарства все превозмогла, и он погрузился в крепкий сон.

Бразин. Ну, теперь он проспит целые сутки, не надобно его тревожить: сон для него теперь всего полезнее, ибо он очень слаб от вытекшей крови из его ран; но к счастью, что родитель ваш, княжна, поспешил искусно перевязать его раны, которые, судя по тяжкому его дыханию, очень жестоки и опасны.

Селима (со страхом). Опасны, Бразин! Следовательно, этот прекрасный христианин не может быть излечен твоим искусством и от них во цвете лет своих погибнет?

Бразин. Я еще не осматривал его ран, а сужу по наружности. Завтра, когда перевяжу их, тогда вам, княжна, открою всю истину.

Селима. Ради самого Аллаха, заклинаю тебя пророком нашим Магометом, добрый мой Бразин! Употреби все твое искусство спасти жизнь этого юного и прекрасного героя. Отец мой тебя за это щедро наградит, я также не забуду до гроба услуг твоих.

Бразин. Я рад, прекрасная княжна, пожертвовать вам не только всем моим знанием в лечении болезней, но и самой жизнью моей. Я — ваш раб нижайший, верный и усерднейший невольник; воля для меня отца вашего, а моего повелителя, и ваша священна. Но, княжна, могу ли вам сказать несколько слов, чтобы не навлечь вашего на себя гнева? (Опускает глаза к земле и, преклонив голову, кладет обе руки на свою грудь).

Селима. Говори и ничего не опасайся.

Бразин (обрадованный, становится пред нею на колени). Призываю Аллаха и великого пророка Магомета в том, что истину будут вещать уста мои, прекрасная княжна, пред тобой. Когда этого раненого принесли сюда, то я в это время был у князя Тамерлана, который родителю вашему предлагал о вашем с ним соединении. Сей прекрасный, юный и богатый витязь нашей страны был сегодня же привезен жестоко раненный в свой аул; он прислал за мной лошадь. Я нашел, что глубокая рана на груди его весьма опасна. Он сказал мне, что получил ее в сражении против русских гребенских казаков, от юного христианина, весьма храброго, который, предводительствуя своими казаками, множество самых лучших наших воинов лишил жизни и изуродовал. Он знает, что родитель ваш отправил его сюда для излечения, и я полагаю, что это не иной кто, как сей христианин.

(Показывает на Победоносцева). Когда меня вы потребовали сюда в самоскорейшем времени, то князь Тамерлан, догадавшись о причине сего зла, переменился весь в лице и, протянув ко мне дрожащую руку, с умоляющим взором просил сказать вам, прекрасная княжна, что тот, кто пролил кровь его и, может быть, открыл путь в могилу; христианин, пренебрегаемый правоверными и ненавидимый великим нашим пророком, неужели будет предпочтен ему в вашем сердце, которое для вас одной билось? «Скажи, Бразин, скажи прекрасной Селиме, — примолвил он со слезами, — чтоб она опасалась, как злого духа, сего христианина, который приведет ее на край глубокой пропасти и затворит навсегда для нее двери в рай Магометов, в небесное жилище гурий. Скажи также, что я тогда лишу сам себя жизни, н будет тому виною она одна»,

Селима. Встань, Бразин. Я очень верю, что Тамерлан меня любит и ищет со мною соединения: но, невзирая на все достоинства, описанные в нем тобою, я никогда не желала ответствовать его любви. Увидевшись с сим князем, скажи ему от меня, что я благодарю его за советы: но как я должна вполне исполнить малейшие приказания моего отца, то, что бы со мною ни произошло, не должно наносить Тамерлану скорби, а еще и того более отчаянья, ибо я никогда не расположена любить его и быть его женою. Но смотри, Бразин, чтоб эти слова твои были в последний раз предо мной, а то ты подвергнешься жестокому гневу моего отца, если лекарств и перевязывать ран без присутствия присланного мною невольника!

Бразин трепетал всем телом, ибо совесть его точно не была чиста, когда Тамерлан посулил ему двести червонных и подарил двадцать пять впредь, если он прекратит жизнь ненавистного его врага, Победоносцева, коего мужество и красота заставляли Тамерлана мучиться жестокой ревностью, воображая, что князь Узбек, благоволивший о сем христианине, верно, имеет намерение, обратив его в их веру, женить на Селиме, которая, знав русский язык, легко может быть прельщена словами и красотой ненавистного его соперника. Он умолял княжну простить ему в его дерзости и быть уверенной, что он за все сокровища света не согласится ей изменить, и докажет то скорым выздоровлением раненого.

Селима. Хорошо, я увижу это из последствия твоего с ним обращения, чего ты достоин — награды или наказания. Останься при раненом, пока я схожу домой. Я сейчас сюда возвращусь.

Бразин (смотря вслед Селиме). Я знаю причину твоего гнева и ненависти к Тамерлану! Этот негодяй обворожил тебя своею красотою я словами на его языке. Жаль, что я не знаю оного, а то бы другие принял меры разлучить вас при самом начале. (По некотором молчании). Гм! Потерять двести червонных — это ужасно!.. Да и для кого же? Для врага веры и отечества!.. Ну, кабы ты, хитрая Селима, да не знала силы лекарства, которого тайну я тебе, на мою погибель, открыл, то завтра же бы этот русский лежал в сырой земле. Теперь делать нечего — голова мне дороже этих денег! Я знаю, каковы наши кабардинки: она, не дождавшись отца, вонзит кинжал в мое сердце, если заметит какую-либо во мне измену.

Селима, возвратившись с невольницей и невольником, несшими разные питья и кушанья для раненого, если он, проснувшись, пожелает пить или что-нибудь скушать, обратившись к невольнику, сказала:

— Малек! Не отлучайся никуда отсюда и, если что случится с этим больным, беги ко мне и чрез Фатиму дан знать мне: я на верность твою надеюсь, как на самое себя. За это ты не останешься без награды.

Малек. Ваши приказания, прекрасная княжна, для меня священны! Вы можете в этом поверить нижайшему вашему рабу. (Низко кланяется). Я открою ему твою дерзость. Я знаю, что Тамерлан ненавистник христиан и жестокий юноша. Он, может быть, не пожалеет золота, чтобы подкупить тебя уморить сего храброго воина или даже послать убийц лишить его жизни. Тогда смотри: самая ужасная казнь тебя ожидает, а его — вечное мщение моего отца и моя до гроба ненависть! Слова твои в пользу Тамерлана заставляют меня к тебе иметь подозрение, и потому отнюдь без меня не смей давать этому раненому своих.

Селима. Бразин, пекись со тщанием об этом русском воине. Отец мой уведомил, что чрез три дня он приедет нас посетить. Смотри оправдай его надежды и свое искусство.

Бразин. Прекрасная княжна, будьте надежны; я ручаюсь за свое искусство, если только не приобщится к ранам другая болезнь.

Селима. Надобно стараться не допустить оную; а притом я замечаю, что этот русский воин самого крепкого сложения: может быть, сие воспрепятствует приобщиться другой болезни. (Невольнице). Пойдем, Фатима! Я рано завтра приду навестить вас и сейчас пришлю вам кушанья, питья и постели. Огонь не тушите: пускай горит всю ночь у вас, вы по переменкам сидите подле раненого. (Покрывает его прекрасным шелковым одеялом, ее руками вышитым, и поспешно уходит).

Бразин (по уходе их). Любезный Малек! Вот как пекутся наши повелители о христианах, а подданные, правоверные мусульмане, умирают без всякой помощи! Удивительно!

Малек. Тут ничего нет удивительного, Бразин. Князь наш, любивший отличать мужество и подвиги героев, полюбил этого русского и повелел спасти жизнь ему. Мы не знаем, какие его намерения. Да и почему же быть не так? Разве христианин не такой же человек, как и мы? Наших более попадается к ним в плен, а их весьма хорошо русские содержат, не так, как у нас: мучают работой, побоями и заставляют переменить свою веру. У них этого не делается, разве сам магометанин того захочет.

Бразин. Да, я бишь и забыл, что ты любимец русских и княжны, которую ты спас из челюстей хищного зверя. За эту услугу можно бы тебя наградить не тем.

Малек. Я исполнил долг мой и довольно этим награжден; притом же я всегда пользуюсь князя и княжны особенными милостями, а это я более всего на свете уважаю.

Бразин (сжав губы, про себя). Подлый раб, и тот дает мне уроки! (Осматривает больного). Малек! Уже полночь: я немного засну, а ты посиди; коли больной проснется, разбуди меня. Почаще поглядывай на него.

Малек. Спи, Аллах да будет над тобою; я, пожалуй, и всю ночь просижу одни.

Бразин. Тем лучше; а я, право, люблю поспать.

Малек. По обыкновению вашей братии и когда больной требует вашей помощи при последних минутах своей жизни, то вы зеваете или спите.

Бразин (засыпая). Мели что хочешь, а я буду спать.

На другой день, лишь только утренняя заря разостлала свой розовый ковер на восточном небе для встречи сияющего солнца, то Селима уже была при входе в кибитку больного, устремившего туда свои алчущие взоры, без сомнения, ждущие сей прекрасной княжны.

Селима с величественною осанкою входит в кибитку, в черной одежде, подпоясанной золотым с каменьями поясом, обнимавшим ее стройную, гибкую и топкую талию. Грудь ее закрывала сетка из червонцев, шею украшало бриллиантовое ожерелье, а голову — зеленая бархатная шапочка, унизанная крупными перлами с бриллиантовой же пряжечкой, коею было приколото с левой стороны белое страусовое перо, загнувшееся чрез верх шапочки на правую сторону. Маленькие ноги обуты в сафьянные алые сапожки, вышитые золотом. Белый флер с левого плеча, наискось, был бантом завязан с правой стороны груди, Победоносцев запылал весь в огне, сердце его забилось от радости, удивления и восхищении.

«Что вижу? — восклицает он. — О милый призрак! Ты являешься мне для того, чтоб утешить меня в предсмертный час моей жизни».

И он готов устремиться к ней с распростертыми руками, но силы ого оставляют, и он снова падает па кровать.

«Нет, это мечта воображения, — продолжает он, — обман чувств, взволнованных жаром крови!»

Потом, всматриваясь пристально в Селиму и приходя в чувство, он говорит:

«О, кто бы ни была ты, смертная или существо неземное, по появление твое утешительно для моего сердца! Умоляю тебя, не удаляйся, помедли здесь хоть несколько минут; я чувствую, что присутствие твое облегчает мои страдания, чувствую, что, смотря на тебя, я отраднее закрою навеки глаза мои».

Селима. Добрый воин! Я не призрак, я такая же смертная, как ты, Я сама почла тебя за неземное существо, как ты меня, и мы оба ошиблись. Если же тебе приятно мое присутствие, то я с радостью готова уделить тебе мое время, но не за тем, чтоб ты закрыл глаза, а за тем, чтоб ты жил для моего счастия, потому что приятные черты лица твоего глубоко напечатлелись в моем сердце, н одна только смерть может прекратить мою пламенную страсть к тебе; при норном моем взгляде я отдала тебе все мое существование… но я боюсь, чтоб ты не отвергнул любой моей. (Потупляет вниз печальные взоры).

Победоносцев. Что я слышу? Не обманывает ли меня слух мой? Какие утешительные слова! Ах, повтори, повтори еще раз, что сказала ты! Милый голос твой снова призывает меня к жизни, которую любовь твоя обещает украсить для меня всеми благами; но, чтоб отвергнуть любовь твою, отвергнуть то, что для меня всего драгоценнее в мире, надо быть лишённому чувств человеческих и иметь сердце подобное камню. Нет, я так люблю тебя, что даже не верю теперешнему моему счастию и даже признание твое почитаю игрою слов.

Селима. Нет, это не игра слов, а настоящая истина. Хочешь ли, я это сейчас тебе докажу? Но нет, сперва выздоравливай, а то я нижу большие перемены в твоем лице, которое то покрывается розами, то бледнеет, как лилия. Тебе удивительно, что я сегодня так богато одета: сегодня — мое рождение. Я хочу испытать ныне планету своего счастья. Но скажи мне, Андрей (так звали Победоносцева), перевязывали ли твои раны?

Победоносцев. С час времени.

Селима (с горестию и сожалением, к Малеку). Я думаю, он жестоко страдал и кричал?

Малек (с веселою улыбкою). Недаром наши называют русских железными воинами! Наш раненый, при жестокой операции, деланной ему Бразином в глубоких его ранах, ни разу не охнул, не поморщился и ни одного раза даже не вздохнул, но еще с улыбкою сказал нам с Бразином: «Однако ж и ваши кабардинцы не умеют шутить в сражениях. Я думаю, они унесли у меня здоровья лет на десяток; но я за это на них не сержусь, это право войны!»

Селима (с удивлением пожимая плечами). Чудеса!.. (К Бразину, тихо). Что, Бразин, есть ли надежда на излечение?

Бразин (так же тихо). Теперь я этого совершенно утверждать не могу; посмотрим, что произойдет чрез шесть дней: коли не присовокупится другая болезнь, то я ручаюсь за его выздоровление. Раны его очень опасны, в особенности на груди и в правой руке; он хотя и выздоровеет, но жестоко будет страдать грудью и худо владеть правою рукою. А притом надобно еще прибавить, только не огорчитесь, княжна, что он недолго проживет и в младости лет своих увянет, и хотя вновь расцветет, но не для света, а для могилы.

Селима (с ужасом). О, Аллах! Ты вдруг двух твоих созданий прекратишь жизнь!

(Бледная, обращает печальные, слезами наполненные глаза, на Победоносцева, который, не спуская своих с нее, старался вслушаться в ее разговор с Бразином).

Победоносцев. Успокойтесь, прелестнейшая княжна! Я лучше знаю Бразина свое положение и уверяю вас, что я, к несчастью, выздоровею, хотя бы желал сию же минуту умереть пред вашими взорами; ибо, потеряв все надежды на будущее блаженство, я точно недолго проживу: ужасная тоска и отчаянье откроют мне гроб!

Селима. Какие ужасные слова! Какие неприличные желания такому герою, как ты! Если ты уже потерял свое блаженство в отечестве твоем, то мы постараемся вновь доставить его тебе здесь, если только душа твоя столько же прекрасна, как и лицо твое, и если сердце свободно от известной страсти. Нет, мы не дадим тебе умереть в стране нашей: ты увидишь своих родных н соотечественников, и может быть, если последуешь моим советам, то еще и не один.

Победоносцев (в восхищении). Не сон ли обвораживает мои чувства? Не голос ли иного мира вливает в сердце мое столь усладительные уверения? О Селима! Да наградит тебя Бог за мое спасение!

Селима. Я пойду ненадолго к моей матери и сестрам: они ждут меня. Часа через два я приду сюда и буду здесь с тобой обедать. Я хочу провести этот день с тобою.

Победоносцев. О несравненная Селима! Какой радостью наполняешь ты мою душу, какой целительный бальзам слова твои вливают в раны моего сердца! Чем мог я заслужить это? Чем могу возблагодарить тебя, прелестная Селима?

Селима. Об этом поговорим после. Теперь до свидания, прощай! (Уходит).

Победоносцев (про себя). Неподражаемое создание! Одно слово, один небесный взгляд голубых глаз твоих, один вздох в прелестной груди твоей, вмещающей такое же сердце, одна улыбка прекраснейших розовых уст обвораживают все мои чувства и приводят меня в неизъяснимый восторг! Неужели обрел я здесь такое сокровище, которого всюду тщетно искал? О, мне позавидует и первый счастливец в мире, когда такая несравненная красота будет принадлежать мне! (Задумывается).

Не прошло и двух часов, как Селима опять явилась, но не в той, а в другой одежде. Теперь одежда на ней была зеленого цвета, а шапочка на голове — черная, столь же богатая, как и прежняя. Высокую грудь ее не обременяли уже червонцы, а накинут был прозрачный белый флер, сквозь который можно было заметить скрывающиеся прелести, к груди ее приколота была едва распустившаяся горная роза.

Победоносцев. Какие прелести! Верно, и у кабардинок зеленый цвет служит эмблемою надежды, а розовый — верности. Этот цветок, спорящий со своей владетельницею в красоте, верно, не завянет на груди ее!

Селима. Видишь, Андрей, как я верна в своем слове. Как ты себя теперь чувствуешь?

Победоносцев. Как нельзя лучше! Я оживотворяюсь твоим присутствием, прелестная Селима: да и могу ли что иное чувствовать, кроме радости, когда ты в глазах моих?

Селима (краснея). Благодарю тебя, добрый Андрей, и надеюсь, что мы, короче с тобою познакомившись, найдем утешение друг в друге, а может быть, и вечное блаженство в сей жизни.

Победоносцев. Дай Бог, чтоб это случилось! О! Тогда бы я истинно назвал себя благополучным.

Сей день Селима была безотлучно при Победоносцеве и сама из своих рук, белейших снега, подавала лекарства и питье раненому и так мило, так невинно смотрела ему в глаза, что у больного сердце от радости замирало. Он два раза поцеловал ее руку. Через три дня Победоносцеву стало гораздо легче, и Селима, придя к нему вместе с солнечным восходом, приказала Бразину с Малеком удалиться, пока она их позовет, и, оставшись наедине с нашим героем, села подле пего у постели, поджав ноги свои, по обыкновению азиатов, и устремила на него нежный н любопытный взор.

Победоносцев. Милая, прелестная Селима! Верно, ты мне хочешь открыть какую-нибудь тайну!

Селима. Ты угадал, Андрей! Очень, очень важную; но если я ошибусь в твоих чувствах, то погибла навеки! (Отирает алмазные слезы с розовых ланит своих и тихо вздыхает).

Победоносцев. Прекрасная княжна, сколько бы ни была важна тайна, которую ты мне хочешь открыть, но поверь, что я сохраню до гроба ее в душе моей и сердце. Говори, милая Селима, говори! Я не могу видеть сих драгоценных слез, проливаемых тобою.

Селима (нежно улыбаясь). Я с первого взора твоего заметила, что ты полюбил меня. Правда ли это?

Победоносцев. Истинно, милая Селима, что с первого на тебя взгляда я почувствовал к тебе самую пламенную страсть, — и думаю, если меня судьба с тобой разлучит, то я умру с отчаяния.

Селима (краснея). И я также, ибо полюбила тебя всей моей душой! Нам надобно принять меры, чтобы с тобой вовеки не разлучиться. Согласен ли ты на это?

Победоносцев. Если только удостоюсь сего счастья.

Селима. Это очень легко. Отец мой, тебя полюбим, приказал мне хранить тебя, как его самого, и поручил мне важную комиссию, которая приводит меня и трепет, если не исполнятся его и мои намерения.

Победоносцев. Прелестная Селима! Но что это за тайна, что за намерения? К кому они именно относятся?.. Ради Бога, говори скорей! Я вижу, ты вся трепещешь… Говори!

Селима. Хорошо, и тебе повинуюсь. Слушай и отвечай после мне со всей откровенностью. Когда тебя отец мой, жестоко раненного, спас от неминуемой смерти и прислал для излечения в наш аул, то чрез посланного приказал мне именно сказать, чтобы я пеклась о тебе как об нем самом, старалась бы обратить тебя в нашу веру, конечно для того, что он, прельщенный твоим видом и великой храбростью, желает моего с тобой соединения, без чего никак не должно мне быть твоею женою, ибо различие наших вер полагает сему непреодолимые преграды. Теперь говори, хочешь ли ты исполнить его и мои желания: принять наш закон и веру и принадлежать мне одной, быть со мной неразлучным до самой могилы?

Победоносцев (побледнев). Милая Селима! Я люблю тебя более моей жизни и готов сию же минуту ей тебе пожертвовать, но переменить веру православную моих предков и родителей, сделаться изменником и принесенных обетах моему Спасителю Христу, моему государю и отечеству, которые отвергнут меня от своего лона, и имя мое сделается ненавистным между моих соотечественников, запятнает славу и честь моих престарелых и добродетельных родителей, у которых я один сын и наследник богатого имения: нет, прекраснейшая Селима, нет! Я не могу, я не смею на это решиться и, невзирая даже на самую мучительную смерть, ибо мне честь и слава дороже всего на свете. Вот тебе, прелестная княжна, мой откровенный ответ. Ош решителен и сообразен с моей душой и сердцем и обязанностью верноподданного к Российского престола; но клянусь тебе небом, что, невзирая на различие вер наших, я тебя буду вечно обожать и, если судьба нас навеки разлучит, умру холостым и, нося прелестный образ твой в моем сердце, пребуду верным тебе до гроба!

Селима (с ужасом). Все решилось, и мне должно умереть!.. (Плачет).

Победоносцев. На что так отчаиваться, прекрасная Селима? Бог милосерден; он нас не оставит и подаст терпение в нашей разлуке и страданиях! А притом, мы не в последний еще раз видимся здесь с тобой, время все покажет, а утвержденные узы любви клятвою — любить друг друга до могилы облегчат наши мучения и приведут на какой-нибудь конец.

Селима (рыдая). Конец известен, что надобно мне умереть! Ибо, потеряв все надежды к моему с тобой соединению чрез твое откровение, мне жизнь стала в тягость. Одна секунда — и сей острый кинжал, который виден за моим поясом, сделает мне сию услугу и пронзит сердце твоей несчастной Селимы.

Победоносцев (с ужасом). Что говоришь ты, Селима? Слова твои ужасают меня! Как! С таким светлым умом, и ты можешь предаваться такому отчаянию!

Умоляю тебя, выкинь из головы такую ужасную мысль, которая разрушила бы все наши надежды на будущее, еще ие совсем исчезнувшие и могущие осуществиться.

Будь терпелива, милая Селима! Счастие еще блеснет для нас яркою звездою, жизнь еще улыбнется нам, судьба подарит меня тобою, и я с восторгом прижму тебя к моему сердцу. Ах, если б ты узнала короче исповедуемую мною религию и закон, милая Селима, то бы ты полюбила всем сердцем моего Бога, великого Бога христиан и матерь его Святую деву Марию, покровительствующую добрым и приводящую на путь истины и исправления грешных! Какие сладкие чувства! Какой небесный восторг вливает в нас православие христианской веры и ее учения, учения нашего Христа, пришедшего с небес искупить нас своею кровью и смертью на кресте от муки вечной!

Селима, с вниманием слушая Победоносцева, пребыла несколько минут в рассеянном размышлении о словах его:

«Я полагаю из твоих изъяснений, что религия ваша гораздо превосходней нашей и должна в отправлении церковных обрядов быть величественна. Ах! Если б я имела власть, то поехала бы с тобою в твое отечество, которое должно быть прекраснее наших диких гор и ущелий, наполненных хищными зверями и плотоядными птицами. Но ты знаешь, Андрей, что я связана законом и родительскою властью. Отец мои сегодня к нам придет навестить нас: он, во-первых, спросит: какой я получила ответ от тебя в рассуждении перемены веры? Ты научи меня, милый, добрый мой Андрей, что я должна ему сказать»?

Победоносцев. Не уверять решительно в исполнении надежд на мое обращение в магометанство, а подать ему мысль, что, может быть, время сделает меня его сыном и другом вашего народа. Если же он будет об этом спрашивать, то и уже знаю, ему что отвечать.

Селима. Это прекрасная выдумка, однако же делает меня обманчивою дочерью пред моим родителем. Мне это очень прискорбно, ибо уста мои никогда не говорили лжи, не только пред ним, матерью и родными, но даже и пред посторонними людьми. Но делать нечего: любя тебя всем сердцем, я повинуюсь воле твоей, как, может быть, будущему моему супругу и повелителю.

Победоносцев (в восхищении). Милая несравненная Селима! Друг души моей! О ты, которая владеешь всем моим существованием и жизнью, прими клятву в вечной моей к тебе любви и верности!

Селима (краснея, тихо). И мою также… (Преклоняет пламенное лицо свое к раненой груди Победоносцева).

Тот осмеливается напечатлеть на розовых устах ее самый пламенный, первый поцелуй страстной любви, а Селима, стремительно вскочив, устремляет на него недовольный взор.

— Андрей! — говорит она, — я не люблю таких дерзостей и очень ошиблась, почитая тебя мужчиной, умеющим уважать прекрасный пол. Откровенное и невинное мое с тобой обращение довело тебя до такой вольности. Я теперь очень сердита на тебя и долго к тебе не приду.

Победоносцев (с умильным взором). Прелестная княжна! Прости меня, что я в пылу моих чувств к тебе не мог себя удержать. Признаюсь, что во время военных действий я умел остановить напор неприятелей, превосходивших нас силами, но остановить порыв чувств моих к тебе я не в состоянии. Итак, я объявляю себя твоим пленником, ты можешь располагать мною, как тебе угодно; лишь одного прошу у тебя — не лишай меня счастия здесь тебя видеть, оживляться твоею красотою, твоим милым взором…

Селима (которая, видя замешательство Андрея, сжалилась над ним). Бедненький, ты в самом деле поверил моим словам и переменился к лице: между тем как и чертих твоих по выражалось ни малейшего страдания, когда ты чувствовал жестокие мучения от ран! Это показывает мне теперь, что ты истинно меня любишь. (Протягивает к нему руку). Мир! Я тебя во всем прощаю, милый мой Андрей! Успокойся. Я нарочно пошутила, чтоб испугать твои чувства.

Победоносцев берет ее руку, покрывает ее пламенными поцелуями и тихо восклицает.

Победоносцев. О Селима! Нет, я не могу жить без тебя! Ты одна можешь составить мое блаженство! Ты или никто в мире!

Селима. Все равно: и я только тобою одним могу быть счастлива. Ты или никто не будет моим супругом! Слово мое неизменно и верно. Но мне пора идти к своим; и дам тебе знать, когда приедет отец мой. Приготовься принять его с той доверенностью, дружбой и любовью, какую он у тебя заслужил и какую ты оказываешь к любимой его дочери. (Улетает, как зефир).

По уходу Селимы Победоносцев был вне себя от восхищения.

Он теперь узнал совершенно чувства прекрасной княжны. Они родили в нем восхитительную мысль обратить ее в христианство и уговорить бежать с ним в его отечество. Сие намерение и сладкие надежды на будущее свое блаженство поселили а душе его радость и много содействовали к его скорому выздоровлению. Селима, возвратившись в свою комнату, также радовалась, узнав, сколь нежно и пламенно любит ее Победоносцев. Грудь ее волновалась, как тихие волны реки, колеблемые весенним ветром. Сердце милой и прекрасной сей девушки билось, как маятник в часах. Жаркий поцелуй Андрея еще пламенел на алых устах ее. Она видела разливающийся румянец на щеках Андрея; взгляды и все движения доказывали ей, что он только ею дышит. Но при всей радости какая-то непостижимая грусть тяготила ее душу, когда она вспомнила слова Бразина, что Победоносцев не для света, но для могилы вновь расцветет. Это ужасно поразило ее нежное сердце — и слезы брызнули из глаз ее. «Но что бы со мною и с ним пи случилось, я решилась уже принадлежать ему, прекрасному юноше. Пусть один удар сократит жизнь нашу!» Солнышко село за высокие горы кабардинские, и дымчатый покров вечера спустился на землю. Шумные волны реки Терека, в отдалении текущего, сливались с песней соловья и других птиц. Блестящие стада овец и мычащих коров в большом количестве с тучных своих пажитей стекались под свои кровы. Вдалеке еще раздавались глухие соло ревущих орудий и гулы от скачущих всадников. Но вскоре все это умолкло, и ночь разостлала свой темный ковер на все предметы.

Вдруг раздался радостный крик в ауле, и князь Узбек с многочисленною свитою явился у своего жилища.

Он повергся в объятия своих жен и детей и проливал слезы нежности. Сей князь любим был всей страною за свои добродетели, бескорыстие и мужество. Он никогда не делал со своими людьми набегов на русские селенья и деревни, но во время войны и опасности, угрожающей его отечеству, первый являлся на бранное поле.

Когда радости восхитительного свидания утихли, он тихо спросил у Селимы, каков раненый христианин, стало ли ему лучше и есть ли какая-нибудь надежда на его обращение в их веру, что он поручил ей исполнить?

— В столь короткое время я не могла еще совершенно узнать мысли этого воина, — отвечала Селима. — Но кажется, что он с удовольствием слушал мои предложения; следовательно, нельзя сомневаться в успехе сего намерения.

Узбек. Продолжай, Селима, продолжай, милая дочь моя, внушать ему мысли в самом восхитительном виде о нашем законе. Твоя красота и ум много могут споспешествовать самому пламенному моему желанию видеть ого твоим супругом. Этот мужественный юноша со столь прекрасною наружностью доставил бы мне сладчайшее счастие назвать его своим сыном.

Селима (краснея). Ваша правда, родитель мой, что тот христианин истинно достоин вашей и моей любви. При всей красоте своей он имеет обширный ум и нежное, доброе сердце, как и душу.

Узбек. А какой храбрый воин-то, я еще в жизнь мою не видывал таких! Самые лучшие ратоборцы из моей дружины от могучей руки его пали мертвыми; его ужасный меч рассекал панцири и шлемы наших воинов. Он, окруженный нами, казался крылатым змеем, и удары его, подобные грому, с быстротою обрушивались на главы кабардинцев. Кровь лилась из ран его ручьями, но он еще все сражался против великого числа наших латников. Наконец меч выпал из руки его, и он уже падал с коня своего, когда я, подхватив бесчувственного, приказал снять с коня и сам, перевязав его раны, велел отнести сюда и поручил тебе за ним присмотреть, ибо знаю довольно характер моих соотечественников, которые бы его умертвили если не явно, так тайно. И особенности князь Тамерлан, твой жених, юноша коварный и жестокий, который, соединяя своих подданных с моими и надеясь на свою силу и искусство и ратоборстве, схватился с этим христианином в надежде воспользоваться славою победы; но сей воин с одного маху поразил его в грудь столь метко и ужасно, что Тамерлан взревел и телом своим покрыл хребет коня своего.

Селима. Вот истинный герой, о котором, я думаю, жалеют русские военачальники, а в особенности его подчиненные!

Узбек. Это правда. Его казаки, увидав, что их начальник погиб в сражении или взят в плен, с отчаянием бросились на наших панцирников и произвели страшное кровопролитие. К ним подоспели на помощь егеря, или, как наши их называют, пьяные солдаты, и мы принуждены были с уроном отступить. Он есаул Гребенского казачьего полка. Эти казаки из всех казаков есть у русских самые лучшие воины. Они наши соседи, носят одинаковую с нами одежду и оружие, и почти каждый из них знает наш язык.

Селима (скоро). Да, и Андрей им говорит так же, как и на своем природном языке.

Узбек (с радостью). Тем для нас лучше — это облегчит твое с ним объяснение и разговоры. Но пойдем, Селима, я хочу видеть этого храброго христианина.

Селима. Погодите немножко — я дам ему знать о вашем прибытии и желании, чтобы нечаянное ваше посещение не было вредно его ранам.

Узбек. Это умно. Пошли же сейчас к нему.

Селима уходит и чрез несколько минут возвращается.

Селима. Пойдем же, он рад вас видеть и просит удостоить его сей чести.

Узбек. Пойдем, Селима. (Берет ее за руку и идет к кибитке нашего раненого).

При входе отца с дочерью Победоносцев весь вспыхнул в лице от различных чувств, его занимавших, но с веселою улыбкою протянул свою левую руку к князю Узбеку.

Узбек. Здравствуй, добрый Андрей! Здравствуй, друг мой! Что, хорошо ли тебя у меня содержат? Стало ли тебе легче и доволен ли ты приставленной мною к тебе этою (показывает на Селиму) надзирательницею?

Победоносцев (с чувством). Благодарю тебя, добрый князь, за все твои милости и попечения обо мне! Ты спас меня от смерти и даровал счастие узнать твои достоинства и добродетели, с небесной красотой твоей дочери, которой неусыпные старания обо мне более действуют на мое выздоровление, нежели все лекарства искусного твоего врача Бразина.

Узбек. Сердечно этому рад, но еще более буду восхищен и благодарен тебе сам, если буду иметь счастие назначь тебя моим сыном.

Победоносцев. Вы уже получили на это титло неоспоримые права; ибо спасли жизнь мою, тогда как сами подвергались опасности потерять свою от руки моей. Все это доказывает ваше превосходное сердце и душу, и благородный поступок ваш принес бы честь и христианству. Я не останусь у вас в долгу и постараюсь заслужить ту дружбу и любовь, которыми вы меня почтили.

Узбек (тронутый до глубины души, пожимает руку раненого). Аллах да утвердит сей узел неразрывною цепью нашего соединения в одну веру и семейство. Андрей! Ты достоин сей участи, тебя ожидающей. С рукою Селимы предоставляю тебе и все мое несчетное богатство, если ты сделаешься магометанином и моим сыном; паче чаяния, если же отвергнешь мои дружеские и отеческие предложения, любовь, попечение и прелесть Селимы, которой нежные чувства я очень знаю; то клянусь пророком нашим Магометом, ты повсюду, невзирая на различие вер наших, останешься для меня другом и до конца оной незабвенным в моем сердце! Но в таком случае Селима никогда уже не будет твоею супругою. От воли и чувств твоих зависит избрать то или другое.

Победоносцев. Почтенный князь! Перемена религии есть важнейший предмет, долженствующий занимать все наше существование. Может быть, другой принял бы с радостию ваше предложение, прельстясь красотою Селимы и вашим богатством; но я, твердо наставленный в законе христианском и в вере моих предков, почитаю их для себя священными. Но чтоб не быть против вас неблагодарным, я хочу подробно узнать учение вашего Корана и тогда, сравнив обе веры, дам мой вам решительный ответ о моем мнении и намерениях. Я знаю хорошо ваш язык, умею на оном читать и писать: эти облегчит мое учение; но мне нужны вашего Корана в других местах объяснения, которые мне покажутся темны или невразумительны. Кто же будет моим наставником?

Читатели мои здесь, может быть, подумают, что герой мой, прельщенный красотой кабардинской княжны и богатством отца ее, чувствуя к одной пламенную любовь, а к другому признательность и дружбу, повергается в расставленные ему сети, ибо Коран заключает в себе восхитительные награды мусульманам, но все таковые ошибутся: хитрый, умный, но воспитанный и утвержденный в законе христианском, мой герой выдумал это для того, чтобы лучше опровергнуть учение Магомета разумными доводами, ибо он предчувствовал, что учительницею его будет Селима, которой присутствие для него необходимо, и которой внушив лжеумствования их Магомета, он хотел ее обратить в нашу веру.

Узбек (с восхищением). О Алла! Прославь своего великого пророка и просвети светом правоверия очи и душу сего любезного юноши и героя! (К Селиме). Милая дочь! Беги скорее и принеси аль Коран пророка, который хранится в моей комнате.

Селима убегает.

Я уверен, мой любезный Андрей, что это писание нашего великого пророка заставит тебя благоговеть пред ним и предпочесть нашу веру — чего я от всего своего сердца желаю.

Победоносцев. Я это увижу. Но кто же будет моим наставником?

Узбек (догадавшись о желаниях нашего героя, грозит ему с усмешкою пальцем). Плутишка! Я знаю, кого ты желаешь избрать им!.. Верно, Селиму, не правда ли?

Победоносцев (покраснев). Здесь нужен мне учитель, знающий хорошо ваш закон и умеющий толковать его.

Узбек (с улыбкой). Селима лучше нашего муллы знает закон магометан, она будет твоею учительницею. Доволен ли ты этим?

Победоносцев (с радостью). Как нельзя больше. Такая прекрасная учительница одна в силах сделать из невозможного возможное. За это благодарю вас, добрый мой благодетель!

Узбек (с тайным видом). А это самое отвлечет подозрение моих домашних и подданных, которые осуждают меня за то, что я, вопреки нашей веры, закона и обычая мусульман, питаю к тебе отеческую любовь и позволяю дочери моей ходить за тобою, когда не только это запрещено нам Кораном, но даже женщины и девицы нашей веры должны закрывать лицо свое не только от христиан, но даже и от своих единоверцев. Кроме моих домашних и тебя, еще ни один смертный не удостоился видеть красоты моей дочери.

Победоносцев. Это, для меня кажется, сделано весьма благоразумно в сих постановлениях вашего закона; ибо красота часто привлекает к себе разного свойства людей, иногда недостойных, которые, заразясь ею и не имея никаких средств обладать обожаемым предметом, ищут непозволенных средств вовлечь свою любовницу в расставленные хитростью их сети и потом погубить навеки.

Узбек. Я с тобой согласен. Не видя лица женщины и девицы, мужчина боится ошибиться в своем выборе — и потому у нас невинность не подвергается опасности искушения, как у европейцев, где все открыты прелести, как будто на продажу драгоценный товар.

Победоносцев. Оставим это. Князь! Теперь скажите мне откровенно, какой вид имеет брань русских с кабардинцами и что вы думаете о моих соотечественниках и ваших намерениях, к продолжению или прекращению сей войны?

Узбек (тяжело вздохнув). Любя тебя, как сына, почитая твою храбрость, которой я был очевидным свидетелем, я тебе откровенно скажу, что я весьма уважаю мужество и благоразумные распоряжения русских военачальников и их подчиненных. Они везде имеют преимущество перед нами и всегда остаются в выигрыше. Эта пагубная брань с вашими не доведет до добра кабардинцев. Мы уже потеряли великое число самых лучших воинов, падших от руки русских. Ты сам десятка два скосил их. Но никого из них так не жалко мне, как юного Рамира, воина отлично мужественного. Твой меч прошел сквозь его панцирь прямо в мужественное его сердце, и он пал мертвый от руки твоей с гордого коня своего. (Отирает слезу). Я его любил так же, как люблю теперь тебя. Ты один должен мне заменить эту горестную потерю. Он был сын мой! Одна Селима знает эту тайну. Но мать его и домашние полагают его еще в живых. (Грустно вздыхает).

Победоносцев (с изумлением). Ваш сын! Ах, как жаль, что он попал под острие моей сабли! Но что делать, князь, в пылу ли сражения разбирать, кого поражаешь из противников? Он, как мой неприятель, конечно, искал также н моей погибели; но судьба решила иначе. Вы могли бы мне отмстить за него, но я уверен, что вам известны права войны, и так как вы уважаете храбрых, то я надеюсь, что смерть вашего неустрашимого сына вы не сочтете мне в вину.

Узбек. Я с тобой согласен: права войны это извиняют; но успокойся, мой добрый Андрей! Ты меня и его, а мы тебя еще не знали н сражались между собою как непримиримые враги. Рассуди, если б твой сын, брат или отец пали от руки нашей в той кровопролитной битве, то мог ли бы ты ненавидеть нас за то, что мы, защищая жизнь свою, их поразили? Следовательно, ты отнюдь не помышлял об этом невинном преступлении. Сын мой умер со славою воина от руки героя и показал мне в последний раз свою ко мне любовь и храбрость. Когда я хотел с тобой сразиться, он не допустил меня до этого и просил у меня позволения испытать свои силы с твоими. Я, несчастный, похвалил его поступок: он в мгновение пускает своего гордого коня к тебе, у вас произошел самый смертный поединок. Я в эту минуту трепетал всем телом, и душа моя содрогалась от отчаяния, когда ваши быстрые удары мечей, встречаясь, испускали гром. Рамир нанес тебе тяжелую рану в грудь; но ты, усугубив свое мужество, обрушил ужасный меч на грудь противника с такою силою, что сын мой, как сноп, свалился с коня и ту же минуту умер. Люди мои бросились на тебя в большом числе, но ты стал как каменный утес, пренебрегающий бурями и с быстротой реки все увлекающий. Проворство твое, невзирая на свою опасную рану, облившую тебя и коня твоего кровью твоею, не ослабило богатырских сил твоих, и многие мои воины заплатили жизнью за свою дерзость сразиться с тобою. Наконец ты, во многих местах и в особенности раненный в правую руку, не мог уже более сражаться. Я, удивляясь твоей храбрости, приказал тебя, умирающего, снять с коня, сам перевязал твои раны и отправил сюда, и теперь, слава Аллаху, считаю тебя исцеленным и в возмездие моей горькой утраты могу надеяться видеть в тебе любезного моего сына Рамира, коего прах тайно, ночью похоронен на нашем кладбище! Селима знает его могилу. Ты можешь со временем посетить прах достойного твоего соперника, павшего от руки твоей; он достоин твоей любви, дружбы и сей последней чести. Но не лей слез своих напрасно, добрый мой Андрей! Я вижу, тебя убивает моя горесть, но ты можешь исцелить ее, утешить престарелого отца и заменить мне моего сына; при том же ты можешь теперь, для успокоения твоих добрых чувств сожаления о моем сыне, усмотреть из самой опасной твоей на груди раны, что он также не щадил тебя и искал твоей смерти. Вы с ним поквитались и коли не здесь, то в раю пророка нашего увидите и примиритесь.

Победоносцев. Ваши слова и эта рана на груди моей несколько меня успокаивают, что я, также защищая жизнь свою, лишил жизни вашего сына; но Бог видит, сколько я о нем сожалею и крушусь о вашей ужасной горести, которой сделался я по неведению виною. Я постараюсь употребить все мои силы, чтоб доказать вам сыновнюю любовь и утешить вас в печали. Где бы я ни был, что бы ни произошло между нами, но вы всегда будете, почтенный князь, занимать в сердце моем место второго отца!

По окончании сих слов Селима входит, неся в руках своих Коран, оправленный в золотой с драгоценными каменьями переплет. Узбек встает, преклоняет пред ним колена и с благоговением его целует.

Узбек (поднеся оный Победоносцеву). Да сей закон нашего пророка утешит тебя в горестях, облегчит твои страдания, исцелит раны тела твоего и приведет тебя на путь истинно правоверных мусульман, и отженет мрак с очей твоих и подаст тебе разум в учении! (Кладет Коран на столик, стоящий подле Победоносцева, и делает пред ним трехкратное коленопреклонение; и опять с великим благоговением целует и устремляет свои взоры на небо, шепчет какую-то молитву, без сомнения об обращении нашего героя в их веру; потом, обратившись к Селиме). Милая моя дочь! Тебе, тебе поручаю я учить и толковать наш священный Коран доброму сему юноше, будущему моему сыну, а твоему супругу. От успехов твоего учения и стараний будет зависеть мое и твое, и его блаженство в жизни. Будь безотлучно при нем, Аллах да будет над вами, и да руководствует вами наш великий пророк! (Кладет свои руки на голову Селимы и потом Победоносцева). Андрей! Я надеюсь тебя вскоре видеть моим сыном и супругом возлюбленным моей Селимы. Прощай, Андрей, прощай, друг мой, будущий мой сын, прощай! Я иду опять соединиться с ожидающими меня моими воинами.

Победоносцев. Князь! Однако ж не забудь, что русские мои братья, что еще одна кровь течет в наших жилах, что вера христиан еще соединяет меня с ними, а гребенцы мои сотрудники и весьма близкие к моему сердцу. Не слишком вели своим нападать на них; а то вам невыгодно будет: ведь они шутить не любят в сражениях. Берегись их более других казаков.

Узбек. В лице моего Андрея я буду любить их! (Целует его и Селиму и, отирая слезы, уходит, восхищаясь сим молодым человеком и его обещаниями).

Селима (в великой радости). Отец мой благословил нас! А я буду твоею учительницею! Ах, как мне это приятно, Андрей! Не правда ли, что отец мой добрый человек? Он тебя любит как сына своего Рамира…

Победоносцев (в рассеянии). Которого я убил и лишил его всех благ в жизни, утешения и подпоры в старости его лет, отнял его у моего благодетеля навсегда…

Селима (с ужасом). Кто тебе это открыл?

Победоносцев. Сам твой родитель. После этого я никак не могу быть твоим супругом: я убийца твоего брата! Кровь его еще дымится на моей раненой руке! О, Селима! Нам должно с тобою разлучиться… И — увы, навеки… (Вздыхает).

Селима (в отчаянии, с решительностью). Разлучимся!.. Жестокий, безжалостный, нечувствительный юноша! Тебе мало было одной жертвы!.. Ну так смотри, вот другая готова!.. (Приставляет обнаженный кинжал острием к сердцу своему). Андрей, ты еще не знаешь, как любят и умирают магометанки! Смотри и насладись моей кровью и смертью… (Хочет заколоться).

Победоносцев (в ужасе, поспешно сползает со своего тюфяка, приближается к ней и, схватив её за руку, обезоруживает). Селима, что ты это вздумала?

Селима (бледная, шатаясь, тихо). Хочу умереть! (Падает без чувств подле Победоносцева).

В это время вбегает Фатима и, увидев свою княжну в таком положении, кровь и обнаженный кинжал между нею и Победоносцевым, с ужасом отступает назад.

Фатима. Христианин! Ты ее убийца!.. Трепещи!.. Я сейчас побегу и донесу о жестоком твоем поступке, и ты не избегнешь казни!..

Победоносцев. Бога ради! Не шуми, Фатима! Я тут ни в чем невинен: Селима хотела заколоться, и я едва мог успеть разрушить эго пагубное намерение ее произвести в действие. Это не ее, а собственная моя кровь видна на полу: я повредил себе правую раненую руку. Но это ничего не значит. Для спасения жизни Селимы я готов теперь же последнюю свою кровь пролить. Любезная Фатима! Окажи скорее княжне помощь.

Она и сильном обмороке: попрыскай ей холодной водою на лицо, расстегни на груди платье и ослабь пояс, чтоб она могла свободнее дышать,

Фатима исполняет советы Победоносцева, а он ползет опять на свою постель и прокладывает до нее кровавый след своего пути.

Фатима (со страхом). О, Аллах!! Ты изойдешь кровью и умрешь, добрый юноша!.. Я побегу позвать сюда Бразина, чтоб он скорей тебе и княжне подал помощь!.. (Хочет идти).

Победоносцев. Нет, любезная Фатима, нет, не делай этого! На что знать Бразину, что здесь происходило? Я вижу, что княжна скоро придет в чувство. Вложи скорей кинжал в ножны и вытри кровь мою, чтобы Селима, придя в память, не видала сих ужасных следов моего несчастия от ее безрассудства; а я еще несколько минут могу выдержать… (Вдруг чувствует ужасную дурноту). Фатима, когда я умру, то скажи Селиме, что, спасая ее жизнь… я пожертвовал ради нее моею… Простите!.. Час кончины моей настал… (Падает в обморок).

Фатима (с трепетом). О, Аллах! Он умирает!.. (Со стоном). О, великий пророк, научи меня, что теперь должна я делать?.. (Отирает кровь).

В это время Селима приходит в память, открывает свои прелестные глаза и со страхом обращает их на Фатиму.

Селима. Фатима, что ты делаешь? (Увидев кровь, с ужасом). Чья это кровь?.. Итак, совершилось мое пагубное намерение — и я умираю!.. О, Боже, Аллах, всемилостивый и благой! Зачем же мне жить на свете, если он меня не любит и хочет покинуть меня в злой горести и слезах?.. (Закрывает лицо свое руками и рыдает).

Фатима (так же плача). Успокойтесь, светлейшая княжна! Ваш безрассудный поступок не совершился — отнять у себя столь нам драгоценную жизнь вашу!.. Это не ваша, а его кровь. Мы его умертвили!..

Селима (вставая поспешно на ноги, с трепетом). Чья? Его кровь? Кого я умертвила? (Устремляет на Фатиму отчаянный взор).

Фатима (проливая слёзы). Этого доброго христианина, этого столь пламенно и нежно вас любящего героя русского… Он, спасая вашу жизнь, лишился своей. Смотрите, княжна! Вот плоды вашего безрассудства! Бедный! Он изошел кровью — и умер. (Показывает на Победоносцева, в сильном обмороке лежащего, из раны коего алая кровь струится и пролагает себе ручьями путь с тюфяка; смертная бледность покрывает прекраснейшие черты его лица; закрытые глаза и сомкнутые уста без малейшего признака жизни изображают его точно мертвым).

Селима (с воплем и отчаянием бросаясь к постели Победоносцева). Андрей!.. Андрей! Друг души моей! Бесценный для моего сердца! Итак — я твоя убийца!.. Увы! Ты умер!.. Ты уже не существуешь более для сего света… Ты не слышишь слов твоей несчастной Селимы!.. Ты оставил меня слезам и отчаянию!.. Оставил вечному раскаянию, что я сократила жизнь твою, столь мне драгоценную!.. О Бог русских христиан! Услышь моление недостойной магометанки… Аллах великий, оживотвори сего друга моего сердца — ведь я чту тебя, как он своё Божество; яви своё могущество, силу и премудрость! Да увижу славу твою, столько прославляемую добрыми и честными мусульманами! Не отринь моих молений к Тебе и Ты, Бог русских! (К Фатиме, утирающей кровь). Милая Фатима! Беги скорей и позови сюда Бразина и Малека. Может быть, еще не поздно оказать ему помощь.

Фатима убегает.

Между тем Селима, горько плача, целует раненого в холодные уста, прикладывает свою руку к его сердцу и, чувствуя самое слабое оного биение, с горестью восклицает: «Он умирает!.. Жестокая, я одна была причиной его разновременной кончины!.. Нет, я не переживу его, и этот кинжал вторично мне не изменит!.. Уже некому более будет без него удержать мою руку и спасти меня от ужасной смерти! (Бегает в отчаянии, не зная, что делать). Андрей! Милый, добрый Андрей! Проснись от сна смертного! Взгляни в последний раз на твою нежную, страждущую подругу и прости меня в злой смерти своей, которой я тебя поразила!.. Но нет, он не слышит моего стона… моих жалоб!.. Не видит моего отчаяния и слез раскаяния!.. Несчастная Селима! Кого ты столь бесчеловечно погубила? (Услышав шаги людей и тихий шум, встает и садится в некотором отдалении от раненого).

Бразин с Малеком, сопровождаемые Фатимой, вбегают.

Бразин. Что это значит? Что с ним случилось? Я давеча перевязывал его раны — они подали мне надежду на скорое выздоровление, а теперь он умирает!.. С его кончиною и голова моя падет с плеч!.. А теперь?.. О Аллах! Спаси его и меня!..

Селима. Отец мой, его посетив, много с ним разговаривал, — и я, провожая родителя, оставила его веселого; но чрез несколько минут, возвратись сюда, нашла его в этом плачевном положении и за тобою послала Фатиму. Милый Бразин! Употреби все твое искусство спасти его, и казна княжны твоей тебе открыта вместе с вечной благодарностью.

Бразин (с внутреннею радостью, мысленно). Да, теперь я нагрею руки от тебя, коли успею оживить твоего будущего мужа. (Громко). Княжна, успокойтесь и молитесь Аллаху! Я постараюсь возвратить ему жизнь.

Селима. О добрый мой Бразин! Ты оживляешь мои умирающие чувства; да наградит тебя наш великий пророк.

Бразин. Не нужно ли вам, светлейшая княжна, отсюда удалиться, пока я перевяжу его рану; а то вы, может быть, испугаетесь.

Селима. Нет, до той поры не сойду с этого места, пока ты сделаешь свою операцию над ним и не уверишь меня, что он будет жив, и пока я сама не услышу голоса этого доброго, прекрасного юноши и героя.

Бразин, изготовив мази, примочки и бинты, развязывает глубокую рану на руке Победоносцева, из коей хлынула кровь фонтаном и забрызгала его. Рана Победоносцева была искусно перевязана, и, с помощью спиртов, он пришел в чувство, окинул всех блуждающим взором и, не видя Селимы, в изголовьях его сидящей, слабым голосом спросил: „Где княжна Селима“?

Селима. Я здесь, милый Андрей! (Подходит к его постели и, пожимая его левую руку, обращается к нему на русском языке). Прости меня, милый мой Андрей! Я сделалась было виною твоей смерти!.. Забудь мой поступок — и возврати мне опять твое сердце, твои нежные чувства, которые меня пленили и сделали навек твоею невольницею.

Бог ваш, Бог русских, услышал молитвы магометанки: он сжалился на мои слезы, на мои стенания, видя мое раскаяние, он возвращает тебя мне опять, и я, дам клятву его исповедовать, исполню обет мой, чтоб обручится с тобою до самой могилы. Аллах, в вере к которому я воспитывалась, и пот закону чьего пророка я до этого самого времени жила, не будет против и, как я теперь убеждена, отпустит меня с миром к тебе, в твою веру, дабы я могла беспрепятственно сочетаться с тобою. Теперь доволен ли ты мной и можешь ли простить твою Селиму, едва не лишившую тебя столь драгоценной для меня жизни?

Победоносцев (с восхищением). От всего сердца, прелестная княжна! Ты своим обещанием даешь мне новую жизнь и составляешь мне неизъяснимое блаженство. О Селима, храпи эту клятву! Бог наш, как и твои и твоего отца, столь же милосерд, сколько и правосуден, если кто всуе призывает Его имя и помощь! Его никто обмануть не может: он наш сердцевидец; от его взора ничто укрыться не может. Но что это за кровь на полу? Неужели ты совершила свой безрассудный поступок и пролила столь драгоценную мне кровь твою.

Селима (горестно). Нет, это твоя, Андрей, которая брызнула при перевязке твоей руки Бразином.

Победоносцев. Да, как и та, которая, как я припоминаю, пролилась прежде.

Случившееся с Победоносцевым столь плачевное происшествие, едва не сопроводившее его в могилу, заставило Селиму впредь быть осторожною, переменить отважность магометанок на кротость и смирение христианок, которые внушал ей выздоравливающий Андрей.

Он все дни и вечера, сравнивая ложное ученье их пророка с учением нашего Христа, доказывал ей из священного христианского закона истину и непреложность христианской веры. „Наш Спаситель учит смирению, кротости, целомудрию, любить всех ближних, миловать и прощать врагов наших; а и ваш пророк Магомет учит тому же самому, но, при том, обещает награды тем мусульманам, которые больше умертвят христиан, коих он заставляет ненавидеть как не последователей его веры и учения, и потому ты, милая Селима, теперь сама видишь преимущество нашей веры пред вашей. Ваш пророк позволяет вдруг много иметь жен, — наш закон это запрещает: у нас более одной жены иметь не позволено, но и та не так, как у вас, полагается невольницей, а другом и сотрудницей во всех делах своего супруга, который обязан ее любить всем сердцем, а она его также любить, почитать и слушаться его приказаний. Муж у нас обязан жену беречь, как существо слабое от нежной чувствительности вашего пола и потому, что она известное время носит под своим сердцем плод законного союза и при рождении детей, претерпевая мучения, питает их своим млеком, хранит их нежное младенчество, научает чтить Бога, своих родителей, кровных, любить всех вообще людей, как одно семейство, рассыпанное по лицу земли. Когда же они достигают отроческих лет, то уже муж обязан пещись об них: научать закону Божию и прочим наукам, просвещающим человеческий разум, доставлять им пищу, одежду и кров, под которым бы они жили спокойно и утвердились в летах своих.

После сего, в жертву благодарности, дети уже обязаны пещись о своих родителях, облегчать труды их, доставлять работой или науками им пропитание и все нужное в жизни, лелеять старость“.

„Таковы же обычаи и предписания веры и у нас, — отвечала Селима, — а потому для меня нет ничего неприятного или непривычного в твоей вере, и теперь я не вижу особых препятствий к тому, что бы воспринять её“.

Такими и еще многими доводами и наставлениями, неприметным образом, Победоносцев склонил Селиму предпочесть веру христиан их вере. Она сама, любя Андрея, всем сердцем полюбила нашего Спасителя, привязалась к его вере с такою ревностью, что едва могла скрывать пред своим семейством набожные чувства христиан и только в присутствии своей матери и родных наружно исполняла свои догматы веры, а думала о Христе нашем со всею любовью и наивностью прекрасной души своей.

Победоносцев, обрадованный успехом своих замыслов и намерений, вскоре выучил Селиму читать и писать по-русски; тогда уже ему гораздо легче было ее утвердить в нашей вере.

Часто, когда уже Победоносцев совершенно почти выздоровел от ран, удалялся он с Селимой в прелестнейшие места их владения, где, походив довольно и набрав ягод или нарвав пахучих цветов той страны, они садились близ кристалловидного родника, под тенью густых дерев, при пении птичек, завтракали взятыми с собою запасами и запивали из сладкого кубка сею прекрасною водою. Селима плела венки и, украшая ими голову Победоносцева, мило улыбалась, называла его милым своим героем и целовала так нежно, что у него билось и трепетало, как юный цветок во время сильной бури, и как бы хотело перелететь в грудь прекрасной княжны и там сделаться соседом ее сердца. Он также связывал букет из разных цветов и, толкуя Селиме символический их смысл, прикалывал оный к ее груди, и Селима, алея как роза, с томным вздохом, преклонив свою голову к груди Победоносцева, пристально смотрела на его пламенеющие щеки и страстные взоры, белой своей маленькой и полной рукой разбирала кудри на гордом челе его и улыбалась.

Победоносцев открывал в юной княжне с каждым днем новые достоинства. Исключая разительной красоты ее, она имела оборотливый и прозорливый ум, нежное сердце, чистую и невинную душу ребёнка. Она имела прекрасный голос и пела с выразительностью и чувством русские песни и оперные арии, которым научил ее Победоносцев.

Пляски своего народа, весьма трудные, ибо они начинают и кончают их все на одних пальцах и перелетают, так сказать, с места на место на больших пространствах, — знала в превосходной степени. А об ее рукодельях нечего и говорить: все, что только есть труднейшего в вышиванье, плетенье и тканье, в этом никто не мог сравниться с нею. Победоносцев был для нее всего драгоценней. Он столь же страстно любил ее, но никогда из уст скромного юноши не вырывались слова, могущие оскорбить невинность юной красавицы.

Он не мог на нее налюбоваться и дышал одной ею. Селима уже более не говорила ему о принятии их веры, ибо сама сделалась христианкой. Часто она спрашивала друга своего: „Чем должна кончиться любовь их“?

И Победоносцев, смягчая разговор и скрывая свои настоящие виды, отвечал, что если отец ее откажет ему в ее руке, то у него останется одно средство — умереть!

И Селима со слезами упрекала его в жестокости и неблагодарности и говорила ему, что, оставшись после него сиротой, она также умрет с отчаянья.

Тогда Победоносцев, целуя Селиму в прелестные уста, вновь произносил клятву любить ее и принадлежать ей до гроба и тем ее успокаивал.

Так протекли для них шесть недель, как шесть минут.

Кабардинцы, разбитые по многих сражениях российскими войсками, чувствуя невозможность продолжать далее войну, избрав богатейших, знатных и разумных послов из своего парода, в числе которых князь Узбек представлял по опытности первое лицо, отправили к главнокомандующему Кавказским корпусом, с богатыми дарами, для просьб пощады и мира.

Сей добрый начальник, уполномоченный самим государем, с удовольствием принял их предложение, после нескольких часов совещания в совете, где начальники дивизий, бригад и полков находились, поставлены были пункты мирных условий, по коим кабардинцы обязывались заплатить россиянам за все убытки, прежде и ныне им причиненные, приняв вновь присягу на верность к престолу Российскому и дать двенадцать аманатов, до исполнения их обещаний служащих верною порукою за народ кабардинский. Пленных с обеих сторон возвратить; без замедления прекратить все неприятельские действия с обеих сторон и доставить в отряд российских войск условленное количество скота и хлеба.

Посланные от кабардинского парода, обласканные и щедро одаренные главнокомандующим, с благодарностию к нему и с радостию в сердце возвратились к своим, ждавшим их с нетерпеливостию, которым и объявили все статьи мирных условий, ими с россиянами постановленных. Шумный призыв Аллаха и Магомета пронесся в стане кабардинских воинов. И они с восхищением отправились в свои жилища.

Кабардинцы в тот же день привезли наложенную на них дань деньгами и доставили назначенное количество хлеба и скота, присовокупив к сему еще рису и пшена с коровьим маслом и сыром для всего отряда, чтобы русские воины помнили их добродушие и услужливость.

Уполномоченные от кабардинского народа послы приняли, в верности и на подданство вновь к Российскому престолу, присягу и вручили из самых знатнейших кабардинцев двенадцать аманатов.

Таким образом окончилась битва русских с кабардинцами, стоящая с обеих сторон кровопролития и смерти многих самых лучших воинов.

В российском отряде для торжества заключенного мира продолжалась несколько часов пушечная пальба и из многих орудий, при громогласных криках „ура!“, а у кабардинцев ружейная стрельба, игра на трубах и бубнах, с громкими криками радости о возвратившихся в свои мирные убежища.

1840[1]

Николай Ильич Зряхов

(1782 — ок. 1846 гг.).

В 1840 году в России вышла книга «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего супруга» — уникальное творение удачливого отечественного прозаика Николая Ильича Зряхова, выдержавшее с тех пор немало изданий.

Критика презрительно третировала Зряхова, предрекая ему «самый блестящий успех в передних» — у тех, «кто учился на медные деньги». Судя по всему, на медные деньги учился и сам Николай Ильич Зряхов. Он родился в 1782 (или 1786) году в небогатой дворянской семье. В 1801 году вступил унтер-офицером в драгунский полк и «провёл всю молодость… в походах, военных трудах и разных злоключениях». Довелось повоевать и на Кавказе — против персов и турок. В 1808 году вышел поручиком в отставку, через несколько лет вернулся в строй, но в 1816-м был уволен «за дурное поведение». Умер Зряхов в конце 1840-х годов, предположительно, в московском доме призрения.

Популярность «Битвы русских с кабардинцами…»(обычно эту повесть называли просто «Магометанкой» или «Прекрасной магометанкой») оказалась так велика, что на свет появились многочисленные её переделки и подделки. Сюжет Зряхов, несомненно, заимствовал из «Кавказского пленника» Пушкина. Повесть открывается рассказом о кабардинцах, потом следует описание грандиозного сражения на берегах Терека. Есаул Гребенского казачьего полка Андрей Победоносцев, получив в бою пять ран, попадает в плен к князю Узбеку. Дочь князя Селима выхаживает есаула. Молодые люди влюбляются друг в друга. Восхищённый силой и отвагой русского воина, Узбек предлагает Андрею принять мусульманство и стать супругом Селимы. Победоносцев предпочитает вернуться к своим, и по заключении мира его разменивают на пленных кабардинцев. При расставании старый князь дарит есаулу лучшего коня из своего завода и драгоценную саблю. Селима же, переодевшись в мужское платье, проникает в русский военный лагерь и отыскивает Андрея. Представ перед Главнокомандующим (то есть командиром Отдельного Кавказского корпуса), влюблённые просят его покровительства. Тот вызывается быть восприемником при крещении княжны и её посаженным отцом на свадьбе. Благословляет жениха с невестой и прибывший в ставку князь Узбек. По возвращении войск «на свои квартиры» молодые отправляются к родителям Победоносцева, где вскоре получают известие о награждении Андрея золотой саблей с надписью «за храбрость» и «золотой большой медалью с портретом Государя, осыпанной алмазами, на Андреевской ленте, с описанием подвигов нашего героя на другой стороне оной». Через пять месяцев после рождения сына Аркадия Победоносцев занемог — открылись старые раны — и скончался на руках жены. София (так при крещении нарекли Селиму) не вынесла потери и умерла буквально «на гробе своего супруга», что и было обещано автором в заглавии повести.

В русском народе, как уже сказано, «Прекрасную магометанку» очень любили. «Желая проверить, как относится деревенский люд к лубочным изданиям, мы пригласили к себе в праздник бывших учеников и учениц сельской школы, возрастом от 14 до 18 лет, и начали свои чтения „Битвою русских с кабардинцами…“Прежде всего оказалось, что в деревне существует это „сочинение“, как выразились слушатели, в трёх экземплярах — у старосты и ещё у двух мужиков, но они настолько дорожат им, что перечитывают время от времени в своих семьях, а на руки не дают, особенно школьникам, мотивируя это ревниво тем, что у них, мол, и „своих“ книг довольно» — так писал современник Зряхова.

Причины такого читательского успеха повести пытались объяснить не раз. Тому способствовала, видимо, актуальная в те времена «кавказская» тема и очень романтичный и жёсткий сюжет — плен плюс любовь. По поводу необыкновенной популярности «Битвы русских с кабардинцами…»в народе Белинский писал, что «это не глупость, а только неразвитость, необразованность с его стороны». Смысл же суждений Достоевского о книге совсем иной: «Ведь что-нибудь должна же заключать в себе „Магометанка“, что нравится и расходится… Главная и первая причина, по-нашему, та, что эта книга не барская или перестала быть барскою… Отвергнутая „господами“, книжка тотчас же нашла кредит в народе, и, может быть, ей очень помогло в глазах народа именно то, что она не господская».

От литературы обратимся теперь к истории. Сведения о первом боевом столкновении русских с кабардинцами находим уже в «Слове о полку Игореве», где упомянуто о «храбром Мстиславе, иже зареза Редедю предь пълкы косожькыми». Касоги в наших летописях — это предки современных кабардинцев.

В 1561 году был заключен союз России с Кабардой, скреплённый браком Иоанна Грозного с дочерью князя Темрюка Идаровича Кученей, принявшей при крещении имя Мария (в народе получила прозвище Пятигорки). На левом берегу Терека напротив устья Сунжи появилась первая русская крепость — Терки.

В материалах Посольского приказа за 1718 год о планировавшемся тогда совместном с кабардинцами походе на Кубань против крымского хана читаем: «Черкасских и кабардинских войск выходит в поле до 10 тысяч. И ежели б к тем прибавить донских казаков или иных российских войск, столько же 10, а по вышшей мере 15 тысяч, то довольно с теми на Кубань напасть и разорить; а соединитця им надобно у Кумы реки, у места Бестова».

С другой стороны, как пишет Зряхов, «одно помрачает славу кабардинцев: врождённое желание к набегам, грабежам и даже убийствам. Они часто, большими партиями переправляясь чрез реку Терек, избирают праздничные и воскресные дни, посвящённые христианами на моления, нападают на селения и деревни, захватывают народ в церквах, берут в плен, грабят имения и скот и гонят в свои жилища, перепродавая пленных в дальние страны — туркам и другим народам».

В 1779 году Азово-Моздокская линия выдержала ряд нападений крупных сил кабардинцев. «Офицер и сорок нижних чинов были изрублены, остальные бежали, оставив пушку…» — сообщает в первом томе «Кавказской войны» В.А.Потто. Русское командование предприняло ответные меры: лагерь противника на реке Малке был окружён и уничтожен; местных князей принудили возместить нанесённый ущерб скотом и деньгами, а Малку признать границей российских владений.

Время действия повести «Битва русских с кабардинцами…» — начало XIX столетия. С ноября 1803 года на Кавказской линии начальствовал генерал-лейтенант Г.И. Глазенап. Военных событий, достойных именоваться «битвами», тогда на Северном Кавказе не было и в помине, хотя мелкие стычки, перестрелки и набеги со стороны кабардинцев продолжались. В мае 1804 года в одном из столкновений, по сообщению В.А. Потто, «кабардинцы были разбиты наголову». В марте 1805 года Г.И. Глазенап предпринял успешный поход на Кабарду, захватил здесь несколько табунов и стад. Однако всё это происходило на берегах реки Баксан, а не Терека, как в повести Зряхова. Впрочем, писателя можно понять: к документальной точности он вовсе не стремился, а легендарный «седой Терек», воспетый в русской поэзии, — это не безвестные горные речки Баксан или Малка.

И последнее. Вскоре после стычки с кабардинцами по высочайшему повелению учредили золотую медаль, которой было «награждено всего 8 офицеров казачьих полков, отличивших в сражении 11 марта 1805 года против кабардинцев». Что же касается персональной медали героя «Битвы русских с кабардинцами…», имевшей даже описание его подвигов, то подобные факты, хотя и крайне редко, действительно имели место. Так, в 1804 году особой золотой медали удостоились двое казачьих старшин. На оборотной стороне значилось: «За храбрость, оказанную в сражении с персиянами 30 июня 1804 года, в коем с товарищами отбил 4 знамя и 4 фалконета».

Роман «Битва русских с кабардинцами…»с подзаголовком «русская повесть с военными маршами и хорами певчих» вышел осенью 1840 года. Литературная критика громила роман за примитивный сюжет и сентименталистские штампы, уничижающие рецензии вышли в журналах «Сын Отечества» и «Библиотека для чтения».

Роман пользовался огромной популярностью среди мещанского и купеческого сословий, а перейдя в лубок, распространился в крестьянской среде. О популярности романа свидетельствует невероятное для XIX века количество переизданий. Первое издание было быстро раскуплено, и второе вышло в тот же 1840 год. В последующее десятилетие роман издавался почти ежегодно. Всего в дореволюционный период вышло около сорока переизданий романа, не считая появившихся вскоре подражаний: «Битва русских с турками, или Красный мальчик», «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная Зелима, умирающая на могиле своего мужа» и др. В романе А. И. Куприна «Юнкера» одному из персонажей предлагают типичный товар книжного ларька:

«Что прикажете, купец? Сонники? Письмовники? Гадательные книжки? Романы самые животрепещущие? „Францыль Венециан“? „Гуак или Непреоборимая резкость“? „Турецкий генерал Марцимирис“? „Прекрасная магометанка, умирающая на могиле своего мужа“?».

Читательская судьба этой книги (как и её автора) уникальна и заслуживает специальной главы в не написанной ещё истории русских литературных репутаций.

Ещё бы! «Битва русских с кабардинцами…» — самый читаемый русскоязычный литературный текст в России в XIX веке. Современникам Зряхова — Пушкину, Гоголю, Лермонтову — и не снились такие тиражи. Целевой читатель наших литературных гениев — дворяне, то есть, малочисленное сословие. А целевой читатель Зряхова — самые массовые сословия в дореволюционной России: крестьяне, мастеровые, артельщики, мещане, купечество.

И не важно, что никакой грандиозной битвы на Тереке между русскими и кабардинцами никогда не было, на Тереке живут чеченцы. Кабардинцы — первые среди кавказских народов и самые верные союзники русских в войне с крымскими татарами. Например, благодаря тому, что кабардинцы за год до Полтавской битвы заманили в ловушку и вырезали 100 мурз — крымских, буджакских и ногайских — с их войском в 40000 сабель, Турция не смогла на следующий год направить на помощь Карлу XII вассальную крымскую конницу, и русские выиграли сражение у шведов, которые оказались в чистом поле без конницы. Именно конница, которой командовал сподвижник Петра I Меньщиков, и решила исход битвы.

Зряхов, можно сказать, шёл по следам Шекспира: тот, бывало, заимствовал сюжеты из древнегреческих и древнеримских произведений и накладывал их на век нарождения капитализма, адресуя свои драмы и комедии театральному зрителю, в массе своей не владеющему грамотой. И Зряхов взял у Пушкина выигрышный, популярный у дворянского читателя сюжетный шаблон, но адресовал его — через лубок — новому целевому массовому читателю, и так стал самым читаемым в России автором XIX века.

Пример со Зряхова могут брать нынешние авторы, работающие в самом популярном жанре — любовный роман. Например, опираясь опять же на известные сюжеты Пушкина, сегодня можно написать нового «Кавказского пленника», новую «Метель» и т. д.

Сюжеты не устаревают: автор, уподобляясь Шекспиру и Зряхову, должен уметь приспособить старые сюжеты к своему целевому читателю.

До последнего времени об авторе ничего не было известно. В ходе работы над статьей для словаря «Русские писатели. 1800–1917» нам удалось на основе архивных данных реконструировать его биографию. Оказалось, что Николай Ильич Зряхов родился в 1782 году (по другим сведениям — в 1786-м) в Астраханской губернии. Происходил он из бедной дворянской семьи (крепостных у отца не было), детство и юность провел в Астрахани, не получив никакого систематического образования. В 1801 году поступил унтер-офицером в Нарвский драгунский полк, в 1803–1807 годах участвовал в военных действиях на Кавказе против Персии и Турции. Это значит, что описания быта кабардинцев (то есть черкесов), содержащиеся в «Битве…», основываются на его собственных наблюдениях и имеют этнографическую ценность, В 1808 году, дослужившись до поручика, он вышел в отставку, но в 1813 году был вновь призван на военную службу, а в 1816-м отставлен з а «дурное поведение». В конце 1820-х годов Зряхов стал профессиональным литератором (в прошении в цензуру он писал, что «трудится для пользы своих соотечественников и для пропитания»). В течение двадцати лет он выпустил более десятка книг разных жанров («Амалия, или Хижина среди гор», М., 1828; «Михаил Новгородский, или Нарушенная клятва», М., 1837; «Очарованная арфа, или Цыгане поневоле, но ведь это не беда!», М., 1840, и др.). В конце жизни его опекала поэтесса Л. П. Глинка, жена поэта-декабриста Ф. Н, Глинки. Умер Зряхов в конце 1840-х годов, а роман вскоре стал переиздаваться без имени автора. Главное, что привлекало читателей в книге Зряхова, — патриотизм, понимаемый как преданность отечеству, православию и царю-батюшке. Актуальный по материалу (роман вышел в разгар военных действий на Кавказе и содержит описание аналогичных сражений в начале века), следующий традициям лубочной литературы (экзотическая среда и герой, близкий к персонажам лубочных рыцарских романов), роман представляет собой сюжетную схему «Кавказского пленника» А. С. Пушкина, изложенную стилем сентименталистской прозы конца XVIII- начала XIX века. Он переиздавался около сорока раз (включая переделки) вплоть до Октябрьской революции, породил подделки, попал в лубочную картинку и даже в фольклор.

Н. И. Зряхов — замечательный писатель, который стал автором многих выдающихся и интересных произведений прошлого времени. Первый подробный биографический очерк о нём был написан Н. Г. Чернышевским. Им же дана общая характеристика его творчества (см. ПСС, т. 16).

2007

Примечания

1

1. Зряхов Н. И. «Прекрасная астраханка, или Хижина на берету реки Оки». Астрахань. Издат. Пед. ун-та, 1997 (первое изд. М. 1836 г.).

2. Зряхов Н. И. «Битва русских с кабардинцами или прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа», репринт 1845 г. Нальчик, «Добровольное общество любителей книги КБАССР», 1990 г.

Content

Николай Ильич Зряхов
Битва русских с кабардинцами,
или прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа

Часть I

Николай Ильич Зряхов

Примечания