П. И. ЯКУШКИНА

ПРЕЖНЯЯ РЕКРУТЧИНА И СОЛДАТСКАЯ ЖИЗНЬ

ПО ПѢСНЯМЪ

Новѣйшее законодательство сдѣлало значительныя и благодѣтельныя перемѣны въ системѣ наборовъ, въ срокахъ службы, въ наказаніяхъ нижнихъ военныхъ чиновъ и т. д. Совершенно перемѣнилось обращеніе командировъ съ солдатами, почтя нѣтъ въ настоящее время ни одного офицера, который не обращалъ бы вниманія на внутреннюю солдатскую жизнь. Все это не приминетъ, конечно, принести самые лучшіе результаты, и очень вѣроятно, что со временемъ, самый взглядъ нашего народа на рекрутство измѣнится существеннымъ образомъ. Но долгое существованіе прежней, тяжелой системы оставило въ народѣ слѣды, выразившіеся въ пѣсняхъ, разсказахъ, присловьяхъ. Мнѣ кажется, что именно теперь, въ виду уничтоженія стараго порядка, не безъинтересно собрать въ одно цѣлое все, въ чемъ выразилъ народъ свое воззрѣніе на рекрутчину и солдатскій бытъ.

Пусть настоящій этюдъ послужитъ памятью о давнемъ, тяжеломъ, но, къ счастію, и отходящемъ прошломъ. Очень можетъ быть, сказалъ я выше, что даже и о бывшемъ солдатствѣ народъ станетъ думать и пѣть иначе; но еще и до сего времени въ русскихъ деревняхъ, на солдатство народъ смотрѣлъ какъ на несчастіе, на бѣду, которая можетъ разогнать, разорить какую угодно семью. Такъ, въ одной пѣснѣ поется:

Въ мужика было богатаго

Да и были три сына хорошіе,

Охъ, вышло на нихъ несчастьице,

Что большое несчастьице, бѣдушка великая:

Что и вышла на нихъ рекрутчина, и т. д.

Объ эту бѣдушку, не малую, большую, — солдатство, разбивалась какая угодно удаль. Одинъ говоритъ:

Никогда у меня, раздобраго молодца,

Такого горя не бывало,

А вотъ нынѣшніе день, братцы, день-денечикъ,

Тоска — горе меня обуяла!

Что куютъ-то, куютъ меня, раздобраго молодца,

Куютъ во желѣзы,

Что везутъ-то, везутъ меня, разудалаго молодца,

Везутъ во солдаты.

Въ другой пѣснѣ разсказывается про всю молодецкую гульбу, среди которой застала раздобраго молодца рекрутчина.

Попила-ль моя головушка,

Пила-ль — погуляла

Не за батюшкой, не за матушкой;

Буйной головою,

Не за братцевой, не за сестрицыной,

За легкой работой!

Что со радости мои кудрюшки

Со радости вьются,

Что со горя ли со кручинушки

Русыя сѣкутся!..

Охъ, зачуяли мои кудрюшки

Надъ собой невзгоду,

Охъ и ту ли невзгоду —

Большое солдатство!

Тоска и печаль заставляла раздобрить молодцевъ плакать и обращаться къ своимъ близкимъ съ такою скорбью:

Растоскуйся ты, моя сударушка, по мнѣ разгорюйся!

Что ни самъ ли то я, самъ раздобрый молодецъ, самъ по себѣ взорвался!

Обижаютъ меня сиротинушку злые люди:

Что и ловятъ меня сиротинушку злые люди,

Что и ловятъ меня сиротинушку, ловятъ во солдаты!

На этотъ вопль откликаются всѣ друзья и сродники, а душа красна-дѣвица:

Какъ сказали другу

Да на царскую службу —

Плакала, рыдала,

Слезы проливала, —

Всю ночь не спала!

Напрасно ее уговариваютъ:

Ты не плачь, не плачь, красная дѣвушка!

— Не сама я плачу, плачутъ ясныя очи,

Что и сами слезы, слезы изъ глазъ катятся,

Что везутъ, отдаютъ дружка во солдатушки,

Въ молодые его, дружка, рекрутики.

Отъ этой тоски-горя бѣжали тогда кто куда могъ; кто въ лѣса, кто въ монастырь къ знакомымъ старцамъ и монахинямъ, переждать наборъ, но нигдѣ раздобрый молодецъ не былъ безопасенъ:

Обижаютъ его, сиротинушку, злые люди,

Что и ловятъ его, сиротинушку, ловятъ во солдаты.

Которому удается отбѣгаться отъ рекрутчины, а котораго

Поймали добраго молодца, поймали у прилуки,

Что у той ли у прилуки, у красной у дѣвки.

Видитъ мужикъ, что не всегда и отбѣгаешься, сталъ придумывать, какъ дѣлу помочь, какъ бы канцелярскимъ порядкомъ рекрутчину обойти. Вздумали сказки расписывать: большая семья записана въ одну ревизскую сказку, рекрутъ непремѣнно слѣдуетъ; разобьютъ семью по бумагѣ на двѣ семьи; обѣ семьи небольшія и рекрута не берутъ… Узнали и про это злые люди, выдумали самовольный раздѣлъ.

Сказанъ наборъ. Вотъ въ семьянистой избѣ старикъ отецъ думаетъ:

Кому-жь, дѣтушки, идти во солдатушки?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Что и старшаго сына жаль отдать,

А середняго не хочется.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Что меньшой-то сынъ —

Тотъ въ разумъ не вошелъ…

Обыкновенно рѣшаютъ:

Идти ли не идти сыну меньшему!

Вотъ теперь начинается новая сцена:

Во слезахъ сказалъ родный батюшка:

Что идти ли не идти сыну меньшему,

Сыну меньшему Иванушкѣ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Въ возрыданьицѣ матушка словъ не вымолвила.

Едва сказанъ наборъ, тотъ, за кѣмъ стоитъ рекрутская очередь, —

. . . . . припечалится,

Молода жена расплачется,

Малы дѣти разрыдаются!..

Въ былое время, назначеннаго въ рекруты, такъ называемаго годнаго, сейчасъ по назначеніи заковывали въ желѣзы, и ни одна рекрутская пѣсня не обходится безъ этихъ ненавистныхъ, незаслуженныхъ желѣзь, воспѣвая, какъ куютъ руки-ноги добру молодцу во желѣзы.

Однихъ только наемщиковъ и охотниковъ не ковали во желѣза; за тѣми много было караульщиковъ; но эти несчастные выдумывали такія безобразія, что они не заслужили въ народѣ рѣшительно ни одной пѣсни, по крайней мѣрѣ, я ни одной не слыхалъ. Въ охотники обыкновенно нанимается самый безпутный народъ. Наемщикъ бросаетъ всю семью, часто жену съ дѣтьми, безъ гроша денегъ, скудно оставляя имъ нѣсколько рублей, пропивая самъ сотни, а нерѣдко и тысячи во время своей гульбы. Они обыкновенно, при наймѣ, выговариваютъ, сколько времени гулять. Кромѣ условленной платы деньгами, въ это время хозяинъ, т. е. нанимающій за свою семью, дѣлается самымъ покорнымъ слугой своего охотника; что бы тотъ не потребовалъ, — хозяинъ долженъ подавать, куда бы тотъ ни захотѣлъ ѣхать — хозяинъ долженъ везти; что бы тотъ ни истратилъ — хозяинъ долженъ заплатить.

Кто не видалъ, какъ этотъ безпутный людъ, съ крикомъ и гамомъ, махая краснымъ платкомъ, обнявшись съ дешевыми красавицами, окруженный не сродниками, не пріятелями, а караульщиками, ѣздилъ по улицамъ? Разъ только въ Мценскѣ увидали охотника, гуляющаго съ сродниками.

Просто на всѣхъ ужасъ нагналъ, говорилъ одинъ изъ очевидцевъ этого безобразія. — Пьяный самъ, а тутъ сестра родная пляшетъ… и тутъ мать, пьяная! Просто неподобно!

А должно быть и между этими безпутными, безобразными бывали люди, да и хорошіе люди.

— Надо охотника искать! говорилъ мнѣ настоящій мужикъ, мужикъ стоющій, т. е. мужикъ зажиточный; а почетность въ деревняхъ даромъ не достается, и ежели мужикъ пользуется почетностью, то эта почетность — вполнѣ заслуженная.

— Мнѣ не случалось слышать, чтобъ хорошій человѣкъ пошелъ своей охотой за чужую семью наемщикомъ въ солдаты.

— Бываетъ и хорошій человѣкъ: не нанялся бы въ солдаты, а нужда какая пришибетъ — не самъ онъ нанимается, нанимаетъ нужда его.

— А тебѣ и такихъ случалось видѣть?

— Да не знаю, какъ тебѣ и сказать: и видѣлъ, и нѣтъ. Возили мы барскую рожь во Мценскъ; заѣхали ночевать, а у нашего хозяина гость, тоже мужикъ. Пиръ такой идетъ!.. Во! Вдвоемъ за ночь четверть выдули: послали въ кабакъ взять четверть, а къ утру хоть бы опохмѣлиться осталось! Хорошо! Только видимъ: съ ними парень, такъ, лѣтъ двадцати пяти; онъ то и есть охотникъ. Чтожь ты думаешь? Не только, чтобы онъ за столъ сѣлъ, а въ избѣ то почесть не сидѣлъ; все на дворѣ стоялъ, а водки хоть бы тебѣ каплю въ ротъ взялъ! А лицо то такое жалостливое, да такое смутливое… За этимъ и присмотру никакого: — «Этотъ говоритъ хозяинъ, — не уйдетъ. Этотъ у меня не гуляетъ»! Стало быть этотъ былъ и путный, а вотъ нанялся же охотникомъ.

Вотъ единственный случай, въ которомъ наемщикъ былъ, по подозрѣнію, хорошимъ человѣкомъ. Повторяю, что о наемщикахъ я не знаю ни одной пѣсни, но добрыхъ молодцовъ народъ провожаетъ пѣсней до гробовой доски.

Поймаютъ молодца, скуютъ и станутъ чествовать. Никто на него не сердится, за нимъ нѣтъ никакой вины, а ежели и была — ему всякая вина отпустится; но куютъ не изъ сердцовъ, а изъ предосторожности, чтобъ не убѣжалъ. По этому отдатчикамъ въ обязанность становилось обычаемъ ублажать гожихъ: отдатчики должны хорошо кормить гожихъ, и почти всегда поить водкой. Но эти люди не предавались такому развратному разгулу, какъ наемщики, потому что не имѣли воли, а главное — у нихъ оставалась семья, родина, отъ которыхъ охотникъ добровольно отказывался.

Гожаго, сковавъ, сажали на пару лошадей и везли къ пріему въ городъ, въ которомъ находится рекрутское присутствіе. А на парѣ лошадей мужикъ ѣздитъ только въ одномъ еще случаѣ — на свадьбахъ. Это обстоятельство не упущено пѣснею:

Посадили меня, раздобраго молодца,

Въ козырныя сани,

Повезли то меня только разудалаго

Въ городъ — во губернью,

Привозили меня, раздобраго молодца,

Меня ко пріему.

Все, что поражаетъ человѣка при пріемѣ въ рекруты, высказано въ пѣснѣ со всѣми подробностями:

Привели меня, раздобраго молодца,

Меня ко пріему,

Раздѣвали меня, раздобраго молодца

До бѣлаго тѣла,

. . . . . . . . . . . . . .

Ставили меня, сиротинушку,

Въ казенную мѣру.

Какъ и стали они, меня сиротинушку,

Они стричь и брити…

Охъ, ужъ брейте вы мои кудерушки,

Брейте, не жалѣйте!

. . . . . . . . . . . . . .

Привезли то меня, сиротинушку,

Меня ко пріему,

Всѣ пріемщички ли на сиротинушку

Они вздивовались:

Да и гдѣжъ тотъ ли сиротинушка,

Гдѣ жъ онъ уродился?

Забрили лобъ — все еще не солдатъ, все еще онъ можетъ убѣжать, — съ бѣглеца взыску нѣту, пока присягу не принялъ на царскую службу. Народъ думалъ, что рекрутъ принималъ присягу на царскую службу только на 25 лѣтъ, а что послѣ 25 лѣтъ солдатъ воленъ идти на всѣ четыре стороны.

Пока не пригоняли молодаго рекрута къ присягѣ, всякій крестьянинъ помогалъ ему, когда тотъ задумывалъ бѣжать.

Забрили лобъ, пригнали къ присягѣ, и вотъ гонятъ молодыхъ солдатъ, —

А за ними идутъ матушки родныя;

Во слезахъ они пути-дороженьки не видятъ.

Какъ возговорятъ солдаты молодые:

Эхъ, вы матушки, вы матушки родныя,

Не наполнить вамъ синя моря слезами,

Не исходить-то вамъ сырой земли за нами!

А болѣе забубенныя головы прощались со своими разлапушками-сударушками:

Прощай, бабы, прощай дѣвки!

Намъ теперя не до васъ —

Во солдаты везутъ насъ!

Посмотримъ, какъ народъ смотрѣлъ на солдатское житье-бытье. Для этого я опятъ обращаюсь преимущественно къ народнымъ же пѣснямъ. Но при этомъ я долженъ оговориться. Есть два рода солдатскихъ пѣсенъ: однѣ, даже при поверхностномъ взглядѣ въ саномъ дѣлѣ, оказываются поддѣльными подъ народныя пѣсни; другія — чисто народныя.

Эти пѣсни почти не поются народомъ, а ежели и поются, то какъ пѣсни модныя и, разумѣется, болѣе полированнымъ людомъ, напр. фабричными.

Есть другія пѣсни, въ которыхъ говорятъ совершенно другое.

Мужикъ, поступая въ солдаты, начиналъ совершенно иную жизнь; все мѣнялось: образъ жизни, занятія, одежда, прическа. И надо сказать, что тогда многое было, какъ намъ кажется, не только лишнее, но иногда и вредное.

— Ныньче какая служба! говорилъ мнѣ отставной солдатъ еще до 1855 года. — Ныньче что за служба! Нѣтъ, послужили-бы по нашему! Это взять теперь хоть солдатскую одежду…

Въ эдакой то одеждѣ, да еще ученье, въ которыхъ рекрутъ не видалъ цѣли, да и какъ растолковать рекруту пользу учебнаго шага, пунктиковъ?

Пѣсенъ мало, разсказовъ же про прежнія ученія вы можете иного слышать, — лишь бы была у васъ охота. Старики солдаты, — разумѣется, отставные, — поразскажутъ вамъ.

Въ войнамъ до-Петровскаго времени народъ прилегалъ всей душой; простая цѣль тѣхъ войнъ была понятна народу. Надо бы было указать на самую старинную русскую военную пѣсню, на пѣсни про владиміровыхъ богатырей, и въ особенности, на пѣсню о Полку Егоровѣ, но я думаю, что и безъ этого можно обойтись. Мы возьмемъ лучше пѣсни про войны Московскаго царства. Какъ видно по этимъ пѣснямъ сердечное участіе народа въ этихъ войнахъ! По сборнику пѣсенъ И. В. Кирѣевскаго, а полагаю, что самая старинная пѣсня солдатская про куликовскую битву. Но этой пѣсни у меня нѣтъ подъ рукой, а ежели бы и была, я не имѣлъ бы права ее приводить. Не буду также ссылаться на пѣсню, записанную Желѣзновымъ про Рыжечку, хотя эти пѣсни и помогли бы мнѣ. Начнемъ съ пѣсенъ временъ Іоанна Грознаго. Пѣсня про взятіе Казани-города сохранилась въ народѣ во многихъ варіантахъ и но всѣмъ варіантамъ видно, что народъ съ участіемъ смотрѣлъ на эту войну, да и видѣлъ народъ достаточную причину самаго гнѣва Грознаго на Казань-городъ.

Они бѣлому царю всякое грубіянство оказываютъ,

Ухъ и вотъ тебѣ, бѣлый царь, Казань-городъ взятъ!

Оттого-то бѣлый царь разсердился, распылился на Казань-городъ.

Въ другихъ варіантахъ это обстоятельство разсказываетъ проза:

Что татары же по городу похаживали,

Что грозна-царя Ивана Васильевича поддразнивали[1].

Что и тутъ-то нашъ грозенъ царь прикручинился.

Царь Грозный велѣлъ подкопы подкопать подъ казанскія стѣны, велѣлъ пушкарямъ въ тѣ подкопы бочки зелья — пороху накласть и поставить двѣ зажженныя свѣчи, одну въ порохъ, чтобы произвести взрывъ, другую у царя, чтобъ видѣть, какъ скоро произойдетъ взрывъ. Сгорѣла свѣчка, стоявшая передъ царскимъ шатромъ, — а взрыва еще нѣтъ! Царь Грозный распалился на пушкарей:

Приказалъ грозный царь тѣхъ пушкарей казнить.

На счастье случился тутъ молодой пушкарь, что годами еще молодъ былъ, а разумомъ можетъ и постарше всѣхъ.

Этотъ пушкарь сказалъ царю:

Не прикажи казнить, прикажи слово вымолвить!

Въ тиши, въ погребу долго свѣчи теплятся,

На бую на вѣтру скоро свѣчи горятъ.

Не успѣлъ молодой пушкарь слово вымолвить, какъ взорвало всѣ стѣны Казанъ-города.

Этотъ пѣсенный разсказъ совершенно согласенъ съ офиціальнымъ разсказомъ лѣтописей. Стало быть всѣ знали, какъ шла осада, за что понадобилось такое скорое наказаніе, всѣ подробности этого дѣла. Къ самому царю, къ Грозному, да еще въ ту минуту, когда этотъ Грозный царь распалился, разгнѣвался, обратился молодой пушкарь съ совѣтомъ. Въ этой пѣснѣ видно участіе, которое принималъ въ дѣлѣ всякъ, даже молодой пушкарь.

Въ пѣснѣ про осаду Пскова Баторіемъ разсказано все, съ начала до конца; какъ началась война, отчего, какими путями шелъ король-собака на батюшку, на Опсковъ городъ; однимъ словомъ, вся псковская компанія эта разсказана одною пѣснею.

Копилъ то, копилъ король силушку,

Копилъ то онъ, собака, двѣнадцать лѣтъ;

Накопилъ то онъ силушки — смѣта нѣтъ.

Мало, смѣты нѣтъ, сорокъ тысячъ полковъ.

Накопимши онъ силы — на Русь пошелъ;

Онъ на Русь пошелъ, на три города,

На три города, на три стольные:

На первый на городъ на Полоцкій,

На другой то городъ — Велики-Луки,

На третій, на батюшку на Опсковъ градъ.

Онъ и Полоцкій городъ мимоходомъ взялъ,

А Велики-Луки онъ насквозь прошелъ;

Подходитъ онъ подъ батюшку, подъ Опсковъ градъ,

Становился, собака, въ зеленыхъ лугахъ,

Садился онъ, собака, на золотъ стулъ,

Смекалъ то онъ силушку по три дня,

По три дня и по четыре:

Много ли силушка убыла,

А много ли силушки прибыло?

Убыло силушки сорокъ ротъ,

А прибыло силушки сорокъ полковъ.

Тутъ же онъ, собака, возрадуется:

— Охъ, вы гой еси, мои скорые хожатели,

Скорые хожатели и скорые поспѣшатели!

Мечитесь скоро въ зелевые луга,

Въ зеленые луга государевы… [2]

Бери свово коня Бахмута,

Поѣзжай во батюшку во Опсковъ-градъ:

Во городъ въѣзжай, не спрашивай,

Ко двору подъѣзжай, — не докладывай,

Во палата входи — не бей челомъ;

Клади ярлыки на дубовы столы,

За столами сидитъ воевода царевъ

Карамышевъ, Семенъ Константиновичъ.

— Охъ, ти гой еси воевода царевъ,

Карамышевъ, Семенъ Константиновичъ!

Отдай городъ Опсковъ безъ бою,

Безъ бою и безъ драки великія,

Безъ того угодовія смертнаго!

Я на первомъ часу возьму Опскопъ градъ,

На другіемъ часу стану чнстити,

На третьемъ часу стану столъ становнть,

Стану пить, веселиться, прохладиться,

Князей твоихъ бояръ всѣхъ въ половъ поберу,

Донскихъ казаковъ всѣхъ подъ мечъ преклоню,

Я тебя, воевода, казнить буду! —

Возговоритъ воевода царевъ

Карамышевъ, Семенъ Константиновичъ:

— Блуденъ сынъ король съ королевичемъ,

Съ паномъ гетманомъ Ходкевичемъ,

И съ воинскимъ конемъ Вороновичемъ!

Не отдамъ я тебѣ города безъ боя,

Безъ боя и безъ драки великія,

И безъ того уголовія смертнаго!

Какъ съ вечера солдаты причащалися,

Со полуночи ружья чистили.

По бѣлой зорѣ, какъ куры пропѣли,

Не туча съ тучей соходилася,

Не зоря съ зорей сомыкалася,

Соходилася два войска, два великія,

Бѣлаго царя съ королевскимъ.

Тутъ ѣздитъ разъѣзжаетъ удалой добрый молодецъ,

Еще то ли воевода царевъ,

Карамышевъ, Семенъ Константиновичъ:

Кому у насъ на бою, братцы, божья помощь?

Помогъ богъ воеводѣ Московскому,

Карамышеву, Семену Константиновичу,

Добилъ силу королевскую:

Всѣхъ латничковъ, сиповщичковъ,

Кольчухничковъ, барабанщичковъ;

Насилу король самтретей убѣжалъ.

Бѣгучи онъ, собака, заклинается:

— Не дай, боже, мнѣ въ Руси бывать!

Ни дѣтямъ моихъ и не внучатамъ!

И ни внучатамъ, и ни правнучатахъ!

Про пѣсни временъ самозванщины, про Скопина-Шуйскаго, должно тоже сказать: и въ этихъ пѣсняхъ видно народное участіе во всѣхъ дѣлахъ; они всякому были извѣстны, всякъ стоялъ за ту сторону, гдѣ омъ видѣлъ, по своему, сторону правую.

Теперь, какъ мной уже сказано въ началѣ, военная служба совершенно измѣнила характеръ; лучшимъ доказательствомъ тому служитъ добровольное поступленіе на службу многихъ охотниковъ. Въ самомъ дѣлѣ, народъ уже хорошо сознаетъ преимущества нынѣшней службы, но не можетъ вдругъ отдѣлаться отъ прежнихъ своихъ воззрѣній; ему все кажется еще, что это хорошее случайно можетъ измѣниться. Но придетъ время, даже можетъ быть скоро, когда онъ убѣдится, что улучшенія въ военной службѣ прочны, и что довѣрять имъ онъ можетъ вполнѣ. Мнѣ случалось слышать не мало солдатскихъ бесѣдъ, изъ которыхъ видно, что сдѣланныя въ ихъ быту улучшенія они хорошо сознаютъ.

1864

Примечания

1

Этому стиху есть ж еще варіантъ, неудобный для печати. Авт.

2

Здѣсь долженъ быть пропускъ. Авт.

Content

П. И. ЯКУШКИНА
ПРЕЖНЯЯ РЕКРУТЧИНА И СОЛДАТСКАЯ ЖИЗНЬ

ПО ПѢСНЯМЪ

Примечания