Н. А. Лейкинъ

ВЪ ЦАРСТВѢ ГЛИНЫ и ОГНЯ

РОМАНЪ

I

Воскресенье. На кирпичномъ заводѣ купца Поеремина не работаютъ. Время за полдень; рабочіе, пообѣдавъ, цѣлой массой высыпали за ворота на берегъ рѣки, на которой расположенъ заводъ. Тутъ и «земляники», тутъ и «порядовщики» съ «порядовщицами», тутъ и печники, состоящіе при печахъ, тутъ и обжигалы, однимъ словомъ — всѣ чины завода. Есть даже дѣти, мальчики лѣтъ двѣнадцати, служащіе погонщиками лошадей при мельницахъ, на которыхъ размалываютъ глину. Женщинъ добрая четверть. Есть молодыя, есть и старыя. Шумъ, говоръ, слышится сочная трехэтажная ругань, переливающаяся на всѣ лады, склоняемая и спрягаемая во всѣхъ падежахъ, временахъ и залогахъ. Пестрѣютъ ситцевыя рубашки рабочихъ и яркія платья женщинъ. Большинство мужчинъ въ сапогахъ и опоркахъ, но есть и лапти. Въ лаптяхъ въ большинствѣ случаевъ земляники, уроженцы Витебской губерніи. На нихъ виднѣются и пестрядинныя рубахи, и сермяжные армяки; большинство-же рабочихъ въ жилеткахъ поверхъ ситцевыхъ рубахъ или въ «спиньжакахъ». Передъ заводомъ, густо насорено подсолнухами… Гудятъ двѣ гармоніи въ разныхъ мѣстахъ и производятъ рѣжущій уши диссонансъ. Слышна пьяная пѣсня въ одной сторонѣ, въ другой сторонѣ танцуютъ французскую кадриль, танцуютъ больше женщины съ женщинами, а мужчины стоятъ и смотрятъ, время отъ времени отпуская сальныя остроты насчетъ танцующихъ, но женщины этимъ отнюдь не смущаются. Вотъ протащили на дворъ четвертную бутыль съ водкой, и пять человѣкъ бѣгутъ сзади. Отъ группы танцующихъ отдѣляется замасленный картузъ съ надорваннымъ козырькомъ.

— Братцы! Примите меня въ компанію, говоритъ онъ бѣгущимъ.

— Нѣтъ, нѣтъ. Насъ достаточно, насъ и то шесть человѣкъ на четверть, отвѣчаютъ ему. — Мы новгородскіе, мы въ своей компаніи. Иди къ своимъ новоторжцамъ. Вонъ новоторы тоже на четверть сбираютъ.

— Ноаоторы — воры и ихъ не прошу къ нашему шалашу! восторженно взвизгиваетъ кто-то со двора и радостно взвизгиваетъ:- эхъ, загуляла ты, ежова голова!

— Братцы! Только чуръ дѣлить водку поровну, а не по намеднишнему! слышится второй голосъ.

— Кто въ кабакъ бѣгалъ, тому полъ-стакана прибавки. Надо-же что-нибудь за работу, замѣчаетъ кто-то.

Среди диссонансовъ гармоники около танцующихъ кадриль выясняются звуки «Чижика».

— Руки въ боки, ноги врозь… Что за дама! Хоть ты брось! напѣваетъ кто-то изъ смотрящихъ на танцующихъ.

— Машенька! Вы пятками лягаете, а не крѣпко нажимаете! слышится возгласъ. — Вотъ какъ надо.

Раздается пронзительный женскій визгъ и танцы прерываются.

— Послушайте… Ежели вы не перестанете хвататься, мы скажемъ нашимъ новоладожскимъ, и они намнутъ вамъ бока, урезониваетъ второй женскій голосъ.

— О?! Что намъ ваши новоладожскіе! Нашихъ крестецкихъ здѣсь тоже достаточно. За себя постоимъ!.. угрожаетъ мужской голосъ.

— Плюнь, Машка, плюнь ему въ харю! Что съ нимъ разговаривать! успокаиваетъ третья женщина. — Танцуйте, дѣвушки, четвертую фигуру. Ихъ, нахальниковъ, не переспоришь. Они ужъ извѣстные…

— «Дайте ножикъ, дайте вилку, я зарѣжу маво милку»… поетъ пьяный голосъ и вдругъ прерываетъ:- Васька! Купи у меня платокъ. Вчера у татарина купилъ новый платокъ, а на кой онъ мнѣ шутъ? Выпить хочется.

— Нѣтъ, что-же это, помилуйте!.. разсуждаетъ какая-то пожилая женщина. — Съ этимъ крестецкимъ просто сладу нѣтъ…

— Солдатъ… Ничего не подѣлаешь. Всѣ ужъ солдаты такіе… слышится возраженіе.

— Нѣтъ, надо, непремѣнно надо попросить нашихъ новоладожскихъ мужиковъ, чтобы ему печенки отбили.

— Не станутъ! Онъ грамотный, и новоладожскимъ нынче письма въ деревню писалъ.

На скамеечкѣ за воротами сидитъ молодой парень въ бѣлой холщевой рубахѣ и новыхъ желтыхъ несмазанныхъ еще сапогахъ и лущитъ подсолнухи. Парень безусъ, бѣлокуръ, робокъ, глаза какъ-бы испуганные. Около него трется въ линючей ситцевой рубахѣ и въ опоркахъ на босую ногу парень постарше, черный какъ жукъ, полупьяный, съ опухшимъ лицомъ и подбитымъ глазомъ.

— Назвался груздемъ, такъ ужъ полѣзай въ кузовъ. Ау, братъ… Поступилъ на заводъ, такъ нечего отъ заводскихъ отставать, а долженъ компанію съ ними водить, говоритъ заплетающимся языкомъ черный парень. — Чего ты подсолнухи-то жрешь! Брось! Это бабья снѣдь. Отдай вонъ Машкѣ или Грушкѣ — онѣ тебѣ спасибо скажутъ. А ты долженъ сороковку купить, самъ выпить и товарища угостить.

Бѣлокурый парень глядитъ въ землю и молчитъ.

— Ты на заводъ-то поступилъ, такъ хоть-бы окрупенилъ кого виномъ, продолжаетъ черный парень. — Ни крупинки вина никому отъ тебя не досталось. А у насъ такое положеніе, что какъ новикъ вступаетъ — сейчасъ товарищевъ поитъ. Это ужь самоё малое, что четверть ставятъ. А ты — ничего.

— Знаю. Но тогда денегъ не было. Я на заводъ-то пришелъ голодный, а не токма что деньги. Радъ былъ, что до хозяйскихъ харчей дорвался, бормочетъ бѣлокурый парень.

— А когда расчетъ получилъ, отчего четвертухи товарищамъ не поставилъ? У насъ, братъ, за это бьютъ, больно бьютъ, всю душу вышибаютъ, а тебя помиловали.

— Я расчетъ въ деревню послалъ. У насъ въ деревнѣ нынче страсти Божіи… Все погорѣло. Хлѣба ни крошки… Работы нѣтъ. Отецъ съ матерью отписываютъ, что хоть суму надѣвай да въ кусочки или.

— Это, братъ, въ расчетъ не входитъ. Товарищамъ на это наплевать. А вчера второй расчетъ получилъ, такъ отчего вина не поставилъ? Да брось ты подсолнухи, анафема треклятая!

Черный парень ударилъ бѣлокураго по рукамъ и вышибъ зерна. Тотъ наклонился, спокойно сталъ ихъ поднимать и отвѣчалъ:

— На второй расчетъ, ты самъ знаешь, я вотъ эти сапоги купилъ. У меня сапогъ не было, въ лаптяхъ пришелъ на заводъ.

— Я самъ, братъ, безъ сапогъ. Эво въ какихъ калошахъ щеголяю! проговорилъ черный парень и сбросилъ съ ноги опорокъ. — Прежде чѣмъ сапоги справлять, ты товарищамъ вина купи. Это твоя обязанность.

— Да вѣдь я и такъ тебѣ вчера стаканчикъ поднесъ, когда въ заведеніи сапоги спрыскивалъ.

— Что стаканчикъ! Ты угости основательно. Веди меня сейчасъ въ трактиръ и покупай сороковку, а то подговорю нашихъ товарищей и они у тебя всѣ ребра пересчитаютъ.

— Да съ какой стати? Ты нѣшто товарищъ? Я земляникъ, а ты порядовщикъ, я витебскій, а ты тверской.

— Эхъ! И это еще заводскій разговариваетъ! Не заводскій ты, а нюня. Настоящій заводскій, коли на заводѣ живетъ, всѣхъ рабочихъ за товарищей считаетъ. Пойдемъ, покупай сороковку!

Черный парень схватилъ бѣлокураго и стащилъ его съ скамейки. Тотъ упирался.

— Нѣ… Денегъ нѣтъ, говорилъ онъ.

— Врешь. Самъ видѣлъ, какъ ты давеча три двугривенныхъ вынималъ. Ставь сороковку. Хуже вѣдь будетъ, какъ съ отбитыми боками станешь валяться. Прикащикъ за прогулъ штрафъ напишетъ.

Бѣлокураго парня черный парень уже тащилъ подъ руку.

— Не могу я пить. И такъ со вчерашняго, послѣ того, какъ сапоги спрыскивалъ, башка трещитъ.

— Это-то и хорошо. Тутъ-то и похмеляться надо. У меня у самого такъ трещитъ, что и на свѣтъ-бы не глядѣлъ. А опохмелимся — полегчаетъ. Иди, иди… Хоть по стаканчику выпьемъ, и то ладно.

— Да брысь ты! Ну, чего ты присталъ! Я смирно сидѣлъ и никого не трогалъ, отбивался парень. Дай на дѣвокъ-то посмотрѣть. Я на дѣвокъ смотрю, какъ онѣ танцуютъ.

— Съ дѣвками заниматься хочешь, такъ тамъ въ трактирѣ Дунька съ Матрешкой сидятъ. Тамъ въ трактирѣ съ ихней сестрой заниматься сподручнѣе. Пивкомъ ихъ попотчуешь.

И черный парень насильно потащилъ бѣлокураго парня въ трактиръ.

II

— Держите! Держите его, мерзавца! Платокъ! Двугривенный! доносится со двора, изъ-за забора визгливый женскій голосъ.

Черезъ калитку на берегъ рѣки выскакиваетъ рослый тощій человѣкъ въ неопоясанной рубашкѣ и рваныхъ шароварахъ, босой, съ непокрытой всклокоченной головой, и бѣжитъ по дорогѣ.

Сзади его появляется молодая баба въ розовомъ ситцевомъ платьѣ, сборки юбки котораго оторваны, и несется слѣдомъ за рослымъ человѣкомъ. Рослый человѣкъ хоть и покачивается на ногахъ, но бѣжить крупными размашистыми шагами. Баба еле успѣваетъ за нимъ. Стоящіе на дорогѣ и идущіе имъ навстрѣчу рабочіе разступаются и съ улыбкой смотрятъ на сцену бѣгства.

— Голубчики вы мои! Ангелы! Да схватите вы его, черта косматаго! Вѣдь платокъ мой и двугривенный утащилъ! продолжаетъ вопить баба, но тщетно: рослаго человѣка никто и не думаетъ останавливать.

— А зачѣмъ тебя съ нимъ чортъ свелъ? Теперь свои собаки… Свои собаки грызутся — чужая не приставай! замѣчаетъ кто-то съ хохотомъ.

— Воровать! Что-же это такое!.. У товарищевъ воровать! Платокъ семь гривенъ, а въ платкѣ двугривенный, задыхаясь, вопитъ баба, не отставая отъ рослаго человѣка.

— Сверкай пятками, Панфилъ! Сверкай, а то наскочитъ и отниметъ! одобрительно кричитъ рослому человѣку какой-то рабочій съ гармоніей.

Баба начинаетъ настигать. Рослый человѣкъ останавливается и обертывается къ бабѣ лицомъ. Видъ его грозенъ. Лицо перекосившись. Изъ-за пазухи его рубахи торчитъ кончикъ яркаго шелковаго платка. Держа лѣвую руку на груди, правой рослый человѣкъ замахивается. Не взирая на это, баба все-таки наскакиваетъ на него и пробуетъ ухватиться: за кончикъ платка, но вотъ сильный ударъ по лицу, толчокъ въ грудь — и баба падаетъ, визжа:

— Убилъ, убилъ, мерзавецъ! Православные! Что же это такое! Никто и заступиться не хочетъ супротивъ разбойника!

Сдѣлавъ свое дѣло, рослый человѣкъ снова пускается въ бѣгство. Баба, держась за окровавленный носъ, начинаетъ подниматься съ земли. Нѣсколько рабочихъ окружаютъ ее. Подходятъ и двѣ женщины.

— Ангелки вы мои, вѣдь всю требуху мою онъ, подлецъ, пропилъ! повѣствуетъ она, воя. — Станешь ему говорить, а онъ: «ты, говоритъ, моя, и вся требуха твоя моя». Да какая-же я его, косматый онъ лѣшій! Я боровичская, а онъ изъ хохлацкой земли солдатъ.

— Любовь промежду себя водите, такъ ужъ ау, братъ! замѣчаетъ бабѣ какой-то тщедушный мужиченко съ рѣденькой бородкой. — Коли любовь водите, то понятное дѣло, что и ты его, и деньги твои тоже его.

— Да какая любовь, что ты! Давнымъ-давно ужъ наша любовь-то и разошлась съ нимъ, а я и сама не знаю, какую такую онъ имѣетъ собственную праву надо мной тиранствовать и добро мое отнимать. Давно ужъ я наплевала на него, пьяницу, съ Петрова поста наплевала.

— Ты-то наплевала, да онъ-то не наплевалъ.

— Много утащилъ? участливо спрашиваютъ женщины.

— Платокъ, платокъ… Новый матерчатый платокъ и въ платкѣ двугривенный завязанъ. Голубушки мои! Ну, что-жъ это такое, помилуйте! У ничѣмъ невинной женщины, которая давно на него наплевала, и вдругъ платокъ воровать! всплескиваетъ руками баба. — А вы, лупоглазые пьяницы, стоите и хоть-бы кто изъ васъ заступился за. меня, несчастную, обращается она къ мущинамъ. — А еще одинъ изъ васъ тоже боровицкій, землякомъ приходится.

— Ты про меня? откликается тщедушный мужиченка. — Врешь, я — крестецкій.

— Все равно, нашъ новгородскій, стало быть, настоящій землякъ. Земляки-то, смотри-ка, какъ другъ за друга… Вотъ ужъ витебскимъ земляникамъ надо чести приписать. Хоть поляками они называются, а куда какъ другъ за дружку стоятъ! Матерчатый платокъ полосатый дьяволъ у женщины сперъ на глазахъ у всѣхъ, и хоть-бы кто заступился!

— Зачѣмъ я буду заступаться? Я съ нимъ товарищъ. Я у одного шатра работаю, а онъ у другаго, со мной рядомъ. Я вотъ сейчасъ пойду за нимъ въ трактиръ — онъ меня и попотчуетъ на твой платокъ, коварно улыбаясь, поясняетъ тщедушный мужиченко и дѣйствительно направляется вслѣдъ за рослымъ человѣкомъ.

Двое другихъ заводскихъ тоже не выдерживаютъ искушенія попробовать угоститься на чужой счетъ и тоже поворачиваютъ стопы свои по направленію къ трактиру.

— Недорого вещь человѣку досталась, такъ ужъ и для товарищевъ стаканчика не пожалѣетъ, бормочетъ одинъ изъ нихъ.

Баба продолжаетъ выть.

— Утри дурло-то хоть рукавомъ. Въ кровь вѣдь расшибъ, говорятъ ей женщины.

— Еще милость Божья, свѣтики, что я сапоги свои новые надѣла, а то-бы и ихъ Митькой звали и ихъ слизнулъ-бы! плачется баба. — И съ чего человѣкъ пристаетъ! Ума приложить не могу, съ чего онъ пристаетъ.

— Не зачѣмъ было связываться, укоризненно замѣчаетъ ей пожилая женщина.

— Эхъ, милая дѣвушка! Вѣдь сердце не камень, а наша сестра слаба, отвѣчаетъ баба. — Сначала-то онъ мнѣ путевымъ показался, въ сиротствѣ меня приласкалъ, миткалю даже на рубаху подарилъ, а потомъ какъ началъ теребить, такъ просто неудержимо. Что ни заработаю — отниметъ и пропьетъ. Подушку и ту, извергъ, пропилъ… Въ деревню я нонѣ на зиму не поѣду, потому такъ расчитываю, чтобъ мнѣ послѣ Покрова въ мамки въ Питерѣ идти. Тятенька такъ отписываетъ изъ деревни, что «коли пришлешь пятнадцать рублевъ въ домъ, то я тебѣ новый годовой паспортъ вышлю». А какъ я теперь пятнадцать рублевъ пошлю, коли этотъ подлецъ всей требухи меня лищилъ. Вотъ двадцать-то тысячь кирпичей я приказчику сдала, а гдѣ онѣ — деньги? Всѣ до капельки въ Амосовскомъ кабакѣ. Только платокъ матерчатый и успѣла купить себѣ, а онъ, чтобъ ему ни дна, ни покрышки, сегодня ужъ и послѣдній платокъ стянулъ.

— Да брось ты Панфила-то. Ну, что онъ тебѣ? совѣтуютъ женщины.

— Бросила, красавицы мои, давно бросила. Неужто вы не вѣрите, что бросила?.. Присягу готова принять, что бросила, землю съѣмъ, что бросила, да что-жъ, коли онъ такой сибирный человѣкъ, что ни чему не внимаетъ.

— Это, значитъ, онъ по старой памяти?

— Вотъ-вотъ… Прежде, съ начала лѣта — это точно, что промежъ насъ грѣхъ былъ, а теперь ужъ я давнымъ-давно на него наплевала. Я ему говорю: «какую, говорю, ты имѣешь надо мной праву»? А онъ: «мое, говоритъ, дѣло». Ну, вотъ просто обуялъ, обуялъ совсѣмъ!..

— Ты дѣвушка будешь, что-ли?

— Дѣвушка, дѣвушка, милыя. Трое насъ дочерей у тятеньки, такъ тятенька двоихъ по паспорту отпускаетъ. Сестра въ Питерѣ на извозчичьемъ дворѣ въ маткахъ живетъ, а я по веснѣ въ полольщицахъ на огороды ходила, а потомъ вотъ сюда на заводъ пристала. Пристала и попала въ бѣду. Истинная бѣда! А что дальше будетъ — я ума не приложу. Вѣдь этотъ Панфилъ каждую копѣйку у меня послѣ этого отнять можетъ.

— А ты не давай, научаетъ пожилая чернобровая женщина въ коричневомъ платкѣ на головѣ.

— Да какъ тутъ не отдашь-то? Вотъ и не отдавала, а видите, какое сейчасъ происшествіе было.

— На другой-бы заводъ тебѣ перейти, что-ли? совѣтуетъ рябая рыжая женщина…

— А книжка-то расчетная? Въ расчетной книжкѣ прямо сказано, чтобы до Александрова дня я на здѣшнемъ заводѣ работала. Не отпустятъ, расчета не дадутъ, судиться будутъ, — отвѣчаетъ баба.

— Попроси приказчика, поклонись ему. Авось освободитъ, а ты на другой заводъ. А то что-жъ это такое, коли съ человѣкомъ сладу нѣтъ!

— Совсѣмъ сладу нѣтъ. Ужасти какой человѣкъ пронзительный! Вотъ ужъ правду хохолъ. И всѣ, говорятъ, они, хохлы, таковы.

— Ежели приказчикъ и освободитъ съ этого завода, то все она себѣ на другомъ заводѣ теперь мѣста не найдетъ. Не возьмутъ. Куда теперь съ порядовщицами-то?.. Работы на заводахъ скоро окончатся. Вѣдь ужъ люди говорятъ, первый Спасъ на дворѣ, обсуждаетъ положеніе товарки третья женщина.

— Не возьмутъ, не возьмутъ. И то не возьмутъ, соглашается рябая женщина. — Гдѣ теперь на заводъ взять новаго человѣка!

— Грѣхи! Совсѣмъ грѣхи! вздыхаетъ баба. — Одно остается, что никакихъ денегъ изъ конторы за заработку не брать, а приказчика просить, чтобы онъ самъ пятнадцать рублевъ въ деревню тятенькѣ выслалъ. Мнѣ пуще всего паспортъ, чтобъ послѣ Покрова въ мамки поступить. Въ мамкахъ, милушки, выгодно. У насъ изъ нашего мѣста одна дѣвушка въ мамкахъ жила, такъ цѣлое приданое послѣ ребенка себѣ получила. Отъ одежи два сундука ломились. И перину, и подушки, и одѣяло, и наволочки съ простынями, — все, все получила. Вотъ и мнѣ хочется въ мамкахъ около господъ пообмыться и пообшиться, а то вѣдь у меня, душенька, никакой одежонки нѣтъ. Живу, живу, работаю, работало, руки какъ подушки вспухли и отъ сырой глины растрескались, а ничего у меня нѣтъ. Все подлецъ слопалъ! закончила баба, подняла подолъ платья и стала утирать заплаканные глаза.

— Конечно-же, не бери денегъ изъ конторы и попроси приказчика, чтобы онъ ихъ въ деревню на паспортъ выслалъ, согласились другія женщины.

А у воротъ завода попрежнему гудѣла гармонія, наигрывая «Чижика», попрежнему четыре женскія пары выплясывали французскую кадриль, а въ сторонѣ отъ нкхъ, подъ ту-же музыку, три пьяные мужика, притаптывая ногами, выдѣлывали «дробь» русскаго казачка.

Поодаль на землѣ лежалъ какой-то совсѣмъ уже пьяный рабочій, барахтался и съ какимъ-то стономъ кричалъ «караулъ», хотя его никто и не думалъ трогать.

III

Къ вечеру шумъ около кирпичнаго завода еще болѣе усилился. Пьяныхъ все прибывало и прибывало; гармоніи гудѣли уже такъ, что ничего не выходило. Пьяная пѣсня раздавалась уже въ десяткѣ мѣстъ. Пѣли въ одиночку и никто никого не слушалъ. Голоса осипли. Ругань висѣла въ воздухѣ. Ругались и женщины, откинувъ всякую стыдливость. Кадриль все еще продолжалась. Пары вертѣлись, какъ куколки на шарманкѣ, хотя уже были далеко нетверды на ногахъ. Въ 8 часовъ прозвонили на заводѣ къ ужину, но къ ужину немногіе явились. Водка отшибла апетитъ. Многіе изъ относительно трезвыхъ ради праздничнаго дня позаправились уже въ трактирѣ ситникомъ съ колбасой или ветчинону ситнымъ пирогомъ съ рисомъ, купленнымъ въ лавочкѣ и ихъ ужъ не тянуло къ артельному котлу щей изъ ржавой солонины и къ солодовому хлѣбу. Въ полномъ составѣ пришла ужинать только смѣна рабочихъ отъ обжигательной печи или отъ «берлинки», какъ ее называютъ. Печь работаетъ и день, и ночь и въ будни, и въ праздникъ. Жерла ея или камеры, гдѣ «сидитъ» обжигаемый кирпичъ, потухаютъ только тогда, когда кирпичъ обожженъ, но онѣ потухаютъ по очереди, и всегда какая-нибудь камера пылаетъ скрытымъ подъ чугунными вьюшками огненнымъ адомъ, всегда дымится легкимъ дымкомъ высокая, упирающаяся въ небо, красная кирпичная труба обжигательной печи. Около этой печи всегда нѣсколько человѣкъ рабочихъ, работающихъ по смѣнѣ. Тутъ всегда обжигало, всегда пять-шесть человѣкъ, подвозящихъ на тачкахъ дрова. Рабочіе отъ печи явились, однако, къ ужину далеко послѣ звонка. Назначенные на смѣну ихъ другіе рабочіе приходили къ печи поодиночкѣ и задержали ихъ на работѣ. Какъ ни старался прикащикъ завода сохранить эту ночную смѣну рабочихъ трезвыми, ему это удалось только въ слабой степени. Ночная смѣна была полупьяна. Обжигало, молодой человѣкъ лѣтъ двадцати пяти, съ маленькой бѣлокурой бородкой, съ серебряной серьгой въ ухѣ, въ высокихъ охотничьихъ сапогахъ, въ кожанномъ картузѣ и въ красной кумачевой рубахѣ, запрятанной въ брюки, выругался, что долго не шли ихъ смѣнять, и сдалъ свой постъ старику-обжигалѣ, пришедшему медленно къ печи, шагъ за шагомъ, и курящему трубку-носогрѣйку. Старикъ, разумѣется, не остался въ долгу и въ свою очередь выругался. Старикъ-обжигало одѣтъ былъ также, какъ и молодой обжигало, съ тою только разницею, что на немъ поверхъ рубахи была надѣта ветхая кожанная куртка, которую онъ тотчасъ-же и сбросилъ съ себя, какъ пришелъ подъ печной шатеръ и взобрался на камеры.

Смѣна свершилась. Молодой обжигало накинулъ на плечи пиджакъ и вышелъ изъ-подъ печнаго шатра. Лицо его было красно и покрыто пятнами печной сажи и копоти, потъ съ него лилъ градомъ, рубашка была мокра. Выйдя за шатеръ, онъ остановился и потянулъ въ себя полной грудью свѣжій воздухъ, досталъ изъ кармана платокъ и сталъ отирать имъ лицо. На обжигалу вѣяло пріятнымъ вечернимъ холодкомъ. Онъ то и дѣло потрясалъ на груди рубаху, стараясь ее высушить. Постоявъ немного и отдышавшись свѣжимъ воздухомъ, онъ закурилъ папироску и тихо направился къ жилымъ постройкамъ завода. Вечеръ былъ прелестный. Рѣка была гладка какъ стекло. Большимъ красно-золотымъ шаромъ садилось солнце за рѣкой, опускаясь за деревья и покосившіяся ветхія избы. Около жилыхъ заводскихъ построекъ, у воротъ все еще шло пьяное праздничное ликованье. Свѣжему трезвому человѣку показалось оно какимъ-то адомъ, хотя онъ уже и привыкъ къ этой обстановкѣ и шелъ отъ огненнаго ада. Пьяныхъ все еще прибывало. Шатаясь брели они изъ трактира домой, пропивъ всѣ имѣвшіяся у нихъ деньги. Нѣкоторыхъ пьяныхъ вели и тащили менѣе пьяные товарищи. Были и такіе, которые, не будучи въ состояніи идти, упали и спали въ сторонѣ отъ дороги: Въ одной изъ группъ возвращавшихся домой пьяныхъ рабочихъ слышался восторженный возгласъ:

— Вотъ новоладожскіе молодцы! Совсѣмъ молодцы, колъ имъ въ горло! Это заводскіе, настоящіе заводскіе! Они знаютъ, какъ надо пить. Пили въ складчину, и семь рублевъ пропили. Мелкой посудой и не спрашивали, а все: «четверть! четверть!» Дядя Пантелей! Слышь! Новоладожскіе семь рублевъ пропили. Одиннадцать человѣкъ сложились и семь рублевъ пропили. Полтину на закуску, а шесть съ полтиной копѣечку въ копѣечку пропили. Дядя Пантелей!

Но дядя Пантелей ничего не понималъ. Въ опоркахъ, въ картузѣ, надѣтомъ козырькомъ на бокъ, онъ брелъ, покачиваясь изъ стороны въ сторону, м. бормоталъ себѣ что-то подъ носъ, безсмысленно пуча глаза и оснащая свое бормотанье ругательствами.

Возвращались изъ трактира и пьяныя и полупьяныя женщины, даже дѣвушки. Кто пѣлъ пѣсни, кто переругивался другъ съ дружкой. Показалась совсѣмъ пьяная старуха, растрепанная, мокрая, очевидно упавшая гдѣ-нибудь на берегу въ рѣку. За ней бѣжали ребятишки и дразнили ее, дергая ее за мокрое платье. Вода буквально лила съ нея. Старуха отбивалась отъ мальчишекъ, оборачивалась, стараясь ухватить котораго-нибудь изъ нихъ за волосы, но мальчишки съ звонкимъ смѣхомъ увертывались.

Показались двѣ дѣвушки, Дунька и Матрешка, заводскія сердцеѣдки, изъ-за которыхъ много было дракъ на заводѣ, обѣ молоденькія, обѣ хорошенькія, обѣ полупьяныя. Онѣ также шли изъ трактира. Дунька была брюнетка, маленькая, полненькая, но хорошо сложенная, съ красивыми большими глазами и тяжелой косой. Матрешка была блондинка, рослая, плотная, круглолицая, съ широкими плечами и бедрами и румянцемъ во всю щеку — типъ русской деревенской красоты. Дунька даже слегка покачивалась, держа въ рукѣ тюрюкъ изъ сѣрой бумаги, и, вынимая оттуда мятные круглые пряники, жевала ихъ. Матрешка пѣла пѣсню и махала платкомъ все еще продолжавшимъ танцовать около заводскихъ воротъ французскую кадриль. Дунька очень нравилась молодому обжигалѣ, но мало обращала на него вниманія, такъ какъ этотъ обжигало былъ человѣкъ трезвый, водки совсѣмъ не пилъ и въ трактиръ ходилъ рѣдко, гдѣ сама Дунька положительно каждый праздникъ присутствовала съ своими обожателями и угощалась на ихъ счетъ пивомъ и вишневой наливкой. Дунька была одѣта на городской манеръ, въ свѣтло-синее шерстяное платье, новое, хотя и запятнанное при угощеніяхъ, въ шерстяной цвѣтными букетами по темному фону платокъ на плечахъ, и имѣла красную ленточку въ волосахъ. Матрешка была въ ситцевомъ розовомъ платъѣ, сшитомъ на деревенскій манеръ, съ узкой и короткой юбкой и съ широкой кофточкой, а на головѣ имѣла шелковый яркій платокъ. Короткая юбка Матрешки давала возможность видѣть ноги ея съ широкими ступнями, обутыя въ сѣрые чулки и кожанные полусапожки грубой работы. Дунька была въ относительно франтовыхъ башмакахъ съ каблуками и виднѣлись даже розовые чулки.

Обжигало, завидя Дуньку и Матрешку, вспыхнулъ, встрепенулся, надѣлъ, до сего времени только накинутый на плечи, пиджакъ въ рукава и, застегнувшись, направился къ дѣвушкамъ. Поровнявшись съ ними, онъ снялъ картузъ и учтиво поклонился. Дунька кинула ему въ лицо огрызкомъ пряника и, не отвѣчая на поклонъ, спросила:

— Не опять-ли съ глупыми наставленіями? Въ такомъ разѣ, пожалуйста, подальше отъ нашей сестры.

Обжигало промолчалъ, тяжело вздохнулъ и пошелъ съ ней рядомъ.

IV

— Зачѣмъ-же вы это вернулись? Вѣдь вы въ ту сторону шли. Куда шли, туда и идите, сказала Дунька, помолчавъ.

— Я никуда не шелъ. Я увидѣлъ васъ и отправился вамъ на встрѣчу, а теперь хочу около васъ пройтись. Васъ провожаю, отвѣчалъ молодой обжигало.

— Некуда и провожать, потому мы уже домой пришли.

— Въ такомъ разѣ я здѣсь около васъ побуду.

— Не больно-то интересный кавалеръ.

— Дунечка! Зачѣмъ такъ?.. Я къ вамъ всей душой… Я вотъ сейчасъ только смѣнился отъ камеръ съ работы, шелъ ужинать; увидалъ васъ и душа моя застремилась къ вамъ, такъ что даже и объ ужинѣ забылъ.

— Зачѣмъ-же у васъ такая короткая память, что вы объ ужинѣ забываете?

— Лицезрѣніемъ васъ хочу насладиться.

— О?! Много отъ васъ разговору, а толку мало.

— Какой-же вамъ толкъ нужно, Дунечка? Толку много, во вы сами не хотите. Я питаю къ вамъ чувства, а вы на меня и вниманія не обращаете, говорилъ обжигало, стоя около Дуньки и Матрешки у воротъ завода.

— Врете, врете. Никакихъ у васъ чувствъ нѣтъ! Говорите о чувствахъ, а сами хоть-бы разъ пивкомъ попотчивали. А то васъ въ праздникъ и въ трактирѣ-то не встрѣтишь. Словно вы боитесь, что съ васъ сорвутъ угощеніе.

— Я на всякое угощеніе готовъ, Дунечка, но я не пью пива.

— Какой-же вы послѣ этого заводскій, ежели ничего не пьете! улыбнулась Дунька.

— А онъ хуже малаго ребенка, прибавила Матрешка. — Теренька-погонщикъ ужъ на что маленькій мальчишка, отъ земли не видать, а давеча пришелъ въ трактиръ и бутылку пива сразу выпилъ.

— Что-жъ тутъ хорошаго? Пьянственное положеніе. Этого-бы Тереньку за виски да объ уголъ за такое происшествіе. Мальчишкѣ и четырнадцати лѣтъ нѣтъ, а онъ по трактирамъ пиво пьетъ.

— Ну, вы не очень… Здѣсь такое обыкновеніе. Ужъ кто на заводъ въ заводскую жизнь пошелъ, тотъ по заводски и живетъ, сказала Дунька. — Да и что такое бутылка пива?

— Ежели парнишка въ такое положеніе сталъ, то отъ бутылки пива и до сороковки водки не далеко, пояснилъ обжигало.

— Какъ я не люблю такихъ вашихъ разсужденій! нахмурилась Дунька. — И все одно, одно. Заладитъ синица Якова и зоветъ имъ всякаго. То мнѣ наставленія читаете, то теперь на Тереньку накинулись.

— Ежели я вамъ, Дунечка, что-либо такое, то это любя васъ, вѣрьте совѣсти! глубоко вздохнулъ обжигало.

— Подите вы! Ежели-бы любили меня, такъ на пиво-бы мнѣ не жалѣли, а то вонъ какія слова: «я пива не пью». Вонъ Леонтій любитъ меня, такъ скажи я ему, чтобъ онъ дюжину пива выставилъ — онъ и насчетъ дюжины не постоитъ. Вотъ это любовь!

Обжигало не находилъ словъ для отвѣта и только тяжело вздохнулъ, горько улыбнулся и махнулъ рукой.

— Нечего рукой-то махать! Я правду говорю, продолжала Дунька. — Вы на угощеніе жадный.

— Да конечно-же правду, поддакнула Матрешка. — Вотъ я всегда съ ней, а хоть-бы вы разъ ее опотчивали.

— Насчетъ гостинцевъ — сдѣлайте одолженіе, хоть сейчасъ, предложилъ обжигало. — А когда вы Дунечка, пиво или вино пьете, у меня сердце кровью обливается.

— Ну, пошли, поѣхали! Старая пѣсня! отмахнулась Дунька.

— Такая вы молоденькая дѣвушка, такой, можно сказать, бутонъ прекрасной красоты — и вдругъ…

— Ежели вы не бросите вашихъ глупыхъ разговоровъ, то мы попросимъ, чтобъ наши порядовщики отогнали васъ отъ насъ, строго замѣтила Дунька. — Что это такое въ самомъ дѣлѣ! Любовью хвалитесь, а сами, какъ ржа желѣзо, точите меня.

— Хорошо, молчу-съ, покорился обжигало и прибавилъ:- но когда-нибудь у меня съ вами обширный разговоръ насчетъ этого будетъ.

— Никогда не будетъ, потому я слушать не стану.

— Мнѣ хочется, Дунечка, чтобъ вы при вашей красотѣ были скромная дѣвица… Вы будете скромная дѣвица и тогда я…

— Пойдемъ, Матрешка, отъ него прочь. Хуже горькой рѣдьки онъ мнѣ надоѣлъ, произнесла Дунька и, взявъ подругу за руку, сдѣлала нѣсколько шаговъ.

— Постой, Дуня, постой! остановила ее та и, обратясь къ обжигалѣ, прибавила:- Вы вотъ давеча насчетъ гостинцевъ говорили, такъ ужъ попотчуйте насъ хоть гостинцами сейчасъ, что-ли.

— Въ лучшемъ видѣ!.. встрепенулся обжигало и полѣзъ въ карманъ за деньгами. — Чего прикажете: пряниковъ, орѣховъ, подсолнуховъ или карамелекъ?

— Пряники у насъ есть, а принесите изъ лавочки орѣховъ и карамелекъ, отвѣчала Матрешка. — Кедровыхъ орѣховъ и карамелекъ, Дуня?

— Ничего не надо. Чортъ съ нимъ. Найдутся и другіе, которые купятъ.

— Зачѣмъ-же такія слова, Дунечка? Насчетъ нехмельныхъ угощеній я со всѣмъ сердцемъ и въ лучшемъ видѣ… заговорилъ обжигало, вынимая деньги.

— Ну, бѣгите скорѣй за орѣхами и за карамельками, посылала его Матрешка — Дуня будетъ ѣсть ваше угощеніе. Я уговорю ее.

— Зачѣмъ-же самому бѣжать? Я пошлю кого-нибудь изъ мальчишекъ, онъ и принесетъ, а самъ побуду около васъ и Дунечки. Васютка! Вотъ тебѣ деньги. Бѣги въ лавочку къ Гусакову и купи фунтъ кедровыхъ орѣховъ и полфунта карамелекъ. Да живо! Чтобы одна нога здѣсь, а другая тамъ. За работу пятачокъ получишь. Поворачивайся! командовалъ обжигало.

Мальчишка взялъ деньги и побѣжалъ.

— Присядемте, Дунечка, на скамеечку. Вотъ скамеечка за воротами есть свободная, предложилъ обжигало.

— Ну, вотъ еще, сидѣть! Я и въ трактирѣ въ лучшемъ видѣ насидѣлась. Я теперь танцовать буду. Гвоздь! обратилась она къ мужику съ гармоніей. — Чего ты зря на гармоніи-то ноешь! Сдѣлай намъ пѣсню для кадрильки. Дѣвушки! Чего вы стали? Давайте танцовать кадриль. Матрешка! Пойдемъ! Я съ тобой буду танцовать.

— Да я по кадрильному-то не умѣю, отвѣчала Матрешка.

— Научимъ. Не мудрость какая. Ходи да вертись, вертись да ходи — вотъ и вся недолга.

— Дунечка! Позвольте, я съ вами… Я французскую кадриль въ лучшемъ видѣ… предложилъ обжигало.

— Не требуется. Я съ Матрешкой… Становись, Матрешка. Музыкантъ, играй!

Раздались звуки «Чижика» и пары завертѣлись… Дунька подпихивала Матрешку я командовала ей: «прямо и назадъ! Вправо, влѣво… Опять назадъ» Грузная, неповоротливая Матрешка толкалась и вертѣлась среди танцующихъ, какъ пестъ въ ступѣ.. Обжигало стоялъ сзади Дуньки, слѣдилъ за ея движеніями и тяжело вздыхалъ.

«Эдакая прекрасная дѣвушка! Красота неописанная! думалъ онъ про нее. Кабы эта дѣвушка выбросила блажь изъ головы, перестала-бы съ пьяницами якшаться, да соблюдала себя въ порядкѣ тихо и скромно, то за нее въ огонь и въ воду-бы можно, всю жизнь отдать-бы можно».

Въ глазахъ у обжигалы зарябило, онъ чуть не плакалъ.

Дунька дѣйствительно была хороша. Разгоряченная и безъ того въ трактирѣ пивомъ, во время танцевъ она еще болѣе раскраснѣлась. Лицо ея пылало. Прелестные глаза, хоть и съ нѣсколько опустившимися отъ хмеля вѣками, подернулись влагой и блестѣли страстью. Выплясывая передъ Матрешкой соло, Дунька взглянула на обжигалу и крикнула ему:

— Чѣмъ такъ зря-то стоять, да глаза пучить, сбѣгали-бы лучше въ заведеніе, покуда мы танцуемъ, да принесли-бы парочку пивка, — вотъ тогда-бы вы были настоящій учтивый кавалеръ. Послѣ танцевъ-то куда чудесно выпить холодненькаго! У меня вся глотка пересохла.

Обжигало не шевелился. При словахъ Дуньки о пивѣ сердце его болѣзненно сжалось.

«Какъ къ стѣнѣ горохъ, такъ къ ней и мои слова. Одно только и на умѣ у ней: пиво, пиво и пиво», подумалъ онъ и опять тяжело вздохнулъ.

V

Когда Дунька кончила танцовать, посланный обжигалой въ мелочную лавочку за гостинцами мальчишка-погонщикъ Васютка вернулся уже съ кедровыми орѣхами и карамельками. Обжигало сунулъ Васюткѣ въ вознагражденіе за труды пятакъ, взялъ отъ него тюрюки съ угощеніемъ и передалъ ихъ Дунькѣ. Та была запыхавшись отъ танцевъ.

— А гдѣ-же пиво? спросила она, тяжело дыша. — Я вѣдь пива просила.

Обжигало молчалъ.

— И это называется кавалеръ! продолжала она. — Вотъ жадный-то! Дѣвушка проситъ угостить пивкомъ, а онъ и ухомъ не ведетъ. А еще съ любовью пристаете…

— Васютка былъ уже ушедши за гостинцами, Дунечка, когда вы пива потребовали, оправдывался обжигало.

— А сами-то вы что-жъ?.. Сходили-бы сами. Экъ, у васъ ступня-то золотая! Далеко-ли тутъ до заведенія!

— Не могъ оторвать глазъ отъ вашей личности. Все глядѣлъ на васъ и любовался.

— Просто отъ жадности. Куда вы деньги-то копите? Получаете больше всѣхъ, а сами какъ кикимора какая-то жадная. Ухъ, устала! Ноги словно подломились.

Дунька начала переступать съ ноги на ногу, покачиваясь изъ стороны въ сторону и улыбаясь.

— Пожалуйте на скамеечку посидѣть. Скамеечка за воротами порожняя, предложилъ обжигало.

— Сяду, только не съ вами. Не стоите вы того, чтобы — съ вами сидѣть. Жадный чортъ! сказала Дунька, направляясь къ скамейкѣ.

Обжигало шелъ сзади и говорилъ:

— Я, Авдотья Силантьевна, не отъ жалости, а васъ жалѣючи. И такъ уже вы много пили сегодня. Завтра будетъ головка болѣть.

— Не ваша забота. Будетъ голова болѣть, такъ спохмелюсь и полегчаетъ.

— А вотъ этого-то я еще больше боюсь. Зачѣмъ? Съ какой стати опохмеляться? Развѣ вы пьяница? Вы душистый бутонъ…

— Вотъ слова-то улещливыя говорить, такъ на это васъ взять, вы мастеръ, а пивкомъ угостить? такъ отлыниваете, продолжала все свое Дунька, сѣла на скамейку и вдругъ спохватилась, что около нея нѣтъ ея подруги Матрешки. — Матрешка! Матрена! Гдѣ Мартена? крикнула она.

— Да сейчасъ съ печникомъ Клементіемъ тутъ была… Должно быть въ маленькую калитку черезъ прикащицкій палисадникъ на дворъ ушла, отвѣчала пожилая женщина, вышедшая за ворота съ ведромъ въ рукѣ.

— Увидяшь ее, Алексѣевна, такъ скажи, чтобы она сюда гостинцы ѣсть шла. У меня гостинцы. Вотъ жаднаго человѣка, нашего обжигалу, на гостинцы я распотрошила.

— На покупку гостинцевъ, Авдотья Силантьевна, я вовсе не жаденъ и готовъ вамъ ихъ хоть каждый день покупать, оправдывался обжигала. — А вотъ пиво…

— И отчего вы такъ пиво ненавидите — вотъ что я понять не могу.

— Я его не ненавижу, я подчасъ его даже самъ пью, а вотъ когда такая молоденькая и хорошенькая дѣвушка, какъ вы, его пьетъ, да къ тому-же въ трактирѣ, то у меня даже сердце кровью обливается.

Дунька посмотрѣла на него и покачала головой.

— Богъ знаетъ, что вы такое говорите! сказала она, запихивая въ ротъ карамельку.

— Говорю тоже, что вамъ сказала-бы ваша мамаша. У васъ есть мамаша?

— Есть. Она въ Разуваевѣ у урядника въ стряпухахъ живетъ. Это сорокъ верстъ отсюда.

— Знаю. Тоже самое сказала-бы вамъ и ваша мать, говорю я, ежели-бы она увидала, какъ вы съ разными пьяницами пиво пьете. Та даже-бы заругалась.

— Не посмѣла-бы… Я ей помогаю, я ей деньги отъ своей заработки посылаю, а она вдругъ будетъ ругаться! На прошлой еще недѣлѣ я ей три рубля послала.

— Она любя васъ заругалась-бы…

— Ахъ, оставьте пожалуйста! И такъ скучно, и такъ башка трещитъ и выпить хочется, а вы тутъ надъ самымъ ухомъ какъ шмель жужжите. Куда это Матрешка запропастилась? Пойти ее поискать.

Дунька хотѣла встать. Обжигало удержалъ ее.

— Посидите еще немного. Дайте поговорить съ вами, сказанъ онъ.

— Да вѣдь вы чортъ знаетъ что говорите. Даже слушать тошно, отвѣчала Дунька, сдаваясь на просьбу обжигалы и опускаясь опять на скамейку. — Давайте тогда хоть папироску, что-ли.

— Сдѣлайте одолженіе, выхватилъ обжигало коробку съ папиросами изъ кармана и, открывая ее передъ Дунькой, прибавилъ:- Я давно-бы предложилъ, но не зналъ, что вы курите.

— Курю иногда, коли ежели въ мужчинской компаніи, отвѣчала Дунька, закуривая папиросу и откладывая въ сторону тюрюки съ гостинцами. — Ни карамелекъ не могу ѣсть, ни орѣхи не грызутся, прибавила она. — А все оттого что пива хочется выпить.

— Можно присѣсть около васъ, Авдотья Силантьевна? спросилъ обжигало, все еще стоявшій до сихъ поръ.

— Всѣмъ сказала-бы, что можно, а вамъ скажу, что нельзя. Не стоите вы этого. Я просила пивка купить, а вы не купили.

— Послѣ завтра я васъ пивомъ угощу. Послѣ завтра праздникъ, вы не будете работать и я васъ угощу и даже самъ съ вами выпью.

— Да врете вы! недовѣрчиво посмотрѣла на обжигалу Дунька.

— Подлецомъ насчетъ своего слова никогда не былъ, гордо отвѣчалъ тотъ. — Такъ ужь и быть, извольте… Угощу и самъ съ вами выпью.

— Вотъ диво-то будетъ! Да вѣдь тогда всѣ деревенскія собаки залаютъ, когда мы съ вами придемъ въ трактиръ. Ну, садитесь, коли такъ.

— Мы дома выпьемъ-съ… У себя на заводѣ. Отправимся съ вами за глиняную выемку на лужокъ, сядемъ около кустиковъ и на легкомъ воздухѣ… Я захвачу ситника и ветчины, захвачу яицъ, гостинцевъ и будетъ это у насъ на манеръ обѣда, сказалъ обжигало, садясь.

— Ну, ладно. Это стало быть во вторникъ. Во вторникъ праздникъ. До обѣда я буду работать, потому мнѣ хочется къ средѣ пять тысячъ кирпичей сдать, а послѣ обѣда пойдемте. Вы сколько пива-то купите? Я хочу и Матрешку съ собой взять. Можно Матрешку съ собой взять?

— Нѣтъ, ужъ я попросилъ-бы васъ, что-бы вы были однѣ. Я хочу обширный разговоръ съ вами завести.

Дунька лукаво улыбнулась и произнесла:

— Ну, ладно. А только вы побольше пива-то захватите. Ужь въ кои-то вѣки разъ угощать будете, такъ надо хорошо.

— Не говорите, Дунечка, такъ… Не раздражайте моего сердца, — упрашивалъ обжигало. — Когда вы вашими ангельскими губками говорите о пьянственныхъ предметахъ, у меня всѣ нутренности поворачиваются, а въ головѣ дѣлается какъ-бы полоумство какое.

— Вотъ странный-то вы человѣкъ! усмѣхнулась Дунька. — Совсѣмъ странный. Знаете что?.. Вѣдь вы порченный, это у васъ порча. Смотрите, даже поблѣднѣли, даже въ лицѣ измѣнились.

— Слышать не могу въ вашихъ устахъ такія слова.

— Порча, порча это у васъ. И эта порча у васъ отъ книжекъ, Глѣбъ Кирилычъ. Вы вѣдь, говорятъ, все книжки читаете. Право слово, отъ книжекъ.

— Книжки я дѣйствительно люблю читать въ свободное время, а только это не отъ нихъ-съ. Книжка умъ человѣку даетъ и понятіе.

— Однако зачитаться-то вѣдь можно. Когда я жила при матери въ Разуваевѣ, то въ пяти верстахъ отъ насъ былъ одинъ баринъ, который книжки читалъ. Усадьба у евоннаго отца тамъ и самъ онъ молоденькій, премолоденькій. Читалъ, читалъ тоже вотъ такъ — и вдругъ у него помутилось въ головѣ, сталъ какъ полоумный ходить, пошелъ на охоту, да и застрѣлился въ лѣсу. Послѣ нашли… Лежитъ… И пуля вотъ въ это мѣсто… Я бѣгала смотрѣть, когда его въ усадьбу привезли. Вотъ и съ вами тоже можетъ случиться.

— Ежели случится, то отъ другаго предмета! — вздохнулъ обжигало.

— Вы про что читаете-то? — спросила Дунька.

— Сочиненія Пушкина у меня. Стихи-съ… Полтора рубля въ Петербургѣ заплатилъ. Нѣсколько книжекъ… Вотъ другой-бы на четверть водки эти деньги, а я книжки купилъ. Потомъ у меня есть «Путешествіе на луну»… Какъ одинъ человѣкъ…

— Ахъ, страсти какія! Да развѣ можно на луну?.. Послушайте, а есть у васъ пѣсни?

— Пѣсенъ нѣтъ. «Таинственный монахъ» есть. Очень интересный романъ.

— Вотъ ежели-бы у васъ пѣсни были, то я попросила-бы васъ почитать и сама послушала-бы…

— Авдотья Силантьевна! Я куплю-съ… Въ лучшемъ видѣ для васъ пѣсенникъ куплю. Это не пиво-съ… встрепенулся обжигало. — Даже два пѣсенника куплю и вамъ въ презентъ… Читайте на здоровье.

— Да сама-то я еле разбираю. Учили меня грамотѣ, но ничего не вышло. А вы купите и сами мнѣ почитайте. Помните, тутъ по веснѣ такой рыжій солдатъ былъ?.. Онъ изъ витебской компаніи, витебскій онъ самъ… Такъ вотъ у него былъ пѣсенникъ, и онъ мнѣ и Матрешкѣ читалъ. Чудесно! И сколько тамъ пѣсенъ! Разныя-преразныя. Также люблю я слушать про житія разныя. Житія святыхъ… Вотъ, напримѣръ, про Николая угодника. Какъ онъ бѣднымъ невѣстамъ помогалъ! Про Варвару великомученицу… Какія ея были страданія-то! Ужасти. Это намъ съ матерью, бывало, урядничиха по вечерамъ читала. Она читаетъ и плачетъ. И мы съ матерью плачемъ. Вотъ намъ не сподобиться такъ, какъ Варвара Великомученица сподобилась! Мы грѣшницы… вздохнула Дунька и прибавила: — Вотъ и про Варвару Великомученицу хотѣла-бы я опять послушать.

— И житіе Варвары Великомученицы вамъ куплю. Какъ только въ городъ поѣду — сейчасъ куплю. Нарочно даже поѣду и куплю… Въ будущее воскресенье поѣду… Я, Авдотья Силантьевна, радъ душевно… Я душевно радъ, что вы такъ со мной разговариваете. Вотъ этотъ разговоръ я люблю. Обжигало говорилъ восторженно.

— Ну, купите. Спасибо вамъ, сказала Дунька, посмотрѣла по сторонамъ и опять схватилась о Матрешкѣ. — Куда-же это Матрешка-то запропастилась? Пойти поискать ее.

— Посидите еще, Дунечка, упрашивалъ обжигало.

— Нѣтъ, нѣтъ… Еще ежели-бы пиво было, а то что такъ на сухую! Да и пора… Смотрите, ужъ стемнѣло. Вонъ ужъ и танцы кончились. Всѣ расходятся. Отыщу Матрешку и пойдемъ спать. Пора спать ложиться. Завтра надо рано вставать и за работу… Хочется мнѣ къ средѣ пять тысячъ кирпичей окончить.

Дунька встала.

— Еще пару словъ, Дунечка…

Обжигало схватилъ ее за руку.

— Послѣ завтра, послѣ завтра, выдернула она свою руку и ударила по рукѣ обжигалу. — Вѣдь ужъ послѣ завтра будемъ угощаться, такъ въ волю наговоритесь! улыбнулась она и быстро прибавила:- Прощайте, Глѣбъ Кирилычъ! До послѣ завтра.

Она захватила тюрюки съ гостинцами, прижала ихъ къ груди, ухарски повернулась на каблукахъ и шмыгнула въ ворота.

Обжигало долго стоялъ передъ воротами и смотрѣлъ ей вслѣдъ. Наконецъ покрутилъ въ раздумьи головой и поплелся въ квартиру прикащика ужинать, у котораго онъ столовался.

Стемнѣло. Выплывалъ на небо блѣдный рогъ новаго мѣсяца. Съ рѣки тянуло сыростью. Отъ воды поднимался густой паръ. Гулко было въ воздухѣ. Съ берега уже почти всѣ перебрались на дворъ. Тамъ еще гудѣла какая-то одинокая гармонія. Какой-то пьяный голосъ кричалъ со двора: «Не подходи! Зашибу! Зарѣжу!» — Вяжите его, братцы, вяжите! командовалъ кто-то.

— Караулъ!

VI

Въ понедѣльникъ, въ 4 часа утра, на Кирпичномъ заводѣ раздался звонокъ, возвѣщающій рабочимъ, что пора вставать. Поднялись послѣ звонка, впрочемъ, очень немногіе, и по большей части женщины. Первыми вскочили матки или стряпухи, одѣлись и, почесываясь и позѣвывая, направились на рѣку умываться, перекинувъ черезъ шею полотенца съ красными шитыми концами. Выйдя изъ женской казармы, онѣ по дорогѣ будили мужчинъ, которые заночевали просто на дворѣ, на травѣ, около казармъ. Эти мужчины были изъ тѣхъ пьяницъ, которые вчера, возвращаясь изъ трактира, не могли дотащиться даже до своихъ коекъ въ казармѣ и свалились гдѣ попало. Такіе мужчины по большей части только мычали въ отвѣтъ или отругивались и, повернувшись, вновь засыпали. Другіе, хоть и поднимались, но уходили досыпать въ казарму. Какой-то лысый мужикъ, поднявшись и сидя на землѣ, держался за свою всклокоченную голову и посоловѣлыми безсмысленными глазами смотрѣлъ на свои грязныя ноги.

— Ты, что-ли, сняла съ меня сапоги? спрашивалъ онъ матку.

— Ну, вотъ… Велика мнѣ нужда снимать съ тебя сапоги!

— Фу, ты пропасть! Такъ гдѣ-же они?

— Гдѣ посѣялъ, тамъ и лежатъ.

— Вотъ дьявольщина-то! Да неужто я ихъ пропилъ? И шапки нѣтъ.

— А ужъ это ты товарищевъ спроси. Я съ тобой въ трактирѣ не гуляла, отвѣчала баба, направляясь на рѣку.

По дорогѣ она пихнула ногой молодаго парня, валявшагося совсѣмъ около калитки, такъ что идущимъ на рѣку пришлось обходить его тѣло.

— Чего на дорогѣ-то разлегся! Вставай! Звонокъ былъ. На работу надо готовиться.

Парень открылъ красные мутные глаза и пробормоталъ:

— Не могу. Башка трещитъ. Мнѣ и на ногахъ не выстоять.

— Такъ лягъ, лѣшій, къ сторонкѣ. Чего ты калитку-то загородилъ.

Парень отползъ нѣсколько шаговъ и опять упалъ.

— Грѣхъ да и только! покачала головой баба. — Сегодня пропонедѣльничаютъ и опохмеляться станутъ, а завтра во вторникъ опять праздникъ, въ среду, значитъ, опять похмелье. Разопьются такъ, что и не удержишь.

Черезъ пять минутъ на рѣчкѣ, на плоту, плескались съ десятокъ бабъ, умывая себѣ лицо и руки. Нѣкоторыя утирались полотенцами, нѣкоторыя, уже умывшіяся, стояли обернувшись на востокъ и, позѣвывая, крестились, другія, выйдя изъ воротъ завода, только еще подходили къ плоту. Выли среди умывающихся и мужики. Одинъ рослый черный мужикъ, засучивъ штанины, вошелъ у берега по колѣно въ воду, наклонился и, черпая изъ рѣки шапкой воду, обливалъ себѣ голову.

На берегу, уперевъ руки въ бока, стояла жена его, тощая, босая баба, чуть не въ рубищѣ, смотрѣла на эту операцію и говорила:

— Да ужъ въ трактиръ-то сегодня не ходи. Лучше я тебя дома поправлю. Припасла я тебѣ стаканчикъ. Выпьешь, напьешся чайку и иди на работу…

— Ладно!.. фыркалъ мужикъ и, обливъ голову, принялся утираться полотенцемъ. — Ну, иди и припасай стаканчикъ-то.

— Нѣтъ, нѣтъ… Я отъ тебя не отойду… Я за тобой слѣдомъ.

— Да не убѣгу я, не убѣгу…

— Врешь. Пока не выходишься, все буду при тебѣ. Ну, идемъ, по дорогѣ вытрешься. Сейчасъ матка вскипятитъ воду и чай пить будемъ.

Мужикъ поднялся на берегъ и поплелся во дворъ завода. Жена пропустила его впередъ и шла сзади.

Вскорѣ задымилисъ трубы въ казармахъ. Матки затопили печи. Дабы кипятокъ былъ готовъ скорѣе, бабы помогали маткамъ носить воду съ рѣки. На дворѣ, около прикащицкаго флигелька, гдѣ жилъ также и обжигало Глѣбъ Кириловичъ, работница ставила самоваръ.

Въ концѣ пятаго часа утра, на дворѣ около казармъ, на бревнахъ, можно было видѣть десятка два женщинъ и мужчинъ, пившихъ чай. Стояли закоптѣлые металлическіе чайники. Нѣкоторыя женщины пили и кофе. Въ числѣ послѣднихъ были и Дунька съ Матрешкой. Около нихъ блестѣлъ мѣдный кофейникъ. Дунька и Матрешка готовились на работу. Онѣ были босыя и обѣ были въ линючихъ ситцевыхъ платьяхъ и пестрядинныхъ передникахъ. Въ волосахъ Дуньки, однако, красовалась по вчерашнему красная ленточка. Матрешкина голова была повязана какой-то тряпицей. Тутъ-же пищали и дѣти семейныхъ. Какая-то женщина съ подбитымъ глазомъ, сидя на ступенькѣ крыльца, кормила ребенка грудью.

Изъ мужской казармы выходили мужики и направлялись пить чай въ трактиръ, хотя чаепитіе можно-бы было совершить и на дворѣ завода. Какой-то рыжеватый парень подмигнулъ Дунькѣ и крикнулъ:

— Дуняшка! Чего кофей-то распиваешь, словно барышня! Пойдемъ съ нами въ трактиръ — похмелю рюмочкой.

— Ну-тя къ водяному въ болото! отвѣчала Дунька. — Что я пьяница, что-ли? Побаловала вчера, да и довольно.

— Я-бы и вамъ-то, лѣшимъ, не совѣтовала сегодня въ трактиръ ходить, чтобы не запутаться спозаранку, сказала мужикамъ женщина, кормившая ребенка грудью.

— Мы только по стаканчику, а потомъ чайку…

— Стаканчики-то-бы ужъ можно сегодня и къ черту подъ халатъ, а что насчетъ чаю, то послали бы парнишку въ лавочку, чтобы на пятачокъ чаю купилъ, заварили-бы въ стряпушной у матокъ, да и пили-бы дома.

— Понимаешь ты, у насъ посуды нѣтъ, отвѣчалъ парень.

— Веденейка! Чего ты бобы-то съ ней разводишь! Плюнь… Отъ артеля отставать нечего! кричали ему мужики и гурьбой стали выходить за калитку.

Парень, подмигнувъ еще разъ Дунькѣ, направился за ними.

Былъ шестой часъ утра, а на работу всѣ собирались какъ-то плохо. Семейные переругивались другъ съ другомъ. Жены упрекали мужей за вчерашнія пропитыя деньги. Какой-то рыжебородый лысый мужикъ просилъ у жены гривенникъ на похмелье. Просилъ онъ тихо, умоляюще.

— Не дамъ я тебѣ. Сказала, что не дамъ, и не дамъ, хоть ты разорвись, рѣшительно отвѣчала та.

— Да вѣдь хуже будетъ, ежели я жилетку пропью, чуть не шопотомъ говорилъ мужикъ.

— Пропивай жилетку, жилетка твоя, а денегъ я не дамъ.

— Да вѣдь и деньги мои, сама-же ты ихъ у меня отняла.

— Деньги я отняла, чтобы твою-же семью кормить, вѣдь у тебя трое дѣтей.

— Врешь. Дѣти общіе… Да дѣтямъ и останется. Вѣдь ты въ субботу пять рублей съ двумя двугривенными отняла. Я прошу только гривенникъ.

— Пошелъ прочь! Не приставай…

— Э-эхъ! крякнулъ рыжебородый мужикъ и тяжело опустился на обрубокъ дерева.

Лицо его было красно, опухши, глаза мутна. Видно было, что онъ страдалъ съ похмелья.

— Иди-ка ты лучше къ шатру на работу, а въ обѣдъ я тебя опохмелю малость, сказала жена. — Я ребятишекъ умою да дамъ имъ хлѣбца, такъ и сама за тобой слѣдомъ на работу. Глины намъ еще въ субботу подвезли много. Иди.

— Какая тутъ работа, коли руки не дѣйствуютъ!

— Будутъ дѣйствовать, коли разгуляешься. Ну, сначала какъ-нибудь поприневоль себя, понатужься, а тамъ вѣтеркомъ тебя пообдуетъ и будетъ отлично.

— Спать развѣ идти къ шалашу?.. кряхтѣлъ мужикъ.

— А ино поспи тамъ у шатра подъ ольхой часикъ. Все лучше, чѣмъ въ трактиръ идти. Иди и спи, а я съ ребятишками управлюсь, приду, разбужу тебя и вдвоемъ примемся за формы.

Рыжебородый мужикъ тяжело поднялся.

— А поправишь въ обѣдъ стаканчикомъ? недовѣрчиво спросилъ онъ.

— Вотъ тебѣ Богъ, поправлю, отвѣчала жена.

Нетвердыми шагами мужикъ поплелся къ шатрамъ.

Вскочила и Дунька.

— Гуляй, дѣвушка, гуляй, а дѣла не забывай, проговорила она, схватывая жестянки съ сахаромъ и кофеемъ и кофейникъ. — Обирай, Матрешка, чашки, да пойдемъ на работу. Чашки потомъ помоемъ, обратилась она къ подругѣ и побѣжала въ казарму запереть въ сундукъ сахаръ и кофе.

Черезъ пять минутъ обѣ дѣвушки вышли изъ казармы и также направились къ шалашамъ на работу.

— Ужасти, дѣвушка, какъ у меня голова трещитъ послѣ вчерашняго! сказала Дунька Матрешкѣ.

— Молчи ужъ… И у меня тоже… Въ обѣдъ непремѣнно нужно хоть по полстаканчику выпить…

— Ладно. Мы какого-нибудь мальчишку пошлемъ передъ обѣдомъ купить крючекъ. Крючка водки съ насъ будетъ довольно. Все-таки голова полегчаетъ.

VII

Обжигало Глѣбъ Кириловичъ Четыркинъ также проснулся тотчасъ послѣ звонка, въ пятомъ часу утра, но продолжалъ лежать и нѣжиться на койкѣ въ своей каморкѣ, находившейся во флигелѣ прикащика. Ему и другому обжигалѣ — старику, который тоже былъ безсемейный, полагалась во флигелѣ прикащика каморка, въ которой и стояли двѣ койки. Каморка была маленькая, объ одномъ окнѣ, такъ. что въ ней еле помѣстились по стѣнамъ двѣ койки. Она была оклеена дешевенькими обоями, которые въ. нѣсколькихъ мѣстахъ отстали и висѣли клочьями;, полъ былъ съ скрипучими половицами и со щелями;. потолокъ, подбитый картономъ и оклеенный бѣдой когда-то глянцевой бумагой, надулся и тоже отвисъ. Не взирая на такое убожество каморки, не взирая на ободранную койку старика-обжигалы, на которой былъ разостланъ только овчинный тулупъ и лежала. промасленная и тощая какъ блинъ подушка въ грязной тиковой наволочкѣ, обжигало Глѣбъ Кириловичъ постарался украсить свой уголокъ и придать ему нѣкоторый комфортъ. Койка его имѣла тюфякъ, красное байковое одѣяло и двѣ подушки въ чистыхъ свѣтлаго ситца наволочкахъ. Надъ койкой висѣлъ коверъ изъ грубой шерсти, какимъ обыкновенно покрываютъ лошадей, а на коврѣ было прикрѣплено маленькое зеркало съ перекинутымъ черезъ него полотенцемъ съ шитыми красной бумагой концами. Надъ изголовьемъ на полочкѣ помѣщалась небольшая икона въ серебряной оправѣ, а подъ полкой висѣло дешевое ружье тульской работы. Иногда въ свободное время Глѣбъ Кириловичъ любилъ ходить поохотиться на болотѣ за утками. Около койки стоялъ большой крашеный сундукъ съ одежей, бѣльемъ и книгами, запертый большимъ висячимъ замкомъ. Сундукъ этотъ, покрытый также ковромъ, служилъ вмѣстѣ съ тѣмъ и сидѣньемъ, такъ какъ рядомъ съ нимъ помѣщался некрашеный столъ, на которомъ была наброшена красная бумажная скатерть. На этомъ столѣ стояла чайная посуда Глѣба Кириловича.

Глѣбъ Кириловичъ нѣжился на койкѣ потому, что смѣнять у печныхъ камеръ старика-обжигалу ему нужно только еще въ 8 часовъ утра. Онъ лежалъ и покуривалъ папироску, а въ воображеніи его носился образъ задорно-бойкой, хорошенькой, но въ конецъ испорченной заводскою средой Дуньки. «Золотая дѣвушка могла-бы быть, ежели-бы не якшалась съ пропойной командой, думалось ему. И сердце у ней доброе, и работящая она, а вотъ гулять по праздникамъ въ трактирѣ любитъ и самое себя въ грошъ не ставитъ. Главное, что нѣтъ около нея такихъ людей, съ которыхъ-бы она могла примѣръ брать, которые-бы могли ее отвлечь отъ нашихъ пропойцъ и на хорошее наставить, чтобы она держала себя въ акуратѣ. Есть двѣ-три хорошія семейныя женщины, да имъ не до нея: и работать надо, и дѣтей куча. Меня-же она не слушаетъ, не вѣритъ мнѣ, да и не умѣю я съ ней разговаривать. Не такъ съ ней надо разговаривать, не такъ. А какъ, не знаю»…

Глѣбъ Кириловичъ потянулся, поднялся съ койки, одѣлся и, накинувъ на шею полотенце, отправился умываться въ кухню. Въ всплескахъ воды у рукомойника ему слышался веселый смѣхъ Дуньки, ея мягкій, пріятный голосъ.

«Кабы остепенилась, хорошей-бы женой и хозяйкой могла быть, мелькало у него въ головѣ. Вѣдь у ней и одежа всякая въ порядкѣ. Не неряха она: когда вонъ чай или кофей пьетъ, то чашку и блюдечко и ложку полотенцемъ-то ужъ третъ, третъ. Кофейникъ у нея мѣдный горомъ-горитъ, что твое зеркало, хоть смотрись въ него».

Утершись полотенцемъ и вѣшая его опять на прежнее мѣсто надъ зеркаломъ, онъ подумалъ, что какъ-бы пріятно было имѣть фотографическую карточку Дуньки, чтобы повѣсить ее надъ койкой и каждый день любоваться ею.

«Попробую ее попросить, чтобъ съѣздила какъ-нибудь со мной въ городъ и снялась въ фотографіи. Два портретика-бы съ нея снялъ: одинъ ей, а другой мнѣ… Вотъ такъ-бы надъ койкой на этомъ мѣстѣ въ рамочкѣ-бы и повѣсилъ», мечталъ Глѣбъ Кириловичъ.

Кухарка прикащика внесла самоваръ и поставила на столъ. Глѣбъ Кириловичъ принялся заваривать чай.

«Вотъ теперь самъ чай завариваю, а ужъ тогда она-бы заваривала, думалось ему. А я-бы ей на каждый день баранковъ, а по праздникамъ-бы варенья. У меня-бы ужъ она въ праздникъ безъ варенья за чай не садилась. А ужъ улыбка-то какая у ней»!

Глѣбъ Кириловичъ зажмурилъ глаза и покрутилъ головой.

«И матку ейную можно-бы было съ мѣста снять. Обѣ-бы въ обрѣзку на заводъ; ходили, а между дѣломъ хозяйствомъ-бы занимались. Я обжигало, а онѣ въ обрѣзку… Втроемъ-то при трезвенномъ поведеніи можно-бы было много заработать. А когда-бы у насъ дѣти пошли, матка ейная дѣтей нашихъ пестовала-бы», продолжалъ мечтать Глѣбъ Кириловичъ, сидя за самоваромъ и попивая чаекъ съ лимономъ.

Лимонъ онъ досталъ изъ сундука. Это былъ уже початый лимонъ, прикрытый корочкой и завернутый въ бѣлую чистую бумагу. Отрѣзавъ кусокъ складнымъ ножикомъ, онъ опять прикрылъ лимонъ корочкой, опять завернулъ его въ бумагу и спряталъ снова въ сундукъ. Во всемъ у Глѣба Кириловича видна была хозяйственность. Сахаръ и чай помѣщались у него не въ бумажкахъ, а въ жестянкахъ изъ-подъ леденцовъ.

«По праздникамъ пирогъ-бы пекли, по вечерамъ бы читалъ ей книжку. Пѣсни она любитъ — пѣсенникъ-бы ей читалъ. Только-бы она перестала гулять съ заводскими, только бы она перестала въ трактиръ ходить и это проклятое пивище пить», носилось въ воображеніи Глѣба Кириловича,

Напившись чаю, онъ почистилъ щеткой пиджакъ и вышелъ на дворъ завода. Посмотрѣвъ на свои серебряные часы, онъ увидѣлъ, что они показывали еще только седьмой часъ. Идти и смѣнять у печей обжигалу-товарища было еще рано. Онъ потоптался на одномъ мѣстѣ, подумалъ, спросилъ какую-то бабу, около какого шалаша Дунька работаетъ и отправился къ ея шалашу навѣстить ее.

Баба тотчасъ-же подскочила къ другой бабѣ и, кивнувъ на удалявшагося Глѣба Кириловича, сказала:

— Къ Дунькѣ обжигало-то пошелъ. Такъ сзади ея и ходитъ. Страсть, какъ распалившись на нее, а она съ другими гуляетъ, а отъ него рыло воротитъ.

— Знаю, отвѣчала другая баба. — Дура дѣвчонка, безъ понятіевъ къ жизни. Другая-бы на ея мѣстѣ забрала-бы его въ руки да и окрутила-бы на себѣ.

— Она, вишь ты, гулять любитъ, пѣсни играть, ну, а онъ веселость не поддерживаетъ, — вотъ черезъ это самое онъ ей и нелюбъ.

— Мало-ли что нелюбъ. А ты все-таки имѣй понятіе къ жизни. Вѣдь онъ обжигало, вѣдь онъ пятьдесятъ рублевъ въ мѣсяцъ получаетъ отъ хозяина, не мотыга, не пьющій, вина капли въ ротъ не беретъ.

— Конечно, Дунька глупа.

— Да еще какъ глупа-то. Нѣтъ на нее здѣсь вразумительнаго человѣка, а то-бы взять хорошую орясину да орясиной ее какъ слѣдуетъ.

Бабы поговорили и разошлись.

VIII

Глѣбъ Кириловичъ миновалъ заводскія жилыя постройки и вышелъ на задворки. Дорога была неровная. Пришлось идти рытвинами, поросшими травой и ольховой зарослью. Рытвины эти образовались послѣ выемки глины на кирпичъ. Онъ прошелъ мимо двухъ мельницъ, на которыхъ размалывается глина. На одной мельницѣ работали. Двѣ тощія со ссаженными боками клячи, подгоняемыя мальчишками-погонщиками, вертѣли воротъ, приводящій мельницу въ движеніе, и нѣсколько землекоповъ или земляниковъ, какъ ихъ обыкновенно называютъ на заводѣ, подвозили на тачкахъ по доскамъ глину, и валили ее въ воронку мельницы. Другіе земляники вывозили тоже на тачкахъ уже размолотую глину, доставляя ее къ шатрамъ, гдѣ порядовщики формовали кирпичъ. Вторая мельница стояла въ бездѣйствіи. Мальчишки погонщики привели лошадей, но земляники понедѣльничали и на работу не явились. Понуря головы, стояли въ хомутахъ ободранныя замученныя лошади. Двое мальчишекъ сидѣли на опрокинутыхъ тачкахъ и покуривали папироску, передавая ее другъ другу изо рта въ ротъ. Показались шатры, то есть невысокіе навѣсы со множествомъ полокъ, на которыхъ лежалъ заготовленный для обжиганія кирпичъ-сырецъ. Около шатровъ стояли столы съ закраинами съ трехъ сторонъ и на нихъ лежали деревянныя формы, въ которыхъ формуется кирпичъ, но рабочихъ около столовъ было видно очень мало. Порядовщицы еще кой-гдѣ виднѣлись, но порядовщиковъ не было. Заводскій понедѣльникъ сказывался во всей своей силѣ. Показалась свѣжая выемка, изъ которой брали глину, но и здѣсь копались только два земляника, дѣйствуя заступами и накладывая глину на тачки. За выемкой шли опять шатры. Пройдя: два-три шатра, Глѣбъ Кириловичъ услышалъ голосъ Дуньки и вздрогнулъ. Дунька перекликалась съ земляникомъ и требовала размолотой глины, въ которой у ней былъ недостатокъ. Полупьяный съ похмелья земляникъ ругалъ Дуньку самой скверной бранью. Глѣбъ Кириловичъ тотчасъ-же набросился на земляника.

— Какъ ты смѣешь ругаться такими скверными словами, подлецъ ты эдакій! кричалъ онъ, наскакивая съ сжатыми кулаками. — Хочешь къ мировому? Хочешь посидѣть въ кутузкѣ за оскорбленіе дѣвушки?

— О?!. Не жирно-ли будетъ, чтобъ за всякую дрянь въ кутузкѣ сидѣть? огрызнулся рабочій.

— Молчать! завопилъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Ну, ну, ну! Ты не больно напирай, а то вѣдь я и лопатой. Не посмотрю, что ты обжигало. Вишь какой защитникъ выискался! Шишгаль!

— Хорошенько его, Глѣбъ Кирилычъ, хорошенько! Я прошу глины, у меня работа стоитъ, а онъ ругается скверными словами.

— Не безпокойтесь, Дунечка, физіономія его личности мнѣ знакома, и я сегодня-же буду просить приказчика, чтобы онъ его по шеѣ съ завода протналъ. Приказчикъ не уважитъ — до хозяина пойду. Онъ и меня шишгалью назвалъ.

— Да конечно-же шишгаль, стоялъ на своемъ рабочій, но уже значительно понизивъ тонъ и ретируясь съ своей тачкой.

— Чтобы не смѣть тебѣ сюда больше и носа показывать! кричалъ ему въ слѣдъ Глѣбъ Кириловичъ. — Другой земляникъ будетъ глину подвозить.

Земляникъ уже молча покатилъ тачку отъ шатра.

— Хуже этихъ земляниковъ и рабочихъ на свѣтѣ нѣтъ. Самые что ни на есть ругатели. И всѣ эти витебскіе такіе. Ужъ подлинно, что настоящіе поляки [1]. Вотъ и этотъ чертъ ни за что взъѣлся, говорила Дунька.

Засуча выше локтей рукава стараго линючаго ситцеваго платья, въ пестрядинномъ передникѣ, съ подоткнутой юбкой, она стояла около стола, примкнутаго къ шатру, и дѣлала кирпичъ, накладывая въ формы глину и прессуя эту глину доской. Работа шла быстро въ рукахъ Дуньки. Она то и дѣло выстилала на полку готовый кирпичъ. Ея круглые полные локти такъ и мелькали передъ глазами Глѣба Кириловича.

— А вы что это безъ дѣла по заводу шляетесь? спросила его Дунька. — Или тоже понедѣльничать собираетесь? Пора, кажется, идти-бы и на работу.

— Въ восемь часовъ моя смѣна, а теперь только семь. Цѣлый часъ у меня свободный, — вотъ я и пришелъ полюбоваться на васъ, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Вотъ тебѣ здравствуй! Вчера вечеромъ любовались и сегодня любоваться пришли. Да что, на мнѣ узоры какіе особенные написаны, что-ли?

— Вы краше всякихъ расписныхъ узоровъ, Авдотья Силантьевна. Не только каждый день готовъ я на васъ любоваться, а каждый часъ и каждую минуту.

Дунька зардѣлась и потупилась.

— Ну?! Неужто? Такъ вы-бы ужъ за стекло меня поставили да и кормили-бы, а то вотъ мнѣ работать на пропитаніе надо, а вы мнѣ мѣшаете, пробормотала она.

— И готовъ кормить, въ лучшемъ видѣ готовъ кормить! Наплюйте только на вашу пропойную компанію и полюбите меня! восторженно произнесъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Да чѣмъ она пропойная-то? Веселая, а не пропойная. Что пиво-то вчера въ трактирѣ пила? Такъ всѣ, съ кѣмъ я вчера въ трактирѣ пиво пила, сегодня на работѣ. Вонъ я съ Леонтіемъ была — Леонтій на работѣ. Мухоморъ-солдатъ съ нами былъ — тоже на работѣ сегодня. Такъ какая-же это пропойная компанія? Неужто ужъ въ праздникъ и не выпить? Не всѣмъ-же такой кикиморой быть, какъ вы.

— Ахъ, Дунечка! вздохнулъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Да что такое: Дунечка! Я правду говорю. Люди любятъ шутки шутить и прибаутки говорить, а вы ихъ пропойными называете.

— Шутки-то и прибаутки-то ихъ такія, Дунечка, что меня просто въ дрожь и въ жаръ кидаетъ, когда я слышу, что онѣ къ вамъ относятся.

— Скажите, пожалуйста, какая вы нѣжная дама!

— Деликатный человѣкъ-съ я, а не дама, и все нутро у меня поворачивается, когда разные охальники такія прибаутки говорятъ, отъ которыхъ дѣвушки должны бѣжать, а вы съ улыбками слушаете. Вѣдь вы, Дунечка, дѣвушка, молоденькая дѣвушка.

— Живши на заводѣ, себя не убережешь. Да и зачѣмъ беречь!

— Ахъ, Дунечка, Дунечка!

— Ну, посмотрите вы на себя, какая вы кикимора! Пришли только затѣмъ, чтобъ ныть. И хоть-бы когда что-нибудь веселенькое! Ужъ и безъ васъ голова болитъ со вчерашняго, а вы тутъ съ своимъ нытьемъ. Вотъ вы Леонтья-то ругаете, а ужъ онъ ныть не станетъ, тоску не нагонитъ.

— Наплюйте, Дунечка, на Леонтья и полюбите меня.

— Да вѣдь любовь-то надо заслужить.

— Я заслужу-съ!

— А когда заслужите, тогда видно будетъ.

— И ужъ ежели заслужу, то съ Леонтіемъ конецъ, отъ Леонтія сторониться будете и ужъ никогда, никогда?..

— Ахъ, какой вы, право! лукаво улыбнулась Дунька. — Да вы прежде заслужите.

— Заслужу, Авдотья Силантьевна, заслужу! заговорилъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Только смотрите, не нытьемъ и не охами да вздохами заслуживать.

— Мнѣ хочется изъ васъ, Дунечка. такую дѣвицу сдѣлать. чтобы на васъ только изъ-подъ ручки всякій смотрѣлъ-бы, а отнюдь не соприкасался. Чтобъ вы были на манеръ барышни, чтобъ вы со всѣми держали себя гордо, на деликатной ногѣ.

— И чтобъ меня царевной-недотрогой звали? спросила Дунька.

— Да, недотрогой. Только та дѣвица и дѣвица которая недотрога. А мнѣ больно, больно!..

Глѣбъ Кириловичъ ударилъ себя кулакомъ въ грудь и не договорилъ.

— Ну, опять начинается! махнула Дунька рукой. — Послушайте, идите-ка вы лучше къ своимъ камерамъ, къ печкѣ, ежели вы затѣмъ пришли, чтобъ сердце свое на мнѣ срывать.

— Я не сердце срываю на васъ, а душой страдаю по васъ, сказалъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Ну, довольно, довольно.

Глѣбъ Кириловичъ помолчалъ и тихо произнесъ:

— Просьба у меня до васъ есть, Дунечка.

— Знаю, знаю! Слышали. Насчетъ трактира что-нибудь опять? Чтобъ въ трактиръ не ходить?

— Нѣтъ, нѣтъ. Дозвольте васъ какъ-нибудь въ городъ свезти и портретъ съ васъ въ фотографіи снять? Это я на свои деньги. Снимемъ два портрета: одинъ мнѣ, другой вамъ.

— Портретъ? Что-жъ, пожалуй. Мнѣ давно хочется портрета. Вонъ у Машки бѣленькой есть портретъ.

— Большое спасибо вамъ, Дунечка, большое спасибо! радостно воскликнулъ Глѣбъ Кириловичъ. — Дайте въ благодарность вашу ручку…

— Да она вся въ глинѣ, мокрая.

— Ничего не значитъ. Это еще прелестнѣе.

— Ну, на-те…

Дунька подала руку. Глѣбъ Кириловичъ пожалъ руку.

— А портретъ вашъ я поставлю въ рамочку и повѣшу на стѣнкѣ у своего изголовья, и будетъ онъ надо мной на манеръ ангела.

— Ахъ, какой вы смѣшной! расхохоталась Дунька.

— Прощайте, Дунечка. Довольно съ меня. Я счастливъ. Теперь пойду на работу и смѣню товарища.

Глѣбъ Кириловичъ приподнялъ картузъ и быстро зашагалъ отъ шатра.

— Послушайте! А только уговоръ лучше денегъ! кричала ему вслѣдъ Дунька. — Повезете меня въ го родъ портретъ снимать, такъ ужъ сводите въ трактиръ органъ послушать: Леонтій сказываетъ, что въ Питерѣ въ трактирахъ есть такіе органы, что просто на манеръ какъ-бы сто человѣкъ на гармоніяхъ играютъ — вотъ какая музыка!

Глѣбъ Кириловичъ не отвѣчалъ.

IX

Обжигало Глѣбъ Кириловичъ пришелъ на свой постъ къ печи. Когда онъ вошелъ подъ высокій деревянный шатеръ, выстроенный надъ камерами печи, и по лѣстницѣ-стремянкѣ, сколоченной изъ барочнаго лѣса, поднялся на печныя камеры, дежурившій старикъ-обжигало, котораго онъ явился смѣнить, заругался:

— Чего ты, чортъ паршивый, проклажаешься и и не идешь на камеры! Всякій разъ я чужіе часы отрабатываю. И нѣтъ на васъ совѣсти, дьяволовъ! Сижу, сижу, жду, жду смѣны — нѣтъ смѣны, да и что ты хочешь! кричалъ старикъ-обжигало. — Товарищи тоже, треклятые! Вѣдь будь хоть ангельское терпѣніе, такъ и то съ вами лопнетъ. Хоть-бы постыдился чуточку, а то и стыда въ тебѣ нѣтъ.

— Да чего ты взбѣленился-то, Архипъ Тиховычъ? Даже ни одной минуточки я тебя не задержалъ лишняго и какъ разъ въ центру, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ. — На вотъ, посмотри часы.

Глѣбъ Кириловичъ растегнулъ пиджакъ, вынулъ изъ жилетнаго кармана серебряные часы и поднесъ ихъ къ глазамъ старика-обжигалы.

— Даже безъ четверти восемь, а обязанность моя такая, чтобы смѣнить тебя ровно въ восемь. Четверть часа тебѣ удовольствія.

Старикъ-обжигало взглянулъ на часы и понизивъ тонъ, сказалъ:

— Да это что! Свои-то часы совать можно. Взялъ да и перевелъ ихъ. Съ тебя станется.

— Нѣтъ, братъ, ужъ такой низкости во мнѣ нѣтъ, чтобы часы переводить. Насчетъ этого будь спокоенъ. Я содержу себя въ акуратѣ.

— Что мнѣ твой акуратъ! Я знаю время по солнцу. Выдь изъ-подъ шатра, да взгляни на солнце, ворчалъ старикъ-обжигало, бросая длинную кочергу, которую онъ держалъ въ рукахъ, и хватая съ обрубка дерева свою кожанную куртку, чтобы облечься въ нее.

— Нечего смотрѣть и на солнце, коли восьми часовъ еще нѣтъ. И солнце то-же самое показываетъ, оправдывался Глѣбъ Кириловичъ, снимая пиджакъ, и, оставшись въ жилеткѣ, взялъ кочергу и сталъ приготовляться къ работѣ. — Солнце… По солнцу можно и ошибиться, а ты вотъ пойдешь домой, такъ взгляни у приказчика на часы, коли моимъ часамъ не вѣришь.

Старикъ-обжигало, отирая платкомъ потъ съ лица сталъ сходить по стремянкѣ съ печныхъ камеръ, а смѣнившій его Глѣбъ Кириловичъ остался на камерахъ и принялся осматривать жерла печи. Ловко поднималъ онъ крючкомъ кочерги чугунныя вьюшки и заглядывалъ черезъ отверстія ихъ въ раскаленныя жерла. Изъ жерлъ вылетали искры, подчасъ показывались огненные языки пламени. Подъ шатромъ было жарко отъ накалившейся печи, хотя печныя камеры, на которыхъ онъ стоялъ, помимо толстыхъ сводовъ, были засыпаны сверху густымъ слоемъ песку. Самый песокъ накалился и чувствовалось, какъ онъ обдавалъ горячимъ тепломъ ноги. Поднявъ нѣсколько вьюшекъ и осмотрѣвъ въ разныхъ мѣстахъ жерло камеръ, гдѣ сидѣлъ обжигаемый кирпичъ, онъ началъ подбавлять дровъ, бросая ихъ въ жерло черезъ вьюшки по одному полѣну. Печь была громадная и вьюшекъ на ней находилось болѣе пятидесяти. Пришлось пересмотрѣть всѣ. Звякало желѣзо кочерги о чугунъ вьюшекъ, трещали опускаемыя въ отверстія сырыя длинныя дрова или «девятки», какъ ихъ обыкновенно называютъ. Обойдя всѣ вьюшки, Глѣбъ Кириловичъ тяжело вздохнулъ, обливаясь потомъ, сѣлъ отдохнуть на обрубокъ дерева — и подъ шатромъ, раскинутымъ надъ печью, водворилась тишина. Только изрѣдка визжало колесо тачки рабочаго, подвозившаго по положеннымъ доскамъ дрова, да грохотали самыя дрова, сваливаемыя съ тачки.

Глѣбъ Кириловичъ курилъ и думалъ о Дунькѣ. Образъ ея такъ и носился передъ нимъ: мелькали голые круглые локти, видѣлась ея задорная улыбка. Вдругъ подъ шатеръ вбѣжала растрепанная молодая женщина. Платье на ней было оборвано, изъ губъ сочилась кровь, глаза блуждали и она тяжело дышала. Взобравшись по стремянкѣ на камеры, она бросилась къ Глѣбу Кириловичу и испуганно заговорила:

— Голубчикъ!.. Спрячь меня гдѣ-нибудь… Спрячь… Убить хочетъ… Зарѣзать хочетъ. Съ топоромъ сзади гонится… Убьеть, убьетъ… Пропала моя головушка! Голубчикъ… Вѣдь я на сносяхъ, вѣдь я съ ребенкомъ… Двумъ душенькамъ придется погибать…Охъ, смерть моя! Ну, я погибну, а за что-же невинная душенька-то погибнетъ. Ангелъ ты мой безцѣнный! Спрячь…

Женщина металась и искала, куда-бы ей спрятаться. Это была порядовщица Ульяна.

— Панфилъ гонится? спросилъ Ульяну Глѣбъ Кириловичъ.

— Онъ, онъ, мерзавецъ! Второй день покою не даетъ, второй день лютымъ боемъ меня бьетъ, а ужъ теперь и совсѣмъ убить хочетъ. Съ топоромъ… Ой, матушки, съ топоромъ… Царица небесная, утиши ты его! Вчера стащилъ у меня матерчатый платокъ съ двугривеннымъ и пропилъ, а сегодня пристаетъ ко мнѣ, подай я ему свои новые сапоги. Ой, спрячь, голубчикъ, Глѣбъ Кирилычъ!

— Да куда-же я тебя спрячу, Ульяна? Здѣсь на камерахъ ничего такого нѣтъ, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ, посматривая по сторонамъ.

— О, Господи! Да куда-же мнѣ дѣться-то отъ него окаяннаго? Побѣжала въ олешникъ, что за шатрами, притаилась тамъ; слышу — ходитъ и ищетъ; побѣжала къ приказчику спрятаться — замокъ на дверяхъ виситъ. Ангелы мои небесные! Что-же это только и будетъ со мной! Спрячь ты меня… Защити… Да вотъ я хоть за дрова сяду, а ты меня полѣньями-то заставь какъ-нибудь, заставь, да сверху хоть спиньжакъ свой накинь, что-ли.

— Да не придетъ онъ сюда. Сиди такъ, успокаивалъ Ульяну Глѣбъ Кириловичъ.

— Охъ, придетъ, придетъ! Онъ по всему заводу бѣгаетъ и шаритъ, бормотала та.

— Не посмѣетъ при мнѣ безобразничать надъ тобой.

— Охъ, посмѣетъ! Что ему теперь, коли онъ спозаранку такъ глаза налилъ, что на манеръ бѣшенаго сдѣлался. Вѣдь ужъ мужики отняли меня у него разъ. Ножомъ надъ моей головой махалъ, зарѣзать сулился, ежели не сниму съ ногъ новые сапоги. Мужики отняли меня, выхватили у него ножъ, хотѣли его самого вязать, а онъ убѣгъ отъ нихъ и схватилъ топоръ и теперь съ топоромъ меня ищетъ. Вѣдь я въ олешникѣ-то лежала, такъ видѣла его съ топоромъ. Онъ мимо меня прошелъ и только чуточку меня не замѣтилъ, потому что я даже дыханіе притаила, разсказывала, тяжело дыша, Ульяна и пряталась въ дрова, заставляя себя стоймя длинныма полѣньями и дѣлая себѣ такимъ манеромъ какъ-бы шатеръ.

Глѣбъ Кириловичъ помогалъ ей.

— Вотъ такъ, вотъ такъ! бормотала Ульяна, присаживаясь за дровами на корточки. — Спасибо, милый, спасибо. Жива буду, такъ сама тебѣ чѣмъ хочешь заслужу. Вотъ такъ… Ну, а теперь на дрова-то спиньжакъ свой набрось. Все-таки спиньжакъ-то меня немножко прикроетъ.

Глѣбъ Кириловичъ кинулъ на дрова и свой пиджакъ.

— Вѣдь онъ и на мужиковъ бросался, когда тѣ меня отъ него отнимали, продолжала разсказывать изъ-подъ полѣньевъ Ульяна. — Герасиму землянику даже руку порѣзалъ, когда у него ножъ-то отнимали. Разсвирѣпѣлъ, какъ звѣрь дикій, глаза налились кровью и ножомъ на всѣхъ размахиваетъ. Меня увели, его вязать начали, а онъ, должно быть, вырвался и вотъ теперь съ топоромъ бѣгаетъ и меня ищетъ.

Послышался скрипъ досокъ.

— Идетъ? испуганно зашептала Ульяна. — Владычица, защити и помилуй!

— Нѣтъ, нѣтъ… Это дрова на тачкѣ везутъ, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Ты ужъ будь покойна. Я не допущу. Коли ежели что, то я мужиковъ кликну. Здѣсь при мнѣ двое съ тачками, да можно и еще кой-кого позвать.

Грохнули дрова, привезенныя рабочимъ на тачкѣ къ вьюшкамъ.

— Не видать тамъ Панфила? Не бѣгаетъ онъ? спросилъ Глѣбъ Кириловичъ рабочаго.

— Нѣтъ, не видать, отвѣчалъ рабочій, недоумѣвая, зачѣмъ его спрашиваютъ, и покатилъ тачку обратно изъ-подъ шатра. — Позвать его къ тебѣ что-ли? спросилъ онъ.

— Нѣтъ, нѣтъ. Ты и не тронь его, ты и не говори ему, что я про него спрашивалъ, ежели онъ покажется.

И опять водворилась тишина, прерываемая за дровами тяжелыми вздохами Ульяны.

Отдохнувъ, Глѣбъ Кириловичъ снова взялся за кочергу и направился къ печнымъ вьюшкамъ.

X

Только черезъ часъ вылѣзла Ульяна изъ-подъ дровъ, когда привозившіе подъ шатеръ дрова рабочіе сообщили, что Панфила поймали, связали и заперли въ чуланъ, но, и вылѣзши изъ-подъ дровъ, она еще боялась уходить отъ Глѣба Кириловича.

— Позволь мнѣ, голубчикъ, еще посидѣть здѣсь у тебя и похорониться, а то я боюсь, какъ-бы онъ опять не вырвался, да не сталъ меня искать, упрашивала она Глѣба Кириловича. — Вѣдь онъ пьяный-то сильный-пресильный, и никакія веревки, никакіе запоры ему ни почемъ.

— Въ мучной чуланъ, слышишь, заперли. Мучной чуланъ крѣпкій и запоры у него надежные, успокаивалъ ее Глѣбъ Кириловичъ,

— Все-таки я посижу у тебя чуточку. Пусть онъ тамъ утишится и заснетъ. Вѣдь ужъ онъ пьяный заснетъ, такъ тогда его хоть полѣномъ по брюху колоти, такъ не разбудишь. Лиха бѣда только заснуть-бы ему.

— Ну, сиди, коли такъ.

Ульяна присѣла на обрубокъ дерева и заговорила:

— Вотъ гдѣ-бы работать, а тутъ сиди да жди. Смучилъ онъ меня, подлецъ. Ясныхъ дней отъ него, мучителя, не знаю. Ахъ, какъ я была глупа и неосторожна, что связалась съ нимъ по веснѣ! И хоть-бы землякъ онъ мнѣ былъ, а то и того нѣтъ.

— Такъ развяжись, угрюмо отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Да ужъ давно вниманія на него не обращаю; а онъ, дакъ напьется, по старой памяти надо мной тиранствуетъ. Вѣдь то-то и диво. Всѣ заводскіе дивятся. Тверезый онъ и не глядятъ на меня, а какъ пьянъ, подай ему по старой памяти на похмелье. Ахъ, какъ наша сестра глупа! но есть такъ глупа, что и сказать невозможно. Всегда на безобразниковъ нарывается. На тихихъ-то да на скромныхъ и вниманія не обращаетъ. а вотъ на такого идола и нарвется. А потомъ и близокъ локоть, да не укусишь. И всѣ мы, голубчикъ, таковы… Да вотъ хоть-бы взять Дуньку… Ты къ ней и такъ, и эдакъ, а она носъ воротитъ. Носъ отъ тебя воротитъ, а съ разными трактирными путаниками хороводится.

— Ну, ужъ насчетъ Дуньки-то ты оставь!.. нѣсколько смутившись, произнесъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Да вѣдь я, голубчикъ, говорю это жалѣючи тебя, а не какъ либо… Видишь и жалѣешь. Вѣдь я примѣчаю, все примѣчаю. И всѣ заводскія женщины дивуются на Дуньку, какая она дура. Никакого своего счастія не понимаетъ. Будто мы не видимъ, какъ ты около нея увиваешься! Все видимъ. А она тебѣ поворотъ отъ воротъ. Конечно-же, дура: ты или Леонтій! Вѣдь тутъ и соображать не надо, кто лучше, а она къ Леонтію… Одно только, что тотъ пѣсенникъ, сказочникъ да прибауточникъ.

— Брось… опять пробормоталъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Да чего бросить! Бросать не зачѣмъ. Я тебѣ такъ благодарна, что ты меня схоронилъ подъ шатромъ отъ Панфила, что только и дѣла моего теперь будетъ, что надъ Дунькинымъ ухомъ о тебѣ зудить, продолжала Ульяна.

— За это спасибо. А только брось.

— Денно и нощно буду ей глаза открывать, какой ты хорошій человѣкъ. Вѣдь вотъ съ весны денно и нощно мы на тебя смотримъ и видимъ, что ты, какъ красная дѣвушка, воды не замутишь. А она, подлюга, этого не понимаетъ. Вотъ только отсижусь, сейчасъ пойду къ ейному шатру и буду ей насчетъ тебя разговоръ разсыпать, не унималась Ульяна, улыбнулась, показала рядъ прелестныхъ бѣлыхъ зубовъ и прибавила:- А только и тебѣ я, Глѣбъ Кирилычъ, скажу: не такъ ты дѣйствуешь. Съ нашей сестрой на заводѣ такъ нельзя, какъ ты орудуешь. Ты все тихохонько, съ улещливыми словами, съ сурьезнымъ разговоромъ, а вѣдь не всякая наша сестра тихенькихъ да сурьезныхъ любитъ. Ты переломи себя, да съ шуточками и прибауточками нахрапомъ и дѣйствуй. Право слово! Чего ты передъ ней разстилаешься-то! Она дѣвка-загуляй.

Глѣбъ Кириловичъ вздохнулъ и далъ такой отвѣтъ:

— Знаю. И вотъ отъ этого-то загуляя мнѣ и хочется ее отвести.

— А ужъ это ты потомъ. Чего тебѣ нюни-то распускать? Она дѣвка веселая, бойкая! Ты вотъ ее погулять пригласи, пѣсню ей спой, пивкомъ попотчуй — тутъ она и будетъ твоя.

— Охъ, это пиво! Жалость меня беретъ, когда она и говоритъ-то о пивѣ. Отучить мнѣ ее хочется отъ пива и отъ трактира.

— Сразу нельзя. Ты потихоньку… Ну, да я ей поговорю. Ужъ разстараюсь я для тебя передъ ней, въ конецъ разстараюсь. Очень ужъ я тебѣ благодарна, что ты мнѣ укрыться-то отъ Панфила далъ.

— Спасибо, спасибо тебѣ! бормоталъ Глѣбъ Кириловичъ, не смотря на Ульяну, помолчалъ, обернулся къ ней и спросилъ:- Какъ тебя по отчеству-то? Ульяна…

— Ульяна Герасимовна…

— Я тебѣ, Ульяна Герасимовна, вотъ что скажу… Я къ этой Авдотьѣ Силантьевнѣ такую склонность души чувствую, что ежели-бы только она остепенилась, то я и настоящимъ манеромъ обзаконилъ-бы ее. Я не какъ другіе заводскіе. У меня душа…

Въ подтвержденіе своихъ словъ Глѣбъ Кириловичъ ударилъ себя въ грудь, слезливо заморгалъ глазами и отвернулся. Ульяна удивленно выпучила глаза.

— О?! заговорила она. — Ну, скажи на милость, какой душевный человѣкъ, а дура-дѣвчонка этого не понимаетъ! Бепремѣнно вразумлю ее, дуру, сегодня. Ты ей самой-то говорилъ объ этомъ?

— Тонкія слова подводилъ, и наконецъ изъ моихъ вздоховъ должна она понять, что я съ чувствительностью къ ней, а не какъ съ озорничествомъ.

— Вотъ въ томъ-то и дѣло, что наша сестра тонкихъ словъ не понимаетъ, а кто взялъ надъ ней силой команду, тотъ и правъ. Глупа, глупа Дунька, совсѣмъ глупа, твердила Ульяна въ раздумьи. — Ну, прощай, Глѣбъ Кирилычъ. Спасибо тебѣ за спасеніе и за ласку. Сейчасъ пойду къ твоей Дунькѣ и начну ей зудить про тебя и прозужу до самаго обѣденнаго звонка. Теперь ужъ до обѣда нечего мнѣ приниматься за работу. Побуду около нея и позужу. Что это, въ самомъ дѣлѣ, за дура такая, что никакъ своего счастія понять не можетъ! Ну, прощай, голубчикъ! Еще разъ спасибо.

— Тебѣ, Ульяна Герасимовна, спасибо за твою жалость, откликнулся Глѣбъ Кириловичъ.

Ульяна стала сходить по стремянкѣ изъ-подъ шатра, но вышла не вдругъ. Она долго смотрѣла на право и на лѣво, не видать-ли гдѣ Панфила, не караулитъ-ли онъ ее, и наконецъ нерѣшительно поплелась въ глубь завода за мельницы, гдѣ на столахъ формовали кирпичъ порядовщики и порядовщицы. Она направлялась прямо къ Дунькѣ.

XI

Дунька попрежнему формовала кирпичъ. Работа такъ и кипѣла.

— А ты понедѣльничаешь? встрѣтила она вопросомъ Ульяну, когда та подходила къ ея столу.

— Да за неволю будешь понедѣльничать, коли Панфилъ съ самаго ранняго утра покою мнѣ не даетъ, отвѣчала Ульяна. — Смучилъ всю… Какъ только во мнѣ душа держится! Ты знаешь, дѣвушка, вѣдь онъ чуть не убилъ меня. Спервоначалу съ ножомъ за мной гонялся, а потомъ съ топоромъ.

— Слышала я. Заводскіе проходили мимо, такъ сказывали. Дивлюсь я на тебя, Уля… И что это тебѣ за охота съ этимъ человѣкомъ вязаться!

— Здравствуйте! Снова-здорово! воскликнула Ульяна. — Да вѣдь я, кажется, всему заводу сто разъ разсказывала, что ужъ давно съ нимъ не вяжусь.

— Ну, и наплюй на него.

— И давнымъ-давно наплевала, да что-жъ ты подѣлаешь, коли онъ ко мнѣ пристаетъ. Я ужъ и приказчику жаловалась на него, а приказчикъ говоритъ: «мнѣ, говоритъ, какое дѣло». Вѣдь никто не вѣритъ, что я ему теперь ни два, ни полтора. Всѣ за сожительницу считаютъ.

— Мудреное дѣло у васъ! покачала головой Дунька.

— Да ужъ и я скажу, что мудреное, согласилась Ульяна и прибавила:- а что я отъ него, подлеца, выношу каждый праздникъ, такъ просто страсти подобно! Вѣдь синяковъ заживить не могу. Въ будни, когда онъ трезвый, онъ человѣкъ какъ человѣкъ и вниманія на меня не обращаетъ, а какъ въ праздникъ напьется, и давай ко мнѣ приставатъ, чтобы я ему дала на похмелье.

— А вотъ Леонтій гроша мѣднаго отъ меня не требуетъ и еще самъ меня по праздникамъ пивомъ поитъ, похвасталась Дунька.

— Ну, ужъ Леонтій твой! Тоже ягода. На всѣхъ заводскихъ бабъ и дѣвокъ вѣшается:.

— А пускай его вѣшается. Вѣдь мы не связаны. Вотъ Александровъ день придетъ, съ кирпичомъ забастуемъ, расчеты получимъ — онъ въ сторону, а я въ другую. А только врешь ты, дѣвушка, ни на, кого онъ не вѣшается.

— А хочешь наведу, хочешь покажу?

— Ну, вотъ! Умѣетъ концы хоронить, такъ и пускай ихъ хоронитъ. Вѣдь я ежели и путаюсь съ нимъ, то только изъ-за того, что онъ веселый. Компанію пріятно раздѣлить — вотъ изъ-за чего. Онъ и пѣсню споетъ, онъ и попляшетъ. А какъ онъ жида, нѣмца пьянаго представляетъ, такъ просто животики надорвешь смѣявшись. Опять-же и пріятели у него веселые: Мухоморъ-солдатъ, Гришка… Вотъ мы въ праздникъ вмѣстѣ и путаемся.

Ульяна присѣла на траву у лежавшей около Дунькина стола кучи глины и сказала:

— Не знаешь цы дѣны себѣ, Дунечка, счастія своего не понимаешь.

— Это ты про что? широко открыла на нее свои глаза Дунька.

— Про твою выгоду, вразумить тебя хочу, на хорошее наставить. Я все-таки старше тебя. Мнѣ съ Петрова дня двадцать седьмой годъ пошелъ; ужъ я по заводамъ-то маялась-маялась, а тебѣ еще есть-ли, нѣтъ-ли двадцать-то годовъ?

— Девятнадцать на Евдокію стукнетъ. На заводѣ тоже второй годъ работаю. Ну, а что-же?

— Глупа ты. А коли хочешь быть умной, то не должна отпираться отъ своего счастья. Брось ты Леонтья и полюби ты Глѣба Кирилыча.

— Пусть броситъ нюни распускать — и его полюблю. А то вѣдь онъ тоску на меня наводитъ, такъ пріятно-ли… Вдругъ онъ вчерась подошелъ ко мнѣ и битый часъ…

— Да ты все не то, ты все не такъ… перебивала Дуньку Ульяна. — Вѣдь онъ тебя, дѣвушка, обзаконить хочетъ.

— Обзаконить! протянула Дунька и тутъ-же прибавила:- А какая мнѣ корысть отъ его закона? Теперь только наставленія читаетъ, а въ законѣ чтобъ бить меня?

— Не таковскій онъ человѣкъ, Авдотья, совсѣмъ не таковскій.

— Да ты почемъ знаешь, что онъ хочетъ меня обзнакомить?

— Самъ мнѣ сейчасъ сказалъ. Вѣдь я у него подъ шатромъ сію минуту отъ Панфила скрывалась. Такой ласковый, пріютилъ меня, за дрова спряталъ, дровами прикрылъ.

— Такъ вотъ ты-бы за него замужъ и выходила-бы.

— Да не только-бы вышла, а даже выскочила за него замужъ, только-бы онъ мнѣ мигнулъ. А вотъ онъ мигаетъ-то тебѣ, а ты, дура, своего счастія не понимаешь. Вѣдь онъ обжигало. Пятьдесятъ рублей жалованья въ мѣсяцъ на всемъ готовомъ получаетъ.

— Да коли онъ скучный.

— Скромный онъ, а не скучный. Ты разочти: пятьдесятъ рублей!

— Чтожъ, я и сама понатужусь, такъ больше двадцати рублей въ мѣсяцъ могу вышибить. Даже двадцать пять.

— Двадцать или пятьдесятъ! Да изъ двадцати-то рублей ты должна шесть рублей за харчъ отдать, чайку да сахарку съ кофейкомъ себѣ купить, а онъ на всемъ хозяйскомъ. Пятьдесятъ рублей… И всю зиму будетъ такъ получать, потому что кирпичъ обжигать будутъ вплоть до великаго поста, а то такъ и до Пасхи. Только самая малая перемежка и будетъ.

— Ну, и пускай его.

— «Я, говоритъ, ежели-бы женился, то ужъ въ работу ее не пустилъ на заводъ, а сдѣлалъ-бы бѣлоручкой. Сидѣла-бы она у меня дома, хозяйствомъ занималась да кофеи-чаи распивала», говорила Ульяна и прихвастнула, потому что этого Глѣбъ Кириловичъ ей не говорилъ.

— Я работы не боюсь. Это мнѣ наплевать, отвѣчала Дунька. — Руки-то вотъ растрескались, вспухли отъ глины, а я на ночь смажу постнымъ масломъ — и опять ничего!

— Мой совѣтъ, Дунька, не воротить тебѣ отъ него рыла, а полюбить его. Будешь ты за нимъ какъ сыръ въ маслѣ кататься.

— Да вѣдь онъ на манеръ кикиморы скучный.

— Не можетъ-же онъ быть веселый, коли онъ по тебѣ тоскуетъ, что ты отъ него отворачиваешься. Опять-же ревность насчетъ Леонтія.

Дунька задумалась.

— Да и ничего мнѣ Глѣбъ насчетъ закона пока еще не говорилъ, сказала она, послѣ нѣкотораго молчанія. — Это самъ онъ тебѣ про законъ-то говорилъ? спросила она Ульяну.

— Самъ, самъ… И лицо такое грустное, грустное, а на глазахъ даже слезы.

— Вотъ это-то, дѣвушка, я и не люблю, вотъ это-то мнѣ и претитъ. Я сама веселая. Законъ… въ законъ вступить… Да вѣдь насчетъ закона-то надо у матери благословенія просить. Вѣдь у меня мать въ жизности.

— И попросишь. Мать-то, я думаю, обѣими руками перекрестится, когда узнаетъ, какой человѣкъ къ тебѣ сватается. Ну, что-жъ мнѣ ему сказать, обжигалѣ-то, то-есть Глѣбу-то Кирилычу? Обрадовать мнѣ его отъ тебя? допытывалась Ульяна.

— Да ничего не говори. Скажетъ онъ мнѣ самъ и я тогда ему скажу, отвѣчала Дунька.

— Неужто попрежнему будешь артачиться?

— Ну, ужъ это мое дѣло.

Дунька улыбнулась, зацѣпила изъ кучи обѣими руками пригоршню глины и вложила ее въ форму. Въ это время раздался звонокъ, призывающій рабочихъ къ обѣду.

XII

Застольная, большая сарайнаго вида комната, съ грязнымъ поломъ, срубленная изъ барочнаго лѣса, неоштукатуренная и ничѣмъ неоклеенная, съ черными закоптѣлыми стѣнами, кишѣла народомъ, явившимся обѣдать. Тутъ были мужчины, женщины и дѣти. Все это толпилось около котловъ, вмазанныхъ въ широкую печку, помѣщающуюся въ углу комнаты, усаживалось на скамейки за длинный во всю комнату, ^наскоро сколоченный изъ досокъ столъ, на которомъ уже были разставлены большія глиняныя и деревянныя чашки съ налитыми щами, лежалъ хлѣбъ, нарѣзанный увѣсистыми кусками, и деревянныя ложки. Пахло прѣлью, кислой капустой, било въ носъ жилымъ запахомъ. Столъ былъ ничѣмъ не покрытъ. Надъ нимъ носились и ползали тысячи мухъ. Рабочіе все прибывали и прибывали. Нѣкоторые явились съ своими чашками и ложками. Шумъ и гамъ отъ говора были страшные. Матка-стряпуха, грязная кривая старуха, босая, съ подоткнутымъ за поясъ подоломъ платья и съ засученными по локоть рукавами, стояла около котловъ и наливала уполовникомъ щи въ подставляемыя ей чашки. Это явились къ обѣду порядовщики и порядовщицы, дѣлающіе кирпичъ, обрѣзчицы, складывающія высохшій кирпичъ-сырецъ въ «елки», приготовляя его для отправки на обжиганіе въ печь, и мальчишки-погонщики. Земляники харчевались отдѣльно и имѣли свою матку. Тутъ-же въ застольной была и Дунька. Она обыкновенно ѣла съ Матрешкой изъ одной чашки. Получивъ отъ стряпухи щей и запасшись хлѣбомъ, Дунька и Матрешка усѣлись на кончикъ стола и принялись хлебать. Щи были жидкія, солонина измочаленная и «съ душкомъ», тѣмъ не менѣе онѣ ѣли съ большимъ апетитомъ.

— Вѣдь вотъ винца-то выпьешь хоть чуточку, совсѣмъ особь статья выходитъ. Вотъ и башка послѣ вчерашняго трещать перестала и на ѣду потянуло, а много-ли мы съ тобой выпили-то? Всего на всего крючокъ, говорила Дунька Матрешкѣ.

— Еще-бы… Не даромъ-же наши мужики опохмеляются, отвѣчала та.

— Много безобразно, а немножко выпить такъ куда какъ хорошо! продолжала Дунька. — Вѣдь я вотъ все утро словно изломанная работала, а теперь совсѣмъ полегчало и на душѣ стало чудесно.

— Хлѣбъ сыръ, хлѣбъ солодовый! слышится у мужчинъ, усѣвшихся около большихъ чашекъ. — Эй, матка! Смотри, какой хлѣбъ. Всѣ корки отстаютъ и самъ онъ ровно замазка. Ты смотри у насъ!

— А ужъ на хлѣбъ жальтесь хозяину. Такую муку прислалъ, что просто срамъ. Вся, вся солодовая, отрубей въ ней пропасть. Мучаешься, мучаешься съ хлѣбомъ — не выпекается да и что ты хочешь. Хоть плачь.

— Мука плоха, да и сама лѣнишься промѣшивать. Видишь, комки какіе!

— А ты приди прежде да посмотри, какъ я около тѣста-то ломаюсь, а потомъ и говори. Словно ломовая лошадь. Комки отъ подмочки. Мука подмоченная, въ ней ужъ комки-то. Словно желваки какіе свалялись. Да это еще послѣдняя мука, а новая, что хозяинъ прислалъ, такъ еще хуже. На стѣну полѣзете, когда изъ той муки хлѣбъ испеку. Я вотъ сегодня послѣ обѣда мѣсить тѣсто буду, такъ придите да посмотрите. Вы хозяина за бока, а не ко мнѣ приставайте. Онъ вамъ муку поставляетъ. Мое дѣло сторона, не хочу я смутьянства, а только и мѣшки неполные, нѣтъ въ мѣшкахъ настоящаго вѣса.

— Зачѣмъ-же староста такую муку принимаетъ? Гдѣ староста? Старосту сюда! Гдѣ Демьянъ Уваровъ? раздавались голоса.

— А староста вашъ сегодня со вчерашняго безъ заднихъ ногъ валяется. И къ обѣду не явился, отвѣчала стряпуха. — Зачѣмъ такого выбираете? Сами виноваты.

— По боку Демьяна! По боку! Ну его, къ лѣшему въ болото! Новаго выберемъ, говорили мужики. — Подохнешь при его пріемкѣ харчей.

— Да и слѣдуетъ, слѣдуетъ, подхватили женщины. — Вонъ щи-то какія! Ложкой ударь — пузырь не вскочитъ, а все изъ-за того, что солонину жилистую и тухлую принимаетъ. Нѣшто отъ сухой и тухлой солонины можетъ быть наваръ? А староста пьетъ да пьетъ. Вы допросите его прежде, на какіе шиши онъ пьетъ. Три дня въ недѣлю человѣкъ пьяный валяется, такъ, знамо дѣло, харчи не могутъ быть хороши. Ему на пропой нужно. Хозяинъ сунетъ ему при пріемкѣ рубль-цѣлковый, такъ онъ и песокъ вмѣсто муки радъ принять. Щи… Нѣшто это щи? Да и матка-то тоже… И матку-то пора по шеѣ!

— Ну, ужъ на счетъ щей, хадды, вы зарылись! Это вы врете! взвизгнула матка-стряпуха. — Понятное дѣло, кто съ воскресенья зѣнки нальетъ, такъ тому какія хочешь щи подай, такъ онѣ будутъ неладны. А щи вкусныя-превкусныя.

— Какъ ты смѣешь насъ пьянствомъ корить? Сама пьяница. Съ Демьяномъ-то старостой вы вмѣстѣ и пьете, крикнула ей какая-то женщина.

— А ты видѣла? Ты замѣчала? Докажи, когда я была пьяна? подскочила къ ней стряпуха.

— Вчера подъ кустомъ сидѣла и съ Маланьей сороковку охолащивала.

— Сороковку-то на двоихъ? Господи Боже мой! Такъ вѣдь я не каторжная. И мнѣ въ Христовъ праздникъ чуточку выпить надо. А что насчетъ щей, то прямо скажу: зарылись. Съ похмельной головы зарылись. Ужъ на счетъ хлѣба я ничего не скажу, а щи дай Богъ всякому… Сама куска не доѣмъ, а артельный котелъ я берегу.

— Да, бережешь ты себѣ на сороковки. Хозяинъ сшильничаетъ, староста сшильничаетъ и утянетъ, матка хорошіе куски солонины на сторону продастъ, такъ нѣшто могутъ быть щи хорошія! кричали женщины.

Началась общая перебранка.

— Старосту по шеѣ! Демьяна по шеѣ! Будетъ ему насъ пропивать! Пусть Антипъ будетъ старостой! Антипъ божескій мужикъ. Онъ будетъ по божески… галдѣли на одномъ концѣ стола мужчины.

— Такой-же и Антипъ будетъ, ежели не хуже! Гдѣ онъ, Антипъ-то? Тоже сегодня на работу не явился и въ трактирѣ кутитъ, откликались съ другаго конца стола мужики. — Хозяина надо за бока. Подставь ему голову-то, такъ не то еще будетъ. Падалью станетъ кормить. Бери кусокъ солонины, бери кусокъ хлѣба. Прячь, ребята. Хозяинъ на заводъ придетъ, такъ мы ему эти куски въ носъ и сунемъ. Пусть фрикаделекъ-то пожуетъ. Муку ему обратно, солонину обратно!

— Капуста промозглая! визжали женщины.

— Все обратно! А много будетъ куражиться и не захочетъ обратно брать, такъ къ становому! Становому пожалимся! Пусть доктора вызываетъ, пусть освидѣтельствуетъ. А потомъ ходока выбрать да къ мировому. На то мировой есть. Я по заводамъ-то хожу десятый годъ, такъ ужъ эти порядки-то знаю, ораторствовалъ рыжій мужикъ. — Что хозяину-то въ зубы смотрѣть! Смотри ему въ зубы, такъ онъ на шею сядетъ и ноги свѣситъ.

— Фабричный инспекторъ еще, братцы, есть… Онъ обязанъ… напоминалъ кто-то.

— И фабричному инспектору прошеніе! продолжалъ рыжій мужикъ. — Солдатъ-Мухоморъ напишетъ. Онъ грамотный, тонко грамотный… Письма пишетъ, такъ какъ по маслу…

— Да и Зиновій напишетъ. Гдѣ Зиновій?

— Я здѣсь! откликнулся молодой парень съ подстриженными усами и въ розовой ситцевой рубахѣ.

— Напишешь?

— Въ лучшемъ видѣ напишу.

— Пиши. Завтра-же пиши. Мы тебя за это попоимъ пивомъ артелью.

Щи отхлебали и потянулись съ той-же посудой за кашей. Стряпуха наваливала въ чашки кашу-размазню, сваренную съ саломъ. Кашу тоже начали критиковать.

— Затхалью пахнетъ. Свиньи не будутъ ѣсть. Какая это крупа? Эта крупа, ежели птицъ на птичьемъ дворѣ кормить, такъ и то не годится! поднимались голоса.

— Крупа плоха, изъ рукъ вонъ плоха. Это и я артели скажу, поддакивала стряпуха. — А что насчетъ щей…

— Молчи, вѣдьма! Становой разберетъ.

— Инспектору! Инспектору! Что тутъ становой? Становой пріѣдетъ, накричитъ. Инспекторъ лучше! раздавался споръ.

— Главное, хозяина за бока! Хозяину кусками въ нюхало тыкать. Что ему въ зубы-то смотрѣть! Смотри, какой я кусокъ солонины припряталъ. Нѣшто это солонина? Вареная, и то за версту пахнетъ.

Обѣдали не въ одной застольной. Нѣкоторые рабочіе, въ особенности женщины, вышли съ чашками на крыльцо и хлебали на крыльцѣ и около крыльца. Мальчишки-погонщики, кончившіе ѣсть раньше другихъ, выбѣжали къ нимъ на крыльцо и сообщили, что завтра насчетъ харчей съ хозяиномъ разговаривать будутъ, а потомъ и начальству жаловаться станутъ.

— Да и давно пора на него, подлеца, пожаловаться! загалдѣли хлебающіе на дворѣ. — На пріемкѣ кирпича за тысячу — тысячу триста требуетъ, свою тысячу о тринадцать сотъ завелъ, а самъ порядовщиковъ гнилью кормитъ. Вѣдь ужъ терпѣли, пока у него тысяча изъ двѣнадцати сотъ была, а теперь, наткось, тринадцать сотъ въ тысячѣ захотѣлъ, ненасытная его утроба! Завтра-же, не дожидаясь его самого, послать ходоковъ къ становому! Пусть жалятся!

— Старосту долой! Матку по шеѣ! кричали покончившіе обѣдать и выходившіе изъ застольной на дворъ рабочіе.

XIII

Послѣ обѣда на кирпичномъ заводѣ слѣдовалъ отдыхъ. Рабочіе разбрелись подъ навѣсы и завалились спать. Нѣкоторые удалились въ ольховую заросль, въ изобиліи растущую около глиняной выемки, и улеглись тамъ. Спали большей частью безъ подстилокъ и безъ подушекъ, положа подъ голову шапку или жилетку, а нѣкоторые и такъ. Пьяная пѣсня, крики и крупная ругань похмеляющихся и снующихъ между заводомъ и трактиромъ, находящимся въ близъ лежащей деревнѣ, все еще кой-гдѣ раздавалась, но уже тише. И похмеляющіеся угомонились. Нѣкоторые порядовщицы и порядовщики, а также и обрѣзчицы, работающіе на задѣльной платѣ съ вычетомъ съ нихъ по шести рублей въ мѣсяцъ за харчи, не воспользовались послѣобѣденнымъ отдыхомъ и отправились на работу. Въ томъ числѣ была и Дунька, хоть такихъ было и мало. Она сейчасъ-же послѣ обѣда опять появилась у своего шатра около своего стола и кучи глины и принялась формовать кирпичъ. На завтра во вторникъ приходился праздникъ, но она и завтра разсчитывала работать до обѣда, дабы приготовить пять тысячъ кирпичу къ сдачѣ прикащику и получить по 1 руб. 65 коп. за тысячу. Въ сущности, дабы получить деньги за пять тысячъ кирпича сырца, нужно было приготовить его не пять тысячъ, а шесть тысячъ пятьсотъ, ибо на заводѣ при пріемкѣ былъ свой счетъ — за тысячу принимали тысячу триста. Такой счетъ велся для пополненія хозяйскихъ проторей и убытковъ, являющихся вслѣдствіе поломки кирпича-сырца при укладкѣ его въ елки и при перевозкѣ въ печь для обжиганія. Прежде принимали за тысячу тысячу двѣсти, но прикащикъ, ссылаясь на дожди, которые обмывали кирпичъ и дѣлали больше браку чѣмъ прежде, потребовалъ, чтобы въ тысячѣ было не тысяча двѣсти, а тысяча триста. Рабочіе роптали, поговаривали, что будутъ судиться, но большинство все-таки покорилось.

Трудно было Дунькѣ работать. Сонъ такъ и клонилъ ее, особливо сейчасъ послѣ обѣда, но она приневоливала себя и все-таки работала. Быстро формовала она кирпичъ и выкладывала его на полки подъ шатеръ. Она попробовала запѣть пѣсню, но пѣсня не выходила. Часа черезъ два, впрочемъ, она разгулялась отъ клонившаго ее сна, но руки и ноги стали уставать, такъ какъ формовка кирпичей производится стоя. Раза два-три она присаживалась на кучу глины, чтобы отдохнуть, но тотчасъ-же вскакивала и вновь принималась за работу. Въ пятомъ часу дня къ ней пришла Матрешка, работавшая неподалеку отъ нея у своего шатра. Подошла и стала потягиваться.

— Всѣ рученьки и ноженьки, всю спину изломило, сказала она Дунькѣ. — Пойдемъ заваримъ чайку да попьемъ. Авось, съ чаю-то полегчаетъ.

— Поналечь мнѣ на кирпичъ хочется посильнѣе, ну, да ужъ пойдемъ, отвѣчала та. — Иди заваривай чай, а я за тобой слѣдомъ. Сотню додѣлаю и приду.

Чай на заводѣ рабочіе, разумѣется, пили, свой, Къ пяти часамъ дня матка-стряпуха обязана была приготовить кипятокъ, которымъ и заваривали чай. Мужчины, впрочемъ, мало пользовались заводскимъ кипяткомъ. Они по большей части ходили компаніями въ трактиръ и пили чай въ складчину. Чайный отдыхъ, впрочемъ, не полагался земляникамъ и другимъ рабочимъ, находящимся не на задѣльной платѣ, а на жалованьи.

Явившись къ Матрешкѣ пить чай, Дунька отъ усталости такъ и растянулась животомъ на травѣ.

Чай онѣ пили на поросшемъ травой дворѣ, около какой-то кладовушки близъ застольной.

— Сморило, дѣвушка, совсѣмъ меня сморило. Какъ я только до шабаша дотяну, проговорила Дунька.

— А вотъ съ чайку полегчаетъ, пробормотала Матрешка и принялась разливать въ чашки чай.

Чай дѣйствительно пріободрилъ ихъ. Въ началѣ пили онѣ молча и разговоръ не клеился, но послѣ третьей чашки Дунька повеселѣла и уже стала строить планы.

— Сдамъ пять тысячъ кирпичу и получу восемь рублей съ четвертью — новые сапоги себѣ куплю въ городѣ; я вѣдь, дѣвушка, въ городъ поѣду въ будущее воскресенье. Обжигало меня съ собой зоветъ, хочетъ портретъ съ меня заказать.

— Глѣбъ Кирилычъ? Да что ты!.. Вишь онъ на тебя распалился!

— Ужасти! Поѣду съ нимъ, такъ вотъ ныть-то будетъ! Всю дорогу безъ передышки, разсуждала Дунька.

— А ты обрывай, ты не давай ему воли-то, замѣтила Матрешка.

— Да вѣдь ужъ ты видишь, что обрываю, а онъ все одно и одно. Вѣдь вотъ и обликомъ-бы ничего себѣ былъ, мужчина туда-сюда, а ужъ куда скучный. Проситъ полюбить его. А какъ его полюбишь!

— Въ городъ-то все-таки съ нимъ поѣдешь?

— Поѣду съ нимъ. Потѣшу его. Обѣщаетъ два портрета съ меня снять: одинъ мнѣ, другой себѣ. Очень ужъ мнѣ, Матрена, портретъ свой хочется имѣть. Вонъ у Машки есть. Опять-же обѣщается меня въ Питерѣ въ трактиръ сводить органъ послушать.

— Какой органъ? спросила Матрешка.

— А вотъ что музыку играетъ. Большой такой и изъ него музыка, какъ изъ тысячи гармоній. Леонтій сказывалъ, куда какъ хорошо гудитъ! Ты бывала въ Питерѣ-то?

— Проходомъ съ чугунки два раза была, на постояломъ ночевала, а въ трактирахъ тамъ не была.

— Вотъ и я также. Я дѣвочкой съ матерью много разъ въ Питерѣ бывала, а въ трактирахъ бывать не трафилось. Леонтій сказывалъ, что очень чудесно. Вотъ поѣду съ обжигалой, такъ посмотрю, что за трактиръ такой питерскій, и органъ этотъ самый послушаю.

— То-то твой Леонтій горячку запоретъ, какъ ты съ обжигалой въ Питеръ уѣдешь! сказала. Матрешка.

— А плевать мнѣ на Леонтія! Что онъ мнѣ такое! Ни кумъ, ни братъ, ни сватъ…

— Ну, ну, ну…

— Истинно плевать, Я къ мужчинамъ совсѣмъ равнодушная. Шутитъ шутки, говоритъ прибаутки? весело — ну, и возжаюсь съ нимъ. Да и какую-такую онъ имѣетъ праву горячку пороть? Я не люблю, кто надо мной командуетъ.

— Мало-ли, что ты не любишь. А онъ, пожалуй, еще и побьетъ.

— Ну, ужъ это дудки! воскликнула Дунька. — Я не Ульяна. Не родился еще такой человѣкъ, который-бы меня побилъ.

— А вотъ увидишь.

— Слѣпой сказалъ — посмотримъ, хромой сказалъ — пойдемъ, прибауткой закончила Дунька и, потягиваясь, стала подниматься съ травы. — Ну, ты приберешь посуду-то, а я на работу, прибавила она и направилась опять къ своему шатру.

Снова формовка кирпича. Снова заходили руки Дуньки, снова замелькали ея голые локти, снова изгибалась спина, склоняясь къ кучѣ для взятія глины. Работа, однако, шла уже не такъ успѣшно. Силы оставляли Дуньку. Она не выдержала до шабаша, не дотянула до звонка, долженствующаго прозвонить въ восемь часовъ вечера, и уже въ семь часовъ покончила съ работой. Усталая, разбитая, шла она отъ шалаша, зашла въ казарму, вынула изъ своего сундука полотенце и отправилась умывать лицо и руки на рѣку.

«Лучше завтра пораньше встану и отправлюсь на работу. Поналечь, такъ пять тысячъ кирпичей я все-таки къ обѣду успѣю окончить. Штукъ триста пятьдесятъ или триста только и доработать-то осталось», думала она, подходя къ рѣкѣ и опускаясь на плотъ.

XIV

Въ восемь часовъ прозвонили шабашъ и къ ужину — и отъ шатровъ потянулись порядовщики и порядовщицы и обрѣзчицы, направляясь къ заводскимъ жилымъ постройкамъ. Отъ глиняныхъ выемокъ шли земляники; отъ мельницъ брели мальчишки-погонщики, предварительно пустивъ лошадей пастись на потоптанныя лужайки и поросшіе травой откосы, находящіеся между глиняныхъ выемокъ. Все это брело усталой походкой, выпачканное липкой глиной, съ потными лицами. Большинство, прежде чѣмъ отправиться въ застольную, шло на рѣку умываться. Тутъ на плоту, наклонясь надъ водой, плескались мужчины и женщины. Нѣкоторые не имѣли полотенецъ и утирались рукавами рубахъ, подолами платьевъ. Шутокъ не было слышно — усталость была слишкомъ велика. Даже вѣчный шутникъ Леонтій, встрѣтившись съ Матрешкой, только ударилъ ее по плечу и спросилъ: «будешь завтра до обѣда работать?» Получивъ утвердительный отвѣтъ онъ прибавилъ: «дура, что не почитаешь праздникъ», и умолкъ.

Въ застольной опять щи съ солониной, опять плохо пропеченный хлѣбъ, опять ропотъ на плохую пищу, на стряпуху, на старосту, на хозяина. Староста Демьянъ все еще былъ въ отсутствіи, пьянствовалъ въ трактирѣ; Антипъ, котораго за обѣдомъ прочили въ старосты на мѣсто Демьяна, вытрезвился и находился въ застольной. Антипу тотчасъ-же предложили быть старостой при пріемкѣ провизіи. Вышелъ рыжій лысый мужикъ, поклонился ему и сказалъ:

— Просимъ тебя, Антипъ Терентьичъ, поработать на товарищей. Смѣни намъ Демьяна, будь благодѣтелемъ. Пьянствуетъ человѣкъ на пропалую, за харчами не смотритъ, отъ хозяина всякую дрянь принимаетъ.

— Просимъ, просимъ! Кланяемся! закричали ужинающіе мужчины и женщины.

Антипъ согласился съ радостью и тотчасъ послѣ ужина повелъ трехъ-четырехъ вліятельныхъ рабочихъ въ кабакъ угощать пивомъ.

Послѣ ужина большинство рабочихъ отправилось спать въ казарму или подъ навѣсы. Нѣкоторые вышли за ворота, въ томъ числѣ и Дунька съ Матрешкой. На этотъ разъ не было слышно ни звуковъ гармоніи, ни пѣсни. Грызя подсолнечныя зерна, Дунька и Матрешка усѣлись на скамеечкѣ, позѣвывали и смотрѣли на рѣку, на противуположный берегъ, на которомъ виднѣлись полосы начавшей уже желтѣть ржи, выколосившагося овса. Солнце уже сѣло и начали спускаться сумерки. Повѣяло холодкомъ. На рѣкѣ показался паръ. Сумерки постепенно все сгущались и сгущались. То тамъ, то сямъ на небѣ зажглись одинокія звѣздочки. Становилось сыро. Разговоръ у Дуньки съ Матрешкой какъ-то не клеился. Дунька зѣвнула во весь ротъ, спрятала обратно въ карманъ только-что вынутую машинально горсть подсолнечныхъ зеренъ и сказала:

— Инъ спать идти.

— Да и то пора, отвѣчала Матрешка. Онѣ отправились.

Рабочіе спали въ большой казармѣ, сколоченной изъ барочнаго лѣса и подѣленной на двѣ части — для мужчинъ и женщинъ. Перегородка была досчатая. Въ обоихъ отдѣленіяхъ по стѣнамъ были нары. На этихъ нарахъ и спали въ повалку — кто на рогожкѣ, кто на сѣнномъ или соломенномъ тюфякѣ. Подъ нарами стояли сундуки рабочихъ, запертые висячими замками. Кому не было мѣста на нарахъ — тотъ стлался и спалъ на полу. Вентиляціи не было никакой, за исключеніемъ маленькихъ окошечекъ, которыя почти всегда были заперты. Печей также не было, такъ какъ казармы эти были разсчитаны только для лѣтняго помѣщенія рабочихъ, занимающихся на заводѣ только до сентября мѣсяца. Въ женскомъ отдѣленіи помѣщались и женщины съ малыми ребятами. Въ немъ было тѣснѣе, чѣмъ въ мужскомъ отдѣленіи, ибо мужчины предпочитали спать подъ навѣсами, на сѣновалахъ, въ сараяхъ и т. п.

Когда Дунька и Матрешка вошли въ казарму, тамъ ужъ сопѣли и храпѣли на разные тоны спящія работницы. Воздухъ былъ спертый и пахло прѣлью. Гдѣ-то въ углу плакалъ грудной ребенокъ. Освѣщенія не полагалось. Было темно, и Дунькѣ и Матрешкѣ пришлось пробираться ощупью къ своимъ тюфякамъ. Раза два онѣ наткнулись на спящихъ на полу. Какой-то визгливый голосъ выругался. Большинство спало не раздѣваясь, въ платьяхъ. Не раздѣваясь, и Дунька, и Матрешка повалились на свои тюфяки, перекрестясь по три раза. Хоть и убоги были ихъ постели, но по усталымъ членамъ Дуньки и Матрешки тотчасъ-же начала разливаться нѣга, въ голову лѣзли пріятныя мечты о завтрашнемъ днѣ,

— До обѣда завтра поработою, а въ обѣдъ обжигало Глѣбъ меня пивомъ и закусками угощать будетъ, сказала Дунька Матрешкѣ. — Посмотримъ, какое-то онъ мнѣ угощеніе закатитъ! Пойдемъ на зады, въ олешникъ, тамъ и будемъ пить и ѣсть.

— Вотъ какъ у васъ! Ты, Дунька, возьми и меня съ собой. Пусть онъ и меня угоститъ.

— Просилъ, чтобъ я одна была, и даже тебѣ не велѣлъ объ этомъ сказывать, а ужъ это я тебѣ только такъ говорю, какъ подругѣ…

— Ну, Дунька, парень-то, знать, не на шутку распалился. Тутъ того и гляди, что вы къ зимѣ и въ законъ сыграете. Смотри, не забудь меня на свадьбу позвать. Ежели мѣсто какое выищется мнѣ, то на зиму я къ себѣ въ деревню на родину не поѣду.

Дунька зѣвнула во всю ширину рта и отвѣчала:

— Свадьбѣ-то не бывать, а только онъ сватается. И самъ мнѣ объ этомъ намекалъ, а ужъ сегодня даже и настоящимъ манеромъ Ульяну сватьей заслалъ. Та приходитъ ко мнѣ давеча утромъ къ шатру и говоритъ: «такъ, говоритъ, и такъ, предлагаетъ обзаконить.»

— Такъ неужто ты за него не пойдешь? Обжигало, пятьдесятъ рублей въ мѣсяцъ на хозяйскихъ харчахъ получаетъ! удивленно прошептала Матрешка.

— Да какъ за него, дѣвушка, пойти! Вѣдь онъ сейчасъ возьметъ меня подъ начало, будетъ держать дома на привязи: того не дѣлай, этого не моги, туда не ходи, а ты знаешь, я люблю волю.

— Полно, полно… Что ты, дура! Ты одумайся хорошенько.

— Да ужъ и то надумалась, и вижу, что дѣло не подходитъ.

— Или Леонтія боишься? Вотъ развѣ это.

— Что мнѣ Леонтій! Леонтій на зиму уѣдетъ къ себѣ домой въ Тверскую губернію, а на будущее лѣто либо встрѣтимся здѣсь на заводѣ, либо нѣтъ. Леонтій не причина, а просто я боюсь подъ начало попасть — говорю прямо.

— Э, матка! Хитрая баба и изъ-подъ начала увильнетъ. А человѣкъ-то Глѣбъ Кирилычъ для мужа хорошій.

— Можетъ быть, и хорошій, да съ какой стати я въ такую рань замужъ за него пойду? Ни за кого я покуда не пойду. Мнѣ всего только девятнадцатый годъ. Дай мнѣ погулять-то на свободѣ.

— И при мужѣ гулять можно.

— Не та гульба.

— Думаешь, бить будетъ? Онъ не таковскій. Онъ, кажись, и мухи не обидитъ. Онъ тихій.

— Вотъ и этого я не люблю. По мнѣ, ужъ хоть дерись, да будь побойчѣе. Меня побьютъ — я сама сдачи дамъ.

Дунька умолкла и стала сопѣть. Она засыпала. Глаза Матрешки тоже слипались. Она повернулась на бокъ и пробормотала:

— Ой, Дунька, не пренебрегай Глѣбомъ и подумай объ немъ!

— Завтра подумаю, а теперь спать пора, сквозь дремоту отвѣчала Дунька.

XV

На другой день былъ праздникъ. На заводѣ не работали, а потому въ четыре часа утра и звонка не было. Дунька, однако, поднялась раньше ранняго. Еще только свѣтало. когда она вышла изъ казармы. Всходящее солнце бросало блѣдные розовые лучи сквозь стоявшій надъ рѣкой туманъ. Вылъ утренній холодъ, пронизывающій до костей и бросающій въ дрожь. Около флигеля прикащика кудахтали куры, ожидая подачки корма, и горланилъ пѣтухъ, перекликаясь съ другими пѣтухами на деревнѣ. Трава на дворѣ была мокрая. Покрестившись на востокъ, Дунька отправилась умываться на рѣку. Умывшись, она стала подниматься съ плота на берегъ и натолкнулась на Глѣба Кириловича. Онъ шелъ по берегу, направляясь отъ обжигальной печи домой, улыбнулся и приподнялъ фуражку.

— Вотъ не спится-то человѣку! воскликнула Дунька.

— Да вѣдь и вамъ не спится, Авдотья Силантьевна, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Я на работу… Вѣдь я сказывала вамъ, что хочу пятую тысячу кирпичей сегодня къ обѣду окончить.

— А я съ работы.

— Врите больше. Ваши часы дневные. Вы днемъ работаете.

— Безъ смѣны работалъ днемъ и ночью. Вчера вечеромъ въ восемь часовъ такъ и не смѣнялся, Сейчасъ только старикъ Архипъ меня смѣнилъ.

— Съ чего-же это такъ?

— Самъ я просилъ его. Я за него ночь отработалъ, а за то онъ днемъ за меня работать будетъ вплоть до шести часовъ вечера. Вѣдь сегодня, Дунечка, мы съ вами послѣ обѣда въ пріятной компаніи угощаться будемъ. Развѣ вы забыли, что обѣщались со мною въ олешникъ закусывать на манеръ обѣда идти?

— Помню-то помню. А только стоило изъ-за этого ночь не спать!

— Теперь высплюсь. Вотъ ужъ спать иду. До обѣда еще много времени. Изъ-за, вашей компаніи я готовъ три ночи не спать, только-бы имѣть лицезрѣніе васъ и слушать вашъ пріятный голосъ въ разговорахъ, Дунечка.

— Подите вы! улыбнулась Дунька, махнула рукой и пошла въ ворота завода.

Глѣбъ Кириловичъ шелъ сзади. Онъ шелъ къ прикащицкому флигелю, гдѣ квартировалъ.

— Вотъ васъ такъ мнѣ поистинѣ жалко, что вы хотите себя изнурять въ праздникъ на работѣ, говорилъ онъ вслѣдъ Дунькѣ.

— Велико тутъ изнуреніе, какъ-же!.. пробормотала Дунъка, направляясь къ шатрамъ.

— Идите-ка лучше опять въ казарму и отдохните, понѣжьтесь еще на койкѣ часика три.

— Выдумайте еще что-нибудь! Я завтра хочу кирпичъ сдать, чтобы получить деньги и сапоги себѣ купить.

— Сапоги купимъ-съ. Я дамъ денегъ, Авдотья Силантьевна.

— Ну, ужъ это дудки, чтобъ занимать…

— Да не занимать-съ. Поѣдемъ въ Петербургъ портретъ съ васъ снимать и я куплю вамъ сапоги. Когда хотите, тогда и отдадите. А не отдадите, такъ мнѣ будетъ еще пріятнѣе. За счастіе почту подарочкомъ услужить!

— Вишь вы какіе!

Дунька не останавливалась.

— Куда-жъ вы? продолжалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Отдохните. Не мучьте себя.

— Нѣтъ, ужъ поднялась съ позаранку, такъ пойду. Къ одиннадцати часамъ я отработаюсь, и души будетъ спокойна.

— Такъ до свиданія.

— До свиданія. Кудрявыхъ сновъ вамъ желаю.

— Сонъ теперь плохой, ежели съ вами увидался. О васъ буду мечтать и за васъ мучиться, что вы на работѣ себя въ праздникъ нудите.

— Заснете.

— Не знаете вы мою душу, Авдотья Силантьевна, оттого такъ у говорите. Такъ увидимся и пойдемъ въ обѣденную пору на променажъ въ олешникъ?

— Проспите.

— Лучше жизни лишусь, чѣмъ просплю.

— Пива-то не забудьте съ собой захватить на променажъ.

— Какъ сказано. Никакого угощенія для васъ не пожалѣю. Гдѣ встрѣтимся?

— Ахъ, Боже мой! Да я съ завода никуда не убѣгу!

— Ручку дайте. Чтобы крѣпко было.

— На-те.

Дунька обернулась и хлопнула Глѣба Кириловича по рукѣ.

— Какое счастье-то мнѣ сегодня будетъ! вздохнулъ тотъ, пожимая руку Дуньки, но Дунька кокетливо вырвала у него руку и побѣжала къ шатрамъ.

Глѣбъ Кириловичъ посмотрѣлъ ей вслѣдъ и тихонько отправился къ себѣ домой. Ему отворила дверь заспанная кухарка прикащика.

— Неужто сейчасъ самоваръ? спросила она его.

— Не надо. Потомъ.

Онъ прошелъ къ себѣ въ каморку, снялъ пиджакъ, сапоги и завалился на койку. Какъ ни былъ онъ уставши, но ему не спалось. Образъ Дуньки такъ и стоялъ передъ нимъ. Нервы были возбуждены, сердце трепетало усиленно.

«Увижусь наединѣ и объясню, вылью душу».. мечталъ онъ. «Такъ прямо и скажу: „ежели не противенъ и желаете тихой жизнью жить, то примемъ законъ. Вотъ вамъ сто рублей на приданое. Послѣ Александрова дня свадьба

Онъ закурилъ папиросу и это нѣсколько успокоило его. Глаза начали смыкаться, но онъ встрепенулся и сѣлъ.

„А ежели не согласится съ Леоятіемъ покончить“? мелькнуло у него вдругъ въ головѣ и сильная струя крови, приливъ къ сердцу, словно обожгла его. „Нѣтъ, пока Леонтій на заводѣ, толку не будетъ, сказалъ онъ самъ себѣ. "Развѣ просить прикащика, чтобы онъ разсчиталъ Леонтія? Прикащикъ долженъ для меня это сдѣлать. Я нашъ кирпичъ въ славу пустилъ, до меня такого хорошаго кирпича на здѣшнемъ заводѣ не было, обжигали кирпичъ чортъ знаетъ какъ. Ахъ, когда-бы согласилась забыть Леонтья! Вѣдь не дура-же она набитая, вѣдь понимаетъ-же она, что Леонтій баловство, а я законъ предлагаю. Да и такъ: вѣдь я обжигало, а онъ простой рабочій, я вдвое больше его получаю, втрое. Да нѣтъ, она не корыстная на чужое, не польстится на это. Вонъ въ праздникъ спозаранку работать побѣжала, возражалъ онъ себѣ и мучился. «Но вѣдь законъ, законъ… Я законъ предлагаю, чтобъ свадьбу съиграть и ужъ на вѣкъ… Законъ-же должна она оцѣнить», успокаивалъ онъ себя. «Каждая женщина стремится къ закону».

Наконецъ Глѣбъ Кириловичъ заснулъ, но спалъ недолго. Прикащикъ и его семья уже встали и заходили, хлопая дверями, громыхая дровами около печи, звеня посудой. Когда онъ проснулся, былъ девятый часъ. Наскоро напившись чаю, онъ отправился на деревню въ мелочную лавочку за покупками для угощенія Дуньки.

XVI

Дунька работала у своего шатра. Работа кипѣла. Полки все наполнялись и наполнялись кирпичами, выстланными въ рядъ. Дунька разгорячилась, раскраснѣлась отъ работы, хотя утро было холодное, росистое. Пришла она на работу въ байковомъ платкѣ, надѣтомъ на плечи и завязанномъ по таліи концами назадъ, но спустя часъ она уже сняла этотъ платокъ. Ей было жарко. На деревнѣ проигралъ пастухъ въ берестяной рожокъ, вызывая со дворовъ коровъ. Слышно было, какъ хлопалъ его бичъ, дѣлая удары подобно ружейному выстрѣлу.

«Семь часовъ. Въ праздникъ коровъ въ семь часовъ выгоняютъ въ поле», подумала Дунька, окинула взоромъ полки, сосчитала сдѣланный сегодня кирпичъ и сказала сама себѣ: «Къ одиннадцати часамъ всю свою препорцію кончу».

Въ девять часовъ на сельской колокольной зазвонили къ обѣднѣ. Дунька набожно перекрестилась.

«Девять часовъ», опять сказала она себѣ. «Кончу, кончу къ одиннадцати часамъ. Всего только около полутораста кирпичей осталось додѣлать», предвкушая отдыхъ, улыбнулась она и еще усиленнѣе заработала.

За шатромъ раздались шаги. Звякнула гармонія… Дунька подняла голову. Изъ-за угла показался Леонтій. Это былъ молодой парень лѣтъ двадцати семи, здоровый, рослый, съ подстриженными бѣлокурыми усами и плохо растущей маленькой бородкой, съ серебряной серьгой въ ухѣ. Одѣтъ онъ былъ въ новую ситцевую рубаху, въ жилетку съ стеклянными цвѣтными пуговками, въ суконный картузъ съ глянцевымъ козыремъ и сапоги бутылками. Въ рукахъ онъ держалъ гармонію и тихо перебиралъ лады. Сердце Дунъки непріятно екнуло. Ей даже не хотѣлось сегодня видѣться съ Леонтіемъ, хоть она и любила его компанію. Она уже рѣшила избѣгать сегодня Леонтія и отдать свой день Глѣбу Кириловичу. Леонтій, увидавъ Дуньку, воскликнулъ:

— Ахъ! И въ самомъ дѣлѣ работаетъ! Чего это ты, Дуняша, взбѣленилась въ праздникъ на работу! Ищу, ищу по всему заводу — нѣтъ моей Дуни да и что ты хочешь. Думаю: «ужъ не къ обѣднѣ-ли пошла грѣхи замаливать»? Встрѣчаю Матрешку. Одна мотается. «Матрена! Гдѣ Дуня»? «Она на работѣ». Чего это, дура ты эдакая, тебѣ приспичило?

— Не всѣмъ-же съ ранняго утра съ гармоніей ахальничать, отвѣчала Дунька. — Я вѣдь сказала тебѣ, что буду до обѣда кирпичъ додѣлывать.

— Да я думалъ, что ты въ шутку, лягушка тебя заклюй. Кто-жъ въ праздникъ работаетъ!

— Пройдись по шатрамъ, такъ увидишь, что Марина Алексѣвна съ дочерью работаютъ; вашъ-же боровичскій Андрей на работѣ.

— Марина Алексѣвна съ дочерью — купорось извѣстный; Андрей пропился и ежели ему не налечь, то придется пѣхтурой идти на родину въ деревню, а ты-то съ чего, коза въ серьгахъ, за работу принялась?

— Да вотъ захотѣла. Тебѣ-то какое дѣло? Не прошеніе-ли тебѣ подавать, чтобъ на работу въ праздникъ уволилъ? Что ты мнѣ такой за начальникъ и указчикъ? раздраженно проговорила Дунька.

— Ой, ой, ой, какіе разговоры! покачалъ головой Леонтій. — Чего это ты на меня, какъ цѣпной несъ, набросилась?

— А ты чего мѣшать пришелъ?

— Я не мѣшать, а поздоровкаться. Ищу, ищу — нѣтъ Дунечки. Гдѣ это, думаю, моя гладкая? Здравствуй, Авдотья Силантьевна!

Леонтій положилъ на землю гармонію, подошелъ къ Дунькѣ, схватилъ ее въ охапку, покачалъ изъ стороны въ сторону и, освободивъ правую руку, звонко ударилъ ее по спинѣ ладонью.

— Пусти, ахальникъ! Пусти, чертъ! Чего ты лѣзешь-то! кричала Дунька, отбиваясь отъ него. — Ну, пусти, а то, ей-ей, глаза выцарапаю!

Она мокрой отъ глины рукой мазнула его по лицу. Леонтій оставилъ Дуньку и отшатнулся.

— Туда-же глиной мажется, курносая! Вишь, жиру-то сколько нагуляла на заводскихъ харчахъ — нигдѣ не заколупнешь, проговорилъ онъ, отираясь рукавомъ.

— Мой жиръ, а не твой, и нѣтъ до него тебѣ заботы. Ну, чего сталъ? Ступай! Не мѣшай мнѣ, сказала Дунька, принимаясь за работу, сдѣлала строгое лицо, но не выдержала и улыбнулась. — Уходи-же, Леонтій, прибавила она.

— А ежели мы присѣсть желаемъ и гармоніей васъ потѣшить? отвѣчалъ Леонтій, переминаясь съ ноги на ноту.

— Ты желаешь, да я-то не желаю. Проваливай!

— Ахъ, Дунька, Дунька! Немного намъ съ-тобой погулять осталось. Послѣ Александрова дня разсчетъ получимъ, котомку на плечи, машина — фю! и прощай, Дунька!

— И рада буду, когда ты провалишься, то есть такъ рада, что и сказать нельзя.

— О!?. Вишь какіе разговоры! А кто говорилъ, что любитъ?

— Мало-ли что наша сестра зря болтаетъ.

— Неужто забудешь?

— Да конечно-же. И съ чего тебя помнить? Уѣдешь — и былъ таковъ.

— На будущій годъ на заводѣ встрѣтимся.

— Ну, это еще когда-то улита ѣдетъ, да когда-то будетъ.

Леонтій сѣлъ на траву и взялъ въ руки гармонію.

— Нѣтъ, Авдотья Силантьевна, ты меня не забывай, сказалъ онъ. — Ты скажи, куда тебѣ писать домой, и я тебѣ писулечку пришлю изъ деревни.

— Да чего-жъ ты разсѣлся-то? Тебѣ сказано, чтобы ты проваливалъ! крикнула на него Дунька.

Леонтій не поднимался и продолжалъ:

— И пришлю я тебѣ въ писулечкѣ поклонъ отъ неба и до земли.

— Очень нужно!

— Да неужто и впрямь забудешь? Нѣтъ, ты этого не моги.

— А съ какой радости помнить? Вотъ кабы ты присватавшись ко мнѣ былъ, жениться на мнѣ думалъ.

— Мнѣ, Дуняха, на тебѣ жениться нельзя, говорю прямо, потому ты чужая. Отецъ мой тебя не приметъ въ домъ. Вотъ когда-бы ты была нашинская, боровичская, и наши крестьянскіе порядки знала, то это точно, намъ давно нужно въ домъ работницу, потому матушка у меня въ деревнѣ стара и припадать стала. А тебя взять — ты ни жать, ни косить не умѣешь, никакого крестьянскаго обихода не знаешь.

— Ну, вотъ видишь. Такъ съ чего-жъ тебя помнить-то?

— Ты любовь помни. Помни, какъ мы съ тобой погуливали, какъ я тебя миловалъ, крѣпко къ сердцу прижималъ. Пріѣду въ будущее лѣто на заводъ, опять гулять будемъ.

Леонтій заигралъ на гармоніи и запѣлъ:

Вспомни, вспомни, моя радость,

Нашу прежнюю любовь…

Дунька заморгала глазами и отвернулась. У ней вдругъ слезы подступили къ горлу. Ей сдѣлалось жалко Леонтія.

— Да уйди ты отъ меня, честью тебя прошу. Ну, что ты присталъ! проговорила она. — Чего душу-то мою бередишь!

— Давай, я кирпичъ подѣлаю, а ты посидишь и передохнешь, предложилъ Леонтій.

— Не требуется. Уходи, Христа ради.

— Вотъ брыкается-то лошадь необъѣзженная. Съ чего это ты сегодня?

— Забыть тебя хочу — вотъ съ чего. Ну, уходи. Честью прошу: уходи.

— Шутишь, покрутилъ головой Леонтій и поднялся съ травы. — Ну, прощай. Пойду въ трактиръ сапожника поискать. Подметки хочу къ старымъ сапогамъ подкинуть.

Дунька молчала.

— Мѣсяцъ, Дунечка, только мѣсяцъ осталось намъ и погулять-то съ тобой вмѣстѣ, продолжалъ Леоитій. — Послѣ обѣда погуляемъ сегодня? спросилъ онъ.

— Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ. Послѣ обѣда я спать буду и не ищи ты меня, отвѣчала Дунька.

— Не до вечера-же дрыхнуть будешь.

— До вечера и весь вечеръ.

— Врешь, выдешь за ворота на рѣку. Мухоморъ вчера въ орлянку рубль цѣлковый выигралъ, пивомъ обѣщался попотчивать — вотъ я и тебя примажу.

— Уходи ты, дьяволъ!

— Я дьяволъ? О! Вотъ это удивительно.

Дуня, что ты, что ты, что ты.

Я солдатъ четвертой роты.

запѣлъ Леонтій, подыгрывая на гармоніи, подмигнулъ Дунькѣ и зашагалъ отъ шатра.

XVII

Къ одиннадцати часамъ Дунька совсѣмъ отработалась. Пять тысячъ кирпича съ прибавкой полуторатысячи на бракъ были выстланы на полки и сушились подъ шатромъ. Къ субботѣ эти кирпичи высохнутъ, будутъ сняты съ полокъ и положены обрѣзчицами въ «елки», то есть въ клѣтки; приказчикъ ихъ приметъ и она получитъ разсчетъ. Отработавшись, Дунька умылась, причесалась, надѣла праздничное платье и вышла за ворота завода, грызя подсолнухи. Одѣвшись, она сегодня особенно долго смотрѣлась въ осколокъ зеркала, оклеенный по краямъ въ видѣ рамки полоской пестрыхъ обоевъ, и любовалась собой, поправляя красную ленточку въ волосахъ. Свиданія съ Глѣбомъ Кириловичемъ она ожидала не безъ нѣкотораго волненія. Она даже рѣшила не отказываться выдти за него замужъ, ежели онъ поведетъ разговоръ о женитьбѣ на ней.

«Скажу, что пойду, что согласна, а тамъ буду смотрѣть, что изъ этого выдетъ», рѣшила она. «Вѣдь отъ слова ничего не сдѣлается. А тамъ, ежели послѣ будетъ ужъ очень командовать надо мной, станетъ учить по своему жить да забирать въ руки, то можно и наплевать на него. Вѣдь женихъ, а не мужъ. Ближе какъ передъ Вздвиженьемъ свадьбу играть не будетъ, а до этого еще много времени. Цѣлый успенскій постъ буду къ нему приглядываться, да еще и послѣ Успенскаго поста».

Въ воображеніи ея мелькнула красивая фигура стройнаго, бойкаго Леонтія; она сравнила его съ неказистой, нестатной фигурой тихаго и робкаго Глѣба Кириловича и опять подумала:

«Хорошъ-то хорошъ Леонтій, да чертъ-ли мнѣ въ немъ, ежели онъ на всю зиму до весны уѣдетъ въ деревню! Кабы любилъ, не уѣхалъ-бы. Кой-какъ-то-бы перебились зиму и въ городѣ на поденной работѣ. Въ городѣ-бы можно было жить. Въ деревню своему отцу онъ могъ-бы послать денегъ и откупиться. А то жди до весны. До весны много воды утечетъ. Да еще пріѣдетъ-ли весной-то? Кабы любилъ, то остался-бы со мной».

За воротами Дуньку уже поджидалъ Глѣбъ Кириловичъ. Не безъ сердечнаго трепета подошелъ онъ къ ней и шепнулъ:.

— Все готово. Угощенія всякаго я купилъ и спряталъ на задахъ подъ кустикомъ. Тамъ и пиво, тамъ и закуски. Идите тихимъ манеромъ на зады въ олешникъ, чтобы народъ не замѣтилъ, а я за вами слѣдомъ.

— Ладно. А только ни у кого ничего я не украла, чтобы мнѣ крадучись идти, отвѣчала Дунька.

— Да вѣдь другіе сзади навяжутся и будетъ уже не тотъ интересъ, коли ежели въ компаніи. Мое мечтаніе, Дунечка, чтобы быть съ вами наединѣ, глазъ на глазъ.

Дунька не возражала, вошла въ ворота завода и потихоньку стала пробираться на зады. Глѣбъ Кириловичъ обождалъ немного и, посвистывая, незамѣтно пошелъ сзади. За шатрами въ ольховой заросли онъ нагналъ Дуньку. Она взглянула на него и улыбнулась.

— Ну, гдѣ-же мы присядемъ? спросила она.

— Дальше, дальше пойдемте, а то здѣсь много заводскихъ шляется. Я, Дунечка, цѣлый господскій обѣдъ приготовилъ и только развѣ хлебова нѣтъ. Вотъ тутъ у меня въ кустахъ мѣшочекъ, сказалъ

Глѣбъ Кириловичъ и вытащилъ изъ кустовъ ситцевую наволочку, грузно наполненную чѣмъ-то.

Что-то звякнуло въ наволочкѣ.

— Пива у меня тутъ двѣ пары въ сѣнѣ. Какъ-бы не разбить, прибавилъ онъ.

— Выньте пиво-то. Я въ рукахъ понесу, предложила Дунька.

— А и то дѣло. Берите-ка.

Вскорѣ они выбрали полянку между кустовъ и расположились. Глѣбъ Кириловичъ сталъ вынимать изъ наволочки съѣстные припасы и раскладывать ихъ на траву. Тутъ были и огурцы, и яйца, и колбаса, завернутая въ сѣрую бумагу, ветчина, копченая ряпушка, хлѣбъ, ватрушка съ брусничнымъ вареньемъ и тюрикъ съ черникой.

— Господи! Да гдѣ это вы все набрали! воскликнула Дунька.

— Кушайте на здоровье, самодовольно улыбаясь, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ и прибавилъ: «Это еще не все» и, опустя руку въ наволочку, вынулъ оттуда двѣ жестянки. — Карамельки и монпасье. Это можете съ собой взять и подругъ угостить. А вотъ тутъ въ двухъ тюрикахъ мятные пряники, мармеладъ.

— Ну, спасибо вамъ.

— Потчивалъ-ли васъ когда-нибудь такъ Леонтій столькими припасами! похвастался Глѣбъ Кириловичъ.

— Да вѣдь не въ припасахъ дѣло, со вздохомъ отвѣчала Дунька. — А только объ Леонтьѣ вы теперь ужъ и не упоминайте. Что мнѣ Леонтій! Я и думать-то о немъ не хочу.

— Наплевали? И не будете съ нимъ якшаться? радостно проговорилъ Глѣбъ Кириловичъ. — Ахъ, Дунечка, Дунечка, какъ я вамъ благодаренъ! Повѣрьте, что онъ одного вашего пальца не стоитъ. Ну-съ, будьте хозяйкой; вотъ ножикъ, рѣжьте хлѣбъ и разныя разности, угощайте меня!

— Вы меня угощайте, потому это ваше добро, жеманно сказала Дунька.

— Что мое, Дунечка, то и ваше. Попросите вы меня послѣднюю жилетку снять, я и то вамъ ее отдамъ. Все отдамъ. Себя даже отдамъ, ежели только буду вамъ непротивенъ. Полюбите меня, Дунечка, и я въ кабалу къ вамъ пойду.

Глѣбъ Кириловичъ говорилъ восторженно. Дунька сидѣла потупившись.

— Да я и такъ васъ люблю. Что-жъ, вы человѣкъ хорошій, а только будьте повеселѣе и ужъ не очень надо мной командуйте, тихо произнесла она. — Вы вотъ все хотите мнѣ хвостъ пришпилить, вы ревнивый человѣкъ, а я этого терпѣть не могу.

— Я вовсе не хочу вамъ хвостъ пришпилить, Дунечка, а просто хочу васъ отъ гулящей компаніи отстранить, чтобъ на настоящую точку поставить, какъ дѣвушкѣ быть слѣдуетъ. Ну, былъ грѣхъ, погуляли, а ужъ теперь бросьте.

— Ахъ, Боже мой! Да не могу-же я совсѣмъ все бросить. Вѣдь это будетъ скучно.

— Танцы танцовать и пѣсни пѣть съ заводскими можете сколько угодно.

— А трактиръ? Ну, что такое въ трактиръ ходить? Вѣдь тутъ ничего такого…

— Ахъ, Дунечка, Дунечка!.. Да зачѣмъ вамъ трактиръ?

— Весело тамъ. Тамъ Мухоморъ такъ забавно пьянаго нѣмца представляетъ.

— Да вѣдь живши при матери въ деревнѣ вы не ходили въ трактиръ.

— То при матери, то въ деревнѣ, а здѣсь заводъ. Ужъ въ заводскую жизнь пошла, такъ чего тутъ! Да въ той деревнѣ, гдѣ мать въ работницахъ живетъ, и нѣтъ трактира.

— Дунечка! Умоляю васъ, сократите себя и держитесь въ акуратѣ! Вѣдь я вамъ хочу предложить свадьбу сыграть со мной, ежели я вамъ непротивенъ.

Дунька вспыхнула.

— Вы повѣнчаться со мной хотите? спросила она.

— Да, какъ подобаетъ по закону; вотъ изъ-за чего я и хлопочу насчетъ вашей скромности. А то пріятно мнѣ будетъ, ежели весь заводъ станетъ говорить: «невѣста обжигалы, а сама съ посторонними парнями въ трактирѣ гуляетъ». Каково это моему сердцу-то! Вѣдь это больно, больно мнѣ будетъ слышать.

Обжигало ударилъ себя въ грудь.

— Послушайте… Не нойте вы такъ… Право, я не могу этого слышать, остановила его Дунька. — Ежели вы такъ будете ныть, то я затоскую и ужъ тогда какой-же мнѣ интересъ васъ любить.

— Я буду веселый, самый веселый… спохватился Глѣбъ Кириловичъ, перемѣнивъ тонъ. — Куплю книжку веселыхъ стиховъ и буду вамъ стихи и пѣсни читать; куплю органчикъ маленькій и буду музыку вамъ взамѣсто гармоніи играть. На гармоніи я не умѣю, такъ будетъ органчикъ. Я видалъ такой. Вотъ въ Петербургъ поѣдемъ, портретъ съ васъ сниму, въ Зоологическій садъ васъ свожу и всякія представленія покажу, — согласитесь только за меня замужъ пойти, Дунечка.

— Что-же, я пойду, я согласна, выговорила наконецъ Дунька послѣ нѣкотораго молчанія.

— Дунечка! Голубушка! Ангелъ мой! воскликнулъ Глѣбъ Кириловичъ и обнялъ Дуньку, покрывая лицо ея и шею поцѣлуями.

Она не вырывалась отъ него и тихо шептала:

— Только ужъ вы пожалѣйте меня, не тѣсните меня.

— Я тѣснить?.. Боже милостивый! Васъ тѣснить значитъ мнѣ себя тѣснить.

— Да я не про то, не про то. Не будьте строги, не командуйте, не отнимайте моей воли.

— Все вамъ будетъ предоставлено, что для семейственной женщины подобаетъ. Дуть на васъ буду… Безъ варенья или безъ леденцовъ въ праздничный день за чай садиться не будете, говорилъ Глѣбъ Кириловичъ, помолчалъ и тихо прибавилъ: Дунечка, у меня прикоплено сто рублей денегъ и вотъ эти деньги пойдутъ вамъ на приданое. Въ воскресенье поѣдемъ въ городъ и разныя, разныя закупки для васъ сдѣлаемъ.

— Спасибо вамъ, пробормотала Дунька, обняла Глѣба Кириловича и поцѣловала.

Глѣбъ Кириловичъ былъ на верху блаженства.

— Дуня моя! Дунечка… Ангелъ Божій… Красавица писаная… Кралечка!.. шептали его губы.

XVIII

Обжигало Глѣбъ Кириловичъ и Дунька ѣли, пили и благодушествовали, сидя въ ольховой заросли. Вокругъ нихъ было тихо, только съ завода доносились отдаленные звуки пѣсни и нытье гармоніи. Небо было ясно. Сквозь ольховую листву свѣтило солнце, порхали маленькія птички, перелетая съ вѣтки на вѣтку, въ травѣ трещали кузнечики. Глѣбъ Кириловичъ сидѣлъ и предавался мечтамъ о будущемъ семейномъ счастьи съ Дунькой.

— Теперь я у хозяина на всемъ готовомъ, а тамъ попрошу у его, чтобы онъ считалъ мнѣ взамѣсто харчей пять-шесть рублей, и будемъ мы столоваться, говорилъ онъ. — Квартировать также будемъ отдѣльно. Наймемъ мы комнатку у мужиковъ на деревнѣ и будемъ жить да поживать своимъ домкомъ, потому что нельзя-же мнѣ женатому жить вмѣстѣ въ одной каморкѣ съ старикомъ Архипомъ Тихоновымъ. Тамъ и двѣ-то одинокія койки еле помѣщаются въ каморкѣ, а гдѣ-жъ тамъ съ женой устроиться! Я, Авдотья Силантьевна, прежде всего люблю порядокъ. Ужъ такой я человѣкъ… Постельку я для васъ устрою съ ситцевымъ пологомъ, подушекъ чтобы было много и въ бѣлыхъ наволочкахъ. Куплю хорошее одѣяло и покроемъ постельку чисто и благообразно. Кружева вы умѣете плесть?

— Умѣю, а только скучно съ этимъ вязаться, отвѣчала Дунька,

— Да вѣдь это теперь скучно, когда свободы мало и нужно по праздникамъ плесть, а зиму-то не будете на заводѣ работать, такъ чего вамъ?.. Безъ рукодѣлья даже скучно. Что день-то деньской дѣлать? Отстряпали обѣдъ или ужинъ, да и присаживайтесь вязать.

— Вотъ я и стряпать не люблю.

— Да вѣдь не любишь, пока своимъ домкомъ не жила, а заживешь своимъ домкомъ, такъ полюбишь. Себѣ да мужу стряпать, а никому другому.

— Даже и не умѣю,

— Ну, щи-то да картошку сварите, а разносоловъ особенныхъ намъ не надо. Да и разносолы научитесь потомъ стряпать, была-бы охота. Ну, другъ отъ дружки… У деревенскихъ бабъ спросите. Тѣ скажутъ, научатъ. Не нанимать-же стряпуху.

— Зачѣмъ стряпуху? Да и стряпать вовсе не надо. Взялъ въ лавочкѣ ситнику да студню, а то колбасы… замѣтила Дунька.

— Нѣтъ, Дунечка, я такъ не хочу. Я хочу своимъ домомъ жить, семейственно, чтобъ всегда былъ свой горшокъ щей и своя каша, возразилъ Глѣбъ Кириловичъ… — Такъ я вотъ о кружевахъ-то, продолжалъ онъ. — Какъ кружевъ наплетете — сейчасъ мы ими простыни обошьемъ, въ наволочки прошивки вставимъ, и будетъ чудесно. Страсть люблю, когда постелька въ порядкѣ. Постелька въ порядкѣ, Божье милосердіе въ углу, при немъ лампадка теплится, самоваръ вычищенный. Я, Авдотья Силантьевна, первымъ дѣломъ куплю свой самоваръ. На это у меня денегъ хватитъ. А то изъ закопченаго желѣзнаго чайника дома чай пить куда непріятно! Самоваръ будетъ отличный, чистить вы его будете черезъ день.

— Ну, ну… Вы, кажется, ужъ хотите меня совсѣмъ въ батрачки закабалить, опять перебила его Дунька.

— То есть какъ въ батрачки? Для себя-же, для своего хозяйства. Вѣдь вы, вотъ я вижу, свой кофейникъ, изъ котораго кофій пьете, какъ начищаете! Всегда онъ горомъ горитъ. Вѣдь я вижу, когда вы съ Матреной кофеи-то распиваете.

— Это не я, это Матрешка чиститъ. Ейный кофейникъ, она его и чиститъ, а у меня даже и кофейника нѣтъ. Я только къ ея кофейнику приснастилась, потому что мы чай и кофей вмѣстѣ покупаемъ и вмѣстѣ пьемъ.

— Ну, чайную посуду хорошо моете. У васъ чайная посуда всегда въ порядкѣ.

— Да опять таки Матрешка, а не я. У Матрешки и чаи съ кофеями наши общіе хранятся, она и хозяйничаетъ насчетъ горячаго.

— Вздоръ. Я видѣлъ, когда вы посуду перемывали.

— Да развѣ одинъ-то разикъ, а то я, ей-ей, хозяйничать не люблю.

— Полюбите, Авдотья Силантьевна, когда свой уголъ будетъ. А я всякихъ эдакихъ ложекъ, плошекъ въ лучшемъ видѣ накуплю и будемъ мы полнымъ домомъ жить. Кофейникъ мѣдный вамъ куплю, расписныхъ чашечекъ.

— Вотъ чашечки хорошенькія я люблю. Вы купите такія, какія въ трактирѣ подаютъ, сказала Дунька, оживляясь.

— Даже еще лучше. Вамъ куплю чашку съ птицами и съ ягодами. Я видѣлъ въ городѣ въ одномъ мѣстѣ въ лавочкѣ на окнѣ стоитъ — вотъ такую и куплю. Сахарницу куплю хрустальную.

— Ну, спасибо вамъ.

— Хозяйство будетъ полное, продолжалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Вѣдь вотъ сколько тутъ у насъ теперь грибовъ въ округѣ по лѣсамъ. Ходите вы по грибы и такъ зря они у васъ уходятъ.

— Я ихъ Алексѣвнѣ отдаю, а она когда изжаритъ, то за это ими меня потчуетъ, перебила Дунька.

— Ну, тогда будете ужъ себѣ собирать, для своего дома. Наберемъ и солить, и сушить ихъ будемъ на зиму. Я, Дунечка, такъ разсуждаю. что ежели мы до будущаго года доживемъ и опять на заводѣ работать будемъ, то не стоитъ вамъ такъ ужъ очень на кирпичѣ неволиться, потому лучше дома по хозяйству заниматься. На заводъ хоть и будете ходить, но неволить себя зачѣмъ-же?.. Въ легкое подспорье мужу заработаете немного, да и въ сторону. При моемъ жалованьи и не надсажая себя проживемъ. На наряды себѣ отработаете — и будетъ съ васъ. Ахъ, да… Давеча утромъ вы изволили говорить насчетъ покупки новыхъ сапоговъ. Въ воскресенье мы съ вами въ Петербургъ поѣдемъ и сапоги вамъ будутъ отъ меня въ презентъ. Даже польскіе сапоги вамъ куплю.

— Зачѣмъ-же это? Я и на свои могу купить. Въ субботу я получу разсчетъ, возразила Дунька.

— Нѣтъ, нѣтъ, не отговаривайтесь. Теперь ужъ я, какъ женихъ, могу покупать и вы не имѣете права отговариваться.

— Купите, а потомъ и начнете попрекать да командовать… «Я-де тебѣ сапоги купилъ, такъ ты обязана слушать мою команду».

— Дунечка! Да неужто я такой человѣкъ! воскликнулъ Глѣбъ Кириловичъ. — Ахъ, не знаете вы меня! Да я чуть не готовъ молиться на васъ, а вы вдругъ такое слово: «попрекать». Моя мысленность, чтобъ все приданое вамъ сдѣлать, нарядить васъ, какъ куколку. Виннымъ малодушествомъ на заводѣ я не занимался, сто десять рублей за лѣто прикопилъ — вотъ это и пойдетъ вамъ на приданое. Да и еще прикоплю. Кирпичъ къ Александрову дню перестанутъ дѣлать, а вѣдь заготовленный-то сырецъ я всю зиму обжигатъ буду. Каждый мѣсяцъ попятидесяти рублей получать буду. А мнѣ самому-то на себя много-ли надо? Самые пустяки. Только на папироски. Одежи у меня достаточно, сапоговъ двѣ пары, и сапоги новые, только недавно сшилъ. Мамашу вашу на свадьбу выпишемъ. Въ посаженные отцы просите прикащика. А я хозяина и хозяйку въ посаженные отцы съ матерью просить буду.

Раскинувъ передъ Дунькой планъ будущей жизни, Глѣбъ Кириловичъ умолкъ, любовно взглянулъ на нее, улыбающуюся, обнялъ и притянулъ къ себѣ.

— Заживемъ, Авдотья Силантьевна, на славу заживемъ! проговорилъ онъ. — Эхъ, жалко, что вы кофейничекъ съ собой не захватили и кофейку съ сахаркомъ да сливочекъ. Чудесное-бы дѣло было теперь послѣ закуски кофейку напиться! прибавилъ онъ въ припадкѣ счастія. — Развели-бы мы огонекъ…

— Да вѣдь пиво есть. Когда пиво есть, то мнѣ кофею и даромъ не нужно. Я объ немъ и не вздумаю, отвѣчала Дунька.

— А я такъ больше насчетъ чаевъ и кофеевъ. Любезное дѣло! Ну, да на нѣтъ и суда нѣтъ, закончилъ Глѣбъ Кириловичъ и сталъ прислушиваться.

Съ завода доносились крики. Слышны были десятки мужскихъ и женскихъ голосовъ. Крики все усиливались и усиливались.

— Ахъ, это хозяинъ, должно быть, на заводъ пріѣхалъ и заводскіе съ нимъ насчетъ гнилыхъ харчей разговариваютъ, сказала Дунька. — Вѣрите-ли, миленькій, вѣдь насъ вчера совсѣмъ тухлой солониной кормили; капуста промозглая и воняетъ, хлѣбъ съ пескомъ и матка наша совсѣмъ его не пропекаетъ. Просто какъ замазка, даже ѣсть нельзя. Пойдемте послушаемте, чѣмъ кончится. Вѣдь вчера у насъ смѣнили старосту, а на хозяина рабочіе рѣшили становому и мировому жаловаться.

— Ахъ, Дунечка! Здѣсь такъ съ вами хорошо, что все остальное прахъ и тлѣнъ, и я на весь заводъ-то наплевалъ-бы, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Посидимте, поворкуемте…

— Ну, вотъ… Вамъ хорошо, коли васъ изъ прикащицкаго котла кормятъ, а намъ-то каково! Да и не вѣкъ-же здѣсь сидѣть. Поговорили, помиловались — и будетъ. Пива всего только одна бутылка осталась. Допьемъ ее, соберемъ всѣ остатки закусокъ, да и пойдемте, послушаемте. Нельзя-же голову хозяину подставлять. Ну, пейте.

— Посидимъ еще, Дунечка, посидимъ, мой ангелъ небесный, упрашивалъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Да мы придемъ еще сюда, придемъ. Дайте только послушать и посмотрѣть. Хозяину хотѣли тухлой солониной прямо въ носъ тыкать — вотъ что интересно. И наконецъ, нельзя-же отставать отъ товарищевъ. Ну, я выпила свою порцію пива, пейте вы теперь, настаивала Дунька, торопливо собирая остатки провизіи въ мѣшокъ и собираясь бѣжать на заводъ. — Пейте и идемте.

Глѣбъ Кириловичъ повиновался.

XIX

Дунька и Глѣбъ Кириловичъ шли къ заводу. По мѣрѣ ихъ приближенія, шумъ усиливался. Галдѣли мужчины, кричали и женщины, визжали и дѣти. Все сливалось въ одинъ нестройный вой. Словъ не было слышно.

— Виноватъ хозяинъ, что гнилью рабочихъ кормитъ, а еще пуще того виноваты старосты, что гниль принимаютъ, сказалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Хозяинъ, конечно, норовитъ купить провизію плохенькую, подешевле, а старосты не должны принимать.

— Еще-бы! отвѣтила Дунька. — Что старосты у насъ, что матка стряпуха — оба были подкуплены хозяиномъ. Это какъ пить дать. Отъ хозяина, понятное дѣло, имъ положеніе идетъ, чтобы не браковали. Иначе изъ какихъ доходовъ матка-то вонъ у насъ шерстяное платье и суконное пальто себѣ справила?

У завода на дорогѣ имъ представилась слѣдующая картина. Прижавшись къ забору и покуривая сигару, стоялъ хозяинъ завода, осанистый купецъ съ русой бородой, въ пальто, въ шляпѣ котелкомъ и въ брилліантовомъ перстнѣ, который такъ и игралъ на солнцѣ. Рядомъ съ нимъ помѣщался прикащикъ, юркій человѣкъ въ пиджакѣ, сапогахъ бутылками и въ картузѣ. На нихъ напирала цѣлая толпа рабочихъ, на половину уже полупьяныхъ. Передніе держали куски мяса.

— Нѣтъ, ты, Иванъ Вонифантьичъ, прежде попробуй, самъ попробуй эти фрикадели! говорилъ рыжій мужикъ въ картузѣ съ порваннымъ козырькомъ, протягивая хозяину кусокъ солонины. — Попробуй, будешь-ли ѣсть. Вѣдь за версту тухлятиной несетъ.

— Зачѣмъ-же я буду пробовать, ежели я уже пообѣдалъ, проговорилъ тотъ.

— Ага! Боишься. Нѣтъ, эдакой ѣды твоя собака жрать не станетъ, а ты народъ кормишь, раздалось среди галдѣнья.

— Жри, жри! визжалъ женскій голосъ. — Ахъ, ты подлецъ эдакій!

— Однако, ребята, не ругаться! возвысилъ голосъ прикащикъ. — А то я за урядникомъ пошлю.

— Что намъ твой урядникъ! Мы сами до становаго пойдемъ. Пусть становой протоколъ составитъ. Гнилью кормить! За это тоже, братъ, по головкѣ вашего брата не гладятъ! Вонъ Габзинъ-то такой-же купецъ, какъ и ты, даже еще можетъ, побогаче, а отсидѣлъ тря дня.

— Попалась плохая бочка солонины — вотъ и все. Съ каждымъ можетъ случиться, оправдывался хозяинъ. — Нѣшто я самъ солонину дѣлаю? Я ее покупаю. Меня надули.

— Врешь, врешь, Иванъ Вонифантьичъ! Тутъ не бочка. Съ самаго начала лѣта была дрянная солонина, а нынче ужъ только терпѣніе наше лопнуло. Да и какъ не лопнуть! Ты вотъ не ѣшь, а только понюхай.

— Что-жъ, солонину можно и перемѣнить. Я пришлю завтра новую солонину, а эту отдайте обратно. Да вѣдь ужъ скоро Успенскій постъ и щи со снѣтками будете ѣсть. Завтра я перемѣню солонину.

— Нѣтъ, нѣтъ! Съ какой стати перемѣнять?.. Не дадимъ. Мы ее инспектору представимъ. Пусть поглядитъ. Инспектору жалиться, становому! Надо проучить! Чего ему въ зубы-то смотрѣть! Довольно, будетъ, достаточно!.. слышалось нѣсколько голосовъ сзади.

— И муку къ инспектору, и муку. Вся затхлая!

— Нынче, братцы, ужъ годъ такой, что мука затхлая. Я самъ ѣмъ съ затхалью. Ничего не подѣлаешь, говорилъ хозяинъ, нисколько не смущаясь и продолжая курить сигару.

— Годъ такой! Да что ты насъ морочишь-то! Малые ребята мы что-ли? Мука подмоченная, мука комками.

— Ну, да, слежалась. Что-жъ, и муку перемѣнить можно. Изъ-за чего горячиться-то! Въ лучшемъ видѣ перемѣнимъ.

— Не давать муки мѣнять, не давать! Къ инспектору ее! Это мука такая, что ее свиньи хлебать не станутъ, не унимались голоса сзади.

— Полноте, братцы… Ну, стоитъ-ли дрязги заводить! уговаривалъ рабочихъ хозяинъ.

— Какъ дрязги! Гнилье, отъ котораго брюхо пучитъ, ты называешь дрязгами! Ахъ, ты безбожникъ эдакій! Вишь пузо-то наѣлъ, такъ ему и горя мало!

Послышались ругательства. Лѣзли ужъ съ кулаками. Тыкали въ лицо кусками солонины и хлѣба.

— Прочь! Чего вы лѣзете! крикнулъ на рабочихъ прикащикъ. — Съ вами разговариваютъ тихо, благообразно и основательно, должны и вы основательно и благородно.

— Молчи, воръ! Тебя-то ужъ мы, грабителя, знаемъ! За одно вы съ хозяиномъ! кричали прикащику. — Ты моли Бога, что у тебя ребра цѣлы, что не пересчитали еще ихъ въ темную ночь. Да еще и пересчитаемъ!

Кто-то даже схватилъ прикащика за рукавъ. Прикащикъ вырвался и подался совсѣмъ къ забору. Толпа прибывала. Изъ трактира бѣжали рабочіе и присоединялись къ толпѣ.

— Да что-жъ остальные-то у васъ изъ кабака не идутъ? Прилипли къ вину, какъ піявки. Тутъ дѣло, а они пьянствуютъ, ораторствовалъ передъ прибывающими рабочими черный мужикъ безъ шапки и съ всклокоченной головой. — Посылаемъ, посылаемъ за ними въ питейный. а они безъ вниманія… Андрей! Бѣги за остальными. Пусть сейчасъ-же сюда идутъ. Надо, чтобъ всѣмъ. міромъ… Сейчасъ и за становымъ пошлемъ. Пусть насъ разсудитъ. Довольно тиранства этого самаго!

— За инспекторомъ, братцы, за инспекторомъ!

— Ребята! Дайте мнѣ слово сказать! Хочу въ вашу-же пользу слово сказать! старался перекричать рабочихъ хозяинъ. — Вы выслушайте меня.

— Что тамъ слушать! Знаемъ! Ты живодеръ извѣстный. За инспекторомъ!..

— И къ инспектору можете обратиться, но дайте прежде высказаться. Я на вашу-же пользу. Православные! Вотъ вамъ крестъ, въ вашу-же пользу.

— Пусть говоритъ! Пусть! раздавались голоса.

— Не надо! Не требуется! возражали другіе голоса.

— Да вѣдь отъ выслуху у тебя голова не отвалится!

— Почтенные! Дайте сказать! вопилъ хозяинъ и для большей торжественности снялъ шляпу. — Точно, что на сей разъ есть мой грѣхъ, мука плоховата и солонина неважная, но вѣдь и на старуху бываетъ проруха. Муку и солонину вамъ перемѣнятъ и дадутъ первый сортъ…

— Не надо намъ мѣнять! Не дадимъ, пока инспектору не покажемъ. Живы не будемъ, пока тебя не засадятъ, чертовъ сынъ!

— Да выслушайте меня прежде. Все вамъ перемѣнятъ, а чтобъ загладить мою проруху, ставлю рабочимъ четыре ведра вина — угощайтесь. Четыре ведра вина!

Хозяинъ поразилъ. Большинство мужскихъ голосовъ умолкло, но женскіе голоса продолжали еще

— Что намъ твое вино: у насъ мужики и такъ спились! Нѣтъ, почтенные, не продавайте себя за водку. Надо-же нашимъ харчамъ конецъ положить. Вѣдь съ такихъ харчей подохнешь.

— Вино ставитъ… Четыре ведра вина за свою проруху ставитъ, передавали передніе заднимъ, и постепенно стали умолкать и остальные мужскіе голоса.

Гдѣ-то послышался возгласъ: «вотъ за это спасибо»!

— Да что-бы ужъ тебѣ пять ведеръ! Что за счетъ четыре! раздалось сзади.

— Пять!.. Пять!.. загалдѣли мужики.

— Ладно. Ставлю пять ведеръ. Имъ будь по вашему. А провизію вамъ перемѣнятъ. Въ воскресенье, кромѣ того, матка испечетъ вамъ ситные пироги.

— Матку намъ новую найми! Матку новую! Прибери ты теперешнюю матку. Шельма она на первый сортъ и лѣнивая тварь. Хлѣбъ сырой печетъ, лѣнится тѣсто промѣшивать, предъявляли требованія мужики.

— Будетъ и матка у васъ новая, согласился хозяинъ.

— Ну, вотъ за это дай Богъ тебѣ здоровья!

— Ну, выбирайте старосту, кто будетъ принимать вино. Сейчасъ прикащикъ купитъ пять ведеръ водки.

Хозяинъ обернулся къ прикащику и полѣзъ въ карманъ за деньгами.

— Братцы Да что-жъ это такое! Неужто продали? продолжали кричать женщины. — Не продавайте за водку! Вѣдь себя продали. Ахъ, олухи, олухи!

— Да вѣдь харчи перемѣнятъ, такъ чего-жъ немъ? возражалъ рыжій мужикъ:

— Черти! Дьяволы! Да вѣдь онъ перемѣнитъ-то только на недѣлю, а потомъ опять все пойдетъ по старому. Ахъ, пьяницы пропойные! За вино душу продали…

— А женщинамъ, Николай Михайловъ, ты купишь два ящика пива и выдашь имъ по бутылкѣ, продолжалъ хозяинъ, обращаясь къ прикащику. — Да купи подсолнуховъ и орѣховъ на рубль.

— Не надо намъ твоихъ подсолнуховъ, не надо намъ твоихъ орѣховъ! все еще визжали женскіе голоса, но уже ихъ было слышно всего четыре-пятъ голосовъ. Остальные умолкли.

Прибывающимъ изъ трактира рабочимъ передали, что хозяинъ за свою проруху по поводу харчей ставитъ пять ведеръ водки и бабамъ пива, и кто-то ужъ закричалъ «ура».

— Продали! Продали! Совсѣмъ себя продали! все еще вопила какая-то пожилая женщина съ груднымъ ребенкомъ на рукахъ, но ее уже никто не слушалъ.

Прикащикъ, получивъ деньги, въ сопровожденіи нѣсколькихъ мужиковъ, побѣжалъ въ питейное заведеніе за водкой и за пивомъ. Кто-то кричалъ:

— Захватите телѣгу съ лошадью!

— Не надо. И на рукахъ донесемъ. Такая ноша не тянетъ. Еще пріятнѣе.

Лица у рабочихъ сдѣлались радостныя. Нѣсколько человѣкъ окружили хозяина и уже безъ шапокъ почтительно съ нимъ разговаривали. Онъ вынулъ портсигаръ и одѣлилъ ихъ папиросками.

— Матка у насъ лѣнтяйка — вотъ больше изъ-за чего харчи плохи, да и староста пьяница, спокойно говорили рабочіе хозяину. — Перемѣнить ихъ надо. Нѣшто мы не понимаемъ, что хозяину, подчасъ не до харчей? Каждый фунтъ солонины не обнюхаешь, въ мѣшокъ съ мукой не влѣзешь, а старомта не долженъ принимать, а долженъ пойти и доложить прикащику, а прикащикъ — вашей милости. Вы перемѣните — вотъ и будутъ харчи хороши, вотъ и будетъ рабочій доволенъ и все будетъ по божески.

Водку рабочіе ждали съ нетерпѣніемъ. Они стояли группами на дорогѣ и, не спуская глазъ, смотрѣли въ ту сторону, откуда должны были появиться съ драгоцѣнной ношей посланные. Когда появилась процессія, несшая боченокъ съ водкой и корзины съ пивомъ, нѣкоторые рабочіе закричали опять «ура», загудѣли гармоніи.

Вскорѣ былъ выбранъ староста, долженствующій: распредѣлить водку, и пьянство началось. Раздались пѣсни. Хозяинъ не уходилъ и, покуривая сигару, бродилъ между рабочими. Онъ самъ выпилъ съ ними три рюмки водки, закусилъ солодовымъ сырымъ хлѣбомъ, которымъ часъ назадъ тыкали ему въ носъ, и сказалъ, что «хлѣбъ плоховатъ, но его все-таки ѣсть можно».

— Да конечно-же можно!.. соглашались рабочіе, пьянѣя все болѣе и болѣе.

Хозяину опять кричали «ура». Въ одной группѣ рабочихъ ему даже пропѣли извѣстную пѣсню: «мы тебя любимъ сердечно, будь намъ начальникомъ вѣчно». Когда-же начали сбираться его качать, то онъ проскользнулъ во дворъ, прошелъ во флигель прикащика, простился съ нимъ, незамѣтно вышелъ со двора боковой калиткой, всегда бывшей на запорѣ. и уѣхалъ съ завода.

Рабочіе пропьянствовали до вечера, выпили хозяйское угощеніе и отправились въ кабакъ пить на свои.

Въ этотъ вечеръ кабатчикъ торговалъ на славу.

XX

Дунька хоть и была свидѣтельницей протеста рабочихъ передъ хозяиномъ, но. находясь при Глѣбѣ Кириловичѣ, не принимала въ этомъ протестѣ никакого участія. Товарки ея, галдѣвшія въ толпѣ и выкрикивавшія хозяину разные эпитеты въ родѣ «живодеръ», «кровопивецъ», нѣсколько разъ подзуживали ее кричать вмѣстѣ съ ними подобныя ругательства, но она, останавливаемая Глѣбомъ Кириловичемъ, молчала. Дунька и Глѣбъ Кириловичъ стояли въ сторонѣ, поодаль отъ другихъ. Къ Дунькѣ подскочила Матрешка.

— Ты что-же, Дунька. идоломъ-то стоишь! Словно будто и не на хозяйскихъ харчахъ. Видишь, люди кричатъ, чтобъ за становымъ послать, — кричи и ты! сказала Матрешка.

— Да вѣдь отъ крика какой интересъ? Надо дѣйствовать, а не кричатъ, отвѣчалъ за Дуньку Глѣбъ Кириловичъ и отвелъ ее еще подальше отъ толпы.

— А ужъ вы извѣстный хозяйскій приспѣшникъ!

— Вамъ хорошо разсуждать, коли вы на пятидесятирублевомъ жалованьи сидите и прикащицкими разносолами пользуетесь! кинула ему въ лицо попрекъ Матрешка и опять, бросившись въ толпу женщинъ, закричала:- Къ становому! Къ мировому!

Дунька хоть и не принимала участія въ протестѣ, но когда дѣло съ хозяиномъ пошло на мировую и явилось угощеніе, все-таки воспользовалась бутылкой пива, говоря:

— Съ паршивой собаки хоть шерсти клокъ.

Глѣбъ Кириловичъ удерживалъ отъ этого Дуньку, но тщетно. Она принудила даже и его вмѣстѣ съ ней выпить стаканъ пива изъ хозяйской бутылки.

Въ пять часовъ Глѣбъ Кириловичъ долженъ былъ смѣнить своего товарища, старика-обжигалу Архина Тихоновича у печи, а потому съ Дунькой нужно было разстаться. Отправляясь на работу, онъ просилъ Дуньку проводить его до печнаго шатра, и здѣсь, пріютившись за угломъ, крѣпко и нѣжно цѣловалъ ее и упрашивалъ:

— Голубушка, не якшайся съ Леонтіемъ, не ходи ты съ нимъ въ трактиръ. Леонтій теперь пьянъ и будетъ приставать къ тебѣ, такъ убѣгай отъ него.

— Да нѣтъ-же, нѣтъ. Никуда я не пойду съ Леонтіемъ, отвѣчала она. — Будь покоенъ. Что мнѣ Леонтій!

— Да вѣдь онъ нахальникъ, онъ приставать къ тебѣ будетъ. Пообѣщайся мнѣ еще разъ, что будешь убѣгать отъ него, успокой мое сердце.

— И не взгляну на него, будь покоенъ. Я сейчасъ возьму лодку и поѣдемъ мы съ Матрешкой за рѣку къ Катеринѣ чай пить. Знаешь Катерину? Она за рѣкой съ мужемъ въ своемъ домишкѣ живетъ и къ намъ на заводъ въ обрѣзку ходитъ. Женщина обстоятельная, у ней куча ребятишекъ. Она давно уже звала къ себѣ меня и Матрешку. Главное мнѣ хочется, чтобы она мнѣ погадала на картахъ. Очень ужъ она чудесно на картахъ гадаетъ. Ну, иди, работай.

Глѣбъ Кириловичъ крѣпко пожалъ руку Дуньки и поспѣшно побѣжалъ подъ печной шатеръ.

Дунька, какъ сказала, такъ и сдѣлала. Вечеръ она провела вмѣстѣ съ Матрешкой въ гостяхъ у Катерины, мѣстной крестьянки, которая уже давно звала ее къ себѣ попить чайку. Вернулись онѣ на заводъ уже поздно, когда смеркалось, въ застольную къ ужину не ходили, поужинали остатками утренняго угощенія Глѣба Кириловича на дворѣ и отправились въ казарму спать. Дунька успѣла уже передать Матрешкѣ всѣ подробности сватовства Глѣба Кириловича.

— Такъ замужъ за обжигалу выходишь? сказала ей Матрешка, когда онѣ улеглись на койкахъ.

— Выхожу, отвѣчала Дунька. — Люди-же выходятъ.

— Рѣшенное это дѣло?

— Послѣ Александрова дня свадьбу сыграемъ. Только ты, пожалуйста, не звони языкомъ.

— Да. что-же тутъ такого тайнаго?

— Просто не хочу, чтобы знали. Мое дѣло… Я выхожу, а никто другой. А то начнутъ приставать да разспрашивать. Пожалуй, еще угощенія будутъ требовать.

— А съ Леонтіемъ, стало быть, уже рѣшила прикончить?

— Само собой. Песъ съ нимъ. И не поминай ты мнѣ объ немъ.

— Глѣбъ Кириловичъ женихъ хорошій, а только не ужиться тебѣ съ нимъ, дѣвушка, сбѣжишь ты отъ него.

— Законъ приму, такъ ужъ не сбѣгу. У меня слово твердо.

— Сбѣжишь, я твой характеръ знаю. Начнетъ онъ тебя своимъ порядкамъ учить, ты и не вытерпишь, да и сбѣжишь.

Дунька разсердилась.

— А сбѣгу, такъ тебѣ какое дѣло? раздраженно сказала она. — Чего пророчишь! Ну, сбѣгу. Мало-ли есть бѣглыхъ женъ, да живутъ-же. Вонъ Василиса бѣглая. Мужъ живетъ на одномъ заводѣ за десять верстъ. а она на другомъ. Да и съ какой стати сбѣгать, коли не я въ его рукахъ буду, а онъ въ моихъ, не онъ надо мной будетъ командовать, а я надъ нимъ? Человѣкъ на меня не надышится, всю свою требуху мнѣ отдать хочетъ. «Дунечка, Дунечка, ангелъ» — вотъ только отъ него и словъ. а мнѣ сбѣгать?.. Ой, ой, ой, какъ я его крѣпко въ рукахъ держать стану! Только вотъ развѣ ныть будетъ.

— Всѣ они, дѣвушка, до свадьбы-то таковы, а женится — волкомъ лютымъ станетъ. Это только онъ теперь тихоня и воды не замутитъ…

— Ну, оставь меня, Матрена, не говори такъ, а то я съ тобой и водиться перестану.

Дунька повернулась на бокъ, спиной къ Матренѣ, и начала засыпать.

А Глѣба Кирилыча такъ и мучила ревность, когда онъ пришелъ къ обжигательной печи и остался одинъ на камерахъ. Первое время онъ даже и работать не могъ. Кочерга валилась изъ рукъ, вьюшки, которыя онъ открывалъ, чтобъ взглянуть въ жерло печи на раскаленный кирпичъ, не попадали на свое мѣсто. Въ воображеніи его носились то фигура Дуньки, то фигура Леонтія.

«А вдругъ надуетъ? А вдругъ съ нимъ»?.. мелькало у него въ головѣ, и вся кровь быстро приливала къ его сердцу.

Пробывъ около печи часа три, онъ не вытерпѣлъ, бросилъ кочергу и побѣжалъ изъ-подъ шатра посмотрѣть, не гуляетъ-ли Дунька около завода съ Леонтіемъ. Тихо подкрался онъ къ заводу и прошелся мино жилыхъ построекъ. У воротъ горланили пѣсни льяные рабочіе, женщины танцовали кадриль подъ гармонію, на лавочкѣ сидѣла Ульяна и грызла подсолнухи. Глѣбъ Кириловичъ подошелъ къ ней и спросилъ, не видала-ли она Дуньку.

— А она давеча за рѣку на лодкѣ съ Матрешкой поѣхала, отвѣчала Ульяна и прибавила, подмигнувъ глазомъ: — стонетъ сердце-то по душенькѣ? Успокойся, успокойся, безъ Леонтія поѣхала.

У Глѣба Кириловича словно что отлегло отъ сердца.

«Ну, слава Богу, не надула… Спасибо ей», подумалъ онъ и побѣжалъ обратно подъ печной шатеръ.

Когда смерклось, на Глѣба Кириловича снова напало раздумье и явились приступы ревности.

«А вдругъ, отъ Катерины вернувшись, Дунька съ Леонтіемъ встрѣтится и онъ потащитъ ее гулять? Пристанетъ и потащитъ», разсуждалъ онъ, долго мучился и ужъ часъ спустя послѣ звонка, возвѣщавшаго ужинъ, опять убѣжалъ изъ-подъ печнаго шатра къ заводу.

Было уже совсѣмъ темно. На улицѣ у воротъ стояли только трое пьяныхъ рабочихъ и ругались, разсчитываясь другъ съ другомъ мѣдными деньгами. Онъ прокрался къ казармѣ. У казармы никого не было. Только на крыльцѣ сидѣла какая-то женщина съ подвязанной щекой, держалась за щеку и покачивала головой. Глѣбъ Кириловичъ подошелъ къ ней.

— Зубъ болитъ? спросилъ онъ.

— Охъ, моченьки моей нѣтъ! отвѣчала женщина. — Ни лежать, ни ходить, ни сидѣть. Прилегла на койку — и терпѣнія никакого. Вотъ вышла на крылечкѣ посидѣть. На воздушкѣ-то. все какъ будто меньше тянетъ.

— А что, милая, я хотѣлъ повидать Дуню? сказалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Или ужъ она спать легла?

— Легла, легла. Раньше всѣхъ сегодня она съ Матреной завалилась.

На душѣ Глѣба Кириловича сдѣлалось совсѣмъ уже легко.

— Ну, пускай она спитъ. Завтра поговорю съ ней, проговорилъ онъ и быстро зашагалъ къ печному шатру.

Ночь онъ проработалъ уже спокойно и строилъ планы своей предстоящей воскресной поѣздки съ Дунькой въ Петербургъ.

XXI

Хоть и просилъ Глѣбъ Кириловичъ, чтобъ Дунька держала пока въ секретѣ, что онъ на ней женится, но, не взирая на это. къ вечеру другаго дня весь заводъ зналъ объ этомъ. Болтала Матрешка, которой Дунька повѣрила эту тайну, хотя тоже съ условіемъ не звонить языкомъ, разсказывала всѣмъ и каждому и Ульяна, какъ она являлась къ Дунькѣ сватьей отъ Глѣба Кириловича.

— Такъ мнѣ, душечки мои, прямо и сказалъ: «пойди ты, говоритъ, къ ней и скажи, что чѣмъ ей безъ закона съ Леонтьемъ путаться, то лучше-же я законъ съ ней приму, потому что я такъ въ нее влюбившись, что даже ночей не сплю и отъ пищи отбился. Возьмемъ, говорятъ, и повѣнчаемся, только пущай она на Леонтья наплюетъ и держитъ себя въ акуратѣ». Вѣдь эдакое, дѣвушки, счастье дѣвкѣ привалило! Обжигало, пятьдесятъ рублей на всемъ готовомъ получаетъ и у хозяина лѣто и зиму работаетъ.

— Не наплюетъ она на Леонтья. Гдѣ тутъ наплевать, коли ихъ водой не разольешь! рѣшали слушающіе. — Да и не одинъ у ней Леонтій. Она вонъ и съ Сенькой Муравкинымъ путается.

— По веснѣ она съ Муравкивымъ путалась, а потомъ, какъ Леонтій ему всѣ печенки отбилъ, то Муравкинъ къ ней даже и не подходитъ, возражала Ульяна.

— Поди ты! Сама я видѣла, какъ недѣлю тому назадъ они сидѣли въ олешникѣ на задахъ и смородину ѣли, она и Муравкинъ. А потомъ тутъ какъ-то разъ за грибами вмѣстѣ ходили. Я иду по рѣчкѣ, вонъ тамъ, гдѣ барочный-то лѣсъ сложенъ, а они съ кошолками мнѣ на встрѣчу и выходятъ изъ осинника, разсказывала какая-то баба. — Она подлая. Ее и Леонтію-то удавить, такъ и то мало. Да и помимо Муравкина…

— Неправда, ангельчикъ, неправда. Просто она любитъ съ мущинами, лясы точить, выгораживала Дуньку Ульяна.

— Хороши лясы, коли сидитъ въ олешникѣ съ Муравкинымъ обнявшись и ягоды ѣстъ!

— Законъ приметъ, такъ перемѣнится, замѣтила еще одна женщина. — Въ законѣ жить или безъ закона! Закона-то наша сестра какъ добивается! Даже на все готова, потому мужъ… А въ дѣвкахъ такъ что ей? На все плевать. Все трынъ-трава.

— И она мнѣ, Дунька-то, то есть… «Я, говоритъ, какую угодно клятву ему дамъ, землю съѣмъ, что на Леонтія наплюю», врала Ульяна.

— И, мать! Повадился кувшинъ по воду ходить, такъ тутъ ему и голову сломить. Никакія клятвы не помогутъ, коли кто себя на такой ногѣ держитъ. Хоть цѣлую тачку земли съѣстъ, такъ будетъ то-же самое.

— Ну, не скажи. Сколько я видѣла по заводамъ, что въ дѣвушкахъ гуляютъ, а законъ примутъ я такія жены станутъ, что хоть портретъ съ нихъ пиши. Мужъ все-таки мужъ и всякая это чувствуетъ. А полюбовникъ что такое? Сегодня онъ есть, а завтра и сбѣжалъ.

Слдухи о предстоящей женитьбѣ Глѣба Кирилавича на Дунькѣ дошли до товарища Глѣба Кириловича, старика-обжигалы Архипа Тихоновича, и наконецъ до прикащика Николая Микайлова. Тотъ к другой поздравляли его, но не обошлись безъ предостереженій. Архипъ Тихоновъ прибавилъ:

— Смотри, не обмишурься. Дѣвчонка-то она верченная да путанная.

— Я законъ принимаю, а не кто другой, сухо отвѣчалъ товарищу-обжигалѣ Глѣбъ Кириловичъ.

Прикащикъ сказалъ:

— Тебѣ съ горы виднѣе, а только, по моему, напрасно. Лучше-бы гдѣ-нибудь изъ другаго мѣста взялъ. Дѣвки-то тутъ у насъ на заводѣ все непутевыя, а Дунька эта самая, такъ и совсѣмъ верченная.

— Желаю душу человѣческую спасти. Собой она чудесная дѣвица, душа у нея, Николай Михайловичъ, прекрасная, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ, потупившись. — Ежели за ней теперь и есть какія прорухи, то замужемъ остепенится.

— Ну, смотри… Дѣвчонка-то она дѣйствительно смазливенькая, а только…

Прикащикъ не договорилъ. Глѣбъ Кирядовичъ поклонился и сказалъ:

— Авдотья Силантьевна, Николай Михайловичъ, будетъ просить васъ быть отцомъ посаженнымъ, такъ какъ у ней одна только мамаша въ жизности, а родителя нѣтъ.

— Что-жъ, я куплю образъ.

— А самъ я мечтаніе въ мысляхъ имѣю за симъ дѣломъ къ хозяину и хозяйкѣ обратиться. такъ какъ у меня ни папаши, ни мамаши нѣтъ.

— Тебя хозяева благословятъ, не откажутъ, потому хозяинъ тобой доволенъ, далъ отвѣтъ прикащикъ.

Рабочіе, узнавъ о женитьбѣ Глѣба Кириловича на Дунькѣ, исподтишка посмѣивались надъ нимъ.

— Вонъ Леонтъевъ будущій своякъ идетъ! кивали они на него.

— Да и Сеньки Муравкина тоже, прибавляли другіе.

А Глѣбъ Кириловичъ приготовлялъ хозяйство для своей предстоящей семейной жизни. Какая-то пропившаяся семья продавала самоваръ на заводѣ, и онъ сейчасъ-же пріобрѣлъ этотъ самоваръ. Къ заводу подъѣхала лодка съ горшками, плошками — и онъ накупилъ горшковъ, плошекъ, купилъ даже умывальникъ. У прохожаго татарина-торговца онъ вымѣнялъ на старые сапоги и прорванные брюки нѣсколько аршинъ бомазеи, у бродячаго туляка-торговца купилъ большой кухонный ножъ, пару винтовыхъ замковъ и щипчики для раскалыванія сахара. «Все это въ хозяйствѣ понадобится, такъ ужъ лучше-же заранѣе», думалъ онъ. Купленныя вещи онъ разставлялъ у себя въ каморкѣ въ углу, приводилъ туда Дуньку и, восторгаясь ими, показывалъ ей.

— Нравится вамъ все это, Авдотья Силантьевна? спрашивалъ онъ.

— Ничего… равнодушно отвѣчала Дунька.

Съ Дунькой онъ видѣлся каждый день и часа по два проводилъ съ ней. Однажды онъ явился къ ней съ книжкой стиховъ Пушкина и началъ ей читать, но она тотчасъ-же стала зѣвать и сказала:

— Бросьте. Ну, что канитель тянуть!

— Да вѣдь я собственно къ тому, что вы любите пѣсни и просили меня почитать. Это тоже на манеръ пѣсенъ, оправдывался онъ.

— Пѣсни я люблю, да не такія… Вонъ у солдата Жухомора книжка…

— Знаю-съ. Это пѣсенникъ. Въ Петербургъ когда мы поѣдемъ, я куплю такой пѣсенникъ и буду вамъ читать, а это пока до пѣсенника.

— И тѣ пѣсни я люблю слушать только тогда, когда Мухоморъ глядитъ въ книжку и поетъ ихъ, а вы не поете, а читаете.

— Да вѣдь пѣть, такъ нужно знать голосъ.

— Ну, а не знаете, такъ и не надо.

— И наконецъ это стихи, а не пѣсни. Я, кажется, читалъ ихъ съ чувствомъ.

— Какое съ чувствомъ! Такъ ныли, что даже сердце щемить стало. И наконецъ, я люблю при гармоніи.

— На гармоніи не обученъ. Этого я не умѣю, развелъ руками Глѣбъ Кириловичъ и погодя прибавилъ:- Я, Дунечка, въ Петербургѣ такой маленькій органчикъ куплю, который можно вертѣть на манеръ шарманки. Тоже пѣсни играетъ. Даже еще лучше, чѣмъ гармонія. Подъ него и пѣть можно.

— Ну, хорошо. Только вѣдь вы пѣть не умѣете.

— Буду учиться. Для васъ я на все готовъ. Для васъ въ какую угодно науку!.. восторженно произнесъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Никогда вамъ такъ не научиться, какъ Леонтій поетъ.

Глѣба Кириловича какъ водой облило. Онъ помолчалъ и тихо сказалъ:

— Дунечка, умоляю васъ, не поминайте при мнѣ этого имени. Вѣдь ужъ рѣшили забыть, прикончить.

Дунька молчала.

Глѣбъ Кириловичъ присматривалъ по вечерамъ, послѣ окончанія работъ и за Леонтіемъ, не любезничаетъ-ли онъ съ Дунькой, но Леонтій держался въ сторонѣ и даже не подходилъ къ Дунькѣ. Днемъ, въ рабочіе часы, Глѣбъ Кириловичъ прибѣгалъ также къ шатру Дуньки, гдѣ она работала кирпичи, прибѣгалъ внезапно, дабы послѣдить, нѣтъ-ли около нея Леонтія, но и около шатра Дуньки Леонтія не заставалъ.

Это его успокаивало.

XXII

Настало воскресенье, день, когда Глѣбъ Кириловичъ сбирался везти Дуньку въ Петербургъ для покупки ей приданаго. Дня этого Глѣбъ Кириловичъ ждалъ съ нетерпѣніемъ. Заводъ находился отъ Петербурга въ 40 верстахъ. Въ одинъ день трудно было сдѣлать все то, что было предположено, поэтому было рѣшено ночевать въ Петербургѣ, прихватить утро понедѣльника и уже къ вечеру явиться обратно на заводъ. Дабы отлучиться отъ завода на такое долгое время Глѣбъ Кириловичъ, помимо того, что отпросился у прикащика, долженъ былъ сговориться съ своимъ товарищемъ обжигалой Архипомъ Тихоновымъ, дабы тотъ въ отсутствіе Глѣба Кириловича занялъ его мѣсто у печи. За угощеніе Архипъ Тихоновъ согласился. Устроивъ свой отъѣздъ съ завода, Глѣбъ Кириловичъ радостно потиралъ руки, предвкушая удовольствіе полторы сутки пробыть неразлучно съ Дунькой. «Часовъ тридцать пять буду съ ней безъ присмотра заводскихъ глазъ, думалъ онъ. Это, по нашему, выйдетъ ровно три рабочихъ смѣны». Въ субботу вечеромъ въ заводской конторѣ выдавали рабочимъ расчетъ. Глѣбъ Кириловичъ встрѣтился тамъ съ Дунькой и еще разъ напомнилъ ей о завтрашней поѣздкѣ.

— Ѣдемъ, ѣдемъ, подтвердила она. — Только смотрите, по всему Питеру выводить и главное хорошій трактиръ показать, гдѣ машина музыку играетъ.

— Въ трехъ трактирахъ побываемъ, селянки и пироговъ дутыхъ поѣдимъ. Вѣдь надо-же гдѣ-нибудь обѣдать, ужинать и чай нить, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ.

Условлено было въ семь часовъ утра отправиться пѣшкомъ на желѣзную дорогу и ѣхать съ первымъ поѣздомъ. Заводъ, находясь на рѣчкѣ, впадающей въ Неву, находилися въ пяти верстахъ отъ станціи желѣзной дороги. Въ Петербургъ можно было отправиться и по Невѣ на пароходѣ, но пароходная пристань находилась отъ завода дальше, чѣмъ станція желѣзной дороги. Кромѣ того, Глѣбу Кириловичу хотѣлось показать Дунькѣ два пути въ Петербургъ — желѣзно-дорожный и пароходный. Послѣднимъ онъ рѣшилъ вернуться съ ней обратно на заводъ. Дунька хоть и работала на разстояніи отъ Петербурга всего въ 40 верстахъ, но въ Петербургѣ была когда была еще дѣвочкой, лѣтъ десять тому назадъ и воспоминанія у ней немъ остались очень смутныя. До завода она жила въ деревнѣ при матери въ нѣсколькихъ верстахъ отъ завода.

Въ воскресенье утромъ, отправляясь въ путь, Дунька надѣла на себя свой лучшій нарядъ — шерстяное синее платье, драповую кофточку — и покрылась пестрымъ фуляровымъ платкомъ. Глѣбъ Кириловичъ облекся въ новые сапоги бураками, пальто и фуражку съ глянцевымъ козырькомъ. Дабы Дунькѣ не скучно было въ дорогѣ, онъ захватилъ кедровыхъ орѣховъ и карамелекъ. Дунька грызла орѣхи, какъ бѣлка. Глѣбъ Кириловичъ шелъ съ ней рядомъ и восторгался ею.

— Дуяечка, вѣрить или не вѣрить мнѣ своему счастію, что наконецъ мы отправляемся въ Петердля покупки вамъ приданаго! восклицалъ онъ

Дуньки красиво улыбалась и бормотала:

— Видите, что ужъ идемъ, такъ чего-жъ тутъ!

— А ужъ какой домокъ мы себѣ скопируемъ для нашей семейной жизни, такъ просто всѣ отъ зависти расчешутся! продолжалъ Глѣбъ Киршювичъ. — Я, Дунечка, порядокъ люблю.

Пріѣхавъ въ Петербургъ, Глѣбъ Кириловичъ хотѣлъ тотчасъ-же идти въ рынокъ за покупками, но Дунька потребовала, чтобъ онъ велъ ее въ трактиръ, что Глѣбъ Кириловичъ и сдѣлалъ. Въ трактирѣ онъ заказалъ чаю, селянку и дутые пироги и велѣлъ слугѣ завести органъ. Они сѣли около органа. Отъ трактира Дунька пришла въ восторгъ, но зданія Петербурга не особенно поразили ее.

— Каковы домины-то въ Питерѣ! спрашивалъ онъ ее, когда они ѣхали въ конкѣ въ рынокъ за покупками.

— Да, громадные, почитай что съ нашу заводскую трубу будутъ, отвѣчала Дунька.

— И вотъ тоже конка-съ… Кто привыкъ къ ней и кому примелькалась она, то вещь вниманія нестоющая, а ежели кто въ первый разъ, то очень удивительно. Двадцать человѣкъ сидятъ внутри вагона и столько-же снаверху наружи, а всего только двѣ лошади везутъ, а все оттого, что по рельсамъ катимся. Это все оттого что рельсы желѣзныя, по рельсамъ тяга легче, разсказывалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Это все равно, что и у насъ на заводѣ, когда земляники въ тачкахъ глину и кирпичъ везутъ. Не будь у насъ земляникамъ желѣзныхъ полосокъ по пути положено, нѣшто они могли-бы столько грузу въ тачкахъ вывозить, сколько вывозятъ!

— А отчего мы не сѣли на верхъ, а ѣдемъ внутри? спрашивала Дунька.

— Дамскому полу наверху конокъ въ Питерѣ ѣздить не полагается.

— Наверху-то куда любопытнѣе.

— Положенія нѣтъ-съ. Здѣсь дамскій полъ себя совсѣмъ особенно соблюдаетъ.

Вообще ко всему окружающему ее въ Петербургѣ Дунька была какъ-то до нельзя равнодушна и только стеклянные пузыри съ цвѣтными жидкостями, выставленные на окнахъ аптекъ, поразили ее нѣсколько.

— А это что такое? указала она пальцемъ.

— Лекарства-съ, снадобья разныя отъ болѣзней. Тутъ аптека, пояснилъ Глѣбъ Кириловичъ.

Обратила Дунька вниманіе и на отсутствіе пьяныхъ на улицахъ.

— Вѣдь сегодня воскресенье, праздникъ, а какъ пьяныхъ-то мало, сказала она Глѣбу Кириловичу.

— Въ Питерѣ народъ живетъ въ акуратѣ-съ и обязанъ себя соблюдать, далъ тотъ отвѣтъ. — Здѣсь какъ пьяный на улицѣ покажется во всемъ своемъ безобразіи — сейчасъ дворники тащатъ его въ кутузку. Тамъ и сиди.

— И не ругаются, продолжала Дунька.

— Строго запрещено. Городовой какъ услышитъ — сейчасъ заберетъ. Мы теперь, Авдотья Силантьевна, ѣдемъ по Невскому. Здѣсь все больше господа ходятъ. Простой народъ хоть и допущается, но долженъ держать себя въ акуратѣ.

— И на гармоніяхъ не слышно, чтобъ играли.

— Насчетъ этого тоже нужно держать ухо востро. Запрещено закономъ-съ. На дворѣ на гармоніи играть играй сколько хочешь, а какъ на улицу вышелъ и заигралъ — того и гляди, что гармонію отберутъ Видите, на углахъ солдаты стоятъ — это все городовые. У насъ на деревняхъ урядники и всего ихъ только по одному на волость, а здѣсь городовой на каждомъ углу, и какъ какое безобразіе — сейчасъ онъ за шиворотъ и въ участокъ…

— Пѣсенъ-то никто не поетъ.

— Запрещено-съ, тоже запрещено. Даже около заводовъ, къ примѣру, гдѣ-нибудь на другихъ дальнихъ улицахъ — и то запрещено.

Доѣхавъ до Гостинаго двора, Глѣбъ Кириловить и Дунька вышли изъ конки и по Большой Садовой направились пѣшкомъ въ рынокъ за покупками.

XXIII

Въ рынкѣ Дунька и Глѣбъ Кириловичь прежде всего зашли въ лавку обуви, гдѣ Дунька выбрала себѣ польскіе сапоги. Сторговавшись, Дунька хотѣла отдавать за сапоги свои деньги, но Глѣбъ Кириловичъ остановилъ ее, шепнувъ:

— Не надо, ничего не надо. Все это отъ меня. Я заплачу.

— Да зачѣмъ-же, если у меня есть свои деньги. Бѣдь я вчера расчетъ получила.

— Свои деньги вамъ еще пригодятся, а я, какъ обѣщалъ подарить сапоги, такъ и сдѣлаю. Щеголяйте во все свое удовольствіе. Старые сапоги вамъ завернутъ въ бумагу и вы уберете ихъ въ карманъ, а въ новыхъ отправимся въ Зоологическій садъ.

— Въ какой садъ?

— Въ Зоологическій. Это такой садъ, гдѣ звѣри заморскія въ клѣткахъ сидятъ.

— Ну, спасибо, коли какъ.

Изъ лавки обуви они отправились въ лавку готовыхъ платьевъ.

— Пальты дамскія покажите намъ, сказалъ Глѣбъ Кприловичъ прикащику.

Дунька удивленно взглянула на Глѣба Кириловича и пробормотала:

— Да зачѣмъ намъ? Пальто я вовсе не намѣрена….

— Желаю вамъ подарить и пальто. Невѣста не можетъ быть безъ пальта, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Потрудитесь выбирать фасонъ на двадцать пять рублей. Двадцать пять рублей отъ меня на это.

— Да съ какой стати? Къ чему это? Вотъ еще что выдумали!

— Женихъ вашъ вамъ даритъ, Авдотья Силантьевна.

Дунька зардѣлась отъ удовольствія и больше не возражала.

Пальто было выбрано. Дунька надѣла его поверхъ бывшей на ней кофточки и въ такомъ видѣ отправилась вмѣстѣ съ Глѣбомъ Кириловичемъ въ фотографію, а оттуда въ Зоологическій садъ. Покупка другихъ предметовъ, нужныхъ для приданаго, была отложена до слѣдующаго утра, такъ какъ, не имѣя въ Петербургѣ пристанища, имъ некуда было сложить покупки, а носить ихъ въ рукахъ по Зоологическому саду было ужъ вовсе неудобно.

Сапоги и пальто были куплены внутри Апраксина рынка. Рынокъ съ его шумомъ, толпящимися: праздничными покупателями изъ простаго класса, съ зазывающими и даже хватающими покупателей за руки прикащиками произвелъ на Дуньку большее впечатлѣніе, чѣмъ улицы Петербурга.

— Вотъ здѣсь лучше. Здѣсь я даже не робѣю. Словно какъ будто у насъ на заводѣ гуляю. Здѣсь и народъ проще, совсѣмъ на манеръ нашего заводскаго, шепнула она Глѣбу Кириловичу.

— Здѣсь народъ шустрый-съ, здѣсь народъ въ одно ухо вдѣнь въ другое вынь. Здѣсь никому палецъ въ ротъ не клади — откусятъ, отвѣчалъ тотъ.

Пальто своему она была очень рада и захотѣла непреыѣнно въ немъ сняться на фотографіи.

— Жаль только, что сапоги новые у меня не будутъ видны, потому что платье длинное, сказала она.

— А вы выставьте одну ножку впередъ — вотъ и будетъ видно, училъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Такъ я и сдѣлаю. А то сапоги хорошіе, и вдругъ ихъ не будетъ видно. Спасибо вамъ за сапоги, спасибо вамъ за пальто, чуть не въ пятый разъ благодарила она Глѣба Кириловича, когда они шли въ фотографію, и прибавила:- И за что только вы меня такъ балуете!

— Ахъ, Дунечка! Да я кусокъ мяса изъ себя готовъ вырвать и вамъ отдать! воскликнулъ Глѣбъ Кириловичъ. — Вѣдь вы моя невѣста, возлюбленный предметъ, звѣзда души моей. Помните, я вамъ читалъ стишки? «Звѣзда души»…

— Ну, оставьте, оставъте… Пошли, поѣхали… Теперь ужъ вы безъ удержу…

— Сто тысячъ разъ могу повторять эти слова, потому-что черезъ вашу красоту дни и ночь вы стоите предо мной и нѣтъ у меня другихъ мыслей, какъ Дунечка.

Когда они взбирались по лѣстницѣ въ фотографію, Глѣбъ Кириловичъ съ замираніемъ сердца сказалъ.

— Авдотья Силантьевна, я имѣю къ вамъ неудержимый вопль.

— Опять про любовь? улыбнулась Дунька. — Да полноте вамъ, бросьте. Я и такъ вѣрю, что любите.

— Совсѣмъ другое-съ. Я хочу совсѣмъ другое.

— Ну, что такое?

— Дозвольте и мнѣ вмѣстѣ съ вами сняться на портретѣ, такъ какъ мы теперь уже женихъ и невѣста.

— Что-жъ, снимайтесь. Мнѣ все равно.

— Божественный цвѣтокъ! Спасибо вамъ, спасибо!

Глѣбъ Кириловичъ схватилъ Дуньку за руку и крѣпко пожалъ. Дунька не отвѣчала на рукопожатіе, а когда они взобрались въ пятый этажъ и остановились у дверей фотографіи проговорила:

— Фу, какая вышь-то! Даже запыхалась. Пожалуй, выше заводской трубы будетъ. И какъ только люди такую вышь жить могутъ — вотъ что удивительно.

— А вотъ живутъ-съ, и даже хорошіе господа живутъ, отвѣчалъ Глѣбъ Кирилычъ, осмотрѣлся по сторонамъ, покраснѣлъ и прошепталъ: — Дунечка на лѣстницѣ никого нѣтъ Дозвольте васъ въ щечку поцѣловать.

— Экъ, вамъ не терпится! проговорила Дунька. — Ну цѣлуйте скорѣй, что-ли.

И она подставила ему щеку.

Въ фотографіи они снялись слѣдующимъ образомъ: Дунька сидѣла на стулѣ, а Глѣбъ Кириловичъ стоялъ сзади, положа одну руку на плечо Дунькѣ, а въ другой держа фуражку. Дунька не забыла выставить ногу въ новомъ сапогѣ изъ-подъ платья и, когда фотографъ показалъ имъ негативъ, очень радовалась, что сапогъ вышелъ явственно.

Вечеромъ Дунька и Глѣбъ Кириловичъ были въ Зоологическомъ саду. Садъ очаровалъ ее. Она ходила какъ въ чаду. Музыка, звѣри въ клѣткахъ, акробаты и театральное зрѣлище до того ей понравились, что она была просто въ восторгѣ отъ всего этого и говорила:

— Слышите, а вотъ за садъ и за представленія я васъ крѣпко, крѣпко любить буду. Такъ любить буду, что и не ожидали.

Слова въ родѣ этихъ она повторяла въ теченіи вчера нѣсколько разъ. Глѣбъ Кириловичь слушалъ и млѣлъ. Въ антрактахъ онъ звалъ ее присѣсть къ столику, чтобъ напиться чаю, но она отнѣкивалась отъ чаю.

— Богъ съ нимъ, съ чаемъ… Походимте, посмотримте. Здѣсь такъ хорошо, что и сказать трудно. Вѣдь когда еще придется другой-то разъ здѣсь побывать!

Глѣбъ Кириловичъ предложилъ ей выпить пива, но она и отъ пива отказалась.

— Потомъ… съ пивомъ еще успѣемъ… Пиво послѣ…

Изъ сада они вышли чуть не послѣдними, когда уже начали гасить огни.

— Ну, что, хорошо? самодовольно спрашивалъ. Глѣбъ Кириловичъ.

— И сказать нельзя — вотъ какъ хорошо! Уму помраченье! отвѣчала Дунька и прибавила:- А ужъ, какъ я васъ крѣпко поцѣлую, когда мы будемъ одни!

Глѣбъ Кириловичъ былъ на верху блаженства. У него даже дыханіе спирало, кружилась голова отъ этихъ словъ Дуньки.

— Поди, кушать хотите? спрашивалъ онъ. — Вѣдь вотъ давеча отъ чаю-то отказывались, а при чаѣ-то можно было-бы и поѣсть. А гдѣ теперь поѣсть — я уже и не знаю. Всѣ трактиры заперты.

— Ну ее, ѣду! Такъ хорошо, что и ѣды не надо.

Они, впрочемъ, зашли въ мелочную лавочку, купили тамъ булокъ, колбасы и, закусивъ, напились кислыхъ щей. Послѣ ужина пришлось искать ночлега.

— Теперь пойдемте на постоялый дворъ. Надо поискать да и поискать, гдѣ-бы пустили насъ переночевать безъ паспортовъ, сказалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Есть у меня на Лиговкѣ одинъ дворъ знакомый, но это будетъ далеко отсюда. Тамъ, пожалуй, пустятъ.

— Ничего, пойдемъ, отвѣчала Дунька.

— Зачѣмъ пѣшкомъ идти? Можно и извозчика нанять. Ужъ гулять, такъ гулять.

Глѣбъ Кириловичъ нанялъ извозчика и они поѣхали. На постояломъ дворѣ на Лиговкѣ послѣ нѣкоторыхъ разспросовъ со стороны содержателя двора ихъ пустили переночевать. Здѣсь, напившись чаю, Дунька и Глѣбъ Кириловичъ прикурнули въ общей комнатѣ на лавкахъ и, усталые отъ дневной ходьбы тотчасъ-же уснули крѣпкимъ сномъ.

На другой день въ полдень Дунка и Глѣбъ Кирилычъ возвращались на заводъ. Они ѣхали на пароходѣ и везли кусокъ каленкору Дунькѣ на рубашки и юбки, большое байковое одѣяло, три подушки и свѣтлой шерстяной матеріи на подвѣнечное платье. На пароходѣ Глѣбъ Кириловичъ угощалъ Дуньку чаемъ съ баранками. Дунька была въ восторгѣ отъ поѣздки, отъ подарковъ Глѣба Кириловича и не знала чѣмъ угодить ему. На половинѣ дороги она сказала ему:

— Попросите прикащика, чтобъ онъ расчиталъ поскорѣе Леонтія. Ужъ такъ-бы я была рада, кабы онъ поскорѣе уѣхалъ въ деревню.

— Попробую попросить, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Мнѣ самому, Дунечка, этотъ мотающійся на заводѣ Леонтій — ножъ вострый.

XXIV

Послѣ поѣздки Дуньки и Глѣба Кириловича въ Петербургъ, послѣ покупки Глѣбомъ Кириловичемъ Дунькѣ приданаго, о свадьбѣ ихъ еще больше заговорили на заводѣ. На заводъ они вернулись подъ вечеръ, въ то время, когда порядовщики и порядовщицы, сдѣлавъ перерывъ работѣ, пили чай на дворѣ около казармы, а потому большинство видѣло, какъ Глѣбъ Кириловичъ и Дунька протащили подушки, одѣяло и свертки съ каленкоромъ и матеріей. Дунька была въ новомъ пальто. Женщины тотчасъ-же окружили ее и стали разсматривать это пальто.

— Заглядѣнье, а не пальто! Хоть барынѣ въ такомъ пальтѣ щеголять, а не только что тебѣ, говорили онѣ.

— Двадцать шесть рублей заплатилъ, похваляласъ Дунька.

— Да какъ не заплатить! Это еще дешево. Смотри, застежки-то какія! А назади на сборкахъ кисточки. Ну, Дунька, каждый праздникъ ты должна по свѣчкѣ за здоровье Глѣба Кирилыча ставить, а о Леонтьѣ такъ надо тебѣ забыть и думать.

— Учите еще! Будто безъ васъ не знаю, какъ по поступкамъ поступать! огрызнулась Дунька.

Въ этотъ день она не принималась за работу, а Глѣбъ Кириловичъ, переодѣвшись въ старое рабоче платье и захвативъ съ собой мѣдный чайникъ для чаепитія, тотчасъ-же побѣжалъ къ печнымъ камерамъ, дабы смѣнить находившагося тамъ Архипа Тихонова.

— Ну, Глѣбка, смучилъ ты меня за это время! воскликнулъ тотъ, обрадованный приходу Глѣба Кириловича. — Вѣдь со вчерашняго дня такъ и не уходилъ съ камеръ. Здѣсь и спалъ на войлокѣ. Вонъ войлокъ принесли мнѣ ребята. Подручнаго моего Терешку угораздило вчера съ самаго утра запьянствовать и ни на минуту нельзя было отъ камеръ отлучиться. И посейчасъ, мерзавецъ въ трактирѣ сидитъ.

— Спасибо тебѣ, Архипъ Тиховычъ, большое спасибо. Самъ услужу. А пока вотъ тебѣ гостинчика изъ Питера.

И Глѣбъ Кириловичъ подалъ старику-обжигадѣ четверку табаку и пару лимоновъ.

Тотъ взялъ и проговорилъ:

— Смотри, кромѣ всего этого, за тобой угощеніе,

— Это само собой. За этимъ не постоимъ. Будь покоенъ.

И загремѣлъ Глѣбъ Кириловичъ вьюшками, оставшись одинъ. Работалось легко, хоть и утомился онъ изрядно отъ поѣздки. Онъ былъ счастливъ, проведя полторы сутки въ сообществѣ Дуньки.

«Ласкова была, все время ласкова, вспоминалъ онъ. То есть такъ ласкова, какъ никогда. Просила, чтобъ я похлопоталъ у прикащика, чтобъ до срока расчитать Леонтія; стало быть, ужъ совсѣмъ разлюбила его. А что сказала-то мнѣ, когда мы изъ Зоологическаго сада выходили! А ужъ какъ же я васъ крѣпко поцѣлую, когда мы останемся одни»!

Глѣбъ Кириловичъ улыбнулся, зажмурился и, рисуя себѣ образъ Дуньки, въ какомъ-то упоеніи покрутилъ головой.

Вечеромъ, послѣ заводскаго звонка къ ужину, къ Глѣбу Кириловичу пришла на камеры Дунька. Глѣбъ Кириловичъ какъ увидалъ ее, такъ и бросился ей на встрѣчу. Она принесла связку баранковъ.

— Къ вамъ пришла, заговорила она ласково. — Не пойду я къ ужину, чтобы съ Леонтіемъ не встрѣчаться. А то сейчасъ начнутся разпросы да смѣшки насчетъ приданаго. Давайте чай пить. Съ меня и чаю съ баранками довольно на ужинъ.

— Голубушка, какъ я радъ-то, что вы вспомнили обо мнѣ! воскликнулъ Глѣбъ Кириловичъ, обнимая не за талію и цѣлуя въ щеки. въ губы, въ шею

Дунька не противилась и сама жалась къ нему.

Сейчасъ-же была скипячена на вьюшкѣ вода для чаю. Дунька просидѣла у Глѣба Кириловича часа два и, удаляясь, крѣпко и нѣжно поцѣловала его на прощанье.

Глѣбъ Кириловичъ блаженствовалъ.

Пальто, купленное Глѣбомъ Кириловичемъ Дунькѣ, рѣшительно не выходило изъ головъ заводскихъ рабочихъ и занимало ихъ умы. На другой день, когда Дунька работала у своего шатра, къ ней то и дѣло приходили женщины съ просьбой показать новое пальто. Дунька уже сердилась. Ей надоѣли всѣ эти разговоры о пальто.

— Ну, какое тутъ при мнѣ пальто! говорила она. — Нѣшто я работаю въ новомъ пальто? Пальто; знамо дѣло, въ сундукѣ заперто.

— Ты въ обѣдъ, дѣвушка, покажи. За обѣдомъ въ застольной встрѣтимся, ты и вынеси его въ застольную.

— Здравствуйте! Еще что выдумаете! Чтобы сальными лапами засалить? Благодарю васъ покорно. Вотъ надѣну его въ праздникъ, такъ тогда и увидите.

— Неужто сорокъ рублей заплатилъ? не унимались женщины съ распросами. — Неужто сапоги польскіе тебѣ купилъ?

— Ужъ и сорокъ! И всего то только двадцать шесть.

— Ну, вотъ поди-жъ ты! А Аграфена давеча сказывала, что сорокъ. Ну, да и двадцать шесть хорошо, и двадцать шесть большія деньги. Да еще ежели прибавить польскіе сапоги… Ну, Дунька, большое счастье тебѣ привалило!

Вечеромъ передъ шабашемъ зашелъ къ ней Леонтій. Онъ былъ полупьянъ. При видѣ его Дунька вздрогнула и поблѣднѣла.

— Госпожѣ обжигалихѣ особенное!.. толстое почтеніе съ кисточкой и поклонъ съ набалдашникомъ! насмѣшливо произнесъ онъ, кланяясь, и не протягивая руки, опустился на траву поодаль.

— Уйди ты. Христа ради. Ну, зачѣмъ ты пришелъ! заговорила Дунька.

— Какъ зачѣмъ? Съ подругой побесѣдовать пришелъ.

— Нечего со мной бесѣдовать, коли ужъ я съ тобой прикончила.

— Ты-то прикончила, да я-то не прикончилъ, медленно произнесъ Леонтій, набивая трубку.

— Уйди, Леонтій, Христомъ Богомъ прошу, уйди.

— О!?. Скажи на милость, какіе разговоры! А вотъ не пойду. Я къ своей сударкѣ-воздахторшѣ пришелъ.

— Была твоя, а теперь ужъ не твоя. Ты вотъ пренебрегъ мной, въ деревню уѣзжаешь, а другіе ухватились и замужъ меня берутъ; такъ и не мѣшай-же мнѣ, оставь меня, забудь.

— А можетъ статься, хотѣлъ забыть да не забывается, хотѣлъ пренебречь, да теперь передумалъ.

— Ты-то передумалъ, да я не передумала. Уйди, Леонтій…

— Али пальтомъ тебя на собачьемъ лаѣ съ бронзой подкупили? Говорятъ, мой своякъ-обжигало пальто тебѣ на собачьемъ лаѣ купилъ и сапоги на свиномъ визгѣ. Тебя подкупили, ну, а меня-то что-же?… Надо и мня подкупить. Ты скажи обжигалѣ, чтобъ онъ мнѣ новый спиньжакъ съ жилеткой оправилъ. Да… такъ и скажи ему, а то я тебя добромъ не оставлю.

— Ахъ, ты подлецъ, подлецъ! И какъ у тебя такія слова слова съ языка-то сходятъ! покачала головой Дунька.

— А отчего-жъ имъ не сходить? Ты добро хорошее; такое добро даромъ не уступаютъ. Ты скажи обжигалѣ насчетъ спиньжака-то, подластись къ нему, да и скажи. Спиньжакъ съ него сорвать будетъ очень пользительно.

— Иди ты прочь отъ меня, подлецъ! Иди прочь, мерзавецъ! вскрикнула Дунька.

— Ой-ой-ой, какія пронзительные слова! И этимъ словамъ, только сутки побывши съ обжигалой, научилась. Ловко. Ай да, Дунька! Кажись, раньше ты такъ не разговаривала.

— Уйдешь ты или не уйдешь! еще разъ крикнула Дунька, вся вспыхнувъ и сжавъ кулаки.

— Конечно-же уйду, а только ты мои слова насчетъ спиньжака и жилетки попомни. Пускай обжигало расплачивается. Ты продалась, такъ ужъ и мнѣ надо продаваться.

Леонтій медленно поднялся съ земли, закусилъ трубку и, покачиваясь, медленно, шагъ за шагомъ сталъ удаляться отъ Дуньки.

Дунька плакала.

XXV

Время шло. Наступилъ Успеньевъ постъ и быстро перевалилъ во вторую свою половину. Глѣбъ Кириловичъ, какъ муравей, ежедневно втаскивалъ къ себѣ въ каморку какой нибудь вновь пріобрѣтенный предметъ, приготовляя хозяйство для будущей женатой жизни. Такъ у отправляющихся въ Пстербургъ съ дровами барочниковъ купилъ онъ съ барки продававшіеся ими за ненадобностью два чугунныхъ котелка, у буфетчика деревенскаго трактира пріобрѣлъ лампу съ стекляннымъ абажуромъ. заложенную буфетчику кѣмъ-то изъ крестьянъ и не выкупленную; мѣстному кузнецу заказалъ желѣзный таганъ для шестка печи, вымѣнялъ у разнощика-образника образъ мученицы Евдокіи въ фольговой ризѣ. Пріобрѣтенія эти радовали его безъ конца. Послѣ каждой покупки приводилъ онъ къ себѣ въ каморку Дуньку и показывалъ ей купленныя вещи. Дуньку радовало это, впрочемъ, мало.

— Леонтія-то-бы лучше убрать съ завода, сказала она какъ-то Глѣбу Кириловичу. — А то насчетъ дома хлопочите, а помѣху убрать не хотито.

— Да какъ его уберешь? Я ужъ думалъ объ этомъ, да не знаю. какъ приступиться къ прикащику, отвѣчалъ онъ. — Кромѣ того, у Леонтія ряда до Александрова дня. Такъ и въ рабочей книжкѣ у него написано. Хоть и на задѣльной онъ платѣ, но вѣдь можетъ судиться, что ему не дали доработать до конца. Вотъ ежели-бы провинность за нимъ какая-нибудь была, буйство или пьянство сильное съ прогуломъ, а то провинности-то никакой нѣтъ. Да, и какъ къ прикащику съ такой просьбой приступиться?

— Попробуйте какъ-нибудь, голубчикъ. Ужасти, какъ мнѣ трудно при немъ! Обуялъ онъ меня совсѣмъ. Вѣдь Богъ знаетъ, что можетъ случится — и ужъ тогда пѣняйте на себя.

Глѣбъ Кириловичъ вспыхнулъ.

— Пристаетъ? спросилъ онъ.

— Да все дразнится, все насмѣхается. Какъ встрѣтится, такъ и кричитъ: «продалась ты обжигалѣ за драповое пальто и польскіе сапоги»!

— Мерзавецъ!.. прошепталъ Глѣбъ Кириловичъ и задумался.

Дунька потупилась и проговорила:

— Боюсь я, какъ-бы онъ меня не обуялъ. Я за себя боюсь.

— А къ шатру твоему онъ ходитъ? опять задалъ вопросъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Ходитъ, ходитъ и дразнится. Я ужъ просила, чтобы Матрешка со мной работала. Теперь мы на двухъ станкахъ у одного шатра пополамъ работаемъ.

Она помолчала и прибавила:

— Дадимте ему отступнаго. Пусть онъ скорѣй ѣдетъ въ деревню, а прикащику скажите, чтобы онъ его не задерживалъ.

— Отступнаго? протянулъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Да, отъ себя. Девять рублей денегъ у меня ость. Ежели-бы вы шесть прибавили-бы, такъ можетъ статься, онъ за пятнадцать рублей и согласился-бы…

— Но вѣдь это… это… Глѣбъ Кириловичъ смутился и не находилъ словъ.

— Что-жъ вы подѣлаете съ подлецомъ! Иначе право, я боюсь, какъ-бы чего не случилось. Съ вашей стороны будетъ мнѣніе, что я сама лукавлю передъ вами, а я, ей-ей, тутъ нисколько не причинна…

— Да онъ развѣ говорилъ что-нибудь на счетъ отступнаго?

— Говорилъ. Не знаю, въ шутку или взаправду, а говорилъ. «Коли, говоритъ, ты продалась обжигалѣ за пальто, то надо, чтобы обжигало и меня купилъ за спинъжакъ съ жилеткой». Вотъ какой озорникъ! Вы все-таки поговорите съ нимъ. Право мнѣ не въ терпежъ.

— Дунечка… Какъ я буду говорить съ нимъ объ этомъ?.. У меня и сейчасъ руки, ноги дрожатъ. Ежели я заговорю — у насъ пронзительная драка можетъ выдти. Я и такъ-то видѣть его не могу.

Глѣбъ Кириловичъ схватился за голову. Оба они молчали. Обоимъ было тяжело.

— Тогда попросите, чтобы другой кто-нибудь поговорилъ съ Леонтіемъ, выговорила наконецъ Дунька. — Пусть другой кто-нибудь поговоритъ, но только освободите меня отъ него,

— Развѣ Ульяну попросить? вопросительно взглянулъ на Дуньку Глѣбъ Кириловичъ. — Она баба подходящая…

— Языкомъ много звонитъ. Да неужто у васъ никого нѣтъ изъ мужчинъ, кого-бы просить на такое дѣло?

Глѣбъ Кириловичъ соображалъ.

— Дружбу-то я ни съ кѣмъ здѣсь на заводѣ не веду, произнесъ онъ. — Все народъ характерный, пьянственный, а я люблю другія занятія.

— Да что бы вамъ вашего товарища старика-обжигалу Архипа попросить, сказала Дунька.

— Совѣстно, Дунечка. Какъ я его объ этомъ просить буду? Вѣдь это такое дѣло, что просто срамъ. Да, пожалуй, и онъ не возьмется за это дѣло. Нѣтъ, я лучше Ульяну…

— Ну, Ульяму, такъ Ульяну, а только надо это какъ-нибудь устроить. А то я за себя боюсь. Онъ вонъ вчера послѣ шабаша звалъ меня въ трактиръ пиво пить, я не пошла, а онъ схватилъ меня да и тащитъ.

— Леонтій?

— Онъ. Насилу вырвалась. Ужъ бабы заступились. Онъ вѣдь ужасти какой…

Дунька слезливо заморгала глазами.

— Такъ Леонтій все еще къ тебѣ пристаетъ? воскликнулъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Да какъ-же… «Пока, говоритъ, я здѣсь на заводѣ, ты моя».

— О, Господи! вырвалось у Глѣба Кириловича.

— И даже ударилъ. Таково больно ударилъ меня но шеѣ!.. Ни разу онъ меня и прежде-то не билъ, а тутъ ударилъ.

Глѣбъ Кириловичъ стиснулъ зубы и сжалъ кулаки.

— Подлецъ! прошепталъ онъ.

— Я ужъ и то теперь держусь все больше около старухи Алексѣвны, Все-таки женщина семейственная. Ежели что, такъ защититъ, а то вѣдь на него, нахальника, удержу нѣтъ.

— Дѣйствительно, надо откупаться отъ мерзавца, проговорилъ Глѣбъ Кириловичъ. — Завтра-же попрошу Ульяну, чтобы она съ нимъ переговорила.

— Голубчикъ, похлопочите. Хотите, я и сама вмѣстѣ съ вами буду просить Ульяну? Надо что-нибудь дѣлать, надо, а то я за себя боюсь, говорила Дунька, какъ-бы подчеркивая слова «я за себя боюсь». — Такъ вмѣстѣ будемъ просить?

— Пожалуй, попросимъ вмѣстѣ, согласился Глѣбъ Кириловичъ. — Завтра днемъ я свободенъ, вотъ мы и попросимъ ее. А сегодня я подумаю, какъ Ульянѣ-то объяснить. Вѣдь и съ ней нужно говорить подумавши. Дѣло-то такое непріятное, стыдное, конфузное.

Разговоръ этотъ происходилъ вечеромъ послѣ окончанія работъ. Глѣбъ Кириловичъ собирался идти къ камерамъ смѣнять на ночь своего товарища Архипа. Посидѣвъ съ Дунькой около завода на скамеечкѣ, онъ отправился на камеры. Сердце его болѣзненно щемило.

XXVI

Утромъ, отбывъ свою смѣну на камерахъ, Глѣбь Кириловичъ усталый и измученный отправился къ шатру Дуньки. Дунька работала вмѣстѣ съ Матрешкой. Два стола-станка стояли одинъ противъ другаго и подруги усердно работали кирпичи. Поздоровавшись съ Дунькой и Матрешкой, Глѣбъ Кириловичъ сѣлъ на траву и любовно смотрѣлъ на Дуньку.

Дунька улыбнулась.

— Чего вы глаза-то на меня выпучили? весело спросила она и кинула въ Глѣба Кириловича кускомъ глины.

— Повидаться и поговорить пришелъ, отвѣчалъ тотъ.

— Пришли поговорить, а сами сидите, молчите и глаза пучите. Шли-бы лучше домой да выспались. Вѣдь всю ночь около вьюшекъ возились.

— Успѣется.

— Можетъ быть, безъ меня пошушукаться хотите, такъ я уйду на четверть часика брусники по кустикамъ поискать? задала вопросъ Матрешка.

— Никакихъ секретовъ у насъ нѣтъ, пробормоталъ Глѣбъ Кириловичъ. — То, о чемъ я хочу поговорить съ Дунечкой. можно и при васъ говорить. Ну, что, Дунечка, пойдемте къ шатру Ульяны-то и потолкуемте съ ней.

— Да ужъ все устроено. Нечего и ходить, отвѣчала Дунька.

— Ну?! радостно воскликнулъ Глѣбъ Кириловичъ. — Ульяна согласна?

— Да не только согласна, а ужъ и дѣло обдѣлала. «Я, говоритъ, для нашего обжигалы на что угодно готова, потому онъ меня отъ смерти спасъ, когда за мной Панфилъ съ топоромъ гонялся».

— Когда-жъ она будетъ говорить съ Леонтіемъ?

— Да ужъ переговорила. Леонтій говорилъ, что насчетъ спиньжака и жилетки онъ съ пьяныхъ глазъ пошутилъ. «Никакого, говоритъ, мнѣ спинжака не надо, а пусть обжигало заплатитъ мнѣ за то, что-бы я могъ заработать до Александрова дня, — вотъ я и уѣду». Онъ считаетъ такъ, что больше десяти тысячъ кирпичу ему за это время не выставить, ну, и требуетъ за десять тысячъ, да еще скидываетъ четыре рубля за харчи. Вѣдь уѣдетъ онъ раньше, такъ при разсчетѣ прикащикъ вычтетъ у него за харчи не за полный мѣсяцъ, а за тѣ дни, которые онъ ѣлъ.

— Десять тысячъ по рублю и шести гривенъ за тысячу будетъ шестнадцать рублей, да четыре рубля долой — двѣнадцать, сосчиталъ Глѣбъ Кириловичъ. — Двѣнадцать рублей, стало быть, ему надо отдать. Вотъ какъ все это хорошо устроилось!

Глѣбъ Кириловичъ повеселѣлъ.

— Двѣнадцать съ полтиной онъ считаетъ, потому мы всѣ получаемъ по рублю шести гривенъ съ пятачкомъ за тысячу кирпичей, замѣтила Матрешка. — Эту полтину обѣщался съ Ульяной и со мной на пивѣ пропить, прибавила она.

— Когда-же онъ ѣдетъ? допытывался у Дуньки Глѣбъ Кириловичъ.

— Да раньше воскресенья ему не выѣхать, потому вѣдь разсчетъ въ конторѣ по субботамъ, а ему приходится и съ конторы получить.

— Три дня еще до воскресенья-то, досадливо сказалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Ну, а деньги когда ему?

— Деньги при разчетѣ. Какъ въ конторѣ разчетъ и паспортъ получитъ, такъ и отъ насъ деньги получитъ. Три рубля я ужъ передала ему черезъ Ульяну. Просилъ, чтобъ три рубля впередъ на манеръ задатка. Взялъ эти три рубля, повалилъ свой станокъ, захватилъ гармонію и побѣжалъ въ трактиръ пьянствовать. Сейчасъ Ульяна здѣсь была, такъ сказывала.

— Не спятился-бы, три-то рубля впередъ взявши? усумнился Глѣбъ Кириловичъ. — Напрасно вы, Дунечка, ему дали.

— Такой ужъ уговоръ черезъ Ульяну ставилъ. «Безъ этого я, говоритъ, не согласенъ». Да нѣтъ. онъ не надуетъ.

— Какъ-бы съ пьяныхъ-то глазъ опять не налетѣлъ на васъ съ нахальничествомъ? Вы ужъ, Дунечка, держитесь больше около народа. Я хоть и побуду около васъ, но мнѣ все-таки придется уйти, потому чуточку соснуть надо, а то сегодня ночью мнѣ на работѣ и не выдержать.

— Да не дамъ я ее въ обиду, сказала Матрешка. — Вѣдь я теперь при Дунѣ, такъ неужто мы вдвоемъ-то съ ней супротивъ его не сладимъ!

— Да вѣдь ежели только привяжется, такъ и то непріятно. Вы, Дунечка, какъ что — сейчасъ бѣгите къ Алексѣевнѣ. При ней и мужъ, и дочь. Люди хорошіе и при нихъ ужъ онъ не посмѣетъ васъ обидѣть. Вѣдь вотъ за обѣдомъ въ застольной придется вамъ съ нимъ встрѣтиться.

— Эхъ, сморозили! Въ застольной… Такъ сейчасъ онъ и поидетъ сегодня въ застольную, три-то рубля получивши! улыбнулась Матрешка. — Не знаете вы его нрава. Теперь онъ развѣ только къ вечеру изъ трактира отыщется. Не пойдетъ онъ въ застольную постныя щи со снѣтками хлебать, ежели свой отъѣздъ справляетъ. Я ужъ за лѣто-то его вызнала. Нашъ былъ кавалеръ. Цѣлое лѣто съ нимъ путались, похвасталась она.

Глѣбъ Кириловичъ посмотрѣлъ на нее, покачалъ головой и сказалъ:

— Есть чѣмъ хвалиться!

— Да что-жъ такое? Вѣдь не монахиня, а заводъ не монастырь. За то веселились хорошо. Зимой по крайности будетъ чѣмъ лѣто вспомнить. Трещины-то на рукахъ, разъѣденныя глиной, зимой подживутъ и пріятно будетъ вспомнить. Онъ да солдатъ Мухоморъ — веселѣе ихъ и кавалеровъ нѣтъ. Я съ Мухоморомъ, Дуня съ Леонтіемъ — вотъ была наша компанія. Бывало…

Глѣба Кириловича отъ этихъ словъ коробило.

— Оставьте, Матреша. Ну, чего тутъ разсказывать! остановилъ онъ Матрешку.

— А отчего не разсказывать? На свои гуляли, а не на чужія… воспламенялась Матрешка.

— Брось, Матрена… Ну, чего ты въ самомъ дѣлѣ?.. Было, да и прошло, оборвала ее въ свою очередь Дунька.

Матрешка уступила просьбамъ и умолкла.

— Пойти поспать немножко, сказалъ Глѣбъ Кириловичъ и сталъ подниматься съ травы.

— Послушайте… Когда-же вы будете играть вашу свадьбу-то съ Дуней? крикнула ему вслѣдъ Матрешка, когда онъ уходилъ.

— Да ужъ теперь скоро. Какъ только этотъ мерзавецъ Леонтій съ завода провалится, такъ и свадьбу играть можно. Можно и до Александрова дня сыграть, ежели Дунечка будетъ согласна. Успенскаго-то поста много-ли ужъ осталось! Самые пустяки. Паспорты у насъ въ порядкѣ.

Глѣбъ Кириловичъ обернулся и стоялъ поодаль

— Вы, Дунечка, ужъ отпишите матери-то вашей, просите у ней родительскаго благословенія на вѣки нерушимаго и зовите на свадьбу. Не ахти какая дальняя дорога. Пущай пріѣзжаетъ. Денегъ на дорогу ей вышлемъ, прибавилъ онъ. — Вы вѣдь сами-то писать не умѣете, такъ желаете, чтобы я сегодня написалъ отъ вашего имени? Я вотъ посплю, проснусь и передъ уходомъ на камеры въ лучшемъ видѣ напишу.

— Пожалуй, напишите, отвѣчала Дунька.

— Такъ до свиданія.

Глѣбъ Кириловичъ зашагалъ отъ шалаша.

XXVII

Часовъ въ пять дня Глѣбъ Кириловичъ проснулся и сидѣлъ у себя въ каморкѣ за кипящимъ самоваромъ. Столъ былъ покрытъ новой красной бумажной скатертью, только-что купленной; на блюдечкѣ былъ нарѣзанъ въ видѣ двухъ кружочковъ лимонъ, стояла фунтовая баночка съ вареньемъ и помѣщались два прибора — стаканъ и расписная чашка. Глѣбъ Кириловичъ ждалъ Дуньку для написанія письма къ ея матери. За Дунькой онъ уже послалъ мальчишку-погонщика. Глѣбъ Кириловычъ смотрѣлъ на самоваръ, смотрѣлъ на посуду и чувствовалъ самодовольство. «Все это мое, все это собственное, на свой истинникъ купленное», думалъ, онъ. Чай онъ еще не принимался пить. Сидѣлъ онъ безъ пиджака, въ одной жилеткѣ поверхъ ситцевой рубахи и въ опоркахъ на босу ногу. Вскорѣ пришла Дунька. Она была прямо отъ станка, босикомъ, въ линючемъ платьѣ, въ пестрядинномъ передникѣ и съ засученными по локоть рукавами.

— Милости прошу къ нашему шалашу! здравствуйте, Дунечка! воскликнулъ Глѣбъ Кириловичъ, поднимаясь со стула и приготовляясь обнять Дуньку, но она увернулась.

— Погодите, дайте прежде передникъ-то снять, сказала она, — Да и что за здоровканье по десяти разъ на дню! Давеча вѣдь видѣлись.

— Давеча при постороннихъ личностяхъ, а теперь я хотѣлъ поцѣлуйчикъ вонзить.

— Ну, вотъ… Охота тоже… Вся я грязная, въ глинѣ. Даже и руки-то вымыла кой-какъ, наскоро.

Она посмотрѣла на руки и прибавила:

— Ужасти какъ трескаются! Теперь дожди пошли, глина стала мокрая, скользкая — ну. просто наказаніе. Нѣтъ-ли у васъ постнаго масла, чтобъ смазать чуточку?

— Деревянное масло есть, вотъ что лампадку теплю.

— Ну, давайте хоть деревяннаго. Смажешь, да потомъ на сухо вытрешь, такъ какъ будто и легче. А то, вѣрите, словно и не свои руки, деревенѣютъ какъ-то. Такія шаршавыя, что ничего ими не чувствуешь. Вы вѣдь вотъ не знаете нашей глиняной работы, на обжигальной-то печи стоявши.

— Ну, и у насъ тоже хорошо! У васъ глина, а у насъ огонь. Одно другаго стоитъ. У меня вонъ всѣ руки пережжены. Болячка на болячкѣ.

Дунька взяла съ подоконника бутылочку съ деревяннымъ масломъ, налила себѣ немного масла на ладонь, смазала руки, отерла ихъ потомъ о голову и насухо вытерла о передникъ.

— Ну, вотъ теперь здравствуйте, сказала она.

— Здравствуй, Фаншета! Я, Дунечка, недавно читалъ одну книжку, такъ тамъ влюбленные другъ въ друга Пьеръ и Фаншета. Онъ писецъ у нотаріуса, а она швея. Точь въ точь, какъ мы съ вами, проговорилъ Глѣбъ Кириловичъ, притягивая къ себѣ Дуньку и цѣлуя ее.

— Выдумаете тоже глупости! отвѣчала Дунька, слегка отбиваясь отъ Глѣба Кириловича. — Да оставьте-же! Ну, чего вы!

— Пьеръ также цѣловалъ Фаншету, когда она приходила къ нему въ мансарду, цѣловалъ и сажалъ ее къ себѣ на колѣни.

— Тише вы! За стѣной-то вѣдь прикащица слышитъ.

— Никого нѣтъ дома. Прикащица съ ребятишками въ лѣсъ за грибами ушла, прикащикъ по заводу шляется, а работница въ лавочку на деревню побѣжала. Мы, Дунечка, теперь одни въ мансардѣ.

— Въ какой-такой мансардѣ?

— А это по ихнему чердакъ. Вѣдь тамъ въ книжкѣ на заграничный манеръ жизнь описана. Живутъ они въ предмѣстьи Парижа. Вотъ ужъ въ какомъ предмѣстіи я забылъ.

— Богъ знаетъ, что вы говорите! Совсѣмъ полоумный!

— Это я, Дунечка, съ радости, что вы ко мнѣ въ гости пришли. Ну-съ, садитесь на мое мѣсто за хозяйку и разливайте чай. Пожалуйте къ самовару, а я супротивъ васъ.

Глѣбъ Кириловичъ взялъ Дуньку за плечи и посадилъ ее къ самовару, а самъ сѣлъ противъ нея. Минуту погодя. онъ однако придвинулъ свой стулъ рядомъ къ ея стулу и опять обнялъ ее. Она опять стала слегка отбиваться, но онъ говорилъ:

— Теперь ужъ ау! Теперь ужъ невѣста моя. Нечего отворачиваться.

— Да тише вы! Вѣдь кипяткомъ ошпарю.

— Отъ такой душки намъ и кипятокъ не боленъ. Ну, шпарьте, шпарьте. Даже еще пріятно будетъ.

— Да ну васъ…. Что я живодерка. что-ли!

Дунька налила чаемъ стаканъ и чашку и они принялись пить.

— Кушайте съ лимономъ, кушайте съ вареньемъ. Малиннаго варенья нарочно для васъ, Дунечка, купилъ, потому вы сами ягода-малина, шутилъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Наскажете тоже! И съ чего вы это сегодня такой!.. Иной разъ только ноете и веселаго слова изъ васъ коломъ не вышибешь, а сегодня вдругъ такимъ козыремъ…

— На душѣ, Дунечка, пріятно. Вотъ смотрю я на этотъ самоваръ — нашъ самоваръ, собственный, смотрю на чашку и стаканъ — наши. Всякая хозяйственность наша. Теперь у насъ хозяйственности много. Знаете, сколько у насъ чашекъ и стакановъ?

— Да мнѣ-то что за дѣло! улыбнулась Дунька.

— Какъ что за дѣло! Что мое — то ваше. Не было-бы у меня Дунечки — и не собиралъ-бы я ничего этого. У насъ, Дунечка, теперь столько стакановъ и чашекъ, что ежели-бы, къ примѣру, мы сами да пять человѣкъ гостей пришло, то и то не побѣжали-бы въ люди побираться посудой, а изъ своей-бы собственной напоили.

— Наливать вамъ еще-то чаю?

— Пожалуйте. Изъ вашихъ собственныхъ ручекъ буду много пить.

— Когда-жъ письмо-то матери будемъ писать? Только сидимъ да зря бобы разводимъ. Вѣдь мнѣ на работу надо.

— А вотъ сейчасъ. За этимъ дѣло не станетъ. Стаканчикъ въ сторону, бумажку положимъ, чернилицу поставимъ — и начнемъ писать, чаекъ прихлебывая. А что до работы, Дунечка, то я вамъ скажу, что на работу теперь вы не наваливайтесь такъ. ужъ очень-то. Съ какой стати? Про васъ и у меня хватитъ.

— Выдумывайте выдумки-то! Одному Леонтію ни за что, ни про что еще девять съ полтиной выложить надо.

При словѣ «Леонтій» Глѣба Кириловича нѣсколько покоробило, но онъ совладалъ съ собой и пробормоталъ:

— Отработаемъ. Я вонъ рыбакамъ триста штукъ глиняныхъ гирекъ на грузъ къ сѣтямъ на три рубля обжечь взялся.

Онъ положилъ бумагу на столъ, поставилъ чернильницу, обмакнулъ перо и спросилъ Дуньку.

— Ну, что-же писать вашей мамашѣ?

— Да вамъ лучше знать, отвѣчала она. — Вы грамотѣй. Пишите, что выхожу замужъ, прошу родительскаго благословенія, зову на свадьбу и посылаю три рубля денегъ на дорогу.

— Надо будетъ, Дунечка, пригласить вашу мамашу погостить передъ свадьбой.

— Ну, вотъ! Что-жъ она тутъ безъ дѣла-то будетъ мотаться!

— Зачѣмъ безъ дѣла? Мы ее можемъ при заводѣ въ обрѣзку пристроить. Два другривенныхъ въ день въ лучшемъ видѣ выработаеть.

— Ну, пишите. А только вѣдь она за все про все жрать меня будетъ. Она язва. Она какъ начнетъ точить, такъ безъ удержу.

— За что-же васъ точить, ежели вы соблюдать себя будете?

— Она найдетъ за что.

— Какъ вашу мамашу-то звать?

— Федосья Ивановна.

Глѣбъ Кириловичъ началъ писать письмо. Написавъ его, онъ прочелъ его Дунькѣ. Въ письмѣ стояло слѣдующее:

«Любезной маменькѣ Федосьѣ Ивановнѣ отъ дочери вашей Авдотьи Силантьевны поклонъ земный, цѣлую ваши ручки и прошу родительскаго благословенія на вѣки нерушимаго. И увѣдомляю васъ, маменька, что я живу на заводѣ здорова и благополучна и работаю не покладывая рукъ и очень стараюсь. А также, маменька. съ душевнымъ трепетомъ дѣлаю вамъ извѣстнымъ, что я здѣсь-же на заводѣ нашла себѣ жениха, который на мнѣ настоящимъ законнымъ манеромъ повѣнчаться хочетъ. Этотъ женихъ здѣшній обжигало, молодой человѣкъ, Глѣбъ Кириловичъ Четыркинъ, а такъ какъ я изъ вашей родительской воли выдти не желаю, то и прошу у васъ на мой законный бракъ вашего родительскаго благословенія на вѣки нерушимаго. И оный Глѣбъ Кирилычъ также земно вамъ кланяется и проситъ благословеніе сочетаться со мною узами закона. И онъ, любезная маменька, хорошій человѣкъ, непьющій и будетъ васъ уважать и почитать, какъ родную мать, ибо онъ самъ сирота и окромя дяди въ деревнѣ, не имѣетъ ни отца, ни матери, а только онъ теперь уже приписавшись въ мѣщане и потому мѣщанинъ. И ежели вы, любезная маменька, на мое благополучіе жить съ нимъ въ законѣ согласны, то прошу васъ пріѣхать ко мнѣ на свадьбу и погостить, а также посылаю три рубля на дорогу. А что вы на мѣстѣ, то отъ мѣста можете отказаться и работать со мной на заводѣ въ обрѣзкѣ, а когда обрѣзки не будетъ, то жить при насъ въ почтеніи до новаго мѣста, а тамъ что Богъ укажетъ. А свадьба наша будетъ, любезная маменька, какъ только вы пріѣдете или, ежели не пріѣдете, то пришлете родительское благословеніе. И пріѣзжайте скорѣе. А женихъ мой Глѣбъ Кириловичъ получаетъ на заводѣ пятьдесятъ рублей въ мѣсяцъ и хозяинъ имъ доволенъ и обжигать кирпичъ онъ будетъ до Масляной недѣли, а то и дольше, такъ какъ заводъ большой и порядовщики много кирпича-сырца наработали. И онъ, маменька, все приданое сдѣлалъ мнѣ на свои деньги, пальто драповое мнѣ купилъ и подвѣнечное платье закажетъ. А годы его такіе, что онъ уже солдатскій жребій вынималъ и въ солдаты не попалъ, стало быть, отъ солдатчины освобожденъ. И еще разъ мы оба шлемъ вамъ, милая маменька, низкій поклонъ и земно кланяемся. А за симъ письмомъ цѣлую ваши ручки и остаюсь любящая васъ дочь Авдотья».

— Ну, что: хорошо? спросилъ Дуньку Глѣбъ Кириловичъ.

— Да конечно-же хорошо. Вѣдь ужъ вы грамотѣй извѣстный, отвѣчала та.

— Ну, вотъ завтра и пошлемъ это письмо. Положимъ деньги и пошлемъ.

— Денегъ-то при мнѣ нѣтъ. Надо въ казарму въ сундукъ бѣжать.

— Не безпокойтесь, Дунечка, деньги мы отъ себя положимъ и будетъ это вашей мамашѣ отъ меня на манеръ какъ-бы угощенія.

— Да зачѣмъ-же? Вѣдь деньги у меня есть.

— Нѣтъ, нѣтъ. Пусть отъ меня будетъ, настоялъ Глѣбъ Кириловичъ и принялся со словъ Дуньки писать на конвертѣ адресъ ея матери.

Послѣ писанія письма Дунька и Глѣбъ Кириловичъ посидѣли еще съ четверть часа около самовара и отправились на работу. Глѣбъ Кириловичъ уговаривалъ. Дуньку, чтобъ она пошабашила уже на сегодня съ работой и отдохнула, но она не согласилась, сказавъ, что на свадьбу много денегъ понадобится, а потому на работу надо «навалиться, а не безъ дѣла слоновъ водить». Глѣбъ Кириловичъ проводилъ ее къ ея станку, простился съ ней и отправился къ печнымъ камерамъ смѣнять своего товарища, старика Архипа Тихонова.

XXVIII

Глѣбъ Кириловичъ и Дунька рѣшили, что слѣдуемые Леонтію по уговору девять рублей съ полтиной они отдадутъ въ субботу вечеромъ, послѣ разсчета въ конторѣ. Настала суббота. Разсчитывать рабочихъ начали въ пять часовъ вечера. Такъ какъ эта суббота приходилась послѣдней передъ Успеньевымъ днемъ, то производился и окончательный разсчетъ тѣмъ рабочимъ, которые порядились работать только до Успенья, а не до Александрова дня. Такихъ рабочихъ было до двадцати пяти человѣкъ. Эти рабочіе были по большей части крестьяне Новоладожскаго уѣзда и спѣшили къ себѣ домой въ деревню на осеннія полевыя работы — косить овесъ, жать рожь и копать картофель. Они и на заводъ пришли послѣ весеннихъ работъ въ деревнѣ, къ Троицыну дню. Днемъ Глѣбъ Киридовичъ не работалъ, ему предстояла ночная смѣна, въ пять часовъ онъ явился къ конторѣ, дабы вручить Леонтію деньги.

Контора помѣщалась въ маленькомъ одно-этажномъ домишкѣ, выходящемъ фасадомъ на дорогу, на берегъ рѣки. Домишко этотъ состоялъ изъ двухъ комнатъ и прихожей. Въ первой комнатѣ находилась контора; въ ней стоялъ у окна большой столъ, покрытый клеенкой, а на столѣ лежали заводскія книги, копіи разсчетныхъ книжекъ рабочихъ, счеты съ большими костяжками и стоялъ подносъ съ чернильницей, песочницей и перьями. По стѣнѣ помѣщался большой сундукъ, окованный желѣзомъ, но денегъ въ немъ не держали — прикащикъ боялся покражи, и, получивъ деньги отъ хозяина для разсчета съ рабочими, таскалъ ихъ при себѣ въ бумажникѣ. Вмѣсто денегъ въ сундукѣ хранились паспорты рабочихъ и лежало съ полпуда чаю, развѣшеннаго по четверткамъ и восьмушкамъ, сахаръ въ фунтовыхъ тюрикахъ и кофе. Этотъ чай, сахаръ и кофе прикащикъ съ особеннымъ рвеніемъ всучивалъ рабочимъ при разсчетѣ вмѣсто денегъ. Обыкновенно дѣлалось такъ, что которому рабочему приходилось четыре съ полтиной или пять рублей семьдесятъ пять копѣекъ, то копѣйки прикащикъ уже не додавалъ, а за полтинникъ вручалъ четвертку чаю или полфунта кофею и фунтъ сахару. Двугривенные оплачивалъ фунтомъ сахару, четвертаки восьмушкой чая, и такъ далѣе. Часто бывало такъ, что ежели рабочій просилъ денегъ не въ разсчетное время, то прикащикъ всучивалъ ему чаю, сахару и кофе на относительно большую сумму рублей на шесть, на семь. Рабочій получалъ ихъ и тотчасъ-же тащилъ на деревню въ мелочную лавочку, гдѣ и продавалъ со скидкой. Чаемъ, сахаромъ и кофе можно было получить разсчетъ во всякое время. Этимъ пользовались гуляки и тотчасъ-же, продавъ чай въ лавочку, пропивали въ трактирѣ вырученныя за него деньги. Чай, сахаръ и кофе доставлялись прикащику хозяиномъ, и прикащикъ, разсовывавшій рабочимъ эти продукты, получалъ отъ хозяина въ свою пользу скидку. Кромѣ стола и сундука, въ конторѣ стояло нѣсколько стульевъ, висѣлъ на стѣнѣ въ рамкѣ купеческій билетъ хозяина, свидѣтельство прикащика, да въ углу на полкѣ помѣщался образъ и передъ нимъ теплилась лампада. Вторая комната вмѣщала въ себѣ клеенчатый диванъ съ валиками, подушкой и байковымъ одѣяломъ, простой некрашенный столъ и кресло. Здѣсь ночевалъ хозяинъ, когда изрѣдка пріѣзжалъ на ночь на заводъ. Надъ окнами домика съ улицы висѣла вывѣска: «Кирпичный заводъ купца Поеремина».

У конторы на улицѣ толпились рабочіе, но среди нихъ не было еще Леонтія, хотя его товарищъ — солдатъ Мухоморъ былъ тутъ и балагурилъ съ Матрешкой, которая тоже пришла за разсчетомъ. Окно въ конторѣ было отворено и въ него можно было видѣть прикащика Николая Михайлова, сидѣвшаго у стола, звякавшаго на счетахъ, записывавшаго въ заводскія книги и въ разсчетныя книжки рабочихъ уплату, наконецъ выдававшаго деньги съ прибавленіемъ чая, сахара или кофе. Рабочіе входили по одному и останавливались у стола. Безъ спора не происходило почти ни одного разсчета. Изъ окна то и дѣло слышались возгласы въ родѣ слѣдующихъ:

— Да побойся ты, Николай Михайлычъ, Бога-то! Или Бога забылъ?

— Нѣтъ, я его помню чудесно, а вотъ ты забылъ и не боишься, коли за поломанный кирпичъ хочешь деньги получить, отвѣчалъ прикащикъ. — Нѣшто поломанный и растрескавшійся кирпичъ можно обжигать? Съ какой стати намъ половьемъ-то заводъ полонить!

— Да вѣдь мы на поломку и такъ триста штукъ съ тысячи скидываемъ. Вѣдь тысяча-то у насъ въ тринадцать сотъ. Вѣдь ты тысячу-то триста за тысячу отъ насъ принимаешь, пробуетъ доказывать рабочій.

— То само собой, то на половье послѣ обжога идетъ, когда кирпичъ въ печи полопается; а ты уронилъ полки съ сырцомъ, поломалъ кирпичъ-сырецъ и хочешь, чтобъ я его принималъ въ счетъ за цѣльный. Нѣтъ, братъ, не модель. Надо и хозяина поберечь. Онъ васъ поитъ, кормитъ.

— Да много-ли его поломалось-то? И всего-то въ въ восьми тысячахъ штукъ двѣсти, а вѣдь я тебѣ за восемь тысячъ десять тысячъ четыреста выставляю.

— Врешь, врешь! Штукъ триста пятьдесятъ негоднаго. Тамъ еще потрескавшійся есть. Ну, я за триста штукъ и вычитаю. Проходи, проходи съ Богомъ! Бери деньги и уходи. Нечего зубы-то мнѣ заговаривать. Мы не таковскіе. Понимаемъ.

— Николай Михайлычъ! Да вѣдь ломъ не отъ меня. На полки кирпичъ былъ положенъ цѣльный, а у васъ полки старыя и подгнили, ну и подломились, доказывалъ рабочій. — Стало быть, вина хозяйская, а не наша.

— Не клади на подгнившія полки, выбирай крѣпкія, стоялъ на своемъ прикащикъ.

— Триста штукъ… Неужто ты, Николай Михайлычъ, изъ такихъ пустяковъ душу свою марать будешь?

— А тебѣ триста кирпичей пустяки, такъ изъ-за чего ты споришь?

— Мнѣ разсчетъ, я человѣкъ бѣлый, мнѣ за триста кирпичей почти два двугривенныхъ получить слѣдуетъ, а для хозяина это все равно что плюнуть.

— Наплюешься, братъ, двугривенными-то до карманной чахотки. Вишь, какой богачъ выискался! Ну, проваливай! Некогда мнѣ съ тобой разговаривать! Слѣдующій! Вавило Спиридоновъ! вызывалъ прикащикъ въ окно другаго рабочаго.

Первый рабочій, получившій разсчетъ, выходилъ изъ конторы и ругался. Онъ долго еще держалъ на ладони полученныя отъ прикащика деньги и перебиралъ ихъ, заглядывалъ въ свою разсчетную книжку и, ничего не разобравъ въ ней, плевалъ въ сторону.

Почти всѣ рабочіе уходили изъ конторы недовольные.

Вотъ получившаго разсчетъ рыжаго рабочаго съ красными воспаленными и гноящимися глазами окружаютъ другіе рабочіе.

— Не додалъ? спрашиваютъ они его.

— По книжкѣ все додалъ, а за прописку паспорта вычелъ три гривенника. Суди самъ, парень, какая здѣсь прописка въ деревнѣ! Въ городѣ это точно, что съ нашего брата за прописку гривенникъ берутъ, а вѣдь здѣсь уѣздъ.

— Да можетъ статься, онъ съ тебя за разсчетныя книжки вычелъ? говоритъ черный маленькій мужиченко съ бородой клиномъ.

— Нѣтъ, за книжки онъ съ меня сорокъ копѣекъ передъ Петровымъ днемъ въ первый разсчетъ вычелъ. «Удерживаю, говоритъ, за двѣ разсчетныя книжки».

— Да и разсчетная-то книжка всего по гривеннику. У нихъ на затылкѣ и цѣна стоитъ. Стала быть, за двѣ книжки двугривенный слѣдуетъ, вмѣшивается въ разговоръ солдатъ Мухоморъ. — Гдѣ у тебя разсчетная книжка? Вотъ на затылкѣ у ней десять копѣекъ обозначено, указалъ онъ. — Видишь цифирь десять?

— Да я не грамотный. А только какъ передъ Истиннымъ, около Петрова дня съ меня за книжки сорокъ копѣекъ взялъ, стоитъ на своемъ рыжій мужикъ. — А сегодня вдругъ за прописку паспорта три гривенника.

— Вѣрно, вѣрно. Это себѣ сбираютъ, поддакиваетъ босой сѣдой мужикъ. — Когда по веснѣ заводъ открываютъ, такъ молебенъ бываетъ — вотъ они и сбираютъ. Я въ прошломъ лѣтѣ у нѣмца на заводѣ работалъ, такъ тамъ даже полтину серебра… Мужикъ-ли, баба-ли, дѣвка-ли — со всѣхъ по полтинѣ на молебенъ.

— Зачѣмъ-же онъ мнѣ говоритъ, что за прописку, паспорта? допытывается рыжій рабочій.

— А это такъ. Однимъ они говорятъ за прописку другимъ за молебенъ. Вонъ онъ, когда Марью кривую отпущалъ и разсчетъ ей выдавалъ, такъ говоритъ: «давай, говоритъ, на старосту три гривенника». Три гривенника и взялъ.

— Просто, братцы, я думаю, это прикащикъ себѣ… тихо замѣтилъ черный мужиченко. — Вишь вѣдь, брюхо-то онъ наѣлъ! Лопнуть хочетъ. Жена въ шелкахъ щеголяетъ.

— Нѣтъ, нѣтъ… Отъ хозяина положеніе, чтобы вычитать. Они за это три ведра вина намъ ставили. У Колубаева на заводѣ тоже по четвертаку съ носа берутъ, разсказываетъ кто-то. — Тамъ по четвертаку на молебенъ, по четвертаку на угощеніе и по двугривенному за прописку.

— За три ведра вина, да со всего завода по три гривенника съ каждаго носа! Ловко! вырывается восклицаніе у Мухомора. — Три-то ведра и съ закуской восемнадцать рублей стоили, а ежели взять триста-четыреста рабочихъ, да по три гривенника…. Ахъ, грабители!

— Тише!.. Прикащикъ слышитъ. Окно-то вѣдь отворено, останавливаютъ его.

— А мнѣ плевать ему въ бороду, Что такое прикащикъ? Такой-же мужикъ, какъ и я.

Изъ конторы черезъ окно раздается визгливый голосъ. Голоситъ баба.

XXIX

Разсчетъ рабочихъ въ заводской конторѣ продолжался. Почти всѣ разсчитанные рабочіе выходили недовольные. Вотъ выскочила на дорогу голосившая въ конторѣ баба. Въ рукахъ она держала паспортъ, разсчетную книжку, пакетикъ съ чаемъ и трехрублевую бумажку.

— Братцы! Заводскіе! Да что-жъ это такое, помилуйте! Вѣдь онъ, подлецъ, съ меня семъ шкуръ содралъ! вопила она передъ рабочими. — На Троицынъ день за разсчетныя книжки тридцать копѣекъ вычелъ и вдругъ на Успеньевъ день опять вычитаетъ! За прописку паспорта двугривенный урвалъ, четвертку чаю вмѣсто денегъ всучилъ и за какое-то стекло въ казармѣ сорокъ копѣекъ ужилилъ. «Ты, говоритъ, пьяная стекло въ казармѣ разбила». Стекло въ казармѣ на Перваго Спаса Матрешка башкой разбила, когда онѣ съ Дунькой, какъ стоялые жеребцы, возились.

— Я? Я разбила? Ахъ, ты мерзкая тварь! Да, какъ у тебя, у твари, языкъ-то не отсохнетъ говорить такія слова! взвизгнула Матрешка, подлетая къ бабѣ. — Не тебя-ли, пьяницу, мы тогда спать укладывали на койку? Вѣдь ты, какъ свинья нечесанная, ввалилась въ казарму и повалилась на порогѣ. Мы съ Дунькой потащили тебя укладывать, стащили съ тебя сапоги, а ты начала швыряться да со всего размаха сапогомъ въ стекло.

— Врешь, врешь, безстыжіе твои глаза! Сама я дѣйствительно на Первое Спаса была выпивши, а мнѣ Ульяна сказывала, что ты башкой стекло высадила, съ Дунькой возившись.

— Гдѣ Ульяна? Подавай сюда Ульяну. Пусть она мнѣ это въ лицо скажетъ, такъ я ей въ глаза наплюю. Пойдемъ къ ней.

— И пойдемъ, въ лучшемъ видѣ пойдемъ, а я это такъ не оставлю, чтобы мнѣ за чужое безобразіе, сорокъ копѣекъ платить. У меня деньги-то кровныя, трудовыя, а не отъ Мухомора выклянченныя, попрекнула баба Матрешку.

— Ну, ты говорить говори, да не заговаривайся, а то вѣдь я по свойски! возвысилъ голосъ находившійся тутъ-же солдатъ Мухоморъ и, сдѣлавъ угрожающее движеніе, молодцовато обдернулъ на себѣ подолъ рубахи.

— Да что мнѣ заговариваться-то! Всѣ знаютъ про, ея уксусное поведеніе. А я уксуснымъ поведеніемъ не занимаюсь, я мужнина жена и по паспорту мужнина жена. На вотъ, посмотри на паспортъ-то. У меня мужъ въ Питерѣ въ извозѣ ѣздитъ. Я не уксусница.

— Молчи, хайло проклятое! крикнула ей Матрешка. — Не тебѣ чужую кислоту разбирать! Сама-то на себя прежде посмотри, какая ты! А что ты мужнина жена, такъ это не причина. Всякія тоже и мужнины жены бываютъ. Да-съ… Ты прежде всего вспомни, кто въ прошлое воскресенье въ олешникѣ съ Немподистомъ земляникомъ сороковку сокрушалъ?

Шумъ дѣлался все сильнѣе и сильнѣе. Матрешка и баба голосили на всю дорогу, изрыгая' другъ на друга ругательства. Прикащикъ выглянулъ изъ окна и крикнулъ:

— Вонъ отсюда! Ступайте на зады, да тамъ и кричите сколько влѣзетъ.

— Вонъ! Нѣтъ, братъ, не уйду, не унималась баба. — Обсчиталъ на цѣлый рубль серебра, да и гонишь? Братцы! Заводскіе! Будьте свидѣтелями, чтобы я могла на него къ мировому… Три гривенника за книжки, сорокъ копѣекъ за стекло, двугривенный за прописку…

— Или мнѣ за урядникомъ посылать, чтобы онъ тебя унялъ, разбойницу! заоралъ, высунувшись изъ окна, прикащикъ.

— За урядникомъ? Посылай за урядникомъ. Въ лучшемъ видѣ мнѣ самой урядникъ нуженъ, чтобы разсказать всѣ твои шильничества. Я сейчасъ протоколъ и составлю.

— Ребята! Прогоните ее! Чего она тутъ безобразничаетъ!.. отдалъ рабочимъ приказъ прикащикъ.

— Уймись, неугомонная! заговорили нѣсколько рабочихъ, подходя къ бабѣ, и отвели ее отъ окна конторы.

Баба направилась по берегу по направленію къ деревнѣ, но не унималась. Еще издали былъ слышенъ ея визгливый голосъ, изрыгающій ругательства и Матрешкѣ, и прикащику.

— На деревнѣ въ трактирѣ утѣшится, кивали ей вслѣдъ рабочіе.

Матрешка, оставшаяся у конторы вмѣстѣ съ Мухоморомъ и задѣтая бабой за живое, тоже не могла угомониться.

— Вишь что выдумала, пьяная рожа! Будто я башкой стекло разбила, возившись съ Дунькой, говорила она. — Точно что въ Спасовъ день, вечеромъ стояли мы съ Дунькой у окна и точили лясы съ Леонтіемъ, а никакой возни не было. Леонтій стоялъ подъ окошкомъ и звалъ Дуньку гулять въ трактиръ. Дунька хотѣла лѣзть въ окошко, чтобъ спрыгнуть ему на руки, а я ее удерживала. И никакой возни не было. Потомъ вдругъ является вотъ эта самая пьяная Варвара… Является, голоситъ пѣсни и упала на порогѣ. Ну, тутъ мы ее подняли и уложили на койку, а она сапогомъ какъ шваркнетъ въ стекло, да и разбила. Ни я, ни Дунька ни душой, ни тѣломъ не виноваты. Дунька вышла къ Леонтію черезъ двери и самымъ тихимъ манеромъ отправились они въ трактиръ.

Глѣбъ Кириловичъ, бывшій тутъ-же, около конторы, и слышавшій эти слова Матрешки, вздрогнулъ. Его словно что укололо въ сердце и бросило въ жаръ. Онъ въ волненіи заходилъ около конторы. Дѣло въ томъ, что все разсказываемое Матрешкой относительно Дуньки и Леонтія было въ вечеръ Перваго Спаса, то-есть 1-го августа, а Первый Спасъ, приходился уже послѣ того памятнаго для него дня, когда онъ имѣлъ свиданіе съ Дунькой въ олешникѣ, и гдѣ во время сдѣланнаго ей угощенія предложилъ ей «наплевать на Леонтія и выдти за него, Глѣба Кириловича, замужъ», и она согласилась на это, дала ему слово.

«Въ вечеръ Перваго Спаса Дунька была съ Леонтьемъ въ трактирѣ. Отправилась съ нимъ въ трактиръ уже въ то время, когда въ казармѣ всѣ ложились спать, разсуждалъ онъ. Неужто-же она даже послѣ сейчасъ даннаго слова наплевать на Леонтія надувала меня? Господи Боже мой, да что-жъ это такое! Можетъ быть, и теперь надуваетъ»? задавалъ онъ себѣ вопросъ, припоминалъ всѣ слова Дуньки, всѣ ея поступки за послѣднее время, всѣ ея ласки и не находилъ себѣ отвѣта. «Что-же это будетъ, ежели всѣ ея слова пустяки, что она забыла Леонтія и полюбила меня»!

И Глѣбъ Кириловичъ мучился сомнѣніемъ. Онъ хотѣлъ тотчасъ-же подойти къ Матрешкѣ и подробнѣе разспросить ее о сейчасъ разсказанномъ ею про Дуньку въ вечеръ Перваго Спаса, но посовѣстился Мухомора. Мухоморъ не отходилъ отъ Матрешки и точилъ съ ней лясы.

Промелькнуло у Глѣба Кириловича въ головѣ бѣжать сейчасъ Дунькѣ и просить ее вывести его изъ сомнѣнія, но и это онъ оставилъ, успокаивая себя тѣмъ, что, можетъ быть, Матрешка вретъ, разсказывая про Дуньку небылицы, просто сочиняетъ, чтобы выгородить себя и доказать, что она разбила стекло въ казармѣ.

Онъ на минуту не успокоился, но тутъ къ конторѣ подошелъ Леонтій. Глѣбъ Кириловичъ взглянулъ на Леонтія и ненависть, страшная ненависть разлилась въ немъ къ Леонтію. Глѣбъ Кириловичъ готовъ былъ броситься на Леонтія и задушить его но удержалъ себя. У него тряслись руки и ноги судорожно искривились губы.

— За разсчетомъ пришелъ? спросилъ Леонтія Мухоморъ.

— Да, братъ, за разсчетомъ. Прощай, здѣшнія палестины! Денежки получу, краличекъ писаныхъ пивкомъ попою и фю-ю-ю по машинѣ въ деревню! свистнулъ онъ, подмигивая Матрешкѣ и хлопая ее ладонью по плечу.

— Смотрите-же, полтину вѣдь обѣщали на пивѣ пропоить, замѣтила ему Матрешка.

— Рубль пропою, отвѣчалъ онъ и опять залихватски свистнулъ. — Мнѣ нонѣ деньги-то съ неба сыплятся, прибавилъ онъ, но тутъ замѣтилъ Глѣба Кириловича, умолкъ и издалека поклонился ему.

Черезъ нѣсколько времени онъ подошелъ къ Глѣбу Кириловичу и тихо спросилъ:

— Сейчасъ уговорныя деньги отдашь? Я за разсчетомъ пришелъ.

— Пришелъ, да не разсчитался, заикаясь отъ гнѣва, произнесъ Глѣбъ Кириловичъ. — А ты прежде получи отъ прикащика паспортъ въ руки, а потомъ и деньги отъ меня возьмешь…

— Что-жъ, за этимъ дѣло не станетъ, отвѣчалъ Леонтій и направился въ контору, замѣтивъ, что оттуда уже вышелъ какой-то рабочій.

Въ конторѣ Леонтій, какъ и другіе, о чемъ-то заспорилъ съ прикащикомъ и черезъ нѣсколько времени вышелъ оттуда на дорогу, держа въ рукѣ паспортъ и двѣ рублевыя бумажки.

— Кофею вдругъ вздумалъ мнѣ два фунта навязывать прикащикъ. Нѣшто мы бабьимъ напиткомъ пользуемся? проговорилъ онъ. — И такъ ужъ отъ разныхъ поборовъ при разсчетѣ не оберешься, а тутъ вдругъ бери его кофей. Да и кофей-то если-бы былъ настоящій, такъ можно было-бы невѣсткѣ въ деревню гостинцемъ свезти, а то кофей изъ сушенаго гороху.

Проговоривъ это, Леонтій подошелъ къ Глѣбу Кириловичу и ткнулъ въ его сторону паспортомъ.

— На, вотъ, господинъ обжигало, любуйся… Паспортъ въ рукахъ, сказалъ онъ.

То блѣднѣя, то краснѣя отъ волненія, Глѣбъ Кириловичъ вынулъ изъ кармана девять рублей бумажками и пятьдесятъ копѣекъ мелочью и сунулъ ихъ Леонтью, прибавивъ:

— Только завтра-же поѣзжай въ деревню.

— Дай отгулять праздникъ-то. Въ понедѣльникъ уѣду. Ничего не откушу у твоего сокровища; все при немъ останется.

Глѣбъ Кириловичъ хотѣлъ что-то сказать, но только пошевелилъ сухими воспаленными отъ волненія губами, затѣмъ быстро повернулся спиной къ Леонтью и зашагалъ отъ конторы. Сзади себя онъ слышалъ звонкій смѣхъ Леонтья. Хохоталъ также Мухоморъ, хихикала и Матрешка, какъ еще показалось. Онъ стиснулъ зубы и сжалъ кулаки, но не оборачивался. На его глазахъ показались слезы, давно уже подступавшія къ горлу.

XXX

На пути Глѣбу Кириловичу встрѣчались задѣльные рабочіе, покончившіе свои работы ради субботы ранѣе обыкновеннаго. Дабы скрыть свои слезы, онъ сначала отворачивался отъ рабочихъ, закрывалъ лицо платкомъ, но когда нѣкоторые изъ нихъ стали окликать его и заговаривать съ нимъ, то онъ свернулъ на пустырь, спустился въ овражекъ, образовавшійся изъ старой кирпичной выемки и уже поросшій травой и мелкимъ кустарникомъ, и опустился на траву.

— Что-же это такое! Что-же это такое! Гдѣ-же правда? Гдѣ-же совѣсть? твердилъ онъ, вспоминая разсказъ Матрешки о свиданіи Дуньки съ Лонтіемъ въ Спасовъ день.

Сидѣлъ онъ въ овражкѣ, однако, недолго, быстро поднялся, отеръ платкомъ слезы и черезъ ольховую заросль направился къ шатру Дуньки. Онъ хотѣлъ спросить Дуньку, была-ли она въ день Перваго Спаса вечеромъ въ трактирѣ съ Леонтіемъ или не была; но когда изъ-за ольховыхъ кустовъ увидалъ шатеръ Дуньки и стоящую около шатра Дуньку, формующую кирпичъ и мурлыкающую пѣсню, то остановился въ раздумьи. Ему и хотѣлось ее разспросить и жалко было обидѣть подозрѣніемъ, да и боялся онъ скандала.

«Закричитъ, заругается, назоветъ меня нюней, а можетъ быть, все это и неправда, можетъ быть, Матрена наврала», мелькало у него въ головѣ и, дабы провѣрить разсказъ Матрешки о Дунькѣ, онъ рѣшилъ прежде спросить Ульяну, не знаетъ-ли Ульяна что-нибудь объ этомъ обстоятельствѣ.

«Голубушка, вѣдь какъ хороша-то»! любовался онъ на Дуньку изъ-за кустовъ и, простоявъ такъ минутъ съ пять, тихо сталъ уходить обратно, но черезъ минуту вернулся вновь и опять остановился въ кустахъ передъ шатромъ Дуньки. Ему хотѣлось во что-бы то ни стало поговорить съ Дунькой, провѣрить тонъ ея рѣчи съ нимъ. О разсказѣ Матрешки онъ рѣшился не упоминать покуда. На этотъ разъ онъ уже прокрался ближе къ шалашу Дуньки. Дунька продолжала работать и мурлыкать пѣсню. Постоявъ еще немного въ кустахъ, онъ громко крякнулъ и быстро вышелъ изъ засады, очутившись прямо передъ Дунькой.

— Фу, какъ вы меня напугали! вскрикнула Дунька и схватилась за сердце. — Фу, ты пропасть! Я ужъ думала, что это Леонтій.

«Невинна, невинна», подумалъ Глѣбъ Кириловичъ, услышавъ отъ Дуньки эти слова. и нѣсколько успокоился.

— Здравствуй, Дуня, здравствуй, голубка моя!.. проговорилъ онъ, подходя къ Дунькѣ, и хотѣлъ обнять ее, но она увернулась и сказала:

— Ну, ну, не мѣшайте. Сейчасъ начала новую сотню кирпичей и хочу во что-бы то ни стало кончить ее сегодня до звонка.

Тонъ рѣчи Дуньки теперь показался Глѣбу Кириловичу подозрительнымъ и онъ опять впалъ въ уныніе.

— Но вѣдь я, милушка, помиловаться съ тобой хотѣлъ, снова началъ онъ.

— На все есть время. Не люблю, когда мѣшаютъ во время спѣшки. Ну, что: видѣли Леонтья? Отдали ему девять съ полтиной?

— Отдалъ, сухо отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ и тяжело вздохнулъ, не спуская съ Дуньки глазъ, наблюдая всѣ ея движенія.

Дунька подняла голову и спросила:

— Опять нюни? Съ чего это вздыхаете-то? Десять кулей овса въ амбаръ безъ передышки втащили, что-ли?

Глѣбъ Кириловичъ промолчалъ и, не простясь, медленно сталъ удаляться отъ шатра.

— Куда-же вы? весело крикнула ему Дунька вслѣдъ.

— На камеры, на работу, отвѣчалъ онъ, не оборачиваясь.

— Ужъ и разсердилисъ… Ну, человѣкъ! Нельзя-же и работу работать, и обниматься… бормотала она.

Приблизясь къ шатру обжигальной печи, Глѣбъ Кириловичъ опять былъ убѣжденъ въ справедливости разсказа Матрешки.

«И съ какой стати врать этой Матренѣ? Дразнить ежели меня, но она это сказала такъ вдругъ, не подумавши, просто къ слову; стало быть, это правда», мелькало у него въ головѣ.

Глѣбъ Кириловичъ началъ работать, но работа спорилась плохо; вьюшки не поддѣвались кочергой и соскакивали съ нея.

«А вдругъ она и теперь съ Леонтіемъ»? думалось. ему про Дуньку, когда уже на заводѣ позвонили къ ужину, и вся кровь приливала ему въ голову. Нѣсколько разъ бросалъ онъ кочергу и хотѣлъ бѣжать смотрѣть, что дѣлаетъ Дунька, но одумывался и опять брался за кочергу. Когда стемнѣло и шатеръ озарился краснымъ заревомъ огня, вылетающимъ изъ вьюшекъ, ему сдѣлалось особенно грустно, хотѣлось хоть у кого-нибудь разспросить о Дунькѣ, и онъ послалъ подручнаго за Ульяной.

— Сбѣгай разыщи мнѣ Ульяну-порядовщицу и попроси ее придти сюда. Мнѣ съ ней насчетъ одного завтрашняго дѣла переговорить надо. Будь другомъ, сбѣгай, а завтра я тебя за это стаканчикомъ попотчую, сказалъ онъ подручному. — Ежели ужь отъужинали, то ты поищи ее около казармы.

Подручный побѣжалъ, ходилъ долго и наконецъ вернулся.

— Сейчасъ придетъ. Спать ужъ думала укладываться, сказалъ онъ.

Вскорѣ явилась Ульяна.

— Что такое опять стряслось? заговорила она, войдя на камеры.

— Дѣло одно у меня, Ульянушка, есть. То есть такое дѣло, что просто измучило оно меня: у меня и сердце не на мѣстѣ, и голова кругомъ… бормоталъ Глѣбъ Кириловичъ. — Ежели это правда, то вотъ змѣя-то!.. Отойдемъ къ сторонкѣ, чтобы подручный не слышалъ. Сядь вонъ тамъ на обрубочкѣ дерева.

И онъ отвелъ ее на противуположный край камеръ.

— Про Дуньку что-нибудь? спросила Ульяна,

— Да, про нее. Только ты, Бога ради, тише… сказалъ Глѣбъ Кириловичъ, понизивъ голосъ, помолчалъ и произнесъ:- Была ты въ день Перваго Спаса въ казармѣ, когда вечеромъ Дуня и Матрена тащили пьяную Варвару на койку? Только говори правду.

— Постой… стала вспоминать Ульяна и прибавила:- Была, была… Дѣйствительно, была, Я укладывалась спать, а онѣ ее тащили. Только что тебѣ до Варвары-то? Вѣдь ужъ пьяница извѣстная. Она тогда еще стекло сапогомъ разбила.

— Такъ, такъ… чуть не воскликнулъ Глѣбъ Кириловичъ. — Вотъ ужъ и правда,

— Да что тебѣ до Варвары-то? допытывалась Ульяна.

— На Варвару мнѣ наплевать, а я хочу спросить о Дунѣ. Ежели ты въ это время была въ. казармѣ, то, стало быть, все видѣла. Приходилъ къ окну въ этотъ вечеръ Леонтій и вызывалъ Дуню? Только не при, Бога ради, только не ври. Припомни хорошенько.

— Приходилъ, кажется. Да вѣдь онъ часто приходилъ, бывало, къ окошку лясы точить. Вѣдь ужъ коли путался онъ съ ней, то какъ-же…

— Нѣтъ, я желаю знать, въ Спасовъ день приходилъ-ли, именно въ Спасовъ, подчеркнулъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Приходилъ, приходилъ.

— Позвалъ ее въ трактиръ и она съ нимъ ушла?

Ульяна подумала и отвѣчала:

— Дѣйствительно, вѣдь ушла.

— Ну, не змѣя-ли она подколодная! воскликнулъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Но, милый человѣкъ, вѣдь она и все время съ нимъ, бывало, уходила. Какъ тотъ придетъ, стукнетъ въ окно — она сейчасъ… Ты вѣдь и самъ знаешь, что она съ нимъ раньше путалась. Ты ужъ забудь, прости… Это дѣло такое… Самъ долженъ знать, какую облюбовалъ.

— Что раньше было, Ульяна Герасимовна, про то я не говорю: то было, прошло да и быльемъ поросло, а вѣдь это оказывается въ день Перваго Спаса? въ Спасовъ день, послѣ того, когда я уже къ ней посватался и она обѣщалась мнѣ прикончить съ Леонтьемъ, наплевать на него, мерзавца. Правда! Правда! Стало быть, это правда! прошепталъ Глѣбъ Кириловичъ, скрипнувъ зубами, и схватился за голову.

Ульяна его утѣшала:

— Ты, Глѣбъ Кирилычъ, успокойся, не сердись на Дуньку. Разумѣется, она глупа и неосторожна, но все таки теперь ей надо чести приписать — теперь она давно ужъ съ нимъ никакихъ разговоровъ не ведетъ и даже боится его. Тутъ какъ-то Леонтій присталъ къ ней, такъ она закричала такимъ благимъ матомъ, что мы такъ изъ воротъ и повыскакали къ ней. На берегу это было. Леонтіи былъ пьяный, повстрѣчался съ ней и сталъ тащить ее въ трактиръ.

Глѣбъ Кириловичъ не унимался.

— Оставь, Ульяна Герасимовна! Не разсказывай! Съ меня довольно и того, что она въ день Перваго Спаса съ нимъ въ трактирѣ путалась. Вѣдь это, это… шепталъ Глѣбъ Кириловичъ и не находилъ словъ, чтобы докончить. — Выпьемъ, Ульянушка! Выпьемъ съ горя! Хочу пьянымъ напиться. Пьяному лучше жить, у него совѣсть короче!.. воскликнулъ онъ, ударяя Ульяну по плечу. — Сейчасъ я пошлю за виномъ.

— Да что ты! Полно… Брось… Вишь, что выдумалъ… Оставь… отговаривала его Ульяна.

— Не могу я иначе…

— Пренебреги. Вѣдь ты зналъ, какую берешь. А вотъ уйдетъ Леонтій въ деревню, и уже тогда ничего этого не будетъ. Тогда ты и безпокоиться перестанешь.

— Не перестану, Ульянушка! Не могу я… Силъ моихъ нѣтъ. Иванъ! Сходи сейчасъ за виномъ!.. крикнулъ онъ подручному, вынимая изъ кармана рублевку. — Принеси бутылку водки, колбасы и пару пива. Мнѣ гостью угостить надо.

Явились водка и пиво. Ульяна пила съ Глѣбомъ Кириловичемъ и всѣми силами старалась его успокоить, но онъ не успокаивался.

Ульяна ушла съ камеръ уже часу въ одиннадцатомъ вечера. Непривычный къ вину, Глѣбъ Кириловичъ былъ уже совсѣмъ пьянъ. Прощаясь съ Ульяной, онъ ударялъ себя въ грудь и шепталъ:

— Мнѣ довольно… Теперь мнѣ совсѣмъ довольно! Теперь я все узналъ.

По уходѣ Ульяны, его совсѣмъ развезло. Онъ сѣлъ на обрубокъ дерева, потомъ свалился съ него и заснулъ на пескѣ, насыпанномъ на камерахъ. Подручный, знавшій Глѣба Кириловича за непьющаго человѣка, просто диву дался, видя его въ такомъ видѣ.

Глѣбъ Кириловичъ проснулся уже подъ утро. Всходило солнце и сквозь щели шатра причудливо играло на пескѣ на камерахъ. Онъ быстро вскочилъ на ноги, но его такъ и шатнуло въ сторону. Голова его была тяжела и страшно болѣла.

XXXI

А по уходѣ Глѣба Кириловича въ субботу вечеромъ отъ конторы, гдѣ онъ вручилъ Леонтію девять рублей съ полтиной, вотъ что происходило.

Пославъ въ догонку уходившему Глѣбу Кириловичу нѣсколько насмѣшекъ, сопровождаемыхъ громкимъ хохотомъ, поддерживаемымъ Мухоморомъ и Матрешкой, Леонтій сказалъ имъ:

— Только ужъ то, что нельзя мнѣ жениться на Дунькѣ и съ собой ее взять, потому старики мои поѣдомъ съѣдятъ ее въ деревнѣ, зачѣмъ не нашу деревенскую, а съ воли взялъ, а то ни за какіе пряники и коврижки не уступилъ-бы я ее обжигалѣ. Дѣвка первый сортъ.

— Да не съѣли-бы. Она сама зубаста, отвѣчала Матрешка.

— Зубаста, да не на моихъ стариковъ. Супротивъ тѣхъ не выстоитъ, коли жрать начнутъ. Вѣдь ни днемъ, ни ночью покою не дадутъ, ни въ будни, ни въ праздникъ. Да старики-то стариками, а еще братъ женатый напустится, да невѣстка. Братъ-то жену и изъ своихъ деревенскихъ взялъ, да только приданаго было мало, такъ тоже, охъ, какъ жрали! А Дунька — чужая, да и совсѣмъ безъ приданаго. Ну, да ужъ на нѣтъ и суда нѣтъ. Пущай беретъ ее обжигало.

— Не ужиться ей съ нимъ, замѣтила Матрешка. — Она вертушка да хохотушка, а онъ серьезнаго изъ себя доказываетъ и все хочетъ на степенный манеръ. Сбѣжитъ она отъ него.

— Да какъ сбѣжать-тo, милая, ежели мужъ паспорта не дастъ, сказалъ Мухоморъ.

— Ну, будутъ жить, какъ кошка съ собакой.

— А это другой фасонъ. Да ничего, утрамбуется. Онъ ее вареньемъ да пряниками закормитъ.

— Не больно-то она любитъ варенья. Ей горькаго до слезъ подавай. Вотъ на пиво, такъ ой-ой какъ пронзительна! Ядъ сущій. А обжигало самъ непьющій и ее соблюдать хочетъ, разсуждалъ Леонтій, но Мухоморъ сейчасъ-же его перебилъ:

— Однако ты подругу-то продалъ, такъ угощеніе съ тебя. Веди меня и Матрешку въ трактиръ.

— Да, да… Вѣдь полтину на пивѣ проугощать хотѣлъ, поддакнула Матрешка.

— Сдѣлайте одолженіе. За этимъ не постоимъ, отвѣчалъ Леонтій и повелъ Мухомора и Матрешку на деревню въ трактиръ.

Трактиръ былъ грязный, съ ободранными стѣнами, съ засиженными мухами растрескавшимися стеклами въ полусгнившихъ рамахъ. Стеклянная входная дверь не имѣла двухъ стеколъ въ переплетѣ и вмѣсто нихъ была вставлена синяя сахарная бумага. Трактиръ находился при постояломъ дворѣ и въ немъ продавали водку распивочно и на выносъ. Въ глубинѣ противъ входа стояла стойка, а за ней помѣщался буфетчикъ въ красной кумачевой рубахѣ и жилеткѣ съ бронзовыми пуговками. Тутъ-же, около него, топтался подручный мальчишка въ передникѣ. Нѣсколько пьяныхъ рабочихъ стояли передъ стойкой и требовали себѣ «стаканчики». За столикомъ помѣщалась совсѣмъ уже пьяная Варвара и доканчивала «сороковку». Было душно, накурено махоркой. Изъ другой комнаты доносилась пьяная пѣсня и звуки гармоніи.

— Антипычу! кивнулъ Леонтій буфетчику, вводя Матрешку и Мухомора въ трактиръ. — Разсчетъ получилъ и въ деревню, братъ, ѣду.

— Доброе дѣло. Чѣмъ потчиваться будешь? спросилъ буфетчикъ.

— Да давай двѣ пары пива покуда, а тамъ видно будетъ.

Компанія усѣлась за столикомъ. Къ Леонтію подскочилъ оборванный мужикъ безъ шапки и въ такой рубахѣ, что въ дырья ея сквозило тѣло. Онъ былъ босой и держалъ въ рукахъ старые валеные сапоги.

— Купи, братанъ, валенки. Смерть похмелиться хочется, а денегъ нѣтъ. Купи, тебѣ въ деревнѣ топтать ихъ будетъ отлично, бормоталъ онъ, суя Леонтію валеные сапоги.

— Ну, тя въ болото! отмахнулся Леонтій.?

— Да вѣдь дешево отдамъ. Дай на три стаканчика и володѣй добромъ.

— Толкнись къ Антипычу. Чего ты ко мнѣ-то лѣзешь?

— Да не беретъ. «Не имѣю, говоритъ, собственной правы».

— Ну, ужъ значитъ, хороши-же и валенки, коли не беретъ.

— Боится, видно… Недавно тутъ была у него исторія. Краденое принялъ, шепнулъ мужикъ.

— Ну, вотъ… Толкуй… Краденыхъ отца съ матерью приметъ, ежели стоющіе. Нестоющіе валенки твои — вотъ и не принимаетъ.

Оборванный мужикъ уныло крякнулъ и отошелъ отъ Леонтія.

На столѣ у Леонтія явилось пиво. За пивомъ Леонтій расчувствовался и опять началъ о Дунькѣ.

— Дѣвка-то ужъ очень хороша. Она съ душкомъ: чуть что не по ней — сейчасъ шаршавится, но за то работящая. И, Боже мой, какая работящая! Золото, а не дѣвка.

— А вотъ погляди, за обжигалу выдетъ — и руки сложитъ, замѣтилъ Мухоморъ.

— Изъ себя серьезенъ. За такого серьезнаго одра выдти, такъ надо-же за это покуражиться. И неужто, Матрешенька, она со мной не попрощается честь-честью? обратился Леонтій къ Матрешкѣ. — Вѣдь ужъ кажется…

— И думать не смѣй!

— А вы уговорите. Вѣдь тоже лѣто-то душа въ душу мы съ ней прожили. А путанья-то что было! Страхъ… Расходимся честь-честью, такъ чего ей! Вѣдь не скоты безчувственные. Вотъ кабы я ей какую-нибудь встряску задалъ, а то я, окромя учтивости, ничего…

— А на берегу-то встрѣтился, да пьяный ее силкомъ въ трактиръ тащилъ? Нѣшто не помнишь? Тогда мы насилу ее отъ тебя оттащили.

— И все-таки безъ всякаго безобразія.

— Врешь. По затылку хватилъ.

— Ужъ и по затылку! Развѣ только задѣлъ малость… Не таковская она дѣвка, чтобы ее по затылку. Она сама сдачи дастъ.

— Прямо по затылку. Вѣдь я тутъ-же была.

— Ну, это я любя. Вы все-таки, Матрешенька., попросите ее, чтобъ она по настоящему со мной простилась.

— Да ты никакъ съума спятилъ! Обжигало ей приданое сдѣлалъ, всю до капли одѣлъ, а она пойдетъ къ своему старому душенькѣ прощаться! Она боится тебя даже. Просила меня работать съ ней вмѣстѣ, чтобъ не быть одной.

— Да что я звѣрь лютый, что-ли, чтобъ меня бояться!..

— Не звѣрь, а нахальникъ, а она себя теперь для обжигалы соблюдаетъ. Храни Богъ, обжигало узнаетъ.

— Да не узнаетъ. Мы тайкомъ… Вѣдь я честь честью… Уговори-ка ее, Матрешенька, чтобъ она. завтра вечеркомъ на зады къ старой мельницѣ пришла проститься. Обжигало будетъ въ это время на камерахъ.

— И не проси. Что я за пособница путанью!

— Я, Матрешенька, платочкомъ тебѣ поклонился-бы за это, только попроси и уговори, не унимался Леонтій. — Ужъ больно мнѣ не хочется свиньей-то уѣхать отъ старой подруги! Обжигало не узнаетъ. Попрощаемся честь-честью — и ужъ тогда на вѣкъ…

Леонтій наклонился къ Матрешкѣ, обнялъ ее и глядя ей въ глаза, спрашивалъ^

— Поговоришь съ ней? Опросишь? Уговоришь? Да?

Матрешка лукаво улыбнулась и отвѣчала:

— Пожалуй, я скажу Дунькѣ, а только напередъ, знаю, что изъ этого никакого толку не будетъ.

Леонтій спросилъ еще пива.

XXXII

Въ воскресенье утромъ на кирпичномъ заводѣ было особенное движеніе. Разсчитанные въ субботу вечеромъ до тридцати человѣкъ рабочихъ, у которыхъ ряда была только до Успеньева дня, собирались ѣхать къ себѣ домой во деревнямъ. На дворѣ и на берегу около завода суетились мужчины и женщины. Кто встряхивалъ солому и сѣно изъ мѣшковъ, служившихъ постелями въ теченіи лѣта, кто увязывалъ въ котомки и укладывалъ въ сундуки разную незатѣйливую носильную ветошь и мелкій домашній скарбъ. Котомки образовывались изъ тѣхъ-же мѣшковъ, которые освобождались отъ набивки. Мѣшки, у рабочихъ были свои собственные, а солома и сѣно для набивки полагались хозяйскія. Нѣкоторые изъ запасливыхъ, явившіеся на заводъ съ кой-кими предметами хозяйства, привязывали къ котомкамъ закоптѣлые желѣзные чайники, котелки. Былъ всего только восьмой часъ утра, но, не взирая на это, большинство мужчинъ и женщинъ были уже полупьяны. Всѣ переругивались другъ съ другомъ — кто изъ-за обрывка веревки, которымъ связывался или привязывался мелкій скарбъ, приготовляемый въ дорогу, кто изъ-за какого-нибудь вытащеннаго изъ стѣны гвоздя, на которомъ висѣла надъ койкой носильная ветошь. Шли какіе-то счеты изъ-за взятаго когда-то въ долгъ на похмельную выпивку гривенника или пятіалтыннаго и не отданнаго. Одинъ наступалъ на горло и требовалъ долгъ, другой увѣрялъ, что онъ отдалъ. Доходило и до драки. Слышались возгласы въ родѣ:

— Такъ подавись этимъ гривенникомъ, воръ проклятый! Пусть онъ тебѣ къ гробу на свѣчку пригодится, чортъ паршивый!

Пропившіеся за лѣто рабочіе, которымъ не хватало денегъ даже на отправку въ деревню, продавали остающимся еще до Александрова дня товарищамъ все, что можно продать — запасную рубаху, шейный платокъ, жилетку, промѣнивали сапоги на опорки, получая за это приплату. Всѣ торопились на пароходъ или на желѣзную дорогу. Среди этой толпы бродилъ и Глѣбъ Кириловичъ, только-что смѣнившійся отъ печныхъ камеръ. Лицо его было блѣдно и помято, кружилась голова отъ вчерашней непривычной выпивки, походка была нетвердая. Онъ искалъ глазами Дуньку или Леонтія, но ни той, ни другаго не было. Не видать было и Матрешки. Глѣбу Кириловичу, какъ денежному человѣку, со всѣхъ сторонъ предлагали купить что-нибудь, но онъ отъ покупокъ отказывался. Совсѣмъ ужъ пьяная Варвара, тоже отправлявшаяся въ деревню, совала ему въ руки стеклянную сахарницу съ крышкой, прося купить за двугривенный.

— Ей-ей, сама сорокъ копѣекъ дала… Вещь не порченная, а тебѣ, жениться-то ежели задумалъ, такъ куда какъ хорошо по хозяйству пригодится! говорила она.

Глѣбъ Кириловичъ хотѣлъ купить сахарницу, принялся было ее разсматривать, но, вспомнивъ разсказъ Матрешки про Дуньку, махнулъ рукой и раздраженно сказалъ:

— Не надо мнѣ, ничего не надо!

Онъ спросилъ кой-кого про Дуньку. Двѣ бабы отвѣчали ему, что Дунька пошла съ Матрешкой за грибами.

— Однѣ пошли? Никто изъ мужиковъ съ ними вмѣстѣ не отправился? задалъ бабамъ вопросъ Глѣбъ. Кириловичъ, стараясь казаться какъ можно спокойнѣе.

— Никто, никто. Онѣ сейчасъ только и пошли-то.

— А куда онѣ пошли? Въ какую сторону? допытывался онъ.

— Да въ Вавиловскій лѣсъ. Вѣдь у насъ одно мѣсто, куда ходятъ за грибами.

Глѣбъ Кириловичъ подумалъ и, подмываемый подозрѣніями и ревностью, самъ отправился въ Вавиловскій лѣсъ.

«А можетъ быть, и Леонтій съ ними? Надо послѣдить. Почемъ знать? Бабы и проглядѣть могли», мелькало у него въ головѣ, и при этой мысли сердце его болѣзненно сжималось.

Сначала онъ шелъ по мелкой ольховой заросли, выросшей послѣ срубленнаго крупнаго лѣса. Виднѣлись пни. Трава была сыра отъ росы. Августовское солнце хоть и свѣтило ярко, но высушить ее еще не могло. Впереди его, прижавъ уши, зигзагами пробѣжалъ заяцъ между пней. Вдали на болотѣ кричалъ куликъ. Усталость томила Глѣба Кириловича. Онъ присѣлъ на пень и вынулъ изъ кармана конвертъ съ полученными вчера по почтѣ изъ фотографіи изъ Петербурга двумя карточками, на которыхъ Дунька была снявшись вмѣстѣ съ нимъ. Вынувъ изъ конверта одну карточку, онъ долго смотрѣлъ на нее и любовался Дунькой

«Неужто она и посейчасъ измѣнница? Неужто и посейчасъ къ Леонтію чувства чувствуетъ»? задавалъ онъ себѣ мысленно вопросы. «Вѣдь ужъ, кажется, я ей всю душу отдалъ и только и думаю о томъ, какъ-бы сдѣлать ее счастливой и приготовить ей тепленькое гнѣздышко!»

Онъ вспомнилъ, какъ она послѣ поѣздки съ нимъ въ Петербургъ сдѣлалась особенно ласкова къ нему, вспомнилъ ея слова, которыя она говорила:- «Миленькій, и какъ я васъ за все это любить-то буду!» Онъ припоминалъ интонацію ея голоса, ея ласковое выраженіе лица, и все это казалось ему искреннимъ. Онъ сталъ утѣшать себя, что день Перваго Спаса, когда Дунька, по разсказамъ Матрешки и Ульяны, гуляла въ трактирѣ съ Леонтіемъ, приходился раньше ихъ поѣздки въ Петербургъ, но тотчасъ-же самъ возражалъ себѣ, что обѣщалась она пренебречь Леонтіемъ все-таки передъ Спасовымъ днемъ, когда онъ, Глѣбъ Кириловичъ, угощался съ ней на задахъ завода и посватался къ ней. Съ этого дня они уже стали женихомъ и невѣстой, а между тѣмъ въ день Перваго Спаса она откликнулась на зовъ Леонтія и пошла съ нимъ въ трактиръ, пошла уже поздно вечеромъ, стало быть, связи не прерывала.

«Измѣнщица, измѣнщица», повторялъ онъ, спряталъ въ карманъ фотографическія карточки и, вскочивъ съ пня, быстро зашагалъ по направленію къ Вавиловскому лѣсу.

Вотъ и Вавиловскій лѣсъ. Сначала показался мелкій осинникъ, составлявшій опушку, а за нимъ шли уже больныя деревья. Попадались красные грибы. Глѣбъ Кириловичъ взялъ два-три гриба, но тотчасъ-же сломалъ ихъ и бросилъ. На встрѣчу ему лопались два босыхъ заводскихъ мальчика-погонщика. Они возвращались на заводъ съ кузовами, переполненными грибами, и поклонились ему.

— Не видали вы въ лѣсу Дуни и Матрены? спросилъ ихъ Глѣбъ Кириловичъ.

— Дуньки и Матрешки? Нѣтъ, не видали, отвѣчалъ одинъ изъ мальчиковъ.

— Дуньки и Матрешки не видали, а Леонтій тамъ шляется съ гармоніей, прибавилъ другой мальчишка.

При этихъ послѣднихъ словахъ Глѣбъ Кириловичъ вспыхнулъ и на лбу его выступилъ обильный потъ.

«Тутъ! Тутъ! И этотъ мерзавецъ тутъ!» воскликнулъ онъ мысленно, сжалъ кулаки, стиснулъ зубы и быстро зашагалъ впередъ.

XXXIII

Леонтій, Мухоморъ и его пріятельница Матрешка еще долго просидѣли въ трактирѣ въ субботу вечеромъ послѣ разсчета, такъ что прозѣвали даже ужинъ въ застольной. Пили много, хотя пили только одно пиво. Ставилъ пиво Леонтій, ставилъ Мухоморъ и даже сама Матрешка потребовала пару бутылокъ «на заладку», какъ она выражалась. Леонтій все время приставалъ къ Матрешкѣ и упрашивалъ, чтобы она уговорила Дуньку проститься съ нимъ «какъ слѣдуетъ».

— Вѣдь ужъ въ послѣдній разъ, вѣдь ужъ это на послѣдяхъ, а тамъ уѣду въ деревню, такъ, можетъ быть, и вовѣкъ не придется съ ней увидѣться, говорилъ Леонтій и прибавлялъ:- Похлопочи, Maтреша, за подаркомъ тебѣ я не постою. Хорошій платокъ въ понедѣльникъ преподнесу. Хотѣлъ отвезти невѣсткѣ въ подарокъ — ну, тебѣ онъ будетъ.

— Насчетъ подарка оставь. Что я за сводница такая!.. Ежели что сдѣлаю, то такъ, даромъ, за милую душу сдѣлаю, отвѣчала Матрешка.

— Да ужъ сдѣлаетъ, сдѣлаетъ, сказалъ за нее Мухоморъ. — Не смѣетъ она не сдѣлать, коли мой приказъ есть. Слышишь, Матрешка: мой приказъ!

И онъ стукнулъ кулакомъ по столу.

— А вотъ будешь много командовать, такъ нарочно не сдѣлаю.

— А выволочку?.. Хочешь выволочку?

— Ну, ну, ну… Руки не распространяй. Не крѣпостная я тебѣ досталась.

— Нѣтъ. Мухоморъ, ужъ ты оставь, остановилъ Мухомора Леонтій. — Зачѣмъ насильничать? Я честь честью прошу у Матрешеньки и даже земно кланяюсь.

Леонтій всталъ и поклонился въ поясъ, тронувъ рукой до пола.

— За милую душу сдѣлаю, а съ подкупомъ или изъ-за побой — ничего не сдѣлаю. Только ужъ ты, пожалуйста, обжигалѣ меня не выдавай.

— Гробъ… могила!.. стукнулъ себя въ грудь Леонтій и спросилъ:- Такъ когда-же, Матрешенька?

Матрешка сообразила и дала отвѣтъ:

— Завтра утречкомъ я пойду съ ней за грибами въ Вавиловскій лѣсъ. Приходи туда. А на задахъ около завода тебѣ съ ней встрѣтиться будетъ не ладно. Мало-ли тамъ всякаго заводскаго народа шляется. Теперь ужъ всѣ знаютъ, что обжигало ее обзаконить хочетъ. Увидятъ — и разскажутъ ему.

— Такъ какъ-же я васъ въ лѣсу-то встрѣчу? Вѣдь лѣсъ-отъ великъ.

— А я буду пѣсни пѣть и голосъ о себѣ подавать, а ты захвати гармонію и нѣтъ-нѣтъ, да и поиграй на гармоніи. Найдешь насъ, сыщемся. Поищи, какъ хлѣба ищутъ, — и найдешь.

На заводъ они пришли уже поздно и были изрядно пьяны. Матрешка шла обнявшись съ Мухоморомъ и голосила пѣсню; Леонтій подыгрывалъ на гармоніи. Когда Матрешка вошла въ казарму, тамъ уже всѣ спали. Спала и Дунька. Матрешкина койка приходилась рядомъ съ Дунькиной. Добравшись до своей койки, Матрешка залѣзла на нее, растянулась и стала было будить Дуньку, чтобы начать съ ней разговоръ о Леонтіи, но какъ ни расталкивала она Дуньку, Дунька только мычала и отмахивалась, а просыпаться не просыпалась. Матрешка не добилась толку и заснула.

Утромъ въ воскресенье въ казармѣ зашумѣли ранѣе обыкновеннаго. Рабочіе, получившіе съ вечера разсчетъ и сбиравшіеся уѣзжать съ завода, проснулись совсѣмъ спозаранку и потащили изъ казармы мѣшки и свой скарбъ. Сдѣлалось шумно, раздавались крики, ругань и остальнымъ рабочимъ спать было тоже невозможно. Проснулись и встали и Дунька съ Матрешкой.

— Ужасти, дѣвушка, какъ сегодня у меня башка трещитъ, жаловалась Матрешка Дунькѣ. — Вчера Леонтій повелъ Мухомора и меня угощать на прощанье, и просто уйму пива въ трактирѣ выпили. Я ужъ такъ жалѣла, такъ жалѣла, что тебя съ нами не было.

— Да ты въ умѣ? Пойду я теперь въ трактиръ съ Леонтіемъ! Отъ человѣка только что откупилась и вдругъ угощаться съ нимъ пойду! отвѣчала Дунька.

— Откупилась оттого, чтобы онъ оставилъ тебя и уѣхалъ. Онъ и уѣзжаетъ, завтра уѣзжаетъ, а проститься-то съ нимъ все-таки слѣдуетъ. Въ трактирѣ-то и простилась-бы. Вѣдь не врагъ онъ тебѣ былъ, а другъ милый, такъ надо расходиться честь-честью, дѣлала подходъ Матрешка — Онъ вонъ вчера только о тебѣ и разговаривалъ въ трактирѣ. «Ни въ жизнь-бы, говоритъ, я ее не оставилъ». Тебя, то-есть. «Я, говоритъ, и самъ-бы ее обзаконилъ, да невозможно мнѣ ее къ себѣ въ деревню везти, потому, говоритъ, старики мои поѣдомъ ее съѣдятъ, потому что она чужая, а не изъ нашей деревни». Говоритъ, а у самого слезы.

— Ну, что онъ вретъ. Кабы любилъ и жалѣлъ до слезъ, то могъ-бы, женившись на мнѣ, и не везти меня въ деревню. Поѣхали бы въ Питеръ да и пробились-бы тамъ зиму на поденной работѣ, а на весну опять сюда на заводъ. Вретъ онъ, сказала Дунька.

— Ей-ей, плакалъ. Такъ вотъ слезы и лились.

— Съ пьяныхъ глазъ.

— Что у трезваго на умѣ, то у пьянаго на языкѣ, такъ и слезы. Трезвый-то постыдился-бы, не заплакалъ, а тутъ такъ и заливался. И что, говоритъ, мнѣ горько, такъ это то, что я долженъ уѣхать, не попрощавшись съ ней… и сочтеть она, говоритъ, меня за свинью безчувственную.

Дуныка вспыхнула и отвѣчала:

— Да и сочла уже.

— А вотъ на повѣрку-то онъ выходитъ не свинья, а самый чувствительный человѣкъ. «Пуще, говоритъ, всего у меня сердце болитъ, что этотъ обжигало черезъ свой нравъ вѣкъ ея загубитъ». Это твой, то есть. Вотъ что онъ говоритъ. Нѣтъ, онъ страсть какъ о тебѣ убивается. Мнѣ что Леонтій? Мнѣ онъ ни кумъ, ни братъ, ни сватъ; тебѣ онъ ближе, потому цѣлое лѣто душа въ душу вы жили и миловались, а я все-таки скажу: очень чувствительный человѣкъ и большая у него скоропалительность къ тебѣ.

— Было да прошло, отвѣчала отрывисто Дунька.

— Ну, не скажи, лукаво улыбнулась Матрешка. — Кабы все прошло, то не улещивалъ-бы онъ меня всякими словами улещливыми, не умолялъ-бы всѣми святыми, чтобы уговорила тебя выдти къ нему въ лѣсъ проститься. «Я, говоритъ только-бы ей поклонился земно, сказалъ-бы, чтобы она не поминала меня лихомъ, — съ меня и довольно. Тогда-бы я и уѣхалъ съ чистымъ сердцемъ».

— Многаго хочетъ.

— Я все-таки обѣщала замолвить тебѣ о немъ словечко — и вотъ говорю, продолжала Матрешка.

— Напрасно трудишься.

— Мое дѣло сторона, но вѣдь человѣка-то жалко. Ты подумай хорошенько — ну, чего такого онъ тебѣ дурнаго сдѣлалъ? Цѣлое лѣто душа въ душу съ тоббой жилъ, по пятамъ у тебя ходилъ, а ты и попрощаться съ нимъ не хочешь. Глѣба Кирилыча боишься? Такъ вѣдь можно всегда такъ устроить, что онъ даже и не догадается. Наша сестра на этотъ счетъ хитра. Подумай.

Дунька молчала и потупилась.

— «Свиньи, говоритъ, даже такъ не расходятся., какъ мы расходимся», не унималась Матрешка. «Свиньи — и тѣ на прощанье лизнутъ другъ друга, а вѣдь мы, говоритъ, люди». Мой совѣтъ попрощаться тебѣ съ нимъ честь-честью. Ну, подумай — кто узнаетъ, ежели я буду молчокъ? Никто не узнаетъ. Потѣшь стараго-то дружка.

Дунька все еще молчала и перебирала на себѣ кончикъ платка. Матрешка помедлила и спросила:

— Обрадовать Леонтія-то, что-ли? Сказать ему, что придешь къ нему проститься?

— Ахъ, что ты мнѣ говоришь, что ты мнѣ говоришь, Матрешка! воскликнула Дунька, смущаясь, улыбнулась и закрыла руками глаза.

— Да ровно ничего. Ну, что такое значитъ проститься съ старымъ воздахторомъ? Ровно ничего. А ужъ какъ онъ просилъ-то! Простишься что-ли?

— Дай подумать. Не могу я такъ.

Дунька волновалась.

— Да чего тутъ думать-то! Рѣшай, да и дѣлу конецъ. Ты все про Глѣба, про обжигалу думаешь. Не узнаетъ твой Глѣбъ. Пойдемъ-ка сегодня утромъ, напившись чаю, за грибами въ Вавиловскій лѣсъ, и Леонтій туда придетъ. Мы такъ съ нимъ вчера и уговорились. Пойдемъ за грибами-то?

— Охъ, Матрешка, Матрешка! вздохнула Дунька.

— Да рѣшай ужъ… Чего тутъ!.. Онъ пойдетъ въ лѣсъ самъ по себѣ, мы тоже пойдемъ сами по себѣ… Ну, встрѣтились… Эка важность! Въ лѣсу съ кѣмъ угодно можно встрѣтиться. Всякій народъ по лѣсу шляется. Кто ему запретитъ по лѣсу ходить?.. А встрѣтишься, да потомъ не захочешь съ нимъ прощаться, такъ вѣдь можешь и не прощаться, даже и не разговаривать… Передумала, да и все тутъ… Пойдемъ въ лѣсъ за грибами-то.

Дунька зардѣлась, закрылась рукавомъ, отвернулась отъ Матрешки и прошептала:

— Ну, пойдемъ.

Напившись на крылечкѣ чаю, Дунька и Матрешка одѣлись по праздничному, захватили кузовки и отправились въ лѣсъ.

XXXIV

А Глѣбъ Кириловичъ все ускорялъ и ускорялъ свои шаги, идя по лѣсу. Время отъ времени онъ даже бѣжалъ, бѣжалъ безъ всякаго направленія, сворачивая то вправо, то влѣво, весь запыхавшіяся, весь въ поту. Онъ искалъ Дуньку съ Матрешкой, искалъ Леонтія, но ихъ не было и слѣда. Наконецъ онъ опомнился, разсудилъ, что поспѣшностью ничего не возьмешь, пошелъ тише и сталъ прислушиваться — не подастъ-ли кто изъ нихъ голосъ. Нѣсколько разъ ему казалось, что онъ слышитъ звуки гармоніи. Онъ вздрагивалъ, останавливался, прятался за дерево или кустъ, присѣдалъ, даже ложился на землю, но звуки исчезали. Онъ вставалъ и брелъ далѣе. Солнце уже стояло довольно высоко. Онъ. взглянулъ на свои карманные часы. Былъ десятый часъ утра. Вышелъ онъ въ восемь часовъ, стало быть, пробродилъ два часа.

«Гдѣ-же онѣ? Гдѣ? Гдѣ-же Дуня и Матреша? Неужто бабы надули меня, что Дуня и Матреша пошли за грибами»! вопіялъ онъ мысленно «Да и Леонтія-то не видать и не слыхать. Вѣдь мальчишки сказали, что онъ съ гармоніей по лѣсу бродитъ. Вѣдь ежели онъ захватилъ съ собой гармонію, то затѣмъ, чтобы играть. Отчего-же гармоніи не слышно? Гармонія можетъ быть слышна издалека. Неужто наши мальчишки подсмѣялись надо мной»?

Вскорѣ, однако, Глѣбъ Кириловичъ услышалъ говоръ. Говоръ раздавался изъ маленькаго овражка. Глѣбъ Кириловичъ притаилъ дыханіе и тихонько, еле переступая, подкрался къ оврагу. На этотъ разъ онъ не обманулся. Можно уже было различить женскіе голоса. Глѣбъ Кириловичъ узналъ даже голосъ Дуньки; заговорилъ и мужской голосъ.

«Они, они. Она и онъ»… какъ электрическая искра, мелькнула мысль въ головѣ Глѣба Кириловича. Онъ весь какъ-то съежился, наклонился, опустился на колѣни и поползъ по направленію голосовъ. Вотъ онъ и у обрыва овражка. Здѣсь онъ явственно различилъ и голосъ Матрешки. Слышно было, что разговаривали трое, но фигуръ было не видать, — мѣшала кудрявая березка, росшая на скатѣ въ овражкѣ, мѣшали кусты лозняка. Онъ поползъ по краю обрыва въ сторону, огибая березку и кусты лозняка и отыскивая лучшее мѣсто для наблюденія. Такое мѣсто нашлось. Проползя съ десятокъ саженъ, онъ, какъ на ладони, увидалъ Дуньку, Матрешку и Леонтія. Дунька сидѣла на кочкѣ, обхвативъ свои колѣни руками. Она была въ своемъ свѣтло-синемъ платьѣ и съ красной ленточкой на головѣ. Матрешка помѣщалась около, стоя, общипывая вѣтку красной рябины, и пихала себѣ ягоды въ ротъ. Кузовки съ грибами были около. Шагахъ въ пятнадцати отъ Дуньки и Матрешки, прислонясь къ деревцу, стоялъ Леонтій. Онъ былъ въ красной кумачевой рубахѣ и жилеткѣ. Глѣбъ Кириловичъ напрягъ весь свой слухъ и не поднимался съ земли. Дунька и Леонтій говорили тихо и всего разговора ихъ слышно не было. Доносились только отдѣльныя слова. Матрешка-же наоборотъ кричала и каждая ея фраза была слышна отъ слова до слова. Дунька не глядѣла на Леонтія, а сидѣла, вперивъ взоръ себѣ въ колѣни. Леонтій-же, держа подъ мышкой гармонію, не сводилъ глазъ съ Дуньки.

— Кланяйся-же земно и проси учтивымъ манеромъ! раздался голосъ Матрешки.

Леонтій низко-пренизко поклонился. Дунька не поднимала глазъ.

— Подойти-то можно? спрашивалъ онъ.

Дунька что-то отвѣчала, но что именно, Глѣбъ Кириловичъ не разслышалъ. До него донеслось одно только слово «законъ».

— Да вѣдь законъ-то ты примешь потомъ, а пока ты еще вольный казакъ, снова послышалась рѣчь Матрешки. — И чего ты, не понимаю я, артачишься! Вѣдь ужъ затѣмъ и въ лѣсъ за грибами пошла, чтобъ съ нимъ проститься и на послѣдяхъ помиловаться, а теперь артачишься.

Глѣбъ Кириловичъ напрягъ весь свой слухъ и услышалъ изъ устъ Дуньки слова:

— Ну, прощай, коли такъ…

— Да кто-же такъ-то прощается! Ты подзови его, говорила Матрешка.

Дунька подняла руку и замотала ею.

— Мѣръ, нѣтъ! Не надо! раздался ея возгласъ. — Не подходи.

— Иди, Леонтій! Подходи! Что она, въ самомъ дѣлѣ, дуру изъ себя строитъ!

Леонтій двинулся по направленію къ Дунькѣ. Дунька вскочила съ травы, отбѣжала нѣсколько шаговъ и остановилась за небольшимъ кустомъ лозняка. Леонтій приблизился къ лозняку — Дунька, отскочила къ березѣ.

— Подходи, подходи, не бойся. Или забылъ, что наша сестра лукава? Нашу сестру надо силкомъ брать! кричала ему Матрешка.

— Матрешка! Я закричу! взвизгнула Дунька.

— Ну, и кричи, сколько хочешь. Здѣсь въ лѣсу никто, кромѣ насъ, не услышитъ, отвѣчала Матрешка.

Дунька стояла по одну сторону березы. Леонтій помѣщался шагахъ въ пяти по другую сторону.

— Желаю честь-честью… Можно? спросилъ онъ.

— Прощай! Прощай! Я уже сказала… явственно, хоть и тихо донеслись слова Дуньки.

— Такъ не прощаются. Не хотѣлъ-бы быть нахальникомъ, да ужъ любовь моя къ тебѣ больно велика.

Леонтій махнулъ рукой, бросилъ на землю гармонію и ринулся къ Дунькѣ. Та взвизгнула и побѣжала. Онъ за ней.

— Вотъ такъ-то лучше, ободряла его Матрешка. — А то вдругъ ни съ того, ни съ сего сдѣлался слюняемъ и нюней на манеръ нашего обжигалы. Словно забылъ, какъ нужно съ нашей сестрой орудовать.

Черезъ минуту Дунька и Леонтій скрылись въ кустахъ.

Глѣбъ Кириловичъ все это видѣлъ. Въ первую минуту онъ хотѣлъ вскрикнуть, но голосъ его замеръ. Онъ хотѣлъ подняться на ноги, но ноги не дѣйствовали. Въ глазахъ у него потемнѣло, закружились какіе-то круги. Онъ упалъ лицомъ на руки и горько заплакалъ. Когда онъ поднялъ голову, въ оврагѣ не было уже и Матрешки. Стояли только два кузовка съ грибами, да подальше отъ нихъ валялась гармонія. Придерживаясь за стволъ деревца, онъ поднялся на ноги и, шатаясь какъ пьяный, поплелся по обрыву овражка, направляясь домой.

«Зачѣмъ скандалить? Зачѣмъ кричать? Вѣдь все равно никакого толку не выдетъ. Пущай ихъ тамъ… Пущай… Теперь ужъ мнѣ все равно», бормоталъ онъ самъ съ собой.

На другой сторонѣ обрыва онъ услыхалъ голосъ Дуньки, долетѣвшій до него изъ оврага изъ-за кустовъ лозняка. Она говорила:

— Милый ты мой! Не любила я его никогда, да и теперь не люблю, а просто меня наши заводскія бабы съ толку сбили. Да только пообѣщайся ты мнѣ на зиму въ Питерѣ остаться и обзаконить меня, такъ я и пальтомъ евоннымъ, что онъ мнѣ купилъ, и сапогами, и подушками — всѣмъ, всѣмъ пренебрегу. Никакихъ мнѣ его тряпокъ и плошекъ не надо, только-бы ты былъ со мной.

Что отвѣчалъ Леонтій, Глѣбъ Кириловичъ не слыхалъ. Онъ опрометью бросился отъ овражка и побѣжалъ въ глубь лѣса.

XXXV

Домой Глѣбъ Кириловичъ вернулся полный отчаянія. На немъ, какъ говорится, лица не было. Взоръ его блуждалъ. Когда онъ явился на заводскій дворъ, то два встрѣтившіеся ему рабочіе даже посторонились отъ него и долго смотрѣли въ слѣдъ. Глѣбъ Кириловичъ прямо прошелъ къ себѣ въ каморку, тяжело опустился на койку, сбросилъ съ себя фуражку на полъ и схватился за голову.

— Кончено… Все кончено… Всему конецъ… Аминь… прошепталъ онъ. — Дунечка, Дунечка! За что ты со мной такую шутку сыграла!

Придя немного въ себя, онъ тотчасъ-же послалъ кухарку прикащика за водкой.

— Гостей, что-ли, къ себѣ ждешь? спросила та, зная его за непьющаго человѣка.

Глѣбъ Кириловичъ не отвѣтилъ ни слова и отвернулся.

— А закуски тебѣ нѣшто не надо?

— Не надо мнѣ, ничего не надо! раздраженно крикнулъ онъ.

Ночью онъ спалъ всего часъ или два, спалъ на камерахъ, спалъ пьянымъ сномъ, но теперь его нисколько не клонилъ сонъ, хотя былъ уже полдень, — до того было велико его нервное потрясеніе.

Явилась водка. Глѣбъ Кириловичъ залпомъ хватилъ чайный стаканъ и закашлялся. На столѣ лежали баранки, онъ взялъ одну и попробовалъ закусывать, пожевалъ, но тотчасъ-же выплюнулъ — апетита не было никакого и даже самая ѣда ему была противна. Вино, однако, ударило ему въ голову, подъ сердце стала подкатывать какая-то пріятная теплота. Онъ вынулъ изъ кармана двѣ фотографическія карточки, на которыхъ онъ былъ снятъ вмѣстѣ съ Дунькой, поставилъ ихъ передъ собой на столъ, прислоня къ стѣнѣ, и долго на нихъ смотрѣлъ.

— А какъ я мечталъ-то, думая, что найду съ тобой свое счастіе! тихо произносилъ онъ, качая головой. — О своемъ углѣ мечталъ, какъ голубь, тащилъ по соломенкѣ, приготовляя гнѣздышко для голубки, а эта голубка вдругъ — «никогда я его не любила, да и теперь не люблю», припомнилъ онъ слова Дуньки, сказанныя про него Леонтію въ оврагѣ, и вся кровь прилила ему въ голову. — Прочь! прошипѣлъ онъ, сбросилъ карточки на полъ и большими шагами сталъ ходить по каморкѣ, метаясь, какъ разъяренный тигръ въ клѣткѣ.

Минутъ черезъ пять онъ пришелъ въ себя, бросилъ взглядъ на валявшіяся на полу карточки, поднялъ ихъ и опять поставилъ передъ собой.

— А вѣдь какъ хороша-то, какъ хороша-то! шепталъ онъ, покачивая головой и смотря на портретъ. — Какъ умѣетъ душу разбередить, какъ умѣетъ приласкать и подластиться! Дунечка, Дунечка! Какъ я любилъ-то тебя, да и посейчасъ люблю! А ты что со мной сдѣлала? Что со мной натворила? Вѣдь ты изъ меня сердце вырвала, живое сердце… Вѣдь я теперь не живу, вѣдь я теперь умеръ, умеръ… Да и ты жить не будешь. Не мнѣ, такъ и не другому…

Онъ махнулъ рукой, опять схватилъ карточки со стола, разорвалъ ихъ въ мелкіе клочки и бросилъ на полъ.

Сдѣлавъ это, онъ налилъ второй стаканъ водкой и хотѣлъ его выпить, но водка не пошла въ горло и полилась черезъ носъ. Такъ очень часто бываетъ съ непривыкшими къ вину. Онъ поставилъ недопитый стаканъ на столъ и долго кашлялъ. Слезы лились у него изъ глазъ градомъ. Откашлявшись, онъ бросилъ взглядъ въ уголъ. Въ углу стояли горшки и плошки, купленные имъ для будущаго хозяйства.

«На что мнѣ теперь все это? Для чего? Теперь ужъ все кончено, все пропало»! подумалъ онъ. Въ головѣ его опять промелькнула фраза Дуньки — «никогда я его не любила, да и теперь не люблю», и онъ принялся бить горшки и плошки. Вилъ онъ ихъ съ какимъ-то остервененіемъ, поднимая и ударяя объ полъ.

Шумъ и трескъ былъ услышанъ за стѣной въ комнатахъ прикащика. Прикащица постучала въ стѣну и крикнула:

— Глѣбъ Кирилычъ! Что это тамъ у васъ?

Онъ опомнился и отвѣтилъ:

— Горшки… горшки…

— Упали что-ли? Да что вы не спите-то сегодня? Всю ночь были на камерахъ, и нѣтъ на васъ угомону.

Глѣбъ Кириловичъ не отвѣчалъ. Онъ гнулъ ножъ, купленный у бродячаго туляка-разнощика тоже для будущаго хозяйства, стараясь его сломать о подоконникъ, но прикащица стучалась уже въ дверь, запертую на крючокъ, и спрашивала, можно-ли войти.

— Я переодѣваюсь, переодѣваюсь… Рубаху переодѣваю, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ, бросивъ на полъ ножъ.

— Слышите… Съ чего вы это пьете-то? Или съ невѣстой что-нибудь не поладили? приставала прикащица. — Наплюйте-ка вы на нее, пока время есть. Нестоющая она дѣвчонка.

— Какъ нестоющая? Должно быть, стоющая, коли я изъ-за нея готовъ жизнь отдать, глухо отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ, горько усмѣхнулся. поднялъ съ пола ножъ и спряталъ его въ боковой карманъ пиджака, пробормотавъ:

— Авось, пригодится.

Ему ужасно хотѣлось допить стаканъ водки, чтобы окончательно опьянѣть, но водка не пилась. Лишь только онъ подносилъ стаканъ ко рту, какъ его ударяло въ дрожь и поднималась рвота. Однако, онъ зажалъ носъ и кой-какъ сдѣлалъ изъ стакана большой глотокъ.

Опять подступила теплота къ сердцу. Въ организмѣ произошла реакція. Нервы на время слегка успокоились. Онъ прилегъ на койку и пробовалъ заснуть, но не могъ. Передъ нимъ мелькалъ образъ Дуньки. Въ голову какъ молотомъ ударяла фраза — «я и раньше его не любила, да и теперь не люблю». Фраза эта смѣнялась другой фразой, которую онъ слышалъ отъ нѣкоторыхъ заводскихъ про Дуньку: «повадился кувшинъ по воду ходить, тутъ ему и голову сломить».

«Сломить… сломить… Не любила, да и не люблю… Сломить… Не люблю».. слышались ему отдѣльныя слова. Они слышались изъ стѣны, изъ-подъ койки, изъ стоящаго у койки сундука съ положенными на немъ новыми подушками въ красныхъ кумачевыхъ наволочкахъ, которыя онъ еще такъ недавно купилъ для свадебной постели Дуньки.

— Сломить, сломить, повторилъ онъ вслухъ, бросая взоръ на эти подушки.

При видѣ подушекъ, что-то страшное шевельнулось у него въ груди. Онъ вскочилъ съ койки, выхватилъ изъ кармана ножъ и принялся имъ колоть эти подушки, разрѣзывая наволочки. Мелкое перо вылетало изъ дыръ и носилось по каморкѣ. Поролъ онъ наволочки съ какимъ-то остервененіемъ. Каморка наполнилась пухомъ.

Вдругъ онъ услыхалъ голосъ Дуньки и замеръ. Она стояла подъ окномъ, барабанила въ стекло и говорила:

— Полно вамъ дрыхнуть-то!.. Вставайте да пойдемте на зады грибы жарить. Я грибовъ набрала въ лѣсу. Съ пивомъ отлично…

Глѣбъ Кириловичъ прислушался, вдумался въ сказанныя слова и въ головѣ его все помутилось. Не выпуская ножа изъ руки, онъ вскочилъ съ сундука, бросился къ двери, быстро отстегнулъ крючокъ, пробѣжалъ черезъ кухню прикащика, выскочилъ на дворъ и подбѣжалъ къ Дунькѣ.

— Грибы жарить?.. Съ пивомъ отлично?!. закричалъ онъ умоизступленно, схватывая Дуньку за горло, и, прежде чѣмъ она успѣла опомниться, сталъ ей наносить ножомъ удары.

— Помогите! Помогите! кричала Дунька, обливаясь кровью и падая.

Глѣбъ Кириловичъ бросилъ ножъ и пустился бѣжать. Онъ бѣжалъ на зады завода.

Будто какая-то неестественная сила подгоняла его. Онъ перепрыгивалъ кочки, канавки, прорытыя для просушки почвы, перескакивалъ черезъ доски, положенныя для вывоза по намъ въ тачкахъ на мельницу глины. Онъ мчался въ олешникъ. Добравшись до олешника, онъ остановился, выбралъ деревцо побольше, снялъ съ себя опояску, которую носилъ поверхъ рубахи, привязалъ одинъ конецъ ея къ суку дерева, изъ другаго конца сдѣлалъ петлю, всунулъ въ нее голову и повѣсился.

Въ хроникѣ происшествій въ одной изъ газетъ стояло слѣдующее:

«Недавно въ 40 верстахъ отъ Петербурга на кирпичномъ заводѣ купца Поеремина разыгралась кровавая драма, стоившая жизни двумъ молодымъ существамъ. Мѣщанинъ Глѣбъ Кириловъ Четыркинъ, 23 лѣтъ, среди бѣлаго дня, около заводскихъ строеній, закололъ большимъ хлѣбнымъ ножомъ крестьянскую дѣвицу Авдотью Силантьеву, 19 лѣтъ, нанеся ей нѣсколько смертельныхъ ранъ въ грудь и шею. Пока на крикъ несчастной Авдотьи Силантьевой подоспѣлъ народъ, убійца успѣлъ убѣжать въ небольшой лѣсъ, находящійся около завода, и тамъ, спустя часъ, найденъ повѣсившимся на деревѣ. Петлей послужилъ его-же собственный поясъ. Тѣло самоубійцы найдено въ полусидячемъ положеніи. Убійство и самоубійство произошли, какъ полагаютъ вслѣдствіе ревности. Какъ Авдотья Силантьева, такъ и Глѣбъ Четыркинъ работали на заводѣ, полюбили другъ друга и даже хотѣли въ недалекомъ будущемъ вѣнчаться. Производится слѣдствіе».

1890

Примечания

1

Витебскихъ бѣлорусовъ землекоповъ почти на всѣхъ кирпичныхъ заводахъ почему-то называютъ поляками.

Content

Н. А. Лейкинъ
ВЪ ЦАРСТВѢ ГЛИНЫ и ОГНЯ
РОМАНЪ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

Примечания