СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

ГРАФА

Е. А. САЛІАСА

АТАМАНЪ УСТЯ

(Поволжская быль)

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Маріи Михайловнѣ Петрово-Соловово.

Разыгралась, разбушевалась Сура-рѣчка,

Она устьицемъ упала въ Волгу-матушку:

На устьицѣ выросъ частъ ракитовъ кустъ,

У кустика лежитъ бѣлъ горючъ камень,

А у камня то сидятъ все разбойнички,

Сидятъ то они дуванъ дуванятъ:

Ужъ кому то изъ нихъ что достанется,

Кому золото, кому серебро,

Кому шуба кунья, кому золотъ перстень;

Одному добру молодцу ничего не досталося,

Доставалась ему одна красна дѣвица…

(Волжская пѣсня).

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Широкое раздолье!.. Далеко во всѣ края раздвинулись зеленыя пустыя равнины, а по нимъ змѣемъ могучимъ вьется и бѣжитъ матушка Волга, катитъ свои сѣрыя и бурливыя волны, плескаясь о берега, прорывая и обмывая горы и холмы… Выйдя на свѣтъ Божій въ лѣсахъ дремучихъ коренной, исконной Руси, пробѣжавъ сотни вёрстъ мимо православныхъ городовъ и весей, холмовъ и долинъ, несется безъ устали среди всякой татарвы и нехристей упасть и сгинуть безслѣдно въ пучинѣ моря Каспія.

И важенъ, гордъ, сказываютъ, Каспій, что проглотилъ матушку Волгу. А не будь ея — не было бы и его на свѣтѣ.

Тамъ, далеко, выше, были города древніе, многолюдные, Тверь, Ярославль, Нижній-Новгородъ, со стѣнами зубчатыми, теремами боярскими, съ храмами златоглавыми, а ниже — татарка Казань глянула издали съ башнями и минаретами. А здѣсь, чѣмъ дальше, то глуше. Направо, горы да бугры дикіе, сплошь лѣсомъ поросшіе, скалы, дебри, а налѣво долы съ муравой да луга заливные, цвѣтистые, но и на нихъ всюду тишь мертвая, гладь безлюдная… Людей все меньше, звѣрья да птицы все больше!

Добрый человѣкъ въ эдакую дичь и глушь жить не пойдетъ. А ужъ гдѣ среди необозримой, мертвой пустоты затишья и застоя попадется поселокъ, десятка съ два домишекъ да хибарокъ, уноси ноги, береги голову, живъ человѣкъ; крестное знаменіе сотвори и минуй скорѣе, бѣги шибче прочь… Тутъ не простые хлѣбопашцы-обыватели пріютились, а вольница-негодница, сволочившись со всего свѣту, притонъ нашла и душегубствомъ жива.

Птицами небесными себя окаянные тѣ люди прозываютъ грѣховно. «Яко ни сѣютъ, ни жнутъ, а сыты бываютъ!»

Здѣсь мимо бѣгущая Волга-матушка то и дѣло кровью человѣческой красится, то и дѣло отсюда въ сѣрыхъ волнахъ своихъ мертвецовъ уноситъ и волей-неволей душегубамъ потакаетъ, концы ихъ озорныхъ дѣлъ прячетъ.

Недалеко ужъ и до города Камышина, а тамъ и до Каспія осталось докатиться. И берега все дичѣе, все безлюднѣе.

Вотъ острыя горы мѣловыя съ бѣлыми, будто сахарными, маковками, съ ельникомъ густымъ по склонамъ. И чаща лѣсная густо сплетается и топырится отъ самыхъ оголенныхъ маковокъ, что бѣлѣются на синемъ небѣ, и до самыхъ береговъ, гдѣ набѣгаетъ и бурлитъ сѣрая волна.

Противъ устьица рѣчки Еруслана, близъ самаго берега, въ котловинѣ межъ двухъ холмовъ, за которыми высится въ небо бѣлая мѣловая гора, — расчищенный яръ, и на немъ жилье, съ десятокъ хатъ. А тамъ, среди густого ельника, по скаламъ холмовъ, еще попряталось нѣсколько хижинъ, а посрединѣ на высокомъ бугрѣ, на краю каменистаго обрыва, — большая сѣрая развалина. Мѣсто это и поселокъ зовутся — Устинъ Яръ.

Половина развалины разсыпалась по бугру, и стоятъ стѣны будто рваныя… За то другая часть крѣпко еще держится, примыкая къ высокой башнѣ съ полуразрушенной верхушкой… Можетъ статься — это башня сторожевая прежняго славнаго ханства Астраханскаго. Можетъ, — мечеть татарскаго городка, безслѣдно пропавшаго, а можетъ, — была колокольней при храмѣ святой пустыни, а вся развалина была иноческой обителью, что разорили нехристи.

Много годовъ этой развалинѣ: двѣсти, а можетъ и триста, можетъ и болѣе. Какъ про то знать? Кто тутъ среди безлюдья построился, когда жилъ, какъ кончилъ? Одному Богу извѣстно. Можетъ, святой подвижникъ отъ міра сюда удалился и зачалъ, отцы пустынники стекались и жили. А можетъ, воины татарскіе изъ Астрахани дозоромъ тутъ стояли, русскаго царя и его воинства опасаясь…

Теперь же по всѣмъ хижинамъ, среди чащи ельника, живутъ люди пришлые, разноплеменные, «сволока» со всѣхъ краевъ Руси. Голыдьба, негодница, вольница.

Не охотой сволочилась она сюда, а ушла отъ неправды и безправья, иль не стерпѣвъ, согрѣшивъ — отъ суда укрылась. И не грѣхи свои замаливать собралася здѣсь, а обиды загуливать иль зло свое скрывать съ неповинныхъ, иль накипѣвшій гнѣвъ ухаживать, иль горе размыкивать…

На разбитомъ баркасѣ, что лежитъ сгнившій, дырявый, вверхъ дномъ у самаго берега, на половину въ водѣ, умѣстился сѣдой старикъ съ бѣлой бородой. Годовъ ему счету нѣтъ, а прозвище Бѣлоусъ.

Три удочки закинуты у него въ воду и воткнуты въ дырья баркаса; два поплавка тихо лежатъ на водѣ, а третій ужъ давно прыгаетъ и ныряетъ, и круги бѣгутъ отъ него во всѣ стороны, но старикъ-рыболовъ задремалъ на солнышкѣ и не видитъ, что рыбка клюетъ… Попрыгалъ поплавокъ и легъ тоже тихо, — знать, сорвала рыба червяка… Вотъ и другой запрыгалъ рядомъ, прозѣваетъ и этого дѣдушка… Нѣтъ, вотъ очнулся старый; увидѣлъ, хвать за удочку, вытянулъ лесу, да запоздалъ; крючекъ безъ червяка…

— Ахъ, ты, егоза. Сожрала… заворчалъ Бѣлоусъ, надѣвая другого червяка… То и дѣло жретъ. Обучилась.

Закинулъ опять старикъ удилище и, помаргивая на поплавки, на воду сѣрую, думаетъ да ворчитъ и шамкаетъ беззубымъ ртомъ.

— Вотъ и рыбка тоже разбоемъ живетъ. Ты ее подсиживаешь, будто проѣзжаго купца на дорогѣ, а она наровитъ тебя обманно взять. Съ крючка, что есть, стянуть, да уйти… Разъ, другой, третій клюнетъ, а тамъ и въ котелокъ ко мнѣ и въ уху. Изъ нашихъ тоже иной все клюетъ да клюетъ, да нарвется и на лобномъ мѣстѣ въ городѣ голову и сложитъ. Вотъ теперь атаманъ пеняетъ: гдѣ Измаилъ? гдѣ Петрынь? А они, поди, въ острогѣ, а то и въ Сибирь собираются, а то давно и въ аду кромѣшномъ обрѣтаются. Сложили головушки, напоровшись на кого, да прямо и къ сатанѣ. Прости, Господи. Другого имъ мѣста на томъ свѣтѣ не полагается. Стой! Стой! Погоди, крикнулъ дѣдъ, увидя средній поплавокъ, что мигалъ на водѣ и круги пускалъ.

Тихонько дернулъ дѣдушка Бѣлоусъ удочку, согнулось удилище, натянулась леса и потащилъ дѣдушка, ухмыляясь и не спѣша… Вотъ заплескало брызгами у края баркаса, перехватилъ дѣдъ бичевку и вытащилъ изъ воды бьющуюся серебристую рыбку. Застучала бѣдная объ доски, завертѣла хвостомъ въ рукѣ дѣда и шлепнулась въ кадушку его.

Надѣлъ Бѣлоусъ снова червяка, закинулъ уду и сталъ было додумывать думу свою: гдѣ теперь Измаилъ съ Петрынемъ? Да не додумалъ дѣдъ и снова задремалъ.

II

Вдоль по холму, со стороны поселка, показался мальчуганъ лѣтъ двѣнадцати. Подпрыгивая и напѣвая, онъ прошелъ было мимо Бѣлоуса, но вдругъ завидѣлъ старика внизу на баркасѣ, и лице его просіяло шаловливой усмѣшкой.

— Дѣдушка! А, дѣдушка? взвизгнулъ онъ, спустившись внизъ.

Старикъ очнулся, но не обернулся.

— Дѣдушка! крикнулъ мальчуганъ громче.

— А-сь? Чего? Кто тамъ? обернулся Бѣлоусъ.

— Дѣдушка, правда-ль, сказываютъ, ты водяного поймалъ… усмѣхаясь выговорилъ мальчуганъ заученыя слова.

— Постой на часъ. Я те дамъ… вскрикнулъ вдругъ Бѣлоусъ, — лясникъ… пустомеля.

Старикъ сдѣлалъ движеніе, будто хочетъ встать. Мальчуганъ отбѣжалъ шаговъ на пять въ гору и, смѣясь, остановился.

— Небось, не догонишь. Не пужай.

— Погоди. Ужотка… дома… я те дамъ…

— А что дашь… Я возьму. Водяного что-ль?

— Вихры надеру, поганцу.

— А вотъ и не надерешь…

Мальчуганъ Гаврюкъ усѣлся на томъ мѣстѣ, гдѣ стоялъ, и, будто удовольствовавшись шуткой, которой весь поселокъ давно дразнилъ Бѣлоуса, — задумался о чемъ-то.

— Дѣдушка, — вскрикнулъ онъ снова.

— Ну?

— Сдѣлай мнѣ удочку. Я съ тобой удить буду…

— Гдѣ тебѣ, дураку… Иди лучше поглядывай за моими поплавками.

Мальчикъ спустился ближе, но остановился шагахъ въ трехъ отъ старика.

— Чуръ, не драться, дѣдушка.

— Ну, ну… Иди. Небось.

— То-то. Смотри. Ты обѣщался… просилъ мальчуганъ, неувѣренно приближаясь къ баркасу и вглядываясь въ лицо Бѣлоуса.

— Садись вотъ… Ну…

Но едва только мальчуганъ очутился на подачу руки отъ старика — какъ тотъ ухватилъ его за штанишки.

— Я тебя! поганецъ!..

— Дѣдушка! Дѣдушка!.. Не буду… Ей-ей. Ты обѣщался. Дѣдушка… отчаянно завопилъ мальчуганъ, какъ если-бъ его рѣзать собирались. Мальчуганъ свалился на земь и началъ брыкать ногами, удерживаясь за кустъ рукой.

Бѣлоусъ, ухвативъ его за одну ногу, тащилъ къ себѣ… Наконецъ старикъ выбился изъ силъ, выпустилъ ногу мальчугана, но успѣлъ разокъ треснуть по немъ ладонью, а въ другой разъ попалъ мимо по баркасу.

Мальчуганъ, освободясь, съ хохотомъ клубкомъ откатился въ сторону…

— Смотри, дурень, въ воду скатишься! вскрикнулъ Бѣлоусъ. Егоза поганая… Ну, иди. Садись. И вотъ сторожи за этимъ поплавкомъ; чуть шелохнется — тащи…

Мальчуганъ понялъ по голосу дѣда, что онъ больше его не тронетъ. Онъ храбро подошелъ и усѣлся рядомъ съ нимъ.

— А поглядѣть? Можетъ червяка-то ужъ и нѣту… важно заявилъ онъ.

— Погляди. Что-жь.

Мальчуганъ вытащилъ удочку изъ воды и, найдя крючокъ пустымъ, заговорилъ еще важнѣе.

— Вонъ оно по моему и есть! Это что-жь за уженье? Эдакъ, дѣдушка… и водяного не поймаешь! пробурчалъ онъ.

Бѣлоусъ замахнулся, мальчуганъ отклонился отъ него въ сторону и заоралъ визгливо.

— Не буду. Ей Богу, не буду…

Онъ взялъ червяка изъ разбитаго горшечка, который стоялъ около Бѣлоуса, и сталъ нацѣплять его на крючокъ. Червякъ извивался и скользилъ…

— Ишь вертится! Ишь вертится! Не любишь этого…

— Кому это полюбится! заговорилъ Бѣлоусъ. Дакась вотъ бетя пропорятъ такъ-то. Вотъ какъ хивинцы на колъ православныхъ сажаютъ. Тожъ и червяку. Тварь Божья.

— На колъ. Какъ на колъ?.. Нешто можно сидѣть на волу?

— Затѣмъ, Гаврюкъ, и сажаютъ, что нельзя. А кабы можно было на емъ сидѣть, такъ и не сажали бы.

— Ты сидѣлъ что-ль, дѣдушка?..

— Нѣту-ты. Зачѣмъ. Богъ миловалъ. Я просто въ полонѣ былъ у нихъ… Полгода въ арыкѣ сидѣлъ! прихвастнулъ Бѣлоусъ.

— А много ты, дѣдушка, походовъ дѣлалъ?

— Много. Счетъ потерялъ. И на нѣмца, и на хивинца, и на турку, и на крымцевъ! сочинялъ дѣдъ.

— Это вотъ Алимъ-то нашъ откуда?

— Да. И Алимъ оттуда. Городъ у нихъ — Бахчисарай звать, гдѣ ихъ ханъ проживаетъ людоѣдъ и сто стовъ женъ имѣетъ.

— Зачѣмъ?

— Что зачѣмъ?

— А женъ-то столько? Сто стовъ? Шутка!

— А стало быть дѣвокъ что-ль много, дѣвать некуда. Или тоже — законъ такой.

— Это подъ затылкомъ что-ль?

— Чего? Чего подъ затылкомъ?

— Законъ? Стало здѣсь вотъ? вымолвилъ Гаврюкъ, закинувъ руки за спину и показывая себѣ на шею.

— И чего ты брешешь, щенокъ.

— Да какъ же, дѣдушка. Сказывалъ атаманъ вчера, что коли долго Петрынь не ѣдетъ, стало его словилъ воевода… И, стало, ему по закону голову отрубятъ…

Бѣлоусъ разсмѣялся весело и сталъ толково разъяснять, что такое законъ.

— Понялъ, глупая голова?

Гаврюкъ потрясъ курчавой головой.

— Гдѣ-жь ее болѣ рубить! Коли рубить, то, знамо дѣло, на шеѣ, альбо пополамъ перерубить… А атаманъ сказывалъ: по закону. А ты вонъ совсѣмъ околесную понесъ…

— Дурень ты, дурень… То тѣло человѣчье, а то законъ! началъ было опять Бѣлоусъ вразумительно, но вдругъ увидѣлъ запрыгавшій поплавокъ и, схвативъ удочку, потащилъ рыбу мимо баркаса на берегъ.

— У-у, здоровая… Окунь…

Скоро рыба прыгала уже на пескѣ, а Гаврюкъ ловилъ ее и старался изъ всѣхъ силъ удержать въ рукахъ. Большой окунь, сіяя и блестя на солнцѣ, бился, хлесталъ мальчугана хвостомъ по животу и широко разѣвалъ пасть.

— Давай. Не справишься! Упустишь еще…

Старикъ и Гаврюкъ общими силами отцѣпили рыбу отъ крючка и бросили въ кадушку съ водой. Рыба плеснула раза два, всполошила остальную засыпавшую рыбу и стихла…

Старикъ весело закинулъ удочку и снова началъ свои любимыя и вымышленныя розсказни про походы. Мальчуганъ слушалъ, изрѣдка переспрашивая.

— Тогда я былъ не то, что вотъ нынѣ… Солдатъ былъ, а не бѣглая собака. Царю служилъ. А нынѣ вотъ на разбойниковъ служи. Рыбу имъ лови… Да не сгруби командиру, теперь бы дома былъ.

И старикъ безъ умолку болталъ и привиралъ, будто себя тѣшилъ. Вскорѣ мальчугану надоѣло сидѣть надъ удочкой, и онъ собрался уходить.

— Прискучило. Ну, ступай. Гдѣ тебѣ ловить!

— Дѣдушка, ты мнѣ ввечеру дудку сдѣлаешь? Я камышинку припасу. Найду хорошую. Сдѣлаешь?

— Ладно. Только махонькую. За большой возни много, отозвался дѣдъ. Отойдя отъ старика вверхъ на нѣсколько шаговъ, Гаврюкъ остановился и вдругъ крикнулъ съ пригорка, какъ если бы забылъ что!

— Дѣдушка! Дѣдушка?

— Чего? быстро обернулся Бѣлоусъ.

— Правда, ты водяного поймалъ? разсмѣялся мальчуганъ.

— Ахъ ты, поганецъ! скажи на милость. Ну, постой. Я те ужотка…

Мальчуганъ запрыгалъ, громко хохоча, и пустился бѣжать къ поселку.

— Отъ земли не видать… заворчалъ старикъ. А ужъ озорной! Ему скоро — и въ разбой пора.

III

Дѣдушка Бѣлоусъ остался на своемъ баркасѣ и началъ опять подремывать. Рыба клевала съ крючковъ червячки, а Бѣлоусъ тоже клевалъ носомъ въ пустѣ… Но вотъ среди дремы вдругъ встрепенулся Бѣлоусъ и ахнулъ, и глаза открылъ…

— Тьфу! плюнулъ онъ сердито. До чего заспался середь бѣла дня. Всякая мразь полѣзла! забурчалъ онъ на самого себя. Да и рыбки-то мало, заругаетъ атаманъ. Скажетъ: дармоѣдъ. Скажетъ: не умѣешь рыбу ловить — иди съ нами работай. Человѣковъ погублять!.. А куда мнѣ? Мнѣ скоро помирать и отвѣтъ предъ Господомъ душенькѣ моей скоро держать придется… Вишь, дрыхунъ эдакій. Съ утра тутъ, а рыбы всего мало.

И дѣдушка, будто пообѣщавшись себѣ больше не засыпать, перемѣнилъ на удочкахъ червяковъ, нацѣпилъ свѣжихъ, закинулъ лесы и выпрямился на баркасѣ бодрѣе и веселѣе.

— Да, старость… забурчалъ дѣдъ. Помирать пора. И года-то мои другіе, лядащіе, да и времена-то другія на Руси, варварскія, безпутныя, да и люди-то нонѣ почти не въ примѣръ хуже. Все негодница, душегубы… Честныхъ людей все менѣ, а воровъ, да лиходѣевъ, — все болѣ да болѣ… А все потому, что Бога прогнѣвали! Былъ царь Петръ Лексѣичъ, прибралъ его Господь, и пошли на Руси править царицы. Вотъ оно все прахомъ и идетъ. Нешто это бабье дѣло — государствовать? Да и не живучи онѣ. Вотъ за тридцать годовъ со смерти императора всероссійскаго ужь третья царица государитъ. То была Катерина Лексѣевна, а тамъ — Анна Ивановна, а нонѣ третья — Лизаветъ Петровна годовъ ужь болѣе десятка царствуетъ. И все-то бабы… Вотъ лихія времена и пошли. Добрымъ людямъ — черенъ день пришелъ, а негодницѣ всякой — масляница. Хошь сытъ быть — иди въ лютые разбойнички… Вотъ и я этакъ-то въ разбойникахъ нанямшись батракомъ. Спасибо: рѣка кормитъ, рыбка есть. А не клюй рыбка… Атаманъ скажетъ: «иди съ нами, дармоѣдъ. Душегубствуй!» А нешто мнѣ можно. Хорошо молодымъ. Ихъ вѣкъ дологъ, поживетъ, покается въ грѣхахъ и душу свою, смотри, и спасетъ. Бываетъ, вѣстимо, что и молодой вдругъ нарвется, убьютъ. И предстанетъ его душа негаданно предъ Господомъ. Ну, Батюшка, Отецъ небесный, проститъ, призритъ на младость и малоуміе. А мнѣ ино дѣло! Мнѣ душегубить не рука. Не нынѣзавтра помрешь, вотъ на томъ свѣтѣ до Господа и не допустятъ, а скажутъ тебѣ ангелы да угодники Божьи: «ты чего-жъ это, старый хрычъ, злодѣйствовалъ? У тебя смерть за плечами ужь была, тебѣ бы старые грѣхи замаливать, а ты на старости новыхъ натворилъ? Взять его, лютаго грѣшника, во адъ, на сковороду!..» Да. Вотъ тогда на всю жисть и пропадешь, вѣки вѣчные въ пещи огненной и гори… Нѣтъ, тебѣ, Трифонъ, лиходѣить не рука… Тебѣ вотъ рыбку ловить!.. А ты какъ на бережокъ, такъ дрыхать. Сейчасъ вотъ мразь всякая полѣзла. Воевода Камышинскій привидился и будто въ плети и въ клейма указалъ взять. Э-эхъ-ма!..

Бѣлоусъ, переставъ дремать и слѣдя за удочками, чаще и чаще вытаскивалъ рыбу, и скоро кадушка стала наполняться черезъ край.

Дѣдушка не былъ рыболовомъ по охотѣ или съ молоду. Бѣлоусъ по прозвищу, онъ былъ крещенъ во имя святого Трифона… И всю жизнь такъ звался, пока не попалъ на Поволжье, гдѣ свое имя мірское всякъ вмѣстѣ съ совѣстью въ матушку Волгу будто закидывалъ, а она знать уносила и совѣсть, и имячко въ Каспій. Всякъ тутъ другимъ именемъ крестился, а если и продолжалъ зваться именемъ угодника, то съ кличкой пополамъ. А ужь по прозванью своему, по родинѣ, по округѣ или по городу какому и селу никогда никто не сказывался и такъ крѣпко затаивалъ, что иной разъ и самъ чуть не позабывалъ, откуда онъ родомъ. А таить надо. Неровенъ часъ, грѣхъ какой. Попадешься командѣ, да другъ-пріятель и выдастъ. «Онъ де, такой сякой, изъ-подъ Костромы, или Нижняго, или Владиміра». Да и деревню назоветъ, и пойдутъ волочить волокитой, да съ села-то и родныхъ, и дѣтей, и кумовьевъ всѣхъ притянутъ и запутаютъ… И своимъ грѣхомъ безвинныхъ загубишь. А вотъ зовись-ка Бѣлоусъ, Орелка, Клинъ, Чупро, Беркутъ, Соврасъ, альбо еще какъ желаетъ атаманъ, либо молодцы. Попался! «Какъ звать?» «Беркутъ!» «А имя во святомъ крещеньи?» — «Запамятовалъ!» — «А откуда родомъ?» — «Не упомню. Малъ-малешенекъ, глупъ-глупешенекъ, середь поля остался и отца съ матерью не упомню, а взятъ былъ разбойниками и обученъ ихъ дѣлу…» Вотъ тутъ волокита и ищи-свищи твоихъ сродственниковъ. Помается да такъ тебя, Бѣлоуса или Орелку, и пропишетъ, да такъ съ этимъ прозвищемъ и острогъ, и кнутъ, и Сибирь, и все пройдетъ. Никому не въ укоръ, никому не въ безчестье и своимъ не на горе и бѣды. Такъ-то вотъ, сказываютъ, одинъ палачъ одного добра молодца острожнаго, прозвищемъ Шестерика, заглазно нахвастался и напросился воеводѣ — шестерить. Руки, ноги и башку пополамъ рубить. Воевода дозволилъ. Ань глядь, Шестерикъ-то — его же палачевъ бѣглый сынъ, котораго онъ семь годовъ искалъ, надрывался да плакался… Вотъ и шестери сына родного — не будешь хвастать.

Дѣдушка Бѣлоусъ именемъ былъ Трифонъ, по прозвищу Сусликовъ, съ вотчины боярина князя Голицына, изъ-подъ Костромы. Былъ Тришка, парень въ двадцать лѣтъ, молодчина, собой, попался на глаза боярину въ побывку его въ вотчинѣ, и взялъ его князь во дворъ, увезъ въ Москву и нарядилъ казачкомъ.

А былъ его бояринъ Голицынъ первый человѣкъ въ Москвѣ и во всемъ государствѣ. Давно то было… Сколько годовъ тому, дѣдушка Бѣлоусъ помнить не можетъ. Былъ у нихъ въ позапрошлый годъ, проходомъ ко святымъ мѣстамъ — монахъ, грамотѣй и умница. Взяли его молодцы на дорогѣ и привели къ атаману. Опросивъ старца, атаманъ отпустилъ его, да еще покормить велѣлъ. Вотъ разговорился съ нимъ Бѣлоусъ о себѣ, молодыхъ годахъ да о бояринѣ своемъ. Счелъ старецъ года его и сказалъ: «Ну, Бѣлоусъ, тебѣ, поди, девятый десятокъ лѣтъ идетъ. Вѣдь то все было еще при царѣ Ѳеодорѣ, альбо при царевнѣ Софьѣ. Другой тогда вѣкъ былъ, не нашъ. Нынѣ, новый вѣкъ идетъ.»

— Воистину другой вѣкъ то былъ! поминаетъ часто теперь Бѣлоусъ. Другой вѣкъ — люди другіе. Да и годамъ-то счетъ нынѣ невѣрный пошелъ. Антихристовъ счетъ.

Бѣлоусъ хорошо помнилъ, какъ по грѣхамъ людскимъ много мѣсяцевъ года сгинули вдругъ, по сатанинину увѣту. Новый-то годъ всегда приходился объ осень, при теплѣ, послѣ жнитва до молотьбы. А тутъ вдругъ разъ новый годъ пришелъ средь зимы лютой, послѣ Рождества Христова. И пропали цѣлыхъ восемь мѣсяцевъ, будто дьяволъ ихъ укралъ и унесъ. И грѣхъ какой вышелъ. Нынѣ Господь Іисусъ Христосъ въ одномъ году сначала крестится, а потомъ воскресаетъ изъ мертвыхъ и уходитъ на небо, а опосля того, вишь, родится. Послѣ Вознесенья-то!? А прежде перво-на-перво въ году праздновали Рождество Христово, а Вознесенье въ концѣ года. И что было смуты! Кто говорилъ — восемь мѣсяцевъ дьяволъ унесъ, а кто сказывалъ, четыре мѣсяца лишнихъ выпало отъ дьявола. Кумъ Бѣлоуса разорился, отъ того и по міру пошелъ. Впрочемъ, долго еще народъ втихомолку по своему считалъ. А въ скитахъ отцы и старцы по сю пору еще на истинный ладъ счетъ ведутъ. Они сказываютъ: по Божьему счету новый годъ начинается передъ Рождествомъ Богородицы, а нынѣшній счетъ годамъ бусурманскій и отъ сатаниновой пакости въ людей пущенъ, ради ихъ ослѣпленья и пагубы.

Вотъ спасибо тому монаху — Бѣлоусъ и знаетъ теперь, что ему восемь десятковъ лѣтъ уже есть, но, случается, хвастаетъ, что всѣ сто.

Недолго пробылъ парень Трифонъ во двору князя. Захотѣлось ему, на его горе, потѣшиться, побахвалиться. Гордость парня обуяла. Сталъ онъ проситься въ стрѣльцы, ради того, чтобы платье воинское надѣть, да бердышъ въ руки взять, вмѣсто половой щетки, которой въ домѣ князя орудовалъ. Князь далъ свое согласье… Трифонъ вышелъ стрѣлецъ на славу, молодецъ и красавецъ. Разъ, когда онъ стоялъ у теремовъ царевенъ въ Кремлѣ, его сами царевны запримѣтили и пряникъ ему выслали съ дѣвчонкой, полакомиться.

Разумѣется, какъ и всѣ прочіе, попалъ и Трифонъ при царяхъ Иванѣ и Петрѣ въ бунтари, и хоть въ душегубствахъ и озорничествахъ самолично не участвовалъ, но былъ съ другими тутъ же. Какъ дворовый человѣкъ князя Голицына, стоялъ, вѣстимо, горой за царевну Софью Алексѣевну… за нее и пропалъ съ другими. Да еще спасибо: живъ остался. Многому множеству его однокашникамъ стрѣльцамъ головы порубили. Онъ съ малымъ числомъ кнутъ принялъ и вытерпѣлъ и въ Сибирь пошелъ. Но съ пути, ужь за Ураломъ, бѣжалъ, вернулся въ Россію, да на Поволжье. Тутъ, близъ рѣчки Иргиза, нашелъ онъ скиты и пошелъ къ старцамъ въ послушники. Тридцать слишкомъ лѣтъ выжилъ онъ у старцевъ мирно и богобоязно. Справлялъ всякія ихъ дѣла, и всѣ его любили. Но вступила на престолъ царица Лизавета Петровна и былъ приказъ очищать скиты отъ бѣглыхъ… И много народу тогда, настрадалось. Горькую чащу принялъ и Бѣлоусъ. Накрылъ и его воевода съ солдатами и увезъ въ городъ. Три раза бѣгалъ онъ изъ городовъ и изъ міра въ скиты, и три раза разныя команды ворочали его оттуда въ острогъ… Два года выжилъ онъ въ саратовскомъ острогѣ, три года въ Казани, да годъ въ Камышинѣ въ Ямѣ, вмѣстѣ съ лютыми разбойниками. Бѣжалъ въ четвертый разъ изъ неволи и ужь не пошелъ въ монахи скитскіе, а прямо на Волгу, гдѣ живутъ удалы добры молодцы, что къ птицамъ небеснымъ себя приравняли: не сѣемъ де и не жнемъ, а сыты завсегда!

И вотъ, перебывавъ въ разныхъ шайкахъ, попалъ наконецъ старый старичина 80-ти годовъ и въ Устинъ Яръ. А смѣнялъ онъ не по своей волѣ. Погуляетъ какая шайка года три-четыре, смотришь — и разстройство ей. Либо атаманъ взятъ и казненъ, либо молодцы по очереди переведутся, кто какъ сгинетъ, кто отъ пули, кто въ Сибири, кто въ Волгу угодитъ, а то просто разбредется шайка. Прослышутъ, что другой атаманъ завелся и куда удалѣе или тароватѣе, иль богаче живетъ и лучше кормитъ. И уйдутъ къ нему проситься въ службу. Бѣлоусъ и останется ни при чемъ и тоже за ними къ новому хозяину въ батраки. И дѣлаетъ, что укажутъ. Былъ онъ кузнецъ, былъ и въ плотникахъ, другой разъ лапти плелъ на всѣхъ молодцевъ. Теперь вотъ рыболовствуетъ.

— Что завтра будетъ, одинъ Господь небесный про то знаетъ, часто думаетъ и говоритъ Бѣлоусъ. Убьютъ атамана или просто нарѣжутся молодцы на войска или на воеводу — и конецъ! А то проявится другой какой лихой атаманъ, такъ нему уйдутъ отъ нынѣшняго атамана. Онъ къ тому же и атаманитъ на свой ладъ. Чудно. Мудрено у него служить. То звѣря лютѣя, то дѣвка дѣвкой. Угодить на него мудрено. Не убилъ кого — виноватъ, а тамъ убилъ какъ слѣдоваетъ, — тоже виноватъ. Да, атаманъ Устя — загадчикъ.

IV

Собрался уже было Бѣлоусъ домой, побрелъ по берегу, но повстрѣчалъ мужика Ваньку Лысаго или Хрипуна и застрялъ. Изъ всѣхъ жильцовъ Устина Яра дѣдушка больше другихъ любилъ Лысаго. А тутъ еще случился — Лысый, пригорюнясь, идетъ и съ ружьемъ.

— Вона! Ружье! воскликнулъ дѣдъ.

— Да, дѣдушка. Хоре мое… хоре — хорькое!

Ванька Лысый говорилъ такъ хрипло, что не всякій бы сразу его рѣчь разобралъ. За то его и Хрипуномъ прозвали.

— Какое твое горе? удивился Бѣлоусъ и, опустивъ кадушку на землю, положилъ удочки и уставился на Лысаго.

— Куда собрался, Иване?

— Вишь ружье. Ефремычъ далъ по указу атаманову.

— Зачѣмъ?

— Атаманъ, ховоритъ, указалъ тебѣ идтить работать. А то, ховоритъ, даромъ хлѣбъ жрешь.

— Дорогъ имъ хлѣбъ-отъ знать. Все попрекаетъ имъ! проворчалъ Бѣлоусъ.

— Эхъ-ма… Утопился бы вотъ здѣсь, чѣмъ въ хородѣ въ острохѣ сгнить! воскликнулъ Лысый, махнувъ рукой. И, усѣвшись у берега на траву, онъ уныло носъ повѣсилъ. Бѣлоусъ подсѣлъ въ другу и сталъ его разспрашивать:

— Зачѣмъ-же ружье тебѣ дадено?

— Идтить работать.

— Что-жъ тебѣ указано дѣлать?

— На Козій Хонъ идтить.

— Знаю Козій Гонъ. Далече. Часовъ пять, а то и шестъ пройдешь. Тамъ дорога большая. Изъ Саратова проѣзжіе бываютъ.

— Ну, вотъ. То-то… затѣмъ и нарядили.

— Подсидѣть кого… вздохнулъ Бѣлоусъ.

— Подсидѣть.

— И ухлопать?

— Вѣстимо ухлопать. А то глядѣть что-ль?

— Ну что-жь. Стрѣлять ты изъ самопала гораздъ?

— Хораздъ не хораздъ, а обучился. Надысь халку убилъ на плетнѣ! схвастнулъ Ванька Лысый.

— Человѣка еще того легче. Чего же ты горюешь.

— Харюю… Въ хородъ въ острохъ попадешь. Тамъ на дорохѣ и солдаты ходятъ. Помилуй Богъ, нарвешься на нихъ.

— Зачѣмъ!

— Зачѣмъ? Вѣстимо ненарокомъ.

— Небось, вымолвилъ Бѣлоусъ, смѣясь.

— Чего, небось? Иди вотъ замѣсто меня, коли хорячъ, да храберъ! озлился вдругъ Лысый.

Бѣлоусъ сталъ толково успокаивать и обнадеживать Лысаго, что ничего съ нимъ не приключится худого. Лысый слушалъ, трясъ головой и наконецъ воскликнулъ:

— А вотъ хдѣ Петрынь? Хдѣ эсаулъ Орликъ? Хдѣ Ванька Черный? — всѣ они ужь въ острохѣ.

— Кто сказалъ?

— Никто не сказалъ. Я ховорю.

— Ну и врешь. Всѣ они цѣлы и невредимы. Свои дѣла справятъ и, гляди, во свояси будутъ. Я, братъ Иване, вѣрно знаю. Я на своемъ вѣку-то много видовъ видалъ. Не тѣ порядки, чтобы намъ какихъ бѣдъ ждать. Вотъ черезъ годъ, другой — не знаю и увѣрять не стану.

— А батька Петрыня ухораздилъ подъ топоръ. Холову отрубили!..

— То иное дѣло, Иване. Ты не знаешь, тебя тутъ не было еще тогда. А я все дѣло знаю. И дѣло это — темное дѣло. Во какое темное. Грѣшное, скажу, дѣло. Срамота и грѣхъ всѣмъ намъ. Грѣшное. Да.

— Хрѣшное. По что такъ?

— Срамота. Продали его молодцы наши, шепнулъ старикъ.

— Почему продали! Кому? изумился Лысый.

— Боязно мнѣ это говорить тебѣ, Иване, ты сболтнешь съ-дуру. А меня атаманъ заѣстъ, а то и изведетъ.

— Зачѣмъ я буду болтать. Ховори, небось…

— Ну ужь скажу. Батька Петрыня, Тарасъ, подъ топоръ угодилъ не зря. Его выдали. И это дѣло атаманскихъ рукъ. Тутъ Устя на душу грѣхъ взялъ. Когда, года два почитай, атаманъ Шило былъ убитъ подъ Камышиномъ, Тарасъ, какъ водится по его эсаулову званью, сталъ атаманомъ въ его мѣсто. А тутъ присталъ къ намъ парень Устя.

— Атаманъ? спросилъ Лысый.

— Нонѣшній. Ну, да… Вотъ присталъ это Устя. Парень чахлый такой, малосильный, худой. Словно не мужикъ, а дѣвка. Но съ лица красавецъ, глазища какъ у чорта горятъ, голосомъ ласковый, ухватками что тебѣ бѣсъ. Такъ вотъ въ душу и наровитъ тебѣ вползти. Ты не гляди — теперь онъ каковъ. Теперь осмѣлѣлъ, всѣхъ подъ себя подобралъ. А тогда онъ тише воды, ниже травы былъ. Правда, все будто горевалъ, не смѣялся, вина въ ротъ не бралъ, да и теперь не беретъ. На дуванѣ тожь бывало себѣ свою часть не бралъ.

— Что-жь такъ. Дуванъ на всѣхъ поровну.

— Ну не бралъ. Раздѣлятъ все промежь себя Тарасъ съ молодцами. А Устѣ ничего не надо. Вздыхаетъ, сидитъ, да горюетъ.

— А отчего онъ хоревалъ?

— Кто-жь его знаетъ. Много душъ можетъ загубилъ, прежде чѣмъ въ бѣгахъ быть. Почемъ знать! Да нѣтъ, гдѣ ему? Онъ малосильный. А такъ, стало быть, горе какое, а дикому не сказывается.

— Я слышалъ, онъ изъ дворянъ? замѣтилъ Лысый.

— Ни. Враки. Видалъ я и дворянъ не мало.

— А съ лица, да руки тожъ: хладкія да бѣлыя…

— Кто его знаетъ. Нѣтъ. Кто онъ и откуда и почему въ разбойныя дѣла пошелъ, — никому не вѣдомо, Иване.

— Ефремычъ, поди, знаетъ.

— Никто, тебѣ говорю, не знаетъ. Какъ было все сокрыто, такъ и теперь.

— Ну, Однозуба знаетъ…

— Да ты помалкивай и слушай. Я тебѣ про Тараса скажу.

— Ну, довори.

— Вотъ, значитъ, явился незнакомый это человѣкъ, ничего про себя не говоритъ, съ виду красавецъ парень, глазища страстъ, но безбородый, лядащій, худъ и малъ-малешенекъ, будто вотъ красная дѣвица. Явился тотъ незнаемый парень и присталъ къ шайкѣ Тараса.

— Это кто такой?

— О чортъ, дуракъ! Да Устя же! Атаманъ! взбѣсился дѣдъ. Про кого же я сказываю?

— Ну, ну… повинился Лысый. Я значитъ… того…

— Тарасъ его, стало, взялъ. Обходился съ нимъ ласково. — Съ Петрынемъ они — что тебѣ братья родные. Тарасъ держалъ у себя его, въ походы мало бралъ, что и Петрыня, будто ровно обоихъ берегъ. Но вотъ разъ, подъ Дубойкой, какъ наскочили наши брать да разорять расшиву на рѣкѣ, да нарвались на многолюдство и горячая драка завязалась у молодцовъ съ купецкими батраками — Устю кто-то и съѣздилъ шашкой по головѣ. Рубецъ и до сю пору видать. Видѣлъ небось?

— Рубецъ? Видѣлъ. Не здорово. Такъ малость самая прочиркнуто по лбу.

— Вотъ какъ его поранили тогда, Тарасъ за нимъ ходилъ, какъ нянька, либо мать родная. Онъ лежалъ, а опосля все дома сидѣлъ, покуда не прошло совсѣмъ; а Тарасъ отъ него не отходилъ. И вотъ тутъ темное дѣло вышло. Собрался Устя въ Астрахань къ знахарю, вишь, башку показать. Съ нимъ Петрынь! А за ними увяжися и атаманъ Тарасъ. Мы сидимъ, ждемъ, а ихъ нѣту… Мѣсяцъ, все нѣту… Пріуныли молодцы. А тамъ пріѣхали Устя съ Петрынемъ и говорятъ: Тарасъ нарѣзался на начальство, взятъ, а намъ бѣжать велѣлъ. Прошелъ мѣсяцъ, другой, узнаемъ мы, Тарасу голову отрубили. А у насъ атаманомъ объявился ужь не сынъ его, а Устя. Понялъ?

— Понялъ, отозвался Лысый и закачалъ головой.

— А понялъ какъ Тарасъ въ острогъ и подъ топоръ потомъ угодилъ? воскликнулъ Бѣлоусъ.

— Понялъ.

— Анъ врешь Не понялъ. Потому, это дѣло по сю пору никто еще не разобралъ. Тарасъ былъ не дурень какой. А его, Иване, Устя съ роднымъ сыномъ — продали. Съ головой выдали воеводѣ. Во свидѣтеляхъ были на его разбойныя дѣла и душегубства. А загубивъ — вернулись, и Устя атаманомъ самъ, сталъ. Ему ничего еще, а Петрыню на томъ свѣтѣ за отца будетъ не гоже.

— Да, не гоже. Отецъ вѣдь, родитель.

— Такъ вотъ ты, Иване, въ примѣръ Тараса себѣ и не ставь. Его продали. Да еще родной сынъ! заключилъ рѣчь Бѣлоусъ и поднялся. Прости. Я запоздалъ. Заругаютъ. Старикъ взялъ кадушку съ рыбой и удочки и тихо побрелъ въ поселокъ. Ванька Лысый съ ружьемъ двинулся далѣе, но зашагалъ медленно и все охалъ да вздыхалъ, да головой трясъ.

V

Среди приволья, но и глуши дикаго края, за тридцать и сорокъ верстъ отъ всякаго жилья, только и былъ одинъ этотъ поселокъ или «притонъ», какъ сказываютъ добрые люди про житье всякой вольницы, «сволоки» со всѣхъ краевъ матушки Руси. Поселокъ этотъ звался по имени атамана: Устинъ Вражекъ или Яръ. Прежде звали это мѣсто Стенькинъ Яръ за то, что любилъ здѣсь отдыхать и подолгу сиживать таборомъ, въ лѣтніе мѣсяцы самъ Стенька Разинъ со своими молодцами. Въ этомъ самомъ мѣстѣ, сказываютъ, въ пучинѣ рѣки бурливой утопилъ онъ свою любезную, красавицу, персидскую княжну родомъ. И этимъ возблагодарилъ, якобы отъ себя, матушку Волгу за все, что она дала казны золота да серебра.

— На, молъ, матушка, ничего я для тебя не жалѣю!..

Вотъ уже съ годъ, что проявился этотъ новый лихой атаманъ, именемъ Устя, сначала скитальничалъ съ ребятами своими и жилъ, гдѣ случится, а теперь поселкомъ цѣлымъ примостились его молодцы по Яру межъ трехъ горъ, около древней развалины. Мѣсто прозвалось уже само собой по имени атамана. Да на долго-ли? Добѣжали уже вѣсточки объ шайкѣ атамана Усти и въ Саратовъ, и въ Камышинъ. Сначала концы хоронили, какъ слѣдъ былъ, да откупались отъ вора воеводы. А нынѣ посмѣлѣли, концовъ не хоронятъ, да и воевода въ Саратовъ другой присланъ съ Москвы, откупа не беретъ, хоть Устя и засылалъ не разъ въ воеводское правленье по сту и болѣе рублей.

Прежде Устины молодцы за хлѣбопашцевъ выдаваемы были воеводой своему начальству въ округѣ, а нынѣ новый воевода смѣется и сказываетъ:

— Знаемъ мы какой они хлѣбъ сѣютъ и жнутъ. Тотъ, что мимоѣздомъ подъ руку имъ попадается.

Хаты, избушки, да хибарки Устинова Яра разбросались середи зелени, кустовъ и деревъ. Поселокъ не вытянулся въ рядъ, какъ на Руси православные живутъ, костромичи, туляки или иные какіе. Здѣсь слободы иль улицы нѣтъ. Кто гдѣ примостился, тамъ и спрятался: либо въ чащѣ ельника, либо на пригоркѣ, либо на самомъ пескѣ у берега. А кто залѣзъ выше всѣхъ и со двора его сотня-другая шаговъ подъему.

Строенье тоже плохое; не на долгій, а на короткій вѣкъ кладено и лажено было. Вѣдь не нынѣ-завтра, надо собираться, придется и тягу дать съ насиженнаго мѣста на новыя мѣста, гдѣ поглуше, иль гдѣ начальство сговорчивѣе, гдѣ войску царскаго меньше.

Около иныхъ хатъ есть и огороды. Гдѣ баба есть, тамъ непремѣнно огородъ. Но большая половина молодцовъ холостая, не только женъ, но и любезныхъ нѣтъ. Да и атаманъ къ тому же этого не любитъ. Можно бы сейчасъ въ округѣ скрасть дюжины двѣ красныхъ дѣвокъ и зажить по-христіански, сѣмейно и любовно. Да атаманъ Устя не любитъ этого. Чуденъ онъ. Дѣтей, малыхъ ребятъ любитъ, завсегда ласкаетъ и сластями кормитъ. Махонькихъ чужихъ младенчиковъ на рукахъ няньчитъ, а красныхъ дѣвицъ духу слышать будто не можетъ. Завелась одна такая, ворованная изъ Сенгилея, у молодца Ивана Чернаго, такъ атаманъ велѣлъ прогнать, а то утопить пообѣщался.

Однако въ нѣкоторыхъ хатахъ есть бабы, есть и молодухи и малыя ребята. Кто съ семьей своей пришелъ въ шайку, бѣжавъ изъ города, или изъ села какого, атаманъ запрета не кладетъ. Дочка при отцѣ — иное дѣло.

Самъ атаманъ живетъ хорошо. Хата у него не простая. Онъ въ каменномъ домѣ, будто въ городѣ. Такъ приладилъ онъ себѣ въ развалинѣ жилье, что диво. Половина, что разрушена отъ времени, такъ и осталась, а другую, что еще стояла, поправили, окна да двери приладили и вышло у атамана три горницы. Ни дать, ни взять, Правленье городское какое, или Земскій Судъ, или домъ господскій.

Стѣны бѣлыя, потолки высокіе, окна широкія. Свѣтлицы вышли — хоть самому воеводѣ жить въ нихъ, а не атаману разбойниковъ.

Вокругъ дома подъ окошками и у крылечка, всякая лѣтняя забава — горохъ да бобы, арбузы да тыквы, подсолнухи высокіе, двѣ большія яблони, что сами ужь здѣсь выросли или еще отъ старыхъ временъ остались. Можетъ и впрямь когда тутъ монастырь былъ: пустынники насадили.

У атамана мордовка старая, да злющая, именемъ Ордунья, прозвищемъ Однозуба — все хозяйство ведетъ и обѣдъ стряпаетъ. Она и огородъ и бахчи развела на диво, она и въ горницахъ всему хозяйка. Бываетъ и на атамана наскочитъ со зла и крикнетъ, но атаманъ Устя ей не перечитъ. Она ругается, а онъ смѣется.

По дѣламъ атаманскимъ у Усти въ помощь есть молодецъ Орликъ или Орелка, да онъ все въ разъѣздахъ да въ розыскахъ. А во дворѣ всегда при Устѣ старикъ Ефремычъ, прозвищемъ «князь», изъ солдатъ Пандурскихъ. Ефремычъ на мѣсто якобы эсаула помощника, если надо что кому приказать, взыскать, прослать куда. Онъ же и грамоту знаетъ, одинъ на весь поселокъ.

Если надо кому атамана просить о чемъ, разжалобить — то берися за Ефремыча. Ордунья много можетъ, да она злючая и дура и атаманскихъ разбойныхъ дѣловъ не понимаетъ. А Ефремычъ добрая душа и умница. Его смажешь ласковымъ словомъ, онъ и у атамана словечко замолвитъ, а когда захочетъ, все подѣлаетъ.

Только на «Однозубу» свою да на «Князя» атаманъ и не гнѣвается никогда. Они всегда правы. Правда, что они и свое дѣло знаютъ, и все въ порядкѣ содержутъ. Мордовка горницы и огороды вѣдаетъ, а бывшій Пандурскій капралъ всѣ дѣла по разбойной части ведетъ и по взыску съ виноватыхъ. У него и хранится все на замкѣ: и казна, и порохъ, и свинецъ — самое первое и нужное. Кому что нужно! Деньги всѣмъ нужны. Но для Усти и его молодцовъ порохъ да свинецъ дороже денегъ. Съ ними и денегъ добудешь. А съ одними деньгами да безъ пороху — съ голоду помрешь. Прежде, бывало, топоръ, сабля, ножъ вострый. И довольно молодцу. А нынѣ времена пошли хитрыя. Ѣдетъ купецъ съ товаромъ обозомъ или въ телѣгѣ, или на бѣлянѣ по Волгѣ и беретъ, подлецъ, про запасъ себѣ на дорогу — ружье или пистоль турецкую. Ты на него сунешься, по глупому, съ ножомъ, а онъ тебя по своему, по умному, шаговъ за десять подпуститъ, а то и издалеча… да изъ пистоли своей и ухлопаетъ. Разъ — и готово! Вотъ и приходится молодцамъ тоже заводить ружья да пистоли. И такъ набаловался народъ, что съ одними топорами да ножами иной разъ хоть и не зови ихъ работать. Нейдутъ. Подавай самопалы заморскіе, свинцу на пули.

Ефремычъ ведетъ счетъ всему. И куда ужъ онъ скупъ на свинецъ. Дастъ малость самую, и коли на десятокъ пуль ни одной головы молодецъ не прострѣлилъ — онъ грозитъ самого его застрѣлить. Но это только ради порядка, а то добрая душа. Мухи самъ не тронетъ. Зайцевъ даже не бьетъ, жалѣючи. — Всякое дыханіе да хвалитъ Господа, говоритъ.

Народъ живетъ въ Устиномъ Ярѣ — всякій, со всего міра сгонъ, со всѣхъ сторонъ «сволока». И недѣли не пройдетъ, чтобы новый молодецъ не проявился проситься въ шайку. Народъ въ поселкѣ: и русскіе, и хохлы, и татары есть, и незнаемые… Есть цыганъ, есть молдаванъ, одинъ сказался кипрусомъ. Изъ себя черный, будто сажей вымазанъ. Другой есть совсѣмъ желтый, и волоса и глаза желтые. Сказался изъ такого мѣста, что либо вретъ, либо одинъ Господь Богъ знаетъ, гдѣ такое. Болтаетъ по-россійски плохо, но понять все можно. Сказываетъ этотъ желтый, что тамъ у нихъ, на сторонѣ его, житье хорошее, земли мало, все пруди да заводи, хлѣбъ не растетъ, а жрутъ что попало. И ужъ скучаетъ бѣдняга по родной сторонѣ. Ушелъ бы, говоритъ, да далече, да и не можно. Какъ придетъ домой, его сейчасъ на веревкѣ затянутъ до смерти, потому что головы рубить по ихнему грѣхъ. Питеръ знаетъ, былъ… Изъ него бѣжалъ на Волгу. Либо тоже ограбилъ кого, либо убилъ, хоть и желтый…

Есть въ Ярѣ и казаки — съ Дону и съ Яика, есть и кубанцы. Немало и татарвы всякой, но татарва эта совсѣмъ иная. Мордва, калмыки, башкиры и чуваши въ разбойныхъ дѣлахъ народъ плохой, малодушный и глупый. Украсть что, поджечь, скотъ угнать, бабу ухлопать — это ихъ дѣло. Но биться люто не только съ командой, а хоть бы даже съ мужиками — не ихъ дѣло.

Пистолей и ружей всѣ боятся до-смерти. Какъ не увѣщай ихъ, что пуля безвреднѣе топора — не вѣрятъ. Съ пятью пулями въ нутрѣ люди на Волгѣ живали. А отъ пяти здоровыхъ маховъ топоромъ еще никто живъ не оставался. Но татарва эта на ножъ и топоръ лѣзетъ съ опаской, а коли пальнуть по нимъ хоть дробью или свинчаткой рубленой — такъ и разсыпятся, какъ горохъ. А тамъ трое сутокъ, а то и болѣе, все себя, ходятъ, щупаютъ вездѣ,- нѣтъ-ли гдѣ пораненія, не застряла-ли гдѣ свинчатка. Трусъ народъ, и толку отъ него мало для шайки.

Но есть и татарва другая: киргизы и крымцы. Эти молодцы. Киргизъ лютъ, а крымецъ горячъ. Эти всегда впереди, и ихъ не только ружьемъ, — пушкой не испугаешь. Киргизъ къ тому-жъ хорошъ тѣмъ, что, почитай, не ѣстъ ничего. Чѣмъ сытъ — удивительно. Крымецъ тоже не обжора, но одна бѣда — лѣнивъ и все съ трубкой. Лежать любитъ середь дня и, покуривая, въ небо смотрѣть. А чего тамъ смотрѣть — нѣтъ ничего. Повадка такая глупая.

Пуще всѣхъ не охота въ шайку принимать калмыковъ — ѣдятъ за пятерыхъ, глотаютъ что ни попади подъ руку, и спать тоже горазды. Не разбуди — самъ не проснется. А работать можетъ только изъ-подъ кнута. За то же ихъ и бьютъ, какъ собакъ непоходя. Киргиза и крымца не тронь: ему плюха и та обидна. Пуще русскаго человѣка православнаго на побои обижаются, а вытяни кнутомъ — остервенится и рѣзаться полѣзетъ. Такой нравъ чудной. Первые молодцы въ Устиномъ Ярѣ — все тѣ же казаки. Есть не хуже ихъ русскіе мужички: тверитяне, костромичи, новгородцы, рязанцы, вологжане… но молодцовъ изъ нихъ по одному на десятокъ. Больше все народъ степенный, добрый и богобоязненный. На разбой — охоты въ нихъ мало. А такъ, Бога прогнѣвали, очутились въ бѣгахъ, попали въ разбойнички… Ну, и полѣзай въ кузовъ, коли груздемъ сказался. Атаманъ кормитъ, ну и служи. А то душегубить кому охота? Вѣдь на томъ свѣтѣ тоже спросится. Вѣстимо подъ старость, коли цѣлъ и невредимъ проживешь, надо въ скитъ итти, покаяться и замолить грѣхи свои.

Въ шайкѣ молодцы разныхъ народовъ, и разныхъ лѣтъ, и разнаго нраву. Всѣ перепутались и живутъ согласно. На дѣлежѣ или дуванѣ всего, что добыли, ссоръ не бываетъ. Но въ шайкѣ всегда всѣ молодцы на два покроя и разной повадки въ разбоѣ, русскій ли, татаринъ ли, все равно. И причина тому, какъ попалъ онъ въ бѣга, да на Волгу. Коли по неправдѣ и утѣсненію помѣщика, отъ обиды судьи, или просто отъ рекрутчины, или со страховъ какихъ бѣжалъ, то онъ — одинъ человѣкъ! Коли загубилъ кого тамъ у себя, убилъ, зарѣзалъ и отъ отвѣта бѣжалъ — другой человѣкъ. Онъ крови отвѣдалъ будто и остервенился. И чудно! Душегубствомъ своимъ по Волгѣ похваляется и радъ приврать, какъ мужика ухлопалъ, какъ купца убилъ, прикащика иль батрака зарѣзалъ, какъ подъячаго какого замучилъ до смерти… Первое дѣло похвастать предъ сотоварищами на роздыхѣ иль за обѣдомъ. Но про то первое свое дѣло, изъ-за котораго бѣжалъ, молчитъ. Разъ скажетъ кому, атаману иль пріятелю, и то не весело, безъ шутокъ, да прибаутокъ. Про то дѣло поминать не любитъ, будто оно его, «свое»… А здѣсь на Волгѣ — это не его дѣла — «чужія», атаманскія.

Бываетъ, живетъ въ шайкѣ молодецъ годъ, два, три и никому не сказывается, почему бѣжалъ и въ разбой попалъ. — Грѣхъ такой былъ! говоритъ. Загубилъ душу одну. А кого убилъ онъ, за что. Не охота говорить. То тягостью душевною легло на сердцѣ… А вотъ лихое смертоубивство, вмѣстѣ съ молодцами купца какого проѣзжаго — это иное дѣло. Весело и помянуть, не терпится и прибауткой смазать, чтобы смѣшнѣе да веселѣе показалось.

Если вотъ въ острогѣ посидѣлъ — иное дѣло. Послѣ острога народъ приходитъ — безбожникъ и, почитай, гораздо отчаяннѣе и злѣе, чѣмъ коренной волжскій разбойникъ, что и въ городахъ-то никогда и по близости не бывалъ. Острожникъ, каторжникъ, сибирный, клейменый, съ рваными ноздрями, иль съ урѣзаннымъ ухомъ, или пестрый отъ кнута и плетей — куда хуже молодца, что на Поволжьи выросъ и еще мальчуганомъ съ тятькой въ разбойники ходилъ. Этому ты, коли подвернулся подъ руку, подай наживу, денегъ, шубу, перстенекъ для зазнобушки, а самъ, — коли что — Богъ съ тобой. Иди, разживайся и опять милости просимъ, мимо насъ наѣзжай. Опять дай побаловаться.

Клейменый да сибирный ограбитъ, но душу никогда не отпуститъ на покаяніе. А коли ничего не нашелъ на проѣзжемъ поживиться, еще лютѣе да злодѣстѣе ухлопаетъ. Не попадайся треклятый съ пустыми руками.

Молодцы-удальцы, уроженцы Поволожья, народъ все балагуръ, затѣйникъ и именуетъ себя: вольные ратнички!.. божьи служивые! птицы небесныя! подорожная команда! Ихъ забота — сыту быть, ихъ завѣтъ — удалу быть. Имъ любо на вольной волюшкѣ съ пѣснями гулять, любезныхъ имѣть.

Сибирный и острожный народъ — удали той и не смыслитъ, пѣсней не любитъ, зазнобы не заводитъ. У него застряла злоба на все. Его на родимую сторону тянетъ, гдѣ можетъ жена и дѣти остались… А туда нельзя! Во вѣки и аминь — нельзя!..

— Ну, такъ не подвертывайся же здѣсь никто подъ руку… Что мнѣ проѣзжій, что баба глупая или дѣвка неповинная. Самаго младенца съ ангельской душенькой ножомъ порѣжу безъ оглядки.

VI

Смеркалось… Весь поселокъ Устинъ Яръ притихъ и, казалось, будто уже спитъ или вымеръ. Хоть жилье это и притонъ, и разбойное гнѣздо, а зачастую здѣсь бывало тихо и отчасти безлюдно. Болѣе половины обитателей бывали почти всегда въ отсутствіи по окрестности, по селамъ и весямъ, а то и въ городахъ. Каждый справлялъ какое-либо дѣло или порученіе, а то просто посылался на добычу. По дворамъ виднѣлись только хворые, старые, да бабы и ребята или ненадолго вернувшіеся молодцы послѣ исполненія указаннаго атаманомъ урока. Дѣла эти или уроки были правильно распредѣлены.

Одни всегда ходили на охоту и доставляли дичь, какъ Бѣлоусъ рыбу, другіе посылались исключительно по деревнямъ угонять скотъ, красть лошадей, такъ какъ для этого требовалась особая снаровка, умѣнье и удаль, и на это посылались самые отборные молодцы, конокрады по ремеслу.

Наконецъ разбойничать по дорогамъ, т. е. нападать на проѣзжихъ, грабить и, если нужно, убивать, — было исключительнымъ занятіемъ двухъ десятковъ молодцовъ, именуемыхъ «сибирными», т. е. изъ тѣхъ, что побывали уже въ каторгѣ и, ожесточенные вполнѣ, шли на убійство какъ на охоту. Кромѣ того, для всѣхъ мирныхъ дѣлъ, ходатайствъ и порученій въ городѣ, требовавшихъ ловкости, пронырства и знанія многихъ «ходовъ», имѣлось два, три человѣка изъ болѣе казистыхъ на видъ, умныхъ и грамотныхъ.

Вслѣдствіе постояннаго отсутствія большинства молодцовъ изъ Яра и середи дня въ поселкѣ бывало не очень оживленно, а въ сумерки, когда наступалъ часъ ужина, становилось совсѣмъ тихо.

У развалины, часть которой была подновлена и прилажена подъ жилище атамана, было всегда тихо. Изрѣдка только мордовка Ордунья кропоталась и бранилась визгливо съ кѣмъ нибудь изъ пришедшихъ къ атаману.

Солнце давно зашло… Алѣвшій западъ сталъ темнѣть, лѣтняя теплая и темная ночь все болѣе окутывала мглой весь Яръ и бугоръ, на которомъ стояли на половину разрушенныя, будто рваныя стѣны прежней монашеской обители или прежней сторожевой крѣпостцы. Наконецъ въ одномъ изъ окошекъ поближе къ высокой башнѣ, со сбитой будто ядрами верхушкой, — засвѣтился огонекъ. Это была горница атамана, гдѣ онъ проводилъ цѣлые дни за какимъ-либо занятіемъ. Но чѣмъ занимался Устя отъ зари до зари, скромно, неслышно, будто втайнѣ отъ всѣхъ, — никто изъ шайки не зналъ. Предполагать, что атаманъ спитъ по цѣлымъ днямъ, было нельзя, такъ какъ всякій являвшійся къ нему тотчасъ допускался въ первую горницу, загроможденную рядами награбленнаго товара, и хозяинъ тотчасъ выходилъ всегда сумрачный, неразговорчивый, но бодрый, не съ просонья, а будто оторвавшись отъ дѣла какого.

Горница, гдѣ засвѣтился теперь огонекъ, была просторная, съ ярко бѣлыми стѣнами, недавно вымазанными глиной, и деревянными скамьями вдоль стѣнъ. Въ одномъ углу стоялъ близъ окна столъ, а возлѣ него шкафъ, гдѣ лежало кой-какое платье и бѣлье. Рядомъ на гвоздѣ армякъ синій съ мѣдными пуговицами, красный кушакъ и круглая шапочка, грешневикомъ, обмотанная цвѣтными тесемками и шнурками… На стѣнѣ противъ оконъ висѣло самое разнообразное оружіе: турецкіе пистолеты, ружья всѣхъ калибровъ, сабли, кинжалы и ножы, два отточенныхъ бердыша и даже большой калмыцкій лукъ съ упругой тетивой изъ бычачьей жилы ярко кроваваго цвѣта, а рядомъ съ лукомъ — сайдакъ со стрѣлами. Отдѣльно отъ всего оружія — ради почета — висѣлъ на стѣнѣ мушкетонъ съ красивой рѣзьбой и перламутровой отдѣлкой по ложу изъ орѣха.

Для широкаго дула этого заморскаго мушкетона отливалъ себѣ самъ атаманъ особенныя огромныя пули. Этотъ мушкетонъ былъ любимымъ оружіемъ хозяина и онъ почти не отлучался со двора, не закинувъ его за спину. Вдобавокъ это былъ подарокъ прежняго атамана шайки, стараго Тараса, который кончилъ жизнь странно и загадочно… Этотъ мушкетонъ достался Тарасу послѣ офицера, начальника команды, посланной изъ Саратова на поимку его шайки.

Офицеръ былъ убитъ, команда частью разбѣжалась, частью была перебита, а все оружіе досталось въ пользу разбойниковъ. Въ другомъ углу горницы стояла деревянная кровать, покрытая пестрымъ одѣяломъ, съ красивыми красными расшивками, работы трехъ мордовокъ и въ томъ числѣ старой Ордуньи.

Въ правомъ углу чернѣлись три старинные образа, изъ которыхъ одинъ, большой складень, изображалъ страшный судъ.

У стола, гдѣ горѣла сальная свѣча, сидѣлъ, опершись на оба локтя, очень молодой малый, въ бѣлой съ вышивкой рубахѣ, пестрыхъ шароварахъ и высокихъ смазныхъ сапогахъ. Но поверхъ рубахи была надѣта черная, суконная куртка безрукавка, вся расшитая шелками и обшитая позументомъ, а среди мелкаго узора на плечахъ и на спинѣ сіяли вытканныя золотомъ турецкія буквы вязью.

Передъ молодцомъ лежала большая книга, сильно почернѣвшая и ветхая. Указкой въ правой рукѣ онъ медленно велъ по строчкамъ и, читая про себя, разбиралъ очевидно съ трудомъ каждое слово. Иногда онъ произносилъ слова вслухъ шопотомъ или громко, но вопросительно, какъ бы не увѣренный въ точности прочитаннаго и произнесеннаго… Книга мелкой церковной печати былъ псалтирь, переплетенный вмѣстѣ съ другой книгой, озаглавленной: «Столбъ Вѣры».

— Хитонъ… произнесъ молодой малый и промолчалъ… Не-ле-лѣ-піе… медленно разобралъ онъ затѣмъ и снова пріостановился…

Прошло нѣсколько мгновеній и онъ снова выговорилъ вслухъ, громко, но уже не вопросительно… «Яко тать и разбойникъ!»… Голосъ его, свѣжій, мягкій, отчасти пѣвучій, прозвучалъ съ оттѣнкомъ чувства.

Онъ пересталъ водить указкой по строчкамъ и, глядя мимо книги на столъ, гдѣ лежали щипцы для снимки нагара со свѣчи, онъ, очевидно, задумался вдругъ невольно и безсознательно.

Послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія онъ снова едва слышнымъ шепотомъ произнесъ:

— Яко тать и разбойникъ!.. Да! Слуги дьявола на землѣ. Лютые, нераскаянные грѣшники! Жизнь-то недолга. А послѣ-то… Послѣ,- гіенна огненная!!.. И онъ вдругъ глубоко вздохнулъ и отъ своего же вздоха будто пришелъ въ себя… Онъ провелъ небольшой бѣлой рукой по глазамъ и по лицу нѣсколько разъ, будто отгоняя отъ себя неотвязныя, одолѣвшія думы…

Наконецъ молодой малый отвернулся отъ книги, сѣлъ бокомъ къ столу и, опершись на него локтемъ, положилъ щеку на кулакъ.

Атаманъ Устя — кому казался красавцемъ, а кому, напротивъ того, гораздо неказистъ, непригожъ и даже совсѣмъ непонутру. Все-таки атаманъ равно дивилъ всякаго человѣка на первый взглядъ своимъ чуднымъ видомъ, лицомъ, ростомъ и складомъ. Словно не мужчиной казался онъ по виду, а будто еще парень, лѣтъ много восемнадцати. Зато съ лица будто старъ, иль ужъ больно зло это лицо и на старое смахиваетъ.

Скорѣе сухопарый и худой, чѣмъ плотный, Устя казался еще невыросшимъ и несложившимся вполнѣ мужчиной. Но плечи, сравнительно съ ростомъ, были довольно широки, грудь высокая, ростъ для молодца средній. За то ноги малы, руки тоже малы и бѣлы, будто у барича. Голова тоже небольшая, черная, хоть коротко острижена, а кудрявая, такъ что вся будто въ мерлушкѣ черной, барашка курчаваго.

Если всѣмъ своимъ видомъ малый не походилъ на взрослаго мужчину и еще того меньше на атамана разбойничьей шайки, то ужь лицомъ совсѣмъ смахивалъ на барченка или купчика какого изъ города. Только бы не брови!..

Было бы молодое и чистое лицо Усти слегка загорѣлое, пожалуй совсѣмъ обыкновенное, годное и для всякаго парня, еслибы только не чудный ротъ, да не чудныя брови. Этотъ ротъ и эти брови были не простые, обыкновенные, а бросались въ глаза каждому сразу. Они даже будто не ладили между собой, будто вѣкъ спорили. Ротъ добрый, годный и для сердечнаго парня и пожалуй даже хоть для смѣхуньи-дѣвицы… А брови нехорошія, будто злыя, прямо подъ-стать не только парню, а «сибирному» душегубу лютому, каторжному.

Маленькій ротъ Усти съ сильно вздернутой вверхъ заячьей губой вѣчно оставлялъ на виду верхній рядъ бѣлыхъ зубовъ и придавалъ лицу его ребячески добродушный видъ. Эта вздернутая верхняя губа, пухлая, розовая, вѣкъ топырилась будто, и торчала — шаловливо, наивно, чуть не глуповато. Небольшой носъ загибался къ ней сильной горбиной, и былъ совсѣмъ, какъ сказывается, орлиный. И вотъ отъ него, надъ узкими, черными, будто миндалемъ вырѣзанными, глазами, смѣлыми и упорными… шли отъ переносицы густыя и тонкія черныя брови, но не облегали глазъ полукружіемъ или дугой, какъ у всѣхъ людей, а расходились прямо и вверхъ. И концы ихъ у висковъ были выше переносицы… Вотъ эти-то брови и не ладили съ дѣтскимъ ртомъ, — а придавали всему лицу что-то злое и дикое, упрямое и отчаянное… Коли за эту заячью, дѣтски-пухлую, да розовую губку и бѣлые зубки парень годился бы въ женихи любой купецкой дочери или барышнѣ, то за брови эти — прямо выбирай его въ атаманы разбойниковъ.

Когда Устя, разгнѣвавшись на кого, прищуритъ свои огневые глаза, черные какъ у цыгана, и сморщитъ брови, то они еще больше опустятся надъ орлинымъ носомъ, а крайніе кончики ихъ, кажетъ, еще больше поднялись… И глянетъ молодой парень разбойнымъ бездушнымъ взглядомъ такъ, что уноси ноги. Того гляди за ножъ схватится и рѣзнетъ, не упредивъ и словечкомъ. И всѣмъ чуднымъ лицомъ этимъ — сдается онъ не человѣкъ, а птица хищная или звѣрь лютый… Или того хуже!.. А что? Да бываетъ грѣхъ на землѣ, что, при рожденьи на свѣтъ Божій младенца, мать, мучаясь, поминаетъ часто врага человѣческаго. И приходитъ онъ къ родильницѣ въ помочь, да на ликѣ новорожденнаго младенца отпечатлѣваетъ свой ликъ, а въ душу его неповинную вдохнетъ «отчаянье» свое сатаниново. Кромѣ того, все лицо Усти кажетъ еще суровѣе изъ-за длиннаго бѣлаго рубца на лбу, отъ виска и до пробора, оставшагося послѣ раны шашкой въ голову. Рубецъ, тонкій и ровный, не безобразитъ его, а будто только придаетъ лицу еще болѣе злой и дикій видъ. И кажетъ атаманъ для кого красавецъ писаный, а для кого — въ бровяхъ этихъ, да въ рубцѣ, сама будто нечистая сила сказывается.

Такъ-ли, иначе-ли, а должно быть за одни эти брови молодой парень двадцати годовъ и попалъ въ атаманы волжскихъ разбойниковъ. Должно быть эти брови на виду у всѣхъ — прямо выдаютъ то, что живо въ немъ самомъ, да заурядъ скрыто отъ глазъ людскихъ. А живы въ немъ: сила несокрушимая духа, сердце каменное, ожесточенное, нравъ указчикъ, — которому не перечь никто! И слово его указъ — а указовъ для ослушника у него только два! По третьему разу виноватому нѣтъ опять указа — а есть смертныя слова: разстрѣлъ или голову долой топоромъ. А бѣжать изъ шайки и не пробуй — свои же молодцы разыщутъ на днѣ морскомъ, подъ страхомъ того же разстрѣла и себѣ, и приведутъ къ атаману на расправу.

VII

Прошло въ тишинѣ много времени. Свѣча сильно нагорѣла и толстый черный фитиль коптилъ и дымилъ. Комната погрузилась въ полутьму. Молодой малый не снималъ нагара. Долго такъ сидѣлъ Устя, не двинувшись и глубоко задумавшись. Наконецъ скрипнули ступени на лѣстницѣ за второй горницей и онъ пришелъ въ себя, повернулся, тотчасъ отворилъ ящикъ стола и взялъ книгу въ руку… Онъ прислушался къ шагамъ по горницѣ и, опустивъ книгу въ ящикъ, быстро затворилъ его, оставшись въ томъ же положеніи у стола; онъ только взялъ щипцы и снялъ нагаръ. Сразу засіяли опять бѣлыя стѣны и яркій свѣтъ разлился по горницѣ. Дверь отворилась и вошелъ слегка сгорбленный старикъ, Ефремычъ, котораго въ шутку звалъ Устя то дворецкимъ своимъ, то деньщикомъ, то дядькой. Для всей шайки отставной капралъ Пандурскаго полка былъ только съ однимъ прозвищемъ: «князь».

— А, это ты? Я тебя не призналъ по шагамъ, сказалъ Устя и, тотчасъ же открывъ ящикъ, снова вынулъ на столъ книгу.

— Не узналъ? Что-жь ноги-то у меня нешто помолодѣли, заворчалъ Ефремычъ. И чего ты прячешься съ книжицей. Плевать тебѣ на всѣхъ. — Нешто тутъ лихъ какой, что грамотѣ захотѣлъ обучиться. Сидѣлъ бы да складывалъ завсегда, хоть при всѣхъ. Чего ихъ таиться? И не ихъ ума это дѣло, да и худа нѣтъ…

— Сказано тебѣ старому сто разовъ! Отстань! добродушно проговорилъ Устя. Чего ты привязываешься тоже какъ Ордунья. Сказалъ тебѣ разъ — не атаманское по мнѣ это дѣло — съ книжкой сидѣть и зазорно молодцамъ будетъ, да срамъ одинъ. Не хочу потому при нихъ складывать! Ну и не стану! И ты про это молчи… А то побью…

— Побьешь? усмѣхнулся Ефремычъ. Вишь какъ?

— Да что-жь, ей Богу, за эдакое разъ бы тебя треснулъ. Не болтай чего не надо.

— А я болталъ? Много я наболталъ по сю пору. Ахъ?… Нут-ко, много…

— Нѣтъ… Я не то…

— Про книжицу вишь не довѣряетъ! отчасти сердился старикъ. — А про другое что, много важнѣющее, много я разболталъ по сю пору. Ась? Въ томъ довѣрился, а за книжицу боишься…

— А все-таки знаютъ которые изъ молодцовъ, глухо и странно выговорилъ Устя.

— Знаютъ? Вѣстимо, да не отъ меня. Знаютъ тѣ, кои еще при Тарасѣ тебя видали въ иномъ видѣ. А то знаютъ, поди, отъ брехунца и негодницы Петруньки, что теперь, небось, въ Саратовѣ сидитъ Іуда, да на насъ показываетъ воеводскимъ крючкамъ, да ярыжкамъ.

— Эка вѣдь хватилъ. Нешто можетъ такое быть! Да и Петрынь не таковъ.

— Не таковъ? Не можетъ быть? Нѣтъ, можетъ!! И такъ еще можетъ, что приключится въ скорости. Да и давай Богъ. Попался бы скорѣе въ чемъ, такъ насъ бы отъ себя всѣхъ и освободилъ, Іуда. Пустили бы въ Волгу съ камнемъ на шеѣ — и аминь! Всѣмъ хорошо, а тебѣ всѣхъ лучше. Перестанетъ приставать съ своей занозой. — А она-то, заноза, его на все и подымаетъ со зловъ.

— Это стало изъ любви да и губить — кого любишь?.. усмѣхнулся Устя.

— А то какъ же. По твоему такого на свѣтѣ не бываетъ, что-ль?

— Ты чего пришелъ-то, нетерпѣливо отозвался Устя.

— Пришелъ, потому что Черный пришелъ.

— А! Ну подавай. Что онъ? Что сказываетъ?

— Я у него ничего не спрашивалъ, такъ онъ ничего и не сказывалъ. Опросилъ я его только на счетъ дѣловъ, какія вершитъ Петрынь въ Камышинѣ.

— Ну что же?

— Вотъ онъ мнѣ и сказалъ, что Петрыньки щенка въ Камышинѣ за все время, что Черный тамъ пробылъ, видомъ не видано и слыхомъ не слыхивано.

Лицо Усти омрачилось.

— Что, гоже? Любо? сердясь прибавилъ Ефремычъ.

— Гдѣ-жь онъ.

— Ефремычъ тебѣ и сказываетъ. Въ Саратовѣ воеводскимъ крючкамъ да ярыжкамъ на всѣхъ насъ…

— Ахъ, полно, Ефремычъ!.. зря сталъ ты лясы точить, будто Ордунья; ужъ коли вдвоемъ вы начнете мнѣ всякіе переплеты плести, да огороды городить, такъ просто отъ васъ хоть бѣги.

Ефремычъ покачалъ головой, махнулъ на атамана рукой и, повернувшись, пошелъ молча въ двери.

— Не стоитъ съ тобой и словъ тратить, проворчалъ онъ, уже въ дверяхъ.

— Пошли Чернаго! крикнулъ Устя.

Ефремычъ, не отвѣчая, скрылся за дверь и крикнулъ: Ванька!

Тотчасъ снова заскрипѣла лѣстница и чрезъ минуту въ сосѣдней горницѣ раздались легкіе шаги и голоса:

— Сюда что-ль выйдетъ…

— Сказывалъ про Петрыньку-то?

— Не повѣрилъ…

Ефремычъ тяжело и медленно спустился по лѣстницѣ, а Устя снова задумчиво сидѣлъ у стола и не двигался.

— Не можетъ такого быть! шепнулъ онъ наконецъ. Онъ слабодушный. Дѣвчонка онъ, а не молодецъ. Лукавъ тоже. Лиса! Но не Іуда предатель. Какъ можно?

И, вспомнивъ объ ожидавшемъ его молодцѣ. Устя спряталъ снова книгу въ столъ и крикнулъ громко.

— Ванька, входи сюда.

Молодой малый вошелъ, поклонился Устѣ и сталъ у самой двери. Малый этотъ былъ отчасти схожъ съ атаманомъ, т. е. средняго роста, черноволосый, недуренъ собой и лѣтъ 23 на видъ. Но очень смуглое отъ природы лицо и странный выговоръ прямо выдавали въ немъ не русское происхожденіе. Его звали Ванька Черный въ отличье отъ мужика Ваньки Лысаго.

— Здравствуй, Черный. Ну, какъ все справилъ? Удачливо.

— Ничего. Какъ все было указано. А вотъ замѣшкался только.

— Да. Не гоже это… отчасти строго выговорилъ Устя. — Вмѣсто недѣли пропадать двѣ…

— Не моя вина, атаманъ! Не виноватъ! Ни Боже мой — не виноватъ, тряхнулъ Ванька Черный головой. Сначала эсаулъ въ городѣ придержалъ. Все со мной вмѣстѣ собирался.

— Ну что Орликъ?

— Да такъ я и ушелъ, онъ ничего не справилъ. Не берутъ въ воеводствѣ отъ него ни алтына, да и шабашъ. Со всѣхъ концовъ подлѣзалъ, говоритъ, ничего не подѣлаешь. Одинъ тамъ есть, старый такой, лѣтъ съ девяносто, писаремъ что-ли. Этотъ бралъ деньги и немного, да эсаулъ сказываетъ, ему дать, что бросить, не стоитъ. Украдетъ! А толку не будетъ. А то на грѣхъ и помретъ. Деньги зря пропадутъ совсѣмъ.

— Плохи твои вѣсти, Черный, проговорилъ Устя задумавшись. — Такъ Орликъ и остался.

— Такъ и остался пробовать еще… Сказывали ему, теща воеводина возьметъ и зятька по своему поведетъ. Баба ражая и ндравъ кипятокъ.

— Теща возьметъ? Теща воеводы?

— Ну, да… Баба, сказывали и мнѣ на базарѣ,- ходокъ такой, что оборони Богъ. На всѣхъ обывателей и господъ въ городѣ и даже въ самомъ острогѣ страховъ напустила. Бьетъ шибко… И всѣхъ бьетъ. Купца Ермошкина, на что горделивъ и денегъ много…

— Ну… Неужто же и его побила она?

— Память отшибла! Лежитъ третью недѣлю. Чего лучше.

— А при мнѣ было… продолжалъ Черный. Дьячка Митрофана повстрѣчала она у соборной площади, сгребла его единымъ разомъ, да и начала возить по луговинѣ. Возила, возила… Кудри-то его такъ по вѣтру и летятъ. Народъ еле оттащилъ ее отъ Митрофана. И то не силкомъ, а обманомъ ее взяли. Крикнули пожаръ… Горитъ то-ись будто около ейнаго дома… Ну отстала и побѣжала къ себѣ.

Устя разсмѣялся.

— Ну, Орликъ-то надежду имѣетъ, что воеводиха возьметъ?

— Не воеводиха, та махонькая и на ладонъ дышетъ, а самая теща эвта… Орликъ сильно уповаетъ… Указалъ только тебѣ доложить, что коли злючая баба запроситъ больше положеннаго, то онъ изъ другихъ прибавитъ, изъ пятидесяти рублей, что получилъ отъ дяди Хлуда — для тебя.

— Какія же это?

— А пропускныя отъ купца Сергѣева, что на мокшанѣ проминуетъ тутъ деньковъ черезъ десятокъ съ товаромъ въ Астрахань.

Устя сморщилъ брови и задумался. Черный молчалъ.

— Не мало ли взялъ Хлудъ? — Пятьдесятъ за цѣлую мокшану! Въ ней, поди, на тысячу рублей товару-то будетъ?

— Ужъ этого не знаю. Сказывалъ такъ Орликъ. А дядя Хлудъ и мнѣ оченно наказывалъ доложить тебѣ, чтобы какъ намъ не ошибиться. Чтобъ того Сергѣева пропустить мимо Яра безъ обиды. А онъ уговорился, чтобы купецъ отъ себя на кормѣ или у руля — какъ всегда для опознанія — воткнулъ шестъ съ синимъ лоскутомъ и съ пукомъ конопли. Такъ и тебѣ указалъ передать. Синь лоскутъ, да конопля.

— Мало взялъ! ворчалъ Устя. Буду я пропускать цѣлыя бѣляны, мокшаны, да корабли съ товаромъ за пятьдесятъ рублей. Сдается мнѣ, сталъ Хлудъ у насъ деньги оттягивать. Воръ онъ.

— Какъ можно, атаманъ. Онъ не таковскій, жалостливо произнесъ Ванька Черный.

— Да. Для тебя, цыгана. Ты хвостомъ у меня не верти. Ты наровишь за его дочку свататься. Знаю, братъ.

— Что-жъ, я бы не прочь… Да не отдастъ николи.

— Знамо не отдастъ. Эка невидаль, зятекъ изъ разбойниковъ, бѣглый и голоштанный.

— А мастерство, атаманъ, нешто не въ зачетъ. У него отъ меня лишнихъ двѣсти рублевъ въ году будетъ. Онъ такого, какъ я, не найдетъ другого.

— Эка языкъ-то безъ костей… Мастерство? что ты пару коней въ годъ угонишь! Невидаль. Всего на пятнадцать рублей. Да знахарствомъ своимъ рублей двадцать наживешь въ году.

— Какъ можно, атаманъ… ухмылялся Черный. Я въ году двадцать, а то и всѣ двѣ дюжины коней угоню. А знахарство мое… кладъ. Ей-Богу, кладъ. Я вотъ и теперь въ городѣ хворую купчиху ухаживалъ и въ недѣлю на пять съ полтиной отвару своего ей перетаскалъ. Я одинъ былъ при ней. Всѣхъ городскихъ знахарей супруженекъ ея прогналъ, а меня слезно просилъ облегчить отъ хворости.

— Ну, вылѣчилъ что-ль?

— Да, сначала было полегчало, а тамъ, кто его знаетъ, — вдругъ ее скрючило и духъ вонъ. Такъ купецъ съ горести на меня залѣзать зачалъ, что я ужъ у дяди Хлуда въ сараѣ сидѣлъ сутки и на улицу не выходилъ. А тамъ прямо сюда хватилъ. Все Господь. Нѣшто можно вылѣчить — коему человѣку смерть надлежитъ быть. А народъ глупъ — эвтаго не понимаетъ. Господь къ себѣ человѣка требоваетъ, а ты вишь тутъ своимъ настоемъ изъ травъ Божьей волѣ предѣлъ положи. Даже грѣхъ. Ей-Богу… Глупъ народъ. А я знахарь во какой — какихъ въ самой Москвѣ нѣту. У меня одинъ слѣпой прозрѣлъ въ Дубовкѣ. А другой былъ изъ астраханцевъ, огнемъ восемь лѣтъ горѣлъ. Я его въ мѣсяцъ уходилъ, какъ рукой все сняло.

Долго болталъ Ванька Черный о своемъ конькѣ любимомъ, о знахарствѣ, но Устя не слушалъ, а о чемъ-то думалъ. Наконецъ онъ прервалъ болтовню Чернаго и спросилъ нерѣшительнымъ голосомъ и какъ бы вскользь брошенными словами, будто стыдно ему было за свой вопросъ.

— Петрынь что?

— Его въ городѣ нѣту… И не бывалъ! отозвался Черный.

— Враки все… мычалъ Устя, глядя въ сторону.

— У дяди Хлуда не былъ. И эсаулъ его не видалъ.

— Можетъ, подъ городомъ дѣло какое?

— А мы, атаманъ, такъ полагаемъ… Не гоже это Петрынь, не хватилъ-ли въ Саратовъ, чтобы тебя и насъ съ головой тамошнему начальству…

— Полно врать. Пустомеля — дуракъ! рѣзко выговорилъ Устя.

— Эсаулъ сказывалъ… робко отозвался Черный. Дядя Хлудъ тоже. А я что-жь… Не мое дѣло…

— Воръ Хлудъ, самъ первый насъ продастъ, коли ему деньги хорошія пообѣщаютъ. Только однимъ страхомъ нашей расправы его и держимъ.

— Воля твоя, атаманъ… А дядя Хлудъ не таковскій, и зачѣмъ ему негодное дѣло… Нашинскіе на его дворѣ завсегда ему за постой отплачиваютъ, кто чѣмъ можетъ: деньгами, скотиной, товаромъ… Онъ отъ насъ больше и разжился, такъ ему не рука насъ продавать…

— Измаилъ что? Назадъ когда собирается?..

— Измаилъ? выговорилъ Черный, удивляясь.

— Ну, чего ты?

— Да вѣдь онъ же напоролся…

— Какъ напоролся! Когда? воскликнулъ Устя.

— Я чаялъ, ужь ты знаешь отъ кого… Измаилъ давно ужь, какъ отъ насъ только тронулся, такъ верстахъ въ десяти отъ города и напоролся. Мнѣ эсаулъ сказывалъ, въ городѣ говорили. Тамъ его и зарыли на кладбищѣ, да еще по христіанскому — не знали, что татаринъ.

— Скажи на милость! вздохнулъ Устя. Жаль мнѣ Измаила. Эхъ жаль! Какъ же вышло-то…

— Да баринъ какой-то, помѣщикъ, изъ ружья ухлопалъ. Самъ татаринъ виноватъ. Ихъ двое ѣхало съ кучеромъ на тройкѣ лихой… А Измаилъ — очень вѣдь тоже — полѣзъ на нихъ, благо у него конь былъ лихой… Ну, сказывалъ вишь этотъ баринъ въ воеводствѣ, что Измаилъ шибко наскочилъ, коренника подъ уздцы ухватилъ и два раза выпалилъ по нимъ. Кучера подшибъ въ бокъ сильно и свалилъ съ козелъ, а баринъ его хлестнулъ изъ ружья!.. И однимъ разомъ и положилъ. Они же его въ городъ привезли мертваго… Да все похвалялись, дьяволы. Лгали, что семеро разбойниковъ было.

Атаманъ Устя молча отпустилъ Чернаго и, оставшись одинъ, снова принялся за свою книгу.

VIII

Молодецъ изъ шайки, Ванька, съ прозвищемъ Черный, былъ неизвѣстнаго происхожденія: не то цыганъ, не то жидъ. Самъ онъ прежде сказывалъ товарищамъ, что его отецъ съ матерью были изъ одной земли, что около моря Чернаго и Дуная, изъ города Яссы.

Правду ли говорилъ Ванька или хвасталъ, было тоже шайкѣ неизвѣстно. Многіе его считали за цыгана. Такъ или иначе, но лицомъ, акцентомъ въ произношеніи и даже какой-то особенной вертлявостью онъ не походилъ нисколько на русскаго. Вдобавокъ онъ зналъ многое, чего не знали другіе молодцы шайки; онъ бывалъ въ Москвѣ, въ Кіевѣ, когда-то долго прожилъ въ Астрахани и плавалъ по Каспійскому морю наемникомъ на купеческомъ кораблѣ. Кой-что зналъ онъ о Персіи, по наслышкѣ или дѣйствительно бывалъ у персидскаго берега. Онъ не любилъ, какъ и всѣ, много болтать о себѣ, но однако атаману было извѣстно кой-что объ Черномъ. Молодецъ, лѣтъ 27, былъ уроженецъ Каменецъ-Подольска. Онъ помнилъ, какъ лѣтъ восьми отъ роду, отецъ и мать поднялись и поѣхали, Богъ вѣсть почему, въ дальній путь, длившійся два мѣсяца. Они перебрались въ городъ Смоленскъ, гдѣ прожили хорошо и богато года два… Но вдругъ что-то приключилось съ отцомъ… Однажды внезапно отецъ бросилъ домъ и почти все нажитое имущество и, посадивъ въ телѣгу жену, парнишку сына и его маленькую сестренку, рысью выѣхалъ, среди ночи, изъ Смоленска, и всю ночь гналъ лошадь безъ передышки и безъ остановки. Въ полдень лошадь выбилась изъ силъ и къ вечеру пала на дорогѣ, близъ деревни. Отецъ Ванькинъ купилъ живо другую въ ближней избѣ и, отсчитавъ деньги чистоганомъ изъ мошны, — безъ жалости погналъ снова… Послѣ двухъ сутокъ ѣзды семья остановилась на постояломъ дворѣ, въ какомъ-то мѣстечкѣ, при большой рѣкѣ. Здѣсь было очень людно, весело, тянулись безъ конца по большой дорогѣ взадъ и впередъ обозы со всякимъ добромъ и товаромъ, и проѣздомъ то и дѣло попадались разныя барскія дроги и рыдваны, четверней и шестерикомъ сѣрыхъ коней подъ масть. На умнаго парнишку будто повѣяло чѣмъ-то новымъ. Тутъ будто люди другіе и живутъ иначе… Онъ повеселѣлъ, на все и на всѣхъ таращилъ глаза, ухмыляясь бойко.

— Вишь нашъ Ванька какъ повеселѣлъ! замѣтилъ отецъ и спросилъ шутя сына: знаетъ ли онъ, гдѣ они?

— Вотъ послѣ-завтра двинемъ съ зари и какъ солнышко встанетъ — ты и ахнешь отъ того, что увидишь! сказалъ онъ.

Парнишка не спалъ двѣ ночи отъ такого обѣщанья. Дѣйствительно, чрезъ день они на своей телѣгѣ двинулись до разсвѣта. Когда солнце уже поднялось, да когда они тоже взобрались шагомъ на гору, чрезъ которую шла дорога, то Ванька не только ахнулъ, а заоралъ во все горло, а потомъ застылъ, ошалѣлъ… оглядывая небосклонъ…

— Это, дуракъ, Москва! сказалъ отецъ. Москва бѣлокаменная, Москва кормилица, Москва карманщица… Въ ней не житье, а масляница вѣчная…

Но въ этой Москвѣ, которой такъ обрадовались и отецъ, и мать, и онъ самъ, — семьѣ видно не повезло…

Черезъ годъ отецъ Ванькинъ пропалъ… а мать все плакала, и на вопросы мальчика ничего не объясняла…

— Нѣту его! говорила она. И не будетъ, не жди.

Отецъ попалъ въ острогъ, подъ кнутъ и въ Сибирь…

Оставшись одна, мать Ванькина сначала бѣдствовала въ нищетѣ. Затѣмъ она стала отлучаться изъ дому все чаще и приносить домой какія-то травы и сѣмяна, да, накупивъ посуды, бутылей и скляницъ, кипятила травные отвары, дѣлала настойки и продавала. Всякій народъ ходилъ къ ней, бралъ эти отвары и деньги мѣдныя оставлялъ.

Такъ прошло нѣсколько дѣтъ. Когда Ванька подросъ, и ему было уже подъ двадцать лѣтъ — онъ зналъ, что мать — знахарка, и самъ зналъ, какія травы какъ варить и отъ какой хворости какую кому давать. Знахаремъ сдѣлаться умному малому было нетрудно. Всѣ лютыя хворости людскія его мать раздѣляла больше только на три разныя, которыя были: огневица, холодушка и краль. Такъ обучился распознавать быстро и Ванька, помогая матери. Онъ ясно различалъ у больного сразу, холодушка у него или огневица. Но распознать краль онъ долго не могъ, пока не замѣтилъ, что мать все разныя крали находитъ и лѣчитъ людей. Тогда Ванька, не будь глупъ, рѣшилъ, что всякая людская хвороба, которая не огневица и не холодушка — есть краль. Но онъ въ знахарствѣ пошелъ дальше матери и уже дѣлилъ краль на большую и малую, на краль въ самомъ нутрѣ и на краль верхнюю, на всѣхъ частяхъ тѣла, на рукѣ ли, спинѣ, въ глазу, въ носу, въ горлѣ… Все это была краль! Эта болѣзнь давала больше денегъ, больныхъ этою болѣзнью было видимо-невидимо и малую краль, отъ которой и лѣчить бы не стоило, — Ванька лѣчилъ даромъ и всегда вылѣчивалъ. Зато вылѣченный имъ, случалось, тутъ же заболѣвалъ другой хворостью и тоже лѣчился, но уже за деньги. Малому было 20 лѣтъ, когда вдругъ свалилась и заболѣла сама его мать… Ванька не перепугался, ибо былъ увѣренъ, что она сама себя вылѣчитъ, какъ нипочемъ. Но мать лежала и не хотѣла сказаться: огневица у нея, холодушка или краль… И не захотѣла она выпить ни единаго глотка изъ своихъ отваровъ. Черезъ двѣ недѣли женщина уже заговаривалась, лежа въ углу горницы безъ движенья, не узнавая ни сына, ни дочери. А еще черезъ недѣлю Ванька похоронилъ мать, и они остались вдвоемъ съ молодой сестренкой круглыми сиротами.

Ванька не запропалъ — варилъ тѣ же травы и продавалъ… Но недолго… Надоѣла ему его жизнь въ кривой, узкой и грязной улицѣ… Потянуло его погулять по свѣту божьему. Не мало онъ съ восьми лѣтъ проѣхалъ въ телѣгѣ сотенъ верстъ и зналъ, что не одна Москва на свѣтѣ. Краше она многихъ, а можетъ и всѣхъ городовъ, — да прискучила. Часто собирался Ванька распродать свой скарбъ и, купивъ лошадь да телѣгу, — двинуться, куда глаза глядятъ. Сестренка уже пятнадцати лѣтъ, которая Ванькѣ казалась не Богъ вѣсть какой удивительной дѣвченкой — была, въ дѣйствительности, красавицей.

Повадились скоро около домишки двухъ сиротъ болтаться какіе-то неказистые люди… Двое стали, за отсутствіемъ Ивана-знахаря — какъ его звали въ улицѣ — навѣдываться къ дѣвушкѣ и уговаривать ее бросить брата и убѣжать. Горы золотыя сулили они, но сестренка робѣла и все брату пересказывала.

Ванька не стерпѣлъ… Въ одну темную ночь, когда къ сестрѣ чрезъ огородъ пробирался одинъ изъ этихъ молодцовъ, Ванька наскочилъ на него, сшибъ съ ногъ, сѣлъ верхомъ и полыснулъ его ножемъ. И не пикнулъ гость ночной. Затѣмъ хрипящаго взялъ онъ за ноги, отволокъ подальше отъ дома и бросилъ среди переулка. Молодецъ, однако, опасно раненый, но не убитый, — выздоровѣлъ и подозрѣвалъ Ваньку.

Заохали и въ кварталѣ заговорили и тоже думали всѣ на Ваньку;- дѣла были не хороши. Никто уже не шатался около нихъ и не смущалъ сестренку; но сосѣди все судили, что Ваньку посадятъ въ острогъ.

Наконецъ, однажды черезъ мѣсяцъ явился къ Ванькѣ баринъ, ласково заговорилъ, потомъ угостилъ, потомъ денегъ далъ рубля съ три… А придя еще раза два и посидѣвъ въ горницѣ Ваньки — однажды, подъ вечеръ, прямо бухнулъ:

— Продай мнѣ сестренку!

Ванька глаза вытаращилъ! Но не долго. Еще и ночь не совсѣмъ пришла на дворъ, какъ Ванька понялъ всѣ рѣчи, которыя держалъ этотъ баринъ. Преумно сказывалъ онъ, а Ванька слушалъ и почти облизывался отъ удовольствія.

Надо было выбирать — уступить сестренку или садиться въ острогъ по обвиненію въ душегубствѣ.

Представлялось ему сразу получить почти столько, сколько онъ съ трудомъ въ годъ зарабатывалъ отварами да настойками.

А за что? Ни за что! здорово живешь.

Представлялось въ противномъ случаѣ итти въ Сибирь!.. Баринъ предлагалъ пятьдесятъ серебряныхъ рублей за то, чтобы онъ не мѣшался и не путался… Сидѣлъ бы, зная свой шестокъ. А худого отъ этого его сестренкѣ ничего не будетъ. Одѣнутъ, одарятъ, осчастливятъ на всѣ лады… А если хочешь, молодецъ, то пожалуй ее и совсѣмъ увезутъ и кормить ему ее зря не придется…

Ванька согласился, но предпочелъ, оставивъ сестренку, — самъ обзавестись телѣгой, конемъ и двинуться изъ Москвы — куда глаза глядятъ. И погулять охота, да и отъ острога столичнаго подальше — будто надежнѣе.

Пятьдесятъ рублей были отсчитаны. Братъ съ сестрой поцѣловались и разстались, погоревали оба первые два дня, она даже часокъ поплакала по братѣ. Но что-жь дѣлать?… Не такъ живи, какъ хочется!..

Ванька чрезъ три дня былъ уже далеко отъ Москвы и съ тѣхъ поръ въ ней не бывалъ. Что сталось съ сестренкой, жива ли она, богата ли, нищая ли, или того хуже-отъ горе какое мыкаетъ на свѣтѣ — онъ не знаетъ теперь.

Пять лѣтъ прошатался Ванька изъ мѣста въ мѣсто вдоль Волги, катался и по Каспію. Всего пробовалъ онъ, и весело, хорошо жилось… Во всѣхъ городахъ по Волгѣ были у него друзья пріятели. И купцы, и свой братъ мѣщанинъ. Но случилось разъ… Ванька съ пріятелями въ Сызрани, изломавъ рѣшетку, залѣзли въ Соборный храмъ, обобрали его дочиста, ухлопали, да не добили сторожа, — да всѣ и попались… И въ острогъ сѣли!.. Трое изъ семи однако чрезъ мѣсяцъ бѣжали, въ томъ числѣ и Ванька.

Но теперь пришлось — только бывать въ городахъ и то съ опаской, а жить приходилось въ Устиномъ Ярѣ. Не чаялъ, не гадалъ знахарь Иванъ, а попалъ въ разбойники. И радъ бы теперь въ мѣщане приписаться, да нельзя… Разбойничай — хочешь-не хочешь! Впрочемъ теперь Ванька Черный только и помышлялъ о томъ, чтобы сдѣлаться мирнымъ обывателемъ, мѣщаниномъ какого-либо городка и жить знахарствомъ. Онъ былъ искусникъ и въ другомъ дѣлѣ — конокрадствѣ. Но если бы судьба позволила ему стать обывателемъ — онъ готовъ былъ дать обѣщаніе себѣ самому не только коней, но и собакъ не воровать.

Часто раскаивался онъ въ необдуманномъ поступкѣ — ограбленьи собора. Какъ попалъ онъ въ это дѣло — онъ самъ хорошо не помнилъ. Три молодца-сорванца подпоили его нежданно въ числѣ прочихъ, и никогда вообще не пьющій Черный захмѣлѣлъ шибко, да въ этомъ видѣ и увязался обворовывать храмъ городской… И попался!.. И вотъ теперь, бѣжавъ изъ острога, и разбойничай на Волгѣ, т. е. называйся разбойникомъ, а въ городахъ болѣе недѣли не заживайся и ворочайся опять въ Устинъ Яръ.

За послѣднее время Ванька Черный сталъ все чаще и чаще отлучаться изъ Яра въ Камышинъ, гдѣ жилъ согласникъ и помощникъ всей шайки Усти — московскій мѣщанинъ Савельевъ, приписавшійся уже въ камышинскіе купцы.

Какое его было настоящее имя въ городѣ, конечно, не знали, но Устины молодцы или не знали, или предпочитали звать его по-своему, прозвищемъ, даннымъ Богъ вѣсть кѣмъ и когда, но уже болѣе десяти лѣтъ назадъ. Для нихъ всѣхъ этотъ Савельевъ — былъ съ именемъ: дядя Хлудъ, а по сношеньямъ съ нимъ: «согласникъ».

Дядя Хлудъ былъ просто притонодержатель, т. е. имѣлъ постоялый дворъ въ городѣ, гдѣ останавливались молодцы Усти и вообще всякая «вольница».

Черный влюбился въ дочь Хлуда, а умный пристанодержатель извлекалъ себѣ изъ Чернаго всяческую пользу, вовсе не намѣреваясь, конечно, выдать замужъ за волжскаго бродягу свою единственную дочь.

Но Черный этого рѣшенія не зналъ и надѣялся. Все, что приказывалъ Хлудъ Ванькѣ по отношенію къ шайкѣ, исполнялось имъ слѣпо, но хитро, ловко… Черный дѣйствовалъ, не жалѣя себя, надѣясь, что Хлудъ изъ благодарности, а отчасти оцѣнивъ ловкость его — рѣшится отдать за него красавицу-дочь, которой онъ тоже приглянулся.

Теперь Черный, по наущенію Хлуда, долженъ былъ подговорить кого-либо убить любимца Усти, Петрыня, котораго Хлудъ подозрѣвалъ въ измѣнѣ шайкѣ. А разгромъ Устина Яра лишалъ его, какъ согласника, хорошихъ доходовъ.

IX

Выйдя отъ атамана, Черный повидался кой съ кѣмъ изъ молодцовъ, повѣдалъ про смерть товарища ихъ, татарина Измаила, но про подозрѣнія насчетъ молодца, сына бывшаго атамана Тараса, не сказалъ ни слова. Устя за эту болтовню могъ разгнѣваться.

Вечеромъ Черный, вспомнивъ о порученіи дяди Хлуда, рѣшилъ не откладывать его. На краю поселка, въ маленькой полуразвалившейся хибаркѣ, жилъ одинъ-одинехонекъ самый извѣстный на весь околодокъ молодецъ изъ шайки атамана Усти. Не только въ городахъ: въ Камышинѣ, Сызрани, въ Дубовкѣ, но даже въ Саратовѣ знали его или слыхали о немъ, и всѣ боялись равно, пуще огня.

Это былъ мужикъ, бывшій заводскій приписной въ Пермской губерніи, но уже давно бросившій работу на желѣзномъ заводѣ для работы на большихъ дорогахъ.

Имя его было никому неизвѣстно, а прозвище было — Малина.

Ему было уже лѣтъ за пятьдесятъ… На Волгѣ жилъ онъ уже лѣтъ двадцать и зналъ его вдоль и поперекъ, отъ Казани и до Астрахани, перебывавъ въ разныхъ шайкахъ, которыя смѣнялись одна за другой.

Когда и съ чего началъ Малина воровскую жизнь — тоже никто не зналъ. Извѣстно было только, что уже три раза въ жизни попадался онъ, сидѣлъ въ острогѣ, три раза вынесъ плети на площадяхъ, былъ сосланъ въ Сибирь на каторгу и три раза бѣжалъ снова. И теперь опять разбойничалъ.

Малину не любили въ Устиномъ Ярѣ, и самъ атаманъ какъ бы тяготился имъ… Изъ за одного Малины и его дѣловъ, его чрезмѣрной лютости, можно было дождаться присылки особой команды солдатъ для разоренія притона и гнѣзда ихъ.

Малина былъ «сибирный», т. е. свирѣпый каторжникъ, готовый и способный на все… А по виду онъ отличался отъ всѣхъ молодцовъ тѣмъ, что ноздри были у него вырваны, а одно ухо отрѣзано при второй казни за побѣгъ съ каторги и звѣрское убійство около Камышина. Кромѣ того среди лба виднѣлись сизыя черты въ полъ-вершка, т. е. выжженное клеймо и буквы: В. Д.- означавшія: Воръ. Душегубецъ.

Малину боялись даже обитатели Устинаго Яра, такъ какъ онъ изрѣдка запивалъ и пьяный впадалъ въ безсознательное неистовство.

За послѣднее лѣто онъ убилъ двухъ человѣкъ изъ мирныхъ молодцовъ шайки, которые даже и не ходили никогда на разбои. Попавъ почему-то въ «бѣга», они должны были поневолѣ жить въ притонѣ и считаться въ числѣ разбойниковъ, справляя однако самыя мирныя дѣла и порученья Усти.

Уже поздно вечеромъ около хибарки каторжника появилась фигура и тихо окликнула его со двора.

— Малина, а Малина!

Это былъ Ванька Черный.

Каторжникъ спалъ и не отвѣтилъ. Черный влѣзъ въ хибарку, прислушался и разслышалъ храпъ въ углу на полу.

— Малина! крикнулъ онъ.

Каторжникъ очнулся и промычалъ.

— Ну?.. Кого принесло?

— Я, Ванька… Мнѣ тебя надыть. Дѣло Малина, — забота страсть какая!.. Встань-ко… Наспишься, успѣешь.

Каторжникъ лѣниво поднялся и оба вышли на дворъ, гдѣ было свѣтлѣе отъ поднимавшейся изъ-за горы луны.

— Ну чего? позѣвывая спросилъ Малина.

— А ты тише, неровенъ часъ! Садись ко!

Черный сѣлъ на землю около куста. Малина опустился близъ него.

— Изъ города? Когда?.. просопѣлъ Малина, которому отъ рваныхъ ноздрей приходилось гнусить.

— Изъ города… Сейчасъ былъ у атамана и вотъ къ тебѣ. Дѣло! Какъ ты посудишь. Ты человѣкъ — голова! А мы что-жъ. Да и тотъ-то не прытокъ… нашъ-то. И себя и насъ погубитъ. Всѣ пропадемъ изъ-за его прихотничества да баловства.

— Да ну… Что?

— Петрынь балуетъ!

Малина промычалъ.

— Вѣрно сказываю.

— Давно и я такъ-то… смекалъ.

— То-то… А теперь, родимый, дѣло на-прямки пошло. Вотъ что! сказалъ Черный.

— Да что? Не городи, сказывай.

— Вѣдь онъ въ городъ отпросился.

— Ну!

— А въ городѣ его и слыхомъ не слыхать, сколько я тамъ пробылъ… и опять Орликъ тамъ же… Петрынь и не бывалъ.

— Въ Астрахани что-ль?

— Зачѣмъ… ближе… въ Саратовѣ онъ… и балуетъ! Мнѣ не вѣришь! Орликъ придетъ, спроси.

— Да ладно… Ну…

— Ну вотъ: что тутъ дѣлать? Мнѣ дядя Хлудъ наказывалъ… Ты, говоритъ, атамана упроси, а лучше всего потолкуй съ Малиной, атаманъ не повѣритъ… Да и пріятели они. Онъ Петрыня не выдастъ, пока тотъ его съ вами совѣмъ не погубитъ. А ты, говоритъ Хлудъ, потолкуй съ Малиной.

— Что жь? Коли надо — недолго. Что мнѣ щенокъ. Взялъ топоръ, да и готово. Нешто мнѣ его жаль что-ли?

— То-то!

— Да зря-то не люблю я… Вотъ что! Взять съ него нечего. Обижать онъ меня, щенокъ, не станетъ. Какъ-же?.. Можетъ ты, да Орликъ, да Хлудъ твой — брешете… разсуждалъ Малина лѣниво и сонно.

— Тебѣ говорю, онъ въ Саратовѣ на насъ показываетъ. Дядя Хлудъ говоритъ, что если эдакъ-то — мѣсяца не прогуляемъ, кандалы пошлютъ. Петрынь самъ ее и приведетъ сюда.

— Эвося. Дурни. Нужно? Пошлютъ? Они захотятъ и безъ Петрыня насъ разыщутъ… Нешто мы гуляемъ по Волгѣ. Мы, вишь, сидимъ. Пришелъ, разорилъ все, порубилъ кого, а кого увезъ… Ну… И все! Дурни.

Оба замолчали.

— Что же дѣлать? Ты бы что-ль!.. выговорилъ Ванька Черный.

Малина зѣвнулъ.

— Чего брехать… Когда скажете — нужно. Ну, и порѣшу. Долго-ль? Да толкъ-отъ какой. Коли онъ уже продалъ всѣхъ.

— То-то еще невѣдомо. Можетъ только пробуетъ. А дядя Хлудъ сказывалъ: если вернетъ, да будетъ опять собираться въ городъ, то тутъ, говоритъ, вы его не пущайте, а порѣшите. А, говоритъ, изъ-за собаки, и я съ вами пропаду. Онъ всѣхъ по именамъ наскажетъ, а воеводскіе всѣхъ перепишутъ.

— Дуракъ твой Хлудъ! да и ты дуракъ, лѣниво проговорилъ Малина. Ну, не теперь накроютъ насъ или Хлуда — черезъ мѣсяцъ, а то черезъ годъ… Все одно… Все одинъ конецъ. Всѣ будете, какъ и я, мѣченые.

— Оно, Малина, такъ-то такъ, вздохнулъ Черный. А можно и не попасться… Береженаго Богъ бережетъ.

— Ты пробовалъ? усмѣхнулся Малина. Знаешь вѣрно?

— Чего?

— А какъ Богъ-то разбойника-душегуба бережетъ?! Э-эхъ, смыслишь ты… Ничего! Что-жъ по твоему? Такъ ты и будешь всю жисть тутъ съ Устей сидѣть до скончанія вѣка и разбойничать, а на васъ въ городѣ глядѣть будутъ. Охъ, дурни! Все одинъ, говорю, конецъ. Плети, клеймы, Сибирь. А тамъ убѣгъ… Погулялъ и опять подъ плети. И опять та же все канитель… Такъ заведено! А тебѣ бы помѣщикомъ, вишь, тутъ всю жизнь сидѣть. Тьфу вы… Дурни!..

И Малина плюнулъ.

— Такъ, стало, ты не хочешь? Такъ и скажи. Знать будемъ! угрюмо проговорилъ Черный.

— Чего? Петрыньку-то? Стоитъ толковать. Ну, какъ вотъ придетъ и убью… Только съ тебя аль съ Хлуда пятнадцать гривенъ и двѣ рубахи.

— Да за этимъ онъ не постоитъ. У него, самъ ты знаешь, — деньги есть! быстро и весело заговорилъ Черный.

— Только уговоръ — держи языкъ за зубами. Мнѣ съ атаманомъ тягаться не рука. Не боюсь я его, лядащаго, а не гоже. Почтенье его требуетъ. Какой ни на есть, а атаманъ…

— Вѣстимо. Ты его зазови что ль куда, подалѣ отсюда. Сочтутъ, что, молъ проѣзжіе убили. Вотъ какъ Измаила.

— А нешто нарѣзался? зѣвнулъ опять Малина.

— Да. На проѣзжихъ на двухъ — на дворяновъ… Подъ городомъ.

— Изъ пистоли.

— Да.

— Такъ. Они, окаянные, нынѣ безъ этого не ѣздятъ. Обучились. Держи ухо нынѣ востро. Бывало ѣдетъ бояринъ — у него и гвоздя нѣтъ. Подушкой отбивается отъ тебя и оретъ только горласто со страховъ… Что тебѣ бѣлуга! разсмѣялся Малина. А нынѣ чуть наскочилъ на него — палитъ дьяволъ.

— Такъ возьмешься, Малина?

— Петрынька-то? Ладно…

— Ты его лучше въ Волгу. Утопилъ и крыто, и тѣла нѣтъ. А?..

— Вона что еще выдумаешь? Топить? Я этому, парень, не ученъ… Возиться да хлопотать… Въ воду еще лазать да мочиться. Нѣтъ, ужь ты не учи. Я по свойски… Но за Хлудомъ, помни, пятнадцать гривенъ будетъ, да рубахи.

— Да это что! И рѣчи нѣтъ!

— То-то. А обманетъ… Ну, братецъ мой… Я васъ научу тогда тоже по-свойски! сладко выговорилъ Малина и покачалъ головой, будто жалѣючи заранѣе и Хлуда, и Чернаго.

— Какой тебя лѣшій обманывать пойдетъ! воскликнулъ Ванька. Вотъ тоже… Кому охота! Особливо у кого своя хата, да заведенье. Ты вѣдь и спалишь.

— Да, и спалю, и такъ… попросту, топоромъ…

— Ты только сослужи, а я ужъ самъ за деньгами къ Хлуду слетаю и привезу.

— Ладно.

— И ужь Ефремычъ-то радъ будетъ! весело сказалъ Черный. Да, поди, и атаманъ погорюетъ недѣльку и плюнетъ. Ну, прости. Я завтра объ утро опять въ городъ.

— Зачѣмъ?

— Да такъ стало! Что тутъ?..

— Ври! Ты дѣвчонку Хлудову облюбилъ, сказываютъ. По-людски вѣнчаться въ церкви хочешь… Дѣло хорошее. Божье дѣло… Э-эхъ. И у меня была такая-то вѣнчанная, когда я еще при ноздряхъ и безъ литеръ былъ… Смотри и ты поспѣши. Черный вздохнулъ и не отвѣчалъ.

— Ну, прощай. Спать надо! проворчалъ Малина, подымаясь тяжело съ земли.

Каторжникъ вошелъ къ себѣ въ хибарку и, завалившись въ уголъ, скоро захрапѣлъ опять.

Черный ушелъ и осторожно пробрался тропинкой къ себѣ въ хату, гдѣ жилъ съ тремя другими молодцами.

X

Ванька Лысый, разставшійся съ Бѣлоусомъ, шелъ весь вечеръ и часть ночи, чтобы достигнуть урочища Козій Гонъ. Часто вздыхая, онъ повторялъ себѣ вслухъ:

— Хоре мое, хоре! Попалъ вотъ въ холоворѣзы!

Почему калужанинъ Иванъ бѣжалъ на Волгу и попалъ въ шайку разбойниковъ — онъ тоже не сказывалъ никому, не проговорилъ никогда ни единымъ словомъ. Устя и многіе изъ молодцовъ рѣшили, что плѣшивый Ванька, котораго они въ отличье прозвали — «Лысымъ», вѣроятно, совершилъ у себя какое-нибудь страшное убійство, вспоминать о которомъ было горько, а разсказывать тяжело. Можетъ, изъ своихъ кого зарѣзалъ, отца, жену, свояка или кума… А можетъ, похерилъ и чужихъ, да цѣлую семью, ради мести или просто грабежа.

Изрѣдка Лысому поручали ходить за добычей на большую дорогу. Но всѣ его походы бывали всегда неудачны… Наконецъ, видя, что отъ Лысаго нѣтъ никакого прока, атаманъ рѣшилъ еще разъ испробовать его, а затѣмъ уже прогнать дармоѣда изъ шайки. Его неудачи приписывались лѣни.

— У себя-то на дому наработалъ ножомъ или топоромъ, говорилъ и Устя, а здѣсь дрыхнуть хочешь. Пошелъ, хлѣбъ нашъ отплачивай, дармоѣдъ эдакій.

Ванька Лысый, однако, былъ одинъ изъ самыхъ мирныхъ молодцовъ… Годовъ ему было уже не мало, около пятидесяти… Часто поминалъ онъ о своихъ дѣтяхъ, вздыхалъ, а случалось и рожу кривилъ на сторону, когда слеза прошибала… И все-то у Лысаго было: «хоре да хрѣхъ»…

Только бы ему въ огородѣ лѣтомъ лежать, а зимой на печи вздыхать по родной сторонѣ. Когда заговаривали молодцы объ убійствахъ, онъ тоже все вздыхалъ, но на вопросъ, много ль онъ душъ загубилъ, отвѣчалъ…

— Охъ, хоре! Вѣстимо, мнохо… И самъ не знаю!..

Когда заговаривали о ловкихъ грабежахъ, кражахъ, Лысый тоже охалъ. А на вопросъ молодцовъ: ограбилъ ли онъ лихо когда кого-нибудь, онъ отвѣчалъ:

— Храбилъ! Храбилъ! Пять лѣтъ подъ хородомъ на Калужкѣ храбителемъ былъ.

Такимъ образомъ, на словахъ Ванька Лысый былъ прежде воръ душегубецъ, но съ прибытіемъ въ Устинъ Яръ онъ ни единаго разу ничѣмъ не отличился… Никого не ограбилъ и не убилъ.

— Можетъ, хвастаетъ. По злобѣ содѣялъ смертоубійство одинъ разъ и бѣжалъ, думалъ про него Устя. Теперь совсѣмъ лядащій, дармоѣдъ и лѣнивица.

Положеніе Лысаго было мудреное. Онъ скорѣе бы голодать готовъ, чѣмъ убить человѣка или ограбить. А признаться въ этомъ слабодушіи нельзя, — какъ разъ прогонятъ изъ шайки, и иди куда хочешь. Въ городѣ какомъ возьмутъ, и если назовешься — на мѣстожительство водворятъ, оттуда попадешь въ Сибирь. А не назовешься откуда родомъ — начальство прямо въ Сибирь, какъ бродягу, сошлетъ. Впрочемъ, Лысый уже начиналъ подумывать о томъ, что лучше вернуться домой, а оттуда итти въ Сибирь на поселенье съ семьей вмѣстѣ. Житье будетъ хорошее тамъ, грабить или душегубствовать не заставятъ.

Какъ же попалъ плѣшивый Иванъ въ бѣга и на Волгу? Да такой «хрѣхъ» вышелъ, что теперь никому и втайнѣ сказаться нельзя. Избави Богъ! Отъ молодцевъ Устиныхъ житья не будетъ, если имъ открыться во всемъ. Много они каждый всякихъ дѣловъ натворили, а въ такомъ дѣлѣ, какъ онъ, Иванъ, ни одинъ не повиненъ.

Жилъ когда-то Лысый, крѣпостной мужикъ, въ вотчинѣ подъ Калугой у добрыхъ господъ, старыхъ и бездѣтныхъ. Была у него жена, мать старая, братъ да двое дѣтей, изъ которыхъ одинъ уже самъ давно женатъ. Жилъ мужикъ Иванъ богобоязно и мирно, барщину справлялъ и оброкъ платилъ хорошо. Господа его любили и даже въ примѣръ ставили другимъ. Въ вотчинѣ у добрыхъ помѣщиковъ никого не наказывали розгами, а старались добрымъ словомъ плохого человѣка взять. Но баринъ померъ, за нимъ черезъ два года померла и барыня… Пріѣхала наслѣдница, ихъ дальняя племянница, и вступила во владѣніе. Новой барынѣ было лѣтъ за сорокъ, но она была дѣвица и куда неказиста съ лица. Съ новой бараней наѣхало пять приживальщицъ, тоже изъ дворянокъ — одна другой хуже съ лица и одна другой злюче. А вмѣстѣ съ приживалками пріѣхала и охота барыни: собаки и собачки… Удивительно сколько собакъ пріѣхало! И удивительнаго вида! Мѣсяцъ цѣлый народъ дивовался. Оказалось, что барыня новая была такая «собашница», какихъ — стоялъ свѣтъ и будетъ стоять — а другой не найдется. Вся усадьба, гдѣ мирно жили старики, прежніе помѣщики, обратилась въ псарню. И какихъ тутъ не было псовъ? И маленькіе, и большіе, и лохматые, и гладкіе, — будто бритые, и черные, и бѣлые, и длинноусые, и такіе, что носъ вывернутъ вверхъ, будто расшибленъ, а зубы что у волка, а пасть — два кулака войдутъ.

Барыня весь день проводила съ своими псами. Она сидитъ на диванѣ, варенье кушаетъ и чѣмъ-то запиваетъ, а вокругъ нея на подушкахъ псы и псы… Въ одной комнатѣ не могли даже всѣ умѣститься. Приживалки надзирали за этими собаками, и на каждую полагалось по двѣ и по три штуки, за которыми онѣ, какъ нянюшки, ухаживали, мыли, чесали, гулять водили…

Тотчасъ по пріѣздѣ, барыня увеличила дворню. У стариковъ было всего трое дворовыхъ, а ей, молодой, понадобились всякіе лакеи и горничныя, и главные смотрители за собаками въ помощь приживалкамъ.

Стали брать людей въ село, кто понарядливѣе, да кого хвалятъ. Ивана на грѣхъ тожъ похвалили новой барынѣ, что-де славный мужикъ.

И попалъ Иванъ въ дворовые. На его долю пришлось: воду возить, печи топить, въ кухнѣ помогать и у одной изъ приживалокъ состоять для ухода за тремя псами.

Вмѣстѣ съ пріѣздомъ барыни-работницы завелися и порядки другіе. Бывало на селѣ пальцемъ никого господа не тронутъ, а тутъ завелся новый управитель, пошли гулять розги и отстроили у конюшни чуланъ, куда стали запирать виноватыхъ до порки и послѣ порки.

Управитель былъ не совсѣмъ изъ русскихъ и говорилъ чудно, хотя понять его и можно было. Онъ былъ лютъ и скоро такого страху нагналъ на всѣхъ, что мужики боялись къ нему на глаза показаться.

Охалъ Иванъ въ своей новой должности. Взяли его отъ сохи да бороны, да изъ избы во дворъ, а дома жена и дѣти… Охалъ онъ, но дѣло свое управлялъ, какъ слѣдуетъ, и никогда за цѣлый годъ не заслужилъ браннаго слова, не только наказанія. Даже лютый управляющій сердился на него только на то, что онъ хрипитъ. Этого Иванъ перемѣнить ужъ не могъ, какъ бы ни желалъ. Такой ужь ему судьба голосъ послала, что онъ иныхъ словъ, какъ слѣдуетъ, сказать не могъ.

И шло все слава Богу. Ужъ надѣялся Иванъ заслужить — вернуться опять въ село, а за мѣсто себя сына своего поставить къ барыни во дворъ.

Да случился грѣхъ… Случился нежданно-негаданно. Стряслась бѣда, какъ молнія падаетъ, сразу.

Была у барыни одна собачка, любимица ея первая. Барыня звала ея мудрено. И сказать нельзя какъ. А во двору всѣ звали ее просто махонькой, такъ какъ она была такъ удивительно мала, что, сдается, еще на вершокъ убавь и ничего не останется, пусто мѣсто будетъ.

Барыня эту «махонькую» до страсти любила, съ ней обѣдала, съ ней почивала, съ ней и выѣзжала гулять, вѣстимо, держа на колѣнкахъ въ экипажѣ. Разъ даже къ обѣднѣ ее съ собой взяла, и она у нея на окнѣ на шубѣ всю литургію пробыла. Батюшка доводилъ это до архіерея, и преосвященный приказалъ на дуру помѣщицу плюнуть. А если повторится, то обѣщалъ самъ, со всѣмъ своимъ штатомъ, пріѣхать вновь храмъ освящать.

Такъ какъ это освященіе архіерея и содержаніе всѣхъ, при немъ состоящихъ, обошлось бы барынѣ за два дня въ полъ-ста рублей, то она и унялась. За то послѣ того случая мужики на барыню такъ и глядѣли, какъ на шалую. Татаринъ и тотъ въ свою мечеть пса, хоть и маленькаго, не пуститъ.

Вотъ изъ-за этой «махонькой» бѣда съ Иваномъ и приключилась. И какъ просто все вышло. Нѣту проще дѣла.

Шелъ разъ въ сумерки Иванъ съ охапкой дровъ по корридору шагомъ, какъ завсегда… И вдругъ взвизгнуло что-то, а подъ ногой что-то мягкое потормошилось и стихло тотчасъ.

Удивился Иванъ, сложилъ дрова и поднялъ съ пола… да и ахнулъ…

Сама она «махонькая» — и готова! Раздавилъ! Какъ?.. Какимъ манеромъ? Это ужъ, поди, тамъ разсуждай! А раздавилъ и конецъ. Сидѣла она что-ль, или прилегла невзначай среди темнаго корридора, но только Иванова ступня ей весь задъ въ лепешку смяла. И не пикнула.

Ему, дураку, молчка. Поди ищи, кто колѣно это отмочилъ. А онъ дуракъ взялъ мертваго песика да на двухъ ладошкахъ барынѣ и понесъ представить.

— Прости, молъ, матушка… Случай какой вышелъ. Потрафилось.

Ужъ какъ объявился Иванъ, тутъ только въ первой и понялъ — чего натворилъ. Стонъ поднялся въ усадьбѣ. Кажется, если бы сама барыня померла вдругъ, то того же бы не было. Да и вѣрно бы не было, потому — молчала бы сама-то. А тутъ она пуще всѣхъ разными голосами заголосила… То эдакъ звонко-звонко, то, будто дьяконъ съ амвона, густо!..

Первымъ дѣломъ, вѣстимо, Ивана принялись сѣчь. Ну, это дѣло понятное. Виноватъ, хоть и безъ вины.

Обидно было Ивану. Пять десятковъ лѣтъ прожилъ за покойными господами, и розогъ не видалъ. Да что дѣлать! Разъ высѣкли и конецъ. Зато — нѣтъ худа безъ добра — прогнали Ивана со двора на деревню. Чтобы и на глаза барынѣ не смѣлъ казаться. Радехонекъ Иванъ…

Барыня захворала отъ горя. Похоронили «махонькую» въ полисадникѣ и камень большой привезли, изъ города, бѣлый съ глянцемъ. И литеры на немъ золотыя. Барыня все на эту собачью могилку ходила и все разливалась.

Прошло двѣ недѣли, пришли опять за Иваномъ. Опять пороть… Барыня говоритъ, что ей не въ моготу отъ горя, а онъ, поди, и въ усъ себѣ не дуетъ. Такъ пущай и онъ поминаетъ «махонькую» подъ розгами. Опять выпороли… Прошло еще не болѣе дней десяти и опять пришли конюха, и опять повели Ивана пороть… А тамъ ужь, слышно, барыня приказала каждую недѣлю драть Ивана, да еще по воскреснымъ днямъ, какъ бы вмѣсто обѣдни.

Смѣхъ пошелъ по селу, а тамъ по всему околотку… Никуда глазъ показать Иванъ не можетъ. Смѣется народъ, что его по воскреснымъ днямъ порютъ за простого щенка. Но видно и этого барынѣ было мало. Злопамятна что-ли она была, или просто шалая. Прошло три мѣсяца и ужь объ весну, какъ объявился наборъ, приказала барыня Ивана сдавать въ солдаты!

Горе, обида. Разореніе дому. Что-жь дѣлать. Тутъ не въ собакѣ сила, а, стало быть, Господа прогнѣвилъ чѣмъ человѣкъ.

Ивана однако въ солдаты въ городѣ не приняли: старъ и мѣшковатъ. Крикнули: «затылокъ!» Обрили ему затылокъ, въ отличіе отъ принятыхъ рекрутъ, которымъ брили лбы, и явился онъ назадъ.

— Ну, такъ на поселенье. Въ Сибирь! рѣшила барыня… Да одного. Семья пускай остается.

Оно было не по закону, да вѣдь съ деньгами все можно сдѣлать.

Подумалъ Иванъ, всплакнулъ не разъ, а тамъ, расцѣловавшись со своими, и ушелъ… Два года пробродилъ онъ изъ города въ городъ «непомнящимъ родства», но вездѣ привязывались къ нему волокита, да судейскіе крючки, да будочники…

И надоумилъ Ивана умный человѣкъ итти на Волгу… Тамъ вольное житье и никакихъ разспросовъ ему у разбойниковъ не будетъ. Хоть съ мѣсяца на нихъ свалися прямо, такъ не удивишь и не напугаешь никого.

И вотъ поступилъ Иванъ въ шайку Усти и молчитъ про себя. Стыдно сказать. А молодцы думаютъ, что онъ душегубъ лютый. А скажи имъ, что изъ-за пса вершковаго въ бѣгуны и разбойники попалъ — со свѣту сживутъ прибаутками.

XI

Среди ночи Ванька Лысый добрелъ до урочища Козій Гонъ. Луна зашла рано и темень была непроглядная. Вдобавокъ, здѣсь всегда бывало темнѣе, чѣмъ гдѣ-либо. Горы тутъ были выше, круче, сплошь поросшіе густымъ ельникомъ. Двѣ горы сходились здѣсь крутыми стѣнами и между ними, въ узкомъ и темномъ ущельи, шла дорожка, по которой бывали и прохожіе, и верховые путемъ въ городъ, ради того, что чрезъ Козій Гонъ сокращалась дорога на цѣлыя три версты. Смѣльчаковъ тутъ ѣздить напрямки бывало немного, всѣ знали, что это мѣсто худое — спасибо Устинымъ молодцамъ. Но все-таки не охота многимъ кружить три версты, и нѣтъ-нѣтъ да и проѣдетъ кто на «авось» да «Господи помилуй».

Атаманъ послалъ сюда Ваньку именно съ тѣмъ, чтобы сидѣлъ онъ тутъ двѣ ночи и кого подкараулилъ, да что-нибудь домой принесъ. А главное, чтобы лошадь отъ убитаго проѣзжаго заполучилъ. Коней у Усти было мало, и всякой клячѣ онъ радъ былъ.

Дошелъ Лысый до ущелья Козьяго, поѣлъ краюху хлѣба, напился студеной воды въ ближнемъ колодцѣ и, умостившись въ чащѣ ельника надъ самой дорожкой, засѣлъ, какъ въ засадѣ.

— Авось кто и проѣдетъ. А поѣдетъ, попасть въ него не мудрено. Близко. Всего до дорожки сажени три… Можно и съ сучка палить, чтобы вѣрнѣе было. Грѣхъ, да что подѣлаешь, указано.

Просидѣлъ Ванька ночь до утра и никого не видалъ. Все было тихо и никто не проѣхалъ. Правда, Лысый, какъ засѣлъ, такъ и задремалъ. А какъ открылъ глаза, смотритъ, лежитъ въ растяжку, а солнце высоко ужь стоитъ и палитъ.

— Ишь вѣдь! подумалъ Лысый.

Поѣлъ онъ опять хлѣбца, остаточекъ, опять испилъ изъ болотца и опять засѣлъ, но ужь не спитъ, а вспоминаетъ, какъ всегда, родимую сторону, избу, дѣтей, жену… Эхъ, думается, быть бы ему дома, какъ и всякому православному, безбѣдно, да мирно. И жить бы по Божьему, а не по разбойному.

Просидѣлъ Лысый весь день смирно. Все было какъ бы мертво кругомъ… Но въ сумерки вдругъ встрепенулся онъ. Послышалась пѣсня на Козьемъ Гонѣ! И громко, гулко раздавалась она межъ двухъ высокихъ горъ… Будто слова пѣсни отпрыгивали изъ ущелья къ маковкамъ къ самымъ.

Взялъ Лысый ружье, оглядѣлъ кремень и затравку, подсыпалъ на ложейку пороху и, положивъ ружье на сукъ, приготовился хлеснуть свинчаткой прохожаго распѣвалу.

— Что-нибудь домой да принесу! радуется вслухъ Ванька. Въ хородъ тутъ, либо изъ хорода, всякій что-нибудь да тащитъ при себѣ. А то вѣдь бѣда съ пустыми руками домой итти. И впрямь Устья прохонитъ изъ шайки.

Укрытый сплошь чащей ельника, Лысый выглядывалъ зорко на дорожку, что шла пониже его мѣста.

— Хрѣхъ! А полысну! говоритъ онъ себѣ. Что-жь будешь дѣлать. Хосподь, Батюшка Небесный, все видитъ… Николи никого не бивалъ, а вотъ тутъ свою шкуру уберехай. Ѣсть вѣдь тоже хочется. Безъ хлѣба не проживешь. Зажмурюсь, да и полысну!

Лысый перекрестился, самъ не зная зачѣмъ: будто замолить грѣхъ, что собирался на душу взять.

Выглядывая изъ-за вѣтвей на дорожку, Лысый, однако, вдругъ ахнулъ громко.

— Охъ, Хосподи! Вотъ вѣдь какая притча! Что-жь тутъ теперь подѣлаешь?..

Поглядѣлъ опять Ванька Лысый, авось, молъ ошибся. Не то глазамъ померещилось изъ-за лучей солнечныхъ, что бьютъ по лицу. Да куда тебѣ — вѣрно, вѣрно… Не почудилось… Вотъ они…

— Что-жь тутъ теперь дѣлать! Хосподи Боже! взмолился Ванька.

Идетъ по дорожкѣ, со стороны города, мальчуганъ, лѣтъ двѣнадцати, за руку сестренку ведетъ, дѣвочку лѣтъ осьми, а въ другой-то рукѣ несетъ что-то завязанное. И звонко заливается мальчуганъ, будто и не вѣдаетъ, какое это мѣсто тутъ, самый этотъ Козій Гонъ. Или ужь, Богу помоляся, пошелъ, авось его, малаго человѣка, никто не тронетъ, и поетъ-то со страховъ больше.

Идутъ и мальчуганъ, и дѣвочка все ближе да ближе… Вотъ ужь скоро и поровняются съ засадой Лысаго.

— Нешто можно младенцевъ… Что я? Звѣрь, что-ли? Каинъ я, чтоль?.. бурчитъ Лысый и вздыхаетъ.

А въ ухо ему шепчетъ будто врагъ человѣческій: — у мальчугана то узелокъ! Небось, съ базара идетъ! Вѣдь не песку иль камешковъ онъ изъ города домой несетъ. Дурень ты эдакій.

— Какъ можно! У меня эдаки-то вотъ на дому внучатки теперь ходятъ… У младенца и душа не тая, что наша — безгрѣшная.

А мальчуганъ и дѣвчонка ужь поровнялись съ Лысымъ. Мальчишка знай горланитъ пѣсню и узелкомъ помахиваетъ, будто дразнится имъ предъ разбойникомъ.

— Дурень ты, дурень!.. шепчетъ лукавый Лысому въ ухо. Совсѣмъ остолопъ мужикъ. Тутъ въ узелкѣ съ базара на двадцать гривенъ, поди, добра… А ты пузыришь, да разводы разводишь пальцемъ по водѣ! Полыснулъ бы давно. Да и домой съ добромъ, съ поживой. И маху дашь, не опасливо… Ребятки — не проѣзжій какой съ дубиной или ножомъ. Сдачи не дадутъ.

Лысый уставилъ ружье на сучкѣ и, пригнувшись, приложился и нацѣлилъ… Прямо прицѣлъ видитъ онъ на головѣ русой дѣвочки, что шагаетъ бочкомъ съ его стороны, поотставая отъ братишки. Ей по маковкѣ, а ему въ спину весь зарядъ угодитъ на десяти шагахъ-то. И не пикнутъ!

— Охъ-хо-хо!.. продышался вдругъ Лысый, будто ему ротъ кто затыкалъ рукой и дышать не давалъ.

Онъ пересталъ цѣлить и отсторонился отъ ружья.

— Нешто можно?.. Что ты? Человѣкъ? шепчетъ мужикъ, удивляясь будто.

Даже въ потъ ударило Лысаго.

А мальчуганъ съ дѣвочкой уже минули его и вотъ сейчасъ за чащей пропадутъ совсѣмъ.

— Оголтѣлый ты чортъ, дуракъ! Ужь будто крикнулъ ему кто на ухо. Проморгаешь поживу… Другой бы… Э-эхъ!..

Схватился опять Лысый за ружье — сопитъ во всю мочь и, повернувъ его влѣво, нацѣлилъ ребяткамъ въ спину и вотъ… вотъ… дернетъ за собачку и кремень щелкнетъ!.. И два покойничка будутъ на дорогѣ.

— Тьфу! плюнулъ мужикъ и со зла чуть не хватилъ ружьемъ объ земь. Каинъ, ей-Боху. Каинъ! крикнулъ онъ, уже грозяся будто на кого-то другого.

И Лысый, отдышавшись, перекрестился три раза.

— Хосподь-то, Батюшка, не допустилъ… Все Бохъ Хосподь. А ты, окаянная душа, чего было натворила.

Мальчуганъ и дѣвочка были уже далеко, когда Лысый совсѣмъ отошелъ отъ своего переполоха. Онъ почесывалъ за ухомъ.

— Да узелокъ? Узелокъ-то, поди, не пустой… Что будешь дѣлать. Хрѣхъ! У меня такіе-то, вотъ, свои на деревнѣ… Это такъ сдается — хораздо легко человѣковъ бить, а вотъ, поди-т-ко, попробуй. А ужь малыхъ ребятъ и совсѣмъ не въ мохоту, трудно. Кажись, вертися они тутъ цѣлый день подъ носомъ и не полыснешь. Ей-Боху. А узелокъ-то? Да… Обида… Съ поживой бы ко двору вернулъ ужь теперь.

Прошло много времени. Снова было тихо все кругомъ… Даже ни единой птицы не пролетѣло около Лысаго. Все будто замерло и заснуло — одинъ онъ живъ человѣкъ среди окружнаго застоя. Сидитъ онъ въ своей засадѣ, думаетъ все да вспоминаетъ про узелокъ и вдругъ заоралъ благимъ матомъ.

— Ахъ, ты, окаянный дьяволъ! Ахъ, ты, мочальная голова! Ахъ, чтобъ-те издохнуть! Ахъ, чтобъ-те разорвало!

И началъ Лысый охать, да ахать и ругаться, какъ только умѣлъ, на всѣ лады… А тамъ ужь и грозиться сталъ…

— Убить бы тебя. Убить бы. Потопить бы тебя оголтѣлаго. Въ Волгу съ камнемъ на шеѣ пустить бы!..

Додумался Лысый, что убивать дѣтокъ, вѣстимо, не слѣдовало. А слѣдъ былъ выйти просто изъ засады своей, да и отнять узелокъ. Чего проще! Что бы они могли ему сдѣлать. Повыли бы только. А онъ бы ихъ пугнулъ ружьемъ. Душъ младенцевъ не загубилъ бы, а узелокъ-то атаману предоставилъ…

— Да вотъ… На!.. Заднимъ умомъ крѣпокъ. И проворонилъ!..

XII

Прошелъ день, наступила и ночь, а никого не видалъ Лысый на дорогѣ. Будто заколдовало. А ужь за ночь кто же поѣдетъ или пойдетъ тутъ. Дичь, глушь, горы вздымаются черныя да будто лохматыя въ темнотѣ. И какъ-то страшно глядѣть самому разбойнику, Лысому, а для горожанина какого или мужика — развѣ дня-то мало, чтобы засвѣтло по своему дѣлу пробраться. А теперь кого и застигнетъ темь въ пути, то ужь, конечно, онъ напрямки коротать дорогу черезъ Козій Гонъ не станетъ въ глухую ночь, а дастъ три версты объѣзду по большой дорогѣ.

Вотъ и приходится на утро итти съ пустыми руками. А оставаться еще нельзя — хлѣбъ весь; еще утромъ послѣдки съѣлъ. Вздыхаетъ Лысый… Отъ тоски, да отъ голода вылѣзалъ онъ еще въ сумерки изъ своей засады середь ельника, полазилъ по горѣ, чтобы отсиженныя ноги промять и голодъ унять въ нутрѣ;- и затѣмъ опять засѣлъ.

— Да нѣтъ… Гдѣ же? Что-жь тутъ теперь? вздыхаетъ онъ. Кто же тутъ въ ночь поѣдетъ. Вотъ развѣ мѣсяцъ кого обнадежитъ и въ путь подниметъ, больно ужь хорошо свѣтитъ, да и ночь-то тихая, прохладная… По прохладѣ, да при мѣсяцѣ въ эдакую тишь куда лучше въ пути быть. А вотъ смотри, какъ на зло никто не проминуетъ.

Долго сидѣлъ Лысый молча и не шевелясь среди тиши ночной, на небо глядѣлъ, на звѣздочки, на мѣсяцъ, что серпомъ серебрянымъ изъ за горы выплылъ и пошелъ уходить въ небо все выше да правѣе. Скоро сталъ мужикъ опять подремывать съ тоски. Любилъ онъ спать, да еще и то любилъ, что бывало во снѣ зачастую увидитъ своихъ жену, сына… Говоритъ съ ними. Живетъ въ избѣ своей.

Вотъ какъ на-яву все привидится… Проснется и какъ-то хорошо, легче на душѣ станетъ. Будто домой сбѣгалъ на одну ночь и вернулся въ разбойный станъ.

Сталъ было ужь Лысый сильно клевать носомъ… но вдругъ почудилось ему что-то… Трещитъ что-то и стучитъ… Прислушался онъ. Вправо со стороны города и впрямь что-то среди тиши раздается… Но еще далеко. Такъ далеко, что, поди, съ версту. Ночью да въ эдакую тишь издалека все слышно. Прошло нѣсколько времени, и Лысый пріободрился. Привсталъ онъ, радуется и слушаетъ.

— Ѣдутъ! Ей-Боху ѣдутъ! проговорилъ онъ наконецъ.

Вдали явственно раздавался конскій топотъ. И вотъ все ближе да ближе, да яснѣе… По Козьему Гону приближался кто-то. Но чѣмъ ближе и яснѣе былъ конскій топотъ, тѣмъ опять печальнѣе становился Лысый.

Дѣло опять неподходящее на него трафилось. Конечно, можно выпалить, да послѣ-то что будетъ. Самого вѣдь ухлопаютъ.

— Эхъ-ма… Незадача мнѣ хораздо! ахнулъ Лысый.

Дѣло въ томъ, что по ущелью приближался къ нему, ясно и отчетливо раздаваясь среди тиши ночной, двойной конскій топотъ двухъ, а то пожалуй и трехъ коней. А ужь двухъ то навѣрное.

А съ двумя проѣзжими что-жь сдѣлаешь? Ну одного ранишь крѣпко и сшибешь, даже хоть и наповалъ, замертво. А другой-то?.. Что-жь, онъ развѣ смотрѣть будетъ. А по Козьему Гону ночью развѣ поѣдетъ кто безъ ничего. Ужь хоть топоръ, а все про запасъ возьметъ.

— Одного убьешь, а на друхого и вылѣзай съ пустыми руками, чтобы онъ тебя пришибъ! разсуждалъ Лысый и спохватился поздно, что топора еще не взялъ.

А топотъ ближе… Вотъ фыркнулъ одинъ конь, и слышитъ Лысый голосъ звонкій молодца проѣзжаго. Разговариваютъ, должно…

— Небось… По холодку… Недалече… Во… слышитъ Лысый и сталъ таращиться на дорогу.

На заворотѣ показалось что-то живое, сталъ мужикъ приглядываться и чуть не ахнулъ громко… Ѣдетъ на него шажкомъ молодецъ верховой, да одинъ-одинехонекъ, а другого коня въ поводу ведетъ… И оба коня большіе, одинъ бѣлый, идутъ размашисто, видать, дорогіе помѣщичьи кони, а не крестьянскіе! Захолонуло сердце у мужика отъ удачи. Молодца долой, а коней по этой дорожкѣ, хоть-бы и не поймалъ, за ночь онъ пригонитъ къ Устину Яру. Дорога-то одна и все между ельникомъ. Такъ и поставитъ «пару конь» на атамана.

Положилъ Лысый ружье на сукъ, сталъ на колѣни и навелъ тихонько прицѣлъ на дорогу передъ собой.

— Какъ поравняется, такъ и полысну! радуется мужикъ. Забылъ и думать, что грѣхъ убивать, что въ первой придется жизнь христіанскую на душу брать. Что дѣлать. Своя рубашка къ тѣлу ближе.

Молодецъ верхомъ ѣхалъ покачиваясь, немного не поровнявшись съ Лысымъ, зѣвнулъ сладко да громко и опять заговорилъ съ конями.

— Вали, вали, голубчики… Недалече…

И поровнялся…

Лысый, нагнувшись, прилегъ къ ложу ружья щекой, подпустилъ молодца на прицѣлъ и дернулъ за собачку.

Ахнуло все кругомъ… Будто всѣ горы повалило на-земь. Грохотъ раскатился, казалось, до неба и звѣзды встряхнулъ. Кони шарахнулись и съ маху вскачь! А молодца качнуло было долой, но справился онъ и, крикнувъ, еще нагайкой ударилъ подсѣдельнаго коня…

— Ахъ, дьяволъ. Ахъ, обида! заоралъ Лысый и, бросивъ ружье, сгоряча подѣзъ вонъ изъ ельника. Ахъ ты, распроклятый. Запретъ на тебѣ, что-ли?

Вылѣзъ Лысый на дорогу и ясно видитъ, что ужь за саженей пятьдесятъ проѣзжій пустилъ коней шагомъ и оглядывается назадъ.

— Ну, счастливъ твой Богъ!.. оретъ со зла Лысый и грозится кулакомъ молодцу. Попадися, лѣшій, мнѣ въ друхо рядъ — маху не дамъ, дьяволъ. Право, дьяволъ! оретъ Лысый, что есть мочи.

— Ванька! кричитъ вдругъ и молодецъ.

Оторопѣлъ Лысый, глядитъ.

— Ванька, ты, что-ль?… кричитъ опять молодецъ и коней остановилъ.

— Я-а… прокричалъ мужикъ, дивяся.

— Лысый? кричитъ молодецъ.

— Я! Я-а! Чего?…

— Ахъ ты, лядащій… Ахъ, ты, чортово рыло!.. Вотъ, анафема! Ну, постой-же…

И, повернувъ коней, молодецъ ѣдетъ назадъ. Кони храпятъ и таращатся на Лысаго, что сталъ среди дороги, на томъ мѣстѣ, гдѣ сейчасъ его зарядъ ихъ пугнулъ.

— Но-о! Чего! понукаетъ ихъ молодецъ.

Но кони не идутъ.

Молодецъ живо смахнулъ долой и сталъ привязывать коней къ дереву.

— Ладно, погоди, лысая твоя голова! ворчитъ онъ.

Привязавъ обоихъ коней, молодецъ пошелъ на Лысаго и нагайкой машетъ. Мужикъ ждетъ растопыря руки и дивится.

— Что за притча, знаетъ проѣзжій, какъ меня звать; должно знакомый.

Подошелъ молодецъ совсѣмъ, да и говоритъ:

— Тебѣ это кто-жь указалъ своихъ-то бить. А?… Собачій сынъ.

— Батюшки-свѣты! заоралъ Лысый. Ехоръ Иванычъ…. Родной…

Передъ нимъ стоялъ эсаулъ ихъ-же шайки, Егоръ Иванычъ, или Орликъ прозвищемъ.

— Прости, родимый! повалился Лысый въ ноги эсаула. Ехоръ Иванычъ…

Но Орликъ сгребъ Лысаго за волосы и началъ шлепать его нагайкой по спинѣ.

— Ехоръ Иванычъ! Ехоръ Иванычъ…

— Знай своихъ… Не пали изъ ружей по своимъ… собачье отродье…

— Ехоръ Иванычъ, родной, вопилъ Лысый, и каждый ударъ нагайкой по спинѣ ошпаривалъ его будто кипяткомъ.

Долго среди Козьяго Гона раздавалось и по затишью ночному далеко разносилось шлепанье орликовой нагайки и крикъ мужика.

Усталъ эсаулъ махать да шлепать и бросилъ, а Лысый въ жару и въ поту насилу на ноги всталъ.

— Теперь дурень будешь помнить… выговорилъ Орликъ и, повернувъ, пошелъ къ конямъ.

— Ехоръ Иванычъ, прости… Атаману не ховори, родимый! Не буду николи. Вотъ-те Христосъ, если я кохда… Родимый! взмолился Лысый, догоняя эсаула.

— Ладцо, ладно… деревянная голова… Подъ, бери ружье и за мной въ Яръ. Нечего тебѣ, дураку, тутъ сидѣть.

— Прости, родной. Атаману-то…

— Ладно. Скажи спасибо, шалый чортъ, обернулся эсаулъ, что я тебя самъ вотъ здѣсь сейчасъ не ухлопалъ.

И Орликъ, доставъ изъ-за пояса пистолетъ, наставилъ его въ лицо Лысаго.

— И теперь вотъ еще руки чешутся…. такъ бы вотъ и положилъ на мѣстѣ.

Лысый опять упалъ на колѣни.

— Ну, подъ, ружье бери. Да за мной.

Орликъ подошелъ къ конямъ и, отвязавъ обоихъ, сѣлъ на своего. Лысый побѣжалъ за ружьемъ въ кусты.

Эсаулъ, сидя на конѣ, поглядывалъ на то мѣсто, гдѣ въ него выпалилъ Лысый, и ухмылялся добродушно.

— Ишь вѣдь дуракъ! ворчалъ онъ, ухмыляясь. Спасибо мужланъ, мужикъ. Отродясь ружья не видалъ, а то бы вѣдь насквозь прохватилъ. Такъ бы и положилъ! И чортъ его знаетъ еще, какъ его, дурака, угораздило маху дать на трехъ-то саженяхъ разстоянія. Вотъ бы атамана-то одолжилъ, кабы меня убилъ. Ахъ, дурафья.

Лысый прибѣжалъ съ ружьемъ и опять взмолился эсаулу.

— Ладно! Иди ужь…

Орликъ двинулся, а мужикъ, съ трудомъ поспѣвая, зашагалъ за нимъ.

— Ахъ, ты, Хосподи! шепталъ онъ. Вотъ тебѣ и наразбойничалъ! Своего эсаула! Ахъ, Хосподи. Видно и въ душехубствѣ-то сноровка да охлядка нужна.

— Давно не ѣлъ, чортово рыло? спросилъ его Орликъ послѣ верстъ четырехъ пути.

— Съ утра, Ехоръ Иванычъ…

— На вотъ, дурафья… грызи.

И эсаулъ, усмѣхаясь, досталъ изъ за пазухи и бросилъ мужику на дорогу ломоть хлѣба. Лысый поднялъ и началъ уплетать на ходу.

XIII

Рано утромъ Орликъ въѣхалъ въ Устинъ Яръ, и вѣсть о возвращеніи эсаула изъ города живо облетѣла всѣ хаты… Туча молодцевъ повалила къ его дому поклониться и поглядѣть на него. Даже лютый Малина пришелъ «почтенье отдать». Орликъ привезъ добрую вѣсть, что бѣляна съ товаромъ пройдетъ мимо нихъ въ скорости.

Перездоровавшись со всѣми, Орликъ, веселый, добродушный, всякому сказалъ доброе слово. Тутъ-же разсказалъ онъ про Лысаго, какъ тотъ его чуть не убилъ. Заревѣла толпа и чуть-чуть было не разнесла Лысаго на клочки. Но Орликъ заступился и не велѣлъ трогать мужика, извиняя его тѣмъ, что онъ не за свое дѣло взялся, — палить по прохожимъ. Затѣмъ эсаулъ собрался къ атаману, и вся толпа проводила его до развалины.

Устя ужь зналъ о пріѣздѣ Орлика и встрѣтилъ его на крыльцѣ.

— Здорово, Орликъ. Ну что? Какъ?

— Слава Богу! Здравствуй. Ты какъ можешь, весело отозвался Орликъ. Поцѣловаться можно.

— Отчего… усмѣхнулся Устя. И атаманъ съ эсауломъ расцѣловались три раза.

Орликъ объявилъ объ идущей бѣлянѣ. Атаманъ обрадовался. Они вошли въ домъ и поднялись по лѣстницѣ на верхъ.

— Ишь вѣдь… Давно-ли я уѣхалъ, а ужь атаманъ мой еще похорошѣлъ! усмѣхнулся Орликъ, поднимаясь по ступенямъ.

— Полно ты лясы-то точить. Болтушка! ворчнулъ Устя. Ну, садись. Разсказывай, когда бѣляна будетъ…

— Да черезъ день будетъ. Надо готовиться… Ну, а всѣ дѣла наши ни шатко, ни валко… а хорошаго тоже немного. Про Измаила знаешь?

— Знаю — отъ Чернаго.

— Про воеводину тещу тоже знаешь. Что, драчлива?

— Знаю.

— А деньги взяла?

— А ты какъ полагаешь? добродушно улыбнулся Орликъ съ самодовольствомъ.

— По лицу твоему вижу, что взяла!

— Вѣстимо; мало того…

И эсаулъ началъ хохотать.

— Я съ ней въ пріятеляхъ… Ей Богу!

— Какъ то ись? страннымъ голосомъ произнесъ Устя, и брови его стали морщиться.

— Да такъ… Мы съ ней три раза видѣлись. Я сказался купцомъ… да сталъ къ ней ластиться, да всякое такое болтать… Бабѣ-то всего сорокъ лѣтъ, вдовая… Ну, тоска тоже… Она на меня по второму разу ужь такъ ласково начала глядѣть, что я по третьему разу сталъ опасаться, да и домой.

— Я не пойму! нѣсколько сурово выговорилъ Устя.

— Стала звать жить у нихъ, въ городѣ, по близости отъ ихъ дома; стала обѣщать, что воевода меня отличитъ — ну и всякое такое…

— Какъ же ты ей деньги-то далъ?

— Да такъ… Не обижайте, молъ, насъ мужичковъ, вольныхъ хлѣбопашцевъ, что живемъ въ Устиномъ Ярѣ. А вотъ вамъ сто рублей отъ нашего усердія.

— Сто? Ишь…

— Что-жь дѣлать. Не пропащія зато деньги. Она изъ воеводы бичеву вьетъ.

— Пятьдесятъ-бы… довольно…

— Ишь ты… тебѣ-бы даромъ. Да ништо. Спасибо были онѣ. Полсотни ты далъ, да полсотни отъ Хлуда получилъ пропускныхъ…

— Хлудъ утянулъ тутъ! Нешто можно за цѣлую мокшану съ краснымъ товаромъ полста рублей взять.

— Это, пожалуй, что и вѣрно! разсмѣялся Орликъ.

— Утянулъ?

— Да, утянулъ. Да что дѣлать? Я взялъ. Деньги нужны были. Теперь надо пропустить. Уговоръ дороже денегъ. А вотъ пойду я опять и будетъ давать то же — я ему насмѣюся.

— То-то, Орликъ… А то вѣдь онъ скоро двадцать рублей будетъ намъ эдакъ передавать, а себѣ семьдесятъ въ мошну.

— А вѣдь, ей-Богу, атаманъ-то мой похорошѣлъ! усмѣхнулся Орликъ, глядя на Устю.

— Полно ты… словно Петрынька…

— Ахъ, да… Петрынька? Слышалъ?.. воскликнулъ Орликъ. Устя опять насупился.

— Слыхать — слышалъ, но все это…

— Враки, скажешь?

— Да, полагаю, что этакого быть не можетъ.

— Ладно. Желаешь я тебѣ его подведу такъ, что самъ сознается, Іуда, — серьезно выговорилъ Орликъ, и лице его стало сразу совершенно иное, не смѣшливое, а строгое, и глаза гнѣвомъ загорѣлись.

— Ты на него… У тебя сердце на него, тихо сказалъ Устя.

— Пущай сердце… Правда! А стало быть, по-твоему, коли у меня на кого сердце, такъ я поклепъ взведу, обвинять въ разныхъ выдумкахъ своихъ буду… и всякое такое негодное сдѣлаю, не хуже крючка подъячаго и волокиты судейской… Такъ, что-ль, атаманъ? Говори.

— Нѣтъ. Я этого не скажу. По сю пору ты никого зря не обижалъ, вымолвилъ Устя.

— Такъ желаешь, я тебѣ поганца Петрыня такъ налажу, что онъ сознается самъ въ доносѣ.

Устя не отвѣчалъ. Наступило молчанье.

— То-то вотъ, Устя… Не гоже это, укоризненно проговорилъ Орликъ. А знаешь, что изъ-за твоей неправды будетъ… Онъ и насъ, и тебя съ нами погубитъ.

Брови Усти сморщились, и лицо будто остервенилось сразу.

— Послушай, Орликъ. Давай сказывать, какъ должно, а не по-бабьи небылицы плести да сплетать, глухо и холодно произнесъ онъ… Что, въ Камышинѣ не знаютъ, какъ мы тутъ живемъ столько ужь времени? А коли камышинское начальство знаетъ, то нешто саратовскій намѣстникъ не знаетъ. Такъ чего же они по сю пору командъ не шлютъ на насъ, а? Ждутъ, чтобы Петрынь имъ приказалъ поднять ноги?.. Пойду я про тебя доносить, что ты не Орликъ, а Егоръ Соколовскій изъ Ярославля. Что это, по-твоему доносъ будетъ?… Нѣтъ! Почему? Это всѣ знаютъ… Такъ и наше дѣло… Что тутъ Петрынь… Можетъ, онъ и впрямь насъ продалъ или продастъ — да изъ этого ничего не будетъ.

Орликъ покачалъ головой.

— Невѣрно сказываю, что-ль?

— Невѣрно, Устя… заговорилъ эсаулъ. Въ Камышинѣ мы платили завсегда старому воеводѣ, онъ насъ и покрывалъ. Не только самъ объ насъ не доводилъ до Саратова, но когда оттуда бывали запросы по жалобамъ камышинцевъ, дубовцевъ и другихъ, то воевода отписывался, что все это однѣ враки, а Устинъ-Яръ малая деревнишка, больше все бабы да ребятки въ ней, а мужики на заработкахъ, въ разбродѣ. Въ Саратовѣ намѣстникъ хилый, въ чемъ только душа держится. Ему отписали; онъ и радъ. Безпокойства нѣту ему, а правда то или неправда, какое ему дѣло. Его не тревожь. Нынѣ вотъ новый воевода, и дѣла пошли было худо. Денегъ не бралъ и подходу къ нему не было ни откудова. Ну, вотъ я чрезъ тещу его все состряпалъ, и опять проживемъ.

— Ну, что же? Я также сказываю.

— Нѣтъ, погоди, не все… А вотъ, вишь, проявился въ намѣстническомъ правленьи молодецъ, да и говоритъ: вы чего же это смотрите! У васъ у рѣчки Еруслана, на бережку, сидятъ разбойнички. Какое ужь время проходу и проѣзду нѣтъ… А вы что-жь… Я, молъ, въ языки иду. Всѣхъ назову, все распишу и, угодно, провожу до мѣста команду… Ладно? Запросъ въ Камышинъ, такъ-ли показываетъ разбойникъ съ повинной, ради своего прощенія. Что-жь воеводѣ дѣлать? Тутъ и его теща смолчитъ. Это не купецъ ограбленный. Это самъ молодецъ изъ шайки. Тотъ про невѣдомыхъ грабителей говоритъ, а этотъ про своихъ товарищей, какъ кому кличка знаетъ, и гдѣ живутъ, и что дѣлаютъ, и кто атаманъ, и кто эсаулъ. Все онъ знаетъ и все показываетъ. Что-жь тутъ дѣлать? Хошь-не-хошь намѣстникъ не тревожиться, а надо, а то вѣдь и самъ въ отвѣтъ пойдешь. Поднять команду, послать въ Устинъ Яръ. Ничего если нѣту, враки — ладно, промнутся путемъ-дорогою! А если впрямь на разбойный станъ наткнутся… Что тогда? Тогда намѣстнику изъ столицы похвала, а то вотчинка въ награду. Онъ, молъ, на Волгѣ новаго Устю Разина словилъ, десять тысячъ разбойниковъ перебилъ и разсѣялъ. Вишь, какой отличный. Сдѣлать его намѣстникомъ надъ четырьмя округами. Такъ ли я сказываю, а?

Устя молчалъ и наконецъ вздохнулъ.

— А ты сейчасъ въ подозрѣнье меня! съ упрекомъ прибавилъ Орликъ… Не гоже это. Что мнѣ Петрынь… Ты его не любишь, а терпишь; онъ тебѣ, знаю, солонъ тоже… да все солонѣе. Мнѣ онъ — наплевать, меня онъ пальцемъ не тронетъ. Гдѣ ему лядащему? Смотрѣть мнѣ прямо въ глаза не смѣетъ. Изъ-за кустовъ, правда, можетъ свалить, какъ Іуда. Да нѣтъ покуда нужды ему въ этомъ. Онъ меня любитъ-не любитъ, я ему, что посторонній. А твоя погибель ему нужна, твоя погибель ему масло на сердце. А, вѣстимо, изъ-за тебя и мы пропадаемъ. Мнѣ Хлудъ сказывалъ…

— Что Хлудъ. — У Хлуда свои замышленья! Хлудъ — воръ… Онъ бы вотъ не продалъ! вдругъ гнѣвно произнесъ Устя.

— Мнѣ Хлудъ — что собака лаетъ! У меня свой разумъ, Устя. Да и опять я не Черный, чтобъ въ руку Хлуду что стряпать, ради его дочки!.. Вотъ что… А мое дѣло тебя упредить, сказать. Я эти всѣ дѣла знаю, — не мало я жилъ и въ Ярославлѣ, и въ Москвѣ. Говорю тебѣ, самъ намѣстникъ пальцемъ не двинетъ по жалобамъ проѣзжихъ купцовъ: они вѣкъ лѣзутъ съ жалобами на всѣхъ. Суди всякаго, кто, вишь, купца волжскаго обидѣлъ, до самаго страшнаго суда просудишь. И намѣстнику на нихъ плевать. А вотъ, когда проявился языкъ и все такое самъ берется сдѣлать, да на себя беретъ, — то другое дѣло. Команду собрать да снарядить недолго. Хорошо, мы разнесемъ ее… ну, уйдемъ! а все-же на старомъ-то мѣстѣ оставаться нельзя уже будетъ. А вѣдь мѣсто-то это, поди, какъ у тебя насижено. Словно бы ты помѣщикъ въ своей вотчинѣ правишь. Отъ дѣдушки по наслѣдству перешло оно тебѣ и внучку твоему достанется… Устинъ-то Яръ… А?..

Орликъ разсмѣялся добродушно.

— Что же дѣлать? вымолвилъ Устя, помолчавъ.

— Застрѣлить, какъ придетъ.

— А коли все то напраслина?

— Я тебѣ говорю, я его подведу такъ, что онъ самъ сознается. Вотъ здѣсь въ горницѣ у тебя сознается онъ, такъ чтобы ему тутъ и конецъ былъ.

— Ты, что-ль? улыбнулся Устя двусмысленно.

— Нѣтъ, я не стану человѣка безъ драки, какъ собаку, бить… угрюмо вымолвилъ Орликъ. Тебѣ вѣдомо, что я еще, слава Богу, никого такъ не убивалъ. Въ битвѣ убить человѣка, коего, никогда и въ жизнь не видалъ, иное дѣло; тамъ я не въ послѣднихъ. И должно, ты это знаешь хорошо, потому и въ эсаулы взялъ.

— Знаю.

— Ну, а этакъ я не стану. Тоже ты и это знаешь.

— Такъ какъ же?

— А позови сибирнаго. Хоть бы Малину посади вотъ тутъ, на лѣстницѣ. А какъ сознается, и прикажи ему безъ шума удавить поганца. Не хочешь горницы портить, свяжемъ, глотку заткнемъ и доведемъ до горы — а тамъ Малина удавитъ. И зароемъ безъ шуму. Нечего молодцевъ смущать, что доносчикъ проявился; пожалуй, разбѣгутся.

Устя молчалъ.

— А коли пожалѣешь, то упустишь… Выйдетъ отсюда послѣ нашей бесѣды и шаркнетъ ужь прямо въ Саратовъ совсѣмъ. Увидишь его опять только съ командой. Что молчишь?

Устя понурился и потомъ покачалъ головой.

— Дѣлай, Орликъ, какъ знаешь и какъ желаешь. Мнѣ вѣдь что? Все равно. Хоть въ Сибирь сейчасъ. Я же вѣдь тамъ и буду раньше ли, позже ли?! А вотъ васъ всѣхъ я не долженъ погублять изъ-за себя.

— Спасибо, Устя… Вотъ это дѣло. А въ Сибири тебѣ никогда не бывать! На то я твой эсаулъ. На то я… ну, да ужь знаешь вѣдь. Я три раза помру за тебя, душу свою сто разъ про закладъ отдамъ, а вытяну тебя изъ всякой бѣды. Ну, а теперь, прости, а то опять рѣчь пойдетъ на другое… А ты того не любишь, а гнѣвить я тебя не хочу. Прости.

Орликъ вышелъ быстро, а Устя, оставшись одинъ, задумался печально.

XIV

Орликъ былъ какъ отмѣнный соболь въ шайкѣ разбойниковъ и по виду, и по нраву, и по тому, что многое онъ зналъ, какъ если бы бариномъ уродился. И эсаула всѣ въ Устиномъ Ярѣ любили и уважали больше, чѣмъ атамана, и съ годъ назадъ ходилъ въ шайкѣ слухъ, что надо бы эсаулу похерить лядащаго Устю и объявиться атаманомъ.

Первый про это узналъ самъ Орликъ и шибко разсердился, говоря, что если бы Усти не было атаманомъ, то онъ и самъ бы не остался въ шайкѣ, а ушелъ бы изъ Яра искать себѣ другое мѣсто для житья.

Эсаула мало кто звалъ его прозвищемъ, что дала ему молва людская, т. е. Орелкой и Орликомъ. Иногда называли его такъ молодцы за глаза. Въ лицо-же его всѣ звали настоящимъ именемъ, которое онъ одинъ на всю шайку не скрывалъ. Для всѣхъ онъ былъ Егоръ Иванычъ, а многіе знали и больше, знали, что онъ Соколовскій и не изъ простого званія. Многіе были увѣрены, что эсаулъ — дворянинъ-помѣщикъ, Богъ вѣсть зачѣмъ и почему ушедшій на приволье волжское. А что быть Орлику атаманомъ, конечно, всѣ вѣрили; когда захочетъ, тогда и будетъ. Да не станетъ сидьмя сидѣть, какъ Устя, а почище Стеньки Разина пойдетъ гулять и орудовать по всей матушкѣ-Волгѣ отъ Казани до Астрахани.

Всѣ въ шайкѣ такъ думали и говорили, но ошибались.

Орликъ имѣлъ слишкомъ доброе сердце, чтобы атаманствовать и разбойничать, какъ Стенька Разинъ. Ума у него хватило-бы, да сердца не хватило-бы. Уродился онъ бѣлоручкой, а бѣлоручкѣ кровь человѣчью проливать не по плечу. Насчетъ-же происхожденія Орлика, народъ отгадалъ вѣрно. Гласъ народа никогда не ошибется и молва не съ неба валится, а родится въ какомъ-либо мѣстѣ на землѣ и бѣжитъ оттуда по міру. Глядь, а въ этомъ мѣстѣ, гдѣ молва родилась, и улики на лицо, что она, бѣгая по свѣту, правду разноситъ.

Эсаулъ устиной шайки — Орликъ, или Егоръ Иванычъ Соколовскій, отважный молодецъ, лихой и красивый собой, но слабый сердцемъ, былъ уроженецъ стариннаго города Углича.

Когда-то, около двадцати пяти лѣтъ тому назадъ, помѣщикъ-холостякъ, дворянинъ Соколовъ, жившій въ Угличѣ, повстрѣчалъ у сосѣда по имѣнію крѣпостную дѣвушку, красивую и по фамиліи Соколовскую. Изъ-за пустого случая, сходства фамиліи, вышло то, что помѣщикъ взялъ къ себѣ дѣвушку, а черезъ годъ родился мальчуганъ, названный, по дню рожденья, Егоромъ. Дворянинъ Соколовъ бросилъ городъ, поселился въ своей вотчинѣ и сталъ воспитывать сынишку въ домѣ, а его мать, хотя и чужая крѣпостная дѣвушка, хозяйничала въ домѣ, какъ настоящая барыня.

Помѣщикъ все собирался откупить ее, но не собрался, а чрезъ пять лѣтъ любимица помѣщика простудилась, заболѣла и умерла. Холостякъ остался одинъ и еще больше привязался къ умному и смѣлому мальчугану. Не прошло, однако, и еще двухъ лѣтъ, какъ помѣщикъ отлучился отъ своей вотчины въ Угличъ, запоздалъ тамъ и, вернувшись, объяснилъ, что онъ женится. Чрезъ два мѣсяца появилась молодая барыня, дворянка богатая, и хотя вся дворня ждала новыхъ порядковъ и перемѣнъ къ худшему, но ошиблась: новая барыня оказалась добрая, ласковая и, прежде всего, какъ мать родная, приголубила маленькаго Егорку, объявивъ, что онъ будетъ по прежнему въ домѣ, какъ родной сынъ обоихъ супруговъ.

Чрезъ годъ въ усадьбѣ уже кричалъ другой мальчуганъ, новорожденный и первенецъ помѣщика, законный, носившій его имя. Затѣмъ пошли дѣти, и скоро въ домѣ было пятеро дѣтей-дворянъ Соколовыхъ и одинъ взрослый и отважный отрокъ Соколовскій.

Часто призадумывался дворянинъ Соколовъ насчетъ будущности своего «бокового» сынка, какая его судьба будетъ. Но, конечно, онъ не могъ ожидать той бѣды, которая стрясется на него и на голову неповиннаго ребенка.

Прошло лѣтъ десять…

Пришлось однажды заняться размежеваніемъ земель съ сосѣдомъ по вотчинѣ. Имѣніе Соколова и сосѣда граничилось черезполосицей и всегда путаницы бывало немало. Но прежде сосѣдъ этотъ былъ пріятелемъ Соколова и споровъ не бывало, все кончалось полюбовно. Сосѣдъ этотъ былъ тотъ самый, что уступилъ когда то Соколову мать Егорки, какъ-бы подаривъ ее на словахъ. Но теперь онъ былъ уже на томъ свѣтѣ, а имѣніе отъ его наслѣдника, племянника, жившаго всегда въ Москвѣ, перешло продажей къ новому помѣщику, бригадиру изъ Москвы.

Новый сосѣдъ Соколова оказался неуживчивымъ и своенравнымъ. Едва пріѣхалъ онъ и поселился во вновь купленномъ имѣніи, какъ пошелъ дѣлать всякія непріятности всѣмъ своимъ сосѣдямъ. Бригадиръ жаловался и гнѣвался, что угличскіе дворяне не чиновные и «деревенщина» мало оказываютъ ему уваженія, но что онъ ихъ живо приведетъ въ повиновеніе себѣ и разуму наставитъ.

Бригадиръ началъ съ того, что завелъ споры со всѣми своими сосѣдями о землѣ и потребовалъ размежеванія. Скоро увидѣли дворяне сосѣди, что пріобрѣли такого сутягу и крючка въ лицѣ бригадира, что если ему неласково поклониться, то онъ сейчасъ за это въ судъ потянетъ. А судейскіе крючки и ярыжки чуть не съ перваго же дня его пріѣзда были ужь имъ смазаны деньгами и лаской и всѣ были его друзьями-благопріятелями.

Не прошло трехъ мѣсяцевъ со знакомства Соколова съ бригадиромъ по поводу размежеванія, какъ уже завязалась тяжба и началась ябеда, а за ней волокита по судамъ. Соколовъ уже собрался было добровольно отказаться отъ десятка десятинъ пашни и лѣсу — лишь бы избавиться отъ сношеній съ судейскими ярыжками и писарями, которые, какъ стая голодныхъ волковъ, набѣгали изрѣдка на его вотчину, подъ предлогомъ справокъ и описокъ.

Кто-то изъ друзей Соколова надоумилъ его съѣздить въ Ярославль къ намѣстнику, которому онъ былъ сродни и который его очень любилъ и уважалъ. Лѣнивый и безпечный помѣщикъ кой-какъ собрался и съѣздилъ. Дѣло все уладилъ въ нѣсколько дней и нажилъ бѣду.

Бригадиру было приказано отъ намѣстника поубавить своей прыти и Соколова ябедой не тревожить. Бригадиръ притихъ, но обозлился не въ мѣру, клялся даже застрѣлить сосѣда, если когда на своей землѣ завидитъ. Соколовъ, сидѣвшій вѣкъ дома и только гулявшій подъ вечерокъ по саду, отвѣчалъ:

— Ну и пускай меня съ ружьемъ поджидаетъ на новой межѣ. Я теперь до скончанія дней моихъ дальше липовой аллеи никуда не отлучуся.

Прошло полгода… О бригадирѣ-сосѣдѣ ужь и думать забыли въ вотчинѣ Соколова. Но однажды, въ осенній день, въ вотчину пріѣхалъ молодой дворянинъ, очень приличный, и отрекомендовался племянникомъ бригадира и объяснилъ, что пріѣхалъ по весьма важному дѣлу.

— Бригадиръ проситъ, немедленно, объяснилъ онъ, возвратить ему самовольно когда-то взятаго изъ его вотчины крѣпостного человѣка, парня Егора Соколовскаго, сына его крѣпостной дѣвки, нынѣ умершей, но значащейся въ числѣ его поданныхъ рабовъ.

Дворянинъ не сразу понялъ смыслъ рѣчей племянника бригадира, а когда понялъ, то около четверти часа пробылъ разиня ротъ и не произнесъ ни слова.

— Вотъ ябеда, такъ ябеда!.. сказалъ онъ наконецъ. Такое дѣло, что душѣ и разуму помраченіе.

А дѣло было такое, котораго и самъ премудрый царь Соломонъ рѣшить бы не могъ. Самое простое дѣло, самое законное и вмѣстѣ съ тѣмъ самое мудреное и самое беззаконное.

Егорка былъ записанъ при рожденіи сыномъ крѣпостной дѣвки и съ ея фамиліей, а она оставалась до смерти крѣпостной этого самого сосѣда, ее подарившаго или отпустившаго къ Соколову на словахъ. Будь она жива, новый помѣщикъ могъ бы и ее потребовать обратно, какъ свою собственность. Ея нѣтъ на свѣтѣ, но сынъ ея, конечно, крѣпостной холопъ купившаго вотчину бригадира… А что онъ сынъ помѣщика дворянина Соколова, воспитанный въ домѣ вмѣстѣ съ его законными дѣтьми наравнѣ, какъ баричъ — до этого всего закону дѣла нѣтъ.

Такъ объяснили Соколову, когда онъ теперь, обѣщавъ было не отлучаться дальше своего сада во всю жизнь — поскакалъ въ Угличъ. Потерялся бѣдный человѣкъ! Онъ любилъ своего востраго мальчугана Егорку не меньше, если не больше другихъ сыновей, которые всѣ были какіе-то будто вѣкъ сонные да лѣнивые, словно мѣшки съ крупой.

Изъ Углича Соколовъ, захватившій и сына, поскакалъ въ Ярославль къ родственнику и другу-намѣстнику.

Но ничего сдѣлать было нельзя. Права помѣщика на своего раба — права священныя, объяснилъ ему другъ-намѣстникъ. На сихъ правахъ и ихъ неприкосновенности зиждется все, и всякое благочиніе, и благоустроеніе государства.

Намѣстникъ могъ только посовѣтовать ѣхать къ бригадиру и просить итти на отступное, на мировую…

Бросился несчастный человѣкъ къ бригадиру. Тотъ его не принялъ и срамно въ домъ не велѣлъ пускать. Пріѣхалъ къ себѣ Соколовъ въ вотчину и послалъ отъ себя гонца, предлагая въ обмѣнъ отдать за «своего единокровнаго сына Егора» сто лучшихъ десятинъ, что были черезполосицей середи земли бригадира.

Бригадиръ отвѣчалъ, чтобы «немедля ни мало выслалъ помѣщикъ Соколовъ самовольно проживающаго у него его бригадирова холопа Егорку, который ему нуженъ для опредѣленія въ должность коровника на скотномъ дворѣ».

Соколовъ не вынесъ… Вечеромъ, покушавъ, пошелъ онъ отдохнуть, чтобы собраться съ мыслями, что дѣлать. Онъ сказалъ сынишкѣ, что хочетъ ѣхать въ Москву хлопотать и просить, а не уступать…

Легъ отецъ Егора отдохнуть и уже не проснулся больше…

Помѣщика, убитаго ябедой, похоронили. Жена и дѣти много плакали.

Но затѣмъ жизнь ихъ пошла своимъ чередомъ и скоро, черезъ мѣсяцъ, дѣти такъ же прыгали и рѣзвились по горницамъ, гдѣ уже не было отца, а мать ихъ точно такъ же и даже еще больше хозяйничала и хлопотала по дому и по имѣнію.

Одинъ Егоръ, которому было уже лѣтъ 17, ходилъ какъ тѣнь и ежедневно по-долгу сидѣлъ на могилѣ отца, съ которымъ теперь потерялъ все.

Отъ бригадира снова пріѣхалъ посланный къ помѣщицѣ вдовѣ объявить, что если она тотчасъ же добровольно не отпуститъ его холопа, то онъ самъ пріѣдетъ съ своими людьми и силой уведетъ его, причемъ не отвѣчаетъ за могущее произойти въ ея усадьбѣ…

— Что же дѣлать-то, Егррушка? Ступай! сказала женщина. Не вводи меня съ дѣтьми въ бѣду, мы-то ничѣмъ не виноваты.

— А я-то… виноватъ въ чемъ? спросилъ Егоръ.

Но чрезъ часъ Егоръ Соколовскій уже ѣхалъ въ телѣгѣ къ своему барину, бригадиру. Бригадиръ и не допустилъ его до себя, а велѣлъ опредѣлить на скотный дворъ.

Страшенъ былъ видъ новаго скотника. Повидай его баринъ-бригадиръ, то пожалуй бы струхнулъ и отпустилъ на волю. Всѣ люди сторонились отъ него, всѣ знали, что онъ барчукъ или полубарчукъ и любимый сынъ сосѣда, что скончался отъ любви въ нему и горести…

Егоръ усердно ходилъ за коровами, но не ѣлъ, не спалъ и не говорилъ ни слова никому. Черезъ двѣ недѣли, несмотря на усердіе молодого скотника, помѣщикъ приказалъ его наказать розгами, не за вину какую, а въ острастку, чтобы зналъ, значитъ.

Егора наказали.

А чрезъ недѣлю въ саду, около террасы, нашли на дорожкѣ помѣщика-бригадира съ головой, разрубленной топоромъ… И похоронили, не дивяся…

Всѣ знали чьихъ это дѣло рукъ.

А новаго скотника, изъ полудворянъ, не было нигдѣ, онъ скрылся и съ тѣхъ поръ никто никогда его въ обѣихъ вотчинахъ не видалъ.

Проживъ кое-какъ семь лѣтъ гдѣ попало и всюду подъ страхомъ острога, плетей, Сибири, Егоръ Соколовскій объявился на Волгѣ и сталъ эсаулъ Орликъ въ шайкѣ атамана Усти. И ему-то пророчили молодцы разбойники быть вторымъ Стенькой Разинымъ! Но эсаулъ только добродушно усмѣхался на это…

XV

Въ Устиномъ Ярѣ съ пріѣзда Орлика началась суетня и движенье. Вѣсть, что привезъ онъ о плывущей въ Астрахань бѣлянѣ, подняла всѣхъ на ноги. Надо было готовиться всякому, готовить оружіе, готовить лодки…

Атаманъ тоже чаще выходилъ изъ своихъ горницъ. Ефремычъ тоже хлопоталъ, дѣлилъ порохъ и свинецъ между молодцами. Орликъ оглядывалъ у всѣхъ, у кого были, ружья и пищали… Топоры, ножи и бердыши точили… Нѣкоторымъ молодцамъ, въ награду за прошлое изрядное поведеніе, выдавали оружіе, какое по силамъ и умѣнью, у другихъ отбирали.

Желтому Кипрусу дали топоръ, а прежде у него имѣлись только вилы для битвы. У Лысаго отобрали, конечно, ружье, изъ котораго онъ едва не убилъ есаула, и дали ему вилы, да еще Орликъ по добротѣ своей далъ ему большой ножъ. Ванька Черный, котораго атаманъ не отпустилъ опять въ городъ, въ виду нужды во всякомъ молодцѣ, получилъ ружье. Но Черный былъ не очень доволенъ оружіемъ и предстоящей битвой съ батраками на Купцовой бѣлянѣ. Эти нападенія на мимо идущія по Волгѣ суда иногда кончались плохо. Случалось, что батраки и работники на суднѣ, человѣкъ пятнадцать и болѣе, всѣ вооружены тоже не одними топорами, а и хорошими ружьями… За послѣднее же время стали появляться большія бѣляны, на которыхъ хозяева заводили нешуточное оружіе. Зная норовы волжскіе и знакомые уже съ «птицами небесными», что не сѣютъ и не жнутъ, а живутъ на ихъ счетъ — купцы покупали старыя казенныя пушки и устанавливали ихъ на носу или на кормѣ. При нападеніи они встрѣчали разбойниковъ картечью изъ пушки и пулями изъ ружей, и часто случалось, что шайка пропускала мимо отбившееся судно, такъ какъ большинство душегубовъ было смѣло на ножахъ и на топорахъ, а громъ пушки, обсыпавшей ихъ свинцомъ, какъ орѣхами, производилъ на нихъ особое дѣйствіе и внушалъ уваженіе, легко переходившее въ отступленіе. Конечно, всегда находились съ десятокъ молодцовъ, которые лѣзли лихо и храбро и на пушку, но остальные не поддерживали… Молодцы погибали. Каждый разъ, послѣ схватки съ бѣляной, двухъ трехъ молодцовъ, самыхъ дорогихъ въ шайкѣ, не досчитывались. Дрянь всегда оставалась цѣла и невредима.

На второй день, вечеромъ, все было готово въ Устиномъ Ярѣ для встрѣчи проѣзжей бѣляны. Наканунѣ, среди дня, прошла мокшана, но при ней на самой кормѣ на шестѣ висѣлъ синій лоскутъ холста и пукъ соломы — условленный знакъ между купцомъ и Хлудомъ, за который онъ получилъ, вѣроятно, рублей до ста, но Орлику передалъ только полсотни. Молодцы столпились на берегу, самъ атаманъ пришелъ поглядѣть, какъ тихо и плавно скользила по теченью небольшая мокшана съ товаромъ.

— Кабы не этотъ воръ-Хлудъ, ворчалъ атаманъ, такъ была бы теперь наша. Да добро же, въ послѣдній! Въ другой разъ отправлю вору деньги назадъ, либо Хлудъ присылай всѣ, либо купецъ отбивайся и силкомъ проходи.

— Ну, чортъ съ нимъ, утѣшалъ Устю Орликъ; завтра, гляди, бѣляночка подъѣдетъ, и на цѣлыхъ полгода разживемся. Вѣрно!

Однако и Устя, и Орликъ, прождавъ напрасно три дня, стали уже безпокоиться: бѣляны не было. Выставленный въ пяти верстахъ по верховью рѣки караульный на конѣ, Макарка, вострый малый, не являлся…

Всякій день посылали къ нему кого-либо изъ шайки провѣдывать, не спитъ ли, или не отлучился ли самовольно. Макарку находили бодрствующимъ на своемъ мѣстѣ, въ камышахъ на заворотѣ рѣки, откуда онъ могъ издалека, за версту, увидать плывущее судно. Но ничего не появлялось на рѣкѣ.

— Будетъ, не прозѣваю. Мигомъ прискачу оповѣстить, говорилъ Макарка.

На третій день эсаулъ не вытерпѣлъ и, сѣвъ верхомъ на своего любимаго коня, ускакалъ съ тѣмъ, чтобы подняться по рѣкѣ до тѣхъ поръ, пока не встрѣтитъ бѣляны. Но не проѣхалъ Орликъ и семи верстъ, какъ повстрѣчалъ верхового… Это былъ ихъ же молодецъ — крымскій татаринъ Мустафа, посланный повыше Камышина на добычу, какъ и Лысый, въ наказаніе за лѣнь и дармоѣдство…

Мустафа обрадовался есаулу… Онъ ѣхалъ веселый и довольный.

— Ничего не раздобылъ? спросилъ Орликъ.

— Везу… Все раздробила! съ акцентомъ отвѣчалъ татаринъ, плохо говорившій по русски. Не выдышь?

И Мустафа дернулъ плечемъ, — за спиной его висѣло два ружья…

— А! Вотъ гоже! Это намъ всего нужнѣе. Молодецъ, Мустафа. Я не запримѣтилъ.

— А во тута многа, многа, Аллахъ! сказалъ татаринъ и показалъ на торбу, перекинутую за сѣдломъ чрезъ спину лошади.

— Что-жь тутъ?

— Все, — кратко выкрикнулъ крымецъ.

— Да что все-то, махомедово рыло? пошутилъ эсаулъ.

— Все… Многа… Платка, чулка, рубаха, кахтана, шапога… зачастилъ татаринъ, выговаривая всѣ русскія слова на одно любимое окончаніе. А вотъ акчи здѣся! прибавилъ онъ, показывая на грудь… Здѣсь — деньга!

— Вотъ какъ? Сколько? удивился Орликъ.

— Два десыть и восемь карбованца!

— Кого-жъ ты это обчистилъ?..

— Барына!

— Барыню? Какую?!

— Барынѣ Человѣка! А не ханымъ, не барыніа. Барынь. Мой на баба палыть никогда не будешь. Послѣ баба и собака — ружья бросай. Не гоже.

— Убилъ барина-то?

— Убылъ! И онъ убылъ на мой, но по вѣтра попала. На морда, на глаза, на носа. И вся морда — ничего нѣтъ… Вотъ снымала все моя, кофтана, чулка, штана, шапога, карбованца и все тащитъ бачка атамана. Якши?

— Якши, поганый. Совсѣмъ якши. Молодецъ. На первый разъ лучше нельзя, сказалъ Орликъ. Вѣдь ты впервой вышелъ на разбой-то. Не бивалъ еще народъ-то?

— Моя? О-о? Аллахъ… Моя бывалъ человѣка. Многа. Вотъ что на неба звѣзда, а моя убывала человѣка, схвастнулъ татаринъ.

— Эка, вретъ-то! разсмѣялся эсаулъ добродушно. Ну, а скажи, вспомнилъ Орликъ, не видалъ ты на рѣкѣ, не обгонялъ бѣляны…

— Былана… Выдалъ.

— Гдѣ?.. ахнулъ Орликъ.

— Вотъ. Туда… Ѣдытъ…

— Гдѣ. Далеко-ль? Верстъ-то сколько будетъ?

— Два, три, четыре… Вота, тута.

— Ну, слава тебѣ Господи, воскликнулъ Орликъ. Мы заждалися. Думалъ ужь я, что меня въ городѣ надули, что никакой бѣляны и не будетъ мимо насъ.

— Ѣдытъ! Яманъ… О-о, Аллахъ. Яманъ.

— Отчего?

— Яманъ! Яманъ! трясъ татаринъ головой.

— Да что не гоже-то, отчего?…

— Человѣка… Шесть, десыть, двадцать и полъ-ста. Многа, многа… Базаръ.

— Что на базарѣ?…

— Да.

— У тебя, можетъ, въ глазахъ рябило да троилось. Ты считалъ, что-ль?

— Многа! Многа! Яманъ. И ружья много, и пушка на пареда. Охъ, и морда многа, и пушка балшой. Балшой.

— Пушка? Большая?

— Мой башка и два кулакъ еще въ пушка можно клади.

— Ладно… Вы татары боитесь пушекъ, что чортъ ладону. Тебѣ со страху она. велика показалась, небось… Ну, поѣзжай въ Яръ.

— А твоя?

— А моя тута стоялъ будешь! пошутилъ Орликъ. Ты можетъ, врешь про бѣляку-то. А вотъ какъ увижу своими глазами, такъ и поскачу подымать молодцовъ. Ступай. Можетъ, я тебя еще обгоню.

Татаринъ двинулся, а Орликъ выѣхалъ съ берега въ воду и, на половину укрытый въ камышахъ, сталъ ждать, зорко, глядя вверхъ по рѣкѣ.

— Эхъ, забылъ ему, поганому мухоѣду, наказать не сказывать ничего молодцамъ про пушку на бѣлянѣ, подумалъ эсаулъ. Чего ихъ загодя пугать. Успѣютъ струсить, какъ сами увидятъ.

Чрезъ полчаса ожиданія Орликъ вскрикнулъ весело.

— Вотъ она гостья! Милости просимъ. Добро пожаловать! Угощенье у насъ готово!

Вдалекѣ, на гладкой синеватой поверхности широкой рѣки, освѣщенной полдневнымъ солнцемъ, показалось большое тупоносое судно, яркой бѣлизны отъ свѣжихъ досокъ, которыми была она обита. Тихо, едва замѣтно для глаза, двигалась она по теченью. Хотя и далеко была бѣляна, а зоркій глазъ Орлика все-таки разглядѣлъ нѣчто для него непріятное. На носу бѣляны ослѣпительно блестѣло что-то, отражая лучи солнца.

— И впрямь пушка! Отчистили, окаянные. Нарочно! Знаютъ, анафемы, что отъ одного этого свѣту у нашей татарвы душа въ пятки уходитъ…

Орликъ обождалъ еще минутъ десять и все приглядывался. На бѣлянѣ чернѣлся и шевелился помостъ…

— Неужто же все это народъ? ахнулъ Орликъ. Такого и не видывано было. Ну, десятокъ батраковъ хоть и съ ружьями; а вѣдь тутъ четыре десятка, коли не больше… Ахъ, ты, анафема-купецъ! Скажи на милость!

И Орликъ вспомнилъ вдругъ, что Хлудъ сказывалъ ему про слухъ, который ходилъ въ городѣ. А говорили, что если пойдетъ на Астрахань судно купца Душкина, богача казанскаго, то онъ, наслышавшись объ Устиномъ Ярѣ около рѣчки Еруслана и о томъ, что тѣмъ обывателямъ Яра мирволитъ камышинскій воевода — найметъ себѣ цѣлую шайку молодцовъ только проводить бѣляну, чтобы миновать Устинъ Яръ; а тамъ распустить всѣхъ съ судна…

— Что если и впрямь, думалъ Орликъ, анафема-купецъ нанялъ себѣ полсотни молодцовъ въ провожатые, да роздалъ имъ ружья, да къ пушкѣ салдата-артиллериста поставилъ?.. Что тогда подѣлаешь?..

Орликъ зналъ, что на татарву нечего и расчитывать. На своихъ однихъ, на русскихъ, могла быть надежда, да и то не на всѣхъ. А начать отбирать самыхъ лихихъ — придется напасть въ меньшемъ числѣ.

— Вотъ и дождались. Обида. Неужто же пропустить не трогая. Какъ можно. Да и Устя не захочетъ ни при чемъ остаться. Какъ-бы вотъ тоже Устю-то уберечь. Полѣзетъ впередъ всѣхъ, не глядя на ружья, да пушки… Не удержишь!.

Орликъ вздохнулъ и вдругъ вымолвилъ шепотомъ:

— Да, чудно, чудно это! Каждый разъ, видать, будто смерти своей ищетъ, а она не идетъ. Въ прошломъ маѣ мѣсяцѣ тоже было! Какъ не повалило замертво на мѣстѣ, даже непонятно. Да прямо и теперь скажу… Глядишь и сдается — смерти Устя ищетъ. Зачѣмъ? Чудно.

Орликъ опять вздохнулъ.

Бѣляна была уже на полверсты ближе… Орликъ ясно видѣлъ теперь большую и короткую блестящую пушку, или какъ звали этотъ сортъ пушекъ въ городѣ, «гаубицу». Кромѣ того, на бѣлянѣ виднѣлось дѣйствительно много народу. Очевидно, что ѣдущіе на суднѣ знали приблизительно мѣсто и знали, что они уже не вдалекѣ отъ разбойнаго гнѣзда, гдѣ навѣрное слѣдуетъ ждать открытаго нападенья разбойничьей шайки. Они были очевидно на-готовѣ: на палубѣ рядами и съ ружьями.

— Ну, жарко будетъ! воскликнулъ Орликъ. Можетъ къ вечеру и я въ землѣ сырой лежать буду. Что-жь, наша жизнь, бѣгуновъ, — алтынъ.

Орликъ выѣхалъ изъ камыша и во весь опоръ пустился въ Устинъ Яръ.

XVI

А въ Ярѣ всѣ молодцы и самъ атаманъ были уже въ сборѣ… Мальчуганъ Гаврюкъ, лазившій на макушку ближайшей горы, ради баловства, увидѣлъ одновременно съ Орликомъ, середи Волги, сіяющую въ лучахъ солнца бѣляну.

Шустрый мальчуганъ отъ радости чуть не кубаремъ скатился съ горы и, бросившись въ первую-же хату, гдѣ жилъ Черный, крикнулъ:

— Бѣляна! Бѣляна!

Какъ по волшебству, зашевелился сразу весь поселокъ. Всѣ молодцы высыпали изъ своихъ хатъ мгновенно и были въ сборѣ около развалины. Атаманъ явился тотчасъ-же съ мушкетономъ на спинѣ, съ пистолетомъ за поясомъ и съ мѣшкомъ, гдѣ были заряды…

На вопросъ его, кто видѣлъ бѣляну, кто крикнулъ первый — никто отвѣчать не могъ. Всѣ указывали на Лысаго и на Бѣлоуса. Они первые крикнули.

Лысый клялся, что онъ кричалъ, когда ужь молодцы бѣжали изъ хатъ со всѣхъ сторонъ по тропинкамъ.

Старый Бѣлоусъ открещивался и ссылался на «Совраса», дьякона разстригу. Этотъ отказывался, говоря, что онъ сталъ кричать послѣ Кипруса. Кипрусъ отнѣкивался, какъ умѣлъ только по-русски — на-половину словами, на-половину движеніемъ рукъ.

Не онъ первый крикнулъ… онъ сидѣлъ подъ окномъ у себя и слышалъ, какъ кто то крикнулъ: бѣляна. Товарищъ его, башкиръ, подтвердилъ то же; они бросились съ Кипрусомъ бѣжать къ дому атамана и стали кричать, когда ужь другіе кричали. Не они первые всполошили всѣхъ. Виновникъ, Гаврюкъ, былъ даже запертъ матерью, въ виду предстоящей битвы съ бѣляной, изъ опасенія, что кто-либо изъ разбойниковъ уведетъ мальчугана себѣ въ помощь.

— Ахъ, черти! Идолы! разсердился Устя. А я-то обрадовался, думалъ, караульный прилетѣлъ, или Орликъ вернулъ. Ахъ, черти… Ну, пошли, расходись…

Но едва только нѣкоторые, сожалѣя и охая отъ напрасной тревоги, стали расходиться, какъ другіе крики остановили ихъ.

— Орликъ! Егоръ Иванычъ! Эсаулъ!

Орликъ мчался въ полуверстѣ во весь опоръ и, завидя нѣкоторыхъ молодцовъ въ сборѣ, высоко махалъ рукой и что-то кричалъ.

— Ну, вѣстимо…. Бѣляна! воскликнулъ Устя…. Стало, ктой-то насъ недаромъ всполошилъ…. Гей, вы…. въ лодки! Разсаживайся, не спѣшить! Лишній не лазай. Укажу лишняго въ воду выбрасывать! По три да по четыре садись.

Человѣкъ около сорока, вооруженныхъ всячески, одни топорами, нѣкоторые ружьями, другіе только ножами и вилами — тронулись кучей къ берегу, гдѣ стояло болѣе десятка лодокъ и челноковъ.

Устя дождался Орлика.

Эсаулъ подскакалъ и крикнулъ два раза: бѣляна; затѣмъ онъ спрыгнулъ на маху съ коня и, бросивъ его на волю, подбѣжалъ къ Устѣ.

— Не гоже… атаманъ, тихо проговорилъ онъ, запыхавшись и едва переводя духъ. Много на ней народу…

— Десятокъ?

— Какое, всѣ четыре, а то пятьдесятъ. Не осилимъ.

Устя сморщилъ брови свои, глаза его сверкнули, и красивая заячья губка вздрогнула раза два, будто ее подернуло судорогой.

— Ну, что-жь… Уйдетъ, такъ уйдетъ… Не глядѣть-же на нее. Наше дѣло лазать все-таки.

— Вѣстимо… Но, Устя, дай мнѣ зарокъ.

— Какой?

— Не лѣзь впередъ! странно, съ чувствомъ вымолвилъ Орликъ.

— Эва! нашелъ о чемъ теперь болтать…

— Ну, ради Господа… Ну, ради… ради… ужь и не знаю, какъ тебѣ молвить! воскликнулъ Орликъ внѣ себя отъ страстнаго чувства, которое будто вдругъ проснулось и заговорило въ немъ на мгновенье… Ты-же знаешь… Ну, я буду впереди. Я поведу… Меня подшибутъ — не бѣда, а убьютъ — и того лучше. Моя жизнь, вѣдаешь ты, какая удачливая; ей цѣна — алтынъ.

— А моя-то? Кладъ, что-ли? разсмѣялся Устя раздражительно и желчно… Моя-то жизнь и вовсе собачья, не людская… не то молодецъ, не то баба, не то разбойникъ, не то просвирня. Эхъ, полно… Орликъ, не время тутъ считаться… Идемъ, что-ль…

Устя двинулся къ рѣкѣ… Орликъ угрюмо пошелъ за нимъ. Они приблизились къ берегу, гдѣ молодцы уже разсѣлись по лодкамъ и собирались отчаливать.

— Устя, не хуже я тебя распоряжуся! выговорилъ Орликъ:- пусти меня, я поведу на сломъ, а самъ изъ засады навали съ кормы; не все-ль одно.

— Берися и командуй. Вѣстимо, ты не хуже меня управишься; но я около тебя буду, а не позади! Пускай Черный командуетъ съ засады, отвѣчалъ Устя.

— Нѣшто Черный можетъ, — конокрадъ, знахарь?

— Ну, а я съ тобой…

Атаманъ и эсаулъ стали было садиться въ одну лодку.

— Это что-жь? гнусливо крикнулъ съ другой ближайшей лодки каторжникъ Малина. — Это не порядокъ. Аль атаману боязно одному-то?

— Не гоже! Не гоже! подхватило нѣсколько голосовъ. Дѣли поровну.

— Атамана на островъ… крикнулъ Малина.

— Вѣстимо! И я то же сказываю, крикнулъ Орликъ. — Просите, молодцы. Атаману на островъ, а я съ вами.

Голосовъ двадцать стало орать на всѣ лады изъ всѣхъ лодокъ.

— Атаманъ, иди на островъ, на островъ. Орликъ поведетъ на сломъ съ передовъ.

Устя стоялъ въ лодкѣ и, видимо, колебался. Онъ зналъ, что въ рѣшительныя минуты разбоя, опасности, или въ ожиданіи какой либо схватки и битвы, молодцы, чуя, что идутъ часто на вѣрную смерть, становились требовательнѣе, смѣлѣе и даже иногда нагло заявляли свои желанія. Шайка въ эти минуты становилась дѣйствительно «вольницей» и итти противъ требованія ея было даже неразумно, невыгодно, иногда и опасно. Всякую неудачу свалятъ потомъ на несогласника, хотя-бы и самого атамана.

— Эсаулъ! Егоръ Иванычъ! пусть Орликъ ведетъ! орало человѣкъ десять изъ самыхъ смѣлыхъ и лихихъ ребятъ.

— Атаманъ, не противничай, родимый! Иди на островъ… Я съ тобой тоже, прогнусилъ во все горло Малина.

— Ладно! вдругъ выговорилъ Устя, но помни, Малина, слушаться.

— Это — стало мнѣ никого не мертвить! расхохотался грубо Малина, Ладно, обѣщаваю. Иди токмо на островъ. Я съ тобой. Ты меня попридержишь, какъ рука размахается.

Устя перешелъ на другую лодку.

— Орликъ! Ну, замѣсто меня… начинай

Орликъ, повеселѣвшій, пріосанился вдругъ, стоя въ лодкѣ, блестящими глазами обвелъ всѣхъ и громко крикнулъ:

— Слушай, ребята-молодцы, указу моего крѣпко… Ослушнику пулю въ башку! Двухъ словъ у меня не будетъ! Разбирайся. Половина за мной, другая за атаманомъ. Чернаго лодка, Мустафы лодка, Ефремыча тожъ, Кирпуса тожъ, Малины тожъ — всѣ за атаманомъ на островъ.

— Не гоже такъ-то… Дрянь себѣ подобралъ, а лучшихъ всѣхъ гонишь на островъ, откликнулся Малина, поднимаясь въ лодкѣ.

Орликъ досталъ изъ-за пояса пистолетъ и прицѣлился въ каторжника. Малина снова сѣлъ, пригнулся въ лодкѣ и, закрываясь рукой, крикнулъ:

— Не замай! Не буду!.. Ну те…

— Расходися! крикнулъ Орликъ. — Атаманъ, гони впередъ! Налагай, молодцы, на весла! Налагай! Время потеряли много, насилу успѣемъ.

Шесть лодокъ двинулись отъ берега, впередъ пошла лодка, въ которой былъ Устя.

— Наваливай! сурово кричалъ онъ тремъ молодцамъ, которые гребли въ его лодкѣ.

Другая половина лодокъ, обождавъ, двинулась тоже.

Устя былъ задумчивъ, угрюмъ, брови его сморщились, и лицо казалось злое, даже лютое. Богъ вѣсть о чемъ думалъ атаманъ. Орликъ, веселый и довольный, шелъ тоже впереди отряда. Лодка его, маленькій челнокъ, скользила быстро.

— Не отставай! то и дѣло кричалъ онъ на остальныхъ.

Ближе всѣхъ къ нему шла лодка, гдѣ сидѣлъ Ванька Лысый.

— Ну, Лысый, свой грѣхъ нынѣ заслужи! А то, братъ, прогонимъ отъ себя.

— Ладно, будешь доволенъ, Ехоръ Иванычъ! отозвался Лысый, налегая изъ всѣхъ силъ на весло.

Орликъ оглядывалъ свою команду, что гребла въ разныхъ лодкахъ усердно, но молчаливо, и подумалъ:

— Ужъ теперь лихоманка пробираетъ ихъ, а увидятъ пушку-то да народъ на бѣлянѣ — прощай… придется самому въ нихъ палить, чтобъ подгонять.

Орликъ зналъ, что онъ отобралъ себѣ самыхъ плохихъ молодцовъ, въ томъ числѣ человѣкъ пять калмыкъ и башкиръ.

Всѣ лучшіе остались при Устѣ. Но въ этомъ случаѣ, помимо желанія лучше окружить атамана, былъ у есаула и простой разсчетъ.

— А инако совсѣмъ-бы нельзя, думалъ онъ теперь. Лучше прямо пропустить бѣляну и не пробовать лазить. Мою сволочь перещелкаютъ, а тѣ свое возьмутъ. Эдакъ, можетъ, и выгоритъ дѣло.

Оба отряда лодокъ, выбравшись на средину рѣки, все быстрѣй летѣли внизъ по теченью.

На лодкахъ Усти шелъ неумолкаемо говоръ, смѣхъ отъ прибаутокъ, и только одинъ атаманъ оставался угрюмъ. На лодкахъ Орлика были по прежнему молчаливы; изрѣдка только кой кто изъ ребятъ помоложе разговаривалъ тихо.

— Ишь, они тамъ… языкомъ то чешутъ.

— Энто Малина балагуритъ! замѣтилъ Лысый.

— Что ему, сибирный! О-охъ, Господи!

— Да… Вотъ гляди, изъ ружьевъ хлестать начнутъ. Нонѣ, что ни купецъ — при ружьяхъ ведетъ суденышко свое.

— Нехай, и у насъ самопалы есть! бойко отозвался молодой парень тулякъ.

— А мнѣ вотъ, ребята, быть убиту, чуетъ мое серденько… грустно провздыхалъ одинъ рябоватый молодецъ изъ калмыковъ.

— Ладно! Считайте! крикнулъ строго Орликъ. — Не успѣетъ и бѣляна подойти, я ужъ кого изъ васъ самъ ухлопаю. Помни, ребята: я въ миру мухи не трону, а въ битвѣ — не пожалѣю брата родного; а своего труса-молодца пожалѣю меньше, чѣмъ чужого; свой, малосильный, да слабодушный и себя, и еще двухъ погубитъ примѣромъ поганымъ.

— Это вѣрно! отозвался одинъ изъ молодцевъ, здоровый мужикъ.

— Да мы то что-жь? Мы ничего. Энто вонъ дурень, калмыченка поганецъ. Его бы съ Ордуньей оставить зайцевъ атаману жарить, кашу варить, а не биться…

Громкій смѣхъ пошелъ по всѣмъ лодкамъ отряда Орлика.

— А на дуванѣ, гляди, первый будетъ! замѣтилъ молодой парень.

Снова еще громче разсмѣялись всѣ. Въ Устиномъ отрядѣ молодцы начали оглядываться назадъ. Малина обернулся и крикнулъ что-то, ради шутки заднему отряду.

Что кричалъ Малина — разобрать было нельзя.

Орликъ разслышалъ только послѣднія слова гнусливаго крика каторжника.

— …Анъ глядь, четыре бабы!

Въ лодкахъ отряда Усти раздался дружный взрывъ хохота и долго не смолкалъ, переливаясь.

— Ай да Малина! Ай да Малина! кричали голоса.

Самъ Устя усмѣхнулся прибауткѣ сибирнаго, и брови его раздвинулись, бѣлые ровные зубы блеснули между розовыхъ, женски нѣжныхъ и красивыхъ губъ.

Лодки летѣли и были уже въ верстѣ отъ поселка. Вдали, среди шири и глади тихой и синеватой Волги, будто спавшей въ величавомъ покоѣ, виднѣлся зеленый островокъ.

XVII

Бѣляна, широкое развалистое и тупоносое судно, блестящее на солнце своей обшивкой изъ свѣжихъ досокъ, тихо шла по теченью, управляемая огромнымъ рулемъ, которымъ орудовали шесть человѣкъ батраковъ. Бѣляна купца Душкина шла изъ Казани въ Астрахань, нагруженная зерномъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ носовой части судна было особое помѣстительное отдѣленіе, полное краснымъ товаромъ и всякой всячиной.

Купецъ Душкинъ шелъ по Волгѣ ниже Казани въ первый разъ.

До тѣхъ поръ лѣтъ семь кряду торговалъ онъ между Ярославлемъ и Казанью чѣмъ придется, но больше зерномъ, пенькой и желѣзомъ.

За семь лѣтъ предпріимчивый молодецъ, лѣтъ 30-ти, такъ расторговался, что наконецъ рѣшился пуститься внизъ по матушкѣ на Астрахань.

Многіе торговые люди отсовѣтывали Душкину ходить по низовью, гдѣ водится всякая «сволока» и всякія «птицы небесныя», но Душкинъ, прыткій и веселый малый, отвѣчалъ: «Ничего; авось, Богъ милостивъ!»

Барыши астраханскіе давно ему спать не давали; все грезились во снѣ. Да и впрямь, если бы удалось ему еще тоже лѣтъ семь поторговать между Казанью и моремъ Каспіемъ, откуда и въ персидское царство ходятъ корабли-суденушки, то, конечно, «быть ему богачемъ первѣющимъ на всей Волгѣ».

Однако не онъ первый пробовалъ за астраханскими барышами ходить. Бывали смѣльчаки и прежде него, но ни одинъ не только не разжился, а многіе и головы сложили по пути. Здалъ все это Душкинъ и зря не пустился въ низовье, а приготовился. Онъ слыхалъ, что по пути вездѣ есть разбойники, есть цѣлые поселки, живущіе грабежемъ мимо идущихъ судовъ, которые и дегтя или известки не пропустятъ, не только хлѣба или краснаго товара. Душкинъ зналъ тоже, что у рѣчки Еруслана есть поселокъ Устинъ Яръ, что живетъ у ближайшаго начальства какъ бы на откупу. И надумался купецъ пуститься въ путь не спроста, немного потратиться, но астраханскими барышами тратье покрыть.

Нанялъ онъ, помимо шести своихъ батраковъ-рулевыхъ при суднѣ, еще полторы дюжины молодцовъ изъ всякаго сброду. Но и этимъ смѣхомъ онъ не удовольствовался; придумалъ молодецъ еще одно такое хитрое колѣно, что вся Казань, узнавъ про его затѣю, хохотала до слезъ цѣлую недѣлю.

— А вѣдь, пожалуй, выгоритъ дѣло! говорили нѣкоторые торговцы про затѣю прыткаго купца; — дойдетъ, гляди, до Астрахани невредимо.

Много смѣху, шутокъ и прибаутокъ было на пристани, когда двинулась на низы послѣ молебствія бѣляна Душкина. Многіе купцы, торговцы верховья, посмѣявшись до слезъ надъ товарищемъ, рѣшили однако тайно, что если путешествіе Душкина обойдется счастливо, т.-е. затѣя его удастся и онъ достигнетъ Астрахани, сдѣлавъ безъ бѣды торговый оборотъ, то послѣдовать на будущій годъ его примѣру.

Хитрая затѣя Душкина удалась уже на половину. По пути было одно худое мѣсто, гдѣ водился притонъ вольницы-негодницы, что былъ не плоше поселка Усти. Но бѣляна прошла это мѣсто и никто не шелохнулся. Можетъ и выглядывали разбойники на богатое судно изъ-за кустовъ и камышей прибрежныхъ, можетъ и зарились да собирались накрыть проѣзжаго купца смѣльчака, да видъ грозный бѣляны заставилъ душегубовъ призадуматься и, пожалѣвъ незадачу, пропустить безобидно мимо. Народу множество на бѣлянѣ съ ружьями да пушка огромная на тупомъ носу, блестящая ярко какъ огонь — охолодили ихъ удаль.

Такъ подошла бѣляна къ рѣчкѣ Еруслану и къ Устину Яру. Тутъ-то смутила она Орлика своимъ видомъ. Будь онъ другой человѣкъ, то не преминулъ бы доложить Устѣ, что нечего и пробовать нападеніе: четыре почти десятка народу вооруженнаго — не шутка! Но видно Орликъ и Устя были удалѣе другихъ или жизнь имъ дешевле была.

Теперь, раздѣливъ молодцевъ своихъ на двѣ равныя части и ожидая горячей битвы, оба, и атаманъ, и эсаулъ, мысленно собирались биться со словами:

— Двухъ смертей не бывать, а одной не миновать!

Оба боялись равно, что ихъ молодцы, за исключеніемъ немногихъ, оробѣютъ и только себя и ихъ погубятъ, но оба рѣшились лѣзть на бѣляну безстрашно. Давно уже не было у нихъ лихой схватки на матушкѣ Волгѣ, хотѣлось имъ «погрѣться» въ жаркой битвѣ, да и провіанту у нихъ въ запасѣ было уже мало, ни хлѣба, ни холста, ни пороху; а на большой бѣлянѣ богатаго купца, гдѣ столько народу, небось, все найдется и на цѣлыхъ полгода хватитъ добычи.

Лодки разбойниковъ достигли того мѣста рѣки, гдѣ множество топкихъ, глинистыхъ островковъ, заросшихъ сплошь камышомъ, затѣсняли путь по рѣкѣ…

Только одинъ рукавъ Волги, саженъ въ сорокъ, могъ пропустить большое судно, а въ остальныхъ руслахъ бѣляна непремѣнно сядетъ на мель. Разумѣется, купецъ безъ толковаго и знающаго лоцмана не поѣдетъ, стало быть расчитывать на то, что бѣляна сама застрянетъ, было трудно.

Лодки отряда Усти разсыпались и укрылись въ камышахъ большого острова. Орликъ же со своими сталъ на чистомъ мѣстѣ рѣки, но за мысомъ островка, который укрывалъ его отъ идущей бѣляны.

Народъ на бѣлянѣ, поровнявшись съ Устинымъ Яромъ, поглядывалъ и косился зорко на поселокъ, но тишина и безлюдье въ притонѣ кого обрадовали, а кого пуще встревожили. Кто поглупѣе думалъ: славу Богу; но бывалые поняли, что молодцы-разбойники собрались, укрылись и гдѣ-нибудь вотъ сейчасъ ахнутъ на нихъ. Лоцманъ изъ татаръ, что прихватилъ съ собою купецъ, прямо пояснилъ, подплывая къ островкамъ:

— Ну, теперь, ребята, держите ушки на макушкѣ!.. Вотъ въ этомъ самомъ плесѣ, что видать середь камышей, ахнутъ на насъ устинцы!

Дѣйствительно, мертвая тишина была въ Устиномъ Ярѣ; одни ребятишки прыгали, да бабы старыя на берегу полоскали холстъ.

Для бывалаго человѣка все служило доказательствомъ, что разбойники въ походѣ… А гдѣ? Либо, на счастье купца, убрались далѣе на большую столбовую дорогу, либо, на его горе, — пронюхали про бѣляну и всѣ въ сборѣ на рѣкѣ, около островковъ.

— Авось, подумалъ купецъ, наше многолюдство да ружья, да пушка на нихъ робу нагонятъ, такъ что и не тронутся.

Многіе, однако, на бѣлянѣ крестились и тихо охали, поглядывая на камыши.

Вошла бѣляна въ плесъ, выбравъ самый широкій рукавъ, и миновала уже камыши, гдѣ попрятались, пригибаясь въ лодкахъ, молодцы Устинова отряда. Нѣкоторые изъ нихъ, завидя на бѣлянѣ сквозь чащу народъ, ружья и пушку — обомлѣли, ошалѣли отъ неожиданности.

— Ахти! подумалъ и сибирный Малина. Вотъ притча!

Многое онъ видалъ на своемъ вѣку, много видѣлъ и всякихъ бѣлянъ, и расшивъ на Волгѣ, а такого «сборища оруженнаго» никогда не видалъ. Но не струсилъ, а только пуще остервенился каторжникъ; будто обидно ему стало, что выискался эдакій выжига-купецъ, который чуть не съ командой царской по Волгѣ поплылъ.

Устя тоже видѣлъ сквозь камышъ бѣляну и тоже подивился ея грозному виду. Атаманъ ухмыльнулся странно, не то злобно, не то грустно; чудной, но красивый ротъ его такъ и застылъ будто въ улыбкѣ этой; грудь поднялась раза два высоко, будто глубоко вздохнулъ атаманъ, жалѣя о чемъ-то. О себѣ, что ли? Глаза его отуманились, а не блеснули удалью. Умирать, что ли, быть убитому — собрался Устя?

Никто изъ молодцевъ не замѣтилъ, однако, его печали и смуты на душѣ. Кто съ любопытствомъ косился сквозь чащу камышей на мимоидущую бѣляну, а кто просто притаился и уткнулся, да ждалъ команды, глядя себѣ подъ носъ, а кто уныло раздумывалъ о томъ, сноситъ ли сейчасъ свою удалую башку, или покончитъ озорно свою вольную, но горемычную жизнь, нарвавшись на топоръ или пулю.

Тишина была мертвая. Но, вдругъ, раздался и пронесся надъ сонной рѣкой изъ края въ край, какъ будто хлестнулъ по водѣ громкій удалый крикъ.

— Вали, ребята! На сломъ!

Это былъ голосъ молодца Орлика. Услыхать эту лихую команду — подумаешь, у эсаула цѣлое войско казацкое состоитъ подъ начальствомъ.

У многихъ, небось, на бѣлянѣ отъ одного этого зычнаго возгласа душа въ пятки ушла… У многихъ же устинцевъ отъ крика ихъ храбраго эсаула душа изъ пятокъ на свое мѣсто вернулась…

И загудѣли сразу десятки голосовъ, раздалось сразу нѣсколько выстрѣловъ… и съ бѣляны и съ лодокъ…

— На весла! скомандовалъ тихо Устя своимъ.

Малина вылетѣлъ первый изъ камышей, за нимъ остальные…

И отрядъ Усти молчаливо и тихо понесся въ догонку, чтобы ударить съ тыла!

XVIII

Передъ самой бѣляной вдругъ сразу появилось нѣсколько лодокъ и впереди всѣхъ эсаулова. Ахнули многіе изъ его ребятъ, увидя кучку народа на мосту бѣляны, да еще жерло огромной пушки, направленной прямо на нихъ.

— Охъ, Господи!.. раздались тамъ и сямъ вздохи… И тотчасъ же одинъ оробѣвшій калмыкъ выпрыгнулъ изъ задней лодки и, шлепнувшись въ воду, поплылъ, спасаясь отъ битвы, на островокъ.

Орликъ мгновенно и мѣтко выпалилъ по немъ… Калмыкъ не пикнулъ и съ окровавленной головой забулдыхался и исчезъ въ волнахъ…

— Видѣли! крикнулъ эсаулъ ребятамъ… Вали на сломъ! а за бѣгунами я глядѣть учну…

На бѣлянѣ народъ, дико взвизгивая, съ гиками и ревомъ столпился къ носу… Раздалось еще нѣсколько выстрѣловъ, но всѣ мимо…

— Валяй изъ пушки! Изъ пушки хлестни! оралъ на суднѣ одинъ голосъ, но не молоцовато, а будто съ перепугу… Это былъ самъ купецъ.

Около пушки появился солдатъ.

Четверо молодцовъ Орлика выпалили по народу, и на мосту раздался крикъ и вой… Чуденъ показался молодцамъ этотъ вой. — Ни дать, ни взять бабы заголосили.

— Ну-т-ка еще! командовалъ Орликъ уже въ саженяхъ четырехъ отъ наплывшей на нихъ бѣляны, нутка, по моему…

Орликъ выпалилъ по солдату, который хлопоталъ около пушки.

Солдатъ схватился за грудь и присѣлъ…

— Зацѣпило пушкаря! крикнулъ Орликъ весело.

Опять нѣсколько выстрѣловъ прогремѣло съ бѣляны и съ лодокъ.

Ванька Лысый вскрикнулъ и, какъ шалый, шарахнувшись въ лодкѣ, опрокинулъ ее… Тотчасъ же три человѣка бултыхнулись въ воду и цѣплялись за другіе лодки.

Лысый, очевидно раненый, взмолился о помощи, барахтался, захлебываясь, но кой-какъ уплывалъ однако отъ бѣляны.

Молодцы-разбойники оробѣли, тотчасъ сказалось смятеніе. Орликъ не замѣтилъ опрокинувшихся и общаго перепуга. Въ это мгновенье онъ зорко и удивленно глядѣлъ на большую пушку, такъ какъ, послѣ залпа изъ ружей, у ней отхватило кусокъ жерла, и онъ, упавъ въ рѣку, плавалъ на зодѣ…

— Ребята! Пушка деревянная! крикнулъ внѣ себя Орликъ. — Вали! Небось! Скоморохи! На сломъ! На сломъ!

Лодки Орлика были уже близко къ самой бѣлянѣ и приходилось сейчасъ цѣпляться за судно и лѣзть на мостъ; но весь народъ навалилъ на передокъ судна, а его было вдвое болѣе, чѣмъ у Орлика.

Въ это же мгновеніе залпъ изъ ружей раздался сзади за бѣляной. Крики ужаса и перепуга отчаянно огласили бѣляну. Оборонявшіеся, очевидно отъ страха, всѣ глаза просмотрѣли на однихъ ребятъ Орлика; никто не слыхалъ и не замѣтилъ какъ сзади нагналъ бѣляну другой отрядъ лодокъ, гдѣ были самые лихіе молодцы и хорошіе стрѣлки… Народъ заметался на бѣлянѣ, будто не зная, что оборонять: корму или носъ съ расщепленной пушкой.

Бабьи гололоса уже явственно заголосили на мосту.

— Ряженые! бабы ряженыя молодцами! крикнулъ съ хохотомъ Орликъ. — Цѣпляйся! Вали на скомороховъ!.. Полѣзай, ребята, за невѣстами…

Чрезъ полминуты судно было окружено лодками со всѣхъ сторонъ. Нападавшіе и оборонявшіеся сцѣпились въ рукопашную. Застучали и замелькали топоры, ножи и дубье… Двѣ лодки опрокинулись опять, но молодцы не уплывали, а держались на водѣ, цѣпляясь за что попало…

— Наша взяла!.. Шинкуй капусту! раздался гнусливый крикъ надъ всѣми головами.

Каторжникъ Малина появился на помостѣ бѣляны у руля и могуче размашисто крошилъ топоромъ вокругъ себя… Двое-трое упали съ воплемъ, и человѣкъ десять шарахнулись отъ звѣря… За Малиной влѣзъ на бѣляну Ванька Черный, а рядомъ съ нимъ лихо вскочилъ самъ Устя и тотчасъ выпалилъ въ упоръ по батракамъ изъ своего мушкетона. Какъ горохъ посыпала по бѣлянѣ его рубленая свинчатка, переранивъ сразу человѣкъ пять.

Дикіе вопли и крики огласили окрестность, и вдругъ середи общей сумятицы послышался сильный трескъ. Никѣмъ не управляемое судно уткнулось въ островъ, заскрипѣло по швамъ и накренилось на бокъ. Бѣляна застряла…

Молодцы Орлика и Усти съ двухъ сторонъ полѣзли на судно, но пока нѣкоторые батраки купца храбро защищались, отбиваясь топорами, вилами и чѣмъ попало, а самъ купецъ съ приказчикомъ палили изъ ружей, болѣе дюжины другихъ бросалось съ судна въ воду, спасаясь на острова. Но въ эту минуту прицѣлившійся къ борту Орликъ вдругъ вскрикнулъ и свалился назадъ въ лодку; живо поднялся онъ на ноги, но почуялъ жгучую боль въ плечѣ; онъ былъ раненъ въ общей свалкѣ шальной пулей — спасибо не въ лобъ, быть бы убиту! утѣшалъ себя эсаулъ.

Послѣ недолгой свалки, гдѣ пуще всѣхъ орудовалъ, ревелъ, какъ звѣрь, и крошилъ все топоромъ Малина, — бѣляна была взята.

Человѣкъ десятокъ раненыхъ на-смерть валялось на окровавленномъ помостѣ; часть батраковъ сбилась пугливо въ кучку и молила уже о пощадѣ, часть убѣжала и попряталась въ трюмъ, а остальные, побросавшись съ судна, расплывались и барахтались кругомъ въ водѣ. Кто уплывалъ, а кто, вскрикивая, купался и тонулъ.

— Вяжи! раздалась команда Орлика.

— Стой, Малина, буде! Стой! кричалъ Устя, ухвативъ разсвирѣпѣвшаго каторжника за воротъ. Сибирный налѣзалъ на кучку парней, молившую о пощадѣ, и уже разрубилъ еще двухъ человѣкъ безъ надобности.

Чрезъ четверть часа на бѣлянѣ стало почти тихо.

Купецъ съ дюжиной своихъ батраковъ молча сидѣли въ кучѣ на мосту, всѣ связанные по рукамъ и ногамъ.

Недалеко уѣхалъ по низовью купецъ!

Хитрое колѣно, что надумалъ Душкинъ, не удалось. Сильно оробѣли сначала молодцы-устинцы, когда увидѣли, что надо лѣзть на сломъ къ бѣлянѣ, на которой куча народу, да чуть не всѣ при ружьяхъ, да къ тому еще и огромная «гаубица» пушка торчитъ и блеститъ на носу.

Не застрѣли Орликъ перваго труса калмыка, что бросился изъ лодки на-утекъ отъ битвы, да не будь въ отрядѣ Усти отчаяннаго Малины, пожалуй бы и проѣхалъ купепъ невредимо. Но каторжникъ полѣзъ, какъ голодный волкъ, первый прицѣпился къ бѣлянѣ изъ лодки и, порубивъ ближайшихъ у борта, махнулъ на мостъ, очищая топоромъ безопасный путь для другихъ молодцовъ. Лѣзть на сломъ — пустое дѣло, когда есть одинъ либо два отчаянныхъ молодца, что шагаютъ первыми.

А затѣя купца была хоть и смѣшная, а не глупая. На бѣлянѣ оказалась куча бабъ и дѣвокъ, ряженыхъ мужиками. А ружей нашлось всего пять, остальныя были деревянныя, размалеванныя… только для виду, да для острастки. Оттого и палили съ бѣляны меньше, чѣмъ съ лодокъ. Не мало дивился тогда, а теперь хохоталъ Орликъ той оказіи, что ружей видать было въ рукахъ безбородыхъ батраковъ купца множество, а пальба только отъ переднихъ, а остальные, знай, только машутъ ружьями да ревутъ на всѣ лады, чуть не позвѣриному. А пушка «гаубица» недаромъ промолчала все время, только страшно поглядывая на устинцевъ съ носа бѣляны. Она и вовсе оказалась картонная, оловянной бумагой оклеенная. Десять рублей отдалъ за нее затѣйникъ-купецъ и великую надежду на нее возлагалъ.

Да и былъ бы правъ, если бы не отчаянные молодцы-разбойники, что полѣзли на кажущуюся вѣрную смерть.

Вотъ отъ этихъ-то ряженыхъ бабъ, деревянныхъ ружей и картонной гаубицы-пушки и смѣялась вся Казань, провожая Душкина въ путь.

Если купецъ, связанный теперь, помертвѣдый отъ страха и отъ горя, сидѣлъ тихо и смирно, дико озираясь, а вокругъ него сидѣли, тоже скрученные веревками, его батраки и тоже робко поглядывали на атамана и эсаула — то молодцы-устинцы не дремали и не отдыхали. Опрокинутыя лодки вытаскивали на берегъ, а весла ловили въ водѣ и все готовили и ладили, чтобы перевозить плѣнныхъ въ поселокъ.

Къ вечеру всѣ они съ бѣляны были перевезены и разсажены по разнымъ хатамъ подъ надзоромъ бабъ и молодежи. Устя былъ у себя въ домѣ и внимательно считалъ деньги, отобранныя у купца, которыхъ оказалось безъ малаго триста рублей, серебромъ и мѣдью.

Орликъ остался ночевать на бѣлянѣ, чтобы съ утра заняться со всѣми молодцами дѣломъ нешуточнымъ: снять судно съ мели и направить его сначала ниже, дальше отъ Устинова Яра, а затѣмъ другимъ рукавомъ доставить гужемъ и причалить къ своему берегу для разгрузки. Орликъ былъ въ духѣ, веселъ, несмотря на сильную боль въ плечѣ отъ раны.

Ванька Черный обѣщался ему на утро доискаться до пули и вытащить ее;

— Только чуръ не драться, эсаулъ! упрашивалъ Черный.

— Да не буду же, дуракъ! уговаривалъ его Орлцкъ.

— Всѣ вы такъ-то сказываете нашему брату-знахарю, говорилъ Черный, — а какъ за дѣло примешься, вы орать и по рожѣ. А что проку! Только хуже отъ того. Я у одного такъ-то вотъ молодца въ Сызрани пулю, далече застрявшую, три дня искалъ и нашелъ… Сталъ тащить вилочкой, и серебряной, не простой… а онъ мнѣ въ волосы вцѣпился.

— Ну, что же?

— Я пулю-то и бросилъ…

— Ну, а потомъ…

— Она и ушла, и пропала…

— Какъ пропала? Что врешь, дуракъ.

— Ей-Богу, такъ и не нашли потомъ; ушла ему въ нутро.

— Съ ней онъ и остался? воскликнулъ Орликъ.

— Вѣстимо, съ ней.

— И живъ?

— Сказываютъ: ничего, живетъ! недовольнымъ голосомъ проговорилъ Черный.

— Ну, стало такъ и слѣдоваетъ быть. На одинъ золотникъ на землѣ тяжелѣе сталъ! шутилъ Орликъ. Это не бѣда. Отъ грѣха смертнаго на душѣ, сказываютъ, человѣкъ на цѣлый пудъ землѣ тяжелѣе. Не достанешь моей — и такъ прохожу.

— Достану, токмо не дерись, увѣрялъ Черный.

На утро дѣйствительно оказалось, что Ванька знахарь недаромъ хвастался своимъ искусствомъ; онъ положилъ Орлика на мосту бѣляны на спину, руки и ноги ему держали четверо молодцовъ, въ томъ числѣ и Кипрусъ, и самъ Черный маленькимъ ножомъ разрѣзалъ эсаулу плечо и крючкомъ, сдѣланнымъ изъ гвоздя, вытащилъ пулю.

— Тащи, дьяволъ!.. Тащи, дьяволъ!.. кричалъ Орликъ не переставая, и потъ градомъ катилъ у него съ лица.

Когда пуля была вынута, — эсаула выпустили изъ рукъ, и онъ сознался:

— Правда твоя, Черный, будь руки у меня свободны, я бы тебя разнесъ. Когда поранили и свалили съ ногъ, не такъ больно было, какъ когда ты, лѣшій, ковырять началъ.

— Ну, то-то… я ученый; меня эдакъ не разъ хворые бивали… сознался Черный.

XIX

Какъ только Черный освободилъ эсаула отъ пули, началась работа: бѣляну обвязали канатомъ и всей толпой стали тащить съ мели.

Нескоро подалось судно, только въ полдень закачалось оно на Волгѣ и снова пошло по теченію. Скоро бѣляна, управляемая тѣмъ же лоцманомъ, что служилъ купцу, была доставлена гужемъ вверхъ по теченію къ самому поселку и поставлена у берега. Началась разгрузка зерна. Перевозомъ краснаго товара завѣдывалъ Ефремычъ, и всѣ тюки съ добромъ носили молодцы прямо въ домъ атамана.

Дуванъ и дѣлежъ, по обычаю, долженъ былъ произойти послѣ; прежде всего слѣдовало разгрузить бѣляну, чтобы ее самую уничтожить и не оставлять на водѣ, какъ бѣльмо на глазу, и «поличное» произведеннаго грабежа.

— Прежде хорони концы въ воду, а тамъ ужъ дувань, что добылъ! было правиломъ во всѣхъ шайкахъ разбойниковъ. Дуванить, или дѣлить поровну добычу, по суду общему, что кто заслужилъ, было обычаемъ, свято и нерушимо соблюдавшимся испоконъ-вѣка. Атаманъ могъ только половину всего добра оставить у себя, но не иначе, какъ «про запасъ», для дѣлежа впослѣдствіи опять-таки между всѣми поровну.

Въ сумерки, когда Орликъ наблюдалъ за разгрузкой зерна, Устя велѣлъ привести къ себѣ купца Душкина, который, связанный, былъ запертъ въ хатѣ Чернаго, подъ надзоромъ двухъ ребятъ на часахъ. Купецъ, унылый, блѣдный, едва волоча ноги, побрелъ въ домъ атамана, какъ на смерть.

Молодцы обмолвились ему въ бесѣдѣ ночью, что его непремѣнно «распалятъ» изъ ружей или повѣсятъ, или пустятъ въ рѣчку съ камнемъ на шеѣ.

— Такая заведенья на вашего брата, объяснили они купцу. Батраковъ твоихъ или пустятъ на волю, или возьмутъ въ шайку, какъ кто желаетъ, а тебѣ будетъ судъ и херъ.

— Какъ то-ись херъ? переспросилъ Душкинъ.

— Ну, похерятъ… вашего брата не херить нельзя.

Купецъ понялъ и только вздыхалъ потомъ всю ночь и молился послѣ этого объясненія.

Когда Душкина привели къ дому атамана и велѣли ему лѣзть наверхъ, навстрѣчу ему вышла мордовка Ордунья.

— Хозяинъ съ бѣляночки? спросила она ворчливо.

— Да, былъ хозяинъ… глухо отозвался Душкинъ.

— А теперь-то…

— А теперь вотъ…

— Что, вотъ? окрысилась Ордунья, будто обидѣлась.

Но купецъ не отвѣтилъ и вздохнулъ.

— А ты бы не шлялся по Волгѣ-то… Ишь, вѣдь прытокъ! Сидѣлъ бы въ Казани-то своей на печи и не мотался но свѣту. Вонъ я крысъ ловлю въ горшокъ… которая знаетъ свое подполье, та не попадаетъ… А которыя шустры лазать изъ дыръ, да гулять, тѣ, знамо, въ горшокъ и въ рѣчку! Хозяйка, я чай, дома-то осталась… а?

— Да… горемычная…

— И ребята есть, небось! допрашивала Ордунья.

— Пятеро.

— Пятеро? Ишь вѣдь; поплачутъ объ тебѣ, сиротами будутъ.

Купецъ опять вздохнулъ тяжело.

— Ну, иди, атаманъ тутъ небось; нынче еще поживешь: за бѣляной твоей хлопоты; объ тебѣ ужъ послѣ будетъ — твое дѣло терпитъ. Отпуститъ атаманъ, зайди ко мнѣ внизъ. Надо тебѣ тоже ѣсть дать; тоже, поди, голоденъ, небось.

— Нѣтъ, какой голодъ! Не до голоду, пробормоталъ Душкинъ. Да и что-жъ брюхо по пусту, зря начинять, коли помирать велятъ.

Купецъ, дѣйствительно, не ѣлъ ничего второй день, но и на умъ ему не шла пища.

— Помирать-то, думалъ онъ, лучше съ пустымъ животомъ, чѣмъ съ набитымъ; съ пустой утробой на тотъ свѣтъ предстанешь, такъ даже грѣха меньше.

Атаманъ сидѣлъ у своего стола, когда купецъ вошелъ къ нему въ горницу и сталъ у дверей. Устя пристально осмотрѣлъ купца и долго молчалъ. Брови его наморщились и лицо показалось хозяину бѣляны злѣе, чѣмъ у кого-либо изъ разбойниковъ.

— Тощій, плюгавый парень, а куда, поди, злючій и отчаянный, подумалъ онъ. По всему душегубъ нераскаянный. Отъ едакого милости не жди. Звѣрь лютый.

А Устя думалъ, глядя на купца:

— Глупъ знать, а не прытокъ. Жадность на барыши ихъ обуяла; завидки взяли торгаша на рубли астраханскіе — вотъ и попалъ къ намъ.

И, помолчавъ, атаманъ заговорилъ, глядя въ сторону, куда-то на стѣну.

— Откуда плылъ?

— Изъ Казани, государь.

— А родомъ казанецъ же?

— Нѣтъ, изъ Алатыря.

— Въ Казани человѣкъ знаемый?

— Какъ то-съ?

— Знаютъ тебя всѣ въ городѣ и на Верховьяхъ?

— Вѣстимо знаютъ, семь лѣтъ торгую.

Устя помолчалъ и кусалъ верхнюю губу.

— Какъ звать?

— Андронъ Душкинъ.

— Семейный аль холостъ?

— Семья. Жена и дѣтей пятеро; теперь сироты будутъ! вздохнулъ купецъ.

— Да, это ужъ такое дѣло… не при на рожонъ, цѣлъ будешь. Шелъ въ Астрахань аль только въ Камышинъ?

— Въ Астрахань хотѣлось, да вотъ вы тутъ случились; грѣхъ и вышелъ.

— Я, чай, упреждали тебя не ходить въ нашу сторону.

— Да… вѣстимо, да думалъ — авось, Богъ милостивъ — пройду. А теперь вотъ разоренье дому и смерть. Хоть бы душеньку-то вы на покаяніе отпустили, а добро — Богъ съ нимъ; это дѣло нажитое. Ась?

Послѣднія слова купецъ произнесъ робко, будто боялся услышать изъ устъ атамана окончательное подтвержденье того, чего уже ждалъ заранѣе.

— Душу-то отпустить… Вѣстимо, помиловать всякаго можно… пробормоталъ Устя… да не вашего брата купца.

— Что-жь такъ? Чѣмъ купецъ хуже. Тотъ же человѣкъ, душа Божья, христіанинъ, а не жидъ какой или песъ.

— Не жидъ и не песъ, а жалобщикъ. Вотъ что, родимый. Понялъ?

— Нѣтути, не понялъ.

— Жалобщикъ — вашъ братъ купецъ. Молодца какого изъ твоихъ, альбо хоть и всѣхъ — пускай на всѣ четыре вѣтра. Онъ опять пойдетъ въ батраки къ кому-либо, съ перепугу ко двору на деревню вернетъ, а тебя пусти, ты прямо къ воеводѣ, а то и выше, съ жалобой на разбойниковъ, что обидѣли.

Купецъ молчалъ и глядѣлъ во всѣ глаза на атамана, будто удивлялся.

— Тебя вотъ отпусти, ты прямо въ городъ жаловаться на насъ, — правда?

— Оно точно…

— Ну, вотъ…

— А можно и… зачѣмъ! Обѣщаюсь коли, то не пойду! спохватился Душкинъ.

— Обѣщаешься? усмѣхнулся Устя. Всѣ вы обѣщаетесь.

— Вотъ тебѣ… разрази меня Господь… провалиться мнѣ въ преисподнюю.

И купецъ понялъ рѣчь атамана; почуявъ возможность своего спасенія отъ смерти, посыпалъ словами. Онъ клялся и божился, что дѣтямъ роднымъ не разскажетъ о приключеніи своемъ на Волгѣ, не только не дойдетъ жаловаться воеводѣ и выдать мѣстонахожденіе атамана и шайки.

— Ну, ладно, прервалъ Устя горячую рѣчь купца — поди, поѣшь внизу. Я за тобой пришлю, когда нужно будетъ.

— Помилуй, родной. Вѣкъ буду за тебя Богу молить.

И Душкинъ повалился въ ноги атаману.

Устя равнодушно глядѣлъ на лежащую у него въ ногахъ фигуру, плотную и дюжую. Подобныя сцены повторялись въ Ярѣ постоянно, каждый разъ, какъ разбойники приводили плѣнныхъ.

Нъ шайкахъ низовья испоконъ вѣка завелось какъ бы обычаемъ, пріобрѣтеннымъ въ силу опыта, — отпускать на волю, послѣ разгрома какого-либо судна, только батраковъ, черный народъ или темный людъ, бѣдняковъ, глуповатыхъ, очень молодыхъ парней и, конечно, женщинъ съ дѣтьми. Хозяевъ, купцовъ или случайно попавшихъ въ плѣнъ помѣщика отпускать снова на волю опасались и почти всегда убивали или топили.

Причина была простая — не пустить въ городъ очевидца разгрома или разбоя, видѣвшаго мѣстность и знающаго въ лицо атамана и его молодцовъ. Подобный очевидецъ являлся предъ начальствомъ ближайшаго города не только жалобщнкомъ, но и свидѣтелемъ; онъ могъ все и всѣхъ указать и назвать, прося защиты.

Начальство, лѣнивое на подъемъ, въ данномъ случаѣ — поневолѣ должно было заступиться и принять какія-либо мѣры противъ притона душегубцевъ. Большею частью посылалась команда изъ городского гарнизона. Походы эти, впрочемъ, рѣдко достигали цѣли: шайка, которую спугнутъ съ одного мѣста Волги, переходила на другое; случалось, что послѣ горячей битвы команды съ разбойной шайкой — послѣдніе, дравшіеся отчаянно въ виду острога, кнута и Сибири, побѣждали солдатъ, шедшихъ въ походъ и дравшихся неохотно, лѣниво, а подчасъ и трусливо.

Купецъ Душкинъ зналъ эти обычаи и, съ минуты своего плѣна на бѣлянѣ, забылъ и думать о своемъ имуществѣ, а думалъ только о спасеніи жизни. Ласковость атамана его теперь обнадежила. Онъ ушелъ отъ Усти и мысленно молился, обѣщая молебны и свѣчи разнымъ угодникамъ.

XX

Молодцы-устинцы работали безъ устали три дня и четыре ночи, разгружая бѣляну. Всѣ помогали дѣлу, даже бабы и ребятишки; даже злючая Ордунья изрѣдка приходила пособить, не упуская однако случая непремѣнно поругаться съ кѣмъ-нибудь. Одинъ Ванька Лысый, раненый въ грудь, лежалъ въ своемъ углѣ и вздыхалъ:

— Охъ, хоре мое, убили злодѣи…

Лысый, конечно, помнилъ и зналъ, что «злодѣи» настоящіе-то онъ съ товарищами, а что купецъ съ батраками защищалъ отъ разбойниковъ свое имущество и жизнь, но по отношенію къ добросердечному и горемычному Ванькѣ — и батраки съ бѣляны были злодѣи, зацѣпивъ изъ ружья самаго неповиннаго изъ всѣхъ устинцевъ.

Орликъ, у котораго плечо сильно болѣло, никому и виду не показывалъ, что раненъ, а Черному строго приказалъ въ особенности не говорить объ ранѣ ни слова самому атаману.

И только на третій день послѣ того, что Черный съ помощью другихъ молодцовъ вытащилъ пулю у эсаула, Устя узналъ объ ранѣ своего эсаула и друга.

Ефремычъ, или «Князь», знавшій все, что только творилось въ Ярѣ, узналъ и счелъ долгомъ доложить атаману.

— Нашъ вѣдь эсаулъ подшибленъ купецкими то подлецами.

— Раненъ? воскликнулъ Устя. Куда? Какъ?

— Въ плечо. Третевось Черный изъ него пулю на бѣлянѣ вытаскивалъ.

— Ну?

— Вытащилъ благополучно.

— Кто тебѣ сказывалъ? Орликъ? Черный?

— Нѣту-ти, одинъ изъ молодцевъ, что держалъ эсаула за ноги, когда пулю тащилъ Черный.

Устя тотчасъ собрался и отправился въ хату Орлика.

Эсаулъ только-что допросилъ двухъ батраковъ купца о разныхъ подробностяхъ, которыя были ему почему-то нужны, и, отпустивъ ихъ, собирался отдохнуть.

Устя вошелъ съ вопросомъ объ ранѣ.

— Эвося, хватился, родимый, разсмѣялся Орликъ;- ужъ заживать начало.

— Я не зналъ. И какъ же ты самъ мнѣ не сказался. А?.. Не грѣхъ ли, Егоръ Иванычъ? съ укоризной вымолвилъ Устя.

— Зачѣмъ? Что-жъ къ тебѣ лѣзть съ пустяками. Какое тебѣ дѣло, если кого изъ шайки поранятъ?

— Кого другого… Да… А не тебя!.. рѣзко, но съ чувствомъ, которое сказалось въ голосѣ и въ лицѣ, вымолвилъ Устя.

Орликъ замѣтилъ это и зорко глянулъ на атамана. Съ минуту глядѣлъ онъ ему въ глаза и молчалъ. Устя опустилъ глаза. Эсаулъ наконецъ вздохнулъ и понурился.

Наступило молчаніе.

Устя, очевидно, понялъ нѣчто особенное во вздохѣ и въ раздумьи Орлика и, не прерывая молчанія, сидѣлъ не двигаясь и глядя, какъ виновный.

— Да… вотъ жаль!.. Плечо продырявило и тебѣ жаль, заговорилъ Орликъ глуко и печально. А души моей тебѣ не жаль; изныла вся душа — а тебѣ что… и горя мало. Чудно!

— Въ этомъ я тебѣ помочь не могу… едва слышно проговорилъ Устя.

— Не можешь! разсмѣялся Орликъ почти озлобленно. Въ своемъ сердцѣ дѣвка не вольна! Къ кому сердце само ляжетъ! Такъ ли?

— Много разъ я тебѣ все пояснялъ… также тихо сказалъ Устя. Что-жъ, опять за старое. Знаешь вѣдь, что ничего тутъ подѣлать нельзя, лучше и не заговаривать.

— Ну, а если я помирать соберусь? И это тебя не пройметъ? Отвѣтствуй.

— Я не понимаю.

— Если я зарокъ дамъ: быть убиту у тебя на глазахъ, а то и самъ вотъ… Ну, хоть сейчасъ.

— Полно, усмѣхнулся Устя.

— Пугали ужъ знать… другіе. Не вѣришь?

— Не пугалъ никто… а что пустое болтать, вашъ братъ чего не надумаетъ.

— Чей братъ? вдругъ обидчиво произнесъ эсаулъ.

— Я тебя ни съ кѣмъ не равняю! спокойно и вразумительно проговорилъ Устя, какъ бы извиняясь. — Я другое хотѣлъ сказать… Ты изъ дворянъ, а дворяне баловники: влѣзетъ что въ голову съ сыту да съ довольства барскаго… ну и вынь, да положь… Самъ знаешь, что баре — затѣйники и прихотники; все имъ по щучьему велѣнью подавай.

— Такъ я изъ дворянъ? горячо воскликнулъ Орликъ. — Я съ жиру бѣшусь, а? Съ какой это радостной жизни, позволь узнать. Что я здѣсь въ своей усадьбѣ живу съ крѣпостными людьми, а? Съ радости да съ сыту я бѣжалъ на Волгу и въ душегубы да въ воры записался, да купцовъ ограбляю, да эсауломъ въ воровской шайкѣ состою? Все это съ сыту, съ жиру?.. Гдѣ Черный, Малина, Кипрусъ, калмыки и сибирные, тамъ и я… такая же голытьба, негодница.

— Захоти самъ — атаманомъ будешь, пробурчалъ Устя.

— Не лукавь, не гни въ другую сторожу. Знаешь, что мнѣ плевать на атаманство твое; знаешь, зачѣмъ и почему я застрялъ у тебя въ Ярѣ, а не ушелъ дальше, за предѣлы россійскіе, какъ сначала полагалъ. Нѣтъ, вотъ что, Устя… Вотъ что я тебѣ теперь скажу…

Орликъ всталъ и, блѣдный, подойдя къ стѣнѣ, сцѣпилъ съ гвоздя короткій турецкій пистолетъ. Затѣмъ онъ шагнулъ къ Устѣ…

— Полно, Егоръ Иванычъ. Не малодушествуй. Ты не Петрынъ?

— Нѣтъ, я не Петрынь… Тотъ тебя продастъ или уже продалъ въ отместку и будетъ радоваться, если тебя казнить будутъ въ городѣ за атаманство… а самъ себя хочу покончить…

— Что ты, въ своемъ ты разумѣ?..

— Не знаю, можетъ и впрямь голова не на мѣстѣ; но буде… буде собираться; эти сборы меня замучили — я много про это раздумывалъ, сидя здѣсь. Теперь такъ къ случаю, стало-быть, пришлось. Не нынѣ-завтра — все одно. Говори, будетъ какая перемѣна или нѣтъ. Всегда ты меня смѣшками да уговорами будешь водить? Перемѣны не ждать?

— Ахъ, Егоръ Иванычъ…

— Говори! Во вѣки вѣковъ ничего не будетъ? Я не прошу тебя — вотъ тотчасъ все бросай и иди за мной… Ну, годъ, хоть болѣ года — я буду ждать. Но мнѣ надо знать, будетъ-ли конецъ; есть ли у тебя на душѣ хоть малость самая любви ко мнѣ, или можетъ быть, или же нѣту и во вѣки не будетъ; больше я ничего не прошу.

— Кто же впередъ свою жизнь знать можетъ.

— Не лукавь! Отвѣтствуй! Ничего нѣту?

— Теперь… нѣту…

— Нимало.

Устя молча вздохнулъ…

— Ну… что-жь? Палить, что ли? холодно и спокойно выговорилъ Орликъ, но поблѣднѣлъ еще болѣе, и красивые глаза его зажглись ярче.

— Теперь я тебя пуще всего на свѣтѣ люблю. Тебя одного… Но жизнь свою разбойную, вольную — пуще люблю. Промѣнять эту жизнь на другую, простую деревенскую, бабью, — я не могу. А какъ я почувствую чрезъ годъ, кто-жь это можетъ знать. Надоѣстъ эта жизнь — тогда, вѣстимо, кромѣ тебя, мнѣ не съ кѣмъ уйти и зажить по-просту, по-человѣческому и по-деревенскому.

— Да есть ли у тебя на душѣ хоть малость самая ко мнѣ расположенія? Вѣдь ты мнѣ на это ни разу никогда не отвѣтилъ.

— Вѣстимо есть, и много!.. Да не того, чего ты хочешь. Ты мнѣ, говорю, много дорогъ… Пуще, чѣмъ братъ — такъ же родной. Еще малость, и я тебя полюблю такъ же, какъ я покойнаго родителя любилъ!

— Да я не того хочу!!

— Ну обождемъ… Можетъ, придетъ и другое.

— Да придетъ ли? Не лукавь…

— Можетъ все быть.

— Не лукавь, побойся Бога.

— Я прямо сказываю, вотъ какъ предъ Богомъ. Ну обожди, хоть годъ, хоть даже меньше…

— Если я сейчасъ вотъ покончу съ собой, ты пожалѣешь?

— Я объ этомъ и думать не хочу, да и не могу; мнѣ безъ тебя теперь жизнь не въ жизнь будетъ. Ты у меня теперь одинъ, будто родной.

— Устя?! Побожися, что такъ…

— Вотъ тебѣ крестъ! горячо вымолвилъ атаманъ и быстро перекрестился.

— Чуешь ли ты…. сдается ли тебѣ…. что можетъ быть перемѣна — ну, хоть чрезъ два года.

Устя долго молчалъ и наконецъ выговорилъ:

— Сдается, что можетъ…

Орликъ бросилъ пистолетъ и, измѣнившись въ лицѣ, двинулся къ Устѣ.

— Давно бы такъ сказывать! нѣжно произнесъ онъ;- вѣдь я не теперь прошу; хоть знать мнѣ, впредь будетъ!

Орликъ опустился на полъ около атамана и, обхвативъ его, уткнулся горячимъ лицомъ въ его колѣни. Устя тихо положилъ руки ему на голову и сталъ отстранять его отъ себя.

— Полно, пусти, встань, Егоръ Ивановичъ, сдѣлай милость.

— Эхъ, кабы была въ тебѣ сотенная часть того, что во мнѣ кипитъ, то не было бы охоты меня отталкивать, грустно проговорилъ Орликъ.

— Пусти, сдѣлай милость… Срамно и глядѣть…. почти сердито выговорилъ Устя.

Орликъ поднялся и отошелъ.

— Срамно!.. Стало ты и впрямь на свой ладъ все видишь и чувствуешь, вздохнулъ онъ.

— Привычка. Я, вишь, атаманю на Волгѣ. Предо мной на землѣ только и валяются тѣ, что помилованія просятъ! шутливо произнесъ Устя.

— Да вѣдь и я помилованія просилъ! уже веселѣе заговорилъ Орликъ.

— Ну, я тебя и помиловалъ… А теперь поведемъ рѣчь о разбойныхъ дѣлахъ. Я опять къ тебѣ съ тѣмъ же; мнѣ ужь больно хочется купца отпустить на волю.

Орликъ сморщилъ брови.

— Охъ, напрасно… говорю, напрасно.

— Жаль его, ей-Богу жаль; у него жена, пятеро дѣтей — Богъ съ нимъ.

— Онъ всю Казань подыметъ на насъ. Я его батраковъ допросилъ обо всемъ. Его самъ намѣстникъ въ лицо знаетъ, и знаетъ, что онъ поплылъ на Астрахань. Пропадемъ мы изъ-за него.

— Онъ обѣщается не жаловаться.

— И ты вѣришь?

— Вѣрю. Онъ у меня на образа молился, поклоны клалъ. Родителями и дѣтьми клялся.

— Какъ знаешь. Ты атаманъ и твоя на это водя… Ну, да пущай, ужь такъ и быть на нынѣшній разъ. Я на счастьи и самъ готовъ… Отпускай!.. Можетъ, онъ мнѣ счастье принесетъ, и мой атаманъ скоро ради меня злополучнаго гнѣвъ на милость положитъ. Отпускай. Хочешь, я его самъ проведу, а то вѣдь наши, небось, чуютъ.

— Да. Малина сказывалъ вчера Черному, что надо стеречь его и нагнать.

— Ну, вотъ. Я проведу самъ. Такъ и быть.

— Ну, спасибо. Мнѣ вотъ будто и легче, весело вымолвилъ Устя, вставая.

Орликъ разсмѣялся.

— Ну, гляди вотъ… Ну, какой же ты атаманъ разбойный. А? Нешто они такіе бываютъ? Ты вѣдь пичуги бы не тронулъ. Тебѣ, сказываетъ Ордунья, бываетъ курицу жаль зарѣзать для обѣда.

— Да… кабы атаманить и не убивать никого, было бы лучше.

— Тогда не надо атаманить — а жить такъ, какъ я тебѣ сто разъ предлагалъ.

— Нѣтъ, эдакъ я тоже не хочу, воля моя мнѣ дорога, да и все это мнѣ по сердцу; только бы безвинныхъ не убивать. Въ битвѣ, на разбоѣ другое дѣло… Я самъ, когда въ меня палятъ, валяю тоже въ кого попало; но такъ вотъ, взять связаннаго человѣка и застрѣлить или утопить — мерзость, да и грѣхъ.

Орликъ смѣялся, весело глядя на Устю.

— Чему ты? Вѣдь ты такъ же судишь; самъ говорилъ сколько разъ, что убить не въ битвѣ, а такъ…. вотъ какъ Малина можетъ… ты не можешь. Говорилъ вѣдь?

— Говорилъ и говорю. Да только вѣдь я же и не стою за эту жизнь разбойную, какъ ты. Я здѣсь изъ-за тебя…. а ты изъ за чего? Ты по своей охотѣ?

— Я… знаешь вѣдь, такая судьба привела на Волгу; горе было.

— Было, да. А теперь? Иди за мной и другой жизнью заживемъ.

— Ну, брось… опять за старое… Такъ купца присылать къ тебѣ, или самъ его возьмешь отъ меня?

— Нѣтъ… Пусть сидитъ… Ночью я его уведу изъ Яра и поставлю на камышинскую дорогу.

— На Камышинъ?

— Вѣстимо; они, гляди, молодцы-то наши, каждую ночь стерегутъ саратовскую дорогу, чуя, что ты хочешь его освободить.

— Правда твоя… Ну, прости, пора мнѣ.

— Прости, помни же, Устя, нынѣшній день. Я буду надежду имѣть.

— Ну, прости…

— Слышу… А ты помни.

— Ладно.

— Я вѣдь не баловался. Застрѣлиться мнѣ никогда не долго.

Устя махнулъ рукой и пошелъ вонъ изъ хаты, но взглядъ его, видно, что-то сказалъ Орлику; эсаулъ вздохнулъ бодрѣе, и лицо его просвѣтлѣло.

— Авось, сердце твое не каменное! шепнулъ онъ вслѣдъ атаману.

XXI

Кто таковъ атаманъ Устя и откуда онъ — никто изъ разбойниковъ не зналъ и всякій гадалъ на свой ладъ.

Только эсаулъ Орликъ, дядька Ефремычъ и сынъ прежняго атамана, Петрынь, знали правду, знали, что Устя не парень, а дѣвица!

Да, атаманъ съ красивыми яркими глазами, съ орлинымъ взглядомъ, всякаго поражавшимъ отвагою, но съ женскимъ, даже полудѣтскимъ маленькимъ ртомъ и чудной заячьей губкой, въ которыхъ подчасъ сказывалось лишь одно добродушіе до наивности, этотъ молодецъ атаманъ была двадцатилѣтняя дѣвушка; и если Устя казалась тощимъ и худотѣлымъ парнемъ, то развѣ потому, что для молодца требовалось иныхъ плечей и рукъ, иной дюжей спины. Устя была станомъ такъ же красива, какъ и лицомъ, полна и стройна, но въ мужской одеждѣ она казалась малорослымъ и худымъ парнемъ. Только грудь этого атамана была хотя и годная по виду для парня, для дѣвицы была не особенно высока; но Устѣ это обстоятельство было на-руку, а иначе мудрено бы было и прослыть за молодца въ глазахъ того сброда, которымъ атаманъ командовалъ.

Откуда же взялась и кто такая была молодица и красавица Устинья?

Лѣтъ съ двадцать назадъ въ одной станицѣ войска Донского поселился съ женой новый молодой священникъ. Красноярская станица была большое и богатое поселеніе, въ которомъ насчитывалось болѣе двухсотъ дворовъ. Земли у казаковъ было вволю, никто не зналъ даже, гдѣ кончается земля, которую они считали своей; паши, гдѣ и сколько хочешь; гдѣ ни горка со склономъ на солнце, разводи бахчи, гдѣ ни рѣчка, лови рыбу, гдѣ ни луга заливные, разводи и паси скотину — полное раздолье и приволье.

Кругомъ Красноярской станицы верстъ на двѣсти, иногда и триста, было все то же богатство, все то же раздолье, та же ширь, и та же жизнь, мирная и богатая, какъ у Христа за пазухой. Изрѣдка только тревожила эту жизнь разная татарва — хивинцы, кубанцы — своими набѣгами. Но казаки привыкли возиться съ татарвой испоконъ вѣка; столѣтніе старики помнили, что ихъ столѣтніе дѣды еще разсказывали про татарина и вѣчную вражду съ нимъ, вѣчные набѣги и битвы. Случалось, что татарва одолѣвала, грабила станицы, рѣзала людей, уводила въ полонъ казачекъ и дѣтей и угоняла скотъ; бывало часто, что и сами казаки ходили въ походъ поживиться насчетъ дальняго сосѣда, и тоже ворочались домой не съ пустыми руками. Появлялись иногда и арбы съ товаромъ, и у женъ и дочерей заводились зачастую камни самоцвѣтные, монисто изъ золотыхъ червонцевъ и дорогая шелковая одежда; татарва, видно, жила богаче донцевъ, и имъ грабить ее было выгоднѣе, чѣмъ ей донцевъ. Въ Красноярской станицѣ жилось такъ же, какъ и вездѣ на Дону. Красноярцы тоже отбивались раза два въ десять лѣтъ отъ татарвы и тоже изрѣдка, вмѣстѣ съ другими станичниками, ходили войскомъ въ предѣлы бусурманскіе наживаться, чтобы домой женамъ и дочерямъ гостинцу притащить, а сыну коня лихого туркменскаго пригнать.

Станичный красноярскій священникъ- жилъ богато, такъ какъ прихожане его любили, дарили, да и народъ все былъ богомольный, который на храмъ и на причтъ не жалѣлъ удѣлять по мѣрѣ силъ.

Священникъ, отецъ Ѳеодоръ, былъ уже давно женатъ на доброй и красивой казачкѣ изъ Цимлянской станицы. Ему было уже за тридцать лѣтъ, женѣ около двадцати пяти; жили они дружно и мирно, но дѣтей у нихъ не было.

Отецъ Ѳеодоръ былъ человѣкъ хилый и болѣзненный, который за недѣлю ужь непремѣнно одинъ разъ свалится съ ногъ и полежитъ недужась зимой у печки, лѣтомъ въ саду, грѣясь на солнышкѣ. Во сколько хилъ былъ тихій и ласковый ко всѣмъ попъ, во столько цвѣла здоровьемъ попадья; на «матушку» многіе молодцы-казаки любовались и заглядывались, а старые люди и жалѣли.

— Эхъ, здорова, а пропадаетъ зря, говорили они. Не по батюшкѣ матушка. Онъ только въ чемъ душа держится, а она кровь съ молокомъ.

Часто грустили мужъ съ женой, что при ихъ достаткѣ и дружномъ житіи Богъ дѣтей не даетъ имъ. Въ особенности горевалъ объ этомъ самъ отецъ Ѳеодоръ.

Онъ будто на зло обожалъ дѣтей до страсти, и что станичные баловники-ребятишки позволяли себѣ съ батюшкой, было даже зазорно людямъ.

— Отхворости ты ихъ! часто говорили попу. — Чего ты имъ волю даешь надъ собой умничать. На этихъ пострѣловъ одна заручка — прутъ. Дерево Господь на топливо человѣкамъ раститъ, а вѣточки на розги растутъ.

— За что ихъ? Пущай. Они на то и малы, чтобы баловать, отвѣчалъ добродушно священникъ.

Разумѣется, ребятишки любили батюшку чуть не больше своихъ родныхъ, и за всякой затѣей, со всякой шалостью лѣзли къ отцу Ѳеодору.

Однажды на станицѣ былъ сполохъ, и старшина объявилъ, что все славное войско донское порѣшило новый походъ за Кубань, проучить поганцевъ сосѣдей, что покоя не даютъ четыре года, все грабятъ православныхъ.

— Да и кости расправить пора. Засидѣлись атаманы казаки. Надо сбѣгать за добычей, за золотомъ, шелками и камнями самоцвѣтными.

Человѣкъ съ полсотни собралось и съ Красноярской станицы, пожилыхъ и молодыхъ, и присоединились къ войску. Чрезъ годъ послѣ лихого дальняго похода донцы вернулись съ богатой добычей. Вернулись домой и красноярцы; у нихъ тоже былъ табунъ коней, арбы съ товаромъ и вьюки со всякой всячиной.

Вмѣстѣ съ добычей пригнали донцы и сотню плѣнныхъ, изъ которой на станицу пришлось по дувану пять человѣкъ; женщина, уже пожилая, двѣ маленькія дѣвочки умершаго въ дорогѣ кубанца, одинъ молодой парень и одинъ уже старикъ, не вѣсть зачѣмъ угнанный казаками съ родины. Сказывали, самъ онъ за кѣмъ то изъ взятыхъ увязался, не хотѣлъ разстаться, кажется, за дочерью. А кому и когда по дувану дочь досталась, теперь никто и не зналъ. Старикъ затосковалъ по дочери и по родинѣ и скоро померъ.

— Двухъ дѣвочекъ-сиротокъ окрестили и отдали тому, кто болѣе всѣхъ любилъ ребятъ, т. е. отцу Ѳеодору. Дѣвочки дикія, злыя, несмотря на ласку и уходъ священника, смотрѣли звѣрками; какъ есть пара волчатъ; только и могъ съ ними ладить молодой парень Темиръ, котораго отдали казаки по сосѣдству въ батраки къ одинокому старику, прежнему старшинѣ станичному.

Кто такіе были плѣнные, сами казаки, ихъ пригнавшіе, не знали. Кто говорилъ хивинцы, кто называлъ грузинцами, а кто постарше, умѣвшій различать татарву, называлъ абхазцами. Они ничего сначала о себѣ сказать не могли.

Пожилая женщина и старикъ были на одно лицо, некрасивы и черны, какъ цыгане; дѣвочки были совсѣмъ на нихъ не похожи, красивѣе и свѣтлѣе лицомъ. Парень Темиръ и вовсе отличался отъ всѣхъ и лицомъ, и нравомъ; онъ былъ замѣчательно красивъ собой, статный, сильный, лицомъ смуглый, съ большими черными глазами и на видъ гораздо старше своихъ лѣтъ. По пальцамъ, на вопросы казаковъ, считалъ онъ 17 лѣтъ себѣ, а по виду, усамъ и бородкѣ казалось ему и всѣ 25.

Темира за его разумъ и добродушіе, лихость и отвагу, да еще вѣчную готовность всякому услужить, полюбили всѣ казаки, а за чудныя очи съ блескомъ, да за брови дугой и усъ курчавый — еще пуще полюбили всѣ казачки.

Чрезъ полгода по прибытіи на станицу Темиръ уже изрядно говорилъ по русски и, будучи уже христіаниномъ съ именемъ Борисъ, сталъ, ни дать ни-взять, природный донецъ-казакъ.

— Хочешь домой? шутили съ нимъ.

— Ни. Зачѣмъ? Мнѣ здѣсь хорошо, отвѣчалъ онъ весело.

— Темиръ, по войску приказъ вышелъ тебя на родимую твою сторону отправлять и опять въ басурманы крестить! постоянно шутили съ Темиромъ казаки и казачки.

Темиръ отшучивался или говорилъ:

— Отправятъ, я опять сюда самъ приду.

Отецъ Ѳеодоръ, выбившись изъ силъ со своими двумя воспитанницами, часто обращался къ Темиру за помощью. Молодой малый умѣлъ съ ними ладить, хотя онѣ были не изъ одной стороны съ нимъ. Теперь онъ уже могъ объяснить станичникамъ, что всѣ они попали вмѣстѣ изъ совсѣмъ разныхъ мѣстъ. Умершій старикъ былъ осетинъ, женщина, по его словамъ, была татарка-туркменка и говорила для него совсѣмъ непонятнымъ языкомъ, дѣвочки были съ береговъ Чернаго моря, изъ Абхазіи, а онъ самъ былъ кабардинецъ.

— Кабарда! Слыхали! Знаемъ! говорили казаки. Хорошій народъ, хоть и басурманъ! Въ битвѣ страсть лихъ и злючъ, а въ обиходѣ, особливо въ плѣну, повадливый, добрый, совсѣмъ нашъ православный. Вотъ и ты таковъ вышелъ.

Чрезъ годъ старикъ-казакъ, у котораго жилъ молодой кабардинецъ, умеръ, и Борисъ-Темиръ по собственному желанію перешелъ жить и служить къ отцу Ѳеодору. Скоро одна изъ дѣвочекъ, самая злая, упала въ колодезь и утонула, а другую выпросилъ себѣ у попадьи ея родственникъ, богатый казакъ изъ Цымлянской станицы. Священникъ даже радъ былъ отдѣлаться отъ своихъ абхазскихъ волчатъ. Зато парень, красавецъ Темиръ, котораго никто не звалъ христіанскимъ именемъ Бориса, остался у отца Ѳеодора и вскорѣ жилъ на положеніи уже не батрака, а какъ бы родного сына; особенно полюбила его матушка и стала лелѣять пуще родного.

Но тутъ то чрезъ года полтора и приключилось нѣчто… Дѣло темное, но по всему — грѣшное. Однако, такъ какъ казаки были народъ все справедливый, простодушный и честный, то весь міръ порѣшилъ дѣло скоро и прямо.

— Ну, что? Богъ съ ими! Не наше дѣло… Да и кто-жъ тутъ виноватъ. Сего и ждать надо было. Нехай ихъ, не намъ судить.

У матушки попадьи и хилаго отца Ѳеодора явилась на свѣтъ дѣвочка, красавица писаная, но лицомъ вся вылитая — кабардинецъ Темиръ. Должно быть «матушка» ужъ очень полюбила парня, да чрезъ мѣру много и часто заглядывалась на него: даже самъ Темиръ, глядя на дѣвочку, ахнулъ, увидавшись будто въ зеркалѣ. А отецъ Ѳеодоръ вздохнулъ, улыбнулся кротко и ничего не сказалъ; только на другой день онъ, добродушно поглядѣвъ на жену, поцѣловался съ ней и шепнулъ ей на ухо:

— Ты моя, а она твоя, стало-быть, и она моя.

На крестинахъ батюшка былъ всѣхъ бодрѣе, говорливѣе и бережно купалъ въ купели новорожденную, нарекаемую Устиньей.

Подгулявшіе на крестинахъ казаки выпили и за здоровье «кабардинки», но затѣмъ въ трезвомъ видѣ, изъ уваженія къ священнику, называли такъ новорожденную только заглазно…

XXII

Маленькая Устя, должно быть, родилась, какъ говорится, въ сорочкѣ: съ колыбели всѣ наперерывъ любили и баловали дѣвочку — красавицу. Отецъ Ѳеодоръ боготворилъ ее и упорно звалъ, будто съ умысломъ, не иначе, какъ по имени и отчеству; для всѣхъ крошка была Устя и Устюша, а для него всегда Устинья Ѳеодоровна. Мать тоже любила ее, хотя и меньше, чѣмъ священникъ. Темиръ часто ласкалъ и нянчилъ дѣвочку, и по-долгу глядѣлъ на нее, задумываясь глубоко. А о чемъ онъ думалъ, никто не зналъ, и никогда ни единымъ словомъ не проговорился молодецъ. Какая-то злая кручина явилась у него, которую онъ отъ всѣхъ скрывалъ; даже и попадьѣ, которую, конечно, онъ любилъ больше всѣхъ на станицѣ, онъ ни разу не объяснилъ своей тайной тоски.

Съ каждымъ годомъ матушка все болѣе привязывалась къ Темиру, имъ только и жила, и дышала. Когда случалось Темиру отлучиться отъ станицы въ городъ по дѣлу, а такія дѣла отецъ Ѳеодоръ изрѣдка поручалъ ему, матушка въ отсутствіи Темира не дотрогивалась даже до обѣда и, сидя на крылечкѣ, все глядѣла на дорогу, по которой онъ обыкновенно ворочался.

Такъ прошло восемь лѣтъ. Подросла Устя, стала худенькая, длинная, но стройная и живая дѣвочка — умнѣе и быстрѣе и словомъ, и дѣломъ другихъ дѣвочекъ. Она равно любила и отца, и мать, и «братца», какъ звала она Темира.

Жилось бы семьѣ священника мирно и благополучно, но не такъ захотѣла, видно, судьба.

Прошелъ слухъ о войнѣ царицы Анны Ивановны съ басурманомъ-туркой. Донскому казацкому войску повелѣно было тоже выйти походомъ и тревожить турецкую границу съ другой стороны, между морями Каспіемъ и Чернымъ. Собралось войско охотно и было хотѣло дружно ударить на крымскаго хана, заклятаго, вѣкового врага донцевъ, но изъ столицы было оглашено, что съ крымцами сама царица справится. Донцамъ приказано было двигаться за Кубань и итти впередъ, елико возможно дальше:

Услыша объ этомъ походѣ казаковъ, о наборѣ охотниковъ въ войска, взмолился священнику и старшинѣ станичному и молодецъ Темиръ.

— Отпустите въ походъ съ казачествомъ!

Матушка отъ этой просьбы молодца обомлѣла, заболѣла и, оправившись, всячески молила его образумиться.

Сначала показалось всѣмъ казакамъ дѣло это не подходящимъ.

Въ войскѣ служили одни природные казаки и посторонніе не допускались.

— Чѣмъ я не казакъ! Будьте милостивы, заслужу! молилъ Темиръ.

Стали казаки почесывать за ухомъ и чубъ теребить,

— Чѣмъ Татаръ не казакъ! Православный, парень отважный, на конѣ скачетъ почитай удалѣе казака, копьемъ и шашкой орудуетъ тоже не хуже любого донца. Чѣмъ онъ не казакъ! А по-ихнему, басурманскому, онъ не забылъ — будетъ проводникомъ и языкомъ. Гляди, заслужитъ больше другого и въ иной бѣдѣ окажется полезнѣе иного природнаго казака.

— Снарядить Темира на войсковой счетъ, атаманы-молодцы! рѣшила громада на майданѣ.

И чрезъ недѣлю у Темира былъ конь, одежа новая, шапка донская, шашка, пика и кинжалъ еще въ придачу, къ которому у него всегда страсть была и которымъ онъ орудовалъ ловчѣе шашки. Казалось, на медвѣдя и на всякаго звѣря его пусти съ этимъ кинжаломъ, и онъ маху не дастъ.

Собрался Темиръ охотникомъ и выѣхалъ вмѣстѣ съ красноярской полсотней въ ближайшій городъ, чтобы оттуда соединиться со всѣмъ войскомъ донскимъ.

Отецъ Ѳеодоръ грустилъ, отпуская Темира, и жалѣлъ, хотя увѣренъ былъ, что парень вернется изъ похода, заслуживъ войску и себя прославивъ на весь Донъ. Маленькая Устя смѣялась, провожая братца, и прыгала козой, но вечеромъ стала звать и требовать братца… Напрасно отецъ объяснялъ дѣвочкѣ, что Темиръ въ походъ ушелъ и ранѣе девяти мѣсяцевъ не вернется. Дѣвочка все требовала любимца, плакала и такъ всю ночь не уснула, все звала его.

Матушка лежала на кровати, у себя въ горницѣ, сама не своя, лицомъ такая, что краше мертвецовъ въ гробъ кладутъ; глаза странные, будто у человѣка, ума рѣшившагося, а дыханье ровное, рѣчь спокойная; только изрѣдка глубоко и протяжно вздохнетъ она. Совсѣмъ будто вотъ послѣдній вздохъ умирающей, будто съ нимъ вмѣстѣ и душа съ тѣломъ разстанется.

— Полно, жена, рѣшился, наконецъ, на другой день вымолвить отецъ Ѳеодоръ, — себя пожалѣй. Гляди, восемь либо девять мѣсяцевъ живо пройдутъ. Съ дочкой займись; видишь, скучаетъ бѣдняга. Богъ милостивъ, вернется нашъ Борисъ на весь Донъ славный казакъ.

— Онъ не вернется! проговорила тихо матушка.

— Всѣ бабы такъ сказываютъ, сыновей да мужей собирая на войну, а восемь изъ десятка назадъ всегда приходятъ; иначе и воевать бы нельзя людямъ, кабы всѣ гибли до единаго, а Борисъ вернется скорѣе, чѣмъ иной какой трусливый да мѣшковатый — такіе скорѣе головы оставляютъ у басурмана.

Матушка на все молчала, трясла головой и отвѣчала одно и то же:

— Не вернуться ему назадъ!

Наконецъ однажды сказала мужу съ гнѣвомъ:

— Не вернется Темиръ. Не за тѣмъ онъ собрался, чтобы воевать, а за тѣмъ, чтобы родную сторону увидѣть, отца и мать обнять, сестеръ да братьевъ… Десять лѣтъ не видалъ онъ ихъ… десять лѣтъ мучился, притворствовалъ съ нами и добился своего… ушелъ.

— Полно на малаго клеветать, жена! кротко, но укоризненно усовѣщевалъ женщину священникъ.

Мѣсяцъ за мѣсяцемъ прошло около года. Стали ходить слухи на Дону, что походъ вышелъ неудаченъ, что много казаковъ оставили свои головы за Кубанью, а кто и назадъ идетъ, то безъ добычи и безъ чести воинской. Скоро слухи оправдались. Вернулось войско донское, вернулись и красноярцы домой; пошли ихъ четыре дюжины слишкомъ, а вернулось человѣкъ тридцать, да и тѣ наполовину раненые и изувѣченные.

А Темиръ?

О молодцѣ, перекрестѣ изъ басурманъ въ православные, казаки принесли лихую вѣсть и худую славу.

Не только бросилъ Темиръ своихъ и перешелъ на сторону басурмана, но чрезъ три мѣсяца послѣ его исчезновенія, когда напало на полки донскіе басурманское войско, то впередъ всѣхъ, якобы въ числѣ командировъ, въ богатомъ нарядѣ, увидѣли и признали красноярцы измѣнника Темира. Много въ этой битвѣ порубили басурмане казацкихъ головъ. Видно, измѣнникъ Темиръ своимъ счастье принесъ, а казачеству незадачу и несчастіе. И весь походъ, будто не съ того конца начатый, прахомъ пошелъ.

Отецъ Ѳеодоръ былъ пораженъ извѣстіемъ. Казаки говорили, что этого и ожидать слѣдовало, что какъ волка ни корми, онъ въ лѣсъ смотритъ. Отецъ Ѳеодоръ ничего не говорилъ, а думалъ про себя:

— А если тамъ отецъ, мать, братья родные. Да всѣхъ чрезъ десять лѣтъ онъ увидѣлъ. Охъ, одинъ Господь это дѣло видитъ и разсудить праведно можетъ, а не мы, люди грѣшные и разумомъ слѣпые.

Но на душѣ своей самъ священникъ дѣло разсудилъ по-Божьему и бѣглеца Темира измѣнникомъ и предателемъ не почиталъ. Странно и диковинно только казалось отцу Ѳеодору, какъ судьба мудритъ. Былъ на станицѣ плѣнный кабардинецъ и, проживъ безъ малаго десять лѣтъ, вернулся домой, на родную сторону… А тутъ осталась дѣвочка — его двойникъ лицомъ и красотой, и огненнымъ блескомъ глазъ, и проворствомъ рѣчи и ухватокъ. Оставайся Темиръ на станицѣ, дѣло казалось бы проще. Зачѣмъ судьба такъ устрояетъ, такъ мудритъ?

Отецъ Ѳеодоръ долго поминалъ мысленно Темира, не осуждалъ, но просто жалѣлъ, что ласковаго молодца нѣту въ домѣ.

Матушка, узнавъ вмѣстѣ съ другими отъ вернувшихся казаковъ о поступкѣ Темира, приняла эту вѣсть удивительно спокойно, будто она и впрямь давно ужъ это знала.

Однако съ этого времени женщина сразу перемѣнилась. Она надѣла черное платье, повязалась по старушечьи чернымъ-же платкомъ, и хотя еще недавно была красива, вдругъ стала и лицомъ старуха. Быстро пришла къ ней сѣдина, морщины, лицо осунулось, щеки полныя ввалились, а глаза ясные потемнѣли, даже станъ сгорбился, и походка сдѣлалась не твердая и легкая, а тихая и невѣрная, какъ у старыхъ людей.

Сразу сравнялась здоровьемъ недавно красивая матушка съ вѣчно хилымъ мужемъ, а скоро и обогнала его. Чрезъ годъ женщина 35 лѣтъ казалась на видъ 60-лѣтней. Она чахла не по днямъ, а по часамъ, таяла, какъ воскъ, и слѣдующей весной уже не поднималась съ постели. Мѣсяцъ пролежала подкошенная горемъ женщина молча, не произнося ни единаго слова, безъ жалобы, безъ ропота, безъ слезъ; наконецъ, однажды она заговорила съ отцомъ Ѳеодоромъ, попросила у него прощенія, исповѣдалась, причастилась и сама прочла себѣ отходную, а потомъ, пролежавъ не двинувшись цѣлую ночь, подъ утро проговорила:

— Батюшка, мужъ, прости меня…

— Простилъ! простилъ! отвѣчалъ священникъ со слезами. И Богъ Господь проститъ. Буду молиться о тебѣ Ему, Всеблагому.

Чрезъ нѣсколько минуть женщина подняла глаза на мужа и опять шепнула еле слышно.

— Прости меня.

Отецъ Ѳеодоръ вмѣсто отвѣта поцѣловалъ жену въ лицо и хотѣлъ было сказать ей нѣсколько словъ ласки, но взглядъ жены, будто просящій о чемъ-то, остановилъ его.

— Что, родная?.. спросилъ онъ.

Матушка не отвѣтила, она была на томъ свѣтѣ; только глаза мертвые будто говорили еще и будто просили:

— Прости, молъ, человѣкъ Божій, женщинѣ ея грѣхъ земной…

Дѣвочка Устя прежде священника поняла, что ея мама уже не прежняя, а другая стала… Дѣвочка заплакала горько и бросилась изъ хаты на улицу.

— Мама! Мама! стала звать она, заливаясь слезами, будто почуявъ, что маму надо звать и искать теперь вездѣ… вездѣ, кромѣ той постели, гдѣ лежитъ покойница.

XXIII

И въ домикѣ священика стало тихо, стало тоскливо… Когда-то, — и сдается будто еще очень недавно, — въ немъ зачастую шумѣли и кричали, бѣгая по всѣмъ горницамъ, Темиръ съ Устей, а имъ вторила, весело и громко смѣясь ихъ играмъ и затѣямъ, красавица-жена священника, переходя по хозяйству отъ одного дѣла къ другому, всегда яснолицая, бодрая и счастливая, моложавая не по лѣтамъ, съ виду будто ей все 25 лѣтъ не проходятъ и застряли на лицѣ и въ тѣлѣ.

И сразу все сгинуло, будто по волшебству злого колдуна какого.

Отецъ Ѳеодоръ, всегда хилый съ молоду, сталъ еще больше хворать. Къ болѣзнямъ тѣла прибавилась и болѣзнь духа — гореванья напрасныя по доброй женѣ, которая, какъ солнышко, освѣщала домикъ своими глазами и улыбкой. Теперь въ горницахъ было будто темно, будто вѣчныя сумерки. Дѣвочка-дочь была слишкомъ умный ребенокъ, чтобы исчезновенье друга и братца Темира, а затѣмъ смерть матери не отразились на ея нравѣ; Устя тоже притихла, не рѣзвилась, сидѣла по цѣлымъ часамъ около отца и задумывалась о чемъ-то… о своемъ… о такомъ, что словами мудрено сказать. Всякое такое чудесное!.. Или она, поглядѣвъ священнику въ лицо, вдругъ тихо и задумчиво спрашивала что-нибудь, на что отецъ Ѳеодоръ затруднялся дать отвѣтъ и говорилъ кротко:

— Выростешь, будешь большая — узнаешь; а теперь ты маленькая и моего объясненія не поймешь.

А Устя часто озадачивала священника.

— Какъ-же это, если нашъ Господь Богъ всемогущъ, сказала она однажды, — Онъ допускаетъ басурманскому богу тоже человѣками управлять. Вотъ басурманскій богъ Темира погубилъ, къ себѣ переманилъ.

И много думала дѣвочка о судьбѣ братца Темира.

Такъ прошли года.

Хворалъ и болѣлъ часто отецъ Ѳеодоръ, а все былъ живъ. Сказываетъ недаромъ молва людская, что кто все «скрипитъ», дольше проживетъ, чѣмъ тотъ, кто все на ногахъ; одинъ будто свыкся со всѣми болѣзнями и не поддается имъ, а другого какъ обухомъ по головѣ хватитъ болѣзнь на ходу и сразу, подкосивъ съ ногъ, свалитъ на тотъ свѣтъ.

Отецъ Ѳеодоръ сталъ уже сѣдъ, какъ лунь, хотя ему всѣхъ 60-ти лѣтъ еще не было, а прежняя дѣвочка Устя стала красавица-казачка и выдѣлялась среди другихъ сверстницъ, какъ отмѣтный соболь. Всѣ молодцы на нее заглядывались. Не мало уже сватовъ и свахъ перебывало у священника и отъ духовныхъ лицъ, и отъ богатыхъ казаковъ.

Но Устя усмѣхалась только на слова отца о замужествѣ и головой трясла.

— Никогда ни за кого я не пойду, батюшка; не такая я уродилась.

И дѣйствительно, Устя ни разу ни на одного молодца не глянула такъ, какъ другія дѣвушки; будто они не существовали для нея. Дѣвушка проводила время съ отцомъ въ бесѣдахъ или хозяйничала, или тайкомъ отъ всѣхъ и, конечно ночью, уведетъ коня со двора на край станицы, будто на водопой въ рѣчкѣ… А тамъ сядетъ на него и носится часа два по степи, избѣгая наскочить на людей. Священникъ зналъ эту страсть и молчалъ. Онъ помнилъ, какая природа говорила въ сердцѣ дѣвушки. На станицѣ тоже многіе зачастую объясняли нравъ, нелюдимство и диковинное поведенье дѣвушки тѣмъ, что знали всѣ про нее.

— Кабардинка! Что жъ?

Устя была счастлива по-своему и обожала отца, а священникъ, конечно, боготворилъ дѣвушку и только задумывался подчасъ о томъ, что станется съ Устей, когда его не будетъ на свѣтѣ.

— Все-жь таки замужъ бы при себѣ выдать, покуда живъ, говорилъ онъ и дѣвушкѣ, и пріятелямъ изъ прихожанъ.

Наконецъ, однажды, когда Устѣ было уже восемнадцать лѣтъ, слѣпая судьба-лиходѣйка снова вспомнила будто о священникѣ съ дочерью и снова заглянула къ нимъ на дворъ съ бѣдой.

Объѣзжалъ станицы войска Донского, съ указами изъ Москвы, военный государственный секретарь. Его принимали вездѣ съ почестями, какъ если бы онъ былъ атаманъ всего войска. Сказывали, будто онъ былъ лично извѣстенъ новой царицѣ Елизаветѣ Петровнѣ, что ужъ нѣсколько лѣтъ какъ вступила на престолъ россійскій. Секретарь этотъ съ большой свитой, какъ и подобало важному барину, явился и въ Красноярскую станицу. Отвели ему помѣщеніе въ домѣ отца Ѳеодора. Случилось это какъ на грѣхъ.

Сразу, какъ только увидѣлъ онъ Устю, то будто разумъ потерялъ отъ нея. Ему бы слѣдовало чрезъ день ѣхать дальше, а онъ остался и пробылъ еще два дня и все съ Устей бесѣдовалъ: поразила не въ мѣру столичнаго гостя красота казачки. Но во сколько быстро онъ влюбился въ дѣвушку, во столько же почти сталъ ей противенъ. Устя всегда недолюбливала тѣхъ, кто ей говорилъ разныя сладости, которыя всегда говорятся красавицамъ; даже на многихъ своихъ молодыхъ станичниковъ, которыхъ бы любая дѣвица-казачка полюбила, Устя смотрѣла строго, находила ихъ умными и красивыми, но полюбить… чувствовала, что не можетъ!.. Не такихъ и не такого полюбила бы она!

Проѣзжій важный баринъ былъ не очень молодъ, лѣтъ за тридцать, но неказистый — ни станомъ, ни осанкой, ни лицомъ. Длинный, тощій, съ впалой грудью, съ лицомъ нечистымъ и румянымъ, какъ красноярскіе парни, и весь въ веснушкахъ. Носъ и ротъ изрядные, но глаза маленькіе, будто щелки, и совсѣмъ бѣлесоватые.

— Вотъ худорожъ нашъ гость!.. сказалъ даже отецъ Ѳеодоръ въ первый же день.

Священникъ замѣтилъ, что гость шибко и сразу занялся Устей, повидимому, просто «врѣзался» въ дѣвушку, какъ говорили казаки. И ходитъ и глядитъ на нее будто безъ ума, безъ памяти.

— Пущай его! думалъ священникъ. Вѣдь все-жь ему надо будетъ не нынѣ — завтра уѣхать.

То же думала и Устя, но не могла однако воздержать себя, и поневолѣ съ первой же минуты стала дразнить секретаря и на смѣхъ подымать; онъ и обижался, а все-таки льнулъ къ ней.

На третій день секретарь въ бесѣдѣ наединѣ съ ней предложилъ дѣвушкѣ бросить отца и послѣдовать за нимъ въ столицу, обѣщая ей горы золотыя. Устя сильно обидѣлась, но свела было дѣло на одинъ смѣхъ. Секретарь упорно и назойливо стоялъ на своемъ, и дѣвушка стала отвѣчать рѣзко. Дошло дѣло до того, что она объяснила гостю невозможность полюбить такого урода, какъ онъ, «бѣлоглазый глистъ».

Секретарь обидится и ушелъ въ свою горницу, а въ сумерки объяснился о томъ же самомъ со священникомъ, предлагая ему сначала тысячу рублей, потомъ три, потомъ семь тысячъ, чтобы отпустить съ нимъ дочь въ столицу, въ качествѣ или въ должность простой наложницы.

Отецъ Ѳеодоръ сначала и понимать не хотѣлъ и все отсмѣивался, потомъ заподозрилъ, что секретарь не трезвъ, но когда тотъ назойливо стоялъ на своемъ, увеличивая кушъ, оскорбленный священникъ вспылилъ, какъ еще никогда въ жизни не бывало. Недолго думая, онъ сталъ просить важнаго гостя тотчасъ вонъ на улицу изъ-подъ своей кровли. Секретарь сталъ грозиться, что за такую дерзость засадитъ священника въ острогъ, а «дѣвчонку» его силой увезетъ съ собой, куда захочетъ.

Священникъ одѣлся, вышелъ на церковную площадь станицы и началъ, останавливая мимоидущихъ казаковъ, просить созвать міръ тотчасъ на сходъ.

Скоро собралась толпа. Всѣ посыпали изъ хатъ на площадь, даже старухи и ребятишки прибѣжали изъ любопытства узнать, что за сборъ.

— Что за притча, батюшка? Что приключилось? говорилъ каждый, подходя.

Когда всѣ собрались, священникъ объявилъ поведеніе секретаря.

Казаки разгорѣлись, загалдѣли и двинулись къ дому попа учить его гостя, московскаго секретаря. Однако тотъ, почуявъ бѣду, уже собрался. Лошади его были заложены въ экипажъ, а вся свита уже разсаживалась по телѣжкамъ и на коней.

Хотѣли было самые лихіе казаки не пускать его усаживаться въ коляску, а заставить прежде прощенья просить у любимаго и уважаемаго священника, но отецъ Ѳеодоръ остановилъ ихъ… Довольно было и того, что Устя, проводивъ гостя изъ горницы, стояла на порогѣ дома и, кланяясь въ поясъ отъѣзжающему, ласково и привѣтливо говорила, балуясь:

— Добраго пути, бѣлоглазый глистъ. Уноси скорѣе тощую спину отъ нашихъ казацкихъ нагаекъ.

Многочисленная свита секретаря молчала, какъ по уговору или по его приказу. Секретарь сердитый, красный, какъ ракъ, фыркалъ, точно лошадь съ сапомъ, и, усѣвшись въ коляску, не вытерпѣлъ. Онъ обратился къ священнику, стоявшему уже предъ домомъ около дочери, и къ ближайшимъ казакамъ и выговорилъ:

— А казачкѣ этой быть у меня — волей-неволей; не пройдетъ мѣсяца, и вы ея не хватитесь!.. Вотъ вамъ мое послѣднее слово.

Толпа было заревѣла и полѣзла на экипажъ, но отецъ Ѳеодоръ удержалъ всѣхъ однимъ словомъ.

— Богъ съ нимъ; бросьте, молодцы; неразумный какой-то.

Секретарь, погрозясь кулакомъ, двинулся отъ крыльца въ сопровожденіи своихъ холоповъ, сопровождаемый гиками и свистомъ.

Къ вечеру отецъ Ѳеодоръ съ Устей уже смѣялись и шутили на счетъ того, какъ она прельстила столичнаго гостя; священникъ махнулъ рукой, идя спать, и сказалъ:

— Ну, спасибо, все обошлось безъ бѣды. Спустить мнѣ ему не хотѣлось обиды, а какъ созвалъ народъ, то самъ испугался за него. Слава Богу, цѣлъ уѣхалъ.

XXIV

Не прошло двухъ недѣль, какъ гость московскій исполнилъ свою угрозу. Дѣйствительно, былъ ли онъ безъ ума, безъ памяти отъ дѣвушки, или просто привыкъ столичный затѣйникъ исполнять всѣ свои прихоти, но дѣло въ томъ, что, отъѣхавъ верстъ за пятьдесятъ, онъ остановился въ одной станицѣ и рѣшилъ дальше не ѣхать.

Однажды, въ глухую и темную ночь, когда все небо заволокло тучами, завывалъ и гудѣлъ вѣтеръ и частилъ осенній дождь — на домъ священника напала вооруженная ватага людей… Головорѣзы явились и забрались въ домъ тихо и осторожно. Собаки не лаяли, ворота и двери отворились какъ волшебствомъ, — все было, видно, заранѣе налажено и пристроено. Священникъ, который спалъ, не успѣлъ и пальцемъ двинуть, какъ его въ кровати связали и привязали. Дѣвушку, несмотря на сопротивленье, повалили, скрутили и, заткнувъ ротъ, вынесли на улицу, положили въ экипажъ и махнули отъ крыльца во весь опоръ.

Скоро въ степи ихъ и слѣдъ простылъ. Отца Ѳеодора нашли и освободили только лишь по утру; онъ былъ безъ сознанія, и его насилу привели въ чувство. Съ перепугу и предчувствія горя отъ случая съ дочерью, онъ какъ-то осунулся весь и едва двигался, едва шевелилъ языкомъ.

Казаки, вся станица клялись и божились, крестясь на храмъ Божій, что они разыщутъ и привезутъ Устю, хотя бы пришлось лазать на дно морское. Съ десятокъ молодцовъ тотчасъ поскакали въ разныя стороны на развѣдки и поиски похищенной силкомъ дѣвушки. Но чрезъ три дня красноярская казачка по рожденью и кабардинка по своей природѣ — сама прискакала на конѣ въ станицу и вихремъ подлетѣла къ своему дому.

— Что батюшка? Живъ-ли? Что онъ? вскрикнула она, увидѣвъ двухъ женщинъ.

Отецъ Ѳеодоръ былъ въ томъ же полномъ состояніи разслабленія, но, услыша дорогой голосъ, ожилъ сразу…

— Устя! Устинька! воскликнулъ онъ и даже поднялся самъ съ постели.

Долго обнимала и цѣловала дѣвушка отца и ласкала на всѣ лады.

Священникъ все глядѣлъ ей въ глаза и все хотѣлъ будто разгадать что-то, не спрашивая словами.

— Ничего со мной не приключилось худого, дорогой мой! сказала Устя. Гдѣ имъ со мной было управляться!

— Какъ же тебя отпустили, прозѣвали? Секретарь-то…

— Онъ, батюшка, на томъ свѣтѣ!

— Какъ?!

— Я его запорола ножемъ!

— Устя! вскрикнулъ отецъ Ѳеодоръ, — Господи помилуй!!

— Что-жъ было дѣлать, батюшка. Либо мнѣ была погибель, либо приходилось убить, себя обороняя. Хотѣли бы вы, чтобы я загибла?

— Что-жъ теперь будетъ съ нами?

— Не знаю!.. Но одно знаю, что мы вмѣстѣ будемъ; хоть и худо, да вмѣстѣ, а не въ разлукѣ.

— Тебя судить будутъ, въ Сибирь угонятъ…

— Вы за мной пойдете, или бѣжимъ загодя…

— Куда же намъ бѣжать, родная… Я еле дышу; уходи ты отъ суда московскаго, уходи одна…

— Нѣтъ, безъ васъ я никуда не пойду! рѣшила Устя:- будь, что будетъ.

На станицѣ всѣ казаки тоже перепугались; шутка ли — съ Москвой тягаться.

Не прошло трехъ дней, какъ войсковое начальство, встревоженное происшествіемъ, поднялось на ноги. Убійство столичнаго секретаря было дѣло нешуточное. Какія причины побудили молоденькую казачку зарѣзать чиновника и богатаго московскаго барина — стало дѣломъ второстепеннымъ. Виноватъ онъ, да вѣдь и мертвъ! Разумѣется, худое дозволилъ себя чиновникъ съ казачкой, а именно ночное разбойное похищенье и неудавшееся насиліе, такъ за то онъ и люто отвѣтилъ, былъ ею умерщвленъ; стало быть, теперь оставалось только судить убійцу.

Будь секретарь живъ, а казачка опозорена — то была бы права и ступай въ Москву съ жалобой просить на него суда и расправы у царицы, а распорядилась сама, защищаясь отъ его козней — теперь иди къ отвѣту.

Такъ разсудилъ войсковой старшина.

Попова дочь и казачка красноярская Устинья Ѳедоровна, по приказу правленія войска Донскаго, была арестована и съ конвойными казаками доставлена на арбѣ въ Ростовъ… Послѣ увоза дочери, священникъ затихъ, не то живъ, не то нѣтъ…

Дѣвушку временно засадили въ городскую тюрьму и стали ждать указа изъ Москвы — что повелятъ изъ столицы учинить съ убійцей? Какъ и гдѣ казнить, и куда сослать, коли вынесетъ плети?

Долго ждали отвѣтнаго указа изъ станицы.

Между тѣмъ въ острогѣ, гдѣ сидѣла Устя, нашлись всякіе молодцы, и старые и малые, и со всѣхъ концовъ міра, и душегубы, и безвинно попавшіе подъ судъ людской.

Одинъ изъ заключенныхъ былъ разбойникъ съ Волги, молодой и простодушный малый, красивый и ласковый, по имени Стенька, но котораго всѣ острожники звали «попадья». Это ли прозвище, или его добрый нравъ и сразу оказанное вниманіе и ласки ко вновь заключенному, но Устя быстро подружилась съ Стенькой. Ему одному разсказала она все свое приключенье и объявила, что хочетъ, во что бы то ни стало, бѣжать, не дожидаясь наказанія, котораго ей, конечно, и перенести было бы не въ мочь.

— Ужъ лучше смерть, чѣмъ на площади истязаніе; да и за что? думалось ей: была бы виновата — иное дѣло; а тутъ вѣдь она только себя защищала отъ изверга.

Стенька вызвался подговорить еще двухъ человѣкъ, часто ужъ сидѣвшихъ въ острогахъ и много разъ бѣгавшихъ. Вскорѣ общій уговоръ четырехъ человѣкъ былъ приведенъ въ исполненіе легче, чѣмъ они сами драли и могли надѣяться.

Устя, переодѣтая парнемъ-казакомъ, очутилась на волѣ. Но какъ добраться домой верстъ за двѣсти и что потомъ дѣлать съ собой? Дѣвушка думала только о первомъ дѣлѣ… Первое — повидаться съ отцомъ! а тамъ послѣ — что Богъ дастъ! Два дня Устя съ Стенькой бродили вмѣстѣ въ степи, на третій день Стенька на лугахъ Дона угналъ изъ какого-то табра отличнаго коня и представилъ его казачкѣ, скрывавшейся въ оврагѣ.

— На вотъ! сказалъ онъ;- одна мнѣ обида, дѣвушка; не увижусь я больше съ тобой.

Голосъ молодца былъ такой, что Устѣ за сердце схватило.

Первый разъ въ жизни молодой парень былъ ей по душѣ… Было въ ней что-то къ нему — чему имени она не знала и не могла назвать, не могла уяснить… Устя вздохнула и вымолвила:

— Буду тебя помнить, Стенька.

— Спасибо.

— Коли случишься около красноярской станицы, знай, что я тебя въ домѣ родителя укрою хоть на мѣсяцъ.

Стенька усмѣхнулся грустно и тряхнулъ головой.

— Эхъ, дѣвушка, да сама-то ты, нешто ты обѣленная домой ѣдешь, вѣдь и тебѣ на дому ужъ не житье; а ты лучше, себя упасая, приходи къ намъ на Волгу… тамъ жить можно; разбойныхъ шаекъ много, иди въ любую; есть и душегубы, а много тоже такого народу, что вотъ мы съ тобой, знать несчастненькіе, безъ вины виноватые.

Друзья разстались. Почти съ грустью простилась Устя съ острожнымъ пріятелемъ.

Живо, молодцомъ, а не дѣвицей долетѣла Устя домой, скача по полсотни верстъ въ день и ночуя въ степи, гдѣ случится.

Но не радостенъ былъ ея пріѣздъ; домъ былъ заколоченъ досками. Слѣзла казачка съ коня у крыльца родимаго жилища, да и сѣла тутъ на землю, положивъ голову на руки… она поняла, почуяла.

Собралась вокругъ нея кучка своихъ станичниковъ и не сразу признала Устю въ мужскомъ платьѣ; отъ нихъ узнала она то, что почуяла сердцемъ.

Отецъ Ѳеодоръ, тихо пролежавъ въ забытьѣ, скончался, будто заснулъ, чрезъ недѣли двѣ послѣ ея арестованія. Устя была сирота, одна на свѣтѣ, подъ судомъ, бѣглянка изъ острога и безъ пристанища, безъ хлѣба.

Придя въ себя, Устя тихо пошла прямо на станичное кладбище и, упавъ около свѣжей могилы священника, долго лежала безъ памяти.

Въ сумерки пришелъ станичный старшина, увелъ дѣвушку къ себѣ, накормилъ, а жена его уложила ее спать…

Дѣвушка была сама не своя… Все въ ней было будто смято, избито, надорвано, а съ глубины души подымалась и росла, будто какая буря, гроза… Это злоба подымалась на все: на судьбу злую, на людей, на весь міръ Божій. Она лежала не двигаясь и открывъ сверкавшіе глаза, а между тѣмъ будто не вполнѣ сознавала окружающее и все, съ ней случившееся.

Наконецъ усталость взяла верхъ, и она заснула…

На утро старшина позвалъ дѣвушку къ себѣ на бесѣду и объяснилъ ей, что она не можетъ оставаться на станицѣ, что ее опять возьмутъ, опять увезутъ въ острогъ и еще хуже и строже судить будутъ. Добрый человѣкъ передалъ ей около ста рублей, найденныхъ въ вещахъ покойнаго священника, и посовѣтовалъ бѣжать. Куда? — Да куда глаза глядятъ!

Устя молча взяла деньги, молча сѣла опять на своего краденаго коня и тихо выѣхала изъ станицы. Многіе видѣли ряженаго молодого казака, провожали глазами, вздыхали, но никто не спросилъ, куда горемыка отправляется; вѣстимо, куда глаза глядятъ, отъ людей на всѣ четыре стороны. И очутилась красавица-казачка тамъ, гдѣ всѣ судьбой обойденные сходились со всѣхъ краевъ — на Волгѣ.

Много наслушалась она всякихъ разсказовъ пріятеля Стеньки о житьѣ-бытьѣ на низовьѣ и о понизовой вольницѣ, голытьбѣ-сволокѣ всесвѣтной. Недолго плутала казачка верхомъ по пустыннымъ мѣстамъ. Однажды, ввечеру, налетѣли на проѣзжаго молодого казака двое душегубовъ, но парень, назвавшись бѣжавшимъ съ родной стороны донцемъ Устиномъ, самъ отдался имъ въ руки и велѣлъ себя вести къ атаману — охотникомъ поступить въ шайку.

Ничего казакъ о себѣ сказать и пояснить не желалъ, но атаманъ, богатырь лѣтъ подъ пятьдесятъ, по имени Тарасъ, не сталъ и пытать парня-охотника, а принялъ въ число своихъ молодцовъ-головорѣзовъ. Но человѣкъ бывалый и много видѣвшій на вѣку — Тарасъ тотчасъ понялъ, что за человѣкъ вновь поступившій охотникъ. Съ перваго же дня Устинъ поселился въ хатѣ самого атамана и съ нимъ рядомъ за столъ сѣлъ ужинать, вмѣстѣ съ эсауломъ Гвоздемъ и съ сыномъ атамана Петромъ, или Петрынемъ, какъ его звалъ отецъ.

— Устинъ, такъ Устинъ, парень, такъ и парень! Что намъ? сказалъ атаманъ Тарасъ и никому не повѣдалъ своей догадки.

Полгода прошло, и время будто взяло свое.

Устя повеселѣла и живо привыкла къ мужскому обороту рѣчи и безъ ошибки говорила: «я сказалъ, я видѣлъ, я думалъ»…

XXV

Молодецъ Устя сталъ не хуже другихъ молодцовъ, а въ двухъ битвахъ при разбоѣ показалъ себѣ удалѣе многихъ. Во второй битвѣ при разгромѣ расшивы на Волгѣ даже наскочилъ подъ шашку и былъ раненъ въ голову: но за время болѣзни, лѣченія отъ раны, много новаго опять пережилося. Атаманъ Тарасъ, человѣкъ удивительный, совсѣмъ непонятный для всѣхъ, даже и для умной Усти, загадочный и темный человѣкъ, ухаживалъ за раненымъ, какъ мать родная, не отходя ни на шагъ, и наконецъ однажды объявился:

— Устя, что намъ таиться… заговорилъ онъ ласково: — давай все выложимъ, какъ на ладони. Я помѣщикъ, дворянинъ изъ-подъ Курска; ушелъ изъ-за убійства, во гнѣвѣ, своей жены и ребенка, прижитаго не со мной, а съ моимъ же холопомъ крѣпостнымъ; здѣсь я опять прижилъ сына Петра отъ вольной жонки, которая давно померла, и вотъ двадцать лѣтъ живу съ Петрынемъ и атаманствую на Волгѣ, на Камѣ, на Бѣлой и Чусовой и гдѣ придется. Разъ были мы съ Петрынькой и въ острогѣ казанскомъ, да ушли, какъ водится… и опять загуляли. Скажи и ты. Видишь, я тебѣ не чужой человѣкъ, люблю тебя, ровно какъ сына родного.

— Мнѣ сказаться, откуда я пришелъ и что натворилъ — нельзя! отвѣчала Устя.

— Малое дитя, неразумное, да неужто же ты мнишь, что мнѣ глаза ты отвела своей одеждой? Я съ перваго дня зналъ и видѣлъ, что ты не парень, а дѣвица, да и красавица-дѣвица. И Петрынь тоже давно это знаетъ, но положили мы молчать и другихъ молодцовъ въ оборонѣ держать — тебѣ же въ помощь. Хочешь за парня прослыть, ну, и пускай.

Устя удивилась; она думала, что никто ея тайны не разгадалъ.

— Разумница ты удивительная, сказалъ Тарасъ, — видно, на всякаго мудреца много еще простоты. Ты вотъ что птица-тетеревъ или бакланъ: уткнетъ голову въ мохъ или въ камышъ, зажмурится и думаетъ, что и его не видно. Наши молодцы, вѣстимо, не догадались, имъ не до того; сказываютъ только и дивятся, что ты парень худощавъ, съ малыми руками да ногами. И порѣшили они, что ты дворянскаго происхожденія.

Устя созналась, конечно, во всемъ и подробно, искренно разсказала атаману всю свою злую судьбу.

— Бываетъ и хуже, родная, рѣшилъ Тарасъ:- моя судьба хуже. Каково было мнѣ убить жену, убить неповиннаго младенца, бросить помѣстье и крѣпостныхъ людей, и довольную, сытую и веселую жизнь и итти въ разбойники; а не могъ себя обуздать, не могъ стерпѣть. Молодъ былъ, да и жену крѣпко любилъ; а она меня промѣняла на моего же доѣзжачаго, на псаря, только за то, что онъ смазливъ былъ да пѣсни хорошо пѣлъ ей. А ребенка малаго погубилъ ужъ не во гнѣвъ на него. Чѣмъ онъ повиненъ! А нельзя было иначе: не оставайся послѣ моего уходу незаконный наслѣдникъ, холопье отродье, да съ моимъ именемъ дворянскимъ, да владѣльцемъ всего моего имущества, когда у меня братъ родной и племянники законные были. О правдѣ людской надо было подумать. Ну, теперь они владѣютъ моимъ имуществомъ и поженились, и расплодились… и меня лихомъ поминаютъ, какъ убійцу, осрамившаго ихъ родъ… Да и все такъ на свѣтѣ.

Бесѣда эта Тараса съ Устей глубоко врѣзалась въ память ея. Цѣлый день и послѣдующіе атаманъ искренно пробесѣдовалъ съ дѣвушкой, разсказывая многое о себѣ, разспрашивая и ее о подробностяхъ ея жизни. И онъ первый заронилъ въ душу Усти диковинную мысль о ней же самой, объ ея прошломъ. Узнавъ все о дѣвушкѣ, Тарасъ сказалъ задумчиво:

— Поминай добромъ и молися за душу сердечнаго попа… А что ты не его, а этого молодца-кабардинца дочь — въ этомъ я самъ руку отрубить дамъ. Ты, поди, одна на всю станицу этого не знала.

И Устя сразу вспомнила многое, и это многое теперь стало ясно ей и подтверждало подозрѣніе умнаго атамана Тараса. И ей меньше жаль стало своей станицы на Дону: казачество ей, стало быть, — чужое! Ея отецъ Богъ вѣсть гдѣ и даже вѣры иной, нехристіанской, а вернулся въ свою, мухамедову.

— Стало быть, здѣсь на Волгѣ и коротать жизнь! подумала она. Атаманъ Тарасъ, хоть и пожилой, шибко полюбился Устѣ, послѣ того какъ оба исповѣдали, каждый свое: всю жизнь, невзгоды, горе и бѣды, даже всѣ помыслы свои тайные, все, что кому мило и дорого было, все, что не по сердцу на свѣтѣ, все, что грезится въ темномъ будущемъ.

Прежде часто Устя думала, что Тарасъ куда добрый да умный человѣкъ, теперь же она совсѣмъ уже иначе на него глядѣла, будто на близкаго человѣка, родного, но не такъ, какъ когда-то на священника или на Темира; скорѣе ужъ такъ, какъ однажды въ степи на Стеньку, который, собой играя, помогъ ей бѣжать изъ острога, а потомъ добылъ коня и велѣлъ спасаться, только прося изъ милости его не забывать. Но къ Стенькѣ у нея на мгновеніе при разставаніи только въ степи шевельнулось какое-то чудное и незнакомое ей дотолѣ чувство и тотчасъ же исчезло… А теперь то же самое хорошее чувство шевелилось и сказывалось все чаще да больше. Это была какая-то новая дружба съ Тарасомъ. Она ни словомъ не заикнулась объ этомъ съ атаманомъ, но ей чудилось однако, что лицо ея и глаза говорятъ ему объ этомъ ежечасно, помимо ея воли… А Тарасъ будто знаетъ и видитъ все… и будто онъ ждетъ чего-то, чтобы заговорить съ ней объ этой ихъ «новой дружбѣ», но все повернулось иначе. Незадача, несчастье и лихая доля Устѣ видно ужъ были написаны на роду.

Сынъ Тараса, Петрынь, съ первыхъ дней поступленія казачки въ шайку сталъ ласково обходиться съ своимъ сверстникомъ Устиномъ. Онъ, разумѣется, со временемъ узналъ и догадался, что парень Устинъ — красавица-казачка. Сначала Петрынь всячески ухаживалъ за новымъ пріятелемъ, стараясь предупредить всѣ желанія и даже прихоти Усти; притворялся, что ничего не отгадалъ, и только дивится, что отецъ его, атаманъ, старый воробей, а на мякинѣ поймался, не видитъ и не чуетъ, что имѣетъ въ домѣ не парня, а дѣвицу, ряженую казакомъ.

— Молодцы наши, думаетъ Петрынь, видятъ Устю рѣдко, но отецъ и эсаулъ Гвоздь отъ зари до зари съ Устей. Ну, Гвоздь — сибирный, да у него и не то на умѣ: у него гульба да грабежъ одинъ на умѣ: а какъ-же батька-то мой воронитъ, ничего не чуетъ.

Тарасъ, глядя на дружбу Петрыня съ Устей, тоже ухмылялся насчетъ простоты сынка.

— Дѣвку за парня почитаетъ; малъ еще глупенекъ, думалъ Тарасъ. — Пущай, покуда… Тамъ послѣ посмѣемся всѣ вмѣстѣ. Но объясниться Тарасу съ Петрынемъ насчетъ красавицы, что жила у нихъ въ качествѣ почти пріемыша, родственника, а не батрака простого, было неподходящимъ дѣломъ.

Съ первыхъ же дней завязался узелъ, а отецъ и сынъ вмѣсто того, чтобы живо и скорѣе распутать да развязать все, своимъ молчкомъ хуже затянули петлю. Атаманъ, давно тосковавшій отъ пустоты и грѣховности своей разбойной жизни на Волгѣ, вдругъ будто помолодѣлъ, когда около него очутилась умная, лихая и красивая Устя. Развѣ во снѣ иди въ сказкѣ такія бываютъ, а на-яву Тарасъ и не чаялъ такой видѣть, и, Богъ вѣсть какъ, пожилой атаманъ, которому шелъ пятый десятокъ лѣтъ, какъ юноша влюбился въ этого ряженаго молодца Устина; и чѣмъ дальше, тѣмъ горячѣе, съ юнымъ пыломъ, любилъ онъ Устю и тѣмъ тщательнѣе скрывалъ отъ всѣхъ обуявшее его чувство,

— Сѣдина въ бороду, а бѣсъ въ ребро! ворчалъ онъ самъ на себя. Когда же Тарасъ увидѣлъ, что, несмотря на свои года, онъ пришелся разумницѣ Устѣ по сердцу, что она, очевидно, тоже любитъ его, то атаманъ мысленно возблагодарилъ Бога. Онъ считалъ, что судьба послала ему Устю за всѣ его душевныя страданія среди дикой разбойной жизни — подневольной, хотя и на волѣ. Петрынь, таяся отъ отца, въ первый разъ въ жизни полюбилъ горячо и сильно — ту же Устю. Онъ радъ былъ, что отецъ ласкаетъ и любитъ парня Устина, не чуя въ немъ дѣвицу.

Когда все разъяснится, отецъ согласится, конечно, на его женитьбу. Въ шайкѣ не мало женатыхъ, и хоть разбойники, душегубцы, а тоже вѣнчаны въ храмѣ Божіемъ. Иной разъ и наѣздомъ, силкомъ, заставятъ попа себя обвѣнчать, а все-таки вѣнчаны, какъ слѣдуетъ. Головорѣзъ идетъ своимъ чередомъ, а жизнь по-людски и по-Божьи — своимъ чередомъ; таковы уже норовы на низовьяхъ. А потому, что на десятокъ разбойниковъ половина не по своей охотѣ душегубитъ, а ради пропитанія, не по своей винѣ, а изъ-за своей лихой доли, что выпала ненарокомъ. Тарасъ и Петрынь жили не просто, какъ отецъ съ сыномъ: этого мало было сказать, глядя на нихъ. Отецъ служилъ сыну вѣрой и правдой, какъ рабъ, какъ холопъ, какъ крѣпостной; малѣйшая затѣя и прихоть Петрыня была для Тараса будто строжайшимъ указомъ, и не хотѣлось ему иной разъ поддаваться, видѣлъ онъ, что неразумное хочетъ сынишка, а шелъ противъ воли и дѣлалъ; многіе дивились въ шайкѣ отношеніямъ отца и сына; всѣ уважали умнаго и справедливаго Тараса и всѣ не любили его баловня Петрыньку.

Избалованный отцомъ парень былъ дрянной, слабодушный и злой. И природа отъ рожденія обидѣла парня, да и отецъ своимъ обращеніемъ въ конецъ испортилъ малаго.

Тарасъ былъ слишкомъ уменъ, чтобы не видѣть недостатковъ сына и не понимать своей вины. Онъ какъ будто даже меньше любилъ его, чѣмъ показывалъ это. Его отношенія въ сыну были настоящей загадкой.

Устя вскорѣ тоже замѣтила это странное отношеніе и наконецъ узнала отъ Тараса, чего никто отъ него не слыхалъ никогда, чего и самъ Петрынь не зналъ.

— Душу я свою спасаю… Я убилъ младенца неповиннаго и за него мнѣ страшный отвѣтъ предъ Богомъ предстоитъ. Когда у меня здѣсь, на Волгѣ, родился Петрынь, я надъ нимъ клятву далъ итти къ нему въ кабалу. Прикажи онъ мнѣ лѣзть за него въ огонь — я полѣзу… Люблю ли я его, Устя? страшно вымолвить… самъ не знаю. Много я вижу въ немъ худого, но повиноваться ему, жить для него и служить ему — я клятву далъ, обѣтъ на себя положилъ и какъ вериги какія ношу на себѣ.

Устя обомлѣла отъ этого объясненія. А послѣ того Тарасъ показался ей еще удивительнѣе, головой выше всѣхъ ею виданныхъ людей, а на Петрыня стала она смотрѣть недружелюбно, какъ на мучителя своего отца, котораго онъ и ноготка не стоитъ. Иногда ей казалось, что Петрынь будто угадалъ въ ней дѣвушку, будто относится къ ней не какъ къ парню-пріятелю; но мысль эта не укладывалась въ ея головѣ.

— Гдѣ ему кого-либо полюбить! Онъ дрянной, хитрый, завистливый, льстивый; онъ видитъ, что Тарасъ со мной ласковъ, и боится, что отецъ меня больше его полюбитъ.

XXVI

Подъ предлогомъ пользовать Устю у хорошаго знахаря всѣ трое собрались и поѣхали въ городъ Астрахань, и сразу всѣмъ тремъ судьба злая раскрыла глаза. Какъ громъ, какъ Божье наказанье, свалилось на голову ихъ то, чего они по слѣпотѣ своей людской не предвидѣли. Или ужъ какъ кому на роду написано упасть въ пропасть, то онъ лѣзетъ въ нее самъ, не глядя себѣ подъ ноги.

Въ городѣ Петрынь открылся отцу, объяснилъ, что онъ съ первыхъ же дней появленія Усти къ нимъ въ станъ любитъ дѣвушку.

Тарасъ первый разъ въ жизни былъ такъ пораженъ, что не зналъ, живъ онъ или сразу убитъ сыномъ его словами. Кажется, живъ: видитъ все, слышитъ, понимаетъ, но внутри, на сердцѣ — все черное, все будто умерло, все разбито, все онѣмѣло, все стало какъ каменное; должно быть, такъ только у покойниковъ бываетъ.

На четыре дня пропалъ Тарасъ съ постоялаго двора, гдѣ остановились всѣ трое. И четыре дня скитался атаманъ разбойной шайки вокругъ города, играя своей головой, такъ какъ могъ попасться на глаза, быть узнанъ и схваченъ властями.

Было отчего Тарасу разума рѣшиться!

Онъ повезъ Устю въ городъ, чтобы уговорить давнишняго пріятеля, священника подгороднаго, обвѣнчать его по-божески съ дорогой красавицей, изъ за которой онъ помолодѣлъ сердцемъ, даже и видомъ… А тутъ вдругъ — грѣхъ страшный — онъ ее у сына отбиваетъ; сынъ давно ее любитъ и, вѣроятно, больше, чѣмъ онъ, старый грѣховодникъ.

— Не уступать?!

Стало быть, въ пустякахъ онъ цѣлыхъ двадцать лѣтъ исполнялъ свято свой обѣтъ служенія сыну, чтобы искупить свое смертоубійство младенца, страшное пролитіе крови невинной, а въ эдакомъ дѣлѣ забылъ клятву. Или по боку ее! насмѣяться надъ своей клятвой!

— Нѣтъ! Устя должна быть женой Петрыня, а ему, старому, невѣсткой.

Но можетъ ли онъ жить около нихъ и глядѣть на это счастье сына? Нѣтъ, не можетъ. Она ему теперь дороже всего въ мірѣ, она заставила его перестать жалѣть прежнюю жизнь помѣщика, она примирила его съ его долей разбойника волжскаго, онъ почелъ было ее, какъ посланную ему въ награду за долгое мытарство на низовьѣ и долгое смиреніе духомъ, долгое искреннее раскаяніе въ грѣхѣ смертоубійства.

— Нѣтъ! уступить ее сыну я долженъ по клятвѣ, данной ради спасенія души своей, но глядѣть на нее, чужую жену, я не могу, рѣшилъ Тарасъ.

На четвертый день вернулся пропадавшій атаманъ на постоялый дворъ. Устя кинулась ему на встрѣчу. Она давно уже тревожилась объ его судьбѣ и послала Петрыня разыскивать отца по городу, не понимая почему и куда онъ вдругъ сгинулъ. Тарасъ унылый, съ печальнымъ лицомъ, посидѣлъ съ дѣвушкой, но молча и неохотно отвѣчалъ на ея разспросы.

— Дѣло было… А ты вотъ что скажи мнѣ, заговорилъ онъ наконецъ, — что тебѣ ряженой-то ходить. Брось! Мой Петрынь отъ тебя давно безъ ума, безъ памяти полюбилъ; иди ты за него замужъ.

— Богъ съ тобой. Я замужъ никогда не собиралась и никогда ни за кого не пойду. Вѣкъ буду парнемъ прикидываться! отвѣчала Устя. Хотѣлось было дѣвушкѣ сказать: развѣ за тебя бы пошла! Но она этого не сказала; она думала всегда, что умный Тарасъ самъ это по ея глазамъ пойметъ, но онъ не захотѣлъ этого понять! — что-жъ говорить!

— А коли я помирать буду и стану тебя просить объ этомъ, пойдешь за него? Ради меня, что ли?

— Пойду! грустно проговорила Устя, и ей почудилось, что на глазахъ ея выступили слезы, чего, кажется, ужъ давнымъ давно не случалось.

— Ну, спасибо, родная. Помни это. Обѣщала.

Больше Тарасъ ничего не сказалъ дѣвушкѣ. Когда Петрынь вернулся домой, онъ вызвалъ сына за собой и, уведя на задворки въ огородъ, сѣлъ съ нимъ на лужайкѣ.

— Крѣпко ты любишь Устю? спросилъ онъ.

— Вѣстимо, батька.

— Тебѣ безъ нея — жизнь не въ жизнь, каторга?

— Хоть утопиться.

— Ну, а любитъ она тебя?

— Тысячу разовъ сказывала!

— Что? ахнулъ Тарасъ, — сказывала тебѣ, что тебя любитъ?

— Вѣстимо.

— Да ты лжешь, что-ль?

— Зачѣмъ я буду лгать. Спроси ее самое. Правда, что она не вѣдаетъ про то, что я призналъ въ ней дѣвицу. Она мнѣ сказывала, якобы пріятелю, что меня всякая дѣвица полюбитъ.

Тарасъ долго молчалъ, наконецъ вздохнулъ и всталъ…

— Ну, прости, сынокъ, я на два дня опять отлучусь по дѣлу. Если нарвусь на воеводскихъ да засадятъ меня, не пугайся — я опять уйду; не въ-первой!

— Ладно! равнодушно произнесъ Петрынь, вѣрившій въ ловкость и опытность отца-атамана.

Тарасъ вошелъ въ домъ къ Устѣ.

— Прости, дѣвушка, произнесъ онъ, я на два дня отлучуся опять; дѣло есть.

Сердце защемило у Усти отъ этихъ словъ. Вспомнилось ей прощанье въ степи со Стенькой, но то было легче; теперь холодомъ охватило ее всю…

— Зачѣмъ, куда… прошептала она, будто ослабѣвъ вдругъ.

— Нужда. Дѣло. Если нарвусь на начальство, вы живо ко двору утекайте, а я выберусь, и васъ еще, поди, въ пути догоню. Не въ-первой мнѣ… Ну, а коли мнѣ не сдобровать… помни свое обѣщанье… живите счастливо и меня добромъ поминайте, какъ дѣтямъ слѣдуетъ — выходи вотъ замужъ за моего Петрыня.

— Тарасъ, Богъ съ тобой! Что ты… ты будто собираешься куда, далече!.. черезъ силу, отъ отчаянья и страха, выговорила Устя.

— Такъ, родная, къ слову пришлось… Я на два денька. Ну, прости, дѣвушка.

Тарасъ обнялъ крѣпко и поцѣловался съ Устей. Почудилось ему, что губы Усти холодны, какъ ледъ и дрожатъ.

Дѣвушкѣ вдругъ захотѣлось ему прямо сказать одно завѣтное слово… но онъ живо отвернулся отъ нея и заговорилъ съ сыномъ.

— Ну, прости, сынокъ… Помни, коли что, сейчасъ утекайте домой, а то и васъ накроютъ. Да это я такъ; а черезъ два дня я вернусь безпремѣнно.

Черезъ два дня Тарасъ былъ въ острогѣ, въ кандалахъ и на цѣпи прикованъ къ стѣнѣ, какъ песъ. Берегло начальство, какъ зеницу ока, славнаго волжскаго разбойника, что двадцать лѣтъ не давался имъ, какъ кладъ.

Какъ же онъ теперь-то маху далъ?

Онъ самъ явился къ воеводѣ!..

— Погулялъ, буде! сказалъ онъ. — Намаялся да и прискучило. Судите и казните.

Боялся Тарасъ одного — кнута и Сибири. Но скоро узналъ, что съ нимъ будетъ, и перекрестился. Будетъ за всѣ его долголѣтнія лиходѣйства по низовью Волги, Камѣ и по Чусовой примѣрно строгое наказанье — четвертованье.

Узнала Устя о поимкѣ и заключеніи Тараса, и во второй разъ въ жизни сердце ея будто содрогнулось и кровью горячей облилося. Первый разъ было съ ней такъ, когда она, прискакавъ изъ острога домой, нашла домикъ отца Ѳеодора, заколоченный досками, а теперь вотъ во второй разъ… И еще тяжелѣе, еще ужаснѣе. Теперь она, благодаря признаньямъ Петрыня бездушнаго, смутно чуяла правду. Тарасъ ее любилъ, какъ же онъ уступилъ ее сыну, а самъ вдругъ попалъ въ острогъ?

Въ первую минуту Устя собралась было итти къ воеводѣ и добровольно отдаться, чтобы очутиться около Тараса, но Петрынь краснорѣчиво убѣдилъ дѣвушку, что отецъ непремѣнно уйдетъ и явится въ скорости домой. Главное дѣло имъ самимъ бѣжать скорѣе изъ города; попадутся они, тогда и Тарасъ пропадетъ изъ-за нихъ, потому что онъ ихъ не броситъ въ острогѣ, а троимъ вмѣстѣ бѣжать мудренѣе.

Чрезъ силу и противъ воли согласилась Устя, и они въ ночь осторожно покинули городъ. Съ этого дня, ежедневно, ежечасно ждала Устя атамана Тараса домой… Петрынь тоже надѣялся и утѣшалъ ее, и тоже ждалъ.

Прошелъ мѣсяцъ, эсаулъ Гвоздь отправился въ городъ развѣдать объ атаманѣ. Прошелъ еще мѣсяцъ, а ни о Тарасѣ, ни о Гвоздѣ не было ни слуху, ни духу.

Шайка безъ начальства стала разбѣгаться и бунтовать. Устя тоже собралась опять въ городъ, и Богъ вѣсть, что могла бы она сотворить съ собой, если бы отправилась, но на счастье ея вернулся эсаулъ и повѣдалъ о судьбѣ Тараса.

Атамана ихъ казнили четвертованьемъ, а голову и руки развезли по городу и прибили на заборахъ у разныхъ заставъ.

Весь городъ диву дался, да и самъ Гвоздь, разсказывая, вдругъ затрясся, вспоминая, какъ атаманъ помиралъ. Онъ исповѣдывалъ всѣ свои грѣхи народу, все кланялся земно на всѣ четыре стороны, и все повторялъ:

— Простите меня, окаяннаго, православные, замолите мою душеньку черную, грѣшную. Я человѣко-убивица, съ крови младенца новорожденнаго началъ свои лиходѣйства.

И сталъ онъ самъ просить палача, чтобы прежде ему руку его правую отрубили, чтобы ему видѣть ее, окаянную, дьяволомъ искушенную.

— А послѣднія его слова были про тебя, молодецъ! сказалъ Гвоздь: перекрестился онъ и здорово крикнулъ, подставляя голову подъ топоръ: прости, прощай, Устя.

Отъ этого слова Гвоздя — Устя, давно ужъ сама не своя, похолодѣла и повалилась на землю. Мѣсяцъ протомилась она…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Красавица-казачка, надѣвшая мужское платье для побѣга изъ острога, а затѣмъ явившаяся въ немъ на Волгу молодцомъ Устиномъ, была уже теперь давно атаманомъ.

Петрыня, дряннаго, слабодушнаго и трусливаго, не могли конечно выбрать въ атаманы; что же касается до замужества красавицы, то она слишкомъ любила память самоотверженнаго Тараса, чтобы любить его сына. Петрынь былъ ей почти противенъ, когда она вспомнила, что изъ-за него погибъ отецъ его и изъ за него потеряла она въ Тарасѣ человѣка, котораго любила. Самопожертвованіе и погибель Тараса было ошибкой, было роковымъ недоразумѣніемъ. Все сдѣлали ея молчаніе, да лукавство и ложь Петрыня. Если Петрынь не зналъ, что Устя любитъ его отца, то могъ догадываться, что на него самого она смотритъ, какъ на товарища. Разумѣется, Петрынь сначала всячески и упорно добивался любви Усти. Дѣвушка, только что принявъ атаманство, еще неувѣренная въ преданности всѣхъ молодцовъ шайки, еще незнавшая, какъ отнесутся къ ней всѣ, если узнаютъ ея полъ, — лукавила, хитрила и, не отказывая и не ссорясь съ Петрынемъ, оттягивала время.

Но вскорѣ явился въ шайкѣ новый молодецъ, котораго сразу всѣ полюбили — Егоръ Иванычъ Соколовскій, или Орликъ. Прежній эсаулъ Гвоздь, попавшись на базарѣ въ городѣ Камышинѣ, былъ угнанъ въ Сибирь, и Орлика тотчасъ выбрали на его мѣсто, хотя Петрынь добивался почетнаго званія. Новый эсаулъ, разумѣется, тотчасъ угадалъ, кто атаманъ шайки, и, какъ прежде Тарасъ, влюбился въ Устю; одновременно онъ возненавидѣла лукаваго и злого Петрыня.

Устя, имѣя теперь новаго эсаула, добраго, храбраго, умнаго и горячо ей преданнаго, уже стала дѣйствовать прямо и открыто, не стѣсняясь съ Петрынемъ. Единственно, что она считала своимъ долгомъ по отношенію къ покойному Тарасу, — не давать Петрыня въ обиду своимъ молодцамъ, которые, безъ ея защиты, давно бы уходили его.

Появленіе Орлика измѣнило окончательно поведеніе Петрыня. Онъ ревновалъ, злился и, видя, что Устя относится теперь къ нему холодно или съ нескрываемымъ презрѣніемъ, возненавидѣлъ Орлика и отчасти и ту, которую думалъ, что любитъ. Петрынь рѣшилъ отомстить Устѣ. Взяться за мщенье просто, по-разбойнически — онъ не могъ; броситься на Устю съ ножомъ, убить ее или Орлика, дѣйствовать прямо и храбро — онъ не могъ по своей врожденной трусости; его дѣло могло быть только лукавство, месть изъ-за угла, безопасная самому себѣ… и онъ задумалъ предательство.

Сначала онъ раснустилъ слухъ, что атаманъ простая дѣвка съ Дону… Многіе изъ шайки посмѣялись и не повѣрили, такъ какъ Орликъ, уже всѣми уважаемый, Ефремычъ, котораго тоже любили всѣ, поклялись, что это эхидная выдумка подлаго и дрянного парня; а тѣ, которые повѣрили Петрыню, ибо сами подозрѣвали, что атаманъ ихъ «что-то чуденъ» своимъ видомъ, отнеслись къ извѣстію, какъ каторжникъ Малина:

— А мнѣ что? Нашему брату что изъ ризы ни торчи — все батька! Лишь бы удалъ да разуменъ былъ атаманъ, да дѣла разбойныя вѣдалъ, да кормилъ хорошо и дуванъ соблюдалъ безхитростно и по-Божьему… А тамъ будь себѣ не токмо баба и дѣвка, а будь хоть птица учучанъ или рыба китъ…

А между тѣмъ атаманъ ихъ былъ молодецъ. Дѣла шли хорошо. Онъ съумѣлъ даже укромное мѣсто выискать на Волгѣ и цѣлый поселокъ устроить, и держаться въ немъ, откупаясь умно отъ ближайшихъ властей и собирая разные поборы, обдѣлыйая разныя дѣла чрезъ камышинскаго притонодержателя, дядю Хлуда.

Устя умѣла справляться съ разнохарактернымъ сбродомъ, которымъ начальствовала. Атамана всѣ уважали, иные боялись даже его гнѣва и быстрой, всегда неожиданной и короткой расправы. Разбойные обычаи низовья много помогали атаману-дѣвицѣ; атаманъ былъ воленъ въ жизни и смерти своего молодца уже по той простой причинѣ, что самъ этотъ молодецъ воленъ въ жизни и смерти всякаго прохожаго и проѣзжаго — кто сильнѣе или ловчѣе, тотъ и правъ; кто раньше всталъ, палку взялъ, тотъ и капралъ.

Устя, потворствуя во многомъ слабостямъ разныхъ молодцовъ своей шайки, въ иныя мгновенья бывала рѣшительна настолько, что про атамана сложилось убѣжденіе въ шайкѣ, что онъ за словомъ и за ножомъ въ карманъ не полѣзетъ.

— Разъ — и готово! Эдакъ-то вотъ Степанъ Разинъ завсегда дѣйствовалъ! говорили въ шайкѣ. — Любилъ онъ до смерти царевну персидскую и за собой вѣкъ таскалъ; а разъ она ему согруби — онъ ее за косы да въ воду, и пожалѣть не успѣлъ; послѣ все жалѣлъ да на воду глядѣлъ.

Однажды, когда одинъ изъ молодцовъ Усти послѣ грабежа утаилъ отъ дувана нѣсколько кушаковъ, которые надо было подуванить, раздѣливъ поровну между всѣми, атаманъ приказалъ связать три кушака и повѣсить виновнаго тутъ же, на мѣстѣ.

— Дуванъ святое дѣло! сказалъ атаманъ. И молодцы, довольные, повторяли эти слова.

Въ другой разъ Устя строго выговаривала при всей шайкѣ одному молодцу изъ цыганъ за то, что онъ продалъ ихъ коня, на которомъ поѣхалъ въ городъ, а показалъ будто онъ палъ въ дорогѣ. Обманъ былъ подтвержденъ свидѣтелями, видѣвшими его съ конемъ на базарѣ. Цыганъ клялся, что не виноватъ, а когда былъ уличенъ при всѣхъ, то со злости, остервенившись, выговорилъ:

— Ну, продалъ, такъ продалъ! и плевать мнѣ на тебя!.. я вольный человѣкъ. Хочу — у тебя служу, хочу — уйду къ другому атаману… поумнѣе.

— Нѣтъ, не уйдешь! выговорила Устя, вдругъ поблѣднѣвъ.

— Ань, вотъ уйду! стрекоза эдакая!..

Устя мгновенно достала изъ-за пояса пистолетъ и выпалила въ упоръ. Цыганъ повалился съ воплемъ на землю.

— Ушелъ? тихимъ, но страннымъ голосомъ спросилъ атаманъ, наступая на него ногой. Эй, вы, кончай его, въ воду…

Цыгана забросили и утопили.

Устя цѣлую ночь не спала послѣ убійства, а сидѣла у себя, положа на руки горячую голову и глубоко задумавшись, но этого никто изъ молодцевъ видѣть не могъ. Въ управленіи разбойными дѣлами, конечно, эсаулъ Орликъ много помогалъ своему атаману, иногда даже самъ все обдѣлывалъ, но молодцы шайки этого не знали: Орликъ всю честь приписывалъ атаману, а себя выставлялъ только исполнителемъ его разумныхъ и ловкихъ приказаній.

Да, атаманъ Устя и былъ въ дѣйствительности не глупѣе и не трусливѣе Орлика. Если атаманъ и не былъ молодцомъ-парнемъ, то по нраву и духу — конечно не походилъ теперь на дѣвицу, казачку донскую.

За нѣсколько времени предъ тѣмъ, какъ разграбили бѣляну купца Душкина — Петрынь исчезъ изъ Устинова Яра. Онъ отправился въ городъ и пропалъ. Въ шайкѣ многіе были увѣрены, что Петрынь «напоролся», какъ татаринъ Измаилъ, или попалъ въ острогъ; но другіе прямо подозрѣвали, что Петрынь будетъ ихъ предателемъ, по злобѣ на то, что его не выбрали ни въ атаманы, ни даже въ эсаулы. Настоящей причины его поведенія, т. е. любви и ревности — никто подозрѣвать не могъ, кромѣ Орлика и Ефремыча; они одни знали, что Петрынь влюбленъ давно въ красавицу и, не добившись взаимности, способенъ на месть.

— Ты и насъ и себя, атаманъ, погубишь съ Петрынькой! говорили они. Давно бы слѣдъ его, лядащаго, удавить или утопить.

— Покуда я атаманю и онъ у меня въ Ярѣ, отвѣчала Устя, — я его не дамъ обижать.

— А если онъ насъ погубитъ, разоритъ гнѣздо, заставитъ бѣжать отсюда, донеся въ городѣ, говорилъ Орликъ.

— Нѣтъ… стояла Устя на своемъ. — Дрянный онъ, знаю, но на такое дѣло не пойдетъ.

Однако теперь Петрынь исчезъ и пропадалъ.

Прошло двѣ недѣли послѣ разгрома бѣляны. Въ Устиномъ Ярѣ жизнь шла весело; всѣ отъ атамана до мальчугана Гаврюка, всѣ были довольны; на бѣлянѣ купца Душкина все нашлось и всего вволю было теперь по хатамъ и хибаркамъ притона разбойниковъ. Зерно было засыпано въ ригу, а красный товаръ раздѣлили на двѣ части — одна пошла въ запасъ, а другую по дуванили, или подѣлили поровну между всѣми. «Дуванъ поравенный» — обычай разбойниковъ низовья, конечно, былъ ровный всѣмъ, въ томъ смыслѣ, что каждый членъ шайки съ согласія и суда товарищей, атамана и эсаула получалъ часть, смотря по своимъ заслугамъ, храбрости и степени личнаго участія въ грабежѣ. Такимъ образомъ теперь Малина, Черный и Ефремычъ получили гораздо больше, чѣмъ татаринъ Мустафа или Кипрусъ; первые отличились при взятіи бѣляны; вторые только не отставали. Ванька Лысый, въ качествѣ пострадавшаго, какъ раненый, получилъ столько же, сколько и Малина. Калмыки и разная другая татарва, которая ничѣмъ себя, какъ и всегда, не заявила, получили понемногу. Часть атамана и эсаула была извѣстна заранѣе — половина всей добычи, раздѣленная на четыре части, изъ которой атаманъ получалъ три.

Но Устя и Орликъ, за что ихъ и любили, этимъ правомъ не пользовались, а брали себѣ что-нибудь, немного, что приглянулось.

На этотъ разъ Устя взяла себѣ только маленькій красивый и острый кинжалъ, да двѣ книжицы, что нашлись нежданно у купца въ сундукѣ: псалтырь и книга съ заглавіемъ: «Арапетъ, или сказаніе о послѣднихъ днѣхъ и преставленіи свѣта». Орликъ взялъ себѣ ружье, ремень съ насѣчкой и красивый тулупчикъ съ убитаго на бѣлянѣ молодца, что былъ родственникомъ и приказчикомъ купца Душкина. Всѣ молодцы получили холсты, кумачу и ситцу на штаны и рубахи, кто больше, кто меньше. Ружья, топоры, вилы, ножи, порохъ и свинецъ — все было, конечно, взято къ атаману въ запасъ про всѣхъ. Хлѣба появилось вдоволь, крупы стали выдавать всѣмъ въ двойной пропорціи.

— Масляница! говорилось повсюду. — Взыскалъ насъ Господь послѣ голодухи.

— Эхъ, обида, не нашлось на бѣлянѣ вина. Бочекъ бы всего пять! жалѣлъ Малина, а пуще всѣхъ растрига-дьяконъ, прозвищемъ Саврасъ, который былъ горькій пьяница.

Одинъ боченокъ вина, найденный у купца, пошелъ въ обиходъ къ атаману, но не ему, а для того, чтобы знахарь Черный настоялъ его зельемъ для раненыхъ и больныхъ.

Черный ходилъ теперь за раненымъ Лысымъ и обѣщалъ живо вылѣчить добряка калужанина, если онъ только не помретъ.

Лысый сильно страдалъ отъ раны въ грудь на вылетъ, и первые дни лежалъ даже въ бреду и безъ памяти, но затѣмъ онъ сталъ, видимо, поправляться и только еще пуще началъ хрипѣть и пришепетывать.

Человѣкъ пять батраковъ съ бѣляны поступили охотой въ шайку, — что случалось часто. Остальныхъ здоровыхъ и раненыхъ молодцовъ, а вмѣстѣ съ ними, разумѣется, и бабъ, которыхъ везъ купецъ ряжеными, отпустили на всѣ четыре стороны.

Убитыхъ своихъ и купецкихъ похоронили въ общей ямѣ и крестъ поставили. Купца Душкина, несмотря на ропотъ многихъ молодцовъ, Орликъ самъ проводилъ верстъ за десять отъ Устинова Яра и сказалъ:

— Ну, дери, да и не оглядывайся. Не поминай насъ лихомъ. Быть бы тебѣ въ водѣ или на деревѣ, если бы не атаманъ нашъ сердобольный. А въ другой разъ не ѣзди въ нашу сторону.

II

Итакъ, сыто и весело стало въ притонѣ разбойниковъ; даже Малина былъ въ угарѣ и молодцамъ по вечерамъ разсказывалъ послѣ ужина разныя свои похожденія въ Сибири.

Но Устя и Орликъ уже тревожились…

Приходилъ мальчуганъ, посланный отъ дяди Хлуда изъ Камышина, съ требованіемъ, чтобы кто-нибудь изъ шайки поумнѣе, не медля ни мало, навѣдался въ городъ къ нему, ради передачи и объясненія «самонужнѣйшаго и самоважнѣйшаго дѣла».

Атаманъ тотчасъ же отрядилъ, конечно, Ваньку Чернаго и теперь нетерпѣливо ждалъ его возвращенія.

— Что это за дѣло будетъ? спрашивала Устя раза по три въ день у своего эсаула.

Орликъ повторялъ одно:

— Дѣло худое; зря Хлудъ не пошлетъ.

— А Петрыня все нѣту. Сгинулъ! говорилъ атаманъ.

— Проявится, небось, шутилъ Орликъ. Только это будетъ въ послѣдній разъ; надо его похерить, хочешь не хочешь.

Наконецъ, однажды въ сумерки, Устя, сидя у себя въ горницѣ и разбирая по складамъ свою чудесную книжку: «Арапетъ», услыхала внизу голосъ Ефремыча.

— Ахъ, лядащій… Откуда? Ну, будетъ тебѣ отъ атамана. Постой на часъ!

— За что? За то, что чуть подъ плети не угодилъ! отвѣчалъ знакомый голосъ.

Устя сразу поднялась и пошла къ лѣстницѣ на встрѣчу пришедшему.

Это былъ Петрынь.

— Ишь, щенокъ поганый, разжирѣлъ!.. бранилась внизу Ордунья. — Кабы въ острогѣ сидѣлъ, такъ рыло бы у тебя повысохло, а вишь, какой — словно котъ съ масляницы…

— Петрынь! крикнула Устя.

По лѣстницѣ поднялся и вошелъ молодой малый, худощавый, но высокій и довольно красивый.

— Здорово, Устя… заговорилъ онъ вкрадчиво и льстиво, небось, вы тутъ положили, что я нарѣзался и сгибъ; анъ вотъ я.

Устя, не двигаясь, молчала и смотрѣла ему прямо въ глаза испытующимъ взглядомъ, упорнымъ и строгимъ. Брови ея сомкнулись на переносицѣ, поднялись высоко въ вискахъ, а глаза, какъ два луча, свѣтились, упираясь въ улыбающееся, притворное лицо вошедшаго.

— Рыло въ пуху! подумала дѣвушка, сразу увидя и прочитавъ въ лицѣ парня обманъ, игру и неумѣло скрываемое смущеніе.

— Иди, сухо вымолвила она и, повернувшись, пошла впередъ. Петрынь послѣдовалъ за ней. Глаза его, глядѣвшіе теперь въ спину идущаго впереди атамана, на одно мгновенье будто вспыхнули не то гнѣвомъ, не то злорадствомъ; но когда Устя сѣла на свое мѣсто у стола, а Петрынь опустился тоже на скамью между столомъ и окномъ, лицо его снова ухмылялось.

— Ужъ и радъ я, что вернулъ. Что было-то со мной, Устя; диву дашься, какъ разскажу все.

— Диво дивомъ, а судъ судомъ! отрѣзалъ атаманъ.

— Что судъ? Ты послушай; не за что судить; я въ острогѣ былъ, чуть было подъ плети не угодилъ.

— Гдѣ? Въ Камышинѣ? умышленно спросила Устя равнодушнымъ голосомъ, вызывая его на ложь.

— Нѣтъ. Гдѣ? Какой тебѣ Камышинъ?

— Гдѣ-жъ ты былъ?

— Въ Саратовѣ, въ самомъ. Я къ тебѣ посланца вѣдь гонялъ оттуда. Нешто посланецъ не бывалъ въ Ярѣ отъ меня?

— Нѣтъ.

— Скажи на милость, обманулъ; я вѣдь ему два рубля далъ. Ахъ, мошенникъ! Такъ ты въ неизвѣстности обо мнѣ все время была?

— Былъ! рѣзко и сердито выговорила Устя.

Петрынь мгновенье молчалъ и глядѣлъ удивленно, не понимая гнѣва, но затѣмъ онъ вспомнилъ и спохватился:

— Ахъ, прости, атаманъ.

— Такъ наболтался по свѣту, что ужъ и память отшибло! строго выговорила Устя.

— Прости, и то правда. Давно не видалъ, давно бесѣдовать не приходилось, вотъ и сталъ я путать. Такъ ты въ неизвѣстности былъ, гдѣ я?

— Вѣстимо. Я думалъ, ты въ Камышинѣ.

— Я и пошелъ тогда въ Камышинъ, но на дорогѣ повстрѣчалъ молодца-коробейника. Покажись мнѣ у него мѣшокъ съ добромъ — я на него…

— Грабить! усмѣхнулась Устя, — такъ я и повѣрилъ.

— А что же? отчего?

— Ты! Въ первый разъ отъ роду. Похоже…

— Что-жъ, что въ первый… Ты же, да и всѣ вы меня все хаили, что я добычи никогда не доставлю. Вотъ я и порѣшилъ, когда будетъ случай… Вѣдь тоже обидно, родная, слушать всякія…

— Опять? воскликнула Устя внѣ себя, поднявшись съ мѣста.

— Прости, атаманъ! взмолился Петрынь.

Устя сѣла и выговорила гнѣвно:

— По третьему разу я тебя въ свой чуланъ на три дня запру.

— Прости, атаманъ — отвычка.

— А мнѣ-то что-жъ? грозно произнесла Устя. — Ты при народѣ брякнешь: «родная» либо «голубушка»; лучше тебя ухлопать до бѣды.

— Не буду, ни единаго разу не обмолвлюсь. Я объ тебѣ все въ мысляхъ въ острогѣ, тебя по женскому поминалъ, — вотъ и срывается. Прости, ни единаго больше не обмолвлюсь.

— Ладно. Вотъ увидимъ. Ошибешься не взыщи, сказала Устя спокойно, но холодно.

— Я и самъ не пойму атаманъ… какъ это? Никогда прежде не бывало со мной, жалобно молвилъ Петрынь.

— Ну, разсказывай… Какъ вмѣсто Камышина въ Саратовъ попалъ… Ближній свѣтъ вѣдь! презрительно и отчасти съ горечью разсмѣялась Устя, начинавшая вполнѣ вѣрить подозрѣніямъ Орлика и Хлуда.

Петрынь передалъ длинное повѣствованье, видимо, приготовленное и заученое. Молодецъ, будто бы имъ встрѣченный, оказался не коробейникъ, а тоже разбойникъ. Они побились, но ни тотъ, ни другой не одолѣли, и они помирились. Разбойникъ предложилъ Петрыню выгодное дѣло: вмѣстѣ ограбить церковь въ богатомъ селѣ Измайловѣ, куда онъ шелъ. Село это выше Устинова Яра на Волгѣ, лишь въ ста верстахъ отъ Саратова. Петрынь, будто бы ради того же намѣренія отличиться, согласился, думая сбыть продажей всякую золотую и серебряную утварь въ Саратовѣ и принести Устѣ разные подарки… Дошли они и церковь ограбили благополучно, но въ городъ не попали, а были настигнуты и захвачены мужиками на дорогѣ, а затѣмъ доставлены въ острогъ.

— Село Измайлово знаю, прервала Устя рѣчь парня, — на рѣчкѣ Холодушкѣ. Знаю. Богатое село.

— Богатое. Страсть.

— Только вотъ что, Петрынь, сурово вымолвила Устя, — тамъ храма нѣту.

— Какъ нѣту… проговорилъ тотъ, слегка смущаясь.

— Онъ сгорѣлъ объ прошлую зиму! оттягивая слова, произнесла Устя, строго глядя ему въ лицо.

— Что ты, Богъ съ тобой… я же… я же видѣлъ…

— Нѣтъ, ты не видалъ!! Не бреши попусту.

Наступило молчаніе.

— Ну, Петрынь, что-жь? На этомъ всему и конецъ?

— Что же тебѣ?

— Правды я отъ тебя не добьюсь, гдѣ ты былъ и что дѣлалъ, какой у тебя умыселъ, воровской или же такъ — одно баловство со зла на меня? Ничего не скажешь?

— Я же тебѣ все повѣдалъ, а ты не вѣришь, сказалъ Петрынь заискивающимъ и жалобнымъ голосомъ.

— Ладно, такъ и знать будемъ! холодно произнесла Устя, будто отрѣзала, будто безповоротно рѣшила что-то на умѣ относительно молодца.

Петрынь понялъ этотъ оттѣнокъ голоса атамана.

— Побойся Бога, Устя. Что-же я то… чѣмъ я виноватъ; всѣ молодцы у тебя отлучаются и пропадаютъ бывало по три мѣсяца, и имъ за это ничего, а я вотъ…

— Ладно, говорю, буде! Скажи только мнѣ: теперь-то ты что дѣлать хочешь?

— Ничего, странно произнесъ Петрынь.

— Не собираешься опять въ Камышинъ, либо въ Саратовъ? ухмыльнулся атаманъ ядовито.

Петрынь смутился отъ взгляда и голоса атамана и пробормоталъ:

— Зачѣмъ? Куда? Зачѣмъ мнѣ…

— То-то. Коли отлучишься безъ спросу, то знай, пошлю Малину въ догонку, чтобы онъ тебя на дорогѣ пугаломъ положилъ.

Петрынь зналъ эту воровскую поговорку: убить путника и зарыть около дороги, послѣ чего народъ всегда этого мѣста боится и обходитъ крестясь.

— Спасибо. Не придется вамъ меня похерить — не за что; все напраслину я терплю.

— Ну, теперь ступай…

Петрынь вышелъ отъ атамана и, лукаво усмѣхаясь, спустился внизъ по лѣстницѣ.

Онъ отправился въ хату, гдѣ лежалъ раненый Лысый. Сначала Петрынь, какъ другъ и товарищъ Усти, жилъ внизу дома атамана, но затѣмъ, когда проявился новый эсаулъ Орликъ, и Устя стала пренебрежительнѣе относиться къ нему, то начались частыя ссоры между ними, и однажды, въ минуту нетерпѣнія, она приказала молодцу уйти жить въ какуюлибо изъ хатъ въ поселкѣ. Петрынь поселился одинъ въ хатѣ на краю Яра, а затѣмъ въ нему же помѣстили и Лысаго.

Появленіе Петрыня въ Ярѣ, послѣ долгаго отсутствія, облетѣло поселокъ тотчасъ. Узналъ объ этомъ и клейменый каторжникъ.

— Добро пожаловать! усмѣхнулся гнусливо Малина. — Не зналъ я — обида, что бѣляну мы разгромимъ и ситцу раздобудемъ, а то бы не уговорился съ Чернымъ на рубахи. Надо бы на однѣ гривны уговоръ вести. Обмахнулся, нечего дѣлать. Ну, будутъ двѣ лишнія рубахи про запасъ лежать, якобы у дѣвки на приданое лежатъ. А глупъ парень. Ну, зачѣмъ пришелъ… Напакостилъ въ городѣ, и сиди тамъ. А онъ теперь сюда самъ въ руки полѣзъ. Дурень. И волкъ не жретъ овцу, гдѣ зарѣзалъ, а уходитъ.

III

Въ ту же ночь отчаянные вопли всполошили весь поселокъ. Привыкли устинцы и самъ атаманъ слышать иногда крики среди ночи, когда подерутся двое и полѣзутъ на ножи, но все-таки на этотъ разъ многіе повскакали съ просонья на улицу; самъ атаманъ проснулся и сѣлъ на кровати.

— Петрынь? Его будто голосъ! подумала Устя.

Дѣйствительно, вопилъ на весь поселокъ никто иной, какъ Петрынь.

Долго въ эту ночь лукавый малый не смыкалъ глазъ отъ сумятицы на душѣ, отъ дурныхъ предчувствій, отъ боязни того обстоятельства, что атаманъ не повѣрилъ его сказкѣ объ ограбленіи храма и пребываніи въ острогѣ. Петрыня мучилъ вопросъ, что будетъ съ нимъ, что дѣлать ему: оставаться ему нѣсколько дней въ Устиномъ Ярѣ или тотчасъ бѣжать отъ бѣды въ тотъ же Саратовъ. Онъ явился теперь въ надеждѣ провести еще ловчѣе атамана и шайку, чтобы исполнить затѣмъ молодцоватѣе свою ехидную, давно задуманную месть.

— А коли бѣжать тотчасъ — не то ужъ будетъ, думалось ему. Однако послѣ колебаній Петрынь все-таки порѣшилъ на умѣ встать и тотчасъ же, выйдя изъ хаты, бѣжать изъ Яра, не дожидаясь утра.

— Если Малина за мной приставленъ тайкомъ отъ атамана сторожить меня — избави Богъ.

Эта мысль остановила его, и въ этомъ волненіи ему не спалось; къ тому же рядомъ съ нимъ все вздыхалъ и охалъ часто раненый Ванька Лысый.

Вдругъ среди ночи Петрыню почудилось, что кто то пробрался мимо окна его хаты, будто ползкомъ по землѣ. Онъ прислушался и различилъ осторожный шорохъ за дверьми. Кто станетъ соблюдать эту осторожность съ доброю цѣлью? невольно подумалось Петрыню. Или же просто предчувствіе повѣяло ему холодомъ на сердце!.. Такъ или иначе, но Петрынь вскочилъ со своей лавки и среди темноты горницы переползъ въ уголъ за печку.

Дверь тотчасъ же отворилась, кто-то просунулся въ горницу и замеръ, прислушиваясь… По особому сиповатому и свистящему дыханію, Петрынь отгадалъ сразу, кто явился среди ночи въ хату; клейменый каторжникъ, одинъ, дышалъ и сопѣлъ съ этимъ присвистомъ въ рваныя ноздри.

Петрынь затрясся всѣмъ тѣломъ, прижимаясь въ углѣ хаты.

— Атаманъ прислалъ умертвить! подумалъ онъ.

Малина тихо двинулся и началъ шарить въ темнотѣ…

Лежащій Ванька Лысый попалъ ему подъ руки, и онъ умышленно ткнулъ его… Лысый простоналъ и повернулся.

Малина, очевидно, узналъ голосъ раненаго и двинулся дальше… Руки его попали на скамью, съ которой соскочилъ Петрынь.

— Ахъ, дьяволъ, теплая!.. громко выговорилъ Малина и шагнулъ на средину горницы, будто готовый ловить бѣглеца. Въ ту же минуту онъ выскочилъ вонъ изъ горницы, сообразивъ, что Петрынь на дорогѣ около хаты. Парень, полумертвый отъ страха, не зналъ, что дѣлать; зубы его стучали, какъ отъ холода, а между тѣмъ потъ выступилъ на лбу.

— Что дѣлать? будто не онъ самъ думалъ, а около его уха все спрашивалъ кто-то посторонній. Понявъ, что каторжникъ снова вернется съ улицы въ хату и накроетъ его въ углѣ,- онъ, обождавъ мгновенье, перешелъ къ двери и прислушался; въ нѣсколькихъ шагахъ, за плетнемъ, слышался гнусливый голосъ Малины.

— Щенокъ поганый, почуялъ и удралъ изъ подъ носу! Ахъ, щенокъ!

Петрынь рѣшился и, надѣясь, что Малина не увидитъ его за кустами и плетнемъ, — выскочилъ на улицу и пустился бѣжать. Не примѣтить бы, конечно, сибирному бѣгущаго среди ночи, да еще и босикомъ, но на бѣду Петрыня, выскочивъ опрометью, онъ спугнулъ у самаго порога спавшую курицу. Птица шаркнула изъ своей ямки, бросилась и закудахтала, какъ если бы ее рѣзали… Малина кинулся къ хатѣ и увидѣлъ среди кустовъ мчащуюся фигуру парня. Не стерпѣлъ неудачи звѣрь и заоралъ дико, бросаясь со всѣхъ ногъ въ догонку.

— А-а, лядащій, почуялъ! Врешь… И я блохой прыгать умѣю.

И оба полетѣли по поселку… Малина машистыми шагами и прыжками началъ настигать парня, а Петрынь сталъ на бѣгу орать съ отчаянья на весь Устинъ Яръ.

Оставалось шаговъ десять каторжнику, чтобы совсѣмъ настигнуть парня и съ маху — какъ онъ хотѣлъ теперь отъ злобы — всадить ему въ спину длинный и отточенный ножъ, который онъ стиснулъ въ кулакѣ.

Но на счастье Петрыня, уже слышавшаго на бѣгу сиповатое дыханіе каторжника за самой спиной, — вдругъ что-то грузно шлепнулось объ землю и покатилось за нимъ, зашуршавъ по дорогѣ. Малина кувырнулся и съ ругательствами не сразу поднялся на ноги. Это спасло Петрыня.

Споткнувшись на что-то въ темнотѣ, Малина ударился грудью объ пенекъ и расшибся такъ, что другой бы не сразу и на ноги всталъ, а полежалъ бы, да поохалъ съ полчаса на землѣ.

Однако каторжникъ не продолжалъ своей травли, а остановился и засопѣлъ сильнѣе и отъ ушиба, и отъ досады.

— Добро, поскудный, до завтрева; ты не изъ журавлей — въ небо не улетишь, забормоталъ онъ и двинулся назадъ по направленію къ своей хибаркѣ, которая была въ другой сторонѣ.

Петрынь, ошалѣвшій, уже не чуя за собой погони и понявшій, что Малина кувырнулся со всего маху, — все-таки бѣжалъ, какъ заяцъ, къ дому атамана и съ перепуга еще раза два визгливо прооралъ среди ночного безмолвья и сна.

— Ишь, заливается! Кукуреку-у-у! разсмѣялся Малина, уже медленно шагая назадъ домой, саженяхъ въ двухъ-стахъ отъ парня.

Когда Петрынь прибѣжалъ къ крыльцу атамана, Ефремычъ былъ уже на ногахъ.

— Чего орешь, полуночникъ?

Петрынь проскочилъ мимо старика въ кухню и заперся и засовъ. Затѣмъ въ темнотѣ онъ повалилъ что-то, и грохотъ поднялъ на ноги и старую Однозубу, которая съ-просонья нчала вопить:

— Ай, пожаръ; ай, горимъ; ай, Мати Божья; ай, свѣтики, помогите…

Ефремычъ ругался и ломился въ запертую дверь, такъ какъ ему съ-просонья показалась штука Петрыня обидною. Петрынь хрипѣлъ и не могъ духъ перевести и все двигался и елозилъ въ темнотѣ, зацѣпляя за все и роняя на полъ то одно, то другое.

Наконецъ атаманъ появился внизу.

— Отворяй сейчасъ, Петрынь! раздался его строгій приказъ, и Петрынь, найдя съ трудомъ засовъ, отворилъ дверь.

— Ой, навожденье, Господи Іисусе, помилуй. Крестная сила, оборони! вопила Однозуба.

— Молчи, старый чортъ! крикнулъ атаманъ; огня давай!

Скоро освѣтилась кухня, но не скоро объяснилъ Петрынь въ чемъ дѣло, такъ какъ онъ началъ съ того, что повалился Устѣ въ ноги, моля о пощадѣ.

— Зачѣмъ подослалъ окаяннаго? Что я тебѣ сдѣлалъ? Лучше изъ своихъ рукъ убей! молился Петрынь, заливаясь слезами. — Отпусти меня на свободу; я уйду и во вѣки ты обо мнѣ не услышишь.

Наконецъ, унявъ Петрыня и заставивъ себѣ все объяснить какъ слѣдуетъ, Устя насупилась:

— Ладно, завтра разсужу самовольничанье Малины; а теперь иди, ложись на ночь у лѣстницы.

Петрынь, обрадованный, поднялся за атаманомъ наверхъ и легъ въ первой горницѣ на полу.

— Стало, атаманъ не гнѣвается! думалъ онъ; сибирный самъ надумалъ. Но зачѣмъ? чего ему нужно? деньги, полагалъ, найдутся на мнѣ.

IV

На утро Орликъ, по порученью атамана, призвалъ каторжника и строжайше приказалъ ему выкинуть баловство изъ головы и не смѣть трогать Петрыня.

— Что онъ тебѣ? сказалъ эсаулъ. — Ограбить, что-ль, хотѣлъ.

— Чего у него грабить? отозвался ухмыляясь Малина;- у него одни портки, да и тѣ на меня не влѣзутъ. А онъ Іуда, онъ насъ продалъ; вотъ что мнѣ.

— Это не твоя забота; атаманъ свѣдаетъ измѣну, самъ разсудитъ.

Малина небрежно обѣщалъ «щенка» не трогать, а развѣ такъ только поучить малость, чтобы не баловался и не оралъ по ночамъ.

Однако этому обѣщанью сибирнаго — не убивать Петрыня, атаманъ и эсаулъ настолько мало довѣрялись, что Петрынь былъ оставленъ въ домѣ Усти. Трусливый парень боялся теперь отойти даже на нѣсколько саженъ отъ крыльца. Когда Однозуба попросила его въ сумерки помочь ей дотащить бѣлье до рѣчки, то Петрынь замахалъ руками.

— Господь съ тобой! наскочитъ Малина — и аминь!

— Со мной не тронетъ, не посмѣетъ, заявила Ордунья; небось.

— Должно быть, не посмѣетъ? Что ты ему?

— Тронетъ тебя, я атаману доложу, глупый.

— Тронетъ… Онъ такъ тронетъ, что на мѣстѣ останешься. Такъ что-жъ мнѣ въ твоемъ докладѣ, дура?

Прошло нѣсколько дней.

Между тѣмъ двое посланцевъ Усти — Черный, ушедшій въ Камышинъ къ Хлуду, и разстрига Саврасъ, отправленный въ одинъ свитъ оволо Саратова тоже для развѣдокъ — ожидались ежедневно обратно съ вѣстями.

Въ скиту, куда направился Саврасъ, начальствовалъ раскольникъ, Старецъ Серафимъ, который, несмотря на иноческую жизнь въ дремучемъ лѣсу, постоянно зналъ всю подноготную въ Саратовѣ. Зналъ больше, чѣмъ иной житель самаго города, иначе въ скитѣ и жить было бы не безопасно, такъ какъ на старцевъ посылались команды солдатъ гораздо чаще, чѣмъ на разбойниковъ. Это было для начальства и легче, и выгоднѣе; у старцевъ часто въ скитахъ находили крупныя суммы денегъ, собиравшихся изъ пожертвованій согласниковъ, да къ тому же старцы отъ солдатъ не оборонялись, конечно. Прійти, перевязать тѣхъ, что не успѣли удрать, забрать деньги и плѣнныхъ да отвести въ острогъ, было не мудрено. Солдаты тоже на нихъ шли охотнѣе, чѣмъ на шайки разбойниковъ, которые и изъ ружей палить умѣютъ.

Устя надѣялся, что Саврасъ отъ старца Серафима узнаетъ непремѣнно про доносъ или измѣну Петрыня, если таковая была. У Серафима даже въ канцеляріи намѣстника былъ свой человѣкъ, который его не разъ отъ бѣды спасалъ, во-время предупредивъ о готовящихся распоряженіяхъ.

Чрезъ четыре дня послѣ ночного покушенія Малины, судьба Петрыня сразу рѣшилась. Вмѣсто Савраса пришелъ въ поселокъ послушникъ изъ скита и, опросивъ, гдѣ набольшій устинцевъ, повѣдалъ атаману громовую вѣсть: Саврасъ прислалъ его сказать, что на Яръ изъ Саратова двинута команда съ офицеромъ.

Извѣстіе было не пустой слухъ. Иванъ, или, какъ онъ назвался, Ванекъ, самъ видѣлъ солдатъ и едва убѣжалъ. Команда по дорогѣ зашла въ ихъ скитъ, все разграбила и сожгла, старцевъ перепорола и разогнала, «распужала по лѣсу», такъ какъ ей отвести въ острогъ никого изъ нихъ указу не было, а указъ былъ по пути только разорить скитъ, а путь команды къ рѣчкѣ Еру слану, на разбойный притонъ Усти! Саврасъ, наскочивъ на солдатъ въ скиту, былъ пойманъ, выпоротъ и, когда его допытали, что онъ, разстрига, Устинъ Яръ знаетъ — взяли въ провожатые, а онъ, Ванекъ, взялъ переда, по приказу Савраса, чтобы предупредить атамана.

Устя сильно смутился и понурился. Пришедшій Орликъ переспросилъ снова гонца. Ванекъ, малый лѣтъ не болѣе 16-ти, былъ чрезвычайно разуменъ и толковитъ; недаромъ при старцѣ Серафимѣ служилъ въ кельѣ. Ванекъ все подробно отвѣчалъ Орлику.

— Сколько ихъ въ командѣ?

— Болѣе полсотни будетъ — до семи десятковъ; а вѣрно не знаю…

— Всѣ при ружьяхъ?

— Всѣ, кромѣ обозныхъ; при нихъ двѣ телѣги да бричка; да у насъ что награбили еще — на нашу телѣгу склали и повезли.

— А офицеръ — молодой, старый? допрашивалъ Орликъ.

— Онъ не офицеръ, а такъ, стало быть, начальникъ, объяснилъ Ванекъ. — Я видалъ въ городѣ офицеровъ — не то; онъ будто солдатъ тоже, но только изъ дворянъ, и годовъ ему двадцать, не болѣе. Кажись, что такъ вотъ сказывали: карпалъ.

— А на много-ль ты ихъ обогналъ-то? Гдѣ они по-твоему теперь?

— За три дня отсюда будутъ, а то и дальше; я бѣгомъ дралъ, а они, сказывали, по десяти верстъ въ день, болѣе не уйдутъ; карпалъ-то сказывалъ: куда спѣшить! А я вѣдь бѣгъ сюда, что заяцъ махалъ.

Нѣсколько часовъ просидѣли вмѣстѣ атаманъ и эсаулъ, совѣщаясь и раздумывая; было очевидно, что посылка на нихъ команды — было дѣломъ доноса.

Недавній разгромъ бѣляны тутъ былъ не при чемъ, такъ какъ вѣсть о немъ не могла дойти до начальства.

— Это Петрынь! рѣшила Устя. — Правда была твоя, что его слѣдовало давно, подлаго, похерить. Теперь изъ-за меня — всѣмъ погибель; я теперь чую, что это Петрынь.

— Я бы радъ, кабы онъ! сказалъ Орликъ.

— Чему? Теперь и убить его — что проку? Поздно!

— Нѣтъ, я бы радъ былъ, кабы это Петрынь состряпалъ; тогда онъ по уговору таркнетъ отъ насъ тайкомъ къ нимъ на встрѣчу, а это мнѣ на руку… Вотъ что, атаманъ, дай мнѣ подумать… я надумалъ кой-что, да не совсѣмъ; я пойду къ себѣ да пораскину на мысляхъ, а ввечеру зайду.

— Что-жь ты надумалъ? вымолвила Устя, удивляясь, такъ какъ лицо Орлика вдругъ просвѣтлѣло.

— Надо хитрить, Устя; силой мы столько оружейныхъ солдатъ не одолѣемъ съ нашей татарвой. Надо инако взяться, обманомъ.

— Кого же ты обманешь? Какъ? Господь съ тобой, болтаешь зря.

— Ну, вотъ — увидимъ, дай подумать, ввечеру разскажу, а теперь пойду сидѣть да раздумывать, можетъ, и высижу какое колѣно.

Орликъ ушелъ, а Устя задумчиво понурилась.

— Неужели конецъ этой жизни на Волгѣ? думалось, ей. Быть убиту? Да, лучше быть у биту, конечно, чѣмъ итти въ острогъ, подъ кнутъ и на каторгу, а то еще и ноздри вырвутъ и клейма поставятъ.

И Устя вздрогнулъ отъ этой мысли. Всякій разъ, какъ возможность подобной казни надъ ней приходила ей на умъ, она начинала волноваться и просто трусить.

— Лучше два раза сподрядъ помереть, лучше утонуть! лучше бытъ застрѣленной…

Не успѣлъ еще Орликъ дойти до своей хаты, какъ завидѣлъ ѣдущаго шибкой рысью Ваньку Чернаго; онъ бросился къ знахарю на встрѣчу.

Черный соскочилъ съ лошади и тоже кинулся къ эсаулу. Онъ былъ встревоженъ, но въ глазахъ проглядывала изрѣдка радость.

— Пропали! было его первое слово, пропали, эсаулъ, продалъ насъ Петрынь, жди посылки команды.

— Она уже идетъ, ужь за полета верстъ отсюда! разсмѣялся Орликъ.

Они объяснились. Черный привезъ теперь уже запоздалую вѣсть отъ Хлуда, что Петрынь въ Саратовѣ выдалъ всѣхъ въ намѣстническомъ правленіи, все разсказалъ и взялся помогать, какъ укажутъ.

— Зачѣмъ же онъ здѣсь, поганецъ? спросилъ Орликъ.

— Вотъ этого и я не разберу, эсаулъ; ему бы съ ними быть, на насъ ихъ вести.

— То-то, съ ними; стало быть, у него, подлаго, еще худшій умыселъ есть какой.

— Вотъ ужь и ума не приложу! сказалъ Орликъ. Укажу Ефремычу поглядывать за складомъ, гдѣ порохъ; чего добраго, надумалъ насъ безъ зарядовъ оставить.

Однако, пославъ Чернаго къ атаману, Орликъ пошелъ къ себѣ ухмыляясь.

— Небось, склада не подпалишь; трусъ какихъ мало; а коли ты въ городѣ все подстроилъ, то и хорошо, бормоталъ онъ. Лучше, чѣмъ если бы само начальство поднялось на насъ. Теперь все дѣло — какъ намъ съ тебя кожу содрать. Надо подумать, коли удача — будемъ цѣлы… авось.

Уже подходя къ хатѣ, эсаулъ остановился и поглядѣлъ на нее.

— А отсюда все-таки выбраться придется; Устину Яру конецъ, хоть двѣ команды разобьемъ, а все-таки уходи на другое мѣсто; обозлятся воеводы всѣ и не оставятъ въ покоѣ, покуда не уберемся съ насиженнаго мѣста въ другое. Что жь? можетъ, мнѣ оно на руку, можетъ, Устя и броситъ совсѣмъ атаманство. Какъ располыхнутъ Тарасову шайку, Устя не соберетъ другой, стало быть, волей-неволей пойдетъ за мной за Кубань или хоть въ Грузію… Да это дѣло впереди, а теперь вотъ надо изъ бѣды вылѣзать и какое-нибудь колѣно надумать.

Орликъ, уже давно полюбивъ Устю, только и мечталъ о томъ, когда дѣвушка полюбитъ его и скажетъ ему это; она и теперь любитъ его, да не такъ, какъ ему надо было.

— Вѣдь вотъ сама говоритъ, что за стараго Тараса пошла бы! часто соображалъ Орликъ; стало быть можетъ она не юродствовать, можетъ какъ и всякая дѣвица полюбить… Да, можетъ… только не тебя вотъ! грустно прибавлялъ себѣ полудворянинъ Егоръ Соколовскій.

Эсаулъ всегда думалъ однако, что раньше или позже поселокъ разбойный разоритъ начальство; тогда его мечты могли бы сбыться: Устя лишится атаманства, шайка разбѣжится, а новую собрать не такъ-то легко. Если бы не шайка Тараса, которая досталась дѣвушкѣ-казачкѣ какъ бы по наслѣдству — она, можетъ быть, и во вѣкъ не попала бы въ атаманы.

Теперь Орликъ могъ бы радоваться вѣстямъ о командѣ. Но онъ боялся разгрома поселка по другой причинѣ; какъ еще поступитъ Устя? чтобъ хуже не вышло.

Во всякомъ случаѣ, Орликъ рѣшилъ теперь дѣйствовать и стараться вылѣзать изъ бѣды, перехитрить и Петрыня, и команду; а тамъ, что Богъ дастъ; пускай Устя увидитъ, что онъ дѣлалъ все, что могъ, ради нея, а не радовался разгрому ея поселка, сидя сложа руки.

V

Черный былъ, конечно, смущенъ вѣстью, что везъ отъ Хлуда; но за то у него была и новая радость. Притонодержатель терялъ всѣ свои доходы при разгромѣ гнѣзда разбойниковъ и уходѣ ихъ на другое мѣсто, болѣе отдаленное отъ Камышина. Единственное средство сохранить сношенія съ шайкой Усти — была женитьба Чернаго на его дочери. И Хлудъ теперь обнадежилъ Чернаго… Знахарь былъ въ восторгѣ. Если и одолѣетъ ихъ команда, то ему все-таки прибыль и счастье.

Устя, уже при извѣстіи изъ скита о командѣ увѣрившаяся вполнѣ въ предательствѣ, все таки была теперь озлоблена вѣстями Чернаго.

— Какъ Хлудъ узналъ обо всемъ? спросила она.

— Какъ ему, атаманъ, не узнать; онъ хлопоталъ уже давно. Когда я былъ у него въ послѣдній разъ, онъ мнѣ говорилъ, что Петрынь въ Саратовѣ, и что онъ своего человѣка тоже пошлетъ туда соглядатаемъ; ну, и послалъ. А тотъ, его человѣкъ, я знаю, ходокъ и умница, какого другого не выищешь на всей Волгѣ; самъ стрекулистъ, читаетъ и пишетъ; такъ умѣетъ мудрено написать грамоту, что самый что ни на есть грамотный не прочтетъ. Одну его такую челобитную въ намѣстническомъ правленіи, сказывалъ онъ мнѣ, всѣ писаря и самъ секретарь разбирали и не разобрали.

— Ну, ладно, прервала Устя болтуна, — сказывай дѣло. Этого онъ стрекулиста и послалъ въ Саратовъ.

— Да, этого самаго. Еще при мнѣ тогда наказалъ итти, все разузнать и денегъ двадцать рублей далъ ему. Вѣдь дядѣ Хлуду, коли мы пропадемъ да разбѣжимся, барышей отъ насъ не будетъ.

— Этотъ стрекулистъ самъ видѣлъ Петрыня, сказываешь.

— Да, видѣлъ; поганца къ самому намѣстнику допущали, и онъ все пояснилъ и всѣхъ предалъ. Сказалъ, что и денегъ у тебя — кладъ. Вотъ это ихъ, знать, и подняло на ноги — поживиться. Да, атаманъ, конецъ здѣшнему житію; да. Мнѣ-то одному гораздо на-руку: разгромятъ насъ да уйдемъ на другія мѣста, меня дядя Хлудъ пообѣщался женить на своей Аленкѣ, дочкѣ. Я ему тѣмъ дорогъ, что изъ твоей шайки бѣгаю къ нему и выгоду приношу. Что-жь теперь, атаманъ, какъ же мы?.. Что дѣлать-то будемъ? кончилъ Черный, радостно глядя на атамана, отъ мыслей о своей женитьбѣ.

— Ну, это не твоя забота, рѣзко отозвался атаманъ, — что порѣшу, завтра всѣмъ въ извѣстность будетъ. Ступай да вели посылать ко мнѣ Петрыня.

Черный ушелъ. Устя осталась одна и задумалась. Не чудилось ей, что такъ скоро кончится ея атаманство на Волгѣ. Неужели же итти за Орликомъ на Кубань и зажить тамъ женой, хозяйкой, бабой; бѣлье стирать, пироги печь да дѣтей рожать? Вотъ съ Тарасомъ — иное дѣло! думала теперь Устя; къ тому человѣку было у нея что-то на сердцѣ и все росло, все пуще всю ее захватывало; а Орликъ ей — добрый пріятель.

Сказавъ ему еще недавно, что у нея къ нему, можетъ быть, любовь дѣвичья, она обманула его. Въ ту минуту, боясь, что онъ себя застрѣлитъ, она почувствовала что-то вдругъ… но это была жалость простая, а не то чувство, что было къ Тарасу. Вотъ теперь опять будто ничего въ ней къ Орлику нѣту, кромѣ пріязни простой.

— Что-жь? Никогда, стало быть, и никого по-дѣвичьи не полюблю? спросила себя Устя. — Нѣтъ, сдается, что могла бы, могла бы, но не такого, какъ Ордикъ!

На лѣстницѣ раздались шаги и вошелъ Петрынь, робко озираясь кругомъ: онъ предчувствовалъ, что его зовутъ на допросъ; поэтому чудилось трусу, что у атамана спрятанъ уже его палачъ, т. е. Малина.

Устя сидѣла на скамьѣ у окна и озлобленнымъ взглядомъ встрѣтила Петрыня. Онъ сталъ предъ атаманомъ и невольно опустилъ глаза отъ его испытующаго и грознаго взгляда.

— На насъ команда выслана! рѣзко выговорила Устя.

Петрынь мелькомъ, косо глянулъ ей въ лицо, изображая удивленье и будто не понимая словъ.

— Команда? Не слыхалъ. Какая то ись… пробормоталъ онъ, скашивя глаза въ сторону.

— Та, что послалъ намѣстникъ послѣ твоего доноса.

— Что ты, Господь съ тобой, атаманъ. Опять ты на меня; я знаю, что меня всѣ здѣсь не взлюбили и облыжно на меня все валятъ. Что ни случись — я у васъ виноватъ.

— Ахъ, ты, Каинъ! Ахъ, ты, продувная душа! — невольно вырвалось у Усти отъ того голоса и лица, какіе себѣ состроилъ Петрынь.

Казалось, онъ сейчасъ заплачетъ отъ обиды.

— Отпусти меня, атаманъ, на волю. Богъ съ вами со всѣми, заговорилъ Петрынь. Пойду я въ другую какую шайку.

— Отпустить… Ахъ, ты…

И Устя расхохоталась злобно… Ей въ эту минуту казалось, что она способна застрѣлить этого человѣка, хоть и безоружнаго.

— Будь милостивъ, отпусти, шепталъ Петрынь.

— Ступай. Ты не запертъ.

— Одинъ? А Малина? Нѣтъ, будь милостивъ.

— Проводи, молъ, меня самъ до команды… А? Такъ, что-ли? снова разсмѣялась Устя глухимъ, безчувственнымъ смѣхомъ.

И будто что-то случилось въ ней мгновенно — она быстро встала, сцѣпила свой мушкетонъ со стѣны и направила его на Петрыня.

Парень поблѣднѣлъ, но, казалось, остервенился, а не испугался.

— Устя! не смѣй! Я могу тебя… Брось!

И Петрынь шагнулъ было, поднимая руку, чтобы вырвать мушкетонъ.

— Ни съ мѣста! крикнула Устя, приложившись и цѣля. Стой, какъ столбъ, и отвѣчай. Ты продалъ насъ въ Саратовѣ? Не отвѣтишь — ухлопаю. Ну… палить?

Петрынь зналъ Устю давно, и ея взглядъ, голосъ и лицо сказали ему ясно въ это мгновенье, что она сейчасъ положитъ его на мѣстѣ, если онъ промолчитъ хоть полминуты.

— Ты ли продалъ? Послѣднее мое слово!

— Я! выговорилъ Петрынь черезъ силу… Да почему… почему, Устя?.. Полюби меня, и я самъ за тебя сейчасъ на смерть пойду. Что я, за деньги, что ли, доносилъ. Никогда. Вотъ тебѣ Богъ Господь! перекрестился Петрынь. Одна моя къ тебѣ любовь, обида твоя, Орликовы всѣ смѣшки да прибаутки — вотъ что меня погнало въ Саратовъ.

Петрывь залился слезами и упалъ на колѣни. Устя отвела мушкетонъ отъ плеча и закачала головой. Она вся горѣла какъ въ огнѣ, отъ бѣшенства, послѣ признанья Петрыня.

— Ну, что-жъ теперь съ нимъ дѣлать, воскликнула она громко, какъ бы себѣ самой.

— Все любовь моя натворила, Устя! плакался парень.

— Ахъ, ты, брехунъ! Не бреши попусту… Каинъ! внѣ себя проговорила она, замахиваясь невольно прикладомъ оружія, которое было въ рукахъ. — Ну, говори, поганый, сколько ихъ послано?

— Полроты съ капраломъ.

— Ты обѣщался имъ помогать, привести, что ль, ночью? меня, что-ль, убить? Говори, что ты имъ обѣщался! Ну, да что съ тобой. Дѣло сдѣлано — не поправишь. Ну, пошелъ.

— Помилуй, прости; я заслужу, молилъ Петрынь. — Я выйду къ нимъ и заведу ихъ въ другое мѣсто, запутаю ихъ въ горахъ и трущобахъ…

Устя двинулась на шагъ впередъ и выговорила чуть слышно отъ душившаго ее гнѣва:

— Вставай! иди покуда не къ командѣ, а въ чуланъ… Ввечеру рѣшимъ на сходѣ, что съ тобой дѣлать.

— Атаманъ, помилосердуй. Меня они зарубятъ! Отпусти меня… прости… завопилъ ІІетрынь, и слезы снова полились изъ его глазъ.

— Вставай!! Ну!! Или я сейчасъ положу какъ пса какого… Иди въ чуланъ… Ну…

— Атаманъ! взмолился отчаянно парень, ползая на колѣняхъ.

— Иди! Мнѣ недолго. Весь зарядъ въ лицо выпущу. Иди! уже тише, но повелительно вымолвила Устя.

Петрынь, какъ потерянный, всталъ и двинулся въ сосѣднюю горницу. Направо виднѣлась, не доходя до лѣстницы, дверка. Петрынь обернулся и хотѣлъ снова взмолиться, но Устя направила въ него мушкетонъ.

— Послѣдній разъ сказываю! Какъ передъ Богомъ! выговорила она тихо и приложилась въ упоръ.

— Да вѣдь изъ чулана — все одно на убой выпустите. Такъ ужь лучше отъ твоихъ рукъ мнѣ… отчаянно воскликнулъ Петрынь и снова упалъ на колѣни. Лучше изъ твоихъ рукъ мнѣ смерть. Кончай. Изъ твоихъ мнѣ слаще.

— Или изъ моихъ, щенокъ!! вскрикнулъ, показываясь на верху лѣстницы, Малина. Атаманъ, что укажешь съ нимъ…

— Въ чуланъ его! приказала Устя.

Въ одну минуту Малина прыгнулъ къ Петрыню и ухватилъ его за воротъ. Парень, при видѣ безоружнаго каторжника, вскочилъ на ноги и съ остервенѣніемъ бросился на него… Устя отступила съ невольной гадливостью въ лицѣ. Завязалась борьба — какъ бы ловкаго кота съ тяжелымъ волкомъ. Но слабосильный парень тотчасъ былъ смятъ подъ ногами взбѣшеннаго каторжника. Къ одну минуту Малина отворилъ дверь чулана и, легко швырнувъ туда Петрыня, заперъ дверь на замокъ.

— Ну, и сиди до завтра. А завтра я за головой съ топоромъ приду, крикнулъ онъ и, обернувшись къ Устѣ, прибавилъ, — что, атаманъ, видно, увѣровалъ наконецъ. Или онъ тебѣ открылся въ своихъ пакостяхъ безъ обиняковъ, самъ. Мнѣ отсюда не слыхать было вашей бесѣды.

— А ты здѣсь былъ давно?

— Давно. Вѣстимо. За мной Ефремычъ послалъ, какъ узналъ, что этотъ поганецъ на допросѣ у тебя. Я и прибѣжалъ. Безъ меня ты съ нимъ бы не сладилъ. Все бы ломался на всѣ лады, а тамъ бы и шаркнулъ на тебя вотъ эдакъ же, какъ сейчасъ.

— Вотъ, на! Не сладилъ?..

— Да, вотъ и вотъ! Палить бы вѣдь не сталъ. Только пугалъ его. А онъ, песъ, нешто этого не смекаетъ.

— Нѣтъ, выпалилъ бы! потому что предатель.

— Самъ тебѣ сказался?

— Самъ. Иди, я тебѣ разскажу. Надо посудить, что дѣлать. Ты, бывалый человѣкъ, тоже раскинь мыслями.

— Первое ухлопать его! проговорилъ Малина, смѣясь и входя за Устей въ горницу.

— Ухлопать недолго; а какъ съ оружейной командой справиться. Слушай-ка вѣсти.

Устя передала все подробно Малинѣ, и каторжникъ, пригорюнившись, засопѣлъ со свистомъ въ свои дыры вмѣсто ноздрей.

— Дрянь дѣло! рѣшилъ онт. — Обождемъ, что нашъ разумникъ, эсаулъ…

VI

Ввечеру Орликъ пришелъ къ атаману, довольный и веселый. Устя, напротивъ, была сумрачна, и выраженіе лица ея за одинъ день измѣнилось; лицо будто окаменѣло: ни гнѣва, не радости, ни даже печали не выражало оно; казалось, что Устя приняла какое-то послѣднее важное рѣшенье и готовилась къ его исполненью, отгоняя отъ себя всякіе помыслы и колебанья.

Она послѣ совѣщанія съ Малиной о томъ, что дѣлать, подробно разспросила его о мытарствахъ по острогамъ и по Сибири на каторгѣ. Малина смѣясь, уже не въ первый разъ, передалъ ей все то же, но подробнѣе. Устя слушала теперь иначе. Прежде розсказни Малины были для нея то же, что страшная сказка о нечистой силѣ, какія она слыхала на станицѣ… теперь же она слушала каторжника съ замираньемъ сердца, какъ если бы готовилась сама тотчасъ пройти и испытать все то же на себѣ.

— Такъ вотъ оно каково! думала она по уходѣ сибирнаго. Нѣтъ! Пусть лучше меня умертвятъ солдаты команды. Живой въ руки не дамся ни за что. Схватятъ живымъ застрѣлюся.

И рѣшенье итти на-смерть, готовность покончить съ собой, если она не будетъ случайно убита въ схваткѣ съ командой, придала оживленному и красивому лицу казачки выраженіе окаменѣлости и полнаго безучастія ко всему окружающему.

— Ну, атаманъ, сказалъ Орликъ, я надумалъ… не знаю, какъ выгоритъ. Только прости, не скажу, что надумалъ… одного попрошу: что бы ты ночью ни услыхалъ — лежи и не вставай, слышишь.

Устя молчала и глядѣла на эсаула почти разсѣяннымъ взглядомъ.

— Полно печаловаться, погоди. Рано носъ повѣсилъ, атаманъ; мы еще потягаемся съ командой.

— Потягаемся. Да. Только вотъ что, Орликъ. Знай, или мы ихъ расшибемъ и перехлопаемъ, либо я буду убитъ… Убитъ ими, либо самъ себя я ухлопаю… живой я не дамся… въ острогъ и подъ плети не пойду.

— Ладно! глухо и грустно проговорилъ Орликъ. — Стало быть, либо ихъ похерить, либо себя самихъ. Я тебя, знаешь вѣдь, коли мертвымъ увижу — тотчасъ и себя пристрѣлю.

— Вмѣстѣ на тотъ свѣтъ пойдемъ, грустно улыбнулась Устя, на судъ Божій станемъ. Мы грѣшные, но Господь помилуетъ, можетъ быть; Господь видитъ, почему и какъ я пошла въ разбой.

Наступило молчаніе.

Устя, сидя, задумалась глубоко, а Орликъ стоялъ передъ ней среди горницы и глядѣлъ на нее, не спуская глазъ. Онъ сталъ грустенъ вдругъ… Казалось, что онъ собирается сказать что-то, но не рѣшается.

Наконецъ, онъ двинулся и вымолвилъ тихо:

— Устя… прости… что я скажу, Устя?

— Ну, пришла дѣвушка въ себя.

— Прости, что я тебѣ скажу вотъ; не осерчай только на меня; мнѣ твой гнѣвъ да укоръ хуже ножа, можно сказать.

— Охъ, знаю… что скажешь… Лучше молчи! махнула она рукой досадливо, какъ человѣкъ, къ которому въ важную минуту, среди заботъ, вдругъ присталъ съ пустяками малый ребенокъ!

— Угадалъ? Стало быть, и у тебя на умѣ оно было сегодня.

— Бѣжать не дравшись? Такъ, что-ль?

— Да.

— Бѣжать намъ, двумъ тайкомъ, какъ подлые калмыки да башкиры бѣгаютъ: бросить поселокъ, бросить людей, которые намъ служили вѣрно… вѣдь не всѣ же они здѣсь сибирные, какъ Малина… оставить ихъ на убой или на уводъ въ острогъ.

— Останутся безъ атамана и эсаула — разбѣгутся тотчасъ… Не успѣетъ команда прійти сюда, какъ ни одного не будетъ въ поселкѣ.

— А потомъ? Нешто ихъ не переловятъ? Нешто они потомъ сами, помыкавшись въ степи, съ голоду не пойдутъ себя съ головой выдавать въ городъ? Полно, Орликъ! Наше дѣло, по чести, ихъ защищать. Коли струсятъ, разбѣгутся отъ битвы — это ихъ дѣло; но бросить ихъ и бѣжать тайкомъ намъ двоимъ, атаману и эсаулу — не подобаетъ, и не тебѣ бы это говорить, не мнѣ бы это слушать. Стыдно! За такія рѣчи можно — кого и любишь — разлюбить.

— Ну, такъ биться! вскрикнулъ Орликъ.

— Вѣстимо.

— Биться на-смерть. И держать про запасъ на себѣ одинъ зарядъ для своей башки.

— Вѣстимо! Я такъ давно и порѣшилъ! Ты вотъ со сказками да съ пустяковиной пришелъ.

— Ну, такъ слушай, атаманъ; я не съ пустяковиной пришелъ! Нынѣ ночью зачну я орудовать, зачну то колѣно, что я надумалъ. Что ты въ ночь ни услышишь — не двигайся, лежи: прикажи и Ефремычу и Ордуньѣ уши и глаза себѣ заткнуть. Понялъ? Кто мнѣ попадется да сунется изъ нихъ подъ руку, я буду палить. Понялъ?

— Скажи, что надумалъ.

— Не охота. Не проси. Окажи милость такую.

— Ну, не говори! невольно усмѣхнулась Устя.

— Не шелохнешься, что бы ни случилось ночью.

— Бровью не двину! ужь совсѣмъ смѣясь произнесла Устя.

— Ну, прости. Почивай на здоровье.

Среди ночи, когда все спало и все было тихо въ поселкѣ, около дома атамана появилась въ темнотѣ фигура человѣка, которая стала осторожно подставлять длинную лѣстницу къ крышѣ.

Устя спала крѣпко, ибо утомилась отъ разнородныхъ думъ и чувствъ за весь день. Ефремычъ внизу ворочался съ боку на бокъ и вздыхалъ. Вѣсть о командѣ, о предстоящемъ разореніи Устинова Яра и бѣгствѣ, Богъ вѣсть куда, на всѣ четыре стороны — его печалила больше самихъ атамана съ эсауломъ.

Старая мордовка Ордунья спала, какъ убитая. Ея можно было стащить съ лавки и дотащить до рѣки, и она не проснулась бы.

Фигура, подставивъ лѣстницу, полѣзла, озираясь кругомъ. Это былъ самъ эсаулъ.

— А вѣдь выползетъ и увидитъ меня кто изъ молодцевъ на свое горе — придется палить! бормоталъ онъ; зря придется подшибить.

Орликъ влѣзъ тихо на крышу, прошелъ нѣсколько шаговъ и въ одномъ изъ угловъ дома сталъ подымать топоромъ доски… Трескъ легкій раздался ясно, благодаря полной тишинѣ.

— Ахъ, проклятыя, ишь, какъ пришиты, шепнулъ Орликъ. Проснется Ефремычъ — вѣдь выползетъ старый хрычъ. Ну, ужъ пугну же его.

Сдѣлавъ отверстіе, Орликъ пролѣзъ на чердакъ и, раскопавъ настилку и глину до досокъ, тихо кликнулъ въ щель…

— Петрынь, а Петрынь!..

Запертый въ чуланъ парень, не спавшій и уже давно слышавшій шаги и трескъ надъ собой, былъ ни живъ, ни мертвъ отъ страха.

«Неужели Малина лѣзетъ ночью его убить, думалъ онъ. Не можетъ быть. Зачѣмъ? Теперь атаманъ и безъ того его на смерть обрекъ. Завтра его на сходѣ разсудятъ и зарѣжутъ при всемъ народѣ. Зачѣмъ же Малинѣ лѣзть ночью къ нему».

Несмотря на это разсужденіе, Петрынь все-таки въ ужасѣ прислушивался и, когда зашумѣло на чердакѣ прямо ужъ надъ его головой, онъ такъ оторопѣлъ, что давно бы уже выпрыгнулъ въ окно, если бы оно не было съ желѣзной рѣшеткой, какъ въ острогѣ.

— Петрынь! снова позвалъ эсаулъ.

— Я… Кто такой? Чего тебѣ?

— Я… Орликъ… Небось. Я за тобой. Не дивися и не пужайся. Я тебя освободить пришелъ.

Петрынь ахнулъ, но не вѣрилъ. Однако, не убивать же его лѣзетъ къ нему эсаулъ, его смертельный врагъ. Вѣдь завтра все равно ему конецъ на сходѣ.

Орликъ осторожно поднялъ одну доску и просунулъ голову въ чуланъ.

— Петрынь, не дивися, родной… Дѣла нонѣ такія, что вотъ и мнѣ тебя пришлося спасать, ради себя, да и ради злобы на атамана.

— Охъ, Господи! ужъ не знаю — вѣрить ли глазамъ! ахнулъ Петрынь.

— Дурень. Повѣришь, какъ на вѣтеръ тебя выпущу.

— Охъ, Орликъ. Вѣкъ буду за тебя Бога молить.

Орликъ тихо и медленно отодралъ еще двѣ доски въ потолкѣ.

— Ну, теперь лѣзь… подставь что ни на есть; только бы мнѣ тебя ухватить.

Петрынь взялъ боченокъ, подставилъ подъ то мѣсто, гдѣ былъ Орликъ, и влѣзъ на него.

— Давай одну руку! Я тебя потяну, а ты другой хватайся за край…

Въ одну минуту сильной рукой Орликъ поднялъ парня къ потолку, и Петрынь вскарабкался и былъ на чердакѣ.

— Охъ, Орликъ, чаялось ли мнѣ; вѣкъ я не забуду твоего…

— Да ну, молчи; успѣешь отблагодарить-то… еще не ушли; услышитъ Устя, да выползетъ, да придется палить въ него, такъ весь поселокъ подымется на ноги: обоихъ насъ завтра и похерятъ, и я изъ-за тебя пропаду. Иди.

VII

Осторожно и медленно вылѣзли эсаулъ съ парнемъ изъ чердака на крышу, перешли къ лѣстницѣ и хотѣли уже спускаться. Орлику показалось, что атаманъ прошелъ по своей горницѣ отъ кровати къ окну. Онъ замеръ на мѣстѣ.

— Охъ, Создатель! Помилуй Богъ, Устя подымется да увидитъ, выговорилъ онъ вслухъ и съ такимъ неподдѣльнымъ ужасомъ, что Петрынь окончательно увѣровалъ въ искренность своего спасителя.

И Орликъ былъ искрененъ. Онъ боялся, что Устѣ, несмотря на уговоръ и предупрежденіе, все-таки покажется его поступокъ подозрительнымъ. Люди вѣрятъ больше глазамъ и ушамъ, чѣмъ разуму и сердцу. У Орлика духъ захватывало при мысли, что атаманъ увидитъ, смутится и заподозритъ… Пожалуй даже подыметъ шумъ…

И эсаулъ, и Петрынь притаились и не двигались. Орликъ не ошибся. Устя услышала шаги по крышѣ и, вставъ съ постели, подошла къ окну. Тутъ она увидѣла у самаго окна поставленную къ крышѣ лѣстницу и невольно ахнула.

— Чудно!.. Не понимаю твоей выдумки! мысленно обратилась она къ Орлику. Разумѣется, за Петрынемъ; его вывести на волю, но зачѣмъ?! Чуденъ ты, Орликъ, либо ты ужъ уменъ больно, либо сглупить собрался.

Атаманъ хотѣлъ уже по уговору и данному обѣщанью ложиться опять въ постель, но вдругъ Устѣ пришло на умъ соображеніе.

— Да Орликъ ли это? а если Петрыня кто другой уводитъ! Устя схватила скорѣе со стѣны свой мушкетонъ и снова стала у окна.

— Ести ты одинъ или съ кѣмъ чужимъ — то я тебя тутъ же и положу! шепнула она и тоже притаилась на-сторожѣ.

Орликъ и Петрынь долго прислушивались на краю крыши и, убѣдившись, что все спитъ, двинулись. Петрынь полѣзъ первый и сталъ спускаться по лѣстницѣ на землю.

И запоздай Орликъ на крышѣ — былъ бы парень мертвъ. Не видя никого, кромѣ Петрыня, Устя уже думала, что самъ Петрынь устроилъ себѣ этотъ побѣгъ. Чтобы не прозѣвать бѣгуна — палить надо было прежде, чѣмъ онъ достигнетъ земли. Устя уже тихонько пріотворила окно и просунула оружіе. Однако у нея хватило духу дождаться, чтобы Петрынь слѣзъ донизу.

— Если двинется отъ лѣстницы — выпалю! думала Устя; но когда Петрынь ступилъ на землю, то не побѣжалъ, а смотрѣлъ на верхъ. По лѣстницѣ сталъ спускаться Орликъ.

— Ахъ, ты, затѣйникъ! шепнула Устя и приняла просунутое дуло ружья изъ окна. И меня смутилъ своимъ скоморошествомъ; чуть не ухлопала Каина; и зачѣмъ тебѣ это колѣно понадобилось… увидимъ, что будетъ! Устя вернулась въ постель, легла и стала думать о затѣѣ Орлика.

— Обманомъ его взять хочетъ. Да зачѣмъ? Проку-то что изъ этого: ну бѣжитъ Петрынь къ командѣ и поведетъ сюда; онъ этого и хотѣлъ, когда вчера просился его отпустить. Чудно. Не пойму ничего.

Между тѣмъ Орликъ и Петрынь сняли лѣстницу и, оттащивъ ее, бросили въ кустахъ; затѣмъ они осторожно пустились по тропинкѣ.

— Петрынь, теперь знай, парень, душа въ душу, животъ въ животъ, какъ братъ за брата родного стоять, — заговорилъ Орликъ, когда они оба были уже на краю поселка.

— Помилуй, Егоръ Ивановичъ; да я за тебя готовъ въ огонь и въ воду; я только ума рѣшуся и не пойму ничего — какъ же ты да меня отъ смерти спасть пошелъ.

— Свою кожу берегу! Не понялъ? Глупъ же ты, парень; ты всѣхъ перехитрилъ; команду на насъ поднялъ, а я, какъ и всѣ другіе, буду лобъ подставлять; нѣтъ, шалишь, братецъ мой, я не дуракъ; пускай умникъ Устя подъ пулю либо подъ плети идетъ, а я, спасибо, не хочу.

— Такъ меня-то зачѣмъ ты высвободилъ, я все-таки не пойму.

— Я вотъ тебя упасъ отъ смерти, а ты теперь меня упаси отъ плетей.

— Какъ?

— А вотъ зайдемъ ко мнѣ, я тебѣ все поясню.

Черезъ минуту оба вошли въ хату Орлика и сѣли на лавкѣ.

— Обѣщаешься ли отплатить добромѣ за добро? заговорилъ Орликъ.

— Вотъ тебѣ Христосъ! перекрестился Петрынь.

— Ты куда теперь, къ командѣ?

Петрынь молчалъ и колебался отвѣчать.

— Вотъ дуракъ-то! Я его съ опаской себѣ изъ петли вынулъ, а онъ мнется; что жъ я тебя застрѣлю, что ли, теперь? На что? Вотъ дуракъ.

— Прости, Егоръ Иванычъ; ужь очень я того…

— Ничего сообразить не можешь, отупѣлъ?

— Да, признаться.

— Говори: ты къ командѣ?

— Оно, конечно… что-жъ мнѣ дѣлать.

— Ну, и я съ тобой, понялъ?

— Зачѣмъ?

— Тебя команда и капралъ разстрѣломъ встрѣтятъ, или хлѣбомъ да спасибомъ?

— Вѣстимо, рады будутъ.

— Ну, а мнѣ оставаться здѣсь, чтобы башку имъ подъ пулю подставлять; нѣтъ, я лучше тоже съ тобой за спасибомъ пойду…

— Д-да! Вотъ оно что! сообразилъ, наконецъ, Петрынь. Понялъ; стало быть, мы вмѣстѣ ихъ и поведемъ сюда.

— Слава Создателю, разрѣшилъ загадку… разсмѣялся Орликъ.

— Какъ же Устя-то?

— А что Устя?

— Да вѣдь ты, Егоръ Иванычъ, отъ нея безъ разума, а теперь предаешь; ты любилъ его, то ись ее…

— Любилъ, да; а ты никогда не любилъ?…

— Шибко любилъ! воскликнулъ Петрынь искренно и горячо; да и теперь… не знаю, кажись, и теперь люблю.

— А продалъ въ городѣ и команду привелъ?

— Да; но я изъ злобы на нее, за ея обиды, изъ злобы на тебя; я видѣлъ, что она меня на тебя промѣняла, и не стерпѣлъ. Не появися ты у насъ въ Ярѣ — я никогда бы такого дѣла на душу не принялъ; ты все сдѣлалъ! горько и грустно выговорилъ Петрынь и махнулъ рукой на есаула. Мнѣ могла отместка на умъ прійти, а ты за что? тебѣ она что сдѣлала: любила; за это ты въ предатели-Іуды — какъ и я — идешь; тебѣ-то ужъ за всю ея любовь — грѣхъ, Егоръ Иванычъ.у. грѣхъ! Ха! съ такимъ чувствомъ сказалъ Петрынь, что даже Орликъ удивился и головой махнулъ.

— Я себя упасаю. Что любовь? Жизнь дороже, да она и не любитъ меня, а балуется, ломается, ей атаманство дороже всего… будетъ, навертѣлся и намаялся я по ея дудкѣ, довольно, вотъ что, парень, ты злобствовалъ на нее изъ-за меня, а я не возлюбилъ изъ-за того, что она меня скоморохомъ поставила, одними посулами истомила, вотъ что! Да и дѣла теперь вонъ какія. Что-жь мнѣ, изъ за дѣвки, которая ломается и только за носъ водитъ, убивать себя давать солдатамъ? Нѣтъ, я разсудилъ, лучше тебя освободить, да съ тобой къ командѣ и бѣжать…

Они замолчали.

— Чудно! чудно все это, выговорилъ, наконецъ, Петрынь.

— Ну это мы бросимъ. Нехай она одна изъ бѣды вылѣзаетъ; давай о дѣлѣ говорить: ты сейчасъ прямо къ командѣ лети, нечего время терять.

— Вѣстимо, вымолвилъ Петрынь, хватятся по утру, погонютъ за мной, и не уйдешь.

— Ну, это враки; я тебѣ коня дамъ.

— Ой ли! отецъ родной… ахнулъ Петрынь.

— То то, отецъ родной, а ты слушай да на усъ мотай; запомни, что буду сказывать.

— Ну, ну… говори.

— Я сейчасъ бѣжать съ тобой не могу; у меня кой-что есть, и деньги тоже есть; надо все укрыть, и въ землю зарыть; вѣдь солдаты придутъ, все растащутъ, съ собой брать не хочу: они обыщутъ — отымутъ… Ну, вотъ я одинъ день останусь. Понялъ?

— Понялъ.

— Завтра въ ночь и я убѣгу.

— И къ намъ въ команду?

— Къ вамъ; найти будетъ не мудреное дѣло: небось берегомъ пойдете и на Козій Гонъ.

— Вѣстимо. Потомъ ужь полагали съ Гона взять сюда обходомъ… на Желтый Майданъ.

— Ладно, я берегомъ и махну; а ты скажи капралу, что я, эсаулъ, охотой самъ явлюся и такъ ихъ проведу и поставлю, такъ все дѣло налажу, что они всѣхъ молодцовъ перевяжутъ или перерѣжутъ безъ единаго хлопка изъ ружья; и палить имъ не придется, не токмо подъ разбойныя пули лбы подставлять.

— Да какъ же такъ?

— Это мое дѣло. Приду, все капралу разъясню; а ты только упреди его, что я буду черезъ сутки послѣ тебя. Понялъ?

— Понялъ, ладно, все скажу…

— Ну, теперь съ Богомъ… валяй, иди, бери коня и лети. Орликъ вывелъ изъ-подъ навѣса сарая одного изъ двухъ своихъ коней. Парень сѣлъ, лицо его сіяло отъ радости при мысли, какъ онъ доскачетъ къ командѣ, спасенный отъ суда разбойниковъ и вѣрной смерти.

— Ну, прости, спасибо! буду ждать! заговорилъ быстро Петрынь и вдругъ смолкъ и вздохнулъ… Вотъ что, Егоръ Иванычъ, выговорилъ онъ, понизивъ голосъ, — а вѣдь мнѣ ее жалко, ей-Богу, пропадетъ; ее вѣдь въ городѣ казнить будутъ.

— Ну, ладно, жалѣй; только, жалѣючи, скачи да скачи! выговорилъ Орликъ смѣясь.

Петрынь отъѣхалъ и скоро пропалъ въ темнотѣ ночи.

— Еще погоди; не вѣдомо еще, кого и гдѣ казнить-то будутъ! смѣялся эсаулъ уже одинъ, глядя вслѣдъ Петрыню.

VIII

Рано утромъ встревоженный и обозлившійся дядька — управитель Ефремычъ, прибѣжалъ къ Устѣ и разбудилъ атамана.

— Петрынь ночью утекъ! объявилъ онъ. Крыша взломана, а въ кустахъ лѣстница, что съ бѣляны досталась.

— Ну, и чортъ съ нимъ! вымолвилъ атаманъ.

Ефремычъ подивился хладнокровію, съ которымъ Устя приняла извѣстіе о побѣгѣ заключеннаго.

Въ ту же минуту явившійся верхомъ эсаулъ, веселый и бодрый, вошелъ наверхъ къ атаману. При объясненіи Ефремыча о бѣгунѣ Петрынѣ онъ треснулъ его по плечу и смѣясь замѣтилъ:

— Срамъ, дядя, проспалъ Петрыня, стыдно-ста! Что теперь будетъ? погубитъ онъ насъ.

— Полно ты при Ефремычѣ скоморошествовать, сказала Устя. Говори, зачѣмъ ты его увелъ и гдѣ онъ! Отпустилъ?

— Вѣстимо, отпустилъ. Къ командѣ! и коня своего далъ, чтобы Малина или другой кто его не догналъ. Теперь онъ, поди, ужь на полдорогѣ…

Ефремычъ ахнулъ.

— Что за причта! Какъ же такъ-то?..

— А вотъ погоди, дяденька, потомъ все разъяснится. Слушай, атаманъ… и ты тоже, «князь», слушай; и тебѣ надо знать — въ помощь будешь.

И Орликъ передалъ атаману съ дядькой подробно весь свой планъ борьбы съ командой. Онъ началъ словами:

— Силой не возьмешь. Надо обманомъ взять.

Орликъ объяснилъ, что онъ тотчасъ отправляется къ командѣ, гдѣ его, послѣ предупрежденія Петрыня, встрѣтятъ какъ пріятеля, т. е. какъ измѣнника и предателя шайки и атамана. Не спаси онъ Петрыня — парень во вѣкъ бы ему не довѣрился послѣ давнишней ненависти. Онъ постарается войти въ дружбу съ командиромъ и взять на себя предательство и разгромъ поселка. Вся сила въ томъ, чтобы убѣдить капрала такъ ли, иначе ли, раздѣлить свою команду на двѣ части и одну изъ нихъ поручить вести Петрыню или ему самому Орлику.

Чрезъ два дня эсаулъ опять обѣщался навѣдаться, чтобы объяснить и распредѣлить все подробнѣе какъ кому дѣйствовать

— И ты полагаешь, толкъ будетъ изъ всѣхъ твоихъ выдумокъ? недовѣрчиво произнесла Устя.

— Увидимъ! Можетъ, дѣло и выговоритъ! А вы покуда на всякій случай готовься всѣ… Добро закапывайте. Вѣрнѣе!

Орликъ простился съ Устей и весело двинулся верхомъ чрезъ поселокъ.

Молодцы устинцы, уже узнавшіе страшную вѣсть — приближеніе команды, тревожно сходились кучками по дворамъ. Отъѣздъ эсаула изъ Яра еще болѣе смутилъ всѣхъ.

Даже Малина покачалъ головой.

— Нешто время теперь эсаулу отлучаться и бросать своихъ! подумалъ онъ.

Устинцы были напуганы, и недаромъ…

Появленіе команды было всегда концомъ для всякаго разбойнаго гнѣзда. Биться съ солдатами, вооруженными хорошими ружьями, а не самопалами, казалось этой «сволокѣ» со всего міра еще страшнѣе, чѣмъ оно было въ дѣйствительности. Только бывалые, какъ Малина, знали, что команда — не Богъ вѣсть какая бѣда, солдаты тоже люди-человѣки.

Во всякомъ случаѣ, если бы даже разбойники и одолѣли, что было крайне сомнительно и случилось лишь счетомъ съ десятокъ разъ со временъ Стеньки Разина, помимо битвы приходилось все-таки уходить съ насиженнаго мѣста. Не сожгутъ и не разорятъ солдаты Устинаго Яра теперь — пришлютъ изъ города другую команду, хоть третью. Уже подняло ноги начальство, то конецъ; не усядется смирно, покуда не уничтожитъ гнѣзда разбойнаго; стало быть, Устиному Яру — пришли послѣдніе деньки.

А итти съ Устей на другое мѣсто, побросавъ запасы всякіе — все одно, что совсѣмъ уходить. Лучше даже уйти и искать другого атамана, до котораго начальство еще только собирается добраться.

— Что-жь биться-то, когда знаешь, что не одолѣешь, говорили и думали устинцы, въ особенности татары, калмыки и мордва.

— Лучше, ребята, утекать по-добру по здорову! У атамана много добра, а намъ что? Портки да рубаху на себѣ унесешь.

Устя и Орликъ оба хорошо знали, какъ подѣйствуетъ на молодцовъ извѣстіе о командѣ. Устя, послѣ совѣщанія съ Малиной, далъ ему право «орудовать» его именемъ.

Орликъ, уѣзжая, тоже поручилъ Черному и татарину Мустафѣ, который за послѣднее время, и особенно при разгромѣ бѣляны, доказалъ свою лихость и удальство. Къ нимъ еще присоединился желтый, невѣдомаго края человѣкъ, т. е. Кипрусъ.

Всѣ четверо наблюдали теперь за поселкомъ и его населеніемъ. Въ четырехъ умахъ Устинова Яра, на холмахъ стояли они, каждый съ тремя-четырьмя молодцами на выборъ, вооруженные ружьями, и исполняя должность часовыхъ и дозорщиковъ за своими. Приказъ атамана для строжайшаго исполненія былъ:

— Бить мертво бѣгуновъ изъ Яра, якобы предателей.

Малинѣ и Черному было лично выгодно, чтобы Устинъ притонъ уцѣлѣлъ, елико возможно. Черному ради Хлуда, ибо если разорятъ поселокъ, разбѣжится шайка побитая — и не соберешь, пожалуй; а Малинѣ окончательно некуда было дѣваться со своими рваными ноздрями. Повсюду на Волгѣ онъ былъ бы десять разъ схваченъ и выданъ всякимъ мальчишкой властямъ, прежде чѣмъ успѣлъ бы найти себѣ другую шайку съ другимъ атаманомъ. Клейма на лбу и рваныя ноздри были со стороны правительства именно не столько наказанье преступника, сколько практическая польза на случай его побѣга.

— Хорошо вамъ, говорилъ Малина. — Вамъ покуда безъ литеръ да съ носомъ — вездѣ дорога. А я куда сунусь?

Кипрусъ тоже понялъ, что надо всю душу положить за Устю и его Яръ. Тутъ онъ, не маракуя ни слова по русски, уже обжился, къ нему привыкли всѣ и не обижали его, какъ прежде, по всей Россіи. Пока онъ не добрался до Устинова Яра — жизнь его была каторжная, всюду его травили, какъ звѣря; едва не умеръ онъ отъ голода въ пути. Въ иныхъ мѣстахъ его принимали, за лѣшаго, еще чаще за колдуна и оборотня. Разъ около Усолья, когда онъ купался, чуть не убилъ его народъ, принявъ за водяного. И всему виной были его бѣлые волосы да бѣлые глаза, да диковинная рѣчь, будто не человѣчья, а птичья или звѣриная.

Наконецъ, Мустафа, четвертый выборный сторожъ, желалъ процвѣтанія Яра ради того, что ему за отличіе было обѣщано эсауломъ въ награду то, что было ему дороже всего въ мірѣ, о чемъ онъ мечталъ со дня своего бѣгства изъ крымскихъ предѣловъ. Орликъ обѣщалъ подарить ему перваго лучшаго коня, котораго кто-либо изъ шайки отобьетъ и пригонитъ въ Яръ. Мустафа за хорошаго коня готовъ былъ лѣзть не только въ огонь и въ воду, а на вѣрную смерть. Татаринъ мечталъ теперь и день и ночь объ обладаньи конемъ, какъ женихъ мечтаетъ о своей невѣстѣ и днѣ вѣнчанія. Часовые въ четырехъ сторонахъ Устинова Яра были разставлены во-время: многіе уже изъ шайки пробовали исчезнуть изъ Яра, въ особенности татарва; въ сумерки Мадина, а вечеромъ Мустафа уже застрѣлили двухъ бѣгуновъ изъ башкиръ.

Разумѣется, если бы всѣ, тайно желавшіе убѣжать изъ Яра отъ команды и битвы, собрались въ кучку и двинулись дружно, то часовой самъ-третій или самъ-четвертъ не могъ бы ничего сдѣлать. Но именно этого не было и не могло быть. Взбунтоваться открыто десятку человѣкъ или двумъ было невозможно; всякаго удерживалъ не страхъ, а срамъ; всякаго останавливала «разбойная честь», боязнь позора предъ своими. Тутъ дѣло шло ужь въ открытомъ признаніи себя не трусомъ, а предателемъ.

— Бѣжать, такъ всѣмъ бѣжать на другое мѣсто, разсуждало большинство. — Или оставаться и биться и за себя и за всѣхъ, и за поселокъ и за награбленное добро, которе хоть и у атамана подъ замкомъ, но оно наше собственное иждивеніе; оно принадлежитъ всѣмъ и попадетъ намъ въ руки при первомъ же дуванѣ.

Однако Малина, Черный и другіе, поумнѣе, въ томъ числѣ дядька Ефремычъ, поспѣшили, на всякій случай, распространить въ поселкѣ вѣсть, что эсаулъ Орликъ поклялся такое колѣно надумать, что городской командѣ не видать Устинова Яра какъ своихъ ушей, не только его разгромить. Самъ эсаулъ поѣхалъ на переговоры съ капраломъ команды.

Уваженіе къ Облику и вѣра въ него были такъ велики, что на утро попытки бѣгуновъ прекратились: отчасти дѣйствовали на трусливую татарву и два висѣвшіе на деревьяхъ трупа двухъ башкиръ.

— И команды не дождались — и готовы! шутили на ихъ счетъ устинцы. — Хотѣлось бѣгать, а потрафилось висѣть.

Всю ночь около дома атамана шла работа. Устя съ Ефремычемъ, Ордуньей, Бѣлоусомъ и Гаврюкомъ таскали имущество подороже и закапывали въ чащѣ въ ямы, заранѣе приготовленныя. Если и разгромитъ все команда, то не разграбитъ; а когда уйдетъ она во-свояси оставшіеся въ живыхъ молодцы могутъ прійти послѣ и воспользоваться добромъ.

Среди ночи атаманъ вышелъ одинъ съ ношей, поднялся на верхушку ближайшей горы и тамъ безъ свидѣтелей закопалъ подъ дубомъ свою ношу. Это были деньги. Сдѣлавъ ножомъ зарубку на дубу, Устя вырѣзала съ трудомъ двѣ буквы Е. и С., т. е. Егоръ Соколовскій.

— Если меня убьютъ, пущай утѣшается наслѣдствомъ отъ меня! шепнула Устя, кончивъ работу.

На другой день атаманъ и дядька занялись приготовленіями иного рода. Ефремычъ, по указанію атамана, такъ же, какъ передъ проходомъ бѣляны, раздавалъ оружіе, порохъ и свинецъ.

Теперь, благодаря ружьямъ и зарядамъ, взятымъ съ бѣляны, шайка могла быть вооружена не хуже команды; двѣ дюжины человѣкъ имѣли отличныя ружья и каждый по полсотни готовыхъ зарядовъ въ сумкѣ; это обстоятельство многихъ ободрило. Малина увѣрялъ товарищей, что ихъ дѣло еще не пропащее.

Вдобавокъ, теперь не было новичковъ въ шайкѣ. Послѣдніе, вступившіе въ число разбойниковъ, какъ Кипрусъ, Мустафа и другіе — испробовали себя на битвѣ съ батраками бѣляны.

— Вѣстимо, съ командой биться — не то же, что съ батраками мужиками, увѣрялъ всѣхъ Малина, — за то и на сломъ не лазить! Если атаманъ съ эсауломъ распорядятся ловко, то мы команду издали щелкать будемъ, изъ кустовъ.

Послѣднее обстоятельство многимъ было по душѣ.

— Издали палить — куда вольготнѣе!!

IX

Завидѣвъ еще за версту съ холма расположившуюся на опушкѣ лѣса команду, Орликъ слегка смутился. Не многолюдство и грозный видъ, какъ когда-то на бѣлянѣ, заставилъ его оробѣть, а то, что онъ самъ живьемъ въ руки отдается.

— Неровенъ часъ. Захочетъ Петрынь отплатить за старое — и готово! Живо допроситъ его капралъ и велитъ повѣсить на деревѣ. Поздно, братъ, скажетъ, пришелъ намъ въ помочь; теперь мы и безъ тебя гнѣздо найдемъ и разнесемъ по вѣтру; теперь-то, молъ, вы всѣ охотники помогать и своихъ выдавать — какъ смерть на носу.

Орликъ вздохнулъ и двинулся. Взялся за гужъ, такъ нечего ужъ… Служивые косо и подозрительно встрѣтили всадника.

Чрезъ нѣсколько минутъ эсаулъ разбойничей шайки былъ уже поставленъ предъ капраломъ и отвѣчалъ на его вопросы. Петрынь стоялъ около, и когда капралъ обращался къ нему за подтвержденіемъ словъ вновь прибывшаго — парень подтверждалъ слова Орлика.

Капралъ, начальникъ команды, былъ совсѣмъ молодой человѣкъ, менѣе двадцати годовъ на видъ, хотя въ дѣйствительности ему было около 24-хъ лѣтъ; это былъ начинающій службу недоросль изъ дворянской семьи, по имени Засѣцкій, его лицо, юное, добродушное, не глуповатое, но ребячески умное, т. е. съ наивностью какъ во взглядѣ красивыхъ голубыхъ глазъ, такъ и въ постоянной, не сходящей почти съ губъ улыбки, — все сразу особенно подѣйствовало на Орлика. Разбойный эсаулъ почувствовалъ, что у него на сердцѣ такое ликованіе, такой восторгъ, что, того гляди, онъ выдастъ себя и у него спроситъ кто-нибудь похитрѣй капрала — «чему, молъ, ты обрадовался!»

Но такіе два человѣка, какъ капралъ и Петрынь, ничего не могли увидѣть и понять. Глядя на начальника команды, Орликъ думалъ:

— Чижикъ!.. изъ гнѣздышка вчера выпорхнулъ и еще кормиться самъ не умѣетъ; у маменьки изъ-подъ юбки выскочилъ и ничего мірского не смыслитъ.

Переговоривъ съ капраломъ, котораго звали Александромъ Иванычемъ, Орликъ окончательно убѣдился, что обойти этого командира-птенца ему будетъ дѣломъ не труднымъ, а пустой и смѣхотворной потѣхой.

— Ну, выслали вы на насъ фельдмаршала! внутренно смѣялся полудворянинъ Соколовскій и тѣмъ болѣе былъ ему забавенъ капралъ, что напоминалъ ему лицомъ и голосомъ его брата своднаго, т. е. старшаго сына Соколова, законнаго наслѣдника его покойнаго отца. Это сходство, случайное съ тѣмъ, кто своимъ рожденіемъ на свѣтъ отнялъ все у Егора Соколовскаго, было не на счастье молодому капралу: у Орлика тотчасъ явилось къ нему недружелюбное чувство, и для жалости мѣста уже не было.

— Туда же лѣзетъ воевать, разбойниковъ ловить; ахъ, ты, щенокъ! молоко на губахъ и ужь лѣзетъ въ рфицеры; поди, самъ за этимъ и вызвался въ командировку на Устинъ Яръ.

Орликъ объяснилъ капралу, что онъ, ради помилованія себѣ и ради ненависти къ атаману шайки, явился добровольно въ отрядъ, чтобы помочь безъ всякой возни въ одинъ часъ все повершить: шайку поразстрѣлять и похватать, а поселокъ разграбить и спалить.

— Ну, вотъ за этимъ я и посланъ! наивно отвѣтилъ Засѣцкій; если ты мнѣ поможешь — я тебѣ обѣщаю помилованіе.

— Много благодаренъ! поклонился Орликъ въ поясъ, — я тебѣ слуга; въ одинъ часъ времени все повершимъ, только вѣры дай мнѣ малость и распорядися, какъ я тебѣ, баринъ, буду совѣтъ давать.

— Разумѣется! отозвался юный командиръ.

— Мнѣ порядки и норовы разбойные вѣдомы; я знаю, какъ ихъ и напугать ловчѣе, тоже и взять врасплохъ. Коли пожелаешь, всѣхъ ухлопаешь по одиночкѣ, а нѣтъ, всѣхъ перевяжешь и въ городской острогъ на канатѣ погонишь. Могу я тебѣ тоже указать потомъ, гдѣ у атамана и деньги будутъ зарыты; поди, теперь зарываютъ; ну, да мы все найдемъ.

— Нѣтъ, убивать мнѣ не охота, заговорилъ Засѣцкій; ну, ихъ… кровь потечетъ… мертвые будутъ лежать… спасибо… я когда галку да ворону изъ самопала своего случится убью, то не люблю глядѣть… денегъ тоже мнѣ не надо; пускай мои солдаты раздѣлятъ себѣ; а вотъ ты устрой мнѣ, чтобы всѣхъ перевязать живьемъ. Когда ты это сдѣлать можешь?

— Въ ночь завтра все повершу!

— Завтра! Что ты! И мнѣ во-свояси домой можно будетъ! воодушевился молодой человѣкъ.

— Вѣстимо, что-жь тутъ тебѣ, баринъ, время терять; перевяжемъ всѣхъ и двинемъ въ городъ, привязавъ въ канату.

— Чудесно! Вотъ спасибо… а то я вѣдь капралъ… понялъ ты… я вѣдь не офицеръ еще… какъ вернусь съ порученія должности, такъ я офицеромъ буду; мнѣ это обѣщано.

Засѣцкій оживился, глаза его заблестѣли и легкій, будто дѣвичій, румянецъ выступилъ на его свѣжемъ, молодомъ и отчасти женственномъ лицѣ.

— Вотъ и ладно! сказалъ Орликъ, — жениху эдакому да мѣшкать — не приходится; мы живо повернемъ.

— Какъ же ты это мнѣ сдѣлаешь.

— А вотъ слушай, баринъ, все по порядку…

И Орликъ толково, красно и горячо разсказалъ капралу, какъ онъ все дѣло подведетъ такъ лихо и живо, что атаману и шайкѣ разбойниковъ — мигнуть не успѣть; какъ куръ во щи — всѣ угодятъ; Засѣцкій слушалъ и радовался.

— Такъ, такъ; разумѣется! Какой ты умный! восклицалъ юный военачальникъ.

— Я знаю, что я умный! отозвался наконецъ Орликъ, смѣясь; я, кого хочешь, за носъ чрезъ Волгу безъ лодки переправлю.

— За носъ? удивился капралъ, — да, ты въ шутку? и молодой малый сталъ смѣяться ребяческимъ смѣхомъ.

— А съ дураками еще лучше дѣло имѣть и легче орудовать! добавилъ Орликъ; но дерзость сошла съ рукъ — непонятая.

Ввечеру, при вторичной бесѣдѣ, капралъ уже просто влюбился въ Орлика.

— И подумать, что это разбойникъ, душегубъ, думалъ онъ засыпая; просто нашъ дворовый, въ родѣ батюшкинова доѣзжачаго, балагуръ и умница… а разсказываетъ толково, не хуже моего дядьки Терентьича.

— Ну, счастье же намъ, Устя, думалъ и Орликъ, ворочаясь на землѣ въ безсонницѣ отъ радости съ боку на бокъ.

Невдалекѣ, подъ деревьями, разлеглись рядами и храпѣли уже, давно спавшіе солдаты команды. Только этотъ народъ, въ особенности кто постарше, смущалъ Орлика; они были, знать, дальновиднѣе командира, или чутье было у нихъ на лису-предателя, что явился къ нимъ изъ разбойнаго гнѣзда; они косились на Орлика, неохотно отвѣчали и сторонились. Если бы не Петрынь, котораго нѣкоторые изъ солдатъ знали еще съ Саратова, и если бъ не увѣренія парня, что Орликъ спасъ его отъ вѣрной смерти и самъ теперь всей душой за нихъ будетъ орудовать, — то, по всей вѣроятности, дѣло бы Орлика не выгорѣло; впрочемъ, все-таки нашлось двое старыхъ служивыхъ, которые сказали юному командиру.

— А ты, Александра Иванычъ, ему палецъ въ ротъ не давай: они, низовцы, народъ озорной и продувной; православные, а хуже азіята: колдуны и отводныхъ дѣлъ мастера, кожу сдерутъ съ живого — не услышишь и послѣ спохватишься.

— Что-жь онъ можетъ съ нами сдѣлать? спросилъ Засѣцкій;- какъ ему насъ надуть-то? въ чемъ?

Оба служивые отвѣчать ничего не нашлись.

— Да мы такъ это… значитъ! отвѣчали они и тоже пошли спать.

Рано утромъ, до разсвѣта, команда поднялась. Телѣги запрягли, котелокъ уложили, костеръ потушили, всѣ перекрестились, кто зѣвнулъ, кто ругнулся, и команда двинулась. Петрынь сидѣлъ на телѣгѣ въ обозѣ, ради уваженія, такъ какъ его лошадью замѣнили павшую.

Впереди ѣхалъ верхомъ капралъ, а около него Орликъ, въ качествѣ провожатаго. Они бесѣдовали о разныхъ предметахъ, и дворянинъ дивился, какіе бываютъ разбойники низовскіе — молодцы да умницы.

— А вѣдь твой конь краше моего замѣтилъ капралъ, весело улыбаясь;- мой сѣрой мастью хорошъ, а твой — статьями.

— Мой и долженъ быть краше! отозвался Орликъ еще веселѣе. — Твой, баринъ, покупной, а мой ворованный. А у атамана такой Киргизъ есть, какого нѣту и въ Саратовѣ.

Въ полдень, послѣ осьмнадцати верстъ ходьбы, былъ привалъ, за двѣнадцать верстъ отъ ущелья Козьяго Гона. Народъ пообѣдалъ и разлегся спать. Орликъ простился съ капраломъ и снова подтвердилъ вкратцѣ все условленное.

— Быть тебѣ, баринъ, въ самую полночь и ждать, а обозъ, пожалуй, тутъ оставить, чтобы не мѣшалъ. А при обозѣ человѣкъ десятокъ оставь; не ровенъ часъ, выищутся какія другія пташки, не наши вѣстимо, да разграбятъ его, коли безъ охраны бросить. А тебѣ, Петрынь, уйти обходомъ загодя и стать съ отрядомъ на камышинскую дорогу — ловить, а то и хлопать бѣгуновъ. Мы здѣсь ночью начнемъ пьяныхъ да сонныхъ вязать, предъ разсвѣтомъ ужь и покончимъ; а тебѣ быть на Камышинкѣ и ждать насъ. Когда мы придемъ въ Яръ, услышишь нашу пальбу, иди и ты якобы на сломъ, на крѣпость. Какіе и будутъ молодцы да ребятки въ Ярѣ — всѣ попрячутся, какъ мы съ двухъ-то сторонъ ударимъ на поселокъ, уже ведя въ путахъ ихъ атамана и главныхъ озорниковъ. Не напутаете вы ничего?

— Какъ можно! Что ты! воскликнулъ Засѣцкій.

— Ни въ жизнь! подтвердилъ Петрынь. — Я въ полночь ужь буду съ ребятами его благородія на мѣстѣ. Буду ловить да щелкать бѣгуновъ. А какъ проявитесь подъ Яромъ по утру, я и двину своихъ. Ты, знай только, въ Гонѣ своихъ пошибче виномъ угости.

— Ладно; не учи ужь, не порти! сказалъ Орликъ. — Простите! Авось, Богъ милостивъ, мы, какъ дурней какихъ, бѣлены облопавшихся, — всѣхъ отхватаемъ; что смѣху-то будетъ потомъ! воскликнулъ Орликъ. Завтра въ полдень ужь пиръ горой будетъ въ Устиномъ Ярѣ и дѣлежъ добычи! игралъ словами эсаулъ и захохоталъ незлобно, но раскатисто, какъ давно уже не смѣялся. Петрынь понялъ по-своему.

— Егоръ Иванычъ! шепнулъ онъ. Ты все-жь таки Устю не обидь, какъ словимъ. За что?..

— Ладно, ладно; тамъ видно будетъ, что съ кѣмъ учинить. Прости, баринъ.

Орликъ рысью двинулся по тропинкѣ на Козій Гонъ.

— Ты отчего это за атамана просилъ? — не обижать? удивленно обернулся капралъ къ Петрыню, потерявъ уже Орлика изъ виду. Что тебѣ онъ… плевать.

— За что его обижать, выговорилъ Петрынь, — онъ не такой… не простой атаманъ, а диковинный, вотъ что!

— Диковинный. Чѣмъ? Старъ больно?

— Ему девятнадцать либо двадцать годовъ минуло. Старъ?!

— Двадцать? Моложе меня. Полно? А я думалъ ему лѣтъ шестьдесятъ. Мнѣ сказывали, что на низовьяхъ разбойникъ только въ эдакіе года въ атаманы приходитъ, какъ вотъ на службѣ царской въ генералы. А онъ молодчикъ?

— Да еще какой! шепнулъ Петрынь грустно.

— Я его повѣшу. Такъ указано! сказалъ Засѣцкій. Мнѣ указъ — разбойниковъ, елико возможно, въ путахъ въ острогъ доставить; а тамъ ужь судьи да палачъ съ ними расправятся; а атамана повѣсить, для устрашенія, на мѣстѣ.

Петрынь вздохнулъ и понурился… Чрезъ мгновенье крупныя слезы вдругъ выступили у него въ глазахъ, и онъ, быстро отвернувшись, отошелъ отъ капрала.

— Указа такого нѣтъ, думалъ Засѣцкій;- да и быть не можетъ; а я самъ, по совѣту намѣстника, вздерну атамана на дерево… для молвы. До Москвы и царицы молва добѣжитъ: «Ерой, молъ, капралъ Засѣцкій, волжскихъ разбойниковъ разгромилъ, въ полонъ привелъ, а ихъ атамана повѣсилъ».

И юноша радовался, заранѣе воображая, какъ его встрѣтятъ въ городѣ послѣ побѣды на Волгѣ.

Орликъ дорогой также радовался не менѣе капрала.

— Вся сила въ томъ, чтобы раздѣлить народъ на двѣ половины и взять въ розницу! сказалъ онъ юному командиру.

Онъ и обѣщалъ Засѣцкому разбить своихъ на два отряда. Одинъ оставить въ Ярѣ, а другой повести якобы на ограбленіе большого купецкаго обоза, идущаго по дорогѣ, но остановить на ночевку въ ущельи Козій Гонъ. Тутъ Орликъ брался, захвативъ съ собой вина въ дорогу, угостить не въ мѣру свой отрядъ, а затѣмъ уже полупьяная ватага, ночью въ ущельи атакованная командой, такъ перетруситъ, что всѣхъ можно будетъ вязать, какъ дрова, или хлопать въ одиночку, какъ мухъ.

Но юный и добродушный капралъ, радовавшійся, что Орликъ разобьетъ свою шайку на двѣ части, будто не догадался, что его собственная команда будетъ въ томъ же положеніи, такъ какъ онъ согласился отдать Петрыню болѣе дюжины солдатъ для заслона Устинова Яра отъ Камышина, куда, по словамъ Орлика, бросятся бѣгуны изъ поселка, а за нимъ махнетъ и самъ атаманъ, если его накроютъ въ Козьемъ Гонѣ.

Впрочемъ, если Петрынь повѣрилъ предательству есаула, котораго зналъ и еще недавно ненавидѣлъ, то капралъ, всетаки имѣвшій свои понятія о грубыхъ ухваткахъ и глупости волжской голытьбы и сволочи, могъ, и подавно, вполнѣ довѣриться удивившему его краснобаю и умницѣ Соколовскому.

X

Орликъ прискакалъ въ Яръ, едва не загнавъ любимаго коня. Тотчасъ устинцы всѣ были подняты на ноги, и эсаулъ разъяснилъ всѣмъ свое колѣно. Прибыть имъ прежде команды въ Козій Гонъ, разсыпаться по густой чащѣ, на холмахъ, справа и слѣва надъ самой дорогой и ждать… Явится команда въ узкое ущелье, и хлопай въ нее каждый изъ ружья въ кучу; что ни пуля — въ тѣлѣ, а они кидайся, полѣзай въ чащу хоть по одиночкѣ на выстрѣлы. Пока иной доищется, гдѣ засѣлъ молодецъ — въ него можно еще раза два выпалить, а третій зарядъ заколотить и ждать въ своей норѣ, чтобы прямо лѣзущему въ упоръ пустить и на мѣстѣ положить.

— Въ эдакой битвѣ и маленькіе калмычата могутъ отличиться! Это по легче, чѣмъ на бѣляну лѣзть! закончилъ рѣчь Орликъ.

Восторженные крики раздались на сходѣ. Молодецъ эсаулъ такъ хитро все надумалъ, начиная съ похищенья Петрыня, которое онъ теперь разсказалъ и пояснилъ, затѣмъ такъ объегорилъ — благо его самого Егоромъ звать — командира и команду и, наконецъ, такъ теперь описалъ ихъ будущую битву, т. е. хлопанье изъ кустовъ въ тѣсную кучу застигнутыхъ и перепуганныхъ солдатъ, что всѣ устинцы не только обрадовались, но пришли въ восторгъ.

— Съ эдакимъ эсауломъ Москву-матушку можно взять и разграбить, если бы только не грѣхъ, да не далеко! воскликнулъ самый степенный и видавшій виды Бѣлоусъ.

— А храбрый генералъ Петрынь съ командой будетъ пустое мѣсто караулить! крикнулъ Малина, — покуда его не словятъ наши.

Атаманъ Устя при всѣхъ обнялъ своего эсаула и произнесъ бодро и весело:

— Молодчина ты, Орликъ! Зналъ я, что ты умница-разумница, и надѣялся на тебя, но все-таки ты меня теперь удивилъ, — и атаманъ прибавилъ: ну, живо, ребята! Козій-то Гонъ не на носу вѣдь, а къ вечеру надо намъ быть на мѣстахъ.

Оружіе было тотчасъ же роздано, и каждый молодецъ получилъ такой запасъ зарядовъ, какого никогда не получалъ, — спасибо купцу Душкину, у котораго поживились вволю порохомъ и свинцомъ.

Чрезъ часъ разбойная команда, человѣкъ въ шестьдесятъ, уже бодро шагала на встрѣчу командѣ городской. Устя и Орликъ были верхами впереди, и эсаулъ разсказывалъ атаману все подробно, описалъ и командира изъ недорослей дворянскихъ.

— Его-то мы повѣсимъ! прибавилъ Орликъ. Намъ все одно бросать Яръ; вѣдь за ними и другую команду пришлютъ.

— А зачѣмъ его вѣшать? спросила Устя.

— Затѣмъ, чтобы ихъ братъ, устрашенный, впредь не вызывался на разбойниковъ ходить. Это наша выгода.

— Да, вѣрно! Въ Козьемъ Гонѣ и повѣсимъ! весело сказала Устя.

— И Петрыня съ нимъ, мерзавца! вскрикнулъ эсаулъ. Обоихъ вмѣстѣ на одинъ сукъ.

— Да, ужь я мѣшать не буду! Погубилъ я было васъ всѣхъ изъ-за окаяннаго! досадливо произнесла Устя. Теперь тоже изъ-за него уходи, бросай свой поселокъ и ищи другое мѣсто.

— Тебѣ твой дворецъ жалко? пошутилъ Орликъ.

— Вѣстимо, — жалко. А зерно Душкина? Вѣдь его не будешь таскать за собой по степи да по Волгѣ; бросай теперь — а намъ бы хлѣба на годъ хватило.

— Да, обида! Да что-жь дѣлать, рѣшилъ Орликъ. — Говорилъ я тебѣ не разъ про поганца Петрыньку; ты не вѣрилъ; ну, вотъ… Еще спасибо, что я колѣно это надумалъ, да еще спасибо, что дурака-чижика послали на насъ.

— Чижика? разсмѣялась Устя.

— Да. Ей-Богу, не воинъ, а чижикъ. Бѣленькій, румяненькій, будто крупичатый. Глазки дѣвичьи, ручки бѣляночки, голосокъ соловьиный, — барченокъ, какъ есть, выхоленный матушкой съ батюшкой на аладьяхъ да на меду! шутилъ Орликъ.

— Терпѣть я ихъ не могу! выговорилъ атаманъ. — Видѣлъ я такихъ, когда въ Ростовѣ сидѣлъ; да и секретарь-то мой московскій, изъ-за котораго мнѣ пришлось на Волгу итти, эдакій же былъ уродъ.

— Нѣтъ, этотъ не уродъ. Онъ изъ себя красивый, сказалъ Орликъ. — Только вотъ говорю: барченокъ крупичатый и на меду вареный.

Десять верстъ прошли устинцы, не отдыхая, бодрымъ и скорымъ шагомъ. Послѣ часового привала и закуски хлѣбомъ съ ключевой водой, отрядъ поднялся снова и снова бодро зашагалъ далѣе.

Солнце уже сѣло, когда устинцы достигли узкаго темнаго ущелья среди двухъ высокихъ горъ.

— Какъ разъ во-время! сказалъ Орликъ. — Присядь, отдохни, ребята, въ кучѣ и закусить опять, кто желаетъ, а я вамъ покуда поясню, что дѣлать, сызнова, чтобы не попортили.

И когда вся шайка разсѣлась съ трудомъ въ кучѣ на узенькой тропѣ, пролегавшей чрезъ ущелье, Орликъ снова подтвердилъ тотъ же приказъ: послѣ его вѣстового выстрѣла зачинать и палить, елико можно чаще, въ кучу, чтобы сразу болѣе половины было подбито; полѣзутъ коли солдаты со зла на выстрѣлы въ самую чащу, — ждать каждому тихо и молча съ готовымъ зарядомъ, и когда наткнется тотъ совсѣмъ — палить въ упоръ; если же бросится команда бѣжать назадъ, бить вслѣдъ по ущелью. А затѣмъ, по его, Орлика, крику вылѣзать изъ кустовъ и живо на тропу тоже въ кучу… и въ догонку; кто выпалилъ, лѣзь назадъ и пропускай того, у кого зарядъ въ ружьѣ — и такъ одинъ за другимъ и чередуйся по четыре по пяти заразъ.

— И пойдетъ у насъ пальба безъ молчка. Вотъ капралъ нашъ и почнетъ удирать, а не лѣзть. А мы знай будемъ за нимъ шагать да подстрѣливать… всѣхъ и уложимъ; а ужь кому живу остаться — тому у насъ въ ногахъ валяться.

Когда стемнѣло совсѣмъ, устинцы уже давно разсыпались невдалекѣ отъ дороги по двумъ склонамъ горъ, сплошь заросшимъ частымъ кустарникомъ, и въ ущельи Козій Гонъ наступила такая тишина, что нельзя было бы повѣрить присутствію на дорогѣ полсотни разбойниковъ.

Орликъ умостился подъ высокой елью тоже саженяхъ въ десяти отъ дороги.

Прошло много времени, и ночная тишина не нарушалась ничѣмъ… Впереди на краю ущелья ничего не виднѣлось.

Въ окрестности тоже было тихо.

Орликъ началъ смущаться, но молчалъ и пытливо глядѣлъ въ конецъ ущелья.

Устя, сидѣвшая въ чащѣ неподалеку отъ него, не вытерпѣла и тихо полѣзла къ высокой ели.

— Орликъ! я къ тебѣ; роба меня одолѣла.

— Что? лѣшаго, что ли, испугался! досадливо и грубо проговорилъ эсаулъ.

Устя удивилась. Никогда еще, пожалуй, ни разу Орликъ не говорилъ съ ней такимъ мужскимъ голосомъ.

— Нѣтъ, не лѣшаго… а не сплоховалъ ли ты, понадѣявшись. Можетъ, они хитрѣе насъ.

— Кто они! также досадливо мычнулъ Орликъ.

— Петрынь съ капраломъ! Кто?

Эсаулъ молчалъ. Смущеніе и злоба душили его. Неужели маху далъ, думалось ему. Его чижикомъ величалъ, а самъ, старый воробей, на мякинѣ поймался…

— А если они въ Яръ обходомъ двинули всѣ; а мы тутъ сидимъ ночью и пустое мѣсто стережемъ!

— Ахъ, Устя, замолчи! и безъ тебя тошно. Ну, что-жъ я-то скажу! что жь я святъ духъ, что ли? воскликнулъ Орликъ громко.

— Ты чего!.. Эй! меня, что-ли? раздался въ кустахъ голосъ Малины.

— Смирно! крикнулъ Орликъ на все ущелье гнѣвнымъ голосомъ, а слово это огласило Козій Гонъ, какъ выстрѣлъ, и откликнулось въ горахъ.

Наступила снова та же полная невозмутимая тишина, полное безмолвье окрестное, будто вся природа спала подъ покровомъ и теплынью ночи.

Вдругъ послышался дальній звукъ, странный, неопредѣленный, непрерывный…

Орликъ прислушался съ замираніемъ сердца, догадался и вздохнулъ свободно. Это былъ скрипъ колесъ. А онъ вспомнилъ, что одна телѣга у команды, въ которой шла именно его лошадь, данная имъ Петрыню, скрипѣла въ пути надъ его ухомъ, когда онъ бесѣдовалъ и шутилъ съ капраломъ.

— Обозъ съ собой взялъ, подумалъ Орликъ, и крикнулъ среди тишины и темноты ночи: береги, держи ушки на макушкѣ. Ребята, помни: жди моего выстрѣла и раньше никто не пали, коли и своя, и наша жизнь дорога.

Орликъ едва сидѣлъ на своемъ мѣстѣ отъ радости. Какъ гора съ плечъ свалилась у него отъ этого скрипа телѣги. Одно его нѣсколько тревожило: начинался разсвѣтъ и по расчету времени, когда команда подойдетъ въ Козій Гонъ, станетъ уже значительно свѣтлѣе въ ущельи.

— Не бѣда; ловить и палить будемъ ловчѣе! подумалъ жъ. А искать насъ въ кустахъ еще темно будетъ.

Прошло полчаса, скрипъ затихъ при входѣ въ ущелье, но мѣрный шумъ шаговъ толпы сталъ явственно доноситься до устинцевъ.

Сквозь полусумракъ разсвѣта можно было различить темную сплошную и длинную массу, которая змѣйкой растянулась по тропинкѣ, пролегавшей по ущелью.

У Орлика сердце стучало отъ нетерпѣнія. Наконецъ эта толстая и темная змѣя поровнялась съ тѣмъ мѣстомъ гдѣ засѣли въ разсыпную устинцы.

Орликъ шепнулъ: Господи благослови!

Онъ прицѣлился въ голову колонны, гдѣ ему виднѣлась сѣрая лошадь, а слѣдовательно и самъ капралъ на ней — и спустилъ курокъ. Полыхнулъ огонекъ подъ елью, и трескъ оглушительный, будто отъ залпа изъ большихъ орудій, грянулъ и раскатился по ущелью… Ахнуло все!.. и люди, и горы, и земля, и небо… Но вслѣдъ затѣмъ… другой ударъ!.. Отъ этого удара даже у Орлика екнуло сердце, не то отъ радости, не то отъ оглушенья.

Всѣ молодцы-устинцы — всякъ изъ своей норы — выпалили вразъ, какъ по командѣ. По всей чащѣ съ обѣихъ сторонъ ущелья мелькнули въ кустахъ огоньки, но грохотъ былъ такъ силенъ, что всякъ изъ нихъ ахнулъ, не понимая, что эта за притча.

А притча была — Козій Гонъ и его диковинное эхо.

Сумятица въ командѣ, вопли и крики огласили тоже оба склона горъ. Нѣсколько человѣкъ попадали на-земь.

— Пали!.. Заряжай, братцы! Живо! Бери! крикнулъ потерявшійся капралъ, но голосъ его, ребяческій и перепуганный на-смерть, только смутилъ еще больше всю команду, да ободрилъ разбойниковъ. Команда выпалила, но зря, въ кусты, иные просто вверхъ. Съ обоихъ склоновъ раздалось еще нѣсколько выстрѣловъ, и они зачастили безъ перерыва; то тамъ, то сямъ вспыхивалъ огонекъ въ темной чащѣ кустарника. Ущелье гудѣло и дрожало… Солдаты бились, толкались, кричали, палили тоже, но падали и падали по два и по три заразъ… Наконецъ, задніе бросились бѣжать назадъ изъ ущелья, и темная змѣйка, гдѣ при ясной зарѣ можно было уже различать людей, шумя двинулась обратно; на дорогѣ оставался однако слѣдъ — раненые и убитые; ихъ было много — недаромъ устинцы цѣлили и били въ кучу. Орликъ бросился изъ кустовъ внизъ и крикнулъ:

— Ребята! половины не осталось, держи! лови!.. за мной…

Кой-гдѣ захрустѣли кусты и посыпались на тропу молодцы.

— Ой, лихо, лихо, лихо, лихо! заоралъ и оралъ Малина во все горло, катясь чуть не кубаремъ съ горы внизъ.

Его веселый голосъ ободрилъ всѣхъ еще больше, чѣмъ видъ раненыхъ и бѣгущихъ. Кто и думалъ было обманомъ остаться и просидѣть въ кустахъ, въ особенности татары, всѣ теперь полѣзли внизъ. Атаманъ тоже не дремалъ. Устя палила чаще другихъ, и едва только задніе бросились бѣжать, Устя выскочила, нашла своего укрытаго въ чащѣ коня, лихого Киргиза, и, вскочивъ на него, махнула въ догонку.

— Стой, стой, зря поранятъ! крикнулъ отчаянно эсаулъ. — Обожди всѣхъ, Устя! Ахъ, Господи, убьютъ еще! Устя!

Но Устя уже пронеслась верхомъ, прыгая чрезъ лежащихъ на землѣ солдатъ.

Молодцы устинцы лихо бросились на бѣгущаго въ безпорядкѣ врага. Татарва, разумѣется, какъ всегда, кинулась со своими ножами и вилами на раненыхъ и упавшихъ, просящихъ помилованья, и доканчивала ихъ. Ихъ дѣло — обшарить карманы и взять что-нибудь подъ шумокъ — деньги, сапоги, шапку или солдатскій походный мѣшокъ съ разной мелочью по обиходу.

Молодцы-разбойники, какъ Малина, Мустафа или Черный, бросились въ пылу удали догонять, конечно, бѣгущихъ. Завязалась перестрѣлка, и устинцы соблюли наказъ эсаула: пока одинъ рядъ, выпаливъ не спѣша, уступалъ мѣста и заряжалъ вновь ружья, другой и третій выступалъ впередъ и палилъ въ свой чередъ… Команда, благодаря разсвѣту, уже сосчитала врага глазами и, ободрясь, начала отстрѣливаться мѣтко. Стали валиться и устинцы, но раненые отходили въ сторону, въ кусты, тогда какъ упавшихъ, падавшихъ солдатъ наступавшій врагъ добивалъ на тропѣ.

Орликъ нагайкой собралъ грабящихъ татаръ и погналъ тоже за другими.

— Бейся, поганцы! Успѣешь наживиться послѣ, и Орликъ пустилъ татарву на перерѣзъ врагу.

Куча калмыковъ, башкиръ и мордвы волей-неволей бросились тоже, подгоняемая нагайкой и пистолетомъ есаула и лѣзла чащей по сторонамъ дороги, чтобы обогнать и обойти отступавшую кучку солдатъ, человѣкъ уже не болѣе двадцати. Атаманъ, всегда пылкій и увлекавшійся въ битвахъ, теперь лихо врѣзался на конѣ въ самую кучу команды. По немъ выпалили раза четыре, но все мимо. Наступавшіе сзади часто стрѣляли и, настигнувъ, уже налѣзали… Обогнавшая татарва спереди бросилась съ своимъ оружіемъ поневолѣ въ рукопашную. Остатокъ команды разсыпался сразу по кустарнику чащи, какъ если бы солдатъ вдругъ разбросало чѣмъ-нибудь… И началась травля ихъ въ одиночку…

Уже на каждаго солдата приходилось по два и по три разбойника. Малина кидался опять звѣремъ отъ одного къ другому и рубилъ топоромъ; наконецъ, въ пылу ярости онъ ошибкой зарубилъ на смерть одного изъ башкиръ.

— Ну, плевать! Не въ счетъ! крикнулъ онъ и бросился далѣе на коннаго врага, но выстрѣлъ въ лице повалилъ его навзничь.

Когда команда вдругъ разсыпалась въ кусты — командиръ ея, оставшись одинъ, выпалилъ въ упоръ по сибирному, но болѣе не выдержалъ и, пришпоривъ коня, трусливо пустился вскачь на утекъ.

— Эхъ, обида, уйдетъ капралъ, завопилъ кто-то съ такимъ отчаяніемъ, какъ если бы въ этомъ было особое огромное несчастье.

— Шалитъ, не уйдетъ! крикнулъ атаманъ и, подтянувъ поводья у своего Киргиза, гикнулъ по-казацки и, припустился.

Хорошо и размашисто летѣлъ сѣрый конь барчука-командира, будто чуя, что уноситъ хозяина отъ смерти, но Киргизъ Усти былъ не конемъ, а соколомъ… Онъ не скакалъ, а летѣлъ, когда Устя пускала его во весь махъ. Много забралъ переда капралъ, но атаманъ на полуверстѣ скаку, при выходѣ изъ Козьяго Гона въ открытое поле настигъ бѣгуна и выпалилъ изъ мушкетона. Сѣрый конь съ-маху грохнулся объ земь и перекувыркнулся, а за нимъ покатился по травѣ и всадникъ.

Устя подскакала, осадила Киргиза и глядѣла… Конь вскочилъ, хромая, съ перебитой ногой, а всадникъ лежалъ ничкомъ и недвижимо.

— Убитъ? Нѣтъ! пуля-то одна вѣдь, стало, убился! думалъ атаманъ.

XI

Въ полдень устинцы были дома.

Отъ команды, что билась въ ущельи, осталось въ живыхъ, раненыхъ и въ плѣну 18 человѣкъ и капралъ. Остальные были всѣ перебиты, а кой-кто спасся отъ плѣна или отъ смерти, запрятавшись подъ шумокъ въ дебряхъ и чащѣ Козьяго Гона.

Небольшой отрядъ Петрыня уже утромъ былъ весь уничтоженъ самимъ эсауломъ, благодаря хитрому обходу и лихому натиску. Онъ былъ почти весь перестрѣленъ, разогнанъ, а четыре человѣка съ Петрынемъ захвачены. Всѣ плѣнные, конечно, были пригнаны въ Устинъ Яръ, какъ стадо барановъ.

Не дешево обошлась устинцамъ битва съ командой.

Ефремычъ былъ слегка раненъ въ ногу, но могъ ходить прихрамывая. Малина былъ раненъ всѣхъ сильнѣе въ щеку и шею на вылетъ, но не стоналъ и злобно молчалъ, однако онъ былъ на ногахъ и не собирался лечь; это былъ послѣдній выстрѣлъ Засѣцкаго, сдѣланный въ упоръ по каторжнику, рубившему всѣхъ топоромъ, но передъ тѣмъ онъ убилъ и другого молодца изъ устинцевъ.

Ванька Черный, знахарь и болтунъ, мечтавшій о женитьбѣ на дочери дяди Хлуда, былъ принесенъ четырьмя калмыками въ Яръ въ безсознательномъ состояніи тоже съ пулей капрала въ головѣ…

Бѣлоглазый и бѣловолосый Кипрусъ изъ невѣдомой стороны былъ тоже въ другихъ невѣдомыхъ предѣлахъ, на томъ свѣтѣ: съ прострѣленнымъ сердцемъ, въ самый разгаръ битвы, онъ повалился, не пикнувъ ни звука на своемъ чудномъ языкѣ.

Орликъ былъ легко раненъ около локтя въ ту же руку, что еще болѣла отъ старой раны въ плечо, полученной на бѣлянѣ. Съ десятокъ татаръ было переранено, и почти два десятка легли въ Козьемъ Гонѣ, когда бросились въ рукопашною съ ножами и вилами на мѣткіе залпы изъ ружей еще не оробѣвшей и не разсѣянной кучки солдатъ.

Но если дорого обошлась битва разбойникамъ, то команда саратовская поплатилась совсѣмъ, вся… Команды не было — она растаяла, будто снѣгъ весной. Ущелье было покрыто трупами. Бѣжавшихъ могло быть изъ обоихъ отрядовъ не болѣе полуторы дюжины. Въ плѣну было почти столько же… Но самое главное, что утѣшило и веселило устинцевъ, былъ плѣнъ живьемъ командира отряда и ихъ Іуды предателя, Петрыня. Всѣ ждали на другой день поглазѣть съ удовольствіемъ, какъ ихъ будутъ казнить среди поселка, на площадкѣ, съ соблюденіемъ всякихъ затѣй ради потѣхи.

— Потѣшимся завтра, ребята! слышалось повсюду. — Спасибо, живьемъ достались; могли вѣдь быть убиты ненарокомъ. Капралъ былъ въ домѣ атамана и сидѣлъ въ горницѣ, на скамьѣ, связанный по рукамъ. Петрынь, скрученный веревкой по всѣму тѣлу, лежалъ, какъ чурбанъ, на полу въ чуланѣ, откуда еще наканунѣ бѣжалъ при помощи своего врага. Онъ лежалъ не двигаясь, въ растяжку, на боку, такъ какъ связанныя назади руки не позволяли лечь на спину. Лицо его, прижатое ничкомъ къ полу, было мертво-блѣдно, будто не живое. Недавно, будучи здѣсь узникомъ, онъ надѣялся еще на милость Усти, на свою хитрость, на время, на случайность, на все, на что только можетъ надѣяться человѣкъ, хватающійся за соломинку. Теперь же Петрынь зналъ навѣрно, что это его послѣдній день на землѣ. Завтра въ эту пору онъ будетъ уже зарытъ въ землѣ, какъ трупъ казненнаго.

— Батюшка! Родитель! изрѣдка шепталъ Петрынь какъ бы въ полубредѣ. И у него отъ отчаянья и ужаса положенія, дѣйствительно, сдѣлался къ вечеру бредъ. Онъ видѣлъ отца и говорилъ съ нимъ. Лихой Тарасъ, умершій по собственной волѣ, утѣшалъ сына и что-то обѣщалъ ему хорошее, изъ-за чего стоитъ постараться.

— Коли казнятъ, я тебя къ себѣ уведу! слышалось Петрыню, и онъ говорилъ вслухъ:

— Батюшка, уведи поскорѣе… не мѣшкай, идутъ. Помилосердуй, Устя! За всю мою любовь…

Къ вечеру голодъ сталъ мучить парня. Онъ не ѣлъ уже болѣе сутокъ. На о немъ забыли всѣ; забылъ и атаманъ, бывшій теперь подъ той же кровлей.

Но атаману не грѣхъ было его забыть. Ему было не до того: съ нимъ что-то чудное приключилось. Ефремычъ звалъ его въ кладовую запереть добычу, доставшуюся отъ команды съ возовъ ея обоза… Устя не шла и говорила:

— Ладно, успѣется еще.

Ефремычъ попросилъ настоя Чернаго для своей раны — Устя обѣщала и забыла дать. Надо было на гору сходить, выкопать деньги, напрасно зарытыя, и Устя собиралась… и забыла. Надо было распорядиться по разнымъ дѣламъ — Устя ничего не дѣлала… Собиралась… Орликъ позвалъ атамана къ себѣ помочь завязать руку, такъ какъ знахарь Черный уже не могъ пользовать никого, лежа въ безнадежномъ положеніи въ одной изъ хатъ, — Устя обѣщала и тоже запамятовала. Когда она собралась итти, Орликъ уже сидѣлъ у себя на крыльцѣ съ завязанной рукой и весело шутилъ. Ему помогалъ раненый, но уже оправившійся Ванька Лысый, который обучился дѣлу отъ Чернаго на себѣ самомъ.

— Лысый! шутилъ съ нимъ Орликъ, — вѣдь тебя теперь можно ужъ будетъ звать просто Ванькой.

— Почто? спросилъ Лысый, увязывая руку эсаула въ тряпки.

— А другой Ванька-то нашъ, Черный? Онъ не встанетъ. Поди, къ вечеру помретъ, бѣдный.

— Хоре… Мы безъ знахаря будемъ.

— Жаль. Молодцомъ бился. Я отъ него такой прыти и не ждалъ. Ну, и жалко тоже было, Моли Бога, что тебя съ бѣляны надысь подшибли и что дома сидѣлъ. Быть бы и тебѣ, пожалуй, убиту на томъ мѣстѣ Козьяго Гона, гдѣ ты меня, окаянный, чуть было разъ не ухлопалъ. Помнишь, глупая твоя и лысая голова?

— Какъ не помнить, Егоръ Иванычъ; хораздо помню твою нахайку!

Однако Орликъ дивился поступку атамана. Въ прошлый разъ Устя встревожилась не на шутку, узнавъ отъ Ефремыча объ его ранѣ, и тотчасъ сама прибѣжала, а теперь онъ позвалъ ее, а она не идетъ.

— Чуденъ мой атаманъ! думалъ Орликъ; то будто сестра родная, а то и ухомъ не ведетъ.

Устя пришла и, увидя, что рука Орлика уже завязана, разсѣянно отвѣтила на нѣсколько вопросовъ Орлика и тоъ часъ собралась опять къ себѣ.

— Куда же ты, атаманъ? Посиди, побесѣдуемъ, сказалъ Орликъ.

— Не время, дѣло бросилъ; какія бесѣды…

И Устя опять двинулась.

— Когда же казнить-то этихъ поганцевъ?

— Кого?

— Какъ кого? Капрала да Петрыньку!

— Петрыня хоть завтра; чего его мучить въ мысляхѣ объ смерти. Завтра бери и казните.

— А того?..

— Того… что-жъ спѣшить; пускай его… онъ мнѣ не мѣшаетъ, подождемъ.

— Да чего-жъ ждать то. Тоже мучить. За одно ужъ завтра и повѣсимъ на одно дерево. Или ужъ, ради почета его, какъ царева полу офицера — разстрѣломъ покончимъ, по-военному, а Петрыньку Іуду утопимъ въ рѣкѣ.

— Нѣтъ, капрала я не дамъ и еще подержу у себя. Пущай… сказала Устя. — Жаль его: молодъ больно.

— Это, стало быть, въ родѣ купца Душкина… отозвался Орликъ. — Подержишь, чтобы потомъ отпустить. И думать не моги! На это я моего согласія не дамъ, да и молодцы всѣ забуянятъ. Мало онъ народу у насъ побилъ да попортилъ. Малина обѣщается его самъ казнить — въ отмѣстку.

— Ладно… вымолвилъ атаманъ досадливо и пошелъ. Но слово это не было согласнымъ, а говорило будто: «Отвяжись, сказано, не дамъ его».

— Чего ладно! крикнулъ Орликъ сердито вслѣдъ Устѣ. — Тебѣ я говорю толкомъ — это не Душкинъ. Завтра обоихъ; нечего баловаться.

Устя слышала, но не отвѣчала и задумчиво пошла къ себѣ.

Съ утра, почти съ самой битвы, глаза ея приняли странное, безпокойное выраженіе и отчасти будто разсѣянное… Думы, одна другой чуднѣе, тѣснились и роились въ головѣ, несмотря на хлопоты этого дня.

— Охъ, Господи, что за притча? изрѣдка говорила она тихонько сама себѣ, проводя рукой по лбу.

Эта перемѣна произошла въ Устѣ съ того мгновенья, когда она въ концѣ битвы настигла капрала и мѣткимъ ударомъ повалила его коня; а самъ онъ вылетѣвъ изъ сѣдла, покатился на землю и потерялъ сознанье отъ удара въ голову.

Устя спрыгнула тоже на землю и готова была выпалить по капралу изъ пистолета въ упоръ, если бы онъ всталъ на ноги… Но онъ лежалъ, раскидавъ руки, лицомъ въ траву и не двигался, какъ мертвый.

— Убитъ, что-ль? думала Устя, но сообразила, что она стрѣляла пулей… А конь его вскочилъ и хромаетъ.

Устя нагнулась къ упавшему, повернула его на спину… Блѣдное и красивое лицо, съ полуоткрытыми глазами, сразу поразило ее… Она будто ожидала увидѣть не такое лицо и не такого капрала. А въ то же время она чуть не ахнула! Она гдѣ-то видѣла его… Онъ ей знакомъ.

И, изумляясь, она глядѣла… и глядѣла на это лицо.

Когда первыя мгновенья прошли, Устя сообразила, что ей вздоръ почудился. Нигдѣ она капрала этого не видала и видѣть не могла. Но такой молодецъ… такой вотъ, точь-въ-точь, вылитый капралъ, что лежитъ предъ ней теперь въ безпамятьи… мерещился ей…

— Гдѣ? Когда?

— Всегда, всюду, давно. Еще на станицѣ.

Устя стояла около лежащаго, забывъ, что онъ врагъ, что онъ вотъ очнется и можетъ выпалить по ней изъ пистолета, что у него за поясомъ.

— Что за притча! выговорила Устя и прибавила: глупость какая, баловство.

Въ эту минуту подбѣжали къ атаману нѣсколько молодцовъ, видѣвшихъ, что Устя, нагнавъ и сшибивъ капрала, стоитъ на травѣ недвижно, вѣроятно ожидая подмоги.

— Вязать его! очнулся и догадливо крикнулъ атаманъ.

— Крупичатый! вспомнила Устя шутку Орлика и усмѣхнулась. Капралъ пришелъ въ себя и въ сознаніи вскрикнулъ, рванулся. Но молодцы повалили его на траву, насѣли и начали крутить руки назадъ.

И вотъ теперь уже съ полдня Засѣцкій сидѣлъ у Усти въ горницѣ, связанный по рукамъ, и блѣдный, потерянный, ожидающій казни и смерти каждую минуту — онъ молчалъ, и только красивые голубые глаза его, изрѣдка наполнявшіеся слезами, слѣдили за атаманомъ.

А Устя хлопотала по горницѣ, но дѣлала пустое, ненужное, будто прикидывалась, не то предъ нимъ, не то передъ собой. И вмѣстѣ съ тѣмъ ей было неловко, она смущалась, будто даже робѣла, сама не зная чего. «Что-то» застряло и засѣло въ головѣ и въ сердцѣ, какъ заноза. Оно и смущаетъ ее, и сердитъ, а не проходитъ…

Изрѣдка Устя грубо обращалась къ капралу и спрашивала его о чемъ-нибудь, о пустякахъ, спрашивала только для виду. Она будто прикидывалась и въ этомъ, такъ какъ понимала, что грубо говорить съ плѣннымъ не было нужды и не было у ней охоты. А между тѣмъ, то и дѣло, она заставляла себя крикнуть:

— Ну, ты! Какъ звать? Эй, барченокъ! ѣсть хочешь? Ты бы, крупичатый, спать легъ; до завтра тебѣ еще жить надо…

Все это произносила Устя грубымъ голосомъ, морща свои брови и не глядя на капрала, будто эта дрянь и не стоитъ того, чтобы она смотрѣла.

Вернувшись теперь отъ Орлика домой, Устя вдругъ будто надумалась дорогой или же разсердилась на эсаула и ему на зло стала поступать иначе.

Она нашла капрала на той же скамьѣ съ скрученными назадъ руками и поникнутой на грудь головой. Онъ почти не слыхалъ, какъ атаманъ вошелъ въ горницу. Чѣмъ болѣе думалъ онъ о себѣ, тѣмъ болѣе лишался способности видѣть и понимать окружающее.

— Смерть! Смерть! съ утра повторялось у него въ головѣ. И сердце щемило, сердце ныло больно, то замирало, то стучало молотомъ…

Устя вошла, глянула на плѣнника, затѣмъ взяла маленькій острый кинжалъ, что достался съ бѣляны Душкина, и молча подошла къ нему. Онъ пришелъ въ себя и, при видѣ блестящаго, какъ бритва, кинжала, отскочилъ въ сторону отъ лавки.

— Помилосердуй! вскричалъ онъ.

— Полно, нешто я рѣзать тебя… мягко выговорила Устя. — Я не изъ татарвы, я христіанинъ; я тебѣ путы снять… давай. И Устя, повернувъ его къ себѣ спиной, двумя ловкими ударами остраго, какъ бритва, кинжала разрѣзала веревки, которыя упали на полъ. Онъ вздохнулъ свободнѣе и даже бодрѣе.

— Ну, сиди смирно! Не вздумай меня невзначай пырнуть чѣмъ! улыбнулась она. Толку мало будетъ. Я закричу, прибѣгутъ наши и тебя изрубятъ.

— Спасибо тебѣ… тихо произнесъ Засѣцкій.

— Руки затекли, небось…

— Да. Что-жъ. Пущай, медленно и тихо заговорилъ онъ. — Все одно смерть, ужь лучше бы ты, атаманъ, тамъ въ оврагѣ убилъ меня въ битвѣ; а то что-жь день одинъ прожить, чтобы срамно помирать у васъ, какъ собакѣ.

— Можетъ, проживешь и больше; завтра мы тебя казнить не будемъ — я это порѣшилъ.

— Когда же?

— Не знаю; тамъ видно будетъ.

Засѣцкій вздохнулъ и глянулъ еще бодрѣе атаману прямо въ глаза. Устя не выдержала его взгляда, опустила свои глаза и отвернулась. Наступило молчаніе; Устя полѣзла въ столъ, сама не зная зачѣмъ.

— Ѣсть хочешь, тихо выговорила она.

— Нѣтъ.

— Полно; голоденъ вѣдь… Сутки не ѣлъ, а я и забылъ признаться.

— Не до того…

— Пустое все… сейчасъ поужинаемъ, вымолвила Устя, улыбаясь ему въ первый разъ, и, дойдя до лѣстницы, она крикнула внизъ: эй, Ордунья, давай ужинать.

Капралъ сѣлъ на скамью и, удивляясь, не спуская глазъ, глядѣлъ на Устю.

— Чуденъ этотъ атаманъ! невольно въ первый разъ пришло ему на умъ; мальчишка или будто дѣвка.

И онъ началъ такъ упорно и пристально разглядывать Устю, что ей становилось все болѣе и болѣе неловко подъ его взглядомъ.

— Полно ты на меня… Ну, чего уставился? Сглазишь? пошутила она, махнувъ на него рукой.

И капралъ вдругъ невольно улыбнулся на ласковый голосъ атамана, на его шутку и странно заглянулъ ему въ глаза. Можетъ быть, глянулъ онъ и просто, да Устю этотъ взглядъ за сердце вдругъ схватилъ.

— Что я?.. Ума, что-ль, рѣшаюсь! подумалось ей. Разумъ-то въ Козьемъ Гонѣ, что-ль, остался.

XII

Плѣнникъ разбойниковъ Александръ Засѣцкій былъ изъ богатой дворянской семьи, жившей въ своемъ помѣстьѣ около Саратова. Еще ребенкомъ, чуть не семи лѣтъ, родные записали его въ Семеновскій полкъ, оставивъ даже при себѣ лѣтъ до 18-ти. Не побывавъ ни на одинъ день ни въ Петербургѣ, ни въ Москвѣ, чтобы хотя на мѣсяцъ стать въ ряды своего полка, — онъ пользовался уже чиномъ капрала и поступилъ на службу въ Саратовѣ къ намѣстнику. Вскорѣ онъ былъ ближайшимъ помощникомъ командира половой команды, стоявшей въ городѣ, и въ качествѣ гвардейскаго капрала былъ выше капраловъ «полевыхъ», т. е. арміи. Служба его была не мудреная. На его попеченіи была дюжина бомбардировъ полка и четыре новыя пушки особаго калибра, недавно изобрѣтенныя любимцемъ царствующей императрицы Елизаветы — Шуваловымъ.

Пушки были быстро введены во многихъ полевыхъ командахъ провинцій и на нихъ приказано было обратить «сугубое вниманіе и раченіе», какъ если-бъ то были живыя существа, требующія сердечныхъ заботъ и ухода.

Шуваловъ не только не воинъ, но видѣвшій сраженія лишь на картинахъ, и еще менѣе артиллеристъ и ученый, выдумалъ пушку нежданно для самого себя. А ради славолюбія постарался объ ея распространеніи по отечеству. Выраженіе «шуваловская пушка» ласкало его статское и мирно-гражданское ухо.

Засѣцкій, при полученіи въ Саратовѣ четырехъ пушекъ, былъ отряженъ именно для «раченія» и ухода за дѣтищемъ фаворита царицы. Сначала усердное начальство само не знало и равно не рѣшалось поднять вопросъ, можно ли даже изъ этихъ пушекъ палить? — конечно, изъ уваженія къ нимъ и къ имени изобрѣтателя. Понемногу однако излишнее почтеніе къ пушкамъ прошло, и изъ нихъ стали палить въ торжественные и праздничные дни съ паперти собора или въ саду дворца намѣстника, иногда на гуляніи. Этимъ собственно почетнымъ и веселымъ дѣломъ и ограничивалась служба молодого капрала. Однако черезъ годъ-два, при усиленной пальбѣ 5-го сентября, въ день Захарія и Елизаветы, по случаю царскаго праздника, одну изъ пушекъ разорвало, двухъ бомбардировъ искалѣчило и третьяго убило наповалъ. Капралъ и команда его, а равно и горожане стали съ почтеніемъ, но уже нѣсколько инымъ, чѣмъ прежде, относиться къ этимъ пушкамъ. Первые палили рѣже, а вторые держались при этомъ на почтительномъ разстояніи.

Другое занятіе по службѣ командира бомбардировъ состояло въ томъ, чтобы устраивать фейерверки и иллюминаціи въ тѣ же торжественные дни. Въ этомъ дѣлѣ Засѣцкому и солдатамъ давалъ уроки и помогалъ какой-то иностранецъ неизвѣстнаго происхожденія, по имени Фисташъ, не то французъ, не то нѣмецъ, сосланный въ Саратовъ за убійство въ Москвѣ, на гуляньи, дѣвицы шведки и подвернувшагося тутъ же блюстителя порядка, хотя и простого бутаря.

Фисташъ училъ дворянскую молодежь танцовать, малевать красками, но главнымъ образомъ обучалъ нѣмецкому языку, настолько однако своеобразному, что нѣсколько нѣмцевъ, тоже ссыльныхъ въ городѣ, послѣ паденія Бирона, понимали рѣчь Фисташа и его учениковъ иногда съ большимъ трудомъ, но всегда съ большимъ смѣхомъ.

Молодой человѣкъ тоже обучался у сосланнаго убійцы какъ танцамъ, такъ и малеванію, но главнымъ образомъ веселой наукѣ пиротехникѣ. Засѣцкіе родители высылали изъ деревни на прожитокъ сыну много денегъ и окружили его двумя десятками дворни, купивъ предварительно домъ на его имя, такъ какъ дворянину Засѣцкому не приличествовало «квартировать».

Жизнь капрала шла беззаботно въ средѣ общества, ласкавшаго всячески любезнаго, красиваго юношу, единственнаго наслѣдника многихъ тетушекъ и дядюшекъ.

И старые, и малые любили командира бомбардировъ. Молодые дворяне зачастую кутили на его счетъ и занимали деньги. Молодыя дѣвицы томно и ласково поглядывали на его красивый гвардейскій мундиръ, пушистый, въ локонахъ, пудренный парикъ, выписанный изъ столицы, даже на его шпагу, которая у него сзади, продѣтая въ фалду, торчала съ особеннымъ ухарствомъ, не такъ, какъ у другихъ.

Фисташъ, любившій Засѣцкаго за щедро оплачиваемые уроки, научилъ его многому помимо пиротехники и постоянно преподавалъ правила «осады, блокады и штурма» женскаго сердца. Фисташъ былъ самъ недуренъ, нестаръ еще и большой сердцеѣдъ среди мѣщанокъ и купчихъ города. Его ссылка за убійство шведки и подвернувшагося бутаря была тоже данью его слабости къ прекрасному полу и неразборчивости средствъ въ любовныхъ похожденіяхъ.

Засѣцкій эту науку, именованную Фисташемъ «либентехникъ» или техникой любви, произошелъ съ нѣмцемъ и усвоилъ себѣ быстро.

Всѣ молодыя барыни и дѣвицы и безъ того заглядывались охотно въ его голубые красивые глаза, оттѣненные длинными золотистыми рѣсницами. Но когда Засѣцкій къ природной своей привлекательности присоединилъ еще науку нѣмца, т. е. умѣлъ терпѣливо вести осаду и дѣлать стремительный штурмъ во время, то побѣды его стали считаться десятками — отъ горничныхъ до чиновницъ и дворянокъ.

— Ахъ, ты, разбойникъ! привѣтливо журилъ капрала покровитель его, намѣстникъ. Всѣхъ нашихъ бабъ съ ума свелъ. Будь у преосвященнаго жена, ты бы вѣдь и ее обдѣлалъ, не взирая на санъ супруга.

Такъ прошло пять лѣтъ.

И все улыбалось молодому человѣку, все будто свѣтило кругомъ. Самая важная забота его за послѣднюю зиму была — невозможность достать такія перчатки, о какихъ ему напѣлъ Фисташъ. Нѣмецъ вызвался уже самъ тайкомъ съѣздить за перчатками въ Москву, ради прихоти юнаго друга, но, конечно, на его счетъ. Но Засѣцкій боялся итти въ заговоръ противъ намѣстника и согласиться на тайное посольство ссыльнаго нѣмца. Ему казалось почему-то, что въ Москвѣ Фисташъ непремѣнно опять убьетъ другую шведку и другого бутаря.

Все дала судьба юному молодцу, все было у него: быстрый и веселый умъ, красота и доброе сердце, стройность и особый лоскъ въ обращеніи, отличавшій его рѣзко отъ всей молодежи города, дворянское имя и большія деньги, и наконецъ власть надъ женскимъ сердцемъ, пріобрѣтенная прилежаніемъ въ наукѣ «либентехникъ», а еще болѣе усвоенная при ежедневномъ опытѣ. И ко всему въ придачу — въ собственномъ домѣ, гдѣ кишѣло болѣе двухъ десятковъ крѣпостныхъ дядекъ и лакеевъ, горничныхъ, поваровъ, кучеровъ, скороходовъ и казачковъ — была полная чаша всякаго добра и всякихъ бездѣлушекъ.

Поневолѣ скучно наконецъ стало капралу. Какъ при эдакой обстановкѣ въ двадцать лѣтъ не прійти смертельной тоскѣ.

Есть вѣдь все-таки много вещей на свѣтѣ, которыхъ ничѣмъ не добудешь, какъ ни хоти. Вотъ перчатокъ этихъ нѣту, а выписать изъ столицы не съ кѣмъ. А главное, что обидно ужасно, надоѣло быть капраломъ, хочется быть офицеромъ. А это невозможно! Намѣстникъ — лицо сильное въ столицахъ, благопріятелей и покровителей у него куча, и въ гвардіи, и при дворѣ. Самъ фельдмаршалъ, графъ Разумовскій, ему пишетъ два раза въ году, поздравляя съ именинами и днемъ рожденія! Но намѣстникъ говоритъ, что быть произведеннымъ въ офицеры теперь немыслимо. Легче луну зубами ухватить.

Надо ждать. Чрезъ года три можно будетъ похлопотать, и дѣло уладится.

А Засѣцкому спать не даютъ и мерещатся галуны и отвороты офицерскаго мундира. Надоѣлъ до смерти гвардейскій капральскій камзолъ, надоѣлъ и кафтанъ, которому однако многіе и многіе въ городѣ завидуютъ, и «полевые» товарищи, и недоросли изъ дворянъ.

Во дни тоски и нытья несчастнаго молодого человѣка, столь зло обойденнаго судьбой — пришла вѣсть въ городъ, отъ которой заговорили въ намѣстническомъ правленіи чиновники и подъячіе, заговорили и дворяне на вечерахъ и балахъ, въ «редутѣ», или собраніи, заговорилъ и народъ на улицахъ.

— Осмѣлѣли разбойники на Волгѣ! Стали жить селами, открыто и стали нападать и грабить не хуже крымцевъ или киргизъ. Надо положить предѣлъ озорству ихъ и нахальству.

Появился у намѣстника въ канцеляріи молодой разбойникъ съ повинной, прося помилованія, позволенія поселиться мирно въ городѣ и приняться за какое-либо ремесло. Его вина половинная. Онъ никого не убилъ и не ограбилъ, и не бѣжалъ… Онъ родился въ станѣ разбойничьемъ отъ отца атамана. За прощеніе невольной вины, онъ брался выдать цѣлый притонъ разбойниковъ, привести команду прямо на мѣсто и указать, какъ ихъ всѣхъ перехлопать или перехватать.

Онъ даже брался посредствомъ хитрости все дѣло уладить просто. Пускай ему дадутъ двѣ бочки вина, которыя онъ доставитъ разбойникамъ по Волгѣ на лодкѣ, а въ назначенный заранѣе день, когда команда будетъ близко, онъ всѣхъ перепоитъ.

Проектъ показался начальству сомнительнымъ, но что касается до посылки команды, то самъ намѣстникъ послѣ бесѣды съ кающимся разбойникомъ рѣшилъ дѣйствовать.

— Есть у меня для тебя, голубчикъ, случай, сказалъ разъ ввечеру намѣстникъ, шутя обращаясь къ своему любимцу, — рѣдкостный случай! Хочешь чрезъ мѣсяцъ или два офицеромъ быть?..

У Засѣцкаго глаза загорѣлись.

— Вѣстимо, хочу. А что сдѣлать?

— Перехватать и привести сюда съ дюжину разбойниковъ, а атамана ихъ для пущей огласки повѣсить тамъ же… Здѣсь будутъ судьи и палачъ казнить. Не то… надо, чтобы сказали: капралъ Засѣцкій повѣсилъ волжскаго атамана разбойниковъ и шайку переловилъ и перебилъ. Желаешь взяться за это?

Сказано — сдѣлано.

Засѣцкій получилъ подъ начало команду, большую числомъ, чѣмъ обыкновенно посылали на разбойниковъ, и, горя нетерпѣньемъ молодости и славолюбія, выступилъ изъ города.

Хотѣлъ онъ взять съ собой хоть одну шуваловскую пушку, но намѣстникъ воспротивился.

— Помилуй Богъ, узнается «тамъ», что палили изъ пушекъ по всякой сволочи. Обидно и неприлично показаться можетъ имъ и разгнѣваются… вмѣсто милости еще репримандъ получимъ.

Засѣцкій, уже повидавшій не разъ Петрыня и условившійся съ нимъ во всемъ, весело двинулся и весело шелъ ловить «сволоку» и вѣшать атамана, чтобы осенью уже блеснуть галунами офицера съ именемъ храбреца и «ероя».

И вотъ сидитъ онъ теперь въ горницѣ атамана Усти, блѣдный, съ лихорадочно сверкающимъ взоромъ.

А Устя? Если всѣ городскія барыни и барышни заглядывались на красавца капрала, то казачкѣ съ Дона, еще не видавшей ничего на свѣтѣ, и Богъ велѣлъ теперь смущаться, путаться и за сердце хвататься…

— Что за притча?! удивленно и уже печально повторяетъ Устя.

А притча — самая простая…

XIII

На утро въ поселкѣ всѣ поднялись съ одной мыслью: поглазѣть на казнь. Смертоубійство проѣзжихъ на большой дорогѣ или на тропинкахъ и въ чащѣ окрестныхъ горъ, а равно убійство въ битвѣ — было никому изъ устинцевъ, конечно, не въ диковину; казнь же была рѣдкимъ дѣломъ, поэтому — зрѣлищемъ, потѣхою. Къ рѣдкіе случаи, казни въ поселкѣ, обыкновенно каторжникъ Малина завѣдывалъ всѣмъ и старался ради баловства подражать казнямъ въ городѣ.

Теперь тяжело раненый сибирный не могъ попрежнему съ шутками и прибаутками заняться потѣхой, но все-таки собирался прійти и помочь совѣтомъ.

Малина мучился сильно отъ своей раны. Пуля хотя пробила щеку и вышла въ шею, но такъ счастливо, что каторжникъ могъ остаться живъ. Жгучая и невыносимо терзающая боль всякаго другого привела бы въ безсознательное состояніе, но сибирный, извѣдавшій на своемъ тѣлѣ самыя страшныя истязанія: плети, кошки, клещи для рванья ноздрей и ушей, клейма раскаленнымъ желѣзомъ, могъ вынести тяжелую рану легче всякаго другого. Онъ даже не лежалъ, какъ легъ тотчасъ Ванька Лысый, когда былъ раненъ. Малина изрѣдка «прикладывался», но, полежавъ, вставалъ. Ему казалось, что при лежаньи боль сильнѣе; къ тому же онъ вѣрилъ примѣтѣ, что раненный если «заваляется», то и помретъ…

Утромъ Орликъ пришелъ къ атаману, а нѣсколько человѣкъ изъ устинцевъ, которые его сопровождали, стали предъ крыльцемъ.

Устя съ тѣхъ поръ, какъ проснулась, была нѣсколько взволнована.

Она ожидала объясненія и ссоры съ эсауломъ изъ-за плѣнника-капрала.

Плѣннику атаманъ вдругъ будто невольно, прямо обѣщалъ вчера послѣ ужина, что отстоитъ его и не выдастъ на казнь. Во всякомъ случаѣ, вопросъ этотъ будетъ отложенъ въ долгій ящикъ. А тамъ видно будетъ; можетъ быть можно будетъ его и отпустить. Капралъ ожилъ, хотя немножко все-таки былъ озабоченъ и грустенъ: ему чудилось, что этотъ атаманъ только для виду начальникъ, а что всему дѣлу руководитель — эсаулъ Орликъ, такъ хитро и ловко его проведшій и погубившій.

Устя, съ вечера уступивъ капралу свою горницу, и постель, сама перешла въ первую горницу, у лѣстницы, и спала на полу. Плѣнникъ, какъ ребенокъ, заснулъ отъ усталости и отъ тревоги дня. Изрѣдка только бредилъ онъ во снѣ битвой, кровью, ранами, бѣгствомъ и захватомъ.

Когда Устя проснулась и прислушалась, капралъ еще спалъ.

И долго Устя сидѣла во второй горницѣ, не двигаясь и глубоко задумавшись. Она не входила къ нему и не шла внизъ, а, положивъ голову на руку, перебирала въ головѣ тѣ же диковинныя думы, изрѣдка все спрашивая себя мысленно или шепотомъ.

— Что за притча! Господь вѣдаетъ…

Наконецъ и Засѣцкій проснулся, оглядѣлся… вспомнилъ и сообразилъ, гдѣ онъ… и вскочилъ, какъ ужаленный.

— У разбойниковъ! Захваченъ. Жди казни!

И отчаянье съ новой силой овладѣло имъ. Устя услыхала его движеніе и вошла.

— Здорово! сказала она, — отдохнулъ?

— Да, уныло отозвался онъ.

— Не тоскуй… тебя я не приказалъ трогать и не тронутъ, вымолвила Устя сурово. — На что-нибудь да я атаманъ.

Когда Орликъ вошелъ въ домъ, Устя, предварительно заперевъ плѣнника и положивъ ключъ въ карманъ, нацѣпила за спину свой мушкетонъ и спустилась внизъ.

— Куда? встрѣтилъ ее Орликъ на ступеняхъ крыльца.

— Хотѣлъ пройти по поселку, осмотрѣть.

— Какое теперь смотрѣнье, сказалъ эсаулъ, — надо смотрѣть тебѣ на расправу, а не на поселокъ. Ну, давай этихъ щенковъ.

— Петрыня бери! вымолвила Устя холодно, стоя двумя ступенями выше эсаула.

— А капрала?

— Сказалъ я тебѣ вчера!

— Что сказалъ?! Что ты?.. ну, тебя… Что ты балуешь, Устя! воскликнулъ Орликъ досадливо, но и удивленно глядя въ лицо атамана.

— Я не балую. Капрала я ужь порѣшилъ сегодня не казнить; послѣ. Тамъ видно будетъ.

— Знаемъ мы твое собираніе. Коли не казнимъ сейчасъ, то быть ему живу и на волѣ. Не отводи глаза, я не махонькій; давай теперь.

И Орликъ шагнулъ наверхъ.

— Постой, Орликъ, выговорила Устя тихо и едва слышно, — постой.

— Ну… остановился эсаулъ.

— Я тебѣ сказалъ вчера, а теперь опять сказываю… медленно произнесла Устя. — Я капрала казнить не дамъ ни тебѣ, ни кому другому.

— Такъ я силкомъ возьму! взбѣсился Орликъ.

— Тогда я тебя застрѣлю! еле слышно выговорилъ атаманъ, и глаза сверкнули, заячья губка вздрогнула, а лицо, слегка измѣнившееся отъ волненія, стало румяно.

— Устя, что ты? Устя? вымолвилъ Орликъ вразумительно и спокойно.

Наступило мгновенное молчаніе.

— Устя, побойся Бога. Когда можно, я не перечу тебѣ. Душкина самъ вывелъ изъ Яра и поставилъ на Камышинку, а капрала да офицеровъ миловать намъ не рука. Я вѣдь не Малина, я не головорѣзъ, но помни, что я тебѣ сказывалъ: намъ примѣръ нужно имъ дать, чтобы они на себѣ его примѣрили, острастку сдѣлать, чтобы барченки не вызывались на насъ ходить, какъ на зайцевъ иль на волковъ; казнить одного, на цѣлыхъ три года какъ рукой сниметъ съ нихъ охоту.

Орликъ замолчалъ, а Устя не отвѣчала и холодно, повидимому, равнодушно смотрѣла въ сторону.

— Ну?.. вымолвилъ Орликъ вопросительно.

— Что? спокойно и тихо отозвался атаманъ.

— Понялъ ты? Надо его казнить?

— Нѣтъ, не надо… Что-жъ мы до вечера будемъ тутъ стоять?..

— Устя?!..

— Сказано тебѣ: не хочу и не дамъ; пойдете силкомъ, буду защищать. Если вотъ меня убьете… ну, тогда иное дѣло, вѣстимо.

— Это твое послѣднее слово? рѣзко выговорилъ Орликъ.

— Первое было — и послѣднее оно же будетъ?

Орликъ помолчалъ и произнесъ спокойно, но сурово.

— Ну, давай ІІетрыня.

— Бери, онъ въ чуланѣ.

Орликъ крикнулъ молодцовъ со двора и пошелъ наверхъ. Тотчасъ же раздались въ домѣ крики и возня… Петрынь вопилъ, барахтался и молилъ о пощадѣ, называя и зовя атамана.

Устя сморщила брови и сѣла на ступеняхъ крыльца.

Петрыня, рвущагося въ рукахъ, съ трудомъ несли четверо молодцовъ по лѣстницѣ.

— Полно кудахтать, парень, кричалъ Орликъ. — Твое дѣло такое каиново, что за него мало одной смерги: за него бы тебя надо голодомъ выморить да кожу содрать съ живого.

Когда Петрыня вынесли на крыльцо, онъ увидѣлъ атамана и взмолился.

— Устя, Устя, помилосердуй! Вина моя…. великая вина… Но ты знаешь, почто я въ предатели пошелъ; помилосердуй.

Устя отвернулась и вздохнула.

— Тащи, тащи! приказалъ Орликъ, и кричавшаго дико и отчаянно парня понесли дальше.

— Глядѣть не пойдешь, атаманъ? обернулся Орликъ.

— Спасибо. Это ты привыкать, вишь, сталъ къ мерзости; обошелся!.. презрительно и злобно усмѣхнулась Устя.

— Молодцы просили его не вѣшать, а топить…

— Что желаешь; твое дѣло… хоть зажарь да съѣшь.

— Устя! съ упрекомъ и съ чувствомъ произнесъ Орликъ, — грѣхъ тебѣ; знаешь, что зря коришь — я не головорѣзъ и не душегубъ окаянный. Мнѣ въ смертоубійствѣ нѣту ни охоты, ни забавы, я зря мошкары не убью. За что ты злишься? Хочешь, что-ль, Петрыня простить и отпустить — я отпущу. Хочешь, что-ль? Скажи слово.

Устя молчала. Странное чувство озлобленія на все, на всѣхъ, даже на самое себя — непостижимо душило ее.

— Сказывай! Желаешь… отпущу, хоть весь поселокъ взбунтуйся. Что жь молчишь?

— Ахъ, отвяжись, сдѣлай милость, вскрикнула Устя внѣ себя и вдругъ вскочила на ноги, какъ еслибы ее ударили. Она быстро отвернулась и стремительно пошла къ себѣ на верхъ.

Орликъ простоялъ нѣсколько мгновеній задумавшись, потомъ тихо двинулся и пошелъ по тропинкѣ среди кустовъ, которая вела въ середину поселка. Оттуда несся шумъ. Гудѣли голоса, слышались крики Петрыня, говоръ и смѣхъ собравшейся толпы.

— Ахъ, Устя, чуетъ мое сердце — быть бѣдѣ великой, да и диковинной, проговорилъ Орликъ. — Или я ужъ ума рѣшился? вдругъ прибавилъ онъ, взмахнувъ руками.

Кабы зналъ Орликъ, что Устя думаетъ и говоритъ то же самое…

На площадкѣ, среди поселка, все населеніе было въ сборѣ, даже бабы и дѣти, даже старая Ордунъя пришла поглазѣть.

Толпа тѣснилась вокругъ Петрыня, лежавшаго на землѣ. Около него стоялъ Малина съ обвязанной шеей и головой. Онъ что-то приказывалъ и очевидно распоряжался, а Мустафа, Лысый и старикъ Бѣлоусъ исполняли его приказанія. Веревки на Петрынѣ отпустили свободнѣе, чтобы снять съ него платье и рубаху, а затѣмъ уже голаго опять скрутили сильнѣе.

Петрынь рыдалъ и захлебывался. Изрѣдка, но уже какъ-то странно и безсмысленно, будто безъ сознанія и пониманія произносимаго, онъ повторялъ однозвучно.

— Отпустите, отпустите…

Когда Орликъ подошелъ къ толпѣ, Малина выступилъ къ нему и злобно заговорилъ.

— Это за что же его миловать! За то, что онъ меня было убилъ. За то, что онъ капралъ или баринъ, что-ли, А? Нешто это гоже… это баловство?

— Не я милую! отозвался сухо Орликъ;- атаманъ не даетъ.

— Совсѣмъ, стало быть, ему прощенье вышло. А?

— Не знаю; можетъ, и совсѣмъ.

— Ребята, что-жь это? гоже это? обратился Малина къ толпѣ. — Онъ меня чуть не убилъ, щенокъ. Что народу ухлопалъ. Попался сдуру живымъ, такъ мы его накормимъ и домой отпустимъ. Что мы тутъ, разбойники, аль иноки святые? Гоже-ль эдакъ дѣйствовать? Что здѣсь — обитель что-ли?

Толпа заворчала кругомъ, соглашаясь съ Малиной.

— Полно вамъ! Перестань, Малина! вымолвилъ Орликъ сердито. — Перемѣны не будетъ, хоть разорвися; атаманъ уперся.

— На нонѣ или совсѣмъ ему прощенье? спросилъ Малина, — ты это токмо скажи.

— Тамъ видно будетъ.

— Ты съ нами эсаулъ, аль нѣтъ? раздалось въ толпѣ. — По-твоему не слѣдъ тоже его казнить?

— По-моему слѣдуетъ! отозвался Орликъ.

— Ты, стало, намъ запрета не кладешь, спросилъ Малина, если мы сами капрала ухлопаемъ, такъ что атаманъ ужъ опосля узнаетъ?

— Вѣстимо. Это его баловство! опять отозвался угрюмо Орликъ.

— Ну, ладно! Слышали, ребята! Стало быть, капралъ не уйдетъ! раздались голоса въ толпѣ.

— Ну… а съ этимъ? спросилъ Малина. — Мы порѣшили топить.

— Валяй! сказалъ Орликъ и двинулся.

— Куда-жъ ты? Эсаулъ? Егоръ Иванычъ? раздались голоса со всѣхъ сторонъ. Не уходи. Потѣшимся.

— Нѣтъ, братцы, вы одни расправьтесь, а мнѣ смерть недужится. Я до двора, прилечь. Руку больно…

Орликъ прошелъ толпу и побрелъ къ себѣ задумчивый и унылый. Дома однако онъ не легъ, а сѣлъ подъ окномъ.

Нѣсколько человѣкъ подхватили Петрыня и понесли къ берегу. Малина двинулся за ними, а за каторожникомъ повалила и вся толпа. Мустафа и двое татаръ уже убѣжали впередъ.

— Потяжеле, да не гладкій! крикнулъ имъ вслѣдъ Малина.

Когда тронулись съ мѣста, Петрынь опять заметался, застоналъ и взмолился, но на его крики никто не отвѣчалъ, хотя бы и прибауткой, какъ было на площадкѣ, когда его только что вынесли изъ дому атамана.

На берегу, гдѣ были привязаны лодки, тащившіе Петрыня остановились. Когда самую большую изъ лодокъ отвязали и причалили бокомъ къ берегу, четверо татаръ внесли жертву и положили на дно. Малина вошелъ съ пукомъ тонкой и крѣпкой бичевы, Мустафа съ другимъ татариномъ вмѣстѣ тащили съ трудомъ большой камень.

— Якши? Карошъ? кричалъ онъ.

— Карошъ! Карошъ! Давай, шутливо отозвался Малина. — На обоихъ бы годился, кабы не атаманъ. Эй, Бѣлоусъ, садись къ рулю. Хоть на это пригодись, дармоѣдъ.

Камень бухнули тоже на дно лодки.

— Утопить бы ужъ за одно и дѣдушку Бѣлоуса! пошутилъ кто-то.

Двое молодцовъ сѣли къ весламъ, а старый Бѣлоусъ неохотно и вздыхая умостился на кормѣ. Мустафа прыгнулъ на середку и, упавъ, шлепнулся и сѣлъ на Петрыня.

Раздался дружный хохотъ.

Толпа съ гикомъ разсыпалась вдоль по берегу. Солнце было уже высоко и палило съ синяго безоблачнаго неба. Волга, казалось, не шла мимо, а стояла, какъ озеро, въ тиши и зноѣ жаркаго полдня! Обыкновенно бурливая — она теперь не катила волну съ зыбью къ берегу, а сверкала, какъ гладкое зеркало, отражая въ себѣ отплывавшую съ людьми лодку и народъ, разсыпавшійся вдоль берега.

— Ну, помоги, крымская душа! сказалъ каторжникъ. — Я, вишь, подшибленный, плечами двинуть не могу. Обвязывай!

Лодка остановилась саженяхъ въ десяти отъ берега и тихо двигалась, уносимая теченіемъ.

Мустафа и другой молодецъ обмотали бичевой камень и затѣмъ, завязавъ узломъ концы, пропустили ихъ подъ мышки чрезъ грудь лежавшей голой жертвы, потомъ окрутили шею и закрѣпили на спинѣ.

Поднять парня и камень вмѣстѣ было мудрено… Сначала подняли его одного и спустили въ воду за бортъ, и онъ повисъ на туго натянутой бичевѣ.

Петрынь будто пришелъ въ себя отъ свѣжей воды, и отчаянные крики его огласили вновь окрестную тишину… Гиканье и гулъ голосовъ отвѣчали ему.

— Ну, поднимай. Дружно, заразъ!! командовалъ Малина.

Два молодца подхватили камень и перебросили чрезъ бортъ лодки. Плеснула вода кругомъ. Раздался яростный, хриплый, но и послѣдній крикъ — и все исчезло, только кругъ пошелъ по водѣ.

— Вотъ тебѣ и Петрынька! отозвался кто-то.

— Ракамъ на днищѣ нонѣ пиръ горой будетъ! сказалъ Малина.

А толпа на берегу уже не гоготала, а молчала, будто притаясь, и полная тишина наступила на мгновенье.

XIV

Орликъ сидѣлъ у себя почти безвыходно уже два дня, задумчивый и сумрачный. Одна диковинная мысль, застрявъ будто въ его головѣ, не оставляла его ни на минуту:

«Неужели этотъ крупичатый барчукъ въ одно утро приглянулся Устѣ? надумалъ онъ и возился съ этой мыслью. Неужели не атаманъ жалостливый заговорилъ въ Устѣ теперь, какъ бывало часто и было недавно еще по поводу освобожденія купца Душкина? Неужели дѣвица, дѣвичье сердце встрепенулось въ Устѣ?.. Не можетъ статься: этотъ капралъ какой-то чижикъ; самъ не на мужчину похожъ, а на дѣвку, бѣлолицый, бѣлоручка; да, точно не живой человѣкъ, а картинка какая. Вотъ такія же двѣ картинки, изображавшія парней-иноземцевъ, были у отца его Соколова въ усадьбѣ. Нешто на такую будто заморскую птицу можно смотрѣть безъ смѣха? Нешто можетъ онъ полюбиться разумной дѣвицѣ?»

— Крупичатый барчукъ! Заморскій чижикъ! повторялъ Орликъ презрительно.

Но мысль не хотѣла отвязаться и мучила его. Онъ спорилъ самъ съ собой:

— Зачѣмъ же она его держитъ? Сама собиралась предъ битвой, коли словимъ живьемъ, то казнить для устрашенья городскихъ; а теперь обороняетъ. И мало того, о купцѣ Душкинѣ просила… какъ, молъ, знаешь, а коль согласенъ, то лучше, молъ, отпустимъ, жалко; а за этого ухватилась, и не отпускаетъ и не казнитъ. И Орликъ въ сотый разъ вспоминаетъ, какъ Устя вышла къ нему въ день казни Петрыня, какъ объявила рѣзко и внѣ себя отъ волненія, что она не дастъ капрала. Наконецъ, эти диковинныя слова, сказанныя ему тѣмъ страннымъ шепотомъ, который Орлнкъ хорошо зналъ, изучилъ въ атаманѣ, которымъ всегда говорила Устя въ минуты сильнаго возбужденья, — а эти слова были обидны для него, давно душу свою положившаго за Устю. Она сказала: «Я тебя за него застрѣлю!».

И Орликъ при этомъ воспоминаніи вспыхивалъ отъ гнѣва, а затѣмъ снова задумывался въ недоумѣніи. И волнуясь, смущаясь, будто отъ борьбы разсудка съ простымъ чутьемъ сердца — онъ скоро измучился душевно.

Между тѣмъ надо было не терять времени и что-нибудь предпринять. Слѣдовало во всякомъ случаѣ скорѣе собираться, подыматься съ мѣста и уходить за Волгу. Оставаться въ урочищѣ, что уже прозвалось Устинымъ Яромъ, было, конечно, невозможно. Послѣ разбитія команды и такого еще лихого въ городѣ не могли оставить дѣла безъ послѣдствій. Теперь-то все на него и поднимется. Вдобавокъ, командиръ былъ взятъ въ плѣнъ; бѣжавшіе солдаты передадутъ объ этомъ и въ городѣ поспѣшатъ съ выручкой его. Слѣдовательно, надо или отпустить его скорѣе домой, чтобы охладить пылъ и усердіе властей, или же надо казнить капрала для устрашенія другихъ офицеровъ-охотниковъ, а самимъ уходить пока въ лѣса, гдѣ скиты, въ разсыпную, а затѣмъ мѣсяца чрезъ три-четыре можно и опять за старое приняться. То или другое, но надо рѣшить скорѣе, а не мѣшкать, поджидая, будто нарочно, другой команды и другой битвы. Вторая команда будетъ многолюднѣе и съ ней, конечно, не справишься, когда и эту взяли только обманомъ, спасибо его ухищренію и неразумію капрала.

Такъ думалъ Орликъ… Такъ же думали и всѣ устинцы, отъ дядьки Ефремыча до стараго Бѣлоуса и простоватаго Ваньки Лысаго; разумѣется, и самъ атаманъ тоже долженъ былъ знать это хорошо. Да, но атамана этого уже не было въ Ярѣ. Устя, сидя у себя и изрѣдка думая объ этомъ, прибавляла мысленно и вслухъ, будто смущаясь и колеблясь:

— Да вотъ посудимъ…. Надо рѣшить…. Вотъ, погодя мало, увидимъ, куда итти съ насиженнаго давно мѣста, вотъ увидимъ.

Когда итти?.. какъ быть при этомъ съ капраломъ? Отпустить его на волю или уводить далѣе съ собой Устя не могла рѣшить; да и не подъ силу было ей теперь разсудить такое дѣло — она была не прежній толковый и предпріимчивый атаманъ. Все у нея на умѣ и на сердцѣ было какъ-то смущено и запутано, все переплелося вмѣстѣ, всѣ чувства будто извратились, и она, какъ сбитая съ толку, выбитая изъ колеи своей атаманской жизни, не знала, за, что взяться, съ какого конца начать! Устя не знала сама, что съ ней творится…

— Точно въ туманѣ все! робко признавалась она себѣ. Дѣйствительно, у низовскаго атамана Усти просто умъ за разумъ заходилъ. Атаманство вдругъ показалось дикой и грѣховной затѣей, навязанной обстоятельствами. Что это за жизнь?.. Разбойничать, душегубить?!.. Только смертный грѣхъ! Да еще рано или поздно будутъ плети, Сибирь и каторга! Какой же другой-то жизнью зажить? Какъ, когда, гдѣ?..

Почему же это ей теперь на умъ взбрело? Нѣтъ, даже не взбрело, а молніей будто ударило въ сердце это желаніе иной жизни. И вся она трепещетъ теперь, тоскливо, кротко, боязливо, точно подстрѣленная горлица.

Сидѣла Устя съ такими мыслями, такъ же какъ и Орликъ, день и другой, и третій… ничего не предпринимая, мучаясь и тревожась… Удивлялась она этой смутѣ своей не меньше Орлика, тоже не меньше Орлика шутила презрительно на счетъ этого капрала, которому уступила свою горницу и постель.

— Крупичатый и впрямь! Барчукъ медовый! говорила Устя себѣ самой.

А кто-то ей на ухо будто отвѣчалъ, сначала робко и стыдливо, а теперь уже сердито, даже злобно:

— Полно, ты, Устя, ломаться, лгать… Предъ кѣмъ тутъ скоморошествовать зря… Полюбился онъ тебѣ — вотъ и все!

— Эка, пустякина! говорила Устя вслухъ и старалась усмѣхнуться небрежно; но усмѣшка не ладилась на губахъ. Горечь подымалась на сердцѣ; глазамъ будто заплакать хотѣлось по-дѣвичьи, безпомощно, неудержимо, горючими крупными слезами, отъ которыхъ сердцу легче станетъ, а разумъ уступитъ и успокоится, будто сознавшись, что онъ все пустое сказывалъ. Онъ обмануть хотѣлъ такъ, зря, невѣдомо зачѣмъ. Зналъ онъ, что съ сердцемъ не совладаешь, а только пробовалъ… Ну, вотъ и сдался!..

Такъ и вышло: молчало сердце, потомъ стыдливо заговорило, потомъ гнѣвно, а вскорѣ совсѣмъ осилило; и дѣвичій разумъ сдался и смолкъ въ свой чередъ.

Сидѣла разъ такъ дѣвушка на третій день въ сумерки у себя во второй горницѣ, глубоко задумавшись, и вдругъ поднялась, будто прыгнула съ мѣста.

— Эхъ, да что тутъ! горячо шепнула она, хватаясь за голову. Скоморошество и впрямь. Любъ онъ мнѣ! Любъ! Вотъ и все!!

И бурная смута на душѣ будто собиралась стихать отъ признанія.

— Ну, что-жь? Грѣхъ, что ли? Срамъ, что ли? воскликнула вдругъ дѣвушка вслухъ, внѣ себя отъ огневой струи, что пробѣжала по тѣлу. Что мнѣ, родители, что ли, помѣхой? Начальство? Сволока моя? Орликъ и Ефремычъ?.. Кто мнѣ на свѣтѣ набольшій! И, глянувъ въ окно, въ которомъ за поселкомъ виднѣлась, упираясь въ небо, высокая лѣсистая гора съ бѣлой, какъ сахаръ, мѣловой маковкой, — Устя вымолвила гнѣвно, поднявъ руку и грозяся.

— Тебя сдвину и на земь уложу, коли нужно будетъ, не только сволоку свою или Орлика!

И смута стихла и улеглась совсѣмъ. На душѣ стало тихо и свѣтло, какъ будто сумрачное небо прояснилось, тучи грозовыя раздвинулись; будто былъ вихрь, разогналъ темныя лохмы облаковъ и улетѣлъ самъ за край земли. А солнце сверкнуло съ чистой синевы и засвѣтило на все…

Глянула Устя опять въ окно… поселокъ, хаты, садики, а тамъ гора, лѣсная чаща на ней и бѣлая ея маковка, направо сѣрая и величавая ширь матушки-Волги, за ней берегъ далекій съ ярко зеленой травой, а подъ самымъ окномъ яблони и черешни, бахчи, гдѣ Ордунья копается въ грядахъ… Все кругомъ внезапно заблестѣло, какъ послѣ грозоваго ливня, все въ капляхъ серебряныхъ сіяетъ, будто въ брилліантахъ. Но вѣдь дождя не было…

Все сіяетъ въ тѣхъ капляхъ, что у дѣвушки изъ глазъ полились горячей и сладкой струей… Это тоже брилліанты многоцѣнные… потому что слезамъ атамана разбойниковъ — цѣны нѣтъ. Нужно, чтобы совершилось чрезвычайное, диковинное для того, чтобы дѣвушка, не плакавшая со дня извѣстія о смерти своего отца, снова залилась дѣвичьими слезами.

А въ то же время, когда волжскій атаманъ снова будто становился казачкой Красноярской станицы, плѣнникъ тоже душевно перерождался. Тяжелыя думы, страхъ за свою жизнь, трепетное ожиданіе не нынѣ-завтра быть страшно умерщвленнымъ разбойниками, несмотря на обѣщаніе атамана, — будто переродили баловня судьбы, родныхъ и среды, изъ которой онъ кинулся, очертя голову, на смерть изъ-за галуна на кафтанъ; теперь только Засѣцкій, почти еще ребенокъ по разуму и опыту жизни, сразу оцѣнилъ все, взвѣсилъ все, уразумѣлъ многое въ прошломъ и многое пожалѣлъ. Урокъ былъ слишкомъ грозный.

Онъ молился, каялся, обѣщалъ все и всѣмъ… и себѣ, и роднымъ, и Богу, Котораго теперь будто вспомнилъ.

— Но неужели это искреннее раскаяніе излишне, ненужно, не поведетъ ни къ чему, и ему на роду было написано такъ погибнуть, думалось ему.

— Поплатиться жизью изъ-за легкомысленнаго поступка, изъ-за ребячества и опрометчивости. Если-бъ онъ струсилъ, не бился, то было бы еще по дѣломъ; но вѣдь онъ велъ себя храбро, хотя и попалъ въ битву въ первый разъ отъ роду; онъ бился лихо, онъ не бросилъ своей пѣшей команды, будучи самъ на отличномъ скакунѣ, пока она, перебитая почти вся, не легла и не разсыпалась по чащѣ ущелья. Тогда только онъ, выпустивъ послѣдній зарядъ въ лицо какого-то кидавшагося на всѣхъ и рубившаго топоромъ звѣря, а не человѣка, — рѣшился было спасаться и ускакать, но было поздно, и конь былъ подстрѣленъ погнавшимся за нимъ сорванцомъ-атаманомъ.

Засѣцкій въ первые часы плѣна, дорогой въ Яръ и затѣмъ связанный въ горницѣ атамана, которая казалась ему острогомъ, послѣ горницъ его собственнаго дома, — былъ отъ оцѣпенѣнія ужаса почти безъ чувствъ. Онъ глядѣлъ, слушалъ, двигался слегка, безсознательно шевелилъ затекавшими отъ веревокъ руками, но положительно не понималъ вполнѣ окружающаго… Это все дикій, тяжелый сонъ, который сейчасъ вотъ оборвется отъ пробужденья… и сгинетъ…

Когда атаманъ освободилъ его отъ путъ, ему стало легче тѣлу, не казалось еще хуже и тяжелѣе на душѣ. Первая безсмысленная смута прошла въ ней и началась разумная тревога. Болѣе ясная мысль разобралась толково во всемъ, что нежданно приключилось съ нимъ, и привела его въ трепетъ.

— Смерть?! это именно и единственно — о чемъ онъ никогда не думалъ.

Онъ думалъ, случалось, о всякихъ самыхъ невѣроятныхъ вещахъ. Онъ помышлялъ о томъ, что когда-нибудь поѣдетъ въ Москву и можетъ быть также графомъ и фельдмаршаломъ, какъ сталъ имъ простой украинскій казакъ; онъ думалъ, какъ будетъ онъ главнокомандующимъ на войнѣ или какъ будетъ посланникомъ царицы въ чужіе края къ иноземнымъ королямъ. Думалъ, какъ онъ женится на принцессѣ такой красоты неописанной, что всѣ, кто на нее ни взглянетъ, станутъ съ ума сходить отъ восторга или зависти къ нему. Онъ думалъ, что когда ему будетъ 80 или 90 лѣтъ, а вокругъ него уже будетъ куча его правнуковъ — онъ будетъ всесвѣтно славенъ, будетъ первый россійскій вельможа, по знатности и богатству…

Но дальше этой измышляемой имъ почтенной старости разумъ не шелъ, и смерть все-таки не представлялась.

И вдругъ теперь въ одинъ мигъ, такъ просто, такъ быстро — все мигнуло и рухнуло кругомъ. — Все! — и розовая дѣйствительность, и еще болѣе яркія радужныя грезы о будущемъ. Кругомъ тьма, а въ немъ болѣзненно жгучее сознанье чего то такого, что волосы дыбомъ ему подымаетъ.

Но утопающій хватается за соломинку, и если она сразу не оборвалась, то онъ искренно вѣрилъ, что у него въ рукахъ цѣлый столѣтній дубъ.

Взглядъ атамана, нѣсколько словъ надежды, брошенныхъ имъ въ первый же день, странное и красивое лицо этого молодого разбойника — ободрили капрала.

Прошелъ второй день… молодца, который велъ его изъ Саратова и ушелъ впередъ къ разбойникамъ, а потомъ вернулся опять къ нему — уже казнили въ отместку. Что же съ нимъ медлятъ расправляться. Атаманъ на этотъ вопросъ не хочетъ прямо отвѣчать и ни разу не обмолвился. Онъ обѣщается не объясняясь… А лучъ надежды вдругъ замерцалъ гдѣ-то… Этотъ лучъ зажегся, знать и блеснулъ во взорѣ атамана, да запалъ и ему въ душу. Сначала онъ вспыхнулъ въ обоихъ робко и боязливо, но разгорался не по днямъ, а по часамъ. Онъ уже не мерцаетъ теперь, а сверкаетъ…

Послѣ многихъ долгихъ бесѣдъ с чуднымъ и загадочнымъ по виду атаманомъ, Засѣцкій уже не ждалъ ежечасно прихода палачей своихъ и лютой смерти; онъ думалъ объ атаманѣ и его красивомъ лицѣ, объ его умныхъ рѣчахъ и особомъ выраженіи въ глазахъ, какого онъ еще ни разу ни у кого не видалъ; глаза атамана пронизываютъ его.

— Славный малый; обнялъ бы его по-пріятельски и попросилъ скорѣе, тотчасъ освободить да и со мной уйти въ городъ, думалъ капралъ. Что эта за жизнь, да и какой онъ разбойникъ; онъ будто нашъ братъ, недоросль изъ дворянъ: голосъ, лицо, руки и ноги — все не мужицкое.

XV

Въ тотъ же день, когда атаманъ, будто смягчившись сердцемъ, оглядывалъ свой поселокъ въ окно, и въ первый разъ грезы объ иной жизни, не разбойной, а мирной и людской, по-Божьему, чудно роились въ головѣ, а рядомъ душевцо смущенный плѣнникъ начиналъ надѣяться на свое спасеніе — въ хатѣ Орлика сошлись одинъ за другимъ Малина и Ефремычъ, позванные имъ для совѣта.

Много дѣловъ всякихъ рѣшалъ Орликъ прежде безъ призыва кого-либо на совѣтъ, а теперь этого новаго дѣла одинъ рѣшить не смогъ и не взялся, потому что самъ себѣ не вѣрилъ.

— Какъ обращается Устя съ капраломъ? Что тутъ подумать? Неужто такое диковинное приключилось, что и по имени назвать стыдно: атаману будто полюбился нежданно барчукъ?

Вотъ что прямо сказалъ Орликъ сибирному.

Малина удивился. Онъ зналъ, что ихъ атаманъ — дѣвица, но зналъ тоже, что эта дѣвица уродилась, знать, отъ шутки самого дьявола. Ничего въ Устѣ дѣвичьяго не было и нѣту на его глаза; а тутъ вдругъ про глупство бабье заговорилъ эсаулъ. Каторжникъ соображалъ: «Капралъ да атаману полюбился. Развяжи вотъ это?»

— Сразу-то я что-то не осилю, заявилъ Малина, выпуча глаза. Ты это значитъ про что?

Орликъ объяснился рѣзче и злобно…

— Эвона! Не можетъ статься! усмѣхнулся каторжникъ и тотчасъ скривилъ рожу отъ боли въ ранѣ, которая и быка давно свалила бы съ ногъ.

— Чего, не можетъ статься! Дурень! Нешто дѣвичье сердце на ладони; дѣвичье сердце;- потемки! съ горечью произнесъ Орликъ. Вонъ она Тараса вашего ужь любила и за него замужъ собралась, а ему было за пятьдесятъ лѣтъ.

— Тарасъ былъ орелъ человѣкъ! Будь живъ, онъ Степана Разина за поясъ бы заткнулъ… за Тараса и я бы въ огонь и въ воду полѣзъ, не токмо Устя! рѣшилъ Малина.

Орликъ махнулъ рукой, понявъ, что клейменый каторжникъ все дѣло совсѣмъ по-своему понимаетъ и для него не совѣтчикъ.

Ефремычъ принесъ вѣсть: бѣдняга Черный кончился!

— Ну, и царство ему… цыганское! отозвался Малина. А жаль знахаря!..

— Ну, а ты, Ефремычъ, какъ посудишь? спросилъ Орликъ дядьку, передавъ ему прежде свои подозрѣнія.

— Ты, стало быть, насчетъ то ись того… началъ Ефремычъ, что нашъ атаманъ вспомнилъ якобы, что онъ не парень, а дѣвица.

— Да. И влюбился въ парнишку-бѣлоручку изъ барчуковъ, холеныхъ въ шелку да въ меду, продолжалъ Орликъ.

— Позарѣзъ, значитъ.

— Ну, да; я говорю…

— И я говорю.

— Что? воскликнулъ Орликъ.

— Да то же… Ты сказываешь полюбился ему… будемъ уже сказывать: ей… полюбился ей капралъ? Это вѣдь ты сказываешь?

— Ну, да.

— Я тебѣ и отвѣтствую: позарѣзъ, молъ.

Орликъ сразу измѣнился въ лицѣ. Думать самому о нерадостномъ и убѣдить себя — какъ ни будь уменъ — не такъ страшно, какъ услыхать отъ другого, хоть и глупѣе, подтвержденіе своей постылой думы. Падала завѣса съ глазъ Орлика, да не совсѣмъ; а тутъ вотъ вдругъ упала сразу, и горькая правда наголо предстала глазамъ.

Наступило молчаніе. Орликъ неровно дышалъ, уткнувшись глазами въ землю. Малина таращилъ глаза на есаула, а Ефремычъ простодушно смотрѣлъ на обоихъ.

— Почему ты это такъ полагаешь? спросилъ, наконецъ, Орликъ и такимъ голосомъ, какъ еслибъ узналъ отъ Ефремыча новое и совсѣмъ для него самого неожиданное и невѣроятное.

— По всему видать… я еще въ первый день Ордуньѣ сказывалъ, ложася спать: будетъ, молъ, у насъ случай, Однозуба, отъ котораго эсаулъ да и всѣ молодцы и ты, старая, тоже рты разините… Такъ по-моему и вышло. Да еще какъ живо то… много-ль времени прошло съ битвы, а гляди ужь у насъ что…

— Что? странно спросилъ Орликъ.

— Колдовство. Плюнуть да перекреститься — только всего и можно… атамана и званья нѣтъ; былъ атаманъ Устя, да сплылъ… Выходитъ оно, эсаулъ, по эвтой причинѣ, такъ я разумѣю, что баба ли, дѣвка ли какъ, значитъ, ни вертись, какъ ни рядись, какъ ни скачи, а все человѣкомъ не будетъ… Бабье-то въ ней рожденье нѣту-нѣту, да и заговоритъ безпремѣнно… Вотъ жили мы безъ грѣха, Устя атаманствовалъ на славу, любо было глядѣть на него; и славно онъ бился, и складно разсуждалъ всѣ дѣла разбойныя и хозяйскія, и на дуванѣ, и на расправѣ молодцовъ за провинность какую… а вотъ нашли вы на дорогѣ нечисть эдакую, прости Господи, да завели ее въ домѣ; ну, все дѣло и изгадили, все прахомъ и пошло.

— Какую нечисть? спросилъ Малина.

— А этотъ капралъ… Намъ онъ, вишь, что коровій пометъ, а вонъ дѣвицѣ-то красной по рожденью — онъ, поди, что?.. да, что онъ ей? Ты вотъ знаешь ли, эсаулъ, что онъ ей, капралъ-то этотъ сахарный?

Орликъ молчалъ понурясь и глубоко задумавшись.

— Онъ ей — золото, милъ-свѣтелъ ангелъ! Она за него сейчасъ вотъ и насъ перехлопаетъ и себя порѣшитъ, коли потрафится.

— Что? Ты про что… пришелъ въ себѣ Орликъ, смутно разслышавъ послѣднія слова Ефремыча.

— Я говорю, что Устя изъ-за капрала на убивство пойдетъ.

— Она мнѣ ужь разъ грозилась, да это пустое; это все-жь таки баловство! Мало что языкъ сбрехнетъ.

— Не баловство, эсаулъ; ты видѣлъ сегодня Устю.

— Нѣту, три дня ужь не видалъ.

— Знаю я. Ну, вотъ ты поди, да и погляди… а потомъ ужь и говори.

— Что-жь она?

— Что? Ничего! Другой человѣкъ! Атамана нѣту; и слѣдъ его, говорю, простылъ; а есть дѣвка, да еще, что ни на есть, самая лядащая… въ глаза мнѣ не смотритъ, скажетъ слово и загорится все лицо, да не такъ, какъ прежде, не гнѣвно, а по-бабьему, по-стыдливому.

— Вижу я все дѣло — диковина! заговорилъ Малина. — Уразумѣть нельзя, ну, а пособить горю все же не мудрено; взялъ да и распуталъ все…

— Да какъ? Какъ? воскликнулъ Орликъ.

— Что?

— Какъ ты распутаешь?

— А взялъ, по-просту, атамана и капрала, выговорилъ однозвучно Малина, да камушекъ потяжеле, связалъ ихъ вмѣстѣ, да и бултыхъ — раковъ кормить.

— О, дьяволъ… И я тоже слушаю! взбѣсился Орликъ.

— Нѣтъ, Малина, не бреши про Устю… сказалъ Ефремычъ съ укоризной, — надо умнѣе какъ разсудить. Но мнѣ, капрала этого не мѣшкавши прикончить.

— Да. Не мѣшкавши! произнесъ Орликъ какъ бы себѣ самому. Покуда еще не поздно; но скорѣе, а то…

— Вѣстимо, скорѣе, эсаулъ… вѣдь надо намъ тоже и отсюда выбираться, а сборовъ у насъ не мало.

— Да; тутъ сидѣть негоже! прибавилъ каторжникъ; вторую команду жди черезъ двѣ недѣли.

— Раньше будетъ, отозвался Ефремычъ: коли-бъ вы его убили, то не стало бы спѣшить начальство, а теперь, поди, солдатики какіе добѣгутъ до городовъ и скажутъ: капралъ живъ, взятъ, въ полонѣ мается. Вотъ и подвинутъ ноги разные воеводы.

— Вѣрно, Ефремычъ, вѣрно, сказалъ Орликъ. Нечего уткнувшись сидѣть. Дѣло дѣлать. Скорѣе. Первое, собирай и распоряжай все… Двинемъ отсюда чрезъ три-четыре дня въ лѣса подалѣ отъ Волги, къ старцамъ на Узеня. Туда никакія команды не лазаютъ… а за Устю я примуся… капрала этого я либо выдамъ на расправу молодцамъ, либо самъ ужъ выпущу на волю, какъ Душкина… лишь бы его отсюда съ глазъ долой; и скорѣе, нечего мѣшкать! Ты, Ефремычъ, ладь все, коней и обозъ, а ты, Малина, наладь молодцовъ такъ, что коли я кличъ кликну, чтобы всѣ они валили къ атаману капрала на расправу просить.

На этомъ совѣщаніе и кончилось, и Малина съ Ефремычемъ ушли отъ эсаула довольные и принялись за дѣло.

XVI

День за днемъ, прошло около недѣли, а ничего въ Устиномъ Ярѣ не случилось однако особеннаго или неожиданнаго. Но «что-то» было повсюду, во всѣхъ… будто въ воздухѣ носилось что-то, невидимое и непонятное. Въ поселкѣ было по всѣмъ хатамъ и хибаркамъ, во всѣхъ молодцахъ, сволокѣ со всего свѣта, христіанахъ и татарвѣ — какое-то затишье чудное — глухое и недоброе. Точь-въ-точь духота тяжелая и тишь зловѣщая предъ грозой, что гдѣ-то собирается и должна прійти… Раскатовъ грома еще не слыхать, молніи еще не видно. Все кажется кругомъ, какъ бы и быть слѣдуетъ, какъ заурядъ всякій день бываетъ, — но птица и звѣрь, даже деревья и мурава словно притаились и сробѣли. Изрѣдка со свистомъ, стремительно промелькнетъ будто въ перепугѣ ласточка, извиваясь по самой землѣ, или жалобно вскрикнетъ чайка на рѣкѣ. Грозы нѣтъ, но вся природа ужъ почуяла ее гдѣ-то за небосклономъ и ждетъ первой вѣсти, перваго порывистаго натиска вихря. Все ждетъ — вотъ загрохочетъ небо, зажигаясь и пламенѣя изъ края въ край, разрываясь и разрушаясь надъ землей, сотрясая ее всю до нѣдръ, будто падающими невидимо облаками, что обращаютъ порою въ прахъ вѣковые лѣса и каменные города.

Такъ было и въ Устиномъ Ярѣ! По всѣмъ хатамъ угрюмо сидѣли у себя молодцы или сходились въ уголкахъ поселка, за плетнями, и тихо перешептывались, — что-то другъ другу сообщая въ недоумѣніи или въ ожиданіи. Большинство устинцевъ высматривали скорѣе смущенно, чѣмъ злобно…

Какая-то бѣда стряслась, видно, на поселкѣ разбойномъ; а бѣда та была — что атаманъ сидитъ у себя безвыходно… Эсаулъ Орликъ тоже не кажетъ носу изъ своей хаты и томится… «князь», или дядька Ефремычъ, ходитъ суровый и ни на что не отвѣчаетъ, только рукой машетъ, какъ бы говоря: «Ну, васъ! не надо васъ!» Сибирный Малина на что крѣпокъ, а свалился все-таки съ ногъ отъ прострѣла, не осилилъ раны… онъ только одно повторяетъ тѣмъ, кто къ нему навѣдается:

— Атаманъ былъ, да сплылъ! Былъ и эсаулъ! Кто поглупѣе — сиди да жди здѣсь Сибири, а кто прытче — уходи, покуда время… Куда? На всѣ четыре вѣтра! Съ ноздрями да безъ литеръ — вездѣ дорога!

Устинцы не знали, что подумать ни про атамана, ни про эсаула, но чуяли, что надо ждать чего-то и ждали въ молчаніи такъ же, какъ порою, притаясь, ждетъ грозы природа.

Немного воды утекло за это время, а въ поселкѣ многое перемѣнилось. Многихъ уже не досчитывались устинцы изъ давнишнихъ своихъ… Петрыню Іуду казнили, лихой Измаилъ былъ убитъ, Соврасъ захваченъ солдатами, Ванька Черный померъ отъ раны, Кипрусъ и не охнулъ-упалъ… Малина чуть живъ… Одинъ Ванька Лысый, хоть и раненый, а справился и цѣлъ. За то на диво всѣмъ уже три дня, какъ мордовка Ордунья пропала безъ вѣсти; она ушла, бросила Устинъ Яръ; а это худо — бабушка Ордунья бывалый человѣкъ; она всегда сказывала: коли придетъ конецъ устиному атаманству въ Ярѣ — я загодя уйду. И вотъ ея нѣту! Стало, конецъ!..

XVII

Давно уже весь поселокъ спалъ крѣпко. А въ горницахъ дома, у развалины, все еще былъ, какъ всегда въ это время, свѣтъ… Атаманъ и капралъ сидѣли за столомъ; остатки ужина были не прибраны и, судя по нимъ, видно было, что пища атамана измѣнилась за это время. Видно, онъ ничего не жалѣлъ для своего гостя-плѣнника. Все, что было въ погребѣ, въ клѣтяхъ, въ саду и огородѣ, и что нашлось на бѣлянѣ богатаго купца, и что сохранилось отъ прежней добычи — отъ курицы и баранины до огородныхъ овощей, отъ арбузовъ и яблоковъ до орѣховъ и пряниковъ — все было тутъ; а въ придачу ко всему подана бутылка романеи изъ полдюжины тѣхъ, что когда-то, чуть не годъ назадъ, были найдены въ тарантасѣ убитаго проѣзжаго и сохранялись у атамана въ погребѣ на случай чьей-либо хворости. Вино роспилъ капралъ и слегка повеселѣлъ, заставивъ и атамана выпить стаканчикъ. Устѣ тоже ударило въ голову съ непривычки, и съ румянымъ лицомъ, блестящимъ взоромъ, она болѣе смѣло глядѣла въ лицо молодого капрала и, словно околдованная впивалась глазами въ него. Но не вино, а его каждый взглядъ, каждое слово, каждая усмѣшка красивыхъ губъ, каждое тихое и мягкое движеніе бѣлыхъ рукъ — вотъ что давно, изо дня въ день, опьяняло до потери разума молодую казачку, вотъ отъ чего горѣла она какъ въ огнѣ, глядѣла и усмѣхалась будто сквозь туманъ колдовства и тайныхъ чаръ кудесника. Такъ засиживались они всякій вечеръ; онъ говорилъ, она слушала. Такъ было и теперь. Но сегодня она будто ждала чего-то. Она не уходила къ себѣ въ горницу и не собиралась даже уходить, хотя на дворѣ было давно уже за полночь. Но чего-жь ждала она мыслью, сердцемъ, всѣмъ существомъ своимъ? Она сама не знала!.. Ей хотѣлось ужъ давно, а сегодня сильнѣе, чѣмъ когда-либо, — сознаться, сознаться; хотѣлось крикнуть ему:

— Какой я парень-атаманъ! Я дѣвица, казачка я съ Дому! И я помираю, люблю тебя!

Устя сидѣла въ одной красной рубахѣ, снявъ свою турецкую куртку, которая всегда хитро скрывала ея женскій станъ и грудь.

Капралъ, какъ всегда, всякій вечеръ, сидѣлъ передъ ней на лавкѣ за столомъ, тоже сбросивъ камзолъ и кафтанъ, въ одной распахнутой шелковой рубахѣ. На бѣлой, какъ снѣгъ, груди его, на золотой цѣпочкѣ сіялъ въ лучахъ свѣчи цѣнный образокъ — благословеніе матери.

Онъ разсказывалъ опять въ сотый разъ атаману о себѣ, о родныхъ, о богатой усадьбѣ ихъ, объ его жизни въ городѣ, о намѣстникѣ и о мечтаньяхъ по службѣ… обо всемъ говорилъ, будто напѣвалъ онъ, что только на умъ приходило… а она слушала, млѣя!..

И другой міръ широко разверзался предъ Устей, видѣвшей лишь красноярскую станицу, да ростовскій острогъ, да грязныя астраханскія улицы съ калмыками и пылью вонючей на всемъ.

На этотъ разъ капралъ разсказывалъ, какъ веселится дворянство въ Саратовѣ по домамъ и въ «редутѣ». Плохо поняла Устя и переспрашивала. Засѣцкій сталъ объяснять атаману, что такое «редутъ», гдѣ собирается одно дворянство, пляшетъ подъ музыку или играетъ въ карты. Все горитъ въ огняхъ; барыни и дѣвицы, въ бѣлыхъ башмакахъ, танцуютъ въ пудреныхъ парикахъ съ голыми руками и плечами.

— Съ голыми плечами?! ахнувъ, вопросила Устя.

— Такъ полагается! Когда съѣздъ большой и гостей всякихъ много, барыни должны быть съ голой грудью, объяснилъ Засѣцкій.

— Что ты! Да коли много народу, тутъ-то и не оголять себя! Срамота вѣдь это. Это ты меня морочишь, ради смѣху.

Капралъ разсмѣялся весело.

— Такъ полагается. Ей-ей. Оно красивѣе. Особливо для молодыхъ дѣвицъ. Мы для параду надѣваемъ новое платье и парики получше… А барыни и барышни платья легкія и красивыя изъ всякихъ атласовъ съ шитьемъ дорогимъ, шелками и золотомъ. И равно для параду плечи и грудь оголяютъ, сзади и спереди вотъ до сихъ поръ открыто! показалъ онъ на себѣ.

— Мнѣ бы лучше удавиться, воскликнула Устя порывисто, чѣмъ дать себя при народѣ оголить, чтобъ чужіе люди видѣли голое тѣло. Да, избави Богъ, ни за какія деньги…

— Да вѣдь не мы… это дѣвицы такъ… Ты бы, вѣстимо, не могъ. Это была бы и впрямь срамота; а женскій полъ завсегда такъ дѣлаетъ, и обычай этотъ еще при царѣ Горохѣ, какъ сказывается, былъ на свѣтѣ.

— Съ голой грудью? На народѣ! качала Устя головой.

— Ахъ, Господи! Да не вся же грудь открыта; ты меня, атаманъ, все не понимаешь.

Засѣцкій поднялся и подошелъ къ Устѣ.

— Не эдакъ же вотъ голыя онѣ по поясъ; женскому полу эдакъ нельзя… Вотъ здѣсь крутомъ идетъ воротъ, а здѣсь должно быть закрыто.

Онъ обхватилъ неожиданно атамана за спину, а другую руку положилъ на грудь.

— Дѣвица вотъ здѣсь не можетъ, какъ мы…

И смолкъ, отступилъ вдругъ капралъ. И сталъ, какъ вкопанный, замеръ на мѣстѣ, какъ истуканъ, и глаза выпучилъ…

Лицо Усти, которая было закинула назадъ голову къ нему и улыбаясь глядѣла на него, вдругъ запылало, покрываясь пунцовымъ румянцемъ.

— Атаманъ. Да какъ же это?.. пробормоталъ Засѣцкій, какъ пораженный громомъ.

И будто не вѣря себѣ, онъ снова двинулся къ Устѣ: но она пугливо отстранилась отъ него и, будто теряя силы, прошептала едва слышно:

— Я понялъ. Знаю… Да… Садись…

— Да я не про то!.. Мнѣ почудилось… заговорилъ Засѣцкій и опять смолкъ.

Поглядѣлъ онъ въ лицо и на станъ атамана зорко и пристально, и сразу точно туманъ какой вдругъ разсѣялся предъ нимъ или завѣса упала съ глазъ…

— Ахъ, я дурень, дурень! воскликнулъ онъ. Да вѣдь мнѣ же давно чуялось это. Съ перваго дня ты мнѣ чуденъ казался. Я все путался въ мысляхъ, что за притча… чутьемъ я взялъ, да чутью не повѣрилъ…

Засѣцкій отошелъ и смущенно сѣлъ на мѣсто.

Устя, тяжело переводя дыханіе, потупилась низко надъ столомъ: наступило молчаніе.

Когда Устя подняла глаза и взглянула черезъ силу въ лицо капрала, его загорѣвшійся инымъ свѣтомъ взглядъ охватилъ ее всю, какъ полымя.

Онъ не такъ уже смотрѣлъ, какъ за минуту назадъ. Онъ не такъ улыбался… она робѣла его теперь.

Да, Устя, кидавшаяся въ битвы, какъ лихой казакъ, теперь оробѣла и затрепетала, сраженная совсѣмъ. Онъ смотрѣлъ на нее какъ на женщину! и этого взгляда было довольно, чтобы сломить въ ней остатокъ воли и силъ. Устя не выдержала; она закрыла лицо руками и будто отъ горя закачала головой, уронивъ локти на столъ.

Черезъ мгновеніе она вскрикнула робко, вздрогнула и онѣмѣла. Двѣ руки обхватили ее, и лицо… его милое лицо клонилось къ ея лицу; его дыханіе теплое вѣяло тихо надъ ея ухомъ; онъ что-то говорилъ ей тихо, но какимъ-то голосомъ, проникающимъ глубоко въ нее.

Устя затряслась отъ вырвавшагося рыданія, и слезы ручьемъ брызнули изъ глазъ на руки, которыя она крѣпко прижала къ лицу, будто въ этомъ была вся защита ея отъ всего.

— Чему же ты, Богъ съ тобой! заговорилъ онъ;- я не пойму!.. Горько тебѣ здѣсь жить, такъ скажи слово, уйдемъ отсюда, я тебя въ городъ съ собой увезу и прощеніе выхлопочу — другой жизнью заживешь. Я даже возьму тебя къ себѣ въ домъ; у меня будешь… Устя, да полно же, скажи же, почему ты плачешь, Устя.

Онъ крѣпче обхватилъ ее; и жалость къ ней, а то и еще что-то, вдругъ сказавшіяся въ молодцѣ-сердцеѣдѣ, заставили его прильнуть губами къ ея лицу и все въ ней заволоклось мглой очарованія… Только одно сказалось порывомъ: замирая и горя стыдомъ, дѣвушка отняла руки отъ пылающаго и мокраго лица и бросила ихъ ему на плечи, а чрезъ мгновеніе прижала его лицо къ своему и цѣловала безъ конца. Капралъ-сердцеѣдъ и городской ухаживатель тутъ только понялъ все… Чему онъ обязанъ жизнію. Чѣмъ были чудны рѣчи этого атамана, что сквозило въ его странномъ взглядѣ, съ перваго дня. Почему зарыдала она теперь…

Онъ умышленно очаровывалъ пріятеля атамана ради спасенія жизни, а околодовалъ и влюбилъ въ себя красавицу-казачку. Диковинный случай и странная судьба! Но одно, слава Богу, — вѣрно: онъ спасенъ; она его не выдастъ разбойникамъ; онъ не одинъ даже убѣжитъ отсюда, а вмѣстѣ съ удивительнымъ атаманомъ.

— Скажи… зашептала Устя… я тебѣ не противенъ. Любъ я тебѣ хоть малость самую…

— Противенъ! Любъ! разсмѣялся Засѣцкій. — Нешто такъ говорятъ женщины.

— Привыкъ, привыкла! Скажи: я тебѣ не противна? Можешь ты меня полюбить хоть малость, хоть на одинъ годочекъ; больше мнѣ не надо… Я годикъ поживу такъ и уйду умирать куда-нибудь, за Волгу, въ скитъ. Дай мнѣ годикъ одинъ, а тамъ хоть въ острогъ, въ Сибирь — все равно: поживши сладко малость, можно на все пойти безъ страха и безъ жалости. Сказывай же, по правдѣ, по-божески, безъ обмана.

— Нечего мнѣ сказывать, Устя. Такую, какъ тебя, кто-жъ не полюбитъ?…

Дѣвушка прижала губы къ его губамъ и шептала:

— Вотъ и все!.. Вотъ… Мнѣ теперь хоть завтра помирать!.. Не обидно!

XVIII

И чрезъ три дня послѣ этой роковой для Усти ночи, когда было уже за полдень, къ хатѣ эсаула, все по-прежнему не выходившему отъ себя, бѣжалъ старый Ефремычъ изъ всѣхъ силъ и бросился къ двери, какъ шальной. Орликъ вскочилъ при видѣ дядьки.

— Что? вскрикнулъ онъ, прочтя на лицѣ его какую-то страшную вѣсть.

— Эсаулъ, помоги, помоги…

И Ефремычъ, задохнувшись, сѣлъ на лавку и замахалъ руками.

— Живъ атаманъ, живъ? закричалъ наступая Орликъ, боясь уже услышать вѣсть о смерти.

— Живъ, живъ… Что ему?

— Ну, говори, что? Чего-жь тогда пугаешь…

И все остальное, что можетъ услышать Орликъ, уже показалось теперь пустяками.

«Покуда Устя жива да здѣсь въ поселкѣ, думалъ онъ, такъ еще стой міръ Божій! Вотъ кабы ея не стало, ну, тогда ничего мнѣ не нужно; хоть свѣтопреставленье зачнись, глядѣть буду и бровью не поведу».

— Эсаулъ, бѣда бѣдовая, заговорилъ Ефремычъ отдышавшись. Помоги. Что сидишь! Порѣши же дѣло скорѣе! Странникъ-то — вѣдь солдатъ, служивый, деньщикъ его, изъ Саратова пришелъ. Не странникъ, а деньщикъ, либо дядька.

— Я ничего не пойму! Какой странникъ?

— У насъ второй день живетъ. Вотъ то-то, сидѣлъ ты тутъ заключенникомъ, а я отлучиться боялся; вотъ и не вѣдаешь ты ничего. Слушай.

И Ефремычъ, понемногу успокоившись и отдохнувъ, началъ толково.

— Пришелъ къ намъ вчера объ утро странничекъ, старикъ, толкнулся, проситъ пустить… Я, вѣстимо, хотѣлъ его гнать; гдѣ тутъ съ нимъ теперь возиться… Атаманъ въ окно… Ну, ужъ какой нынѣ она атаманъ!! Устя въ окно его увидѣла и тоже крикнула: гони! А этотъ сталъ молиться… Барчукъ-то услыхалъ и тоже въ окно глянулъ… И что у нихъ съ Устей было — не знаю, но атаманъ приказалъ тотчасъ впустить стараго и прямо на верхъ къ себѣ… Ну, вотъ и все…

— Все? воскликнулъ Орликъ нетерпѣливо.

— Постой, покуда все… это вчера… Ну, вотъ остался этотъ странничекъ у атамана… у нея на верху; накормила она его и оставила тамъ у себя. Меня сомнѣніе взяло — чудно это. Лазалъ я три раза на лѣстницу послушать, что они втроемъ говорятъ… да вотъ, дьяволъ, кажинный разъ, какъ ты полѣзешь, а она завоетъ волкомъ.

— Кто?

— Да лѣстница, дьяволъ, скрипитъ! Какъ заскрипитъ, Устя ко мнѣ: тебѣ, князь, чего надо?… Тьфу! да и только. Ну, скажешь что пустое ей въ отвѣтъ и пойдешь назадъ, не слыхамши ничего. Ночевалъ старый у меня въ кухнѣ… Я сталъ съ нимъ бесѣдовать пробовать… ломается и изъ себя корчитъ богомола. Вишь, онъ изъ Кіева, отъ святыхъ мѣстъ… Я его ну спрашивать о Кіевѣ, будто не знаю ничего. А я же вѣдь три года тамъ выжилъ. Ну, вотъ и стали мы: я спрашивать, а онъ брехать! Я спрошу, а онъ брехъ да брехъ — гдѣ пещеры, гдѣ лавра, гдѣ Подолъ, гдѣ Днѣпръ-рѣка, да какіе храмы… Что ни слово — несетъ околесную. Хорошо, ладно… стало быть не богомолъ. Ну, вотъ я ночь и не спалъ совсѣмъ. Надумалъ я, хоть тресни, а узнаю, что за оборотень. Вотъ съ часъ тому мѣста… атаманъ вышелъ со двора и пошелъ на гору… А зачѣмъ? А?

— Зачѣмъ? Не знаю. Сказывай, отозвался Орликъ.

. — На горѣ мѣшокъ съ деньгами зарылъ онъ передъ битвой и по сію пору не отрывалъ еще. Теперь собрался. Стало нужно. А почему нужно?

— Ну, ну, говори.

— Вотъ ушелъ атаманъ, а они двое, барчукъ и странничекъ, сидятъ на верху, въ горницѣ. Я на лѣстницу тихо, тихо… Ползъ я ползъ, почитай, ей-ей, ровно часъ времени, чтобъ она, дьяволъ, опять не завыла… Ну, все-таки скрипнула разъ, окаянная; да они видно не слыхали. Влѣзъ я, къ двери, ухомъ къ дырѣ и слушать… Ну, и слушалъ… По сю пору сердце въ нутрѣ трясется. Николи въ жизни такого не бывало, есаулъ.

— Да что услыхалъ-то? Ну! — закричалъ Орликъ.

— Бѣжать они собрались… Вотъ что!..

— Капралъ съ деньщикомъ?

— Дьяволъ ихъ уноси! Да Устя-то съ ними, вотъ что, эсаулъ. Устя съ ними сбирается! Они это промежъ себя говорили; да я и смекаю, что это правда. Она кой-что у меня спрятанное вчера еще потребовала. Да вотъ за деньгами на гору пошла… Понялъ?

Орликъ перемѣнился въ лицѣ, провелъ рукой по глазамъ и, будто зашатавшись на ногахъ, сѣлъ на скамью.

— Вотъ я къ тебѣ и бросился, какъ угорѣлый. Бѣда. Помоги, эсаулъ. Да скорѣе, родной. Могутъ сейчасъ вотъ уйти.

— Нѣтъ. Нечему тутъ помогать. На то ея воля, глухо проговорилъ Орликъ. Я это порѣшилъ, а то бы нешто сталъ я недѣлю ждать. Я, Ефремычъ, порѣшилъ за эту недѣлю, если Устя уйдетъ за нимъ — покончить съ собой!..

— Что ты? Что ты? Очумѣлъ, что-ли? вскрикнулъ Ефремычъ.

— Что я ей?.. Отецъ, братъ, командиръ, что-ль, какой. Ея воля. Полюбился ей капралъ, хочетъ она за нимъ въ городъ уходить и эту песью жизнь бросить… ну, что-жь! Таланъ ей да счастье! Господь съ ней!.. Я изъ зависти грѣшить не стану. Я же звалъ сто разъ уходить эдакъ, бросивши вашу братію. А теперь не со мной — такъ мнѣ злобить? Нѣтъ! Во мнѣ честь тоже есть… Я вѣдь не изъ холоповъ уродился!.. А вотъ себя теперь покончу.

— Пожалѣй Устю. За что же ей пропадать, горячо произнесъ Ефремычъ, не ради насъ, такъ ради ея самой. Вотъ я что… Аль души въ тебѣ нѣтъ. За что ей плети-то да Сибирь видѣть.

— Онъ ее защититъ въ городѣ. Будетъ любовницей, такъ будетъ въ шелку ходить, а не будетъ на помостѣ голая у палача въ рукахъ кричать.

— Они ее предадутъ въ намѣстническое правленіе и казнятъ.

— Ты говоришь. А я, напротивъ, сказываю…

— Они сами говорили.

Орликъ взглянулъ на Ефремыча такими глазами, что дядька всталъ съ мѣста.

— Да ты же не понялъ, эсаулъ; въ томъ-то вся и сила. Они двое смѣялись да радовались, что атаманъ-дѣвица влюбилась, спасаетъ его отъ смерти у насъ, да и сама-то за нимъ увязывается бѣжать.

— Они говорили?

— Капралъ говорилъ. Какъ въ городъ, то сейчасъ красотку въ острогъ. И сраму не будетъ, а слава одна. Сказать, молъ, въ городѣ, что умысломъ дѣвкѣ въ полонъ отдался, да изъ нея любовницу сдѣлалъ и привелъ въ городъ, чтобы за служивыхъ убитыхъ она отвѣтъ на площадѣ дала.

— Это онъ говорилъ?! вскрикнулъ Орликъ, подымаясь съ мѣста.

— Говорилъ старому. А тотъ помалкивалъ или смѣялся. Такія ли, говорилъ, у тебя красавицы въ городѣ.

— У кого? У стараго-то красавицы. Что ты путаешь.

— Нѣтъ, у молодого. Онъ — его дядька, вишь. И теперь сюда пришелъ изъ любви провѣдать, что онъ, живъ ди…

Орликъ молчалъ и наконецъ вымолвилъ глухо:

— Побожися, Ефремычъ.

— Въ чемъ тебѣ побожиться?

— Побожися, что капралъ грозился Устю въ городѣ предать.

— Вотъ тебѣ Христосъ Богъ. Подохнуть мнѣ сейчасъ, коли я вру… Да за этимъ я и побѣжалъ, что мнѣ не денегъ и не атамана жаль… Атаманомъ ты у насъ будешь и почище Усти поведешь все… а жалко мнѣ дѣвку горемычную; въ западню лѣзетъ, на плети и каторгу… Вотъ что, эсаулъ!

— Разумѣешь ли ты, Ефремычъ, что вся сила въ этомъ. Предастъ ее капралъ или облюбитъ… Таланъ свой она найдетъ въ городѣ у него въ любовницахъ, или погибель свою. Вотъ что мнѣ надо вѣрно знать. Говорилъ онъ о предательствѣ? Вѣрно?

— Охъ, Господи Іисусе… Что ты съ нимъ будешь дѣлать! Оглохъ человѣкъ! воскликнулъ Ефремычъ. — Да вѣдь я своими ушами то слышалъ и обмеръ.

— Побожися. Слышалъ? Вѣрно? Ухо не обмануло?

— Разрази меня Мати Божья! Разъ пятокъ онъ грозился на всѣ лады, какъ въ городъ, то въ острогъ, да еще какъ похвастаютъ оба въ городѣ, что привели, молъ, атамана-дѣвку Устинью, а не Устина.

— Ладно! выговорилъ вдругъ Орликъ съ силой и будто выросъ на цѣлую голову. Врешь, капралъ! Врешь, барчукъ крупичатый! Теперь у меня руки развязаны и совѣсть чиста. Не себя, а тебя — кончать!.. Орликъ уговорился съ Ефремычемъ подробно обо всемъ и три раза объяснилъ, что дядька долженъ сдѣлать тотчасъ. Ефремычъ побѣжалъ обрадованный…

XIX

Вѣсть, переданная эсаулу, была наполовину правдой, наполовину Ефремычъ прибавилъ свое собственное измышленіе.

Въ Устиномъ Ярѣ появился старикъ, назвавшійся богомольцемъ отъ святыхъ мѣстъ, и объяснилъ, что онъ путемъ на Камышинъ сбился съ дороги и случайно попалъ въ поселокъ.

Въ дѣйствительности, это былъ старый пѣстунъ, дядька Засѣцкаго, 60-ти лѣтній Захаръ Терентьичъ, который, выходивъ барчука, обожалъ его и былъ равно любимъ своимъ питомцемъ, любимъ и старыми господами.

Неожиданная командировка его барчука на разбойное гнѣздо съ ума свела Терентьича. Но помѣшать онъ, конечно, дѣлу не могъ. Просился онъ у своего Сашеньки съ нимъ въ походъ въ качествѣ его деньщика, но Засѣцкій отказался наотрѣзъ, такъ какъ капралу казалось срамнымъ дѣломъ таскать за собой няньку.

Къ тому же Терентьичъ увѣрялъ, что если барчукъ возьметъ его, то бѣды ужъ никакой не будетъ. Ужъ онъ «своего барина не проморгаетъ» — недаромъ выходилъ. Это-то именно и не понравилось его барину. А между тѣмъ не разъ теперь въ плѣну поминалъ Засѣцкій своего добраго и осторожнаго дядьку. Будь Терентьичъ съ нимъ, онъ бы не далъ ему попасться такъ простодушно въ ловушку Орлика.

Но старикъ дядька, отпустивъ питомца въ походъ и оставшись въ городѣ, лишился сна и пищи… Прошла недѣля, и Терентьичъ, взваливъ котомку за плечи, двинулся по слѣдамъ команды.

— Ужъ тамъ не прогонитъ отъ себя! разсуждалъ дядька.

Итти по слѣдамъ капрала было немудрено. Высылка команды на разбойниковъ была дѣломъ не зауряднымъ, и народъ во всей округѣ, въ селахъ и на дорогахъ, не мало шумѣлъ и галдѣлъ послѣ прохода солдатъ.

Всюду, гдѣ разспрашивалъ Терентьичъ о командѣ, ему послѣдній мальчуганъ могъ сказать, когда прошли царевы воины и куда направились, гдѣ должны быть по расчету времени, и какъ ихъ настигнуть.

Только верстъ за пятьдесятъ отъ Устинова Яра, по низовью, началась такая глушь вдоль Волги, что Терентьичъ нигдѣ не могъ «словить языка» и разузнать, гдѣ прошла команда, и какъ ему искать ее.

И на послѣднихъ десяткахъ верстъ старикъ проплуталъ пятеро сутокъ. Наконецъ, однажды, онъ встрѣтилъ двухъ своихъ… Но что онъ узналъ отъ нихъ? Команда уничтожена, а его «Сашенька» угодилъ живьемъ въ лапы разбойниковъ.

Терентьичъ всплакнулъ. Но рѣшилъ еще бодрѣе пуститься въ путь. Или спасти барчука, или съ нимъ помереть. Запасливый старикъ, взявшій съ собой денегъ и зашившій ихъ въ подкладку дырявой поддевки, тотчасъ далъ изъ нихъ десять рублей бѣгунамъ солдатамъ, чтобы они могли отъ перваго же села продолжать путь гонцами, на наемныхъ подводахъ, а не пѣшкомъ.

— Прямо къ намѣстнику скачи, ребята! приказалъ онъ.

Терентьичъ зналъ, что начальство, угнавшее его барчука на погибельное дѣло, тотчасъ, при худыхъ вѣстяхъ, подниметъ живо все на ноги.

Такимъ образомъ, распорядившись разумно еще на пути въ разбойное гнѣздо, Терентьичъ направился чрезъ тотъ же Козій Гонъ. Здѣсь было страшное и смрадное зрѣлище, отъ котораго у дядьки волосъ дыбомъ сталъ. Трупы убитыхъ, ограбленные до-гола, еще не были зарыты и валялись на землѣ въ кустахъ. Воронье оглашало ущелье карканьемъ и стаей подымалось и кружило при проходѣ Терентьича.

Если бы шайкѣ было возможно оставаться на насиженномъ мѣстѣ послѣ разгрома команды, то, конечно, она распорядилась бы зарыть трупы убитыхъ… Но вѣдь ей все равно приходилось бѣжать за Волгу, въ лѣса. Слѣдовательно, не стоило возиться и скрывать слѣды преступленія. Все равно изъ города придетъ другая команда. Она своихъ зароетъ.

Терентьичъ, достигнувъ поселка Усти, надѣялся, если баринъ его еще живъ, обманомъ или хитростью спасти его — время оттянуть и выиграть, или денегъ кому изъ разбойниковъ обѣщать хоть тысячу и болѣе рублей отъ родителей капрала за спасеніе единственнаго сына.

Дѣло вышло еще проще… Дядька нашелъ своего питомца бодраго, веселаго, сытаго и… влюбленнаго.

— Тьфу! И тутъ себѣ любовишку выискалъ, невольно подумалъ дядька.

Однако, когда вечеромъ ему все повѣдали и дѣло разъяснилось, то изумленію и радости Терентьича не было границъ отъ диковины. Самъ атаманъ разбойниковъ дѣвица и, по уши врѣзавшись въ Сашеньку, бросаетъ свое душегубство и готовится тоже бѣжать за ними въ городъ.

Когда Устя ушла за деньгами на гору, Терентьичъ впервые наединѣ съ барчукомъ, радуясь удачѣ, болталъ:

— Пущай, пущай бѣжитъ за нами. Отчаянная. Мы ее тамъ въ острогъ упрячемъ… Крапивное сѣмя! болталъ онъ, считая себя безъ свидѣтелей, глазъ-на-глазъ съ питомцемъ. Похвалимся еще… Скажемъ, нарочито далъ, молъ, въ полонъ себя захватить атаману-дѣвкѣ, чтобы, влюбимши ее въ себя, предоставить начальству и наказать за убіеніе воиновъ.

А Ефремычъ, стараясь даже не дышать, былъ за дверью.

Капралъ на все молчалъ и только усмѣхался весело, а самъ думалъ свою думу про красавицу-казачку.

Между тѣмъ дѣвушка быстро влѣзла на гору, отрыла изъ земли на самой макушкѣ ея мѣшокъ съ деньгами и затѣмъ остановилась на минуту, озираясь восторженно на всю окрестность.

Съ того вечеръ, съ той минуты, когда околдовавшій ее красавецъ-капралъ обнялъ ее и сталъ нашептывать ласковыя слова на ея дѣвичье ухо, а слова эти чудно и глубоко западали въ ея чистое, еще нетронутое любовью сердце — Устя переродилась. Атаманъ лихой и храбрый, но грустившій уже часто, мучившійся уже давно непонятной тоской — теперь будто умеръ. Его и слѣда не было. Возродилась на свѣтъ пылкая и страстная казачка, которая вдругъ негаданно нашла и обрѣла то, что еще на станицѣ смутно мерещилось ея разуму, дразнило ея женское сердце. Она думала, что ея думы — нелѣпыя грезы, что это пустыя мечтанья, немыслимыя въ мірѣ Божьемъ, неосуществимыя на землѣ, въ дѣйствительности… Что такихъ чувствъ, какія живутъ въ ея груди, не бываетъ у другихъ, что такихъ молодцевъ, какой ей грезится, тоже не родится на свѣтъ. Въ станицѣ, Ростовѣ и здѣсь, на Волгѣ, такихъ ей не попадалось. Все Петрыни да Орлики!

А въ городахъ есть дворяне, но они «крупичатые», какъ шутитъ эсаулъ. Бѣлы да румяны только, да веселы съ сыту — но любить ихъ развѣ можно!

Въ столицѣ, можетъ быть, и нашелся бы гдѣ такой молодецъ, какой снится Устѣ во снѣ и на яву… Но столица и ея Устинъ Яръ чуть не на двухъ краяхъ міра…

И вдругъ, въ одно мгновенье, будто чудомъ, здѣсь, въ притонѣ разбойниковъ, на берегу Волги, у нея въ рукахъ, въ ея же горницѣ, очутился тотъ, о которомъ ей грезилось. Онъ самый!..

Да, это онъ. Она его ждала. Она жила этимъ ожиданьемъ.

И дождалась!

Но ей не вѣрилось иногда, что все это не сонъ, что все это на яву!..

Просыпаясь среди ночи въ первой горницѣ и оглянувшись, часто она вскакивала и садилась.

«Да полно, такъ ли»? думалось ей.

Неужели и впрямь, въ той горницѣ, около нея, спитъ теперь молодецъ-красавецъ, не воображаемый ею, какъ прежде, а живъ-человѣкъ, который вчера еще съ вечера бесѣдовалъ съ ней и глядѣлъ на нее своими чарующими голубыми глазами.

И Устѣ и вѣрилось, и не вѣрилось.

Наконецъ, наступилъ тотъ вечеръ, когда молодецъ сталъ глядѣть на нее ужь не какъ на атамана-пріятеля, а какъ на казачку донскую, а затѣмъ обнималъ и цѣловалъ ее до потери въ ней разсудка и сознанія всего окружающаго міра.

Убѣжать съ Волги за нимъ? Устя не колебалась ни мгновенья. Она пошла бы за нимъ на край свѣта, даже на вѣрную смерть!

Она просила у него годикъ любви, и онъ обѣщалъ ей. А теперь она ужъ мысленно соглашалась продать свою жизнь еще дешевле, еслибъ того потребовала простая случайность, а не только онъ самъ…

— Хотя мѣсяцъ одинъ съ нимъ! Видѣть его, слушать его, любить его! Отдать ему и душу и тѣло… А тамъ — будь, что будетъ. Помру не горюя! Былъ и у меня мой таланъ.

Здѣсь, на Волгѣ, сто разъ зря могли убить атамана, и померла бы дѣвушка, не извѣдавъ того, что онъ съ собой въ эту глушь занесъ и въ ея душу заронилъ… просвѣтляя и будто окрыляя ее.

Уходить изъ Яра, откуда и вся шайка должна была поневолѣ подниматься на другія мѣста, Устя рѣшила легко. Ее смущало только одно: какъ явится она въ городъ? Что будетъ тамъ? Какъ на нее народъ глядѣть будетъ? Вѣдь она все-таки душегубила долго на низовьѣ. Онъ это знаетъ и долженъ доложить начальству. А если ее тотчасъ, возьмутъ у него хоть силкомъ и будутъ судить и казнить. Неужели и мѣсяца не дадутъ прожить съ нимъ? И Устѣ, конечно, лучше хотѣлось удержать любимаго молодца у себя, взять его за Волгу, бѣжать съ шайкой и съ нимъ на Узеня, въ скиты среди лѣсовъ, и зажить мирно…

Да. Но онъ не хотѣлъ этого…

А теперь ужъ не она вольна была надъ нимъ, а онъ воленъ надъ ней. Онъ указывалъ, а она слушалась безпрекословно. И Устя рѣшилась!

Она уже сожалѣла, что потеряла много времени, все не рѣшавшись сознаться ему. И она положила, не мѣшкая болѣе, вырывъ деньги на горѣ, передать ихъ Орлику, собрать молодцовъ на сходъ для выбора эсаула въ атаманы, а самой проститься со всѣмъ — съ Волгой и дикой разбойной жизнью, на которую чудно такъ, а теперь ей даже непонятно, толкнула ее судьба со станицы донской. Какъ это случилось? Какъ могла она ужиться тутъ? Какъ могла она кидаться въ битвы и ради грабежа убивать людей… Сердце, что ли, было ожесточено неправдой людской, а теперь смягчилось. Можетъ быть: вѣдь оно, сердце, — теперь другое.

Дѣвушка оглянулась кругомъ съ высокой горы, радостно улыбаясь… И она крикнула вдругъ:

— Вотъ, вы, низовскіе края, ты матушка Волга, видѣли вы атамана-дѣвицу!.. И болѣе не увидите! А почему? Не знаете! Вы не знаете, что онъ меня цѣлуетъ! Да вы вѣдь — мертвые!.. Въ васъ нѣтъ того, что вотъ у меня на сердцѣ. Свое солнышко!

И, озираясь на десятки верстъ кругомъ, она восторженно прощалась съ прошлой жизнью и этими краями, гдѣ тишь и дичь, и безлюдье для иного отверженника — раздолье, а ей, казачкѣ, носившей въ себѣ горячее дѣвичье сердце, тутъ всегда сдавалось какъ-то жутко, томительно и безразсвѣтно!.. И вотъ разсвѣло! Свое солнышко въ груди засвѣтило ярко. И пора уходить, бѣжать отсюда…

XX

Засѣцкій нетерпѣливо и съ тайнымъ трепетомъ ждалъ возвращенія Усти. Онъ не любилъ оставаться безъ нея въ домѣ и со стыдомъ признавался себѣ, что онъ просто труситъ.

— Помилуй Богъ! долго ли!.. всякой бѣдѣ упасть!

Устя, вернувшись съ горы и увидавшись съ Засѣцкимъ, сказала кротко и радостно:

— А я на горѣ прощалась съ разбойной жизнью. Въ вечеру надѣну платье, въ какомъ всю жизнь ходила прежде, чѣмъ въ атаманы попасть… У меня такое приготовлено уже три дня.

— Сдѣлай милость! весело отозвался Засѣцкій. — Мнѣ даже любопытно на тебя поглядѣть въ женскомъ платьѣ. Небось, еще краше будешь.

И молодой человѣкъ, пользуясь уходомъ внизъ своего пѣстуна, приблизился къ ней, обнялъ дѣвушку, поцѣловалъ и долго глядѣлъ ей въ лицо, въ глаза…

— Вретъ мой Терентьичъ, вымолвилъ онъ нѣжно. Брешетъ собака!.. Хрычъ отъ старости ослѣпъ. Не видитъ, что за диковинная ты дѣвушка и разумомъ, и душой и ликомъ.

— А что онъ сказываетъ? Что я — злючая или дурная…

— Нѣтъ. Что? Онъ, старый хрычъ, такое поетъ, что его бы въ острогъ посадить слѣдовало. Ну, да пускай себѣ тѣшится. Его вранье мнѣ вѣдь не указъ…

И Засѣцкій снова сталъ цѣловать дѣвушку.

— Пусти… пора… тихо вымолвила, Устя, освобождаясь чрезъ силу, противъ воли отрываясь отъ него.

— Куда-жь опять?

— Надо. Скорѣе. Что мѣшкать… Не терпится мнѣ, скорѣе отсюда уходить. Сейчасъ велю собрать молодцовъ на сходъ, а сама пойду къ эсаулу. Распоряжусь всѣмъ и тогда съ Богомъ.

— Зачѣмъ ихъ собирать? Зачѣмъ тебѣ итти къ эсаулу? Уйдемъ просто, какъ смеркнется…

— Нѣтъ… Что же… Да такъ и хуже… Надо открыто, смѣло… Вотъ деньги отдамъ Орлику и все-таки надо проститься съ нимъ и со всѣми!

Засѣцкій задумался и вздохнулъ.

— Ты что же? удивилась Устя.

— Ничего… такъ что-то. Вѣдь у меня все-таки, что ни говори…

Онъ запнулся.

— Что, сказывай.

— Все-таки сердце не на мѣстѣ, покуда мы здѣсь, слегка краснѣя, вымолвилъ капралъ, стыдясь того чувства, которое заговорило въ немъ внезапно.

— Полно… Прежде, въ первые дни, сгоряча они могли противъ моей воли пойти, да и то не пошли… А теперь гдѣ же! Да и всему перемѣна. Я сама ухожу отъ нихъ.

— То-то и худо. Какъ же имъ безъ атамана оставаться?

— Они Орлика пуще меня уважаютъ и рады будутъ его за мѣсто меня имѣть.

— А коли не захотятъ тебя отпустить?

Устя разсмѣялась весело.

— Пустое… Гляди, какъ все улажу.

Взявъ мѣшокъ съ деньгами, Устя вышла на крыльцо и кликнула Ефремыча. Но тотъ откликнулся не изъ дома, а изъ кустовъ.

— Ты откуда?

— Отъ эсаула, выговорилъ онъ запыхавшись, красный и потный, какъ еслибъ много набѣгался. Онъ тебя проситъ навѣдаться къ нему… О чемъ-то спросить надо тебя… Давно не видалъ.

— Вольно было не приходить, улыбнулась Устя весело. Глаза ея сіяли и Ефремычъ невольно замѣтилъ это чудное сіяніе, какого онъ въ нихъ никогда не видалъ. Старикъ удивился и не понялъ, что такъ въ глазахъ сіяетъ только то восторженное счастье, которое ключемъ кипитъ на сердцѣ.

— Не хочетъ онъ итти сюда. Этотъ молодчикъ нашъ ему нутро воротитъ. Проситъ тебя прійти на пару словъ.

— Я самъ собрался. Я сама пойду… то бишь, сама пойду, умышленно поправилась Устя. Сама собиралась къ нему ваши деньги отдать.

Ефремычъ покосился на мѣшокъ и удивился.

— А ты, дядя, ступай, кличъ кликни. Собирай молодцовъ на сходъ, на площадку нашу.

Ефремычъ вытаращилъ глаза на Устю.

— Всѣхъ зови, хоть даже ребятокъ пускай забираютъ съ собой. Чего дивиться? У насъ майданъ будетъ… Я отъ службы увольненіе буду просить. Ну, ступай, созывай сходъ! весело сказала дѣвушка и бодро двинулась къ хатѣ эсаула.

Ефремычъ глядѣлъ ей вслѣдъ.

— Я ужь сполошилъ всѣхъ на сходъ, проворчалъ онъ — только не на майданъ, сударь ты мой, сударушка.

Когда Устя подходила къ хатѣ Орлика, она замѣтила движеніе около многихъ другихъ хатъ. Много молодцовъ и татаръ двигалось по тропинкамъ со всѣхъ сторонъ.

— Собирайся, ребята! крикнула Устя одной кучкѣ съ Мустафой впереди. — На майданъ!.. Собирай всѣхъ! Мы съ эсауломъ сейчасъ придемъ.

Устя вошла къ Орлику и остановилась на порогѣ. Онъ сидѣлъ блѣдный, понурившись на скамьѣ, и такъ задумался, что не слыхалъ звука шаговъ… Но вдругъ онъ почуялъ ея присутствіе и ожилъ.

— Здравствуй, Орликъ, произнесла Устя, шагнувъ въ хату. — Давно не видались. Чудно. Будто въ городѣ или на станицѣ большой.

Орликъ всталъ на встрѣчу ей, и видъ его, лицо, взглядъ, будто зловѣщій, и вся фигура странно подѣйствовали на Устю.

Ей стало жутко, и въ одинъ мигъ ея восторженное настроеніе смѣнилось темной смутой на душѣ.

Ей почудилось, что предъ ней стоитъ ея злѣйшій врагъ, который будто готовъ безжалостно убить ее. А вмѣстѣ съ тѣмъ въ ней самой будто уже нѣтъ помину о той силѣ, той воли, которыя обуздывали часто многихъ молодцовъ, въ томъ числѣ и этого эсаула изъ полудворянъ.

— Что-жъ? Неужто и впрямь она переродилась въ нѣсколько дней въ трусливую красную дѣвицу.

— Вотъ тебѣ деньги, Орликъ, вымолвила Устя, садясь и кладя на столъ мѣшокъ. — Тутъ цѣлковики да мелочь… Руки обломалъ мнѣ, какъ съ горы несла! насильственно весело сказала Устя, будто стараясь развеселиться противъ воли. А мѣдь въ двухъ боченкахъ найдешь въ чуланѣ у меня, знаешь гдѣ.

Орликъ молчалъ и стоялъ предъ ней, не спуская глазъ съ ея лица. Онъ замѣтилъ тотчасъ въ глазахъ ея слабый отблескъ того свѣта, что видѣлъ Ефремычъ и который пропалъ, когда она вошла въ хату эсаула… Этотъ чуть замѣтный слѣдъ того сіянія поразилъ Орлика. Что-жъ бы сказалъ онъ, если бы видѣлъ то сіяніе, что изумило даже Ефремыча.

— Я приказала собрать сходъ. Покончимъ мы дѣло важное, которое я надумала и порѣшила.

— Приказала?.. повторилъ Орликъ вопросительно. Съ тѣхъ поръ, что онъ зналъ Устю, она никогда не употребляла этотъ женскій оборотъ рѣчи.

— Да, полно скоморошествовать. Гдѣ дѣвицѣ атаманствовать? Какъ ни рядися, а парнемъ и молодцомъ не станешь. Нѣтъ-нѣтъ, да и откликнется въ тебѣ баба, усмѣхнулась Устя.

— И приглянется щенокъ какой паршивый, который, продолжалъ Орликъ, полушки неі стоитъ. И погубитъ онъ, дворянское отродье, дѣвицу зря, бездушно и безсовѣстно, во стократъ хуже, чѣмъ низовскій разбойникъ; хуже Малины! Сибирный дѣвокъ да ребятъ никогда не обижаетъ. Ну, да коротки руи у подлой твари. Коли есть у дѣвицы глупой да мягкосердой други вѣрные, то они заступятъ, ихъ не обморочишь медовой-то рѣчью, не возьмешь бѣлыми-то руками.

— Что ты сказываешь? перебила Устя нерѣшительно… Ты вотъ послушай, что я положила. Я, Орликъ, ухожу отъ васъ.

— За нимъ? Въ городъ? Знаю.

— Да. За нимъ, такъ за нимъ. Что-жъ…

— На помостъ, подъ плети и клеймы!

— Зачѣмъ? Я буду тамъ… Ну, что-ль, повинную… да, повинную принесу. Буду милости просить… Что-жь? сказываю тебѣ — я ужь не та, не атаманъ Устя. Я Устя-казачка… сказываю же толкомъ…

И Устя стыдилась и робѣла, сама не понимая, что съ ней творится.

— Нѣтъ, ты мнѣ еще этого не сказывала! Впервой слышу! выговорилъ Орликъ и разсмѣялся громко, злобно, но отчасти будто насильно и нарочно.

— Ну, вотъ… сказываю… стыдилась Устя.

— И это онъ все… этотъ щенокъ… Онъ тебя изъ атамановъ въ дѣвицу обратилъ своими медовыми пѣснями на ушко, цѣлованьемъ да милованьемъ, да всякими…

— Брось это, Орликъ, сумрачно перебила Устя. Давай дѣло сказывать. Будетъ вотъ майданъ; пойдемъ и выбирайся въ атаманы, а меня не поминай лихомъ. Моя судьба, стало, такая: что тамъ ни случись, я ухожу отъ васъ.

— Не будетъ этого! вымолвилъ Орликъ съ силой.

— Что-жъ? Ты, что ли, не пустишь? холодно отозвалась дѣвушка.

— Да, я не пущу.

— Что-жь я тебѣ жена?

— А ему ужь жена? Ему ужь полюбовница?

— Нѣтъ, не жена и не полюбовница, а хочу итти за нимъ и буду…

— Будешь полюбовницей его? Говори! Не была еще, такъ собираешься итти къ нему въ полюбовницы? Пойдешь?

— Пойду! Онъ мнѣ любъ, тихо вымолвила Устя. — А жениться ему на мнѣ, казачкѣ, не рука.

— Жениться! Опомнись. Кабы эдакъ-то было — я бы себѣ пулю въ лобъ пустилъ. Себѣ! А онъ тебя въ острогъ ведетъ!.. Онъ съ тебя двѣ шкуры снять хочетъ. И любовь твою, дѣвичество твое возьметъ и за предательство тебя начальству награду получитъ. Опомнись, Устя! Гдѣ твой разумъ, куда его дѣвала? Опомнись, если говоришь, что, спасибо, еще не поздно.

И Орликъ сталъ подробно изображать Устѣ ея положеніе въ острогѣ, казнь, которую она не вынесетъ… Но если даже капралъ ее и не предастъ, то все-таки прогонитъ, когда заведется другая любовница… Куда ей дѣваться тогда?..

XXI

Орликъ говорилъ долго и горячо. Онъ уже подошелъ сѣлъ около Усти. Голосъ его звучалъ ласково, успокоительно нѣжное чувство сказывалось во всякомъ словѣ; озлобленье на лицѣ его давно исчезло, и онъ снова, какъ прежде часто бывало, съ любовью смотрѣлъ на нее… Но Устѣ это выраженіе лица его и этотъ голосъ вдругъ стали непостижимо и внезапно противны и гадки… она слушала отвернувшись и ожидая нетерпѣливо уйти изъ хаты.

— Развѣ это то же, что то? Развѣ Орликъ онъ? Сотню Орликовъ съ ихъ любовью можно отдать за него одного! будто шепталъ кто-то на ухо.

— Полно, Орликъ, прервала она, наконецъ, его рѣчь: я сказала… что тутъ толковать — одно говорю тебѣ, прошу одно: не поминай меня лихомъ; мнѣ только тебя жаль, прибавила дѣвушка и чувствовала, что лжетъ.

Никого и ничего не жаль ей для него!

— Такова моя, говорю, судьба. Хорошее или худое будетъ тамъ со мной — все одно… Прощай. А здѣсь я не останусь: или мнѣ туда, или помирать!

Вдали послышались крики и будто чей-то вопль…

Устя испуганно прислушалась, встала, но Орликъ поднялся быстрѣе ея, шагнулъ къ двери и, наложивъ засовъ, заперъ на замовъ.

— Что ты? Что это? вдругъ, обмирая, вымолвила Устя.

— Заперетъ тебя здѣсь, чтобы тебя противъ твоей воли упасти отъ погибели, произнесъ Орликъ твердо и положилъ ключъ отъ замка за пазуху.

— Что ты? Что тамъ? Что за, крики? Орликъ? прерывающимся отъ тревоги голосомъ прошептала Устя.

— Сиди здѣсь, покуда все порѣшится…

Устя затряслась всѣмъ тѣломъ. Она сразу похолодѣла отъ ужаса и, поднявъ руки на Орлика, блѣдная, какъ снѣгъ, мутными глазами глядѣла на него… Она не понимала или боялась, страшно боялась понять то, что ей подсказывало сердце, что говорило лицо Орлика, что вполнѣ доказывали крики тамъ, въ сторонѣ ея дома, гдѣ онъ… гдѣ все! Все, что теперь — ея жизнь.

— Орликъ! Орликъ! повторяла дѣвушка, какъ ошеломленная ударомъ.

И она вдругъ упала на колѣни, рыдая и ломая руки…

— Орликъ! Не губи меня, Орликъ! Пусти! Скорѣе! Стой! Останови!.. Побѣжимъ! Я не стану жить. Коли его убьютъ — я не буду здѣсь… Вотъ тебѣ крестъ. Пусти скорѣе… Бѣги… останови!

Орликъ отошелъ и сѣлъ на лавку, тяжело переводя дыханіе. Устя вскочила, бросилась къ двери, рванула напрасно замокъ, оглянулась, бросилась къ окну, но крошечное окно не могло пропустить ее. Она заметалась, дико оглядывая стѣны. Оружіе всегда было здѣсь, на гвоздяхъ, но все убралъ Орликъ заранѣе!.. Топора, даже ножа не было подъ рукой, не только ружья.

И вдругъ прежній огонь злобно загорѣлся въ ней.

— О, извергъ… изувѣръ… проклятый!.. храбро вскрикнулъ атаманъ Устя, тотъ, что бросался въ битвы. И этотъ огневой атаманъ кинулся на Орлика и впился въ его шею и рубаху.

— Давай!.. Пусти!.. Извергъ!

Завязалась борьба… Устя душила Орлика, силясь достать ключъ, что положилъ онъ за пазуху… Орликъ задыхался въ ея рукахъ и барахтался, раненая рука мѣшала ему. Однимъ ударомъ кулака здоровой руки могъ бы онъ отбросить ее и свалить, лишивъ чувствъ, но онъ не хотѣлъ этого и боролся одной рукой, щадя ее всячески…

Раздался вдали выстрѣлъ… Устя онѣмѣла… и стояла задыхаясь и прислушиваясь…

Прогремѣло гулко, залпомъ еще нѣсколько выстрѣловъ… Устя содрогнулась вся и нагнулась, защищаясь руками, какъ если бы всѣ они попали въ нее.

— Ну, теперь тебѣ въ острогѣ не бывать! покончили смутителя, вздохнулъ Орликъ и, доставъ ключъ, пошелъ къ двери.

Устя, не вскрикнувъ, какъ подкошенная, повалилась на землю безъ чувствъ.

Орликъ бросился къ ней и кой-какъ, здоровой рукой поднявъ съ полу, бережно перенесъ до кровати.

— Ахъ, ты, моя касатушка? нѣжно произнесъ онъ… Авось… отходится! Ишь, вѣдь грѣхъ какой… Занесъ въ намъ дьяволъ этого щенка… Ну, да авось отходится!

Орликъ уложилъ ее на кровати и сталъ искать ковшъ съ водой.

— Эсаулъ! раздался за окномъ голосъ подбѣжавшаго Ефремыча.

— Ну? откликнулся Орликъ.

— Какъ указано было! Слышали.

— Входи! Атамана безъ памяти свалило.

Ефремычъ вошелъ въ хату.

— Готово эсаулъ. Не замѣшкались.

— Готово? И слава Богу. Запоздали. Въ первый день надо было его ухлопать… Вотъ и не было бы этого.

Орликъ показалъ глазами на кровать. Онъ налилъ воды въ ковшикъ и сталъ мочить голову Устѣ.

— А старикъ сталъ на всѣхъ кидаться, эсаулъ. Мы его скрутили и заперли въ чуланъ.

— Ну, и хорошо. А что щенокъ? Померъ, небось, отъ страху еще до разстрѣла?

— Ой, нѣтъ… эсаулъ… Сначала онъ взмолился, швырялся и рвался, какъ вытащили да прикрутили къ дереву, да стали съ ружьями насупротивъ… Увидалъ онъ, что его конецъ тутъ безпремѣнный. Просвѣтлѣлъ эдакъ лицомъ да сталъ «Отче нашъ» громко читать. Ей Богу читаетъ да глядитъ. Нашихъ ребятъ и пробрало… роба взяла… Гляжу я, у самыхъ лихихъ руки опустились. А Малины нѣтъ, тебя нѣтъ… распорядиться, крикнуть некому; они ружья и побросали. Говорятъ: «Ну его! руки марать»!

— Что-о?! гнѣвно воскликнулъ Орликъ.

— Ей-Богу. Что-жъ подѣлаешь? Меня самого тоже въ жаръ и въ холодъ ударяло. Я глядѣть на него пересталъ. Приказалъ я татарвѣ браться за ружья, коли наши не хотятъ. Спасибо, тутъ Мустафа вызвался и пальнулъ первый…

— Ну! И за нимъ всѣ, какъ слѣдоваетъ.

— Куда тебѣ… Изъ шести ружьевъ палили, какъ ты указалъ мнѣ, а попало всего двѣ пули. Не будь подъ сердце — не убили бы. Пришлось бы вторые заряды доставать изъ дому; провозились бы.

— Да убитъ ли? тревожно спросилъ эсаулъ.

— Какъ есть мертвый, ужъ отвязали при мнѣ… Да чудно… Ей-Богу… Николи такого у насъ не бывало.

— Что еще? догадливо вскликнулъ Орликъ.

— Всѣ жалѣютъ. Стоятъ вокругъ да сказываютъ: отпустить его слѣдъ былъ… Ни смѣху, ни баловства какого. Меня даже за сердце взяло, глядя на покойничка: бѣленькій да изъ себя тихій; глаза-то глядятъ такъ добре… будто у ребенка.

— Что такъ размягчился, старая сорока!

— Молитвой онъ насъ пробралъ — я такъ думаю. Меня насквозь проняло. Ей-ей… Ну, что-жъ… Убирать его? зарывать?

— Обожди. Атаману надо будетъ дать надъ нимъ поплакаться. Подь, разгони народъ по дворамъ… А то срамота выйдетъ.

Ефремычъ вышелъ.

Устя лежала безъ движенія, мертво-блѣдная, безъ кровинки въ лицѣ, и грудь ея неровно подымалась и встряхивалась, какъ отъ судороги.

Орликъ стоялъ надъ ней и мокрымъ полотенцемъ обтиралъ лицо ея…

— Э-эхъ, атаманъ, атаманъ! Блажь это одна! Пройдетъ все, родная моя. Придетъ денекъ, авось, мнѣ спасибо скажешь, что я тебя отъ палача упасъ. Старый песъ этотъ всю правду тебѣ покажетъ, какъ я его прихвачу на дыбы… Мнѣ не повѣришь, ему повѣришь, какъ скажетъ безъ обиняковъ все, что они на тебя съ барчукомъ мыслили, да что собирались натворить.

Устя шевельнула рукой, открыла глаза и дико оглянулась кругомъ. Увидя Орлика, она очнулась и вздрогнула. Сознанье воротилось, и она быстро поднялась и сѣла.

— Убили? Убили? заговорила она, глядя ему въ лицо.

Орликъ молчалъ, но опустилъ глаза.

Она страшно вскрикнула, схватила себя за голову и осталась въ этомъ положеніи, закрывая голову и жмурясь какъ отъ яркаго свѣта…

— А-а-а… за что… за что… застонала она тихо… такимъ голосомъ, что сердце екнуло у Орлика.

— Устя… Полно… Возьмися за разумъ… Вѣдь все пустое. Онъ погубить тебя хотѣлъ. Подѣломъ ему! Я тебя упасая, злобы у меня на него не было, а ради тебя.

Устя опрокинулась снова навзничь, простонала разъ протяжно и стихла, будто застывши.

На улицѣ между тѣмъ уже начинало смеркаться.

Поселокъ былъ весь въ движеніи, всюду шли кучки молодцевъ, очищая площадку, гдѣ лежало тѣло казненнаго, и, по приказу Ефремыча, расходясь по дворамъ.

XXII

Долго пролежала Устя въ хатѣ Орлика. Она шевелилась, открывала глаза и озиралась кругомъ, будто искала чего-то удивленными глазами и, не найдя, закрывала ихъ вновь. Изрѣдка она вздыхала, но безъ стона, безъ вопля, какъ бы отъ страшной усталости.

Орликъ сначала говорилъ съ ней, когда она шевелилась, но увидя, что дѣвушка не слушаетъ его, даже врядъ ли можетъ понять слова его, онъ молча сѣлъ около кровати.

— Обойдется! думалось ему. Послѣ вѣсти о смерти Тараса, сказывали мнѣ, она недѣлю лежала, маялась, да еще недѣлю цѣлую молчала, какъ нѣмая… А стоило… И забылось все потомъ… Вотъ и теперь обойдется. Тарасъ шибко любилъ ее и только сыну уступилъ, а самъ пошелъ на смерть. Она это знала. А этотъ щенокъ такъ приглянулся… Узнаетъ отъ дядьки объ ихъ ухищреніяхъ, такъ тогда живо у нея все пройдетъ…

И Орликъ внутренно радовался, что развязался съ капраломъ и не допустилъ ее уйти за нимъ.

Такъ прошла ночь. Устя лежала въ полузабытьи, а Орликъ сначала сидѣлъ у кровати, а затѣмъ отошелъ и прилегъ на скамьѣ у окна. Среди ночи Устя вдругъ совсѣмъ очнулась и зашептала; потомъ она поднялась и сѣла.

— Наказалъ… Да, наказалъ за душегубство окаянное! прошептала она и перекрестилась. Ты все видишь и терпишь… ждешь покаянія! Нѣту его — и накажешь…

Просидѣвъ нѣсколько мгновеній, Устя снова перекрестилась и двинулась съ кровати.

Она оглядѣлась. Среди темноты въ хатѣ, при слабомъ лучѣ мѣсяца, падавшемъ на маленькое окно, она различила спящую фигуру Орлика. Эсаулъ, тоже измучившись душевно за весь день, невольно задрожалъ…

Устя, поглядѣвъ на него, шепнула:

— Ахъ, Орликъ, Орликъ… что ты натворилъ… Да нѣтъ, это не твоя воля была… Это Господь мнѣ въ наказаніе послалъ.

Устя нетвердыми шагами двинулась къ двери и вышла на улицу. Новая тревога, но не бурная, а тихая и горькая, явилась у нея на душѣ…

— Гдѣ онъ? Что съ нимъ сдѣлали? Забросили? Зарыли? Утопили?..

И снова болью защемило сердце такъ же, какъ когда она услыхала вдали выстрѣлы… Какъ будто теперь она второй разъ теряетъ его…

И силы прибавились. Она двинулась быстрѣе по тропинкѣ… Наконецъ она почти бѣжала къ дому, стремительно увлекаемая мыслью: гдѣ онъ? что онъ?

Поселокъ спалъ, полусумракъ таинственно окуталъ все кругомъ, и тишь царила во всемъ урочищѣ отъ горы до берега; полумѣсяцъ на чистомъ небѣ мерцалъ ярко и освѣщалъ площадку, которую бѣглымъ шагомъ уже миновала дѣвушка, тоскливо озираясь… Но вдругъ она сразу остановилась, какъ вкопанная, и сердце дрогнуло. Подъ большимъ кленомъ бѣлѣлось что то…

Она шагнула ближе… Это холстъ… Имъ прикрыто что-то, лежащее на землѣ… И вонъ съ краю, ближе къ ней, виднѣются изъ-подъ бѣлаго холста обутыя въ сапоги и вытянутыя ноги.

Устя бросилась, сорвала холстъ и, трясясь всѣмъ тѣломъ, стояла и глядѣла безъ вопля, безъ слова, безъ звука…

Онъ лежалъ тутъ протянувшись — будто спалъ на травѣ подъ деревомъ.

Устя тихо простонала, грудь стало подымать, бить, надрывать судорогой и наконецъ горькое и безпомощное женское рыданіе огласило спящій поселокъ и тишину ночную.

Устя упала около него на колѣни, обвила руками и приподняла мертвую голову. И, страстно прижимая холодное лицо къ своему лицу, цѣловала безъ конца полуоткрытые глаза съ онѣмѣвшими вѣками.

Давно ли онъ отвѣчалъ на ея поцѣлуи… А теперь?

— Ну, что-жъ? И конецъ… Конецъ!.. шептала она ему въ лицо. Все-таки мы любились. Все-таки я знаю, что было…

И дѣвушка легла на траву около «любаго», говорила съ нимъ, шептала ему страстно въ лицо, обѣщала ему непремѣнно что-то, какъ только солнце встанетъ.

И долго не могла она оторваться отъ него…

Орликъ, очнувшись уже передъ разсвѣтомъ и не найдя Усти на кровати, бросился со всѣхъ ногъ къ хатѣ атамана. По дорогѣ онъ увидѣлъ бѣлѣвшій подъ деревомъ холстъ и тоже остановился и приблизился.

Мертвый капралъ лежалъ на травѣ, но Усти не было…

— Вишь, точно почиваетъ барчукъ-то! подумалось и эсаулу. Но гдѣ-же атаманъ?

И Орликъ побѣжалъ къ развалинѣ на пригоркѣ… Тамъ былъ свѣтъ въ окнѣ, и въ горницѣ двигалась фигура…

— Не видала его… Или ужъ видѣла и ушла, выговорилъ Орликъ вслухъ… Чудно! Холстъ она сняла. Вѣрно. Стало, видѣла и ужъ бросила…

Замѣтивъ свѣтъ и внизу, онъ быстро вошелъ на крыльцо.

— Ефремычъ, кликнулъ онъ тихо.

— Нѣтъ его… отозвалась другая мордовка, замѣнившая Ордунью, и вышла къ эсаулу. — Его атаманъ послалъ поднять двухъ ребятъ.

— Зачѣмъ?

— Хоронить, вишь. Лопаты указалъ захватить.

— Сейчасъ, ночью?

— Сейчасъ.

— Что онъ, какъ? безпокойно спросилъ Орликъ.

— Что то-ись! позѣвывая отозвалась мордовка.

— О, дура! ничего не замѣтила, какъ атаманъ изъ себя?.. Страшенъ?.. Ну?..

— Ничего… какъ завсегда… Подь… Онъ не спитъ. Слышь, шагаетъ у себя…

Орликъ поднялся наверхъ по скрипучей лѣстницѣ…

— Устя! окликнулъ онъ нѣсколько тревожно.

Шорохъ слышался во второй границѣ, но отвѣта не было.

— Устя! громче произнесъ онъ.

— Здѣсь!.. хрипло отозвался голосъ, и Орлику показалось, что это не голосъ Усти… Это былъ будто другой, старый, разбитый и надорванный голосъ.

Орликъ отворилъ дверь, вошелъ и отступилъ на шагъ…

Среди горницы стояла передъ нимъ женщина въ красной юбкѣ съ фартукомъ, въ бѣлой рубахѣ, расшитой по вороту и рукавамъ. Она надѣвала на шею ожерелье изъ бусъ и монетъ.

— Что ты! Богъ съ тобой! воскликнулъ Орликъ изумляясь…

Она обернулась, и при тускломъ свѣтѣ огня онъ видѣлъ осунувшееся лицо, смертельно блѣдное, будто застывшее и безжизненное, но озаренное страшно сверкающими глазами.

И красива была эта женщина, и страшна…

Въ первый разъ видѣлъ Орликъ Устю въ дѣвичьемъ нарядѣ, въ которомъ теперь даже трудно было признать атамана.

— Зачѣмъ ты вырядился? промолвилъ онъ.

— Пора… Думала для города, а вотъ для похоронъ!

И Устя улыбнулась, глянувъ на Орлика. Сердце дрогнуло въ эсаулѣ отъ этой улыбки.

— Что ты затѣяла? Лягъ. Погляди на себя… Хворая. Завтра мы все сдѣлаемъ, что пожелаешь.

— Нѣтъ; надо скорѣе. Я послала Ефремыча… произнесла Устя и, прицѣпивъ ленту на поясъ, прибавила, оглядывая себя: эхъ косы то нѣту… острижена… А была на станицѣ коса и долгая, чуть не до земли.

И отъ этого надорваннаго, хриповатаго голоса Орлику стало опять жутко.

— Атаманъ, полно… Устя, родная… забормоталъ онъ, смущаясь. — Обожди до утра. Прилягъ. Тебя сломило… Обойдется… Богъ милостивъ. Завтра мы все… Я позову этого Терентьича, и онъ все самъ…

— Нѣтъ, нѣтъ. Не хочу. Избави Богъ. Пусть сидитъ запертой! Пусть не знаетъ… А мы скорѣе… скорѣе!.. Не терпится мнѣ… Да вонъ, слышь…

Внизу раздались голоса и шаги.

— Вонъ они. Сейчасъ и справимъ все… Ну, эсаулъ, поди домой. Мы безъ тебя все…

— Нѣтъ, я отъ тебя не отойду! вскрикнулъ Орликъ.

Дѣвушка видимо колебалась; затѣмъ, помолчавъ, вымолвила, страшно улыбаясь:

— Ну, помогай… Что-жъ. Тебѣ и помогать… Ты убилъ, тебѣ и хоронить…

Устя такъ произнесла слова эти, что Орликъ не вытерпѣлъ. И его схватила судорога за горло, будто отъ слезъ.

— Устя, прости меня! промолвилъ онъ упавшимъ голосомъ.

— Простить? Что-жъ? Божья воля!

И опять она молчала мгновенье.

— Простить? Да, я прощу… прощу… Помогай мнѣ. Обѣщай не перечить ни словомъ — и я прощу…

— Все, что укажешь… Хоть на край свѣта пойду.

— Ну, ладно… Идемъ хоронить… Ступай — укажи нести… къ берегу.

Устя хотѣла сказать его, но не осилила въ себѣ какое-то чувство, которое не позволяло ей сказать это слово.

— Зачѣмъ? удивился Орликъ. — Куда къ берегу?

— Обѣщалъ не перечить…

— Изволь, изволь… все…

И Орликъ бросился внизъ, гдѣ стояли приведенные Ефремычемъ Ванька Лысый и Бѣлоусъ, каждый съ двумя лопатами на плечахъ.

— Ихъ поднять указалъ атаманъ? спросилъ онъ.

— Да, ихъ двухъ только; болѣе никого, отвѣчалъ Ефремычъ. — Да вотъ лопаты указалъ. Знать, могилу копать будемъ.

Орликъ сообразилъ, что Устя, изъ прихоти собравшись надѣть женское платье, нарочно выбрала этихъ двухъ человѣкъ, самыхъ безобидныхъ, добрыхъ и глупыхъ въ поселкѣ.

— Ну, ты, Ванька, и ты, Бѣлоусъ, что увидите и будете дѣлать, — заутро чтобы не болтать! Слышали?

— Ладно. Что жъ… отозвался старикъ Бѣлоусъ.

— Никому ни полслова не говорить. И ты, Лысый.

— Зачѣмъ ховорить! Отвѣчалъ Лысый.

Устя между тѣмъ собиралась. Она взяла въ столѣ маленькій образокъ, нашла и вырвала изъ своей псалтири одинъ листокъ съ молитвой; потомъ достала съ полки мужской шелковый поясокъ, который онъ подарилъ ей, снявъ съ себя еще въ первый день… Затѣмъ она сцѣпила съ гвоздя маленькій кинжалъ, тотъ самый, которымъ обрѣзала когда-то на немъ его путы. И все вмѣстѣ, образокъ, листокъ изъ псалтыри, поясокъ и кинжалъ, спрятала она на грудь, за рубаху.

— Все. Господи благослови и помилуй, шептала она.

Взявъ всегдашнюю свою шляпу, она вспомнила и бросила ее на полъ и, найдя на полкѣ ситцевый платокъ, сложила его косынкой и повязала на головѣ.

Оглянувши горницу, гдѣ еще недавно по вечерамъ сидѣла она съ нимъ… Устя глубоко, тяжело вздохнула и двинулась.

Между тѣмъ на дворѣ уже начало разсвѣтать.

Когда дѣвушка вышла на крыльцо и при ясной зарѣ появилась на ступеняхъ, старый рыболовъ Бѣлоусовъ и добрякъ Ванька ахнули оба, выпучивъ глаза на спустившуюся къ нимъ молодую женщину. Ефремычъ съежился и заворчалъ досадливо: «Вишь, понадобилось»…

— Ну, чего? гнѣвно крикнулъ на всѣхъ эсаулъ… что укажешь? обернулся онъ къ Устѣ.

Она, не отвѣчая, двинулась… Орликъ мотнулъ головой, и всѣ четверо молча пошли за ней.

— Вонъ оно что… Дѣвка и впрямь! думалъ старый Бѣлоусъ.

— Вырядился атманъ бабой! думалъ Лысый и ничего не могъ уразумѣть.

Они дошли до площади и приближались къ мертвому. По движенію Усти Орликъ догадался.

— Разложи холстъ да клади на него, сказалъ онъ.

Бѣлоусъ, Ефремычъ и Лысый растянули холстъ и, взявшись, потащили на него тѣло…

— Тише… шепнула Устя и отвернулась лицомъ къ Волгѣ…

— Бережнѣй… Чего вы… невольно произнесъ Орликъ, самъ не зная почему.

— Несите за мной! проговорила Устя и, не оборачиваясь, двинулась къ берегу рѣки.

Всѣ четверо, ухвативъ холстъ за края, зашагали за ней.

На берегу Устя выбрала одну лодку, поменьше, и показала на нее. Орликъ хотѣлъ замѣтить, что лодка мала, но промолчалъ и притянулъ ее… Тѣло внесли и положили на дно. Устя вошла и сѣла на кормѣ, а за ней Орликъ къ весламъ.

— Садись въ другую, ребята! сказалъ онъ.

— Ефремычъ, оставайся… вымолвила Устя.

— Что-жъ?.. И я…

— Нѣтъ, оставайся… Не надо.

Бѣлоусъ и Лысый влѣзли въ другую лодку, отцѣпили ее и приняли лопаты отъ Ефремыча.

— Куда? спросилъ Орликъ тихо.

— На островъ! отозвалась она еще тише.

Орликъ окунулъ весла, налегъ и въ первый разъ всплеснулъ водой. Лодка задрожала и скользнула отъ берега, разрѣзая гладкую зеркальную поверхность. За ней слѣдомъ пошла другая. Ефремычъ остался на берегу и глядѣлъ на нихъ.

ХХIII

Уже разсвѣло совсѣмъ и небосклонъ алѣлъ все ярче, разливаясь пурпуромъ по краю надъ землей и золотя полнеба… Горы стояли еще въ утренней синеватой тѣни и клали темныя пятна въ урочища и въ Яръ, гдѣ по скату, среди зелени, бѣлѣлись хижины и хаты поселка. Вся окрестность при утреннемъ холодкѣ казалась свѣжѣе, крѣпче, моложе, но какъ бы еще въ полуснѣ. Все безмолвно и безучастно глядѣло на скользящую по теченію лодку, гдѣ лежитъ мертвое тѣло красиваго юноши въ такой одеждѣ, какую эти края видятъ еще въ первый разъ…

Вскорѣ, пока весь берегъ еще былъ въ тѣни, мѣловыя маковки горъ, будто покрытыя снѣгомъ, вспыхнули и засверкали ярко пунцовымъ огнемъ… и, отражаясь въ широкомъ и тихомъ лонѣ рѣки, горѣли и здѣсь вторично, подъ лодкой, предъ грустными глазами Усти, будто опрокинутая въ пучину многоводной Волги.

Новый нарождающійся день, полный жизни и мощи, свѣта и огня, будто удивленно заглядывалъ въ лодку, гдѣ везетъ мертвеца и сидитъ надъ нимъ понурившись дѣвушка, молодая и красивая, но тоже будто со смертью на блѣдномъ лицѣ.

Солнце глянуло изъ-за края земли чрезъ всю пустынную луговую сторону и разбросало золотые лучи по рѣкѣ, по горамъ и урочищамъ. Все кругомъ встрепенулось, будто, и отвѣтило засіявъ, радостно собираясь снова ожить и жить… Одинъ молодой капралъ, тоже озаренный солнцемъ, отвѣчалъ на ликованіе и призывъ окрестной жизни загадочной нѣмотой… Онъ одинъ здѣсь — лишній и чуждъ восторженно ликующей природѣ.

Устя только вздохнула тихо на первый теплый и свѣтлый лучъ, скользнувшій на нее, и молчала, не спуская глазъ съ лежащаго предъ ней мертвеца. Черты лица его уже нѣсколько измѣнились, но онъ лежалъ головой къ ея ногамъ и полуопущенныя вѣки скрывали отъ нея его взглядъ.

Орликъ изрѣдка косился на тѣло сурово и досадливо… Лежащій на днѣ лодки юноша, будто щурясь отъ солнца, глядѣлъ мутнымъ взоромъ своихъ мертвыхъ глазъ прямо на него.

— Зачѣмъ ты про островъ надумалъ, атаманъ? спросилъ наконецъ Орликъ.

— Чтобы тутъ былъ… Чтобы не отрыла команда… другая и не увезла въ городъ. Чтобъ никто не зналъ… Этимъ двумъ надо будетъ тоже строго указать. Лысый не скажетъ. А вотъ Бѣлоусъ.

— Заставлю молчать, коли пообѣщаюсь застрѣлить, выговорилъ Орликъ.

— Я на тебя и полагалась… Ты обѣщалъ все исполнять… Побожися, Орликъ, что его не увезутъ съ острова въ городъ.

— Вотъ тебѣ Господь. Не мудрено вѣдь. Мы не разболтаемъ. А этихъ двухъ — говорю — не боюсь. Лысый — малый добрый, а Бѣлоусъ не посмѣетъ. Только вѣдь намъ, Устя, надо скорѣй уходить. Самъ ты сказываешь про команду. Когда мы тронемся? Завтра бы надо… За Волгу, на Узеня, въ скиты. Такъ вѣдь. А?

— Ладно. Вы завтра… а я сегодня…

Орликъ удивился и переспросилъ, но Устя, снова глубоко задумавшись, не отвѣтила. Онъ смолкъ тоже и подумалъ: «Послѣ. Успѣется. Захочетъ спѣшить, я всѣхъ сегодня подыму».

Наконецъ, лодки приблизились къ большому острову, гдѣ недавно еще бились разбойники съ бѣляной. Устя вышла на берегъ и пошла озираясь… Шагахъ въ сотнѣ отъ берега росла большая развѣсистая ракита… Устя остановилась и обернулась…

Орликъ съ остальными уже несъ тѣло на холстѣ.

— Вотъ здѣсь! вымолвила Устя тихо, показавъ на землю подъ ракитой. И вдругъ она подняла голову и оглянула чистое голубое небо и восходящее солнце…

И дѣвушка вздохнула легко, спокойно, свободно… будто какую тяжесть роняя съ души.

Она отошла и сѣла опять около тѣла, положеннаго на травѣ. Живо принялись молодцы за работу и быстро высокая куча песку наворотилась около продольной ямы. Бѣлоусъ и Лысый уже скоро стояли по поясъ въ вырытой могилѣ… Орликъ отбрасывалъ и придерживалъ лопатой землю, которая снова ссыпалась съ кучи назадъ въ яму.

— Ну… вымолвилъ онъ, наконецъ, взглянувъ на дѣвушку. Онъ хотѣлъ сказать: «готово», но слово это не вымолвилось.

Дѣвушка задумчиво глянула на копающихъ, очнулась будто отъ сна и вопросительно смотрѣла.

— Буде! Довольно! сказалъ Орликъ.

— Нѣтъ… еще… тихо отозвалась она. — Бываетъ, что здѣсь половодьемъ заливаетъ, да надо тоже и…

Она хотѣла сказать «шире», но смолкла.

— Ну копай, ребята, — чтобы выше головы была, приказалъ Орликъ.

— Песокъ! Не тяжко копать-то! охотливо отозвался Лысый, снова усердно запуская лопату, но однако съ кряхтѣньемъ отъ раны выкидывая землю наверхъ.

Скоро яма была и больше, и глубже… Одна голова Бѣлоуса торчала изъ земли, а Лысаго было и не видно.

— Ну, вотъ… вымолвила она подходя… Вылѣзайте. Спасибо вамъ.

Когда оба мужика вылѣзли, Устя поглядѣла въ яму, потомъ снова также подняла голову и оглянула все ясное небо…

Затѣмъ она бросила холстъ въ яму, потомъ нагнулась, присѣла и, упершись руками за край, легко соскользнула на дно.

— Что ты! удивился Орликъ.

— Я его приму и уложу.

— Дозволь я самъ. Гдѣ-жь тебѣ. Помилуй. Тяжело…

— Нѣтъ, нѣтъ… Не перечь, Орликъ. Помни, обѣщалъ… Подавай тише. Я смогу принять одна.

Всѣ трое подняли тѣло и, держа подъ плечи, стали медленно спускать въ яму…

Дѣвушка приняла мертвеца въ объятія и лицо ея ожило и озарилось на мгновенье. Странное, восторженное выраженіе этого блѣднаго лица поразило Орлика. Она радовалась, какъ еслибъ ей возвращали его вновь живого и невредимаго. Съ трудомъ, напрягая всѣ силы, дѣвушка осторожно приняла это тѣло съ висящими руками, съ поникнутой на грудь головой и заботливо уложила его на холстѣ. Затѣмъ она долго глядѣла на него, наконецъ, выпрямилась и начала креститься. Бѣлоусъ и Лысый невольно поснимали шапки и стали тоже креститься… Орликъ вздохнулъ, но шапки не снялъ.

— Бѣлоусъ и ты, Иванъ… заговорила дѣвушка кротко, — вы не разбойники и не душегубы… Обѣщайте не сказывать никому, что здѣсь могила. Пусть никому невѣдомо будетъ.

— Что-жь? Зачѣмъ? съ чувствомъ отозвались оба заразъ.

— Ну, вотъ спасибо… Помилуй Господи и меня… Ну, закапывай!..

Она шевельнулась, доставая что-то изъ рубахи, потомъ взмахнула рукой и что-то ярко блеснуло. Ахнувъ тихонько, она осунулась и упала на тѣло…

Орликъ дико закричалъ, хотѣлъ броситься въ яму, но ноги его сразу подкосились отъ оцѣпенѣнія ужаса, и онъ, хватая себя за голову, упалъ на землю.

Лысый спрыгнулъ тотчасъ, сталъ поднимать дѣвушку, бормоча съ перепуга и захлебываясь…

Она ударила себя въ сердце мѣтко и крѣпко. Острый кинжалъ по самую рукоять вонзился въ грудь.

«Промаху не дамъ»! страстно обѣщала она ему еще ночью, когда рыдала надъ милымъ въ поселкѣ.

Лысый тихо и бережно положилъ дѣвушку рядомъ съ капраломъ и, поглядѣвъ на обоихъ, вдругъ заплакалъ, причитая:

— Господь прости… Царство небесное!

Бѣлоусъ глянулъ въ могилу, потомъ на Орлика, который валялся на землѣ рыдая, и молвилъ вздохнувъ:

— Вонъ она… разбойная-то жизнь… бездушная!

Уже только вечеромъ Орликъ самъ и одинъ закопалъ могилу и провелъ около нея всю ночь…

XXIV

Въ началѣ зимы, по первому пути, много дворянъ съѣзжалось въ Саратовъ ради любопытнаго случая.

Ожидалось въ городѣ съ нетерпѣніемъ всѣми жителями уже объявленное на воскресный день позорище. Долженъ былъ быть казненъ лютый волжскій разбойникъ и атаманъ, по имени Устинъ.

Въ городскомъ острогѣ въ кандалахъ и прикованный къ стѣнѣ сидѣлъ уже съ осени низовскій душегубъ и ждалъ возмездія за свои злодѣйства.

Преступникъ однако былъ взятъ въ плѣнъ не въ числѣ другихъ разбойниковъ. Команда, которая была послана и разорила гнѣздо сволоки на Волгѣ, супротивъ рѣки Еруслана, нашла поселокъ разбойный пустымъ, такъ какъ все его населеніе разбѣжалось заранѣе. Только въ одной хибаркѣ нашли солдаты совершенно разложившійся и страшный трупъ съ черными литерами на лбу В. и Д. А въ изрядномъ домикѣ около развалины оказался одинъ-одинохонекъ молодой разбойникъ, который самъ спокойно отдался въ руки команды и заявилъ, что онъ и есть атаманъ Устя.

— Что же не убѣжалъ за всѣми? удивился начальникъ команды.

— Васъ ждалъ. Намаялся на Волгѣ… Буде!.. Хочу пріять наказаніе отъ людей и искупить, елико возможно, грѣхъ свой… Чтобы народъ православный простилъ человѣка окаяннаго… А Господь проститъ… Онъ все видитъ…

Приведенный въ городъ атаманъ Устя разсказалъ судьямъ про всѣ свои злодѣйства, смертоубійства и грабежи, а равно и про лютое убіеніе начальника первой команды Засѣцкаго, Показывалъ все разбойникъ тихимъ и унылымъ голосомъ.

Въ камерѣ своей онъ сидѣлъ тоже смирно, молился часто и всѣхъ удивлялъ своимъ кроткимъ видомъ и смиреніемъ.

— Истинное покаяніе и Богу угодное! сказалъ священникъ, котораго призывали къ преступнику по его просьбѣ… И разъ батюшка выразился: — Какой это разбойникъ?! Кабы знали судьи то его строгіе… Но сказать о томъ, что священникъ узналъ на исповѣди отъ преступника, онъ не могъ ни судьямъ, ни жителямъ.

Приходили многіе въ острогъ поглазѣть на чудище лютое, атамана Устю… но всѣ обманулись… Молодой еще человѣкъ съ блѣднымъ и худымъ лицомъ не былъ страшенъ, а былъ жалокъ. Зашелъ однажды въ замокъ и старикъ, крѣпостной человѣкъ господъ Засѣцкихъ, и пожелалъ видѣть атамана Устю, такъ какъ слухи, ходившіе о немъ въ городѣ, не согласовались съ тѣмъ, что когда-то онъ, Терентьичъ, зналъ и видѣлъ…

— Да нешто ты атаманъ Устя? воскликнулъ онъ, когда поставили предъ нимъ разбойника. Хоть и много измѣнилось лицо это, а все-таки старикъ тотчасъ призналъ его.

— Я… Я — Устинъ, атаманъ низовскій.

— Помилуй… Да вѣдь ты эсауломъ былъ. Меня, въ Ярѣ-то, изъ заключенія выпустилъ и отъ смерти спасъ, добрый человѣкъ… Атаманъ вашъ былъ, сказывали молодцы ваши, злой оборотень… И пропалъ, сгинулъ, сказывали они мнѣ, послѣ убіенія и утопленія бѣдняги безвиннаго, да почитай еще малаго ребенка… что я выходилъ!.. И похоронить по-христіански намъ его не пришлося.

— Нѣту, старый человѣкъ… Все то пустое бреханье… То былъ не оборотень, а горемычная душа, мной же погубленная. А я разбойникъ Устя…

— Диво дивное!.. Да и горе-то горькое… горькое! всплакнулъ въ тысячный уже разъ дядька Терентьичъ.

— А скажи мнѣ опять, будь милостивъ, заговорилъ острожникъ, вдругъ задрожавъ всѣмъ тѣломъ, — скажи опять, какъ надысь сказывалъ, когда я тебя на волю изъ Яра выпускалъ… Побожися мнѣ, что капралъ недобирался ту дѣвушку на казнь выдавать.

— Вѣрно, соколикъ, вѣрно… Вотъ какъ предъ Господомъ, Богомъ. Мнѣ скоро умирать, не солгу. Да что тебѣ это? Чего застряло? Чего опять переспрашиваешь? Нынѣ ужь все равно… Не вернешь ничего…

— Нѣтъ, не все равно… Мнѣ умирать вотъ надо… Такъ не имѣлъ онъ въ мысляхъ ее на позорище и казнь вести сюда?..

— Нѣтъ, вотъ тебѣ, говорю, Богъ Господь! Помнится мнѣ тоже, за малость до того, какъ ваши пришли, да его потащили на смертоубійство, онъ сказывалъ: Много я, Терентьичъ, видалъ всякихъ дѣвицъ, всякаго званія, а ни разу ни одна у меня сердце не захватывала, вотъ какъ эта… Отстою я ее въ городѣ… А не отстою, въ Москву къ царицѣ поѣду и въ ноги брошусь…

Острожникъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ и всхлипывалъ, закрывая лицо руками, закованными въ тяжелыя вандалы.

— Прости и ты меня, старый человѣкъ! повалился онъ въ ноги Терентьичу…

— Ты супротивъ насъ не виноватъ… Или ужъ это все таково темно, что и не уразумѣешь ничего.

Присудили атамана Устю, въ виду важности злодѣйствъ его: умерщвленія бунтовскаго солдатъ команды царской и лютаго убіенія дворянина при «еройскомъ» исполненіи порученной ему должности, — къ колесованію и послѣ того отрубленію головы.

И предъ казнью на высокомъ помостѣ, среди площади, кланялся народу атаманъ Устя земно, на всѣ четыре стороны, говоря:

— Простите окаяннаго, народъ православный!

— Богъ проститъ! Богъ проститъ! многіе кричали изъ толпы.

А тамъ растянутый уже на колесѣ, какъ быть должно, вдругъ застоналъ разбойникъ и чудно выговорилъ, будто самъ себѣ:

— Прости меня, Устя…

Отрубленную голову атамана Усти воткнули на длинный шестѣ и носили по городу въ устрашеніе жителей.

1890

Content

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
ГРАФА
Е. А. САЛІАСА
АТАМАНЪ УСТЯ
(Поволжская быль)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

ХХIII

XXIV