ЕВГЕНИЙ МАРКОВ

РЕЛИГІЯ ВЪ НАРОДНОЙ ШКОЛѢ

Не можетъ древо доброе приносить плоды

худые, ни древо худое приносить плоды добрые…

(Евангеліе отъ Матѳея, гл. VII).

Важно сознать, что намъ нужна серьезная и дѣйствительная школа для просвѣщенія народа.

Если правительство и общество станутъ твердо на эту точку зрѣнія, то дальнѣйшее разрѣшеніе вопроса народнаго образованія уже не представитъ особыхъ трудностей и сомнѣній.

Разъ этотъ вопросъ потеряетъ свой полицейско-политическій характеръ и разсѣется въ немъ удушающая его теперь атмосфера подозрительности, вражды и недовѣрія, все въ немъ станетъ просто и ясно; онъ потечетъ спокойно, какъ рѣка равнины, освѣжая и наполняя новою жизнью все, что будетъ омываться его плодотворными водами.

Вопросъ этотъ просто войдетъ тогда въ область учебной и воспитательной техники, и всѣ разногласія его будутъ умѣщаться въ предѣлахъ практическихъ мѣръ, которыми лучше можно достигнуть одинаковой для всѣхъ цѣли.

Такого именно, давно желаннаго нами, давно намъ необходимаго, зиждительнаго характера кажется намъ и примиряющая програма дѣятельности нашего новаго министерства просвѣщенія. Если оно еще не успѣло заявить себя въ такой короткій срокъ никакими осязательными результатами, то, тѣмъ не менѣе, оно проявило несомнѣнную рѣшимость возстановить нормальныя условія здоровья и спокойствія, которыхъ былъ лишенъ такъ долго этотъ важнѣйшій вопросъ нашей народной будущности.

Министерство, повидимому, твердо рѣшилось посвятить себя положительной органической работѣ надъ нимъ, покинувъ безсодержательный и вредоносный путь отрицательнаго охраненія его отъ мнимыхъ опасностей.

Впрочемъ общество еще можетъ желать со стороны министерства нѣкоторыхъ единовременныхъ отрицательныхъ мѣръ на пользу народнаго образованія, безъ которыхъ будетъ крайне затруднена сама положительная разработка этого дѣла.

Храмъ нашего народнаго просвѣщенія, во всѣхъ своихъ разнородныхъ отдѣлахъ и на всѣхъ своихъ ярусахъ, наполнился, въ послѣдніе дни, всякими непризванными мытарями и фарисеями, учредившими въ немъ свои торжища. По примѣру Божественнаго Учителя, прежде чѣмъ возвысить кроткій голосъ забытой истины, необходимо взять въ руки вервіе и изгнать изъ храма торгующихъ, опрокинувъ нечестивыя сѣдалища ихъ…

* * *

Прежде всего представляется вопросъ, каково должно быть общее воспитательное направленіе школы?

Мы считаемъ лучшимъ условіемъ. плодотворности и прочности воспитательнаго дѣла — основаніе его на почвѣ религіозной нравственности. Это такая незамѣнимая и испытанная сила духовнаго благополучія народа, съ которою не можетъ идти въ сравненіе никакая другая. Не дозволяя себѣ заглядывать въ недоступные намъ горизонты далекаго будущаго, которое, конечно, можетъ принести съ собою иныя истины, иныя силы, — мы твердо вѣримъ, что, въ наше время, при настоящемъ уровнѣ народнаго развитія, при настоящихъ условіяхъ народной жизни, только религіозное благочестіе способно внушить человѣку толпы тѣ чувства братства, терпѣнія и мира, безъ которыхъ себялюбіе человѣка обращаетъ жизнь въ ожесточенную, никогда несмолкающую неждоусобную брань.

Животное начало хищничества, лежащее въ основѣ человѣческой природы, выражаемое знаменитымъ «homo homini lupus» англійскаго философа, должно найти себѣ противовѣсъ въ какомъ нибудь столь же могучемъ, столь же обязательномъ высшемъ принципѣ, подобномъ принципу Евангелія: «братья, возлюбите другъ друга».

Разсчитывать въ этомъ случаѣ на научныя убѣжденія человѣка, на просвѣщенность его взглядовъ, раскрывающихъ всю практическую невыгоду и все внутреннее безобразіе животныхъ стремленій человѣка, — невозможно, потому что сила подобнаго убѣжденія достигается только путемъ очень сложныхъ и особенно счастливыхъ условій, которыхъ бываетъ лишено громадное большинство. Для человѣка толпы, поглощеннаго матеріальнымъ трудомъ, гораздо понятнѣе и убѣдительнѣе грубые разсчеты будничнаго здраваго смысла и естественные позывы себялюбія.

Для того, чтобы онъ самъ согласился возстать противъ этихъ привычныхъ, такъ сказать, осязательныхъ внутреннихъ внушеній своихъ, чтобы онъ счелъ нужнымъ смирить ихъ и покорить болѣе далекимъ соображеніямъ, — необходимо основать эти соображенія на требованія какого нибудь безусловнаго авторитета, сравнительно съ которымъ даже собственные очевидные интересы человѣка сами собою отступаютъ на задній планъ.

Что же другое можетъ стать такимъ безспорнымъ авторитетомъ въ глазахъ человѣка толпы, какъ не божественная сила, въ которую онъ вѣритъ, какъ въ всемогущую распорядительницу всѣхъ судебъ его, отъ рожденія до могилы и послѣ могилы, которая все видитъ, все знаетъ и все можетъ?

Не только для массъ, но и для людей съ гораздо болѣе высокимъ уровнемъ образованія, нельзя найти болѣе доступной и болѣе вліятельной формы воплощенія нравственной идеи, какъ религіозный авторитетъ.

Если исключительные философскіе умы въ состояніи создать себѣ нравственныя представленія и помимо этого основанія, то, во первыхъ, это не можетъ быть удѣломъ всякаго; а во вторыхъ, представленія эти удовлетворяютъ чрезвычайно мало даже самихъ философствующихъ людей, всегда сознающихъ нѣкоторую непрочность и условность найденной ими почвы.

Во всякомъ случаѣ, не вдаваясь въ подробные психологическіе и историческіе доводы о незамѣнимости религіознаго начала для громаднаго большинства людей, что было бы здѣсь не совсѣмъ умѣстно, мы считаемъ нужнымъ заявить, что нашъ личный жизненный и педагогическій опытъ привелъ насъ къ непоколебимому убѣжденію въ этой истинѣ.

И такъ, по мнѣнію нашему, школа должна быть прежде всего основана, какъ бревна дома на своемъ фундаментѣ, на религіозной нравственности. Но формы и пути, которыми школа должна проникаться этою религіозною нравственностью, бываютъ не всегда одинаковы.

Въ другихъ странахъ, особенно лютеранскихъ, есть готовая рать для проведенія религіозной нравственности въ школу — ихъ просвѣщенное духовенство.

Но у насъ, къ великому стыду и несчастію нашему, духовенство наше, говоря искренно, ни въ какомъ смыслѣ не можетъ считаться воплощеніемъ религіозной нравственности и органомъ, способнымъ привить къ народу привычки этой нравстаенности.

Наше духовенство, за нѣкоторыми, конечно, отрадными исключеніями, взятое какъ цѣлое сословіе, какъ общій типъ, дѣляется представителемъ и проводникомъ въ народную массу не религіозно-нравственныхъ истинъ и вкусовъ, и внѣшней механической обрядности, иногда чуждой самымъ основнымъ идеямъ христіанства. Наше грубое и полуязыческое духовенство, проходя само темную школу грубости и тупости, не вноситъ въ жизнь народа никакого духовнаго совѣта, не возвышаетъ нисколько сердца и мысли массъ отъ привычныхъ имъ матеріальныхъ интересовъ въ идеальныя области любви и правды.

Наиболѣе дѣятельные представители духовенства стараются укоренить въ народѣ, по крайней мѣрѣ, православную церковность; но только рѣдкія исключенія посвящаютъ себя дѣлу истинно христіанскаго воспитанія душъ, въ высокомъ смыслѣ Христова ученія.

Если вручить нашу зарождающуюся школу теперешнему духовенству, то въ ней очень скоро не осталось бы даже отдаленнаго намека на религіозно-нравственныя начала, точно также, какъ не осталось слѣда ихъ въ семинаріяхъ и духовныхъ училищахъ.

Язычески-грубое отношеніе къ религіи, крайняя матеріальность взглядовъ и вкусовъ, схоластическое притупленіе ума, замѣна лживою риторикою искренности чувства и правды знанія, наконецъ, униженіе въ себѣ человѣческаго достоинства — вотъ неизбѣжные плоды бурсацкихъ вліяній, гдѣ бы и подъ какимъ бы титуломъ ни появились они.

Мы слишкомъ давно и слишкомъ близко познали ихъ и страдаемъ отъ нихъ, чтобы еще могли сомнѣваться въ этомъ въ настоящую минуту.

Но носителями религіозной нравственности вовсе не необходимо должны быть одни священники.

Мы, конечно, сами бы стояли за врученіе духовенству народной школы, если-бы наше духовенство переродилось въ своихъ глубоко укорененныхъ свойствахъ, если бы вмѣсто жреца православнаго капища, униженно звенящаго кошелькомъ и жадно обирающаго пироги, мы вдругъ увидали бы просвѣщеннаго наставника народа въ благочестивой жизни и благочестивыхъ помыслахъ. Но, не имѣя въ своихъ рукахъ возможности пересоздать существующія условія, мы можемъ обратиться къ тѣмъ молодымъ и новымъ силамъ общества, которыхъ будущее еще всецѣло зависитъ отъ насъ, которые еще не успѣли укоренить въ себѣ никакихъ качествъ, препятствующихъ выполненію ими нравственно воспитательныхъ цѣлей.

Сословіе учителей, образующихся въ учительскихъ семинаріяхъ, школахъ и другихъ педагогическихъ разсадникахъ, кажется, ближе всего подходящимъ къ этой потребности нашего народнаго образованія; сосредоточить самыя заботливыя воспитательныя условія на приготовленіи народныхъ учителей — вполнѣ возможно даже при наличныхъ педагогическихъ силахъ нашихъ, даже при нашихъ наличныхъ денежныхъ средствахъ.

Можно сказать, не преувеличивая, что каждый дѣльный воспитанникъ учительской семинаріи есть уже самъ по себѣ готовая народная школа. Стоитъ только приготовить достаточный составъ учителей, исполненныхъ трудолюбія и нравственныхъ вкусовъ, и задача народной школы рѣшена однимъ этимъ фактомъ. Поэтому уставу нашихъ народныхъ школъ невозможно замалчивать, какъ о чемъ-то стороннемъ, объ учительской семинаріи и ея многообразныхъ связяхъ съ народною школою, какъ это дѣлаетъ уставъ 1874 г.

Въ учительскую семинарію долженъ быть перенесенъ весь центръ тяжести просвѣтительныхъ задачъ нашей народной школы. Только въ ея предѣлахъ, черезъ ея посредство, имѣетъ смыслъ всякаго рода надзоръ и всякаго рода вліянія на народную школу. Если мы хотимъ видѣть эту школу направленною нравственно, работающею плодотворно, мы должны добиться, чтобы еще въ учительской семинаріи были привиты будущему учителю это нравственное направленіе, эта способность и желаніе плодотворнаго труда.

Позднѣе, всѣ эти вліянія и надзоры только останутся на словахъ, да на бумагѣ. Готоваго учителя уже не кому будетъ учить. Съ этой точки зрѣнія въ руководители учительскихъ семинарій нужно привлекать самыя основательныя и безупречныя педагогическія силы.

Никакіе расходы на учительскія семинаріи не будутъ убыточны обществу. Семинаріи эти приготовляютъ не привилегированныхъ свѣтскихъ шаркуновъ, не блестящихъ фрунтовиковъ) не людей, способныхъ съ особенною для себя выгодою эксплуатировать потомъ общество своими знаніями и талантами. Нѣтъ, они готовятъ одну за одной смиренныя очереди учителей народа, въ полезной дѣятельности которыхъ на пользу общую ихъ личная выгода имѣетъ слишкомъ скромную, можно сказать, ничтожную долю.

Во что бы ни обошлось воспитаніе народнаго учителя, не нужно забывать, что это цѣна цѣлой народной школы, со всѣми ея плодотворными сѣменами будущаго.

Жалко потратить даже одинъ грошъ на приготовленіе плохаго учителя и безполезной школы. Но если цѣною денегъ можно создать хорошаго воспитателя, а съ нимъ хорошую школу, то излишняя расчетливость будетъ въ прямой убытокъ обществу.

Мы говоримъ, конечно, про расходы, вызываемыя правильною воспитательною обстановкою будущихъ учителей, какова, напримѣръ, необходимость дать имъ въ руководители людей, вполнѣ достойныхъ своего призванія, или снабженіе семинаріи полезными учебными и воспитательными пособіями.

Но собственно жизнь будущихъ учителей должна быть непремѣнно основана на величайшей скромности и простотѣ привычекъ, которыя только однѣ могутъ сдѣлать сносною для народнаго учителя ожидающую его впереди обстановку.

Типъ жизни учительскихъ семинарій намъ нечего выдумывать. Онъ уже, къ счастью, выработанъ опытомъ народовъ, далеко опередившихъ насъ въ просвѣщеніи и благосостояніи.

Внутренній бытъ этихъ семинарій иногда суровъ и серьезенъ, какъ бытъ монастырей, и въ этомъ мало удивительнаго, потому что учительство въ народной школѣ дѣйствительно подвигъ своего рода, къ которому нужно готовиться соотвѣтствующимъ образомъ.

Неослабный трудъ, система самопомощи, примѣненная во всей своей широтѣ, практическія упражненія въ работахъ, свойственныхъ народной средѣ, деревенская простота жизни, все это на почвѣ глубокой религіозной нравственности, вотъ общая организація воспитанія учителей въ образцовыхъ семинаріяхъ Европы, напримѣръ, въ Швейцаріи, Бельгіи, Швеціи и проч.

Мы не коснемся здѣсь подробно организаціи нашихъ учительскихъ семинарій, такъ какъ предметъ статьи не требуетъ этого.

Для насъ достаточно пронести мысль, что учительскія семинаріи, устроенныя, направленныя по образцу лучшихъ европейскихъ заведеній этого рода, могли бы доставить и нашимъ народнымъ училищамъ такихъ наставниковъ, которыхъ религіозно нравственное настроеніе будетъ гораздо жизненнѣе и плодотворнѣе теперешняго нашего духовенства.

Въ чемъ можетъ по преимуществу проявляться это нравственное настроеніе учителя относительно школы?

Конечно, не въ пустыхъ наставленіяхъ піетизма, всегда дешевыхъ и всегда безполезныхъ.

Истиннымъ христіаниномъ можетъ быть только человѣкъ, живущій по христіански.

Для учителя жить по-христіански, значитъ прежде всего относиться съ теплою любовью къ своему дѣлу. Честное выполненіе своего долга, независимо отъ надзоровъ, предписаній и взысканій, по внутреннему требованію своей совѣсти; настойчивая работа надъ усовершенствованіемъ этого дѣла, ради общей пользы; терпѣливое перенесеніе неудобствъ и тягостей своего положенія во имя высшихъ нравственныхъ цѣлей, и мирное довольство своею почтенною, хотя и скромною долею, — вотъ тѣ религіозно-нравственныя условія, которыя необходимы въ учителѣ для того, чтобы школа его давала добрые плоды.

Нельзя сказать, чтобы эти условія были практически недостижимы.

Въ Швейцаріи или Германіи этотъ типъ честнаго учителя можно встрѣтить довольно часто. Даже у насъ, въ Россіи, онъ уже попадается. Сдѣлать этотъ типъ господствующимъ въ народной школѣ было бы большимъ благополучіемъ, и ваша учительская семинарія, по убѣжденію нашему, могла бы этого достичь.

Свѣтскій учитель уже потому могъ бы легче воспитать въ себѣ необходимое нравственное отношеніе къ школѣ, что онъ не встрѣчалъ бы противорѣчій ему ни въ установившемся духѣ касты, ни въ грубыхъ разсчетахъ своей личной корысти.

Духовенство, живущее еще подачками народа въ большей части мѣстностей Россіи, поневолѣ заинтересовано поддерживать многіе суевѣрные, вовсе не христіанскіе обычаи и убѣжденія народа, уцѣлѣвшіе въ немъ отъ языческаго времени, и неизбѣжно связанные съ матеріальною выгодою духовенства, въ видѣ платы деньгами, приношеній натурою, угощенія и проч.

Чѣмъ матеріальнѣе и грубѣе эти обычаи народа, тѣмъ осязательнѣе отражаются они на благосостояніи духовенства. Частые праздники, напримѣръ, значитъ, частыя службы и частыя пированія, на которыхъ, конечно, не обходится безъ духовенства. Чтобы понять свою истинную выгоду болѣе разумнымъ и проницательнымъ взглядомъ, нужно быть просвѣщеннѣе, чѣмъ бываетъ наше сельское духовенство.

Но при его настоящемъ положеніи, гонясь за кусками и за гривениками, т. е. за грубою и осязательною выгодою, оно упустило гораздо болѣе важныя и существенныя выгоды своего нравственнаго и общественнаго значенія въ ряду составныхъ силъ народа.

Нравственное вліяніе на школу правильно воспитаннаго учительскаго сословія вообще можетъ быть чище и безкорыстнѣе. Учитель, если онъ сколько нибудь честно исполняетъ свое дѣло, никогда не явится передъ дѣтьми, которыхъ онъ не наставляетъ въ истинѣ, живымъ отрицаніемъ и опроверженіемъ этой самой истины, какимъ невольно является въ ихъ глазахъ проповѣдникъ, воздыхающій въ церкви о грѣхахъ міра, убѣждающій другихъ, что «не о хлѣбѣ единомъ будетъ живъ человѣкъ», и тутъ же, не выходя изъ церкви, на ихъ же глазахъ, жадно торгующійся за каждый лишній грошъ въ свою пользу, провозглашающій всею вообще жизнью своею одинъ грубый культъ мамоны.

Но одно направленіе школьнаго дѣла въ духѣ христіанской любви, трудолюбія и скромности, какое великое значеніе ни имѣетъ оно, все-таки еще не осуществляетъ въ себѣ всѣхъ задачъ школы. Народная школа должна быть не только школою нравственности, но еще и школою познанія.

Если первое условіе ея почти неспособно возбудить сомнѣнія и различія взглядовъ, то характеръ, предѣлы и составъ свѣдѣній, которыя должна сообщать низшая народная школа, поднимаютъ, напротивъ того, цѣлую тучу вопросовъ и разногласій.

Прежде всего встаютъ другъ противъ друга два враждебные стана: одни, которые желаютъ посредствомъ школы, такъ сказать, обойти всякое истинное знаніе, замѣнить его нѣкоторыми механическими пріемами письма, чтенія и счета, нелишними даже въ рабочемъ быту, отвратить вниманіе народнаго юношества отъ полезнаго знанія дѣйствительности въ міръ темной мистики и патріотическихъ суевѣрій, которыми стараются исключительно наполнить головы дѣтей.

Люди такого убѣжденія боятся знанія, считаютъ его опаснымъ оружіемъ въ рукахъ человѣка низшихъ общественныхъ положеній. Они словно инстинктомъ чувствуютъ свою собственную неправду и страшатся, что она будетъ не въ силахъ выдержать прикосновенія свѣта и мысли.

Такіе люди по всей справедливости считаются консерваторами дурнаго закала, ретроградами. Они дѣйствительно не столько дорожатъ справедливымъ усовершенствованіемъ общественныхъ отношеній и всей вообще жизни народа, сколько хлопочутъ о томъ, чтобы достигнутое ими, лично выгодное для нихъ положеніе, Какъ-бы ни было оно вредно для другихъ, охранялось на вѣки вѣчныя, какъ законы природы своего рода, отъ всякихъ измѣненій и посягательствъ. При такомъ насильственномъ задержаніи естественнаго народнаго роста, консерватизмъ самъ собою превращается въ отсталость, въ ретроградство. Жизнь не можетъ стоять на одномъ мѣстѣ; она или прогресируетъ, т. е. двигается впередъ, развиваетъ все больше и дальше скрытыя въ ней силы, или же регресируетъ, т. е. движется вспять посредствомъ процеса обратнаго разложенія на составныя части всего, что успѣло сформироваться въ ея организмѣ. Оттого все живое, движущееся, растетъ, а все мертвое, остановившееся, гніетъ [1].

Но такъ какъ ретроградство въ дѣлѣ народнаго образованія, какъ и во всякомъ другомъ живомъ дѣлѣ, есть процесъ гніенія и смерти, то мы, поневолѣ, должны искать програму народной школы только среди взглядовъ, честно признающихъ необходимость и пользу знанія для всѣхъ людей вообще, а не для тѣхъ или другихъ избранниковъ, какъ это признавали, напримѣръ, составители устава начальной школы 1874 года, сознательно обратившіе его въ «уставъ предупрежденія и пресѣченія народнаго образованія».

Только на почвѣ искренняго признанія правъ всякаго человѣка на просвѣтленіе своего разума и на обогащеніе себя полезными знаніями, возможна дальнѣйшая, такъ сказать, техническая разработка вопроса начальнаго образованія.

Всѣ ограниченія, вся система постепенности его, могутъ имѣть смыслъ только съ такой точки зрѣнія. Но ограниченія и постепенность, само собою разумѣется, тутъ необходимы въ высшей степени. Одно право еще далеко не устанавливаетъ всѣхъ условій дѣла. Необходимо самымъ существеннымъ образомъ принять въ разсчетъ практическую возможность воспользоваться своимъ правомъ, добрыя или вредныя послѣдствія слишкомъ полнаго осуществленія этого права, безъ примѣненія къ данной обстановкѣ, къ даннымъ силамъ и потребностямъ.

Человѣкъ постояннаго ручнаго труда не имѣетъ много времени для занятій ума. Въ мірѣ сохи и станка остается не особенно много мѣста міру книги. Уже это одно обстоятельство необходимо вынуждаетъ ограничить область народнаго знанія, а слѣдовательно и програму начальнаго обученія. Кромѣ того, если-бы у рабочаго класса и было много свободнаго времени, какъ, напримѣръ, бываетъ оно въ теченіи долгихъ зимнихъ вечеровъ у крестьянъ земледѣльческой полосы, не знающихъ другихъ промысловъ, то и тогда излишнее обиліе свѣдѣній было бы для нихъ вредомъ, а не пользою.

Мы вообще стоимъ за строгую гармонію между міромъ мысли и физическою жизнью человѣка. Мы уже высказывались нѣсколько разъ, до какой степени считаемъ неправильнымъ, вреднымъ и опаснымъ, перевѣсъ книги надъ дѣломъ въ воспитаніи нашихъ передовыхъ сословій. Мы въ сильной степени приписываемъ этой уродливости развитія и нашъ духовный разладъ съ самимъ собою, и нашу общественную вялость, и физическое слабосиліе и болѣзненность нашихъ молодыхъ поколѣній.

Если явленіе это такъ вредно отзывается на людяхъ, имѣющихъ гораздо болѣе возможности сообразовать свою практическую жизнь съ жизнью своей мысли, то, понятно, до какой степени искалѣчило бы оно тотъ слой народа, которому часто некогда оторваться отъ ежедневной работы рукъ, даже на короткій часъ отдыха. «Лишніе люди», «безсильные мечтатели», составляютъ тягость и вредъ даже въ самыхъ счастливыхъ условіяхъ быта.

Но мечтатель — рабочій, но «лишній человѣкъ», обязанный снискивать себѣ ежедневное пропитаніе трудомъ рукъ своихъ, это выходило бы за предѣлы всякой естественности. Наполнять голову работника свѣдѣніями и мыслями, только возбуждающими его безпокойство, безплодно нарушающими простой міръ его духа, не дающими ему силы ни на что, ему доступное, для него полезное, а только разслабляющими его собственныя практическія силы праздною мечтою или неисполнительными желаніями, — это значитъ не просвѣщать, а затемнять разумъ человѣка, надрывать его духовный организмъ непригодною и непосильною работою. Это значитъ хлопотать не о благололучіи его, не объ усовершенствованіи условій его жизни, а подносить ему отраву, вести его къ постепенному паденію и, можетъ быть, даже гибели.

Бывали, конечно примѣры, когда слишкомъ широкое раскрытіе умственныхъ глазъ рабочаго человѣка, даже нисколько не присноровленное къ прямымъ нуждамъ его развитія, вызывало могучую и плодотворную дѣятельность дремлющихъ силъ въ томъ или другомъ смыслѣ. Но это были совершенно исключительныя натуры, герои исторіи, геніи своего народа.

Для огромнаго же большинства народа, окармливаніе излишнимъ знаніемъ принесетъ одинъ несомнѣнный плодъ, — полное раздвоеніе съ средою и съ своимъ прошлымъ, глубокое внутреннее страданіе, безсиліе духа и, какъ неизбѣжный результатъ его, отвращеніе къ труду, полезному себѣ и другимъ.

Стремиться къ такому положенію вещей можетъ врагъ народа, но не другъ его. Мы высказываемся, напротивъ того, за самое осторожное и глубоко-обдуманное начертаніе програмы для начальнаго народнаго образованія, безъ всякаго увлеченія невѣдомыми горизонтами будущаго, безъ всякой примѣси теоретическихъ мечтаній.

Изъ безпредѣльнаго матеріала разнородныхъ знаній человѣка начальная народная школа должна сдѣлать строгій выборъ только одного необходимаго, только одного доступнаго, только одного примѣнимаго въ данномъ положеніи вещей.

Переродится черезъ нѣсколько десятковъ лѣтъ наше наличное народное юношество, явятся въ немъ иныя условія, иныя силы, иныя нужды, — само собою измѣнится, въ свое время, и школьная програма.

* * *

Програмы всѣхъ нашихъ учебныхъ заведеній, начиная отъ сельской школы грамотности, кончая университетами и академіями, даже програмы разныхъ случайныхъ и временныхъ курсовъ, устраиваемыхъ съ какою нибудь спеціальною цѣлью, начинаются съ закона Божія. У насъ словно боятся заикнуться объ изученіи чего нибудь безъ сопутствованія катихизиса, священной исторіи или богословіи.

Въ разсужденіе по этому поводу не принято даже входить. Это вопросъ какой-то исключительной щекотливости.

И тѣ, это представляетъ, и тѣ, кто разрѣшаетъ, чувствуютъ себя связанными по рукамъ и ногамъ особенностью положенія этого предмета преподаванія.

Всякому, какъ начальнику, такъ и подчиненному, кажется, что малѣйшее нарушеніе въ програмахъ условнаго этикета относительно закона Божія, будетъ сочтено за вольнодумство, за потрясеніе общественныхъ основъ; что вся програма курсовъ безъ закона Божія будетъ лишена характера почтенности и благонадежности.

Черезъ это происходитъ иногда совершенно насильственное втискиваніе преподаванія закона Божія даже туда, гдѣ въ немъ не можетъ предстоять надобности, единственно изъ соображеній педагогическаго приличія. Случается, что юноши, проходившіе этотъ предметъ въ достаточной подробности въ заведеніяхъ одного разряда, поступая въ заведенія высшаго разряда, опять посвящаютъ много времени изученію того, что уже давно изучено ими, даже безъ всякаго расширенія объема этого изученія.

Преподаваніе богословія въ университетахъ на первыхъ курсахъ всякаго факультета, практикующееся уже многіе десятки лѣтъ и не приводящее, какъ всѣмъ извѣстно, ровно ни съ какому результату, можетъ служить очень наглядною илюстраціею нашихъ мыслей. Вліяніе этихъ обязательныхъ лекцій богословія на студентовъ нашихъ университетовъ не только совсѣмъ ничтожно, но положительно вредно. Юноши наши относятся съ открытою небрежностью къ этому предмету преподаванія, не видя ни малѣйшей связи его съ свободно избранною ими ученою спеціальностью, чувствуя въ немъ повтореніе того самаго, что они твердо изучили втеченіи чуть не десятка лѣтъ своего прежняго школьнаго труда; а между тѣмъ, по уставу, это одинъ изъ главныхъ предметовъ каждаго факультета; изъ него нужно получить высшій баллъ, чтобы удостоиться кандидатскаго диплома. Понятно, что это послѣднее условіе и является центромъ тяжести всего вопроса. Всевозможныя уловки и сдѣлки пускаются въ ходъ, чтобы заручиться кандидатскимъ балломъ. Сами преподаватели богословія чувствуютъ эту обременительность и насильственность своего предмета, и какое-то чуждое и ненормальное положеніе его въ ряду другихъ предметовъ университетскаго преподаванія. Они обыкновенно довольствуются самымъ поверхностнымъ знаніемъ студентовъ, даже не знаніемъ, а хоть какою нибудь попыткою отвѣта, показывающею, что студентъ хоть разъ заглянулъ въ книгу, хоть не стоитъ молча передъ экзаменаторомъ. Добиваться же дѣйствительнаго знанія богословія преподаватели не смѣютъ и думать, почитая чуть не за милость со стороны студента, если онъ дастъ себѣ трудъ усвоить какіе нибудь 2, 3 текста.

При вступленіи своемъ въ университетъ, я былъ юношею съ религіознымъ направленіемъ, и помню, какое до оскорбительности тягостное впечатлѣніе производила на меня эта напрасная профанація священныхъ для меня предметовъ, эта усвоенная преподавателемъ недостойная роль ухаживатели за студентами, въ отвѣтъ на ихъ презрительное отношеніе къ его преподаванію. Понятно, что подобное насильственное навязываніе закона Божія, подобное обращеніе его въ орудіе пріобрѣтенія дипломовъ, не только не разовьетъ ни въ комъ религіознаго чувства, но, пожалуй, убьетъ во многихъ и послѣднее расположеніе къ нему. Объ университетѣ и богословіи я заговорилъ для примѣра. Но, конечно, результаты того же характера достигаются и всѣмъ вообще нашимъ казеннымъ преподаваніемъ закона Божія, съ выставленіемъ балловъ, троекъ съ минусомъ, пятерокъ съ крестомъ, съ наказаніями за единицы и проч. Я помню одного своего преподавателя, почтеннаго, впрочемъ, старичка, который требовалъ отъ хорошихъ учениковъ гимназіи, чтобы они, выходя къ каѳедрѣ законоучителя, проговаривали весь свой урокъ изъ православнаго катихизиса Филарета безъ малѣйшей запинки, съ вопросами и отвѣтами.

Бывало, ждешь не дождешься торжественной минуты, когда тебя вызовутъ; молодая, какъ воскъ впечатлительная память отразила на себѣ цѣликомъ, будто въ зеркалѣ, каждую запятую, и дѣтское тщеславіе трепещетъ отъ нетерпѣнія похвастаться передъ цѣлымъ классомъ товарищей своимъ безошибочнымъ отвѣтомъ…. Въ торжествѣ своемъ не сомнѣваешься, въ силы свои вѣришь.

И вотъ раздается долго жданный призывъ. Бросаешься къ каѳедрѣ и, смѣло смотря въ суровые глаза старца, неподвижно устремленные на тебя съ безмолвнымъ требованіемъ, начинаешь бойко отчеканивать, будто по книжкѣ читаешь: «вопросъ: достаточно ли одной молитвы внутренней безъ внѣшней? отвѣтъ: поелику человѣкъ состоитъ изъ души и тѣла, то о семъ безполезно и спрашивать», и т. д, разгорячаясь все больше и больше плавностью своего безостановочнаго отвѣта, пока, наконецъ, постепенно умягчающійся ликъ старца не просіяетъ окончательно торжествующею улыбкою, и сквозь жесткіе усы не вылетитъ обычное лаконическое слово, сопровождаемое гордымъ сверканіемъ выпученныхъ на меня глазъ: «вамъ пять, господинъ!»…

Съ такою же, бывало, самоувѣренностью ждешь и экзамена, гдѣ, кромѣ товарищей, бываетъ и директоръ, и совѣтъ, а часто самъ архіерей или архимандритъ вмѣсто него.

Суровое лицо старца-учителя, съ умасленными по праздничному волосами, заранѣе ликуетъ и осклабляется, когда къ экзаменаторскому столу подходитъ хорошій ученикъ, на котораго онъ надѣется, какъ на каменную гору.

Берешь билетъ изъ церковной исторіи, подаешь его, даже не разглядывая номера, чувствуя, что эта, страшная другимъ, церковная исторія, вся цѣликомъ сидитъ у тебя въ головѣ, и что ты не выронишь изъ нея ни одного слова… «Вамъ шестнадцатый, господинъ!» провозглашаетъ учитель, устремляя прямо въ твои глаза свои неподвижные старческіе бѣлки.

— Ну-съ, начинайте: «послѣ бури гоненій»….

— «Наступилъ мирный вѣкъ для христіанской церкви,» — мгновенно подхватываешь оборвавшееся слово, словно пономарь приходской церкви, давно поджидающій съ веревкою въ рукахъ, подхватываетъ первый звукъ благовѣста соборнаго колокола. — «Константинъ, побѣжденный силою креста, и самъ оною побѣдившій»… и пошелъ, и пошелъ, безъ удержу и запинки, пока не прерветъ тебя какая нибудь торжественная похвала.

Конечно, при подобныхъ системахъ преподаванія, дѣти будутъ твердо знать наизусть и книжку православнаго катихизиса, и книжку православнаго богословія, и книжку священной исторіи.

Болѣе 30 лѣтъ прошло, какъ я разстался съ ученіемъ катихизиса, а до сихъ поръ помню большую часть его текстовъ.

Но спрашивается, что общаго между религіознымъ настроеніемъ человѣка и этими знаніями попугая? Система обученія дѣлала то, что законъ Божій, религія, большею частью, представлялась дѣтямъ, какъ «урокъ батюшки», который нужно знать и отвѣчать въ извѣстные часы, но который не имѣлъ ничего общаго со всѣмъ складомъ ихъ жизни, точно также, какъ не имѣла какая нибудь «нѣмецкая метода» Зейденштюкера или «славянская граматика».

— Голубчикъ, дай законца позубриться! приставалъ ко мнѣ часто господинъ изъ лѣнтяевъ-товарищей, считавшій излишнею роскошью имѣть собственные учебники.

Это было самое характерное отношеніе къ религіи почти всѣхъ насъ, учениковъ гимназіи.

Къ «законцу» относились именно какъ къ переплетенной въ корешокъ книжкѣ, съ извѣстнымъ числомъ страницъ, которыя нужно было зубрить и за незнаніе которыхъ приходилось сидѣть безъ обѣда и даже подвергнуть свое тѣло сквернымъ суботнимъ экзекуціямъ.

Благія намѣренія составителей програмъ, включающихъ законъ Божій всюду и всегда, не привеля, какъ мы всѣ знаемъ, ни къ чему доброму. Религіозность нашего образованнаго класса, «зубрившаго законецъ» во всѣхъ его видахъ и на всѣхъ ступеняхъ своего ученія, до такой степени ничтожна, что въ этомъ отношеніи мы стоимъ несравненно ниже всѣхъ народовъ Европы и образованной Америки. Кажется, опытъ былъ достаточно полонъ и достаточно поучителенъ.

Кажется, есть слишкомъ серьезныя основанія усумниться въ пользѣ «зубренія законца» младенцами и юношами, мальчиками и дѣвочками, и сознать, что наша установившаяся система преподаванія закона Божія страдаетъ глубокими внутренными недостатками.

Если столяры и сапожники нерѣдко дѣлаютъ изъ своихъ учениковъ дѣльныхъ мастеровъ, помощью колотушекъ и дранья волосъ, никогда не совѣтуясь съ ихъ собственною волею и вкусами, ломая ихъ поперекъ, въ случаѣ сопротивленія, то не нужно забывать, что тутъ дѣло идетъ не о внутреннемъ развитіи духа, а o механической сноровкѣ рукъ, которая пріобрѣтается однимъ частымъ упражненіемъ, будетъ ли оно добровольное или насильственное, — все равно. Но религіозное настроеніе человѣка, но нравственныя стремленія его можно вызвать только единственнымъ путемъ воздѣйствія на свободную душу человѣка, возбудивъ искреннюю жизнь его сердца.

Отвѣты уроковъ, баллы, наказанія, переводы изъ класса въ классъ, выдача дипломовъ и признаніе служебныхъ правъ, — все это средства внѣшняго принужденія и насилія, совершенно чуждыя цѣлямъ и интересамъ религіозной нравственности, препятствующія, но не способствующія ей, искажающія ея характеръ и убивающія ея будущность.

Если ученіе закону Божію должно происходить путемъ устрашенія и взысканія, то въ такомъ случаѣ вообще слѣдовало бы всѣхъ вѣрующихъ сгонять въ церкви по приказамъ власти, подвергать отвѣтственности отсутствующихъ и предписать каждому молящемуся обязательное число крестныхъ знаменій, вздоховъ и колѣнопреклоненій. Во многихъ учебныхъ заведеніяхъ почти уже достигли этой механизація религіозныхъ упражненій, и посѣщеніе воспитанниками церкви, какъ по пріемамъ, такъ и по связаннымъ съ нимъ требованіямъ, весьма мало отличается отъ упражненій въ маршировкѣ и военныхъ артикулахъ всякаго рода. По нашему мнѣнію, это низведеніе религіи до степени какой нибудь географіи или французскаго языка и примѣненіе къ ея изученію всѣхъ мѣръ, употребляемыхъ при обязательномъ изученіи наукъ, искуствъ и ремеслъ, эта замѣна свободныхъ влеченій души человѣческой къ Божеству принудительными церковными парадами, — убиваетъ религію въ самомъ корнѣ, и притомъ гораздо вѣрнѣе, чѣмъ всякій атеизмъ, всякое свободомысліе философовъ. Можно ли удивляться, что наше общество совершенно лишено религіознаго чувства, когда все воспитаніе нашего дѣтства и юношества, съ какихъ уже поръ основано на системѣ лицемѣрія и насильственности въ самыхъ глубокихъ вопросахъ сердца и духа.

Казенный характеръ религіи въ воспитаніи дѣтей невольно отражается и на позднѣйшихъ отношеніяхъ къ ней взрослыхъ людей. И тамъ религія продолжаетъ только стѣснять человѣка извѣстными формальными требованіями, какъ своего рода административное вѣдомство, необходимое при рожденіяхъ, женитьбахъ и даже смерти.

Послѣ вопроса: «какъ васъ зовутъ?» судъ обязанъ предложить вопросъ: «бываешь ли у исповѣди и причастія?»

Безъ исповѣди и причастія, человѣкъ можетъ быть устраненъ отъ свидѣтельскихъ показаній. Безъ исповѣди и причастія человѣка не станутъ вѣнчать. Безъ исповѣди и причастія человѣка не станутъ терпѣть на службѣ.

Я понимаю, что безъ исповѣди и причастія человѣкъ можетъ быть исключенъ изъ союза вѣрующихъ, изъ своей церкви. Но допустить вмѣшательство въ этотъ вопросъ сердечныхъ вѣрованій гражданскаго судью или административнаго начальника, это значитъ, религію обратить въ казенную службу, Бога замѣнить чиновникомъ.

Наше духовенство, пріученное держаться въ преподаваніи и въ своихъ отношеніяхъ къ юношеству на почвѣ формальныхъ требованій, остается такимъ и относительно взрослаго общества.

У насъ священникъ немыслимъ какъ наставникъ, совѣтникъ и утѣшитель семьи въ ея затрудненіяхъ и горѣ, и вообще во всѣхъ случаяхъ ея внутренней духовной жизни, какимъ несомнѣнно являются священники многихъ другихъ европейскихъ обществъ. Это понятно потому, что само духовенство наше лишено религіозно-нравственнаго воспитанія, а получаетъ такое же формальное знакомство съ истинами вѣры и всѣмъ вообще міромъ религіи, Какое получаетъ въ болѣе слабой степени наше свѣтское юношество.

Кому нечего дать, тому нечѣмъ дѣлиться съ другими. Укоренившееся неуваженіе нашего общества съ духовному сословію, униженное и безвліятельное положеніе его, совершенно объясняются этимъ направленіемъ дѣятельности и этимъ характеромъ воспитанія нашихъ священниковъ. Они являются не пастырями душъ, не учителями народа, а мелкими чиновниками церковнаго вѣдомства, въ услугѣ которыхъ неособенно нуждается властное сословіе дворянъ и бюрократіи, но которые, подобно становымъ приставамъ и волостнымъ старшинамъ, могутъ держать въ нѣкоторой зависимости мелкій деревенскій людъ и извѣстнымъ образомъ эксплуатировать его въ свою пользу.

* * *

Такое положеніе вещей не должно быть и не можетъ быть терпимо, и мнѣ кажется, что духовенству, болѣе чѣмъ кому нибудь, слѣдуетъ освѣтить этотъ вопросъ съ самою широкою откровенностью, чтобы приложить затѣмъ энергическія усилія къ своему нравственному возрожденію.

Продолжать же наше лицемѣрно-благоговѣйное молчаніе относительно такого кореннаго вопроса народной будущности — все равно, что идти въ пропасть съ завязавными глазами. Европа и Америка, кажется, ясно доказываютъ намъ, что новое время вызываетъ изъ нѣдръ обществъ такія грозныя, до сихъ поръ дремавшія въ немъ стихіи себялюбія и жадности, которыя разорвутъ въ клочки, растащатъ по косточкамъ весь выработанный вѣками нравственный міръ нашъ, если не встрѣтятъ могущаго противовѣса въ другихъ, болѣе человѣчныхъ, болѣе общественныхъ началахъ нашей жизни, популярнымъ выраженіемъ которыхъ служитъ система христіанской нравственности.

Мы уже испытали въ два послѣдніе года, до степени какого звѣрства и полнаго уничтоженія человѣчества доходятъ инстинкты озлобленнаго себялюбія, когда они работаютъ въ средѣ, недающей имъ отпора въ твердо установленныхъ привычкахъ и убѣжденіяхъ религіозно-нравственной жизни.

При отсутствіи этихъ истинныхъ консервативныхъ началъ, въ благородномъ смыслѣ этого слова, сила, самая ничтожная по размѣрамъ и самаго низшаго разбора по своему качеству, можетъ, какъ показалъ опытъ, принимать видъ чего-то грознаго и непобѣдимаго.

Но эта мнимая грозность и непобѣдимость, въ сущности, есть только наша собственная нравственная ничтожность, наша неспособность дать отпоръ чему бы то ни было, что само заявляетъ себя силою и беретъ на себя руководство нашими судьбами и нашею волею.

Въ подобной нравственной простотѣ возможны самыя дикія, самыя невообразимыя явленія, разъ только нарушается рутина патріархальныхъ привыченъ и взглядовъ и личность человѣка пріобрѣтаетъ смѣлость почина, которою она не пользовалась прежде.

Общество, безъ органическихъ нравственныхъ уставовъ, лишенное внутри себя твердой духовной структуры, есть страдательная масса, подобная водамъ моря или горамъ песку, которыми можетъ по произволу ворочать то одинъ, то другой вѣтеръ. Движенія этихъ массъ могутъ быть ужасны, ничѣмъ неотвратимы, но онѣ всегда безсмысленны и почти всегда гибельны.

Мексика и нѣкоторыя другія страны центральной и южной Америки представляются намъ нагляднымъ образцомъ того критическаго и безвыходнаго состояніи обществъ, въ которое онѣ впадаютъ при отсутствіи внутреннихъ нравственныхъ основъ жизни, замѣняемыхъ внѣшнею религіозною образностью и офиціальнымъ лицемѣріемъ.

При этихъ условіяхъ ничто не въ состояніи обуздать разнузданное себялюбіе человѣка-звѣря, ничто не въ силахъ поставить надежную плотину противъ неистово напирающихъ, прибывающихъ все выше и все ближе угрожающихъ водъ разлива дикихъ людскихъ страстей…..

* * *

Всего страшнѣе, если такимъ нравственнымъ хаосомъ, такою безсмысленною борьбою первобытныхъ духовныхъ атомовъ, непримиренныхъ другъ съ другомъ и не организовавшихся ни въ какое стройное цѣлое, замѣнится теперешнее полудикое міросозерцаніе простаго народа.

Что это міросозцаніе не можетъ остаться «на вѣки нерушимымъ», объ этомъ и говорить нечего. Оно уже и теперь во многихъ отношеніяхъ расшатано, во многихъ мѣстахъ получило трещины и пробоины. Уже мы видимъ зарожденіе на нашихъ глазахъ новаго типа дикаря, не вѣрующаго въ патріархальныя системы нравственности и открыто смѣющагося надъ ними. Это существа съ предпріимчивымъ и разсчетливымъ мозгомъ человѣка, съ безчувственно алчнымъ сердцемъ шакала; онѣ ужаснѣе и отвратительнѣе всякаго звѣря.

Перешагнуть прямо отъ домоваго и вѣдьмы, отъ «глаза» и «порчи», къ наглому атеизму, къ безвѣрію пса смердячаго, и съ тѣмъ вмѣстѣ, конечно, къ культу всякой грубой, осязательной, ариѳметически доказывающей себя силы, — вотъ что грозитъ прежде всего, при настоящихъ условіяхъ народнаго образованія, нашему простому человѣку, когда сама собою закончится, наконецъ, стадія его патріархальнаго быта и онъ захочетъ окончательно выпростаться изъ своихъ дѣтскихъ пеленокъ.

Кулачество и міроѣдство, ставшія обычною органическою формою, въ которую облекается русская народная жизнь при всякомъ своемъ шагѣ къ дальнѣйшему развитію, убѣдительнѣе всего указываютъ, какіе плоды готовитъ намъ въ будущемъ то мнимое образованіе народа, которое снабжаетъ его механическимъ чтеніемъ по складамъ и механическимъ вычисленіемъ по счетамъ, не затрагивая глубины души его, не облагораживая его помысловъ, не обогащая его разума истиннымъ знаніемъ.

Всѣ лучшія силы нашего общества, которымъ дорога его судьба, которыя способны видѣть нѣсколько дальше завтрашняго дня, — должны соединиться въ дружный союзъ, чтобы обезпечить нашему простому народу, пока еще время не ушло, правильное религіозно-нравственное воспитаніе. Пути къ достиженію этой цѣли различны. Могучимъ средствомъ къ этому послужило бы коренное измѣненіе воспитанія нашего духовенства, усвоеніе имъ себѣ того практически нравственнаго характера, той теплоты отношеній къ своему дѣлу, безъ которыхъ немыслимо призваніе христіанскаго пастыря. Много помогла бы дѣлу и свободная дѣятельность частныхъ лицъ, одушевленныхъ желаніемъ посодѣйствовать религіозно-нравственному развитію народа, если-бы, конечно, дѣятельности этой не ставилось теперешнихъ безцѣльныхъ препятствій, если-бы перестали, наконецъ, смотрѣть, какъ на заговоръ противъ государственной безопасности, на образованіе обществъ съ разными добрыми цѣлями, и предоставили бы имъ право работать на излюбленномъ ими поприщѣ, какъ онѣ умѣютъ, не преслѣдуя ихъ подозрительностью, не связывая имъ рукъ и ногъ безконечными разрѣшеніями, запрещеніями и ограниченіями. Человѣку, незнакомому съ жизнью цивилизованнаго запада, трудно повѣрить, какую бездну вреда наносимъ мы сами себѣ, особенно будущности простаго народа, этимъ безумнымъ отвращеніемъ отъ него всякаго свободнаго, сочувственнаго влеченія къ нему нравственно настроенныхъ людей. Бесѣдовать съ народомъ, поучать народъ, совѣтовать народу, разъяснять народу — у насъ въ сущности дозволяется только деревенскому попу, да становому приставу, т. е. тѣмъ именно лицамъ, которыя почти никогда не захотятъ, да и не съумѣютъ ни разъяснить ничего, ни поучить ничему.

Всякое другое слово къ народу, живое или писанное, въ формѣ ли книги, въ формѣ ли бесѣды и лекціи, подлежитъ карантину, болѣе строгому, чѣмъ чума или холера. Появись кто нибудь не изъ мужиковъ въ чужомъ селѣ или деревнѣ, начни говорить о чемъ нибудь, кромѣ погоды или урожая, спрашивать что нибудь, кромѣ дороги въ сосѣднее село или уѣздный городъ, — и всѣмъ покажется, что затѣвается Богъ знаетъ что; всѣ станутъ принимать энергическія мѣры противъ угрожающей обществу опасности. До такой степени недовѣрчиво относимся мы ко всякой частной дѣятельности, ко всему, что не несетъ на себѣ казенной печати и чиновничьяго мундира. Кому новость, что у насъ то и дѣло арестуютъ въ деревняхъ невинныхъ изслѣдователей народныхъ обычаевъ и нравовъ, излишне любопытныхъ статистиковъ, натуралистовъ, собирателей пѣсенъ, въ родѣ всѣмъ памятнаго П. И. Якушкина, и проч.

На-дняхъ, въ Курскомъ уѣздѣ, волостной старшина арестовалъ даже своего земскаго врача, остановившагося переночевать въ избѣ мужика; до такой степени выдресировала полиція крестьянскія власти смотрѣть подозрительно на всякую личность въ платьѣ образованнаго человѣка. Мнѣ самому недавно чуть не пришлось попасться въ подобную же исторію, при посѣщеніи глухой деревеньки сосѣдняго уѣзда, возбудившей мое любопытство нѣкоторыми своими древними историческими памятниками. Можно же себѣ представить, какой бы поднялся гвалтъ, если-бы подобные посѣтители стали не только распрашивать крестьянъ объ ихъ свадебныхъ обрядахъ или о древнихъ курганахъ ихъ окрестности, а проповѣдывать народу его нравственныя обязанности и возбуждать въ немъ стремленіе къ болѣе духовной жизни. Тѣ, кто считаютъ страшною опасностью для народа такое свободное общеніе съ его сердцемъ и мыслью мыслящихъ и сочувствующихъ людей, воображаютъ, конечно, что этимъ они защищаютъ его невинную душу отъ заразы разныхъ тлетворныхъ ученій; но это они именно только воображаютъ. На дѣлѣ выходитъ совсѣмъ противное. На дѣлѣ выходитъ, что благонамѣренные люди, которые могли бы оказать дѣйствительную пользу нравственному воспитанію народа путемъ устройства для него какихъ нибудь вечернихъ или праздничныхъ чтеній, бесѣдъ, обществъ трезвости или благочестивыхъ упражненій, удаляются отъ него, за невозможностью одолѣть открытымъ и законнымъ путемъ воздвигнутыя противъ ямъ препятствія. Люди же, дѣйствительно злоумышляющіе, люди настоящаго заговора, разумѣется, нисколько не стѣснены отсутствіемъ офиціальной возможности соприкасаться съ народомъ. Многочисленные политическіе процесы послѣдняго времени раскрыли съ самою полною очевидностью, что «хожденіе въ народъ», получившее теперь свой спеціальный и весьма прискорбный смыслъ, производится партіею нашихъ анархистовъ безъ малѣйшаго затрудненія; что платье поденщика или молотъ кузнеца, не возбуждающіе подозрѣнія полиціи, только способствуютъ анархистамъ къ тѣснѣйшему сближенію съ народомъ и бъ большему вліянію на него.

Никто не долженъ такъ радоваться нашему ослѣпленію въ этомъ отношеніи, какъ именно наши анархисты. Всѣми неразумными мѣрами подозрительности мы играемъ въ руку никому другому, какъ имъ. Мы очищаемъ для нихъ поле дѣятельности, свободное отъ всякой конкуренціи; мы предоставляемъ имъ разносить въ народѣ свою гибельную проповѣдь, не встрѣчая никакого опроверженія, никакого противовѣса со стороны болѣе здравыхъ взглядовъ общества.

Вѣдь не разсчитывать же въ самомъ дѣлѣ, что этотъ противовѣсъ и это опроверженіе дадутъ народу щедринскій «батюшка» или щедринскій Граціановъ? Такимъ образомъ, всѣ наши удары, предназначаемые на защиту родной нравственности, падаютъ на открытыхъ друзей этой нравственности и минуютъ притаившихся враговъ ея. Такимъ образомъ, мы сами помогаемъ народу попасть въ сѣти, ему разставленныя, удачно лишая его друзей и защитниковъ и не з^мѣя обличить его губителей. На европейскомъ западѣ, въ цивилизованной Америкѣ, совсѣмъ не то. Тамъ не одно духовенство, не одна школа заботятся о воспитаніи народа. Тамъ существуютъ сотни частныхъ обществъ и сотни тысячъ членовъ этихъ обществъ, тратящіе на свое дѣло миліоны рублей, которые посвящаютъ себя разнымъ видамъ просвѣщенія и воспитанія народа.

Одни издаютъ съ этою цѣлью дешевые народные журналы и книги, проводящіе въ народъ здравые взгляды и полезныя знанія, развивающія его нравственное чувство. Другіе устраиваютъ для него съ этою же цѣлью школы, классы, бесѣды, конференціи. Третьи учреждаютъ народныя библіотеки, музеи, театры. Четвертые организуютъ въ средѣ народа благотворительные союзы, пенсіонныя и вспомогательныя кассы, пріюты, богадѣльни всякаго рода, взаимный кредитъ, товарищества потребленія и товарищества добыванія…

Словомъ, помощью этихъ безчисленныхъ обществъ, невидимыми нитями проникающихъ все существо народной жизни, во всевозможныхъ сторонахъ ея, разработывающихъ ее со всѣмъ жаромъ искренности и свободнаго влеченія, въ народѣ цивилизованныхъ странъ выработывается гораздо болѣе сознательное и гораздо болѣе стойкое отношеніе ко всѣмъ вопросамъ его нравственной, умственной и общественной вслѣдствіе чего онъ перестаетъ быть азіатскимъ дикаремъ, грубою стихійною массою, послушною первому дуновенію, и дѣлается настоящимъ человѣкомъ христіанской Европы.

Намъ, русскимъ, стыдно бы и вспомнить, что мы, величающіеся такъ часто своимъ православнымъ благочестіемъ, почти вовсе не заботимся на дѣлѣ о религіозно-нравственномъ воспитаніи той части своего народа, которая лишена возможности получить его собственными усиліями. Мало того, воспитаніе это находится въ самомъ жалкомъ положеніи, даже среди нашихъ высшихъ классовъ, дворянства, купечества, духовенства.

«Аще же и соль обуяетъ, чѣмъ осолите»? Нечестивые американскіе республиканцы, которыми мы пугаемъ, какъ букою, нашихъ наивныхъ православныхъ невѣждъ, оставляютъ насъ безконечно далеко за собою относительно развитія религіозной нравственности. Около 75, 000 частныхъ обществъ, считающихъ въ своей средѣ миліоны людей, посвящаютъ себя исключительно религіозному образованію народа въ этой странѣ невѣрія и либерализма.

Въ ней издается чуть не 500 однихъ религіозныхъ и нравственныхъ журналовъ, не считая многихъ тысячъ другихъ, предназначенныхъ также для просвѣщенія простаго народа, касающихся земледѣлія, промышленности, ремеслъ и политики. Правда, въ странѣ этой нѣтъ монастырей, въ безплодной праздности и тайномъ сластолюбіи проживающихъ деньги трудолюбиваго люда, увеличивающихъ и безъ того достаточное число народныхъ паразитовъ всякаго рода; но за то каждый храмъ Божій, каждый пасторатъ Америки, — это естественный центръ и разсадникъ народнаго образованія и благотворительности. Домъ американскаго священника — прежде всего значитъ школа для дѣтей, читальня для народа, пріютъ для бѣдныхъ. При церквахъ Америки считается около 5,000 библіотекъ съ миліонами томовъ книгъ, не считая многихъ тысячъ библіотекъ воскресныхъ школъ, которыя большею частью также групируются около духовныхъ учрежденій, и въ которыхъ еще большіе миліоны книгъ. Такой воспитательный и благотворящій характеръ необходимо было бы усвоить и нашему духовенству. Въ этомъ, несомнѣнно, его главное призваніе, какъ пастырей церкви. Вездѣ, гдѣ прививалось первобытное христіанство, оно начинало съ этой обязанности наставленія и помощи, и даже въ нашей русской исторіи, при нашихъ первыхъ князьяхъ-христіанахъ, Владимірѣ, Ярославѣ, Изяславѣ и проч., церковные приходы означали именно христіанскую школу и христіанскую взаимопомощь. Въ настоящее же время духовенство наше отодвинулось безконечно далеко отъ этихъ самыхъ главныхъ и самыхъ святыхъ обязанностей христіанскаго пастыря и потому, говоря по совѣсти, часто составляетъ теперь лишнее бремя въ числѣ многихъ другихъ тягостей народной жизни, только лишнюю начальствующую инстанцію, требующую поборовъ и стѣсняющую своими разрѣшеніями каждый естественный шагъ крестьянской жизни, — но ни въ какомъ случаѣ не помощь и не удовлетвореніе народу въ его насущныхъ нравственныхъ нуждахъ.

Совмѣстное поднятіе сознанія своего христіанскаго и нравственнаго долга въ средѣ духовенства и въ то же время предоставленіе свободной религіозно-нравственной дѣятельности всему русскому обществу, рѣшительное и безповоротное снятіе съ него въ этой области печати подозрѣнія и недовѣрія, — одни только могутъ обезпечить въ будущемъ религіозно-нравственное развитіе нашего народа и спасти его отъ неминуемо ожидающаго его впереди гибельнаго разнузданія ничѣмъ несмягченныхъ хищническихъ и грубо-матеріальныхъ его инстинктовъ. Въ этой необходимой борьбѣ лучшихъ силъ общества съ темными сторонами животной натуры человѣка, народной школѣ придется, конечно, играть выдающуюся роль, потому что она можетъ вліять на религіозно-нравственное сознаніе невѣжественнаго простолюдина въ самую впечатлительную пору его жизни, въ дни его чистаго дѣтства.

Мы далеки при этомъ отъ мысли, будто религіозно-нравственное вліяніе школы должно сосредоточиться на преподаваніи одного предмета закона Божія и быть поручено исключительноѵу завѣдыванію и исключительнымъ заботамъ только одного законоучителя.

Вопросъ — кому въ нашей народной школѣ удобнѣе, при существующихъ условіяхъ, обучать дѣтей религіи, нельзя смѣшивать съ совсѣмъ другимъ вопросомъ:- кому ввѣрить религіозно-нравственное воспитаніе дѣтей этой школы. Наша глубокая, общая всѣмъ ошибка въ томъ, что и въ среднихъ, и въ низшихъ учебныхъ заведеніяхъ своихъ и даже при домашнемъ воспитаніи, мы привыкли отдѣлять религіозную нравственность въ какой-то особый научный предметъ, поручаемый особому спеціалисту, и затѣмъ успокоиваться на сознаніи, что мы сдѣлали все, что надлежало сдѣлать для обезпеченія нравственнаго направленія школы. Эта ошибка, впрочемъ, далеко неслучайная, а есть неизбѣжное послѣдствіе всей ложной системы нашихъ отношеній въ религіи.

Непроникнутые ею въ глубинахъ своей души и вмѣстѣ съ тѣмъ признавая холоднымъ разсудкомъ незамѣнимую пользу ея для общества, въ качествѣ твердаго регулятора жизни, мы ограничиваемся лицемѣрнымъ формальнымъ благоговѣніемъ къ ней, и не понимая сами ея внутренняго могущества, ея безконечной живучести, ея свободнаго и искренняго характера, — въ близорукомъ малодушіи своемъ тщимся ограждать ея безъ всякой нужды отъ малѣйшаго самостоятельнаго отношенія къ ней, отъ прикосновенія къ ея таинственной скиніи всякой другой руки, кромѣ приставленнаго къ ней левита.

Подумаешь, въ самомъ дѣлѣ, смотря на всѣ наши искуственныя предосторожности и болѣзненныя тревоги въ области религіозныхъ вопросовъ, что религія Христа, восторжествовавшая надъ самыми могучими религіями древняго міра, ставшая религіею всего господствующаго образованнаго человѣчества, доживающая теперь свое второе тысячелѣтіе, — есть какое-то безсильное и хрупкое изобрѣтеніе фантазіи, къ которому опасно близко допустить испытующую мысль человѣка, которая на каждомъ шагу нуждается въ защитѣ и опорѣ внѣшняго насилія, и безъ энергическаго содѣйствія становыхъ и цензоровъ разсыпалась бы въ прахъ при первомъ неосторожномъ обращеніи съ нею.

Съ этой ошибочной точки зрѣнія, мы, съ ревностью, достойною гораздо лучшаго дѣла, отгоняемъ отъ религіи цѣлое общество и вмѣстѣ съ тѣмъ вгоняемъ нашихъ офиціальныхъ хранителей религіи въ узкія рамки кастоваго промысла и обряднаго отправленія должности, т. е. вынимаемъ изъ религіи душу ея, лишаемъ Христа Его ученіе.

Какъ и слѣдовало ожидать, плодомъ нашего безразсуднаго недовѣрія къ внутренней силѣ религіи и нашихъ стараній поддержать ея значеніе внѣшними чиновническими мѣрами явилась постыдная бѣдность религіозно-нравственнаго чувства во всемъ нашемъ обществѣ, дѣлающая насъ еще болѣе отсталыми отъ европейскихъ народовъ, чѣмъ даже слабые успѣхи нашего матеріальнаго благосостоянія.

Наша будущая народная школа должна оправиться отъ этого откровеннаго сознанія, что система лицемѣрнаго, обязательнаго благоговѣніи передъ религіею, предписываемаго распоряженіями начальства, не привела насъ ни къ чему плодотворному, и что только свободное внутреннее отношеніе къ вопросамъ религіозной нравственности, основанное на искренности и теплотѣ чувства, можетъ дать намъ какую нибудь надежду на лучшее будущее.

Поэтому было бы нелѣпо ограничивать эту область воспитательнаго воздѣйствія на дѣтей народа одними уроками закона Божія, кто бы ни былъ преподавателемъ его.

Вся жизнь школы поэтому, прежде всего жизнь самого учителя, должна стать этимъ непрерывнымъ урокомъ правды, труда и любви; и въ этомъ смыслѣ истинно-христіанское направленіе воспитанія въ нашихъ учительскихъ семинаріяхъ является центральнымъ вопросомъ нравственной будущности нашего народа.

Только невѣжды, только грошовые либеральные болтуны могутъ считать христіанскую идею идеею отжившею или отсталою. Напротивъ того, ей теперь, болѣе чѣмъ когда нибудь, предстоитъ широкая будущность; и если вникнуть серьезно въ сущность основныхъ общественныхъ идеаловъ нашего времени, мы безъ труда убѣдимся, что въ нихъ только заключается, выраженное современнымъ языкомъ, примѣнительно къ современному положенію вещей, вѣчно истинное евангельское начало человѣческаго братства.

Но разъ мы признали, что учитель народной школы долженъ быть постояннымъ проводникомъ религіозно-нравственнаго элемента въ наши школы, вопросъ о томъ, ему ли или не ему должно быть поручено само преподаваніе закона Божія, является вопросомъ уже второстепеннымъ.

Въ народной школѣ не должно быть раздѣленія воспитательныхъ вліяній между лицами разнаго склада мыслей, разныхъ воспитательныхъ цѣлей. Съ этой педагогической точки зрѣнія, народной школѣ необходимъ одинъ учитель для цѣлаго класса. И, конечно, при настоящемъ жалкомъ нравственномъ уровнѣ духовенства, всѣ преимущества находятся на сторонѣ свѣтскаго учителя, когда этимъ учителемъ можетъ повсемѣстно быть воспитанникъ учительской семинаріи.

Такой учитель проходитъ очень серьезный курсъ закона Божія. Уже вступая въ семинарію, онъ долженъ выдержать экзаменъ изъ полнаго курса уѣздныхъ училищъ и затѣмъ цѣлые три года, уже ставъ зрѣлымъ юношею, посвящаетъ себя изученію религіи подъ руководствомъ избраннаго преподавателя, съ спеціальною педагогическою цѣлью. Ничто не препятствуетъ обставить экзаменъ изъ религіи выпускныхъ воспитанниковъ учительской семинаріи такими гарантіями, въ смыслѣ контроля духовнаго вѣдомства, при которыхъ не останется ни малѣйшаго сомнѣнія въ подготовленности этихъ воспитанниковъ къ нехитрой роли толкователя молитвъ, событій священной исторіи или основныхъ догматовъ христіанской вѣры. Вѣдь въ жизни, на дѣлѣ, преподавателями закона Божія не только у дѣтей простаго народа, но и у большинства другихъ классовъ, являются не столько священники, сколько матери и бабушки, няньки и богомолки.

Но система казеннаго лицемѣрія намѣренно отворачивается отъ подобныхъ фактовъ жизни и въ чрезмѣрной заботливости своей считаетъ недостойными этого дѣла даже людей, спеціально подготовленныхъ къ нему.

Полуграмотный сельскій попъ, поучающій народъ, что въ благовѣщенскую пятницу работать нельзя, что на Ивана Постнаго круглаго не ѣдятъ, что въ Семенъ день сѣмена святятъ, а на Спасъ-Маккавея макъ съ медомъ въ церковь нужно нести, считается гораздо болѣе надежнымъ истолкователемъ Христовой религіи, чѣмъ самый разумный педагогъ, вышедшій изъ свѣтскаго заведенія.

Совершенное незнаніе своей религіи вашимъ народомъ до сихъ поръ, вопреки опыту вѣковъ, не убѣждаетъ сторонниковъ лицемѣрной религіозности въ непригодности нашего наличнаго духовенства къ роли законоучителя.

Сторонники эти стращаютъ общество, не знаю искренно или съ заднего мыслью, будто преподаваніе народу религіи въ рукахъ свѣтскаго учителя обратится въ орудіе безбожія и безнравственности всякаго рода.

Но такія произвольныя соображенія не должны, мнѣ кажется, смущать даже самыхъ довѣрчивыхъ людей. Нужно смѣяться надъ здравымъ смысломъ, чтобы притворяться непонимающимъ такихъ простыхъ вещей. Врагъ религіи нисколько не нуждается въ урокахъ религіи, чтобы разрушить ее въ сердцѣ дѣтей. Каждое слово его, по всякому поводу, въ каждомъ предметѣ преподаванія, можетъ быть направлено въ этомъ смыслѣ, и оно будетъ тѣмъ вреднѣе, чѣмъ незамѣтнѣе проскользнетъ оно, чѣмъ тѣснѣе перепутаетъ собою сторонніе предметы, чѣмъ менѣе явится для него необходимости формулировать себя въ сколько нибудь опредѣленныхъ ученіяхъ. Враждебное религіи преподаваніе закона Божія есть безсмыслица, способная поразить своимъ внутреннимъ противорѣчіемъ даже малоопытныхъ дѣтей; кромѣ того, это ложь такая осязательная и наглядная, что въ ней удостовѣриться легче, чѣмъ въ чемъ нибудь другомъ.

Ужъ если задаваться такимъ прискорбнымъ недовѣріемъ къ нашему сословію народныхъ учителей и вообще къ нашей свѣтской педагогіи, то нужно быть послѣдовательнымъ и вообще оградить отъ вторженія этихъ львовъ рыкающихъ, ищущихъ кого поглотити, не только нашу народную, но и всякую другую школу, гдѣ они способны посѣять такіе гибельные плевелы. Изъ Назарета можетъ ли быть что доброе?

Вообще, если это такъ, то слѣдуетъ пересоздать съ корнемъ нашу учительскую семинарію, нашу свѣтскую педагогію.

Общество во всякомъ случаѣ должно имѣть въ своемъ распоряженіи составъ вполнѣ благонадежныхъ народныхъ учителей, которые были бы, по крайней мѣрѣ, такими же искренними христіанами, какъ и наши сельскіе попы, дьяконы и проч.

Опытъ жизни нисколько, впрочемъ, не оправдываетъ опасеній и подозрѣній нашихъ лицемѣровъ религіи.

Говоря вообще, наши учительскія семинаріи, даже и при теперешнихъ серьезныхъ недостаткахъ своего воспитательнаго устройства, выпускаютъ изъ своихъ стѣнъ трудолюбивыхъ и не мудрствующихъ лукаво народныхъ учителей, ничѣмъ не дающихъ повода заподозрить ихъ въ невѣріи или стремленіяхъ растлить народъ. Можетъ быть и встрѣчались отдѣльные случаи, что кто нибудь изъ подобныхъ учителей уличался въ томъ или другомъ предосудительномъ направленіи своей дѣятельности; мы этого, признаемся, не знаемъ. Но противъ единичныхъ случаевъ не обезпечена никакая система, никакое учрежденіе.

И въ этомъ отношеніи уже несомнѣнно, что духовныя семинаріи несравненно чаще являлись источникомъ происхожденія самыхъ враждебныхъ обществу стремленій, что, однако, не мѣшаетъ вообще воспитанникамъ ихъ пользоваться полнымъ довѣріемъ блюстителей общественной безопасности и даже считаться чуть не краеугольнымъ камнемъ ея.

Мы, съ своей стороны, понимаемъ возможность только одного отношенія къ выработываемымъ нами учрежденіямъ: или онѣ заслуживаютъ довѣрія — и тогда имъ необходимо оказывать его вполнѣ, или онѣ его не заслуживаютъ — и тогда онѣ ни къ чему негодны, тогда необходимо передѣлать ихъ, добиться того, чтобы они заслуживали наше довѣріе.

И такъ, мы прямо высказываемся за то, чтобы уроки религіи не отдѣлялись въ народной школѣ отъ другихъ предметовъ преподаванія и были поручены одному и тому же учителю.

Это, съ одной стороны, сообщитъ единство всей воспитательной жизни школы, а съ другой — подниметъ нравственное значеніе учителя въ глазахъ дѣтей.

Это въ одно и то же время обезпечитъ и дѣйствительный успѣхъ религіознаго обученія нашихъ крестьянскихъ дѣтей, и религіозное нравственное развитіе самаго учителя.

Въ преподаваніи закона Божія онъ получитъ очень удобный поводъ и очень вѣрное средство стать самому въ болѣе близкое отношеніе къ вопросамъ религіи, чѣмъ это существуетъ теперь, при обязательномъ отчужденіи народнаго учителя отъ всего, что касается области вѣры.

Но при этомъ мы убѣждены, что характеръ преподаванія закона Божія въ нашихъ народныхъ школахъ долженъ во всякомъ случаѣ совершенно измѣниться, кому бы ни было поручено это преподаваніе.

Вопросы и отвѣты по пунктикамъ, какъ солдаты учатъ свои сигналы и свой воинскій уставъ, не смягчатъ грубаго сердца и не смирятъ дикихъ страстей. Только простая, отеческая бесѣда пастыря съ дѣтьми, подобная тѣмъ, какія Спаситель міра велъ съ народомъ, то на горѣ, то съ рыбацкой лодки, бесѣда, примѣненная къ живымъ злобамъ дня и вся сана трепещущая внутреннею жизнью, приличествуетъ обученію Христовой религіи.

Единицы и пятерки, линейки и ставленіе въ уголъ, совершенно противорѣчатъ тому характеру искренности, который долженъ составлять ея первое условіе. Крестьянская жизнь безъ того даетъ слишкомъ много простора теоріи сокрушенія реберъ и преломленія жезла.

Необходимо, чтобы для крестьянскаго ребенка хоть откуда нибудь блеснулъ манящій лучъ свѣта и мира; чтобы неясныя потребности его дѣтскаго сердца были встрѣчены хоть съ чьей нибудь стороны съ ласкою любви, которая звучитъ въ безсмертныхъ словахъ евангелія: «Оставьте дѣтей и не возбраняйте имъ приходить ко Мнѣ».

Не будемъ бояться, что преподаваніе закона Божія въ народной школѣ свѣтскимъ учителемъ повлечетъ за собою ереси и потрясетъ чистоту православнаго ученія. Крестьянскія дѣти 11 и 12 лѣтъ не нуждаются въ богословіи и не поймутъ его. То немногое и простое, что доступно имъ въ области религіи и что одно поэтому нужно имъ, можетъ быть внушено имъ всякимъ мало-мальски разумнымъ и честнымъ христіаниномъ. Ереси, какъ мы знаемъ изъ исторіи, возникаютъ не на школьныхъ скамейкахъ, не въ дѣтскіе годы и не черезъ свѣтскихъ учителей. Нашъ великій расколъ, отшатнувшій одну половину русскаго народа отъ другой, укоренившій вѣковую вражду между властью и обществомъ, созданъ былъ въ строгихъ предѣлахъ церкви и людьми церкви. И архипастыри, давшіе къ нему поводъ своими планами церковнаго исправленія и обновленія, и суевѣры-протопопы, волновавшіе народъ во имя мнимой защиты стараго православія, — все это были кровные люди церкви, а не вторгнувшіяся въ нее чуждыя силы.

Что мы можемъ вполнѣ спокойно смотрѣть на обученіе свѣтскими учителями нашихъ крестьянскихъ дѣтишекъ молитвамъ и священной исторіи, — въ этомъ лучше всего можно убѣдиться изъ такого авторитетнаго источника, какъ мнѣніе нашихъ выдающихся архипастырей, изложенное ими вслѣдствіе запроса ученаго комитета министерства народнаго просвѣщенія.

Въ весьма обстоятельной и интересной запискѣ по этому предмету, составленной для ученаго комитета министерства народнаго просвѣщенія членомъ его, г. Лѣсковымъ, спеціально разработывающимъ этотъ важный вопросъ, заключается, между прочимъ, и выдающееся изъ всѣхъ другихъ мнѣній просвѣщенною широтою и основательностью взгляда, мнѣніе, поданное бывшему министру просвѣщенія графу Толстому тогдашнимъ попечителемъ дерптскаго учебнаго округа, нынѣшнимъ министромъ просвѣщенія Сабуровымъ. Мнѣніе это, отстаивающее твердо и доказательно необходимость допущенія свѣтскихъ учителей къ преподаванію закона Божія вездѣ, гдѣ это вызывается недостаткомъ законоучителей-священниковъ, было принято ученымъ комитетомъ, но, къ сожалѣнію, не получило, кажется, дальнѣйшаго практическаго примѣненія со стороны бывшаго министра.

А между тѣмъ изъ той же записки видно, что въ настоящее время въ нашей православной Россіи, гордящейся благочестіемъ своего народа, тысячи народныхъ школъ остаются вовсе безъ преподаванія закона Божія за неимѣніемъ или не желаніемъ священниковъ.

Нужно надѣяться, что теперь, когда, повидимому, ничто болѣе не препятствуетъ просвѣщенному автору записки приложить къ дѣлу свои разумные взгляды, мы уже не будемъ болѣе слышать о русскихъ школахъ, въ которыхъ некому преподавать православную религію.

Припомнимъ также, что покойный Ушинскій, самый серьезный и талантливый изъ нашихъ русскихъ педагоговъ, задолго до поднятаго земствами вопроса о необходимости поручить преподаваніе закона Божія въ народныхъ школахъ свѣтскимъ учителямъ, за недостаткомъ или отказомъ священниковъ, проводилъ ту же мысль въ своемъ замѣчательномъ очеркѣ: «О нравственномъ элементѣ въ русскомъ воспитаніи».

«Дѣло не въ томъ, духовное или свѣтское лицо должно завѣдывать народною школою, — справедливо говоритъ этотъ замѣчательный нашъ писатель, — но въ томъ, чтобы завѣдующій народною школою былъ истинный христіанскій воспитатель, истинный педагогъ по призванію, по знаніямъ и искуству».

«Для насъ нехристіанская педагогія есть вещь немыслимая».

«Величайшіе двигатели дѣла народнаго воспитанія: Франке, Песталоци, Арнольдъ и др., именно въ христіанствѣ почерпали силы для своей плодовитой и энергической дѣятельности, пересоздавшей воспитаніе Европы», говоритъ Ушинскій въ другомъ мѣстѣ той же статьи. Намъ также кажется, что христіанскаго направленія школы невозможно оспаривать ни съ какой точки зрѣнія. Вся сумма нашей нравственности въ источникѣ своемъ есть нравственность христіанская, и современный человѣкъ самой строгой науки съ гордостью признаетъ себя христіаниномъ, членомъ того историческаго общества, въ которомъ, какъ въ ковчегѣ, прошли черезъ воды потопа сѣмена европейской цивилизаціи. Поэтому лишать школу христіанскаго характера, значитъ убивать ея душу.

Будетъ ли преподавать законъ Божій священникъ или учитель, во всякомъ случаѣ, преподаваніе это должно быть ведено по зрѣло обдуманному педагогическому плану. Въ этомъ отношеніи большое значеніе должны имѣть, съ одной стороны, выборъ и послѣдовательность предметовъ преподаванія, а съ другой самый способъ его. Мы считаемъ почти всѣмъ общею ошибкою законоучителей торопиться навязываніемъ догматическихъ истинъ вѣры самымъ маленькимъ дѣтямъ. Это въ большей части случаевъ опять-таки остатки системы лицемѣрія, а не искренности. Мы все словно боимся, что насъ обвинятъ въ упущеніяхъ, взыщутъ съ насъ за нерадѣніе къ интересамъ церкви. У насъ уже въ 10 лѣтъ дѣти знаютъ наизусть, что «вѣра есть уповаемыхъ извѣщеніе, вещей обличеніе невидимыхъ, т. е. увѣренность въ невидимомъ какъ бы въ видимомъ, въ желаемомъ и ожидаемомъ какъ-бы въ настоящемъ», но это не мѣшаетъ тѣмъ же самымъ десятилѣтнимъ теософамъ не понимать главнѣйшихъ основаній своей религіи даже въ 30 лѣтъ. Какая цѣль упреждать время и естественное развитіе дѣтскаго разума? Если вообще неблагоразумно начинать обученіе ребенка съ запутанныхъ философскихъ положеній, то неблагоразуміе это дѣлается нисколько не меньше оттого, что дѣло здѣсь идетъ о самой возвышенной и самой трудной изъ всѣхъ философій, — философіи религіозной. Младенецъ все-таки остается младенцемъ, и пища его, какъ вещественная, такъ и духовная, должна быть примѣнена къ его возрасту.

Его можно, конечно, путемъ насилованія сдѣлать скворцомъ, безсознательно повторяющимъ непонятныя ему мудреныя выраженія; но это, разумѣется, ни на волосъ не приблизитъ его ни къ вѣрѣ, ни къ нравственности.

А между тѣмъ почти всѣ принятыя у насъ програмы народныхъ школъ преподаванія закона Божія начинаютъ съ главныхъ положеній богословія, т. е. съ «символа вѣры», а иногда и прямо съ такъ называемаго «катехизиса». Такова, напримѣръ, програма этого предмета, выработанная на учительскомъ съѣздѣ въ Москвѣ лѣтомъ 1874 года, подъ руководствомъ извѣстнаго нашего законоучителя священника Рождественскаго. Она требуетъ, чтобы уже въ первый годъ дѣти, поступающія въ народное училище, изучили такіе трудно доступные вопросы, какъ «свойства Божіи», о Богѣ единомъ по существу и троичномъ въ лицахъ, и всѣ 12 членовъ символа вѣры; на одно изученіе символа вѣры предположено програмою употребить 16 уроковъ. Положимъ, что изученіе это происходитъ подъ заглавіемъ «молитвъ», а не «катехизиса», но сущность дѣла, разумѣется, та же.

Програма закона Божія, выработанная министерствомъ народнаго просвѣщенія и одобренная святѣйшимъ синодомъ 27 сентября 1869 года, хотя относитъ изученіе катехизиса по «начаткамъ» къ 3-й зимѣ, однако также дѣлаетъ обязательнымъ изученіе дѣтьми символа вѣры въ первый годъ ихъ поступленія. Между тѣмъ «символъ вѣры» безъ объясненій усвоенъ быть не можетъ, а несвоевременное объясненіе его, превышающее силы ребенка, можетъ принести больше вреда, чѣмъ пользы.

Надо твердо остановиться на томъ, чтобы знаніе основныхъ догматовъ вѣры сообщать ребенку послѣ всѣхъ другихъ подготовительныхъ и развивающихъ школьныхъ трудовъ его.

Дай Богъ, чтобы даже при соблюденіи этой предосторожности умственныя силы крестьянскаго ребенка въ послѣднемъ школьномъ году оказались настолько зрѣлы, чтобы могли постигнуть сколько нибудь вѣрно хотя общій смыслъ христіанской догматики.

Точно также нужно возразить и противъ стремленія нашихъ законоучителей слишкомъ расширять объясненіе богослужебныхъ обрядовъ въ народной школѣ. Безспорно, христіанскій ребенокъ, обучавшійся въ школѣ, долженъ хорошо понимать значеніе всѣхъ существенныхъ священнодѣйствій, при которыхъ онъ присутствуетъ въ своемъ храмѣ. Но между такимъ необходимымъ знаніемъ и требованіями програмъ, подобныхъ, напримѣръ, програмѣ московскаго учительскаго съѣзда, разстояніе слишкомъ велико.

Третій годъ ученія въ народной школѣ, по этой програмѣ, въ количествѣ 62 уроковъ, весь цѣликомъ посвящается объясненію церковныхъ обрядовъ въ малѣйшихъ подробностяхъ ихъ.

Тутъ и разъясненіе символическаго значенія даже такихъ частей храма, какъ притворъ, амвонъ, солея и пр., и изученіе такихъ второстепенныхъ подробностей, какъ «псалмы изобразительные», «антифоны», «каѳизмы», «ирмосы», «тропари» и «каноны», различные виды ектеніи, дополнительной, сугубой, великой, малой и проч.; тутъ изложеніе всѣхъ особенностей службы на отдѣльные праздники и посты.

Мы думаемъ, что такое спеціальное знакомство съ богослужебнымъ обрядомъ не вызывается никакою необходимостью; оно приличествуетъ воспитаннику духовной семинаріи, приготовляющемуся къ отправленію этихъ обрядовъ, но вовсе не простому крестьянину, и ужъ особенно не ребенку 12, 13 лѣтъ, которому впору усвоить себѣ сколько нибудь ясно общій внутренній смыслъ таинствъ и обрядовъ, не затемняя себя массою техническихъ церковныхъ подробностей на чуждомъ греческомъ языкѣ, съ слишкомъ условнымъ и отвлеченнымъ значеніемъ.

Въ этомъ отношеніи прежнія програмы закона Божія, вообще уступающія програмѣ учительскаго съѣзда основательностью педагогической разработки предмета, заслуживаютъ преимущества предъ нею практическою умѣренностью своихъ требованій въ объясненіи богослуженія.

* * *

Точно также нужно сожалѣть, что большинство нашихъ програмъ даетъ слишкомъ мало мѣста знакомству дѣтей съ подлиннымъ текстомъ евангелія.

Такъ, по програмѣ московскаго учительскаго съѣзда 1874 года, ученики послѣдняго школьнаго года, когда они съ наименьшею плодотворностью могли бы поучаться живымъ евангельскимъ словомъ, вовсе лишены случаевъ къ систематическому чтенію евангелія, такъ какъ програма рекомендуетъ его только при изученіи священной исторіи во 2-мъ классѣ, и то между прочимъ, не настаивая на его необходимости.

А между тѣмъ, изъ всего сказаннаго выше, кажется ясно, что именно евангеліе, т. е. прямое ученіе Христа, а вовсе не церковно-служебная византійская символистика, должно стать основнымъ камнемъ религіознаго образованія народа.

Если-бы все школьное обученіе закону Божію привело крестьянскаго юношу только къ тому, чтобы онъ прочелъ со «смысломъ» и почувствовалъ своимъ сердцемъ одну эту божественную книгу, чтобы съ этихъ поръ она стала его прибѣжищемъ и утѣшеніемъ во всѣхъ тяжелыхъ или сомнительныхъ случаяхъ его трудовой жизни, — то результаты эти вполнѣ оправдали бы религіозно: нравственныя стремленія народной школы и были бы несравненно дороже тонкаго знакомства нашихъ крестьянъ съ разными ирмосами и каѳизмами.

* * *

Нужно совершенно упустить изъ виду коренной, историческій грѣхъ религіознаго направленія нашего народа, его языческія пристрастія къ числу просфоръ и перстовъ, двукратнымъ и троекратнымъ аллилуія, осьми-конечнымъ и четырехъ-конечнымъ крестамъ, хожденіемъ «посолонь» и противу солнца, чтобы съ такою ревностью возбуждать въ немъ съ дѣтства преувеличенное почитаніе обрядности и такъ скупо утолять его и безъ того скудную нравственную жажду внутренней правды изъ незамѣнимаго живаго источника этой правды.

Нельзя не вспомнить при этомъ разумнаго взгляда на значеніе евангелія извѣстнаго англійскаго професора Джона Стюарта Блекки, высказаннаго имъ въ его книгѣ «о самовоспитаніи».

«Сколько тысячъ и даже десятковъ тысячъ книгъ о христіанской религіи было написано и выпущено въ свѣтъ со времени повѣданія человѣчеству евангелія! говоритъ Блекки;- а между тѣмъ въ нихъ несодержится ничего инаго, ничего лучшаго, чѣмъ въ самомъ евангеліи, и если-бы онѣ завтра же всѣ исчезли съ лица земли, то христіанство отъ этого ни мало бы не потеряло».

Научить крестьянское юношество читать евангеліе, любить евангеліе, нуждаться въ евангеліи, вотъ самая здравая и самая христіанская програма закона Божія для нашихъ народныхъ школъ.

Дать каждому юношѣ, оканчивающему курсъ народной школы, экземпляръ евангелія, какъ напутствіе въ предстоящей ему жизни, какъ всегдашнее напоминаніе о нравственныхъ цѣляхъ, поставленныхъ ему школою, — вотъ самый полезный подарокъ за школьные труды и одно изъ вѣрныхъ средствъ поддержать привычку чтенія и мысли въ юношахъ — крестьянахъ, покидающихъ скамью училища. Къ сожалѣнію, если эта естественная христіанская програма весьма мало проникла въ предписанія ученыхъ комитетовъ и съѣздовъ, то еще несравненно меньше коснулась она практики нашихъ народныхъ школъ.

Между тѣмъ, она такъ тѣсно связана съ перемѣною всего характера отношеній школы къ дѣлу религіозно-нравственнаго образованія, что оставить ее въ прежнемъ жалкомъ положеніи, значитъ отказаться отъ всякой надежды видѣть въ нашихъ народныхъ школахъ дѣйствительные разсадники религіозной нравственности.

Пока изученіе ирмосовъ будетъ оставаться кульминаціонною точною школьнаго обученія религіи, до тѣхъ поръ сама религія останется только суевѣрнымъ механическимъ обрядомъ, чуждымъ всякаго вліянія на помыслы и поступки людей, какимъ она большею частью представляется теперь въ средѣ нашего простонародія.

* * *

Что касается до самаго способа передачи истинъ религіи дѣтямъ народной школы, то нужно признать, что современная педагогія разработала этотъ вопросъ съ полнотою и правильностью, такъ что недостатка въ указаніяхъ быть не можетъ; нужно только желать, чтобы наши законоучители, все равно, духовные или свѣтскіе, дѣйствительно держались въ этомъ отношеній разумныхъ совѣтовъ тѣхъ почтенныхъ духовныхъ педагоговъ нашихъ, которые, подобно извѣстному составителю учебниковъ отцу Д. Соколову, много и искренно поработали надъ дѣломъ пересажденія въ схоластическія пустыни богословскаго ученія плодотворныхъ пріемовъ современной дидактики.

Протоіерей Д. Соколовъ вообще долженъ считаться самымъ выдающимся представителемъ истинно педагогическаго направленія въ религіозномъ преподаваніи; въ его дѣятельности на этомъ полѣ отразилось то общее гуманитарное и вмѣстѣ реальное стремленіе нашей педагогіи 60-хъ годовъ, которая поставила своимъ знаменемъ необходимость доступности, постепенности, соотвѣтствія съ дѣтскимъ возрастомъ въ преподаваніи каждаго предмета, которая готова была пожертвовать точными формами и строгою систематичностью знаній ихъ внутреннему вліянію на разумъ и сердце ребенка. Пронести эту педагогическую реформу въ области религіознаго преподаванія, по исключительности и особенной сложности положенія его въ ряду другихъ предметовъ школы, было особенно трудно и требовало особыхъ условій знанія, такта и таланта.

Поэтому нужно отдать честь первымъ почтеннымъ начинателямъ этого дѣла, во главѣ которыхъ, повторяемъ, по всей справедливости долженъ стоять отецъ Соколовъ. Уже одинъ трудъ 4го, подъ заглавіемъ: «Историческій очеркъ преподаванія закона Божія», помѣщенный въ 2-мъ томѣ весьма полезнаго изданія г. Бесселя: «Руководство къ преподаванію общеобразовательныхъ предметовъ», въ высокой степени заслуживаетъ вниманіе педагоговъ. Но кромѣ этого, онъ въ цѣломъ рядѣ журнальныхъ статей излагалъ въ 60-хъ годахъ свои разумные взгляды на методику закона Божія, положивъ въ основу ихъ ту мысль, что священная исторія, молитвы, догматическія основы вѣры и изъясненіе обрядовъ церкви, должны преподаваться дѣтямъ начальной школы совмѣстно, не раздѣляясь на особые предметы. Учебники его, получившіе потомъ сильное распространеніе, какъ напримѣръ, «Начальное наставленіе въ православной христіанской вѣрѣ», были построены именно на этой мысли.

Однако и такіе здравые педагоги, какъ протоіерей Соколовъ или Рождественскій, не могли вполнѣ отдѣлаться отъ средневѣковыхъ преданій, слишкомъ властно тяготѣвшихъ надъ преподаваніемъ религіи. «Начальное наставленіе», напримѣръ, словно въ опроверженіе разумныхъ убѣжденій и совѣтовъ самого автора книги, начинается именно съ такихъ, недоступныхъ ребенку, высокихъ богословскихъ положеній и опредѣленій, которыя, конечно останутся для него «кимваломъ бряцающимъ», наборомъ торжественныхъ словъ, неспособныхъ проникнутъ въ его душу и остающихся только на кончикѣ языка для безсознательнаго отвѣта на требованіе учителя.

Вотъ, напримѣръ, отрывовъ изъ перваго урока этого руководства. «Самъ Богъ открылъ намъ о Себѣ, что Онъ одинъ по существу и троиченъ въ лицахъ, т. е., что Онъ есть Богъ-Отецъ, Богъ-Сынъ и Богъ-Духъ Святый, что эти три лица имѣютъ равную силу и честь, что въ трехъ лицахъ одинъ Богъ, а не три. Различіе трехъ лицъ Божества состоитъ только въ томъ, что Сынъ Божій рождается отъ Бога-Отца, Духъ Святой исходитъ отъ Бога-Отца, а Богъ-Отецъ не рождается и не исходитъ отъ другаго лица».

Не нужно быть даже педагогомъ, чтобы понять всю невозможность вселить въ слабый дѣтскій умъ подобныя высшія тайны религіозной догматики, которыя черезъ это неблагоразумное упрежденіе возраста могутъ только подвергаться вреднымъ искаженіямъ и профанаціи, не прибавляя ничего къ простодушной ясности дѣтской вѣры въ Бога.

На этомъ мы можемъ закончить свои мысли о религіозномъ образованіи въ нашей народной школѣ.

Общій выводъ ихъ простъ. Начальная школа, по нашему убѣжденію, должна дать дѣтямъ народа живыя религіозно-нравственныя стремленія, а не внѣшнюю церковную обрядность, которой и безъ того научитъ съ излишкомъ многолѣтняя практика церкви.

Хорошо, если-бы надъ воспитаніемъ въ дѣтяхъ этой религіозной нравственности могли поработать одновременно и церковь, въ лицѣ священника, и школа, въ лицѣ учителя, и семья, въ лицѣ родителей.

Но если печальныя обстоятельства дѣйствительности не подаютъ намъ надежды на полезную помощь двухъ изъ этихъ факторовъ, то пусть, по крайней мѣрѣ, священники не мѣшаютъ народнымъ учителямъ обучать дѣтей школы тому, чему они сами не хотятъ или не могутъ обучать ихъ, но условіямъ своего положенія.

Хорошій священникъ, конечно, самый естественный и самый лучшій учитель религіи. Но тамъ, гдѣ его негдѣ взять или гдѣ онъ отворачивается отъ школы, народный учитель, во всякомъ случаѣ, можетъ и долженъ стать наставникомъ дѣтей въ евангельскомъ ученіи, принесенномъ Христомъ на землю не для мудрецовъ и книжниковъ, а для простыхъ сердцемъ и нищихъ духомъ.

Можно окружить приготовленіе народнаго учителя строгими требованіями и напряженнымъ вниманіемъ. Но разъ мы признали его достойнымъ быть наставникомъ народа, мы должны освободить его отъ оскорбительныхъ подозрѣній и довѣрить ему душу дѣтей съ такою же честною искренностью, съ какою мы довѣряемъ ее теперь священнику, ничѣмъ не доказавшему своего преимущества надъ ними.

Е. Марковъ.

1881

Примечания

1

«Stillstand ist Rückgang», говоритъ нѣмецкая пословица.

Content

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ
РЕЛИГІЯ ВЪ НАРОДНОЙ ШКОЛѢ

Примечания