Е. Марлиттъ

В домѣ Шиллинга

1

«Домомъ Шиллинга» назывался великолѣпный старый домъ, находившійся рядомъ съ церковью бенедиктинцевъ; въ устахъ же народа онъ былъ и оставался «домомъ съ колоннами», хотя въ послѣднее время всѣ дома этой улицы украсились колоннами и колонками и такимъ образомъ уничтожился этотъ отличительный признакъ. Домъ этотъ былъ построенъ бенедиктинскимъ монахомъ.

Въ тѣ времена, когда устройство гостиницъ не составляло еще промысла для городскихъ жителей, монастыри и рыцарскіе замки давали пріютъ проѣзжающимъ. Нѣкоторые монашескіе ордена для этой цѣли воздвигали на своихъ земляхъ страннопріимные дома — такимъ образомъ возникъ и «домъ съ колоннами». Монастырь былъ очень богатый, и братъ Амвросій, архитекторъ и скульпторъ, только что прибылъ изъ Италіи, опьяненный восторгомъ ко всему прекрасному; къ тому же надлежало построить помѣщеніе, достойное владѣтельныхъ особъ и сіятельныхъ господъ, которые со своими супругами и свитой часто проѣзжали той дорогой и просили пріюта у монастыря. Вслѣдствіе этого подлѣ братскаго дома съ неуклюжимъ фронтономъ появился великолѣпный фасадъ съ рядомъ полукруглыхъ оконъ на широко раскинувшейся галлереѣ, поддерживаемой колоннами и въ каждомъ углубленіи, на консоляхъ и фризахъ, и на столбикахъ огромной полукруглой двери, ведшей въ залъ, была художественно воспроизведена на камнѣ растительность. Между тѣмъ какъ верхнiй этажъ oтступалъ съ обѣихъ сторонъ назадъ, нижній со своей колоннадой раскидывался въ видѣ крыльевъ въ три окна съ каждой стороны; такимъ образомъ только нижній этажъ, увѣнчанный каменной балюстрадой, тѣсно примыкалъ къ южной стѣнѣ монастыря и образовалъ двѣ воздушныя боковыя террасы, на которыя выходили разныя двери верхняго этажа.

О томъ, что пережилъ и перевидалъ въ прошедшія времена этотъ чужеземецъ на нѣмецкой почвѣ, немногое было извѣстно девятнадцатому столѣтію. Тогда бенедиктинскій монастырь находился за городомъ въ открытомъ полѣ; только нѣсколько мазанокъ ютилось въ кустахъ на противоположной сторонѣ большой дороги, и сквозь деревянныя ставни ихъ едва мерцалъ огонекъ, когда по вечерамъ раздавался лошадиный топотъ и слышались повелительные голоса передъ толстыми монастырскими стѣнами.

На монастырскомъ дворѣ появлялся яркій свѣтъ смоляныхъ факеловъ, и поднимался страшный шумъ отъ лая монастырскихъ собакъ, топота и ржанія коней прибывшихъ всадниковъ, но все скоро прекращалось, и обитатели хижинъ съ завистью въ душѣ удалялись въ свои норы, ибо они знали, что въ монастырѣ превосходное вино и изъ монастырскихъ трубъ день и ночь идетъ дымъ… А тамъ въ обширныхъ залахъ изъ-за завѣшенныхъ коврами оконъ мерцалъ свѣтъ толстыхъ восковыхъ свѣчъ люстры, и высокорожденные господа и дамы, освободившись отъ стѣснительныхъ и неудобныхъ верховыхъ костюмовъ, собирались вокругъ длинныхъ дубовыхъ столовъ, уставленныхъ княжески богатой серебряной посудой настоятеля. Далеко за полночь ходили по рукамъ кубки, звенѣли кости, и странствующіе музыканты, для ночлега которыхъ въ братскомъ домѣ на каменныхъ плитахъ стлалась солома, должны были приходить и играть, пока руки и горло не отказывались служить имъ.

Очень часто великіе и могучіе господа съѣзжались съ разныхъ сторонъ, чтобы заключать тайные союзы въ безопасномъ монастырскомъ домѣ съ колоннами, многіе важные документы тѣхъ временъ указываютъ на бенедиктинскій монастырь, какъ на мѣсто ихъ возникновенія. И бенедиктинцы не были отъ этого въ убыткѣ. Они, не присутствуя въ домѣ съ колоннами, всегда слѣдили со свойственными имъ остроуміемъ и сообразительностью за тайными дѣйствіями своихъ гостей, и это знаніе часто являвшееся какимъ-то чудомъ, давало имъ неограниченное вліяніе.

Потомъ къ концу реформаціи братья покинули монастырь. Домъ съ колоннами и большая часть лѣсовъ, луговъ и полей перешли во владѣніе фонъ-Шиллинга; а меньшая и самый монастырь со своими хозяйственными постройками попали въ руки суконщика Вольфрама. Шиллинги сломали высокую стѣну, отдѣлявшую домъ съ колоннами отъ большой дороги и поставили ее во всю ея вышину между своими владѣніями и владѣніями Вольфрама, потому что дружескія сосѣдскія отношенія между ними были въ то время немыслимы… Мазанки исчезли; промышленный духъ города перешелъ за городскія стѣны, сдѣлавшіяся тѣсными, и раскинулъ въ полѣ новыя улицы; не прошло и одного столѣтія, какъ домъ съ колоннами очутился среди прекраснаго густо населеннаго городского квартала, какъ рѣдкій золотой жучекъ среди паутины прилежнаго паука.

Фонъ-Шиллинги придерживались новаго духа времени. Нюренбергскій мастеръ вмѣсто перенесенной стѣны поставилъ вдоль улицы художественную желѣзную рѣшетку, прозрачную и тонкую, какъ брабантское кружево; находившійся за ней зеленый лугъ былъ изрѣзанъ узкими перекрещивающимися дорожками, усыпанными краснымъ пескомъ, и раздѣленъ ими на отдѣльныя лужайки и клумбы, наполненныя розами, шалфеемъ и пестрыми гвоздиками; передъ портикомъ изъ высокой прекрасной бѣлоснѣжной группы билъ фонтанъ, a кругомъ него бросали тѣнь рѣдкія роскошныя деревья. Сосѣди суконщики были консервативнѣе рыцарей фонъ-Шиллингъ. Они ничего не ломали и не строили, только поддерживали, что было: если гдѣ ослабѣвалъ камень, они старательно его вмазывали; поэтому «монастырское помѣстье», какъ они продолжали называть свое владѣніе, и послѣ трехъ столѣтій имѣло тотъ же видъ, какой ему дали монахи. Почернѣвшій отъ времени, покосившійся и, казалось, глубоко осѣвшій въ землю фронтонъ какъ всегда неуклюже и мрачно выглядывалъ изъ-за стѣны, отдѣлявшей его отъ улицы. И стѣна эта была вся въ заплатахъ такъ же, какъ и дубовыя ворота подъ сводчатой аркой, и маленькая калитка подлѣ нихъ, у которой нѣкогда звонили усталые путники, прося пріюта, и которая и теперь такъ же, какъ тогда скрипѣла и визжала, когда въ шесть часовъ вечера къ бывшему суконщику приходили люди изо всѣхъ улицъ и переулковъ за молокомъ, потому что Вольфрамы скоро замѣнили ткацкій станокъ земледѣліемъ и старательно скупали прінадлежавшіе городу поля, луга и выгоны.

Они скряжничали, тряслись надъ каждой копейкой, и всѣ были одинаковаго характера. Мужчины не стыдились ходить за плугомъ, а женщины аккуратно появлялись вечеромъ за прилавкомъ и сами продавали молоко, чтобы ни одинъ пфеннигъ не попалъ въ руки ненадежныхъ служанокъ. И хорошо дѣлали Вольфрамы, какъ это доказало потомъ время. Богатство ихъ росло, а вмѣстѣ съ нимъ и всеобщее къ нимъ уваженіе: они всѣ почти единогласно были выбираемы въ городской магистратъ, и наконецъ столѣтія черезъ полтора наступилъ часъ, когда фонъ-Шиллинги сочли нужнымъ замѣтить, что у нихъ есть сосѣдъ. Съ этихъ поръ завязались дружескія отношенія. Высокая стѣна оставалась — она между тѣмъ со стороны Шиллинговъ покрылась непроницаемой чащей винограда самаго лучшаго сорта, а съ противоположной стороны цѣпкими вѣтвями темнаго плюща — но духъ болѣе гуманнаго времени проскользнулъ черезъ нее; Шиллинги не считали уже низкимъ для себя быть воспріемниками маленькаго Вольфрама, а сосѣдъ сенаторъ не считалъ за особую честь, если они приглашали его къ себѣ на обѣдъ. Да, въ теченіе послѣдняго столѣтія произошли большія перемѣны въ положеніи обѣихъ семей: между тѣмъ какъ нѣкогда презираемые всѣми суконщики возвысились до патриціевъ и пріобрѣли огромное состоянiе, Шиллинги окончательно разорились. Они вслѣдствіе своей знатности вели роскошную жизнь, и послѣдній въ родѣ баронъ Крафтъ фонъ-Шиллингъ былъ уже наканунѣ разоренія, когда умеръ его двоюродный братъ, которому было заложено все его имущество. И это было спасеніемъ падающему роду — единственный сынъ барона женился на единственной дочери покойнаго и въ приданое за ней получилъ опять всѣ шиллинговскія помѣстья. Это случилось въ 1860 году.

Въ этомъ же году въ сосѣднемъ домѣ совершилось событіе, встрѣченное съ большой радостью. Въ нѣсколькихъ поколѣніяхъ семья Вольфрамовъ всегда имѣла наслѣдника: но въ послѣдніе пятьдесятъ лѣтъ въ монастырскомъ помѣстьѣ не родилось ни одного мальчика. Поэтому послѣдній въ родѣ, совѣтникъ и оберъ-бургомистръ города Францъ Вольфрамъ, сдѣлался мрачнымъ и неразговорчивымъ. Пять дочерей одна за другой явились на свѣтъ Божій; всѣ пять «нестерпимо» бѣлокурыя, какъ мать, всѣ съ наклонностью прятаться по темнымъ угламъ при видѣ строгаго отца, но они не долго прожили…

Госпожа совѣтница, точно виноватая, скромно и безмолвно проводила свою жизнь подлѣ ожесточеннаго супруга; только его приближеніе вызывало краску сильнаго испуга на ея блѣдное лицо, а то она походила на движущуюся каменную статую.

И вотъ черезъ семь лѣтъ послѣ смерти своей послѣдней дочки она опять лежала въ задней комнатѣ подъ бѣлоснѣжнымъ пологомъ: тяжелыя темныя облака покрывали небо, но единственный пробившійся лучъ солнца игралъ на блѣдномъ челѣ страдалицы.

— Сынъ! — торжественно произнесла старая акушерка.

— Вольфрамъ! — вырвался радостный крикъ изъ устъ совѣтника.

Онъ бросилъ два золотыхъ въ ванну, въ которой купали ребенка, потомъ подошелъ къ кровати и въ первый разъ послѣ двадцатилѣтняго супружества поцѣловалъ руку жены, давшей жизнь его сыну.

Потомъ наступилъ день, какого еще не видало никогда монастырское помѣстье.

Вольфрамы не любили хвастаться своимъ богатствомъ: oни напротивъ тщательно скрывали въ кладовыхъ свое серебро, бѣлье, фамильныя драгоцѣнности, а въ погребахъ старыя дорогія вина — oни довольствовались сознаніемъ, что все это у нихъ есть: но послѣ обѣда и вечеромъ того счастливаго дня въ такъ называемой большой залѣ, бывшей столовой монаховъ, богатство ихъ обнаружилось во всемъ блескѣ. На массивныхъ столахъ, покрытыхъ камчатными скатертями сверкало старинное серебро, накопленное вѣками: чаши, блюда, жбаны, кубки, огромныя солонки, а на темныхъ, украшенныхъ рѣзьбой стѣнахъ канделябры, все самой лучшей художественной работы. А въ небольшой сосѣдней комнатѣ стояла купель. Вольфрамы не любили цвѣтовъ; на окнахъ никогда не было ни одного горшка, а въ фруктовомъ саду и на огородѣ за хозяйственными строеніями цвѣли въ yroлкѣ нѣсколько кустовъ дикихъ розъ самовольно водворившихся тамъ, — сегодня же благоухающіе цвѣты изъ городскихъ оранжерей украшали столъ: новорожденный былъ завернутъ въ фамильное крестильное покрывало изъ атласа яблочнаго цвѣта, а на его темной головкѣ была надѣта старомодная шапочка, украшенная пожелтѣвшими кружевами и вышитая индійскимъ жемчугомъ.

Старая акушерка между тѣмъ сидѣла наверху въ комнатѣ больной и разсказывала ей о роскоши убранства внизу, гордыхъ разодѣтыхъ въ шелкъ и бархатъ кумовьяхъ, о винахъ, разливавшихъ чудный ароматъ по всему дому, и о томъ, что маленькаго «сынка совѣтника», какъ какого нибудь принца, крестили среди розъ и миртовъ.

На исхудаломъ лицѣ родильницы мелькнула горькая улыбка, — ея маленькихъ дѣвочекъ не удостоивали парадныхъ крестинъ, розы и мирты не окружали ихъ купель, серебро не вынималось изъ кладовыхъ… На щекахъ блѣдной женщины также зацвѣли розы, яркiя лихорадочныя розы. И въ то время, какъ внизу звенѣли стаканы и пили за здоровье давно желаннаго наслѣдника, наверху раздвинулся бѣлый пологъ, и всѣ пять дѣвочекъ окружили мать, и она горячо ласкала ихъ, и нѣжно разговаривала, и играла съ ними, а доктора безпомощно стояли вокругъ говорившей безъ умолку женщины, пока она съ усталой, блаженной улыбкой не опустила голову на подушки и не уснула навѣки.

Ея смерть не оставила въ домѣ замѣтной пустоты. У маленькаго Вита была кормилица, и, какъ только скончалась хозяйка, жившая въ верхнемъ этажѣ сестра совѣтника, прекрасная суровая женщина, сошла внизъ и приняла ключи и все хозяйство.

Она была истая Вольфрамъ по всѣмъ своимъ поступкамъ и по наружности, на которой сорокъ шесть лѣтъ жизни не оставили слѣда. Только одинъ разъ страсть побѣдила въ ней строгіе принципы и привела «конечно» къ бѣдѣ. Она была единственной соучастницей cовѣтника въ вольфрамовскомъ наслѣдствѣ и кромѣ того очень красивой дѣвушкой. Въ домѣ Шиллинга ее ласкали, какъ собственную дочь, и тамъ она познакомилась съ маіоромъ Люціаномъ, за котораго вышла замужъ, несмотря на всѣ увѣщанія брата и внутренній предостерегавшій ее голосъ. И въ самомъ дѣлѣ, она съ своей суровой преисполненной семейныхъ традицій природой и изящный легкомысленный офицеръ подходили другъ къ другу, какъ огонь и вода. Она упорно принуждала его измѣнить свои привычки, а онъ съ тонкой насмѣшкой всячески старался ускользнуть отъ «мѣщанскихъ обычаевъ». Это повело къ ссорамъ, и однажды вечеромъ маіорша съ пятилѣтнимъ сыномъ на рукахъ тайно уѣхала изъ Кенигсберга и поселилась навсегда въ монастырскомъ помѣстьѣ…

Маленькій Феликсъ спряталъ голову въ ея дорожный плащъ, когда она привела его въ тотъ вечеръ въ свой родительскій домъ. Лѣстница, шедшая въ пустой верхній этажъ, со своими карикатурными перилами и скрипящими ступенями, сумракъ, царящій въ саженныхъ углубленіяхъ дверныхъ арокъ, и тусклыя, оправленныя въ свинецъ стекла подъемныхъ оконъ, о которыя беззвучно бились ночныя бабочки и сквозь которыя вечернее солнце тускло и лѣниво проливало свой свѣтъ на каменный полъ передней, все это показалось мальчику страшнымъ, какъ домъ людоѣда въ лѣсу… И стройный изящный ребенокъ въ голубой бархатной курточкѣ съ блестящими золотистыми кудрями, казалось, по ошибкѣ попалъ сюда.

«Она привела пестраго колибри въ старое соколиное гнѣздо», сказалъ ея братъ совѣтникъ, мрачно покосившись на мальчика.

Маленькій похищенный мальчикъ какъ былъ такъ и остался здѣсь чуждымъ. Тщетно холодный воздухъ монастырскаго помѣстья охватывалъ идеальные образы въ его головѣ и сердцѣ — онъ былъ, какъ и его отецъ, горячей поэтической натурой… Покинутый въ Кенигсбергѣ мужъ употребилъ всѣ усилія, чтобы вернуть себѣ мальчика, но всѣ его старанія разбились объ юридическія знанія совѣтника Вольфрама, — ребенокъ остался при матери. Вслѣдствіе этого маіоръ Люціанъ вышелъ въ отставку, онъ исчезъ изъ Кенигсберга, и никто не зналъ, куда онъ дѣвался.

Съ тѣхъ поръ маіорша поселилась снова въ своей дѣвичьей комнатѣ въ мезонинѣ, выходившей окнами на улицу. Она душой и тѣломъ подходила къ этимъ просто выкрашеннымъ стѣнамъ съ глубоко вдѣланными въ нихъ шкафами съ темными створчатыми дверцами; она по-прежнему сидѣла въ глубокой оконной нишѣ на кожаномъ стулѣ съ прямой спинкой и спала за толстыми занавѣсками, «сдѣланными» изъ пряжи собственноручно приготовленной ея бабушкой. Но она никогда болѣе не переступала порогъ дома Шиллинговъ — она избѣгала воспоминанiй о своемъ мужѣ, какъ о смертельномъ врагѣ. Маленькій Феликсъ, напротивъ, скоро сдѣлался своимъ въ домѣ Шиллинговъ. Единственный сынъ барона Крафта фонъ Шиллингъ былъ ровесникъ ему. Оба мальчика съ первой минуты нѣжно полюбили другъ друга, и маіорша согласилась на ихъ знакомство, только съ условіемъ, что ея ребенку никогда ни однимъ словомъ не напомнятъ объ его отцѣ.

Потомъ молодые люди были товарищами по университету въ Берлинѣ, - оба изучали правовѣдѣніе. Арнольдъ фонъ Шиллингъ намѣревался поступить на государственную службу, а Феликсъ Люціанъ долженъ былъ пойти по стопамъ своего дядюшки — сначала занять его должность въ городскомъ управленiи, а потомъ и въ управленіи монастырскимъ имѣніемъ, ибо, по смерти послѣдней его бѣлокурой кузины, совѣтникъ назначилъ его своимъ наслѣдникомъ и преемникомъ, конечно съ условіемъ, что онъ къ своему отцовскому имени прибавитъ и имя Вольфрама. Но 1860-й годъ, какъ было выше упомянуто, измѣнилъ всѣ семейныя обстоятельства и въ домѣ Шиллинга, и въ монастырскомъ помѣстьѣ: — Арнольдъ фонъ Шиллингъ вернулся домой, чтобы по просьбѣ своего больного отца жениться на двоюродной сестрѣ и такимъ образомъ возвратить всѣ имѣнія Шиллинговъ, а въ монастырскомъ помѣстьѣ появился давно желанный наслѣдникъ, маленькій Витъ Вольфрамъ, своимъ слабымъ дыханіемъ разрушившій всѣ притязанія своего кузена Феликса на наслѣдство.

2

Въ бурное и снѣжное апрѣльское утро совѣтница была погребена въ семейномъ склепѣ. Въ этотъ день Феликсъ Люціанъ пріѣзжалъ домой на нѣсколько часовъ, чтобы отдать послѣдній долгъ умершей теткѣ. Теперь, черезъ два мѣсяца послѣ того, въ первыхъ числахъ іюня, когда запахъ сирени наполнялъ воздухъ, и опавшiй цвѣтъ фруктовыхъ деревьевъ, какъ снѣгомъ, покрывалъ лужайки, онъ пріѣхалъ снова въ монастырское помѣстьѣ, чтобы провести здѣсь нѣсколько дней отдыха, какъ онъ писалъ матери.

Въ обширныхъ сѣняхъ, куда онъ вошелъ, и гдѣ послѣдній день находилась покойница, ему показалось, что облака голубоватаго дыма отъ ладона еще носились подъ потолкомъ и чувствовался сильный запахъ буксовыхъ [1] гирляндъ, среди которыхъ мирно покоилась блѣдная женщина съ гладкими бѣлокурыми волосами.

Но это была только пыль, игравшая въ солнечныхъ лучахъ; изъ открытыхъ дверей кухни несся запахъ жарившейся птицы, а за прилавкомъ, гдѣ продавалось молоко, стояла его мать и отсчитывала яйца въ корзинку служанки, которая, по старому обычаю, должна была два раза въ недѣлю разносить яйца и свѣжее, только что сбитое масло по почетнымъ домамъ города.

Въ глазахъ маіорши мгновенно вспыхнуло чувство затаенной материнской гордости, когда къ ней приблизился высокій красивый юноша, но у нея въ каждой рукѣ было по пяти яицъ, и потому она осторожно повернула голову черезъ плечо и подставила ему щеку для поцѣлуя.

— Иди пока наверхъ, Феликсъ! — сказала она торопливо, опасаясь просчитать или разбить яйцо.

Онъ быстро отнялъ руки, которыя было протянулъ, чтобы обнять ее, и поднялся по лѣстницѣ. Изъ столовой раздался вдругъ рѣзкій капризный крикъ ребенка — это кричалъ новый наслѣдникъ монастырскаго помѣстья. Съ задняго двора доносилось пѣніе пѣтуховъ, а наверху въ передней тихо пробирался огромный жирный котъ. Онъ возвращался изъ хлѣбнаго амбара послѣ охоты за мышами и началъ, ласкаясь, жаться къ ногамъ вошедшаго, но молодой человѣкъ съ отвращеніемъ отбросилъ его отъ себя и затопалъ ногами, какъ бы отряхивая съ нихъ снѣгъ.

Въ комнатѣ маіорши окна были открыты и въ нихъ врывался мягкій весенній воздухъ, но не онъ приносилъ благоуханіе фiалокъ, наполнявшее всю комнату — оно распространялось изъ отвореннаго стѣннаго шкафа. Тамъ лежало блестящее, какъ серебро, бѣлье, и между пачками его были разбросаны высохшія фіалки. Никогда маленькій Феликсъ не смѣлъ поставить букетъ фiалокъ въ стаканъ съ водой, который могъ попасть подъ руку и опрокинуться, — но онъ долженъ былъ рвать милые цвѣточки, чтобы раскладывать ихъ въ богатые запасы бѣлья. И потому эти груды бѣлья, къ которымъ мать его питала такую сильную привязанность, были ему всегда ненавистны, и теперь онъ бросилъ мрачный взглядъ на шкафъ.

Маіоршу очевидно потревожили во время провѣрки бѣлья; тамъ въ оконной нишѣ на кленовомъ столѣ съ толстыми широкими ножками лежала ея записная книга. Феликсъ хорошо зналъ эту книгу съ ея различными рубриками, но оглавленіе открытой страницы было для него ново, — на верху ея стояло: «Бѣлье для домашняго хозяйства моего сына Феликса»… Его собственное будущее хозяйство! При этомъ представленіи онъ покраснѣлъ, какъ дѣвушка… Эти дюжины столовыхъ приборовъ, полотенецъ, наволочекъ аккуратно были положены рядами, какъ будто бы они были главнымъ условіемъ будущаго семейнаго счастія… И этотъ длинный скучный списокъ долженъ удержаться въ веселой живой кудрявой головкѣ прелестной молодой дѣвушки?

— О, Люсиль, какъ бы ты смѣялась! — прошепталъ онъ, и самъ разсмѣялся при этомъ представленіи.

Машинально сталъ онъ перелистывать книгу. Здѣсь въ «графѣ дохода» стояли тысячи и тысячи. Какое богатство! И при этомъ такое неустанное собираніе и сбереженіе, такой страхъ потерять два пфеннига, разбивъ яйцо! Молодой человѣкъ съ отвращеніемъ оттолкнулъ тетрадь и, нетерпѣливо проводя обѣими руками по густымъ бѣлокурымъ волосамъ, подошелъ къ окну. Съ своимъ изящнымъ видомъ, тонкимъ ароматомъ духовъ, окружавшимъ его, съ непринужденными элегантными манерами и сегодня онъ былъ чужой въ «старомъ соколиномъ гнѣздѣ», такъ же не подходилъ къ нему, какъ небрежно брошенныя щегольскія перчатки къ неуклюжему бѣлому кленовому столу и блестящіе лаковые сапоги къ грубому расщелившемуся полу.

Онъ прижался лбомъ къ оконной рамѣ и смотрѣлъ передъ собой. Какъ анахронизмъ, торчалъ монастырскій домъ среди красивыхъ новыхъ зданій. По ту сторону дороги находился прекрасный обсаженный цвѣтущими каштановыми деревьями городской бульваръ. Ему стало стыдно, что высшее общество должно каждый день проходить мимо старой съ заплатами стѣны, онъ чувствовалъ себя униженнымъ при видѣ противоположнаго дома, построеннаго въ видѣ замка, съ балкона котораго, окруженнаго бронзовой рѣшеткой, можно было видѣть дворъ, лежавшій между монастырскимъ домомъ и стѣной. Тамъ посреди его стояли четыре старыя великолѣпныя липы, покрытыя свѣжею майскою зеленью, но на каменныхъ скамьяхъ подъ ними и на колодцѣ, который они осѣняли, была разставлена только что сдѣланная деревянная посуда для молочной… и къ довершенію всего хозяйственный шумъ!.. Только что привезли возъ свѣжаго клевера, и работникъ бранился, что ворота узки, и хлесталъ лошадей; босоногая дѣвка съ бранью гнала двухъ забѣжавшихъ на передній дворъ телятъ; стаи голубей кружились въ воздухѣ, и домашнія птицы съ шумомъ и крикомъ разбѣгались въ разныя стороны.

— Крестьянское хозяйство! — пробормоталъ сквозь зубы Феликсъ и съ досадой повернулся въ другую сторону.

Тамъ разстилался чудный цвѣтникъ передъ домомъ Шиллинга, и онъ вздохнулъ какъ-то свободнѣе — тамъ онъ всегда чувствовалъ себя болѣе дома, чѣмъ въ монастырскомъ помѣстьѣ. Черезъ обвитую плющемъ стѣну онъ конечно видѣлъ только часть лужайки, посреди которой билъ фонтанъ, также ему видны были за поворотомъ зеркальныя стекла оконъ между каменными орнаментами арки, а противъ стѣны возвышались въ три ряда великолѣпные платаны, отдѣлявшіе владѣнія Шиллинга отъ сосѣдей съ другой стороны. Ихъ ему было видно вполнѣ — они тянулись двойной аллеей съ южной стороны дома съ колоннами отъ уличной рѣшетки до самаго сада. Эта великолѣпная аллея была нѣкогда любимымъ мѣстомъ игры его и его маленькаго друга Арнольда; въ ней всегда царили пріятный полусвѣтъ и прохлада, и въ жаркіе дни она служила барону Крафту вмѣсто салона: здѣсь подъ деревьями онъ принималъ посѣтителей, отдыхалъ и пилъ кофе послѣ обѣда.

Теперь тамъ также стоялъ кофейникъ на столѣ, но не мѣдный, хорошо ему знакомый, а серебряный. И вообще на столѣ стояло много cepебряной посуды, а среди нея сверкали маленькіе хрустальные графины съ ликерами, — прежде никогда такъ роскошно не накрывался столъ для кофе, и сидѣли тогда на простыхъ бѣлыхъ деревянныхъ садовыхъ скамьяхъ, теперь же между деревьями была разставлена чугунная садовая мебель: разноцвѣтные валики и подушки были разложены кругомъ, а поставленныя тамъ дорогія ширмы образовали уютный, защищенный отъ вѣтра уголокъ.

Еще болѣе чуждой была ему дама, которая въ эту минуту вышла изъ дома и, какъ бы ожидая кого-то, стала ходить взадъ и впередъ… Мать Арнольда давно умерла, сестры у него никогда не было и единственной представительницей дамскаго пола въ домѣ, насколько помнилъ Феликсъ, была добрая толстая экономка. Теперь же по прошествіи почти двадцати лѣтъ въ тѣни аллеи блестѣлъ голубой шелковый шлейфъ и въ домѣ Шиллинга равноправно съ старымъ барономъ стали властвовать женскій духъ и женская воля.

Когда Феликсъ два мѣсяца тому назадъ былъ въ монастырскомъ помѣстьѣ на похоронахъ тетки, въ Кобленцѣ состоялась свадьба Арнольда. Передъ тѣмъ другъ коротко и сухо сообщилъ ему, что женится на «долговязой дѣвушкѣ», кузинѣ изъ Кобленца… Такъ это и естъ она, молодая жена и новая госпожа въ домѣ Шиллинга, длинная худая фигура съ узкими плечами, плоской грудью и согнутой спиной, какъ у всѣхъ очень высокихъ и худыхъ людей, но съ важной осанкой и манерами, ясно указывавшими на хорошее происхожденіе и воспитаніе. Лица онъ не могъ хорошо разглядѣть; профиль показался ему длиннымъ, англійскаго типа, цвѣтъ лица блѣдный, но прекраснымъ украшеніемъ молодой женщины служили великолѣпные бѣлокурые, изящно причесанные волосы, которые, казалось, тяготили эту молодую головку.

Она съ нетерпѣніемъ посматривала на окна и дверь дома и то переставляла, то поправляла посуду и хлѣбную корзинку.

Изъ дома вышла молодая особа въ бѣломъ фартукѣ, очевидно, горничная. Она накинула на плечи своей госпожи теплую мягкую шаль и надѣла ей на руки перчатки, причемъ дама стояла, какъ автоматъ: она вытянула свои длинныя тонкiя руки и держала ихъ неподвижно, пока не были застегнуты всѣ пуговки; она не шевельнулась, когда дѣвушка, ставъ на колѣни, застегнула разстегнувшуюся пряжку ея цвѣтного башмака, не промолвила ни слова, только, несмотря на теплый іюньскій вечеръ, плотно закуталась въ шаль, точно озябла.

— Избалованная и нервная! — подумалъ Феликсъ, когда она сердито опустилась въ уголъ дивана, обложеннаго подушками.

Между тѣмъ изъ дома вышелъ Адамъ, давнишній слуга стараго барона Крафта. Онъ былъ вдовецъ и имѣлъ десятилѣтнюю дочку, которую теперь велъ за руку.

Горничная прошла мимо него, презрительно пожавъ плечами, а дама, сидѣвшая на диванѣ, даже не замѣтила, что онъ ей поклонился. Феликсъ очень любилъ тихаго серьезнаго служителя, наружное спокойствіе и хладнокровіе котораго вошли въ поговорку въ домѣ Шиллинга. Поэтому его очень удивила тревожная торопливость, съ которой онъ прошелъ лужайку и покинулъ домъ Шиллинга, чтобы черезъ нѣсколько минутъ вступить на монастырскій дворъ. Его маленькая дѣвочка закричала отъ страха и ухватилась за него, когда большой индѣйскій пѣтухъ, яростно заклохтавъ, бросился на нее, какъ бы намѣреваясь сорвать съ нея красное платьецо.

Старикъ отогналъ злую птицу и сталъ успокаивать дѣвочку, но самъ онъ былъ взволнованъ. У него захватило духъ и щеки горѣли, какъ у пьянаго.

Феликсъ видѣлъ лишь мелькомъ, какъ старый баронъ, опираясь на руку сына, вошелъ въ платановую аллею и съ рыцарскимъ привѣтствіемъ опустился на диванъ подлѣ своей невѣстки, — чувство искренняго участія увлекло его отъ окна въ сѣни. На нижней площадкѣ лѣстницы онъ на минуту остановился. Служанки только что ушли съ яйцами и масломъ, и мать его вынимала жаркое изъ печи.

— Брата нѣтъ дома, Адамъ, — сказала она слугѣ, стоявшему въ дверяхъ кухни.

Она поставила дымящуюся сковороду на каменную подставку и подошла къ двери.

— Неужели вы опять пришли надоѣдать ему глупой исторіей?

— Да, госпожа маіорша, прервалъ онъ ее вѣжливо, но твердо, я пришелъ за этимъ. Только господинъ совѣтникъ можетъ еще мнѣ помочь: онъ лучше всѣхъ знаетъ, что я невиновенъ — онъ восстановитъ истину.

— Вы не въ своемъ умѣ! — возразила маіорша рѣзко и сурово. Ужъ не долженъ ли господинъ совѣтникъ присягнуть въ томъ, что никогда не имѣлъ интимныхъ сношеній съ прислугой господина фонъ Шиллингъ.

— Что это за распри между сосѣдями? — спросилъ съ изумленіемъ Феликсъ.

— Ахъ, господинъ референдарій [2], эти распри лишаютъ меня хлѣба и чести, — сказалъ Адамъ прерывающимся голосомъ.

Прежде онъ всегда радостно привѣтствовалъ возвращеніе молодого человѣка, теперь же казалось онъ даже не сознавалъ, что давно не видалъ его.

— Мой старый милостивый господинъ сейчасъ назвалъ меня хитрецомъ и подлым шпiономъ, и бросилъ в меня своимъ прекраснымъ стаканомъ, который и разлетѣлся вдребезги на полу.

— Прекрасныя дворянскія манеры, — сухо замѣтила маіорша. Она между тѣмъ взяла изъ шкафа блюдо и разсматривала у окна, чисто ли оно.

Эта невозмутимая хозяйственная заботливость при глубоко взволнованномъ человѣкѣ возмутила ея сына. Онъ ласково протянулъ ему руку.

— Я не понимаю, что могло такъ разсердить стараго барона и довести его до изступленія, — сказалъ Феликсъ съ участіемъ. — И противъ своего вѣрнаго Адама, вѣдь онъ всегда васъ отличалъ отъ другихъ.

— Не правда ли, господинъ Люціанъ, вѣдь вы-то знаете?… Ахъ, Боже мой, и все это прошло! — вскричалъ съ отчаяніемъ старикъ и залился слезами. — Я шпіонъ — я! Я подслушалъ исторію о каменномъ углѣ, которая до меня совсѣмъ и не касается.

Феликсъ въ недоумѣніи вопросительно посмотрѣлъ на мать.

— Онъ говоритъ о залежахъ каменнаго угля въ малой долинѣ, - сказала сухо маіорша. — Старый баронъ былъ всегда высокомѣренъ — онъ думаетъ, что если ему что-нибудь пришло въ голову, то ужъ никто больше этого не выдумаетъ.

— Господинъ не самъ выдумалъ это, госпожа маіорша, — сказалъ Адамъ, — въ томъ то и дѣло!.. Видите ли, господинъ референдарій, онъ говоритъ, что Шиллинги и Вольфрамы въ теченіе столѣтій владѣли монастырскими землями въ малой долинѣ, и до сихъ поръ никому не приходило въ голову обратить вниманіе на большой сосѣдній каменистый участокъ, издавна принадлежавшій Готтеру, не только что купить его — почва никуда не годится; старый Готтеръ даже нерѣдко проклиналъ его. Онъ такъ же мало думалъ, какъ и его сосѣди, изъ году въ годъ обрабатывавшіе кругомъ него землю, чтобъ въ этой почвѣ могло быть что нибудь путное. Но сюда переселился иностранный инженеръ, который съ перваго взгляда узналъ, что сейчасъ же подъ почвой лежатъ большiе пласты каменнаго угля — уголь лежитъ даже на поверхности, — сказалъ онъ.

— Такъ и было, — прервала его маіорша, хлопоча около кухоннаго стола. Она развернула бѣлоснѣжное полотенце и стала вытирать имъ блюдо.

— И такъ какъ онъ еще раньше быль знакомъ съ моимъ господиномъ, — продолжалъ Адамъ, то онъ предложилъ ему купить вмѣстѣ землю и заняться разработкой каменнаго угля. Мой господинъ согласился на это съ величайшей радостью, и они это держали въ секретѣ. Но, такъ какъ въ это время должна была произойти въ Кобленцѣ свадьба, покупка земли была отложена до возвращенія оттуда. Имъ и въ голову не пришло, что ихъ можетъ предупредить другой — вѣдь никто объ этомъ не зналъ — по крайней мѣрѣ, они такъ думали. Да какъ бы не такъ! Когда они пришли къ старому Готтеру, тотъ вышелъ изъ себя и ужасно бранился, — его провели: онъ продалъ свою землю за безцѣнокъ совѣтнику Вольфраму. Въ ней оказались огромные пласты каменнаго угля, и господинъ совѣтникъ совершилъ уже купчую — вѣдь это чистое колдовство, господинъ Люціанъ!

— Во всякомъ случаѣ странная случайность! — вскричалъ пораженный молодой человѣкъ.

— Я тоже говорю, что это счастливая случайность, и чѣмъ же виноватъ твой дядя, что другіе ротозѣйничаютъ, — добавила маіорша. — Только старый Готтеръ лжетъ, говоря, что его провели и купили землю за безцѣнокъ. Онъ сначала посмѣивался въ кулакъ, что такъ выгодно продалъ никуда негодную землю.

Это было сказано такъ холодно и спокойно, такъ твердо и рѣшительно, какъ бы приговоръ.

Эта женщина, несмотря на свое мѣщанское происхожденіе, имѣла такой величественный видъ. Она была стройна, и ея красивое лицо обрамлялось роскошными, какъ у молодой дѣвушки, русыми волосами, и, при всей своей хлопотливости, бывшая жена офицера никогда не забывала своего положенія, — она была всегда тщательно причесана и очень хорошо одѣта, хотя ея прекрасная маленькая ножка и была обута въ грубый кожаный башмакъ, а изящно сидѣвшее на ней платье было въ настоящую минуту все закрыто широкимъ синимъ полотнянымъ фартукомъ.

— Возьми, съѣшь, дитя, — сказала она, подавая маленькой дочкѣ слуги кусокъ пирога.

Малютка сердито отвернулась и оттолкнула кусокъ.

— Она ничего не ѣстъ, госпожа маіорша, — сказалъ ея отецъ мягко. — У нея сегодня ни крошки не было во рту, — она не можетъ видѣть дурного обращенія со мной, а сегодня брань и ссора не прекращались цѣлый день… Господинъ Люціанъ, я много перенесъ за послѣднее время. Мой господинъ стоитъ на томъ, что дѣло это не чисто, что въ его домѣ есть «Іуда», который подслушалъ и разболталъ, а такъ какъ я во время ихъ бесѣды не разъ входилъ и выходилъ изъ комнаты, подавая вино, то на меня несчастнаго и пало подозрѣніе… Я переносилъ терпѣливо безпрерывныя колкости, я не хотѣлъ лишиться мѣста изъ-за моей Анхенъ, — при этомъ онъ нѣжно провелъ лѣвой рукой по густымъ волосамъ дѣвочки, — но со вчерашняго дня, съ тѣхъ поръ, какъ ни о чемъ другомъ не говорятъ, кромѣ великаго счастья, выпавшаго на долю совѣтника въ этомъ предпріятіи (уголь, говорятъ, отличный, такой же, какъ лучшій англійскій), мой баринъ внѣ себя отъ ярости и гнѣва. Я хотѣлъ еще разъ покорнѣйше попросить господина совѣтника, чтобы онъ объяснилъ моему барину…

— Это не годится, Адамъ, вы сами должны это понимать, — прервала его маіорша. — Едва-ли мой братъ согласится объясняться съ людьми, которые втайнѣ относятся къ нему враждебно за то, что онъ былъ не глупѣе ихъ… Вы это выкиньте изъ головы и постарайтесь как нибудь помочь ceбе сами.

Старикъ стиснулъ зубы: онъ сильно боролся съ чувствомъ раздраженія.

— Я долженъ былъ это знать, — сказалъ онъ съ глубокимъ вздохомъ, пожимая плечами, — между двумя важными господами что значитъ честь бѣднаго слуги. Такому бѣдняку, какъ я, ничего другого не остается, какъ броситься въ воду, — прибавилъ онъ съ отчаяніемъ.

— Ахъ, нѣтъ! Ты этого не сдѣлаешь, отецъ! Нe сдѣлаешь? — вскричала дѣвочка.

— He говорите такихъ грѣшныхъ словъ, старикъ! — сказала маіорша строго и гнѣвно.

А Феликсъ нѣжно взялъ обѣми руками голову дѣвочки, разразившейся рыданіями.

— Успокойся, малютка, твой отецъ этого не сдѣлаетъ, онъ слишкомъ честенъ для этого. Я пойду къ Шиллингамъ и поговорю съ старымъ барономъ, если вы хотите, Адамъ.

— Нѣтъ, благодарю васъ, господинъ референдарій, — возразилъ Адамъ, — я знаю, что вы хотите мнѣ добра, но это только доставитъ вамъ непріятности, а мнѣ не поможетъ.

Онъ поклонился, обнялъ дѣвочку и повелъ ее къ двери.

— Пойдемъ къ твоей бабушкѣ.

— Да, отецъ, — сказало дитя, подавляя на минуту рыданія, — но вѣдь и ты тамъ останешься, не правда ли? Ты не уйдешь ночью, отецъ?

— Нѣтъ, моя добрая Анхенъ!

Они пошли черезъ дворъ, и индѣйскій пѣтухъ снова бросился на красное платьеце, но малютка не обратила на него вниманія; она старалась не отставать отъ отца и, вытянувъ шею, умильно заглядывала ему въ лицо — она не доверяла его машинально данному обѣщанію.

— Я всю ночь не буду спать, смотри! — говорила она дрожащимъ голоскомъ. — Я увижу, если ты вздумаешь уйти.

И когда за ними уже захлопнулась калитка, еще слышно было за стѣной невыразимо тревожную дѣтскую угрозу: «я не буду спать, я побѣгу за тобой, если ты уйдешь, отецъ!»

3

Маіорша, пожимая плечами, вернулась къ кухонному столу.

— Съ такого рода людьми ничего не сделаешь, — они сейчасъ выходятъ изъ себя, — сказала она, какъ всегда, спокойно.

— Хотѣлъ бы я видѣть, кто можетъ сохранить равнодушiе, когда его несправедливо обвиняютъ и кромѣ того лишаютъ куска хлѣба! — воскликнулъ ея сынъ глубоко взволнованный. — He сердись, мама, но въ монастырскомъ помѣстьѣ въ продолженiе столѣтiй родятся только богатые, умные, но безсердечные люди.

— Мы въ продолженіе столѣтій еженедѣльно печемъ шесть хлѣбовъ для бѣдныхъ, хорошъ ли, плохъ ли урожай, — возразила она съ серьезнымъ спокойнымъ лицомъ. — Мы часто помогаемъ и инымъ образомъ, хотя мы и не благовѣстимъ объ этомъ въ большой колоколъ; но мы разсудительны и не занимаемся пустяками. Ты впрочемъ родился не въ монастырскомъ помѣстьѣ, - спокойный равнодушный голосъ могъ иногда дѣлаться очень язвительнымъ, — у тебя взбалмошная новомодная голова, которая однихъ превозноситъ до небесъ, a права другихъ попираетъ ногами… Неужели ты думаешь, что дядя, въ самомъ дѣлѣ, долженъ бы публично заявить, что онъ ничего не зналъ о тайнѣ господина Шиллинга?

— He совсѣмъ такъ, но…

— Это нисколько бы не помогло ни чудаку Адаму, ни старому барону Шиллингъ, — перебила она егo. — Блестящая женитьба не безусловно возвратила въ ихъ владѣнія заложенныя имѣнія. Опекунъ молодой женщины, хитрая лисица, составилъ такой брачный контрактъ, который оставляетъ Шиллингу еще многаго желать — поэтому и дурное расположеніе духа, которое старикъ и вымѣщаетъ на прислугѣ.

— Бѣдный старый папа Шиллингъ, — воскликнулъ Феликсъ съ сожалѣньемъ. — Этимъ онъ, конечно, глубоко оскорбленъ и потому вдвойнѣ раздосадованъ неудавшимся планомъ, — угольныя копи помогли бы ему возвратить состояніе. Мне его невыразимо жаль, — онъ искупаетъ грѣхи своихъ предковъ.

Маіорша многозначительно откашлялась — она знала это лучше всякаго другого, но ни слова не возразила. Она возражала и весьма энергично, но лишь тогда, когда этого требовали ея интересы. Между тѣмъ какъ сынъ ея быстро ходилъ взадъ и впередъ по сѣнямъ, она чистила огурецъ для салата.

— Очень странно, однако, что чуть ни въ одинъ часъ двоимъ людямъ пришла въ голову одна и та же мысль разработать сокровище, мимо котораго ихъ предки, да и они сами довольно долго проходили, не подозрѣвая о немъ! — сказалъ молодой человѣкъ послѣ минутнаго напряженнаго молчанія и снова остановился въ дверяхъ кухни.

— Гмъ… Я очень рѣдко разспрашиваю брата и принимаю событія, какъ они есть, — отвѣчала ему мать, не прерывая своего занятія. — Братъ гораздо раньше инженера зналъ объ этомъ, но боялся хлопотъ и риска предпріятія… Но родился маленькій Витъ, возстановился родъ Вольфрамовъ, и новыя пріобрѣтенія сдѣлались обязательными.

— Боже мой, неужели эта лихорадочная жажда пріобрѣтенія будетъ продолжаться вѣчно, мама? Мнѣ казалось, что твоя семья уже давно имѣетъ больше, чѣмъ нужно.

Маіорша съ ужасомъ поглядѣла кругомъ и потомъ смѣрила сына долгимъ укоризненнымъ взоромъ, — въ немъ не было ни малѣйшей искры фамильнаго духа Вольфрамовъ!

— «Больше, чѣмъ нужно!» Подобная мысль еще никому и въ голову не приходила въ монастырскомъ помѣстьѣ, не только не высказывалась вслухъ, — легкомысленный окликъ спугнетъ робкое счастье, какъ лунатика, и опрокинетъ его. Въ нашемъ семействѣ никогда не говорятъ о денежныхъ дѣлахъ, замѣть это! — заявила она ему рѣшительно и рѣзко. Она повернулась къ умывальнику и стала лить себѣ на руки свѣжую колодезную воду. — Твой поздний обѣдъ готовъ, иди въ столовую, и я сейчасъ приду! — сказала она, взглянувъ на него черезъ плечо.

Это было сказано, какъ приказаніе. Феликсъ гнѣвно закусилъ нижнюю губу и пошелъ въ сосѣднюю комнату. Тамъ постоянно находился обѣденный столъ, а въ глубокой оконной нишѣ постоянно сидѣла хозяйка. Окна такъ же, какъ и кухонныя, выходили на задній дворъ, который былъ окруженъ хозяйственными строеніями и стѣной дома Шиллинговъ. Вдоль верхняго этажа строеній шла крытая галерея, куда выходилъ рядъ маленькихъ оконъ и узкихъ дверей нѣкогда монашескихъ келлій, — теперь это были амбары и кладовыя. На наружныхъ стѣнахъ висѣли сита и рѣшета, а на деревянныхъ перилахъ хлѣбные мѣшки и лошадиныя попоны. Висячая галлерея затемняла дворъ, а особенно комнату, передъ окнами которой еще вѣковой вязъ раскидывалъ свои могучія вѣтви. Въ этомъ зеленоватомъ мутномъ свѣтѣ, падавшемъ въ нишу, стоялъ рабочій столикъ, и кроткая совѣтница проводила тамъ часы отдыха своей скудной любовью брачной жизни. Кудахтанье и клохтанье куръ, мычанье коровъ въ стойлахъ, шмыганье взадъ и впередъ работниковъ и работницъ были единственными проявленіями жизни для одинокой затворницы.

Феликсъ вспомнилъ, какъ однажды въ воскресенье послѣ обѣда, думая, что ея строгій мужъ ушелъ, она поставила возлѣ себя корзинку со своей спавшей маленькой дочкой. Вдругъ совѣтникъ вошелъ въ комнату. Бѣдная женщина испуганно вздрогнула, яркая краска разлилась по блѣдному лицу, наперстокъ, ножницы, иголки посыпались на полъ, а мрачный человѣкъ, бросивъ косой взглядъ на дѣтскую постельку, язвительно сказалъ, что здѣсь его столовая, а не дѣтская.

Этотъ случай живо вспомнился Феликсу при входѣ въ комнату, потому что на томъ самомъ мѣстѣ спалъ теперь ребенокъ, но не въ простой корзинкѣ подъ пестрымъ одѣяломъ, тамъ стояла теперь изящная колыбель съ зеленымъ шелковымъ пологомъ и такимъ же одѣяломъ поверхъ бѣлой тонкой простыни… А у рабочаго стола на мѣстѣ стройной кроткой женщины сидѣла толстая почти четыреугольная баба, повязанная по-деревенски платкомъ, съ грубымъ нахальнымъ лицомъ и вязала толстый чулокъ. Она не приподнялась, когда вошелъ молодой человѣкъ и продолжала качать ногой колыбель, — она прекрасно понимала, что кормилица теперь была главнымъ лицомъ въ монастырскомъ помѣстьѣ.

Феликсу очень хотѣлось заглянуть подъ пологъ, чтобы увидеть лицо своего маленькаго спящаго двоюроднаго брата, но видъ служанки на мѣсте покойной тетушки возмущалъ и оскорблялъ его. Онъ молча сѣлъ за столъ и досталъ изъ кармана кожаный футляръ, изъ котораго вынулъ серебряный столовой приборъ. Это была единственная фамильная вещь Люціана, которую раздраженная непримиримая женщина привезла съ собой изъ Кенигсберга, подарокъ дѣдушки давно уже умершаго полковника Люціана своему внуку Феликсу, которого онъ крестилъ. Съ тѣхъ поръ футляръ стоялъ въ самомъ темномъ углу шкафа, гдѣ хранилось серебро. Во время своего продолжительнаго пребыванія въ монастырскомъ помѣстьѣ юный владѣлецъ его случайно увидѣлъ старательно спрятанный дѣдовскій подарокъ; онъ тотчасъ же узналъ его и, несмотря на протесты матери, съ радостно бьющимся сердцемъ объявилъ его своей собственностью.

И теперь онъ отстранилъ простой накрытый для него приборъ и разложилъ свой серебряный. Въ эту минуту вошла маіорша. Она несла на подносѣ жаренаго цыпленка и салатъ изъ огурцовъ и, только что хотѣла поставить сыну горячую тарелку, какъ увидѣла серебряный приборъ. Она сильно покраснѣла и остановилась безъ движенія.

— Что же, нашъ приборъ недостаточно чистъ или приличенъ для тебя? — спросила она рѣзкимъ, прерывающимся голосомъ.

— Вовсе нѣтъ, мама, — возразилъ молодой человѣкъ и съ нѣжнымъ выраженіемъ въ лицѣ положилъ руку на ручку ножа, гдѣ крупными буквами было вырѣзано имя Люціана, — но я такъ счастливъ, что имѣю въ употребленіи вещь, напоминающую старое время — съ этимъ сувениромъ я никогда не разстаюсь!.. Я хорошо помню своего красиваго гордаго дѣдушку, хотя мнѣ было всего четыре года, когда онъ умеръ. Папа…

Стукъ и звонъ заставили его вздрогнуть и опомниться, — первый разъ въ теченіе многихъ лѣтъ съ языка его почти безсознательно сорвалось дорогое для него слово «отецъ», которое строгая мать запретила ему произносить, — и она стояла передъ нимъ разгнѣванная, съ сверкающими глазами. Отъ ея только что вспыхнувшаго было лица отхлынула вдругъ вся кровь, и невольно дрогнувшая рука уронила тарелку на полъ.

Кормилица вскрикнула, и ребенокъ въ колыбели тоже закричалъ.

— Еслибъ это зналъ совѣтникъ, госпожа маіорша! У Вита можетъ сдѣлаться припадокъ отъ испуга, — сказала дерзко кормилица и взяла на руки раскричавшагося ребенка. Къ величайшему удивленію сына гордая суровая женщина не возразила ни слова. Она помогла успокоить крикуна, потомъ собрала съ пола черепки и вышла въ кухню. Феликсъ зналъ, какъ страстно его дядя и его гордившаяся своимъ родомъ мать желали прямого наслѣдника имени Вольфрама, но онъ не подозрѣвалъ, какую власть имѣлъ этотъ малютка въ монастырскомъ помѣстьѣ. Молодой человѣкъ съ какимъ-то ужасомъ смотрѣлъ на жесткіе черные волосы, торчавшіе изъ подъ сбившейся шапочки.

Еслибы совѣтница, имѣвшая пять дѣвочекъ съ нѣжными бѣлыми личиками и съ синими, какъ васильки глазками, могла заглянуть въ свое земное жилище, она бы очень удивилась, увидавъ цыганенка въ сынѣ, который ей стоилъ жизни. Смуглое худое лицо съ торчащими ушами, длинные сухіе пальцы, двигавшіеся по подушкѣ, точно лапки паука, — таковъ былъ наслѣдникъ монастырскаго помѣстья.

— Спи, крошка, спи, спи спокойно, какъ графъ! — запѣла кормилица и, укачивая ребенка, прошла мимо стола, отворила дверь и вошла въ сосѣднюю комнату. Это былъ рабочій кабинетъ совѣтника, очень большая комната, огромныя въ видѣ арокъ окна которой выходили на передній дворъ. Ребенокъ заснулъ, а кормилица открыла окно и обратилась съ грубыми шутками къ занятымъ во дворѣ работникамъ — нѣчто неслыханное въ монастырскомъ помѣстьѣ! Хотя все въ домѣ велось на мѣщанскій ладъ, но прислуга держалась строго, въ безусловномъ повиновеніи, почти рабствѣ, - Вольфрамы умѣли заставить себя уважать.

Маіорша, которая между тѣмъ вернулась и поставила на столъ другую тарелку, взглянула искоса на окно, у котораго происходилъ шумный разговоръ, но не сказала ни слова. Холодное спокойствіе, снова появившееся на ея прекрасномъ лицѣ, сегодня впервые показалось ея сыну неестественнымъ и непріятнымъ, — нѣсколько минутъ тому назадъ онъ узналъ, что благоразуміе и разсудительность и все ничтожество повседневной жизни не могли затушить тлѣющую искру въ уголкѣ ея души, и отъ одного слова вспыхнуло пламя…

Противъ обѣденнаго стола находилась грубая каменная арка двери, за которой поднималась лѣстница, ведшая въ коридоръ дома съ колоннами, соединявшій монастырскую кухню и столовую гостиницы, и такимъ образомъ эта дверь соединяла оба дома. При раздѣлѣ монастырскаго именія дверь была заложена кирпичами, и практическіе Вольфрамы устроили въ углубленіи шкафъ. Этотъ шкафъ теперь отперла маіорша. Тамъ лежали хозяйственныя книги и на узкой полкѣ стояла жестяная шкатулка, въ которую складывались деньги, получаемыя за птицу и молоко.

Феликсъ мрачно смотрѣлъ, какъ его мать вынула изъ кармана грубый кожаный мѣшечекъ и высыпала изъ него мелочь въ шкатулку. Она должна была теперь, какъ прежде бѣдная совѣтница, стоять за прилавкомъ и продавать молоко, ловить для чужихъ кухарокъ требуемую птицу, срѣзать въ огородѣ салатъ и кольраби и считать гроши и пфенниги.

Кусокъ останавливался въ горлѣ молодого человѣка: вдругъ кормилица громко взвизгнула у окна отъ удовольствія. Онъ бросилъ ножикъ и вилку и вскочилъ съ мѣста.

— И ты допускаешь такую вольность, мама? — спросилъ онъ раздражительно.

— Если бы я не была благоразумна, я навѣрно возмущалась бы этимъ, — сказала она спокойно, запирая шкафъ. — Дитя больное и слабое — его жизнь въ рукахъ этой неотесанной бабы. Остается терпеть и молчать.

Онъ чувствовалъ, какъ кровь ударила ему въ голову, — какую великую жертву приносила эта женщина для ребенка своего брата, тогда какъ своего собственнаго сына лишила отца, потому что не хотѣла молчать! Онъ вспомнилъ сцены, происходившія между его родителями; онъ зналъ, что мать всегда оставалась холодной и непреклонной въ то время, какъ отецъ горячился, и последнее слово всегда оставалось за ней, а онъ, взбѣшенный и выведенный изъ терпѣнія, покидалъ комнату.

Она, конечно, не поняла невыразимой горечи, поднявшейся въ душѣ ея сына, въ противномъ случаѣ она не прошла бы мимо него съ такимъ равнодушнымъ видомъ въ соседнюю комнату.

— Мы лучше закроемъ окно, Трина, — сказала она ласково и спокойно, — сквозной вѣтеръ можетъ навредить ребенку.

— Совсѣмъ и не дуетъІ Я бы чувствовала! — возразила Трина дерзко. — Я кормилица, госпожа маiорша, и мнѣ лучше знать, что надо дѣлать и чего не дѣлать.

Но она очевидно уже знала характеръ маіорши, потому что, пока маіорша, сдѣлавъ видъ, что не слыхала грубаго отвѣта, закрывала окно, она все же вернулась къ колыбели, положила туда ребенка и снова взяла свой чулокъ.

Между тѣмъ Феликсъ так же вошелъ въ комнату дяди и, къ величайшему своему удивленiю, съ той же робостью, какую испытывалъ въ дѣтствѣ… обитыя деревомъ стѣны сохраняли все тотъ же тяжелый воздухъ, наполненный запахомъ кожанныхъ переплетовъ, и тотъ же непріятный полумракъ царилъ въ углахъ. Во время его служебной дѣятельности — нѣсколько лѣтъ тому назадъ совѣтникъ отказался отъ должности оберъ-бургомистра — эта комната, называвшаяся присутственной, внушала всемъ страхъ. Оттуда часто слышались громкія слова сильно споривших мужчинъ, сердитые голоса возвышались и раздавались даже въ сѣняхъ, некоторые выбегали оттуда съ раскраснѣвшимся отъ гнева лицомъ и яростно хлопали дверями, такъ какъ совѣтникъ не ладилъ съ своими согражданами, которые его ненавидѣли за произволъ, за непримиримость, доходившую до жестокости, и за его язвительныя насмѣшки.

Ребенкомъ Феликсъ входилъ въ эту комнату лишь тогда, когда мать посылала его, чтобы выслушать какой нибудь выговоръ отъ дяди, и онъ какъ бы пригвожденный какой-то магической силой стоялъ у порога еще нѣсколько минутъ по окончаніи проповѣди, пока совѣтникъ сурово не выгонялъ его вонъ.

Съ южной стороны дома, вдоль той стѣны, въ которой нѣкогда было устроено сообщенiе между монастыремъ и домомъ съ колоннами, шла галерея, въ которую вела деревянная лѣсенка въ нѣсколько ступенекъ. Стѣна была покрыта грубой нехудожественной деревянной рѣзьбой, изображавшей библейскія легенды. Но не эти священныя фигуры съ ихъ уродливыми членами и неуклюжими сіяніями надъ головой привлекали къ себѣ взоры мальчика: это былъ органъ, къ которому вели ступеньки.

Органъ былъ старинный и самаго первобытнаго устройства; онъ имѣлъ только нѣсколько оловянныхъ трубокъ и очень широкія клавиши, такъ что на немъ нельзя было исполнять полный хоралъ. И его, должно-быть, дѣлалъ тоже монахъ, а именно самъ настоятель, кельей котораго была эта просторная въ родѣ залы комната… Вольфрамы оставили неприкосновенной всю обстановку комнаты, она служила для святыхъ цѣлей, и они боялись осквѣрненіемъ святыни спугнуть благословеніе со своихъ владѣнiй, ибо часто страхъ Божій въ эгоистической человѣческой душѣ соединяется со страхомъ потерять земныя блага.

Теперь молодой человѣкъ сразу увидѣлъ, что органъ исчезъ. Безмолвный отъ изумленія глядѣлъ онъ на темную доску, помѣщавшуюся на мѣстѣ органа между изображеніями святыхъ и странно выдѣлявшуюся среди рѣзьбы.

— А, ты удивляешься, — сказала маіорша, повернувшись отъ окна. — Мы ужасно испугались… Трубки, конечно, уже давно сдвинулись съ мѣста, но мы не обратили на это вниманія, какъ вдругъ на другой день рожденія Вита все рушилось съ ужаснымъ шумомъ… Конечно, онъ служилъ только убѣжищемъ мышамъ, но всѣ мы его почитали, и до обломковъ не коснулась чужая рука — дядя все убралъ самъ — и ни малѣйшій кусочекъ не попалъ въ печку.

Молодой человѣкъ взошелъ на галлерею и отворилъ дверь, образовавшуюся изъ поставленной доски. Въ довольно глубокомъ темномъ углубленіи стѣны, гдѣ прежде помѣщался органъ, были тщательно сложены его остатки. Тамъ лежали оловянныя трубки, толстые деревянные херувимы, окружавшiе ихъ, разсыпавшіяся клавиши — и все это было такъ тщательно собрано, какъ будто бы отъ исчезновенія малѣйшей частицы его зависѣли неудачи и даже гибель всего монастырскаго помѣстья.

Когда совѣтникъ приводилъ все это въ порядокъ, онъ также собственноручно исправилъ поврежденія внутреннихъ стѣнъ. Феликсъ нагнулся, чтобы рассмотрѣть досчатую обшивку.

— Дядя работалъ, какъ настоящій плотникъ! — сказалъ онъ со смѣхомъ матери, которая только что хотѣла выйти изъ комнаты.

Въ эту минуту отворилась дверь изъ сѣней, и послышались твердые шаги.

— Чего ты ищешь тамъ наверху? — раздался вдругъ рѣзкій непріятный голосъ.

Феликсъ вздрогнулъ — этотъ тонъ въ голосѣ дяди всегда дѣйствовалъ на его нервную систему, какъ внезапный звонъ металла. Онъ тотчасъ же быстро сошелъ со ступенекъ и съ легкимъ изящнымъ поклономъ протянулъ вошедшему руку.

— He будешь ли ты такъ любезенъ запереть прежде шкафъ, въ которомъ ты шарилъ съ такимъ любопытствомъ? — продолжалъ совѣтникъ съ мрачнымъ взглядомъ, не взявъ протянутой руки. — И съ какихъ это поръ вошло у насъ въ обычай принимать меня въ моей собственной комнатѣ?

Молодой человѣкъ поспѣшно взобрался на лѣстницу и старался запереть разбухшую отъ сырости дверь.

— Съ тѣхъ поръ, дядя, какъ прислуга показала сюда дорогу, — возразилъ онъ не безъ рѣзкости и, повернувъ голову, черезъ плечо указалъ на кормилицу, которая, кланяясь, поднялась со стула.

— Витъ всегда спитъ здѣсь — господинъ совѣтникъ это знаетъ, — сказала кормилица, увѣренная въ своихъ правахъ.

Совѣтникъ молча бросилъ шляпу на ближайшій столъ. Высокаго роста, не широкій въ плечахъ, но настоящее олицетвореніе силы, онъ въ старинномъ костюмѣ съ кружевнымъ воротничкомъ и въ шляпѣ съ перьями могъ бы какъ нельзя лучше изображать Валленштейна [3]. Густые, коротко остриженные и слегка сѣдые волосы низко спускались на лобъ его умнаго продолговатаго лица, загорѣвшаго отъ воздуха и солнца. Стараясь какъ можно тише ступать, онъ подошелъ къ колыбелькѣ, осторожно приподнялъ пологъ и, прислушиваясь, наклонился къ ребенку.

— Что это значитъ, Трина? Ребенокъ тяжело дышитъ, и головка у него, кажется, горячая, — продолжалъ онъ, едва переводя духъ отъ испуга — трудно было узнать это самодовольное лицо, искаженное страхомъ и безпокойствомъ.

— Витъ испугался, — господинъ совѣтникъ, сказала кормилица жалобнымъ тономъ, складывая руки на животѣ. — Онъ не можетъ выносить шума, а госпожа маіорша уронила на полъ тарелку — я чуть не умерла отъ страха, и тотчасъ же подумала, что Витъ захвораетъ, — онъ очень кричалъ, господинъ совѣтникъ!

Совѣтникъ молчалъ и бросилъ искоса мрачный взглядъ на сестру, которая, блѣдная отъ досады и гнѣва, медленно ходила вокругъ стола и безцѣльно брала въ руки различные предметы, чтобы тотчасъ же опять положить ихъ на мѣсто. Теперь она быстро подошла къ колыбели и пощупала лобъ спящаго малютки.

— Тебѣ померещилось — ребенокъ совсѣмъ здоровъ, — сказала она коротко и рѣшительно, но, какъ казалось, и сама почувствовавъ облегченіе послѣ своего изслѣдованія.

— Слава Богу, — воскликнулъ совѣтникъ, переводя духъ. — Я увѣренъ, что ты знаешь въ этомъ толкъ, Тереза! Но во всякомъ случаѣ было бы умнѣе подать Феликсу обѣдъ въ твоей комнатѣ. Трина права, — Витъ не можетъ выносить ни сильнаго шума, ни громкаго разговора, поэтому, пока твой сынъ пробудетъ здѣсь, мы будемъ обѣдать въ угловой комнатѣ… А теперь надо отнести ребенка въ дѣтскую, — здѣсь воздухъ тяжелъ и пахнетъ кушаньями.

Онъ взялъ колыбель за одинъ конецъ и сдѣлалъ знакъ кормилицѣ взяться за другой, но маіорша взялась сама, и они оба понесли новаго преемника имени Вольфрамовъ, преемника ихъ фамильной гордости и высокомѣрія, какъ принца крови, черезъ кухню и сѣни, а кормилица съ чулкомъ въ рукахъ важно послѣдовала за ними.

4

Двери остались открытыми, и Феликсъ почувствовалъ живѣйшее желаніе убѣжать и покинуть навсегда «старое соколиное гнѣздо», изъ котораго жалкое ничтожное отродіе уже теперь вытѣсняло всякаго, носящаго другое имя. Въ душѣ молодого человѣка не было и слѣда зависти или недоброжелательства, напротивъ, онъ очень радовался при извѣстіи, что родился Вольфрамъ, потому что его ужасала мысль жить и хозяйничать въ монастырскомъ помѣстьѣ. Конечно, ему и въ голову не приходило, что съ первымъ дыханіемъ этого маленькаго существа жизнь здѣсь сдѣлается положительно невыносимой, и онъ, слѣдовательно, останется безъ пріюта.

Дядя только что сказалъ ему, что онъ здѣсь лишній и можетъ приютиться гдѣ нибудь въ углу, если слабые нервы ребенка не переносятъ его присутствія. Какъ ни былъ строгъ и жестокъ совѣтникъ къ мечтательному мальчику, въ послѣдніе годы онъ относился снисходительнѣе и довѣрчивѣе къ молодому человѣку. Феликсъ въ гнѣвѣ топнулъ ногой, — это относилось не къ его искреннему стремленію, ни къ пріобрѣтеннымъ имъ знаніямъ, какъ онъ это думалъ, а къ единственному существу, въ жилахъ котораго вольфрамовская кровь, это было уваженіе къ будущему владѣтелю монастырскаго помѣстья. Теперь совѣтникъ стряхнулъ съ себя «неизбѣжное зло» — замѣcтителя, — въ колыбели подъ шелковымъ пологомъ лежалъ наслѣдникъ, его плоть и кровь — и снова сталъ грубымъ и повелительнымъ, какимъ онъ былъ нѣкогда съ чуждой птичкой, съ бѣднымъ «колибри».

А мать? Сынъ не сомнѣвался въ ея материнской любви, хотя она и скупилась на ея внѣшнія проявленія такъ же, какъ на деньги — она презирала сентиментальности «нѣжныхъ созданій». Она была очень высокаго мнѣнія объ умѣ и характерѣ своего брата. Непреклонную жестокость и строгость она считала необходимыми качествами мужчины такъ же, какъ любовь къ порядку и домовитости необходимыми качествами женщины. Она слѣпо вѣрила ему. Во всемъ же, что касается рода, изъ котораго она происходила, она считала себя обязанной быть спартански твердой, — интересы ея сына всегда были на второмъ планѣ, какъ утверждали немногіе близкіе знакомые, которые бывали въ монастырскомъ помѣстьѣ. Мнимое прекращеніе процвѣтавшаго нѣсколько столѣтій уважаемаго рода причиняло ей страшное горе, она не любила своихъ маленькихъ бѣлокурыхъ племянницъ, а къ матери ихъ въ душѣ питала презрѣніе. Это Феликсъ такъ же хорошо зналъ, какъ всегда замѣчалъ набѣгавшую на ея лицо тѣнь, когда кто нибудь говорилъ о томъ, что со временемъ соединенныя имена Люціанъ-Вольфрамъ будутъ стоять во главѣ ихъ рода: непримиримая женщина считала недостойнымъ такого отличія того, «кто сдѣлалъ ее несчастной»… Къ тому же она менѣе всего была способна смягчить дурныя впечатлѣнія, только что полученныя ея сыномъ, и возвратить ему почву въ домѣ своего брата… Да и къ чему это? Онъ и самъ, вѣдь, не нуждался и не желалъ больше этой негостепріимной родной кровли!

Молодой человѣкъ, хотѣвшій уже въ порывѣ негодованія переступить порогъ, вдругъ вернулся и подошелъ опять къ окну, — онъ теперь не долженъ былъ быть упрямымъ и раздражительнымъ, вѣдь онъ пріѣхалъ сюда не для отдыха, какъ онъ писалъ, а для важныхъ переговоровъ.

Жгучее опасеніе вдругъ заставило его сердце сильно забиться — въ Берлинѣ эти переговоры казались ему не такими трудными; теперь же, когда онъ увидалъ эти серьезныя рѣшительныя лица на фонѣ строгой простой мѣщанской обстановки, его предпріятіе показалось ему гигантски труднымъ. «Люсиль», прошепталъ онъ со вздохомъ, и взоръ его блуждалъ по зеленѣющей вершинѣ вяза, озаренной тамъ и сямъ майскими лучами заходящаго солнца. И какъ бы вызванная этимъ словомъ явилась передъ нимъ на золотисто-зеленомъ фонѣ гибкая фигура съ длинными локонами, полная жизни и энергіи семнадцатилѣтняя дѣвушка, всегда готовая къ проказамъ и шалостямъ. Онъ чувствовалъ вокругъ своей шеи теплыя дѣтскія ручки, чувствовалъ ея дыханіе на своихъ щекахъ, и все обаяніе любви, опьянявшей его уже нѣсколько мѣсяцевъ, охватило его, придало ему силъ и мужества для борьбы и возвратило вѣру въ свои юношескія идеальныя воззрѣнія на жизнь.

Между тѣмъ маіорша вернулась въ кухню, она вынула изъ шкафа хлѣбъ и стала отрѣзать отъ него большіе ломти для стоявшихъ въ сѣняхъ нищихъ дѣтей. Совѣтникъ также пришелъ туда. Феликсъ слышалъ его твердые шаги по каменному полу кухни; онъ шелъ было въ столовую, но вдругъ остановился, какъ вкопанный.

Одно изъ оконъ кухни было открыто, а поденщикъ говорилъ служанкѣ, несшей въ стойло охапку свѣжаго клевера: «знаешь, старый баринъ въ домѣ Шиллинга вдругъ прогналъ Адама; мнѣ сейчасъ сказалъ объ этомъ кучеръ, который очень его жалѣетъ!»

— Занимайся своимъ дѣломъ! Я не плачу вамъ денегъ за ваши сплетни, — закричалъ совѣтникъ. Работникъ вздрогнулъ, — этотъ повелительный голосъ подѣйствовалъ на него, какъ ударъ ножомъ. Съ шумомъ заперъ совѣтникъ окно и схватилъ стаканъ съ полки, гдѣ они стояли одинъ подлѣ другого, блестящіе, какъ зеркало.

— Какъ это ты допускаешь, чтобы люди у тебя на глазахъ болтали и теряли время? — мрачно спросилъ онъ сестру.

— Лишній вопросъ, — ты знаешь, что я такъ же строго держусь правилъ дома, какъ и ты, — отвѣчала она уклончиво и повидимому нисколько не обидившись, — но Адамъ взбунтовалъ всю прислугу. Ему отказали изъ-за исторіи съ каменнымъ углемъ, и онъ даже былъ здѣсь клянчить у тебя; въ своемъ безуміи онъ грозилъ броситься въ воду.

Феликсъ тѣмъ временемъ прошелъ столовую и стоялъ въ дверяхъ кухни, онъ видѣлъ, какъ дядя машинально проводилъ рукой по жидкой бородѣ и разсматривалъ блуждающимъ взоромъ перила галлереи съ развѣшанными на нихъ лошадиными попонами и хлѣбными мѣшками и, казалось, не слышалъ и половины того, что говорила ему сестра.

— Все это вздоръ, — вдругъ рѣзко прервалъ онъ ея рѣчь. — Кто это говоритъ, тотъ никогда этого не сдѣлаетъ! — Онъ подставилъ стаканъ подъ кранъ и залпомъ выпилъ свѣжую прозрачную воду. — Впрочемъ, я всетаки зажму ротъ господину фонъ Шиллингъ, — онъ ужъ мнѣ надоѣлъ своимъ ребяческимъ гнѣвомъ, — добавилъ онъ, ставя пустой стаканъ на мѣсто. Онъ вытеръ платкомъ бороду и усы, а также провелъ имъ нѣсколько разъ по лбу, будто онъ у него вдругъ вспотѣлъ.

— Это и было бы оправданіе, котораго такъ желаетъ Адамъ, дядя, — онъ только и проситъ объясненія съ твоей стороны этой странной случайности, — вскричалъ Феликсъ.

Совѣтникъ обернулся. У него были большіе голубые глаза, которые онъ устремлялъ въ лицо другого человѣка съ чувствомъ собственнаго достоинства и съ сознаніемъ человѣка, всегда поступающаго справедливо; но они могли также сверкать, какъ искры, изъ подъ нависшихъ бровей. Такой полузакрытый взглядъ скользнулъ по племяннику, стройная фигура котораго, одѣтая въ изящный костюмъ, обрисовывалась въ дверяхъ, и потомъ перешелъ, какъ бы сравнивая, на поношенный костюмъ самого совѣтника, который онъ рѣдко замѣнялъ лучшимъ.

Замѣчаніе молодого человѣка осталось безъ отвѣта. Дядя только саркастически улыбнулся, стряхнулъ носовымъ платкомъ съ своего платья приставшіе къ нему соломинки и кусочки земли и угля, сбилъ съ сапогъ толстый слой пыли и потомъ, кивнувъ головой на Феликса, ядовито сказалъ сестрѣ: «онъ стоитъ здѣсь, точно живая картинка модъ, Тереза, точно только что вышедшій изъ рукъ портного образецъ. Такое изящное платье очень удобно для овина и угольной шахты, Феликсъ!»

— He для того оно и сдѣлано, дядя, — какое мнѣ дѣло до овина и угольной шахты, — возразилъ Феликсъ, скрывая раздраженіе подъ легкой усмѣшкой.

— Какъ, ты такъ быстро и легко освоился съ такой важной перемѣной въ твоей жизни? Вотъ видишь, Тереза, правду я говорилъ, что эти идеальныя головы богаче насъ; они отбрасываютъ отъ себя сотни тысячъ, какъ булыжники, даже не поморщившись. Г-мъ… мой маленькій Витъ сыгралъ дурную шутку съ тобой, Феликсъ, монастырское помѣстье не бездѣлица.

Ухо молодого чсловѣка издавна было очень чувствительно къ различнымъ модуляціямъ въ голосѣ дяди; и теперь онъ услыхалъ въ немъ дикое торжество о рожденіи наслѣдника, злобную радость и желаніе подразнить его.

— Слава Богу, я не завистливъ, — дай Богъ, чтобы ребенокъ выросъ тебѣ на радость, — сказалъ онъ спокойно, и его прекрасное открытое лицо выражало правдивость и искренность. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что я равнодушенъ къ деньгамъ и къ состоянію, — никогда еще я такъ не желалъ быть богатымъ, какъ именно теперь.

— У тебя есть долги? — рѣзко спросилъ совѣтникъ, приближаясь къ говорившему.

Молодой человѣкъ гордо откинулъ голову и отвѣчалъ, что не имѣетъ ихъ.

— Ну такъ для чего же? Развѣ мать тебѣ мало даетъ? Или тебѣ хотѣлось бы навѣшать на себя еще больше такихъ бездѣлицъ, какъ эта? — Онъ подошелъ къ племяннику и указалъ на медальонъ, висѣвшій у него на цѣпочкѣ отъ часовъ. Онъ взялъ въ руки и быстро перевернулъ золотую вещицу, причемъ сильно заблестѣли камни, которыми она была осыпана.

— Чортъ возьми, — камни то настоящіе! Это твой вкусъ, Тереза? — спросилъ онъ сестру, обернувшись къ ней черезъ плечо. Маіорша только что сняла свой полотняный фартукъ и вѣшала его на гвоздь. Она спокойно, не обнаруживая ни малѣйшаго признака интереса, подошла къ нимъ.

— Я никогда не покупаю такихъ модныхъ бездѣлушекъ, — отвѣчала она, бросивъ пытливый взглядъ на драгоцѣнность и потомъ устремивъ его, какъ строгій судья, на сильно покраснѣвшее лицо сына.

— Отъ кого получилъ ты эту вещицу? — спросила она коротко.

— Отъ дамы…

— Сынъ мой, молодыя дѣвушки рѣдко имѣютъ столько денегъ, чтобы быть въ состояніи дѣлать такіе подарки, — прервалъ его совѣтникъ, повертывая медальонъ въ разныя стороны и любуясь блескомъ камней, — хочешь я тебѣ скажу, Феликсъ, отъ кого этотъ дорогой сувениръ? Отъ твоей старой пріятельницы, баронессы Лео въ Берлинѣ: что въ немъ — почтенный сѣдой локонъ?

— Нѣтъ, дядя, блестящiй черный, — быстро возразилъ молодой человѣкъ, точно это ложное предположеніе было для него невыносимо, и при этомъ гордая улыбка мелькнула на его губахъ: но вслѣдъ за тѣмъ у него вдругъ захватило дыханіе, — онъ былъ вызванъ на рѣшительное объясненіе безъ всякой подготовки, и передъ нимъ стояли эти двѣ желѣзныя личности, одна съ лукавой усмѣшкой и сарказмомъ на устахъ, а другая съ непріятнымъ пронзительнымъ взглядомъ — никогда еще не выступалъ такъ рѣзко на ихъ лицахъ фамильный духъ Вольфрамовъ и не казался ему такимъ убійственнымъ, какъ въ этотъ тяжелый моментъ.

— Я желала бы знать имя дамы, — сказала его мать коротко, съ видомъ исповѣдника, который она давно принимала всякій разъ, когда заставала его въ обществѣ какого нибудь чужого мальчика. Она читала въ чертахъ своего сына со свойственнымъ ей пониманіемъ и проницательностью; она и теперь видѣла, какъ онъ боролся съ мучительнымъ чувствомъ, и у нея не осталось ни малѣйшаго сомнѣнія, что онъ очень нуждался въ ея снисхожденіи, и это заставило ее быть непреклонной.

— Мама, будь добра! — просилъ онъ нѣжнымъ умоляющимъ голосомъ: онъ взялъ обѣ ея руки и прижалъ ихъ къ своей груди. — Дай мнѣ время…

— Нѣтъ, — прервала она его рѣшительно и отняла у него свои руки. — Ты знаешь, что я люблю вести дѣло на чистоту, когда замѣчаю между нами какое нибудь недоразумѣнiе — а тутъ есть что-то подозрительное. Или ты думаешь, что для меня ничего не значитъ провести цѣлую ночь въ раздумьѣ о томъ, что тебѣ хорошо извѣстно? Я хочу знать имя!

Большіе голубые глаза молодого человѣка заискрились отъ оскорбленнаго чувства, но онъ молчалъ и, собираясь съ духомъ, нѣсколько разъ провелъ рукой по лбу и по роскошнымъ пепельнымъ волосамъ.

— Однако ты герой! — воскликнулъ насмѣшливо совѣтникъ, — стоишь, какъ будто тебѣ предстоитъ лишиться твоей кудрявой головы. Г-мъ… дѣвушка, очевидно, не нищая, если даритъ брильянты: но семья, происхожденіе сомнительны… а? Ты имѣешь причины отвергать родство — стыдиться…

— Стыдиться? Мнѣ стыдиться моей Люсили? — горячо воскликнулъ молодой человѣкъ — онъ совсѣмъ потерялъ самообладаніе. — Люсили Фурніе! Спросите о ней въ Берлинѣ, и вы услышите, что она могла бы выйти замужъ за самаго знатнаго графа, если-бы не предпочитала принадлежать мнѣ… Но я хорошо знаю, что экзотическій цвѣтокъ не приживется на нѣмецкой почвѣ, я знаю также, что все, что называется искусствомъ, на дурномъ счету въ монастырскомъ помѣстьѣ. Мнѣ придется бороться съ упорными предразсудками, и это смутило меня на мгновенье не за себя, а потому что я увѣренъ, что въ первыя минуты изумлѣнія могутъ вырваться суровыя слова о дорогомъ мнѣ существѣ — a этого я положительно не могу вынести.

Онъ глубоко перевелъ духъ и смотрѣлъ теперь твердо и безстрашно въ лицо своей матери, которая, опираясь руками на столъ, неподвижно, точно окаменѣлая, стояла передъ нимъ съ поблѣднѣвшими губами.

— Мать Люсили — женщина знаменитая, — прибавилъ онъ коротко и рѣшительно.

— Такъ, — сказалъ протяжно совѣтникъ. — А отецъ? Онъ не знаменитъ?

— Родители живутъ врозь, какъ… — молодой человѣкъ хотѣлъ сказать: какъ мои, но дикій блескъ глазъ маіорши заставилъ его проглотить послѣднія слова. Послѣ минутнаго молчанія онъ быстро прибавилъ, какъ бы желая скорѣе положить конецъ тяжелому напряженію: — госпожа Фурніе балерина.

— Что такое? Говори по-нѣмецки, Феликсъ, — прервалъ его съ циническимъ сарказмомъ совѣтникъ. Скажи — танцовщица, которая въ коротенькихъ юбочкахъ и съ обнаженной грудью носится по сценѣ, - брр… — онъ замоталъ головой и расхохотался, — «это будущая теща, Тереза!»

Съ строгимъ укоромъ поднялъ онъ указательный палецъ, и на его узкомъ мрачномъ лицѣ отразилось враждебное чувство къ людямъ, которое такъ ненавидѣли въ немъ его сограждане.

— Помнишь ли ты, что я предсказывалъ тебѣ двадцать пять лѣтъ тому назадъ? — спросилъ онъ сестру. — «Ты будешь проклинать свой неразумный выборъ мужа въ своихъ дѣтяхъ», не говорилъ я этого тебѣ, Тереза? Ну вотъ, это его кровь, легкая солдатская кровь! Теперь попробуй изгнать этотъ ненавистый элементъ, если сможешь.

— Этого я, конечно не могу, — сказала она беззвучно, — но легкое созданье, которое онъ хочетъ привести въ мой домъ, я могу изгнать, въ этомъ положись на меня.

Шумъ въ кухнѣ заставилъ ее замолчать. Вошла служанка съ корзиной шпината и начала выкладывать зелень на столъ. Маіорша пошла туда, выслала работницу изъ кухни и заперла на задвижку дверь, ведущую въ сѣни. Послѣ этого она снова вернулась къ нимъ.

У молодого человѣка сердце билось такъ сильно, точно хотѣло разорваться, когда эта женщина въ длинномъ траурномъ платьѣ, съ блѣднымъ, но рѣшительнымъ лицомь твердыми быстрыми шагами подошла къ нему, чтобы разомъ рѣшить его участь. Рука его невольно поднялась къ медальону. Холодная улыбка мелькнула на губахъ матери при этомъ движеніи.

— Можешь быть спокоенъ, я ни за что не дотронусь своими честными руками до постыднаго подарка, — всякому извѣстно, откуда у танцовщицъ брилліянты… Ты будешь настолько благоразуменъ, что по моему желанію и волѣ собственными руками снимешь этотъ подарокъ: если же ты не сдѣлалъ этого теперь, то придетъ часъ, когда ты послѣ горькаго опыта съ отвращенiемъ отбросишь его отъ себя.

— Никогда, — вскричалъ онъ порывисто и, отцѣпивъ медальонъ отъ цѣпочки, нѣжно прижалъ его къ губамъ.

— Какое дурачество! — сердито пробормоталъ совѣтникъ сквозь зубы, между тѣмъ какъ глаза маіорши засверкали гнѣвомъ — въ этой холодной расчетливой натурѣ казалось заговорила ревность.

— Дурачество, — повторилъ совѣтникъ, когда Феликсъ спряталъ сувениръ въ боковой карманъ и съ нѣжностью прижалъ его къ себѣ, какъ будто бы прижималъ къ сердцу ту, отъ которой получилъ его.

— Какъ тебѣ не стыдно продѣлывать такія комедiи передъ нами, серьезными людьми. Вообще я не понимаю, какъ у тебя хватаетъ мужества здѣсь, въ монастырскомъ помѣстьѣ при твоихъ почтенныхъ родственникахъ, упоминать о такихъ связяхъ, о которыхъ порядочные молодые люди всегда молчатъ.

— Дядя, — прервалъ его молодой человѣкъ, не владѣя болѣе собой.

— Господинъ референдарій?! — возразилъ съ холодной насмѣшкой совѣтникъ. Онъ сложилъ руки и устремилъ на пылавшее лицо племянника сверкающій презрительный взглядъ.

— Ты дѣлаешь себя смѣшнымъ своимъ негодованіемъ, сынъ мой, — сказала маіорша и спокойно взяла его правую руку, которую онъ поднялъ было съ угрозой. Она снова была олицетворенiемъ равнодушія: ни сынъ, ни братъ не замѣтили въ ея взорѣ подозрительнаго пламени.

— Дядя правъ, надо имѣть много мужества, чтобы говорить съ нами объ этихъ людяхъ…

— Конечно не болѣе, чѣмъ моей бѣдной Люсили, чтобъ признаться своимъ роднымъ въ любви ко мнѣ, - съ горечью прервалъ ее молодой человѣкъ. — Госпожа Фурніе держитъ въ Берлинѣ домъ по-княжески; ея матъ изъ знатнаго, хотя и обѣднѣвшаго рода играетъ главную роль въ салонѣ, который посѣщаютъ люди высшаго сословія. Арнольдъ фонъ Шиллингъ можетъ тебѣ лучше всѣхъ сказать, какую незначительную роль играли мы въ этомъ блестящемъ обществѣ. И въ этомъ кругу Люсиль служитъ центромъ, предметомъ всеобщаго поклоненія. Она красивѣе своей матери и такъ же талантлива; и мать, и бабушка считаютъ ее восходящей звѣздой.

— He можешь ли ты мнѣ сказать, какую роль играютъ въ салонѣ госпожи Фурніе жены ея посѣтителей? — коротко и рѣзко прервала маіорша его повѣствованіе. Сынъ ея молчалъ, пораженный этимъ вопросомъ, и глаза его устремились въ полъ.

— Большая часть этихъ мужчинъ холостяки.

— А женатые оставляютъ своихъ честныхъ женъ дома, — добавила она съ неожиданной смѣсью подавленнаго гнѣва и леденящаго презрѣнія. — Ты очень ошибаешься, если думаешь ослѣпить меня роскошью и почтенной знаменитостью салона танцовщицы; я знаю, какое легкомысліе и грязь царятъ за разрисованными декораціями, и эти знанія я пріобрѣла дорогой цѣной.

Феликсъ содрогнулся при этихъ словахъ, — они бросали лучъ свѣта на его смутныя дѣтскія воспоминанія о нѣкоторыхъ непонятныхъ для него происшествіяхъ въ родительскомъ домѣ въ Кенигсбергѣ; теперь онъ понялъ ихъ; теперь онъ зналъ, почему его мать, переодѣтая и окутанная вуалью до неузнаваемости, тайкомъ уходила по вечерамъ изъ дома, — она тайно слѣдила за его отцомъ… Это открытіе отняло у него послѣднюю надежду, — дѣло шло не о борьбѣ съ «мѣщанскими предразсудками» только, передъ нимъ стояла оскорбленная, упорно непримиримая супруга, права которой были попраны этимъ «классомъ людей». Имъ овладѣло отчаяніе.

— Я не могу и не хочу оcпаривать твоего строгаго сужденія, потому что я не знаю, что ты пережила, — сказалъ онъ, стараясь побороть волненіе. — Въ общемъ я согласенъ съ тобой — хотя я могу поклясться, что въ домѣ Фурніе я не видѣлъ ничего неприличнаго и безнравственнаго — я не хочу брать жену съ подмостковъ, затѣмъ я и пріѣхалъ сюда теперь… Люсиль еще не выступала на сценѣ, хотя она уже вполнѣ артистка. Госпожа Фурніе, звѣзда которой начинаетъ меркнуть, сама учила ее; она такъ увѣрена въ блестящей будущности своей дочери, которую она, конечно, желаетъ эксплоатировать, что даже отказала графу Л., который просилъ у нея руки Люсили. Люсиль должна въ скоромъ времени дебютировать, и я долженъ этому воспрепятствовать, во что бы то ни стало.

— А дѣвушка любитъ танцы? — сухо спросила маіорша.

— Да, страстно. Но она отказывается отъ своего призванія, отъ славы и блестящей карьеры ради меня, — его голосъ сдѣлался тише, и въ немъ послышались мягкость и нѣжность, — изъ этого ты можешь понять, мама, какъ она меня любитъ.

Въ отвѣтъ на это маіорша выразительно и насмѣшливо кивнула головой.

— А жаждующая денегъ и славы мамаша въ Берлинѣ, насколько я понимаю, и не подозрѣваетъ объ этихъ планахъ и намѣреніяхъ? — спросилъ совѣтникъ.

— Нѣтъ, — отвѣчалъ Феликсъ. Въ тонѣ и въ каждомъ движеніи допрашивающаго было столько раздражающей насмѣшки, что ему трудно было сдерживаться, и онъ добавилъ: — я, какъ честный человѣкъ, долженъ прежде точно опредѣлить, что я могу предложить госпожѣ Фурніе взамѣнъ ея собственныхъ плановъ и предложеній другихъ жениховъ.

— Это кажется легко сдѣлать, — сказалъ совѣтникъ. — Не думаю, что жалованье референдарія не трудно счесть — его какъ разъ хватитъ на булавки мадемуазель Фурніе.

Краска гнѣва и негодованія вспыхнула на лицѣ молодого человѣка, но онъ все еще сдерживался.

— Я рѣшилъ оставить государственную службу и устроиться здѣсь въ городѣ нотаріусомъ.

Въ эту минуту рука маіорши тяжело опустилась на его плечо, и никогда еще голосъ его строгой матери не звучалъ такъ жестоко и неумолимо, какъ при слѣдующихъ словахъ:

— Одумайся, Феликсъ, — мнѣ кажется, что ты бредишь. Чтобъ совершенно разсѣять туманъ въ твоей головѣ, я подскажу тебѣ, что ты, строго придерживаясь правды, долженъ сказать госпожѣ Фурніе, у которой княжескій домъ въ Берлинѣ, которая отказываетъ знатному жениху и ожидаетъ милліоновъ отъ балетныхъ прыжковъ своей ученицы; ты долженъ сказать ей: мнѣ не предстоитъ никакой карьеры, у меня нѣтъ ни гроша собственнаго состоянія, и я долженъ существовать на то, что мнѣ дадутъ мои кліенты. Ваша принцесса дочка должна будетъ надѣть фартукъ и ходить въ кухню или чинить худое бѣлье; ея свѣтскіе таланты ей не понадобятся у меня, такъ какъ комната бѣднаго нотаріуса не салонъ, который посѣщается сіятельными особами — матери же своей я никогда не посмѣю ее представить.

— Матушка! — воскликнулъ молодой человѣкъ.

— Сынъ мой, — продолжала она, не обративъ вниманія на его восклицаніе, въ которомъ слышались мука и горе, — ты только что высказалъ желаніе быть очень богатымъ, и, какъ я теперь вижу, ты имѣлъ къ тому полное основаніе, потому что «княжеское содержаніе» дома требуетъ большихъ денегъ. Ты думалъ воспользоваться для этого состояніемъ твоей матери, и ты, можетъ быть, отчасти правъ. Но состояніе это заботливо собиралось грошами и пфеннигами въ теченіе трехъ столѣтій честнымъ трудомъ семьи, и я говорю тебѣ, - при этихъ словахъ она величественно выпрямилась и подняла правую руку, — что я не дамъ своего наслѣдія на безпутную жизнь комедіантовъ, а лучше возвращу все до послѣдняго гроша въ родъ Вольфрама. Такъ и знай!

— Это твое окончательное рѣшеніе, матушка? — спросилъ сынъ съ побѣлѣвшими губами и потухшимъ взоромъ.

— Мое окончательное рѣшеніе… Выкинь эту дѣвушку изъ головы — ты долженъ это сдѣлать, говорю тебѣ это разъ навсегда! Я хочу вѣдь добра тебѣ, - потомъ ты будешь меня благодарить.

— За разбитое счастье не благодарятъ, — возразилъ онъ, и голосъ его, все болѣе и болѣе возвышаясь, зазвучалъ гнѣвомъ, котораго онъ ужъ не могъ болѣе сдерживать. — Высыпь свои капиталы въ колыбель маленькаго Вольфрама, — они твое наслѣдіе, и ты можешь распоряжаться ими по своему усмотрѣнію. Но ты не можешь вмѣшиваться въ мои сердечныя дѣла, эгоистически врываться въ мою жизнь, какъ будто я вещь, предметъ безъ крови и плоти, кусокъ воску, которому можно придать какую угодно форму и вдохнуть въ нее духъ Вольфрама… Ты ужъ однажды повернула мою жизнь по собственному произволу, что я называю незаконнымъ грабежомъ. Я былъ тогда ребенкомъ и долженъ былъ подчиняться тебѣ. Но теперь у меня своя воля и я не позволю себя вторично ограбить съ безчеловѣчной жестокостью.

— Господи Iисусе! — простонала маіорша, какъ будто бы получила смертельный ударъ. Она повернулась къ двери, точно хотѣла бѣжать, но остановилась съ невольно поднятыми кверху руками и съ ужасомъ смотрѣла на сына. У совѣтника же на лбу отъ гнѣва надулась жила; онъ схватилъ молодого человѣка за руку и сильно тряхнулъ его.

— Что это за тонъ, негодяй? — гнѣвно закричалъ онъ. — Что у тебя украли, нищій? Объяснишь ли ты мнѣ, какъ тебя ограбили?

— Отнявъ у меня домъ и отца, — отвѣчалъ Феликсъ, энергичнымъ движеніемъ вырвавъ у дяди свою руку. — Если отецъ умираетъ, на то Божья воля, которой дѣти должны подчиняться; но никогда люди не должны разлучать отца съ сыномъ, такъ какъ они дополняютъ другъ друга и болѣе принадлежатъ другъ другу, чѣмъ мать и сынъ… А мой отецъ сильно любилъ меня. Я до сихъ поръ помню, что я чувствовалъ, когда онъ — этотъ гордый красивый солдатъ, котораго бранятъ легкомысленнымъ за то, что онъ не былъ филистеромъ [4], покрывалъ меня поцѣлуями и страстно прижималъ къ своему сердцу.

Онъ замолчалъ и глубоко перевелъ духъ; послѣ того, какъ онъ все высказалъ, какъ будто гора упала съ плечъ его… При послѣднихъ словахъ мать его вышла изъ комнаты, онъ слышалъ, какъ тяжело и медленно шуршалъ шлейфъ ея платья по каменному полу кухни; онъ слышалъ, какъ она отворила узкую стеклянную дверь, ведущую на задній дворъ, потомъ онъ увидѣлъ, какъ она прошла съ поникшей головой по двору и исчезла за противолежащимъ зданіемъ, — тамъ была калитка въ садъ.

— Погибшій сынъ! — воскликнулъ совѣтникъ, задыхаясь отъ гнѣва. — Этого мать тебѣ никогда не проститъ. Ступай! Уходи изъ моего дома, здѣсь нѣтъ больше мѣста для тебя. Я не знаю, какъ мнѣ и благодарить Бога за то, что онъ продлилъ родъ Вольфрамовъ и избавилъ ихъ старый домъ отъ чуждаго кукушкина отродья.

Онъ ушелъ въ свою комнату и съ шумомъ захлопнулъ за собой тяжелую, обитую желѣзомъ дверь, между тѣмъ какъ молодой человѣкъ молча дрожащими руками завертывалъ серебряный приборъ, единственное отцовское наслѣдіе, чтобы тоже уйти изъ столовой.

5

Какъ ошеломленный прошелъ онъ черезъ кухню и отодвинулъ задвижку. Отворивъ дверь, онъ услышалъ шумъ голосовъ: только что пробило шесть часовъ, и сѣни были полны женщинъ и дѣтей, и много ихъ шло еще поспѣшно по переднему двору съ жестяными и глиняными кувшинами и кружками въ рукахъ, такъ какъ въ этотъ часъ можно было получать молоко въ монастырскомъ помѣстьѣ. Коровница только что принесла два ведра пѣнящагося молока и съ изумленіемъ оглядывалась кругомъ, такъ какъ мѣсто за прилавкомъ было пусто — первый разъ за все время, что она служила въ монастырскомъ помѣстьѣ. Даже въ день смерти и похоронъ покойной совѣтницы оно было аккуратно занимаемо въ ту минуту, какъ приносилось молоко.

Феликсъ быстро прошелъ черезъ толпу. Прежде эта молочная торговая была ему до того противна, что онъ всегда въ это время ходилъ по задней лѣстницѣ, чтобы избѣжать толкотни въ сѣняхъ. Сегодня онъ разсѣянно смотрѣлъ черезъ головы ожидающихъ, — онъ не замѣтилъ, что ему кланялись, что дѣвушки и женщины подталкивали другъ друга и съ удивленіемъ слѣдили взглядомъ за красивымъ молодымъ человѣкомъ въ то время, какъ онъ поспѣшно поднимался по скрипящей лѣстницѣ въ послѣдній разъ, такъ какъ дядя выгналъ его изъ дому. Никогда, никогда больше не вернется онъ въ мрачный домъ, въ этотъ склепъ, построенный монахами и заботливо сохраненный въ продолженіе цѣлыхъ столѣтій малодушнымъ, бѣднымъ фантазіей родомъ, которому не было никакого дѣла до человѣческой души и который попиралъ ногами всякую искру, всякій порывъ, не соотвѣтствующіе его традиціямъ.

Дорожная сумка изгоняемаго лежала на столѣ въ мезонинѣ, и ему надо было ее взять. Онъ хотѣлъ съ ночнымъ поѣздомъ уѣхать въ Берлинъ, переговоривъ еще до тѣхъ поръ со своимъ другомъ Арнольдомъ фонъ Шиллингъ. Это были единственныя рѣшенія, ясно выдѣлявшіяся изъ хаоса, царившаго въ его возбужденномъ мозгу. Что онъ будетъ дѣлать, онъ еще не рѣшилъ; передъ нимъ снова и снова возставало все только что случившееся… Третьяго дня онъ уѣхалъ изъ Берлина — госпожа Фурніе, находившаяся въ это время въ Вѣнѣ, писала своей матери, что директоръ придворнаго театра по ея просьбѣ готовъ позволить Люсили дебютировать на сценѣ Кертнерторъ театра [5] — это извѣстіе его сильно испугало, потому что онъ понималъ, что его возлюбленная будетъ для него потеряна, если хоть разъ выступитъ на сценѣ. И сама она съ страстнымъ нетерпѣніемъ просила его скорѣе привести въ порядокъ свои дѣла и отправиться въ Вѣну, чтобы лично переговорить съ ея матерью — и всѣ его планы рушились въ первую же минуту по пріѣздѣ!

Онъ сильно сжалъ руками виски, какъ будто бы этимъ полнымъ отчаянія движеніемъ могъ собрать свои разсѣянныя мысли, найти путеводную нить во мракѣ, куда онъ низринулся съ закрытыми глазами изъ яркаго свѣта своихъ радужныхъ надеждъ…

Онъ поссорился навсегда съ матерью. И безъ словъ дяди, онъ самъ чувствовалъ, что она никогда не проститъ ему его нѣжной восторженной любви къ его безъ вѣсти пропавшему отцу, а тѣмъ болѣе не забудетъ рѣшительности, съ которой онъ высказалъ все горе, накопившееся съ дѣтства въ его душѣ.

Какъ сурово, жестоко и непреклонно выступила она противъ него! Такой была она всегда. Никогда не обращалась она къ нему съ нѣжными материнскими увѣщаніями и убѣжденіями, никогда, насколько онъ помнилъ, не принимала участія въ дѣтскихъ радостяхъ и горестяхъ, смягчая ихъ ласковой любящей рукой, — вся система ея воспитанія заключалась въ суровыхъ приказаніяхъ… И какъ быстро рѣшилась она лишить наслѣдства своего единственнаго сына, слишкомъ даже быстро для внезапнаго рѣшенія! Навѣрно, это было раньше обдумано. И вотъ въ довѣрчивое, полное идеальныхъ мечтаній сердце юноши закралось подобно змѣѣ, мрачное подозрѣніе и терзало его, какъ демонъ. Итакъ, фамильный фанатизмъ его матери простирался такъ далеко, что она рада была малѣйшему предлогу, чтобы отдать свою значительную часть наслѣдства Вольфрамамъ. Онъ, точно преслѣдуемый фуріями, бѣгалъ взадъ и впередъ по комнатѣ… Нѣтъ, это ужасное подозрѣніе унижало его самого; оно марало его собственную душу, было чѣмъ-то въ родѣ низкой мести, вызывавшей краску стыда на его лицо… На столѣ еще лежала записная тетрадь; списокъ на раскрытой страницѣ неопровержимо доказывалъ, какъ заботливо думала мать о его будущности. Конечно, записанное тамъ бѣлье предназначалось для его молодой супруги во вкусѣ маіорши, — дочери важнаго чиновника или наслѣдницѣ какого-нибудь богатаго фабриканта — все же это не измѣняло побужденія. И там въ оконной нишѣ висѣлъ портретъ ея сына, и когда она сидѣла съ работой у стола, она всегда видѣла передъ собой его лицо. Нѣтъ, сердце ея не лишено чувства любви, и только упорные предразсудки и мужская строгость къ себѣ и къ своимъ близкимъ придавали ей видъ полной внутренней холодности.

Нерѣшительно взялъ онъ свою кожаную сумку, перекинулъ ремень черезъ плечо и былъ готовъ отправиться. Однако онъ остановился на минуту и напряженно прислушивался, не раздаются ли въ передней хорошо знакомые шаги… Само собой было понятно, что онъ покидаетъ монастырское помѣстье навсегда, и онъ съ горечью сознавалъ, что невозможно уйти, не сказавъ матери, какъ сильно его самого огорчала его вспыльчивость; онъ долженъ ее видѣть еще разъ, даже если-бы она встрѣтила его прощальныя слова презрительнымъ молчаніемъ и не отвѣтила ему ни слова.

Сдѣлалось очень душно. Южную сторону неба покрывала грозовая туча; она медленно надвигалась своей какъ бы свинцовой тяжестью, и подъ ней постепенно угасала вечерняя заря, и въ домахъ становилось все темнѣе и темнѣе, какъ будто бы наступала ночь.

Внизу на переднемъ дворѣ царствовала теперь спокойная тишина. Ворота были заперты; арка ихъ казалась увѣнчанной пучками клевера, зацѣпившимися въ трещинахъ при проѣздѣ высоко нагруженныхъ возовъ. Прекратился также и скрипъ калитки, когда ушла послѣдняя запоздавшая покупательница со своимъ кувшиномъ молока. Птичники были заперты, павлины и индѣйки усѣлись подъ низкой крышей на своихъ насѣстахъ и только неугомонные голуби еще полоскались у колодца.

Въ платановой аллеѣ Шиллингова дома также прекратилось всякое движеніе; всѣ пестрыя, яркія подушки были убраны съ чугунныхъ дивановъ, и этотъ салонъ подъ открытымъ небомъ со своими стройными стволами и неподвижными вершинами обрисовывался на высоко поднимавшейся тучѣ. Изъ цвѣтущаго боскета черезъ обвитую плющемъ стѣну неслось благоуханіе на монастырскій дворъ, который, какъ и въ прежнія времена, когда на скамейкахъ подъ липами еще сидѣли монахи, весь заросъ густыми кустами шиповника, боярышника и сирени, въ которыхъ скрывались гнѣзда маленькихъ пѣвчихъ птичекъ.

Минуты проходили за минутами, а Феликсъ все еще ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ… Бывала ли когда-нибудь такая мертвая тишина въ монастырскомъ помѣстьѣ, какъ теперь, когда онъ съ тяжелымъ сердцемъ и бившимися висками прислушивался къ малѣйшему признаку жизни?… Онъ снова подошелъ къ открытому окну и смотрѣлъ въ вечернія сумерки, — наконецъ, кто-то поднялся по лѣстницѣ и шелъ черезъ переднюю! Дверь отворилась, и движеніемъ воздуха приподнялись волосы на вискахъ у молодого человѣка; но онъ не обернулся, — онъ не рѣшался взглянуть въ разгнѣванное лицо матери. Легкій шорохъ, какъ будто птица зацѣпила крыломъ стѣну, раздался позади него, въ комнатѣ раздался запахъ розъ, и двѣ нѣжныя ручки закрыли горячіе глаза молодого человѣка. У нeгo сердце перестало биться, и какой-то разслабляющій ужасъ охватилъ его съ головы до пятъ.

— Люсиль! — чуть слышно прошепталъ онъ, точно ему стянуло горло.

Въ ту же минуту глаза его были освобождены, и прелестное воздушное созданье со смѣхомъ повисло у него на шеѣ, а за дверью, которая только что закрылась, онъ увидѣлъ широкое лицо удалявшейся скотницы, которая привела гостью.

— Боже мой, Люсиль, что ты сдѣлала? — вскричалъ онъ внѣ себя. Нѣжныя ручки дѣвушки моментально соскользнули съ его шеи, и милое личико ея вытянулось отъ невыразимаго смущенія: она посмотрѣла на него полуиспуганно, полусердито.

— Что я сдѣлала? — повторила она съ досадой и надувшись. — Я убѣжала. Развѣ это такъ дурно? — Онъ молчалъ и со страхомъ прислушивался, — теперь лучше не приходила бы его строгая мать. Ему казалось, что его сокровище, его кумиръ попалъ въ львиный ровъ.

— Пожалуйста, Феликсъ, не стой тамъ, какъ пораженный громомъ! — съ нетерпѣніемъ сказала Люсиль и сердито надвинула на лобъ соломенную шляпку. — Шутка не удалась, какъ я вижу, я думала, что это будетъ забавнѣе! Что касается меня, — она небрежно пожала плечами, — я могу уѣхать обратно, если не во-время попала.

— Нѣтъ, нѣтъ, — вскричалъ молодой человѣкъ; онъ порывисто прижалъ ее къ своему сердцу и покрывалъ ея нѣжное личико страстными поцѣлуями.

— Уфъ! — отряхнулась она, со смѣхомъ вырвавшись отъ него. Она бросила шляпу и носовой платокъ на столъ и откинула на спину длинный спустившійся на грудь локонъ.

— Ну вотъ, теперь ты опять умникъ, сокровище мое, — сказала она. — Если-бы ты вчера былъ у насъ! Что у насъ было, ты и представить себѣ не можешь!.. Мама телеграфировала, что свихнула себѣ ногу и потому не можетъ продолжать гастролей, что директоръ позволилъ мнѣ танцевать вмѣсто нея Жизелль въ балетѣ «Жизелль и Виллисы» и что я должна тотчасъ ѣхать туда… Я въ это время cидѣла на балконѣ и лакомилась вмѣстѣ съ какаду конфектами, которыя ты мнѣ привезъ; телеграмма произвела такой переполохъ, какъ бы лопнувшая въ домѣ бомба: горничныя, лакеи, даже кухонный персоналъ — всѣ бѣгали взадъ и впередъ и суетились, какъ муравьи.

Она закончила свое описаніе короткимъ мелодическимъ смѣхомъ и старалась снова прицѣпить свои золотые часики, которые она нечаянно быстрымъ движеніемъ выдернула изъ за пояса.

— Я бы желала только, чтобы ты видѣлъ бабушку, — продолжала она. — У нея опять невралгія въ лѣвой ногѣ и она сидитъ, какъ прикованная, въ креслѣ… Ты знаешь ея гордый властный взглядъ, внушающій уваженіе, а когда она начнетъ говорить о своемъ родѣ, о давно истлѣвшемъ маркизѣ Ружероль, мнѣ даже дѣлается страшно. Она снова пересчитала всѣхъ Генриховъ и Гастоновъ, кости которыхъ каждый разъ перевертываются въ могилѣ, сердито топала здоровой ногой и говорила, что мама глупо дѣлаетъ, отправляя меня, послѣдній отпрыскъ древняго рода, въ дорогу съ одной только Минной, глупой горничной — ну, a по моему совсѣмъ даже не глупо!

Она лукаво усмѣхнулась. При каждомъ ея неизъяснимо-граціозномъ движеніи звенѣли дорогіе браслеты на ея рукахъ, шуршало серебристое сѣрое шелковое платье, и сильный ароматъ розъ уже давно заглушилъ запахъ фiалокъ, распространявшійся отъ шкафа съ бѣльемъ.

Теперь она пытливо смотрѣла на молодого человѣка своими большими глазами, казавшимися то карими, то зелеными. Онъ стоялъ какъ бы въ оцѣпенѣніи, опираясь рукой на столъ. Забывъ и о грозномъ положенiи дѣлъ въ настоящую минуту и о томъ, что они въ комнатѣ смертельно оскорбленной имъ матери, онъ только слушалъ и смотрѣлъ на это цвѣтущее веселое существо, которое граціи такъ щедро осыпали дарами. Она прочла въ лицѣ его восторженное упоеніе и бросилась ему на грудь.

— Глупый Феликсъ! — сказала она и потрясла его за ухо. — Что съ тобой было, когда я пришла? A я пришла такая гордая своей блестящей продѣлкой, выполнить которую было не такъ-то легко… У меня вѣдь отъ мамы врожденная потребность прыгать, плясать, а больше всего слышать изъ тысячи устъ «браво», видѣть восторгъ тысячи глазъ — все это говорило во мнѣ, милый, громче, чѣмъ ты думаешь.

И ловкимъ движеніемъ, точно змѣя, она выскользнула изъ его объятій, между тѣмъ, какъ его густыя бѣлокурыя брови вдругъ мрачно нахмурились. Она засмѣялась и стала ихъ разглаживать рукой.

— Бабушка очень сердилась и бранилась за телеграмму, — быстро продолжала она, чтобы сгладить непріятное впечатлѣніе, — но сейчасъ же велѣла укладываться у себя на глазахъ въ столовой. Праведный Боже! Какая закипѣла работа! Минна и старая бабушкина ворчливая камеристка притащили по крайней мѣрѣ половину гардероба и скоро бабушка вмѣстѣ со своимъ кресломъ исчезла за горой газовыхъ юбокъ, и я видѣла по временамъ, какъ по ея чепчику мелькалъ желтый шлейфъ въ то время, какъ она бранилась и распоряжалась… Ахъ, Феликсъ, у меня подергивались ноги при видѣ всѣхъ этихъ блестящихъ театральныхъ принадлежностей, постепенно приготовленныхъ для меня мамой; а когда былъ принесенъ восхитительный костюмъ Жизеллы, у меня на глазахъ навернулись слезы… Но, ты успокойся, — вѣдь я по уши влюблена въ тебя, — я мужественно проглотила свои слезы и въ душѣ смѣялась надъ «Madame Lazare née de Rougerole» [6], которая въ эту минуту говорила моей горничной: «Минна, не вздумайте въ вокзалѣ идти фамильярно рядомъ съ мадемуазель Фурніе! Вы должны идти сзади и смотрите, не разболтайте въ Вѣнѣ, что вы одна сопровождали ее въ дорогѣ!» Ха, ха, ха, въ Вѣнѣ! Я уже твердо рѣшила, что отправлюсь къ своему милому. И вотъ я здѣсь Феликсъ! Минна съ сундуками и картонками сидитъ въ отелѣ, плачетъ и смѣется, и страшно боится мамы и бабушки. He пошлешь ли ты за ней?

Онъ вздрогнулъ, точно крыша обрушилась на него, — страшная дѣйствительность снова возстала передъ нимъ!

— Нѣтъ, она не поѣдетъ сюда, — сказалъ онъ глухимъ голосомъ, — да и ты не можешь здѣсь оставаться, Люсиль.

Теперь только она оглядѣлась кругомъ и смѣясь, всплеснула руками.

— Ахъ, какъ это чудно, ты попалъ въ кладовую своей матери? — сказала она, показывая на открытые шкафы. — Откровенно говоря, я ни за что не хотѣла бы остаться здѣсь навсегда, — прибавила она после дальнѣйшаго осмотра; она содрогнулась, когда взоръ ея скользнулъ по глубокой аркѣ, въ которой царилъ мракъ. — Я бы смертельно боялась здѣсь. Когда ты мнѣ говорилъ о монастырскомъ помѣстьѣ, я представляла себѣ мраморныя колонны, величественныя арки и фонтаны во дворѣ. И вдругъ работникъ приводитъ меня къ этому ужасному гнѣзду и увѣряетъ, что это монастырское помѣстье — я чуть не побранилась съ нимъ. Боже мой! Какой входъ! Я чуть не попала въ ведра, стоящія на дорогѣ: маленькій ребенокъ отчаянно кричалъ гдѣ-то. Навѣрно это маленькій Вольфрамъ, надежда рода? — въ сѣняхъ пахло жаренымъ саломъ — пфъ… сало!.. и потомъ эта милѣйшая особа, которая привела меня сюда и которая, какъ мнѣ кажется, представляетъ собой и швейцара, и лакея, и горничную. Она многозначительно усмѣхалась и покровительственно похлопала меня по спинѣ.

На ея нѣжномъ бѣломъ лбу появились складки, и она прибавила полунасмѣшливо, полуозабоченно.

— Насколько я понимаю, Феликсъ, ни мама, ни бабушка не должны никогда быть здѣсь. Вышелъ бы страшный скандалъ, и несчастные Ружероль должны были бы en tour [7] перевернуться въ своихъ гробахъ.

— Успокойся, Люсиль, ни мама, ни бабушка никогда не попадутъ въ этакое непріятное положеніе, — возразилъ молодой человѣкъ, тяжело дыша, — пойдемъ и мы отсюда.

— Какъ, сегодня же вечеромъ? — прервала она его съ изумленіемъ. — He повидавъ твоей матери?

— Моя мать не приготовлена къ пріему такой гостьи, какъ ты.

— Ho, Боже мой, я совсѣмъ не взыскательна! Ты самъ всегда говоришь, что я ѣмъ и пью, какъ птичка — конечно, сала я ѣсть не буду. Но фрау Вагнеръ, наша старая кухарка говоритъ постоянно, что въ каждомъ порядочномъ домѣ всегда найдется въ буфетѣ майонезъ или что-нибудь въ этомъ родѣ, что я люблю.

Онъ крѣпко сжалъ губы, молча взялъ со стола соломенную шляпу и тихо и осторожно надѣлъ ее на темные локоны молодой дѣвушки.

— Ну, какъ хочешь, — сказала она, пожимая плечами, и приколола шляпу золотой шпилькой. — Мы пойдемъ въ отель.

— Нѣтъ, я поведу тебя въ домъ Шиллинга, къ нашему другу, барону Арнольду.

— Это мнѣ нравится, я очень этому рада, Феликсъ! Милый баронъ Шиллингъ! Я его люблю!.. А увижу я его молодую жену? Я умираю отъ любопытства, красива ли она, — для меня это самое главное, было бы тебѣ извѣстно.

При этихъ словахъ она встала на цыпочки, что-бы посмотрѣть въ висѣвшемъ между двумя окнами маленькомъ зеркалѣ, «прилично» ли надѣта шляпа, но, со смѣхомъ махнувъ рукой, отказалась отъ этой попытки.

— Бабушка хорошо знала отца баронессы, старика фонъ Штейнбрюкъ въ Кобленцѣ, продолжала она болтать, она говоритъ, что онъ воспитывалъ свою единственную дочь въ монастырѣ.

— Бабушка права, — сказалъ онъ и опустилъ ей на лицо вуаль. Изъ-за узора чернаго кружева лишь мѣстами видна была бѣлая бархатистая кожа, да сверкали, какъ звѣзды, большіе блестящіе глаза.

— Вотъ мы и готовы, — сказала она и взяла свой носовой платокъ. Феликсъ подалъ ей руку.

— Дорогая моя, — просилъ онъ, понизивъ голосъ и останавливаясь въ дверяхъ, — не разговаривай, пока мы въ домѣ, и иди какъ можно тише съ лѣстницы.

— Но, Боже мой, почему же это? Вѣдь мы не воры? — съ удивленіемъ спросила она. — Ахъ, должно быть, ребенокъ боленъ?

— He боленъ онъ, но у него слабые нервы.

— A, понимаю.

Они вышли въ переднюю. Молодой человѣкъ страшно волновался. Руки его сжимались, какъ въ судорогахъ, и по мѣрѣ приближенія къ дверямъ горячѣе и лихорадочнѣе становилось его желаніе, чтобы его мать не встрѣтилась съ Люсилью.

6

Совсѣмъ смерклось. Внизу въ сѣняхъ зажгли уже стѣнную лампу, которая бросала слабый свѣтъ и представляла въ какомъ-то страшномъ видѣ деревянныя рѣзныя фигуры перилъ; въ отворенную дверь видно было широкую пасть камина и глубокую арку двери, ведшей въ заднее строеніе, мимо которой должны были пройти спускавшіеся съ лѣстницы молодые люди.

— Скажи, ради Бога, Феликсъ, какъ можешь ты выдержать хоть одинъ часъ въ этомъ ужасномъ жилищѣ? — прошептала ему на ухо Люсиль, закрывая отъ страха глаза.

Онъ крѣпко прижалъ ея руку къ себѣ. Его эластичные шаги были такъ же тихи, какъ и шаги его спутницы, но ступеньки все-таки сильно скрипѣли и двигались у нихъ подъ ногами. Къ своему величайшему успокоенію молодой человѣкъ скоро увидѣлъ черезъ перила, что освѣщенныя сѣни были совершенно пусты, и всѣ двери затворены — еще нѣсколько минутъ и конецъ этому ужасному положенію.

Въ ту самую минуту, когда онъ съ облегченіемъ переводилъ духъ, изъ темнаго угла около нижней ступени лѣстницы прыгнуло подобно тигру какое-то темное тѣло, громадными прыжками промчалось мимо Люсили и исчезло въ верхнемъ этажѣ, - это былъ огромный, ненавистный Феликсу котъ, отдыхавшій въ своемъ любимомъ уголкѣ.

Молодая дѣвушка испустила громкій крикъ, вырвалась у своего спутника и, какъ безумая, бросилась съ лѣстницы.

Въ ту же минуту растворилось нѣсколько дверей. Изъ одной вышла кормилица съ маленькимъ Витомъ на рукахъ, въ широкую щель кухонной двери просунулись головы двухъ работницъ, а на порогѣ «присутственной» комнаты стояла маіорша, ярко освѣщенная висѣвшей на стѣнѣ противъ нея лампой.

— Что случилось? — спросила она своимъ обычнымъ повелительнымъ тономъ, не переступая порога. Феликсъ, тотчасъ же бросившійся за молодой дѣвушкой, держалъ ее, всѣмъ тѣломъ дрожавшую отъ страха, въ своихъ объятьяхъ.

— Успокойся, Люсиль, какъ можно такъ пугаться безвредной кошки.

— Кошки?! Кто же этому повѣритъ, — пробормотала она съ подавленными слезами и гнѣвомъ въ голосѣ. — Это ужасное старое монастырское гнѣздо! Это души монаховъ, притаившіяся въ углахъ и предвѣщающія смерть!

Служанки захихикали, а кормилица безцеремонно подошла поближе, чтобы хорошенько разсмотрѣть молодую даму, принявшую стараго кота за призракъ монаха. Это было дерзкое нахальство, поощрившее и служанокъ выйти изъ кухни, котораго нельзя было допускать, и потому маіорша покинула свое мѣсто, прошла черезъ сѣни, втолкнула испуганныхъ служанокъ въ кухню и захлопнула за ними дверь.

— И вы идите сейчасъ же въ спальню, Трина, тамъ ваше мѣсто, — приказала она, а такъ какъ эта дерзкая женщина продолжала стоять, она схватила ее своими сильными руками за широкія плечи и втолкнула въ комнату.

Въ сѣняхъ стало пусто.

— Положи конецъ скандалу, — сказала маіорша сыну и повелительно указала на дверь.

Только теперь увидѣлъ онъ, какой гнѣвъ и скорбь выражались на ея блѣдномъ лицѣ. Видъ ея потрясъ его до глубины души.

— Мама! — вскричалъ онъ умоляющимъ тономъ.

— Какъ, Феликсъ, это твоя мама? — спросила Люсиль, освобождаясь изъ его объятій и съ удивленіемъ смотря широко раскрытыми глазами на красивую величественную женщину съ роскошными волосами, положенными діадемой надъ бѣлымъ лбомъ, въ модномъ изящномъ туалетѣ, стоявшую рядомъ съ сыномъ.

— Я сердита на тебя, Феликсъ! Ты никогда не говорилъ мнѣ, что у тебя такая красавица мать. Я себѣ не представляла ее иначе, какъ сгорбленной старухой съ большимъ чепцомъ на головѣ. Сударыня! — Она весело засмѣялась — призракъ монаха былъ забытъ. — О, вы выглядите совсѣмъ иначе! Вы такъ величественны и горды! А Феликсъ хотѣлъ меня увѣрить, что вы не приготовлены къ пріему такой гостьи, какая я.

— Онъ сказалъ сущую правду, сударыня, — возразила маіорша съ ледяной холодностью и, слегка отвернувшись, сказала сыну, многозначительно кивнувъ головой на молодую даму: «Прекраснѣйшая иллюстрація моихъ сегодняшнихъ опредѣленій. Когда мнѣ сообщили о непрошенной гостьѣ въ моей комнатѣ, у меня явилось желаніе воспользоваться своими правами. Но я сказала себѣ, что у честнаго человѣка, который дорожитъ достоинствомъ и репутаціей женщины, при такомъ безпримѣрномъ нахальствѣ сами собой раскроются глаза. Надѣюсь, что ты навсегда исцѣлился!.. Теперь иди и возвращайся ко мнѣ одинъ — тогда все будетъ забыто и прощено». Послѣднія слова она произнесла громкимъ голосомъ, и къ строгому повелительному тону примѣшивался звукъ, котораго Феликсъ еще никогда не слыхалъ изъ этихъ устъ, — то была тревога материнскаго сердца.

Пока она говорила, Люсиль тщетно старалась откинуть вуаль — большая золотая булавка крѣпко держала ее; она чувствовала жгучее желаніе показать этой величественной женщинѣ съ суровымъ лицомъ, какъ она прекрасна… Занятая этимъ, она не слышала и половины того, что говорила маіоршa, но и при полномъ вниманіи она, конечно, ничего бы не поняла. Она, избалованная, обожаемая, вокругъ которой тѣснились всѣ аристократическіе гости, посѣщавшіе элегантный салонъ ея матери, она, баловень счастья, по знаку которой суетилась вся прислуга, которая спала дома подъ розовыми атласными занавѣсками, могла ли она вообразить, что здѣсь, въ этой непривычной для нея мѣщанской обстановкѣ она потерпитъ пораженіе, унизительнѣе котораго нельзя себѣ представить. При послѣднихъ словахъ маіорши, произнесенныхъ съ особымъ удареніемъ, она вдругъ выпрямилась, оставила непокорную вуаль, положила свою руку на руку своего спутника и мягко и граціозно, какъ ласкающаяся кошечка, прижалась къ его высокой фигурѣ.

— Въ чемъ провинился мой бѣдный Феликсъ, что вы говорите о прощеніи и забвеніи? — спросила она, — и онъ долженъ вернуться одинъ? Этого не можетъ быть, сударыня! Онъ ведетъ меня въ домъ Шиллинга, не можетъ же онъ оставить меня одну тамъ, въ чужомъ домѣ — вы это и сами понимаете.

Гордость, кипѣвшая въ молодой горячей крови, сознаніе собственнаго достоинства рѣзко и граціозно выступали въ каждомъ движеніи этой отъ природы богато одаренной дѣвушки.

— Да и я ему этого не позволю, такъ вы и знайте, къ тому же и времени нѣтъ. Мы немедленно обвѣнчаемся въ какой бы то ни было церкви здѣсь или въ Англіи, все равно, потому что мы во что бы то ни стало должны явиться къ мамѣ мужемъ и женой — тогда ея сопротивленіе не будетъ имѣть никакой силы.

Грубый смѣхъ заставилъ ее вздрогнуть. Она до сихъ поръ не замѣчала совѣтника, который стоялъ въ присутственной комнатѣ недалеко отъ отворенной двери и съ напряженнымъ интересомъ слѣдилъ за происходившимъ въ сѣняхъ. Теперь онъ подошелъ ближе на нѣсколько шаговъ и остановился на порогѣ, выставивъ впередъ лѣвую ногу, сложивъ руки и съ выраженіемъ capказма на лицѣ, какъ бы насмѣхаясь надъ глупостью всего свѣта.

Люсиль крѣпче оперлась на руку молодого человѣка. «Пойдемъ отсюда, Феликсъ», сказала она тревожно, но маіорша остановила ихъ повелительнымъ жестомъ. Это было совершенно спокойное властное движеніе, и только неестественный блескъ широко раскрытыхъ глазъ обнаруживалъ сильное внутреннее волненіе.

— Я хотѣла бы знать только одно, — сказала она коротко и отрывисто, какъ будто бы ей стоило большого труда говорить съ дѣвушкой, — неужели вы думаете, что только одна госпожа Фурніе можетъ протестовать противъ этого брака?

— А кто же еще, — вскричала дѣвушка, точно упавъ съ облаковъ. — Папа и мама разошлись окончательно. Господинъ Фурніе не имѣетъ на меня никакихъ правъ. Да, я бы и не послушала его, — онъ этого не стоитъ — въ одинъ прекрасный день онъ тайно покинулъ маму.

— Классическая театральная наивность! — саркастически произнесъ совѣтникъ, между тѣмъ маіорша отвернулась, какъ будто бы это нѣжное воздушное существо ударило ее кулакомъ въ лицо.

— Прости, мама, и — прощай! — сказалъ Феликсъ дрожащимъ голосомъ, но съ твердой рѣшимостью положить скорѣе конецъ столкновенію, грозившему перейти въ ссору.

— Итакъ вы немедленно женитесь, господинъ референдарій, — засмѣялся совѣтникъ.

Молодой человѣкъ не отвѣчалъ ни слова, даже не взглянулъ на говорившаго. Съ горькой усмѣшкой опустилъ онъ протянутую къ матери правую руку, которую она оттолкнула.

— Посмотри на меня! — приказала она, съ трудомъ сдерживаясь. Это «посмотри на меня» служило нѣкогда для открытія его грѣховъ; а именно: писанія стиховъ, запрещеннаго участія въ спектакляхъ другихъ дѣтей въ домѣ Шиллинга, оно заставляло мягкосердечнаго мальчика тотчасъ же откровенно сознаваться — и теперь эти слова какъ бы невольно сорвались у нея съ языка.

— Посмотри на меня, Феликсъ, и потомъ спроси самъ себя, посмѣешь ли ты привести ко мнѣ жену, которая…

— Мама, не договаривай, — прервалъ онъ ее рѣшительно, — я не потерплю, чтобы ее унижали, чтобы она услышала оскорбленіе, которое отравитъ ея невинное сердце.

И нѣжно, какъ бы защищая, онъ положилъ свою руку на темную головку, которая со страхомъ, бросивъ косой взглядъ на присутственную комнату, прижалась къ его груди.

Этого невозможно было перенести. Къ чувству материнской ревности примѣшивалось оскорбленное самолюбіе женской натуры, повелительно требовавшей отъ сына: «ты не долженъ никого любить наравнѣ со мной!» Къ своему величайшему удивленію она теперь преслѣдовала своей непримиримой ненавистью не презрѣнную танцовщицу, а прелестное существо, прижавшееся къ его груди, — до сихъ поръ ей не приходила въ голову мысль, что сынъ можетъ сдѣлать выборъ. Это возбудило въ ней страшную внутреннюю бурю и лишило ее послѣдняго самообладанія!.. Она знала, что у каждой замочной скважины любопытные глаза; она знала, что завтра же фамильная сцена въ сѣняхъ монастырскаго помѣстья будетъ всюду извѣстна черезъ прислугу, но она не въ силахъ была преодолѣть страсти, отъ которой дрожалъ ея голосъ.

— Вотъ теперь и видно, какъ легко сыну разстаться съ матерью, — сказала она дрожащимъ голосомъ. — При такой черной неблагодарности ни одна женщина не пожелаетъ имѣть дѣтей. Развѣ я для того проводила безсонныя ночи у твоей постели во время твоихъ болѣзней, развѣ для того приносила всевозможныя жертвы, чтобы уступить тебя первой встрѣчной молодой твари, едва успѣвшей снять дѣтскіе башмачки. Если въ тебѣ есть хоть искра благодарности и справедливости, то ты не покинешь меня — я не хочу никакой дочери!

Съ робкимъ изумленіемъ взглянулъ молодой человѣкъ на негодующую мать — при этой внезапной вспышкѣ ревности, при этихъ неслыханныхъ притязаніяхъ на всего человѣка, какъ на свою собственность, ему вспомнился его несчастный покинутый отецъ. Безграничный эгоизмъ жены могъ расторгнуть бракъ. Это убѣжденіе подкрѣпило въ немъ духъ сопротивленія.

— Твое воззваніе къ моимъ сыновнимъ обязанностямъ суровѣе и несвойственнѣе, чѣмъ было бы требованіе, чтобы я изъ любви къ тебѣ выкололъ себѣ глаза.

— Фразы! — воскликнулъ совѣтникъ.

— Какъ можешь ты мнѣ предлагать выборъ, который уже давно рѣшенъ, — продолжалъ онъ, возвышая голосъ и не обращая никакого вниманія на насмѣшливое замѣчаніе дяди. — Люсиль стала подъ мою защиту, и я по закону божескому и человѣческому не долженъ покидать ее. Или ты хочешь сдѣлать изъ меня негодяя, который выталкиваетъ на улицу ночью безпомощную любящую и довѣрчивую дѣвушку, чтобы самому остаться у теплаго материнскаго очага? Мама! — продолжалъ онъ нѣжнымъ, умоляющимъ голосомъ, — отказываясь принять ее, ты теряешь сына!

— Лучше не имѣть совсѣмъ сына, чѣмъ имѣть такого выродка.

— Но я не понимаю, Феликсъ, какъ ты позволяешь, чтобы съ тобой обращались такъ дурно? — вскричала громко и рѣшительно Люсиль. Она уже давно подняла голову, робко было склоненную къ нему на грудь, и глаза ея засверкали изъ подъ вуаля.

— Сударыня, вы безсердечная женщина.

— Люсиль! — съ испугомъ прервалъ ее Феликсъ, стараясь привлечь ее къ себѣ.

— О нѣтъ, Феликсъ, оставь меня! Это надо высказать! — вскричала она и оттолкнула его руки. — Это смѣшно и невѣроятно, но я вижу и слышу все своими собственными глазами и ушами — стало быть, это правда!.. Сударыня, вы, очевидно, воображаете, что я сочту за честь быть принятой здѣсь въ этомъ домѣ!.. Великій Боже! Да если-бы вы мнѣ обѣщали всѣ сокровища въ мірѣ, я не осталась бы у васъ!

Она гнѣвно надвинула шляпу на лобъ, причемъ драгоцѣнные камни ея браслета засверкали подъ свѣтомъ лампы.

— Вы только что назвали меня тварью, — у насъ въ домѣ не бранятъ такъ послѣдней судомойки! Надо благодарить Бога, сударыня, за то, что моя бабушка не видитъ меня въ такомъ положеніи. Она бы вамъ тотчасъ доказала, которая изъ насъ снисходитъ.

Маіорша молча и пристально смотрѣла на дѣвушку, юный голосокъ который звучалъ точно отточенное лезвiе, совѣтникъ разразился громкимъ смѣхомъ.

— О, смѣйтесь, сударь, сколько вамъ угодно, — воскликнула она съ раздраженіемъ. — Больше всѣхъ здѣсь теряетъ госпожа Люціанъ, — Феликсъ мой, и мы съ нимъ никогда не разстанемся.

— Замолчи, Люсиль! — приказалъ Феликсъ и взялъ ея руку въ свою.

— Мама, ты сама вызвала мою невѣсту на эту неприличную выходку, ты ее страшно раздражила.

— Пусть она уходитъ — эта театральная принцесса.

— Вмѣстѣ со мной! Пойдемъ, дитя мое!..

Маіорша невольно подняла руки, и взглядъ ея обратился къ брату, какъ бы ища поддержки.

— Пусть они идутъ, Тереза! Ты ничего не теряешь, — они оба не стоятъ щепотки пороха! — сказалъ онъ грубо и презрительно.

Она отступила и дала имъ дорогу: казалось, рѣзкій приговоръ брата пристыдилъ ее, вдругъ охладилъ ея страстный порывъ и возвратилъ ей хладнокровіе; она протянула руку къ выходу и съ неестественнымъ спокойствіемъ сказала сыну:

— Хорошо, ты можешь идти съ кѣмъ и куда тебѣ угодно, но позаботься, чтобы между нами было большое разстояніе, ибо я не хочу никогда тебя видѣть, никогда! Даже послѣ смерти! Уходи!

Она быстро пошла къ лѣстницѣ и, не глядя на него, поднялась наверхъ, и въ то же время захлопнулась дверь присутственной комнаты.

— Слава Богу, что мы выбрались изъ этого вертепа, — сказала Люсиль молодому человѣку, который, молча и тяжело дыша, шелъ съ ней по переднему двору. Ея свѣжій дѣтскій голосокъ еще звучалъ сердито, и рука, указывавшая на домъ, грозно сжималась въ кулакъ. Но она снова робко прижалась кь нему, потому что они находились еще во владѣніяхъ «разбойничьяго вертепа», гдѣ изъ каждой оконной ниши ежеминутно могъ появиться призракъ какого-нибудь монаха и длинной костлявой рукой коснуться ея затылка; еще высокая мрачная стѣна монастырскаго помѣстья отдѣляла ихъ отъ большой улицы, а во дворѣ подъ густо разросшимися липами клубились какія-то тѣни и слышался подозрительный шорохъ и шумъ, а вода колодца струилась и сверкала въ ночномъ мракѣ.

Маленькая калитка со скрипомъ захлопнулась за ними, и теперь только Люсиль, чувствуя себя въ полной безопасности, остановилась.

— Фу, вотъ такъ люди, — воскликнула она и отряхнулась, какъ будто желала стряхнуть съ своего шелковаго платья и со всей своей стройной фигуры густую монастырскую пыль, а съ души — непріятныя впечатлѣнія.

— Бѣдный Феликсъ, ты выросъ въ настоящемъ смирительномъ домѣ! Прекрасное родство!.. Ты не сердись на меня за это! И это называется мать! А этотъ ужасный человѣкъ, который подобно Саміэлю во «Фрейшюцѣ» [8], такъ демонически смѣялся изъ-за кулисъ.

— Мой дядя, Люсиль! — выразительно прервалъ ее Феликсъ, хотя еще глухимъ отъ волненія голосомъ.

— Вотъ что! покорнѣйше благодарю за такого дядюшку, — возразила она нетерпѣливо. — Ты слишкомъ добръ и кротокъ, Феликсъ, ты слишкомъ долго позволялъ имъ, и вотъ теперь ты не долженъ жениться, и твоя матушка желала бы удержать тебя при себѣ старымъ холостякомъ, который всю жизнь помогалъ бы ей разматывать нитки и чистить овощи, — но нѣтъ, — я еще тутъ, сударыня! Какая надменная женщина! Вѣроятно, потому, что она еще красива, — но какая отъ этого польза въ такія лѣтa! А она стара, такъ же стара, какъ моя мама, которая давно уже заравниваетъ пудрой неровности кожи; быть молодымъ — вотъ главное; а мы молоды, Феликсъ, очень молоды, и поэтому старики намъ завидуютъ.

Онъ ничего не отвѣчалъ; онъ, которому серебристый голосокъ возлюбленной казался всегда упоительной мелодіей, теперь не слышалъ и не понималъ ея болтовни — его душу переполняли скорбь о только что совершившемся разрывѣ съ матерью и невыразимое безпокойство о томъ, что будетъ дальше.

Они шли подъ низко спустившимися грозными тучами, изъ которыхъ ужъ падали изрѣдка тяжелыя крупныя капли дождя на мостовую. Душно было на пустынной улицѣ, въ концѣ которой только что зажигали газъ. Несмотря на наступающую ночь, за великолѣпной старой желѣзной рѣшеткой дома Шиллинга видно было извилистыя песчаныя дорожки, большія клумбы піоновъ въ полномъ цвѣту на переднемъ планѣ изящнаго цвѣтника; видно было статуи фонтана съ его серебристыми, кажущимися неподвижными струями, а дальше ясно рисовался фасадъ итальянскаго дома.

Конечно, здѣсь былъ не такой входъ, какъ въ монастырскомъ помѣстьѣ — здѣсь было такое важное спокойствіе, какое обыкновенно окружаетъ венеціанскій палаццо или флорентийскую виллу. Рѣшетчатая калитка безшумно повернулась на своихъ петляхъ, а вода фонтана журчала такъ нѣжно и мелодично, что можно было слышать паденіе крупныхъ дождевыхъ капель на широкіе листья рицинуса и ревеня и шуршаніе шлейфа Люсили по песку.

Молодая дама съ удовольствіемъ почувствовала себя снова въ своей стихіи. Ей казалось, что молчаливый спутникъ ея шелъ очень медленно; она хотѣла бы какъ можно скорѣе обѣжать луговину, чтобы скорѣе почувствовать подъ ногами паркетъ, а надъ кудрявой головой увидѣть свѣтъ люстры… Но она вдругъ остановилась, — у самой дороги подлѣ группы тисовъ сидѣла скорчившись маленькая дѣвочка.

— Что ты тутъ дѣлаешь, дитя? — спросила дама.

Отвѣта не послѣдовало. Феликсъ нагнулся и узналъ дочку Адама въ малюткѣ, старавшейся отъ страха забраться дальше въ кусты.

— Это ты, Анхенъ? — сказалъ онъ. — Твой отецъ опять у стараго барона? — И онъ указалъ на домъ съ колоннами.

— Я не знаю, — промолвила дѣвочка, стараясь подавить рыданіе.

— Онъ привелъ тебя сюда?

— Нѣтъ, я одна прибѣжала. — Она тихонько плакала, слышны были всхлипыванія. — Бабушка ничего не понимаетъ, она говоритъ, что я глупая и дурная, если смѣю такъ думать объ отцѣ.

— Какъ, дитя? — спросила Люсиль.

Малютка громко заплакала, но ничего не отвѣчала.

— Бабушкѣ это лучше знать, Анхенъ, — сказалъ молодой человѣкъ, успокаивая ее. — Развѣ твой отецъ ушелъ?

— Да, и онъ былъ такой красный. Бабушка бранила его, что онъ ушелъ отъ барина, онъ не возражалъ и только сказалъ, что у него болитъ очень голова, и онъ сходитъ въ аптеку за каплями, я хотѣла идти съ нимъ вмѣстѣ, потому что… — она замолчала на минуту, задыхаясь отъ рыданій, — a бабушка не позволила, она была сердита и сняла съ меня чулки и башмаки.

— Такъ ты убѣжала безъ позволенія и босикомъ, — спросилъ Феликсъ.

— Я была только въ аптекѣ Энгеля, — сказала она, уклоняясь отъ прямого отвѣта и пряча босыя ноги подъ короткую юбку, — но тамъ сказали, что онъ и не приходилъ туда.

— Вѣроятно, онъ былъ въ другой аптекѣ, ступай домой, Анхенъ, — уговаривалъ ее молодой человѣкъ. — Твой отецъ, конечно, ужъ вернулся къ бабушкѣ, и безпокоится о тебѣ.

Малютка не двинулась съ мѣста и только сердито отвернулась, — люди такъ же, какъ и бабушка, ничего не понимали, — не уходили и мучили ее, заставляя говорить и отвѣчать.

— Cейчасъ придетъ сторожъ; онъ дѣлаетъ теперь вечерній обходъ, — сказала она, отвернувшись, и въ голосѣ ея слышалась мрачная рѣшимость, которая еще сегодня послѣ обѣда сдѣлала маленькое умное личико дѣвочки суровымъ и грознымъ.

— Потому-то я и прибѣжала сюда: онъ любилъ отца, онъ поищетъ его со мной.

— Но сейчасъ пойдетъ дождь! — вскричала Люсиль. — Посмотри, уже падаютъ крупныя капли! — Она смѣясь тряхнула головой, когда дѣвочка молча и неподвижно осталась въ томъ же положеніи и только спрятала подъ фартукъ обнаженныя ручки.

— Какая упрямая дѣвченка! На вотъ, завернись, — сказала она и бросила eй индійскую шаль, которая была перекинута у нея на лѣвомъ плечѣ; дѣвочка не шевельнула даже рукой, чтобы взять драгоцѣнную мягкую ткань; она только искоса взглянула, какъ та лежала на ея красной юбкѣ, но большею частью разстилалась бѣлоснѣжнымъ покровомъ по дорожкѣ и была уже забрызгана усиливающимся дождемъ.

А Люсиль, смѣясь и подбирая платье, побѣжала къ дому, такъ какъ вовсе не желала предстать тамъ съ «мокрыми как у русалки» волосами вмѣсто великолѣпныхъ локоновъ.

7

Феликсъ дернулъ звонокъ, и огромная дверь безшумно отворилась. Прежде здѣсь съ потолка спускался на длинной цѣпочкѣ матовый шаръ, дававшій такой скудный свѣтъ, что его хватало лишь на то, чтобы придать нѣкоторый блескъ мозаиковому полу и указать темный входъ въ боковой коридоръ, сегодня же яркій свѣтъ стѣнныхъ лампъ заставлялъ зажмуриться. Торжественно смотрѣли съ потолка серьезныя красивыя дѣвичьи лица стройныхъ каріатидъ; торжественно звучали по каменному мозаиковому полу шаги важнаго служителя. Феликсъ въ замѣшательствѣ остановился на порогѣ. Добродушная, простая мѣщанская обстановка, нѣкогда по необходимости введенная въ домѣ Шиллинга и такъ сильно его привлекавшая, приняла теперь снова аристократическій видъ, по праву принадлежавшій старому роду бароновъ фонъ Шиллингъ.

— Дома баронъ Арнольдъ фонъ Шиллингъ? — спросилъ молодой человѣкъ у слуги.

— Да, Феликсъ! — раздался прекрасный звучный мужской голосъ изъ сосѣдней комнаты, дверь которой сейчасъ же отворилась. Говорившій вышелъ оттуда, но отступилъ въ изумленіи, когда Люсиль граціозно побѣжала къ нему.

— О, дорогой баронъ, какое смѣшное лицо вы сдѣлали, — засмѣялась она. — Точь-въ-точь, какъ Феликсъ, окаменѣвшій, какъ жена Лота.

Ея веселый громкій голосъ звучалъ, какъ флейта въ каменныхъ стѣнахъ передней. Нетерпѣливо топая ногой, она снова начала борьбу съ своей непослушной вуалью и изорвала ее въ клочки — прелестное личико съ пикантнымъ выраженіемъ походило на свѣжую чайную розу.

— Поклоновъ отъ мамы и бабушки я вамъ, разумѣется, не привезла, такъ какъ, — она закрыла ротъ рукой, — о ея проказѣ не должны были слышать даже стѣны, — такъ какъ я сбѣжала, было бы вамъ извѣстно.

Баронъ Шиллингъ пытливо и съ удивленіемъ посмотрѣлъ черезъ ея голову въ чрезвычайно блѣдное и разстроенное лицо своего друга.

— Могу я поговорить полчаса наединѣ съ тобой и съ твоимъ отцомъ, — спросилъ Феликсъ; и въ поспѣшности, съ которой онъ произнесъ эти слова, обнаружилось мучительное состояніе его души.

— Пойдемъ, папа еще въ своей комнатѣ, - возразилъ Арнольдъ и быстро направился къ комнатѣ отца.

Феликсъ медлилъ.

— Я бы попросилъ тебя сначала отвести Люсиль къ твоей женѣ.

— Къ моей женѣ? — спросилъ онъ съ изумленіемъ и смущеніемъ, но потомъ, быстро рѣшившись, онъ прибавилъ съ легкой улыбкой: «я готовъ и это сдѣлать, если ты желаешь, Феликсъ. Пойдемте».

Люсиль сунула въ карманъ остатки своей вуали, поправила локоны и дружески оперлась на предложенную ей барономъ фонъ Шиллингъ руку. Онъ велъ ее, сопровождаемый Феликсомъ, по коридору или, лучше сказать, по галлереѣ лѣвой стороны, своими огромными размѣрами соотвѣтствовавшей противоположной, находившейся на южной сторонѣ, изъ которой великолѣпная витая лѣстница вела въ верхній этажъ. Между высокими и широкими, какъ двери, окнами, выходившими въ садъ, были сдѣланы въ стѣнѣ глубокія ниши, въ которыхъ патеръ Амвросій, вѣроятно, подъ вліяниіемъ аскетическаго настроенія разставилъ обнаженныя мраморныя фигуры изъ греческой миsологіи. Сообразно съ этими украшеніями впослѣдствіи была поставлена группа Лаокоона подъ огромной аркой двери, служившей нѣкогда для сообщенія съ монастырскимъ помѣстьемъ, а потомъ заложенной.

Люсиль быстро шла между бѣлыми статуями, будто въ фойе и галлереяхъ опернаго театра, между тѣмъ Феликсъ засмотрѣлся на Лаокоона. За этими мраморными тѣлами по ту сторону стѣны тянулись ряды полокъ стѣнного шкафа; здѣсь залитыя свѣтомъ произведенія искусства, а тамъ, отдѣленныя только рядомъ кирпичей приходо-расходныя книги и жестяная коробка съ деньгами за молоко, спрятанныя въ шкафу. Нѣсколько часовъ ожесточеннаго спора тамъ изгнали отверженнаго изъ родного дома во мракъ неизвѣстнаго существованія, и онъ увлекъ съ собой въ бездну ее, избалованную, воспитанную въ роскоши, обожаемую имъ дѣвушку.

Баронъ Шиллингъ направлялся къ такъ называемому семейному салону, находившемуся въ концѣ галлереи. Онъ былъ всегда любимой комнатой стараго барона. Комната, несмотря на свою величину, имѣла уютный видъ и производила пріятное впечатлѣніе своими отдѣланными рѣзьбой балками, поддерживавшими потолокъ, и стѣнами, также покрытыми рѣзьбой, представлявшей искусные арабески, точно кружева на гладкомъ фонѣ. Эта рѣзьба была художественное произведеніе и строго охранялась.

Впрочемъ старый баронъ мало придавалъ значенія оригинальности комнаты — онъ развѣсилъ на свободныхъ простѣнкахъ охотничьи картины въ золотыхъ рамахъ и разставилъ модную мягкую мебель. Со вступленіемъ въ домъ новой госпожи здѣсь многое измѣнилось. На стѣнахъ между рѣзьбой появилась живопись на свѣтло-сѣромъ грунтѣ; кругомъ стояли стулья съ высокими рѣзными спинками и скамьи съ мягкими сидѣньями, покрытыми темнозеленой шелковой матеріей съ серебряными нитями. Занавѣсы на окнахъ были сдѣланы изъ такой же тяжелой шелковой матеріи, изъ подъ которой спускались старинныя кружевныя настоящаго Нидерландскаго рисунка, причемъ прекрасно, точно нарисованные, видѣлялись формы цвѣтовъ, усики и извилины рисунка на темнозеленомъ фонѣ матеріи. Въ глубинѣ комнаты по обѣ стороны двери стояли буфеты съ высокими орнаментами, которые лучше всего свидѣтельствовали о богатствѣ, принесенномъ молодой женщиной въ домъ Шиллинговъ; они были такъ заставлены серебряной и хрустальной посудой, что перещеголяли даже столовый приборъ богатаго бенедиктинскаго настоятеля, задававшаго нѣкогда княжескіе пиры въ этомѣ домѣ. Съ потолка спускался фонарь, разливавшій мягкій свѣтъ, но на маленькомъ столѣ, за которымъ сидѣла молодая женщина, горѣла большая лампа, ярко освѣщая бѣлокурую голову, склонившуюся надъ работой.

Люсиль скривила насмѣшливо губки, такъ какъ лицо, обернувшееся къ вошедшимъ, было лишено всякаго выраженія, — пепельно бѣлокурые волосы и такой же цвѣтъ вытянутаго лица безъ малѣйшаго округленія, свойственнаго молодости — а между тѣмъ, этой женщинѣ было не болѣе двадцати лѣтъ.

— Милая Клементина, я привелъ къ тебѣ своего друга Феликса Люціанъ и его невѣсту мадемуазель Фурніе изъ Берлина, — сказалъ баронъ Шиллингъ со свойственной ему вѣжливостью, — и прошу тебя принять молодую особу подъ свое покровительство, пока мы пойдемъ къ папа въ его комнату.

Баронесса слегка приподнялась и наклонила голову, привѣтствуя гостей. Ея осѣненные бѣлокурыми рѣсницами глаза на минуту остановились на прелестныхъ чертахъ молодой дѣвушки, и холодная улыбка исчезла съ ея губъ. Она опустилась на стулъ и пригласила ее сѣсть, указавъ граціознымъ движеніемъ руки на скамейку, стоявшую подлѣ нея. Она сдѣлала это молча, слышно было шуршанье шелковой подушки за ея спиной, когда она прислонилась къ ней обремененной тяжелыми косами головой.

Баронъ Шиллингъ наклонился и поднялъ съ ковра папку, — онъ собралъ и сложилъ вмѣстѣ выпавшіе изъ нея листы — при этомъ онъ замѣтно покраснѣлъ.

— Мои эскизы, очевидно, не понравились тебѣ, - сказалъ онъ и сунулъ листы въ папку.

— Прости, напряженное желаніе вникнуть въ твои идеи разстраиваетъ мои нервы, когда я одна, — у нея былъ пріятный голосъ, но въ эту минуту въ немъ слышалось раздраженіе. — Я только тогда и понимаю что нибудь, когда ты сидишь подлѣ меня и объясняешь.

— Или когда я подпишу внизу, какъ какой нибудь несчастный кропатель: «это пѣтухъ» и такъ далѣе, — весело засмѣялся баронъ. — Вотъ видишь, Феликсъ, какое впечатлѣніе производятъ мои рисунки!.. A вы всѣ постоянно увѣряли меня, что у меня талантъ. Однако намъ надо идти, если ты хочешь переговорить съ папа до чаю.

Они вышли, причемъ Феликсъ бросилъ тревожный взглядъ на молодую дѣвушку, бывшую повидимому въ веселомъ говорливомъ настроеніи въ полномъ сознаніи своей красоты подлѣ странной безцвѣтной женщины, державшейся такъ холодно. Онъ видѣлъ еще, какъ Люсиль сняла шляпку, между тѣмъ какъ баронесса своими тонкими бѣлыми пальцами снова взяла работу.

— Вы позволите, сударыня? — сказала Люсиль и безцеремонно бросила свою шляпу на довольно далеко стоявшую скамью.

Баронесса съ удивленіемъ взглянула на нее, потомъ стала слѣдить за полетомъ украшенной перьями соломенной шляпы, которая, описавъ кругъ, упала на землю. Въ ту же минуту зашуршали тяжелыя занавѣски одного изъ оконъ, оттуда выскочила маленькая обезьяна и схватила шляпу.

Люсиль вскрикнула, увидавъ маленькое существо, черное, какъ чертенокъ.

— Сюда, Минка, — приказала баронесса и погрозила пальцемъ. Минка обѣими руками держала шляпу надъ своей головой и такъ подбѣжала къ своей госпожѣ. Это было очень забавно. Люсиль забыла свой испугъ и громко смѣялась, между тѣмъ какъ молодая женщина, даже не улыбнувшись, отняла у обезьяны ея добычу.

— Я очень сожалѣю, что вы испугались, — сказала она и положила шляпу на столъ подлѣ молодой дѣвушки. — Мой мужъ терпѣть не можетъ Минку, она это знаетъ и пока онъ находится въ комнатѣ, спокойно сидитъ гдѣ нибудь въ уголкѣ. Я забыла, что она здѣсь.

— О, такой легкій испугъ не повредитъ мнѣ, у меня не разстроенные нервы, какъ у мама, я молода и здорова, — живо и весело отвѣчала Люсиль, стараясь ласковыми жестами приманить къ себѣ обезьяну.

Да, молода и здорова, очаровательна и граціозна была дѣвушка, по которой сѣрые глаза баронессы скользнули долгимъ косымъ взглядомъ.

— Недавно я испугалась гораздо больше — въ монастырскомъ помѣстьѣ какое-то чудовище прыгнуло чуть не черезъ голову мнѣ; Феликсъ утверждаетъ, что это былъ котъ.

— Вы гостили въ монастырскомъ помѣстьѣ?

— Я? Сохрани меня Богъ, — вскричала Люсиль, въ ужасѣ отмахиваясь руками. — Меня морозъ подираетъ пo кожѣ при мысли провести хоть одну ночь въ этомъ домѣ. Были вы когда нибудь тамъ?

Молодая женщина покачала головой.

— Я не имѣю обычая водить знакомство съ сосѣдями.

— Ну, такъ вы не можете даже себѣ представить, что тамъ такое. Для меня неразрѣшимая загадка, какъ могъ Феликсъ жить въ этихъ комнатахъ съ допотопной мебелью, куда мы не помѣстили бы даже свою прислугу, вѣроятно и постели также грубы и ужасны. Надо имѣть привычку… Ахъ, какое милое забавное существо, — прервала она себя и стала ласкать обезьянку, прыгнувшую къ ней на колѣни и обнявшую ее своими маленькими ручками, точно человѣкъ.

Она сняла съ руки браслетъ, осыпанный каменьями, и надѣла его на тонкую шею Минки, a маленькія волосатыя плечи ея задрапировала батистовымъ носовымъ платкомъ, который заколола на груди брошкой. Она хохотала, какъ безумная, когда обезьяна спрыгнула на полъ и начала рвать острыми зубами дорогое кружево платка и царапать ногтями нежеланное ожерелье. Съ видимой досадой на лицѣ и въ движеніяхъ, освободила баронесса отъ этихъ украшеній обезьяну, которая, наконецъ, прибѣгла къ ней.

— Я боюсь, что браслетъ испорченъ, — сказала она холодно, положивъ его подлѣ шляпы.

— Что за бѣда!.. Этотъ браслетъ отъ князя Конскаго, котораго я терпѣть не могу, — возразила Люсиль съ презрѣніемъ и небрежно сунула въ карманъ изорванный платокъ и браслетъ.

Молодая женщина взглянула на нее съ изумленіемъ.

— Я знаю князя Конскаго, — сказала она, — часто онъ бываетъ въ домѣ вашихъ родителей?

— Въ домѣ моей мамы, хотите вы сказать — папа живетъ въ Петербургѣ… Да, князь бываетъ у насъ каждый день. Бабушка очень дорожитъ имъ, потому что онъ очень знатенъ и придаетъ нѣкоторый блескъ нашему салону. Но мама, такъ же, какъ и я, не придаемъ ему никакого значенія — онъ такъ старъ и скученъ, какъ вамъ извѣстно. Меня онъ, какъ дитя, кормитъ конфектами, а маму послѣ спектаклей положительно засыпаетъ цвѣтами…

— Когда?! — спросила баронесса, точно не разслышавъ.

— Боже мой! Послѣ спектаклей! Ахъ, да, вѣдь вы не знаете! Развѣ мое имя вамъ не показалосъ знакомымъ? — вскричала Люсиль съ наивной веселостью. — Были вы когда нибудь въ Берлинѣ?

— Да, я была тамъ.

— Въ такомъ случаѣ немыслимо, чтобы вы не знали мамы. Первая знаменитая танцовщица Манонъ Фурніе…

— А?! — лаконически прервала молодая женщина и свернула свою работу. — Я очень рѣдко посѣщаю театръ, — добавила она протяжно и сухо. Легкая краска покрыла ея щеки, и она избѣгала смотрѣть на дѣвушку.

Она встала и пошла къ накрытому чайному столу, стоявшему посреди комнаты подъ фонаремъ, свѣтъ котораго падалъ на изящную посуду, ослѣпительно блестѣвшую и сверкавшую.

— Господи, какая она длинная! — казалось, говорили широко открытые удивленные глаза Люсили, когда она слѣдила за молча двигавшейся фигурой баронессы. Покойное сѣрое домашнее платье болталось на ея длинной фигурѣ съ впалой грудью и сутуловатой спиной и длиннымъ шлейфомъ спускалось на коверъ… Но несмотря на ужасно длинныя руки и небрежныя лѣнивыя движенія въ ней было много граціи, когда она хозяйничала у чайнаго стола. Она зажгла спиртъ подъ серебрянымъ чайникомъ, внимательно осмотрѣла три чашки, поставленныя на подносѣ и тщательно осмотрѣла порцію чаю… Она ни разу не взглянула больше на молодую дѣвушку, которая, играя съ примирившейся съ ней Минкой, внимательно наблюдала за всѣми движеніями баронессы.

— Дома это моя обязанность, — болтала она, — всѣ хвалятъ мой чай, только одинъ баронъ Шиллингъ всегда мучилъ меня, — ему такъ трудно угодить чаемъ.

При этихъ словахъ низко опущенная бѣлокурая голова молодой, повидимому, апатичной женщины быстро поднялась; всѣ ея мускулы напряглись, и она слушала едва переводя духъ.

— Мой мужъ бывалъ въ домѣ вашей матери?

— Очень часто! Развѣ вы этого не знаете? Феликсъ всегда говорилъ, что онъ, какъ живописецъ, дѣлаетъ наблюденія въ нашемъ салонѣ. У насъ бываютъ много красивыхъ и интересныхъ женщинъ. Онъ также срисовалъ маму…

— Онъ нарисовалъ танцовщицу Фурніе, говорите вы?

Въ умѣ молодой дѣвушки вдругъ мелькнулъ лучъ свѣта. Баронесса говорила такимъ тономъ, будто у нея кипѣло во впалой груди, и съ какимъ рѣзкимъ презрѣніемъ произнесла она слова: «танцовщица Фурніе». При этомъ посуда зазвенѣла въ ея дрожащихъ рукахъ такъ, что можно было подумать, что въ слѣдующую минуту она покатится по полу.

Какъ, эта длинная некрасивая особа смѣетъ еще быть ревнивой! Какъ большая часть хорошенькихъ молоденькихъ дѣвушекъ, Люсиль была безпощадна къ некрасивымъ женщинамъ, осмѣливавшимся предъявлять свои права. Ея большіе глаза вдругъ сдѣлались зелеными и въ нихъ засверкало злорадство. Она поднялась съ мѣста, съ улыбкой оправила платье и приблизилась на нѣсколько шаговъ къ чайному столу; это движеніе заставило болѣзненно согнувшуюся баронессу снова облечься въ свою недоступность.

— Что же удивительнаго въ томъ, что баронъ Шиллингъ нарисовалъ красивую женшину? — спросила Люсиль, насмѣшливо улыбаясь, причемъ сверкнули ея бѣлые, какъ жемчужины, зубы. — Говорятъ, во всей фигурѣ мамы видно хорошее происхожденіе, — она не безцвѣтно бѣлокура, не суха и не длинна: у нея роскошные черные волосы, а ея плечи и руки славятся у художниковъ. Баронъ Шиллингъ рисовалъ ее не въ ея роли, а въ роли Дездемоны, — она очаровательна въ бѣломъ атласѣ, соскользнувшемъ съ плечъ и съ рукой, поднятой къ арфѣ.

Она умолкла на минуту, — ей вспомнилось, въ какомъ пренебреженіи валялась на полу у ногъ этой женщины папка съ его рисунками.

— Баронъ Шиллингъ прекрасно рисуетъ, — прибавила она, и въ глазахъ ея отразилось торжество, потому что щеки молодой женщины покраснѣли отъ внутренняго волненія. — Профессоръ В. говоритъ о немъ, что онъ далеко не дилеттантъ, что онъ огромный талантъ и что онъ сдѣлается знаменитымъ.

Между тѣмъ баронесса опустилась на стоявшiй позади нея стулъ. Закрывъ правой рукой глаза, a лѣвой поддерживая локоть, она молча откинулась на спинку… Она была, безъ сомнѣнія, своевольная нервная натура, избалованная и взлелѣянная отцомъ, какъ единственный ребенокъ, и всѣми въ монастырѣ за свое богатство… Люсиль въ сознаніи своей красоты и юношеской силы враждебно смотрѣла на эти узкія губы, неумѣвшія улыбаться, на ея мрачную задумчивость, на длинныя худыя руки, такъ рѣзко выглядывавшія изъ кружевъ, которыми были отдѣланы рукава… Зачѣмъ она, лишенная всякой прелести, живетъ на свѣтѣ? Лучше было бы ей остаться въ монастырѣ и сдѣлаться монахиней…

Наступившее затѣмъ молчаніе было тягостно. Слышалось кипѣніе и шипѣніе воды въ чайникѣ, и глухой шумъ дождя. Люсиль не сѣла на свое мѣсто; она подняла занавѣски ближайшаго къ ней окна и стала въ нишѣ. Она не видала, какъ гнѣвно смотрѣли на нее изъ-подъ пальцевъ сѣрые глаза, какъ нетерпѣливо стучала по ковру ножка молчавшей женщины. Въ ней поднялось чувство досады и гнѣва на Феликса за то, что онъ такъ долго оставлялъ ее одну съ чужой женщиной, съ этой замкнутой въ свое достоинство госпожей дома Шиллинга.

Въ ту минуту, какъ она раскрыла занавѣски, сверкнула молнія. Ея розоватый свѣтъ въ одну секунду скользнулъ по цвѣтнику, наполнилъ дрожащимъ свѣтомъ комнату и поглотилъ бѣлый цвѣтъ лампы, затѣмъ раздался страшный ударъ грома, и дождь полилъ съ такой силой, какъ будто хотѣлъ выбить зеркальныя стекла и совсѣмъ смыть домъ.

Баронесса въ ужасѣ вскочила съ мѣста, она дрожала и, схвативъ стоявшій на столѣ колокольчикъ, громко позвонила.

Вошелъ слуга.

— Я настоятельно прошу мужчинъ сейчасъ же пожаловать сюда, чай готовъ, — сказала она, несмотря на свой испугъ, спокойнымъ повелительнымъ тономъ.

8

Вскорѣ послѣ того въ галлереѣ послышались медленно приближающіеся мужскіе шаги… Минка, которая во время громового удара спряталась въ складкахъ платья своей госпожи, гримасничая, выползла оттуда и торопливо скрылась въ темный уголъ ниши; за чайнымъ столомъ серебряный чайникъ зазвенѣлъ въ дрожащихъ рукахъ молодой женщины, а Люсиль отошла отъ окна и спустила занавѣси, за которыми бушевала гроза, — она не боялась. Насколько она была суевѣрна и боязлива по отношенію таинственныхъ ночныхъ привидѣній, оборотней и т. п., настолько же безстрашна передъ силами природы. Чѣмъ сильнѣе онѣ бушевали, тѣмъ веселѣе было ей — она чувствовала себя непричастной зрительницей, такъ какъ ея при этомъ не могли коснуться смерть и уничтоженіе.

Она осталась у спущенной занавѣски, ничто не могло такъ хорошо выдѣлить красоту этой стройной сильфиды съ длинными блестящими локонами, какъ эти живописныя складки темныхъ занавѣсей, испещренныхъ бѣлымъ узоромъ кружева. Старый баронъ фонъ Шиллингъ вошелъ въ широко раскрытую слугой дверь. Онъ, казалось, всей своей тяжестью опирался на руку Феликса Люціанъ, такъ какъ послѣ бывшаго съ нимъ удара онъ плохо владѣлъ правой ногой… Несмотря на это онъ представлялъ собой сильную фигуру съ широкой грудью и здоровымъ румянымъ лицомъ, оживленнымъ юморомъ и веселостью.

— Чортъ возьми! Маленькая бѣглянка мнѣ по вкусу, — вскричалъ онъ, пораженный, останавливаясь на порогѣ и проводя рукой по сѣдымъ усамъ. — Прелестное дитя, обворожительная чародѣйка!

Грубая лесть и звукъ этого сильнаго мужскаго голоса тотчасъ же возвратили огорченной и раздосадованной дѣвушкѣ ея обычное настроеніе. Она легко и граціозно скользнула по ковру и присѣла передъ старымъ господиномъ a la Госманъ [9].

Его взоръ точно околдованный не могъ оторваться отъ нея.

— Такой рѣдкой перелетной птички давно ужъ не видалъ домъ Шиллинга. Это оживляетъ глаза и сердце такого стараго одинокаго человѣка, какъ я! Она попала въ настоящее гнѣздо, а дальше все устроимъ — только не надо терять мужества.

Онъ направился къ чайному столу.

— Скажи мнѣ, пожалуйста, Клементина, зачѣмъ ты насъ вызвала такъ поспѣшно? Горитъ тутъ что-ли? Или ты испугалась грозы? Но тебѣ нечего бояться, — у насъ на крышѣ громоотводъ.

Все это онъ сказалъ шутя своимъ веселымъ добродушнымъ тономъ, но во взглядѣ и въ манерахъ видно было положительное возмущеніе противъ распоряженій невѣстки.

Баронесса, наливавшая чай въ чашку, бросила бѣглый взглядъ на старинные часы.

— Мы всегда въ это время пьемъ чай минута въ минуту, — сказала она тихо.

Онъ мрачно нахмурилъ свои густыя сѣдыя брови.

— Совершенно вѣрно, дитя мое, — возразилъ онъ съ видимой досадой. — Я какъ старый солдатъ, самъ люблю аккуратность; но я никогда не стѣснялся домашними обычаями даже при покойной женѣ, a они, — онъ указалъ на часы, — никогда не должны меня тиранить, въ особенности, если я занятъ разговоромъ, какъ было сейчасъ… Поняли?

Его грузная фигура медленно опустилась въ глубокое кресло у стола, и онъ сдѣлалъ знакъ Люсили сѣсть рядомъ съ нимъ на скамьѣ. При видѣ этого баронесса, опустивъ глаза, взялась за колокольчикъ и велѣла вошедшему слугѣ подать еще два прибора. Нельзя было яснѣе этого показать, что хозяйка до этой минуты не разсчитывала на гостей.

Баронъ Шиллингъ сидѣлъ подлѣ нея, противъ своего отца. Отецъ и сынъ были очень похожи. Они, какъ и всѣ Шиллинги, не отличались особенной красотой. Наверху въ среднемъ залѣ висѣли портреты тѣхъ временъ, когда древній родъ жилъ еще въ своемъ рыцарскомъ замкѣ. Уже и тогда отличительными знаками этого рода были толстая красная нижняя губа, угловатый лобъ и большой характерный нѣмецкій носъ; это были полныя жизни, упрямыя головы на исполинскихъ по истинѣ фигурахъ, рожденныхъ, казалось, для тяжелой борьбы. И эти два послѣдніе потомка совершенно походили на нихъ, только прежде желтоватые, похожіе на спѣлую пшеницу волосы стараго барона потемнѣли и посѣдѣли, между тѣмъ какъ сынъ съ своей курчавой головой и бородой походилъ на южанина… Но у обоихъ были такіе же большіе огненные глаза, гордо соколинымъ окомъ смотрѣвшіе на міръ, у стараго барона они свѣтились лукавствомъ, веселостью и чувственностью, у сына же большею частью были опущены, точно онъ смотрѣлъ внутрь себя. Молодая жена подала ему чашку чаю, и онъ, пытливо взглянувъ въ ея лицо, удержалъ на минуту ея руку въ своей.

— Тебя встревожила гроза, Клементина, ты страдаешь? — спросилъ онъ съ дружескимъ участіемъ.

Она выдернула руку и поставила чашку передъ нимъ на столъ, въ то же время съ отвращеніемъ отвернувшись.

— У меня кружится голова, а ты опять принесъ съ собой невыносимый запахъ красокъ и масла изъ твоей такъ называемой мастерской, — сказала она раздражительно.

Старый баронъ сильно покраснѣлъ.

— Гмъ… Можетъ быть эхо не довольно выразительное «такъ называемую» лучше замѣнитъ «смѣшными дилеттанскими притязаніями», Клементина? — рѣзко спросилъ онъ и, опираясь обѣими руками на ручки кресла, онъ приподнялся и глядѣлъ на нее вызывающе.

— Ты не понялъ Клементины, папа: она этимъ словомъ хотѣла только обозначить жалкое помѣщеніе на чердакѣ съ импровизированнымъ освѣщеніемъ сверху, — сказалъ сынъ съ удареніемъ, и его широко открытые глаза гордо и пристально смотрѣли въ лицо молодой женщины.

Она выдержала этотъ взглядъ съ легкой насмѣшливой улыбкой, блуждавшей на губахъ, и покачала головой, какъ будто бы рѣшительно не намѣрена была ни на іоту измѣнить смыслъ своихъ словъ. Сильное упрямство поразительно оживило и привело въ напряженное состояніе каждый мускулъ этого повидимому безжизненнаго апатичнаго лица.

— Вотъ тебѣ, Арнольдъ! — злобно засмѣялся старикъ. — Что подѣлаешь съ женскимъ предубѣжденіемъ? — и онъ съ комическимъ отчаяніемъ провелъ рукой по густымъ сѣдымъ волосамъ. — Я и самъ прежде поступалъ не лучше. Да, милая Клементина, я былъ слѣпъ, былъ простофилей, какъ говорятъ нѣмцы, потому что не понялъ дарованій Арнольда. Хотя въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго, такъ какъ мы, Шиллинги, знали толкъ въ искусствахъ, какъ свиньи въ апельсинахъ. Поэтому то я изъ всѣхъ силъ протестовалъ противъ «бумагомаранья» и бѣдный малый принужденъ былъ заниматься рисованіемъ у меня за спиной. Потомъ мнѣ изъ Берлина пишутъ, что моему сыну предстоитъ блестящая карьера, и мнѣ пришлось стыдиться своего упрямства. Еслибы я только подозрѣвалъ, что у него талантъ, многое было бы иначе. — Мрачный взглядъ сѣрыхъ глазъ упалъ на него.

— Ты полагаешь, папа, что живопись прокормила бы съ избыткомъ послѣднихъ Шиллинговъ?

— Клементина! — быстро прервалъ ее молодой баронъ, лицо котораго омрачилось.

— Пожалуйста, не горячись, Арнольдъ! — проговорила она жалобно, закрывая рукой ухо, какъ будто звукъ этого прекраснаго мужского голоса непріятно поражалъ ея слухъ. Она, очевидно, страдала нервнымъ разстройствомъ и въ эту минуту была очень взволнована, но не замолчала.

— Скажи самъ, могъ ли бы ты жить гонораромъ, получаемымъ отъ этихъ людей… полусвѣта! Что принесла тебѣ, напримѣръ, «Дездемона въ бѣломъ атласномъ платьѣ»?

Изъ-подъ нервно подергивавшейся верхней губы блестѣли бѣлые длинные зубы.

Характеристичная улыбка, игравшая на губахъ молодого человѣка еще въ передней, снова появилась. Онъ съ ироніей взглянулъ на Люсиль, которая сгорала желаніемъ отвѣтить какой нибудь глупостью «длинной сѣрой особѣ» за произнесенное ею слово «полусвѣтъ».

— Картина эта послѣ многихъ неудачныхъ попытокъ дала мнѣ блаженное сознаніе, что я олицетворилъ трогательную фигуру несчастной дочери дожа въ томъ видѣ, какъ она жила въ моей фантазіи, — сказалъ онъ весело и спокойно. — У госпожи Фурніе дивный профиль, а ея самоотверженіе, ея терпѣніе во время скучныхъ сеансовъ…

— Скучныхъ? — повторила баронесса съ истерическимъ смѣхомъ. — Это очень дурно, Арнольдъ, да и ведетъ ко лжи и обману въ супружествѣ, если мужъ и жена мало знаютъ о прошломъ другъ друга, какъ мы съ тобой, — прибавила она, почти задыхаясь отъ злобы.

Старый баронъ, собиравшійся было разбить яйцо, вдругъ остановился. Со своей величественной головой и гнѣвно сверкавшими изъ подъ густыхъ нависшихъ бровей глазами онъ походилъ на разгнѣваннаго льва. Съ устъ его готовъ былъ сорваться рѣзкій отвѣтъ, но онъ сдержался.

— И отъ кукушки я слышу что-то новое, — сказалъ онъ юмористически. — Итакъ, Арнольдъ мало знаетъ о твоемъ прошломъ. Для чего ему это, моя милая. Супружество не торговая компанія или что либо подобное, гдѣ требуется письменное описаніе всей дѣятельности. Ты почти до семнадцатилѣтняго возраста воспитывалась въ монастырѣ, и мы полагаемъ, что все шло приличнымъ образомъ, неужели нѣтъ, Клементина?

До сихъ поръ баронесса, дѣлая свои ядовитыя замѣчанія, исполняла обязанности хозяйки у чайнаго стола, теперь же она вынула изъ кармана носовой платокъ и прикладывала его дрожащей рукой то ко лбу, то ко рту, какъ будто отъ колкихъ грубыхъ выраженій свекра ей дѣлалось дурно или она ожидала кровохарканья.

Баронъ Шиллингъ посмотрѣлъ на отца съ упрекомъ и мольбой и ласково взялъ руку жены.

— Ты можешь быть также спокойна насчетъ моего прошлаго, какъ и насчетъ будущаго, которое проведешь со мной, — сказалъ онъ ласково и дружески, какъ нѣжный любящій братъ, снисходидительно смотрящій на всѣ слабости сестры. — Ты должна будешь постепенно привыкнуть къ мысли, что мое занятіе приводитъ меня въ соприкоеновеніе со всѣми слоями общества. И если поговорка «цѣль освящаетъ средства» можетъ быть лучше всего примѣнена, такъ это въ искусствѣ. Оно ищетъ свои сюжеты и въ будуарѣ, и на чердакѣ, и если меня заинтересуетъ какая нибудь характерная голова, я пойду за ней, еслибъ даже пришлось идти въ гнѣздо пороковъ и преступленiй. Этой терпимостью должна обладать жена каждаго художника, и ты также научишься ей.

— Нѣтъ, Арнольдъ, откажись теперь же отъ этихъ несбыточныхъ надеждъ, — сказала она съ такимъ спокойствіемъ, которое поражало послѣ только что обнаруженной нервности. — Я пріучена къ строгой правдивости и не умѣю лгать… Я молюсь передъ изображеніемъ мадонны и выслушиваю обѣдню до конца; какъ истинная католичка, я должна это дѣлать, тогда какъ мнѣ до глубины души противны и живопись, и музыка.

Она говорила это, опустивъ глаза, совершенно безстрастно и монотонно, машинально подергивая кончики кружевъ своего носового платка. Но грудь ея стала дышать свободнѣе, точно освободившись отъ большой тяжести послѣ этого признанія, которое очень походило на хладнокровную месть молодому супругу за его проступки.

— Ты видишь, Арнольдъ, у меня хватаетъ мужества быть правдивой, — продолжала она тѣмъ же тономъ и подняла глаза. — Я не поступаю, какъ многія изъ насъ, которыя и шагу бы не сдѣлали, чтобы посмотрѣть Рафаэля или послушать музыку Бетховена, еслибы не боялись анаsемы любителей искусства, онѣ притворяются, а я признаюсь открыто, что картины для моихъ слабыхъ глазъ не что иное, какъ намалеванныя пятна, что живопись мнѣ надоѣдаетъ, что музыка болѣзненно дѣйствуетъ на мои нервы и что я питаю положительное отвращеніе ко всѣмъ художникамъ, а потому ты не долженъ uдивляться, милый Арнольдъ, что я, жена барона Шиллингъ, вовсе не желаю быть женой живописца и никогда не буду имѣть желаемой тобой терпимости.

— Это придетъ со временемъ, — коротко сказалъ баронъ Шиллингъ; онъ поблѣднѣлъ, на лбу его образовались морщины, но его спокойно гордая осанка неопровержимо доказывала, кто будетъ въ концѣ концовъ господиномъ въ домѣ.

Молодая женщина потупилась на этотъ разъ очевидно смущенная; суровый повелительный тонъ показался ей угрожающимъ; она, повидимому, ожидала совсѣмъ иного дѣйствія отъ своей «правдивости».

Во время этого разговора Люціанъ сидѣлъ молча между барономъ и Люсилью. Несмотря на собственныя заботы и тревоги, въ душѣ его поднималось гope o томъ, что сдѣлалось съ домомъ Шиллинга! Знатное дворянское гнѣздо снова засвѣтилось старымъ блескомъ. Но прежде при пустой кассѣ, при скудномъ освѣщенiи, въ домѣ было свѣтло и весело, не было ни гнѣва, ни раздора, ни дурного расположенія духа, тогда какъ теперь при яркомъ свѣтѣ изъ всѣхъ угловъ выглядывали, точно совы и летучія мыши, высокомѣріе, ханжество и скрытая злоба. И новый духъ дома въ видѣ полусогнутой нервной женщины боролся изъ-за абсолютной власти; онъ своими длинными, блѣдными, какъ смерть, руками накладывалъ запрещеніе на человѣческія души и на все окружающее, а на его упрямомъ челѣ можно было прочесть: «здѣсь все мое!» И здѣсь деспотическая женская воля, лишившая и его самого родного крова!

Кто бы подумалъ, глядя на это холодное лицо съ опущенными, какъ у монахини, глазами, что эта женщина завоевала молодого мужа! Годъ тому назадъ старый баронъ былъ съ своимъ сыномъ въ Кобленцѣ у тяжело больного двоюроднаго брата. По возращеніи онъ смѣясь шепнулъ Арнольду, что богатая наслѣдница «по уши влюблена въ него» и ради него съ радостью отказалась бы отъ своего намѣренія поступить въ монастырь послѣ смерти отца. Потомъ баронъ Штейнбрюкъ умеръ; дочь сообщила объ этомъ старому барону, и съ тѣхъ поръ между ними завязалась переписка. Очевидно, она умѣла хорошо писать, такъ какъ съ тѣхъ поръ самымъ горячимъ желаніемъ барона стало женить на ней сына и такимъ образомъ возвратить своему старому роду заложенныя имѣнія. Ударъ, поставившій его самого на край могилы, много помогъ ему въ осуществленiи его плана, — Арнольдъ, нѣжно любившій отца, у постели больного, повидимому безъ всякой внутренней борьбы, согласилcя на все, чтобы уcпокоить страдальца.

Былъ ли онъ доволенъ своей судьбой, которая связала его еще столь юнаго съ почти незнакомой длинной кузиной изъ Кобленца? Любилъ ли онъ ее? Феликса морозъ подиралъ по кожѣ при мысли, что его другъ, съ идеальнымъ образомъ мыслей, можетъ съ нѣжностью, вслѣдствіе извращенія вкуса, прижимать къ своей груди этотъ скелетъ — нѣтъ, это невозможно!.. А между тѣмъ ни одна черта его интереснаго лица не обнаруживала, что онъ несчастливъ. У него была желѣзная воля; еще мальчикомъ, ему никогда и въ голову не приходило дѣлать кого нибудь, даже своего отца, отвѣтственнымъ за свои рѣшенія — она же сохранила и теперь ненарушимымъ его душевное спокойствіе.

He то было со старымъ барономъ. Онъ, повидимому, постоянно былъ во всеоружіи противъ своей невѣстки, сумѣвшей въ своихъ письмахъ ловко одурачить стараго веселаго воина. На лицѣ его отражалась смѣсь гнѣва, глубокаго раскаянія и горя о сынѣ, но онъ молчалъ. Онъ не могъ пустить въ ходъ тяжелой артиллеріи, если не желалъ вызвать нервнаго припадка за чайнымъ столомъ, a перестрѣлка ему ужъ надоѣла.

Послѣ нѣсколькихъ глотковъ чая онъ отодвинулъ отъ себя чашку и яйца и вынулъ изъ кармана небольшой пакетъ, который онъ, выходя изъ своей комнаты, поспѣшно сунулъ туда, и положилъ его на столь. Лицо его просвѣтлѣло, онъ казалось былъ радъ перевести разговоръ на другую тему.

— Вотъ въ этой бумагѣ заключается разрѣшеніе твоихъ затрудненій, — сказалъ онъ Феликсу, вынимая изъ футляра очки и старательно протирая ихъ стекла. Потомъ онъ ихъ надѣлъ и развернулъ бумаги, — тамъ были завернуты въ шелковую бумагу плоскій предметъ и письмо въ нѣсколько страницъ, исписанныхъ мелкимъ почеркомъ.

— Итакъ изъ всего, что ты мнѣ разсказалъ, выходитъ, что мать отвергла тебя и не хочетъ видѣть тебя даже послѣ смерти, — глупая вздорная баба — a твой бездѣльникъ дядюшка, конечно, этому безмѣрно радъ, Punctum! — началъ онъ. — Ты теперь свободенъ, какъ птица, маіорша Люціанъ не имѣетъ болѣе правъ на тебя, и вмѣстѣ съ тѣмъ и съ моихъ устъ снята печать.

Онъ оперся руками на столъ и, нагнувшись впередъ пытливо смотрѣлъ черезъ очки блестящимъ взоромъ въ лицо молодого человѣка.

— Упоминалъ ли я когда нибудь при тебѣ о твоемъ отцѣ?

Феликсъ покачалъ головой: онъ поблѣднѣлъ, какъ смерть; отъ испуга и ожиданія онъ не могъ произнести ни слова.

— Хорошо, сынъ мой, итакъ не говорилъ! — сказалъ старый баронъ, опускаясь опять въ кресло. — Я не смѣлъ, хотя иной разъ у меня чесались руки упаковать тебя и отправить за море, гдѣ тебѣ по всѣмъ законамъ — божескимъ и человѣческимъ — и надлежало быть; потому что жители монастырскаго помѣстья украли тебя, украли, говорю я, такъ какъ сынъ принадлежитъ отцу — ну, да довольно объ этомъ.

Онъ такъ сильно ударилъ рукой по столу, что подносъ зазвенѣлъ — невѣстка его въ испугѣ собрала дрожащими пальцами разныя перечницы и солонки, со звономъ разлетѣвшіяся въ разныя стороны.

— Но я далъ твоей матери слово, что въ моемъ домѣ ты ничего не услышишь объ отцѣ, - продолжалъ старый баронъ. — Что мнѣ было дѣлать? Въ противномъ случаѣ я никогда бы не увидѣлъ тебя, а безъ меня они въ своей лягушачьей норѣ сдѣлали бы изъ молодой люціановской крови настоящаго негоднаго Вольфрама. Твоему отцу я никогда не могъ дать о тебѣ извѣстій… — онъ замолчалъ, сильно взволнованный; онъ самъ не ожидалъ страшнаго внутренняго волненія, возбужденнаго въ молодомъ человѣкѣ напоминаніемъ объ отцѣ.

Феликсъ вскочилъ и, бросившись къ говорившему, схватилъ его правую руку и порывисто прижалъ ея къ своей груди.

— Вы знаете о моемъ отцѣ? Живъ онъ? Думаетъ онъ обо мнѣ? — бормоталъ онъ, почти задыхаясь.

— Не волнуйся, мой милый, — уговаривалъ его старый баронъ, прослезившись отъ умиленія. — Жаль, что онъ не можетъ тебя видѣть въ эту минуту — сердце у него запрыгало бы отъ радости — онъ любитъ своего сына такъ же, какъ я моего.

Онъ бросилъ на сына украдкой печальный взоръ и вздохнулъ.

— Въ юности мы были добрыми товарищами и остались такими до сего дня, — прибавилъ онъ послѣ минутнато молчанія. — Люціанъ былъ такой же кутила, такой же веселый малый, какъ и я, и въ домѣ Шиллинга чувствовалъ себя лучше, чѣмъ у своихъ родныхъ.

Конечно, для бѣдняжки было бы лучше, еслибы онъ никогда не видалъ дома съ колоннами, а вмѣстѣ съ нимъ и ледяной сосульки, прекрасной Терезы Вольфрамъ; покидая Германію, онъ тайкомъ провелъ одну ночь у меня въ домѣ. Онъ сходилъ съ ума отъ страстнаго желанія увидать тебя и строилъ разные несбыточные планы: похитить тебя и еще Богъ знаетъ что, силой отстоять свои права; но онъ долженъ былъ убѣдиться, что съ крючкотворцами проклятаго монастырскаго гнѣзда ничего не подѣлаешь. И тогда онъ уѣхалъ, — тамъ за моремъ искалъ онъ и нашелъ новую родину. Тамъ онъ женился на знатной испанкѣ и былъ съ ней счастливъ. Пока она была жива письма его дышали спокойствіемъ, — онъ любилъ жену и, казалось, примирился со своей судьбой, но она умерла и имъ снова овладѣла тоска по сынѣ… - Онъ остановился и съ улыбкой покачалъ головой, положивъ руку на письмо. — Страшное совпаденіе! Вчера какъ разъ пришло ко мнѣ это письмо. Люціанъ хвораетъ, какъ и я, бѣдный Лазарь, и поэтому самъ не можетъ ѣхать. Онъ настоятельно проситъ меня переговорить съ тобой о немъ и о его дѣлахъ, — да чего тутъ много толковать… ты уложишься и поѣдешь къ отцу! Теперь твоимъ отечествомъ будетъ Америка!

Феликсъ нѣсколько разъ быстро прошелъ взадъ и впередъ по комнатѣ, лицо его то блѣднѣло, то краснѣло и на немъ поперемѣнно выступали то радость, то гнѣвъ; наконецъ онъ остановился передъ Люсилью. Она вскочила и порывисто бросилась къ нему на грудь.

— А ты поѣдешь со мной, Люсиль? — спросилъ онъ взволнованнымъ голосомъ.

— Конечно, да, глупый Феликсъ! — засмѣялась она, — хоть сію минуту!.. Небо и море!.. Это будетъ еще веселѣе, чѣмъ я когда нибудь воображала!.. Такъ мы ѣдемъ въ Америку? Конечно въ блестящій Нью-Іоркъ?…

— Нѣтъ, милое дитя, прямо въ южные штаты, въ богатый штатъ Южной Каролины. Другъ Люціанъ сдѣлался плантаторомъ, онъ получилъ отъ своего тестя богатыя владѣнія. Господа плантаторы играютъ тамъ важную роль, передъ ними аристократія ничего не значитъ, они въ полномъ смыслѣ феодальные бароны. Тесть Люціана испанецъ изъ Флориды и, судя по описанію, живетъ на своихъ плантаціяхъ, какъ настоящій нѣмецкій князь.

Съ выразительной улыбкой кивнулъ онъ Феликсу подойти къ нему поближе.

— Видишь ли, мой милый, тебѣ нечего жалѣть о материнскомъ наслѣдствѣ, котораго тебя лишили самымъ подлымъ образомъ, — уже много лѣтъ отецъ твой дѣлаетъ сбереженія и откладываетъ ихъ для тебя — и хотя онъ не можетъ оставить тебѣ плантацій, — онъ остановился и развернулъ шелковую бумагу и вынулъ оттуда дощечку изъ слоновой кости, — потому что у тебя есть сестра, Феликсъ, тринадцатилѣтняя дочь отъ второго брака — вотъ она!

Съ этими словами онъ подалъ радостно изумленному молодому человѣку миніатюрный портретъ на слоновой кости. Люсиль быстро подбѣжала и отъ волненія и любопытства почти оттолкнула Феликса; но молодой баронъ тоже всталъ и подошелъ; только молодая жещина равнодушно оставалась на мѣстѣ. Она, опустивъ глаза, машинально вертѣла чайную ложку и, еслибъ не легкая краска на лицѣ, обнаруживавшая внутреннее волненiе, можно было бы подумать, что она не имѣетъ никакого понятія о томъ, что вокругъ нея происходитъ.

— Развѣ не прелестное дитя эта маленькая Мерседесъ? — спросилъ старый баронъ.

— Какое это дитя, — проворчала Люсиль, тихо отстраняя руку, державшую портретъ. — Ей тринадцать лѣтъ, а она смотритъ съ такимъ высокомѣріемъ и серьезностью, точно старый ученый профессоръ. Слушай, Феликсъ, я ревнива! Ты будешь ее любить?

— Да, Люсиль, хотя я боюсь, что она не будетъ мнѣ отвѣчать тѣмъ же; у нея въ чертахъ много гордости и жесткости…

— Нe правда ли? Что она горбата, въ этомъ ты можешь быть увѣренъ, Феликсъ. У кого красивая фигура, тотъ не даетъ срисовывать одну голову, я готова побиться о закладъ. А эта голова, точно обрубленная, является въ облакахъ…

— Нѣтъ, она съ ангельской красотой выглядываетъ изъ облаковъ, — сказалъ баронъ Шиллингъ, не отрывая глазъ отъ дорогой, хотя и вышедшей изъ моды живописи. — Эта маленькая картинка — художественное произведеніе.

— Это рисовалъ старый художникъ, живущій у Люціана, и очень имъ уважаемый, — замѣтилъ старый баронъ. — Я говорю, что эта головка всякаго сведетъ съ ума. Мнѣ бѣдному старому калѣкѣ сдѣлалось вчера грустно при видѣ этихъ молодыхъ глазъ… Но у нея нетъ ни одной черты отца…

— А также и Феликса! — сказала Люсиль съ видимымъ облегченіемъ. — Желтая кожа и страшно густые черные волосы…

— Съ блестящими голубыми глазами встрѣчаются только подъ тропиками, — добавилъ баронъ Шиллингъ. — Для меня эта головка была бы неоцѣненнымъ образцемъ.

— Ты можешь оставить портретъ у себя, Арнольдъ, ты имѣешь въ немъ также свою часть, — сказалъ живо старый баронъ, — по лицу его пробѣжала какая-то мрачная тѣнь. — Добрый Люціанъ думаетъ, что въ домѣ Шиллинга все еще по старому — наша переписка прерывалась надолго изъ-за болѣзни его жены — теперь онъ пишетъ мнѣ, чтобъ ты бросилъ свое правовѣдѣніе и дворянство и пріѣзжалъ къ нему; у него такъ много разныхъ страстныхъ желаній и плановъ — онъ хотѣлъ бы показать тебѣ свою Мерседесъ столько же, сколько и Феликсу, а прочее ты можешь и самъ угадать.

Молодой человѣкъ покраснѣлъ до корня волосъ. Онъ осторожно, но очень поспѣшно положилъ портретъ обратно на шелковую бумагу, какъ будто бы онъ жегъ ему пальцы. На одну минуту на плечо его тяжело опустилась рука: его жена мимоходомъ наклонилась черезъ него взглянуть на портретъ и прошла къ маленькому столу за своей работой.

9

Она вдругъ остановилась, какъ вкопанная и всѣ другіе замолчали, прислушиваясь. На улицѣ раздавался такой жалобный и горькій плачъ ребенка, что старый баронъ испуганно поднялся съ мѣста и, опираясь на Феликса, съ трудомъ направился къ окну, которое его сынъ уже открылъ.

Гроза, казалось, прошла съ послѣднимъ громовымъ ударомъ; дождя не было, но влажный свѣжій ароматичный воздухъ наполнялъ галлерею, шедшую параллельно окнамъ, а беззвѣздное небо чернымъ грознымъ сводомъ разстилалось надъ городомъ. Газовые фонари, горѣвшіе передъ домомъ, ярко освѣщали цвѣтникъ съ фонтаномъ и клумбами; ни одинъ листъ не шевелился на обремененныхъ цвѣтами кустарникахъ, ничьи шаги не раздавались по гравію дорожекъ; но на улицѣ по ту сторону желѣзной рѣшетки стояли люди, и изъ-за шума мужскихъ голосовъ время отъ времени слышался плачъ, прерываемый бранью женщины; ребенокъ больше не кричалъ.

Пока мужчины и Люсиль прислушивались у окна, баронесса подошла къ чайному столу и сѣла на свое мѣсто. Старый баронъ, вставая, уронилъ со стола шелковую бумагу со всѣмъ, что въ ней было, и не замѣтилъ, потому что она безшумно упала на коверъ. Баронесса прошла мимо нея, но и не подумала поднять, считая это унизительнымъ для своего достоинства. Она снова держала работу въ своихъ восковыхъ пальцахъ и мѣрно продергивала взадъ и впередъ бѣлую нитку, не отрывая отъ работы глазъ, опушенныхъ длинными рѣсницами. Только одинъ разъ взглянула она на коверъ. Минка, осторожно осмотрѣвшись, тихонько выбралась изъ своего убѣжища, схватила бумагу, нѣжно прижала ее къ груди и исчезла опять за занавѣской.

Молодая женщина и не моргнула, ни одна черта въ ея лицѣ не измѣнилась — она только ниже наклонила голову и продолжала вышивать. Она и не подозрѣвала, что за спиной мужчинъ пара блестящихъ дѣвичьихъ глазъ наблюдала за ней изъ-за занавѣски — Люсиль задыхалась отъ смѣха; баронесса со своей ревнивой ненавистью къ живописи была очень забавна, и къ тому же не бѣда, если желтое лицо дѣвушки «изъ тропической страны» будетъ немного поцарапано.

Шумъ на улицѣ замолкъ; видно было, какъ расходилась толпа, и всѣ подумали, что какой нибудь маленькій бѣглецъ былъ настигнутъ преслѣдовавшей его матерью и уведенъ домой, несмотря на сопротивленіе. Баронъ Шиллингъ заперъ окно, пока другіе возращались къ столу.

Садясь въ кресло старый баронъ окинулъ испытующимъ взглядомъ столъ, онъ придвинулъ стоявшую на немъ посуду, поднялъ и встряхнулъ упавшую салфетку.

— Чортъ возьми, гдѣ же портретъ? — спросилъ онъ съ досадой. — Ты его переложила куда нибудь, Клементина.

— Я вышивала, — отвѣчала она тихо и монотонно, обрѣзала нитку и положила ножницы около себя на столѣ, не поднимая глазъ.

Подошелъ молодой баронъ, взялъ лампу и освѣтилъ коверъ; Феликсъ и Люсиль, чуть не до крови кусавшая себѣ губы, чтобы не расхохотаться, помогали ему искать… Вдругъ у одного изъ оконъ раздался шорохъ и трескъ, какъ будто ломали сухое дерево; баронъ Шиллингъ поспѣшно поставилъ лампу, раздвинулъ занавѣски, схватилъ барахтавшуюся, жалобно кричавшую Минку, пронесъ ее черезъ комнату и бросилъ за дверь.

— Неужели ты никогда не исполнишь моего желанія и не избавишь меня отъ этой злой твари, Клементина, — спросилъ онъ сердито и мрачно. — Она причиняетъ много вреда и намъ, и прислугѣ своей страстью къ разрушенію.

Молодая женщина откинула голову, на лбу между желтыми бровями образовались двѣ глубокія морщины, а узкія сжатыя губы сдѣлались такими же сѣрыми, какъ и все лицо. Она, не говоря ни слова, позвонила.

— Скажите моей горничной, чтобы она отнесла Минку ко мнѣ въ спальню и накормила ее, — приказала она вошедшему слугѣ, и снова взялась за работу, какъ будто ничего и не случилось.

Старый баронъ сердито топнулъ ногой и, гнѣвно поглаживая свои бакенбарды, подавилъ готовое сорваться съ устъ проклятіе, между тѣмъ какъ сынъ пошелъ снова къ окну и собралъ обломки дощечки.

— Вотъ счастъе-то, — сказалъ онъ весело Феликсу, послѣдовавшему за нимъ, — лицо не повреждено. Только часть волосъ отломана, но это не бѣда. Душа осталась во взорѣ этихъ глазъ, которые будутъ меня вдохновлять во время моихъ занятій. Впрочемъ, дощечки можно склеить, конечно, будетъ видно трещину, и вещь потеряла цѣну; тѣмъ болѣе я имѣю права присвоить портретъ, — онъ мой, и я его болѣе не выпущу изъ рукъ.

Онъ осторожно завернулъ дощечки въ мягкую бумагу и положилъ въ боковой карманъ.

Люсиль сдѣлала недовольное лицо.

— Боже мой, сколько шума изъ-за тринадцатилѣтней дѣвчонки! — проворчала она. — Хорошее начало! Если маленькая горбунья съ черными цыганскими глазами и на портретѣ такъ повелѣваетъ и покоряетъ себѣ всѣхъ, что же должно быть въ дѣйствительности. Берегись, Феликсъ! Она съ первыхъ минутъ причиняетъ споры и раздоры, а я не подчинюсь ни за что. Пусть она попробуетъ!

Она такъ забавно, сердито и вмѣстѣ съ тѣмъ граціозно представила жестомъ, что царапаетъ глаза, что старый баронъ восторженно крикнулъ: «великолѣпно», а Феликсъ схватилъ маленькую жестикулирующую розовую ручку и нѣжно прижалъ ее къ своей груди.

— Вѣдь я буду съ тобой, Люсиль! — сказалъ онъ задушевно.

— И другъ Люціанъ не устоитъ передъ такой очаровательной чародѣйкой такъ же, какъ и его сынъ, — засмѣялся старый баронъ, пожирая пламеннымъ взоромъ изящную фигуру дѣвушки въ объятіяхъ молодого человѣка.

— Ну, Феликсъ, когда же отправляешься?

— Чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше.

— Хорошо, такъ значитъ завтра же въ полдень. О нужныхъ бумагахъ мы позаботимся утромъ, — рѣшилъ старый баронъ. — Горничная, которая теперь хнычетъ въ отелѣ, понятно отправится вмѣстѣ съ вами.

— И ты въ самомъ дѣлѣ хочешь такъ покинуть Германію, Феликсъ? — серьезно спросилъ молодой баронъ. — Не повидавшись съ матерью своей невѣсты…

— Ради Бога, что это вы выдумали, дорогой баронъ, — прервала его Люсиль въ ужасѣ. — Вы не знаете мама. Если мы покажемся въ Вѣнѣ, то мы пропали, насъ разлучатъ навсегда, говорю я вамъ. Мама тотчасъ подниметъ шумъ — она поставитъ на ноги всѣ полицію и въ состояніи засадить Феликса въ тюрьму. Она ни за что не дастъ своего согласія на нашъ бракъ, она лучше засодитъ меня въ монастырь… Ухъ, какой ужасъ! Феликсъ, я умоляю тебя не дѣлать этого! Отправимся лучше прямо на корабль.

— Безъ всякаго промедленія, — отвѣчалъ онъ твердо и рѣшительно. — Ты можешь осуждать меня, Арнольдъ. Мнѣ это больно, но я долженъ это перенести, я не позволю вырвать у меня моего счастья. Оттуда я употреблю всѣ усилія, чтобъ примириться, будь увѣренъ въ этомъ.

Онъ съ неудовольствіемъ отвернулся, видя порицаніе въ серьезныхъ глазахъ своего друга.

— Ты, конечно, не можешь меня понять, ты… — онъ хотѣлъ сказать — не любишь, но проглотилъ эти слова при взглядѣ на молодую женщину, которая въ это время поднялась съ мѣста, шумно отодвигая стулъ.

Во время послѣднихъ объясненій у нея на лицѣ появилось выраженіе удивленія и негодованія. Она подошла къ софѣ, обложенной мягкими подушками и стоявшей у самой стѣны, сѣла на нее и прислонилась головой къ рѣзьбѣ, украшавшей стѣну, причемъ одна изъ толстыхъ косъ, пришпиленныхъ на затылкѣ, откололась и упала ей на грудь, но даже это не украсило ее. Эти великолѣпные бѣлокурые волосы такъ пошли бы къ свѣжему личику, но здѣсь они лежали, какъ чужіе. Она сидѣла такъ со сложенными на колѣняхъ руками, съ выраженіемъ безмолвнаго презрѣнія на устахъ и съ полузакрытыми глазами — какъ олицетворенный протестъ противъ соучастничества въ беззаконныхъ дѣяніяхъ.

Старый баронъ бросилъ на нее искоса полунасмѣшливый, полусердитый взоръ.

— Пожалуйста, Арнольдъ, не порти жизнь этихъ дѣтей, — вскричалъ онъ своимъ веселымъ добродушнымъ тономъ. — Феликсъ славный малый, въ его жилахъ нѣтъ лягушечьей крови! Въ молодости я ни за что бы иначе не поступилъ. Кто не умѣетъ ловить улыбающееся ему счастье — не человѣкъ, a тряпка. Позвони-ка, сынъ мой, пусть Адамъ подастъ шампанское.

— Адамъ, папа? Да вѣдь ты его прогналъ сегодня послѣ обѣда.

Старый баронъ посмотрѣлъ кругомъ широко открытыми удивленными глазами, какъ будто не вѣря тому, что слышитъ, потомъ, вспомнивъ, ударилъ себя по лбу.

— Проклятая исторія! Я безъ него не могу обойтись, — проворчалъ онъ сердито. — Неужели онъ въ самомъ дѣлѣ ушелъ, старый дуракъ.

— Да, отецъ, по твоему настоятельному приказанію, — сказалъ молодой баронъ. — Ты обошелся съ нимъ очень дурно сегодня.

— Ба! не долженъ ли я былъ надѣть перчатки и привѣтствовать его, когда онъ сыгралъ такую плохую шутку и предалъ своего господина?

— Я говорилъ съ Адамомъ, — горячо вступился Феликсъ, — онъ былъ внѣ себя отъ горя. Я не понимаю даже, какъ можно было его заподозрить въ этомъ — такое подлое предательство, и мой дядя…

— Молчи! Твой дядя мошенникъ! — закричалъ старикъ своимъ львинымъ голосомъ, и краска гнѣва покрыла его лицо. — Онъ обокралъ меня такъ же, какъ и тебя лишилъ наслѣдства. Какъ и гдѣ онъ похитилъ мою тайну, трудно угадать, вѣдь этотъ негодяй себѣ на умѣ. Онъ всю жизнь бродилъ во мракѣ, но ее онъ подслушалъ, укралъ, это вѣрно. Ну, довольно объ этомъ!

Онъ откинулся на спинку кресла.

— Если господинъ Адамъ еще не одумался и не вернулся, пусть Христіанъ подастъ шампанское, — приказалъ онъ спокойно.

Баронъ Шиллингъ отворилъ дверь и отдалъ приказаніе.

Изъ сѣней послышался шумъ голосовъ, но никто изъ присутствующихъ не обратилъ на это вниманія.

Дверь быстро захлопнулась… Вскорѣ послѣ того въ салонъ вошелъ слуга съ подносомъ, и вмѣстѣ съ нимъ ворвался все усиливавшійся шумъ. Изъ общаго гула выдѣлялись восклицанія изумленія и ужаса.

— Чортъ возьми! Кажется уличный скандалъ перешелъ къ намъ въ домъ, — вскричалъ старый баронъ, прислушиваясь. Онъ выпрямился, опираясь руками на ручки кресла, и взглянулъ на вошедшаго слугу, у котораго посуда подозрительно звенѣла на подносѣ.

— Что съ тобой? — вскричалъ онъ. — Ты блѣденъ, какъ мертвецъ, и дрожишь, какъ несчастный грѣшникъ! Что тамъ случилось?

— Это изъ-за Адама! — проговорилъ, запинаясь, молодой лакей.

— Изъ-за Адама? Развѣ онъ вернулся, негодяй?

— Нѣтъ, сударь, только его Анхенъ. Она уцѣпилась за сторожа Фрица и не хочетъ идти домой къ бабушкѣ.

— Ей тамъ и дѣлать нечего, — она принадлежитъ отцу, а его домъ въ домѣ Шиллинга. Почему онъ не возвращается? Пусть тотчасъ же придетъ!

— Адама, сударь, только что вытащили изъ воды — онъ умеръ.

Старый баронъ упалъ въ кресло, какъ бы пораженный ударомъ.

Въ ту же минуту баронесса испустила крикъ ужаса. Она вскочила съ мѣста, бросилась къ мужу и спряталась въ его объятіяхъ.

— Тамъ, тамъ, — бормотала она, указывая на стѣну, прислонившись къ которой сидѣла.

— Тамъ что-то шевелится, кто-то громко вздыхаетъ, будто человѣкъ полной грудью — на меня подуло холодомъ!

При этомъ крикѣ Люсиль однимъ прыжкомъ очутилась подлѣ Фоликса. Ея прелестное личико поблѣднѣло, какъ снѣгъ, и, зажимая уши руками, чтобы тоже не услыхать ужаснаго шума, она уставилась испуганными глазами въ страшную стѣну. Въ отношенiи страха и легкомысленное дитя свѣта, и монастырская воспитанница, казалось, вполнѣ гармонировали.

— Ты знаешь, Клементина, что твой слухъ нервно раздраженъ, — успокаивалъ ее мужъ, — голосъ его дрожалъ отъ внутренняго волненія вслѣдствіе только что услышеннаго потрясающаго сообщенія слуги.

— Съ этой стороны часто слышится шорохъ — сюда, вѣроятно, пробираются мыши изъ монастырскаго дома…

— О нетъ, я это лучше знаю! это бѣдная душа! — вскричала она растерянно, ея худая фигура корчилась, какъ въ судорогахъ.. — Самоубійца за свои грѣхи осужденъ на вѣчное скитанье въ домѣ Шиллинга. Арнольдъ, мы не можемъ здѣсь больше оставаться.

Горькая улыбка и выраженiе безнадежности и подавляемаго гнѣва появилось на лицѣ молодого человѣка.

— Это вздорныя монастырскія бредни, о которыхъ ты никогда не должна упоминать при мнѣ, Клементина, — сказалъ онъ рѣзко и строго, освобождаясь отъ обнимавшихъ его рукъ и усаживая дрожащую женщину въ ближайшее кресло.

— Ты говорилъ, что маленькая Анхенъ тутъ? — обратился онъ къ Христіану, который, окаменѣвъ отъ ужаса, забылъ поставить подносъ съ шампанскимъ на столъ и все держалъ его въ рукахъ.

— Да, сударь, — отвѣчалъ онъ, приходя въ себя. — Адамъ отвелъ ее сегодня послѣ обѣда къ своей тещѣ и потомъ ушелъ. Но такъ какъ онъ долго не возвращался, то Анхенъ стала безпокоиться и убѣжала потихоньку. Она дождалась въ саду Фрица и просила его помочь ей найти отца, что онъ и исполнилъ, такъ какъ самъ очень безпокоился. Несмотря на проливной дождь, они обѣжали всѣ улицы и, когда вышли на дорогу въ Мейрингеръ, то увидали, что несутъ Адама. Онъ бросился въ рѣку недалеко отъ мельницы.

— Безумный глупый поступокъ! Никогда я не думалъ, что Адамъ сдѣлаетъ что-нибудь подобное! — беззвучно пробормоталъ старый баронъ. Его здоровое румяное лицо осунулось и поблѣднѣло.

— Онъ не сознавалъ, что дѣлалъ, сударь, — робко и съ состраданіемъ, какъ бы извиняясь, сказалъ Христіанъ. — Старшій мельникъ, который былъ знакомъ съ Адамомъ, уговаривалъ его; онъ сразу догадался, что тотъ не въ своемъ умѣ, - онъ говорилъ безсмыслицу, былъ страшно красенъ и побѣжалъ дальше, какъ будто кто гнался за нимъ по пятамъ. Мельникъ съ работникомъ послѣдовали за нимъ къ рѣкѣ, но не успѣли они оглянуться, какъ Адамъ бросился въ воду… Мельникъ говоритъ, что онъ не захлебнулся, потому что они сейчасъ же его вытащили, но съ нимъ сдѣлался ударъ, потому что онъ сильно разгоряченный попалъ въ холодную воду.

— Пусть Анхенъ войдетъ сюда, — приказалъ старый баронъ, выпрямляясь въ креслѣ.

— Погода привела дѣвочку въ ужасное состояніе, сударь, — нерѣшительно сказалъ слуга, — платье прилипло къ тѣлу, и она босикомъ. Мадемуазель Биркнеръ громко плачетъ и говоритъ…

— Что говоритъ мадемуазель Биркнеръ, до меня не касается — дѣвочка должна придти сюда! — повторилъ старый баронъ, разсерженный возраженіемъ. — Пусть Биркнеръ сама ее приведетъ.

Слуга поспѣшно вышелъ, и вслѣдъ за тѣмъ отворилась дверь и вошла мадемуазель Биркнеръ, давнишняя экономка въ домѣ Шиллинга, подталкивая передъ собой Анхенъ… Ребенка нельзя было узнать. Красное платьеце и растрепанные волосы промокли и прилипли къ ея худому тѣлу, съ нея капала вода, и босыя ноги были въ грязи. По знаку стараго барона мадемуазель Биркнеръ, у которой по лицу текли крупныя слезы, подвела дѣвочку ближе.

— Ступай прочь, ступай прочь, — вскричала баронесса нервно и слезливо, какъ напуганный ребенокъ, и подобрала шлейфъ своего платья, чтобы дѣвочка не коснулась его грязными ногами.

Дѣвочка сдѣлала большой кругъ, чтобы обойти баронессу и остановилась близъ стараго барона. Опустивъ на грудь распухшее отъ слезъ личико, она щипала свои дрожащіе пальчики, точно съ судорожной поспѣшностью обрывала лепестки цвѣтка.

— Ты не хочешь къ бабушкѣ, Анхенъ? — спросилъ старый господинъ, тщетно стараясь придать своему голосу твердость. Видно было, какъ сильно подѣйствовалъ на него видъ осиротѣвшей дѣвочки.

Малютка не отвѣчала; она только подняла отяжелѣвшія вѣки и тотчасъ же ихъ опять опустила.

— Нѣтъ, она рѣшительно не хочетъ, сударь, — отвѣчала за нее мадемуазель Биркнеръ. — Старуха пришла сюда въ домъ и хотѣла ее увести насильно, отъ этого на улицѣ произошло волненіе — Фрицъ ни за что не хотѣлъ отпустить бѣдняжку… Теперь онъ очень безпокоится о томъ, что скажутъ господа, когда узнаютъ, что онъ позволилъ себѣ привести дѣвочку въ домъ.

— Хорошо сдѣлалъ, и можетъ быть покоенъ, — сказалъ молодой баронъ Шиллингъ. Онъ наклонился къ маленькой дѣвочкѣ и, тихо приподнявъ ея головку, спросилъ: «развѣ бабушка такъ зла»?

Эти мягкіе нѣжные звуки прекраснаго мужского голоса размягчили оцѣпенѣвшее отъ горя сердце дѣвочки.

— Она виновата! — воскликнуло дитя. — Она бранила отца за то, что господинъ баронъ прогналъ его, и, когда его принесли мертваго, она опять бранилась и хотѣла запереть дверь передъ нимъ.

— Оставайся у насъ! — прервалъ молодой баронъ страшныя рыданія, которыми разразилась дѣвочка при послѣднихъ словахъ.

— Арнольдъ, что ты хочешь дѣлать? — вскричала баронесса.

— To же, что и я, любезная невѣстка, — твердо и со свойственной ему гордостью сказалъ старый баронъ.

— Дѣвочка останется у насъ, будетъ воспитана въ домѣ Шиллинга, и нечего больше говорить объ этомъ!.. Биркнеръ, угодно вамъ заботиться о дѣвочкѣ?

— Очень охотно, господинъ баронъ, съ большой радостью.

— Ну, такъ снимите съ нея мокрое платье и уложите ея въ постель.

Экономка увела дѣвочку, а баронесса молча поднялась съ мѣста. Длинная сѣрая фигура медленно прошла черезъ всю комнату и удалилась въ свои комнаты, едва наклонивъ голову и прошептавъ: «спокойной ночи»!

На другой день въ третьемъ часу пополудни со двора Шиллинга выѣхала карета стараго барона. Большія ворота монастырскаго помѣстья были открыты; работница суетилась тамъ съ метлой, a служанка съ корзинкой на рукѣ, только что хотѣла выйти на улицу, когда карета проѣхала мимо… Феликсъ далеко высунулся изъ окна и грустнымъ взглядомъ окинулъ весь дворъ.

Служанки смѣясь переглянулись.

— Вотъ они ѣдутъ, — сказала одна изъ нихъ, поворачивая голову вслѣдъ экипажу. — Госпожа стоитъ наверху у окна — она навѣрно видѣла молодого барина. Ей, гордой госпожѣ маіоршѣ, конечно, досадно, потому что съ ней еще никогда ничего подобнаго не бывало; она все еще думаетъ, что это обойдется. Но она это близко принимаетъ къ сердцу, хотя и не показываетъ. Она вчера до поздней ночи бѣгала отъ одного окна къ другому, думая, что молодой баринъ вернется безъ своей милой; она и не ложилась совсѣмъ, сегодня утромъ я нашла постель въ томъ же видѣ, какъ вчера ее приготовила.

Между тѣмъ у окна присутственной комнаты стояла маіорша. Она держалась за ручку окна и смотрѣла за ворота, гдѣ сейчасъ мелькнуло блѣдное лицо отверженнаго сына. Ни одного вздоха не вырвалось изъ ея груди, — она точно окаменѣла. Къ ней подошелъ совѣтникъ.

— Онъ навсегда потерянъ для тебя, Тереза, негодяй отправляется къ своему легкомысленному отцу, — сказалъ онъ холодно.

Она вздрогнула, какъ будто онъ вонзилъ въ нее ножъ, но не спросила, почему онъ это знаетъ.

Она бросила на него дикій взглядъ, судорожно стиснула зубы и вышла изъ комнаты.

10

Наступилъ 1868 годъ. За эти восемь лѣтъ произошло много важныхъ событій въ двухъ частяхъ свѣта; много крови пролито въ Шлезвигъ-Голштиніи [10] и Богеміи [11], а въ Соединенныхъ Штатахъ въ продолженіе четырехъ лѣтъ бушевала ожесточенная война [12], которой разрѣшились ненависть расъ и многолѣтній раздоръ между земледѣльцами и плантаторами. Эти восемь лѣтъ были роковыми для милліоновъ людей, а также для отверженнаго, который въ прекрасный іюньскій день покинулъ свое нѣмецкое отечество и отправился съ горячо любимой невѣстой за море къ своему вновь найденному отцу; роковыми были они и для дома Шиллинга, глава котораго старый баронъ Крафтъ послѣ вторичнаго удара закрылъ навсегда свои веселые глаза, вслѣдствіе чего великолѣпный домъ съ колоннами стоялъ часто осиротѣлымъ и покинутымъ; только монастырское помѣстье, казалось, осталось неприкосновеннымъ; перемѣны обошли его, какъ будто оно въ своей замкнутости лежало въ сторонѣ отъ пути.

И теперь, по вечерамъ въ тотъ же часъ, какъ и прежде, скрипѣла боковая калитка, и люди приходили за хорошимъ неразбавленнымъ «монастырскимъ» молокомъ. Во дворѣ суетились тѣ же работники и поденщики и отправлялись съ боронами, плугами и топорами въ поля и лѣса обширныхъ вольфрамовскихъ владѣній, въ большія ворота въѣзжали воза съ хлѣбомъ и дровами — все по старымъ обычаямъ безо всякихъ измѣненій. Ни въ курятникъ, ни на голубятню не допускались новыя породы. По мнѣнію окрестныхъ жителей все было того же вида и цвѣта и такъ же неизмѣнно, какъ старая безцвѣтная куртка совѣтника, какъ гордая осанка и холодное суровое лицо маіорши. Но они должны были согласиться, что плечи съ гордо сидящей на нихъ головой похудѣли, что въ темныхъ волосахъ появилась сѣдина и что энергія и быстрота движеній значительно уменьшились.

Если что и поражало въ монастырскомъ помѣстьѣ, такъ это дикій мальчикъ, который часто порывисто отворялъ скрипучую калитку и, выскакивая на улицу, пугалъ гуляющихъ. Онъ часто также стоялъ въ открытыхъ воротахъ и билъ кнутомъ проходившихъ мимо дѣтей, дергалъ за платья гуляющихъ дамъ, наступалъ имъ на шлейфы и наставлялъ длинные носы. Когда онъ вбѣгалъ во дворъ, вся домашняя птица съ крикомъ разбѣгалась по всѣмъ угламъ, злая цепная собака, поджавъ хвостъ, забиралась въ свою конуру, и даже грубая служанка сторонилась отъ него, такъ какъ никто не былъ застрахованъ отъ постоянно мелькавшаго въ рукахъ Вита бича.

Поздно родившемуся потомку Вольфрамовъ ничего не досталось отъ предковъ земледѣльцевъ: ни здороваго мозга, ни крѣпкаго тѣлосложенія, — онъ былъ нервно раздражителенъ и склоненъ къ припадкамъ.

До одиннадцати мѣсяцевъ его пеленали, а потомъ потребовались дорогія укрѣпляющія средства, чтобы поставить его на сухія паукообразныя ноги. И до сихъ поръ онѣ еще были невѣроятно тонки и худы; небольшое смуглое лицо между торчащими врозь ушами было угловато, необычайно густые и низко спускавшіеся на лобъ, какъ у совѣтника, волосы, щетиной торчали на его узкой головѣ. Но Витъ былъ очень высокій мальчикъ, онъ былъ не по лѣтамъ длиненъ и очень гибокъ. Онъ лазилъ какъ обезьяна по винограднымъ шпалерамъ и заднимъ строеніямъ и бѣгалъ по крышамъ и узкимъ карнизамъ. Никакая лѣстница не была для него слишкомъ крута, никакой уголъ не былъ слишкомъ теменъ; онъ заползалъ въ слуховыя окна чердаковъ и амбаровъ, отыскивалъ, какъ хорекъ, птичья гнѣзда и выпивалъ яйца. Онъ зналъ что всѣ его боятся, такъ какъ и умственно онъ былъ развитъ выше своихъ лѣтъ, — и это дѣлало его истиннымъ бичемъ, — своими приказами онъ весь домъ держалъ въ страхѣ.

Совѣтникъ смотрѣлъ на него съ любовью и гордостью, но что думала маіорша о безпокойной крови, странныхъ привычкахъ и характерѣ этого настоящаго Вольфрама, она не говорила ни слова какъ и обо всемъ, касавшемся ея брата. Только одинъ разъ вырвалось у нея рѣзкое замѣчаніе о его характерѣ, на что совѣтникъ колко отвѣтилъ: «Вольфрамы должны соображаться съ обстоятельствами; время тихаго труда и сбереженій прошло, милая Тереза, теперь надо умѣть противостоять современникамъ, показывать имъ зубы, а мой мальчикъ какъ бы созданъ для этого, онъ пойдетъ наравнѣ съ вѣкомъ»… Съ тѣхъ поръ она ограничилась матеріальными попеченіями о мальчикѣ, и хотя при справедливыхъ жалобахъ прислуги глаза ея гнѣвно вспыхивали, она отвѣчала только пожатіемъ плечъ и молчаливымъ указаніемъ на дверь присутственной комнаты, какъ на высшую инстанцію. Она сдѣлалась еще скупѣе на слова; приходившіе за молокомъ увѣряли, что даже краткій вечерній привѣтъ былъ ей въ тягость. Въ домашнемъ хозяйствѣ она работала, не покладая рукъ, зато въ мезонинѣ онѣ большею частью праздно лежали на колѣняхъ, какъ будто бы смертельно усталыя. Тамъ сидѣла она за бѣлымъ кленовымъ столомъ и думала, и въ первые годы смотрѣла съ чувствомъ удовлетворенной мести на пустое мѣсто въ оконной нишѣ, гдѣ прежде висѣлъ портретъ ея сына; казалось, что изъ всей жизни ея ребенка у нея въ душѣ сохранилось лишь воспоминаніе о томъ моментѣ, когда закутанная вуалемъ дѣвушка, опираясь на его руку, восторжествовала надъ матерью… Потомъ она ужъ и не смотрѣла на это мѣсто: ея строгіе упрямые глаза, которые прежде никогда не отрывались отъ домашняго хозяйства, такъ какъ праздный взоръ всегда стоитъ денегъ, теперь часто блуждали и безцѣльно устремлялись вдаль… Только они избѣгали постоянно сосѣднихъ владѣній — маіорша очень хорошо знала, что ея сынъ провелъ послѣднюю ночь въ домѣ Шиллинга и что тамъ его поддерживали въ его оппозиціи материнской волѣ.

Вообще между домомъ Шиллинга и монастырскимъ помѣстьемъ не существовало никакихъ сношеній: даже не было послано извѣщенія о кончинѣ стараго барона… Только одинъ разъ баронъ Шиллингъ подошелъ на улицѣ къ маіоршѣ съ намѣреніемъ поговорить съ ней. Она была въ церкви, что съ ней не часто случалось; на возвратномъ пути онъ заговорилъ съ ней и послѣ длиннаго вступленія, которое она выслушала въ глубокомъ молчаніи, подалъ ей письмо отъ Феликса. Она только измѣнилась въ лицѣ и, гордо выпрямившись, — молодой человѣкъ потомъ утверждалъ, что она будто выросла у него на глазахъ, — смѣрила его сверху до низу уничтожающимъ взглядомъ и сказала съ ледяной вѣжливостью: «я не знаю, о комъ вы говорите, господинъ баронъ, и не имѣю основанія принять это письмо, такъ какъ я не состою ни съ кѣмъ въ перепискѣ». Затѣмъ она равнодушно взглянула на письмо и пошла дальше, a баронъ поклялся никогда больше не безпокоить эту «ледяную сосульку», какъ ее называлъ его отецъ.

Такъ она и не узнала, подъ какимъ небомъ жилъ ея сынъ. Она не знала, что отецъ дѣйствительно принялъ его и его молодую жену съ распростертыми объятіями и окружилъ ихъ по истинѣ княжескимъ блескомъ и богатствомъ, да и слава Богу, что не знала, a то умерла бы отъ досады, неудовлетворенной жажды мести и… материнской скорби. Она не знала и того, что американская гражданская война совсѣмъ опустошила богатую Южную Каролину, что плантаторская аристократія юга, подъ знаменами которой стоялъ и маіоръ Люціанъ, сражаясь на собственной землѣ, отступала шагъ за шагомъ и, наконецъ, была окончательно поражена.

Можетъ быть, извѣстіе о смерти человѣка, имя котораго она носила, смягчило бы душевное ожесточеніе и озлобленіе этой женщины, потому что со смертью человѣка оканчиваются всѣ земные разсчеты, и нерѣдко враги, преслѣдовавшіе его при жизни, измѣняютъ о немъ мнѣніе. При словѣ «умеръ» потухаетъ всякая вражда, какъ свѣтильникъ, опущенный въ воду. Но она не слыхала, что маіоръ Люціанъ, здоровье и силы котораго уже давно пошатнулись, умеръ во время войны. Она мысленно съ наслажденіемъ повторяла ежедневно изреченіе: «благословеніе отца строитъ дома дѣтямъ, но проклятіе матери разрушаетъ ихъ» въ своемъ упорномъ ослѣпленіи полагая, что всѣ библейскія изреченія исполняются. А въ это время ея несчастный сынъ, тяжело раненый при защитѣ своего очага, лежалъ на смертномъ одрѣ, ожидая преждевременной смерти.

По безмолвному соглашенію между совѣтникомъ и его сестрой никогда не произносилось имя Феликса: для обитателей монастырскаго помѣстья онъ пропалъ безъ вѣсти, какъ и его отецъ…

Напротивъ того, въ домъ Шиллинга особенно часто приходили извѣстія изъ Америки, восторженныя описанія, дышавшія счастіемъ, которое однако съ 1861 года омрачается дурными предчувствіями. Потомъ они совсѣмъ прекратились: и только въ 1865 году, когда послѣ окончательнаго покоренія Юга окончилась совсѣмъ гражданская война въ Америкѣ, Феликсъ съ одра болѣзни написалъ своему другу Шиллингу о смерти своего отца и объ опустошеніи и разореніи своихъ владѣній… Въ этомъ письмѣ было вложено и то письмо, которое отвергла маіорша… Съ тѣхъ поръ переписка опять оживилась, потому что баронъ Шиллингъ все время оставался вѣренъ своему далекому другу.

Его собственная жизнь, за исключеніемъ смерти отца, не потерпѣла никакихъ потрясеній. Его слава, какъ художника, постоянно возрастая, перешла далеко за предѣлы Германіи, и его могучій талантъ къ величайшей радости стараго барона, смѣшанной съ огорченіемъ, сдѣлался источникомъ, изъ котораго неожиданно полилось золото, возстановившее пошатнувшееся состояніе Шилллиговъ и сдѣлавшее безполезной «недостойную безчеловѣчную жертву бѣднаго Исаака» какъ съ горькимъ сарказмомъ выразился незадолго до смерти старый отецъ, жестоко обвиняя себя.

Баронъ Шиллингъ жилъ почти исключительно своимъ искусствомъ. Онъ выстроилъ въ саду и отдѣлалъ великолѣпную мастерскую, которую однако часто покидалъ, много путешествуя и живя то въ Италіи, то во Франціи, преимущественно же въ Скандинавіи, потому что она наиболѣе соотвѣтствовала его идеямъ, которыя онъ олицетворялъ въ своихъ картинахъ. Но всюду, гдѣ его ни встрѣчали на улицахъ Рима, Парижа, Стокгольма, его видали подъ руку съ длинной, бѣлокурой, блѣдной женщиной, весьма изящно одѣтой, но почти всегда во все сѣрое.

Она, очевидно, отказалась отъ борьбы съ артистической дѣятельностью мужа послѣ долголѣтней проповѣди о своей горячей ненависти къ малеванью, послѣ того какъ она тщетно старалась всѣми силами воспрепятствовать постройкѣ мастерской въ древнемъ дворянскомъ домѣ, послѣ всѣхъ потрясеній ея слабыхъ нервъ. Никогда эти старанія не имѣли никакого дѣйствія на веселое спокойствіе, на расположеніе духа ея мужа, не только на его любовь къ живописи и вдохновеніе. Этотъ молодой человѣкъ къ ея удивленію былъ еще менѣе податливъ, чѣмъ ея старый строгій духовникъ, — великолѣпная мастерская воздвиглась на ея глазахъ, прекрасныя картины оканчивались одна за другой, ненавистныя модели, не стѣсняясь, ходили мимо «хозяйки дома», и еще болѣе ненавистная «плата за живопись» присылалась на имя знатнаго барона Шиллинга… Итакъ молодая женщина предпочла охранять преисполненное опасностей призваніе своего мужа, тѣмъ болѣе, что скрываемая ею страстная любовь указывала ей этотъ постъ. Ея слабое здоровье запрещало ей утомительныя путешествія, но тѣмъ не менѣе она предпринимала ихъ. Она безъ всякихъ возраженій со своей стороны и безъ требованій съ его приказывала все укладывать, какъ только онъ назначалъ день отъѣзда. Она ходила съ нимъ по всѣмъ музеямъ и картиннымъ галлереямъ, спускалась въ ущелья, поднималась на вершины горъ и молча сидѣла возлѣ него съ вѣчнымъ вышиваніемъ въ рукахъ, когда онъ начиналъ рисовать.

Въ артистическомъ кружкѣ баронессу ненавидѣли за тотъ важный видъ, съ которымъ она уклонялась отъ всякаго пониманія художественныхъ дарованій своего мужа и вообще искусства, и когда въ 1866 году баронъ Шиллингъ внезапно явился на мѣсто военныхъ дѣйствій въ Богеміи въ качествѣ кавалера ордена св. Іоанна и вмѣстѣ съ тѣмъ въ качествѣ живописца и дѣлалъ походы, то его знакомые художники радовались, что «таскавшаяся подлѣ него длинная сѣрая тѣнь» на этотъ разъ должна была отстать отъ него и остаться дома. Высшее общество, напротивъ, находило, что она хотя и некрасива, но совсѣмъ comme il faut[13] со своими гордыми манерами. На ея визитныхъ карточкахъ стояло два знатныхъ почтенныхъ имени, она была единственной наслѣдницей богатаго барона Штейнбрюкъ и строгой почти до фанатизма католичкой — все это доставляло ей не мало почета и уваженiя, въ особенности, въ Римѣ.

Къ немалому удивленію окрестныхъ жителей въ послѣдніе зимніе мѣсяцы въ домѣ Шиллинга ежедневно дымились трубы, и каждый вечеръ зажигался газовый фонарь у подъѣзда; но наступила и прошла весна, а въ бель-этажѣ каждое утро продолжали подниматься занавѣски и изъ-за нихъ виднѣлись кружевныя и шелковыя драпировки. Говорили, что баронъ Шиллингъ работаетъ надъ большой картиной и потому удалился сюда отъ общества. Его рѣдко видали въ переднемъ саду, и еще рѣже въ окнахъ бель-этажа, гдѣ жила баронесса… Между тѣмъ онъ ѣздилъ верхомъ по окрестностямъ; онъ ѣздилъ всегда одинъ и часто забирался на непроходимыя тропинки, чтобы срисовать прекрасное дерево или выступъ утеса.

Его мастерская находилась въ саду, лежащемъ за домомъ какъ разъ среди густо населенной части города, но садъ былъ такъ великъ, что въ срединѣ его царствовала глубокая тишина, точно въ уединенномъ паркѣ. Въ семнадцатомъ столѣтіи гордые рыцари выставили на восточномъ фасадѣ дома среди зелени буксовъ огромный гербъ Шиллинговъ; розмариновыя и тисовыя изгороди были подстрижены въ видѣ вазъ, пирамидъ и громадныхъ птицъ и перемѣшивались съ гротами изъ раковинъ и безобразными каменными статуями. Эти лишенныя всякаго вкуса сооруженія почитались всѣми потомками до барона Крафта, который со своимъ здравымъ смысломъ уничтожилъ это безобразіе. Изувѣченнымъ деревьямъ и кустарникамъ предоставлено было разрастаться, какъ имъ угодно, устроены были прекрасныя лужайки, посажены хорошія молодыя деревья, и всѣ ручейки и фонтаны, вытекавшіе изъ птичьихъ носовъ и ртовъ жабъ, теперь вытекали самымъ естественнымъ образомъ изъ мшистыхъ камней и, весело журча, струились серебристыми нитями по лужайкамъ до самаго пруда, обсаженнаго молодыми здоровыми липами, служившими убѣжищемъ для простыхъ и черныхъ дроздовъ, зябликовъ и пугливой иволги, сладкіе цвѣты клевера на лужайкахъ усѣяны были жужжащими пчелами и шмелями, а для лакомыхъ бабочекъ было много клумбъ, переполненныхъ лѣтними цвѣтами… Съ восточной стороны садъ отдѣлялся стѣной отъ уединенной улицы. Густыя сосны въ перемежку съ лиственными деревьями закрывали каменную стѣну, и къ этому то лѣсочку мастерская была обращена своимъ свѣтлымъ оштукатуреннымъ фасадомъ и смотрѣла на этотъ зеленый оазисъ, полный благоуханія и птичьяго пѣнія.

11

Стеклянная дверь, которая вела изъ комнатъ верхняго этажа на южную галлерею нижняго этажа, была настежь открыта. Съ ближайшихъ горъ черезъ хвойный лѣсъ дулъ свѣжій утренній вѣтерокъ, лѣниво и медленно вливался въ открытый салонъ и проникалъ въ цвѣтущую оранжерею, наполнившую благоуханіемъ четыреугольникъ террасы, окруженный каменной балюстрадой. Высокія густо разросшіяся верхушки деревьевъ такъ близко прилегали другъ къ другу, что въ комнатѣ, несмотря на яркій ослѣпительный свѣтъ утра, было сумрачно и прохладно.

Накрытый для завтрака столъ уютно стоялъ въ уголкѣ, тамъ, гдѣ подлѣ великолѣпной магноліи карабкался пo стѣнѣ дикій виноградъ, часть котораго, перекинувшись черезъ балюстраду, старалась зацѣпиться своими длинными тонкими усиками за ближайшую колонну. Пестрые попугаи арасъ бѣшено раскачивались на своихъ стойкахъ подъ апельсинными деревьями и съ пронзительными криками протягивали шею къ корзинкѣ съ печеньемъ; съ крыши дома слетали стаи воробьевъ, покушавшихся напасть на завтракъ, потомъ появилась Минка робко и поспѣшно, какъ будто она дезертировала въ отворенную дверь.

Она съ такой же страстью, какъ и прежде, рвала всякое письмо, всякую фотографію, все, что можно было разорвать, и уничтожала все что она могла стащить; она ломала вѣера и зонтики своей госпожи, съ большимъ удовольствіемъ царапала ногтями лица прислуги, рвала ихъ платья и утаскивала въ недоступныя мѣста уборы и наряды. Но баронесса всегда защищала свою Минку съ такимъ же безмолвнымъ хладнокровіемъ, съ какимъ баронъ Шиллингъ — свою строющуюся мастерскую. Она съ невозмутимымъ спокойствіемъ покупала себѣ новые вѣера и зонтики, безъ возраженія платила жалующейся прислугѣ за испорченныя вещи и сама лазила по чердакамъ и сѣноваламъ, разыскивая запрятанныя тамъ вещи.

Злобное животное было такъ же проворно и ловко, какъ и восемь лѣтъ назадъ. Оно быстрымъ скачкомъ прогнало съ балюстрады шумѣвшихъ воробьевъ, набило себѣ защечные мѣшки пирожками къ великой досадѣ арасъ и быстро скользнуло на противоположный конецъ террасы. Тамъ поднимались вершины прилегавшей къ террасѣ платановой аллеи; ихъ зелень, точно зеленыя волны, склонялась надъ балюстрадой, и обезьяна, взобравшись по колоннѣ, совершенно скрылась въ освѣжающихъ вѣтвяхъ.

Вслѣдъ за тѣмъ на террасу вышла баронесса. Она была не одна; дама, еще молодая, съ величественной осанкой, со смуглымъ лицемъ и черными густыми спускавшимися на лобъ волосами, слѣдовала за ней. Она положила мягкій пледъ на стулъ, стоявшій въ защищенномъ отъ вѣтра уголкѣ и разостлала мѣхъ на каменныя плиты; она сдѣлала все это очень заботливо, но въ то же время съ достоинствомъ и любовью, какъ подруга юности — ибо баронесса Шиллингъ и фрейленъ Адельгейда фонъ Ридтъ были друзьями дѣтства. Онѣ были неразлучны въ монастырскомъ пансіонѣ и потомъ постоянно переписывались, поэтому понятно, что баронесса въ 1866 г., когда ея супругъ рѣшилъ безповоротно отправиться на мѣсто военныхъ дѣйствій, тотчасъ же вытребовала кь себѣ свою пріятельницу, не желая оставаться одной. Съ тѣхъ поръ Адельгейда стала часто бывать у нея и гостить по цѣлымъ мѣсяцамъ, чтобы ухаживать за своей болѣзненной подругой, — она могла это дѣлать, не пренебрегая другими своими обязанностями, такъ какъ была канониссой [14] и не имѣла совсѣмъ родныхъ.

— Пожалуйста, Адельгейда, заставь замолчать этихъ раскричавшихся обжоръ! — сказала съ досадой баронесса, показывая на попугаевъ. — У Арнольда страсть дѣлать мнѣ самые неразумные и несносные подарки, а я потомъ должна изъ вѣжливости терпѣть ихъ подлѣ себя къ величайшему моему мученію.

Она тяжело вздохнула.

Голосъ ея сдѣлался глуше прежняго и былъ преисполненъ горечи, цвѣтъ лица сталъ еще болѣе сѣрымъ, около глазъ и на вискахъ образовались морщины, свидѣтельствовавшія о неутомимой внутренней работѣ тайныхъ страстей и о преждевременной старости.

Она медленно пошла къ столу. Бѣлый вышитый голубымъ шелкомъ капотъ поразительной свѣжести широкими складками спускался съ худой фигуры, маленькій чепчикъ изъ брюсельскихъ кружевъ съ голубымъ бантомъ, приколотый къ распущеннымъ бѣлокурымъ волосамъ довершалъ ея, такъ называемый, утренній туалетъ, составлявшій рѣзкій контрастъ съ черной шелковой одеждой канониссы. Она, очевидно, сдѣлала свой туалетъ ужъ на весь день, — узкое платье плотно облегало ея фигуру, блестящіе волосы тщательно заплетены и приколоты на затылкѣ. Эта серьезная женщина съ темными глазами мало заботилась о красотѣ и удобствѣ.

Въ то время, какъ она кормила бисквитами попугаевъ, изъ стеклянной двери дома вышла молодая дѣвушка и принесла на подносѣ нѣсколько закрытыхъ блюдъ съ горячимъ кушаньемъ и кипятокъ для чая.

Глаза баронессы омрачились.

— Гдѣ же Биркнеръ! Почему вы подаете завтракъ, Iоганна? — спросила она съ досадой.

— Мадемуазель Биркнеръ проситъ у васъ извиненія, у нея сильная головная боль, при которой она въ продолженіе нѣсколькихъ часовъ не способна ни на какое дѣло, — спокойно отвѣчала молодая дѣвушка.

Она казалось, привыкла къ этому нелюбезному тону. Ея серьезные глаза съ длинными рѣсницами не опустились передъ холоднымъ взглядомъ молодой женщины, и въ выраженіи ея лица, нисколько не измѣнившагося, не видно было, что она оскорбилась замѣчаніемъ.

Она аккуратно и ловко прислуживала у стола.

— Я вижу только два прибора, — сказала баронесса сердито.

— Господинъ баронъ позавтракалъ у себя въ мастерской и два часа тому назадъ уѣхалъ верхомъ, — послѣдовалъ отвѣтъ.

Баронесса закусила губы и опустилась въ кресло; опершись локтемъ на перила и молча отвернувшись, она подперла правой рукой подбородокъ и стала безцѣльно смотрѣть вдаль.

Въ эту минуту въ переднемъ саду раздался жалобный крикъ. Минка какъ бѣшеная бросилась на большую лужайку и, продолжая визжать, потирала себѣ спину, а на монастырской стѣнѣ такъ же бѣшено скакало и прыгало другое безобразное существо, у котораго жесткіе волосы низко спускались на лобъ, и тонкія, какъ лучины, ноги торчали изъ широкихъ бархатныхъ панталонъ. Витъ въ одной рукѣ держалъ самострѣлъ, а другой упирался въ бокъ и громко хохоталъ; онъ видимо былъ въ восторгѣ отъ своей продѣлки. На шумъ изъ дома прибѣжали слуги, взяли согнувшуюся, совсѣмъ разбитую Минку, осыпая бранью сидѣвшаго на стѣнѣ, а въ слуховомъ окнѣ монастырскаго помѣстья появилась маіорша, съ террасы ясно было видно ея постарѣвшее, но все еще прекрасное лицо. Она, какъ видно, сильно сердилась, потому что, поднявъ руку, грозила злому мальчишкѣ, и бранила его.

Въ это время изъ-за стѣны появился совѣтникъ Вольфрамъ; онъ поднялся по лѣстницѣ, которую Витъ приставилъ къ стѣнѣ.

— He безпокойся, Тереза, мнѣ кажется, это мое дѣло, — со злобой сказалъ онъ сестрѣ. — Я не понимаю даже, чего ты сердишься! Конечно, нельзя запретить держать около себя такую отвратительную гадину, если кто желаетъ, но онъ долженъ заботиться о томъ, чтобы она оставалась въ четырехъ стѣнахъ, а не бѣгала на свободѣ, чтобы пугать людей. Я безъ сомнѣнія не накажу своего сына за то, что онъ далъ ей заслуженный урокъ.

Голова маіорши исчезла, а совѣтникъ обхватилъ рyками своего барахтавшагося долговязаго наслѣдника и понесъ его съ лѣстницы.

Каждое слово, произнесенное его звучнымъ дерзкимъ голосомъ, было ясно и отчетливо слышно на террасѣ.

— Наглецъ, — проговорила испуганная и смущенная баронесса. — И я не могу просить Арнольда объ удовлетвореніи, такъ какъ дѣло касается несчастной Минки.

Она отступила за магнолію и окинула робкимъ и испытующимъ взглядомъ бульваръ, чтобы убѣдиться, что никто изъ проходившихъ тамъ не слыхалъ оскорбительныхъ словъ, обращенныхъ къ ней.

— Противное животное, — пробормотала она нервнымъ усталымъ голосомъ и въ изнеможеніи прислонилась головой къ стѣнѣ. — Оно опять убѣжало, къ великому удовольствію прислуги; о, я прекрасно понимаю эти штуки. Несмотря на мое строгое приказаніе, опять оставили отворенной наружную дверь на моей половинѣ, - она гнѣвно взглянула на прислуживавшую у стола дѣвушку, которая съ пустыми тарелками въ рукахъ только что хотѣла удалиться съ террасы.

— Я думаю, что это сдѣлали вы, Іоганна.

Дѣвушка обернулась на порогѣ, и теперь по лицу ея разлился яркій румянецъ.

— Я этого не дѣлала, сударыня, — сказала она скромно, но твердо, — я никогда не позволяю себѣ такого нарушенія своихъ обязанностей.

Она еще съ минуту оставалась на порогѣ въ ожиданіи какого нибудь приказанія или замѣчанія, потомъ безшумно удалилась въ сосѣднюю комнату.

— Я терпѣть не могу эту Анхенъ и должна выносить ея присутствіе, потому что такъ угодно Арнольду, — говорила баронесса недовольнымъ тономъ въ то время, какъ канонисса наливала ей чай и приготовляла все, какъ маленькому ребенку. — Развѣ я виновата, что меня морозъ подираетъ по кожѣ, когда она ко мнѣ приближается? Отъ нея какъ будто вѣетъ совершеннымъ смертнымъ грѣхомъ, — она есть и будетъ ребенкомъ Адама!.. И къ тому же антипатичное лицо! Лицо, точно каменное, какъ будто у нея нѣтъ души, между тѣмъ какъ она полна страстей, — тогда послѣ ужасной катастрофы съ ея отцемъ она долго была какъ бѣшеная. — Баронесса пожала плечами. — Слишкомъ многаго требуютъ отъ моего самообладанія, вообще въ этомъ домѣ никогда нельзя имѣть столь желаннаго душевнаго спокойствія.

На тонкихъ губахъ канониссы мелькнула холодная улыбка.

— Ты, кажется, жалуешься, Клементина? — сказала она, и ея темные глаза строго и укоризненно смотрѣли въ лицо сидѣвшей противъ нея женщины.

— Кто такъ самовольно устроилъ свою судьбу, какъ ты, тотъ долженъ eй покоряться. Если бы ты не измѣнила своего благочестиваго намѣренія, то жила бы теперь въ блаженномъ покоѣ подъ непосредственнымъ покровительствомъ Божіимъ. Впрочемъ, — перемѣнила она разговоръ, увидавъ, что блѣдное лицо баронессы стало еще блѣднѣе и суровѣе, упорство и гнѣвъ очевидно преобладали надъ сознаніемъ собственной вины, на которую намекала канонисса, — Іоганна примѣрно исполняетъ свои обязанности и отлично помогаетъ экономкѣ. У нея іdée fixe[15], что невинность ея отца будетъ доказана.

— Да, и Биркнеръ утверждаетъ это всегда съ такимъ пафосомъ, она-то и портитъ дѣвушку, — проговорила баронесса лѣниво выпрямляясь. — Смѣшно! Глупая дѣвчонка такъ серьезно относится къ этому, точно замаранъ благородный старинный гербъ. — Она откинула съ висковъ волосы, къ которымъ пристали виноградные листья, съ досадой оттолкнула блюдо, которое eй придвинула канонисса и стала обмакивать въ чай сухари. — Это старая исторія! Кого она можетъ интересовать!.. Moй свекоръ изъ-за болтливости Адама потерпѣлъ значительный убытокъ, что для меня было очень хорошо, такъ какъ со старикомъ невозможно было бы жить, если-бы онъ сдѣлался милліонеромъ благодаря угольнымъ копямъ, какъ тотъ вонъ…

При этихъ словахъ она указала на то мѣсто, гдѣ недавно изъ-за стѣны появлялась сѣдая голова хитраго совѣтника. Ея тусклые глаза на минуту засверкали гнѣвомъ, и апатичная сосѣдка внезапно превратилась въ непримиримаго врага.

— Прекрасное сосѣдство — это монастырское помѣстье, — проворчала она, — и изъ этой грубой семьи Арнольдъ выбралъ себѣ друга, «своего единственнаго друга», какъ онъ его всегда называетъ.

— Да, Феликса Люціана, который увезъ танцовщицу, — добавила язвительно канонисса. — Свѣтская жизнь собрала вокругъ тебя странные элементы, Клементина…

Лицо баронессы омрачилось.

— Эти элементы никогда не касаются меня, — я всегда уклоняюсь отъ такого общества, — прервала она канониссу взволнованнымъ голосомъ. Но ты взгляни только на эти четыреугольныя головы Шиллинговъ тамъ въ большой залѣ! Нa всѣхъ лежитъ печать грубыхъ наклонностей, противъ которыхъ всякая борьба безсильна, — Арнольдъ называетъ это силой и отвагой. Сдержанность и отчужденіе вотъ единственныя слабыя орудія Шиллинговъ… До сихъ поръ я тебѣ еще не говорила, что мой мужъ соучастникъ одной семейной тайны, вслѣдствіе чего я, можетъ быть, въ скоромъ времени должна буду терпѣть подлѣ себя людей, которые, вѣроятно, внесутъ не мало шуму въ мою тихую жизнь, — въ домѣ Шиллинга скоро будутъ гости, которые…

Канонисса слушала ее очень внимательно, но шумъ отворяемой двери заставилъ баронессу замолчать; она взглянула въ ту сторону и сдѣлала быстрое нетерпѣливое движеніе рукой. Изъ салона вышелъ слуга, державшій на рукахъ Минку.

— Я хотѣлъ только доложить вашей милости, что бѣдное животное теперь совсѣмъ оправилось, — пробормоталъ онъ, смущенный гнѣвнымъ жестомъ баронессы.

— Хорошо, — сказала она. — Наказаніе не принесетъ eй вреда. Минка на весь день подвергнется строгому аресту и сегодня не должна больше мнѣ попадаться на глаза.

Слуга подалъ ей портфель, принесенный съ почты, и молча удалился. Въ салонѣ онъ исподтишка засмѣялся; въ подобныхъ случаяхъ за ненавидимой всѣми въ домѣ «черной канальей», которую онъ только что величалъ при госпожѣ «бѣднымъ животнымъ», обыкновенно очень нѣжно ухаживали, а теперь вдругъ такая немилость! Чего не могли сдѣлать неудовольствіе хозяина дома и жалобы прислуги, то сдѣлало грубое оскорбленіе посторонняго человѣка.

Почтовый портфель, принесенный слугою, былъ практически введеніемъ баронессы, «чтобы ни одно письмо не пропало по небрежности прислуги», а потому всѣ приходившія въ домъ Шиллинга письма проходили черезъ руки хозяйки. Она отперла портфель и вынула все, что тамъ было. Она продѣлывала все это съ обычной аккуратностью, съ характеризовавшими ее граціозными движеніями, но вдругъ она вспыхнула и тонкіе пальцы ея дрогнули, какъ будто изъ одного изъ конвертовъ выползъ паукъ. Конвертъ этотъ былъ съ траурными каемками и съ прекрасно вырѣзаннымъ гербомъ на печати.

— Итакъ, вотъ оно, — беззвучно пробормотала она. — А я съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе надѣялась, что эта исторія замолкнетъ. — Она, повидимому, была очень непріятно поражена, но скрыла это подъ принужденной улыбкой. — Lupus in fabula[16], - сказала она, показывая канониссѣ письмо, которое было адресовано барону Шиллингъ. — Я говорила тебѣ о гостяхъ; тоненькій листочекъ, лежащій въ этомъ конвертѣ, по всей вѣроятности курьеръ, извѣщающий о скоромъ прибытіи неизбѣжныхъ гостей. Захочешь ли ты остаться подъ одной кровлей съ бывшей танцовщицей.

Умное смуглое лицо канониссы приняло ледяное выраженіе.

— Прежде всего, я должна спросить тебя, Клементина, какъ ты можешь быть непозволительно слаба и допускать подобныя вещи?

Баронесса опустила глаза и начала собирать крошки на столѣ; она была смущена.

— Мужъ просилъ меня объ этомъ; обыкновенно онъ ни о чемъ не проситъ…

— Такъ, это, конечно, очень уважительная причина! — Самый строгій исповѣдникъ не могъ выглядѣть неумолимѣе этой дамы, иронія которой не произвела желаемаго дѣйствія. Ея изящная пріятельница превратилась въ упрямаго ребенка, что съ ней часто случалось, и сказала раздражительно и гнѣвно.

— Перестань, Адельгейда, не читай постоянно нравоученій. Я знаю хорошо, какъ мнѣ надо себя держать, и уклоняюсь отъ этой глупой исторіи. Боже мой, какое мнѣ дѣло до того, что умеръ Феликсъ Люціанъ? Какое мнѣ дѣло до того, что онъ лишился всего состоянiя во время войны? Я вижу въ этомъ только карающую десницу Бога надъ грѣшнымъ сыномъ, который въ ужасномъ ослѣпленіи возсталъ противъ матери…

— Этой старой женщины въ монастырскомъ помѣстьѣ, которую мы сегодня видѣли въ окнѣ?

— Да, она до сихъ поръ и слышать ничего не хочетъ о сынѣ — и вполнѣ права! Она не знаетъ, что онъ умеръ, что послѣ него осталось двое дѣтей и копитъ и увеличиваетъ свое огромное состояніе для сына своего брата, для этого маленькаго урода, который прыгалъ тамъ на стѣнѣ.

Какъ бы уставъ отъ длиннаго разсказа она согнулась въ своемъ креслѣ, - бѣлое батистовое платье собралось въ некрасивыя складки на ея согнувшейся фигурѣ, а на ея длинныхъ узкихъ рукахъ, которыми она машинально теребила вышитыя оборки, надулись всѣ жилы.

— Дурно воспитанному, злому мальчишкѣ было бы подѣломъ, если бы онъ лишился этого наслѣдства; онъ и такъ много получитъ, — добавила она послѣ нѣкоторой паузы, — но, какъ я уже сказала, какое мнѣ до этого дѣло?… Немало потребовалось мнѣ терпѣнія, чтобы выслушивать, какъ Арнольдъ говорилъ о своемъ американскомъ другѣ, что «бѣдняга» на смертномъ одрѣ не имѣлъ другого желанія, какъ представить оскорбленной матери своихъ обожаемыхъ дѣтей, что его послѣдняя воля была, чтобы послѣ его смерти молодая вдова съ дѣтьми отправилась въ Германію… и еще Богъ знаетъ что! Я всегда очень небрежно слушала. И всѣ эти мечты и планы должны быть приведены въ исполненіе, но при этомъ встрѣчается много затрудненій. Совѣтникъ Вольфрамъ отдаляетъ отъ сестры все, что могло бы ей напомнить о сынѣ — этотъ человѣкъ скорѣе дастъ разорвать себя въ куски, нежели допуститъ лишить своего сына хоть одной щепки изъ наслѣдства своей сестры, онъ не долженъ ничего подозрѣвать, и бабушка должна узнать своихъ внучатъ, не зная, кто они, — какъ они хотятъ это устроить, Богъ вѣсть, только это, похоже, продолжится довольно долго. Мѣстомъ дѣйствій долженъ быть домъ Шиллинга, который Арнольдъ, къ несчастію, по своей чрезмѣрной любви къ покойному предоставилъ въ полное распоряженіе его вдовы.

— И ты волей-неволей будешь участвовать въ этой интригѣ, будешь охранять эту тайну…

Баронесса подтвердила эти слова усталымъ кивкомъ головы и съ выраженіемъ досады.

— Конечно, если я не возьму назадъ своего слова, то буду хранить тайну даже передъ прислугой, за исключеніемъ Биркнеръ, которая видѣла раньше бывшую дѣвицу Фурніе и, вѣроятно, ее узнаетъ.

— Это письмо отъ молодой вдовы? — указала Адельгейда на конвертъ, надписанный твердымъ почеркомъ.

Баронесса презрительно передернула губами.

— Я не думаю, чтобы эта артистка-танцовщица могла прилично написать письмо, и потому сводная сестра Люціана донна Мерседесъ де-Вальмазеда взяла это на себя. Она пишетъ всегда нѣсколько короткихъ сжатыхъ фразъ вкривь и вкось, такъ что я удивляюсь равнодушію, съ какимъ Арнольдъ къ этому относится. Какое намъ дѣло, что ея супругъ — грандъ, благородный гидальго, гордо закутывающійся въ свой жалкій плащъ — потому что всѣ они, рабовладѣльцы южныхъ штатовъ, страшно обѣднѣли послѣ войны.

Она вдругъ выпрямилась, какъ бы наэлектризованная, — послышался лошадиный топотъ и заскрипѣли желѣзныя ворота, — баронъ Шиллингъ въѣхалъ въ садъ.

Эта женщина за минуту предъ тѣмъ физически утомленная и нравственно апатичная вдругъ преобразилась и представляла собой олицетвореніе страстнаго ожиданія, но взглянувъ искоса на свою пріятельницу, она приняла снова прежнюю позу.

12

Около дома баронъ Шиллингъ соскочилъ съ лошади.

Конюхъ поспѣшилъ взять ее, а изъ галлереи по знаку хозяина вышла Анхенъ.

— Поди сюда, дитя мое, снеси это въ мастерскую — ты ужъ знаешь, гдѣ лежатъ другія. — Онъ вынулъ изъ кармана нѣсколько маленькихъ древесныхъ губокъ и бросилъ ихъ въ передникъ дѣвушки. — А это, — онъ осторожно вынулъ изъ петлицы букетикъ только что расцвѣтшаго шиповника, — отдай Биркнеръ и скажи ей, что я и сегодня не забылъ сорвать для нея первые цвѣты, какъ дѣлалъ это въ дѣтствѣ.

— Онъ съ ума сошелъ, — проворчала въ сильномъ гнѣвѣ баронесса, отчетливо слышавшая каждое слово; она наклонилась черезъ балюстраду и машинально обрывала листья винограда, между тѣмъ какъ глаза съ гнѣвнымъ презрѣніемъ были устремлены на группу внизу. Баронъ Шиллингъ стоялъ еще подлѣ лошади, которую конюхъ держалъ за поводъ; онъ ласкалъ благородное животное и своимъ прекраснымъ голосомъ давалъ ему нѣжныя ласковыя названія.

— Боже мой, какъ будто на вѣкъ разстаются, — сказала сухо баронесса, вполнѣ овладѣвъ собой. — Можетъ ли человѣкъ съ здравыми понятіями выносить спокойно подобныя нѣжности со скотомъ!

Она взяла пачку писемъ и закричала, держа ихъ надъ балюстрадой: «Арнольдъ, у меня есть письма для тебя!»

Въ голосѣ ея слышались рѣзкія высокія ноты, какъ у дѣтей.

Баронъ Шиллингъ поднялъ голову. Онъ съ легкимъ поклономъ снялъ шляпу и направился къ дому.

Канонисса отодвинула бывшую въ употребленіи посуду, потрогала закрытое блюдо, не остыло ли оно, и хотѣла поставить чистую тарелку, какъ вдругъ ея рука была съ гнѣвомъ отдернута.

— Оставь это, — сказала баронесса повелительно. — Я никогда ему ничего не предлагаю, когда онъ нарушаетъ заведенный порядокъ и завтракаетъ одинъ, еслибы онъ даже былъ голоденъ.

Быстро вошелъ баронъ на террасу. Онъ оставилъ шляпу въ салонѣ и вѣтеръ слегка развѣвалъ его темныя кудри, которыя упрямо и самовольно разсыпались по его загорѣлому угловатому лбу, за который баронесса называла Шиллинговъ четвероугольными головами. Во всемъ остальномъ этотъ послѣдній представитель рыцарскаго рода сильно отличался отъ геркулесовскихъ фигуръ, смотрѣвшихъ изъ старыхъ золоченыхъ рамъ средней залы. Онъ очень измѣнился въ эти восемь лѣтъ: значительно похудѣлъ, а усиленное занятіе искусствомъ облагородило черты Шиллинговъ, въ которыхъ у старыхъ забіакъ и ярыхъ охотниковъ отражалась веселость и страсть къ наслажденіямъ, отняло полноту у высокой фигуры и придало ловкость движеніямъ. Онъ протянулъ руку женѣ и вѣжливо, но холодно поклонился канониссѣ, которая отвѣчала ему тѣмъ же. Она сѣла довольно далеко отъ нихъ, подвинула къ себѣ большую рабочую корзинку и принялась вышивать серебромъ по тонкому лиловому сукну.

— Письмо отъ донны де Вальмазеда, — сказала баронесса съ ироніей, дѣлая удареніе на иностранномъ имени и положила письмо на уголъ стола.

Баронъ разорвалъ конвертъ и быстро прочиталъ письмо, состоявшее всего изъ нѣсколькихъ строкъ.

— Мы должны ожидать нашихъ протеже дней черезъ восемь или десять, — сказалъ онъ, — но тебѣ, Клементина придется нѣсколько измѣнить программу размѣщенія гостей. Госпожа де Вальмазеда сопровождаетъ свою невѣстку, о чемъ она въ первый разъ упоминаетъ здѣсь, — онъ указалъ на письмо, — потому что Феликсъ настоятельно желалъ этого.

— Да… Одному Богу извѣстно, сколько желаній было у Феликса, которыя мы nolens volens[17] должны исполнять, — раздражительно прервала его баронесса.

Она сидѣла въ той же небрежной позѣ, только лежавшая на колѣняхъ правая рука нервно вертѣла между пальцами два сорванныхъ виноградныхъ листочка.

— Для этого нахальнаго человѣка домъ Шиллинга былъ всегда чѣмъ-то въ родѣ отеля; восемь лѣтъ тому назадъ онъ безъ всякой церемоніи явился сюда со своей похищенной невѣстой… Я рѣшительно протестую противъ такого прибавленія, Арнольдъ, довольно и того, что впускаю въ свой тихій домъ вдову съ ея шумными дѣтьми.

Баронъ Шиллингъ сѣлъ на соломенный стулъ и спокойно выслушалъ этотъ протестъ. Въ началѣ его супружеской жизни выраженіе добродушной заботливости и стремленіе образумить жену оживляли это мужественное лицо — теперь же каждая черта его выражала невозмутимое равнодушіе. Онъ вложилъ письмо въ конвертъ и сказалъ: «съ этой перемѣной мы должны помириться.»

— Ни за что! Это безпримѣрная навязчивость со стороны этой женщины, желающей непремѣнно сопровождать свою невѣстку…

— Я ужъ говорилъ тебѣ, что она должна это сдѣлать, — возразилъ баронъ, наморщивъ лобъ.

— Все равнo, для насъ не можетъ быть никакого «должна», чтобы принять ее. Домъ Шиллинга не достаточно великъ для такого каравана.

Она выпрямилась въ сильномъ волненіи и поспѣшно разбросала по воздуху разорванные листья.

— У насъ такъ много мѣста, что ни тебѣ, ни мнѣ можно и не соприкасаться съ пріѣзжими, — возразилъ онъ. — Клементина, будь добра и благоразумна. Подумай, вѣдь это нашъ долгъ возвратить осиротѣлымъ дѣтямъ ихъ законныя права.

— Да, этой трогательной переспективой ты выманилъ у меня согласіе. Но потомъ я пришла къ убѣжденію, что поступаю несправедливо, принимая участіе въ этомъ планѣ; спроси Адельгейду, какъ она его называетъ…

— Непозволительной интригой, — воскликнула канонисса своимъ звучнымъ голосомъ.

Баронъ Шиллингъ посмотрѣлъ на нее черезъ плечо.

— А, вотъ откуда происходитъ перемѣна, — сказалъ онъ полугнѣвно, полунасмѣшливо. — Я и не подумалъ о твоемъ тайномъ духовномъ совѣтникѣ, Клементина.

Большіе черные глаза канониссы засверкали сквозь листву апельсинныхъ деревьевъ, стоявшихъ между ней и хозяиномъ дома, но она возразила спокойно и съ достоинствомъ: «Клементина можетъ засвидѣтельствовать, что я уклонилась отъ всякаго совѣта.»

— Прекрасно, — прервалъ онъ ее холодно; — да я рѣшительно не допустилъ бы вашего вмѣшательства, фрейлейнъ фонъ Ридтъ.

На это строгое рѣзкое замѣчаніе канонисса отвѣчала только пожатіемъ плечъ, а баронесса продолжала раздраженно:

— Пожалуйста, не взваливай на чужія плечи того, что я рѣшила по собственному убѣжденію. Я беру обратно данное слово; я не хочу болѣе этого, рѣшительно не хочу. И прошу тебя Арнольдъ, замолчи, не доводи меня до крайности.

— До какой? — спросиль онъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ и пристально глядя на дрожавшую отъ волненія женщину.

Она отвернулась отъ его пристальнаго вопросительнаго взгляда, и на ея губахъ мелькнула улыбка. Нечего было и думать о разумномъ соглашеніи, она продолжала настойчиво, хотя и не совсѣмъ твердымъ голосомъ: «ты не долженъ забывать, что я имѣю письменныя права на помѣстье Шиллингъ!»

Баронъ слегка поблѣднѣлъ, но остался совершенно спокоенъ.

— Я такъ же хорошо помню это, какъ и законное право, въ силу котораго я здѣсь хозяинъ. Послѣ всего этого я переговорю съ Биркнеръ о пріемѣ гостей.

— Отлично! Само собой разумѣется, что мои покои останутся неприкосновенными. Я вовсе не желаю, чтобы эта нищая испанская семья спала подъ дорогими занавѣсками, предназначенными для моихъ гостей, — пусть они помѣщаются внизу въ комнатахъ съ привидѣніями…

— Это было уже рѣшено, — прервалъ онъ ее жестомъ, не допускавшимъ дальнѣшихъ разсужденій.

— Надѣюсь, что эта чужестранка воспитана не по монастырски, и не настолько суевѣрна и невѣжественна…

Онъ всталъ, сунулъ полученныя письма въ боковой карманъ и вышелъ, не произнеся больше ни слова. Между тѣмъ баронесса поднялась и съ минуту стояла неподвижно, какъ бы обдумывая что-то, взоръ ея скользнулъ по канониссѣ, которая, казалось, совершенно равнодушно занималась своимъ вышиваніемъ, потомъ быстро побѣжала къ двери вслѣдъ за мужемъ. Какъ проворно могли бѣгать эти ноги! Какъ развѣвалось кружево ея утренняго чепчика, и бѣлый шлейфъ мелькалъ по полу.

Баронъ Шиллингъ сходилъ уже съ послѣднихъ ступеней широкой витой лѣстницы, когда жена его появилась на верху ея.

— Арнольдъ! — закричала она.

— Что тебѣ надо?

Послѣдовала пауза. Баронесса слышала, какъ ея мужъ сошелъ съ послѣднихъ ступенекъ, и шаги его уже раздавались по каменному полу.

— Арнольдъ, поди сюда! Я буду доброй, я хочу извиниться! — сказала она вполголоса, и въ этомъ подавленномъ тонѣ слышалась такая страсть, такая любовь, что невольно можно было представить себѣ эти худыя протянутыя для объятій руки.

— Къ чему это? Я не сержусь! — послышалось въ отвѣтъ, и при этомъ онъ пошелъ еще быстрѣе. Отворилась дверь, ведущая въ садъ, и баронъ вышелъ на наружную лѣстницу. Но въ ту же минуту жена его очутилась подлѣ него… Она такъ тихо подкралась къ нему, какъ будто ея длинная тонкая фигура скользила, какъ тѣнь. Обхвативъ его руку, она заглянула ему въ лицо, и уловила на немъ выраженіе тихаго отчаянія и непреодолимаго отвращенія.

— Арнольдъ, — проговорила она съ угрозой, когда онъ, удивленный ея неожиданнымъ появленіемъ, сдѣлалъ невольное движеніе, какъ бы желая освободиться отъ тяжелаго сна, — не грѣши! Подумай о предписаніи докторовъ, которое обязываетъ тебя охранять меня отъ волненій ради моихъ слабыхъ нервъ.

Онъ не отвѣчалъ. Закусивъ нижнюю губу, онъ медленно спускался съ лѣстницы.

Его жена слѣдовала за нимъ. Она шла съ нимъ подъ руку, и для посторонняго наблюдателя эта чета, медленно направлявшаяся въ платановую аллею, могла показаться олицетвореніемъ супружескаго счастія.

— Прости, Арнольдъ! Это было безуміемъ съ моей стороны напомнить тебѣ о правахъ Штейнбрюка, — начала баронесса.

По лицу его пробѣжало выраженіе отвращенія, когда онъ, отвернувшись отъ нея, скользилъ взорами по вѣтвямъ платановъ.

— Оставь это, Клементина, не порти мнѣ прелестнаго утра невыносимыми толками «о моемъ и твоемъ».

— Но я хочу тебѣ только сказать, что на самомъ дѣлѣ я такъ же мало думаю объ этихъ правахъ, какъ и ты, — продолжала она упорно.

— Ты ошибаешься, — я очень часто думаю объ этомъ; всякій разъ, какъ прохожу подъ этими милыми старыми деревьями и когда смотрю на домъ съ колоннами; всякій разъ, когда откладываю новую сумму въ капиталъ, который долженъ освободить у тебя изъ залога по крайней мѣрѣ это помѣстье, мой родительскій домъ.

— Какое безуміе! Развѣ ты не владѣешь всѣмъ, что принадлежитъ мнѣ.

— Нѣтъ. Я разыгрывалъ эту роль только, пока былъ живъ мой отецъ. Ты образцово ведешь свои книги, потому отлично знаешь, что со времени его смерти я не считалъ себя владѣльцемъ твоей собственности.

При этихъ словахъ его мрачное лицо прояснилось. Это невозмутимое спокойствіе, снова вернувшееся къ нему, было для шедшей подлѣ него женщины ненавистнѣе всякихъ возраженій. Она выдернула у него свою руку и сказала сердито: «очень любезно съ твоей стороны говорить мнѣ прямо въ лицо, что ты во мнѣ не нуждаешься»…

— Въ твоихъ деньгахъ, Клементина…

— Какъ справедливъ былъ инстинктъ, который съ самаго начала нашего супружества заставилъ меня видѣть въ твоемъ искусствѣ своего смертельнаго врага, — продолжала она съ возрастающей горячностью. — Ты гордишься тѣмъ, что оно тебѣ приноситъ.

Онъ медленно повернулъ голову и посмотрѣлъ на женщину, которая теперь безъ его поддержки съ нервной торопливостью шла подлѣ него по сырой еще отъ утренней росы лужайкѣ, согнувшись и съ трудомъ держа обѣими руками шлейфъ своего пеньюара.

— Мое священное искусство, — сказалъ онъ, и по губамъ его пробѣжала мягкая нѣжная улыбка. — Когда я погружаюсь въ него, какъ далеки отъ меня матеріальные интересы!.. Но ты права. Одно изъ его благодѣяній то, что оно даетъ мнѣ возможность не подчиняться женской тираніи, какъ бы ей того хотѣлось. Впрочемъ, да будетъ тебѣ извѣстно, Клементина, что, еслибъ я даже не умѣлъ владѣть карандашемъ и кистью, ты всетаки никогда не добилась бы той власти, которой такъ жаждешь, такъ какъ я былъ прилежнымъ юристомъ и всегда могъ бы существовать своимъ трудомъ.

При его послѣднихъ словахъ она остановилась и гордо выпрямилась.

— Пусть будетъ такъ! — проговорила она страннымъ сухимъ тономъ. — Ты нѣсколько разъ повторилъ и доказалъ, что я въ твоей жизни ничто, и я очень глупа, что слушаю тебя такъ долго. Но я была бы еще глупѣе, еслибы не дала тебѣ почувствовать свое отсутствіе, — я уѣду. Ты до сихъ поръ не обращалъ вниманія на мои заботы о тебѣ, о домашнемъ порядкѣ и о твоихъ удобствахъ, какъ будто это все дѣлается само собой. He заслужило также ни малѣйшаго одобренія и мое умѣнье быть представительницей нашего рода, между тѣмъ, какъ высшее общество цѣнитъ это по достоинству… Такъ хорошо же! Узнай хоть разъ, что значитъ женщина въ домѣ. Попробуй справиться съ голодной ватагой, которая нахлынетъ въ домъ, съ нашей безтолковой экономкой, у которой нѣтъ никакого смысла. Я завтра утромъ отправлюсь въ давно предполагаемое путешествіе въ Римъ.

Краска негодованія горѣла на ея щекахъ. Онъ холодно улыбнулся.

— He дѣлай этого, Клементина, — сказалъ онъ. — Ты сама прекрасно знаешь, что эти путешествія по святымъ мѣстамъ со своими волненіями настоящій ядъ для тебя! Послѣ нихъ у тебя всегда бываютъ нервные припадки.

— Ты опять принимаешься за свои богохульства. Что дѣлается во славу Божiю, никогда не можетъ вредить. Больше ни слова. Я уѣзжаю завтра.

— Уѣзжай съ Богомъ! Я и не пытаюсь болѣе тебя удерживать.

Онъ равнодушно пошелъ дальше, по старой привычкѣ проводя рукой по курчавой бородѣ и устремивъ блестящій взоръ на мастерскую, выступавшую со своими свѣтлыми окнами изъ темной зелени тисовъ, а она повернула назадъ. Съ минуту она колебалась и нерѣшительно оглянулась какъ бы надѣясь, что взоръ его съ раскаяніемъ обратится къ ней, но онъ бодро шелъ впередъ, какъ будто бы онъ уже и забылъ совсѣмъ о ней. Тогда она быстро пошла къ дому… Придя въ уборную, она позвонила горничную и велѣла ей укладывать дорожные сундуки, a сама отправилась на террасу.

При возвращеніи домой и въ разговорѣ съ горничной она вполнѣ владѣла собой и была, какъ всегда, вялой и апатичной; но при видѣ приятельницы гнѣвъ снова забушевалъ въ ней.

— Сложи свой покровъ, Адельгейда! — сказала она прерывающимся голосомъ. — Твое самое горячее желанiе исполняется: мы ѣдемъ завтра въ Римъ.

Канонисса тотчасъ положила работу въ корзинку, закрыла ее крышкой и поднялась съ мѣста.

Она стояла во всемъ своемъ величіи передъ взволнованной женщиной; глаза ея горѣли мрачнымъ огнемъ.

— Берегись, Клементина, — предостерегающе погрозила она пальцемъ. — Ты играешь своей душой. Твоя несчастная страсть толкаетъ тебя отъ одного грѣха къ другому. Ты ѣдешь въ Римъ не по влеченію вѣры, тебя гонятъ туда гнѣвъ, упрямство и тайное желаніе своимъ отсутствіемъ возбудить тоску въ сердцѣ твоего холоднаго равнодушнаго мужа.

Баронесса вздрогнула и какъ будто хотѣла броситься на проницательную неумолимую обличительницу и зажать ей ротъ, но та стояла, какъ вкопанная, и только подняла какъ бы для защиты свою прекрасную бѣлую руку, ея большія черныя брови поднялись и придали ея чертамъ выраженіе желѣзной строгости.

— Меня ты не обманешь, — продолжала она, — такъ же, какъ и нашего общаго духовника, уважаемаго отца Франциска, — мы оба съ сожалѣніемъ видимъ, какъ ты употребляешь всѣ усилія, чтобы пріобрѣсти власть надъ мужемъ, который изъ своего жалкаго искусства сдѣлалъ себѣ кумира… А еслибы твои старанія удались? Какая жалкая побѣда! Борись лучше противъ себя самой! Ты потеряла всякую сдержанность, стала капризной женщиной, которая то принимаетъ какое нибудь рѣшеніе, то измѣняетъ его. Но теперь я говорю тебѣ, по внушенію отца Франциска и благочестивыхъ сестеръ, охранявшихъ твое дѣтство: «ни шагу далѣе». Если ты предпринимаешь путешествіе въ Римъ вслѣдствіе безграничнаго эгоизма, то искупи по крайней мѣрѣ этотъ грѣхъ, поборовъ огонь, пожирающій твою грудь, и отправляйся въ путь съ истиннымъ раскаяніемъ. Возврата, какъ ты это себѣ позволяешь въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ, болѣе быть не должно. Ни капризъ, ни горе разлуки, ни болѣзнь не должны тебя болѣе удержать — въ крайнемъ случаѣ ты прикажешь отнести себя въ дорожную карету. Завтра ты уѣдешь во что бы то ни стало.

Баронесса въ испугѣ отступила къ стеклянной двери. У нея на ногѣ была цѣпь, послѣднее звено которой было приковано къ монастырской почвѣ. Она всегда подчинялась прямымъ напоминаніямъ оттуда, а тѣмъ болѣе теперь, когда въ ней еще оставалось лихорадочное возбужденіе, съ которымъ она вернулась изъ платановой аллеи.

— Кто же говоритъ, что я хочу измѣнить свое рѣшеніе! — гнѣвно сказала она, обернувшись на порогѣ. — Я ѣду, хотя бы мнѣ пришлось умереть на дорогѣ.

И она вышла, чтобы извѣстить весь домъ о своемъ отъѣздѣ.

13

Прошло нѣсколько дней послѣ этого бурнаго утра.

Въ верхнемъ этажѣ дома съ колоннами въ большихъ полукруглыхъ окнахъ были спущены сѣрые шторы и царствовала глубокая тишина; комнаты были заперты на ключъ и никто не смѣлъ входить туда, баронесса передъ отъѣздомъ строго наказывала прислугѣ, чтобы ихъ не убирали безъ нея и даже не провѣтривали.

Послѣ обѣда баронъ Шиллингъ былъ въ своей мастерской. Только что прошла гроза съ сильнымъ дождемъ; дулъ свѣжій вѣтерокъ и раскачивалъ мокрыя отъ дождя вѣтви деревьевъ; птички, пріутихшія было передъ грозой, снова защебетали, и небо прояснилось, какъ будто бы между нимъ и землей никогда не было облаковъ.

Но этой перемѣны въ саду не замѣчалъ стоявшій передъ мольбертомъ человѣкъ. Онъ видѣлъ душную, освѣщенную факелами лѣтнюю ночь. Яркій красноватый свѣтъ лился изъ оконъ дворца, находившагося на заднемъ планѣ среди густого тѣнистого парка, и волны его, казалось, проникнутъ сейчасъ сюда, наполнятъ всю мастерскую и разсѣятъ ея полумракъ. Въ настоящую минуту свѣтъ падалъ въ мастерскую только сверху и то черезъ занавѣсъ. При этомъ царствовала полная тишина, прерываемая только однообразнымъ мечтательнымъ журчаніемъ фонтана за темнозеленой бархатной драпировкой, падавшей тяжелыми складками и закрывшей всю стѣну съ южной стороны. И это скрытое меланхолическое журчаніе, казалось, смѣшивалось съ душнымъ дыханіемъ лѣтней ночи, такъ живо представленной на полотнѣ, - свѣтъ факеловъ, мелькавшій между деревьями въ аллеяхъ, освѣщалъ тамъ и сямъ высоко поднимавшіяся струи фонтановъ, выступавшіе, какъ призраки, изъ глубокаго мрака.

Какъ во снѣ, совершенно отрѣшившись отъ дѣйствительности, работалъ художникъ. Онъ не видалъ, какъ отворилась боковая входная дверь, и въ комнату ворвался яркій солнечный свѣтъ, онъ не слыхалъ легкихъ шаговъ, приблизившихся къ нему, пока не раздался подлѣ него робкій женскій голосъ.

— Господинъ баронъ, чужеземцы пріѣхали, — доложила Анхенъ.

Онъ вздрогнулъ, какъ будто бы эти произнесенныя чуть не шепотомъ слова были трубными звуками, и на лицѣ его отразилось неудовольствіе. Онъ гнѣвно отбросилъ кисть, между тѣмъ какъ дѣвушка поспѣшила удалиться. Легкій шумъ затворившейся двери заставилъ его придти въ себя.

— Дѣти Люціана, — прошепталъ онъ и, снявъ блузу, поспѣшно вышелъ въ садъ.

Когда онъ вошелъ въ сѣни, главная дверь дома, выходившая въ передній садъ, была открыта настежь. Слуги носили чемоданы и, какъ видно было, нетяжелые сундуки, по всей вѣроятности, съ дамскимъ гардеробомъ.

Подлѣ разныхъ вещей, нагроможденныхъ другъ на друга, передъ полуразломаннымъ сундукомъ со шляпами стояла на колѣняхъ горничная Минна; вокругъ нея виднѣлись волны кружевъ и лентъ, a на рукѣ у нея раскачивалась приплюснутая дамская шляпка.

Нѣжный, какъ флейта, голосокъ, весело и звонко раздававшійся въ этихъ стѣнахъ въ богатый событіями вечеръ восемь лѣтъ тому назадъ, снова раздавался здѣсь, бранясь и весело хохоча въ одно и то же время.

— Глупые люди! такъ изуродовать такую изящную эффектную вещь! Это только и можетъ случиться въ милой доброй Германіи! Мнѣ это очень обидно, — шляпа была такъ восхитительна, я была безъ ума отъ нея. Господи, какая она сейчасъ смѣшная! Ха, ха, ха! Ба, не дѣлай такого сердитаго лица, Минна! Развѣ я виновата въ этомъ?

Она подбросила кончикомъ изящной ножки свертокъ голубыхъ шелковыхъ лентъ, который покатился по каменному полу по направленію къ сундукамъ; вокругъ ея подвижной фигуры слышался шелестъ тяжелой шелковой матеріи и звонъ золотыхъ украшеній; она подняла было руки, чтобы поправить разсыпавшіеся локоны, но вдругъ опустила ихъ и, протягивая входившему хозяину дома, бросилась къ нему съ радостнымъ крикомъ.

— Вотъ и мы, дорогой баронъ. Ахъ, Боже мой, какъ мнѣ вспомнился бѣдный Феликсъ, когда я васъ увидала. He правда ли, кто могъ бы сказать тогда, что я такъ скоро буду вдовой? Такая молодая! — А онъ бѣдняжка лежитъ тамъ одинъ въ землѣ. И что онъ долженъ былъ вынести, это ужасно, говорю я вамъ. Знаете ли, для меня Феликсъ умеръ съ той минуты, какъ получилъ тяжелую рану. Я не могу видѣть страданій; комната больного для меня страшна не меньше ада: темно, душно, жалобные стоны, ходятъ на цыпочкахъ, говорятъ шепотомъ, — все это дѣйствуетъ на меня подавляюще, и потому я бѣгу отъ этого.

Она умолкла и обернулась назадъ — по лѣстницѣ несли обитый желѣзомъ сундукъ; онъ былъ значительно тяжелѣе другихъ, что замѣтно было по тяжелому дыханію и неровнымъ шагамъ несшихъ его людей.

— Намъ надо много мѣста, не правда ли! — продолжала съ живостью маленькая женщина и смѣясь указала на багажъ. Съ нами случались и несчастія. Посмотрите на этотъ неопредѣленный предметъ, который съ такимъ огорченіемъ вертитъ въ рукахъ моя горничная; онъ былъ прелестнѣйшей шляпкой, купленной мной въ Гамбургѣ для полутраура… Мнѣ сломали сундукъ — баснословные болваны!

Баронъ Шиллингъ вдругъ выпустилъ ея руку, которую невольно было удержалъ въ своей. Это нѣжное существо, стоявшее передъ нимъ, вернулось такимъ же (можетъ быть нѣсколько блѣднѣе) какимъ оно было восемь лѣтъ тому назадъ, когда отправлялось за море, такой же легкокрылой бабочкой, которая порхаетъ вокругъ цвѣтовъ жизни и боязливо удаляется отъ негостепріимнаго поля скорбей и заботъ. Двѣ слезы объ умершемъ, скатившіяся по ея щекамъ, были имъ приняты за выраженіе искренняго горя, но вслѣдъ за ними появились на щекахъ ямочки шаловливой улыбки надъ смѣшной формой смятой шляпки.

— Виной этому мои люди? — спросилъ баронъ Шиллингъ коротко, почти мрачно.

— Нѣтъ, нѣтъ, это случилось на желѣзной дорогѣ… Да это ничего не значитъ! Я завтра же напишу въ Берлинъ моей прежней модисткѣ, которая, вѣроятно, еще существуетъ и страшно обрадуется…

Она вдругъ замолчала, какъбудто проболталась, и украдкой взглянула въ сторону, баронъ Шиллингъ послѣдовалъ глазами по направленію ея взгляда и теперь только увидѣлъ группу, которая безмолвно стояла у входа въ большой коридоръ.

Стражи сѣней — каріатиды со своими строгими бѣлыми каменными лицами вверху на карнизахъ, конечно, никогда еще не видали такого чернаго курчаваго человѣческаго существа, какое стояло тамъ на мраморныхъ плитахъ.

Негритянка въ домѣ Шиллинга!.. Ходившіе взадъ и впередъ слуги смотрѣли на нее съ удивленіемъ, а она добродушно улыбалась имъ своими толстыми губами. Она держала на рукахъ маленькую блѣдную черноглазую дѣвочку въ длинной бѣлой кашемировой накидкѣ, падавшей мягкими складками, казалось, будто большая бѣлая бабочка прильнула къ негритянкѣ… Ребенокъ, очевидно, боялся въ чужомъ домѣ; его тоненькая рученка крѣпко обвила шею няни, а маленькое личико, обрамленное бѣлокуро-золотистыми волосами крѣпко прижалось къ черной толстой щекѣ… Тамъ же подлѣ мраморной статуи стояла дама. Въ правой рукѣ она держала руку мальчика лѣтъ семи, а лѣвой опиралась на высокій пьедесталъ богини. Между тѣмъ какъ въ туалетѣ молодой вдовы преобладали полутраурные цвѣта, — бѣлый и сѣрый, эта была вся въ черномъ — въ самомъ глубокомъ траурѣ; какъ статуя ночи стояла она въ своей длинной одеждѣ, спускавшейся мягкими складками, и въ черной вуали подлѣ бѣлой мраморной фигуры… Своими большими черными глазами эта серьезная прекрасная женщина, слегка сдвинувъ брови, слѣдила за живыми движеніями молодой вдовы.

— Мой менторъ недоволенъ, — проворчала Люсиль съ подавленной досадой. — Пойдемте, баронъ! Госпожа Мерседесъ не любитъ ждать, — она, эта испанская хлопчатобумажная принцесса, высокомѣрна въ высшей степени.

Баронъ Шиллингъ быстро направился къ неподвижной группѣ, въ которой проявились жизнь и движеніе. Дама положила руку на плечо мальчика и такъ низко наклонилась къ нему, что черный вуаль, ниспадавшій, какъ мантилья, отъ надѣтой на лобъ шляпки, совершенно закрылъ ея лицо.

Она прошептала мальчику нѣсколько словъ и повела его навстрѣчу барону Шиллингъ.

— Мой папа велѣлъ тебѣ кланяться, дядя Арнольдъ; онъ говорилъ мнѣ это много разъ, прежде чѣмъ пошелъ къ дѣдушкѣ на небо, — сказалъ мальчикъ чистымъ нѣмецкимъ языкомъ.

Глубоко взволнованный поднялъ его баронъ и поцѣловалъ нѣсколько разъ. Малютка, котораго онъ съ такой страстной любовью прижималъ къ своей груди, былъ поразительно похожъ на бѣлокураго мальчика въ голубой бархатной курточкѣ, на несчастнаго «колибри», съ которымъ обходились такъ строго и для котораго суровое соколиное гнѣздо никогда не было роднымъ пріютомъ, — съ его ребенкомъ должно быть иначе…

— Ты мой милый, маленькій, славный Іозе [18]? — сказалъ онъ.

— Ахъ да, позаботьтесь, пожалуйста, о немъ, дорогой баронъ! — воскликнула Люсиль. — Я не могу его воспитывать, это невозможно! Я еще слишкомъ молода, я такая маленькая, ребенокъ-мама, какъ называлъ меня Феликсъ… Мы съ Іозе, какъ братъ и сестра; онъ смѣется надо мной, когда я хочу быть благоразумна, да и по лѣтамъ мы вполнѣ могли бы быть братомъ и сестрой. Вотъ посмотрите. Паула больше подходитъ къ своей мамѣ, не такъ ли милая малютка? — и она ласково провела рукой по бѣлокурымъ локонамъ дѣвочки. — Это мой кумиръ, было бы вамъ извѣстно; она похожа на меня, какъ двѣ капли воды, развѣ вы этого не находите, баронъ?

Онъ не отвѣчалъ. Поставивъ мальчика на полъ, онъ отошелъ въ сторону. Дама въ траурѣ до сихъ поръ оставалась пассивной; теперь же она сдѣлала знакъ людямъ, принесшимъ тяжелый сундукъ, поставить его у ея ногъ, — это былъ рѣзкій повелительный жестъ настоящей владѣтельницы плантацiй, привыкшей съ колыбели повелѣвать толпой рабовъ. При этомъ движеніи хозяинъ дома невольно отступилъ на нѣсколько шаговъ.

Люсиль замѣтила это и зло засмѣялась. Только теперь собралась она представить ихъ другь другу; въ ту же минуту появилась мадемуазель Биркнеръ съ внѣшняго конца коридора. Въ отворенныя двери слышно было, какъ поспѣшно открывали ставни и передвигали мебель; пріѣзжіе прибыли раньше, чѣмъ ихъ ожидали, и теперь экономка доложила, что все готово.

— Ну, слава Богу, наконецъ-то мы подъ кровлей! — воскликнула Люсиль и сдѣлала движеніе, точно маленькая уставшая птичка, переступающая съ одной ножки на другую. — Я смертельно устала! Я жажду протянуться на постели! Пойдемъ, Мерседесъ.

Но Мерседесъ не тронулась съ мѣста.

— Хозяйка дома больна? — спросила она и въ первый разъ еще взглянула прямо въ лицо барона. Онъ старался побороть очевидное смущеніе.

— Моя жена въ настоящую минуту въ Римѣ, - возразилъ онъ нерѣшительно.

Люсиль громко засмѣялась.

— Что вы говорите! Какъ разъ теперь? Впрочемъ, это возможно, — ваша жена, дорогой баронъ, всегда держится въ сторонѣ.

Мерседесъ молчала. Она застегнула перчатку на лѣвой рукѣ, спустила снова бѣлую тюлевую вуаль на нѣжное личико Паулы и взяла Іозе за руку.

— Будьте такъ добры указать намъ ближайшій отель, господинъ баронъ, — сказала она съ холодной вѣжливостью, между тѣмъ какъ въ ея глазахъ пылало чувство оскорбленной гордости. Легкими шагами, устремивъ глаза на выходъ, она хотѣла пройти мимо него, но онъ невольно поднялъ руку, какъ бы удерживая ее.

— При другихъ обстоятельствахъ вы были бы совершенно правы, отказавшись отъ гостепріимства въ домѣ, гдѣ нѣтъ хозяйки, — сказалъ онъ серьезно и твердо. — Но вспомните, сударыня, что вы пріѣхали не въ гости, a по порученію, для выполненiя котораго вы должны непремѣнно остаться въ этомъ домѣ… Мой бѣдный другъ конечно не предполагалъ, что его самое горячее желаніе можетъ не исполниться изъ-за такихъ пустяковъ.

Это послѣднее замѣчаніе прозвучало рѣзко.

— Я не знаю, какъ долго моя жена будетъ въ отсутствіи, — продолжалъ онъ, — но до ея возвращенія вы будете, за исключеніемъ необходимой прислуги, единственными обитателями дома, я самъ живу въ саду въ своей мастерской.

При упоминаніи о миссіи Мерседесъ выразительно взглянула на дѣтей и, быстро рѣшившись, утвердительно кивнула головой.

Баронъ Шиллингъ пошелъ впередъ, а Люсиль взяла его подъ руку; другіе послѣдовали за ними, также и горничная Минна, собравшая въ свой дорожный плащъ всѣ вещи изъ разломаннаго сундука, а мадемуазель Биркнеръ поспѣшила въ погребъ, чтобы принести чего нибудь прохладительнаго.

Карета, привезшая чужеземцевъ, отъѣхала отъ крыльца. Слуги, между которыми не было ни одного изъ тѣхъ, которые служили восемь лѣтъ назадъ, стояли въ галлереѣ и смотрѣли вслѣдъ уходившимъ.

— Горничная и не подумала заплатить за карету, я долженъ былъ отдать свой талеръ, а получу ли я его? — пробормоталъ одинъ изъ слугъ, пожимая плечами. — Ну, да я его запишу барынѣ въ счетъ — вотъ удивится-то. Наканунѣ отъѣзда, прислуживая у стола, я собственными ушами слышалъ, какъ она сказала фрейлейнъ фонъ Ридтъ, что это испано-американскіе нищіе. И она права. Что у нихъ въ чемоданахъ? Тряпье и больше ничего, а въ томъ, — онъ указалъ на обитый желѣзомъ сундукъ, — книги и немного бѣлья, такъ надо полагать. Нашъ баринъ познакомился съ ними въ Парижѣ, говоритъ Биркнеръ; очень можетъ быть, — я не былъ съ нимъ въ послѣднемъ путешествіи. Но барыня совсѣмъ взбѣшена этимъ приглашеніемъ, это и слѣпой видитъ… Шутка ли, шесть человѣкъ, — пересчиталъ онъ по пальцамъ, — ихъ надо поить и кормить, а барыня разсчетлива, она жалѣетъ каждый пфеннигъ, передержанный на кухнѣ, и не спускаетъ съ глазъ ни одной початой бутылки вина. Вотъ — посмотрите, мы не скоро избавимся отъ этого общества вмѣстѣ съ чернымъ чудовищемъ, — еще будетъ исторія между господами.

14

Между тѣмъ баронъ Шиллингъ провелъ пріѣзжихъ черезъ коридоръ. Боковая дверь въ концѣ коридора была раскрыта настежь, такъ что можно было видѣть бывшую семейную комнату съ ея балочнымъ потолкомъ и рѣзными деревянными стѣнами. Обстановка была та же, что и восемь лѣтъ назадъ, только не было роскошной серебряной посуды на буфетѣ, она была замѣнена стариннымъ китайскимъ фарфоромъ… Анхенъ, очевидно, осматривала еще разъ, все ли въ порядкѣ; она стояла у стола съ пыльнымъ полотенцемъ въ рукахъ.

Люсиль быстрымъ взглядомъ окинула комнату и отступила назадъ.

— Прошу васъ, баронъ, — вскричала она въ ужасѣ и негодованіи, — неужели вы хотите помѣстить насъ въ этомъ ужасномъ салонѣ, гдѣ по ночамъ кто-то ходитъ за стѣной? Помните, какъ закричала тогда ваша жена!.. Господи, какое мрачное лицо вы сдѣлали, — можно испугаться. Что же мнѣ дѣлать, если моя глупая дѣтская голова никогда не можетъ забыть такихъ ужасныхъ вещей?… Вотъ и мѣсто, — она указала на стѣну, около которой стояла кушетка съ зелеными шелковыми подушками, — откуда подуло холодомъ въ спину вашей жены.

— Люсиль, довольно ребячиться, подумай объ Іозе! — прервала Мерседесъ ея описанія. Въ ея прекрасномъ звучномъ голосѣ, придававшемъ нѣмецкому языку особую прелесть, въ эту минуту слышалась явная досада. Она энергично схватила молодую женщину за руку и перевела ее черезъ порогъ.

Но это плохо подѣйствовало. Люсиль вошла въ комнату, но, какъ избалованная капризная дѣвочка, вырвала у нея свою руку.

— Я тысячу разъ предпочитаю походить на ребенка, чѣмъ разыгрывать старую мудрую бабушку, — язвительно воскликнула она капризнымъ дѣтскимъ голосомъ. — Почему же это Іозе не долженъ знать, что здѣсь есть привидѣнія? Забавно! Спроси свою Дебору, — она смѣясь указала на негритянку, — она знаетъ баснословное количество исторій о привидѣніяхъ, одну страшнѣе другой; и, бывало, пока ты прочитывала больному Феликсу газеты, я часто сидѣла подлѣ Іозе на верандѣ и слушала Дебору. Мы часто съ нимъ одинъ больше другого приходили въ ужасъ. He правда ли, Іозе?

Негритянка со страхомъ посмотрѣла на свою госпожу и поставила Паулу на стулъ, чтобы снять съ нея шляпу и дорожный плащъ. Люсиль между тѣмъ сняла перчатки, граціозно стащила шляпу съ головы, сдернула съ плечъ кофточку и все это одно за другимъ бросала своей горничной, которая ловила ихъ налету, и потомъ опустилась на ближайшую скамью.

— Что касается меня, я страшно устала и желаю только одного: отдохнуть! — и она, какъ кошечка, граціозно вытянулась на шелковыхъ подушкахъ.

— Вашъ домовой будетъ по крайней мѣрѣ имѣть настолько такта, чтобы не безпокоить насъ среди бѣлаго дня, дорогой баронъ? — подсмѣивалась она сама надъ своимъ страхомъ и лукаво посмотрѣла на него. — Пуфъ! это былъ самоубійца! Ахъ, да, какъ же это случилось. Этотъ человѣкъ обокралъ или обманулъ милаго стараго барона…

— Онъ не кралъ и не обманывалъ, этотъ славный Адамъ, — рѣзко и сурово прервалъ ея болтовню баронъ Шиллингъ и озабоченно посмотрѣлъ на молодую дѣвушку у буфета, въ рукахъ которой при этихъ словахъ зазвенѣла посуда. Она поблѣднѣла, и глаза ея гнѣвно устремились на молодую женщину, лежавшую на кушеткѣ.

Баронъ Шиллингъ сдѣлалъ ей знакъ провести нагруженную горничную въ сосѣднюю комнату, и когда она, съ опущенными рѣсницами проходила мимо него, онъ, какъ бы утѣшая, погладилъ ее по головѣ.

— He правда ли, Анхенъ, мы это лучше знаемъ? — сказалъ онъ мягкимъ полнымъ участья голосомъ.

Люсиль вскочила.

— Какъ — Анхенъ, говорите вы? Эта высокая красивая дѣвушка то самое маленькое босоногое существо, которое тогда…

Баронъ быстро приблизился къ ней.

— Сударыня, я васъ убѣдительно прошу воздержаться отъ подобныхъ воспоминаній, — прервалъ онъ ее, не скрывая даже нетерпѣнія и негодованія, вызваннаго ея словами. — Вы знаете, съ какой цѣлью вы сюда прибыли, вы знаете также, что прислуга не должна даже подозрѣвать, кто вы…

— Ахъ да, я ужъ знаю урокъ, — прервала она его съ утомленнымъ видомъ. — Я познакомилась съ вами и съ вашей женой въ Парижѣ и пріѣхала сюда отдохнуть и укрѣпить нервы въ здоровомъ нѣмецкомъ воздухѣ и такъ далѣе, — чрезвычайно скучную роль дали вы мнѣ.

Сначала она посмотрѣла на него широко раскрытыми глазами, — ее раздосадовало также энергическое замѣчаніе со стороны мужчины ей, «всѣми обожаемой сильфидѣ», но потомъ она откинулась на спинку дивана и сложила руки надъ головой.

— Знаете, что я вамъ скажу, баронъ Шиллингъ!.. Еслибы въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ меня не грызла тоска по Европѣ и по тому положенію, которое я, глупая, тогда такъ необдуманно покинула, я бы ни за что на свѣтѣ не пріѣхала сюда, будьте увѣрены въ этомъ… Идея эта сама по себѣ мнѣ была всегда непонятна — она пришла бѣдному Феликсу въ голову во время горячки. Скажите, что мы выиграемъ черезъ это? Мы богаты…

Баронъ Шиллингъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ на нее; его глаза встрѣтились съ глазами Мерседесъ, подошедшей къ окну, какъ бы для того, чтобы посмотрѣть въ садъ, но смотрѣвшей черезъ плечо въ комнату. Она выразительно посмотрѣла на него своими большими блестящими глазами и на мгновеніе приложила палецъ къ губамъ.

— Неизмѣримо богаты, говорю я вамъ, — продолжала Люсиль, не замѣтившая, что они обмѣнялись взглядами. — Феликсъ всегда былъ въ состояніи исполнять всѣ мои желанія, и, еслибы моей безумной дѣтской головѣ вздумалось сдѣлать нашимъ лошадямъ золотыя подковы и отдѣлать збрую брилліантами, онъ бы и это могъ… Теперь меня, конечно, держатъ экономнѣе. Глупое опекунство, въ которомъ я ничего не понимаю, можетъ меня провести и вывести, какъ заблагоразсудится ей и другимъ надзирателямъ, — она замолчала и непріязненно посмотрѣла на оконную раму, — все это можно будетъ, наконецъ стряхнуть съ себя — я этого не боюсь, — прибавила она откидывая назадъ локоны и постукивая своей маленькой ножкой по кушеткѣ. - Enfin[19], мы вовсе не нуждаемся въ грошахъ, пріобрѣтенныхъ продажей молока и масла, о которой мнѣ не разъ разсказывалъ Феликсъ.

Между тѣмъ Мерседесъ сняла шляпку и дорожный плащъ. Старый живописецъ, котораго такъ высоко цѣнилъ богатый плантаторъ Южной Каролины, дѣйствительно былъ великій художникъ. Лицо тринадцатилѣтней дѣвочки, нарисованное на слоновой кости и лицо молодой женщины, стоявшей между зелеными шелковыми драпировками, имѣли однѣ и тѣ же дивныя нѣжныя черты, одинъ и тотъ же странный колоритъ, напоминавшій свѣтлые оттѣнки янтаря. Только та, чьи глаза тогда сверкали изъ сказочной дали, появилась теперь во плоти подъ сѣвернымъ небомъ. Стройная, гибкая, съ гордой осанкой, съ роскошными черными волосами съ синеватымъ отливомъ стояла она въ той самой комнатѣ, гдѣ тогда рѣзвая дѣвушка высказала свое предположеніе о томъ, что она «горбунья».

Медленно сняла она перчатки, заботливо поправила траурное кольцо, сдвинувшееся съ своего мѣста, и сказала своей невѣсткѣ очень холодно и сдержанно: «здѣсь дѣло идетъ главнымъ образомъ о расположеніи бабушки.»

Люсиль быстро вскочила съ мѣста и обѣими руками зажала уши.

— Хотѣла бы я никогда болѣе не слыхать этой фразы! — вскричала она гнѣвно и нетерпѣливо.

— Ахъ, chèr baron[20], что сдѣлали въ Америкѣ изъ маленькой рѣзвой Люсиль! Избави Богъ! Цѣлые мѣсяцы передъ смертью Феликса, это противное примиреніе съ бабушкой было постоянной темой разговора въ комнатѣ больного, а я, бѣдное созданье, должна была со всѣмъ соглашаться и утвердительно кивать головой, если не желала слушать страшныхъ грубостей отъ доктора и наставленій отъ донны Мерседесъ… Но я снова здѣсь, опять такая, какъ была прежде, и не намѣрена больше играть комедію, а затѣмъ «пунктумъ» [21], какъ говорилъ старый баронъ, который тоже умеръ. Очень желала бы я знать, что бы онъ сказалъ, узнавъ, что моихъ дѣтей привезли сюда чтобы заискивать «расположеніе» грубой женщины, которую онъ не могъ выносить и такъ же сильно ненавидѣлъ, какъ и я. Пусть она только придетъ! Пусть осмѣлится дотронуться своими грубыми руками до моей нѣжненькой Паулы!

Она вдругъ умолкла и съ торжествующимъ видомъ протянула руку по направленію своей невѣстки.

— Тамъ ты отвѣчала мнѣ гордой усмѣшкой или рѣзкимъ замѣчаніемъ, когда я возмущалась этимъ безумнымъ планомъ, — конечно, ты знала это лучше моего! Но когда я, проѣзжая мимо, указала тебѣ драгоцѣнное старое монастырское гнѣздо, тогда исчезло геройство, разсѣялись иллюзіи, ты поблѣднѣла, какъ смерть, и представляла собой олицетвореніе ужаса.

Мерседесъ закусила губы и нагнулась къ Іозе, который въ страхѣ отъ незнакомой ему обстановки подбѣжалъ къ ней и охватилъ ея талію своими рученками.

— Я знаю эту блѣдность, я чувствую, какъ кровь у меня приливаетъ къ сердцу съ той минуты, какъ на меня пахнуло воздухомъ Германіи, — сказала она послѣ минутнаго молчанія, тяжело переводя духъ, и ея мрачный взглядъ устремился куда-то въ пространство мимо стоявшаго близъ нея барона Шиллинга. — Я не думала, что вся моя натура будетъ возмущаться противъ нея, такъ какъ по отцу то я нѣмка, теперь я знаю, что онъ не оставилъ мнѣ въ наслѣдство ни симпатіи, ни любви къ родинѣ, гдѣ онъ былъ такъ несчастливъ.

Ей не надо было увѣрять, что кровь у нея бурно приливала къ сердцу, это слышалось въ глубокомъ страстномъ звукѣ ея голоса.

— Я знаю, что обѣщала Феликсу, но меня охватываетъ ужасъ при видѣ этого развалившагося дома; такъ и кажется, что тамъ обитаютъ голодъ, нужда, подлость — и тамъ я должна искать бабушку нашихъ дѣтей!

Охвативъ обѣими руками бѣлокурую головку мальчика, она прижала его къ себѣ съ чувствомъ страстной нѣжности, къ которому примѣшивалось также и чувство оскорбенной гордости.

— Я знаю прошлое моего отца, — продолжала она упавшимъ взволнованнымъ голосомъ, тяжело переводя духъ, — и теперь мнѣ кажется, что я вижу передъ собой то несчастное время его жизни, когда онъ взялъ изъ этого мрачнаго угла предшественницу моей гордой матери.

Люсиль съ плутовской улыбкой усѣлась опять поудобнѣе и стала играть серебряной кистью подушки, на которую опиралась рукой. Ея пикантное личико съ злыми глазками сіяло отъ удовольствія: «донна Мерседесъ» со своимъ испанскимъ высокомѣріемъ въ первую же минуту уронила себя въ глазахъ нѣмецкаго дворянина, простота обращенія котораго вошла въ поговорку въ Берлинѣ. Теперь онъ долженъ понять, какъ она страдаетъ подъ надзоромъ такого ментора. Но она вдругъ нашла, что онъ ужъ не тотъ — милый баронъ Шиллингъ, какимъ она его знала прежде. Его манеры и обращеніе показались ей дерзкими и грубыми — чего ради слушалъ онъ такъ внимательно, точно евангеліе, желчную филиппику желтой испанки противъ Германіи? А ее, главное лицо, Люсиль Фурніе, вдову Люціана, которую онъ долженъ былъ беречь, какъ самое дорогое сокровище, оставленное ему его другомъ, ее онъ оставлялъ безъ вниманія въ уголкѣ дивана, какъ деревянныя модели въ своей мастерской! Чудовище!

Серебряная кисть вертѣлась у нея въ рукѣ, какъ волчекъ, а маленькая ножка бѣшено выбивала тактъ о кушетку.

— «Нищета», «подлость», «мрачный уголъ», — повторила она съ паsосомъ и громко засмѣялась. — Монастырскій домъ произвелъ прекрасное впечатлѣніе, — я отомщена, вполнѣ отомщена! Я вспомнить не могу о томъ ужасномъ вечерѣ, когда мы, бѣдный Феликсъ и я, бѣжали изъ этого мрачнаго ужаснаго ада. Тогда мы, какъ заблудившіяся дѣти, пришли сюда, гдѣ былъ свѣтъ и блескъ. Ваша супруга, chХr baron, сидѣла тамъ въ креслѣ и вышивала, — а что она еще продолжаетъ вышивать? ахъ, вотъ вспомнила, существуетъ еще маленькая бестія Минка, имѣвшая такое пристрастіе къ миніатюрнымъ портретамъ.

Теперь онъ рѣзкимъ движеніемъ повернулся къ ней.

— Господи, вы, кажется, хотите пронзить меня своимъ взоромъ? — продолжала она съ комическимъ движеніемъ ужаса. — Въ чемъ же я опять провинилась? Здѣсь, очевидно, должно онѣмѣть, если ужъ считается за грѣхъ спросить объ обезьянѣ вашей жены. Скажите, пожалуйста, chХr baron, отчего вы такъ волнуетесь? Ужъ не изъ-за Мерседесъ ли. Такъ успокойтесъ, — я ужъ давно разсказала ей эту забавную исторію! Она принимаетъ всегда такой скучающій видъ, когда съ ней болтаешь, знаете, видъ грандессы, внушающій уваженіе, а всетаки исторію со слоновой дощечкой она должна была выслушать два раза… Вѣдь не виноваты же вы въ томъ, что ваша жена позволила Минкѣ позабавиться портретомъ въ оконной нишѣ, такъ какъ не хотѣла, чтобъ онъ достался вамъ.

Она была права, говоря, что онъ волнуется.

— Ваша живость и любовь къ забавамъ развиваются въ ущербъ другимъ качествамъ, фрау Люціанъ, — сказалъ онъ съ видимой досадой.

— Какъ, ужъ не хотите ли вы сказать, что все это неправда? — вскричала она, вскочивъ сразу на ноги. — Полноте! — продолжала она сердито. — Развѣ не сами вы собирали обломки, и развѣ не хотѣли вы склеить ихъ для стараго барона или для… — она пожала плечами, — впрочемъ почемъ я знаю!..

— Для себя самого, — сказалъ онъ спокойно.

Она принужденно засмѣялась.

— Ахъ, да, я вспомнила теперь, и онъ еще существуетъ?

— Да.

При этомъ лаконическомъ отвѣтѣ донна Мерседесъ быстро подошла къ нему. Во время язвительнаго описанія маленькой женщины она то блѣднѣла, то краснѣла. Съ холодной улыбкой, но съ блестѣвшими отъ оскорбленной гордости глазами подошла она къ хозяину дома, хозяйка котораго ненавидѣла ее по портрету уже много лѣтъ.

— Я позволю себѣ воспользоваться этимъ случаемъ и попрошу васъ возвратить мнѣ портретъ, — тихо проговорила она.

Онъ опустилъ руку въ боковой карманъ и молча подалъ ей маленькій простенькій футляръ.

Она чуть не отступила отъ него при этомъ быстромъ безмолвномъ исполненіи ея воли. Она съ изумленіемъ и какъ бы даже съ обидой подняла на него глаза, и вокругъ ея маленькаго рта образовалась легкая своенравная черта, въ то время, какъ она небрежно опустила въ карманъ футляръ.

Въ эту минуту въ комнату вошелъ слуга съ подносомъ кофе. За нимъ шла мадемуазель Биркнеръ; она несла корзинку съ ягодами. Въ то же время въ сѣняхъ раздался громкій лай.

— Это, наконецъ, Пиратъ, тетя! — радостно закричалъ маленькій Іозе и бросился въ коридоръ. Вскорѣ онъ вернулся, обвивъ рукою шею огромнаго дога, который почти внесъ его въ комнату. За нимъ вошелъ высокій широкоплечій негръ и остановился на порогѣ. Онъ низко поклонился доннѣ Мерседесъ и извинился, что такъ замѣшкался на вокзалѣ вслѣдствіе нѣкоторыхъ недоразумѣній изъ-за собаки и остававшагося багажа.

Іозе вдругъ весь преобразился. Какъ только въ чужомъ домѣ раздался голосъ Пирата, и онъ радостно запрыгалъ подлѣ него въ салонѣ, какъ дѣлалъ это въ семейной комнатѣ тамъ, за далекимъ моремъ, и онъ почувствовалъ себя здѣсь, какъ дома.

— Ахъ, я очень безпокоился о Пиратѣ, - сказалъ онъ повидимому съ облегченнымъ сердцемъ барону Шиллингъ, который ласково гладилъ по головѣ прекрасное животное.

— Онъ такъ ужасно вылъ въ своемъ помѣщеніи, а другія лаяли, точно бѣшеныя, — я думалъ, что онѣ искусаютъ другъ друга до смерти. Пиратъ очень дикъ, да будетъ тебѣ извѣстно. Якъ говоритъ, — онъ указалъ при этомъ на негра, который передавалъ доннѣ Мерседесъ какую-то принесенную имъ шкатулку, — что онъ получаетъ слишкомъ много мяса, полное блюдо. Здѣсь будутъ ему давать столько же, дядя? А гдѣ его домъ? У тети Мерседесъ его домъ былъ такъ великъ, что я могъ залѣзать туда вмѣстѣ съ нимъ.

Баронъ Шиллингъ засмѣялся.

— Позаботьтесь, чтобы отперли собачью конуру и постлали тамъ свѣжей соломы, — приказалъ онъ слугѣ, который при упоминаніи о полномъ блюдѣ мяса насмѣшливо покосился на собаку и старался убирать свои ноги подальше всякій разъ, когда она близко подходила къ нему.

— Слушаю-съ, — отвѣчалъ онъ почтительно. — Но, извините, сударь, я говорю это только ради госпожи баронессы, собачья конура слишкомъ близко къ дому; Леда, которую вы изволили получить отъ графа Райнеръ, лаяла вполовину не такъ громко, какъ эта собака, а ее пришлось увести, такъ какъ госпожа баронесса не могла ее выносить.

— Какъ, и Пирата тоже выгонятъ, дядя? — вскричалъ Іозе, задыхаясь отъ ужаса.

— Съ чего ты это взялъ, мой милый? Товарищъ твоихъ игръ такъ же, какъ и ты, останется въ домѣ Шиллинга. Пойдемъ, устроимъ ему хорошее помѣщеніе у меня.

Онъ взялъ ребенка за руку, сдѣлалъ знакъ негру слѣдовать за ними и молча раскланялся съ дамами, между тѣмъ какъ собака съ оглушительнымъ радостнымъ лаемъ бросилась впередъ.

— Слава Богу, что это шумное страшилище убралось наконецъ отсюда, — воскликнула Люсиль и снова опустилась на кушетку. — Вѣроятно, это единственный пунктъ, въ которомъ я согласна съ противной сѣрой баронессой, — сказала она своей золовкѣ на плохомъ англійскомъ языкѣ, чтобы не поняла бывшая здѣсь прислуга. — Я все время была противъ того, чтобы брать съ собой Пирата, но всякое благоразумное замѣчаніе оставляется безъ вниманія, когда monsieur[22] Іозе захочетъ поставить на своемъ.

Она подняла голову, покоившуюся на сложенныхъ рукахъ и окинула критическимъ взглядомъ подносъ, поданный мадемуазель Биркнеръ.

— Кофе при такой невыносимой жарѣ? Нѣтъ, милая, очень благодарна! Дайте мнѣ ванильнаго или земляничнаго мороженаго! Я совсѣмъ изнемогла.

Добродушная толстая экономка, у которой, по выраженію баронессы, не было ни на волосъ пониманія, очень смутилась и тщетно придумывала отвѣтъ.

— У васъ можетъ быть нѣтъ льда, — закричала Люсиль, забавляясь; она наслаждалась безпомощной миной совершенно растерявшейся женщины. — Въ такомъ случаѣ дайте, пожалуйста, стаканъ шампанскаго.

Опять наступило минутное молчаніе. Мадемуазель Биркнеръ медленно обратилась къ слугѣ, который намѣревался было выйти изъ комнаты.

— He будете ли вы такъ любезны, Робертъ…

— Очень сожалѣю, — возразилъ онъ, пожимая плечами и очевидно возмущенный тѣмъ, что онъ въ этихъ комнатахъ долженъ откровенно признаться въ своемъ безсиліи, — госпожа баронесса…

Люсиль громко расхохоталась.

— Стаканъ свѣжей воды, пожалуйста, если можно!

Слуга вышелъ. Мадемуазель Биркнеръ поставила подносъ на столъ и почтительно поклонилась доннѣ Мерседесъ, которая холодно, но вѣжливо поблагодарила за все, что ей было предложено. Вслѣдъ за тѣмъ экономка вышла.

Люсиль задыхалась отъ смѣха.

— Ха, ха, ха! Неоцѣненная продѣлка! Милѣйшая баронесса увезла съ собой ключъ отъ погреба!

Вдругъ она быстро приподнялась, съ выраженіемъ дикаго торжества откинула со лба локоны, охватила руками приподнятыя колѣни и съ минуту молча смотрѣла злобно сверкавшими глазами на золовку, которая безмолвно ходила быстрыми шагами взадъ и впередъ по комнатѣ.

Эта молодая женщина, чужеземный типъ и цвѣтъ лица которой не допускали предположить въ ней германское происхожденіе, и которая, проворно ступая по паркету маленькими обутыми въ мягкіе башмаки ножками, перебѣгала отъ одной стѣны къ другой, напоминала стрекозу, скрывшуюся отъ бури въ перепутавшихся темныхъ вѣтвяхъ и отчаянно старавшуюся вырваться оттуда.

— Что я всегда говорила, донна де Вальмазеда? — спросила насмѣшливо Люсиль. — Развѣ я что-нибудь преувеличила, изображая эту чопорную баронессу фонъ Шиллингъ самой противной женщиной на свѣтѣ, non plus ultra[23] зависти и злобной ревности?… Она мрачна, какъ ночь, и терпѣть не можетъ насъ! Я знала, что мы будемъ ей какъ бѣльмо на глазу… но она хитра, эта милая женщина, этого отъ нея отнять нельзя. Она уѣхала и такъ ограничила оставленное ею хозяйство, какъ не могли бы, конечно, сдѣлать порядочные люди, — лучшій способъ поскорѣе выжить насъ изъ дома!.. Я спрашиваю васъ, донна де Вальмазеда, что вы думаете дѣлать? Баронъ Шиллингъ…

— Съ рыбьей кровью нѣмецъ, какъ это значится и въ книгахъ, — раздался въ полголоса отвѣтъ изъ оконной ниши, гдѣ на минуту остановилась Мерседесъ.

— А, наконецъ-то! — вскричала съ восторгомъ Люсиль. Она, какъ наэлектризованная вскочила съ мѣста, и распахнула двери въ сосѣднюю комнату, гдѣ Дебора, только что вымывшая маленькую Паулу, переодѣвала ее, а горничная разбирала сундукъ.

— Вынимайте только спальныя принадлежности, Минна, и ничего больше, — приказала она и затѣмъ подбѣжала къ оконной нишѣ. — Еслибъ Феликсъ зналъ, какъ нищенски насъ примутъ здѣсь, — продолжала она торопливо, какъ человѣкъ, поступающій по старой пословицѣ: «куй желѣзо, пока горячо», — онъ ни за что не послалъ бы насъ въ это гнѣздо домовыхъ, изъ котораго бѣжала сама хозяйка, такъ какъ боится ихъ… И уходя изъ дома, эта милая женщина лишила его всякаго комфорта. Видишь тамъ эти ужасные чайники и кружки съ придѣланными къ нимъ ручками и носиками? — и она показала на буфетъ. — Все это вытащено для насъ изъ чулана. Восемь лѣтъ тому назадъ полки и подставки ломились отъ серебряной и хрустальной посуды, я это отлично помню, потому что мнѣ было тогда очень досадно, что великолѣпный буфетъ моей мамы не могъ соперничать съ этимъ; можетъ она испугалась, что ея драгоцѣнности пристанутъ къ нашимъ пальцамъ?

Это маленькое злобное созданье, шумя шелковыми юбками, проворно шныряло около стоявшей молча Мерседесъ и старалось поймать ея взглядъ.

— Мы, конечно, отправимся въ Берлинъ, Мерседесъ? — тихо спросила она нѣжнымъ ласковымъ голосомъ. — Намъ не остается ничего другого… Феликсъ хотѣлъ дать дѣтямъ нѣмецкое воспитаніе — гдѣ же лучше какъ не тамъ? самое настоящее первобытное нѣмецкое воспитаніе!.. И для меня какое бы это было счастіе! — Она сжала обѣими руками голову, какъ бы боясь лишиться разсудка отъ блаженства. — Хотя бабушка умерла, а мама сдѣлала глупость, позволивъ похитить себя какому-то старостѣ, но у меня тамъ такъ много друзей, такъ много людей, сходившихъ по мнѣ съ ума. Боже мой, я, кажется, была бы даже рада несносному старому дураку князю Конскому!.. Мы уѣдемъ, конечно, съ первымъ же поѣздомъ завтра утромъ?… Знаешь, я лично мало забочусь о томъ, что эта сбѣжавшая монахиня старается оскорбить меня, я стряхиваю съ себя эти коварные булавочные уколы и забавляюсь ими; но ты, ты?…

При этихъ словахъ гнѣвное восклицаніе, казалось, готово было сорваться съ устъ молодой женщины, которая до сихъ поръ стояла неподвижно, устремивъ глаза въ садъ. Она была очень блѣдна, и по ея тяжелому дыханію, съ трудомъ вырывавшемуся изъ груди, видно было, что она борется съ противорѣчивыми ощущеніями, тѣмъ болѣе далека была она отъ объясненій и разговоровъ съ этимъ вертящимся, какъ ртуть существомъ, которое своей безпрерывной болтовней, похожей на птичье щебетанье, нарушало ходъ ея мучительныхъ мыслей.

— Ну, что же, Мерседесъ? — приставала маленькая женщина, задыхаясь отъ волненія, и ея прекрасные зеленоватые глаза ярко блестѣли.

— Мы остаемся здѣсь. Я переплыла океанъ, чтобы исполнить послѣднюю волю моего брата, и я постараюсь это сдѣлать.

Люсиль отвернулась отъ нея, какъ избаловавный ребенокъ, пробѣжала въ сосѣднюю комнату мимо смущеннаго слуги, который только что вошелъ, неся требуемый стаканъ воды, и съ шумомъ захлопнула дверь, чтобы здѣсь, по своему обыкновенію, излить досаду на свою горничную и повѣренную Минну.

15

Черезъ нѣсколько дней домъ Шиллинга принялъ совсѣмъ иной видъ. Проходившіе мимо замедляли шаги, приближаясь къ желѣзной рѣшеткѣ, чтобы удобнѣе наблюдать за странной новой жизнью въ немъ.

Прежде всего всеобщее вниманіе привлекали два негра. Якъ, сильный мужчина красивой блестяще-черной негрской расы, обитающей на берегахъ Сенегала, казалось, очень полюбилъ домъ съ колоннами; онъ по цѣлымъ часамъ стоялъ, прислонившись къ стройной бѣлой колоннѣ и съ удовольствіемъ любовался струями фонтана, которыя высоко поднимались въ воздухѣ и разсыпались брилліантовыми искрами; или бросалъ по каменнымъ ступенямъ террасы крошки хлѣба для безчисленнаго множества воробьевъ, стаями слетавшихся сюда, между тѣмъ какъ толстая Дебора въ пестромъ ситцевомъ платьѣ и кокетливомъ кисейномъ чепчикѣ съ свѣтлыми бантами на кудрявыхъ волосахъ, переваливаясь и совсѣмъ запыхавшись, старалась не отставать отъ своего «золотого дитятки» маленькой Паулы, которая на своихъ крошечныхъ ножкахъ бодро слѣдовала за Iозе, бѣгавшимъ съ своимъ товарищемъ Пиратомъ по переднему саду.

Это маленькое шумное общество продолжало привлекать вниманіе публики, гуляющей по ту сторону рѣшетки и послѣ того, какъ ослабѣло поразительное впечатлѣніе, производимое «неграми рабами». Всѣ привыкли къ царившей здѣсь тишинѣ и замкнутому уединенію; лишь иногда баронесса, всегда зябнувшая, завернувшись въ плэдъ, съ длиннымъ сѣрымъ шлейфомъ, съ высокомѣрнымъ взглядомъ и безцвѣтнымъ лицомъ, тихо и одиноко скользила между деревьями. Теперь же въ аллеяхъ и кустарникахъ, какъ пестрыя бабочки, мелькали въ воздухѣ мячи и обручи, на дорожкахъ тамъ и сямъ валялись дѣтскія сабли, стояли коляски съ куклами, и маленькіе чужеземцы, такъ скоро освоившіеся съ нѣмецкой почвой, были прекрасны, какъ херувимы, изнѣжены и наряжены, какъ княжескія дѣти.

Тамъ было еще существо, которое не знали куда причислить — къ дѣтямъ или къ взрослымъ дѣвушкамъ, въ двадцать лѣтъ сохравшимъ дѣтскія манеры и обворожительную наивность. Она большей частью быстро пробѣгала по дорожкамъ, обрывала мимоходомъ листья сь кустарниковъ, жевала ихъ маленькими блестящими зубами и, не стѣсняясь, топтала тщательно охраняемый бархатистый дернъ цвѣтниковъ, чтобы сорвать въ клумбѣ какой-нибудь понравившійся ей цвѣтокъ и приколоть его къ локонамъ или шаловливо оборвать у него лепестокъ за лепесткомъ. За желѣзной рѣшеткой представлялось зрѣлище, полное естественной чарующей прелести, и люди не могли досыта насмотрѣться на прелестное сумасбродное созданье даже тогда, когда она скучая и въ дурномъ расположеніи духа лежала въ платановой аллеѣ на пурпуровыхъ шелковыхъ стеганыхъ одѣялахъ, разостланныхъ на желѣзной мебели. Маленькая ножка, выглядывавшая изъ волнъ шитья, кружевъ и оборокъ, своимъ движеніемъ, точно маятникъ, указывала на улучшеніе или ухудшеніе настроенія, рука безпрестанно хваталась за серебряный колокольчикъ, и на звонокъ прибѣгала изъ дома горничная, то съ книгами, то съ флакономъ, то съ шалью и тому подобными вещами, пока наконецъ какая-нибудь гигантская бонбоньерка не улучшала расположенія духа и не привлекала сюда дѣтей. Тогда молодые зубки неутомимо принимались за работу, и всѣ вмѣстѣ они составляли очаровательную группу. Но чтобы это рѣзвое, болтавшее ногами созданье было матерью бѣлокурыхъ дѣтокъ никому и въ голову не приходило такъ же, какъ и старой женщинѣ, которая уже въ продолженіе нѣсколькихъ дней безпрестанно появлялась у окна мезонина въ монастырскомъ помѣстьѣ. Она никогда не высовывалась изъ окна, а только слегка наклоняла голову въ сторону ненавистнаго цвѣтника шиллингова дома, но глаза ея, какъ бы притягиваемые магнитомъ, со страхомъ останавливались на извилистыхъ дорожкахъ, и, когда по нимъ пробѣгала взапуски съ Пиратомъ стройная фигура Іозе, одѣтаго въ голубой матросскій костюмъ, и раздавались звуки его командующаго голоса, ея твердая трудолюбивая рука невольно хваталась за подоконникъ, и по блѣдному холодному лицу разливался румянецъ невѣроятнаго смущенія.

Баронъ Шиллингъ въ первый же день пріѣзда гостей отдалъ приказаніе приготовить для Люсили свои покои въ нижнемъ этажѣ, выходившіе на югъ, и маленькая женщина въ тотъ же вечеръ перебралась туда со своей камеристкой и со всѣмъ багажемъ такъ поспѣшно, какъ будто привидѣніе, жившее за украшенной деревянной рѣзьбой стѣной салона, уже сидѣло у нея за спиной.

И каждый вечеръ изъ этихъ оконъ лился на галлерею потокъ ослѣпительнаго свѣта, такъ какъ Люсиль не выносила никакого темнаго уголка, она любила купаться въ свѣтѣ, какъ купалась ежедневно въ ароматическихъ ваннахъ, которыя горничная приготовляла изъ разныхъ драгоцѣнныхъ травъ, распространявшихъ благоуханіе по всему дому. Послѣ этихъ освѣжающихъ ваннъ граціозное изнѣженное дитя танцовщицы обертывалось въ тонкій мягкій батистъ; маленькія ножки были всегда обуты въ подбитые атласомъ туфли; она пила самыя лучшія вина и въ такомъ почтенномъ количествѣ, «какъ будто бы на свѣтѣ не было другого напитка для утоленія жажды», по выраженію Роберта, возмущавшагося и сердившагося на то, что баронъ Шиллингъ, по указанію мадемуазель Биркнеръ, снабжалъ кухню и погребъ самыми дорогими запасами изъ своего собственнаго кармана ради этой нищей испанской семьи.

Несмотря ни на что прислуга шиллингова дома, какъ и гуляющіе за желѣзной рѣшеткой, любовались рѣзвой маленькой барыней, которая иногда мимоходомъ обращалась къ нимъ съ какой нибудь веселой шуткой или забавнымъ словцемъ. Совсѣмъ иначе было съ другой дамой, которая съ обоими дѣтьми и своими черными слугами осталась въ отведенномъ для нихъ сначала помѣщеніи… Въ отношеніи къ ней въ людяхъ происходила борьба между невольнымъ подчиненіемъ и пренебреженіемъ къ обѣднѣвшей женщинѣ. Она никогда не говорила съ ними; въ легкомъ киваніи головой, которымъ она отвѣчала на ихъ поклоны, было еще больше гордости, чѣмъ у ихъ знатной госпожи. Ее ненавидѣли за это, но почтительно вставали, а болтовня и разговоры въ передней немедленно утихали, когда она проходила по коридору въ черномъ кружевномъ платьѣ, сквозь которое блестѣли ея прекрасныя съ желтымъ оттѣнкомъ плечи; при всей нѣжности и гибкости фигуры это была величественная, ослѣпительно прекрасная молодая женщина, мрачно и серьезно смотрѣвшая на міръ Божiй. Никто изъ домашней прислуги не входилъ въ занимаемыя ею комнаты, — ей служили исключительно ея негры, и только въ первый вечеръ по пріѣзде мадемуазель Биркнеръ была позвана туда, чтобы убрать приготовленную ей постель. Она была тогда совершенно поражена и ослѣплена и разсказывала въ людской, что иностранка спитъ подъ бѣлымъ атласнымъ стеганымъ одѣяломъ и на подушкахъ съ кружевами, какихъ нѣтъ у ихъ госпожи на самыхъ парадныхъ платьяхъ, что туалетный столъ заставленъ золотыми и серебряными вещицами, и клялась, что рамка ручного зеркала и всѣ шкатулки и коробочки осыпаны драгоцѣнными каменьями, которыхъ такъ много, что у баронессы во всѣхъ бархатныхъ футлярахъ не наберется и половины того.

— Кто-жъ этому повѣритъ, мамзельхенъ! Конечно они не настоящіе, самое большее богемскіе, — сказалъ Робертъ. — Да еслибъ и такъ. Барыня говорила, что они потеряли все состояніе во время американской войны, можетъ быть, имъ и удалось спасти кое-что, но на долго ли? Когда мы не будемъ болѣе кормить всю компанию, — не могутъ же они вѣчно оставаться въ домѣ Шиллинга, — тогда придется спускать камень за камнемъ, — вѣдь надо же ѣсть!.. Денегъ у нихъ нѣтъ — это вѣрно. Смотрите, теперь мы выдаемъ на все, и они будутъ жить на чужой счетъ, пока не вернется баронесса и не положитъ этому конца.

Но гнѣвъ слуги увеличился еще болѣе, когда на другой день привезли рояль, который донна де-Вальмазеда «притащила» съ собой изъ Америки.

«Собака и рояль» въ домѣ Шиллинга — двое осужденныхъ, не имѣвшихъ доступа въ домъ!

Съ нетерпѣніемъ ждали минуты, когда баронесса вернется и найдетъ у себя такой подарокъ — вотъ такъ славная будетъ штука.

He мало досады причиняли молчанье и скромность прибывшихъ слугъ. У негровъ, которые довольно хорошо говорили по-нѣмецки, пропадало кажется всякое пониманіе, когда заговаривали о положеніи ихъ господъ по ту сторону океана: они даже ни разу не отвѣтили «да» или «нѣтъ» на всѣ настойчивые вопросы, а горничная Минна, на жизнь и смерть преданная своей госпожѣ, также никогда не сообщала никакихъ свѣдѣній. Однажды только, на вопросъ о супругѣ донны де-Вальмазеда, она отвѣчала, что донна все равно что и не была замужемъ. Ея женихъ былъ тяжело раненъ въ битвѣ и за часъ до смерти обвѣнчанъ съ ней полковымъ священникомъ. Это сообщеніе сдѣлало молодую вдову интересной въ глазахъ мужского персонала, а добродушная мадемуазель Биркнеръ горько плакала о ея трагической судьбѣ; но и послѣ этого никто не осмѣливался приблизиться къ ней, — всѣ ея боялись и робко отступали, когда прекрасная женщина мимоходомъ обращала въ ихъ сторону взглядъ своихъ черныхъ бархатныхъ глазъ и холодно окидывала имъ присутствующихъ.

Она только разъ въ день выходила изъ своихъ комнатъ, чтобы пройтись по платановой аллеѣ, пересѣкавшей большой садъ; въ переднемъ саду она еще не была ни разу, а также никогда не приближалась къ мастерской. Иногда казалось, что ее какъ будто тянуло туда, гдѣ за широкой стеклянной стѣной зеленѣли знакомые листья, изъ-за которыхъ сверкали серебристыя струи фонтана, но она всегда возвращалась назадъ съ одного и того же мѣста, точно отсчитывала платановые стволы. И хозяинъ дома строго уважалъ невидимыя границы, за которыми уединялась дочь тропиковъ, питавшая такое отвращеніе ко всему нѣмецкому. Онъ избѣгалъ встрѣчъ съ ней, для него, казалось, началась заря новой жизни съ пріѣздомъ дѣтей въ его тихій пустынный домъ, — мольбертъ былъ покинутъ и краски высохли на палитрѣ.

— Еслибъ это видѣла барыня, — говорили между собой слуги, когда видѣли его идущимъ по саду съ маленькой Паулой на рукахъ. Дѣвочка запускала рученки въ его прекрасную курчавую бороду и нѣжно прикасалась бѣлокурой головкой къ его смуглому лицу; а онъ поднималъ ее высоко, чтобы показать ей птичьи гнѣздышки въ вѣтвяхъ кустарниковъ или бросалъ съ Іозе камни въ прудъ и вмѣстѣ съ радостнымъ дѣтскимъ крикомъ раздавался его веселый смѣхъ.

— Какъ можно такъ смѣяться, имѣя женой такую сову, — бормотала тогда съ гнѣвомъ Люсиль, проходя по аллеѣ мимо своей золовки.

Полуденное солнце сильно пекло, но подъ платанами было такъ много тѣни, что донна Мерседесъ сложила свой маленькій зонтикъ и бросила его на ближайшій садовый столъ. По случаю сильной жары она сегодня осталась въ капотѣ изъ тонкаго индѣйскаго муслина. Въ этомъ мягкомъ воздушномъ костюмѣ, охватывавшемъ ея стройную фигуру и своей матовой бѣлизной оттѣнявшемъ еще рѣзче бронзовый цвѣтъ ея блѣднаго лица съ черными, какъ вороново крыло, волосами, спускавшимися на спину и подобранными въ сѣтку, эта женщина съ мрачнымъ взглядомъ могла представлять собой типъ изнѣженной, воспитанной въ безграничной роскоши «царицы плантацій», о которой говорятъ, что она своими ножками сильфиды, не задумываясь, пройдетъ по тѣламъ рабовъ, какъ по ковру, между тѣмъ какъ въ слабыхъ рукахъ кроется почти мужская сила, готовая энергично наказать провинившагося.

Она сегодня свободнѣе осматривала садъ, — нечего было бояться докучныхъ взглядовъ, изъ слугъ никто не показывался, а баронъ незадолго передъ тѣмъ прошелъ черезъ садъ, отправляясь въ городъ.

Передъ темной группой сосенъ, на вѣтвяхъ которыхъ, какъ бахрома, качались свѣтло-зеленыя шишки, ослѣпительно сверкала бѣлая стѣна мастерской, а на стеклахъ примыкавшаго къ ней зимняго сада отражались горячіе золотистые лучи солнца. Изгородь изъ кустовъ дикихъ розъ была усыпана тысячью чудныхъ сантифольныхъ [24] цвѣтовъ; маргаритки, желтоголовники, толстые красные цвѣтки клевера въ высокой густой травѣ переливались пестрыми волнами отъ легкаго лѣтняго вѣтерка; полевой тминъ и лаванда распространяли благоуханіе, маленькіе, протекавшіе въ прудъ ручейки были окаймлены незабудками, а тамъ за прудомъ поднималась густая зеленая чаща, — это былъ заборъ монастырскаго сада. Изъ-за него виднѣлись вершины прекрасныхъ плодовыхъ деревьевъ и ни одного украшающаго; тамъ сильно пахло чаберомъ, укропомъ и мятой и цѣлыя стаи бѣлыхъ бабочекъ перелетали черезъ зеленую стѣну, чтобы подкрѣпиться сладкими цвѣтами на грядкахъ цвѣтника.

Это ужасное монастырское помѣстье. Отсюда видно было покоробленныя покрытыя мохомъ черепицы крышъ надворныхъ строеній; изъ открытыхъ дверей торчала солома и сѣно, а тамъ, гдѣ виноградные листья немного не закрывали стѣну, штукатурка обвалилась и выглядывали голые камни. Оттуда слышалось, хотя и слабо, кудахтанье куръ и крикъ пѣтуховъ, стаи голубей съ шумомъ летали взадъ и впередъ, ссорились и дрались на карнизахъ, а галки, съ незапамятныхъ временъ гнѣздившіяся подъ едва доступными выступами крышъ, то и дѣло омрачали воздухъ своими большими черными тѣнями. Все это было настоящее нѣмецкое такъ же какъ и простой безыскусственный садъ Шиллинга, и вѣтеръ, приносившій запахъ цвѣтущей ржи и еловой смолы и дувшій прямо въ лицо иноземкѣ, ходившей взадъ и впередъ и гнѣвно улыбавшейся.

Маленькій Іозе то и дѣло перебѣгалъ ей дорогу. Онъ получилъ въ подарокъ отъ конюха бѣлаго кролика, за которымъ въ безмолвномъ восхищеніи слѣдовалъ шагъ за шагомъ. Вдругъ кроликъ бросился въ траву и исчезъ безслѣдно въ морѣ стеблей, въ которыхъ совсѣмъ запутались ноги со страхомъ преслѣдовавшаго его мальчика. Пиратъ до сихъ поръ спокойно лежалъ на порогѣ зимняго сада и грѣлся на солнышкѣ, но въ ту минуту, какъ побѣжалъ Іозе, онъ вскочилъ, въ нѣсколько громадныхъ скачковъ очутился подлѣ него и испугалъ маленькое животное, которое перебѣжало черезъ лужайку и спряталось отъ своихъ преслѣдователей въ зимнемъ саду, двери котораго были полуоткрыты. Они, какъ бѣшеные, бросились туда за нимъ, вслѣдъ за тѣмъ раздался трескъ и крикъ Іозе и его мамы.

Донна Мерседесъ быстро направилась туда. Кроликъ проскользнулъ за кадку съ растеніями, и Пиратъ также протискался туда, причемъ повалилъ драконовое дерево [25], которое своими твердыми мечеобразными листьями взволновало воду въ бассейнѣ фонтана. Она разлилась по полу и забрызгала всѣ близъ стоявшія растенія.

Люсиль удалилась къ двери на сухое мѣсто; она отряхивала капли воды съ одежды и съ локоновъ и вытирала лицо носовымъ платкомъ. Она сильно бранила Іозе и вслѣдъ за тѣмъ сейчасъ же разразилась громкимъ смѣхомъ, когда собака, отряхивая свою мокрую шерсть, уронила еще два горшка цвѣтущихъ растеній и потомъ, какъ бѣшеная, кинулась вонъ, ища спасенія въ бѣгствѣ.

Донна Мерседесъ остановилась на порогѣ.

— Что ты здѣсь дѣлаешь, Люсиль? — спросила она съ неудовольствіемъ.

— Боже мой! я развлекаюсь — развѣ ты имѣешь что-нибудь противъ этого? — язвительно возразила маленькая женщина и наклонилась, чтобы поднять альбомъ, лежавшій на мокромъ полу. — Старые монахи при постройкѣ шиллингова дома, должно быть положили въ фундаментъ маковыхъ сѣмянъ [26] — такая страшная скука лѣзетъ изо всѣхъ угловъ… Я не имѣю ни малѣйшаго желанія спокойно сидѣть на мѣстѣ, какъ дремлющій котенокъ и растолстѣть прежде времени, — мнѣ съ моей горячей кровью, это совсѣмъ не нравится! Я забавляюсь, какъ могу!

Она раскрыла альбомъ и вытирала носовымъ платкомъ листы, въ которые успѣла проникнуть вода.

— Вотъ бѣда-то! здѣсь стерся цѣлый уголъ сдѣланнаго тушью ландшафта, и бумага совершенно размякла! Несносное животное этотъ Пиратъ! За эту штуку я готова задушить его собственными руками. Что теперь дѣлать?… — Она со смѣхомъ и досадой пожала плечами. — Да, впрочемъ твой «съ рыбьей кровью нѣмецъ» мой другъ, мой добрый старый другъ еще того блаженнаго времени, когда я была enfant gaté[27] въ маминомъ салонѣ и не имѣла никакого понятія о тюкахъ хлопчатой бумаги и ни о чемъ подобномъ. Онъ не будетъ сердиться, что я немного порылась въ его медвѣжьей берлогѣ во время его отсутствія. — Съ этими словами она закрыла альбомъ и пошла въ сосѣднюю комнату.

Сначала, казалось, Мерседесъ хотѣла вернуться въ садъ, но теперь она стояла, какъ вкопанная, и смотрѣла въ мастерскую, которая отдѣлялась стеклянной стѣной отъ зимняго сада. Зеленая бархатная занавѣска, раздвинутая на двѣ стороны, висѣла за стеклами и служила темнымъ фономъ пестрой оригинальной обстановкѣ. Мастерская была очень высока. Наверху по противуположной стѣнѣ шла галлерея, въ которую вела дверь на половину закрытая тяжелой пестрой гобеленовой гардиной, передвигавшейся на кольцахъ; въ сѣверозападномъ углу этой галлереи поднималась узкая, великолѣпно сдѣланная витая лѣстница. Черезъ темныя деревянныя перилы былъ перекинутъ коверъ, вытканный въ древне-византійскомъ стилѣ, который представлялъ чрезвычайное разнообразіе красокъ подъ лучами солнца, падавшими сверху и отражавшимися то на блестящихъ панцыряхъ рыцарскаго вооруженія, то на древне-греческихъ металлическихъ зеркалахъ, то на венеціанскихъ стеклянныхъ сосудахъ. Въ царившемъ здѣсь хаотическомъ безпорядкѣ видна была дѣятельная рука собирателя древности. Межъ деревянныхъ разрисованныхъ дощечекъ, остатковъ древняго алтаря, обломками изящной рѣшетки городскаго фонтана на полу громоздились гигантскіе фоліанты, возвышались граціозныя статуетки новѣйшаго происхожденія. Шкафы и буфеты съ драгоцѣнной рѣзьбой стояли по стѣнамъ или посреди комнаты въ видѣ кулисъ и были заставлены помпейскими сосудами, мѣдными кружками, хрустальными и серебряными бокалами; сверху карниза, замѣняя драпировку двери, спускалась парчевая постельная занавѣсь какого-нибудь набоба прошлаго столѣтія, а рядомъ на прочномъ каменномъ консолѣ возвышался колоссальный бюстъ древне-римскаго императора, свѣтлый профиль котораго, какъ живой выдѣлялся на пестрыхъ складкахъ. Надъ чернымъ съ золотыми полосами китайскимъ экраномъ между помпейскими вазами изъ терракоты стояло опахало изъ павлиньихъ перьевъ; чучела птицъ — бѣлоснѣжные ибисы и розовые фламинги выступали изъ полумрака угловъ или были разставлены на деревянныхъ капителяхъ sивскихъ колоннъ возлѣ каменныхъ сфинксовъ и нагроможденныхъ обломковъ рельефовъ, изъ среды которыхъ пробивались свѣжіе зеленые вѣерообразные листья папортниковъ и колючихъ кактусовъ. Въ этомъ собраніи драгоцѣннаго матеріала, гармонировавшаго въ формахъ и краскахъ, выражался вкусъ художника.

Донна Мерседесъ невольно послѣдовала за Люсилью до узкой двери ведшей въ мастерскую.

Маленькая женщина старалась спрятать альбомъ съ испорченными листами между лежавшими на столѣ папками, бумагами и книгами.

— Ну что ты скажешь о медвѣжьей берлогѣ? — спросила она ее черезъ плечо? — Вѣдь мой другъ славно устроился?

— Да, на деньги своей жены, — сказала донна Мерседесъ съ холоднымъ презрѣніемъ и небрежно подошла къ мольберту, который стоялъ среди мастерской задомъ къ стеклянной стѣнѣ зимняго сада.

На губахъ ея замерло уже готовое сорваться какое-то очевидно рѣзкое замѣчаніе, и она невольно въ ужасѣ отступила, — можетъ быть ей, пораженной изумленіемъ, показалось, что свѣтъ факеловъ, изображенный на картинѣ, падалъ также и на нее, какъ онъ предательски падалъ на группу женщинъ, спасшихся бѣгствомъ и спрятавшихся въ кустахъ. Во дворцѣ, откуда только что въ страхѣ бѣжали эти четыре женщины, разбуженныя среди ночи, ихъ разыскивали убійцы. Покровительственный мракъ аллеи, темнота, царившая подъ высокими тисами, не укрыли ихъ, а у маленькой садовой калитки въ каменной стѣнѣ не было ключа. Одна изъ женщинъ очень сильная, повидимому служанка, ломая ногти въ смертельномъ страхѣ пыталась сломать крѣпкую обитую желѣзомъ дверь. Ее такъ же, какъ и стоявшую на колѣняхъ прекрасную молодую женщиину, умолявшую о пощадѣ не столько себѣ, сколько ребенку, котораго она держала на рукахъ, еще окружалъ полумракъ; двѣ же другія фигуры, находившіяся на среднемъ планѣ были вполнѣ освѣщены яркимъ красноватымъ свѣтомъ, падавшимъ отъ факела одного изъ солдатъ, бѣжавшаго впереди другихъ по аллеѣ. Съ достоинствомъ хотѣла умереть эта гугенотка, владѣлица древняго французскаго замка, женщина съ бѣлыми, какъ снѣгъ, волосами, на которые она во время бѣгства накинула черную вуаль. Она знала, что фанатическіе кровожадные слуги королевы [28] не пощадятъ никого изъ укрывшихся здѣсь, — она не смотрѣла болѣе на обреченнаго на смерть внука, прижавшагося къ груди матери, она только сдернула часть своей вуали и накинула ее на прекрасную обнаженную грудь молодой дѣвушки въ безпорядочномъ ночномъ туалетѣ, которая какъ бы ища защиты прижималась къ ней и съ ужасомъ смотрѣла на своихъ преслѣдователей, — пока она жива, дерзкій взоръ этихъ чудовищъ не долженъ коснуться ея любимаго дѣтища, зеницы ея ока, послѣдняго цвѣтка вымирающаго рода.

— Фу, послѣ такой картины могутъ присниться страшные сны, — вскричала Люсиль, сидя у стола, послѣ минутнаго глубокаго молчанья. Ея голосъ нарушилъ очарованіе, навѣянное картиной. — Поэтому то я и ушла сюда въ зимній садъ и принесла съ собой альбомъ, который хотѣла посмотрѣть… Въ картинѣ очень много жизни, даже страшно дѣлается, по-моему, при взглядѣ на нее. Трудно предположить, что у живописца «рыбья кровь» — ты положительно ошибаешься, Мерседесъ и…

— Этотъ человѣкъ продалъ себя, — прервала ее молодая дама, презрительно пожимая плечами, и отвернулась отъ мольберта. Она открыла одинъ изъ cтарыхъ фоліантовъ, лежавшихъ кругомъ на столахъ и стульяхъ, съ минуту машинально посмотрѣла на него, потомъ взглянула на грубую деревянную рѣзьбу, потомъ опять на заплѣсневѣлыя страницы; взоръ ея мечтательно блуждалъ съ предмета на предметъ, безпрестанно возвращаясь къ картинѣ, стоявшей на мольбертѣ, и вдругъ остановился на галлереѣ, откуда витая лѣстница вела прямо въ мастерскую, — тамъ стоялъ самъ художникъ, — еще шевелились драпировки на двери, изъ которой онъ появился, очевидно, онъ только что вошелъ на галлерею, но по выраженію его лица Мерседесъ видѣла, что онъ слышалъ ея жесткое замѣчаніе.

Холодная улыбка скользнула по ея губамъ. Она, очевидно, не привыкла отказываться отъ своихъ словъ, какъ бы безпощадны они ни были. Развѣ не сказалъ Феликсъ, что его другъ женился на фамильныхъ помѣстьяхъ Шиллинговъ, женившись на нелюбимой «длинной кузинѣ»? Ну такъ пусть же узнаетъ, что этимъ онъ уничтожилъ въ другихъ вѣру въ свое незапятнанное идеальное направленіе. Ея глаза твердо, безжалостно, съ жестокимъ удовольствіемъ встрѣтили устремленный на нее негодующій взглядъ… Но вдругъ лицо ея вспыхнуло, и гордая женщина, торопливо подобравъ свой шлейфъ, пошла изъ мастерской, въ которую она пришла безъ приглашенія, но прежде чѣмъ уйти, она должна была извиниться.

Онъ сошелъ съ лѣстницы, и она, сдѣлавъ ему навстрѣчу нѣсколько шаговъ, указала на дверь зимняго сада и сказала, слегка кивнувъ головой: «Пиратъ натворилъ здѣсь бѣдъ. Я услыхала изъ аллеи шумъ и пришла сюда, опасаясь, что перепортятъ ваши вещи».

— Ваше присутствіе въ мастерской не нуждается въ извиненіи, сударыня, — возразилъ онъ. — Она всегда открыта для городскихъ и дальнихъ посѣтителей. Мастерская не спальня и не будуаръ, — прибавилъ онъ, холодно улыбаясь. Послѣ того онъ прошелъ мимо нея, какъ дѣлалъ обыкновенно съ посѣтителями, пріѣзжавшими смотрѣть его знаменитыя произведенія.

Онъ вошелъ въ зимній садъ, поднялъ изъ бассейна намокшее драконовое дерево и поставилъ его такъ же, какъ и всѣ другіе упавшіе горшки, на мѣсто. Мрачно сдвинувъ брови осматривался онъ кругомъ. Изъ всѣхъ угловъ поднимались струи воды, причемъ однѣ изъ нихъ поднявшись высоко въ воздухѣ, падали въ свои отдѣльные маленькіе бассейны, скрывавшіеся въ зелени, другіе, напротивъ, взвивались тонкими серебряными дугами изъ чащи растеній и собирались въ большомъ среднемъ бассейнѣ. Это было очень красиво, но баронъ Шиллингъ обошелъ кругомъ зимній садъ, и подъ его рукой всѣ фонтаны замолкли одинъ за другимъ.

— Я не понимаю, что сдѣлалось съ садовникомъ, — онъ всегда остерегается излишней влаги, вредной для растеній, — сказалъ онъ съ неудовольствіемъ.

— Ахъ, chХr baron, это я сдѣлала, — воскликнула Люсиль, послѣдовавшая за нимъ. — Это открытіе было для меня неоцѣненно!.. Фонтаны такъ восхитительно журчали, что у меня духъ захватывало отъ удовольствія. Тогда я протянулась на подушкахъ скамьи, жевала опавшіе апельсинные цвѣты и лѣниво смотрѣла на вершины пальмъ, передъ тѣмъ еще порылась немного въ мастерской — однимъ словомъ, вела себя, какъ глупый шаловливый ребенокъ, который на нѣсколько минутъ вырвался изъ-подъ строгаго надзора… Кстати, какое преступленіе совершила несчастная, которой вы замазали глаза? — вдругъ прервала она себя на полусловѣ и побѣжала въ мастерскую. Она вернулась съ полотномъ, натянутымъ на рамку, какихъ у него было много прислонено къ стѣнѣ.

«Несчастная» былъ эскизъ головки, женское личико съ волнистыми темными волосами, еще не совсѣмъ конченными. Черты напротивъ были тщательно отдѣланы, но широкая темная полоса была проведена по глазамъ, такъ что верхняя половина бархатистаго лба и тонкій носъ съ прелестными пухлыми губками выглядывали точно изъ-подъ полумаски. Полоса доходила до волосъ, — казалось, художникъ въ гнѣвѣ схватилъ первую попавшуюся кисть и однимъ взмахомъ уничтожилъ глаза.

— Да будетъ вамъ извѣстно, что эта бѣдняжка, лишенная зрѣнія, возбуждаетъ во мнѣ баснословное любопытство, — сказала маленькая женщина. — Неужели это вы сами были такъ безчеловѣчны, chХr baron? И почему, можно спросить?

— Потому что я убѣдился, что такіе глаза не годятся мадоннѣ, - отвѣчалъ онъ, быстро подходя къ ней.

Мрачный гнѣвный взоръ скользнулъ по «глупому шаловливому ребенку», который его такъ нескромно допрашивалъ. Онъ взялъ картину у нея изъ рукъ и сунулъ ее за одинъ изъ шкафовъ.

Люсиль повернулась на каблукахъ и лукаво улыбнулась.

— У барона Шиллингъ есть сердечныя тайны…

Ея взоръ искалъ Мерседесъ, которая послѣ его холоднаго отвѣта, молча и съ гордымъ спокойствіемъ, удалилась за мольбертъ, — она не хотѣла пройти черезъ зимній садъ, пока онъ былъ тамъ, а другого выхода въ садъ она не знала. Такимъ образомъ она невольно была свидѣтельницей маленькаго интермеццо [29] съ картиной.

Люсиль показала на нее.

— Она никакъ не можетъ оторваться отъ картинъ, — сказала она барону Шиллингъ. — Я думаю — не мало кровавыхъ сценъ видѣла она во время войны. Я, слава Богу, не видала всѣхъ этихъ ужасовъ, — продолжала она и, опускаясь въ близъ стоявшее кресло, спрятала ноги въ медвѣжьей шкурѣ, раскинутой на каменномъ мозаиковомъ полу. — Когда стало очень опасно, Феликсъ отвезъ меня и дѣтей во Флориду, въ отдаленное помѣстье Цамору, принадлежащее Мерседесъ. Вся Южная Каролина была опустошена, Карлстонъ разрушенъ, Колумбія сожжена, и я узнала обо всемъ этомъ только тогда, когда пріѣхала Мерседесъ, чтобы приготовить меня къ прибытію моего бѣднаго Феликса, котораго вслѣдъ за тѣмъ привезли тяжело раненаго.

Она замолчала. Ея маленькое личико поблѣднѣло, и губы сжались. Ее вдругъ охватило воспоминаніе объ ужасныхъ часахъ смертельнаго страха, но она поспѣшила освободиться отъ него.

— Мерседесъ была похожа на цыганку, — такъ сожжена она была солнцемъ и небрежна въ одеждѣ, - продолжала она, улыбаясь сквозь слезы. — Феликсъ говорилъ, что во время его транспортированія она дѣйствовала, какъ мужчина, — да, она совсѣмъ иначе создана, чѣмъ я. Съ кинжаломъ за поясомъ и съ револьверомъ въ рукахъ пробираться ночью въ кустахъ, чтобы развѣдать положеніе непріятеля или, завернувшись въ солдатскій плащъ, располагаться у бивачнаго огня — этого я ни въ какомъ случаѣ не могла бы сдѣлать. Но должно быть ужъ это въ крови у испанокъ разыгрывать дѣвушекъ Сарагоссы [30] во вредъ своей красотѣ… Мерседесъ никогда не могла бы служить образцемъ Дездемоны, какъ моя мама со своими прекрасными руками, chХr baron, — и въ глазахъ ея снова вспыхнулъ злобный огонекъ, — она получила страшный сабельный ударъ, и кровавокрасный рубецъ обвиваетъ, какъ змѣя, ея правую руку.

Высокая стройная женщина съ прекраснымъ чарующимъ лицомъ и хрупкой нѣжной фигурой, стояла у мольберта, и на ея смуглой рукѣ, чуть прикрытой прозрачнымъ рукавомъ, виднѣлся кровавый рубецъ, знакъ, оставленный войной ея борцамъ.

Баронъ Шиллингъ по внезапному побужденію быстро подошелъ къ ней. Она обратила на него странно пылавшій взоръ, точно передъ ней снова была картина горящихъ городовъ и опустошенныхъ, покрытыхъ трупами полей.

— Но не такъ, не такъ! He безъ борьбы до послѣдняго издыханія — развѣ можно такъ, какъ овца, отдать себя на закланіе? — протестовала она указывая на гугенотку и такимъ образомъ какъ бы отвѣчая на слова Люсили насчетъ кровавыхъ сценъ; видно было что она не слыхала прочей ея болтовни.

— Я хотѣлъ представить женщину, умирающую за свой идеалъ, — сказалъ баронъ Шиллингъ спокойно.

Она посмотрѣла на него дико горѣвшими глазами.

— А мы?!

— А вы боролись за свои господскія права.

— He за побѣду духа, не за образованіе грубой массы? He за священную почву прекраснаго благословеннаго отечества?

И она отвернулась отъ него въ гордомъ негодованіи.

— Что знаютъ въ Германіи? — съ горечью продолжала она, пожимая плечами и взглядъ ея безцѣльно блуждалъ по комнатѣ, между тѣмъ какъ дрожащіе пальцы теребили ленту ея кушака. — Слѣпо преклоняются передъ идоломъ «гуманности», лицемѣрно выставленнымъ Сѣверомъ, вѣрятъ въ фальшивую маску, подъ которой скрываются зависть, желаніе сломить силу Юга, отнять у него власть въ государственномъ управленіи, сдѣлать нищими его гордыя благородныя фамиліи, — о милое нѣмецкое ослѣпленіе! Уничтожаютъ бѣлыхъ братьевъ и нѣжничаютъ съ черной расой…

— Разрѣзать веревки, которыми связанный былъ прикрѣпленъ къ землѣ, не значитъ нѣжничать. Эти чернокожіе люди…

— «Люди?!» — прервала она его, съ насмѣшливой улыбкой, пожимая плечами и съ жестомъ невыразимаго презрѣнія глядя черезъ плечо.

Какъ серафимъ, стояла она въ своемъ бѣломъ одѣяніи, и въ этомъ гибкомъ тѣлѣ жилъ ужасный предразсудокъ, жесткая душа, какъ бы въ противоположность внѣшней женственно-нѣжной красотѣ.

— Теперь я понимаю, почему вамъ такъ противенъ нѣмецкій воздухъ, который стремится вытѣснить изъ темныхъ угловъ засѣвшую тамъ несправедливость, — сказалъ онъ, съ негодованіемъ глядя ей прямо въ глаза.

— Ахъ, да, я ужъ читала объ этомъ. И дѣлается съ обычной нѣмецкой аккуратностью — и при этомъ нечего сомнѣваться, — продолжала она саркастически. — Насколько этими реформами нарушаются частныя наслѣдственныя родовыя права, на это не обращаютъ вниманія эти исправители вселенной. — Ея сдержанный голосъ дрожалъ отъ волненія, и потому эта гордая замкнутая въ себѣ женщина перемѣнила тему разговора. — Вѣрите ли вы серьезно, что мы тамъ, наконецъ, достигнемъ нашей цѣли? — спросила она повидимому холодно и спокойно, указывая по направленію къ монастырскому помѣстью.

— Я хочу этому вѣрить, потому что не желалъ бы потерять вѣру въ прекрасную чувствительность женскаго сердца, — отвѣчалъ онъ съ какой-то гнѣвной улыбкой. — Но мнѣ бы страстно хотѣлось, чтобы это не совершалось какъ можно долѣе…

Она собралась было уже уходить и стояла на порогѣ стеклянной двери; услыхавъ эти слова, она повернула къ нему голову и спросила: «почему?»

— Этого вы не должны бы спрашивать, такъ какъ каждую минуту видите, что дѣти внесли въ мою жизнь невыразимое счастье… Я потеряю своихъ любимцевъ, какъ только бабушка примирится съ ними, а кто можетъ безъ боли отказаться отъ любви, которая освѣщаетъ его существованіе?… Дѣти привязались ко мнѣ, - онъ остановился на минуту, — или вы и въ этомъ отказываете нѣмцу? — спросилъ онъ не то съ ироніей, не то серьезно. Онъ увидѣлъ, какъ подъ опущенными рѣсницами омрачился ея взоръ.

— Какъ можете вы такъ говорить, баронъ! — вскричала Люсиль. — «Отказать»! Смѣшно! Развѣ донна Мерседесъ не намѣрена безъ пощады и милости бросить моихъ несчастныхъ дѣтей въ это ужасное разбойничье гнѣздо?

Донна Мерседесъ не обратила никакого вниманія на это язвительное замѣчаніе.

— Я никогда не позволяла себѣ возражать противъ послѣдней воли моего брата, — сказала она барону Шиллингъ. — Но я бы солгала, еслибы сказала, что не желала въ глубинѣ души, чтобы старая женщина изъ монастырскаго помѣстья продолжала упорствовать и отвергать своихъ внуковъ, потому что тогда вступили бы въ силу права, переданныя мнѣ Феликсомъ по завѣщанію, и я могла бы сказать: «это мои дѣти!» — Она невольно прижала свою тонкую руку къ груди и въ эту минуту изъ всѣхъ женскихъ фигуръ, наполнявшихъ мастерскую, была самой обворожительной съ выраженіемъ глубокой ревнивой нѣжности, которая никому не уступитъ своего кумира.

— Это молчаливое выжиданіе противно мнѣ, оно настоящая пытка для меня, — продолжала она. — Иногда мнѣ нужна бываетъ вся моя сила воли, чтобы не взять вдругъ дѣтей и не явиться съ ними къ бабушкѣ, чтобы положить конецъ неизвѣстности и самовольно вызвать окончательное рѣшеніе…

Она замолкла при видѣ его протестующаго жеста.

— Но этого не случится, — прибавила она упавшимъ голосомъ и покачавъ головой. — Однако хотѣлось бы мнѣ видѣть по крайней мѣрѣ начало, первый шагъ къ цѣли…

— He дадите ли вы мнѣ взглянуть въ бумаги Феликса? Пожалуй, онѣ намъ понадобятся, — сказалъ онъ.

— Онѣ къ вашимъ услугамъ.

И сдѣлавъ ему рукой знакъ слѣдовать за ней, быстро вышла въ садъ.

Люсиль вскочила и пошла съ ней. Она оперлась на руку барона Шиллингъ, когда они шли по платановой аллеѣ къ дому.

— Вонъ онъ опять стоитъ у забора, этотъ противный дядюшка, который тогда такъ нагло хохоталъ изъ своей комнаты, — проговорила она. — Заборъ довольно высокъ, изъ-за него только и видно, что ястребиный носъ и щетинистые волосы, но у меня зоркіе глаза и прекрасная память, — лицо осталось у меня въ памяти точно сфотографированное, — я узнала его съ перваго взгляда… Помяните мое слово, баронъ, старая лисица пронюхала что-то, — очень ужъ часто онъ заглядываетъ черезъ заборъ.

Донна Мерседесъ прекрасно устроилась въ салонѣ съ рѣзными деревянными стѣнами. У окна вдоль стѣны, примыкавшей къ монастырскому помѣстью, стоялъ великолѣпный рояль, привезенный изъ Америки, а въ нишѣ другого окна она помѣстила большой письменный столъ. Онъ былъ весь заставленъ изящнымъ письменнымъ приборомъ, кипами книгъ и различными шкатулками.

Молодая женщина достала съ одной изъ нижнихъ полокъ изъ самаго темнаго угла шкатулку рококо изъ благороднаго металла художественной работы; она отперла ее, вынула оттуда разныя бумаги и разложила ихъ по столу.

— Вотъ всѣ бумаги, которыя Феликсъ привезъ изъ Германіи, — сказала она, вотъ свидѣтелъство о его бракѣ съ Люсилью изъ Колумбіи, вотъ метрики дѣтей; эти три документа, — прервала она свою рѣчь, — въ случаѣ потери невозможно будетъ возобновить, такъ какъ церковныя книги въ Колумбіи сгорѣли. Это…

— Свидѣтельство о смерти бѣднаго Феликса, — договорилъ баронъ Шиллингъ упавшимъ голосомъ, такъ какъ она вдругъ остановилась, но и онъ тоже умолкъ и осмотрѣлся кругомъ.

— Какъ, мыши возятся здѣсь и среди бѣлаго дня? — вскричалъ онъ, прислушиваясь еще къ шуму, который почти прекратился въ эту минуту.

— Да, мыши! — протянула Люсиль насмѣшливо и поспѣшно вышла изъ комнаты.

16

Между тѣмъ Іозе ворча заперъ черезчуръ услужливаго Пирата въ его помѣщеніе, находившееся подлѣ мастерской. Потомъ онъ съ большими усиліями и слезами овладѣлъ своимъ напуганнымъ кроликомъ и носилъ его на рукахъ, наблюдая, затаивъ дыханіе, какъ маленькое животное довѣрчиво ѣло изъ его рукъ.

Малютка, надъ бѣлокурой головой котораго еще нѣсколько недѣль тому назадъ свѣтило тропическое солнце, игралъ теперь, какъ настоящій нѣмецкій ребенокъ, подъ липами у пруда.

Онъ любилъ густыя вершины деревьевъ съ жужжащими пчелами, небольшое водное зеркало съ его сверкающей рябью, на которой иногда появлялись карпы, ловящіе комаровъ, окружающую озеро лужайку, гдѣ отдыхали утки, коимъ надоѣдало плавать по озеру. И въ эту-то прохладную манящую тѣнь принесъ онъ теперь своего маленькаго любимца, обѣгавъ вдоль и поперекъ весь освѣщенный солнцемъ садъ. Онъ осторожно посадилъ звѣрька въ травку и самъ присѣлъ рядомъ съ нимъ на корточки. Нѣжно гладилъ онъ его мягкую шелковистую шерсть, съ восхищеніемъ смотрѣлъ въ его красные глазки и внимательно наблюдалъ за движеніемъ его ушей, какъ вдругъ его испугалъ пронзительный смѣхъ.

Въ монастырскомъ саду, на грушевомъ деревѣ, растущемъ подлѣ самаго забора, сидѣлъ Витъ. Онъ болталъ въ воздухѣ длинными ногами, а бѣлые зубы большого, широко раскрытаго рта сверкали точно зубы хищнаго животнаго.

— Ахъ, дуракъ! простофиля! онъ считаетъ это за диво! Это самый обыкновенный тушканчикъ, развѣ ты этого не знаешь? — закричалъ онъ черезъ заборъ.

— Тушканчикъ? — повторилъ смущенный ребенокъ, выговаривая незнакомое ему слово съ иностраннымъ акцентомъ, и съ сомнѣніемъ смотрѣлъ то на кролика, то на незнакомаго ему мальчика, котораго онъ еще никогда не видалъ и который такъ увѣренно сидѣлъ на высокомъ сучкѣ, какъ на обыкновенномъ стулѣ. Теперь этотъ чудной мальчикъ съ ловкостью обезьяны поползъ по сучку и соскользнулъ по стволу на землю. На минуту онъ совсѣмъ исчезъ, слышался только шелестъ и трескъ вѣтвей, потомъ изъ-подъ забора показалась лохматая голова, а вслѣдъ за тѣмъ Витъ стоялъ уже на ногахъ и бѣжалъ къ пруду.

Его появленіе имѣло и здѣсь такое же дѣйствіе, какъ и на монастырскомъ дворѣ, - кроликъ убѣжалъ въ кусты, а утки, спокойно отдыхавшія въ травѣ, съ крикомъ кинулись въ воду.

— Оставь его, дуралей, — закричалъ онъ и загородилъ дорогу Іозе, который хотѣлъ догонять кролика.

Мальчикъ послушно остановился и съ робкимъ удивленіемъ глядѣлъ на бойкаго мальчика, который былъ какимъ нибудь годомъ старше его, но выше на цѣлую голову. У Іозе до сихъ поръ не было товарища, и вдругъ передъ нимъ очутился мальчикъ, который умѣлъ такъ великолѣпно лазить по деревьямъ, проползать какъ ни въ чемъ не бывало сквозь колючую изгородь и который кромѣ того зналъ, что кроликъ не что иное, какъ простой тушканчикъ.

— Эти знаютъ меня! — сказалъ Витъ, указывая на бѣжавшихъ утокъ. — Посмотри, какъ я ихъ… — и съ необычайной ловкостью онъ сталъ бросать въ нихъ камнями и заставлялъ ихъ въ испугѣ нырять. Они били по водѣ крыльями такъ, что брызги летѣли во всѣ стороны, и отчаянно кричали, а Витъ хохоталъ, какъ безумный, и отъ удовольствія потиралъ колѣни своими длинными сухими загорѣлыми руками.

Маленькій Іозе смотрѣлъ на него, не спуская глазъ. Наглый взглядъ глубоко впавшихъ блестящихъ съ узкимъ разрѣзомъ глазъ, увѣренность и ловкость движеній этого длиннаго мальчика, грубыя манеры, которымъ онъ научился у монастырскихъ работниковъ, производили на Іозе демоническое притягательное дѣйствіе.

— Ну, съ этихъ довольно на сегодня! — сказалъ Витъ и съ тихимъ свистомъ пустилъ послѣдній камень. — Теперь пойдемъ со мной! Я покажу тебѣ своихъ кроликовъ. Вотъ на нихъ стоитъ посмотрѣть! Они совсѣмъ не то, что твой тушканчикъ.

Іозе со страхомъ взглянулъ на то мѣсто въ заборѣ, откуда появился Витъ. Тамъ была непроходимая чаща зелени и незамѣтно было никакого отверстія.

— Я не могу здѣсь пройти, — уныло сказалъ онъ.

— Дуралей, могу же я пролѣзать. Я самъ продѣлалъ дыру въ изгороди и каждый день бываю въ вашемъ саду, у васъ этого не знаютъ. Пойдемъ же, все будетъ хорошо.

Онъ прыгнулъ къ изгороди, раздвинулъ вѣтки и въ одну минуту исчезъ. Іозе поползъ за нимъ. Его маленькое сердечко сильно билось отъ страха и тайнаго удовольствія. Колючки больно цѣпляли его за локоны, и голубой кашемировый костюмъ подвергался большой опасности, но онъ храбро подвигался впередъ въ зеленомъ туннелѣ, пересѣкавшемъ изгородь и выходившемъ на грядку съ лукомъ.

По ту сторону колючей изгороди былъ совсѣмъ другой міръ. Тамъ не было извилистыхъ усыпанныхъ гравіемъ дорожекъ, не было пруда и аллей съ изящной чугунной мебелью. Длинными рядами тянулись одна подлѣ другой прямыя гряды съ овощами и пересѣкались только одной дорожкой, обсаженной буксами. Здѣсь не было простору для рѣзвыхъ дѣтскихъ ножекъ, не было его и на большой лужайкѣ, примыкавшей къ грядамъ и простиравшейся до уличной стѣны, тамъ длинными полосами близко одна къ другой были растянуты полотна для бѣленія, а посреди ея находился колодецъ, вокругъ котораго было разставлено множество леекъ. Все это выглядѣло очень мрачно, потому то вѣроятно Витъ и продѣлалъ себѣ дорогу въ изгороди. Здѣсь только и были привлекательны для дѣтскихъ глазъ прекрасные ягодные кусты за буксовыми деревьями. Крупный зеленый крыжовникъ пригибалъ вѣтви совсѣмъ къ землѣ, а смородина начинала уже краснѣть и блестѣла на солнцѣ.

Витъ поднялъ свой кнутъ, оставленный имъ подъ грушевымъ деревомъ и мимоходомъ такъ сильно хлесталъ имъ по кустамъ, что ягоды и листья дождемъ падали на гряды сельдерея и салата.

— Ихъ все еще нельзя ѣсть, — сказалъ онъ, злобно посмотрѣвъ на жесткія незрѣлыя ягоды, такъ долго испытывавшія его терпѣніе.

Онъ направился къ средней двери задняго строенія, выходившей на главную дорожку. Дверь эта была очень ветха, висѣла вкось на своихъ петляхъ и не представляла ничего привлекательнаго. Іозе и не подозрѣвалъ, что за ней будетъ такъ темно и потому со страхомъ ухватился обѣими руками за курточку Вита, когда дверь за ними затворилась.

— Ты, кажется, боишься, дурень? Отними свои руки! — закричалъ Витъ и ударилъ его по пальцамъ. — Это нашъ дровяной сарай, и здѣсь мои кролики.

Слышалось глухое мычанье коровъ и стукъ лошадиныхъ копытъ, и въ какое-то отверстіе проникали теплыя испаренія коровьяго хлѣва. Мало-по-малу становилось свѣтлѣе; дневной свѣтъ проникалъ изъ сада сквозь маленькія окошечки съ желѣзными рѣшетками, около которыхъ густо разросся виноградъ.

И этотъ слабый свѣтъ озарялъ досчатую загородку подъ лѣстницей, ведущей наверхъ, гдѣ были кролики. Витъ хваталъ за уши несчастныхъ кроликовъ, поднималъ ихъ и подбрасывалъ на воздухъ, потомъ стремглавъ кинулся по круглой темной деревянной лѣстницѣ, куда за нимъ послѣдовалъ также Іозе. Этотъ нѣжный ребенокъ, жизнь котораго съ первой минуты охранялась, какъ жизнь принца, пробирался по старому заброшенному надворному строенію, карабкался по опаснымъ лѣстницамъ и качающимся балкамъ, беззаботно npoбегалъ около темныхъ зіяющихъ отверстій, черезъ которыя бросали на помостъ мѣшки съ хлѣбомъ, безъ возраженія слѣдуя по пятамъ за безпокойнымъ большимъ мальчикомъ, и изъ всѣхъ силъ старался такъ же топать, какъ онъ, что ему конечно не удавалось, такъ какъ у Вита на каблукахъ были маленькія желѣзныя подковки. Ахъ, какъ хорошо хоть разъ стать настоящимъ мальчикомъ! He было Яка и Деборы съ ихъ вѣчными просьбами и предостереженіями, можно было шумѣть и бѣгать по этимъ лѣстницамъ и проходамъ, не наступая на шлейфы мамы или Минны, что всегда вызывало бурю! Какъ пріятно пахло только что скошенное сѣно, въ которое можно погружаться по колѣна, и какой пріятный былъ испугъ, когда вдругъ изъ дальняго угла выскочила съ крикомъ испуганная курица и то бѣгомъ, то немного взлетая, старалась спастисъ отъ нихъ, оставивъ въ покинутомъ гнѣздѣ бѣлыя блестящія яйца!.. Въ каждомъ солнечномъ лучѣ, длинной полосой проходившемъ сквозь отверстія въ крышѣ, кишѣли миріады пылинокъ, гдѣ то близко на крышѣ ворковали голуби, а черезъ щели между черепицами можно было видѣть большой вымощенный задній дворъ съ бродившими тамъ телятами и индѣйками и одиноко стоявшимъ въ углу большимъ деревомъ, на которомъ было много маленькихъ птичьихъ гнѣздышекъ.

Сверху изъ-подъ крышки двухъэтажнаго бокового строенія, примыкавшаго къ самому дому, изъ полуотворенной двери выскочила вдругъ красивая пестрая кошка, которая, казалось, хотѣла напасть на мальчиковъ, но при видѣ поднятаго Витомъ кнута обратилась въ бѣгство и въ страхѣ вскарабкалась на стропила.

— Э! да у нея должно быть котята, — вскричалъ Витъ и бросился къ двери. На днѣ стараго полуразвалившагося лукошка въ самомъ дѣлѣ лежали три еще совсѣмъ маленькихъ котенка.

— Сейчасъ скажу папѣ; пусть Фрицъ сегодня же утопитъ ихъ, — вотъ будетъ отличная штука! — радовался онъ.

Іозе присѣлъ на корточки и заглядывалъ блестящими глазами въ лукошко, — онъ даже не слыхалъ, что говорилъ Витъ. Три такихъ милыхъ хорошенькихъ животныхъ, лежавшихъ вмѣстѣ въ лукошкѣ на какихъ-то пестрыхъ тряпкахъ, казались ему красивѣе птенцовъ въ гнѣздѣ, которое недавно ему показывалъ дядя Арнольдъ въ кустахъ боярышника. Нѣжно и робко проводилъ онъ пальчикомъ по ихъ мягкой шерсткѣ.

Эта женственная кротость раздражала и сердила Вита.

— Ты еще ужасно глупъ! — сказалъ онъ, — возишься съ этими тварями, какъ тетка Тереза съ индюшатами!

Онъ взялъ изъ корзинки и поставилъ на ноги одного изъ котятъ, который еле держался на своихъ еще слабыхъ лапкахъ и жалобно мяукалъ.

Услыхавъ мяуканье, кошка подбѣжала, было, къ нимъ, но, такъ какъ ей, очевидно, былъ хорошо знакомъ кнутъ Вита, страхъ преодолѣлъ материнскую любовь, и она при видѣ поднятаго кнута бросилась на стѣну и вскарабкалась на полку, a Витъ вскочилъ на близъ стоявшій стулъ и хлопалъ по ней бичемъ. Bсe, что стояло на полкѣ — старыя картонки, полуразбитый фарфоръ и тому подобныя вещи, все полетѣло на полъ изъ-подъ спасающейся бѣгствомъ кошки. Раздался звонъ и трескъ, поднялись тучи пыли, и при крикахъ Вита: «эй! эй!» бѣдное животное соскочило съ полки и скрылось за дверью.

Между тѣмъ Іозе положилъ маленькаго котенка на мѣсто. Нѣжно воспитанному ребенку были непріятны дикій шумъ и травля; онъ робко смотрѣлъ на фарфоровые черепки и вздохнулъ свободно только тогда, когда кошка убѣжала за дверь, онъ слышалъ еще, какъ Витъ, громко топая, бѣжалъ по длинному коридору, потомъ все стало тихо и ему можно было безъ помѣхи играть съ котятами.

Онъ расправилъ тряпки въ лукошкѣ, какъ это дѣлала Дебора съ его постелькой, когда онъ ложился спать.

А солнце, проходя черезъ тусклыя стекла слухового окна, бросало разноцвѣтные лучи на его маленькія работавшія ручки, что очень радовало его, и онъ старался подставлять ихъ подъ эти лучи… Потомъ на подоконникъ сѣла маленькая птичка, чтобы поужинать барахтавшимся комаромъ, котораго она принесла въ клювѣ и робко заглядывала на чердакъ своими черными глазками. Ея щебетанье раздавалось громко и звучно, мяуканье котятъ также усилилось, а при каждомъ движеніи мальчика скрипѣлъ подъ нимъ полъ — и при этомъ было очень, очень тихо, — большой мальчикъ, который не могъ спокойно простоять ни одной секунды, больше не шевелился и не двигался, между тѣмъ какъ онъ давно ужъ долженъ былъ вернуться, — вѣдь ужъ много времени прошло съ тѣхъ поръ, какъ онъ прогналъ кошку.

Ребенокъ обернулся, ничего не подозрѣвая — большого мальчика не было, а въ двери, въ которую исчезла кошка съ ея преслѣдователемъ виднѣлись какія-то странныя сѣрыя украшенія — она была заперта. Невинный ребенокъ сначала не понялъ своего положенія, — большая раскрашенная дверь конечно отворяется, а за ней въ коридорѣ должно быть спрятался большой мальчикъ. Іозе всталъ и побѣжалъ къ двери, но она не подавалась и не было ни ручки, ни ключа: только въ томъ мѣстѣ, гдѣ былъ прежде замокъ, осталось небольшое отверстіе, черезъ которое можно было посмотрѣть въ темный коридоръ. По ту сторону была мертвая тишина, а черезъ плотно затворенную дверь не могла пробраться даже мышь…

Ребенокъ вдругъ отчаянно закричалъ отъ страха, но тотчасъ же замолчалъ и, затаивъ дыханіе, приложилъ ухо къ двери, прислушиваясь: послышался какой-то шорохъ по полу.

— Ахъ, милый мальчикъ, отопри мнѣ, - просилъ малютка умоляющимъ голосомъ.

Никакого отвѣта, никакого движенія за дверью, и онъ по прежнему оставался взаперти между этими четырьмя стѣнами.

Заливаясь слезами, онъ изъ всѣхъ силъ стучалъ маленькіми кулаченками по грязнымъ доскамъ, призывая своимъ нѣжнымъ дѣтскимъ голоскомъ тетю Мерседесъ, Яка и Дебору, всѣхъ, кто обыкновенно дома приходилъ къ нему на помощь, и, наконецъ, охрипши и утомившись, сѣлъ у порога. Онъ сидѣлъ тутъ въ высокомъ старомъ соколиномъ гнѣздѣ, прекрасная заблудившаяся птичка, волнуемая невыразимымъ страхомъ, какъ нѣкогда бѣдный «колибри». Еслибъ это зналъ отверженный, который покоился теперь вѣчнымъ сномъ тамъ за океаномъ въ тѣни магнолій и лавровъ на берегу Флориды!.. Онъ также зналъ этотъ чердакъ, куда сваливалось все негодное къ употребленію, стѣны котораго были увѣшаны рамами или съ кусками зеркальныхъ стеколъ или съ остатками масляныхъ картинъ, и эти старомодные лари съ разнымъ хламомъ и календарями, изъ которыхъ тучами поднималась моль, поломанныя мотальницы и прялки, одѣвавшія домашнихъ полотномъ цѣлыя поколѣнія Вольфрамовъ отъ колыбели до могилы… Тутъ же валялись въ кучѣ изъѣденныя червями сидѣнья стульевъ, на которыхъ еще, можетъ быть, сидѣла семья суконщика, переселившаяся три столѣтія тому назадъ въ монастырское помѣстье изъ узкаго городскаго переулочка. Въ одномъ углу были свалены обломки грубыхъ дѣтскихъ игрушекъ, полуодѣтыя безголовыя куклы, которыми забавлялись бѣлокурыя дочки бѣдной совѣтницы.

Солнце постепенно уходило отъ маленькаго слухового окна, а птичка, сидѣвшая на подоконникѣ еще при первомъ громкомъ крикѣ ребенка улетѣла испуганная. Котята также замолкли: они лежали, прижавшись другъ къ дружкѣ, какъ какой-нибудь сѣрый клубокъ, и поднимали сонныя головки только тогда, когда несчастный мальчикъ, сидѣвшій у порога, начиналъ вдругъ громко всхлипывать.

Всякій разъ какъ мальчикъ поднималъ опухшія вѣки, онъ видѣлъ вокругъ себя разрушенные временемъ и долгимъ употребленіемъ предметы. Всѣ исторіи о привидѣніяхъ, которыя такъ усердно разсказывала ему Дебора, вдругъ ожили и выглядывали изъ обломаннаго циферблата деревянныхъ часовъ, висѣвшихъ у окна, изъ человѣческаго глаза, оставшагося на одной изъ разорванныхъ картинъ, изъ ларей, изъ кучи отломанныхъ отъ стульевъ ножекъ, кивали и махали блѣдными обтянутыми лайкой руками куколъ. Приходили на память и исторіи объ убѣжавшихъ и заблудившихся дѣтяхъ.

— Я никогда болѣе этого не сдѣлаю, тетя! Я никогда болѣе не убѣгу, — бормоталъ онъ всхлипывая, точно ужъ обнималъ ее за шею и, прижавшись головкой къ ея груди, шепталъ ей свои извиненія, какъ дѣлалъ это всегда.

За дверью была та же глубокая безнадежная тишина, и только изрѣдка глухо доносилось со двора пѣніе пѣтуховъ. На чердакѣ стало замѣчаться движеніе: шорохъ легкихъ шаговъ, шуршаніе бумаги, звонъ лежавшихъ на полу фарфоровыхъ черепковъ — смѣлая молодая крыса, которая, несмотря на близость кошки продолжала ютиться на чердакѣ, пронюхала, должно быть, остатки кушанья на фарфорѣ и рылась въ черепкахъ; ея появленіе было еще ужаснѣе мнимыхъ привидѣній. Мальчикъ питалъ отвращеніе къ мышамъ, и вдругъ передъ нимъ пробѣжала «такая огромная», каждую минуту она могла прыгнуть на него. Съ страшнымъ крикомъ вскочилъ онъ на ноги. Крыса исчезла подъ полкой, но перепуганный ребенокъ бросался, какъ безумный, отъ одной стѣны къ другой, не переставая отчаяннымъ крикомъ призывать на помощь; онъ не смѣлъ умолкнуть ни на минуту изъ опасенія, что животное снова появится и прыгнетъ на него… Онъ все бѣгалъ, почти задыхаясь, покрытый потомъ, крича и рыдая, какъ вдругъ отодвинулся засовъ, и дверь отворилась.

На порогѣ появилась высокая женщина. Ребенокъ бросился къ ней съ распростертыми рученками и пролепеталъ: «ахъ, не запирай, пожалуйста, опять дверь!.. Я буду хорошимъ мальчикомъ! Я никогда больше не убѣгу!»

Смертельно блѣдное лицо склонилось надъ нимъ, и по всему лицу женщины пробѣжала дрожь, когда дѣтская рученка уцѣпилась за нее, но она взяла его за руку и вывела въ коридоръ.

Въ то же время тамъ появился Витъ. Онъ вышелъ изъ-за трубы и отъ удовольствія топалъ своими подковами, какъ жеребенокъ.

— Ну что, хорошо въ кладовой? Вдоволь наигрался съ котятами, — кричалъ онъ, крича во все горло.

— Это ты его заманилъ сюда и заперъ? — коротко спросила женщина какимъ-то беззвучнымъ голосомъ.

— Конечно, a то кто же? — Онъ взмахнулъ кнутомъ въ воздухѣ и дерзко смотрѣлъ на женщину своими косыми хитрыми глазами.

— А ты къ чему объ этомъ спрашиваешь? Это тебя вовсе не касается… Я не выношу франтовъ, а онъ къ тому же ужасно глупъ и бѣжитъ за каждымъ, точно собаченка. У него кружевной воротникъ, у этой обезьяны, а его башмаки…

Онъ не могъ продолжать. Маіорша быстро крѣпко схватила его и больно отхлопала своими сильными руками, потомъ поставила на ноги и толнула его къ открытой двери, ведшей изъ коридора въ монастырскій домъ.

Сначала, онѣмѣвъ отъ неожиданности, онъ молчалъ. Во всю свою жизнь онъ никогда еще не былъ битъ. И кто бы рѣшился себѣ позволить это съ обожаемымъ сынкомъ совѣтника?… Онъ зналъ только, что другіе кричали подъ ударами его кнута, а теперь онъ и самъ закричалъ, но только съ той минуты, когда безпощадная рука поставила его на ноги… Тогда онъ какъ безумный побѣжалъ по коридору и съ лѣстницы, желѣзныя подковы стучали по ступенямъ, онъ ревѣлъ, какъ звѣрь, и чѣмъ ниже спускался, тѣмъ сильнѣе. Ревъ этотъ пронзительно раздавался на лѣстницѣ и въ огромныхъ сѣняхъ монастырскаго двора. Вся прислуга сбѣжалась, и самъ совѣтникъ въ ужасѣ выскочилъ изъ присутственной комнаты и принялъ въ объятія своего обезумѣвшаго наслѣдника.

Блѣдный, какъ мѣлъ, отъ ужаса онъ отнесъ его въ свой кабинетъ, и рука его, гладившая худое загорѣлое лицо мальчика, сильно дрожала.

Витъ зналъ, что онъ страдаетъ судорогами, — служанки при немъ говорили объ этомъ и подражали его подергиваньямъ. Съ тѣхъ поръ эти явленія стали часто повторяться. Онъ падалъ куда ни попало и дергалъ руками и ногами, если не исполнялось какое-нибудь его желаніе. Въ настоящую минуту сильное волненіе и безграничное бѣшенство потрясали это худое длинное тѣло, и онъ съ крикомъ катался по софѣ, на которую положилъ его совѣтникъ и конвульсивно зарывался головой въ подушки. Это состояніе казалось опаснымъ, но маленькіе хитрые глаза паціента сознательно наблюдали за отцемъ, который въ тревогѣ поспѣшилъ къ шкафу, чтобы взять тамъ лѣкарство, обыкновенно употребляемое отъ судорогъ.

Вдругъ крикъ умолкъ, и катанье по софѣ прекратилось. Эта вдругъ наступившая тишина заставила совѣтника въ испугѣ оглянуться, — Витъ всталъ и съ удивленіемъ смотрѣлъ на противоположную стѣну. У святого, рельефно выточеннаго на стѣнѣ, протянутая для благословенія рука отдѣлилась и между ней и туловищемъ образовалась широкая темная трещина.

— Папа, стѣна треснула, она обрушится, — вскричалъ онъ въ испугѣ.

Какимъ-то дикимъ скачкомъ совѣтникъ очутился на галлереѣ; онъ наклонился и подъ его дрожащими руками трещина сомкнулась безъ всякаго шума.

— Дурачекъ! — сказалъ онъ, сходя со ступеней. — Такая толстая стѣна не можетъ обрушиться! Но высохшее дерево трескается, надо позвать столяра и заклеить это.

Витъ былъ маленькій скептикъ. Его острый умъ и подслушиванье по разнымъ угламъ почти лишили его дѣтской вѣры, принимающей за чистую монету все, что говорятъ взрослые. Онъ недовѣрчиво посмотрѣлъ на святого, который попрежнему благословлялъ женщину у ногъ его, но ничего не сказалъ и началъ снова стонать, между тѣмъ какъ совѣтникъ подошелъ къ столу и отмѣривалъ лѣкарство въ ложку съ водой.

— Тетка избила меня до полусмерти, папа! — вскричалъ Витъ, не будучи въ состояніи дождаться, когда отецъ начнетъ его разспрашивать.

Совѣтникъ обернулся, какъ бы не вѣря своимъ ушамъ.

— Да, страшно избила и вытолкала меня. Что же мнѣ дѣлать, если глупый мальчишка бѣгаетъ всюду за мной, какъ щенокъ?

— Кто? О комъ ты говоришь дитя мое? — спрослъ совѣтникъ дрожа — онъ подумалъ, что мальчикъ начинаетъ бредить.

— Я говорю о мальчишкѣ изъ дома Шиллинга, — продолжалъ Витъ, нетерпѣливо поворачиваясь на софѣ, - о голубомъ болванѣ, который всегда играетъ тамъ въ саду съ большой собакой. Онъ прибѣжалъ со мной въ нашу кладовую…

— Онъ здѣсь въ домѣ?… Наверху у тетки Терезы?…

Витъ утвердительно кивнулъ головой и половина того, что было въ ложкѣ, которую держалъ его отецъ, пролилось на полъ.

17

Какъ только Витъ съ воплями исчезъ во мракѣ лѣстницы, гнѣвъ и негодованіе пропали съ лица маіорши. Оно опять стало блѣдно и неподвижно, какъ камень. Она взяла конецъ своего широкаго синяго фартука и вытерла имъ потъ съ разгоряченнаго личика маленькаго Іозе, причемъ она старательно избѣгала взгляда его заплаканныхъ глазъ; у нея не нашлось ни одного успокоительнаго слова для ребенка, и когда онъ, по ея знаку идти съ ней, довѣрчиво взялъ ее за руку, грубые жесткіе пальцы ея дрогнули, какъ будто эта мягкая теплая дѣтская рученка была змѣей.

Былъ также поздній послѣобѣденный часъ, когда много лѣтъ тому назадъ уѣхавшая тайно изъ Кенигсберга офицерская жена вошла въ переднюю мезонина. Тогда также робко ступалъ подлѣ нея своими маленькими ножками мальчикъ и прижимался бѣлокурой головой къ матери, которая съ жестокой рѣшимостью промѣняла свое блестящее положеніе на уединенную жизнь въ монастырскомъ помѣстьѣ, чтобы сильнѣе наказать своего мужа и заклеймить его передъ свѣтомъ… Она предполагала тогда воспитать шедшаго подлѣ нея мальчика такъ, чтобы онъ никогда и не вспоминалъ «о легкомысленномъ отцѣ» и навсегда остался исключительно ея собственностью, — страшная катастрофа доказала ей противное.

Проходило ли все это въ эту минуту въ головѣ женщины, сильно посѣдѣвшія косы которой лежали на головѣ такой же изящной діадемой, какъ нѣкогда блестящіе прекрасные волосы?

Она повела маленькаго Іозе въ свою комнату съ темными стѣнными шкафами къ старомодному столику на которомъ стоялъ умывальникъ, — сюда же привела она тогда своего мальчика, чтобы умыть его послѣ дороги и смѣнить синюю бархатную курточку, столь ненавистную ея брату.

Ея большіе суровые глаза какъ бы подернулись туманомъ, когда она, намочивъ въ свѣжей водѣ полотенце, вытирала имъ распухшія вѣки ребенка, а пальцы ея очевидно избѣгали прикасаться къ его розовымъ щечкамъ.

— Не болтай! — приказала она рѣзко, когда онъ робко заговорилъ своимъ нѣжнымъ мягкимъ голосомъ о тетѣ Мерседесъ, Якѣ и Деборѣ. Произнеси она еще хоть одинъ звукъ, и голосъ ея прервался бы, чего конечно не понялъ испуганный и замолчавшій ребенокъ.

Онъ не посмѣлъ даже сказать, что ему очень хотѣлось пить, и только съ жадностью смотрѣлъ на графинъ съ водой; у него пересохло во рту отъ крика, отъ духоты и пыли на чердакѣ. Такъ же кротокъ былъ мальчикъ, который двадцать пять лѣтъ тому назадъ игралъ въ оконной нишѣ и постелька котораго стояла подлѣ ея постели за грубой шерстяной занавѣской.

Маіорша размѣшала въ стаканѣ съ водой немного вина и сиропа и, отвернувшись, подала ребенку. Это освѣжающее питье она предлагала иногда бѣднымъ утомленнымъ путникамъ, заходившимъ въ монастырское помѣстье, почему бы не предложить его чужому ребенку, съ которымъ такъ дурно поступилъ сынъ хозяина этого дома?… A онъ, очевидно, очень страдалъ отъ солнечнаго жара и душевнаго безпокойства, — тотчасъ же обѣими рученками взялъ у нея стаканъ и жадно выпилъ все до капли!.. Потомъ малютка поднялся на цыпочки и протянулъ рученки, чтобы обнять чужую женщину, что онъ обыкновенно дѣлалъ со всѣми, кто доставлялъ ему какое-нибудь удовольствіе, но она этого не замѣтила. Она отставила пустой стаканъ и взяла съ гвоздя щетку, чтобы вычистить голубую кашемировую куртку отъ сѣна, соломы и пыли. Она еще разъ вытерла ему лицо мокрымъ полотенцемъ, но не коснулась его чудныхъ золотистыхъ кудрей, намокшихъ отъ пота и прилипшихъ ко лбу.

Кто видѣлъ когда нибудь эту женщину такой неувѣренной!.. За самой тяжелой работой ея сильныя движенія никогда не теряли спокойной увѣренности, а теперь она пролила воду и щетка два раза выскользнула изъ ея рукъ на полъ. Она молча и торопливо толкнула ребенка къ двери и вышла съ нимъ въ переднюю.

Въ это время на скрипящихъ ступеняхъ лѣстницы послышались тяжелые мужскіе шаги и въ полусвѣтѣ лѣстницы появилась сѣдая стриженая голова совѣтника.

— Э, чортъ возьми! У тебя гости, какъ я вижу, — вскричалъ онъ, еще не поднявшись на послѣднюю ступеньку. Трудно было ему подниматься на лѣстницу, — онъ совсѣмъ запыхался. Но когда онъ вошелъ въ переднюю, онъ представлялъ олицетвореніе силы и дикой энергіи. Только на лицѣ остались слѣды времени, — густыя ли брови очень разрослись или глаза глубоко впали, только они не имѣли ужъ прежняго дерзкаго и высокомѣрнаго взгляда, — они сверкали, какъ искры изъ-подъ пепла.

Такимъ пылающимъ взглядомъ окинулъ онъ маленькаго Іозе, который робко отступилъ передъ этимъ человѣкомъ, съ рѣзкимъ грубымъ голосомъ, и обѣими рученками ухватился за руку своей спутницы, которую она, выходя изъ комнаты спрятала въ складкахъ платья, какъ бы не замѣчая, что ребенокъ искалъ ее.

— Чей это мальчикъ? — рѣзко и сурово спросилъ совѣтникъ у сестры.

— Почемъ я знаю? — отвѣчала она, пожимая плечами и прямо, не моргая, глядя въ его сверкавшіе глаза. — Я шла въ свою комнату и услыхала на чердакѣ дѣтскій крикъ, — твой Витъ забавлялся и заперъ чужого ребенка въ нашу кладовую.

— И за это ты его такъ обидѣла? — прервалъ онъ ее, внѣ себя отъ бѣшенства и огорченія.

— Обидѣла? — повторила она съ холодной ироніей. — Я отсчитала ему заслуженные имъ двадцать пять ударовъ и нахожу, что это вполнѣ справедливо, — прибавила она со свойственной ей энергіей.

Это невозмутимое спокойствіе заставило совѣтника придти въ себя; онъ почувствовалъ, что благодаря этой вспышкѣ онъ потерялъ такъ долго удерживаемое имъ превосходство надъ ней. Онъ сдержался и сказалъ раздраженно: «такъ строго наказывать моего ребенка я не позволяю даже себѣ самому!»

— Къ его вреду! Изъ мальчика никогда ничего путнаго не выйдетъ!..

Никогда еще во всю свою жизнь не подвергала она своего брата такой неумолимой критикѣ, - она очевидно не владѣла собой.

— Это твое мнѣніе, Тереза? — спросилъ онъ язвительно. Его загорѣлое лицо покраснѣло отъ гнѣвнаго удивленія, но онъ не вспылилъ, и только на губахъ его играла злая насмѣшливая улыбка.

— Было бы ужасно, еслибы и мой сынъ бѣжалъ съ танцовщицей ночью въ непогоду.

Маіорша молчала. Она стиснула зубы и быстрымъ движеніемъ вырвала свою руку у Іозе.

Совѣтникъ видѣлъ это и, насмѣшливо улыбаясь, проводилъ загорѣлой рукой по своей рѣдкой бородѣ.

— Я уже давно вижу, что мой Витъ тебѣ не по вкусу, — продолжалъ онъ. — Онъ уменъ не по лѣтамъ, у него очень твердая воля, и онъ, какъ истый Вольфрамъ, не привыченъ къ лести и нѣжностямъ… Такая дрянь, какъ этотъ, — онъ указалъ на Іозе, — тебѣ больше нравится, не правда ли?… Гмъ, женское воображеніе всегда занято. Чортъ знаетъ, что ты въ немъ видишь…

— To, что онъ есть — ребенка чужихъ людей, — отвѣчала она съ тѣмъ же неподвижнымъ взглядомъ; но она тяжело дышала и въ ея звучномъ голосѣ слышалось раздраженіе хищнаго звѣря.

— Само coбoй разумѣется, что онъ ребенокъ чужихъ людей, вѣдь у насъ Вольфрамовъ нигдѣ нѣтъ ни капли родственной крови, — какъ бы вскользь замѣтилъ онъ. — Я говорю только, такъ какъ тебѣ мой Витъ не нравится, что у тебя своего рода идеалъ, къ которому подходитъ этотъ бѣлокурый мальчишка. Какъ онъ попалъ въ мой домъ и сюда, не черезъ тебя развѣ? He свалился же онъ съ неба?

— Витъ привелъ его сюда…

— Витъ, всегда и вездѣ Витъ! Бѣжняжка во всемъ виновенъ, его бьютъ за это, а мальчишка конечно невинный агнецъ. Какъ ты попалъ въ домъ? — Гнѣвно, не владѣя болѣе собой, крикнулъ онъ мальчику, который въ страхѣ отступилъ и молчалъ.

— Будешь ли ты отвѣчать, мальчишка? — прошипѣлъ онъ съ возрастающимъ гнѣвомъ и протянулъ руку къ мальчику, изъ за котораго былъ наказанъ его сынъ. При этомъ угрожающемъ движеніи маіорша вздрогнула, какъ будто сама получила ударъ, и протянула руку между братомъ и Іозе; глаза ея сверкали, а изъ подъ верхней судорожно передернувшейся губы показались прекрасные бѣлые зубы. Эта женщина съ сильными и эластичными движеніями походила въ эту минуту на тигрицу, защищающую своего дѣтеныша, но это продолжалось лишь одну секунду. Совѣтникъ невольно отступилъ на шагъ, а она сказала повидимому спокойно, хотя немного глухимъ голосомъ.

— Ты не дотронешься до чужого ребенка, который и безъ того испуганъ продѣлкой твоего Вита. — Она нагнулась къ Іозе, чтобы повторить предложенный ему совѣтникомъ вопросъ, но эта странная женщина очевидно не знала, какимъ языкомъ ей говорить съ ребенкомъ, который смотрѣлъ на нее прелестными голубыми глазками, и ея блѣдныя губы сжались еще крѣпче.

Но мальчикъ отвѣтилъ, не дожидаясь вопроса, — онъ чувствовалъ себя подъ защитой этой женщины.

— Я попалъ черезъ изгородь съ большимъ мальчикомъ, — сказалъ онъ своимъ кроткимъ ласковымъ голосомъ. — Онъ всегда тамъ проползаетъ и бросаетъ камнями въ утокъ, которыя плаваютъ у насъ на пруду. Онъ хотѣлъ мнѣ показать своихъ кроликовъ…

— Такъ, — сказалъ совѣтникъ; онъ растерянно гладилъ и теребилъ свою бороду, — поразительное хотя и быстро исчезнувшее выраженіе лица сестры заставило его повидимому призадуматься. — Черезъ изгородь, значитъ, которая отдѣляетъ насъ отъ усадьбы Шиллинга… Прекрасное открытіе! Мой Витъ на землѣ Шиллинговъ. Я велю сейчасъ же всю изгородь покрыть колючками. Гмъ, теперь я узнаю, этотъ мальчикъ оттуда, я иногда вижу тамъ голубую куртку. Онъ принадлежитъ къ американской семьѣ, которая величаетъ себя «фонъ Вальмазеда», какъ я слышалъ — хорошіе должно быть люди! Мужъ шатается гдѣ-то на водахъ, а семью прислалъ безъ гроша денегъ въ домъ Шиллинга, гдѣ она отлично живетъ и веселится на чужой счетъ къ величайшему неудовольствію прислуги.

Всѣ эти сообщенія, сдѣлавшія бы честь любой сплетницѣ произносились глухимъ грубымъ мужскимъ голосомъ!..

— Шиллинги всегда были глупцами и расточителями, — продолжалъ онъ громче, переводя духъ. — Актеры и искатели приключеній всегда находятъ тамъ пріютъ. Но гордой баронессѣ это не нравится, — она бѣжала отъ милой испанской семьи.

Онъ остановился, сестра стояла передъ нимъ, какъ статуя. Она неподвижно смотрѣла на закрытое окно, черезъ которое тщетно старались выбраться двѣ большія мухи и заблудившаяся оса, и только, когда совѣтникъ замолчалъ, она устремила такой же неподвижный взглядъ на его лицо.

— Развѣ это касается насъ? — сухо проговорила она. — Развѣ мы заботились когда нибудь о томъ, кого Шиллинги принимаютъ у себя?

— Прежде, конечно, Тереза, когда королевскій офицеръ ухаживалъ за прекрасной, обвороженной имъ золотой рыбкой Вольфрамовъ. Но все это давно поросло травой. Теперь же я снова долженъ безпокоиться, такъ какъ Витъ сыгралъ плохую штуку, приведя себѣ оттуда товарища, — прекрасное было бы для меня знакомство!.. А ты никогда не должна бы забывать, что ты обязана дому Шиллинговъ всѣмъ своимъ позоромъ и разбитой жизнью… Я полагаю, что даже воздухъ, доносящійся оттуда, долженъ бы оскорблять тебя. Я со своей стороны въ теченіе послѣднихъ восьми лѣтъ, конечно ради тебя, заботился о томъ, чтобы на подошвахъ даже никто не занесъ въ мой домъ ненавистной земли, а ты принимаешь эту залетѣвшую къ намъ зловѣщую птицу, ведешь ее прямо въ свою комнату, утѣшаешь и ласкаешь…

— Ласкаю? — дико засмѣялась она и провела нѣсколько разъ ладонью по фартуку, какъ бы желая стереть всякій слѣдъ, оставленный прикосновеніемъ дѣтской ручки.

— Ты долженъ бы знать, что твое обращеніе къ прошлому было излишне, — возразила она рѣзко. — Укажи мнѣ хоть одинъ моментъ въ моей жизни, когда бы я забыла, что я Вольфрамъ, дитя моего отца и правнука бывшихъ до него Вольфрамовъ. Они конечно, также заблуждались, но потомъ, опомнившись уже не сходили съ пути, который они считали правымъ, хотя бы имъ приходилось проходить чрезъ адскія мученія.

Она прижала къ груди свои бѣлыя полныя руки и крѣпко стиснувъ зубы, прошла мимо него къ лѣстницѣ.

— Обо мнѣ не безпокойся! — сказала она, еще разъ останавливаясь. — Я знаю свое дѣло, но ты берегись! Ты теперь только тѣнь самого себя. Я страстно желала продолженія нашего стараго честнаго высокочтимаго рода, — я вѣдь не знала, что кровь можетъ измѣняться, я всегда считала это невозможнымъ. Но теперь я это знаю, сколько ни родилось сыновей въ монастырскомъ помѣстьѣ, никогда еще не было такого коварнаго, все уничтожающаго, какъ Витъ, и не будь мы на-сторожѣ давно бы ужъ все разлетѣлось на всѣ четыре стороны. И этому мальчишкѣ ты позволяешь самовольничать, какъ ему угодно, онъ дѣлаетъ изъ тебя, что хочетъ. Ты дрожишь, какъ осиновый листъ, когда лживый мальчишка ломается передъ тобой въ притворныхъ конвульсіяхъ! И въ его руки должно все попасть, все Францъ; мнѣ кажется, ты отдалъ бы душу сатанѣ изъ-за него!

Она остановилась, какъ бы испугавшись своего вспыльчиваго страстнаго приговора, бѣсившаго ея брата, которому вся кровь бросилась въ лицо; но она не только не отказалась, но и не смягчила даже ни однимъ словомъ сказаннаго.

— Если ты хочешь, чтобы Вольфрамы продолжали пользоваться такимъ же почетомъ, — добавила она съ особымъ удареніемъ, — то возьмись за средство нашихъ честныхъ прадѣдовъ — за палку, что въ углу! — Затѣмъ она кивнула маленькому Іозе и пошла вмѣстѣ съ нимъ по лѣстницѣ.

Было какъ разъ шесть часовъ; на прилавкѣ стояли горшки молока, и въ сѣняхъ тѣснилась цѣлая толпа людей.

— Этотъ мальчикъ изъ Шиллингова дома, — сказала маіорша ожидавшей ее работницѣ. — Отведи его туда и открой ему калитку сада, а сама не входи.

Она подошла къ прилавку, и ни одинъ взглядъ не упалъ болѣе на прекраснаго изящнаго ребенка, послушно шедшаго рядомъ со служанкой. На порогѣ онъ еще разъ повернулъ свое красное пылавшее личико и ласково проговорилъ: «покойной ночи, добрая женщина!»

И это прощальное привѣтствіе не было услышано, ибо она разливала уже молоко изъ большого каменнаго горшка въ жестяныя кружки, и при этомъ произошло нѣчто неслыханное, — молоко широко разлилось по столу, тогда какъ въ монастырскомъ помѣстьѣ каждая капля его такъ тщательно измѣряется.

18

Служанка робко отворила садовую калитку знатныхъ сосѣдей и во весь духъ бросилась назадъ, къ монастырскому помѣстью, a loзe побѣжалъ домой… Въ переднемъ саду было очень тихо, такъ что поспѣшные шаги ребенка по скрипучему песку были ясно слышны.

Какъ только раздались его шаги, изъ-за южнаго угла дома вдругъ появилась толстая черная Дебора, она громко вскрикнула и неуклюжими скачками бросилась къ мальчику съ распростертыми объятіями.

— О, Іисусъ! Ты ли это, дитя? — пробормотала она, и изъ ея опухшихъ глазъ полились радостныя слезы. — Милый, милый, что ты надѣлалъ. Приходишь съ улицы, гдѣ никто не знаетъ нашего дорогого мальчика! О, Iисусъ! Этого еще никогда не было, злой, дорогой мальчикъ, никогда еще! Тебя вѣдь могли задавить, а Якъ и Дебора виноваты, — не усмотрѣли за тобой! О!.. Ужъ нѣсколько часовъ всѣ тебя разыскиваютъ и теперь ищутъ наше золотое дитятко въ пруду, въ грязной тинистой водѣ между рыбами! А бѣдная добрая тетя умираетъ отъ страха!

Она бормотала все это, задыхаясь, частью на нѣмецкомъ, частью на англійскомъ языкѣ въ то время какъ бѣжала съ мальчикомъ по аллеѣ къ пруду. Тамъ подъ липами суетилась вся прислуга Шиллингова дома, самъ хозяинъ и Якъ. Какъ лебедь выдѣлялась бѣлая фигура прекрасной американки среди этихъ хлопочущихъ людей; она стояла неподвижно, прислонившись къ стволу липы, и держала шляпу Іозе, которую нашли у пруда, крѣпко прижавъ ее обѣими руками къ своей груди. Эта женщина, «которая съ кинжаломъ за поясомъ и съ револьверомъ въ рукахъ пробиралась близъ непріятельскихъ лагерей, которая энергично провела транспортъ съ тяжело раненымъ братомъ черезъ обширныя опустошенныя пространства», конечно, не принадлежала къ числу тѣхъ, которыя выражаютъ свое безпокойство криками и жалобами.

— Вотъ онъ! — закричала Дебора.

Какъ внезапно упавшая бомба, крикъ этотъ разогналъ толпу. При видѣ ребенка, который здраво и невредимо выступалъ подлѣ Деборы, лица всѣхъ прояснились; всѣ улыбаясь глядѣли другъ на друга и не понимали, какъ можно было вообразить, что мальчикъ утонулъ.

Донна Мерседесъ при внезапномъ переходѣ отъ смертельнаго страха къ радости не издала ни малѣйшаго звука, и, когда она повернула голову къ пришедшимъ, на ея блѣдномъ лицѣ оставалось еще выраженіе ужаса, съ которымъ она, какъ окаменѣлая, смотрѣла на воду. Она обыскала въ домѣ всѣ темные уголки, обошла всѣ кусты въ саду и колючія изгороди. Бѣлое легкое платье было все изорвано и грязными клочьями волочилось за ней, сучья сдвинули сѣтку съ головы, и часть ея роскошныхъ черныхъ «цыганскихъ волосъ», какъ называла ихъ и донынѣ Люсиль, блестѣвшихъ, какъ вороново крыло, падала на правое плечо.

У нея подгибались колѣни, когда она пошла навстрѣчу ребенку; баронъ Шиллингъ хотѣлъ поддержать ее, но она отказалась отъ его помощи: ея пылавшій взоръ былъ устремленъ на мальчика въ порванномъ костюмѣ и съ горѣвшимъ лицомъ, который бросился къ ней въ объятія.

— Ты былъ непослушенъ, Iозе, ты убѣжалъ куда-то, — сказала она дрожащимъ голосомъ, но серьезнымъ строгимъ тономъ.

Мальчикъ со слезами увѣрялъ, что онъ никогда больше этого не сдѣлаетъ и потомъ разсказалъ по-дѣтски безсвязно, перескакивая отъ одного къ другому, о своемъ приключенiи въ монастырскомъ помѣстьѣ, между тѣмъ какъ прислуга удалилась по знаку своего господина.

Ребенокъ разказывалъ объ ужасной кладовой, о большомъ зломъ мальчикѣ, о женщинѣ, которая такъ строго и грубо запретила ему говорить и о «страшно зломъ мужчинѣ», который хотѣлъ его избить.

Эти сообщенія произвели невыразимое дѣйствіе на молодую женщину. Постоянно сдерживаемый сильнымъ разсудкомъ ея южный темпераментъ рѣзко обнаружился, — прижавъ руки къ груди она внѣ себя ходила взадъ и впередъ по узкой дорожкѣ, ведущей къ дому съ колоннами и нетерпѣливо отталкивала руку Деборы, которая робко пыталась собрать въ сѣтку ея распустившіеся волосы, — какое ей было дѣло въ эту минуту до наружности.

— Ну и что же? — спросила она съ злымъ смѣхомъ, когда Іозе замолчалъ.

Чтобы заставить его замолчать баронъ Шиллингъ положилъ руку на маленькій ротикъ, который въ лихорадочномъ возбужденіи принимался снова разсказыватъ о «большой мыши» и o той минутѣ, когда была заперта дверь, отдѣлившая маленькаго плѣнника отъ всего свѣта…

При вопросѣ молодой женщины баронъ Шиллингъ выпрямился и, посмотрѣвъ гнѣвными, хотя и влажными глазами въ ея прекрасное лицо, спокойно возразилъ: «должно оставаться твердыми!»

— Но я не могу и не хочу, — воскликнула она и съ страстной нѣжностью прижала къ себѣ мальчика. — Я отказываюсь отъ ужасной обязанности бороться съ грубостью и пошлостью — бремя, возложенное на меня Феликсомъ слишкомъ тяжело для меня.

— Развѣ мы не несемъ его вмѣстѣ? Развѣ я не съ вами? — спросилъ онъ съ кроткимъ упрекомъ.

Серьезная доброта и кротость, звучавшія въ этихъ словахъ имѣли на Мерседесъ сильное чарующее дѣйствіе, которое сейчасъ же было подавлено оскорбленной женской гордостью. «Развѣ мы не несемъ его вмѣстѣ?» — сказалъ онъ, но это указываетъ на какую-то общность между ними… A у нeгo была жена, подло покинувшая домъ, чтобы помѣшать близкимъ сношеніямъ между нимъ и прибывшими… Мерседесъ была дѣвушка, хотя и называлась женщиной; у нея былъ безстрашный энергичный, дѣятельный, какъ у мужчины, духъ и вмѣстѣ съ тѣмъ въ ней было такъ много женственности, что она была чувствительна, какъ мимоза. Въ ней поднялось смѣшанное чувство стыда и отвращенія. Она не отвѣчала, а только устремила на него изъ подъ нахмуренныхъ бровей холодный, сверкающій выразительный взглядъ.

— Я хотя и не утвержденный законнымъ порядкомъ опекунъ обоихъ дѣтей, — сказалъ онъ спокойно, — но письма Феликса и мое обѣщаніе ставятъ меня въ извѣстное положеніе, отъ котораго я не уклонюсь ни на одну линію. Поэтому я не долженъ разбирать, отталкиваетъ ли и обезкураживаетъ ли меня грубость и пошлость людей, съ которыми мнѣ приходится имѣть дѣло, оскорблено ли при этомъ мое самолюбіе, — онъ говорилъ все возвышая голосъ, — все это должно остаться въ сторонѣ… Феликсъ умеръ разорившись…

Она вздрогнула, какъ будто это выраженіе ножемъ рѣзнуло по сердцу…

— Ну, да — онъ не оставилъ ни одного доллара, — подтвердила она сердито, — все состояніе, которое оставилъ ему отецъ, заключалось въ плантаціяхъ… Теперь на опустошенныхъ земляхъ растутъ сорныя травы, — добавила она горько улыбаясь, — онѣ потеряли всякую стоимость съ тѣхъ поръ, какъ руки, которыя ихъ воздѣлывали, носятъ на пальцахъ фальшивыя кольца и принадлежатъ свободнымъ господамъ… Феликсъ сдѣлался нищимъ, какъ и всѣ другіе, потому что Югъ разоренъ окончательно… Но зачѣмъ я все это говорю? По нѣмецкимъ понятіямъ, это только должное возмездіе за старую несправедливость!

Съ невыразимымъ гнѣвомъ повернулась она къ нему спиной и подняла руки, чтобы заправить въ сѣтку волосы, упавшіе ей на грудь при этомъ быстромъ движеніи. Въ такой позѣ очертанія ея стройной фигуры были восхитительны для живописца. Широкіе рукава откинулись и на желтоватой, какъ мраморъ кожѣ правой руки вверху ясно обозначился яркій красный рубецъ, какъ тоненькая пурпурная змѣйка.

На эту молодую женщину несчастія обрушились подавляющей массой, — война лишила ее отца, брата, жениха, послѣ чего она бросилась сама въ водоворотъ всѣхъ ужасовъ борьбы, можетъ быть затѣмъ, чтобы погибнуть вмѣстѣ съ ними, но война оставила ей только этотъ яркій знакъ и предоставила одиноко идти своей дорогой съ невыразимой скорбью, раздраженіемъ и презрѣніемъ къ людямъ.

— Вы основываете свое полномочіе главнымъ образомъ на этомъ разореніи, насколько я понимаю? — сказала она, вдругъ вскинувъ на него глаза, послѣ того какъ засунула въ сѣтку послѣднюю упрямую прядь волосъ.

— Конечно, — возразилъ онъ. — Моя задача во что бы то ни стало возвратить дѣтямъ ихъ наслѣдство…

— Жалкія деньги! — Она пожала плечами и въ ея тонѣ слышалось то же холодное презрѣніе, съ какимъ она сказала нѣсколько часовъ тому назадъ въ мастерской: «да, на деньги своей жены!»

Онъ слегка измѣнился въ лицѣ; но теперь онъ стоялъ передъ ней не какъ художникъ съ мечтательно склоненной головой и съ задумчивымъ, какъ бы внутрь себя обращеннымъ взоромъ, a какъ одинъ изъ тѣхъ, которые наполняли старыя деревянныя рамы въ средней залѣ наверху, твердо, увѣренно, какъ человѣкъ, воля котораго непреклонна.

— Да, жалкія деньги! — повторилъ онъ съ удареніемъ. — Я не отрицаю ихъ власти такъ же, какъ и Феликсъ, который желалъ спасти наслѣдство для своихъ дѣтей и онъ былъ правъ, — они въ немъ нуждаются! Я знаю, что такимъ сужденіемъ поддерживаю дурное мнѣніе о себѣ, но я долженъ это перенести.

Она смотрѣла на траву у своихъ ногъ — потомъ на губахъ ея мелькнула презрительная улыбка.

— Вы боитесь, что дѣти умрутъ съ голода безъ денегъ старой женщины? — спросила она, какъ бы не замѣчая его послѣдней фразы.

Онъ улыбнулся.

— У дѣтей очень энергичная тетушка, которая изъ крайности возьмется за тяжелый трудъ, чтобы только ея любимцы не терпѣли нужды. Вотъ все, что я знаю, да мнѣ и не надо больше никакихъ свѣдѣній, потому что, несмотря ни на что, я останусь при своихъ взглядахъ. Я долженъ считаться съ врагами, пересѣкающими намъ дорогу… — онъ остановился и, опустивъ глаза въ землю, прибавилъ: — вы еще очень молоды…

— Но достаточно тверда, чтобы остаться вѣрной умершему, — прервала она его многозначительно и съ мрачной серьезностью.

Наступило минутное молчанiе, — только слышно было голосъ Іозе, который стоялъ невдалекѣ отъ нихъ на скамьѣ и, пока Дебора приводила въ порядокъ его костюмъ, безъ умолку разсказывалъ о своемъ приключеніи въ монастырскомъ помѣстьѣ.

— Я только одно хотѣлъ бы знать, — началъ опять баронъ Шиллингъ, и по его измѣненному тону слышно было, что онъ уклоняется отъ прежней темы, — зачѣмъ вы оставляете маленькую женщину въ заблужденіи, что она богата, «страшно богата»? Вѣдь, когда нибудь должна же она узнать правду?

— Я не считаю этого нужнымъ, пока она живетъ со мной, — возразила донна Мерседесъ спокойно. — Люсиль умерла бы отъ мысли, что не можетъ болѣе располагать богатствомъ… Феликсъ любилъ ее до самой смерти. Страхъ за будущность этого избалованнаго, любящаго наслажденія существа мучилъ его больше, чѣмъ забота объ Іозе и Паулѣ. Я ему поклялась оберегать ее и потому отношусь къ ней, какъ къ старшей сестрѣ ея дѣтей.

Мимолетная презрительная улыбка скользнула по ея губамъ.

— У Люсили слабая грудь, — доктора утверждаютъ, что у нея зачатки легочной чахотки, — продолжала она серьезно, — и мой долгъ удалять отъ нея все, что можетъ ее волновать. Поэтому я и теперь строго воспретила сообщать ей объ исчезновенiи Іозе, пока не выяснится, что именно случилось.

Она подозвала мальчика и взяла его за руку. Какая сила жила въ этой юной душѣ, которая, привязавшись страстно, требовательно, даже деспотически вела постоянную борьбу съ самой собой, чтобы сдержать слово, данное любимому умирающему брату.

— Можетъ быть, вы пойдете со мной къ Люсили, — сказала она барону Шиллингъ. — Очень возможко, что она уже узнала какъ нибудь о происшествіи. Она иногда волнуется изъ-за пустяковъ, а ваше присутствіе помѣшаетъ этому.

Они направились къ дому.

19

Донна Мерседесъ до сихъ поръ еще ни разу не была въ комнатахъ Люсили, такъ какъ не имѣла для этого никакого повода. Обѣдали всѣ въ большомъ салонѣ съ украшенными рѣзьбой стѣнами и тамъ же пили чай вечеромъ, несмотря на ежедневный протестъ Люсили, а дѣтская отдѣлялась отъ этого салона только спальней Мерседесъ.

Солнце еще ярко свѣтило. Отъ залитого краснымъ свѣтомъ запада все окрашивалось какимъ то особеннымъ свѣтомъ; свѣтъ этотъ проникалъ въ окна дома и яркой змѣйкой заползалъ во всѣ скважины и щели. Мерседесъ безшумно отворила дверь въ комнату Люсили и отступила въ изумленіи.

Тамъ плотно закрытыя ставни и спущенныя гардины представляли ночь, освѣщенную множествомъ лампъ и свѣчей. Небольшая спускавшаяся съ потолка люстра была зажжена, по обѣ стороны огромнаго трюмо горѣли свѣчи въ бронзовыхъ подсвѣчникахъ, а поставленныя на этажеркахъ лампы разливали матовый свѣтъ — взоръ невольно искалъ задрапированнаго чернымъ катафалка, на который долженъ былъ изливаться весь этотъ свѣтъ, но находилъ нѣчто иное. Это было театральное освѣщеніе.

Передъ зеркаломъ порхало, подобно бабочкѣ, существо. Изящныя ножки были обтянуты въ трико тѣлеснаго цвѣта и коротенькая юбочка изъ желтаго атласа пышно торчала во всѣ стороны, вышитый серебромъ красно-лиловый лифъ охватывалъ тонкую стройную талію, и при каждомъ движеніи красивыхъ набѣленныхъ рукъ, при каждомъ поворотѣ, какъ крылья, шумѣли и развѣвались блестящія ленты, приколотыя на плечахъ, колыхались на спинѣ длинные темные локоны, спускавшіеся чуть не до пятъ и въ которые были вплетены бѣлыя розы… Это былъ не танецъ, а какое-то порханье и какъ будто сгустившійся воздухъ носилъ эту маленькую гибкую фею. Люсиль дѣйствителъно была первоклассной танцовщицей.

У нея былъ странный музыкальный аккомпаниментъ. Горничная Минна стояла среди комнаты, обернувшись спиной къ двери и напѣвала мелодію съ такой правильностью и увѣренностью, какъ будто бы она въ продолженіе многихъ лѣтъ замѣняла оркестръ при упражненіяхъ своей госпожи. Она при этомъ тихо похлопывала руками и невольно покачивалась всѣмъ корпусомъ, слѣдя за движеніями танцующей. Обѣ онѣ такъ были погружены въ свое занятіе, что не обращали никакого вниманія на маленькую Паулу, которая, сидя на коврѣ, рылась въ разныхъ картонкахъ. Малютка нарядилась «какъ и мама» — она надѣла себѣ на голову задомъ на передъ бѣлый вѣнокъ, сняла башмаки и чулки, спустила также свое бѣленькое платьице и обернула свою голую шею и грудь желтой шелковой шалью.

— Люсиль! — воскликнула донна Мерседесъ рѣзкимъ голосомъ, въ которомъ слышались гнѣвъ и изумленіе.

Танцовщица въ испугѣ отскочила отъ зеркала.

— Минна, дура, ты забыла запереть дверь! — вскричала она сердито, но въ слѣдующую же минуту разразилась громкимъ принужденнымъ смѣхомъ. Баронъ Шиллингъ съ улыбкой погладилъ свою бороду, — нельзя было себѣ представить, чтобы эта сильфида могла упасть въ обморокъ отъ приключеній своего маленькаго сына. Между тѣмъ какъ онъ, держа Іозе за руку остановился у порога, Мерседесъ, не говоря ни слова, прошла черезъ всю комнату, сняла вѣнокъ съ головы маленькой Паулы, которая сопротивлялась съ громкимъ крикомъ, и надѣла на нее платье, чулки и башмаки, все время ласково ее уговаривая.

— Ты не должна оставлять дѣвочку свидѣтельницей своихъ забавъ, — сказала она Люсили, успокоивъ малютку.

— А почему это? — спросила молодая женщина упрямымъ вызывающимъ тономъ. — Если ты думаешь, что я позволю воспитывать Паулу такъ, какъ ты съ самаго начала воспитывала Іозе, то ты очень ошибаешься. У бѣняжки и безъ того печальное дѣтство. Какъ счастлива была я ребенкомъ! о, какъ счастлива! Лелѣемая, боготворимая, я выросла въ блескѣ и роскоши, въ безпрерывныхъ пирахъ! О, мой прекрасный принесенный въ жертву рай!

Она протянула къ небу свои нѣжныя руки, которыя дѣйствительно были слишкомъ тонки и заставляли думать, что врачи были правы, высказывая страшное предположеніе, будто это цвѣтущее полное жизни созданіе носитъ зародышъ смерти въ своей груди, которая теперь высоко поднималась отъ усиленнаго дыханія.

Она полусердито, полузадорно сорвала съ головы цвѣты и бросила ихъ въ картонъ.

— Мои забавы, говоришь ты? — продолжала она дерзко усмѣхаясь. — Боже мой, да, онѣ довольно жалки, но что же дѣлать? У всякаго свой вкусъ и потребности, донна Мерседесъ! Ты разыгрываешь на своемъ инструментѣ Баха и восхищаешься имъ, а я танцую и иногда съ сердечной болью перебираю дорогіе мнѣ старые театральные наряды…

— Этотъ костюмъ новый, онъ никогда еще не былъ въ чемоданѣ, - холодно и неумолимо прервала ее Мерседесъ.

Люсиль въ смущеніи засмѣялась и завертѣлась, какъ волчекъ, на кончикахъ пальцевъ, а Минна, робко отступившая въ глубину комнаты, быстро наклонилась, чтобы собрать разбросанные цвѣты.

— Ну, а еслибы и такъ? — спросила маленькая женщина, вдругъ остановившись, и съ гнѣвомъ подступила къ своей золовкѣ. — Еслибы и такъ, донна Вальмазеда? Какое наконецъ тебѣ дѣло до того, что я купила себѣ нѣсколько аршинъ бархату и атласу? Развѣ это изъ твоего кошелька, а?… Прошу васъ, баронъ, посмотрите на мою строгую золовку! Кружево, которое въ лохмотьяхъ тащится за ней по ковру, такъ дорого, что не всякая нѣмецкая герцогиня въ состояніи отдѣлать имъ свое парадное платье, — эти хлопчатобумажныя принцессы тратятъ невѣроятныя суммы, а я, бѣдное созданье, не могу позволить себѣ такихъ пустяковъ, какъ новый костюмъ для своихъ уединенныхъ забавъ. Со стороны опеки непростительно было отдать въ руки Мерседесъ даже мои карманныя деньги, — она гнѣвно ступала по ковру своими обутыми въ атласъ ножками, — но я все еще такъ глупа и легковѣрна, что уступаю во всемъ. Почему я знаю, можетъ быть, это совершенно несправедливо присвоенное право! Только у меня усчитываютъ каждую булавку, каждый шелковый лоскутокъ…

— Ты знаешь, что я этого никогда не дѣлаю, — спокойно возразила Мерседесъ, — на ея лицѣ отражалась по истинѣ возвышенная душа. Изъ этихъ двухъ женскихъ фигуръ одна походила на гордую высокую лилію, другая на маленькую жалицу [31] съ блестящими крылышками, порхающую вокругъ нея.

— Я нахожу только страннымъ, что ты думаешь о новыхъ костюмахъ для упражненій, которыя тебѣ строго запрещены докторами… Феликсъ всегда боялся этого и удерживалъ тебя отъ танцевъ.

— Да, изъ ревности. Онъ не могъ вьносить, этотъ добрый Феликсъ, чтобы чьи нибудь глаза кромѣ его любовались моимъ талантомъ, нѣкоторые люди поступаютъ такъ же изъ зависти. А мудрые Соломоны, наши доктора, эти низкіе льстецы замѣтили это и, конечно, тотчасъ же стали на сторону главной силы въ домѣ. Принявъ все это за серьезное, я испугалась, когда они, таинственно пожимая плечами, сообщили мне, что мое здоровье ненадежно. Хитрецы!

Съ невыразимымъ комизмомъ и граціей сдѣлала она пальцами длинный носъ и снова завертѣлась на кончикахъ пальцевъ, а ея дочка съ крикомъ восторга потянулась къ желтой атласной юбочкѣ, развѣвавшейся надъ цѣлымъ облакомъ газа.

Мерседесъ вспыхнула. Она молча взяла Паулу за руку, чтобы увести ее изъ комнаты, но Люсиль заступила ей дорогу.

— О нѣтъ, Паула останется у меня, у своей мамы, которой она принадлежитъ, — сказала она твердо. — Іозе ты можешь взять. Я люблю и его, очень люблю, но я не имѣю надъ нимъ никакой власти. Судьба бываетъ иногда совсѣмъ слѣпа: вѣдь это безуміе предоставить мнѣ, такому молодому неопытному существу, воспитаніе своевольнаго мальчишки! Но мою милую дѣвочку, мою маленькую Паулу я удержу при себѣ и мы будемъ съ нею вмѣстѣ, какъ нѣкогда мама и я… такъ ты это и знай…

— Феликсъ въ своемъ завѣщаніи поручилъ попеченію донны Вальмазеды обоихъ дѣтей, — прервалъ ее баронъ Шиллингъ съ особымъ удареніемъ.

Люсиль быстро повернулась къ нему и смѣрила его насмѣшливымъ взглядомъ.

— И ты, Брутъ! — воскликнула она патетически. — Но я должна была это знать! Тамъ также всѣ подчинялись ей, какъ оракулу, всѣ мужчины, ея отецъ, Феликсъ, бѣдный Вальмазеда… Эти демоническія женщины съ мрачнымъ видомъ страстно любятъ господствовать и повелѣвать и очень скупы на нaграды… въ этомъ все искусство! Очень холодной невѣстой была донна Вальмазеда!..

— Замолчи! — прервала Мерседесъ съ пылающимъ взоромъ ея злобное предательство.

— Боже мой, я и такъ молчу! — отступила маленькая женщина съ забавнымъ жестомъ страха. — Но баронъ Шиллингъ мой другъ, мой добрый старый другъ изъ блаженнаго времени, когда я жила еще въ Берлинѣ, и я не могу допустить, чтобы онъ попалъ въ сѣти; я рѣшительно не допущу этого! Ему и безъ того тяжело живется, несчастному человѣку…

— Несчастному? — прервалъ онъ ее съ гнѣвнымъ изумленіемъ. — Кто же вамъ сказалъ, что я чувствую себя несчастнымъ?

— Боже мой, я такъ думаю — или ваша жена похорошѣла и сдѣлалась любезнѣе? — вскричала она, теперь дѣйствительно изумленная съ широко раскрытыми глазами, которые она тотчасъ же опустила, испугавшись гнѣвнаго выраженія его лица, вызваннаго ея безтактнымъ болтливымъ языкомъ.

Его взоръ, какъ молнія, скользнулъ по лицу женщины, которая нѣсколько часовъ тому назадъ произнесла съ такимъ дерзкимъ уничтожающимъ выраженіемъ: «этотъ человѣкъ продалъ себя»… Онъ уловилъ въ выразительныхъ чертахъ очевидное недоумѣніе и вмѣстѣ съ тѣмъ холодную насмѣшливую улыбку.

— Я вамъ очень обязанъ, фрау Люціанъ, вы само милосердіе, — сказалъ онъ насмѣшливо, совершенно игнорируя ея нескромные вопросы. — Но вы можете успокоиться, — увѣряю васъ, что я ничего не желалъ бы измѣнить въ своей судьбѣ.

Онъ взялся за ручку двери, и Іозе, все время прижимавшійся къ нему, даже прятавшійся за нимъ, подошелъ къ самой двери, чтобы убѣжать, какъ только ее откроютъ, — казалось, почва горѣла у него подъ ногами.

— Мы пришли показать вамъ здравымъ и невредимымъ этого маленькаго бѣглеца, — сказалъ рѣзко, показывая на мальчика, баронъ Шиллингъ, все еще съ мрачнымъ лицомъ.

— Ахъ, да, — сказала Люсиль, — его одно время не могли нигдѣ найти? Его искали и у меня, — Роберта ты, кажется, прогнала отъ дверей, Минна?

Она пожала плечами.

— Я и думать перестала объ этомъ, — развѣ такой большой мальчикъ можетъ потеряться, какъ булавка. — Она подошла къ нему и ласково положила руку на голову ребенка.

— Гдѣ ты пропадалъ, мальчуганъ?

Мальчикъ, все еще стоявшій къ ней спиной, оттолкнулъ ея руку въ сильномъ волненіи.

— Нѣтъ, мама, нѣтъ, — кричалъ онъ, не поворачивая къ ней лица — онъ такъ крѣпко прижался лбомъ къ двери, точно хотѣлъ проломить ее, — надѣнь свой капотъ! Я не могу тебя видѣть. Ты вовсе не моя мама, нѣтъ!

— Глупый мальчишка, — разсердилась она и схватила его за плечо, чтобы насильно повернуть къ себѣ, но у мальчика обнаружилось сильное нервное потрясеніе, — всегда кроткій и послушный, онъ теперь уперся и разразился такими конвульсивными рыданіями, что его испуганная маленькая сестренка начала изъ всѣхъ силъ вторить ему.

— Отецъ Небесный! такъ можно съ ума сойти! — вскричала Люсиль и, зажимая обѣими руками уши, убѣжала въ сосѣднюю комнату, дверь которой съ шумомъ захлопнула за собой, между тѣмъ какъ баронъ Шиллингъ молча вынесъ мальчика изъ комнаты, а Мерседесъ вмѣстѣ съ горничной старалась успокоить Паулу.

— Какъ мнѣ опротивѣла вся эта компанія — силъ нѣтъ глядѣть, — говорилъ камердинеръ Робертъ, бросивъ презрительный взглядъ на барона Шиллингъ, который съ мальчикомъ на рукахъ прошелъ мимо него въ дѣтскую.

Онъ стоялъ съ садовникомъ въ открытыхъ дверяхъ, ведущихъ изъ сѣней въ большой садъ, къ нимъ подошла и мадемуазель Биркнеръ, только что поднявшаяся изъ подвала съ печеньемъ къ чаю, которое она хотѣла передать Деборѣ.

— Мы благодарили Бога, что барышня вздумала отдать Минку въ чужія руки, — прододжалъ Робертъ, — а теперь я далъ бы десять талеровъ, чтобы она была опять здѣсь и все было бы по старому!.. Дашь бывало черной канальѣ хорошій толчекъ, она и затихнетъ на время… А теперь?… Зло беретъ смотрѣть на наши порядки! Куда ни ступишь, вездѣ валяются на дорогѣ игрушки, слѣдовало бы всю эту дрянь выкинуть вонъ заразъ; а отъ этой бестіи собаки нужно вѣчно бѣгать — я зналъ бы чего нужно ей положить въ чашку съ говядиной!.. А избалованные негодяи наполняютъ шумомъ и суетой весь домъ. To надо бѣжать съ баграми обшаривать прудъ, отыскивая тамъ мальчишку, то спѣшить къ дѣвченкѣ, разбившей себѣ носъ, a сейчасъ они оба такъ орали, что у меня волосы стали дыбомъ. И за все это никогда не дождешься ни взгляда, ни благодарности отъ высокомѣрной барыни, которая не можетъ даже заплатить за свою ѣду… Барину это стоитъ страшныхъ денегъ, а онъ такъ счастливъ, какъ никогда не бывалъ въ жизни. Пусть только пріѣдетъ барыня, — она не выноситъ дѣтей и всегда сердится, когда они попадаются ей на дорогѣ.

— Да, потому, что ей самой Богъ не далъ дѣтей, — промолвила мадемуазель Биркнеръ, поправляя и укладывая печенье на тарелкѣ, которую держала въ рукѣ.

— Можетъ быть она объ этомъ теперь и молится въ Римѣ, - засмѣялся слуга.

— Ея нѣтъ ужъ въ Римѣ, - прошепталъ садовникъ, — она гоститъ въ монастырѣ. — Онъ вдругъ въ смущеньи замолчалъ и на разспросы удивленныхъ собесѣдниковъ уклончиво сказалъ, что онъ слышалъ объ этомъ отъ птички… He могъ же онъ сказать, что убирая въ зимнемъ саду и мастерской, заглянулъ въ лежавшее тамъ раскрытымъ письмо барыни. — Я думаю, она скоро вернется, — заявилъ онъ, многозначительно моргнувъ глазомъ; — тогда увидите, что произойдетъ. Американская семья вылетитъ за двери очень скоро, — помяните меня.

— Этого господинъ не допуститъ! — сказала въ волненіи экономка.

— Пожалуйста, не говорите глупостей мадемуазель Биркнеръ, — возразилъ насмѣшливо слуга, — кому же принадлежитъ домъ?

— Намъ! — отвѣчала она съ гнѣвомъ. — Намъ онъ принадлежитъ, а не Штейнбрюкамъ. Когда мы еще жили вмѣстѣ, старый баронъ и Арнольдъ, молодой господинъ хотѣла я сказать, и я, и у насъ не было барыни, мы отлично жили и благословляли Бога. Здѣсь въ домѣ распоряжался одинъ старый баронъ; здѣсь онъ родился, здѣсь и умеръ… И всѣ были хороши и вѣрны, ключей отъ погреба никогда не увозили съ собой, какъ будто бы домъ полонъ мошенниковъ… — Она вдругъ замолчала и почтительно посторонилась… Прекрасная гордая женщина вышла съ Паулой изъ комнатъ Люсили. Длинную темную тѣнь бросали на ея щеки опущенныя рѣсницы; она прошла мимо людей, стоявшихъ у двери, какъ будто они были такіе же каменные, какъ статуи въ нишахъ, а разорванная кружевная оборка ея платья шуршала за ней по мраморнымъ плитамъ, какъ комья снѣга.

— Нищая принцесса! — сердито пробормоталъ сквозь зубы Робертъ, между тѣмъ какъ она исчезла за дверью подлѣ группы Лаокоона.

20

Люсиль послѣ бурной сцены, какъ сердитое капризное дитя, заперлась въ своей комнатѣ и не вышла въ салонъ даже къ чаю. Ея горничная взяла въ кухнѣ цѣлый подносъ разныхъ закусокъ и провела остатокъ вечера въ обществѣ своей госпожи, — она тоже не показывалась болѣе. Такимъ образомъ молоденькая женщина и не узнала, что поздно вечеромъ по желанію барона Шиллинга былъ призванъ домовый врачъ, чтобы прописать Іозе успокоительное, такъ какъ лихорадочное возбужденіе мальчика скорее усиливалось, чѣмъ уменьшалось.

Донна Мерседесъ велѣла перенести его постельку въ свою спальню, чтобы самой наблюдать за нимъ. Онъ къ успокоенію всѣхъ заснулъ подъ вліяніемъ лѣкарства. Но около полуночи онъ вдругъ проснулся. Онъ весь горѣлъ, а его сильно болѣвшая голова съ стучавшами висками, какъ свинцовая, лежала на подушкѣ. Съ трудомъ поднялъ онъ вѣки и удивленно оглядѣлся, — онъ еще никогда не спалъ здѣсь.

У противоположной стѣны стояла кровать тети Мерседесъ, — она одѣтая лежала на бѣломъ атласномъ одѣялѣ и дремала. Вся комната была залита мягкимъ розовымъ свѣтомъ, который распространяла спускавшаяся съ потолка лампа. Онъ окрашивалъ облака бѣлыхъ кружевъ полога, осѣнявшаго ложе спящей женщины, заставлялъ искриться сверкающія драгоцѣнными камнями принадлежности туалетнаго стола, падалъ полосой черезъ отворенную дверь на блестящій паркетъ сосѣдняго большого неосвѣщеннаго салона, вслѣдствіе чего большое простѣночное трюмо мерцало въ темнотѣ.

Группа растеній, находившаяся подлѣ самаго зеркала у письменнаго стола тети Мерседесъ въ оконной нишѣ протягивала свои длинные стебли и мечеобразные листья къ розоватому свѣту, — лихорадочному взору больного мальчика они представлялись гигантскими пальцами съ огромными когтями, которые на его глазахъ все увеличивались, чтобы схватить его въ кровати. Мальчикъ закрылъ отъ страха глаза, — и передъ нимъ ожило все, что онъ видѣлъ въ ужасной кладовой. И теперь также затрещало что-то въ темной оконной нишѣ, какъ будто кто-нибудь дотронулся мимоходомъ до клочка бумаги; неужели это опять большая мышь?

Онъ поднялъ голову съ подушки и пристально смотрѣлъ на полъ по ту сторону двери, по которому должно было пробѣжать страшное животное — тамъ на квадратѣ паркета, какъ зеркало, отражавшемъ красный свѣтъ, появились длинныя мужскія ноги въ свѣтлыхъ брюкахъ, — они безшумно ступали на цыпочкахъ.

Инстинктивно приподнялся ребенокъ и старался увидать голову человѣка, шедшаго отъ оконной ниши, — и онъ увидѣлъ бородатое лицо мелькомъ повернувшееся въ его сторону, онъ увидѣлъ коротко остриженные щетинистые волосы, низко спускавшіеся на лобъ, а подъ ними густыя клочковатыя брови, изъ-подъ которыхъ сверкали злые глаза — и малютка въ ужасѣ закрылся съ головой одѣяломъ, ожидая, что вотъ-вотъ большая смуглая рука этого человѣка схватитъ его, чтобы наказать.

Онъ не смѣлъ кричать, только робкій стонъ вырвался изъ его тяжело дышавшей груди. Но при первомъ звукѣ Мерседесъ очнулась отъ своей легкой дремоты и поспѣшила къ кровати ребенка. Она стащила одѣяло съ его лица и сильно испугалась его горячихъ рученокъ, судорожно и крѣпко схватившихся за ея пальцы, его блуждающаго взора, съ которымъ онъ прошепталъ ей: «не пускай сюда этого ужаснаго человѣка, тетя, — ты знаешь, онъ хочетъ меня прибить! Позвони скорѣе, пусть придутъ Якъ и Пиратъ!»

— Дитя, ты видѣлъ сонъ, — сказала она дрожа. Горячечный жаръ, какъ огненный потокъ разлился по всему тѣлу мальчика, — онъ приподнялся и оттолкнулъ ее отъ себя.

— Якъ! Пиратъ! — кричалъ онъ пронзительнымъ голосомъ.

Донна Мерседесъ позвонила. Черные слуги явились перепуганные и черезъ нѣсколько минутъ призванный врачъ съ озабоченнымъ лицомъ стоялъ у кровати ребенка, который въ сильнѣйшемъ бреду продолжалъ звать на помощь, чтобъ прогнать «страшнаго человѣка». Затѣмъ началось ужасное время…

Смерть долго стояла у постели маленькаго Іозе и грозила погасить родъ Люціана. Часто казалось, что она уже простираетъ свою руку къ юному порывисто бившемуся сердцу; ребенокъ лежалъ въ летаргіи, и темныя тѣни на его лицѣ такъ измѣняли его, что трудно было узнать прежнюю прелестную бѣлокурую головку. Доктора дѣлали все, чтобы сохранить жизнь мальчика, и странно было видѣть, какъ они, точно сговорившись, старались спасти его для молодой женщины съ южнымъ бронзовымъ цвѣтомъ лица, которая безъ слезъ, съ неподвижнымъ взоромъ и крѣпко сжатыми губами выслушивала ихъ мнѣнія, которая никогда не жаловалась, но молча отталкивала отъ себя пищу и питье и день и ночь не отходила отъ постели больного.

Напротивъ маленькая мамаша, которая часто съ опухшими отъ слезъ глазами въ небрежномъ туалетѣ сидѣла въ ногахъ кровати, безпрестанно шепча и жестикулируя, была истиннымъ мученіемъ для докторовъ. При видѣ безчувственнаго ребенка страстно вспыхнуло материнское чувство, но вмѣстѣ съ нимъ и весь эгоизмъ этой женской души. Она не хотѣла переносить мучившаго ее страха; она хотѣла быть покойной, надоѣдала докторамъ вопросами и считала за безпощадное личное оскорбленіе каждое озабоченное пожиманіе плечъ, каждое деликатное указаніе на опасность. Она съ воплями бросалась на маленькаго больного и разражалась ужасной бранью и упреками тѣмъ, которые привезли ея дитя въ Германію въ ужасный домъ Шиллинга съ привидѣніями и такимъ образомъ подвергли жизнь его опасности. Своимъ поведеніемъ она переполняла чашу страданій Мерседесъ — за ней за самой нужно было присматривать, какъ за ребенкомъ, что еще больше затрудняло уходъ за Іозе, и безъ того требовавшій не мало труда, потому что Дебора въ своемъ неудержимомъ горѣ была плохой помощницей.

Негритянка страдала вдвойнѣ. Прислуга въ домѣ единогласно утверждала, что дитя непремѣнно умретъ, потому что ему являлся Адамъ. Паническій страхъ овладѣлъ всѣми послѣ пронзительныхъ криковъ мальчика, раздававшихся по всѣмъ коридорамъ и сѣнямъ — никто не рѣшался ночью даже при полномъ освѣщеніи подходить къ группѣ Лаокоона, стоявшей у дверей салона съ украшенными рѣзьбою стѣнами, а Дебора дрожала всѣмъ тѣломъ при малѣйшемъ шорохѣ въ сосѣдней комнатѣ; она закрывала голову фартукомъ, чтобы не видѣть, какъ «ужасный человѣкъ» вдругъ появится на порогѣ, чтобы унести душу ея любимца.

Въ домѣ и саду Шиллинга царствовала мертвая тишина, о чемъ тщательно заботился самъ баронъ. Никто не смѣлъ громко говорить и ходить; всѣ звонки въ нижнемъ этажѣ были сняты, шумъ колесъ по гравію дорожекъ передняго сада былъ заглушенъ набросанной соломой, ни одна струя не била въ запертыхъ фонтанахъ, и шумный Пиратъ день и ночь сидѣлъ взаперти.

Въ эти тяжелые дни мастерская стояла совершенно пустой, баронъ Шиллингъ не покидалъ дома съ колоннами. Въ первую ночь онъ явился вмѣстѣ съ докторомъ и съ тѣхъ поръ поселился въ одной изъ заднихъ комнатъ пристройки, чтобы всегда быть подъ рукой.

Сначала онъ приходилъ только на нѣсколько часовъ въ комнату больного; онъ чувствовалъ, что молчаливая сидѣлка, героически подавлявшая свою скорбь, не хочетъ, чтобы за ней наблюдали. Но постепенно его пребываніе у постели больного увеличивалось и не встрѣчало сопротивленія, силы Мерседесъ истощались, и она видѣла, что не найдетъ ни въ комъ болѣе надежной поддержки, чѣмъ въ этомъ человѣкѣ, который безпокойно и съ глубокой нѣжностью слѣдилъ за ея любимцемъ. Она не встрѣчала его болѣе мрачнымъ отталкивающимъ взоромъ, когда онъ входилъ; его приближающіеся шаги не заставляли ее гнѣвно вздрагивать и измѣнять положеніе, въ которомъ она оставалась по цѣлымъ часамъ на коврѣ у постели больного малютки… Недавно еще она избѣгала всякаго сближенія съ нимъ, а теперь онъ приходилъ и уходилъ пользуясь ея безмолвнымъ согласіемъ, проводилъ ночи подлѣ больного, настаивая на томъ, чтобы измученная Мерседесъ уходила отдохнуть въ смежную дѣтскую — и она подчинялась. Лицомъ къ лицу съ страшнымъ несчастіемъ, грозящимъ обрушиться на нее, исчезли всѣ разсужденія, преобладавшія въ ея гордой душѣ.

Они почти не разговаривали, но ихъ взаимныя сужденія другъ о другѣ смягчились. Онъ понималъ, что имѣетъ дѣло съ загадочной натурой, которая не поддавалась его наблюденіямъ, а иногда внезапно обнаруживала странныя загадочныя черты. Когда онъ отводилъ взоръ отъ постели больного, то ему казалось, что онъ видитъ сонъ. Казалось, гномы щедрой рукой разсыпали здѣсь цѣлый дождь своихъ подземныхъ сокровищъ, чтобы окружить прекрасную женщину холоднымъ блескомъ, такъ сверкали драгоцѣнныя каменья на всѣхъ принадлежностяхъ туалетнаго стола, даже на самомъ маленькомъ стаканчикѣ сверкали рубины, точно изъ полускрытыхъ глазъ домового. А воздушное облако бѣлыхъ кружевъ съ чуднымъ узоромъ изъ листьевъ и цвѣтовъ, спускавшееся надъ бѣлымъ атласнымъ одѣяломъ и кружевными наволочками, блестящія цвѣтныя цыновки на паркетѣ, дорогая мебель, такъ воздушно сдѣланная, какъ будто на ея шелковыхъ подушкахъ должны были сидѣть только феи, все это было привезено изъ-за морей съ роскошно отдѣланной виллы плантацій, чтобы сдѣлать нѣмецкій домъ сколько нибудь уютнѣе и пріятнѣе для избалованной дочери юга.

Для донны Мерседесъ утонченная роскошь была, очевидно, необходима, какъ воздухъ; это былъ элементъ, въ которомъ она находилась съ минуты своего рожденія и жила, балованная и лелѣянная; и эта самая женщина въ минуты опасности не подумала даже укрыться въ свое безопасное помѣстье, а бросилась въ центръ ожесточенной борьбы; изнѣженное ухо не испугалось пушечной пальбы и научилось слушаться грубой команды, нѣжныя ноги ходили по терновнику и колючимъ кустарникамъ, тонкія, украшенныя кольцами руки крѣпко сжимали смертоносное оружіе, а постель съ атласными одѣялами была замѣнена жесткой землей съ грубымъ солдатскимъ плащемъ, и вмѣсто кружевного полога надъ отдыхающей у бивачнаго огня разстилалось покрытое тучами небо.

Да, она была безпощадна и неумолимо жестока къ своему собственному изнѣженному тѣлу, когда дѣло касалось великаго вопроса, передъ которымъ она стояла съ неумолимой фанатической ненавистью къ тѣмъ, которые «безо всякаго на то права» стремились достигнуть достойнаго человѣка существованія. «Люди?!» воскликнула она недавно съ оскорбительной насмѣшкой въ разговорѣ о возмутившихся неграхъ, можно было тогда подумать, что она принадлежитъ къ числу тѣхъ жестокихъ владѣтельницъ плантацій, которыя вмѣсто подушекъ для булавокъ употребляли тѣло своихъ рабынь, a между тѣмъ она такъ кротко и ласково говорила всегда съ Якомъ и Деборой. Изъ этихъ ли гордыхъ устъ исходили такіе нѣжные звуки?… Дебора съ испуга и огорченія сама захворала; она лежала въ дѣтской и съ какимъ-то ребяческимъ страхомъ отказывалась принимать прописанное ей лѣкарство. Баронъ Шиллингъ слышалъ, какъ заботилась о ней Мерседесъ, какъ кротко и съ какимъ неистощимымъ терпѣніемъ уговаривала ее; она даже не допускала, чтобы кто нибудъ, кромѣ ея самой подавалъ пищу или поправлялъ постель «старой вѣрной служанкѣ».

Она явно выражала ненависть къ Германіи, съ тѣхъ поръ, какъ ступила на нѣмецкую почву и дышала нѣмецкимъ воздухомъ, но она читала и покупала почти только нѣмецкія книги; на роялѣ лежали Бахъ, Бетховенъ и Шубертъ, а различныя рукописи на ея письменномъ столѣ доказывали, что и писала она преимущественно на нѣмецкомъ языкѣ… Къ этому рабочему столу баронъ Шиллингъ подходилъ только тогда, когда который нибудь изъ докторовъ сидѣлъ подлѣ него, прописывая рецептъ. Тамъ шопотомъ говорили о состояніи маленькаго паціента иногда, можетъ быть, долѣе, чѣмъ нужно, такъ какъ оконная ниша съ зеленой шелковой гардиной была въ высшей степени интересна. Донна Мерседесъ и на этомъ ограниченномъ пространствѣ воспроизвела маленькій уголокъ своего американскаго отечества.

Тутъ висѣлъ написанный масляными красками портретъ ея матери гордой испанки, такой же поразительной красавицы, какъ ея дочь, съ распущенными «цыганскими волосами», подобранными на вискахъ жемчужными нитями, съ гибкой, стройной, но величественной фигурой, одѣтой въ бархатъ фiолетоваго цвѣта; жемчужныя застежки схватывали тамъ и сямъ тяжелыя складки, а на плечахъ, гдѣ небольшія рукавчики оттѣняли чудныя, точно мраморныя руки и шею, прицѣпились блестящія бабочки, готовыя, казалось, каждую минуту вспорхнуть. Да, олицетвореніемъ высокомѣрія была эта вторая жена, которая сумѣла завладѣть величественно прекраснымъ маіоромъ Люціанъ послѣ того, какъ онъ потерпѣлъ крушеніе въ своей жизни… Его фотографiя висѣла подъ ея портретомъ, а подлѣ него сынъ его Феликсъ; оба портрета были окружены небольшими прелестными акварельными ландшафтами, видами люціановскихъ владѣній до начала войны. А на письменномъ столѣ, среди драгоцѣнныхъ бездѣлушекъ въ овальной бронзовой рамѣ стоялъ портретъ молодого человѣка, очень красиваго, но безъ всякаго выраженія въ лицѣ.

— Бѣдный Вальмазеда, — сказала однажды Люсиль своимъ ядовитымъ тономъ, замѣтивъ, что взглядъ барона остановился на портретѣ; — онъ былъ милый прекрасный человѣкъ, но хорошо сдѣлалъ, что умеръ. Онъ, знаете ли, былъ не очень уменъ… Мерседесъ была помолвлена за него пятнадцати лѣтъ, тогда они еще подходили другъ къ другу, но потомъ она сдѣлалась такъ умна, что ему было далеко до нея, — они и года не прожили бы въ супружествѣ, Боже, что я говорю, не только года, а и четырехъ недѣль. Вражеская пуля во время покончила съ нимъ — въ разгарѣ его иллюзій, — Мерседесъ была подлѣ него и приняла его въ свои объятія. «Блаженная смерть», конечно подумалъ онъ.

Въ совѣщаніяхъ, происходившихъ въ оконной нишѣ, донна Мерседесъ впослѣдствіи не принимала участія изъ боязни своей слабости мало по малу охватывавшей ее; она предоставила барону Шиллингъ сообщать ей сужденія докторовъ… Ею все болѣе и болѣе овладѣвало новое странное для нея чувство, сознаніе, что она имѣетъ опору извнѣ. До сихъ поръ она постоянно полагалась только на свои силы и ревниво охраняла свою самостоятельность, какъ и свою добродѣтель; до сихъ поръ она не знала, что значитъ имѣть поддержку, теперь она чувствовала ея благодѣтельную силу. Она говорила себѣ, что человѣкъ, который вмѣстѣ съ ней ухаживалъ за больнымъ, также заботливо охранялъ ея горе и радость, но гордая презрительная улыбка, съ которой она привыкла отталкивать непрошенное участіе, не появлялась при этомъ на устахъ… Когда этотъ некрасивый, но стройный, полный силы мужчина съ выраженіемъ спокойной серьезности сидѣлъ у постели больного, она черпала утѣшеніе изъ его взоровъ, и ей казалось, что ея любимецъ какъ бы укрытъ имъ ото всего дурного, что онъ отстранялъ отъ него всѣ темныя силы. Она становилась безпокойной, когда онъ уходилъ, и сердце ея радостно билось, когда она слышала его приближающіеся по коридору шаги. Она не думала болѣе о женщинѣ, которая молилась въ Римѣ о скорѣйшемъ избавленіи отъ ненавистныхъ вторгнувшихся въ ея домъ людей, объ этой монастырской воспитанницѣ, которая съ своимъ мрачнымъ суевѣріемъ населила свой собственный домъ духами и привидѣніями и, спасаясь постыднымъ бѣгствомъ, заперла всѣ свои комнаты, вѣроятно, чтобы ихъ не посѣтили нечистые духи.

Вечеромъ этотъ нижній этажъ и доннѣ Мерседесъ внушалъ нѣкоторый страхъ своими огромными, доходившими до полу окнами. Перила, отдѣлявшія комнаты отъ наружной галлереи были такъ же низки, какъ перила балкона и черезъ нихъ легко было перелѣзть… По причинѣ духоты внутреннія ставни нельзя было закрывать на ночь, и окна въ комнатѣ больного по распоряженію врачей были постоянно открыты настежь, а чтобы сюда не падало никакого свѣта извнѣ баронъ Шиллингъ не приказалъ зажигать газовые фонари въ переднемъ саду. Подъ сводами салона царила темнота, только вдали на опустѣвшемъ бульварѣ свѣтились одинокіе газовые фонари, ночной вѣтеръ слегка свистѣлъ между рядами колоннъ, а изъ монастырскаго помѣстья прилетали по временамъ летучія мыши и робко проносились въ слабомъ зеленоватомъ свѣтѣ, разливавшемся въ комнатѣ больного изъ-подъ ламповаго абажура.

При этомъ слабомъ свѣтѣ, едва достигавшемъ до первыхъ колоннъ галлереи, появлялись изъ мрака и другія какъ бы призрачныя видѣнія… Доннѣ Мерседесъ, которая сидя за кружевнымъ пологомъ своей кровати, прислушивалась къ бреду ребенка, два раза представлялось одно и то же.

По каменнымъ плитамъ не слышно было никакихъ шаговъ, ни малѣйшій шорохъ не предвѣщалъ присутствія человѣка, а между тѣмъ, перегнувшись черезъ перила стояла блѣдная прекрасная женщина съ неподвижными, точно изъ камня изваянными чертами, съ темными блестящими глазами и устремляла на больного мальчика пылающій взоръ. При невольномъ движеніи Мерседесъ лицо каждый разъ тотчасъ же исчезало.

Донна Мерседесъ не знала женской прислуги въ домѣ Шиллинга, но думала, что непремѣнно запомнила бы это окаменѣвшее отъ печали и скорби лицо, еслибы хоть разъ его встрѣтила. Но она никого объ этомъ не разспрашивала и во все время тяжкаго испытанія говорила только о самомъ необходимомъ.

Такъ прошло много дней въ неописанномъ страхѣ и волненіи, — еще одна ужасная ночь, во время которой каждую минуту боялись, что вотъ, вотъ замретъ слабое дѣтское дыханіе и послѣ которой наступило прекрасное ясное утро, и яркій свѣтъ солнца озарилъ возращеніе малютки къ жизни — маленькій Іозе былъ спасенъ. Общая радость была велика. Негры кривлялись, какъ безумные, а Люсиль въ своей радости была такъ же сумасбродна, какъ прежде въ горѣ. Снова тщательно причесанная, въ свѣтломъ платьѣ съ свѣжими розами въ волосахъ и на груди, съ букетомъ въ рукахъ, граціозная и разряженная, какъ баядерка, впорхнула она утромъ въ комнату больного и, очевидно, хотѣла броситься къ нему и осыпать его постель сильно благоухавшими цвѣтами; но бывшіе тамъ въ это время доктора энергично воспротивились такимъ бурнымъ выраженіямъ радости, чего маленькая женщина никакъ не могла понять и очень оскорбилась подобнымъ отношеніемъ къ ея материнской любви. Она сердито повернулась къ нимъ спиной и убѣжала надувшись, — опасность миновала, и теперь можно было быть невѣжливой съ ними.

Донна Мерседесъ крѣпилась цѣлый день; она удержала слезы счастья и невыразимаго облегченья. Но наступилъ вечеръ; баронъ Шиллингъ ушелъ въ мастерскую, Люсиль пила чай съ Паулой въ своихъ комнатахъ, а Дебора отправилась имъ прислуживать.

Хотя былъ только девятый часъ, но было очень темно, такъ какъ небо покрылось темными тучами. Только вдали за рядами домовъ вспыхивала время отъ времени яркая молнія, чтобы тотчасъ же погаснуть въ знойномъ удушливомъ воздухѣ.

Маленькій Іозе спалъ тихимъ крѣпкимъ сномъ; онъ въ своей бѣлой обшитой кружевами рубашкѣ покоился на подушкахъ, какъ безжизненный восковой херувимъ… Донна Мерседесъ стала на колѣни у его постельки и тихо положила свою правую руку на его холодныя ослабѣвшія рученки. Наконецъ, она была одна съ нимъ, наконецъ, могла наглядѣться на это личико, обрамленное бѣлокурыми локонами, хотя теперь оно осунулось и поблѣднѣло, а глаза ушли глубоко во впадины; должно же оно снова округлиться, расцвѣсти и стать такимъ же милымъ, какъ прежде. Она положила голову на бѣлое одѣяло, покрывавшее маленькое, слабо дышавшее тѣльце, и беззвучное, но сильное и облегчающее рыданье потрясло все ея тѣло.

Ночной вѣтерокъ, проносившійся черезъ кусты розъ въ переднемъ саду, теплый и ароматичный, проникалъ въ комнату и шевелилъ занавѣсками, — Мерседесъ слышала, какъ шуршали шелковыя складки, но ей послышался также шелестъ платья по каменному мозаиковому полу галлереи, и вдругъ чья-то рука схватилась за подоконникъ.

Донна Мерседесъ вздрогнула, — это было то же блѣдное лицо. Незнакомая женщина съ тяжелой сѣдой косой, положенной въ видѣ діадемы, съ черной шалью на плечахъ, повидимому только что окутывавшей голову, стояла у окна, держась за раму.

— Умеръ?! — простонала она, какъ будто задыхаясь.

Мерседесъ поднялась, — видъ этой женщины, звукъ ея голоса, обнаруживавшій тяжелое мучительное страданіе, тронули ее. Она быстро отрицательно покачала головой и направилась къ окну — но женщина быстро отступила въ темноту; она видѣла только, какъ нахмурились густыя брови надъ сверкавшими глазами и большія бѣлыя руки быстро накинули платокъ на голову, и незнакомка исчезла, какъ привидѣніе.

На этотъ разъ донна Мерседесъ хотѣла и должна была выяснить это. Она поспѣшила въ примыкавшую къ салону дѣтскую, въ которой были открыты окна и не было огня. Она насколько было возможно высунулась изъ окна, но въ непроницаемой темнотѣ невозможно было разглядѣть ни одного предмета, только минуту спустя она услыхала, какъ заскрипѣла калитка, выходившая на бульваръ.

— Только я знаю навѣрное, — это былъ мужчина, — сказалъ вдругъ мужской голосъ совсѣмъ близко отъ нея.

— Ты не можешь не спорить, старый дуракъ, — возразилъ сердито другой, принадлежавшій камердинеру Роберту.

— Ты, можетъ быть, станешь еще утверждать, что это былъ покойный Адамъ? Это была женщина, это вѣрно, — я засталъ ее здѣсь еще разъ два дня тому назадъ.

Окно, у котораго стояла донна Мерседесъ, было крайнее; оно примыкало къ сѣнямъ и находилось близъ главнаго подъѣзда, куда только что вышли говорившіе.

— Хотѣлъ бы я очень знать, что же ей здѣсь нужно, — продолжалъ слуга, — однако вѣрно то, что она ходитъ на галлерею и заглядываетъ въ комнату больного.

Онъ тихо и насмѣшливо засмѣялся.

— Это конечно не глупо, и нашъ братъ дѣлаетъ тоже!.. Тамъ, точно на театрѣ, - черныя арабскія рожи, спальня, украшенная какъ будто для короля Марокко и бездна фальшивыхъ драгоцѣнныхъ камней… Гордая барыня стоитъ на колѣняхъ подлѣ больного принца, а нашъ господинъ сидитъ при этомъ, какъ часовой и не спускаетъ глазъ съ колѣнопреклоненной, какъ будто хочетъ изобразить ее на картинѣ… Онъ слишкомъ ужъ усердствуетъ, сидитъ тамъ день и ночь, а у барыни должно быть нѣтъ ни стыда, ни совѣсти, что она допускаетъ это и нисколько не стѣсняется насъ, — вѣдь ужъ весь домъ потѣшается надъ этимъ. Я думаю, ей было бы пріятно, чтобы хозяйка не возвратилась болѣе — въ домѣ Шиллинга тепло и выгодно. Знаешь, Фрицъ, вотъ было бы смѣшно, еслибы наша госпожа вдругъ неожиданно вернулась и увидала бы все это въ окно.

Онъ говорилъ, понизивъ голосъ, почти шопотомъ, и всетаки каждое изъ этихъ гнусныхъ словъ раздавалось въ ушахъ молодой женщины, какъ ударъ молота. Голоса умолкли, а она все еще стояла, какъ окаменѣлая, закусивъ нижнюю губу.

Она увидала въ отворенную дверь, что Дебора вошла въ комнату больного, и сама отправилась туда.

Когда она вошла, негритянка задрожала, — такой бывала ея покойная госпожа въ гнѣвѣ; такъ же демонически сверкали ея глаза, такъ же бывала она блѣдна, точно въ ея прекрасномъ тѣлѣ не было ни капли крови, и тогда наказанія виновныхъ бывали жестоки, и никогда ни на іоту не отступала она отъ назначеннаго.

Донна Мерседесъ вытерла носовымъ платкомъ губы, которыя она закусила до крови, молча указала негритянкѣ сѣсть подлѣ кровати спящаго ребенка и пошла вонъ изъ комнаты. Ей нуженъ былъ воздухъ, — она задыхалась въ этомъ домѣ.

21

Она прошла мимо ярко освѣщенныхъ статуй; Афродита и Эросъ лукаво улыбались со своихъ пьедесталовъ на молча проходившую мимо нихъ прекрасную женщину, которая съ плотно сжатыми губами, раздувающимися ноздрями и съ пылающимъ взоромъ подъ сурово сдвинутыми бровями могла бы стоять между ними, какъ статую ненависти. Слуги стояли еще въ отворенныхъ дверяхъ; они невольно почтительно вытянулись, когда въ коридорѣ появилась ея бѣлая фигура, и только что поносившій ее Робертъ низко поклонился.

Донна Мерседесъ направилась къ выходу въ большой садъ, но только что она дотронулась до ручки, какъ услыхала на лѣстницѣ мужскіе шаги; она отступила на нѣсколько шаговъ, вслѣдъ за тѣмъ отворилась дверь, и вошелъ баронъ Шиллингъ… Когда онъ выступалъ изъ мрака съ непокрытой головой, съ вьющимися темными волосами и устремилъ удивленный взглядъ на неожиданно очутившуюся передъ нимъ молодую женщину, на его задумчивомъ лицѣ выражалась радость, — онъ въ первый разъ послѣ столькихъ тревожныхъ дней побывалъ въ своей мастерской; онъ праздновалъ свиданье съ любимыми картинами и очевидно почерпнулъ новое вдохновеніе въ своихъ собственныхъ произведеніяхъ.

Онъ держалъ въ рукѣ нѣсколько великолѣпныхъ только что распустившихся глоксиній и молча съ глубокимъ поклономъ предложилъ ихъ молодой женщинѣ.

— Благодарю васъ, я не люблю цвѣтовъ! — сказала она рѣзко, не пошевеливъ даже пальцемъ, и ея враждебно сверкающій взоръ скользнулъ съ его лица на цвѣты. Она отступила еще на нѣсколько шаговъ, чтобы дать ему пройти и освободить себѣ дорогу въ садъ; въ это время въ переднюю вошелъ одинъ изъ докторовъ, приходившій обыкновенно по вечерамъ взглянуть на маленькаго паціента. Она принуждена была остаться дома и сопровождать мужчинъ въ комнату больного.

Баронъ Шиллингъ спокойно и вѣжливо говорилъ съ докторомъ и мимоходомъ положилъ отвергнутые цвѣты на холодный каменный пьедесталъ у ногъ Аріадны.

— А когда, думаете вы, можно будетъ перенести Іозе изъ этой комнаты? — спросила донна Мерседесъ врача, послѣ того какъ онъ съ удовольствіемъ заявилъ, что жара больше нѣтъ.

Онъ съ удивленіемъ взглянулъ на нее — онъ еще ни разу не слыхалъ такого жесткаго металлическаго звука изъ устъ, которыя почти всегда были замкнуты съ выраженіемъ печали, а теперь дрожали отъ страстнаго нетерпѣнія.

— Объ этомъ еще долго нечего и думать, — сказалъ онъ рѣшительно.

— Даже, еслибы я, закутавъ хорошенько ребенка, сама перенесла его на рукахъ?

— Перенесли на рукахъ? — Онъ даже отскочилъ. — Объ этомъ мы поговоримъ недѣли черезъ двѣ, сударыня. А до тѣхъ поръ ни въ комнатѣ, ни въ уходѣ не должно быть ни малѣйшей перемѣны, — еще есть опасность въ чрезвычайной слабости маленькаго паціента.

Онъ откланялся, и баронъ Шиллингъ, проводившій его до двери, вернулся назадъ.

Донна Мерседесъ стояла еще у письменнаго стола; рука ея, точно лепестокъ чайной розы, лежала подлѣ портрета молодого человѣка въ бронзовой рамкѣ, а взоръ былъ устремленъ на портретъ ея матери, — казалось она хотѣла спастись въ насыщенной гордостью атмосферѣ этого замкнутаго уголка.

— Іозе спитъ, — сказала она, останавливая барона, который направлялся въ сосѣднюю комнату. Она не обернула къ нему головы, и взоръ ея едва скользнулъ по немъ и обратился на портретъ, возлѣ котораго лежала рука.

Онъ подошелъ совсѣмъ близко къ письменному столу, такъ что могъ заглянуть ей въ лицо. Свѣтъ лампы падалъ прямо на него и ярко освѣщалъ его.

— Что случилось? — спросилъ онъ, коротко и ясно выражая этими словами свое удивленіе ея поступкамъ.

При его быстромъ движеніи она слегка вздрогнула — она понимала, что онъ не можетъ спокойно отнестись къ внезапной перемѣнѣ во всемъ ея существѣ, но никогда еще никто не требовалъ такъ прямо у нея отчета въ ея поступкахъ.

— Я васъ не понимаю, милостивый государь! — отвѣчала она съ оскорбительною холодностью и подняла взоръ свой съ портрета въ бронзовой рамкѣ. Какой контрастъ представляло это лицо съ тонкими чертами, благороднымъ носомъ, прозрачнымъ цвѣтомъ кожи и маленькимъ ртомъ съ кораллово-красными губами съ смуглымъ лицомъ и крупными чертами того, который стоялъ передъ ней гордо выпрямившись. Въ дамскомъ костюмѣ съ черной кружевной накидкой на шелковистыхъ волосахъ первый могъ быть принятъ за прекрасную испанскую дѣвушку, между тѣмъ какъ другому мужчинѣ съ широкой курчавой бородой болѣе всего подходилъ бы желѣзный шлемъ.

— Я не понимаю васъ, милостивый государь, — сказала она. Этотъ уклончивый отвѣтъ въ соединеніи съ сравнивающимъ взглядомъ, который онъ очень хорошо замѣтилъ, заставилъ его покраснѣть.

— Могу ли я думать, что вы безъ уважительной причины рѣшитесь подвергнуть обожаемаго нами обоими ребенка опасности вторичнаго заболѣванія? — сказалъ онъ, устремляя на нее пристальный взглядъ. — На своихъ рукахъ хотѣли вы перенести Іозе! Куда?

Что за манера спрашивать! Идти, такъ прямо къ цѣли! Это опять нѣмецкая манера, бросающая поперекъ дороги палку, чтобы объ нее споткнулись всѣ дипломатическія увертки… He могла же она признаться ему, что она, хотя и нечаяннно, подслушала разговоръ слугъ, что эта болтовня была въ состояніи свергнуть «донну де Вальмазеда» съ высоты ея величія, взволновать и лишить самообладанія. Тамъ, въ передней у нея такъ и вертѣлись на языкѣ слова, которыя ей хотѣлось бросить ему въ лицо: «я не хочу имѣть ничего общаго съ тобой, женатымъ человѣкомъ, съ которымъ людская пошлость ставитъ меня въ двусмысленныя отношенія. Ты виноватъ въ этомъ, потому что втерся ухаживать за ребенкомъ, потому что помѣшалъ мнѣ тотчасъ же оставить домъ, въ которомъ нѣтъ хозяйки, ехидно покинувшей его!» Но теперь, когда эти глубокіе глаза такъ близко смотрѣли на нее, что ей казалось, что она можетъ черезъ нихъ проникнуть въ его душу, теперь у нея не хватало мужества эгоистично свалить всю отвѣтственность на человѣка, который со всей преданностью служилъ ей опорой, присутствія котораго она сама послѣднее время страстно желала, и отплатить ему за все это черной неблагодарностью…

— Къ чему говорить о причинахъ, которыя уничтожаются докторскимъ предписаніемъ! — сказала она, пожимая плечами и разсматривая ногти на своей правой рукѣ.

Онъ улыбнулся съ горькой ироніей при этомъ вторичномъ уклончивомъ отвѣтѣ.

— Да, это предписаніе опредѣлило, чтобы ни въ комнатѣ, ни въ уходѣ не было никакихъ перемѣнъ, — повторилъ онъ медленно и съ удареніемъ, и взглядъ его пытливо остановился на ея лицѣ, которое она вдругъ повернула къ нему.

— Объ этомъ я еще поговорю съ докторомъ, — сказала она быстро, — или, что еще лучше, мы, ухаживающіе, должны условиться между собой о перемѣнахъ… Въ дни страха и горя я была черезчуръ эгоистична и принимала предлагаемыя мнѣ жертвы — теперь это должно кончиться. Я не могу допустить, — легкая краска быстро залила все ея лицо, — чтобы вы продолжали ухаживать за больнымъ…

— Значитъ, капризы, какъ я справедливо и предположилъ, — холодно прервалъ онъ ее.

Она выпрямилась. Онъ коснулся больного мѣста въ ея душѣ, мѣста, гдѣ тихо дремало раскаяніе, готовое пробудиться при каждомъ звукѣ. Да, нѣкогда, во время прекрасныхъ дней счастливой безоблачной жизни она была капризна и своенравна! Всѣ эти покойники, портреты которыхъ наполняли оконную нишу, боготворили и баловали ее, и она въ минуты дурного расположенія духа заставляла ихъ порядкомъ страдать.

— Опасность миновала, и злые духи снова возвратили свою власть, — продолжалъ онъ. — Вы хотите меня заставить страдать, какъ вы привыкли это дѣлать съ бѣдными душами окружавшихъ васъ. Но вы не должны забывать, что имѣете здѣсь дѣло съ неповоротливымъ нѣмцемъ — мы не привыкли къ капризамъ пикантныхъ воздушныхъ созданій и стараемся узнать причины… А потому я позволю себѣ еще разъ спросить: «за что меня изгоняютъ?»

Она ясно видѣла, что онъ не имѣлъ ни малѣйшаго подозрѣнія о побудительныхъ причинахъ къ тому. Онъ чувствовалъ себя чистымъ въ своихъ намѣреніяхъ, и ему въ голову не могло придти, что его пребываніе въ комнатѣ больного будетъ перетолковано въ дурную сторону. Онъ все приписывалъ ея капризамъ, и эта несправедливость раздражала ее, однако ея необузданная гордость, всегда ожесточавшая ее въ подобныхъ случаяхъ, не допустила ее оправдываться и теперь. Злая высокомѣрная черта, характеризовавшая даму въ фiолетовомъ бархатномъ платьѣ, появилась такой же непріятной и отталкивающей вокругъ рта дочери.

— Я только что сказала, что мнѣ непріятно принимать дальнѣйшія жетрвы, — возразила она монотоннымъ холоднымъ голосомъ, не глядя на него.

Онъ порывисто отошелъ отъ стола.

— Я могъ бы вамъ возразить, что Феликсъ поручилъ своего ребенка столько же моимъ какъ и вашимъ попеченіямъ, а тамъ гдѣ есть обязанность, не можетъ быть рѣчи о жертвахъ, — мы оба только исполняемъ данное слово, — сказалъ онъ, посмотрѣвъ на нее черезъ плечо. — Потому я до сихъ поръ смотрѣлъ на эту комнату, — онъ указалъ на комнату больного, — какъ на нейтральную почву, на которой мы дѣйствовали единодушно, и еслибы я опасался, что мое удаленіе принесетъ Іозе малѣйшій вредъ, я бы ни на шагъ не сдвинулся съ своего мѣста, будьте въ этомъ увѣрены! Но я знаю, что ребенка хорошо охраняютъ, и потому ухожу!

— Вы уходите въ гнѣвѣ, - сказала она поблѣднѣвшими губами, но стояла на томъ же мѣстѣ, точно ея стройная фигура превратилась въ мраморъ, — она не сдѣлала никакого движенія, чтобы удержать его, и голосъ ея звучалъ настойчиво и раздраженно.

— Да, я сердитъ, но больше на себя за свою довѣрчивость, которая поставила меня въ унизительное положеніе… Я уже слыхалъ изъ вашихъ устъ злыя слова, вы наградили меня презрѣніемъ, не имѣя ни малѣйшаго понятія объ истинномъ положеніи дѣла.

Она вспомнила о своемъ безпощадномъ замѣчаніи въ мастерской и, отвернувшись отъ него, начала передвигать и переставлять разныя бездѣлушки на письменномъ столѣ.

— Ваше убійственное сужденіе о несчастныхъ неграхъ, возмутившее меня недавно до глубины души, до сихъ поръ еще звучитъ въ моихъ ушахъ, — продолжалъ онъ непреклонно, но я измѣнилъ свое мнѣніе о васъ, когда я увидѣлъ ваше великодушіе и самоотверженіе въ отношеніи къ женѣ вашего брата, вашу нѣжность и безграничную любовь къ его дѣтямъ. Въ вашей душѣ борятся двѣ силы: великодушная благородная натура и вредные результаты воспитанія. Подъ вліяніемъ послѣднихъ обнаруживающихся въ измѣнчивости вашего настроенія, вы и меня заставляете страдать, но въ другой разъ этого не случится, — у меня нѣтъ наклонности къ рабскому подчиненію.

Онъ поклонился и пошелъ въ комнату больного. Тамъ онъ подошелъ къ постели, — Дебора удалилась изъ комнаты еще при входѣ доктора, — и дама, изъ оконной ниши украдкой наблюдавшая за нимъ, видѣла, какъ низко наклонился онъ надъ спящимъ ребенкомъ. Онъ положилъ на минуту свою красивую изящную руку на лобъ ребенка и потомъ черезъ дѣтскую вышелъ изъ нижняго этажа.

Донна Мерседесъ прислушивалась къ его удалявшимся шагамъ, какъ будто хотѣла хорошенько запомнить этотъ звукъ, такъ какъ она никогда больше не услышитъ его въ этихъ комнатахъ. Она сейчасъ выслушала такія слова, какія никогда не касались избалованнаго, привыкшаго къ лести слуха всѣми воспѣваемой испанской красавицы… А между тѣмъ она была виновата только въ томъ, что не сдержала своего справедливаго гнѣва и раздражительности, — но развѣ она когда-нибудь считала за нужное быть съ мужчинами любезнѣе, чѣмъ она была теперь?…

Ея женихъ, набобъ Южной Каролины, самый высокомѣрный и надменный изъ всѣхъ плантаторовъ, въ дѣйствительности былъ ея рабомъ, — когда она ему улыбалась, для него свѣтило солнце, когда она сердилась, для него наступала мрачная ночь.

Она поспѣшно удалилась изъ оконной ниши и, опустившись на колѣни передъ кроваткой Іозе, спрятала пылавшее лицо въ свѣжихъ простыняхъ.

22

Прошло нѣсколько дней. Выздоровленіе маленькаго Іозе медленно, едва замѣтно подвигалось впередъ, онъ лежалъ въ подушкахъ слабый и безсильный и попрежнему надо было избѣгать всякаго шума и сильнаго свѣта, такъ велика была слабость ребенка. Поэтому около комнаты больного все еще ходили на цыпочкахъ, въ переднемъ саду не зажигали газа и передъ домомъ съ колоннами настлали новой соломы.

Донна Мерседесъ болѣе же не видала хозяина дома.

Тотчасъ послѣ его ухода вечеромъ явилась на его мѣсто Анхенъ, чтобы помогать ей ухаживать за больнымъ, и была принята безъ возраженія.

Молчаливая, тихо двигавшаяся дѣвушка, какъ нельзя лучше годилась для этого. Ея молодое, необычайно мрачное лицо точно просвѣтлѣло съ тѣхъ поръ, какъ она переступила порогъ большого салона, чтобы оставаться тамъ день и ночь. Іозе полюбилъ ее, да и донна Мерседесъ привыкла къ дѣвушкѣ, которая говорила только тогда, когда ее спрашивали и никогда не смотрѣла на нее пытливо и пристально. Совершенно отдавшись своей обязанности, она, казалось, никогда не нуждалась въ отдыхѣ и никогда не высказывала потребности освѣжиться, подышать свѣжимъ воздухомъ… Она была только въ высшей степени чувствительна къ каждому, даже самому незначительному, шуму, раздавшемуся въ глубокой строго соблюдаемой тишинѣ нижняго этажа. Тогда казалось, что вся душа дѣвушки сосредоточивалась въ слухѣ, такъ напряженно и неподвижно прислушивалась она, иногда по нѣсколько минутъ… иногда она вдругъ, какъ вкопаная, останавливалась среди большого салона, — затаивъ дыханіе, склонившись впередъ всѣмъ корпусомъ, устремивъ пылающій взглядъ на стѣну, возлѣ которой стояла софа съ зелеными подушками, эта всегда молчаливая, умѣющая владѣть собой дѣвушка стояла тогда, какъ подстерегающая кошка, которая слышитъ мышь и готовится кинуться на ничего не подозрѣвающую жертву, какъ только исчезнетъ раздѣляющая ихъ преграда.

Люсиль, которая однажды застала дѣвушку въ такомъ положеніи, утверждала, что она сумасшедшая, и старалась избѣгать ее. Маленькая женщина и безъ того теперь рѣдко приходила въ нижній этажъ — ей было досадно, что такъ долго соблюдаютъ «разныя церемоніи»; у мальчика ничего больше не болитъ, а кругомъ него все еще ходятъ на цыпочкахъ и говорятъ шопотомъ; а когда она давала бѣдному полуголодному мальчику какое-нибудь лакомство, ее бранили, какъ будто бы она хотѣла его отравить.

О томъ, что произошло между донной Мерседесъ и хозяиномъ дома она и не подозрѣвала. Она находила вполнѣ понятнымъ, что онъ вернулся въ свою мастерскую и углубился въ свое дѣло, чтобы наверстать потерянное въ послѣднія недѣли время, и ее сердило только то, что у него ни для чего другого не было ни глазъ, ни ушей. Онъ стоитъ, точно вкопаный, передъ своимъ мольбертомъ, говорила она, и взглядъ брошенный имъ на нее, когда она одинъ разъ забралась въ зимній садъ, чтобы заглянуть оттуда черезъ стеклянную дверь въ мастерскую, былъ далеко не любезенъ.

Чтобы избавиться отъ «выглядывавшей изъ всѣхъ угловъ скуки» она продолжала забавляться въ своихъ комнатахъ танцами. Маленькая Паула разсказывала, что у мамы крылья, какъ у ангела въ книжкѣ Іозе, что она ходитъ «безъ чулокъ», и на ея платьяхъ все золото и серебро…

При этомъ тамъ укладывались и отсылались большіе ящики «съ старомодными туалетами», которые берлинская модистка должна была исправить и передѣлать… Люсиль теперь часто уходила изъ дома со своей служанкой и никогда не возвращалась безъ того, чтобы вслѣдъ за ней не приносили изъ магазиновъ множества свертковъ. Она покупала матеріи, модные уборы и все, что ей нравилось и относилась къ цѣнѣ съ полнѣйшей небрежностью богатой землевладѣлицы, располагающей тысячами.

Однажды послѣ обѣда она пришла въ большой салонъ совсѣмъ одѣтая для выхода. Она казалась взволнованной и глаза возбужденно блестѣли изъ-подъ вуаля, которымъ она кокетливо закрыла лицо отъ пыли и солнца.

— Моя касса пуста, Мерседесъ, — сказала она. — Я должна кое-за-что заплатить и мнѣ надо не менѣе пятисотъ таллеровъ. — Она небрежно протянула маленькую затянутую въ перчатку руку, чтобы получить требуемое.

— Ты очень еще недавно получила такую же большую сумму, — возразила пораженная Мерседесъ — она, очевидно, хотѣла еще что-то прибавить, но маленькая женщина прервала ее.

— Пожалуйста, не горячись изъ-за такихъ пустяковъ, — сказала она злобно, успокаивая ее движеніемъ руки. — Пятьсотъ таллеровъ! — повторила она съ паsосомъ. — Велики деньги. У моей мамы пятьсотъ талеровъ уходило межъ пальцевъ, когда надо было во время путешествій давать людямъ на чай, этого мы бѣдные, конечно, не можемъ… He будешь ли ты также считать куски, которые я кладу въ ротъ, донна Мерседесъ? — Она съ горькой улыбкой протянула руки къ небу. — Объ этихъ-то необычайныхъ попеченіяхъ толковали мнѣ, когда я рѣшилась ѣхать въ Америку!.. Впрочемъ я готова голову прозакладывать, — при этомъ она съ выразительной пантомимой провела рукой по шеѣ, - что ты не имѣешь никакого права такъ контролировать мои расходы, а потому я наконецъ возьму на себя трудъ…

Она вдругъ замолчала. На письменномъ столѣ, у котораго сидѣла ея золовка, лежала требуемая сумма денегъ. Донна Мерседесъ молча указала на банковые билеты, ни одинъ мускулъ не дрогнулъ въ ея лицѣ.

Люсиль взяла деньги и положила ихъ въ карманъ.

— Я возьму съ собой Паулу, — сказала она, — дѣвочкѣ нужно новую шляпу…

— Паула набѣгалась въ саду и теперь спитъ въ дѣтской.

— Такъ я разбужу ее.

Она, какъ бы боясь потерять лишнюю минуту, побѣжала черезъ комнату больного въ дѣтскую; но донна Мерседесъ послѣдовала за ней и остановила ее въ дверяхъ.

— Что за глупости, Люсиль, — сердито сказала она, — изъ-за пустой фантазіи нарушать освѣжающій сонъ ребенка!

Но маленькая женщина сердито оттолкнула ея руку, распахнула дверь и съ шумомъ бросилась въ дѣтскую.

Дебора сидѣла у окна съ вязаньемъ, а маленькая Паула раздѣтая сладко спала въ своей постелькѣ.

— Вотъ глупости! — заворчала гнѣвно Люсиль на негритянку, — къ чему ты раздѣла ребенка до рубашки для какого нибудь часа сна! Только этого недоставало! — крикнула она съ нетерпѣніемъ и топнула ногой.

Она схватила со стула платьеце и начала трясти ребенка.

— Паула, Паула, проснись! — кричала она, и въ голосѣ ея слышались страхъ и безпокойство. Но дѣвочка послѣ сильной усталости спала крѣпко, она не открывала глазъ, и приподнятая сонная головка снова опускалась на подушку.

Между тѣмъ негритянка встала и стояла у постельки, протестуя и умоляя не трогать спящую дѣвочку.

— Я не знаю, что о тебѣ подумать, Люсиль, — вскричала Мерседесъ, съ удивленіемъ глядя на взволнованную невѣстку.

— Думай, что хочешь! Я имѣю право взять съ собой своего ребенка, когда мнѣ этого хочется!.. Одѣнь сейчасъ же Паулу, Дебора, — приказала она. — Сонуля между тѣмъ проснется.

— Ребенокъ останется въ кроваткѣ, - съ холоднымъ спокойствіемъ рѣшила донна Мерседесъ.

— Ахъ, тетя, что съ Паулой? — вскричалъ слабымъ голосомъ встревоженный Іозе.

Услыхавъ эти звуки, донна Мерседесъ испугалась.

— Люсиль, будь благоразумна, — сказала она успокаивающимъ тономъ, какъ бы говоря съ своенравнымъ ребенкомъ. — Отправляйся немного позднѣе и тогда возьмешь Паулу.

— Но я не хочу.

Яркая краска разлилась по ея нѣжному лицу подъ вуалью, и казалось, что она старалась подавить слезы.

Въ эту минуту на порогѣ комнаты появилась горничная Минна въ шляпкѣ и шали. Она какъ видно долго ждала свою барыню и пришла напомнить ей, что пора отправляться.

— Уже поздно, — доложила она почтительно, но съ тревожнымъ взоромъ, — и если вамъ угодно сегодня сдѣлать всѣ покупки, то…

Люсиль не дала eй договорить. Точно дикая разсвирѣпѣвшая кошка бросилась она къ cвoeй золовкѣ, какъ бы намѣреваясь выцарапать ей глаза.

— Ты всегда была моимъ злымъ духомъ, — прошептала она сквозь зубы. — Ты всегда уменьшала, если не отнимала совсѣмъ мои тріумфы, желтая цыганка, надменная хлопчато-бумажная принцесса, ты всегда вылѣзала впередъ, взбиралась на свои хлопчато-бумажные тюки, — а развѣ у васъ есть настоящая красота и привлекательность. Глупцы въ самомъ дѣлѣ вообразили, что маленькая нѣмка не можетъ равняться съ тобой и назначили тебя моей надзирательницей… Но теперь мой чередъ, донна де Вальмазеда! Теперь ты увидишь, чего стоитъ Люсиль Фурніе въ Германіи!.. Когда я подумаю, что стоитъ мнѣ только сдѣлать движеніе, чтобы привести всѣхъ въ энтузіазмъ и старыхъ, и молодыхъ, то я и сама не понимаю, какъ я могла восемь лѣтъ просидѣть въ пустынѣ среди вашихъ рисовыхъ и сахарныхъ плантацій.

Она схватила зонтикъ, который бросила передъ тѣмъ на стулъ возлѣ кровати Паулы и вышла изъ комнаты, шурша шлейфомъ шелковаго платья. Въ комнатѣ больного она подошла къ Іозе и ласково откинула ему волосы со лба.

— Вырвись изъ клѣтки, милый! — сказала она. — Ты вѣдь здоровъ, какъ рыба и давно ужъ могъ бы бѣгать въ саду съ Пиратомъ… Будь молодцомъ и не позволяй больше кормить себя больничнымъ супомъ… Прощай, мое сокровище!

Нѣсколько минутъ спустя донна Мерседесъ видѣла, какъ она въ сопровожденіи Минны поспѣшно шла по переднему саду. Выйдя на улицу, она остановила проѣзжавшаго мимо извозчика, и маленькая женщина отправилась въ городъ, чтобы вернуться опять съ разными свертками.

Донна Мерседесъ слѣдила за ней мрачными глазами. Часто она чувствовала страстное желаніе бросить все изъ-за этой взбалмошной, жаждущей удовольствій женщины и освободиться отъ нея. И теперь въ душѣ у нея шевельнулось желаніе, чтобы эта карета съ ея пассажиркой укатилась въ широкій Божий міръ, чтобы никогда болѣе не возвращаться… Она вздрогнула и боязливо осмотрѣлась кругомъ, какъ будто бы она выговорила вслухъ эту, какъ молнія, мелькнувшую мысль и какая нибудь злая сила могла овладѣть ей. При этомъ ей показалось, что предсмертный печальный взоръ брата укоризненно устремился на нее, вспомнились ея священныя обѣщанія, данныя ему, послѣ которыхъ онъ спокойно закрылъ глаза навѣки… О, дивное женское сердце! Выдерживая страшные удары судьбы и противодѣйствуя имъ съ неистощимой силой оно возмущается отъ булавочныхъ уколовъ злыхъ языковъ и теряетъ мужество!.. Это легкомысленное созданіе, эта маленькая женщина, которая сейчасъ, уѣзжая, еще разъ съ торжествомъ повернула къ ней свою украшенную локонами головку, не могла быть воспитательницей, примѣромъ и защитой для своихъ дѣтей; ей нравилось тайными нашептываніями и явными противорѣчіями уничтожать въ молодыхъ душахъ вліяніе другихъ, и что же можно было съ этимъ сдѣлать, какъ отстранить ее отъ дѣтей, — вѣдь она была ихъ мать… Для самой Мерседесъ огромное значеніе имѣли постоянно повторявшіяся настойчивыя просьбы брата охранять Люсиль отъ всякаго волненія, чтобы не развилась ея болѣзнь. Какъ часто онъ въ отчаяніи ломалъ руки при мысли, что неизлѣчимая болѣзнь похититъ ту, кого онъ любилъ до послѣдній минуты своей жизни.

Успокоившись нѣсколько, донна Мерседесъ сѣла подлѣ Іозе и тихимъ кроткимъ голосомъ разговаривала съ нимъ. Шумная живая мама съ своимъ громкимъ голосомъ и шумящимъ шелковымъ платьемъ взволновала маленькаго больного. Пришлось спустить тяжелые занавѣсы на окнахъ, потому что даже слабый свѣтъ, проникавшій съ галлереи и смягченный опущенными шторами казался для него слишкомъ сильнымъ, онъ вздрагивалъ при малѣйшемъ шумѣ и пульсъ усилился.

Пока старались устранить дурныя послѣдствія возбужденія, наступилъ вечеръ. Дебора приготовила въ большомъ салонѣ чай и пришла спросить, куда ей нести молоко для Паулы, которая во время болѣзни Іозе пила его всегда у своей мамы, a госпожа еще не возвращалась.

Донна Мерседесъ съ удивленіемъ посмотрѣла на часы, стрѣлка показывала восемь. Люсиль никогда еще не выходила такъ надолго… Какое-то неопредѣленное безпокойство, какой-то страхъ передъ таинственной силой, которая съ быстротой молніи осуществляетъ иногда къ собственному нашему мученію и раскаянію достойныя наказанія желанія, закрались ей въ душу.

Она подошла къ одному изъ оконъ большого салона и смотрѣла въ садъ. Еще было свѣтло; осыпанные цвѣтами розовые кусты и цвѣточныя клумбы пестрѣли яркими красками, на платанахъ отражался послѣдній лучъ заходящаго солнца, бѣлыя каменныя статуи фонтана рѣзко выдѣлялись на бархатистомъ коврѣ лужайки, a по ту сторону рѣшетки на бульварѣ двигались толпы гуляющихъ. Экипажи катились взадъ и впередъ, а изъ сосѣднихъ узкихъ и душныхъ улицъ появлялись все новыя и новыя толпы, желавшія освѣжиться вечерней прохладой въ Каштановой аллеѣ.

Какъ глупо было безпокоиться! Еслибы случилось какое нибудь несчастіе, о немъ давно бы ужъ дали знать, — очевидно, маленькая женщина запоздала въ кондитерской за лакомствами и мороженымъ… Между тѣмъ постепенно смеркалось, ни одинъ изъ наемныхъ экипажей, которые время отъ времени возвращались изъ города, не останавливался передъ чугунной рѣшеткой, а на дорожкахъ бульвара давно ужъ замолкъ шумъ шаговъ.

Къ чайному столу среди салона никто еще не прикасался. Паула поужинала и была уложена въ постель; донна Мерседесъ молча безпокойно ходила взадъ и впередъ по салону. Время отъ времени она останавливалась, прислушиваясь, или подходила къ больному, который безпокойно метался во снѣ… Между тѣмъ вернулся Якъ. Въ послѣдніе дни онъ часто сопровождалъ Люсиль въ городъ и теперь, по приказанію своей госпожи, обошелъ всѣ главныя улицы; онъ заглядывалъ во всѣ ярко освѣщенные магазины, въ которыхъ обыкновенно закупала Люсиль, побывалъ во всѣхъ кондитерскихъ, но никто не видалъ прекрасной американки изъ дома Шиллинга.

Такъ проходили минуты за минутами въ томительномъ ожиданіи; на башнѣ сосѣдняго бенедиктинскаго монастыря пробило десять. Эти звонкіе удары точно молотомъ ударяли по сердцу тревожно ожидавшей Мерседесъ. Она взяла лампу и пошла въ комнаты Люсили. Ей казалось, что она найдетъ это маленькое капризное существо, довѣренное ея попеченію наравнѣ съ обоими сиротами, сидящимъ тамъ въ углѣ дивана; однако глубокій мракъ, который она нашла тамъ, открывъ двери, убѣдилъ ее въ противномъ.

Въ уборной былъ страшный безпорядокъ, что впрочемъ бывало почти всегда у Люсили. Видно было, что она одѣвалась передъ большимъ зеркаломъ. На полу лежали крошечныя туфли, сброшенныя съ ногъ среди комнаты, недалеко отъ нихъ валялся бѣлый пудермантель [32]; разные вуали, банты и новыя перчатки совершенно разорванныя, очевидно, во время примѣрки валялись по столамъ и стульямъ. Освѣтивъ все это, донна Мерседесъ увидала также коробку съ пудрой, послѣдовавшую за туфлями и пудермантелемъ.

Вдругъ она вздрогнула, какъ будто почва ускользала у нея изъ подъ ногъ; дрожащими руками поставила она лампу на столъ передъ диваномъ, колѣни ея подгибались, она упала въ ближайшее кресло и не спускала глазъ съ бѣлаго конверта, адресованнаго на ея имя и съ намѣреніемъ положеннаго на красную скатерть… Теперь она знала, что случилось… Слѣпа что-ли она была сегодня послѣ обѣда! Люсиль уѣхала тайкомъ!

Она вынула письмо изъ конверта, который не былъ даже запечатанъ.

«Iозе выздоровѣлъ, — писала маленькая женщина своимъ легкимъ тономъ, — и я беру отпускъ, то-есть, я сама его даю себѣ, такъ какъ отъ тебя я никогда бы его не получила! Славу Богу, что мой мальчикъ, наконецъ, поправился, — еще одинъ бы только день, и я сошла бы съ ума!.. Неужели ты въ самомъ дѣлѣ думала, что я могу долго прожить на нѣмецкой почвѣ, не пожелавъ увидѣть мѣсто, гдѣ мной любовались, какъ восходящей звѣздой и превозносили до небесъ, гдѣ меня и теперь примутъ съ восторгомъ, съ распростертыми объятіями! Прости, Мерседесъ, но, несмотря на весь свой умъ, ты очень наивна и безпечна! Наконецъ-то! Каждый день, который я должна была провести въ этомъ смертельно-скучномъ гнѣздѣ, въ домѣ Шиллинга, былъ для меня незамѣнимой потерей, похищеніемъ золотого времени моей юности, котораго и безъ того ужъ слишкомъ много потеряла. Итакъ я отправляюсь въ Берлинъ — и надолго. Паулу я беру съ собой; она должна видѣть дивный міръ, изъ котораго произошла ея мать и въ которомъ дѣйствительно живутъ и наслаждаются, — все, что внѣ сцены бѣдно и ничтожно, все — скучно и однообразно…»

Донна Мерседесъ бросила письмо, не дочитавъ послѣднихъ строкъ. Но, несмотря на испугъ, огорченіе и слезы, дрожавшія у ней на глазахъ, она радовалась въ глубинѣ сердца, что не удалось увезти ребенка, что Паула осталась у нея… Теперь она поняла гнѣвъ Люсили на «маленькую сонулю» и все загадочное поведеніе молодой женщины… Какая легкомысленная и коварная продѣлка! Какой ужасный эгоизмъ!.. Вѣдь она еще носила трауръ по мужѣ, вѣдь ее ребенокъ, только что спасенный отъ смерти, лежалъ слабый и истощенный. Во время болѣзни Іозе она выказала къ нему теплое материнское чувство, она любила своего мужа и обѣщала ему въ послѣдніе минуты его жизни, что никогда не разстанется съ Мерседесъ и съ дѣтьми. И все это она бросила, какъ цѣпи, въ безумномъ желаніи блестѣть и наслаждаться, какъ перелетная птица, повинующаяся слѣпому инстинкту.

Донна Мерседесъ встала и сунула письмо въ карманъ. Яркій румянецъ покрылъ вдругъ все ея лицо — теперь въ отсутствіи Люсили она была единственной гостьей барона Шиллингъ — какой ужасъ!.. Она взяла лампу и вернулась въ свои комнаты.

— Моя невѣстка уѣхала въ Берлинъ и вернется черезъ нѣсколько дней, — спокойно сказала она Анхенъ, Яку и Деборѣ, бывшимъ въ комнатѣ больного.

Дебора широко раскрыла глаза отъ изумленія и со страхомъ взглянула чрезъ открытую дверъ на постельку Паулы — едва-едва мать не увезла у ней ея ненаглядное дитятко. Она такъ же, какъ и Якъ, иногда осмѣливалась дѣлать вопросы своей госпожѣ, но на этотъ разъ она не промолвила ни слова, такъ какъ госпожа гордо и повелительно махнула ей рукой… Якъ почтительно пожелалъ покойной ночи, Дебора тоже удалилась въ дѣтскую, — они оба знали, что часы страха и безпокойства прошли и что «маленькая госпожа» уѣхала на нѣсколько дней въ Берлинъ.

23

Донна Мерседесъ надѣялась, что непродолжительное отсутствіе Люсили останется незамѣченнымъ, но къ величайшему ея изумленію на другой же день къ ней стали являться съ различными счетами, по которымъ заплатить, какъ остроумно гласила замѣтка на одномъ изъ нихъ, вѣроятно, забыла уѣхавшая американка…

Во всякомъ случаѣ, прислуга шиллингова дома, болтавшая съ посланными изъ магазиновъ, высказывала подозрѣніе, что маленькая женщина бѣжала тайкомъ.

Камердинеръ Робертъ, шмыгавшій безпрестанно у отворенныхъ дверей подъѣзда и галереи, постоянно являлся съ новыми требованіями. Онъ тихо стучалъ въ дверь салона, почтительно, съ опущенными глазами подавалъ на серебряномъ подносѣ зловѣщія бумаги и послѣ того какъ донна Мерседесъ кратко произносила: «хорошо», онъ съ согнутой спиной и полуогорченной лукавой усмѣшкой исчезалъ за дверью… Тамъ, разводя пустыми руками и пожимая плечами, онъ говорилъ ожидавшимъ: «денегъ нѣтъ, едва-ли вы получите свой долгъ. Какъ могли вы довѣрять свои товары первой встрѣчной! Мы не можемъ отвѣчать за людей, которые такъ нахально втерлись въ домъ!»

Люсиль широко воспользовалась кредитомъ, предложеннымъ ей, какъ знатной гостьѣ въ домѣ Шиллинга, — она не заплатила ни за что, что ей въ послѣдніе дни доставляли на домъ; ея золовкѣ не пришлось задумываться о томъ, куда дѣвались значительныя суммы, требуемыя у нея Люсилью, — онѣ припасались на житье въ Берлинѣ. Само собой разумѣется, что Якъ тотчасъ же былъ посланъ заплатить по всѣмъ счетамъ.

Негры за эти дни часто со страхомъ искоса посматривали на свою госпожу. Они знали это лицо съ той минуты, какъ оно безсознательно открыло глаза; они видѣли его во время несчастной войны во всѣхъ стадіяхъ разгорѣвшихся страстей блѣднымъ, какъ привидѣніе отъ гнѣва и негодованія, неподвижнымъ и преисполненнымъ величія предъ непріятелемъ, искавшимъ въ ея домѣ скрытыхъ ею мятежниковъ; они видѣли его, холодно улыбавшимся побѣлѣвшими губами, когда ей перевязывали раненую руку, когда пламя вырывалось изъ-подъ крыши ея родительскаго дома, подожженнаго врагами, чтобы уничтожить до основанія дорогую обстановку… При всѣхъ перемѣнахъ донна Мерседесъ оставалась непреклонной повелительницей, отъ которой вѣрные негры не приняли предложенной свободы, потому что чувствовали себя безопасными и покойными на всю жизнь подъ ея управленіемъ… Здѣсь въ этой чужой странѣ, ихъ госпожа, казалось, лишилась свойственной ей увѣренности, иногда она какъ будто теряла свою твердую волю, которая невольно дѣйствовала на всѣхъ окружающихъ и на нее самое налагала печать наружнаго равнодушія… Часто по цѣлымъ часамъ, наморщивъ лобъ и съ гордой злой улыбкой на губахъ, безпокойно ходила она взадъ и впередъ по салону, со своей стройной дѣвственной фигурой и съ выраженіемъ лица, какъ у дикаго пойманнаго сокола, готоваго разломать свою клѣтку… Здѣсь въ этомъ нѣмецкомъ домѣ первый разъ коснулось ея пошлое злословіе; она чувствовала въ душѣ уколъ отъ злыхъ рѣчей, и она, какъ мятежница, мужественно смотрѣвшая въ глаза непріятеля, не боявшаяся убійственнаго оружія, впадала въ безсильный гнѣвъ отъ этихъ уколовъ и отдавалась чисто женскому малодушію. Съ страстнымъ нетерпѣніемъ считала она часы до возвращенія Люсили. Не только горячее желаніе, чтобы могущая вернуться изъ Рима баронесса не застала ее здѣсь одну, волновало ее, но также и забота о безразсудной маленькой женщинѣ, которая своей необузданностью и безграничной страстью къ удовольствіямъ могла развить таившуюся въ ней смертельную болѣзнь.

Такъ прошло четыре дня съ отъѣзда Люсили, a ея комнаты въ нижнемъ этажѣ все еще оставались пустыми и были заперты. Безпокойство и ожиданія донны Мерседесъ постепенно дошли до лихорадочнаго возбужденія — она напряженно прислушивалась къ отдаленному стуку колесъ и вздрагивала, когда открывалась дверь салона… Наконецъ на пятый день явился вѣстникъ, тоненькое письмецо… Донна Мерседесъ разорвала конвертъ и, прочитавъ первыя строки, какъ пораженная громомъ, упала въ кресло.

— «Я на небесахъ, и весь Берлинъ въ истинномъ упоеніи, въ восторгѣ! — гласили второпяхъ набросанныя строки. — Мамины тріумфы были ничто въ сравненiи съ моими! Я чуть не задохнулась подъ цвѣтами, которыми меня осыпали и сейчасъ должна была убѣжать тайкомъ изъ собственнаго салона, наполненнаго восторженными поклонниками, чтобы набросать на бумагу эти строки. Да, теперь я опять живу! И живу въ небесномъ блаженствѣ! Все, что я тайкомъ подготовляла съ самаго пріѣзда въ Германію, исполнилось. Теперь, когда твое вмѣшательство для меня болѣе не опасно, ты должна узнать истину, — вчера вечеромъ я выступила на сцену въ роли „Жизелль!“

Милосердый Боже! чахоточная танцовала на сценѣ! Апплодировали той, которая съ каждымъ шагомъ приближается къ вѣрной смерти… Такъ вотъ что означали таинственныя упражненія въ танцахъ и новые костюмы! Вотъ почему такая лихорадочная поспѣшность при выходѣ изъ дома, ей надо было поспѣть къ назначенному дебюту!.. Да, она права, ея золовка была непростительно „наивна и безпечна“, она оказалась плохой надзирательницей за довѣренной ей коварной молодой женщиной, отъ которой умирающій мужъ, какъ видно, опасался такой продѣлки и притомъ не имѣлъ мужества откровенно высказать сестрѣ свое опасеніе…

Итакъ, это случилось, несмотря на всѣ его распоряженія, — птичка улетѣла и носилась въ той сферѣ, гдѣ съ каждымъ ударомъ крыльевъ вдыхала смертельный ядъ! Донна Мерседесъ вскочила, — нужно тотчасъ же вернуть ее назадъ!.. Ей не оставалось другого выбора, какъ самой отправиться въ Берлинъ и не допустить ее до вторичнаго выступленія… Снова овладѣвъ своей энергіей и хладнокровіемъ она отдала приказанія, какъ можно скорѣе приготовить все къ отъѣзду. Но она должна была объявить объ этомъ рѣшеніи хозяину дома, она должна была просить его позаботиться о дѣтяхъ во время ея отсутствія.

Кровь бросилась ей въ лицо — она стояла передъ тяжелой дилеммой. Какъ она это объявитъ ему, котораго не видала болѣе съ того вечера? Для продолжительнаго письменнаго сообщенія не оставалось времени; также не могла она требовать, чтобы онъ пришелъ для разговора съ ней въ ея покои, доступъ въ которые она такъ рѣзко воспретила ему, — она боялась и совершенно справедливо, что онъ откажется придти… Онъ совершенно удалился отъ нея. Она хорошо знала, что онъ каждый день видался съ докторами, лѣчившими Іозе, и Анхенъ должна была сообщать ему свѣдѣнія о его состояніи ежедневно утромъ и вечеромъ; маленькая Паула въ его мастерской чувствовала себя болѣе дома, чѣмъ въ салонѣ, онъ попрежнему былъ заботливымъ и любящимъ покровителемъ дѣтей Люціана, — но сестра его друга для него, казалось, не существовала болѣе. Даже бѣгство Люсили не могло вызвать ни малѣйшаго признака прежняго участія.

Въ ней происходила тяжелая борьба; наконецъ она сунула письмо Люсили въ карманъ и отправилась въ мастерскую.

Былъ четвертый часъ пополудни. Стекла зимняго сада сверкали отъ солнечныхъ лучей на встрѣчу Мерседесъ, все болѣе и болѣе замедлявшей шаги. Когда она вышла изъ платановой аллеи, теплый ароматичный воздухъ, пахнувшiй на нее оттуда, захватилъ ей дыханіе.

Она страстно желала, чтобы баронъ Шиллингъ замѣтилъ ее и рыцарски пришелъ бы ей на помощь на ея тяжеломъ пути; но ни одна дверь не отворилась, несмотря на то, что Пиратъ, почуявшій приближеніе своей хозяйки, метался въ своемъ убѣжищѣ, какъ бѣшеный.

Тихо отворила она дверь зимняго сада и, задыхаясь отъ сильнаго сердцебіенія, ступила на прохладный асфальтовый полъ, тамъ и сямъ выступавшій изъ роскошной зелени. Первое, что она увидѣла, заставило ее сильно покраснѣть — это была группа глоксиній, блестѣвшихъ яркими красками. Цвѣты, которые она недавно отвергла съ убійственной холодностью, можетъ быть, первые распустившіеся, были сорваны отсюда. Даже эти маленькіе колокольчики съ унизительной ясностью говорили гордой женщинѣ, что ея появленіе здѣсь шагъ къ искупленію.

Она отвернулась отъ нихъ, гордо выпрямилась и направилась ко входу въ мастерскую. Она нарочно ступала громко и довольно сильно шумѣла своимъ шелковымъ платьемъ, чтобы можно было слышать ея приходъ, но журчаніе фонтановъ заглушало шумъ.

Стеклянная дверь была открыта, но тяжелый бархатный занавѣсъ задернутъ. Черезъ щель, образовавшуюся между складками, донна Мерседесъ увидѣла барона Шиллингъ, стоявшаго около мольберта, онъ держалъ въ рукѣ кисть и отступивъ на нѣсколько шаговъ отъ картины, устремилъ на нее испытующій взглядъ. Свѣтъ, падавшій сверху и рѣзко обозначавшій всѣ неправильности его лица, не красилъ его, но, несмотря на неправильныя черты и рѣзкій нѣмецкій типъ, это была замѣчательная голова, и здѣсь на мѣстѣ своего творчества она буквально поражала.

Онъ былъ углубленъ въ свое дѣло, и донна Мерседесъ боялась громкимъ словомъ нарушить окружавшую его тишину. Но въ эту минуту на галлерею вошелъ камердинеръ Робертъ изъ-за гобеленовой портьеры; онъ спустился съ витой лѣстницы съ чемоданомъ въ рукахъ. Спускаясь, онъ взглянулъ на полузакрытую дверь зимняго сада и увидалъ Мерседесъ, но отвернулся и сдѣлалъ видъ, что не замѣтилъ ея.

Она тотчасъ же выступила изъ-за двери. Отдернувъ правой рукой тяжелый бархатный занавѣсъ, она сказала голосомъ, звука котораго сама испугалась.

— Могу я просить у васъ нѣсколькихъ минутъ разговора, господинъ фонъ Шиллингъ?

Онъ вздрогнулъ. Она ясно видѣла, что ея приходъ произвелъ непріятное впечатлѣніе; въ глубокихъ голубыхъ глазахъ засверкала злобная насмѣшка, а движеніе, съ которымъ онъ положилъ кисть и съ холодной вѣжливостью указалъ ей на ближайшее кресло, яснѣе всякихъ словъ говорило:

„А, визитъ изъ каприза!“

Она закусила губы, и въ глазахъ ея вспыхнули гнѣвъ и раздраженіе, но она подошла ближе и, отказавшись отъ предлагаемаго стула, оперлась рукой на ближайшій столъ. Она бросила продолжительный высокомѣрный взглядъ на слугу, который, принесши почти совсѣмъ готовый чемоданъ, пробовалъ еще разъ, хорошо ли затянуты ремни у пледа, на самомъ же дѣлѣ насторожился, чтобы подслушать, о чемъ будутъ говорить. Баронъ Шиллингъ только теперь замѣтившій его, приказалъ ему удалиться.

Донна Мерседесъ вынула изъ кармана письмо.

— Прочтите, пожалуйста, — сказала она коротко, какъ бы желая насколько возможно сократить свое пребываніе въ этой комнатѣ.

— Это письмо отъ фрау Люціанъ?

— Да, изъ Берлина.

— Въ такомъ случаѣ я знаю содержаніе. — Онъ слегка отклонилъ ея руку съ письмомъ. — Фрау Люціанъ написала и мнѣ, она дебютировала съ большимъ успѣхомъ.

Она насмѣшливо улыбнулась.

— Да, наше имя удостоилось большой чести, и я виновата, что оно появилось на афишахъ.

— Если ему не причинятъ никакого вреда, отъ искусства оно не унизится, — сказалъ онъ спокойно. — Я въ глазахъ многихъ людей нашего круга не дѣлаю чести своему имени, потому что я здѣсь, — онъ обвелъ рукой всю комнату, — занимаюсь „глупостями“ и ѣмъ свой собственный хлѣбъ, вмѣсто того чтобы въ высокихъ сапогахъ ходить на охоту и разыгрывать роль управляющаго имѣніями своей жены.

Она поняла намекъ, — ея „да, на деньги своей жены“ было навсегда опровергнуто.

— Впрочемъ, я не понимаю, какимъ образомъ вы можете быть виновны въ неожиданномъ поступкѣ вашей невѣстки…

— Я была до смѣшного довѣрчива.

— Да, въ этомъ я долженъ съ вами согласиться, сударыня.

Въ этихъ повидимому любезно сказанныхъ словахъ было столько ироніи, что она быстро взглянула на него сверкающими глазами. „Не женская довѣрчивость видна въ этихъ глазахъ“, прибавилъ онъ съ мимолетной улыбкой въ подтвержденіе своихъ словъ.

Она сильно оскорбила этого человѣка, онъ ей не простилъ этого, что слышно было по оскорбительной рѣзкости, совершенно измѣнившей даже его голосъ.

Ея горячая кровь такъ и закипѣла.

— Да, — сказала она, быстро перебивая его, — мои глаза не имѣютъ счастія смотрѣть съ нѣмецкимъ смиреніемъ на міръ Божiй. Но это меня не безпокоитъ. Я далека отъ честолюбиваго желанія походить на Гольбейновскихъ мадоннъ. Я вѣдь знаю нѣмецкій патріотизмъ, — что не подходитъ къ ихъ женскимъ типамъ, то они просто уничтожаютъ, что и доказываетъ эта картина, — она съ злобной улыбкой указала на изображеніе мадонны съ замазанными глазами.

Картина была прислонена къ углу шкафа, во время уборки мастерской непрошенная рука можетъ быть вытащила ее изъ ея уголка, такъ какъ баронъ Шиллингъ съ удивленіемъ оглянулся на нее, и чело его омрачилось.

Донна же Мерседесъ тихо засмѣялась. Онъ почти испугался, — никогда еще не слыхалъ онъ смѣха изъ этихъ серьезныхъ устъ; теперь на мгновеніе обнаружился передъ нимъ рядъ чудныхъ жемчужныхъ зубовъ, углы рта прелестно углубились, но вокругъ нихъ образовались демоническія линіи, — смѣхъ ея былъ оскорбительно насмѣшливъ.

— Можетъ быть глаза эти вышли изъ подъ кисти живописца противъ его воли, — сказала она, пожимая плечами, — но вѣдь эту ошибку можно исправить. Эта же варварская полоса сдѣлана вслѣдствіе вспыльчивости или, можетъ быть, каприза.

Онъ молча повернулся, взялъ лежащій на столѣ ножикъ и подошелъ къ картинѣ. Быстро нѣсколькими сильными ударами вырѣзалъ онъ полотно изъ рамы, свернулъ его и заперъ въ шкафъ, чтобы прекратить дальнѣйшія комментаріи.

Зашуршало черное шелковое платье, — онъ подумалъ, что она уходитъ изъ мастерской, и обернулся къ ней. Она дѣйствительно дошла до стеклянной двери и остановилась у занавѣски. Она не смѣялась больше; ея блѣдное лицо, точно выточенное изъ мрамора, выдѣлялось на темномъ бархатѣ, за который она ужъ держалась рукой.

— Я уѣзжаю, — холодно сказала она, овладѣвъ собой, когда онъ приблизился къ ней, — и принуждена просить васъ позаботиться о дѣтяхъ во время моего отсутствія.

— Вы хотите ѣхать въ Берлинъ?

— Да. Люсиль должна вернуться сюда со мной.

— Я того же мнѣнія. Но попробуйте поймать жаворонка, который взвился на воздухъ и ликуетъ.

— Ликованію наступитъ конецъ, когда она убѣдится, что съ этой высоты низвергнется прямо въ объятія смерти, — я приглашу первыхъ медицинскихъ знаменитостей.

— Вы надѣетесь подѣйствовать страхомъ смерти? И это говорите вы, презирающая такія побужденія, какъ мужчина? А если маленькая женщина также…

— О, пожалуйста, безъ сравненій! — прервала она его, мрачно наморщивъ лобъ, — не хочу, чтобы меня сравнивали съ Люсилью… Я была тринадцатилѣтнимъ ребенкомъ, когда увидала ее первый разъ, и плакала отъ стыда и униженія, такъ какъ тотчасъ же увидѣла, что она внесла легкомысліе и пошлость въ нашъ домъ, который мой гордый дѣдушка и моя мать умѣли поставить на княжескую ногу.

Она прижала руки къ груди, какъ будто хотѣла подавить то, что, можетъ быть, до сихъ поръ еще никогда не высказывала, и прибавила беззвучно и съ затуманившимися глазами: „Боже мой, какъ глубоко ненавижу я это пустое созданіе, которое можетъ такъ скоро забывать! Феликсъ пожертвовалъ бы за нее своей кровью, а она танцуетъ, еще не дождавшись конца траура!“

Его взоръ былъ устремленъ на полъ; теперь онъ поднялъ голову и взглянулъ на молодую жеыщину.

— И вы хотите опять взвалить на себя это бремя, чтобы влачить жизнь въ постоянномъ огорченіи.

— Развѣ я не должна? — возразила она съ удивленіемъ. — He могу же я нарушить своего слова? Феликсъ умеръ но, что я ему обѣщала, имѣетъ для меня такую же связывающую силу, какъ клятва, произнесенная мужчиной и женщиной передъ алтаремъ и связующая ихъ неразрывными узами, хотя бы они были тяжелыми цѣпями и грозили духовной смертью.

Она вдругъ замолкла какъ бы испугавшись вырвавшейся у ней тайны и въ смущеніи схватилась за занавѣсъ, который было выпустила изъ руки, между тѣмъ какъ баронъ Шиллингъ направился къ столу, чтобы положить ножикъ на мѣсто.

— Это похоже на спартанскіе нравы и по своимъ результатамъ могло бы быть безнравственно, — сказалъ онъ рѣзко. — Надо очень остерегаться, чтобы съ неуклоннымъ примѣненіемъ принциповъ не попасть въ презираемый непріятельскій лагерь, что часто и случается съ крайностями.

Она закусила нижнюю губу, и гордая головка склонилась на грудь, онъ подошелъ къ ней свойственной ему благородной походкой, дѣлавшей его высокую фигуру замѣтной издали.

— Вы ничего не сдѣлаете въ Берлинѣ, - вернулся онъ къ разговору, бывшему цѣлью ея прихода. — Что вы будете дѣлать, если ваша невѣстка рѣшительно откажется принять васъ?

— Я буду ходить за ней по пятамъ, я пойду за ней всюду…

— Даже за кулисы?

Донна Мерседесъ невольно сдѣлала шагъ назадъ.

— Этого вы не можете — я знаю. Вы, несмотря на все свое мужество и энергію, будете, какъ потерянная на чуждой вамъ почвѣ, не вынесете любопытныхъ дерзкихъ взглядовъ и не достигнете цѣли… Позвольте отправиться мнѣ! Я уже рѣшился на эту поѣздку, какъ только прочиталъ письмо госпожи Люціанъ, и уже совсѣмъ готовъ. — Онъ указалъ на стоявшій на полу чемоданъ. — Я прекрасно знаю, что и я вернусь ни съ чѣмъ, — Люсиль Фурніе скорѣе умретъ на сценѣ передъ публикой, чѣмъ вернется къ вамъ, она высказала это мнѣ въ письмѣ. Іозе она оставляетъ вамъ, а маленькую Паулу настоятельно требуетъ себѣ въ силу своихъ материнскихъ правъ.

— Никогда! никогда!

— Такъ позвольте мнѣ ѣхать! Здѣсь нужны не одни убѣжденія докторовъ, но также и юридическія доказательства, чтобы сдѣлать маленькую барыню уступчивѣе.

— Съ этимъ я согласна и благодарю васъ.

Какъ мягко и задушевно прозвучали эти послѣднія два слова, совсѣмъ иначе, чѣмъ тѣ, которыми она недавно въ страшномъ возбужденіи отвергла предложенные ей цвѣты.

Онъ, казалось, не почувствовалъ этого контраста; онъ совсѣмъ не слыхалъ словъ благодарности и не замѣтилъ протянутой ему нѣжной ручки. Взглянувъ на часы, онъ сильно позвонилъ.

Онъ велѣлъ вошедшему слугѣ отправиться съ вещами впередъ на желѣзную дорогу; потомъ надѣлъ черезъ плечо маленькую кожаную сумку и взялъ шляпу. Онъ дѣйствительно уже былъ готовъ къ отъѣзду, но хотѣлъ уѣхать, не сказавъ ничего доннѣ Мерседесъ, не сговорившись съ ней — дѣло касалось единственно исполненія его обязанностей по отношенію къ его умершему другу. Она была убѣждена въ этомъ, и потому то на ея благодарность не было обращено никакого вниманія.

Съ омрачившимся лицомъ вышла она въ зимній садъ, между тѣмъ какъ онъ запиралъ ведущую въ мастерскую дверь. Онъ кинулъ туда послѣдній взглядъ черезъ отверстіе въ занавѣскѣ, потомъ на ходу надвинулъ на лобъ шляпу и вынулъ изъ кармана перчатки.

Донна Мерседесъ шла впереди него и нечаянно задѣла группу глоксиній, — одинъ розовый цвѣтокъ сломался и упалъ на асфальтовый полъ. Она покраснѣла, какъ цвѣтокъ, лежавшій у ногъ ея и съ восклицаніемъ сожалѣнія нагнулась, чтобы поднять его, но баронъ Шиллингъ предупредилъ ее.

— Оставьте, — сказалъ онъ холодно, — такой маленькій цвѣтокъ не такъ чувствителенъ, какъ душа человѣка, онъ будетъ продолжать весело жить, если его даже перемѣстятъ вдругъ въ холодный элементъ. — Съ этими словами онъ положилъ цвѣтокъ на край бассейна такъ, что его стебелекъ касался воды.

— Когда мы можемъ ожидать вашего возвращенія? — спросила донна Мерседесъ дрогнувшимъ голосомъ у дверей зимняго сада.

— Дня черезъ три, можетъ быть; это конечно будетъ зависѣть отъ госпожи Люціанъ.

Онъ надѣлъ перчатку на правую руку.

Она опустила глаза и смотрѣла на кончикъ своего башмака, выглядывавшаго изъ-подъ платья.

— Это время покажется Іозе необыкновенно долгимъ, — сказала она, запинаясь; — онъ безпрестанно спрашиваетъ и требуетъ васъ.

Она медленно подняла рѣсницы, но не взглянула на него, — было ясно, что она боролась съ собой.

— А вы не повидаете Іозе?

— Нѣтъ, нѣтъ!

Теперь она въ смущеньи взглянула ему въ лицо, выдававшее внутреннюю силу его ощущеній, и встрѣтила горѣвшій гнѣвомъ взоръ.

— Я уже преодолѣлъ мучительное желаніе его увидать и снова увижу своего любимца только здѣсь подъ деревьями.

Онъ приподнялъ шляпу и поклонился; она выпрямилась, крѣпко сжавъ губы, откинула со лба спустившіеся волосы, подобрала шлейфъ и, гордо кивнувъ головой, прошла мимо него въ платановую аллею, а онъ направился къ выходу черезъ сосновую рощицу позади мастерской; тамъ въ стѣне была дверь, выходившая на пустынную улицу, отдѣлявшую помѣстье Шиллинга отъ той части города, гдѣ былъ вокзалъ.

24

Блѣдная торопливо вернулась донна Мерседесъ въ домъ съ колоннами. Она собственноручно разобрала всѣ вещи, приготовленныя въ дорогу, посидѣла немного подлѣ Іозе, который слабыми рученками возилъ по одѣялу маленькую деревянную лошадку и, наконецъ, сосредоточившись въ себѣ, сѣла у письменнаго стола въ оконной нишѣ. Въ ея душѣ бушевала буря, между тѣмъ какъ руки спокойно лежали на колѣняхъ и глаза были закрыты, какъ будто бы она дремала.

Изъ дѣтской пришла маленькая Паула съ куклой въ рукахъ; она прижалась къ колѣнямъ тетки и смотрѣла на нее большими вопросительными глазами… Это были такія же блестящія звѣзды какъ тѣ, что совратили Феликса Люціана съ его пути и привели къ преждевременной могилѣ, тѣ страстные глаза, которые теперь сіяютъ съ подмостковъ.

И это дитя, мило и невинно смотрѣвшее, какъ серафимъ, съ чудными золотистыми кудрями, должно вырости подъ надзоромъ тѣхъ глазъ? Никогда, никогда! Она обняла малютку и съ страстной нѣжностью прижала ее къ себѣ… Какъ часто приказывалъ Феликсъ приносить къ своей постели «свое утѣшеніе», «свою принцессу» и прижимался своимъ блѣднымъ изможденнымъ отъ страданій лицомъ къ бѣлокурой головкѣ!

— Береги дѣтей, Мерседесъ, береги ихъ, повторялъ онъ постоянно съ тревогой. Я, кажется, не буду спокойно лежать въ землѣ, если они собьются съ пути! — И, напрягая послѣднія силы, онъ сдѣлалъ собственноручно всѣ распоряженія и написалъ матери послѣднее письмо, исполненное горячей мольбы… Всѣ эти бумаги были въ рукахъ его сестры — она была преградой, которую тщетно старалась преодолѣть легкомысленная, непомнившая своихъ обязанностей женщина.

Для своего успокоенія донна Мерседесъ хотѣла взглянуть на эти бумаги, стоявшія въ углу на нижней полкѣ письменнаго стола въ маленькомъ серебряномъ ящичкѣ рококо. Она знала, что одинъ взглядъ на эти бумаги успокоитъ ее, но шкатулки тамъ не оказалось…

Какъ пораженная громомъ вскочила она. Первой ужасной мыслью, отъ которой у нея кровь застыла въ жилахъ, была мысль, что Люсиль похитила ихъ. Вѣдь она знала, что въ шкатулкѣ находились письменныя уполномочія ея золовки, — безъ этихъ бумагъ она была безсильна, и мать возвращала себѣ свои неограниченныя права надъ дѣтьми…

Дрожащими руками перерыла донна Мерседесъ всѣ вещи и книги, наполнявшія письменный столъ и его открытые ящики — но все было напрасно! Она позвала Дебору, когорая обыкновенно стирала пыль со стола и дѣлала это съ педантичной аккуратностью, — никогда нигдѣ не было видно пылинки и притомъ каждый предметъ, даже самое маленькое стальное перышко, оставался на своемъ мѣстѣ… Она съ ужасомъ отступила, увидавъ блѣдное лицо своей госпожи, и съ полной увѣренностью заявила, что шкатулки нѣтъ здѣсь съ того самаго дня какъ заболѣлъ Іозе. Она замѣтила это съ первой же минуты, такъ какъ на полкѣ больше ничего не стояло; но госпожа часто убирала вещи подолгу стоявшія на столѣ; къ тому же она была тогда такъ разстроена смертельной болѣзнью ненагляднаго дитятки, что у нея голова шла кругомъ, и она до настоящей минуты не вспомнила о шкатулкѣ.

И такъ у Люсили документовъ не могло быть… Теперь принялась искать Дебора; пришла Анхенъ изъ комнаты больного, и мадемуазель Биркнеръ, принесшая дѣтямъ тарелку плодовъ, заглянула, вытянувъ шею, въ салонъ и потомъ вошла туда, чтобы помогать искать. Осмотрѣли всѣ шкафы и ящики, отодвигали тихонько всю мебель отъ стѣнъ, a донна Мерседесъ сама обыскала маленькій кожаный чемоданъ, всегда находившійся у нея по близости и стоявшій подъ письменнымъ столомъ, — все было напрасно! Мадемуазель Биркнеръ робко спросила, что это была за шкатулка, и Дебора увѣряла ее, что она была серебряная «въ палецъ толщиной» и что можно поздравить негодяя, похитившаго ее.

— Въ ней были семейные документы, которые невозможно замѣнить, — рѣзко прервала Мерседесъ потокъ ея краснорѣчія.

При этихъ словахъ по мрачному лицу Анхенъ скользнула горькая улыбка.

— Мыши стащили бумаги, — сказала она, и взоръ ея блуждалъ по украшенной рѣзьбой стѣнѣ съ такимъ выраженіемъ, за которое Люсиль объявила ее помѣшанной.

— Мыши въ домѣ Шиллинга имѣютъ также уши, чтобы подслушивать чужія тайны.

Дебора искоса со страхомъ посмотрѣла на нее, а мадемуазель Биркнеръ за ея спиной дѣлала знаки: она многозначительно и съ выраженіемъ состраданія провела рукой по лбу, чтобы показать, что молодая дѣвушка подвержена маніи. Впрочемъ добродушная толстая экономка была безутѣшна, что въ домѣ Шиллинга у гостей могло что-нибудь «пропасть». Она поспѣшила сообщить эту непріятную новость въ людской. И досталось же ей, — въ кухнѣ поднялась настоящая буря.

— Такъ! Часъ отъ часу не легче! — бушевалъ камердинеръ Робертъ. — Мы обокрали бѣдныхъ пріѣзжихъ, этихъ, да будетъ вамъ извѣстно, комедіантовъ! Да, комедіантовъ! Развѣ я вамъ не говорилъ всегда, что блестящіе каменья и другія разставленныя въ спальнѣ вещи театральный хламъ? A черныя рожи! Боже мой! Еслибы я могъ ихъ хоть разъ окунуть въ тазъ съ водой и вымыть, какъ слѣдуетъ! Пусть меня сейчасъ повѣсятъ, еслибы изъ нихъ не вышли отличныя бѣлыя хари.

Онъ энергично махнулъ рукой въ воздухѣ, точно счищалъ что со стола.

— Пора бы имъ убираться отсюда. Срамъ для дома Шиллинга, что въ немъ живутъ такіе люди.

И всѣ горячо съ нимъ соглашались, между тѣмъ какъ экономка, сильно раздосадованная, молча ушла въ свою комнату, — она знала все лучше ихъ, но должна была молчать, — баронъ Шиллингъ строго приказалъ ей хранить тайну.

Тѣмъ временемъ донна Мерседесъ съ мучительнымъ безпокойствомъ обыскивала комнату за комнатой. Наканунѣ того дня какъ заболѣлъ Іозе шкатулка съ документами была у нея въ рукахъ. Она вынимала бумаги и показывала ихъ барону Шиллингъ такъ же, какъ и послѣднюю волю своего брата и его письмо къ матери, собственноручно имъ написанное. Письмо было запечатано, но она хорошо знала его содержаніе и почти слово въ слово сообщила его барону. Она помнила также, что онъ говорилъ о цѣнности шкатулки и долго любовался ея искусной работой. Потомъ они оба вмѣстѣ тщательно сложили бумаги и положили ихъ на мѣсто и она при немъ же поставила довольно тяжелую шкатулку въ темный уголокъ нижней полки, онъ могъ это засвидѣтельствовать… Тѣ часы ясно возстали у ней передъ глазами, она помнила, какъ Люсиль со своей ребяческой боязнью привидѣній убѣжала среди бѣлаго дня и оставила ее въ салонѣ одну съ барономъ Шиллингъ, — мыши царапались за стѣной, — мыши, казалось, играли важную роль въ домѣ Шиллинга. Она остановилась среди салона.

— Видали ли вы когда нибудь, чтобы мыши бѣгали здѣсь въ комнатѣ? — спросила она съ отвращеніемъ у Анхенъ, стоявшей въ отворенныхъ дверяхъ комнаты больного.

— Я слышу только, какъ здѣсь трещитъ, и вижу, какъ отъ стѣны летитъ пыль, — возразила дѣвушка, покраснѣвъ и едва переводя духъ отъ волненія, и, протянувъ руку, она указала на деревянную рѣзьбу, которая какъ кружевомъ покрывала стѣну за зеленой кушеткой.

— Это можетъ происходить отъ малѣйшаго сотрясенія въ домѣ, - дерево очень ужъ старо, — сказала донна Мерседесъ, пожимая плечами. Краска исчезла съ лица дѣвушки, она, видимо разочарованная, опустила голову на грудь и вышла изъ комнаты.

Когда солнце зашло и стало свѣжѣе, донну Мерседесъ потянуло на воздухъ, въ садъ. Ей казалось, что только тамъ она можетъ вздохнуть съ облегченіемъ отъ всѣхъ тревогъ и волненій, обрушившихся на нее. Дома, бывало, въ такія тяжелыя минуты, она бросалась на лошадь и, какъ бы приросши къ ней, неслась во весь опоръ по степямъ и ущельямъ, мимо обрывовъ, съ которыхъ бурнымъ потокомъ катилась вода; и ей легче дышалось, небо и земля дѣлались свѣтлѣе отъ избытка ея собственныхъ юношескихъ силъ… Здѣсь же дома и стѣны замыкали небольшой зеленый уголокъ — нечего было и думать о безграничной шири — но съ сосѣднихъ горъ сюда доносился смолистый запахъ ели, слышалось журчанье маленькаго ручейка, надъ большими лужайками и вершинами липъ носилось дыханіе свободной природы, чего не было въ переднемъ саду, который молодая женщина, какъ плѣнница, видѣла изъ окна и куда черезъ рѣшетку заглядывали любопытные взоры прохожихъ.

Садовникъ поднялъ рамы въ зимнемъ саду и двери въ него были настежь отворены, чтобы дать туда доступъ мягкому вечернему воздуху. Фонтаны мечтательно журчали, и въ тихомъ сумракѣ колыхались большіе листья и цвѣты чужеземныхъ растеній.

Донна Мерседесъ вошла въ зимній садъ. Глоксинія лежала еще на краю бассейна, покачиваемая слегка колебавшейся водой, совершенно свѣжая и такая же яркая, какъ и ея сестры, питавшіяся землянымъ сокомъ… Баронъ Шиллингъ былъ правъ, — цвѣтокъ не былъ такъ чувствителенъ, какъ человѣкъ, — его совершенно измѣнилъ моментальный холодъ… Молодая женщина стиснула зубы и ея правая рука съ подавленнымъ гнѣвомъ сжалась въ кулакъ. Въ первый разъ въ жизни встрѣтила она человѣка, который не хотѣлъ оставить безнаказанными рѣзкія неожиданныя перемѣны въ ея обращеніи. Этотъ нѣмецкій медвѣдь! У него въ душѣ нѣтъ ни малѣйшей искры той рыцарской покорности, которую оказываютъ прекраснымъ женщинамъ на ея родинѣ. Она могла бы бить хлыстомъ тѣхъ элегантныхъ черноглазыхъ мужчинъ, посѣщавшихъ домъ ея отца, и они бы любезно цѣловали наказующую руку. Если-бъ она была искренна съ собой, она должна бы сознаться, что ей всегда была противна такая покорность. Въ послѣднее время, когда она была уже невѣстой, ею иногда овладѣвало отчаяніе, и она злобно, даже язвительно старалась вызвать «бѣднаго Вальмазеду» на противорѣчіе, чтобы хотя разъ уступить ему, тщетно!.. Но между тѣмъ легкимъ желаемымъ пораженіемъ и этимъ страшнымъ униженіемъ была большая разница. До самой смерти не забудетъ она, что послѣ тяжелой внутренней борьбы она искала примиренія, и ее оттолкнули… Его безобразная голова, да онъ былъ положительно безобразенъ со своимъ угловатымъ лбомъ, большимъ носомъ и габсбургской нижней губой, — онъ внушилъ ей безотчетный страхъ еще въ ту минуту, когда появился въ сѣняхъ, чтобы привѣтствовать прибывшихъ, и ей показалось, что на нее надвигалась какая-то сверхъестественная сила, отъ которой она не можетъ уклониться. Съ тѣхъ поръ она испытывала постоянно какое-то непонятное чувство, какъ будто-бы она всегда должна была быть готовой къ борьбѣ. Это отравило ей воздухъ Германіи и съ первыхъ же минутъ заставило сомнѣваться въ своихъ силахъ для выполненія возложеннаго на нее порученія.

Въ мастерской царствовала мертвая тишина. Донна Мерседесъ наблюдала чрезъ стеклянную стѣну, оставшуюся кое-гдѣ незакрытой бархатнымъ занавѣсомъ, какъ тамъ наступалъ вечерній мракъ.

На галлереѣ и въ углу, гдѣ была витая лѣстница, было уже совсѣмъ темно; кое-гдѣ еще мерцалъ слабый свѣтъ на какомъ нибудь металлическомъ сосудѣ или на стеклянной посудѣ, разставленной на полкахъ; и молодой женщинѣ казалось, что изъ таинственнаго мрака должна появиться древняя германская хозяйка въ длинной одеждѣ, подобранной за поясъ, и спуститься съ лѣстницы, чтобы подать живописцу на серебряномъ подносѣ его вечерній напитокъ… Этого, конечно, никогда не дѣлала самовольная хозяйка шиллингова дома, она ненавидѣла призваніе своего мужа… Приходила ли она когда нибудь сюда? Конечно нѣтъ! Развѣ она могла бы послѣ того упорствовать въ своемъ отвращеніи къ искусству?

Тамъ въ полумракѣ, какъ живая, выступала сѣдая гугенотка. Неизъяснимый страхъ предстоящихъ имъ черезъ нѣсколько мгновеній ужасовъ выражался на лицахъ всѣхъ загнанныхъ преслѣдователями въ этотъ уголокъ сада; можно было сказать, что сердце этой бѣдной матери готово разорваться отъ мучительнаго страха, но благородное чело ея сіяло, какъ будто бы на немъ отражался какой-то таинственный блескъ — блескъ мученическаго вѣнца… Совсѣмъ иначе выглядѣла служанка у ея ногъ; она, чтобы вырваться на свободу, обломала почти всѣ ногти о запертую дверь! Сильная здоровая женщина съ дикимъ отчаяніемъ цѣплялась за жизнь, лихорадочно блестящіе глаза, крикъ ужаса на открытыхъ губахъ, напряженные мускулы ея цвѣтущаго тѣла были олицетвореніемъ протеста противъ смерти.

Донна Мерседесъ быстро отвернулась и поспѣшила въ садъ, — пульсъ ея бился такъ лихорадочно, какъ будто предательскій свѣтъ факеловъ, предвѣстникъ смерти, падалъ на ея собственную голову. Какой могучій потокъ мыслей волновался за угловатымъ лбомъ его «безобразной головы». Онъ покорялъ самыя ожесточенныя человѣческія души и заставлялъ ихъ трепетать предъ силой своего генія.

25

Подъ зеленой кровлей платановъ почти совсѣмъ стемнѣло, а донна Мерседесъ все еще ходила тамъ взадъ и впередъ. Рѣзкій контрастъ съ сильной бурей въ ея душѣ представляла торжественная вечерняя тишина, царившая въ саду; не слышно было даже легкаго шелеста въ вершинахъ деревьевъ и въ кустахъ ни одна птица не шевелилась; даже утки, цѣлый день шумѣвшія на пруду, молчали, ихъ давно уже загнали въ сарай… Но съ пруда доносились какіе-то звуки, похожіе на шумъ, производимый падающими въ воду камнями.

Мерседесъ вышла изъ аллеи, пошла по узкой дорожкѣ, пересѣкавшей лужайку, и остановилась за кустомъ розъ, наблюдая за происходившимъ.

У пруда стоялъ мальчикъ, котораго она еще никогда не видала въ саду, сухощавый, съ длинными ногами и очень быстрыми увѣренными движеніями. Онъ вынималъ изъ кармана камень за камнемъ и съ легкимъ свистомъ бросалъ ихъ въ воду. При этомъ онъ смѣялся, топалъ ногами и при каждомъ мѣткомъ ударѣ хлопалъ себя по колѣнямъ отъ удовольствія.

Донна Мерседесъ тотчасъ же подумала, что это тотъ самый коварный мальчикъ, который заманилъ Іозе въ монастырское помѣстье, наслѣдникъ милліоновъ, послѣдній потомокъ имени Вольфрамовъ, изъ-за которого сироты Люціана лишены бабушкинаго состоянія. Священный гнѣвъ запылалъ въ ней. Этотъ отталкивающій, похожій на цыганенка, мальчишка, хихикающій и топающій тамъ, какъ торжествующій чертенокъ, былъ виной того, что ея прелестный кроткій Іозе былъ на краю могилы.

Тихо вышла она изъ-за куста и такъ же тихо пошла къ пруду по огибавшей его дорожкѣ, стараясь не спугнуть мальчика. Но она забыла, что замѣнила свое черное шелковое платье свѣтлымъ утреннимъ капотомъ, она не знала также, что зрѣніе и слухъ у этого безобразнаго мальчишки были такъ же изощрены, какъ у молодой лисицы.

Онъ вдругъ прислушался и повернулъ узкую, покрытую торчащими волосами голову по тому направленію, откуда слышался легкій скрипъ гравія. При видѣ приближающейся бѣлой фигуры онъ выпустилъ изъ руки камень, который только что собирался бросить въ прудъ и пустился бѣжать. Было еще довольно свѣтло, и можно было видѣть, какъ онъ подбѣжалъ къ изгороди, нагнулся и исчезъ, какъ будто провалился сквозь землю. Черезъ нѣсколько минутъ зашуршали листья и сучья, какъ будто какая-нибудь птица вернулась въ свое гнѣздо на вершинѣ дерева и усаживалась тамъ на покой, раздвигая крыльями листву; потомъ опять все стихло, точно вечерняя тишина ничѣмъ и не нарушалась.

Молодая женщина подошла къ тому мѣсту, гдѣ исчезъ мальчикъ, — черезъ эту дикую, почти непроницаемую чащу проползъ недавно Іозе, не подозрѣвая, что онъ своими маленькими ножками ступаетъ на почву, на которой ребенкомъ игралъ его отецъ, и не зная, что въ темномъ чужомъ домѣ живетъ его бабушка, суровая бабушка, изъ-за которой онъ и его маленькая сестренка должны были переплыть безпредѣльныя моря.

Донна Мерседесъ рѣдко доходила до пруда, а съ тѣхъ поръ какъ она недавно стояла въ смертельномъ страхѣ подъ липой, ожидая каждую минуту, что изъ темной воды покажется бѣлокурая головка ея утонувшаго любимца, съ той ужасной минуты она избѣгала этой части сада. До изгороди же она не доходила никогда. Это была длинная линія густыхъ кустарниковъ орѣшника и сирени, которые подстригались слегка только со стороны шиллинговыхъ владѣній.

Сильный запахъ лука и чеснока несся изъ-за изгороди, а тамъ, гдѣ стояла Мерседесъ, пучками висѣли между листвой мелкія кислыя уже зрѣющія вишни, невысокое деревцо протянуло свои вѣтви черезъ изгородь къ полуденному солнцу, — лучшіе сорта плодовыхъ деревьевъ, казалось, не воздѣлывались по ту сторону.

Какой-то пронзительный звукъ нарушилъ тишину, царившую также и по ту сторону изгороди, отворилась и затворилась калитка на заржавѣвшихъ петляхъ. Послышались твердые шаги по песчаной дорожкѣ; они медленно направлялись по прямой линіи и вдругъ свернули на мягкую почву по направленію къ изгороди.

Донна Мерседесъ отступила подъ вліяніемъ какого-то страннаго чувства, какъ будто бы шедшая по ту сторону должна была переступить черезъ изгородь и приблизиться къ ней… Она направилась къ липамъ у пруда, но прежде чѣмъ она ступила на дорожку, ведущую къ аллеѣ, она невольно обернулась назадъ, какъ бы притягиваемая какой-то магнетической силой: это были два сверкающіе глаза, устремленные на нее черезъ изгородь…

Ей знакома была эта голова съ діадемой изъ волосъ съ блѣднымъ восковымъ лицомъ и узкими тонкими губами, которыя однажды вечеромъ произнесли съ такимъ горемъ: «онъ умеръ»… У нея сердце замерло отъ удивленія. Теперь она знала, что означали таинственныя ночныя явленія въ галлерѣе, — это была неумолимая женщина, съ жестокой суровостью и упрямствомъ оттолкнувшая отъ себя сына и мужа и прогнавшая ихъ за океанъ искать себѣ новаго отечества. Все еще прекрасная, походившая на статую женщина эта была предшественницей гордой испанки, первой женой маіора Люціана. Оба они ужъ покоились въ землѣ, а она, такъ самовольно распорядившаяся ихъ судьбой, причинившая имъ столько горя сильная здоровая женщина, пережила ихъ — она жила и страдала. Да, она страдала, это доказывало ея почти окаменѣвшее отъ горя лицо. Пришла Немезида и коснулась этой совѣсти, кто знаетъ, какъ давно уже. И въ потрясенную душу закралось новое чувство; до сихъ поръ можетъ быть она только догадывалась о немъ, теперь же была увѣрена въ этомъ, чувство къ невинному бѣлокурому ребенку, такъ походившему на ея отвергнутаго сына, — любовь бабушки оказалась сильнѣе гнѣва матери.

Донна Мерседесъ пошла къ ней, и та на этотъ разъ не уклонилась отъ нея. Она должно быть стояла на скамьѣ, потому что съ земли нельзя было ничего видѣть черезъ высокую изгородь. Обѣими руками раздвинула она разросшіяся вѣтви кустарников; видно было ея широкія плечи и ея все еще изящный бюстъ. Она стояла неподвижно — съ начала болѣзни Іозе она стояла такъ ежедневно, чтобы получить отъ кого-нибудь изъ сосѣдней прислуги извѣстія о ребенкѣ, съ которымъ такъ дурно поступилъ въ ея домѣ наслѣдникъ монастырскаго помѣстья, и который вслѣдствіе этого опасно заболѣлъ.

— Дитя… — начала она и тотчасъ же замолчала, точно испугавшись звуковъ собственнаго голоса, которые много, много лѣтъ спустя снова раздавались въ сосѣднихъ владѣніяхъ.

Молодая женщина стояла молча на мѣстѣ, ожидая, что будетъ. Она стояла такъ близко къ этой женщинѣ, что несмотря на сумерки могла разсмотрѣть каждую черту ея лица; и теперь она поняла, что отецъ и сынъ, люди мечтательные и съ горячимъ сердцемъ должны были подчиниться ея власти. На ея высокомъ челѣ лежалъ отпечатокъ деспотизма и желѣзной воли, донна Мерседесъ теперь сама была свидѣтельницей, какъ въ душѣ этой женщины боролись за первенство упрямство и благородное, горячее, быстро развивающееся чувство.

— Я бы хотѣла знать, что малютка… — начала она снова нетвердымъ голосомъ, не слыша отъ молодой женщины ни одного ободряющаго слова…

— Іозе Люціанъ, хотите вы сказать, — твердо и повидимому совершенно спокойно промолвила донна Мерседесъ, хотя сердце у нея билось такъ сильно, что біеніе его, казалось ей, можно было слышать. Съ восклицаніемъ ужаса женщина отступила назадъ; кусты съ шумомъ сомкнулись за ней, и донна Мерседесъ боялась, не упала ли она вмѣстѣ со скамейкой, но вслѣдъ за тѣмъ, сильныя бѣлыя руки снова раздвинули чащу и блѣдное лицо появилось опять, но теперь выраженіе его было сурово.

— Развѣ я спрашивала объ имени? — сказала она мрачно и нелюбезно. — Какое мнѣ до него дѣло. Зачѣмъ мнѣ знать, какъ зовутъ чужихъ дѣтей, которыхъ нашъ необузданный мальчишка приводитъ къ намъ въ домъ. — Эта женщина въ раздраженіи на свою слабость, сама вонзила себѣ ножъ въ сердце этими ледяными словами. — Я хотѣла только знать, можно ли спасти жизнь мальчика, и спрашивала только объ этомъ. Маленькій сынъ моего брата…

Рѣзкій пронзительный дѣтскій голосъ прервалъ ее.

Замолчавъ и очевидно испугавшись она оглядѣлась кругомъ и даже посмотрѣла на темнѣющее небо. Донна Мерседесъ увидѣла, какъ между вѣтвями высокаго дерева, точно кошка, скользило длинное тонкое тѣло, и очень ловко спустилось по стволу на землю.

Это былъ мальчикъ, незадолго передъ тѣмъ бросавшій камни въ прудъ. Слышно было, какъ онъ бѣшеными скачками бѣжалъ по лужайкѣ къ дому и кричалъ грубо и дерзко: «Погоди, тетка Тереза, я скажу папѣ, что ты разговариваешь съ людьми изъ дома Шиллинга!»

Калитка съ шумомъ и скрипомъ отворилась и затворилась, въ ту же минуту исчезла и женщина отъ изгороди.

Молодая женщина напрасно ожидала ея возвращенія, она слышала только поспѣшно удалявшіеся шаги.

Странно было у нея на душѣ. Сейчасъ она стояла лицомъ къ лицу съ матерью своего брата, — она всегда питала ненависть къ этой своенравной женщинѣ, а съ тѣхъ поръ, какъ она увидѣла монастырское помѣстье, изъ котораго происходила первая жена ея отца, къ этому чувству присоединилось еще отвращеніе къ какимъ либо столкновеніямъ съ ней. Это послѣднее исчезло при видѣ величественной гордой фигуры матроны. Она вполнѣ поняла, что эта женщина могла быть предметомъ юношеской любви маіора Люціана; она поняла теперь послѣднее горячее желаніе брата примириться съ матерью и пробудить въ ея сердцѣ любовь къ его сиротамъ… Какъ ни стараласъ она изъ-за упрямства и неуклонно проводимыхъ принциповъ казаться по наружности холодной и недоступной, въ глубинѣ души ея таилось горячее чувство, злѣйшій врагъ, съ которымъ она должна была бороться, настоящій бичъ, посланный природой прекрасной дочери Вольфрамовъ, сдѣлавшій ее тѣмъ, чѣмъ она казалась, «ледяной сосулькой», непримиримой, недовѣрявшей своему сердцу, какъ дурному совѣтнику и постоянно отгонявшей отъ себя его нашептыванія. Донна Мерседесъ угадала эту таинственную черту, — это была родственная ей натура. Но странная загадка! Женщина, такъ самовольно распорядившаяся судьбой своихъ близкихъ, никогда не уступавшая, бѣжала отъ злой дѣтской угрозы, и донна Мерседесъ должна была убѣдиться, что часто сильныя природы уступаютъ злобнымъ и ничтожнымъ.

Шаги раздавались все далѣе и далѣе и, очевидно, приближались уже къ дому, когда дверь шумно распахнулась, и сильный мужской голосъ произнесъ нѣсколько словъ, которыхъ нельзя было разобрать; потомъ послышался короткій рѣзкій смѣхъ, такой злобный и оскорбительный, что раздражалъ даже постороннюю слушательницу.

Но маіорша очевидно успѣла уже овладѣть собой, и донна Мерседесъ услышала, какъ она сказала своимъ звучнымъ ледянымъ голосомъ: «развѣ я твоя плѣнница, Францъ? Или мы на старости лѣтъ будемъ разыгрывать роль опекуна и воспитанницы? Оставь меня! Что тебѣ вздумалось такъ грубо кричать на меня, когда я исполняю только долгъ приличія, освѣдомляясь о ребенкѣ, который заболѣлъ по нашей винѣ».

И она ушла въ домъ. Дверь захлопнулась, и въ сосѣднемъ саду воцарилась тишина.

Донна Мерседесъ покинула свой постъ. Точно во снѣ, обуреваемая новыми мыслями и чувствами прошлась она еще нѣсколько разъ взадъ и впередъ по аллеѣ и наконецъ направилась къ дому.

Сильно стемнѣло. Изъ лампы съ бѣлымъ шаромъ висѣвшей въ сѣняхъ, разливался ослѣпительный свѣтъ и черезъ широко открытую дверь полосой падалъ на лѣстницу. Донна Мерседесъ только что хотѣла поставить ногу на нижнюю ступеньку, какъ вдругъ увидѣла, что изъ противоположной, также отворенной двери въ переднюю вошла дама, a вслѣдъ за ней другая.

При видѣ первой фигуры донна Мерседесъ невольно вздрогнула — длинная, какъ тѣнь, узкая и сѣрая, двигаясь безшумно, точно босикомъ и пытливо поворачивая во всѣ стороны лицо, она казалась семейнымъ духомъ шиллингова дома. Но у этого духа былъ человѣческій голосъ, въ которомъ звучало нервное раздраженіе и негодованіе.

— Боже мой! что за нищенское entrée, [33] — сказала она слезливымъ тономъ, какъ подобаетъ раздраженной знатной дамѣ. — Двери всѣ настежь, точно въ кабакѣ, и нигдѣ никого изъ прислуги… Пожалуйста, Адельгейда, — обратилась она къ другой дамѣ, которая съ видимымъ неудовольствіемъ стряхивала соломинки со шлейфа своего чернаго платья, — дерни звонокъ и какъ можно сильнѣе.

Дама въ черномъ платьѣ тотчасъ же вернулась въ сѣни и сдѣлала, какъ ей было приказано, но колокольчикъ не издалъ никакого звука.

Между тѣмъ, какъ дама въ сѣромъ стояла, точно окаменѣлая, другая прошла мимо нея и повернула въ коридоръ, находившійся съ южной стороны.

— Робертъ, куда вы забились, — закричала она повелительно, наклоняясь надъ лѣстницей въ нижній этажъ.

Громкій голось, казалось, имѣлъ электрическую силу. На лѣстницѣ послышались быстрые шаги, и Робертъ, а за нимъ садовникъ, дворникъ и конюхъ появились, запыхавшись въ передней.

— Извините, сударыня, — бормоталъ онъ, — я вышелъ только на минуту въ кухню, чтобы напиться воды.

Онъ выступилъ впередъ и низко поклонился дамѣ въ сѣромъ, неподвижно стоявшей среди передней.

— Госпожа баронесса изволили пожаловать такъ неожиданно, мы… — Она прервала его нетерпѣливымъ движеніемъ руки.

— Въ какомъ небрежномъ видѣ нахожу я свой домъ! — сказала она холоднымъ повелительнымъ тономъ. — Развѣ домъ Шиллинга гостиница, что въ немъ всѣ двери настежь? Звонокъ заржавѣлъ, газъ въ переднемъ саду не зажженъ, и что означаетъ эта солома на дорогѣ? — обратилась она къ садовнику, съ гнѣвомъ указывая на подолъ своего платья, къ которому пристала солома. — Съ какихъ поръ подстилка для конюшни привозится черезъ передній садъ?

Сѣрая фигура имѣла должно быть видъ гремучей змѣи, потому что человѣкъ, къ которому она обратилась, стоялъ, какъ оцѣпенѣлый, и не могъ выговорить ни слова въ свою защиту. Камердинеръ Робертъ былъ рѣшительнѣе.

— Въ этомъ мы, прислуга, не виноваты, сударыня, — сказалъ онъ, пожимая плечами. — Съ позволенья сказать, мы всѣ изъ себя выходимъ отъ безалабернаго хозяйства, которое ведется въ домѣ уже нѣсколько недѣль. Дверь оставилъ отворенной глупый мальчишка изъ булочной, приносившій вечеромъ хлѣбъ — запирать ее не приказано, потому что звонокъ не заржавѣлъ, какъ вы изволите думать, а просто снятъ. Газъ въ переднемъ саду не горитъ болѣе, фонтаны заперты и солома лежитъ на дорогѣ, словомъ, весь домъ перевернутъ вверхъ дномъ, потому что у пріѣзжаго мальчика былъ тифъ или что-то подобное.

Донна Мерседесъ чувствовала сильное желаніе войти и сказать дамѣ, что ребенокъ былъ боленъ не тифомъ и не какой-нибудь заразительной болѣзнью, но, несмотря на это, она оставалась на мѣстѣ какъ вкопанная и даже инстинктивно уклонилась отъ падавшаго на нее свѣта. Нѣтъ, ея первая встрѣча съ хозяйкой шиллингова дома не должна произойти въ присутствіи ненавистныхъ слугъ!.. Будетъ ли она въ состояніи приблизиться къ этой женщинѣ съ должной вѣжливостью и со словами благодарности за гостепріимство? Нельзя было себѣ представить болѣе отталкивающихъ манеръ, фигуры, выраженія лица, чѣмъ у этой возвратившейся домой хозяйки въ сѣрой вуали на круглой шляпѣ, совсѣмъ не шедшей къ ея длинному лицу. И голосъ, эта смѣсь плаксивой злобы и рѣзкой грубости, непріятно дѣйствовалъ на ея нервы.

— Тифъ?! — повторила баронесса и махнула носовымъ платкомъ въ воздухѣ. Донна Мерседесъ видѣла, какъ лицо ея сильно покраснѣло отъ страха. — Надѣюсь, что баронъ не оставался въ это время въ домѣ?

Люди робко переглянулись.

— Баринъ совсѣмъ не боится; онъ день и ночь сидѣлъ въ комнатѣ больного и ухаживалъ за ребенкомъ, какъ за своимъ собственнымъ, — отвѣчалъ съ лукавымъ видомъ камердинеръ.

На губахъ баронессы мелькнула гнѣвная улыбка и обнажила рядъ длинныхъ бѣлыхъ зубовъ, — она взглянула на свою спутницу, которая на этотъ взглядъ отвѣтила равнодушнымъ пожатіемъ плечъ.

— Неужели это тебя удивляетъ, Клементина! — сказала она холодно.

Баронесса не отвѣчала. Она сбросила кончикомъ своего зонтика соломинку съ отдѣлки своего платья.

— Ребенокъ все еще боленъ? — спросила она, почти не глядя на слугъ.

— Да, сударыня, еще не скоро можно будетъ ему встать.

— Боже мой, какая досада! Я не имѣю ни малѣйшаго желанія дышать зараженнымъ воздухомъ, — позаботьтесь тотчасъ же поставить въ сѣняхъ жаровню съ куреньемъ! Гдѣ баронъ?

— Господинъ баронъ сегодня послѣ обѣда съ пятичасовымъ поѣздомъ уѣхалъ въ Берлинъ, — поспѣшно доложилъ онъ, какъ будто давно ужъ ожидалъ этого вопроса, — онъ тихонько потеръ себѣ руки отъ внутренняго удовольствія. Если онъ надѣялся, что его госпожа потеряетъ самообладаніе отъ неожиданности, то онъ сильно ошибся. Она очень хорошо замѣтила его движеніе, и у нея не дрогнулъ ни одинъ мускулъ, хотя она и измѣнилась въ лицѣ. Опять она посмотрѣла на черную даму… Люсиль всегда утверждала, что у этой женщины тусклые безжизненные глаза; это была неправда, — сѣрые глаза ея напротивъ того сверкали какъ звѣзды, изъ-подъ полуопущенныхъ вѣкъ.

— He помнишь ли ты, Адельгейда, было что нибудь въ послѣднемъ письмѣ объ этомъ отъѣздѣ? — спросила она свою спутницу повидимому спокойно. Та отрицательно покачала головой.

— Ахъ, сударыня, это рѣшительно невозможно, — осмѣлился замѣтить слуга. — Сегодня утромъ еще никто въ домѣ и не подозрѣвалъ о поѣздкѣ въ Берлинъ, все это сдѣлалось какъ-то вдругъ. У насъ теперь всегда такъ дѣлается. Дня два тому назадъ такъ же быстро и таинственно уѣхала въ Берлинъ одна изъ пріѣзжихъ дамъ, такъ быстро, будто все за ней горѣло.

Послѣднія слова онъ проговорилъ вполголоса, причемъ робко и искоса посмотрѣлъ на коридоръ, ведшій въ комнаты пріѣзжихъ.

Теперь онъ коснулся чувствительной струны. Баронесса выпрямилась. Ея спокойная осанка мгновенно замѣнилась возбужденной; съ нервной поспѣшностью схватила она длинными тонкими пальцами ленты шляпы подъ подбородкомъ, какъ бы пробуя, крѣпко ли они завязаны, стряхнула соломинки со шлейфа и спустила вуаль на лицо.

— Съ девятичасовымъ поѣздомъ мы ѣдемъ въ Берлинъ, — сказала она коротко, но въ лихорадочномъ волненіи своей спутницѣ.

— Ни за что, Клементина, ты устала, тебѣ нуженъ отдыхъ, мы остаемся здѣсь, — возразила дама совершенно спокойно съ тѣмъ серьезнымъ непоколебимымъ достоинствомъ, съ какимъ искусный менторъ говоритъ съ своимъ капризнымъ ученикомъ.

— Отдыхъ? — тихо засмѣялась баронесса.

Донна Мерседесъ вздрогнула отъ этого смѣха и взгляда, которымъ онъ сопровождался.

— Я не хочу спать! Я не хочу ни ѣсть, ни спать! Я хочу ѣхать и сейчасъ же!

Дама въ черномъ не отвѣчала. Она подошла ближе къ баронессѣ и дотронулась до большого золотого креста, блестѣвшаго на ея впалой груди.

— Посмотри, Клементина, ты чуть-чуть не потеряла крестъ дорогой, онъ чуть держится на лентѣ. Что сказала бы тогда наша почтенная настоятельница. Она собственноручно надѣла его тебѣ на шею въ знакъ памяти.

Взволнованное лицо баронессы омрачилось; она наклонила голову и машинально поднесла крестъ къ губамъ, между тѣмъ какъ другая дама завязывала покрѣпче ленту.

— Подите и приготовьте поскорѣе баронессѣ самый покойный капотъ, — приказала она горничной, которая въ это время вошла въ сѣни, нагруженная дорожными вещами. — Пусть Биркнеръ поскорѣе отопретъ комнаты баронессы. Гдѣ же она?

— Здѣсь, фрейлейнъ, — отвѣчала съ низкимъ поклономъ экономка, появляясь изъ-за угла коридора. — Я сейчасъ оттуда, — все въ порядкѣ. Ахъ, какое счастье, что я какъ разъ сегодня тамъ убралась и тщательно провѣтрила комнаты.

— Какъ! такъ-то исполняются мои приказанія, — гнѣвно вскричала баронесса, взглянувъ съ отвращеніемъ на добродушную толстую особу, которая отъ этого видимо смутилась. — Развѣ я не приказала самымъ рѣшительнымъ образомъ, чтобы на время моего отсутствія никто — понимаете ли — никто — не входилъ въ мои комнаты?… Можно себѣ представить, какъ тамъ хозяйничали!

— Но кто же могъ осмѣлиться, сударыня? — пробормотала экономка. — Тамъ во все время не было ни души, я берегла ключъ, какъ зеницу ока. Но бурей недавно растворило дверь, выходящую на террасу, — при отъѣздѣ она должно быть второпяхъ не была заперта, какъ слѣдуетъ, — надо было пойти посмотрѣть, такъ какъ она безпрестанно хлопала, и пришлось вставлять новыя стекла. Пыли вездѣ было на палецъ и воздухъ былъ очень тяжелъ.

Во время этого объясненія, сопровождаемаго оживленными жестами, она приблизилась къ баронессѣ, но та отступила назадъ.

— He подходите ко мнѣ близко, Биркнеръ, — сказала она съ дѣтски плаксивой запальчивостью и протянула впередъ руку, какъ бы для защиты. — Съ этой минуты вамъ нечего дѣлать въ моихъ комнатахъ, рѣшительно нечего. Теперь я заставлю совсѣмъ иначе относиться къ моимъ распоряженіямъ, чѣмъ до сихъ поръ, — мое терпѣніе истощилось! Мой домъ долженъ быть очищенъ отъ заразы…

— He волнуйся, Клементина, — прервала дама въ черномъ ея рѣчь, грозившую затянуться безъ конца и, предлагая руку баронессѣ, приказала слугамъ какъ можно скорѣе приготовить чай. Потомъ она повела хозяйку шиллингова дома, какъ маленькаго ребенка, черезъ коридоръ и по лѣстницѣ.

Собравшіеся слуги стали расходиться. Мадемуазель Биркнеръ, закрывъ платкомъ смущенное лицо, вытирала навернувшіяся на глаза слезы, между тѣмъ какъ Робертъ, съ насмѣшливой улыбкой пробѣжалъ мимо нея въ кухню исполнять свою обязанность. Садовникъ и конюхъ вышли на лѣстницу, ведущую во дворъ, чтобы пройти къ конюшнямъ; они прошли мимо донны Мерседесъ, прижавшейся къ стѣнѣ, не замѣтивъ ея.

— Этой не сдобровать, — сказалъ садовникъ, указывая большимъ пальцемъ черезъ плечо на экономку, которая пошла въ дѣтскую вѣроятно, чтобы облегчить сердце съ Анхенъ. — Она ее прогонитъ, — никакой Богъ ей не поможетъ. Она да Анхенъ единственныя протестантки въ домѣ Шиллинга и всегда были у барыни, какъ бѣльмо на глазу, но она все не рѣшалась ни за что ни про что выгнать изъ дома людей, которымъ покровительствуетъ баронъ. А теперь она побывала въ Римѣ и даже въ монастырѣ, стоитъ на нее взглянуть, чтобы увидѣть это. Тамъ ее теперь настроили, да и фрейлейнъ фонъ Ридтъ выглядитъ неприступной, — ничто не спасетъ бѣдную Биркнеръ.

Они сошли съ лѣстницы, и донна Мерседесъ вошла въ домъ. Ее обдало сильнымъ запахомъ мускуса, который какъ видно, былъ любимымъ запахомъ одной изъ вернувшихся дамъ. Ей показалось, что все какъ будто омрачилось, какъ будто какой то сѣрый покровъ спустился на домъ Шиллинга, что языческія каріатиды съ потолка и статуи изъ нишъ должны сойти съ своихъ мѣстъ, чтобы спрятаться. И какъ это они до сихъ поръ могли удержаться на своихъ мѣстахъ, какъ не выкинули ихъ эти святоши въ своемъ фанатическомъ усердіи.

Въ эту ночь донна Мерседесъ не сомкнула глазъ, она даже не ложилась. Ей нужно было весь ея умъ, всю силу воли, чтобы устоять противъ всего, что на нее разомъ обрушилось. Именно теперь надо было выдержать и остаться на своемъ посту, теперь, когда изъ монастырскаго помѣстья, хотя еще робко и нерѣшительно протягивалась рука, искавшая примиренія съ дѣтьми отверженнаго.

Такимъ образомъ, то бродя взадъ и впередъ по салону, то прижавшись въ оконной нишѣ и устремивъ глаза на портретъ покойнаго брата, она старалась укрѣпить себя и закалить главнымъ образомъ противъ безчисленныхъ непріятностей, ожидаемыхъ ею съ той минуты какъ она увидѣла лицо вернувшейея хозяйки дома… Когда висѣвшая среди салона лампа съ трескомъ погасла, и блѣдно розовая заря покрыла небо, на прекрасномъ лицѣ молодой женщины появилось прежнее выраженіе безповоротной рѣшимости.

26

Съ наступленіемъ дня все оживилось въ домѣ Шиллинга. Прислуга, вчера еще ходившая на цыпочкахъ, теперь шумно бѣгала по лѣстницамъ вверхъ и внизъ и сильно топала по мраморнымъ плитамъ сѣней. Въ переднемъ саду усердно работали граблями, — нѣсколько поденщиковъ подъ надзоромъ садовника тщательно сгребали солому, стараясь не оставить ни одного стебелька. Фонтаны были всѣ открыты и съ шумомъ выбрасывали кверху водяныя струи, въ которыхъ отражались солнечные лучи.

Донна Мерседесъ спокойно и равнодушно смотрѣла изъ окна на возстановленіе прежняго порядка.

Іозе прекрасно спалъ ночь; онъ проснулся свѣжимъ и значительно окрѣпшимъ, такъ что шумъ въ домѣ и въ саду, казалось, его нисколько не безпокоилъ.

Маленькая же Паула очень радовалась бившимъ фонтанамъ, какъ новой игрушкѣ. Она послѣ завтрака взобралась на кресло тетки въ оконной нишѣ и забавлялась плескавшимися и брызгавшими струями, въ которыхъ солнце сверкало разноцвѣтной радугой.

Малютка въ огромномъ сводчатомъ окнѣ казалась крошечной сильфидой. Съ голыми плечиками, выглядывавшими изъ голубого платьица, изъ-за вырѣза котораго видно было обшитую кружевами батистовую рубашечку, она опиралась обѣими рученками на подоконникъ, и бѣлокурые локоны разсыпались по плечамъ и по спинѣ.

Донна Мерседесъ, стояла подлѣ нея въ свѣжемъ бѣломъ капотѣ; рука ея машильно скользила по вьющимся волосамъ ребенка, между тѣмъ какъ темные глаза ея безцѣльно смотрѣли въ пространство.

Вдругъ изъ-за ближайшихъ кустовъ показалась хозяйка шиллингова дома въ сопровожденіи фрейлейнъ фонъ Ридтъ. Она была въ томъ же туалетѣ, какъ и вчера вечеромъ. На груди блестѣлъ золотой крестъ, а въ рукахъ обтянутыхъ сѣрыми перчатками, она держала книжку въ фіолетовомъ бархатномъ переплетѣ. Дамы возвращались изъ находившагося по сосѣдству бенедиктинскаго монастыря, послѣ утренней молитвы.

При яркомъ дневномъ свѣтѣ баронесса казалась еще непріятнѣе, чѣмъ вчера при свѣтѣ лампъ. Болѣзненность, но болѣе всего страстный съ большимъ искусствомъ скрываемый темпераментъ, какъ всегда утверждалъ Феликсъ, оставили тяжкіе слѣды на этомъ лицѣ, съ вытянутыми и увядшими, какъ у старухи, чертами.

Фрейлейнъ фонъ Ридтъ, отвернувшись отъ нея, внимательно осматривала цвѣтникъ, гдѣ еще работали поденщики; глаза же баронессы украдкой взглядывали на окна нижняго этажа… На минуту эти тусклые глаза остановились на оконной нишѣ, въ которой стояла дама съ ребенкомъ; въ нихъ блеснуло удивленіе и вмѣстѣ съ тѣмъ какая-то враждебность. Было что-то хитрое въ движеніи, съ какимъ эта женщина опустила голову на грудь и ускоренными шагами пошла дальше, какъ будто ничего не видала.

Позднѣе пришелъ докторъ, лѣчившій Іозе, но не прямо съ улицы, а изъ бель-этажа — баронесса присылала за нимъ еще рано утромъ, какъ заявилъ онъ. Онъ былъ домовый врачъ Шиллинговъ, человѣкъ прямой и честный; сегодня на его лицѣ выражался едва скрываемый гнѣвъ. Въ разговорѣ онъ посовѣтовалъ доннѣ Мерседесъ избѣгать встрѣчи съ баронессой, такъ какъ ее нельзя было убѣдить, что тифа не было въ домѣ, а она безумно боится заразы. Въ сѣняхъ казалось приносились жертвы и воскурялся sиміамъ греческимъ божествамъ, такой густой дымъ поднимался изъ разставленныхъ кругомъ жаровенъ. Съ какой сардонической улыбкой говорилъ онъ это!

Своего маленькаго паціента онъ нашелъ значительно подвинувшимся къ выздоровленію.

— Но, — сказалъ онъ доннѣ Мерседесъ съ особымъ удареніемъ и угрожающе поднявъ палецъ, — я долженъ васъ убѣдительно просить, чтобы ничто не нарушало спокойствія ребенка! Я возлагаю на васъ отвѣтственность за всякую перемѣну къ худшему въ состояніи выздоравливающаго!

Что долженъ былъ этотъ человѣкъ только что выслушать и пережить въ бель-этажѣ! Однако это нисколько на него не подѣйствовало. Онъ очень полюбилъ мальчика и оказывалъ доннѣ Мерседесъ большое уваженіе, — онъ былъ сегодня любезнѣе, чѣмъ когда либо, и согласился наконецъ на просьбы Іозе, чтобы тетя поиграла на рояли.

Донна Мерседесъ сѣла къ инструменту и взяла нѣсколько тихихъ аккордовъ. Она не была артисткой и не обладала блестящей техникой. Ея пылкой натурѣ противно было терпѣливое изученіе, какъ узда степному коню — но въ ея исполненіи проглядывала порой истинная геніальность. Ея душа выливалась въ тонахъ… Она привезла инструментъ съ собой, никогда не играла она на другомъ.

На прекрасномъ лицѣ ея выразилась радость, когда она въ первый разъ послѣ такого долгаго времени дотронулась до клавишъ. Она играла «Аделаиду» Бетховена очень тихо, боясь дѣйствія музыки на выздоравливающаго, но какое глубокое чувство одушевляло эти звуки! «Одиноко прохаживается твой другъ въ саду» — душа ея блуждала вокругъ экзотическихъ растеній зимняго сада, фонтаны журчали и на колебавшейся водной поверхности качалась глоксинія, а за стеклянной стѣной, на половину закрытой тяжелой занавѣской, выступали, какъ живыя, фигуры, созданныя противнымъ живописцемъ…

Гнѣвно тряхнувъ головой она откинула назадъ спустившіеся на лобъ волосы и энергичнѣе ударила по клавишамъ, какъ бы желая заглушить мысли другими мелодіями, — великолѣпный инструментъ издалъ величественные полные звуки; Іозе въ своей постелькѣ слушалъ затаивъ дыханіе, a докторъ, какъ очарованный, стоялъ прислонившись къ косяку окна…

Вдругъ дверь салона быстро и съ шумомъ отворилась, какъ будто бы явился посолъ по важному дѣлу. Вошелъ камердинеръ Робертъ, но не съ обычнымъ почтеніемъ; наглое выраженіе лица и наглый взглядъ показывали, что этотъ человѣкъ въ блестящей ливреѣ явился сюда, какъ уполномоченный.

— Госпожа моя приказала просить не играть больше, — сказалъ онъ довольно грубо съ легкимъ поклономъ. — Въ домѣ Шиллинга никогда не бываетъ музыки, намъ не велѣно даже пускать во дворъ шарманщиковъ. Госпожа баронесса не выноситъ рѣшительно никакой музыки.

— Возможно ли? Даже шарманщиковъ? — саркастически засмѣялся докторъ. — Впрочемъ я не понимаю… госпожа вѣдь помѣщается на противоположной сторонѣ дома.

— Дамы завтракаютъ на террасѣ, а тамъ слышно игру, — прервалъ его слуга съ важнымъ видомъ, поднявъ кверху брови.

— Вѣдьмы! — сердито проворчалъ себѣ подъ носъ докторъ. Онъ взялъ шляпу и откланялся съ многозначительной насмѣшливой улыбкой, между тѣмъ какъ донна Мерседесъ молча встала и заперла рояль.

Она подошла къ письменному столу и, казалось, не замѣчала, что слуга стоялъ еще въ дверяхъ. Въ этомъ человѣкѣ, который вдругъ почувствовалъ, что можетъ приказывать гордой дамѣ, кипѣла злоба. Онъ съ шумомъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ въ глубину комнаты и показалъ на листъ бумаги, который держалъ въ рукѣ.

— Я желалъ бы попроситъ… — началъ онъ, откашливаясь.

Мерседесъ медленно и величественно повернула къ нему свое лицо, и онъ невольно склонился передъ гордымъ удивленнымъ взоромъ, которымъ она смѣрила его съ головы до ногъ.

— У меня здѣсь счетъ разныхъ уплатъ, — сказалъ онъ, подавая ей бумагу, которую она не взяла. — Уѣхавшая дама никогда не платила извозчикамъ, съ которыми возвращалась, — кучера сердились и требовали съ меня. Я также долженъ былъ давать на чай людямъ, приносившимъ покупки и заказы. Я никогда имъ не отказывалъ, думая, что это также принадлежитъ къ гостепріимству. Но когда я подалъ счетъ госпожѣ, она сказала, что это ея не касается.

— Это вѣрно. Въ такихъ случаяхъ вы должны обращаться къ моему слугѣ Яку.

Онъ съ дерзкой усмѣшкой почесалъ за ухомъ.

— Въ рукахъ негра я никогда не видалъ ни одного пфеннига, — сказалъ онъ, заикаясь отъ притворнаго замѣшательства, — и мое правило всегда прямо обращаться, куда слѣдуетъ.

Донна Мерседесъ плотно сжала поблѣднѣвшія губы, и грудь ея высоко поднималась отъ тяжелаго дыханія. Она молча отперла шкатулку, стоявшую въ ящикѣ стола и открыла ее, — она была до краевъ налолнена золотомъ.

— Возьмите, что вамъ слѣдуетъ, — рѣзко сказала она, указывая на золото, — ни за что на свѣтѣ не могла бы она отсчитать деньги этому человѣку. Онъ въ изумленіи отскочилъ назадъ, какъ будто его охватило пламя изъ этой сказочно богатой шкатулки. Онъ только что злобно намекалъ, что въ нижнемъ этажѣ нѣтъ ни одного пфеннига, и вдругъ передъ нимъ такое множество золота, какого онъ отъ роду не видывалъ; и съ этимъ богатствомъ обращались такъ небрежно, что онъ тотчасъ же понялъ, что эта барыня съ дѣтства была воспитана и пріучена къ богатствамъ набоба.

— Но, сударыня, я этого рѣшительно не могу, — пробормоталъ онъ въ смущеніи, — все его нахальство исчезло.

— Возьмите, — повторила она, и ея гордыя брови мрачно сдвинулись.

Онъ робко подошелъ на цыпочкахъ и кончиками пальцевъ, какъ бы боясь обжечься, вынулъ золотую монету. Потомъ быстро досталъ изъ кармана кошелекъ.

— У меня не хватитъ сдачи, сударыня, вамъ слѣдуетъ получить больше половины золотого, — сказалъ онъ и началъ выкладывать изъ кошелька грязныя деньги на столъ подлѣ портрета «бѣднаго Вальмазеды», бывшаго Креза Южной Каролины.

Донна Мерседесъ подняла руку и указала на дверь.

— Ступайте, — сказала она строго и повелительно. — Впередь прошу меня не безпокоить такими вещами. У меня этимъ распоряжается Якъ, а вы безъ особаго разрѣшенія не должны входить въ мои комнаты.

— Какъ прикажете, — пробормоталъ онъ униженно.

Онъ сунулъ золотой въ карманъ и съ низкими поклонами направился къ двери неудостоенный ни одного взгляда, — донна Мерседесъ отвернулась и смотрѣла въ садъ.

— Болванъ! Дуракъ! Долженъ бы самъ себѣ надавать пощечинъ за свою слѣпоту, — ворчалъ онъ, выйдя оттуда и остановившись за дверью, какъ вкопаный. — Сколько здѣсь можно было бы получить на чай. Ну и промахнулся же я!.. Тамъ все настоящее, Фрицъ, — сказалъ онъ шопотомъ конюху, который въ это время раздувалъ жаровни, указывая на салонъ, — все: и драгоцѣнные камни, и золото, и серебро и даже негры! У барыни денегъ, какъ сѣна. Въ тяжеломъ сундукѣ были не книги, теперь я знаю, это было золото! Золото!

А та, про которую онъ говорилъ, разсерженная стояла въ оконной нишѣ; на лицѣ ея выражалась смѣсь удивленія, отвращенія и презрѣнія… Дерзость слугъ въ этомъ нѣмецкомъ домѣ достигла высшей степени, — ея личность, ея гордыя самоувѣренныя манеры ничто не могло внушить уваженія; она безсознательно коснулась оружія противъ этого безстыдства — золота. Это былъ горькій урокъ!.. И она пользуется гостепріимствомъ въ этомъ домѣ! Гостепріимствомъ! На ея родинѣ оказывали безграничное гостепріимство, она и представить себѣ не могла, что могло быть иначе, и потому тотчасъ же приняла гостепріимство, предложенное ея брату барономъ Шиллингъ… Она вспомнила объ увезенномъ съ собой ключѣ отъ погреба — баронесса была не только коварна, какъ она тогда подумала, но и скупа… Она вздрогнула отъ отвращенія. He должна ли она поговорить о платѣ? Или отплатитъ болѣе тонко, пославъ хозяйкѣ дома что нибудь изъ своихъ драгоцѣнностей? Но что онъ скажетъ на это? Онъ будетъ хуже прежняго думать о ней…

Она сѣла въ кресло и закрыла лицо руками.

27

Итакъ страстное желаніе прислуги исполнилось, — хозяйка вернулась; однако злорадство ихъ на слѣдующее же утро смѣнилось общимъ уныніемъ. Нервная раздражительность госпожи, какъ это и всегда бывало, послѣ поѣздки очень усилилась. Къ этому присоединилось еще неудовольствіе на отсутствіе супруга. Она отказалась отъ своего намѣренія ѣхать вслѣдъ за нимъ, послѣ того какъ Робертъ сообщилъ ей, что онъ и мадемуазель Биркнеръ получили инструкціи только на нѣсколько дней и что слѣдовательно, господинъ долженъ скоро вернуться, но это не улучшило ея желчнаго безпрестанно мѣнявшагося расположенія духа, съ какимъ она опять взяла въ свои руки управленіе домомъ. Даже Минку она не хотѣла видѣть и оставила черную бестію въ ея пансіонѣ.

Мадемуазель Биркнеръ, какъ впавшая въ немилость разумѣется и не показывалась въ бель-этажѣ; другіе въ душѣ завидовали ей, потому что, какъ шепотомъ передавалось между прислугой, госпожа такъ смотрѣла, что лучше бы кажется провалиться сквозь землю. Двери всѣхъ комнатъ наверху и даже большого средняго салона были открыты, и въ то время какъ фрейлейнъ фонъ Ридтъ вышивала покровъ, баронесса безпокойно и безцѣльно бродила взадъ и впередъ по анфиладѣ комнатъ. Иногда она тихо говорила сама съ собой, часто останавливалась посреди большого салона и съ злобнымъ смѣхомъ глядѣла на портреты по стѣнамъ, какъ бы насмѣхаясь надъ гордыми господами фонъ Шиллингъ, а портрету стараго барона она нѣсколько разъ уже грозила кулакомъ и бранила его такъ, какъ нельзя было и ожидать отъ такой благородной дамы, — все это подглядѣлъ Робертъ… Иногда чрезъ открытыя окна слышался безумный смѣхъ и вскрикиванія.

— У госпожи баронессы истерика, — спокойно говорила тогда Анхенъ доннѣ Мерседесъ, которая испуганно вздрагивала.

Прислуга же не обращала на это никакого вниманія, всѣ привыкли къ тому, что госпожа страдаетъ истериками.

Жаровни въ сѣняхъ все еще дымились, повидимому они должны были угаснуть только по возвращеніи барона, когда онъ убѣдится, что подвергалъ свою и безъ того болѣзненную супругу очевидной опасности и поставилъ ее въ очень тяжелое положеніе. Ни въ чемъ, впрочемъ, его любимцевъ не безпокоили, только такъ игнорировали ихъ, точно окна нижняго этажа были заперты внутренними ставнями отъ всего внѣшняго міра.

Донна Мерседесъ уходила всегда въ глубь комнаты какъ только видѣла двухъ дамъ, идущими по саду, гдѣ онѣ проходили два раза въ день: утромъ и вечеромъ изъ бенедиктинскаго монастыря. Ея внутреннее состояніе представлялось ей самой загадочнымъ. Конечно, не могла пробудить въ ней ни малѣйшей симпатіи эта женщина, которая, несмотря на свою вялость и слабость, умѣла поразительно и оскорбительно проявлять себя неограниченной повелительницей шиллингова дома и всего живущаго въ немъ. Донна Мерседесъ имѣла причины сердиться на хозяйку дома, которая забывъ всѣ приличія и самыя простыя правила вѣжливости, поступила въ отношеніи къ ней по своему собственному высокомѣрному произволу, и когда она видѣла между деревьями сѣрый шлейфъ, въ ней всякій разъ вспыхивало чувство ненависти, сердце начинало сильно, мучительно биться, и кровь останавливалась въ жилахъ, это безотчетное внутреннее убѣжденіе было ей самой непонятно и смущало ее.

Такимъ образомъ прошли два дня, на третій донна Мерседесъ съ ранняго утра находилась въ нетерпѣливомъ ожиданіи, — сегодня могъ вернуться баронъ Шиллингъ. Привезетъ ли онъ съ собой бѣглянку и вернетъ ли ее къ ея обязанностямъ? Надежды молодой женщины съ каждымъ часомъ уменьшались; сегодня же она была твердо убѣждена, что не увидитъ Люсили до тѣхъ поръ, пока болѣзнь и нужда не принудятъ ее вернуться подъ ея покровительство. Всетаки она съ невыразимымъ напряженіемъ ожидала возвращенія барона Шиллингъ и, такъ какъ онъ заявилъ ей твердо и рѣшительно, что увидится съ Іозе только подъ деревьями сада, то не могла разсчитывать, чтобы онъ пришелъ въ комнаты нижняго этажа, хотя бы даже и привезъ важныя извѣстія.

Поэтому послѣ обѣда около того времени, когда онъ могъ возвратиться, она отправилась въ зимній садъ. Анхенъ между тѣмъ сидѣла у Іозе и разсказывала ему сказки, а маленькая Паула подъ надзоромъ Деборы играла въ сосновой рощицѣ позади мастерской.

Зимній садъ былъ отпертъ, и дверь въ мастерскую также была немного пріоткрыта; садовникъ занимался кактусами и папортниками и должно быть только что ушелъ, — видны были еще свѣжіе слѣды его пребыванія: на полу стояла лейка и зеленый занавѣсъ у стеклянной стѣны былъ совершенно отдернутъ, такъ что видно было всю мастерскую, представлявшую удивительный поражающій видъ!

Донна Мерседесъ вынула изъ кармана книгу и сѣла на чугунный садовый диванчикъ, поставленный среди цѣлаго лѣса растеній, образовавшихъ надъ нимъ какъ бы бесѣдку. Здѣсь въ этой поэтической тишинѣ, въ благоухающемъ освѣженномъ фонтанами воздухѣ могла она ожидать тихо и спокойно, — спокойно? Сердце ея такъ билось, точно хотѣло разорваться; она пробовала читать, но не находила смысла въ стихахъ Лонгфелло [34]; взглядъ ея то и дѣло отрывался отъ книги и устремлялся въ мастерскую, въ этотъ міръ чудесъ, который самъ былъ поэзіей, поэзіей изъ древнѣйшихъ временъ, изъ широкой дали, вдохновлявшей того, кто здѣсь думалъ и творилъ.

Вдругъ Пиратъ громко залаялъ въ своей конурѣ. Донна Мерседесъ испугалась, — къ мастерской приближались чужіе люди, что она поняла по громкому сердитому лаю собаки, но шаговъ не было слышно. Собака скоро замолчала, и молодая женщина успокоившись снова усѣлась поудобнѣе въ своемъ защищенномъ уголкѣ.

Вдругъ вверху на галлереѣ зашевелилась гобеленовая портьера, жутко какъ-то стало, когда яркая пестрая ткань отдѣлилась отъ стѣны, отодвинулась въ сторону, и въ рамкѣ двери появилась, какъ привидѣніе, сѣрая фигура женщины. Вяло и согнувшись, какъ всегда, а теперь еще крадучись, какъ воръ, вышла баронесса на галлерею. Фрейлейнъ фонъ Ридтъ слѣдовала за ней.

Высокая, одѣтая въ черное шелковое платье съ серьезнымъ повелительнымъ взглядомъ канонисса казалась королевой подлѣ noxoжей на тѣнь баронессы.

— Мнѣ противно идти туда, — рѣшительно сказала канонисса своимъ звонкимъ немного чопорнымъ голосомъ и протянула руку по направленію къ лѣстницѣ. — Если ужъ здѣсь наверху все такъ старательно убрано, въ чемъ ты убѣдилась вчера, то въ мастерской на общественной, такъ сказать, почвѣ, ты еще меньше найдешь объясненій.

Баронесса совсѣмъ не обращала вниманія на то, что говорила ея спутница. Она спускалась съ галлереи по витой лѣстницѣ.

И вотъ донна Мерседесъ увидѣла жену художника, идущей тамъ, гдѣ еще недавно вечеромъ ея фантазія представляла ей стройную молодую женщину съ подносомъ въ рукахъ — какъ непохожа была на нее баронесса! Донна Мерседесъ первый разъ видѣла ее безъ шляпы. Какіе великолѣпные густые волосы свободно подобранные обрамляли ея длинное узкое лицо. Но эти тяжелыя пряди имѣли тотъ сѣро-бѣлокурый цвѣтъ, которому свѣтъ напрасно старается придать золотистый оттѣнокъ и мягкій блескъ. Рѣзко откинутые назадъ они слишкомъ открывали и безъ того большой лобъ и придавали лицу вялое и тупое выраженіе; неужели художникъ, такъ понимавшій красоту, никогда не пытался совѣтомъ или просьбой измѣнить эту некрасивую прическу.

Донна Мерседесъ чуть дышала въ своемъ убѣжищѣ. Она не могла подняться теперь съ своего мѣста, не столкнувшись лицомъ къ лицу съ этими дамами, съ которыми она ни за что не хотѣла встрѣчаться до возвращенія барона. Но она надѣялась ускользнуть въ то время, когда баронесса, по выраженію фрейлейнъ фонъ Ридтъ, будетъ «искать объясненій», и потому она глубже прижалась въ свой уголокъ и сквозь миртовую рѣшетку, бывшую у нея съ правой стороны, слѣдила, когда настанетъ удобный моментъ.

Баронесса остановилась на нижней ступенькѣ витой лѣстницы.

— Я еще никогда не была здѣсь — никогда! — сказала она тономъ глубокаго удовлетворенія и, описывая рукой большой кругъ, обвела взглядомъ мастерскую. — Я исполнила то, что обѣщала тогда, когда онъ положилъ первый камень для этого дома, и до этой минуты я держала свое слово! И что я теперь его нарушаю, онъ никогда этого не узнаетъ!

Она вошла въ мастерскую и насмѣшливо засмѣялась.

— Посмотри кругомъ, Адельгейда, — сказала она канониссѣ, которая медленно и видимо неохотно слѣдовала за ней. — Развѣ не чистѣйшее тупоуміе подобное безумное устройство?… Конечно въ этомъ случаѣ онъ былъ вполнѣ правъ, — на такую дрянь я бы ни за что не дала своихъ денегъ! На это онъ долженъ былъ самъ заработать! Онъ безумный расточитель! — съ горечью прервала она себя, и кровь бросилась ей въ лицо. — Онъ тратитъ огромныя суммы на эти старыя дрянныя книжки и на этотъ хламъ такъ же, какъ и на дорогія вина и кушанья для всей этой пріѣзжей компаніи въ нижнемъ этажѣ!

Какимъ грубымъ образомъ выражалось ея раздраженіе, какъ живо она жестикулировала, и ея медленная вялая походка вдругъ превратилась въ чрезвычайно быструю. Она пробѣжала всю мастерскую и къ ужасу донны Мерседесъ вошла въ зимній садъ.

— Прислуга любитъ сплетничать, а онъ не долженъ ничего знать, — пробормотала она, затворила дверь ведущую въ садъ, заперла ее на ключъ и положила его въ карманъ для большей безопасности.

Донна Мерседесъ боялась шевельнуться и сидѣла, какъ мертвая. Только миртовая изгородь отдѣляла ее отъ этой женщины, дыханіе которой она почти чувствовала.

Она находилась въ самомъ мучительномъ положеніи, — она была плѣнницей. Ея гордость, все существо ея возмущалось отъ соучастія въ томъ, что дѣлала здѣсь баронесса въ отсутствіе мужа; однако для нея была еще ужаснѣе мысль выступить теперь передъ этой женщиной и потребовать у нея ключъ, — потому она рѣшила тихо выжидать, можетъ быть дамы скоро удалятся.

Баронесса, не оглянувшись, вернулась въ мастерскую. Она начала обыскивать шкафы, которые не были заперты. Большая часть ящиковъ была пуста, или же наполнена рисунками и эскизами, которые она въ своемъ нетерпѣніи небрежно бросала на мѣсто. Противно было смотрѣть, какъ эта длинная фигура, какъ кошка, подкрадывалась на цыпочкахъ къ шкафамъ и полкамъ и вездѣ — на карнизахъ и полкахъ искала забытаго нечаянно письма.

Между тѣмъ канонисса подошла къ мольберту. Сначала она остановилась, какъ вкопаная отъ изумленія, потомъ вскрикнула отъ негодованія, отскочила на нѣсколько шаговъ отъ картины и искала глазами баронессу.

— Оставь, пожалуйста, Клементина, это отвратительное шпіонство! — вскричала она съ гнѣвнымъ нетерпѣніемъ. — Поди лучше сюда и посмотри, до чего довела твоя небрежность.

— Боже мой! что съ тобой опять? — сердито отвѣчала баронесса, глядя на нее черезъ плечо. Она только что открыла шкафъ и на одной изъ полокъ нашла пустой конвертъ; она, казалось, готова была проглотить каждую букву адреса.

— Вѣдь это женскій почеркъ? — спросила она, быстро пройдя черезъ всю мастерскую и показывая канониссѣ конвертъ.

— Я никогда не дотрогиваюсь до чужихъ писемъ, — возразила та рѣзко, отстраняя рукой конвертъ. — Къ чему такая низкая нескромность? Если даже это письмо дало тебѣ явное доказательство его невѣрности, — при этихъ словахъ баронесса вся вспыхнула оть внутренняго волненія, — оно бы не сдѣлало его передъ нашими болѣе виновнымъ, чѣмъ эта картина! Посмотри!

Она опять подошла къ мольберту, между тѣмъ какъ баронесса подъ вліяніемъ досады, отвращенія и противорѣчія не двигалась съ мѣста.

— Я не могу! — отвѣчала она упрямо. — Ты не хочешь дотрогиваться до его писемъ, а я рѣшила не смотрѣть его картинъ.

— Да, къ сожалѣнію! Ты хвастаешься, что никогда не была въ мастерской, а я вижу теперь, что ты должна бы всегда здѣсь присутствовать, чтобы помѣшать всемірному скандалу! — Она протянула правую руку къ картинѣ. — Эта самая ужасная тенденціозная картина, когда либо выходившая въ свѣтъ, — вскричала она съ глубокимъ волненіемъ. — Вотъ эти, — она указала на прекрасную среднюю группу, — эти вѣроотступницы, еретички, отвергнутыя отъ лица Божія украшены вѣнцомъ мученичества, а вѣрные, взявшіеся въ порывѣ религіознаго усердія за оружіе, чтобы очистить церковь отъ плевелъ, представлены здѣсь, какъ кровожадные убійцы!.. И это могло зародиться въ его головѣ, когда ты подлѣ него! Могло безпрепятственно принять форму и краски, потому что ты преслѣдуешь только одну цѣль обратить равнодушнаго мужа въ рабски покорнаго любовника.

Баронесса быстро подошла къ ней и очутилась передъ картиной, которой не хотѣла видѣть. Съ минуту она молчала, очевидно пораженная, потомъ гнѣвно провела рукой по дѣвичьей фигурѣ въ ночной одеждѣ, роскошный бюстъ который былъ едва наполовину прикрытъ накинутымъ на нее чернымъ вуалемъ.

— Что за мерзость! Какія у него отвратительныя фантазіи, — вскричала она… — Прикидывается такимъ сдержаннымъ и аскетомъ, а втайнѣ занимается такой грѣховной наготой.

Донна Мерседесъ изъ-за перекрещивающихся вѣтокъ ясно видѣла обѣихъ женщинъ. Рѣзкій профиль канониссы ярко выдѣлялся на заднемъ планѣ мастерской своими почти античными очертаніями. Молодая женщина за миртовымъ кустомъ ясно видѣла каждую ея черту и замѣтила, съ какимъ презрѣніемъ взглянула она своими темными глазами на раздраженную женщину.

— Я не обращаю на это вниманіе, — сказала она холодно и пожимая плечами, — и не считаю этого грѣхомъ, — самые благочестивые монахи изображали на своихъ картинахъ человѣческое тѣло во всей его красотѣ. Здѣсь, — она снова подняла руку къ картинѣ, - грѣховна одна тенденція!.. Вся кровь кипитъ во мнѣ, когда я подумаю, что и отсюда нанесется ударъ католицизму, когда и безъ того отовсюду возмутительно нападаютъ на Римъ и его приверженцевъ, отсюда, съ владѣній, которыя отняли у церкви! Почему я интересуюсь документами Шиллинговъ и той еретической семьи, живущей въ монастырскомъ помѣстьѣ! Земля, на которую церковь хоть разъ стала своей священной ногой, неотъемлемо принадлежитъ ей, и хотя бы она въ продолженіе столѣтій должна была уступать силѣ и произволу, со временемъ вернетъ свои права! Священная обязанность каждаго католика помогать ей въ этомъ.

Съ невыразимой ненавистью повернулась она спиной къ картинѣ, и ея твердые шаги звучно раздались по каменному полу.

— Еслибы я имѣла здѣсь права супруги и власть собственницы, — сказала она, останавливаясь и поднявъ голову, выразительно ударяя себя рукой въ грудь, — я сломала бы кисти передъ глазами безбожника, бросила бы предательскія краски ему подъ ноги — картина исчезла бы, еслибы мнѣ даже пришлось изгрызть зубами каждую нитку полотна!

Донна Мерседесъ невольно склонилась, тяжело дыша. Какъ служительница Божія, стояла она тамъ съ своей величественной фигурой, одушевленная фанатическимъ усердіемъ къ вѣрѣ. Ни въ выраженіи лица, ни въ звукахъ дышащаго страстью голоса не было и намека на лицемѣріе или разсчетъ. Это была одна изъ тѣхъ женщинъ, которыя претерпѣваютъ всякія мученія за вѣру, которыя могутъ спокойно поднести факелъ къ костру, на которомъ долженъ погибнуть еретикъ, противникъ вѣры…

Такая сила фанатизма должна была имѣть неотразимое вліяніе на душу каждаго, и баронесса отошла отъ мольберта, чувствуя себя виновной. Своей утомленной походкой она вернулась къ шкафу, но въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него остановилась и зажала уши руками.

— Я бы отравила эту несносную собаку, — вскричала она нервнымъ сердитымъ голосомъ.

Въ эту минуту донна Мерседесъ совсѣмъ зарылась въ скрывавшія ее вѣтви, — сердце ея сильно билось. Она слышала, что Пиратъ спущенъ съ цѣпи и съ громкимъ радостнымъ лаемъ приближается къ мастерской. Только баронъ Шиллингъ могъ спустить его, и впереди него бѣжалъ онъ теперь по лѣстницѣ. Онъ возвратился, а эта женщина съ конфискованнымъ ею конвертомъ стояла еще передъ самовольно открытымъ шкафомъ и не подозрѣвала, что онъ можетъ застать ее въ этомъ компрометирующемъ положеніи.

Прекрасное, истинно женское чувство, не могущее остаться равнодушнымъ даже къ чужому униженію, кипѣло въ доннѣ Мерседесъ, и слова предостереженія готовы были сорваться съ устъ, но было уже поздно: баронъ Шиллингъ появился на галлереѣ.

28

На лицѣ возвратившагося виднѣлась радость. Онъ несъ на правой рукѣ Паулу, а лѣвой нѣжно прижималъ ее къ груди. Пиратъ протискался мимо него въ дверь и побѣжалъ по галлереѣ и съ лѣстницы, — какъ бѣшеный кинулся онъ на баронессу, изъ рукъ которой со страху выпалъ конвертъ.

Она какъ бы окаменѣла отъ страху, но быстро пришла въ себя — первымъ ея движеніемъ было затворить поскорѣе шкафъ, но какъ только она пошевелилась, собака бросилась на нее, точно защищала отъ вора имущество хозяина.

— Что же ты хочешь, чтобы меня разорвало это чудовище? — гнѣвно крикнула она, обращаясь къ галлереѣ.

Онъ быстро позвалъ собаку, тотчасъ же кинувшуюся къ нему. Баронъ Шиллингъ втолкнулъ ее одной рукой въ комнату и заперъ бывшую за гардиной дверь.

— Мнѣ жаль, что ты испугалась, Клементина, — сказалъ онъ, сходя съ лѣстницы. Онъ несъ дѣвочку, которая своими рученками обвила его шею и такъ крѣпко прижалась своимъ личикомъ къ его загорѣлой щекѣ, что ея бѣлокурые волосы смѣшались съ его бородой. — Собака только кажется страшной, но она не кусается, — это товарищъ дѣтскихъ игръ, — продолжалъ онъ, подходя ближе къ женѣ, - взоръ его скользнулъ по валявшемуся конверту и открытому шкафу, и на лицѣ его отразилась иронія. — Я и не подозрѣвалъ, что ты вернулась, еще менѣе могъ я предподагать, что ты здѣсь! Это странный сюрпризъ, Клементина; иначе я не позволилъ бы буйному животному сопровождать меня.

Онъ слегка холодно поклонился фрейлейнъ фонъ Ридтъ и протянулъ женѣ свободную лѣвую руку.

— Пока дѣвочка будетъ у тебя на рукахъ, я не подамъ тебѣ своей руки, — сказала она холодно. — Я не желаю имѣть постороннихъ свидѣтелей при свиданіи.

При этихъ словахъ онъ повернулъ голову въ сторону и сдвинувъ брови, пристально посмотрѣлъ насмѣшливымъ взглядомъ на канониссу, которая, сложивъ руки, молча и неподвижно стояла на одномъ мѣстѣ.

— Адельгейда не посторонняя, — замѣтила баронесса.

— А дитя Люціана, эта милая крошка, очень близка моему сердцу, — добавилъ онъ спокойно. Онъ поставилъ малютку съ нѣжной заботливостью на полъ и крѣпко держалъ ее за ручку лѣвой рукой, но женѣ онъ не протянулъ болѣе руки.

Ея слабыя ноги казалось, вдругъ отказались ей служить, — она упала въ ближайшее кресло.

— У меня стѣсненіе въ груди, Адельгейда, — сказала она и прижала руки къ груди.

Канонисса подошла къ ней и подала ей флаконъ, который вынула изъ кармана, между тѣмъ какъ баронъ отдернулъ темную занавѣску у одного изъ оконъ и открылъ его.

— Безъ меня здѣсь плохо провѣтривали, — равнодушно замѣтилъ онъ.

— Это не отъ того! — возразила баронесса, нюхая спиртъ. — Каково мнѣ было жить въ домѣ съ зараженнымъ ужасной болѣзнью воздухомъ. Чтобы нѣсколько предохранить себя и Адельгейду отъ заразы, я принуждена была день и ночь вдыхать удушливый дымъ жаровни.

— Какъ! Развѣ болѣзнь Іозе приняла дурной оборотъ? — спросилъ баронъ совершенно пораженный.

— Іозе? Кто это Іозе? — равнодушно спросила баронесса, апатично поднявъ глаза. — Неужели ты думаешь, что я тратила время и трудъ на то, чтобы справляться о твоихъ знакомыхъ и узнавать ихъ имена. Я знаю только, что нашла свой домъ въ ужасномъ состояніи, вернувшись домой. Прислуга распущена, безо всякой дисциплины, какъ стадо безъ пастуха, и во главѣ всѣхъ эта глупая экономка, которую я, наконецъ, прогоню безъ всякаго милосердія…

— Вотъ какъ?!..

— Непремѣнно, на этотъ разъ ужъ я ее уволю, положись въ этомъ на меня!.. О, какъ я разстроилась въ тотъ вечеръ! Вернувшись изъ мирной тишины святаго дома, гдѣ я воспитывалась, я была вдвойнѣ поражена такимъ ужаснымъ пріемомъ. Супругъ уѣхалъ…

— Для исполненія неотложнаго долга…

— Ахъ, да, ты долженъ былъ послѣдовать за бѣжавшей танцовщицей, — прервала она его.

У него готовъ былъ сорваться съ устъ рѣзкій отвѣтъ, но онъ поборолъ себя. Взглядъ, который онъ устремилъ на злобную женщину, лежавшую въ креслѣ, доказалъ яснѣе всякихъ словъ, что онъ глубоко несчастный человѣкъ, хотя еще недавно въ комнатѣ Люсили онъ съ гордостью увѣрялъ, что доволенъ своей судьбой.

— За вдовой Люціана, хочешь ты сказать, Клементина, — возразилъ онъ сдержанно. — До танцовщицы Фурніе мнѣ нѣтъ никакого дѣла.

— Ахъ, Боже мой! Мой слабый умъ не понимаетъ такого ничтожнаго мелочнаго различія, — сказала она попрежнему монотонно. — Ну, да мнѣ все равно… Такія молодыя вдовы имѣютъ для нѣкоторыхъ мужчинъ такую же притягательную силу, какъ и ихъ сценическіе тріумфы… Кстати, эта донна Вальмазеда тоже вдова, какъ я слышала! Ты не счелъ нужнымъ сообщить мнѣ такіе интересные факты…

— Развѣ ты не находила всегда писемъ Люціана скучными и не уклонялась отъ извѣстій, заключавшихся въ нихъ.

— Ахъ, Боже мой, да кто же говоритъ о томъ, что было прежде? Я подразумѣваю ту минуту, когда ты сообщалъ мнѣ, что она будетъ сопровождать свою невѣстку.

Молодая женщина за миртовымъ кустомъ отчаянно боролась съ собой въ это мгновенье. Она видѣла, какъ при ея имени, лицо его покраснѣло отъ сильнаго гнѣва. Ей страстно хотѣлось выйти и своимъ появленіемъ остановить его сужденіе о себѣ; но она оставалась на мѣстѣ, какъ разслабленная; между тѣмъ онъ сказалъ твердо и рѣзко:

— А развѣ это необходимо? Развѣ этотъ фактъ имѣетъ какое нибудь значеніе въ моихъ отношеніяхъ къ ней?… Я обѣщалъ принять подъ свое покровительство дѣтей Люціана. Что же касается того, кто мнѣ ихъ привезъ, это дѣло второстепенное.

— А для меня нѣтъ, — сказала она съ раздраженіемъ. — Эта владѣтельница плантацій со своей шайкой рабовъ внушаетъ мнѣ ужасъ, — мнѣ кажется, что она изъ тѣхъ, которыя собственноручно наказываютъ бичемъ своихъ слугъ. Я живу теперъ въ лихорадочномъ страхѣ, что когда нибудь услышу вопли наказываемыхъ.

— Это представленіе ложно, — прервалъ онъ коротко, и губы его крѣпко сжались.

— Оно справедливо, — сказала она упорно. — Стоитъ только посмотрѣть на ея лицо. Можетъ быть здѣсь на нѣмецкой почвѣ она обуздываетъ себя. Ho развѣ не позорно ужъ и то, что она пользуется услугами рабовъ, везетъ ихъ съ собой за море, какъ машины, а не людей.

— Это ужъ ея дѣло — я не чувствую въ себѣ призванія бороться съ чужой безнравственностью.

Съ какой горечью говорилъ онъ.

Баронесса насмѣшливо засмѣялась.

— Едва-ли бы это и удалось тебѣ, - сказала она. — Эти заморскія хлопчато-бумажныя аристократки капризны и высокомѣрны, какъ демоны.

Онъ молчалъ и наклонился къ Паулѣ, которая обѣими руками крѣпко держалась за его руку и большими глазами смотрѣла на женщину, сидѣвшую въ креслѣ, - избалованной крошкѣ очевидно казалось очень удивительнымъ, что ее не удостоили ни однимъ взглядомъ.

— He отвести ли намъ Пирата на мѣсто? — спросилъ онъ. — Онъ визжитъ и просится вонъ. Дебора поведетъ его на цѣпочкѣ, а ты побѣжишь подлѣ него.

Дитя охотно обвило руками его шею, и онъ понесъ ее на лѣстницу.

— У него нехорошій видъ, и онъ вернулся въ невыносимомъ расположеніи духа, — при дерзкомъ тонѣ его голоса во мнѣ кипитъ вся кровь, — сказала канонисса, когда онъ исчезъ за дверью наверху.

Баронесса не отвѣчала. Она быстро вскочила, бросила конвертъ въ ящикъ и заперла шкафъ, потомъ опять сѣла въ кресло, какъ будто и не покидала своего мѣста.

— Съ этимъ настроеніемъ я живо покончу, — сказала она повидимому равнодушно, — во мнѣ наоборотъ кипитъ вся кровь, когда онъ, точно нянька, таскаетъ дѣвчонку и съ такой нѣжностью прижимаетъ къ себѣ ея бѣлокурую головку.

— Я считаю это за демонстрацію противъ твоей бездѣтности, — сказала канонисса спокойно, но съ особеннымъ удареніемъ.

Баронесса привскочила въ креслѣ, лицо ея исказилось отъ злобы, и съ устъ готовъ былъ сорваться потокъ страстныхъ словъ, но въ эту минуту баронъ Шиллингъ дернулъ наружную дверь зимняго сада. Онъ передалъ Паулу ожидавшей въ саду Деборѣ и хотѣлъ вернуться въ мастерскую по кратчайшей дорогѣ.

Баронесса невольно съ испугомъ схватилась за конфискованный ключъ, но дверь ужъ была отперта снаружи другимъ ключемъ.

— Что ты влетѣла что ли сюда, Клементина? — спросилъ баронъ Шиллингъ входя. — Всѣ входы, даже наверху, долженъ былъ я отпирать.

— Я взяла у Роберта ключъ отъ твоей мастерской, — отвѣчала она небрежно, но съ нѣкоторымъ смущеніемъ. — Я хотѣла посмотрѣть, все ли здѣсь въ порядкѣ въ твое отсутствіе.

При такой неловкой уверткѣ фрейлейнъ фонъ Ридтъ повернулась такъ быстро, что ея шелковое платье зашуршало.

— Ты очень добра. Изъ любви къ порядку ты героически поборола свое отвращеніе, — спокойно сказалъ баронъ Шиллингъ. — И ты нашла, что полъ дурно подметаютъ, что вездѣ валяются конверты и что слуги безъ всякаго стыда стараются проникнуть въ мои тайны… ахъ, ты была такъ добра, что собственноручно уничтожила гнусные слѣды достойнаго презрѣнія шпіонства? — прервалъ онъ самъ себя, бросивъ насмѣшливый взглядъ на полъ и на шкафъ.

Она молча встала. Ей было тяжело быть пойманной въ такомъ компрометтирующемъ поступкѣ, но очевидно она умѣла выпутываться изъ такихъ положеній посредствомъ лжи. Она поспѣшно подобрала свой шлейфъ и встряхнула его.

— Да, у тебя здѣсь пыльно, плохо убираютъ, — сказала она. — Ты, кажется, насмѣхаешься надъ моимъ присутствіемъ здѣсь, — само собой разумѣется, что я не приду больше, мой другъ. Но очень хорошо, что я хоть одинъ разъ пересилила себя и заглянула сюда… Эту картину ты выпустишь въ свѣтъ? — и она указала на мольбертъ.

— Конечно. Она скоро будетъ отправлена въ Вѣну на выставку.

— Это прославленіе еретичества? и ты рѣшишься передъ цѣлымъ свѣтомъ признать ее за твое произведеніе?

— Неужели я долженъ отречься отъ своего дѣтища?

Онъ засмѣялся полуудивленно, полунасмѣшливо и подошелъ ближе къ мольберту, какъ бы намѣреваясь укрыть свое дѣтище отъ профанирующихъ взглядовъ.

— Какое безстыдство! — сказала баронесса съ невыразимымъ раздраженіемъ. — Спроси Адельгейду…

— Какъ! художественная критика изъ этихъ устъ? Пойми, что я долженъ отъ нея рѣшительно отказаться, — вскричалъ онъ съ убійственной насмѣшкой и устремилъ пронизывающій взглядъ на канониссу, которая тотчасъ же приблизилась къ нимъ. Эти два человѣка были смертельными врагами, въ глубинѣ души презиравшими одинъ другого, о чемъ свидѣтедьствовали взгляды, которыми они смѣрили другъ друга.

— He подумайте, баронъ Шиллингъ, что я вмѣшиваюсь въ технику вашего искусства, — я чувствую себя призванной къ другому, — сказала она холодно. Это были первыя слова, произнесенныя ей съ той минуты, какъ онъ вошелъ съ мастерскую. Звучный пронзительный женскій голосъ громко раздавался въ этихъ стѣнахъ, какъ голосъ проповѣдника. — Я мало понимаю въ правильности линій и красотѣ колорита, и меня рѣдко интересуетъ художественное произведеніе, меня можетъ возмутить только вредная тенденція, которую кисть желаетъ увѣковѣчить… Эта отступница, — она указала на фигуру сѣдой гугенотки, — окружена ореоломъ мученицы…

— По всей справедливости. Неужели въ угоду фанатизму какой нибудь канониссы я долженъ извращать историческіе факты?

— А это развѣ не вопіющее извращеніе? — вскричала она въ порывѣ горячности, указывая рукой на картину. — Въ ту священную ночь, называемую Варsоломеевской, всякая рука, направлявшая оружіе въ сердце гугенота была карающей десницей самого Бога…

— Позвольте, фрейлейнъ фонъ Ридтъ, я не потерплю, чтобы здѣсь въ моей мирной мастерской раздавались слова религіозной нетерпимости.

— А развѣ вы сами не обнаруживаете ее самымъ преступнымъ образомъ?!

Онъ презрительно засмѣялся.

— Ахъ, да, въ наше время всякій художникъ, всякій мыслитель — преступникъ, если онъ не лицемѣритъ, а держится истины и добра и стремится къ благородному, его обвиняютъ въ навязчивыхъ тенденціяхъ, есть онѣ у него или нѣтъ… Но я уже объявилъ, что рѣшительно отклоняю ваши критическія замѣчанія, фрейлейнъ! Гдѣ только вамъ удастся поставить ногу, тамъ она тотчасъ же пускаетъ корни, какъ вредное вьющееся растеніе, и вы овладѣваете почвой! Такимъ образомъ внѣдрились вы въ мой домъ и подчинили себѣ женскую волю, бывшую до сихъ поръ очень упорной. Изъ этихъ владѣній я удалился и предоставляю ихъ вамъ. Я не могу терпѣть собственности, которую я долженъ ежедневно, ежечасно отвоевывать у постоянно усиливающагося фанатизма! Но здѣсь предъ лицомъ благороднаго искусства, моей святыни, моего утѣшенія и радости не должны появляться ночныя совы и летучія мыши…

— Арнольдъ!

Баронесса бросилась къ нему и схватила обѣими руками его руку. Въ чертахъ ея выражался неописанный ужасъ.

— Возьми свои слова назадъ, Арнольдъ! Вѣдь не хочешь же ты сказать, что ставишь свое искусство выше жены, нѣтъ, ты не хотѣлъ этого сказать!

Онъ стоялъ неподвижно, только глаза его въ первую минуту быстро скользнули по худымъ рукамъ, схватившимъ его руку, какъ бы желая освободиться отъ нихъ.

— Я сказалъ только правду, — возразилъ онъ холодно. — Я избралъ его! Оно возвышаетъ меня, никогда не тянетъ меня внизъ и никогда не заставляетъ заглядывать въ ненавистные темные уголки, въ которыхъ, какъ въ женской душѣ, укрываются коварство, ложь, обманъ, жажда власти и капризы. Никогда оно не измѣняло…

— А развѣ я измѣняла? — вскричала баронесса.

— Ты противъ моей воли и желанія поддерживаешь дружбу, которая внесла въ наше супружество ссоры и разладъ. — Онъ указалъ на канониссу, которая, сложивъ руки и плотно сжавъ губы, вызывающе смотрѣла ему прямо въ лицо. — Пусть она опровергнетъ, если я говорю неправду, что ты своими жалобами и непріязненными сужденіями позоришь имя своего мужа!

Канонисса молчала, — она не была способна лгать.

— Развѣ вы такъ безупречны и безгрѣшны, что считаете себя выше всякихъ обвиненій? — спросила она послѣ нѣкотораго колебанія.

Презрительная улыбка скользнула по его лицу.

— Это говоритъ дипломатка, хорошо наученная монастырская посланница. Я не безупреченъ и не безгрѣшенъ — Шиллинги простые смертные, и я не могу отречься отъ крови своихъ предковъ. Всѣ они безъ исключенія не были покорными, кроткими какъ агнцы, супругами, и мнѣ кажется между ними нельзя указать ни одного героя туфли [35]. Эта непреклонность можетъ быть была нѣкоторымъ женамъ Шиллинговъ бѣльмомъ на глазу, камнемъ на дорогѣ, но лѣтописи нашего рода не упоминаютъ ни объ одной изъ нихъ, которая бы своими злыми рѣчами за спиной мужа вѣроломно задѣвала его честь.

Онъ пошелъ къ двери, черезъ которую вернулся въ мастерскую, и распахнулъ ее. Потомъ, поклонившись слегка канониссѣ, онъ направился къ витой лѣстницѣ, чтобы подняться наверхъ.

— Ты отказываешь Адельгейдѣ отъ дома? — воскликнула баронесса внѣ себя.

Онъ, положивъ руку на перила, остановился на нижней ступенькѣ и обернулся къ ней лицомъ.

— Я дѣлаю это уже не первый разъ, — сказалъ онъ очень спокойно. — Но фрейлейнъ фонъ Ридтъ преслѣдуетъ «высшія цѣли», которыя не позволяютъ ей понимать вѣжливо выраженныхъ желаній и обращать вниманіе на голосъ врожденной женской деликатности… Всякій другой мужъ послѣ столькихъ неудачныхъ попытокъ вѣжливо удалить отъ себя злого духа, энергично употребилъ бы въ дѣло свои права хозяина дома, но мнѣ это противно. Поэтому я ограничусь протестомъ противъ посѣщенія моей мастерской и уединюсь здѣсь — нога моя не будетъ въ домѣ съ колоннами, пока у тебя гости.

Твердыми шагами поднялся онъ по лѣстницѣ и исчезъ за гардиной; слышно было, какъ онъ заперъ за собой дверь.

Баронесса неподвижно смотрѣла ему вслѣдъ, какъ будто ожидала, что онъ сейчасъ вернется въ раскаяніи, но вдругъ подобрала свой шлейфъ и быстро направилась къ лѣстницѣ; но фрейлейнъ фонъ Ридтъ уже стояла подлѣ нея, какъ демонъ, распустившій свои черныя крылья надъ павшей душой. Она не сказала ни слова, но быстро схватила ея руку, которая уже взялась было за перила, и отдернула ее…

И въ этомъ прикосновеніи должны были заключатъся странная власть и сила, потому что упрямая женщина покорно сняла ногу съ нижней ступеньки лѣстницы, куда она ужъ было поставила ее, хотя со всѣми признаками неудовольствія и стараясь подавить слезы гнѣва и внутренней ярости.

Ho она послѣдовала за канониссой, нетерпѣливо вырвавъ у нея свою руку и направляясь къ открытой двери.

— Туда мы не пойдемъ, — твердо заявила фрейлейнъ фонъ Ридтъ, и рѣзкая насмѣшка въ ея голосѣ показывала, что она и не думаетъ исполнить желанія хозяина дома. — Отопри дверь зимняго сада и возврати ключъ на мѣсто.

Они вошли въ садъ, и баронесса вынула ключъ изъ кармана. Донна Мерседесъ слышала ея тяжелое дыханіе; грудь ея высоко поднималась отъ волненія.

— Уѣзжай, Адельгейда, — произнесла она полуумоляюще, полуповелительно.

— Ни за что — я остаюсь, — холодно возразила канонисса. — Этотъ достойный сожалѣнія человѣкъ ни на одну линію не заставитъ меня уклониться съ моего пути. Болѣе, чѣмъ когда-нибудь, я буду преслѣдовать свою цѣль, такъ какъ я должна поддержать слабый колеблющійся тростникъ. Ты много разъ обѣщала освободиться отъ недостойныхъ узъ… Пока ты среди насъ, ты ведешь себя такъ, какъ будто бы тебѣ ненавистны всѣ плотскія страсти; ты съ наслажденіемъ разыгрываешь святую, a благочестивыя руководительницы нашей юности твердо вѣрятъ, что въ твоей душѣ никогда не было нечистаго желанія, что ты обманутая жертва спекулятивныхъ цѣлей стараго барона, — ихъ ты могла въ этомъ убѣдить, меня же никогда!.. И если они всѣ думаютъ, что баронъ Шиллингъ держится за твое богатство и мѣшаетъ твоему возвращенію въ орденъ, которому ты въ сущности принадлежишь, то я ужъ отлично знаю, что ты сама не хочешь, что твоя грѣховная привязанность цѣпляется за каждую соломинку, которую тебѣ представляетъ обманчивая надежда… Но нашъ уговоръ, по которому ты обѣщала идти со мной, какъ только баронъ Шиллингъ докажетъ, что не питаетъ къ тебѣ никакой любви, этотъ уговоръ долженъ теперь исполниться, — въ каждомъ его словѣ, въ каждомъ движеніи выражаются отвращеніе, ненависть, презрѣніе — онъ никогда не любилъ тебя, никогда!

Канонисса во все время этой рѣчи крѣпко держала баронессу подлѣ себя. Сильная красивая бѣлая рука какъ желѣзнымъ кольцомъ охватила худую руку баронессы, иначе она не выдержала бы такого безпощаднаго обнаруженія ея тайной страсти и побужденій…

Но при послѣднихъ словахъ ей удалось освободиться, — стеклянная дверь распахнулась, и ея согнутая фигура быстро направилась въ платановую аллею, между тѣмъ какъ фрейлейнъ фонъ Ридтъ слѣдовала за ней съ непоколебимымъ спокойствіемъ и хладнокровіемъ.

29

Путь былъ свободенъ, и донна Мерседесъ выбѣжала изъ зимняго сада, гдѣ она противъ воли очутилась запертой, какъ въ клѣткѣ. Она увидѣла еще въ концѣ аллеи сѣрый шлейфъ, и еслибы фрейлейнъ фонъ Ридтъ повернула немного голову, то она увидала бы, что бурныя объясненія въ мастерской имѣли непрошеннаго свидѣтеля. Какъ бы то ни было, а донна Мерседесъ выбѣжала оттуда съ сильно бьющимся сердцемъ и глубоко переводя духъ. Она почти задыхалась подъ конецъ въ тяжеломъ спертомъ воздухѣ, пропитанномъ ароматомъ цвѣтовъ и отъ удручающаго дѣйствія разыгрывавшейся въ мастерской сцены… Для такой гордой, въ глубинѣ души строго правдивой натуры, какъ донна Мерседесъ, было чѣмъ то невыразимо постыднымъ и унизительнымъ подслушиваніе тайнъ чужихъ, втайнѣ враждебныхъ другъ другу людей. Она, конечно, могла бы заткнуть уши, но руки ея, какъ прикованныя, лежали на колѣняхъ, — она боялась малѣйшимъ движеніемъ выдать свое присутствіе. Она закрыла глаза, чтобы по крайней мѣрѣ не видѣть спорящихъ, но мужской голосъ то и дѣло заставлялъ ее вздрагивать и искать взоромъ говорившаго, который безжалостно громилъ женскія интриги и властолюбіе.

Между сосновыми деревьями она увидала свѣтлое платьице Паулы. Малютка играла въ рощѣ, съ ней была Дебора, а Пиратъ былъ снова запертъ въ своей каморкѣ и яростно лаялъ вслѣдъ удалявшимся дамамъ.

Донна Мерседесъ направилась въ рощицу. Паула обрадовалась ей; дитя вынимало изъ большого ящика разныя прелестныя игрушки и разставляло ихъ рядомъ на садовомъ столѣ.

— Добрый господинъ привезъ это изъ Берлина, — сказала Дебора.

О Люсили не было и рѣчи, слѣдовательно, миссія барона не имѣла желаемаго успѣха, какъ онъ и предвидѣлъ.

Доннѣ Мерседесъ казалось страннымъ, что она такъ холодно отнеслась къ этой неудачѣ. Все это дѣло съ его волненіями и тревогами показалось ей въ эту минуту поблеклымъ, какъ будто давно прошедшимъ, наполовину позабытымъ подлѣ новыхъ, только что полученныхъ ею впечатлѣній. У нея морозъ пробѣгалъ по кожѣ при мысли о разговорѣ сейчасъ же послѣ этой сцены съ глубоко взволнованнымъ человѣкомъ — она боялась и за себя, и за него. Никогда даже въ ранней юности не испытывала она такой боязни передъ грубыми словами, вызванными по ея собственной винѣ. Съ устъ ея отца, обладавшаго твердымъ характеромъ и непреклонной матери, боготворившихъ свое единственное дитя, никогда не срывалось ни одного слова порицанія, напротивъ слегка нахмуренныя брови, недовольный упрямый взглядъ заставляли ихъ ухаживать за ней… Баронъ Шиллингъ былъ непримиримъ въ своемъ гнѣвѣ. Какъ оскорбительно холодно звучало каждое его слово, сказанное ей въ послѣдній разъ по необходимости! Его анаsема женскимъ порокамъ и капризамъ простиралась также и на американку, съ которой онъ только что познакомился, — она чувствовала это, и это было для нея какъ ударъ кинжала. Искусство было его избранницей, сказалъ онъ. Съ этимъ идеаломъ, который «никогда не принуждалъ его заглядывать въ темные уголки въ родѣ женской души», конечно, не могли равняться простыя смертныя, думала она съ горечью. У нихъ есть кровь и нервы, и земная пыль, ложась на крылья ихъ души, не допускала ихъ подняться въ области, удаленныя отъ злыхъ человѣческихъ языковъ.

Недолго просидѣла она, погруженная въ свои думы, около играющей малютки, какъ услышала его шаги. Онъ вышелъ изъ дома и направился къ рощѣ. Ея пульсъ не бился такъ сильно при приближеніи непріятельскихъ колоннъ, какъ теперь, когда она услышала приближающіеся шаги этого человѣка. Она еще не справилась съ послѣдними непріятными ощущеніями, что было видно по ея лицу, и, когда она поднялась съ скамейки и величественно сдѣлала нѣсколько шаговъ по аллеѣ, испуганная Дебора подумала, что недостаетъ только фiолетоваго платья, чтобы принять эту молодую даму за ожившую грозную госпожу, высокомѣрно глядѣвшую изъ золотой рамы.

Баронъ Шиллингъ показался изъ-за угла дома. Онъ держалъ въ рукахъ визитную карточку. Присутствіе въ рощѣ донны Мерседесъ, казалось, удивило его, лицо его мгновенно вспыхнуло; въ первое мгновенье онъ невольно ускорилъ шаги, но при взглядѣ на ея мрачное лицо онъ перемѣнилъ намѣреніе, — онъ сунулъ въ боковой карманъ карточку и подошелъ къ ней обыкновеннымъ спокойнымъ шагомъ — все-таки онъ казался взволнованнымъ.

— Я только что хотѣлъ послать Дебору увѣдомить васъ о своемъ возвращеніи, — сказалъ онъ, холодно кланяясь.

— Что Люсиль?

— Фрау Люсиль Фурніе сегодня вечеромъ въ третій разъ выступитъ на сценѣ, какъ о томъ возвѣщаютъ афиши на всѣхъ углахъ берлинскихъ улицъ, — отвѣчалъ онъ, бросивъ многозначительный взглядъ на дочку бѣглянки и черную няню.

Тогда донна Мерседесъ пошла по аллеѣ, и онъ пошелъ рядомъ съ ней.

— Нечего и думать объ ея возвращенія, — продолжалъ онъ. — Она расхохоталась мнѣ въ лицо и спросила о цѣпяхъ и кандалахъ, которыя я конечно привезъ, чтобы «тащить ее домой», такъ какъ иначе она не поѣдетъ. Потомъ спросила, неужели я серьезно думаю, что она обязана укрыться подъ ваше крыло, какъ испуганный цыпленокъ, увидавшій коршуна и предпочеcть домашній хлѣбъ, послѣ того какъ она вкуcила манны, узнала небесную свободу и прокатилась на тріумфальной колесницѣ?… И я отряхнулъ пыль съ ногъ моихъ и ушелъ, — продолжалъ онъ своимъ серьезнымъ голосомъ. — He можетъ быть болѣе и рѣчи о возвращеніи маленькой жещины въ семью — она не должна болѣе возвращаться!.. Годы ея жизни съ Люціаномъ, кажется, безслѣдно исчезли изъ ея памяти. Она такъ быстро и неразрывно слилась съ тѣмъ часомъ, когда покинула домъ матери и театральный міръ, точно и не существовало восьмилѣтняго промежутка. Въ ея салонѣ толпятся знатные богатые мужчины съ старымъ полоумнымъ княземъ Конскимъ во главѣ, который говоритъ тѣ же нелѣпости восходящей звѣздѣ, которыя говорилъ прежде ея матери, опустошаетъ для нея всѣ оранжереи и засыпаетъ ея будуаръ футлярами съ драгоцѣнными уборами.

Выраженіе юмора скользнуло по его лицу.

— Мнѣ пришлось, прежде чѣмъ добраться до нея, имѣть длинные переговоры съ ея новопріобрѣтеннымъ секретаремъ, — сказалъ онъ послѣ минутнаго молчанія. — У нея уже были гости, — двое знакомыхъ мнѣ мужчинъ явились засвидѣтельствовать ей свое почтеніе. Маленькая женщина лежала на кушеткѣ въ бѣломъ шелковомъ пеньюарѣ и встрѣтила меня громкимъ хохотомъ; на колѣняхъ у ней лежала шелковистая собачка, на шеѣ которой висѣло брилліантовое колье.

— Я ненавижу ее, — пробормотала донна Мерседесъ, невольно сжимая руки отъ гнѣва.

Онъ искоса взглянулъ на нее. Она такъ гнѣвно нахмурила лобъ, что брови почти сходились.

— Вы, можетъ быть, сказали бы ей это, — замѣтилъ онъ.

— Безъ сомнѣнія, при видѣ этого…

— То-есть, еслибы господинъ секретарь допустилъ васъ къ ней.

Она отступила съ полуподавленнымъ гнѣвнымъ восклицаніемъ — онъ жестко и безпощадно задѣлъ ея гордость. Она вспомнила, что считала позоромъ для ихъ гордаго дома появленіе въ немъ такой невѣстки, а теперь ей угрожалъ срамъ не быть принятой ею.

— Я зналъ, что это былъ бы для васъ путь, усѣянный терніемъ и который все равно не имѣлъ бы никакого результата, — сказалъ онъ холодно, не обращая вниманія на ея волненіе. — Я долженъ былъ не мало претерпѣть, — онъ весело улыбнулся, такъ что изъ-подъ усовъ сверкнулъ цѣлый рядъ прекрасныхъ зубовъ, — маленькая женщина набросилась на меня раздраженно и гнѣвно, какъ фурія, и серьезно угрожала навязать мнѣ на шею съ полдюжины дуэлей за то, что я увѣрялъ ее, что она никогда не получитъ Паулы.

— Никогда, никогда, — повторила она машинально, какъ бы все еще находясь подъ впечатлѣніемъ того унизительнаго представленія, которое онъ вызвалъ въ ней. Она остановилась и указала на монастырское помѣстье.

— Тамъ совершается перемѣна, и я думаю, что ужъ не далеко то время, когда мы должны будемъ передать наши полномочія въ другія руки. — Она говорила объ этомъ повидимому безъ всякаго сожалѣнія, хотя при одной мысли о томъ сердце ея разрывалосъ на части. Потомъ она поспѣшно разсказала о призрачныхъ появленіяхъ маіорши въ галлереѣ и о своей встрѣчѣ съ ней у изгороди.

— Удивительно! — воскликула она наконецъ. — Эта ненавистная женщина, которую я считала своимъ смертельнымъ врагомъ, одна только возбудила во мнѣ симпатію здѣсь на нѣмецкой почвѣ.

По тѣлу его мгновенно пробѣжала дрожь. Она не замѣтила этого.

— Есть что-то родственное между ею и мной, — продолжала она.

— Да, это демоническая черта, заставляющая предполагать, что у этихъ женщинъ съ темными пламенными взорами или вовсе нѣтъ сердца, или оно всю жизнь одержимо желаніемъ отказываться отъ того, что должно было бы его осчастливить, — подтвердилъ онъ повидимому спокойно. — Эта особенность женскаго характера похожа на цвѣтокъ, который скорѣе поблекнетъ со своимъ ароматомъ, нежели раскроетъ бутонъ, это пламя, горящее въ глубинѣ, уничтожающее свой собственный очагъ и не озаряющее ничьей жизни. Мнѣ жаль, что мои любимцы попадутъ въ такія руки.

— Значитъ, я очень сурова и жестока, такъ какъ нисколько не жалѣю объ этомъ, — отвѣчала она, пожимая плечами, но слегка дрожащимъ голосомъ. — Феликсъ не ошибся, — та женщина сумѣетъ ихъ защитить, какъ мужчина, и будетъ любить насколько можетъ самое нѣжное женское сердце, какъ только рушится послѣдняя преграда… Вы признаете мое внутреннее родство съ ней, — слѣдовательно я могу угадывать ея чувства. И я знаю, что сила раскаянія, страстное желаніе искупить прошлое заставятъ бутонъ раскрыться вполнѣ, выгонятъ пламя наружу. Эта тщательно скрываемая любовь будетъ тогда имѣть большую силу нежели тихая привязанность кроткой женской натуры, разливающей для всѣхъ пріятный, но холодный свѣтъ луны… Подъ защитой этой бабушки я спокойно оставлю дѣтей.

Во время разговора они все шли впередъ. Теперь онъ вдругъ остановился.

— Вы хотите оставить дѣтей?!

— Да, чтобы веселиться тамъ, дома, — отвѣчала она иронически. — Развѣ я не заслужила этого своимъ пребываніемъ въ Германіи?

Она увидала, что онъ вспыхнулъ.

— Вы правы, желая насколько возможно сократить свое мученичество, — сказалъ онъ холодно; — и я конечно не возьму на себя предложить вамъ остаться здѣсь дольше, чѣмъ это необходимо. Но прежде всего намъ еще надо подождать, осуществится ли надежда на превращеніе старой женщины.

Донна Мерседесъ вдругъ почувствовала, что твердая почва ея самосознанія, ея гордой самоувѣренности ускользаетъ у нея изъ подъ ногъ. Было время, когда ее всѣ увѣряли, что наступаетъ мракъ, когда она уходитъ, — неужели исчезло все ея обаяніе? Неужели рѣшительно ничего не осталось отъ юношескаго очарованія, ума и красоты, которые восхвалялись на всѣхъ языкахъ, часто возбуждая въ ней отвращеніе и досаду, или же все это скользило совершенно безслѣдно по нѣмецкой натурѣ?… Большой вѣеръ, который она держала въ рукахъ, съ шумомъ свернулся и согнулся подъ ея пальцами, какъ гибкій хлыстъ. Это движеніе въ соединеніи съ злой улыбкой и гнѣвно сверкающими глазами на прекрасномъ смугломъ лицѣ прекрасно подтверждало слова баронессы, что эта рабовладѣлица не отступила бы передъ собственноручнымъ наказаніемъ виновнаго.

Онъ пытливо посмотрѣлъ на нее.

— Но вы могли бы быть избавлены отъ продолженія этой жертвы, — сказалъ онъ послѣ минутнаго размышленія, — если бы вы согласились предоставить мнѣ дальнѣйшее развитіе…

— Другими словами значитъ, что излишне мнѣ было и сопровождать ихъ сюда, — быстро перебила она его взволнованнымъ голосомъ. — Домъ Шиллинга могъ бы предложить дѣтямъ Люціана родительскую кровлю, отеческія попеченія и заботливость, — совершенно вѣрно, баронъ, но не женскую любовь и нѣжность, которыя необходимы дѣтямъ, какъ солнечный свѣтъ… А тамъ наверху, — она указала вѣеромъ на бель-этажъ, — живетъ теперь женщина, ваша жена, баронъ Шиллингъ, которая герметически запирается отъ дѣтей, которая съ отвращеніемъ отворачивается, когда увидитъ даже въ окнѣ только дѣтское личико…

— Вы были оскорблены? — горячо спросилъ онъ.

— Неужели вы думаете, что я позволю оскорбленію коснуться меня, — отвѣчала она съ гордымъ презрительнымъ превосходствомъ. — Я говорю это не въ укоръ, — кто можетъ осуждать хозяйку за то, что она не желаетъ дѣтскаго шума въ своемъ домѣ? Мое замѣчаніе относится къ вамъ, такъ какъ вы необдуманно хотите взять на свои плечи бремя непріятностей и тяжелой отвѣтственности…

— Это ужъ мое дѣло, — прервалъ онъ ее холодно и твердо. — Впрочемъ, мое предложеніе, насколько вамъ извѣстно, происходило не изъ высокаго о себѣ мнѣнія, а единственно изъ желанія доставить вамъ возможность скорѣе покинуть нѣмецкую почву, — прибавилъ онъ почти горячо. — Феликсъ потребовалъ слишкомъ многаго отъ васъ! Ваше присутствіе, ваше долгое пребываніе въ этомъ тихомъ уголкѣ равняется для васъ нравственной смерти — это непозволительное похищеніе вашей драгоцѣнной молодости!.. Вы привыкли побѣждать, встрѣчать удивленные взоры повсюду, куда бы вы ни обратили ваши гордые глаза, вы привыкли жить въ баснословной роскоши среди роскошной тропической природы, гдѣ ваша красота возбуждала тропическія страсти, — ничего этого не можетъ вамъ дать Германія съ ея блѣднымъ небомъ, съ ея «холодными, какъ рыба» людьми. Тамъ вы найдете…

— Да, тамъ я ищу и найду… четыре могилы, — промолвила она беззвучно и съ укоромъ взглянула на него неподвижными, полными cлезъ глазами.

Она быстро повернула назадъ и, закрывая лицо вѣеромъ, быстрыми шагами направилась къ дому съ колоннами.

30

Въ монастырскомъ помѣстьѣ царствовало тяжелое настроеніе. Прислуга робко пряталась по угламъ, когда раздавались шаги совѣтника; всѣ тревожно прислушивались къ его рѣзкому голосу, между тѣмъ какъ онъ бранился и ворчалъ цѣлые дни…

У него было много заботъ.

Въ каменноугольныхъ копяхъ вдругъ появились въ узкихъ трещинахъ и щеляхъ тонкіе, но довольно быстрые струйки воды, очень встревожившія его и рабочихъ… Вся мѣстность такъ называемой малой долины, гдѣ находились каменноугольныя копи, была очень богата родниками; небольшіе холодные ручейки пробивались всюду и при входѣ въ долину образовали большіе пруды. Съ самаго начала много толковали о томъ, что совѣтникъ обнаружилъ при этомъ предпріятіи скупость и корыстолюбіе, что мѣры безопасности были неудовлетворительны и хищническая разработка производилась самымъ ужаснымъ образомъ.

Но совѣтникъ мало заботился о городскихъ рѣчахъ. Онъ съ все возраставшей жадностью собиралъ богатства, которыя доставляли ему копи, и гдѣ только можно сокращалъ расходы, какъ вдругъ изъ глубины вынырнуло привидѣнье, страшный врагъ, выступившій изъ стѣнъ въ видѣ водяныхъ струй. Врагъ наступалъ все сильнѣе, такъ что надо было принять какъ можно скорѣе мѣры, стоящія большихъ денегъ, чтобы отклонить явную опасность, и это-то дѣлало совѣтника мрачнымъ и сердитымъ.

Маіоршу, казалось, это нисколько не печалило. Она никогда не была разговорчива, прислуга знала ее всегда такой, и праздныя рѣчи были строго запрещены въ монастырскомъ помѣстьѣ. Все-таки люди удивлялись, что братъ и сестра едва обмѣнивались словомъ, здороваясь утромъ и прощаясь вечеромъ. И когда совѣтникъ возвращался домой разстроенный и съ мрачнымъ лицомъ проходилъ черезъ кухню въ столовую, маіорша ни о чемъ не спрашивала его. Она аккуратно приносила кушанья, снимала фартукъ и садилась за столъ. Разговаривалъ одинъ Витъ, прочіе же молчали.

Напротивъ того, у маіорши все болѣе и болѣе развивалась новая привычка, — она проводила въ саду каждую свободную отъ хозяйственныхъ занятій минуту. У нея и тамъ было дѣло: ощипываніе гороха и бобовъ, поливаніе овощей и полотна, разостланнаго для бѣленія. Но служанки хихикали и говорили, что полотно никогда не высыхаетъ, такъ часто она его поливала, и ни одинъ благоразумный человѣкъ не поливаетъ овощей въ жаркіе полуденные часы. Ихъ также поражало то, что «госпожа» часто стояла на скамьѣ и глядѣла черезъ заборъ въ сосѣдскій садъ — это тоже была новая мода и очень поразительная въ «гордой неприступной» женщинѣ, которая прежде не всякаго удостоивала взглядомъ и держала себя такъ, будто ей ни до чего въ мірѣ не было дѣла… Смѣшно! Влѣзать на скамью и смотрѣть на толстую переваливающуюся съ бока на бокъ негритянку, вѣдь не на маленькую же дѣвочку, за которой ухаживала негритянка, смотрѣла она. Она вѣдь терпѣть не могла маленькихъ дѣтей.

Сегодня цѣлый день къ совѣтнику нельзя было подступиться. Одинъ изъ работниковъ, отвозившій уголь на желѣзную дорогу, разсказывалъ, что хозяинъ былъ принужденъ изъ-за глупой исторіи съ водой выписывать издалека ученыхъ людей, — нужно было вce передѣлать въ копяхъ, а это стоило огромныхъ денегъ.

Вскорѣ послѣ обѣда совѣтникъ опять ушелъ въ малую долину; Витъ занимался въ комнатѣ со своимъ строгимъ учителемъ, полюбившимъ разговаривать и шутить и служанки, мывшія въ кухнѣ посуду, шептались и посмѣивались, такъ какъ маіорша шла по двору въ садъ, что она обыкновенно дѣлала, когда совѣтника не было дома. Она еще не пила своего кофе, который стоялъ въ кухнѣ на подносѣ и уже остылъ. Вообще она за послѣднее время какъ будто разучилась пить и есть; и это отразилось на ея наружности, — скулы очень выдались на ея блѣдномъ лицѣ, и платья не обхватывали попрежнему плотно ея фигуру, а точно висѣли на плечахъ… И прислуга думала, что, хотя она и молчитъ, плотно сжавъ зубы, чтобы не проронить словечка, она сердится и огорчается предстоящей затратой денегъ по случаю бѣды въ копяхъ, такъ какъ иначе она не была бы истинной Вольфрамъ.

Она медленно прохаживалась взадъ и впередъ между буксовыми деревьями и машинально теребила своими бѣлыми длинными пальцами тесемки фартука, а глаза были устремлены въ землю. Она, прежде такъ зорко и старательно искавшая опавшихъ плодовъ, теперь не замѣчала, что ноги ея касались прекрасныхъ розовыхъ спѣлыхъ яблоковъ, раннихъ золотистыхъ грушъ, которыми усѣяны были гряды кольраби и салата и которые привлекали цѣлые рои осъ, все ея вниманіе казалось сосредоточилось въ слухѣ. При всякомъ шумѣ, доходившемъ до нея черезъ изгородь, — былъ ли то крикъ утокъ, бросавшихся въ прудъ, или поспѣшные шаги человѣка по скрипучему гравію ближайшей дорожки, она вздрагивала и, прислушиваясь, замедляла шаги.

Сегодня не приходилось пользоваться лейками, такъ какъ небо было съ ранняго утра покрыто облаками, которыя не пропуская солнечнаго свѣта, образовали надъ землей сѣрый, точно свинцовый куполъ. Птицы весело порхали, и оживляющій бальзамическій воздухъ какъ нельзя лучше годился для выздоравливающихъ.

Маіорша вдругъ сошла съ прямой главной дорожки, и подойдя къ скамьѣ у изгороди, раздвинула вѣтви сирени и орѣшника.

Отъ платановой аллеи доносился слабый стукъ колесъ. Негръ Якъ медленно катилъ по дорожкѣ изящную дѣтскую колясочку, — свѣтло-голубая шелковая обивка и такое же разостланное тамъ одѣяло блестѣли, и, какъ ни велико было разстояніе, маіорша увидѣла бѣлокурую головку, лежавшую на подушкахъ, она чуть не упала со скамьи, — такой сильный испугъ охватилъ ее.

Маленькій экипажъ прокатился нѣсколько разъ взадъ и впередъ и потомъ остановился на томъ концѣ дорожки у мастерской. Маіорша сошла со скамьи и пошла по узкой дорожкѣ вдоль изгороди. Она старалась тамъ и сямъ раздвинуть вѣтви и просунуть свое лицо, но разросшіяся дикіе кусты неумолимо кололи ее своими шипами… А единственная скамья въ саду не могла быть перенесена, такъ какъ была глубоко вдѣлана въ землю; но тамъ у стѣны, которая отдѣляла отъ улицы ту часть сада, гдѣ были плодовыя деревья, и лежали подъ навѣсомъ лѣстницы, употреблявшіяся осенью при сборѣ плодовъ. Она приставила одну изъ нихъ къ стѣнѣ и влѣзла на нее такъ, что голова ея была выше кустовъ, росшихъ у изгороди съ той стороны.

Если-бы она въ эту минуту могла подумать о прошедшемъ, то стыдъ передъ самой собой и вольфрамовское упорство согнали бы ее съ лѣстницы, но ею овладѣла одна мысль, отъ которой вся кровь кипѣла въ ея жилахъ, одно желаніе, — увидѣть какъ можно ближе маленькое блѣдное дѣтское личико и собственными глазами убѣдиться, что смерь не угрожаетъ ему болѣе.

Она смотрѣла въ сосновую рощицу, а тамъ шагахъ въ пятнадцати отъ нея стояла между деревьями колясочка. Лицо Іозе было обращено къ ней. Маленькая головка устало покоилась на голубой подушкѣ, и золотистые локоны обрамляли похудѣвшее личико; но оживленный взглядъ и маленькія пунцовыя губки неопровержимо свидѣтельствовали, что жизнь вернулась въ маленькое дѣтское тѣльце.

Кромѣ Яка никого не было подлѣ мальчика. Негръ ползалъ въ травѣ и рвалъ одуванчики, изъ стеблей которыхъ выздоравливающій малютка дѣлалъ цѣпь, раскладывая ее по одѣялу. Видно было, какъ грудь мальчика высоко поднималась и жадно вдыхала ароматичный, пропитанный запахомъ сосны воздухъ. На губахъ его играла радостная улыбка.

— Поди, Якъ, пусти ко мнѣ, пожалуйста, Пирата, — сказалъ мальчикъ, услышавъ визгъ собаки въ мастерской.

— Нѣтъ, дитя, рано еще! Докторъ запретилъ! — возразилъ негръ, продолжая ползать въ травѣ. — Пиратъ такой буйный, взволнуетъ тебя. Сегодня нельзя — завтра. Я сейчасъ пойду, его успокою. — И онъ продолжалъ ползать, срывая желтые цвѣточки и одуванчики, которые разлетались при его прикосновеніи.

Глаза маіорши вдругъ засверкали, и съ величайшей поспѣшностью, какъ бы преслѣдуемая демонической силой, сошла она съ лѣстницы и пошла въ домъ. Она не пошла по двору, а обошла надворными строеніями, гдѣ недавно проходилъ маленькій Іозе, и никѣмъ незамѣченная вошла въ мезонинъ. Точно воръ, который крадется въ чужія владѣнія, старалась эта женщина съ величественной когда-то походкой безшумно пробраться въ свою собственную комнату.

Она отперла стѣнной шкафъ, гдѣ хранилась ея богатая серебряная посуда и въ самомъ дальнемъ углу котораго былъ запрятанъ нѣкогда ненавистный подарокъ стараго Люціана своему крестнику съ вырѣзаннымъ на немъ вензелемъ, и взяла оттуда маленькій густо вызолоченный серебряный кубокъ прекрасной формы и изящной работы. Это былъ тоже подарокъ крестнаго, сдѣланный богатымъ другомъ Вольфрамовъ маленькой Терезѣ. Поспѣшно вытерла она полотенцемъ пыль съ блестящей внутренней стороны кубка, опустила его въ карманъ и той же дорогой пошла опять въ садъ.

Взглянувъ черезъ изгородь, она убѣдилась, что негръ пошелъ успокоивать собаку. Дрожащіми пальцами выбрала она ключъ изъ связки, висѣвшей у ея пояса, сняла фартукъ, бросила его въ ближайшіе кусты и отперла маленькую калитку въ стѣнѣ, выходившую на улицу.

Старая калитка заскрипѣла на своихъ ржавыхъ петляхъ, и маіорша отскочила съ поблѣднѣвшимъ лицомъ и крѣпко стиснула зубы. Много лѣтъ тому назадъ эта дверь скрипѣла такъ же непріятно и враждебно, какъ будто она, какъ и всѣ въ домѣ Вольфрама, непріязненно относилась къ тому, что прекрасная молодая дѣвушка — невѣста въ бѣломъ платьѣ — спѣшила въ садъ Шиллинга въ объятія стройнаго офицера… Да, она порхала туда бѣлая, какъ голубка, — онъ любилъ, чтобы она была такъ одѣта…

Маіорша невольно отступила, но только на одну минуту, потомъ она рѣшительно вышла изъ калитки и затворила ее за собой.

Глухой переулокъ съ рѣдкими домами и длинными садовыми заборами въ настоящую минуту былъ совершенно пустъ. Надо было сдѣлать всего нѣсколько шаговъ, чтобы добраться до калитки сосѣдняго сада, которая никогда не запиралась днемъ, — краскотеры, модели и прислуга входили и выходили черезъ нее. Маіорша знала это, она повернула ручку и вошла. Зеленый полумракъ подъ старинными вѣковыми соснами охватилъ ее, какъ призракъ давно минувшихъ временъ, и въ первую минуту eй показалось, что сейчасъ изъ-за деревьевъ появятся золотыя эполеты. Воспоминанія юности подобны обоюдоострому мечу, когда они касаются пропасти, поглотившей навсегда счастье всей жизни… Ея большіе темные глаза какъ бы испуганно блуждали кругомъ, пока не упали на голубое шелковое одѣяло, блестѣвшее между деревьями. Тамъ же блестѣла, какъ золото, головка мальчика, приподнявшаяся при скрипѣ калитки.

Маленькій Іозе смотрѣлъ удивленно, но не испуганно на женщину, быстро очутившуюся подлѣ него, на женщину въ черномъ платьѣ съ прекраснымъ блѣднымъ лицомъ и побѣлѣвшими губами, которыя открывались и закрывались, не произнося ни звука.

Точно принцъ лежалъ передъ ней мальчикъ, который недавно коварно былъ запертъ въ самомъ ужасномъ углѣ монастырскаго помѣстья. Амулетъ сверкалъ на золотой цѣпочкѣ поверхъ обшитой кружевомъ бѣлой ночной сорочки, выглядывавшей изъ-подъ надѣтаго на него голубого бархатнаго плаща, подбитаго шелкомъ. Старые суконщики изъ узкаго городского переулка навѣрно покачали бы головой при видѣ этого аристократическаго ребенка, въ которомъ также текла и ихъ кровь, кровь земледѣльцевъ съ мозолистыми руками и грубыми упорными понятіями.

— Лучше ли тебѣ? — спросила маіорша вполголоса и такъ низко наклонилась къ ребенку, что чувствовала на своей щекѣ его дыханіе.

— Да, только я усталъ очень! А какъ бы мнѣ хотѣлось побѣгать по саду съ Паулой и Пиратомъ!

— Паула — твоя сестра?

— Да, развѣ ты этого не знаешь!.. Посмотри, какую прекрасную цѣпочку я сдѣлалъ! Хочешь ее имѣть?

Онъ повѣсилъ ей на руку грубо сплетенныя изъ стеблей одуванчиковъ кольца, надъ которыми такъ старательно трудились его слабые пальчики.

— Да, милое дитя, я хочу ее имѣть, — сказала она и осторожно, какъ хрупкую филиграновую работу, собрала колечки цѣпи въ лѣвую руку, а правой вынула изъ кармана кубокъ.

— Я также хочу тебѣ кое-что подарить, вотъ маленькій кубокъ, изъ котораго ты долженъ всегда пить молоко.

Кубокъ, который монастырское помѣстье, какъ Аргусъ, хранило такъ долго, лежалъ теперь на голубомъ одѣялѣ, и мальчикъ держалъ его обѣими руками.

— Ахъ, какой хорошій! — сказалъ онъ любуясь имъ и повертывая его во всѣ стороны. — Благодарю тебя, — вскричалъ онъ вдругъ въ избыткѣ радостнаго чувства и протянулъ къ ней рученки, и она, не владѣя болѣе собой обняла его и крѣпко прижала къ себѣ, какъ будто хотѣла въ одинъ счастливый моментъ уничтожить и забыть свое упорное отреченіе, невыразимо горькое ѣдкое раскаяніе, страшное одиночество послѣднихъ лѣтъ, жестокую нечеловѣческую сдержанность, выказанную ею недавно при встрѣчѣ съ ребенкомъ, и съ горячей вдругъ прорвавшейся нѣжностью покрыла его поцѣлуями…

Глубоко вздохнувъ опустила она мальчика на подушки.

— Будешь ли ты вспоминать меня, когда будешь пить изъ кубка? — спросила она — и никто еще не слыхалъ у нея такого нѣжнаго задушевнаго голоса.

— Да, но какъ тебя зовутъ?

— Меня?… — Кровь вдругъ ударила ей въ голову, потомъ сейчасъ же опять отхлынула, и она еще разъ повторила блѣдными губами: «меня?! — меня зовутъ бабушкой!»

Послѣ этого она быстро повернулась и пошла къ калиткѣ.

— Останься здѣсь! — вскричалъ онъ умоляюще.

При этихъ звукахъ она обернулась еще разъ къ нему, но въ ту же минуту изъ-за угла мастерской появился негръ. Она махнула ему рукой и такъ быстро исчезла за калиткой, что Якъ замѣтилъ только край ея чернаго платья, скользнувшій какъ тѣнь.

31

Маіорша опять шла по прямой дорожкѣ монастырскаго сада. Машинально привыкшими къ порядку руками она аккуратно заперла калитку и надѣла сброшенный передъ тѣмъ фартукъ, не сознавая того, что дѣлаетъ. Она не смотрѣла болѣе черезъ изгородь, но ея устремленный впередъ взглядъ не видѣлъ также и обвитыхъ плющемъ стѣнъ надворныхъ строеній, къ которымъ она приближалась. Глаза ея смотрѣли мечтательно, какъ будто эта женщина шла по широкому Божьему міру, а не по темнымъ душнымъ сараямъ скотнаго двора.

Витъ только что кончилъ занятія съ учителемъ. Онъ, точно вырвавшись изъ тѣсной клѣтки, бѣгалъ, какъ бѣшеный по двору, и ржалъ, какъ дикая лошадь, которая грызетъ удила.

Маіорша остановилась, какъ вкопаная. Она чувствовала еще на своихъ губахъ нѣжное дѣтское дыханіе. А кроткій нѣжный мальчикъ съ большими выразительными глазами, котораго она обнимала, былъ прекрасенъ, какъ серафимъ; со своей граціозно спокойной благородной фигурой онъ могъ бы служить украшеніемъ княжескаго дома, — и это была ея собственная плоть и кровь; источникъ жизни, нѣкогда исшедшій изъ нея и теперь какъ бы вернувшійся, прижимался бьющимся сердцемъ къ ея груди, неуклонно принадлежа ей, прорывая неестественныя преграды, воздвигнутыя жестокимъ выраженіемъ: «я не хочу тебя видѣть даже послѣ смерти!»… И она прежде думала, что можно забыть и преодолѣть себя, стоитъ только серьезно захотѣть. Она съ каждымъ годомъ все боязливѣе цѣплялась за имена своихъ предковъ, которые въ продолженіе столѣтій держались своихъ родовыхъ свойствъ, какъ старый суковатый дубъ, который, благодаря омраченному разсудку одной изъ своихъ дочерей, долженъ былъ допустить уродливый выродившійся отростокъ. Она хотѣла «забыть и преодолѣть себя» ради того, который сейчасъ, какъ дикій жеребенокъ, топалъ ногами и вѣроломно искалъ своими косыми глазами жертвы для своего кнута, и своей грубостью, злостью и лживостью былъ предметомъ ужаса для всѣхъ.

Въ эту минуту ему попалась на дорогѣ скотница. Она несла два полныхъ ведра молока и не могла защищаться, — это былъ благопріятный моментъ: кнутъ со свистомъ опустился на плечи дѣвушки, которая вскрикнула и согнулась отъ боли.

Маіорша быстро вышла изъ сарая, вырвала у мальчика кнутъ, сломала его и бросила ему подъ ноги.

Онъ въ ярости хотѣлъ броситься на нее, — у нея точно морозъ пробѣжалъ по кожѣ; послѣ тѣхъ нѣжныхъ объятій такой характеръ показался ей отвратительнымъ. Она стояла передъ нимъ, какъ стѣна, вытянувъ впередъ сжатую въ кулакъ руку.

— Прочь, или я буду бить тебя до тѣхъ поръ, пока рука не откажется! — сказала она съ холоднымъ суровымъ лицомъ и дрожащими отъ гнѣва губами.

Онъ еще недавно испыталъ на себѣ силу этой руки и трусливо отступилъ. Онъ разразился бранью, сдѣлалъ ей пальцами длинный носъ и поднялъ сломанный кнутъ, чтобы бросить его въ кучу мусора.

— Папа съ тобой расправится! Когда онъ вернется домой, онъ тебя проберетъ! — прокричалъ онъ съ угрозой и побѣжалъ въ конюшню, гдѣ у него былъ запасъ разныхъ кнутовъ и хлыстовъ.

Совѣтникъ былъ уже дома. Онъ стоялъ у окна въ столовой, и на немъ была еще измятая войлочная шляпа съ широкими полями. Маіорша увидѣла его, прежде чѣмъ наказала Вита, что она и сдѣлала главнымъ образомъ изъ-за того, что онъ не обратилъ никакого вниманія на его дурное обращеніе со служанкой.

Она пошла въ кухню, взяла въ шкафу корзинку только что собранной смородины и понесла ее въ столовую, чтобы тамъ приготовить ягоды для варенья. Лицо ея было, какъ всегда, неподвижно и холодно, какъ будто на немъ не отражалось сегодня ни малѣйшаго душевнаго движенія; и, еслибы бѣдный Феликсъ могъ бросить взглядъ въ соколиное гнѣздо, онъ все нашелъ бы тамъ въ томъ видѣ, какъ при каждомъ своемъ возвращеніи домой… И комната, гдѣ маіорша придвинула къ обѣденному столу жестко набитый стулъ съ прямой спинкой, на которомъ сидѣли еще дѣды, совсѣмъ не измѣнилась и была такой же, какъ восемь лѣтъ тому назадъ, когда его выгнали изъ дома. Въ ней были все тѣ же противныя шоколаднаго цвѣта обои, кое-гдѣ, благодаря Виту, покрытые заплатами, да вокругъ замочной скважины оклеенной обоями дверцы стѣннаго шкафа, увеличивались и темнѣли слѣды ежедневнаго прикосновенія ключа. Тамъ стояла на томъ же мѣстѣ жестяная коробка съ деньгами за молоко.

Совѣтникъ, скрестивъ руки, стоялъ прислонившись къ оконному косяку, когда вошла его сестра. Онъ бросилъ шляпу на рабочій столикъ, и зеленоватый свѣтъ, проходившій черезъ вѣтви вяза, падалъ на серебристыя нити, въ изобиліи украшавшія его жесткіе, все еще густые волосы. Казалось, онъ ждалъ маіоршу, она и сама думала, что онъ заговоритъ о Витѣ, а потому и пошла прямо въ столовую. Но она напрасно ожидала язвительныхъ замѣчаній. Послѣ короткаго молчанія онъ отошелъ отъ окна и началъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ.

— Ты въ послѣднее время такъ скупа на слова, Тереза, совсѣмъ какъ нѣмая, такъ что я даже не знаю, извѣстна ли тебѣ грозящая мнѣ въ угольныхъ копяхъ бѣда, — произнесъ онъ наконецъ къ величайшему ея удивленію.

— Прислуга цѣлые дни говоритъ объ этомъ, — отвѣчала она спокойно, чистя ягоды.

— И это тебя нисколько не тревожитъ?… Развѣ благосостояніе и бѣдствія Вольфрамовъ не имѣютъ для тебя никакого значенія? — продолжалъ онъ сердитымъ голосомъ, въ которомъ слышалось скрытое негодованіе, и во взорѣ, брошенномъ имъ на ея спокойно работавшія руки, выражалось раздраженіе.

— Я давно уже перестала безпокоиться о благосостояніи и бѣдствіяхъ Вольфрамовъ, — возразила она, не глядя на него. — Ты воспитываешь того, къ кому все это перейдетъ, по своимъ собственнымъ соображеніямъ, по своимъ принципамъ, и я въ это не вмѣшиваюсь больше… Что же касается благосостоянія, то я въ продолженіе многихъ лѣтъ неустаннымъ трудомъ и добросовѣстными сбереженіями помогала увеличивать его, чему могу дать доказательства!.. Мнѣ пріятно видѣть увеличеніе фамильнаго богатства, но это должно происходить честнымъ образомъ, посредствомъ неустанной работы, какъ это было при нашихъ предкахъ, и ни на волосъ болѣе!.. Ты же сдѣлался человѣкомъ новаго времени. Ты хотѣлъ бы въ лихорадочной поспѣшности загребать деньги въ мѣшки четвериками, и не хочешь ничего истратить, чтобы укрѣпить почву подъ ногами; и если въ копяхъ тебѣ грозитъ бѣда, ты самъ въ этомъ виноватъ!

Она говорила почти спокойно, не возвышая голоса, и, если онъ до сихъ поръ думалъ, что сестра не безпокоится ни о чемъ, глубоко вѣря въ его дѣловую непогрѣшимость, то теперь ему пришлось разочароваться, — она знала все и осуждала его такъ же строго, какъ и весь городъ.

— Ты въ этомъ ничего не понимаешь! — грубо и гнѣвно прервалъ онъ ее.

— Можетъ быть, вѣдь это не мое дѣло, — отвѣчала она такъ же равнодушно, какъ и прежде, только теперь она быстро подняла отъ работы глаза, въ которыхъ отражалось безпокойство. — Я знаю только, что въ продолженіе всѣхъ этихъ лѣтъ я желала, чтобы уголь спокойно лежалъ на мѣстѣ въ землѣ, и никто бы не зналъ о немъ. Съ тѣхъ поръ какъ ты затѣялъ это дѣло, въ монастырскомъ помѣстьѣ все пошло не какъ слѣдуетъ… Да, — невольный вздохъ вырвался изъ ея груди, — Вольфрамы сдѣлались гораздо, гораздо богаче, это правда, но это пріобрѣтеніе внушаетъ мнѣ какой-то страхъ, и мнѣ кажется, что на немъ нѣтъ Божьяго благословенія, потому что изъ за него несчастный человѣкъ лишилъ себя жизни.

Совѣтникъ, заложивъ руки за спину, все еще ходилъ взадъ и впередъ. При послѣднихъ словахъ онъ остановился, какъ вкопаный, точно ошеломленный и окаменѣвшій передъ явившимся изъ земли привидѣніемъ, — потомъ вдругъ разразился насмѣшливымъ хохотомъ.

— Ты съ годами сдѣлалась дѣйствительно очень сильна въ логикѣ, какъ старыя бабы въ богадѣльнѣ, - сказалъ онъ язвительно. — Итакъ оттого, что сумасшедшій слуга былъ прогнанъ такимъ же сумасшедшимъ бариномъ, на моемъ предпріятіи нѣтъ Божьяго благословенія! — Онъ снова принужденно разсмѣялся. — Ну, такое проклятіе не страшно мнѣ!.. Если бы старый Клаусъ Вольфрамъ, самый дѣятельный изъ нашихъ предковъ, могъ бы придти на землю, онъ бы широко открылъ глаза отъ удивленія, что Вольфрамы владѣютъ теперь самымъ большимъ дворянскимъ имѣніемъ въ странѣ.

Онъ подошелъ къ окну и сталъ чуть слышно барабанить пальцами по стеклу — по этой необычайной подвижности загорѣлыхъ мускулистыхъ рукъ можно было заключить о нервномъ возбужденіи. Съ минуту въ комнатѣ было такъ тихо, что можно было слышать жужжанье мухъ надъ столомъ.

Совѣтникъ украдкой взглянулъ черезъ плечо. Его послѣднее замѣчаніе очевидно не произвело никакого впечатлѣнія. — Прекрасное лицо матроны съ опущенными внизъ глазами сохраняло свою необыкновенную странную неподвижность, и красныя ягоды одна за другой падали на фарфоровое блюдо.

— Ты вчера взяла свой вкладъ десять тысячъ талеровъ изъ Циглеровскаго дома? — спросилъ онъ вдругъ.

— Да.

— Куда ты думаешь ихъ помѣстить?

— Еще не знаю.

— Отдай ихъ мнѣ, Тереза, — сказалъ онъ, быстро подходя къ столу. — Малая долина нѣсколько дней тому назадъ поглотила всѣ мои наличныя деньги. Это несчастіе въ копяхъ произошло такъ неожиданно; мнѣ теперь надо много денегъ, а не хотѣлось бы мѣнять бумаги. Твои деньги будутъ хорошо помѣщены въ моихъ рукахъ, Тереза. Вѣдь онѣ вольфрамовскія и могли бы приносить пользу въ общемъ семейномъ дѣлѣ, все равно онѣ согласно твоей волѣ и желанію войдутъ со временемъ, какъ все тебѣ принадлежащее, будемъ надѣяться, что это случится какъ можно позднѣе, въ составъ родового состоянія.

Ея блѣдныя щеки покрылись легкой краской, которая, все усиливаясь, разлилась по всему лицу до самаго лба.

— Я еще не дѣлала завѣщанія, — возразила она, не глядя на него.

Онъ оперся руками на столъ и смотрѣлъ съ ироніей на ея покраснѣвшее лицо, — такъ вотъ первый симптомъ перемѣны въ ней, первый протестъ женской души, которой онъ до сихъ поръ управлялъ безпрекословно.

— Я это знаю, Тереза, — сказалъ онъ тѣмъ не менѣе спокойно и простодушно; — и я не намѣренъ тебя принуждать къ этому, хотя серьезно отношусь къ такому важному дѣлу, — долго ли до бѣды, буря въ одну ночь можетъ свалить могучій дубъ. Для меня было бы очень непріятной задачей отогнать голодныхъ осъ отъ плода, принадлежащаго послѣднему Вольфраму, ты можешь быть спокойна, что онѣ будутъ прогнаны, Тереза! Ты не должна бояться, что въ случаѣ если ты умрешь раньше меня, хоть одинъ грошъ попадетъ въ руки, на которыхъ лежитъ материнское проклятіе, я позабочусь объ этомъ и сумѣю привести въ исполненіе твою и свою волю, какъ нѣкогда во время твоего разрыва съ мужемъ.

Она закусила нижнюю губу и упорно молчала, какъ бы смирившись и подчинившись — онъ конечно не могъ видѣть, какъ горѣли ея глаза подъ опущенными рѣсницами, это могло быть отъ суроваго прикосновенія къ ея глубокимъ душевнымъ ранамъ.

— Если же мы оба доживемъ до глубокой старости, — продолжалъ онъ, небрежно крутя свою сѣдую бороду, — тогда всѣ забудутъ, что ты нѣкогда перемѣнила наше имя на другое, тогда ты снова будешь только дочерью Вольфрамовъ и получишь свою долю славы, которой будетъ пользоваться монастырское помѣстье.

— Ужъ не онъ ли пріобрѣтетъ эту славу, — прервала она его рѣзко и указала рукой, дрожавшей какъ бы отъ внутренней лихорадки черезъ окно на дворъ, гдѣ Витъ снова безчинствовалъ, гоняясь за домашней птицей, которая съ шумомъ разлеталась во всѣ стороны.

— Да, онъ, — энергично и язвительно подтвердилъ совѣтникъ, и глаза его засверкали гнѣвомъ.

— Малый долженъ создавать, а у него только стремленіе все разрушать, — продолжала она, нисколько не робѣя. — Что только попадетъ ему въ руки онъ все безпощадно уничтожаетъ, онъ жестоко мучаетъ животныхъ…

— Глупости! Такъ всегда бываетъ въ дѣтствѣ! Я, кажется, вышелъ хорошимъ человѣкомъ, а тихонько отъ матери билъ горшки и чашки, что доставляло большое удоволъствіе, отрывалъ ноги жукамъ, протыкалъ гвоздями живыхъ лягушекъ и…

— Вотъ какъ, — прервала она его съ ужасомъ и пристально глядя на него. — И ты это говоришь! Я отлично помню, какъ изъ-за разбитыхъ горшковъ и чашекъ наказывали и прогоняли служанокъ. A покойная матушка называла тебя «примѣрнымъ сыномъ», и я до нынѣшняго дня не воображала, что ты такой «лицемѣръ».

Онъ закусилъ губы, между тѣмъ какъ правая рука маіорши потихоньку соскользнула со стола и опустилась въ карманъ. Она тихонько сжала холодныя кольца одуванчиковъ, и казалось, что эта цѣпь, сдѣланная дѣтской ручкой, cъ магнетической силой охватила сердце женщины, ожесточенное сердце, много лѣтъ боровшееся съ самыми естественными, женственно нѣжными чувствами, которыя, наконецъ, неудержимо прорвались. Та нѣжная ручка, конечно, не мучила никакое живое существо; въ ребенкѣ было такъ же мало злобы и коварства, какъ и въ немъ, въ томъ, кого она отвергла и изгнала изъ родного дома!

— Это дѣтскія шалости, Тереза, бывающія у всякаго порядочнаго мальчика, въ жилахъ котораго течетъ здоровая кровь, — принужденно засмѣялся совѣтникъ. — Я только хочу тебѣ убѣдительно доказать, что по такимъ съ виду дурнымъ симптомамъ нельзя судить о будущемъ человѣкѣ. Витъ еще доставитъ тебѣ не мало радости, будь въ этомъ увѣрена! Онъ будетъ тебѣ сыномъ, какъ и мнѣ…

Онъ вдругъ остановился, потому что сестра съ живостью протянула впередъ лѣвую руку, прерывая его.

— У меня есть сынъ, — вырвалось у нея почти съ крикомъ изъ устъ.

Въ этихъ четырехъ словахъ угасла страшная борьба, тайно бушевавшая въ ней много лѣтъ. Пламя гнѣва потухло, и изъ пепла возстала неприкосновенной материнская любовь.

Совѣтникъ буквально отскочилъ отъ нея. Хотя онъ съ перваго дня зорко слѣдилъ за перемѣной въ этой женской душѣ, но онъ разсчитывалъ на упрямство своей сестры, на ея непреклонное упорство и безусловную непримиримость. Эта женщина изъ мести своему мужу погребла свою молодость и блестящую красоту въ монастырскомъ помѣстьи, она состарѣлась въ страшномъ одиночествѣ, но въ продолженіе долгихъ лѣтъ у нея не вырвалось ни одной жалобы, ни одного слова раскаянія, и онъ былъ увѣренъ, что она совершенно покончила съ воспоминаніями о сынѣ — и вдругъ въ ней съ непреодолимой силой вспыхнуло чувство матери! И причиной этому былъ ребенокъ, «голубой паяцъ съ бѣлокурой головой!» Бѣшеная ярость овладѣла имъ.

— У тебя есть сынъ? Прости, я это забылъ или вѣрнѣе долженъ былъ забытъ по твоему настоятельному требованію, — сказалъ онъ съ убійственной насмѣшкой. — Было время, когда я боялся, что ты прибьешь меня, если съ устъ моихъ нечаянно срывалось имя этого выродка.

Онъ опустилъ голову на грудь и крутилъ пальцами бороду.

— Такъ, такъ!.. впрочемъ ты становишься стара, стара и дряхла, Тереза. Характеръ теряется… Ну, вотъ! Слѣдовательно, можно поговорить опять о старыхъ временахъ! или лучше, я покажу тебѣ нѣсколько нумеровъ берлинскихъ газетъ. Тамъ каждый день пишутъ, что у маіорши Люціанъ знаменитая невѣстка. Но ты можешь быть, спокойна Тереза, твоего сына при этомъ не упоминаютъ. У такихъ театральныхъ знаменитостей мужъ обыкновенно нуль, ничто, тѣнь, которую торжествующая дама неизбѣжно тащитъ за собой по пятамъ — онъ только мужъ своей жены, исполняетъ должность секретаря — блестящая карьера, о какой только можетъ мечтать самая смѣлая фантазія честолюбивой матери, и живетъ конечно исключительно блестящими доходами, получаемыми отъ балетныхъ прыжковъ его супруги…

— Этого ты самъ не думаешь, — рѣшительно прервала она, хотя нѣсколько глухимъ голосомъ, какъ бы сквозь зубы.

Она давно оставила работу и встала со стула. Какая страшная буря происходила въ ней, доказывало тяжелое прерывистое дыханіе, высоко поднимавшее грудь и сильное дрожаніе руки, которой она оперлась на столъ.

— Онъ учился и можетъ самъ зарабатывать себѣ хлѣбъ.

Совѣтникъ грубо засмѣялся.

— Ты думаешь, онъ дѣйствуетъ на поприщѣ юриста такъ же, какъ его супруга на сценѣ, т. е. перѣезжая изъ одного европейскаго города въ другой?

Лицо ея вдругъ какъ бы прояснилось.

— А ты знаешь навѣрное, что онъ съ ней?

Бываютъ минуты, когда самый наглый человѣкъ не рѣшится клеветать на умершаго. Совѣтникъ заложивъ руки на спину, подошелъ къ окну и сталъ осматривать небо со всѣхъ сторонъ, какъ бы изслѣдуя погоду. Онъ пожалъ плечами.

— Я долженъ признаться, — сказалъ онъ, не поворачиваясь къ ней, — что я до сихъ относился къ этому очень равнодушно, мнѣ и въ голову не пришло справиться объ этомъ — какое мнѣ дѣло до испорченнаго, отвергнутаго члена семьи, съ которымъ все покончено, — для этого надо быть совсѣмъ безхарактернымъ, невмѣняемымъ, сдѣлаться тряпкой… А ты, какъ мнѣ кажется, надѣешься, что этотъ ненавистный бракъ расторгнутъ! Милая Тереза, не всякій человѣкъ обладаетъ такой нравственной силой и присутствіемъ духа, съ какими ты нѣкогда свергла свое иго и дала своему мужу отставку.

Она сжала руки и судорожно прижала ихъ къ груди, между тѣмъ какъ лицо ея медленно обращалось къ говорившему. Онъ подвергалъ ее страшной пыткѣ, ея постоянный совѣтчикъ и помощникъ во всемъ, когда нужно было поддержать вольфрамовское упрямство. Теперь она поняла ненависть согражданъ къ своему бывшему бургомистру, теперь, когда его язвительный языкъ обратился на нее самое.

Онъ подошелъ къ ней.

— Я долженъ тебѣ напоминать, какъ ты привыкла дѣйствовать, — сказалъ онъ, возвышая голосъ; — я долженъ тебѣ напомнить, что ты, какъ мужчина, предпочла лучше разорвать ненавистныя узы, чѣмъ подчиниться. Такія разорванныя узы никогда не возстанавливаются, это значило бы навлечь на себя всеобщее порицаніе и отъ этого теперешній глава вольфрамовскаго рода сумѣетъ удержать члена своей семьи, — это во-первыхъ, во-вторыхъ я напомню тебѣ твои собственныя слова, что ты свое состояніе, собранное грошами и пфеннигами нашими честными предками, никогда не дашь проматывать театральнымъ плясунамъ. Развѣ ты измѣнила свой взглядъ на это? Пусть такъ, но я не измѣнилъ своего.

Онъ ударилъ кулакомъ по столу.

— Теперь я требую этого наслѣдства для тѣхъ, которые въ настоящее время носятъ имя Вольфрамовъ, и которые будутъ его носить въ будущемъ.

— Это стояло всегда на первомъ планѣ и вокругъ этого все вращается, — простонала она, вдругъ прозрѣвъ истину.

— Думай, что хочешь, я пойду путемъ, который мнѣ указываетъ мой долгъ, — сказалъ онъ холодно. — Совѣтую тебѣ, Тереза, берегись вступать въ борьбу со мной. Ты останешься не при чемъ со всей своей театральной родней, будь увѣрена.

Онъ снова подошелъ къ окну, отворилъ его и отдалъ проходившему по двору работнику какія-то приказанія, такъ спокойно и равнодушно занимаясь хозяйственными дѣлами, какъ будто передъ этимъ въ столовой говорилось лишь о самыхъ обыденныхъ вещахъ.

Между тѣмъ маіорша вышла изъ комнаты. Она бросила всѣ домашнія дѣла и ушла въ свой мезонинъ…

Запугать эту женщину было невозможно; разъ она сознавала свои права, она ничего не боялась, она уже однажды справилась съ тѣмъ, кто вздумалъ коснуться ея неоспоримой собственности, и она просто осмѣяла бы притязанія и угрозы своего брата, еслибы ее не поразило прямо въ сердце горькое разочарованіе по поводу его отношеній къ ней… Итакъ, это не братская любовь и самоотверженіе привязывали его къ ней! Онъ поддерживалъ ее въ непреклонной жестокости, онъ съ теченіемъ времени все болѣе и болѣе намѣренно отталкивалъ ее отъ ея сына, не изъ братской преданности и убѣжденія, что сестра права и поступаетъ справедливо, и ее надо поддержать въ этомъ, а единственно изъ безумнаго обожанія своего единственнаго потомка, которому онъ такимъ образомъ хотѣлъ доставить большое наслѣдство.

Ея глаза наполнились слезами, и она покраснѣла отъ сознанія глубокаго униженія. Куда же дѣвались непоколебимыя основы, на которыя до тѣхъ поръ опиралось ея самосознаніе? Это были ходули, ходули самомнѣнія… Она благодаря своей мстительности, властолюбію и ослѣпленію обкрадывала себя въ теченіе многихъ лѣтъ, когда она могла бы быть счастлива. Оглянувшись на свою жизнь она увидѣла, что большую часть ея она провела въ одиночествѣ и озлобленіи, и она показалась ей мрачной пропастью безъ цвѣтовъ и птичьяго пѣнія, въ которой она, отвернувшись отъ веселаго небеснаго свѣта, согнувшись, собирала безъ устали камни, ибо безплодными камнями были для нея тѣ огромныя суммы, которыя скоплялись въ ея счетной книгѣ. И онѣ должны были служить пьедесталомъ для испорченнаго мальчишки, котораго она не могла видѣть безъ ужаса и отвращенія, — нѣтъ! никогда!

Она надѣялась еще пожить, она сознавала еще въ себѣ большую внутреннюю силу, — слѣдовало сдѣлать только нѣсколько шаговъ, чтобы вдохнуть въ себя запекшимися устами новую радостную жизнь, — что мѣшало ей накинуть на себя шаль и пойти въ сосѣдній домъ, гдѣ все, все мигомъ измѣнится? Нѣтъ! Она не могла такъ круто согнуть одеревенѣвшую спину! Она уже сдѣлала первый шагъ, теперь онъ долженъ былъ придти и облегчить матери примиреніе. Но гдѣ же онъ? Она уже часто думала объ этомъ!

Она знала съ перваго взгляда, при первомъ звукѣ голоса, долетѣвшаго въ мезонинъ, что прекрасный мальчикъ игравшій въ саду Шиллингова дома, его сынъ, ея внукъ, — природа не повторяется такъ въ каждой чертѣ, въ звукѣ голоса, въ манерахъ въ двухъ совершенно чуждыхъ по крови человѣческихъ существахъ; и притомъ сердце, подобное ея сердцу, не забилось бы съ такимъ испугомъ и радостью при первой встрѣчѣ, еслибы не было тутъ родственной крови. Совершенно напрасно незнакомая дама сообщила ей, что мальчика зовутъ Люціаномъ… Но гдѣ же его отецъ.

Эта была низкая ложь, что онъ питается заработкомъ своей жены. Онъ имѣлъ большія познанія, былъ очень прилеженъ и вѣроятно избралъ честный образъ жизни, можетъ быть, въ далекихъ странахъ, о чемъ она заключила по присутствію черныхъ слугъ, охранявшихъ дѣтей. И эта надежда все болѣе и болѣе оживлялась въ ея душѣ, - онъ, вѣроятно, послалъ своихъ маленькихъ любимцевъ постепенно завоевать сердце бабушки и быть вѣстниками примиренія… И это удалось — мать простила… Она сама назвала себя бабушкой его мальчику и закрѣпила этотъ вновь заключенный союзъ подаркомъ, который ея сынъ часто видалъ ребенкомъ и зналъ, что онъ служитъ его матери дорогимъ сувениромъ… Теперь онъ долженъ придти, и онъ навѣрно придетъ, хотя бы ихъ въ настоящую минуту раздѣляли большія пространства и широкія моря — придетъ!.. А до тѣхъ поръ надо сдержать себя и свои желанія… Въ этой упрямой женской головѣ еще гнѣздился остатокъ прежняго упорства и непреклонности.

32

Прошло шесть дней послѣ возвращенія барона Шиллинга изъ Берлина. Въ нижнемъ этажѣ дома съ колоннами все какъ бы просвѣтлѣло, съ тѣхъ поръ какъ оттуда былъ изгнанъ коварный демонъ болѣзни. Маленькій Іозе уже два раза оставался по нѣскольку часовъ на открытомъ воздухѣ, и хотя въ салонѣ сидѣлъ въ своей колясочкѣ, но въ постели днемъ уже не лежалъ. Члены мальчика начинали крѣпнуть; онъ снова заставлялъ маршировать своихъ оловянныхъ солдатиковъ, и вѣрный товарищъ его игръ Пиратъ допускался уже въ салонъ.

Іозе постоянно пилъ молоко изъ кубка, подареннаго ему «бабушкой». Съ появленіемъ этого драгоцѣннаго подарка въ домѣ Шиллинга воцарилось полное ожиданій торжественное настроеніе и невыразимое напряженіе во всѣхъ, знавшихъ о таинственной цѣли прибытія сюда дѣтей.

Третьяго дня тотчасъ же послѣ посѣщенія маіорши донна Мерседесъ пришла взглянуть на мальчика. Она такъ же, какъ и Якъ, видѣла еще изъ аллеи, что какая-то черная фигура проскользнула въ садовую калитку. Почти въ ту же минуту пришелъ изъ мастерской баронъ Шиллингъ, и они оба вмѣстѣ выслушали оживленный разсказъ мальчика.

Баронъ Шиллингъ поблѣднѣлъ; онъ низко наклонился къ мальчику, потомъ, выпрямившись, сказалъ холодно слегка дрожащимъ голосомъ доннѣ Мерседесъ: «развязка близка, вы будете освобождены отъ вашего требующаго столькихъ жертвъ порученія скорѣе, чѣмъ можно было предполагать и надѣяться».

Послѣ короткаго совѣщанія было рѣшено, что изъ дома Шиллинга не будетъ сдѣлано ни одного шага къ ускоренію сближенія, такъ какъ таинственные поступки маіорши ясно указывали на то, что она дѣйствуетъ за спиной брата, и потому не слѣдовало несвоевременной предупредительностью мѣшать ея планамъ.

Съ тѣхъ поръ донна Мерседесъ не разговаривала болѣе съ хозяиномъ шиллингова дома. Она видала его иногда прохаживающимся въ саду около мастерской, когда выходила въ садъ подышать чистымъ воздухомъ, но тогда она тотчасъ же возвращалась въ комнату, не обращая вниманія на то, замѣчаетъ онъ или нѣтъ, что она избѣгаетъ его. Ей все казалось, что она не довольно скоро удаляется отъ него, и при мысли, что его взоръ преслѣдуетъ ее, она внутренно содрагалась… На родинѣ она привыкла, не долго думая, поворачиваться спиной къ людямъ, которые ей чѣмъ-нибудь не нравились, и льстецы увѣряли ее, что она это дѣлала съ необыкновенно величественной граціей. И теперь въ ней кипѣло негодованіе, но его перевѣшивало удручающее убѣжденіе, что она со своимъ прославленнымъ умомъ, красотой и энергіей не можетъ равняться съ человѣкомъ, который, будучи однажды оскорбленъ, упорно и съ величайшей холодностью уклонялся отъ нея.

Къ ея величайшей досадѣ какое-то безотчетное чувство страха заставляло удаляться отъ него; это была непреодолимая боязнь его голоса, его взгляда, боязнь за себя, что передъ его сдержанностью она потеряетъ самообладаніе и снова потерпитъ пораженіе.

Онъ не приближался къ дому съ колоннами; уходилъ или уѣзжалъ верхомъ всегда черезъ садовую калитку. Онъ держалъ слово: фрейлейнъ фонъ Ридтъ все еще гостила въ бель-этажѣ; она управляла всѣмъ домомъ и ухаживала за баронессой, которая была больна. Иногда нѣсколько разъ въ день бѣгали за докторомъ. Тотъ приходилъ большею частью съ недовольнымъ лицомъ, хотя довольно скоро и вслѣдъ за тѣмъ въ открытыя окна слышенъ былъ его строгій серьезный голосъ среди крикливыхъ возгласовъ больной… Иногда онъ принужденъ былъ брать на себя роль посредника: онъ отправлялся въ мастерскую, но возвращался постоянно безъ барона къ тайному удовольствію прислуги, которая уже давно знала, какое это имѣло отношеніе къ припадкамъ баронессы.

Между тѣмъ, именно на другой день по возвращеніи барона изъ Берлина, пришло письмо доннѣ Мерседесъ отъ Люсили, письмо полное брани и дерзости, въ которомъ она рѣшительно и настойчиво требовала, чтобы ей отдали ея маленькую дочь.

Немедленно послѣдовалъ такой же рѣшительный отвѣтъ, что ребенокъ останется въ рукахъ тѣхъ, кому онъ порученъ и что она можетъ завести процессъ.

Восхитительное маленькое созданіе, изъ за котораго грозила разгорѣться ожесточенная борьба, между тѣмъ беззаботно и весело играло въ домѣ и въ саду. Паула иногда требовала маму, но нѣжная любовь и заботливость, которыми ее окружили, не давали малюткѣ тосковать о матери, которая то душила своихъ дѣтей горячими ласками, то вслѣдствіе дурного расположенія духа бранила и гнала ихъ отъ себя.

Черная Дебора ни на минуту не покидала свое «ненаглядное дитятко» ни днемъ, ни ночью. Такъ и сегодня она сидѣла съ вязаньемъ на своемъ любимомъ мѣстѣ въ тѣни сосенъ, между тѣмъ какъ Паула возила кукольную колясочку по пересѣкающей лужайку дорожкѣ, которая вся была видна Деборѣ съ ея мѣста.

Было прекрасное тихое утро. Пиратъ, который, къ великой досадѣ негритянки обыкновенно лаялъ безъ умолку, былъ взятъ въ домъ къ Іозе; въ мастерской не слышно было ни малѣйшаго движенія, — баронъ Шиллингъ уѣхалъ верхомъ. Въ саду царствовала торжественная тишина; слышалось только щебетанье птицъ въ густыхъ вѣтвяхъ и шелестъ листьевъ и вѣтвей отъ легкаго утренняго вѣтерка… Иногда раздавались по ту сторону стѣны шаги или скрипъ нагруженной, медленно проѣзжавшей по пустынной улицѣ телѣги. Вдругъ какой то легкій быстро подъѣхавшій экипажъ остановился у калитки. Дебора слышала это, но не обратила вниманія, — она спустила петли и усердно старалась поднять ихъ.

Поэтому она не замѣтила, что калитка тихо отворилась. Женщина въ круглой шляпѣ и длинномъ темномъ пальто крадучись вошла въ садъ, a другая нѣжная, элегантная дама съ закрытымъ вуалью лицемъ остановилась на порогѣ отворенной калитки и смотрѣла съ очевиднымъ напряженіемъ. За этой дамой виднѣлся стройный молодой человѣкъ въ блестящемъ цилиндрѣ и зеленыхъ перчаткахъ; онъ почтительно стоялъ позади дамы шагахъ въ двухъ, но съ любопытствомъ заглядывалъ черезъ ея плечо въ сосновый лѣсокъ, вытягивая свою длинную шею.

Вошедшая бросила кругомъ пытливый взоръ и потомъ, какъ хищная птица, но совершенно безшумно, бросилась черезъ лужайку прямо къ Паулѣ. Въ эту минуту спущенныя петли были подняты, и негритянка съ глубокимъ вздохомъ облегченія подняла глаза, которые широко раскрылись отъ изумленія и испуга. Какая-то женщина схватила ея «ненаглядное дитятко», которое сидѣло спиной къ калиткѣ и, ничего не подозрѣвая устраивало въ колясочкѣ постельку куклѣ, - эта точно съ неба свалившаяся женщина была Минна, горничная маленькой госпожи.

Съ быстротой молніи подняла она ребенка съ земли и сказала ему что-то на ухо.

— Ахъ, къ мамѣ! — вскричала малютка и обвила рученками шею горничной, которая лѣвой рукой закрыла ротъ малютки, но было уже поздно.

Дебора вскочила съ дикимъ крикомъ, отбросила вязанье и, растопыривъ руки, бросилась наперерѣзъ быстро бѣжавшей къ выходу женщинѣ.

— Помогите! Якъ, на помощь! Они хотятъ украсть у насъ ребенка! — кричала она на весь садъ.

Горничная свободной лѣвой рукой съ силой оттолкнула ее, стараясь устранить съ дороги; въ то же время мужчина схватилъ негритянку сзади за плечи, острые ногти впились въ ея обнаженную руку, какъ когти хищнаго звѣря, между тѣмъ какъ ротъ былъ закрытъ одуряюще надушенымъ платкомъ.

— Замолчишь ли ты, глупое созданье? — со злобой проворчала Люсиль, — это она впилась ногтями въ руку няньки, и, плотно прижавшись къ ней своимъ нѣжнымъ гибкимъ тѣломъ, старалась заткнуть ей ротъ. — Неужели вы здѣсь, въ шиллинговомъ домѣ думаете, что я буду съ терпѣніемъ агнца ждать, когда господамъ юристамъ угодно будетъ признать мои права?

Она бросила быстрый взглядъ на калитку и увидѣла, что Минна съ ребенкомъ вышла изъ сада. Она тотчасъ же освободила негритянку и выбѣжала на улицу; господинъ въ цилиндрѣ посдѣдовалъ за ней. Теперь ужъ не Дебора испустила громкій крикъ испуга, ярости и гнѣва, — онъ раздался съ улицы.

Между калиткой и стоявшимъ на улицѣ экипажемъ появилась, какъ будто выросла изъ земли, высокая сильная женщина съ блѣднымъ лицомъ и стиснутыми губами. Еще одежда ея и волосы на лбу развивались отъ скораго бѣга. Быстрымъ движеніемъ вырвала она дѣвочку изъ рукъ горничной и сильными руками держала ее, поднявъ высоко надъ головой, такъ что Люсиль вскрикнула отъ ужаса.

— Похищеніе ребенка среди бѣлаго дня! — грозно вскричала она сильнымъ груднымъ голосомъ. Она оттолкнула горничную, пытавшуюся броситься на нее, почти къ самому экипажу, вошла въ садъ и отдала раскричавшагося ребенка на руки подоспѣвшей Деборѣ. Потомъ повернулась лицомъ къ стоящимъ на улицѣ и стояла неподвижно, какъ стѣна, прикрывая отступленіе няньки. Ея полная фигура совершенно заслоняла проходъ.

Все это было дѣломъ одной секунды.

Эти двѣ женщины уже стояли однажды другъ противъ друга, одна стройная, какъ сильфида, роскошно одѣтая, съ лицомъ, закрытымъ вуалью, и съ дорогими браслетами на рукахъ, блестѣвшими при скудномъ ламповомъ освѣщеніи, другая — величественная, въ кухонномъ фартукѣ, съ діадемой изъ своихъ волосъ и съ проклятіями на устахъ… Это было нѣсколько лѣтъ тому назадъ въ просторной мрачной передней монастырскаго помѣстья.

Теперь молодая женщина быстро откинула вуаль съ лица, и ея зеленоватые глаза метали искры.

— Вы сейчасъ же сойдете съ дороги, мадамъ, — сказала она дрожащимъ отъ ярости голосомъ. Она топала своей маленькой ножкой и подняла руки, чтобы отстранить женщину и самой проскользнуть въ садъ.

— He дотрогивайтесь до меня, — не совѣтую вамъ этого! — возразила маіорша, не двигаясь съ мѣста, холодно смотря на страстную жестикуляцію изящныхъ ручекъ.

— Ахъ, вы можетъ быть хотите меня уничтожить своими большими грубыми кухонными руками? — дерзко разсмѣялась маленькая женщина. — Я не труслива, какъ вамъ извѣстно! Я уже дала вамъ однажды этими самыми пальцами, которые вы не считаете достойными прикосновенія къ вашей священной особѣ, такой щелчокъ, какого вы не забудете всю жизнь.

Сжатыя губы маіорши скривились отъ гнѣвнаго раздраженія.

— Вы не имѣете основанія торжествовать, — мои предсказанія сбылись, — сказала она сквозь зубы, бросивъ насмѣшливый взглядъ на франта, который, стоя у открытой дверцы кареты, имѣлъ такое воинственно мрачное лицо, какъ будто хотѣлъ пронзить противницу своей дамы. Люсиль мелькомъ взглянула черезъ плечо.

— Ба, это мой секретарь! — сказала она и отвернулась отъ него, чтобы снова попытаться проникнуть въ садъ. Тревожные крики Деборы о помощи раздавались уже вдали, очевидно, она приближалась къ дому. Но разстояніе все-таки было еще довольно велико и еще можно было ее догнать.

— Боже мой, да не стойте вы тамъ такъ глупо и безъ толку, Форстеръ! — закричала Люсиль секретарю, снова топая ногой. — Ну бѣгите же туда!

Секретарь однимъ прыжкомъ очутился подлѣ маіорши и вызывающе надвинулъ на лобъ цилиндръ.

— Мадамъ…

— Я маіорша Люціанъ, милостивый государь, если вамъ угодно узнать мою фамилію, и въ садъ я васъ не пущу, будьте покойны, — рѣшительно сказала она, стоя, какъ приросшая, на каменномъ порогѣ калитки. Она подняла только правую руку, чтобы оттолкнуть бросившуюся на нее Люсиль, какъ докучливое насѣкомое.

Маленькая женщина упала на руки своей горничной. Она была внѣ себя и хохотала насмѣшливо и громко, какъ вакханка.

— Чего же вы церемонитесь, Форстеръ! Женщина въ синемъ фартукѣ, которая стоитъ въ калиткѣ, точно ангелъ съ пламеннымъ мечемъ у дверей рая, дѣйствительно жена маіора Люціана, мужичка изъ монастырскаго помѣстья, торгующая масломъ и яйцами, фурія, прогнавшая и мужа, и сына за океанъ… Fi donc, madame, [36] постыдитесь гнусной роли, которую вы разыгрываете! Но вѣдь это не удивительно, это только слѣдствіе вашего ужаснаго характера, что вы мѣшаете матери овладѣть ея ребенкомъ и ея неоспоримыя права…

— He очень то неоспоримы, думается мнѣ, если приходится похищать ребенка, — прервала ее маіорша охрипшимъ голосомъ, между тѣмъ какъ по всему ея тѣлу пробѣгала нервная дрожь. Тѣмъ не менѣе она спокойно повернула голову и посмотрѣла въ садъ, гдѣ теперь раздавались мужскіе голоса. Дебора не звала больше на помощь; со всѣхъ сторонъ сбѣгались люди и по гравію дорожки слышались быстрые, приближавшіеся къ калиткѣ шаги.

Услышавъ это, Люсиль вздрогнула и эластично прыгнула на подножку кареты.

— Силы небесныя! Вотъ такъ исторія — является цѣлая шайка сыщиковъ, — вскричала она сердито. — На этотъ разъ дѣло проиграно, благодаря вашему вмѣшательству, любезная свекровушка!.. Одному Богу извѣстно, что заставило васъ выползти изъ вашей ужасной лягушечьей норы на свѣтъ Божій! Я не буду ломать надъ этимъ голову, но я увѣрена, что это не была любовь! Ну на этотъ разъ зло побѣдило, пользуйтесь на здоровье, почтенная женщина. Въ другой разъ посмѣюсь я!

И сдѣлавъ съ неподражаемымъ комизмомъ насмѣшливый поклонъ, прыгнула въ карету и развалилась на подушкахъ.

— Впередъ! — приказала она громко и повелительно.

Лошади рванули, и несчастный секретарь, только что ступившій вслѣдъ за горничной на подножку, съ розмаху упалъ на переднее сидѣнье.

33

Маіорша осталась на порогѣ, какъ будто надо было охранять входъ до тѣхъ поръ, пока совсѣмѣ затихнетъ стукъ отъѣзжавшаго экипажа. Она только повернулась лицомъ въ садъ, гдѣ Паула на рукахъ своей черной няни все еще плакала и требовала «маму» и «красивую большую говорящую куклу», которую ей обѣщала Минна.

Вокругъ Деборы собралась цѣлая толпа и требовала объясненія случившагося. Сбѣжавшіеся люди, садовникъ, конюхъ и женская прислуга шиллингова дома со смущенными недовѣрчивыми лицами слушали разсказъ взволнованной запыхавшейся негритянки. Маленькая госпожа хотѣла похитить своего собственнаго ребенка — тутъ ужъ ничего нельзя понять! Это было черезчуръ смѣшно!.. Дебора со страху забыла всякую осторожность такъ же, какъ и Якъ, прибѣжавшій изъ дома.

— Это устроила каналья Минна! — вскричалъ онъ. — Она, отправляясь въ городъ съ порученіями, замѣтила, что Паула по утрамъ всегда тамъ играетъ одна съ Деборой!

Донна Мерседесъ поспѣшно приближалась къ нимъ по лужайкѣ. Она была въ бѣломъ легкомъ пеньюарѣ.

Дебора съ Паулой на рукахъ побѣжала ей навстрѣчу и робко разсказала о случившемся, — она дрожала подъ взглядомъ этихъ большихъ сверкающихъ глазъ.

Прекрасное лицо ея госпожи смертельно поблѣднѣло, и брови ея мрачно и грозно сдвинулись, но она не потеряла присутствія духа, как ея слуги. Она движеніемъ руки и нѣсколькими тихо произнесенными словами прервала разсказъ и, когда негритянка, замолчавъ, указала ей на калитку, въ которой еще стояла маіорша, она взяла съ рукъ няни дѣвочку, успокоившуюся при видѣ тетки, поставила на землю и повела къ женщинѣ, помѣшавшей ее похищенію.

На этотъ разъ маіорша не уклонилась отъ встрѣчи: напротивъ, она сдѣлала нѣсколько шаговъ къ доннѣ Мерседесъ, и молодая женщина была поражена королевскимъ величіемъ и полной достоинства благородной походкой этой женщины. Дѣйствительно, на ея темномъ шерстяномъ платьѣ выдѣлялся синій полотняный фартукъ. Въ критическую минуту ей некогда было сбросить его, да она и не подумала объ этомъ, теперь же все случившееся такъ поглощало ея мысли, что ей и въ голову не приходило, что она, точно кухарка, стоитъ въ чужомъ саду передъ элегантной дамой. На щекахъ ея горѣлъ румянецъ внутренняго возбужденія.

— Если эта дѣвочка поручена вамъ, фрейлейнъ, то вы впередъ лучше охраняйте ее, — сказала она коротко, почти строго. — He всегда помощь можетъ оказаться по близости, какъ это случилось теперь.

— Такой вѣроломной продѣлки со стороны матери никто не ожидалъ, — отвѣчала Мерседесъ, сильно задѣтая этимъ укоромъ. — Я берегу дѣтей, какъ зѣницу ока.

Маіорша пытливымъ взглядомъ окинула молодую женщину.

— Вы гувернантка? — спросила она нерѣшительно и съ замѣтнымъ колебаніемъ.

Легкая ироническая улыбка мелькнула на губахъ донны Мерседесъ.

— Нѣтъ, я тетка.

Маіорша невольно отступила на шагъ.

— Вотъ какъ! Такъ значитъ вы также Фурніе? — промолвила она презрительно, и глаза ея многозначительно устремились на отдѣланный кружевомъ пеньюаръ, какъ будто хотѣли сказать: «это тоже театральное тряпье!»

Донна Мереедесъ покраснѣла отъ гнѣва.

— Прошу извиненія, — возразила она съ негодованіемъ, — къ этой фамиліи я никогда не принадлежала ни по крови, ни по имени. Я донна де-Вальмазеда. — Нѣжный инстинктъ удержалъ ее сказать этой разведенной женѣ въ минуту сильнаго возбужденія, что она сестра Феликса Люціана.

Подобное предположеніе, казалось, было далеко отъ мыслей маіорши. Она не распрашивала далѣе, такъ какъ очевидно съ жгучимъ нетерпѣніемъ желала разрѣшить другой вопросъ. Она, казалось, искала подходящаго выраженія и вдругъ промолвила: «особа, только что уѣхавшая»…

— Вы говорите о Люсили Люціанъ, урожденной Фурніе?

Глаза маіорши сердито засверкали, — для ея слуха соединеніе этихъ именъ было такъ же ненавистно, какъ и въ тотъ вечеръ, когда она отвергла своего сына за его выборъ. Но она поборола себя.

— Я хотѣла спросить, разошлась она что ли… съ своимъ мужемъ?

Донна Мерседесъ почувствовала, что у нея отъ волненія вся кровь прилила къ сердцу, и содрогнулась. Эта мать, въ которой любовь и раскаяніе одержали верхъ, и не подозрѣвала, что искупленіе уже было невозможно, что у нея нѣтъ болѣе сына, которому бы она могла сказать: «приди къ сердцу матери». Отвернувшись, грубо и рѣзко задала она этотъ вопросъ — остатокъ упрямства и непреклонности еще боролся въ ней съ чувствомъ — но съ трудомъ подавляемая радость выражалась въ чертахъ и въ затаенномъ дыханіи, съ которымъ она ожидала утвердительнаго отвѣта. Она считала недостойный союзъ разорваннымъ и надѣялась на вдвойнѣ радостное соединеніе съ сыномъ, послѣ того какъ ненавистный разлучившій ихъ элементъ былъ удаленъ. He получая отвѣта, она съ изумленіемъ подняла глаза на молодую женщину и увидѣла, что она страшно измѣнилась въ лицѣ.

— Почему же вы не отвѣчаете? — спросила она и подошла такъ близко къ доннѣ Мерседесъ, что та, казалось, слышала сильное біеніе ея сердца. — Развѣ вы не слыхали, о чемъ я спросила васъ? Я хочу знать, разстался ли онъ съ этимъ ничтожнымъ созданьемъ…

— Да, но не такъ какъ вы думаете, — возразила донна Мерседесъ, заикаясь, — глубокое состраданіе и горячее сочувствіе слышались въ ея нѣжномъ тонѣ.

Лицо маіорши и даже губы вдругъ помертвѣли, и брови сдвинулись надъ широко раскрывшимися отъ ужаса глазами.

Донна Мерседесъ со слезами на глазахъ схватила ея руки и притянула ее къ себѣ.

— Неужели вы думаете, что Феликсъ послалъ бы сюда дѣтей безъ себя? Что онъ, послѣ того какъ сынъ его принесъ домой знакъ вашего прощенія, не явился бы немедленно къ вамъ?…

— Умеръ! — простонала маіорша. Она вырвалась отъ нея, схватилась обѣими руками за голову и упала на землю, какъ дерево, подрѣзанное пилой у самаго корня.

Между тѣмъ сбѣжавшаяся было въ садъ прислуга разошлась и осталась только одна Дебора. Она подбѣжала въ испугѣ и помогла своей госпожѣ поднять упавшую.

Маіорша не потеряла сознанія, — страшная сила неожиданнаго удара мгновенно лишила ее нравственной власти надъ собой.

Она поднялась и устремила сухіе неподвижные глаза въ пространство… Все рушилось разомъ: вольфрамовское упорство, дикая ревность, воображаемая, основанная на сухихъ принципахъ непогрѣшимость, а также и послѣдняя блаженная, возродившаяся послѣ страшной душевной борьбы надежда!

«Я не хочу никогда болѣе тебя видѣть, даже послѣ смерти», сказала она отверженному сыну съ необычайнымъ хладнокровіемъ, а теперь… теперь она рада была бы отправиться на край свѣта и разрыть собственными ногтями землю, покрывавшую его, чтобы хоть одинъ разъ еще увидѣть того, кого она воспитывала съ суровой холодностью, скрывая въ себѣ материнское чувство. Она хотѣла бы теперь щедро разсыпать на могилѣ своего ребенка это скрытое богатство любви и нѣжности, на которыя при жизни его она была такъ скупа ради принципа… He сама ли она была виновата, что онъ свое молодое восторженное сердце, обреченное на жестокія лишенія, отдалъ первому встрѣчному существу, нѣжно, съ любовью прильнувшему къ нему?…

Она поднялась съ земли, куда низвергла ее карающая рука возмездія, и растерянно смотрѣла кругомъ, какъ бы не узнавая ни мѣстности, ни себя самой въ женщинѣ, безсильно схватившейся за стволъ сосны, — ей казалось, что кровь остановилась въ ея жилахъ, что сердце не бьется въ груди, да и къ чему? Зачѣмъ? Стоитъ ли еще жить? И не замкнула ли она для себя небеса своими преступными словами?

Нельзя было себѣ представить той ужасной перемѣны, какая въ нѣсколько минутъ совершилась съ этой женщиной. Она пришла сюда величественная, полная достоинства, а теперь надломленная душей и тѣломъ безпомощно хваталась за твердый стволъ дерева.

Донна Мерседесъ, сильно взволнованная, подняла маленькую Паулу съ земли.

— Обними бабушку, дитя мое, — сказала она.

Малютка при паденіи этой большой сильной женщины закричала отъ испуга и схватилась за платье тетки. Она еще со страхомъ смотрѣла на искаженное скорбью лицо, къ которому ее близко поднесли, но слово «бабушка» имѣло на нее такое же чарующее дѣйствіе, какъ и на ея брата. Она крѣпко обвила своими маленькими обнаженными ручками шею маіорши и прижалась своей нѣжной горячей щечкой къ ея холодному лицу.

— Дѣтей завѣщалъ онъ вамъ, — сказала глубоко взволнованная донна Мерседесъ, когда маіорша, вздрогнувъ отъ прикосновенія малютки, оставила стволъ, буквально вырвала у нея изъ рукъ дѣвочку и съ страстнымъ порывомъ, обливаясь слезами прижала ее къ себѣ.

— На меня возложена была обязанность привезти къ вамъ его любимцевъ, чтобы вы взяли ихъ подъ свое покровительство и замѣнили имъ отца и мать.

Донна Мерседесъ боялась, что этотъ страшный ударъ лишитъ несчастную женщину языка. Невыразимая душевная скорбь отражалась на ея лицѣ, но уста не издавали ни одного звука… Она съ своимъ проницательнымъ взглядомъ, и руководствуясь какимъ то страннымъ внутреннимъ сродствомъ, тотчасъ же поняла характеръ этой женщины, но, несмотря на это, она не могла себѣ представить, что та, уединившись съ презрѣніемъ къ людямъ и съ необузданнымъ высокомѣріемъ, почти разучилась говорить изъ боязни, чтобы какъ нибудь не сорвалась съ устъ ея жалоба.

— Пойдемте со мной, — сказала Мерседесъ и взяла ее за руку. — Я должна вамъ многое передать. Пойдемте въ домъ.

— Да, къ его мальчику, — сказала маіорша. Держа дѣвочку на рукахъ, она твердыми шагами направилась черезъ лужайку и рощицу къ дому съ колоннами. Узенькая дорожка, по которой она шла, огибала прудъ и тянулась параллельно монастырской изгороди вблизи отъ нея. Обѣ женщины шли рядомъ, а Дебора слѣдовала за ними съ игрушками своего «ненагляднаго дитятки»; онѣ шли молча; только слышно было, какъ скрипѣлъ песокъ подъ ихъ ногами да иногда изъ груди маіорши вырывался болѣзненный стонъ.

— Тамъ, тамъ, развѣ ты не видишь ее, папа? Тамъ идетъ тетка Тереза! — кричалъ Витъ.

Онъ сидѣлъ высоко на выдающейся вѣткѣ грушеваго дерева, болтая ногами, и показывалъ пальцемъ на проходившихъ мимо женщинъ.

Затрещали вѣтки и сучья въ томъ мѣстѣ изгороди, гдѣ въ монастырскомъ помѣстьѣ стояла скамья, въ ту самую минуту, когда дамы проходили тамъ, и Дебора тихонько перекрестилась при видѣ бѣсновавшагося мужчины, готоваго, казалось, ринуться черезъ кустарники въ сосѣднiй садъ.

Вдругъ онъ злобпо захохоталъ.

— Ты тамъ, Тереза, — вскричалъ онъ звонкимъ голосомъ. — Развѣ ты потеряла всякое понятіе о чести?… Именемъ нашихъ честныхъ родителей приказываю тебѣ сейчасъ же вернуться. Позоръ тебѣ и проклятіе всему роду, изъ котораго ты происходишь, если ты не вернешься тотчасъ же въ монастырское помѣстье.

— Убирайся, — отвѣчала она, продолжая свой путь и, махнувъ свободной правой рукой въ воздухѣ, казалось, покончила навсегда со своимъ прошлымъ. Она ни разу больше не оглянулась. Ей не было никакого дѣла до того, что мужчина исчезъ изъ-за кустовъ какъ бѣшеный, и въ то же время раздались поспѣшные шаги по направленію къ дому; она, казалось, не слыхала, что мальчишка на деревѣ насмѣхался надъ ней и кричалъ, что, такъ какъ она, уходя, оставила калитку отпертой, то бѣлившееся полотно пропало. Онъ, очевидно, все время слѣдилъ за ней и нарочно привелъ отца сюда… Продолжая безостановочно свой путь она прижала къ себѣ внучку, какъ будто у нея хотѣли отнять дѣвочку. Она поднялась по парадной лѣстницѣ дома съ колоннами, по той лѣстницѣ, по которой поднималась въ послѣдній разъ тридцать четыре года тому назадъ, когда она въ вѣнкѣ и вуали подъ руку съ молодымъ человѣкомъ, съ которымъ была только что обвѣнчана, приходила проститься съ больной хозяйкой шиллингова дома, матерью барона Крафта… Ей казалось теперь, что она идетъ по раскаленному желѣзу, и когда дверь въ переднюю отворилась съ знакомымъ ей скрипомъ, и она увидѣла передъ собой каріатиды и бѣлыя статуи боговъ, ноги ея точно приросли къ полу, и она стояла такъ же неподвижно, какъ тѣ фигуры на своихъ пьедесталахъ, какъ будто душа покинула ее и блуждала въ далекихъ, далекихъ пространствахъ…

По этимъ мраморнымъ плитамъ тогда скользилъ бѣлый шелковый шлейфъ новобрачной, — «возвышенно прекрасной, чистой, гордой, царственной лилiи, теперь принадлежавшей ему», шепталъ онъ ей взволнованный и счастливый, проходя мимо Аріадны… И подлѣ этой холодной лиліи долженъ онъ былъ потомъ замерзнуть, потому что былъ разныхъ съ ней мыслей и полагалъ, что мужъ и солдатъ, человѣкъ съ пылкимъ умомъ, не долженъ сдѣлаться пошлымъ филистеромъ въ рукахгь властолюбивой жены. Потомъ она сдѣлалась матерью, гордой матерью, старавшейся своему драгоцѣнному сокровищу — дѣтской душѣ, придать всѣ черты, свойственныя характеру Вольфрамовъ. Но захваченныя ею души ускользнули отъ нея, и она, упрямо повернувшись къ нимъ спиной, съ непреклоннымъ духомъ пошла своей дорогой, оказавшейся мрачной мертвой пустыней. Ея идеалъ мало-по-малу разрушался передъ ея глазами — ея братъ, ея путеводная звѣзда, злой духъ, которому она слѣпо повиновалась, самъ попиралъ его ногами и уничтожалъ ради негоднаго выродившагося мальчишки…

Съ низко опущенной головой прошла она по коридору и переступила порогъ украшеннаго рѣзьбой салона, двери котораго широко растворила передъ ней забѣжавшая впередъ Дебора.

Огромный догъ, лежавшій на коврѣ подлѣ колясочки Іозе, вскочилъ съ громкимъ лаемъ при появленіи незнакомки; Іозе радостно протянулъ ей руки, между тѣмъ какъ донна Мерседесъ строго прикрикнула на собаку, которая покорно улеглась на мѣсто.

— Какъ тебѣ не стыдно, Пиратъ, такъ глупо лаять! Вѣдь это моя бабушка! — говорилъ мальчикъ смѣясь.

Это были тѣ же покоряющіе нѣжные звуки, которые нѣкогда такъ странно раздавалиcь въ мрачныхъ стѣнахъ монастырскаго помѣстья и такъ не нравились грубому слуху дядюшки… Стоитъ ли она того, чтобы въ ея руки попало такое дорогое сокровище, чтобы дать ей возможность еще на землѣ искупить свою вину и въ избыткѣ предоставить его дѣтямъ то, въ чемъ отказывала ему въ теченіе всей его жизни… He надо было терять ни минуты! Она будетъ охранять этихъ посланниковъ неизмѣнной сыновней любви, ухаживать за ними и беречь, какъ высшее свое благо и утѣшеніе! Даже теперь, проливая слезы, она находила въ нихъ отраду и утѣшеніе. Здѣсь между ними ея мѣсто, — въ монастырское помѣстье она еще вернется, но только за тѣмъ, чтобы взять свою собственность, а не жить тамъ.

Она еще не сдѣлала ни одного вопроса, только поставила маленькую Паулу на коверъ и въ изнеможеніи, какъ будто дорога изъ сосновой рощицы къ дому съ колоннами шла по горамъ и ущельямъ, опустилась въ ближайшее кресло; это было кресло донны Мерседесъ въ оконной нишѣ.

— Теперь говорите! — прошептала она, закрывая лицо руками.

Донна Мерседесъ подошла къ группѣ растеній, стоявшихъ у письменнаго стола. Такъ она очутилась прямо противъ маіорши, и сердце ея сильно билось, — если маіорша отниметъ руки отъ лица, то она тотчасъ же увидитъ портретъ своего мужа, что и случилось почти въ ту же минуту.

Изъ груди ея вырвался полуподавленный крикъ, она хотѣла подняться съ мѣста, но силы измѣнили ей, и она только опять закрыла рукой глаза… Все было глубоко схоронено въ замкнутой душѣ состарѣвшейся женщины: обольстительный взоръ пламенныхъ голубыхъ глазъ, благородное окаймленное бородой лицо, одушевленное умомъ и юморомъ, величественная стройная фигура съ рыцарской осанкой. И если случалось, что какой нибудь звукъ, какое нибудь слово извне или какое нибудь нежеланное сновидѣніе пробуждали въ ней подавленное чувство, тогда она бросалась изъ дома въ поле, хваталась за заступъ и лопату, за серпъ и вилы и работала до полнѣйшаго изнеможенія, послѣ чего забывалась въ глубокомъ снѣ… Теперь онъ выступалъ передъ ней со стѣны во всей своей юношеской обольстительной красотѣ и подлѣ него дивно прекрасная женщина…

Въ ней, какъ молнія, промелькнула догадка.

— Это ваше мѣсто… Кто же вы? — спросила она, чуть слышно и потухшимъ взоромъ изъ-подъ дрожавшей какъ въ лихорадкѣ руки взглянула въ лицо Мерседесъ.

— Я Мерседесъ Люціанъ, дочь маіора Люціана отъ второго брака, — отвѣчала она твердо и гордо — надо же было когда нибудь сказать это; и еслибъ даже пришлось вонзить кинжалъ въ сердце этой женщины, она не могла и не должна была молчать ни одной секунды болѣе о своемъ происхожденiи. Она стала разсказывать о своей родинѣ со всевозможной осторожностью, спокойствіемъ и хладнокровіемъ. И маіорша узнала, что человѣкъ, котораго она съ внутреннимъ удовольствіемъ считала погибшимъ послѣ того, какъ она его покинула, достигъ извѣстности и богатства, узнала, что онъ былъ счастливъ, обладая прекрасной женой, съ которой урожденная Вольфрамъ не могла равняться ни по знатности, ни по богатству. Она узнала также, что отвергнутый сынъ дѣйствительно отправился къ отцу и былъ принятъ съ распростертыми объятіями и возстановленъ во всѣхъ правахъ, какъ любимый, горячо желанный сынъ. Послѣ этихъ сообщеній послѣдовало описаніе ужасной гражданской войны, которая своими опустошительными волнами охватила ихъ счастливую страну и унесла изъ этого міра отца и сына…

Горька была чаша, которую маіорша капля за каплей должна была испить до дна, но ея гордая упрямая голова склонялась все ниже и ниже, пока не упала на руки, сложенныя на столѣ… Такъ оставалась она нѣсколько времени, какъ будто жизнь покинула ее.

Она не подняла головы и тогда, когда вдругъ ворвавшійся съ улицы черезъ открытое окно страшный шумъ прервалъ разсказъ донны Мерседесъ, не пошевелилась, когда въ комнату вошла сильно взволнованная съ сверкающими глазами Анхенъ и сообщила, что передъ монастырскимъ домомъ собралась цѣлая толпа. Жены работниковъ съ воплями и криками принесли известіе, что въ угольныхъ копяхъ вдругъ обрушилась стѣна и вода заливаетъ ихъ страшнымъ потокомъ.

— Оставьте меня! — пробормотала маіорша почти гнѣвно, едва приподнявъ голову, когда донна Мерседесъ тихо положила ей на плечо руку и хотѣла помочь ей встать.

— Какое мнѣ до этого дѣло? У брата большое состояніе, больше даже, чѣмъ нужно, — повторила она безсознательно слова, нѣкогда такъ возмутившія ее въ устахъ сына, — и если онъ не добудетъ больше ни одного куска угля, онъ можетъ перенести это. Что значитъ потеря богатства въ сравненіи съ горемъ, которое я должна переносить! О! оставьте меня!

Она опять закрыла глаза руками и, возвращаясь къ прерванному разсказу Мерседесъ, сказала, тяжело переводя духъ: «мой сынъ, мой бѣдный сынъ былъ раненъ въ грудь на порогѣ своего пылавшаго дома…»

— Да, и Якъ спасъ его, взваливъ себѣ на плечи и спрятавъ въ ближайшемъ кустарникѣ.

Далѣе донна Мереедесъ разсказала ей, какъ раненый съ невѣроятными трудностями былъ перенесенъ черезъ опустошенную страну неграми, которые еще оставались ему вѣрны, въ ея владѣнія Цамору, такъ какъ онъ желалъ умереть среди жены и дѣтей. Она описывала его тоску по матери, его страстное желаніе примириться съ ней и отдать дѣтей подъ ея защиту.

Между тѣмъ на улицѣ все снова стихло.

Анхенъ по просьбѣ дѣтей и по знаку донны Мерседесъ осталась въ комнатѣ. Она присѣла на корточки подлѣ коляски Іозе и приводила въ порядокъ куклу Паулы.

Мрачные глаза дѣвушки съ непріязненнымъ выраженіемъ останавливались на низко склонившейся у стола женской фигурѣ. Эта женщина была непреклонна, когда ея отецъ, несчастный Адамъ, въ отчаяніи стоялъ на порогѣ ея кухни, и думала успокоить израненную душу бѣднаго слуги, давъ кусокъ пирога его ребенку… На ненавистное монастырское помѣстье и его безсердечныхъ жадныхъ владѣльцевъ обрушилось наказаніе: въ угольныхъ копяхъ, изъ-за которыхъ умеръ ея отецъ, прорвалась вода и заливаетъ золотоносныя шахты, а высокомѣрная жестокая женщина, какъ сокрушенная грѣшница, не можетъ поднять головы и оплакиваетъ своего единственнаго сына, котораго никогда болѣе не увидитъ.

Вдругъ взоръ дѣвушки засверкалъ и съ маіорши перенесся на стѣну, у которой стояла зеленая кушетка. Она беззвучно точно духъ поднялась съ пола, не спуская глазъ съ деревянной рѣзьбы, и лѣниво протянувшаяся на коврѣ собака, тихо ворча, подняла голову съ лапъ и навострила уши…

— Къ сожалѣнію я не могу вручить вамъ письма моего несчастнаго брата, оно пропало у меня здѣсь вмѣстѣ съ другими важными семейными бумагами, — заключила донна Мерседесъ упавшимъ голосомъ свой разсказъ, между тѣмъ какъ маіорша медленно выпрямлялась.

— Замѣчаешь, Іозе, какая тамъ поднимается пыль? — прошептала въ эту минуту Анхенъ, указывая мальчику рукой на стѣну. — И слушай, какой тамъ шорохъ, какъ будто ощупываютъ пальцами дерево. — Слышишь?… Ты можетъ быть думаешь, что это человѣкъ? Нѣтъ! это мыши… мыши! Всѣ говорятъ это, конечно, это должно быть такъ!

И она на цыпочкахъ, затаивъ дыханіе, съ раскраснѣвшимся лицомъ, какъ будто вся ея молодая горячая кровь ударила ей въ голову, приблизилась къ стѣнѣ, и Пиратъ поднялся на ноги и съ грознымъ ворчаньемъ сталъ рядомъ съ ней, какъ бы готовясь каждую минуту броситься на ожидаемаго грызуна.

34

Ужасная катастрофа въ каменно-угольныхъ копяхъ, какъ уже сказано, ожидалась со дня на день, она внятно предупреждала о своемъ приближеніи, но рабочіе, не смущаясь этимъ, ходили взадъ и впередъ, продолжая работу, такъ какъ выписанные техники, которые должны были предотвратить опасность, ожидались съ часу на часъ, «а бѣда была еще не такъ близка», беззаботно говорили легкомысленные съ совѣтникомъ во главѣ.

Жены рудокоповъ несли своимъ мужьямъ обѣдъ и когда они шли по малой долинѣ, земля съ глухимъ шумомъ вдругъ заколебалась подъ ихъ ногами. Въ ту же минуту изъ копей выскочили двое перепуганныхъ, блѣдныхъ, какъ смерть, рудокоповъ и сообщили о страшномъ несчастіи. Они еще могли спастись, но о прочихъ, отчаянные вопли которыхъ о помощи долетѣли до нихъ, они не могли ничего сказать. Они своимъ заплетающимся отъ страха языкомъ только одно и твердили, что вода бьетъ бурнымъ потокомъ и скоро зальетъ все.

Въ первую минуту немного могли сдѣлать для спасенья погибающихъ, большая часть рабочихъ находилась въ копяхъ, и только нѣсколько человѣкъ было въ распоряженіи инспектора, но женщины съ криками и воплями побѣжали черезъ городъ къ монаcтырскому помѣстью и окруженныя цѣлой толпой, все болѣе и болѣе увеличивавшейся, ворвались въ сѣни. Страшные вопли, къ которымъ примѣшивался грозный ропотъ, звонко раздавались въ старыхъ стѣнахъ. Работники и поденщики прибѣжали съ задняго двора, а служанки заперлись въ кухнѣ, такъ какъ думали, что возбужденная толпа хочетъ убить совѣтника. He стучались, а съ проклятіями и угрозами изъ всѣхъ силъ колотили кулаками въ дверь присутственной комнаты, такъ какъ небрежный владѣлецъ копей не скоро явился.

Наконецъ задвижки отодвинулись, и совѣтникъ, блѣдный отъ испуга, показался на порогѣ.

Двадцать глотокъ разомъ сообщили ему о несчастіи.

У этого холоднаго, умѣвшаго владѣть собой человѣка, дрожали колѣни; онъ молча схватилъ свою шляпу и тотчасъ пошелъ черезъ толпу, которая послѣдовала за нимъ, и у него не хватило силы и присутствія духа освободить себя строгими словами отъ ихъ шумнаго сопровожденія. Его работники, поденщики и служанки также побѣжали за нимъ.

Витъ ничего не подозрѣвалъ объ этомъ происшествіи. Онъ спустился съ грушевого дерева, какъ только исчезло за деревьями платье тетки Терезы, побѣжалъ къ калиткѣ, которая все еще стояла настежь, затворилъ ее и заперъ. Теперь тетка должна будетъ въ кухонномъ фартукѣ, безъ шляпы и шали идти по улицѣ, если захочетъ возвратиться въ монастырское помѣстье. И подѣломъ ей! зачѣмъ она ушла къ чужимъ людямъ, которые терпѣть не могли ни его, ни папы!

Онъ пытался также снять съ кольевъ бѣлившееся полотно, которое вовсе не было украдено, какъ онъ солгалъ, скатать его и спрятать въ кусты; какъ разсердилась бы и испугалась тетка Тереза, но полотно было слишкомъ тяжело для его слабыхъ рукъ и ему пришлось отказаться отъ этой продѣлки. Поэтому онъ со злости началъ закусывать одну за другой лежавшія въ травѣ груши и бросалъ ихъ обратно, потомъ схватилъ свой самострѣлъ, чтобы стрѣлять воробьевъ.

Однако за нимъ не приходили, какъ обыкновенно, звать его обѣдать, а между тѣмъ время обѣда давно ужъ прошло.

Онъ побѣжалъ черезъ дворъ и заглянулъ въ конюшни и людскую. Двери были отворены; скотина ревѣла и мычала, но нигдѣ не было ни души, и въ людской на бѣломъ, чисто вымытомъ столѣ не лежало большого домашняго хлѣба, не дымилась огромная суповая миска, всегда аккуратно приносимая при звонѣ колокола.

Кухня также была пуста. Жаркое дымилось, супъ кипѣлъ и уходилъ черезъ край горшка, — все кипѣло, шипѣло и пѣнилось, и Витъ, хихикая отъ внутренняго удовольствія, подложилъ въ огонь лучины, пусть огонь пылаетъ, пылаетъ до тѣхъ поръ, пока не останется ни капли супу въ горшкѣ и жаркое превратится въ уголь… «Глупыя» служанки слишкомъ дерзко воспользовались отсутствіемъ тетки и собрались гдѣ нибудь болтая. И, дѣйствительно, вернувшись въ сѣни онъ увидалъ, что онѣ стоятъ у отворенной калитки и оживленно разговариваютъ.

Объ этомъ нужно сейчасъ же сообщить отцу и онъ ихъ поймаетъ за болтовней и битьемъ баклушъ. Витъ постучалъ въ дверь присутственной комнаты, такъ какъ въ послѣднее время совѣтникъ запиралъ комнату даже тогда, когда самъ былъ въ ней, увѣряя, что къ нему въ кабинетъ входятъ слишкомъ безцеремонно и мѣшаютъ ему заниматься изъ-за всякихъ пустяковъ.

Но на стукъ его не отзывались; Витъ попробовалъ повернуть ручку, и дверь со скрипомъ отворилась; она не была заперта и отецъ должно быть ушелъ, такъ какъ комната была пуста.

Для Вита это было драгоцѣнное открытіе. Онъ очень любилъ забираться въ присутственную комнату и рыться въ разставленныхъ на нижнихъ полкахъ книжнаго шкафа старыхъ книженкахъ, изъ которыхъ многія содержали древніе грубые политипажи [37]. Часто онъ входилъ на галлерею и говорилъ оттуда рѣчи, воображая, что комната полна слушателями. Иногда ему удавалось открыть стѣнной шкафъ на галлереѣ и вытащить на свѣтъ Божiй оловянныя трубы органа и толстощекихъ деревянныхъ херувимовъ.

Онъ быстро вбѣжалъ на нѣсколько ступеней и вдругъ остановился, а хитрые глаза его заблестѣли какъ у лисицы, примѣтившей добычу, — у святого на стѣнѣ опять была отдѣлена рука!.. Трещина, такъ безжалостно отдѣлявшая благословляющую руку отъ туловища, теперь не была такъ широка какъ въ тотъ разъ, но все же она была очень замѣтна и рѣзкой линіей обозначалась сверху до самаго пола, точно щель двери.

Мальчикъ нагнулся; кусочекъ дерева, можетъ быть принесенный сюда на подошвѣ, попалъ въ трещину священнаго изображенія и помѣшалъ этимъ частямъ плотно сомкнуться… Отецъ хотѣлъ его недавно надуть, но какъ бы не такъ — Витъ вѣдь не дуракъ! Онъ тогда же не повѣрилъ этому. Онъ потомъ тайкомъ старался найти это отверстіе и не могъ, хотя стѣну и не поправляли, такъ какъ столяръ даже не появлялся въ домѣ.

Онъ всунулъ два пальца въ трещину, чтобы вынуть кусочекъ дерева, какъ вдругъ передъ нимъ совершенно безшумно раскрылись двѣ половинки двери, петли которой были, очевидно, хорошо смазаны; при дальнѣйшемъ давленіи исчезло туловище святаго, съ одной стороны, съ другой благословляющая рука и колѣнопреклоненная женщина за арабесками, покрывавшими стѣну, и образовавшими какъ бы рамку вокругъ священной картины.

Витъ былъ нѣсколько испуганъ. До сихъ поръ онъ ничего не боялся, — во всемъ монастырскомъ помѣстьѣ не было ни одного темнаго отдаленнаго уголка, котораго бы онъ не изслѣдовалъ. Онъ иногда по цѣлымъ часамъ сидѣлъ притаившись въ какомъ нибудь мрачномъ уголкѣ, чтобы вдругъ выскочить оттуда, напугать до полусмерти кого нибудь изъ прислуги, кто, ничего не подозрѣвая, проходилъ мимо. Но это отверстіе въ стѣнѣ зіяло передъ нимъ, какъ большая черная пасть, и на него пахнуло оттуда тяжелымъ спертымъ воздухомъ.

Однако любопытство превозмогло. Онъ, вытянувъ шею, заглянулъ туда и увидалъ у самаго отверстія двѣ каменныя гладкія ступени, прекрасно сдѣланныя и блестѣвшія во мракѣ. Слабый свѣтъ дня врывавшійся черезъ отверстіе освѣщалъ сбоку новыя доски, то была стѣнка шкафа, въ которомъ лежали оловянныя трубы органа и деревянный ангелъ.

— Дуракъ! Чего тутъ бояться, — тутъ все ново! Что такое прячетъ здѣсь папа.

Крѣпко придерживаясь за доски, полѣзъ онъ по крутымъ ступенькамъ, сдѣлалъ два шага по ровному полу и вдругъ наткнулся на что-то эластичное, на-ощупь похожее на кожаную подушку въ старомъ креслѣ отца. Это что-то подалось назадъ и безшумно отворилось какъ дверь, но мягкая и толстая, какъ матрацъ.

Въ ту минуту, какъ этотъ странный предметъ отодвинулся, мальчикъ ясно и отчетливо услыхалъ чужой женскій голосъ; онъ звучалъ, какъ колокольчикъ, и разсказывалъ о горящихъ домахъ, убитыхъ людяхъ и объ одномъ раненомъ, который все говорилъ о своей матери. Виту казалось, что онъ читаетъ книгу, но онъ не былъ любителемъ трогательныхъ исторій. Онъ разгонялъ служанокъ, когда онѣ въ людской разсказывали сказки о покинутыхъ и заблудившихся дѣтяхъ или о мученичествѣ и кончинѣ какихъ нибудь легендарныхъ героинь… Такъ и теперь онъ терялъ терпѣнье и съ гнѣвомъ думалъ о томъ, какъ попала въ монастырское помѣстье женщина, говорившая такъ, какъ у себя дома, и никакъ не могъ догадаться, въ какой это комнатѣ она находилась. Смѣло съ сердитымъ лицомъ двинулся онъ впередъ. Его протянутыя впередъ руки наткнулись вдругъ на дерево, и это должно быть, была дверь, потому что онъ ощупалъ задвижку… Теперь онъ такъ напугаетъ «глупую женщину», которая все еще продолжала свои скучные разсказы, что она со страха упадетъ со стула.

Онъ отодвинулъ задвижку и потянулъ дверь… вдругъ онъ очутился за удивительной рѣшеткой, похожей на плотное прозрачное кружево, а за ней находилась большая роскошная комната, отдѣланная цвѣтной шелковой матеріей и украшенная блестящими бездѣлушками. Но все это онъ увидѣлъ мелькомъ какъ бы при свѣтѣ молніи; все исчезло передъ группой, представившейся ему посреди комнаты: дѣвушка въ выжидательной позѣ съ широко-раскрытыми блестящими глазами, устремленными на него и рядомъ съ ней огромная, точно тигръ, собака, оскаливъ зубы и съ глухимъ ворчаніемъ, готовая при малѣйшемъ его движеніи броситься на непрошеннаго гостя.

Витъ попробовалъ отступить, но въ эту минуту изъ груди дѣвушки вырвался пронзительный крикъ, и собака огромнымъ прыжкомъ очутилась у рѣшетки, которая подъ тяжестью ея тѣла затрещала и разлетѣлась въ мелкіе кусочки, какъ будто это было въ самомъ дѣлѣ нѣжное кружево.

Мальчикъ бросился бѣжать въ неописанномъ ужасѣ, но наткнулся на обитую матрацомъ дверь, упалъ, ударился лбомъ о каменныя ступени и скатился по лѣстницѣ на полъ присутственной комнаты.

Въ ту же минуту запыхавшееся животное съ яростнымъ рычаніемъ очутилось подлѣ распростертаго тѣла, какъ бы готовясь разорвать всякаго, кто приблизится къ его добычѣ.

— Это мышиный проходъ! — вскричала Анхенъ съ дикой безумной радостью. — Слава Богу! Слава Тебѣ, Господи! Moй милый, добрый отецъ не былъ предателемъ! Шпіонъ былъ въ монастырскомъ домѣ!

Она отодвинула отъ стѣны кушетку, черезъ которую перепрыгнулъ Пиратъ, побѣжала по чудно открывшемуся «мышиному проходу» и оттащила собаку отъ мальчика. Но Витъ не поднялcя съ полу, лицо его исказилось, и густая бѣлая пѣна выступила на губахъ, — онъ лежалъ въ припадкѣ.

Дамы, сидѣвшія въ оконной нишѣ и всецѣло занятыя другъ другомъ, не замѣтили ни страннаго поведенія Анхенъ и Пирата, ни удивительнаго появленія мальчика въ стѣнѣ. Только при крикѣ дѣвушки и трескѣ деревянной рѣзьбы онѣ вздрогнули отъ испуга и увидѣли исчезавшую въ облакѣ пыли собаку. Между тѣмъ какъ удивленная и растерявшаяся донна Мерседесъ оставалась неподвижно на своемъ мѣстѣ, не понимая радости Анхенъ, маіорша, охваченная какимъ-то предчувствіемъ, быстро вскочила.

— Шпіонъ былъ въ монастырскомъ домѣ! — закричала дѣвушка.

Нетвердыми шагами, какъ бы чувствуя головокруженіе, прошла маіорша по салону.

— Боже милостивый! — вскричала она и подняла руки къ небу, какъ бы стараясь отклонить отъ себя великій неизгладимый позоръ, вдругъ обрушившійся на нее.

Да, черезъ узкій проходъ видна была присутственная комната! Тамъ прямо противъ него у противоположной стѣны стояло старинное дѣдовское канапе, обитое темной бумажной матеріей, а надъ нимъ висѣлъ портретъ ея дѣдушки стараго Клауса, самаго честнаго и дѣятельнаго изъ всѣхъ Вольфрамовъ. Его честные глаза пристально смотрели въ сосѣдній домъ дворянскаго рода, который, не подозрѣвая того, имѣлъ такое безчестное предательское сосѣдство. Но онъ такъ же, какъ и другіе его предки, какъ и его рано умершій сынъ, почтенный отецъ «совѣтника», ничего не зналъ объ этомъ таинственномъ монашескомъ проходѣ. Ни въ какихъ бумагахъ, ни въ какихъ преданіяхъ не упоминалось о потайномъ сообщеніи между двумя монастырскими домами.

Только послѣдній въ ихъ родѣ напалъ на потайной уголокъ старыхъ монаховъ, служившій имъ для подслушиваній, послѣднiй, бывшій въ дѣтствѣ коварнымъ и хитрымъ, умѣвшимъ скрывать это отъ окружающихъ.

Еще глубокій мракъ покрывалъ постыдную катастрофу; одно только можно было понять, что Витъ слѣдилъ за своимъ отцомъ. Онъ лежалъ распростертый на полу, между тѣмъ какъ Анхенъ оттащила отъ него собаку за ошейникъ, Анхенъ, дочь человѣка, который нѣкогда изъ-за чужой подлости лишился чести и жизни. Въ нѣсколькихъ шагахъ отсюда былъ порогъ, на которомъ онъ стоялъ, умоляя спасти его честь.

— Мальчикъ боленъ, — вскричала дѣвушка. Она грознымъ движеніемъ руки прогнала Пирата на лѣстницу галлереи, и онъ послушно отправился по ней домой и легъ на свое мѣсто подлѣ колясочки Іозе.

Невыразимая борьба происходила въ душѣ женщины, которая съ дрожью во всѣхъ членахъ и помутившимся взоромъ, стояла въ зіявшемъ отверстіи, наполненномъ еще массой пыли и обломковъ рѣзьбы. Она не хотѣла имѣть ничего общаго съ безчестнымъ шпіономъ, подло подслушивавшимъ у стѣны, котораго въ свѣтѣ называли «господиномъ совѣтникомъ», онъ умеръ для нея, онъ не заслуживалъ, чтобы она пошевелила для него пальцемъ, промолвила слово въ его защиту. Но тотъ, что смотрѣлъ со стѣны, а вмѣстѣ съ нимъ и длинный рядъ честныхъ предковъ, добившихся уваженія своей жизнью полной труда и непрерывной борьбы до самой смерти, они имѣли право требовать отъ одной изъ своихъ дочерей, чтобы она употребила всѣ усилія для сохраненія интересовъ Вольфрамовскаго дома…

— Постарайся спасти репутацію, бывшую величайшимъ нашимъ благомъ въ продолженіе столѣтiй! — казалось, говорила со стѣны серьезная всѣми уважаемая сѣдая голова.

Она стиснула зубы, прижала къ тяжело дышавшей груди крѣпко сжатыя руки и, нагнувъ свою высокую фигуру, прошла подъ обломками стѣны въ сопровожденіи донны Мерседесъ, понявшей теперь гнусное значеніе этого прохода, вступила въ него, въ этотъ тайный ходъ, погубившій честное и безупречное имя рода, продолжавшагося болѣе трехъ столѣтій.

He говоря ни слова, подняла она безчувственнаго лежавшаго въ сильныхъ конвульсіяхъ мальчика съ пола и при помощи другихъ уложила его на канапе. Потомъ она пошла черезъ столовую въ кухню. Тамъ ее обдало удушливымъ запахомъ гари, — жаркое сгорѣло и въ суповомъ горшкѣ выкипали остатки бульона.

Какъ ни болѣла ея душа, какъ ни тяжело ей было — казалось, сердце перевернулось сегодня у нея въ груди — многолѣтняя привычка къ хозяйственной дѣятельности заговорила въ ней. Машинально сняла она горшокъ и жаркое съ огня, поставила ихъ на каменный столъ, отворила обѣ половинки окна, потомъ вышла въ сѣни, позвала одну изъ служанокъ, все еще болтавшихъ у воротъ, и послала ее за докторомъ.

35

Между тѣмъ донна Мерседесъ стояла подлѣ Вита. Онъ съ минуту лежалъ спокойно; но изъ подъ полузакрытыхъ вѣкъ видны были только бѣлки глазъ, и по временамъ онъ скрипѣлъ зубами. Мерседесъ отерла ему пѣну съ губъ и намочивъ свой носовой платокъ въ стоявшемъ на столѣ стаканѣ съ водой, приложила ему къ головѣ освѣжающій компрессъ.

Стройная бѣлая женская фигура странно выдѣлялась на фонѣ древне-германскихъ бюргерскихъ стѣнъ; и она сама съ удивленіемъ и недоумѣніемъ осматривалась кругомъ, какъ будто она изъ свѣтлыхъ сферъ нечаянно попала въ мрачныя подземныя области.

Она выросла на своихъ плантаціяхъ въ воздушныхъ домахъ новѣйшей постройки съ роскошной живописью на стѣнахъ, съ обвитыми зеленью мраморными перистилями [38] и, покинувъ изящные салоны и каюты парохода, здѣсь на нѣмецкой почвѣ поселилась въ домѣ Шиллинга. Никогда еще нога ея не ступала по такому старому досчатому полу, никогда еще она не видала такой чудовищной печки, какая стояла тутъ въ углу. Въ огромныхъ сводчатыхъ окнахъ, въ которыхъ были устроены на вздержкѣ старыя полинялыя зеленыя шерстяныя шторы, закрывавшія лишь нижнія стекла, въ удивительной деревянной галлереѣ съ рѣзными изображеніями святыхъ, въ темныхъ углубленіяхъ тяжелыхъ дверей виталъ духъ прошедшихъ столѣтій, и, какъ ни было тяжело и непріятно положеніе, въ какомъ сейчасъ находилась Мерседесъ, ей казалось, что она, какъ во снѣ перенеслась въ тѣ времена, когда возникли нѣмецкія сказки и преданія.

Маіорша вернулась и, пытливо склонившись надъ мальчикомъ, прислушивалась къ его дыханію; при этомъ она иногда поднимала глаза на портретъ старика, подъ которымъ юный потомокъ его рода лежалъ, пораженный страшной небывалой въ ихъ семьѣ болѣзнью. И устремивъ неподвижный взоръ на портретъ, какъ будто онъ придавалъ ей силу говорить, она сказала Анхенъ коротко, прерывающимъ голосомъ.

— Вы вѣроятно воспользуетесь случившимся для вашихъ цѣлей?

Глаза дѣвушки горѣли, какъ въ лихорадкѣ.

— Непремѣнно, госпожа маіорша, — откровенно призналась она и энергично протянула руку, какъ бы удерживая за собой несчастную тайну.

— Я недостойна была бы увидѣть свѣтъ солнца, если-бы промолчала!.. Если-бы вы вздумали купить мое молчаніе цѣной всего вашего состоянія, я не взяла бы его! Я лучше пойду изъ дома въ домъ собирать милостыню, лишь бы быть въ состоянiи говорить всюду: «мой милый, дорогой отецъ умеръ невинный, — онъ не обманулъ своего стараго господина — славу Богу, слава Богу!»

Она набожно прижала руки къ груди.

— Вы правы, и я… исполнила только свой долгъ.

Произнеся беззвучно эти слова, маіорша отвернулась отъ портрета дѣдушки и поднялась по лѣстницѣ на галлерею въ таинственное углубленіе.

Она увидала въ салонѣ Дебору подлѣ дѣтей и мадемуазель Биркнеръ, съ невыразимымъ ужасомъ смотрѣвшую на нее.

Дневной свѣтъ, падавшiй изъ салона, показалъ ей, что гладкая темная доска, позади деревянной рѣзьбы, была дверь, въ настоящую минуту отворенная. Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ въ сторону, чтобы затворить дверь, она споткнулась на какой-то твердый предметъ въ углу; она нагнулась, подняла его и, затворивъ дверь, спустилась съ каменныхъ ступенекъ, неся въ рукахъ блестящую серебряную шкатулку. При видѣ ея донна Мерседесъ поблѣднѣла и нѣсколько мгновеній стояла неподвижно; но, какъ статуя, потомъ сказала дрожащимъ голосомъ: «теперь вы можете прочитать послѣднее письмо Феликса къ его матери, — оно въ вашихъ рукахъ».

— Я вѣдь знала, что тамъ побывали мыши изъ монастырскаго дома, — пробормотала Анхенъ, и по губамъ ея пробѣжала тихая грустная улыбка, которую Люсиль и вся прислуга въ домѣ Шиллинга считали признакомъ сумашествія.

— Но это до меня не касается, — прибавила она быстро, слегка покраснѣвъ, какъ бы стыдясь своего необдуманнаго замѣчанія.

Шкатулка полетѣла на полъ, и маіорша закрыла лицо руками: Витъ съ страшнымъ крикомъ опять впалъ въ конвульсіи.

Въ ту же минуту изъ столовой заглянула служанка, бѣгавшая за доктором, и доложила, что онъ сейчасъ придетъ.

Маіорша пришла въ себя, подошла къ двери и заперла ее передъ носомъ смутившейся и съ любопытствомъ заглядывавшей въ комнату служанки.

— Мне еще придется выдержать жестокую борьбу, — сказала она Мерседесъ своимъ прежнимъ жесткимъ неумолимымъ голосомъ. — Идите теперь къ моимъ внучатамъ; я приду послѣ… когда все покончу.

Анхенъ взяла шкатулку и спрятала ее по знаку донны Мерседесъ подъ фартукъ, — даже Дебора не должна была знать, гдѣ она находилась. Она вернулась съ донной Мерседесъ въ салонъ, и маіорша заперла за ними деревянную дверь и дверь заложенную матрацомъ, изъ котораго сквозь прорванную кое-гдѣ клеенку торчалъ конскiй волосъ; она пыталась также запереть дверь, выходившую въ присутственную комнату. Но это ей не совсѣмъ удалось, осталась небольшая щель, а она не знала, что пружина, посредствомъ которой отворялась и затворялась дверь, находилась въ органѣ.

Когда пришелъ докторъ, онъ нашелъ маіоршу блѣдной, какъ привидѣніе, но совершенно овладѣвшей собой и со свойственной ей серьезностью сидѣвшей около больного мальчика. Онъ самъ былъ очень возбужденъ несчастіемъ въ копяхъ, взволновавшимъ весь городъ и, какъ только вошелъ, тотчасъ же заговорилъ объ этомъ. Но маіорша молча показала ему на мальчика, и онъ въ ужасѣ отступилъ на нѣколько шаговъ, взглянувъ на него. Онъ разспросилъ о причинѣ этого ужаснаго случая, констатировалъ сотрясеніе мозга вслѣдствіе паденія и объявилъ положеніе больного столь серьезнымъ, что слѣдовало немедленно извѣстить о томъ отца. И онъ тотчасъ же послалъ за нимъ.

Долгое, долгое время надъ монастырскимъ помѣстьемъ неизмѣнно свѣтила звѣзда счастья. Она охраняла посѣвъ и жатву, озаряла увеличеніе богатства и почета и, когда честный родъ грозилъ угаснуть, загорѣлась еще ярче, озаряя новый отпрыскъ стараго рода, такъ какъ почти въ одно время съ рожденіемъ ребенка въ малой долинѣ появился золотой источникъ для Вольфрамовъ. — и вдругъ она совершенно угасла! He облака и не тучи закрыли ее, нѣтъ, она разсыпалась въ прахъ и увлекла вмѣстѣ съ собой въ вѣчную ночь имя Вольфрамовъ!..

Здѣсь въ монастырскомъ помѣстьѣ разлетѣлась въ куски тонкая деревянная рѣзьба отъ прыжка собаки, и это стоило жизни молодому существу, на которое возлагались тысячи надеждъ и горячихъ упованій, а тамъ въ малой долинѣ почти въ тотъ же часъ страшная стихія возстала противъ руки, которая жадно и хищно рылась въ нѣдрахъ земли, чтобы скоплять богатство для ребенка, бывшаго надеждой рода, — Немезида жестоко покарала виновнаго, но при этомъ лишила жизни нѣсколько ни въ чемъ неповинныхъ людей.

На мѣстѣ катастрофы изъ глубины земли слышались еще крики о помощи; но трудно было помочь несчастнымъ, которыхъ все болѣе и болѣе заливала вода и которые не могли подняться ни на одну линію выше. Bce, что можно было сдѣлать, было сдѣлано. Работали такъ, что кровь выступала изъ подъ ногтей, и совѣтникъ былъ самымъ дѣятельнымъ изо всѣхъ, но это не примиряло и не успокоивало взволнованныхъ умовъ.

Вся ненависть и злоба, накопившіяся въ населеніи въ продолженіи многихъ лѣтъ къ ихъ бывшему богатому и своевольному бургомистру, обнаружилась теперь. Онъ всегда проходилъ съ насмѣшливой улыбкой мимо людей, которые, хотя и бросали на него злобные взгляды, но вмѣстѣ съ тѣмъ униженно снимали передъ нимъ шляпу, потому что онъ имѣлъ силу даже и послѣ того, какъ оставилъ общественную дѣятельность, — онъ былъ богатъ и имѣлъ большое вліяніе.

Теперь онъ не улыбался передъ роптавшей толпой. Брань и оскорбительные возгласы, достигавшіе до его слуха, съ неумолимой ясностью показали ему, что онъ былъ не только смертельно ненавидимъ, но и презираемъ, и еслибы старый Клаусъ могъ теперь придти на землю, ему пришлось бы увидѣть, что одинъ изъ его потомковъ своей ненасытной жадностью и грубымъ надменнымъ обращеніемъ лишилъ имя Вольфрамовъ прежняго почета.

Во время этой внутренней и внѣшней бури пришла изъ монастырскаго помѣстья посланная докторомъ служанка. Канатъ, который совѣтникъ готовился опустить въ глубину, выпалъ изъ его рукъ; съ минуту онъ стоялъ, какъ пораженный громомъ, потомъ оставилъ свой постъ, чтобы поспѣшить въ городъ.

Хотя жандармы и оцѣпили мѣсто катастрофы, но массы народа, которыя все увеличивались прибывавшими изъ города, стояли такъ близко и тѣсно сплотившись, что съ трудомъ можно было пробиться чрезъ нихъ.

— Держите его! Онъ хочетъ убѣжать, потому что видитъ, что нельзя помочь несчастнымъ, которые тамъ внизу! — вдругъ закричалъ кто-то въ толпѣ, черезъ которую старался пробраться совѣтникъ, сопровождаемый служанкой.

Въ одну минуту нѣсколько рукъ схватили его, шляпа слетѣла съ головы, сюртукъ былъ разорванъ, и разъяренная толпа разорвала бы ненавистнаго, еслибы жандармы не подоспѣли къ нему на помощь и не проводили его до первыхъ домовъ города.

Безъ шляпы, покрытый пылью и потомъ, съ искаженнымъ до неузнаваемости лицомъ вошелъ онъ въ присутственную комнату.

— Что съ Витомъ? — спросилъ онъ едва переводя духъ и въ голосѣ его слышалась тревога, смѣшанная съ досадой на дурное обращеніе, которое ему только что пришлось испытать.

Но онъ, казалось, и не подозрѣвалъ, несмотря на докторское извѣщеніе, что смерть уже стояла на порогѣ его дома.

Мальчикъ въ эту минуту лежалъ спокойно, при бѣгломъ взглядѣ на него можно было подумать, что онъ спитъ.

— У него одинъ изъ его обыкновенныхъ припадковъ! — сказалъ совѣтникъ съ видимымъ облегченіемъ, но рѣзкимъ тономъ, выражавшимъ неудовольствіе на то, что его напрасно испугали.

— Да, но припадки безпрерывно слѣдуютъ одинъ за другимъ, — возразилъ докторъ, нисколько не обижаясь и не глядя на совѣтника.

Онъ подошелъ къ столу и написалъ карандашомъ новый рецептъ.

— Отчего это случилось? — спросилъ совѣтникъ все еще спокойно, вѣдь такіе припадки бывали и раньше.

— У него сдѣлалось сотрясеніе мозга; онъ упалъ…

— Съ грушеваго дерева?

— Нѣтъ, — сказала маіорша, стоявшая у окна. Она при входѣ брата удалилась въ оконную нишу, такъ что онъ ее до сихъ поръ еще не замѣтилъ. Онъ обернулся, и дьявольская торжествующая улыбка мелькнула на его губахъ.

— А, ты здѣсь, Тереза!.. А нѣсколько часовъ тому назадъ я думалъ, что это была разлука на всю жизнь, — ты сдѣлала такой трагическій отталкивающій жестъ! Какъ же это ты нашла обратно дорогу въ монастырское помѣстье?

— Да, странную дорогу, — подтвердила она беззвучно, между тѣмъ какъ докторъ вышелъ изъ комнаты, чтобы послать рецептъ въ аптеку.

Совѣтникъ молчалъ пораженный и почти смущенный грознымъ презрительнымъ взглядомъ большихъ темныхъ глазъ, устремленныхъ на него. Онъ конечно не имѣлъ ни малѣйшаго подозрѣнія о случившемся, а только убѣдился, что сестра вернулась не съ раскаяніемъ, какъ онъ было съ торжествомъ подумалъ въ первую минуту, а чтобы потребовать свою долю состоянія. Въ немъ закипѣла злоба.

— Странную, дѣйствительно, — насмѣшливо повторилъ онъ ея слова. — Только вопросъ въ томъ, нравится ли она мнѣ, и позволю ли я тебѣ послѣ такого ухода возвратиться sans gêne [39] въ мой домъ. И я тебѣ скажу на это: нѣтъ, моя дорогая! Между нами нѣтъ болѣе ничего общаго, и для тебя закрытъ навсегда путь въ мезонинъ, — вотъ и ключъ! — Онъ ударилъ рукой по боковому карману сюртука. — Если ты хочешь знать больше, обратись въ судъ, — тамъ я тебѣ отвѣчу.

Кровь ударила ей въ голову и лишила ее послѣдней сдержанности.

— Вотъ какъ! Ты хочешь прогнать меня нищей изъ монастырскаго помѣстья? — вскричала она хриплымъ голосомъ. — Ты думаешь, я подчинюсь тебѣ изъ боязни за принадлежащее мнѣ по праву имущество, тогда какъ я здѣсь для того, чтобы спросить тебя, какъ попало въ твои руки послѣднее письмо моего сына къ его несчастной матери?

Онъ поблѣднѣлъ, какъ мѣлъ, но тотчасъ же засмѣялся жестко и принужденно.

— Письмо бродяги? Что мнѣ за охота марать объ него свои руки.

Маіорша стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть отъ негодованія и оскорбленнаго материнскаго чувства.

— Такъ можно подумать, что ты похитилъ шкатулку ради ея цѣнности? — сказала она и подошла ближе къ нему.

Онъ отскочилъ, какъ будто земля разверзлась у него подъ ногами.

Поднявъ руку, она указала ему на щель въ деревянной стѣнѣ; онъ почти противъ воли послѣдовалъ за ней взглядомъ и пришелъ въ неописанный ужасъ.

— Тамъ упалъ Витъ, — онъ подстерегъ тебя и по твоимъ слѣдамъ пробрался въ чужой домъ, — сказала она подавленнымъ, но твердымъ неумолимымъ голосомъ.

— Тамъ ты подло подслушалъ тайну стараго барона, тамъ, этимъ путемъ позора, прошла я сюда, и вмѣстѣ со мной дочь Адама. Дѣвушка ликуетъ, и никакія богатства въ мірѣ не замкнутъ ей рта, — она не будетъ молчать! завтра на всѣхъ углахъ городскихъ улицъ будутъ кричать о скандалѣ въ монастырскомъ домѣ, о шпіонѣ, о безчестномъ подслушивателѣ чужихъ тайнъ…

— Замолчи! — или я задушу тебя своими собственными руками, — сказалъ онъ сдавленнымъ голосомъ и замахалъ сжатыми кулаками около самаго ея лица. — Неужели ты думаешь, что я, испугавшись какихъ-то бабьихъ сплетенъ, уступлю тебѣ? что я изъ-за этой безсмысленной болтовни свяжу узелокъ и удалюсь съ своимъ сыномъ изъ дома, чтобы уступить мѣсто тебѣ съ твоимъ отродьемъ?… Я знаю этотъ тайникъ, — онъ указалъ на щель, — но кто же докажетъ, что я тамъ былъ.

Онъ насмѣшливо улыбнулся и однимъ прыжкомъ очутился на лѣстницѣ, ведшей на галлерею. Отпереть шкафъ, запустить руку въ глубину и, надавивъ пружинку, безшумно и плотно сомкнуть стѣну было для него дѣломъ одной секунды.

Маіорша съ ужасомъ подумала, что жадность, страсть къ наживѣ, а болѣе всего животная любовь къ своему поздно родившемуся потомку, превратили этого человѣка въ хитраго хищнаго звѣря. Такимъ онъ выглядѣлъ, стоя тамъ съ рѣшительнымъ видомъ, очевидно готовый съ дикой энергіей противопоставить свои юридическія знанія всей тяжести обрушившихся на него событій.

Онъ старательно заперъ шкафъ и хотѣлъ вынуть ключъ, но вдругъ остался неподвижно на мѣстѣ и только съ выраженіемъ ужаса повернулъ голову къ софѣ, на которой тѣло Вита корчилось въ страшныхъ судорогахъ, причемъ изъ его сдавленнаго горла вырывался ужасный хриплый свистъ.

Совѣтникъ невольно схватился обѣими руками за голову.

— Ради Бога! Что это, докторъ! — вскричалъ онъ, обращаясь къ доктору, входившему въ комнату.

Докторь пожалъ плечами и, подойдя къ больному, возразилъ глухимъ голосомъ: «я уже говорилъ вамъ объ опасныхъ частыхъ повтореніяхъ припадковъ».

Какь безумный сбѣжалъ совѣтникъ съ лѣстницы.

— Не хотите-ли вы этимъ сказать, что есть опасность? — пробормоталъ онъ беззвучно и задыхаясь.

При видѣ такого безграничнаго отчаянія, докторь устремилъ глаза въ землю и молчалъ.

— Докторъ, не мучайте меня! Долженъ мой Витъ умереть? — простоналъ совѣтникъ, тряся доктора за руку.

— Я имѣю очень мало надежды…

— Ложь! Безуміе! Вы невѣжда и не имѣете никакого понятія въ діагнозѣ. Нужно позвать другихъ.

Онъ выбѣжалъ изъ комнаты, и черезъ нѣсколько секундъ служанки и нѣкоторые изъ поденщиковъ, вернувшихся изъ малой долины, бѣжали по всѣмъ направленіямъ чтобы привести тотчасъ же докторовъ, какихъ только застанутъ.

Черезъ нѣсколько часовъ совершенно разбитый мужчина лежалъ въ ногахъ кровати, на которой быстро угасала юная жизнь: послѣднее біеніе этого молодого сердца превращало его самого въ ничто. Что будетъ онъ дѣлать безъ этой цѣли, для которой онъ, позабывъ честь и совѣсть, скоплялъ богатства въ лихорадочномъ возбужденіи. Онъ стремился поставить свой кумиръ на такую высоту, у подножiя которой тѣснится толпа и почтительно взираетъ на капиталъ, окружающій своего обладателя ослѣпляющимъ блескомъ, хотя бы онъ былъ самымъ жалкимъ и ничтожнымъ человѣкомъ по внѣшнему виду и по уму.

Достигнувъ того, къ чему стремился всѣми силами души и тѣла, онъ стоялъ теперь у могилы, въ которую не могъ даже бросить всѣ свои богатства. Куда же дѣвать ихъ?

Онъ предлагалъ докторамъ половину своего состоянія за спасеніе сына. Онъ въ отчаяніи ударялъ себя кулаками въ грудь и въ своемъ безуміи то призывалъ Бога, то отрицалъ Его всемогущество и милосердіе, а между тѣмъ припадки все становились чаще и сильнѣе. Ни разу не взглянулъ на него сознательно мальчикъ, бывшій его гордостью. Сознаніе уже давно покинуло его, а тѣло все еще боролось и страдало, это тѣло, которое онъ нѣкогда съ такимъ восторгомъ принялъ изъ рукъ акушерки и уложилъ въ колыбель съ зелеными шелковыми занавѣсками.

Въ виду такого ужаснаго конца передъ нимъ возстали съ ужасающей ясностью тѣ дни, когда родился Витъ… Ему представилась умирающая жена; «она исполнила свою обязанность и могла спокойно покинуть свѣтъ», безжалостно подумалъ онъ тогда и не чувствовалъ ни малѣйшаго горя. Ему представились по истинѣ княжескія приготовленія къ крестинамъ въ бывшей трапезной монаховъ; представились гордые кумовья «въ шелку и бархатѣ», поздравлявшіе его подъ миртовыми и апельсинными деревьями, а также слышался ему и ужасный трескъ, съ которымъ разрушился старый органъ въ день рожденія Вита.

И онъ глубже зарылся лицомъ въ одѣяло, покрывавшее ноги ребенка, подергиваемыя судорогами. Онъ не хотѣлъ болѣе думать, не хотѣлъ слышать ужаснаго голоса, шептавшаго ему, что тамъ въ тайникѣ было начало и конецъ всего зла, что, можетъ быть, его Витъ въ настоящую минуту спокойно и радостно бѣгалъ бы подъ лучами послѣполуденнаго солнца, еслибы старыя оловянныя трубы и деревянный ангелъ стояли на томъ же мѣстѣ, куда ихъ поставилъ старый аббатъ, любитель музыки, и откуда они смотрѣли въ продолженіе столѣтій на жизнь и дѣятельность честныхъ Вольфрамовъ, не выдавая никому, что подлѣ нихъ въ стѣнѣ находился тайный воровской проходъ. Проклятъ, проклятъ на вѣки тотъ день, когда тайна обнаружилась передъ послѣднимъ Вольфрамомъ и подвергла его искушенію!..

Такъ наступила ночь, и доктора разошлись одинъ за другимъ; остались только напрасно обруганный старый домовый врачъ и маіорша, не бывшая въ состояніи покинуть монастырское помѣстье, когда тамъ съ жизнью мальчика угасало горячо любимое ею родовое имя.

Она молча снова взяла въ свои руки на эти немногіе часы управленіе домомъ. Ей казалось, что она изойдетъ кровью и умретъ отъ ранъ, нанесенныхъ ей этимъ днемъ, но она хлопотала по хозяйству съ блѣднымъ неподвижнымъ лицомъ, какое прислуга привыкла видѣть у нея. Она выдала провизію изъ кладовой и приказала готовить ужинъ для прислуги, которая осталась въ этотъ день безъ обѣда… Изъ малой долины приходили вѣстникъ за вѣстникомъ съ горестными извѣстіями о несчастіяхъ, — она не допускала ни одного изъ нихъ до брата, который ничѣмъ не могъ помочь бѣдѣ и въ страшныхъ мученіяхъ искупалъ свои грѣхи у постели умирающаго сына.

Онъ не видалъ ее. Онъ только разъ поднялъ голову и заскрежеталъ, какъ бѣшеный, зубами, когда одна изъ служанокъ сострадательно подала ему стаканъ воды съ виномъ, чтобы освѣжиться. Онъ съ отвращеніемъ оттолкнулъ отъ себя питье… Онъ не замѣчалъ также и преданнаго врача. Онъ только вздыхалъ и вздрагивалъ всѣмъ тѣломъ, когда маленькія ноги, къ которымъ онъ прильнулъ головой, все слабѣе и слабѣе подергивались судорогами.

Въ присутственной комнатѣ становилось все тише и тише. Однообразное журчаніе фонтана посреди двора врывалось туда черезъ открытое окно, а легкій ночной вѣтерокъ шелестѣлъ верхушками липъ и, проникая въ комнату, шуршалъ бумагами, лежавшими на столѣ въ оконной нишѣ.

На башнѣ бенедиктинскаго монастыря пробило одиннадцать часовъ, и, прежде чѣмъ раздался послѣдній ударъ, тѣло умирающаго вытянулось во весь ростъ, и, когда вскочившій съ крикомъ совѣтникъ приложилъ ухо къ открытому рту ребенка, онъ уже пересталъ дышать.

Долго онъ прижималъ къ своей груди бездушное тѣло и цѣловалъ еще теплое дѣтское лицо. Потомъ поправилъ подушки, бережно уложилъ на нихъ голову мальчика, закрылъ ему глаза и молча вышелъ изъ комнаты, даже ни разу не оглянувшись.

Маіорша сидѣла въ неосвѣщенной столовой. Дверь была отворена, и она могла видѣть все, что происходило въ присутственной комнатѣ. Она слышала какъ совѣтникъ вышелъ изъ сѣней, прошелъ по двору и захлопнулъ за собой калитку.

— Онъ пошелъ въ малую долину, — прошепталъ докторъ, когда она тихо подошла къ нему. — И какъ бы ни были плохи тамъ дѣла, для него это лучше. Тамъ его ожидаютъ тяжелыя заботы, которыя облегчатъ ему его тяжелое горе.

Докторъ также ушелъ. Маіорша закрыла нижнія окна, спустила шторы и, чтобы освѣжить воздухъ, открыла верхнія половинки оконъ… Съ минуту простояла она, какъ бы въ оцѣпенѣніи передъ трупомъ мальчика, который прошелъ по землѣ лишь для того, чтобы причинять несчастія и страданія всѣмъ окружающимъ, — и, прижавъ руку къ груди, сказала себѣ, что и она виновата въ томъ, что страстно желала продолженія рода Вольфрамовъ, и исполненіе этого приступнаго желанія было послано въ наказаніе ей.

Она погасила огонь, заперла двери и пошла въ кухню. Тамъ уставшія служанки спали, сидя на порогѣ. He будя ихъ, она убавила огонь въ лампѣ и черезъ дворъ пошла въ садъ. Первый разъ въ жизни ей некуда было приклонить голову. Совѣтникъ выгналъ ее изъ дому и унесъ въ карманѣ ключъ отъ мезонина, который, несмотря ни на что, былъ пока еще ея неоспоримой собственностью… Она сѣла на садовую скамью и хотѣла дождаться утра, чтобы тогда искать себѣ пріюта въ домѣ Шиллинга.

Звѣзды сіяли во всемъ своемъ великолѣпіи надъ монастырскимъ помѣстьемъ, надъ старымъ фронтономъ и стѣнами, въ которыхъ она играла счастливымъ ребенкомъ, мечтала гордой невѣстой и невыразимо страдала женой и матерью — страдала по своей собственной винѣ! И то, что начато было этимъ бурнымъ днемъ, докончила тихая, торжественная, молчаливая ночь, — совершился переворотъ въ женской душѣ, которая еще сегодня послѣ обѣда, преисполненная ревности и жажды мести, возмущалась при извѣстіи, что коварно покинутый, хотя еще до сихъ поръ любимый, мужъ былъ счастливъ съ другой и забылъ ее непримиримую. Она должна была бороться съ собой, чтобы въ порывѣ ненависти не броситься на прекрасную женщину, дочь ненавистной «второй» жены. Но теперь все прошло, и душа ея просвѣтлѣла…

На слѣдующее утро поразительная вѣсть разнеслась по всему городу, — совѣтникъ Вольфрамъ погибъ въ копяхъ. Люди разсказывали, что онъ пришелъ туда ночью, точно пьяный или одержимый головокруженіемъ, несмотря на всѣ увѣщанія, велѣлъ спустить себя въ шахту вмѣстѣ съ другими для спасенія погибающихъ, и, едва начали ихъ спускать, онъ вдругъ исчезъ, должно быть, у него закружилась голова, и онъ упалъ въ глубину.

36

Во всѣхъ городскихъ кружкахъ господствовало неописанное волненіе. Вѣдь несчастіе въ копяхъ уже давно предвидѣлось, но благодаря алчному упрямству владѣльца копей и легкомыслію его рабочихъ случилось то, что въ нѣсколько часовъ много здоровыхъ работниковъ, отцовъ и сыновей, погибло ужасной смертью, — очень немногіе спаслись. Многимъ въ ихъ безграничной печали и горести служило истиннымъ утѣшеніемъ и какъ бы удовлетвореніемъ то, что совѣтникъ Вольфрамъ понесетъ всю тяжесть отвѣтственности и долженъ будетъ искупить свою вину…

И вдругъ онъ умеръ — сдѣлался самъ жертвой катастрофы въ ту самую ночь, когда умеръ его единственный сынъ. Многіе считали это неизбѣжнымъ искупленіемъ его несправедливости, очевиднымъ наказаніемъ Божiимъ, другіе напротивъ предполагали, что здѣсь не обошлось безъ его собственнаго желанія.

Въ обществѣ ничего не было извѣстно о томъ, какъ и отчего умеръ Витъ. Тѣмъ сильнѣе было впечатлѣніе въ домѣ Шиллинга. Анхенъ тотчасъ же побѣжала въ мастерскую и доложила хозяину дома о случившемся, а мадемуазель Биркнеръ не имѣла никакого основанія умалчивать въ людской о блестящемъ оправданіи Адама.

Это извѣстіе мигомъ собрало вмѣстѣ всю прислугу дома… Какъ? это не душа бѣднаго служителя бродила за деревянной стѣной салона. Настоящія руки, и ноги, изъ плоти и крови, двигались тамъ и ощупывали стѣну, а мнимый призракъ гордо и высокомѣрно расхаживалъ по городскимъ улицамъ, заставлялъ титуловать себя «господиномъ совѣтникомъ», былъ самымъ богатымъ изъ всѣхъ богачей въ окрестности и никогда не находилъ нужнымъ отвѣчать на почтительные поклоны шиллинговыхъ слугъ! Этотъ шпіонъ, этотъ подслушиватель, этотъ негодяй, укравшій у стараго барона цѣлое состояніе!

Никогда еще слуги не суетились такъ въ сѣняхъ и въ коридорѣ, какъ въ этотъ день, когда они надѣялись заглянуть какъ нибудь черезъ отворенную дверь въ интересный салонъ и увидѣть крушеніе, причененное прыжком «храбраго» Пирата.

Но Якъ мрачно стоялъ у двери какъ черная мраморная статуя, и гордая обитательница комнаты, которая обыкновенно въ эти часы уходила въ садъ, сегодня не покидала своихъ аппартаментовъ.

Къ тому же внезапно пожаловалъ баронъ Шиллингъ и, хотя онъ, послѣ того какъ Якъ доложилъ о немъ, пробылъ въ салонѣ лишь нѣсколько минутъ, чтобы, какъ хозяину дома, убѣдиться въ произведенномъ поврежденіи, но могъ каждую минуту придти опять, а онъ такимъ строгимъ и мрачнымъ взоромъ смѣрилъ любопытныхъ, толпившихся въ сѣняхъ, что у нихъ морозъ пробѣжалъ по кожѣ.

На слѣдующее утро вся прислуга опять собралась у желѣзной рѣшетки передняго сада; они шопотомъ разговаривали между собой и съ прохожими, которые останавливались толпами — мальчикъ изъ булочной принесъ извѣстіе о смерти совѣтника. Прислуга также была не мало удивлена, когда мимо нихъ быстро и молча прошла служанка изъ монастырскаго помѣстья съ заплаканными глазами въ домъ съ колоннами и сейчасъ же вышла оттуда вмѣстѣ съ донной Мерседесъ. Она держалась на почтительномъ разстояніи отъ прекрасной стройной женщины, которая накинула себѣ на голову и плечи черный кружевной платокъ и вела за руку маленькую Паулу.

Всѣ робко разступились передъ легкой величественной фигурой, которая еще впервые ступила своей изящно обутой ножкой на тротуаръ за желѣзной рѣшеткой, чтобы въ слѣдующую же минуту исчезнуть за калиткой монастырскаго помѣстья.

Маіоршѣ не удалось, какъ она надѣялась и желала, постучаться въ дверь дома Шиллинга и просить тамъ пріюта, чтобы утѣшиться и успокоиться среди внучатъ, единственныхъ близкихъ ей существъ. Какъ только появился первый свѣтъ зари, птицы зашевелились въ кустахъ и пѣтухи запѣли на заднемъ дворѣ, въ домѣ поднялась странная суета и движеніе. Она слышала, какъ служанки звали ее и, вѣроятно, разыскивали по всему дому. Но она не хотѣла, чтобы ее нашли; для нея не было больше дороги въ братнинъ домъ.

Она встала со скамьи и быстро выбѣжала въ калитку, выходившую на пустынную улицу, но ихъ старый работникъ rома, разыскивая ее, высунулъ голову въ калитку и прокричалъ ей ужасную вѣсть…

Bсe, все было кончено! На носилкахъ, стоявшихъ посреди сѣней, лежалъ конецъ болѣе чѣмъ трехсотлѣтней дѣятельности, лежалъ самовластный деспотъ, который въ послѣднее время связался съ злымъ демономъ и въ своемъ безуміи хотѣлъ превзойти всѣхъ своихъ предковъ.

Съ сухими глазами, но едва держась на ногахъ, пошла она въ бывшую трапезную, растворила настежь двери и молча сдѣлала знакъ людямъ нести посдѣдняго владѣльца монастырскаго помѣстья въ лучшую комнату въ домѣ, бывшую его гордостью. Она собственноручно уложила рядомъ съ нимъ его маленькаго сына и зажгла на стѣнахъ массивные серебряные канделябры, которые зажигались послѣдній разъ во время крестинъ Вита. Еще разъ должны были горѣть въ нихъ восковыя свѣчи и потомъ ужъ никогда болѣе не свѣтить ни одному Вольфраму.

Она ходила, какъ лунатикъ; виски ея бились и кровь лихорадочно волновалась; но все, что слѣдовало, было сдѣлано съ необычайнымъ самообладаніемъ, и уже потомъ, когда все стихло въ запертомъ домѣ, она послала сказать доннѣ Мерседесъ, что не можетъ сегодня придти, потому что должна остаться при покойникахъ.

И вотъ, казалось, прелестная Психея появилась надъ разверзшимися въ роковую ночь могилами — маленькая бѣлокурая дѣвочка въ бѣломъ платьѣ, держась за руку донны Мерседесъ, вошла въ мрачныя сѣни монастырскаго помѣстья, но осматривалась кругомъ большими испуганными глазами и спрятала свое маленькое личико въ складкахъ тетинаго платья, какъ это сдѣлалъ нѣкогда бѣдный мальчикъ въ голубой бархатной курткѣ.

И женщина, которая тогда сильно побранила за это мальчика, такъ какъ, по ея мнѣнію, не было дома, болѣе прекраснаго, почтеннаго и привлекательнаго, чѣмъ ея родной домъ въ монастырскомъ помѣстьѣ, теперь невольно окинула взоромъ стѣны и потемнѣвшій потолокъ и все это показалось ей перекосившимся и покривившимся, точно постарѣвшимъ за ночь, какъ будто бы со сломанной волей лежавшаго на носилкахъ и старое «соколиное гнѣздо» Вольфрамовъ такъ одряхлѣло, что кривыя балки не выдержатъ тяжести обрушившихся на нихъ обломковъ стѣнъ, когда разрушится мрачное монастырское строеніе.

— Я не останусь здѣсь долѣе, чѣмъ требуетъ долгъ, — какъ бы безсознательно сказала маіорша дрожащими губами и, поднявъ дѣвочку съ полу, прижала ее къ своей груди. Донна Мерседесъ, какъ бы движимая какимъ-то непреодолимымъ побужденіемъ, съ живостью протянула ей руку. Эта молодая величественная женщина, въ жилахъ которой текла гордая кровь, пришла, какъ вѣрная дочь, утѣшить и поддержать ее, не обращая вниманія на то, что офиціально вступила въ домъ, обезчещенный преступленіемъ… И хотя она была дочъ его и ненавистной «второй» жены, вмѣстѣ съ тѣмъ она была сестра Феликса, которая нѣжно любила брата и ухаживала за нимъ до самой смерти, которая одна оставалась при его дѣтяхъ, — всѣ прочіе лежали въ землѣ, недоступные для мщенія. И маіорша обратила бы оружіе противъ себя, еслибы распространила мщеніе на невинную, на единственную особу, съ которой она могла говорить о прошломъ, когда она любила и дѣйствительно жила… He пора ли было снова поискать солнечнаго тепла любви, когда такъ близко надвигался холодъ старости.

Въ то время какъ бури судьбы бушевали надъ монастырскимъ помѣстьемъ, очищая его, въ белъ-этажѣ сосѣдняго дома Шиллинговъ чувствовалась душная тяжелая атмосфера.

Хозяйка дома была все еще больна, и прислуга, вращавшаяся около нея находила, что фрейлейнъ фонъ Ридтъ, которая за ней ухаживала, занимала въ высшей степени тяжелый постъ. Она никогда не теряла терпѣнія и такъ спокойно выслушивала обращенныя къ ней сердитыя слова и брань, какъ будто и не слыхала ихъ. Иногда, впрочемъ, выпадали и тамъ тихіе спокойные дни, и тогда баронесса не знала, какъ и чѣмъ отблагодарить фрейлейнъ фонъ Ридтъ за ея любовь и доброту, — недоставало только того, чтобы она становилась передъ ней на колѣни. Такая перемѣна происходила всегда по полученіи письма съ извѣстнымъ почтовымъ штемпелемъ.

Баронесса все еще продолжала попрежнему безпокойно ходить по комнатамъ и заламъ, но не выходила изъ своихъ комнатъ. Только одинъ разъ садовникъ видѣлъ, какъ она около полуночи ходила взадъ и впередъ около мастерской, пока ни пришла за ней фрейлейнъ фонъ Ридтъ и ни увела ее въ домъ послѣ горячаго разговора, во время котораго баронесса гнѣвно топала ногами.

Больше всего ее видали на террасѣ. И тамъ она также безпокойно ходила между апельсинными деревьями и всегда около балюстрады, окружавшей террасу съ восточной стороны. Оттуда ей видно было всю платановую аллею, и сквозь чащу деревьевъ проглядывалъ верхній этажъ мастерской, гдѣ помѣщался баронъ Шиллингъ. Тамъ же она и обѣдала съ фрейлейнъ фонъ Ридтъ и сидѣла съ книгой или вышиваньемъ въ рукахъ, но главнымъ образомъ терраса служила ей обсерваціоннымъ [40] пунктомъ, съ котораго она наблюдала за сношеніями между домомъ и мастерской. Ни одна порція кушанья, ни одна бутылка вина, снесенныя въ мастерскую, не ускользали отъ ея зоркихъ глазъ, a тѣмъ болѣе ни одно живое существо, ступившее на убитую гравіемъ дорожку аллеи.

Такимъ образомъ она однажды увидала своего мужа, въ первый разъ по его возвращеніи, идущимъ подъ платанами. Въ первую минуту радостнаго испуга — ей и въ голову не пришло, что нижній этажъ также былъ обитаемъ, — ей овладѣло невыразимо пріятное чувство побѣды — онъ уступилъ, онъ подчинился наконецъ и идетъ къ ней!.. Она посмотрѣла долгимъ насмѣшливымъ торжествующимъ взглядомъ на слегка поблѣднѣвшее склоненное надъ работой лицо канониссы, но осталась на террасѣ и гордо выпрямилась, — такимъ образомъ она ждала его, по внѣшности холодная, какъ статуя, и строгая, на самомъ же дѣлѣ сгорая отъ нетерпѣнія; но знакомые шаги не раздались въ бель-этажѣ, «кающійся» не появлялся въ стеклянной двери, на которую былъ устремленъ ея взоръ, только камердинеръ Робертъ вошелъ съ кушаньемъ и сообщилъ о происшествіи въ нижнемъ этажѣ и о томъ, что «господинъ баронъ сейчасъ отправился туда».

Послѣ этого она нѣсколько разъ звала къ себѣ мужа письменно, чтобы переговорить съ нимъ о поправкахъ въ салонѣ, необходимыхъ послѣ этого скандальнаго происшествія, такъ какъ при этомъ затронуты ея интересы, на что получила короткій и рѣшительный отвѣтъ, что приличія требуютъ не поднимать шума до похоронъ въ сосѣднемъ домѣ.

Баронъ Шиллингъ не приходилъ больше въ домъ съ колоннами, но посѣтилъ монастырское помѣстье.

Онъ долго сидѣлъ въ присутственной комнатѣ и имѣлъ интимный разговоръ съ маіоршей, a по возвращеніи домой приказалъ садовнику съ помощью конюха сейчасъ же при себѣ прорубить проходъ въ изгороди, отдѣлявшей домъ Шиллинга отъ монастырскаго помѣстья.

Баронесса, сильно раздраженная, смотрѣла на это съ террасы; она законная владѣтельница шиллингова дома, безъ ея вѣдома не можетъ быть пересаженъ никакой кустъ, измѣнена никакая грядка. И вдругъ онъ распоряжается тамъ какъ полновластный хозяинъ… это невыносимо!.. Онъ самовольно уничтожаетъ благодѣтельную преграду, отдѣлявшую «мужицкій элементъ» отъ знатнаго рода, и, кажется, хочетъ завести интимныя сношенія съ сосѣдями и именно въ ту минуту, когда открылось, что «эти люди» безчестно похитили у Шиллинговъ тайну и пріобрѣли участокъ земли, обогатившій ихъ.

— Онъ съ ума сошелъ! — сказала она съ гнѣвомъ и схватила шляпу и перчатки, чтобы отправиться туда и по праву собственницы наложить запрещеніе; но канонисса не пустила ее. Она встала въ дверяхъ и съ непоколебимымъ спокойствіемъ объявила, что не допуститъ, чтобы «личность, порученная ея попеченію, подвергла себя оскорбленію передъ прислугой, а что она получила бы рѣзкій отказъ, было несомнѣнно послѣ его недавняго безпощаднаго поступка и обращенія съ ней въ мастерской».

Такимъ образомъ пылавшая негодованіемъ баронесса принуждена была остаться и видѣть, какъ маіорша въ тотъ же вечеръ прошла черезъ вновь продѣланную брешь въ изгороди и направилась въ домъ съ колоннами.

Итакъ примиреніе, очевидно, совершилось; цѣль была достигнута, несмотря на то, что баронесса отказалась отъ всякаго участія и злобно старалась помѣшать выполненію плана своимъ отъѣздомъ. Въ ней не нуждались и ей ни разу не написали, прося вернуться, какъ она думала изъ упрямства, теперь же она убѣдилась, что о ней и не думали. Она готова была плакать отъ злости и досады.

37

Совѣтникъ Вольфрамъ и его маленькій сынъ покоятся со вчерашняго дня на кладбищѣ рядомъ съ «бѣдной смиренной совѣтницей». Похороны были рано утромъ и очень скромные.

На дворѣ монастырскаго помѣстья снова слышался хозяйственный шумъ, какъ будто бы онъ никогда и не прерывался. Большія ворота были открыты настежь цѣлый день, и работники разъѣзжали взадъ и впередъ, — жатва уже началась, и служанки съ раскраснѣвшимися лицами хлопотали въ конюшняхъ, погребахъ и около очага, гдѣ въ огромныхъ котлахъ готовилось кушанье для жнецовъ.

Маіорша слѣдила за всѣмъ, какъ дѣлала это въ теченіе долгихъ лѣтъ. Нельзя было остановить сразу такое большое хозяйство, шедшее до сихъ поръ аккуратно, какъ часовой механизмъ; надо сдѣлать это постепенно, разматывая нитку за ниткой, и для глубоко потрясенной женской души нужна была вся сила воли, чтобы привести это въ исполненіе. Она отстранила отъ себя только продажу молока, — этимъ завѣдывали теперь служанки. Всѣ дѣла касательно наслѣдства, оставленнаго совѣтникомъ, она поручила барону Шиллингъ, который отнесся къ ней, какъ сынъ, въ эти дни печали и невыразимаго горя. Она уговорилась съ нимъ, чтобы роковой проходъ въ домъ Шиллинга былъ задѣланъ наглухо; присутственная комната и столовая были заперты, — она съ содроганіемъ избѣгала этихъ двухъ комнатъ.

На другой день послѣ похоронъ, баронъ Шиллингъ пришелъ въ салонъ съ двумя рабочими, искуснымъ столяромъ и каменщикомъ, для осмотра поврежденій. Онъ предупредилъ объ этомъ заблаговременно донну Мерседесъ и потому нашелъ салонъ пустымъ, но двери въ бывшую комнату Іозе и въ примыкавшую къ ней дѣтскую были неплотно затворены и слышно было болтовню игравшихъ тамъ дѣтей.

Столяръ всплеснулъ руками при видѣ разрушенной рѣзьбы дорогой художественной работы, а каменьщикъ изслѣдовалъ съ внутренней стороны находившуюся за ней гладкую темную дверь.

— Хитрые были монахи, — замѣтилъ онъ и указалъ на разные маленькіе задвижки и винтики. He отворяя ни рѣзной, ни гладкой двери, можно было видѣть весь салонъ черезъ небольшія круглыя отверстія, находившіяся въ чашечкахъ и усикахъ цвѣтовъ деревянной рѣзьбы. Маленькія дощечки, закрывавшія эти отверстія, двигались беззвучно въ старательно смазанныхъ желобкахъ и указывали на ихъ недавнее употребленіе. Матрацная же дверь обтянутая толстой кожей, не пропускала шума изъ одного дома въ другой, и кромѣ того внутренняя стѣна присутственной комнаты съ рѣзнымъ изображеніемъ святаго также была вся обита.

Во время этого осмотра вдругъ вошелъ въ салонъ камердинеръ Робертъ.

— Госпожа баронесса! — доложилъ онъ и растворилъ двери.

Баронесса появилась на порогѣ. Она была въ сѣромъ шелковомъ платьѣ, съ большимъ золотымъ крестомъ на груди, а на бѣлокурыхъ волосахъ была накинута бѣлая фаншонка [41] слегка завязанная подъ подбородкомъ, — ея лицо отъ этого казалось еще уже и длиннѣе.

Она окинула комнату испытующимъ взоромъ предполагая непремѣнно увидѣть донну Мерседесъ. На щекахъ ея игралъ слабый румянецъ и вмѣстѣ съ лихорадочно сверкавшими глазами оживлялъ ея лицо, — обыкновенно тусклые сѣрые глаза въ эту минуту сверкали, какъ стальные… Видно было, что она желаетъ внушить уваженіе; она держалась гордо и прямо, какъ будто и не чувствовала никогда обычной слабости въ спинѣ.

— А, ты здѣсь, мой другъ! — сказала она простодушно. Она едва кивнула головой на почтительные поклоны рабочихъ и съ небрежной граціей протянула мужу кончики пальцевъ. Она казалось и забыла, что не говорила съ нимъ со времени бурнаго объясненія въ мастерской.

При докладѣ Роберта баронъ Шиллингъ быстро выступилъ изъ стѣнного углубленія. Онъ невольно бросилъ взглядъ на отворенную дверь, но неизбѣжной тѣни баронессы, фрейлейнъ фонъ Ридтъ не было съ ней. «Порученная попеченію» или ускользнула отъ нея тайкомъ, или освободилась изъ подъ ея опеки.

При этомъ предположеніи на его лицѣ выразилось огорченіе. Онъ встрѣтилъ ея очень холодно и едва коснулся протянутыхъ ему пальцевъ.

Она съ гнѣвомъ отдернула руку и, подходя къ рояли, подобрала длинный шлейфъ своего платья.

— Посмотри, вотъ злодѣй, причинившій мнѣ въ первый же день моего пріѣзда сильнѣйшій нервный припадокъ, — замѣтила она съ непріятной улыбкой. — Не странно ли, что въ моей комнатѣ такая бренчалка, Арнольдъ? Это явная насмѣшка надъ моими привычками и образомъ жизни!.. Ты зналъ, что сюда привезутъ такой излишній грузъ?…

— Было бы совершенно излишне увѣдомлять меня объ этомъ, — возразилъ онъ коротко, пытливо глядя на неплотно затворенную дверь сосѣдней комнаты. — Впрочемъ надо тебѣ замѣтить, что этотъ великолѣпный инструментъ вовсе не бренчалка, и стоитъ онъ не въ твоей комнатѣ, - ты живешь въ белъ-этажѣ.

— О, конечно, мой другъ! Я благодарю Бога за то что, когда заложатъ этотъ мошенническій проходъ, исчезнетъ страшный шумъ…

— Видишь, это не была душа бѣднаго Адама, какъ ты думала въ своей непогрѣшимости, а «мошенническій проходъ» устроили братья-монахи, Клементина…

— Исчезнетъ, — повторила она монотонно и равнодушно, совершенно игнорируя его злое замѣчаніе. — Въ этихъ комнатахъ я жила въ первое время нашего супружества, а ты знаешь, я крѣпко держусь за свои права… Въ бель-этажѣ освѣщеніе слишкомъ ярко для моихъ слабыхъ глазъ; я должна сидѣть большей частью со спущенными гардинами безъ свѣжаго воздуха. Здѣсь галлерея смягчаетъ свѣтъ. Поэтому то я и просила тебя нѣсколько разъ переговорить со мной о скорѣйшемъ исправленіи стѣны, — ты согласишься, что я имѣю здѣсь право голоса, какъ бы ни было принято мое мнѣніе — и затѣмъ я пришла теперь… Я сгораю отъ нетерпѣнія переселиться сюда внизъ.

Онъ рѣзко разсмѣялся и повернулся къ ней спиной, чтобы отпустить рабочихъ, которые между тѣмъ окончили осмотръ. Слѣдуя за ними по пятамъ онъ, казалось, хотѣлъ удалиться вмѣстѣ съ ними.

— Что же я остаюсь здѣсь одна? — воскликнула она сердито, но не трогаясь съ мѣста; напротивъ она крѣпко оперлась рукой на рояль, подлѣ которой стояла.

— Развѣ тебѣ надо еще что нибудь сказать мнѣ? — спросилъ онъ, стоя на порогѣ, послѣ того какъ рабочіе удалились — онъ держался за ручку двери. — Въ такомъ случаѣ я попрошу тебя пойти со мной въ садъ. Я не нахожу приличнымъ такъ безцеремонно вести переговоры въ комнатахъ, которыя въ настоящую минуту не принадлежатъ намъ.

— Боже мой! развѣ мы ихъ сдали по контракту! Впрочемъ, твоя гостья, вѣроятно, настолько благоразумна, чтобы понять, что о поправкѣ разрушенной стѣны надо обсудить на мѣстѣ…

— Если бы ты только этимъ и ограничилась…

— Но скажи, пожалуйста, чего же я еще касалась? Мое переселеніе въ эту комнату такъ тѣсно связано съ этимъ… Впрочемъ, ты можешь мнѣ повѣрить, я подавила бы въ себѣ это страстное желаніе, — она говорила самымъ изысканно вѣжливымъ тономъ, — еслибы я не узнала, что миссія въ домѣ Шиллинга окончена. Примиреніе состоялось, состоялось окончательно, въ чемъ я убѣждаюсь каждый день. Маіорша Люціанъ потребуетъ въ скоромъ времени внучатъ къ себѣ, и тогда комнаты здѣсь останутся пустыми. Я не думаю, чтобы фрау фонъ Вальмазеда осталась въ нашемъ скромномъ домѣ хоть однимъ днемъ болѣе, чѣмъ это будетъ необходимо. Она ужъ и такъ слишкомъ много жертвъ принесла своему покойному брату, какъ мнѣ кажется. И ты, конечно, не будешь требовать, чтобы она осталась…

Его рука выпустила ручку двери, и онъ снова вошелъ въ комнату.

— Развѣ я могу хоть на одну линію переступить права, данныя мнѣ Феликсомъ? Къ тому же я не имѣю никакой власти, а еще менѣе хочу желать и требовать этого.

— Ну, въ такомъ случаѣ мы согласны, мой другъ! И фрау фонъ Вальмазеда извинитъ безъ сомнѣнія…

Въ эту минуту дверь сосѣдней комнаты отворилась, и вошла донна Мерседесъ. Она, очевидно, не намѣрена была показываться, такъ какъ ея густые волосы, обыкновенно подобранные въ сѣтку, были лишь приколоты гребнемъ, выбивались изъ подъ него длинными локонами и падали кольцами на спину, на лобъ и виски.

— Мнѣ нечего извинять вамъ, баронесса, вы имѣете полныя права, — сказала она, любезно кланяясь хозяйкѣ шиллингова дома. — Я очень хорошо вижу, что надо какъ можно скорѣе сдѣлать поправки въ вашемъ салонѣ, и все-таки я принуждена просить васъ, какъ это ни тяжело мнѣ, отложить это на нѣсколько дней. Мой маленькій племянникъ не довольно еще окрѣпъ, чтобы безъ вреда для здоровья переносить шумъ и безпокойства жизни въ отелѣ. Докторъ рѣшительно противъ такой перемѣны жилища.

Баронесса не спускала своихъ полузакрытыхъ глазъ съ поразительной красавицы. Она только что говорила вѣжливо и кротко, но ничто не могло такъ испортить ея расположеніе духа, какъ появленіе красивой женщины. А эта американка, если разсматривать ее вблизи, была необычайно красива и притомъ большая кокетка, умѣвшая пользоваться своей красотой. Могло ли быть что нибудь прекраснѣе этихъ роскошныхъ волнистыхъ волосъ, небрежно подобранныхъ на затылкѣ, окаймлявшихъ изящное личико съ большими блестящими глазами и открывавшихъ нѣжныя очертанія шеи? Это рѣшило все.

— Кажется, въ домѣ Вольфрама теперь такая тишина, больше которой нельзя желать, такъ какъ маіорша Люціанъ живетъ тамъ одна, — монотонно, но колко сказала баронесса, опустивъ глаза и съ добродушнымъ выраженіемъ лица, — но, само собой разумѣется, что домъ не удобенъ для помѣщенія элегантной дамы.

— Дѣло не въ томъ, — прервала ее донна Мерседесъ. — Для меня было бы гораздо пріятнѣе перебраться туда, чѣмъ здѣсь повторять свою просьбу. Но это дѣлается не изъ-за меня, а изъ-за дѣтей моего брата. Я только исполняю свой долгъ, не желая переводить ихъ въ мрачный домъ, недоступный для свѣжаго воздуха, въ которомъ они кромѣ того испытываютъ страхъ и безпокойство. Да и бабушка ни за что не желаетъ этого.

Между тѣмъ баронъ Шиллингъ подошелъ къ рояли, взялъ ноты и перелистывалъ ихъ.

— Къ чему эти излишнія объясненія, и какъ вы можете говорить объ отелѣ, донна Мерседесъ, — сказалъ онъ спокойно и холодно, не поднимая глазъ отъ нотъ. — Мои комнаты, въ которыхъ жила фрау Люсиль, въ вашемъ полномъ распоряженіи на все время, что вамъ угодно будетъ пробыть въ домѣ Шиллинга.

— Благодарю васъ, баронъ, — отвѣчала она отрывисто и рѣзко. — Рѣчь идетъ, какъ уже сказано, лишь о нѣсколькихъ дняхъ. Я покупаю виллу въ окрестностяхъ города…

— Вы?!

Онъ выронилъ ноты и сильно покраснѣлъ.

— Вы кажется уже стояли одной ногой на палубѣ корабля, чтобы «веселиться» на своей далекой родинѣ — и вдругъ хотите бросить якорь на нѣмецкой почвѣ? На нѣмецкой почвѣ!

— Да, баронъ, на нѣмецкой почвѣ, - подтвердила она рѣшительно. — Намѣрены вы отказать мнѣ въ этомъ?

— Шиллинги не обладаютъ такой привилегіей, — возразилъ онъ съ холодной улыбкой. — Мое замѣчаніе относилось только къ быстрой перемѣнѣ настроенія.

— Можно ли обращать вниманіе на настроеніе, когда отношенія такъ сильно измѣнились? — сказала она раздраженно, но, несмотря на это, въ голосѣ ея слышались подавленныя слезы. — Я полюбила мать моего брата, его дѣти принадлежатъ ей. Эти три существа, единственныя близкія мнѣ, единственныя, говорю я, дорогія моему сердцу, и это рѣшаетъ все. Я чувствую, что не могу разстаться съ ними, и поэтому я бросаю якорь на нѣмецкой почвѣ, которой не терплю больше прежняго! Да, больше прежняго!.. Если вы думаете, что я въ этомъ отношеніи измѣнила свое мнѣніе, то это забавная ошибка съ вашей стороны, иллюзія германскаго національнаго высокомѣрія.

Она остановилась и провела рукой по лбу, — казалось, она сама испугалась своей горячности, къ тому же противная сѣрая женщина все время внимательно и пытливо разсматривала ее. Овладѣвъ собой, она прибавила спокойно.

— Вилла по постройкѣ и положенію напоминаетъ мнѣ мой сгорѣвшій родной домъ въ далекой странѣ, и лѣтомъ мнѣ можно будетъ легко воображать себя не на нѣмецкой почвѣ. Въ огромныхъ оранжереяхъ много тропическихъ растеній, которыя окружаютъ прелестный замокъ и доходятъ почти до примыкающаго къ нимъ парка…

— Вы хотите купить помѣстье князя Требра? — прервалъ ее изумленный баронъ Шиллингъ, между тѣмъ какъ баронесса широко открыла глаза отъ удивленiя, досады и невольнаго уваженія.

— Да, баронъ, что-же тутъ удивительнаго? Неужели вы думаете, что женщина не можетъ совершить никакой покупки безъ опекунскаго совѣта и помощи?… Могу васъ увѣрить, что я отлично знаю, что я дѣлаю. Князь на будущей недѣлѣ уѣзжаетъ въ Италію, чтобы тамъ поселиться навсегда, и агентъ, служившій намъ посредникомъ, увѣряетъ, что нижній этажъ недавно отдѣланъ заново, и мнѣ можно будетъ тотчасъ же перебраться туда съ дѣтьми.

— Все это очень кстати, — вѣжливо сказала баронесса, собираясь уходить. — Прошу васъ смотрѣть на этотъ домъ попрежнему, какъ на свой собственный. Но противъ твоего предложенія перебраться въ твои комнаты, милый Арнольдъ, я буду энергично протестовать, такъ какъ не могу болѣе допустить, чтобы ты оставался въ тѣсныхъ душныхъ комнатахъ надъ мастерской. Въ этомъ низкомъ помѣщеніи подъ самой крышей такой тяжелый воздухъ, въ чемъ я недавно сама убѣдилась. Я прикажу немедленно приготовить тебѣ твои комнаты.

Какимъ невыразимо насмѣшливымъ взглядомъ посмотрѣлъ баронъ Шиллингъ на свою жену, которая хотѣла хитро воспользоваться присутствіемъ третьяго лица, чтобы вынудить у него согласіе на переселеніе въ домъ.

— He безпокойся, — холодно возразилъ онъ. — Объ этомъ давно ужъ позаботилась моя добрая Биркнеръ… Но ставни останутся закрытыми и, можетъ быть, не одинъ годъ даже. Завтра я отправляю свою послѣднюю работу на выставку въ Вѣну и дня черезъ два послѣдую за ней самъ, а потомъ надолго отправлюсь въ Копенгагенъ.

— Боже мой! И я узнаю объ этомъ только сейчасъ! Когда же успѣетъ моя горничная сдѣлать всѣ нужныя приготовленія? А мой дорожный туалетъ?… Извини, Арнольдъ, но такая неожиданость ужасна.

Она торопливо завязала потуже фаншонку и поспѣшно подобрала шлейфъ.

— Я не должна терять ни одной минуты, если хочу быть готовой во время…

— Но я не требую вовсе, чтобы ты меня сопровождала, — прервалъ онъ ее. — Ты чувствуешь себя болѣе обыкновеннаго нездоровой; сѣверный климатъ тебѣ не годится, къ тому ты только что вернулась изъ путешествія…

— Все равно, я поѣду во что бы то ни стало.

— Посмотримъ.

Онъ сказалъ это коротко и рѣзко и, вѣроятно, по случаю своего отъѣзда надолго, низко поклонился доннѣ Мерседесъ, которая неподвижно, какъ статуя, стояла на своемъ мѣстѣ, что придавало ей очень высокомѣрный видъ. Баронесса же подумала, что эта богатая гордая американка считаетъ низкимъ для своего достоинства хотя бы кивкомъ головы отвѣтить на поклонъ, и потому, несмотря на свое внутреннее возбужденіе, приняла надменный видъ и едва кивнувъ головой вышла изъ комнаты.

Донна Мерседесъ слышала, какъ они шли черезъ сѣни и отворили дверь, ведущую въ садъ.

Почти не сознавая, что дѣлаетъ, она вышла въ коридоръ и подошла къ окну. Они шли подъ платанами. Женщина съ согнутой спиной дружески опиралась на руку мужчины… У молодой женщины потемнѣло въ глазахъ, — она прижалась въ уголъ оконной ниши, и горячія слезы неудержимо полились изъ ея гордыхъ глазъ.

38

— У тебя горятъ руки, — сказала баронесса, кладя свою руку на руку мужа, котораго она догнала на лѣстницѣ, и который при этомъ прикосновеніи вздрогнулъ, какъ будто его ужалила гадюка. Она закусила губы и крѣпче оперлась на его руку.

— Ты, кажется, серьезно сердишься, — сказала она, — а вѣдь я рѣшительно ничѣмъ не виновата. Имѣешь ли ты дѣйствительно право требовать отъ меня, чтобы я выгнала изъ дому вѣрную самоотверженную пріятельницу потому только, что она антипатична тебѣ?

— Да, я имѣю это право, и на этотъ разъ былъ непростительно уступчивъ, предоставивъ тебѣ исполненіе моего справедливаго требованія, вмѣсто того чтобы самому выгнать ее. Это старая исторія — пріятельница торжествуетъ, а я въ смѣшномъ положеніи.

— Боже мой! никто такъ не страдаетъ отъ этого, какъ я. Но этому наступаетъ конецъ. Нельзя выдумать лучшаго предлога, — она проговорила это шопотомъ и робко оглядываясь кругомъ, не услыхалъ бы кто-нибудь ея словъ, — отдѣлаться отъ Адельгейды. Мы уѣдемъ, — нужно только, чтобы ты настоятельно приказалъ мнѣ сопровождать тебя…

— И ты думаешь, что я отдамъ это приказаніе?

Онъ выдернулъ у нея свою руку и остановился, до этого онъ такъ быстро шелъ къ мастерекой, что она съ трудомъ поспѣвала за нимъ.

— Конечно, ты это сдѣлаешь, — подтвердила она категорически и горячо, глядя на него сверкающими глазами, въ которыхъ боязнь и угроза, очевидно, боролись за первенство.

Онъ иронически засмѣялся.

— Послѣ того, какъ ты только что доказала, насколько ты привыкла уважать мою волю и желанія?… Я ѣду одинъ теперь, и такъ будетъ всегда! И ты свободна отправляться, куда тебѣ угодно. Я отказался отъ возраженiй съ тѣхъ поръ, какъ ты отправилась въ Римъ безъ моего согласія и даже противъ моего желанія. Я не мѣшалъ тебѣ дѣйствовать по своему усмотрѣнію, рѣшивъ, что впредь мы оба будемъ поступатъ такимъ образомъ.

— Но я не хочу такой свободы и тебѣ не дамъ ее.

Онъ презрительно улыбнулся и пошелъ въ мастерскую. Она не отставала отъ него.

Дверь зимняго сада была отворена, и они вошли туда. Тамъ было очень душно; ни одинъ фонтанъ не былъ открытъ; нѣсколько часовъ тому назадъ баронъ Шиллингъ самъ заперъ ихъ всѣ, потому что ему надоѣлъ ихъ шумъ. Онъ подошелъ къ большому бассейну, и тотчасъ же засверкала серебристая струя, высоко поднимаясь въ тяжеломъ бальзамическомъ воздухѣ и освѣжая его.

Баронесса съ дѣловитостью хорошей хозяйки поспѣшно переходила отъ одной каменной группы къ другой, которыя укрывались среди зелени, и отвернула краны всѣхъ фонтановъ.

— Это очень красиво, — сказала она, слѣдя глазами за тонкими блестящими струями воды, поднимавшимися надъ ея головой и потомъ падавшими въ большой бассейнъ. Она снизошла даже до похвалы.

— Я и не подозрѣвала такихъ прелестей за этими стеклянными стѣнами, a то бы я побѣдила свое отвращеніе къ мастерской и приходила бы иногда сюда, чтобы быть поближе къ тебѣ… Ну, когда мы вернемся!..

Онъ молчалъ, ни одна черта его лица не дрогнула въ то время, какъ онъ ходилъ кругомъ и старательно завертывалъ отвернутые ею краны.

— Такъ будетъ очень сыро, — кратко замѣтилъ онъ. — Сдѣлали большую ошибку, собравъ такъ много воды около мастерской.

— Развѣ притокъ ея такъ значителенъ?

— Онъ такъ значителенъ, что при малѣйшемъ недосмотрѣ моя мастерская можетъ быть залита водой.

Потомъ онъ направился къ стеклянной двери и отодвинулъ бархатную занавѣску, чтобы войти въ мастерскую.

— Только этого и недоставало въ настоящую минуту, — вскричала она, слѣдуя за нимъ по пятамъ. — Тамъ въ домѣ такое разрушеніе и еще здѣсь… Кстати, мой другъ, признайся, — прервала она себя, съ улыбкой опускаясь въ ближайшее кресло, — не права ли я была, питая антипатію къ этому американскому вторженію? Чего не насмотрѣлся за это время нашъ почтенный тихій домъ! Бѣгство балетной танцовщицы, оставившей кучу долговъ, опасная болѣзнь, угрожавшая также и моей жизни, когда я, ничего не подозрѣвая, вернулась домой, разгромъ нашего прекраснаго салона…

— Безъ чего несчастный отецъ Анхенъ еще Богъ знаетъ сколько лѣтъ благодаря твоему суевѣрію, изображалъ бы привидѣніе…

— И раздоръ между нами изъ-за чужихъ людей, — продолжала она, по обыкновенію, сдѣлавъ видъ, что не слыхала намека на свою ошибку. — И какова же благодарность за всѣ наши безпокойства? Дерзкое надменное появленіе высокомѣрной хлопчато-бумажной принцессы, чтобы похвастаться передо мной своимъ богатствомъ!

Она, злобно улыбаясь, покачала головой.

— Ты не покорилъ этой бронзовой красавицы, другъ мой, — она наговорила тебѣ много злыхъ колкостей. Ты проглотилъ между прочимъ и «германское національное высокомѣріе!»

Онъ давно уже ушелъ за мольбертъ. Большая картина совершенно скрывала его, и она не могла видѣть, какъ смертельно поблѣднѣло его мужественное лицо.

Спокойно помѣстившаяся въ креслѣ баронесса продолжала говорить, съ улыбкой внутренняго удовлетворенія описывая «забавную» сцену, только что происходившую въ салонѣ, потомъ вдругъ вскочила и сказала съ испугомъ: я здѣсь теряю время за болтовней, а моя горничная сидитъ и читаетъ, не подозрѣвая, сколько дѣла обрушится на нее! Въ самомъ дѣлѣ, Арнольдъ, не можешь ли ты хоть на одинъ день отложить отъѣздъ?

— Я уже сказалъ тебѣ, что мой отъѣздъ не долженъ ни въ какомъ случаѣ нарушать твоихъ привычекъ! — вскричалъ онъ нетерпѣливо. — Сколько еще разъ мнѣ повторять тебѣ, что я ѣду одинъ…

— Глупости! Я пойду сейчасъ извѣстить объ этомъ Адельгейду.

Онъ быстро вышелъ из-за мольберта, и она почувствовала, что имѣетъ дѣло съ сильно раздраженнымъ, неумолимымъ противникомъ.

— А я, — прервалъ онъ ее сурово, — письменно извѣщу фрейлейнъ фонъ Ридтъ, что я ни подъ какимъ видомъ не позволю тебѣ сопровождать меня, что я навсегда безпрекословно предоставляю тебя или, выражаясь съ ея монастырскимъ паsосомъ, «твою душу» ея покровительству и руководству.

Она выпрямилась, какъ будто никогда въ жизни не страдала слабостью мускуловъ и нервъ, и близко подошла къ нему. Испугъ согналъ съ ея лица послѣднюю каплю крови, но не согнулъ ее.

— Ты этого не сдѣлаешь, милый Арнольдъ! — сказала она насмѣшливо и спокойно. — У меня есть друзья, которые уже давно простираютъ ко мнѣ объятія. Разъ я попаду къ нимъ, тогда ты меня — Боже мой, я говорю не о себѣ, а главнымъ образомъ о томъ, что связано съ именемъ Штейнбрюкъ, напрасно сталъ бы требовать обратно! Какъ видишь, этотъ шагъ стоилъ бы тебѣ нѣсколько дорого.

— Я знаю этихъ добрыхъ друзей, — возразилъ онъ презрительно пожавъ плечами на ея послѣднее замѣчаніе. — Ихъ увѣрили, что мой добрый старый отецъ употребилъ въ дѣло всевозможныя дьявольскія хитрости и искусныя обольщенія, чтобы отклонить тебя отъ твоего священнаго призванія и доставить своему сыну это «все», что связано съ именемъ Штейнбрюкъ. Они и до сихъ поръ убѣждены, что твое сердце, склонное къ аскетизму и благочестію, не принимало въ этомъ никакого участія, и что ты, внутренно не расположенная къ супружеской жизни, давно бы вернулась въ ряды отрекшихся отъ міра людей, еслибы не произнесенное тобой въ ослѣпленіи «да», которое и удерживаетъ тебя подлѣ человѣка, всѣми силами старающагося удержать тебя… Я давно все знаю, Клементина, и давно уже прозрѣлъ интриги женской души, которая ни за что не хотѣла бы лишиться святости и не можетъ отказаться отъ свѣтской жизни.

Она безмолвно опустилась на стулъ и до крови закусила губы.

— Правда, мой отецъ очень желалъ нашего союза, — продолжалъ онъ, заложивъ руки за спину и большими шагами ходя взадъ и впередъ по мастерской. — Твоя кротость и безпрекословная преданность, выражавшіяся въ прекрасно составленныхъ письмахъ, и представили тебя въ его глазахъ настоящей мадонной. Онъ тогда былъ близокъ къ смерти и думалъ, что такимъ образомъ устраиваетъ своему сыну спокойную пріятную жизнь. А сынъ въ тѣ тяжелыя минуты не думалъ вовсе о своей будущности, онъ только со страхомъ смотрѣлъ въ помутившіеся глаза больного и утѣшался, видя въ нихъ лучъ радости — ты знаешь это; я говорилъ тогда съ тобой откровенно безо всякой утайки…

— Такъ это должно означать — неизвѣстно, почему — что ты меня никогда не любилъ?

— А развѣ я когда нибудь говорилъ тебѣ лицемѣрно о любви? — вскричалъ онъ съ гнѣвомъ. — Конечно, вначалѣ я добросовѣстно старался сдѣлать нашу совмѣстную жизнь насколько возможно гармоничнѣе.

— Я также! — Она встала съ намѣреніемъ пустить въ ходъ послѣднее средство. — Я никогда не забуду, какъ я пріѣзжала передъ свадьбой на нѣсколько часовъ въ домъ Шиллинга, чтобы осмотрѣться. Зачѣмъ я буду отрицать, что я была испугана, испугана главнымъ образомъ за тебя, что тебѣ придется привести молодую жену въ прокопченный табачнымъ дымомъ домъ стараго солдата… Все, что можно было тогда сдѣлать, чтобы избавить тебя отъ этого стыда было сдѣлано мной охотно и съ полнымъ самоотверженіемъ, домъ Шиллинга черезъ нѣсколько недѣль сталъ приличнымъ пріютомъ для насъ. Ты къ сожалѣнію очень скоро забылъ это…

— Никогда! ты объ этомъ позаботилась. — Онъ насмѣшливо разсмѣялся. — Иначе какъ же бы я могъ безпрестанно вздыхать: «помилуй Господи бѣднаго человѣка отъ богатой жены».

Она провела нѣсколько разъ носовымъ платкомъ по лбу, точно у нея отъ страха выступилъ холодный потъ; но упрямство и безпримѣрная самоувѣренность, что она поставитъ на своемъ, если захочетъ, одержали верхъ и теперь.

— Такъ вѣдь можно стряхнуть съ себя ненавистное иго, — сказала она дерзко и вызывающе.

— При всякомъ другомъ бракѣ, совершенномъ по католическому обряду трудно; намъ же это будетъ легко сдѣлать, — я знаю! Черная дама тамъ въ бель-этажѣ, твоя дорогая самоотверженная подруга, уже давно имѣетъ въ карманѣ разрѣшеніе изъ Рима.

— Ты зналъ это и не пошевелилъ пальцемъ, чтобы ускорить желанное освобожденіе? — торжествовала она.

— Потому что я не хотѣлъ участвовать въ этихъ монастырскихъ интригахъ; но прежде всего я долженъ былъ въ постоянной борьбѣ съ собственным желаніями — я нисколько этого не скрываю — сохранить свою совѣсть чистой отъ внутренняго укора, что я содѣйствовалъ твоему заключенію въ монастырь.

— Арнольдъ!

Онъ отступилъ на нѣсколько шаговъ, какъ бы испуганный ея измѣнившимся голосомъ.

Это совсѣмъ недвусмысленное движеніе привело ее въ ярость.

— Ты, можетъ быть, также представилъ себѣ, что тогда монастырь поглотитъ все, что придавало блескъ барону Шиллингъ? — дерзко сказала она. — Неужели ты серьезно думаешь, что, когда ты выступишь въ свѣтъ безъ меня, тебѣ, человѣку безъ всякаго состоянія, будутъ оказывать такой же почетъ, какъ до сихъ поръ!

— А ты думаешь, что я придавалъ когда нибудь хоть малѣйшее значеніе этому сомнительному почету? — прервалъ онъ ее гнѣвнымъ голосомъ. — Я спрашиваю тебя, что это за люди, которые оказываютъ уваженіе только богатому помѣщику — nota bene[42] въ данномъ случаѣ «мужу своей жены?» Кучка чиновниковъ, которые, въ нашъ не отличающійся богатствомъ вѣкъ, рады, что могутъ считать однимъ богачемъ больше въ своихъ рядахъ. Они не составляютъ свѣта, который произноситъ мое имя съ уваженіемъ, и если я теперь отправлюсь безъ тебя…

— Ты не будешь имѣть родного очага, куда бы ты могъ возвратиться…

— Ты думаешь? Старый милый домъ съ колоннами и садъ мои! Эта картина, — онъ указалъ на мольбертъ, — погашаетъ послѣдній долгъ, бывшій на этомъ имѣніи! Больше мнѣ ничего и не надо! Сюда не попало ни одного штейнбрюковскаго гроша, и въ силу своихъ законныхъ неограниченныхъ правъ я попросилъ бы тебя вывезти, какъ можно скорѣе, все принадлежащее тебѣ, все до послѣдняго гвоздя.

Теперь она сдалась.

— Арнольдъ, прости! — вскричала она, бросаясь къ нему съ протянутыми руками.

— Прочь! — вскричалъ онъ внѣ себя; несмотря на умѣнье владѣть собой онъ дрожалъ, какъ въ лихорадкѣ. — Послѣ всего, что наговорилъ мнѣ твой ядовитый языкъ, ничто въ мірѣ не можетъ помирить насъ… Ступай къ тѣмъ, «которые ждутъ тебя съ распростертыми объятіями!» Ступай къ своимъ воспитательницамъ! Пусть онѣ пожинаютъ плоды своей воспитательной системы и борются съ злыми демонами, отравившими мнѣ жизнь… Онѣ проклинаютъ театръ съ его «дьявольскимъ навожденіемъ» и не думаютъ о томъ, что своимъ лицемѣрнымъ воспитаніемъ дѣвушекъ вносятъ комедію въ супружество, въ домъ ничего не подозрѣвающаго мужа.

Онъ быстро направился къ витой лѣстницѣ, между тѣмъ какъ пораженная баронесса опустилась на колѣни подлѣ кресла.

— А ты не думаешь о томъ, что поступая такъ, скомпрометтируешь тѣхъ, которые такъ гордо и высокомѣрно смотрятъ со стѣнъ большого салона? — вскричала она и подняла голову. — До сихъ поръ очень немногіе знаютъ, въ какомъ бѣдственномъ положеніи были Шиллинги, но въ ту минуту, когда мы разстанемся, и церковь, съ моего согласія, овладѣетъ всѣмъ, что принадлежитъ мнѣ, всѣ узнаютъ, что старый баронъ Крафтъ фонъ Шиллингъ на склонѣ дней своихъ не владѣлъ ни однимъ стеблемъ въ лугахъ, ни однимъ деревомъ въ лѣсу.

— Пускай знаютъ! Отъ этого страдаемъ лишь мы сами; никто не терялъ при этомъ ни одного пфеннига, — наше имя совершенно чисто отъ обмана!

— Ho по меньшей мѣрѣ всѣ будутъ смѣяться, что величественные владѣльцы дома съ колоннами были бѣдны, какъ церковныя мыши, и, что называется, «пускали пыль въ глаза», — сказала она поднимаясь. Ей показалось, что голосъ ея на минуту ослабѣлъ, осанка потеряла внушающую уваженіе величественность, теперь она какъ будто снова почувствовала почву подъ ногами.

— Арнольдъ, пусть этимъ кончится наша ссора! — вскричала она и, протянувъ руки, пошла къ нему. — Я обѣщаю тебѣ, что никогда не коснусь этого предмета, — помиримся!

— Никогда! Я не хочу больше влачить подлѣ тебя лишенную свѣта и радости жизнь!

— Но я не освобождаю тебя! Я не удалюсь, — мое мѣсто подлѣ тебя! — вскричала она съ отчаяніемъ. — Арнольдъ, я готова передъ всѣмъ свѣтомъ объявить, что я хочу остаться твоей женой, что я просила тебя оставить меня при себѣ — неужели тебѣ мало этого?

Дрожь пробѣжала по всему его тѣлу.

— He принуждай меня въ послѣднюю минуту произнести слово, которое уже давно готово сорваться съ моихъ устъ! — проговорилъ онъ, едва владѣя собой.

— Произнеси, — оно меня не…

— Слово вѣчной непримиримой ненависти, — сказалъ онъ и, поднявшись по лѣстницѣ, заперся въ своей комнатѣ.

Она пошатнулась и крѣпко ухватилась за перила лѣстницы, но не пыталась болѣе слѣдовать за нимъ.

— Ненависти, ненависти! — пробормотала она, низко опуская голову. Да, онъ желаетъ разрыва! Она разразилась громкимъ безумнымъ смѣхомъ. Ну, хорошо же! Онъ увидитъ, несчастный, что онъ сдѣлалъ! Увидитъ! Теперь онъ еще ничего не знаетъ, онъ не знаетъ, что значитъ упасть съ высоты богатства и уваженія! Теперь онъ еще торжествуетъ! О, какъ досадно… и какъ больно! Хоть бы умереть!

Собравъ всѣ свои силы, она выпрямилась и дико посмотрѣла кругомъ, какъ будто бы ужасное рѣшающее слово еще звучало изъ всѣхъ угловъ и отдавалось въ этихъ стѣнахъ, напоминая, что здѣсь ей не мѣсто. Ея колѣна дрожали, но она прошла черезъ мастерскую, отдернула занавѣсъ и вошла въ зимній садъ.

Фонтанъ журчалъ, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь частую сѣть вѣтвей и листьевъ, отражались на блестящей водной поверхности и капли падали въ бассейнъ точно золотой бисеръ.

Это монотонное плесканье и журчанье среди безмолвнаго царства растеній, подлѣ комнаты, гдѣ сейчасъ только спорили два человѣка съ бурной страстностью и злобой, имѣли какое то демоническое непреодолимое дѣйствіе!.. Убаюкивающее плесканье свѣжей воды, бьющей изъ земли въ точно опредѣленномъ количествѣ, и ни одной каплей болѣе, чѣмъ можетъ вмѣстить бассейнъ!

Она пристально смотрѣла на колыхавшуюся въ бассейнѣ воду. И ей казалось, что вода поднимается все выше и выше, что изъ нея выходитъ голова подъ густымъ серебристымъ покрываломъ. Складки покрывала все болѣе и болѣе расширяются, выходятъ за края бассейна и разливаются по асфальтовому полу все дальше и дальше. И серебристый хвостъ, все раздуваясь и величественно расширяясь, вдругъ перебрался за бархатную занавѣску! Какъ вдругъ заблестѣлъ тамъ мозаиковый полъ, и какъ все оживилось въ углахъ и по стѣнамъ. Листы бумаги, большіе, толстые, покрытые эскизами, и всѣ ненавистныя лица въ рамкахъ попадали и закачались на серебристыхъ волнахъ. Разостланные на полу шкуры пантеръ и медвѣдей тихо поднялись, точно на спинахъ своихъ прежнихъ владѣльцевъ; ибисы и вазы съ кактусами попадали съ подставокъ и консолей; даже тяжелые шкафы и полки по стѣнамъ закачались, точно сильныя грубыя руки трясли и раскачивали ихъ, и вся сверкающая посуда, чайники и кубки, венеціанскій хрусталь и зеркала, все со звономъ попадало со своихъ мѣстъ… Полудавленный дикій крикъ раздался въ зимнемъ саду, и высокая согнутая женская фигура выскочила оттуда и побѣжала по платановой аллеѣ, и къ шуму ея шелковаго платья примѣшивалось безпрерывное бормотанье: «ненависть, ненависть!»…

39

Вскорѣ послѣ того въ бель-этажѣ поднялись шумъ и суетня; люди торопливо бѣгали взадъ и впередъ. Всѣ имѣвшіеся сундуки были принесены въ залу, гдѣ находилась канонисса, энергично распоряжавшаяся и отдававшая приказанія. Ея щеки пылали, а въ темныхъ суровыхъ глазахъ горѣлъ какой-то странный лихорадочный огонь; но каждое ея приказаніе отдавалось «мастерски», какъ говорила прислуга, такъ что не могло быть ни замѣшательства, ни путаницы.

Странно, что на этотъ разъ все серебро, все что было въ шкафахъ, все бѣлье до самой послѣдней салфетки укладывалось въ сундуки; снимались даже со стѣнъ картины и со столовъ разныя бездѣлушки и альбомы и также упаковывались. Изъ этого можно было заключить, что господа уѣзжаютъ надолго, можетъ быть даже въ одно изъ имѣній на Рейнѣ, такъ какъ зачѣмъ бы стали брать серебро и столовое бѣлье, еслибы останавливались въ отеляхъ?… Но всего загадочнѣе было то, что фрейлейнъ фонъ Ридтъ телеграфировала повѣренному баронессы, жившему на разстояніи нѣсколькихъ желѣзнодорожныхъ станцій, чтобы онъ немедленно пріѣзжалъ. Камердинеръ Робертъ думалъ, что баронессѣ надо много денегъ для путешествія, и потому вызывается сюда адвокатъ.

Мадемуазель Биркнеръ разсказывала все это въ дѣтской Анхенъ и Деборѣ, и донна Мерседесъ слышала изъ своей спальни… Итакъ отъѣздъ былъ окончательно рѣшенъ. Онъ отправляется пожинать новые лавры, и женщина, презирающая и его призваніе, и искусство, настояла на томъ, чтобы сопровождать его… Картина, которая будетъ выставлена, внушала ей ужасъ, и всетаки она упорно хотѣла оставаться подлѣ художника, чтобы съ досадой и гнѣвомъ видѣть тріумфъ мастерского произведенія.

Нѣсколько недѣль тому назадъ донна Мерседесъ подумала бы съ чувствомъ удовлетворенія, что это Немезида мститъ художнику за женитьбу на деньгахъ — но сегодня ею овладѣло горячее страстное участіе, и она сердилась на нелѣпую судьбу, приковавшую къ одной цѣпи благороднаго умнаго мужчину и тупоумную женщину…

Она не видала его болѣе, да и не желала этого, такъ какъ не была увѣрена въ своей твердости и самообладаніи передъ этими честными и проницательными голубыми глазами… Но она должна увидѣть еще разъ его послѣднее, его любимое произведеніе — сѣдую гугенотку, прежде чѣмъ ее упакуютъ въ ящикъ и отправятъ на выставку…

Между тѣмъ наступилъ вечеръ. Солнце давно уже зашло; но серебристый свѣтъ полной луны не допускалъ мрака на землю, и было свѣтло, какъ днемъ. Ярко озаренный луной поднимался въ воздухѣ рельефно украшенный фронтонъ дома съ колоннами, вода маленькаго быстраго ручейка, пересѣкавшаго лужайку, блестѣла и искрилась, и бѣлая мастерская стояла, залитая свѣтомъ. Лучи мѣсяца, проходя черезъ большія верхнія окна, ярко освѣщали женскую группу въ саду древняго французскаго замка.

Донна Мерседесъ робко прошла черезъ рощу и пересѣкла лужайку, высокая трава заглушала ея шаги. Анхенъ сказала, что баронъ Шиллингъ уѣхалъ верхомъ — онъ часто дѣлалъ это въ прекрасныя лунныя ночи, а баронесса съ самаго обѣда заперлась въ своей спальнѣ, чтобы избавиться отъ шума, производимаго сборами и укладкой. Садовникъ тоже давно ужъ прошелъ черезъ передній садъ въ пивную, и только въ комнатѣ надъ конюшнями одиноко свѣтился огонекъ; конюхъ, должно быть, былъ дома, но его донна Мерседесъ никогда не встрѣчала въ саду. Поэтому она надѣялась, что ее никто не увидитъ, но всетаки пугалась малѣйшаго скрипа гравія подъ ея ногами, точно шла воровать.

Близъ мастерской она начала вдругъ съ удивленіемъ прислушиваться, — оттуда доносился такой шумъ и плескъ воды, какъ будто бы дикій лѣсной ручей низвергался съ горы; ей нечего было бояться, что услышатъ ея поспѣшные шаги по гравію площадки — шумъ этотъ заглушалъ ихъ.

Лунный свѣтъ падалъ туда прямо черезъ стеклянную крышу; подойдя ближе, она увидала ярко освѣщенныя группы глоксиній, магнолій и померанцевъ, она могла различить всѣ зубцы вѣерообразныхъ листьевъ, прислонившихся къ стеклянной стѣнѣ, но она увидала также что всѣ фонтаны отперты.

Серебристые струи воды журчали и сверкали между вершинами пальмъ и драконовыхъ деревьевъ, ей казалось, съ каждой минутой притокъ воды становился сильнѣе.

Безпрерывно прибывающая вода била уже каскадомъ черезъ край большого бассейна; нѣкоторыя изъ маленькихъ каменныхъ группъ, имѣвшихъ отдѣльные бассейны, изъ которыхъ вода также потоками лилась черезъ край, походили на блестящій стеклянный куполъ.

Донна Мерседесъ съ минуту простояла въ испугѣ передъ стеклянной дверью, которая оказалась запертой. Должно быть сточные трубы засорились… Уже асфальтовый полъ былъ залитъ водой и многіе цвѣточные горшки опрокинулись.

Дверь въ мастерскую была открыта настежь: бархатный занавѣсъ былъ отдернутъ, и мозаиковый полъ мастерской не былъ отдѣленъ отъ пола зимняго сада ни порогомъ, ни ступенькой. А между тѣмъ тамъ на полу лежало и стояло много драгоцѣнныхъ предметовъ древности, а также стояли прислоненные къ стѣнамъ самимъ барономъ Шиллингъ эскизы и начатыя картины. Все это погибнетъ, пропадетъ, если вода проберется туда.

Она побѣжала къ двери, которая вела прямо изъ сада въ мастерскую, но и она не подавалась подъ ея дрожащей рукой, только въ двери, за которой находилась лѣстница, ведущая въ верхній этажъ, видна была щель. Она отворила ее и бросилась наверхъ. Отвѣсно падавшіе лучи мѣсяца слабо освѣщали тѣсную душную площадку, на которую выходила только одна дверь; Донна Мерседесъ толкнула ее и очутилась въ комнатѣ барона Шиллингъ…

Баронесса была права, — душно и невыносимо жарко было въ этой низенькой комнатѣ, въ которую хозяинъ шиллингова дома добровольно изгналъ себя изъ-за щепетильной сестры своего покойнаго друга, не хотѣвшей жить подъ одной крышей съ нимъ.

Вотъ и гобеленовая гардина, отдѣляющая комнату художника отъ мастерской. Донна Мерседесъ быстро отодвинула ее и вышла на галлерею. Передъ ней внизу лежалъ ярко освѣщенный огромный четыреугольникъ мастерской и блестѣлъ различными красками картинъ, видѣнныхъ ею при яркомъ живомъ освѣщеніи полуденнаго солнца, и казавшихся теперь блѣдными и призрачными, хотя и полными какой-то таинственной жизни.

Отсюда сверху также видно было зимній садъ, широко раскинувшійся за стеклянной стѣной, какъ роскошная картина растительнаго царства на днѣ моря просвѣчивающая сквозь зеленоватую воду.

Шумъ и плескъ фонтановъ ясно слышался здѣсь, а тамъ внизу вода уже врывалась въ мастерскую черезъ дверь широкими полосами и отдѣльными струйками, извивавшимися подобно пресмыкающемуся животному.

Окинувъ все это быстрымъ взглядомъ, донна Мерседесъ направилась къ витой лѣстницѣ, чтобы поспѣшить внизъ, какъ вдругъ до слуха ея долетѣлъ полуподавленный радостный смѣхъ. Она невольно отступила назадъ — ею овладѣлъ ужасъ. Кому принадлежалъ этотъ странный звучный голосъ? Ребенокъ-ли смѣялся тамъ внизу или сумасшедшій?

Она перегнулась черезъ перила и посмотрѣла внизъ. На освѣщенномъ мѣсяцемъ пространствѣ не было никого, только въ темномъ углу на нижней ступенькѣ лѣстницы виднѣлся какой-то странный предметъ — точно брошенный узелъ, какъ показалось доннѣ Мерседесъ въ первую минуту.

Но чѣмъ шире и быстрѣе разливалась вода по мозаиковому полу, тѣмъ оживленнѣе становилось въ темномъ углу, и вдругъ какая-то фигура большимъ прыжкомъ выскочила на свѣтъ. Это была женщина, жившая въ бель-этажѣ, хозяйка шиллингова дома! Она, казалось, ожидала въ темномъ углѣ приближенія воды и тотчасъ-же кинулась къ стѣнамъ и опрокинула на полъ прислоненныя къ нимъ картины, она бросала на полъ рукописи, книги, папки съ эскизами, лежавшія на столахъ, и, наконецъ, подойдя къ большому круглому столу, стоявшему около мольберта, схватила ножъ, которымъ баронъ Шиллингъ недавно вырѣзалъ изъ рамки картину.

Блестящій клинокъ засверкалъ при свѣтѣ мѣсяца въ ея высоко поднятой рукѣ… Ея густые бѣлокурые волосы распустились и падали на спину, но она не замѣчала этого; она старалась только подобрать лѣвой рукой шлейфъ своего сѣраго шелковаго платья, чтобы не замочить его, такъ какъ вода уже заливала ей ноги… Итакъ она не была сумасшедшей, какъ было подумала со страхомъ донна Мерседесъ, она дѣйствовала обдуманно, хотя и подъ вліяніемъ сильнаго нервнаго возбужденія.

Такъ стояла она съ минуту между столомъ и мольбертомъ, устремивъ взоръ на картину, которая должна была завтра отправиться на выставку.

— Черезъ все лицо и безстыдную грудь… тогда онъ узнаетъ, что такое ненависть и что она можетъ сдѣлать!

Она пробормотала эти слова вполголоса, но они были поняты.

Донна Мерседесъ тихо сошла съ лѣстницы и стояла сзади нея; и въ ту минуту, какъ она, склонившись впередъ своимъ худымъ длиннымъ тѣломъ, готовилась быстрымъ ударомъ ножа пронзить прелестную фигуру дѣвушки, прижимавшейся къ матронѣ, ее вдругъ схватили и оттащили назадъ.

Но донна Морседесъ ошиблась въ противницѣ. Въ этомъ согнутомъ, почти всегда утомленномъ, болѣзненно слабомъ тѣлѣ, была почти мужская сила.

Въ первую минуту баронесса, объятая ужасомъ, подалась и, повернувъ голову, окинула дикимъ взглядомъ неизвѣстное существо, охватившее ее мягкими, но сильными руками, когда-же разсмотрѣла нѣжное дѣвственное лицо молодой дамы, она разразилась громкимъ ироническимъ смѣхомъ.

— А, хлопчатобумажная принцесса! Чего ищете вы здѣсь, въ жилищѣ женатаго человѣка, цѣломудренная донна?

Быстрымъ эластичнымъ движеніемъ попыталась она вырваться у своей непріятельницы, что ей отчасти и удалось, — она освободила правую руку и снова, какъ бѣшеная, кинулась къ картинѣ, замахиваясь ножемъ.

Донна Мерседесъ старалась вырвать у нея ножъ, но не могла, и только поранила себѣ руку; по сильной боли она чувствовала, какъ глубоко вонзилось остріе въ тѣло, и вслѣдъ затѣмъ кровь струей потекла по высоко поднятой рукѣ къ локтю. При этомъ она почувствовала, что силы ея истощаются.

Въ отчаяніи она стала звать на помощь. Ея полный звучный голосъ громко раздавался въ каменныхъ стѣнахъ, и ее услыхали.

— Оставьте меня! — съ яростью прошипѣла баронесса въ неизъяснимомъ ужасѣ, когда раздался сильный стукъ сначала у двери зимняго сада, потомъ у двери въ мастерскую.

Между тѣмъ донна Мерседесъ напрягала послѣднія силы, чтобы удержать несчастную женщину, которая однимъ движеніемъ могла исполнить свое гнусное намѣреніе. А потому не переставая бороться, она продолжала кричать: «сюда, сюда!» до тѣхъ поръ пока на галлереѣ не показались люди.

Первый сбѣжалъ съ лѣстницы конюхъ, за нимъ слѣдовала маіорша.

— Возьмите у нея ножъ! Картина въ опасности! — сказала донна Мерседесъ конюху. Въ ту же минуту оружіе со звономъ полетѣло на полъ, — баронесса сама бросила его.

Донна Мерседесъ выпустила свою плѣнницу, покачиваясь отъ изнеможенія. Но, несмотря на страхъ и волненіе, она не потеряла присутствія духа: прислуга не должна знать, что злоба — причина всѣхъ несчастій въ мастерской и въ зимнемъ саду, при видѣ которыхъ конюхъ въ ужасѣ всплеснулъ руками.

— Баронесса въ горячкѣ, - сказала она ему повелительно, — бѣгите скорѣе въ домъ къ фрейлейнъ фонъ Ридтъ…

— Баронъ возвратился, — отвѣчала съ своей стороны маіорша, которая, несмотря на испугъ, съ перваго взгляда поняла, въ чемъ дѣло. Она быстрыми шагами, покачивая головой, шла по залитому полу и отступила въ сторону, когда баронесса молча, поднявъ платье, поспѣшно прошла мимо нея, чтобы уйти по витой лѣстницѣ.

— Онъ видѣлъ, какъ мы пробѣжали сюда, и вѣроятно, сейчасъ будетъ самъ здѣсь, — прибавила она, возвышая голосъ. — Мнѣ кажется, что онъ здѣсь нужнѣе, чѣмъ та дама.

Въ эту минуту баронесса съ пронзительнымъ крикомъ, который донна Мерседесъ не разъ слыхала въ домѣ съ колоннами, опустилась на нижнюю ступеньку лѣстницы и осталась безъ движенія.

— Пустяки — это комедія! — сказала маіорша рѣзко, даже не оборачиваясь, и подошла къ доннѣ Мерседесъ, которая въ эту минуту мочила свой носовой платокъ, чтобы наложить его на порѣзанные пальцы.

Молодая женщина вздрогнула, — она слышала съ замираніемъ сердца, какъ баронъ Шиллингъ вышелъ на галлерею.

— Что здѣсь происходитъ? — вскричалъ онъ въ испугѣ и недоумѣніи.

— Какой-то негодяй, подлая каналья, заткнулъ сточныя трубы фонтановъ, сударь, — отвѣчалъ конюхъ изъ зимняго сада, и показалъ большую пробку, которую вытащилъ изъ бассейна. Онъ завинтилъ фонтаны, но вода все еще била черезъ край бассейна и плескалась на полу.

Баронъ Шиллингъ быстро пошелъ съ лѣстницы и наткнулся на сидѣвшую тамъ женщину. Онъ наклонился, дотронулся до ея головы и рукъ и, убѣдившись въ своемъ предположеніи, молча отошелъ отъ нея и направился къ доннѣ Мерседесъ и маіоршѣ.

Отъ луннаго ли свѣта, или отъ сильнаго внутренняго волненія вся кровь отхлынула отъ его лица, онъ былъ блѣденъ, какъ мертвецъ. Онъ казалось не замѣтилъ, что его произведенія, эскизы и наброски и многія любимыя вещи изъ его собранія древностей валялись на полу подмоченные водой; онъ не видалъ и маіорши, — его глаза вопросительно и съ ужасомъ были устремлены на бѣлую фигуру, которая ушла за мольбертъ и старалась спрятать въ складкахъ пятна крови, покрывавшія ея платье, и принять насколько возможно спокойный и непринужденный видъ.

— Мнѣ кажется, что несчастія монастырскаго помѣстья переходятъ также и на почву Шиллинговъ, — сказала ему маіорша съ горечью. — Я шла, какъ обыкновенно, вечеромъ къ моимъ внучатамъ, чтобы поглядѣть на нихъ въ постелькѣ, какъ вдругъ услыхала крики о помощи и этотъ малый, — она указала на конюха, — вѣроятно, тоже услыхавшій крики, побѣжалъ со мной… Ужасная вещь, когда двѣ женщины борются между собой на жизнь и смерть, и я видѣла это здѣсь, на этомъ самомъ мѣстѣ! — Она бросила мрачный взглядъ на ступеньки лѣстницы, гдѣ послышалось легкое движенiе, скоро опять смолкнувшее. — Я не знаю, что с вашей женой, баронъ, — прибавила она сурово. — Эта милая барыня говоритъ, что у нея горячка, и это, должно быть, такъ и есть, потому что ни одинъ человѣкъ съ здоровой головой, если онъ только не извергъ, не рѣжетъ и не колетъ ножемъ — вотъ онъ лежитъ, — сказала она и толкула ногой лежавшій на полу ножъ, — картину, которая ему ничего не сдѣлала.

— Съ ней ничего не случилось, она осталась цѣла, слава Богу! — вскричала донна Мерседесъ, забывшись, такимъ потрясающе нѣжнымъ голосомъ, точно было спасено нѣчто, самое дорогое для нея на свѣтѣ.

Казалось, ослѣпительный свѣтъ сверкнулъ передъ глазами мужчины, который не вѣрилъ себѣ, что слышитъ такіе нѣжные трогательные звуки… Онъ молча взялъ руку, которая защищала его произведеніе, частичку его души, несмотря на боль, съ такимъ самоотверженіемъ, на какое способна только любящая женщина.

— Это пустяки, небольшая царапина! He подумайте въ самомъ дѣлѣ, что дѣло шло о жизни? — Она засмѣялась рѣзко, почти грубо, и ея совершенно измѣнившійся голосъ былъ рѣзокъ, какъ будто бы она хотѣла отплатить себѣ за одну предательскую минуту.

— Боже мой, само собой разумѣется, что людямъ въ горячкѣ нельзя позволять дѣйствовать! Не будемъ мѣшкать! Развѣ вы не видите, что ваши работы плаваютъ въ водѣ и портятся и что баронессу нужно какъ можно скорѣе свести домой.

Маіорша подняла свое намокшее платье и пошла къ лѣстницѣ. Она окликнула баронессу, но отвѣта не послѣдовало.

— He трудитесь! — вскричалъ баронъ Шиллингъ съ горечью. — Въ такихъ случаяхъ можетъ помочь только фрейлейнъ фонъ Ридтъ, — я сейчасъ приведу ее.

Онъ отперъ дверь въ садъ и быстро удалился.

— И вы идите теперь, — сказала маіорша доннѣ Мерседесъ. — Меня безпокоитъ ваше мокрое платье и башмаки, надо бы послать за докторомъ… Вы можете быть спокойны, — я пока останусь на стражѣ, и къ картинѣ никто болѣе не прикоснется.

Донна Мерседесъ вышла. Она съ минуту простояла въ дверяхъ подъ защитой темной арки и съ бьющимся сердцемъ прислушивалась къ звуку быстро удалявшихся по аллеѣ мужскихъ шаговъ, потомъ пошла по дорожкѣ, параллельной монастырской изгороди, — она не хотѣла, чтобы ее видѣли сегодня.

Близъ дома съ колоннами она увидѣла возвращавшагося барона Шиллингъ: за нимъ слѣдовали фрейлейнъ фонъ Ридтъ и какой-то господинъ. Канонисса держалась гордо и высокомѣрно, какъ всегда, она совсѣмъ не казалась разстроенной и несла различныя принадлежности своей должности: теплую шаль и стклянки съ лѣкарствами.

Часъ спустя экипажъ баронессы стоялъ передъ подъѣздомъ дома съ колоннами, и она подъ густой вуалью сходила съ лѣстницы подъ руку съ своимъ повѣреннымъ и въ сопровожденіи канониссы. Въ домѣ Шиллинга точно все вымерло. Фрейлейнъ фонъ Ридтъ строго приказала, чтобы никто изъ прислуги не смѣлъ попадаться на глаза, и потому изъ всѣхъ темныхъ угловъ выглядывали робкія изумленныя лица и видѣли, какъ исчезъ въ сѣняхъ сѣрый шлейфъ ихъ госпожи, — они знали уже, что ихъ строгая барыня уѣзжала, чтобы никогда болѣе не возвращаться.

Въ мастерской произошла еще разъ ожесточенная борьба. Громкіе голоса спорившихъ раздавались въ ночной тиши по всему саду, звонкій голосъ баронессы произносилъ упреки и проклятія и между ними, какъ удары молота, падали мѣткія замѣчанія и возраженія звучнаго мужского голоса. Потомъ дверь мастерской распахнулась такъ, что стѣны задрожали, и высокая сѣрая фигура замелькала подъ платанами, беззвучно скользя, точно злой духъ, изгнанный побѣдой добра изъ души, гдѣ онъ долго находилъ себѣ убѣжище.

И сосны, росшія вокругъ мастерской, могли покачивать своими вершинами, потому что онѣ, съ тѣхъ поръ какъ стояли на землѣ Шиллинга, не разу еще не видали такой бурной разлуки между мужемъ и женой. Бывали между Шиллингами упрямые и буяны, бывали и между женами своенравныя и капризныя, которыя умѣли отстаивать свои права и держать свой скипетръ съ суровымъ достоинствомъ. Но хозяинъ оставался хозяиномъ и повелителемъ, хотя бы жена и принесла съ собой полные сундуки драгоцѣнностей и знатное, благородное имя; и если иногда супруги и шумѣли между собой, то всетаки старыя деревья не могли до сихъ поръ разсказать такихъ злыхъ и ядовитыхъ словъ, какія вырывались изъ устъ этой женщины и долетали до нихъ черезъ окна мастерской.

На другой день баронъ Шиллингъ имѣлъ продолжительный разговоръ съ повѣреннымъ баронессы, который проводилъ ее только до кареты и остался въ домѣ Шиллинга. Мадемуазель Биркнеръ, какъ всезнающая, также была приглашена на совѣщаніе, и ей было объявлено обо всемъ «тамъ происходившемъ»…

Потомъ послѣ обѣда баронъ Шиллингъ пришелъ въ нижній этажъ.

Хорошо, что заботы и тоска привели сюда маіоршу какъ разъ въ это время, потому что донна Мерседесъ совершенно растерялась и осталась безъ движенія въ оконной нишѣ, когда онъ вошелъ въ комнату почти въ одно время съ негромъ, доложившимъ о немъ.

Онъ былъ въ дорожномъ платьѣ, и у подъѣзда стоялъ экипажъ, который долженъ былъ отвезти его и его багажъ на желѣзную дорогу.

— Я пришелъ предложить еще разъ доннѣ фонъ Вальмазеда и дѣтямъ Люціана свой домъ въ полное и неограниченное распоряженіе, — сказалъ онъ маіоршѣ, отказываясь отъ стула, который она ему предложила. — Моя добрая Биркнеръ и Анхенъ постараются сдѣлать комнаты болѣе уютными и удобными, когда изъ нихъ увезутъ чужое имущество! — Какъ странно, съ какимъ рѣзкимъ удареніемъ произнесъ онъ эти слова, вмѣстѣ съ тѣмъ сопровождая ихъ свѣтлымъ взоромъ и глубокимъ вздохомъ облегченія!

— Я уѣзжаю. Я испытываю удручающее чувство, точно душа моя одичала въ долголѣтней борьбѣ съ тяжелыми впечатлѣніями, и пока все это не изгладится изъ моей памяти, я не вступлю въ свой родной домъ.

Потомъ онъ приблизился къ оконной нишѣ и взялъ своими прекрасными сильными руками правую руку донны Мерседесъ, лежавшую на письменномъ столѣ. Исчезли весь гнѣвъ и вся досада изъ этихъ голубыхъ блестящихъ глазъ, горѣвшихъ сегодня тѣмъ же огнемъ, который былъ зажженъ вчера однимъ мгновеньемъ.

— Простите, — прошепталъ онъ, наклоняясь къ молодой женщинѣ. — Неуклюжій германецъ плохой знатокъ женской души, — онъ искупитъ это долголѣтними одинокими скитаніями по свѣту.

И, тихо, осторожно коснувшись губами раненыхъ пальцевъ, онъ повернулся и вышелъ изъ комнаты.

40

Принадлежавшая князю Требра вилла лежала близъ города. Очень оживленное шоссе съ прилегавшими къ нему прекрасными аллеями тянулось по краямъ парка, и на немъ было безпрерывное движеніе.

Но чѣмъ глубже въ паркъ, тѣмъ становилось все тише и тише; можно было слышать, какъ золотистый фазанъ пробирался сквозь чащу, козули спокойно паслись на прогалинахъ, тѣнь отъ густыхъ и частыхъ деревьевъ была такъ велика, что отсюда вѣяло прохладой на дорогу, — настоящій рай для исполинскихъ папортниковъ, разросшихся буковъ и плюща, который, не будь энергично защищающейся человѣческой руки скоро затянулъ бы всѣ узкія лѣсныя тропинки. Долго приходилось идти этими извилистыми тропинками, чтобы достигнуть человѣческаго жилища. Тамъ и сямъ возвышался небольшой павильонъ изъ древесной коры между вѣтвями дубовъ и буковъ, и виднѣлись въ зеленой чащѣ каменныя скамьи, но около павильонныхъ крышъ, освѣщенныхъ прорывавшимися сквозь чащу солнечными лучами, летали только блестящія бабочки, а на каменныхъ скамьяхъ отдыхали молодыя птички, впервые попытавшіяся вылетѣть изъ родного гнѣзда.

Далѣе выступали изъ зелени каменные профили и пластически поднятыя руки; они появлялись тамъ и сямъ по склонамъ возвышенности и выглядывали изъ темныхъ кустарниковъ на ея вершинѣ, гдѣ постепенно начинали выступать одна за другой отдѣльныя ослѣпительной бѣлизны мраморныя колонны, которыя освѣщенныя солнцемъ казались струнами исполинской арфы, висѣвшей надъ темной зеленью лѣса. Это былъ перестиль маленькаго замка, напоминавшаго доннѣ Мерседесъ, по ея словамъ, ея сгорѣвшій родной домъ въ южномъ отечествѣ.

Тамъ, по ту сторону океана мраморное великолѣпіе лежало въ закоптѣлыхъ отъ дыма обломкахъ среди высокихъ кустарниковъ и сѣти ліанъ, спускавшихся съ ближайшихъ деревьевъ и охватывавшихъ жадными объятіями произведеніе рукъ человѣческихъ. Здѣсь также протягивались милліоны тонкихъ зеленыхъ нитей, старавшихся обхватить бѣлый домъ, но здѣсь гибкіе стебли вьющихся растеній должны были подчиниться волѣ человѣка. Они вились вокругъ террасы и ея бронзовыхъ перилъ, оставляя открытой тамъ и сямъ блестѣвшую, какъ золото, проволочную рѣшетку — и казалось со ступени на ступень падалъ мѣстами бѣлоснѣжный, мѣстами розовый каскадъ, — вились и по оградѣ, по цоколямъ колоннъ и постаментамъ статуй, какъ зеленая паутина, испещренная тысячью разныхъ цвѣтовъ, и маленькій замокъ стоялъ тамъ, какъ красавица въ яркомъ пестромъ плащѣ, наполовину спущенномъ съ бѣлоснѣжнаго плеча.

Прежде вилла была цѣлью прогулокъ благодаря ея сказочной красотѣ и прохладному парку, такъ какъ едва ли могли кого нибудь привлечь старый болѣзненный князь, изрѣдка появлявшійся на террасѣ и разодѣтые лакеи, болтавшіе у подъѣзда…

Но съ тѣхъ поръ, как «американка» сдѣлалась владѣтельницей этого замка, многіе по цѣлымъ часамъ бродили по дорожкамъ парка, чтобы посмотрѣть на прекрасную женщину, медленно прохаживавшуюся между лавровыми деревьями и розами или спускавшуюся съ террасы, чтобы вскочить на лошадь и стрѣлой умчаться въ паркъ.

Прошло почти три года, съ тѣхъ поръ какъ донна Мерседесъ купила эту виллу, а прелесть ея своеобразной красоты и молва о ея баснословномъ богатствѣ были предметомъ всеобщаго удивленія, усиливавшагося еще тѣмъ, что она жила въ полномъ уединеніи, но видимо счастливая и довольная, съ двумя прелестными дѣтьми своего брата и маіоршей Люціанъ.

Маіорша сдержала свое слово, не оставаясь въ монастырскомъ помѣстьѣ ни одной минуты болѣе того, чего требовалъ долгъ. Она была единственной наслѣдницей всего состоянія Вольфрамовъ, такъ какъ послѣ ея брата не нашлось никакого завѣщанія… Нѣсколько мѣсяцевъ спустя послѣ печальныхъ событій она продала монастырское помѣстье. Съ крѣпко сжатыми губами, не глядя по сторонамъ и не оборачиваясь назадъ, прошла она послѣдній разъ по переднему двору и захлопнула калитку, выходившую на улицу, гдѣ донна Мерседесъ и дѣти ждали ее въ экипажѣ, чтобы увезти навсегда на «виллу Вальмазеда».

Послѣдній разъ раздался скрипъ калитки, сопровождавшій каждый важный шагъ и каждое событіе ея жизни: ея выходъ къ конфирмаціи, къ вѣнцу, ея возвращеніе въ родительскій домъ, бѣгство отверженнаго сына, послѣдній выходъ ея «несчастнаго брата». Невыразимо тяжело жилось ей въ монастырскомъ помѣстьѣ, гдѣ она пережила жестокое возмездіе за свои ошибки и проступки, и всетаки слезы дрожали у ней на глазахъ, когда она покидала его, такъ какъ она знала, что настало и его время, что новый владѣлецъ намѣревался уничтожить монашеское зданіе, не оставивъ камня на камнѣ.

Ей самой казалось невозможнымъ, что она можетъ жить при совершенно измѣнившихся обстоятельствахъ; но черезъ нѣсколько мѣсяцевъ донна Мерседесъ съ радостью замѣтила, что взоръ ея прояснился, рѣзкій суровый голосъ сталъ мягче, и въ глазахъ ея сверкало удовольствіе, когда прекрасные внучата, играя съ Пиратомъ, бѣгали вокругъ нея и смотрѣли на бабушку, какъ на высшую инстанцію во всѣхъ дѣлахъ, и ея объятія считали спасительной гаванью отъ всѣхъ опасностей и мнимыхъ несправедливостей. Она снова взялась за работу, которая всегда ей такъ помогала въ горѣ, и, несмотря на протесты и просьбы донны Мерседесъ отдохнуть послѣ тяжелой и трудовой жизни, она взяла въ свои руки хозяйство, управленіе всѣмъ домомъ и прислугой молодой женщины. Все охотно и почтительно склонились подъ скипетромъ сильной матроны, дѣйствовавшей строго, но для общаго успѣха и благополучія. И то, что она прежде отвергала въ своемъ высокомѣріи и самомнѣніи, — любовь другихъ, она принимала теперь съ наслажденіемъ, и ея такъ долго угнетаемое сердце оживилось.

Донна Мерседесъ относилась къ ней съ нѣжностью дочери, а тотъ, который теперь скитался по свѣту, который еще ребенкомъ игралъ на ея глазахъ въ цвѣтникѣ шиллингова дома вмѣстѣ съ ея мальчикомъ и былъ ему вѣрнымъ другомъ даже послѣ его смерти, онъ сдѣлался близокъ ея сердцу, какъ братъ того, кто лежалъ въ землѣ по ту сторону океана.

Баронъ Шиллингъ почти два года прожилъ въ Скандинавіи. Онъ, казалось, не хотѣлъ дышать нѣмецкимъ воздухомъ, пока не освободится совершенно отъ цѣпи, сковавшей двухъ молодыхъ людей въ несчастномъ супружествѣ. Сколько злобы и жажды мести скопились въ душѣ баронессы, обнаружилось при непріятныхъ переговорахъ. Лишивъ его всѣхъ средствъ, она главнымъ образомъ старалась отнять у него и домъ Шиллинга, причемъ ей сильно помогали съ разныхъ сторонъ, такъ какъ желательно было возвратить церкви бывшую монастырскую собственность, «похищенную» Шиллингами. Но это не удалось. Засвидѣтельствованные уплаты, вносимыя барономъ Шиллингъ въ теченiе нѣсколькихъ лѣтъ для погашенія штейнбрюковскаго долга на родительскомъ домѣ, не могли быть оспариваемы и служили камнемъ преткновенія, о который разбивались всѣ монашескія стремленія.

И, наконецъ, послѣ долгой и ожесточенной борьбы наступилъ часъ, когда онъ могъ сказать себѣ, что онъ свободенъ. «Душа, нѣкогда увлеченная искусными увѣщаніями и корыстолюбіемъ и уклонившаяся отъ святаго призванія, съ раскаяніемъ покинула грѣховный свѣтъ и вернулась въ мирную обитель», гласило послѣднее письмо. Вмѣстѣ съ баронессой постриглась и фрейлейнъ фонъ Ридтъ, исполнивъ свою великую задачу: вернуть въ лоно церкви заблудшуюся и похищенную «овцу» со всѣми ея мірскими благами… Ей, строгой, неумолимой, фанатически преданной религіи, въ недалекомъ будущемъ, какъ увѣряли всѣ единогласно, предстояло мѣсто игуменьи.

Баронъ Шиллингь тотчасъ-же послѣ отъѣзда вступилъ въ переписку съ маіоршей, чтобы въ своихъ далекихъ странствованіяхъ имѣть руководящую нить въ своихъ дѣйствіяхъ, какъ онъ писалъ ей. Сначала старая женщина аккуратно извѣщала его обо всемъ, но мало по малу то неотложные хозяйственныя дѣла, то болѣзни дѣтей, прерывали на нѣсколько дней переписку, и тогда донна Мерседесъ оказывалась вынужденной давать страстно ожидаемыя извѣстія… Странно, что маіорша, казалось, не замѣчала происходившей мало по малу перемѣны. Сначала каждое письмо изъ Швеціи или Норвегіи аккуратно давалось ей для прочтенія, потомъ донна Мерседесъ взяла привычку загибая цѣлыя страницы давать «бабушкѣ» для прочтенія только тѣ мѣста, которыя касались семейныхъ дѣлъ, и, наконецъ, ей совсѣмъ не показывались письма, a донна Мерседесъ безпрестанно мѣняясь въ лицѣ, нетвердымъ голосомъ и заикаясь, разсказывала то, что бабушкѣ слѣдовало знать.

Между тѣмъ баронъ Шиллингъ пожалъ новые лавры, какъ художникъ. Картина едва не погибшая жертвой женской мести, надѣлала много шуму и была куплена, какъ говорятъ, нью-йоркскимъ набобомъ за баснословную цѣну… Послѣ усердныхъ занятій, писалъ баронъ, онъ рѣшился, наконецъ, вернуться на родину. Но какъ разъ въ это время вспыхнула франко-прусская война [43]. Нѣсколько недѣль не было извѣстій изъ Скандинавіи, и наконецъ письмо изъ Франціи извѣстило, что «германскій духъ» заставилъ возвращавшагося домой отправиться на непріятельскую почву, и онъ не допустилъ бы его наслаждаться счастьемъ на родинѣ, пока продолжается война.

Послѣ этого извѣстія какъ будто черныя тучи повисли надъ виллой Вальмазеда и мрачно заглядывали въ окна. Донну Мерседесъ видали улыбающейся только тогда, когда получалось или измятое письмо или исписанная карандашемъ карточка.

Когда же телеграфъ приносилъ извѣстіе о происшедшей битвѣ, она бросалась на лошадь и скакала одна, не смотря ни на какую погоду, и часто возвращалась въ промокшемъ платьѣ на взмыленной лошади. Тогда она, видимо, страдала отъ неизвѣстности, но уста ея оставались замкнутыми, — никто не могъ похвалиться, что какое-нибудь предательски вырвавшееся слово, дало ему возможность заглянуть въ эту гордую женскую душу.

Но и это тяжелое время прошло. Нѣмецкая національная война была окончена со славой. Освободившіяся отъ тревоги сердца радостно бились, — извѣстіе о заключенномъ мирѣ и наступающая весна рука объ руку проходили по нѣмецкой землѣ и возбуждали повсюду радость и ликованіе.

И надъ виллой Вальмазеда небо тоже прочистилось. Наступало прекраснѣйшее время года. Въ паркѣ пѣли дрозды, кричали иволги; подъ сводами деревьевъ разливался уже майскій свѣтъ и вьющіяся розы расцвѣтали тысячами. Домъ съ своими террасами былъ залитъ свѣтомъ и блескомъ, лица у всѣхъ были веселыя и въ воздухѣ какъ будто носилось радостное ожиданіе, хотя сюда и закралась тѣнь, представлявшая печальный контрастъ съ пробуждавшейся жизнью въ природѣ.

Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, пришло изъ Петербурга письмо на имя донны Мерседесъ. Люсиль, послѣ трехлѣтняго молчанія, писала, что у нея «страннымъ образомъ,» вслѣдствіе катарра [44] было «глупое отвратительное кровохарканіе». Докторъ настоятельно требуетъ, чтобы она — само собой разумѣется — на нѣсколько недѣль прервала свои русскіе тріумфы, переселилась въ другой климатъ и отдохнула, и что она думаетъ провести эти невольныя ваканціи подлѣ своихъ дѣтей. Пусть донна Мерседесъ пришлетъ ей денегъ, такъ какъ ея касса въ настоящую минуту пуста, а ей надо уплатитъ кой-какіе пустяки, чтобы имѣть возможность выѣхать.

И она пріѣхала «до того утомленная скучнымъ путешествіемъ,» что ее должны были вынуть изъ кареты и внести въ домъ на рукахъ. Передъ этимъ совершенно разбитымъ существомъ, уже стоявшимъ одной ногой въ могилѣ, маіорша затаила свое отвращеніе и сильно пробудившуюся снова материнскую скорбь, и донна Мерседесъ напрягла всѣ свои силы, чтобы терпѣливо и кротко исполнить послѣднюю волю своего брата и въ этомъ отношеніи. Обѣ женщины ни однимъ словомъ не касались прошлаго, тѣмъ болѣе говорила она, «кумиръ всего цивилизованнаго міра» о своихъ тріумфахъ и наслажденіяхъ въ твердомъ убѣжденіи, что она черезъ нѣсколько недѣль покинетъ «невыносимо скучную виллу» которая, какъ заколдованная, лежала въ забытомъ уголкѣ свѣта, и гдѣ ни одного пріятнаго человѣческаго лица не появлялось никогда за вечернимъ чаемъ.

Было великолѣпное іюньское утро. Больную вынесли на террасу, совершенно защищенную отъ сквозного вѣтра, такъ какъ ножки, которыя въ теченіе трехъ лѣтъ, вызывая шумные аплодисменты, носили ee, какъ бабочку по сцене, были еще «страннымъ образомъ» слишкомъ слабы и не могли сдѣлать даже и двухъ шаговъ. Парусинный навѣсъ защищалъ отъ палящихъ ослѣпительныхъ лучей солнца. Она же чувствовала ознобъ и лежала на кушеткѣ, укрытая теплымъ одѣяломъ: только голова и плечи, исчезавшія въ складкахъ голубого атласа и волнахъ кружевъ, не были закрыты и, несмотря на всю слабость и безпомощность, граціозно и кокетливо покоились на подушкахъ. Это смертельно блѣдное лицо было все-таки прекрасно — миловидность очертаній была недоступна даже все разрушающей смерти.

Она съ недовольной миной мѣшала ложечкой свой утренній шоколадъ.

— Я не знаю, почему это поваръ находитъ особенное удовольствіе въ томъ, чтобы съ каждымъ днемъ уменьшать мнѣ порцію шоколада, я не могу этого пить и прошу впередъ давать мнѣ кофе, — отодвигая чашку, сказала она рѣзко маіоршѣ, которая только что пришла узнать, не надо-ли ей чего.

— Кофе вамъ строго запрещенъ, — отвѣчала та спокойно.

— Да, да, запрещенъ, — возразила маленькая женщина, подражая тону свекрови, — въ ея зеленоватыхъ глазахъ сверкала старая нескрываемая ненависть. — Въ этой безотрадной виллѣ старый и малый, высшій и низшій — всѣ безпрестанно повторяютъ мнѣ несчастной это слово! Мнѣ все это надоѣло, надоѣло до отвращенія!.. А доктора, Боже мой, одинъ тупѣе другого! не могутъ справиться съ ничтожнымъ катарромъ, — она закашлялась, и платокъ, который она поднесла къ губамъ, окрасился яркой кровью, — изъ-за какихъ нибудь двухъ капель крови они поднимаютъ шумъ точно дѣло идетъ о моей жизни, о моей прелестной завидной жизни — какое тупоуміе! — прибавила она слабымъ голосомъ и съ лихорадочно блестящими глазами, между тѣмъ какъ маіорша собиралась уйти съ террасы.

— Пожалуйста, доставьте мнѣ удовольствіе, заприте дверь съ террасы въ комнату Мерседесъ и задерните шелковыя занавѣски! — сказала она свекрови, которая сейчасъ-же вернулась.

Съ террасы чрезъ открытую стеклянную дверь видно было прекрасную комнату, на стѣнѣ которой, какъ живыя, выдѣлялись фигуры картины.

— Еще въ мастерской барона Шиллингъ морозъ подиралъ меня по кожѣ отъ этой ужасной гугенотской группы, — продолжала она нервно и раздражительно, — и здѣсь она, точно неизбѣжный фатумъ, всегда у меня передъ глазами… Мерседесъ поступаетъ очень неразумно, покупая такія страшныя картины и портя ими свой прекрасный салонъ.

Въ гнѣвѣ она схватила густой пучекъ бѣлыхъ распустившихся розъ, свѣсившійся на террасу съ бронзовой рѣшетки и начала обрывать ихъ, безсознательно разсыпая лепестки по шелковому одѣялу. Потомъ выпрямилась и бросила цѣлую горсть бѣлыхъ лепестковъ на свои темные старательно причесанные локоны, — голова ея казалась покрытой снѣгомъ. Маіорша отвернулась и смотрѣла на прекрасные цвѣтники и газоны, разстилавшіеся около террасы. Негодованіе на ребяческія выходки молодой женщины сжимало ей горло, но ни одна черта ея серьезнаго лица не выдала ея ненависти и презрѣния, которыя они питали къ этой умирающей, — она думала о дѣтяхъ, которымъ эта женщина дала жизнь, и сдерживала себя.

— Я бы хотѣла видѣть Паулу, — услышала она за собой слабый хриплый голосъ.

— Она ушла гулять съ Деборой, и ихъ не скоро найдешь, — отвѣтила спокойно маіорша. — Но Іозе, какъ я слышу, возвращается.

Вслѣдъ за тѣмъ показались три всадника на широкой просѣкѣ, сдѣланной противъ фасада виллы, пересѣкавшей паркъ во всю его глубину и открывавшей прелестный видъ на расположенный вдали городъ.

Всадники приближались спокойно, какъ-бы наслаждаясь прекраснымъ утромъ — это были донна Мерседесъ, Іозе и его воспитатель. Глядя на мальчика, никто-бы не подумалъ, что три года тому назадъ онъ едва не сдѣлался жертвой смерти. Стройный, цвѣтущій, олицетвореніе красоты и силы, сидѣлъ онъ на своей маленькой лошадкѣ, - сердце маіорши радостно забилось отъ гордости, когда издали еще онъ привѣтствовалъ ее шляпой.

— Глупый мальчишка ужъ разыгрываетъ изъ себя взрослаго, — съ досадой проворчалъ сердитый женскій голосъ за спиной маіорши, между тѣмъ какъ она, стоя у перилъ, привѣтствовала рукой приближающихся всадниковъ. — Но въ этомъ вы сами виноваты, madame, рано еще давать лошадь восьмилѣтнему мальчику…

— Іозе уже десять лѣтъ.

— Боже мой, я слышу это постоянно, чтобы знать, что я уже старая женщина! Но я съ этимъ не согласна, рѣшительно не согласна, какъ-бы страстно вы ни желали этого. Я молода и имѣю дѣвичій видъ, хотя-бы этотъ длинный и не по лѣтамъ разсудительный малый стоялъ подлѣ меня и называлъ «мамой!..» Черезъ пять недѣль я буду танцовать въ Берлинѣ наперекоръ всѣмъ мѣщанскимъ воззрѣніямъ и докторской мудрости. Вы думаете, я этого не сдѣлаю?

Маіорша молча пожала плечами, а Люсиль старательно сорвала своими блѣдными тонкими пальцами двѣ розы и приколола одну въ волосахъ, другую на груди.

— Посмотрите, какъ госпожа Мерседесъ кокетливо сидитъ на лошади, — сказала она, не поворачивая головы и искоса бросивъ на нее блестящій взглядъ полузакрытыхъ глазъ. — Жаль только, что этотъ молодой учитель не осмѣливается этого замѣтить изъ глубокаго почтенія! Еслибы она знала, какъ не идетъ эта синяя амазонка къ ея желтому лицу! У нея никогда не было вкуса!.. И она надѣваетъ ежедневно этотъ отвратительный костюмъ, — онъ износился, какъ старый сюртукъ комиссіонера… Но это теперь ея манія разыгрывать простоту; къ чему это, Господи? Матеріи изнашиваются до послѣдней нитки, и всѣ драгоцѣнныя вещи до послѣдней запонки, по словамъ горничной, убраны въ шкатулку — смѣшно!.. Тамъ она была, какъ и всѣ эти надутыя хлопчатобумажныя принцессы, всегда разодѣта, точно бѣговая лошадь, — глаза болѣли у всѣхъ отъ блеска ея брилліантовъ… Можетъ быть здѣсь она намѣрена сдѣлаться монахиней, какъ эта противная баронесса Шиллингъ?

Маіорша не возражая ни слова, медленно прошла по всей террасѣ и спустилась по широкой средней лѣстницѣ навстрѣчу пріѣхавшимъ. Она вынула изъ кармана письмо и махала имъ въ воздухѣ.

Донна Мерседесъ тотчасъ ударила слегка хлыстомъ своего прекраснаго Фукса и опередила другихъ. Яркій румянецъ покрылъ ея щеки, въ то время какъ она поспѣшно взяла письмо и разорвала конвертъ. Она пробѣжала первыя строки, потомъ наклонилась къ маіоршѣ и, задыхаясь отъ волненія, прошептала ей: «баронъ Шиллингъ сегодня вечеромъ возвращается изъ Франціи!»

Она невольно схватила руку старой женщины и съ минуту крѣпко сжимала ее, многозначительно глядя на нее сіяющимъ взоромъ; потомъ спрятала письмо, повернула лошадь и, дружески кивнувъ сердито смотрѣвшей на нее съ террасы молодой женщинѣ, помчалась въ городъ по ближайшей дорогѣ черезъ лѣсъ.

41

Умный Фуксъ понесъ свою госпожу по шоссе, мимо вокзала желѣзной дороги, промчался по оживленной улицѣ и черезъ тихую соборную площадь, потомъ повернулъ въ длинный уединенный переулокъ, гдѣ съ обѣихъ сторонъ тянулись каменныя ограды садовъ и куда выходила хорошо знакомая калитка… Онъ каждый день совершалъ этотъ путь и радостно заржалъ, приближаясь къ саду шиллингова дома, такъ какъ онъ зналъ, что его тамъ пріютятъ, обласкаютъ и накормятъ.

Калитка была отворена въ ожиданіи донны Мерседесъ, которая обыкновенно пріѣзжала въ эти часы. Съ сильно бьющимся сердцемъ въѣхала она въ сосновую рощицу; сегодня еще разъ, какъ въ теченіе трехъ долгихъ лѣтъ, она будетъ совершенно одна въ мастерской и въ саду, потомъ…

Конюхъ прибѣжалъ изъ платановой аллеи, чтобы взять у нея лошадь. Его лицо сіяло, и онъ съ трудомъ сдерживалъ лукавую улыбку.

— А, вы уже знаете, — сказала донна Мерседесъ, спрыгнувъ съ лошади и стоя рядомъ съ нимъ.

— Знаю, сударыня, — возразилъ онъ почтительно. — Въ домѣ Шиллинга всѣ безъ ума отъ радости, что прошло наконецъ время ожиданій. Такой домъ безъ хозяина ужасенъ.

Онъ повелъ Фукса въ конюшню, а донна Мерседесъ съ минуту простояла на площадкѣ передъ мастерской, осматривая, насколько могла, садъ… Будетъ ли онъ доволенъ ея заботами и распоряженіями? Въ монастырскомъ помѣстьѣ, гдѣ прежде торчалъ дряхлый фронтонъ, на которомъ стаями сидѣли галки, и выглядывали изъ-за плодовыхъ деревьевъ полуразвалившіяся стѣны надворныхъ строеній, теперь возвышались новыя прекрасныя шиферныя крыши. Но зданія не примыкали къ дому Шиллинга, — между ними ужъ не было общей стѣны, въ которой можно было бы устроить «мышиный проходъ».

Маіорша при продажѣ монастырскаго помѣстья поставила непремѣннымъ условіемъ, чтобы новый владѣлецъ строилъ свой домъ на значительномъ разстояніи отъ сосѣдняго, за что значительно сбавила цѣну. Такимъ образомъ позоръ, которымъ послѣдній Вольфрамъ покрылъ свой честный родъ, былъ мало-по-малу забытъ.

Кромѣ того новый владѣлецъ уступилъ барону Шиллингъ широкую полосу освободившейся земли. Вслѣдствіе этого была уничтожена высокая, уже вывѣтрившаяся стѣна, нѣкогда отдѣлившая плебеевъ-суконщиковъ отъ аристократовъ-рыцарей, и сдѣлана красивая низкая рѣшетка, соотвѣтствовавшая архитектурѣ дома съ колоннами, по которой уже цѣплялись молодые стебли вьющихся растеній. Прекрасный итальянскаго стиля домъ былъ теперь со всѣхъ сторонъ открытъ для свѣта и воздуха и величественно возвышался на голубомъ фонѣ нѣмецкаго неба. Въ большомъ саду, лежащемъ позади дома съ колоннами, къ стѣнѣ примыкалъ легкій свѣтлый палисадъ, раздѣлявшій два владѣнія и замѣнившій грубую кустарную изгородь.

За всѣми этими нововведеніями наблюдала донна Мерседесъ и всѣмъ руководила. Баронъ Шиллингъ въ письмахъ излагалъ ей свои планы и намѣренія, и она по возможности точно и пунктуально приводила ихъ въ исполненіе. Она шла медленно, внимательно все осматривая, по дорожкѣ къ дому, перекинувъ черезъ руку шлейфъ амазонки и надвинувъ на лобъ шляпу съ бѣлымъ пушистымъ перомъ.

Поразительной красоты было лицо дѣвочки на слоновой кости, которое нѣкогда нѣжно-гордый отецъ прислалъ изъ-за океана, чтобы завоевать нѣмецкія сердца; и женщина, три года тому назадъ вступившая въ домъ Шиллинга въ траурной одеждѣ, ослѣпляла своей неотразимой прелестью, но ея повелительныя манеры, ея замкнутость, ледяные взоры большихъ, властныхъ глазъ высокомерно бросаемые на всѣхъ окружающихъ, отталкивали отъ нея. И тѣ два образа, появлявшіеся въ домѣ Шиллинга, мало имѣли общаго съ молодой стройной женщиной, съ южнымъ желтоватымъ оттѣнкомъ кожи, полной неизъяснимой прелести, расцвѣтшей и посвѣжѣвшей въ сѣверномъ климатѣ, которая шла теперь съ замирающимъ сердцемъ черезъ рощу, бросая внимательные взоры на восточный фронтонъ дома съ колоннами… Согласовалось ли все съ его желаніями?

Онъ неуклонно желалъ найти свой «родной кровъ», какъ онъ его называлъ въ своихъ письмахъ, украшеннымъ милой изящной простотой. И въ этомъ онъ былъ такъ же безусловно правъ, какъ и во всемъ.

Тамъ, съ оконъ верхняго этажа исчезли всѣ дорогія тюлевыя и кружевныя гардины. Онѣ были уложены въ ящики и отправлены въ Кобленцъ, какъ и все, что нѣкогда принадлежало «Штейнбрюкамъ». Мадемуазель Биркнеръ не допустила, чтобы въ домѣ осталась какая нибудь нитка, какой-нибудь гвоздь въ стѣнѣ, о которомъ она не могла бы съ увѣренностью сказать, что онъ принадлежитъ Шиллингамъ; она старательно собрала валявшіяся въ комнатахъ баронессы бездѣлки, даже ни на что не нужные лѣкарственные пузырьки; все аккуратно записала и уложила.

Баронъ Шиллингъ собственноручно сдѣлалъ рисунки для новой меблировки дома и прислалъ ихъ «своей доброй старой Биркнеръ» вмѣстѣ съ деньгами, необходимыми для этого, но она ничего не дѣлала и не покупала безъ совѣта и одобренія донны Мерседесъ. Такимъ образомъ въ громадныхъ окнахъ теперь были повѣшены шерстяныя одноцвѣтныя или пестрыя узорчатыя гардины. Нельзя отрицать, что теперь рѣзко опредѣлился характеръ этого великолѣпнаго венеціанскаго зданія, казалось, что изъ-за волнистой наполовину спущенной шерстяной драпировки вынырнетъ головка прекрасной дочери дожа или патриція.

Сегодня вокругъ дома царила полнѣйшая тишина. Не было видно ни мадемуазель Биркнеръ, ни Анхенъ, тогда какъ онѣ обыкновенно радостно выбѣгали привѣтствовать донну Мерседесъ. Вѣроятно онѣ были очень заняты въ кухнѣ или погребѣ, оканчивая приготовленія къ пріему хозяина.

Поэтому молодая женщина пошла назадъ по лужайкѣ и мимоходомъ срывала попадавшіеся ей полевые цвѣты. Ромашка, желтоголовники, бѣлые колокольчики на гибкихъ стебляхъ, дикія розы съ изгороди, незабудки, въ изобиліи росшія на берегу ручья и надо всѣмъ, точно тонкое покрывало изъ темно зеленыхъ дрожащихъ травокъ, такимъ образомъ въ тонкихъ женскихъ ручкахъ очутился прелестный живописно составленный букетъ полевыхъ цвѣтовъ.

Кто бы могъ подумать, что нѣкогда гордая принцесса плантацій нагнется безконечное число разъ, чтобы нарвать жалкихъ нѣмецкихъ полевыхъ цвѣтовъ! Она никогда и не смотрѣла прежде на смиренныхъ дѣтей природы, которыя она попирала своими ножками… И не ненавистный ли нѣмецкій воздухъ вдыхала она съ такимъ наслажденіемъ, какъ будто запахъ сосны былъ всегда элементомъ, въ которомъ она привыкла жить.

Букетъ сдѣлался такъ великъ, что она съ трудомъ могла держать его въ рукѣ, - онъ былъ готовъ и его надо было поставить въ вазу. Донна Мерседесъ направилась къ зимнему саду, но онъ былъ запертъ. Поэтому она поднялась, какъ часто это дѣлала, по лѣстницѣ въ верхній этажъ. Она иногда оставалась по нѣсколько часовъ въ маленькой комнаткѣ, гдѣ жилъ изъ-за нея баронъ Шиллингъ; почти всѣ письма къ нему писала она здѣсь на простомъ дубовомъ столѣ у окна.

Мадемуазель Биркнеръ и Анхенъ знали это и почти всегда приготовляли тамъ для нея что-нибудь прохладительное… и теперь на покрытомъ бѣлой скатертью боковомъ столикѣ стояла прекрасная хрустальная ваза, наполненная спѣлой земляникой.

Донна Мерседесъ бросила шляпу на стулъ и подобрала на цѣпочку свою амазонку. Шляпа растрепала ей волосы, которые локончиками спустились на лобъ, а когда она вынула шпильку, которая придерживала шляпу, одна изъ косъ откололась и упала до колѣнъ. Она не замѣтила этого. Съ маленькимъ серебрянымъ подносомъ, на которомъ стояла ваза съ земляникой, въ одной рукѣ и съ букетомъ полевыхъ цвѣтовъ въ другой она спустилась по витой лѣстницѣ въ мастерскую.

Для посторонняго взгляда она представляла теперь прекрасную заботливую хозяйку, идущую по лѣстницѣ съ прохладительнымъ напиткомъ, какъ она однажды представляла это себѣ. Теперь же она не думала объ этомъ. Ея глаза пытливо и внимательно осматривали, все ли на мѣстѣ, нѣтъ ли пыли на блестящихъ хрустальныхъ и металлическихъ сосудахъ и такъ ли падаютъ свѣтъ и тѣнь черезъ раздвинутую занавѣсь, какъ онъ любилъ, по словамъ Анхенъ.

Онъ въ письмахъ неоднократно поручалъ ей свою мастерскую, и она охраняла ее, какъ святыню. Всякій слѣдъ варварскаго покушенія, совершеннаго мстительной женщиной, былъ давно уничтоженъ. Въ зимнемъ саду тихо журчалъ лишь одинъ большой фонтанъ и распространялъ прохладу въ мастерской; пальмы великолѣпно разрослись и угрожали пробить стеклянную крышу своими вершинами, а среди бархатистыхъ листьевъ глоксиній блестѣли уже ранніе цвѣты.

Донна Мерседесъ придвинула къ мольберту столикъ рококо и поставила на него вазу. Потомъ взяла изъ шкафа высокій стеклянный венеціанскій бокалъ, наполнила его свѣжей водой изъ бассейна, опустила туда букетъ и поставила его рядомъ съ вазой… Робко опустила она руку въ карманъ и вынула оттуда маленькій простой футляръ; въ послѣднее время она постоянно носила его при себѣ, но почему то не рѣшалась положить, куда слѣдуетъ.

Она нажала пружину, и на нее со слоновой дощечки гордо и грустно глядѣло лицо дѣвочки. Улыбаясь, она засунула футляръ въ середину букета, и травки сомкнулись надъ нимъ, — они конечно не знали, что между ними скрывалось раскаяніе совершенно измѣнившагося женскаго сердца…

Все удалось, какъ нельзя лучше; ея блестящій взоръ съ удовольствіемъ скользнулъ по столику; и она начала ходить по комнатѣ, то наклоняясь, чтобы положить удобнѣе и ближе къ креслу шкуру пантеры, то поднять съ блестящаго мозаиковаго пола какую-нибудь щепочку, занесенную сюда на подолѣ платья; наклоняясь она замѣтила отколовшуюся косу и подняла руки, чтобы ее пришпилить.

— Дорогая моя, какъ ты меня обрадовала, — раздался вдругъ страстный возгласъ въ мастерской.

Она вскрикнула и покачнулась, но въ ту же минуту очутилась въ объятіяхъ. Надъ ней склонилось лицо, загорѣвшее отъ солнца, но съ глубокимъ выраженіемъ въ каждой неправильной чертѣ его, и блестящіе голубые глаза, сіявшіе счастьемъ, смотрѣли на нее. He владѣя собой она обвила руками его шею и позволяла ему цѣловать свое лицо.

Потомъ она попыталась освободиться.

— Злой, — проговорила она, — это непозволительное нечаянное нападеніе! Въ первомъ испугѣ…

— Въ первомъ испугѣ, Мерседесъ? — спросилъ онъ, не выпуская ея изъ объятій. — Въ первомъ испугѣ ты стала моей?

Онъ засмѣялся. Какъ весело и сердечно звучалъ этотъ смѣхъ.

— Ты можетъ быть желаешь, чтобы я формально высказалъ то, что мы давно уже читали между строкъ въ нашихъ письмахъ?

— Нѣтъ, этого не надо! Я знаю, что ты меня искренно и серьезно любишь, — сказала она, и ея блестящій взоръ смягчился и засіялъ кроткимъ свѣтомъ, въ которомъ выражалась преданность.

— Мерседесъ! — Глубоко взволнованный онъ привлекъ ее къ окну. — Дай мнѣ посмотрѣть на тебя! ты не та, которая внушала мнѣ безумную страсть, ненависть, отвращеніе, — женщина, непонятнымъ образомъ соединявшая въ себѣ ангела и дьявола, умѣвшая говорить злыя слова съ холоднымъ поражающимъ на смерть взоромъ…

— Довольно! Я говорила и дѣлала многое единственно изъ упорства, ради личной обороны противъ побѣдоноснаго ужаснаго нѣмца съ «холодной рыбьей кровью»!

И она спрятала свое лицо на его груди.

— О, моя бѣдная ослѣпленная мадонна! — вскричалъ онъ смѣясь и поворачиваясь къ шкафу, въ который онъ нѣкогда спряталъ свернутое полотно масляной картины. — Глаза то были настоящіе!

Она съ удивленіемъ посмотрѣла на него.

— Да, твои глаза, Мерседесъ. Маленькій портретъ на слоновой дощечкѣ… - при этихъ словахъ она украдкой взглянула на букетъ полевыхъ цвѣтовъ — о, я знаю, гдѣ найду свою собственность, — со смѣхомъ прервалъ онъ себя. — Сначала я смотрѣлъ на тебя изъ зимняго сада, какъ ты шла по лугу и рвала цвѣты. Потомъ ты спустилась съ лѣстницы, а я спрятался за китайскія ширмы и боялся, что сильное біеніе сердца выдастъ меня. Я видѣлъ, какъ ты съ сочувственной улыбкой смотрѣла на личико тринадцатилѣтней дѣвочки; эти глубокіе дѣтскіе глаза ты встрѣтишь на многихъ моихъ картинахъ, — они появлялись сами собой, хотѣлъ я или не хотѣлъ… Но вотъ однажды явилась ты сама и въ первую же минуту овладѣла моей душой, какъ Сатанелла, какъ демонъ, — я ненавидѣлъ и въ то же время боготворилъ эти леденящіе глаза; и въ порывѣ гнѣва уничтожилъ ихъ на лицѣ мадонны… А теперь я прижимаю къ сердцу этотъ сфинксъ… Счастливое превращеніе. Она съ нѣжной преданностью хочетъ быть моей, — но вполнѣ ли, Мерседесъ?

Онъ вдругъ опустилъ руки и, глубоко вздохнувъ, отошелъ отъ нея.

— Вотъ что долженъ я тебѣ сказать… Ты живешь въ волшебномъ замкѣ, утопаешь въ сказочной роскоши и привыкла бросать деньги щедрой рукой. Хотя я люблю тебя горячо и сильно, насъ можетъ разлучить твое желаніе остаться въ этомъ отношеніи донной де-Вальмазеда…

— Ты ошибаешься, — прервала она его съ улыбкой и взяла за руку. — Я буду ѣсть хлѣбъ своего мужа и носить платья, которыя онъ дастъ мнѣ. Я буду заботливой хозяйкой въ домѣ Шиллинга и постараюсь устроить нашъ очагъ по твоему желанію; — спроси у Биркнеръ, не выказала ли я ужъ нѣкоторыхъ способностей въ этомъ отношенiи!.. Но въ одномъ пунктѣ я хочу быть выше этого, Арнольдъ! Я хочу быть женой художника, имѣющей сюда доступъ во всякое время, съ которой онъ говоритъ о своихъ идеяхъ и планахъ! Разъ я буду женой знаменитаго человѣка, я должна имѣть право съ гордостью говорить себѣ, что и умственно я иду съ нимъ рядомъ…

Она не могла больше продолжать. Съ восклицаніемъ восторга привлекъ онъ ее къ себѣ и крѣпко поцѣловалъ.

— Теперь пойдемъ въ нашъ будущій домъ! — сказалъ онъ. — Я пріѣхалъ сегодня рано утромъ и ужъ видѣлъ, какъ ты меня хорошо поняла изъ моихъ писемъ.

Онъ отперъ стеклянную дверь, они вышли въ садъ и пошли по платановой аллеѣ, которая много ужъ видѣла перемѣнъ, счастья и горя… Они говорили объ Іозе и Паулѣ, о маіоршѣ и Люсили, причемъ донна Мерседесъ сказала съ блестящімъ взоромъ: «мы будемъ каждый день бывать на виллѣ, - должны же мы наблюдать за дѣтьми и бабушкой… Когда ты будешь кончать работу, мы будемъ отправляться туда, и тамъ ты будешь моимъ гостемъ.

— Хорошо, за простымъ ужиномъ…

— Само собой разумѣется, за „простымъ“ ужиномъ на террасѣ… У меня тамъ есть драгоцѣнное сокровище; но оно тамъ и останется навсегда въ моемъ салонѣ. Я держу пари, что оно будетъ привлекать тебя — какъ только ты его увидишь — сильнѣе, чѣмъ твоя невѣста…

— Позволь мнѣ усомниться въ этомъ!

— Нѣтъ, увидишь!

Онъ весело засмѣялся и повелъ ее по лѣстницѣ въ домъ. Двери широко распахнулись передъ ними, точно по мановенію волшебства.

Экономка и Анхенъ съ торжественнымъ видомъ появились изъ глубины передней, и по лицу „доброй старой“ Биркнеръ текли радостныя слезы. На ней былъ прекрасный новый чепчикъ, который ей привезъ Арнольдъ… „милостивый господинъ“, хотѣла я сказать. Вмѣсто заученныхъ поздравленій — отъ избытка чувствъ слова не сходили съ ея дрожащихъ губъ — она молча указала на усыпанную цвѣтами дорогу по коридору и по лестницѣ и на свѣжія гирлянды, украшавшія стѣны передней.

— У моей доброй Биркнеръ взоръ Кассандры, — шутливо сказалъ баронъ Шиллингъ, стараясь подавить сильное волненіе, охватившее его. — Она знала, что въ эту минуту въ домъ вступитъ невѣста.

И безъ дальнѣйшихъ разсужденій обнявъ толстую женщину, онъ горячо поцѣловалъ ее въ обѣ щеки, что онъ часто дѣлалъ ребенкомъ, такъ какъ она была для него все: мать, нянька, повѣренная и посредница между нимъ и строгимъ отцомъ…

Онъ повелъ свою невѣсту сначала не въ ея будущую комнату, прекрасный салонъ, примыкавшій къ террасѣ; двери большой средней залы были открыты настежь — и здѣсь цвѣты покрывали паркетъ и лежали у ногъ могучихъ фигуръ старыхъ рыцарей, наполнявшихъ тяжелыя золоченыя рамы, а портретъ стараго барона Крафта фонъ Шиллингъ былъ обвитъ сосновыми и дубовыми вѣтвями.

Его сынъ обнялъ прекрасную стройную женщину, стоявшую рядомъ съ нимъ и подвелъ ее къ портрету величественнаго офицера, смотрѣвшаго на нихъ пламеннымъ взоромъ.

— Вотъ, отецъ, дочь Люціана! — сказалъ онъ торжественно и серьезно, какъ будто бы прекрасная сильная рука, благословенія которой онъ такъ желалъ, могла дѣйствительно дать его. — Жертвоприношеніе бѣднаго Ісаака искуплено — доволенъ-ли ты?

Тамъ на улицѣ люди сновали за желѣзной pѣшеткой взадъ и впередъ, заглядывая черезъ художественную рѣшетку, любовались прелестнымъ фасадомъ дома съ колоннами, но никто и не подозрѣвалъ, что въ эту минуту „въ домѣ Шиллинга“ счастливо разрѣшались удивительно запутанные событія.

Конецъ.

1880

Примечания

1

Букс (дерево) — самшит.

Самшит (лат. Búxus) — букшпан (польск.), самшит (татарск.), кавказская пальма (торгов.), зеленичье дерево, бза (груз., имерет.), тосах (армянск.), чемчур (турецк.) и шимшат (персидск.) [С.-Пб.: Брокгауз-Ефрон. 1890–1907.] — род растений семейства Самшитовые, медленнорастущие вечнозелёные кустарники и деревца, вырастающие до высоты 2-12 м (изредка 15 м).

2

В Германии — кандид. на судебн. должности.

3

Валленштейн, правильнее Вальдштейн (Wallenstein. Waldstein), Альбрехт-Венцеслав-Евсевий, герцог Фридландский, 1583–1634, немецкий полководец времен 30-летней войны.

4

Филистер — презрительное название человека с узкими взглядами, преданного рутине; самодовольный мещанин, невежественный обыватель, отличающийся лицемерным, ханжеским поведением.

5

Theater am Kärntnertor — Дословно: Театр у Каринтийских ворот — известный венский театр XVIII–XIX веков.

Театр у Каринтийских ворот в 1830 году

6

Мадам Лазар, урожденная Ружероль.

7

по очереди (фр.).

8

«Фрейшюц» («Вольный стрелок», в России известна под названием «Волшебный стрелок») («Der FreischЭtz») — знаменитая народно-романтическая опера Вебера, впервые поставленная в 1821 г. под управлением автора.

Самиэль — «чёрный охотник», злой дух, одно из действующих лиц оперы (без пения).

9

Вероятнее всего, бывшая (на время написания романа) актриса венского Бургтеатра Фредерика Госман, известная и под именем Фифи, вышедшая замуж за графа Прокеш-Остена. В это время она «уже давно оставила сцену, но выступала в благотворительных концертах. Большой талант, много юмора, очень много настоящего лиризма. Но, мать взрослых дочерей, она не могла забыть, что когда-то ее амплуа было „ingenue“; она молодилась и жеманничала. Это стало болезнью, и я слышал, что она кончила сумасшедшим домом. Бедная Фифи Прокеш заслонила собой Фредерику Госман…» (из Князь С.М. Волконский «Мои воспоминания»)

10

Шлезвиг-Гольштейн (нем. Schleswig-Holstein, нижне-нем. Sleswig-Holsteen) — земля ФРГ, расположенная на севере страны. Столица — город Киль. На севере граничит с Данией, на юге — со свободным городом Гамбургом, а также с землями Мекленбург — Передняя Померания и Нижняя Саксония.

Датская война 1864 года (Датско-прусская война, Вторая война за Шлезвиг, Война за герцогства) — военный конфликт между Датским королевством и прусско-австрийской коалицией за отделение приэльбских герцогств Шлезвига и Гольштейна от владений датской короны. Считается первой из войн в процессе объединения Германии вокруг Пруссии.

Историческое право наследования в Шлезвиг-Гольштейне ранее принадлежало датскому королю, а по праву завоевания перешло к Пруссии и Австрии.

Бисмарк, возглавивший в 1862 прусское правительство, добился подписания 14 августа 1865 Гаштейнской конвенции, согласно которой Шлезвиг находился под властью Пруссии, а Гольштейн под властью Австрии.

Австро-прусская война 1866 года — война, завершившая многолетнее соперничество между Пруссией и Австрией за господствующую роль в Германии и явившаяся важным этапом в объединении Германии «сверху», под гегемонией юнкерско-буржуазной Пруссии. Началась с того, что Пруссия двинула свои войска в Гольштейн. Австрию поддержало большинство мелких германских государств, но ей пришлось вести военные действия на 2 фронта — на Итальянском и Богемском (Чешском) театрах. 3 июля произошло решающее сражение в районе Садова — Кёниггрец, в котором участвовало 221 тыс. пруссаков и 215 тыс. австрийцев. Пруссаки вынудили австрийцев к беспорядочному отступлению. Потери австрийцев убитыми, ранеными и пленными составили 44 тыс. человек — почти в 5 раз больше, чем у пруссаков. Австрия вынуждена была пойти на мирные переговоры.

По «Пражскому миру» 23 августа 1866 года Австрия уступила Шлезвиг и Гольштейн Пруссии. 12 января 1867 года Шлезвиг-Гольштейн был объявлен прусской провинцией.

11

В 1526–1918 — «Богемия» — официальное название Чехии (без Моравии) как части Габсбургской империи. В результате всех описанных выше войн Богемия в 1867 году вошла в состав Австро-Венгрии.

12

Гражданская война в США (война Севера и Юга; англ. American Civil War) — гражданская война 1861–1865 годов между соединением 20 нерабовладельческих штатов и 4 рабовладельческих штатов Севера с 11 рабовладельческими штатами Юга.

13

приличный, соответствующий правилам.

14

Канонисса — название штатных монахинь женского католического монастыря, преимущественно тех, которые заведуют, под руководством и по поручению аббатисы, какой-нибудь частью монастырского хозяйства и управления, в особенности уходом за больными в больницах монастыря, обучением в монастырских школах, раздачей милостыни и т. п. (Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. — С.-Пб.: Брокгауз-Ефрон. 1890–1907.)

15

навязчивая идея.

16

Lupus in fabula — Волк в басне; употр. в знач.: легок на помине. Поговорка в конечном счете восходит к поверью, что о волке лучше не говорить, иначе он может неожиданно появиться. Басня соответствующего содержания не сохранилась.

17

хочешь не хочешь, волей-неволей. (лат.)

18

В немецком тексте — José. Йозе! Переводится как Хосе, Жозе. Имя испанского происхождения.

19

наконец, в конце концов; в заключение; словом (франц.)

20

дорогой барон (франц.)

21

punctum — точка (латин.)

22

господин (франц.)

23

Non plus ultra, также nec plus ultra (лат. Не дальше пределов; дальше некуда) — латинское изречение, ставшее устойчивым, по легенде написанное на Геркулесовых столбах как предостережение мореплавателям, знак достижения ими границы мира. В переносном смысле выражение означает крайний предел, высшую степень чего-либо.

24

Centifolia — Центифольные розы (столепестковые розы).

25

Драконово дерево, или Драцена драконовая (лат. Dracaena draco) — растение рода Драцена. Произрастает в тропиках и субтропиках Африки и на островах Юго-Восточной Азии. Выращивается как декоративное комнатное растение. У Владимира Даля приведено еще одно русское название этого растения — «драконник».

26

Вероятно, связано со сном. Древние греки посвящали мак богам сна и сновидений — Гипносу и Морфею, поэтому цветок мака являлся непременным атрибутом этих богов. Мак был также атрибутом и бога смерти — Танатоса. Его изображали в виде юноши с венком из цветков мака, но с чёрными крыльями и в чёрном одеянии, гасящего опрокинутый горящий факел как символ угасания жизни.

27

Избалованный ребенок; баловень судьбы (франц.)

28

Вероятнее всего, речь идет об избиении гугенотов в Варфоломеевскую ночь. Принято считать, что ее спровоцировала Мария Медичи.

29

Интермеццо (итал. intermezzo, от лат. intermedius — находящийся посреди, промежуточный) — небольшая музыкальная пьеса, служащая вставкой между двумя разделами произведения и имеющая иное построение и иной характер. Интермеццо (итал. intermezzo, от лат. intermedius — находящийся посреди, промежуточный) — небольшая музыкальная пьеса, служащая вставкой между двумя разделами произведения и имеющая иное построение и иной характер.

30

1808–1809 годы — осада Сарагоссы французами. Французы потеряли около 25 тысяч человек, а защитники более 50 тысяч. Большие потери испанцев объясняются большими потерями гражданского населения (более 30 000). Но гражданское население в тот момент в Сарагоссе нельзя было назвать мирным. Сражались все способные держать оружие — в том числе женщины и дети.

31

Жалица — крапива, от жалить, жало жгучие волоски растений, нпр. крапивы (В. И. Д а л ь: Толковый словарь живого великорусского языка. — Т. I. — С. 524–525).

Но видимо, употреблялось и как синоним пчелы.

32

Пудрмантель (пудермантель, пудромантель) — (фр. poudre и нем. Mantel). Одежда, род пеньюара, надевавшаяся во время уборки и пудрения головы. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. — Чудинов А.Н., 1910.)

33

В данном случае, вероятно, встреча.

34

Генри Уодсворт Лонгфелло (англ. Henry Wadsworth Longfellow; 27 февраля 1807, Портленд (Мэн) — 24 марта 1882, Кембридж (Массачусетс)) — американский поэт. Автор «Песни о Гайавате» и других поэм и стихотворений.

35

«При этих словах он почти невольно обвел глазами письменный стол и оконную нишу, в которой стояла массивная, чудной работы, резная мебель. Лиана следила за его взглядом. Среди стола, где бы, по ее мнению, приличнее всего было стоять портрету Лео, стоял под стеклянным колпаком, на белой бархатной подушке, светло голубой и уже полинявший атласный башмачок. Лиане не было ново этого рода почитание между мужчинами: ее подруги в институте не раз рассказывали ей об этом; но тут она в первый раз видела собственными глазами образчик такого почитания. Она сильно покраснела. Майнау заметил это.

— Воспоминания несчастного времени моего „безумства“, — сказал он весело и так сильно ударил указательным пальцем по колпаку, что звон стекла раздался по всей комнате. — Боже мой, как надоело мне это созерцание, но мужчина должен держать данное слово!.. В минуту увлечения я поклялся обладательнице его свято хранить свидетеля ее торжества и храню его, но он ужасно мешает мне, особенно когда я пишу письма: своими большими размерами он уязвляет мой изящный вкус, постоянно напоминая мне, как непростительно я был глуп в то время…» (Е.Марлитт «Вторая жена»)

36

Фи, мадам (франц.)

37

Политипаж (фр. polytypage) — типовой книжный декор для многократного использования в разных изданиях. Как правило, политипаж более или менее изобразителен: это заставка, виньетка или даже целая иллюстрация.

38

Перистиль — открытое пространство, как правило, двор, сад или площадь, окруженное с четырех сторон крытой колоннадой. Термин происходит от др. — греч.

39

без смущения (фр.).

40

наблюдательным.

41

Фишовка или фаншонка — узкая косынка, от французакого Фишю (косынка). Носится на плечах, как дополнение к открытому платью, но может закалываться на голове, на макушке (чаще закрывая пучок волос), концы косынки обычно свободно спускаются вниз.

42

Всякое краткое замечание; иногда же употребляется как знак, показывающий, что на такой-то пункт надобно обратить особое внимание, и в таком случае изображается NB.

43

Франко-прусская война 1870–1871 — военный конфликт между империей Наполеона III и германскими государствами во главе с добивавшейся европейской гегемонии Пруссией. Война, спровоцированная прусским канцлером О. Бисмарком и формально начатая Наполеоном III, закончилась поражением и крахом Франции, в результате чего Пруссия сумела преобразовать Северогерманский союз в единую Германскую империю.

44

Катарр, катар — воспаление слизистых оболочек, сопровождающееся выделениями. Катар желудка. Хронический катар кишечника. Катар век. Насморк есть катар (слизистой оболочки носа).

Content

Е. Марлиттъ
В домѣ Шиллинга

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Примечания