Н. А. Лейкинъ

УГЛОВЫЕ

I

Окраина Петербургской стороны. Утро. Мелочная лавочка въ домѣ Мумухина, весь дворъ котораго заселенъ угловыми жильцами, переполнена покупателями. Все больше женщины съ головами, прикрытыми платками, кацавейками вмѣсто платковъ, накинутыми на голову. Изрѣдка появится мужчина, спрашивающій табаку за три копѣйки, или дѣвочка ниже школьнаго возраста, требующая булавокъ на двѣ копѣйки или что-нибудь въ этомъ рогѣ. Мужчины на работѣ или опохмеляются, дѣти въ городскихъ училищахъ.

Въ лавкѣ холодно, на дверяхъ намерзли ледяныя сосульки, пахнетъ треской, кислой капустой, дряннымъ деревяннымъ масломъ. Лавка освѣщена керосиновыми лампами, хотя уже давно на улицѣ брежжется сѣроватый дневной свѣтъ. Передъ иконой на самомъ видномъ мѣстѣ, между банками съ пастилой въ палочкахъ и съ мятными пряниками, теплится лампада. Подъ лампадой свидѣтельство на мелочной торгъ въ деревянной рамкѣ подъ стекломъ, а около него высятся сахарныя головы въ синей бумагѣ. За прилавкомъ рыжебородый приказчикъ въ замасляномъ картузѣ, въ полушубкѣ и передникѣ. Около него подручные мальчики. И приказчикъ, и мальчики мечутся какъ угорѣлые, отпуская токарь. Стукаютъ мѣдяки, опускаемые въ выручку черезъ щель въ прилавкѣ, звякаютъ вѣсы и въ то-же время громко происходить выкладка на счетахъ. Суетня страшная, а приказчикъ то и дѣло кричитъ на подручныхъ мальчишекъ:

— Порасторопнѣй, порасторопнѣй, ироды! Въ носу не ковырять! Отпускайте покупателей!

Молодая еще, но сильно испитая женщина съ подбитымъ глазомъ, выглядывающимъ изъ-подъ платка, ставить на прилавокъ глиняную чашку и дѣлаетъ заказъ:

— На пятакъ студня, на копѣйку польешь его уксусомъ и постнымъ масломъ и на четыре хлѣба.

— Сегодня на деньги, Марья Потаповна, — дѣлаетъ замѣчаніе приказчикъ.

— Да знаю, знаю ужъ я. Вотъ гривенникъ, — отвѣчаетъ женщина.

— А когда-же должокъ-то по заборной книжкѣ?

— Да скоро. Вотъ ужъ дрова дармовыя раздавать начали, такъ, я тебѣ свою порцію. На что мнѣ теперь дрова? Я въ углу съ лѣта живу.

— У Кружалкиной?

— У ней. Она-же отъ меня и квартиру приняла. Вѣдь изъ-за того-же я и прошеніе о дровахъ подала, что лѣтось квартиру держала и въ старомъ спискѣ я нахожусь, что въ прошломъ году дрова получала.

— Дама-воронъ. Я про Кружалкину. Не выпуститъ она твоихъ дровъ. Вѣдь, поди, и ей за уголъ должна.

— Должна малость. Да что-жъ изъ этого? Я ей изъ рождественскихъ приходскихъ уплачу. Я въ приходское попечительство подавала о бѣдности. На Пасху на дѣтей два рубля получила. Ахъ, да… Дай еще трески соленой на двѣ копѣйки. Самъ придетъ, такъ ему мерзавчикъ подзакусить надо.

— Какой самъ? Вѣдь вашъ самъ на казенныхъ хлѣбахъ сидитъ? — спрашиваетъ лавочникъ, отпуская товаръ и опять кричитъ на мальчишекъ: — Поживѣй, поживѣй, щенята! Не зѣвать!

Женщина улыбается.

— Хватилъ тоже! Ужъ у меня съ Покрова новый, — даетъ она отвѣтъ.

— Охота тоже… — крутитъ головой лавочникъ. — Вамъ, Ольга Яковлевна, что? — задаетъ онъ вопросъ женщинѣ въ черномъ платкѣ.

— Полъ-стеариновой свѣчки можно? Мнѣ воротнички и манишки гладить, а подмазать утюга нечѣмъ.

— Да за четыре копѣйки есть свѣчка семерикъ. Возьмите цѣльную.

Женщина съ подбитымъ глазомъ, получивъ покупки, не отходитъ отъ прилавка.

— Ты говоришь, охота… — продолжаетъ она разговоръ. — Вѣдь женщина я тоже… Ты-то вѣдь самъ каждый годъ ѣздишь къ своей въ деревню.

— У насъ законница на каменномъ фундаментѣ. Она мой домъ бережетъ.

— Ну, не въ Питерѣ законы-то разбирать. Здѣсь на каждомъ шагу соблазнъ. Что своего стараго забыла, то вѣдь какъ онъ меня утюжилъ-то!

— Однако, и этотъ тоже охулки на, руку не дастъ. Вонъ око-то какъ разукрасилъ! — замѣчаетъ лавочнику кивая на глазъ покупательницы.

— Ну, все-таки поменьше, какъ возможно! Ахъ, да… Соли на копѣйку. Только ты повѣрь въ долгъ. Больше денегъ нѣтъ.

— Марья Потаповна, и такъ за вами тамъ больше двухъ рублей. Тебѣ чего, дѣвочка? Гвоздей обойныхъ? Отпустить гвоздей обойныхъ! Никешка! Чего ты глаза-то рачьи выпустилъ? Вотъ гвоздей обойныхъ и капусты кислой спрашиваютъ! Вамъ хлѣба шесть фунтовъ? Сейчасъ.

Въ рукѣ лавочника блещетъ громадный ножъ. Звякаютъ чашки мѣдныхъ вѣсовъ.

Женщина съ подбитымъ глазомъ не отходитъ отъ прилавка.

— Кузьма Тимофѣичъ… — говорить она лавочнику. — Отпустите фунтъ соли-то до завтра. Фунтъ соли и махорки на три — такъ оно и будетъ пятачокъ.

— Сегодня на деньги, завтра въ долгъ. Изволь.

— Кузьма Тимофѣичъ, у меня сынишка нынче изрядно достаетъ. Онъ счастьемъ на Пантелеймоновскомъ мосту торгуетъ, по вечерамъ торгуетъ и все ужъ три гривенника ночью принесетъ. Билетики такіе есть… счастье… Ну, жалостливые господа и даютъ ребенку.

— Скажи, какая богачка! Ну, а все-таки сегодня за деньги, а завтра въ долгъ.

— Богачка или не богачка, а коли-бы мой новый собственный-то не отнималъ у него на вино, то всегда-бы я была при деньгахъ. Мальченкѣ иные господа и пятіалтынничекъ сунуть.

— Такъ ты самого-то по шеѣ.

— Эка штука! Онъ такую сдачу дастъ, что и сюда за студнемъ не придешь. Отпусти на пятачокъ-то товару до завтра.

— Пожалуйте хлѣба шесть фунтовъ. А вамъ что? Сахару? На сколько сахару?

— Сахару полфунта и кофею четверть фунта, да цикорію на пятачокъ, — отвѣчаетъ дѣвочка изъ-подъ ватной кацавейки, которой прикрыта голова.

— Ты чья? — спрашиваетъ лавочникъ.

— Аграфены Кондратьевой, изъ двадцатаго номера.

— А прислала мамка денегъ?

— Прислала.

— Клади прежде на прилавокъ. Ты фунтъ ситнаго стащила, не заплативъ денегъ, когда у насъ много было покупателей.

— Нѣтъ, дяденька, это не я. Это Сонька Картузова изъ восьмого номера. Она даже потомъ похвалялась.

— Клади клади. Сахаръ — девять, кофе — девятнадцать, цикорій… Клади двадцать четыре копѣйки, — говоритъ лавочникъ, позвякавъ на счетахъ. Народъ тоже! Отъ земли не видать, а какіе шустрые:

Дѣвочка выкладываетъ на прилавокъ мѣдныя деньги.

— Кузьма Тимофѣичъ, отпусти мнѣ хоть для самого-то махорки, — упрашиваетъ лавочника женщина съ подбитымъ глазомъ.

— Сегодня на деньги, завтра въ долгъ. И трески самому, и махорки самому. Да что онъ у тебя за неимущій такой? Ахъ, ты содержанка-горе!

— Безъ мѣста онъ. Все ищетъ. Ходилъ складывать дрова — говоритъ: «трудно да и мало платятъ». Не можетъ онъ на черную-то работу.

— Все господа аристократы.

— Да ужъ само собой каждый ищетъ себѣ полегче. «Я-бы, говоритъ, куда-нибудь въ швейцары или въ сторожа двери отворять».

— И на чай получать? Такъ. Уходи, уходи, коли денегъ нѣтъ. Почтенная! Вы что тамъ по кадкамъ шарите? Это не учтиво. Иди сюда! Что тебѣ? — кричитъ лавочникъ женщинѣ въ красномъ платкѣ.

— Гдѣ-же шарю-то? И не думала, — отвѣчаетъ она, подходя къ прилавку.

— Сейчасъ груздь съѣла. Будто я не видалъ! Чего тебѣ?

— Вотъ бутылка. Фунтъ подсолнечнаго масла, два соленыхъ огурца и трески на пятачокъ.

— Я за груздь, какъ хочешь, копѣйку считать буду.

— Ну вотъ… Съ своей-то покупательницы!

— Отвѣсить фунтъ масла подсолнечнаго! — кричитъ лавочникъ мальчишкамъ.

Дверь хлопаетъ и покупателей прибавляется.

II

Въ мелочной лавочкѣ появляется здоровый бѣлокурый дѣтина съ бородкой, въ бараньей шапкѣ, валенкахъ и нанковомъ пальто, опоясанномъ ремнемъ. Онъ полупьянъ, ищетъ чего-то глазами и, наконецъ, спрашиваетъ, неизвѣстно къ кому обращаясь:

— Марья здѣсь?

Какая-то баба въ сѣромъ платкъ, грызущая, какъ бѣлка, подсолнухи, оборачивается и говорить:

— А какую тебѣ надо? Здѣсь Марьевъ-то этихъ самихъ хоть отбавляй.

— Марью Потаповну. Да вонъ она… Ты чего тутъ зря топчешься, безпутная? Иди домой!.. — говорить дѣтина, увидавъ женщину съ подбитымъ глазомъ, стоявшую около прилавка.

Та тотчасъ-же оробѣла.

— Да вѣдь тебѣ-же на обѣдъ студню покупаю. Вотъ ситнаго взяла, — отвѣчала она, подходя къ нему.

— Обязана дома быть. На квартиру тебѣ повѣстка пришла, что по прошенію твоему на бѣдность вышли тебѣ дрова. Возьми вотъ повѣстку и иди получать билетъ на дрова, а затѣмъ съ билетомъ маршъ на дровяной дворъ! — командуетъ дѣтина. — Ищу, ищу бабу по двору у сосѣдей, думаю, что въ трактиръ за кипяткомъ ушла — я въ трактиръ. А она, изволите видѣть, въ лавочкѣ бобы разводитъ! — прибавляетъ онъ.

— Да вѣдь надо-же поѣсть чего-нибудь купить. Чего раскричался-то!

— Ну, ну, ну… Не разговаривай! Живо!.. Селедку мнѣ купила?

— А на какіе шиши, спрашивается? Вѣдь въ долгъ больше не даютъ. Вотъ отдамъ я дрова лавочнику за долгъ, тогда можно и селедками баловаться. Кузьма Тимофѣичъ! Дрова-то ужъ мнѣ обозначились, — обратилась она къ лавочнику. Вотъ я вамъ ихъ за долгъ и отдамъ. Мнѣ зачѣмъ они? Я въ углу живу.

— Стой! — схватилъ ее за руку бѣлокурый дѣтина. — Дрова твои я не выпущу. Я ихъ нашему портерщику обѣщалъ.

— Нѣтъ. Михайло Никитичъ, нѣтъ, — испуганно заговорила женщина съ подбитымъ глазомъ. — Ихъ надо Кузьмѣ Тимофѣичу. Вѣдь это за харчи пойдетъ. Суди самъ, вѣдь ты требуешь и селедки, надо тебя и кофеемъ напоить.

— Вздоръ. Васюткиными деньгами расплатишься. Приструнь Васютку, чтобы счастье старательнѣе продавалъ…

— Да вѣдь и Васюткины деньги ты отбираешь.

— Выходи на улицу, выходи. Сейчасъ за билетомъ на дрова ты пойдешь, а чашку съ ѣдой мнѣ передашь. Я дома буду.

И бѣлокурый дѣтина вытолкалъ Марью за дверь.

Они очутились на, улицѣ..

— Отдай, Михайлушка, дрова-то лавочнику, будь умный, — упрашивала Марья своего сожителя Михайлу. — Отдай. Тогда онъ опять начнетъ въ долгъ вѣрить, и ты сегодня съ селедкой будешь.

— Да развѣ ужъ половину изъ того, что ты получишь. А другую половину портерщику. Я ему обѣщалъ. Онъ человѣкъ тоже нужный.

— Ну вотъ, спасибо, ну, вотъ хорошо. Люблю я, Мишенььа, когда ты сговорчивый… — говорила Марья.

— Сговорчивый. Учить вашу сестру надо. Ну, вотъ тебѣ повѣстка и иди за дровами.

— Позволь. Какъ-же я пойду неодѣвшись-то? Вѣдь холодно въ одномъ платкѣ. Надо будетъ зайти домой и кацавейку надѣть.

— Ну, такъ живо, живо. Не топчись! — говорилъ Михайло, провожая Марью. — По скольку дровъ-то выдаютъ?

— По полусажени. Меня вѣдь, Мишенька, за квартирную хозяйку сочли, а знали-бы, что я въ углу живу у хозяйки, такъ и совсѣмъ не выдали-бы дровъ. И когда я прошеніе подавала, то написала, что я вдова съ тремя малолѣтними дѣтьми. Ну, что-жъ, вѣдь лѣтось я была хозяйка и держала квартиру, — разсказывала Марья, свернувъ въ ворота и идя по двору.

— Ужасно много ты любишь разговаривать! — пробормоталъ идущій за ней слѣдомъ Михайло. — А ты дѣло дѣлай, старайся больше въ разныхъ мѣстахъ добыть, а разговаривай поменьше. — Теперь передъ Рождествомъ вездѣ раздавать будутъ и разное раздавать — вотъ ты и подавай прошенія.

— Да я ужъ и такъ подала въ приходское общество. Въ прошломъ году я два рубля получила.

— Что общество? Ты въ разныя мѣста подавай. Два рубля. Велики-ли это деньги два рубля!

— Да вѣдь изъ-за того два рубля выдали, что у меня одинъ парнишка на рукахъ, а было-бы трое, четверо дѣтей, такъ больше-бы выдали.

— Надо у Охлябиной Матрены спросить. Она подавать-то горазда разныя прошенія, — говорилъ Михайло, поднимаясь вмѣстѣ съ Марьей по вонючей лѣстницѣ въ третій этажъ. — Теперь есть такія общества, что и сапоги ребятишкамъ выдаютъ, и пальты. Вотъ на Васютку ты и проси. А я тебѣ прошеніе напишу.

— Такъ вѣдь это Васюткѣ. А тебѣ-то какая польза?

— Дурища. Да вѣдь сапоги-то продать можно.

Она вошла въ кухню квартиры. Со свѣжаго воздуха на нихъ пахнуло всевозможными запахами. Пахло пригорѣлымъ, пролитымъ на плиту, жиромъ, пахло жаренымъ кофе, пахло онучами, грязными валенками, повѣшенными надъ плитой для просушки, пахло ворванью отъ новыхъ сапогъ, пахло махоркой. На плитѣ дымились двѣ сковороды. Хозяйка квартирная вдова, Анна Кружалкина, жарили въ салѣ картофель на одной сковородѣ, а на другой — кофе. Увидавъ Марью, она сцѣпилась съ ней:

— А ты хороша жилица, Марья Потаповна! — вскричала она. — Не жилица ты, а каторжница, мошенница и даже еще хуже! Чего ты на дрова-то прошеніе подавала? Зачѣмъ? Съ какой стати? Что-бы мнѣ ногу подставить, что-ли? Вѣдь ты на мой номеръ квартиры подавала прошеніе, подлая? Тебѣ повѣстка пришла, тебѣ дали дрова, а мнѣ теперь черезъ это самое не дадутъ.

— Полно. Отчего такъ? Всѣ получатъ, — виновато сказала Марья.

— Врешь. Всего только на одно прошеніе въ каждую квартиру дрова выдаютъ. Или ты хозяйка, или я… Выдали тебѣ,- не выдадутъ мнѣ. А я тоже подавала и теперь буду при пиковомъ интересѣ. Углятницы только хозяйкамъ дорогу портятъ! Чѣмъ-бы уважать да почитать хозяекъ, онѣ имъ ногу подставляютъ. Ладно! Выѣзжай, коли такъ, изъ угла. Да чтобы и хахаля твоего здѣсь духу не было. Слышишь?

— Ну, что-жъ, съѣдемъ. Не казисты твои тутъ департаменты, — отвѣчалъ хозяйкѣ Михайло.

— Да вѣдь я у твоей халды что-нибудь изъ вещей за ейный долгъ удержу.

— Ну, это еще мы посмотримъ! Одѣвайся, Марья, и бѣги за дровами. Ступай. Нечего ей отвѣчать. Я отъ ней и одинъ отругаюсь, — сказалъ Марьѣ Михайло, видя, что та тоже хотѣла что-то возразить.

Марья накинула на себя кацавейку и выбѣжала изъ квартиры.

III

Перебранка о дровахъ продолжалась. Квартирная хозяйка, вдова крестьянина Кружалкина, «настоящая вдова», какъ она себя называла въ отличіе отъ тѣхъ вдовъ, которыя у ней жили въ углахъ подъ кулакомъ друга милаго, ругала Михайлу и пьяницей, и лѣнтяемъ, и лежебокомъ. Михайло въ свою очередь выливалъ потокъ упрековъ и брани. На сторону квартирной хозяйки стали и ея жилицы и тоже порицали Марью за обманное полученіе дровъ, и въ особенности отличалась Матрена Охлябина, славившаяся разными срывками съ благотворительныхъ обществъ и отдѣльныхъ лицъ, мать четверыхъ дѣтей, двоихъ изъ коихъ она успѣла уже пристроить въ пріюты, а на двоихъ то и дѣло получающая разныя милости въ видѣ сапогъ, одежды, калошъ, валенокъ, и т. п.

— Ну, а ты-то чего, Анна Сергѣвна, пѣтушишься! Ты-то чего? — крикнулъ на Охлябину Михаило. — Сама-то ты правильная, что-ли? За правильное житье милости-то съ благодѣтелей получаешь, что-ли? Ужъ кто-бы говорилъ, да не ты. Вся ты на обманѣ.

— Я на обманѣ? Я? А ты докажи! Что я обманно получаю? — взвизгнула Охляблина и подбоченилась.

— Да нечего и доказывать. Кто себя въ прошеніяхъ вдовой называетъ? Ты. А какая такая ты вдова? Кто вѣнчалъ? Когда? Вѣнчалъ, можетъ статься, лѣшій вокругъ ели, а черти пѣли, такъ это, братъ, не считается.

— Ахъ, это-то? Такъ это нешто я? Это писарь. А сама я неграмотная.

— Врешь! Сама ты неграмотная, а вѣдь языкъ-то твой. Я слышалъ, какъ ты ему сказывала: вдова крестьянка такая-то. И хоть-бы взять дѣтей… — доказывалъ Михайло. — Ты теперь вездѣ пишешь въ прошеніяхъ: «обремененная четырьмя младенцами»… Гдѣ у тебя четыре? Гдѣ? Вѣдь ужъ двое пристроены… А ты все по старому счету, да по старому…

— Врешь! У меня два племянника отъ сестры есть. Я имъ помогаю. Одинъ въ деревнѣ, а другой въ ученьи у сапожника. Онъ въ ученьи безъ одежи. Я на него бѣльишко стираю. Нынче рубашенку ситцевую дала, штанишки изъ спорка стараго перешила. Отъ себя урываю да ему даю. Нѣтъ, ужъ ежели по закону-то считать, то мнѣ нужно въ прошеніяхъ обозначеніе дѣлать, что шестерыхъ дѣтей, а вовсе не четверыхъ. Племянники мои крестники мнѣ. Да… И тому-то, что въ деревнѣ у родныхъ, проживаетъ, я нѣтъ, нѣтъ да и пошлю какую ни на есть тряпку на рубашенку.

— Ну, брось… Не стоить разговаривать, — остановилъ ее Михаила. — Умная ты женщина для себя, такъ нечего тебѣ и другихъ попрекать за то, что онѣ для себя стараются. Дрова городскія и выдаются о, чтобъ бѣдныхъ людей обогрѣвать.

Но тутъ изъ кухни выставила голову Кружалкина и воскликнула:

— А твоя подстега Машка кого будетъ обогрѣвать? Кого? Ну-ка, скажи! Мелочного лавочника? Такъ больно густо это для него, толстопузаго.

— Брысь! — крикнулъ на хозяйку Михайла и показалъ кулакъ,

Къ полудню привезли дрова. Съ дровами явилась и Марья. Она вошла ропщущая.

— Ну, ужъ и дрова! Только слава, что дрова! Однѣ палки да и тѣ сырыя, — говорила она. — Выдаютъ по полусажени, а нешто это полсажени? Доброй восьмушки нѣтъ, а то и больше. Ужъ я ругалась-ругалась на дровяномъ дворѣ, чтобы прибавили — ни съ мѣста. Дровяникъ мошенникъ.

— Ну, даровому коню въ зубы не смотрятъ, — снисходительно сказалъ ей Михаила. — Сдала половину лавочнику?

— Сдала. За восемь гривенъ взялъ. Вотъ тебѣ и селедка… Вотъ тебѣ и гривенникъ на пузырекъ. Гривенникъ деньгами у него, у подлеца, вымаклачила тебѣ на пузырекъ. Можешь опохмелиться.

Марья подала Мюайлѣ селедку, завернутую въ сѣрую бумагу, и два мѣдныхъ пятака.

— Вотъ за это спасибо. Ай да Машка! Молодецъ! — похвалилъ ее Михайло. — Слышь… — шепнулъ онъ Марьѣ. — Я думаю, половину-то дровъ не отдать-ли Кружалкиной за полтину серебра въ уплату за уголъ? Все-таки хозяйка. Ну, ее къ лѣшему!

— Ну, конечно, отдадимъ, — согласилась Марья. — Что тебѣ портерщикъ? А тутъ только свары, да дрязги.

Марья пошла пошептаться съ Кружалкиной, и та согласилась, но все-таки выторговала себѣ гривенникъ, принявъ четверть сажени дровъ за сорокъ копѣекъ.

Михайло, между тѣмъ, сбѣгалъ за водкой въ казенку, и они принялись обѣдать.

— Пиши сегодня прошеніе о сапогахъ-то для Васютки, — сказалъ Марьѣ Михайло. — Я вотъ высплюсь послѣ обѣда, такъ напишу тебѣ.

— Да хорошо, хорошо, — говорила Марья, радуясь, что Михайло въ благодушномъ состояніи и не ругаетъ ее. — А ужъ писать на сапоги для мальчика, такъ написать и о себѣ прошеніе въ Думу. Тамъ передъ праздниками, кромѣ дровъ, даютъ и на уголъ бѣднымъ людямъ, уплачиваютъ и въ мелочную лавочку, кто задолжавши. Надо только у Охлябихи спросить, какъ это дѣлается.

— Сейчасъ я съ ней поругался насчетъ дровъ, — сообщилъ Михайло, — Ну, да ладно… Какъ-нибудь рюмочкой задобримъ. Здѣсь въ посудинѣ малость осталось. Анна Сергѣевна! — крикнулъ онъ сосѣдкѣ Охлябиной, и когда та пришла, сказалъ ей, наливая рюмку. — На-ка, выкушай остатки. Говоритъ, остатки сладки, а у насъ дѣло къ тебѣ есть. Какъ, умница, писать насчетъ сапоговъ-то? Хочетъ она вотъ для Васютки.

— Да очень просто. Общество такое есть. Сейчасъ я дамъ писулечку… У меня записано, — отвѣчала Охлябиха, выпила налитую ей рюмку водки, поблагодарила и отерла губы рукавомъ. — Потомъ пріѣдетъ барыня или баринъ… Спросятъ, какъ и что… Прямо говорите, что вдова, трое дѣтей… «Ушли, молъ, они въ училище или за щепными на постройку». Паспорта не спрашиваютъ. Ну, и готова карета. Выдадутъ записку въ лавку, чтобъ дали сапоги… Васютка сходитъ, примѣритъ, возьметъ — вотъ и вся недолга.

Охлябиха сходила къ себѣ въ сундукъ и принесла замасленную записку, на которой былъ написанъ титулъ общества, выдающаго бѣднымъ сапоги и одежду.

— Ну, спасибо, милая, спасибо тебѣ,- поблагодарилъ ее Михайло и прибавилъ: — Вотъ ты за дрова-то ругалась, а сама на дровяныя деньги винцомъ попользовалась. Видишь, какъ хорошо. Да и еще тебя попотчуемъ, когда сапоги получимъ.

Охлябиха присѣла на стоявшій около кровати Марьи деревянный красный сундукъ и благодушно стала разсказывать, какъ хорошо о бѣдности публиковаться въ газетахъ., что молъ, такъ и такъ, бѣдная вдова съ четырьмя малолѣтними дѣтьми, страдающая ревматизмомъ.

— Ужъ лучше этого, дѣвушка, и не бываетъ. Особливо ежели передъ праздниками, — повѣствовала она. — Я видѣла, когда одну бабеночку опубликовали. Со всѣхъ сторонъ ей посыпалось. И жаренымъ, и паренымъ посыпалось. И деньгами, и вещами. Вотъ ужъ тутъ никакихъ прошеніевъ не надо. Лучше всякихъ прошеніевъ. И конфеты, и игрушки дѣтямъ… Право слово… Однихъ леденцовъ столько нанесли ей, что потомъ всѣ сосѣди ейныя недѣлю цѣлую чай пили съ леденцами вмѣсто сахару. Хорошая это вещь, но только трудно добиться этого… Ужъ я какъ старалась, какъ старалась — и ничего не могу. Главная статья, что у меня писаки-то газетнаго знакомаго нѣтъ. Вотъ бѣда… А такъ подавала я прошеніе въ газеты, во многія газеты прошенія подавала, деньги на прошенія потратила, а толку никакого. Не печатаюсь да и что ты хочешь!

Михайло задумался.

— Знавалъ я одного писателя… Въ угловой трактиръ онъ ходилъ, въ нашъ трактиръ, — припоминалъ Михайло. — Вотъ развѣ его розыскать и попросить? Но гдѣ его розыщешь?

Онъ поѣлъ, свернулъ изъ остатка табаку и бумаги такъ называемую «собачью ножку», закурилъ и завалился на койку отдыхать.

Марья стала вязать чулокъ.

— Чего ты на работу-то сегодня не пошелъ? — спрашивала она Михайлу. — Вѣдь звали тебя на сломку дома.

— Ахъ, не по мнѣ эта работа! — отвѣчалъ Михайло. — Нѣтъ у меня ни кожаныхъ рукавицъ, ничего нѣтъ. А такъ руки мерзнутъ. Да рукавицы можно-бы и достать, а работа-то не по мнѣ. Ну, что надсажаться? А вотъ если выйдетъ куда мѣсто въ швейцары — это я съ удовольствіемъ. Это я могу.

— Далось тебѣ это: въ швейцары!

— А что-же? Не трудная должность, хорошая должность.

Михайло сталъ засыпать.

IV

Послѣ двухъ часовъ дня явился изъ городского училища Васютка, сынъ Марьи, торговецъ счастьемъ на мостахъ. Это былъ тщедушный, захудалый мальчикъ лѣтъ двадцати, бѣлокурый, малокровный, съ красными золотушными слезящимися глазами. Одѣтъ онъ былъ плохо, въ потертое пальто съ короткими рукавами и рваную шапку съ большой головы.

— Мамка, я ѣсть хочу… — проговорилъ онъ, даже не поздоровавшись съ матерью.

— Дуракъ, да отчего-жъ ты не купилъ себѣ чего-нибудь въ лавочкѣ. Вѣдь я оставила тебѣ вчера отъ продажи твоего счастья гривенникъ. Да поди, ты самъ еще сколько-нибудь утаилъ, — равнодушно отвѣчала Марья, катая на скалкѣ на столѣ ручнымъ валькомъ грубое бѣлье и производя въ квартирѣ грохотъ. — Что-жъ я тебѣ, дураку, теперь дамъ? У меня ничего нѣтъ. Да и денегъ нѣтъ. Куда-же ты дѣвалъ гривенникъ? Вѣдь подзакусить въ школѣ тебѣ даютъ. Я выпросила тебѣ дармовые завтраки у учительницы.

— Мамка, похлебать-бы чего…

Мальчикъ сдѣлалъ просительную гримасу и утеръ красной отъ холода рукой мокрый, тоже красный носъ.

— Похлебать… Вишь ты, какой! Я сама сегодня не хлебала. Возьми вонъ, тамъ на подоконникѣ горбушка полубѣлаго осталась.

— Горяченькаго-бы чего-нибудь, мамка… — сказалъ Васютка, схвативъ, горбушку.

— Горяченькаго… Погоди, вотъ дяденька Михайло проснется, такъ чай пить будемъ.

— Да я не сплю… — откликнулся съ койки Михайло, потягиваясь. — Гдѣ тутъ спать, коли ты валькомъ возишь! Мертваго разбудить можно.

— Ну, вотъ погрызешь хлѣбца, такъ и бѣги въ трактиръ за кипяткомъ для чаю, — сказала сыну Марья. — Копѣйку я дамъ. Но куда ты вчерашній гривенникъ свой дѣвалъ? — допытывалась она.

Мальчикъ молчалъ и жевалъ хлѣбъ.

Поднялся Михаила и сѣлъ на койку.

— Куда ты гривенникъ дѣвалъ, пострѣленокъ? Отвѣчай, коли мать тебя спрашиваетъ! — строго и заспаннымъ голосомъ повторилъ онъ вопросъ, обращенный къ Васюткѣ.

Васютка огрызнулся.

— А тебѣ какое дѣло! Что ты за указчикъ? — сказалъ онъ.

— А! Ты еще грубить? А хочешь тряску? Хочешь, я выволочку съ поволочкой тебѣ задамъ?

— Не смѣешь!

— Я не смѣю? А вотъ я тебѣ покажу, поросенку!..

Михайло поднялся съ койки, выпрямился во весь ростъ и двинулся на Васютку.

— Ай, дерется! Михайло дерется! — завизжалъ Васютка и перебѣжалъ въ другой конецъ комнаты.

— Оставь! — остановила его Марья, протянувъ валекъ.

— Чего оставь? Какъ ты смѣешь мнѣ препятствовать! — закричалъ Михайло и вышибъ, изъ рукъ Марьи валекъ.

— Мой сынъ, а не твой.

— Такъ зачѣмъ-же онъ грубить? Сейчасъ допытай его, куда онъ гривенникъ дѣвалъ, а нѣтъ, я тебѣ и второй глазъ подправлю. Ну? Что тебѣ этотъ кулакъ приказываетъ?

Михаила поднесъ къ носу Марьи кулакъ. Та суетилась.

— Только ссоры да дрязги изъ-за тебя, чертенка… — слезливо обратилась она къ Васюткѣ. — Куда ты, дьяволенокъ, дѣвалъ гривенникъ? У тебя и отъ третьяго дня долженъ оставаться еще пятіалтынный. На пряникахъ и на леденцахъ проѣлъ? Сказывай, куда дѣлъ?

Васютка плакалъ.

— Куда… Я двугривенный на звѣзду спряталъ, — слезливо говорилъ онъ.

— На какую звѣзду, дьяволенокъ? — допытывался Михайло.

— Тебѣ не буду говорить. Скажу только мамкѣ. Что ты мнѣ? Ни кумъ, ни брать, ни сватъ. Только деньги отъ насъ отбираешь, — пробормоталъ сердито и сквозь слезы Васютка и перебѣжалъ еще въ болѣе дальній уголъ отъ Михаилы.

— Какова анаѳема треклятая! — заоралъ Михайло. — Нѣтъ, ужъ какъ ты хочешь, а я его оттаскаю.

Онъ ринулся къ Васюткѣ. Тотъ завизжалъ еще громче и полѣзъ подъ кровать. Михайло нагнулся и сталъ тащить его за ногу. Марья подскочила къ Михаилѣ.

— Побей лучше меня, а его не трогай. Лучше меня, — говорила она, держа Михаилу за руку.

— На вотъ, волчья снѣдь, коли напрашиваешься! Получай! — крикнулъ Михайло и такъ пихнулъ кулакомъ Марью въ подбородокъ, что та навзничь опрокинулась на койку.

— Убилъ! Убилъ, мерзавецъ! Ни за что убилъ!

Изъ другой комнаты выскочили жильцы и жилицы. Бородатый портной, въ оловянныхъ очкахъ, съ ремешкомъ на головѣ, и съ нитками на ухѣ, въ жилеткѣ и опоркахъ на босую ногу, говорилъ, стоя въ удивленіи:

— И что это у васъ за манера, что даже трезвые деретесь. Ну, пьяные, такъ оно понятно, а то трезвые…

— Только изъ-за этого она и должна Бога благодарить, что я трезвый. А будь пьяный, я ее изувѣчилъ-бы, халду несчастную! — угрожающе произносилъ Михайло и показывалъ Марьѣ кулакъ.

— Да вотъ изъ-за мальченка… — слезливо объясняла Марья жильцамъ и поправляла растрепанные волосы. — Онъ, Михайло, отца разыгрываетъ, а мальченка не хочетъ покориться,

— И не покорюсь. Какой онъ мнѣ отецъ! Онъ лѣшій, домовой, чортъ, даже хуже! — отвѣчалъ Васютка, продолжая плакать.

— Поговори еще у меня, такъ я тебѣ подъ хмельную руку вшивицу-то всю выщиплю! — грозилъ Васюткѣ Михайло и, обратясь къ Марьѣ, сказалъ:- А все-таки ты должна допытаться, куда щенокъ гривенникъ пѣвалъ. А то — попомни…

Марья покорилась и стала задавать сыну вопросы:

— Куда ты гривенникъ дѣлъ, глупый мальчикъ?

— Говорю, что на звѣзду припряталъ, — отвѣчалъ Васютка.

— На какую звѣзду?

— А вотъ, чтобъ на Рождество христославить.

— Христославить?

— Да… Съ нашими мальчиками изъ училища… Со звѣздой… Звѣзда такая бумажная, изъ цвѣтной и золотой бумаги… Надо склеить… Бумаги купить. Наши мальчики покажутъ… Они говорятъ, что хорошо можно собрать… По три копѣйки и по пятакамъ даютъ…

— Стало быть, деньги собирать будешь? — спросилъ Михайло, и хмурое, строгое лицо его прояснилось.

— А то какъ-же… Само собой… — отвѣчалъ Васютка. — Тутъ больше, чѣмъ на мосту счастьемъ собрать можно. Деньги даютъ… Гостинцы даютъ.

— Ну, насчетъ гостинцевъ-то ты оставь. Это только себѣ въ брюхо. А ты матери помогать долженъ, — наставительно замѣтилъ Михайло.

— Матери! Да вѣдь ты отнимешь у матери-то, — вырвалось у Васютки.

— Охъ-охъ! — погрозилъ ему Михайло. — А то вѣдь я и сызнова начну. Ну, посылай его въ трактиръ заваривать чай. Вотъ копѣйка… — обратился онъ къ Марьѣ и выкинулъ на столъ мѣдную монету.

V

Былъ декабрь. Стемнѣло рано. Угловые жильцы Анны Кружалкиной стали препираться между собой, кому лампу зажигать. Отъ хозяйки освѣщеніе полагалось только въ кухнѣ, гдѣ она сама жила, да въ корридорѣ, раздѣлявшемъ три комнаты съ жильцами, горѣла маленькая жестяная лампочка. Въ комнатахъ угловые жильцы освѣщались своимъ огнемъ, когда кому понадобится, но сегодня, въ комнатѣ, гдѣ жили Марья и Михайло, никто не зажигалъ огня, отговариваясь неимѣніемъ денегъ на керосинъ. Поденщикъ-метельщикъ съ конно-желѣзной дороги Аввакумъ Ивановъ, какъ пришелъ домой съ работы, такъ и завалился спать на койку. Лежала на своей кровати и безмѣстная кухарка Аѳанасьевна съ закрытыми глазами и сопя носомъ. Сегодня она была сыта до-отвалу. Она ходила въ гости къ знакомой кухаркѣ, живущей на хорошемъ мѣстѣ, поѣла тамъ до-отвалу, напилась кофе до полнаго переполненія желудка и вернулась домой съ краюхой пирога съ рисомъ. Слесарь Анисимовъ съ утра былъ пьянъ и опохмелялся, подъ вечеръ сходилъ въ баню выпаривать хмель и теперь лежалъ въ изнеможеніи.

Пришлось зажигать лампу Марьѣ. Пользуясь теперь нѣкоторымъ кредитомъ въ лавочкѣ, вслѣдствіе произведенной уплаты стараго долга дровами, она сходила въ лавку за керосиномъ и бумагой для прошенія о сапогахъ на Васютку, зажгла маленькую жестяную лампочку, и Михайло принялся писать ей прошеніе. Михайло сердился и выговаривалъ безмѣстной кухаркѣ:

— Ладно, Аѳанасьевна… Ты это попомни… Не хочешь по товарищецки жить съ сосѣдями, и мы тебя тоже припечемъ насчетъ лампы… Сегодня ужъ, какъ ни считай, твоя очередь зажигать огонь, а ты упрямишься. Мы три дня подъ-рядъ васъ освѣщаемъ лампой.

— Ну, на что мнѣ лампа, коли я сегодня вся раскисла? Самъ посуди, — откликнулась старуха Аѳанасьевна.

— А на что намъ была вчера лампа, но мы жгли-же, — сказала ей Марья. — А ты подсѣла и иглой что-то ковыряла. И хоть не было-бы у тебя денегъ, а то сама-же хвасталась, что съ послѣдняго мѣста восемнадцать рублей прикопила.

— Ну, да… Восемнадцать прикопила, а полтора мѣсяца на покоѣ безъ мѣста живу. Много-ли осталось-то? Разочти.

— Чего разсчитывать! Тебѣ харчъ ничего не стоитъ. Ты каждый день по знакомымъ кухаркамъ ѣшь.

— Толкуй! Чужіе-то куски въ чужомъ брюхѣ легко считать!

При писаніи прошенія опять позвали на совѣтъ Матрену Охлябину, какъ великую искусницу получать отъ благодѣтелей и благотворительныхъ обществъ разныя блага земныя. Матренѣ это нѣсколько польстило, и она скромно отвѣчала:

— Да что я вамъ посовѣтую, коли я женщина безграмотная. Вѣдь вотъ оттого-то и надо, чтобы эти прошенія настоящій писарь писалъ. Ужъ тотъ человѣкъ понимающій и отлично знаетъ, что и какъ, и гдѣ какое жалостное слово надо припустить.

На это Марья отвѣчала:

— Зачѣмъ-же писарю деньги платить, коли у меня есть свой собственный грамотный.

— А затѣмъ, чтобы въ точку настоящую попасть, чтобъ жалостнѣе выходило. Твой хоть и грамотный человѣкъ, а этой точки не знаетъ, а тотъ знаетъ чудесно, — стояла на своемъ Охлябиха.

— Настрочимъ какъ-нибудь, — подмигнулъ Михайло. — А пятіалтынный, что писарю дать, на вино останется. Тебя-же угостимъ.

Охлябиха удовлетворилась послѣднимъ предположеніемъ и повѣствовала такъ:

— У меня пишутъ всегда такимъ манеромъ: будучи обременена многочисленнымъ семействомъ и имѣя на рукахъ четырехъ малолѣтнихъ дѣтей, не имѣя родныхъ и не получая ни откуда помощи… Вотъ какъ у меня всегда пишется. Но вѣдь у тебя какое-же многочисленное семейство? Всего только одинъ сынишка Васька.

— Ну, это ты брось. Вѣдь и у тебя теперь только двое ребятъ на рукахъ. А двое въ пріютахъ, — замѣтила ей Марья.

— Правильно. Но вѣдь они хоть и въ пріютѣ, а все-таки мои. И при провѣркѣ — мои дѣти, а не выдуманныя.

— Ну, ладно. Мы напишемъ такъ: страдая ревматизмомъ рукъ и ногъ, и такъ какъ я изъ-за этого не могу работать, а имѣю малолѣтняго сына, то и припадаю къ стопамъ… — сказалъ Михайло и принялся строчить.

— Постой… — остановила его Охлябиха. — Зачѣмъ работать? Пиши жалостнѣе: снискивать себѣ пропитаніе трудами рукъ своихъ.

— Молодецъ баба! Снискивать себѣ пропитаніе трудами рукъ своихъ, — похвалилъ ее Михайло.

Охлябиха продолжала:

— Вотъ если-бы ты была замужняя, то самое лучшее дѣло написать, что мужъ, молъ, пьяница. Какъ мужъ пьяница — сейчасъ помощь. Это любятъ.

— Какая лафа-то! — подмигнулъ Михайло. — Да послѣ этого каждому мужу нужно быть пьяницей.

— Да, да… Какъ только мужъ пьяница — сейчасъ всякія благости со всѣхъ сторонъ и посыпятся. И чѣмъ горше пьяница, тѣмъ лучше.

— Каждому отцу даже и не пьющему, стало-быть, запивать слѣдуетъ, — пробормоталъ съ кровати хриплымъ голосомъ слесарь и засмѣялся.

— Смѣйся, смѣйся, а на дѣлѣ-то оно всегда такъ выходитъ, потому жалость… Я ужъ опытная, по сосѣдкамъ видѣла, что это такъ… — сказала опять Охлябиха. — Какъ мужъ пьяница, такъ все и есть дѣтямъ. Самое первое это дѣло. Ну, и вдова хорошо, если много дѣтей… — прибавила она.

— Я Марью вдовой написалъ, — сообщилъ Михайло, строча прошеніе. — Отъ вдовы, крестьянки Маріи Потаповой.

— Конечно-же отъ вдовы пиши, — подхватила Охлябиха. — Такъ лучше… А кто тутъ разберетъ? Никто. Вѣдь она сапоги проситъ сынишкѣ. Вотъ ежели-бы опредѣлить въ пріютъ или въ ученье, такъ тамъ сейчасъ метрическое свидѣтельство потребуется. Изъ метрическаго свидѣтельства сейчасъ и видно, что не вдова мать, а тутъ вѣдь на сапоги никакого свидѣтельства. Марья Потапова проситъ сапоги для сына…

— Я Марья Потаповна Кренделькова, — заявила Марья. — Прибавь.

— Фу, ты, какая фамилія-то вкусная, а я и не зналъ! — воскликнулъ Михайло. — Да неужто Кренделькова? — спросилъ онъ.

— Кренделькова. Гдѣ-жъ тебѣ знать-то? Паспорта моего ты въ рукахъ не держалъ. Да вотъ что, Михайло, коли началъ писать про сапоги, то пиши и про пальто. Мальчикъ, молъ, разуть и раздѣтъ.

— Нельзя въ одно общество про пальто и сапоги, — остановила Охлябиха. — Можетъ не выйти. А вы пишите, про пальто въ другое общество, второе прошеніе. Вѣдь два общества есть для пособія.

— Два? Это ловко. У тебя, Матрена Ивановна, и второго общества есть адресъ и писулечка, какъ писать? — спросилъ Михайло.

— А то какъ-же. У Матрены, да чтобы не было! Таковская Матрена! Я, милый человѣкъ, передъ большими праздниками въ двадцать мѣстъ прошенія подаю. Я запасливая. Ну, изъ пяти, шести мѣстъ ничего не выйдетъ, а изъ остальныхъ-то все что-нибудь да очистится. По малости, иногда, конечно, а вѣдь курочка по зернышку клюетъ да сыта бываетъ. Такъ и я. Тамъ рубликъ, тутъ рубликъ, а оно и наберется. Я обо всемъ прошу, на всякіе манеры. Сапоги, такъ сапоги, пальто, такъ пальто, наводненіе придетъ — на наводненіе, пожаръ по сосѣдству — на пожаръ. Такъ, молъ, и такъ, хотя въ домѣ нашемъ и ничего не погорѣло — мы выносились и раскрали у насъ наше добро. Теперь есть такое общество, что можно даже просить, чтобы выкупили твои заложенныя вещи. И выкупаютъ. Заложена у меня моя кофточка и Дашкины сапоги — вотъ, на будущей недѣлѣ, передъ праздниками буду просить, чтобы вещи выкупили.

Михайло кончилъ писаніе прошенія и отеръ перо о голову.

— Думаю, что ладно будетъ, госпожа Кренделькова, — сказалъ онъ, — Написалъ я, что ты болѣзненная вдова, страдаешь ревматизмомъ рукъ и ногъ и грудной болѣзнью.

— Да вѣдь у меня и въ самомъ дѣлѣ ломота въ рукѣ и ногѣ.. Изъ-за чего-же я по стиркамъ-то рѣдко хожу? Прямо изъ-за этого, — отвѣчала Марья, взяла написанное прошеніе и стала его сушить на лампѣ.

VI

О написанномъ для Марьи Михайлой прошеніи сейчасъ-же разнеслось по всей квартирѣ. Жилицы изъ другихъ двухъ комнатъ тоже сбирались подавать въ разныя общества предпраздничныя прошенія и ждали только писаря, который на-дняхъ обѣщался зайти въ квартиру. Но писарь когда еще придетъ, а тутъ вотъ подъ бокомъ былъ свой грамотей — и вотъ жилицы изъ другихъ двухъ комнатъ одна за другой стали приходить къ Михайлѣ съ просьбой о написаніи прошеній въ мѣстное попечительство о предпраздничномъ вспомоществованіи, надѣясь, что Михаила напишетъ имъ, по сосѣдски, только изъ-за угощенія, которое онѣ ему преподнесутъ сообща. Это были двѣ старухи лѣтъ подъ семьдесятъ, ожидающія вакансіи въ богадѣльнѣ, живущія на подачки разныхъ благодѣтелей, одинокія и когда-то служившія прислугой. Кромѣ ихъ, пришла молодая женщина, вдова какого-то фабричнаго, мать двоихъ дѣтей, работающая поденно гдѣ случится, но часто не могущая отлучиться на работу изъ-за больныхъ дѣтей — женщина дѣйствительно очень нуждающаяся не по своей винѣ,

Михайла, уже сознавъ свой авторитетъ, принялъ ихъ довольно гордо.

— Угощеніе угощеніемъ, это ужъ само собой, но за что-же я вамъ даромъ-то писать буду, если вы сами будете деньги по прошеніямъ получать? — сказалъ онъ.

— Вѣрно, правильно, но денегъ-то, видишь-ли ты, у насъ теперь не завалило, — отвѣчала одна изъ старухъ, Акинфіевна, высокая, худая, костлявая съ клочкомъ сѣдыхъ волосъ, торчащимъ изъ- подъ чернаго платка. — Ты ужъ по сосѣдски…

— Стало быть и на угощеніе у васъ сейчасъ нѣтъ? — спросилъ Михайла.

— Откуда, милый?.. Но мы тебѣ соберемъ къ воскресенью и преподнесемъ. Сороковочку считай за нами, — заговорила вторая старуха Калиновна, приземистая, съ рѣдкими сѣдыми волосами, которыми поросла у ней верхняя губа, и даже торчащими, какъ щетина, изъ подбородка.

Михаила задумался.

— Стало быть ждать? Невкусно, — произнесъ онъ. — А у меня явился такой аппетитъ, чтобъ сейчасъ выпить.

— Да полно тебѣ. Пиши, — замѣтила ему Марья. — Пиши въ запасъ. По крайности въ воскресенье, въ праздничный день, съ виномъ будешь.

— А когда-же это я въ воскресенье бывалъ безъ вина? — куражился Михаила. — Кажись, этого и не случалось. Ну, да ладно. Въ воскресенье, такъ въ воскресенье, а только даромъ, матери, я вамъ писать не стану. Съ какой стати? Надо и на закуску. Вы писарю по гривеннику за прошеніе платите?

— По гривеннику онъ беретъ, если два-три прошенія кто пишетъ, а одно такъ пятіалтынный подай, — добродушно и откровенно объяснила молодая женщина.

— Ну, вотъ видишь. А мнѣ ужъ дайте хоть по пятачку за прошеніе. Вотъ намъ съ Марьей и закуска, — сказалъ Михайло.

— Да это что! По пятачку дадимъ, по пятачку дать можно, а только сейчасъ-то у насъ денегъ нѣтъ — вотъ бѣда какая, — проговорила Калиновна. — Откуда взять-то? — продолжала она. — Съ паперти нынче гонятъ, на кладбище ходить и заупокойное собирать — стара я нынче стала, ноги совсѣмъ не ходятъ, Ужъ по благодѣтелямъ пройтись, и то подчасъ еле-еле могу. Мы тебѣ, Михайлушка, не знаю, какъ тебя по батюшкѣ, по пятачку дадимъ за каждое прошеніе, когда изъ попечительства получимъ.

— Это, стало-быть, до Рождества ждать? Невкусно.

— Да вѣдь ужъ теперь скоро Рождество-то. А что насчетъ обмана — никакого… Насчетъ обмана ты будь спокоенъ. Дня за три до Рождества получимъ и сейчасъ тебѣ.

Михайло все еще куражился, чувствуя свое превосходство.

— Постойте… — проговорилъ онъ. — Но вѣдь писарь-то, настоящій писарь въ долгъ вамъ не сталъ-бы писать. Вѣдь ему сейчасъ и деньги на бочку…

— Писарь… Для писаря, понятное дѣло, я сейчасъ-бы платокъ или подушку заложила, — сказала костлявая старуха Акинфіевна. — А ты сосѣдъ, ты по сосѣдски…

— Сосѣдъ! — ухмылялся Михайло. — Сегодня здѣсь я на Петербургской сторонѣ существую, а завтра на Васильевскій островъ, перекочевалъ, такъ какой-же я сосѣдъ? Я птица перелетная.

Марью взорвало.

— Да чего ты ломаешься-то? — воскликнула она. — Тебѣ-же лучше, если деньги къ празднику, чтобы великій день хорошенько встрѣтить. Пиши. Вѣдь онѣ не надуютъ.

— Да какъ тутъ писать, коли у нихъ, можетъ статься, и на бумагу-то для прошеній денегъ нѣтъ! У нихъ нѣтъ, да н у меня не завалило.

— На бумагу-то найдется. Что-жъ тутъ? Двѣ копѣйки листъ въ лавочкѣ,- заговорила одна изъ старухъ.

— На бумагу хватить, — прибавила другая старуха.

— Двѣ копѣйки на бумагу я могу дать, — сказала въ свою очередь молодая женщина. — Даже на два листа дамъ. Мнѣ два прошеньица надо. Охъ, и не подавала-бы я этихъ прошеній, ни за что не подавала-бы, да дѣти-то ужъ очень одолѣли! — тяжело вздохнула она и отерла кончикомъ головного платка глаза. — Вѣдь вотъ сегодня изъ-за младшенькаго-то на поломойство не пошла. Звали полы и двери къ полковницѣ одной помыть. Хвораетъ мальчикъ-то, сегодня горитъ весь. Къ докторшѣ его носила. Дала она снадобьица какого-то. Бѣда съ ребятами. Кабы одна, и горюшка мало. На мѣсто-бы пошла… Одна голова не бѣдна… А вотъ сегодня изъ-за ребенка полтины нѣтъ. И никогда я, пока мужъ живъ былъ, ни у кого не просила. А вотъ теперь пришлось.

Женщина заплакала.

— Не хнычь… — остановила ее Марья. — Помогутъ… Передъ праздникомъ хорошо помогутъ. Пиши только побольше прошеньевъ…

— Милая, да вѣдь и до праздниковъ тоже пить, ѣсть надо. Махонькому-то молочка, булку… Ну, старшенькій-то хлѣбъ ѣстъ, а младшенькому-то и кашки сварить надо. А откуда взять? Я и такъ вся перезаложилась. Все, все теперь хорошее перезаложено, что при мужѣ накопила.

— Подавай прошеніе въ общество для закладовъ — выкупятъ, — сказала безмѣстная кухарка Аѳанасьевна. — Кое-что выкупятъ. Я у Каталихи въ восьмомъ номере въ углу жила, такъ тамъ, женщина одна насчетъ теплаго пальто прошеніе подавала — ей выкупили.

— Да, надо подать, хоть и грѣхъ, можетъ статься. Смотри, какая я обдерганная хожу. Все заложено, — плакалась молодая женщина.

— А ты грѣхъ-то въ орѣхъ….- въ утѣшеніе сказала ей Марья и засмѣялась. — Не отъ бѣдныхъ просишь, а отъ богатыхъ. А богатые на то и есть, чтобы бѣднымъ помогать. Обязаны.

Михайло слушалъ и перебилъ:

— Ну, такъ что-же… Чѣмъ зря бобы разводить, бѣги въ лавочку за бумагой. Такъ ужъ и быть, напишу я вамъ прошенія. Только, чуръ, по пятачку и въ воскресенье мнѣ на угощеніе сложиться.

— Какъ сказано, миленькій, какъ сказано. Мы не отопремся, — проговорила Калиновна. — Аграфенушка, сбѣгай въ лавочку, у тебя ноги-то молодыя… Сбѣгай и купи бумаги. Сейчасъ я дамъ деньги, — обратилась она къ молодой женщинѣ. — А я за твоимъ ребенкомъ присмотрю.

Аграфена засуетилась, чтобы бѣжать въ лавочку, но ей загородила дорогу поднявшаяся съ койки безмѣстная кухарка Аѳанасьевна.

— На вотъ… Отдай дѣтишкамъ… Пусть поѣдятъ, — сказала она и передала краюшку пирога.

Аграфена разсыпалась въ благодарностяхъ.

VII

Дня черезъ три на дворѣ дома, гдѣ снимала квартиру для своихъ жильцовъ Анна Кружалкина, опять навезли три воза городскихъ дровъ для раздачи бѣднымъ, и распредѣлили ихъ по полусаженно между подававшими прошенія о дровахъ. Анна Кружалкина, подававшая также прошеніе, опять не получила дровъ, а двѣ угловыя жилицы изъ сосѣдней квартиры оказались съ дровами. Это взорвало Кружалкину и она подняла на дворѣ цѣлый скандалъ, ругаясь съ возчиками, хотя тѣ были ни въ чемъ не виноваты. Разумѣется, возчики не остались въ долгу и отругивались въ свою очередь.

— Угловыя жилицы! Вѣдьмы! Чертовки! Ну, на что угловымъ жилицамъ дрова? — кричала она на дворѣ. — Живутъ на готовомъ теплѣ и дрова получаютъ! Вѣдь все это опять въ ненасытное брюхо нашего рыжебородаго лавочника провалится. Ему продадутъ. Съ какой стати тебѣ, выдрѣ, дрова, если твой уголъ хозяйка Спиридоновна обязана отапливать? — обратилась она къ тощей женщинѣ Акулинѣ, кутавшейся въ сѣрый платокъ и стоявшей около своей кучки дровъ, выброшенной на дворъ.

— А съ такой стати, что у меня трое ребятишекъ малъ-мала-меньше, — отвѣчала женщина въ шапкѣ.

— Такъ ты на ребятишекъ своихъ деньгами проси. А то дрова! Да и какія у тебя трое дѣтей! У тебя дѣвченка ужъ въ ученье къ бѣлошвейкѣ сдана.

— Да вѣдь сдана она у меня на моей одежѣ, а двое-то все-таки при мнѣ.

— Ну, такъ ты про одежу и расписывай въ прошеніяхъ, волчья снѣдь ты эдакая.

— Не ругайся, а нѣтъ вѣдь я и сама горазда, отругиваться. Вишь, мурло-то наѣла съ жильцовъ!

— Наѣшь съ васъ, голопятыхъ, коли по двугривенному выбирать приходится за углы. Хуже папертныхъ.

По отъѣздѣ со двора возницъ сейчасъ-же на дворѣ собралась компанія квартирныхъ хозяекъ и стала обсуждать, какъ могла получить дрова угловая жилица Акулина, если и ея квартирная хозяйка Спиридоновна получила свою порцію дровъ по прошенію, а на одну квартиру больше какъ въ однѣ руки не даютъ.

— Безъ справокъ. Справиться забыли. А Акулина просила на троихъ дѣтей, — говорила Спиридоновна, хотя въ душѣ была очень рада, что Акулинѣ удалось получить дровъ, ибо та сейчасъ-же свою полусаженку перепродала ей за рубль съ двугривеннымъ, сдѣлавъ такимъ манеромъ уплату за полкомнаты, которую занимала.

— Но вѣдь у того, милая, кто раздаетъ дрова, тоже списки есть. Если въ домѣ номеръ семнадцать въ квартиру подъ номеромъ восьмымъ выдана полусаженка, то ужъ на этотъ номеръ больше и не даютъ, — возражала другая квартирная хозяйка старуха Езопкина. — Просто счастье какое-то этой Акулинѣ! Собачье счастье! Осенью въ публикацію въ газетахъ попала — и чего-чего ей барыни не нанесли.

Акулина была тутъ-же.

— Не счастье, а умъ, — пояснила она и тронула себя пальцемъ по лбу. — Не пропила я ума своего — вотъ что. Умъ… Домъ-то вѣдь нашъ угловой, на двѣ улицы, съ одной улицы подъ номеромъ двадцать первымъ, а съ другой подъ номеромъ семнадцатымъ. Поняли? Спиридоновна подавала прошеніе о дровахъ на квартиру номеръ восьмой изъ дома номеръ двадцать первый съ одной улицы, а я на квартиру номеръ восьмой изъ дома номеръ семнадцатый съ другой улицы. А благодѣтели-то провѣрки не сдѣлали и ничего этого не сообразили. Поняли?

Акулина призналась, улыбнулась и подбоченилась, самодовольно посматривая на хозяекъ.

— Вотъ вы и знайте Акулину! — прибавила она.

— Ахъ, ты дохлая! — вырвалось у хозяекъ. — Бабенку плевкомъ перешибить, а она, смотрите, какъ ухитрилась! Ловко, Акулина, ловко! Ужъ хоть и надо тебя ругать, а за хитрость простить тебя слѣдуетъ.

Шедшая изъ мелочной лавки съ кускомъ ситнаго хлѣба угловая жилица-папиросница, извѣстная на дворѣ подъ именемъ Соньки-модницы, услыхавъ этотъ разсказъ, сейчасъ-же проговорила:

— Что-жъ, и я такое-же прошеніе подамъ.

— Сколько хочешь подавай. Тебѣ все равно ничего не выйдетъ, — отвѣчала ей Акулина.

— Отчего?

— Оттого, что ты бездѣтная. Я на троихъ дѣтей подавала.

— А кто-же мнѣ мѣшаетъ написать, что у меня ихъ четверо? Такъ и напишемъ.

— А пріѣдутъ, смотрѣть? Станутъ разспрашивать сосѣдай, дворника?

— Въ деревнѣ, молъ, ихъ содержу, въ деревню имъ на пропитаніе высылаю — вотъ и вся недолга!

— Такъ тебѣ, кудластой, и повѣрили! — слышались возраженія.

— Ну, не повѣрятъ, такъ и не надо, — сказала Сонька-папиросница. — А отчего-же не попытаться? Попытка — не пытка, спросъ — не бѣда. Да вѣдь ужъ пріѣдутъ и начнутъ по угламъ шарить и разспрашивать. Такъ многимъ изъ васъ ничего не очистится, — прибавила она.

Въ это время на дворѣ показалась рослая старая барыня, закутанная вся въ сѣрыхъ мѣхахъ шеншеля. Ее сопровождалъ ливрейный лакей. Впереди шелъ дворникъ Никита, не взирая на морозъ, съ картузомъ въ рукѣ. Барыня спрашивала дворника:

— Не высоко это?

— Никакъ нѣтъ-съ, ваше сіятельство. Во второмъ этажѣ.

— Охлябина. Она пишетъ, что вдова… Что она изъ себя представляетъ? Какая она вдова? Кто былъ мужъ? — допытывалась барыня.

Дворникъ пріостановился и затѣмъ, идя рядомъ съ барыней, отвѣчалъ:

— Съ одной стороны дѣйствительно вдова, вдова настоящая… а съ другой стороны, если взять къ примѣру… У насъ, ваше сіятельство, народъ живетъ тѣсно, мужиковъ хоть отбавляй… Живутъ всѣ въ одной комнатѣ… Публика тоже… Народъ фабричный…

— Но все-таки она женщина хорошая, трудолюбивая?

— Хорошая женщина… Это что говорить!

— Не пьющая?

— Вина не обожаетъ. Это ужъ надо прямо сказать. Тутъ безъ фальши… Зачѣмъ говорить?.. Ей, по настоящему, по ея смыслу не въ углу жить, а въ хозяйкахъ существовать, самой квартиру держать, но квартирнымъ-то хозяйкамъ денежной милостью не помогаютъ, потому что хозяйка, а у ней дѣти…

— Стало быть, все-таки женщина трезвая. Это очень пріятно… Мы ей помогали, я ее помню. Фамилія такая, что запоминается… И въ спискахъ у насъ… Охлябина…

— Это правильно-съ… Изъ-за ейной трезвости очень многіе… Да и ловка она насчетъ этого… Вино клянетъ. Прямо клянетъ… А только вотъ самъ-то у нея…

— Ахъ, у нея, стало быть, есть другъ милый? — удивилась барыня, не понявъ, къ нему клонилась рѣчь дворника.

— Существуетъ-съ. Недавно объявился. Объ этомъ я вамъ и докладываю, — отвѣчалъ дворникъ. — Да вотъ ейная хозяйка… Вы отъ нея все узнаете, — указалъ онъ на Кружалкину. — Пожалуйте… Она васъ проводить къ Охлябиной. Охлябину спрашиваютъ, Анна Сергѣвна, проводи…

— Охлябину? — засуетилась Кружалкина. — Пожалуйте, сударыня, пожалуйте. Женщина кроткая и очень съ дѣтьми мучается. Вотъ здѣсь, по этой лѣстницѣ, у меня на квартирѣ. Я сама сирая вдова и хотя дѣтей у меня нѣтъ, но тоже бьюсь въ бѣдности. Тише, ваше превосходительство… Тутъ порожекъ.

Явившійся лакей поддержалъ барыню подъ локоть.

Кружалкина повела барыню по лѣстницѣ во второй этажъ.

VIII

Барыня вошла въ кухню квартиры Анны Кружалкиной и поморщилась, сдѣлавъ гримасу. На нее такъ и пахнуло смѣсью разныхъ жилыхъ запаховъ.

— Какой у васъ здѣсь непріятный запахъ, — сказала она, стараясь выразиться какъ можно мягче.

— Живутъ много, ваше превосходительство. Народъ все бѣдный, неимущій, сироты, — поясняла Кружалкина. — Тутъ у нихъ и пеленки, и сапоги. Матрена Ивановна! Къ тебѣ пришли! Благодѣтельница пришла! — крикнула она Охлябиху, заглянувъ изъ кухни въ корридоръ.

Барыня озиралась по сторонамъ и, наконецъ, произнесла.:

— Послушайте, дайте мнѣ гдѣ-нибудь присѣсть, чтобъ не замараться.

— А вотъ я вамъ сейчасъ табуреточку оботру. Сейчасъ, сейчасъ… — засуетилась Кружалкина… схватывая некрашеную табуретку и полотенце. — Пожалуйте…

— Но не могу-же я въ кухнѣ… Вы меня проведите къ самой Охлябиной.

Кружалкина сейчасъ вспомнила, что тамъ у ней лежитъ пьяный жилецъ-портной, и отвѣчала:

— Да у ней, сударыня, хуже… Понятное дѣло, что живетъ среди угловыхъ жильцовъ, а здѣсь въ кухонькѣ я одна существую. Вотъ теперь табуреточка чистенькая, — прибавила она, обтеревъ ее полотенцемъ. — Пожалуйте.

— Мнѣ именно и хочется посмотрѣть, какъ живутъ угловые жильцы. Нѣтъ, вы меня къ ней проведите.

— Да ужъ пожалуйте, пожалуйте, коли вамъ такъ угодно.

Онѣ сдѣлали нѣсколько шаговъ по корридору, и Кружалкина отворила дверь въ комнату. На барыню теперь ужъ пахнуло сильнымъ перегаромъ водки и махорки. Барыня стала кашлять и прикрыла носъ и ротъ носовымъ платкомъ.

— Охлябиха, чего ты валандаешься и не идешь? — сказала Кружалкина. — Вотъ барыня теперь къ тебѣ ужъ сама.

— Сейчасъ, сейчасъ… Извините, сударыня… Очень ужъ я не въ порядкѣ была. Вотъ только юбченочку на себя накину и платокъ… — послышалось изъ-за розовой ситцевой занавѣски на шнуркѣ, которой была раздѣлена комната на двѣ половины.

Барыня покосилась и обозрѣла первую половину комнаты. Стояли три койки, изъ коихъ одна на березовыхъ полѣньяхъ, выглядывавшихъ изъ-за сѣраго одѣяла. На одной койкѣ, покрытой овчиной полушубка, лежалъ, обернувшись къ стѣнѣ, босой субъектъ съ всклокоченной головой, въ жилеткѣ, изъ проймъ которой выглядывали ситцевые рукава рубахи. Субъектъ храпѣлъ отчаянно. Барыня невольно посторонилась отъ его койки, оглянулась и, видя, что лакей стоитъ въ дверяхъ, успокоилась.

— Вотъ и стуликъ здѣсь есть. Пожалуйте на стуликъ присѣсть, ваше превосходительство, — бормотала Кружалкина. — На стуликѣ вамъ будетъ много спокойнѣе.

Барыня присѣла, продолжая держать платокъ около носа, и сказала Кружалкиной:

— Вамъ непремѣнно надо почаще провѣтривать комнату.

— Да конечно оно слѣдуетъ, барыня-сударыня, а только ужъ олень выстужается комната-то, а наши жильцы тепло любятъ. Вѣдь ужъ и такъ черезъ день топлю, а дрова дороги.

Изъ-за занавѣски показалась Матрена Ивановна Охлябина, запахиваясь на груди и животѣ сѣрымъ суконномъ платкомъ, кланяясь и говоря:

— Ужъ вы извините, ваше превосходительство, что я заставила васъ долго дожидаться. Очень ужъ я была несуразная, показаться-то мнѣ было нехорошо.

— Вы Матрена Охлябина, вдова? — спросила ее барыня.

— Точно такъ, ваше превосходительство, настоящая вдова и четверо дѣтей у меня, малъ-мала-меньше… — отвѣчала Охлябина, поклонившись.

— А гдѣ-же ваши дѣти, Охлябина?

— Дѣти-то? Да одна большенькая дочка въ школѣ у меня, благодѣтельница, а другой махонькій мальчикъ спитъ за занавѣской. Хворенькій онъ, барыня…

— А остальные двое?

— Остальные-то? Въ пріютѣ, ваше превосходительство. Не скрываю, въ пріютѣ. Были благодѣтельницы и помѣстили въ пріютъ, дай имъ Богъ здоровье. Денно и нощно Бога молю о ихъ здравіи.

— Стало быть на вашемъ попеченіи только двое дѣтей, а вы пишете въ прошеніи, что четверо.

— Да вѣдь ужъ это, барыня, порядокъ такой, всѣ такъ пишутъ. Вѣдь и имъ тоже нѣтъ, нѣтъ, да какой-нибудь кусочекъ въ гостинчикъ снести надо… Все-же мать… Придешь съ пустыми руками, такъ смотрятъ.

— Вы давно-ли вдовѣете-то? — спросила барыня посматривая на слишкомъ полный станъ Охлябиной.

— Да ужъ пятый годъ, сударыня… И бьюсь, бьюсь я, какъ рыба объ ледъ, — дала отвѣтъ Охлябина, нѣсколько смутившись отъ взгляда барыни, и натянула платокъ на животъ. — Покойникъ у меня сторожемъ служилъ. Мы, барыня, по гривенникамъ, десять рублей чайныхъ денегъ сбирали.

— Ну, а теперь работаете что-нибудь? — допрашивала барыня.

— Да гдѣ-же, ваше превосходительство, при дѣтяхъ-то? Вѣдь ихъ накормить, обмыть надо. А ихъ четверо.

— Двое только.

— А было четверо. Двое-то всего только годъ какой-нибудь. Да и отъ двоихъ трудно отлучиться. Вотъ что отъ благодѣтелей получу, тѣмъ и живу.

— Могли-бы ходить работать. Дѣвочка въ школу ходить, стало быть на вашемъ призрѣніи только одинъ ребенокъ. Сколько ему лѣтъ?

— Третій годокъ пошелъ. Несмышленокъ онъ.

— Его въ Ясли. Близъ васъ есть такой пріютъ Ясли, гдѣ вы можете за десять копѣекъ въ день приводить вашего ребенка на время работы вашей въ этотъ пріютъ.

— Знаемъ мы, барыня. Но тамъ его уморить могутъ. А вѣдь я мать, мое дѣтище…

— Какой вздоръ вы говорите! Я сама тамъ членъ… — сердито проговорила барыня;. — Но странно… Вы вдовѣете пять лѣтъ, а у васъ ребенку третій годъ.

— Ахъ, барыня добрая! Всѣ мы люди-человѣки! — вздохнула Охлябина.

— Вы почему-же, собственно, теперь обратились въ наше общество съ прошеніемъ? Что вы просите?

Охлябина встала втупикъ.

— А какое ваше общество, ваше превосходительство? — спросила она послѣ нѣкотораго молчанія. — Я, барыня, во многія общества подавала, такъ ужъ перепуталась.

Барыня объявила, какое общество, и прибавила

— Мы довольно широко помогаемъ, по разнымъ отраслямъ, разумѣется только съ разборомъ. Вамъ что-же нужнѣе-то было-бы? Вы въ прошеніи не упоминаете.

— Намъ-то? Да лучше-бы, ваше превосходительство, денежную милость, такъ какъ мы сироты, а пить-ѣсть надо. Работать отъ дѣтишекъ не могу, да и хвораю я. Не оставьте денежной милостью.

— Нѣтъ, денегъ на руки мы не даемъ. Это наше правило. Мы можемъ дать вашимъ дѣтямъ бѣлье… сапоги…

— Вотъ вотъ… Тогда сапожки дѣвочкѣ позвольте.

— Это которая въ школу ходить? Доставьте намъ удостовѣреніе отъ у учительницы, что дѣвочкѣ нужны сапоги. Или, можетъ статься, у васъ за уголъ, не плачено?

— Не плачено, не плачено, сударыня. За цѣлый мѣсяцъ не плачено, — подхватила Кружалкина, стоявшая сзади барыни, и подмигнула Охлябихѣ.

— Тогда явите божескую милость на уголъ пожертвовать. Да фуфаечку-бы тепленькую мальчику-то и чулочки шерстяные, — просила Охлябиха.

— Что-нибудь ужъ одно. И то, и другое мы не можемъ въ однѣ руки. Наше общество слабо въ денежныхъ средствахъ. Сколько вы платите за уголъ?

— Полъ-комнаты у насъ, барыня-сударыня.

— Сколько-же вы платите?

— Пять рублей, — пробормотала искренно Охлябиха.

— Шесть… — брякнула въ то-же время Кружалкина.

— Ну, вотъ за квартиру за мѣсяцъ будетъ для васъ заплачено, — сказала барыня — Но вы должны работать, непремѣнно работать, — прибавила она и поднялась со стула, сбираясь уходить.

IX

Въ это время въ дверяхъ показалась Марья и загородила собой барынѣ дорогу.

— И я къ вамъ, барыня-сударыня-благодѣтельница… — заговорила она, стараясь надвинуть на подбитый глазъ платокъ и этимъ прикрыть изъянъ. — Если вы изъ того общества, которое сапоги выдаетъ дѣтямъ, то и я просила за своего мальчика. Ужъ не оставьте, ваше превосходительство, нашу бѣдность непокрытую. Вѣдь вотъ я бьюсь, какъ рыба объ ледъ.

Барыня съ головы до ногъ окинула Марью взглядомъ, и спросила:

— Да ваша фамилія-то какъ?

— Кренделькова… Марья Кренделькова, благодѣтельница.

— Кренделькова? Не помню такой. Хотя ваша фамилія такая, что легко запомнить. Вы здѣсь живете?

— Въ этой-же квартирѣ существуемъ, сударыня, только въ другой комнатѣ. Тамъ, рядомъ, я уголокъ снимаю. Махонькій уголокъ по сиротству нашему… Вотъ и квартирная хозяйка тутъ. У нея можете спросить.

— Вы въ какое общество подавали? Вѣдь есть много обществъ, — задала вопросъ барыня.

Марья встала втупикъ.

— Да вѣдь я неграмотная, ваше высокое превосходительство, мнѣ люди писали. А только въ такое, которое сапоги раздаетъ. Сапоги, пальто, калоши… Явите божескую милость, барыня, не оставьте сироту.

— Я членъ совѣта общества для пособія бѣднымъ теплой одеждой и обувью.

— Вотъ, вотъ… — подхватила Марья. — Такъ оно и есть… Въ эту точку… Оно… Туда мы и подавали.

— Вы замужняя? У васъ есть мужъ? — спросила барыня.

— Нѣтъ, сударыня… сирота…

Марья хотѣла сказать, что она вдова, но покосилась на Алябиху и потупилась.

— Отчего-же вы говорите: мы подавали?

— Да вѣдь много у насъ тутъ жильцовъ всякихъ. Всѣ подавали… А я сирота, совсѣмъ сирота. Помощи никакой.

— Но вѣдь все-таки чѣмъ-нибудь занимаетесь, работаете?

— По стиркамъ хожу, поломойствую. А только у меня, барыня, ломота въ рукахъ и ногахъ и круженіе въ головѣ.

— Сколько-же у васъ дѣтей?

Марья совсѣмъ забыла, о сколькихъ дѣтяхъ писалось у ней въ прошеніи. Она запнулась нѣсколько и отвѣчала:.

— Трое, сударыня.

Это взорвало Кружалкину. Она была зла на Марью за отдачу дровъ лавочнику, и проговорила:

— Ну, зачѣмъ-же врать-то барынѣ? Барыня эдакая добрая, сама пріѣхала, а ты врешь.

— Да вѣдь одинъ у меня въ деревнѣ,- поправилась Марья. — А другой…

— Можете показать мнѣ вашихъ дѣтей? Гдѣ они?

— Въ школѣ, сударыня, въ школѣ… Теперь такое время, — отвѣчала Марья.

— Не помню я прошенія Крендельковой, не помню, — покачала головой барыня. — Вы когда подали-то его?

— Да когда… Дня два ужъ какъ подала прошеніе. Я о мальчикѣ, сударыня, прошу… о сапогахъ…

— Два дня… Ну, такъ оно еще неразсмотрѣно. Могло даже и не поступить ко мнѣ,- проговорила барыня, посмотрѣла на лицо Марьи и спросила:- А что это у васъ глазъ-то, Кренделькова?

Марья покраснѣла.

— Да вотъ головокруженіе, ваше превосходительство, отвѣчала она. — Несла это я намедни корзиночку съ бѣльемъ, а у насъ лѣстница скользкая, оступилась я да и… Вы не подумайте что-нибудь, барыня, — прибавила она. — Конечно, не трудно у насъ и на кулакъ наткнуться, потому что народъ у насъ въ углахъ животъ фабричный, буйный, и онъ ни за что тебя въ пьяномъ видѣ двинетъ, а только это на лѣстницѣ, отъ круженія…

Квартирная хозяйка стояла и еле сдерживала, улыбку.

— Ну, что-жъ, покуда у меня не будетъ вашего прошенія, Кренделькова, я вамъ ничѣмъ помочь не могу, — сказала барыня. — Но вы все-таки считайте себя ужъ обслѣдованной. Показанія ваши я запишу въ мою записную книжку и ужъ сама сюда больше не пріѣду, ни отъ себя никого не пришлю. А сапоги для вашего сына вы получите. Я васъ вызову къ себѣ повѣсткой.

— Много благодарны вами, барыня, — кланялась Марья. — Вамъ Богъ заплатить, что вы не оставляете сиротъ. — Но нельзя-ли, барыня, и за уголокъ, благодѣтельница, за меня заплатить? Всего два рубля…

Марья была уже смѣлѣе. Видя снисходительность барыни, она наклонилась, чтобы поцѣловать ея руку, но барыня быстро спрятала руки за спину, тогда Марья приподняла голову и чмокнула барыню въ плечо. Барыня повела носомъ и строго взглянула на Марью.

— Вы водку, Кренделькова, пьете. Отъ васъ водкой пахнетъ, — проговорила она.

Марья смутилась, покраснѣла, но тотчасъ-же нашлась и отвѣчала:

— Нѣтъ, барыня, что вы! Точно что я сейчасъ выпила малость отъ сосѣдки, именинницы., а только это не отъ меня самой пахнетъ. Это отъ ногъ, сударыня… Я ноги натираю водкой, потому что у меня, ваше превосходительство, ревматизмъ въ ногахъ… Только водкой и спасаюсь. А пить — зачѣмъ-же?..

— Ну, смотрите. Будьте осторожны. Мы завѣдомо пьющимъ людямъ не помогаемъ.

— Боже избави, барыня… Что вы… Это отъ ногъ. За уголокъ-то, барыня, можно разсчитывать получить?

— Нѣтъ, нѣтъ. Что-нибудь ужъ одно: или сапоги, или за уголъ. Вы просите сапоги — сапоги и получите. Да наконецъ вы у меня и на замѣчаніи… Этотъ глазъ… Этотъ запахъ… Вѣдь я не могу провѣрить. Дайте мнѣ гдѣ-нибудь къ столу присѣсть, чтобъ я могла въ записную книжку записать, — обратилась барыня къ квартирной хозяйкѣ.

— Въ кухню, ваше превосходительство, пожалуйте, — засуетилась Анна Кружалкина. — У меня тамъ столъ чистый… Сейчасъ только съ мыломъ и пескомъ вымыла.

— Ко мнѣ, барыня, пожалуйте въ уголокъ, — приглашала Марья. — У меня тоже есть столъ…

Обѣ женщины повели барыню изъ комнаты Охлябиной. Сзади слѣдовалъ лакей, за лакеемъ Охлябиха.

— А мнѣ-то, сударыня, какъ-же быть? — заунывно спрашивала Охлябиха. — Я дѣвченонкѣ сапоги просила, а махонькому мальчику фуфаечку и чулочки.

— Получите, получите. Ваша просьба можетъ быть уважена. Я вызову васъ къ себѣ повѣсткой, и вы получите отъ меня билетъ на полученіе изъ лавки сапогъ, фуфайки и чулокъ.

— Нельзя-ли, благодѣтельница, и мнѣ чулки въ придачу къ сапогамъ для мальченки? — клянчила Марья. — Вѣдь какіе холода-то стоятъ.

— Хорошо, хорошо. И эта просьба ваша можетъ быть удовлетворена.

Барыня подсѣла въ кухнѣ къ столу, кинула изъ бархатнаго ридикюля изящную сафьянную книжечку съ золотымъ обрѣзомъ и стала въ нее записывать показанія Марьи.

— Кренделькова… — говорила она, записывая. — Вдова… живетъ въ углу… Трое дѣтей… невоздержна… Давно вы вдовѣете, Кренделькова?

— Я-то? Да ужъ лѣтъ десять, сударыня, — отвѣчала Марья и потупилась.

— А кто былъ вашъ мужъ?

— Да онъ разное… Больше поденно на работу ходилъ. Фабричный, сударыня, пишите: фабричный.

— Хорошо. Фабричный. А водку, Кренделькова, я вамъ совѣтую бросить. Вѣдь ужъ вашъ подбитый глазъ прямо указываетъ. Конечно, я признаю, что бѣдность, общество дурное васъ наталкиваетъ, холодъ…

— Увѣряю васъ, сударыня, что я поскользнулась на лѣстницѣ.

— А теперь вы, Охлябина… — продолжая писать, сказала барыня. — Вдова?

— Настоящая вдова, ваше превосходительство. По паспорту даже вдова, — гордо произнесла Охлябина, натягивая платокъ на животъ.

— При себѣ, Охлябина, у васъ только двое дѣтей? Двое… Ну, а остальное у васъ есть въ прошеніи. Могу вамъ сообщить, что вашъ дворникъ атестовалъ васъ, какъ вполнѣ трезвую женщину.

Охлябина поклонилась.

— За комнатку-то, сударыня-барыня, вы за меня заплатите? Вѣдь ужъ у меня ни кругомъ, ни около… — проговорила она.

— Этотъ вопросъ мы оставимъ открытымъ. Вѣдь ужъ вы согласились на сапоги, фуфайку и чулки.

— Бѣдность-то наша, ваше превосходительство. — Хоть-бы на кофеишко съ вашей милости? — жалобно заговорила Охлябина.

— Вотъ вамъ по пятидесяти копѣекъ… Это я отъ себя… Будьте только трезвы… Не пейте вина и пива. Трезвость прежде всего… Охлябиной и Крендельковой. Подпишитесь.

Барыня положила на столъ рубль.

IX

Барыня сбиралась уже уходить изъ кухни Анны Кружалкиной, но въ кухню съ лѣстницы начали пробираться угловыя жилицы изъ другихъ квартиръ. Отъ квартирныхъ хозяекъ, бывшихъ на дворѣ и спорившихъ о дровахъ, когда мимо нихъ проходила барыня, жилицы узнали, что пріѣхала на ихъ дворъ барыня-благотворительница и прошла въ квартиру Кружалкиной. Это были все жилицы, подавшія передъ предстоящимъ Рождественскимъ праздникомъ прошенія въ разныя общества. А такія прошенія подали поголовно жилицы путь ли не всего двора. Отъ кучера, сидѣвшаго на козлахъ кареты барыни у воротъ на улицѣ, было узнано, что барыня эта княгиня Соховская, заправительница пособіями бѣднымъ. Отъ какого именно общества пріѣхала княгиня, жилицы, подавшія прошенія, не знали, но все-таки бросились осаждать ее просьбами. Тутъ была очень древняя, сморщенная старуха, облеченная въ рваную наваченную ветошь, съ головою, прикрытой капоромъ, затѣмъ очень тощая женщина среди ихъ лѣта въ послѣднихъ мѣсяцахъ беременности въ линючемъ короткомъ ситцевомъ платьѣ и валенкахъ, пожилая женщина въ черномъ, когда-то порядочномъ шерстяномъ платьѣ, съ оборванными сборками у юбки и совершенно измочалившимся басономъ на груди.

Старуха въ ватной ветоши тотчасъ-же повалилась барынѣ въ ноги, такъ что та даже испуганно попятилась.

— Благодѣтельница, заступись! — завопила она со слезами. — Въ пять мѣстовъ подавала прошенія и до сихъ поръ никакого толку. Ваше сіятельство, заступись.

Старуха схватила княгиню за юбку.

— Стойте, стойте!.. Кто вы такая? Что вамъ? — съ тревогой въ голосѣ спрашивала барыня.

— Солдатка, милостивица, николаевская солдатка. Въ пять богадѣленъ поданы мои сиротскія прошенія, вотъ уже лѣтъ семь-восемь поданы — и до сихъ поръ никакого рѣшенія. Заступись…

— Позвольте… Но что-же я-то могу для васъ сдѣлать? Я никакою богадѣльней не распоряжаюсь.

— Молодыхъ напринимали на койки, а меня, древнюю сироту, безъ жалости оставляютъ.

— Тридцать шесть рублей она въ годъ пенсіи получаетъ — вотъ изъ-за чего… — пояснила барынѣ Кружалкина.

— Да велика-ли это пенсія, Анна Сергѣвна? — огрызнулась старуха, поднимаясь съ пола. — Вѣдь двадцать четыре рубля надо за уголъ заплатить. А пить? А ѣсть? Работать не могу… Стара… Да и сама знаешь, у меня одна рука сухая. Только что по благодѣтелямъ… На папертяхъ стоять не могу — ноги слабы.

Старуху отпихнула беременная женщина и заговорила:

— Ваше сіятельство, дровами меня обидѣли… «Ты, говоритъ, углятница, нѣтъ тебѣ дровъ, тебя обязана хозяйка отапливать». А какая углятница? У меня пятеро дѣтей! Нешто съ пятерыми дѣтями пустятъ въ уголъ? Ни Боже мой! Снимаемъ мы съ мужемъ цѣлую комнату, а у насъ чугунка и такое промежъ насъ условіе, чтобы чугунку самимъ насъ топить нашими дровами… А гдѣ-же взять дровъ, ваше сіятельное превосходительство, коли мужъ у меня пьяница и у меня-же на сороковки себѣ вышибаетъ! Роздали дрова квартирнымъ хозяйкамъ, у которыхъ куньи шубы въ сундукахъ, а на нашу сиротскую долю дармовыхъ дровъ, такъ сейчасъ: углятница…

— Я, милая, ничѣмъ вамъ помочь не могу въ этомъ дѣлѣ,- отвѣчала барыня. — Я дровами не распоряжаюсь. Даровыя дрова выдаютъ гласные думы. Это особая коммиссія.

— А вы, ваше превосходительство, по какой-же части? — спросила беременная женщина.

— Наше общество выдаетъ бѣднымъ теплую одежду, обувь, уплачиваетъ за сильно нуждающихся за уголъ.

— Благодѣтельница, мѣсяцъ тому назадъ подавала насчетъ сапоговъ — отказъ! — воскликнула женщина. — «У тебя, говорятъ, мужъ пьяница, и пропилъ сапоги». Виновата-ли я, барыня милостивая, что онъ пропилъ, мерзавецъ? А мальчикъ большенькій черезъ это въ старыхъ валенкахъ въ школу бѣгаетъ.

— Позвольте… Да вы намъ подавали, что-ли? Ваша фамилія?

— Милая барыня, могу-ли я знать, кому мы подавали! Я женщина неграмотная, а писалъ писарь.

— Ваша фамилія?

— Устюгова, ваше превосходительство, жена гренадерскаго полка, но онъ самый что ни на есть пропащій пьяница… Мужъ то-есть, сударыня… Ахъ, что я, несчастная, терплю отъ него, идола! Вѣдь только печка одна не ходила по мнѣ, барыня. Явите божескую милость, если вы насчетъ обуви. Да вотъ еще въ лавочку мелочную не заплатите-ли? Четыре съ полтиной должны мы — и ужъ больше въ долгъ не даютъ.

— Тутъ немножко я могу вамъ помочь… Могу помочь чѣмъ-нибудь… Подайте только прошеніе намъ, — сказала барыня.

— Ваше высокое превосходительное сіятельство! Четырнадцать прошеніевъ подано въ разныя мѣста передъ праздниками! Рубль сорокъ копѣекъ писарю заплатила — и вотъ ждемъ, ждемъ.

— Да вѣдь до праздника Рождества еще десять дней. Прошеніе, прошеніе… Намъ прошеніе… Въ наше общество подавайте, говорила барыня.

— Да по всѣмъ вѣроятіямъ, и вамъ подано прошеніе. Писали огуломъ… Не оставьте, благодѣтельница, къ празднику превеликому, — плакала женщина…

— Вы говорите, вы Устюгова? Я запишу васъ и если что — вызову повѣсткой. Не плачьте. Мы устроимъ. Вотъ вамъ покуда пятьдесятъ копѣекъ на кофей.

Барыня вынула опять записную книжку, присѣла и стала въ нее записывать.

Подошла третья просительница, — пожилая женщина въ черномъ платьѣ съ оборванными сборками у юбки, съ краснымъ лицомъ и глазами.

— Дворянка я, ваше сіятельство, по паспорту — и вотъ въ какомъ положеніи… — начала она, прикрывая ротъ рукой, но все-таки обдала барыню виннымъ запахомъ. — Даже чинъ имѣю: вдова надворнаго совѣтника — и все-таки никакой помощи ни откуда. А только дворники дразнятъ меня надворной. Эй, ты, надворная! — вотъ и весь отъ нихъ комплиментъ дамѣ. Явите милость… Я Лизавета Куфаева…

Барыня сдѣлала гримасу.

— Послушайте, вы пьяны, — сказала она.

— А что-жъ, и не скрываю. За неволю выпьешь, коли ни откуда помощи. Послѣднее пропиваю… А пропью, такъ пусть ужъ сдохну.

— Уходите, уходите! — замахала руками барыня.

— Да что уходите! Вы выслушайте… Вѣдь когда-то я жила въ красномъ тѣлѣ, при милкѣ покойномъ. Помогите на праздникъ хоть чѣмъ-нибудь… На дѣтей не прошу, врать не умѣю.

— Уберите ее… — брезгливо сказала барыня.

— Уходи, Лизавета… Ну, куда ты лѣзешь! Нетто можно въ куражахъ къ благодѣтельницамъ подходить! — вступились другія женщины и отвели Куфаеву въ сторону.

— Барыня, если вы изъ сапожнаго общества, то помогите хоть сапогами. Я подавала прошеніе… Прошеніе на праздникъ подано, — не унималась Куфаева, выкрикивая изъ-за спинъ женщинъ, которыхъ въ кухнѣ уже прибавилось.

— Извѣстная она у насъ на дворѣ, ваше сіятельство, — сказала про Куфаеву Марья. — А только какая она дворянка! Она даже и неграмотная. Жила у барина одного въ кухаркахъ… ну, молода была, красива, а тотъ взялъ да и женился на ней. Ну, и осталась вдова дворянка.

— И по сейчасъ подъ мраморнымъ памятникомъ на кладбищѣ лежитъ — вотъ какъ я его хоронила! А теперь — аминь. Восемь лѣтъ Лизавета свое добро проѣдаетъ — и проѣла! — кричала Куфаева изъ-за спинъ женщинъ. — А выпить — выпила, не скрываюсь.

Барыня была въ тревогѣ.

— Семенъ! Выведите ее на лѣстницу. Пусть уходитъ… — крикнула она своему лакею и засуетилась, стала убирать записную книжку въ ридикюль. — Ну, я не могу больше… Устала… Задыхаюсь… Я поѣду… Я потомъ заѣду еще или пришлю кого-нибудь….- говорила она. — А вагъ я вызову… повѣстками вызову… — кивнула она Марьѣ и Охлябихѣ.

— Барыня, голубушка… Ваше сіятельство… — кинулась къ ней беременная женщина. — Меня-то несчастную не забудьте! У меня мужъ пьяница… Первый что ни на есть пьяница… Пятеро дѣтей… Заступитесь, сударыня… Вѣдь въ шесть мѣстовъ на денежную милость подавала.

— Я записала, я записала… — бормотала барыня, силясь пройти къ выходу, но ей загородили дорогу вновь прибывшія женщины, между которыми стоялъ мужикъ на костылѣ.

— Барыня! Благодѣтельница! Ваше превосходительство! Трое дѣтей. Мужъ больной… Сама въ чахоткѣ….- слышалось у женщинъ.

— Семенъ! Проведите меня! Семенъ! — кричала барыня.

Лакей растолкалъ женщинъ и вывелъ барыню на лѣстницу. Женщины шли сзади ея.

XI

Барыня, поддерживаемая лакеемъ, сошла съ лѣстницы и вышла на дворъ, но и здѣсь окружили ее женщины биткомъ набитаго угловыми жильцами дома. Теперь ужъ между женщинами виднелись и мужчины съ красными обвѣтрившимися лицами, съ хриплыми голосами, облеченные въ шерстяныя фуфайки, валенки, опорки, въ шапкахъ, въ картузахъ съ надорванными козырьками. Двое-трое совали заготовленныя уже прошенія въ руки барыни, женщины вопили:

— Барыня, благодѣтельница, помогите на превеликій праздникъ Рождества Христова! Дайте разговѣться въ радости! Заставьте вѣчно Бога молить!

Лакей ограждалъ барыню. Барыня отвѣчала женщинамъ:

— Я, милыя, сюда пріѣхала только по двумъ-тремъ прошеніямъ для обслѣдованія.

— Прошенія поданы, благодѣтельница, во всѣ мѣста поданы.

— Такъ вотъ мы разсмотримъ, и если кто будетъ достоинъ, тѣмъ пришлемъ повѣстки. Пустите-же, дайте мнѣ пройти. Куда-же вы лѣзете!

— Осади назадъ! — крикнулъ лакеи и сдѣлалъ грозный жестъ рукой.

Барыня сдѣлала нѣсколько шаговъ. Просительницы шли сзади, но, наконецъ, опять забѣжали впередъ.

— Милая барыня, ваше превосходительство, а денежную-то милость? — жалобно ныли онѣ. — Вы сейчасъ женщинамъ денежную милость на кофей выдавали, такъ за что-же насъ-то сирыхъ обижать? Пожертвуйте и намъ на нашу сиротскую долю!

— Я все раздала, что у меня было. Я не ѣхала сюда для раздачи. Больше я ничего не могу… — бормотала барыня, еле пробираясь къ воротамъ. — Семенъ! Пожалуйста… — снова обратилась она къ лакею.

— Прочь! Ну, куда вы лѣзете! Вѣдь вамъ сказано! — закричалъ на просительницъ лакей.

Женщины разступились, но завывать продолжали.

— Такъ мы, милая благодѣтельница, на квартиру къ вамъ за денежной милостью придемъ, скажите только куда, — говорили болѣе находчивыя.

— Нѣтъ, нѣтъ! Этого я не могу допустить! Васъ вызовутъ, мы вызовемъ… Вызовемъ по прошеніямъ.

Два прошенія все-таки очутились въ рукахъ барыни, хотя ихъ она и старалась не принять.

Наконецъ, барыня выбралась за ворота и стала садиться въ карету. Женщины окружали карету. У нихъ слышался ропотъ и восклицанія:

— Пропойной Куфаевой полтину на кофей, а у кого четверо дѣтей малъ-мала-меньше — той ни копѣйки! Барыня, посеребрите хоть двугривенничкомъ.

— Барыня! У меня мужъ безъ вѣсти пропалъ третій годъ! Пожертвуйте хоть сколько-нибудь.

Изъ мелочной лавочки выбѣжала какъ сумасшедшая рыжая растрепанная женщина въ разстегнутой кофточкѣ и завопила, подбѣжавъ къ каретѣ:

— Сапожное общество!.. Сапоги… Я, благодѣтельница, на сапоги подавала!

Но лакей ужъ вскочилъ на козлы, лошади тронулись, и карета покатилась.

Женщины еще долго стояли за воротами и разговаривали о барынѣ. Рыжая женщина спрашивала у сосѣдки, сколько кому досталось денежной милости.

— Да никому ничего не досталось, — слышался отвѣтъ, — Скупердяйка, сквалыжница, нужды нѣтъ, что въ каретѣ на графскомъ положеніи пріѣхала. Только тремъ жилицамъ Кружалкиной и выдала на кофей по полтиннику, — отвѣчала костлявая черная женщина въ усахъ и въ кацавейкѣ, накинутой на голову. — А намъ хоть-бы плюнула. Съ чѣмъ пріѣхала, съ тѣмъ и уѣхала. Шарить пріѣзжала, разнюхивать…

— Разнюхивать? Вотъ чортъ ихъ носитъ! — проговорилъ кто-то.

Мало-по-малу женщины стали расходиться.

Вечеромъ въ квартиру Кружалкиной пришелъ «писарь», когда-то ея жилецъ, совсѣмъ спившійся человѣкъ, когда-то служившій въ полицейскомъ участкѣ паспортистомъ, и сталъ предлагать жилицамъ свои услуги по части писанія прошеній о пособіяхъ и вспомоществованіяхъ передъ Рождественскимъ праздникомъ. Въ кухню къ Кружалкиной, гдѣ сидѣлъ писарь, явились для писанія прошеній и жилицы изъ другихъ квартиръ. Писарь былъ неряшливый, грязный, косматый среднихъ лѣтъ человѣкъ съ краснымъ лицомъ, въ продранномъ на локтяхъ, залоснившемся вицмундирномъ сюртукѣ, у котораго не хватало нѣсколькихъ пуговицъ, но къ нему угловые жильцы относились съ нѣкоторымъ почетомъ и называли его бариномъ. Писарь условился писать прошенія по гривеннику съ его бумагой, но, кромѣ того, выговорилъ себѣ угощеніе, на которое была сдѣлана складчина между жилицами. Писали большей частью прошенія въ то «сапожное» общество, изъ котораго днемъ пріѣзжала барыня для обслѣдованія просителей. Это общество было новое, не отличалось еще особой популярностью между лицами, живущими подачками, а потому прошенія въ него до сихъ поръ были написаны только очень немногими. Пріѣздъ барыни, члена его совѣта, надоумилъ вѣчныхъ просительницъ.

На кухонномъ столѣ стояла бутылка водки, нѣсколько накрошенныхъ соленыхъ огурцовъ на тарелкѣ, рюмка съ отбитой ножкой, превращенная въ стаканчикъ, лежали хлѣбъ и облѣзлый портфель безъ замка, съ канцелярскими принадлежностями писаря. Писарь выпивалъ, закусывалъ и писалъ, время отъ времени отирая перо о волоса на головѣ. Писарь писалъ усердно, вводилъ «чувствительныя» и «жалкія слова» въ прошенія, но просительницы все-таки были ими не совсѣмъ довольны.

— Голубчикъ, да тутъ жалости мало, — говорила женщина съ подвязаннымъ глазомъ.

— Жалости мало? Да что ты, матка! Какой-же еще жалости надо! Я всѣ слезныя слова вставилъ, — отвѣчалъ писарь, попыхивая папиросой.

— Нѣтъ, баринъ, ты разучился, ты въ прошломъ голу куда жалостнѣе писалъ. Отчего, напримѣръ, ты не написалъ одръ болѣзни? На одрѣ болѣзни… Вѣдь я-же больная женщина.

— Не подходитъ тутъ одръ… Коли одръ, то должна лежатъ въ больницѣ, а ты дома, сотки глотаешь, соленой треской закусываешь, такъ какой-же тутъ одръ! — оправдывался писарь.

— Да вѣдь не всяко лыко въ строку… Мало-ли что мы всѣ пишемъ! По прошеніямъ-то мы всѣ вдовы, а на дѣлѣ-то, нутка? А я съ глазомъ и ухомъ черезъ день въ лечебницу хожу. А голова-то какъ болитъ!

— Ну, ладно. Подписывай прошеніе. Сама подписывать будешь или мнѣ подписать?

— Да гдѣ-же мнѣ подписать, коли я теперь даже буквы забыла. Пиши ты. А только я недовольна. Десницы въ прошеніи нѣтъ. Прострите десницу — вотъ какъ ты прежде писалъ.

— Понимаешь ты: десница-то нынче изъ моды вышла. Не пишутъ ее. Вѣдь на все мода. Ну, да ладно, я тебѣ прибавлю десницу, если ты такъ хочешь. Мнѣ не разсчетъ.

Писарь затянулся окуркомъ папиросы, обмокнулъ перо въ дорожную чернильницу и сталъ писать.

— Ну, вотъ тебѣ твоя и десница, — сказалъ онъ и прочиталъ:- «Прострите въ помощь сирой и больной вдовѣ десницу съ вашей щедрой помощью, и рука дающаго не оскудѣетъ». Хорошо?

— Само собой такъ лучше.

— Подписать за тебя?

— Пожалуйста.

И писарь подписалъ:

«Мѣщанская вдова Василиса Сергѣева, а по безграмотству ея и личной просьбѣ расписался отставной губернскій секретарь Максимъ Ежовъ».

— Ну, вотъ спасибо, — сказала женщина.

— Этого мало. Деньги на бочку! Гривенникъ, — крикнулъ писарь.

Два мѣдныхъ пятака звякнули на столѣ.

XII

Писаніе прошеній въ квартирѣ Анны Кружалкиной незамѣтно превратилось въ пиръ. Бутылка водки, поставленная въ складчину для писаря, изъ которой пили, какъ самъ писарь, такъ и заказчицы прошеній, часамъ къ десяти вечера успѣла уже два раза смѣниться. Угощали и хозяйку Анну Кружалкину. Денегъ не хватило. Кто-то изъ жилицъ заложилъ суконную юбку той-же Кружалкиной. Какъ квартирная хозяйка и женщина относительно трезвой жизни, она всегда была при деньгахъ и охотно выдавала какой-нибудь рубль подъ вещи и своихъ и даже чужихъ жильцовъ, разумѣется, за громадные проценты, въ такомъ родѣ: возвратить черезъ мѣсяцъ рубль съ четвертью. Количество подушекъ на ея кровати въ кухнѣ за занавѣской, выросшее до шести и достигающее чуть не до потолка, объясняется пріобрѣтеніемъ ихъ этимъ способомъ. Все это невыкупленные залоги. Анна Кружалкина, баба себѣ на умѣ, трудолюбивая, за плату стирала «гнѣзды», то-есть рубашки, порты и онучи своимъ жильцамъ — и все-таки подавала прошенія о выдачѣ ей городскихъ дровъ, предназначаемыхъ для обогрѣванія бѣдныхъ и больныхъ — и ей выдавали въ сильные морозы, выдавали, какъ квартирной хозяйкѣ, ибо нельзя-же выдавать угловымъ жильцамъ, которые нанимаютъ углы съ отопленіемъ.

Появилась четвертая бутылка водки, заказчицы прошеній пьянѣли, опьянѣлъ и писарь-баринъ, хотя вообще считался не споимымъ. Рука его уже очень плохо двигалась при писаніи прошеніи, перо дѣлало брызги и кляксы, въ глазахъ двоилось. Сначала онъ довольно искусно слизывалъ кляксы языкомъ, а затѣмъ высушивалъ мокрое мѣсто на жестяной лампочкѣ, горѣвшей на столѣ, но потомъ оставилъ и сталъ убирать канцелярскія принадлежности въ свой портфель, сказавъ присутствующимъ:

— Баринъ пьянъ и больше строчить не можетъ. Довольно. Теперь до завтра. А тебя, хозяйка, прошу пріютить Максима Ежова на ночлегъ, — обратился онъ къ Кружалкиной.

— Голубчикъ, и съ удовольствіемъ-бы, но не могу… Прости, милый… Ты знаешь, какъ у насъ нынче строго, — заныла она. — И дворникъ, и околоточный — упаси Богъ, коли если что… Запрещено, милый.

— Да вѣдь у меня паспортъ въ карманѣ! — возвысилъ голосъ писарь и ударилъ себя кулакомъ въ лѣвую сторону груди.

— А въ карманѣ, такъ давай его сюда, давай я его спрячу. Нынче приказано, чтобы ни одной ночи безъ паспорта. Ужасти, какъ строго. Да и зачѣмъ я буду дворника подводить? Онъ человѣкъ нужный.

Писарь порылся у себя въ карманѣ, вынулъ завернутый въ тряпку указъ объ отставкѣ, похожій по своей ветхости на старое полковое знамя, и произнесъ, подавая ей свой видъ:

— Да, возьми, лукавая фараонова жена.

Почему онъ назвалъ ее фараоновой женой — неизвѣстно. Жилицы захохотали пьянымъ смѣхомъ…

— А вѣдь и впрямь она фараонова жена! Фараонова жена… Анна Сергѣевна, ты фараонова жена — кричали онѣ.

Кружалкина обидѣлась.

— Не смѣть меня такъ называть! Не ругаться! — огрызнулась она. — Барину я еще позволяю, потому онъ баринъ, а вы жилицы-горе, за квартиру по двугривеннымъ платите и смѣете меня еще дразнить, чертовки! Не смѣть! Я вамъ квартирная хозяйка, и вы меня предпочитать должны, а не ругать.

— Хорошенько ихъ, хозяюшка, хорошенько! — подзуживалъ ее писарь.

Началась перебранка.

Писарю выпитой водки оказалось мало и онъ, обладая уже нѣсколькими гривенниками за написаніе прошеній, просилъ послать еще за сороковкой. Взрослыхъ послать было опасно. Они теперь распились и по дорогѣ могли-бы не удержаться и выпить чужое добро, а потому былъ разбуженъ мальчикъ, сынъ какой-то жилицы. Онъ побѣжалъ за водкой и вернулся ни съ чѣмъ. Винная лавка была уже заперта.

Писарь впалъ въ уныніе, но хозяйка Кружалкина тотчасъ-же ободрила его.

— Да ужъ ладно, ладно, утѣшу я тебя, Максимъ Николаичъ, — сказала она. — Я женщина запасливая и есть у меня въ сундукѣ одна запасная сороковочка. Возьми.

— Благодѣтельница рода человѣческаго! Да какъ мнѣ тебя отблагодарить-то! — воскликнулъ пьянымъ голосомъ писарь и полѣзъ цѣловаться къ Кружалкиной.

— Да вѣдь я тебѣ не на свои, не на свои, а ты перекупи у меня, — спохватилась Кружалкина и прибавила, шепнувъ:- А пятачокъ дашь нажить, такъ и ладно будетъ.

— Бери, бери, фараонова жена.

У «фараоновой жены» оказалась и вторая запасная сороковочка и для жилицъ. Пиръ продолжался. Писарь потерялъ даръ слова и свалился. Его стащили въ корридоръ и уложили на его собственномъ пальто съ прибавленіемъ двухъ мѣшковъ изъ-подъ картофеля, служившихъ для поломойства.

Въ это время пришелъ Михайло. Онъ былъ полупьянъ и принесъ съ собой на ужинъ краюшку ватрушки и полтора десятка мелкой копченой корюшки. Марья была пьяна и пила кофе, который сварила на таганѣ на лучинкахъ. Физіономія у нея была красная, волосы растрепаны, синякъ около глаза, который она теперь не прикрывала, такъ и выдавался.

— А я еще одно прошеньице заготовила… Въ здѣшнее церковное попечительство заготовила… — заискивающе сообщила она Михайлѣ. — Былъ тутъ писарь, настоящій писарь, такъ хорошо таково написалъ, жалостливо. Оттуда всѣмъ выдаютъ, кто просить, не по многу, а выдаютъ. Нужно только, чтобы прихожанка была.

— За деньги? — мрачно спросилъ Михайло.

— Да и всего-то только гривенникъ. Но ужъ зато какъ написано — на отличку!

— Зачѣмъ-же и гривенникъ тратить, коли я могъ-бы написать даромъ. А гривенникъ на вино пригодился-бы.

— Голубчикъ, да нетто ты такъ напишешь! У него прошеніе аховое, одинъ ахъ! А писарь-то пришелъ къ намъ на квартиру, дѣлали ему угощеніе въ складчину. Ну, я и попросила написать за компанію…

Языкъ Марьи заплетался.

— За компанію прошеніе написала и за компанію нализалась? Молчи ужъ лучше, купоросная дрянь! — строго сказалъ ей Михайло и сталъ снимать съ себя нанковую чуйку, распоясывая ремень. — Вотъ куда у тебя, у подлой, Васюткины-то деньги уходятъ, которыя онъ за продажу счастья-то собираетъ. На много-ли выпила, волчья снѣдь? Кайся.

— И всего-то на восемь копѣекъ. Восемь копѣекъ съ меня пришлось. Да вѣдь не я одна, а и онъ пилъ. Писарь пилъ. А у него утроба-то какая!

— Врешь! Больше выпила. И нѣтъ того, чтобы подождать меня.

— Да гдѣ-же тебя ждать, коли ты не вѣдь куда запропастился! А тутъ писарь… прошенія…

— Дурища полосатая! Да вѣдь я на работѣ былъ

— До этихъ-то поръ? Вѣдь уже часъ тому назадъ винная лавка была заперта, стало быть разочти, какой теперь часъ.

— Оглобля! Не тебѣ меня учить! Я вотъ тебѣ ужинъ принесъ, нужды нѣтъ, что ты мнѣ съ боку припека. Забочусь о тебѣ, кривоглазой, чтобы ты сыта была.

— Кривоглазой! Да вѣдь самъ-же и сдѣлалъ меня кривоглазой. Твоихъ рукъ дѣло.

— Да это еще мало тебѣ! Смѣешь упрекать! Я на снѣготаялкѣ работалъ… Снѣгъ таялъ… Тамъ двѣ смѣны… Ну, я во вторую.

— Ахъ, такъ ты все-таки работалъ на снѣготаялкѣ-то? — удивилась Марья. — А не хотѣлъ.

— А какъ-бы я тебѣ иначе ватрушки и корюшки принесъ? У меня и сотка въ карманѣ есть.

— Ну, что-жъ, это хорошо.

— Тебѣ хорошо, а мнѣ нехорошо. Нѣтъ, ужъ я больше не пойду на эту снѣготаялку. Не моего фасона эта работа. Трудно. Цѣлый: день съ лопатой, да еще уминай снѣгъ-то. Вотъ теперь плечи такъ и ломятъ. Довольно… Не могу… Лучше такъ… Ты по стиркамъ ходи… Авось, не помремъ съ голоду. Буду ждать мѣсто швейцара. Въ швейцары или никуда! — закончилъ Михайло и подсѣлъ къ Марьѣ съ ватрушкой и корюшкой въ рукахъ.

Черезъ часъ была драка — Михайло отколотилъ Марью.

Марья долго плакала.

XIII

Угловые жильцы и жилицы встаютъ рано. Тѣ, которые ходятъ работать на фабрики и заводы, поднимаются съ четырехъ часовъ утра, какъ только прогудитъ первый гудокъ. Около этого времени должна быть на ногахъ и квартирная хозяйка, иначе некому будетъ запирать дверь на лѣстницу за уходящими изъ дома жильцами. А не затворять дверь, то явится рискъ, можетъ войти непрошенный гость и стащить что-нибудь изъ немногочисленнаго скарба жильцовъ и жилицъ или ихъ верхней одежды, въ большинствѣ случаевъ висящей на стѣнѣ на гвоздяхъ для просушки. Также нужно освѣтить корридоръ и кухню лампочкой, чтобы видѣть, кто проходитъ и съ чѣмъ проходитъ. Такъ было и у Кружалкиной, хотя фабричныхъ жильцовъ у ней было только пятеро. Жильцы, отправляющіеся на случайную поденную работу, уходятъ изъ дома на часъ или на полтора позднѣе, но и они не могутъ долго валяться на койкахъ изъ-за шума и говора, которые происходятъ среди жильцовъ фабричныхъ. Даже никакой опредѣленной работой не занимающіеся жильцы и жилицы въ родѣ Марьи, Михаилы, Матрены Охлябихи съ ребятами и разныхъ старыхъ старухъ, живущихъ главнымъ образомъ насчетъ общественной благотворительности, и тѣ не нѣжатся продолжительное время на своихъ постеляхъ, а тоже встаютъ и уже продолжаютъ лежебочничать послѣ полудня, когда въ углахъ сравнительно тише.

У Кружалкиной въ шесть часовъ утра ужъ всѣ ея угловые жильцы и жилицы были на ногахъ и сбирались кофепійствовать или чайничать. Кружалкина къ этому времени ставила себѣ большой стариннаго фасона самоваръ съ сильно помятымъ однимъ бокомъ, но жильцамъ своимъ не всѣмъ отпускала даромъ кипятокъ, а только тѣмъ, съ кѣмъ такой договоръ былъ, другимъ-же позволяла заваривать пай или кофе только за копѣйку, какъ въ трактирахъ или чайныхъ, торгующихъ кипяткомъ. Рано поднялся съ своей подстилки и писарь-баринъ, ночевавшій въ проходномъ корридорѣ. Когда онъ умылся изъ глинянаго рукомойника, висѣвшаго въ кухнѣ надъ ушатомъ, и отерся грязнымъ рукавомъ рубахи, хозяйка Кружалкина ужъ кофепійствовала при свѣтѣ жестяной лампочки.

— Можешь взять полотенце, что надъ плитой виситъ, — сказала она ему милостиво, — и обтереть себѣ мурло-то хорошенько.

— Вотъ за это спасибо, за это спасибо… — заговорилъ писарь, еще разъ сплеснулъ себѣ лицо водой, отерся полотенцемъ, пригладилъ волосы на головѣ и, поклонившись, спросилъ заискивающимъ тономъ Кружалкину:- Можетъ статься, краля изъ сераля, и кофейкомъ меня попоишь?

— Даромъ зачѣмъ-же? Ты теперь человѣкъ богатый, гривенъ семь, поди, вчера за прошенія-то получилъ. А за деньги отчего-же?.. Не барыши съ тебя брать, а пятачокъ за стаканъ заплатишь.

— Да хорошо, хорошо. А только, ей-ей, вѣдь всего тридцать копѣекъ осталось, — проговорилъ писарь.

— Вольно-жъ тебѣ сороковки на свой счетъ было распивать. Вѣдь ужъ былъ сытъ и пьянъ, а подавай тебѣ еще, на свой коштъ. Ну, да ладно. Вѣдь еще писать прошенія будешь.

— Обязательно.

Писарь присѣлъ, выпилъ стаканъ кофе, но ѣсть ничего не могъ, хотя хозяйка и дала ему кусокъ ситнаго.

— Ужо солененькаго-бы чего-нибудь… Тешки-бы съ соленымъ огурцомъ, что-ли, — сказалъ онъ, отчаянно куря папиросу.

— Выговори себѣ у давальщицъ-то соленой рыбки… Поставятъ… Вѣдь безъ сотки не примешься за писаніе, — сказала ему Кружалкина.

— Какъ возможно! Само собой, освѣжиться слѣдуетъ. Иначе рука не будетъ ходить.

И вотъ часовъ въ восемь утра передъ писаремъ опять стояли рюмка безъ ножки и сотка водки и лежали на тарелкѣ огурецъ, соленая рыба и хлѣбъ. Писарь снова готовился писать прошенія окружавшимъ его жилицамъ квартиры Кружалкиной и другихъ сосѣднихъ квартиръ. Онъ выпилъ водки, поморщился, погладилъ ладонью желудокъ, закусилъ маленькимъ кусочкомъ рыбы, отеръ руку о голову и, наконецъ, сталъ приниматься за писаніе. Обитательницы угловъ смотрѣли на всѣ его приготовленія, какъ на священнодѣйствіе.

— Ты ужъ, голубчикъ, какъ-нибудь пожалостнѣе, — сказала сѣдая старуха съ вершковымъ проборомъ въ волосахъ.

— Горькія слезы прольетъ благодѣтель — вотъ какъ напишу, — похвастался писарь, обмокнувъ перо въ чернила, посмотрѣлъ его на свѣтъ, отеръ о плечо и опять обмокнулъ, а затѣмъ поправилъ лежавшую передъ нимъ бумагу. — Ну, съ кого начинать?

— Съ меня, съ меня… — послышались голоса, и обитательницы угловъ стали тѣсниться, отталкивая другъ дружку отъ стола.

— Стой! Чего вы лѣзете! Не напирай на столъ! Подбитая физіономія! Подходи сюда. Съ тебя начну. Ты дама замѣтная.

— Да у меня, голубчикъ, ничего не подбито. Это такъ, отъ вѣтру — выдвинулась женщина съ подвязанной скулой.

— Ну, мнѣ наплевать. Куда писать прошеніе-то?

— Мнѣ три. Одно въ человѣколюбивое общество, другое въ попечительство, а третье, чтобы по купцамъ могло ходить. Да ужъ нужно мнѣ и четвертое на сіятельство, потому есть у меня двѣ графини и одна княгинюшка. Именъ-то не надо, а просто такъ: его степенству и ея сіятельству.

— На манеръ бланковъ стало быть. Ну, ладно. Начнемъ съ купца. А вы милыя, — обратился писарь къ другимъ женщинамъ: — чѣмъ вамъ зря около стола торчать, шли-бы дѣломъ заниматься. Вѣдь четыре прошенія. А напишу ихъ, такъ позову васъ. Идите.

— Да какія у насъ дѣла? У насъ дѣлъ никакихъ нѣтъ, — отвѣчала жилица съ вершковымъ проборомъ. — Напились грѣшнаго кофеишу — вотъ и всѣ дѣла.

Женщины не расходились.

Писарь повторилъ:

— Начнемъ съ купцовъ… Этихъ надо такъ пробрать прошеніемъ, чтобъ его въ дрожь кинуло, чтобы мурашки заходили по спинѣ. Вотъ какой у васъ писарь-то старательный! — похвастался онъ.

— Старательный-то старательный, а только ты, голубчикъ-баринъ, дорого берешь по гривеннику, — заговорила женщина съ повязкой. — Вѣдь вотъ написала-бы я и пятое прошеніе, чтобы по купчихамъ носить, да денегъ-то много ужъ очень: полтинникъ.

— Ну, тебѣ за количество скидку можно сдѣлать. Изволь, за пять прошеній два двугривенныхъ, — отвѣчалъ писарь.

— А ты три гривенника возьми.

— Ну, вотъ, опять торговаться! Я ужъ спустилъ, а ты опять. Съ артистами, мать моя, не торгуются. А я артистъ своего дѣла. Имени купца, разумѣется не упоминать? Глухо. Ваше сіятельство, превеликій благодѣтель…

— Да, да, не упоминай. Просто такъ, чтобъ прошеніе къ какому-нибудь купцу подходило. Вѣдь возвращаютъ его потомъ обратно. Имя можно на конвертахъ. Десять конвертиковъ я запасла.

— Экъ, тебя! Ты-бы еще сотню!

— Да вѣдь у меня много благодѣтелей-то, и все такіе, которые никогда къ празднику но откалываютъ. Хоть двугривенный да вышлетъ.

Перо писаря заходило по бумагѣ, и черезъ минуту онъ прочилъ:

— «Ваше боголюбивое степенство, господинъ именитый купецъ, покровитель сирыхъ и убогихъ!» Такъ лучше — сказалъ онъ. — А превеликую благодѣтельницу мы для купчихъ оставимъ. Хорошо такъ?

— Да ужъ тебѣ лучше знать, ты баринъ, ты ученый.

— Я, тетка, изъ старыхъ кантонистовъ. Меня за ученость-то драли, какъ Сидорову козу! — опять похваляется писарь, и перо его опять заходило по бумагѣ.

Къ женщинѣ съ подвязанной скулой подошла старуха съ вершковымъ проборомъ въ волосахъ и заговорила:

— Деньги-то есть-ли у тебя? Пять прошеніевъ пишешь, а у самой денегъ нѣтъ. Ты прежде деньги господину писарю покажи.

— И покажемъ, когда напишетъ. Въ лучшемъ видѣ покажемъ. Говоришь: нѣтъ денегъ. Нешто ты въ мой карманъ лазала? Должно быть, по себѣ судишь, дрянь. А я вчера для прошеній-то подушку заложила. Да…

Писарь пришелъ въ смущеніе, остановился писать и сунулъ перо за ухо.

— Деньги на бочку! — крикнулъ онъ, стукнувъ ладонью по столу. — Да, да… Деньги, тетка, впередъ, всѣ впередъ. Вынимай-ка сейчасъ, вѣтренная физіономія, и клади сорокъ копѣекъ на столъ, — прибавилъ онъ, обращаясь къ женщинѣ съ подвязанной скулой.

— Да деньги у меня въ сундукѣ.

— Сходи въ сундукъ, пока я пишу купеческое прошеніе, и принеси ихъ. Ну-ка, налѣво кругомъ, маршъ! Да и всѣ вы деньги приготовьте. Ну, ну! Слушайтесь команды.

Женщины зашевелились и стали отходить отъ стола.

XIV

Два дня до праздника. Послѣзавтра Рождество. Угловыя жилицы Кружалкиной и жилицы сосѣднихъ съ Кружалкиной угловыхъ квартиръ получили наканунѣ рождественскаго сочельника вспомоществованія по ихъ прошеніямъ. Нѣкоторыя вдовы, не поскупившіяся на прошенія, получили изъ пяти-шести мѣстъ, считая тутъ и благотворительныя общества и частныхъ лицъ. Были даже такія искусницы, которыя получили изъ десяти источниковъ, и въ томъ числѣ многосемейная, какъ она, впрочемъ, только сама себя именовала въ прошеніяхъ, Матрена Охлябина. Немногимъ было отказано, очень немногимъ, и если было отказано изъ одного мѣста, такъ онѣ получили изъ другого. Выдачи эти были, правда, очень незначительныя, но въ общемъ онѣ составляли существенное подаяніе, такъ что можно было и за уголъ заплатить, и пропитаться мѣсяцъ, другой, не прибѣгая къ труду. Такъ, напримѣръ, попечительство выдавало не больше двухъ рублей въ однѣ руки и только многосемейныя получили больше, отъ высокопоставленныхъ благотворителей всѣ, безъ разбора, получили по рублю на прошеніе. Человѣколюбивое общество выдало отъ полутора рублей до двухъ рублей. Городская коммиссія по благотворительности была щедрѣе другихъ, но денежное вспомоществованіе она дѣлала съ большимъ разборомъ, въ руки денегъ не давала, и только за немногихъ заплатила за углы хозяйкамъ и погасила кое-какіе счета въ мелочныя лавки въ два, три рубля. Впрочемъ, давала она и на обувь. Такъ называемое «сапожное общество» также выдавало сапоги, калоши, обувь, фуфайки и вообще теплую одежду, но выдавало оно только дѣтямъ. Въ общемъ подававшихъ нѣсколько прошеній, а такія были почти всѣ, и ничего не получившихъ не было. Даже завѣдомая алкоголичка надворная совѣтница Куфаева и та получила около пяти рублей и тотчасъ-же напилась пьяная.

Получивъ предпраздничныя вспомоществованія, ликовали почти всѣ угловые жильцы, живущіе насчетъ общественной благотворительности, ликовали квартирныя хозяйки, ликовали мелочные лавочники. Но больше всѣхъ ликовали сожители настоящихъ и фальшивыхъ вдовъ, вродѣ Михаилы, мечтающаго о мѣстѣ швейцара. Имъ ужъ теперь и безъ вымоганія и «вышибанія» были готовы и сороковка водки и соленая закуска. У всѣхъ происходили закупки ветчины, солонины, баранины, свинины къ празднику, жарили кофе и цикорій на плитѣ, и чадъ по всѣмъ квартирамъ и даже на лѣстницѣ стоялъ страшный. Многія «вдовы» прямо торопились какъ можно скорѣе купить на праздникъ ѣды, дабы сожители ихъ, распившись, не отняли у нихъ деньги, потому что почти вездѣ ужъ начинались пиры ради преддверія праздниковъ.

Въ квартирѣ Анны Кружалкиной была одна жилица, «попавшая въ публикацію о бѣдности». Это изворотливая Охлябиха. Она помѣтила въ одной изъ распространенныхъ газетъ объявленіе о своей вдовьей бѣдности, прося помощи на пятерыхъ сиротъ. Объявленіе было маленькое, но принесло изрядную пользу. Ей уже прислали отъ неизвѣстныхъ благотворителей семь фунтовъ мороженой говядины, два фунта масла, колбасы и ветчины, десятокъ булокъ, узелокъ со старымъ дѣтскимъ платьемъ и бѣльемъ, одѣяло и двѣ простыни и нѣсколько писемъ по городской почтѣ, въ которыхъ были вложены рублевыя бумажки. Такихъ писемъ она уже получила шесть. Сосѣдки съ завистью смотрѣли на нее, умилялись на ея умъ и расторопность и говорили:

— Вотъ такъ Охлябиха! Вотъ такъ голова съ мозгами! Въ бабы-то она по ошибкѣ попала. Мужчиной ей быть. Дѣльная баба. Да она и мужчину-то всякаго за поясъ заткнетъ. Вѣдь никому изъ насъ не пришло въ голову попубликоваться, а она опубликовалась.

Охлябиха слушала все это, самодовольно улыбалась и отвѣчала:

— Я ходовая… Я спать не люблю… Ужъ дѣлать дѣло, такъ дѣлать. Чего зѣвать-то! А только, дѣвушки, ужъ и хлопотъ-же мнѣ это стоило! И только потому это такое мнѣ счастіе вышло, что у меня и свидѣтельство о бѣдности есть, и свидѣтельство о болѣзни. Помните, лечилась-то я отъ ногъ, такъ я свидѣтельство о болѣзни взяла, и живо оно у меня и посейчасъ.

— Счастье, собачье тебѣ счастье. Ты колдунья, Матрена Ивановна, — замѣтила ей квартирная хозяйка Анна Кружалкина.

— Ну, колдунья. А отчего ты не колдуешь? Колдуй и ты.

— Вотъ все плакалась на дѣтей, что мѣшаютъ тебѣ дѣти въ мамки-кормилицы идти. Зачѣмъ тутъ на мѣсто въ кормилицы идти, коли со всѣхъ сторонъ всякія благости летятъ! И это вѣдь прямо на дѣтей твоихъ посылается.

— Да ужъ теперь зачѣмъ въ мамки! Съ какой стати въ неволю идти! Рожу, такъ и такъ проживу. На новорожденнаго-то лучше подавать будутъ. А я вотъ погожу маленько, да опять въ публикацію себя пущу.

Марья Кренделькова тоже получила вчера вспомоществованія по прошеніямъ, получила она и сапоги для своего Васютки — торговца «счастьемъ» на мостахъ. Сожитель ея Михайло сегодня и на поденную работу не пошелъ, хотя собственныхъ денегъ у него не было ни гроша.

— Крайній день… Стоитъ-ли идти! Завтра сочельникъ, и настоящіе-то чернорабочіе сегодня, я думаю, не всѣ вышли. А я какой-же чернорабочій? Я себѣ мѣстовъ въ швейцары жду, — говорилъ онъ себѣ въ оправданіе, сидя на своей койкѣ и опохмеляясь послѣ вчерашней выпивки на деньги Марьи.

А Марья хоть и была при деньгахъ, хоть и выкупила вчера даже свой новый платокъ изъ залога, но сегодня сидѣла, пригорюнившись, и съ утра плакала. Ея сынишка Васютка ушелъ съ вечера изъ квартиры продавать на мостъ счастье, не вернулся домой ночью, не вернулся подъ утро, да и сейчасъ его еще нѣтъ. Марья чувствовала, что его стало быть забралъ ночью городовой за прошеніе милостыни или за приставанье къ проѣзжимъ, и препроводилъ въ участокъ. Съ Васюткой это ужъ бывало. Теперь сидитъ въ арестантской голодный до разбора дѣлъ. Она знала, что разобравъ, кто за что арестованъ, Васютку препроводятъ съ разсыльнымъ изъ чужого участка въ тотъ участокъ, гдѣ они живутъ, и ужъ только оттуда, вызвавъ дворника изъ дома, доставятъ его ей, какъ матери.

— Чего ты ревешь-то по мальченкѣ, дура! — крикнулъ на нее Михайло. — Вѣдь не покойникъ онъ, еще найдется. Погоди… Коли въ участкѣ — приведутъ.

— Да какъ-же… Въ участкѣ… Съ арестантами… Бѣдный, несчастный… попался… — продолжала плакать Марья.

— Ну, попался, такъ попался. Эка важность, что въ участкѣ! Въ участкѣ теперь не дерутъ.

— Не дерутъ, а другіе арестанты отколотить мальчишку минутъ.

— Эка важность! Сахарный онъ у тебя, что-ли? Вотъ развѣ что собранныя деньги отнимутъ.

Но Марья не унималась и продолжала плакать. Она была плохая мать вообще, но сегодня чувство материнства сказалось въ ней. Къ тому-же она знала, что и причиной его ареста — она. Самъ Васютка неохотно ходилъ продавать счастье, но она сама посылала его. Это была одна изъ статей дохода ея.

Марья хотѣла не думать о Васюткѣ, забыть его, выпить также вмѣстѣ съ Михайлой рюмочку и закусить солененькимъ, она нѣсколько разъ порывалась это сдѣлать. Предлагалъ ей и Михаила, поддразнивая рюмкой, но на подоконникѣ лежала христославческая рождественская звѣзда изъ цвѣтной бумаги, которую клеилъ Васютка къ Рождеству и не окончилъ, еще, всякій разъ напоминала ей о Васюткѣ и не давала ей его забыть. Марья нѣсколько разъ протягивала руку къ рюмкѣ, но, взглянувъ на звѣзду, отнимала руку.

А изъ сосѣдней комнаты слышалось ликованье:

— Смотрите, смотрите! Охлябихѣ-то отъ генеральши пять фунтовъ сахару, полфунта чаю и фунтъ кофею по публикаціи принесли! Ну, Охлябиха! Да ты теперь сама генеральша!

Послѣ полудня дворникъ привелъ заплаканнаго Васютку и сдалъ его матери. Васютка дѣйствительно былъ взятъ на мосту при продажѣ «счастья» и ночевалъ въ полицейскомъ участкѣ. Марья бросилась къ Васюткѣ и стала его цѣловать.

— Ѣсть хочешь, несчастненькій? Не пивши, не ѣвши? — спрашивала она его. — Сейчасъ я кофейку для тебя сварю, голубчикъ.

— Ну, чего ты ревѣла, какъ по покойникѣ? — сказалъ Михайло. — Вѣдь вотъ нашелся-же мальчишка. Выпей, дура, водки-то на радостяхъ, — предлагалъ онъ Марьѣ.

И Марья выпила.

1903

Content

Н. А. Лейкинъ
УГЛОВЫЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

IX

XI

XII

XIII

XIV