Н. А. Лейкинъ

БЕЗДОМНИКИ

I

Октябрскій сѣренькій день только еще сталъ потухать, только еще начало смеркаться, и въ мелочной лавочкѣ и въ закусочной, помѣщавшихся въ подвальномъ этажѣ, только еще зажгли лампы, а ужъ около входа въ ночлежный пріютъ началъ собираться разношерстный народъ, алчущій отдохновенія. И какихъ только одеждъ тутъ нѣтъ! Вотъ форменное пальто, потерявшее свой первоначальный синій цвѣтъ, превратившійся во что-то буро-желтое на спинѣ и на рукавахъ съ заплатами, вотъ фуражка, съ когда-то краснымъ околышкомъ, вотъ стоптанные сапожные опорки, изъ которыхъ торчитъ сѣно около обернутыхъ въ грязныя онучи ногъ, вотъ ситцевая кацавейка, подпоясанная веревкой и надѣтая на здоровомъ дѣтинѣ съ опухшимъ лицомъ, вотъ нанковый подрясникъ съ котомкой, привязанной за плечами, вотъ примитивная обувь изъ телячьей шкуры отъ чайнаго цибика и веревокъ. Сѣрый армякъ и заплатанный нагольный полушубокъ здѣсь аристократическіе костюмы, валенки — роскошная уже обувь.

Дымятъ махорочныя «цыгарки», свернутыя изъ газетной бумаги.

Кое-кто въ толпѣ жуетъ хлѣбъ, вытаскивая его маленькими кусочками изъ-за пазухи.

Кто-то въ толпѣ говоритъ:

— Пострѣлять-бы въ сумерочкахъ-то. Въ сумеркахъ подаютъ чудесно, да мѣста занятъ могутъ и останешься безъ ночлега.

— Какъ разъ заполонятъ ночлежный. Что говорить — соглашается съ нимъ другой голосъ.

— А вѣдь еще, пожалуй, часъ мѣста ждать, пока ночлежный отворятъ.

— Нѣтъ, и воѣ полтора, а то и два. Ко всенощной еще не звонили.

— И присѣсть-то негдѣ! А я сегодня гранилъ-гранилъ мостовую!

— Садись на чемъ стоишь.

— И то, присѣсть.

Ситцевая кацавейка, съ подвязанной скулой тряпицей, садится на тротуаръ, прислонясь къ дому, и обхватываетъ руками колѣна,

— Городовой сгонитъ. Не велѣно садиться-то, — замѣчаютъ ему изъ толпы.

— Гдѣ городовой-то? А пока онъ придетъ, я ужъ отдохну. Шестьдесятъ верстъ прошагалъ въ три дня, такъ костыли-то ой-ой какъ ноютъ!

— Золотой роты господинъ кадетъ? — спрашиваетъ его кто-то.

— Онъ самый.

— Когда прибыли въ Питеръ?

— Сегодня около полудня.

— Успѣли пострѣлять?

— Здѣсь плохо. По дорогѣ, за городомъ, стрѣльба была лучше.

— Тамъ всегда лучше. Тамъ у публики сердце теплѣе.

— Однако, какъ тамъ ни тепло, всѣхъ въ Питеръ тянетъ, никто тамъ по долгу не сидитъ.

— У меня здѣсь родня. Я къ роднѣ пришелъ въ Питеръ, — отвѣчаетъ ватная кацавейка.

— Къ роднѣ? Такъ что-жъ у родни не ночуешь? Что-жъ къ ночлежному дому пришелъ?

— Долго разсказывать, дѣдушка. А только у меня здѣсь родня въ Питерѣ съ каменными домами есть.

— Ну-у?!

— Съ лавками и магазинами. Все торговцы. Дядя на своихъ коняхъ разъѣзжаетъ. Кони — огонь.

— Вотъ такъ штука, коли не врешь!

— Зачѣмъ врать! Завтра къ нимъ объявлюсь. Сначала къ отцу…

— Ахъ, и родитель даже есть?

— Папаша и мачиха Прекрасная Елена. У отца магазинъ и электричество блещетъ во всю.

— Магазинъ у отца? Ну-ну-у? Какъ-же это тебя отецъ-то такъ допустилъ?

— Изъ-за него и погибаю.

— Такъ. Бываетъ…

— Бываетъ, что у дѣвушки мужъ помираетъ. Ха-ха-ха!

— Ты чего зубы-то скалишь. Я правильно говорю. Прямо изъ-за отца погибаю. Я когда-то въ бобрѣ ходилъ, а лѣтомъ въ желтыхъ полусапожкахъ. Сѣрая шляпа на бекрень. При золотыхъ часахъ съ цѣпочкой. Есть лихачи на углу Невскаго и Садовой, что и сейчасъ меня признаютъ.

— Ну, вотъ должно быть самъ себя и ухлопалъ, коли съ лихачами съ Садовой занимался.

— Нѣтъ, я не безобразилъ сначала. Конечно, эта самая «Аркадія» и «Салонъ Варьете» были мнѣ хорошо извѣстны, но я просто какъ полированный юноша порхалъ.

— Ну, вотъ и дополировался по «Аркадіямъ»-то. А то на отца клепать.

— Говорю правду. Меня отецъ сгубилъ. Къ мачихѣ приревновалъ, къ Еленѣ Прекрасной.

— Вотъ оно что… Такъ… Будемъ вѣрить.

— Разсказывай, разсказывай, милый, — сказалъ ситцевой кацавейкѣ субъектъ въ вылинявшемъ форменномъ пальто. — Долго здѣсь ждать, пока ночлежный отворятъ, всетаки послушаемъ.

— Шута тебѣ захотѣлось? Не дождешься. Я гордъ, — отвѣчала кацавейка. — Когда-то около меня самого шуты-то прихлебали.

Молчаніе.

Ударили въ колоколъ ко всенощной. Нѣкоторые перекрестились. Выцвѣтшее форменное пальто сказало:

— Вѣдь вотъ теперь на паперти во время всенощной смѣло можно-бы на сороковку настрѣлять, да боюсь, что народъ въ ночлежный нахлынетъ и безъ мѣста останешься.

— Не настрѣлять, коли ты не ихній, — возражаетъ кто-то. — Не допустятъ и встать на паперти. Своя артель нынче на каждой паперти-то изъ нищихъ, и чужихъ не больно-то принимаютъ. Забьютъ, заколотятъ. Да и церковные сторожа на ихъ сторонѣ. Съ сторожами-то вѣдь они дѣлятся.

— Кондракъ заключенъ?

— Да, на манеръ кондраку.

А съ ситцевой кацавейкой разговаривалъ ужъ сермяжный армякъ.

— А мачиха-то твоя, значить, оказалась вѣдьмой? — спрашивалъ армякъ.

— И красоты неописанной и доброты. И когда она ко мнѣ склонность почувствовала, онъ ее тиранить началъ, и меня прогналъ отъ себя. И вотъ тутъ-то я загулялъ, запилъ, потому сердце у меня чувствительное и несправедливости людской я не терплю.

— Такъ все-таки запилъ. Ну, вотъ твоя и вина.

— Запилъ. Мертвую запилъ. И все пуще и пуще. Бобры слетѣли съ плечъ, желтые полусапожки свалились. Все ниже, ниже — и пошелъ я, наконецъ, съ рукой… По лавкамъ пошелъ просить пятачки. На зло ему пошелъ просить пятачки… чтобъ срамъ ему былъ за выгнаннаго сына, руку къ чужимъ людямъ протягивающаго.

— На выпивку?

— Только на выпивку… ну, и на закуску.

— Ахъ, вино, вино! — тяжело вздохнулъ сермяжный армякъ.

— Ядъ… А заливаетъ горе. Я и теперь, если стрѣляю, то прошу на сткляночку съ килечкой, а не Христа ради на хлѣбъ.

Субъектъ въ ситцевой кацавейкѣ умолкъ.

II

Совсѣмъ стемнѣло. Какой-то темносѣрой шапкой нависло небо надъ узкой улицей. Въ воздухѣ моросило и мѣшало свѣтить городскимъ фонарямъ. Толпа около ночлежнаго пріюта все увеличивалась. У входа ночлежники стали становиться въ хвостъ. Слышались ссоры изъ-за мѣстъ, спорили, кто раньше пришелъ, кому стоять ближе ко входу въ пріютъ. Какого-то подростка отколотили. Онъ заревѣлъ и продолжалъ плакать. Появился городовой, увидалъ какого-то пьянаго и отправилъ его съ дворникомъ въ участокъ.

Въ толпѣ говоръ.

— Вотъ со своего кошта одинъ и долой. На казенные хлѣба попалъ.

— Пьяныхъ въ участкахъ не кормятъ. Я сиживалъ. Только ночлегъ. А на утро иди на всѣ четыре стороны.

— Все равно пятачокъ въ карманѣ. Вѣдь за ночлегъ-то онъ отдалъ-бы пятачокъ.

— Какъ-же, дожидайся!

Еще съ четверть часа томительнаго ожиданія.

— А который теперь, къ примѣру, часъ? — задаетъ кто-то вопросъ. — Пора-бы ужъ впускать насъ.

— Теперь скоро, — отвѣчаютъ кто-то. — Вонъ народъ отъ всенощной пошелъ.

— Отъ всенощной. А ты почемъ знаешь, что это отъ всенощной? Нешто у нихъ на лбу написано?

— Гурьбой идутъ. Сейчасъ видно. Все не было, не было никого на улицѣ и вдругъ хлынули. Отворяютъ. Видишь? — слышится радостное восклицаніе.

И дѣйствительно двери распахнулись и толпа двинулась въ корридоръ, толкая другъ друга.

Звякаютъ мѣдныя деньги о стойку. Приказчикъ выдаетъ билеты.

— Хорошо пахнетъ, — шепчетъ кто-то въ затылокъ подвигающемуся передъ нимъ впередъ. — Сегодня, стало-быть, щи на ужинъ, а не каша.

— Да каша-то, братецъ ты мой, вкуснѣе.

— Кому что. А я люблю хлебово. Только-бы горячее было, да посолонѣе.

— Здѣсь соли вволю…

Черезъ нѣсколько минутъ стучатъ ложки о чашки, за длинными столами слышно всхлебываніе, чавканье, уста жуютъ. Ночлежники кормятся передъ отправленіемъ ко сну. Здѣсь тоже очередь. Кормятъ партіями. Одни смѣняютъ другихъ. Покончившіе съ ужиномъ обтираютъ ладонью усы и бороды.

Слышится сожалѣніе:

— Хорошо и горячо, да мало. Только растравило горло.

— За пятакъ съ ночлегомъ и это благодать, — отвѣчаетъ кто-то. — Конечно, тутъ надо подкармливаться отъ себя. У меня баранки есть на закуску.

— Такъ то у тебя. Вишь ты какой запасливый. А я на-легкѣ пришелъ.

Ночлежная мало-по-малу наполняется. Нары съ койками занимаются по нумерамъ. Тускло свѣтятъ съ потолка двѣ керосиновыя лампы. Въ дополненіе къ нимъ горитъ каминъ. Около него просушиваются. Нѣкоторые ночлежники тотчасъ-же разулись и потрясаютъ передъ огнемъ онучами, обувью. Вывѣтррнное для ночлега помѣщеніе быстро начинаетъ пропахивать прѣлью, потомъ, кислымъ запахомъ овчины.

На нарахъ на двухъ койкахъ рядомъ уже залегли — ситцевая кацавейка и форменное пальто, потерявшее свой первоначальный видъ и цвѣтъ. Они раздѣваются, кладутъ свою одежду подъ голову и знакомятся.

— Такъ купеческое отродье ты, значитъ, — говоритъ форменное пальто, слышавшее еще на улицѣ разсказъ ситцевой кацавейки. — Изъ лавочниковъ. Такъ, такъ… А я, братецъ ты мой, отъ кутьи.

— У-гмъ… — издаетъ звукъ кацавейка, разсматривая пальцы на своихъ ногахъ. — Стеръ ноги-то какъ! Шестьдесятъ вѣдь верстъ отмаршировалъ, а обувь балетная…

— И кадетъ ты золотой роты, — продолжаетъ форменное пальто.

— Онъ самый.

— Спиридономъ поворотомъ называемый.

— Вотъ, вотъ.

— Ну, и я то-же самое. Молебны-бы мнѣ пѣть, по похоронамъ кутью съ изюмомъ ѣсть, а вотъ я по нѣсколько разъ въ году странствую изъ мѣста приписки въ Питеръ обратно. Ты чудовской, что-ли?

— Нѣтъ.

— Ну, такъ кронштадтскій?

— Нѣтъ.

— Лужской не можешь быть, потому я самъ лужской приписки и тебя-бы зналъ.

— Шлиссельбургскій я, шлиссельбургскій. Шлиссельбургъ-то ты и забылъ. Шлиссельбургской золотой роты я кадетъ… Спиридонъ поворотъ, — отвѣчала ситцевая кацавейка.

— Который разъ въ Питеръ пришелъ въ нынѣшнемъ году?

— Съ весны третій… Лѣтомъ у насъ ивъ Шлиссельбургѣ не очень худо. Богомольцы у Казанской, на пароходной пристани есть заработокъ.

— Ну, а я второй прибрелъ. Намъ изъ Луги далеко. Что кронштадтскимъ, что колпинскимъ, что шлиссельбургекимъ — шаль.

— Ну, не больно-то и шаль, коли изъ Шлиссельбурга. Шестьдесятъ верстъ шагать. А тянетъ сюда. Вотъ завтра объявлюсь передъ родственничками.

— Обрадуются?

— Въ ужасъ впадутъ, когда приду въ лавку вотъ въ эдакомъ нарядѣ, протяну руку и буду просить на сткляночку съ килечкой. Первый визитъ къ отцу.

— Не любитъ?

— Кто-жъ любитъ срамъ! Сейчасъ разговоръ: сынъ приходилъ во вретищѣ, руку протягивалъ, милостыню просилъ. А я во второй разъ нанесу визитъ. Разговоръ еще пуще. Потомъ покажу свой срамъ и передъ другими сродственничками. Въ рынокъ приду! въ рынкѣ по лавкамъ сродственничковъ пройдусь съ рукой и буду на сткляночку съ килечкой просить. Потомъ по знакомымъ… А разговоръ-то пуще, огласка-то шире.

— А какъ подаютъ? — поинтересовалось форменное пальто.

— Подаютъ-то при стрѣльбѣ сродственники мало, никто больше двугривеннаго не даетъ, а рубля-то я и не видалъ и не запомню. Развѣ кто велитъ зайти домой да обноски дастъ…

— А ты обноски въ оборотъ?..

— Само собой. Нельзя-же мнѣ жить безъ расходнаго капитала, — отвѣчала ситцевая кацавейка. — Но дѣло, другъ, не въ этомъ. Надо конца ждать. Конецъ вѣнчаетъ дѣло. Какъ сраму этого самаго наглотаются — сейчасъ отецъ черезъ приказчика объ отступномъ переговоры вести начнетъ: сколько возьмешь, чтобы изъ Питера исчезнуть? Сколько возьмешь, чтобы избавить насъ отъ срама? Ну, и говоришь цѣну.

— Такъ, такъ… Ловко. Ну, а сколько-же заполучить можешь?

— Да нынче лѣтомъ одинъ разъ сорокъ взялъ, въ другой разъ пятьдесятъ.

— Рублей? Тсъ… Для кадета чего-же лучше? Большой капиталъ. Ну, а нынче опять цѣну поднимешь? Надѣешься сорвать больше?

— Да отчего не взять, коли дадутъ. Буду торговаться.

Форменное пальто въ восторгѣ.

— Скажи на милость, какъ это у тебя хорошо придумано! — дивится онъ. — А вотъ кутьѣ взять негдѣ. На это наши не пойдутъ, хотя и у меня здѣсь есть дядя по матери, протопопъ. Ну, а какъ-же ты потомъ, когда получишь отступного?

— Я честенъ. Воромъ я никогда не былъ и надувательствомъ никогда не занимался. Если ужъ я разъ взялъ, то ужъ больше на глаза имъ не покажусь. Я просто несчастный человѣкъ и изъ-за вина пропадаю. Ну, попріодѣнутъ меня, денегъ дадутъ, я и начну душеньку свою потѣшать, бариномъ жить, гдѣ-нибудь въ уголкѣ въ сторонкѣ. И проживу всласть, пока капиталовъ хватитъ, — разсказывала ситцевая кацавейка.

— А какъ капиталы къ концу?

— Ну, за одежу примусь.

— А когда одежѣ конецъ?

— Тогда сызнова: «подайте на сткляночку съ килечкой». Но ужъ по рынку не прошу, не конфужу ихъ. А тамъ порядокъ извѣстный… Заберутъ за прошеніе милостыни, въ нищенскій комитетъ на казенные хлѣба. Если ты тоже кадетъ золотой роты, то порядокъ-то тебѣ ужъ извѣстный. Допросы, разспросы. Одѣнутъ въ казенное добро, и перешлютъ обратно на мѣсто приписки. На то мы и Спиридоны повороты.

Ситцевая кацавейка умолкла, почесалась и сказала:

— Спать пора. Умаялся… Глаза слипаются.

Черезъ минуту и ситцевая кацавейка, и форменное пальто спали.

III

Спали, однако, ночлежники тревожно. Ночью они то и дѣло просыпались при каждомъ шорохѣ. Они ждали такъ называемой ими самими «облавы», то-есть ревизіи паспортовъ, при чемъ неимѣющіе таковыхъ сейчасъ-же арестовываются полиціей и уводятся, но въ эту ночь облавы не было.

Ночлежники проснулись рано утромъ и тотчасъ-же начали одѣваться, сбираясь въ «походъ», какъ они выражались. При выходѣ изъ ночлежнаго пріюта, имъ давали по большой кружкѣ горячаго чаю, по куску сахару и по ломтю хлѣба. Горячую влагу они глотали жадно, то и дѣло разбавляя ее кипяткомъ, дабы увеличить число жидкости.

За чаемъ ситцевая кацавейка и потерявшее свой видъ и цвѣтъ форменное пальто опять встрѣтились.

— Стало быть у тебя скоро пиры предстоятъ, — сказало кацавейкѣ пальто, вспоминая вчерашній разсказъ о свиданіи ея съ родственниками.

— Пиры не пиры, а въ первый-то день все-же наберу по пятіалтыннымъ да двугривеннымъ рубля два, — отвѣчала кацавейка.

— Попотчуй товарища на радостяхъ-то. Я кутейницкаго отродья. Мнѣ негдѣ взять.

— Ладно. Я къ своимъ жалостливъ.

— Гдѣ встрѣтимся-то? Съ собой тебѣ меня взять невозможно?

— Боже избави! Нешто вдвоемъ стрѣлять можно? Ты самъ знаешь. И въ одиночку-то, такъ и то мимо городового проскользать да и проскользать надо. А ты, какъ стемнѣетъ, приходи сегодня сюда… Я буду здѣсь съ сороковкой. Вотъ на сонъ грядущій и разопьемъ.

— Да будто ты сюда придешь на ночлегъ, два-то рубля настрѣлявши? При двухъ-то рубляхъ ты можешь и на постояломъ дворѣ прохлаждаться при разносолахъ.

— Конечно, слѣдовало-бы отлежаться и отдохнуть. Давно ужъ я не прохлаждался въ благодушіи. Ну, да вотъ что. Приходи въ сумерки на Невскій къ Гостиному двору и жди меня тамъ на скамейкѣ.

— Со скамейки-то какъ-бы городовой не согналъ?

— Ты руки не протягивай, такъ онъ тебя и не тронетъ. Не проси около Гостинаго-то, ужъ воздержись. Ну, а сгонитъ со скамейки… такъ прохаживайся.

— Ладно. Спасибо. Я приду.

— Приходи. А куда ночевать пойдемъ — тамъ видно будетъ. Вѣдь и я тоже пока еще въ неизвѣстности, много-ли въ рынкѣ-то настрѣляю. Можетъ быть, и рубля не соберу.

Напившись чаю, сосѣди по ночлегу стали уходить изъ ночлежнаго пріюта. Вотъ они вышли на улицу и подали другъ другу руку.

— Сосѣдъ, а сосѣдъ! Да какъ тебя зовутъ? — спросило форменное пальто кацавейку.

— Имя мое тяжелое: Пудъ. Пудъ Чубыкинъ, — сказала кацавейка.

— Января четвертаго празднуешь. Знаю. А меня — Серапіономъ. Серапіонъ Скосыревъ.

Ночлежники разстались.

Было еще рано. Часы показывали въ окнѣ часового мастера еще только восемь. Въ подвальномъ этажѣ въ мелочной лавочкѣ горѣлъ еще огонь. На улицѣ было сыро. Падалъ мелкій мокрый снѣжокъ, дулъ вѣтеръ. Холодная сырость пронизывала до костей.

«Только-только еще отворять лавки начнутъ, пока я приду въ рынокъ», — разсуждалъ Пудъ Чубыкинъ, ежась, засунулъ красныя руки въ рукава кацавейки и поспѣшно зашагалъ стоптанными дырявыми сапожонками, чтобъ согрѣться.

Вотъ и рынокъ, гдѣ торговалъ его дядя суровщикъ. Бакалейныя и щепенныя лавки были уже отворены и въ нихъ торговали, но суровскія еще только отворялись, а галантерейная и суровская лавка его дяди была еще заперта. Напротивъ рынка, въ домѣ красовался своими росписными вывѣсками чайный и фруктовый магазинъ отца Пуда Чубыкина, съ изображеніемъ фруктовъ въ вазахъ, цибиковъ съ чаемъ, стеклянныхъ сосудовъ съ кофе и головъ сахару. Онъ былъ уже отворенъ. Пудъ Чубыкинъ взглянулъ на него и смахнулъ съ глаза слезу.

«Вотъ здѣсь тринадцатилѣтнимъ мальченкомъ началъ я когда-то привыкать къ торговлѣ, на первыхъ порахъ ѣлъ въ неимовѣрномъ количествѣ сахаръ, дѣлалъ кораблики изъ оберточной бумаги, ласкалъ большого сѣраго кота, всегда лежавшаго на мѣшкѣ съ сушенымъ цикоріемъ, или на обернутомъ въ дерюжный мѣшокъ мѣдномъ горячемъ чайникѣ съ чаемъ, ѣлъ, походя, апельсины, яблоки, мармеладъ не взирая на предупрежденья приказчиковъ не дѣлать этаго».

И вспомнилось Чубыкину, какъ онъ на первыхъ порахъ объѣлся продажными сластями, заболѣлъ, долго хворалъ и, наконецъ, выздоровѣлъ.

Въ лавкѣ говорили:

— Обожрался разъ такъ ужъ теперь зря ѣсть не станетъ. Отвратитъ отъ сладкаго.

И помнитъ Пудъ Чубыкинъ, что его дѣйствительно отвратило отъ сладкаго. Сахаръ, коврижка, медовые и мятные пряники и мармеладъ сдѣлались ему противными. Онъ даже чай и кофе пересталъ пить въ накладку. На яблоки, груши, апельсины и орѣхи ему даже глядѣть не хотѣлось.

Онъ стоялъ передъ лавкой своего отца, заложа руки въ рукава, переминался отъ холода, колотилъ ногу объ ногу и вспоминалъ прошлое, вспоминалъ свое дѣтство, юношество.

Онъ вспомнилъ, какъ ласково относились къ нему въ лавкѣ ихъ обычные покупатели, и въ ушахъ его звенѣли ихъ фразы:

— А, молодой хозяинъ! А ну-ка, молодой хозяинъ, отвѣсь-ка мнѣ пару фунтиковъ сахарку… Да съ корочками, голубчикъ, съ корочками, чтобъ повыгоднѣе было, потому мнѣ для прикуски.

Маленькій Пудъ ухмылялся во всю ширину своего лица, отодвигался застѣнчиво отъ прилавка и щекоталъ за ухомъ кота, а приказчикъ отвѣшивалъ требуемое.

— Ну, теперь лимонъ. Молодой хозяинъ, лимончикъ мнѣ, лимончикъ. Что-жъ ты съ покупателемъ-то, другъ, не занимаешься? Давай лимончикъ. Только кожу-то потоньше выбери. Ну? Давай сюда, лимончикъ. Угождай постоянному покупателю. Ты еще подъ столъ пѣшкомъ бѣгалъ, а я ужъ у васъ покупалъ въ вашей лавкѣ.

Покупатель глядѣлъ ласково, любовно щурился какъ-то на маленькаго Пуда.

Взглядывалъ на Пуда и приказчикъ и, подавая покупателю лимонъ, говорилъ:

— Недавно онъ у насъ въ лавкѣ. Только еще приглядывается. Гдѣ-жъ ему!

— Первенецъ? Старшій у отца? — интересовался покупатель.

Онъ, Пудъ, продолжалъ молчать и щекоталъ кота, а приказчикъ опять отвѣчалъ за него:

— Передъ нимъ дочка. Та на годъ старше его. А послѣ него двое махонькихъ есть.

— Маменькинъ сынокъ? Поди, балуетъ мать-то?

— Не приведи Богъ какъ. Не хотѣла и въ лавку отпускать, да ужъ папаша приструнилъ.

Покупатель расплачивается за сахаръ, за чай, за лимонъ и бормочетъ:

— Ну, что-жь, привыкай при отцовскомъ дѣлѣ, веди себя хорошенько… Старайся… Выростешь большой — отцу подмога будешь.

«Отцу подмога», — повторяетъ про себя Пудъ Чубыкинъ, и въ душѣ его что-то шевелится. Ему дѣлается горько, горько за себя. Какая-то болѣзненная спазма сжимаетъ ему горло. Онъ еще разъ смахиваетъ съ глаза слезу и отворачивается отъ фруктовой и колоніальной лавки своего отца, машетъ рукой и входить въ щепянную лавку, находящуюся въ рынкѣ.

IV

— Подайте отставному торговцу на сткляночку съ килечкой… — произнесъ Пудъ Чубыкинъ, скромно остановись у дверей лавки около цѣлой пирамиды, нагроможденной изъ деревянныхъ лоханки, ушатовъ, корытъ и ведеръ. — Иззябъ, погрѣться надо.

Приказчикъ съ сѣдой бородой, въ суконной чуйкѣ на овчинѣ, продававшій что-то какой-то женщинѣ, поднялъ голову и воскликнулъ:

— А, Пудъ Савельичъ! Давно-ли въ Питерѣ? Когда объявился?

Пудъ Чубыкинъ какъ-то весь передернулся — привычка, пріобрѣтенная имъ при прошеніи милостыни — и оскабился всѣмъ своимъ опухшимъ лицомъ съ синякомъ подъ глазомъ.

— Вчера около полудня по липовой чугункѣ съ курьерскимъ поѣздомъ пріѣхалъ, — отвѣчалъ онъ.

— Съ Валаама?

— Никакъ нѣтъ-съ, изъ Шлиссельбурга Спиридономъ поворотомъ.

— А говорили тутъ, что тебя твой отецъ въ монастырь на Валаамъ на покаяніе упряталъ.

— Папашенька мой не имѣетъ надо мной теперь никакой власти, съ тѣхъ поръ, какъ я посадскимъ объявился. Меня полиція приписала теперь къ шлиссельбургскимъ мѣщанамъ, и я самъ по себѣ. Я вольный казакъ. Не оставьте.

Онъ опять весь передернулся и просительно склонилъ голову на бокъ.

Приказчикъ полѣзъ въ выручку, досталъ оттуда мѣдякъ и подалъ его Чубыкину.

— Обыкновеннымъ нищимъ подаемъ по копѣйкѣ, а ты ужъ свой человѣкъ, тебѣ пятачокъ, — проговорилъ онъ.

— Благодаримъ покорно.

Чубыкинъ хотѣлъ уходить.

— Постой… — остановилъ его приказчикъ. — Все еще малодушествуешь? Все еще пьешь?

— Да ужъ это моя тропинка до могилы. Дай вамъ Богъ здоровья.

Чубыкинъ опять сдѣлалъ движеніе, чтобы выйти изъ лавки.

— Погоди… Чего бѣжишь! Передъ отцомъ-то уже объявлялся? — задалъ ему вопросъ приказчикъ.

— Въ вашу лавку — въ первую. Къ отцу потомъ. Отецъ добромъ не подастъ. Съ него надо нахрапомъ брать. Прощенья просимъ.

Черезъ минуту Чубыкинъ входилъ въ мясную лавку, находящуюся рядомъ съ щепенной.

У входа за ясневой конторкой виднѣлся хозяинъ лавки, среднихъ лѣтъ мужчина въ бѣломъ передникѣ поверхъ чуйки и въ суконномъ картузѣ. Чубыкинъ сдѣлалъ ему подъ козырекъ, приложивъ красную руку около праваго виска къ своей войлочной шапкѣ, и произнесъ:

— Михаилу Акимычу особенное… Пожертвуйте прежнему сосѣду гривенничекъ на сткляночку съ килечкой…

— Ба! Пудъ! Опять въ Петербургѣ? Да вѣдь тебя, говорятъ, только что выслали въ Шлиссельбургъ, — сказалъ онъ.

— А вы думаете, Михайло Акимычъ, тамъ нашему брату, посадскому, сладко живется? Ой-ой! Время осеннее. Богомольцы перестали ѣздить. Проѣзжихъ черезъ Шлюшинъ тоже не перевалило. Стрѣляй, не стрѣляй — ничего не очистится.

— И все еще виномъ балуешься? Вишь, ликъ-то какъ у тебя перекосило! Пора-бы это тебѣ, Пудъ, все бросить.

— Бросить. Хе-хе-хе… Михайло Акимычъ… А вдругъ кто найдетъ, если я брошу?.. На вѣкъ несчастный человѣкъ будетъ. Пожертвуйте отъ щедротъ своихъ, что не жаль…

— Изволь. Только вѣдь тебѣ на вино. Пользы отъ моей жертвы никакой не будетъ.

— И не скрываю-съ, что на вино. Не обманываю, не надуваю, не грѣшу.

— Вотъ тебѣ гривенникъ. А только ты лучше купи сайку съ печенкой, да поѣшь хорошенько.

— Солененькаго нашему брату лучше, Михайло Акимычъ. Вотъ возьму я селедочку за пятачокъ…

— Да брось ты это, наплюй… Побаловалъ и за щеку… Примирись съ отцомъ.

— Отецъ и я, Михайло Акимычъ, все равно, что небо и земля. Какъ землѣ съ небомъ не сойтись, такъ и мнѣ съ нимъ. Желаю добраго здоровья, — поклонился Чубыкинъ, пятясь къ двери.

— Поклонись ему, повинись передъ нимъ, — продолжалъ хозяинъ мясной лавки.

— Мнѣ передъ нимъ виниться нечего. Онъ передо мной виноватъ.

— А ты гордость-то смири…

— Эхъ, Михайло Акимычъ! Вѣдь вы наши дѣла знаете. Не вамъ разсказывать! Ну, благодарю покорно за ваши ласки! Не оставьте впредь, если насъ не вышлютъ.

Чубыкинъ юркнулъ за дверь.

И вотъ онъ передъ суровской лавкой своего дяди, брата покойной матери. На вывѣскѣ золотыми буквами значилось: «Продажа суровскихъ и галантерейныхъ товаровъ купца О. В. Укромина». Лавку только что отворяли. Приказчики стояли гурьбой передъ полуотворенными дверьми. Старшій приказчикъ звенѣлъ ключами. Чубыкинъ подошелъ къ нимъ и вытянулся во фрунтъ.

— Господамъ суровщикамъ поклонъ и почтеніе! Дяденька Осипъ Вавилычъ все-ли въ добромъ здоровьѣ?

— А, Пудя! Опять объявился! — весело заговорили приказчики.

— Вчера изъ богоспасаемаго града Шлютина. Богъ милости прислалъ, — отвѣчалъ Чубыкинъ. — Ну-ка, ребятки, складывайтесь дядину племяннику на бутылочку.

— Постой… погоди… Надъ нами не каплетъ. А дяденька твой Осипъ Вавилычъ только вчера вспоминалъ о тебѣ,- сказалъ старшій приказчикъ съ подстриженной бородкой. — Прочиталъ онъ въ газетахъ, что есть какая-то лечебница, гдѣ лечатъ отъ запоя… «Вотъ-бы, говоритъ, нашего Пуда»…

— Мнѣ, Василій Парамонычъ, лягушку въ водку сажали, съ лягушкой меня водкой поили — и то ничего не помогло, — былъ отвѣтъ.

— Тьфу ты пропасть! — плюнулъ приказчикъ въ барашковой скуфейкѣ. — И неужто послѣ этого не опротивѣло?

— Напротивъ, другъ… Даже слаще стала. Пожертвуй, Филимоша, гривенничекъ! — обратился къ нему Чубыкинъ. — Кажется, вѣдь тебя Филимономъ звать?

— Правильно. Но я пожертвовалъ-бы тебѣ и больше, да вѣдь попусту: ты пропьешь.

— Пропью, милый… Это правильно… Но все-таки хоть въ закусочной гдѣ-нибудь-бы всласть пообѣдать. Давно ужъ я горячаго не ѣлъ. Сейчасъ-бы это я сткляночку, а потомъ селянку на сковородкѣ съ ветчинкой. Вотъ я ужъ пятіалтынный насбиралъ. Да что пятіалтынный! Пятіалтынный мало.

Приказчики распахнули ставни и вошли въ лавку. Вошелъ вслѣдъ за ними и Чубыкинъ. Старшій приказчикъ посмотрѣлъ на него съ ногъ до головы и сказалъ:

— Накормить-то тебя, Пудя, и сейчасъ можемъ. Стоитъ только саечника позвать. У него и селянка есть, и все…

— Ярославскій Борель? Знаю я его… и онъ меня, поди, помнитъ. Ѣдаль я у него… Но безъ сороковочки-то, Василій Парамонычъ, мнѣ и кусокъ въ горло не пойдетъ. Да и зачѣмъ васъ конфузить тутъ около лавки. А вы сложитесь, кому что не жаль, и отпустите мнѣ деньгами. Отнесу я дань въ казенку, выпью за ваше здоровье общее, а затѣмъ въ закусочную. Сыпьте, господа, въ шапку Пуду Чубыкину, сыпьте…

И Пудъ Чубыкинъ снялъ свою войлочную шапченку и протянулъ ее приказчикамъ.

Приказчики медлили, и одинъ изъ нихъ произнесъ:

— Складчину мы сдѣлаемъ, не въ этомъ рѣчь. Но не лучше-ли для тебя сапоженки какіе ни на-есть купить? Вонъ у тебя что на ногахъ-то…

Третій приказчикъ махнулъ рукой.

— Не стоитъ. Все равно пропьетъ. И сапоги пропьетъ. Я его характеръ знаю, — проговорилъ онъ. — Вѣдь ужъ не въ первый разъ.

— Пропью, милый… Истинно, пропью. Я и не скрываюсь, — откликнулся Пудъ Чубыкинъ.

— Ну, такъ вотъ тебѣ пятачокъ на выпивку.

— Благодарю покорно. Господа, сыпьте хозяйскому племяннику! — потрясалъ шапкой: Чубыкинъ.

Приказчики клали кто пятачокъ, кто три копѣйки и говорили въ свое оправданіе:

— Тебѣ поменьше-то сразу давать, такъ лучше. Вѣдь еще не разъ зайдешь попросить.

— Зайду, ребятки, зайду, если фараоны не изловятъ. Да вѣдь вотъ надо еще передъ дяденькой Осипомъ Вавилычемъ предстать. Ему я ужъ завтра объявлюсь. А вамъ — мерси. Мерси и адье до другого раза, — закончилъ Чубыкинъ съ ужимками, послалъ даже летучій поцѣлуй и выскочилъ изъ лавки.

V

Пуду Чубыкину сильно хотѣлось выпить водки.

Да и холодно ему было въ дырявой, хотя и ватной ситцевой кацавейкѣ, далеко не доходившей до колѣнъ. Штаны были тоже нанковые, а не суконные, изъ стоптанныхъ сапоженокъ выглядывали пальцы, носковъ не было, и ноги въ сапогахъ хотя и были обернуты тряпками, но очень тонко, такъ какъ сапоги были малы и при болѣе сильномъ окутываніи ноги въ нихъ не влѣзали. Самыя ступни ногъ онъ долженъ былъ даже обернуть въ газетную бумагу, чтобы надѣть сапоги. Единственной, вполнѣ теплой вещью на немъ былъ гарусный шарфъ на шеѣ, спускавшійся своими концами на грудь подъ кацавейку. При согрѣваніи изнутри водкой, такой костюмъ еще грѣлъ въ холодную осеннюю погоду, но у Пуда Чубыкина со вчерашняго полудня водки во рту не было, а сегодня моросилъ снѣгъ и погода была ужъ похожа на зимнюю.

Выйдя изъ-лавки дяди, Чубыкинъ остановился на углу и сосчиталъ собранныя имъ деньги. Оказалось всего пятьдесятъ двѣ копѣйки.

«Мало еще, — подумалъ онъ. — Мерзавчика пить не стоитъ, очень ужъ посуда мала, только разбередишь себя и никакого толку не будетъ. А выпить сороковку, такъ много-ли мнѣ тогда на селянку и на ночлегъ останется! Пустяки. А сегодня для прибытія въ Питеръ хочется всласть солененькаго съ кисленькимъ поѣсть. Да долженъ я вечеромъ еще товарища лужскаго кадета попотчивать. Обѣщалъ ему. Нѣтъ, надо еще посбирать, пока трезвъ. Пьяному собирать хуже. Мало кто подаетъ. Незнакомые совсѣмъ не подаютъ», — рѣшилъ онъ и вошелъ еще въ лавку — шорную.

Пахло кожей, ворванью. Висѣли хомуты, шлеи, подпруги, супони, гужи. Цѣлый рядъ дугъ ломовыхъ стоялъ на полу. На полкахъ виднѣлись разложенныя щетки разныхъ сортовъ, пачки съ металлическими украшеніями для сбруи, нашильники для парной упряжи, а съ потолка были свѣсившись валеные сапоги. На скамейкѣ около выручки сидѣлъ хозяйскій сынъ, черненькій, съ маленькой бородкой, въ барашковой скуфейкѣ, въ тулупчикѣ на овчинѣ. Онъ курилъ папироску и читалъ газету. Приказчикъ за прилавкомъ кроилъ ремни изъ кожи.

— Пожертвуйте на сткляночку… — началъ Чубыкинъ, остановясь около двери.

Читавшій газету хозяйскій сынъ быстро опустилъ газетный листъ, взглянулъ на Чубыкина и быстро воскликнулъ:

— А! Явленное чудо! Пудъ! Не долго-же ты нынче пропадалъ. Когда объявился?

— Вчера прибылъ-съ въ сѣверную столицу и остановился въ Европейской гостиннцѣ.

— Покажись-ка, покажись! Батюшки, въ какомъ ты видѣ! Въ такомъ ужасномъ видѣ ты никогда еще не приходилъ.

— Приходилъ-съ, Анисимъ Парфенычъ… хе-хе-хе, запамятовали вы только… хуже еще приходилъ, приходилъ такъ, что даже рубашки подъ одежей не было, а сегодня я въ рубашкѣ,- отвѣчалъ Чубыкинъ.

— Откуда ты такіе костюмы берешь?

— Музей у насъ въ Шлиссельбургѣ есть такой.

— Удивительно. А казенную одежу, въ которой васъ пересылаютъ на мѣсто приписки, значить по боку?

— Лишняя обуза, Анисимъ Парфенычъ, для страннаго человѣка.

— Именно, братецъ ты мой, ты странный человѣкъ.

— Не судите и не осуждены будете. А лучше вотъ подайте, что милость будетъ.

— Да вѣдь я жалѣючи. Когда-то мы съ тобой гуливали по «Аркадіямъ» и «Акваріумамъ».

— Было, прошло и быльемъ поросло! На сткляночку…

Чубыкинъ махнулъ рукой и поклонился просительно. Хозяйскій сынъ покачалъ головой и сказалъ своему приказчику:

— Вѣдь вотъ когда-то человѣкъ франтикомъ былъ, кадрили съ фигурами монстръ на вечеринкахъ отмахивалъ, при фракѣ и при бѣломъ галстухѣ, и вдругъ изъ полированнаго человѣка верхнимъ концомъ да внизъ. Который годъ по этапу-то ходишь? — спросилъ онъ Чубыкина.

— По этапу-то всего третій-съ… Конечно раньше я тоже ужъ свихнувшись былъ, но…

— Ахъ, Пудя, Пудя! Да неужто ты не можешь исправиться?

— Старая исторія, Анисимъ Парфенычъ! Пожертвуйте…

Чубыкинъ опять махнулъ рукой.

— Да вѣдь пожертвовать на вино можно, но я хотѣлъ-бы для тебя что-нибудь получше… — проговорилъ хозяйскій сынъ.

— Не стоитъ-съ.

— Дайте ему валенки, ребята. Снимите… Вѣдь зима начинается, а у него голые пальцы изъ сапогъ торчатъ. Вотъ тебѣ валенки сейчасъ дадутъ. Переодѣнься. Только смотри, не пропей ихъ.

— Благодаримъ покорно, Анисимъ Парфенычъ, но ручаться за себя не могу. Дѣйствительно, очень холодно, но…

— Ахъ, ты какой! Ну, все равно, переобувайся. А вѣдь когда-то онъ по двѣнадцати рублей за сапоги платилъ.

— Слышалъ я, хотя самъ и не запомню. Въ рынкѣ сказывали, — произнесъ приказчикъ, подавая валенки.

Чубыкинъ сталъ переобуваться.

— Это я по старой памяти, такъ какъ мы съ тобой, Пудка, когда-то гуливали. Вмѣстѣ вѣдь путались-то, но отчего я не свихнулся и отчего ты такъ опустился? — разсуждалъ хозяйскій сынъ.

— Линія такая. Вы и я — охъ, какое междометіе обширное! Вы вѣдь трагедію-то знаете. Я мачиху полюбилъ и она была ко мнѣ очень склонна. Ну, отецъ… Онъ выгналъ меня изъ дома. Мачиху на запоръ…

— Все-таки, ты могъ-бы жить у кого-нибудь въ приказчикахъ… Свой хлѣбъ добывать… А теперь милостыню просишь, спился и въ какомъ положеніи!..

— Анисимъ! Да вѣдь любовь… Я изъ-за любви погибаю!.. И изъ-за жалости къ ней. Изъ-за Елены. Ты думаешь, ее-то мнѣ не жалко? Вотъ что здѣсь у меня…

Чубыкинъ ударилъ себя въ грудь кулакомъ, а потомъ смахнулъ съ глаза слезу.

— Забыть надо. Пойти къ отцу повиниться… — продолжалъ хозяйскій сынъ.

— Къ отцу? Да развѣ онъ впуститъ? Вѣдь онъ проклялъ меня. Помните, когда мы съ ней, съ мачихой, бѣжать задумали? Ты долженъ помнить. Насъ тогда у Краснаго кабачка накрыли. И вотъ онъ меня проклялъ, а ее на запоръ, на ключъ. Что-то она теперь, сердечная?..

— Недавно вмѣстѣ съ твоимъ отцомъ въ театрѣ сидѣла. Она-то угомонилась. Въ «Акваріумѣ» она тутъ какъ-то лѣтомъ съ нимъ была. Только ты вотъ забыть и обдержаться не можешь.

— Такая ужъ планета надо мной! Ничего не подѣлаешь.

— Брось пьянство. Наплюй на паскудную, забудь мачиху, такъ и мы тебя къ себѣ въ приказчики возьмемъ. Я упрошу отца. Только ты мнѣ долженъ дать слово, поклясться передъ иконой, что бросишь.

— Да вѣдь ужъ пробовалъ взять меня дяденька мой Осипъ Вавилычъ, но толку-то не вышло, — отвѣчалъ Чубыкинъ.

— Дядя твой помѣстилъ тебя въ своей лавкѣ, а лавка его противъ оконъ твоей мачихи — ну, понятно, она тебя и раздражала. А мы помѣстимъ тебя служить не здѣсь въ лавку, а въ нашу лавку въ другомъ рынкѣ. Подумай, Пудъ.

— Нечего думать-съ. Дѣянія мои многогрѣшныя должны скончаться гдѣ-нибудь подъ заборомъ. Умру, какъ собака — и дѣлу конецъ. Туда мнѣ и дорога.

— Ахъ, Пудъ, Пудъ! И говоришь это трезвый!

— Со вчерашняго дня капли во рту не было. За валенки спасибо… Но пожертвуй на баночку съ киличкой…

— Эхъ, голова, голова! Совсѣмъ ты, Пудъ, ежова голова! Панфилъ! Принеси-ка мой старый пиджакъ изъ задней лавки, отдалъ приказъ хозяйскій сынъ. — Тамъ пиджакъ есть, въ которомъ я лѣсомъ въ лавкѣ терся. Пусть онъ его на кацавейку сверху надѣнетъ. Пиджакъ широкій. Пусть надѣнетъ. Ему будетъ теплѣе.

— Спасибо, благодѣтель. На одежу-то я себѣ ужъ потомъ у отца вытребую, — сказалъ Чубыкинъ.

— Надѣвай, надѣвай — указывалъ ему на принесенный пиджакъ хозяйскій сынъ. — Да веревку-то сними съ себя, которой опоясавшись. Дать ему ремень на опояску!

Чубыкинъ надѣлъ сверхъ кацавейки пиджакъ и опоясался ремнемъ.

— Ну, вотъ… Теперь хоть на человѣка похожъ. Да тряпицу-то со скулы сними, — старался его прихорашивать хозяйскій сынъ.

— Нельзя. Все лицо съ этого боку разбито. Увидятъ, подавать не будутъ. Ну, спасибо за ласку, за сердолюбіе. А на баночку-то съ килечкой все- таки дай.

Чубыкинъ осклабился и протянулъ руку. Ему подали пятіалтынный.

— Мерси, — сказалъ онъ, приложилъ руку къ виску, повернулся и вышелъ изъ лавки.

— Подумай, все-таки, насчетъ честной-то жизни! — кричалъ ему вслѣдъ хозяйскій сынъ.

VI

Къ полудню у Пуда Чубыкина было денегъ слишкомъ рубль, хотя онъ не утерпѣлъ и выпилъ «мерзавчика» — двухсотку, а затѣмъ сжевалъ большую заварную баранку, купленную у бабы-торговки, кое-какъ обманувшей бдительность городового и проскользнувшей къ казенной винной лавкѣ. Кромѣ того, Пудъ Чубыкинъ значительно преобразился: рваную кацавейку скрылъ пиджакъ, опоясанный ремнемъ, на ногахъ были приличные сѣрые валеные сапоги, а на рукахъ желтыя замшевыя рукавицы, подаренный ему какимъ-то знакомишь суровщикомъ.

«Рубль съ походцемъ, — сказалъ самъ себѣ Пудъ Чубыкинъ. — Теперь можно и сороковочку пропустить». Онъ тотчасъ-же зашелъ въ казенку, купилъ полъ-бутылки и сталъ искать мѣста, гдѣ-бы выпить ее. Около казенной винной лавки стоялъ городовой, и здѣсь этого сдѣлать было нельзя. Зайти съ бутылкой въ съѣстную лавку или чайную и тамъ выпить считалось-бы преступленіемъ для содержателя съѣстной, да онъ и не допустилъ-бы этого. Чубыкинъ долго думалъ, куда-бы ему дѣться, и зашелъ въ подъѣздъ того дома, гдѣ помѣщался фруктовый и колоніальный магазинъ его отца. Подъѣздъ этотъ не охранялся швейцаромъ. Здѣсь на лѣстницѣ Чубыкинъ ловкимъ и привычнымъ ударомъ ладони въ дно бутылки вышибъ изъ горлышка пробку, приложилъ горлышко ко рту и выпилъ содержимое сороковки.

«Ну, а теперь можно и закусить чѣмъ-нибудь кисленькимъ и солененькимъ», — рѣшилъ онъ, сладко сплюнулъ, отеръ губы рукавомъ и, направившись въ закусочную, спросилъ себѣ скоромную селянку на сквородкѣ. Содержатель съѣстной лавки, старикъ, тотчасъ-же узналъ его, вышелъ изъ-за стойки и подошелъ къ нему.

— Никакъ Пудъ Чубыкинъ? — сказалъ онъ, всматриваясь въ посѣтителя.

— Онъ самый… — произнесъ Чубыкинъ мрачно.

Хмель никогда не приводилъ его въ веселье.

Старикъ покачалъ головой и сказалъ:

— Вотъ поди-жъ ты! А про тебя говорили, что ты умеръ.

— Какъ видишь, живъ…

— Грѣхи! И смерть-то тебя не беретъ. Другой-бы съ твоей жизни три раза померъ. Ты что-жъ это селянки спросилъ? Въ подаяніе, что-ли? Въ подаяніе селянки много. Она двугривенный стоить. А ты поѣшь каши.

— Нѣтъ, за-деньги.

— Ну, то-то! Разбогатѣлъ, значитъ? Понастрѣлялъ. Да и то сказать: здѣсь въ рынкѣ все знакомые у тебя. Иной изъ-за сраму подастъ. То-то папенька-то, я думаю, обрадовался такому сыночку! Заходилъ къ отцу-то? Показалъ ему свой ликъ распрекрасный?

— Оставьте меня, старикъ, въ покоѣ. Я гость, я за свои деньги пришелъ, — совсѣмъ ужъ мрачно отвѣчалъ Чубыкинъ. — И чего ты привязываешься?

Чубыкинъ пьянѣлъ. Подали селянку. Теплая комната закусочной, горячая ѣда согрѣла его, иззябшагося съ утра, и онъ сталъ дремать. Черезъ минуту, уткнувъ голову въ положенный на столъ руки, онъ заснулъ, но тутъ подошелъ къ нему слуга закусочной, растолкалъ его и наставительно сказалъ:

— Безобразно. Тутъ не постоялый дворъ, а закусочная и чайная. Иди спать въ другое мѣсто.

Чубыкинъ проснулся, потянулся, всталъ изъ-за стола и, разсчитавшись за селянку, вышелъ изъ закусочной.

Закусочная была около рынка, стало быть и около того дома, гдѣ помѣщайся магазинъ отца Чубыкина, а во дворѣ жилъ и самъ отецъ его. Только что Пудъ Чубыкинъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и хотѣлъ зайти въ колбасную лавку, чтобы попросить милостыню, изъ воротъ этого дома вышла его мачиха. Это была небольшого роста молодая, блѣдная, худенькая блондинка, очень миловидная. Одѣта она была въ бархатное пальто съ куньей отдѣлкой, въ куньей шапочкѣ и съ куньей муфтой. Вышла она изъ воротъ, робко посмотрѣла по сторонамъ и тихо пошла по тротуару.

Увидавъ ее, Чубыкинъ вздрогнулъ. Вся кровь бросилась ему въ голову.

— Елена… — прошепталъ онъ и, ускоривъ шагъ, пошелъ за ней.

Какъ его, такъ и ее тотчасъ-же замѣтили изъ рыночныхъ лавокъ на противоположной сторонѣ улицы и слѣдили за ними. Онъ былъ пьянъ и не замѣчалъ этого. Поровнявшись съ ней, онъ произнесъ:

— Елена… Это я… Здравствуй, Елена.

Она обернулась взвизгнула и бросилась въ сторону, замахавъ руками.

— Уходи, уходи! Бога ради, уходи! — бормотала она.

— Голубушка, я не прокаженный. Я только поклониться тебѣ, повидаться съ тобой. Изъ-за тебя погибаю.

— Уходи, ради самого Господа! Видишь, на насъ изъ лавокъ смотрятъ.

— Да вѣдь на улицѣ, милушка. На улицѣ-то можно, благо такой случай вышелъ, — не отставалъ Пудъ Чубыкинъ.

Она стояла, прислонившись спиной къ дому, смотрѣла на Пуда испуганными глазами и шептала:

— Пожалѣй меня, Пудя… Отойди. Вѣдь сплетни начнутся… Донесутъ… И опять мнѣ страдать.

— Ну, хорошо, хорошо… Съ меня довольно… Я повидался съ тобой. Съ меня достаточно…

— Переходи на ту сторону улицы, пожалуйста переходи. Когда ты пришелъ въ Петербургъ, безумный? Безумный и несчастный!

— Вчера, Еленушка.

— Ахъ, въ какомъ ты ужасномъ видѣ! Переходи, переходи на ту сторону… А я ужъ пойду обратно домой, чтобъ сплетенъ не было, чтобъ видѣли, что я домой… Вотъ тебѣ рубль, возьми… Только не пей больше, Пудя, не пей. Ты опять пьянъ.

— Подъ такой звѣздой родился.

Она полѣзла въ карманъ, вынула оттуда рубль, сунула Пуду Чубыкину въ руку и почти побѣжала къ дому, гдѣ жила, и бросилась подъ ворота.

А на противоположной сторонѣ улицы на тротуарѣ вышедшіе изъ лавокъ приказчики смѣялись, когда Чубыкинъ переходилъ къ нимъ.

— Молодецъ, Пудъ! Мачиху поддѣлъ. Покажи- ка, сколько она тебѣ дала?

— Мер-р-рзавцы! — закричалъ на нихъ Чубыкинъ. — Чего вы гогочете? Надъ чѣмъ смѣетесь? Вы душу, душу мою не жалѣете! Надъ ней глумитесь! Ее терзаете! Вы знаете, что это за женщина для меня, и надо мной смѣетесь.

— Вовсе не смѣемся, а говоримъ, что ловко поймалъ, ловко подстрѣлилъ, — сказалъ кто-то изъ приказчиковъ въ свое оправданіе.

— Любовь моя! Любовь! И изъ-за нея погибаю! — вопилъ пьянымъ голосомъ Чубыкинъ.

— На пятачокъ, утеѣшься! Возьми… — протянулъ ему кто-то монету изъ толпы.

— Брысь! Прочь! Не надо мнѣ твоего подаянія, безсердечная тварь! — крикнулъ Чубыкинъ, заложилъ руку за бортъ пиджака и зашагалъ по тротуару, удаляясь отъ лавокъ.

VII

На Невскомъ блистало уже электричество, когда Пудъ Чубыкинъ пришелъ къ Гостиному двору. Хмель у него изъ головы уже вывѣтрился, тянуло опять къ вину, но онъ удержался, сказавъ себѣ:

«Лучше-же я выпью въ компаніи съ лужскимъ кадетомъ, котораго обѣщалъ попотчивать, если хорошо настрѣляю. Какъ его? Поповичъ… Кутья». Онъ сталъ припоминать его фамилію. «Серапіонъ Скосыревъ», — вспомнилъ онъ.

Чубыкинъ шелъ, не торопясь. Въ карманѣ его побрякивало около двухъ рублей, капиталъ, какого у него давно уже не было. По дорогѣ на Невскій онъ сталъ заходить въ мелочныя лавочки за милостыней. Тамъ не отказывали, но давали только по копѣйкѣ или по полукопѣйкѣ, и вслѣдствіе такой малой подачки Чубыкинъ уже бросилъ заходить — онъ чувствовалъ себя достаточно богатымъ, ему и на вино, и на ночлегъ хватало. Въ карманахъ его пиджака лежали у него, кромѣ того, три черствыя полуторакопѣечныя булки, которыя ему подали въ булочныхъ. Выйдя на Невскій, Чубыкинъ изображалъ изъ себя уже прогуливающагося. Онъ останавливался передъ освѣщееными окнами магазиновъ и разсматривалъ выложенные и вывѣшанные на окнахъ товары. У оконъ магазиновъ прохожіе косились на него, сторонились, нѣкоторые придерживались даже за карманы, думая, не воръ-ли это карманникъ. Дабы разубѣдить въ противномъ, Чубыкинъ у двухъ-трехъ такихъ прохожихъ попросилъ на хлѣбъ и на ночлегъ. Одинъ порылся въ кошелькѣ и далъ гривенникъ, другой отказалъ, третій пригрозилъ городовымъ.

— Не попасться-бы грѣхомъ въ лапы фараоновъ? Здѣсь мѣсто бойкое… — подумалъ Чубыкинъ. — А попадусь, тогда ужъ ни съ родимаго батюшки ничего сорвать не придется, ни съ дяденьки, а прямо на казенные хлѣба, а оттуда обратно въ Шлюшинъ.

И онъ пересталъ просить.

У Гостинаго двора Чубыкинъ засталъ уже Серапіона Скосырева сидѣвшимъ на скамейкѣ и покуривающимъ «козью ножку» изъ махорки.

— Не попался? Благополучно? — спросилъ, его Скосыревъ.

— Зачѣмъ-же попадаться-то? Въ первый день да и попасться! Я ученый. Не первый годъ стрѣляю.

— И меня Богъ помиловалъ, но больно ужъ плохо сбиралъ-то. Только копѣйки да гроши по лавкамъ… Хлѣба ломти даютъ, но у меня карманы дырявые. А я ужъ думалъ, что ты не придешь. Надуешь, — прибавилъ Скосыревъ.

— Кадетъ золотой роты, коли ужъ, брать, обѣщалъ не надуетъ, — гордо далъ отвѣтъ Чубыкинъ. — Его слово законъ. Его такъ рота пріучила. На этомъ рота держится. Самъ ты золоторотецъ и не знаешь этого!

— Да я знаю это, а думалъ только, что среди своихъ-то запутаешься.

— А вотъ пришелъ. Я мачиху сегодня видѣлъ. Рубль-цѣѣковый она мнѣ сегодня прожертвовала. Вотъ сейчасъ пойдемъ и выпьемъ за ея здоровье.

— Ну, что-жъ она? Обрадовалась тебѣ?

— Испугалась. Я ее на улицѣ встрѣтилъ. «Отойди, говорить, Бога ради, отъ меня. Храни Богъ, увидятъ». Вѣдь за это ее бьютъ, тиранятъ, подъ замокъ сажаютъ. А исхудавши-то какъ! Кожа да кости. Такая-ли она была прежде? Полная, бѣлая, румяная, круглая… кровь съ молокомъ, — разсказывалъ Чубыкинъ. — А обѣщалъ я тебя попотчивать, такъ попотчую. Бутылку казенной пополамъ и щей въ закусочной похлебаемъ. А потомъ на ночлегъ, — говорилъ Чубыкинъ.

— Надо-бы селедочки, — сказалъ Скосыревъ, облизнувшись, котораго, какъ пьяницу, тянуло къ соленому.

— Можно и селедку. Деньги есть.

Чубыкинъ хлопнулъ себя по карману.

— Много-ли насбиралъ? — спросилъ его Скосыревъ.

— Больше двухъ рублей. Какъ сказалъ, что два рубля, такъ два рубля и вышло.

— А сколько въ утробу-то себѣ влилъ? Мамонъ-то на сколько натѣшилъ?

— Двѣ сороковки и мерзавчикъ. Мерзавчикомъ сейчасъ побаловался, подходя къ Невскому. Ну, пойдемъ, отецъ Серапіонъ.

Они поднялись со скамейки. По бульвару, противъ Гостинаго двора, проходили двѣ дамы съ пачками покупокъ и весело разговаривали. Скосыревъ сейчасъ-же подвернулся къ нимъ. Заложа руку за бортъ пальто и весь съежившись, онъ началъ:

— Подайте на хлѣбъ и на ночлегъ вышедшему изъ больницы. Васъ Богъ не оставить.

Ему подали.

— Много-ли? — спросилъ его Чубыкинъ.

— Гривенникъ. Здѣсь мѣсто хорошее, подаютъ хорошо, но очень ужъ опасно, много фараоновъ. Вонъ даже околоточный бродить. Того и гляди, попадешь въ кутузку.

— Ловко! — похвалилъ его Чубыкинъ.

Они свернули на Садовую и направились по направленію къ Апраксину переулку. Скосыревъ опять остановилъ какую-то даму. Чубыкинъ сказалъ ему:

— Если просить будешь, то мнѣ и тебѣ рядомъ идти нельзя. Живо сцапаютъ.

— Да надо-бы посбирать. Я сегодня совсѣмъ при пиковомъ интересѣ. Все копѣйки да копѣйки. А въ утробѣ за весь день сегодня только два мерзавчика.

— Ну, такъ иди впередъ, а я повременю и пойду сзади. Я просить не буду. Чего тутъ! И на выпивку, и на закуску, и на ночлегъ есть. А дойдешь до Апраксина переулка — жди меня на углу. Тамъ и казенка есть, и закусочная есть, — проговорилъ Чубыкинъ.

Они разъединились до Апраксина переулка и когда вновь встрѣтились, Скосыревъ объявилъ:

— Двадцать шесть копѣекъ вышедшій изъ больницы-то на ночлегъ себѣ настрѣлялъ, пока по Садовой-то шелъ. Эхъ, хорошо-бы въ баньку-то передъ ужиномъ-то! Давно грѣшныя кости пара не видали! — вздохнулъ онъ.

— А рубашонка есть, чѣмъ смѣниться? — спросилъ его Чубыкинъ.

— Въ томъ-то и бѣда, что нѣтъ. Кабы была — другой разговоръ.

— Ну, такъ погоди до завтра. На завтра я себѣ дядю суровщика Осипа Вавилыча оставилъ. Завтра я съ дяди, можетъ статься, бѣльишка сорву: пару рубахъ да порты. Тогда и въ баню сходимъ. Попариться дѣйствительно важно.

— А дашь мнѣ перемѣнитьcя?

— Стрѣляй хорошенько, стаpайся, такъ перекупишь у меня. Я не подорожусь, если двѣ смѣны себѣ выпрошу. Куда мнѣ съ обузой-то? Люди мы походные, странные. Гдѣ день, гдѣ ночь — вотъ и сутки прочь. Ахъ, да… — вспомнилъ Чубыкинъ. — Сегодня я отъ дядиныхъ приказчиковъ слышалъ, что дядя меня отъ пьянства лечить сбирается. Потѣха, да и только!

— Надсадишься, если ужъ насъ-то лечить начать! — засмѣялся Скосыревъ. — Меня лечили, въ больницѣ лечили, но изъ больницы-то я вышелъ, такъ еще пуще… А вѣдь я думалъ, что ты ужъ видѣлся съ дядей-то, — прибавилъ онъ.

— Говорю, что къ завтрему дядю приберегъ.

— Кто-жъ тебѣ валенки да спиньжакъ пожертвовалъ и въ рукавицы принарядилъ?

— А это шорникъ одинъ, купецкій сынъ, когда-то мы съ нимъ вмѣсоѣ гуливали. Его подковалъ.

— Вотъ поди-жъ ты! У него и шорники есть знакомые, и суровщики, и бакалейщики! — воскликнулъ Скосыревъ. — А что у кутейника есть? Вотъ хоть-бы до меня коснуться. Сегодня пошелъ къ вечернѣ дядю повидать. Протопопъ онъ. Всталъ я въ оградѣ, около входа въ ризничью… Стою… жду… Показался онъ… идетъ… Я къ нему подъ благословеніе. Благословилъ и принялся мнѣ наставленіе читать. Ужъ онъ меня ругалъ, ругалъ. Слушалъ я, слушалъ. Кротко стоялъ… Но вдругъ какъ примусъ отъ него бѣжалъ. Такъ и убѣжалъ безъ оглядки.

— Такъ безъ денежной милости и убѣжалъ?

— Какая тутъ денежная милость! Я радъ, что такъ-то убѣжалъ. Онъ стоить въ оградѣ. Костылемъ стучитъ. Я радъ, что не сокрушилъ онъ мнѣ ребра и чресла.

Чубыкинъ и Скосыревъ остановились передъ лавкой. Чубыкинъ вытащилъ изъ кармана штановъ пустую полубутылку и сказалъ:

— Въ обмѣнъ пойдетъ.

VIII

Бутылка водки была прямо изъ горлышка братски распита на улицѣ, около винной лавки, гдѣ тротуаръ былъ усѣянъ пробками отъ стеклянной посуды, и черезъ нѣсколько минутъ Чубыкинъ и Скосыревъ сидѣли въ закусочной лавкѣ и жадно ѣли большую астраханскую селедку, нарѣзанную на куски и политую уксусомъ.

— Важно солененькаго-то… — говорилъ Скосыревъ, прожевывая кусокъ.

— Лучше закуски и на томъ свѣтѣ не надо! — откликнулся Чубыкинъ, шамкая губами — И какъ она, проклятая, въ охоту послѣ вина съѣдается, такъ это просто удивительно! — похвалилъ онъ селедку.

— Голандцы, говорятъ, ее выдумали. Имъ честь и слава!

— Да не эту. Что ты, отче Варсанофій! Та голандская, та особая статья.

— Серапіонъ, а не Варсанофій, — поправилъ Чубыкина Скосыревъ.

— Одинъ чортъ! — махнулъ рукой Чубыкинъ, взялъ сельдяную голову и началъ ее высасывать. — Та голандская, бываетъ еще шотландская. Я знаю, я вѣдь торговалъ у отца этимъ товаромъ. А это наша русская, матушка-астраханка.

— Правильно. Да астраханку-то наши русскіе у голандца съобезьянничали — вотъ я объ чемъ… — стоялъ на своемъ Скосыревъ. — А что вотъ давеча ты меня назвалъ: отче… То знаешь, что я тебѣ скажу, товарищъ милый? Можетъ быть, я и настоящимъ отче былъ-бы, но сткляница меня сгубила, зелено вино. Вѣдь я тоже изъ-за любви погибъ.

— Ну-у… ужъ ты наскажешь!

— Золоторотческое тебѣ слово мое, — воскликнуль Скосыревъ и продолжалъ: — Провозглашалъ я-бы теперь «Благослови, владыко», если-бы не любовь моя треклятая. Въ семинаріи я учился не важно, но голосъ былъ у меня обширный, и пѣлъ я въ хору пѣвчимъ. Басъ былъ на удивленіе… Но ужъ отъ ногтей юности моей я рюмочки придерживался. Начальство и прощало меня ради голоса, но наконецъ и прощать было нельзя. Убѣжалъ я, нахлестался и среди буянства и шатанья по карпернаумамъ попался въ часть. Привели и водворили. Составился синедріонъ и меня, раба божьяго, вонъ.

— Порядокъ извѣстный, — кивнулъ ему Чубыкинъ, придвигая къ себѣ миску щей и взявшись за ложку.

Скосыревъ уже хлебалъ свои щи, дуя на ложку. Хлебнувъ нѣсколько разъ, онъ началъ опять:

— А я сирота. Куда дѣться? Одинъ дядя по матери. Пришелъ къ нему. А у него своихъ дѣтей куча и малъ-мала-меньше. «Иди, говоритъ, на всѣ четыре стороны, а я тебѣ не кормилецъ». Пріютился я въ уголкѣ и сталъ по церквамъ пѣть, пѣвчимъ. Заработокъ плохенькій… жизнь впроголодь… А вижу я, что одинъ товарищъ мой тенорокъ… и тенорокъ-то плохенькій… живетъ припѣваючи, каждый день и сытъ, и пьянъ, а оттого, что днемъ-то у него заработка по церквамъ, а по ночамъ онъ въ другомъ хору въ красной рубахѣ шелковой и плисовыхъ шароварахъ въ увеселительномъ заведеніи распѣваетъ. Я къ нему: «другъ, нельзя-ли устроить и меня тоже?» «Съ удовольствіемъ». И помѣстилъ онъ меня… Сталъ я уже малороссомъ. Въ бѣлой малороссійской рубахѣ и въ сѣрой бараньей шапкѣ сталъ пѣть.

Скосыревъ остановился и сталъ опять хлебать, а затѣмъ возобновилъ прерванный разсказъ:

— Поемъ. Хоръ изъ мужчинъ и женщинъ. Бабеночки у насъ прелесть. Голосковъ нѣтъ, но на подборъ съ смазливенькими рожицами. А одна была, Наташей звали, такъ ужъ-совсѣмъ кралечка писаная. Брюнеточка, братецъ ты мой, такая, что на удивленіе. Изъ бѣлошвеекъ. Держали ее въ хорѣ за красоту. Голосокъ такой, что только за другими тявкала, но бойкость необычайная. Молоденькая. По кабинетамъ такъ работала, что на удивленіе. Изъ-за нея мы, бывало, чайныхъ денегъ сколько получали! Знаешь ты эту жизнь?

— Еще-бы не знать! Самъ когда-то хористокъ угощалъ и на перчатки имъ давалъ, — откликнулся мрачно Чубыкинъ. — Помню я и хористовъ самоглотовъ. Пивали ужасно.

Скосыревъ сталъ дохлебывать остатки щей, кончилъ и отерся ладонью.

— Пили и мы изрядно. Жилось хорошо, сытно, пьяно, — разсказывалъ онъ. — Но тутъ я влюбись въ эту Наташу. Ревную ее къ каждому гостю, который только за щеку ее слегка ущипнетъ, обниметъ или поцѣлуетъ. А въ хорѣ безъ этого нельзя.

— Да знаю я, — опять буркнулъ Чубыкинъ.

— И она ко мнѣ склонна. Вышила мнѣ малороссійскую рубаху красной и синей бумагой въ свободное время, когда у насъ пѣнія нѣтъ. Глазками стрѣляетъ, руку мнѣ жметъ. А наши бабенки всѣ въ одно слово: женись да женись на ней.

— И ты женился на ней?

— Женился, братецъ ты мой, и съ той поры сталъ за ней ужъ въ оба глядѣть, чтобъ она съ гостями не того… не очень-то амуры разводила. А она мнѣ такія слова: «наша, говоритъ, жизнь такая, безъ этого невозможно». И вотъ, когда она на колѣнкахъ у какого-то пьяненькаго офицера сидѣла, я ее стащилъ да и побилъ. Да и съ офицеромъ-то въ драку полѣзъ. Ну, содержатель хора сейчасъ мнѣ отказъ. Ну, отказъ, такъ отказъ. Свѣтъ не клиномъ сошелся. Хоровъ всякихъ много. «Пойдемъ, говорю, Наташа». «Нѣтъ, говорить, я здѣсь въ хорѣ останусь». Ахъ, чтобъ тебѣ!.. Опять побилъ… Наконецъ, плачу, рыдаю, упрашиваю: «уѣдемъ отсюда». Въ Нижній намъ мѣсто выходило. Никакого толку. Паспорта я ей не даю, а она живетъ на квартирѣ съ подругами-пѣвицами и поетъ. Меня ни въ хоръ, ни въ заведеніе не впускаютъ. Пью я, хожу пьяный, скандалы дѣлаю, полиція протоколы составляетъ. Ну, попалъ я къ мировому, судили меня и за скандалы на шесть недѣль въ кутузку. Наташѣ на прожитіе видъ выдали. Сижу я на казенныхъ хлѣбахъ, отсиживаю. Денегъ нѣтъ. Пишу ей: «пришли мнѣ, Наташенька, хоть на табакъ и на булку». Никакого отвѣта Отсидѣлъ я, вышелъ на волю — и вдругъ узнаю, что Наташенька моя изъ хора сбѣжала, при купцѣ хлѣбникѣ живетъ и уже на парѣ рысаковъ въ нашъ увеселительный садъ пріѣзжаетъ. Иду къ ней — такіе, братецъ ты мой, караулы, что и сказать невозможно. Съ параднаго крыльца швейцаръ не пускаетъ. Я съ задняго хода въ кухню, бунтую: «предоставьте мнѣ Наталью Васильевну, я мужъ ея». Сейчасъ это дворники явились, драка, повели меня въ участокъ, протоколъ, опять я у мирового и опять меня на высидку. Сижу опять… Вдругъ пріѣзжаетъ ко мнѣ какой-то съ черной бородой, въ брилліантовомъ перстнѣ и на видъ изъ іудина племени. Я говоритъ, отъ жены вашей Натальи Васильевны. Не желаете-ли вы ей выдать отъ себя постоянный отдѣльный видъ на жительство? А за этотъ видъ и за то, чтобъ вы ее больше не тревожили, купецъ Малмыжинъ предлагаетъ вамъ пятьсотъ рублей. Купца Малмыжина знаешь? — спросилъ Скосыревъ Чубыкина.

— Нѣтъ, не знаю… — отвѣчалъ тотъ, зѣвая. — Да говори скорѣй. Спать пора. А то въ ночлежномъ мѣста прозѣваемъ. Надо торопиться. Лучше зайдемъ въ портерную и выпьемъ по бутылкѣ пива.

— Пивка важно выпить! — потеръ руки Скосыревъ. — Тоже потчуешь?

— Сказалъ, такъ не отопрусь, — проговорилъ Чубыкинъ, поднимаясь изъ-за стола, и спросилъ:- И ты ей выдалъ паспортъ?

— Выдалъ. За шестьсотъ рублей выдалъ. Что-жъ, насильно милъ не будешь. И какъ-же я гулялъ тогда, получивши деньги! Гулялъ прямо съ горя. Такъ гулялъ, что очутился въ больницѣ. Вышелъ — и ни гроша…

Чубыкинъ выходилъ изъ закусочной и бормоталъ:

— Ну, я-то прогулялъ въ моей жизни куда больше!

Скосыревъ шелъ сзади его и обидчиво говорилъ:

— Да вѣдь не объ этомъ рѣчь. А только что-жъ ты не спросить: жива-ли Наташа-то?

— Да ужъ навѣрное жива. Что бабамъ дѣлается! Онѣ живучи, какъ кошки.

— Жива. И теперь актриса. Въ провинціи въ опереткахъ поетъ. Но я еще не все тебѣ разсказалъ. Не все… Надо тебѣ знать конецъ… отчего я въ отчаяніе пришелъ и золоторотцемъ сталъ.

— Ну, въ ночлежномъ разскажешь. Я люблю кто мнѣ подъ ухомъ шепчетъ, когда я засыпаю, — закончилъ Чубыкинъ и зашагалъ по тротуару.

IX

Опять вышли вмѣстѣ изъ ночлежнаго пріюта Пудъ Чубыкинъ и Серапіонъ Скосыревъ, хотя ночью и были разъединены. Явясь вчера въ пріютъ поздно, они двухъ коекъ рядомъ уже не нашли. Было еще темно, когда они вышли на улицу вмѣстѣ съ другими ночлежниками. Товарищи ихъ торопились искать заработка. Ночью выпалъ обильный снѣгъ, была метель, занесло полотно конножелѣзныхъ дорогъ, и они торопились въ управленіе парка, наняться въ метельщики для расчистки пути. Они звали съ собой и Чубыкина съ Скосыревымъ, но тѣ отказались.

— Непривычны мы къ этому. Не того воспитанія, — объявилъ Чубыкинъ.

— Козырь! А ты-то что-жъ? Ты вѣдь когда-то хаживалъ снѣгъ разметать. Я помню… — сказалъ ему ночлежникъ въ сермяжномъ армякѣ.

— Хаживалъ, когда брюхо подводило, а теперь денежки въ карманѣ звенятъ — отвѣчалъ Скосыревъ.

— Вишь ты, богачъ какой сталъ! А если такъ много настрѣлялъ, то что-бы своего брата лужскаго кадета попотчивать.

— Какой ты лужскій кадетъ! Ну, что ты мелешь! Ты въ Лугѣ только живалъ на работѣ, а не подневольный, стало быть и кадетомъ называться не можешь, — замѣтилъ сермяжному армяку Скосыревъ.

— Отчего онъ тебя Козыремъ называетъ! — поинтересовался Чубыкинъ, обратясь къ Скосыреву.

— Прозвище мнѣ такое дали въ Лугѣ. Я — Скосыревъ. Сначала Скосыремъ звали, а потомъ передѣлали на Козыря. Такъ и пошло.

— А все-таки ты работаешь иногда?

— Разгребалъ снѣгъ раза три-четыре въ прошломъ году — вотъ онъ и помнитъ.

— Ну, стало быть, ты не пропадешь еще безъ милостыни. А я вотъ ни на какую такую работу пойти не могу. Не привыченъ. Пробовалъ я, но что-же? — на какіе-нибудь полчаса, а тамъ руки заломить, колѣнки затрясутся, спина, какъ чужая, а съ самого потъ градомъ — ну, и бросай дѣло, — сознался Чубыкинъ. — Человѣкъ изъ-за прилавка ни на какое такое дѣло не годенъ.

Чубыкинъ и Скосыревъ шли но тротуару тихо, нога за ногу, безцѣльно. На улицѣ только еще показывался народъ, такъ что и просить милостыню было не у кого. Магазины и лавки, кромѣ мелочныхъ и булочныхъ, были еще заперты. На углахъ дремали въ санкахъ ночные извозчики, а утренніе еще не выѣзжали. Дворники счищали съ тротуаровъ скребками выпавшій за ночь и притоптанный снѣгъ. Скосыревъ спохватился.

— Однако, куда-же мы идемъ?

— Я пробираюсь въ свой рынокъ, гдѣ дядя торгуетъ. Вчера я тамъ не всѣхъ еще обошелъ, да и дядю не видалъ, — отвѣчалъ Чубыкинъ. — Сегодня надо передъ дяденькой объявиться и заполучить съ него что-нибудь, но онъ раньше десяти часовъ въ лавку не выходитъ. Вотъ я и думаю зайти въ чайную и чайку попить.

— Ахъ, ты купеческая натура-самоварникъ! Вѣдь ужъ выпили въ ночлежномъ по кружкѣ. Вотъ тебя по чайной травѣ сейчасъ и замѣтишь, изъ какого ты сорта, — сказалъ ему Скосыревъ. — А по мнѣ что зря теплую-то сырость въ животѣ разводить! Лучше-же благословиться мерзавчикомъ.

— Это я само собой сдѣлаю какъ только винныя лавки отворять, а надо-же намъ гдѣ-нибудь промаячить время, пока стрѣлять будетъ можно. Ну, а за чаемъ въ теплѣ и все этакое…

— А къ заутрени? Теперь утреня идетъ.

— Да вѣдь на ногахъ стоять. А въ чайной тебѣ стулъ и столь. Покурить можно.

— И то въ чайную зайдемъ, — согласился Скосыревъ. — Тамъ газетку можно спросить, посмотрѣть, какіе сегодня покойники на кладбищахъ хоронятся. Гдѣ купцовъ побольше, туда и пойду пострѣлятъ. За упокой души хорошо подаютъ.

— Кутейника на кутью и тянетъ, — улыбнулся Чубыкинъ.

— А что-жъ изъ этого? Ты въ рынокъ къ своимъ, а я на кладбище. Вѣдь ты меня съ собой въ рынокъ не возьмешь.

— Самъ знаешь, что стрѣлять надо въ одиночку. Ты не слѣпой, чтобъ тебя водили. Только слѣпые попарно.

Они зашли въ попавшую по дорогѣ чайную.

Въ чайной сидѣли извозчики въ нагольныхъ полушубкахъ и валенкахъ, сидѣли разносчики съ жестянками у пояса, два-три слесаря или кузнеца съ руками и лицами, вымазанными сажей, баба въ красномъ платкѣ съ груднымъ ребенкомъ за пазухой армяка, трубочистъ, два дворника, около которыхъ на столѣ лежали два картуза съ мѣдными знаками.

Чубыкинъ и Скосыревъ сѣли за столикъ около окна… Скосыревъ сейчасъ-же взялъ обтрепанную вчерашнюю газету и сталъ разсматривать публикаціи о покойникахъ.

— По кладбищамъ чѣмъ хорошо просить? — сказалъ онъ. — Безопасно. Не ловятъ. Туда полицейскіе почти не заглядываютъ.

— Нѣтъ, ужъ ты такого племени. Тебя тянетъ туда. Покойникъ тебѣ милъ, — опять сказалъ ему Чубыкинъ.

— А что-жъ, можетъ быть и такъ, — согласился съ нимъ Скосыревъ. — Да мнѣ и быть-бы при деревенскомъ кладбищѣ, жить-бы на погостѣ, еслибы я съ моей Натальей Васильевной повѣнчавшись не былъ. Вѣдь дядя-то мой протопопъ все-таки схлопоталъ мнѣ мѣсто дьякона въ деревню на причетническій окладъ. И куда схлопоталъ-то? Въ тотъ-же самый Лужскій уѣздъ, куда я теперь высылаюсь. Схлопоталъ, — разсказывалъ Скосыревъ, — но поздно вышло. Женатъ ужъ я былъ, хоть и продалъ свою жену,

— Да вѣдь духовные-то и должны быть женатые, — возразилъ Чубыкинъ.

— Правильно. Но для полученія мѣста-то тутъ долженъ быть непремѣнно холостой, взять за себя сироту, дочь умершаго дьякона и кормить и старуху тещу и сестренокъ невѣсты. По-нашему, по-кутейнически, это называется «со взятіемъ». Даютъ при невѣстѣ мѣсто въ приданое — ну, ты и кормись на этомъ мѣстѣ, да и семью невѣсты корми. Ну, дядя розыскалъ меня, принялъ, ругательски изругалъ меня за жизнь мою безпутную и говоритъ: «хотя ты и великій, грѣшникъ, а все-таки Богъ тебѣ счастье посылаетъ. Сходи ты въ баню, отпейся чаемъ и квасомъ, почистись, постригись, принарядись и поѣзжай на показъ къ невѣстѣ и ея матери. Денегъ я дамъ на дорогу». Слушалъ я это слушалъ, да какъ разрыдаюсь передъ дядей. «Что ты, — говорить дядя, — что ты, безпутный? Чего ты? Или это слезы раскаянія?» Тутъ я ему и объявился: «дяденька, я ужъ давно женатъ, но только съ женой разошелся». «Когда? Гдѣ? Какъ? Отчего-же ты къ дядѣ за благословеніемъ не явился?» Ну, тутъ я ему всю подноготную… Услыхалъ и выгналъ вонъ… И ужъ съ той поры къ себѣ не принимаетъ. Такъ вотъ… Дьякономъ-бы мнѣ быть и назывался-бы я «отче», какъ ты меня вчера называлъ, если-бы не любовь моя проклятая къ Наташѣ,- закончилъ Скосыревъ. — Глупъ былъ, неопытенъ.

Свѣтало. Сидя за столомъ у окна, Скосыревъ замѣтилъ бѣгущихъ по улицѣ школьниковъ — мальчиковъ и дѣвочекъ съ сумками и сказалъ Чубыкину, поднимаясь изъ-за стола:

— Ребятишки въ училище побѣжали. Тебѣ рано еще въ рынокъ, ты посидишь, а мнѣ на кладбище пора. Далеко вѣдь. Когда-то еще туда дошагаешь! Если вздумаешь со мной вечеромъ встрѣтиться, то я буду въ томъ-же ночлежномъ. Прощай.

Онъ протянулъ руку Чубыкину и вышелъ изъ чайной.

X

Около одиннадцати часовъ утра Пудъ Чубыкинъ былъ у своего дяди въ лавкѣ. Чубыкинъ былъ уже навеселѣ. Войдя въ лавку, онъ отдалъ приказчикамъ честь по-солдатски и затѣмъ уже снялъ шапку.

— Отецъ игуменъ въ монастырѣ? — спросилъ онъ.

Приказчики переглянулись.

— Я про дяденьку Осипа Вавилыча, — пояснилъ Чубыкинъ.

— За перегородкой чай пьетъ, — отвѣчалъ одинъ изъ приказчиковъ.

Чубыкинъ сдѣлалъ движеніе, чтобы направиться за перегородку.

— Постой, постой… Куда лѣзешь!.. Надо прежде доложитъ.

Приказчикъ отправился за перегородку, вышелъ оттуда и поманилъ Чубыкина.

Черезъ минуту Чубыкинъ предсталъ передъ дядей. Длдя, пожилой человѣкъ съ просѣдью въ бородѣ и въ волосахъ, въ барашковой скуфейкѣ на головѣ, сидѣлъ за высокой ясневой конторкой, на которой лежала книга. Завидя Чубыкина, онъ покачалъ головой, сморщился и крикнулъ ему:

— Въ ноги, несчастный!

Чубыкинъ рухнулся передъ нимъ на колѣни и стукнулъ лбомъ въ полъ.

— Встань… — скомандовалъ ему дядя — Зачѣмъ ты пришелъ къ намъ, горькій? Зачѣмъ? Чтобы опять срамить насъ? — задалъ онъ ему вопросъ.

— На родину тянетъ, дяденька. Я вѣдь здѣсь родился. Каждый уголокъ мнѣ знакомъ, каждая физіономія личности въ рынкѣ. А вѣдь у насъ въ Шлиссельбургѣ житье каторжное.

— Зато пьяное.

— Ахъ-съ… Бросьте… Который денекъ на вино двугривенный очистится, такъ уже считаешь себя счастливымъ. А то и на хлѣбъ-то не хватаетъ.

— А ты ужъ вино считаешь важнѣе хлѣба.

— Болѣзнь… Сосетъ… Да и единственная услада въ нашей собачьей жизни, дяденька.

— Хочешь, я въ больницу тебя положу и лечить буду? — предложилъ дядя. — Теперь отъ вина лечатъ, настоящіе доктора лечатъ, а не какіе-нибудь знахари.

— Безполезно. Меня не вылечатъ. Да если и вылечили-бы, что я трезвый дѣлать буду, куда я пойду?

— Тогда можно попріодѣть тебя и мѣсто тебѣ какое-нибудь найти.

— Помогите ужъ такъ, дяденька. Дайте денекъ, другой пожить всласть…

— Это вѣдь значить на вино тебѣ дать. На вино ты просишь.

— Не скрываюсь. Погуляю на свободѣ и опять въ нищенскій комитетъ попаду. Перешлютъ.

Дядя покачалъ головой и прищелкнулъ языкомъ.

— И это ты прямо мнѣ въ лицо, безъ зазрѣнія совѣсти говоришь, — сказалъ онъ. — Безстыдникъ!

— Что-же дѣлать-то, дяденька! Зато не вру… — отвѣчалъ Чубыкинъ — Несчастный я человѣкъ.

— А если-бы тебя въ монастырь послать, на покаяніе, грѣхи замаливать? Тутъ даже говорили у насъ въ рынкѣ, что мы тебя на Валаамъ въ монастырь послали.

Чубыкинъ отрицательно отмахнулся головой.

— Думаю, что безполезно. Выгонятъ. Какъ только напьюсь — и протурятъ.

— Тамъ вѣдь вина достать негдѣ. Тамъ слѣдятъ.

— Вино во всякомъ мѣстѣ достать можно, дяденька. Да и не чувствую я призванія, не такой я человѣкъ. Погибшій я человѣкъ, — отвѣчалъ Чубыкинъ.

Дядя задумался и черезъ минуту произнесъ:

— Ну, что намъ съ тобой дѣлатьѣ

— Помогите, не мудрствуя лукаво, несчастному человѣку, — поклонился въ поясъ Чубыкинъ.

— Да вѣдь на вино просишь ты, на вино. А на вино я дать не могу.

Чубыкинъ тяжело вздохнулъ.

— На вино-съ…

— Одѣть тебя благопристойно — пропьешь.

— Пропью, дяденька. Да и зачѣмъ вамъ одѣвать меня? Дорого стоить. А лучше выдайте такъ три-два рублика и пары двѣ бѣлья на передѣвку. Въ баню надо сходить, а перемѣниться нечѣмъ.

— Бѣлье тебѣ сейчасъ дадутъ. А денегъ не дамъ, не дамъ нынче. И не ходи ты ко мнѣ домой. И дома я скажу, чтобъ тебѣ не давали. Да и не срами меня дома, пожалѣй.

— Домой къ вамъ не пойду. Хорошо, извольте. За бѣлье спасибо… Дай вамъ Богъ здоровья. Но ужъ зато и вы пожалѣйте меня несчастнаго — дайте денежной милости рубликъ. Пить, ѣсть надо.

— Если хочешь, тебя здѣсь на дворѣ приказчики накормятъ.

— А вѣдь вамъ это все-таки непріятно будете все-таки мараль на васъ. Такъ дайте рубликъ-то, и я въ закусочную пойду.

Чубыкинъ опять поклонился. Дядя размышлялъ.

— Положимъ, ты ужъ и такъ насъ вконецъ здѣсь осрамилъ, — произнесъ онъ. — Ты который день по рынку-то ходишь?

— Второй. Только второй-съ.

— И всѣхъ обошелъ?

— Нѣтъ, дяденька, не всѣхъ еще.

— Хорошо, я дамъ тебѣ бѣлье и два рубля денегъ, но и ты мнѣ дай слово, что больше у насъ въ рынкѣ не покажешься. Даешь слово?

— Могу, дяденька. Позвольте только папашѣ въ сумеречкахъ объявиться. Надо будетъ съ него заполучить малую толику за нынѣшнее прибытіе изъ богоспасаемаго града…

— Ты шутовства-то передо мной не выкидывай! — строго перебилъ его дядя, нахмуривъ брови.

— Я въ серьезъ, дяденька. Вѣдь папаша мой маменькинымъ-то капиталомъ послѣ ихней смерти овладѣлъ, а онъ по закону мнѣ принадлежитъ, такъ долженъ-же онъ хоть чѣмъ-нибудь со мной подѣлиться.

— Ну, къ отцу я допускаю, — согласился дядя… — А по чужимъ торговцамъ въ нашемъ рынкѣ больше ходить не будешь?

— Извольте, дяденька, обѣщаюсь.

— Бери два рубля, бери! Хоть и совѣстно мнѣ давать тебѣ завѣдомо на вино.

— Ахъ, дяденька…

— Уходи! Довольно! — махнулъ рукой дядя. — Кондратьевъ! Дать Пуду двѣ перемѣны бѣлья изъ лавки, да и пусть уходитъ съ Богомъ! — крикнулъ онъ приказчику въ лавку, а Чубыкину сунулъ въ руку не два, а ужъ три рубля.

— Благодарю покорно, дяденька.

— Уходи, уходи! И ужъ больше ни ногой… За это даже три рубля даю.

Чубыкинъ вышелъ изъ-за перегородки. Приказчики дяди тотчасъ-же вручили ему двѣ пары бѣлья. Онъ запихалъ бѣлье подъ пиджакъ и кацавейку и затянулся ремнемъ.

— Такъ цѣлѣе будетъ. Мы люди походные… — пробормоталъ онъ, выпросилъ еще у приказчиковъ двугривенный и удалился, расшаркавшись передъ ними валенками.

XI

Чубыкинъ сдержалъ данное дядѣ слово и ужъ въ этотъ день въ рынкѣ и около рынка больше не появлялся. Онъ даже вообще не просилъ сегодня больше милостыни, чувствуя, что въ карманѣ его звенятъ четыре съ чѣмъ-то рубля, и отдался бражничанью въ закусочныхъ и чайныхъ той мѣстности, гдѣ помѣщался ночлежный домъ, въ которомъ онъ провелъ двѣ ночи, разумѣется, не забывая и винныхъ лавокъ. Въ закусочныхъ ѣлъ онъ только селянки, кильки, сосиски, сырую кислую капусту. Онъ ждалъ Скосырева, съ которымъ, по условію, долженъ былъ встрѣтиться около ночлежнаго пріюта, когда Скосыревъ вернется съ кладбища. Визитъ свой къ отцу Чубыкинъ отложилъ до завтра или послѣзавтра, приберегая ту срывку, которую онъ сдѣлаетъ съ отца, къ такому времени, когда отъ имѣющихся въ карманѣ четырехъ рублей останется очень немного.

Со Скосыревымъ Чубыкинъ встрѣтился только въ сумеркахъ въ винной лавкѣ, близъ ночлежнаго дома. Чубыкинъ купилъ себѣ мерзавчика и выходилъ изъ винной лавки, а Скосыревъ входилъ въ винную лавку за мерзавчикомъ. Чубыкинъ былъ уже пьянъ, а Скосыревъ еще пьянѣе его.

— Не попался? — спросилъ его Чубыкинъ.

— Какъ видишь, на свободѣ, хотя на Васильевскомъ островѣ и удиралъ отъ фараона, — отвѣчалъ Скосыревъ. — Даже свистки тотъ давать началъ, но я подъ ворота, на дворъ и сѣлъ за полѣнницами дровъ. Спасибо, что не надулъ и пришелъ къ товарищу, — прибавилъ онъ. — Сегодня я тебя, Пудя, самъ попотчивать могу… Невѣсткѣ на отместку… На кладбищѣ стрѣлялось важно.

— Ну?! А я, какъ обѣщалъ, для бани тебѣ переодѣвку бѣлья принесъ.

По мерзавчику Чубыкинъ и Скосыревъ выпили тутъ-же на тротуарѣ, около винной лавки и закусили баранкой, которую Скосыревъ имѣлъ при себѣ.

— Такъ пойдемъ въ баню-то? — предложилъ Скосыревъ. — У меня грѣшное тѣло давно бани просить.

— Завтра. Завтра утречкомъ мы въ баню пойдемъ, а сегодня я гулять хочу, кутья поповна, — отвѣчалъ Чубыкинъ. — У! Загуляла ты, ежова голова! — воскликнулъ онъ, какъ-то заржалъ отъ восторга, крутя головой, и стукнулъ ногой въ тротуаръ. — Потчуй меня, товарищъ, сегодня, пои виномъ, корми селянкой!

— Дурья голова, да одно другому не мѣшаетъ. Баня баней, а угощенье угощеньемъ. Сначала попаримся, а потомъ и угощаться будемъ.

— Брось. Завтра утромъ будемъ въ банѣ хмель выпаривать, а сегодня гуляю!

И Чубыкинъ уже сталъ выбивать ногами дробь на тротуарѣ, такъ что стоявшій невдалекѣ отъ него на посту городовой подошелъ къ нему и погрозилъ пальцемъ, сказавъ:

— Проходи, проходи! Около казенки безобразничать нельзя

Чубыкинъ и Скосыревъ пошли по тротуару.

— Право, пойдемъ въ баню, товарищъ….- уговаривалъ Чубыкина Скосыревъ. — У меня живого мѣста нѣтъ, гдѣ-бы не чесалось. Съ бани будетъ легче.

— Доктора говорятъ, что пьяному въ баню ходить вредно.

— Ну?! Смотри, о чемъ заговорилъ! Да когда-жъ ты трезвый-то будешь? Вѣдь завтра, какъ выйдешь изъ ночлежки, такъ сейчасъ-же опохмелишься.

— Изъ ночлежнаго? Нѣтъ, поднимай выше! Сегодня я въ ночлежный-то и не загляну. Ночлежный — это монастырь. Туда хмельного и не впустятъ. А я гулять хочу. Пойдем, кутья, торбанъ слушать! Я знаю одинъ постоялый дворъ, гдѣ на торбанѣ играютъ. Музыку, музыку хочу! Пить будемъ.

Чубыкинъ снова началъ приплясывать.

— Ну, и здорово-же ты, должно быть, настрѣлялъ сегодня! — крикнулъ Скосыревъ.

— Есть… Есть въ карманѣ! Звенитъ. Дядя отъ меня сегодня тремя рублями откупился. Вѣдь у него-то я бѣльишко и вымаклачилъ для бани. Угощай, кутья!

— И не отрекаюсь. Веди на постоялый. Бутылка моя. Больше я не въ состояніи, а бутылку — изволь.

— Съ селянкой обязанъ! — крикнулъ Чубыкинъ. — Я тебѣ рубаху съ портами припасъ, чортъ паршивый!

— И съ селянкой могу. На постояломъ будемъ пить за упокой рабовъ божіихъ Герасима и Анны. Такъ сегодня на кладбищѣ приказывали.

— Плясать хочу!

Чубыкинъ продолжалъ приплясывать. На него напалъ какой-то хмельной восторгъ.

— Тише ты, тише. Не попади вмѣсто постоялаго-то въ часть… — предостерегалъ его Скосыревъ. — Гляди, вонъ городовой смотритъ.

— Ты меня виномъ и селянкой, кутья, потчуй, а я тебя пивомъ, — говорилъ Чубыкинъ, утихнувъ и косясь на городового, но какъ только прошли мимо него, сейчасъ-же воскликнулъ:- Охъ, много я сегодня прогулять могу! И плясать буду. Танцы танцовать. Я знаю такое мѣсто, гдѣ плясать буду. Пѣсни пѣть стану.

— Ну, веди, веди, — спокойно говорилъ ему тоже ужъ заплетающимся языкомъ Скосыревъ. — Я самъ тебѣ пѣсню спою. Нашу семинарскую пѣсню: «Настоечка двойная, настоечка тройная»…

— Знаю! Сами пѣвали! — перебилъ его Чубыкинъ. — «Сквозь уголь пропускная — удивительная»…

— Тише! Не ори! Видишь, повсюду городовые…

— Ну, и что-жъ изъ этого? Что ты меня все городовымъ пугаешь! Что мнѣ городовой? Я милостыню не стрѣляю, а только веселюсь. Душа чиста — ну и веселюсь.

— Да вѣдь и за пѣсни сграбастать могутъ. Нарушеніе общественной тишины и безопасн…

Скосыревъ запнулся.

— Ищи, Спиридонъ, винную лавку и покупай еще по мерзавчику, — сказалъ ему Чубыкинъ.

— А дойдемъ-ли тогда до постоялаго-то? Какъ-бы не расхлябаться.

— На извозчикѣ поѣдемъ, Спиридонъ. Ужъ кутить, такъ кутить! Гуляй, золоторотцы!

— Вотъ оно куда пошло! А только что-жъ ты меня все Спиридономъ… Не Спиридонъ я, а Серапіонъ.

— Ну, Серапіонъ, чортъ тебя задави. А все-таки, ты Спиридонъ-поворотъ. И я Спиридонъ-поворотъ. Насъ вышлютъ изъ Питера, а мы поворотъ назадъ, — бормоталъ Чубыкинъ.

Винная лавка была найдена. Скосыревъ зашелъ въ нее, купилъ два мерзавчика, и они были выпиты. Чубыкинъ сдѣлался еще пьянѣе и сталъ рядить извозчика.

— На Лиговку… Къ Новому мосту… — говорилъ онъ. — Двугривенный.

Извозчикъ смотрѣлъ на золоторотцевъ подозрительно.

— Съ собой-ли деньги-то захватили? — спросилъ онъ.

— Не вѣришь? — закричалъ ему Чубыкинъ. — Бери впередъ двугривенный! Бери!

— А поѣдемъ, и по дорогѣ сороковку купимъ, такъ и тебя роспить пригласимъ, — прибавилъ Скосыревъ.

Извозчикъ согласился везти. Они сѣли и поѣхали. Чубыкинъ, наклонясь къ уху Скосырева, бормоталъ:

— А ты, кутья, такія мнѣ пѣсни спой, какія ты въ хору по садамъ пѣлъ. Эти пѣсни я больше обожаю. Ахъ, товарищъ! Что я по садамъ денегъ просадилъ — страсть!

— Могу и эти пѣсни спѣть, могу… — отвѣчалъ Скосыревъ.

XII

На другой день утромъ Чубыкинъ и Скосыревъ проснулись на постояломъ дворѣ. Они лежали рядомъ на койкѣ, на войлокѣ, въ головахъ у нихъ была перовая подушка въ грязной тиковой наволочкѣ. Лежали они не раздѣвшись, какъ пришли съ улицы, Чубыкинъ былъ даже опоясанъ ремнемъ. Чубыкинъ проснулся первымъ, открылъ глаза и увидѣлъ стѣну съ замасленными пестрыми обоями.

«На постояломъ дворѣ мы, а не въ участкѣ и не въ ночлежномъ», — промелькнуло у него въ головѣ, какъ только увидалъ онъ бумажные обои на стѣнѣ. — «Ну, слава Богу, не попались!»

Онъ началъ припоминать, что было вчера, и не могъ сразу вспомнить, настолько пьяно закончилъ онъ вчерашній вечеръ. Онъ помнилъ только, что ѣхалъ на извозчикѣ вмѣстѣ со Скосыревымъ на постоялый дворъ на Лиговку, долго отыскивали они его, заѣзжали въ винныя лавки, покупали полубутылки, пили, раскупоривая посуду на улицѣ, угощали извозчика. Чубыкинъ помнилъ, что они пріѣхали на постоялый дворъ, но что было дальше, память не подсказывала ему. Только потомъ, минуть пять спустя, начала возстановляться передъ нимъ физіономія какого-то черноусаго человѣка, игравшаго на гармоніи съ нимъ за однимъ столомъ. Кажется, что люди пѣли, а онъ плясалъ.

За стѣной начали бить часы такими ударами, словно они кашляли. Чубыкинъ сталъ считать и насчиталъ одиннадцать.

«До чего проспали-то! Словно господа»… — подумалъ онъ и рѣшилъ, что надо вставать.

Онъ поднялъ голову, но голова была настолько тяжела и такъ кружилась, что онъ снова опустилъ ее на подушку.

«А здорово вчера хрястнули! Выпито было много, — пробѣжало у него въ мысляхъ. Голова, какъ пивной котелъ».

Черезъ нѣсколько минутъ онъ повторилъ попытку встать, придержался рукой за стѣну, но для того, чтобы спуститься съ койки, пришлось растолкать спавшаго еще Скосырева, что онъ и сдѣлалъ.

— Ты тутъ? — были первыя слова Скосырева, когда онъ продралъ глаза. — На постояломъ мы, кажется? Ловко, что не попались. А вѣдь что выпито-то было!

Оба они сѣли на койку и держались за головы.

— Фу, какъ скверно! — произнесъ наконецъ Скосыревъ.

— Вставай. Разомнешься… — отвѣчалъ Чубыкинъ и самъ всталъ, но его такъ качнуло въ сторону, что онъ опять попридержался за стѣну. — Наблудили мы съ тобой, Скосырь…

— За то важно погуляли. Напиться-бы теперь чего-нибудь. У меня языкъ, какъ суконный.

— А деньги-то есть-ли?

— Надо пошарить. Вѣдь что вчера выпито-то было!

— Много. Ты помнишь-ли, что вчера здѣсь на постояломъ было? — спросилъ Чубыкинъ.

— Да что было? Пили, ѣли.

— А съ кѣмъ? Компанія какая была? Кто съ нами былъ?

— Ничего не помню, — сознался Скосыревъ, шаря по карманамъ, и тотчасъ-же сказалъ:- У меня ни копѣйки не осталось. Была мѣдная солдатская пуговица, да и та исчезла.

Шарилъ въ карманахъ и Чубыкинъ.

— Постой… Что-то есть, — проговорилъ онъ и вынулъ изъ штановъ три копѣйки, а затѣмъ двѣ.

— Все? Только-то и осталось? — удивился Скосыревъ.

— Вотъ гривенникъ еще… — произнесъ Чубыкинъ, вытаскивая изъ пиджачнаго кармана маленькую монетку. — Стой! Еще копѣйка есть! — радостно воскликнулъ онъ.

— А вчера ты говорилъ, что было четыре рубля?

— Было да сплыло, другъ. Съ походцемъ четыре рубля было.

— Ловко! Сколько прокутили-то! Вѣдь и я вчера на кладбищѣ около рубля настрѣлялъ.

— Можетъ быть и обшарили насъ, — сдѣлалъ догадку Чубыкинъ. — Вѣдь ничего не помню, что было, съ кѣмъ гуляли.

— Пошарь еще…

— Да чего-жъ тутъ шарить-то! Всѣ карманы обшарилъ.

— Тутъ вѣдь и на два мерзавчика не хватитъ, чтобы опохмелиться.

— Гдѣ хватитъ! Надо опять стрѣлять. На баню хватитъ.

— Не вывалилось-ли что на койку?

Скосыревъ поднялъ подушку, но подъ подушкой лежала только посуда отъ сороковки водки.

— И это деньги, — сказалъ Чубыкинъ и взялъ бутылку въ карманъ.

— Бѣльишко-то цѣло-ли для переодѣвки? — спросилъ Скосыревъ.

— Цѣло! — хлопнулъ себя Чубыкинъ по груди и по животу. — Какъ обмотался имъ вокругъ тѣла, такъ и не распоясывался:

— Пять рублей прогуляли, скажи на милость! — вздыхалъ съ сожалѣніемъ Скосыревъ.

— Э, что! Брось! Зато погуляли всласть, — махнулъ рукой Чубыкинъ. — Настрѣляемъ еще. Чего намъ копить? Вѣдь не домъ строить, не квартиру меблировать. Будетъ день — будутъ и деньги. Волка ноги кормятъ. У меня отецъ еще въ запасѣ есть. Только-бы фараонамъ въ руки не попасться.

— Въ баню сводишь меня?

— Обѣщалъ, такъ ужъ не спячусь. Я не пяченый купецъ, — отвѣчалъ Чубыкинъ и сейчасъ-же сталъ строить планъ, какъ провести сегодняшній день. — Шестнадцать копѣекъ у меня есть, да посуда. Посуду продадимъ за три копѣйки — будетъ девятнадцать. На шесть копѣекъ мы здѣсь чаю напьемся, стало быть у насъ останется тринадцать. Баня съ двоихъ десять, на двѣ копѣйки мыла. Копѣйка еще въ остаткѣ. А тамъ — стрѣлять. Ты на кладбище ступай, а я передъ отцомъ объявлюсь. Долженъ-же я съ него что-нибудь взять за этотъ приходъ въ Петербургъ.

— А который теперь часъ? — задалъ вопросъ Скосыревъ.

— Давеча одиннадцать било.

— Ну, такъ мнѣ на кладбище поздно. Какое теперь кладбище! Пока дойду до кладбища — заупокойныя обѣдни кончатся, милостыню заупокойную раздадутъ.

— Постой… Чего ты не сообразя болтаешь! Сначала чай пить будемъ, потомъ въ баню пойдемъ, а ужъ послѣ бани ты ступай на кладбище. Къ вечернѣ попадешь.

— За вечерней только младенцевъ хоронятъ. Какое тутъ поминовеніе! — возразилъ Скосыревъ. — Нѣтъ, ужъ на кладбище завтра, а сегодня придется по мелочнымъ лавочкамъ и мяснымъ копѣйки собирать.

— Дѣлай, какъ знаешь. Тебѣ съ горы виднѣе. Кому-же и знать кладбищенское дѣло, какъ не кутейнику, — согласился съ нимъ Чубыкинъ. — А я такъ разсуждаю, что на кладбищѣ весь день народъ. Пріѣзжаютъ сродственники по своимъ покойникамъ панихиды служить, подаютъ нищимъ.

— Послѣобѣденная милостыня — овчинка выдѣлки не стоитъ.

Чубыкинъ и Скосыревъ вышли изъ коморки, гдѣ спали, въ общую комнату постоялаго двора, гдѣ стояла стойка и за ней помѣщался хозяинъ — сѣдовласый мужикъ съ большой бородой въ ситцевой рубахѣ, въ жилеткѣ и бѣломъ передникѣ.

— Хорошо-ли почивали, кавалеры? — привѣтствовалъ онъ Чубыкина и Скосырева.

— Спали ладно. А только пропились мы вчера, — отвѣчалъ Чубыкинъ. — Башки трещатъ, а опохмелиться не на что.

— Вольно-же было вамъ незнакомыхъ-то личностевъ потчивать!

— Чайку-бы намъ на пятачокъ. Только денегъ и осталось. Ублаготвори…

— Ладно. Садитесь.

Чубыкинъ и Скосыревъ усѣлись за столъ.

Въ комнатѣ было мало посѣтителей. Одинъ мужикъ въ нагольномъ полушубкѣ ѣлъ селедку, закусывая хлѣбомъ, а другой, въ сермяжномъ армякѣ, хлебалъ щи.

XIII

Въ банѣ Чубыкинъ и Скосыревъ сидѣли долго. Они мылись, нѣжились на полкѣ, хлестались вѣниками и даже успѣли кое-какъ выстирать свое грязное бѣлье и опять полѣзли на полокъ. Было будничное утро, народу въ банѣ было мало и распоряжаться имъ собой было вполнѣ свободно.

Когда они вышли изъ бани, у нихъ нисколько не было денегъ. Послѣднюю копѣйку Чубыкинъ отдалъ старостѣ за сторожку, за что и былъ осыпанъ ругательствами старосты по случаю ничтожности платы.

— А еще бѣлье свое стирали, черти! Нешто это у насъ полагается? — закончилъ онъ.

— Ну, ты потише… Ты не очень… Ругаться-то и мы горазды… — огрызнулся на него Чубыкинъ и проскользнулъ въ двери. — Вѣдь вотъ теперь самое прямое дѣло опохмелиться малость, а у насъ даже и на мерзавчика на двоихъ нѣтъ, — сказалъ онъ Скосыреву, выйдя на улицу.

— Бѣльишко спустить, да никто не купить. Сыро оно, — отвѣчалъ Скосыревъ. — Пожалуй, еще въ подозрѣніе попадемъ. Скажутъ: съ чердака стащили. Но вѣдь у тебя, Пудъ, отецъ есть въ запасѣ.

— До отца-то когда еще дойдешь. А у меня сейчасъ щемить душу и хмельная эта самая жаба вина просить. Надо пострѣлять. Иди по мелочнымъ лавкамъ и проси. Я по одной сторонѣ улицы, ты по другой, а потомъ сойдемся. Ужъ хоть-бы гривенникъ покуда набрать.

Такъ они и сдѣлали. Улица была пройдена. Но въ мелочныхъ лавкахъ подавали опредѣленно, только по копѣйкѣ. Когда они посчитали собранное, у нихъ оказалось тринадцать копѣекъ. Тотчасъ-же былъ купленъ мерзавчикъ и немного хлѣба. Мерзавчикъ быль выпить пополамъ.

— Только разбередилъ утробу… — жаловался Чубыкинъ и отказался отъ хлѣба.- Ѣшь, я не стану ѣсть, не могу, — сказалъ онъ Скосыреву. — Меня теперь только-бы развѣ на соленое, да на кислое потянуло.

Скосыревъ предложилъ пройтись по лавкамъ еще разъ по той-же улицѣ и пострѣлять, перемѣнившись мѣстами.

— Я по твоей сторонѣ пойду, а ты по моей… — проговорилъ онъ. — Авось, насбираемъ на второй пузырекъ.

Опять была пройдена улица.

— Сколько? — спрашивалъ Чубыкинъ. — У меня пять копѣекъ.

— Ay меня четыре.

— Ну! вотъ на пузырекъ и есть. Посуда имѣется.

Опять выпили. Чубыкинъ повеселѣлъ. На вчерашнія дрожжи хмель хорошо подѣйствовалъ.

— Ну, теперь я къ отцу, а ты ступай на кладбище, — сказалъ онъ Скосыреву.

— Да не стоить, Пудъ Савельичъ, теперь ходить. Поздно. Я кладбищенскій, я знаю. Лучше завтра утромъ въ обѣдню. Только во время отпѣваній на кладбищахъ хорошо и стрѣляется, а то игра не стоить свѣчъ.

— Ага! Опять хочешь на чужое! Что я за банкиръ такой американскій, что ты будешь около меня прихлебать! Ты самъ старайся.

— Да ужъ только до завтра. А завтра я буду самъ по себѣ.

— Ладно. Пойдемъ. Только кутья ты, такъ ужъ кутья и есть. Удивительно, какъ на чужое зариться любишь. Племя ваше такое, что у васъ завидущіе глаза…

— А хоть-бы и такъ? — улыбнулся Скосыревъ. — Виноватъ я развѣ въ этомъ? Развѣ я могъ просить, чтобъ меня родили въ дворянствѣ? Никто въ этомъ не воленъ. Кому какая звѣзда.

— Иди, иди… Что ужъ съ тобой толковать. Только мы вотъ что сдѣлаемъ. Дядѣ я своему далъ слово, что ужъ не буду его больше срамить и просить въ рынкѣ по лавкамъ…

— Ну, что слово! Какое тутъ слово! — засмѣялся Скосыревъ. — Слово воробей. Вылетѣло изо рта…

— Молчи, Серапіонъ! Не смѣй говорить этого! Слово золоторотца твердо. Можетъ быть, ваши лужскіе кадеты этого еще не знаютъ, а наши шлиссельбургскіе Спиридоны-повороты на этомъ держатся. Наше слово лучше векселя.

— Скажи какой философъ!

— Ну, ты не ругайся! Да и кромѣ того я долженъ слово держать. Дядя мой мнѣ еще пригодится напредки. Вѣдь не въ послѣдній разъ въ Питерѣ. Сграбастаютъ меня, переправятъ въ Шлюшинъ, такъ вѣдь и опять оттуда придется улизнуть въ Питеръ. Опять къ дядѣ. А ужъ ежели я его теперь надую, получивши откупъ, то ужъ на будущій разъ онъ мнѣ не повѣритъ и не дастъ откупа. Понялъ?

— Вотъ это вѣрно. Вотъ это я понимаю. А то слово! — возразилъ Скосыревъ.

— Не смѣй, говорю, смѣяться надъ словомъ! У Пуда Чубыкина оно есть!

И Чубыкинъ гордо ударилъ себя въ грудь кулакомъ.

— Ну, такъ вотъ что мы сдѣлаемъ, — продолжалъ онъ. — Самъ я по лавкамъ просить больше не могу и буду держать свое обѣщаніе, а ты иди и стрѣляй. Самъ-же я въ магазинъ къ отцу. Это будетъ напротивъ рынка. Ходить будешь, такъ увидишь вывѣску: «фруктовый и колоніальный магазинъ Савелія Чубыкина». Ты и посматривай потомъ, когда я выйду изъ него. Свой доходъ тебѣ уступаю, — прибавилъ онъ. — Вѣдь это мой приходъ-то, какъ говорится по-вашему, по-кутейнически.

— Ну, спасибо тебѣ…- поблагодарилъ Скосыревъ.

Они шли къ рынку. Шли нога за ногу. Отъ вчерашняго пьянства ноги были, какъ полѣнья, плохо сгибались и они еле шагали, умолкли и ужъ почти не разговаривали.

Наконецъ Скосыревъ сказалъ:

— Что зря-то идемъ? Шагаемъ попусту, безъ дѣла, словно господа на прогулкѣ. А вѣдь у насъ даже табаку нѣтъ, чтобъ покурить. Мелочныя-же лавки направо и налѣво. Да и на булку съ колбасой или съ селедкой хорошо-бы пособрать. Ѣсть хочется. Давай заходить по торговлямъ, какъ въ той улицѣ. Я по той сторонѣ, а ты по этой. Такъ и будемъ приближаться къ рынку.

— Что дѣло, то дѣло, — согласился Чуѣыкинъ. — Стрѣляй.

И началось снова захожденіе въ мелочныя лавки.

Заходя въ лавки, они не просили, а молча останавливались у дверей и протягивали руки, шевеля что-то губами. Лавочники, видя ихъ характерные костюмы, знали уже въ чемъ дѣло и тоже молча подавали, по заведенному обычаю копѣйку.

Пройдя улицy, они опять сошлись и сосчитали деньги. У двоихъ оказалось семнадцать копѣекъ. Они тотчасъ-же купили въ лавочкѣ восьмушку табаку, имъ дали газетной бумаги, они скрутили по папироскѣ и жадно начали курить, чуть не глотая табачный дымъ.

— Добръ русскій православный народъ! — со вздохомъ сказалъ Скосыревъ. — Вѣдь вотъ и опохмелились благодаря добрымъ людямъ и табакомъ запаслись, и на булку есть.

— Какъ птицы небесныя мы… согласился Чубыкннъ.

— Именно птицы небесныя. Вѣдь не сѣемъ, не жнемъ… а питамся.

Они купили булку, кусокъ соленой колбасы, подѣлились и на ходу стали ѣсть.

XIV

Вотъ и рынокъ. На углу стоялъ городовой.

— Ну, теперь намъ надо разойтись. Вонъ городовой стоитъ, — сказалъ Чубыкинъ. — Положимъ, этотъ городовой меня отлично знаетъ, и я его хорошо знаю, онъ давно тутъ стоитъ, но все-таки надо опаску держать.

Чубыкинъ и Скосыревъ разошлись. Скосыревъ пошелъ по направленію къ рыночнымъ лавкамъ, а Чубыкинъ шелъ мимо домовъ, находящихся противъ рынка, направляясь къ магазину отца. Городовой, завидя его на тротуарѣ, погрозилъ ему съ середины улицы пальцемъ. Чубыкинъ весь какъ-то съежился передъ городовымъ и развелъ руками. Иного онъ ничего не находилъ, чѣмъ можно-бы было отвѣтить городовому.

Въ магазинъ отца Чубыкинъ вошелъ не сразу. Онъ остановился около окна магазина, на которомъ были разложены въ корзиночкахъ яблоки, груши, лежали банки съ компотомъ и пикулями и высились двѣ стеклянныя вазы, въ которыхъ былъ насыпанъ кофе. Черезъ окно Чубыкинъ смотрѣлъ, кто есть въ магазинѣ и много-ли покупателей. За прилавкомъ онъ увидалъ приказчиковъ, стоя пьющихъ чай, увидалъ большого сѣраго кота, сидѣвшаго около вѣсовъ, но отца онъ не видѣлъ. Покупателей въ лавкѣ совсѣмъ не было.

«Обѣдать, должно быть, ушелъ», — подумалъ Чубыкинъ. — «Ну, все равно зайду. Если скажутъ, что онъ дома, то можно и на квартиру. А то приказчики, можетъ статься, и пошлютъ за нимъ».

Онъ робко вошелъ въ магазинъ и остановился у дверей. При входѣ его приказчики переглянулись.

— Селиверсту Потапычу… — поклонился Чубыкинъ старшему приказчику въ передникѣ поверхъ пиджака, державшему въ рукѣ стаканъ съ чаемъ.

Старшій приказчикъ не отвѣтилъ даже на поклонъ, а иронически произнесъ:

— Къ намъ теперь срамиться пришли? Мало вамъ сраму по рынку-то было!

Чубыкинъ ничего не возразилъ на это и сказалъ:

— Папеньку-бы хотѣлось повидать. Въ магазинѣ онъ?

— Былъ да весь вышелъ. А о вашемъ пришествіи и всѣхъ вашихъ мерзостяхъ онъ уже предувѣдомленъ.

— Какія такія мерзости? О чемъ ты толкуешь? Онъ больше всякихъ мерзостей для меня надѣлалъ. Выгналъ вонъ изъ дома, капиталомъ моимъ завладѣлъ, который я отъ матери долженъ былъ получить.

— Ну, вы говорить говорите, да не заговаривайтесь! — перебилъ его приказчикъ. — Всякій пропоецъ…

— Ты-то какое имѣешь право со мной такъ разговаривать! — вспыхнулъ Чубыкинъ. — Ты-то что такое? Наемникъ и больше ничего.

— Извольте мнѣ не тыкать. Коли я съ вами говорю учтиво, обязаны и вы передо мной учтивость…

— Хороша учтивость, ежели пропойцемъ называютъ!

— А что-же вы такое изъ себя содержите, позвольте васъ спросить? Были сыномъ умственнаго и честнаго уважаемаго купца, а теперь пропоецъ… Пропоецъ и скандалистъ, — прибавилъ старшій приказчикъ.

— Ну, ну… Вы тоже не очень, почтеннѣйшій… И про тебя знаемъ, что ты загребастая лапа насчетъ хозяйской выручки, однако молчимъ.

Приказчикъ вспыхнулъ.

— А вы зачѣмъ пришли сюда? Ругаться? — спросилъ онъ. — Такъ можно и городового позвать…

— Я не къ тебѣ пришелъ, а къ отцу моему. Можно его видѣть?

— Вамъ сказано, что его въ магазинѣ нѣтъ. Обѣдать ушелъ домой.

— Домой? Обѣдать? Такъ мнѣ туда къ нему идти самому или вы за нимъ пошлете? — спросилъ Пудъ Чубыкинъ.

— Тамъ на рога васъ примутъ. Тамъ давно васъ ужъ дожидаются, и дворники припасены, чтобы скрутить лопатки нарушителю семейнаго спокойствія.

Пуда Чубыкина передернуло.

— Какой такой я нарушитель семейнаго спокойствія! — вскричалъ онъ. — Я пришелъ къ отцу за должнымъ, за своимъ, за процентами съ моего капитала. Я въ Шлюшинѣ съ голоду издыхалъ, писалъ ему, чтобы онъ хоть сколько-нибудь выслалъ на пропитаніе, а онъ ни копѣйки! И послѣ этого еще меня скандалистомъ называютъ!

— А не скандалистъ развѣ? Кто третьяго дня къ своей мачихѣ приставалъ и скандалъ ей сдѣлалъ? Вѣдь весь рынокъ видѣлъ, какъ вы къ ней подскакивали! А люди потомъ намъ-же разсказывали и надъ нами всѣ смѣялись. Елену Ивановну чуть не до обморока довели. Онѣ насилу домой прибѣжали. Папашенькѣ вашему все извѣстно и теперь они рвутъ и мечутъ. А вы послѣ всего этого пришли за помощью. Ловко!

— Ну, молчи, карманная выгрузка! — закричалъ Чубыкинъ — Молчи и посылай за отцомъ! Я безъ этого изъ магазина не выйду.

— Хорошо-съ… Можно… Потрудитесь обождать. Васъ ждутъ… вамъ все приготовлено, — сказалъ, весь поблѣднѣвъ, старшій приказчикъ. — Максимъ! Сходи и позови! — отнесся онъ къ лавочному мальчику и подмигнулъ приказчикамъ.

Мальчикъ побѣжалъ.

— Совѣтовалъ-бы вамъ уходить безъ скандала и не показываться больше въ нашихъ мѣстахъ, — снова обратился старшій приказчикъ къ Пуду Чубыкину. — Лучше уходите, потому прямо говорю: вамъ то приготовлено, чего вы и не ожидали.

— Посмотримъ! — угрожающе воскликнулъ Чубыкинъ.

Черезъ, минуту мальчикъ вернулся. Сзади его шелъ знакомый Пуду Чубыкину городовой.

— Вотъ-съ… Пришелъ просить милостыню, мы не даемъ, а онъ скандалитъ, — указалъ городовому на Чубыкина старшій приказчикъ. — Нашъ хозяинъ ужъ заявлялъ объ немъ въ участокъ.

Городовой приблизился къ Пуду Чубыкину и сказалъ:

— Пожалуйте въ участокъ… Просить милостыню не приказано…

Пудъ Чубыкинъ рванулся.

— Что? Засада? Ахъ, подлецы, подлецы! — закричалъ онъ, схватился за ручку двери, ударилъ рукавицей въ дверное стекло, разбилъ его и выскочилъ на улицу, пустившись бѣжать по тротуару.

Городовой пустился за нимъ въ догонку и давалъ свистки. Выскочившіе на свистки дворники и рыночные сторожа схватили Чубыкина и повели его въ участокъ. Сопротивляться Чубыкинъ ужъ не могъ. На сцену эту смотрѣли высыпавшіе изъ магазина отца его приказчики и подсмѣивались.

«Рано попался», — думалъ про себя Чубыкинъ. — «Не долго пришлось погулять въ Питерѣ. Опять на казенные хлѣба, а тамъ опять въ Шлиссельбургъ по этапу черезъ нищенскій комитетъ».

Онъ послушно шагалъ среди нѣсколькихъ сопровождавшихъ его дворниковъ и увидалъ на той сторонѣ улицы вышедшаго изъ рыночной лавки Скосырева.

Скосыревъ тотчасъ-же понялъ, что случилось съ Чубыкинымъ, вздрогнулъ, съежился весь и началъ удаляться отъ рынка, стараясь не обращать на себя вниманія.

1903

Content

Н. А. Лейкинъ
БЕЗДОМНИКИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV