Н. А. Лейкинъ

ДѢДУШКА-ИМЕНИННИКЪ

I

Богатый дѣдушка купецъ Иванъ Анисимовичъ Валовановъ былъ именинникъ. Утромъ дѣдушка сходилъ въ приходскую церковь къ ранней обѣднѣ, поставилъ на рубль свѣчей къ мѣстнымъ иконамъ, вынулъ часть изъ просфоры о здравіи «Іоанна со чады и внуки», намѣнялъ мѣдныхъ денегъ на полтину и роздалъ ихъ нищимъ на паперти и къ девяти часамъ утра вернулся домой пить чай, облачившись въ бѣличій халатъ.

Въ девять часовъ утра дѣдушка перешелъ въ свой кабинетъ, сѣлъ къ письменному столу, вынулъ изъ ящика пятьдесятъ серебряныхъ рублевиковъ, заранѣе приготовленныхъ, разложилъ ихъ въ пять стопокъ по столу и сталъ ждать поздравителей, просматривая газеты сквозь круглыя серебряныя очки.

Дѣдушка былъ вдовъ, имѣлъ трехъ женатыхъ сыновей, двухъ замужнихъ дочерей и великое множество внуковъ и внучекъ отъ сыновей и дочерей, но жилъ одинъ со старикомъ артельщикомъ и кухаркой въ маленькой квартиркѣ изъ четырехъ комнатъ, въ одномъ изъ своихъ многоэтажныхъ домовъ, которыхъ у него въ Петербургѣ было одиннадцать и оцѣнивались они въ сумму болѣе чѣмъ въ семь милліоновъ. Дѣдушкѣ шелъ семьдесятъ седьмой годъ, но, не взирая на это, онъ все-таки выводилъ двѣнадцатый шестиэтажный домъ на пустопорожнемъ мѣстѣ, гдѣ-то на окраинѣ, которое онъ когда-то пріобрѣлъ за безцѣнокъ. Торговлей дѣдушка теперь вовсе не занимался, а когда-то торговалъ винами, фруктовыми и гастрономическими товарами, имѣлъ отдѣленіе для распивки вина на мѣстѣ и подачи посѣтителямъ холодныхъ закусокъ. Торговлю свою дѣдушка давно уже передалъ, занявшись учетомъ векселей, покупкой домовъ и пустопорожнихъ мѣстъ и перепродажей ихъ, выдачей денегъ подъ закладныя на дома имѣнія, и въ короткій срокъ удесятерялъ свой капиталъ. Къ торговлѣ своей старикъ Валовановъ сыновей своихъ никогда не подпускалъ, опасаясь хищенія. Сначала они служили приказчиками и конторщиками у другихъ купцовъ, а теперь ничѣмъ не занимаются и живутъ на средства, которыя имъ отпускаетъ старикъ, правда, очень ограниченныя. Даетъ старикъ имъ и квартиры въ своихъ домахъ, но небольшія и непремѣнно на задворкахъ. Дѣдушка скупъ. Онъ самъ всегда отличался умѣренностью и аккуратностью, къ тому-же пріучалъ и своихъ дѣтей. Впрочемъ, двухъ своихъ дочерей онъ выдалъ, надѣливъ хорошимъ приданымъ. Сыновей своихъ онъ не допускалъ даже и до завѣдыванія домами, боясь хищенія, хотя сыновья его никогда ни мотами, ни кутилами не были.

— Оттого они и живутъ добропорядочно, что у нихъ никогда большихъ денегъ въ рукахъ не бывало. А дай-ка имъ деньги-то большія, такъ они тоже, братъ, ухать начнутъ! — говорилъ дѣдушка.

Всѣми домами Валованова завѣдывалъ обрусѣвшій нѣмецъ архитекторъ Егоръ Егоровичъ ІІІтрикъ, человѣкъ удивительно покладистый, двадцать лѣтъ уже терпѣливо выносящій всѣ попреки старика въ утайкѣ чего-то, хищничествѣ и грабительствѣ, хотя и представлявшій ежемѣсячно и ежегодно замѣчательно подробные и аккуратные отчеты и ничего до сихъ поръ не нажившій.

Старикъ Валовановъ зналъ это, но попреки Штрику все-таки дѣлалъ, чтобъ запугать его на будущее. Платилъ онъ, впрочемъ, Штрику весьма приличное жалованье.

Денежными дѣлами старикъ самъ занимался, имѣлъ почти по всѣмъ банкамъ несгораемые ящики, гдѣ хранилъ свои капиталы и документы, и куда ѣздилъ стричь купоны отъ процентныхъ бумагъ. Ѣздилъ онъ въ банкъ каждый день, ѣздилъ на извозчикахъ и никогда лошадей своихъ не держалъ. Дома приближеннымъ его лицомъ былъ тоже вдовый старикъ артельщикъ Трифонъ Савельевъ, лѣтъ на десять, впрочемъ, моложе хозяина и, въ чаяніи будущихъ благъ, ожидая, что Валовановъ откажетъ ему по духовному завѣщанію изрядный кушъ за его вѣрную службу, выносилъ съ истиннымъ христіанскимъ терпѣніемъ всю его воркотню, брань и попреки въ любостяжаніи. Служилъ Трифонъ Савельевъ у Валованова уже болѣе тридцати лѣтъ, сначала при фруктовой торговлѣ, и въ настоящее время при Валовановѣ былъ все: и камердинеръ, и разсыльный, и секретарь и завѣдующій квартирой. Сыновья Валованова не любили Трифона Савельева, говорили, что у него «прилипло къ пальцамъ много стариковскихъ денегъ», но обращались съ нимъ почтительно, заискивали и искали протекціи… Трифонъ Савельевъ на самомъ дѣлѣ имѣлъ большое вліяніе на старика Валованова, хоть и выслушивалъ отъ него брань и попреки. Часто говаривалъ онъ Валованову:

— А вотъ возьму плюну да и уйду отъ васъ, въ деревню на покой уѣду, такъ кто тогда при васъ останется? Мнѣ что… Я теперь свои артельныя деньги выну, такъ мнѣ въ деревнѣ на весь вѣкъ хватитъ.

— Ну, ну, ну… Расходился… завелъ колесо. Слышали мы это все, слышали… — бормоталъ Валовановъ уже болѣе спокойнымъ голосомъ, прибавлялъ: «экая горячка, экій порохъ-старикъ»! — и умолкалъ.

Къ пріему поздравителей у Валованова въ столовой накрывалась закуска, ставилось нѣсколько бутылокъ дешеваго вина, красовался большой копченый сигъ на блюдѣ и двѣ большія кулебяки, заказанныя въ трактирѣ — одна съ говядиной и курицей, а другая съ вязигой и рыбой, обѣ холодныя, да кухарка варила огромный кофейникъ кофе.

И вотъ Валовановъ сидитъ у себя въ кабинетѣ и ждетъ родственниковъ-поздравителей. По его разсчету, прибыть должно человѣкъ тридцать. Сначала должны пріѣхать часовъ въ десять утра сыновья съ женами и дочери съ мужьями и привезти съ собой младшихъ дѣтей, не ходящихъ еще въ школу. Затѣмъ, послѣ двухъ часовъ дня, должны прибыть внучата гимназисты и гимназистки. Еслибы эти послѣдніе пришли раньше, то дѣдушка заругался-бы, зачѣмъ пропустили уроки, и отпустилъ-бы ихъ домой, не давъ ничего на гостинцы. Кабинетъ старика Валованова. былъ очень бѣдно убранъ и скорѣе напоминалъ келью іеромонаха-казначея въ монастырѣ. Письменный столъ потемнѣлаго краснаго дерева на шкафчикахъ. Въ углу кіота-божница такого-же краснаго дерева на двухстворчатомъ шкафу, съ десяткомъ иконъ въ серебряныхъ окладахъ, съ теплящеюся передъ ними лампадой и нѣсколькими гнѣздами для свѣчей, въ которыхъ стояли огарки желтаго воска… Мебель, состоящая изъ креселъ и дивана, была жесткая, безпружинная, крытая порыжѣлымъ зеленымъ сафьяномъ. У стѣны стояли полки съ торговыми въ массивныхъ переплетахъ книгами, на стѣнѣ висѣли фотографическія карточки въ дешевенькихъ рамкахъ и большой портретъ какого-то архіерея. На противоположной стѣнѣ помѣщался его собственный, Валованова, портретъ, сдѣланный масляными красками лѣтъ двадцать назадъ, въ полинявшей уже золоченой рамѣ — портретъ очень плохой работы. Кромѣ стола, была высокая конторка, тоже стараго краснаго дерева, на жиденькихъ ножкахъ. На ней лежали книги и счеты съ крупными костяжками. Цѣлый рядъ шпилекъ на стѣнѣ около письменнаго стола былъ покрытъ запыленными счетами, обрывками бумажекъ съ надписями, квитанціями. На столѣ красовалась старинная бронзовая чернильница въ формѣ рыбачей лодки съ садками и стояли два бронзовые подсвѣчника, изображающіе колонны въ стилѣ ампиръ и очень дешевенькая лампа подъ бѣлымъ стекляннымъ абажуромъ. На окнахъ были жиденькія бѣлыя кисейныя занавѣски. Самымъ дорогимъ предметомъ въ кабинетѣ былъ желѣзный, такъ называемый несгораемый денежный шкафъ.

И въ этой старинной суровой обстановкѣ сидѣлъ сѣдой какъ лунь старикъ Валовановъ, безъ малѣйшей еще проплѣшины въ волосахъ на головѣ, съ сѣдой, даже уже пожелтѣвшей бородой и съ краснымъ здоровымъ лицомъ и нѣсколько съузившимися слезливыми глазами.

Въ прихожей раздался звонокъ.

II

Въ прихожей долго раздѣвались, а дѣдушка сидѣлъ и ждалъ. Наконецъ, въ кабинетѣ показалась голова ряда поздравителей. Это былъ средній сынъ старика Андрей съ женой и дѣтьми. Впереди шли ребятишки — одинъ въ красной канаусовой рубашенкѣ съ золотымъ поясомъ, другой — въ матросскомъ костюмѣ, третій — въ курточкѣ съ бранденбурами и кисточками, дѣвочка, съ подрѣзанными волосами подъ круглой розовой гребенкой, въ розовомъ коротенькомъ платьицѣ и, наконецъ, и родители ихъ — уже съ изрядной просѣдью очень тощій сынъ Андрей и грузная, толстая супруга его Гликерія Федоровна, въ шелковомъ платьѣ, при часахъ на груди, съ множествомъ брилліантовыхъ колецъ, которыми были унизаны пальцы рукъ.

— Здравствуйте, папаша… Съ ангеломъ васъ поздравляемъ, — проговорилъ Андрей, поцѣловавъ у отца подставленную имъ руку и протянутую волосатую щеку.

— Съ превеликимъ днемъ вашего ангела, папенька. Дай вамъ Богъ быть здоровымъ, — произнесла Гликерія и поцѣловалась со свекромъ.

Дѣти тотчасъ-же выстроились въ шеренгу, и старшая дѣвочка въ розовомъ платьицѣ начала читать поздравительное стихотвореніе. Слышались фразы:

«Дай вамъ Боже многи лѣта

„И что-бъ вашъ счастливый вѣкъ,

„Какъ прекрасная комета

«Лучезарно-бы истекъ»…

Кончивъ, дѣвочка тотчасъ-же подала дѣдушкѣ это стихотвореніе, написанное каракульками на голубенькой бумажкѣ. Подалъ такое-же стихотвореніе на темно-желтой бумагѣ и мальчикъ въ курточкѣ, а остальныя дѣти подали какіе-то четыреугольнички, сплетенные изъ разноцвѣтной бумаги. Мать тотчасъ-же произнесла:

— А это дѣдушкѣ подушечка въ бѣлье, для запаха, для духовъ.

— Гм… — улыбнулся старикъ. — Дѣдушка-то никогда на своемъ вѣку и на двугривенный духовъ не покупалъ. Ну, да ладно… Кладите на столъ.

— Эти бумажныя подушечки, дѣдушка, ужъ надушены и ихъ только въ бѣлье положить, — прибавила опять мать, — запахъ надолго сохранится.

Дѣдушка тяжело вздохнулъ и сказалъ:

— Ну, садитесь, такъ гости будете.

Ребятишки живо размѣстились по стульямъ и дивану. Сѣли и сынъ Андрей съ женой.

Дѣдушка тотчасъ-же взялъ со стола стопку серебряныхъ рублей и сталъ одѣлять ими внучатъ:

— Ты, Катя, старшая, такъ вотъ тебѣ два рубля на гостинцы, — проговорилъ онъ.

— Она, дѣдушка, не Катя. Она Оля. У насъ нѣтъ Кати. У насъ Оля и Лидія… — отвѣчала Гликерія Федоровна. — Катя — это у старшаго братца Алексѣя.

— Ну, все-равно. Оля, такъ Оля… Путаю я… Вотъ тебѣ, Оля…

Дѣвочка, взявъ деньги, соскочила со стула, сдѣлала реверансъ и поцѣловала у дѣдушки руку.

— А ты, Ваня? Кажется, Ваня? — продолжалъ старикъ. — Вани-то у всѣхъ сыновъ и дочерей есть.

— Петя, дѣдушка… Ваня самый меньшой.

— Ну, Петя, такъ Петя. И тебѣ, Петя, какъ старшему, два рубля. А остальнымъ по рублю. Они маленькіе.

Мальчики, получивъ деньги, зашаркали ножками и тоже поцѣловали руку старика.

— Да деньги-то не транжирьте, сразу не проѣдайте на гостинцахъ, — прибавилъ онъ.

— Нѣтъ, дѣдушка. Мы и гостинца не купимъ. Мы спрячемъ. У насъ копилки есть.

— Похвально, похвально. Кто бережетъ съ дѣтства — будетъ разсчетлиыъ и въ зрѣлыхъ годахъ, — наставительно сказалъ дѣдушка. — Нате-ка… Пожуйте пока до пирога, — прибавилъ онъ, подмигнувъ ребятишкамъ, и вынулъ изъ шкафчика стола коробку съ шоколадными лепешками. — Только не ѣшьте много. Оставьте двоюроднымъ братишкамъ и сестренкамъ, которые тоже придутъ. Эта коробка съ шоколадинами, знаешь, Гликерія Федоровна, сколько времени лежитъ? Мѣсяца четыре.

— Да не кушаете сами, такъ что-жъ имъ дѣлается! — отвѣчала невѣстка.

— Нѣтъ, сосу. Я иногда съ чаемъ сосу. Больше по вечерамъ. Но вѣдь тутъ фунтъ былъ купленъ.

— Много-ли, дѣдушка, фунтъ! Дѣти у меня фунтъ-то иногда въ день съѣдаютъ.

— А будто это хорошо? Вѣдь шоколадъ съ сахаромъ. А много сахару ѣсть, такъ зубы портятся.

— По новѣйшимъ изслѣдованіямъ, папаша, говорятъ, наоборотъ, — возразилъ сынъ. — Да-съ. Сахаръ зубы поправляетъ. Сахаръ нуженъ для костей… Намъ докторъ сказывалъ.

— Вретъ твой докторъ. Пустяковину городитъ. Нынѣшніе доктора все наоборотъ. Такая ужъ извадка.

Старику возражать дальше не посмѣли. Было очень скучно. Да и старикъ скучалъ.

— Что это другіе-то не идутъ! — говорилъ онъ, смотря на часы.

— Марья Никитишна ужасно всегда долго сбирается, — проговорила про невѣстку Гликерія, чтобы что-нибудь сказать. — А вотъ мы живо.

Она переглянулась съ мужемъ. Тотъ кивнулъ ей утвердительно и она начала:

— У насъ, дѣдушка, къ вамъ просьба. Большая просьба… Семейство наше разрослось, старшіе дѣти ужъ гимназисты, одинъ кончаетъ, а мы все еще живемъ въ пяти комнатахъ, дѣдушка. Ужасно тѣсно. Взрослаго мальчика съ дѣвочками держать нельзя. У маленькихъ бонна теперь. Тоже вѣдь и уроки учить надо. Не дадите-ли вы намъ къ нашей квартирѣ еще комнатку?

Старикъ нахмурился и сталъ шамкать губами, нервно щипля бороду.

— Да и прибавлять комнатъ не надо. Прибавлять отъ другой квартиры — передѣлка, пробиваніе двери, — заговорилъ сынъ. — Конечно, рядомъ съ нами квартира пустая. Но если-бы вы намъ дозволили переѣхать въ эту пустую квартиру…

Старикъ тяжело вздохнулъ.

— А какъ мы-то жили, когда вы были маленькіе! — отвѣчалъ онъ. — Ты долженъ помнить. Въ четырехъ комнатахъ ютились, а нетто у насъ такое было семейство, какъ у тебя? У тебя шесть человѣкъ дѣтей, а у меня васъ было восемь, да шесть человѣкъ приказчиковъ, два мальчика. И жили, и благодарили Бога. Приказчики спали на антресоляхъ, внизу вы, старшіе мальчишки. Лавочные мальчишки въ кухнѣ съ кухаркой. Столовой не было. Какая такая столовая! А была просто чистая горница и въ ней пили и ѣли. Да и спали. На диванѣ я спалъ.

— Тогда, дѣдушка, вѣкъ другой былъ и другіе достатки, — возразилъ сынъ.

— А теперь у тебя велики достатки? Велики? Сказывай! — набросился на сына старикъ. — Какіе твои достатки? Что въ страховой-то конторѣ конторщикомъ служишь? Такъ мы знаемъ ихъ. Полторы тысячи въ годъ — и дальше ни тпру, ни ну… Конечно, всякому-бы это было достаточно при готовой квартирѣ, если кто умѣетъ протягивать по одежкѣ и ножки…

— Проценты тысячу двѣсти рублей съ моего капитала еще въ семью идутъ, — похвасталась невѣстка. — Мы и не жалуемся. Этого съ насъ хватаетъ. А вотъ квартира-то только мала и тѣсна.

— Мала и тѣсна… Мала и тѣсна… — передразнилъ ее старикъ. — Не мала и тѣсна, а просто зарылись, сударыня моя. Да… Во сколько комнатъ пустая-то квартира рядомъ съ вами?

— Тамъ семь комнатъ, — отвѣчала невѣстка, совсѣмъ сконфузившись.

— Семь… Шутка сказать: семь… Я самъ никогда не живалъ въ такой большой квартирѣ. Семь. А вы говорите: отдай ее вамъ… Семь… — горячился старикъ.

Сынъ виновато опустилъ глаза. Жена его смотрѣла куда-то въ сторону.

Въ прихожей опять зазвонили.

III

Пріѣхала старшая дочь старика Валованова Варвара, вдова, грузная, ожирѣвшая женщина лѣтъ за пятьдесятъ, съ широкимъ проборомъ въ изрядно уже посѣдѣвшихъ волосахъ, тоже въ шелковомъ платьѣ, тоже съ множествомъ колецъ на пальцахъ. Она представляла изъ себя яркій типъ петербургской купчихи средней руки, замужемъ была за баньщикомъ, дровянымъ торговцемъ и поставщикомъ плиты, завѣдуя еще и по сейчасъ своими торговыми банями, не сданными ею въ аренду. Съ нею были сынъ студентъ и дочь — дѣвушка лѣтъ восемнадцати.

Въ сопровожденіи своихъ дѣтей и шелестя шелковымъ платьемъ, вошла Варвара Ивановна въ кабинетъ, поцѣловала у старика руку и расцѣловалась съ нимъ. То же сдѣлали и дѣти ея, причемъ дочь Анна поднесла старику вышивку для туфель. Затѣмъ Варвара Ивановна поцѣловалась съ невѣсткой, подала руку брату и погладила по головкамъ его ребятишекъ, замѣтивъ невѣсткѣ:

— А васъ не упередишь. Вы всегда первыми передъ дѣдушкой отличаетесь. Ужъ мы какъ торопились и ближе васъ живемъ, а вы все-таки тутъ. Алешу-то вы, папенька, въ первый разъ видите въ студенческой формѣ,- обратилась она къ старику.

Старикъ посмотрѣлъ на внука и сказалъ:

— Вижу, вижу, что сдурилъ.

— Отчего-же сдурилъ? — запальчиво произнесъ студентъ.

— Ну, потомъ!.. — махнулъ ему рукой старикъ. — Прежде надо сестру твою за подарокъ отдарить. Аннушка! Кажется, Аннушка? Внучата-то много, такъ все перепутываю.

— Анюта, Анюта, — поддакнула мать.

— Такъ вотъ тебѣ, Аннушка, на духи или на перчатки тамъ, что-ли…

Старикъ взялъ со стола три рублевика и сунулъ ей въ руки, а затѣмъ обратился къ студенту:

— Ты удивляешься, почему ты сдурилъ. А вотъ почему… Тебѣ который годъ?

— Двадцать первый.

— Ну, вонъ какая орясина! У дяди твоего Анисима старшій сынъ на годъ тебя моложе, а ужъ въ банкѣ служитъ и семьдесятъ пять рублей въ мѣсяцъ получаетъ. Самъ себя и одѣть и пропитать также можетъ. А ты что? Тебѣ сколько еще въ студентахъ-то учиться?

— Четыре года.

— Стало быть, выйдешь изъ науки двадцати пяти лѣтъ. Чудесно. И все-таки куда-нибудь на пятьдесятъ, шестьдесятъ рублей въ мѣсяцъ чиноваломъ.

— Зачѣмъ чиноваломъ? Я въ помощники присяжнаго повѣреннаго.

— И все-таки на материныхъ хлѣбахъ? Отлично. Что ты помощникомъ-то достанешь? Какіе шиши? Четвертныя бумажки за неплатежъ за квартиры будешь у мирового взыскивать? Такъ этой тебѣ заработки на сапоги не хватитъ. А двоюродный братъ къ тому времени въ банкѣ будетъ получать уже рублишекъ сто двадцать пять въ мѣсяцъ, а то и больше, если ловкій парень.

— Зато, когда буду присяжнымъ повѣреннымъ, стану хорошо доставать.

— Дура! Да вѣдь тебѣ до присяжнаго-то повѣреннаго семь-восемь лѣтъ ждать. Да и присяжнымъ будешь, такъ вѣдь практика-то на улицахъ не валяется. Ее поискать да поискать надо. Нынче старики адвокаты — и тѣ лапы пустыя сосутъ. Я знаю, у меня есть знакомые. Если у кого есть два тепленькихъ мѣстечка юрисконсультомъ, — ну, живутъ изъ кулька въ рогожку. А такъ-то хоть зубы на полку клади.

— Тогда я могу по государственной службѣ…- пробовалъ возразить студентъ.

— Ну, молчи. Самое лучшее тебѣ было-бы материнымъ дровянымъ дворомъ управлять да банями, а конечно, коли ты теперь студентъ, то это дѣло къ тебѣ, какъ къ коровѣ сѣдло. На, бери четыре рубля на гулянку. Хоть мнѣ тебя за подарокъ и не отдаривать, но все-таки бери.

— Мерси… — иронически произнесъ студентъ, видя, что мать ему подмигиваетъ, чтобы онъ взялъ деньги, и принялъ четыре рубля.

А въ кабинетъ ужъ входилъ младшій сынъ старика — Анисимъ, мужчина лѣтъ сорока съ бородкой Генриха IV, сзади слѣдовала жена его, маленькая юркая блондинка, беременная, съ подвязанной щекой и вела за руку мальчика лѣтъ восьми и дѣвочку лѣтъ шести.

Эти были тоже съ поздравленіемъ на розовомъ листикѣ бумаги. Цѣлованія, чтеніе стиховъ. Раздача рублевиковъ на гостинца.

Кабинетъ уже такъ наполнился родственниками, что сѣсть было некуда. Маленькіе ребятишки садились по двое на стулъ. Сидѣвшіе раньше на стульяхъ сталкивали ихъ. Кто-то заплакалъ. Произошла драка. Матери начали разнимать.

Звонокъ, и вошелъ старшій сынъ Алексѣй, уже совсѣмъ лысый человѣкъ, съ сильной сѣдиной въ усахъ и бакенбардахъ. Смахивалъ онъ на отставного военнаго. Сзади шла его жена, краснощекая, здоровая женщина, но тоже съ сѣдиной въ волосахъ. Шествіе заключали ихъ дѣти: взрослый сынъ франтикъ съ испуганными навыкатъ глазами, дочь лѣтъ двадцати, дочь лѣтъ четырнадцати. Началось поздравленіе, поцѣлуи, здоровались съ родственниками. Раздалось чмоканье, продолжавшееся въ разныхъ углахъ минуты три. Дѣвушки принесли подарки: одна вышивку для подушки съ изображеніемъ зеленой птицы на черномъ фонѣ, клюющей красныя ягоды, а другая — шелковый кошелекъ. При подачѣ кошелька мать проговорила:

— Нынче все золото пошло, такъ вотъ, дѣдушкѣ подъ золото… Кошелекъ большой. Сюда можно хоть на тысячу рублей положить.

Дѣдушка разсмѣялся.

— А я дома-то больше двухсотъ рублей и не держу. Все на текущемъ… Какъ понадобится что на уплату побольше — сейчасъ Трифонъ и бѣжитъ въ банкъ. Да и расплачиваюсь-то чеками, — сказалъ онъ, суя дѣвушкамъ по три рубля въ руку. — Ну, а тебѣ? Надо вѣдь и тебѣ дать на гулянку, хоть ты и безъ подарка, — отнесся старикъ къ взрослому внуку съ испуганными глазами.

— У меня, дѣдушка, есть подарокъ, не знаю только, понравится-ли вамъ, — отвѣчалъ внукъ, суя руку въ карманъ визитки. — Я вамъ выпиловочную рамку своей работы для портрета… Я знаю, дѣдушка, что вы не снимаетесь и портретовъ не любите, а маменька пристала: «сдѣлай, выпили».

— Давай, давай. Всякое даяніе благо. Тутъ не подарокъ важенъ, а уваженіе, память.

Внукъ вынулъ рамку изъ бумаги и подалъ, прибавивъ:

— Я, дѣдушка, если хотите, самъ и сниму съ васъ сегодня портретикъ. Я съ фотографіей пріѣхалъ. Я живо, по особому способу.

— Сними сними… — согласился снисходительно дѣдушка.

А дочь старика, Варвара Ивановна, въ это время перешептывалась съ сыномъ студентомъ и говорила:

— Подхалимъ. Женихъ вѣдь. Женится. Что нибудь вымаклачить хочетъ.

— Ну, возьми себѣ пятерку… Вотъ маленькій золотой кругляшекъ, — говорилъ дѣдъ и полѣзъ въ столъ за деньгами, посмотрѣлъ по сторонамъ и, видя, что въ кабинетѣ ужъ многимъ сѣсть нельзя, крикнулъ:- Ну, вы, мелкая шантропа, идите въ другія комнаты и гуляйте тамъ, а здѣсь взрослые останутся! Да закуску и гостинцы тамъ до поры до времени не ворошить, не трогать! Вѣдь все для васъ приготовлено. Потомъ съѣдите.

Двѣ матери начали тотчасъ-же выгонять маленькихъ ребятишекъ изъ кабинета.

IV

Раздался еще звонокъ.

— Ну, вотъ и Наташа. Послѣдняя дочка Тогда всѣ. Тогда можно и за завтракъ приниматься, — сказалъ старикъ Валовановъ. — Мужчинъ-то ужъ, поди, къ водкѣ тянетъ.

— Я водки не пью, папенька, — проговорилъ сынъ Андрей.

— Что такъ? За что-жъ ты на нее обозлился?

— Чувствую, что вредъ приноситъ, въ ноги ударяетъ. Опять-же и вереда пошли по тѣлу. Докторъ сказалъ, что лучше бросить. Мадерки рюмочку я иногда выпью, а водку бросилъ.

— Подхалимъ, — тихо произнесла Варвара Ивановна брату Алексѣю и кивнула на Андрея.

Тотъ улыбнулся и отвѣчалъ:

— Навѣрное, что-нибудь попросить хочетъ.

У дверей, однако, звонила не дочь Наташа. Въ кабинетъ вошелъ архитекторъ Егоръ Егорычъ Штрикъ, сухопарый нѣмецъ, съ маленькими сѣдыми бакенбардиками колбаской на скулахъ.

— Добрый день, Иванъ Анисимычъ, — сказалъ онъ, кланяясь старику Валованову и пожимая его руку. — Позвольте имѣть честь поздравить васъ съ именинами. А васъ всѣхъ, господа, съ именинникомъ.

Общія рукопожатія. Штрикъ ходилъ по всѣмъ угламъ и привѣтствовалъ сыновей и внуковъ Валованова. У дамъ онъ прикладывался къ ручкамъ. Тѣ чмокали его въ голое темя.

— Боже мой, какое потомство! Какое потомство огромное! — говорилъ онъ. — И, кажется, ни одного архитектора, чтобы смѣнить меня по управленію домами Ивана Анисимыча.

— Растетъ одинъ архитекторъ, Егоръ Егорычъ, — отвѣчалъ Андрей Валовановъ. — Пусть только окончитъ реальную гимназію — сейчасъ его въ институтъ гражданскихъ инженеровъ.

— А гдѣ онъ? Гдѣ? Покажите! — воскликнулъ Штрикъ.

— Въ гимназіи. Дѣдушка не любитъ, кто по буднямъ манкируетъ уроками, и потому сынишка мой придетъ его поздравить послѣ двухъ часовъ, когда покончитъ съ классами.

Варвара Ивановна опять шепнула брату Алексѣю:

— Слышишь? Такъ въ душу и залѣзаетъ. Навѣрное, что-нибудь просить будетъ.

— Да вѣдь этимъ старика не проймешь. Я пробовалъ, — сказалъ Алексѣй. — Къ нему не подластишься ничѣмъ. Тутъ важенъ часъ. Нажилъ что-нибудь старикъ хорошо — ну, проси, не откажетъ, а если потерялъ хоть грошъ — проси или не проси все равно ничего не будетъ.

— Да что-же онъ сегодня-то потерялъ? Сегодня-то ужъ ничего.

— А угощеніе, что намъ сегодня приготовилъ? Кулебяка, окорокъ ветчины, телятина. Онъ все считаетъ, у него все на счету. Да раздастъ сегодня рублей семьдесятъ пять. Онъ хоть и дѣлаетъ, а ужъ теперь все это въ умѣ высчитываетъ. Я знаю его! — подмигнулъ Алексѣй.

Старикъ ежился и смотрѣлъ на часы.

— Только одной Наташи и нѣтъ, — говорилъ онъ. — Что это на самомъ дѣлѣ? Конечно, ей далеконько ѣхать, но все-таки пора-бы.

— Поздно встаютъ. Теперь мужъ ея съ съ новымъ трактиромъ связался. Оркестръ тамъ у нихъ. Пѣвицы какія-то заведены, — сказалъ Анисимъ. — Мужъ до трехъ часовъ ночи въ трактирѣ, а она его ждетъ, спать не ложится. Спятъ до десяти часовъ утра, а то и дольше.

— Ну, для тезоименитства-то родителя могла-бы и пораньше встать, — отвѣчалъ старикъ. — Подождемъ еще минутъ десять, да и закусывать будемъ. Чего еще! Семеро одного не ждутъ. А тутъ ужъ человѣкъ двадцать пять собралось, если мелкихъ-то считать.

— Больше, дѣдушка… — откликнулась Варвара.

— Вы посчитайте-ка… Братъ Алексѣй самъ пять… насъ трое. Вотъ вамъ восемь… Братъ Андрей самъ шестой — четырнадцать…

— Брось… Что улья на пасѣкѣ считать, что родственниковъ — нехорошо, — перебилъ ее старикъ.

Дочь Наташа, однако, скоро явилась. Она была съ мужемъ, толстякомъ съ двойнымъ подбородкомъ и кавалерійскими усами, въ парикѣ, съ колыхающимся чревомъ Сзади ихъ шли дѣвочка подростокъ и сынъ лѣтъ восьми.

Дѣвочка и мальчикъ тотчасъ-же поднесли дѣдушкѣ корзинку съ фруктами.

Старикъ Валовановъ цѣловался со всѣми ими и говорилъ дочери Наташѣ полушутя, полусерьезно: — Поздно, поздно… Проштрафилась. Всѣ пріѣхали, а васъ нѣтъ. Нехорошо. Самая младшая и самая неисправная.

— Да вѣдь далеко, Иванъ Анисимычъ, — отвѣчалъ за нее мужъ. — Живемъ почти за городомъ. Ѣхали, ѣхали, ѣхали… Вотъ нужно было за-гостинцами для васъ завернуть. Тамъ знакомые приказчики задержали. Разспрашиваютъ, какъ въ новомъ заведеніи я торгую…

— Заѣхали-бы, когда-нибудь, папаша, въ наше новое-то заведеніе ушки покушать, — приглашала дочь Наташа, полная, еще не утратившая вконецъ своей красоты дама въ брилліантовомъ браслетѣ, брилліантовыхъ серьгахъ и брилліантовой брошкѣ, изображающей стрѣлу.

— Это чтобъ я-то въ загородное заведеніе заѣхалъ! — засмѣялся старикъ. — Нашла гостя! Да тамъ меня ваши арфянки съ панталыка собьютъ.

— У насъ нѣтъ, дѣдушка, арфянокъ. У насъ все на благородную ногу. У насъ женскій оркестръ изъ артистокъ, разныхъ заграничныхъ консерваторокъ. Потомъ у насъ хоръ оперныхъ пѣвицъ — Вагнера поютъ… Глинку. У насъ на благородной ногѣ…

Старикъ махнулъ рукой.

— Одинъ чортъ! Только развѣ, что въ карманы-то не лазаютъ, — сказалъ старикъ. — Куда мнѣ! Запутаюсь.

— Къ намъ генералы, папенька, ѣздятъ, — не унималась дочь.

— Ну, и пускай ихъ ѣздятъ! Однако, что-жъ я? Пора и завтракать. Тамъ въ столовой давно ужъ все приготовлено. Идите въ столовую. Проходите. Пейте водку. А я вслѣдъ за вами. Мнѣ нужно изъ бѣличьяго халата въ сюртукъ перерядиться. Трифонъ! Гдѣ Трифонъ? Пойдете туда, такъ пришлите ко мнѣ Трифона.

Толпа родственниковъ направилась вонъ изъ кабинета и тискалась въ дверяхъ. Сынъ Анисимъ выждалъ, пока всѣ выйдутъ, и остался наединѣ съ отцомъ.

— Такъ какъ-же, папенька, насчетъ лишней комнатки-то къ моей квартирѣ? — спросилъ онъ.

— Потомъ соображу. Ступай, — махнулъ рукой старикъ. — Скажи потомъ Трифону, чтобъ онъ мнѣ напомнилъ.

— Или можетъ быть прикажете намъ переѣхать въ пустую квартиру? Такъ еще пріятнѣе, потому она на двѣ комнаты больше.

— Трифону, Трифону.

— Ужасно мы стѣснены, папенька.

— По одежкѣ протягивай ножки. Ну, да я соображу. Ступай. Ахъ, да… На вотъ… Передай Наташинымъ-то дѣтямъ по два цѣлкача… Я и забылъ имъ дать за подарокъ. Дѣвочкѣ и мальчику. Какъ ихъ? Крестники, а забылъ, какъ зовутъ.

— Женичка и Миша.

Ну, вотъ передай Женичкѣ и Мишѣ. Вотъ еще рубль… Женичкѣ три дашь. «Отъ дѣдушки, молъ, на баловство». А я сейчасъ.

Старикъ сбросилъ съ себя бѣличій халатъ. Сынъ удалился. Вошелъ Трифонъ Савельичъ, маленькій старикъ съ подстриженной бородкой, напоминающій торговца.

— Переодѣваться задумали? Да зачѣмъ вамъ? Были-бы въ халатѣ,- сказалъ онъ.

— Не разсуждай. Сюртукъ… — оборвалъ его старикъ.

V

Старикъ Валовановъ вышелъ въ столовую. Всѣ родственники стояли около стола, но ни къ ѣдѣ, ни къ вину никто еще не прикасался.

— Что-жъ вы?.. — сказалъ старикъ, — Пришли да и чванитесь. Закусывайте.

— Васъ ждемъ, дѣдушка, — откликнулось нѣсколько голосовъ сразу. — Покажите примѣръ, а мы потомъ и выпьемъ за ваше здоровье.

— Да вѣдь я малость… Развѣ вотъ икорки и кулебяки кусочекъ. Да и то только начинки развѣ, а ужъ корки мнѣ не по зубамъ, — откликнулся старикъ. — Совсѣмъ зубовъ нѣтъ.

Старшій сынъ Алексѣй вертѣлся около него.

— Чего вамъ налить, папаша, для подкрѣпленія-то силъ? — спрашивалъ онъ.

— Бѣленькаго винограднаго налей рюмочку. Попробую, какого Трифонъ купилъ. По рублю съ четвертью на бутылку ему отпустилъ. И по старому за эти деньги можно было имѣть очень хорошенькій мозельвейнъ, а нынче вино дешевле.

— Ваше здоровье, дѣдушка! За ваше здоровье, папенька!

Къ Валованову старику лѣзли и дѣти и внуки съ рюмками водки, мадеры и другихъ винъ.

— Дѣти: ура! — крикнулъ сынъ Анисимъ.

Раздалось громогласное ура. Старикъ, прожевывая икру, улыбнулся.

Подошелъ къ старику Трифонъ Савельевъ съ рюмкой и сказалъ:

— Еще разъ съ ангеломъ… желаю вамъ добраго здоровья и въ дѣлахъ успѣха. Да сердиться поменьше. Изводите себя иногда сердцемъ, а это нехорошо. Вамъ беречь теперь себя надо. Годы не молодые.

— А ты вѣчно съ наставленіями, — откликнулся старикъ, чокаясь съ нимъ.

— Васъ-же любя. А то сердитесь, и себя и меня изводите.

Они выпили. Уста жевали. По тарелкамъ гремѣли ножи и вилки. Старикъ ѣлъ, смотрѣлъ по сторонамъ и улыбался. Ему нравилось, что вокругъ него такое потомство. Глаза его улыбались, углы рта расширялись,

Это тотчасъ-же замѣтилъ сынъ Алексѣй и опять подошелъ къ нему.

— Папаша, завелъ я себѣ лошадку. Ужъ простите, что не посовѣтовался съ вами, а завелъ, началъ онъ. — При экономіи вѣдь не дороже извозчиковъ будетъ.

— Ври больше. Отчего-же я-то не завожу? — зашамкалъ губами старикъ. — Ну, да ладно. А только смотри: прибавки къ своему содержанію не жди. Изворачивайся съ тѣмъ, что есть.

— Да мнѣ хватитъ. А я только хотѣлъ насчетъ сѣнца попросить… Насчетъ сѣна… Пусть Трифонъ Савельевичъ дастъ записочку, чтобъ воза на дватри сѣна съ дачи отпустили. Тамъ оно все равно зря пропадаетъ.

— Какъ зря? Тамъ двѣ коровки. Оттуда мнѣ нѣтъ-нѣтъ да масла пришлютъ, молока, творожку, сметанки…

— Я знаю-съ. Но вѣдь тамъ много. Гдѣ-же двумъ коровамъ съѣсть столько!

— Надо узнать… Надо узнать… Тогда отчего-же не продаютъ? Это доходъ. Дача у меня и такъ въ большой убытокъ. Я спрошу Егора Егорыча. Какъ-же это такъ?

— Такъ можно, папаша, для моей лошадки-то?

— Постой… А кто тебѣ конюшню для лошади разрѣшилъ? Тебѣ квартира была дана безъ конюшни.

— У меня, папаша, былъ при квартирѣ сарай. Даже два… Вотъ я и смѣнялъ.

— Врешь, врешь. Съ дворниками стачался? Такъ нельзя. Я поговорю съ Штрикомъ.

— Бросьте, папаша. Конюшня все равно стояла пустая.

— Можно было сдать. Доходъ… Это порядокъ… — заволновался старикъ.

— Ну, я потомъ, папаша… Я потомъ…

Сынъ Алексѣй не радъ былъ, что и сѣна попросилъ. «Не въ часъ попалъ», — думалъ онъ, отходя отъ отца.

— Просилъ чего-нибудь? — задала ему вопросъ сестра Варвара Ивановна.

— Сѣна попросилъ съ дачи. Да что! Не радъ, что и попросилъ. Не въ часъ…

Алексѣй махнулъ рукой. Онъ ужъ видѣлъ, что старикъ подозвалъ своего управляющаго Штрика и распекаетъ его.

А около Трифона Савельича увивался сынъ Анисимъ и говорилъ о расширеніи своей квартиры.

— Я у него просилъ, а онъ сказалъ мнѣ, что переговоритъ съ вами, такъ ужъ, пожалуйста, поддержите мою сторону. У насъ тѣсна квартира. Вѣдь съ тѣхъ поръ, какъ она дана, семейство увеличилось.

Трифонъ Савельевъ покачалъ головой.

— Напрасно… Напрасно вы къ нему обращались, — произнесъ онъ, — Вамъ-бы къ Егору Егорычу обратиться, и тотъ сдѣлалъ-бы все за милую душу. А Ивана Анисимыча только раздражили. Онъ теперь совершенно противъ всякаго увеличенія расходовъ. Но Боже мой… Вы не выдайте меня только… — прибавилъ Трифонъ Матвѣевъ, наклонился къ уху и прошепталъ:- Богадѣльню, пріютъ дѣтскій и школу своего имени послѣ смерти задумали. Духовное завѣщаніе переписали.

Анисимъ Валовановъ даже въ ужасъ пришелъ.

— Да что ты! — прошепталъ онъ. — Ну, а намъ-то? Дѣтямъ, внукамъ?

— Вамъ само собой, но главное отдѣляетъ на богадѣльню, пріютъ и школу. Только вы пожалуйста меня не выдавайте.

— Закуска… — чесалъ затылокъ Анисимъ. — Пожалуй, половину состоянія на это дѣло?

— Куда больше! Ужъ архитекторъ ходитъ, проектъ составляетъ. На сто стариковъ и старухъ. На сто мальчиковъ и дѣвочекъ… Столовая для раздачи бѣднымъ пищи… Школа… Читальня…

— Господи!

Анисимъ схватился даже за голову.

— Бога ради только не выдавайте.

— Можетъ быть намъ-то ужъ самые пустяки? Вѣдь насъ-то три сына и у всѣхъ дѣти. Двѣ дочери и тоже дѣтныя.

— Дочерямъ, я слышалъ, что ничего-съ. Вѣдь болтаютъ они иногда со мной, особливо, когда спать ложатся. Мнѣ тоже самые пустяки. Такъ и сказали, что пустяки… Ужъ я думаю даже въ деревню ѣхать. Что мнѣ тутъ зря-то околачиваться? Отдыхать пора. Только вы ради самого Христа…

— Да буду молчать, буду…

— А про дочерей такъ сказали: онѣ у меня при замужествѣ награждены, мужья ихъ при капиталахъ, такъ какого имъ еще рожна!

— Господи! Да что-же эдакіе пріюты и богадѣльня будутъ стоить? — ужасался Анисимъ.

— Милліона на три проектецъ у архитектора. Создатель!

— Брату Алексѣю можно сказать? — спрашивалъ Анисимъ.

— Держите пока въ секретѣ. Я самъ ему потомъ объясню. Да это еще не все. На родинѣ у себя коммерческое и ремесленное училище задумали на триста человѣкъ.

— Охъ, охъ! Да ты не врешь?

— Съ какой-же стати врать-то! Я такъ полагаю, что Иванъ Анисимычъ скоро сами всѣмъ вамъ объявятъ объ этомъ.

— Ну, дождались… Вотъ ждали наслѣдства, ждали богатства…

Анисимъ Валовановъ стоялъ блѣдный. На лбу его выступалъ холодный потъ.

VI

Старикъ Валовановъ положилъ себѣ на тарелку кусокъ кулебяки съ рыбой, икры и сталъ ѣсть съ аппетитомъ. Старшій сынъ Алексѣй сталъ приглядываться къ старику и лицо старика показалось ему добродушнымъ и спокойнымъ. Алексѣй тотчасъ-же шепнулъ женѣ:

— Я хочу сейчасъ объявить насчетъ нашего Володьки-то, что у него невѣста есть — и онъ кивнулъ на сына, франта съ выпученными глазами, пившаго украдкой отъ старика вторую рюмку англійской горькой, чокаясь съ двоюроднымъ братомъ студентомъ.

— Ой, напрасно! — покачала та головой. — Лучше ты заѣзжай для этого отдѣльно. Гдѣ тутъ!

— Отдѣльно-то иногда хуже бываетъ. Придешь, а онъ расходную книжку считаетъ или заноситъ въ нее что-нибудь. А это ужъ послѣднее дѣло. Скажу я ему? Мнѣ кажется, что лицо у него теперь такое благодушное, такъ что можно разсчитывать на что-нибудь хорошее.

— Ой, не провали! А благодушія я не вижу. Сейчасъ въ сѣнѣ отказалъ.

— Онъ не отказалъ, онъ дастъ сѣна. Онъ привыкъ только поупрямиться.

— Въ прибавкѣ квартиры твоему брату отказалъ. Андрею отказалъ, Анисиму…

— Да вѣдь сразу онъ ничего не даетъ. Всегда нужно нѣсколько разъ просить. Я попробую. Знаешь, какъ я сдѣлаю? Я сейчасъ объявлю только о томъ старику, что у Володьки невѣста есть, и спрошу его, не хочетъ-ли онъ ее посмотрѣть когда-нибудь. А насчетъ денежной помощи Володькѣ покуда ни слова… Насчетъ денегъ потомъ…

— Ну, какъ знаешь.

Алексѣй тотчасъ-же подсѣлъ къ старику и произнесъ:

— У насъ, папенька, женихъ есть, не знаю только, какъ вы на это посмотрите…

— Кто такой? — спросилъ старикъ и опять нахмурился.

— А Володька. Фотографъ-то нашъ, который съ васъ сейчасъ портретъ снимать будетъ.

— Никакого я съ себя портрета ему снимать не дамъ.

— Да вѣдь вы обѣщали.

— Ничего я не обѣщалъ.

Сынъ Алексѣй видѣлъ ужъ, что началъ не въ часъ, но онъ началъ и нужно было продолжать.

— Такъ вотъ-съ… Володька нашъ женихъ, — сказалъ онъ.

Старикъ помолчалъ, чавкая начинку изъ пирога.

— Ну, и скатертью дорога, — проговорилъ онъ. — Денегъ-то только припасъ-ли твой Володька, чтобъ жену содержать?

— Да онъ сто рублей въ мѣсяцъ въ банкѣ получаетъ. Награды къ праздникамъ.

— Я въ старину жилъ и меньше чѣмъ на сто рублей, васъ кормилъ, а ему-то на жену ста рублей хватитъ-ли?

— У невѣсты тысячъ пятокъ есть приданаго. Ну, тряпки дадутъ, обстановку, — пояснялъ Алексѣй.

— Пять тысячъ рублей по четыре съ половиной процента въ годъ, всего только двѣсти двадцать пять рублей, да государственный налогъ скинуть надо… — сосчиталъ старикъ.

— Ну, награды… Въ общемъ, я такъ считаю, что тысяча восемьсотъ въ годъ у него-наберется.

— Тысяча восемьсотъ! А думаютъ-ли нынче на тысячу-то восемьсотъ съ семьей жить? Нынче вѣдь не старая пора. Ловкачи! Съ фотографіями… — подпустилъ шпильку старикъ. — Фотографія-то что стоитъ! На дѣдушкины средства можетъ быть разсчитываетъ? Такъ вѣдь онъ не внучка, чтобъ ему на приданое давать. Внучка — дѣло десятое, ей можно… А внукъ — мужчина.

Алексѣй заискивающе захихикалъ.

— Но, въ виду того, что онъ какъ первый внукъ женится, то можетъ быть дѣдушка ему и прикажетъ дать отдѣльную маленькую квартирку въ какомъ-нибудь домѣ,- произнесъ онъ.

Дѣдушка покрутилъ головой.

— Нѣтъ, братъ, играй назадъ! Играй назадъ! Сколько у меня даровыхъ-то квартиръ роздано! Родственная благотворительность не годится. Родственники у меня всѣ на своихъ ногахъ, всѣ хоть какъ-нибудь да устроены. Вотъ если-бы они сидѣли убогіе, безпомощные были — это я понимаю. А то имъ отдавать деньги — только бѣднякамъ въ насмѣшку.

Алексѣй уже воочію увидалъ, что сегодня у старика ничего не допросишься.

— Такъ вы не благословляете его, дѣдушка, на бракъ? — спросилъ онъ отца.

— Какъ я могу благословлять или не благословлять, не зная, кто она такая, изъ какихъ… Чьихъ она? — задалъ онъ вопросъ.

— Купеческаго рода. Сирота. При дядѣ живетъ. Дядя опекунъ. Хорошенькая… Всего восемнадцать лѣтъ. Безкормова ея фамилія. Отецъ умеръ, мать тоже…

— Безкормова, Безкормова. Не Герасима-ли Ермолаича Безкормова дочка? Суровщикъ былъ.

— Его самаго… — кивнулъ сынъ.

— Знаю. Дисконтировалъ онъ у меня векселя и полторы тысячи за нимъ у меня пропало. Охъ, какой мужикъ былъ, не тѣмъ будь помянутъ! Крестъ у меня надъ его полутора тысячами поставленъ. Подвелъ онъ меня! Сильно подвелъ. И процентовъ я съ него столько не успѣлъ взять, сколько потерялъ. Предлагалъ сдѣлку, я заупрямился, онъ умеръ — ну, и пошло все прахомъ.

— Дѣти за своихъ родителей, дѣдушка, не отвѣчаютъ.

— Показали послѣ смерти, что ничего нѣтъ. Товаръ изъ лавки растащенъ былъ. Знавалъ Безкормова. Какъ не знавать! Потерялъ я за нимъ.

— Такъ какъ-же, дѣдушка? — совсѣмъ обезкураженно проговорилъ Алексѣй.

— Ты наведи хорошенько справки насчетъ невѣсты-то. Вотъ что. Какъ возможно, чтобы за ней давали пять тысячъ приданаго, если послѣ отца и тысячи рублей не осталось! Врутъ, надуваютъ.

— А можетъ быть это у невѣсты материнъ капиталъ.

— Наведи справки, дура! Сѣдая голова, а ничего не понимаешь. Нѣтъ тамъ пяти тысячъ.

— Можетъ быть, дядя опекунъ даетъ. Дядя онъ ей по матери и богатый.

— Наведи справки. Пускай документъ покажетъ опекунъ. Вѣдь ужъ если есть за ней пять тысячъ, то долженъ онъ въ банкѣ на храненіи ихъ держать. Росписку, росписку пусть предъявятъ.

— Нѣтъ, если дядя-то отъ себя даетъ, такъ какая-же росписка?

— Пусть въ банкъ на ея имя положитъ. Да у дяди-то есть дѣти?

— Трое.

— Ну, такъ зачѣмъ-же онъ отъ дѣтей отниметъ и племянницѣ дастъ? Наведи справки. Держи ухо востро. Прежде народъ вороватъ былъ, а теперь вдвое.

— Но если деньги есть, то можно Володькѣ разсчитывать у васъ на квартирку?

— Наведи справки. Справки наведи… и потомъ приходи разговаривать… — стоялъ старикъ Валовановъ на своемъ. — Справки… Нынче никому вѣрить на слово нельзя.

— Слушаю, папенька.

Сынъ поднялся и отошелъ отъ отца.

— Ну, что? — спросила Алексѣя жена.

— Кажется, провалъ, — отвѣчалъ онъ. — Да и мы-то, кажется, провалились съ невѣстой. У невѣсты деньги наврядъ-ли есть. Старикъ знавалъ ея отца и потерялъ за нимъ. Послѣ разскажу. Теперь не время и здѣсь не мѣсто, — прибавилъ онъ.

VII

Завтракъ кончался. Молодежь накинулась на него основательно. Кулебяки были съѣдены начисто. Отъ копченаго сига остался только остовъ и лишь по немногу мяса на костяхъ окороковъ ветчины и телятины. Володька женихъ и студентъ слегка подпили. Слухъ о богадѣльнѣ и пріютѣ, предполагаемой старикомъ, и сообщенный Трифономъ Савельевымъ Анисиму Валованову по секрету, не остался тайной и былъ тотчасъ-же сообщенъ Анисимомъ брату Андрею. Андрей передалъ Алексѣю, Алексѣй шепнулъ женѣ и сестрѣ Натальѣ, а та мужу, и вотъ во всѣхъ углахъ зашептались.

— Три милліона! Боже мой! Но что-же тогда наслѣдникамъ-то? — возмущалась жена Алексѣя.

— Да еще прибавь коммерческое да техническое училище на родинѣ въ Ярославской губерніи, — подсказалъ мужъ. — Вѣдь это тоже въ милліонъ вскочитъ.

— Вѣдь это куда больше, чѣмъ половина состоянія… — печально покачала дочь Варвара Ивановна. — А сыновьямъ въ прибавкѣ комнатъ къ квартирамъ отказываетъ.

Алексѣй разсуждалъ:

— Я не противъ благотворительности. Отчего богатому человѣку не увѣковѣчить свое имя послѣ смерти, но ужъ что-нибудь одно: или пріютъ, или богадѣльню, или училище. А тутъ вѣдь все вмѣстѣ, и два училища: техническое ремесленное и коммерческое.

— Мнѣ кажется, у дѣвушки умъ за разумъ зашелъ, — сказалъ мужъ Наташи, трактирщикъ. — Въ голову вступило. Со стариками это бываетъ.

Онъ сдѣлалъ жестъ, приблизивъ руку ко лбу.

— Вступило или не вступило, для насъ это безразлично, но ужъ половины-то наслѣдства не будетъ! — печально вздохнулъ сынъ Анисимъ.

Всѣхъ раздраженнѣе была жена Алексѣя.

— Болѣе двадцати лѣтъ дрожимъ передъ старикомъ, болѣе двадцати лѣтъ по стрункѣ ходимъ, своей воли не имѣемъ, кланяемся, ублажаемъ, и вдругъ эдакій афронтъ! — шептала она.

— Не показывай виду, что сердишься. Чего ты! — останавливалъ ее мужъ. — Замѣтитъ, узнаетъ въ чемъ дѣло, такъ и послѣдняго можетъ лишить.

— Господа! Это вѣдь надо все обсудить, — сказалъ мужъ Наташи. — Поѣдемте отсюда ко мнѣ въ заведеніе ушки похлебать, тамъ и обсудимъ, — предлагалъ онъ.

— Да ужъ обсуждай или не обсуждай, а если задумалъ старикъ, то его ничѣмъ не остановишь, отвѣчалъ Алексѣй. — Безполезно.

— Нѣтъ, отчего-же? Дѣтей отпустимъ домой, а сами къ Наташѣ,- говорилъ Анисимъ. — Можетъ быть, порѣшимъ, что лучше самимъ спросить обо всемъ этомъ у старика.

— Ну, что-жъ? Ну, онъ и отвѣтитъ. А дальше что? — спрашивалъ Андрей. — Узнаетъ о сборищѣ, подумаетъ, что противъ него что-то замышляютъ — возьметъ да и лишитъ всего. Я домой ѣду. Я къ вамъ, Василій Павлычъ, лучше потомъ пріѣду.

— И я не поѣду. Я домой… — рѣшилъ Алексѣй.

— Ну, какъ хотите. А право, не мѣшало-бы всѣмъ старшимъ родственникамъ ушки вкупѣ похлебать, — стоялъ на своемъ мужъ Наташи.

Но старикъ Валовановъ нѣсколько и самъ поднялъ завѣсу, когда дѣти и внуки его начали разъѣзжаться по домамъ и отыскивать свои шапки.

— Постойте… Не уходите… Я кое-что хочу сказать вамъ, — остановилъ онъ дочь Варвару Ивановну, когда та подошла проститься съ нимъ и поцѣловала у него руку. — Погоди, Алексѣй… И ты, Андрей, погоди. Прислушайте… Положи, Анисимъ, шапку. Наташа! Гдѣ ты? Иди сюда на минутку. Младшіе можете не слушать. Я только старшимъ… Егоръ Егорычъ не свой здѣсь, но онъ больше чѣмъ свой. Онъ можетъ слушать. Да онъ ужъ и знаетъ все это. Ему, какъ главному управляющему, все извѣстно.

— Если желаете, многоуважаемый Иванъ Анисимычъ, такъ я могу и удалиться, — сказалъ архитекторъ Штрикъ, посасывая сигару.

— Сиди, сиди…

Послѣ такого вступленія старикъ, наконецъ, началъ:

— Я написалъ духовное завѣщаніе на-дняхъ. Было у меня раньше оно написано, но нынче я измѣнилъ его. Дабы послѣ моей смерти оно не было для моихъ наслѣдниковъ неожиданнымъ, я хочу познакомить ихъ съ моимъ духовнымъ завѣщаніемъ. Васъ, то есть, мои сыны и дочери.

Сыновья, дочери и внуки внимали. Тишина была полная. Слышно было даже, какъ сопѣлъ носомъ толстый мужъ Наташи, какъ урчало въ желудкѣ у сына Алексѣя.

— Ни отъ дѣда, ни отъ покойнаго отца моего, да и ни отъ кого я не унаслѣдовалъ ни ломанаго гроша, — продолжалъ старикъ. — Въ Петербургъ привезенъ былъ въ торговую науку даже въ чужомъ полушубкѣ, на тычкахъ и на хозяйскихъ затрещинахъ выросъ, но все-таки выбился въ люди, свое дѣло завелъ, васъ воспиталъ и всѣхъ васъ на ноги поставилъ, а затѣмъ, грошикъ къ грошику приколачивая, и капиталъ образовалъ. Да-съ… Блудно деньги не швырялъ, въ лишнемъ себѣ отказывалъ, баловствомъ не занимался, держалъ себя въ аккуратѣ, и вотъ теперь ужъ Богъ меня благословилъ. Кое-что имѣю… хорошо прикопилъ, не скрываю. Ну, такъ вотъ-съ… разсуждая такимъ манеромъ, я теперь предполагаю… Вѣдь опытъ, я то опыту говорю… И вотъ я такъ разсуждаю, что и сыны мои могли-бы точно также себѣ накопить капиталецъ, какъ и я накопилъ. Можетъ быть, даже и накопятъ, время еще не ушло, когда перестанутъ надѣяться на полученіе папенькиныхъ капиталовъ. А потому я, милые мои дѣти, сегодня объявляю, чтобъ вы не очень-то надѣялись на полученіе моихъ капиталовъ послѣ моей смерти. Кое-что по духовному моему завѣщанію каждому изъ васъ будетъ опредѣлено… Только кое-что, сыны мои и дочки, нарочно повторяю вамъ… Но милліоны мои, о которыхъ вы денно и нощно, можетъ быть, грезите, пойдутъ на богоугодныя дѣла. Хочу себѣ памятникъ воздвигнуть послѣ моей смерти… Памятникъ… И вотъ этотъ-то памятникъ будетъ: пріютъ для сирыхъ, богадѣльня для старыхъ и неимущихъ… И кромѣ того, тамъ многое будетъ, о чемъ вы потомъ узнаете, потомъ. Но будутъ и два отдѣльныя училища: коммерческое и ремесленное… Вотъ на всѣ почти деньги, по моему духовному завѣщанію, и будетъ мнѣ сооруженъ такой вѣчный памятникъ, про который я говорю. Говорю я это потому, чтобъ послѣ моей смерти никакихъ дрязгъ и никакихъ судбищъ не было. А то читаешь газеты и видишь, что это нынче въ модѣ. Какъ кто на благотворительное дѣло свое кровное добро отказываетъ — сейчасъ наслѣдники въ судъ лѣзутъ. — «Неправильное, ложно, не по закону, старикъ былъ не въ своемъ умѣ». Такъ чтобъ ничего этого не было послѣ моей смерти. Все въ духовной правильно, и я въ своемъ умѣ. Богъ мнѣ послалъ капиталы — на божье дѣло я ихъ и отдаю. Поняли? — спросилъ старикъ Валовановъ и умолкъ.

Въ отвѣтъ ему никто не проронилъ ни слова. Всѣ подходили къ нему и прощались. Квартира старика мало-по-малу опустѣла.

Пріемъ и завтракъ у дѣдушки-именинника кончился.

— Трифонъ! — кричалъ дѣдушка Валовановъ. — Халатъ бѣличій подай!

Онъ сталъ переодѣваться.

1903

Content

Н. А. Лейкинъ
ДѢДУШКА-ИМЕНИННИКЪ

I

II

III

IV

V

VI

VII