Н. А. Лейкинъ

ВЪ НЕЛАДАХЪ

I

Усталый, но довольный собой, солидный, сосредоточенный вернулся домой изъ лавки Нйколай! Емельяновичъ Потроховъ, снялъ въ передней шубу и благодушно пошелъ въ комнаты здороваться съ своей женой, неся ей тюрюкъ съ заварными баранками, которыя она любила, купленными по дорогѣ. Проходя по гостиной, онъ крякнулъ, проговорилъ «ну, морозецъ!» перекрестился на икону, передъ которой горѣла лампада съ краснымъ ободкомъ, вошелъ въ спальню и въ недоумѣніи остановился. Среди узловъ изъ скатертей и открытаго сундука, набитаго женскими нарядами, сидѣла на голубомъ атласномъ диванчикѣ его молоденькая жена Аграфена Степановна и плакала. А рядомъ съ ней, въ креслѣ, помѣщалась ея маменька Прасковья Федоровна, добродушнаго вида рыхлая женщина, безъ бровей, и утѣшала ее, тоже отирая платкомъ красные заплаканные глаза. Первое время Потроховъ остолбенѣлъ, но потомъ кивнулъ на узлы и сундукъ и тревожно проговорилъ:

— Господи! Что это съ тобой, Груша? Что случилось? Пожаръ былъ, что-ли?

— Ни то, ни другое, ни третье, — раздраженно и сквозь слезы произнесла жена. — А просто я съ тобой жить не хочу. Я сбиралась уѣхать отъ тебя, да вотъ маменька пришла и помѣшала.

— Уѣхать? Куда? — задалъ вопросъ мужъ.

— Да куда глаза глядятъ. Гдѣ-бы я ни жила, мнѣ все-таки будетъ лучше, чѣмъ дома. Ты загубилъ мою жизнь. Я одна, одна, цѣлый день одна и вижу только кухарку съ горничной. Но не могу-же я съ ними вѣкъ лизаться. Что мнѣ дѣлать? Жильцовъ въ нашемъ домѣ пересуживать? Но я не привыкла къ сплетнямъ. Ты съ утра цѣлый день до глубокаго вечера въ лавкѣ, даже въ праздники норовишь убѣжать послѣ обѣда, а я дома, одна, какъ монахиня, въ кельѣ. Да еще хуже монахини. Тамъ монастырь, общество сестеръ, а я что такое? Улитка несчастная какая-то…

Выговоривъ это скороговоркой, Аграфена Степановна опять навзрыдъ заплакала.

Потроховъ испугался, выронилъ изъ рукъ тюрюкъ съ баранками и бросился къ женѣ:

— Полно, милая… Да что ты! Да какъ тебѣ не стыдно!.. — заговорилъ онъ.

— Прочь! — взвизгнула она, рыдая, и даже, поднявъ ногу, ударила его его въ колѣнку. — Ты истерзалъ меня, измучилъ! Ты крокодилъ какой-то безчувственный! Даже хуже крокодила. Ты вампиръ… Ты кровь изъ меня высосалъ. Хуже вампира! Ты, ты… ты…

Она не договорила. Съ ней началась истерика.

Потроховъ всплескивалъ руками и восклицалъ:

— Боже мой! Да что я тебѣ сдѣлалъ? Чѣмъ прогнѣвилъ? Кажется, только о тебѣ и думаю. Каждый день съ подаркомъ или съ заѣдочкой какой-нибудь для тебя изъ лавки являюсь… То пастила, то баранки, то фруктъ какой-нибудь тащишь. Маменька, да хоть-бы вы заступились, — обратился онъ къ тещѣ.

— Я и то, Николай Емельянычъ, заступалась, — отвѣчала та:- но ничего не подѣлаешь. И слушать не хочетъ. Твердитъ: «я одна, одна, онъ на меня никакого вниманія не обращаетъ, словно я кошка въ домѣ, а не жена». Какъ тутъ заступаться!

— Да и не стоитъ заступаться, потому я все равно сбѣгу, — перебила ее Аграфена Семеновна. — Сбѣгу. Никто меня не уговоритъ и не укараулитъ. Сбѣгу. Сегодня помѣшали, такъ завтра сбѣгу. Я не могу такъ жить. Я не преступница, чтобъ тюремное заключеніе терпѣть, когда другіе разгуливаютъ.

— Да вѣдь я въ лавкѣ хлѣбъ заработываю, стараюсь средства добыть, чтобы домъ хорошо держать, — вырвалось у Потрохова.

— И другіе хлѣбъ заработываютъ, но на цѣлые дни не пропадаютъ изъ дома, а бываютъ съ женой, доставляютъ ей какое-нибудь удовольствіе. Ну, деньги, деньги, да вѣдь и жить надо. Нѣтъ, не могу я такъ жить!

Потроховъ отдулся.

— Въ первый разъ слышу, чтобы порицали рабочаго мужа за его рвеніе къ дѣлу!

— Я не порицаю тебя, а просто объявляю тебѣ, что жить съ тобой не могу, — отвѣчала жена. — Видишь, все приготовлено, чтобы мнѣ уѣхать, — указала она на сундукъ и узлы. — Вѣдь я предупреждала тебя, что мнѣ тошно такъ жить, что мнѣ невтерпежъ, а ты мнѣ представлялъ резоны, что иначе ты не можешь, что въ торговлѣ только свой глазъ алмазъ, что у тебя нѣтъ надежныхъ приказчиковъ, что за ними нужно присматривать.

— Такъ что-жъ… Я правду… — растерянно проговорилъ мужъ. — Наше дѣло такое… Недосмотри-ка., въ трубу пустятъ.

— Отчего-же это другихъ въ трубу не пускаютъ? Отчего-же другіе мужья ходятъ изъ лавокъ домой къ женамъ обѣдать, а ты долженъ по трактирамъ ѣсть. А я одна… Еще если-бы у насъ дѣти были, то другой разговоръ, а одной мнѣ и кусокъ въ горло не идетъ, когда сажусь за столъ.

— Вовсе я не по трактирамъ ѣмъ. Я въ лавкѣ обѣдаю, обѣдаю у саячника.

— Ничего я этого не знаю и не вижу, я вижу только тебя, когда ты къ ужину домой являешься.

— Напрасно. Могла-бы придти и посмотрѣть.

— Я? Придти? Да мнѣ послѣ всего этого и лавка-то твоя противна, потому она разлучница.

— Ну, разлучникъ-то тутъ кто-нибудь другой… — пробормоталъ мужъ, выйдя изъ терпѣнія, и подмигнулъ глазомъ. — Но предупреждаю, если я его найду!.. — возвысилъ онъ голосъ и не докончилъ, а только сжалъ кулаки.

— Поищи, поищи. Только этого мнѣ и надо. Но гдѣ тебѣ! Ты и для этого не оторвешься отъ своей возлюбленной лавки. Корысть тебя заѣла. Лавка тебѣ дороже жены. Чтобы приказчики рубль и два въ день у тебя не стащили, ты пренебрегъ женой. Зачѣмъ, зачѣмъ ты по воскресеньямъ торгуешь, когда очень многіе изъ твоихъ сосѣдей не торгуютъ? Зачѣмъ? А еще полированнымъ купцомъ считаешься! Говоришь о современности! Сѣрый ты, невѣжественный человѣкъ.

— Коммерціи совѣтники въ рынкѣ по праздникамъ торгуютъ.

— Тоже сѣрые, если не хотятъ дать отдыха своимъ служащимъ. Вѣдь и коммерціи совѣтникъ можетъ быть сѣрѣе сѣраго! Но я знаю, на кого ты намекаешь. У этого коммерціи совѣтника только приказчики по праздникамъ торгуютъ, онъ вѣритъ имъ или смотритъ сквозь пальцы на какіе-нибудь недочеты, а самъ дома сидитъ съ женой, съ дѣтьми.

— Да вѣдь я въ праздники по вечерамъ дома, — попробовалъ оправдаться Потроховъ.

— Молчи! Сквалыжникъ, грошовникъ! — закричала жена, схватила со столика флаконъ съ одеколономъ и кинула въ мужа.

Тотъ увернулся и вспыхнулъ.

— Маменька, да что-же это такое? — обратился онъ къ тещѣ.

Добродушная, безбровая съ широкимъ лицомъ теща только тяжело вздохнула и развела руками.

— И ума не приложу. Мы со старикомъ тридцать лѣтъ прожили и промежъ насъ ничего таковскаго не было, — проговорила она.

— Не было, не было, — подхватила Аграфена Степановна. — Я помню, что не было, такъ развѣ такъ жили? Папенька къ часу каждый день приходилъ изъ лавки домой, обѣдалъ, а потомъ спалъ у себя въ кабинетѣ. По вечерамъ бывали мы иногда и въ театрѣ…

— Да что тебѣ въ снѣ-то моемъ! — закричалъ Потроховъ.

— Теперь ничего, ничего мнѣ отъ тебя не надо. Довольно. Ни о чемъ я больше не буду просить. Но если-бы ты удѣлялъ мнѣ хоть время для обѣда, то ничего этого-бы не вышло. А теперь я потеряла терпѣніе и не могу больше, не могу!

Аграфена Степановна закрыла лицо руками и опять заплакала.

— Да и сонъ послѣ обѣда… — прибавила для нея мать. — Хоть и спитъ, но все-таки дома. Все-таки это для жены веселѣе. Все-таки она не въ одиночествѣ. Хоть и храпитъ мужъ, а все-таки чувствуешь, что живой человѣкъ около тебя…

— Да конечно-же… — пробормотала дочь.

И опять послышались рыданія.

II

Было девять часовъ вечера. Горничная Потроховыхъ доложила хозяевамъ, что ужинъ поданъ, но Аграфена Степановна въ столовую не пошла. Николай Емельяновичъ звалъ ее, но она сидѣла, отвернувшись отъ него, кусала съ досады носовой платокъ и молчала. Онъ попробовалъ перевести ее въ столовую ласками и шуточками.

— Полно, голубушка, полно плакать-то о пустякахъ. Только даромъ глазки портишь. Пойдемъ, съѣдимъ чего-нибудь по кусочку, а потомъ чайкомъ запьемъ. Я тебѣ твоихъ любимыхъ заварныхъ бараночекъ принесъ, — проговорилъ онъ, стараясь быть какъ можно нѣжнѣе, обнялъ жену и старался поднять ее съ дивана, но она оттолкнула его и замахнулась, сдѣлавъ злобную гримасу.

Мужъ и самъ озлился.

— А, такъ ты такъ-то? Все еще уходиться не можешь? Я къ тебѣ всей душой, а ты мнѣ кулакъ? Ну, ладно!.. — проговорилъ онъ. — Маменька, пойдемте ужинать, — обратился онъ къ тещѣ.

— Не могу я, Николай Емельянычъ. Мнѣ кусокъ-то въ горло не пойдетъ. Я сама не въ себѣ. Эдакіе нелады у васъ, эдакіе нелады. Вѣдь она мнѣ дочь. Нешто это матери пріятно!

— Она, маменька, съ жиру бѣсится, отъ хорошей жизни на стѣну лѣзетъ, — перемѣнилъ тонъ мужъ. — На атласныхъ диванахъ сидимъ, атласными одѣялами одѣваемся, въ шелкахъ щеголяемъ, по орѣху брилліанты въ серьгахъ носимъ, такъ какъ тутъ не заблажить, какъ тутъ мужу вмѣсто поцѣлуя кулакъ не показать за всѣ его заботы.

— Ахъ, ты дрянь, дрянь! — воскликнула Аграфена Степановна. — Совсѣмъ дрянь! Еще смѣешь попрекать атласами! Да развѣ это твое все? Это я въ приданое принесла. И диванъ атласный, и одѣяла шелковыя, и брилліанты по орѣху.

— Ну, — твое, допустимъ твое, — проговорилъ нѣсколько осѣкшимся голосомъ Потроховъ. — А кто тебя теперь въ теченіе трехъ лѣтъ замужества поитъ, кормитъ, одѣваетъ и обуваетъ?

— Десять тысячъ… Мои приданыя десять тысячъ, — отчеканила жена.

— Десять тысячъ ваши всего только четыреста рублей процентовъ вамъ даютъ въ годъ, а вы развѣ четыреста рублей стоите? Квартира, обѣдъ, ужинъ… удовольствія…

— Отъ тебя удовольствія? Какія такія удовольствія? Развѣ только пятокъ мандариновъ-то принесешь послѣ лавки да заварныхъ баранокъ? Экъ, расхвастался! Ты меня извелъ, жизнь у меня отнялъ!

— Позвольте! А платье-то на свадьбу къ Гаврюхинымъ? Вѣдь я за него полтораста рублей заплатилъ. А карета, перчатки, духи? А въ двухъ бенефисахъ нынче въ театрѣ были, гдѣ съ насъ семь шкуръ за мѣста сорвали? А-а-а… Ну, да что тутъ считать! — махнулъ Потроховъ рукой, — Надо ужинать идти. Я цѣлый день въ лавкѣ на ногахъ, такъ проголодался. Дѣлать нечего. Пойду одинъ ѣсть. А вы, авось, прочванитесь.

Онъ ушелъ въ столовую. Но жена не прочванилась и не пришла къ нему. Ему пришлось поѣсть одному. Онъ взялъ стаканъ чаю и вернулся въ спальню.

— Куда-же это ты сбиралась уѣхать-то? — мягко спросилъ Потроховъ жену, подсаживаясь къ переддиванному столику, на которомъ горѣла лампа подъ желтымъ шелковымъ абажуромъ.

— Къ чорту на рога! — раздраженно закричала она ему.

— Хорошее и почетное мѣсто для образованной жены коммерсанта, которая въ гимназіи училась.

Она поправилась на диванѣ, сверкнула глазами и спросила:

— Ты дразнить меня сюда пришелъ, что-ли? Такъ отправляйся къ себѣ въ кабинетъ на счетахъ щелкать, а меня оставь въ покоѣ. Спальня моя.

— Врешь. Какъ твоя, такъ и моя. Ну, да что объ этомъ говорить! Я тебя серьезно спрашиваю: куда-же ты сбиралась уѣзжать? Къ маменькѣ, что-ли?

— Какъ возможно къ намъ! — воскликнула теща. — Да развѣ папенька это допуститъ? Ни въ жизнь не допуститъ. На два дня не приметъ, если узнаетъ, что отъ мужа, не спросясь, ушла.

— Въ гостиницу я уѣду, въ меблированныя комнаты, а вовсе не къ вамъ, — проговорила Аграфена Степановна.

— Глупая, да вѣдь въ гостиницѣ-то прописаться надо, въ гостиницѣ-то или въ меблированныхъ комнатахъ сейчасъ отъ тебя паспортъ потребуютъ, а гдѣ онъ у тебя? — старался пояснить ей мужъ.

— Вы обязаны дать мнѣ паспортъ.

— Нѣтъ, не обязанъ, — покачалъ головой Потроховъ.

— Ну, я судиться съ тобой буду. Адвоката себѣ возьму.

— Охо-хо! А пока до судбища-то дойдетъ, гдѣ тебя безъ паспорта держать будутъ?

— Полиція мнѣ на короткій срокъ свидѣтельство выдастъ. Я знаю… я по Марьѣ Семеновнѣ Голубковой знаю. Когда она ушла отъ мужа, ей полиція паспортъ дала.

— А! Вотъ что! Такъ это тебя Голубкова надоумила? Будемъ знать. И какъ только эта гостья у насъ появится — сейчасъ ее за хвостъ да палкой…

— Не придется, — отвѣчала жена. — Ты завтра въ лавку, а я вонъ изъ дома…

— Господи, что я слышу! Какія я рѣчи слышу! — плакалась теща Прасковья Федоровна, — И это при родной-то матери! Слышишь, Груша, ты дождешься, что я сейчасъ за отцомъ твоимъ поѣду и привезу его сюда, — строго сказала она.

— И отецъ ничего не подѣлаетъ. Ужъ ежели я рѣшилась, то рѣшилась… — твердо стояла на своемъ Аграфена Степановна.

Потроховъ измѣнился въ лицѣ и пожалъ плечами. Онъ чувствовалъ, что жена говоритъ серьезно, сталъ бояться, что она выполнитъ свою угрозу, и попробовалъ идти на сдѣлку.

— Грушенька, да неужели это все только изъ-за того, что я не прихожу домой изъ лавки обѣдать? — спросилъ онъ съ тревогой въ голосѣ.

— Тутъ много есть, — былъ уклончивый отвѣтъ.

— Если тебѣ нужно, чтобы я обѣдалъ съ тобой, я съ завтраго-же буду приходить изъ лавки.

— Теперь поздно. Я рѣшилась.

— Рѣшеніе можно и отмѣнить. Если мало тебѣ обѣда, я и по праздникамъ могу оставаться дома.

— То-есть это на два, на три дня, а потомъ опять за старое? Не желаю.

— Да не упрямься-же, Груша, не упрямься. Видишь, онъ на все согласенъ… — уговаривала ее мать.

— Надуетъ. Какъ это онъ съ лавкой разстанется? А приказчики три рубля утянутъ?

— Грушенька! Если хочешь, то послѣзавтра даже въ театръ поѣдемъ, — предложилъ мужъ.

— Мирись, — сказала мать. — Видишь, какой Николай Емельянычъ добрый.

— Какой онъ добрый! Онъ просто скандала боится.

— Такъ какъ-же, Груша? Мнѣ пора домой ѣхать.

Мать поднялась съ кресла.

— Вы и поѣзжайте. Я васъ не задерживаю.

— Да не хотѣлось-бы мнѣ уѣзжать, пока вы не помиритесь. Вѣдь я ночь спать не буду.

— Не могу я съ нимъ помириться!

Мать, охая и ахая, расцѣловалась съ дочерью и зятемъ, и уѣхала домой.

Аграфена Семеновна, дабы не разговаривать съ мужемъ, легла на диванѣ внизъ лицомъ. Онъ подсѣлъ къ ней на диванъ. Она лягнула его ногой.

— Не можешь все еще уходиться? Закусила удила? Ну, подождемъ…

Потроховъ удалился въ кабинетъ, раскрылъ торговую книгу и сталъ щелкать на счетахъ.

Черезъ полчаса онъ пошелъ обратно въ спальню къ женѣ, но спальня оказалась запертой на замокъ.

— Груша! — крикнулъ онъ. — Отвори!

Отвѣта не послѣдовало.

Потроховъ стучался долго. Жена не отворила ему.

Потрохову пришлось спать въ кабинетѣ.

III

Потроховъ всталъ, какъ и всегда, чтобы, напившись кофе, идти къ себѣ въ лавку. Въ столовой пыхтѣлъ самоваръ, стоялъ кофейникъ, но жена не выходила изъ спальни, и спальня была заперта.

Онъ постучался въ дверь и какъ можно болѣе ласковымъ голосомъ крикнулъ женѣ:

— Грушенька, съ добрымъ утромъ! Вставать, милочка, пора! Девятый часъ. Самоваръ на столѣ.

Въ отвѣтъ послышался голосъ жены:

— Я спать хочу! Съ самоваромъ можешь одинъ возиться.

Потроховъ подумалъ: «все еще того… дуется… И сонъ не подѣйствовалъ».

Выпивъ стаканъ кофе, онъ опять стукнулъ въ дверь и крикнулъ:

— Мнѣ въ лавку уходить надо, но…

— Ну, и проваливай! — отвѣчала изъ-за двери жена.

— Да дѣло-то не въ этомъ. А передъ уходомъ въ лавку, я хотѣлъ посовѣтоваться съ тобой, что намъ взять на завтра въ театръ — два кресла или ложу.

— Что хочешь, то и бери. А мнѣ никакого театра не надо.

«Не сдается, не сдается. Все еще грызетъ удила», — опять подумалъ онъ, умолкъ, въ лавку идти медлилъ, отдалъ ключи отъ лавки приказчикамъ и ждалъ, когда жена выйдетъ изъ спальни.

Пробило девять, а жена все еще не показывалась изъ спальни. Часовая стрѣлка передвинулась къ половинѣ десятаго, и Потроховъ былъ какъ на иголкахъ. И съ женой ему увидѣться хотѣлось, да и въ лавку нужно было идти. Въ десять часовъ утра онъ назначилъ придти въ лавку агенту заграничнаго торговаго дома Мертингъ и сынъ, чтобъ сдѣлать ему заказъ на товаръ. Агентъ былъ пріѣзжій и сегодня собирался уѣхать въ Москву за заказами.

Потроховъ вздыхалъ.

— Ахъ, ты жизнь купеческая! Уѣхать изъ дома — пожалуй, жену прозѣваешь, караулить жену — можетъ агентъ уѣхать. А товаръ сезонный, нужный.

Но вотъ въ началѣ одиннадцатаго часа изъ спальни раздался электрическій звонокъ. Жена звала горничную. Потроховъ встрепенулся.

«Слава Богу, наконецъ-то выйдетъ! — подумалъ онъ. — А агента найду я въ гостиницѣ. Онъ всегда у себя завтракаетъ въ первомъ часу». Но тутъ-же сейчасъ хлопнулъ себя по лбу и проговорилъ:

— Боже мой, какъ-же я могу увидѣть агента въ часъ, если я сейчасъ обѣщался сегодня вмѣстѣ съ женой обѣдать! Кругомъ вода…

Такъ какъ дверь въ спальню была открыта для горничной, то Потроховъ вошелъ въ спальню. Жена въ юбкѣ, въ туфляхъ и въ ночной кофточкѣ умывалась.

— Здравствуй, другъ мой, — сказалъ онъ. — Я все тебя жду.

— Совершенно напрасно. Могъ-бы, какъ всегда, уходить въ твою лавку, — отвѣчала жена, отираясь полотенцемъ. — Воображаю я, сколько у тебя черезъ это убытка! Приказчики рубль утаили.

— Не смѣйся, душечка… Смѣяться грѣхъ надъ этимъ. Вѣдь все это для твоего-же благосостоянія…

— Ахъ, ничего мнѣ этого не надо! Лучше кусокъ чернаго хлѣба да съѣсть не въ тоскѣ.

— Я пришелъ къ тебѣ сказать, что нельзя-ли сегодня намъ пообѣдать въ два часа дня вмѣсто часу? Въ часъ мнѣ нужно видѣться съ агентомъ торговаго дома…

— Когда хочешь, тогда и обѣдай. Хоть въ три, въ четыре…

— Нѣтъ, въ два… Я пріѣду съ ложей. Я рѣшилъ ложу въ театръ взять… Насъ двое, но пригласимъ твою маменьку, пригласимъ твою сестру Вѣрочку.

— Кого хочешь, того и приглашай.

Минутъ черезъ пять жена накинула на себя фланелевый пеньюаръ и направилась въ столовую пить кофе. Мужъ послѣдовалъ за ней.

— Завтра въ театръ, а въ воскресенье можно въ циркъ, — продолжалъ онъ, лебезя около жены. — Днемъ я свезу тебя на бѣга. Тамъ общество…

Жена молчала и прихлебывала ложечкой изъ чашки кофе.

— Видишь, сколько я для тебя развлеченій надумалъ!

— Для себя, а не для меня… — былъ лаконическій отвѣтъ.

— Ахъ, дружечекъ! Да развѣ мнѣ нужны развлеченія!

— Знаю. Для тебя развлеченіе лавка, укарауливаніе, чтобъ полтинникъ не пропалъ'.

— Ты для меня лучшее развлеченіе. Ты одна…

— Похоже…

— Вотъ сегодня обѣдать съ тобой буду. Привезу тебѣ для закусочки икры паюсной. Или нѣтъ, ты, кажется, сардины любишь, такъ я маленькую коробочку…

— Сардины дешевле… — уязвила жена.

— Богъ мой, да развѣ я изъ-за дешевизны! Я чтобъ тебѣ угодить. Ну, икры, икры! Даже свѣжей икры! Такъ въ два часа будемъ обѣдать? Въ два? Я явлюсь съ икрой и ложей.

Потроховъ смотрѣлъ на часы. Его всего передергивало. Было ужъ одиннадцать. Въ лавку ему нужно было спѣшить необходимо. Вчера подъ вечеръ онъ получилъ новый товаръ и онъ лежалъ нерасцѣненный, а нерасцѣненный его продавать было нельзя. Товаръ модный, давно ожидаемый. Но въ то-же время Потроховъ и жену боялся оставить одну. «А вдругъ какъ исполнитъ угрозу и убѣжитъ?» — думалось ему.

Онъ пошелъ въ спальню переодѣться. Узлы съ бѣльемъ и сундукъ съ нарядами бросились ему въ глаза.

«Вѣдь ужъ это, значитъ, не на шутку она сбиралась уѣхать, — разсуждалъ онъ. — Ахъ, глупая баба! И какая причина? Только лавка и вотъ что я мало нахожусь дома… Ужъ не остаться-ли съ женой до обѣда?»

Но тутъ въ головѣ его мелькнули агентъ торговаго дома, нерасцѣненный товаръ.

— Нельзя, нельзя оставаться! Бойкое время, самое горячее время для торговли. Присутствіе мое необходимо. Прозѣвать такое время — не на что будетъ и ложъ въ театръ брать и свѣжую икру покупать. Поѣду!

Онъ взялъ шапку и вышелъ къ женѣ въ столовую, стараясь улыбаться.

— Мнѣ кажется, Грушеночекъ, что узлы-то ужъ можно теперь развязать и изъ сундука все вынуть, — сказалъ онъ. — Покозырилась передъ мужемъ — и будетъ, урокъ ему задала — и достаточно.

Она отвернулась отъ него и проговорила:

— Уѣзжайте скорѣй въ лавку, уѣзжайте. Несносно.

— Да, надо… Необходимо ѣхать… — пожалъ онъ плечами. — Агентъ… модный товаръ… Ты ужъ преложи гнѣвъ на милость. Въ два часа я буду дома съ ложей и икрой. Обѣдъ-то заказала? — спросилъ онъ.

— Нѣтъ. И не буду заказывать. Пускай кухарка что хочетъ дѣлаетъ.

— Какъ-же это такъ? Такъ нельзя…

Онъ позвонилъ кухарку. Часы показывали четверть двѣнадцатаго.

«Товаръ расцѣнить… Въ часъ дня въ гостиницѣ у агента. Ахъ, да… Сегодня по векселю двѣсти рублей платить. Придутъ получать. Надо приказчикамъ деньги передать для уплаты»… — мелькало у него въ головѣ.

Кухарка стояла передъ нимъ.

— Двѣсти рублей по векселю… — началъ онъ и тутъ-же плюнулъ. — Впрочемъ, это тебѣ не надо знать! Богъ мой… Вотъ ужъ путаться начинаю.

— Ты ужъ давно весь перепутался. Ты ужъ давно весь изъ векселей и торговыхъ книгъ. Вмѣсто глазъ у тебя костяжки отъ счетовъ… — насмѣшливо произнесла жена.

— Оставь, Грушенька, брось, — мягко произнесъ Потроховъ и обратился къ кухаркѣ:- Обѣдать будемъ въ два часа. Я самъ буду обѣдать. Къ обѣду супъ съ клецками, осетрину горячую и тетерьку.

— Куда это вамъ такую уйму? — отвѣчала кухарка, привыкшая къ двумъ блюдамъ, такъ какъ Аграфена Степановна, обѣдавъ всегда одна, аппетитомъ не отличалась. — Да и не успѣть теперь. Двѣнадцатаго половина.

— Боже мой, двѣнадцатаго половина! — засуетился Потроховъ. — А ты не разсуждать! Чтобы было все сдѣлано! Вотъ на расходы! — крикнулъ онъ кухаркѣ, кинувъ три рубля. — Прощай, Грушенька.

Онъ наклонился къ женѣ, чтобы поцѣловать ее. Она оттолкнула его и онъ чмокнулъ въ воздухъ.

— Даже при кухаркѣ… Ахъ, баба! — вздохнулъ Потроховъ и побѣжалъ въ прихожую одѣваться.

Черезъ двѣ минуты онъ летѣлъ на извозчикѣ въ лавку.

IV

Когда Потроховъ вернулся домой, еще двухъ часовъ не было. Взбираясь по лѣстницѣ, онъ перепрыгивалъ черезъ ступеньку, запыхался, былъ весь красный и потный. Въ рукѣ его былъ горшечекъ съ свѣжей икрой, въ карманѣ билетъ на ложу въ Александринскій театръ. Онъ успѣлъ расцѣнить полученный вчера вечеромъ товаръ, побывалъ въ гостиницѣ у агента и сдѣлалъ заказъ на новый товаръ. Успѣлъ онъ послать за ложей, успѣлъ послать изъ лавки за икрой, но забылъ сказать, что сегодня срокъ векселю въ двѣсти рублей и не только не далъ приказчикамъ на это денегъ, но даже выбралъ все и изъ кассы отъ утренней выручки, оставивъ только мелочь на сдачу. Объ этомъ онъ вспомнилъ только тогда, когда взялся за ручку звонка у своей квартиры. Его какъ обухомъ ударило но головѣ.

«А вдругъ какъ протестуютъ вексель у нотаріуса? — мелькнуло у него въ головѣ. — Скандалъ, по всѣмъ байкамъ скандалъ! Остановятъ кредитъ… разговоры… Каково это для торговаго человѣка! Я изъ-за чего? Изъ-за капризовъ жены».

Онъ перевелъ духъ и сталъ утѣшать себя.

«Впрочемъ, вѣдь я вернусь въ лавку, вернусь въ пятомъ часу… Приказчики должны сказать векселедержателю, что я вернусь и тогда уплачу двѣсти рублей. До пяти часовъ обязаны ждать уплаты по закону, — утѣшалъ онъ себя. — А теперь только-бы съ женой-то примириться и утѣшить ее».

Горничная отворила дверь.

— Накрыто на столъ? Если готовъ обѣдъ — подавайте скорѣй… — заговорилъ Потроховъ скороговоркой. — Да вотъ икра… Развяжешь горшечекъ и поставишь передъ приборомъ барыни, — подалъ онъ горничной горшечекъ.

— Барыни дома нѣтъ, она вслѣдъ за вами уѣхала, — отвѣчала она.

— Какъ уѣхала? Куда уѣхала? — вспыхнулъ Потроховъ.

— Не могу знать. Намъ она ничего не сказала, но уѣхала. Впрочемъ, кухаркѣ сказала, что дома обѣдать не будетъ и чтобы для нея лишняго ничего не стряпать. Барыня и тетерьку отмѣнили и осетрину и заказали гречневую кашу. «Барину, говоритъ, довольно щей и каши». Онъ это любитъ.

Потроховъ стоялъ какъ громомъ пораженный и даже не снималъ шубы и шапки.

— Можетъ быть, къ маменькѣ своей Прасковьѣ Федоровнѣ она уѣхала? — спросилъ онъ наконецъ.

— Нѣтъ-съ, — протянула горничная. — Я имъ выносила на подъѣздъ саквояжъ, такъ онѣ рядили извозчика на Царскосельскую дорогу, — отвѣчала горничная.

— На Царскосельскую дорогу? — протянулъ Потроховъ и тутъ-же мысленно воскликнулъ:- «Это къ Голубковой! къ ней, подлюгѣ! Она въ Царскомъ Селѣ живетъ. Это разведенная дрянь, все лѣто гонялась за музыкантами павловскаго оркестра и даже разъ въ прошломъ году отъ мужа съ флейтой бѣгала. Да, да… къ ней… къ Голубковой… у ней по сейчасъ разные флейты и контрбасы собираются. Ну, что тутъ дѣлать?

Онъ даже, не раздѣваясь, присѣлъ въ прихожей на ясеневый стулъ. Потъ съ него лилъ градомъ.

— Сказала барыня тебѣ все-таки, когда домой вернется? — задалъ онъ вопросъ горничной.

— Ничего не сказали. Но взяли съ собой свою цитру. Съ цитрой уѣхали.

— Съ цитрой? Ну, такъ это къ Голубковой навѣрное… „Надо будетъ сейчасъ ѣхать въ Царское и вырвать ее изъ рукъ этой развратной женщины, — прибавилъ онъ мысленно. — Поѣду, сейчасъ поѣду. Я знаю, гдѣ Голубкова живетъ“. — Что-жъ ты стоить и глаза на меня, какъ сова, пялить! — закричалъ онъ на горничную. — Иди и ставь на столъ скорѣй обѣдъ!

— Шубу съ васъ… — пробормотала горничная.

— Ахъ, шубу снять… Бери шубу… И скорѣй на столъ… Я пообѣдаю и уѣду.

Потроховъ сбросилъ съ себя шубу.

„И на какой шутъ я икры купилъ! — разсуждалъ онъ. — Вѣдь три рубля фунтъ! Теперь прокиснуть можетъ. А ложу… Зачѣмъ я ложу взялъ на завтра? Впрочемъ, вернется-же она къ завтрему. Или я самъ ее верну… Силой верну“… — успокаивалъ онъ себя, входя въ столовую.

— И сундукъ съ нарядами барыня съ собой взяла, и узлы? — разспрашивалъ онъ горничную, накрывавшую столъ.

Горничная улыбнулась.

— Нѣтъ-съ, сундукъ и узлы оставили дома, — сказала она.

„Ну, слава Богу, слава Богу… Можетъ быть, она и не совсѣмъ уѣхала, — подумалъ Потроховъ, — а такъ, часа на два, на три или до ужина… Но саквояжъ — вотъ что меня смущаетъ, который она взяла“.

— Взяли только саквояжъ и подушку, — прибавила горничная.

— Ахъ, и подушку еще! — воскликнулъ Потроховъ. — Зачѣмъ-же ей подушку?

— Не могу знать, баринъ.

„Подушку… Саквояжъ и подушку… Нѣтъ, ужъ это значитъ въ ночлегъ уѣхала… Надо выручать… Надо какъ можно скорѣй выручать ее отъ Голубковой… А то налетятъ на нее эти контрбасы, кларнеты и скрипки у Голубковой… Вѣдь и сама она съ цитрой поѣхала. Бѣда! Чистая бѣда!“

Потроховъ схватился за голову, прошелся нѣсколько шаговъ по столовой и, наконецъ, закричалъ на горничную:

— Да что-жъ ты съ обѣдомъ! Подавай скорѣй! Вѣдь мнѣ тоже въ Царское Село ѣхать надо!

— Сейчасъ, сейчасъ, баринъ.

Горничная засуетилась.

Потроховъ сходилъ въ спальню, дабы убѣдиться, дѣйствительно-ли приготовленные вчера женой узлы и сундуки съ нарядами находятся дома, и, найдя ихъ на мѣстѣ, вернулся въ столовую и опять сталъ разспрашивать подавшую уже обѣдъ на столъ горничную:

— Одна она уѣхала изъ дому, совершенно одна?

— Однѣ-съ.

— И никто къ ней сегодня днемъ не приходилъ, покуда она не уѣхала?

— Никто-съ.

— И не замѣтила ты, чтобы кто-нибудь ждалъ ее на подъѣздѣ?

— Что вы, баринъ! Никто, — почти испуганно отвѣчала горничная.

— Я не про мужчинъ спрашиваю, а можетъ быть кто-нибудь изъ женщинъ.

— Рѣшительно никто.

— Что-жъ ты мнѣ икру-то подъ носъ ставишь! Развѣ я ее для себя купилъ? Для себя? — закричалъ на горничную Потроховъ.

Онъ съѣлъ три-четыре ложки щей, проглотилъ кусокъ говядины изъ щей и отодвинулъ тарелку. Ему не ѣлось.

„Надо будетъ ѣхать сейчасъ въ Царское, непремѣнно ѣхать и вырвать ее… Пріѣду и начну мягко… — разсуждалъ онъ, но вдругъ въ головѣ его мелькнулъ вексель въ двѣсти рублей. — Боже мой, какъ-же я по векселю-то заплачу? А сегодня послѣдній срокъ. Теперь третій часъ. Если сейчасъ ѣхать на вокзалъ, то раньше четырехъ часовъ въ Царскомъ не буду. Да тамъ къ Голубковой… Да разговоры, да переговоры… Потомъ обратно… Нѣтъ, мнѣ къ пяти часамъ въ лавку не вернуться. Въ шесть даже не вернуться. А вексель? У приказчиковъ нѣтъ денегъ, да и не посмѣютъ они платить безъ моего приказа. Это имъ запрещено, — разсуждалъ онъ.

Тяжело вздохнувъ, Потроховъ побѣжалъ въ прихожую одѣваться.

Когда онъ сбѣгалъ съ лѣстницы, въ головѣ его все перепуталось: жена, вексель, ложа, цитра, икра, подушка. Все это вертѣлось въ его глазахъ, какъ въ калейдоскопѣ.

— Извозчикъ! — закричалъ онъ, выбѣжавъ на подъѣздъ. — На Царскосельскій вокзалъ!

V

Жена и вексель не выходили изъ головы Потрохова, пока онъ ѣхалъ на извозчикѣ до вокзала.

„Протестуютъ вексель у нотаріуса — сраму не оберешься. Что про меня говорить будутъ въ рынкѣ? Вѣдь это мараный купецъ… Поди, разсказывай потомъ, какъ это случилось, что не уплатилъ вовремя по векселю — никто не повѣритъ, — разсуждалъ онъ, — Ахъ, женушка, женушка! Какъ ты меня подкузмила. Впрочемъ, вотъ что я сдѣлаю: сейчасъ на вокзалѣ въ буфетѣ напишу въ лавку письмо, чтобы приказчики уплатили по векселю, и пошлю письмо съ посыльнымъ. Посыльныхъ на вокзалѣ много. А ужъ приказчики къ пяти-то часамъ навѣрное ужъ двѣсти-то рублей наторгуютъ“.

Онъ подъѣхалъ къ вокзалу, быстро разсчитался съ извозчикомъ, вбѣжалъ по ступенькамъ, но тотчасъ-же узналъ, что поѣздъ черезъ двѣ минуты отходитъ. Писать и посылать съ посыльнымъ не было уже возможности, не оставаясь до слѣдующаго поѣзда. Онъ успѣлъ только взять билетъ и вскочилъ въ вагонъ, который тотчасъ-же и тронулся.

„Пошлю изъ Царскаго телеграмму въ лавку, чтобы приказчики заплатили по векселю“, — утѣшалъ себя Потроховъ, сидя въ вагонѣ.

Но и это онъ сдѣлать забылъ, благодаря женѣ. Выходя въ Царскомъ Селѣ изъ вагона, онъ носъ къ носу столкнулся на станціи съ женой. Жена была съ саквояжемъ, съ маленькой подушкой и съ цитрой. Она ужъ возвращалась въ Петербургъ и сидѣла на скамейкѣ въ ожиданіи поѣзда.

— Грушенька! — крикнулъ онъ и со всѣхъ погъ бросился къ женѣ.

Жена сдвинула бровки, нахмурилась и сквозь зубы произнесла:

— А, такъ вы слѣдить?.. По пятамъ бѣгать?.. Но вѣдь это безполезно… Я все равно сбѣгу…

— Другъ мой… — радостно началъ Потроховъ, подсаживаясь къ ней.

— Пожалуйста безъ восторговъ… Языкъ вашъ говоритъ: „другъ мой“, а на душѣ у васъ лавка и приказчики, а вовсе не жена. Вы и за мной прибѣжали сюда только потому, что вы скандала боитесь, что вотъ всѣ заговорятъ, что я ушла отъ васъ вслѣдствіе жестокаго обращенія.

— Да какое-же жестокое обращеніе, Грушеночекъ, если я не знаю, какъ къ тебѣ подладиться. Давеча я разлетѣлся домой на всѣхъ парусахъ съ ложей въ театръ, со свѣжей икрой и вдругъ объявляютъ, что нѣтъ моей милой Грушеньки, что уѣхала въ Царское Село. Я былъ потрясенъ, я былъ…

— Не орите такъ! На насъ посторонніе смотрятъ. Что вы актера-то изъ себя разыгрываете? — оборвала Потрохова жена и тихо прибавила:- Дуракъ…

— Все, все забылъ для тебя… — произнесъ нѣсколько сдержаннѣе Потроховъ. — Все дѣло бросилъ, только-бы угодить тебѣ. Завтра мы поѣдемъ въ театръ, въ субботу въ циркъ, а въ воскресенье я возьму для тебя парныя сани на извозчичьемъ дворѣ, и мы поѣдемъ по островамъ кататься. Подъ сѣткой лошади будутъ, подъ голубой сѣткой и у кучера шапка бархатная съ уголками.

Жена сидѣла, отвернувшись отъ него, и тихо говорила:

— Ничего мнѣ этого теперь не надо, рѣшительно не надо. Я все-равно отъ васъ сбѣгу. Только вѣдь несчастіе сдѣлало, что я домой возвращаюсь, а то ни за что на свѣтѣ не вернулась-бы. Дура Голубкова опять съ мужемъ сошлась и переѣхала изъ Царскаго къ намъ въ Петербургъ.

— Вотъ видишь, видишь! Даже ужъ такая забубенная женщина, какъ Голубкова, и та обратно подъ крыло къ мужу вернулась, — подхватилъ Потроховъ. — А ты-то чего козыришься? Тебѣ-то чего бѣжать? Тихая, скромная жена, которая до сихъ поръ воды не замутила… Я про тебя…

— Ну, не расхваливай, не расхваливай… Былая скромна, да не умѣлъ ты это цѣнить. А теперь я все-равно сбѣгу, я терпѣніе потеряла. Пріѣдемъ въ Петербургъ, и я съ вокзала прямо къ Голубковой. Она хоть и сошлась съ мужемъ, но на два-три дня-то все-равно меня пріютитъ, пока я паспортъ себѣ выхлопочу у полиціи.

— Нѣтъ, Грушенька, ты этого не сдѣлаешь! — произнесъ Потроховъ.

— Сдѣлаю, — пробормотала жена.

— Не сдѣлаешь, если узнаешь, сколько я дѣла торговаго изъ-за тебя опустилъ.

— Сдѣлаю. Что мнѣ торговое дѣло! Плевать я хочу на торговое дѣло!

Тутъ Потроховъ опять вспомнилъ про вексель, хотѣлъ посылать телеграмму въ лавку, но раздался звонокъ, возвѣщающій, что поѣздъ отходитъ изъ Павловска. Времени для телеграммы не оставалось. Жена, а вслѣдъ за ней и Потроховъ бросились на платформу.

Вотъ Потроховы въ вагонѣ. Потроховъ сидѣлъ рядомъ съ женой совсѣмъ растерянный. Обѣщаніе жены, что она прямо съ вокзала поѣдетъ къ Голубковой, не давало ему покоя. Жена дулась и сидѣла, отъ него отвернувшись. Наконецъ, онъ произнесъ:

— Куда-же я дѣну ложу и свѣжую икру, которыя я купилъ для тебя?

— Ложу продашь, а икру самъ съѣшь, — былъ отвѣтъ.

Пауза. Потроховъ соображалъ, и наконецъ заискивающе и покорно сдѣлалъ предложеніе:

— Ангелъ мой, но не лучше-ли тебѣ сейчасъ ѣхать со мной домой и испытать два-три дня, какъ я перестрою для тебя жизнь? Вѣдь Голубкова не уйдетъ. Ты всегда къ ней успѣешь переселиться. Да наконецъ, неизвѣстно, приметъ-ли тебя на житье мужъ ея.

Аграфена Степановна начала сдаваться.

— Сегодня я поѣду къ Голубковой не совсѣмъ, а только чтобы узнать, примутъ ли меня, — сказала она.

— Но тогда зачѣмъ тебѣ саквояжъ, зачѣмъ подушка, зачѣмъ цитра? Если ты явишься къ Голубковымъ съ этими вещами, это будетъ имѣть некрасивый видъ… Навязчивость, нахальство, — вотъ что это будетъ.

— Вещи мои ты можешь свезти домой.

— Ну, вотъ и отлично, ну, вотъ и спасибо. Но отчего тебѣ непремѣнно надо сегодня ѣхать къ Голубковымъ? Вѣдь это ты можешь отложить и на завтра.

— Я къ нимъ поѣду обѣдать. Они обѣдаютъ въ шесть. Я сегодня ничего не ѣла, понимаешь ты, я ѣсть хочу.

— Но вѣдь можно и дома поѣсть.

— Дома ничего не заказано кромѣ щей и каши, а я ихъ терпѣть не могу. Да и навѣрно прислуга все это съѣла.

— Не можетъ быть. Щи навѣрное остались. Да вотъ что: по дорогѣ домой можно заѣхать въ колбасную и купить ветчины, фаршированную пулярдку. У насъ есть свѣжая икра.

— Далась ему эта икра!

— Грушенька, ну хочешь, я тебѣ куплю фаршированную пулярдку?

— Да это развѣ обѣдъ? Я привыкла съ супомъ…

— Супъ къ ужину закажемъ… Твой любимый супъ съ клецками. Ужинать можно попозднѣе. Супъ, осетрина.

— Нѣтъ, нѣтъ. Я къ Голубковымъ, — упрямилась жена. — А то прямо со станціи въ ресторанъ… Надо привыкать къ ресторанамъ… Буду жить въ меблированныхъ комнатахъ, такъ безъ ресторана не обойтиться… Въ ресторанѣ я пообѣдаю всласть, а потомъ къ Голубковымъ уговориться.

— Тогда поѣдемъ въ ресторанъ вмѣстѣ,- предложилъ Потроховъ. — И я пообѣдаю съ тобой. А то давеча дома одному мнѣ ничего въ горло не шло, и я почти не обѣдалъ… Я ѣсть тоже хочу.

Жена вздохнула.

— Вотъ навязчивость-то! То ты отъ меня бѣгомъ. скитался весь день одинъ, а теперь даже на часъ оставить не хочешь. Вездѣ по пятамъ, — проговорила она.

— Ахъ, другъ мой, да вѣдь торговыя дѣла, вздохнулъ Потроховъ. — Но теперь я все это переустрою. Начнется новая жизнь… Василія Матвѣева я сдѣлаю въ лавкѣ старшимъ, поручу ему кассу. Ты даже удивишься, какая у насъ новая жизнь начнется. Пойдемъ, Грушеночекъ, въ ресторанъ обѣдать.

Потроховъ даже погладилъ жену ладонью по спинѣ.

Жена улыбнулась. Потроховъ расцвѣлъ.

— Хорошо. Я поѣду съ тобой обѣдать въ ресторанъ, но только въ загородный, а иначе ни-ни, сказала она. — Вези меня въ „Аркадію“…

— Съ восторгомъ! — воскликнулъ онъ.

— Постой, постой, — остановила его жена. — Бери тройку… Иначе я не поѣду.

Потроховъ понизилъ тонъ. Въ головѣ мелькнулъ вексель. Но Потроховъ все-таки махнулъ рукой и произнесъ:

— Изволь. Согласенъ.

VI

На вокзалѣ въ Петербургѣ Потроховъ опять хотѣлъ послать въ лавку съ посыльнымъ записку, чтобы уплатили двѣсти рублей по векселю.

Видя оранжевую шапку посыльнаго у выхода изъ вокзала, онъ сказалъ женѣ:

— Душечка, погоди минутку… Не торопись… Сейчасъ я долженъ написать въ лавку записочку о векселѣ и послать съ посыльнымъ, а то непріятность коммерческая можетъ случиться.

Но жена перебила его:

— Опять вексель! Опять лавка! — нетерпѣливо воскликнула она. — Ну, тогда я уѣду къ Голубковымъ.

— Другъ мой, вѣдь это такое дѣло, что торговый скандалъ можетъ выйти.

— А уѣду къ Голубковымъ, такъ хуже скандалъ выйдетъ. Тогда меня уже никакими ложами домой не заманите.

Потрохову, хоть и скрѣпя сердце, пришлось замолчать о векселѣ.

Садясь съ нимъ на извозчика, чтобъ ѣхать нанимать тройку, Аграфена Степановна бормотала:

— Вѣдь эдакая у тебя вексельная душа! А на своей лавкѣ такъ ты просто помѣшался!

Пріѣхавъ на Фонтанку къ Семеновскому мосту, гдѣ была троечная биржа, Потроховъ долго торговался, нанимая тройку. Приказчикъ извозчичій, видя, что баринъ пріѣхалъ съ барыней, да къ тому-же и нетерпѣливой, еле отдалъ ему тройку на три часа за пятнадцать рублей, тѣмъ болѣе, что Аграфена Степановна выбрала самую лучшую тройку. Пришлось дать и на старосту.

И вотъ супруги Потроховы, гремя бубенчиками, поѣхали. Вексель не выходилъ изъ головы Потрохова.

— Грушеночекъ, — сказалъ онъ женѣ. — Не заѣдемъ-ли мы домой, чтобы завезти саквояжъ и цитру?

Потроховъ разсчитывалъ, что, побывавъ дома, онъ успѣетъ написать въ лавку записку о тревожившемъ его векселѣ, но жена и тутъ воспротивилась.

— Зачѣмъ? Съ какой стати? Чѣмъ намъ помѣшаютъ наши вещи, лежа въ саняхъ? А домъ-то ужъ мнѣ и такъ надоѣлъ хуже горькой рѣдьки.

Пришлось Потрохову покориться. Сидя въ саняхъ, рядомъ съ женой, онъ былъ мраченъ и считалъ въ умѣ:

„Ложа десять рублей… фунтъ икры три съ полтиной… тройка — пятнадцать… да на чай придется дать… проѣздъ въ Царское и обратно… Обѣдъ на двоихъ въ Аркадіи… что-то она еще на обѣдъ потребуетъ?“

Онъ тяжело вздохнулъ. Легкій пріятный морозъ щипалъ лицо, воздухъ былъ прелестный, тройка неслась быстро, но ничто это не радовало Потрохова. Въ головѣ его сидѣло одно: вексель.

Въ „Аркадіи“ за обѣдомъ Аграфена Степановна была весела, ѣла съ большимъ аппетитомъ и говорила мужу:

— Ну, что-бы всегда-то намъ такъ жить! Тогда я ни о какой Голубковой-бы и не подумала.

— Ангелъ мой, Грушенька! Да развѣ можно такъ каждый день жить! — воскликнулъ Потроховъ. — Вѣдь на это никакихъ капиталовъ не хватитъ.

— Ну, не каждый день, такъ хоть два раза въ недѣлю. Одинъ разъ въ „Аркадіи“, другой разъ въ „Акваріумѣ“. Послушай, да что ты сидишь, надувшись, какъ мышь на крупу! Жена вернулась, долженъ-бы радоваться, а ты какъ водой облитъ.

— Я и то радуюсь, что нашелъ тебя, но, согласись сама, развѣ пріятно, что ты убѣжала изъ дома! Вѣдь все-таки убѣжала, — говорилъ онъ, а въ умѣ соображалъ, сколько съ нихъ возьмутъ за обѣдъ:

„Меньше десяти рублей и думать невозможно, чтобы взяли… Закуски… мадера… стерлядка“…

Вдругъ жена, выпивъ рюмку мадеры и повеселѣвъ съ нея, воскликнула:

— Послушай, Петя… Хочешь миръ заключить?

— Да конечно-же, дружочекъ, — отвѣчалъ Потроховъ.

— Такъ угости жену шампанскимъ. Вели подать бутылку шампанскаго.

Но тутъ Потрохова даже покоробило.

„Богъ мой, еще десять рублей!“ — пронеслось у него въ головѣ, и онъ сказалъ:

— Да что ты, Грушенька. Обстоятельные мужъ и жена вдругъ будутъ пить шампанское. И еслибы еще случай какой-нибудь. А то такъ, здорово живешь. Просить шампанскаго… Словно, съ позволенія сказать, кокотка.

— А отчего-же шампанское можно пить только съ кокоткой? — возразила Аграфена Степановна и, не получая отвѣта, прибавила:- Ну, полно, Петя, прикажи подать бутылку шампанскаго. Я ужасно люблю шампанское. Закажи бутылку, а то, ей-ей, опять разсержусь, и тогда уже худо будетъ.

— Да куда-же бутылку-то на двоихъ! — возразилъ онъ.

— А! Ты еще торгуешься? Ну, хорошо!

Аграфена Степановна надула губы.

— Человѣкъ! — крикнулъ Потроховъ. — Подайте бутылку шампанскаго.

— Ну, вотъ за это мерси! За это мерси! — перемѣнила тонъ жена и протянула мужу черезъ столъ руку. — Послушайте! — остановила она лакея. — Принесите также пару грушъ-дюшесъ и винограду.

Потроховъ сидѣлъ, какъ въ воду опущенный, и соображалъ:

„Чортъ знаетъ что такое! Обѣдъ-то теперь въ четвертную бумажку не угнешь“.

Бутылка шампанскаго выпита, фрукты съѣдены.

Какъ спрыснутый живой водой, воспрянулъ наконецъ Потроховъ, когда жена сказала, что пора домой ѣхать, и быстро сталъ разсчитываться за обѣдъ.

Съ трехъ десятирублевыхъ золотыхъ сдали ему очень немного сдачи.

И вотъ супруги несутся на тройкѣ домой. У Потрохова опять счетъ про себя, сколько ему сегодня пришлось „стравить въ жену деньжищъ“.

Скрѣпя сердце, разсчитался онъ дома у подъѣзда съ троечникомъ и, скрѣпя сердце, далъ ему на чай.

Домой супруги Потроховы пріѣхали въ десятомъ часу вечера, застали у себя маменьку Прасковью Федоровну и повѣстку отъ нотаріуса, съ требованіемъ уплаты по векселю двухсотъ рублей.

Повѣстка какъ кинжаломъ ударила въ грудь Потрохова.

„Достукался черезъ женушку, доплясался, налетѣлъ на торговый скандалъ, — бормоталъ онъ про себя и скрежеталъ зубами. — Послать сейчасъ деньги къ нотаріусу поздно, десятый часъ, не примутъ разсуждалъ онъ.

А теща Прасковья Федоровна при видѣ дочери ликовала и восклицала:

— Ну, слава Богу, что вмѣстѣ! Слава Богу, что помирились! Гдѣ вы, Николай Емельянычъ, ее нашли? — спрашивала она зятя. — А я сижу и дрожу… Горничная Даша сказала мнѣ, что Грушечка одна на Царскосельскій вокзалъ для чего-то уѣхала. Сижу и чуть не плачу. Думаю: «Господи, да что-же это такое? Да зачѣмъ-же она одна-то?.. Все сердце во мнѣ перевертывалось. Но теперь вижу, что вы вмѣстѣ. Слава Богу, слава Богу, что помирились. Чего тутъ изъ-за пустяковъ ссориться!»

И Прасковья Федоровна принялась цѣловать дочь.

— Что это отъ тебя, Груша, виномъ пахнетъ? — вдругъ спросила она.

— А мужъ меня въ «Аркадію» возилъ и тамъ обѣдомъ угощалъ, — отвѣчала дочь.

— Обѣдомъ? Въ «Аркадіи»? Да что это ему вздумалось?

— Не знаю. Присталъ ко мнѣ: «поѣдемъ да поѣдемъ». Ради мировой нашей, что-ли.

А мужъ слушалъ, сверкалъ глазами и, молча, сжималъ кулаки.

«На сорокъ пять рубликовъ съ тройкой наказала, — считалъ онъ про себя. — Да ложа десять — пятьдесятъ пять, да икра съ проѣздомъ въ Царское пять-шестьдесятъ. Да въ циркъ въ субботу свезти надо — тоже пять рублей, да за парныя сани придется въ воскресенье заплатить рублей пятнадцать, чтобы прокатать ее. Въ восемь десятирублевыхъ кругляшковъ миръ-то съ женушкой обойдется, а то и больше, — мысленно плакался онъ. — А вексель? Вексель въ протестѣ!» — мелькнуло у него въ головѣ, и онъ, въ отчаяніи покрутивъ головой, убѣжалъ къ себѣ въ кабинетъ.

Минутъ черезъ десять Потроховъ щелкалъ на счетахъ и опять считалъ, сколько онъ издержалъ сегодня лишнихъ денегъ, благодаря тому, что очутился въ неладахъ съ женой.

— Маменьку-то приглашать на завтра въ театръ? — кричала ему изъ другой комнаты жена. — Есть у тебя ложа? Взята она? Или ты навралъ мнѣ?

— Взята, взята, — отвѣчалъ Потроховъ, смотря на костяжки счетовъ, изображавшія цифру сегодняшнихъ расходовъ на жену.

— Который-же номеръ?

— Восемьдесятъ два и шесть гривенъ, — отвѣчалъ онъ.

1903

Content

Н. А. Лейкинъ
ВЪ НЕЛАДАХЪ

I

II

III

IV

V

VI