Н. А. Лейкинъ

НОВЫЙ ЗНАКОМЫЙ

I

Въ кабинетъ Максима Макаровича Головцова, давно уже дѣйствительнаго статскаго, вошла супруга его Варвара Тимофѣевна, полная, рослая, затянутая въ корсетъ, пожилая дама и сказала, вздернувъ носъ кверху:

— Фу, какъ у васъ здѣсь накурено!

— Да вѣдь ужъ курю папиросы, такъ какъ-же иначе-то? А при работѣ я не могу не курить, — отвѣчалъ Головцовъ, отодвигаясь отъ письменнаго стола и оборачиваясь къ женѣ.

Онъ былъ въ старенькомъ пиджакѣ, сильно потертомъ, который всегда бываетъ милъ при домашней работѣ, въ цвѣтной сатиновой сорочкѣ и въ широкихъ гарусныхъ туфляхъ.

— Надѣюсь, что у васъ ничего спѣшнаго? — спросила жена.

— Какъ ничего спѣшнаго! Нарочно сегодня остался дома, чтобы работать. Въ министерствѣ мѣшаютъ. Я докладъ составляю. Въ субботу его надо представить. Завтра онъ долженъ поступить въ переписку, — говорилъ супругъ, вскидывая на лысый лобъ золотыя очки и дѣлая страдальчески-кислую гримасу. — Очень спѣшное дѣло.

— Знаете, вы все-таки оставьте ваши бумаги и выдьте на минуту въ гостиную. У насъ гость.

— Кто такой? Какой гость? Я вѣдь велѣлъ сказать швейцару, чтобы никого не принимать.

— Онъ не къ вамъ. Онъ къ намъ. Вы его даже и не знаете. Но все-таки вы должны съ нимъ познакомиться. Онъ съ визитомъ пріѣхалъ. Пріѣхалъ къ намъ. Желаетъ познакомиться съ вами. Я сказала, что вы дома.

— Матушка, да нельзя-ли пронести мимо меня чашу сію? — взмолился мужъ. — Вѣдь это молокососъ какой-нибудь.

— Нельзя-же намъ быть знакомыми съ одними стариками. Вы забываете, у васъ дочь дѣвица… Одѣвайтесь, одѣвайтесь и выходите въ гостиную. Мы будемъ ждать.

— Да кто такой? Скажи мнѣ, по крайней мѣрѣ, кто онъ? — не поднимаясь съ кресла, спрашивалъ Головцовъ.

— Художникъ Захарцевъ, прекрасный молодой человѣкъ, очень талантливый. Мы съ нимъ познакомились въ Ниццѣ. Его картина была въ Великомъ посту на выставкѣ и произвела фуроръ.

— Не слыхалъ такого.

— Вы многаго чего не слыхали. Но, все-таки, вставайте, одѣвайтесь и выходите къ намъ. А я пойду. Я оставила съ нимъ въ гостиной Надинь.

— Ахъ, матушка! У меня спѣшное дѣло, а тутъ… И что-бы ему было пріѣхать передъ обѣдомъ, когда ужъ я кончилъ-бы работу и былъ одѣть! А то въ такое время…

— Одѣвайтесь. Сейчасъ я вамъ пришлю Ивана, и онъ подастъ вамъ… Странный человѣкъ… Дочь невѣста… А онъ не хочетъ быть даже отцомъ… Вѣдь невѣжествомъ можно всѣхъ разогнать.

Варвара Тимофѣевна вышла изъ кабинета, шурша шелковой юбкой.

— Вотъ не было печали-то!.. — досадливо бормоталъ Головцовъ, поднимаясь съ кресла, и позвонилъ. — Шляются по за-границамъ… знакомятся на каждомъ перекресткѣ, а ты тутъ выходи къ каждому мальчишкѣ, говори ему привѣтливыя слова. Эхъ!..

Вошелъ лакей Иванъ.

— Дай мнѣ переодѣться, — отнесся къ нему Головцовъ.

— Что прикажете подать? — спросилъ лакей.

— Прежде всего сапоги. А затѣмъ, что поближе… чтобы поскорѣй… Сюртукъ, вицмундиръ, что-ли…

— Вицмундиръ приготовленъ.

— Ну, вицмундиръ. Кто тамъ пріѣхалъ? Я вѣдь сказалъ, чтобы не принимать.

— Да они къ барынѣ. Спросили про барыню и про барышню, — отвѣчалъ лакей, переодѣвая Головцова. — Умываться еще разъ не будете?

— Нѣтъ. Какъ фамилія этого гостя?

— Не могу знать-съ. Они подали карточку, я не посмотрѣлъ и отнесъ барынѣ. Черненькій такой, жиденькій… пенснэ золотое на золотой цѣпочкѣ и на затылкѣ проплѣшинка.

— Очень молодой человѣкъ? — спрашивалъ Головцовъ, перемѣняя сорочку.

— Нельзя сказать, чтобы очень. Средственный. Ужъ если проплѣшинка, то какъ-же…

— Ахъ, нынче съ ученической скамьи и то плѣшивые — жизнь очень рано узнаютъ.

— Орденъ на шею прикажете?

— Зачѣмъ? Что я ему представляться буду, что-ли! И часовъ не надо, не надо. Да отвори ты фортку въ кабинетѣ. Я вернусь, такъ работать буду. Надо вывѣтрить. Тутъ я очень накурилъ.

Головцовъ былъ одѣтъ и выходилъ изъ кабинета. Онъ прошелъ двѣ комнаты, взглянулъ на себя въ зеркало и, сдѣлавъ строгое лицо, вступилъ въ гостиную.

Въ гостиной сидѣли: жена, дочь Надинь и молодой брюнетъ съ нѣсколько помятымъ уже лицомъ, въ пенснэ, съ бородкой Генриха IV. Онъ былъ во фракѣ и держалъ на колѣняхъ бобровую шапку. Жена тотчасъ-же поднялась. Поднялся и брюнетъ.

— А вотъ и мой мужъ, папаша Надинь, — обратилась Варвара Тимофѣевна къ брюнету. — Максъ, позволь тебѣ представить нашего ниццскаго кавалера, о которомъ я тебѣ писала и говорила. Осипъ Иванычъ Захарцевъ. Осипъ Иванычъ, Максъ, почти ежедневно сопутствовалъ намъ въ нашихъ прогулкахъ но окрестностямъ, ѣздилъ съ нами нѣсколько разъ изъ Ниццы въ Монте-Карло и разъ, взявъ у меня пять франковъ на счастье, принесъ мнѣ двадцать восемь.

Головцовъ пожалъ руку брюнету и проговорилъ:

— Очень пріятно… Давно въ Петербургѣ?

— Да я живу здѣсь… Я пріѣхалъ мѣсяцемъ позже вашей супруги и Надежды Максимовны, потому что изъ Ниццы проѣхалъ на мѣсяцъ въ Римъ.

— Садитесь, пожалуйста, Осипъ Иванычъ, просила брюнета Варвара Тимофѣевна. — Вы курите? Курите, пожалуйста. У насъ мужемъ моимъ всѣ комнаты окурены. Максъ, предложи папиросу, — взглянула она на мужа.

— Благодарю васъ. У меня свои, — поклонился гость. — Знаете, папиросы такая вещь для курильщика, что какъ-бы ни были хороши чужія, свои, хоть и плохенькія, всегда лучше. Привычка…

— Надинь… Спички мосье Захарцеву… — командовала мать. — Подвинь пепельницу. Осипъ Иванычъ, Максъ, тотъ самый художникъ, картиной котораго ты такъ восторгался въ посту на выставкѣ.

Головцовъ сначала-было сдѣлалъ женѣ удивленные глаза, но потомъ спохватился и- произнесъ:

— Да, да… Прелестная картина… Бездна воздуха, вкуса…

— А лѣсъ-то какъ сдѣланъ! — восторгалась супруга. — Я плохая цѣнительница, но все-таки прямо чувствовала…

Художникъ улыбнулся.

— Позвольте… Тамъ на картинѣ нѣтъ лѣса… — сказалъ онъ.

— Ну, дерево, дерево. Я не такъ называю…

— Тамъ кустъ.

— Ну, да, кустикъ. Я не такъ называю. Каждый листочекъ, каждая вѣточка… Восторгъ, что такое! Ну, вотъ Осипъ Иванычъ, у насъ четверги… Милости просимъ къ намъ въ четвергъ поскучать вечерокъ. Прямо говорю: поскучать. Нынѣшняя молодежь такая, что ничего веселаго не можетъ устроить. Устраиваются танцы, заводятся пти жё… Но, откровенно говоря, все это вяло. Впрочемъ, милости просимъ.

— Почту за особенное удовольствіе… — поклонился гость, поднялся и сталъ прощаться.

Хозяйка дала звонокъ прислугѣ, вызывая ее въ прихожую.

— Такъ ждемъ, — сказала она гостю.

Тотъ еще разъ поклонился и вышелъ изъ гостиной.

II

Гость ушелъ, а старикъ Головцовъ стоялъ посреди гостиной и думалъ:

«И стоило меня изъ-за всего этого отрывать отъ спѣшнаго дѣла! Неужели нельзя было объявить этой мазилкѣ, что меня дома нѣтъ, что я на службѣ!»

Онъ крякнулъ, досадливо махнулъ рукой и поплелся къ себѣ въ кабинетъ.

— Куда-жъ вы? — остановила его супруга. — Неужели и пяти минутъ не можете посидѣть съ женой. Я хотѣла-бы переговорить съ вами, Осипъ Иванычъ. Не правда-ли: онъ милъ и вполнѣ приличенъ?

— Да вѣдь, я думаю, объ немъ можно и за обѣдомъ поговорить, — вяло отвѣчалъ мужъ, начавшій уже опять слагать въ головѣ фразы доклада, который онъ писалъ съ утра.

— Къ себѣ въ кабинетъ?

— А то куда-же? Вѣдь у меня спѣшное дѣло. Докладъ нужно непремѣнно сегодня кончить.

— Ступайте. Вѣчно уткнувши свой носъ въ бумаги!

— Да, вѣдь бумаги-то насъ всѣхъ кормятъ.

— Кормятъ онѣ и другихъ, но отчего-же другіе-то не такъ въѣвшись въ дѣло? Отчего-же другіе находятъ между дѣломъ время и на общеніе съ семьей и на свѣтскія приличія! А вы какъ аскетъ какой-то. Единственно для чего вы отрываетесь отъ вашихъ дѣлъ — это винтъ.

Послѣднихъ словъ Головцовъ ужъ не слышалъ, онъ вышелъ изъ гостиной, но что эти слова будутъ сказаны, онъ зналъ. Жена всегда корила его винтомъ, корила по нѣсколько разъ въ день, пристегивая къ разговору и кстати и не кстати, хотя и сама иногда игрывала въ винтъ.

Вернувшись къ себѣ въ кабинетъ, Головцовъ позвонилъ лакея и опять сталъ переодѣваться въ сатиновую сорочку и старый пиджакъ и, переодѣвшись, взялся за перо.

Проработать Головцову, однако, пришлось не больше часу. Въ кабинетъ къ нему опять зашла жена.

— Все еще не можете оторваться отъ вашихъ излюбленныхъ бумагъ? сказала она, скорчивъ презрительную гримасу. — Хоть-бы прошлись передъ обѣдомъ полчаса по улицѣ. Вѣдь вы геморрой себѣ насиживаете.

— Да ужъ есть онъ. Это участь чиновниковъ, — отвѣчалъ Головцовъ, перебирая бумаги.

— Ну, вотъ и прогуляйтесь для моціона. Кстати отдали-бы визитъ Голяшковскому Павлу Матвѣичу. Онъ былъ у насъ три дня назадъ и оставилъ вамъ и мнѣ по карточкѣ.

Головцовъ взглянулъ на жену и сказалъ:

— Понимаешь ты, я не могу сегодня выйти изъ дома, не окончивши того, что я сегодня составляю.

— Даже если-бы пришлось захворать? Странно. Это аскетизмъ какой-то, — покачала головой жена.

— Если-бы я захворалъ, докладъ пришлось-бы передать моему замѣстителю. Какъ ты этого не понимаешь!

— Странно. Но завтра? Завтра ты свободенъ?

— Завтра я долженъ быть въ министерствѣ, отдать докладъ въ переписку, кое-что объяснить. Завтра у меня тоже много дѣла.

— Это удивительно! Но послѣзавтра? Послѣзавтра вы можете имѣть хоть часъ какой-нибудь свободный въ предобѣденное время? — допытывалась жена.

— Послѣзавтра могу, — отвѣчалъ Головцовъ:- хотя…

— Ну, довольно. Безъ: хотя… Вы должны отдать визиты. Вамъ сдѣлали, и вы сдѣлаете.

Головцовъ задумался.

— Это художнику-то? Какъ его?.. Но вотъ видишь, я ужъ даже забылъ его фамилію… — проговорилъ онъ.

— Я вамъ напомню… Возьмите карандашъ и запишите въ свою записную книжку, — подхватила жена.

— Въ подобныхъ случаяхъ, мнѣ кажется…

— Вамъ не должно ничего казаться. Берите карандашъ и пишите. Боже, какой вы отецъ! Вы совсѣмъ не хотите подумать о благѣ вашей дочери.

— Позволь… При чемъ-же тутъ дочь?

— А кто знаетъ? Это загадка… Онъ вполнѣ приличный человѣкъ, какъ видно, не безъ средствъ… Вы посмотрите его домашнюю обстановку и сообщите намъ… Вотъ вамъ книжка, вотъ вамъ карандашъ. Пишите…

Жена взяла со стола записную книжку съ карандашемъ и придвинула ихъ къ мужу. Тотъ вздохнулъ и записалъ подъ диктовку жены имя, отчество, фамилію и адресъ художника.

— Откуда ты знаешь адресъ-то его? — спросилъ онъ.

— Адресъ на карточкѣ, которую Захарцевъ подалъ мнѣ черезъ Ивана.

— А какъ ты думаешь, Варечка, въ какой именно часъ его можно не застать дома? — задалъ женѣ вопросъ Головцовъ.

— Напротивъ. Вы должны стараться застать его, чтобъ видѣть его житье-бытье и разсказать намъ. Затѣмъ, вамъ необходимо побывать и забросить карточку барону Таненвальдъ.

— Къ какому Таненвальдъ? — удивился Головцовъ.

— А вотъ что Надинь познакомилась черезъ Хвощевыхъ на каткѣ. Мнѣ его тоже представили. Это уже совсѣмъ милый человѣкъ изъ порядочнаго круга.

— Но я-то, я-то тутъ при чемъ?.. — удивился Головцовъ.

— Какъ при чемъ? Онъ два дня тому назадъ сдѣлалъ намъ визитъ, не засталъ, правда, насъ, но оставилъ двѣ карточки — тебѣ и мнѣ.

— Другъ мой, этого ужъ я даже и въ лицо не видалъ!

— Ничего не значитъ. Когда-нибудь увидите. Но на вѣжливость должны отвѣчать вѣжливостью. Его карточку я вамъ передамъ и вы запишите съ нея, какъ его зовутъ, и его адресъ.

— Какую вы обузу навязываете на дѣлового человѣка!

Головцовъ покачалъ головой.

— Тогда не надо жениться, не надо имѣть дѣтей. А у васъ двѣ дочери. Вѣдь Лидія тоже черезъ годъ гимназію кончаетъ. Вѣдь и объ ней надо заботиться, — наставительно произнесла жена.

— Меня, знаешь, удивляетъ одно… — началъ мужъ. — Какъ только появится молодой человѣкъ…

— Ну, и пусть удивляетъ.

— Ты даже, не успѣвши еще узнать, склоненъ-ли онъ къ семейной жизни — сейчасъ ужъ начинаешь считать его претендентомъ на руку нашей Надинь.

— Позвольте… Да вѣдь въ жизни всегда такъ женятся въ большинствѣ случаевъ нечаянно. Человѣкъ и не думаетъ, но вдругъ…

— Все-таки, другъ мой, надо разузнать про человѣка.

— Вотъ вы, побывавъ у него, и разузнаете. Я про художника Захарцева… Вы будете піонеромъ, а затѣмъ мы…

— Тугъ я на это… Неспособенъ.

— Ну, довольно. Вы все-таки отдадите ему визитъ послѣзавтра. Ему и барону… — перебила мужа видамъ Головцова и поднялась съ кресла, прибавивъ:- Можете теперь уткнуться въ ваши бумаги и строчить до обѣда.

Она повернулась и вышла изъ кабинета.

III

Черезъ два дня утромъ Головцовъ уходилъ на службу и пришелъ проститься къ женѣ.

— Помните-ли вы, что вамъ надо сегодня сдѣлать? — спросила она его, давъ поцѣловать свою руку.

— Не только помню, а ужъ какъ только проснулся, то началъ мучиться, предвкушая эти посѣщенія, — отвѣчалъ Головцовъ, тяжело вздохнувъ.

— Какой скиѳъ! Какой сарматъ! А еще вращаетесь въ хорошемъ обществѣ. Но три вамъ надо сдѣлать визита, три, а не два. Я вписала въ вашу записную книжку и Голяшковскаго Павла Матвѣича и его адресъ.

— Ахъ, этого никогда даже и въ лицо не видалъ! Кто онъ, скажи мнѣ пожалуйста?

— Чиновникъ. Гдѣ-то служитъ и на хорошемъ счету у начальства. Онъ племянникъ мадамъ Кубырской. Очевидно, не безъ средствъ, потому что держитъ пару лошадей. Ну, съ Богомъ.

Головцовъ ушелъ.

На службѣ онъ просидѣлъ спокойно до трехъ часовъ. Но въ три его словно что кольнуло. Онъ сталъ убирать бумаги и сказалъ своему помощнику:

— Если меня директоръ спроситъ, то скажите ему, что я уѣхалъ по очень нужному дѣлу.

Въ швейцарской, надѣвая шубу, Головцовъ схватился за карманъ сюртука и не нашелъ въ немъ записной книжки, въ которой были записаны имена, фамиліи и адреса трехъ лицъ, которымъ нужно было сдѣлать визиты.

— Забылъ… Какая досада! Забылъ… — прошепталъ онъ. — Художника-то адресъ я еще помню… Моховая, 66… цифра такая, что втемяшилась въ голову. А вотъ этого Таненберга — хоть убей, не могу вспомнить. Да тамъ еще Голяшковскій есть. Неужели ѣхать домой за книжкой? Ахъ, Варвара Тимофѣвна! И навязала-же ты мнѣ обузу этими визитами! — вздохнулъ онъ.

Но тутъ у него мелькнула въ головѣ адресная книга, что адреса можно узнать по адресной книгѣ. На душѣ его сразу отлегло.

— Принеси-ка ты мнѣ адресную книгу сюда, — сказалъ онъ сторожу. — Спроси у экзекутора. Скажи, что я прошу.

Сторожъ побѣжалъ наверхъ и черезъ пять минутъ вернулся съ книгой. Присѣвъ за столикомъ въ швейцарской, Головцовъ началъ отыскивать адресъ Таненберга. Таненберговъ было два: Іосель Борухъ Таненбергъ, мѣдно-котельный мастеръ и Генрихъ Викентьевичъ Таненбергъ, коллежскій совѣтникъ.

«Навѣрное послѣдній, — подумалъ Головцовъ. — Не съ евреемъ-же жена познакомилась, — улыбнулся онъ. — Таненбергъ Генрихъ Викентьевичъ… Пески… Девятая улица».

Голяшковскихъ было два: одинъ коллежскій ассесоръ, другой статскій совѣтникъ.

«Этого я никогда въ лицо не видалъ, но жена говорила, что онъ молодой человѣкъ, стало быть статскимъ совѣтникомъ онъ никоимъ образомъ быть не можетъ. Навѣрное онъ коллежскій ассесоръ», рѣшилъ Головцовъ и, потребовавъ у швейцара клочекъ бумаги и карандашъ, записалъ адресъ. Голяшковскій жилъ гдѣ-то на Васильевскомъ островѣ, въ девятой линіи.

«Какая даль! — мелькало у него въ головѣ. — Пески, Васильевскій островъ. Хорошо еще, что художникъ Захарцевъ по дорогѣ приходится: въ Моховой… Захарцевъ… Захарцевъ… Какъ-бы не забыть его фамилію! Давеча забылъ… Помнить фамиліи — это для меня наказаніе».

Выйдя изъ подъѣзда, Головцовъ взялъ на часы извозчика и поѣхалъ на Пески.

«Хорошо кабы не застать дома этого Таненберга! — думалъ онъ. — Оставилъ-бы ему визитную карточку. Впрочемъ, что тутъ! Хоть и дома онъ будетъ, такъ все равно оставлю карточку».

Вотъ и девятая улица Песковъ, и домъ, показанный въ адресной книгѣ. Домъ былъ большой, новый. Головцовъ остановился у подъѣзда, вышелъ изъ саней и вошелъ въ подъѣздъ.

— Господинъ Таненбергъ здѣсь живетъ? — спросилъ онъ швейцара.

— Здѣсь… Пожалуйте… Третій этажъ… Шестой номеръ.

— Вотъ, передайте ему карточку.

Головцовъ полѣзъ въ бумажникъ за карточкой.

— Да докторъ дома-съ… Пожалуйте наверхъ. У нихъ пріемъ больныхъ сегодня, — сказалъ швейцаръ.

— Какъ пріемъ больныхъ? Какъ докторъ? Да развѣ онъ докторъ? — изумленно воскликнулъ Головцовъ.

— Точно такъ-съ… Каждый день, кромѣ вторника и пятницы, принимаютъ больныхъ отъ четырехъ до пяти часовъ… Они по женской части… дамскія у нихъ болѣзни…

«Стало быть, я ошибся. Это не тотъ, — подумалъ Головцовъ. — Жена говорила, что онъ чиновникъ».

Онъ сталъ прятать визитную карточку обратно въ карманъ и спросилъ швейцара:

— Скажите, швейцаръ, онъ баронъ?

Швейцаръ улыбнулся.

— Какое-съ! Они изъ евреевъ… А только очень хорошій докторъ. Вы пригласить его къ дамѣ желаете? Такъ пожалуйте. Тамъ запишутъ вашъ адресъ. У нихъ каждый день акушерка дежуритъ; она и по письменной части… и записываетъ. Неугодно-ли шубу здѣсь оставить?

— Ничего мнѣ не надо! — сердито произнесъ Готовцовъ и уже уходилъ въ двери на улицу. — Ну, женушка! Задала она мнѣ задачу! — раздражительно бормоталъ онъ, садясь на извозчика. — Да и надо-же было такъ случиться, что я забылъ свою записную книжку!

— Куда теперь, баринъ, прикажете? — спрашивалъ извозчикъ.

— Въ Моховую!

Головцовъ былъ сильно разсерженъ и на жену, и на себя.

«Боже мой, Боже мой! Сколько мы у себя отнимаемъ времени изъ-за какихъ-то глупыхъ яко-бы приличій. Надъ китайскими церемоніями смѣемся, а сами тѣ-же китайцы. Вѣдь вотъ теперь директоръ можетъ спросить меня для нужныхъ объясненій, а я странствую по улицамъ, забѣгаю въ подъѣзды. И зачѣмъ? Ни я этому Таненбергу не нуженъ, ни онъ мнѣ. Ну, зачѣмъ ему моя визитная карточка, спрашивается? Подамъ я ему эту карточку, будетъ она валяться у него на письменномъ столѣ, а потомъ запылится и полетитъ въ печь».

Подъѣзжая къ Моховой, Головцовъ ужъ думалъ

«А кто его знаетъ, этого Таненберга… Можетъ быть, это тотъ самый и есть, гдѣ я сейчасъ былъ, а жена перепутала, что онъ чиновникъ. Можетъ быть, онъ докторъ и есть, и на самомъ дѣлѣ докторъ, а жена говоритъ, что онъ чиновникъ? Вѣдь женщины насчетъ всего этого ой-ой-ой! Недавно она съ нимъ познакомилась гдѣ-то на велодромѣ, что-ли? Я самъ его видѣлъ только мелькомъ разъ на четвергахъ у Марьи Ильинишны… игралъ я въ это время въ карты… На доктора-то все-таки, какъ мнѣ помнится, онъ не похожъ… Очень ужъ онъ жидокъ и моденъ… въ вычурныхъ воротничкахъ, галстухъ подъ подбородокъ… Впрочемъ, нынче физіономіи обманчивы. Нѣтъ опредѣленнаго типа. Вонъ мой портной Краузе. Портной, а смотритъ дипломатомъ. Таненбергъ… Вѣдь что скверно, такъ это то, что жена потребуетъ непремѣнно, чтобъ я ему завезъ визитную карточку, нужды нѣтъ, что я ужъ проѣхался сегодня къ какому-то Таненбергу, очень можетъ быть и къ настоящему Таненбергу, къ тому, котораго я отыскивалъ, потому что по адресной книгѣ онъ показанъ чиновникомъ, коллежскимъ совѣтникомъ. Впрочемъ, нѣтъ, — рѣшилъ Головцовъ. — Про этого песковскаго Танепберга швейцаръ сказалъ, что этотъ не баронъ и даже изъ евреевъ».

Ѣхали по Моховой. Головцовъ читалъ нумера на домахъ и, наконецъ, ткнувъ извозчика въ спину рукой, сказалъ:

— Подержи направо у подъѣзда. Надо спросить.

VI

На подъѣздѣ стоялъ пожилой швейцаръ и негодовалъ на удалявшуюся отъ подъѣзда даму, кивая на нее дежурному дворнику съ бляхой поверхъ тулупа.

— За калоши пятакъ сунула. Ахъ, молеѣдина! Я ей говорю: «оставьте внизу калоши, потому у насъ коверъ». Возвращается и мѣдный пятачокъ суетъ.

— Захарцевъ здѣсь живетъ? — спросилъ его Головцовъ, вылѣзая изъ саней.

— Здѣсь. Пожалуйте. Въ восьмомъ номерѣ. Четвертый этажъ.

— А дома онъ?

— Одинъ дома.

«Досадно, что дома», — подумалъ Головцовъ и вошелъ въ, подъѣздъ.

— Калоши потрудитесь, баринъ, внизу оставить, потому у насъ бархатный коверъ, — сказалъ ему швейцаръ.

«Не оставить-ли ему только карточку? — подумалъ Головцовъ, снимая калоши, но тотчасъ-же отказался отъ этого предположенія. — Нѣтъ, пойду ужъ… А то жена пошлетъ второй разъ. Она просила посмотрѣть обстановку его. квартиры и сообщить ей».

Онъ началъ взбираться по лѣстницѣ и въ третьемъ этажѣ на площадкѣ остановился.

— Забылъ, какъ зовутъ этого Захарцева. Вотъ исторія-то! — пробормоталъ онъ себѣ подъ носъ, но тотчасъ-же утѣшился. — Впрочемъ, по всѣмъ вѣроятіямъ, на дверной доскѣ написано его имя, — прибавилъ онъ и сталъ подниматься въ четвертый этажъ, тяжело дыша.

Вотъ и площадка четвертаго этажа, вотъ и квартира подъ нумеромъ восьмымъ, вотъ и мѣдная доска на дверяхъ квартиры, а на доскѣ надпись: «Іосифъ Ивановичъ и Григорій Ивановичъ Захарцевы».

Головцовъ всталъ втупикъ.

«Два брата вмѣстѣ живутъ. Къ которому-же я иду? — промелькнуло у него въ головѣ. — Кажется, къ Осипу? Кажется, жена называла его Іосифомъ или Осипомъ? А впрочемъ, забылъ! Совсѣмъ забылъ! Можетъ быть и Григоріемъ! Или Григорій?» — припоминалъ онъ.

Головцовъ хотѣлъ уже спускаться внизъ, отдать карточку швейцару и уѣхать, но лакей, предувѣдомленный снизу звонкомъ швейцара, отворилъ дверь.

— У себя господинъ Захарцевъ? — спросилъ Головцовъ.

— Дома-съ. Григорій Иванычъ дома. Пожалуйте… — пригласилъ лакей, впуская въ переднюю…

Головцовъ сначала поколебался, но потомъ рѣшилъ:

«Пойду на счастье. Можетъ быть, это и онъ дома. Ахъ, память, память»! — попрекнулъ онъ себя и вошелъ въ прихожую, гдѣ лакей снялъ съ него шубу.

— Какъ доложить объ васъ? — спросилъ лакей Головцова.

Подать лакею свою карточку Головцову почему-то показалось унизительнымъ и онъ сказалъ:

— Головцовъ… Максимъ Макарычъ Головцовъ.

— Головцовъ? Пожалуйте въ гостиную. А я сейчасъ… Они на токарномъ станкѣ занимаются.

Головцовъ колебался.

— Вотъ видите, мой милый… Захарцевыхъ два брата. А мнѣ къ Захарцеву художнику, который художникъ, — сказалъ онъ лакею.

— Такъ то Осипъ Иванычъ. Они полчаса тому назадъ уѣхали. А это ихъ братъ… студентъ, — отвѣчалъ лакей.

Но въ это время изъ гостиной въ прихожую выглянулъ совсѣмъ молодой человѣкъ съ черненькими усиками и съ еле пробивающеюся бородкой, въ сѣрой тужуркѣ, и заговорилъ:

— Вы къ брату Осипу? Его дома нѣтъ. Пожалуйте, пожалуйте… что вамъ угодно? Братъ пошелъ прогуляться.

Головцовъ переступилъ порогъ прихожей и не зналъ, что отвѣчать.

— Вотъ видите-ли… Я отдалъ визитъ вашему брату. Меня просила жена… Онъ былъ у насъ… Жена и дочь познакомились въ Ниццѣ съ вашимъ братомъ художникомъ…

Студентъ оживился.

— А вы господинъ Головцовъ? Супругъ Варвары Тимофѣвны? — воскликнулъ онъ. — О, Боже мой! Пожалуйте, пожалуйте, ваше превосходительство! Прошу покорно садиться. Вотъ тутъ помягче… На диванчикѣ… Милости просимъ. Братъ такъ много говорилъ мнѣ о вашемъ семействѣ, о вашей супругѣ, о вашей дочери Надеждѣ, Надеждѣ… Виноватъ… Позвольте узнать ваше имя и отчество.

— Максимъ Макарычъ я… Вотъ передайте вашему брату карточку.

Головцовъ не садился. Онъ не зналъ даже, какъ себя и держать со студентомъ, какъ разговаривать съ нимъ. Вообще онъ не любилъ студентовъ.

А студентъ Захарцевъ продолжалъ:

— Братъ Осипъ въ восторгѣ отъ любезности вашей супруги и вашей дочери Надежды Максимовны. Братъ много, много мнѣ разсказывалъ. Да что-же вы не присядете, ваше превосходительство! Отдохните пожалуйста. Мы такъ высоко живемъ. Вы поднялись по лѣстницѣ… Вотъ кресло… Прошу…

— Я не имѣю времени, молодой человѣкъ… — произнесъ Головцовъ. — Тутъ недоразумѣніе… А то-бы я и не поднялся. Вотъ, передайте карточку вашему брату и прощайте.

Онъ положилъ на столъ свою карточку, подалъ студенту два пальца, окинулъ гостиную пытливымъ взоромъ и сталъ удаляться въ прихожую.

Студентъ провожалъ его и бормоталъ:

— Какъ жаль, что вы не имѣете времени посидѣть и подождать брата. А онъ долженъ скоро вернуться. Онъ просто пройтиться пошелъ. Боже мой, какъ онъ будетъ жалѣть, что вы его не застали!

Головцовъ ничего не отвѣчалъ. Стиснувъ зубы, онъ надѣлъ поданную ему лакеемъ шубу и быстро выскочилъ на лѣстницу.

«Вотъ дурака-то разыгралъ! — думалъ онъ про себя. — А все женушка милая со своими проклятыми визитами! Спасибо, Варвара Тимофѣвна, спасибо! Ахъ, чтобы тебя!.. Вѣдь совсѣмъ я шутъ гороховый. И зачѣмъ я наверхъ подымался? Дернула меня нелегкая! Впрочемъ, вѣдь внизу сказали, что дома. А швейцаръ совсѣмъ дубина! Долженъ-бы былъ спросить меня: къ которому, молъ, вы Захарцеву идете? У насъ два… Одинъ художникъ, другой студентъ. Тогда-бы я оставилъ карточку и не нарвался на студента. Ахъ, разыгралъ дурака! Швейцаръ дуракъ, а я вдвое!..»

Головцовъ былъ взбѣшенъ и, спускаясь внизъ уже по послѣднимъ ступенькамъ, твердилъ про свою особу себѣ подъ носъ на каждой ступенькѣ, съ каждымъ шагомъ:

— Дуракъ, дуракъ… дуракъ… Отчего вы меня не предупредили, что Осипа Иваныча нѣтъ дома? — накинулся онъ на швейцара, надѣвая свои калоши.

— Да вѣдь вы не сказали мнѣ, котораго Захарцева вамъ надо. Я и отвѣтствовалъ: одинъ, говорю, дома. Почемъ я зналъ! Я думалъ, что вы къ студенту.

— Къ студенту! Зачѣмъ старику студентъ? Зачѣмъ?

И не давъ ничего швейцару за сохраненіе калошъ, Головцовъ въ негодованіи выскочилъ изъ подъѣзда на улицу.

На Васильевскій островъ къ Голяшковскому Головцовъ уже не поѣхалъ, а велѣлъ везти себя извозчику домой.

«Довольно. А то опять въ какой-нибудь просакъ попадешь, — разсуждалъ онъ, и тутъ-же рѣшилъ:- женѣ скажу, что у всѣхъ былъ, никого не засталъ и всѣмъ оставилъ по визитной карточкѣ. Вѣдь провѣрять не станетъ».

Дома, однако, онъ изъ записной книжки увидѣлъ, что фамилію барона Таненвальда онъ перепуталъ и въ адресной книгѣ искалъ не Таненвальда, а Таненберга, къ которому и ѣздилъ.

1903

Content

Н. А. Лейкинъ
НОВЫЙ ЗНАКОМЫЙ

I

II

III

VI