Ек. Лѣткова

МУХИ

Иванъ Петровичъ Бахтеяровъ былъ назначенъ членомъ уѣзднаго суда въ Т. и уже цѣлый мѣсяцъ жилъ въ «номерахъ для пріѣзжающихъ», ни съ кѣмъ не знакомясь и почти не выходя изъ комнаты. Въ городѣ знали, что онъ только что бросилъ жену и дѣтей, но всетаки недоумѣвали: неужели онъ изъ-за этого живетъ такимъ отшельникомъ. Въ Т. и прежній членъ суда не жилъ съ женою, но это не мѣшало ему бывать и въ городскомъ саду, и въ клубѣ. А этотъ, какъ пріѣхалъ, потребовалъ себѣ письмоводителя въ номера, переговорилъ съ нимъ о дѣлахъ, да такъ и засѣлъ надъ бумагами, никого не видя. Уѣздный докторъ Плѣшивцевъ, тоже недавно переѣхавшій въ Т., говорилъ, что онъ понимаетъ Бахтеярова: послѣ того губернскаго города, гдѣ жилъ онъ, — въ Т. можно повѣситься…

— Уѣздный городъ — не хуже тысячи уѣздныхъ городовъ Россіи, — отвѣтилъ ему старый земскій врачъ. — Вездѣ такія же заросшія подорожникомъ улицы, вездѣ кривые, вросшіе въ землю дома, сонъ, карты, сплетни, бѣднота… Вездѣ одно и то-же… Вѣрьте мнѣ.

— А скука-то, скука?!. Смотрите, ни души на улицахъ…

— А вамъ было бы веселѣе, если-бы по улицамъ толпы ходили? Почему? Скука, батюшка, въ насъ, а не внѣ насъ… И Бахтеяровъ этотъ съ собой ее привезъ, а не здѣсь нашелъ.

* * *

Дѣйствительно, Бахтеяровъ привезъ скуку съ собой; даже не скуку, а гнетущую тоску, не оставлявшую его ни на минуту. Онъ по цѣлымъ часамъ ходилъ по своему номеру. И все ему было противно: пестрый ситецъ на продавленномъ диванѣ, сѣрая скатерть съ красной каймой на овальномъ столѣ, рѣзкій цвѣтъ алыхъ гераній на окнахъ. Иногда онъ садился у окна и смотрѣлъ на пустую улицу. Напротивъ его большая вывѣска съ крупными золотыми буквами: «Продажа уголю Власа Мущинкина», а рядомъ другая: «Торговля мучнымъ, шорнымъ и разнымъ товаромъ» Власа Мущинкина. Надъ калиткой этого же дома было написано: «Охранитель». Самъ Власъ Мущинкинъ сидѣлъ цѣлыми часами на деревянномъ ящикѣ, подъ желѣзнымъ навѣсомъ, у своихъ лавокъ и смотрѣлъ куда-то вдаль. Видъ этого здороваго человѣка, сидящаго въ какомъ-то оцѣпенѣніи, сначала раздражалъ Ивана Петровича, а потомъ сталъ пугать.

— Иванъ! — обратился онъ къ корридорному. — Отчего этотъ человѣкъ все сидитъ на одномъ мѣстѣ?

— А чего же ему не сидѣть? Богатъ, вотъ и сидитъ…

— А что жъ значитъ эта вывѣска: Охранитель…

— А это онъ самый — Власъ Матвѣичъ…

— Охранитель?

— Да, да… Хранитель…

— Что же онъ охраняетъ?..

— Да ничего не охраняетъ… Ему все равно: пожаръ — не пожаръ, онъ со своего ящика не двинется…

Позже, проходя по городу, Иванъ Петровичъ наткнулся на нѣсколько подобныхъ вывѣсокъ: «охранитель», «начальникъ охранителей», были лазальщики, качальщики и начальники ихъ. Эта вольная пожарная дружина, — по словамъ одного изъ «охранителей», въ первый годъ работала бодро, но теперь все всѣмъ надоѣло, и дружина почти распалась и только вывѣски остались.

* * *

Иванъ Петровичъ отходилъ отъ окна и принимался курить. Но и папироса была ему противна. Онъ привыкъ много лѣтъ курить одинъ и тотъ же табакъ, а папиросы ему набивали дома.

«Дома!» Это слово каждую минуту являлось передъ Иваномъ Петровичемъ и доводило его до отчаянія. «Дома!» Куда все это дѣлось? Какъ забыть? Какъ поправить? И онъ бросалъ папиросу и самъ начиналъ смотрѣть куда-то вдаль, не шевелясь и точно не думая ни о чемъ. Такое состояніе все чаще и чаще нападало на него. Послѣ цѣлаго года напряженія мысли и чувства вдругъ напало какое то оцѣпенѣніе. Цѣлый годъ онъ волновался, страдалъ, искалъ, пока не нашелъ… И теперь — ничего передъ нимъ. А въ сердцѣ тоска, тоска до слезъ, до тихихъ, горькихъ слезъ.

* * *

Письмоводитель давно уже ушелъ, а Иванъ Петровичъ все еще сидѣлъ у раскрытаго карточнаго стола, превращеннаго имъ въ письменный. Кипа бумагъ лежала передъ нимъ, а онъ не открывалъ ихъ. Сегодня письмоводитель рѣшился передать ему, что въ городѣ удивляются, почему онъ взялъ это назначеніе, послѣ того мѣста, которое имѣлъ въ С.

Видя, что Иванъ Петровичъ молчитъ, письмоводитель тономъ объясненія прибавилъ:

— Конечно, матеріальныя условія у насъ лучше… Однѣхъ разъѣздныхъ до тысячи въ годъ…

— Не то, не то… — нервно перебилъ Иванъ Петровичъ. — Просто, въ могилу захотѣлось.

Теперь онъ жалѣлъ, что такъ искренно сказалъ письмоводителю. Зачѣмъ будутъ говорить въ городѣ о дѣйствительной причинѣ его переѣзда сюда? Пусть думаютъ, что его привлекли «разъѣздныя»…

А онъ дѣйствительно попалъ сюда только изъ потребности убѣжать, зарыться поглубже, забыть…

Пробило три часа.

Вотъ теперь всѣ бы въ столовой собрались… Жена, всегда веселая, въ нарядномъ капотикѣ, изящно причесанная, разливала бы чай. Рядомъ съ ней двѣнадцатилѣтняя Нина, ея помощница и любимица. Она похожа на мать и старается все дѣлать такъ же, какъ мама, изящна въ движеніяхъ, хозяйственна и удивительно чувствуетъ, когда и какъ нужно сказать или промолчать. Младшая Муся — вылитый онъ, Иванъ Петровичъ: неловкая, неуклюжая, но тоже хорошенькая, простодушная и добрая дѣвочка. Она хохочетъ звонко и весело на весь домъ и, какъ только отецъ входитъ въ столовую, придвигаетъ свой стулъ къ его стулу и ловитъ каждый его взглядъ. Этотъ дневной чай, послѣ службы, былъ лучшимъ отдохновеніемъ для Ивана Петровича…

Вошелъ корридорный и внесъ тусклый никелевый самоваръ съ матовыми продольными подтеками.

— За булкой сбѣгать прикажете? — спросилъ онъ.

— Не надо, — угрюмо отвѣтилъ Иванъ Петровичъ и досталъ изъ комода чай въ бумагѣ, на которой виднѣлись слѣды мухъ.

Онъ не хотѣлъ думать о «домѣ» и насильно сталъ вспоминать о томъ, какъ онъ самъ пошелъ покупать этотъ чай въ «Торговлю мучнымъ, шорнымъ и разнымъ товаромъ» и какъ его поразило, что все кругомъ: и жестянка съ леденцами, и ящики съ крупами, и посуда — были, какъ макомъ, усыпаны коричневыми точками. Точно года не трогали товаровъ, точно они лежали здѣсь никому ненужные, заброшенные. И все кругомъ производило на него впечатлѣніе заброшенности и ненужности… Будто никто и ничто никому не нужно. И опять такая тоска влилась въ его грудь, что онъ заперъ дверь, опустилъ шторы и чуть не до разсвѣта ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ.

* * *

Въ одно изъ воскресеній, Иванъ Петровичъ всталъ позже обыкновеннаго и по привычкѣ подошелъ къ окну. Солнце жгло нестерпимо, на улицѣ не было видно даже собакъ. Продажи «уголю» по случаю праздника не было, и ящикъ, на которомъ Иванъ Петровичъ привыкъ видѣть оцѣпенѣлаго продавца, былъ пустъ. Зной и тоска висѣли въ неподвижномъ, мглистомъ воздухѣ.

Иванъ Петровичъ выпилъ чаю, походилъ по номеру и сѣлъ къ письменному столу. Онъ положилъ передъ собой бумагу, взялъ перо, но почувствовалъ, что въ головѣ не было ни одной мысли, не находилъ ни одного слова. Онъ бросилъ перо и опять сталъ ходить по комнатѣ.

— Боже мой! Боже мой! — шепталъ онъ про себя. — Хоть бы заснуть, проспать, все забыть…

Письмоводитель не приходилъ по праздникамъ, поэтому весь день, весь длинный день былъ свободенъ. Куда дѣть его? Чѣмъ занять, какъ заставить себя забыть? Хоть бы поговорить съ кѣмъ-нибудь…

Опять вошелъ все тотъ же Иванъ, единственный служитель номеровъ, всегда растрепанный, заспанный и грязный.

— Агѣевна спрашиваетъ: варить сегодня что прикажете?

Агѣевна была жена содержателя «номеровъ для пріѣзжающихъ» и готовила кушанья для постояльцевъ.

Иванъ повторилъ вопросъ.

— Я не буду обѣдать сегодня… Поѣду куда-нибудь… Есть у васъ тутъ прогулки какія-нибудь, что ли?

— Городской садъ есть… Разъ въ недѣлю музыка играетъ… Многіе помѣщики даже пріѣзжаютъ погулять…

— А кто у васъ тутъ помѣщики?

— Мало ли господъ кругомъ?! Всѣхъ не упомнишь. Князь Шугуевъ, предводитель, прекрасный баринъ. Парменовъ, Печниковъ, Листовскій — генералъ… Мало ли!

— Иванъ! — послышался изъ корридора жирный, заспанный голосъ хозяина.

Корридорный исчезъ за дверью.

«Парменовъ, Печниковъ… вертѣлось въ головѣ Ивана Петровича… Печниковъ! Не Сеняша ли это?

И въ мозгу сразу выплылъ образъ молодого, здороваго студента, въ косовороткѣ и высокихъ сапогахъ, всегда веселаго, бодраго и беззаботнаго. Большая часть товарищей по университету скорбѣли или о своей, или о чужой судьбѣ.

Печниковъ, или Сенаша, какъ звали его товарищи, не допускалъ скорби и вносилъ всюду съ собою смѣхъ и бодрое настроеніе.

— Мы сами создаемъ свою судьбу, — говорилъ онъ, — не давать же ей, безглазой, побѣждать насъ…

И товарищи любили его за это: любилъ его и Иванъ Петровичъ. По окончаніи курса они разстались. Бахтеяровъ сейчасъ же взялъ мѣсто въ провинцію, а Печниковъ остался въ Москвѣ, потому что былъ влюбленъ въ какую-то барышню. Вскорѣ онъ женился на ней и написалъ Ивану Петровичу восторженное письмо о своемъ неземномъ счастьѣ, о красотѣ и умѣ того ангела, который согласился всю жизнь идти съ нимъ рука въ руку, о своей вѣрѣ въ вѣчную любовь, въ вѣчное блаженство на землѣ.

— Сеняша Печниковъ! — проговорилъ про себя Бахтеяровъ. — Кто-то изъ товарищей злобно говорилъ, что рядомъ съ ангельскими качествами у его жены оказалось и имѣніе въ центральной полосѣ… Впрочемъ, можетъ быть, не про него… Съ тѣхъ поръ больше двадцати лѣтъ прошло… А въ эти двадцать слишкомъ лѣтъ сколько всякой воды утекло.

Сначала служба… Она шла трудно, Бахтеярова переводили изъ города въ городъ, пока онъ не получилъ въ С. товарища прокурора. Потомъ — любовь!.. Ему уже было 84 года, когда онъ влюбился въ дѣвушку на десять лѣтъ моложе себя… Какъ онъ былъ счастливъ, когда она согласилась стать его женой. Жизнь все время шла такъ тревожно и полно, что не оставалось мѣста для воспоминаній объ университетскихъ товарищахъ. И вдругъ здѣсь, среди этой тоски и одиночества, выплылъ совершенно ясно образъ одного изъ нихъ, да еще такого жизнерадостнаго и бодраго. И онъ съ волненіемъ ждалъ разъясненій: тотъ ли это Печниковъ — здѣшній помѣщикъ.

— Печниковъ? Это Знаменскій, что-ли? — точно очнувшись отъ сна, сказалъ Иванъ, на вопросъ Бахтеярова.

— Не Знаменскій, а Печниковъ, я тебя спрашиваю: знаешь ты, какъ зовутъ помѣщика Печникова? Не Семенъ Семеновичъ?

— Ну да… Семенъ Семенычъ… Это нашъ, Знаменскій… Изъ Знаменки…

— Ты его знаешь?

— Слава тебѣ Господи!.. Мы сами изъ тѣхъ мѣстъ. Да и здѣсь они бываютъ когда… Что-то давно не видать ихъ… Прежде всегда у насъ стояли.

— А гдѣ эта Знаменка?

— Какъ проѣдете Веденѣево, такъ за лѣсомъ и Знаменка.

— А до Веденѣева сколько?

— Верстъ пятнадцать, больше не будетъ… Двадцати нѣтъ… Да у насъ вѣдь версты не мѣряныя… Можетъ, и будетъ двадцать… Только у нихъ вы ничего особеннаго не увидите… Вотъ ежели бы къ Петру Ивановичу поѣхали, — ну, тамъ есть на что посмотрѣть… До ста головъ на одномъ скотномъ, не считая матокъ и жеребятъ. Тѣ отдѣльно…

Иванъ Петровичъ распорядился, чтобы ему наняли лошадей, и отправился въ Знаменку.

* * *

Мохнатая, заморенная пара едва ползла по извилистому проселку. Ямщикъ — мужиченко лѣтъ пятидесяти — точно нехотя присѣлъ на облученъ, дремалъ и только изрѣдка, также нехотя, говорилъ, тяжело помахивая возжей:

— Ну ты! задумалась!

Было уже часовъ шесть, а жара еще и не думала спадать. Солнце жгло, какъ утромъ; отъ растрескавшейся земли несло сухимъ жаромъ, весь воздухъ былъ точно раскаленный.

Ивану Петровичу казалось, что онъ ѣхалъ цѣлую вѣчность. Уже три часа прошло, какъ онъ выѣхалъ изъ своихъ номеровъ, а Знаменки еще и видно не было. Сначала онъ съ интересомъ смотрѣлъ кругомъ. Лошади, на которыхъ онъ ѣхалъ, были не вычищены и запряжены точно случайно, точно ихъ застали врасплохъ: вездѣ висѣли какія то веревочки, торчали узлы и концы. Ямщикъ былъ тоже точно случайный, не настоящій, какъ будто онъ присѣлъ на облучекъ на одну минуту, а это, въ сущности, не его дѣло. Желтыя поля съ жидкой рожью и выжженные солнцемъ луга тянулись безконечно. На лугахъ нѣкоторыя полосы были скошены, другія посохли на корню, тоже точно никому не нужныя. И это чувство „ненужности“ не покидало ни на минуту Ивана Петровича. Онъ смотрѣлъ по сторонамъ, и скоро все та же тоска вползла въ него.

На лугахъ, благодаря празднику, не было ни души. Они тянулись на цѣлыя версты, точно всѣми забытые. Тишь была такая, что ни одна травка не шевелилась. И эта тишь наводила страхъ и уныніе на Ивана Петровича. Онъ закрылъ глаза, чтобы ничего не видѣть и не слышать и, главное, но думать…

— Баринъ! А баринъ! Вздѣньте ноги на облучокъ…

Иванъ Петровичъ открылъ глаза.

— Что? Что? — съ испугомъ спросилъ онъ, не совсѣмъ еще очнувшись отъ дремоты.

— На облучокъ, говорю, ноги… — не оборачиваясь къ нему, проговорилъ ямщикъ. — Сейчасъ бродъ буде, воды-бы не зачерпнуть… Обувку смочите…

Иванъ Петровичъ увидалъ прямо передъ собою крутой спускъ въ рѣчку; на другомъ берегу такой-же крутой подъемъ и громадное село.

— Ишь, воды то сегодня сколько! Должно, Лихвинскій мельникъ всѣ вешки поднялъ?

Иванъ Петровичъ не успѣлъ опомниться, какъ тарантасъ скакнулъ въ воду, крупныя брызги окатили и ямщика, и сѣдока. Лошади остановились и, стоя по брюхо въ водѣ, стали жадно тянуть въ себя воду.

— Это Знаменка, что-ли? — спросилъ Иванъ Петровичъ, почувствовавшій себя въ прохладѣ, на водѣ, значительно бодрѣе.

— Какой!!. Это Веденѣево… Село богатѣйшее… Дворовъ до ста будетъ…

— Богатѣйшее село, а моста сдѣлать не могутъ.

— А на что имъ мостъ?

— Какъ на что?! Ѣздить.

— Ну-те! — сказалъ ямщикъ такимъ тономъ, точно говорилъ: и такъ хорошо!

— Воображаю, что тутъ весною, въ разливъ…

— Не проѣдешь ни въ жисть, — подтвердилъ ямщикъ…

— Такъ какъ же они дѣлаютъ?

— Кто?

— Да вотъ кому ѣхать-то нужно?

— А куда ѣхать? Не горитъ! А загорѣлось — кругомъ черезъ Матрешкино поѣзжай… Мѣси киселя верстъ пятнадцать…

И онъ ядовито засмѣялся. Послѣ воды, лошади пошли веселѣе, и сѣдокъ и ямщикъ оживились. Дорога скоро вошла въ лѣсъ и дышать стало свободнѣй.

— Скоро Знаменка? — рѣшился спросить Иванъ Петровичъ.

— Какъ изъ лѣсу выѣдемъ — такъ земля ихняя и пойдетъ. Ужъ очень съ народомъ бьется баринъ… Слышно, опять всѣ разбѣжались отъ него…

— Почему же?

— Кто его знаетъ! Говорятъ, харчъ не хорошъ… Обижаются на его харчъ… Вонъ смотрите, сѣна-то что погноили!..

И онъ съ сокрушеніемъ покачалъ головой.

Дорога изъ лѣсу вышла на лугъ, покрытый ровными грядками скошеной, коричневой травы.

— Почему же не убираютъ сѣно? — спросилъ Иванъ Петровичъ.

— Рукъ нѣтъ… Всѣ бьются изъ-за этого… Нѣтъ рукъ… И мы изъ-за этого крестьянство бросили…

И видя, что баринъ, наконецъ, какъ всѣ господа, не прочь поговорить съ нимъ, онъ повернулся на козлахъ, опустилъ возжи и сказалъ:

— Мы съ бабой бились, бились, такъ и бросили. Она къ становому въ стряпухи пошла, а я вотъ…

И онъ поднялъ руку съ возжами, чтобы показать свою профессію.

— Четверо сыновъ у меня… Одинъ жандаръ, трое на фабрикѣ… Мы со старухой бились, бились одни, да и бросили…

Онъ тяжело вздохнулъ.

— Работниковъ брать пытались… — началъ онъ опять, но безнадежно махнулъ рукою.

— Не пошло? — спросилъ Иванъ Петровичъ, чтобы показать ему свое сочувствіе.

— Народъ нынѣ попорченъ весь… Всѣ въ Москву бѣгутъ… Одинъ отвѣтъ: крестьянство себя не оправдываетъ… А почему? Вёдро, а онъ легъ — потянулся, погода-то и ушла, ждать его не будетъ!..

Онъ горько усмѣхнулся, встряхнулъ головой и крикнулъ на лошадей:

— Ну, лукавыя!.. Крылья-то развѣсили…

Но черезъ минуту онъ опять повернулся къ барину и сказалъ:

— Да, батюшка-баринъ, какъ наслѣдство получать, то всѣ къ тебѣ бѣгутъ, а какъ работать — то отъ тебя…

Иванъ Петровичъ понялъ, что онъ говоритъ о своихъ дѣтяхъ, и сказалъ:

— А ты бы сыновей къ себѣ позвалъ.

— А то не звалъ? Ни по чемъ не вернутся… Лука пришелъ лѣтось, пилилъ, пилилъ: скука у васъ!.. хоть бы рамафонъ завели! Я, говоритъ, привыкъ пить чай въ трактирѣ, и чтобы безпремѣнно Шаляпинъ пѣлъ… Такъ и ушелъ… И мы со старухой ушли… Довольно порабствовали около земли… Заколотились и ушли… Что намъ? Мы — какъ два клыка, двое.

И онъ опять тяжело вздохнулъ.

— Да развѣ тебѣ въ ямщикахъ лучше? — спросилъ Иванъ Петровичъ.

— Что-жъ теперь будешь дѣлать? Дожить какъ нибудь надо…

Онъ опять безнадежно махнулъ рукой и хлопнулъ возжами по лошадямъ.

Дорога съ луга вошла въ длинную березовую аллею, тарантасъ каждую минуту вваливался въ глубокія колеи и колдобины.

— Это прошпектъ ихній, чортъ бы его побралъ, — сказалъ ямщикъ, едва удерживаясь на облучкѣ.

— Пріѣхали, что-ли?

— Вонъ усадьба начинается.

Иванъ Петровичъ снялъ шляпу, пригладилъ волосы, потрогалъ галстукъ, высморкался и усѣлся попрямѣе на своемъ узловатомъ сидѣньи.

* * *

Въ усадьбѣ, куда они въѣхали черезъ открытыя ворота, никого не было. Длинный сѣрый домъ въ глубинѣ двора смотрѣлъ своими открытыми окнами и молчалъ. Молчали и деревья, обступившія его съ трехъ сторонъ, не дрогнувъ ни однимъ листомъ; молчала и собака, лежавшая у подъѣзда.

— Эй! Кто тамъ е? — властно крикнулъ ямщикъ.

Никто не отвѣтилъ.

— Э-эй! — опять крикнулъ онъ, но еще громче.

— Чего ты орешь? — замѣтилъ ему Иванъ, Петровичъ. — Пріѣхалъ въ чужой дворъ и оретъ!

Онъ сошелъ съ тарантаса и направился къ дому.

Домъ былъ довольно большой, очень старый и запущенный. Иванъ Петровичъ остановился въ прихожей, на половину заваленной холщовыми мѣшками изъ-подъ зерна.

— Можно видѣть кого-нибудь? — спросилъ Иванъ Петровичъ.

Все молчало. Онъ повторилъ вопросъ и, не дожидаясь отвѣта, вошелъ въ комнату — обширную залу, обитую по стѣнамъ сѣрымъ картономъ; посрединѣ залы стоялъ круглый столъ, черный, облупленный и на половину заставленный грязной посудой: рѣшето съ зеленымъ крыжовникомъ и тарелки съ мокрыми сѣмячками и оставленными на нихъ шпильками, точно чернымъ платкомъ, были покрыты мухами. Часть ихъ взвилась на секунду надъ столомъ и сейчасъ же опустилась назадъ. Это сказало Ивану Петровичу о какой-то жизни въ этихъ безмолвныхъ стѣнахъ. Онъ повторилъ свой вопросъ уже смѣлѣе и, не дожидаясь отвѣта, прошелъ въ слѣдующую комнату. Тамъ два окна были затворены ставнями, а черезъ третье — красные лучи заходящаго солнца освѣщали громадную спальню; двѣ постели стояли по стѣнамъ, подушки были смяты, сѣрыя байковыя одѣяла сбиты возлѣ одной изъ постелей на двухъ стульяхъ стояла большая корзина изъ подъ бѣлья, въ ней лежала дѣтская подушка и смятое одѣяльце. И опять ни души.

Иванъ Петровичъ не посмѣлъ идти дальше. Онъ вернулся въ залу и остановился въ нерѣшимости. Его начало брать сомнѣніе: туда ли онъ попалъ? И почему онъ рѣшилъ, что помѣщикъ Печниковъ именно тотъ Сеняша Печниковъ, котораго онъ зналъ въ университетѣ? И только теперь ему вдругъ представилось: а что если онъ ошибся и пріѣхалъ къ незнакомому человѣку? Опять черное облако мухъ взвилось надъ столомъ и съ бодрымъ жужжаніемъ опустилось назадъ. Иванъ Петровичъ стоялъ посреди комнаты и оглядывалъ ее.

На громадной сѣрой стѣнѣ залы висѣла фотографія въ черной деревянной рамѣ, а по бокамъ двѣ рамы подъ стекломъ — коллекціи бабочекъ и жуковъ. Иванъ Петровичъ подошелъ поближе разсмотрѣть ихъ. Съ фотографіи на него глядѣлъ худой блондинъ, стоявшій подъ руку съ красавицей-дѣвушкой. Иванъ Петровичъ чуть не вскрикнулъ отъ радости: „Да! Это онъ! Сеняша! И рядомъ съ нимъ, вѣроятно, его жена“. Большіе черные глаза смотрятъ радостно и бодро, уголки рта подняты кверху, точно не могутъ сдержать улыбки; тоненькая шейка туго стянута бѣлымъ воротникомъ и мужскимъ галстухомъ. И у обоихъ такое торжествующее выраженіе лицъ, точно они идутъ подъ руку на вѣчный пиръ, на радость побѣды. И онъ вспомнилъ любимое выраженіе Сеняши: „радость бытія“. Онъ былъ воплощеніемъ этой радости бытія и въ жизни, и здѣсь на портретѣ.

Въ раскрытую дверь балкона влетѣли чьи-то голоса; Иванъ Петровичъ быстро пошелъ на нихъ. Балконъ выходилъ въ садъ, въ старый барскій садъ, съ вѣковыми липами и правильными аллеями. Липы, очевидно, когда-то подстригались, а потомъ были оставлены рости на волѣ; онѣ вытянулись длинными тонкими стволами и только верхушки ихъ зеленѣли, стволы же были окружены высохшими вѣтвями, точно громадными вороньими гнѣздами, съ которыхъ спускались почти до самой земли черные голые сучья, похожіе на гигантскія щупальцы. Дорожки заросли крапивой и бурьяномъ, и только посрединѣ ихъ была протоптана тропинка аршина въ полтора шириной. По ней и пошелъ Иванъ Петровичъ. Паркъ спускался по отлогой горѣ прямо къ рѣкѣ. Оттуда неслись тревожные, мужскіе голоса.

На поворотѣ одной изъ аллей стояла бесѣдка, съ видомъ на зарѣчную часть усадьбы. Бесѣдка была въ видѣ громаднаго гриба, съ покосившеюся деревянной крышей; столъ и скамейка подъ ней сгнили и едва держались. Иванъ Петровичъ подошелъ къ нимъ и увидалъ внизу, подъ садомъ, плотину, а на другомъ берегу мельницу и народъ, хлопотавшій около нея. У телѣги съ навозомъ стоялъ толстый человѣкъ, въ свѣтломъ пиджакѣ сверхъ мятой ситцевой рубашки и въ сапогахъ съ рыжими голенищами, доходившими ему до половины икръ. Трое мальчиковъ въ русскихъ рубашкахъ и въ форменныхъ фуражкахъ подхватывали вилами навозъ и бѣжали съ нимъ на плотину. Тамъ они бросали его двоимъ мужикамъ, свѣсившимся головами къ водѣ и что-то поправлявшимъ въ запрудѣ. Невдалекѣ стояла женщина въ узкомъ черномъ платьѣ, въ родѣ того, какое носятъ служки въ монастырѣ; она держала на рукахъ ребенка и съ безпокойствомъ слѣдила за мальчиками. Толстый человѣкъ въ свѣтломъ пиджакѣ перебѣгалъ отъ мельницы къ плотинѣ, кричалъ, волновался. Его круглое красное лицо, обрамленное густой бѣлой бородой, блестѣло, точно смазанное масломъ. Жидкіе волосы падали прямыми прядями на лобъ, и онъ поправлялъ ихъ, вскидывая голову рѣзкимъ движеніемъ назадъ. И только это движеніе сказало Ивану Петровичу, что этотъ красный толстякъ — тотъ стройный, поэтичный студентъ, котораго онъ зналъ и любилъ двадцать лѣтъ тому назадъ. Одинъ изъ мальчиковъ, лѣтъ семнадцати, вѣроятно старшій сынъ Печникова, ловко подхватывалъ тяжелые, сѣроватые комья навоза и весело бѣжалъ съ ними по плотинѣ. Онъ также вскидывалъ головою немного въ бокъ, и болѣе, чѣмъ отецъ, напомнилъ вдругъ Ивану Петровичу прежняго Сеняшу. И ему захотѣлось сейчасъ же броситься внизъ, но онъ понялъ, что попалъ не во время, что съ плотиной случилась какая-то бѣда, и онъ сѣлъ на скамью подъ тѣнью деревянной шапки гриба.

Женщина съ ребенкомъ, высокая, худая, съ провалившимися глазами, — была, несомнѣнно, та красавица, которая снята съ Печниковымъ на портретѣ. Издали нельзя было разсмотрѣть ея черты, но во всей ея фигурѣ, худой, длинной, съ наклоненной впередъ головой, было что-то монашеское, смирившееся. Она держала на лѣвой рукѣ грудного ребенка и все время покачивалась съ нимъ всѣмъ своимъ тѣломъ. Въ это же время она не спускала глазъ со старшихъ мальчиковъ, слѣдя, чтобы они не подходили слишкомъ близко къ осыпающемуся краю плотины. Вдругъ она подняла глаза наверхъ, подняла ихъ безъ всякой цѣли и увидала Бахтеярова. Она вся съёжилась и какъ-то качнулась. Иванъ Петровичъ видѣлъ это, но не придалъ значенія. Печникова, тяжело волоча ноги, подошла къ мужу и шепнула ему что-то. Тотъ только что передъ этимъ облегченно вздохнулъ и позволилъ себѣ вытереть платкомъ лицо и шею, вымывъ предварительно руки. Когда жена подошла къ нему, — у него сразу лицо измѣнилось, онъ съ испугомъ взглянулъ наверхъ, безпокойно схватился за воротъ рубашки, за волосы и опять, взглянулъ наверхъ. Иванъ Петровичъ понялъ, что дальше оставаться въ его засадѣ нельзя, и быстро побѣжалъ внизъ…

* * *

— Семенъ Семеновичъ! Не помѣшаю? — весело крикнулъ- Бахтеяровъ, спустившись изъ сада къ рѣкѣ.

Печниковъ приближался къ нему, молча.

— Семенъ Семеновичъ! — крикнулъ опять Иванъ Петровичъ.

— Къ вашимъ услугамъ, — сухо отвѣтилъ тотъ.

Иванъ Петровичъ остановился и молчалъ. Молчалъ и Печниковъ. Мальчики подбѣжали къ матери и безпокойно смотрѣли на отца.

— Позвольте узнать… — началъ Печниковъ.

Иванъ Петровичъ громко расхохотался. Жирный, искренній хохотъ Печникова былъ ему отвѣтомъ.

— Бахтеяровъ! Откуда? Какъ ты меня отыскалъ? Какими судьбами?

И онъ хохоталъ и цѣловалъ гостя.

Вдругъ обернувшись къ женѣ, онъ закричалъ:

— Манюша! Марья Дмитріевна! Успокойся… Ничего… Иди- ка сюда… Ахъ, ты Господи!.. Вотъ кого меньше всего ожидалъ! Вотъ радость-то!.. А у насъ происшествіе! Бѣжитъ мельникъ, — кричитъ, какъ угорѣлый: плотина сочитъ… Мы всѣ бросились глушить навозомъ… Часа два возились… Теперь, кажется, спасено… Маня! Да иди же! — крикнулъ онъ опять, поворачиваясь къ женѣ.

Она, не торопясь, подходила къ нимъ легкой, слегка покачивающейся походкой. Ея черные глаза смотрѣли устало, но спокойно.

— Маня! Кто къ намъ пріѣхалъ-то? Иди, иди скорѣй… Бахтеяровъ, Иванъ Петровичъ. Помнишь, я разсказывалъ: мой товарищъ по университету… Еще Милочку Игнатьеву у меня отбилъ… Да и не ее одну… Чуть я начну ухаживать — онъ тутъ, какъ тутъ… И все съ умными разговорами… А въ наше время барышни были на нихъ падки… Да откуда же ты явился? Постой, я пойду взгляну еще на плотину… А ты, Манюша, повела бы Ивана Петровича въ домъ…

Онъ не договаривалъ слова, былъ очень взволнованъ и все время нервно смѣялся.

— Пойдемте, — спокойно сказала Маня и повела гостя въ домъ.

Жара давно спала. Подъ раскидистой ивой на дворѣ усадьбы, за небольшимъ столомъ, покрытомъ цвѣтной скатертью, сидѣли Иванъ Петровичъ и Печниковъ. Свинцовое тяжелое небо было неподвижно, неподвижны были и деревья и воздухъ, и все кругомъ. Иванъ Петровичъ, вообще, пилъ рѣдко и мало, а со старымъ товарищемъ ему пришлось уже выпить нѣсколько стакановъ кахетинскаго, и это затуманило его. Онъ слушалъ, какъ говорилъ безъ умолку Печниковъ, и ему было пріятно слушать его ровный голосъ и сидѣть въ сѣроватой мглѣ, въ тиши и покоѣ, а главное — не говорить и не думать о своемъ горѣ. Одно его безпокоило — мухи. Онъ съ Печниковымъ ушелъ изъ-за мухъ изъ дому, но онѣ донимали ихъ и здѣсь, и черной густой тучей покрывали кусокъ пирога на глубокой тарелкѣ и липкія пятна на скатерти… Онѣ лѣзли въ глаза, кусали руки, тонули въ стаканахъ. Иванъ Петровичъ все время отмахивался отъ нихъ вѣткой…

Воспоминанія о студенческихъ годахъ такъ всколыхнули Печникова, что онъ не могъ остановиться и говорилъ почти безъ передышки:

— Вѣдь мы, братъ, ни минуты не сомнѣвались, что рождены для счастья, для побѣды надъ всѣмъ міромъ, надъ самою жизнью… Помнишь? Какая-то, чортъ возьми, увѣренность была въ этомъ…

И онъ усмѣхнулся хвастливой усмѣшкой.

— Все ни по чемъ было! Какое презрѣніе къ разнымъ житейскимъ охамъ и ахамъ!

— Радость бытія! — подсказалъ Иванъ Петровичъ.

— Да, да, да… Именно, радость бытія!..

И Печниковъ громко расхохотался.

— Какъ ты это вспомнилъ? Именно, радость бытія… Я ужъ и позабылъ это выраженіе… Радость бытія!..

Онъ грустно усмѣхнулся. Иванъ Петровичъ молчалъ. Ему было страшно спугнуть свое пріятное полузабытье…

— А ты можешь себѣ возстановить то твое міровоззрѣніе, юношеское, со всѣми упованіями и увѣренностью, именно, увѣренностью въ побѣдѣ?..

— Обо мнѣ что говорить! — уклончиво отвѣтилъ Иванъ Петровичъ. И, чтобы перемѣнить разговоръ, прибавилъ:

— Ты упомянулъ о Кубеницкомъ… Что онъ изъ себя изображаетъ?

— Да… Я сказалъ, что вотъ и Кубеницкій такъ же, какъ ты, разыскалъ меня… Вдругъ явился, точно съ неба свалился… Да, что изображаетъ? Просто обыватель… Въ собственномъ соку варится всю жизнь… Отъ прежняго, пожалуй, одинъ только длинный носъ остался, да и тотъ наполовину въ толстыя щеки ушелъ… Жаловался на дороговизну жизни, на то, что жена плохая хозяйка и тратитъ слишкомъ много денегъ, говорилъ о какихъ-то своихъ предпріятіяхъ: дома на выстройку бралъ, лѣсъ куда-то поставлялъ, еще что-то придумалъ… И прогорѣлъ… Кончилъ тѣмъ, что у меня двѣсти рублей попросилъ… А мнѣ откуда же ему взять? У меня, у самого не жизнь, а ежеминутная битва съ нуждой… Она, какъ гидра: отрубишь одну голову, является другая, заткнешь одну трещину — трещитъ съ другой стороны…

— Ну, съ матеріальными бѣдствіями нельзя считаться, — сказалъ Иванъ Петровичъ, весь еще наполненный своимъ горемъ.

— Какъ нельзя? Какъ нельзя? — закричалъ Печниковъ, становясь весь красный. — Когда у тебя съ восходомъ солнца одна мысль: какъ бы вывернуться? Какъ бы просуществовать? Когда ты ложишься въ постель съ думой: что еще заложить или перезаложить, чтобы не пошло все съ молотка? Какъ же не считаться? Я еще сегодня прочелъ слѣдующее мудрое изреченіе: „Кто стѣсненъ домашними обстоятельствами — тому трудно быть добродѣтельнымъ“… Вѣрно! А знаешь, гдѣ прочелъ? На отрывномъ листкѣ календаря!! Ха-ха-ха! Я каждый день листокъ прочитываю. Это — я тебѣ признаюсь — мое единственное чтеніе… Удивляешься? Да когда мнѣ читать? Некогда, да и… нечего! Почта къ намъ не ходитъ, посылаемъ въ городъ разъ въ недѣлю, сразу семь номеровъ „Свѣта“ привезутъ, всѣ набросятся, особенно мальчики… Всѣ „происшествія“ такъ и проглотятъ: тамъ жена мужа отравила, тамъ мужъ жену финскимъ ножемъ… На цѣлую недѣлю и сыты… А „Свѣтъ“ къ батюшкѣ отсылается… Я и не вижу его иногда!.. Не-до того!.

— Такъ занятъ? — съ удивленіемъ спросилъ Иванъ Петровичъ.

— А ты не вѣришь? Вѣдь мы съ Маней встаемъ съ солнышкомъ… Я иду работниковъ будить… Съ поля приду къ двѣнадцати, пообѣдаю и тутъ же засну… Съ двухъ опять въ поле, или въ луга… Къ вечеру едва ноги волочу… Не до чтенія… Да я-то что? Вотъ Маню мнѣ жаль смертельно… Какъ она любила читать, заниматься — она естественница у меня, — а теперь вся ушла въ борьбу изъ-за съѣстныхъ припасовъ… Вѣдь на ней одной лежитъ все женское хозяйство, ты только подумай!

Онъ сказалъ это съ такимъ выраженіемъ, что Иванъ Петровичъ спросилъ:

— А это сложно?

— Сложно или нѣтъ, а только она работаетъ часовъ пятнадцать въ сутки… Пятнадцатичасовой трудъ!!.

Онъ горько мотнулъ головой.

— И коровы, и телята, и птицы, и огородъ, и кухня — все на ней… Одна съ поденщицей убирается! Отъ зари до зари безъ отдыха работаетъ…

Печниковъ выпилъ стаканъ до дна, налилъ себѣ еще вина и продолжалъ, подсаживаясь ближе къ пріятелю:

— Вѣдь она молчитъ, все молчитъ, а я чувствую, какъ она страдаетъ… Ночи не спитъ… Я-то поработаю за день, только до постели и храплю… А она не спитъ, и я во снѣ чувствую, какъ она мучается…

— Чѣмъ? — осторожно спросилъ Иванъ Петровичъ.

— Очень мы запутались… Все кругомъ заложено, перезаложено… Вѣчная возня со сроками, съ процентами, съ просрочками… Постоянная опасность, что все пойдетъ съ аукціона! Ты вправѣ спросить: на что же вы надѣялись? Мы думали: вотъ урожай будетъ — поправимся… Плотину нужно передѣлать — закладываемъ… Съ рабочими разсчитаться — закладываемъ… А тутъ, одинъ годъ — все вымокло, другой — все высохло… Петля затягивается все туже и туже… А Маня таетъ на глазахъ…

— Да развѣ такъ много денегъ нужно на жизнь? — спросилъ Иванъ Петровичъ.

Онъ запнулся отъ того, что на языкъ просилось „на такую жизнь, какъ вы ведете“, но онъ побоялся обидѣть товарища.

— Конечно, немного… Да теперь мы ужъ только работаемъ на дѣтей, да на банки… Только изъ-за этого и бьемся… Въ началѣ нужно было занимать, чтобы устроить имѣнье… Вѣдь женѣ дали запущенное барское гнѣздо… Доходовъ никакихъ, одни расходы… Но она здѣсь родилась, здѣсь и выросла… Жизнь въ Москвѣ — была для нея невыносимой… Она все говорила: только въ деревнѣ видишь и ощущаешь Бога. Ну, я и бросилъ службу… Переѣхалъ сюда… И, дѣйствительно, позналъ Бога… Какъ, бывало, выйдешь съ солнышкомъ на работу: весь лугъ блеститъ, точно брилліантами усыпанный, воздухъ весь золотой, просторъ, радость! Чувствуешь, что въ насъ и вокругъ насъ совершается что-то таинственное и великое, ощущаешь присутствіе чего-то непостижимаго, вѣчнаго. Въ городѣ я не понималъ этого… Я ходилъ на службу, возвращался домой, отдыхалъ, игралъ въ карты. И мнѣ было хорошо. А Манѣ тѣсно было… Хотѣла непремѣнно переѣхать въ деревню… Вотъ мы и поселились здѣсь… И она работаетъ, не покладая рукъ, и не жалуется никогда, только я вижу, какъ она мучается… Замѣтилъ ты, какъ она испугалась, когда увидала тебя?

— Нѣтъ. А почему?

— А потому, что она все время, бѣдная, какъ на вулканѣ… Все ждетъ: придутъ и выселятъ насъ отсюда. Работали мы, работали, а въ одинъ прекрасный день — пошли вонъ! На куда? Куда я теперь гожусь? Пятнадцать лѣтъ живу дикаремъ, уже все забылъ, отъ всего отсталъ. „И деревьямъ для ихъ процвѣтанія необходимо, чтобы ихъ колыхалъ вѣтеръ“. Да для Мани разстаться со Знаменкой было бы теперь уже немыслимо…

И, замѣтя, что она подходитъ къ нимъ, онъ бодро сказалъ:

— Иди же къ намъ, Манюша. Что, Мурка заснула?

Она, худенькая, блѣдная въ своемъ черномъ подрясникѣ, какъ-то сливалась съ безцвѣтными красками вечера, наступившаго послѣ знойнаго дня.

Она подошла къ столу и сѣла. Всѣ ея движенія были спокойны и просты. Ни одного лишняго жеста, ни одной принужденной позы. И говорила она какъ-то устало-спокойно, и смотрѣла такъ, будто все это она видѣла тысячу разъ и ничто не волнуетъ ее.

— Мурка заснула? — опять спросилъ Печниковъ.

— Да… Сейчасъ только… Желудокъ у нея разстроился… Должно быть, отъ крыжовника… Я много ѣла сегодня…

— У насъ просто, — со смѣхомъ сказалъ Печниковъ пріятелю. — Ты, братъ, не удивляйся.

— Чему же тутъ удивляться? — замѣтила Марья Дмитріевна. — У васъ есть дѣти?

— Да, — коротко отвѣтилъ Иванъ Петровичъ.

— Мать кормила сама?

— Нѣтъ, кормилица…

— Такъ навѣрно вы знаете, какое горе, когда кормилица наѣстся чего-нибудь неподобающаго.

— Это уже такъ давно было, — уклончиво отвѣтилъ Иванъ. Петровичъ.

— А у васъ уже большія дѣти?

— Одной тринадцать, младшей десять.

— Онѣ съ вами, въ Т.?

— Нѣтъ… Онѣ въ Москвѣ, въ институтѣ.

— А мальчиковъ нѣтъ?

— Нѣтъ…

— Вотъ это счастье! — искренно воскликнула она. — Мальчикъ — страшная отвѣтственность… Главное, въ смыслѣ аттестата. Все будущее въ этомъ…

— А развѣ дешево онъ достается? — подхватилъ мужъ. — Я не говорю ужъ, сколько бѣдные мальчики мучаются, но и намъ не сладко… Самъ можешь сосчитать, во что намъ ихъ аттестаты зрѣлости вскочатъ. По двѣсти рублей въ годъ за каждаго плачу нѣмцу-учителю, у котораго они живутъ. Да одѣть ихъ, да отвезти туда, да привезти. А болѣзни?.. Еще Мурку Богъ далъ. Второй годъ, а она не ходитъ. Все у матери на рукахъ… А Манѣ работать надо…

— Ну, Сеняша, — мягко остановила она его, — это все пустяки! Многіе ли и такъ живутъ, какъ мы? Всѣ люди маятся. Посмотри кругомъ… Если мы волочимся животомъ по землѣ, то что же они? Намъ лишь бы дѣтей на ноги поставить…

Иванъ Петровичъ медленно махалъ вѣткой, мухи летали кругомъ него безъ перерыва.

— Брось ты это занятіе, — обратился къ нему Печниковъ. — Только себя безпокоишь и мухъ со скатерти спугиваешь… Маня! Принесла бы ты намъ твоихъ липкихъ листковъ! Ты видалъ ихъ? Вотъ еще, братъ, свинство люди придумали…

Марья Дмитріевна пошла въ домъ, а онъ, близко нагнувшись къ Ивану Петровичу, сказалъ:

— Ты видишь? видишь? Вѣдь она шла за меня на счастье, я не на такую жизнь… Заботы, нужда, вѣчная боязнь за будущее дѣтей… Весь смыслъ ея существованія: поставить дѣтей на ноги. А для чего? Что бы они ставили своихъ дѣтей на ноги, и т. д. до безконечности. Непрерывныя дроби! Понимаешь? У меня здѣсь столяръ работалъ — чудакъ такой, я любилъ съ нимъ поболтать… Такъ онъ говорилъ: „живемъ для поколѣнія!“ Для поколѣнія!

И Печниковъ опять громко расхохотался.

— Для поколѣнія! И это жизнь! Моя теща говорила, бывало, ни къ селу, ни къ городу: c'est la vie, mon enfant! C'est la vie!

Онъ, видимо, захмѣлѣлъ и опять сталъ хохотать.

— Поколѣнія! — мрачно проговорилъ Иванъ Петровичъ. — А когда твоя жена спросила меня про моихъ дѣтей — я такъ просто, такъ до ужаса просто, отвѣтилъ ей: у меня двѣ дочери, обѣ въ институтѣ… И она удовольствовалась этимъ отвѣтомъ…

— А что же? — недоумѣвая и силясь понять, спросилъ Печниковъ.

— А то, что мерзость это! Мерзость! Мать и отецъ своимъ страстямъ предаются: она — незаконной любви, онъ — ревности, а дѣвченки брошены на чужія руки, въ чужія стѣны, къ чужимъ сердцамъ!.. Ты вотъ говоришь про себя, что одичалъ, людей не видишь, встаешь съ солнцемъ, работаешь, какъ негръ… Изъ-за чего? Ты поясняешь мнѣ: дѣти! А у насъ?! Двѣ дѣвочки, ангелы голубоглазые, одной тринадцать, другой десять лѣтъ… А мы отдаемъ ихъ чужимъ людямъ коверкать ихъ души, дѣлать ихъ куклами какими-то…

— Бываетъ, бываетъ, — уклончиво замѣтилъ Печниковъ. — Не всѣ матери способны воспитывать дѣтей… Моя Маня тоже только баловать ихъ умѣетъ…

— Не въ томъ дѣло… Совсѣмъ не въ томъ…

И Иванъ Петровичъ рѣзкимъ движеніемъ приблизилъ свой стулъ къ Печникову и быстро заговорилъ:

— Влюбилась она! Да какъ влюбилась-то! Ей тридцать слишкомъ, а онъ мальчишка, только что университетъ кончилъ… Я уже съ годъ не жилъ, а мучился, подозрѣвалъ, искалъ доказательствъ. Шпіонилъ!.. И поймалъ вѣдь!.. Поймалъ! Зачѣмъ? Зачѣмъ?

Онъ замолчалъ. И все молчало кругомъ. Печниковъ сосредоточенно смотрѣлъ на сладкое пятно на скатерти, облѣпленное мухами, точно боялся взглянуть на собесѣдника.

— До тѣхъ поръ всетаки была семья, былъ уголъ на землѣ, свой уголъ… И вдругъ все разомъ провалилось… Она то — жена — еще цѣплялась… Лгала, всѣми силами хотѣла убѣдить меня, что я ошибся… Но я съ жестокимъ наслажденіемъ сталъ высыпать передъ ней все, что зналъ про нее, про ея свиданія съ нимъ, про то, что я видѣлъ и слышалъ самъ. Понимаешь ли, самъ!.. Этого понять нельзя, если не испыталъ! Это, братъ, совсѣмъ особая мука!.. Я и ее хотѣлъ пріобщить къ этой мукѣ… Но она дала мнѣ кончить и вдругъ сказала: „Ну, да! Я люблю его, а тебя терпѣть не могу! И если притворялась до сихъ поръ, то только для дѣтей. А тебя не жаль мнѣ нисколько и съ радостью уйду я отъ тебя! Шпіонъ!“ Она такъ сказала это, что я же чувствовалъ себя уничтоженнымъ и пристыженнымъ. Она одѣлась и ушла, навѣрное, къ нему, пробыла у него весь день и когда вернулась вечеромъ — у нея было такое спокойное и ясное лицо, какого я давно уже не видѣлъ у ней. Должно быть, и ей въ послѣдній годъ не сладко было… А я! Если бы мнѣ сказали: тебѣ осталось жить десять лѣтъ — отдай пять, чтобы вернуть назадъ все, что ты сказалъ — я согласился бы… Три дня я молчалъ, молчала и она. Я думалъ, т. е. хотѣлъ думать, что она придетъ ко мнѣ, раскается, и я прощу ее, и будемъ мы жить, хоть не по прежнему, — прежняго ужъ не вернуть… Вѣдь болѣе десяти лѣтъ я былъ счастливъ… т. е. думалъ, что счастливъ… Жизнь шла ровно, легко… Двѣ дѣвочки, здоровыя, какъ мать, росли безъ болѣзней, весело… Мать ихъ обожала обѣихъ, играетъ, бывало, съ ними, точно и сама ребенокъ. Я приду со службы, усталый, раздраженный, дома свѣтло, уютно, всѣ веселыя — и мнѣ весело. И вдругъ разомъ — тьма и холодъ. И изъ какого пустяка… Послушай, изъ какого пустяка-то… Разъ въ разговорѣ она назвала меня Толя… Я засмѣялся! Она смутилась страшно и начала объяснять, что не понимаетъ, откуда у нея это имя, что она ни одного „Толи“ и не знаетъ… Развѣ Анатолій Павловичъ… Я смотрѣлъ на нее съ застывшимъ смѣхомъ въ горлѣ, и вдругъ почему-то мнѣ все ясно стало, понимаешь ли: ни одной минуты до этого мнѣ и въ голову не приходило подозрѣвать ее, а тутъ вдругъ все ясно стало. Этотъ Анатолій Павловичъ былъ съ годъ тому назадъ назначенъ къ намъ въ судъ и явился ко мнѣ по службѣ. Потомъ бывалъ изрѣдка, игралъ съ дѣтьми, обѣдалъ раза два. И вдругъ я уже зналъ, что онъ…

Иванъ Петровичъ нервно закашлялся и помолчалъ съ минуту.

— И вотъ, какъ четыре буквы Т-о-л-я могутъ перевернуть всю жизнь человѣка… Цѣлый годъ я жилъ одержимый одной мыслью: убѣдиться, что я правъ… Не глупо ли это? Я подслушивалъ, унижался, подкупалъ… Цѣлые часы выстаивалъ я на морозѣ, чтобы подстеречь ее… Вернусь домой, холодный, злой, до бѣшенства злой… Она, въ капотѣ, бѣгаетъ съ дѣтьми по залѣ и прячется за диваны, подъ столы, и такъ весело смѣется, что мнѣ кажется, не съума ли я сошелъ, подозрѣвая ее въ какихъ-то тайныхъ свиданіяхъ. Всѣ вечера я сидѣлъ дома, и она безъ меня не выходила… Иногда, видя ее такою спокойною, мнѣ казалось, что я все выдумалъ… Вѣдь я ничего не видѣлъ, ничего не зналъ, ничего не слыхалъ… Я только чувствовалъ, что она меня обманываетъ, и долженъ былъ убѣдиться въ этомъ… И убѣдился… Для чего? Точно я счастья какого-то добивался!..

Голосъ у него задрожалъ и застрялъ въ горлѣ…

Печниковъ налилъ вина себѣ и ему. Иванъ Петровичъ залпомъ выпилъ стаканъ.

— И вотъ теперь: дѣвченки бѣдныя, безъ отца и безъ матери — я поставилъ условіемъ развода отдать ихъ въ институтъ — она скучаетъ безъ нихъ до безумія, исхудала, постарѣла на десять лѣтъ… Я!. Ты видишь на что я похожъ… Я взялъ это мѣсто въ Т., чтобы уйти отъ всего и ото всѣхъ, закопаться поглубже… И закопался…

Печниковъ, котораго вино веселило, хотѣлъ развеселить пріятеля и сказалъ:

— Шерше ля фаммъ!

Но видя, что его шутка неумѣстна, онъ сразу замолчалъ.

* * *

— Ну, Манюша, давай-ка сюда твою мухоловку, — стараясь казаться веселымъ, сказалъ Печниковъ, принимая отъ жены желтовато-сѣрый листъ, вымазанный клейкимъ веществомъ, и раскладывая его на столѣ.

Она взглянула на мужа, потомъ на гостя, у котораго на щекахъ блестѣли мокрые, узкіе слѣды слезъ, и безшумно ушла въ комнаты.

Старые товарищи долго сидѣли молча. Печниковъ хмѣлѣлъ все больше и больше и, низко склонившись надъ столомъ, смотрѣлъ на клейкій листъ.

— Мухи то, мухи, — сказалъ онъ и ласково дотронулся до руки товарища. — Ты, тово… Подожли… Можетъ и устроится какъ нибудь…

И онъ подлилъ ему вина.

— Не надо! — мрачно сказалъ Иванъ Петровичъ. — Я и такъ разнервничался… Кажется, лишняго наговорилъ… Не надо этого… Такъ мы о чемъ раньше-то бесѣдовали… Да, мухи — говоришь?

Онъ старался казаться спокойнымъ, и Печниковъ, у котораго отъ вина было довольно пріятно на душѣ, обрадовался этой перемѣнѣ въ товарищѣ и ухватился за первую попавшуюся тему, лишь бы уйти отъ прежняго, тяжелаго разговора.

— Да мухи!.. Вотъ: видалъ ты эту прелесть: Tanglefoot. Вяжи ногу!.. Пріѣзжаю въ Т. въ аптекарскій магазинъ, объявленіе громадное: на красномъ фонѣ блестящая гигантская муха и надпись: „Troubled? Use tanglefoot“! Изысканность какая! И какая мерзость! Смотри, смотри!

Летѣвшая близко къ листу муха только на мгновеніе коснулась его лапкой и сейчасъ же прилипла къ нему; она хотѣла улетѣть, уперлась передними лапками и клейкая бумага еще сильнѣе захватила ее. Муха чудовищно вытянулась и громко-жалобно зажужжала.

— Слышишь: стонетъ, — прошепталъ Печниковъ, точно боялся спугнуть кого-то.

Въ это время къ ней подлетѣла вторая муха и, едва присѣвъ на листъ — уже вся была въ его власти. Она забилась крылышками, но черезъ нѣсколько секундъ одно изъ нихъ было приковано къ листу, и она легла на бокъ, съ вытянутыми лапками. Тогда первая муха уперлась въ нее своей плоской головкой, съ невѣроятными усиліями освободила свои переднія лапки и вскочила ими на умирающую подругу, силясь вытянуть и заднія лапки.

— Нѣтъ, братъ, шалишь! Ужъ не высвободишься! — приговаривалъ Печниковъ.

Муха опять жалобно застонала, приподнимаясь на переднихъ лапкахъ и вдругъ становясь непомѣрно длинною.

— Не любишь? — сказалъ Печниковъ.

— Брось! — съ омерзѣніемъ проговорилъ Иванъ Петровичъ. — Брось!..

— Да смотри, еще, еще прилѣпилась… Черезъ полчаса весь листъ черный будетъ!

И онъ захохоталъ.

— Знаешь, я иногда люблю посмотрѣть на эту борьбу… Поучительно!.. Смотри, какъ вязнутъ и гибнутъ… А мы-то?! Вѣдь вся разница въ томъ: кто въ чемъ и какъ увязнетъ: одинъ въ страсти, другой въ честолюбіи, третій въ погонѣ за пропитаніемъ. И бьется, и мучается, а конецъ у всѣхъ одинъ — мушиный! Смотри: эти двѣ какъ беззаботно летаютъ! Смотри! Помнишь: мы съ тобой студентами? Крылья развязаны, казалось: лети, куда хочешь, хочешь — въ поднебесье, хочешь — къ цвѣтамъ… Смотри, смотри — прикоснулись къ листу: готово! Теперь онѣ въ его власти: кричи, борись, неистовствуй — одинъ конецъ! „Не томись, дядя, опущайся на дно!“ — мудрый совѣтъ тонущему… Я, братъ, и не томлюсь уже… А ты все еще вытягиваешься на лапкахъ, вонъ какъ эта, видишь: уперлась головой въ клей… Ну, тутъ ей и погибнуть.

Иванъ Петровичъ перегнулся черезъ столъ и пристально разсматривалъ мухъ. Большая часть лежала уже на боку со странно побѣлѣвшими и вздутыми животами, другія еще боролись. И вдругъ ему, дѣйствительно, показалось, что та, которая уперлась головой въ клей и старалась вытащить лапки — онъ; другая — недалеко отъ него, черненькая, живая, была похожа на его жену, маленькую брюнетку съ громадными глазами. Она вся билась и трепетала, увязнувъ всѣми лапками въ блестящемъ слоѣ, покрывающемъ листокъ. Иванъ Петровичъ не могъ оторвать глазъ отъ нея и ему показалось, что она съ ужасомъ взглянула на него и упала на бокъ. Надъ нею летали двѣ маленькія мушки, съ прозрачными свѣтлыми крылышками; онѣ не знали, какъ помочь черненькой, и жалобно жужжали надъ ней. Иванъ Петровичъ нервно отогналъ ихъ и вскочилъ съ мѣста.

* * *

Кривой тарантасъ опять тихо ползъ по проселку. Свѣтало. Все было сѣро кругомъ: и земля, и небо, и воздухъ… Иванъ Петровичъ, мѣрно покачиваясь, дремалъ, прижавшись въ уголокъ тарантаса. Пьяный голосъ Печникова жужжалъ въ его ушахъ то громко, то жалобно визгливо. Въ головѣ шумѣло, на сердцѣ было безпокойно, и Иванъ Петровичъ съ испугомъ открывалъ глаза и озирался кругомъ. Сѣрый воздухъ окутывалъ все мягкой сѣрой дымкой. Поля, луга, лѣса — все сливалось въ одной сѣрой мглѣ. Она уходила высоко, высоко къ бѣлой чуть замѣтной звѣздочкѣ. Иванъ Петровичъ закинулъ голову и сталъ смотрѣть на нее. Онъ смотрѣлъ долго, долго, не отрывая глазъ, и вдругъ ему показалось, что она приблизилась къ нему, или онъ поднялся до нея. Все вокругъ было освѣщено серебряно-бѣлымъ свѣтомъ, и самъ онъ точно качался на мягкомъ серебристомъ туманѣ.

Онъ взглянулъ внизъ и у него духъ заняло: прямо подъ нимъ несся и кружился громадный шаръ неописуемой красоты: весь золотой, усыпанный изумрудами, сапфирами, жемчугомъ. Все на немъ сверкало, переливалось и радостно сіяло въ торжествующемъ солнечномъ блескѣ.

— Что это такое? Неужели земля? — вскрикнулъ Иванъ Петровичъ и сдѣлалъ страшное усиліе, чтобы увидѣть, разсмотрѣть.

Шаръ точно приближался къ нему и съ каждой секундой дѣлался все больше и больше.

Ивану Петровичу казалось, что онъ видитъ уже не изумруды и сапфиры, а зеленые луга съ милліардами разноцвѣтныхъ точекъ, причудливые лѣса всѣхъ оттѣнковъ, лазоревыя волны морей и океановъ…

— Неужели эта красота — земля? — спросилъ онъ себя, благоговѣйно вглядываясь въ чудесный шаръ. И вдругъ ему показалось, что снѣжныя шапки фіолетовыхъ горъ, искристыя, какъ брилліанты, поднялись совсѣмъ до него и обдали его своимъ чистымъ, свѣжимъ запахомъ.

И онъ сразу увидѣлъ все: и синія волны съ сѣдыми гребешками, и горныя, прозрачныя рѣчки съ пѣнистыми уступами, и бурные водопады, и цвѣтущіе зеленые луга, и густые тѣнистые лѣса съ милліардами восковыхъ чашечекъ ландышей, и причудливые сады, усыпанные алыми и желтыми розами…

— Неужели это земля? — опять спросилъ онъ и вдругъ чуть не вскрикнулъ отъ радости. Передъ нимъ мелькнулъ желтый обрывъ надъ родной рѣкой, громадный дубъ, полуразрушенная скамейка… Тутъ онъ въ первый разъ поцѣловалъ ее, свою жену, шепча ей слова любви…

— Конечно, эта красота — земля! Конечно! — шепталъ онъ, боясь спугнуть прекрасное видѣніе и снова вглядываясь въ него.

Между сапфирами, изумрудами и жемчугами блестѣли какія-то сѣрыя пятна, усыпанныя черными точками.

— Жз, жз, жз!.. — неслось оттуда.

Этихъ пятенъ становилось все больше и больше, и немолчный стонъ, несшійся съ нихъ, напомнилъ Ивану Петровичу мухъ.

— Да! Это мухи!

Ихъ было много: милліоны, десятки, сотни милліоновъ; однѣ лежали на боку, другія вытягивались на длинныхъ лапкахъ, стараясь оторваться отъ липкой бумаги, выбивались изъ силъ, падали и снова вставали. Третьи летали близко, близко надъ листами и неминуемо, рано или поздно, попадали на нихъ.

Шаръ кружился быстро, и мухи кружились вмѣстѣ съ нимъ, не видя ничего, кромѣ своего листа и своихъ сосѣдей.

Иванъ Петровичъ весь вытянулся, чтобы разсмотрѣть, увидать…

— Оля! — крикнулъ онъ, разглядѣвъ черненькую мушку съ большими глазами.

Но вмѣсто нея была уже другая, изнуренная, со слезами на глазахъ… Это Даша, та Даша, которая клялась ему когда-то, что ея ребенокъ — его ребенокъ! Онъ не повѣрилъ тогда…

— Даша! Прости меня! — прошепталъ онъ.

Она обернулась, и онъ увидалъ не ее, а лицо покойной матери, его любимой, его несчастной матери, измученной и болѣзнями, и тоской по бросившему ее мужу — его отцу… А вотъ, кажется, и онъ, отецъ, — даровитый, блестящій, счастливый когда-то, а теперь жалкій, разбитый параличемъ старикъ, одиноко доживающій свой вѣкъ у себя, въ деревнѣ. Рядомъ съ нимъ — братъ Петръ, спившійся неудачникъ, учитель рисованія; мечталъ быть великимъ художникомъ! Тутъ же тетя Саша, сестра покойной матери, граціозное созданье всю жизнь отдавшее на борьбу съ пагубной страстью племянника Петра… Онъ оскорблялъ ее, унижалъ, а она такъ и прожила всю жизнь около него, безъ радости, безъ счастья… Кажется, это не она, а Маня, смирившаяся Маня, жена Печникова… Тутъ же и онъ — Сеняша… Какъ они толкутся „изъ-за съѣстныхъ припасовъ“… Нѣтъ это не они, а такіе же точно, какъ они. И ихъ несмѣтное количество и всѣ они одинаковые, всѣ одинаково бьются на липкихъ листахъ. А тамъ-то, дальше, сколько знакомыхъ и незнакомыхъ юныхъ лицъ, надѣящихся, вѣрящихъ, погибающихъ…

Иванъ Петровичъ приблизился еще, стремясь найти тѣхъ, двухъ маленькихъ мушекъ, которыхъ онъ отогналъ отъ листа. Но и такихъ, со свѣтлыми крылышками, было множество, всѣ онѣ одинаково летали надъ листами. И ихъ немолчное жужжаніе сливалось въ одномъ сплошномъ стонѣ:

— Жз! Жз! Жз!..

„Жизнь, жизнь, жизнь!“ — слышалось ему.

— Это жизнь! — разобралъ онъ шутливый возгласъ Печникова.

— Неужели? — прошепталъ съ испугомъ Иванъ Петровичъ. Неужели? Не можетъ быть!

Онъ открылъ глаза. Лошади стояли у брода, уткнувшись мордами въ прозрачную свѣтлую воду. Воздухъ былъ уже весь розовый; гдѣ-то всходило солнце.

1903

Content

Ек. Лѣткова
МУХИ