Миронов Георгий Ефимович

АНАКОНДА

Вы не хотите убивать, вы, судьи и жертвоприносители, пока животное не наклонит головы? Взгляните, бледный преступник склонил голову, из его глаз говорит великое презрение.

Что такое этот человек? Клубок диких змей, которые редко вместе бывают спокойны, — и вот они расползаются и ищут добычи в мире.

Взгляните на это бедное тело! Что оно выстрадало и чего страстно желало, это пыталась объяснить себе эта бедная душа, — она объясняла это как радость убийства и зависть к счастью ножа.

Я — перила моста на стремительном потоке: держись за меня, кто может за меня держаться. Но вашим костылем не служу я.

Фридрих Ницше Так говорил Заратустра

© ЗАО «Издательство «ЭКСМО», 1997 г.

Пролог

КРОВАВАЯ ЗВЕЗДА ФЕЛИТА.

ПАРАД ПЛАНЕТ

Иван Рыков, «приближенный чародей» Государя Ивана Васильевича, стоял в Успенском соборе на коленях перед иконой святого Георгия. Митрополит уж службу заканчивал.

Тут в собор и ворвался Государь. Сам в монашеской одежде, приближенные опричники в кафтанах узорных, при оружии. Филипп царя сразу не увидел. Кто-то из опричников нахальных закричал на высокой ноте:

— Владыко! Оглянись! Али Государя не признал? Царь пред тобой во храме! Благослови его!

Скорбно, поджав сухие губы, глянул Филипп на царя в монашеском одеянии. Медленно повернулся к нему темным ликом. Легкое движение. А дуновение прошло по свечам горящим, причудливые сполохи метнулись по иконам и фрескам.

— Государь, говоришь? А где он? Не вижу я Государя. Ах, то не монах смиренный, то наш правитель просвещенный в Храм

Божий пожаловал! Божья власть выше царской! Пришел, склони выю. Кому подражаешь, Государь, одевшись в чужую одежу?

Иван Васильевич растерялся, склонил голову перед владыкой. Да не надолго. Последующие слова митрополита жгли его сердце раскаленным железом. Видно было, как порывисто дыхание Грозного царя.

Знал Иван, вот-вот взорвется он криком и угрозами. Всегда вот так мелко и жадно дышал перед тем, как начинался очередной припадок злобы и ненависти. А потом... Потом следовали приказы о казнях да ссылках. А мог, вот так сипло подышав, вздернуть кадыкастую голову к небу и, тряся бородой, обведя безумными желтыми глазами горницу или зал трапезной, поднять свой острый посох да и вонзить в грудь тому, в ком врага увидит.

А митрополит словно и не заметил назревающего гнева царя, продолжал:

— Ни в одеже, ни в делах, ни в словах не вижу царского величия! Где он, великий Государь? Даже у татар, поганых язычников, есть свои законы, своя правда. А в России нет правды... Мы здесь приносим бескровную жертву, а за алтарем льется невинная кровь христианская.

Иван Рыков видел, как напрягалась спина Государя, как приподняла его сухая, но сильная рука посох с острым наконечником. Быть греху!

— Побойся Бога, Государь! — прошептал тихо из-за спины Иван. — Вспомни о звезде Фелите. Прольешь кровь в храме, изменишь расположение светил, быть беде: на всей земле наступит матриархат, бабы странами управлять станут, войсками командовать, дела вершить. Сдержись!

Расслабилась спина Государя, оперлось мучаемое болезнью застарелой тело на посох, снова голова поникла на грудь.

Удержался. Надолго ли?

...Вышло, что не надолго. Низверг царь Иван Филиппа Колычева с митрополичьего престола. Не убил, в Тверь отправил, в Отроч монастырь. Но казнил десятерых Колычевых и... поднес в подарок Филиппу голову любимого племянника.

И потом, как ни пугал его Иван Рыков движениями планет, как ни старался сдержать кровожадность опричников, совсем озверел великий государь. Страшно покарал Новгород. А ведь и перед походом на Новгород планета Фелита ясно видна была на небе, что предвещало неудачу в походах и делах мужских. Не послушал. Жестокостью судьбу переборол. Смерти избежал, когда монахи Великого Новгорода в пустыни воду ему отравленную дали. Выплюнул, словно почуял опасность по глазам инока. Новгородского митрополита за это приказал на кобыле женить. Детей к матерям привязывали и бросали в воду с башен. По тысяче человек каждый день убивал.

Да и до Филиппа очередь дошла. Побоялся звезды Фелиты Государь. Сам Колычева не тронул. Послал Малюту Скуратова в Отроч монастырь. Благословения для Государя просить. А не даст...

Не дал. Мал юта старца и задушил в келье монастыря. Подушкой.

«Удивительно, — думал Иван Рыков, — сколь грехов на Государе, а все жив, не покарает его Господь».

Верит Государь Ивану Рыкову, когда тот ему по звездам гадает. Но и запрещает для хождения по Российскому государству ученые книги астрологические. Запрещены и «Книга Рафли», и «Аристотелевы врата», содержавшие руководство для гадания об исходе поединка. А нынче и вовсе запретил Грозный Государь любую астрологическую литературу. В сборнике юридических постановлений под названием «Стоглав» (в нем действительно сто глав было) особо «отреченные книги» оговорены. Да и разъяснено: употребление сиих книг не только противно Богу, но и государству.

Гадавшие по звездам и планетам отлучались от церкви и преследовались царевым законом.

Уж не последняя ли на Руси «Книга Рафли» осталась в сундуке у Ивана Рыкова?

Иван подошел к большому сундуку в углу горницы. Сундук окован черным железом, одет красной кожей. Сняв с шеи кожаный ремешок с ключом, Иван открыл массивный серебряный замочек, приподнял тяжелую крышку, небрежно вынул и бросил на пол пару косяков стамеда — шерстяной ткани да бумазеи — ткани ворсистой, пару косяков алого и синего кумача, да пять лап волчьих на рукавишное дело. Достал кафтан кастрожный, темно-серый, кошулю заячью под вишневым кумачом, шушун суконный, красный, воротовой — для подарка заботливой ключнице приготовленный. Достал ладунец с секретным замком, нажал невидимую кнопочку. Ладунец открылся, а там другой ключ. Тем ключом Иван пошуровал в черной дырочке, что сбоку, у самой стенки сундука. Потянул, дно и поддалось. Иван сунул руку в образовавшееся пространство, нащупал три книги свои любимые: «Шестокрыл», «Космографию» и «Книгу Рафли». Все современные познания об астрономических открытиях — о лунных и солнечных затмениях, о падениях метеоритов, о движениях комет.

Иван еще в юности изучил греческий, монастырским послушником начал читать книги мудрых греков, превзошедших все науки о мире, земле, небе как едином целом. Благодаря этим книгам увидел юный Иван в явлениях природы естественную связь с временами года, увидел, поразившись, и связь движения планет и судеб людей, и всего человечества, и каждого человечишки в частности, кем бы он ни был, юным послушником, владыкой, смердом или Государем.

А то, что не было ясно в юности, стало понятным, когда за крупный яхонт выкупил он у заезжего грека «Книгу Рафли».

На первый взгляд посвящена она способам гадания и не содержит ничего крамольного. Но только на первый взгляд...

Иван бережно раскрыл книгу. Первоначально такие гадания осуществлялись на земле или песке. К слову, и арабское «рафл» означает песок, а распространенное средь немчинов слово «геомантия» в корне содержит «гео» — земля.

Но фолиант, который раскрыл чародей Грозного царя мудрый дьяк Иван Рыков, представлял собой не просто гадательный текст, но целый трактат, в первой части которого имелись солидные разделы, содержащие календарные, астрономические, астрологические сведения общего характера. И был, что особенно ценно для чародея-практика, «работающего» при дворе такого непредсказуемого Государя, как Иван Грозный, набор приемов, позволяющих увязать положение планет и судьбу конкретного человека.

Честолюбив был Иван Рыков. Мало, что превзошел всю премудрость «Книги Рафли» на греческом, так, возгордившись, решил свою «Книгу Рафли» написать, создав нечто новое из старинной книги и собственных наблюдений.

Иван склонился над столом, выводя слова витиеватым красивым почерком. На глазах его рождались комментарии к «Книге Рафли», новая компиляция «Книги Рафли». Его, Ивана Рыкова, учение о связи планет с жизнью людей.

Грешен Иван в гордыне своей, превзойти древних греков вознамерился! А с другой стороны, не он ли предсказывал и успех али, напротив, победу в сражениях войск, не он ли устанавливал время для обнародования важнейших указов государевых, не он ли лечил Грозного царя, делая непременные ему кровопускания, строго ориентируясь на «святцы» (слово «календарь», как немчинское, Иван не любил). «Да и то рассудить, — успокаивал себя Иван, — может, не греки и «Книгу Рафли» придумали? Точно. Вовсе не греки! Они так же, как сейчас Иван, писали свои комментарии, описывали свой опыт, свои познания о совпадениях движения планет и событий в жизни людей, свои компиляции предлагали. А в основе-то открытия персидских мудрецов-астрологов да астрономов. От них наблюдения, записанные персами, перешли к арабам. А уж по «арапским святцам» мудрые греки прошлись. Но и ему, Ивану, работы оставили.

В качестве основного элемента гадания в «Книге Рафли» выступают условные фигуры, каждая из которых представляет собой комбинацию точек.

Иван тщательно нанес точки, выстраивая их в столбик из четырех горизонтальных рядов, в каждом ряду были одна или две точки.

Сделав все предварительные расчеты, соединив нанесенные на бумагу точки линиями, Иван, не глядя, что вышло, встал, кряхтя потер сжатым кулаком поясницу, прошел в угол, где на лавке стоял жбан с квасом, жадно глотнул, вернулся, глянул сверху, что вышло.

Охнул, тяжело опустился на лавку.

Выходило, что звезда Фелита снова оказывалась на небосводе в том месте, которое не сулило человечеству ничего хорошего.

В прошлом паскудница Фелита надолго задерживалась в одном месте, и все это время на земле царил матриархат. И потом, когда Иван сравнивал годы правления на Руси сильных, честолюбивых и властных женщин, выходило, что Фелита все это время зависала как бы в небе, словно потворствовала восхождению женскому к вершинам власти.

Фелита зависала в небе, когда княгиня Ольга приняла христианство. Что, конечно же, на пользу Руси пошло. Но сам приход к власти Ольги после убийства князя Игоря древлянами был страшен и непредсказуем, если бы не положение звезды Фелиты, предрекавшей кровь и коварство.

Иван встал, достал с деревянной полки между окнами летописный том. Его прятать в сундуке под двойным дном нужды не было...

Раскрыл. Под 955 годом прочитал:

«Древляне говорили между собой: «Вот мы убили русского князя; возьмем Ольгу в жены нашему князю Малу, а со Святославом поступим как захотим». И послали древляне лучших мужей своих, числом 20, в ладье к Ольге... И сказала им Ольга: «Так скажите, зачем вы сюда пришли?» И сказали древляне: «Нас послал древлянский народ сказать тебе: мы убили твоего мужа, потому что твой муж расхищал и грабил, как волк, а наши князья добры, они, как пастухи о стаде, заботятся о древлянской земле. Иди за нашего князя Мала». Ольга же сказала им: «Мне ваша речь приятна; все равно мне уже мужа своего не воскресить, но я хочу оказать вам завтра почесть перед своим народом; теперь уже идите в свою лодку, ложитесь в ней с честью».

На другой день Ольга села в тереме и послала за гостями. К ним пришли и сказали: «Вас зовет Ольга для великого почета». Они же отвечали: «Не поедем мы ни на каких конях, ни на повозках, и пешком мы не пойдем, несите нас в лодке». Киевляне сказали на это: «Не наша воля: князь наш убит, а княгиня хочет идти за вашего князя». И понесли их в лодке, а они сидели гордо избоченившись и разодетые. Принесли их к Ольге на двор, и прямо как несли, так и бросили вместе с лодкой в яму. Ольга нагнулась над ямой и сказала им: «Хороша ли вам честь?» Они же сказали: «Хуже Игоревой смерти». Она велела засыпать их живыми, и закопали их...»

И все это время между киевской и древлянской землей в небе стояла звезда Фелита.

Конечно, Иван Васильевич государь жестокий. Но мужчина, и муж притом просвещенный. Неужто после него, да что там, вон как точки легли, прямо вот сейчас, вместо него, станет княжить на Руси снова жестокая баба?

Иван перекрестился на икону, намоленную, в красном углу.

Не всегда Фелита предсказывала власть жестокой женщины. Но приход женщины — всегда.

Иван снова встал, побродил, перебирая мыслишки свои, словно перелистывая страницы летописи, набрал из жбана в сенцах моченой брусники, жадно выхлебал деревянной ложкой терпко-сладкие ягоды, выпил холодную воду, пахнущую лесом, болотом, мхом и моченым брусничным листом, зябко передернул плечами под кафтаном, подшитым бобровыми шкурками. Может, неплотно оконце закрыл? Знобило. Не простыл ли?

Достал с полки между окнами любимую свою запись прибауток скоморошьих, предвкушая улыбку, вчитался в аккуратно выведенные писцом строки присказок:

Бык не захотел быть быком, да и сделался мясником.

Овца — искусная мастерица,

велит всем пастухам стритца.

Бабы осла забавляли,

посадив в карету, по улицам катали.

Дворянин за пряслицею дома сидит,

а жена ево в карауле с копьем стоит.

Рассердился на себя Иван. Словно нарочно в глаза лезли прибаутки про то, как бабы мужским делом занимаются.

Так и то... Звезда Фелита на небе зависла. Не к добру.

А хуже всего, знал Иван из летописей, если случится парад планет, когда все наши соседи по ближнему небу соберутся с Землей в узком секторе Солнечной системы. Жди катаклизмов. А коли во главе, словно командуя парадом, бабская звезда Фелита, жди кровавых событий. Летописи, конечно, врут. Но не обманывают.

Чтоб знать, какой беды и откуда ждать, надобно знать, когда врагини, змеи подколодные, к власти рвущиеся, родились. Если их дата рождения совпадет с датой «зависания» Фелиты, жди беды для России.

ДРАМАТИЧЕСКИЙ КАЛЕНДАРЬ

«Зависание» звезды Фелиты, по многолетним наблюдениям астрологов, совпадало со следующими знаменательными для России событиями:

25 февраля 1730 г. Анна Иоанновна одержала окончательную победу над конституционалистами, которые хотели положить конец самодержавию императрицы.

1 марта 1953 г. охрана кунцевской дачи обнаружила Сталина лежавшим без чувств. По свидетельству охранника, за час до этого из спальни Сталина вышла женщина в белом халате, которую охрана приняла за медсестру. Ни до этого, ни после описываемых событий эту женщину никто не видел.

8 марта 1917 г. арестован Николай II Александрович Романов. Присутствовавшие при аресте нижние чины охраны и слуги вспоминали, что неизвестно откуда взявшаяся в государевом дворце в Царском Селе женщина в крестьянском платье перекрестила государя не справа налево, а слева направо. Многим это тогда показалось странным.

10 марта 1982 г. имел место «парад планет», когда все наши соседи по ближайшему космосу собрались с Землей в узком секторе Солнечной системы. «Командовала парадом» звезда Фелита. В этот день умер, не завершив свои исследования, профессор Иван Петрович Феоктистов, нашедший лекарство от рака. Папка с материалами пропала.

11 марта 1918 г. в Москву на Николаевский вокзал прибыл поезд № 4001. В нем советское правительство переехало из Петрограда в Москву. При подъезде к вокзалу группой офицеров из Союза восстановления монархии в России была заложена бомба, которая должна была привести к крушению поезда. Однако она взорвалась, когда поезд проследовал по другому пути. Как установили чекисты Круминьш и Шапиро, стрелки перевела некая женщина, путейная работница. Ее искали, чтобы наградить, но не нашли.

13 марта 1988 г. в газете «Советская Россия» было помещено письмо химика из Ленинграда Нины Андреевой «Не могу поступиться принципами». Публикация статьи чуть было не повернула развитие истории России. Ее искали и нашли. Ныне она вождь ВКПБ.

18 марта 1584 г. умер Иоанн IV, прозванный Грозным. По предположению А.К.Толстого, государь умер в постели, занимаясь любовью с очередной любовницей. Известно, что придворный астролог и чародей Иван Рыков заклинал Государя отказаться от любовных утех, ибо положение в небе звезды Фелиты грозило «потоками крови в царских палатах». Государь верил предсказаниям Ивана и пообещал: «Закончу и убью девицу, вот и будут тебе потоки крови». Однако события развивались не по его сценарию: кровь пошла у царя горлом сразу после коитуса.

18 марта 1965 г. космонавт Алексей Леонов впервые в истории совершил выход в открытый космос. Лишь недавно стало известно, что в ходе этого полета произошло семь нештатных ситуаций. Одна из неполадок могла привести к гибели космонавта в момент выхода в открытый космос. А вот о том, что все это было предсказано колдуньей Евдокией Матросовой из карельской деревни Виданы, мало кто знает и сегодня. Односельчане Евдокии, зная ее злой нрав, до сих пор подозревают, что все неполадки с космическими кораблями, случавшиеся по весне, связаны с колдовскими чарами бабы Евдокии: она наводила «порчу» на космонавтов, считая, что «негоже к Богу без приглашений мотаться».

27 марта 1462 г. на Московский престол вступил Великий князь Иван III. Мало кто помнит, что ханскую грамоту Иван III порвал и прекратил платить дань Золотой орде по наущению жены, царицы Софьи Палеолог. Начался новый этап в истории Руси — Московское царство.

30 марта 1987 г. в Кремле был устроен прием в честь английского премьер-министра Маргарет Тэтчер. После приема Михаил Горбачев в течение тридцати минут беседовал с Маргарет Тэтчер. О чем они беседовали, неизвестно. Один из личных охранников М.С.Горбачева, стоявший за дверью кабинета, услышал лишь одну фразу, произнесенную Михаилом Сергеевичем на плохом английском: «Уверяю вас, его дни сочтены». Охранник, капитан действующего резерва ФСБ, ныне уверен, что речь шла о готовящемся распаде СССР, в котором капитан уверенно винит М.Тэтчер.

31 марта 1878 г. в Петербурге состоялся суд по делу террористки Веры Засулич. Она стреляла в градоначальника генерала Трепова и ранила его. Председателем суда был известный юрист Кони, медицинским экспертом — Склифосовский, в прессе сидел Достоевский. Цвет русской интеллигенции требовал оправдания Веры. Суд ее оправдал. Народ ликовал. Октябрь 1917-го был предрешен: терроризм оправдан.

У директора НИИ социоэкономического и социокультурного развития регионов в переходный период, доктора педагогических наук Ирины Юрьевны Бугровой был сегодня день рождения.

Женщина строгая, без сантиментов, она отметила памятную дату в перекидном календаре — с кремлевскими башнями и цифрами 850 на каждой страничке, записав: «День рождения». И все. Муж, не сомневалась, вспомнит, цветов принесет, мерзавец. На цветы и на подарки ей со дня свадьбы денег, сказать правду, не жалел...

Родилась она 14 марта 1937 года. В газетах писали (мать в детстве ей часто об этом рассказывала), что в канун лунного затмения астрономы Пулковской обсерватории предупреждали о всяких катаклизмах в связи с приближением к Земле то ли блуждающей звезды, то ли кометы Фелита. Уже потом она читала где-то, то ли в «Науке и жизни», то ли в «Знаниях — силе», что женщин, родившихся в марте — апреле, в те годы, когда эта Фелита максимально приближалась к нашей планете, ожидает непростая судьба.

Ну, что ж. Судьба у нее действительно непростая. Была. А будет еще покруче. И Фелита тут ни при чем. Свою судьбу Ирина Юрьевна привыкла определять сама. Она не верила ни в генетику, ни в теорию Ломброзо. Только в волю, силу духа и характера.

Листая документы из папки с надписью «Срочно», машинально ставила свою витиеватую подпись, с закорючкой вверх, под документами. Можно не читать: Тамара Ильинична, конечно, себе на уме, и преданность ее начальству лицемерна, но работник она старательный. Тут можно не проверять. Все сойдется.

Она улыбнулась, втянув ноздрями запах бумаги, теплый запах пластмассы, исходивший от шариковой ручки с надписью «Онексим-банк», запах клея и острый, терпкий аромат «Протип. Классик» — замазки на спиртовой основе. Но улыбку вызвали не эти запахи, а густой аромат, распространяемый недавно выданным всему руководству из недр «матбазы» НИИ деревянным стаканчиком для карандашей.

Вспомнились запах старого буфета, дубового стола на витых толстых ножках, рядом с которыми под низко спускающейся к полу скатертью так уютно было посидеть, спасаясь от надоедливых нравоучений взрослых, запах венских стульев, почему-то их называли «венскими», хотя изготавливались они в Мытищах.

Запахи дерева из детства напомнили о няне.

Ломброзо, конечно, полный мудак. Можно не извиняться. Никто ее слов не слышит. А мыслей тем более. У няни, Евдокии Кутяпиной, просто Дуси для всех, даже детей, был низкий, сплющенный, чуть скошенный лоб, бледное, изрытое глубокими желтыми оспинами лицо, мощные надбровные дуги и густые каштановые брови, большие скулы с явно прослеживаемыми коричневыми бакенбардами. Из-под кустистых бровей сурово и настороженно зыркали коричневые, не выражавшие мысли глаза.

Няня была добрейшей души человеком, в жизни мухи не обидевшим. В Иришке души не чаяла. И погибла в 1949-м, спасая ее. Иришка ухитрилась, катаясь на коньках по речке Серебрянке в Измайлове, провалиться под лед. Няня, ходившая по берегу в толстых катанках и тулупе, рванулась к ней, да сдуру, вместо того чтобы вытаскивать, сиганула в образовавшуюся полынью, вытолкнула воспитанницу на твердый лед, а сама, как была в валенках и тяжеленном тулупе, камнем пошла на дно.

Дура! Иришка чуть не простудилась до смерти. Вытащила бы Дуня ее, оставаясь на твердом льду, могла бы в тулуп свой закутать. А так, пока разобрались, что да как, пока шофера отчима позвали, пока ее к правительственной даче в Сокольники довезли, она и промерзла.

Дура была Дунька, а добрая. По лицу судить, жестокая, закоренелая преступница, но добрее ее никого Ирина Юрьевна Бугрова в своей жизни не встречала.

Она достала из светло-коричневой кожаной сумки зеркальце, губную помаду. Не любила это дело, но заставляла себя марафет наводить. Мазнула по губам темно-бордовой помадой, сжала губы, расправила, свела гузкой, язычком розовым облизнула, снова их растянув. Нормально.

«Все-таки этот Хачик Дадамян — настоящий кудесник. Обещал, что буду выглядеть на тридцать, и сделал. Правда, дорого, но не дороже денег».

Из зеркальца на нее смотрело лицо необычайно красивой и милой женщины: высокий лоб, огромные зеленоватые глаза, ни единой морщины, тонкий носик, в меру длинный, в меру с горбинкой, маленький, но не чрезмерно, не безвольно маленький, подбородок. Один, заметим. Без всяких там вторых и третьих, И губы. Губы у нее всёгда были красивые... Вот поставить перед следователями две фотографии, ее и покойной Дуси... Никаких сомнений, кто мог совершить убийство банкира Ирека Мухамедова. Конечно же, вот эта, со скошенным лбом. А к этой красавице, похожей на Хозяйку Медной горы из сказки Бажова, какие вопросы? Да никаких. Так следствие и закончилось, дело закрыли за отсутствием состава преступления. Событие-то было. А вот состава не нашли. А нет человека, нет проблемы. Больше на нее и ее институт никто не наезжал. А то все говорят: «крыша», «крыша». Это если у кого у самого «крыша» поехала, тогда, конечно. А она и сама сообразила, как решить вопрос. Сдала Иреку под молодой банк «Токсим-инвест» этаж в здании института, на деньги от аренды зарплату повышенную себе и своим ученым платила. А начал он наезжать на нее, требуя еще один этаж, грозя снизить суммы, выдаваемые им из рук в руки, не облагаемые налогом, «черный нал», послал «качков» бицепсами перед ее кабинетом поиграть и погиб. Всего пять тысяч баксов из выданных им ей накануне пятисот тысяч заплатила она через Виолетту нужному человеку. И все проблемы. Новый президент банка все понял. И не возникал.

Попробовала возникать Виолетта. Прибавки к жалованью попросила, намеки всякие стала делать: что, дескать, капитан, из бывших офицеров спецчастей ГРУ, которого она знала по Западной группе войск, где пять лет служил ее муж (и где она была главной гадюкой гарнизона, это уж без сомнения), дескать, намекает, что неплохо бы за молчание «прибавить».

Так и передала: дескать, капитан просил Хозяйку «прибавить».

Ее, кстати, впервые тогда вот так, официально, по работе, что ли, Хозяйкой назвали. Ну, дома-то всегда — грузчики, привозящие новую мебель, электромонтеры, сантехники — всех хозяйками величают. А вот с большой буквы Хозяйкой впервые. Хотя она уж пять лет была к тому времени директором института.

А в этом деле так: чуть слабинку дал, палец заглотнут, и всю руку откусят. Тут спуску давать нельзя. Нашла другую структуру. Капитана убрали. Виолетте в подъезде глаз подбили, неделю на бюллетене сидела, «тойотку» ее сожгли. Ну и, конечно, ничего: кто, где? Никаких следов. Виолетту она простила. За битого двух небитых дают. С тех пор для изящных поручений лучше человека не найти. Все как надо сделает, и информация в ней тут же умрет. Золотая баба, умеет уроки усваивать.

Ирина Юрьевна кокетливо поправила каштановую прядь, спустившуюся на лоб.

Кто ей ее шестьдесят даст? Никто. Потому и никаких юбилеев. Кадровички попробовали заикнуться: может, ей медаль «Ветеран труда» дать? Или на заслуженного деятеля науки России выдвинуть? А зачем? На хрена ей такой баян? О том, что никакой она не ученый, и так все знают. Есть такая удобная формулировка — «организатор науки». И хорошо. А о том, что этому «организатору», или, по-иностранному, продюсеру, уже шестьдесят, и знать никому не надо. Муж забыл. Ему по фигу. Он к ней в спальню уж лет пять не входил. Не впускала... А красавчику Виктору Касатонову из Отдела регионального культурного развития Сибири и Дальнего Востока и знать такие подробности к чему? Любит и любит. Зачем ему избыточная информация? Ему в его сорок давно пора докторскую защищать. А без нее он что? Нет, написать, конечно, может и без нее. Дурное дело не хитрое, всякая там дутая статистика, нереальные рекомендации, оторванные от времени концепции социокультурного развития региона. Это каждый дурак может изложить околонаучным «волапюком» на бумаге, снабдив компьютерными красивыми графиками, отпечатанными на струйном цветном принтере. Но кому это надо? А вот если «это» надо директору, будет и защита.

Как вся эта шелупонь, все эти гребаные сэнээсы и мэнээсы ее зовут? Старухой? Вряд ли. Боссом? Слишком общо. Тамара докладывала, что мэнээс из Отдела социоэкономического развития Русского Севера прозвал ее Бугром. Ну, что производное от фамилии, это понятно. Но тут созвучие с «бугром» — воровской кликухой, даваемой «шестерками» своему пахану. Этот длинношеий, в застиранном свитерочке кандидатишка экономических наук даже не представлял, как он близок к истине.

Да, она, доктор педнаук, не совершившая в науке ни единого открытия, сделала пять лет назад главное свое открытие, определившее ее жизнь на все оставшиеся годы: в переломные эпохи можно стать сильным, богатым, влиятельным и даже знаменитым, если действовать по жестоким законам волчьей стаи, уголовной банды.

Отряхнула она с подошв смешные «пионэрские» принципы, на которых ее пробовали воспитывать отец, а потом мать и отчим. И стала Бугром. Хозяйкой.

В то, что к деятельности института отношения не имело, она секретаря-референта не посвящала. Никогда не знаешь, на чем подзалетишь. И потому три письма: два на русском — в Тюмень и Екатеринбург, и одно на французском — в Страсбург, она сама отпечатала на компьютере, пропустила в одном экземпляре через принтер, заложила в факс и послала куда надо. После все три странички подожгла от золотой зажигалки, которой только для таких целей и пользовалась.

Нет, она не боялась неожиданного обыска. Во-первых, это исключено потому, что исключено. А во-вторых, в письмах не было явного криминала. Слова были самые обычные. И понять их могли только ее люди.

Получив факсы, в Тюмени активизируется отправка эшелона с нефтью в Германию по линии льготного таможенного прохода, данного Международному фонду инвалидов труда, в Екатеринбурге дадут зеленую линию другому эшелону — с алюминием из Красноярска, идущим в Германию «в порядке исключения», с разрешения первого вице-премьера, сверх положенной квоты, а в Страсбурге начнется очередная рокировка: девочки из европейских борделей поедут на Ближний Восток, а им на замену уже отправлены «хореографические ансамбли» из Саратова, Волгограда, Вологды, Полтавы и Тарту. Обо всем подумать надо, все успеть. Какое тут отмечание дня рождения?

Подумав о дне рождения, праздничном столе, который ко всем праздникам во времена ее детства накрывался в квартире ее отчима, бывшего конника Первой Конной Ивана Хрисанфовича Старостина, она вдруг ощутила зверский голод. Вспомнила и вареную стерлядь, и жаренного на вертеле осетра, и свежую телятину в сметанном соусе, селедку, моренную сутки под шубой из свеклы и майонеза, варенную с сухим укропом картошку — все те яства, которые ежедневно появлялись на столе заместителя министра Ивана Старостина, пока его не арестовали в 1951 году. А ведь как спокойно за его широкой спиной им с мамой жилось! Когда отца арестовали в 1939 году, они с матерью сразу от него отказались, обе взяли мамину девичью фамилию — Бугровы. А мать потом — фамилию Старостина. Отчим в юности служил коноводом у Буденного, потом — ординарцем у товарища Сталина, под Царицыном. Хорошо, видно, коней да баб водил к красным командирам, коли на всю оставшуюся жизнь себя обеспечил. Как был темным, необразованным жлобом, таким и остался. С отцом, дворянином по происхождению, не сравнишь. Но и выбирать ведь не приходилось.

В 1951 году арестовали и отчима. Еще хорошо, что не за «политику», а за расхищение социалистической собственности. Так что на судьбе мамы и ее, Иришки, этот арест уже не отразился. Тем более что в 1954 году вдруг выяснилось: умерший в тюрьме Иван Хрисанфович Старостин ни в чем не был виноват, залетел по навету, защититься из-за своей глупости и необразованности не сумел. Заместителем министра работал, а образование имел — три класса и коридор. И то в церковно-приходской школе, а не в Пажеском корпусе.

Лицом Иришка была похожа на отца. А ела как отчим: жадно, грязно, руками. Она отрывала волокна куриного мяса с «ножки Буша», яростно вгрызалась в хрящики, обсасывала и разгрызала хрупкие прожаренные косточки, заедая большим свежим огурцом, от которого откусывала, держа его в левой руке. В правой был зажат намертво куриный коленный сустав. Перемазалась, конечно, так и обтереться не трудно, зато так вот смачнее, вкуснее. Не то что вилочкой и ножичком.

— Ах, пути-путички... Ах, мы вилочкой-ножичком, — передразнила она кого-то.

Вытерла сальный рот и замасленные руки бумажной салфеткой, бросила ее в корзину для бумаг.

Промахнулась, выругалась крепким солдатским матом. Благо одна была в комнате. Вспомнила случайно услышанные, когда проходила мимо институтской курилки, слова какого-то задрипанного сэнээса:

— Истинный интеллигент — это тот, кто не матерится даже мысленно и не бросает окурки мимо пепельницы и урны, даже если его никто не видит.

Ну, ничего. Мы и без этого проживем. Не знаю, как там насчет интеллигентности, а вот доктором наук она решила стать и стала. И академиком Академии народного хозяйства. И богатой стала.

Очень богатой. Ей даже иногда становилось страшно, когда, оставшись в кабинете одна и точно зная, что никто ее не видит, она карандашом на бумаге складывала столбиком суммы, лежавшие на ее счетах в шести европейских банках и одном в Багдаде (поскольку Ирак отказался признать концепцию Интерпола и запретил экстрадицию преступников, востребованных из других стран, а также полностью блокировал возможность получения информации о счетах в банках Ирака полицией других стран). Суммы получались астрономические.

Ей уже не надо было столько денег. До конца жизни, при самой буйной фантазии, ей их не растратить. На подкуп нужных людей идут деньги, которых хватило бы на пенсии всем старикам СНГ, — она не скупится на то, на что нужно. Но в остатке все равно остаются суммы, от которых кружится голова. Конечно, сами деньги — говно. Главное, что они дают, — это уверенность в себе. В своей силе. Она знала: захочет, нужные люди включатся в лоббирование, в прокачку вопроса, в продвижение кандидатуры. Так ее и в первые вице-премьеры можно провести. Только ей это не надо. Там о других хоть немного, да нужно думать. Здесь, на своей иерархической ступеньке, она могла делать то, что любила и к чему привыкла: думать только о себе, о своих интересах.

Она очистила апельсин, закатала рукав белой блузки, чтоб не обрызгаться, выдавила сок в кружку, жадно, хлюпая, выпила. Навела марафет.

И снова в высоком эргономическом кресле сидела красивая, строгая, неприступная Хозяйка, Ирина Юрьевна Бугрова.

Тяжело, несмотря на стройную фигуру, встала из кресла, некрасиво потянулась, почесала бок. Конечно, все эти французские вискозы — барахло, от них кожа чешется, а красиво.

Бугрова подошла к окну, безразлично глянула на залитую то ли дождем, то ли мокрым снегом улицу. Нет, пожалуй, снег... Вон, слой белый на крышах машин у института остался. А тот, что на землю падает, тает. Там, под землей, столько коммуникаций, что их тепло пустило бы в распыл и айсберг.

Айсберг айсбергом, а Михал Абрамыч Айзенберг, начальник Управления материального обеспечения НИР и ОКР, свое дело знает.

Евреев она не любила. Евреек просто ненавидела, напрочь в институт на работу не брала; тех, кто в нем был до того, как она стала директором, не мытьем так катаньем из НИИ вычистила. А мужиков терпела. Была в них какая-то деловая изворотливость, за которую была готова простить им многое.

Мысль ее проникла сквозь растаявший снег, сквозь тонкий слой асфальта, песка и глины, толстый слой бетона, в склады, хранилища, бункера института. Они занимали два этажа. Когда- то под институтом, в момент его строительства в 1972 году, был заложен комплекс гражданской обороны с эвакогоспиталем, бомбоубежищем, складами НЗ и прочим. Знали про него только бывший директор института, погибший в ДТП шесть лет назад, как раз перед назначением ее директором, начальник институтского штаба ГО, умерший вскоре от инфаркта, хотя в жизни на сердце никогда не жаловался, и начальник матснабжения Мишка Айзенберг. Он, кстати, первым и предложил использовать бесхозные помещения под склады. В те годы на этом можно было хорошо заработать. Вначале сдавали помещения. Потом стали для себя использовать. Сейчас в складах института было нигде не оприходованных ценностей на миллионы долларов. Но знали обо всем только она, Мишка и пять начальников складов, людей, запуганных до икоты и проверенных в деле.

И еще кузнец-умелец дядя Никодим. Где его раздобыл Мишка, уму непостижимо. Был он черен, лицо его плотно заросло черным с сединой волосом, даже на носу и на ушах топорщились длинные черно-седые волоски. Дядя Никодим там и жил, безвылазно. То ли от семьи прятался, то ли от милиции. Но, учитывая, что охраняли склады посменно шестеро бывших спецназовцев, убежать он, само собой, и не смог бы. А так всем было спокойнее.

Потому что кузнец-умелец дядя Никодим в институтской подземной лаборатории плавил присылаемые «с воли» золотые вещицы: сережки, перстеньки-колечки, цепочки, часики. Камушки из них, если были, вынимал другой человек — глухонемой Валя, работавший в крохотной каморке и живший, как и Никодим, на правах добровольного затворника. Еду и выпивку им сюда приносили охранники. В достатке и ассортименте. А бабами, что характерно, оба не интересовались.

Валя смывал, оттирал с золотых вещиц кровь и частицы мозгового вещества, грязь, если они были. И уже чистыми отдавал

Никодиму. О чем при этом думал Валя, никому не известно, поскольку, как отмечено выше, был Валентин, кадыкастый мужик лет сорока и под метр восемьдесят ростом, глух и нем, как пень.

Никодим отливал слитки. Ставил на каждом клеймо «Сделано в СССР» и паковал в аккуратно простеленные толстой бумагой деревянные ящики.

А вот куда шли ящики, не его, Никодима, дело.

17 МАРТА 1997 Г. КАРДИОЦЕНТР.

СМЕРТЬ ПОД КАПЕЛЬНИЦЕЙ

Федор Степанович Пахомов чувствовал себя хорошо. Он так и ответил на вопрос хирурга, делавшего ему кардиографию.

— Хорошо, хорошо. В смысле нормально.

— Тритаце перед операцией принимали?

— Да, профессор.

— Я не профессор. Пока.

— Будете еще. Человек вы молодой. Впереди больше, чем позади. У меня вот наоборот. Большая часть жизни прожита.

— Ничего. Еще поживете. Что-то давление скакнуло. Коринфар, быстро. А, черт... Потекло. Извините.

— Ничего страшного?

— Ничего. Мария Павловна, где вы там?

— Иду, иду.

Сестра сунула Федору Степановичу две таблетки коринфара в рот.

— Разжуйте и под язык!

Пахомов послушно разжевал. Уж кого-кого, а медиков он привык слушаться беспрекословно.

Боль в паху, где хирург зажал пальцем кровь, рванувшуюся из паховой артерии, усилилась, несмотря на местную анестезию.

— Так-то лучше. Сейчас будет не столько больно, сколько неприятно.

— Переживем.

Врач стал накачивать через артерию специальную жидкость, которая, окрашивая кровь, идущую через сосуды как к сердцу, так и от сердца, давала на мониторе картину забитости сосудов холестериновыми бляшками. Действительно, в груди Пахомов ощутил какую-то дурноту. Чтобы отвлечь больного и контролировать его состояние, врач, продолжая изучать «картинку» на мониторе, спросил:

— У вас в больничной карте написано, что вы генеральный директор АОЗТ «Коттедж». Что, действительно коттеджи строите?

— Действительно.

— И большой размах?

— Большой. Все Подмосковье типовыми коттеджами застроил.

— Под ключ?

— Под ключ, был бы участок.

— И дорогие коттеджи?

— От тридцати миллионов и выше.

— Выше насколько?

— До миллиона баксов.

— Значит, оплатить операцию по шунтированию сможете.

— А она на сколько тянет?

— Ну, в десять тысяч долларов можно уложиться.

— Потяну. Хотя с наличностью у меня сейчас как раз туго. Деньги не всегда как надо прокручиваются. Скажем, я уже оплатил все стройматериалы, дал предоплату украинским и молдавским строителям, они хотя и дешевые, но им тоже что-то кушать надо. А мне бабки за готовые коттеджи еще не перевели. И мне, скажем, нужно срочно за строймеханизмы, взятые напрокат у Облпромстройтреста, платить. Ну, те еще подождут. А вот банку «Экспресс-кредит» отдавать надо, как говорится, вчера. А они ждать не любят. Вот переволновался с этими делами, меня и тряхнул гипертонический криз. А уже тут диагностировали ишемическую болезнь сердца, стенокардию.

— Ну, стеноз у вас есть.

— Крутой?

— Я не знаю, что такой «крутой» стеноз. Скажем так, терпимый. Никакой трагедии. Даже драма, если и есть, то в эстетике театра соцреализма 70-х годов, когда хорошее и отличное борются. Думаю, большая операция не понадобится.

— А баллонирование?

— Тоже нет смысла. Семьдесят пять процентов поражения. По это не главные сосуды, так сказать, нисходящие. Другие, не пораженные бляшками, компенсируют потери.

— А вы, доктор, что про коттеджи спрашивали? Хотите строиться?

— Не сейчас. Строить, так хороший дом. На хороший пока не заработал. Оставьте свои координаты. Я после операции вас навещу. Думаю, через полгодика буду готов на большой дом.

— А мне, если без операции, что делать?

— Это вам Алексей Павлович Орленев все объяснит. Курс лекарств подберут. Индивидуально. Кстати, если говорить о деньгах, тоже не для бедных: тысяч в восемьсот-девятьсот в месяц обойдется, считая закор. Он самый дорогой.

— А если не принимать?

— Тогда склеротические бляшки забьют эти два сосуда на сто процентов. А может, и другие. У вас артерии, идущие к мозгу, на тридцать процентов поражены. И...

— Понятно. «Лимон» в месяц, конечно, найду.

— Вот и хорошо. Попейте после операции побольше.

— Я приготовил и почечный чай, и минералку. Это правда, доктор, что для почек каронарография вредна?

— Да все вредно, что ни возьми. Бог человека сотворил как законченное творение, закрытую систему. А мы все в Божье творение вмешиваемся. Конечно, и та красящая жидкость, что в вас накачана, вредна. Но быстро выведется из организма. Пейте только побольше.

— А печень?

— Что печень?

— Для нее как?

— Вам после каронарографии сделают серию капельниц с витамином В6 и эссенциале, так что очистим ваш организм, не волнуйтесь.

— Да я уж теперь и не волнуюсь. Хотя семьдесят пять процентов многовато. Не ожидал.

— С таким поражением сосудов, если режим питания соблюдать, лекарства, снижающие холестерин в крови, принимать, можно до семидесяти пяти лет спокойно дожить.

— На большее я и не рассчитывал.

— А вы по своим коттеджам какие гарантии даете? Двадцать лет даете?

— Ну, — улыбнулся Пахомов, — тоже зависит, если владельцы будут соблюдать режим эксплуатации.

— Во-во, везде режим.

— Да, — философски заметил Пахомов, — к любому режиму можно привыкнуть. Только не к тому, который «со строгой изоляцией».

— Пробовали?

— Бог миловал. Но все под Ним ходим. Как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся.

— Ничего. Кому уготовано быть повешенным, тот не утонет. Вы вот точно в ближайшее десятилетие от сердечной болезни не умрете. Это вам Кардиоцентр гарантирует, — удовлетворенно бросил хирург, заканчивая свою работу и стягивая с онемевшей правой руки перчатку.

— А мне в ближайшее десятилетие и не надо: дел еще много. А дочке всего восемь годков. Поздняя.

И пока две сестры везли его на каталке до лифта, поднимали на пятый этаж, где находилась его отдельная палата, он думал о Машеньке. Все для нее. Она в бедности жить не будет. Вот только с кредитами бы перекрутиться. Где-то надо срочно занять пять миллионов баксов, чтобы отдать долг «Экспресс-кредиту». Ну не звери же они! Подождут. Правда, угрозы были, были.

Были звонки. Якобы от президента «Экспресс-кредита» Бастурмина. С угрозами. Ну, он не привык, как страус, прятать голову в песок. Созвонился с Бастурминым. Тот признался, что от него не звонили, но сказал, что он и сам у себя не хозяин. На него тоже давят.

— Кто давит, Николай Иваныч? Не темни...

— Председатель правления банка, она же генеральный директор Международного торгово-промышленного консорциума «Власта и Лина» мадам Паханина. Но и она не единственная хозяйка в своем деле. Тоже под кем-то ходит. Так вот, в той организации, в которой они все не короли, скажем так мягко, правило строгое: долги отдаются вовремя, исключений не делается ни для кого. На том, дескать, организация и стоит. Отступников карают быстро и жестоко.

Так что косвенно Бастурмин подтвердил: угрозы неизвестных по телефону насчет включенного «счетчика» и уже выписанной «лицензии», возможно, не пустые угрозы.

Сроку ему дали до 17 марта.

Ну не звери же. Понимают, он после операции. Выйдет, найдет деньги, отдаст долги. Все будет хорошо.

При выезде из грузового лифта на пятый этаж отскочило колесико от кровати.

— Не волнуйтесь, все будет хорошо, — с улыбкой успокоила его сегодняшняя постовая по их коридору сестра Наташечка.

— Да я и не волнуюсь, — ответил он спокойно.

— А колесо отлетело, так врут, что это плохая примета. Да и чего вам бояться? Операция позади. И операция-то простая.

— Если совсем простая, зачем подписку давал, что знаю о возможных последствиях и осложнениях.

— На всякий случай. Процент смертей на каронарографии очень мал.

— Мал, да удал. Но вы правы, сейчас все позади. Не умру же я под капельницей!

Колесико вторая сестра, Надя, быстро приставила на место. Посмеялись, идя по коридору и толкая кровать с Пахомовым, у них за всю историю Кардиоцентра не было случаев, чтобы кто под капельницей после каронарографии умер.

Привезли, поставили кровать на место, предупредили:

— Не вставать. Строго горизонтально держать правую ногу. Через шесть часов можно повернуться на левый бок. Писать только в «утку». Как наполнится, звать сестру. Побольше пить.

Заботливые девочки проверили, дотягивается ли Пахомов до настоянного им с утра, до операции, почечного чая в литровой банке, до литровых бутылок с минеральной водой, а главное, до кнопки вызова дежурной сестры.

Девочки ушли. Он глотнул почечного чая. Не сильно вкусно. Но раз полезно, надо пить. Подтянул к себе папку с документацией по строительству в Одинцовском районе. Там с коммуникациями заранее побеспокоились, так что проблем не будет. Вообще все проблемы решаемые. И научно-технические, и природоохранные. Все.

Да и финансовые решаемые. Ему в «Технобанке» под недвижимость Гаригян твердо обещал ссуду в пять миллионов. Вот выйдет через недельку из Кардиоцентра, получит ссуду, расплатится по короткому кредиту с Бастурминым. И все будет хорошо.

Любаша, хирургическая сестра их отделения, вкатила в его палату капельницу. Конечно, можно было подождать, лечь по страховому полису в двухместную, вышло бы дешевле. Но он не мог ждать. А высокое давление не позволяло полностью отдаваться работе. Да еще эти постоянные загрудинные тупые боли.

Ну и хорошо, что не стал жаться, заплатил за «коммерческое лечение» с отдельной палатой. Всех денег не заработаешь, а здоровье — одно. Любаша, быстро мелькнув перед глазами крепким, аппетитным телом, туго засунутым в голубые полотняные брючки и блузу хирургической сестры, сноровисто и, как всегда, совершенно безболезненно вколола иглу в вену, настроила капельницу, улыбнулась на прощание.

— Звоните.

— Позвоню, позвоню, — ответно улыбнулся Пахомов.

Он сделал еще глоток горьковатого почечного чая и, отложив кожаную папку с документами по Одинцовскому району, подтянул к себе с тумбочки новый детективчик в яркой глянцевой суперобложке «Между нами, девочками». Крутой триллер про женскую преступность. «Чистая фантастика, — усмехнулся, вспомнив прочитанные им уже 150 страниц, на которых подробно описывались жуткие злодеяния банд, составленных из молодых женщин. — Такого не может быть, потому что не может быть никогда». Но чтение, особенно после операции, успокаивало. Под капельницу (хотя она, в отличие от дождя, была совершенно бесшумна, но чисто психологически слово «капельница» вызывало у него ассоциацию с дождем, капелью, мерным стуком падающих капель) так спокойно и уютно лежалось ему в теплой палате, когда за окном шел мокрый снег, а из коридора едва доходили посторонние, обычные больничные шумы: тихие разговоры пациентов, громкие возгласы сестер и совсем уж далекий крик Евдокии Петровны: «На обед, господа больные!» Есть ему не хотелось. Да если бы и хотелось, не пошел бы. Ему сейчас лежать положено.

В палату заглянул врач, делавший ему каронарографию. Обменялись телефонами. И опять тишина.

Снова кто-то без стука вошел. На этот раз девица лет тридцати в докторском халатике и чепце, со стетоскопом на груди.

— Ну, как самочувствие?

Из-под белоснежного накрахмаленного чепца выглядывала черная прядь волос, на левой щеке — черная кокетливая мушка. Запах духов. Духи терпкие, дорогие. А улыбка — душа нараспашку.

— Хорошее у нас, доктор, самочувствие. Все отлично.

— Покажите ногу.

Он отдернул одеяло, чтобы нога была видна, а гениталии все же оставались под одеялом. В больнице, конечно, стыд на последнем месте. А все же время от времени прорезается.

— Гематома большая.

— У доктора «потекло».

— Не у доктора, а у вас. Наверное, давление подскочило?

— Да.

— Надо было выпить коринфар.

— Я выпил, да поздно.

— Надо было до операции.

— Что уж теперь после драки кулаками махать?

— Мне нравится ваша философия, — прищурилась врач- брюнетка. — Надо уметь проигрывать и брать вину на себя. Сейчас давление смеряем.

Крепкой маленькой рукой, на пальцах которой почему-то росли золотистые волоски, брюнетка, быстро нажимая грушу и внимательно следя за прибором, измерила давление.

— Отлично. 130 на 80. Как у космонавта. Хоть сейчас на небо. Готовы?

— На небо?

— Да.

— Нет еще. У меня на земле дел невпроворот.

— Ну, если вы с земными делами хорошо справляетесь, тогда, конечно. А если плохо, то прямая дорога на небо.

— Не понял.

— Сейчас поймете. Надо вам витамина В6 добавить, — набрав из ампулы в шприц немного жидкости, вколола ее прямо через резиновую пробку в бутылочку, из которой шла к нему в вену лекарственная смесь.

— А пузырек воздуха так в вену не попадет? — с улыбкой спросил он.

— Мне нравятся эти больные, — весело усмехнулась доктор. — В футболе, международной политике и медицине у нас все разбираются, да?

Посмеялись.

— Нет, пузырек к вам в вену не проникнет. Это было бы слишком опасно: тогда смерть четко диагностируется. Разбирательство. Уголовное дело. Родственники подают в суд. И вообще. Нам шума не надо. Куда надежнее препарат Р-15.

— Это еще что такое? — спросил он, начиная испытывать смутную тревогу, переходящую в тихий холодный ужас перед неотвратимостью происходящего.

— А это препарат, который в течение минуты приводит к остановке сердца. И ни один эксперт потом не сможет однозначно сказать, почему ваше сердце остановилось. Во всяком случае, вины хирурга, лечащего врача, завотделением, постовой и хирургической сестер обнаружено не будет. Вы ведь давали подписку? Полпроцента смертных случаев во время или после каронарографии. Непредсказуемо. Бывает. Ну, вот, осталось совсем немного, — улыбнулась она.

— Вы что, сумасшедшая? — шепотом проговорил он, чувствуя, как холодный обруч все туже стягивает сердце, вызывая тупую, тянущую боль за грудиной, под левой лопаткой, отдаваясь в левую руку. Он выпустил из левой руки книгу «Между нами, девочками». Книга в глянцевом переплете с тупым стуком упала на покрытый линолеумом пол.

— Это вы сумасшедший, — по-прежнему с обаятельной улыбкой ответила докторица-брюнетка. — Только сумасшедший может взять у Мадам бабки и не отдать в срок.

— У какой Мадам, какие бабки? Чушь какая-то...

— Пять миллионов в «Экспресс-кредите» брали? В срок не отдали? Вас предупредили? Сказали, что счетчик включен, что отсчет кончается 16 марта, что лицензия выписана?

— Да, но...

— Ну, какие «но»? Я к вам не по своей воле. У меня лицензия. Я профи. Мое дело — убрать человека. А как, уже моя забота. Мне за это деньги платят.

— И много?

— Десять тысяч баксов за операцию. Ну, все, кончай базлать. Операция, как говорится, блестяще проведена. Тебе помирать пора, козел, а ты все разговоры разговариваешь. — Она глянула на секундомер. — Все, мужик, вышло твое время.

Он попытался дотянуться до кнопки вызова, попробовал крикнуть. Но рука не повиновалась ему, а вместо крика вышел какой-то тихий сип. Его глаза встретились с ироничным прищуром «врачихи».

— Что-то сказать хотел, братан? И не потей. Ничего не выйдет. Удивляюсь я вам, мужики... Непредусмотрительные вы. Все на авось надеетесь. Ты у меня шестой из должников Мадам. Чем вы думаете, когда в долг такие суммы берете? Ну, не мое это, конечно, дело. Мне это по х... . Если бы не было таких мудаков, я бы без работы сидела. А так богатенькая

Лиса Алиса. А ты бедненький Буратино, который... — Тут она внимательно всмотрелась в мутнеющие глаза Пахомова и удовлетворенно закончила фразу: — Скорее мертв, чем жив.

Девица деловито собрала шприц, отломанный наконечник использованной ампулы, стетоскоп, аппарат измерения артериального давления, аккуратно упаковала в сумочку. Потом, подумав, стетоскоп вытащила и надела на шею. Кокетливо поправила перед зеркальцем на тумбочке Пахомова черную прядь волос и вышла из палаты: пульс можно было не щупать. Чего зря теплый труп беспокоить?

Проходя по коридору, приветливо кивнула Наташке, раскладывающей на посту таблетки по пластмассовым баночкам: для каждого больного — своя. Дошла до лифта, вошла и нажала кнопку первого этажа. Уже в лифте сняла со щеки «мушку», отклеила черную прядь со лба, сняла халат, шапочку и превратилась в стройную молодую блондинку. Правда, с легкой, но приятной рыжинкой. Возле приемного покоя сидевший там парень в кожаной куртке набросил ей на плечи шубку. Они вышли через служебный выход во двор Кардиоцентра, сели в стоявшую наготове «Тойоту» и, проехав несколько десятков метров до служебного выезда с территории Кардиоцентра, набрав скорость, помчались в сторону Окружной автодороги. Они свое дело сделали...

18 МАРТА 1997 Г. МОСКВА.

ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

Открыв один глаз, она, не торопясь открывать второй, как перископом обвела большим, голубым, чуть выпуклым (щитовидка увеличена) глазом комнату, словно видя ее впервые. Все на месте. Два настоящих Айвазовских, этюды Серова и Саврасова; небольшие, но очень, очень солнечные. Ну, у Айвазовского море даже красивее, чем в жизни. Она могла сравнивать. На каких только морях не была — на Черном и Балтийском, на Азовском и Каспийском, на Красном и Мертвом. Она девушка раскрученная, все моря к ее ногам. А зимние пейзажики Серова и Саврасова по сюжету ей далеки: деревня, сани, лошади, углы каких-то амбаров. Неинтересно. Да и солнышко там лишь лучом мелькнуло. Она любила солнце. Так, чтоб жарило во всю Ивановскую. И по морде, и по морде! Чтоб раскалиться докрасна, чтоб шкура вся горела. Вот тогда сексом с каким-нибудь местным аборигеном заниматься в кайф.

Нет, конечно, и муж ее мужик старательный. Только пресно все с одним да с одним. В сексе интересно даже не то, как долго и как изобретательно тебя ублажает любовник, а смена впечатлений. У каждого мужика своя изюминка. Вот был у нее полный импотент, доцент из какого-то института. Мужик складный, но... Не Пифагор, как говорится. В смысле стойкости, хе-хе, характера. Так он такие минетные выкрутасы делал, что ни один суперсамец не придумает. Тихий такой, три языка знал. «Главное, — говорил, — это язык. Если языком владеешь в совершенстве, то уже не важно, что у тебя там ниже пояса». Очень он любил целовать ее с ног до макушки. И главное, кайф до дрожи, а следов никаких. Не то что этот козел Федор: исслюнявил всю, синяков на внутренних частях бедер наставил, а вспомнить нечего. Она лениво протянула левую руку, взяла с ночной тумбочки специальный крем, натерла синяки от засосных поцелуев, сладко потянулась всем своим бело-розовым сдобным телом. «Что с него возьмешь? Муж, он и есть муж. В бизнесе — полное ничтожество, в постели — фифти-фифти. Но по хозяйству... И квартиру уберет, и сготовит. На все руки мастер. И не то чтобы только женские дела делал. Вон лоджию застеклил сам и вагонкой обшил — любо-дорого. Да и на даче все больше сам. Хотя денег у нее сейчас, конечно, просто несчитано. Можно было бы себе позволить. А с другой стороны, если мужик без дела сидит, он с ума начнет сходить. А то еще и бабешку какую помоложе заведет. А ей это обидно. Есть, как-никак, разница между мужем и любовником. Муж изменять не имеет права. На хрена такой муж, который тебе рога наставляет? Так что пусть упражняется. Все при деле.

Вот и сейчас ее хорошенький курносенький носик, чуть приоткрыв возбужденно ноздри, втянул аппетитные запахи, просачивающиеся из кухни.

Муж жарил картошку со шкварками и луком. Ее любимое блюдо. Жирновато, конечно. Но, слава Богу, у нее здоровье позволяет есть что хочется. А с полнотой она никогда не боролась. И неохота, и без толку. Да она еще и в форме. А что пухленькая, так нормальным мужикам даже больше нравится. Сколько их у нее было! И тех, что сама для удовольствия в постель заманила, и всяких «нужняков», особенно из правительства, из органов.

Для занятых мужиков, что при власти, такие бабенки, как она, — самостоятельные, сметливые, богатенькие и еще, как говорится, в соку, — ну, просто хлебом не корми. Тут у нее много побед. В списке и вице-премьер, и министры, и генералы двух- и трехзвездочные. Ее теперь на голой заднице не объедешь.

И картины, и квартира на Малой Бронной, и ювелирка у нее от матери. Ее устраивает. А вот мешки денег, закрытые с несчитанными купюрами в специальной стальной комнате на втором этаже дома, занятого международным консорциумом «Власт энд Лина», — это уже ее. Богатство, можно сказать, ей от матери досталось. А вот власть, которую дает богатство, уже ею заработана. Смешно сказать, начинала с торгово-закупочных кооперативов, потом построила пирамидку. Египетскую. И... И понесли чужие и незнакомые люди ей, как родной, свои кровные. Кто хотел быстро и в рассрочку дом построить, кто машину купить. А у нее везде все схвачено. И на таможне, с растаможиванием иномарок, идущих на адрес ее благотворительного фонда «Мать- одиночка», и в префектуре, милиции, где оперативно решаются вопросы с выдачей прав, оформлением машин и участков под строительство коттеджей, и в стройфирмах. А много денег несчитанных — их и в рост можно отдать, под хорошие проценты. Не надо Плехановский кончать. Хватит, как у нее, института культуры. Арифметика, а не высшая математика. Главное — встретить нужных людей в нужное время в нужном месте.

И все. Дальше только деньги считай. Кто сказал, что они у нее несчитанные? Это те, что в мешках, несчитанные. Людей не хватает. Да и не спешит она в банк сдавать денежки-то. Не спешит перед налоговой инспекцией высовываться. А вот те бабки, что через «Экспресс-кредит» в долг дает, те мало что считанные, так еще и прирастают, прирастают. А что делать? Во всем порядок нужен.

Порядок... В делах она любила порядок. В делах. А не в документации. Бардак у нее в документации, если честно признаться. Ну, ладно, сама она без специального образования, так ведь бухгалтеров этих сраных можно набрать до упора. А все равно бардак. Наверняка же сотрудники ее где-нибудь да обворовывают. Ну, без этого не обойтись. Лишь бы вне ее фирмы все были уверены: кто Мадам обманет, тот, считай, покойник.

Вот Дима Эфесский ее нагнул. На него уже лицензия выписана. Только кому ее дать, Мадам еще не решила. То ли Ринке-блонде, то ли Ленке-королеве. Ну, да Диме все равно, какая бабенка его пришьет в далеких Салониках. Козел! А ведь она ему хорошо платила: за каждого жмурика не десять тысяч, как другим, пятнадцать штук баксов. Из зоны помогла «прикинуться». А он, козел, на ее бабки уплыл за бугор, да еще в ее бизнес с девочками в Греции влез, перебивать караваны стал.

— Все, козел, прощайся с жизнью! — озлобленно скривив красивые, бантиком, ярко накрашенные губки, процедила Мадам.

Она встала, скинула шелковый ночной халат с большими желтыми хризантемами, прошлась по мягкому иранскому ковру, потягиваясь. Ее пышная грудь, не скованная одеждой, при потягушечках круто поднималась вверх, образуя приятные на глаз бело-розовые холмики, отражающиеся в трех зеркалах: двух зеркалах-дверцах старинных карельской березы шкафов, и третьем — роскошном трюмо орехового дерева с позолотой, причудливом по форме, в стиле модерн начала века.

Сняв с шеи золотой ключик на золотой цепочке, открыла секретер, тоже карельской березы, с бронзой позолоченной и ощерившимися мордами львов по углам. Выдвинула стальной пенал, из тайничка в секретере достала еще один ключик, открыла пенал, доверху набитый драгоценностями. Тут были старинные табакерки с брилльянтами, нежно переливающиеся серебристыми бочками нити жемчуга, кольца и перстни с камнями-изумрудами, рубинами, аметистами. Очень хороша была коллекция украшений из старинного серебра и малахита. Отдельно лежали пять золотых крестов, сплошь покрытых крупными брильянтами. В общей куче была и неприметная с виду золотая булавка с лошадиными головами, чья ценность повыше иных вещиц, усыпанных брильянтами. Ее нашли на раскопках скифских курганов, относили к третьему, что ли, веку до нашей эры и оценивали в сумасшедшие бабки.

А эта вещица, на первый взгляд аляповатая и формы не изящной, и камни такие крупные, что казались стеклами. Но в центре восьмиугольной броши — желтый огромный брильянт, чистейшей воды, очень нежный по оттенку, вокруг и в подвесках — тоже камни очень большие, неправильной огранки, как тогда было принято. Вещичка XVII века. Царицына брошка. Сейчас на презентацию такую не наденешь. А приспичит, можно Мытищи на нее купить. А уже обычных женских ювелирных украшений, особенно работы мастеров XIX — начала XX века, в пенале видимо-невидимо!

Так и то понять можно. Они чаще попадались в запечатанных квартирах в конце 30-х годов, когда ее отчим служил в НКВД, а мать дружила с всесильным генералом, впоследствии министром, и его супругой. Особенно много старинных немецких украшений, вроде этой брильянтовой диадемы, появилось у них после войны. Узнавали «шестерки» абакумовские, что какой-нибудь крупный военачальник, вернувшийся из Германии с эшелоном трофеев, владеет особенными ювелирными украшениями, и начинали «шить дело». А дальше — арест, обыск, квартира опечатана. Ближайший «соратник» Абакумова, старший майор госбезопасности Юрьев Михаил Митрофанович, не поленится сам осмотреть квартиру, его помощник — между делом снять оттиски с ключей. Потом, на голубом глазу, ключи начальству. Тот — жене. Жена с подружкой, мамашкой будущей Мадам, на квартиру, как говорится, налет организуют. Белые полоски, наклеенные на дверь, с печатями и подписями, ужас на соседей наводящие, сорвут без страха, дверь вскроют и порезвятся. Что надо было оставить, то и оставлено в квартире после обыска и ни в один список изъятых вещей не попало. А попало в коллекции двух дам, хе-хе.

Мадам вынула из пенала большую брильянтовую диадему, колье с брильянтами и изумрудом, два кольца с брильянтами и перстень с изумрудом, сережки с длинными капельками изумрудов.

На обнаженном теле драгоценности сияли и переливались неземным блеском, наполняя комнату неким мистическим свечением.

Дверь приоткрылась. В дверях, не в силах отвести восхищенный взор от ее искрящегося тела, застыл муж.

— Завтрак готов, — сиплым от волнения голосом произнес он.

19 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

— Марток — надевай десять порток, — улыбнулся прокурор города Рудный Смоленской области младший советник юстиции Александр Петрович Мищенко, глядя на обильно выпавший за ночь снег. — Ишь, навалило. Больше, чем за всю зиму.

А я уж и зимнюю шапку убрал, — сокрушенно покачал головой. — Придется доставать. А то затылок от холода заломит.

В его многострадальный затылок дважды за не такую уж и длинную жизнь врезался предмет, на такую встречу вроде бы не запланированный. В первом случае это была обычная жердь, он тогда работал в районе следователем райпрокуратуры и расследовал дело об убийстве из хулиганских побуждений. Вот брат подозреваемого и врезал. Жердью, к счастью, по касательной задел, но травма была. А второй раз уже в Рудном. Пять лет назад подписал он обвинительное заключение местному реке- тиру, обиравшему палаточников. Тот отсидел небольшой свой срок, месяц назад вышел, пришел к прокуратуре, дождался «обвинителя» и ударил кастетом сзади, догнав в переулке. Да от судьбы и от сумы не уйдешь: задержали фактически на месте преступления. Пошел досиживать. Уже на подольше. А он, Мищенко, две недели на больничном отлежал. Невезучий у прокурора затылок. А с другой стороны, не он один. И нападают с кастетами, и стреляют в прокуроров. Как будто прокурор в твоей тобой же загубленной жизни виноват. Вот и приказал областной прокурор, если пешком домой идут, чтоб оружие табельное с собой брали. Это уже после двух случаев со смертельным исходом. А у них тут ездить нужды нет. Городок маленький. Машина у него, конечно, есть. Но для выездов в район. А по городу пешком ходит. Не велик барин. И квартира у прокурора самая обычная — двухкомнатная в «хрущобе», в пятнадцати минутах ходьбы от прокуратуры.

Мищенко съел приготовленную женой овсяную кашу, запил ее кружкой кофе с молоком, взял накрученные с собой бутерброды. Неизвестно, успеет ли пообедать: сегодня у него прием граждан. А и других запланированных на сегодня дел — куча. Да еще и «вводные» могут последовать.

Они и последовали.

Не успел прийти на работу, снять пальто, отряхнуть снег с ботинок, уж и печальная весть.

— Александр Петрович, неприятности у нас в городе, — сокрушенно гудел в трубку начальник гормилиции Иван Янович Скибко, человек добрейшей души и потому крайне болезненно принимавший всякие не особо типичные для тихого провинциального городка уголовные неожиданности. — Утром, с полчаса назад, на улице Барклая-де-Толли обнаружен труп молодой женщины.

— Убита?

— На теле множество ножевых ранений.

— Сейчас позвоню облпрокурору, проинформирую, и выезжаю на место с группой. Это где точнее-то?

— Угол полководца войны 12-го года и улицы Красноармейской.

— Твои люди на месте?

— А то. Твоих ждем.

— Ну, ждите.

Он созвонился с облпрокурором. Для их городка убийство — пока еще сенсация. Тем более такое — с особой жестокостью, совершенное в условиях неочевидности. До места происшествия минут двадцать пешего ходу. Так что, тот случай, когда и на машине можно. Молодой, энергичный, честолюбивый Сергей Деркач, старший следователь горпрокуратуры, судебно-медицинский эксперт и водитель Митя Шерстобитов уже ждали его у машины.

А на месте группа оперативных работников милиции.

— Следы есть? — Мищенко потирал окоченевшие на холоде руки.

— Никак нет, — рявкнул обнаруживший тело несчастной женщины старшина милиции Павел Слободянников. — Вот как лежала, так и лежит. Я глянул, мертвая. Убитая. Ножевые ранения. В том числе в область сердца. Вопросов, как говорится, нет. Осмотрел место. Следов не было. Снег падал всю ночь. Тело снежком припорошено. И все.

— Ну, с местом еще поработаем, — успокоил Мищенко. — Облпрокурор к нам криминалиста на спецмашине, оснащенной современной техникой, направил.

— А пока, если не возражаете, Александр Петрович, — вмешался в разговор Сергей Деркач, уже обежавший место происшествия несколько раз, — все здесь, даже невидимые глазу следки, надо зафиксировать. Тут уже народ вон собирается. Так что труп — в морг, там его повнимательнее судебно-медицинский эксперт осмотрит. А товарищи из милиции опросят жителей близлежащих домов, не видел ли кто чего, не слышал ли?

— Само собой, — согласился капитан Петруничев, старший из милицейских.

— И место пропахать на предмет поиска вещдоков.

— Понятное дело.

— И поисковые мероприятия по выяснению личности убитой тоже на вас.

— Это как водится. Ментам вся грязная работа.

— Ладно, сочтемся славой. Пошли, мужики, тут времени терять нельзя.

После первоначальных оперативно-следственных действий и кропотливой работы областного криминалиста появились кое-какие результаты.

— Из протокола осмотра места происшествия и собранных первичных материалов, — с трудом сдерживая рвение, докладывал Деркач, — усматривается, что труп неизвестной женщины лежал напротив четырехэтажного дома, возле забора, за кустами акации. Куст был за ночь заметен снегом, и тело плохо просматривалось. Одежда погибшей разрезана, тело оголено. Поза характерна для изнасилования либо покушения на изнасилование. По телу давай ты, Юрий Петрович.

— На передней поверхности тела, на спине, шее и в области половых органов потерпевшей имеется множество колото-резаных ран числом тридцать четыре.

— Мы сразу же тщательно осмотрели место происшествия. И уже после вашего отъезда обнаружили туфли убитой. Они висели за забором на дереве. Там на углу забором отгорожено место новостройки. Стройка заморожена из-за недофинансирования. Только фундамент. Два-три дерева. И забор, — добавил Деркач. — Рядом с трупом нашли также несколько окурков сигарет «Мальборо» с характерным прикусом.

— Прикус пострадавшей не принадлежит, — вставил судмедэксперт.

— Да, скорее всего курил убийца.

— Тут американского агента можно не искать. У нас сейчас, несмотря на то, что на предприятиях и в учреждениях с августа зарплаты не платят, американские сигареты курят многие.

— Это точно, Александр Петрович. Но прикус — следок. Согласитесь.

— Согласен. Что еще имеем?

— Что имеем, не храним, потерявши, плачем. Главное — все следки и вещдоки надо было собрать, что мы и сделали. А теперь уже, как говорится, начинается аналитическая работа.

— Вы старший группы, вот и анализируйте, — усмехнулся горячности молодого следователя горпрокурор.

— Закончив осмотр, мы, — тут он оглядел товарищей, — посоветовались и стали вместе мысленно воссоздавать картину убийства.

— Так, давайте, давайте, излагайте свои выводы.

— Мы так думаем, — просто сказал Деркач, — на одежде преступника должны оказаться следы мела от забора, возле которого происходила борьба потерпевшей и преступника. С мест вероятного прикосновения преступника к стене нами сделаны соскобы.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Мищенко.

— Поскольку почва здесь песчаная, а недавно были мартовские оттепели, старый снег и лед сошли, то мы подумали, преступник мог сквозь свежий снег касаться песчаного покрова почвы. Ее частицы могли оказаться на обуви убийцы.

— Логично. Осталось только найти преступника и осмотреть его обувь.

— Найдем, — заверил капитан Петруничев из УГРО.

Оперы, как говорится, рыли землю. В первую очередь требовалось установить личность убитой и выявить очевидцев преступления.

С этой целью парни из группы Петруничева быстро и основательно произвели подворный обход соседних домов, проверку в различных предприятиях и учреждениях, расположенных поблизости: мало ли кто случайно мог видеть в окно события, предшествовавшие преступлению.

Понятно, что убийство было совершено без свидетелей.

Установка — искать преступника. А не преступников. Потому что эксперты и кинологи, хорошо поработавшие на месте, однозначно сказали — здесь действовал один человек. И на ногах его скорее всего были кроссовки сорокового размера. Убитая — женщина невысокого роста. По мнению экспертов, специализирующихся на раскрытии изнасилований с последующим убийством, насильники, как правило, выбирают жертву меньше себя ростом. Но не намного. Рост метр семьдесят, хлипкого телосложения — вот наиболее вероятные параметры сексуального маньяка.

Тем временем в морге криминалист Татьяна Ивановна Раскопова тщательно упаковала все предметы одежды убитой по отдельности в листы белой бумаги и снабдила их соответствующими надписями для последующей экспертной разработки в целях выявления возможных следов-наложений одежды убийцы.

— А вот на это я советовал бы обратить особое внимание, — заметил, докуривая сигарету, областной прокурор-криминалист, указав пожелтевшим от никотина пальцем на пальцы жертвы. — Вычистите подногтевое содержимое, там могут быть частицы кожи убийцы.

Однако следов не было. Во всяком случае, тех, что искали.

Но надежда умирает последней. Татьяна Ивановна и областной криминалист срезали ногти, изъяли кости и хрящи, поврежденные орудием убийства. Изъяли также образцы волос потерпевшей, крови, сделали мазки из половых органов трупа для исследования на предмет наличия спермы.

Сперма была.

Предположение о предварительном изнасиловании до убийства, казалось, подтвердилось.

Однако уже в лаборатории областной криминалист, после тщательного изучения, пришел к неожиданному выводу:

— А жертву-то, Татьяна Ивановна, изнасиловали после убийства...

— Ой, Господи! Такого и вовсе у нас никогда не было. Это ж вурдалак какой-то! Маньяк.

— Маньяками, извините за каламбур, не рождаются. Или, точнее, рождаются, но не всегда становятся. Тут еще и социальная среда нужна соответствующая, обстановка дома и на работе.

— Это вы насчет того, что у нас рабочим и служащим зарплату по нескольку месяцев не платят?

— И это надо учитывать. Преступник может оказаться натурой неуравновешенной, с дурной наследственностью. Надеюсь, анализ спермы даст нам пищу для размышлений, но... Но обострение болезни действительно могло произойти под влиянием нервных срывов, скандалов в семье, сексуальной неудовлетворенности в связи с прекращением постоянных половых контактов с женой и т.д. Так что тут работы следователям много. А мы с вами лишь свои оценки фактов можем предложить. Социальные комментарии обычно остаются за рамками судебно-медицинской экспертизы.

Тем временем, пользуясь версиями криминалистов, сыскари капитана Петруничева предпринимали срочные оперативные меры. Были созданы мобильные патрульные группы, установлено наблюдение за железнодорожным вокзалом, автостанцией и т. д.

Выяснили, что в ночь убийства на проходящий через город поезд Киев — Москва в 23.06 сели: старик-учитель, пенсионер, отправлявшийся навестить внуков в Калугу, рост 1 м 90 с, страдающий радикулитом; санитарный врач города Раиса Сметанина, отправлявшаяся в Москву на семинар в Минздрав; и три монашенки, паломницы из расположенного на окраине города женского монастыря.

Оставалось предположить, что убийца и насильник в городе. Хотя, конечно, он мог выехать из города на автомобиле и остаться незамеченным. Так что версии, связанные с окрестными селами, также прорабатывались.

— В городе эта падла, в городе, — басил Петруничев, с силой сжимая мундштук из плексигласа и засовывая в него очередную сигаретку «Прима». — Чует мое сердце.

Лишь поздно ночью удалось установить личность потерпевшей. Ею оказалась местная жительница, двадцатилетняя Людмила Багучева, работница городской типографии.

Подруга потерпевшей, Татьяна Ревина, подробно описала два перстня, которые всегда носила убитая. Перстни достались ей по наследству от бабки. Перстни, по словам Ревиной, были золотые, массивные, изящной работы, с большими «стеклышками»: одним — желтеньким, другим — зелененьким. Точнее, что это за камни, определить не удалось. Но перстни — уже след.

20 МАРТА 1997 Г. МОСКВА.

ПРОФЕССОР ПО КЛИЧКЕ БУГОР. ЧЕРНАЯ МАГИЯ

Закончив совещание по прогнозам социокультурного развития Сибири и Дальнего Востока, Ирина Юрьевна Бугрова отпустила всех, кроме ведущего научного сотрудника отдела регионального культурного развития Сибири и Дальнего Востока Виктора Ильича Касатонова.

— А вы, Касатонов, останьтесь, — голосом Мюллера из «Семнадцати мгновений весны» бросила Бугрова.

Если Штирлицу его коллеги по СД и кивали на прощание с сочувствием, покидая кабинет всесильного бригаденфюрера, то коллеги Вити Касатонова сочувствовали ему с изрядной долей злорадства.

— Ни фига не делает, ни одной самостоятельной статьи за два года, все в соавторстве. Вот пусть и отработает свою зарплату.

— Да разве у нас зарплата? Слезы одни.

— У других и такой нет. А нам наша мымра не мытьем, так катаньем, всякими там субарендами и субподрядами ежемесячно по шестьсот тысяч на кандидата и по восемьсот на доктора наук выдает. Конечно, трудно на это жить. Но у других и того нет!

— Опять же, два присутственных дня.

— Или три «библиотечных», как считать.

— Да, грех жаловаться...

— А Витька все равно пускай «отрабатывает».

— Жалко парня, заездит она его.

— Человек сам выбирает свое счастье.

— Да уж, счастье. Бр-р-р! Она ж, как лягушка, холодная.

— Ну, не скажи, баба она красивая. А что года...

— Да я не про возраст. Холодная, говорю. Как жаба.

— Ничего, Витька зато горячий, вечно взмокший бегает, и потом от него разит.

— Она его сейчас перед употреблением дезодорантом обрызгает.

— Ладно вам злословить-то. Их дело. В киоске на первом этаже дешевые мыльные порошки. Мужикам без разницы, а нам, бабам, интерес.

Ирина Юрьевна нервно втянула воздух. Ощутила неприятное покалывание в нёбе от запаха табачного дыхания, оставленного в ее кабинете сотрудницами, накурившимися перед совещанием «про запас». «Гадость какая, — и снова повела ноздрями чуткого носа по комнате, как биноклем, высматривая раздражающие ее запахи. Почувствовала амбре женского пота, смешанного с духами и дезодорантами. — Никак не поймут, идиотки, что духи и дезодорант нужно накладывать на чисто вымытое тело». Уловила и запах начавшихся месячных у кого-то из сотрудниц. Но все запахи постепенно перебил терпкий дух молодого сильного мужского тела.

— Ты душ сегодня утром принимал? — сурово нахмурилась.

— Естестно, Ирина Юрьевна! — широко, в тридцать три зуба, залыбился Касатонов.

— Опять от тебя потом разит.

Так у них было заведено: она его на «ты», он ее на «вы» и по имени-отчеству. Даже в постели. Привыкли. И им это казалось нормальным.

Она достала из ящика большого письменного стола французский дорогой дезодорант с горьким, чистым ароматом.

— Иди сюда. Подними руки, задери рубашку.

Обильно прыснула на грудь и под мышки пахучей жидкостью.

— Дверь-то запер?

— А как же, Ирина Юрьевна.

Она криво усмехнулась. В зеленых глазах мелькнули искорки, тут же спрятались за приспущенными веками.

— И брюки снимай!

Он послушно спустил брюки.

Она побрызгала на черную курчавую копну волос на лобке, оценивающе осмотрела «орудие производства» ведущего научного сотрудника.

— Что-то ты не в форме сегодня? — сочувственно проговорила она.

— Щас, щас, войду. Это от холода.

— Может, это тебя простимулирует? — с холодной усмешкой протянула любовнику толстый конверт.

— Что это? — наигранно-наивно осклабился он.

— Премия. За разработку и внедрение новых анкет для социологического исследования культурных потребностей населения в регионах.

— А... Помню, помню...

— Да ничего ты не помнишь и помнить не можешь. Анкеты разработал Семен Маркович Арендт. А тебя я в ведомость включила за «компанию».

— За компанию и жид удавится, — неудачно и не вовремя пошутил он.

— Неблагодарный ты, мерзавец. Хоть бы спасибо сказал Семену, что он тебя в группе своей держит, бездельника.

— Так он меня не за красивые глаза...

— Это точно. За красивые глаза я, старая дура, тебя держу.

— Ну, не такая уж вы и старая...

— Пошути мне. Лучше о другом бы подумал, у меня до отъезда в Госдуму осталось пятнадцать минут, а ты еще не готов.

— Щас, щас, я соберусь, Ирина Юрьевна.

Она небрежно смахнула с огромного стола пачки папок и рукописи диссертаций, переплетенные в противно пахучий коленкор, освободила пространство, тяжело опершись на спинку кресла, влезла на стол, стянула трусы и широко раздвинула ноги...

— Надо бы премию у тебя обратно взять. Не хорош ты сегодня. Ой, не хорош! Ну, да ладно, вылезай из меня. Ишь, пригрелся. Опаздываю.

Оделась, глянула в зеркало, обновляя помаду. Все нормально.

— Смотри, если узнаю, что у тебя какая-нибудь бабенка завелась, убью.

— Да вы что, Ирина Юрьевна? Как можно?!

Поверил, убьет она его. Жутко сдрейфил.

Однако убивать она его не собиралась. Но решила проверить, нет ли тут сглаза? Ненавистников у нее хватало...

Под утро ей опять приснилось мужское бородатое лицо. Узкие губы кривились в глумливой усмешке, хитрые глаза смеялись, в лунном свете маслено переливалась соболиной спинкой высокая боярская шапка. Ставшее даже знакомым за последние полгода мужское лицо могло появиться в любой момент, в любой час ночи, в начале, середине или конце сна. Обычные сны для нее кончились. А кошмар был всегда один и тот же. «Змея, змея... — повторял мужик в боярской шапке, дробно смеялся и добавлял: — Но вашим костылем не служу я...»

Что было совершенно непонятно. И потому особенно страшно.

21 МАРТА 1997 Г. МОСКВА.

ЧЕРНЫЙ МАГ МАРТА УУСМЯГИ

Марта Уусмяги была потомственной москвичкой. Во всяком случае, и ее деды, и ее прадеды жили в Москве, а дальше в глубь веков корни генеалогического древа не просматривались. Естественно, Марта не знала эстонского. Но выработала приятный прибалтийский акцент, который в сочетании с именем и фамилией неотразимо действовал на мужчин. Особенно брюнетов.

Яркая блондинка с пышным бюстом, крутыми бедрами и еще достаточно тонкой талией, цвета карельской голубики глазами и полными чувственными губами, Марта была замечательно хороша. Сексуальная самка, каких поискать!

Однако справедливости ради надо отметить, Марта еще была и умна, и хитра, и находчива.

Особенно находчиво она выбирала богатых покровителей, жирных котов. Далеко позади остались пединститут имени Н.К.Крупской, преподавание географии в средней школе, слюнявые поцелуи в подъезде, суетливый секс с однокурсниками.

Достаточно рано поняв реальную стоимость своей внешности, стала выгодно вкладывать ее в свое материальное благосостояние, как ушлый банкир вкладывает деньги в наиболее перспективные ценные бумаги.

Последний любовник, «содержатель» Марты Петр Израилевич Модус был банкиром. И это было его единственное достоинство. В остальном глаза бы на него не смотрели: толстый, с выпуклым, как на девятом месяце, мохнатым брюхом и вяло висящими темно-синими гениталиями, тройным подбородком, в складках которого вечно искрились капельки пота, сальным ртом, остававшимся сальным, даже если он пил сухое вино и ел сухие галеты, маленькими мутными глазками, он был поразительно как нехорош собой.

Но он подарил Марте квартиру: две комнаты с евроремонтом, роскошной ванной — биде, джакузи — все фирмы «Ренессанс», автомобиль «Рено» серебристого цвета в хорошем состоянии, шубу из голубой норки и целый набор украшений, как правило, золото с брильянтами и изумрудами, камнями, которые особенно шли белокурой бестии.

Ее холодильник всегда был набит вкуснейшими продуктами, на кухне каждое утро появлялась с двумя кошелками продуктов специально нанятая Модусом экономка, которая готовила обед, строго отчитываясь по закупленным продуктам чеками перед самим Модусом.

Модус ежедневно приезжал в квартиру на улице Качалова в 13.00. Они обедали за накрытым на двоих столом.

Потом в роскошно обставленной спальне Марта делала усталому и нервному Модусу минет.

Или скорее имитировала эту процедуру, потому что даже на нее у Модуса не было сил.

При этом оба стонали и делали вид, что все идет замечательно.

После этого Модус минут пятнадцать лежал в постели, свирепо похрапывая. По внутреннему будильнику просыпался, долго со стоном мочился в туалете. И уезжал: дела звали. Он был чудовищно богат. Но денег никогда не бывает слишком много. Ехал делать больше.

Марта оставалась одна.

Но в пятнадцать часов, с запасом, если вдруг Модус задержится, чего, правда, не случалось ни разу за последние три года, приезжал ее товарищ по студенческим годам, веселым пьянкам в общежитии, шебутным кутежам в Серебряном бору, Витя Касатонов, ныне ведущий научный сотрудник в каком-то вшивом НИИ.

Не то чтобы они любили друг друга, но в постели у них действительно получалось слаженно. Кроме того, близость по духу.

Когда они встречались, им, как двум опытным проституткам, было о чем потрепаться.

Например, о том, что, когда ты на содержании у скупердяя, наличных денег вечно не хватает. Вроде бы все есть. А хочется еще чего-то.

Незапланированного.

После получасового жаркого сражения в постели они долго лежали молча, покуривая «Мальборо» — сигареты, о которых мечтали в студенческие годы и которые вот были доступны теперь. Кури — не хочу...

Первой нарушила молчание Марта:

— Ну и что будем делать? Даже в бар или казино не сходить.

— Ты могла бы продать какую-нибудь безделушку.

— Да ты что? Этот тухлый козел каждый день их пересчитывает.

— Мне моя грымза дала «премию».

— Ага, ее как раз хватит сегодня на буфет в подвале Дома литераторов. А на «дубовый зал» уже не потянет. Сколько отвалила-то?

— Двести пятьдесят тысяч.

— Ну, смехота! Она что, дебильная у тебя? Это ж только на сигареты. Как мать сыну дает. Ты же все-таки взрослый мужик. Гебе деньги на то, на другое нужны. Она что, не врубается, что ты не ребенок?

— А твой Модус? Помолчала бы. Модус может отвалить, сколько захочет. Он сам себе хозяин. А она это приказом проводит по институту.

— Ой, не смеши меня. Я давно поняла, что твоя бабка не беднее моего Модуса. У нее «зеленых» несчитано. Просто жадна, как и мой жлоб.

— Скучно жить без налички.

— Вот суки богатые! Не знают, куда деньги девать, а за удовольствия копейки платят. Как бы с них содрать покруче, а?

Первой нашлась Марта:

— Ты можешь меня украсть и потребовать выкуп.

— Ага. А он нашлет на меня свою секьюрити, состоящую из отъявленных бандитов. Они нас найдут, тебя вернут владельцу, а меня жуткими муками умучают.

— Тогда давай я тебя украду. И потребую выкупа у твоей бабки?

— А она из скупости удавится, но не даст много. А из-за небольшой суммы и потеть неохота.

— Да, потеешь ты сильно. Это от чего зависит, от питания?

— Не... Боюсь просто все время чего-то. Бабки своей боюсь. У меня от страха перед ней даже мужская потенция снижается. Если бы не ты, стал бы импотентом. Твоего Модуса боюсь, приедет в неурочный час, отдаст меня на поругание своим пехотинцам. У него в бригаде секьюрити жуткий народец, я видел. Чистые уголовники. Такие рожи!..

— Что ты предлагаешь? Так и лежать?

— Давай попросим прибавки на карманные расходы...

— Не дадут. Если конкретную вещь попросить — из одежды, украшения какие, — оба дадут. А денег — нет. Так, по мелочи. Есть идея.

Марта села в постели, поудобнее положила большие подушки под спину, ее полная грудь приняла вертикальное положение, мощно округлившись прямо перед глазами еще лежавшего Касатонова. Он не удержался и, приподнявшись на локте, ухватил губами розовый сосок.

— Погоди ты. Не время, — вырвала сосок из горячих губ любовника Марта.

— А может...

— Не может. Мысль потеряю. Она у тебя ревнючая, так?

— Так.

— Мы не будем тебя красть, мы сделаем вид, что у тебя есть любовница.

— Но у меня действительно есть любовница. И вида делать не надо, — радостно заржал Виктор, довольный, как ему показалось, сформулированным каламбуром.

— Ой, Витя, и как ты вырос до ведущего научного сотрудника? С таким интеллектуальным потенциалом?

— Как надо, так и вырос, — обидчиво надулся Касатонов. — На безрыбье и сам раком станешь.

— Этого ты мне не показывал, — не удержалась от иронии Марта. — Директриса твоя научила?

— Помолчи уж. Не будем усугублять.

— Кто сказал «блять»?

Посмеялись.

— Слушай меня внимательно, Витек, дважды идею формулировать не буду. Я под видом специалиста в области нетрадиционной медицины и черной магии выхожу на твою директрису. Ну, где-то она бывает? Кроме правительства и Госдумы? В парикмахерской, в сауне, у косметички?

— У косметички.

— Вот. Окажусь с ней рядом. А дальше...

Прошло три дня.

Марта устроила так, что на маникюре в «Клубе деловых женщин» они оказались радом.

— Вы, конечно, извините. Не мое это дело. Но у вас аура нехорошая.

— Чего? — строго спросила Бугрова. — Какая там еще «аура»?

— Позвольте представиться: действительный член Академии нетрадиционных методов лечения Марта Ломская. Если хотите, покажу документы.

— Не надо. Что я, милиционер, что ли? Так что вы там про ауру?

Делать нечего, сеанс долгий, разговорились. Подкупленная сравнительно небольшой суммой маникюрша поддержала игру Марты:

— Ой, Ирина Юрьевна, вы знаете, Марта Яновна просто кудесница! И боли в спине снимает, и дыхание освежает, и порчу сводит, и мужа возвращает...

— Ну, мужа, слава Богу, мне возвращать нет надобности. Боли в спине не беспокоят, дыхание и так, думаю, свежее. Но... Кто знает, может быть, мы и будем друг другу полезны. Вот вам моя визитная карточка. Позвоните как-нибудь на днях. Приезжайте ко мне в институт. Сможете?

— Конечно. Я свободный художник, особенно после пятнадцати. До пятнадцати я занята.

— Вот завтра к шестнадцати тридцати и приезжайте. Поболтаем. У двух умных женщин всегда найдется о чем поболтать, не правда ли?

21 МАРТА 1997 Г. МОСКВА.

ЖЕНСКИЙ КЛУБ «ФЕМИНА». СМЕРТЬ ПОД ДУШЕМ

— Слесаря вызывали? Что-то у вас, говорят, с головками душей в спортзале? Вода плохо проходит.

— Может, и вызывали. Про все не упомнишь, — раздраженно ответила старший администратор клуба Елена Твертакова. — Вы проходите дальше по коридору, там в конце вход в душевые. Которые свободные, те и осматривайте. Да там все, кажется, сейчас свободные. Вот через пятнадцать минут наши дамы закончат занятия на тренажерах, пойдут душ принимать, так уж чтоб вас там не было. У них у каждой свой душевой кабинет, и за свои деньги они любят, чтобы он не был занят.

Елена Твертакова, показав дорогу чернявому парню с усиками, посмотрела ему в спину, думая о своем. Может, если бы повнимательнее посмотрела, что-то необычное, подозрительное и заметила бы. А так у нее своих забот полон рот. Во-первых, в прямом смысле: зуб под коронкой болел уже третий день, а решиться идти к зубному она сил все не находила. Как представишь себе, вот снимает врач коронку, вот долго копается в зубе. Посылает на рентген. Потом на лечение. Другой врач удаляет нерв. Она точно помнила, коронку эту ей ставили лет пятнадцать-двадцать назад; левый мастер, все пугался чего-то; быстро примерил и насадил. А нерв не удалял. И вот теперь его будут из уже состарившегося зуба тянуть, тянуть, тянуть! Потом надо будет долго держать во рту железную лопатку с замазкой, пока не получится форма. А не получится, так и второй раз. Фу, гадость какая! И потом этот старый козел будет долго и со вкусом, опираясь на ее пружинистую грудь, примерять, примерять, примерять коронку.

Идти в стоматологическую поликлинику жуть как не хотелось.

Кроме того, сын стал покуривать «травку», начал грубить, поздно приходить домой. Двадцать четыре года, а ни специальности, ни ума, ни умения зарабатывать деньги. И муж на ее шее, и сын. Муж стыдливо отводит глаза в дни получки — опять не дали ни хрена, все обещают. И, получив у нее десятку на пиво, будет торопиться поскорее уйти из дома. Сын вообще дома только ночует, а то и не ночует. И все на ней: и деньги зарабатывай, и дом веди. Всякие там магазины, готовки, стирки. А она тоже, между прочим, не менеджером «клаба» для богатых сук родилась. У нее, может, тоже задатки были. Музыкальную школу кончила. Факультет физико-математический в педвузе. И никому это не надо. А надо от нее только, чтобы кормила двух бездельников и делала вид, что счастлива.

А тут еще зуб этот!..

Разве упомнишь, вызывали они слесаря-сантехника или нет.

Не вызывали. Но она об этом так и не вспомнила. Потому что надо было проследить за поступлением продуктов на кухню ресторана и чтоб поставили новые бра с большими абажурами в холл, как хотела владелица клуба, жена крупного чиновника из администрации президента. Она баба влиятельная, гонористая. Все надо сделать так, как наказала. Все упомнить.

Про душ она сразу же забыла. И вспомнила, только когда...

Ну, да это уже потом было.

А пока Елена Твертакова проверяла привезенные бра, чтобы, усмехнулась невольно родившемуся каламбуру, брака в них не было, молодой парнишка-сантехник с гибкой спиной и размашистой «морской» походкой прошел в душевую кабинку номер шесть, закрыл за собой дверь, вынул из большой, натуральной толстой кожи сумки складной стульчик, встал на него, достал из сумки новую душевую насадку и, выкрутив старую, вкрутил новую.

Старая головка тоже была еще вполне хорошей. Так что слесарь аккуратно завернул ее в полиэтиленовый мешочек и сунул в сумку. Пригодится. Глянул удовлетворенно на новую: точно такая же снаружи.

Зато внутри...

Внутри новой головки был насыпан толстый слой сухого Порошка, который, коснувшись слегка смазанной жидкостью поверхности, тут же закупорил дырочки душа. Но стоит пустить сильную струю, вода пробьет тонкий слой образовавшейся пленки и, смешиваясь с порошкообразной массой, хлынет на обнаженное тело уже в виде насыщенной кислоты.

На испытаниях в Бибирево даже у видавших виды пехотинцев «группы силовой защиты» нервы не выдерживали. Многих рвало.

Слесарь вышел в коридор, подошел к двери, ведущей в зал тренажеров, прислушался. Судя по звукам, доносившимся из зала, силовые занятия еще не закончились — слышался скрип тренажеров-скифов, звон штанг, скрежет велосипедов, женские возгласы.

Задерживаться тут ему было не резон: дело сделано, задание выполнено. Клиент будет наказан. А ему, вне зависимости от избранного на этот раз способа устранения должника Мадам, причитаются его законные десять тысяч баксов.

Ему или, точнее, ей. Потому что слесарь-сантехник, выйдя из занимающего два первых этажа обычного жилого здания клуба «Фемина», сел в стоявший в тридцати метрах ниже по улице старый «Москвич», внимательно оглядев улицу и убедившись, что прохожих нет, снял застиранную спортивную шапочку вместе с черным локоном, приклеенным к ее краю; по плечам киллера рассыпались белые, натуральной милой светлости волосы; снять приклеенные усики и вовсе было делом минуты.

Она скинула куртку из дешевой отечественной «джинсы» и оказалась в облегающей замшевой курточке. Повернув ключ зажигания, еще раз оглядела улицу: никто ее не видел. А менеджер в клубе если и вспомнит слесаря-сантехника, то в образе чернявого молодого парня с матросской походкой и небольшими усиками. И все. Больше ее в костюме слесаря никто не видел.

Когда «Москвич» уже заворачивал за угол, из помещения клуба раздался жуткий, душераздирающий крик. Но девушка- киллер его уже не слышала. Она не могла рисковать, проверяя свою работу в качестве чистильщика. Если на этот раз она, скажем, случайно убила не ту «клиентку». Ну, что ж, и у выдающихся хирургов бывают творческие неудачи. Значит, за те же деньги придется готовить еще одну акцию. Только и всего.

Но ей повезло.

Она убила ту, которую заказали. На которую выдала лицензию Мадам.

Фатима Ибрагимовна Саидова владела крупной фирмой по торговле девочками из Средней Азии. Там скупала дочерей бедняков за бесценок и перепродавала здесь, в Москве, Мадам, уже за приличные деньги. А уж какие деньги имела Мадам, переправляя девчушек, оформленных как «национальный хореографический коллектив, едущий на гастроли», в Объединенные Арабские Эмираты, лучше и не спрашивать.

Но в любом деле бывают проколы.

За качество товара отвечала Фатима. Проверки девочек у врачей-гинекологов осуществлялись прямо в Душанбе, Алма- Аты, Бишкеке, Бухаре, Самарканде, Ташкенте. И деньги, затрачиваемые на такие спецосмотры, входили в стоимость товара.

Ну сэкономила она. Всего раз. Сильно спешила с «караваном». Вот двух девчонок и не проверила. Решила, из глухих кишлаков, какие там могут быть, при патриархальных нравах, проблемы? Наверняка девицы.

Девицы-то они оказались девицами, да только одна с гепатитом, а другая аж с сифилисом. К чести покойных, надо скатать, что заразились они не половым путем: инфекцию внесли в бедной районной больничке. Да Фатиме от этого ни жарко, ни холодно. Отвечать за товар ей.

Девчушек среди других таких ж отмыли, приодели и через Страсбург отправили в Эмираты.

А там они заразили богатеньких шейхов, которые привыкли верить качеству товара, поставляемого вот уже шесть лет Мадам.

Мадам пришлось выложить, спасаясь от скандала, триста тысяч долларов. Да и неизвестно, спасет ли это. Конечно, шейхов вылечат. Но репутация. Репутация если и не погибла навсегда в этом выгоднейшем регионе, во всяком случае, сильно утрачена.

Наказание должно было последовать незамедлительно.

20 марта пришла рекламация из Эмиратов. Утром. Вечером была выдана лицензия.

21 марта произошло возмездие.

Фатима, даже не предчувствуя недоброго, «качалась» в зале на тренажерах, напрягалась со скакалкой, проверила давление у дежурной медсестры и, набросив на крепко сбитую фигуру махровый халат, прошла в свою душевую кабинку.

В крохотной раздевалке, отделенной от душа покрытой розовыми плитками стенкой, она сняла спортивное трико, с удовольствием оглядела себя в зеркале.

Для сорока пяти лет — очень и очень: крепко сбитое тело, небольшая, но округлая грудь, Фатима вполне могла обходиться без бюстгальтера; втянутый, плоский живот, тонкая шея. Из зеркала на нее смотрели искрящиеся удовольствием от мышечной нагрузки черные, как маслины, глаза. Бровки без всякой краски, натурально черные, густые. Она так и не привыкла к европейской манере подбривать брови. Тонкий небольшой нос с нервными ноздрями. Алые, тоже без помады, натуральные губы...

— Хороша Маша, да не наша, как говорится... — усмехнулась Фатима.

Она нравилась себе. Ее бы воля, сама б себя только и любила.

Но приходится позволять делать это неблагодарным мужикам.

Она подержала минуту-другую каждую грудь ладонями, похлопала себя по ляжкам, по животу, помассировала шею и шагнула в душевую кабинку.

Сейчас она повернет вентиль и не взвизгнет то под горячей, то под холодной водой.

Фатима любила контрасты.

Но такого контраста не ожидала.

Горячая вода, смешавшись с порошком, с силой хлынула на ее красивое тело уже в виде концентрированной кислоты, сжигая кожу, мышцы, проникая до костей. Крик ее был слышен в двух кварталах от клуба...

20 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

Прокурор города Рудный, еще вчера — младший советник юстиции Александр Петрович Мищенко с утра был занят приятным делом: менял на синих погонах одну средней величины звезду, равносильную армейской майорской, на две такие же, но рядышком. Советник юстиции приравнивался к армейскому подполковнику. И чин этот был по его должности последним. Чтобы стать старшим советником юстиции, надо переходить в область. А переходить не хотелось. Худо-бедно, была все время работа у жены; а что зарплаты им по три месяца в школе не платили, так и областным учителям не платят. Речка Серебрянка в Рудном знатная, куда лучше по части рыбы, чем областная. Да и дети к товарищам привыкли. И он сам привык чувствовать себя, как говорится, на самостоятельной работе. Хотя, конечно, ответственности меньше, если, скажем, перейти, как зовут, в область начальником отдела по надзору за расследованием особо важных дел и оперативно-розыскной деятельностью следственного управления. У него и тут таких особо важных дел достаточно.

Взять хотя бы это убийство Людмилы Багучевой из городской типографии. Явно из корыстных побуждений убили девчушку. Перстни, судя по описаниям, дорогие: даже если стекляшки, золото подружка однозначно идентифицировала. А если не стекляшки, а большие брильянты?

Конечно, Мищенко себя экспертом по брильянтам не считал, но, тоже не лаптем щи хлебаем, книги читал, масштаб цен мог себе представить.

Тут и за меньшее убивают.

А что касается насилия, тоже, как говорится, факт для размышлений. И ведь не подумаешь, что ограбление с целью сокрытия преступления, когда речь идет о дорогих перстнях. И что изнасилование — маскировка преступника, тоже вопрос. Судя по фотографиям, девушка была очень хороша собой. Скорее всего мерзопакостник этот, совершивший и разбойное нападение, и надругательство, просто привык брать от жизни «все». И хрен его знает, что было в его тухлой башке из мыслей первичным: изнасиловать и, коли перстни сами шли в руки, ограбить или, наоборот, шел на ограбление, а когда затащил с освещенной улицы за каменный забор, стянул перстни, увидел, что перепуганная девчушка потеряла всякую волю к сопротивлению, родилась мысль об изнасиловании.

Он думал об этом деле, и когда ел овсянку с курагой на завтрак, и когда шел по обледенелой мартовской мостовой, балансируя, чтоб не поскользнуться и не сесть — уже подполковничьей задницей — на чуть присыпанный опилками ледок, и когда вошел в кабинет, — все думал об этом деле.

Хотя только тяжких преступлений на тот момент прокуратурой города расследовалось пять, убийство в условиях неочевидности было одно — Люды Багучевой, хорошенькой девушки из городской типографии, сироты. Сироты... А кто, собственно, были ее родители, предки, так сказать? Надо будет затребовать информацию. Может, род какой старинный, и перстни эти — вообще достояние республики, большая историческая ценность?

Тогда тут мог бы и гастролер по наводке поработать. А что следков не нашли, так ведь из города все же можно незаметно ускользнуть. На машине. Надо будет в область ориентировку дать по перстням. Может, и выплывут где.

— План расследования и план оперативных мероприятий составлены? — спросил Мищенко, понимая, что, конечно же, такие планы честолюбивым Деркачом давно составлены, что обязанности между участниками расследования четко распределены, намечены сроки выполнения конкретных следственных действий и поисковых мероприятий, даны конкретные задания оперативным работникам милиции.

— Конечно, товарищ советник юстиции, — со вкусом назвал прокурора новым чином Деркач и разложил перед Мищенко аккуратно напечатанные на машинке с западающей буквой «н» планы.

— С милицией в контакте работаете?

— Как учили, Александр Петрович.

— Со Скобко не надо созваниваться?

— Справимся.

— Валентин Степанович еще поработает у нас? — спросил прокурор Емельянова, опытнейшего криминалиста из облпрокуратуры, суховатого на первый взгляд человека с большой лысиной во всю голову и седыми, как у одуванчика на ветру, букольками за ушами.

— Вообще-то по этому делу я работу закончил. Ну, может быть, до вечера еще задержусь. Хочу еще одну идейку проверить.

— А раньше и нет смысла уезжать. На вечернем поезде быстрее, чем дневным автобусом. Да и случится, может, что до вечера.

Словно накаркал.

Случилось.

Днем 19 марта во время очистки территории замороженного строительства универмага на улице Атамана Платова, в двух кварталах от места убийства Людмилы Багучевой, под рулонами толя был обнаружен еще один труп женщины. Она была также ограблена и изнасилована.

Прокурор города немедленно выехал на место преступления.

22 МАРТА 1997 Г.

ЧЕРНЫЙ МАГ МАРТА УУСМЯГИ

— У двух умных женщин всегда найдется о чем поболтать, — стараясь казаться приветливой и милой, кивнула Ирина Юрьевна Бугрова, откладывая в сторону отчеты заведующих отделами о работе в первом квартале. — Садитесь поудобнее. Чай, кофе?

— Если можно, чай, пожалуйста.

— Почему нельзя? У нас все можно. Ксюша, — небрежнобарственно бросила она в «матюгальник», соединяющий ее по прямой с секретарем-референтом. — Нам два чая. С лимоном.

— А у вас тут уютно, — призналась Марта, осматривая обставленный современной роскошной офисной мебелью кабинет.

— Да. И дизайнер хороший был, и денег не пожалели.

— Это уметь надо. Все ж таки научное учреждение. А наука сейчас прямо-таки в ужасном состоянии.

— Это вы мне рассказываете? — иронично прищурилась Бугрова.

— Ну, я в смысле...

— Да, все верно. В ужасном состоянии. Особенно, если институтами мужики руководят. А там, где во главе женщины, порядка больше. Женская голова так уж устроена, что всегда найдет выход из самой сложной ситуации, не правда ли?

— Абсолютно с вами согласна. Мужики только на одно и годятся...

— Ну, что ж, вы первая затронули интересующую меня тему. Что делать, если молодой, здоровый мужик на это самое «одно» и не годится?

— Имеете в виду конкретного человека?

— Естественно. Мне глубоко плевать на остальное мужское поголовье. Интересует меня совершенно конкретный человек.

— Это может быть болезнь. Разные там, знаете ли, нарушения мочеполового тракта, аденома.

— А... Бросьте. Какая аденома простаты у сорокалетнего мужика? И с трактом у него все в порядке. Да вот я затребовала из санчасти его медицинскую карту. Сами посмотрите: здоров, как бык.

Марта взяла в руки завернутую в полиэтиленовую пленку медицинскую карту. «Касатонов Виктор Ильич. Место работы — НИИ. Отдел регионального культурного развития Сибири и Дальнего Востока. Должность — ведущий научный сотрудник. Ученые степени и звания — кандидат исторических наук». Она внимательно и с неподдельным интересом пролистала карту. Слава Богу, у ее Витюши действительно все было в порядке. Правда, УЗИ выявило какие-то «хлопья» в желчном пузыре и небольшую кисту в левой почке. Но это были такие пустяки на фоне миллионов серьезно больных мужиков в родном Отечестве, что врачи даже не акцентировали на этом внимания.

— Отчего же он так сильно потеет? — невольно вырвалось у Марты.

Сказала и с ужасом замерла, поняв, что выдала себя. Но Бугрова, к счастью, не обратила внимания на тот факт, что сия интимная подробность не может быть зафиксирована в медицинской карте.

— Вот и я думаю, с чего? — участливо задумалась она. — Может, это как-то связано? С другой стороны, он и раньше потел. А вот эрекция стала слабнуть у него только последние полгода.

«Как раз те полгода, что мы встречаемся ежедневно», — на этот раз не вслух, а про себя констатировала Марта. Вслух же сказала совсем другое:

— Чрезмерная потливость у больного может проистекать из тонкой нервной организации. Может быть, он сильно волнуется перед встречей с вами?

— Ну, немного, может, и волнуется. Я все-таки директор. Да и женщина, надеюсь, интересная.

— Это уж поверьте мне. Просто чудо, какая интересная! А с другой стороны, чисто гормонально (тут Марта, сама понимая риск, стала нести полную с медицинской точки зрения чушь) больной может потеть из-за гиперфункции желчного пузыря. Вот видите, УЗИ выявило патологию.

— Возможно, возможно, — задумчиво, с возросшим интересом к собеседнице, процедила Ирина Юрьевна. — Но потливость еще можно перенести. Есть, знаете ли, такие сильные дезодоранты. А вот что делать с эрекцией?

Вопрос прозвучал как раз в тот момент, когда Ксюша внесла в кабинет директрисы поднос с крепко заваренным чаем в чайничке и хрустальными стаканами в серебряных подстаканниках. Вроде у женщины-директора органичнее выглядели бы в кабинете чашки. Но Ирина Юрьевна из принципа не допускала никаких женских «пустяков» на работе. Как, впрочем, и дома. Директор — значит, чай в стакане с подстаканником, и непременно пить — не вынимая ложечки, а придерживая ее пальцем. Ксюша, испугавшись, что подслушала нечто конфиденциальное, чуть не выронила поднос с чаем, хрустальной салатницей, полной сладкого и жирного печенья из Баку, какое любила директриса, с хрустальной розеточкой, на которой бесстыдно-размашисто лежал располосованный на тонкие пластины толстый, желто- пупырчатый лимон.

Хозяйка даже не посмотрела в сторону Ксюши. Обслуживающий персонал она не привыкла воспринимать как индивидуальности, которые могут пугаться, страдать, ошибаться. Так, механизмы, манекены безмозглые. И паузу сделала в разговоре пе Бугрова, а Марта.

— С эрекцией проблем не будет, — заверила она директрису, дождавшись, когда Ксюша торопливо покинет кабинет. — Это я вам гарантирую.

— Но вы можете сказать, в чем причина? Вам для постановки диагноза достаточно медкарты?

— Хорошо бы еще фотографию, — совсем обнаглела Марта.

— Ничего, если маленькая? На его личном деле. — Она достала из среднего ящика нетолстое «дело» Касатонова.

— Сойдет, — внутренне хохоча, заверила Марта, рассматривая насупленные брови на хорошеньком личике Витька, запечатленном дежурным фотографом из ателье на Большой Дмитровке. Она подержала минуту-другую сведенные руки над фотографией, сделала пару эффектных пассов, виденных в передаче на шестом канале телевидения в исполнении какой-то полногрудой губастой тетки, и подтвердила, подводя черту:

— Я так и думала. И сомнений, голубка, нет, приворожили его!

— Кто? — требовательно рявкнула Бугрова.

— Бабенка какая-то, — равнодушно ответила Марта. И далее < гала описывать женщину, сознательно выбрав в качестве антипода свою одноклассницу, «похожую» на нее с точностью до наоборот. — Вижу: брюнетка, жгучие черные глаза, небольшие усики над верхней губой, губки алые, нервные, брови черные, чуть сросшиеся, высокая, тонкая талия, немного приспущенный зад, ноги меньше, чем надо бы при таком росте, длинная спина, широкие щиколотки, при походке руки прижимает к телу.

— О, Господи, неужели Эсфирь?

— Кто такая Эсфирь? — удивленно спросила Марта.

— Да жидовка одна пархатая из их отдела. Извините, не знаю, как вы к этой нации относитесь. Я мужиков ихних еще терплю, а баб просто ненавижу.

— Нет, — опасливо посмотрела Марта на директрису, раздумывая, стоит ли ей так уж точно конкретизировать «полюбовницу» Касатонова, привязывая ее к институту. — Нет! — уже уверенно заметила она. — Не Эсфирь. Ее зовут Виолетта, 28 ей лет, она работает парикмахером в мужской парикмахерской.

— Адрес? — прошипела Бугрова.

— Извините, такой точности наука наша еще не достигла, сокрушенно развела руками Марта, внутренне содрогаясь от хохота.

«Полная мудачка», — подвела она итог предварительного знакомства со «спонсоршей» ее Витька. Но это она сказала себе, мысленно. А вслух:

— Я берусь за это дело. Через три дня покажу результаты разработки.

22 МАРТА 1997 Г.

ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

— Завтрак подождет, да, Федюня?

— Как скажешь, мамочка, — привычно согласился муж, продолжая часто облизывать сухие губы розовым языком.

— Ну и чего ты застыл, как хрен на грядке? Давай, смелее! Чай, венчанные...

— Так ты не против, мамочка?

— Не против, не против. Только быстро. А то завтрак остынет. Что у нас на завтрак?

— Шампиньоны жареные, лук жареный, картофель фри, салат из свежей капусты под майонезом, — торопливо перечислял муж, судорожно освобождаясь от спортивных штанов «Адидас».

Он сделал все так, как она привыкла. Выкрутасы интересны с любовниками. А утренний секс с мужем она привыкла иметь в одной и той же позе на протяжении многих лет. Она растянулась на белоснежной шкуре тундрового медведя, чуть приподняла зад, раскрывшись навстречу ласке, и он вошел в нее сильно и стремительно, чуть даже больно, но ей как раз и нравилась па утренняя встряска: она заменяла ей гимнастику. Закончил он сравнительно быстро. Но, подгадав, одновременно с ней. Гак что все хорошо. Долго ей в такой позе было неудобно.

К завтраку открыли бутылочку сухонького молдавского.

После завтрака муж пошел в магазин; он не доверял экономке и прислуге закупку продуктов. Не потому, что боялся обмана и обсчета, просто ни одна женщина не способна так выбрать, как это сделает мужчина. А «мамочка» любила вкусно поесть.

Лежа на софе, по-прежнему в махровом халате и драгоценностях на миллион долларов, Мадам работала.

Она просматривала отчеты «двойной бухгалтерии» по фирмам, входившим в ее концерн, прикидывала, как «обогнуть» налоги, диктовала секретарше по телефону текст факса в Голландию, долго крыла матом контрагентов по торговле автомобилями в Германии. У нее уже по растаможке все схвачено, а они, козлы, еще и тачки не отгрузили. А тот «коридор» на границе не мечен. Его на время, а не навсегда покупают.

Она думала о дне завтрашнем: пора было менять девочек в борделях Франции, Германии, Голландии и Швейцарии, а для этого надо уже было отправлять «караваны» с «хореографическими ансамблями» из Молдовы, Латвии, Украины и Москвы. Причем из Москвы должна была отправиться интернациональная группа, а ее еще сформировать надо из тех эшелонов, что пришли из Средней Азии... Забот-то! И тоже все она, все она.

И документы им всем оформить, и насчет авиабилетов договориться, и проследить, чтоб факс пошел, чтоб встретили.

Она думала о дне послезавтрашнем: нужно выбить долги из эмитентов банка «Экспресс-кредит» и долги эти пустить на покупку акций алюминиевых заводов в Сибири; упустишь момент, и братья Беленькие замкнут рынок, все позиции захватят, потом встрепенешься, а поздно. А для этого надо звонить очень большому человеку — обещать, обещать, обещать. Но обещаниями его не накормишь. И надо проследить, чтобы вовремя крупные суммы денег были перекачаны в швейцарский банк, легли там на известный только им двоим счет на предъявителя.

Она думала о дне послепослезавтрашнем: через четыре года выборы президента. И она, и стоявшая за ней Хозяйка (а может, был кто-то и за Хозяйкой, об этом было думать лень и страшно) начинали подготовку к этому эпохальному моменту уже сейчас. Следующим президентом в России будет женщина. По персоналиям еще есть время подумать. Главное — решение принято в принципе. Женщина! Но к власти ее приведут мужчины. И о трудоустройстве, о тренировках, о подготовке и внедрении этих «своих» мужчин думать нужно было уже сейчас.

В Москве сто тысяч молодых и крепких ребят, недавно снявших погоны и не имевших ни квартиры, ни прописки, ни работы, ни зарплаты, но имевших почти всегда честолюбие, уязвленную гордость и самолюбие, а часто и семьи, были через заместительницу Машкова Анну Мелентьеву, начальника департамента труда и занятости, пристроены по линии МКАД. Из них были созданы мобильные, хорошо обеспеченные новейшей западной техникой стройотряды, мостоотряды, бригадиры дорожников. Они строили дорогу, отели вдоль нее, бензозаправочные станции.

Они были, конечно же, независимы. Но они были уже куплены.

В рассрочку.

И пойманы на офицерское самолюбие.

Их можно было собрать в течение часа в моторизованную колонну, благо у всех было личное табельное оружие и свои автомобили. Вне зависимости от того, на работе они окажутся в день X или дома, при наличии сотовых телефонов, закрытых от прослушивания, и раций «ближнего боя», их можно было легко собрать и закрыть город.

Каждого на работу принимала Мадам. Но каждый знал, что его долг — это долг Хозяйке. И был ей лично предан.

Приемом на работу в московскую милицию уже три месяца ведала соратница Мадам Мария Евдокимова, которую за очень большие бабки при сильном давлении «сверху» удалось поставить на ключевой (генеральский) пост в органах на кадры УВД Москвы. На кадрах УВД Московской области уже полгода сидела другая старая подружка Мадам — Евгения Крохина. Всюду были свои люди.

Президентом Международного фонда содействия офицерам запаса была Мадам. Но председателем правления и распорядителем кредитов — Хозяйка.

Учитывая, что муж Хозяйки — заместитель премьера, смешно было подумать, что кто-то рискнет обратить внимание на тот факт, что кадровую политику в регионе определяет одна из первых «леди» страны.

А если у кого и возникал бестактный вопрос, специальные посланцы Мадам вбивали его в глотку любопытного, иногда имеете с зубами.

Мадам занималась и крупными, и средними, и мелкими делами. Иногда приказы, сыплющиеся из ее красивых губок, были связаны с переброской денег или отправкой грузов. Но все чаще и это утро чисто экономические поручения перемежались с военными приказами типа «найти и уничтожить». Причем никаких переживаний, уколов совести, приступов жалости она в зги минуты не испытывала.

Она приказала в то утро «в последний раз попугать Магната» одного из самых могущественных и самых коррумпированных генералов Минобороны, от кого впрямую зависели поставки нужных ей грузов и который время от времени «показывал зубки», тормозя работу созданного Хозяйкой и ею налаженного механизма взаимосвязи государственных органов, экономических структур и структур чисто криминальных.

Она приказала «взорвать к чертовой матери» больницу в румынском городе Яссы. Что ей Яссы, что она Яссам? Казалось бы. Но тут дало сбой одно звено в хорошо налаженном бизнесе па детях. Новорожденные из этой больницы по подписанному с некоей американской фирмой договору поступали в США на усыновление. Вне зависимости от согласия родителей. Тех просто ставили перед фактом: ребенок умер при родах. Похоронен и счет больницы. Народ там нищий, рады и тому, и другому.

И всем хорошо.

Да накладка вышла: часть детей оказалась заражена в результате отсутствия тестов на СПИД при переливании крови и недостаточной обработки медицинских шприцев и игл. Разразился скандал, когда выяснилось, что часть детей, проданных через третью фирму в США, оказались больны.

Мало того. Беда не приходит одна. Одновременно в Италии прокатилась волна разоблачений еще одной крупной акции Мадам: дело в том, что два года назад Министерство здравоохранения Румынии через Международный фонд помощи детям, оставшимся без попечения родителей, президентом которого была Мадам, заключило с одним из итальянских институтов соглашение на сумму в полмиллиона экю на поставку крови в Италию.

Кровь от доноров, взятая на анализы у рожениц, выкачанная из новорожденных, непригодных по каким-либо показаниям для отправки в США на усыновление, стекалась мелкими ручейками из десятков больниц Румынии в Яссы, где формировался караван, отправляемый раз в месяц в Болонью.

Больница и роддом города Яссы были приговорены.

— Осуществлять ли эвакуацию персонала, рожениц, детей? — спросил, приняв лицензию на уничтожение, ее контрагент в Бухаресте.

— Нет. Более того, в пожаре должны погибнуть те из врачей и сестер, которые являются носителями информации по нашему проекту.

— Но это три десятка людей!

— И что? Вас не устраивает сумма, которую я вам плачу? — раздраженно спросила Мадам. — Вы понимаете, каких людей мы подставляем здесь? Этот проект вела лично жена одного из заместителей министра здравоохранения. Это золотое дно. Мы никак не можем ее засветить. Да и ко мне ведут ниточки. А от меня... Не буду говорить, чтоб вам дольше жилось...

— Срок?

— Вчера.

Потом она позвонила в Италию и долго крыла матом своего контрагента в этой солнечной стране Ирину Кацман.

— Обо всем я должна думать, да? А ты там что мондой трясешь? За что я тебе такие бабки плачу? Знаешь, чего ждать, если не справишься с этим проектом.

— Я все сделаю, что вы скажете, — покорно лепетала Ирина.

— А у самой мозг в заднице? Сама думать должна! Слушай меня внимательно: всю кровь, которую получала из Ясс, пустишь в переработку.

— А дальше?

— Не перебивай, сучка непутевая, а то полк солдат через тебя пропущу и скажу, что ты такая и была. Препараты из зараженной крови отправишь назад в Румынию. Так мы и бабки заработаем, и концы в воду.

— Так препараты же будут содержать вирусы СПИДа...

Ой-ой, одна ты у меня такая умная! Я это еще вчера рассчитала. Препараты попадут в нужную среду. Там сам черт ногу сломит, чтобы определить, что первично, а что вторично: то ли препараты итальянские содержат заразу, то ли, наоборот, кровь поставлялась уже зараженной.

Но рано или поздно секрет раскроется!

К тому времени фирма «Фемина-плюс», которая занималась посредническими торговыми операциями между Румынией и Италией, уже перестанет существовать. «Как и ты, моя дорогая», — добавила мысленно Мадам.

— Значит, сворачиваем фирму?

Да. Быстренько проверни это дельце. Чистильщиков я уже завтра в Италию высылаю. А в Румынии они сегодня начнут работу. Все.

Приказ о ликвидации дистрибьютера фирмы «Фемина-плюс» и Италии Ирины Кацман пошел параллельно по факсу, шифром.

Диагноз, который уверенно поставит через три дня врач клиники оперативной помощи в Болонье Филлиппо Нерони, будет краток и прост: предпринимательница Ирина Кацман, бывшая гражданка СССР, натурализовавшаяся в Италии и занимавшаяся бизнесом, связанным с поставками медикаментов и медоборудования, умерла естественной смертью в результате обширного инфаркта миокарда. А что инфаркт у молодой и здоровой Ирины был спровоцирован специальным препаратом, которым смочили ее кофейную чашку за пятнадцать минут до ее возвращения домой, этого врач не знал. Да и не мог знать.

На кухне вернувшийся из магазина и с рынка муж хлопотал со вторым завтраком. А Мадам, посасывая шоколадную конфету с настоящей вишенкой внутри, успела решить еще одно мелкое дельце.

— Марина, слушай меня внимательно, не перебивай. Сейчас ты звонишь домой этому козлу, владельцу частной клиники зубного протезирования, Хачатряну Сурику.

— Так его дома нет. Я проверяла. Он в клинике. Я думаю...

— Слушай меня, идиотка! Мое дело — думать, твое — выполнять. Конечно, его нет дома, потому и позвонишь ему домой. И скажешь, что ты его секретарша Любочка...

— А как зовут настоящую секретаршу?

— Любочка и зовут, идиотка...

— Что вы все ругаетесь? У меня работа нервная, меня нельзя расстраивать.

— Ладно. Не буду. Но и ты меня не нервируй. Скажешь, что только что в кабинете Сурена Абгаровича был обыск. Изъяли золото в слитках и песке. Возбуждено уголовное дело. Сейчас менты из РУОПа к ним на квартиру выехали, вместе с Суреном Абгаровичем. Он приказал, чтобы по-быстрому собрали все ценное из сейфа и тайников, упаковали в сумки и ждали. Доктор Кох Альберт Фридрихович, заместитель Хачатряна, выехал на своей машине до начала обыска и будет там, на квартире, раньше ментов. Так что, дескать, Хачатрян велел все отдать Коху. Иначе конфискация. По миру, сказал, пойдете.

— Поняла. А что дальше?

— Дальше мне перезвони, какая реакция. И потом уже не твоего ума забота.

Пока дело раскручивалось, Мадам дала заказ одному из своих самых надежных людей, капитану милиции Куприну Валентину Палычу.

Когда Палыч в полной милицейской форме позвонил в дверь квартиры Хачатрянов, сумки с валютой и драгоценностями уже стояли в прихожей. Эта старая курица, Сусанна Гамлетовна Хачатрян, даже в глазок не глянула, ожидая Коха, человека опрятного и аккуратного. На первый же звонок с готовностью открыла дверь.

— Здравствуйте, я капитан милиции Иван Сергеевич Иванов.

Говоря это, Куприн приветливо помахал красной милицейской книжкой, не раскрывая ее, перед затуманившимися очами сразу почувствовавшей дурноту Сусанны.

— Из РУОПа? — спросила печально Сусанна.

— Из него, родимого. Ждали?

— Чуть позже, — призналась Сусанна, — проходите.

— Ну зачем же? Я вижу, вы добровольно собрали ценности. Это будет учтено в ходе оперативно-следственных мероприятий и существенно смягчит вину вашего мужа, незаконно использовавшего золотые слитки и золотой песок с приисков для золотых коронок. У вас тут все?

— Все! — честно, с глубоким и печальным вздохом призналась Сусанна.

— Вот и хорошо. Я пока спущу эти сумки к машине. А вы дверь-то не закрывайте, сейчас прибудет группа, они на другой машине ехали, там и ваш муж, и мой начальник майор Рабинович Федор Федорович. Они уж и опись составят, и явку с повинной оформят. Ждите.

Подхватив сумки широкими и крепкими ладонями, натренированными годами занятий со штангой, Куприн легко, перескакивая со ступеньки на ступеньку, рванул вниз. К машине. Водитель, как только Куприн бросил на заднее сиденье сумки и плюхнулся рядом с ним, рванул с места. Только их и видели. Ну а что, собственно, видели? На этот вопрос самого доктора Хачатряна, вскоре приехавшего домой пообедать и узнавшего, что он в течение дня из долларового миллионера стал почти нищим, Сусанна так ничего вразумительного ответить и не смогла.

А Мадам стала на миллион богаче. Не вставая с тахты.

Под утро ей опять приснилось мужское бородатое лицо. Узкие губы кривились в глумливой усмешке, хитрые глаза смеялись, в лунном свете масляно переливалась соболиной спинкой высокая боярская шапка. Ставшее даже знакомым за последние полгода мужское лицо могло появиться в любой момент, в любой час ночи, в начале, середине или конце сна. Обычные сны для нее кончились. А кошмар был всегда один и тот же. «Змея, змея... — повторял мужик в боярской шапке, дробно смеялся и добавлял: — Но вашим костылем не служу я...»

Что было совершенно непонятно. И потому особенно страшно.

23 МАРТА 1997 Г. КИЛЛЕР ПО КЛИЧКЕ МАТРЕНА.

БЕЗ СЛОВ, НО ОТ ДУШИ

Конечно, деньги не пахнут. И на большинстве уникальных драгоценностей, за которыми тянется длинный шлейф чудовищных убийств, нет следов крови в виде засохшей кровяной корочки.

Но если бы существовал такой сверхчувствительный прибор, с помощью которого можно было бы восстанавливать запахи, оставленные на денежных купюрах их бывшими владельцами, то оказалось бы, что деньги, которыми были набиты крафтовые мешки в стальной комнате офиса Мадам, пахнут по-разному. Больше всего здесь было денег, пахнувших бедностью. Это были скромные тысячи, принесенные пенсионерами, учителями, врачами, представителями творческих профессий, не вписавшимися в новый курс реформ. Это они составили первоначальный капитал Мадам, принеся в ее пирамидную фирму «Власта и Лина» первые миллионы. А вот деньги из другого мешка пахли бензином, машинным маслом, потом. Эти деньги в ее фирму принесли те доверчивые сограждане, что рассчитывали, как и первые, на халяву приобрести автомобили по сниженной цене только потому, что «вовремя» обратились в фирму. Были тут деньги, которые пахли кровью и плацентой. Их Мадам «делала» на торговле кровью, частями человеческого тела, новорожденными для усыновления. А были и такие, что пахли спермой, женским трудовым потом, приторными духами. Их Мадам заработала на торговле «живым товаром».

У каждой купюры — свой запах. И доллары, полученные за продажу партии стрелкового оружия, собранного на подпольных заводах Тулы, в Чечню, Боснию, курдам в Турции, имели иной запах, чем русские рубли, полученные от торговли карельским лесом, переброшенным эшелонами Мадам на юг России и на Украину.

Так и с драгоценностями, которые по многочисленным и выверенным каналам поступали в подвалы НИИ, которым руководит Ирина Юрьевна Бугрова. Сколько брильянтов, сырых алмазов, изумрудов, хризолитов, жемчуга, «тигрового глаза», янтаря и других драгоценных и полудрагоценных камней, золота в слитках, песке, ломе стеклось за последние годы в таинственные подвалы этого престижного, пользующегося покровительством президента и членов правительства НИИ... И ни на одном камушке ни пылинки засохшей крови.

А ведь кровь была. За каждым камнем, за каждым граммом драгметалла.

Алая человеческая кровь.

Конечно же, первоначально крови не было ни на камнях, ни на золоте. Она появлялась в результате убийства людей, которым они принадлежали.

Точно так же первоначально у людей, совершавших по приказам Хозяйки и наводкам Мадам преступления, связанные с убийством и ограблением владельцев уникальных драгоценностей, не было желания убивать ни в чем не повинных людей.

Убивать приходилось. Чтобы следов не оставалось.

А нет человека, нет и следов. Остается в остатке чистое золото.

Матрена Дормидонтовна Семиглазова, так по паспорту значилась эта высокая, дородная, красивая женщина, которую Бог наградил не только изысканным именем, отчеством и фамилией, но и румянцем во всю щеку, высокой грудью, могучими бедрами, была человеком совсем не злого нрава. Она обожала твоего мужа, человека тихого, спокойного, непьющего и некурящего, скромного инженера в НИИ твердых сплавов. Она души не чаяла в своих сыновьях-близнецах, Вовике и Сереженьке, в 1996 году пошедших в первый класс и уже проявивших способности к пению и рисованию.

И вины ее в том, что смерть все время шла с ней рядом, не было. Так выходило.

Она и не знала, что у мужа больное сердце. Все просила в ту ночь:

— Еще, еще, миленький ты мой, касатик ты мой, еще, еще. Ну, давай я сверху, коли ты наездничать утомился. Ну, еще немножечко, потерпи, касатик!

Он терпел. Сколько мог. И умер от обширного инфаркта под ней.

Матрена очень тяжело перенесла его смерть. Убивалась, убивалась, хотела руки на себя наложить. Все себя же и винила, твою ненасытность, свое здоровье. Ради детей осталась жить. И всю свою ненасытную жажду любви перенесла на детей. Второй раз замуж не вышла. И гулять не стала. Хотя здоровая ее натура требовала не только материнской, но и простой бабьей любви и самоотдачи. Терпела.

Особых странностей за ней не замечали. Отметили только соседи и дальние родственники, что стала Матрена задумчивой; подолгу сидела в такой вот задумчивости, не говоря ни слова, ничего не делая, перед открытой книгой или выключенным телевизором и улыбалась.

Когда через год после смерти мужа два ее херувимчика, два солнышка ее, две ягодиночки, возвращаясь из школы и переходя улицу, были сбиты самосвалом, за рулем которого сидел пьяный водитель, она сутки лежала без сознания.

Потом встала. Похоронила детей. Рядом с отцом. И стала, казалось бы, прежней. Только улыбаться перестала.

Через месяц она разыскала выпущенного на поруки трудового коллектива (меру пресечения ему изменили на подписку о невыезде в связи с заболеванием хроническим туберкулезом в открытой форме) водителя того самосвала. Отследила его после работы и придушила голыми руками в ста метрах от автобазы.

Конечно же, подозрение пало на нее. Но доказать ничего не смогли.

А еще через месяц Матрена пришла в гости к своей старой учительнице, давно уже бывшей на пенсии и, пока были живы ее мальчики, часто остававшейся с ними вместо родной бабушки. Принесла торт. А когда старушка съела кусок торта и выпила чашку чая, Матрена встала, зашла ей за спину, обхватила сморщенную шейку любимой учительницы своими мощными руками и сдавила ее. Старушка и ойкнуть не успела.

Матрена спокойно открыла ключиком, который сняла с шейки бабули, ящичек старинного орехового дерева секретера, достала синюю дореволюционную металлическую готовальню, раскрыла ее и вынула из нее большую, неправильной формы брошь. В центре причудливо извитой ветки рябины, с крупными ягодами-рубинами, были три крупных брильянта: работа известного мастера начала века Вильгельма Раубватера. Стиль модерн. На европейских аукционах работы этого мастера к концу 90-х годов резко подскочили в цене.

Этого Матрена, конечно же, не знала.

И попыталась продать вещицу за сравнительно небольшую цену.

Барыги по цепочке донесли вещицу до Хозяйки.

А тут в «Московском комсомольце» появилась большая статья обозревателя Михаила Хенкина «Кровь на брошке». Каким- то образом этот журналюга раскопал историю знаменитой брошки. То ли вышел на внучатых племянниц старухи, слышавших с детства о семейной реликвии, то ли еще как. Дело то замяли — преступник никаких следов преступления не оставил. Допросили соседей, бывших учеников, кого нашли. По заключению судмедэксперта, убийство было совершено скорее всего мужчиной, обладавшим большой физической силой.

Женщину-убийцу никто не искал. А не искали, и не нашли.

Хозяйка же, увлеченная историей появления в ее подвалах знаменитой броши, стала искать. Не брошь, ее пришлось разукомплектовать: слишком была заметна. Искать недолгую владелицу броши, совершившую скорее всего описанное всеми московскими газетами громкое убийство заслуженной учительницы России Ольги Васильевны Карасевой. Не сама, конечно. Ее люди искали. Прошли по барыгам. Уже в обратном направлении. И вышли на Матрену.

Ее показали Хозяйке.

Хозяйке она понравилась. Ах, какая красавица! Настоящая русская красавица!

История трагической жизни Матрены Хозяйку нисколько не взволновала. Ее такие сентиментальные штучки не трогали.

Заинтересовало Хозяйку в Матрене совсем другое: ее способность голыми руками убивать людей.

— Включите ее в группу киллеров организации, — приказала она.

— А если не согласится?

— Тогда пристрелите.

Матрена согласилась. Что-то в потревоженном семейной трагедией рассудке сделало ее не просто равнодушной к чужим жизням, но и заинтересованной в чужих смертях.

Ей было интересно наблюдать, как под ее руками корчился, мучился, умирал другой человек.

Деньги, и немалые, которые ей платили в виде постоянной зарплаты и премий за каждую проведенную акцию, ей нравились, но не трогали ее. Легко зарабатывала, легко расставалась, тратя крупные суммы на одежду и питание.

Питание при ее профессии нужно было усиленное.

Она легко рассталась с хлебозаводом, где проработала больше десяти лет. На работе ее удерживать не стали; видно, человек хочет сменить обстановку. Виданное ли дело, пережить такие потери!

И Матрена целиком сконцентрировала свое внимание на новой профессии, отдаваясь ей целиком, страстно, но легко и отходя душевно после очередной акции.

Аппетит у нее был отменный, и спала она, как ребенок, Тихо, без храпа и сновидений.

Получив лицензию на убийство парикмахерши из мужского ателье на Пролетарской по имени Виолетта, 28 лет, она день потратила на осмотр места, где работал объект. Вечерняя смена заканчивалась, когда в Москве уже темнело. Так что тут можно было особо не мудрствовать. Девица — яркая, кокетливая, высокая брюнетка с несколько тяжеловатым, чуть приспущенным и не гармонировавшим с длинной спиной задом, вышла из ателье и пешком направилась в сторону метро «Пролетарская». Пройдя мимо аптеки, она спустилась по лестнице к подземному переходу, купила у торговавшей на спуске молдаванки дешевых яблок и, не ожидая от жизни ничего худого, поцокала по звонким плитам подземного перехода. Сейчас, думала она, дойдет до угла, купит на первом этаже универмага изюма для субботнего плова, чтобы порадовать Керима, который ходит к ней по субботам, заглянет на второй этаж, присмотрит себе черные колготки, пара минут через трамвайные пути, в метро три станции, и она дома.

Однако домой ей добраться было не суждено.

Идущая навстречу крупная краснощекая дама, подходя к ней, улыбнулась во все свое большое красивое лицо, оглянулась, словно проверяя, не идет ли кто следом, сделала резко шаг навстречу Виолетте и, словно бросившись ей на шею после долгой разлуки, обняла, соединив на шее крупные кисти рук. Одно резкое движение пальцев, Виолетта даже пискнуть не успела, а уже лежала, открыв застывшие глаза, без дыхания, на могучей груди неизвестно откуда взявшейся тетки.

Так что, когда со стороны Абельмановской улицы в подземный переход вошла пара пенсионеров, муж и жена, они и внимания не обратили на эту парочку. Стоят две дамы обнявшись, одна лицо на плечо другой склонила, вторая ее по голове ласково поглаживает. Может, мать с дочерью встретились, в сумраке лиц не разберешь; а может, подружки давно не видались. А что яблоки из сумки выпали и по полу раскатились, так это их дело; молодые, соберут. Не старикам же помогать. При артрозе, если раз наклонишься, потом колени не разогнуть.

Матрена аккуратно опустила вялое тело Виолетты на холодный пол подземного перехода, собрала яблоки, сложила их ей в подол. Сидит тетка на полу, яблоки на подоле держит. Торгует, может? Ее дело.

Матрена огляделась. Ни со стороны метро, ни со стороны аптеки новых прохожих не было. Вот и хорошо. Работы меньше.

А то, что Виолетта никакого отношения не имела к Виктору Касатонову и даже не видела его никогда в жизни, кого это могло волновать?

22 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

Прибыв на место преступления, прокурор города, руководитель следственной бригады Деркач, судмедэксперт и областной криминалист Валентин Степанович Емельянов приступили к осмотру. К счастью, Емельянов не отпустил свою передвижную криминалистическую лабораторию, так что осмотр места происшествия проводился на невиданном ранее для районного городка научно-техническом уровне.

Постаралась не отстать от научно-технического развития прокуратуры и городская милиция. Сыскари из горугро провели блицопрос и быстро установили, что труп принадлежал Селивановой П.П. 1976 г.р., проживавшей в своей квартире в ста — ста двадцати метрах от места происшествия.

Труп лежал на спине под деревянным забором.

Поза трупа Селивановой, характерная для изнасилования, напоминала позу трупа Людмилы Багучевой. С убитой была снята вся одежда, которая лежала рядом с трупом.

— На шее в области горла, — диктовал судмедэксперт, — имеется зияющий поперечный разрез, прикрытый домашними туфлями, по обе стороны половых органов — обширные резаные раны. Сосок правой груди отрезан.

— Нашли сосок! — радостно заорал лейтенант Сысоев из группы капитана Петруничева. — Во, ети ее мать, лежал за забором, во дворе. — В руке он торжественно держал сосок женской груди с неровно свисающими фрагментами женской железы.

— Приобщите, — равнодушно, не разделяя восторга лейтенанта, приказал судмедэксперт. И продолжал диктовать: — На животе трупа лежали английская булавка, металлический крестик и спичка с головкой красного цвета.

Эксперт еще раз перевернул тело убитой девушки и добавил:

— На передней и задней поверхности трупа имеется множество колотых ран. — Подумав, уточнил: — Числом около тридцати.

— Следки остались? — Мищенко внимательно оглядывал место происшествия. — Или наши друзья из милиции все тут затоптали?

— Обижаете, товарищ прокурор, — забасил Петруничев.

— Следки есть, Александр Петрович, — уверенно заметил Деркач. — В нескольких метрах от трупа обнаружены четко вдавленные следы обуви человека, мужские туфли, предположительно сорокового размера.

— Зафиксировали? — заботливо спросил Емельянов.

— Да тут такое дело, Валентин Степанович, — раздосадован- но ответил Деркач, — мои ребята до нашего приезда попытались сфотографировать следы методом масштабной съемки, а затем стали обрабатывать их раствором перхлорвиниловой смолы в ацетоне.

— Ну, и результаты?

— А хреновые, извиняюсь, результаты, если можно так сказать. Оттепель. Ацетон испарился еще до того, как раствор успел попасть на след. В результате след покрылся белым налетом, который не скреплял почву.

— И еще, разрешите, товарищ юрист первого класса, — влез в разговор помощник Деркача, юрист третьего класса Ванечка Семенов, любимец всей женской части горпрокуратуры, краснощекий коренастый блондин, — пульверизатор, едри его на лапоть, все время забивался, покрывался пленкой из перхлорвиниловой смолы и его приходилось продувать автомобильным насосом, прочищать тонкой стальной проволочкой...

— Ну, кулибины, догадались же... — обрадовался Емельянов. — Насосом...

— А что? Нормально. Только след все равно не фиксировался...

Емельянов обернулся к сидящему в кабине передвижной криминалистической лаборатории своему сотруднику.

— Феликс Анатольевич, у вас там в запасе нет ли случайно обычного лака для волос?

— В Греции все есть, — спокойно, без тени желания сострить, заметил уравновешенный Феликс Анатольевич и, покопавшись в теплом нутре лаборатории, вынул цилиндр с раствором лака для волос.

— Должен вам сказать, — пояснил свое решение Емельянов, — что методика применения лака нами в криминалистическом отделе облпрокуратуры разработана давно, потому и присутствует лак в передвижной лаборатории. Но случая применить методику на практике пока не было. Попробуем, метод тот же, что и с перхлорвиниловой смолой, — пояснил Мищенко и Деркачу, — однако лак дает ряд преимуществ: он подается из баллона мягкой струей, которая не повреждает след, нет нужды утомительно нагнетать воздух грушей, не забивается сопло распылителя. — Тут он с улыбкой обернулся к Ванечке Семенову, с интересом наблюдавшему за манипуляциями опытного криминалиста. — И насос не понадобится...

Емельянов нажал слегка пальцем головку распылителя, и лак прыснул на след.

— Правда, лак несколько медленнее застывает, чем смола. Но... — Емельянов достал спички и поджег обрызганный лаком след. — Видите? Если поджечь след, входящий в состав лака спирт выгорает, и след довольно быстро затвердевает.

После обработки след был аккуратно извлечен медлительным Феликсом Анатольевичем и помещен в раствор гипса. Когда гипс затвердел, след снабдили необходимыми надписями и упаковали в кофр лаборатории.

— С трупом закончили?

— Я бы советовал обратить внимание не столько на труп, это по моей части, — заметил судмедэксперт, — и я над ним еще погружусь, сколько на то, что было под трупом.

— Что же было под трупом? — удивился Мищенко.

Деркач перевернул труп. Под ним лежала связка из пяти ключей от амбарных и внутренних замков.

Здесь же были отчетливо видны три окурка от сигарет «Мальборо».

— А это уже серьезный след, а? — спросил Мищенко Деркача. — Окурочек-то тот же...

21 МАРТА ВЕНА

ЗАВТРАК БАРОНА ФОН РАУМНИЦА

Барон фон Раумниц, один из самых богатых людей современной Австрии, в свои восемьдесят семь лет выглядел максимум на пятьдесят семь. Стройная, подтянутая фигура практически без лишнего жира, гладкое лицо, открытые ясные голубые глаза. Волосы мягкие, шелковистые, с приятным естественным блеском развевались от легкого ветерка кондиционера.

Барон лежал на спине, расслабив мышцы, слушая приятную музыку, раздававшуюся из встроенных в углы палаты динамиков. Специальный озонатор не только очищал воздух в палате, но и добавлял в него неуловимый аромат горных рододендронов.

Барон был родом из Тироля и обожал свои воспоминания. Он любил вспоминать, как благоухали цветы в горах ранней весной, как пахли булочки с маком, которые пекла их повариха старая Инесса в родовом замке баронов над Шварцвальдом, высоко в горах. Он помнил запах грудного молока своей кормилицы! Вот какая была память у барона Йоганна Морица фон Раумница цу Шварцвальда.

Трудно сказать, что в яростном здоровье и жажде жизни барона было наследственное, что шло от сознания. Он страстно хотел жить! Но жить не ветхим стариком, качающимся на ветру, а крепким, безупречно здоровым пожилым господином, который, при всех ограничениях диеты, при строгом образе жизни, может себе позволить и рюмку шнапса, и кружку пива, и крепкую крестьянскую девушку в постели, и даже спуск на горных лыжах в родном Шварцвальде.

Как удачно, что десять лет назад он встретил этого русского доктора! Собственно, русским доктора можно было назвать с определенными оговорками. Доктор был по национальности евреем, приехавшим в Вену из Кишинева, чтобы следовать дальше — на свою историческую родину, в Израиль. Но в Израиль он не поехал. Потому что пробился на прием к самому дорогому врачу-геронтологу Вены Иоганну Брунксу и предложил ему дьявольскую сделку: он будет получать из Кишинева, из Бухареста, из Ясс, везде у него остались налаженные связи, новорожденных младенцев. За сущие пустяки, если речь идет о деньгах. И уже тут, в Вене, в клинике герра Брункса, они наладят... обменные переливания крови — от младенцев богатым старикам.

Быстрое и стойкое омоложение он гарантировал. Первые опыты, проведенные им в Кишиневе в 1985 — 1987 годах, дали просто ошеломительные результаты.

Как он будет получать младенцев, это его проблемы. А проблема герра Брункса — добиться для него, Иона Чогряну, права на австрийское гражданство. Это, разумеется, в ближней перспективе. В дальнейшем — миллионное состояние.

— А как же историческая родина? — хитро прищурился герр Брункс.

— Какая, к чертям, историческая родина? Я чистокровный румын по национальности. Просто женился фиктивным браком на еврейке, чтобы покинуть СССР. Жидовочка поехала нищенствовать в Израиль, а я остался здесь, в Вене. Нищей кишиневской скрипачке не по пути с будущим венским миллионером.

Вот тогда фон Раумниц и встретил этого русского доктора, который оказался и не русским, и не евреем, а вовсе румыном. Но что ему за разница, какой национальности его спаситель?

Главное, что вот уже десять лет барон не старился. Его покинули не только мысли о близкой и неизбежной смерти, но и те болезни, которыми он страдал в зрелые годы. И даже в юности. Прошла одышка от долгого курения, пропал храп, перестала болеть поясница, не слышно стало неприятного хруста в правом колене, и даже рассосался шов от операции аппендицита, которую ему сделали в десятилетнем возрасте.

В палату вошел доктор Брункс.

— У нас проблемы, барон. Боюсь, следующий сеанс в среду придется отменить.

— Что случилось?

— Сгорела больница в Яссах, из которой мы получали товар.

— Проклятье! И что же, это был ваш единственный источник?

— Увы.

— Мы не можем этого допустить! Ведь я не один. В вашей клинике проходят курс омоложения десяток, наверное, самых уважаемых людей страны.

— Я все понимаю, но... Сгорели ведь не просто корпуса роддома, но и человеческий, так сказать, материал.

— Пусть ищут другой.

— Некому. В огне по трагической случайности погибли все врачи и медперсонал роддома. Взорвался баллон со сжиженным кислородом. Ужас!

— Ужас будет, если в следующую среду не будет сеанса! Дело не только в том, что мы перестанем вам платить огромные гонорары. Вы знаете, какое патриотическое движение в Европе я возглавляю. Неужели вы думаете, что ваша нерасторопность не будет нами наказана?

— Но что же делать, господин барон?

— Ищите другие клиники! В России голод, разруха, врачам и среднему медперсоналу месяцами не платят зарплату, среди чиновников их министерств здравоохранения масса людей коррумпированных. Словом, не мне вам объяснять, где искать новые источники человеческого материала. Ищите! Иначе...

— Я понял, барон. Найдем. Я сегодня же распоряжусь, чтобы наши люди в России и других бывших республиках СССР начали отбор материала.

— Не скупитесь. Деньги, любые, мы дадим!

Барон устало откинулся на подушку. Посмотрел на капельницу. Судя по метке, процесс шел к концу. За часовое обменное переливание крови вся его старая, насыщенная шлаками кровь ушла в младенца, а свежая, детская, вошла в него, весело пробежалась по всем жилочкам, взбодрив и дав ощущение полноты жизни.

— Ищите! — повторил он. — Вам теперь никто не позволит прекратить лечение, остановить процесс. Вы поняли меня? Ищите.

23 МАРТА 1997 Г. МОСКВА.

ЧЕРНЫЙ МАГ МАРТА УУСМЯГИ

Даже не подозревая о страшной смерти своей бывшей одноклассницы Виолетты Афанасьевой — они и в школе-то не особо дружили, Марта только и знала, что Виолетта работает в мужской парикмахерской на Абельмановской улице, недалеко от метро «Пролетарская», — Марта Уусмяги жила своей обычной, размеренной жизнью.

С утра она долго и сладко спала. Потом медленно, без аппетита, ела в постели. Завтрак «в койку», как говорил Модус, ей подавала приходящая прислуга. Завтрак был обильный: яичница с ветчиной, бутерброды — на белой булке, смазанной сливочным маслом, толсто и вальяжно поблескивала антрацитово- черная зернистая икра, пузырилась сочной краснотой икра лососевая, золотились под горчичным соусом тела двух стройных миног, а четыре толстенькие шпротинки переливались маслянистыми золотыми боками, без сожаления отдавая душистый сок пористой спинке большого куска булки. Все это Марта умяла в течение получаса, основательно накрошив вокруг себя. Крошки стали забираться даже под шелковый розовый пеньюар, противно щекоча и вызывая на нежной коже гусиные пупырышки.

Отодвинув поднос в сторону, лениво встала, отряхнула розовой ладошкой с крутого белоснежного бедра хлебные крошки, подошла к окну, отдернула плотную штору.

Денек выдался солнечный, красивый. И небо голубое, так и хочется сказать, «и птички поют». Но птички еще не пели. Однако ж резвились на подоконнике пара сизых голубей и три бандитски настроенных воробья. Оттепель! Как потеплеет, так они и берутся неизвестно откуда.

Погулять бы.

Но просто так гулять Марта отвыкла.

А дел вне квартиры у нее никаких не было.

Спала она до двенадцати, так что уж скоро и толстый Модус явится. Не стоит и одеваться.

А не принять ли душ? — шевельнулась в голове медленная, притаившаяся мысль. Но тут же была за ненадобностью отброшена. На фига? Все равно Модус приедет потный, пропахший заботами, застарелыми болезнями, табаком и кислой отрыжкой изо рта. Вот после него точно придется мыться. Иначе этот запах так с ней и останется на весь день. Удивительно, они с Витьком такие разные, а несет от них почти одинаково противно, подумала она, решив все же не мыться: дважды мыться в день, это уж, извините, слишком. Она помоется после Модуса, а после Витюши просто протрется одеколоном.

Внизу во дворе два молодых человека, по виду студента, долбили мартовский лед ломиками и приваренными к арматуре топорами. В дешевых джинсовых курточках, грубой кожи башмаках, они тем не менее не замерзали на утреннем морозце; от их разгоряченных тел шел пар, они перебрасывались какими-то шутливыми фразами и весело смеялись.

И Марте на минуту захотелось вот такой веселой, озорной жизни, с работой до испарины, со скучными лекциями, веселыми «капустниками» в студенческом театре, голодными перерывами между лекциями, потому что нет денег даже на пирожок, жадными поцелуями за шторами в лекционном зале институтской библиотеки, спортивным сексом со многими партнерами, дешевой косметикой, дешевым вином, дешевыми сигаретами, с украшениями из позолоченной бронзы с горным хрусталем вместо брильянтов...

Конечно, она понимала, что в молодость нельзя вернуться. Да и что греха таить, в нищую молодость не очень-то и хотелось возвращаться.

Она прямо так, в розово-голубом пеньюаре, прошла к трюмо, открыла шкатулку, стоявшую между коробочками, бутылочками, флаконами, раскрыла ее и залюбовалась лежавшей сверху золотой брошью. В центре был большой белый брильянт с мелкими брильянтиками вокруг, от него влево и вправо вели две такие милые золотые загогулинки, на концах которых, уже в меньших размерах, повторялась центральная композиция — брильянт средних размеров и мелкие брильянтики вокруг. Форма броши была старорежимной, консервативной, немодной. Такие, наверное, носили в конце прошлого, начале нынешнего века богатые дамы Москвы и Петербурга на балы, на приемы. Но в консерватизме формы была своя прелесть. Она и сейчас охотно приколола бы новую брошь к черному бархатному платью, которое неделю назад пошила у Мелиссы Франковны на Большой Бронной, в элитном ателье.

Ну, приколет она брошь, натянет на себя платье, сунет ноги в новые туфли, привезенные Модусом из Парижа, черно-зеленые, из крокодиловой кожи... И куда пойдет? Кто-нибудь спешит пригласить ее на бал? На худой конец в Большой зал Московской консерватории? Или в дорогой вечерний ресторан?

Модус не позовет. Кто другой не решится, зная, что она «девочка» Модуса. А с Витьком она ходит в вечерние бары поскромнее, где мало шансов встретить знакомых Модуса, и ходят они туда в джинсах и свитерах. Так что висеть платью в шкафу, а брошке среди других шикарных драгоценностей, подаренных Модусом, лежать в шкатулке. До лучших времен.

Она раскрыла бумажник. Денег было всего тридцать тысяч. У Витька и того не найдется. Так что, если не удастся днем выцыганить бабок у Модуса, вечером и в бар не сходить. Придется торчать дома.

Модус приехал нервный, потный, взвинченный. Даже не помыв рук, шумно уселся за стол и, громко втягивая с ложки, быстро, не откусывая хлеба от зажатого в левой руке куска, съел тарелку борща.

Когда прислуга принесла жареную курицу, он руками оторвал от нее обе ноги, остальное отодвинул в сторону Марты и стал жадно обгрызать ножки, торопясь, словно у него за спиной стоял палач, ожидая, когда приговоренный закончит свою последнюю трапезу. Обглодав обе ножки, пошарил мутным глазом но блюду, нашел куриную гузку и, ухватив ее двумя короткими пальцами с рыжими волосками на них, сунул в рот. Обглодал ее, как лущат семечко, не раскрывая губ, и выплюнул косточку в тарелку.

Только после этого он поднял глаза на Марту, словно только что обнаружил ее присутствие в комнате.

— Ну, чего у тебя новенького, киска? — спросил, не особенно ожидая ответа и думая о своем: возвращение государственной монополии на торговлю табаком и спиртными напитками могло нанести сокрушительный удар его банку, поскольку самые большие кредиты он выдал двум благотворительным фондам, имевшим льготы на ввоз спиртного и табака. В том, что фонд «Панагия» ссуду отдаст, у него сомнений не было: за фондом — Московская Патриархия, клиент надежный. А вот фонд «Рекорды» такой уверенности не давал; он, как черная дыра, поглощал с каждым годом все больше наличных денег, которые уходили неведомо куда, но только не на строительство стадионов и спортзалов и не на стипендии талантливым физкультурникам. Впрочем, это тоже не его забота. Его забота — вернуть данные в кредит бабки. А не вернут, так... У него секьюрити покруче, чем у президента фонда «Рекорды» Игнатия Майского. За ним мафия? Ах, ах, испугали! А за Модусом кто, Институт благородных девиц? Можно подумать, что миллиардные кредиты он мог бы с большой выгодой для себя давать, не имея за спиной бездонного источника, располагающего в неограниченных количествах «черным налом». Вернет он бабки, вернет. А все же неприятно. Модус риск не любил. Он был человеком острожным и боязливым, что странно сочеталось с его флибустьерской должностью президента банка «Технокредит».

Модус вытер сальные руки бумажной салфеткой, небрежно отбросил грязный комок бумаги в блюдо с костями и кусками белого куриного мяса, оглядел маленькими мутными глазками комнату. Спросил:

— Может, надо чего?

— Чего? — тупо переспросила Марта.

— Из мебели?

— Не надо. Мне бы денег немножко...

— На что? — удивленно поднял брови Модус. — У тебя все есть.

— Ну там, косметику, чулки...

— Напиши список, я поручу купить секретарше.

— Но мне хочется самой. И вообще надо же выбрать, чтоб по размеру, и по цвету в пас.

— Она знает и твои размеры, и твои вкусы.

— Ну, Модус, миленький, дай денежек, — канючила Марта.

— Не дам, — отрезал Модус. — Забалуешь. Сиди. Чего тебе надо? В тепле, в сытости, в ласке.

Марта сделала вид, что смущается. Модус истолковал ее смущение в свою пользу.

— Соскучилась? — обнажил в сладкой улыбке ровные фарфоровые зубы с одной золотой фиксой, которую поленился менять на фарфоровую коронку.

— Спрашиваешь...

— Ну, пошли.

Они прошли в спальню. Спустив до щиколоток брюки, Модус тяжело плюхнулся в обитое американским велюром кресло, раздвинул ноги, прислушался. Прислуга закончила мыть посуду и юркнула в холл... Было слышно, как щелкнул замок на входной двери.

— Ну, ушла наконец старая калоша. Теперь можно.

Модус отдался размышлениям, чуть закрыв глаза и равнодушно поглаживая белокурую, душистую головку Марты сальной волосатой рукой.

Ему показалось перспективным предложение фирмы «Власта и Лина» вложить солидный капитал в вывоз полезных ископаемых из Сибири и с Дальнего Востока в Центральную и Западную Европу. Как будто бы у фирмы все наверху схвачено и льготы обещают просто дивные.

Надо попробовать, хотя, конечно, риск есть. Но глава фирмы, складная, милая, аппетитная, чем-то похожая на его Марточку, показала ему такие резолюции на ее запросах — такие фамилии, такие люди... Стоит рискнуть. Правительство в одночасье не поменяют. А у этой фирмы выход на самый верх. Даже если год продержится нынешняя ситуация, ему хватит. Он свое вернет.

— Все, что ли? — проурчал удивленно.

— Да, а что? — сделала Марта круглые глаза.

— Ничего, я просто задумался. Наверное, все.

Он натянул на толстое брюхо голубые кальсоны, влез в ярко-красные подтяжки и снова стал похож на Модуса, «крутого мена», который может купить пол-Москвы. У второй половины были другие хозяева.

Он задумчиво чмокнул Марту в припорошенный тональной пудрой лобик, накинул на плечи куртку «Пилот» и, уже открывая дверь, словно что-то вспомнив, добавил на прощанье:

— А денег тебе не надо. Зачем тебе деньги? У тебя же все есть...

«Сволочь», — лениво подумала Марта, глядя на Модуса в окно с высоты шестого этажа. Сверху он казался еще толще и ниже ростом.

Модус сел в бронированный «Линкольн», и машина тут же рванула с места.

Через полтора часа пришел Витюша. Раздеваясь на ходу, чуть не упав, запутавшись в брючине, он рванулся навстречу сдобному телу Марты. Словно сто лет не знал женщин.

— Ну, что ты, дурашка, — пыталась остановить его Марта. Но и сама уже разогрелась, распалилась, позволила без затей опрокинуть себя на шкуру белого медведя, задрать бело-розовый пеньюар и отдалась пылкому Витьку со всей страстью не умученного трудом и сексом молодого тела.

Потом они пили черный кофе с ликером. Кофе приготовил Витя, который умел делать по дому все; ликер разливала сама Марта по крохотным золотым рюмочкам, подаренным Модусом па Женский день.

— Сколько ты решила со старухи потребовать за «отворот» меня от любовницы? — с живым интересом спросил Виктор Касатонов.

— Я тут навела справки у подружек. На этом рынке, как и на любом другом, есть свои «таксы». За обычный отворот от десяти до пятнадцати тысяч долларов.

— Ни хрена себе!..

— А ты думал? Это серьезная научная работа, требующая от «черного мага» огромного расхода энергии, — расхохоталась Марта. — Причем принята предоплата. Надо будет показать твоей бабке видеозапись, где ты воркуешь с какой-нибудь бабенкой. Можно и аудиозапись ваших с ней разговоров интимных сделать.

— А что дальше? — неуверенно спросил Виктор.

— Получу аванс, сделаю несколько пассов перед ее мордой, проведу пару сеансов, и в итоге заблудший любовник, то есть ты, явится к своей «мамочке» как новенький рубль — красивый и молодой. Имей в виду, тебе придется попить каких-нибудь снадобий, акульего хряща, женьшеня, взбодриться. Хотя бы первое время после сеанса ты должен быть с ней на высоте.

— Для этого мне не хрящ акулий нужен, а пауза. Придется к тебе пару дней не приходить.

— Ничего, за пятнадцать тысяч «зеленых» я перебьюсь. В крайнем случае помастурбирую.

— А Модус?

— Что Модус?

— Он что, вообще... Ну, не по этой части?

— Он по банковской части. Его тоже понять можно, натрахался бы ты со всякими там ценными бумагами, как он, и у тебя бы стойкости поубавилось.

— А ты сумеешь ее убедить в том, что ты не самозванка? Знаешь хотя бы, как «черные маги» делают эти отвороты-привороты?

— Не боги горшки обжигают. Я тут у одной такой шизанутой подружки по институту одолжилась, книжку взяла про магический круг, пентакли, свечи в специальных подсвечниках, зеркала. Справлюсь.

— Когда вы договорились встретиться?

— Через три дня после нашего знакомства.

— То есть 25 марта, послезавтра?

— Да.

— Давай позвоним ей, скажешь, что все готово.

— Давай.

Марта набрала номер директора института.

Секретарша, узнав, кто говорит, тут же соединила ее с Бугровой.

Касатонов тесно прижал голову к золотистой головке Марты, со сладострастным ужасом слушая их разговор.

— Здравствуйте, Ирина Юрьевна. Это я.

— Какие результаты? — сухо спросила Бугрова.

— С удачей вас! Мне удалось «отвернуть» ту, брюнетку с усиками. Она больше с вашим сотрудником никогда не встретится.

— Вот как? Значит, это благодаря вам, — как-то странно-насмешливо протянула Бугрова. — Значит, все в порядке? Тогда можете приехать за гонораром.

— Нет-нет, — удивляясь такому развитию событий, остановила ее Марта. — Все не так просто. Появилась другая девица — высокая блондинка. Я располагаю аудио- и видеозаписью, готова привезти их вам. И в тот же день провести у вас сеанс «отворота». Это будет стоить пятнадцать тысяч баксов.

— Приезжайте.

23 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

— Тот факт, что на убитой были домашние тапочки и сама она была без чулок, дает нам основание предполагать... — начал Деркач.

— Что она живет где-то неподалеку? — прервал непосредственного своего начальника Ванечка Семенов. Он прервал Дергача не потому, что не соблюдал субординацию, и не потому, что так уж хотел отличиться в ходе раскрытия этого двойного убийства. Просто молодой организм Ванечки постоянно требовал пищи. Он уже успел проголодаться, ему ужасно хотелось поскорее оказаться в здании горпрокуратуры и в лучшем случае прорваться без очереди в буфет и съесть большую порцию пельменей или две порции сосисок с горчицей и тремя кусками хлеба, и запить все это двумя стаканами сладкого кофе с молотом. Ну а в худшем случае оказаться в кабинете, который с ним делил стремительный и честолюбивый Деркач, быстро вставить в розетку штепсель кипятильника, а пока вскипятится вода и можно будет сделать кружку растворимого кофе, жадно врезать- ся молодыми зубами в навороченные мамой именно на такой пожарный случай бутерброды.

Есть хотелось ужасно.

— Умные у тебя сотрудники, — иронично заметил Мищенко.

— И главное, товарищ прокурор города, очень тактичные и воспитанные, не прерывают старших, не лезут в разговор профессионалов со своими скоропалительными предположениями и версиями...

— Ну, я ж хотел как лучше. В смысле быстрее.

— Быстрее не значит лучше, — наставительно оборвал его

Деркач. И, обернувшись к капитану Петруничеву, спросил: — Адрес мы знаем?

— Мы знаем! — обиженно огрызнулся капитан из утро.

— Тогда пошли.

— Вы идите, — решил Мищенко, — потом доложите. А мы в прокуратуру.

По дороге Деркач и Петруничев перебрасывались короткими фразами:

— Совпадение?

— Вряд ли.

— Примерно в одном месте, примерно в одно время.

— И практически одним методом...

— Один человек насильник и убийца? У тебя есть версии по персоналиям?

— У меня таких клиентов в городе нет. Есть отдельно насильники и отдельно, что срок отмотали за «взлом мохнатого сейфа». И есть два клиента, отбывших по пятнашке за убийство. Но они бытовики, убийства в пьяных драках. Нет. Не похоже. Искать надо.

— На то ты и сыскарь. Ищи.

— Ищем.

— Думаешь, преступник живет в этом же районе?

— Похоже. Если первый «жмурик» — случайность, то второй — закономерность. Эту девушку из дома тепленькой взяли. Тут на случайное нападение с целью ограбления и последующим изнасилованием не похоже.

— А могли ее изнасиловать дома, там задушить, а потом сюда притащить?

— А на хрена? Опять же это уже можно выяснить в результате оперативно-следственных действий. А это епархия прокуратуры, ты и думай.

— Вот я и думаю. С одной стороны, в домашних тапках. А с другой стороны, как можно труп вытащить на улицу, притащить на стройку и согнуть в такую позу?

— Никак, товарищ юрист первого класса.

— А вас не спрашивают. Помолчите, когда старшие разговаривают.

Вошли в квартиру убитой.

— При осмотре квартиры убитой гражданки Селивановой П.П., проживающей...

— Проживавшей...

— Проживавшей по адресу: улица Коммунаров, дом 23, квартира 8, были обнаружены явные признаки происходившей здесь недавно выпивки: на столе остались пустые бутылки из- под спиртного и остатки закуски... Товарищ юрист третьего класса, посмотрите, какая закуска осталась на столе?

— Винегрет в эмалированном тазике, селедка с лучком белым, репчатым, залитая маслицем подсолнечным.

— Ты что делаешь, мерзавец, всем есть охота. Ты давай покороче, языком документа, как говорится.

— Хлеба три куска, слегка уже зачерствелого, два куска сыра, тоже засохшего, банка консервов «Килька в томатном соусе», кильки осталось на дне три рыбки, и соус.

— Давай подготовь к изъятию бутылки со следами пальчиков и остатки пищи со следами зубов. Отвезем в лабораторию. Что наши не сумеют узнать, то областной криминалист «отгадает». Это следки к убийце. Так что поосторожнее с вещдоками.

— А то... Тоже, чай, не консерватории заканчивали, а школу милиции.

— Смотри, водка «Довгань». Я таких у нас в киосках еще не видел.

— Да, интересно, — заметил капитан Петруничев, осторожно беря бутылку за дно и горлышко, чтоб не прибавить к имеющимся и свои «пальчики». — У нас аккурат минувшей ночью, предшествовавшей убийству двух женщин, зафиксировано еще одно происшествие, кражонка. Кража спиртного из магазина № 36 ОРСа Фирюбинского химкомбината. Главное, простое такое преступление, — сам себе удивился капитан, — преступник кирпичом выбил стекло витрины, проник в магазин и похитил несколько бутылок водки. И что интересно, такой вот марки, «Довгань», ранее у нас в городе не продававшейся и только накануне поступившей с областной базы в 36-й ОРС.

— Ты бы, капитан, связался со своими. Может, еще какая интересная информация всплывет?

Капитан закурил «Приму», жадно затянулся, сглатывая голодную слюну, связался по рации с уголовным розыском гормилиции.

— Михеев? Что новенького?

— Только что задержан в состоянии сильного опьянения на станции Рубежное гражданин, у которого изъяты пять бутылок водки «Довгань». Точно такой же, какая была похищена в магазине № 36.

— В краже признался?

— Он, может, и признался бы. Да лыка не вяжет, товарищ капитан. Придется ждать, когда протрезвеет.

— Да не можем мы ждать, дорогой ты мой Михеев. У нас два «жмурика» на него готовы «повеситься», так что придумайте там, как его в чувство привести. Я выезжаю.

— Думаешь, он связан с кражей и обоими убийствами? — загорелся Деркач.

— Думать — это ваше следовательское дело. Наше дело — задержать и снять первичный допрос.

— Тогда так. Обеспечь усиленную охрану этого «пьяненького».

— По интонации твоей сужу, что ты не уверен в том, что он сам надрался?

— Не знаю. Пока ничего не знаю. Пусть на всякий случай его хорошо охраняют. И его, и его одежду. На ней могут быть следы совершенных преступлений. Важно, чтобы он не имел возможности следы эти уничтожить.

К тому времени, когда Деркач заканчивал осмотр квартиры Селивановой П.П., позвонил капитан Петруничев.

Выяснил он фамилию задержанного: Авдеев. С недавних пор гражданин этот проживал на частной квартире по адресу... улица Коммунаров, дом 25, кв.4.

— С Селивановой он был знаком? Признает? Отрицает?

— Был знаком. Но и только. Близость отрицает.

— Я иду в соседний дом, в квартиру Авдеева. Приезжай туда.

Осмотр квартиры Авдеева принес новые неожиданности...

Ирина Юрьевна Бугрова, доктор педнаук, директор крупного НИИ, да еще жена вице-премьера страны, имела полезные знакомства в самых широких кругах московского бомонда. Но, надо отдать ей должное, бомонд этот не любила, в творческие дома на вечера не ходила, от участия в разных халявных презентациях уклонялась и радость жизни находила не в общении со знаменитостями и не в приобщении к тайнам искусства, а в процедурах простых и даже прозаических.

Ирина Юрьевна по вторникам, четвергам и субботам ходила и баню. Напарницей обычно выступала ее давняя подружка, ни к бомонду, ни к науке отношения не имевшая, одноклассница Вера Расторгуева, уже много лет работавшая директором ДЮСШ. И в баню миллиардерша Бугрова ходила не в какую-то там особо престижную, а в самую обычную сауну при ДЮСШ. Правда, к тому часу, когда «персоналка» — из «патриотических» побуждений это была отечественная «Волга», припарковывалась возле здания ДЮСШ в тихом районе Москвы, в сауне никого постороннего не оставалось.

Вагонка, которой обшита сауна, тщательно вымыта, на раскаленных камнях шипело несколько капель эвкалиптового масла и можжевеловой эссенции, на столике в раздевалке стоял готовый для разогрева самовар, а на столе — пять-шесть видов чая, сушки, печенье.

Спиртного Бугрова не терпела, курением не баловалась, обожала тонкие букеты запахов и здоровый аромат нагретого дерева.

Вера была для нее незаменимой подругой, потому что обладала редким для женщины талантом: могла молчать часами, словно она здесь, а вроде как ее и нет. Так что Бугрова, с одной < троны, не ощущала привычного дискомфорта, который возникал у нее всегда, когда она оставалась одна в замкнутом помещении. И в то же время словно бы была одна и могла отдаваться размышлениям.

К приятным размышлениям относилось все, что было связано с запахами. Она широко раздувала ноздри и с наслаждением втягивала горячий дух парилки, горьковатый аромат можжевельника, терпкий запах эвкалипта, отклик дышащего в жару дерева. Вера всегда тщательно мылась перед парной и неприятного бабьего духа не привносила.

Приятно было думать о росте ее «золотого запаса» в банках Швейцарии, о том, как увеличилось число драгоценных камней, надежно спрятанных в ее цифровом сейфе в Берне. Деньги не так радовали Бугрову. Но сам факт, что в результате льготных, не обложенных налогом, с таможенными скидками поставок леса, алюминия, угля, нефти из России в ближнее и дальнее зарубежье ее счета в банках Германии и Швейцарии приобрели размах, равный бюджету средней европейской страны, тоже ведь, мягко говоря, не раздражал.

Сегодня ее раздражало только одно.

На этих счетах могло бы к этому моменту быть на пять миллионов долларов больше, чем было. Когда ты одна из богатейших женщин мира и на твоих именных счетах больше миллиарда, что такое пять миллионов? Но, во-первых, лишних денег не бывает. Ей ведь тоже деньги не даром достаются, ей сильно головку надо напрягать, чтобы заработать такие деньги. За каждый миллион попотеть приходится. А во-вторых... Обидно было. Ее — и вдруг кинули, как кидает паршивый наперсточник на Тушинском рынке провинциального лоха.

И кто? Никогда бы не подумала. Сын академика Олегова, милый мальчик, которого они с мужем знали с детства и, можно сказать, держали на руках. Он, кажется, однажды даже описал ее мужа, когда тридцать лет назад счастливый папаша дал подержать своего первенца институтскому товарищу. Тогда, тридцать лет назад, кто бы мог предположить, что один из них станет вице-премьером, второй — крупнейшим советским ученым, академиком, Героем Советского Союза, а она, скромная тогда аспирантка института культуры, — одной из богатейших и влиятельнейших женщин Европы.

И уж точно тогда никто бы не предрек, что крохотный мальчонка с красной попкой и сморщенным пентюхом, извергавшим вонючую жидкость на единственный пиджак молодого кандидата наук, через тридцать лет станет авантюристом международного масштаба.

«Ах, ха... — думала Бугрова, снимая пустой мыльницей выступивший на теле обильный пот, — кто бы осуждал мальчика за авантюризм...»

Но мальчик кинул ее, ее — Хозяйку!

Мерзавец толстощекий.

Папенька был крупнейшим в стране специалистом в области неорганических благородных газов, водородной энергетики и энерготехнологического использования ядерных реакторов...

А сын?..

С другой стороны, сын тоже оказался человеком небесталанным. Блестяще окончил институт стали и сплавов, свободно владел английским и немецким. И внешне был такой приятненький, розовощекий пузан с добрыми близорукими глазами, выражение которых с трудом угадывалось за очками с сильными диоптриями.

Отец умер. Мать, пенсионерка, только и умела, что ныть от безденежья. Вот мальчик и взял судьбу в свои руки. Создал кооператив при одном из заводов бывшей оборонки, где хорошо знали отца, стали в спеццехе выплавлять из деталей разукомплектованной электронной начинки золото, серебро и платину. В поисках рынка сбыта вышел на структуры Бугровой, занимавшейся тем же, но в куда большем масштабе. На него грамотно «наехали». Чтобы не дискредитировал хорошо налаженный бизнес.

И тогда он пришел за советом к ней, давней знакомой отца.

Сейчас ей уже казалось, что он пришел к ней не за помощью и советом, даже не за «крышей»; что уже тогда, полтора года назад Валька Олегов точно знал, чего он хочет. И знал, к кому пришел. Рисковал. Но выиграл...

Ирина Юрьевна тяжело оперлась о колено молчавшей Веры, поднялась, вышла в предбанничек. Села на деревянную скамейку. Завернувшись в махровый синий халат, налила из заварного чайника бордовой заварки, пахнущей целым букетом травок, отпила, выловив в хрустальной розетке крепенькую, целенькую клубничку из сгустка домашнего Вериного варенья, втянула ее красными, распаренными губами.

Прелесть!

Она помогла Вальке создать фирму «Международная торговая. Росинкомвнешт». Из «лаборатории» при номерном заводе он со своими бывшими однокурсниками ушел. На его место пришли люди Хозяйки и стали делать то же самое, но с куда большим размахом, имея отлично отлаженные рынки сбыта. А Валька под крылышком «тети Иры» разворачивал свою фирму.

Штат ее на первых порах состоял всего из нескольких человек: его самого, специалиста по фондовому рынку, бухгалтера, водителя и секретарши, в свободное от разговоров по телефону и отправки факсов время выполнявшей при любвеобильном Олегове и другие обязанности.

— Нашел отличный офис, тетя Ира! — радостно вопил всегда торопящийся и опаздывающий Валька в телефонную трубку. — И недорого. В гостинице при посольстве Казахстана.

И район хороший — Чистопрудный бульвар.

— Сильно-то не роскошествуй, — обрывала его Бугрова. —

Настоящие миллионеры, — тут она делала паузу, давая понять, что это шутка, по крайней мере что касается Вальки, — люди скромные.

— Это я понимаю, тетя Ира. У меня в офисе все очень скромно.

Ну, сказал. А она ведь не проверяла. У нее других дел вагон и тележка. Может, мебель действительно была скромной.

Они встречались редко, только для выработки стратегии. Вопросы тактики она оставляла Вальке.

В стратегию входило и развертывание мощной рекламной кампании.

В ряде центральных газет было помещено объявление о том, что фирма принимает на погашение банковские векселя.

Причем платила «Росинкомвнешт» от 100 до 120 процентов той суммы, на которую они были выписаны. А? Гениально! Тут только тупой не купится.

Тупых к тому времени в промышленности почти не осталось. Все ушли. Не ушли только очень тупые. Но и у них хватило мозгов, чтобы, захлебываясь от слов благодарности, рвануться в контору на Чистопрудном бульваре.

В промежутке между долгими эротическими сеансами крутобедрая Жанетта посылала факсы по адресам российской оборонки, благо адреса, пользуясь связями покойного отца, Валька раздобыл без проблем.

И пошел кайф. Со многими предприятиями оборонки Минобороны расплачивались именно векселями. Им не хватало оборотных средств, и они яростно искали коммерческие структуры, чтобы погасить векселя и заполучить «живые» деньги.

Валька Олегов обещал им «живые» деньги. А тот факт, что он был сыном выдающегося ученого, прибавлял ему, конечно же, авторитета и доверия.

Если учесть, что негласную поддержку его фирме оказывала сама Хозяйка, словно выступая гарантом его благонадежности, то и госпредприятия, и криминальные структуры, кормящиеся вокруг оборонки, отнеслись к Валькиной затее с интересом и пониманием.

...Выпив чашку чая с клубничным вареньем, Бугрова скинула халат, постояла минуту под холодным душем и, некрасиво махая руками и виляя низким для ее высокого роста задом, пробежала несколько метров, отделявших душевую от сауны, рванула дверь на себя и плюхнулась на горячий, обжигающий кожу деревянный полок.

Ах, хорошо!..

Это тут хорошо. А с Валькой вышло совсем худо. Хотя, конечно, поначалу было тоже хорошо.

Поначалу, действуя строго по разработанной ею схеме, Валька назаключал с заводами оборонки с два десятка договоров о приеме ценных бумаг. При этом, чтобы вызвать к себе доверие, демонстрировал гарантийные письма.

Конечно, не от нее, Бугровой. По этим письмам, в случае срыва сделок, возврат указанных в векселях сумм гарантировали правительственные структуры ряда стран СНГ.

Время шло. На счетах фирмы росли суммы, которые мысленно Бугрова уже видела на 80 процентов своими. Тут главное — не упустить момент. Чуть зазеваешься, и погоришь. Чуть раньше времени рванешься с места, не просто фальстарт, но потеря возможной прибыли. Этим самым элементарным экономическим законам новых рыночных отношений Бугрова учила розовощекого Вальку даже с каким-то удовольствием. Приятно было видеть, растет способный ученик. Причем, как и она, и другие ее помощники, «Плешки» не кончавший и все «превзошедший» своим умом...

Умник хренов! Хотя, конечно, поначалу он все делал так, как учила «тетя Ира». И когда два предприятия потребовали, чтобы фирма перевела им сорок процентов сумм, на которые были выписаны векселя, она успокоила рыдающего Вальку и разрешила выдать им эти «сраные семьсот миллионов» из их общих денег». Суммы были в качестве предоплаты сделок переведены в оговоренный контрактом срок.

Репутация «Росинкомвнешт» росла. Рос счет в базельском банке. Цифровой счет, ключ к которому был только у двух людей — у нее и у Вальки. В ее масштабных играх это была капля в море. Но весомая, реальная капелька в 160 миллиардов рублей.

Ее кровных.

Потому что ведь идея-то была ее, Хозяйки. Чего-чего, идей в голове умной женщины наберется достаточно. Набралось бы достаточно мужчин-исполнителей. Таких, как расторопный Валька Олегов.

Первой забеспокоилась не оборонка, а самая что ни на есть мирная фабричонка, случайно вляпавшаяся в большую аферу.

Заказчик фирмы «Разумовское», одно из управлений Минобороны расплатилось за всякие там аксессуары для воинской формы векселями банка «Отчизна».

Валька обещал погасить векселя в течение трех недель, даже перевел часть сумм на счет фабричонки.

И вдруг исчез.

В офисе секретарша с насморочным томным голосом отвечала, что гендиректор фирмы в зарубежной командировке. Будет через три дня.

Но его не было ни через три дня, ни через неделю.

И тогда директор, главный инженер и главный бухгалтер фабрики пришли в Мосгорпрокуратуру к старшему следователю Идрисовой Елене Петровне.

Изучение заявления позволило возбудить уголовное дело. И провести первоначальные оперативно-следственные действия.

Фабрике фирма осталась должна 167 миллионов. А вот предприятиям оборонки, как оказалось, все 159 миллиардов рублей в реальной стоимости рубля по состоянию на октябрь 1996 года.

Когда Елена Петровна Идрисова прибыла в офис «Росинкомвнешт», увидела, что офис опечатан.

Как выяснилось, опечатали его сотрудники посольства Казахстана, надеясь таким образом хотя бы частично вернуть недополученные от фирмы 700 миллионов за аренду.

Недополучила свою зарплату и доплату «за вредность» и насморочная секретарь-референт гендиректора, равно как и бухгалтер, и водитель.

Гражданина Абакумова Петра Христофоровича, специалиста по фондовому рынку, допросить не удалось, так как он пропал.

Первые же допросы по делу принесли много интересного. Выяснилось, что секретарша употреблялась по своей второй специальности только в офисе и на квартире гендиректора никогда не была. Водитель Тимофеев Сергей Иванович признался, что всегда подвозил гендиректора только «до метро», в целях экономии.

Оперативная связь с гендиректором поддерживалась по сотовому телефону.

А сотовый телефон гендиректора упрямо молчал...

Елена Петровна Идрисова за десять лет работы следователем районной, а затем городской прокуратуры привыкла к тому, что людей обманывают, над ними издеваются, их «кидают». Но такое она увидела впервые.

В фирме с миллиардными оборотами сотрудники уже три месяца не получали зарплату. Такое могло быть только у сумасшедшего гендиректора.

Рассказы возмущенных или зареванных сотрудников фирмы позволяли предположить, что исключать возможность резкого и неожиданного умопомешательства процветающего бизнесмена вовсе представляется несколько преждевременным.

В тот день, когда Олегов пропал — таинственно и навсегда, часть его поступков была логична, часть же не поддавалась разумению. Так, по воспоминаниям водителя, он приказал остановиться у хозяйственного магазина, где купил большую бутыль полироля, причем ранее, по словам водителя, в интересе к такого рода бытовым предметам директора заподозрить было нельзя.

Потом он приехал в офис и дал секретарше 150 тысяч на закуску. Она купила овощей, бананов, ветчины, колбасы, «нарезки» рыбки соленой, накрыла стол. Директор вытащил из портфеля бутылку водки «Довгань» и бутылку коньяка «Арарат» московского разлива. Когда веселье было в разгаре, директор ушел в свой кабинет «звонить в правительство».

Когда захмелевшая секретарша заглянула в кабинет, чтобы предложить директору «что-нибудь», поскольку он и раньше во время телефонных разговоров «мог себе позволить», то застала сценку, ею ранее не виданную, — гендиректор, в поте лица что-то возбужденно приговаривая, натирал полиролем мебель.

Экспертиза потом подтвердит: на мебели в офисе «Роскомвнешт» действительно никаких отпечатков пальцев не осталось.

Потом гендиректор вернулся к компании, ошарашенной порученной от секретарши информацией, произнес короткий тост:

— За вас, дорогие мои! Спасибо за все.

Потом он забрал в кабинете свой пузатый кожаный портфель, рассеянно кивнул сотрудникам и произнес странную Фразу, которую не все сразу поняли, поскольку обе стоявшие на столе бутылки были почти пусты.

— Ну, я тут недалеко, на минутку. Как вернусь, так сразу. —

И вышел.

Больше его не видели.

Расследование выявило много интересного. Кое-какая информация через некоего сотрудника горпрокуратуры просочилась, но не в прессу, упаси Бог, а в правительственно-коммерческие структуры. Так что подробности Бугрова знала уже на второй день.

Оказалось, что настоящая фамилия гендиректора была известна только ей, Бугровой. Сотрудники знали Олегова как Сукристова Игоря Анатольевича. Выяснилась и такая пикантная подробность: фирма была зарегистрирована по двум утерянным паспортам, бывшие владельцы которых даже не подозревали, что под их именами активно действует процветающая фирма «Росинкомвнешт».

Особенно поразил Ирину Юрьевну такой скромный факт, который, без санкции Идрисовой, тут же доложили Бугровой. Вернее, два факта. Первое: оказалось, что получаемые от «клиентов» деньги Олегов тут же сдавал в коммерческие банки за тридцать-сорок процентов их реальной стоимости.

И второе: все деньги со счета «Росинкомвнешт» он переводил в Таллинн, где тут же обналичивал. Сам, вылетая туда в кратковременные командировки «для расширения сфер».

Против Олегова было возбуждено уголовное дело по статье 147 УК России — «мошенничество».

Олегов был объявлен в розыск. Искали... Сукристова!

Ну, у прокуратуры и МВД розыск один, у Хозяйки другой.

Пока следователи гадали, где может вынырнуть Олегов и, исходя из факта обналичивания денег в Таллинне, готовили документы через Интерпол с просьбой к властям дружественной Эстонии о розыске и экстрадиции мошенника Сукристова, люди Хозяйки провели молниеносное расследование и доложили:

— Олегов в Амстердаме.

На следующий день в Амстердам вылетела одна из лучших киллерш Хозяйки — Дикая Люся.

Никто, даже близкие друзья, не знал, чем так насолили миловидной высокой шатенке в мужских очках, но лучшего киллера с заданием убрать мужика, да еще «с мучениями», ни в одной из работавших на Хозяйку бригад не было.

В Амстердам Люся прилетела утром. Полдня ушло на сбор информации: где бывает, как держится, есть ли охрана.

Она уже наизусть знала каждый цветочек в горшке на подоконнике пансионата, в котором остановился Олегов, каждую нагло писающую собачонку, прогуливающую свою хозяйку в окрестностях двухэтажного дома на окраине города, каждую банку из-под пива, плавающую в канале.

Охрана у Олегова была. Правда, один амбал, но настороженно держащий ствол под полой черного кашемирового пальто. Ствол, снятый с предохранителя, может выстрелить в любое время. Надо было ждать.

Мадам обожала делать бизнес, не выходя из собственного дома. Муж шастает по магазинам, рынкам, что-то там парит, жарит на кухне. Прислуга время от времени пылесосит, стирает, убирает.

А она лежит на обтянутой американским сиреневым велюром тахте, сосет швейцарские шоколадные конфеты и решает все проблемы по телефону.

Конечно, так было не всегда.

На заре ее предпринимательской деятельности пришлось побегать, поунижаться. И перед ментами, и перед продажными чиновниками.

Да и фирма поначалу создавалась туго. И если уж честно, то заслуга создания фирмы «Власта и Лина» принадлежала не ей, которую с детства и родные, и подружки почему-то звали Линой, Линкой-блондинкой, а ее студенческой подруге болгарке Власте.

Власта Найденова, по мужу Стоянова, была красавицей, от которой сходили с ума не только скромные по своим внешним манным мальчики института культуры, но и студенты МГУ, МИФИ и МФТИ, не говоря уже о Бауманском. В 70-е годы она была одной из самых красивых брюнеток Москвы. Точно так же, как Линка — самой обаятельной блондинкой. В паре они смотрелись просто шикарно. Все мужики были их. Потом Власта вышла замуж за начинающего предпринимателя Богдана Стоянова и, окончив институт, уехала в Софию. А потом вместе с мужем вернулась. Создал Богдан какое-то совместное предприятие, процветавшее ни шатко, ни валко. И трудно сказать, остались бы эти симпатичные болгары в Москве и дальше, если не Николай Иванович Рыжков.

В 1989 году Рыжков предложил населению страны приобретать по фиксированной цене облигации, которые давали бы впоследствии право на товарное возмещение — получение телевизоров новейших марок, вместительных холодильников, мотоциклов и даже автомашин.

ИЧП «Стоянов» (Богдан и Власта приняли советское гражданство) имело поначалу уставной фонд всего один миллион рублей.

К 1994 году уставной фонд возрос до двадцати миллионов. Тут и бритому хорьку понятно: официальную прибыль ИЧП показывало маленькую, а вот неучтенку делало большую. От налогов Стояновы мягко уходили, и у налоговой инспекции, не говоря уж о налоговой полиции, претензий к фирме обаятельных болгар не было. А когда сестра Власты, не менее красивая, но более молодая студентка факультета биологии МГУ, вышла замуж за однокурсника, который по случайному совпадению оказался сыном одного из заместителей министра внутренних дел, то возникли совсем другие горизонты.

При такой поддержке, если подсуетиться и влезть в большую государственную игру, можно очень красивую комбинацию выстроить.

Архитектором этого строительства была, конечно же, красавица Власта, невозмутимая и строгая в своей красоте, совершенно убойно действовавшей на убогих по части сексуальности российских чиновников.

Стоян и Власта начали принимать в Москве и Московской области денежные знаки у населения. Из детских сказок они знали, что побеждает не самый умный, а самый находчивый.

Вот они и нашли как бы замену, что предлагали гражданам вместо изымаемых у них с их же согласия дензнаков.

Взамен они предлагали обещание. Обещание дать телевизоры, холодильники, автомобили и квартиры. Всем было сразу видно, что работает фирма бескорыстно, себе в убыток: «Москвич-2141» обещали за 3 миллиона 900 тысяч, хотя на авторынке его и за 8 миллионов нельзя было достать.

Сначала в день в фирму приходило человек 15—20, через две недели — 40 — 50. А когда через месяц первые смельчаки получили первые телевизоры, холодильники, а 50 из них — даже и автомобили, то начался ажиотаж.

И тогда 29 июля 1994 года в одном из подмосковных городов было зарегистрировано новое предприятие с уставным фондом

250 тысяч рублей — товарищество с ограниченной ответственностью «Власта и Лина».

Его соучредителями стали две институтские подружки.

Деньги со всей России поступали на счета ИЧП «Стоянов», а уже оттуда, через третью фирму, переводились на счета фирмы «Власта и Лина». Деньги были уже на счетах этого ТОО, а за автомобилями народ ехал со всей России в ИЧП «Стоянов». Неудивительно, что с августа 1994 года начались задержки с выплатой денег и выдачей вожделенных предметов длительного пользования.

Тем временем скромная выпускница библиотечного факультета института культуры, хорошенькая блондинка с глуповатыми голубыми глазами по имени Линка-льдинка, проявила недюжинные способности к освоению финансовых премудростей.

Во «Власте и Лине» деньги не лежали в мешках, а работали. И мешках они будут лежать позднее, когда даже фантазии Лины не хватит на то, чтобы их оперативно пристраивать в динамичный бизнес, приносящий больше доходов, чем их можно снова пустить в оборот.

Лина изобрела механизм кругооборота перезакладки денег, чтобы не отвечать перед нервными клиентами.

Делалось это так: некто М сдает миллион рублей и через месяц надеется получить, как обещала фирма, два. Приходит, по денег, ну в эту минуту, как раз нет. И ему предлагают забрать прежний корешок приходного ордера, где был указан миллион, а взамен получить новый, в котором указано, что господин М дал не миллион вовсе, а два, с обязательным возвратом через месяц уже четырех миллионов.

Идиотов среди клиентов не нашлось. Соглашались все.

Но через месяц история повторялась. Ему предлагали оформить четыре миллиона со следующей отдачей уже... восьми.

Сколько господ, граждан и товарищей купилось на несложный трюк, не знала и сама автор простой и гениальной идеи, Лина.

Так что к тому печальному дню, когда было возбуждено уголовное дело по факту мошенничества, на счету у ИЧП «Стоянов» было 24 тысячи обманутых вкладчиков и 374 миллиарда рублей. Правда, фактическая сумма материального ущерба, нанесенного братским ИЧП, прокуратурой определялась как один миллион рублей. Но Богдан Стоянов напоминал о необходимости перевести в швейцарский банк именно 374 миллиарда рублей. Обращая их, естественно, перед тем в твердую, конвертируемую валюту.

Власта была готова это сделать. Лина нашла банк, который брался все сделать в короткий срок и с гарантией.

И банк принял 374 миллиарда рублей.

И пропал.

А потом пропала красавица Власта.

Ринка-блонда, руководитель одной из бригад, действовавшей в созданной Мадам сети, была такая затейница, что и родной муж Богдан Стоянов не узнал бы красавицу Власту после того, как она посидела в подвале большого двухэтажного дома в селе Старбеево возле Химок две недели. Чего только Ринка с ней не делала, прежде чем останки доверчивой Власты закопали на огороде...

Теперь там клубника растет.

А 374 миллиарда стали той самой финансовой основой, на которой и создавалась империя Мадам.

Сегодня те миллиарды — капля в море.

А ее империя — капля в империи Хозяйки.

...Она открыла глаза, втянула широкими ноздрями аккуратненького носика вкусный запах, доносящийся с кухни.

Муж пек хачапури.

Рецепт передал Мадам позднее убитый по ее приказу Дато Жвания: полкило сметаны, 2 г соли, 0,5 кг муки, смешать в тесто, раскатать, положить кусочки сулугуни, бросить на сковородку, смазать взбитыми яйцами. Объедение! На фигуру, конечно, действует...

Но вкусно.

Под утро ей опять приснилось мужское бородатое лицо. Узкие губы кривились в глумливой усмешке, хитрые глаза смеялись, в лунном свете маслено переливалась соболиной спинкой высокая боярская шапка. Ставшее даже знакомым за последние полгода мужское лицо могло появиться в любой момент, в любой час ночи, в начале, середине или конце сна. Обычные сны для нее кончились. А кошмар был всегда один и тот же. «Змея, змея... — повторял мужик в боярской шапке, дробно смеялся и добавлял: — Но вашим костылем не служу я...»

Что было совершенно непонятно. И потому особенно страшно.

25 МАРТА 1997 Г. МОСКВА.

ЧЕРНЫЙ МАГ МАРТА УУСМЯГИ

Ирина Юрьевна Бугрова встретила Марту Уусмяги холодно, но с интересом.

— Чай, кофе?

— Чай, если можно.

— Лимон?

— Да, если можно.

— У нас все можно, если очень хочется. У вас бывает, чтобы чего-то очень-очень хотелось? — спросила Бугрова, с прищуром рассматривая и хорошенькое личико Марты, и ее округлые, вероятно, привлекательные для мужиков формы. — Чего вам не хватает? Вам лично?

Если честно, то карманных денег, — наивно распахнула доверчивые глаза Марта.

— Вот так вот? Не просто денег, а карманных... А что, просто денег хватает?

— Муж меня всем обеспечивает, — дипломатично ответила Марта, назвав звонким титулом «муж» толстого Модуса, ни сном ни духом не подозревавшего об изменении своего статуса.

— Печеньица к чаю? — змеино-заботливо прошелестела Бугрова.

— Ой, нельзя, на фигуру действует. Но оно у вас такое миленькое, что не откажусь.

— Вам, простите, сколько?

— Уже 35...

— О, солидный возраст, — согласилась Ирина Юрьевна. — Годам к сорока располнеете, — уверенно спрогнозировала она, — не узнать будет.

— Вам-то хорошо, — деланно-завистливо польстила Марта. — У вас никакой склонности к полноте. Наверное, едите, что хотите.

Ошибаетесь, милочка. На строжайшей диете сижу. То, что вы видите, — результат силы воли, характера. Ну и, не скрою, определенного материального положения. Быть стройной сегодня дорого стоит, — с нескрываемой гордостью пригладила прядь волос Бугрова, мысленно сравнивая свое подтянутое, ладно сбитое тело с расползающимся на глазах телом любовницы ее любовника. Она холодно наблюдала, как Марта положила в чашку с чаем три ложки сахарного песка и, незаметно, за разговором, схрустывала уже третью посыпанную сахарной пудрой большую фирменную, «От Айрапетяна», печенину.

Решив, что толстушка наконец насытилась, Бугрова предложила:

— Что ж, колдуйте. Но с гарантией. Так, чтобы с сегодняшнего дня ноги его у этой мымры не было. И еще: лучше уж сами наколдуйте, чтоб у нее охота трахаться с моим научным сотрудником пропала. А то...

— Что?

— А то сама отобью. Я работаю с гарантией.

— Что ж, начнем.

Марта расставила в разных концах кабинета свечи, зажгла их. Затем маленькую фотографию из «Личного дела» окружила свечами и благоухающими вьетнамскими стерженьками. Тонко чувствующая запахи Бугрова вначале поморщилась, но потом, притерпевшись, смирилась.

Не зная толком настоящего приворота, Марта стала что-то с завыванием бормотать под нос, делая руками смешные размашистые пассы, долженствовавшие отбить вечно потеющего Касатонова у несуществующей блонды-разлучницы и вернуть его в душистые объятия Бугровой.

— Ничего, если я буду работать? Вам не помешает?

— Чего? — не поняла Марта, увлекшись своими заклинаниями.

— Не помешает, если я пока почитаю текст доклада, написанного для меня моими недоумками.

— Пожалуйста, пожалуйста, чувствуйте себя как дома, — без тени юмора ответила Марта.

— Ну, спасибо.

Когда Марта утомилась с непривычки после такой энергичной гимнастики и устало рухнула в кресло, вытирая бумажной салфеткой потное лицо, Бугрова на минуту оторвала глаза от текста.

— Ну, как? Удалось?

— Да, конечно. Духи были с нами.

— Я рада это слышать. Значит, бабенка эта и близко от моего сотрудника не появится?

— Можете быть спокойны!

Бугрова еще раз перечитала текст. Это была «Служебная записка», подготовленная сотрудником ее службы секьюрити, которому было поручено следить за Касатоновым. К записке, подробно описывающей, сколько Касатонов находился ежедневно и квартире, снятой Модусом для своей любовницы Марты Уусмяги, были приложены аудиокассета с записью разговоров Касатонова и Марты, а также ряд фотографий, запечатлевших Витюшу и Марту в баре, на улице в обнимку, в кафе напротив дома Марты. С помощью хорошей оптики был даже сделан снимок обнаженных Марты и Виктора. Марта пытается задернуть штору, Виктор, обняв ее сзади и сжав ладонями полные груди Марты, дурачась, удерживает ее.

Этот последний снимок Бугрова рассматривала дольше всего. При этом ни один мускул не дрогнул на ее ставшем после очередной подтяжки еще более красивом лице. Потом, словно приняв решение, она подняла глаза на Марту.

— Что ж. Вы тоже можете быть... спокойны. Вы честно заработали свои деньги. Получите.

Она достала из ящика письменного стола пачку стодолларовых купюр нового образца и небрежно швырнула их на столик для посетителей, за которым сидела взмокшая Марта.

Марта суетливо собрала купюры, сунула, не считая, в сумочку.

— Если опять возникнет необходимость... — смущенно забормотала она. — Отворот, приворот... Может, на мужа?

— На мужа не надо. Он у меня и так привороченный.

— Ну, может, надо будет отвести порчу от вашего института?

— Типун вам на язык, — деланно испугалась Ирина Юрьевна. — Ни на меня, ни на мой Институт невозможно навести порчу. Наше положение, — тут она назидательно подняла указательный палец с перстеньком, брильянты на котором, если их удачно продать, могли бы послужить финансовой основой широкомасштабного фундаментального научного исследования, — прочно!

— Ну, так я пойду?

— Идите, идите, милочка, вы хорошо потрудились, — внутренне рассмеялась Бугрова. Она уже приняла решение.

...Марта ждала Витюшу. Модус вечером был занят на какой-то презентации. Начальница Витюши присутствовала с главой германской фирмы, поставлявшей в Россию трубы для нефтепроводов, на балетном спектакле в Большом. Это была очень важная для Бугровой деловая встреча. Эти трубы везли из Магнитогорска в Москву; здесь они переоформлялись как стальной прокат и по льготным таможенным тарифам по линии Фонда развития физической культуры женщин отправлялись в Польшу; там снова переоформлялись и шли в Германию. И уже оттуда фирма, с элегантным седовласым главой которой Бугрова сидела в ложе бенуара и равнодушно смотрела на страдания умирающего лебедя, отправляла трубы в Россию.

Это был очень хороший бизнес, который, конечно же, без подписи ее мужа на документах никогда бы так не развился. Но мужа она на балет не взяла. И не только потому, что не хотела лишний раз рядом с ним в обществе маячить; не только потому, что не хотела даже случайно подставить высокого государственного чиновника в контакте с фирмачом. Просто этот немец давно ей нравился. У них, кроме доверительных финансовых отношений, начали завязываться и чисто человеческие. И будучи достаточно тонким психологом, Бугрова точно рассчитала: именно в этот приезд герр Юлий Шварц созреет для адюльтера.

Она только один раз отвлеклась от мыслей о работе, контрактах и предстоящем сексе с немцем. Это когда во втором антракте, в буфете, начав есть бутерброд с красной икрой, представила себе окровавленное тело Марты.

...Когда позвонили, Марта допустила серьезную оплошность. Она сразу открыла дверь. Ждала Витюшу. Сколько раз Модус предупреждал ее, никогда не открывать дверь, не убедившись, что перед «глазком» стоит именно тот человек, которого она ждет. Всем остальным, якобы сантехникам, почтальонам, страховикам, коммивояжерам, якобы посланцам от Модуса и т.д., открывать категорически запрещалось. Особо доверенное лицо Модуса, домработница, имела свои ключи. Модус — тоже.

Ключей не было у Витюши.

И она открыла, чтобы, бросившись на шею любимому, сладостно повиснуть, подставляя лицо под поцелуи неистового любовника.

Но в дверь, властно отжав Марту в сторону, вломилась мощная, крутобедрая и грудастая дама с красивым, но чуть застывшим лицом. Вслед за ней в квартиру просочились две молодые девицы в джинсах и кожаных курточках.

Это были киллеры Хозяйки и Мадам, объединенные на эту операцию в отряд специального назначения. У каждой были в этой группе свои функции. И каждая их строго выполняла.

Матрена, отжав Марту от двери, толкнула ее в просторный холл, на середину. Ринка-блонда закрыла дверь на многочисленные засовы и замки. Ленка-королева раскрыла большую спортивную сумку и стала деловито извлекать оттуда веревки, кляп, всякие там щипчики, ножички, орудовать которыми она была большая мастерица.

Матрена приблизилась к помертвевшей от страха Марте, широко развела свои мощные длани и с размаха ударила ладонями по ее ушам.

Та беззвучно рухнула на паркетный пол холла. Тело оказалось на сизом персидском ковре, а голова с тупым стуком приложилась к ясеневым светлым паркетинам.

Когда Марта очнулась, она обнаружила, что руки и ноги у нее связаны, во рту — кляп, из ушей и из носа течет кровь, что сильно затрудняло дыхание, и ей приходилось буквально захлебываться, все время швыркая носом, чтобы вперемежку с кровью в нее проникал хоть какой-то воздух.

«Сейчас пытать будут, чтобы выведать какую-нибудь информацию про Модуса», — решила Марта.

Толстый любовник так часто говорил ей о своих врагах, что она внутренне была готова к такой ситуации. Что ж, она скажет все, что знает: адреса его дач и квартир, внешние данные его охранников, номера машин, на которых он ездит. А вот номера его счетов за рубежом она не могла бы выдать под самыми страшными пытками — просто не знала.

Она терпеливо ждала, когда кто-нибудь из трех нагловатых бабенок вынет кляп, нельзя же, в самом деле, давать показания, если у тебя во рту кляп.

Но бабенки не спешили вынимать трусики, плотно забившие рот Марты. Они провели быстрый и профессиональный обыск, изъяв и пятнадцать тысяч баксов (ее гонорар от Витюшиной грымзы), и подарки, сделанные в разные годы Модусом, а до

Модуса еще одним старичком-банкиром, лет шестидесяти пяти, тощим козлом.

Закончив обыск, все трое встали перед жертвой, уперев руки в бока.

— Ну, начали! — деловито приказала Матрена.

Она поставила на середину комнаты бутылку из-под французского шампанского, а Ринка и Ленка попытались приподнять Марту над горлышком бутылки. Марта только в эту минуту поняла, что она полураздета: на ней не было ни юбки, ни трусиков, ни колготок.

Однако тощие Ринка и Ленка никак не вписывались в задуманную Матреной физкультурную композицию. У них просто не было сил, чтобы удержать упитанное тело Марты в висячем положении над бутылкой.

— Эх, вы, интеллигенция, — презрительно заметила Матрена. Приказав Ринке и Ленке держать бутылку в вертикальном положении, она зашла сзади, взяла Марту под колени, как держит мать, заботливо приговаривая своему чаду:

— Пись, пись, пись...

Марта и рада была бы сделать «пись-пись», но крик застыл в ее горле, и все тело, казалось, задеревенело в таком положении, которое ему придали могучие ручищи Матрены.

Матрена приподняла Марту на метр над бутылкой и с силой насадила на нее.

На свое счастье, Марта от болевого шока тут же потеряла сознание, так что, когда Ринка-блонда и Ленка-королева стали, срезав веревки и остатки одежды, всячески измываться над ней, плотно сидевшей на высокой бутылке, она уже не чувствовала ничего. Так, не приходя в сознание, и умерла.

Когда Витюша пришел, открыла ему Матрена.

То, что он увидел, привело бы в шок и человека с более крепкими нервами. Витюша крепкими нервами никогда не отличался.

Над его телом приказано было не издеваться и сохранить в целости и сохранности.

Матрена просто задушила его колготками Марты. И пикнуть не успел.

Проверив, что не оставили следов, три дамы, аккуратно упаковав Витюшино тело и превратив его в элегантный сверток, покинули любовное гнездышко банкира Модуса.

В квартире этой до следующего утра ничего и не изменилось, так что прислуга утром застала интерьер в его первозданном кровавом виде.

Что же касается тела Витюши, то оно за вечер и ночь неузнаваемо преобразилось: опытный Врач-биолог с помощью новейших технологий всего за двенадцать часов мумифицировал его, приведя, по желанию заказчицы, детородный орган в постоянно эрегирующее состояние. Мумию и доставили в подвал родного института, в специальное помещение, куда вход посторонним был строго запрещен, и поместили в колбу с формалином...

25 МАРТА 1997 Г. АМСТЕРДАМ.

ВЫСТРЕЛ В БОРДЕЛЕ. ТРИО ШУБЕРТА

Александр Иванович Бугров, доктор экономических наук, вице-премьер правительства, человек широко образованный и с тонким вкусом, из всех искусств важнейшим считал музыку. Его бы воля, он каждый вечер надевал отлично пошитый для него мастером Ароном Швейцером со Спиридоновки смокинг и отправлялся в Большой или Малый залы Московской консерватории, или в Зал имени П.И.Чайковского... Но дела государственные далеко не всегда, когда хотелось, давали возможность насладиться классической музыкой. Он давно не обращал внимания на то, что своими увлечениями и художественными пристрастиями не очень вписывается в культурную ауру правительства. В разные годы среди его коллег бывали люди просвещенные и культурные, но страстных меломанов с уклоном в классику среди них можно было пересчитать по пальцам одной руки. Ему было уже пятьдесят шесть, он и так «построил» карьеру, какая и не снилась в юности. И свои, как он говорил, «старые годы» не намерен «ломать». «Буду жить как нравится», — решил он. Если это кого-нибудь не устраивает — их проблема.

Он отказывался ездить на правительственные «охоты» в Завидово с подставными медведицами и кабанами, ошалелыми от долгого плена в руках егерей и выпущенными под дула тульских двухстволок уток. Застолья и сауны волновали его еще меньше.

У Бугрова было всего две любви. Одна взаимная. И одна драматическая, даже трагическая, без взаимности.

Взаимная любовь была у Александра Ивановича с классической музыкой. Во время концерта ему казалось, что музыка вливается в него, входит в каждую пору его тела, обволакивает сердце, находя там отклик и понимание. С музыкой они страстно любили друг друга.

С женой так не получилось.

Он был молодым инженером на одном из московских заводов, когда случайный пируэт судьбы свел его на пляже в Химках с аспиранткой кафедры библиотековедения института культуры Ириной.

У нее было удивительно стройное, изящное, змеиное, на редкость сексуальное тело. Прибавить к тому огромные изумрудные глаза, тонкий рот, белоснежные зубы, ровные, словно фарфоровые, длинный тонкий носик, изящные бровки, толстая, до ложбинки над ягодицами коса — не девушка, а сказка. Хозяйка Медной горы. Царевна-Лебедь.

Поклонников у нее миллион и еще несколько. И влиятельные, и богатые, и удачливые.

Она выбрала его. Он был красив, талантлив, перспективен. Но не больше многих других. Последней каплей, перевесившей его чашу, была самозабвенная любовь, светившаяся в его глазах.

Избалованная красавица выбрала любовь, сама при этом не испытывая никаких чувств к будущему супругу. Впрочем, как и к другим мужчинам. Она их немного презирала, немного терпела, признавая за ними право на существование. Но не более того. Не имея сколько-нибудь систематического образования, всех мужчин считала глупее себя и находила в повседневной жизни массу подтверждений этого своего постулата. Кстати, слово «постулат» она впервые услышала уже в аспирантуре. Как и многие другие «умные» слова. Ира никогда не была начитанной девушкой. И даже годы, проведенные рядом с эрудитом- мужем, в этом плане ничего не изменили в ее лексиконе и образовании.

Первое время она тщательно скрывала равнодушие к мужу. Потом скрывать перестала. И жизнь для страстно влюбленного в жену Бугрова превратилась в бесконечную муку. Нет, она не обижала его, не унижала. Просто почти демонстративно не замечала, обращаясь к нему за помощью лишь в крайних случаях, и никогда — за советом. Она откровенно терпела его; иногда изображала на лице муку смертную — когда он целовал ее, уходя на работу, или ничем не прикрытое отвращение, когда заглядывал к ней в спальню поздно вечером с вопросом в глазах...

— Ты что, не видишь, я читаю...

— Я работаю, извини.

— Я смотрю фильм...

— Я устала и хочу спать...

— Господи, как ты мне надоел с твоими сексуальными претензиями!

И так продолжалось все двадцать три года их брака.

Если бы опытного сексопатолога спросили, в чем парадокс сексуальной жизни этой умной (при всей поверхностности образования), красивой, властной женщины, почему красивому, талантливому, наконец, идеально чистому мужу она предпочитает человека со средней внешностью, бездарного и ленивого, да еще вечно пахнущего потом и нёстираным бельем, своего подчиненного, «шестерку» Витюшу Касатонова, он бы не нашелся, что ответить. Даже в сексе Александр Иванович мог дать Витюше сто очков. Не уступал и в спортивности. В остальном превосходил настолько, что даже смешно сравнивать.

Это была какая-то странная, вычурная форма мазохизма и садизма одновременно.

Впрочем, эту неприятную тему как-то даже не хочется продолжать...

В этот вечер, когда из «Дома Васильчиковых» на Большой Никитской раздавались звуки фортепьянного Трио ми-бемоль мажор Шуберта, говорить о гадостях просто язык не поворачивается.

Вечер был хорош вдвойне: со сцены лилась изящно-стремительная музыка Шуберта, рядом сидела Ира, и Александр Иванович мог любоваться ее чеканным, строгим профилем, испытывая в душе невыразимую сладостную муку от слияния звука и изображения. Ирина, будучи абсолютно бездарной в музыке, казалась влюбленному мужу олицетворением музыкальности.

Но стоило первым же звукам Трио погрузить душу Бугрова в море света, ослепительного и радостного, как идиллия была нарушена переливами сотового телефона в дамской сумочке жены.

Удивленно оглянулся сидящий на первом ряду знаменитый врач, главный кардиолог Москвы академик Алексей Юренев; раздраженно покосился на соседей писатель Леонид Матюхин; журналист-международник Феликс Бурташев, недавно избранный губернатором международного лайонс-дистрикта Москвы, развел руками в ответ на недоуменный взгляд Ирины Рабер, бывшей губернатором дистрикта этого элитарного клуба московской интеллигенции до марта 1997 года. Кстати, в зале вообще было много членов московского лайонс-клуба, что неудивительно: партию фортепьяно в сегодняшнем Трио исполнял выдающийся пианист паст-президент лайонс-клуба «Москва — Запад» Вадим Федоровцев, которому как раз сегодня исполнилось пятьдесят лет. На концерт в овальный зал «Дома Васильчиковых» был приглашен самый-самый бомонд. И в данном случае бомонд означал не «нужняков» и людей «сверху», не «новых русских», а истинных ценителей классической музыки. Мужчины развели руками. Женщины были менее сдержанны.

— Скоро на концерты будут с рациями ходить, — прошептала на ухо мужу, видному искусствоведу, действительному члену шести российских, зарубежных и международных академий, профессору Егору Ефимову, Лариса Малинина, президент Детской академии творчества, — тихо, но так, чтобы этой наглой соседке в брильянтах и изумрудах было слышно.

Еще откровеннее была Мария Бережных, завмеждународным отделом Кардиоцентра:

— Если страна не может обойтись без ваших указаний, может быть, вам стоит выйти в фойе?

Александр Иванович мучительно покраснел и даже прикрыл глаза ладонью. Бугрова, не обращая внимания на презрительные взгляды «бомонда», вынула трубку сотового телефона, нажала кнопку:

— Ну?

— Он в Амстердаме.

— И что?

— Убирать?

— Разумеется!

Захлопнув крышку сотового телефона, сунула его небрежно в сумочку и стала продолжать делать вид, что слушает музыку.

Тем временем в тысяче километров от «Дома Васильчиковых», в центре шумной Гааги, в старинном замке графов голландских Бинненхофе несостоявшийся российский предприниматель, долларовый миллионер Олегов делал вид, что наслаждается живописью.

Ему особенно не было нужды кого-то вводить в заблуждение относительно своих художественных пристрастий. Просто человек, слишком уж равнодушный к окружающим его красотам, мог вызвать подозрение.

А Олегов был в том состоянии, когда ему не хотелось, чтобы даже малейшее подозрение пало на его рано начавшую лысеть молодую гениальную, как он считал, голову. Ему ужасно хотелось быть как все.

А все, естественно, с восхищением рассматривали прелестные интерьеры простого и величественного дворца Маурицхёйс, выстроенного в 1633 — 1644 годах для принца Иоганна-Морица Нассау-Зигенского, одного из родственников Штатгальтера. Имя архитектора Питера Поста, как и имя планировщика дворца Якоба ван Кампена, ничего не говорило Олегову, и он пропустил имена мимо ушей. Глаз же его невольно задержался на изысканном интерьере Рыцарского зала. Услышав за спиной шорох, настороженно обернулся. Но нет, это был какой-то толстый старик швед с такой же монументальной женой, прошаркавший мимо него в музейных шлепанцах и что- то по дороге выговаривавший супруге на своем гортанно-тягучем языке. Наверное, ругал за то, что притащила его в этот замок вместо того, чтобы сидеть на Ратушной площади и пить пиво.

Олегову от этой мысли жутко захотелось подержать в руке холодный бокал темного пива, но он понимал, что это удовольствие его еще ждет...

Удовольствие же заполучить наконец ключ от сейфа, в котором лежат переведенные в драгоценности деньги, с таким трудом переброшенные им из России после сворачивания его «бизнеса», — это удовольствие было покруче радости от глотка холодного пива в солнечный мартовский день.

Ожидал своего посланца, который должен был положить на его новое, по голландскому паспорту, имя всю сумму в валюте, что оставалась от покупки драгоценностей, затем абонировать на то же имя сейф для Олегова и положить туда драгоценностей на полтора миллиона долларов. И ключи привезти сюда, в Маурицхёйс.

Почему Олегов был так уверен, что этот господин, голландец Питер ван Ридель, выполнявший и ранее его финансовые поручения, не положит и деньги, и драгоценности на свое имя?

Да очень просто. Гениальный сын гениального отца, в отличие от папеньки, радевшего за отечественную науку, Олегов всю свою изобретательность давно поставил на криминальную основу. Потому и мышление у него давно уже было криминальным, бандитским. Ему и в голову не пришло усомниться в старом голландце: когда на берегу пруда, некогда служившего крепостным рвом и окружающего замок Бинненхоф, сидит на скамеечке хорошенькая белоголовая пятнадцатилетняя девушка, дочь Питера, а у нее лейкопластырем к спине прикреплена пластиковая мина, а пульт с дистанционным управлением находится во внутреннем кармане серого твидового пиджака Олегова, а на берегу пруда за девушкой еще и присматривает бывший гаагский полицейский Йоганн Йордан, нанятый Олеговым в секьюрити, можно быть спокойным.

Ожидая появления в Рыцарском зале Питера, Олегов остановился перед причудливыми, выполненными в примитивистской манере южноамериканскими пейзажами.

Не будучи не только знатоком, но даже любителем живописи, Олегов словно завороженный застыл перед картиной Франса Поста, как можно было судить из пояснительной надписи на раме, брата архитектора замка, побывавшего вместе с хозяином Бинненхофа, принцем Морицем, в далекой Бразилии и именно там написавшего ряд экспонируемых теперь в замке пейзажей.

Картина называлась «Вид острова Тамарака». Параллельными полосами вдоль картины были выписаны берег материка с немногочисленными фигурками, пролив и холмистый остров вдали. Маленькие фигурки разыгрывали непритязательную сценку: двое белых верхом приехали на берег, один из них, спешившись, рассматривал остров, а слуга-негр держал его лошадь. Сценка была написана как бы в пуантилистской манере неоимпрессионистов, отчетливыми пятнышками нежных и в то же время светоносных красок. Белая лошадь, белые брюки на темно-коричневом негре казались фосфоресцирующими.

Глядя на негра, по ассоциации с Пеле и кофе «Пеле», Олегов мучительно захотел кофе. Крепкого, сладкого и горячего.

Следующей мыслью была такая: «А не уехать ли к чертовой матери в Бразилию? Везде люди живут. С долларами они везде живут хорошо».

Слабое, мягко говоря, знание испанского и португальского вряд ли могло послужить серьезным препятствием для скорейшего отъезда на остров Тамарака.

Нужно было только дождаться Питера, прояснить финансовую ситуацию.

Решив ехать в Бразилию, Олегов тут же потерял интерес к Голландии в целом и Рыцарскому залу замка Бинненхоф в частности.

А Питера все не было. На минуту Олегова прошиб холодный пот. Он нащупал во внутреннем кармане твидового пиджака пульт дистанционного управления. Ему не было бы жаль, если бы пластиковая взрывчатка, закрепленная на худенькой спинке прелестной дочери Питера, в эту минуту взорвалась, разметав окровавленные ошметки минуту назад живой плоти по деревьям небольшого сада Бинненхофа и витой ограде, отделявшей сад от пруда. Сколько себя помнил, жалел он всегда только себя.

Но удивительно, что, когда он оказался в одном из залов перед «Снятием с креста» Рогира ван дер Вейдена, величайшего нидерландского мастера XVI столетия, на его глазах навернулись слезы.

В лице казненного Христа вдруг проявились черты округлого, добродушного лица отца Олегова, в лицах последователей Христа, горестно склоненных над мертвым телом, он неожиданно для себя увидел лицо дяди Вани Пересветова, академика РАН, друга отца тети Светы Астафьевой, маминой подруги. Именно они, дядя Ваня с женой и тетя Света с мужем, генералом- летчиком, чаще всего бывали в просторной квартире Олеговых на Фрунзенской набережной. Холодея, он прочитал надпись на английском, согласно которой Петр, Павел и коленопреклоненный заказчик писались с конкретных людей, современников мастера. В частности, с епископа Арраса Пьера де Раншикура, «спонсора» картины. Он снова перевел глаза на лицо святой Марии. В лице святой Марии, горестном и аскетичном, все яснее проступали черты матери, какими они стали после трагической гибели отца. На минуту мелькнула мысль: может быть, в лице Христа он увидит свое лицо? Может быть, это видение, своего рода знак его избранности, исключительности, дарованной ему, Олегову, судьбы? Но лицо Христа повнимательнее рассмотреть ему никак не удавалось: тяжело упавшая на изможденную грудь голова со спутанными волосами не позволяла взглянуть в лицо распятого. А вот непомерно худые руки, закостенело раскинутые в стороны, словно застывшие в таком положении, пока Христос висел на кресте, казалось, напоминали ему его руки. Только не сейчас, когда он был жирен и неповоротлив, а в детстве, когда подолгу болел ангинами, лежал в постели, а на белоснежном пододеяльнике бессильно лежали вот такие же белые тонкие руки.

Олегов настолько глубоко погрузился в свои странные то ли видения, то ли сновидения перед знаменитым полотном Рогира ван дер Вейдена, что, когда неслышно подошедший в войлочных тапках, натянутых на кожаные мокасины, Питер положил свою руку ему на плечо, он не только вздрогнул, но и вскрикнул, без слов, на одной тонкой ноте:

— А-а-а-а-а-а-...

— Это я, хозяин, — успокоил его Питер.

— Все прошло нормально? — сдержал рвущийся из горла крик Олегов, вытирая клетчатым платком полное, раскрасневшееся от волнения и разом вспотевшее лицо.

— Конечно. Я ничем не нарушил закон. Голландия — законопослушная страна. Здесь всегда все в порядке. Во всяком случае, было раньше, пока в таком количестве не появились у нас вы, русские.

— Ну-ну, без русофобства, — окрысился Олегов. — Мы вам наши деньги везем, радоваться должны.

Деньги тоже разные бывают, — грустно проговорил Питер.

— Деньги везде одинаковые, — поучающе заметил Олегов, — запомни!

— Мне уже поздно переучиваться, — возразил Питер. — Я обещал, я сделал. Пожалуйте пульт.

— А... совсем про него забыл. Давай ключ.

Питер переложил в мокрую ладонь Олегова ключ от сейфа, на котором был выгравирован номер его личного «пенала» в боксе цифровых сейфов одного из крупнейших банков Амстердама. Эти же цифры означали его цифровой номер валютного счета в этом банке.

Олегов надел цепочку с ключом на шею, сунул правую руку во внутренний карман твидового пиджака и достал пульт управления. Протянул его Питеру.

— У нас как в аптеке, — улыбнулся он Питеру.

Тот бережно, словно это был не пульт управления, а сама пластиковая взрывчатка, взял пульт в руки и, не говоря ни слова, быстрой походкой направился к выходу из зала...

— Да не боись, Питер. Это была простая предосторожность. Пульт настоящий, но взрывчатка-то ненастоящая! — крикнул в спину уходящему Питеру Олегов.

Питер уже хорошо знал Олегова и все же не поверил ему. Он поставил пульт на отметку «отключение контроля» и, уже не сдерживаясь, бросился мимо картин великих мастеров, старинной мебели и скульптур к выходу. По сторонам мелькали полотна ван дер Вейдена, Ганса Мемлинга, Герарда Давида, Адриана Гомассена Кея, Питера Пуля Рубенса. Возле портрета Вильгельма Оранского работы Адриана Кея он на долю секунды притормозил. Ему показалось, принц сокрушенно покачал строгой, красивой и мудрой головой с короткой бородкой над кружевным белым воротником:

«И что ты, старый, честный Питер, связался с этим русским мошенником?»

«Хотел немного заработать. Но больше это не повторится», заверил принца Питер и бросился дальше.

На скамейке он нашел дрожащую и плачущую от страха дочь, дернул нервно «молнию» ее платьица вниз, сорвал пластырь. Дочь вскрикнула от боли. Но боль скоро прошла, как и страх. У обоих. Он раздраженно отбросил в урну кусок пластика, расцеловал заплаканное лицо Герды и, крепко ухватив своей рукой ее маленькую ладошку, потянул к выходу из замкового сада.

Йоганн Йордан, бывший полицейский, выйдя на пенсию продававший свои услуги частного охранника разного рода околокриминальным структурам, хотел было достать из урны пластиковую взрывчатку. Он-то знал, что она настоящая, сам перекупал у поляков, завозивших ее в порты Голландии в большом количестве. Но остановил себя.

Какой смысл напрягаться? Выковыривать из нее куски лейкопластыря себе дороже. Один раз он уже получил за нее деньги. А всех денег не заработаешь. Имея дело с крими, он не раз убеждался, как жадность губила самых крутых.

Тем более нет нужды напрягаться, что в «Фольксваген» Питера им уже заложена взрывчатка. Еще с утра. А пульт управления может пригодиться; осторожно поднял его с газона. Он, Иоганн, умеет учиться. Не так уж долго проработал он в «летучем отряде» криминальной полиции. Но хватило, чтобы понять: мало не оставлять следов на месте преступления. Важно оставлять следы, которые увели бы следствие в сторону.

На пульте управления остались следы Олегова и Питера. Но следов Йоганна на нем нет. Так что работа, как и должна быть работа профессионала, выполнена безупречно и абсолютно надежно.

Йоганн взглянул на часы. Питер уже дошел до ограды замка, вышел, сел в машину, повернул ключ зажигания. Да если и не повернул еще или уже стал выезжать с платной стоянки, дела это не меняло.

Он нажал кнопку и услышал, как в километре от него раздался довольно сильный взрыв.

Ему не было жаль Питера. Они были мало знакомы.

Ему не было жаль его белокурую дочь, он не имел детей, да, если честно, и не хотел их иметь, просто-таки терпеть не мог детей. А поскольку жены у него тоже не было, то и вопросов ненужных ему никто не задавал. Конечно, ему время от времени нужна была женщина. Но для этого совсем не обязательно жениться. Для этого в «красном квартале» Амстердама есть девочки на все вкусы. И в отличие от жен, проститутки не стареют: забота бандерш менять персонал, чтобы девочки всегда были молоды и сексапильны.

Он уже знал, что хозяин, выйдя из музея, направится обедать, а потом, выкурив толстую яванскую сигару, в бордель.

Его такая «культурная программа» вполне устраивала.

Все-таки в секьюрити у крими работать куда веселее, чем в криминальной полиции.

Олегов не обманул его надежд.

Вначале они поехали обедать на берег моря. Там, выйдя на пляж, Олегов сразу снял туфли, закатал светлые брюки и, несмотря на холод, вскрикивая от обжигающей в марте морской воды, пробежал по мелководью пару метров. Потом сел на топчан, тщательно растер ноги чистым носовым платком, натянул носки, обул мокасины и, радостно хлопнув себя по жирным ляжкам, громко крикнул:

— Эх, хорошо жить!

Народу на мартовском пляже было немного, и никто не обернулся на нелепые возгласы этого сумасшедшего русского. Только птицы, шарившие по пляжу в тщетном поиске объедков, лениво вспорхнули в сторону, чтобы в трех-четырех метрах снова опуститься на песок и погрузить свои клювы в груды мусора возле урн: надо было спешить, так как мусорщики через каждые пятнадцать минут на своих мини-тракторах, «обутых» в ребристую резину, проезжали по пляжу, собирая остатки человеческой жизнедеятельности.

На обед они съели по огромной порции жареной рыбы с картофелем фри и салатом, после минутных раздумий заказали по такой же необъятной порции морских продуктов: мидий, улиток, мяса креветок, крабов, морских гребешков и еще множества всяческой морской дряни, не сильно порой привлекательной на вид, но довольно вкусной. Выпив по три бутылочки хорошего баварского пива, оба пришли в чудесное расположение духа и закончили обед парой чашек крепчайшего черного кофе.

Кофе был черным, как морда негра на картине в рыцарском замке, и горячим, как джунгли Бразилии.

Два билета Олегов заказал на рейс в Рио-де-Жанейро из машины.

Йоганн не стал спрашивать, для кого второй билет. Если для него, он не откажется слетать в Южную Америку. Такой вариант развития событий не казался ему фантастическим: если хозяин снимет все деньги со счета или заберет из сейфа драгоценностей на два миллиона долларов, ему наверняка понадобится охрана. Если же он возьмет с собой только чековую книжку, а в качестве попутчицы какую-нибудь крепенькую его землячку, он тоже не в обиде. За время пребывания Олегова в Голландии его личный охранник и «офицер для специальных поручений» уже заработал кругленькую сумму. Достаточную, чтобы самому слетать в Рио. Ну, он-то, конечно, с собой бабу не возьмет. Зачем? Гам точно такие же мулатки, как в квартале «красных фонарей». II на дорогу для бабы тратиться не придется.

Он знал вкус хозяина. Тем более что вкусы у них были одинаковые.

Остановились перед огромным стеклянным окном, за которым две толстенькие чернокожие бабенки кокетливо вертели задницами. Белыми были только крохотные треугольнички трусишек и такие же крохотные бюстгальтеры, не столько закрывающие, сколько сдерживающие рвущиеся наружу могучие груди.

— Вот здесь мы и передохнем, — уверенно заявил Олегов. Вид толстых негритянок его необычайно возбуждал; и он, как и Йоганн, уже предвкушал массу предстоящих удовольствий.

Девицы были, вероятно, из цивилизованной страны, потому что понимали и английский Олегова, и голландский Йоганна. Договорились быстро. Установка на час. Но если сильно понравится, клиенты готовы остаться и далее. За дополнительное вознаграждение.

Достигнув взаимопонимания, две высокие договаривающиеся стороны, обнявшись, разошлись по маленьким спальням, двери в которые вели прямо из «смотровой».

Одна из негритянок, извинившись и хлопнув кокетливо по жирному заду Олегова, вернулась и заперла входную дверь на засов. Олег одобрил ее предосторожность, посчитав, что этого будет достаточно для безопасности.

И это было его последней ошибкой. Возможно, он прожил бы на несколько дней дольше, если бы взял на службу в секьюрити полного импотента или евнуха. Но лишь на несколько дней: лицензия на него была выдана, дело лишь за временем.

...Время шло быстро. Но Дикая Люся из графика не выбивалась. Как донесла разведка по сотовому телефону, клиенты направились в квартал «красных фонарей». Дикая Люся, или «в миру» Людмила Нифертова из подмосковного Реутова, была профессиональным киллером на службе у Хозяйки уже три года и пока еще ни одно задание не завалила.

Крепкая, спортивная, привлекательная на первый взгляд, пока не встретишься с ее холодным и цепким взглядом, она крутила и крутила педали велосипеда, купленного в магазине «Гроот и сыновья» в пригороде Амстердама. Велосипед был новенький, и все в нем было в том виде, в каком сошел с фабричного конвейера.

За исключением насоса.

Но его «партия» еще прозвучит в сегодняшнем концерте.

А пока Дикая Люся, прозванная так за то, что убивала свои жертвы не просто хладнокровно, но, если это были мужчины, то с особой жестокостью и сладострастием. Наверное, для психиатров тут было бы немало материала для исследования. Возможно, в лице Дикой Люси сейчас ехала на велосипеде по улицам Амстердама не одна докторская диссертация.

Но психиатры на улицах Амстердама в этот предвечерний час не появлялись, и Люся ехала себе и ехала в направлении центра.

Свернув с набережной канала в квартал «красных фонарей», она слезла с велосипеда и повела его перед собой, внимательно глядя на номера домов. Найдя нужный номер, прислонила велосипед к стене дома.

По ее давним наблюдениям, а за последние два года она была в этом городе по заданиям Хозяйки уже пятый раз, велосипед, принайтованный на улице, не привлекая ничьего внимания, может так простоять годы.

Сняла она с велосипеда только насос. Так с насосом в руках и направилась к нужной двери.

Трое моряков, проходившие мимо и с интересом рассматривавшие «товар» в «смотровых», выбирая себе компанию по вкусу, с удивлением увидели белокурую девицу, заглядывавшую в комнаты «амстердамских красоток» с таким же, как у них, интересом. Первая реакция их была и самой простой: «Наверное, лесбиянка, ищет себе парочку для услады». Пустив ей вслед пару сальностей, они весело расхохотались.

Люся презрительно оглянулась на них, покрутила чем-то, им показалось, ключом, на самом деле обычной шпилькой для волос, возле замка, открыла дверь и вошла в пустую «смотровую».

На работу пришла, обрадовались моряки и столпились перед огромным стеклом, делая непристойные жесты и намекая, что если она одна обслужит всю компанию, то неплохо заработает.

Но белокурая девица, не обращая внимания на пикантные предложения, равнодушно повернулась к ним привлекательным задом и погасила свет.

Моряки, разочарованно вздохнув, двинулись дальше на поиски объектов для своего сладострастия.

Люся, зная расположение комнат, типовое для этого квартала, ногой распахнула дверь первой комнаты, нашарив выключатель, включила свет. На огромной, во всю комнатенку, тахте лежал на спине Олегов, а могучая негритянка сидела на нем, ритмично сжимая и разжимая гигантские черные бедра. Она с недоумением обернулась к двери. Олегов смотрел на дверь с ужасом, который остановил даже крик в его горле.

Крик так и не успел вырваться из глотки несостоявшегося бразильского миллионера. Выстрел разнес его череп в крошево. Калибр позволял.

Люся приложила палец к губам, пристально глядя в лицо негритянки, подошла к ней вплотную и с силой ударила насосом, секунду назад выполнившим функции поршневого ружья, по шейным позвонкам. Негритянка вяло скользнула в сторону, обнажив место своего кратковременного союза с гостем. Люся достала из заднего кармана джинсовых шорт складной нож, раскрыла его и одним взмахом перерезала плоть, соединявшую два тела.

Не теряя времени и не тратя его на то, чтобы проверить, мертвы ли клиенты — осечек у нее не бывало, — погасила свет, вышла в «смотровую» и ударом ноги выбила дверь во вторую спальню.

Одно движение руки, и свет зажегся и в этой комнатенке. Композиция, представшая ее глазам, мало отличалась от предыдущей. Только, вероятно, на этот раз сверху был партнер, судя по тому, что он уже успел соскочить с коричневого тела и судорожно шарил в кармане куртки, пытаясь достать свой «магнум». Но на эту попытку ему было отведено слишком мало времени.

Люся уже передернула велосипедным насосом, приспособленным под ружье, и послала крупный заряд дроби в причинное место Йоганна. На этот раз она не поскупилась на контрольный выстрел, который разнес брыластое лицо Йоганна по всей комнате. Четвертый выстрел четырехзарядного «насоса» пришелся в грудь дебелой негритянки. Она умерла в страхе, но без мучений.

Тем временем в овальном зале «Дома Васильчиковых» на Большой Никитской продолжался концерт в честь пятидесятилетия замечательного русского музыканта Вадима Федоровцева.

Волевая, исполненная героики и силы мелодия стремительно и дерзновенно вырывалась из-под ударявших по клавишам стейнвейновского рояля пальцев Вадима Федоровцева.

Тема, звучащая в нежной исповеди скрипки, певучая, с легким, чуть заметным налетом меланхоличности, контрастировала с главной темой, изящно оттеняя ее. Один инструмент дополнял другой, ничуть не поступаясь своим богатством.

«Как жаль, что не смог прилететь Ростропович, — подумала жена Вадима, народная артистка России Надежда Красная, которой предстояло петь во втором, «итальянском» отделении, в том числе ожидаемую многими «Аве, Мария». — У него виолончельная тема была бы не просто драматической, а трагической и непреклонной. Но и у Саши Корнеева сегодня получается почти все».

Рояль ни на миг не смолкал. Он то задавал тон, то аккомпанировал, то вступал в борьбу с другими инструментами, то поддерживал их, то рассыпался раскатистыми пассажами, то интонируя тему, то подхватывая ее.

Знатоки-меломаны замерли в восторге, предвкушая эпизод, предваряющий репризу.

После бурной, полной света и звонкой бодрости разработки вдруг наступила тишина. И в ней, прерываемый лишь короткими вопросительными возгласами струнных, безумолчно звучал рояль. Его отрывистые, четкие фразы были похожи на стук маятника, отсчитывающего секунды, оставшиеся до прихода радостной коды.

Очаровательную перекличку струнных с роялем в третьей части чуть было не прервала трель сотового телефона в сумочке у Бугровой.

Но музыканты справились с неожиданной «вводной», и тонкие пальцы Вадима Федоровцева, многократно поцеловав клавиши стейнвейновского рояля, шутливо дополнили скрипку и виолончель.

— Хозяйка? В Амстердаме все путем.

— Все?

— Да. И сейф у нас, со счета снята вся сумма и переведена на всякий случай на другой цифровой счет. Клиент убыл.

Бугрова молча, не прореагировав словами на сообщение, нажала кнопку «отбой». Чего говорить, когда не о чем говорить? Все идет так, как и должно идти. Она никак не среагировала ни на виновато-просящий и одновременно заранее извиняющийся взгляд мужа, ни на свирепые взгляды соседей. «Ничего, утрутся. А у меня на несколько миллионов долларов больше».

Тем временем на шутливых откликах рояля Федоровцева неожиданно возникла моторная тема струнных, чем-то напомнившая Александру Ивановичу Бугрову пронзительную тему судьбы из Пятой симфонии Бетховена.

На минуту он забыл чувство неловкости от «деловитости» жены. Сколько ни просил ее оставлять телефон дома или в машине, ничего не помогало.

—Не учу тебя руководить правительством? Вот и ты не учи меня руководить институтом. У каждого своя работа, — парировала она.

Чего бы он ни отдал, лишь бы растопить сердце этой стареющей красавицы. Увы!.. Что не дано, то не дано.

Смирившись, вновь отдался музыке Шуберта.

В передаче безмятежного, счастливо порхающего напева четвертой части Вадим превзошел самого себя; партия рояля звучала легко, воздушно; на обаятельную, полную очарования мелодию пальцы Вадима будто нанизывали цветной бисер, соединяя вариации разных красок — от изящно-грациозных до приподнято-героических.

Заканчивалось ми-бемоль мажорное Трио звонким ликованием, в котором, конечно же, солировал рояль.

— Браво, Вадим, браво! — взорвался зал.

И хотя скрипка и виолончель тоже были выше всех похвал, сегодня был день Вадима.

Из-под букетов цветов виднелось его раскрасневшееся, счастливое лицо. И когда в зал, с трудом протиснувшись сквозь проход, помощник Бугрова внес гигантскую корзину цветов, Вадим еле освободил руки, чтобы принять ее. Его глаза встретились с глазами Бугрова, полными слез радости, и Вадим, догадавшись, что букет от него, с благодарностью кивнул Александру Ивановичу.

Они были дружны уже много лет, и оба дорожили этой мужской дружбой, потому что это была дружба людей, любивших искусство. И должности, звания, чины тут не имели ровно никакого значения.

Тем временем в «Амстердамштаатсбанке» некий господин в сером до пят пальто, с седыми усиками отключил сотовый телефон, позволяющий оперативно устанавливать международный телефонный контакт, и, обернувшись к окошку кассира, переспросил по-голландски:

— Простите, где, вы говорите, я должен еще расписаться?

Вот здесь?

— Да, майн херр.

—Извольте. — И он поставил аккуратную, с завитушкой роспись. — Теперь я могу забрать свой бокс с документами?

—Да, разумеется. Прошу вас, пройдемте в зал специальных операций.

Господин в сером твидовом пальто проследовал за клерком в специальную комнату, дверь в которую они должны были открыть двумя ключами: одним, которым располагал клиент, и вторым, который хранился у банковского клерка. Затем вся процедура повторилась; оба вставили свои ключи в камеру храпения бокса, и, лишь когда камера открылась и клиент вытянул из нее бокс-пенал, клерк отошел в сторону. Клиент переложил в раскрытый кожаный кофр драгоценности на два миллиона долларов, тщательно закрыл и кофр, и бокс и сунул опустевший бокс-пенал в камеру хранения, после чего повернул свой ключ вправо.

— Прошу вас.

Клерк подошел и, вставив свой ключ, повернул его влево.

Пустой бокс-пенал оказался надежно закрыт. На тот срок, на который абонирован, — до конца года. Затем, когда кончится срок аренды, банк имел право открыть камеру хранения и использовать ее для нужд другого клиента. Сам же бокс-пенал уже вторично использован быть не мог.

Тем временем в соседнем помещении точно такую же процедуру проделала высокая, с фигурой манекенщицы, очень красивая молодая женщина в необычайно элегантном платье и пальто от лучших парижских кутюрье; драгоценности на ней были, судя по всему, настоящие. Она достала из вынутого бокса-пенала записку и бегло прочитала ее: «Дима Эфесский в Афинах. Поторопись».

24 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

В ту ночь Мищенко снились всякие кошмары: изнасилованные и убитые маньяком женщины, интерьер квартиры Селивановой, бутылки водки с изображением на этикетках улыбающегося предпринимателя Довганя... У Довганя на этикетках бутылок, похищенных из магазина № 36 ОРСа химкомбината, было лицо человека, словно знающего что-то, остальным пока неизвестное. Он улыбался и подмигивал Мищенко, как бы говоря. «Ну, что, прокурор, в тупик со своим расследованием зашел? Ведь не похож Авдеев на убийцу и сексуального маньяка, не похож... А другого подозреваемого у вас нет...»

Мищенко вставал, жадно пил воду из-под крана, забывая про отсутствие нужного количества и качества фильтров в водозаборе и не думая о последствиях.

Волновали его совсем другие последствия: все вещдоки, все обстоятельства дела как будто бы против Авдеева; можно провести на местах преступлений следственные эксперименты, еще серию допросов, «очняки» с косвенными свидетелями... И что? Передавать дело в суд?

Авдееву светил «вышак» — два убийства с особой жестокостью.

Вот об этих последствиях думал Мищенко. Засудить невиновного просто; оправдать казненного сложно. Но можно. А вот к жизни его уже не вернешь. Конечно, Авдеев — гниль, слякоть, ничтожество.

Но убийца ли?

Петруничев встретил его вчера у подъезда.

Он тут, в этом доме, снимает комнату и кухню. Частный, так сказать, сектор.

— Не наказуемо.

— Я не о том... Тут такое дело. Дом частный. Как хозяин хотел, так и построил. В отдельную комнату с кухней можно пройти через этот подъезд и далее по коридору, мимо комнат других постояльцев. А можно и с переулка; там отдельный вход, прямо в комнату Авдеева.

Тоже ничего не доказывает. Хозяина опросил?

— А как же. Утверждает, что отдельный вход «врезал» еще пять лет назад, когда с сыном поссорился и «выделил» его. Сын уехал на заработки в Мурманск. Старик и стал сдавать его комнату как отдельную квартиру.

— Значит, опять мимо. Что у нас против Авдеева?

— Знакомство с Селивановой — это раз, загнул палец на мощной ладони Петруничев. — Второе: кража спиртного из магазина; оба убийства совершены в одном районе города; третье, пустые бутылки из-под «довганевки» обнаружены в квартире Селивановой, с которой Авдеев знаком...

— Пальчики сверили?

— Сняли с бутылок в квартире убитой, заборы в обоих случаях обработали. Сейчас снимают с Авдеева.

— Ну, веди в квартиру...

В квартире Авдеева все предметы и вещи были в строгом порядке, словно жил здесь добропорядочный, аккуратный, даже педантичный человек. О психической болезни или подготовке к преступлениям ничто, казалось, не говорило.

— Медиков запрашивал? У нас и в областной «психиатричке»?

— Не был он на учете. Райтерапевт отзывается как о тихом, но склонном к «злоупотреблению спиртными напитками» человеке.

— Венерические болезни? Урологическая патология? Зацепки есть?

— Все в относительной норме, без патологии. Правда, урологом он не наблюдался.

— А говоришь, «в норме». Будете с Деркачом по той версии работать, обрати внимание на медицинскую сторону вопроса.

— Понял.

Подошел Деркач, закончивший осмотр квартиры Селивановой.

Мищенко сидел, курил, слушал вполуха, как Деркач диктовал окончательно оголодавшему и уже потерявшему надежду даже на сухой бутерброд Ванечке Семенову:

— На влажном полотенце обнаружены следы, похожие на замытую кровь. Плащ-болонья в области правой лопатки сильно испачкан мелом, глубоко проникшим в ткань...

— А мелом была измазана стена ограды на месте первого убийства, помните, товарищ юрист первого класса? — подобострастно спросил Ванечка своего наставника Деркача, надеясь, что после этой тягомотной «канцелярщины» тот отпустит его поесть.

— Помню, — лаконично буркнул Деркач, не отвлекаясь на нравоучения и строгие замечания. — В кармане плаща, — про- должал бубнить, держа в руке старый, потерявший первоначальный цвет, но лет двадцать пять назад бывший коричневым плащ-болонью, — найден сухой лист растения, напоминающего акацию.

— А помните, на месте второго убийства, возле забора, стояла акация, — начал было опять «встревать» Ванечка Семенов.

Деркач было хотел наконец окоротить стажера, но, глянув на Мищенко и поймав его одобрительную улыбку, снова ограничился лаконичным:

Помню. Строчи дальше: «На рубашке обнаружены следы, напоминающие кровь».

Деркач, как кот ученый, чуть наклонив тело влево, сделал несколько кругов по комнате, взял стул, встал на него, аккуратно подстелив газетку, заглянул на шкаф, взял там несколько пачек сигарет «Мальборо», торжествующе посмотрел на мрачного Мищенко, положил их на стол перед прокурором города, после чего, сделав поучающий знак Семенову, означающий «Понял, стажер, как надо работать?», начал свое привычное кружение по комнате.

Он никогда не осматривал квартиры подозреваемых, места происшествия, как учили, — последовательно. А всегда вот так: покрутится, покрутится, вырвет из контекста деталь, зафиксирует; опять покрутится; опять ухватит деталь... И только потом, обнаружив, подталкиваемый интуицией, которой он очень гордился и в масштабах которой с ним, как он считал, не мог бы сравниться сам прокурор города, отработавший на заре своей карьеры лет десять следователем по особо тяжким преступлениям, начинал планомерный осмотр или обыск.

Вот и сейчас, сделав еще два-три круга по комнате, высмотрел что-то возле печки, завернул к ней, прервав свое круговое движение, нагнулся и поднял с пола два окурка.

А? Обратите внимание, тот же характерный прикус, что и у сигарет, найденных на месте преступления...

Он резко рванул на себя чугунную витую дверцу печки, не глядя засунул в черное чрево правую руку, пошарил там и торжествующе вытянул запачканную золой ладонь; на ней лежали еще три окурка с таким же характерным прикусом, когда один передний зуб у человека стоит чуть косо по отношению к другим.

Он молча оглядел комнату, развел, как фокусник, руками перед прокурором города.

— Можно, конечно, позвонить ребятам из группы Петруничева и спросить навскидку, нет ли у Авдеева среди передних зубов кривенького или чуть обломанного. Но я на сто процентов уверен: он есть.

— И все же позвони, — Мищенко почему-то не разделял радости своего подчиненного.

Как и следовало ожидать, кривой зуб у Авдеева в верхней челюсти был.

— Если бы еще найти здесь спички... — мечтательно проговорил Ванечка Семенов.

— Какие спички? — раздраженно переспросил Деркач, не желавший делиться победой со своим стажером.

— Помните, при осмотре мест совершения обоих преступлений мы обнаружили сгоревшие спички и по одной целой, вроде как случайно уроненной.

— Почему «вроде как»? — насторожился Мищенко.

— Да интересно: спички сгоревшие, и каждый раз по одной целенькой.

— Ничего странного, — бросил Деркач, — убийца волновался, поджидая жертву или пытаясь дрожащими после убийства руками прикурить. Вот! Кто ищет, тот всегда найдет! торжествующе воскликнул, подняв над головой три спички, извлеченные им из золы в круглой печке...

— Ну, что ж, подведем итоги, — предложил Мищенко у себя в кабинете. Присутствовала вся группа: следователи прокуратуры, от сыскарей капитан Петруничев, судмедэксперт Татьяна Раскопова и областной криминалист Валентин Степанович Емельянов. — Какие будут мнения по важности собранных улик?

— Полагаю, — важно заметил Деркач, — что улики настолько надежно и достоверно приводят нас к личности преступника, что дальнейшая работа по окончательному изобличению уже не

составит для нас серьезного труда.

— А мнение товарищей из милиции? — спросил Мищенко.

— А что милиция? Как что, так сразу милиция! — смешно передразнил кого-то капитан Петруничев, представлявший в кабинете прокурора города доблестный уголовный розыск.

Все рассмеялись.

А если серьезно, — нахмурил густые каштановые брови Петруничев, то милиция фактически свое дело сделала: подозреваемый задержан. При задержании был подвергнут личному обыску, при этом в карманах его одежды обнаружены два перстенька желтого металла с камнями голубого, зеленого и белого цветов, сейчас они на экспертизе. Изъяты также две пары наручных часов заграничных марок, простенькая штамповка- электроника, а также связка ключей.

— Значит, так, — подытожил Мищенко. — Уголовному розыску продолжить работу по установлению знакомых убитых женщин, которые могли бы дать показания о предметах, похищенных у погибших. Помнится, что перстни у первой из них были, возможно, большой ценности и перешли к ней по наследству от покойной бабки. Проверьте, не те ли перстни найдены у Авдеева.

Конечно, те! уверенно бросил Деркач. — Не успел, гаденыш, продать.

— Я не исключаю и другое: перстни, принадлежавшие первой жертве, либо переданы барыге, либо спрятаны, а найденные перстни принадлежат второй его жертве. В любом случае тщательно проверьте, покажите все, найденное у Авдеева, знакомым убитых.

Сделаем, о чем разговор, — заверил Петруничев.

— Что думает судмедэкспертиза?

— Как и в случае с трупом первой жертвы, при вскрытии тела Селивановой мы вычистили подногтевое содержимое, взяли образцы волос, крови, костей, хрящей и других органов, поврежденных орудием убийства, мазки для исследования на предмет наличия спермы.

— А сейчас какие-то версии есть? — внимательно всмотрелся Мищенко в хорошенькое молодое личико Татьяны.

Могу пока лишь высказать предположение: телесные повреждения обеим жертвам причинены, вероятно, одним и тем же ножом. Можем указать примерно форму и размеры клинка. Так что дадим вам, товарищ Петруничев, — с улыбкой и давней симпатией глянув на волевое и обветренное лицо начальника городского уголовного розыска, заметила Раскопова, — параметры предмета, который вам придется искать. Думаю, что и механизм причинения телесных повреждений в обоих случаях одинаков.

Однако, как потом выяснилось, именно волевой, энергичный, спортивный и красивый Петруничев, человек, безусловно, честный, добросовестный, но слегка от своего давнего успеха у милицейских и прокурорских дам рассеянный, особенно по весне, сильно лопухнулся в этом деле и чуть было не поставил успех расследования под удар.

Когда в прокуратуре получили предметы, изъятые работниками милиции у Авдеева, обнаружили, что протокола обыска и изъятия этих вещей среди сопровождающих предметы документов не оказалось.

Честный Петруничев, самый видный жених в городе, по которому давно сохла судмедэксперт Татьяна Раскопова, даже имела тайную, и не без оснований, надежду в скором времени лишить Петруничева несчастной жизни в одиночестве и вредного питания в столовой гормилиции, этот самый добросовестный Петруничев, на которого уже были готовы документы на представление к майору, под разными предлогами оттягивал представление в прокуратуру этого протокола.

Мищенко сам решил допросить Авдеева в качестве подозреваемого.

— О чем базар, гражданин следователь, — канючил Авдеев — я ж ранее не сидел, не привлекался, в натуре. Зачем мне запираться? Никаких таких преступлений, про которые кричал на меня капитан Петруничев в ментярне, я не совершал. Клянусь мамой и бабушкой, мир ихнему праху, как говорится.

— Что вы делали и где были вечером 18 марта 1997 года?

— Ну, где я мог быть, гражданин прокурор, — дурашливо развел руками Авдеев, сияя фиолетовым фингалом, полученным при задержании его от скорых на руку ребят Петруничева, — это вопрос... Не в филармонии же областной! В натуре, выпивал дома в обществе прелестных девиц старшего возраста Тамары Лисенок и Веры Щербаковой.

— Как у вас оказались две пары дамских часов и два перстенька желтого металла, можете пояснить?

— Натурально, выиграл их в карты, в подкидного дурака, что не возбраняется законом.

— У кого?

— Да у баб этих, у кого же? У Томки и Верки.

— Они смогут подтвердить?

— Натурально. Не суки же они позорные, чтобы отказываться от того, что было.

— А как объясняете, что у вас найдены ключи, один из которых подходит к входной двери квартиры убитой гражданки Селивановой?

— А никак не объясню. Ключей этих у меня никогда не было. И об изъятии ключей у меня работниками милиции ничего путем сказать не могу, так как при задержании был сильно выпивши.

Допрошенные в тот же день Тамара Лисенок и Вера Щербакова подтвердили, что вечером 18 марта действительно находились в квартире Авдеева, выпивали, ничего подозрительного в его поведении не обнаруживали.

Правда, в подробностях путались. По их словам, и они, и сам Авдеев были пьяны в лоскуты. Когда «отключились», в 20, 21 или в 22 часа того злополучного вечера, сказать не могли.

Тем временем из ГОВД в прокуратуру был доставлен наконец протокол личного обыска Авдеева и изъятия у него перстней, часов и связки ключей...

Процессуальное оформление протокола оказалось безупречным.

Но Мищенко в эту безупречность не поверил. Да и слишком долго коллеги из ГОВД тянули с присылкой протокола. Он решил проверить фактическую достоверность этого акта, приобретавшего важное доказательное значение.

Результат был ошеломляющим. Протокол оказался полностью сфальсифицированным дежурным по ГОВД.

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ.

КРОВЬ НА КАМНЕ

Выпив по бокалу шампанского, Бугров и его супруга, раскланиваясь с общими знакомыми, вышли из гримуборной. Там остались близкие друзья юбиляра и его жены. Но и они вскоре покинут тесную гримуборную. Если Вадим отыграл в первом отделении, то второе, под названием «Итальянское каприччио», целиком было отдано Надежде Красной с ее дивным голосом и удивительной артистичностью.

Проходя по узким коридорам «Дома Васильчиковых», супруги Бугровы задержались возле своеобразной «стенной газеты», посвященной истории особняка. Текст информировал о разных этапах в судьбе дома, а старинные фотографии словно иллюстрировали страницы истории. На одной из фотографий начала XX века была изображена Лидия Леонидовна, урожденная княжна Вяземская, супруга князя Иллариона Сергеевича Васильчикова. Строгая, подтянутая фигура, красивое, благородное лицо. Изящное вечернее платье. И сбоку, чуть ниже ключицы, — необычайно красивая брошь. Фотография была чернобелая и не позволяла определить, что за камень в центре броши, — светлее брильянта и темнее агата. Да такого размера и формы брильянтов в истории драгоценных камней и не было! Брильянты, судя по всему, были расположены вокруг камня: шесть очень крупных, граненных по амстердамскому стилю круглых брильянтов, между ними шесть больших листьев, усыпанных брильянтами меньших размеров, если можно судить по фотографии, очень чистой воды и прекрасной огранки.

— Что за камень в центре? — спросила за спиной Бугровых женщина.

— Скорее всего очень крупный изумруд. Может быть, самый крупный из всех мною виденных, — ответил ей мужчина. — Это, если сравнивать с брильянтами, «Орлов» среди изумрудов. Чудная брошь!

Бугрова отошла от фотографии, стараясь не попасть на глаза стоявшим позади людям, но невольно наступила на ногу мужчине и была вынуждена повернуться к этой паре. И тут же последовал возглас:

— О, Господи, да на вас же эта самая брошь!

— Ну и что из этого? Похожая на нее, копия или она сама, что это меняет? — Готовый было завязаться салонный разговор Ирине Юрьевне был крайне неприятен.

— Вы из рода Васильчиковых?

— Что, если да? И что, если нет? Какое вам до всего этого дело? — решила отрезать сразу, высокомерно смерив словоохотливую даму с ног до головы.

— Нет-нет, ради Бога, нас это совершенно не касается, — виновато уводя в сторону жену, поспешил заверить лысый господин в потертом смокинге.

— Извини, — обратилась Бугрова к мужу. — Ты, если хочешь, можешь остаться на второе отделение, а я еду домой. У меня дико разболелась голова.

Они всегда в гости, на концерты и в театры ездили на разных машинах. Нередко и уезжали порознь.

— Мне очень хотелось послушать итальянскую музыку в исполнении Надежды Красной и Вадима Федоровцева... Но... Я еду с тобой.

Подавая жене пальто из белой лайковой кожи, Бугров чуть задержал руки на ее плечах.

— У тебя эта брошь год? Насколько понимаю, не фамильное наследство. Можешь мне сказать, откуда она?

— Купила в прошлом году в комиссионке, — Ирина Юрьевна медленно натягивала на длинные белые пальцы белые лайковые перчатки.

— Не хочешь говорить?

— Я же тебе сказала: купила в комиссионном магазине.

— Эта брошь стоит целое состояние. Такие вещи в «комках» не продают.

— Много ты знаешь, что сейчас у нас продают, — скривила губы в презрительной усмешке.

— Не хочешь говорить?

— Если тебя не устраивает мой ответ, тем хуже для тебя.

— Да, тем хуже для меня, — сухо повторил Бугров. — Ты едешь на своем «БМВ»?

— Естественно. Слава Богу, можем не тесниться в одной машине.

— Если приедешь раньше меня, завари, пожалуйста, чаю, — бесцветным голосом попросил Бугров.

— Думаю, ты приедешь раньше. У твоей «правительственной» всякие там мигалки, сирены, вы на светофорах не застреваете.

— Ты прекрасно знаешь, что я не пользуюсь ни мигалкой, ни сиреной.

— Откуда мне знать? Я сто лет с тобой не ездила.

— Не сто лет, а всего пять...

— Вечно ты споришь, тебя не переговоришь, обязательно настоишь на своем! Только благодаря упрямству и сделал карьеру.

— Тебя это не устраивает? Мне казалось, прежде всего именно ты хотела. Разве не так?

— А теперь расхотела. Впрочем, какая теперь разница? Знаешь, я не поеду домой. Поеду на дачу. Времени на дорогу не намного больше, а хлопот меньше.

— Может быть, все-таки нам поехать вместе? Ты не хочешь кое о чем поговорить?

— Неужели ты не наговорился за долгие годы совместной жизни? Я наговорилась. Извини, мне надо побыть одной. Я ужасно устала.

— Хорошо. Позвони, когда приедешь. Я буду беспокоиться.

— Ничего со мной не случится!

Уже в машине Ирина Юрьевна сняла с тонкого шерстяного платья большую брошь, полюбовалась крупным, таинственно переливающимся при свете лампы в салоне «БМВ» камнем и сунула брошь в сумочку.

Камень действительно был хорош — 250 каратов! Ради него и согласилась она два года назад, когда расширяла свою криминальную систему, принять брошь в подарок от Олега Гинзбурга. Фактически допустила его к кормушке: дала и связи, и льготы при экспорте и, главное, надежную «крышу». Его старые связи давно были неадекватны ситуации. А Бугров был в силе. И подписать у него она, Ирина Юрьевна, могла любой документ. В порядке исключения, убедительно доказав «пользу Отечеству».

Откуда ей было знать, что у камня есть своя история, что брошь в Москве «наследила». Этого скорее всего не знал и сам Олег. «Надо же... Брошь княжны Васильчиковой...»

Долго думать о том, что раздражало, было не в ее правилах. И она выбросила из головы все мысли и о броши, и о княгине Васильчиковой, и о только что прослушанном Трио Шуберта, и о муже. Приказала себе расслабиться. И через пять минут уже спала, откинув красивую голову на мягкую подушку уютного салона.

А история броши действительно не была известна ни Олегу, ми познакомившей их Мадам.

Но Бугрова ошиблась в другом своем предположении: брошь не была из конфискантов 20 — 30-х годов и даже не находилась среди «трофейных драгоценностей», вывезенных особистами (отец Мадам в 1943 — 1945 годах служил в незабвенном СМЕРШе) из поверженной Германии. Хотя следы ее тянулись именно туда.

Брошь имела историю драматическую, в некоторые периоды своей «жизни» даже кровавую, трагическую. Но боль, кровь, смерть брошь несла не ее владельцам из рода Васильчиковых, а тем, в чьи руки она попадала неправедными путями.

Поскольку по разным причинам история эта никогда не была описана ни мемуаристами, ни историками, ни искусствоведами, ни писателями и журналистами, она представляет для читателя определенный интерес.

Илларион Сергеевич Васильчиков заказал брошь у знаменитого петербургского ювелира Фридриха Шопенгвуда специально на день рождения горячо любимой жены Лидии Леонидовны. И она блистала огромным изумрудом в обрамлении превосходных брильянтов на петербургских балах, в театрах и салонах. Не раз имели возможность любоваться брошью и посетители музыкальных вечеров в «Доме Васильчиковых» на Большой Никитской, представители аристократических семей первопрестольной, меломаны и острословы. Так что Лидии Леонидовне приходилось принимать на себя двойной поток комплиментов: в своей адрес и в адрес замечательного творения Шопенгвуда.

Россию семья покинула весной 1919-го, чудом сумев вывести во Францию часть драгоценностей, среди которых были вещицы куда более древние, чем брошь с изумрудом (род Васильчиковых на Руси был славен с XV века), но не было вещи красивее...

В 1932 году они поселились в Литве, в Каунасе. Здесь было любимое имение князя, здесь он начал свою государственную карьеру как губернский предводитель дворянства.

Здесь, когда дочери князя Марии Илларионовне Васильчиковой по прозвищу Мисси исполнилось шестнадцать лет, мать подарила ей брошь с изумрудом.

Когда осенью 1939 года началась вторая мировая война, она застала сестер Васильчиковых — Мисси и Татьяну, впоследствии ставшую княгиней Меттерних, в Германии. Двадцатидвухлетняя Мисси и двадцатичетырехлетняя Татьяна проводили лето у приятельницы матери, графини Ольги Пюклер в Силезии.

Война заставила их остаться в Германии. Со знанием пяти европейских языков и очаровательной внешностью, некоторым опытом секретарской работы и светлой головкой, Мисси быстро определила свою судьбу, устроившись на службу в Информационный отдел Министерства иностранных дел.

Постепенно почти все драгоценности, бывшие при ней на момент отъезда в Германию в гости к графине Пюклер, были проданы; жалованья не всегда хватало на жизнь. Да его еще и частенько задерживали в годы войны.

Брошь с изумрудом Мисси всегда возила с собой.

И только однажды, 12 августа 1942 года, отправляясь поездом в Эгер навестить сестру Татьяну в Кенигсварте, она, повинуясь какому-то шестому чувству и опасаясь бомбежки, оставила брошь в стальной несгораемой коробочке в замке Меттернихов Йоханнисберге.

13 августа сильно бомбили Рейнскую область. Практически был уничтожен древний Майнц: 80 процентов его лежали в развалинах.

Замок Йоханнесберг находился довольно далеко от Майнца, но тревога за близких не покидала сестер Васильчиковых.

К вечеру пришла телеграмма от Пауля Меттерниха. Он сообщал, что везет мать в Кенигсварт...

13 августа оказался страшным днем для древних городов Рейнской области. Ночью мать Пауля Матерниха, свекровь Татьяны Васильчиковой, была разбужена чудовищным грохотом: на замок упала бомба.

Старая княгиня со своей польской кузиной Мари Борковской, едва успев накинуть халаты, бросились по лестницам вниз и через двор в подвал.

В налете участвовало около пятидесяти самолетов, и длился он, по свидетельству очевидцев, около двух часов.

У одного из летчиков, сбитого над Майнцем, нашли карту, па которой были четко обозначены три цели: сам Майнц, замок Йоханнесберг и соседний замок Асманхаузен.

Все три объекта, помеченные на карте, были уничтожены.

Когда прибыли пожарные, делать им уже было нечего.

Соседи, едва увидев пламя пожара, бросились самоотверженно на помощь. Одна из соседок, юная Оле Хамсторф, в лихо надетой на голову стальной пожарной каске носилась по горящему замку с тяжелым дубовым стулом, вскакивала на него и садовыми ножницами вырезала из подрамников старинные картины, принадлежавшие семье Меттернихов.

Удалось спасти дивные творения Кранаха, Дюрера, Паоло Мазини, Каналетто с первого этажа.

Все, что находилось наверху, погибло. В том числе платья, меха, личные вещи.

Татьяна Васильчикова, выйдя замуж за князя Меттерниха, настояла, чтобы все ее имущество и фамильные драгоценности были перевезены из Кенигсварта в Йоханнесберг, где ей теперь предстояло жить в имении Меттернихов.

Последние два ящика, в одном из которых находились драгоценности, были отправлены всего две недели назад. Среди них была и брошь с изумрудом, принадлежавшая Мисси.

Первой мыслью Мисси, когда она узнала о бомбежке Йоханнесберга и пожаре в имении, была: дай Бог, чтобы ящики из Кенигсварта еще находились в пути. Потом она долго стыдила себя за эгоизм. Погиб прекрасный старинный замок князей Меттернихов, в огне пожара сгинула редчайшая коллекция семейных драгоценностей, а она думает, пусть и об уникальном, но о своем изумруде, своей броши... Как это некрасиво, как не по-христиански!

Вскоре из Йоханнесберга в Кенигсварт прибыл Пауль Меттерних.

— О Господи! — воскликнула его молодая прелестная жена. — Да ты и не отряхнул пепел с волос.

Татьяна попыталась ладонью стряхнуть пепел с висков мужа, но у нее ничего не получилось.

Виски Пауля Меттерниха были белы не от пепла пожарища. Он поседел в одну ночь.

— Это было ужасно, — рассказывал Пауль, прихлебывая слабый чай с сахарином. — Когда на следующий день я поднимался пешком к замку из Рюдесхайма, я заметил кусочки меха, которыми взрывная волна усыпала окрестности. Взрыв был так силен, что меха, хранившиеся в одной из комнат верхнего этажа, разнесло в клочья на два километра вокруг. Я с ужасом думал, что вот сейчас, на ветках винограда, увижу остатки человеческой плоти, и это будет все, что осталось от близких мне людей. Ужас сжал сердце, похолодели виски, я бросился к замку.

К счастью, все остались живы.

Но фамильный замок перестал существовать; за исключением одного из павильонов у въезда, не осталось ничего, кроме внешних стен сооружений; все крыши и верхние этажи обрушились. Пять лет назад между всеми комнатами были установлены противопожарные двери, но против воздушного налета они оказались бессильны...

— Что с драгоценностями? — спросила Татьяна.

— Никакой надежды. Они находились наверху. Огонь пожрал все...

26 МАРТА 1997 Г. ДИКАЯ ЛЮСЯ

Самолет из Амстердама прибыл в Шереметьево-2 вовремя. Но ее никто не встречал. Как-то не принято было встречать киллеров-одиночек после выполнения задания.

Оружие, из которого она убила Олегова и его телохранителя в квартале «красных фонарей» в Амстердаме — поршневое ружье, закамуфлированное под велосипедный насос, она оставила на явочной квартире, в старом доме возле вокзала в Амстердаме. Посидела после этого с полчаса на длиннющей скамейке, тянущейся вдоль всего моста через канал, отделяющий вокзал от старой части города. Съела хот-дог, выпила жестянку местного пива. «Засветилась». Наблюдатели, не вступая с нею в контакт, «прочитали»: задание выполнено полностью.

Выждав контрольное время, она вошла в здание вокзала, как была, в шортах, теплых рейтузах, свитере и куртке, в тяжелых, типа армейских, башмаках — униформе молодых девиц-студен- ток весны 1997 года. За спиной вместительный рюкзак.

Небрежной походкой вошла в женский туалет.

Через десять минут из него вышла молодая элегантная женщина в модных тупоносых, но легких ботинках, длинном, почти до пят черном пальто и кокетливом красном берете. В руках у нее был небольшой кейс из искусственной кожи, с позолоченными замками, какие с 1996 года вошли в моду в Западной Европе. Можно в руке нести; можно, благо есть ремешок, через плечо повесить. Полукейс-полупортфель. Удобно.

Она перешла через мост, нависший над каналом, села в свободное такси и небрежно-барственно бросила:

— В аэропорт. И побыстрее.

Водитель это несложное построение на английском сразу понял и рванул с места, ожидая, что чаевые будут адекватны барственному тону этой жгучей брюнетки. Хорошенькая. Хорошо, если бы еще и брюнеткой она была натуральной. Однако светло-каштановая Люся, во-первых, естественно, брюнеткой не была. Как не была она и соломенной блондинкой. Тот светлый парик остался в туалете амстердамского вокзала. А во-вторых, Люся терпеть не могла давать чаевые мужикам. Не столько потому, что была чрезмерно скупа, сколько потому, что ненавидела мужиков. Всех.

В Шереметьево-2, проходя в обратном порядке пограничный контроль и таможню, выходя через «зеленый коридор», пересекая огромный вестибюль, ища глазами подходящего частника, который вызывал бы особое отвращение, она все вспоминала и вспоминала, с чего у нее это началось.

Ей было пятнадцать лет, когда она получила первый сексуальный опыт.

Переломной стала встреча с женщиной, тренером спортивной школы. Чем могла понравиться этой рослой красавице, по спортивной специальности дискоболке, угловатая девочка-подросток, специализировавшаяся в беге на четыреста метров, непонятно. Люся передернула плечами.

— Что-нибудь не так? — спросил водитель, заметивший это движение пассажирки.

— Все путем, мужик. Твое дело — знай рули, — резко оборвала его Люся.

Да, все начиналось так красиво, в душе спортшколы. Ласки тренера разбудили в ней чувственность. Но роман был недолгим. Все кончилось разоблачением, скандалом. Тренер вернулась из Москвы к себе в Кинешму, а москвичка Люся потеряла интерес к жизни. Скандал ведь стал известен и дома. Родители, скромные технари, чей сексуальный опыт был ограничен собственным браком, а представления о лесбийской любви — неясными слухами, запретили ей даже иметь подруг среди одноклассниц...

Чтобы вырваться из этого плена, этой кабалы подозрительности и предубеждений, она выбрала институт, который был только в Ленинграде.

Уезжая, обещала рыдающим родителям и даже самой себе, что станет нормальной девушкой.

На третьем курсе, чтобы доказать и родителям и друзьям, что она такая, как все, вышла замуж.

С годами благодаря занятиям легкой атлетикой окрепла, расцвела, а черты лица у нее с детства были почти ангельские. Словом, от поклонников отбоя не было. Она их терпела. И выбрала того, который, как ей думалось, любил ее больше других. Казалось, что одной его любви будет достаточно, чтобы удержать, сохранить их брак. Глядишь, и ее любовь придет.

Не пришла.

Вначале его поцелуи и ласки, предшествовавшие исполнению супружеского долга, были просто безразличны. Потом стали противны, отвратительны!

Он был славным парнем. Во всех отношениях. И ей было даже жаль его. Не хотела, чтобы он страдал из-за нее, и разрешала ему встречаться с другими женщинами. А он, полагая, что просто сам дурной любовник, свел ее со своим другом, имевшим репутацию сексуального гиганта.

Близость с другим мужчиной ничего не изменила в ее жизни. Утром было чувство стыда, неловкости и еще большего, чем после ночи с мужем, физического отвращения и к нему, и к себе.

Больше мужчин в жизни Люси не было.

Неизвестно, сколько бы продолжалось все это, если бы не случайная встреча с однокурсницей. Договорились пойти к ее сестре. Там были и другие гости. Вечеринка получилась веселой. Сидели, выпивали, вспоминали студенческие годы, фестивали, капустники. К пятому курсу жизнь стала степеннее и скучнее. Что вспомнить?

Было душно. Стоял август, особенно жаркий в тот год. Люся вышла на балкон. Следом вышла Света, хозяйка квартиры, самая красивая, остроумная, значительная во всей компании. Так показалось тогда.

Поговорили о последней выставке в Эрмитаже, о дипломной работе Люси, о делах семейных.

Как-то незаметно разговор перешел на интимную тему.

Ее рука словно невзначай легла на плечо Люси. В ней, в этой руке, было столько тепла, нежности.

Рядом оказался красивый, чувственный рот, Люсе безумно захотелось тут же поцеловать его.

И она это сделала...

От вина, от долгого воздержания в голове Люси все смешалось, поплыло.

Они обнимались и целовались как одержимые...

Гости все поняли и незаметно ушли, оставив их одних.

Они танцевали, пили сухое вино, потом готовили себе кофе, забавлялись под душем, занимались любовью. И так три дня и три ночи подряд.

После этого они уже не расставались.

Света своими руками и губами просто творила чудеса.

Казалось, уже нет сил, но несколько легких поцелуев, нежных прикосновений — и они опять занимались любовью.

Моральные мучения и сомнения давно прошли. «Если уж суждено стать гомосексуалистом или лесбиянкой, то и надо быть ими. Нет смысла насиловать себя», — рассуждала Люся.

Перед разводом муж крепко насолил Люсе: сказал всем родным и общим друзьям, соседям и случайным знакомым, какой ориентации придерживается его красавица жена. Думал, она вернется и будет на коленях просить прощения.

Не вернулась.

А потом однажды вечером не вернулась с работы Света...

Они уже жили вместе, в Светиной квартире, и всегда, если одна задерживалась, то звонила второй, предупреждала об этом.

В тот вечер Света вовремя не пришла. Не было и звонка.

Позвонили уже часов в двенадцать ночи.

Из больницы.

На Свету в квартале от их дома напали пятеро курсантов. Пьяных в дупель. Зверски изнасиловали, при этом изуродовав и тело, и лицо.

Тело и лицо врачи зашили. А по душе специалистов в больнице не нашлось.

На следующий день по факту изнасилования и нанесения тяжких телесных повреждений возбудили уголовное дело. Следователь райпрокуратуры Инга Хейнкиевна Хукко оказалась как раз человеком душевным и за дело взялась со страстью и старанием, словно это ее или ее дочь так изуродовали всего за пару часов. На всю жизнь.

Она исхитрилась раздобыть фотографии всех курсантов, носивших черные шинели и черные меховые шапки, — такую ориентировку дала Света. Та отложила в сторону пять фотографий.

При этом присутствовала и проводившая у Светиной постели все свободное время Люся. Она запомнила лица этих парней на всю жизнь. Как и название училища, в котором они учились.

Пока следствие совершало всякие там формальности, связанные с законом об оперативно-следственных действиях, пока проверялись алиби курсантов, допрашивались их сокурсники, искались возможные свидетели того, как на вечерней улице пятеро курсантов заигрывали с красивой молодой женщиной, Люся действовала быстро и без раздумий.

В институте, где она в то время работала, взяла флакон сильнодействующей кислоты, отследила курсантов по одному, и, плеснув в лицо кислотой (каждый раз техника нападения и казни повторялась один к одному), забив этой кислотой крик обожженного обратно ему в глотку, долго била обутой в тяжелый лыжный ботинок ногой по гениталиям упавшего в снег курсанта.

В двух случаях курсанты умерли от болевого шока: одному из них ей пришлось наступить ботинком на горло и давить, пока не услышала хруст сломанных шейных позвонков; еще в двух случаях ей пришлось несколько раз ударить по голове, закрытой руками, маленьким ломиком. Ей потом часто снилось: из-под ладоней, которыми жертва прикрывала лицо, расползается сожженная кислотой человеческая плоть, обнажая крупные белые зубы. Странно, оказывается, у людей зубы такие же крупные, как у лошадей. Если снять губы и щеки.

А потом ей снилось, как она бьет и бьет ломиком по этим рукам, пока не смешаются белые обломки костей с крошевом мышц.

Успел убежать только один.

Его судили. Дали десять лет.

Наверное, если бы дело слушалось в областном суде, так и пошел бы курсант в лагерь строгого режима. И как минимум десять лет жизни выиграл бы. Там автозак паркуется вплотную к служебному входу, откуда подсудимые сразу попадают в изолированное помещение.

Но его судили в районном суде. Там суд размещался в неприспособленном помещении. Оттуда и бежать легче: по закону перевозить заключенных из следственного изолятора положено без наручников.

Но он не успел убежать, даже если и планировал. И до окончания суда дожил только случайно: в первый раз ружье дало осечку.

Ружье она украла у Светиного соседа по даче. Знала, где он его держит. И украла. Не поленилась в Лисий Нос съездить.

Там и всего-то был один патрон.

Но хватило.

Когда его уже после приговора вывели во двор и собрались посадить в вагонзак, он оказался как раз «на мушке» у Люси, лежавшей в положении «товсь» на крыше неподалеку стоявшего сарая. Хорошее, удобное положение. Метра на два выше цели — и расстояние всего метров пятнадцать. А пуля была на медведя. Так что голову его страшно разнесло. Неделю из стенок выковыривали.

Следователь райпрокуратуры Инга Хейнкиевна Хукко была женщиной душевной, и ненависть Люси к насильникам разделяла. Но не могла разделить с ней ее взгляды на меру наказания. Раз десять лет, значит, десять лет. Суду виднее. Про смертную казнь речи не шло. Это во-первых. А во-вторых, даже если бы и смертная казнь, исполнение наказания возложено государством на определенные службы. И не дело потерпевших или их близких самим применять высшую меру. Так что Люсю арестовали и судили. Инга Хейнкиевна лично пригласила адвоката. Одного из лучших в Питере, самого Соломона Розенцвейга. И тот доказал, что четыре эпизода придется из дела исключить: нет ни свидетелей, ни вещдоков, ни признания подсудимой, ни жалоб потерпевших. А наличие в одной из лабораторий института, в котором работала Люся, кислоты, аналогичной той, от которой пострадали скончавшиеся от болевого шока, перелома шейных позвонков и травмы головного мозга курсанты — еще не доказательство факта участия в убийстве его подзащитной. Ненависть,' питаемую его подзащитной к убитым, виновным в изнасиловании и зверском избиении ее подруги, к делу не подошьешь.

Ненависти мы не отрицаем. Но ее участие в убийствах недоказуемо. Тем более что по всем четырем случаям нападений у моей подзащитной имеется убедительное алиби.

Срок вышел сравнительно небольшой. И, соответственно, колония общего режима.

А там тоже люди.

...Люся смотрела в окно серой «Волги», на которой этот усатый мужик занимался частным извозом, и вспоминала, вспоминала. За окном проносились дворцы и коттеджи «новых русских». Интересно, что среди них большинство мужики. Баб по пальцам перечислить можно. Почему? Что, женщины менее предприимчивы? Фиг вам! Просто женщины, даже очень богатые, не любят свое богатство напоказ выставлять. За редким исключением.

Таким исключением была толстая Инесса Бардарян, врач- фтизиатр из межобластной туберкулезной больницы, располагавшейся на территории колонии для женщин, у нее на десяти пальцах рук было десять золотых перстней-печаток. Колония общего режима в Ленинградской области для женщин, совершивших тяжкие преступления впервые, имела в ГУИНе хорошую репутацию. Здесь прилично кормили и не били. Что же касается межобластной туберкулезной больницы, то питание там было еще лучше, и больным наряду с лекарствами давали витамины. Когда через полгода после поступления весной у Люси начался авитаминоз и по телу пошли фурункулы, она дала по- нять толстухе Инессе (давно во время ежемесячных осмотров пожиравшей ее глазами и страстно тискавшей грудь, когда она прослушивала ее без стетоскопа, прижимая обросшее черным волосом большое ухо к белой груди Люси), что, если ее переведут в больницу, она за благодарностью не постоит.

— Деточка, но у тебя же, слава Богу, чисто в легких! А там не ровен час и заболеть.

— Не успею, — отрезала Люся, обнажив в наигранной улыбке все свои тридцать два зуба.

— Не поняла... — растерянно пробасила Инесса.

— Не страшно. Не поняла и не поняла.

— Не груби мне, деточка.

— Извините, гражданин капитан медицинской службы. Я имела в виду, что и в бараке, в зоне, можно заболеть. Вы больных с открытой формой переводите в больницу, а харкотина-то их в бараке остается, благоухает... Так что надышишься до вот сюда, — она показала место у себя на горле, при этом правая ее грудь приподнялась, сосок от движения затвердел, лицо Инессы перекосила судорога желания.

— Хорошо, хорошо. Ты хочешь в больницу? Ты будешь в ней! — торжественно заверила она.

— Спасибо, доктор, — фамильярно бросила Люся.

— Но это тебе будет дорого стоить, — захихикала в черные усики Инесса.

— Ничего. Не девочка, — расплачусь, — бросила небрежно Люся, натягивая на голое тело водолазку, которую в нарушение режима носила под тюремной фланелевой кофтой.

Вычислив в больнице пару надежных бабенок ее возраста, что были физически покрепче и скорее всего больше «косили», чем были больны открытой формой туберкулеза, Люся изложила им свой план.

Последние дни перед побегом они старались не встречаться, чтобы не вызвать подозрения вертухаев. Послания свои оставляли шифром на стенах «дальняка» — туалета, стены которого были испещрены множеством надписей, скопившихся со дня позапрошлогоднего ремонта. Там были и интимные предложения, и скабрезности, и крики о помощи, и стихи — от самодеятельных до стихов Есенина и даже Людмилы Щипахиной. Щипахину в колонии уважали все.

От души пишет, — говорили одни.

— И не врет про жизнь. Как есть, так и пишет, — подтверждали другие.

Писать в туалете надо уметь. Он весь просматривается насквозь, и за действиями зечек, чтобы они там не занимались неположенным, постоянно наблюдают надзирательницы. Но всегда кто-то успевает нацарапать пару слов.

Они обменивались посланиями, выцарапывая гвоздем слова между строк Людмилы Щипахиной:

А время летит под откос.

И прячется тело в одежду.

И снова декабрьский мороз

Подаст и отнимет надежду.

Эти строки были выведены кровью. Девчонка, что любила стихи Щипахиной, убила мужа-изменщика, но на воле остались двое детей. Не выдержав разлуки с ними, она здесь, в «дальняке», покончила с собой. Проглядели это вертухаи.

А между красными строчками вскоре появились белые, выцарапанные гвоздем:

— После отбоя. На чердаке.

Замок с двери сбила самая сильная из них, Томка из Иркутска, сидевшая за убийство свекрови.

Ну, достала она меня, сука, верите ли, нет, девочки, каждый день пилила. И все не так: и готовлю не так, и стираю не так, и глажу не так. Я тогда усталая такая была, с ночной смены, а тут гора белья неглаженого. Поесть не дала, сразу белье подсунула. Ну, я сгоряча ей утюгом и саданула. Не хотела убивать, право слово. Так вышло...

На чердаке они вскоре нашли виток стального троса.

Открыли окно. Прикинули на глазок расстояние от больничной крыши до ограждения. Длина троса вроде бы покрывала это расстояние.

Люся, хотя и была спринтером, на тренировках для общей физической подготовки метала, конечно же, диск, копье, толкала ядро. Тут не столько нужна была сила, сколько умение. Так что не доверила она эту процедуру ни сильной и коренастой Томке, ни рослой Вере из Твери.

Привязала небольшую, но тяжеленькую калабашину, что-то вроде щеколды от ворот, удобно, что с дужкой была, и метнула за стену.

Удачно трос лег. И наклон как раз хороший.

Шапки зековские в руку, сверху — кусок вафельного полотенца, размером пятьдесят на тридцать. На всем тут, суки позорные, экономят. И с Богом!

Вылезли на крышу и по очереди, ухватив трос упакованной в полотенце и шапку рукой, — вниз.

Чего греха таить, страшно... И больно. Трос и сквозь ткань руку режет.

Все трое спустились без проблем за ограду.

Как уговорились, так и сделали; вместе только за стену, друг друга подстраховывая. А там — в разные стороны. Кому как повезет.

Больше Люся ни Томку, ни Верку не видала. И по газетам за их судьбой не следила. Может, спаслись, а может, взяли их, вернули на пересуд, вкатили еще по пятерику — и в ИТК строгого режима.

Ей повезло.

Пробежала пару кварталов по городу в сторону от зоны, голоснула.

В предутренней серой дымке не рассмотрел мужик, на свою беду, подробности. Видит только, вроде девка молодая, простоволосая, ежась от морозца, голосует. Пожалел. А может, и нехорошие мысли мелькнули. Теперь уже не узнаешь. Не спросишь. Нет мужика того давно. Гниют косточки в водосборном колодце, если не нашли да по-христиански не захоронили.

А вышло так: села на заднее сиденье остановившихся «Жигулей» Люся, потирая саднящую руку, попросила осипшим голосом:

— Ой, замерзла я, касатик. Подбрось до дома, озолочу!

Шутишь? ухмыльнулся парень. — Могла б озолотить, на своей бы ездила.

— А я и буду скоро на своей ездить. Это ты мне сегодня помоги, а завтра у меня будут помощи просить.

Кто же это ? удивился парень, пытаясь в сумраке салона рассмотреть свою пассажирку. Зажигать свет не стал, чтоб кто из знакомых случайно не увидел в салоне машины женатого инженера, возвращающегося со смены на электростанции домой, неизвестную девушку.

— А кому надо будет, те и попросят. Вот хоть бы и ты.

— А мне чего просить? — удивился парень. — У меня все есть.

— Неудачно ответил, — грустно бросила Люся. — Сказал бы, что все у тебя плохо, пожаловался бы на судьбу, может, и пожалела бы. А так...

Она покрепче обвязала ладони бечевкой и, когда водитель притормозил на повороте, накинула удавку на шею, свела руки туго, натянув, дернула вниз. И отпустила, лишь когда он хрипеть перестал.

Задеревеневшими от мороза и усталости руками оттащила парня, села на его место. Водить она давно научилась; еще отцовский «Запорожец», потом «Москвич» мужа водила. Теперь и у нее была машина. Своя!

Проехав метров двести, притормозила возле каких-то складов, где не было опасности, что кто-либо из страдающих бессонницей обывателей увидит проделываемые ею процедуры, раздела мужика до исподнего, с трудом натянула на него свою полупрозрачную одежонку, вытащила его из салона и подтащила к заранее, еще на ходу, облюбованному люку с чуть сдвинутой в сторону крышкой. Открыв багажник машины, нашла монтировку, сдвинула крышку в сторону и сбросила в люк тело попутчика.

Аккуратно задвинув люк, залезла в машину, открыла «бардачок», нашла при скупом освещении пачку явовской «Явы», закурила. Пальцы даже не дрожали. И в душе дрожи не было.

Если после убийства курсантов ее каждый раз сутки била нервная дрожь, то сейчас она испытывала лишь легкую усталость, душевную и физическую.

За рулем «девятки» теперь сидел мужчина хрупкого телосложения с короткой стрижкой. Каштановые волосы сзади уже отросли, а сверху топорщились вихрастым ежиком. На нем были свободные брюки-слаксы, толстая серая водолазка и меховая куртка-«пилот» американского производства. Башмаки на ногах были, пожалуй, несколько великоваты, но на двойные носки держались. А если не ходить, а ездить, так и вовсе не заметно.

Докурив сигарету, выбросила ее окурок ловким щелчком через окошко. Усмехнулась. Как просто, оказывается, убить. Не из ненависти, не ради мести. И даже не ради каких-то вещей, той же машины. Просто так.

Вообще-то она не курила. Боялась, что когда-нибудь окурки ее подведут, оставят следок. Но сейчас главное дело было позади.

— Дай сигареточку, озолочу, — попросила она водителя.

Тот, придерживая руль левой рукой, следя за дорогой и идущими на обгон машинами, правой открыл «бардачок», достал пачку «Явы» явовской, протянул пассажирке.

— Надо же, какие совпадения! Опять «Ява» явовская, — хмыкнула Люся.

— Не понял, — удивился водитель, поворачиваясь к ней.

— А тебе и понимать всего не надо. Ты за дорогой лучше следи, водила.

Когда парень повернулся к ней спиной, расслабив шею, она накинула на нее снятый заблаговременно с ноги чулок, скрестила руки, нагнулась, уперлась коленом в спинку сиденья водителя, рванула к себе...

Подгадала так, чтобы оказаться перед поворотом на лежневку, перехватила руль из ослабевших рук парня, навалилась на спинку сиденья водителя, резко оттолкнув ставшее вялым тело в сторону и, круто поворачивая руль вправо, медленно двинула машину вперед. Проехав метров триста по лежневке, остановилась у крохотного, сто на сто метров, деревенского кладбища. Деревню давно снесли, на ее месте как грибы росли многоэтажные виллы «новых русских». А кладбище снести все не решались. Хотя ясно было, доживало оно последние денечки. Люся достала из багажника короткую саперную лопатку, подошла к свежему холмику с красной тумбой, на которой была табличка: «Косарев Иван Петрович. 1977 - 1997». И выгравированные на медной табличке слова: «Спи спокойно, братан, мы отомстим за тебя». Она разрыла холм на метр в глубину, скинула в неглубокую яму тело незадачливого водителя, набросала сверху свежий холмик, поправила табличку, усмехнулась. Вернулась к машине, села за руль, развернулась на лежневке и, проехав метров триста, свернула на ведущее к Москве шоссе, вписавшись в поток.

Конечно, мужик мог бы просто довезти ее до Москвы. И пусть бы жил. Но, во-первых, все они гады, эти мужики. А во-вторых, и это уже было серьезно, ей предстояла работа. Позади тоже была работа. И ни к чему оставлять в промежутке свидетелей.

Она не была такой уж жадной. Ни до денег, ни до работы. Могла бы и пару дней передохнуть, и неделю, и две. Но она взяла заказ на сегодня, получила лицензию у Мадам и отступать не хотела.

Знала, что Хозяйка и Мадам работают в одной Системе. И спокойно принимала заказы у обеих. Вчера выполнила работу для Хозяйки. Сегодня поработает на Мадам. И знать им, что она поработала на обеих, не обязательно. Больше платить будут.

Но не в деньгах дело. Не только в них. Вчера она убила двух мужиков. И сегодня — двух. Правда, второй пока еще был жив и даже не подозревал, что жить ему осталось всего ничего. За только что убитого водителя «Волги» ей никто не заплатит. Зато за банкира Харченкова Степана Стефановича заплатят аж двадцать тысяч! Почти высшая цена убийства для клиентов этого разряда.

Доехала до нужного поворота с Ленинградского шоссе. Еще поворот. Вот и контрольная на пути станция метро «Щукинская».

Миновав мост, за техническим центром «Камертон» свернула направо, на улицу Исаковского. Вот и нужный дом. Соседи, поди, и не знают, что здесь, в самом обычном доме, купив за хорошие деньги соседнюю двухкомнатную и прибавив к своей трехкомнатной дополнительную площадь, уютно обустроился долларовый миллионер банкир Харченков, урожденный Топуридзе. Он правильно рассчитал, что Харченков лучше, чем Топуридзе.

Но от судьбы не уйдешь. Он год играл с Мадам, скрывая, что работает на грузинскую мафию.

Получив деньги по фальшивым авизо и быстро конвертировав в два миллиона долларов, он перевел их в Швецию, выставив в конечном счете Мадам на миллион. Этого она ему простить не могла. Хотя сама с его помощью и через его банк «Глория-банк-кредит» перекидала не один миллион своих денег и денег Хозяйки в зарубежные банки.

Он ее подставил, обманул. А мягкая, милая, улыбчивая матершинница Мадам, своя в доску со всеми мужиками, с которыми имела дело, и каждому дававшая надежду на интимное продолжение знакомства, а некоторым даже и предоставившая для этого возможность, эта милая Мадам совершенно не терпела, когда мужики ее обманывали.

Возмездие настигало их молниеносно.

Конечно, у Мадам были и другие киллеры. Не менее надежные и профессиональные.

Но Люся была единственной, у которой не было ни одного прокола, ни одной профессиональной неудачи.

Из сумки она достала левой рукой пистолет, не отрывая правой от руля и чуть помогая иногда ею левой, накрутила глушняк. Достала толстую колбаску пластиковой взрывчатки и похожий на мыльницу пульт дистанционного управления. Все это, улетая в Амстердам, она оставила в камере хранения аэровокзала, чтобы выйти на следующее задание сразу по прилете.

Увидев нужный номер дома, припарковала машину на обочине проезжей части улицы. Она не любила ставить машину во дворе. Мало ли что, двор могут блокировать, а так рванет, выйдет с резким поворотом на мост, ведущий в сторону улицы Живописной, свернет направо, во двор, и там никто не достанет.

Она вошла в подъезд. Вызвала лифт. Прилепила в углу лифта черную пластиковую «колбаску». В глаза не бросается...

Хотела уже выйти на улицу, как вдруг с лестницы буквально скатились два телохранителя Харченкова, мордастых, плохо побритых лица кавказской национальности в широких штанах и черных кожаных куртках.

Чем-то Люся показалась подозрительной.

И то их понять можно — со второго взгляда видно, что баба в мужском костюме. Подозрительно...

При этом в ходе перетаскивания легкого тела из подъезда на крыльцо, раскачивания и выбрасывания его на газон пульт радиоуправления мигом выпал из кармана куртки Люси и откатился в угол подъезда.

Выкинув подозрительную девицу, мужики вернулись в подъезд: один дежурил у двери подъезда банкира, другой — на лестничной клетке второго этажа. Те, что дежурили на третьем, четвертом и пятом этажах, оставались на своих местах.

Люся отряхнулась. Вернулась к машине. Молча посидела в салоне. Выкурила две сигареты. Она знала, что Харченков-Топуридзе человек необычайно пунктуальный и самое позднее через пять минут выйдет из подъезда. Именно к этой минуте к подъезду будет подана бронированная «БМВ». Заминировать ее сложно по причине настороженности сидевших в ней водителя и охранника. Да и взрывчатки и пульта у нее больше не было. Но были два пистолета с глушителями и по две запасные обоймы к ним. А стреляла она прилично: на расстоянии десяти метров точно в глаз била. В глаз человека.

Докурив, навернула глушитель и на второй ствол, засунула оба ствола в карманы куртки, для чего сделала в них предварительно дырки косметическими ножницами. Вышла из машины.

Пошел отсчет минут. Времени терять больше было нельзя.

Подошла к подъезду со стороны детской площадки как раз в ту минуту, когда к подъезду были поданы две машины: «БМВ» банкира и «Тойота» охраны.

Банкир, маленький, щупленький человечек в короткой дубленке, с непокрытой седой головой выпорхнул на крыльцо, настороженно огляделся.

Водители обеих машин остались за рулем. В машине охраны сидел еще один пехотинец. Пятеро охранников теснились в подъезде позади банкира.

«Хороший расклад! — отметила Дикая Люся. — Сразу видно, что не профессионалы. Ах, какая грубая ошибка для «лички»: все позади, и никого впереди».

Она встала со скамеечки под детским грибком, сделала вперед пару шагов, подняла тяжелые стволы с наверченными глушняками и открыла беглый огонь.

Первые три выстрела пришлись в голову банкира: дело прежде всего.

А теперь можно подумать и об удовольствии.

Трое охранников, выскочивших на крыльцо, замешкались, споткнувшись о тело лежащего патрона, и были расстреляны в упор. Пока еще двое пытались открыть входную дверь, заклинившую из-за навороченных перед нею трупов, она навскидку расстреляла охранника, выскочившего, точнее вывалившегося, на землю из второй машины. Он еще только поднимался, направлял на нее свой ствол, а две ее пули уже нашли его. одна угодила в печень, вторая — в сердце. Тем временем двое охранников сумели продавить дверь на крыльцо и направляли на нее свои стволы. Но она тоже сумела сменить обоймы. И раньше их нажала на курок. Они упали, дернувшись от выстрелов тяжелого пистолета и, слегка покорчившись на крыльце, затихли так же, как и их товарищи по оружию. Оставались двое водителей. Один успел открыть дверь и бросился бежать под арку, надеясь спрятаться за стеной дома. Пуля догнала и его, впившись в затылок и не дав ему никаких шансов.

Последний оставшийся в живых свидетель бойни, водитель «БМВ», видно, бойцом не был: обычный водитель. Он сидел, до боли стиснув руль побелевшими от напряжения пальцами, и упрямо смотрел вперед, словно делал вид, что его все происходящее совершенно не интересует. Дескать, он не только не участник этой драмы, он даже не свидетель.

Она подошла к «БМВ», поманила пальцем водителя, предлагая ему открыть дверь и наставляя на него в качестве аргумента ствол.

«Все-таки мужики через одного — полные идиоты, — подумала Люся, наблюдая, как водитель дрожащими руками открывает дверцу бронированной тяжелой машины. Ведь мог бы уехать, места во дворе достаточно, чтобы сманеврировать. Мог бы просто отсидеться, наверняка и стекла пуленепробиваемые. А он сам навстречу своей смерти идет».

— Извини, ты не виноват! — усмехнулась Люся, дождавшись, когда он откроет дверцу. — Работа у меня такая.

И выпустила ему в голову две пульки. Не меньше, но и не больше, чем надо.

Чего-чего, а уж хладнокровия у Дикой Люси хватало. Это она для имиджа была Дикой. А если зрителей и свидетелей не было, то очень даже хладнокровной она была.

Прошлась, надвинув кепку на лоб, на случай, если кто выглянет на хлопки ее глушняка и постарается разглядеть ее лицо. Проверила: все мертвы. Главное — мертв банкир. Мертвее не бывает.

У Люси брака в работе нет и быть не может. Она девушка самолюбивая.

Сев за руль, сказала себе и машине:

— А теперь домой. Чай пить, в ванне отмокать, отсыпаться. Только не быстро, чтоб менты по глупости не замели.

Она была довольна. Она не знала, что утром в лифте будет спускаться восьмилетний сосед банкира Вова Сенчуков. А в это время уборщица, убирая в подъезде, поднимет странную коробочку, случайно нажмет на кнопку.

И мальчика Вову в лифте разнесет вдребезги по стенкам.

А если бы и знала? Жалеть бы не стала. Из Вовы все равно рано или поздно вырос бы мужик. А мужиков Люся ненавидела.

25 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

Мищенко вытер холодный пот.

Чтобы такое произошло в их городе, который пока что обходили и коррупция, и мафия, и приписки в милиции!

Подозрение насчет возможной продажности Петруничева он отмел сразу.

Халатность? Обычная халатность?

Скорее честь мундира спасал. Типичная цеховая круговая порука. Так и вышло. Когда задержанный на вокзале Авдеев около четырех часов ночи был доставлен к дежурному по горотделу внутренних дел, то последний, не желая утруждать себя вызовом понятых, обыск задержанного произвел единолично.

Ну, не знал старлей, что дело-то обернется обвинением в убийстве. Что задержанный, в сосиску пьяный плюгавый мужичонка окажется главным подозреваемым в двойном убийстве.

Сроду таких ужасов в их городке не было. Так, в лучшем случае морду набьют. А чтобы убивать женщин, с изнасилованием, с особой жестокостью, с ограблением... Никак он не ожидал.

Когда же прокурор города и следователь Деркач стали настойчиво требовать предоставления им протокола обыска, дежурный «оформил» таковой задним числом.

Петруничев тут оказался пристегнут сбоку припеку. Он знал, что протокол обыска фальсифицирован и что, дойди дело до суда, все рассыплется, а значит, и в его работе — брак.

Но старлей был родным братом Верки, его первой жены, изменившей ему, пока он в армии служил, и потому безжалостно брошенной после дембеля. И подставлять Серегу, Веркиного брата, под дисциплинарное взыскание — все равно что мстить их семье спустя столько лет.

Ну и честь мундира тоже со счетов не сбросишь.

С Петруничевым, как и с Серегой Кузьминым, в своих структурах ментовских разберутся.

У прокурора города о другом голова болит.

С одной стороны, Авдеев отрицал причастность к изнасилованию и убийству двух женщин, с другой — не мог толком объяснить, как к нему попали изъятые у него предметы.

— А я, гражданин начальник, за эти «предметы» не ответчик. Пьян был, это помню. А как они у меня оказались, не помню.

— А вы напрягите память, Авдеев. От правильного ответа зависит не только ваша свобода, но, возможно, и жизнь...

— Ты мне горбатого не лепи, начальник. Мокруху шьешь?

Не выйдет.

— Вроде бы в вашем деле нет следов пребывания в зоне, а по фене ботаете, как заправский уркаган.

— Извините, гражданин начальник. Это я так. А что насчет фени, так я в конвойных войсках служил. Срочную. А там, в зоне то есть, все на одном языке говорят. На матерном пополам с феней. Иначе, если общего языка не будет, как друг друга поймешь? Верно?

— Не думаю. А по-русски не пробовали?

— Так там ведь и в роте охраны, и в зоне и чучмеки, и чурки косоглазые, лица, как сейчас говорят, кавказской национальности. С ними как? Только на фене пополам с матерком. Не, иначе нельзя, гражданин начальник. Сигаретку разрешите?

— Да у меня «Ява». А вы, похоже, к дорогим привыкли?

— Обижаете, гражданин начальник. Нам дорогие и не по карману, и для здоровья вредны.

— Это почему?

— Потому что зарплату на фабрике за февраль еще не давали.

— Это я знаю. А может, какой побочный заработок?

— Какой? Не смешите. Если к «комкам» ящики с продуктом подтянешь, так за это постоянная фиксированная плата — пузырь. А сигаретки уж какие попроще.

— А почему сказали, что дорогие, скажем, вот такие сигареты, .. Мальборо», вредны для здоровья? Тут фильтр двойной очистки.

— А бумага?

— Что бумага?

— Бумага в американских, сказывали, химическая, искусственная, вредная очень для здоровья.

— А у нас?

— А у нас из деревьев делают. Полезная, значит.

— А чем искусственная плоха?

— От нее кашляешь сильно.

— Так вы, вон, и от нашей кашляете.

— Не, я не от нее. От простуды кашляю.

— А как объясняете, что на этих вот окурочках ваш прикус?

— Не понял, гражданин следователь, чего мой?

— Прикус.

— Это как?

— А так! Вот данные экспертизы: на представленных окурках сигарет «Мальборо» оставлен характерный прикус. То есть след зубов, свидетельствующий, что у курившего один из передних зубов стоит косо или травмирован. Вот снимок вашей верхней челюсти. Его нам передали из санчасти фабрики.

— Они что хочешь за деньги передадут.

— У нас все без денег.

— Без денег — хреново. Я раз месяц жил без денег, ну, доложу вам...

— Не отвлекайтесь, Авдеев. Вот снимок вашей челюсти. Вот снимок окурков сигарет «Мальборо».

— О, здоровая какая! Такую бы сигаретину засадить.

— Это с увеличением.

— Да я один хрен такие не курю. От них кашляю.

— Но как вы объясните, что прикус на окурках соответствует конфигурации вашей верхней челюсти.

— Чего?

— Чего-чего... Ваш окурок?

— Никогда в жизни.

— А как сходство объясняете?

— Не могу знать, был сильно выпивши. Главное, закусь была хорошая! Я особенно под водку уважаю рыбу в томатном соусе и квашеную капусту. А выпили, и полный отруб. Двух баб, с которыми пил, помню. А боле ничего. Извиняюсь, конечно.

— Их перстни, ключи нашли у вас?

— Не могу знать. Может, и подбросили. У ментов это сколько хотишь.

— Не вспомните ли, Авдеев, может быть, кроме тех двух барышень, еще кто-то участвовал в вашей компании?

— Вот если честно, гражданин следователь, так какой-то свет брезжит.

— Не понял.

— Ну, вспышки такие в сознании: раз — мелькнет такое, вроде как три бабенки к нам постучались, когда мы уже сели выпивать, закусь разложили, но «довганевку» еще не раскрыли. Это не я ее из орсовского магазина взял. Словом, не я, и точка. Запишите!

— Об этом потом! Вы про трех девушек начали...

— Не, вы вначале запишите чистосердечное признание. Дескать, не он, то есть Авдеев, водку украл. А иначе разговора не получится. Мне лишнего не надо. Пил — было. Вполне возможная вещь, что трахнул Верку. Но с ее согласия, запишите. Мне без согласия бабу трахнуть сил не хватает.

— Об этом в другой раз. Вы про трех девушек...

— Каких девушек?

—А тех, что пришли к вам, когда вы уже банку с рыбой в томате открывали и выпить собрались.

— А, те... А чего про них говорить-то?

— Вспомните все подробности. Это очень важно!

— Ну, все я не помню. Значит, вспорол я банку, собрался «довганевку» по стаканам разлить. А тут, вот вспышкой помню, ироде как три бабы заходят.

— Без стука?

— А чего стучать, двери у меня завсегда открыты для хороших людей.

— А те три девушки были хорошие? Как выглядели? Во что были одеты?

— Смутно.

— Что смутно?

— Помню смутно. Вроде как зашли, на стол — пузырь коньяку. Выпить, говорят, охота. А негде и не с кем. Можно ли с нами? А чего, отвечаю, нельзя? Можно. На халяву всяк горазд. Я «довганевку» в сторону. Она никуда не уйдет: без ног. Ха-ха... А по стаканам — коньячишко дармовое. По глотку на шестерых. А они вторую на стол.

— В вашей комнате бутылок из-под коньяка не нашли.

— Не могу знать. Может, с собой бабы взяли? У нас на углу тару принимают по сто рублей за бутыль. Может, сдали.

— Может.

Вот я и думаю. А что, если те бабы какой херни в коньяк подсыпали?

— Медэкспертиза подтвердила, что пили вы водку «довганевка» и коньячный спирт.

— Во, а я что говорю?

— Но ни распространенного в таких случаях клофелина, ни других веществ, которые могли бы вызвать потерю памяти, не обнаружили в крови ни у вас, ни у ваших подруг.

— Подруг... Им знаешь, кто подруга?

Ну, вы не забывайтесь, Авдеев. Поподробнее про тех трех дам.

Да не помню я более, гражданин следователь, ни хрена. Как в тумане все. Три бабы. Модно одетые. Молодые.

— Могли бы их узнать?

— Да. В смысле нет. Силуэт только вижу. А дале все как в дыму.

Ладно. На сегодня все. Идите в камеру. Вспоминайте. Если что вспомните, проситесь на допрос.

26 МАРТА. СВЕЖАЯ КРОВЬ.

ПОЛКОВНИК БОБРЕНЕВ

Среда как среда. С утра анализировал материалы о хищениях оружия в воинских частях Хабаровского края, потом подготовил для Генерального справку по делу «Роскомдрагмета», созвонился со старшим следователем по особо важным делам при Генпрокуроре Русланом Тамаевым. Он уважал этого лобастого, упрямого и независимого «важняка», в чем-то они, наверное, даже были похожи. Хотя Тамаев — плотный, коренастый, Бобренев — сухой, жилистый, поджарый. А хватка у обоих бульдожья. Если видят свою правоту, верят в нее, никто не оттянет от дела, со следа не собьет.

Ну, со следа, это фигурально говоря. Давно уже остались далеко позади времена, когда работал молодой военный следователь в далеких гарнизонах, расследовал тяжкие преступления против личности, хищения в особо крупных размерах. Вначале перевели в Москву в Главную военную прокуратуру. А потом новый Генеральный переманил старшим помощником по особым поручениям. Не генеральскими лампасами переманил, возможностью более широко смотреть на вещи, анализировать преступность в масштабе страны. Была мысль у кандидата юридических наук Бобренева написать на обширном материале докторскую по серийным убийствам, да стало скучно. Живая работа увлекла. Вот и сейчас он заканчивал справку по прецедентным преступлениям минувшей недели для Совета безопасности.

В четверг по просьбе Рыбкина надо будет ему ту справку направить. Копии Генеральному и всем его замам.

Это была самая интересная часть его еженедельной работы: управления направляли ему справки в рамках своей компетенции, он их во вторник систематизировал, а в среду и четверг набирал сразу на компьютере справку. Выходило страниц пятнадцать. Никакой воды. Только примеры, выявленные новые тенденции и предложения.

Пока заканчивал справку, глядь, а уж скоро столовая закроется.

Одному есть, однако ж, не хотелось. Созвонился с главным специалистом Управления специальных операций полковником Патрикеевым:

— Ерофеич, может, рыбки какой с салатом овощным съедим? Знаю, ты столовую игнорируешь, в форму перед командировкой входишь, но в порядке исключения?

— В порядке исключения можно. А Наталью Борисовну выманим?

Наталья Борисовна Черешнина, старший следователь по особо важным делам при Генпрокуроре России, еще часов в двенадцать приехала с Кузнецкого и работала в отделе по надзору за законностью судебных постановлений по уголовным делам с документами по процессу, в ходе которого некая мафиозная структура пыталась развалить уголовное дело об убийстве директора сибирского промышленного гиганта.

Она была младше обоих полковников, но, в отличие от трех полковничьих звезд, носила на погонах одну. Зато большую. Впрочем, в Генпрокуратуре, как правило, мундиры надевали лишь по большим праздникам. Так что генеральские погоны Черешниной не светились вызывающе рядом с полковничьими ее поклонников.

Бобренев и Патрикеев давно и дистанционно ухаживали за молодой генеральшей, часто, если бывали оказии, пили кофе в кафетерии на первом этаже; а если везло и обеденный перерыв заставал их в основном здании в одно и то же время, то и обедали вместе.

Дистанционно, значит, соблюдая дистанцию. Оба обожали своих жен, а Черешнина души не чаяла в своем муже, докторе медицинских наук, выдающемся хирурге-офтальмологе.

Так что это была трогательная дружба-любовь. Без ничего такого. Никаких там «служебных романов».

Разыскали Черешнину, выманили ее в столовую, набрали по полному подносу снеди, уселись за стол, расставили тарелки с едой, огляделись и, убедившись, что в столовой за полчаса до закрытия они одни, рассмеялись.

— Ну и фитили у нас! Народ давно насытился.

Оказываясь вместе, они спорили на разные юридические темы, обсуждали недостатки нового УК, ругали Госдуму, хвалили Юрия Матвеевича Симакина, сделавшего в столовой отличный евроремонт, делились домашними новостями. У Бобренева сын стажировался в Америке, у Черешниной готовился к поступлению в мединститут, чтобы продолжить медицинскую династию, а внучка Патрикеева получила с утра уже три пятерки по русскому, арифметике и географии, о чем доложила деду по телефону.

Потом пили кофе без сахара. Моду эту ввел Патрикеев, постоянно находившийся в поиске наиболее сбалансированной диеты. При его работе он всегда должен быть в отличной физической форме.

Вспомнили недавнюю передачу «Поле чудес», в которой по случаю юбилея российской прокуратуры (если считать со времен Петра I и графа Ягужинского, выходило, что «конторе» их 275 лет) вместе с дедом участвовал и внук Бобренева, ставший в один вечер и всероссийской знаменитостью, и героем прокуратуры. На вопрос: «А с кем ты пришел на игру, мальчик?» — внук ответил: «С папой».

Почему сказал: с папой, а не с дедом, не ясно. Но вид сухого, поджарого, усатого и молодцеватого Бобренева у тоже усатого, но брутального Якубовича сомнений не вызвал.

«А что твой папа любит пить?» — спросил Якубович в обычной развязно-доверительной манере, отвлекая игроков от интеллектуально-напряженной работы по разгадыванию дурацких букв в дурацком слове. «Водочку», — уверенно ответил внук Бобренева.

Зал грохнул.

Якубович еле сдержал смех:

«А чем он ее закусывает?»

«Грибочками», — ответил рассеянно малыш.

Кончилось все хорошо и мило. Дед выиграл музыкальный центр, который тут же попросил передать детскому дому № 34, а внук — огромного плюшевого льва, которого тут же прижал к груди и никому отдавать не собирался.

Помечтали:

— Хорошо бы сейчас под грибочки по стопарику, но служба зовет.

У каждого были на сегодня свои нерешенные проблемы.

— Завтра в Бангладеш вылетаю, — сообщил Патрикеев. Как бы между прочим.

— Живут же люди, — усмехнулась Черешнина.

— А знаете, сколько уколов для профилактики сделать на Истре, в нашем центре реабилитации, пришлось? — печально парировал Патрикеев. — Да и дело тухлое. Вот вы слышали, что из Бангладеш только за последнее десятилетие вывезено около двухсот тысяч девочек на продажу?

— В бордели? — спросил Бобренев.

— И в бордели и в семьи, как бы в качестве прислуги, а на самом деле...

— Куда везут?

— В основном в Пакистан, на Ближний Восток.

— А ты тут при чем? — удивился Бобренев.

— А из двадцати тысяч, вывезенных за последний год, пятнадцать вывезла некая фирма «Джанакантха».

— Это что-то индийское? — предположила образованная Черешнина.

— Точно. Только во главе этой индийской фирмы наша русская дамочка. И вывозила она часть девчушек из Бангладеш транзитом через Россию в Голландию. Так что дело оказалось в нашей компетенции. А копнул я это дело поглубже, такие перспективы оказались. Гигантский международный концерн по торговле детьми для борделей. Ужас!

— Бедные девочки, — вздохнул Бобренев, мечтавший, что сын наконец-то порадует его еще и внучкой.

— Не только девочки. Ежегодно, по нашим данным, из страны вывозятся несколько тысяч мальчиков в возрасте от восьми до двенадцати лет. Часть везут в ближневосточные государства. Их там используют в качестве жокеев на верблюжьих бегах. А часть продают для сексуальных утех в те же ближневосточные государства, но и в Центральную и Северную Европу тоже. Примерно сотня ежегодно оседает в «частных коллекциях» в России.

— У нас и своих, к сожалению, опущенных навалом, — заметил Бобренев.

— Ну, «новых русских» на экзотику тянет...

— Слушай, а что ты знаешь о торговле младенцами? Якобы некая подпольная фирма в России скупает правдами и неправдами младенцев, в том числе с сильными психическими отклонениями, но физически абсолютно здоровых, и продает их за рубеж. Будто бы на усыновление. Но вот одна журналистка из газеты «Московская молодежная», Мария Гринева, провела расследование, оказалось, что следов этих детей нет!

— Что значит нет? — подняла брови Черешнина. — И что это за журналистское расследование? Расследованием должны заниматься профессионалы! Если есть преступление, его должны расследовать госструктуры. Ты откуда знаешь?

— Да у меня была эта Маша Гринева. Славненькая такая...

— Ох, дождешься ты «семейного расследования», — погрозила пальцем Черешнина.

— У меня жена, слава Богу, не ревнивая.

— Не верю. Жены все ревнивые. Только более мудрые это хорошо скрывают.

— Ну, так что у тебя с Гриневой? — улыбаясь, напомнил Патрикеев.

— У меня с ней ничего. Просто когда-то, еще в Главной военной прокуратуре, давал ей интервью. Вот она по старой памяти и пришла за советом.

— На то ты и старший советник юстиции, чтобы советы хорошеньким девочкам давать, — усмехнулся Патрикеев, допивая кофе. — Но мой тебе совет как старшего товарища, будь осторожен.

— Не боись, полковник...

— Я не столько Машу Гриневу имею в виду. Если и закрутите роман, пойму и прощу. Я про дело о торговле детьми.

— А что? Располагаешь информацией?

— Пока конфиденциальной. Тут дело покрупнее фирмы, поставляющей детей для старых развратников. Тут и вовсе миллиардные обороты. Но это тема моей следующей командировки в Австрию. Вот вернусь из Бангладеш, поговорим. Возможно, мне потребуется ваша помощь.

— Не хочешь говорить, не надо. Но это ведь не помешает нам выпить еще по чашке кофе?

Жена гостила у больной матери в Одессе. Две кошки и толстый кастрированный кот-сиамец остались на его попечении. Гак что после работы Бобренев зашел в «Океан» рядом со станцией метро. «Им, заразам, еще и рыбу разную подавай, — раздраженно думал он, поднимаясь без лифта с тяжелой сумкой на третий этаж. — Девицам одна рыба положена, старому евнуху — другая, с учетом его драматической биографии».

Но стоило открыть дверь, как раздражение сразу прошло.

Трое печальных голодных кошек сидели полукругом в коридоре перед входной дверью и, чуть склонив головки, с интересом рассматривали большую пластиковую сумку, из которой доносился невообразимо приятный аромат. Поняв, что без ужина сегодня не останутся, все трое, сделав грациозные прыжки, оказались у полковника на руках и уткнулись влюбленными усатыми мордами в усатую же физиономию Бобренева. Слава Богу, нот он и дома.

26 МАРТА 1997 Г. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

После сытных хачапури под крымский «Мускат» Мадам приказала мужу принять экстракт акульих хрящей, в чудодейственную силу которых свято верила, контрастный душ и настроиться на акт.

Он все сделал в указанной последовательности. Но акт не получился. Как говорится, эрекция оставляла желать лучшего. Неисполнительность мужа вызвала прилив раздражения.

— Ну что же ты? — укоризненно пожурила она.

— Извини, мамуля, приустал. Не мальчик уже. Ведь нет еще и двух, а мы с тобой третий раз этим занимаемся...

— Может, разлюбил? — грозно свела брови Мадам.

— Что ты такое говоришь, мамочка, как не стыдно? — сделал обиженное лицо муж.

— Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок, — смирилась Мадам, — помассируй мне ступни. Сегодня тяжелый день.

— У тебя, мамочка, каждый день тяжелый.

— Вечером проводишь меня в аэропорт.

— Куда летишь?

— На юг. А больше тебе и знать не положено, чай, муж, а не начальник. Слава Богу, времена патриархата кончились, теперь жена не обязана давать отчет супругу о том, куда и зачем едет. Ну, что ты скукожился сразу? По делу еду. Деньги зарабатывать.

— Да разве мало у нас денег? И отдохнуть бы можно было.

— Вот ты и отдыхай. Каникулы у тебя. А мне вкалывать надо. Не женское это дело целыми днями в телевизор пялиться.

Оделась она на удивление быстро, ее кошачья медлительность была скорее напускной. Муж помог застегнуть на спине платье, соединил концы двойного жемчужного ожерелья. Она предпочитала жемчуг с Таити — крупный, богатый, лоснящийся. Китайский пусть мелкота носит. Корейский еще хуже.

Хотя летела она сегодня как раз в Китай и Корею. Впрочем, Сингапур — не Китай. Зато острова Бали — самая настоящая Индонезия. Там она еще не была. Не то чтобы любила путешествовать по незнакомым странам. Просто новая страна — новый рынок сбыта. А значит, новые богатства. А стало быть, еще больше власти.

Вот станет еще немного богаче, и не понадобится ей «крыша» Хозяйки, ее помощь и содействие. Сама всех, кого надо, сможет купить...

Уже в машине почувствовала боль внизу живота. И вместо конторы приказала везти на Мясницкую, в женский реабилитационный зал «Фемина плюс». Там ей, естественно, без всяких очередей (центр был частью ее огромной империи и принадлежал ей, хотя в качестве владельца была указана совсем другая фамилия) сделали ультразвуковое исследование мочевого пузыря и придатков. Все оказалось в норме.

Переела, наверное.

Но на всякий случай заскочила к своему психотерапевту.

Профессор Дамбаян Ашот Арутюнович, светило в своей области с внешностью и повадками «голубого», долго мял ее руку и пристально смотрел большими черными маслянистыми глазами в зрачки Мадам.

— Что ели час назад? — спросил подозрительно.

— Хачапури и вино.

— Плохо, — почему-то сокрушенно покачал головой профессор. — А что снилось?

— Ой, совсем дурацкий сон, профессор: будто я пришла в воинскую часть проситься на срочную службу. При этом чувствую, все догадываются, не служить я хочу, а попасть в среду мужчин, чтобы завести себе бесчисленных любовников. Меня жутко смущает, что по контракту мне надо будет отдаваться солдатам.

— Чем сон кончался? — загорелся Дамбаян.

— Будто иду я по коридору, поднимаюсь по узкой винтовой лестнице. И при этом у меня такое чувство, что я выполнила свой воинский долг.

— Очень, очень интересно, — доктор продолжал ласково мять своими большими теплыми ладонями руки Мадам. — Были ли другие сны?

— Да, доктор, и тоже чудные. То я все время на лошадях скачу. А то поднимаюсь на стремянку, спускаюсь и опять по какой-то лестнице поднимаюсь...

— Это все, матушка, звенья одной цепи. И верховая езда, и лестницы — символика сексуального акта.

— А еще — иду я будто по залу и вдруг стукаюсь головой о низко висящую люстру. Но мне не больно, а даже приятно.

— Это совсем просто: голова — как символ головки, части тела мужчины. Люстра олицетворяет все предметы, способные вытягиваться в длину. В данном случае мужской член. Вы, матушка, мечтаете о полноценном половом акте.

— А почему меня преследует какой-то офицер, и я наверху запираюсь от него?

— Это распространенная инверсия, часто используемая в сновидениях: перенос действия на другого партнера. Вы не удовлетворены своим постоянным сексуальным партнером.

— Но у меня не один партнер: дома — муж, в сауне — ...есть такой юноша. Очень большой затейник. И на работе — референт по Азии. Мы как раз с ним летим в командировку сегодня вечером.

— Не отказывайте себе ни в чем! — помахал пальцем Дамбаян.

— Я уж и так, доктор, ни в чем...

— И правильно, голубушка. И правильно. Жизнь-то одна, — печально мял Дамбаян своими толстыми руками гладкие ладошки Мадам. — А все-таки я вас так сегодня не отпущу. Настаиваю, чтобы вам сделали эротический массаж. Боли в нижней части живота как рукой, извините, снимет.

Мадам прошла по коридору до двери, ведущей в кабинет с надписью «Специальный массаж. Вход строго по графику».

Ну, графики — это для других. Она уверенно толкнула дверь ногой, закрыла ее за собой на ключ, разделась и легла на довольно широкую кушетку. На обычной медицинской, наверное, и не поместилась бы. Она слышала, как в кабинет вошел Тельман Хачатрян, ассистент Дамбаяна, высокий, необычайно красивый парень лет тридцати с огромными карими глазами, чувственным ртом, большим печальным носом и грудью, чудовищно заросшей густым черным волосом. Чтобы рассмотреть это, ей не было нужды поворачиваться: не впервые была на сеансе Тельмана.

Она чуть напряглась, когда Тельман мощно вошел в нее сзади, немного отжалась на локотках. Но и в этом особой нужды не было. Недаром говорят, что у мужчин если нос большой, так и все остальное адекватное.

Эротический массажист был фантастически неутомим. У Мадам сердце успело раза три-четыре улететь в пятки, пока он не вышел из нее и, бесшумно ступая по ковру, не покинул комнату.

Она еще минуту-другую понежилась на спине. Каждая клеточка тела пела и звенела, голова немного кружилась. Боль в нижней части живота прошла совершенно. Удовлетворенность, теплота, сладость и истома разлились по всему телу. Она медленно оделась и вышла из кабинета. Очереди в коридоре не было. График соблюдался четко.

Тем временем Тельман заглянул в кабинет шефа.

— Получи сразу, слушай, свою сотню баксов.

— Всего-то? — удивился Тельман.

— Получишь и еще две. Но их надо заработать, — хихикнул профессор, торопливо стягивая с себя кремовые чесучовые брюки.

— Вах, уважаемый, я это делаю не за деньги. Триста баксов — разве деньги?

26 МАРТА 1997 Г.

ДЕТСКИЙ ПСИХДИСПАНСЕР № 24. СЫН ДАУН

Бугров проснулся по будильнику в 7.45. Накинул халат, прошел по коридору, дернул дверь спальни Ирины. Дверь подалась. Включил ночник, дурацкое фарфоровое сооружение в виде трех драконов с красными светящимися глазами, подаренное ему во время командировки в Китай. Ясно, и сегодня Ирина не ночевала дома. Скорее всего на даче. Их госдаче. Или на их личной дачке, под Химками. Она ему не докладывает.

Он печально покачал головой: Ира и в молодости не страдала от избытка душевного жара, а в последние годы стала совсем холодной и отчужденной. Он бывает даже рад, когда она о чем- го просит его: то надо подписать какие-то документы на льготные тарифы, то на беспошлинную торговлю, то еще что. По ее словам, все это делается ради выживания отечественной науки.

Ну, если надо для науки, враг он, что ли? Сам доктор наук.

Вот уже год Ира перестала обращаться с такими просьбами. Их беседы стали уж совсем редкими. Когда и почему это произошло? Когда, вопрос легкий. После того как он принял на работу в свой секретариат племянника Иры из Тамбова. Парень па вид серьезный, дипломированный экономист, работает тихо, в глаза не бросается. Носит бумаги ему на подпись, готовит служебные записки, письма. Каждый день раз пять с ним видится Бугров, а за год если десятью фразами обмолвились, так хорошо. Ну, что ж. Так даже лучше. Значит, не кичится родственными связями. А вот почему Ира перестала обращаться к нему с просьбами, на этот вопрос ответить труднее. Положение науки в России лучше не стало. Значит, интерес потеряла к благотворительности? Жаль, если так. Ее частые в прошлом просьбы о поддержке, помощи как раз этим ему и нравились: значит, не так черства, как кажется, раз о других радеет.

Знать бы Бугрову, что нет давно нужды Ирине Юрьевне о чем-либо просить мужа; «племянник» давно заказал, получил и использовал в работе изящно и безупречно сделанный сканер — факсимильную подпись вице-премьера, академика Академии естественных наук Бугрова. Знай о том Бугров, и вся его оставшаяся жизнь могла бы пойти совсем по другому пути; и смерть бы оказалась не такой страшной. Да вот беда, не дано нам предугадывать события и видеть сквозь стены. Кабы мог...

Кабы мог, увидел бы, как в восемь утра, когда он, только закончив зарядку на ковре (серией упражнений растягивал позвоночник, измученный обширным остеохондрозом), готовил себе яичницу с ветчиной, варил крепкий кофе, в свой небольшой, но отдельный кабинетик в «Белом доме» вошел в модном ныне черном кашемировом до пят пальто неприметный молодой человек лет тридцати пяти. Членов не был племянником Бугровой. Не был и ее любовником, как можно было бы сгоряча предположить. Он был сотрудником созданной ею три года назад разветвленной и могучей криминальной, хорошо срежиссированной структуры. В его задачу входило готовить документы, необходимые для расширения экономической деятельности этой структуры за подписью вице-премьера правительства России. А уж поставить все нужные печати, когда есть подпись — не проблема.

Печати он поставит в девять, когда придут девицы из канцелярии. А пока шлепал факсимильную подпись вице-премьера на бумаги, полученные вчера вечером у станции метро «Красные Ворота», когда притормозила на минуту машина Хозяйки, высунулась холеная ее рука и передала ему папку с бумагами. Он только и успел принять тонкую папочку, как мощная элегантная машина, оставив после себя выхлоп газа, уже ушла вправо, на Старую Басманную.

Первая группа бумаг касалась оффшоров.

Идея Хозяйки была проста и не требовала от выпускницы института культуры особых макроэкономических познаний. Оффшор — как шапка-невидимка, надев которую любая криминальная структура, зарегистрированная в оффшорной зоне, словно растворяется в воздухе.

«Племянник» Бугровой знал два способа использования оффшора. Первый, казалось бы, самый надежный, сводился к тому, что капиталы обезличиваются во время движения через подставные фирмы по оффшорным банкам, после чего вкладываются в легальный бизнес. Но «племяннику» как экономисту более импонировал второй способ увеличения капиталов: деньги отмываются, даже не попадая на территорию оффшорных зон. Просто владельцы оффшора открывают счет в некоей швейцарской банковской системе. Распоряжается ими только настоящий хозяин средств. Но на бумаге между Хозяйкой и капиталами, которыми оффшорная компания манипулирует в «третьих странах», никакой связи нет...

Ну, например, апрелевская оргпреступная группировка вошла в систему Хозяйки. Не просто так. А в надежде отмыть кровавенькие деньги и войти в легальный бизнес, приобретя приятный лоск истэблишмента. Они приносят Хозяйке все деньги общака своей группировки и просят купить на них, скажем, контрольный пакет акций алюминиевого гиганта. Посланцы Хозяйки договариваются с тремя-пятью владельцами некрупных фирм, зарегистрированных в Монако и на Кипре. Те открывают счета в Швейцарии и Люксембурге, куда по отлаженным каналам Хозяйка перекачивает общаковскую валюту апрелевских «братков».

Потом все договора оформляются уже от имени этих тихих и мало кому в Европе известных фирм. А Хозяйка создает этим фирмам «коридор» в Россию, с помощью писем на правительственных бланках с факсимильной подписью вице-премьера гарантирует беспрепятственное вхождение этих зарубежных фирм и российский рынок.

Под словом «гарантирует» имеется в виду многое. Это не только документы со словами «в порядке исключения» и с подписью вице-премьера. Это еще и лицензии на отстрел тех руководителей предприятий отрасли, которые не захотят «делиться».

«Оффшорные игры» по алюминию «племянник» как раз сегодня заканчивал, зная, что проблем не будет, что Хозяйка «договорилась» и с Тайваньчиком в Израиле, и с Дато Ташкентским, руководителем грузинской группировки. Один из самых могущественных банков страны «Тепамет» гарантировал инвестиции в алюминиевое производство более двухсот миллиардов рублей в течение года. Постепенно целая сеть алюминиевых заводов была выведена из-под влияния вначале государства, затем израильских бандитов, братьев Шваркомпф; затем была приватизирована; и в конечном итоге, благодаря письму за подписью вице-премьера, станет через неделю фактической собственностью некоей загадочной фирмы под названием «Унион трейдинг-инвест», зарегистрированной на острове Мэн. Именно этой фирме будет принадлежать пакет акций весом в двадцать три процента трех сибирских алюминиевых заводов.

И концов не найдешь, если искать примешься. При чем тут Ирина Юрьевна Бугрова, директор скромного гуманитарного НИИ в Москве? А ни при чем.

Как ни при чем она и в случае с трагической гибелью еще двух сибирских гендиректоров, одного чиновника из аппарата вице-премьера, трех сотрудников Генпрокуратуры, расследовавших историю приватизации Глассинского алюминиевого завода и слишком близко подкравшихся к правде. Отдельно убийства людей. Отдельно Ирина Юрьевна. И никакой связи.

Александр Иванович Бугров приехал на службу минут за десять до начала рабочего дня. Иногда задерживался на службе и до полуночи. А вот утром себя не торопил. Если не выспится, трудно держать «мозги сухими» весь напряженный рабочий день.

Среди первых подписанных им бумаг была его резолюция «Разрешить в порядке исключения» на просьбе благотворительного фонда «Мать-одиночка» о предоставлении особых льгот на провоз детей, направляемых по линии фонда на отдых в Австрию.

Вместе с этим письмом «племянник» отнес в серой папке «Вице-премьер Правительства России А.И.Бугров» и еще несколько, на которых тоже стояла подпись Бугрова. При этом даже опытный эксперт не смог бы отличить подлинную подпись от сканированной.

С печатью правительства проблем не возникло.

Сегодня Бугров не собирался задерживаться, потому что по средам он ездил навещать сына.

В психдиспансер № 24 сын Александра Ивановича и Ирины Юрьевны поступил в младенческом возрасте.

Когда мать узнала, что ребенок родился с болезнью Дауна, тут же без раздумий отказалась от него. Категорически. Никакие слезные просьбы Бугрова не помогли.

Отказалась, отдала вначале в Дом ребенка, а оттуда, оформив все документы, — на «вечное излечение» в «детскую психушку».

Она видела сына единственный раз, когда его, сразу после родов, принесли ей на кормление: отказалась даже один раз дать ему попробовать материнского молока.

— Я сказала «нет», значит, «нет». Сколько можно повторять? Мне не нужен это ублюдок.

«Этого ублюдка» Бугров навещал каждую неделю вот уже много лет. Поздний ребенок, первый ребенок, единственный его ребенок. Можно ли было придумать муку и пытку горше и больней?

Он просил секретаря-референта Киру купить в обеденный перерыв игрушек, сладостей, всяких напитков и еды, на всю па- мату; соседей у младшего Бугрова было шестнадцать. Все в одной комнате: дауны, олигофрены, полные идиоты.

Иногда, когда он смотрел в смышленые, печальные глаза сына, ему казалось, что тот все понимает, только сказать не может.

В семь лет сын так и не начал говорить.

Но приезду отца всегда радовался. Улыбался. И глаза становились менее печальными. Они снова наливались слезами, когда отец собирался уходить.

К игрушкам, сладостям сын интереса не проявлял, спокойно и равнодушно раздавал их «сокамерникам». Отцу с трудом удавалось уговорить сына при нем съесть банан, выпить маленькую баночку сока. Бугрову все время казалось, что сын мало и плохо питается.

О том, что он, лишенный интеллигентной, вообще нормальной человеческой «среды», не развивается духовно, старался не думать.

Он ехал в машине и представлял, как увидит лицо мальчика, обезображенное болезнью. Иногда ему казалось, что сквозь типичные черты даунов, делающие их всех похожими друг на друга, проступают то его, Бугрова, черты, то черты прекрасного лица Ирины.

«Ну, глаза-то у него точно Ирины — зеленые, — убеждал себя бугров. — Жаль, что Ирочка так и не решилась на него взглянуть, посмотрела бы, увидела, что у сына ее глаза, может, и разрешила бы взять его домой. Дома дауны, конечно же, лучше развиваются. Говорят, и рисуют, и всякие виды ремесел осваивают. Атак...»

Больница находилась в Кунцеве, отсюда ближе до правительственной дачи, чем до дома. Наверное, он так и сделает — поедет из диспансера на дачу.

Но поехать ему пришлось из больницы в Генеральную прокуратуру. Именно туда он решил обратиться, узнав, что его сын похищен.

Когда он приехал в больницу, его встретил совершенно растерянный, чуть не рыдающий директор.

— Вашего сына, Александр Иванович, украли. При этом убит санитар, пытавшийся помешать похитителям. Я уже вызвал милицию...

26 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

Ему снилась армия. Будто идет он в гимнастерке, галифе, сапогах, шапке-ушанке на лыжах. Лыжи простенькие, деревянные, крепления старомодные, ременные, так что лыжи немного болтаются, но лыжня проложена через лес глубокая — человек пятьдесят до него прошло, не сползают лыжины в сторону. Конечно, в гимнастерке идти было бы прохладно. Но у него снизу свитерок, тело греет. Да и идет он сноровисто, пар от молодого тела валит.

«Хак-хак, хак-хак», — дыхание глубокое, ритмичное. Грудь дышит с легким надрывом, но справляется; ноги приустали, а идут. Где ноги при подъеме ватными становятся, там он палками бамбуковыми отталкивается, лесенкой на пригорок вскарабкивается.

В лесу тихо. Какие-то пичуги красногрудые на деревьях перекликаются, хвоей приятно пахнет, свежестью. Кто-то из поэтов написал, что снег пахнет антоновкой. А и правда, нагнешься, не останавливая бег, ухватишь горстку снега, к губам сухим прижмешь — запах яблочный.

Заяц лыжню перебежал. Увидел лыжника, уши к спине прижал, глазами зыркнул и, перемахнув лыжню в прыжке, рванул по глубокому снегу в темноту леса.

Он дошел по лыжне до РЛС, принял смену у сержанта Свердлова, а молодые салабоны и сами уже службу знают, можно старому дембельному сержанту чайку попить.

Чай, почти чифирь, приятно ожег сухое горло. Лепота.

Телефон заверещал, как обрезанный. Переполох на станции.

Да не телефон это, будильник.

Жена и дети еще спят. Он раньше всех просыпается. Сделал растяжку на ковре в спальне. Тихонько. Жена и не пошевелилась. Сладко спит, носиком только курносым чуть дернула, словно комар на него сел.

Душ принял контрастный, растерся.

Тем временем чайник согрелся. Залил две чашки «Геркулеса» крутым кипятком, пару минут подержал на конфорке помешивая. Вот и каша готова.

Пока чай пил, все думал, пробовал читать вчерашнюю газету. Вечером заснул как убитый, только домой приехал; не до газет было. А сквозь строчки все рожа Авдеева просвечивала. Что делать?

Тупиковая ситуация складывалась в расследовании двойного убийства.

Есть два тела убитых, есть предполагаемый убийца. Но толку от этого никакого. Убитые вообще показаний не дают. Авдеев дает охотно. Но не то, что надо.

А что надо?

Что-то в его показаниях, неуверенных и противоречивых, про таинственных трех бабенок рациональное есть. Есть какая-то странность, которую трудно выдумать. Она совершенно нереальная, эта подробность. Но и не выдуманная. Может, что-то не договаривает?

Авдеев отрицает причастность к убийствам и не может объяснить, каким образом к нему попали изъятые у него предметы.

Более того, во время допроса он даже пытался намекнуть, что эти предметы могли оказаться у него вследствие «ментовской провокации».

Конечно, парни из УВД крупно подставились с протоколом. Но в провокации их Мищенко не подозревал.

— А что, если тут не милицейская провокация, а...

— А чья? — вытаращился Деркач.

— Криминальная?

— Не понял, Александр Петрович. Что-то вы мудрите.

— Это, похоже, не я мудрю. Это, возможно, намудрил какой- то опытный уголовник.

— Не врублюсь, виноват.

— Да ни в чем вы не виноваты. Просто у меня опыт больше. Помню случай, когда я еще на следствии работал... Было совершено убийство женщины из ревности. Убил, как оказалось, муж, а улики подсунул предполагаемому любовнику. Вроде как двух зайцев сразу убивал: и жену неверную наказал, и коварного друга, ее соблазнившего, на большой срок определял. Чувствую, уж очень складно выходит: вот пьяный человек, вот данные мед- экспертизы — у него был половой акт с убитой за час до смерти. Вот вещдоки: ее часы, кольца, сережки убитой у подозреваемого в кармане.

— И как же вы доказали вину мужа? Он сознался?

— Поначалу ни в какую. Но припер я его.

— Как же? Интересно. Расскажите, товарищ советник юстиции.

— Вспомнил я лекции кандидата юридических наук по фамилии Бобренев. Он работал в военной прокуратуре и лекции читал в Институте повышения квалификации при Генпрокуратуре. Он разбирал наиболее типичные варианты создания у допрашиваемого преувеличенного представления об осведомленности следователя. Сущность этого тактического приема состоит в том, что следователь создает определенные психологические предпосылки, когда используемая им при допросе осведомленность по какому-то отдельному обстоятельству субъективно распространяется допрашиваемым на другие обстоятельства дела и приводит его к отказу от ложной позиции.

Вы считаете, что Авдеев что-то скрывает?

Уверен. Не понял только, из страха быть уличенным в двойном убийстве или имеет другую причину.

— Какую?

— Корысть, например.

— Так вы думаете, что не он убил этих женщин?

Не знаю, не знаю... Может, и он. Но есть сомнения.

— И что будем делать?

— Применять шестой вариант: в Институте повышения квалификации нам рассказывали о шести вариантах создания у подозреваемого преувеличенного представления об осведомленности следствия. По шестому варианту такое представление создается путем формирования у допрашиваемого убежденности в наличии важных улик. Суть его заключается в показе подозреваемому в совершении преступления предметов, которые имеют отношение к расследуемому делу. Но при этом сам следователь должен быть убежден в преступной осведомленности допрашиваемого.

— Вы убеждены?

Да. Он что-то знает, но юлит, скрывает, уводит следствие в сторону. При этом уверен, что доказать его вину не удастся. А почему он, собственно, уверен, если улики против него? А потому, что знает или подозревает истинного убийцу.

— Так что, будем вызывать Авдеева на допрос?

— Будем...

Авдеев на этот раз выглядел спокойнее, увереннее. Видно, тщательно продумал линию защиты. Отвечал на вопросы неторопливо, аргументируя свои ответы и придерживаясь избранной накануне позиции.

Совершение каких-либо преступлений, кроме кражи водки, отрицал, по предъявляемым предметам требовал доказать, что они не были подсунуты ему милицией. Что не мог объяснить, оправдывался сильным опьянением. По его словам, пил он «по-черному» уже неделю до описываемых событий.

— Я того мужика, знаешь, чем прижал? — наклонился Мищенко к уху Деркача, поначалу ведшего допрос Авдеева.

Я сказал ему, что на часах и колечках убитой остались его отпечатки пальцев. Он говорит, ничего странного, жена ведь она ему; а они, экспертиза доказала, были поверх и «пальчиков» любовника. Так что, выходит, муж последним касался. Ты его по «пальчикам» попробуй прижми.

Авдеев насторожился, видя, что прокуроры шепчутся, стал ожидать каверзы. Деркач сделал умный вид, словно ему прокурор города про что-то важное напомнил.

А дело в том, что перстни, изъятые у Авдеева, действительно были опознаны подругами Селивановой. Но, как говорят юристы, опознаны по родовым признакам. Такие перстни могли быть у любой другой женщины, могли быть куплены чисто теоретически самим Авдеевым в 90-е годы и приготовлены для подарка своим собутыльницам. Не слабый вариант защиты для подозреваемого.

— Авдеев, вы не отрицаете, что у вас были изъяты перстни, принадлежавшие Селивановой?

— Не отрицаю.

— Их вам не милиция, случаем, подбросила?

— Нет.

— Уже хорошо. Значит, вы не отказываетесь?

— Не отказываюсь.

— Как вы показали, вы их приобрели для подарка любовнице в областном центре три года назад с рук на базаре. И в вечер задержания имели при себе, так как намеревались подарить их своей любовнице Верке?

— Все истинная правда, гражданин следователь. Приятно иметь дело с грамотным юриспрудентом, я извиняюсь, конечно, за это слово.

— А как вы объясняете тот факт, что на перстнях, кроме ваших отпечатков пальцев, есть еще одни — женские.

— А давал Верке подержать, когда склонял к совершению полового акта.

— Верке?

— Верке.

— А более никому?

Задергался на стуле Авдеев.

— Вроде никому. Не припомню.

— Селивановой не давали?

Опять пауза. Что отвечать? Давал или не давал? Какую подлянку следователь готовит?

— А зачем мне Селивановой давать? Она мне не «давала», и я ей нет.

— В таком случае как вы объясните, что, кроме ваших отпечатков, там оказались не Веркины, а Селивановой четкие отпечатки? Причем на одном перстне, с левой руки, — отпечатки пальцев правой, а на перстне, который подруги видели у нее на правой руке, — отпечатки ее же левой руки?

— Не могу знать. Я такую науку еще не превзошел. Я, конечно, человек начитанный. Но... Чего не знаю, того не знаю.

Задергался, задергался Авдеев. Ждет подвоха. Напрягся весь.

Конечно, если бы следствие располагало заключениями экспертов, которые в настоящее время еще работали с вещдоками, Мищенко и Деркач имели бы возможность предъявить их подозреваемому и с их помощью изобличить его. Но, как известно, от момента обнаружения следов и вещественных доказательств до получения заключений экспертиз проходит длительное время. А следователю важно получить доказательства правильности выбранного пути, верности версии именно на начальном этапе расследования. Что, если вовсе не Авдеев убил двух женщин? Что, если он по каким-то причинам заинтересован в том, чтобы сбить сыскарей со следа?

Вот и решили Мищенко и Деркач провести предварительное исследование вещественных доказательств, а подозреваемого Авдеева сделать своего рода участником этих исследований.

Пока их эксперт Татьяна и областной криминалист Емельянов работали со своими соскобами, микрочастицами, срезами, сами вещдоки им были не особенно нужны. Их и использовали Мищенко и Деркач.

— Вы признаете, что это ваш плащ-болонья? Он был изъят при осмотре вашей квартиры.

— Признаю. Старый плащ, конечно, но, как говорится, в вину мне его не поставите...

— Как сказать. Обратите внимание, в области левой лопатки мел настолько глубоко проник в ткань, что сразу, видимо, отчистить его не удалось. Посмотрите...

Мищенко и Деркач стали в присутствии Авдеева внимательно осматривать расползшееся на ткани пятно.

— Странно, действительно какое-то пятно, глубокомысленно заметил Мищенко.

— Вы его оттирали? — спросил невинно Авдеева Деркач.

— Ага, — неуверенно ответил Авдеев. — Раз уж запачкался, так что и не оттереть? Оттирал.

— Чем?

— Влажной тряпкой, — ответил Авдеев.

— Совпадает с мнением экспертизы, важно обронил Деркач, повернувшись к Мищенко. — А вы знаете, — резко повернулся к Авдееву, — что, по данным экспертизы, мел на вашем плаще, его микрочастицы совпадают с пробами, взятыми экспертами с забора на месте убийства.

— Не убивал я, гражданин следователь, чем хотите клянусь. А плащ испачкал, когда пьяный в коридоре у себя по стене проехался

Здесь же, при Авдееве, было принято решение о немедленном изъятии соскобов мела в коридоре и в комнате его квартиры.

Авдеев все больше нервничал.

— Вы что, граждане следователи, мне не верите?

— Такая работа, — вздохнул Деркач, — доверяй, но проверяй. Соскобы мела с забора у нас есть, а из квартиры образцы мела еще не отобраны. А наши судмедэксперты, точнее, эксперты судебно-химической экспертизы, могут однозначно сказать, откуда мел на вашем плаще, из квартиры или с места происшествия.

— Признаете, что этот лист акации изъят из кармана вашего плаща?

— Не криминал, — уверенно заявил Авдеев, наслушавшийся сокамерников.

— Правильно. Наличие листа в кармане не криминал. Но вот наши эксперты сейчас сравнят этот листик с теми, что изъяты на месте преступления. И, если листья совпадут, согласитесь, есть тема для разговора...

— Разрешите закурить?

— Курите, Авдеев. Это тоже часть нашей с вами работы.

— Не понял.

— Ну, вот вы взяли сейчас со стола сигарету из пачки «Мальборо».

Так другой тут нет. А у меня все отобрали вертухаи.

— Контролеры.

— Так точно, контролеры.

— А вы утверждали, что курите только «Яву».

— Так точно, «Яву», а также халяву.

— Разрешите вашу сигаретку? Обратите внимание, прикус на ней своеобразный, я вам уже на предыдущем допросе об этом говорил.

— Так это зуб у меня верхний подгулял.

— Вот именно. Но точно такой же прикус был на сигаретах «Мальборо», обнаруженных и изъятых нами на месте совершения обоих убийств.

Ха, так у нас щербатых полгорода. Это каждый может такой, как вы говорите, прикус оставить.

Каждый. Но вот слюна у каждого человека индивидуальна.

— Ну и что?

— А то, что наши эксперты сделают анализ и докажут, что на сигарете, найденной на месте преступления, остатки слюны идентичны вашей. Так что, надеюсь, вы не возражаете, если мы возьмем пробу вашей слюны?

— Не возражаю, — хмуро согласился Авдеев, — плевал я на пробы!

Пробу слюны у Авдеева сняли в день задержания, с сигареты, которую он тогда курил. И сейчас как раз Татьяна над ней колдовала. Но, спеша расколоть Авдеева, Мищенко и Деркач все глубже затягивали его в совместный поиск доказательств его вины.

Сняли пробу. Мищенко делал какие-то заметки в блокноте с умным лицом. Деркач внимательно рассматривал в группе вещдоков спички, обнаруженные в доме Авдеева. Авдеев становился с каждой минутой все мрачнее.

— Вот, Авдеев, спички, обнаруженные у вас в доме, а вот спички, найденные на трупе одной убитой и рядом с трупом другой.

Мы сейчас отдадим их на экспертизу и уже завтра будем знать, были ли вы на месте преступления.

— А это еще ничего не доказывает, — ершился Авдеев. Спички, может, и были там. А меня не было. И весь сказ.

Авдеев стоял на своем — преступлений не совершал, на месте убийства не был, ничего дополнительно сообщить не имеет.

Тут и позвонила Татьяна: была договоренность, что как только хоть что-то прояснится, тут же позвонит прокурору города.

— Это экспертиза, — прикрыв трубку, бросил Мищенко Деркачу вроде и шепотком, а чтоб Авдееву было слышно.

— Так, так. Очень хорошо. Благодарю вас, Татьяна Ивановна. Значит, вы абсолютно уверены? Ну да, наука, так сказать. Против науки не попрешь.

Мищенко с трудом сохранил равнодушное, спокойное выражение лица.

То, что сообщила Татьяна Ивановна, в корне противоречило основной версии следствия.

И работало на вторую версию, выдвинутую им совсем недавно, — о возможном инсценировании участия Авдеева в двойном убийстве.

— Слюна на сигарете, оставленная Авдеевым, и слюна на сигаретах, изъятых на месте убийств, идентичны. И тем не менее версия, что убил Авдеев, шатается. Потому что я могу однозначно доказать: он не мог изнасиловать женщин. Ни до убийства, ни после.

— Ну, вот, против науки не попрешь, Авдеев. Через полчаса у меня будут результаты экспертиз, и тогда добровольное признание запоздает. Колись!

26 МАРТА 1997 Г. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ

ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

До аэропорта подвез муж. Можно было бы в лимузине с водителем; да если сильно захотеть, так хоть на танке. Слава Богу, материальных проблем нет. Но Мадам потому и стала Мадам, что, иногда теряя миллионы (потому, что не рассчитала риск, доверилась жуликам в своем «аппарате», да просто по причине рассеянности и безалаберности), умела экономить на мелочах. И в конечном счете прибыль всегда покрывала убыль.

Сама Мадам была убеждена, что все это — результат ее удачливости, жестокости по отношению к злостным неплательщикам и обманщикам и умения экономить.

На самом же деле вся ее удачливость была до поры до времени. Потому что в основе ее «империи» была элементарная пирамида. И сколько бы денег она ни зарабатывала, сколько ни вкладывала в законный и прибыльный бизнес, все равно ее долг клиентам рос в геометрической прогрессии, и рано или поздно ей придется платить. В глубине души знала: при всем ее фантастическом богатстве расплатиться она не сможет. Ей были должны многие, но ее долги все равно были еще больше. Потому отгоняла мысли о послезавтрашнем дне. Даже о завтрашнем.

Мадам жила днем сегодняшним.

А сегодня было все тип-топ. За рулем — надежный, любящий муж, рядом с ним — надежный сотрудник и пылкий любовник, если так можно сказать. Впереди — Индонезия, Таиланд, Китай, Корея. Инспекционная поездка. Множество приятностей, небольшие разборки и большие прибыли. Ну не может быть, чтобы миллионы долларов, полученных от пирамиды и вложенных в сверхприбыльный криминальный бизнес по торговле сырыми алмазами, «живым товаром», наркотиками, увеличенный там и вложенный во вполне легальный бизнес с льготным вывозом из страны редких металлов, древесины деловой и научно-технической документации из оборонных НИИ, вернувшись новыми миллионами баксов, не помог ей расплатиться с кредиторами и клиентами пирамиды, если вдруг прижмет. На худой конец, эти деньги позволят отмазаться. Ну, на самый худой — смыться из страны и очень даже безбедно жить далеко от России.

Хотя бы на тех же островах Бали в Индонезии или в чудном курортном местечке Пхукет в Таиланде.

Сунув в рот шоколадную конфету, она мило улыбнулась своему референту по Азии, миловидному голубоглазому пареньку лет двадцати пяти, и, набрав номер на сотовом телефоне, связалась с Пхукетом.

— Анночка? Привет. Это Лина Паханина, сборная СССР. Как там жизнь в вонючем Таиланде? Нормалек? Тогда слушай сюда. И очень внимательно...

Валентина Паханина действительно когда-то входила в сборную СССР по настольному теннису, объездила много стран, перетрахалась со всеми более или менее симпатичными ребятами из сборных по другим видам, если оказывалась с коллегами по профессиональному спорту рядом на соревнованиях или спортивных сборах. Потом прошлась по ЦК ВЛКСМ, что ей дало множество нужняков, нужных людей, впоследствии сделавших карьеры, и очень неплохие, и в госучреждениях, и в частном бизнесе, и в правоохранительных органах. Так что, когда она стала создавать свою систему, балансирующую на грани криминала, нужняки те очень и очень пригодились. А вот когда вышла за грань, когда ее система стала чисто криминальной, она уже не просила старых знакомцев о помощи. Она или припугивала их неприцельными выстрелами своих киллеров по машинам и окнам их квартир и дач, или просто покупала, нередко явно переплачивая, зато и не имея головной боли.

В ее таиландской резидентуре было за последний месяц два прокола. Индонезийских и таиландских девочек, «складируемых» в Пухкете, вывозили через Алма-Ату, Москву, Таллинн, Амстердам в бордели Голландии и далее — в гаремы и бордели Саудовской Аравии, Объединенных Арабских Эмиратов, Бахрейна и Йемена.

Концы надо было, однако, искать в Сингапуре.

В аэропорту ее встречал дистрибьютер, бывший ответственный сотрудник нашего Аэрофлота Петр Ефимович Корнеев, невысокого роста широкоплечий малый, обладавший крайне необходимым в его непростой деятельности достоинством: из трех принятых в Сингапуре языков, английского, китайского и малайского, он прилично владел первыми двумя, что сильно облегчало проведение здесь уже реализуемых или еще планируемых Мадам операций.

Гигантские небоскребы на фоне буйной тропической растительности, влажная жара, тут же сделавшая изысканный летний костюм Мадам похожим на плохо отжатую тряпку.

— Под сорок градусов сегодня, — пояснила встречавшая вместе с Корнеевым менеджер по «девочкам», улыбчивая брюнетка в шортах и легкой блузке, Настя Сорочинская. Девица из очень приличной семьи, в прошлом киноактриса.

— Кошмар!

— Пусть вас утешает, что температура воды такая же, не замерзнете, если захотите искупаться. А в Москве?

— Улетала, снег лежал, — отдуваясь, пропыхтела Мадам.

— И-эх! — мечтательно потянулась, помаячив выпуклой грудью с торчащими сосочками перед референтом из Москвы, Настя. — Сейчас бы в снегу поваляться. Да голышом...

— Ты, мать, поскромнее. За границей все-таки, — строго прервала ее Мадам.

— Это вы здесь за границей, а я уже как дома. — Говоря это, Настя несколько раз кокетливо подпрыгнула, призывно тряся округлой грудью перед меланхоличным московским гостем. Знала ведь, мерзавка, что парниша — любовник Мадам, а рисковала, рисковала... Впрочем, подпрыгивала Настя как бы и по делу, высматривала машину, которая затерялась где-то на переполненной автостоянке перед аэропортом.

— Ты чего распрыгалась, как вдова Джексона?

— Вообще-то по мужу я Васильева. Но, увы, не вдова. Мерзавец Васильев по-прежнему красуется на московских тусовках, мороча голову молоденьким девочкам, как пять лет назад заморочил ее мне.

— Уж тебе заморочишь, — хмыкнула Мадам, вытирая обильный пот тонким батистовым платочком, тут же превратившимся во влажный бесформенный комок. — А «вдова Джексона», так зовут одну черненькую пером хохлатую птицу в Африке, похожую на курицу...

— Так я, по-вашему, на курицу похожа? Спасибо! За безупречную, можно сказать, службу таким комплиментом наградили... Черная курица! Это надо же...

— Да не ершись ты, перышки не топорщи. Ничего тут обидного нет. Я перед отлетом какую-то передачу по телевизору видела. Так эта курица, когда хочет внимание самца привлечь, все время высоко подпрыгивает.

— Зачем? Дура, что ли?

— Она в высокой траве живет. Если не подпрыгивать, самец ее не увидит.

— Ой, и у животных все, как у людей. Тоже сами себе трудности создают. Жила бы на равнине, не было бы нужды прыгать.

— Ты-то на равнине живешь, — мстительно просипела Мадам. — А распрыгалась.

— Ой, держите меня четверо... Ха-ха! Мне, чтоб мужчина меня заметил, прыгать нет нужды. С меня тут местные мужики просто тащатся.

— Ну, еще бы, чтоб с такими титьками и без бюстгальтера. Если бы ты вообще нагишом шлындала, тащились бы еще больше.

— Ой, я прямо удивляюсь вашей необъективности, Валентина Степановна! Я ж прыгаю, чтобы разглядеть нашу машину и чтобы тот желтоглазый меня увидел.

— Так бы и сказала. А то все прыгаешь, прыгаешь. — Мадам скосила глаз на безразлично сонное лицо референта по Азии. — Может, некоторым вовсе неприятно смотреть, как мотаются твои потные титьки...

— Ой, Валентина Степановна, вы меня просто удивляете! Такие выражения. А ведь институт культуры кончали.

— Ты мне институтом культуры в морду не тычь, тут большого позора нет, где учиться, лишь бы научиться. А вот когда я кончаю, это вообще не твое собачье дело.

Мадам тяжело вздохнула, расслабленная удушающим зноем, раздосадованная, что, наверное, все еще спортивная, активно плавающая, играющая в теннис и держащая фруктовую диету Настя в своих шортах выглядит в глазах окружающих привлекательнее ее. В том числе и в глазах ее спутника. Но вслед за этой раздражающей мыслью пришла и другая, успокаивающая. Ночью-то не в ее черный лобок уткнется губастенький референт, а в рыженький Мадам. А Настенка пусть развлекается со своими узкоглазыми желтоморденькими знакомцами.

Один из них, с сахаристо-маслянистой улыбкой на круглой лоснящейся роже, уже подрулил к месту, где стояли гости из России, выскочил и подобострастно распахнул дверцу шикарного белого лимузина.

Машина медленно тащилась по забитой транспортом главной улице города Оrchard Road, за окнами мелькали витрины шикарных магазинов, офисов крупнейших фирм. Улицу щедро украшали китайские фонарики, транспаранты на китайском, английском, арабском языках. По тротуарам, ловко лавируя между лотками с жарящейся, парящейся, остро благоухающей нищей, тонкими индийскими платками, арабскими украшениями из серебра и золота, поделками индусов из драгоценных и полудрагоценных камней, текли потные толпы людей в шортах, легких майках и блузках, тропических шлемах, панамах, шляпах.

Мадам даже пожалела их. В машине-то мощный кондиционер; дышалось легко и свободно. От недавнего льющегося по телу неприятными струйками пота осталась только как воспоминание легкая липкость. Свободные от одежды места обвевал ветерок с какой-то душистой добавкой, идущий из кондишена. А пара глотков ледяного коктейля, выпитых сразу же, как сели в салон, и вовсе примирили Мадам с Сингапуром.

— Чего они так радуются? — удивилась уже более мирно настроенная Мадам. — Праздник тут у них какой?

— А тут все время праздник. Неделю назад по лунному календарю сразу за Рождеством наступил китайский Новый год, затем — индуистский, потом пришел черед мусульманского Нового года. Так и празднуют. Остановиться не могут. А сейчас у них фестиваль.

— Молодежи и студентов?

Настя с интересом посмотрела на потное, с потеками размазанной пудры лицо Мадам.

— Нет... Фестиваль вкусной еды.

— А в остальное время что, невкусно кормят? — вдруг проявил интерес к теме референт по Азии.

— С добрым утречком! Проснулись? — нарочито приветливо обернулась к референту Настя. — Вы по какой стране будете специалистом?

— По Афганистану. Я на пушту свободно говорю, — гордо заявил референт.

— О, замечательно! Это вам здесь о-очень пригодится. Если удастся найти хотя бы одного китайца, знающего пару слов на пушту. А английский у вас как?

— Второй язык был в МГИМО.

— Тогда не пропадете, даже если потеряетесь.

— А чего это ему теряться? — подозрительно зыркнула на нее Мадам. — Мне он постоянно нужен. По работе.

— Ну, это я сразу поняла, — хихикнула Настя. И тут же, спохватившись, приняла серьезный вид. — Вы спрашивали про еду? Еду здесь готовят очень вкусно круглый год. Конечно, к ней надо привыкнуть.

— Есть хочу, — протянул референт.

— Чего? — переспросила Мадам.

— Хочу есть.

Мадам на минуту задумалась.

— Мы сейчас куда?

— В отель.

— А можем по дороге где-нибудь перекусить?

— Без проблем.Что бы вы хотели?

— А все равно. Лишь бы побольше и повкуснее.

— Понятия о вкусе здесь очень своеобразные.

— Ну, мяса какого-нибудь, овощей.

— Супа, — вставил молчаливый референт.

— А... — понятливо улыбнулась Настя. — Если вы хотите съесть чунь яньджу, то нам нужно пойти в «Тунь лайшунь», ресторанчик, где подают баранину по-магометански.

— А почему в Гонконге и по-магометански? Я думал, здесь китайская кухня.

— Здесь столько кухонь, сколько народностей. Больше всего среди жителей Сингапура китайцев, индусов и арабов. Их гастрономические пристрастия, так сказать, витают в воздухе. Если бы вы не боялись выглянуть наружу...

— Избави Бог...

— То сразу же ваши носы почувствовали бы волшебные запахи мусульманской кухни. Опережаю ваши вопросы, потому что сегодня совпали праздник конфессиональный у местных мусульман и праздник вкусной жратвы.На ресторане не экономим? — на всякий случай деловито спросила Настя.

— На еде вообще не экономлю.

«Оно и видно», — не сказала, но подумала стройная Настя, оглядывая выпирающие из летнего платья телеса своей работодательницы.

Водитель остановился перед большой вывеской, на которой китайскими иероглифами были изображены слова, прочитанные Настей вслух как «Тунь лайшунь».

В ресторане было прохладно и уютно. Тихо гудел мощный кондишен. Пахло всякими специями, приправами, благовониями.

Когда все удобно устроились за низким столиком, Настя пошепталась с метрдотелем, и через пару минут на столик перед гостями шустрый старый китаец поставил бронзовый горшок, внутри которого был разведен огонь. Вскоре вода закипела. Официанты тем временем притащили продукты, нужные для приготовления соуса. Тут были коричневое масло, красный перец, лук. Гости накладывали в свои мисочки всего понемногу и тщательно перемешивали. Затем каждый брал палочками кусочек мяса, опускал его на несколько секунд в котел с водой, обмакивал в плошку, чтобы остудить и приправить специями...

Предложенный официантом зеленый чай Мадам и ее референт с презрением отвергли, заказав по паре бутылок баварского пива. Официант с трудом сдержал свое потрясение. Но желание клиентов — закон. В ресторане нашлось и пиво из Германии.

Примерно в середине обеда в кипящий котел старик официант загрузил капустные шницели, шпинат, зеленый горошек и макаронные звездочки. К этому времени бульон из баранины уже достиг, по его мнению, нужной кондиции.

Бульон смешивался с вареными овощами, остатками острого соуса, и получался прекрасный, душистый, жирный и необычайно богатый нежнейшими вкусовыми оттенками суп.

Выкушав первую же ложку, референт расплылся в счастливой улыбке:

— Суп...

— Как теперь насчет чаю?

— Пожалуй, теперь можно и чаю, — кивнула Мадам.

Но когда на ее глазах в только что заваренный чай старый китаец влил добрую порцию масла, от чая брезгливо отказалась.

— Может быть, коктейль? — лениво, не сдерживая свою молодую грацию избалованного чичисбея, предложил референт.

— Хотите «Шанхай»? — предложила неугомонная Настя.

— «Шанхай» так «Шанхай».

Коктейль готовился на глазах гостей.

Молодой тощий китаец поставил на столик три бокала для шампанского, выложил их изнутри листьями салата, потом на деревянной доске мелко покрошил ножом вареное белое мясо курицы, так же мелко нарезал ананас и... вареные шампиньоны и равномерно распределил все это по трем бокалам.

Затем он, все так же механически улыбаясь, словно готовил гостям фантастический сюрприз, смешал в фарфоровой чашке йогурт, майонез, белое вино и... горчицу, тщательно перемешал смесь и вбухал ее в три бокала, стараясь, чтобы это адское варево также распределилось равномерно.

— Это коктейль? — с ужасом, сдержав душистую отрыжку от чунь яньджу, выпучил глаза референт.

— Да.

— «Шанхай»?

— «Шанхай».

— А пива можно?

— Тут все можно.

Референт залил пылающий в его желудке чунь яньджу тремя бутылками баварского пива. Мадам ограничилась одной. С пива ее пучило. А впереди предстояла сладостная ночь любви в прохладном, овеваемом душистым ветерком из кондишена номере пятизвездочной гостиницы. А когда тебя мучают газы, знаете ли, всякое может быть. Даже если сделать скидку, что референт у нее на содержании, и очень приличном, все-таки надо еще и о манерах думать. Нет, пива много ей никак нельзя. Она пригубила немного чая. Напиток оказался солоноватым и маслянистым, даже пришлось пренебречь европейскими манерами и выплюнуть взятую в рот гадость обратно в плошку. Ну, да, кажется, никто этого не заметил.

Жирный суп и несколько бутылок баварского сделали свое дело.

— Где здесь туалет? — конфузясь, референт спросил Настю.

Лавируя между столиками, запутавшись в бамбуковой занавеске, отделявшей зал ресторана от подсобных помещений, скрылся в чреве «Тунь лайшунь».

Минут через пятнадцать забеспокоилась Мадам. Через двадцать это беспокойство разделила и Настя. Она спросила старого, сморщенного, как прошлогоднее яблоко, китайца, торопливо и строго что-то налопотав ему по-китайски, а для пущей наглядности еще и по-английски. Китаец ушел и через минуту вернулся с непроницаемым лицом.

— Белого человека в туалетной комнате нет. Совсем нет. Его нигде нет.

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ.

КРОВЬ НА КАМНЕ

Штурмбаннфюрер СС Гюнтер Райман быстро, задержав дыхание, опрокинул рюмку шнапса. С отвращением передернул продолговатым лошадиным лицом, мысленно выругался:

«Доннер-ветер! Ну, и шнапс... Все синтетическое: бензин, сахар, кофе. Теперь вот еще и шнапс. Из каких только опилок его делали?»

Впрочем, куда больше штурмбаннфюрера СС интересовал другой вопрос, и вопрос этот, по сравнению с качеством шнапса, можно было бы считать глобальным: «Куда идет фатерланд?»

По мнению бригаденфюрера Шелленберга, еще не все потеряно, Германия еще возродится из пепла, как птица Феникс.

Райман придерживался более пессимистического прогноза. И потому полагал, что если сам не позаботится о своем будущем, то будущей процветающей Германии может и не быть. Германию ведь строят люди. И прежде всего такие дальновидные, толковые, как он сам.

Значит, выживет он, выживет и рейх; возродится его сила, богатство, влияние.

— Так. И только так! — хлопнул Райман донышком стопки по каменному столу, чуть не порезав руку. Рюмка разлетелась вдребезги.

Затем, нацепив пенсне, попытался вчитаться в текст приказа, подписанного рейхсминистром:

«Приказ о подготовке обороны Берлина.

Оборонительный район Берлина. Берлин—Груневальд

Оперативный отдел № 400/45 9.3.1945.

Секретно».

Райман пробежал глазами текст приказа, задержав взгляд на пункте «д»:

«Народная война в тылу противника. Решающее значение приобретает борьба в тылу противника. При этом задача состоит в том, чтобы использовать все средства военной хитрости и коварства и нанести противнику максимальный вред и урон. Не вступая в открытую борьбу, необходимо прежде всего в ночное время нападать из засады на железнодорожные эшелоны, на отдельных связных, на автомашины, атаковать слабо охраняемые склады, участки железной дороги, командные пункты, проводить диверсионные акты против линий связи противника.

Комендант Берлина, рейхсминистр доктор Й.Геббельс».

Гюнтер намазал на кусочек серого хлеба немного искусственного зельца, с отвращением понюхал. Впрочем, бутерброд не пах ничем. Как и кофе из обжаренных желудей и ячменя, так что шнапс с омерзительным запахом сивухи надо было чем-то заесть. Бр-р! Отвратительный аромат войны...

Райман встал, пошатываясь, прошел на кухню. Эту квартирку в Груневальде он получил недавно и еще не вполне привык к этому дому, хозяев которого расстреляли за участие в заговоре против фюрера. Дом таил сюрпризы. Чаще приятные. Время от времени находил он какие-нибудь заначки бывшей экономной хозяйки: то баночку маринованных огурчиков в погребе, заставленную пустыми банками, то связку сухих грибов в чулане. Вот сейчас в самый бы раз отыскать симпатичную домашнюю закусь. Кажется, все уголки потаенные обшарил.

Он приставил к огромному буфету тяжелый старинный стул с витой резной спинкой, тяжело взгромоздился на него, не боясь порвать или запачкать шелковую обивку. Черт с ней! Все равно вряд ли что останется здесь после поражения рейха. Поднялся на цыпочки, пошарил под самым потолком; вдруг рука наткнулась на какой-то матерчатый мешочек. Подтянув его к краю, снял со шкафа, с трудом развязал крепкий узел, запустил руку внутрь.

«Тьфу ты, дьявол, это, конечно, не закуска, — извлек горсть сушеного шиповника. — Но на безрыбье и щука раком станет», — подумал штурмбаннфюрер.

...Он поудобнее уселся в кресло, ноги положил на шелковую обивку стоявшего напротив стула, налил еще одну стопку шнапса, выпил, передернувшись и скривив в оскале длинное, с пористой, рыхлой кожей лицо. Не мешкая, сунул в рот горсть сухого шиповника, яростно разжевал его.

Рот наполнился памятью детства, проведенного в Восточной Пруссии, под Кенигсбергом. Заросли вереска, дикого шиповника, красные и бордовые ягоды со сладковатой шелковистой начинкой, запах морских водорослей с Балтики, крики чаек и голос матери:

— Гюнтер, домой. Картофель стынет...

Ах, этот картофель детства! Как он тогда надоедал своим однообразием. А вот теперь бы не отказался от тарелки картофеля, залитого подсолнечным маслом.

Быть сегодня голодным или есть невкусную, малокалорийную пищу было тем более обидно, что он был богат. Очень богат.

А потратил с того августовского дня ерунду. Если не считать трех перстней-печаток из золота и мелких брильянтов да пары колье с брильянтами, которые подарил нужным людям, чтобы его перевели в Берлин из-под бомбежки, которая стала повседневной реальностью всей Рейнской области, продал, страшно труся и волнуясь, лишь пару золотых колечек с мелкими камнями.

Накупил на вырученные деньги всякой жратвы и неделю пировал, вибрируя покатыми плечами и толстым брюхом, ожидая стука в дверь.

Как ни крути, то, что он сделал в августе, никак иначе, чем мародерством, назвать было нельзя. А в условиях военного времени... Кальтенбруннер человек принципиальный. Узнал бы, отдал бы на заклание без минуты раздумий. Он из буршей, у него свое представление о чести офицера СД и СС.

Тогда, в августе, Гюнтер был всего лишь обершарфюрером и служил в небольшом местечке неподалеку от Йоханнесберга. Страшная бомбардировка застала его в поле, неподалеку от замка. Когда бомбы стали падать на замок Меттернихов, Гюнтер бросился под ближайшее дерево, упал на землю и закрыл голову руками. Чудовищный взрыв потряс все вокруг. Он приоткрыл один глаз. Такого еще не видел. Бомба угодила в центр замка и словно вывернула его наизнанку. Все, что могло гореть, вспыхнуло; что могло подняться в воздух, взлетело на несколько десятков метров. И еще через долю секунды начался своего рода дождь из крупных предметов домашнего обихода: кусков мебели, ковров, шпалер и еще Бог знает чего. Сколько длилось это извержение? Наконец все стихло.

Он уже хотел подняться, когда на голову ему обрушилось что-то тяжелое. Гюнтер в ужасе затаил дыхание, ожидая самого ужасного взрыва или боли. Но не было ни того, ни другого. Он разлепил глаза. Возле его носа на траве лежала продолговатая, примерно пятнадцать на десять сантиметров кожаная коробочка. Первой реакцией были злость, раздражение. А если бы сверху упала чугунная задвижка от камина или бронзовая ручка двери от кабинета владельца замка?

Но, когда раскрыл коробочку, злость и раздражение тут же прошли. «О, теш Сой!»

При ярких сполохах пожара в раскрывшемся футляре он увидел сокровище, которое ему и не снилось: нити жемчуга, колье с брилльянтами, женские обручальные колечки, массивные мужские перстни-печатки с монограммами и выложенными на них в виде короны драгоценными камешками. Но особенно его поразила массивная брошь с огромным камнем в центре. Не будучи знатоком, Гюнтер тем не менее без труда определил, что это чистой воды изумруд. Не первый день жил на свете и бывал в ювелирных магазинах. В том числе и по долгу службы. А когда в 1933, 1934 и 1939 годах их отряды шерстили жидовские лавочки и собранное богатство этих жидов-кровососов конфисковали в пользу рейха, он и услышал, что такие вот прозрачные камни зеленого цвета стоят подороже зеленого бутылочного стекла. На один камень можно прожить всю жизнь. И очень неплохо.

Вот такой изумруд, как тот, виденный им в 1934 году в ювелирной лавке Лейбовица, и свалился на него манной небесной. Только был раза в четыре больше того, жидовского.

Да и брильянты, а это, уверенно заключил Гюнтер, именно брильянты, ибо никакой идиот не станет на золотой броши с огромным изумрудом ставить простые стекляшки, были сказочно красивы и велики; раз в десять, а то и в двадцать больше тех, что украшали мелкие колечки и мужские перстни.

«Старинная вещь», — уважительно подумал Гюнтер и, выбросив коробочку, аккуратно завязал найденные драгоценности в носовой платок, сунул узелок за пазуху, плотно прижав к потному, волосатому брюху.

Потом вернулся, нашел коробочку и, вырыв ножом ямку в лесном мху, закопал ее.

Теперь у него оставалась только одна драгоценность из тех, что Бог послал ему за мучения его в августе 1942 года, — брошь с изумрудом...

Но ее он и не пытался продать в развороченной войной Германии.

Это он сделает позднее. После гибели рейха, которая, увы, неизбежна.

ИЗ ЗАПИСОК ОФИЦЕРА СТАВКИ ВЕРМАХТА

Как известно, у Гитлера был весьма странный распорядок дня. Обычно он спал в первой половине дня до обеда. В шестнадцать часов начиналось оперативное совещание. Он заслушивал доклады начальника штаба оперативного руководства вооруженными силами, начальника Генерального штаба сухопутных войск, начальника Генерального штаба военно-воздушных сил и главнокомандующего военно-морскими силами о событиях, происшедших за последние 24 часа. В этих совещаниях, проводившихся в рабочем бомбоубежище, в саду имперской канцелярии, всегда принимали участие большое число людей, многим из которых фактически нечего было там делать. Чаще всего присутствовали фельдмаршал Кейтель, барон Фон Фрейтаг-Лорингхофен, рейхсмаршал Геринг, рейхслейтер Борман, обер-группенфюрер СС Фегелайн.

В небольшом помещении присутствовавшие с трудом могли найти себе место; сгрудившись, стояли вокруг стола с оперативными картами, за которым сидели только Гитлер и несколько поодаль стенографистки.

В конце марта 1945 года я первый раз присутствовал на таком оперативном совещании. При входе в бомбоубежище отобрали пистолет, что очень шокировало меня. Я полагал, что это мера предостороженности, понятная после событий 20 июля 1944 года, когда было совершено покушение на фюрера. Но штандартенфюрер СС пояснил мне:

— Это приказ обергруппенфюрера СС Фегелайна. У нас вчера двое офицеров перестреляли друг друга. Может, были пьяны, или просто нервы сейчас у людей ни к черту. Словом, все сдают оружие при входе в бомбоубежище.

Я был потрясен: офицеры СС стреляли друг в друга! Казалось, над бомбоубежищем действительно витал страх находившихся там людей за свое будущее.

Поразительно, как люди, принадлежавшие к высшему руководству, пытались скрыть свою беспомощность и безысходность.

Перед тем как я впервые поехал в имперскую канцелярию, один старший офицер сказал мне, что я должен быть готов к тому, что увижу Гитлера совершенно другим человеком, нежели знал его по фотографиям, документальным фильмам и прежним встречам.

Действительность превзошла все мои ожидания. Я увидел старую развалину, равнодушно и даже бессмысленно реагирующую на сообщаемые ему новости.

Запомнились два ответа фюрера, молчавшего почти все заседание и тупо упершегося мертвым взглядом в карту военных действий, на вопросы высших генералов.

В дверь во время совещания просунул голову советник Хевель из министерства иностранных дел:

— Мой фюрер, есть ли у вас какие-либо приказания для меня?

— Нет. Приказаний не будет, — как автомат проскрипел Гитлер.

— Мой фюрер, если вы намерены достичь чего-либо с помощью политики, то позднее уже ничего будет невозможно сделать. Решение необходимо принимать сейчас.

— Политика? — презрительно скривился Гитлер. — Больше я политикой не занимаюсь. Она мне опротивела.

В конце заседания к Гитлеру наклонился зашедший в зал обергруппенфюрер СС Фегелайн:

— Мой фюрер, что делать с драгоценностями, найденными па груди застреленного в пьяной драке оберштурмбаннфюрера Гюнтера Раймана? Речь идет о броши с очень крупным изумрудом огромной стоимости.

— Откуда она у него? — приподнял тонкие, чуть выщипанные брови над моноклем Гитлер.

— Не могу знать, да сейчас, когда он мертв, это уже не имеет

значения.

— Передайте ее майору барону фон Фрейтаг-Лорингхофену. Он вместе с рейхслейтером Борманом отвечает за создание финансовой базы для возрождения национал-социализма.

Уже покидая бомбоубежище, расположенное в саду имперской канцелярии, в ночь с 20 на 21 апреля 1945 года, я видел, как барон фон Фрейтаг-Лорингхофен получил из рук шарфюрера СС небольшой замшевый мешочек, который спрятал во внутреннем кармане военного френча. При этом присутствовал капитан 3-го ранга Люгде-Нейрат.

Более я в райхсканцелярии не был, ни барона, ни капитана не встречал.

О судьбе броши с изумрудом ничего не слышал. Запись сделана в тюрьме Штумфтдорф по просьбе следователя, старшего майора государственной безопасности Петрова Игоря Федоровича, 20 мая 1945 года.

Полковник люфтваффе Ганс Гийделгарт повесился 21 мая в своей камере в тюрьме Штумфтдорф. Хотя, судя по сопроводительным документам, полковник поступил в тюрьму уже без поясного ремня и подтяжек, а повесился он именно на кожаном офицерском поясном ремне, специального расследования инцидента не было. Контролеры тюрьмы, старшие сержанты Иванов и Свиридов, не только не были наказаны, но произведены в старшины и представлены к медалям «За отвагу».

Ну, что ж. Чтобы задушить крепкого сорокалетнего полковника люфтваффе, тоже нужна отвага.

Барона фон Фрейтаг-Лорингхофена задержали 21 мая 1945 года в собственном имении в сорока километрах от Берлина. Сопротивления не оказывал. Добровольно сдал оружие. Во время обыска в замке барона был обнаружен целый ряд ценных вещей, в том числе коллекция севрского фарфора, коллекция французских шпалер XVII века, картины Лукаса Кранаха, картины Адольфа Менцеля из крестьянской жизни, гравюры Альбрехта Дюрера, а также шкатулка с семейными драгоценностями, сданная без описи майору ГБ Коростылеву из СМЕРШа.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ БАРОНА

ФОН ФРЕЙТАГ-ЛОРИНГХОФЕНА

В тюрьму Штумфтдорф меня привезли 22 мая 1945 года.

Допрашивали меня три офицера СМЕРШа. Они сидели в полумраке за длинным столом, расположившись таким образом, чтобы один мог смотреть мне в лицо, а два других наблюдали за мной сбоку. Офицеры бомбардировали меня вопросами — настоящий перекрестный допрос, причем на меня направили свет ярких ламп.

Вскоре, дня через три, я был измочален до предела тем, что каждую ночь меня поднимали на допрос, заставляли отвечать на одни и те же вопросы.

Один из офицеров, примерно моих лет, свободно говорил по-немецки. Он допытывался, где я бывал в Берлине и его окрестностях после 21 апреля 1945 года. Второй замучил вопросами о знакомых мне и вовсе незнакомых людях:

— Знаете ли вы полковника люфтваффе Гийделгарта?

— Не имею чести.

— А капитана противотанковых войск Штайна?

— Знаю, но не видел с 26 апреля.

Потом меня отправляли в камеру. А через короткий срок вновь вызывали и спрашивали, где я был 30 апреля, 6 мая, 11 мая и так далее.

И снова:

— Знаете ли вы майора Ширлинга?

— Нет.

— А полковника Виреса?

— Нет.

— А рейхслейтера Бормана?

— Кто же его не знает.

— Когда вы его видели в последний раз?

— 29 апреля.

— Где?

— В рейхсканцелярии.

— Какое поручение он вам дал?

— Он мне не давал никаких поручений.

— Что вам передал в рейхсканцелярии в ночь с 20 на 21 апреля шарфюрер Кемпке? Что это был за предмет?

— Я не знаю шарфюрера Кемпке. И потому не мог получить от него никакого предмета в ночь с 20 на 21 апреля 1945 года в рейхсканцелярии.

И опять камера, сон, удары под ребра, хамство, прожектор.

И новый прием. На допросе появился незнакомый капитан ГБ.

— Вы лжете. Шарфюрер Кемпке задержан нами и дал показания, что знает вас.

— Это не криминал, меня знают многие.

— Он также признался, что не только он вас знает, но и что вы его должны знать. Вы лжете, черт возьми!

— Я не лгу. Я не знаю никакого шарфюрера Кемпке. Много чести для него. Возможно, вам неизвестно, что между майором и шарфюрером, бароном и простолюдином у нас достаточно большая пропасть.

— Мы устроим вам очную ставку.

— Сочту за честь повторить все снова.

Обратно в камеру. Заснуть не удается. Жду, когда меня снова ударят под ребра и поведут под прожектор на очную ставку. Но несчастный Кемпке или убит, или благополучно бежал.

Мои мучители меняют тактику. Сержант забыл в моей камере пачку папирос «Герцеговина Флор». Видимо, это лучшие русские папиросы, мне они нравятся, особенно после эрзац-табака, который курил последние месяцы. При допросе мне предлагают стул, ставят пепельницу, дают папиросу.

— Скажите, вы действительно не видели 30 апреля рейх- слейтера Бормана?

— Повторите, вы действительно не получали в ночь с 20 на 21 апреля пакет от шарфюрера Кемпке?

— Встречали вы в рейхсканцелярии полковника люфтваффе Ганса Гийделгарта? Он присутствовал на докладе фюреру? Нет? Странно...

— Принадлежат ли вам в Берлине и его окрестностях другие дома?

Тюрьма устроена в бывшем здании гимназии. Городская тюрьма переполнена теми, кого русские называют военными преступниками. В основном это старшие офицеры СС, СД, гестапо. Их допрашивают и дня через три увозят в сторону Потсдама. Вскоре привозят другую партию.

В нашей тюрьме узники почти не меняются. Да и есть ли другие узники? Это ведь, собственно, не тюрьма в классическом понимании этого слова. Три этажа бывшей гимназии занимают подразделения СМЕРШа. А в подвале несколько камер. Кто еще является узником подвалов, установить так и не удалось... Мои попытки связаться с соседями быстро пресекались дежурными контролерами.

Практика «умасливания» узника продолжалась дня три. Улучшено питание, две пачки папирос в день.

Наконец в мышеловке оставлен сыр.

Контролер «забывает» запереть дверь.

Я все понимаю: мне дается «шанс» бежать, чтобы проследить за мной и выйти на клад драгоценностей, заложенный по приказу Мартина Бормана с целью создания материальной базы возрождения национал-социализма. К национал-социализму я всегда относился скептически, но честь офицера превыше всего. Мне приказали, я приказ выполню.

И попытаюсь использовать шанс. Считаю, его дали мне не русские, а Бог.

Выглядываю в коридор. Тишина, сержант в конце коридора копается в замочной скважине одной из камер. Дверь из подвала в двух шагах от двери моей камеры. Прячусь, пробираюсь по стенке, внимательно следя за движениями сержанта.

Сержант все еще копается в замке.

Вот и дверь. Из подвала шесть ступенек ведут во двор. Выхожу. Пусто, тихо. Пять часов утра. Вокруг двора — высокая стена, поверх — колючая проволока. Вышки с часовым нет. Но я засек, на чердаках дежурят часовые, ориентированные на все четыре стороны света. Контроль круглосуточный, перелезать через стену нельзя. А если не заметят, засветятся. Ясно, что это чистая провокация.

Играю в поддавки, делаю вид, что ловлю шанс. В десяти метрах от двери из подвала в стене трещина, старый граб пророс сквозь стену, разломив ее. Можно попытаться протиснуться.

Удалось. А дальше я места знаю. По заросшей кустами и деревьями низинке иду почти на четвереньках, пригибаясь к пахнущей сыростью земле, метров сто. Низинка кончилась, но кончилась и опасная зона.

Поднимаюсь метра на три, пробегаю по заросшей кустами окраине города, спускаюсь к реке, сползаю в воду. Глубокий вдох, метров двадцать я плыву под водой. А речка здесь всего метров тридцать шириной. Так что выныриваю в спасительной тени нависших над водой с той стороны кустов...

Эти строки я пишу уже в лесной охотничьей сторожке, которую использовали для отдыха перед и после охоты еще мои деды. Здесь традиционно была хорошая охота на фазана и косулю.

Судя по всему, они меня проворонили. Я тщательно заметал следы, преследования не обнаружил. Скорее всего переумничали, упустили.

Слава Богу! И жив, и имею возможность выполнить свой офицерский долг. Уже завтра передам все сданные мне в апреле — начале мая уникальные драгоценности посланцу рейхслейтера Бормана.

После этого я свободен...»

Успел дописать фразу. Вяло опустил красивую, с сединой на висках породистую голову на небольшой письменный стол, стоявший у закрытого шторой окна.

Выстрела он не слышал. Видимо, стрелял классный профессионал, точно рассчитавший траекторию полета пули.

Через минуту после выстрела дверь сторожки приоткрылась. В комнату заглянул молодой человек с широкоскулым, курносым лицом, усеянным веснушками. Легкая рыжинка в волосах в сочетании с веснушками и курносым носом предполагали улыбчивость и легкомыслие. Однако эти черты характера никогда не соответствовали поведению старшего лейтенанта госбезопасности, сотрудника отдела СМЕРШ 34-й танковой дивизии, дислоцированной в окрестностях городка. У него еще не было в работе ни одного прокола. А такого рода акций он с 1944-го по 1945 год провел более тридцати.

Старлей, уже не хоронясь, вошел в комнату, тронул пальцами шею барона. Убедился, что тот мертв. Снял с его шеи ключи на серебряной цепочке, пересек комнату, сорвал со стены, казалось, намертво прикуроченную голову огромного кабана. Голова тупо уставилась на него круглыми черными глазами. Старлей подмигнул немигающим глазам кабана, вставил один ключ в открывшуюся скважину, повернул, дверца сейфа приоткрылась, за нею была вторая. Он вставил второй ключ, после чего сделал три поворота в обратную сторону и снова два в первоначально выбранном направлении. И эта дверца открылась. Затем выдвинул из сейфа металлический ящик, с трудом, несмотря на явную физическую силу, перетащил ящик на стол, вставил в черную дырочку замка тонкое лезвие отмычки. И этот замок поддался ему.

Ящик доверху был заполнен драгоценностями с крупными камнями: брильянтами, хризолитами, опалами, кроваво-красными рубинами, таинственными изумрудами. Сверху лежала большая брошь с гигантским чистой воды изумрудом в обрамлении очень больших, отличной огранки брильянтов. Старлей пересыпал содержимое ящика в «сидор», скромный солдатский брезентовый вещмешок, завязал его и забросил за плечо.

Он не стал тратить время на закрывание сейфа. Выйдя из сторожки, огляделся, прислушался, облил домик из заранее приготовленной канистры синтетическим немецким бензином и поджег, поднеся к охапке собранного тут же хвороста австрийскую зажигалку «Хольцапфель».

Очередное задание старлей, как обычно, выполнил на «ять».

26 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

Деркач продолжал давить на Авдеева, рассчитывая выбить из него показания еще до прихода всех данных проведенных экспертиз. Победителя не судят. Признается Авдеев на допросе — заслуга следователя; начнет колоться после предъявления экспертиз — заслуга Татьяны, экспертши. А Деркач, человек молодой и честолюбивый, пальмы первенства отдавать не привык.

Тем более что из них двоих — мента и его, талантливого и образованного следователя, между прочим имеющего хорошие перспективы продвижения по службе и комнату в двухкомнатной квартире, Татьяна предпочитала сыскаря Петруничева. Мужика, конечно, видного собой, бывшего спортсмена, но не осилившего, по данным Деркача, даже «Трех мушкетеров». Эта книга была для Деркача своего рода тестом. Все человечество он делил на интеллектуалов, которые как минимум читали Дюма и Пикуля, и «ментов», не читавших ни того, ни другого.

При этом «ментами» он называл и работников прокуратуры, и представителей сфер торговли и обслуживания, и даже медсестер горбольницы, отвергнутых им одна за другой из-за слабой начитанности.

«Лопухнулся наш сыскарь на протоколе, — размышлял Деркач, — в самый раз обойти его сейчас на допросе. Расколется Авдеев, и вся недолга. А данные экспертизы — они, в случае признания подозреваемого, уже будут как бы косвенными уликами».

Пока прокурор города отходил, чтобы поговорить по прямому телефону с главой городской администрации Пряхиным о финансировании городом части расходов на отправку детей сотрудников прокуратуры в «Артек», Деркач вынул свой главный козырь.

Час назад, во время допроса, без битья, но с пристрастием, брат Авдеева Костя Коркошко (двоюродный брат, так что фамилии разные) опознал финский нож в чехле и показал, что купил его в Германии, когда служил там в ЗГВ, а после демобилизации подарил двоюродному брату. Нож редкий. Других таких в их городке нет.

— Узнаете нож, Авдеев?

— Нет.

— Присмотритесь внимательнее. Именно этот нож, по слонам вашего двоюродного брата, он подарил вам, когда демобилизовался из армии.

— Когда демобилизовался, помню, а чтоб нож дарить... Нет,

не помню. А чего ему такой хороший нож дарить? И сам бы мог им попользоваться.

— А он вот взял и подарил. Не признаете?

— А чего признавать, чего не было?

— Вы мне вопросом на вопрос не отвечайте. И вообще я бы на вашем месте был поскромнее.

— Вот будете на моем мести и скромничайте. А мне чужого не надо. У вас своя задача, у меня своя.

— И какая же у вас, Авдеев, задача? Морочить голову следствию?

— У меня задача, гражданин следователь, и в зону не пойти, и на свободе кнопарь в бок не получить.

Тут бы Деркачу и задуматься, а чего это так боится Авдеев, юлит и в показаниях путается... Не задумался. Ему уже виделся грандиозный успех, заметка на первой полосе «Московского комсомольца»: «В российской глубинке молодой следователь прокуратуры Деркач блестяще раскрыл двойное убийство». Это так журналюги напишут. Юристы так не говорят: «двойное убийство». А говорят: убийство двух человек. Вроде и то же самое, а не то. По логике вещей Авдеев, увидев свой нож со следами крови, должен был упасть к Деркачу на грудь и, путаясь в слезах и соплях, доверительно поведать опытному следователю все интимные подробности убийства. Впрочем, как раз интимные подробности благодаря предварительным экспертизам, тщательно проведенным Татьяной, Деркач знал. Ему важно было услышать психологические мотивы, побудившие пусть не интеллектуала, пусть не читавшего «Королеву Марго» и «Фаворита», пусть пьянчугу и бабника, но ведь не убийцу же по характеру, пойти на такое страшное преступление.

Но Авдеев молчал. Или нес какую-то чепуху, которую и протоколировать было без толку.

— Вам, гражданин следователь, расскажи, как на самом деле было, так вы ж не поверите. А сочинять я не умею. Обратно сказать, вы человек грамотный, судя по всему...

— Да уж, — гордо согласился Деркач.

— Я вам чего скажу по неосторожности, а вы все — в протокол. А потом ваш старшой, прокурор городской, вернется, глянет в протокол, а там хрен его знает чего написано. И отдаст он приказ, значит, меня по этапу. А у меня, между прочим, не все запланированные в этой жизни бабенки трахнуты, не вся водяра выпита. Так-то. Мне охота на свободе погулять. Да поглядеть, чего эта хитрая рыжая лиса снова придумает.

— Вы только давайте без политики, Авдеев. А то мы тут с вами сейчас столько статей УК насобираем... А вам и двух убийств за глаза.

— Да не убивал я, гражданин следователь, не убивал. Ну, скажите, какой мне смысл бабенок тех насильничать, если у меня, к примеру, в койке теплая бухая Верка сопит в две дырочки? Протрезвеет, и трахай, сколько хотишь. А если приспичило, так можно и не ждать, когда прочухается, она потом не обидится. А вы говорите, насиловал.

— И ограбил...

— Это колечки, что вы показывали, взял? Так сами посудите, факт недоказанный. Таких колечек на каждой второй. Опять же, вникните своей умной головой, где мне их продать, чтоб не засыпаться? Это ж не пустые бутылки из-под пива, которые везде берут. А? То-то!

— А хотите, я вам расскажу все, как было? — таинственно прищурился Деркач. — И зачем убили. И как убили. Наука сейчас может доказать участие в преступлении и без признания подозреваемого.

Деркач на цыпочках подошел к двери кабинета, закрыл ее на ключ, прислушался к тишине коридора, налил из стеклянного графина воды, хотел было предложить Авдееву, но передумал и залпом осушил стакан. Потом пристально, словно гипнотизируя и стараясь лишить допрашиваемого последней силы воли, посмотрел на Авдеева, сел на стол и начал:

— А дело было так, Авдеев. Я буду рассказывать, а вы, когда с чем-то не согласитесь, то, как великий Станиславский, кричите: «Не верю».

— Чего это я кричать в прокуратуре буду, гражданин следователь? Это мне не по чину. В ментярне кричать только ментам позволено.

— Я не мент, — обидчиво надулся Деркач.

— Это мы понимаем. У вас форма другая. А так-то один, извиняюсь, хрен.

— Не мешайте мне, Авдеев, выстраивать криминальную модель. Слушайте. В тот вечер, около двадцати четырех часов, закончив выпивать с вашей сожительницей спиртные напитки, вы пошли прогуляться. Да не перебивайте вы меня, я и сам собьюсь. Слушайте!

— А мне что? Мне ништяк. Рассказывайте свой роман, ваше дело такое. А я послушаю.

— Вот и слушайте, не перебивайте. Около часа ночи на одной из тихих улочек вы заметили молодую красивую женщину. И у вас возникло спонтанное желание...

— Какое?

— Спонтанное. В смысле импульсивное.

— А-а...

— Вступить с ней немедленно в половую связь. Поравнявшись с женщиной, вы приблизили к ее груди финский нож и под угрозой убийства предложили совершить половой акт. Так?

— Красиво птичка пела, пока крылья назад не вывернули...

— Так, Авдеев? Так... Женщина наверняка стала просить убрать нож, отпустить ее. Между вами завязался разговор, во время которого вы, не выпуская свою несчастную жертву, выкурили несколько сигарет «Мальборо» и, оставив характерный прикус на мундштуке сигарет с фильтром, небрежно и, замечу, дело прошлое, крайне неосторожно выбросили окурочки в сторону.

— Это вы, гражданин, о какой моей «жертве» роман рассказываете?

— О первой, о первой, Авдеев, и нечего зубы скалить. Неопровержимые улики буквально припирают вас к стенке. К слову, о стенке. Избави Бог, я не собираюсь каламбурить на тему высшей меры наказания. Хотя думать о такой возможности нам с вами надо.

— Вам надо, вы и думайте...

— Я о другой стенке, — словно не слыша злой иронии человека, в виновности которого он уже не сомневался, продолжал гнуть свою линию Деркач. — Я про ту стену, которая — глухой кирпичный забор. Так вот. Я, конечно, реконструирую события по вещдокам и данным экспертиз, тут, если какие неточности будут, вы уж поправьте меня. Стоя возле кирпичного забора, вы настойчиво продолжали принуждать молодую женщину к половой связи. Но та не соглашалась.

— Ну и дура, надо было соглашаться.

— А, значит, вы признаете, что ее отказ вызвал у вас ярость?

— Ничего я не признаю. Это так, народная мудрость. Если (>абу мужик зажал в темном месте и нет сил вырваться, надо лечь и получать удовольствие. А будешь дергаться, обоим хуже.

— Очень интересная мысль, гражданин Авдеев. И она крайне любопытно характеризует вас, должен заметить.

— А чего тут интересного? Мысль... Я не Михалков какой, чтоб мысли формулировать. Кого хотите спросите у нас на заводе, все так же ответят. Не надо большим ученым быть.

— Значит, вас разозлило бы, если женщина, которую вы склоняли к сожительству, стала вам в этом отказывать?

— А вас бы не разозлило, гражданин следователь? Если, извиняюсь... Если, конечно, у вас в брюках, кроме ствола и авторучки, еще что твердое есть? А? То-то же, по лицу вижу, и вас бы это разозлило.

— Но женщину, между прочим, насиловал не я?

— Так и не я.

— А кто же?

— А вам виднее, вы — следователь. Вам и след искать.

— Вот я и ищу.

— И ищите.

— И нашел. Потому что не я, а именно вы, обозлившись на отказ, обхватили женщину левой рукой, это все нам экспертиза доказала, правой нанесли ей удар вот этим ножом в левый бок.

При этих словах Деркач так яростно замахнулся финским ножом, подаренным двоюродным братом Авдееву, что тот даже отшатнулся. Деркач опомнился, взял себя в руки, небрежно сунул «дембельный» нож в ножны и, продолжая жестикулировать и показывать, как все это происходило в ту страшную ночь, направив указательный палец правой руки в лоб Авдеева, трагическим голосом провинциального актера закончил описание мизансцены:

— Тяжело вами раненная женщина упала между кустом акации и забором. Вот тогда и попал упавший от возни листок акации вам в карман плаща-болоньи. Так?

Авдеев недоуменно пожал плечами.

— Так. Но вы, Авдеев, при этом не оставили намерения совершить с жертвой половой акт. Вы разрезали ножом на ней одежду и обнажили нижнюю часть тела.

Авдеев нервно поежился. Этот жест не ушел от внимания Деркача, и он с еще большим энтузиазмом продолжил:

— Несмотря на слабую эрекцию, вы совершили половой акт.

Но, испытывая недовольство собой и партнершей, разозлились и стали наносить жертве удары ножом в разные части тела.

Авдеев внимательно слушал следователя, пристально следя за его несколько экзальтированной жестикуляцией. Деркач отметил с торжеством, что на смену браваде, нагловатой уверенности в том, что ничего следователь не докажет, в глазах Авдеева стали появляться страх, недоумение и какая-то работа мысли, которая позволяла надеяться: еще несколько аргументов, еще немного поднажать, и расколется Авдеев, даст признательные показания. Уже более спокойно, выдержав драматическую паузу, он продолжил:

— Немного придя в себя, вы заметили на пальцах женщины два старинных перстня. Нет, конечно, вы тогда не знали, что перстни относятся к XVI веку, что в золотой оправе старинные драгоценные камни — крупные рубины и брильянты русской и иранской огранки.

— Чего?

— Так я и говорю, вы не знали, что перстни очень драгоценные, что их не удастся так просто продать, обязательно найдется следок, по которому сумеют отыскать и перстни, и тех, кто их перекупал у убийцы.

— И как, отыскали? — уже спокойнее спросил Авдеев.

— Отыщем. Перстни очень заметные. Это не то что современный ширпотреб, которые все женщины носят. Тут вы, Авдеев, здорово лопухнулись. В смысле засветились. Потому что, не будучи специалистом в драгоценностях, просто расценили их как перстни золотые, возможно даже, посчитали, что не камни это вовсе, а так, стекляшки. И что удастся вам их в лучшем случае поменять на пару бутылок...

А у меня с бутылками, извиняюсь, гражданин следователь, ништяк. Обращаю ваше внимание на тот момент, если признать кражонку водки «довганевки» в магазине ОРСа, у меня этих бутылок было в доме...

— Было. Но не на всю жизнь. А перстни можно отложить. И спустить их какому-нибудь барыге потом. На опохмел души. Сюжет?

Авдеев задумчиво пожал плечами и продолжал настороженно следить за активно жестикулирующим Деркачом. Тот, показывая, как действовал Авдеев на месте преступления, продолжил:

— Вы содрали перстни с пальцев несчастной девушки и положили их себе в карман. Туфли женщины, сняв с ног, перебросили через забор.

Авдеев не стал обращать внимание следователя на некоторое несоответствие — девушки или женщины? Поскольку понимал, разговор пошел нешуточный, вешают на него два жмура и открутиться будет не просто. Тут шутки в сторону. Однако описание вроде бы бессмысленных действий — снял туфли и бросил через забор вызвало в нем некоторое раздражение, и он с трудом удержался, чтобы не прервать разошедшегося следователя.

— Убедившись, что жертва мертва, — Деркач внимательно следил за беспокойством, проявившимся на лице Авдеева, — вы пошли домой. Ваша сожительница Вера и ее подруга спали пьяным сном и, естественно, подтвердить ваше алиби не могут.

— Так видели они меня в ту ночь!

— Да, но не могут с уверенностью сказать, что всю ночь вы находились дома. А это имеет принципиальное значение.

— Так, гражданин следователь, на фига мне шлындать по недостройкам, чужих баб щупать, если в своем доме две телки лежат?

— И этому есть объяснение. Есть данные медэкспертизы: вы были на приеме у уролога три месяца назад?

— Ну, был. А что, наказуемо? Ночью пять раз поссать встаю.

Не дело.

— И жаловались не только на частые мочеиспускания, но и на слабую эрекцию.

— Чего? А... Понял. Ну, да...

— Вот вы и не могли совершить половой акт с пьяными, и в силу этого вам для возбуждения необходимо было сопротивление жертвы. Думаю, что психиатрическая экспертиза подтвердит это мое предположение. Вы вполне подходите под клинику сексуального маньяка. Потому что нормальный человек не идет на серийные убийства. А вы, — Деркач подошел ближе к Авдееву, уперся взглядом в его лоб, взорвался: — Вы убили и свою вторую жертву!

Авдеев инстинктивно отшатнулся от следователя. Тот истолковал это движение как невольное признание вины подозреваемым:

— На следующий день вы, когда ваши гостьи проснулись, снова пили с ними. И, благо, что водки было много, пили весь день. Но, и по свидетельствам ваших подруг, и по данным судмедэкспертизы, в половые отношения с ними не вступали. Когда они заснули пьяным сном, вы вновь пошли на свой кровавый промысел, взяв с собой финский нож, привезенный вам двоюродным братом из ЗГВ.

И на этот раз, около двадцати трех часов, вы заметили одиноко идущую женщину. Это была ваша знакомая Селиванова П.П., проживавшая неподалеку. И снова под угрозой применения ножа изнасиловали свою жертву!

Первоначально женщина, знавшая вас как соседа, удивилась вашему поведению и уверенно ответила отказом; поняв, что вы не шутите, сняла с себя часы и золотые перстни, на этот раз самые обыкновенные, купленные в местном «Топазе» в 1963 году. Считая вас просто сильно пьяным, соседка не стала спорить, надеясь, что назавтра вы протрезвеете и все это ей отдадите с извинениями. Но несчастная не знала, что перед ней не просто пьяный сосед. На охоту вышел сексуальный маньяк!

Авдеев сокрушенно покачал головой. Воодушевленный Деркач вскочил со стула и, меряя кабинетик вдоль и поперек, излагал без передышки:

— И вот, после настойчивых домогательств, сопровождавшихся угрозами, несчастная женщина согласилась на ваше гнусное предложение.

Увы, она даже не представляла, что ее ждет при жизни и после смерти, на какие мучения может обречь несчастную человек, которого она много лет воспринимала просто как никчемного пьянчужку.

Авдеев закрыл лицо руками.

— Вы отвели ее в укромное место между деревянным забором и кустарником, где женщина легла на чуть подсохшую после сошедшего недавно мартовского снега траву и сняла с себя рейтузы. В виду сильного опьянения... «Довганевка» крепкая водка? — вдруг резко спросил Деркач.

— Крепкая, — выдавил из себя Авдеев.

— Вот... — удовлетворенно заметил Деркач. — А у вас и без нее не все гладко в сексе. А тут состояние сильного опьянения. И снова эрекция оказалась вялой. И это вас снова разозлило. И в порыве злобы вы ударили ножом ее раз, и еще раз, и еще раз...

Она закричала. Чтобы предотвратить шум, вы одной рукой зажали ей рот, а другой стали наносить удары ножом.

Жертва продолжала хрипеть. И вы, Авдеев, рассекли ей ударом ножа горло. Крик прекратился, перейдя в предсмертный сип...

И после этого, как и в первом случае, экспертиза это однозначно доказала, вы совершили половой акт с убитой вами, начинающей остывать, но еще теплой жертвой.

Авдеев сидел совершенно потрясенный. Деркач, словно из пего выпустили пар, опустошенно сник в своем кресле. Рассказывая обстоятельства чудовищного убийства, он словно сам там побывал, пережил, почувствовал все, что чувствовала убиваемая Авдеевым женщина.

— Не понимаю, зачем вы отрезали ей сосок?

— Чего? — недоуменно промычал Авдеев.

— Зачем вы отрезали у Селивановой сосок с груди и бросили его через забор? Совсем не в себе, что ли, были?

— Ничего я не отрезал...

— Ну да, ну да, женщин не убивал, не насиловал. А экспертиза у нас просто ошибается. Так? Вы много ошибок сделали, Авдеев. Много следов оставили. В том числе и просто глупых. Вот окурки с характерным прикусом... Но это понять можно, забыли, нервничали. А вот и странные следки: туфли сняли с жертвы, прикрыли ими рану на шее. Или вот, чулки стянули и бросили их через забор во двор углового дома. Это-то зачем? Впрочем, на эти вопросы ответит психиатрическая экспертиза. На большинство своих вопросов я уже получил ответы. Знаете, чего мне не хватает?

— Чего? — тупо выдавил Авдеев.

— Перстней старинных. Это же неимоверная ценность, их в музей надо бы сдать. А вы наверняка скинули их за бесценок какому-то барыге. Я все равно найду этого барыгу. Но вам это пойдет уже во вред. А дадите на него наводку, зачтется как содействие следствию. Не забывайте, Авдеев, вы под серьезными статьями ходите. Вам каждое лыко надо в строку подбирать.

Авдеев задумался, попросил сигарету, закурил.

Тем временем городской судмедэксперт Татьяна Ивановна, повесив аккуратно кожаную куртку на деревянные плечики, растерла маленькие ладошки, села перед прокурором города, достала из папки кучу бумаг и, подняв на Мищенко красивые черные с коричневыми разводами глаза, медленно произнесла:

— Александр Петрович, а Авдеев-то не виноват.

— То есть как? — поднял брови Мищенко, от растерянности уронив поршневую авторучку и даже посадив небольшую кляксу, слава Богу, не на документ какой, а на свои тезисы. Прокурор сочинял тезисы выступления перед избирателями (он был депутатом городской Думы) с комментариями к новому Уголовному кодексу.

— Если исходить из постулата, что насильник и убийца, он же грабитель, — одно лицо, то это не Авдеев. Он не мог изнасиловать женщин.

— Да знаю я это. Читал ваши предварительные данные, мутотень всякая: слабая эрекция, коагуляция. Но его любовницы утверждают, что это у него давно, и тем не менее в половую связь он с ними время от времени вступает.

— Вступает.

— Так что же?

— А то, что сперматозоиды, обнаруженные в телах убитых, действительно принадлежат Авдееву.

— Ну, так против науки ж не попрешь!

— И попали они в тела убитых после их смерти.

— Так тоже возможное дело, сколько мы знаем случаев, когда маньяки насиловали свои жертвы уже после их смерти.

— Я думаю, что Авдеев не принадлежит к числу маньяков. Завтра будет ответ от областного психиатра, который вчера беседовал с Авдеевым. Уверена, что с психикой у него все нормально. Тут что-то другое. Но об этом, о странном психическом состоянии, странностях его поведения в ходе следствия, мы еще поговорим. Я про другое. Что меня насторожило. У обеих жертв сперматозоиды Авдеева введены во влагалище после смерти. И... введены очень глубоко.

— И что это значит?

— А это значит, что их могли ввести... специальным шприцем.

— Так для этого надо было взять сперму у Авдеева?

— Да... Учитывая, что он пил два дня, вступал в половые сношения с постоянной сожительницей Верой и ее подругой, кто-то... Я пока говорю «кто-то», мог сделать забор спермы и ввести ее в тела убитых женщин.

— Мистика какая-то! Кто же это мог сделать?

— А это уже как бы не мой вопрос. Может быть, тот, кого сильно интересовали перстни Люды Багучевой, оцениваемые, но описанию, областными экспертами аж в сотни тысяч долларов. Овчинка стоит выделки. Чтобы замести следы, инсценировали «двойное убийство».

Мищенко, сокрушенно покачав головой, набрал номер телефона капитана Петруничева.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ.

ПЕРСТНИ ГРАФИНИ БАГУЧЕВОЙ

Екатерина глянула в серебряное венецианской работы изящное зеркальце, поправила мизинцем мушку на щеке, улыбнулась своему нарумяненному, напудренному изображению: «Коли краса от Бога, так не отнимешь...»

Взгляд ее пробежал по изящным вещицам, в беспорядке разбросанным на секретере, остановился на прелестной миниатюре, изображавшей Светлейшего Князя Григория Потемкина в блестящем мундире со всеми орденами и лентами, ею пожалованными, ласково улыбнулась еще раз, уже любуясь красотой князя, снова повторила: «Коли краса от Бога, как отнимешь?»

Обмакнула гусиное перо в хрустальную чернильницу, записала:

«Любя тебя безмерно и веселясь твоей ко мне любовью, милой и безценной мой друг собственной, галубчик, Ангьел, теперь принялась за дело. Грусьно до безконечности что ты не домогаешь... Милая душа, верь, что я тебя люблю до безконечности.

Пожалуй, дай мне знать, досадил ли тебя Александр Дмитрия и сердися ли на него и за что именно? Не сердись, душа моя милая, — всяк свою слабость имеет. Если вы хотите говорить со мной, вы можете притти. А коли нет, и так вашу сердешную просьбу подпишу, и будет камер-юнгфера моя Марья Саввишна Багучева к Катерине Дашковой, как вы просили, назначена.

Мой дорогой друг, я кончила обедать и дверь с маленькой лестницы открыта...»

Увлечения государыни были страстными, но и преходящими. Любовь же к «батинке», Светлейшему Князю Григорию Потемкину была стойкой, многолетней супружеской любовью и нежностью. Появлялся у государыни новый любовник, появлялись у князя Потемкина новые имения, перстни с брильянтами, ордена. Не задабривала своего первого подданного императрица, не платила за смирение. Просто дарила подарки, чтобы сгладить свою неловкость, свою ненасытность в любви. И какой бы страстный и старательный ни попадался ей любовник, и ее сердце, и дверь с маленькой лестницы, ведшая в ее спальню с тайного хода, всегда были открыты для Светлейшего Князя.

Она была ревнива. И, если заставала своего нового любовника с иной пассией, бывала скора на расправу и безжалостна. И тут же появлялся новый фаворит. В такие переходные периоды государыня была особенно расположена к Потемкину и не только позволяла ему заводить своих фавориток, но и, удовлетворяя его просьбы, награждала их, давала престижные назначения.

11 октября 1779 года произошло событие, никак серьезно не отразившееся на делах огромной Российской империи, но, как ни странно, оказавшее определенное влияние на развитие сюжета нашего романа: фаворит Екатерины II И.Н.Римский-Корсаков получил отставку. В четыре утра он ушел из спальни государыни, а в шесть утра, когда Екатерина (ей не спалось, мучила изжога после плотного ужина), пройдясь по анфиладе царских покоев, выпив ставшего теплым изюмного квасу из тяжелого хрустального графина и тяжело рыгнув, устало прошаркала в спальню юного Корсакова, надеясь разбудить его и повторить недавние его изощренные ласки, после них крепко заснуть, застала в его постели свою камер-юнгферу Анну Степановну Воронихину, бесстыдно демонстрировавшую на желтом шелковом одеяле свои голые груди и ноги.

Отставку Корсаков получил от императрицы тут же в виде царской тяжелой оплеухи, от которой у него три дня горела красным левая щека. Воронихина была выслана в Петрозаводск Олонецкого края, а Корсаков — в свое имение. С наградами за труд.

В семь утра того же дня И.И.Бецкому было поручено изучить ситуацию и предложить государыне прожекты для ее царственного решения.

Через несколько дней место фаворита императрицы занял А.Д.Ланской. Уже в ноябре 1779 года он был пожалован флигель-адъютантом, получил сто тысяч рублей на гардероб и переехал во дворец. Вскоре его состояние оценивалось уже в семь — восемь миллионов.

Но это — потом. А поначалу было у Александра Дмитрича, но свидетельству современников, всего пять рублей в кармане.

Государыня первые дни сильно стеснялась перед Потемкиным и быстроты своего решения, и юности нового фаворита. Отношения у них были дружеские. Кто бы ни был фаворитом, Светлейший Князь в любое время суток имел право пройти по тайной витой лестнице, своим ключиком открыть маленькую потайную дверцу, проникнуть в покои императрицы и иметь с нею аудиенцию по государственным делам или личной прихоти.

Сим правом князь не злоупотреблял.

Тем более, что по прихоти проникать в покои императрицы желания не имел.

Ибо глаз свой пронзительный уже месяц как положил на камер-юнгферу императрицы Марью Саввишну Багучеву, девицу из рода знатного, отличавшуюся и разумностью, и красотой, и благородной сдержанностью манер, что после некоторой вульгарности императрицы князя особенно пленяло в ней и о чем он, естественно, никогда не говорил в ночных доверительных беседах с Екатериной II.

Благоприятный момент был использован.

У Екатерины появился новый красавчик-фаворит, а у ее «батинки», как она звала князя, новая любовница, фаворитка, протеже.

Без слов была достигнута договоренность: никто никого не ревнует.

Все такие договоренности до поры до времени.

В марте 1780 года судьба особенно была благосклонна к умным женщинам в России. Дела государственные складывались благополучно и для Екатерины II. Все чаще прислушивалась она к советам своих статс-дам, принимая те или иные важные государственные решения.

В марте 1780 года планета Фелита максимально приблизилась к земле, вызывая активность женщин в быту, в искусстве и государственных делах.

Март—апрель, как ни странно, отмечен и всплеском женской преступности: замечен рост числа убийств женами мужей, поджогов бабами соседских изб в деревнях по причинам немотивированным. В Петербурге было совершено пять отравлений мужей женами только за март — май 1780 года. И еще шесть отравлений предполагаемых любовниц женами, мужья которых изменяли им.

Из письма Екатерины II графине Марье Саввишне Багучевой.

«...Милостивая Государыня. Я получила письмо, с которым Вы обратились ко мне через генерал-фельдцейхмейстера графа Орлова. Нет ничего более лестнаго для меня, для человека вообще, как видеть, что его враги отдают ему справедливость. Конечно, сударыня, Вы не ошибаетесь в своем задушевном убеждении, что я не только не ненавижу своих врагов, но и, коли они сами ко мне зла не питают, и коли исправно служат нашему отечеству, то и награждаю их. Пожалованный Вам титул тому свидетельство. Я оказываю доверие тем, кто предпочитает мое доброе имя моей милости. Вы умно ведете себя, не суетитесь, не жадничаете, проявляя ум и тщания к наукам. Я не держу зла на Вас и Князя. Бог с вами. Соблаговолите быть завтра при дворе.

23 марта 1783 г.»

Март 1783 года снова был благоприятен для женщин в России. Княгиня Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова была назначена Екатериной директором Петербургской Академии наук и президентом Российской Академии.

24 марта 1783 года во дворце был большой прием. Екатерина вышла на бал расстроенной: ей доложили, что нынешний март снова, как и в 1780 году, ознаменовался ростом женской преступности.

— Бабы словно с ума посходили, — жаловалась Екатерина своей тезке Дашковой, — только в столице три случая убийства женами мужей, пять поджогов, совершенных женщинами подлого звания, а Марья Перекусихина, из хорошей дворянской семьи, зарезала кинжалом свекра, графа Петра Степановича Перекусихина. И без всякого на то повода. Какая-то шайка воров в Петербурге появилась, докладывают мне, тоже из баб составленная. Крайней жестокости... Ума не приложу, что с народишком творится...

Обойдя всех статс-дам и иностранных министров, приглашенных на бал, Екатерина II вернулась к Екатерине Дашковой.

— Я бы хотела с вами поговорить, — сказала она, наклонив ярко накрашенные губы к нежному ушку княгини.

— Я всегда готова выслушать Ваше Императорское Величество с величайшим благоговением.

— Сейчас это невозможно.

— Когда и где Ваше Величество прикажете, — ответила Дашкова.

Она отошла в сторону, поговорила еще с несколькими послами, которые затем становились по другой стороне комнаты. Остановившись между двумя рядами, государыня встретилась глазами с Дашковой и знаком позвала ее к себе.

— Позволь, мой друг, представить тебе Марью Саввишну Багучеву, — указала императрица на молоденькую и прехорошенькую даму, весьма скромно потупившую взор, как только на нее взглянула всесильная княгиня Дашкова. Дашкова знала ее. Это была фаворитка Светлейшего Князя Потемкина.

— Мы знакомы, — заметила Дашкова. — Хотя и не коротко.

— Будете и коротко. Рекомендую тебе Марью Саввишну в вице-директоры Санкт-Петербургской Академии.

— Простите, Ваше Величество, я не могу принять место, совершенно не соответствующее моим способностям, — низким, красивым голосом проговорила Багучева. — Если Ваше Величество не смеетесь надо мной, то позвольте мне сказать, что, в числе многих причин, я из любви к Вашему Величеству не хочу рисковать сделаться всеобщим посмешищем и не оправдать Вашего выбора.

Императрица, дабы уговорить Багучеву, прибегла к хитрости:

— Да ты, никак, обижена на меня? Или ревнуешь?

— К кому же, Ваше Величество?

— Да к Светлейшему Князю. Не надо к прошлому ревновать, друг мой. Живи настоящим, радуйся ему.

— Я и радуюсь. А пост вице-директора для меня слишком тяжел. Плечи не выдержат.

— Потемкина выдерживают, а тут не выдержат? — улыбнулась государыня.

Багучева, демонстрируя смущение, опустила голову.

— Ну, ну, не смущайся. Али думаешь, княгиня Дашкова про вашу любовь не знает?

— Княгиня знает многое, в том числе и такое, чего ученейшие мужи Российской империи не превзошли, — тихо ответила Багучева.

Ответ Дашковой понравился. Они переглянулись с императрицей.

— И все же, Ваше Величество, — подняла большие голубые глаза Багучева, — сделайте меня лучше начальницей Ваших прачек, и Вы увидите, с каким рвением я буду служить Вам.

— Теперь вы смеетесь надо мной, предлагая занять недостойное вас место, — нахмурилась Екатерина II.

— Я нахожу, Ваше Величество, что какую бы должность Вы мне ни дали, она станет почетной с той минуты, как я ее займу, и как только я стану во главе Ваших прачек, это место превратится в одну из высших придворных должностей, и мне все будут завидовать. Я не умею стирать и мыть белье, но если бы я тут сделала ошибки вследствие своего поведения, незнания, они бы повлекли за собой незначительные последствия. Между тем как на посту вице-директора Академии наук я могу совершить такие крупные ошибки, которые навлекут нарекания и на Государя, избравшего меня на сию должность.

— Помилуй, друг мой! До тебя на этих должностях в Академии были такие дюжинные натуры, мужчины столь невеликих знаний и невысокого достоинства, что превзойти их тебе не составит труда.

— Ах, Ваше Величество, — открыто посмотрела Багучева в прищуренные, недоверчивые глаза императрицы, — тем хуже для тех, кто навлекает на себя презрение, принимая совершенно непосильные обязанности. Империи Российской давно не везет на мужчин, обладающих мужским характером, силой духа и тела и нужными познаниями о том, как устроен окружающий нас мир. Исключения, вроде Светлейшего Князя Потемкина, лишь подтверждают правило.

— Он-то как, справляется со своими обязанностями?

Багучева бесстрашно посмотрела в глаза императрицы.

— Справляется. Вам ли не знать, Ваше Величество, сколь ума, силы духа и доброты сердца своего князь кладет на алтарь Отечества?

Екатерина молчала, продолжала пристально смотреть в смутившееся хорошенькое личико Багучевой. Наконец нарушила тишину:

— Я не про то...

И ждала, ждала ответа.

— Справляется, — выдавила из себя Багучева.

Екатерина рассмеялась. Ей понравилась фаворитка князя.

Что же касается ее альковных дел, то у нее в этом плане опять все было хорошо.

— Звездочеты докладывают, к Земле опять приблизилась звезда Фелита, — рассеянно проговорила Екатерина И.

— Значит, опять женщинам российским судьба улыбается, — усмехнулась Екатерина Дашкова.

— В подтверждение сего примите от меня маленькие подарки, — сощуренные глаза императрицы расширились; она не скрывала, что довольна разговором, и того, что обе статс-дамы вели себя так, как она и предполагала.

Екатерина обернулась. Паж, ждавший сигнала, тут же оказался возле нее, держа в обеих руках золотой подносец, на котором на черных бархатных розетках лежали удивительной красоты две броши.

Государыня взяла двумя перстами одну из них. Композиционным центром броши, исполненной придворным ювелиром в виде букета, служил изумительный сиреневато-розовый аметист своеобразной грушевидной формы в обрамлении мелких брильянтов. Заключив камень в брильянтовую оправу, мастер придал ему сходство с тюльпаном. Крупные гвоздики из роскошных рубинов, обрамленных мелкими брильянтами, бросались в глаза сразу же, как только глаз успевал привыкнуть к великолепию огромного грушевидного аметиста. Многие цветы, созданные с использованием желтых и зеленоватых сапфиров, сиреневых опалов, голубых бериллов, небольших, изысканно обработанных сердоликов, агатов, тигрового глаза, имели аналоги в природе. Но огромные цветки с чистой воды крупными синими сапфирами и гигантскими изумрудами в обрамлении брильянтов, казалось бы, реальных прототипов в природе не имели, но были так хороши и естественны в этой броши, что в совокупности создавали ощущение необычайной гармонии и красоты.

— Это вам в награду за издание «Собеседника любителей российского слова», — она приколола роскошную, истинно царскую брошь к бело-желтому шелковому платью с парчовыми вставками княгини Дашковой.

Дашкова поклонилась Государыне в благодарственном этикетном поклоне с присущими ей благородством и изяществом.

— А это вам, друг мой, — обернулась Екатерина к Багучевой, — за... — Она сделала специально выдержанную паузу и продолжила: — За вовремя и к месту сказанное умное слово.

Екатерина подняла указательным пальцем левой руки лицо Багучевой, слегка коснувшись ее нежного подбородка, полюбовалась окрасившим ее щеки легким румянцем, с удовлетворением отметила, что не ревнует эту молодую женщину к князю, милостиво заметила:

— Вам эта брошь, дитя мое, будет к лицу. Лицо у вас от Бога. А вот носить драгоценности учитесь у Екатерины Романовны. Никто в Государстве Российском не превзошел ее в умении носить красивые вещи.

Екатерина взяла вторую брошь, не менее красивую, чем первая, и приколола ее к бальному платью фаворитки Светлейшего Князя.

Судя по манере, обе броши были выполнены одним придворным ювелиром.

По количеству драгоценных камней вторая брошь была даже богаче первой. Здесь были хризолиты, брильянты, агаты, аквамарины, кораллы, топазы, гранаты, альмандины, гиацинты. Все камни чистой воды, а работа поражала вкусом и мастерством. Почему-то первым бросался в глаза гигантский аквамарин в обрамлении мелких брильянтов. На другом конце букета-броши покачивался на пружинистой золотой ножке огромный цветок, лепестками которого служили чудесно переливающиеся шесть желтых топазов. Укрепленные на медных вызолоченных проволочках-ножках цветы на обеих брошах, прикрепленных императрицей к бальным платьям ее статс-дам, постоянно покачивались, создавая чудесный эффект оживленной игры камней.

Статс-дамы этикетными поклонами еще раз поблагодарили государыню за великую милость и отошли, дав возможность Екатерине II перемолвиться словами с английским и германским посланниками.

— Мы ведь с Григорием Александровичем в друзьях ходим, — улыбнулась Дашкова Багучевой.

— Я знаю, княгиня. И сынок ваш, Павел Михайлович, у Светлейшего Князя в адъютантах...

— Как он там, видите ли?

— Умен, усерден в службе, почтителен к старшим.

— Иного ответа и не ждала. Он хорошее воспитание получил. А у Светлейшего плохому не научится. Нет сегодня на Руси другого такого человека, как Григорий Александрович, кто был бы равно искусен и в делах военных, и в делах государственных. Да и о философах с ним говорить можно, начитан, образован. Уважаю.

— А я его люблю, — вдруг, совсем не по этикету, обязывающему при дворе сдерживать свои эмоции и истинные чувства, ответила Багучева.

Чтобы снять неловкость, княгиня заметила:

— Передайте князю: буду рада его навестить, когда ему позволят принять меня дела государственные. Хотела бы обсудить с ним заботы Академии, благо близкий ему человек, — княгиня лукаво глянула на Багучеву, — отказывается помогать мне в академических хлопотах.

Увидев, что юная статс-дама собралась ей возражать, тут же упредила ее:

— Шучу, шучу... Так передайте князю, ежели соблаговолит меня принять завтра в вечеру, буду ему признательна.

И, царственно улыбнувшись, благоухая изысканными духами, эта красивая (и одна из умнейших в Отечестве) женщина незаметно покинула бал. Не любила балы и сегодня пришла лишь по настоятельному приглашению государыни, «сватавшей» ей Багучеву в вице-директора.

Она была довольна случившимся раскладом: сохранила благорасположение императрицы и всесильного Светлейшего Князя, нашла нового друга в лице явно неглупой Багучевой и в то же время осталась в Академии одна.

Нет такой женщины, которая хотела бы видеть в своем непосредственном окружении женщин других, обладающих если не большими, то и не намного меньшими достоинствами.

Умной Дашковой совсем не нужна была умная заместительница.

Марья Саввишна Багучева вернулась в потемкинский дворец затемно.

Попросила доложить Светлейшему.

Князь уже лежал в постели, заканчивал просматривать и подписывать срочные бумаги. Лицо его выглядело усталым, глаза слипались. Сегодня он много работал и не был расположен к любовным утехам, хотя, надо отдать справедливость князю, когда он увидел свежее, разрумянившееся от подарка императрицы, от разговора на балу с двумя великими Екатеринами — государыней и княгиней Дашковой, лицо Марьюшки, когда взгляд его остановился на высоко вздымавшейся груди графини, обтянутой бальным платьем так, что шелк и муар как- то особенно призывно переливались под светом мерцающих в спальне князя свечей, он ощутил желание проникнуть за тугой лиф и втянуть губами нежные соски, спуститься с поцелуями вниз и снова подняться вверх, чтобы свой путь внизу прокладывали уже не губы и руки, а копье княжеское, которым он всегда гордился и которое его никогда не подводило. Но разум победил. Назавтра с утра предстояли срочные государственные дела. Да и графиня, судя по всему, пришла поздно вечером в спальню князя не в поисках любовных утех.

— Довольна ли ты, душенька, благорасположением государыни? — спросил князь, делая вид, что предложение Екатерины произошло по воле Божьей, а не под его, князя, воздействием.

— Довольна, князь.

— Ты согласилась? — Потемкин ожидал услышать утвердительный ответ.

— Нет, — коротко заметила графиня. И подробно рассказала о том, как происходила ее встреча с двумя Екатеринами, как государыня наградила ее роскошной брошью и, что главнее, судя по всему, своим расположением.

Потемкин на минуту задумался и, все взвесив, пришел к мысли, что все, что бы ни делалось, к лучшему.

Князь поманил графиню к себе и, когда она приблизилась, протянул ей руку. Она хотела поцеловать руку Светлейшего, но он ей не позволил, притянул к себе, что она невольно села на краешек постели, поцеловал в лоб.

— Горжусь тобой, — проговорил князь. — Умница!

Он снял с двух мизинцев два перстня, положил в левую ладонь, полюбовался ими, приглашая полюбоваться перстнями и графиню.

Один из перстней состоял из огромного синего сапфира грушевидной формы с крупными ровными гранями. Обрамление из брильянтов оттеняло удивительный цвет прекрасного и крайне редкого камня. Таких крупных сапфиров насыщенного синего цвета в мировом ювелирном деле было известно не больше шести-восьми.

На втором перстне лидирующую роль играл нежный розовый рубин. Вокруг него создавали своего рода завихрения чуть склоненные слева направо золотые лопасти, перемежающиеся трижды с рядами крупных брильянтов и тремя рядами розовых, адекватных центральному камню, рубинов.

— Иеремия Позье... — прошептал князь Потемкин.

— Что? Простите, князь, я не поняла? — недоуменно переспросила графиня.

— Это выдающиеся работы замечательного мастера Иеремии Позье. Его перстни носят императоры, императрицы, члены королевских домов. Его изумительной работы табакерки можно встретить только в королевских дворцах. Эти перстни — твои. Я хочу, душа моя, чтобы они принесли тебе удачу, радость, счастье, здоровье. Мне они вреда не принесли. А я их второй, мосле государыни, владелец. Надеюсь, и тебе перстни пойдут на пользу. Это тебе на память о сегодняшнем вечере. Ты могла выбрать государственные дела. Но ты выбрала меня. Спаси тебя Бог.

— Спаси и тебя Бог. Спасибо, князь, — она поцеловала его руку. А он, надев перстни на ее безымянные пальчики, — пришлись впору, благо что у князя, при его физической силе, руки нежные, пальцы тонкие, — поцеловал их.

26 МАРТА. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО. АФИНЫ.

ДЖЕЙРАН МАГОМЕДОВА

Это по паспорту она была Джейран, а так с детства подруги звали просто Жанной. И в Париже, и в Москве. В Париже потому, что она родилась в семье замечательного советского разведчика, резидента КГБ во Франции Тореза Магомедова. Сына дагестанского пастуха назвали Торезом в честь Мориса Тореза, руководителя французских коммунистов. Разве думал его отец, давая юному горцу имя, что определит ему этим именем и судьбу? Вначале мальчик с французским именем увлекся в школе французским языком, потом поступил в институт иностранных языков, по иронии судьбы тоже имени Тореза. А потом свободно владевшего французским, жгучего красивого брюнета пригласили, как говорится, куда надо. Надо ли было туда Торезу, он сразу и не решил. Но когда увидел девушку, на которой, по мысли пригласивших его, ему надо было жениться, чуть дар речи не потерял, совершенно сраженный ее красотой. Так что вначале он решил жениться на красавице польке Станиславе Пшебышевской, которая должна была изображать из себя болгарку, а потом уже решил дать согласие на работу во внешней разведке. Запутано, конечно, было в их судьбе все до невозможности. Стася выехала в Софию и после скорострельного изучения болгарского языка поступила в Софийский университет; он вылетел в Турцию и месяц наряду с изучением турецкого (который знал еще у себя на родине) осваивал, как сейчас бы сказали, маркетинг коврового дела. Когда его наставникам стало ясно, что в ковровом мониторинге, лизинге и маркетинге юный горец превзошел своих турецких друзей, его направили в Париж, где он и открыл свой магазин «Ковры из Турции» недалеко от Елисейских полей. Через полгода в Париж прилетела из Софии Стася.

Они «случайно» познакомились и поженились. Через год родилась девочка. Такая красивая, что ее сразу назвали Джейран.

Ну а девчонки-парижанки звали ее просто Жанна.

То, что Жанна была необычайно хороша собой, это от родителей, давших ее лицу все краски красоты славянской и кавказской.

А вот то, что у нее была прелестная фигура, — заслуга уже ее личная. С юных лет занималась она разными видами спорта и своего добилась. Так что, когда на нее обратил внимание знаменитый парижский кутюрье Жюль Годье, она была тем брильянтом, который нужно лишь слегка подправить. Огранка была сделана раньше.

Джейран ходила как богиня. Или как джейран, одно из самых грациозных животных на свете. Ей было достаточно нескольких уроков, чтобы стать одной из лучших моделей Парижа.

— У вас есть армянские ковры XIX века?

— У нас все есть...

— А персидские XVII?

— У нас все есть.

— И немецкие шпалеры XVIII века?

— Нет, у нас только ковры.

— А говорите, что у вас все есть.

— Все есть только в Греции.

Вначале магазинчик отца переехал в Афины, где Жанна добавила к отличному французскому приличный греческий, а затем... затем красивый «турок» примелькался, и к нему стали проявлять повышенное внимание резиденты ЦРУ, Интеллидженс сервис и Моссада.

Пришлось вернуться в Москву, в аппарат Первого главного управления КГБ СССР, передавать свой богатый жизненный опыт молодым сотрудникам.

Магомедов был даже рад этому. Стася довольно быстро привыкла к Москве. А вот с Джейран стали возникать проблемы. Впрочем, после 1991 года, с развалом СССР и КГБ, и проблемы стали вроде как мельче.

Карьере в аппарате уже не мешал тот факт, что дочь полковника ФСБ работала фотомоделью в Париже, Лондоне, Амстердаме и Афинах.

Однако Торез Магомедов все же ушел в отставку. Какие-то традиции КГБ сохранялись и в ФСК. Один из неписаных законов — отец и сын одновременно в аппарате не служат. Подрос сын Николя, в паспорте которого тоже место рождения без затей указывалось как «Париж». Николя к свободному французскому добавил, уже в «Вышке», свободные испанский, португальский и английский, послужил в Мозамбике и Анголе. Для роста ему не мешало послужить в центральном аппарате.

И Торез ушел в действующий резерв.

Николя Магомедов перешел в Службу внешней разведки. А Джейран Магомедова перешла с положения свободной фото-модели, работавшей по своему выбору с лучшими кутюрье и фотографами Европы, на положение совсем не свободного агента Хозяйки.

Это произошло в Амстердаме в 1995 году. Ее задержали в аэропорту с партией сырых алмазов. Алмазы ей не принадлежали. Наоборот. Они принадлежали системе Хозяйки. А подложил в сумочку Джейран пакетик с двадцатью крупными сырыми алмазами агент Мадам в Голландии, сотрудник торгового представительства Якутии-Саха Семен Семенов. Не по своей инициативе, по приказу Мадам. Да и Мадам тут действовала по конкретному приказу: срочно завербовать манекенщицу, желательно из России, владеющую основными европейскими языками.

Нужен был выход на брильянты графини Строгановой-Дювалье из Лихтенштейна.

Два сотрудника Мадам подошли в аэропорту к ожидающей приглашения на посадку Джейран, предъявили фальшивые, но очень тщательно сделанные удостоверения офицеров Интерпола, осмотрели ее сумочку, нашли сырые алмазы и предложили тут же обсудить все варианты выхода из этого щекотливого положения:

а) Джейран передают голландской полиции; в этом случае ей грозит приличный срок отсидки в местной тюрьме;

б) Джейран Интерпол передает России, и ей впаривает уже российский суд приличный срок за массу нарушений российских законов;

в) Джейран выплачивает стоимость конфискованных у нее сырых алмазов, компенсируя Интерполу затраты на поиск и задержание такого рода нарушителей таможенных правил, в сумме двадцать пять тысяч долларов, каковой у Джейран на ту минуту с собой не оказалось ни в чеках, ни наличными. Что же касается кредитной карточки «Америкен-экспресс», по которой она могла бы получить нужную сумму (на ее счетах в ряде европейских банков были суммы на порядок больше), то, как ни рылась в сумочке, найти не могла; должно быть, выронила, когда покупала свежие модные журналы в дорогу.

Таким образом, три предложенных варианта были Джейран отвергнуты. Оставался последний из предложенных — подписать тут же, в аэропорту, некое искусно составленное соглашение о намерениях с обязательством выплатить фирме «Мадам Саша» в Амстердаме сумму в миллион долларов в случае нарушения взятых Джейран на себя обязательств.

«Обложили, суки», — подумала на русском языке Джейран, не стала переводить эту фразу ни вслух, ни мысленно на другие европейские языки.

Она согласилась сотрудничать.

Дочь разведчика, она быстро «просекла» и фальшивые ксивы интерполовцев, и криминальное дно фирмы «Мадам Саша». Но поняла и другое: она им нужна, и так просто они с нее не слезут. Оставалась дилемма: либо сотрудничать с этой бандой и зарабатывать приличные бабки, или иметь кучу неприятностей, откровенно обещанных ей «интерполовцами» в случае отказа: от сдачи ее полиции до переломанных ног в результате столкновения с автопогрузчиком, что грозило потерей товарного вида и прощанием с профессией.

Первое проверочное задание Мадам она выполнила легко. Села на свой рейс, но не по своему билету, а который ей передали перед окончанием регистрации. Заморочила голову разговорами своему соседу по салону для некурящих.

А когда он на минуту отлучился, чтобы «помыть руки», насыпала незаметно в его бокал с минеральной водой бесцветного порошка. Он и в организме не оставлял следов. Так что, когда сосед, сделав глоток воды, собрался было рассказать очаровательной соседке, чем же все-таки ознаменовались его переговоры с возможными будущими партнерами в Амстердаме, закончить фразу он не сумел. Врач, как всегда нашедшийся среди пассажиров, без сомнений определил сердечный приступ и предположил смерть от обширного инфаркта.

Как ни странно, анамнез подтвердился в Москве. Вскрытие не показало иных причин смерти. Инфаркт. Никаких следов порошок в организме незадачливого гендиректора фирмы «Второй ренессанс» из Москвы не оставил. А его компаньон уже был сговорчивее. Он не верил в случайные инфаркты у человека, имевшего абсолютно здоровое, судя по кардиограмме, сделанной накануне отлета в Амстердам, сердце. Сомневаться в компетентности врачей из санатория «Звенигород» у него оснований не было. Как и в компетентности серьезного молодого человека, показавшего ему на следующий день после похорон друга, однокашника по МГУ и компаньона, пистолет «беретту» с глушителем у бронированной двери его собственной квартиры.

Так фирма «Мадам Саша», дочернее предприятие Мадам в Амстердаме, приобрела наконец нужную ячейку в сотовой системе торговли русским антиквариатом с Европой.

А Джейран получила новое задание. Вместе с чековой книжкой, кофром, в котором была чудная коллекция Анни Пиренье, все ее размера, поддельные драгоценности графини Строгановой-Дювалье и краткая родословная графини.

Уже через неделю после возвращения из Амстердама в Москве, начиная постепенно привыкать к новым ритмам своей жизни, Джейран вылетела в Париж. Там ее в течение трех суток вывели на некоего российского журналюгу, кормившегося с руки Хозяйки и в Москве, и в Париже.

Он вел на ТВ передачу «У камелька», в которой рассказывал вначале советским, а затем российским телезрителям трогательно-ностальгические истории о русской эмиграции, публиковал те же рассказы и интервью с «осколками прошлого» в журнале «Волшебная лампа», играл по-крупному в парижских казино, выигрывал, а чаще проигрывал, с каждой командировкой во Францию залезая все в большие долги, оказался на примете и у полиции, и у криминальных кругов. И скорее всего был бы либо арестован за какое-либо уголовное преступление и посажен во французскую тюрьму, или пристрелен за не отданный в срок долг чести русскими бригадами в Париже, если бы не представитель Хозяйки во Франции Иван Легостаев, бывший выпускник МГИМО, бывший сотрудник нашего торгового представительства, а ныне дистрибьютер системы Хозяйки в Париже и его окрестностях.

Он немного посорил деньгами и выкупил журналюгу у всех, кто имел к нему претензии.

И журналюга стал наводчиком.

Он втирался в доверие к представителям русских аристократических семей во Франции, посещал их, привозил из Москвы селедку, ржаной хлеб, фотографии старой и новой Москвы, даже пакетики земли с могил родственников, почивших в России.

И одновременно запоминал систему сигнализации, расположение картин на стенах, ящичков, из которых хозяева доставали и показывали ему уникальные семейные реликвии — ордена, монеты, письма, драгоценности.

Иногда ему даже удавалось снять оттиск с ключей. Но редко.

Впрочем, ключи — это уже роскошь. У Хозяйки в Европе работали последние годы такие мастера, такие затейники...

Так что добыть драгоценности графини Строгановой не составило труда.

Особенно после того, как в гости к графине напросилась Джейран Магомедова, известная парижскому полусвету как Жанна Маго.

Графиня приехала из своего имения в Лихтенштейне в Париж всего на два-три дня. Остановилась, как обычно, в своих апартаментах, ей принадлежал целый этаж старинного особняка на бульваре Сен-Мишель. Дом был построен чуть ли не при Наполеоне I, но в середине XX века реконструирован, перестроен, а в 80-е годы, когда графиня купила себе третий этаж, насчитывающий двадцать комнат, был сделан евроремонт. Теперь в квартире, которую ее хозяйка занимала три-четыре раза в год, были самые современные ванны-джакузи, туалетные комнаты, гардеробные, костюмерные...

Дело в том, что графиня обожала красивую и модную одежду и, несмотря на свои восемьдесят семь лет, носила каждый сезон «самый писк» от лучших кутюрье Франции.

В короткую программу очередного пребывания в Париже у графини, как обычно, входило посещение русского кладбища в Сен-Женевьев де Буа, знакомство с новой коллекцией ее любимого модельера Клода Шерера, ужин в ресторане «Пти Пари» в

Латинском квартале с понравившейся ей моделью и вечер с вином у себя дома, на котором модель за очень приличное вознаграждение должна быть в драгоценностях графини.

Графиня обладала изумительной коллекцией жемчуга, наверное, лучшей в мире, но сама уже давно не украшала свою сморщенную шею жемчужным ожерельем, не отягощала вялые мочки морщинистых ушей тяжелыми серьгами с белыми и черными крупными жемчужинами, а вялую плоскую грудь не пыталась приободрить жемчужными подвесками.

Последние двадцать лет у графини появилось странное хобби, о котором знали в светских салонах Европы и взахлеб писали модные журналы и желтые газеты.

Три-четыре раза в год графиня приезжала из имения в Лихтенштейне, принадлежавшего ее покойному мужу, барону Дювалье, останавливалась в своей большой квартире, нанимала лучшую на тот момент модель, и та демонстрировала графине ее изумительную коллекцию жемчуга.

Только один вечер.

После чего коллекция снова пряталась в сейф, графиня возвращалась в имение Дювалье в Лихтенштейне, а модель — к исполнению своих обязанностей на подиуме.

При этом модель становилась на пять тысяч долларов богаче, у графини поднималось настроение и снижалось давление, а жемчугу было ни плохо, ни хорошо. Впрочем, скорее хорошо. Потому что старый жемчуг, как и старое платье, нуждается в том, чтобы его время от времени «перетряхивали» на солнышке.

У жемчуга, и старого, и молодого, есть и еще она особенность, которой не обладает платье. Он старится, если подолгу не соприкасается с человеческим телом. Жемчуг словно берет от тела тепло и энергию. От молодого тела — молодую энергию.

Графиня обожала жемчуг. У нее не было лесбийских наклонностей, как поговаривали в парижском полусвете. Просто старая графиня была на редкость рациональным человеком. И подпитывала несколько раз в год свой жемчуг молодой энергией тел модных моделей. С таким же успехом она могла бы нанимать прачек, зеленщиц, юных гризеток, чтобы подпитывать свой старый жемчуг.

Но графиня Лидия Строганова-Дювалье была еще и эстеткой, эстетическим гурманом. Она не просто омолаживала в каждый свой приезд в Париж коллекцию редчайших жемчужин, но еще и устраивала своего рода представление, где выступала и автором пьесы, и ее постановщиком.

В это мартовское утро графиня проснулась с головной болью. Сильно давило виски. Боль отдавалась в глазах. «Уж не простуда ли?» — подумала Лидия Строганова, рассматривая покрытый желтым налетом язык в зеркальце в серебряной оправе в виде поднявшегося над волной дельфина, работы несравненного Бенвенуто Челлини.

Язык графине не понравился. Как, впрочем, и все остальное, демонстрируемое старинным зеркальцем.

Она проглотила две разноцветные таблетки, поданные прислугой на крохотном серебряном блюдечке, запила их слабым настоем шалфея.

И только после этого вставила зубы.

Еще раз посмотрелась в зеркальце, расправила мешочки под глазами, оттянула кожу к вискам. Так уже лучше. Улыбнулась, демонстрируя великолепную работу лучших стоматологов Швейцарии.

Улыбка получилась ослепительной, в глазах зажегся огонек.

Впрочем, возможно, виной тому была не проснувшаяся в графине молодость и энергия, а брильянтовые клипсы, надетые ею после принятия лекарства и постановки на место зубных протезов.

Позвонила в серебряный колокольчик. В ту же секунду ждавшая сигнала за дверью прислуга вкатила в спальню столик с судками.

На завтрак графиня откушала немного овсяной каши на воде с ложкой подсолнечного масла и кусочек отварной форели. Крохотная чашка чая «Липтон» с молоком завершила скромную трапезу.

Часа два ушло на макияж и одевание.

Стиль графини — элегантная строгость. Минимум украшений — брильянтовые клипсы, совсем простенькие, в центре камешек средних размеров и вокруг мелкая россыпь. Такой же перстень на левой руке, один к одному с клипсами, и брошь с подвесками.

На просмотр новой коллекции любимого кутюрье она на этот раз пришла не для того, чтобы найти модель на сегодняшний вечер.

Модель она уже нашла.

Это была Жанна Маго.

Ее привел к ней в гости вчера, в день приезда в Париж, русский журналист Морис Волков.

Он сделал для своего журнала чудное интервью с ней, графиней Строгановой, — с воспоминаниями детства, юности, с публикацией ее девичьих стихов. Удачными были и опубликованные в журнале фотографии. Фотомастер оказался очень деликатным: снимал на расстоянии, с рассеянным светом. Отлично смотрелись ее брильянты, мебель гостиной, старинные, эпохи Генриха IV, вазы на камине. Прелестные, чудные фотографии. И у нее, Лидии, на них такое значительное лицо, такое таинственное!

Морису она не могла отказать. И он привел к ней в гости русскую девочку. Правда, если быть точной, то она давно не была девочкой — за тридцать, но для старой графини почти дитя. Не была она, если строго смотреть, и русской — смесь польки и аварца. Но из России, однако ж... И была в ее черных раскосых глазах какая-то чертовщинка татарская, а в манере вести себя — русская аристократическая элегантность.

Жанна понравилась графине с первого взгляда. И именно ее она пригласила, не бесплатно, конечно, провести с ней вечер. Традиционный вечер графини в Париже.

Вначале знакомство с новой коллекцией модного кутюрье.

Потом легкий обед на Елисейских полях. Графиня предпочитала открытые ресторанчики. Но было еще прохладно, и они обедали в закрытом, фешенебельном ресторане «Марион» с мебелью красного дерева, чопорными гарсонами и традиционно изысканной кухней.

Две дамы, старая и молодая, усидели по бутылке шабли, съели по огромному куску омара и отдали должное разнообразным сладостям, от мороженого-ассорти до черного кофе эспрессо с крохотными пирожными, начиненными вымоченными в старом коньяке вишенками...

Потом прямо к входу в ресторан был подан экипаж. Графиня каждый приезд совершала поездку в карете по Булонскому лесу. Не стала она нарушать традицию и на этот раз.

Лошади бежали резво, рессоры были отличными, тряски совсем не чувствовалось, свежий мартовский ветерок приятно овевал их лица, не мешая, однако, вести неторопливую светскую беседу о русской архитектуре XVIII века в Санкт-Петербурге, о шатровом зодчестве Москвы и о том, в каком теперь состоянии памятник архитектуры XVII века в имении Строгановых под Москвой.

Ужинали они в Латинском квартале, в греческом ресторанчике, пили густое сладкое вино, заедали его жаренным на вертеле нежным и душистым мясом и с улыбкой наблюдали за темпераментным исполнением танца сиртаки двумя сыновьями хозяина ресторанчика; мальчикам было лет двенадцать-пятнадцать. Одетые в яркие национальные костюмы, они вовсю старались понравиться богатым посетительницам. Их старания не остались незамеченными. Каждый получил по двести франков.

Когда фаэтон привез их к старому дому на бульваре Сен- Мишель, на Париж уже опустились сумерки.

Из окна квартиры графини был виден освещенный электрическим светом абрис собора Секре-Кёр на Монмартре. Однако недолго. Графиня резко задернула штору. Ей всегда казалось, что кто-то за нею подглядывает.

И была недалека от истины.

Когда она в свой прошлый приезд неосторожно открыла сейф, не задернув предварительно шторы, человек, уже несколько дней дежуривший в мансарде дома напротив, не упустил возможности заработать крупную сумму за выполнение особого задания. Он навел сильнейшую подзорную трубу на окно графини и точно считал цифры кода на замке сейфа, отметив порядок и количество поворотов штурвальчика, открывавшего вторую дверцу сейфа.

В тот же день информация, за которую он получил разовую премию в десять тысяч долларов, ушла бригадиру Мадам, от нее — к Хозяйке, от Хозяйки — к Жанне. И вот теперь наконец- то Жанна, вооруженная нужными сведениями, оказалась в нужное время в нужном месте.

Так что не зря, не зря не любила старая графиня незашторенные окна.

Графиня достала из сейфа несколько черных, обтянутых тонкой кожей коробочек, раскрыла их. На черном бархатном фоне призывно переливались под ярким электрическим светом жемчуга графини: ожерелье в три ряда из крупных белых и черных жемчужин, серьги из черных жемчужин, брошь с подвесками из белых и черных жемчужин и два перстня, один с крупной розовой жемчужиной в обрамлении брильянтов, другой точно такой же, но с огромной черной жемчужиной в центре.

Все это надела на себя Жанна.

Они выпили по паре рюмок очень старого арманьяка. Причем разливала напиток Жанна, ибо жемчуг особенно хорош в движении.

Потом Жанна немного походила по гостиной, как она ходила на подиуме, демонстрируя лучшие коллекции парижских кутюрье.

Ну, вот и все. Жанна сняла с себя драгоценности, графиня, удовлетворив свою прихоть, снова упаковала их в черные кожаные футляры и спрятала в сейф, медленно и основательно совершив все необходимые процедуры с охранной сигнализацией, цифровым кодом и сложными замковыми устройствами.

Традиционным окончанием их «праздника жемчуга» в гостиной графини Строгановой был прощальный глоток шампанского.

Графиня всего на миг и отвернулась, привлеченная каким- то стуком в окно, словно камешек расшалившиеся парижские гавроши бросили. Но нет, наверное, показалось.

Этого мгновения Жанне было достаточно, чтобы чуть приоткрыть тайник в перстне на безымянном пальце левой руки и уронить в бокал графини крохотный кристаллик...

Графиня вдруг закрыла глаза, опустила морщинистое личико на левое плечо, устало откинулась на зеленую бархатистую поверхность спинки высокого вольтеровского кресла, из ее синих губок раздался богатырский храп.

Жанна резко поднялась. Времени было не так уж много. Она подошла к сейфу, достала, задрав подол вечернего платья, из трусиков тончайшие лайковые перчатки и осуществила все те манипуляции с замками, охранными датчиками, штурвальчиками, цифровыми кодами, которые прочно сидели в ее памяти. Раскрыв кожаные футляры, бережно достала из них коллекцию знаменитых жемчугов графини Строгановой, опустила их в заранее специально сшитый глухой кармашек в лифе и крепко завязала отверстие кармашка декоративными шелковыми тесемочками, создававшими ощущение банта на низком декольте. После чего поставила все футляры на прежние места.

С одной лишь разницей. В каждой из них была точная копия драгоценности. Настоящими были и золото, и высококлассная работа мастера. Правда, современного. Фальшивыми были только жемчужины. Но отличить их можно было лишь при очень тщательном профессиональном анализе.

...Когда графиня открыла глаза, все было на своих местах. Она с подозрением посмотрела на Жанну. Заметила ли ее гостья, что старушка клюет носом? Вот, чуть не задремала. Сколько секунд она сидела, закрыв глаза и вспоминая детство, проведенное в имении дальних родственников в Баварии. Скорее всего пару секунд. Гостья ничего не заметила.

«Графиня ничего не заметила», — с удовлетворением сказала себе Жанна.

Простились они как сверстницы, подруги; обнялись и расцеловались. Договорились встретиться через два-три месяца и снова провести в Париже чудный вечерок.

— Вы были прелестны, дитя мое, — заверила Жанну графиня.

— А вы, как всегда, ослепительны! — уверила старушку Жанна.

Жанна села в заказанный по телефону таксомотор и, прежде чем отправиться в свою гостиницу, попросила остановить машину возле «Максима». Из знаменитого ресторана вышел красивый элегантный мужчина с седой бородкой, лет пятидесяти — пятидесяти пяти, с прямой офицерской спиной, принял у Жанны замшевый мешочек, сел в свой автомобиль и поехал в сторону Монмартра, а Жанна попросила водителя развернуться в квартале от «Максима» и ехать в противоположную сторону.

Ее задание в Париже было выполнено. А завтра ее ждала информация в Амстердаме.

В Амстердаме было пасмурно. Не холоднее, чем в Париже, но как-то серее, что ли. Накрапывал мелкий противный дождичек.

И, хотя Жанна была в непромокаемом длинном бельгийском пальто, как раз на такую погоду, и на ногах ее были модные туфли с тупыми носками на плотном высоком каблучке, ноги не промокали, все равно чувствовала она себя как-то неуютно и даже казалось, что промозглая амстердамская погода проникает в ее худощавое тело, тряся ее бедные косточки мелкой дрожью.

Она взяла себя в руки. Напрягла мышцы, чтобы согреться, зашла в кафе на улице Рейноолт, возле канала, выпила большую чашку горячего кофе эспрессо, попросив капнуть туда «пару капель» коньяка. Бармен не поскупился, и «пара капель» оказались как раз в таком количестве, чтобы согреться.

Волнения Жанна не испытывала.

Выйдя из кафе, убедилась, что слежки нет, а охрана, наоборот, есть, прошла пешком два квартала вдоль канала и вошла в обитую блестящей медью дверь банка.

В специальном помещении, дождавшись, когда служитель, как положено, откроет своим ключом бокс и отвернется, она вставила в замочную скважину свой ключик, открыла пенал и прочитала лежавшую в нем записку:

«Дима Эфесский в Афинах. Поторопись».

И она поторопилась.

В Афинах была в тот же день, благо рейсы компании «Голландские авиалинии» совершаются дважды в день, а билет был заказан заранее.

В аэропорту ее встречала невысокая черноволосая женщина лет тридцати. Передав ей небольшую кожаную черную сумку, она, не оглядываясь, быстро отошла, села в рейсовый автобус и уехала. А Жанна села в машину, номер которой был указан на переданном ей ключе, и поехала в центр.

27 МАРТА. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ

ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

«Белого человека» не было ни в туалетной комнате лучшего сингапурского ресторана «Тунь лайшунь», ни вообще в ресторане.

А через час его не было и в городе.

Его привезли в небольшую деревеньку в сорока минутах езды от Сингапура. Считая и короткое путешествие на катере, когда его перевозили с острова Сингапур на островок Дакка. Если на земле еще остаются следы, то на воде нет. Островок принадлежал китайской мафиозной структуре «Яндзы-малукай», и местное население обходило, точнее, «обплывало» его с большим запасом, чтобы даже случайно не попасть в прорезь прицелов молчаливых охранников острова.

Чужие, как говорится, здесь не ходили.

Референта привезли, раздели догола, посадили голой задницей на высокий, но с очень маленьким сиденьем стульчик. Один молчаливый китаец развел жаровню, еще один приволок огромное пластиковое корыто, в котором яростно разевал клыкастую пасть крокодил метра полтора росточком, судя по всему, давно не кормленный. Третий китаец разложил на маленьком столике большой дамский маникюрный набор, выбрал несколько щипчиков для состригания кожицы возле ногтей и, молча продемонстрировав пару таких щипчиков референту, наклонился над его причинным местом.

Референт, чьи руки и ноги были намертво привязаны к металлическому штырю, составлявшему ось стульчика, извивался всем телом и тихо постанывал. Рот его не стали залеплять пластырем, благо островок целиком принадлежал китайской бригаде, а если с проходивших мимо катеров и джонок кто-то и услышал бы дикие вопли, просто прибавил бы обороты мотора. Кто в южных морях спорит с китайской или японской мафией? Разве что корейская. Но Корея далеко, а щипцы все ближе.

Еще один китаец включил кинокамеру.

Щипцы приблизились к телу референта. Легкое, почти неуловимое движение, и частица крайней плоти референта оказалась откушенной щипчиками и уже сочилась кровью в руке мучителя. Он спокойно продемонстрировал кусочек кожи перед кинокамерой, затем, поманив крокодила, сбросил ее в раскрытую пасть.

Голос референта, наверное, был слышен за несколько километров. Слов разобрать было невозможно. Да никто на сотни миль вокруг и не понимал по-русски, зато, записанные на аудиокассету, они потом легко могли быть идентифицированы «объектом», для которого и предназначалась съемка.

Будущим зрителем этого кинематографического шедевра должна была стать Мадам.

На лужайке перед домом снова появился молоденький китаец, почти мальчик; он раздул огонь, раскалил жаровню, налил на раскаленную сковороду немного растительного масла, и, когда специалист по ювелирному разделыванию жертв отхватил щипчиками очередной кусочек крайней плоти референта, не дрогнув ни одним мускулом лица, словно всю жизнь только и занимался приготовлением жаркого из крайней плоти выпускников МГИМО, принял кусочек кровоточащей кожи на большую деревянную ложку, опустил содержимое на сковороду, добавил какой-то пахучей травки, помешал свое «жаркое», выхватил обжаренный кусочек и, поманив крокодила вкусным ароматом, сбросил из ложки в широко раскрытую пасть крохотный, обжаренный в масле кусочек тела референта.

Съемка продолжалась.

Сняв крупно кровоточащую плоть молодого русского, камера панорамировала на его ноги. Палач срезал с каждого пальца мог по небольшому кусочку кожи с мясом так, чтобы не задевать крупные кровеносные сосуды. Однако и разорванные капилляры кровоточили достаточно, чтобы снимаемая на «видео» сцена производила впечатление.

Поваренок теперь уже обжаривал по очереди каждый кусочек пальца на сковороде и неторопливо кормил крокодила. Хищной рептилии, должно быть, нравился сам процесс, поскольку о том, чтобы насытиться такими порциями жаркого, не могло быть и речи.

Когда палач перешел к рукам и откусил порцию мизинца, силы покинули референта; он перестал орать; глаза его закатились; голова свесилась на потную грудь.

Мальчик аккуратно собрал свои поварские причиндалы и унес их в крытую бамбуковыми листьями хижину. Кинооператор деловито проверил, сколько метров пленки ушло на съемку, и тоже удалился.

А китаец, виртуозно владевший щипцами (как его назвать — хирург, палач, истязатель?), не спеша подошел к русскому, проверил, жив ли, не умер ли случайно от болевого шока, что было бы браком в его работе, удостоверился, что молодой человек жив, И тоже ушел.

На лужайке появились старик и девочка лет тринадцати, судя по всему, его ассистентка. Они развязали путы, положили истерзанного референта на траву; старик, достав из соломенной корзинки пучок игл, разложил их на тонкой рисовой циновке, осмотрел спину жертвы и, подержав каждую из игл секунду в огне жаровенки, которую разожгла девочка, воткнул иголки в двадцать три точки на теле, потом проверил каждую из иголок, слегка постучал деревянной палочкой по ним, словно фиксируя их в нужной точке, и, наконец подержав в пламени какой-то сморщенный корешок, дождавшись, когда корень начал выделять сизый пахучий дымок, стал водить дымящимся корнем над головой лежавшего без сознания пленника.

Тем временем девочка, нагрев на жаровне фарфоровую мисочку, ссыпала туда приготовленный ею здесь же порошок из растертых в фарфоровой ступке нескольких травинок, корешков и кусочков минералов, добавила туда же разжеванный ею коричневый корешок, который она достала из висевшего на шее узелка, налила немного воды, размешала и полученной густой массой, не дожидаясь, когда она остынет (благо юноша все равно был без чувств и не ощутил ожога), намазала все лишенные кожи части тела: пальцы и потерявший прежний товарный вид член...

Мадам возлежала в своем номере, совершенно голая, на огромной постели, предназначенной для любви, увы, одна.

Оказавшись в отеле, она сделала несколько звонков, трезво рассудив, что любым делом должны заниматься профессионалы. У нее были «схваченные» люди и в полиции, и в нашем консульстве, и в ряде торговых представительств; были свои информаторы в китайских, корейских и арабских криминальных структурах.

Надо было просто сформулировать задачу и сориентировать на размеры суммы, получаемой информатором. Только и всего. А после этого ждать.

Когда ужас от потери любовника, к которому она успела основательно привыкнуть за последние два года, прошел, трезво прочитала ситуацию — шантаж.

Кому-то что-то от нее надо. И она была готова дать это. Мадам давно усвоила урок: в таких ситуациях профессионалы, в отличие от диких московских рэкетиров, никогда не просят больше, чем ты можешь и захочешь дать. Рэкетиров, которые просили у нее слишком много, давно нет на свете.

А с разумными людьми можно и поторговаться.

Дверь неслышно открылась. Девушка, одетая как горничная, на цыпочках вошла в номер. Если бы читатель имел возможность приглядеться к ее застывшему хорошенькому личику, он легко узнал бы в ней свою старую знакомую. Именно она лечила час назад раны референта по Юго-Восточной Азии на маленьком островке в сорока минутах езды от Сингапура.

Она неслышно подошла к спящей. С удивлением осмотрела раскосыми глазенками мощные, рубенсовские формы обнаженной Мадам. С трудом сдержалась, чтобы не потрогать казавшиеся ненастоящими большие белые груди с коричневыми сосками и молочно-белой кожей, большой живот, складки на котором в лежачем положении разгладились и позволяли любителям монументальных форм насладиться лицезрением ровного белоснежного пространства, покрытого, несмотря на активно работающий кондиционер, крупными каплями пота. Глаз девочки сдержался на густом рыжем треугольнике, столь пышном, что вызывал ассоциации с париком.

Вынув из кармана передника крохотную лаковую коробочку, она открыла крышку, расписанную хризантемами, ссыпала на крышку чуть-чуть желтого порошка и дунула так, чтобы мельчайший порошок образовал облако над головой мерно похрюкивающей Мадам.

Та втянула широкими ноздрями курносого, но не лишенного изящества носика облачко душистого порошка, глубоко вздохнула и погрузилась в сон, еще более глубокий, чем тот, в котором она пребывала до появления в номере миниатюрной китаяночки.

А та подошла к видеомагнитофону и вставила в его чрево кассету.

На этом ее задача была выполнена. Уходя, не удержалась и все-таки потрогала пушистый рыжий лобок Мадам, погладила, как гладят котенка. Ее ожидания оправдались: волосы были нежные и мягкие.

Мадам очнулась через тридцать минут: усталости и вялости как не бывало. Когда она раскрыла глаза, тут же раздался телефонный звонок.

— Мадам?

— Ну?

— Включите видеомагнитофон.

Она все поняла, не стала тратить время на вопросы типа «А на хрена козе баян?». Знала, для чего нужен магнитофон.

Видеозапись она не досмотрела. И не потому, что была такая уж трепетная и нервная. Просто ей сразу стало ясно, что будет дальше.

Как только она выключила видеомагнитофон и крик боли референта, лишаемого его крайней плоти, растаял в воздухе, снова раздался телефонный звонок.

— Чего вы хотите? — прорычала Мадам.

— Встречи.

Разговор, как и в первом случае, шел на русском. Причем говорили без акцента. Можно было бы сделать поспешный вывод, что ее шантажируют русские. Здесь, как и везде, было в достатке русских крими. Как крутых профессионалов, так и любителей, лишь недавно переквалифицировавшихся в криминалов из бывших советских, партийных, комсомольских и дипломатических работников.

Мадам была не склонна торопиться, ибо была уверена, что тут действует некая азиатская структура. Интерес к ней могли проявлять соответствующие группировки и в Японии, и в Китае, и в Корее. Как, впрочем, и более мелкие — филиппинские или индонезийские, потому что Мадам вела крупный черный бизнес с наркотиками, живым товаром, сырыми алмазами и брильянтами, причем двусторонний: использовала страны Азии и как рынок сбыта, и как источник сырья.

Отсюда в Европу по ее каналам шли пакистанские и тайские девочки, маковая соломка, опиум и героин, сюда из Владивостока — сырые якутские алмазы и женьшень, панты, кости уссурийского тигра, оружие и военное снаряжение.

Итак, первый вопрос: кто? Второй: что их интересует?

— Хорошо. Где?

— За вами придут, — бесстрастно ответил голос.

— Мы сразу совершим обмен?

— Если достигнем договоренности. Предложения наши не только корректны, но и выгодны. Не вижу препятствий для воссоединения... семьи, — чуть, как показалось Мадам, хохотнул собеседник. А может, просто помехи в трубке...

Через полчаса зашла хорошенькая девушка-китаянка, жестом пригласившая следовать за ней.

Настю она не стала ставить в известность о своих передвижениях, а вот с Петром Ефимовичем Корнеевым имела короткую, но насыщенную беседу. В прошлом полковник внешней разведки, Петр Ефимович удачно сочетал эту свою основную специальность со службой за рубежами нашей Родины в различных структурах Аэрофлота, занимаясь проблемами безопасности в воздухе и на земле.

Мадам не знала, продолжал ли Корнеев работать на свою первую контору, это и не сильно волновало: она платила ему так много, что ее здоровье и благосостояние давно стали личной проблемой Корнеева.

Петр Ефимович согласился, что принятое Мадам решение — единственно верное. И со своей стороны обещал принять все необходимые меры предосторожности.

Так что, когда Мадам покинула отель, вслед за ней отправились сразу три группы довольно разномастной и даже разноцветной (и по цветам костюмов, и по цвету кожи) публики. Вначале за Мадам и ее «гидом» по Сингапуру шли два охранника из структуры Корнеева; за ними, стараясь не попадать в обзор как этих охранников, так и местных полицейских, шли два бойца китайской бригады; за ними, сразу их вычислив и отпуская на длинный поводок, шли два бывших офицера советской контрразведки, служившие в различных российских представительствах и подрабатывавшие на отдельных заданиях у Корнеева; и, наконец, замыкал это маскирующееся друг от друга шествие бойцов невидимого фронта офицер, которому было поручено Ли Фуэнем, шефом криминальной полиции Сингапура, отслеживать ситуацию, не принимая участия в возможных столкновениях разных преступных группировок.

В ресторанчике «Хайнань» их уже ждали.

Мадам встретила старая толстая китаянка, которая тут же проводила ее к столику, за которым сидел господин лет пятидесяти-пятидесяти пяти в легких серых брюках и шелковой сорочке салатного цвета с короткими рукавами.

— Здравствуйте, Валентина Степановна, — приветливо поздоровался он. Она узнала его голос. Именно он говорил с ней по телефону.

— Ваши условия? — сурово процедила Паханина.

— Ой-ой, Мадам, вы не в Европе! Восток, как известно, дело тонкое и деликатное. Тут надо вначале, как говорится, переломить лепешку, выпить с человеком чаю. А еще лучше плотно пообедать, отведав разносолов сингапурских. А там и до дела дойдет. Тогда уж действительно лишних слов не тратят и времени не теряют. Однако время, проведенное за обеденным столом, здесь даром потраченным не считают. Да расслабьтесь вы, вернем вам вашего референта. А хотите, и местного мальчика подберем: они тут такие затейники, — плотоядно улыбнулся собеседник.

Мадам сразу вычислила в нем активного гомосека, педофила. «Что ж, тем лучше», — подумала она. Сколько раз ей приходилось иметь в разных странах дела с такими уродами, слово они всегда держали. Может, потому, что были крайне чувствительны к физической боли и старались максимально исключить возможность (за нарушение договора) применения к ним самим мер физического воздействия.

— Мое слово — закон. Это вам каждый скажет. И здесь, и в Союзе...

— Из эмигрантов, что ли?

— Из них, голубушка.

— Из белых?

— Обижаете. Красные эмигранты все больше на Запад стремились. А белые — куда судьба заведет. Моих родителей через Владивосток и Харбин судьба завела сюда. И не жалею. Привык. Даже нравится. Не поверите, в других странах и не бывал ни разу. Тут безвыездно. Правда, дела веду со всем миром.

— И какого рода дела? — поняв, что начинается деловой разговор, спросила Мадам.

Разные дела, Валентина Степановна, разные.

Он помолчал, выпил глоток холодной минеральной воды, снова сладко улыбнулся:

— Но все больше чистые, красивые. Я, знаете ли, эстет. Люблю все прекрасное.

— Значит, алмазы, — рубанула Мадам.

— Ах, рассказы о вашей проницательности оказались не преувеличенными, — хихикнул бывший соотечественник. — Этот твердый минерал привлекает меня в обоих своих состояниях: и в виде сырого алмаза, и в форме искрящегося при свете обработанного брильянта.

— Ваши предложения? — холодно прервала Мадам словоохотливого собеседника.

— Никакого давления, никакого! Извините за столь экстравагантное предложение о сотрудничестве, но, зная ваш характер, я побаивался, что без предварительной, так сказать, эмоциональной обработки вы могли бы ответить отказом. А?

— Скорее всего. У меня нет в этом регионе проблем с дилерами, дистрибьютерами или...

— Или компаньонами.

— Вот даже как? Не круто?

— В самый раз. Вы себе не представляете, как это больно. Когда опытный мастер начнет отстругивать кусочки вашего клитора маникюрными щипчиками, а его ассистент обжаривать их в растительном масле и скармливать голодному крокодилу.

— Крокодил-то зачем?

— А крокодил как бы будущее... Если клиент не идет на контакт, он заканчивает свою биографию в брюхе крокодила. Ну, крокодил небольшой, как вы успели, наверное, заметить. Так что приходится, знаете ли, кусками, кусками... Очень больно. А начинаем с наиболее болезненного, нежного места. Так и время бережем, и тело экономим.

— Компаньоны так компаньоны, — сдалась Мадам. Ее визави с интересом посмотрел на нее из-под густых с сединой бровей, то ли быстро сломалась, то ли блефует. Надо быть настороже.

— Ну, мы все о делах да о делах. Это успеется. Я уверен, что после сна в прохладной комнате ваш аппетит разыгрался...

— Какой уж аппетит после просмотра вашего гастрономического фильма?

— Понимаю, понимаю. И потому жареного мяса не предлагаю. А как насчет плавников акулы, сушеной утки, нарезанного дольками и отваренного в бульоне ласточкиного гнезда? Вот очень рекомендую местную достопримечательность дьяудзе, начиненный мясом и рыбой, с лепешкой, прозрачной и хрустящей, как шкварки.

— Шкварки, — поморщилась Мадам, вспомнив, как обжаривал юный китаец кусочки крайней плоти ее референта на растительном масле.

— Понимаю, понимаю. Тогда овощи. Еще великий Конфуций говорил: «Лучше больше овощей, да меньше соли».

— Я бы предпочла просто зеленый чай.

— Чай так чай.

Принесли чай.

— Итак? Ваши предложения и условия?

— Какие условия, помилуйте, Валентина Степановна? Скорее просьбишка смиренная: нельзя ли сделать так, чтобы сырые алмазы из Якутска, которые идут по вашим каналам «шопом» в Сеул, а затем в Индонезию, а оттуда, под видом южноафриканских, в Амстердам, на обработку, соединялись бы здесь, в Сингапуре, с партией моих сырых алмазов из ЮАР? А? И дальше бы шли вместе? О подробностях мы договоримся, да и наши эксперты технологию обсудят. Мне бы в принципе решить. Японские якудза замучили поборами. А так я бы из-под них выскользнул.

— Романтик, — хохотнула Мадам. — Кто к якудза попал под пресс, не выскользнет. Да и меня подставите.

— Все предусмотрим, уважаемая, так все будет чисто, комар носа не подточит. Нам бы в принципе решить. Тут и я у вас ничего не прошу, и вы мне ничего не должны. А за транспортировку и охрану я вашим структурам буду очень, очень хорошие деньги платить.

— Операция на ваш страх и риск.

— Разумеется.

— А китайцы, которые на вас работают, они только на вас работают?

— Да, это преданные мне люди.

Никто не засвечен ни у полиции, ни у китайской мафии в Сингапуре?

— У каждого здесь своя сфера влияния, никто в чужое дело не лезет. А япошек мы обойдем. Вы ведь и так платите им отступного, чтобы в южных морях ваши транспорты не трогали. Вот и все дела. Просто благодаря нашей дружбе ваши караваны станут чуть крупнее, прибыли чуть больше. Мне ваш размах и не снился, мне бы свой миллион долларов иметь в год, и я рад. Мне много не надо. У нас тут совсем другие масштабы, знаете ли. Все меньше, чем у вас. Кстати, о вашем молодом человеке. Я видел пленку. Ну, знаете ли, просто поражен! Такие габариты... Кстати, его подлечили. И следа не останется. А по этой части так даже лучше будет. Китайцы как медики просто кудесники. Уже через пару дней сможет, так сказать, приступить к своим обязанностям. А пока был бы рад сопроводить вас в один из принадлежащих мне «домов отдохновения». Насколько я понимаю, вас, как и меня, девочки не волнуют. А мальчики у меня самые лучшие. Тут, правда, у нас вкусы, вероятно, расходятся. Я предпочитаю помоложе, а вы, должно быть, чуть постарше. Что же касается размеров, то, думаю, подберем что-нибудь соответствующее.

Мадам задумчиво прихлебывала зеленый холодный чай, думая о своем и почти не слушая болтовню старого гомосека. Она уже приняла решение.

Впрочем, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Время незаметно двигалось к вечеру, и она уже начинала испытывать привычную, каждодневную сумятицу внизу живота. Чрево требовало своего. Референта обещают вернуть в товарный вид через пару дней? Значит, волей-неволей придется оценить способности местных чичисбеев.

...Мальчик лет пятнадцати-шестнадцати, которого ей привели в отдельные апартаменты «дома свиданий», оказался выше всех похвал. Просто кудесник.

Когда она вернулась в отель, референт уже крепко спал, напичканный китайскими растительными наркотиками, снимающими болевой синдром, психический стресс, но не вызывающими ни привыкания, ни неприятного пробуждения.

Мадам с аппетитом поужинала прямо в номере, заказав бутылку холодного шабли и большой кусок холодного омара с салатом.

Китайской еды она видеть не могла.

Перед тем как принять ванную и лечь спать в своей спальне пятикомнатного люкса, сделала несколько деловых звонков.

Рано утром следующего дня на набережной в Сингапуре три китайца, знакомые читателю по операции с крайней плотью референта по Юго-Восточной Азии, медленно и красиво занимались гимнастикой у-шу. Они принимали красивые позы, ритмично и синхронно двигались, время от времени делая упражнения с предметами — лентами и палками.

Группа туристов неподалеку застыла, пораженная красотой зрелища.

Китайцы, казалось равнодушные к внешней оценке своего искусства, тем не менее стали двигаться еще красивее и даже продлили минут на десять свое утреннее представление.

Это их и погубило.

Впрочем, от судьбы не уйдешь. Не сегодня, так завтра.

Однако колокольчик судьбы прозвенел сегодня.

Метрах в пятидесяти от места, на котором каждое утро три китайца занимались своей гимнастикой, остановился автомобиль. Из него вышла старая леди, держа на поводке трех мосластых бультерьеров.

Собаки деловито справили нужду и посмотрели на хозяйку все понимающими красными глазами убийц.

Не доходя до китайцев метров десяти, старая англичанка отстегнула поводки и спустила собак, коротко рявкнув:

— Фас!

Собаки словно только и ждали этой команды.

Набирая скорость, они рванули в сторону китайцев, как камни, выпущенные из катапульты, врезались крутыми лбами в их жилистые животы, после чего намертво вцепились в гениталии.

Остолбеневшие от неожиданности и ужаса зрители, туристы, торговцы даже не пытались прийти на помощь несчастным спортсменам.

Старая мосластая англичанка на первый взгляд стремилась уговорить своих псов бросить их добычу. На самом же деле она еще больше науськивала их словами, отработанными на многочасовых тренировках.

Размолов клыками в кровавое крошево гениталии трех китайцев, бультерьеры уставились красными глазами на хозяйку, ожидая заключительной команды.

— Фу! — заорала благим матом англичанка, что для собак во всем мире означает одно — «Нельзя!».

Но эти были тренированы иначе. Дождавшись ключевого слова, они снова рванулись к поверженным китайцам и вгрызлись им в глотки.

Впрочем, их хватка продолжалась ровно столько, сколько было необходимо, чтобы остатки жизни покинули сухие и поджарые тела мастеров кун фу.

Когда на место кровавой трагедии прибыл наряд полиции, все было кончено.

А где собаки? Где их хозяйка?

Но хозяйки и бультерьеров и след простыл. Как и машины.

В тот же вечер старого эмигранта нашли мертвым с длинной бамбуковой палкой, засунутой в анальное отверстие.

26 МАРТА 1977 Г. МОСКВА. БУГРОВ.

ТРИ ВЕРСИИ ПОЛКОВНИКА БОБРЕНЕВА

Генеральному прокурору России Илье Юрьевичу Кожину бугров позвонил по АТС-1 из машины.

Генпрокурор был на месте. Бугров предупредил, что приедет через сорок минут. Дело не государственное, личное, но первостепенной важности. Уже хотя бы потому, что киднеппинг применен впервые к лицу, занимающему столь высокое положение и табели о рангах.

В том, что похищение ребенка не случайная акция, Бугров не сомневался. Из хорошо охраняемой психиатрической клиники похищают всего одного ребенка, больного, так что похищение с целью усыновления как-то слабо просматривается. Наиболее логичная версия — шантаж. Но шантаж вице-премьера — что уже проблема не только его. Могут быть затронуты вопросы национальной безопасности.

Казалось бы, логичнее ему ехать к Панкратову: он профессионал в проблемах национальной и международной безопасности, у него есть и необходимые средства воздействия на ситуацию. А Генпрокуратура — всего лишь федеральное министерство, структура, осуществляющая надзор за соблюдением законности. Что они могут в нештатной ситуации?

Сыграло роль личное знакомство. Месяц назад им довелось вместе побывать в служебной командировке в Китае, в составе правительственной делегации по урегулированию спорных юридических вопросов. Кожин понравился Бугрову своей деловитостью, образованностью, корректностью. Мягкий, интеллигентный человек, умеющий, когда надо, быть очень жестким.

Именно такой человек и нужен был Бугрову в эту минуту.

Что же касается реальной помощи, то как раз в той недавней «китайской» поездке Илья Кожин приватно рассказал Бугрову, что в рамках прокуратуры только что создано новое управление, точнее, Отдел специальных операций — ОСО, отдаленно напоминающий службы маршалов в США. В задачу отдела, в который собраны классные профессионалы разного профиля, входит розыск особо опасных преступников по уголовным делам, ведущийся прокуратурой, и содействие их экстрадиции в Россию. Своего рода международный уголовный розыск. Создание такого подразделения, убеждал Бугрова Кожин в номере люксе отеля в Пекине, проверенном охраной Кожина на предмет прослушек, — назревшая необходимость. Следствие оказывается бессильно, когда преступники крупного ранга перекачивают миллионы долларов за рубеж и скрываются вслед за перегнанными по банковским каналам деньгами.

Сотрудники нового подразделения и должны обнаруживать таких людей, на которых объявлен международный розыск.

Тот разговор Кожин начал с Бугровым далеко не случайно. Ему нужна была помощь на самом верху. Болезнь же президента сделала их регулярные поначалу встречи все более редкими; обсуждать эти вопросы с премьер-министром официально казалось некорректным: генпрокурор не подчинялся напрямую премьер-министру. Заручиться же поддержкой на уровне вице-премьера, курирующего и стратегию национального бюджета, было важно. Вскоре после создания ОСО стало ясно: можно вернуть колоссальные деньги в страну, но и затрат это направление потребует значительно больших, чем они планировали на первых порах.

* * *

Машина шла, мягко пружиня на поворотах.

И вдруг он вспомнил отца — возвращение с войны. Бугрову было года четыре-пять, и он отца не узнал. С тех пор сохранилась маленькая любительская фотография с зазубренными по моде тех лет краями, были даже специальные ножницы для фигурного обрезания фотобумаги...

Он, Бугров, в коротких штанишках, в ковбоечке, с прямой челкой мягких волос и испуганными глазами сидит на коленях отца. Отец в мундире с полковничьими погонами, вся грудь в орденах. Ордена больно упираются в затылок, но он даже не пытается отстраниться — так это приятно!

Интересно, как похожи глаза у всех троих: отца, сына и его сына. Черты лица у всех разные, глаза бугровские — печальные и задумчивые. Такие были и у деда — потомственного московского дворянина.

Ему вспомнилось, как отец целовал его в макушку мягких волос, когда приходил усталый поздно вечером со службы.

Вспомнилось, как ходили по воскресеньям в Сандуны, парились, потом отец выпивал маленькую кружку пива, а он — клюквенного морса, и, взявшись за руки, они шли пару кварталов пешком до Трубной, откуда ехали автобусом домой.

Вспомнилось, как отец учил его пользоваться справочниками и энциклопедиями, которых было в их доме великое множество, включая дореволюционных «Брокгауза и Эфрона» и профессиональные справочники XIX века. Если он обращался к отцу с вопросом, тот никогда не отвечал сразу, хотя, в силу широчайшей своей эрудиции, знал много и, наверное, мог бы ответить на все вопросы, но он брал сына за руку, подводил к книжным полкам, находил нужный справочник, географическую карту, путеводитель, и они вместе «находили» ответ.

Вспомнилось, как на даче в Серебряном бору — отец был проректором крупного вуза по науке, действительным членом АН СССР, и у него была госдача, небольшой домик с дровяным отоплением, — отец приучал его к физическому труду; сын помогал отцу пилить дрова.

Спортом Бугров увлекся лет в пятнадцать и быстро стал набирать результаты. А в раннем детстве был хиляком; рука его, из последних сил сжимавшая отполированную рукоятку, быстро уставала, но отец спуску не давал, и они пилили, пилили, пока пальцы совсем не отваливались. Но Бугров ни разу не попросил пощады. Отец сам устанавливал как бы предел его возможностей, поручал какую-нибудь другую работу, а сам, отложив двуручную, брался за лучковку и пилил, пока не заканчивал самим себе поставленное задание.

Он учил сына и терпению, и умению доводить дело до конца.

Отец учил его жизни.

А он своего сына?

Поддался напору Ирины и предал его.

А теперь его и вовсе украли.

Может быть, даже мучают в каком-нибудь подвале, снимая эти пытки на пленку, чтобы отец был податливее на переговорах.

Что за чушь? Насмотрелся «чернухи» по телевизору.

Кто будет мучить сына вице-премьера?

Поставят условия и будут ждать.

Весь вопрос в том, чтобы опередить похитителей, выйти на их след раньше, чем они попытаются загнать его, Бугрова, в угол.

В приемной Генерального сидели трое: высокая красивая женщина, мужчина лет пятидесяти — пятидесяти пяти в элегантном сером костюме и бордовом галстуке в мелкую крапинку, с почти лысой, слегка вытянутой головой, короткой седой бородкой, умными печальными глазами, чем-то напомнившими Бугрову глаза отца, и третий, чуть моложе первого, сорока — сорока пяти лет, невысокий, жилистый, крепко сбитый, с короткими офицерскими усами, загорелым волевым скуластым лицом и цепким взглядом серых глаз.

Генеральный, проинформированный бессменным секретарем последних пяти генеральных прокуроров красавицей Мариной, уже выходил из своего кабинета. Пожав руку Бугрову, счел необходимым пояснить:

— Это товарищи из ОСО. Ну и Наталия Борисовна, наша краса и гордость. Это она расследовала дела по «Лензолоту» и алмазам Якутии, она же руководила бригадой, раскрывшей местонахождение банкира Ярославлева и добившейся через Интерпол его экстрадиции в Россию. Кстати, удалось тогда вернуть и двадцать миллионов долларов, украденных этим господином. Я подумал, что, возможно, нам потребуется их консультация.

Бугров кивнул.

Вы подождите здесь, товарищи. Мы сейчас обменяемся мнениями по одному вопросу и, возможно, пригласим вас на совет.

После пятнадцатиминутной беседы с Бугровым Кожин сделал пять-шесть звонков по АТС-1, задействовал службы погранвойск, таможенного комитета, ФСБ и Службы внешней разведки, ГРУ и ОСО МВД. В каждом разговоре он давал собеседнику минимум необходимой информации, не раскрыв, о ком идет речь. Наконец вызвал и сидевших в приемной офицеров.

Выслушав Генерального, офицеры тревожно переглянулись.

А обычного криминального интереса не может быть у похитителей? — спросил Патрикеев, ведущий эксперт по проблемам безопасности в сфере культуры и искусства. — Нет ли у вас, скажем, уникальной коллекции, которой хотели бы завладеть похитители? Если да, то это мой вопрос, и я буду искать следы по своим каналам.

— Вряд ли моя коллекция картин, графики, экслибрисов может представлять международный интерес. Как правило, это работы современников, моих друзей.

— А драгоценности?

— У моей жены есть несколько уникальных вещей. Но тут, извините, деликатный аспект: похитители, коль работали на гаком уровне, не могли не знать, что моя жена, как бы это сказать, не очень интересовалась судьбой мальчика, никогда не навещала его в клинике, так что едва ли они могли рассчитывать получить у нее какую-нибудь раритетную вещицу.

— Нет ли попыток воздействовать на вас с целью получения некой желанной лицензии? Например, на разработку бадайбинского золота, на приватизацию обогатительного комбината в Кненовске. Как раз в ближайшее время, насколько я знаю, в правительстве будет объявлен конкурс?

— Я знаю расклад сил, все решено претендентами заранее. Увы, мы лишь объявляем конкурс, а претенденты делят пирог между собой, не особенно ориентируясь на возможные «вводные». Думаю, эта версия тупиковая.

— А почему вы вообще думаете, что сознательно украли сына вице-премьера, а не обычного мальчика? — спросил Бобренев.

Возникла неловкая пауза. Всем поначалу показалось, что полковник просто не врубился в ситуацию. Украден сын очень высокопоставленного правительственного чиновника. И чтобы это произошло просто так? Случайно?

— Поясните, — посуровел Кожин.

— Я вот о чем подумал, — постарался сдержать громкий командирский баритон Бобренев. — Конечно, все изложенные версии имеют право на жизнь. Но если прав я, все версии надо отбросить. Речь идет не о выкупе, а о совсем другом. Еще одну минуту, и я все поясню. Скажите, какая группа крови у вашего сына? Болел ли он какими-либо соматическими болезнями? Есть ли данные обследования последнего времени по сердцу, сосудам, почкам, печени, составу крови и т.д.?

— Он ничем не болел, — сдержал удивление, а поначалу и раздражение Бугров. — Это был абсолютно, то есть совершенно физически здоровый ребенок: отличные сердце, сосуды, печень. Врачи говорили мне, что после двадцати могут начаться патологические изменения. Дауны ведь живут меньше, чем психически здоровые люди. Но пока он абсолютно здоров. Это очень хорошая закрытая клиника, и дети там находятся под контролем высококлассных специалистов.

— Какая группа крови у вашего сына? — помрачнел Бобренев.

— Четвертая, резус отрицательный.

Боюсь, моя версия может оказаться правильной, — после короткой паузы печально заметил Бобренев. — Его могли украсть, даже не зная или не обращая внимания на тот факт, что он сын вице-премьера. Просто потому, что у него редкая группа крови, на которую в некоей преступной организации был заказ. Из школы, яслей или больницы украсть ребенка, как ни стран- но, труднее, чем из охраняемой закрытой лечебницы. Похитителям нужен был временной лифт, запас времени, чтобы вывезти ребенка за пределы страны. А тут... Родители навещают детей редко. Медперсонал, даже обнаружив пропажу, не будет в ту же минуту объявлять международный розыск, надеясь на русское «авось».

Тут вышел прокол. Потому, что вы редкий из родителей несчастных детей, кто навещал сына регулярно. И второе: они не учли, что отец похищенного ребенка занимает столь высокий пост в правительстве, чтобы оказать воздействие на ситуацию. Нужно передать приметы ребенка, перекрыть, если мы еще не опоздали, границы с Украиной и Белоруссией. Направить наших людей, предварительно обсудив операцию с соответствующими службами сопредельных государств, на границы Белоруссии с Польшей и Украины со Словакией. Думаю, это наиболее вероятные маршруты похитителей.

— У вас есть конкретный план действий? — внимательно поглядел на полковника Генеральный.

— Да, Илья Юрьевич. У нас разрабатывается сюжет на эту тему. И как раз в Австрии есть следок, который я прощупаю в ближайшее время, а мой друг, старший советник юстиции Патрикеев, — он кивнул в сторону товарища, — собирался по своим каналам проверить эту версию после возвращения из Бангладеш. Это не совсем его профиль, но и организация международная, на которую мы вышли, многопрофильная: это и торговля малолетними проститутками из стран Азии, и переброска кар- тин, антиквариата, драгоценностей из России в Центральную Европу, и похищение физически здоровых детей в странах СНГ с целью переброски их в Австрию.

— Почему в Австрию?

— Там в одном горном курортном местечке есть крупная геронтологическая клиника. Очень дорогая.

— Я все понял. Думаю, вы правы. Версия перспективна. Но не будем отбрасывать и остальные. По ним будут работать другие люди. А по этой вы трое. Оформляйте командировки. Когда сможете вылететь?

— Завтра утром, — в один голос ответила троица.

— Связь будете держать лично со мной, по спецканалу, поднялся из-за стола Кожин.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ.

ПЕРСТНИ ГРАФИНИ БАГУЧЕВОЙ

Вскоре после убийства Кирова в декабре 1934 года в Ленинграде началась тотальная чистка. Старого графа Багучева, старшего в роду, осудили на десять лет без права переписки. Тлела надежда, что старик, отличавшийся крепким здоровьем, может, и дождется конца срока. Спустя годы узнали, что означал такой приговор — расстрел.

Младший из братьев, граф Петр Ильич Багучев, тоже был арестован. Его продержали в тюрьме две недели и, как ни странно, когда родные уже потеряли последнюю надежду, выпустили. Думали, что семью младшего из графов Багучевых сошлют вслед за семьей старшего в Уфу. Но решение было иным — в трехдневный срок покинуть Детское Село, где у графов была фамильная усадьба, подаренная их прапрабабке еще светлейшим князем Потемкиным, и отправиться в ссылку в Воронеж. По счастливому стечению обстоятельств, Петр Ильич за несколько лет до того проектировал воронежский завод «Электросигнал». Это и спасло на первых порах: удалось устроиться разнорабочим. Но и это счастье. Как правило, административноссыльных дворян на работу не брали, и многие кончали самоубийством от голода и безысходности.

Распродав и раздарив мебель, отдав на хранение надежным друзьям фамильные портреты работы Левицкого, Аргунова, Кипренского и гордость семьи, чудный портрет графини Екатерины Багучевой работы Карла Брюллова — графиня на белом арабском скакуне в сопровождении чернокожего грума, с несколькими чемоданами тронулись в мае 1935 года в путь. Семья состояла из Петра Ильича, его жены, урожденной баронессы Голлербах, Марии Викентьевны, матери графа Веры Федоровны и сына Сергея одиннадцати лет.

В Воронеже поселились на окраине города, в доме на Задонском шоссе. Местность называлась Поганый лог. И не без оснований. Как недаром протекавшая неподалеку речушка именовалась Вонючкой: в нее выливались и вываливались нечистоты со всей округи.

Время от времени, когда сын был на заводе, невестка — в заводской библиотеке, где служила за мизерное жалованье (впрочем, не оно бы — хоть на паперть; а нет — в могилу живьем), Вера Федоровна доставала из тайника в голубой голландской печке металлическую коробку, бывшую когда-то футляром от старинной, начала XIX века, инженерной готовальни, вынимала из нее свои сокровища и тщательно перебирала их, прикидывая, какую золотую монетку, какое колечко с небольшим камушком можно отнести в Торгсин, чтобы на вырученные деньги купить еды или справить брюки взамен прохудившихся сыну и внуку.

В 1937 году в большой синей готовальне остались лишь два фамильных перстня. Старуха графиня по-прежнему каждый день доставала готовальню, разворачивала кусок стершегося бархата и любовалась работой мастера Иеремии Позье, придворного ювелира XVIII века.

О том, чтобы продать эти два дивных перстня, даже под угрозой голода, не могло быть и речи. У детей есть сын, ее внук Сергей Багучев. Ему они и достанутся. Потом у него будут дети. И к этим детям перейдут по наследству фамильные перстни, которые носила красавица графиня Багучева, одна из умнейших и образованнейших женщин эпохи Екатерины, возлюбленная Светлейшего Князя Потемкина.

Один из перстней состоял из огромного синего сапфира грушевидной формы с крупными ровными гранями. Обрамление из брильянтов оттеняло удивительный цвет прекрасного и крайне редкого камня. Таких крупных сапфиров насыщенного синего цвета в мире было наперечет. Об этом графине говорил еще ее покойный отец.

Старая графиня нежно протирала и так блестящую поверхность граней крупных камней голубым куском старинного бархата, дышала на камни, снова протирала, и эта невинная забава приносила ей умиротворение и радость. Тем более что радостями их жизнь в Воронеже не была богата.

За Петром Ильичом пришли в ночь с 6 на 7 мая 1937 года.

Обыск длился несколько часов. Естественно, ничего компрометирующего не нашли, забрали фотографии прадеда в генеральском мундире и письмо прабабке от подруги из Ниццы на французском языке. «Надо полагать, будут «шить» связь с французской разведкой и белой эмиграцией», — подумала тогда старая графиня.

18 мая, точнее, в ночь с 17-го на 18-е забрали Марию Викентьевну. Прямо в библиотеке. Перерыли всю заводскую библиотеку. Мария Викентьевна за два года работы так и не успела проверить все закутки библиотечных залов и хранилищ. Так что и крыть ей было нечем, когда в чулане, где уборщицы держали недра и тряпки, обнаружили брошюры Троцкого и «Азбуку коммунизма» Бухарина. «Десять лет без права переписки».

Через день пришли за Верой Федоровной. «И что за манера отрезать хвост кошке по частям? — ворчала старая графиня, собирая свои скромные вещицы в узелок из клетчатого платка. — Уж брали бы всю семью сразу».

Ну, это она так ворчала. Для порядка. На самом деле была рада, что арест растянули на несколько дней. Пришли бы сразу та всеми да неожиданно, не смогла бы она передать семейные реликвии внуку Сереже.

Старуху увезли, а мальчику приказали самому явиться завтра. Для отправки в детский дом.

Но он в ту же ночь, когда арестовали бабушку, по ее настоятельной просьбе, просто-таки заклинанию и мольбе, сел ночью па поезд, идущий в Москву. В Москве он нашел дальнего родственника, настолько дальнего, что про него не знали и во всемогущественном и всезнающем НКВД. Он передал ему пять золотых николаевской чеканки монет, два колечка золотых с гранатами не великой ценности, но дающих основание бабушке и слезном письме на имя дальнего родственника просить его приголубить и поддержать сироту.

Старик Крестовоздвиженский Поликарп Аристархович служил бухгалтером в некоей некрупной государственной конторе, снимавшейся производством кровельного железа; про его дворянское происхождение никто из соседей и сослуживцев не ведал; по работе у него замечаний не было; в порочащих связях замечен не был, ибо проживал на отшибе в бывшей даче, похоронив лет двадцать назад жену; а поскольку брак был бездетным, то и детей, которых можно было бы объявить врагами народа, он не имел. Сергея принял и полюбил как родного.

Клад свой Сергей Багучев спрятал на чердаке, вырыв ямку в песке, покрывавшем толстым слоем пол чердака во избежание возгорания.

Так и пролежал клад, почти забытый, до 1949 года, когда органы наконец вскрыли дворянское происхождение Сергея Багучева и сослали его в районный центр — город Рудный Смоленской области. Там Сергей женился, там в 1977 году у его сына Андрея родилась дочка Люда, внучка графа Сергея Багучева, которой он и передал перед смертью два перстня.

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ.

КРОВЬ НА КАМНЕ

За окном лил дождь, «дворники» с трудом справлялись со своей работой, пытаясь очистить ветровое стекло трофейного «Виллиса». Старлей с эмблемами танковых войск напряженно следил за дорогой. На повороте к Майнсдорфу его должны были ждать.

И его действительно ждали. Справа по ходу он увидел силуэт человека, закутанного в офицерскую плащ-палатку. Старлей притормозил, высунул кудлатую лобастую голову наружу, под дождь, пытаясь узнать в мокрой фигуре капитана из спецуправления политотдела танковой дивизии.

— Это ты, капитан?

— Я, — сказал человек, подходя к машине. Уже приблизившись вплотную, он скинул капюшон, и старлей увидел чужое лицо.

— Что за мать твою перекись? — удивился он. — Ты не Фролов!

— Не Фролов, — согласился незнакомец, вынимая из прорезей плащ-палатки руку с зажатым в ней «парабеллумом», — но капитан гауптштурмфюрер Ганс Раупельбах.

Руки бывалого, не терявшегося в нештатных ситуациях старлея словно приросли к рулю, вместо того, чтобы рвануть к себе лежавший рядом «ППШ» и выпустить очередь в наглеца. Он в любом случае не успевал сделать это быстрее, чем гауптштурмфюрер мог нажать на курок своего «парабеллума». Что он и сделал. Тело старлея несколько раз дернулось. Трижды от врезавшихся в кости и мышцы пуль, и четвертый раз, уже конвульсивно, предсмертно — гауптштурмфюрер выпустил последнюю, контрольную пульку в левый глаз старлея. От выстрела в упор череп треснул, и выброшенные через размолотый затылок мозги некрасиво забрызгали заднее сиденье. Немец, так хорошо, почти без акцента говоривший по-русски, открыл дверцу, взял с заднего сиденья серый солдатский «сидор», брезгливо оттер с него мозги старлея его же потной пилоткой, бросил с отвращением на пол салона. Закинув «сидор» на плечо и насвистывая какую-то легкомысленную мелодию, двинулся не спеша по дороге. Пройдя метров двадцать, достал из-под плащ-палатки короткоствольный пистолет-пулемет, прицелился, мысленно отмеряя расстояние и выбирая то место, куда хотел попасть, нажал гашетку. И действительно, первой же очередью поджег бензобак «Виллиса». Машина взорвалась и занялась таким отчаянным пламенем, что даже усилившийся к тому времени дождь не пытался сбить его.

Человек в офицерской плащ-палатке удовлетворенно крякнул, убрал пистолет-пулемет в специально сделанный карман; расстегнув плащ, создал как бы навес, под которым удобно было прикурить от австрийской зажигалки «Хольцапфель»; с удовольствием затянулся душистой американской сигаретой. После нескольких лет, когда пришлось курить эрзац-табак, виргинский табачок курился особенно в охотку. Докурив сигарету почти до конца, щелчком отшвырнул окурок и еще минуту стоял, глядя, как огонек удалялся от него в темноту леса; затем погас под струями ненасытного дождя.

Он вывел замаскированный ветками тяжелый военный мотоцикл с коляской, протер тряпкой мокрое сиденье и уселся так, чтобы плащ-палатка образовала что-то вроде закрытого от дождя пространства, куда бы вода стекала, не попадая в короткие с широкими голенищами сапоги. Ну, так, кажется, хорошо. Хотя, конечно, если ехать быстро, все равно дождь пробьется к телу. Он удовлетворенно усмехнулся: операция проведена четко, в нужном месте. Проверил по часам. Точно в указанное время!

И рванул с места.

Дождь хлестал все сильнее и уже давно сильно досаждал другому человеку, стоявшему на той же дороге, но километрах в пяти от места гибели старлея из СМЕРШа. Если учесть, что на нем была обычная одежда лесника — короткое пальто-куртка с эмблемами лесного ведомства, фуражка с длинным козырьком и короткие резиновые сапоги, то нетрудно предположить, промок он основательно, пока услышал вдали треск мотора. А услышав, стал действовать куда быстрее, чем можно было от него ожидать, глядя на коренастую фигуру и красное, брыластое лицо.

Проверив, насколько крепко привязал к дереву тонкий и прочный горный трос, перебежал дорогу и закрепил трос, сделав альпинистскую петлю на дереве, чтобы натянутая через дорогу веревка пришлась на высоту груди мотоциклиста. Он знал рост этого человека и мог, казалось, сделать точный расчет.

Не учел одного — погоды. Ехавший на мотоцикле человек, пытаясь хоть как-то защитить лицо от ветра, наотмашь бьющего по глазам плетьми дождя, не спасали и специальные мотоциклетные очки, склонился над рулем, встречая разбушевавшийся ураган не грудью, а закутанным капюшоном плащ-палатки лбом.

Вот почему вместо того чтобы врезаться в натянутый трос грудью и, будучи вышибленным из седла, возможно, живым (хотя оставлять его живым и не входило в планы «лесника»), он на бешеной скорости врезался шеей.

В результате тело с «сидором» на плече понеслось дальше по дороге, а словно бритвой срезанная голова с застывшим в открытых глазах изумлением слетела на тропу. «Лесник» подошел к ней, встретился глазами с убитым, сокрушенно покачал головой, выплюнув замусоленный окурок сигареты:

— Прости, Генрих, я не хотел тебе такой смерти.

Он взял голову за густые каштановые волосы, чтобы не испачкаться в крови, и, сделав несколько шагов в глубину чащи, спрятал ее под густой, заросшей от самой земли массивными ветками елью.

Пришлось пройти метров тридцать, пока он не обнаружил мотоцикл, валявшийся на боку в кювете, вместе с обезглавленным «всадником», все так же крепко сжимавшим мускулистыми ногами стального «коня». Оттащив труп в кусты, как и в первом случае, замаскировал ветками ели.

«Сидор» с драгоценностями еще раз сменил владельца, оказавшись на плече «лесника».

Человека этого в Майнсдорфе хорошо знали: на протяжении последних трех лет он был здесь полным хозяином, уполномоченным нацистской партии, ортсбауэрнфюрером Майнсдорфа.

Однако и над ортсбауэрнфюрером есть свой фюрер. Так что через полчаса «сидор» с драгоценностями еще раз сменил владельца, перекочевав в багажник штандартенфюрера СС, будущего создателя организации с длинным, но многим понятным названием — «Содружество взаимной помощи бывших военнослужащих СС». Учитывая, что майнсдорфский ортсбауэрнфюрер Рудольф Ахенбах до ноября 1942 года, когда его ранило в колено под Сталинградом, служил гаупштурмфюрером танковой дивизии СС «Рейх», где его батальонным командиром был как раз крепко сбитый невысокий человек с погонами штандартенфюрера, принявший у него «сидор» на окраине Майнсдорфа, то как будто все вопросы у любознательного читателя отпадут: дисциплина есть дисциплина, фронтовое братство есть фронтовое братство, а СС есть СС, — тут приказы не обсуждаются, а выполняются. Вот почему, насвистывая мелодию «Баденвейлерского марша», «лесник» со спокойной совестью отправился спать, а штандартенфюрер, сменив черный мундир офицера танковых войск СС на гражданский костюм и переложив содержимое «сидора» в кожаный кофр, двинулся на запад.

Один из самых больших в мире изумрудов снова был в пути.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО.

КРОВЬ НА КАМНЕ. 27 МАРТА

Мищенко не был верующим, но вот православным по менталитету себя считал. Во всяком случае, старался блюсти старинные обычаи, изредка ходил в церковь: на Рождество, Пасху, Троицу. Любил постоять в храме, подумать о вечном. Иконы таинственно смотрят со стен храма, запах свечей, тихий шепоток верующих, о чем-то просящих Бога или спрашивающих совета у батюшки, благостное пение, когда не все слова разберешь, а на душе хорошо.

Он любил, заглянув в «Православный календарь», узнать, какой сегодня день. Если выходили именины кого-то из родственников или друзей, непременно поздравлял по телефону, чем крайне умилял всех. Это ж надо, прокурор города, а такие пустяки помнит.

Но Мищенко не считал это пустяками, полагал так: коли есть возможность доброе слово человеку сказать, так и не стоит сей поступок на завтра откладывать. Знал он и дни рождения своих сотрудников, просил секретаря, длинноногую Иру, напоминать по записной книжке, когда кого поздравить, а то и сам успевал проверить, не забыл ли кого.

27 марта 1997 года выходил праздник Феодоровской иконы Божией Матери. Не самый большой православный праздник, а вот ведь с 1613 года негромко празднуется Русской Православной Церковью.

А еще на четверг 27 марта 1997 года приходился день преподобного Венедикта. Никого в городе Рудном Мищенко с таким именем близко не знал. Стало быть, и поздравлять некого.

В конце рабочего дня в сейфе прокурора города надежно были заперты материалы уголовного дела, возбужденного в связи с убийством и изнасилованием двух молодых женщин, совершенными в условиях неочевидности. В толстой папке были и фотографии мест происшествия, и показания косвенных свидетелей, и данные медэкспертиз, а теперь и признательные показания основного подозреваемого.

Нет, задержанный сотрудниками уголовного розыска Авдеев не признался, что изнасиловал и убил двух горожанок.

Показания его были странными. Очень странными.

По дороге в церковь Мищенко встретил Татьяну Ивановну и Петруничева. Он давно знал, что у них роман. Что ж, взрослые люди. В первом браке не повезло, может, это судьба. На Петруничева он особого зла не держал. Уверен, корысти не было. Так, служебная оплошность. Повинился капитан. Да и наказан достаточно. А вот Татьяна услужила. Почти раскрытое дело загубила. За что и получит внеочередной чин. Благо что должность рост позволяет.

И как она догадалась, что Авдеев не мог изнасиловать этих двух женщин? Все собрала: показания его любовниц, признавшихся, что трезвым он вообще не мог, а когда выпьет, его надо было долго «готовить», да и потом акт получался очень короткий. Но был Авдеев к бабам ласков и жалостлив. Вот ему и не отказывали. По данным медэкспертизы, сперма проникла глубоко. Как бывает при сильном выбросе. А тут Авдеев с его вялыми возможностями. Сделала Татьяна еще несколько экспертиз. Обнаружила на фотографиях трупа крохотную царапину, которую мог оставить шприц, нашла в соскобах микрочастицы пластмассы, из которой делают одноразовые шприцы.

И выходила странная вещь: женщин убили, трупы сложили в позе изнасилованных, и... ввели шприцем сперму Авдеева во влагалища.

Авдеев, конечно, не Спиноза, не Эйнштейн какой, но ведь и не полный дебил. Даже ради хищения перстней зачем ему было нужно убивать и вводить свою сперму?

Значит, не он?

Тогда кто же?

Уже в церкви, слушая проповедь батюшки, Мищенко вновь и вновь возвращался к обстоятельствам этого запутанного дела.

Итак, 19 марта на улице Барклая-де-Толли обнаружена убитая женщина. На теле множество ножевых ранений. Поза характерная для изнасилованной. Одежда разрезана. Тело оголено.

На месте происшествия найдены окурки сигарет «Мальборо» с характерным прикусом. Прикус пострадавшей не принадлежал. Скорее всего курил убийца. Эксперты предположили, что на одежде убийцы могли оказаться следы мела от недавно побеленного забора, окружавшего заброшенную стройку.

Что здесь странно? Пока только словно специально подброшенные окурки и словно бы след-наводка — побеленный забор. Ищите, дескать, след.

Что дальше? След обуви. Да, под снежной порошей, но очень уж четко оставлен. И размер, как потом покажет экспертиза, авдеевский. Словно убийца опять явный следок оставляет.

Что здесь странно? Не сразу это заметили. Опять Татьяна раскумекала. И час, говорит, и два сидела над отпечатком гипсовым, сделанным на месте происшествия. И обратила внимание, что следок чудной какой-то.

Неровный.

Так бывает, если инвалид с ампутированными пальцами в обуви своего размера ходит. Был такой случай со следком в ее следственной практике.

Кстати о нем вспомнила.

Но Авдеев не инвалид. Обувь один к одному с его ноги. А вот отпечаток у кроссовок Авдеева и тот, что был оставлен на обеих местах происшествия, разные.

Татьяна и предположила: а что, если инсценировка? И человек с меньшим размером ноги, максимум 37-й, а может, и... 36-й, обувает кроссовки на несколько размеров больше и оставляет лохам-следователям следок явный, приметный. Опять наводка на наколку, как урки говорят.

Покумекала Татьяна вместе с областным криминалистом и над теми микрочастицами, что были изъяты из подногтевого содержимого убитых женщин. Если бы не спецлаборатория из облпрокуратуры, вряд ли что дало бы изучение этих частиц под обычными микроскопами. А электронный, со специальными приспособлениям и мини-лабораторией по идентификации микрочастиц по ряду показателей дал ошеломляющие результаты.

Микрочастицы принадлежали коже рук и лица молодых женщин!

То есть не Авдеева. И не какого-то иного убийцу-насильника царапала из последних сил в минуту смерти Люда Багучева, а некую молодую женщину или даже женщин.

Против науки не попрешь. Загадка такая, что враз не разгадаешь.

С исследованием криминалистов по трупу второй убитой все повторилось один к одному: убита, после чего телу придана характерная поза изнасилованной, во влагалище на максимальную глубину введены частицы спермы Авдеева. Убита также путем нанесения множественных ножевых ран. Убийца-грабитель так редко убивает. А вот убийца-насильник сплошь и рядом. Разная, так сказать, психофизика у этих преступников.

Но если первую женщину убили скорее всего ради двух ценных перстней, то вторую? У второй были, по свидетельству подруг, обычные золотые или, как эксперты пишут, «желтого металла» перстенечки. Их полгорода носит. Накупили, когда еще были дешевы, зарплату давали в срок, а купить что-то особенное в Рудном было трудно.

Ну и зачем убили вторую девушку? А?

Старуха рядом с Мищенко воровато оглянулась, подняла с каменного пола рано потухшую и упавшую свечку, зажгла ее от горевшей, подержала тыльную сторону подольше над огнем, вставила в подсвечник и осторожно перекрестилась.

«Вот ведь, поди, верующая бабулька, — подумал участливо Мищенко, — а туда же, Бога обмануть пытается. Что уж тогда от преступников ждать?»

Кто же хочет обмануть его, прокурора города Рудный Мищенко?

27 МАРТА. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО

С той минуты, как Джейран Магомедова, высокая, красимая, внешне спокойная и уравновешенная молодая женщина, одна из лучших топ-моделей Европы, села в машину и поехала в центр Афин, жизненный цикл знаменитого «убийцы на дом», киллера номер один европейского криминального мира, стал стремительно приближаться к финишу.

На его счету были десятки «клиентов», расстрелянных по лицензии, и еще с десяток людей покруче, «быков» и авторитетов криминального мира, убитых им в ходе бандитских разборок и разделов сфер влияния.

А вот теперь смерть искала и его, моталась старуха с косой но Европе, пару раз чуть было не задела смертоносным кривым лезвием с ржавыми следами чужой крови, раненое плечо Димы.

Увернулся, зализал раны в Страсбурге, подлечил травмированное во время побега из Владимирского централа плечо в Мюнхене, успокоился.

И снова в него стреляли. В Мюнхене киллер-снайпер выпустил по нему три пульки со смещенным центром тяжести с крыши концерна «Фолькспанцер», напротив вокзала. Это надо бы, одна пуля вошла в бетонную колонну под мочкой левого уха, вторая — над правым ухом, а третья — в то место, где могло бы на его макушке лежать пресловутое яблоко, если бы «чердак» у Димы поехал и он решил на благодатной баварской земле изобразить Вильгельма Телля.

И хотя били Диму за его не очень долгую жизнь много, и нередко по голове, с «чердаком» у него было все в порядке.

Если в спорте в армии Дима запомнился хорошими результатами в кроссе, во время службы в милиции города Кондопоги неплохими показателями в стрельбе из «ПМ», то в силовой структуре Хозяйки он как раз имел репутацию «киллера с головой».

Это, к слову, о Димином «чердаке».

А к слову о Хозяйке, надо сказать, что она его породила, она его и убила. Фигурально говоря.

Из милиции его поперли за превышение власти.

Человек, которого он, застав неподалеку от ресторана «Онега» справляющим малую нужду в состоянии сильного опьянения, избил вначале руками, а затем и ногами, на беду Димину, оказался каким-то очень большим начальником, приехавшим в райцентр с ревизией и на время оставленным без присмотра благодарными проверяемыми.

Мало того что поперли, так еще и дело возбудили. А поскольку столичный чиновник отдал Богу душу, то и срок Диме влепили от души.

Дима обиделся.

Из зоны он бежал. Остановился у знакомой девушки в Петрозаводске. Тут скорее всего и закончился бы боевой путь Димы Рябоева по кликухе Эфесский, в славном городе Петрозаводске, поскольку карельские сыскари уже сели ему на хвост, кабы не судьба.

Судьба явилась к Диме в образе сестры его девушки — Милы Зайцевой.

А коли выпала ей роль судьбы, надо и о Миле сказать пару слов. Закончив швейное СПТУ в Петрозаводске, Мила, минуя все промежуточные стадии ученичества, сразу махнула в Москву и в день приезда уже дежурила у Центрального телеграфа. Сыграли роль в ее профориентации многочисленные телепередачи о вредном труде проституток в столице.

О вредности этой профессии говорит хотя бы тот факт, что наутро в Институте Склифосовского Миле наложили двадцать три шва. В основном на лице.

Ночной дежурной медсестрой в отделении, где лежала Мила, работала красивая и веселая девушка по имени Алиса. «Лиса Алиса», как она сама представлялась больным. Дежурила Алиса через двое суток на третьи. А все остальное время самозабвенно за очень большие деньги служила киллером в криминальной структуре, руководимой Хозяйкой.

В Склифе Алиса работала, конечно же, не за зарплату. Для «имиджа» и чтоб не потерять профессиональные навыки, которые часто были полезны в ее основной профессии. Небесполезна была и скромная книжечка, удостоверяющая, что обладательница привлекательной внешности и веселого характера, смотревшая на вас с фото «3 на 4», действительно медсестра отделения реанимации Склифа.

Ей не составило труда, используя небольшое зеркальце и ряд простеньких аргументов, убедить изуродованную девушку в том, что выбор новой профессии у нее достаточно ограничен.

А после жуткого избиения в подземном переходе у телеграфа Миле еще пуще хотелось жить красиво и счастливо. Спасти тонущий корабль ее жизни могло только богатство.

Оказалось, что больше, чем путанам, платят только киллерам. Причем значительно. А работа не противнее, да и не опаснее.

На второй день после выхода из больницы, переночевав у гостеприимной Лисы Алисы, Мила ножницами в туалетной комнате ночного ресторана «Метелица» на Новом Арбате убила одну накрашенную профурсетку. Отследив ее по приметам, данным Алисой, когда та, закрывшись в кабинке, настроилась наконец-то ширнуться, Мила, перегнувшись из своей кабинки по пояс, всадила маникюрные ножницы с прямыми и острыми лезвиями в сонную артерию девицы.

Это была репетиция больших дел. Мелочевка. Сучка, перешедшая дорогу Мадам в мелкооптовой торговле героином в центре Москвы, была бесперспективна с точки зрения перевоспитания (Мадам не терпела среди торговцев мелкими партиями наркоманов). И потому была обречена.

Заплатили за нее немного, по «меню» московских киллеров, по и немало, с точки зрения несостоявшейся путаны: за пару минут — тысяча баксов. Да за это время один минет с трудом успеешь сделать. За минеты же много не давали. Даже знойные южане.

Мила стала профессионалкой. И работала в бригаде Лисы Алисы.

Через полгода она зарабатывала уже по десять тысяч баксов за акцию.

Не потому, что стала убивать искуснее; просто в силу роста профессионализма ей стали доверять более сложные дела. А за крупных «сазанов» и плата выше. Она клеила нужных клиентов, подпаивала их клофелином, травила мышьяком, резала бритвой п, наконец, натренировавшись в частном, принадлежавшем Мадам тире, подстреливала тех, на кого указывала Мадам.

Через год она была уже личным киллером Хозяйки. То есть получила право сама выбирать вид оружия, время и место ликвидации объекта.

Ей стали поручать устранение очень дорогих клиентов, за которых заказчики платят от пятидесяти до двухсот пятидесяти тысяч баксов.

Теперь лицензии передавались ей без посредника — чтобы не засветить, исключить случайность.

Это значило, что ею дорожат. Что даже в случае неудачи не будет отдан приказ чистильщику ликвидировать киллера.

И только разбогатев, имея на счету сто тысяч долларов и в кубышке полмиллиона, она решилась навестить историческую родину.

В Петрозаводск Мила приехала, сделав пластическую операцию, обошедшуюся ей в кругленькую сумму, зато следов от шрамов почти не осталось; рассосались почище чем на сеансе Кашпировского.

Она приехала в Петрозаводск в двухместном купе «СВ» фирменного поезда «Карелия», в так называемом «бизнес-классе», когда в купе даже горячий завтрак подают. На вокзале ее ждала заказанная из Москвы машина, единственный в столице Карелии «Линкольн», подаваемый из частного автопарка Марти Лайтинена лишь на большие торжества.

Проводник вынес на площадь имени Гагарина с перрона несколько больших коробок подарков. Коробки были такие большие, что только в «Линкольн» и можно втиснуть.

Сестра, подружки по СПТУ и вернувшийся из армии Славка Каргуев были в атасе.

— Я тащусь с тебя по стекловате! — с пафосом воскликнула подруга Ира, увидев Милку в костюме от Версаче и в настоящих брильянтах.

А Славка предложил «хоть завтра в загс».

Но ей это было уже «до лампочки».

А вот на Диму, хахаля сестриного, Мила глаз положила. И по скольку сестра с утра до вечера сидела безвылазно в стеклянной клетке кассы универмага «Карелия», то соблазнить ее сожителя, прятавшегося в светлое время суток в ее однокомнатной квартире, не составило труда. А соблазнив, привязалась. Неделя «отпуска» кончалась, а Мила уже не хотела возвращаться в Москву без Димы.

Состоялся обмен информацией, после чего Дима дал согласие работать с Милой.

Заключительной фазой Милиного отпуска должен был быть эффектный выход «на работу». И не в Москве, а в Петрозаводске.

Ей заказали вора в законе Сутулого, перешедшего дорогу Хозяйке в торговле костомукшским окатышем и калевальским пиловочником с Финляндией.

Сутулый был приговорен.

Он никогда не расставался с четырьмя охранниками, дюжими «быками», сопровождавшими его повсюду с раннего утра и но позднего вечера.

Охранники сидели в вестибюле первого этажа гостиницы, в холле второго, и еще двое дежурили перед дверью номера, в котором Сутулый после тяжелого дня встреч со своими контрагента и с глухим хрипом и стоном всю ночь пытался кончить на местной проститутке по имени Марта Бескончак.

Сутулый как-то не учел, что окно без решеток.

Дима взял лестницу в институте «Гипролес» напротив гостиницы, приставил к окну и сделал четыре выстрела из «глока» с глушняком.

Дико заорала Марта, когда кровь из пробитого горла Сутулого хлынула не ее белую в мелких желтых веснушках грудь.

В номер влетел ошалелый охранник. Дима выстрелил ему в сердце. А вошедшая в номер Мила сделала контрольные выстрелы во всех троих.

Охранник в холле смотрел телевизор и ничего не слышал.

Так Дима стал киллером. В структуре Хозяйки его стали напевать Димой Эфесским. Он так и продолжал работать в паре с Милой, когда стрелял из винтовки с оптическим прицелом в вышедшего из тайного наркопритона Ираклия Нинадирадзе, а Мила делала контрольный выстрел уже в упор. Он работал с Милой, когда по приказу Хозяйки они убирали Бурбона, Шарика, Симеона. А ведь это все были воры в законе, авторитеты. У них охрана была не из додиков составлена, а из крутых и моченых.

Но каждый раз пуля Димы настигала их — в бане, на стульчаке туалетной комнаты ресторана, в квартире любовницы, на оживленной улице, на пустынной площади, в салоне шестисотого «Мерседеса» и даже, как в случае с Сутулым, на путане.

И каждый раз, какой бы насыщенной и крутой ни была охрана, через мгновение после выстрела Димы появлялась Мила и делала «контрольку».

Все это кончилось плохо.

Милу убили во время одной из операций. Не повезло. Охранник оказался расторопнее.

А на следующей операции менты повязали Диму. Оставшись без напарницы, он словно бы лишился своего талисмана: пропал кураж.

Его взяли, когда он, бросив засвеченный ствол, спускался во двор по пожарной лестнице, сделав перед тем точный выстрел в кунцевского авторитета Михея Шварца.

Но Хозяйка не бросила одного из своих лучших киллеров.

Митя бежал. Из «Матросской тишины». Отсюда не бежал еще никто.

...Он и раньше нравился Лисе Алисе. Да у нее выбор мужиков богатый. Не стала у Богом обиженной Милки хахаля отбивать. А когда пришил охранник авторитета Козыря Мухортова Милку, всадил сзади заточку, когда Мила прикручивала глушняк и пистолету «глок», то и стала Алиса смотреть на Диму как на мужика свободного, незанятого. Милку жалко, кто спорит. Когда почка распорота заточкой, умирать больно. Хорошо — Алиса ту операцию по ликвидации вора в законе Козыря отслеживала как чистильщик. Так что она и охранника мухортовского шлепнула, и ствол Милкин, чтоб не пропал, прихватила, и цепочку золотую у нее с шеи сняла (не пропадать добру, а унести тело времени не оставалось, следок от Милки никуда не вел, все обрублено было), и отход Димы прикрыла. Прокололся бы Дима, не пожалела бы его медсестра склифовская, пришила бы без жалости. Но он все сделал как надо.

А деньги Хозяйка за козла Мухортова дала своим киллерам хорошие. Люди Хозяйки на всех московских рынках большой раскинутой широко сетью собирали все рыжевье, что там появлялось. И не только на московских рынках, по всей России, в странах бывшего СССР, в сопредельных государствах. По золотишку-то структура Хозяйки разве что системе Командира уступала. Но вот пропал куда-то Командир уже с полгода, и осталась Хозяйка монополисткой. А тут козел этот, Сеня Мухортов, по кликухе Козырь, взял да и на двух контролируемых им рынках, Тушинском и Петровско-Разумовском, прикрыл скупку рыжевья. Под свой контроль взял. С той минуты Козырь был обречен.

Гуляли Дима и Лиса Алиса на блат-хате неделю.

А когда неделю вдвоем, это очень сближает.

По этой части Хозяйка строга была. Дима на «нелегалке», Алиса — отпуск за свой счет для поездки к больной бабке. И на дно. Чтобы «быки» бригады Козыря на следок не вышли. А время прошло, поезд ушел. И образовалось у Димы и Алисы что-то ироде любви.

Так что, когда сел Дима, Алиса его не бросила...

Сразу после задержания на Петровско-Разумовском рынке, где Дима, прикрываемый Лисой Алисой, замочил трех сотрудников милиции и работника охранной фирмы «Тайс», Алиса, оставшаяся на свободе, стала готовить его побег.

Она уже скучала по Диме.

Тем более что знала, — рок преследует Диму: Миле падла мухортовская почку месаром распорола, а Диме пуля омоновская почку разорвала так, что пришлось оперировать и удалять.

В ментовской лечебнице.

Алиса весь прикид построила, что привезут его в Склиф, а там уж она все входы-выходы знала; туда бы даже вертолет, купленный Хозяйкой для бригады прикрытия, могла посадить.

Но менты позорные, они тоже не лыком шиты. Изрезали Диму Эфесского втихую и уложили долечиваться в «Матросскую тишину».

Но Алиса и оттуда поклялась Димку вытащить. Тем более что он, когда от наркоза стал отходить и вроде как с жизнью прощаться, дал цинк на волю, будто бы чуть не раскололся ментам по эпизодам устранения Бурбона, Круглого и Симеона. Так ниточки и к Хозяйке могли протянуться.

— Хочешь, спасай. Бабки дам. А нет, так мне дешевле. Сама понимаешь, — взглянула на нее красивыми изумрудными, но какими-то рыбьими, без теплоты человеческой, глазами Ирина Юрьевна Бугрова, покачиваясь в эргономическом кресле у себя в кабинете.

Тут ее секретарша вошла. Бугрова резко бросила:

— У меня моя аспирантка, нам надо последнюю главу ее диссертации обсудить. Так уж ты, голуба душа, поднапрягись, чтобы нас не беспокоили. Чай принеси с печеньем на двоих.

Полчаса им как раз хватило, чтоб «диссертацию» про «Матросскую тишину» обсудить.

А технические подробности — это не для Хозяйки. Она макроэкономическими категориями мыслит.

Когда Алиса от нее вышла, ноги были ватные. Словно с акции вернулась. «Наверное, тяжелое поле у Хозяйки, — подумала тогда Алиса. — Всегда с ней вот так тяжело: давит полем. Сука драная! Туда же, дешевле ей, видите ли, своего раненого киллера пришить в СИЗО, чем... Ну, да договорились, и ладно». Хотя, конечно, доверия к Хозяйке у Алисы не прибавилось.

Она могла бы и на свои деньги Димку «выкупить». Да и то сказать, пусть Хозяйка платит. Так, по справедливости, на ее работе пострадал Дима Эфесский. Ну и не последний аргумент — выяснилось, что деньги нужны очень большие. Чтоб стальные двери у себя в квартире навесить, и то бабки хорошие понадобятся, а чтоб снять эти двери, решетки не наварить, а убрать, сигнализацию не поставить, а отключить, контролера не назначить, а уволить, бабок на порядок надо больше.

И ствол Алиса Димке переправила. Без ствола он неуверенно себя чувствует. А так и Большаков, младший сержант из «Матросской тишины», под стволом Димки почувствовал себя посмелее.

Вспоминать подробности не хотелось потом долгие недели. Так Алиса переволновалась, что сыпь какая-то по телу пошла. Чесалась, пока не спустился на альпинистском шнуре Димка с крыши соседнего здания, пробежал, прихрамывая, шагов десять и не сел на заднее сиденье «БМВ». За рулем Алиса. Она в этом деле, как и в сестринском ремесле, виртуоз.

Конечно, и Хозяйка незримо помогала. Без ее давления вряд ли удалось бы сделать так, чтобы три этажа девятого корпуса караулили только двое: старший по корпусу, который в тот вечер все время нервно мотался то вверх, то вниз, и младший сержант Большаков.

Без звонков Хозяйки и брошенных ею ледяным голосом трех-четырех фраз с угрозой «разобраться» вряд ли удалось бы сделать так, чтобы все три заместителя дежурного помощника начальника СИЗО вдруг исчезли со своих постов. А вот так, чтобы ключи от прогулочных двориков и крыши оказались у Димы, — это уже она, Алиса постаралась. Однако же все видеокамеры на время побега отключили уже по приказу Хозяйки.

А Диме что, только поднапрячься пришлось чуток. Никакого там подвига Константина Заслонова.

Уже на блат-хате рассказала, Алиса Димке, какие на воле слухи ходят. И про цинк, что он будто бы хвастался, что по приказу Хозяйки убрал шестерых воровских авторитетов только в

Москве, что будто бы выставлялся перед следствием «киллером № 1» современной криминальной России.

Димка поначалу смеялся.

Потом загрустил, расстроился, задумался.

— Ни хрена себе? Во мутотень развели тут! Как мне перед братвой отвечать? Мне лишнего не надо. Я ж ни в одной мокрухе не прокололся. Зачем мне на себя лишнего навешивать было?

— Может, наркоз сказался? Расслабился?

— Это твои клиенты расслабляются перед смертью, когда ты им всякую срань ширяешь, — разозлился Димка. — Я себя держал до операции и тем более после. Кололся только в том, что и гак было на виду. Трех ментов, что я на рынке заземлил, взял на себя без кипежа. И все...

— А что после побега из зоны был киллером Хозяйки, кому говорил?

— Я что, похож на тухлого фраера? Я не додик, колоться без цинка.

— Ну, нет так нет. Значит, Хозяйка все цинки проверит и поможет.

— А чего мне помогать? Отлежусь на хате.

— Не, Димочка, лежать тебе сейчас опасно. На тебя охота пошла.

— Кто лицензию выдал? — насторожился Дима. — Крытый? Или Ермолай?

— Объявлен ты в федеральный и международный розыск. V тебя Интерпол на хвосте.

— Кто по следу топает, не знаешь? Менты из оперативнорозыскного отдела РУОПа?

— Да кого там на тропе только нет... И обе прокуратуры, Московская и Генеральная, и ФСБ, и РУОП. Линять тебе надо. И как можно скорее и дальше. А тут без Хозяйки не обойтись. Ксивы-фальшаки сделать не проблема. А вот пластическую операцию и дипломатический паспорт, это, извини, не мой уровень. Выбирай себе район мира, — улыбнулась Алиса, вертя старый школьный глобус, оставшийся на блат-хате от прежних жильцов, давно уже сгнивших под Тулой после приватизации своей двухкомнатной квартиры и выгодного многостороннего обмена, в результате которого квартира перешла в жилой фонд структуры Хозяйки, а двое пенсионеров и девочка-школьница «переехали» в отдельную двухкомнатную в Тулу, на родину деда. Да вот не доехали...

Дима закрыл глаза, наугад ткнул пальцем.

Хозяйка, слушавшая весь их детский лепет у монитора, прищуренно всмотрелась в экран, куда попал палец ее киллера? Что же, неплохо — в Афины. У нее для киллеров на всех континентах работа есть. Убрать конкурента всегда быстрее и дешевле, чем его уговорить.

«Афины так Афины», — сказала себе Хозяйка, снимая трубку сотового телефона и готовясь отдать приказ о визе, паспорте, билете для Димы и Алисы.

— Афины так Афины, — Алиса зафиксировала место, куда уткнулся палец Димы. — Сегодня отдыхай. Завтра доложу Хозяйке, какой расклад вышел.

А потом они на кухне из продуктов, найденных в холодильнике, долго и со смехом готовили салат из креветок, вареного риса, морских водорослей, майонеза, маринованных огурчиков и маслин без косточек.

Пили под салат сухое испанское вино.

И до утра занимались любовью. Как ни странно, сна не было ни в одном глазу, а силы откуда только взялись...

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО.

КРОВЬ НА КАМНЕ. 28 МАРТА

«Так кто же хочет обмануть тебя, прокурор Мищенко?» — в который раз спрашивал себя Александр Петрович. И ответа не находил. Пока.

Зато с каждым днем и он, и опозорившиеся его помощники, капитан из городского УГРО Петруничев и следователь прокуратуры Деркач, находили все больше ответов на вопросы, поставленные в ходе первоначальных оперативно-следственных действий.

— Александр Петрович, в буфет сметану свежую завезли! — просунулась в дверь кабинета голова секретарши. — Можно я схожу, возьму домой пол-литровую баночку, а то вечером у нас только ветчинную нарезку датскую купить в «комке» можно. А она и дорогая, да и вредная, наверное. Детей-то лучше сметаной кормить, здоровее, правда ведь?

— Правда, правда, иди, покупай свою сметану, я тут за тебя на телефоне посижу, — ворчливо пророкотал Мищенко.

— Ой, извините, вы то ли разрешаете, то ли иронизируете?

— А и то, и другое. Разбаловал я вас тут. Ишь ты, нарезка датская им не нравится. А давно ли за колбасой вареной в Смоленск мотались?

— Ой, вспомнили, когда это было. Ну, я побежала, да мигом, а сбегаю и вас отпущу в буфет сметанки свежей покушать.

«А что? Мысль не лишена обаяния», — подумал Мищенко и вызвал к себе в кабинет Деркача.

— Ты когда ел последний раз?

— Сегодня утром.

— А сейчас сколько времени?

— Четыре часа.

— И сам голодный сидишь, и своего оглоеда-стажера голодом моришь.

— Его поморишь. Растущий организм. Уже пол-литровую банку картофельного салата, что мать снарядила, слопал.

— И с тобой не поделился? — удивился Мищенко.

— Так это когда было? Часов в двенадцать. Я тогда еще был сыт.

— Значит, сейчас оба голодные сидите. Заработались?

— Есть чуток, Александр Петрович.

— Сейчас пойдем есть сметану со свежим белым хлебом в буфет. Вызывай туда на совещание своего стажера, там и поговорим.

Взяли по два стакана сметаны и буханку только что завезенного белого хлеба — «кирпичика». Хорошо-то как! Кто не ел густой сметаны славной смоленской земли с рудненским свежеиспеченным хлебом, тот не знает, отчего у нас на Руси молодцы с румянцем во всю щеку и силы неимоверной. От сметаны и белого хлеба не только силы прибавляется, а и ума.

— Может, яишенку вам соображу? А? Александр Петрович? — жалостливо глянула из-за стойки Таисия Васильевна, кормилица деливших двухэтажное здание контор — горпрокуратуры, судмедэкспертизы и ОФСБ по городу Рудный.

Офицеров она с детства жалела за их ненормированный труд и необходимость строго соблюдать дисциплину.

Однако ж прокурорские офицеры, к слову сказать, все были в новенькой синей форме с погонами: две средние, «подполковничьи» звезды советника юстиции у Мищенко, четыре маленькие, юриста первого класса у Деркача и две маленькие — юриста третьего класса — у стажера; от яишенки отказались, хотя при слове «лишенка» лицо Валечки Семенова окрасила мечтательная улыбка, и, смачно откусывая от больших ломтей белого хлеба, черпая густую, как масло, сметану чайными ложками из граненых стаканов, продолжали самозабвенно обсуждать данные очередной экспертизы.

— Что нож? — спросил Мищенко.

— А что нож? По ножу у нас вот Семенов владеет ситуацией, пусть и докладывает. А начальство пока поест спокойно.

Ванечка печально отложил кусок хлеба, вставил стоймя ложку в сметану, убедился, что не шатается:

— Криминалистическая экспертиза установила, что нож относится к холодному оружию, изготовлен фабричным способом в бывшей ГДР. На ноже обнаружены кровь человека, совпадающая по группе с кровью убитой Багучевой, а также клетки некоторых внутренних органов. Наложения почвы на ноже Авдеева оказались одинаковы по химическому составу и физическим качествам с образцами почвы, взятой с места убийства второй жертвы.

— А что медико-криминалистическая экспертиза?

— Мы хотели отправлять взятые срезы тела в Смоленск, в Областной научно-исследовательский институт судебно-медицинских экспертиз. Это надолго остановило бы следствие. Но, слава Богу, у нас был тут Емельянов с криминалистической лабораторией облпрокуратуры. Он и взялся сам проанализировать все материалы. Его мнение однозначно.

— То есть?

— Колото-резаное повреждение хряща четвертого ребра трупа Багучевой и колото-резаные повреждения хрящей Селивановой причинены клинком, принадлежащим Авдееву. Это заключение подтверждалось наличием трасс на хрящах ребер, совпадающих с трассами от неровностей лезвия клинка этого ножа.

— Для дела фототаблицы подготовили?

— А как же, товарищ прокурор. Обижаете.

— Ладно, рубай сметану с хлебом, слушай. Мы пока с Деркачом поговорим.

— Это вы насчет предположения Татьяны, что убийца не Авдеев, что его кто-то подставил?

— Точно. Твое мнение?

— Ну, как ни прискорбно соглашаться, она, похоже, права. Хотя очень трудно отказываться от версии, с которой буквально сжился. Да и Авдеев мне активно не нравится: алкаш, бабник, опустившийся, никчемный человечишка.

— Это не юридическая категория. Это для нравственного, божьего, наконец, суда. Уголовному суду подавай доказательства.

— Да я понимаю. Иначе бы не согласился с Татьяной, а упрямо держался своей версии. Тем более что большинство фактов за нее.

— За версию или за Татьяну?

— А-а... Теперь за Татьяну.

— Чтоб с ножом закончить. Попросил Емельянова поискать на ноже чужие «пальчики»?

— А как же.

— Ну, не томи душу. Что?

Деркач, не знавший о параллельном исследовании, проведенном сегодня утром, застыл с куском хлеба за щекой, делавшей его и так забавное, всегда немного удивленное и заинтересованное происходящим вокруг лицо еще более смешным и привлекательным, по-детски доверчивым.

— Ни на рукоятке, ни на лезвии никаких следов. На рукоятке только отпечатки пальцев Авдеева. Мнение Емельянова — были и другие, но тщательно вытерты. Знаете, такое впечатление, что отпечатки авдеевские оставили, а вокруг все протерли. Ну, ювелирная работа! Однако ж если делать ее не на глазок, а под электронным микроскопом, то видны остатки других пальчиков. По остаткам идентификацию не проведешь, но интересные выводы сделать можно.

— И какие же выводы? — напрягся Мищенко.

— Мнение Емельянова: остатки пальчиков вокруг авдеевских принадлежат молодой женщине.

— Очень интересно! Ну просто очень. Это чтоб в тихом провинциальном городе Рудный и такое изощренное убийство!

— И такая хитроумная инсценировка убийства с ограблением под убийство, совершенное сексуальным маньяком.

— Ну, ограбление как мотив годится в случае убийства Багучевой. Что же касается Селивановой... Простые золотые перстеньки.

— Вы же знаете, сейчас и за меньшее убивают. Но в принципе да. Для обычного убийства и ограбления перстеньки как мотив годятся. А вот ради них затевать такое сложное, инсценированное убийство слишком изысканно, я бы сказал. — Деркач, довольный найденным словом, важно покачал молодой кудлатой головой.

— Значит, что у нас вытанцовывается? Некая женщина или женщины, или женщина и мужчины, мы ведь видим следки одной женщины, так? Так вот, некая женщина, с целью завладеть уникальными древними драгоценностями последней представительницы древнего дворянского рода Багучевых совершает двойное убийство. Так?

— Не совсем. Во-первых, там могло быть скорее всего две- три женщины. Следов мужчин — никаких. Одна женщина, по предположению Емельянова, чьи обкорнанные следки на рукоятке ножа, наносила удары убитым. Ее предположительный рост метр шестьдесят—метр семьдесят. А вот та, что в авдеевских кроссовках, инсценируя нападение сексуального маньяка на свои жертвы, пританцовывала на месте преступления, была ростом метр пятьдесят — метр пятьдесят пять.

— Как по микрочастицам, что были изъяты из подногтевого содержимого убитых женщин?

— А вот эта экспертиза и позволила мне предположить, что была и третья женщина. Помните окурки с характерным прикусом Авдеева?

— Да, конечно. Какой следок, а?

— Ну, тут-то вы, кажется, сразу заподозрили инсценировку, — слишком нарочито след подброшен. Убийцы-маньяки, особенно серийные, очень тщательно «очищают» место преступления.

— А попадаются все равно на пустяках.

— Ну, на пустяках попадаются все преступники. Попадутся и те, что совершили убийство двух наших девушек. Так вот, экспертиза показала, прикус сделан зубами Авдеева, а вот слюна принадлежит некурящей женщине...

— Так, может, это слюна одной из двух, уже вычисленных нами?

— Нет. Сейчас редко встретишь среди молодых женщин, чтоб не курили. Однако ж по микрочастицам, что были изъяты из подногтевого содержимого убитых женщин, можно уверенно утверждать: они не курили. Как и одна из убийц. Значит?

— Значит, их было трое? — дожевав наконец кусок белого хлеба спросил Ванечка Семенов.

— Выходит, трое, — задумчиво проговорил Мищенко. И тут же рубанул рукой по столику так, что стаканы, уже расставшиеся с остатками густой деревенской сметаны, даже подпрыгнули. — Будем объявлять розыск. Готовьте поручение Петруничеву.

— Петруничев уже в курсе. Но официальное поручение я, конечно же, подготовлю.

— У тебя память хорошая? — вдруг спросил Мищенко.

— А в связи с чем вопрос? — удивился Деркач.

— Помните ориентировку в ночь убийства Люды Багучевой?

По нашему поручению милиция тогда закрыла город. Было выяснено, что на поезд Киев — Москва в 23.06, стоянка две минуты, сели старик, санитарный врач Раиса Сметанина и три монашенки...

— Три монашенки, — как завороженный прошептал Ваня Семенов.

— Итить твою перекись, извините за слово «перекись», так ведь это...

— Срочно свяжитесь с Петруничевым, проверьте, не были ли три монашенки с такими описаниями в Свято-Даниловском монастыре, не останавливались, не появлялись ли вблизи квартиры Авдеева, вблизи мест совершения убийств. И не только трех монашенок ищите, просто трех девушек, трех молодых женщин. А монашеские рясы, конечно же, камуфляж. В момент убийства Багучевой и Селивановой, в момент посещения квартиры Авдеева они были скорее всего в цивильном платье.

— Надо бы в область сообщить, — нерешительно заметил Деркач.

— Область я беру на себя, будем готовить ориентировки и для федерального розыска. Три монашенки. Это следок. Это, я вам, скажу, банда.

28 МАРТА. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ

ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

Когда утром Мадам разбудила референта, он выглядел совсем здоровеньким. Врач-европеец, приглашенный из французского посольства и знавший как традиционную, так и вьетнамскую нетрадиционную медицину, обследовав пальцы рук и ног референта, не нашел сколько-нибудь значительных повреждений. На месте ампутированных подушечек пальцев была молодая розовая кожица. Зажило как на ребенке. Или как на собаке. Врач посмотрел на несколько напряженное лицо Мадам, обещавшей за визит пятьсот долларов, и выбрал первый вариант успокаивающей докторской шутки:

— Зажило как на ребенке. Сколько времени прошло после травмы? Месяц?

Мадам не стала его разочаровывать, сообщая, что после страшной пытки прошла всего ночь. На минуту даже мелькнула мысль, а не поспешила ли она с наказанием похитителей? В конце концов, травмы физические зажили, а душевные заживут. Что же касается бизнеса, то внедрение южноамериканских сырых алмазов в партии якутских на пути в Амстердам — это не такая уж плохая идея. Тут прослеживаются перспективные нити. Но дело в том, что Мадам давно привыкла к реализации собственных идей, а не навязанных ей со стороны.

Так было, когда она стала собирать деньги у населения на покупку отечественных машин со скидкой и в рассрочку. Идею ей подал очень высокий государственный чиновник, обещавший режим наибольшего благоприятствования и в Нижнем Новгороде, и в Москве. Но где он, этот чиновник? Получил свое и теперь руководит каким-то сраным федеральным фондом. А идея уже как бы и ей принадлежит.

Так было и тогда, когда она стала продавать квартиры в новых домах по всей России в рассрочку. Тоже идея пришла сверху. И тоже за нее было, как говорится, «уплочено». А теперь она, идея эта, уже ей, Мадам, принадлежит. И делиться пирогом она ни с кем не намерена.

Разве что с Хозяйкой.

Хозяйка сила. Это сразу чувствуется. Лом. А против лома нет приема.

Мадам давно имела очень строгие бригады прикрытия, очень грамотную службу секьюрити. Причем не из бандитов бритоголовых, а из офицеров МВД. И бандитов — солнцевских, коптевских, измайловских или красногорских — она не боялась. Отстегивали им «кесарево». И все. Ни копейкой больше.

Хозяйке — другое дело. На то она и Хозяйка. Ей шел процент от каждой сделки. По сути дела, хотя это и не была зеркальная воровской система, но тут был свой общак, свой процент, свои неписаные, введенные Хозяйкой правила игры. И не дай Бог нарушить. Наказание было более неотвратимым, чем в правоохранительных органах, и более жестоким, чем в традиционных, ориентированных на воровские авторитеты бандах или структурах циничных «новых русских».

С Хозяйкой ссориться — себе дороже.

Мадам на минуту представила холодный, почти гипнотического воздействия, тяжелый взгляд зеленых глаз Хозяйки и невольно вздрогнула, повела кругленькими плечиками, закуталась и махровый халат, казалось совсем не нужный в этом жарком климате. Огляделась. Нет, конечно, халат — вещь необходимая. Кондиционер в номере работал бесшумно, но мощно. Прохладно.

Да, так что там говорит этот старый пидер-француз? Что все зажило? Значит, умелая девчушка, что лечила референта, была. Умелая...

— А... это? — Не обращая внимания на смущение референта, Мадам откинула шелковое одеяло, закрывавшее тело обнаженного референта.

Доктор внимательно осмотрел лишенное крайней плоти мужское достоинство молодого человека.

— Для славянина и, насколько понимаю, православного несколько непривычно. Но миллионы правоверных мусульман и иудеев обходятся без этих складочек кожи. Насколько понимаю, тут тоже давно все зажило. Противопоказаний против занятий сексом вашего, э-э, сотрудника нет. Можно хоть сейчас.

— Ну а коли можно, так чего тянуть? — Мадам быстро всунула в раскрытую ладошку сморщенной и покрытой стариковскими пигментными пятнами руки доктора пять новеньких бумажек по сто долларов и мягко, но настойчиво выпроводила его из номера. Заказала по телефону две бутылки холодного шампанского, строго, но ласково посмотрела на только что обследованную часть тела референта.

— Работать надо. Мы все-таки в командировке, а не на каникулах.

Под ласковым, обволакивающим взглядом Мадам референт съежился, поерзал немного на гладкой шелковой простыне, словно ища точку опоры. Осторожно дотронулся двумя пальцами, как бы ожидая острой боли от прикосновения. Но нет, все было действительно как и раньше, разве что несколько изменилась общая конфигурация.

Мадам все так же, как удав на кролика, смотрела в одну точку. Референт с удивлением ощутил, что его несколько обкарнанное хозяйство приходит в движение. Ему вспомнилась по ассоциации увиденная на улице города, недалеко от ресторанчика, в котором они обедали, сценка: старик индус играл на дудке, и из стоявшей перед ним медной, причудливой формы вазы медленно вылезала змея. И вверх, как флаг на флагштоке. Он невольно улыбнулся.

— Чего лыбишься? — недоверчиво насторожилась Мадам.

— Удивляюсь вашей способности приводить меня в боевое состояние, — деланно смутился референт.

— А то, хохотнула Мадам, — был бы флаг, а поднять его можно и руками. Но вообще-то ты прав. Есть во мне какой-то талант заставлять мужиков работать. Что есть, то есть. От Бога, наверное. Недаром говорят, нет плохих любовников, есть плохие любовницы. Вот так. Вот таким ты мне уже нравишься. Мне один мент, капитан, он у меня работает, рассказывал, был в криминальном мире такой лилипут, совсем крохотный, может, и не лилипут вовсе, а карлик. Ну, с полметра, может. Так у него член был сантиметров двадцать.

— Такого не бывает.

— В жизни все бывает.

Да нет, выдумка! Что, он весь в член ушел?

А что? Недаром говорят, маленькое дерево в сучок уходит. Так вот, он его мастурбировал и доводил до состояния, когда он становился чуть ли не больше его самого.

— Зачем?

А они на этом аферу строили. Одевали член «под младенца», клали этого лилипута или карлика в детскую коляску, вывозили на улицу. Он закуривал и начинал играться своим членом как куклой. Толпа, естественно, собиралась, даже сотрудники соседнего отделения сберкассы выбегали, из всех контор, прохожие. А шайка воров обчищала и карманы зевак, и кассу, и по конторам успевала пробежаться. Хороший был карлик. Редкий.

— А что с ним стало потом? — лениво зевнул референт, лежа под ритмично двигавшейся на нем могучей Мадам.

А что потом, а что потом... Такие коротышки долго не живут.

— А к чему вы все это мне рассказали?

— А к слову.

— А слово к чему?

— А уж и не помню. Помню только, что в моей системе долго и счастливо живут те, кто хорошо работает. Теперь с тебя толку не будет минут пятнадцать, так что давай меняться. Сейчас помолчи. Сейчас тебе язычок для другого понадобится.

Пройдя шагов двадцать по улице под двойным кольцом охраны, Мадам и референт зашли в кинотеатр, который, к счастью, имел хороший кондиционер.

— Вы уверены, что хотите посмотреть этот фильм? Его без проблем можно заказать на кассете или, на худой конец, посмотреть в номере, — заканючил референт, которому показалось, что в зале, несмотря на работающий кондишен, пахнет азиатским потом и вообще всякой гадостью.

— Да плевать мне на это кино. Мне надо без подслушки с агентом поговорить. А номер наверняка прослушивается. Да и вообще в отеле «жучки» и «клопы» в каждой дырке. А разговор серьезный. Так что потерпи. Завтра утром летим в Сеул. И мне нужно считать последнюю информацию.

Они прошли в зал, нашли нужный ряд и места, которые служительница осветила длинным, с маленькой, но сильной лампочкой, фонариком.

Референт оказался справа от Мадам, а слева ее уже ждал на свободном сиденье заботливо кем-то оставленный поднос со стаканчиком жареной картошки, политой майонезом, и закрытый стаканчик с кока-колой. В прикрывающий стаканчик листок вощеной бумаги был уже воткнут тонкий столбик полиэтиленовой соломки, может, чуть толще, чем обычная, но в темноте это не бросалось в глаза. Мадам протянула стаканчик с картофелем референту, и тот, уставившись на экран, стал лениво жевать картофельные палочки, обмакивая их в наваленный густой кучкой с краю стаканчика майонез.

Мадам тем временем втянула мясистыми губами трубочку, сняла со дна стаканчика прилепленный жвачкой крошечный наушник, всунула его в свое розовое ушко и тихо произнесла в стаканчик несколько слов.

Обратный сигнал не заставил себя ждать.

— Здесь «Джанаканантха», — раздался в наушнике приятный голос ее дистрибьютера в Сеуле, Шурочки Смирновой.

— Здесь «Яндзы», — ответила Мадам. — Какие проблемы?

— Опять задержка «дури» из Сигна, черт, из Сингапура.

— Уже разобралась. Пытались на меня давить. Больше не будут. Из-за этого и задержка. Что с камушками с Севера?

— Не хватает тары.

— Матрешек, что ли? Да не боись, эта линия не может прослушиваться. Значит, так, выйди напрямую на Биробиджан, на Костика. Пусть ускорит.

— Поняла.

— А как погода у вас там?

— Жарко...

О, блин! Везде жарко. Только в Москве, передают, холодно. В Москву бы сейчас.

— К слову о бане, мне-то когда домой можно?

— Прилечу к вам, обсудим. Конец связи.

Мадам сунула «соломинку» обратно в «стаканчик», слегка сжала, чтоб меньше подозрений вызывал, и небрежно бросила на поднос. Тут же возле нее появился юноша лет тринадцати-пятнадцати, ловко подхватил поднос и унес его куда-то в темноту зала.

Мадам глянула на референта. Он, забывшись, увлеченный танцем двух обнаженных тайских девочек на экране, жадно жевал, давясь, жареный картофель, забывая макать его в майонез.

— Так и язву нажить недолго, — усмехнулась Мадам. — Пошли. Время обедать.

Проблемы, которые ее ждали в Сеуле, были решаемые проблемы. Так что сегодня можно бы и расслабиться.

— Чего ты, милый, хотел бы съесть?

Крокодилового мяса. Мне очень нравятся эти животные, когда они убиты и пожарены, — кровожадно буркнул референт. Ну, почему кровожадно, догадаться не трудно.

Нет ничего невозможного, — в голосе Мадам прозвучала ревность. И это объяснимо: вдруг вспомнилось, с каким вожделением референт смотрел на экран, где две тайские девочки, закончив танец, начали массировать своими телами бледное тело какого-то тощего европейца.

Они поехали в Ботанический сад и долго, до одури, пока в глазах не потемнело от приторных запахов, наслаждались красотой двухсотпятидесяти видов экзотических орхидей.

Потом прокатились в вагончике (естественно, наняв весь вагончик, чтоб охране было меньше проблем) по зоологическому саду, удивляясь живости пластики носорогов, жирафов, слонов, гиен. Казалось, в такой жаре они будут прятаться в тени, но, честно отрабатывая свой рацион, дикие зверюги довольно активно перемещались по территории сада.

Потом они слушали пение тысяч птиц в парке Юронги.

За специально для них накрытым столиком съели по куску жареного крокодильего мяса — что-то среднее между сладкой молодой свининой и белым мясом курицы. Мясо тут же, неподалеку, жарили на жаровне, как шашлык, нанизав кусочки на деревянные короткие шампуры, два тайца неопределенного возраста.

— Мне, правда, хотелось поесть мяса определенного крокодила. — Не так-то легко забываются жуткие муки, коим подвергся несчастный специалист по Азии.

Мадам сделала вид, что не поняла его намека. Ни к чему мальчику знать, что она видела на кассете все его страшные мучения. Мучители его наказаны, крокодил зажарен. А что крокодил не тот, так крокодилы все одинаковые. И до того дойдет очередь. Главное, что истязатели получили свое.

— Неизвестно, когда опять сюда прилетим. Глобус большой.

Пока везде побываешь, а дела у меня по всему шарику... Так что веселись, парнишка! — сменила грустную тему Мадам. — Поехали на остров Сентозу.

«Даже ради одного этого стоило сюда прилетать», — подумала Мадам, стоя на мостике, перекинутом через небольшой, но довольно глубокий, просматриваемый с мостика на глубину полутора-двух метров водоем.

Было хорошо видно, как в голубой морской воде, насквозь пронизанной солнцем, медленно передвигаются гигантские морские черепахи, отфыркиваясь и лениво отстраняясь от разрезающих острыми плавниками голубую толщу воды небольших агрессивных акул.

В расположенном неподалеку фантастическом по размерам аквариуме можно было увидеть, наверное, всех остальных обитателей океана.

Не было здесь только символа Сингапура — существа с головой льва и рыбьим хвостом. Но, если верить рассказам служителей, существо это действительно обитает в прибрежных водах. И есть немало очевидцев, свидетелей, встречавшихся с ним во время рыбалки или морской прогулки. Но тут уж так: хочешь — верь, не хочешь — не верь.

Время раннее, и Мадам решилась совершить путешествие и на остров Бали. Дел там у нее никаких. Так, ради экзотики.

Примерно два часа на комфортабельном «ДС-10», компании «Трансаэро», и они в Индонезии. На острове Бали не было той удушающей жары, которая так досаждала им в Сингапуре.

Дышалось легко, свободно. Воздух сухой и даже, казалось, прохладный. Хотя, конечно же, и здесь была жара, особенно в сравнении с Москвой. Но сухой климат этого чудного острова позволял без напряжения переживать жару.

Цвело, кажется, все: и живое, и неживое. Может быть, за исключением кокосовых пальм. Впрочем, у них были другие задачи. И глоток холодного кокосового молока очень кстати освежил путешественников.

На охране Мадам не экономила. Так что по всему острову за ней шел весь ее сингапурский «кодлан», обеспечивая полную безопасность.

Хватить с них приключений в окрестностях Сингапура.

На листьях пальм им подали к кокосовому молоку большие пригоршни зажаренных в душистом масле орешков. Причем не просто подали, как обычным гостям, а со всякими прибамбаса- ми, как подносят нектар богам.

При этом сопровождавший их от аэропорта гид, приданный на время короткой экскурсии по городу, пояснил: высоких (считай, богатых) гостей здесь принято принимать, как богов. А богам на острове еду подают на листьях пальмы, ибо пальма здесь считается божественным растением.

— Обратите внимание на архитектуру острова, ни одно здание не должно здесь быть выше пальмы. Человеческие творения не должны возноситься к небу выше обожествленных деревьев, — растянул в улыбке тонкие губы.

Идиллия была прервана возле двухэтажного отеля «Шератон Нуза Инда». В тот момент, когда они с удивлением рассматривали балийскую архитектуру пятизвездочного отеля, из роскошного подъезда вышел плотно сбитый, в элегантном белоснежном костюме и белой панаме человек, в котором они с неожиданностью для себя узнали Петра Ефимовича Корнеева, ближайшего помощника Мадам в Сингапуре.

Корнеев махнул рукой. Тут же в мгновение ока на веранде, окруженной кустами красных и терпко-приторно пахнущих цветов, появился столик, белые пластиковые кресла, на столике — бокалы с джином и тоником. Крупные куски льда выглядели столь притягательно, что руки так и потянулись к запотевшим бокалам.

Впрочем, Мадам успела сделать лишь один глоток. Корнеев вынул из внутреннего кармана белого смокинга сотовый, новейшей конструкции, почти совершенно плоский телефон и протянул Мадам, предварительно нажав кнопку временной блокировки звукового контакта.

Мадам, не подав виду, что встревожена или удивлена, взяла трубку и строго (сюда могли звонить только те, кто был в иерархии ниже ее. Единственный человек, кто был выше, — Хозяйка, сама звонить не стала бы, а приказала ей связаться самой, да еще и в строго определенное время) спросила.

— Ну?

— Мадам?

— А кто же, Вишну-Кришна, что ли?

— Это Корень.

— Что случилось, Вася?

— Есть проблемы.

— Формулируй. Проблемы, ты меня извини, есть у всех. Что случилось-то?

— Следки Димы Эфесского потеряли.

— Яйца откручу.

— Это мы понимаем. Где-то он в Афинах. Но где? Ушел, сука, на дно.

— А Жанна?

— Уже там.

— Ищите. Что я могу еще сказать? Срок у тебя жесткий. Если он заговорит, всем нам будет худо.

— Он не заговорит.

— Не забывай, за ним и ментярня «на хвосте» висит.

— Если бы только. Есть утечка из Шереметьево-2. За ним на охоту вышел ОСО Генпрокуратуры.

— О блин! Они что, охренели там? Еще грушников и фээсбэшников не хватает. Тоже мне, нашли фигуру для пилотажа. Ладно, короче. Два дня тебе, чтобы Дима замолчал. Что еще?

— Банда Рыжей Гали объявлена по приметам в федеральный розыск.

— Ну ни хрена себе... На неделю уехать нельзя. Откуда знаешь?

— От верблюда.

— Ну, капитан, делай, что хочешь, но девок от наката ментов уведи.

— Так их и мне не сыскать, чтоб предупредить. Они ж у вас в свободном полете, задания непосредственно от вас и от Хозяйки получают, товар сбрасывают в контору Хозяйки, ни один барыга не задействован. Как найдешь?

— Найди. Вот тебе ориентировка: они должны в Питере взять коллекцию адмирала Воропаева. Дай задание нашей питерской региональной бригаде, чтобы вышли на Галю и передали приказ: «Лечь на дно». И операцию завалят миллионную, и сами лопухнутся.

— Понял.

— Что еще?

— Это главное.

— Смотри, капитан, головой отвечаешь. Ты на связи «за старшего» оставлен, вот и крутись. Конец связи.

Мадам одним глотком отхлебнула полбокала, чуть не поперхнувшись куском льда, пошедшим не в то горло. Пришлось даже Корнееву слегка ударить ее по плотной спине крепким своим пилотским кулаком. Кусочек льда выскочил из дыхательного горла. Мадам отдышалась, но спина еще долго ныла. Ну и кулак у Корнеева...

Погруженная в свои мысли, Мадам не замечала красот сада и элегантности интерьера «Шератон Нуза Инда», как бы вписанного в сад (постепенно помещения отеля плавно перешли в пронизанную цветами террасу, ведущую к водопаду), отказалась от предложения Корнеева съездить на Остров черепах, отведать черепашьего супа, или в Лес обезьян, полюбоваться играми ста пород приматов и отведать жаркого из обезьяньего мяса. Так же отрицательно качала она головой, когда служители отеля, стройные юноши и девушки с приятными чертами лица, подносили ей во время этой экскурсии по отелю, саду и острову блюда с экзотическими фруктами, которыми также славится Бали.

Мысли Мадам были в Афинах, где этот сучий потрох, Дима Эфесский, давший несколько опасных утечек информации еще в Москве, ушел от нее. Мысли были и в Петербурге, где бригада Рыжей Гали как раз сейчас заканчивала подготовку к взятию уникальной коллекции орденов, марок и монет адмирала Воропаева.

Вот ведь, зараза какая, что значит быть вторым человеком в системе. Ведь не ее вопросы! Галя работает напрямую на Хозяйку, а Мадам Хозяйка подключает только тогда, когда надо обеспечить «фронт работ», убрать тех, кто мешает операции, прочистить каналы на границе или таможне. Где, словом, нужны ее крутые криминальные связи, ее обаяние.

И Диму убрать приказала Хозяйка. А у нее и своих, прямо от нее работающих киллеров сколько угодно. Хотя, конечно, если Дима заговорит, худо будет и ей, Мадам.

Сообщение капитана Васи Корнеева по кликухе Корень ее расстроило. Ничего уже такого сладкого и экзотического не хотелось. Да и время поджимало.

Завтра ее ждали серьезные контрагенты в Сеуле. А ей надо еще провести разборку на самом большом острове Таиланда Ихукет.

Перелет через экватор даже не почувствовался.

В фешенебельном отеле острова Пхукет «Дайамонд» ее прямо в холле встретил сам Таи Махон, глава одной из крупнейших местных бригад, занимающихся торговлей героином по азиатской вертикали Таиланд — Корея — Япония — Сибирь — Аляска. Ячейка системы Мадам уже два года как вписалась в вертикаль на участке Корея — Владивосток — Хабаровск.

Из Хабаровска героин шел прямо в Москву и транзитом через Москву в Амстердам и Стокгольм.

В глазах Таи Махона были застывшая боль и тревога.

Рядом с ним стояла Настя...

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ.

КРОВЬ НА КАМНЕ. ШТАНДАРТЕНФЮРЕР КРАУЗЕ

По-прежнему шел дождь. Штандартенфюрер Краузе поежился. Он привык, что мундир полковника танковых войск плотно облегал тело и не пропускал промозглый холод дождливой ночи.

«Вот ведь зараза какая. — Шандартенфюрер поежился в цивильном костюме. — Весна, а если ночь дождливая, то прохлада проникает до костей».

Впрочем, глоток шнапса из стальной хромированной фляжки сделал свое дело, тепло разлилось по жилочкам в считанные секунды. Он крепко сжимал пальцами руль и так же крепко сжимал зубы, чтобы не заснуть в пути. У него были основания чувствовать себя довольным: поручение рейхсляйтера Мартина Бормана и его последнего непосредственного начальника в СД обергруппенфюрера СС Вальтера Шелленберга было блестяще выполнено — драгоценности на миллионы долларов надежно упакованы в кожаный кофр. И кофр этот — лишь сотая часть того, что создаст основу для возрождения Германии, тысячелетнего рейха, национал-социалистской партии и службы, продолжающей традиции Имперского управления безопасности. Потому что еще сотня старших офицеров СС в эти часы и минуты направлялись в разные стороны: на юг и север, на запад и на восток, увозя золотые слитки, драгоценности, настоящие и фальшивые доллары и фунты — основу будущего возрождения.

Конечно, он песчинка на ветру, часть, крохотная гаечка огромного механизма, но это и прекрасно, чувствовать себя частью могучего, непобедимого целого.

Штандартенфюрер Краузе держал путь на Север, во Фленсбург. Не столько потому, что там его ждали жена, сын, свояченица и родители жены. Сколько потому, что именно Фленсбург по раскадровке всех этапов вывоза ценностей, сделанной Борманом еще в первых числах мая, был тем местом, где он должен был передать кофр следующему в эстафете связному.

Вскоре после въезда в город Краузе остановил машину возле заклеенной объявлениями стены пакгауза. Ничто не дает такой обширной информации о ситуации в оккупированном городе, как такие вот объявления.

Одно из самых больших объявлений гласило: всем военнослужащим надлежало сдать оружие, за хранение оружия — расстрел. Сообщалось также, что с наступлением темноты запрещено выходить на улицы. За нарушение — тюремное заключение. Так что, имея в кобуре под левым плечом «вальтер», а за поясом брюк на спине «парабеллум», Краузе рисковал вначале оказаться в тюрьме, а потом быть расстрелянным. Оба варианта не показались ему привлекательными. Кроме того, что он пока не выполнил поставленную перед ним задачу, ему еще и просто хотелось жить.

Жить! Сдать кофр, добраться до дома, в который год назад переехали его родственники из Кольбера, ну если не принять ванну, то хотя бы помыться, если выпить чашку не настоящего кофе, то хотя бы желудевого жженого эрзаца, и спать. Спать? А жена, которую он не видел больше года. Последний отпуск был в Кольбер в апреле 1944 года...

Нет, умирать явно рановато. Но и остаться в живых, если он попадется вражескому патрулю, немного шансов.

Пожалуй, машину остановят скорее...

Он раскрыл кофр, замотал ожерелья, кольца, перстни, сережки, часы, подвески, табакерки в лежавший там же, в кофре, большой женский платок, обвязал себя вокруг талии этим платком, содержащим драгоценностей на миллионы долларов.

Краузе осторожно припарковался возле двухэтажного особняка с темными окнами. Закрыл дверцу, чтобы не получилось громкого хлопка, и, стараясь держаться ближе к домам, крадучись, направился в сторону северо-восточной части Фленсбурга, где находился его дом. Передачу «эстафеты» он должен был совершить возле ратуши завтра, в одиннадцать утра. У него еще будет время придумать, как закамуфлировать «эстафету».

Краузе шел, запахнув тонкий гражданский плащ так, чтобы струйки дождя не проникали за воротник. «Насколько надежнее, прочнее офицерский плащ», — думал он.

Ему всегда нравилась военная форма. И чем выше становился чин, тем больше нравилась военная форма.

Конечно же, военная форма придает значимости мужчине.

Подумав об этом, он невольно выпрямился, походка его стала более молодцеватой, если не как на плацу, то как на марше.

Это его и погубило.

Может быть, английский патруль и не обратил бы внимания на сутулого, кутающегося в плащ и вяло плетущегося «шпака». Ну, припозднился немчура, пусть бредет к своей фрау, хрен с ним. Проверять у него документы значит останавливаться, вылезать под дождь, промокнуть, а результат — нуль, как говорится, без палочки. Что у него может быть, у этого сутулого немчика?

Совсем иное дело, когда видишь крепкого, подтянутого мужика, с явно офицерской выправкой, чеканящего, пусть и в цивильном платье, строевым шагом по старой брусчатке славного города Фленсбурга.

У такого и оружие может оказаться, и идти он может не к своей пропахшей желудевым кофе фрау, а на какую-нибудь нацистскую явку.

Джип резко затормозил возле Краузе. Офицер и двое солдат выскочили из машины, преградили ему дорогу, схватили за обе руки, бросили его, как тюфяк, на заднее сиденье машины.

Не стали ни обыскивать, ни связывать.

«Черт, черт, черт! Если бы я не оставил оружие, сейчас с заднего сиденья легко расстрелял бы всех четверых, считая водителя, сел за руль и домой».

— В чем дело? — спросил он по-немецки.

— Вы арестованы, — ответили ему небрежно по-английски.

Джип мчался по ночным улицам Фленсбурга. В машине тошнотворно пахло сладковатым запахом английских сигарет. Краузе чуть не стошнило. Он глухо закашлялся и нащупал руками пояс с драгоценностями.

28 МАРТА, МОСКВА.

«СВЕТЛАЯ ИДЕЯ» В ТЕМНОЙ ГОЛОВЕ

Анна Митрофановна Свистунова проснулась поздно. На электронных часах, мерцающих в темноте спальни, застыли цифры 10.50. В комнате темно и душно. Окна закрыты тяжелыми бархатными шторами, форточка заперта. Анна Митрофановна боялась простуды.

Вот странно, муж спортсмен, здоровяк. До сих пор по воскресеньям мотается в спортивный зал Первого медицинского, играет с бывшими однокурсниками в баскетбол. По субботам ездят в пригородный пансионат, играют в футбол со «сборной» соседней воинской части. Ну, учитывая возраст, со старшими офицерами. «Моржуется» до октября.

А вот ее, Анну Митрофановну, брильянтами из квартиры на выходные дни не выманишь — ни на лыжи, ни на простую пешую прогулку, ни даже на дачу.

Горожанка.

Кстати, о брильянтах.

Это, пожалуй, была единственная страсть жены заместителя министра здравоохранения.

Она, правда, любила и хорошую одежду, и обильно накрытый стол со всякими там деликатесами, икрой красной и черной, миногами, угрем копченым, копченой курицей, колбасками литовскими, салями, семгой... Она вообще любила все остренькое, солененькое, копчененькое.

Сучка.

Так прозвали ее за глаза однокурсницы. Ну, это так говорится, что за глаза. Она, конечно же, знала. И еще больше ненавидела этих жалких провинциалок, приехавших покорять Москву.

И если предоставлялись возможности, всячески пакостила им. Впрочем, как и однокурсникам. Потому что любила только тех, кто любил ее. А таких на курсе почти не было.

Почти. Потому что с первого курса в нее втюрился неказистый парнишка из Барнаула Мишенька Аристов. Мишенькой его звали все на курсе потому, что был он добр, отзывчив, наивен. И всегда готов помочь. Учился очень старательно и как-то незаметно стал первым на курсе. И всем помогал. Причем по многим предметам, начиная от тягомотной гистологии и кончая еще более тягомотной историей КПСС.

Худенький, среднего роста, с непышной серо-каштановой прической, невыразительным лицом, на котором привлекали лишь большие, добрые карие глаза, он был настолько сереньким, что казался и натурой дюжинной.

Но был в пареньке из Барнаула сибирский характер. Выросший в бедной семье, где мать, школьная уборщица, тянула троих детей, с детства голодный, постоянно голодный и в студенческие годы, по крайней мере поначалу (потом уж нашел денежную «халтурку»), уже на первом курсе, когда влюбился в Анночку Свистунову и болезненно пережил ее пренебрежительный взгляд на его щуплую фигуру, начал Аристов заниматься физкультурой. Качал пресс и мышцы, бегал по утрам, с трудом преодолевая слабость от недоедания. А потом, когда устроился по ночам работать прозектором в морг и стал зарабатывать, смог подкормиться и, окрепнув, перешел от физкультуры к спорту.

Всем на удивление невысокий Аристов стал классным разыгрывающим сборной Первого медицинского по баскетболу, а затем и «Буревестника», играл за сборную Москвы. Переманивали даже уйти в профессионалы и в «Динамо», и в «ЦСКА». Но Аристов мечтал стать отоларингологом, такая вот странная для мужчины на первый взгляд мечта. Носы всякие сопливые, уши гнойные. Объяснялось все просто. Его отец умер рано, совсем молодым, оставив мать с тремя детьми. Умер от гнойного отита, подхваченного на охоте в тайге, когда спал на снегу. Семье объяснили, если бы вовремя отца осмотрел опытный отоларинголог, наверняка бы можно было спасти.

Но опытными становятся со временем. Кто к сорока, кто к пятидесяти. Миша Аристов стал опытным отоларингологом уже к окончанию института. Рано пробился на специализацию, выучил английский и немецкий, перечитал гору литературы, работая помощником патологоанатома, не упустил возможности разобраться в сложных летальных случаях, когда причиной смерти оказались болезни уха-горла-носа.

К тому времени, когда девицы на курсе бросались на шеи всем мало-мальски приличным москвичам, лишь бы зацепиться за Москву, а кому это не удавалось, в страхе перед старостью, которую вдруг все остро ощутили в свои двадцать с небольшим, выскакивали замуж и за однокурсников, вне зависимости от перспектив, так вот, к тому времени Миша Аристов, которого, всем было ясно, оставляли в ординатуре на кафедре уха-горла- носа стоматологического института, где он прошел практику на шестом курсе, стал самым завидным женихом.

Миша благодаря занятиям спортом окреп, даже немного подрос. Ровно настолько, чтобы быть выше на пару сантиметров красавицы Анночки. Благодаря ночным заработкам он одевался не хуже однокурсников, которым помогали родители. А иногда и лучше. Он очень красиво ухаживал: дарил цветы, конфеты, водил в театр.

К сожалению, ухаживал все шесть лет он лишь за одной женщиной. Девушкой, девочкой. Анночкой. «Сучкой», как ее звали однокурсницы.

Девчонки сто раз пытались раскрыть Мишке глаза на его избранницу. Ничего не помогало. Он молча, иногда снисходительно улыбаясь, выслушивал «информацию» и, ничего не говоря, не возражая, не споря, уходил.

— Они не знают Анночки, — говорил он друзьям, которые тоже пытались отговорить Мишку. — Она замечательная!

Однако на вопрос, в чем же ее замечательность, замолкал, погружался в себя и разговор прекращал.

Когда Мишка Аристов получил распределение в ординатуру, за день до институтского распределения по городам и весям СССР, Анночка дала согласие стать его женой. А поскольку заявление в загс они предусмотрительно подали за три месяца, которые и давались на «раздумья», то записали их в тот день, когда Аня сказала «да».

На следующий день члены приемной комиссии по распределению, пожав недоуменно плечами (Миша был общим любимцем в институте), подписали ей распределение в соответствии с заявкой старшим лаборантом кафедры биохимии стоматологического института.

Анна Митрофановна откинула тяжелое одеяло. Рядом сморщенной горкой лежала простыня, которой накрывался муж. Он круглый год спал только под простыней, а она вот все мерзла. Она встала, сунула широкие ступни в мягкие домашние тапки и прошаркала в туалет. Вовремя успела. Ее пронесло. Не надо было вчера на банкете в «Савое» с этими австрийцами так надираться. «Вот ведь зараза какая, страсть наша российская к халявам, — горестно вздохнув, подумала Анна Митрофановна, ощупывая тощий, ставший после двух родов морщинистым живот. — Слава Богу, дама богатенькая, может себе позволить и дома, и в ресторане, и сама чего угодно заказать. Но вот попала па богатую халяву, не удержалась, нажралась всякого жареного, копченого, соленого, маринованного, вот и несет».

Конечно, после такого тяжелого ужина ей бы на завтрак кашки овсяной сварить.

Да где там! Нет вот силы воли. Нет и все.

Она открыла тяжелую, массивную дверцу холодильника «Бош» с тремя камерами. Осмотрела припасы. Вытащила три размороженные «нарезки» семги, балыка белужьего и осетрины горячего копчения. Хлеб в большой прозрачной хлебнице призывно манил ноздреватой белизной. Намазала сливочным маслом толстый ломоть хлеба, положила сверху большой кусок белужьего балыка, а поверх два ломтя осетринки. Сглотнув слюну, откусила сразу большой шмат, жадно заглотнула, почти не разжевав. Во рту осталось приятное солено-копченое послевкусие. Поняв, что поспешила, не обставила еду привычными атрибутами завтрака, она тяжело поднялась со стула, так, что в левом колене что-то хрустнуло, — колено уже год как побаливало, достала из холодильника едва початую банку маслин и мисочку с консервированными оливками, из шкафчика над разделочным столом — едва начатую бутылку коньяка, налила в высокую хрустальную рюмку, быстро выпила, закусив маслиной и оливкой, и снова впилась белоснежными фарфоровыми зубами (в стоматологическом, где в юности они с мужем работали по блату бесплатно сделали чудные коронки, хотя, конечно, могла бы и заплатить, но на халяву все слаще) в толстый ломоть хлеба со сложным рыбным покрытием.

— Ну, ведь гады недорезанные, — фыркнула Анна Митрофановна, наливая вторую рюмку и готовя к ней второй, такой же толстенький, бутерброд. — Я им, можно сказать, товар первого сорта поставляю, а они мне норовят влупить медикаменты, у которых вот-вот срок годности кончится! Это как же крутиться приходится, чтобы успеть сбыть эти лекарства в больницы и аптеки. Если бы не имя мужа, наверное, так и мудохалась бы, пока сроки не пройдут. А так, все знают, кто муж у гендиректора медико-фармацевтической фирмы «Мосфармахим». А кто не знает, тем и объяснить можно.

И сразу иной расклад.

С другой стороны, грех обижаться. Это ведь официально на адрес ее фирмы из Австрии идут лекарства, медоборудование, всякие там презервативы с усиками, тампексы-тутпексы: А неофициально на ее счета в банках Швейцарии и Лихтенштейна такие бабки идут, такие... Вот, зараза, слово неинтеллигентное привязалось — «бабки». Ну, да это она ведь мысленно. Точно так же, как и ест — жадно, некрасиво, — только когда одна. На людях и выражаться, слава Богу, умеет, воспитание у нее не барнаульское, уборщицкое, как у мужа. Как-никак ее папенька был завсектором МГК. Это вам не хухры-мухры. И выражаться культурно она умеет. «Дожить» или «ты мне позвонишь» не скажет. А что во всяких там мане-моне, сезаннах-сурбаранах, как ее муж, страстный поклонник искусства, она, Анна Митрофановна, не разбирается, так для ее бизнеса это и не надо. Она, слава Богу, еще со времен работы в лаборатории биохимии стоматологического основы своего бизнеса усвоила. И вот теперь сама себе голова, «новая», так сказать, русская — гендиректор своей ФИРМЫ.

Правда, сегодня не скажешь, где сама пробилась, где дорожку проложило имя мужа. Он ведь рос первым, она за ним.

Конечно, она давно была обеспеченной женщиной. Разумеется, благодаря себе, а не замминистерской зарплате мужа. Он помогал своим именем ее карьере. Но карьеру она строила сама. И деньги зарабатывала сама.

Сегодня даже смешно сравнивать зарплату мужа с ее доходами. Но она не такая дура, чтобы бросить мужа — замминистра министерства, в компетенцию которого входит и ее бизнес.

Ее бизнес... Началось с малого. При оформлении контрактов на официальные поставки она завышала стоимость приобретаемых лекарств и оборудования, а разницу с герром Францем Мейнингом из австрийского министерства они делили «по-братски».

Дальше больше... Кому принадлежала идея создания геронтологической клиники для миллионеров? Тяжело больному барону фон Раумницу, для которого клиника была единственной надеждой на продление его собственной жизни? Доктору Врунксу из Вены? Или Иону Чогряну, авантюристу-врачу из Кишинева? Или Францу Мейнингу, фактически и создавшему торный геронтологический курорт на родине Раумница, в горах Тироля, в Шварцвальде? Или все-таки ей?

В конечном итоге образовался своего рода международный консорциум по эксплуатации этой идеи. И не так важно, кто ее первый придумал, в чьей темной голове зародилась эта светлая идея.

Важнее то, что сегодня именно она, так сказать, держит контрольный пакет акций этого консорциума. А у кого пакет, тот и заказывает музыку.

Другой вопрос, кто из музыкантов в оркестре ей сегодня нужен.

Раумниц? Безусловно. Он, так сказать, извините за каламбур, «нужняк». Анна Митрофановна кисло (низ живота все еще время от времени «схватывало») улыбнулась своему отражению в огромном зеркале, занимавшем треть ванной комнаты. Она медленно, без охоты, но старательно делала свой «утренний» макияж.

Раумниц ей нужен. Он дает не только деньги и связи там, в Австрии. Но и ощущение надежности. Все-таки бизнес, как ни крути, криминальный. А детей, после того, как на место их молодой крови приходит кровь богатых стариков, дороже лечить, чем уничтожать. А этим надо заниматься, имея крепкие связи на месте. Из Москвы не наруководишь. И, подобно ядерным отходам, обратно в Россию не увезешь. Их живыми-то туда переправлять — немалый риск. А больных везти назад, рискуя каждую минуту? Когда туда везешь, хоть риск оправдан. Нет, конечно же, дешевле отработанный материал уничтожать на месте. Для этого и нужен фон Раумниц с его связями.

И Франс Мейнинг ей нужен. Слишком давно они сотрудничают. Слишком хорошо знают друг друга. Слишком много компромата друг на друга накопили за эти годы.

Кто же лишний?

Доктор Брункс. Владелец частной клиники в Вене. Клиника, после строительства геронтологического санатория в Шварцвальде, стала лишней. Пусть и на окраине Вены, но все-таки в крупном европейском городе. Там и утечки информации легче случаются, да и попивает доктор Брункс. И вообще не нравится он ей, не нравится! Опять же, кажется, еврей.

Евреев Анна Митрофановна боялась и ненавидела с детства. Без объяснения причин. Она не любила евреев, негров и цыган. Но боялась больше всего евреев. В ее фирме евреев на работу не брали.

Брункс слишком много знает. А пользы от него после того, как он привлек к ним, к ней и Мейнингу, этого сумасшедшего молдаванина Иона Чогряну, эмигранта из Кишинева, почти никакой.

Она в последний раз мазнула карандашом помады по губам, кисточкой с тушью — по ресницам, феном подправила выбившийся локон.

С удовлетворением оглядела свое лицо, высокую грудь в зеркале. Конечно, если не смотреть ниже, где начинались ее гигантские, как кавалерийское галифе времен Первой Конной армии Семена Буденного, бедра... Бедра у нее всегда были большие. И ноги толстые. Прямо от щиколоток так и шли толстые. Мишке, дураку, все в ней нравилось. Но она-то видела свои недостатки, видела. Огорчалась. И еще больше ненавидела однокурсниц, имевших складные фигуры.

И все-таки за что ее на курсе Сучкой прозвали? В сексуальном смысле совершенно бессмысленная кличка. Она никогда особенно сексом не интересовалась. И, к восторгу Мишки, вышла замуж, будучи девицей. К слову сказать, с тех пор у нее всего раз и был другой мужчина. Это случилось десять лет назад, когда она только начинала свой международный бизнес.

Франс Мейнинг так был похож на знаменитого австрийского актера из фильма ее детства «Пока ты со мной» — стройный, с небольшими усиками, косым проборчиком, такой весь прилизанный, приглаженный, вежливый и предупредительный. Она даже чуть не вообразила, что это любовь. Потом поняла, она была нужна Мейнингу. Благодаря ей или, точнее, их СП он стал долларовым миллионером. Да и ей вскоре наскучили его прибрильянтиненные, дозированные ласки. Так все и кончилось. Без горечи и неприятного осадка. Было и сплыло.

Так почему Сучка? Она не стучала на однокурсников, хотя могла бы. Слава Богу, у отца было достаточно знакомых чекистов.

Она даже давала списывать конспекты, те конспекты, которые писал для нее под копирку Мишка, ее будущий муж.

Если просили, давала денег до стипендии. Неохотно давала, но давала же!

А то, что презирала всех своих однокурсников за бедность, слабую начитанность, деревенские манеры, провинциальный вид, так это она, как ей казалось, хорошо скрывала. Ну почему Сучка? Почему?

Звонок телефона раздался совершенно неожиданно и в тишине кухни особенно как-то зловеще, пугающе. Она нервно сорвала трубку:

— Ну, кто еще? — спросила раздраженно.

— Анна Митрофановна, это я, Манефа Васильевна. Я отчитаться, голубушка, только отчитаться. Простите великодушно, коли оторвала от государственных дел.

— Ну, говори, чего уж там.

— Заказик ваш выполнен. Ребеночек аккурат четвертой группы, резус отрицательный. То, что надо. Сердечко у него слабое, я его медкарту смотрела, оказия для того вышла. А вот почечки у мальчика годятся для пересадки, здоровенькие. А главное, кровь та, что заказывали.

— Откуда ребенок?

— Из психдиспансера № 4 Горздрава, из Томилино.

— Не буйный?

— Избави Бог. Тихой. Приветливой. Прям прелесть. Он из даунов. Так поверите ли, молчун такой! Слова не сказал. Сидит и смотрит на дверь, словно ждет чего, а говорить не говорит.

— Это хорошо. А то в прошлый раз двух девочек с третьей и второй группами крови и с глазными яблоками для пересадки поставила, так от сопровождавших их жалобы были. Болтушки. Лишнего чего-то натрепались проводнице и пассажирам, пришлось потом чистильщика посылать. А это расходы. В следующий раз с тебя вычту.

— Ой, да что вы, миленькая вы моя Анночка Митрофановна, как можно? И так гроши, сущие гроши идут. А работа такая, знаете ли, неблагодарная! Дети тоже разные попадаются. Иной и укусить норовит. А другому, пока укольчик успокаивающий не сделаешь, так все руки искусает-исцарапает. А вы запретили укольчики-то делать — кровь портится.

— Подтверждаю запрет. Твои проблемы, как детей доставить на место. Сдала груз, кончились проблемы. Начались у другого экспедитора. И так прямо до санатория. Старайся, Манефа, а то ты меня знаешь, я и награжу, и накажу.

— Уж я стараюсь, уж я стараюсь!

— В психушке шуму лишнего не было?

— Еще не знаю, да, думаю, не особенно и хватаются. Одним дауном меньше, одной заботой... Кому, так разобраться, и нужны-то эти уроды? Только что вам, благодетельница, для вашей клиники. Для опытов, как вы говорили, во имя человечества, чтоб, значит, найти вакцину от старости. Мне-то тоже, знаете ли, седьмой десяток пошел. Может, и мне такая вакцина сгодится.

«Может, и сгодится», — внутренне хохотнула Анна Митрофановна.

Только повесила трубку, снова звонок. Еще более пронзительный, чем первый.

Звонил Чогряну из Шварцвальда. Операция по переливанию крови у фон Раумница прошла хорошо, нужна еще партия крови четвертой группы резус отрицательный.

— Посылаю, посылаю, Пончик, будет у тебя кровь для Раумница. Проверил, он счета по клинике оплатил?

— Раумниц господин обязательный.

— Ну и хорошо. Пусть живет дольше, старый пердун.

А вот третий звонок она сделала перед самым уходом.

Говорила с Варшавой.

Жестко, напористо.

— Случай меня внимательно, Таисия. По моим данным, варшавская полиция готова тебя арестовать на тридцать дней, в течение этих тридцати дней российская сторона должна прислать официальный запрос об экстрадиции.

— Это чего такое?

— Чего-чего, о выдаче тебя, поняла? Специального договора I Россией о выдаче преступников у Польши нет.

— Ну, вы воще, Анна Митрофановна, как адвокат излагаете.

— Когда тебя арестуют и ты наймешь адвоката, будет поздно. Действовать надо, пока ты на свободе. А мой человек в Минюсте Польши обещал максимально оттянуть твой арест.

— Спасибо вам большое.

— Спасибами тут не отделаешься. Это мне будет больших денег стоить!

— Так и я для вас, Анна Митрофановна, чего только ни делала! И директора «Фармацевта» Юрьева, и гендиректора Сибирского филиала «Фармамеда» Кантора, и...

— Помолчи, хотя линия, надеюсь, и не прослушивается, а фамилии не надо. А то сама за ними отправишься. Знаешь ведь, меньше говоришь, дольше живешь.

— А если я, Анна Митрофановна, вам слов нужных не подберу сейчас, завтра-то и поздно может быть? А?

— Ты мне не слова давай и даже не деньги, ты мне дело давай. Учти, мне юристы четко объяснили твою ситуацию: чтобы экстрадиция имела место, необходима классификация действий задержанного как преступления в обоих государствах. То, что ты делала здесь, это преступление и в России, и в Польше. Однозначно, как твой кумир любит говорить. И еще одно: захочешь скрыться от меня, везде найду! Даже если арестуют тебя, начнешь колоться, тебя в польской тюрьме могут несколько месяцев продержать. У меня и там связи, и там найду.

— Да я что, Анна Митрофановна, я к вам как к благодетельнице, а что имена кое-какие напомнила, так ведь и то сказать — одна надежда на вас.

— Выполнишь для меня еще одно дельце, и точно, переправлю тебя куда-нибудь на Сейшельские острова, обеспечу до глубокой старости.

— Случаю вас очень внимательно.

— Полетишь в Вену. Найдешь там нужного человека и сделаешь то, что он прикажет. Все подробности получишь сегодня вечером от Язи. Поняла?

— Как не понять? Поняла.

— Язя на словах передаст и приказ, и подробности. А со мной сама на связь не выходи. Найду тебя в Вене после выполнения задания. Будь.

Дура! Как же, Сейшельские острова. Отравит, пристрелит, задушит во время занятий сексом, утопит в унитазе, как ее проблемы неугомонного и излишне болтливого доктора Брункса, и сама за ним отправится. Тоже слишком много болтать стала: вообразила о себе невесть что. Думает, если была моим личным киллером, так это должность на всю жизнь?

Как только засветилась, пошли менты по ее следу после убийства Кантора в Томске, так и вышла за штат. Ее уже вчера надо было убрать. Да так-то экономнее выйдет: она — Брункса, а Ольга — ее. В Шварцвальде.

28 МАРТА 1997 Г. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО

С трудом припарковав машину слева от главного входа отеля «Хилтон», они вышли из машины и оказались словно бы втянуты в слегка вогнутое подбрюшье массивного многоэтажного здания.

Дима поднял голову. Слева от отеля, на фоне голубого неба, виднелась гора. Повертел головой.

— Что потерял? — спросила его Алиса.

— Акрополь.

— Первый раз всегда странно, что его не видно. Отсюда, с проспекта Королевы Софии, Акрополь практически не виден. Ну да успеешь еще насмотреться на красоты Афин. Если живы будем, все увидим.

— Откуда такой пессимизм? — жестко улыбнулся Дима.

— А вон оттуда. Видишь двух мужиков в серых плащах, вон там, справа от отеля, под деревьями.

— Ну, мужики как мужики. Только что греческие, наверное.

— То-то и оно, что не греческие. Я их знаю.

Рука Димы резко рванулась за пазуху, где уютно покоился его любимый «глок», но Алиса перехватила руку.

— Это не киллеры. И не греки. Это наши. Чистильщики Хозяйки. Они нам ничего не сделают, если свои задания мы выполним на «ять».

— Ну, в этом-то я не сомневаюсь. Раз нам тут ничто и никто не угрожает, пошли в номер.

В номере он тщательно проверил «глок», полученный от встречавшего в аэропорту агента. Успокоился. В номере, который был для них заказан, сразу же сделал рекогносцировку. Проверил лоджию, возможность спуска на нижний, в данном случае, шестой, этаж, осмотрел ванную комнату. Под ванной нашел четыре коробки патронов для «глока» и для штурмовой винтовки «М16А1». Осталось найти саму винтовку. Она оказалась под матрацем в разобранном состоянии. Собрать ее для Димы — пустяк, минута.

— А «глушняк»? — спросил он не столько у Алисы, сколько сам у себя.

— Что? — не поняла она.

— Ничего, девочка. Мои проблемы.

Еще раз тщательно обыскал комнату, но «глушняка» так и не нашел.

— Ужинать или, — посмотрел на часы, — скорее обедать будем в номере? Или съездим на экскурсию? Ты ж говоришь, что, пока мы не выполнили, но и не завалили задание, нам нечего бояться? Можем и погулять. А завтра сделаем свои дела: ты своего успокоишь, я своего. И хоть домой, хоть дальше по Европе.

— Домой нам пока нельзя. Хозяйка приказала в Европе поработать.

— Значит, поработаем. Пошли?

Город Алиса знала плохо, а ехать в машине, ориентируясь по карте, как-то тягомотно. У отеля взяли такси. Только отъехали, водитель остановился перед светофором, обернулся, улыбнувшись Алисе, протянул Диме какой-то сверток.

— Вам тут просили передать.

— Кто просил?

— Кому надо, тот и просил.

— Откуда вы знали, что мы сядем именно в вашу машину?

— А у «Хилтона» случайностей не бывает. Подают ту машину, которая заказана клиентом или на которую укажет швейцар. Его и спрашивайте, а я человек маленький.

Дима тут же развернул сверток.

Это был «глушняк».

— На словах что-нибудь просили передать?

— Только одно: вы (водитель показал пальцем на Димину грудь) должны выполнить свое поручение сегодня вечером, а вы (он показал на пышный бюст Алисы) — днем. Куда едем?

Тем временем Дима все копался в свертке, пока не обнаружил в нем, кроме глушителя к его «глоку», еще и какой-то пакетик. На ощупь с порошком.

Дима выразительно посмотрел на Алису, дал ей пощупать порошок.

— Вечно она придумает что-то, а нам разгадывай ее шарады.

Недовольно прищурившись, он попытался разобрать цифры, написанные от руки на газете, в которую были завернуты глушитель и пакетик.

Слово он разобрал сразу — «Hilton». А вот цифры! Ну, конечно же, 401. Номер в отеле, где проживает его «клиент».

Ехать на экскурсию по городу как-то сразу расхотелось.

Но по ориентировке Мадам Алиса должна была появиться в день приезда у королевского дворца. К ней могли подойти, могли и не подойти. Но появиться она там должна. А дисциплина в бригаде Мадам не слабее, чем во всей системе Хозяйки. Вот и чистильщики сознательно засветились, дескать, работайте, ребята, спокойно, но знайте, и за вами идут...

На окраине площади Синтагма, возле начала широкой лестницы, ведущей к Старому дворцу, они попросили водителя остановить машину и подождать их. Не было смысла засвечиваться на другой машине, раз уж этот водитель работает на систему.

По широкой лестнице они поднялись к террасе, на которой собралась небольшая толпа у монументального барельефа, изображающего древнегреческого воина-гоплита, распростертого на погребальном ложе.

— Это у них тут памятник неизвестному солдату, — пояснила Алиса, уже дважды выполнявшая задания Мадам и Хозяйки в Греции.

— Должно быть, в мае здесь хорошо, — мечтательно заметил Дима.

— Повезет, приедем сюда и в мае.

— Если повезет. Дожить надо.

К ним подошла пожилая женщина в черном платье, почти до пят, и черном коротком пальто. Из-под черного платка контрастом выбивались совершенно седые волосы.

— Купите цветы, — предложила она Диме.

— Некуда ставить, — раздраженно ответил он, отворачиваясь от старухи.

— Если нет вазы, цветы можно засушить, — покорно ответила она. И настойчиво совала и совала в руку Димы букетик каких-то сиреневых, приторно пахнущих цветов, пока он не ощутил у себя в руке небольшой предмет, невольно раскрыл ладонь и принял в руку и букетик, и сверточек, не больше спичечного коробка.

Лишь спустившись вниз, под строгой ионической колоннадой университета он развернул сверток. На ладони лежало некое устройство, напоминающее ему, не раз имевшему дело с такими штучками, пульт управления взрывом. Однако, приглядевшись, понял, что приборчик предназначен для чего-то иного. Поскольку заданная Хозяйкой шарада с «Хилтоном» была уже им прочитана, оставалось предположить, что это весточка Мадам Алисе.

— Тебе, наверное, — протянул Дима предмет Алисе вместе с букетиком цветов.

Алиса вспомнила свою ориентировку, полученную перед отлетом: Спортзал «Дроссос», велосипед, Яковлев.

— Да, это мне.

Обедали они в старом ресторане недалеко от Академии. Молча ели жареное мясо, соструганное поваренком с кусков, надетых на блестящий штырь, который все крутился и крутился в тесном жарком пространстве, пока равномерно обжаренное мясо не было срезано все, без остатка. Ели овощной салат, запивали все это сладким густым критским вином.

Через час в спортзал «Дроссос», который облюбовали «новые русские», останавливающиеся в расположенном неподалеку отеле «Паллада» с номерами люкс, включавшими мини-бассейны, сауны, огромные спальни и бильярды с баром, появилась симпатичная женщина в форме электрика со специальной сумкой для инструментов через плечо. Она заботливо осмотрела ряд тренажеров, что-то подтянула в одном, что-то подкрутила в другом. Русские миллионеры и их качки-телохранители с любопытством, продолжая качать мышцы на тренажерах или вращая педали велосипедов, познакомились с округлостями форм «монтера», когда она, декоративно перегибаясь, крутила в тренажерах чего-то там не так крутящееся. В основном девушка работала со свободными тренажерами. Лишь один раз она была вынуждена попросить клиента на минуту остановить движение педалей велосипеда:

— Вы позволите мне тут немного подрегулировать? Педали будут идти тогда мягче, — на новогреческом спросила она клиента.

Тот и русский-то знал не очень хорошо, поскольку был не бизнесменом, которому для его дел нужны хоть какие-то мозги, а бизнесменовской «крышей». Веня Шбон, имевший три ходки в зону, три «лимона» «зеленых» на счету в Базеле и кучу бабок на отдых, должен был сегодня вечером прикрывать переговоры двух кланов — русского и греческого — по торговле кожей и трикотажем. Сделка должна была быть большая, и Веня Шбон привез в Грецию два десятка своих «быков», с которыми в свободное время и качался в зале «Дроссос».

У Мадам были основания убрать Веню. И не только потому, что неизбежная паника в бригаде Вени значительно облегчила бы задачу, поставленную перед Димой Эфесским. Веня посмел совершить наезд на одну из тщательно выстроенных Мадам пирамид — с автомобилями, получаемыми из Калининграда и распространяемыми по подписке в городе авиаторов Жуковском. Он наехал на местное бюро Мадам. Его «быки» побили стекла и пригрозили директору филиала:

— Делиться надо, если хочешь спокойно жить!

Так что Веня был приговорен дважды.

Пока Веня тупо смотрел за пазуху гречанки-электромонтера, удивляясь, как такие большие сиськи могут помещаться в таком тесном пространстве, гречанка, мило улыбаясь Вене, вставила в велосипед какую-то детальку, крутанула педалями, проверяя, насколько легче они теперь крутятся, и пригласила Веню занять прежнее место.

Веня с трудом водрузил свой зад, похожий крепостью и размерами на мраморный умывальник, на сиденье велосипеда и, глупо улыбаясь, стал яростно крутить педали, словно демонстрируя гречанке свои физические возможности.

Гречанка помахала всем ручкой и ушла. Служитель, собиравший с клиентов деньги за пользование тренажерами, с усталой улыбкой ответил ей и проводил взглядом, отметив, что ягодицы у девицы крепкие, и при походке явно спортивной девица не лишена, однако, и эротической привлекательности. Его, конечно, удивило, что сегодня это уже второй мастер, которому поручили проверить и отрегулировать тренажеры. Но не его это дело. Хозяевам виднее. Они заботятся о выгоде, об интересах клиентов. Вот и не жалеют денег на ремонт и доводку.

Тем временем Алиса, выйдя из спортзала, сняла с себя куртку и кепку фирмы «Дроссос», имевшей такие спортзалы по всей Греции, и, оставшись в красной спортивной куртке и красной жокейской шапочке, быстро направилась к ждавшей ее машине. Куртку и сумку она засунула в большой полиэтиленовый пакет с рекламой крупнейшего афинского универмага и ловко, не привлекая внимания, швырнула ее на углу в мусорный контейнер. В машину села уже налегке...

Легкость ощутил и Веня, накручивая на велотренажере свои километры. При его работе надо быть в форме. Однако на этот раз тренировку пришлось прекратить раньше времени.

Что-то там разладилось в тренажере. Веню стало бить и трясти так, словно его подключили к высоковольтной линии электропередачи. Он дико заорал. «Быки» бросились к нему. Не сильно разбираясь в электротехнике, один из них попытался стащить Веню с тренажера, но затрясло и его.

Через несколько секунд оба были мертвы. Остальных тоже била дрожь. Только это была дрожь нервная: информацией о задании владел только Веня. Он знал адрес «стрелки», пароли, у него были деньги и обратные авиабилеты. Наконец, он даже немного владел греческим, поскольку пять лет отсидел в зоне с греком-контрабандистом, по случайности оказавшимся в зоне общего режима, а не в той мордовской колонии, где сидят только иностранцы.

В бригаде была легкая паника, переходящая в полный писец.

Тем временем Дима в своем номере еще раз тщательно проверил винтовку, накрутил на нее «глушняк», вставил обойму. Эта штурмовая скорострельная винтовка могла работать и с оптическим прицелом, и с глушителем и была незаменима в ситуации, которая выпала Диме.

Часа два спустя он вышел в лоджию. Темнота уже опустилась на Афины. Одна из лоджий выходила на хорошо освещенную площадь, куда смотрел и главный портал «Хилтона». Но, пройдя три комнаты номера люкс, Дима вышел на противоположную сторону. Здесь конфигурация здания была такая же сильно вогнутая, так что из его номера, расположенного в правой части здания-книжки, хорошо просматривался номер на его, шестом этаже, но в левой части здания.

Дима сел в пластиковое белое кресло, установил винтовку с оптическим прицелом и глушителем на бордюрчик лоджии.

Вглядевшись в прицел, он в его перекрестии хорошо рассмотрел группу людей, собравшихся в противоположном люксе.

Ему из них был нужен только один.

Михаил Соломонович Яковлев, питерский миллионер, который должен был сегодня заключить крайне выгодную сделку с неким криминальным греческим сообществом.

Мадам в этом случае как бы выпадала из международного бизнеса, связанного с торговлей трикотажем и кожей, женскими шубами из натурального меха и искусственными шубками из новейших материалов, по цене нередко не уступающими натуральным. Этого себе Мадам позволить не могла. Хозяйка утвердила план ликвидации Яковлева. А уж техника акции была за ним, за Димой. Шухера не должно быть. Он почему-то почувствовал уверенность: у Алиски там, в спортзале, все удачно.

И нажал курок.

Пуля буквально разнесла череп Яковлева. Это он отлично видел в прицел.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ.

29 МАРТА 1997 Г. БАНДА ГАЛИ

В субботу они решили передохнуть.

И то сказать, пятеро убитых за десять дней. По паре жмуров в день. А если посчитать, сколько заработали! Сумасшедшие деньги, как говорил когда-то артист Райкин.

Им платили не за мертвеньких клиентов, а за сданные в «Спецэкспедицию» института Хозяйки драгоценности.

За десять дней они передали Инессе, их связной и «экспедиторше», драгоценностей миллиона на два баксов. По предварительным подсчетам, только два старинных перстня, взятых в маленьком провинциальном городке Рудный, тянули на пол-лимона.

Галя, высокая, рыжая, грудастая, встала из низкого кресла, сладко потянулась, подошла к камину и пошевелила крупные березовые поленья виртуозно выкованной кочергой. Вдохнула терпкий запах березового дымка. Чувствовался и слабый, но такой милый запашок можжевельника. Это Маришка наверняка добавила можжевеловых веток для аромата.

Банда Рыжей Гали уже сутки отдыхала на даче в 25 км от Санкт-Петербурга. Приказ был — лечь на дно, двое суток отлежаться, отдохнуть и брать коллекцию старинных орденов адмирала Воропаева в Питере. Старик жил один, его надо мочить, чтоб похищение коллекции как можно дольше оставалось нераскрытым.

Сколько на счету Галиной бригады и взятых драгоценностей, и задушенных, отравленных, пристреленных и зарезанных клиентов? Даже не вспомнить. Две девчонки в Рудном в памяти останутся надолго. Не потому, что сами бабенки были какие-то особенные. И не потому, что взяли очень уж дорогие вещицы. Крупные, массивные перстни с большими, неправдоподобно большими для настоящих камнями не сильно глянулись Гале и ее подружкам Маришке и Ришке. Но вот с профессиональной точки зрения операция была проведена чисто. И даже Галя улыбнулась своим мыслям — виртуозно.

Кому пришла мысль инсценировать изнасилование и тем сразу запутать следствие? Кажется, Иришке. Когда-то, лет десять назад, ее саму зверски изнасиловали три алкаша-бомжа, нанеся после этого еще и 14 колото-резаных ран. Девка чудом выжила, но затаила на мужиков такую лютую злобу, что она разорвала бы ее, не попади она вовремя в бригаду киллеров-«алмазников», то есть специализирующуюся на хищениях драгоценностей с брильянтами и другими редкими камнями и убийстве бывших владельцев камушков.

А вот Авдеева нашла Маришка. Нашла, опоила, выстроила всю мизансцену.

Каждая внесла свой вклад в инсценировку: одна придумала трюк с сигаретами «Мальборо», которые давали «куснуть», дурачась, пьяному Авдееву; другая — со следами авдеевских кроссовок, натянутых на Маришкины кеды, третья придумала, для отвода глаз и инсценировки под серийное убийство сексуального маньяка, убить еще одну бабенку. Соседка Авдеева уж и совсем по-глупому погибла. Для отвода глаз.

И ведь никто ничего не заметил. Сам Авдеев подробностей вспомнить не сможет, поскольку вместе с двумя бичевками, опоенный «довганевкой» с клофелином, дрых бухой. Как убитый. Никто из редких случайных прохожих темными вечерами в Рудном не обратил внимания на скромно одетых женщин.

И все-таки Авдеев — слабое звено в этой цепи. Потому что не дурак. Хотя и спился, а еще соображает. Соберет в протрезвевшей башке все мелкие фактики, случайные детальки, да и сообразит. Если его возьмут менты за жабры. А менты возьмут. Не зря все косвенные свидетельства против него.

И вот тут важный момент всей операции: либо он испугается зоны и сдаст их. Либо испугается того, что Галя с подругами с ним за это сделают.

Конечно, подробностей он не знает. Вообще не знает, что бригада Гали взяла перстни Багучевой, убила ее и соседку Авдеева, Селиванову, наоставляла следков, что ведут к Авдееву, и все ради дорогих перстней старинных. Но сообразить может. Вот, чтобы сообразил то, что надо, и подвешивали его в его же доме к крюку, на котором люстра висит.

И за член, и, после паузы, за яйца.

Такое не забывается. Всего на секунду, а острых впечатлений на всю жизнь.

Нет, понял Авдеев, что девки на него вышли серьезные. Не станет рисковать.

Аргументов, чтобы дело против него возбудить, более чем достаточно. А вот чтоб осудить его за двойное изнасилование и убийство может и не хватить. Протрезвеет — поумнеет. Без адвоката сумеет защититься. На адвоката у него денег нет.

А время идет.

Галя отхлебнула из низкого тонкого бокала светло-желтого виски со льдом, поворошила еще раз березовые поленья в камине, подошла к окну: Иришка и Маришка играли в снежки во дворе дачи. По тридцать бабам, а все как дети. Вот что значит в детстве не наигрались.

Детство у всех троих как по заказу, словно Господь знал, что им вместе работать, чтобы не ссорились, что одной слаще жилось, чем другой, выдалось на редкость одинаково серое и беспросветное.

Вся разница в том, что Иришку изнасиловали в пятнадцать лет три пьяных бича, Маришку — чистенький и трезвенький одноклассник, в которого она была влюблена и к которому в богатый и шикарный дом пошла в гости однажды вечером без страха и подозрения. А там, в соседней комнате, оказывается, ждали окончания первой их брачной ночи еще шестеро друзей

Вити. Он, конечно, ее изнасиловал, но все-таки сопротивлялась она не очень энергично. Любимый, да и надежда была, может, это на всю жизнь — исполнится восемнадцать, и поженятся. Наивная дура! Когда он закончил, позвал тех шестерых. Всю ночь они над ней измывались, все извращения, про которые только слышали, которые видели на порно-видео, на ней испробовали. Под утро, напившись дорогого коньяка из бара отца Витеньки, какого-то видного чиновника Внешторга, месяцами сидевшего с женой в Гааге, они заснули.

Она доползла до кухни, нашла в кухонном столе два длинных ножа золингеновской стали и зарезала всех семерых спящими.

Жалко их не было ну вот ни капельки.

Но и дороги домой больше не было.

Год бичевала по вокзалам, чего только ни случалось, пока не прибилась к Рыжей Гале.

Это надо же! Пятнадцать лет вместе. Десять из них вместе в зоне. Это еще когда они самостоятельно работали. Засыпались на продаже краденого, снятого с убитых. На барыгах многие сыплются. Вот и они скинули одежонку и брилики, снятые с какой-то пары, отслеженной теплым летним вечером возле гостиницы «Космос» в Москве, знакомой бабке. А та под облаву, объявленную в связи со зверским убийством и ограблением какого-то важного чиновника и его жены из Дании, попала. И сдала их по приметам.

Дали ей и Маришке по пятнадцать. Но после десяти выпустили — за хорошее поведение. А скольким вертухаям надо было дать, чтоб получить «хорошее поведение», это ведь никому не расскажешь.

С большой ненавистью к мужикам, да и ко всему свету вышли на свободу тридцатипятилетняя Галя и двадцатипятилетняя Маришка.

С тех пор вот уже пять лет ни одного прокола.

И потому, что умнее стали.

И потому, что теперь берут только камушки и сдают не барыге, а Хозяйке. Значит, и следков к ним нет.

И дача эта под Питером, и такая же под Москвой, и не хуже домик под Сочами — все это не блат-хаты. Это их собственность. А что, ксивы у них в порядке. А что сидели, не аргумент. У нас законы для всех равны: заработали, судя по справкам, в Карелии на лесоповале, лесосплаве и сборе живицы — купили дом. У местных властей претензий нет, даже все справки о покупке стройматериалов настоящие.

С деньгами у них без проблем.

Есть проблемы со здоровьем.

У Гали сердчишко стало сдавать, ей еще в шестнадцать лет, когда ее изнасиловал ее восьмидесятилетний дед в деревне, диагноз «порок сердца» сельский фельдшер ставил. Может, со страху, может, оттого, что сильно испугалась, когда пьяный дед на нее полез. А может, оттого, что он, закончив свое непотребное дело, на ней и заснул; и она еще часа три задыхалась, лежа под толстым, пахнувшим козлом и сивушным перегаром стариком, боясь пошевелиться, сердце и не выдержало.

Ну, да за самую дорогую операцию в Кардиоцентре, она слышала, не более десяти тысяч баксов берут.

Столько, сколько у нее каждая девка за одну операцию получает. Но это в зависимости от предметов, которые заказаны. Как говорится, им, кроме чисто киллерских бабок, еще и процент за вещицы катится. Скажем, перстни той провинциальной девчонки тянут на полштуки баксов. Им процент, еще пятьдесят тысяч, к тем тридцати, что получили за операцию. Не слабо? То-то же.

Иришка и Маришка играли в снежки. Одетые в короткие модные дубленочки типа «Пилот», вязаные шапочки, раскрасневшиеся на последнем мартовском морозце, они были хороши, молоды, даже счастливы.

Точнее, казались такими.

«Вот, похоже, у Маришки почки стали сдавать, кровью мочится. Лечить надо», — с тревогой подумала Галя.

Конечно, они все три были любовницами. Но и словно бы родственницами. И Галя, выступавшая в этом трио в роли мужчины, в то же время чувствовала свою ответственность за девчонок, словно они были ее дочери. И самую неприятную работу она брала на себя, и основные организационные заботы.

Сейчас ее, честно говоря, больше всего беспокоило то, что адмирал жил в доме с охраной: надо было думать, как обеспечить безопасный отход после операции.

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ.

КРОВЬ НА КАМНЕ. ШТАНДАРТЕНФЮРЕР КРАУЗЕ

Драгоценности были на месте.

Почему англичане (кажется, это были они) не обыскали его более тщательно, ограничившись небрежно-унизительным похлопыванием по ляжкам на предмет обнаружения нахально оставленной в тылу противника кобуры с пистолетом? Сержант еще прошелся рукой по пояснице, нет ли за ремнем оружия. И все.

Живот Краузе никто не стал щупать. А именно там были спрятаны крепко привязанные к телу сокровища, предназначенные для возрождения рейха.

Но то, что не сделали по лени или по небрежности ночью, наверняка сделают утром. Его тщательно обшарят, найдут драгоценности, заберут их, а его, тут никаких сомнений, под каким-нибудь надуманным предлогом шлепнут во дворе фленсбургской тюрьмы.

Краузе столкнули в камеру. Ночь на раздумья.

В кутузке деревянные нары, табуретка, висячая полка и жестяная кружка для умывания. Слабый свет вяло сочился через решетчатое оконце под потолком; в «глазок» заглядывал каждые пятнадцать минут часовой — убедиться, не лопнул ли еще постоялец об обуревающего его гнева.

— Я гражданский человек, предприниматель, моя фамилия Кляйнербах, я родом из Миттельдорфа, я требую, чтобы меня выпустили!

Галстук, ремень, шнурки, а также содержимое карманов штандартенфюрера забрал дежурный капрал, также не потрудившийся прощупать выпуклый животик задержанного в ночном городе после наступления комендантского часа господина.

На крик вошел капрал.

— Здесь сидеть, — приказал он, показывая на табурет.

Краузе понял, нары предназначались для сна, табурет — для сидения.

— Нет допрос, нет спать. Сидеть.

Куда яснее сказано. Значит, первую ночь придется провести без сна. А если в ходе ночных размышлений он не придумает выхода из создавшегося положения, то завтрашнюю ночь он проведет уже без головы.

Краузе сел поплотнее на табуретку, попытался незаметно приподнять ее под собой или хотя бы пошевелить. У него создалось впечатление, что при необходимом максимуме усилий, ему удастся оторвать прикрученную разболтавшимися болтами к каменному полу массивную табуретку. Вероятно, на ней сидели за прошедшие двенадцать лет нацистской власти исключительно немцы, которым и в голову не приходила мысль о возможном побеге. Немцы люди дисциплинированные, от своей власти, нравится она им или нет, не бегут и покорно ждут, когда их выпустят за хорошее поведение.

Для Краузе ситуация сложилась принципиально иная: он должен бежать, чтобы сохранить жизнь и выполнить задание рейхсляйтера Бормана, он может бежать, потому что это побег из плена, от врага.

И, наконец, никакое хорошее поведение не спасет штандартенфюрера, если (точнее, когда) у него во время более тщательного утреннего обыска обнаружат несметные сокровища, уютно закрепленные в массивном узле, втиснутом в его впалый, спортивный, офицерский живот.

Чтобы сосредоточиться, он шагал взад и вперед по камере. Только когда это надоедало, садился на табурет и, нагнувшись то влево, то вправо, то назад, а то вперед, каждый раз на миллиметр-другой ослаблял ту или иную гайку.

К утру все гайки были отвернуты, болты освобождены, и табуретка из скромного реквизита камеры фленсбургской тюрьмы превратилась в грозное оружие в умелых и все еще сильных руках штандартенфюрера СС, полковника танковой дивизии СС Карла Краузе.

Сержант предупредил, если нужно будет в туалет, надо позвонить.

Параши в камере не было.

Во время первого выхода в туалет Краузе провел рекогносцировку.

В камерах слева и справа от него сидели офицеры. Туалет находился в конце коридора, слева; справа в конце коридора, напротив туалета, была комната дежурного наряда. В этом была свои логика комната находилась у самого выхода из подвала, перед лестницей, и, если постоянно наблюдать за лестницей, можно было исключить всякие неожиданности.

И в этом не было логики, а была обычная англосаксонская легкомысленность, неумение, в отличие от немцев, просчитать вариант на пару ходов вперед.

В подвале фленсбургской тюрьмы сидели не какие-то крупные нацистские преступники, а обычные офицеры, захваченные в плен в последние дни и еще не отправленные в лагерь военнопленных. Здесь с них снимались предварительные, селекционные допросы. И один шпак, гражданский, которого надо было проверить на предмет денацификации. Он был захвачен после комендантского часа этой ночью.

При таком контингенте особой тревоги за своих подопечных дежурные офицеры, капрал и солдаты не испытывали.

От туалета шла невообразимая вонь, поскольку водопровод после многочисленных бомбардировок Фленсбурга давно не работал.

Дежурный капрал, а он один бодрствовал в эти ночные часы, плотно закрыл дверь в коридор, чтобы не дышать, как он говорил, «нацистским дерьмом». И его понять можно.

И Краузе тоже. Капрал не хотел дышать всю ночь испражнениями заключенных, а Краузе хотел дышать и эту, и все последующие ночи. Для этого ему нужно было бежать до рассвета.

Очередной раз он забарабанил в обитую железом дверь, требуя выпустить его в туалет.

Очередной раз капрал, плотно закрыв дверь караульного помещения, чтобы спящие офицеры и солдаты не задохнулись от вони, испускаемой неисправно работающим желудком этого германского засранца, прошаркал башмаками по коридору и, протирая глаза, недовольно морщась, открыл дверь камеры.

Однако на этот раз его визит оказался и последним.

Краузе легко оторвал от пола тяжелый табурет и, не обращая внимания на мелькнувшую в голубых глазах капрала мольбу о пощаде, опустил с громким, так казалось в тишине, хрустом на белокурую, уже начавшую лысеть голову капрала.

Удачно ударил. Убил наповал. Но кровью и мозговым веществом не запачкал френч и бриджи.

Одежда капрала была нужна Краузе. Вначале он переоделся в его форму, а потом не поленился переодеть в свою тело еще теплого англичанина, с трудом поднял массивное туловище и усадил капрала на стуле боком к дверному глазку, чтобы не сразу бросалась в глаза его перекошенная от удара физиономия.

Тщательно заперев дверь, не стараясь идти тихо, небрежно прошаркал ботинками на толстой подошве по истоптанному коридору, открыл длинным, с хитроумной бородкой ключом дверь и выглянул во двор.

По-прежнему молотил дождь.

Краузе проверил, насколько надежно привязан на животе драгоценный груз. Отдернул палец, нащупал острый предмет и вытянул его под свет лампочки, тускло светившей под потолком на лестнице.

На ладони сотнями огней заискрились крупные брильянты, окружавшие таинственно светившийся, казалось, не отражающий, а поглощающий электрический свет огромный зеленый камень — изумруд. Брошь была божественно хороша. Но Краузе думал не о красоте, а об удобстве. Закрыл брошь, чтобы острое жало иглы более не могло его поцарапать, уложил ее в уютное чрево шерстяного платка, в который были закутаны драгоценности, по его мнению, трофеи, принадлежавшие рейху. Временно поверженному рейху. «Пусть весь мир лежит в развалинах, мы победим», — мысленно пропел Краузе и шагнул в темноту, под моросящий дождь.

28 — 29 МАРТА 1997 Г. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ

ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

Таи Махон не говорил по-русски. Так что без Насти он на переговорах с русскими как без рук. Эта поговорка в отношении Тао Махона выглядела несколько двусмысленно, поскольку рук у Таи просто не было. Нет, никаких там восточных ужасов. Их не отрубили по неким жестоким азиатским законам за воровство. Их не отгрызли крокодилы во время пыток, устроенных конкурентами. Не отсекли острым тайским мечом во время поединка.

Таи Махон еще в детстве потерял руки. Нашел вместе с одногодками оставленный японцами снаряд, попытался его погреть на костре, чтобы растопить тол, нужный для глушения рыбы в Туонге, мутные воды которой затрудняли обычную рыбную ловлю. Да что-то не рассчитал. Двое друзей погибли, один потерял ногу, а вот он, Таи, — обе руки по локоть. Так и бедовал бы с культями, если бы не ушел в криминальный бизнес. Постепенно торговля наркотиками и брильянтами принесла столь ощутимые доходы, что он смог «нарастить» себе руки в Институте трансплантации органов в японском городе Иокогаме. Руки были замечательными биороботами, почти неотличимыми от настоящих.

И только близкие люди и давние партнеры знали, что тонкие желтые пальцы, умеющие писать, держать сигарету, есть палочками рис и делать еще тысячи операций, управляются крохотными приборами, вживленными в культи на уровне локтей.

Боль и тревога, застывшие в глазах не склонного к экзальтации Таи Махона, объяснялись просто. Пока Мадам летела на остров Пхукет, может быть, в ту минуту, когда она пересекала экватор, в далеком от Таиланда, расположенном много севернее Сеуле произошли события, которые не могли не встревожить Таи Махона: корейские мафиози взяли транспорт с героином, направленным из Таиланда через Корею во Владивосток. Наркотик был надежно закамуфлирован. Из Таиланда в Сеул его направляли внутри аккуратных бревнышек ценного дерева тапуинкамо.

Уже на острове Чад Жу До, возле берегов Кореи, наркотик перепаковывали в японские автомобили, которыми Корея совершенно официально торговала с Россией.

И все было хорошо, пока местная корейская мафия «Пхень-Го-Кари» не возмутилась, что иностранцы наживают состояния на территории древней корейской земли, и не вышла на тропу войны.

Только что из Сеула пришло известие: бригады «Пхень-Го- Кари» захватили в открытом море транспорт с автомобилями. Героин, которым были набиты все части японских машин, стоил в тысячи раз дороже автомобилей. Синдикат, созданный два года назад Мадам и Таи Махоном, потерпел чудовищные убытки.

Погиб сопровождавший груз племянник Таи. Поскольку детей он не имел, племянник был за сына.

Мадам впервые видела Махона, наводящего ужас на всю Юго-Восточную Азию, таким расслабленным, опустошенным и растерянным.

Смерть племянника просто растоптала его. А чудовищные финансовые потери потрясли.

«Самые крутые мужики, — подумала одновременно с раздражением и торжеством Мадам, — теряются в нештатных ситуациях. Все-таки у нас, у баб, нервишки покрепче».

Благодаря Насте она вскоре выкачала из Таи всю нужную информацию. Странно было видеть, как дрожали его руки. Его ненастоящие, искусственные руки.

— Где Корнеев? — спросила Мадам.

— Он уже вылетел в Сеул.

— Ну, что ж, летим и мы. Я все равно собиралась посетить наш филиал на острове Чад Жу До. Просто сделаю это немного раньше, чем планировала. Билеты заказаны?

— Я заказала десять билетов.

— Зачем так много?

— Вам два, нам с Таи два и шесть парням из бригады Тико Рамы.

— У нас есть бригада и в Сеуле, и на острове... Но, впрочем, ты права. Разборка может выйти покруче, чем предполагали. Это была идея Таи?

— Да.

— Ну, что ж. Он имеет право на месть.

В Сеуле Мадам не стала нарушать запланированный маршрут. Она отпустила Таи Махона и бригаду головорезов Тико Рамы в свободный «полет». Они должны были выследить и уничтожить бригаду «Пхень-Го-Кари», убившую племянника Таи.

Мелкие технические детали не волновали Мадам. Это ее Хозяйка приучила: руководитель должен определять стратегию дела, а технология пусть разрабатывается «младшими офицерами».

Таи был генерал в своем деле. Но устранение бригады «Пхень-Го-Кари» для нее было, конечно же, делом второстепенным. Впрочем, без решения этой второстепенной задачи нельзя было быть спокойной за решение задач первостепенных. Отряды бригады «Пхень» стали зарываться. И взятие столь крупного каравана с наркотиками должно было стать последней операцией бригады в этих морях.

Пора показать, кто здесь хозяин. Или, точнее, Хозяйка...

Пока Мадам встречалась с российскими учеными в Институте электроники, в Биологическом институте, в Технологическом институте (Мадам уже три года поставляла «мозги» в корейские научные центры. Лучшие ученые России, доктора и кандидаты наук, молодые инженеры, ехали в Сеул по контрактам, подписанным Хозяйкой на правительственном уровне, и за гроши работали здесь, создавая изобретения мирового класса), небольшая, но очень опытная команда Таи Махона нанесла несколько коротких визитов.

Первый, определяющий успех визит был нанесен в Главное полицейское управление. Здесь давно были бы рады прихлопнуть бригаду «Пхень», но те были глубоко законспирированы и близко никого не подпускали. Возможность покончить с бригадой руками конкурентов из Таиланда была, конечно же, рассмотрена с максимальным вниманием. Кто спорит, убирать бандитов руками бандитов безнравственно и незаконно.

Но очень, очень рационально. Тем более что это не будет стоить сеульской полиции ни одной царапины. Напротив, на счетах нескольких старших офицеров полиции, заблокировавших к вечеру квартал Тухуань и гарантирующих прекращение преследования бригады Таи по окончании операции, уже к вечеру этого солнечного, теплого дня появятся и значительные, очень значительные поступления.

Второй визит уменьшил счет организации Таи Махона в банке «Пхингуа» еще на несколько сотен тысяч долларов. Но надо отдать должное командиру вертолетного полка, дислоцированного на окраине Сеула: после телефонного разговора с начальником уголовной полиции он колебался недолго.

Зато увеличение его личного счета в одном из сеульских банков позволит ему в самое ближайшее время выйти в отставку и поселиться в своем поместье на острове Чад Жу До. Островок маленький, за полдня можно объехать на автомобиле, да только там никто не ездит на автомобилях. Все ходят пешком. А за время службы в армии полковник ни о чем так не мечтал, как о том, чтобы целыми днями ходить пешком по песчаному берегу или между цветущих кустов и деревьев по лесным дорогам, а устав, отдыхать в шезлонге возле большого и красивого дома. При условии, что все деньги за дом уже выплачены.

В 19 часов, когда члены бригады «Пхень» собрались в ресторанах «Красный дракон» и «Желтый дракон», расположенных в двадцати метрах друг от друга, в старом районе Сеула, с военного аэродрома были подняты три вертолета без опознавательных знаков, но с красными звездами на бортах. На всякий случай. Конечно, могут поснимать старших офицеров ПВО за то, что пропустили кимчанировских стервятников. Но на случай неожиданной отставки им уже были приготовлены крупные переводы на предъявителя в банках Токио.

К тому времени, когда вертолеты, кокетливо упав на бок, зашли для атаки над ресторанами «Красный дракон» и «Желтый дракон», местность вокруг ресторанов была хорошо пристреляна бригадой, прибывшей из Таиланда. Крупнокалиберные пулеметы, установленные на турелях в автомобилях «Ниссан-Патрол», закамуфлированные под ящики с фруктами, только ждали своего часа.

Вертолеты ударили ракетами «воздух — земля» по ресторанам сверху одновременно, по команде.

Старые деревянные здания взлетели на воздух. То, что не взорвалось, пылало мощным пламенем. Казалось, никто не мог уцелеть в этом аду. Аромат горящих благовоний, складированных в подсобках ресторана, смешивался с терпким запахом горящего героина, сладким запахом сожженного человеческого мяса и кислой вонью расплавившихся маринованных овощей, маринованной вермишели, соленого крокодильего и черепашьего мяса. Крики заживо горевших сливались с воплями павлинов, на которых падали в сад, расположенный между ресторанами, горящие части человеческих тел, рыб, угрей, мидий, клочки пылающих драпировок, куски растерзанных взрывом предметов мебели, ресторанного обихода, кухонной посуды. Взрыв поднял всю эту мутотень высоко в небо и обрушил в сад прямо на головы мирно дремавших павлинов, цесарок и белых цапель.

Однако и в этом аду уцелело каким-то чудом человек пять. Кто-то выбегал из ресторанов, прикрывшись столешницей или закутавшись в штору, кто-то выползал из-под рухнувшей кровли. По всем по ним, не разбирая, официанты это, повара или пехотинцы бригады «Пхень», слаженно ударили пулеметы бригады Таи Махона. Через несколько минут на небольшой площади перед ресторанами «Красный дракон» и «Желтый дракон» остались лишь замершие навсегда дотлевающие тела неизвестных участников этой трагической «вечери».

Машины резко развернулись на площади, бойцы сняли пулеметы с турелей, передали их подбежавшим молодым парням, те погрузили стволы в коляски и, действуя как заправские рикши, вписались в толчею прохожих, зевак и туристов, запрудивших все близлежащие улицы сразу после того, как закончилась стрельба.

«Ниссан-Патрол» ушли с площади через улицу, заблаговременно расчищенную для отхода солдатами военной полиции.

Вертолеты, отстрелявшись, слаженно, как мастерицы подводного синхронного плавания, легли на бок и ушли на север. Уже в пяти километрах от города они сделали еще один разворот и ушли на юг, на базу.

Прибывшая к месту трагедии цивильная полиция констатировала полный разгром могущественной криминальной группировки Пхень.

Мадам получила известие о благополучном исходе операции во время переговоров с ректором учебного технологического института.

Была достигнута договоренность о присылке еще группы преподавателей из России. Суммы, указанные в контракте официально, уступали тем, что были неофициально указаны в соглашении о намерениях, в несколько раз. К взаимному удовольствию обеих сторон.

Вечером на катере Мадам выехала на остров Чад Жу До.

Таи Махон вернулся в Таиланд. Жизнь ведь на гибели племянника не кончилась. Он должен был готовить следующую партию героина для отправки на остров Чад Жу До. Мадам страсть как не любила задержек.

Под утро ей опять приснилось мужское бородатое лицо. Узкие губы кривились в глумливой усмешке, хитрые глаза смеялись, в лунном свете маслено переливалась соболиной спинкой высокая боярская шапка. Ставшее даже знакомым за последние полгода мужское лицо могло появиться в любой момент, в любой час ночи, в начале, середине или конце сна. Обычные сны для нее кончились. А кошмар был всегда один и тот же. «Змея, змея... — повторял мужик в боярской шапке, дробно смеялся и добавлял: — Но вашим костылем не служу я...»

Что было совершенно непонятно. И потому особенно страшно.

30 МАРТА 1997 Г. ВАРШАВА - ВЕНА.

ТЩЕТНАЯ ПРЕДОСТОРОЖНОСТЬ

Холодный мартовский ветер — на излете усилий, начавшихся где-то на Балтике (и на излете месяца), прошелестел в огромных черных деревьях Лазенковского парка в Варшаве и затих в высоких кронах.

Устало оттолкнувшись от крон, порыв ветра прошуршал в кустах, минуту-другую пофырчал в старом пне, родив мелодию, похожую на зов охотничьего рога.

Охотничий рог звучал в Лазенках и в XVII, и в XVIII веках, как отзвук охот XIII и XIV столетий.

В Лазенках звуки живут веками, сохраняя свою приглушенную временем свежесть, донося до уха современного варшавянина очарование старинной мелодии.

Так и с Шопеном Каждый год в Лазенках проводится концерт из произведений великого польского композитора. Потом рояль звучавший под пальцами лучших пианистов мира, увозят. Музыканты отправляются на гастроли в другие страны Меломаны разбредаются.

А в Лазенках, расходясь от памятника Шопену, разлетаясь по парку, носятся наперегонки с шепотками балтийского ветра обрывки шопеновской музыки.

В Лазенках музыка живет круглый год.

И есть немало варшавян, которые, как и в 30-е или 10-е годы, продолжают приходить в Лазенки слушать музыку, отзвучавшую полгода или три месяца назад.

Старые варшавяне слушают в Лазенках Шопена.

— Мне кажется, Галина Черны-Стефаньска сегодня звучит особенно нежно.

— Ах, пани Стецевич, она тем и хороша, что при всей ее энергетике, при всей мощи, она всегда нежна...

— Если вы думаете, пан Базиновски, что я буду с вами спорить, то вы ошибаетесь. Сегодня прохладно, но, когда слышишь музыку Шопена, на душе тепло...

На душе Таисии Станкевич тепло не было. И причин тому как минимум две. Во-первых, Таисия не умела слышать музыку даже в лучшем концертном зале. Тем более извлекать ее из души в промозглом мартовском Лазенковском парке. И, во-вторых, у Таисии скорее всего вообще не было души. Так что самую замечательную мелодию ей было неоткуда извлечь.

Таисия была по другой части.

Извлекать она умела быстро и неожиданно пистолеты с глушителем, пластиковую взрывчатку, на худой конец, нож с выбрасываемым пружиной лезвием.

Таисия была киллером.

Разумеется, она не родилась со стволом в ручонке, и первым ее движением не было резкое движение к спрятанному за ремнем джинсов пистолету с «глушняком». Первое движение в жизни у маленькой Таисии было как у всех детей — ручонки к маме, к тите.

Другой вопрос, что встретили ручонки на пути к тите и что получил жаждущий теплого материнского молока красный беззубый ротик.

По рукам тут же ударила женская рука с татуировкой (там были слова «Жека» — имя хозяйки, «Вовон» — имя предполагаемого отца малютки, и изображение пня, в который воткнут кинжал), а к орущему рту младенца была услужливо повернута намазанная горчицей вялая грудь с крупным коричневым соском, вокруг соска были вытатуированы три церковных купола — три ходки в зону обладательницы наколки.

Таисия родилась в женской колонии строгого режима, и мать ее была не просто воровской марухой, но авторитетным филеном в зоне, где и все остальные зечки были далеко не фраерными бабенками.

Таисию мать отучала от груди.

На всю жизнь отбила охоту искать ласку.

Неласковой была мать Таисии. Да и откуда ей быть ласковой если в четырнадцать лет ее зверски изнасиловал отчим, она сбежала из городка Уржума в Ленинград, попала в банду, трахали там ее во всех позициях и без ограничений все, кому не лень, пока не вытряхнули требуху по пьяни (вытряхивать требуху, для непосвященных поясним, — наносить ножевые ранения в лицо), не дали треста до усмерти (избили до полусмерти), не врезали копытами по батареям (ударили ногами по ребрам), пока не вырвали кадык (били по лицу), пока дунькои (финским ножом), протертым водкой, не нарисовали на заднице тюльпан, пробитый финкой, — «смерть прокурору».

Проиграли в карты мамку Таисии и заказали ей раипрокурора, навесившего срок пахану.

Выбора у девки не было: либо она заземлит прокурора, либо ее на месар посадят.

Прикрыла она изрезанное воровской заточкой лицо, закуталась в черный платок, как монашенка, да и позвонила поздно вечером в квартиру райпрокурора.

Тот не боясь открыл. Ничего не боялся. Уверен был, что все по справедливости делал: ни одного невинного не осудил, никому больше, чем по закону, срока не добавил. А уж скольким людям помог найти справедливость, не сосчитать. Так что ничего не боялся прокурор одного из районов Ленинграда. Открыл дверь.

Коцнула прокурора мать Таисии. Первым же выстрелом. А вторым — жену, выбежавшую на звук выстрела, третьим — мать прокурора, которая, выглянув из кухни и увидев залитые кровью трупы сына и невестки, стала неслышно сползать по стене. Может, старушка и сама бы померла, да рисковать нельзя было. А ну как успела бы что наболтать ментам?

Еще два патрона осталось в стволе. Как раз на детишек хватило. Две дочки-погодочки уж спать легли. На вечный сон их она и определила.

При таком многолюдье всегда разволнуешься. Тут и опытный убийца (слова «киллер» тогда, двадцать лет назад, никто и не знал на Руси) следков наоставляет.

Оставила и мать Таисии.

Так что по «пальчикам» нашли веселые парни из питерского УГРО печальную девушку с изрезанным лицом. А уж в прокуратуре ее изуродованное личико сочувствия не вызвало. У всех перед глазами стояли похороны семьи их товарища — пять гробов. Так что дали максимум, который давали в нашей стране женщине-убийце, — пятнадцать лет колонии строгого режима.

Там Таисия и родилась. А поскольку амнистия при таком раскладе биографии мамане ее не грозила, то там и в школу пошла, там и науки, какие ей давались, освоила; а какие не давались, например русский язык и литература (как есть люди с врожденной грамотностью, так есть и с врожденной неграмотностью — пример тому Таисия), по ним она и не напрягалась. А потому успела закончить в школе женской колонии строгого режима шестилетку, на чем свое образование навсегда прекратила.

Выпулилась мать в последний раз из ШИЗО, сказала в последний раз гадиловкам, гайдамакам и волкам все, что она думает о них и их сраной колонии, и вышла на свободу, ведя за собой за руку упирающуюся Таисию.

Таисии было страшно выходить на свободу, потому что иной, кроме колонии, жизни она не знала.

Дали цинк на волю. Да некому было встречать их. Все подельники, кенты по банде были либо убиты в перестрелках с ментами, сгинули в зонах, померли от туберкулеза, либо сами сидели в СИЗО, ШИЗО и ИТК.

Ночь провели на вокзале. Утром мать пошла в туалет и там удавилась на кушаке от халата. Таисия осталась одна.

Не было у нее другого пути, как повторить биографию матери.

Что она и сделала с добросовестностью и упорством, достойными лучшего применения. Была детская колония, была колония для несовершеннолетних, была зона ИТК общего режима.

До ИТК особого режима в своей карьере Таисия не доползла.

Случилось чудо.

Когда она год назад очередной раз вышла на свободу и тут же, приехав в Москву, в метро украла кошелек, ей крупно повезло.

Ее поймали за руку.

Если бы не поймали, она могла бы на содержимое кошелька жить припеваючи не один месяц: в толстом кошельке-«органайзере» было пять тысяч баксов купюрами по 100, 50 и 10 долларов.

Но все дело в том, что украла она кошелек, вырезав сточенной старой пятикопеечной монетой кусок белой кожи из роскошной дамской сумки, у Анны Митрофановны.

Бывает же такое! Первый раз за последние двадцать, наверное, лет Анна Митрофановна поехала в метро. Блажь нашла. Муж, как всегда, уехал утром на работу на персоналке, она выехала на своем вишневом «БМВ». Безупречно всегда работавшая машина вдруг стала посреди Ленинградского проспекта, возле метро «Динамо». Ехать ей надо было до станции «Аэропорт», где в минуте ходьбы — поликлиника Литфонда России, а там у нее были неотложные дела.

Бросила она машину, с трудом дотянув до бровки, выскочила на проезжую часть, ни одна зараза на ее «голосование» не откликнулась. А время у деловой женщины на вес золота.

«Ну, — подумала Анна Митрофановна, — велика, конечно, барыня, но не умру же, если одну остановку на метро проеду!»

Очень она удивилась, узнав, сколько стоит билетик в метро. Хорошо, среди крупных банкнотов и новеньких долларовых бумажек нашлась пара десятитысячных. Купила билет, с трудом протиснула свою раздобревшую задницу в узкий проход, спустилась по эскалатору — и в поезд. Не разобралась, не в ту сторону села. Разозлилась, пересела. Едет. Мысли все где-то там, в оставленной машине, в министерстве, в поликлинике Литфонда, в институте Хозяйки, которой надо сбрасывать процент с трех удачно проведенных сделок... Не услышала, как эта мерзавка разрезала ее лайковую, стоимостью в 650 долларов, сумку и вытащила кошелек с деньгами. Поняла, что произошло, когда все закончилось. Сориентировалась. Схватила мощной дланью клешню тощей девчонки так, что та вскрикнула. И не выпускала, молча, пока поезд не остановился на станции «Аэропорт».

Вышли. Поговорили. Объяснились.

У Анны Митрофановны было несколько вариантов.

У Таисии был лишь один, предложенный Анной Митрофановной.

И стала Таисия «прислугой за все».

А в основном, конечно, киллером.

Как на духу рассказала она про мать и себя «благодетельнице». И та вынесла вердикт: наследственность не переспоришь.

В Лазенках у Таисии была назначена встреча с Язей, которая должна была передать ей все ориентировки по Вене.

Она медленно шла по Уяздовским аллеям. На деревьях кое-где из почек уже проклюнулись первые зеленые ростки, в ушах притулившихся на скамейках, закутавшихся в капюшоны своих курток варшавских старожилов звучала музыка Шопена. Но Таисия ничего этого не слышала...

Сквозь ветви парка мелькнуло приземистое здание в сплошных пролетах огромных окон — оранжерея; засветился белоснежный кубик маленького павильона с причудливой деревянной балюстрадой на крыше, над которой с гомоном крутилась стая черных дроздов. Пронзительно кричали утки, бороздящие пруд и не обращающие в своем суетливом барражировании никакого внимания на горделивых, апатичных лебедей.

Но Таисия ничего этого не слышала и не видела.

Она не стала спускаться по каменным ступеням к пруду, чтобы бросить пару хлебных крошек раскрывшим в молчаливом ожидании рты огромным карпам.

Она молча направилась дальше — к полукружью Охотничьего дворца, к Кухонному корпусу, к въездным воротам с романтическим названием Агриколя.

Встреча с Язей была назначена у всадника в огромном шлеме, попирающего упавшего на землю турка, памятника Яну III Собесскому, сооруженного Станиславом Понятовским.

Таисия не знала польского языка. Но, по семейному преданию, мать ее происходила от польского повстанца, сосланного в Сибирь после поражения восстания 1830 года. С тех пор так ее предки и скитались по российским тюрьмам и лагерям.

На свою историческую родину вернулась одна Таисия.

И то лишь, чтобы спастись от преследования севших на хвост ментов и неподкупных офицеров из ОСО Генпрокуратуры.

Таисия перешла по мостику на остров, где сцена театра была стилизована под развалины Древней Греции, уселась на холодную мраморную ступеньку амфитеатра, подстелив газету «Жице Варшавы», достала из сумки сандвич с колбасой и стала уплетать его с завидным аппетитом, для контакта держа в свободной руке развернутый номер «Пшекруя». Бумага у журнальчика была мягкая, но при желании разглядеть, что это «Пшекруй», было нетрудно, хотя журнал все время гнулся на ветру.

Впрочем, даже если бы Язя была полной идиоткой, она не могла ошибиться.

Во-первых, потому, что у них был еще и пароль.

А во-вторых, потому что Таисия была единственным посетителем театра.

— Развалины Геркуланума и Помпей и то сохранились лучше, — раздался за спиной Таисии хрипловатый голос Язи.

Первой реакцией было направить в сторону обладательницы прокуренного низкого голоса ствол «глока» с «глушняком», спрятанный под «Пшекруем». Вторая реакция была столь же мгновенной: Таисия, не зная толком польского, в силу его близости к русскому, тут же «узнала» фразу пароля. Ответила коротко, насколько хватало ее польского:

— Так есть. Але Лазенки пршиемнее.

Язя аккуратно положила на мраморную скамью предусмотрительно захваченную из дома стеганую подушечку, села в двух шагах от Таисии, положила рядом с собой старый номер журнала «Шпильки». Достала из сумочки пирожок, медленно сжевала его, на минуту задержалась, не глядя на Таисию, закурила, задумчиво, уже не в качестве пароля, а так, для себя, проворчала сквозь зубы:

— Компания была не велька, но бардзо пожонткна: пан ксендз да две курвы... — Хохотнула коротким, басовитым смешком и, не оглядываясь, пошла по проходу между скамейками к выходу из античного театра под открытым небом.

Но Таисия не стала бросаться ей вслед с криком:

— Пани, вы забыли ваш журнал.

Она придвинула журнал к себе, раскрыла его: между страничками «Шпилек» была фотография старинного особняка. Если бы Таисия разбиралась в архитектуре, она бы поняла, что особняк — типичный образчик австрийского барокко XVIII века. Там была и фотография пожилого, лет пятидесяти пяти — шестидесяти, господина в сером твидовом пиджаке и красном галстуке-бабочке. У господина была прилизанная прическа с косым пробором и узкие, коротко подстриженные усики; сквозь очки смотрели маленькие, настороженные, умные и злые глазки. Если бы Таисия знала, что этот господинчик, венский доктор Брункс, уже предупрежден своим агентом в Москве о посланном к нему киллере, она бы, возможно, и огорчилась. Но она этого не знала.

Кстати, тот факт, что Брункс ждал киллера, тоже ничего не менял. Ну, знал и знал. От судьбы-то все равно не уйдешь. Жить господину Брунксу оставалось всего ничего.

Потому что, даже если бы у Таисии акция не получилась, в Вену вылетела бы другая «барышня». Если кто-то перешел дорогу Анне Митрофановне, при этом, естественно, расстроив планы Мадам и, таким образом, огорчил Хозяйку, такой человек был обречен.

Однако ж у Таисии всегда все получалось.

В рамках избранной ею профессии. Или, точнее, профессии, избравшей Таисию. Впрочем, кто знает, где кончается начало, с которого начинается конец?

В Вену Таисия выехала поездом; так надежнее. В ее кофре, кроме пистолета «глок» с глушителем, был целый набор ядов, нож-финка, ножи метательные, два килограмма пластиковой взрывчатки, детонаторы и пульт дистанционного управления.

Конечно, Таисия могла ошибиться и не выполнить задание. Но этим она гарантировала и свое устранение. Она, как и другие киллеры, знала, что за ней всюду следует чистильщик.

А Таисии хотелось жить. Пусть даже такой говеной жизнью, какую ей послал Бог, в которого она упрямо не верила.

— Шенер-Бруннен, по-немецки «Прекрасный источник». Когда-то в юго-западной части Вены был обнаружен источник чистой и вкусной и, говорили, даже целебной воды. Потом в 1688 году император Леопольд I выстроил здесь резиденцию для своего сына. Дворец получил наименование Шенбрунн.

Таисии было чихать на всю эту мутотень с архитектурой и историей. Но в парке у фонтана, где голая баба стоит в пруду по колено в воде и, приложив ладошку ко лбу, смотрит на шенбруннский дворец, у нее было свидание.

Мало иметь адрес и фотку мужика, приговоренного стать шнуром уже сегодня вечером, надо еще было знать, где он: в Вене ли, будет ли у себя дома сегодня один или ждет гостей, всякие такие милые детальки, без знания которых ни один киллер не пойдет на дело.

Все эти подробности должен был принести в ключе резидент Анны Митрофановны в Вене герр Николас Пидус.

У фонтана с голой бабой Пидус появился точно в срок. У Таисии уже и плечо стало болеть. На плече висела сумка, а в сумке было все ее киллеровское снаряжение. Тоже не велика радость мотаться по Вене с сумкой, весившей килограммов десять.

Пидус оказался мужичонкой среднего роста, с розовыми брыластыми щечками, симметрично спускавшимися на несвежий воротничок белой когда-то рубахи, и с очень внушительным животом, свесившимся через тонкий ремешок, опоясывавший Пидуса в том месте, которое еще лет десять назад он горделиво называл своей талией.

Пидус свободно говорил по-русски, что он и продемонстрировал, быстро «идентифицировав» исполнительницу из России в этой лихой бабенке в голубых джинсах, джинсовой же с воротничком из искусственного белого меха куртке и тяжелых, вошедших у молодежи в моду солдатских башмаках.

— В пятнадцать часов доктор будет в Медико-хирургической академии. Он ставит машину у ворот парка, выходит из академии, пешком идет через парк. Много деревьев, мало людей. Варианты — минирование машины, выстрел с глушителем в парке, когда он идет к машине.

— Не учи ученого, — лениво огрызнулась Таисия, с презрением оглядев брюхо Пидуса.

— Мое дело — информация, — любезно растянул в улыбке губы Пидус, — ваше — исполнение, так сказать.

— Все, что ли?

— Если не получится днем в парке у академии, мало ли что...

То акция обязательно должна быть проведена у него дома. Он у нас скромник, живет в самом обычном доме на Верингерштрассе. Дом трехэтажный. Окна во всю стену выходят в парк; напротив окна доктора ветвистое дерево. В этом пакете на всякий случай прибор ночного видения и оптический прицел. Вот, вроде бы, и все...

— Ну и чего сидишь, коли все? Сказал и отвали.

— Как будет угодно, — обиженно скорчил губы гузкой Пидус, тяжело поднялся и засеменил на толстых коротких ножках к аллее, ведущей из парка.

Знала бы гордая Таисия, что Пидус не просто резидент, он еще и чистильщик, и именно ему поручено устранить, зачищая пространство акции после операции, Таисию, может, и была бы с ним полюбезнее.

Да ведь всего не предусмотришь.

С другой стороны, даже если бы Таисия стала при всем честном народе в центре австрийской столицы целовать толстого Пидуса, это тоже ничего бы не изменило.

В организации, где непосредственно командовала операцией Анна Митрофановна, над ней была Мадам, а высоко наверху Хозяйка, такие мелочи, как личные симпатии и антипатии, в расчет не принимались.

Жизнь организации определялась строгой целесообразностью и жесткими условиями игры.

Тут не до сантиментов.

Так что Таисии не пришлось вытирать слезы и сопли от тяжкой разлуки с Пидусом: ну его на хрен, этого Пидуса. Сам помрет. У нее дел — вагон и маленькая тележка. Вагон — это замочить доктора. А тележка — смыться обратно в Варшаву. Вроде ей там особенно и делать нечего. Что она там забыла, в той Варшаве? Но таков был приказ Анны Митрофановны. А с начальством не спорят. Опять же, похоже, на нее объявлен розыск Интерполом. Тут без помощи организации в Европе пропадешь. Придется слушаться.

Было еще светло, когда она, проходя мимо машины доктора, припаркованной у ограды, окружавшей территорию Медико-хирургической академии, нагнулась и прилепила полукилограммовую бляшку пластита к днищу салона, чуть позади водительского места. Воткнула детонатор. Пройдя метров тридцать по Верингерштрассе, Таисия прикинула план операции. Подивилась, как жох-доктор аккуратно устроился: дорога от академии до двухэтажного дома возле трехэтажной, построенной в 50-е годы XX века школы, занимала минут десять. В отличие от застройки 50-х годов, здание академии, созданной по проекту Исидора Канавале, было возведено в 80-е годы XVIII столетия. Те же два-три этажа, а смотрится как дворец. На высоту цоколя почти в два человеческих роста поднимались аккуратно постриженные деревца туи. На цокольном этаже надежно покоился основной этаж с огромными окнами. В центральной части над карнизом поднимался аттик с гербом. Навес над порталом поддерживали классические фигуры кариатид. Все вместе производило причудливое впечатление смеси классицизма, ренессансной архитектуры и изящества барочных образцов.

Однако Таисии начхать и на все эти красоты.

Встав за деревом, достала из сумки «глок», накрутила на ствол «глушняк», шмыгнула носом, прислушалась.

Но услышала не щебет птиц, уже обживающих на лето густую крону деревьев парка, окружающего комплекс зданий академии, не доносившуюся мелодию Моцарта — музыка рвалась из окна здания, примыкающего к главному корпусу академии слева, а шаги человека.

Чуть похрустывая по мелкому гравию, смешанному с песком, мужские башмаки топали в ее сторону от главного входа. Человека еще не было видно. Но вот показалось и лицо обладателя малоповоротливых ног, от соприкосновения которых с дорожкой сада раздавался такой неприятный скрип.

Приказ был — без свидетелей.

Таисия приготовилась.

Доктор Брункс остановился, в упор уставился на кого-то. Но не на Тасю. Его отвлекли от беспокойных мыслей о совместной с русскими акции по расширению курорта в Шварцвальде крики птиц, не поделивших при строительстве гнезда какую-то особо симпатичную веточку.

Таисия прицелилась. По ее расчету, пуля должна была войти в лоб доктора точно между бровей. Мгновение, и она нажмет на курок.

— Герр доктор! — вдруг раздался крик. — Вы забыли папку с рефератами.

По дорожке от здания академии уже бежала к доктору какая- то корявая фигура, размахивая папкой.

— Вот падла, такую точку сбила, — раздосадованно сплюнула Таисия.

Мало что пигалица помешала закончить акцию тут же, так еще и пошла, сучара, провожать доктора до машины, что-то сбивчиво лопоча.

Ну, не судьба, значит.

Таисия снова разукомплектовала «глок» с «глушняком», убрала в сумку, быстро пробежала между деревьев к ограде парка, чтобы видеть машину доктора. Машину было видно хорошо. К доктору уже за оградой академии подошел какой-то человек, догнав его у машины. Лица на расстоянии разобрать было трудно. Только абрис фигур. Таисия видела, как одна фигура наконец отделилась от другой и направилась вправо, а оставшийся господин (кто это мог быть, если не доктор?) сел в машину.

Достала пульт дистанционного управления, приготовилась.

Как только машина тронулась с места, нажала кнопку.

Машину просто разнесло в молекулы. «Перестаралась со взрывчаткой», — раздраженно подумала Таисия. И половины хватило бы. Возле ее ног упал кусок приборного щитка. Что ж там от доктора осталось? А пустяки какие-нибудь. Пуговица, например.

Усмехнулась и пошла к выходу из парка.

Возле горящих останков машины собралась толпа.

Метрах в пяти от полыхающего покореженного кузова стоял... доктор Брункс, растерянно потирающий потной ладошкой розовую лысину.

«Интересный расклад, — равнодушно-устало подумала Таи сия. — Везет мужику. Значит, он дал ключ от машины какому-то своему кенту, тот поехал и взорвался, а доктор, потрох старый, пешком пошел домой. Ну, что ж, и на старуху бывает проруха.

До вечера было время. Таисия с оттягивающей плечо сумкой шаталась по городу; в одном месте, в ресторанчике на открытом воздухе, жадно съела две сосиски, запив их баночкой пива; в другом выпила чашку кофе с марципаном. Часов в восемь вечера она заняла точку перед окном квартиры доктора.

Конечно, напуганный взрывом, он мог и не ночевать дома. Но, с другой стороны, где еще человеку и спрятаться от грозящей ему опасности, как не у себя дома?

И точно. Свет зажегся в 20.30. Где был доктор, на какие рычаги, пытаясь уйти от неожиданностей и превратностей судьбы, нажимал, кому звонил? Скорее всего связывался с Раумницем. С Анной Митрофановной. С Мадам. На Хозяйку у него и выходов не было. Но Мадам — в Азии. Раумниц плохо себя чувствует, его к телефону не зовут. А Анна Митрофановна на сегодняшний день, моделируя и такое развитие событий, соскочила со связи.

В полицию он идти, конечно же, не решился. Криминальных структур, способных быстро обеспечить «крышу», у доктора не было. Он сделал единственно возможное, что мог сделать за полдня, — нанял частного детектива в бюро «Панцеркляйн». И этот охранник, дюжий, добродушный с виду парень, торчал столбом у подъезда доктора уже полчаса.

«Хорошо, если бабки вперед взял», — равнодушно подумала Таисия. Но, честно говоря, судьба и материальное благосостояние этого австрийского парня не сильно ее беспокоили.

Стало темнеть. Таисия натянула на глаза прибор ночного видения. Инфракрасные лучи позволяли видеть все, что происходило за плотными шторами. Ну если не подробности, то передвижение крупных тел, безусловно. Судя по всему, в комнате был всего один человек. И человек этот не мог быть не кем другим, как доктором Брунксом. Было видно, как человек продолжает звонить по сотовому телефону, пьет пиво из горлышка бутылки, курит, снова говорит по телефону. Наконец, перестав суетиться, уселся в кресло перед телевизором и, продолжая затягиваться сигаретой, медленно тянул пиво из высокой банки.

«Туборг», наверное», — лениво шевельнулась мысль в голове Таисии.

Она собрала винтовку, пристроила оптический прицел, прибор лазерного наведения, сориентировалась по затылку человека, сидевшего у телевизора, еще раз подумала: «Неужели и на этот раз ускользнет?» Прицелилась, дождалась, когда красная точка остановилась на голове «объекта», и плавно спустила курок.

Головы как не бывало.

Либо она промазала и доктор теперь лежит, прижавшись потным брюхом и мокрыми штанами к ворсистому ковру, либо пуля со смещенным центром тяжести просто разнесла, как арбуз, хитроумную голову герра Брункса.

Скорее всего все-таки второе.

Она собрала оружие, упаковала в сумку, прислушалась. В парке было тихо. Выстрел из «глушняка» не перебудил улочку. В соседней школе вообще давно никого не было. Но и из окон жилых домов не появилось ни одной встревоженной морды.

Набрала номер доктора на сотовом телефоне. Ни звука. Набрала номер полиции, который ей передал Пидус. Сказала выученную по-немецки фразу, суть которой сводилась к тому, что она слышала, как в соседней квартире раздался выстрел. Назвала адрес. Дождалась, пока приехала машина полиции. Потом пока приехала машина «Скорой помощи». Потом, пока на носилках не вытащили застегнутого в черный пластиковый мешок на «молнии» доктора Брункса. И только после этого, удостоверившись, что задание выполнено, повернулась, чтобы уйти.

Но...

Прямо в лоб ей был направлен «глушняк», накрученный на надежный «вальтер». От «вальтера» глаз ее метнулся к потной волосатой руке, а от нее — к еще более потной, но гладко выбритой противной роже Пидуса.

— Извини, голубка, ты все сделала, как надо. То, что не сразу, значения не имеет. Суть в том, что ты сделала ВСЕ. И от тебя теперь хлопот больше, чем пользы. Международный розыск — это международный розыск. Он не такой быстрый, но тако-о-ой надежный! Тебя все равно возьмут. Не в Австрии, так в Польше. Зачем организации такие хлопоты? Ты извини, что я так разболтался. Я чистильщик. Нет-нет, даже не думай! Не дергайся! Я стреляю очень быстро. Я же тебе сказал — я чистильщик. У меня таких, как ты, пять в год. А что разговорился, так слабость у меня такая, люблю перед смертью разъяснить человеку, что его конец закономерен, что выбора у него нет. Тогда умирать легче.

— Умирать всегда тяжело, — хрипло выдавила из себя Таисия, мучительно, до боли в висках перебирая варианты спасения. Но, увы, оружие уже надежно упаковано в сумку, Пидус стоял близко, но не настолько, чтобы незаметно врезать ему коленом по яйцам. Заметит движение и нажмет курок. Но и не настолько далеко, чтобы успеть метнуться за дерево. Конец? Конец.

— А если...

— Никаких «если». Это ведь не моя прихоть. Это приказ. А приказы, сама знаешь, в организации выполняются неукоснительно. Ты в Бога веришь?

— Нет.

— Тогда не буду предлагать тебе помолиться. У меня сегодня дел еще... Может, что передать кому?

— У меня никого нет.

— Тогда умирать легче.

— Умирать всегда тяжело.

30 МАРТА 1997 Г. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО

Алиса села в машину, достала из «бардачка» пачку крепких греческих сигарет, закурила. Конечно, когда куришь сигареты без фильтра, отдельные табачинки лезут в рот, отвлекают от приятного занятия. Но и кайф совсем другой. Вдохнешь крепкий, почти махорочный дым, и он словно теркой продерет горло, и в голову ударит, и в верхушках легких образуется некая сладость, приглушающая ту боль, которая всегда возникает в груди, когда долго не курила.

С последней сигареты прошло больше часа. Для курильщика, выкуривающего пачку в день, тот промежуток, который выдерживаешь с трудом. Еще немного, кажется, и грудь разорвет. Конечно, у наркоманов ломка покруче, но и у страстных курильщиков своя ломка.

Ах, как сладка, как вкусна, как желанна сигарета, выкуренная после долгого перерыва!

Ну, вот и все. Еще одна, как говорится, зарубка. Это во время войны снайперы делают зарубки на своих винтовках. Киллер такими романтическими игрушками не балуется, да и зарубки делать не на чем. Если бы она делала зарубки на одном пистолете, из которого стреляла, вся рукоятка была бы давно изуродована. А у нее и стволы менялись. Тогда как? Каждый раз, как появится новый ствол, заново и зарубки делать? Это пусть киллеры-пенсионеры на стариковских палочках зарубки делают. Хотя, конечно, киллеры редко доживают до старости. Если вообще кто-нибудь доживает.

«Почему даже удачливые киллеры недолго живут?!» — подумала Алиса, поворачивая ключ зажигания.

Взрыва она не слышала. И ничего не почувствовала. И, конечно же, не успела дать даже примерный ответ на свой вопрос. Хотя, наверное, самим фактом своей ужасной смерти ответила, почему киллеры редко встречаются среди долгожителей. Да потому, что всегда наступает момент, когда от них дешевле избавиться. И дело не в том, что они слишком много знают.

А в том, что, как профессионально они ни работай, всегда какой-то следок да оставишь.

А нет киллера, нет и следка, ведущего к заказчику.

Кажется, выдать лицензию — самое дорогое дело. Гонорары хорошим киллерам все время растут.

Но это и самое дешевое дело.

Потому что нет ничего на свете дороже свободы.

Платишь киллеру крупную сумму в конвертируемой валюте, потом платишь чистильщику. И собирай урожай.

Конечно, и тут свои сложности.

Потому что чистильщик тоже может оставить следок.

Но если киллер оставляет след заказчика, чистильщик — только свой.

Впрочем, если уж хочешь полной гарантии, планируй ликвидацию и чистильщика. А если ты человек экономный, раз уж чистильщику все равно погибать, дай ему еще одно-два задания.

Именно так и рассчитала Хозяйка.

Два молодых, строгих, энергичных человека с кристальной для правоохранительных органов биографией (оба отслужили армию; оба закончили спецкурсы особых операций при «Вышке»; оба демобилизовались в связи с сокращением этих самых особых операций; оба неженаты, и оба легки на подъем — куда Хозяйка пошлет, туда и летят; паспорта безупречные; спортивная форма отменная; принципов никаких, если не считать одного — «деньги вперед»), стоя на углу и покуривая душистые сигаретки с ментолом, равнодушно смотрели, как взлетела на воздух красная «Аудио». Им не было жаль машину. Тем более не было жаль Алису. И машин красивых много, и баб привлекательных. А от сантиментов они давно отвыкли.

Метрах в тридцати стояли два парня-чистильщика. Однако ж заряд был слишком сильным. Не рассчитали немного. И кисть руки Алисы с двумя перстеньками желтого металла и камушками, белыми, желтыми и зелеными, это так на языке протокола, а вообще-то Алиса предпочитала желтые бериллы, зеленые изумруды и прозрачные, чистой воды и средних размеров брильянты, пролетев по воздуху эти тридцать метров, с глухим стуком упала на асфальт возле желтого башмака одного из чистильщиков. Первое, чисто автоматическое, желание — нагнуться и снять дорогие перстни.

Удержал себя. Перстни дорогие, но засветиться — себе дороже. Все-таки нагнулся. Но лишь чтобы смахнуть каплю крови, брызнувшую на левый башмак. Бумажным носовым платком вытер испачканный носок туфли, бросил скомканный платок в урну.

— Ужас какой! — равнодушно заметил коллеге. — Спокойно покурить на улице нельзя. Ошметки всякие кровавые летают.

— А говорили, Греция спокойная страна. И тут террористы, — усмехнувшись в густые «сержантские» усы, согласился второй.

Они докурили сигареты и не спеша направились к отелю, в котором только что прозвучал точный выстрел Димы Эфесского.

За ним тоже «прибраться» надо.

Такая уж у чистильщиков неблагодарная работа. Никакой романтики.

В отеле они поднялись на последний этаж. Пока один стоял на стреме, второй аккуратной универсальной отмычкой открыл дверь на чердак. Здесь все было, как описывалось в полученной ими утром ориентировке. Пересекли чердак, вышли к служебной лоджии, выглянули наружу. Далеко внизу была лоджия номера, в котором сейчас собирал свой «глок» с «глушняком» личный киллер Хозяйки Дима Эфесский, ликвидировавший в России пять банкиров, трех финансистов, двоих воров в законе, одного высокопоставленного федерального чиновника, одного мэра крупного города с заводами оборонки и еще пятерых, чем- то Хозяйке не угодивших людей. Хорошо поработал Дима в России. Тот его выстрел с чердака дома напротив Краснопресненских бань вообще мог бы войти в учебники. Если бы где-нибудь издавали учебники для киллеров и чистильщиков. Два представителя этой древнейшей профессии уважали Диму как коллегу. Но, естественно, никаких особых чувств к нему не питали. Не принято было это в их цеху.

Дали лицензию на самого Диму? Хозяйке виднее.

Дима закончил свое дело. Их забота — зачистить место после акции.

И тянуть с этим нельзя, судя по количеству приехавших к отелю полицейских. Убитый Димой негоциант щедро платил местной полиции.

К хозяйственной лоджии отеля была принайтована люлька, на которой сегодня с утра работали маляры, покрывавшие новой водоэмульсионной бело-розовой краской светлые плоскости многоцветного нарядного отеля.

Один из чистильщиков сразу забрался в люльку. Второй занялся спусковым механизмом.

Вышло без проблем.

Спустились на уровень номера Димы. Прикрутили «глушняки» к стволам. Осмотрелись. Лоджии номеров выходили в неинтересную сторону. Из лоджий, выходивших на противоположную, видны и Акрополь, и море, и архитектурные ансамбли города, отсюда — только горы и новостройки. Важнее было убедиться, что ни одна живая душа не светилась в лоджиях ближайших этажей поздней вкусно горящей сигареткой, вспышкой зажигалки. Не слыхать смеха или разговоров. Все путем.

Навели стволы на огромное окно номера Димы. И стали ждать, когда в зоне обстрела появится его спортивная фигура. Как им сообщил стоявший на стреме у отеля «прикольщик», объект в номере.

А время шло. Они не могли до бесконечности маячить в люльке. В любой момент кто-нибудь из афинских сыскарей, делавших обыск и описание места происшествия в номере убитого миллионера, мог выйти в лоджию покурить и обратить внимание на висевшую люльку со странными малярами, одетыми в серые костюмы с галстуками и элегантные куртки с капюшонами.

Ну, вот, наконец-то! Мощная фигура Димы Эфесского, появившись неожиданно откуда-то из глубины номера, «нарисовалась» в центре, прямо напротив изготовившихся к стрельбе чистильщиков.

Четыре хлопка, и тело его упало.

Они уже занесли ноги над краем ограждения лоджии, чтобы перелезть туда, пройти в номер и сделать контрольный выстрел в голову явно убитого Димы, как он сам появился перед ними.

Поза у чистильщиков была крайне неудобная для обороны, не ожидали они, что после четырех выстрелов Дима вообще оклемается.

Одного Дима вырубил ногой, удачно сгруппировавшись еще на пороге лоджии, второго достал с разворотом ребром ладони. Оба тяжело плюхнулись в люльку, пытаясь во время падения и после того, как оказались на заляпанной краской циновке, покрывавшей дно, достать свои стволы и закончить столь нескладно начатую работу.

Если для них, в их сознании, это еще была работа, то для Димы — вопрос жизни и смерти. Они не были готовы к появлению нештатной ситуации, а Дима, знавший, что за каждым киллером идет чистильщик и когда он получит лицензию на зачистку, знает только Хозяйка, был готов к любой подлянке.

Вот почему он действовал чуточку быстрее чистильщиков.

Мгновенно оглядев лоджию, увидел металлическую трубу, оставленную служащими отеля после замены старых карнизов на новые. Мирная труба, на которой еще недавно висели плотные гостиничные шторы, стала смертоносным оружием в руках атлетически сложенного Димы. Хотя ограниченное пространство лоджии и не позволяло использовать ее с большой амплитудой, вариантов развития событий Дима увидел несколько.

Вначале, пользуясь трубой как копьем, изо всех сил ткнул ею в грудь первым поднявшегося с пола чистильщика.

Попал в то место, где шея переходит в грудь. Очень уязвимое место. Труба вошла в основание горла и уперлась в позвоночник, разорвав мягкие ткани в кровавое месиво. Сила удара была такова, что беднягу выбросило из люльки. Переломившись через ее тросы, он рухнул вниз. Но умер чистильщик не тогда, когда его тело упало на стоявшие внизу мусорные металлические баки, и даже не во время скоростного полета. Он умер в тот момент, когда стальная труба с силой врезалась в основание горла.

Тем временем второй успел подняться, достал из-за спины пистолет с глушителем и навел его на Диму Эфесского, прицелившись в точку на лбу, над переносицей, куда привык целиться всякий раз, совершая контрольный выстрел.

Успех одного и неуспех другого зависел от долей секунды.

Диму спасла реакция. Во времена своей ментовской службы он не был выдающимся стрелком. Это уже потом, на киллерской службишке приноровился попадать в цель с разных дистанций, в статике и на бегу. А вот навыки, полученные от занятий вольной борьбой, не раз спасали его.

Быстрый прием, и противник в партере.

Дима успел сделать круговое движение уже поднятой металлической палкой и нанес резкий удар. Из-за тросов, на которых держалась люлька, он не мог достать чистильщика, палка врезалась бы в тросы. Но, чуть разогнувшись, Дима ухитрился ударить по колесику, через который были перекинуты тросы. Колесико вылетело от удара из гнезда. Люлька со все возрастающей скоростью полетела вниз.

Все еще держа в стиснутых пальцах железную палку, Дима перегнулся через перила лоджии. Его взгляд еще успел перехватить движение люльки, его уши еще услышали предсмертный вопль ужаса второго чистильщика. И вот уже донесся тупой звук удара тяжелой люльки об асфальт. Краем она задела железный контейнер с мусором, что добавило в симфонию звуков еще и жесткий металлический скрежет. Люлька перекосилась от удара о контейнер, и тело изуродованного при падении от многочисленных открытых переломов и сотрясения мозга чистильщика, вылетев из люльки, шмякнулось по причудливой прихоти судьбы точно рядом с трупом умершего минутой ранее первого чистильщика.

Хотя, как показалось Диме, и люлька, и тела чистильщиков упали так удачно, что у полицейских, которые окажутся во дворе в самые ближайшие минуты (разбор ситуации смерти миллионера еще не был закончен афинской полицией, наводнившей отель, и сориентироваться во вновь возникших обстоятельствах профессионалам не составило бы труда), не должно было возникнуть оперативного интереса именно к тому номеру, в котором остановились они с Алисой, Дима решил не рисковать.

Он еще не знал о гибели верной подруги. Она тоже была профессионалкой и, он был уверен, не стала бы возвращаться после акции, не отследив все возможные варианты. А появление чистильщика для любого киллера — такой вот возможный вариант. Потому Дима правильно решил, что в эту минуту особая опасность грозит именно ему. На него охотились чистильщики, он их «замочил»; в отеле полно полиции; вот почему, быстро собрав свои вещи, не тронув вещи Алисы, он вышел в коридор, защелкнув замок двери. Ключ на всякий случай оставался у него: за номер заплачено на двое суток вперед. Тут еще возможны варианты. А пока надо как можно скорее покинуть отель.

В день «поселения» он тщательно, как всегда это делал, изучил все варианты отхода. Так что тратить время на разведку не пришлось.

Быстро пройдя по коридору направо до конца, отмычкой открыл дверь, ведущую на «черную», служебную лестницу, пошел в крохотный тамбур, на служебном лифте спустился в подвал. Там он спрятал сумку с оружием и снаряжением. Не хватает попасть в руки полиции на выходе со всем этим арсеналом. А за оружием он вернется. Как только ситуация разрядится, придет в отель, заберет оружие и шмотки Алисы. Время позволяет. А вот сейчас он должен рвать когти.

Обшарив рукой стену, нащупал выключатель, осторожно буквально на секунду включил свет. Для ориентировки.

Из длинного коридора был выход в гараж. Двери слева и справа по коридору вели в прачечные, кладовые и комнаты уборщиков. Отмычкой он открыл комнату, где на стеллажах лежали горки чистого постельного белья. Снял с себя пиджак и галстук, сунул в сумку с оружием, засунул ее в дальний угол складской комнаты под горы чехлов для матрацев, здраво рассудив, что их меняют реже всего. Спортивную куртку желтого цвета, в которой его могли сегодня видеть в отеле или возле него, он вывернул наизнанку. Куртка не обиделась на такое панибратство, не обнажила в хищной улыбке внутренние швы. Она и была предназначена для таких метаморфоз. Теперь он был одет в красную спортивную куртку, красную бейсбольную кепочку, на шее был повязан голубой шейный платок. Одно движение руки, и на его загорелой верхней губе появились жгуче-черные усики. Теперь он вполне был похож на моложавого грека.

Открыв отмычкой дверь, ведущую из торца здания наружу, вышел и с удовлетворением убедился, что оказался не во дворе, где уже шныряли полицейские, и не рядом с главным входом, куда собрались вездесущие журналисты, а в приотельном парке, где не наблюдалось никакого людского движения.

Он коснулся усов, проверяя, не съехали ли, поправил шейный платок, надвинул на лоб бейсболку и не торопясь двинулся по парку в сторону проспекта Папандреу.

«Что с Алисой?» — этот вопрос, несмотря на холодность и жестокость Димы, все же волновал его. Но еще больше его волновал вопрос: кто выдал на него лицензию?

От ответа на него зависела его жизнь.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО.

КРОВЬ НА КАМНЕ. БАНДА ГАЛИ

Галя вышла из ванной комнаты, повязав вокруг бедер махровое полотенце, вошла в спальню. Обе девчонки уже лежали в огромной постели. Совершенно голенькие. Положив руки на лобки друг друга, целовались короткими, отрывистыми поцелуями.

— Нечестно так! — капризно надула губки Галя. — Уже начали, меня не дождавшись?

— Да мы только разогреваемся, — одновременно заныли виноватыми голосами девицы.

Галя подняла сильные руки вверх, якобы поправить прическу, на самом же деле, чтобы приподнялись, напряглись, округлились ее могучие груди, обрисовались на фоне белоснежной кожи тугие коричневые сосочки. Знала, какое впечатление ее грудь производит на девочек.

— Ну, малышки, заждались? Ваш папочка пришел.

Одним движением бедер скинула махровое полотенце и, сильно оттолкнувшись, как толкается прыгун в воду, нырнула в постель, сразу обхватив тела своих девочек и, перевернувшись на спину, прижала их крепко к своему телу.

Адмирал жил на Четырнадцатой линии Васильевского острова в старом шестиэтажном доме рядом с историческим зданием, в котором до революции размещалась знаменитая гимназия К.И.Мая, которую окончили многие знаменитые люди России. В том числе и отец адмирала, затем и он сам.

Адмирал в отставке Петр Константинович Воропаев жил в этой квартире с детства. Вначале в пятикомнатной квартире жила только семья адмирала, потом появились «подселенцы». Подселенцев было четверо. И все с семьями. Судьбы их сложились по-разному: троих арестовали в 30-е годы, семьи сослали; один погиб на фронте; а еще один умер своей смертью уже в конце сороковых. К тому времени сын адмирала сам стал адмиралом; и советское правительство, учтя его заслуги перед родиной, вопреки чуждому дворянскому происхождению, пошло навстречу — отселило последнего подселенца, сына умершего своей смертью в 1945-м и счастливо избежавшего репрессий бывшего особоуполномоченного Петрочека Ивана Свиристелева, как раз и руководившего в 20-е годы «уплотнением» адмиральской квартиры.

Снова пятикомнатная квартира адмирала Воропаева стала принадлежать одной семье. Семья была большая. И, конечно же, в одной комнате ей было тесно. А в пяти... Но в пяти большая семья жила недолго. То есть пятикомнатная квартира осталась за ними, хотя одно время первый секретарь обкома КПСС с хорошей фамилией Толстиков и пытался отобрать квартиру, чтобы передать одному из своих клевретов, облюбовавшему сей район, да командование флотом отстояло своего адмирала. Но вот семья разлетелась: трое сыновей, закончив разные, но непременно имеющие отношение к морю вузы и военные училища, разъехались к местам работы и службы со своими молодыми семьями, двоюродная сестра адмирала, жившая с ними с начала 30-х годов, умерла, умерла и жена адмирала, Ксения Алексеевна, урожденная Беланже, тоже, кстати, хорошего рода, из французских дворян, переселившихся в Россию еще в конце XVIII века в страхе перед революцией. От революции не сбежишь. Через сто лет, да она тебя достанет. Ну, да не о том наша повесть.

Адмирал жил в пятикомнатной квартире один. Городские власти на него не наезжали. То ли потому, что и сами правдами и неправдами заимели себе пятикомнатные квартиры в старой части города; то ли потому, что адмирал пользовался в Ленинграде заслуженной славой флотоводца, героя войны; то ли руки пока не дошли.

Не наезжали и криминальные структуры. Скорее всего потому, что не хотели привлекать внимания к себе. Немало было в Питере таких же квартир, хозяева которых могли исчезнуть в одночасье. И этот прискорбный факт никто бы не заметил. Гибель или исчезновение адмирала город заметил бы наверняка. К нему любили заезжать журналисты вообще и телевизионщики в частности. Адмирал прекрасно знал историю города, а в связи с 300-летием русского флота редкая неделя в Питере проходила без упоминания этой славной даты.

Адмирал выезжал с тележурналистами в Петропавловскую крепость, в Кронштадт, к Зимнему дворцу, вел хорошо поставленным голосом репортажи по истории флота...

Знающие люди предостерегали: слишком часто появляется он на экранах в мундире, который украшают многочисленные награды СССР, России, многих иностранных держав. Нередко показывает дотошным журналистам и свою коллекцию орденов, доставшуюся от прадеда и деда, отца и дяди, которые все были флотоводцами. Уговаривали поставить квартиру на охрану, даже предлагали на деньги Общества коллекционеров нанять личного охранника адмиралу.

Он шутливо отказывался, посмеивался: кому он, старый пень, нужен? А что касается коллекции, он и сам за нее постоять способен. Чай, не развалина какая, и в свои восемьдесят вполне может оказать сопротивление грабителям. Дверь в квартире давно уж поставлена железная, со сложной системой замков, есть и «глазок». Бандитам со зверскими уголовными рожами он дверь не откроет. А если что, есть ведь телефон. А райотдел милиции совсем рядом.

Наконец достали друзья по Обществу коллекционеров адмирала. Поставил он квартиру на охрану.

В тот день с утра адмирал недомогал. Вроде бы ни простуды не замечал, ни какого-то особого переутомления. Вчера, правда, ездил в Военно-исторический музей, провел экскурсию для английских ветеранов флота; сегодня с утра написал страниц пять воспоминаний. Ну, невелика работа. Хотя, конечно, если вам восемьдесят, то и это нагрузка.

Он согрел воды, заварил чаю с травками, уселся, накрывшись пледом, в старое кожаное кресло. Кое-где кресло порвалось. В тех местах, где были у кожи морщины, она совсем протерлась. Ну, да ведь и человек так же снашивается. Адмирал на кресло не обижался. Они дружили, почитай, все восемьдесят лет, что адмирал прожил на свете. Кресло появилось в этой квартире году в 1913-м, до начала войны. Потом папенька воевал на Балтике, топил германские канонерки, а юный Воропаев рос, читая иллюстрированные книги по истории русского флота, забравшись с ногами в это кожаное кресло. Оно и тогда стояло в кабинете отца.

Теперь кабинет отца был кабинетом его сына. Кресло все так же стояло в углу, возле окна, так что днем можно было читать при свете, падавшем в комнату с улицы. Часть окон большой квартиры выходила на проезжую улицу, часть — во двор, темный и прохладный даже в жару.

Прихлебывая чай, адмирал выдвинул ящик письменного стола. Для удобства свою коллекцию он, выйдя на пенсию, разместил в шести ящиках огромного письменного стола. Стол был мореного дуба, с большими резными львиными мордами, множеством больших и маленьких ящичков, секретером-кабинетом» наверху, вписанным в простенок между окнами. Практически, сидя в кресле, он мог выдвинуть любой ящик, благо что ключи от всех были у него на широкой бронзовой цепи на шее. В детстве, когда брал у отца эту тяжелую связку ключей и вот так же надевал ее на шею, он вполне серьезно называл себя взрослым — «лордом-хранителем ключатей». А что? Раз был «лорд-хранитель печатей», значит, должен быть и «хранитель ключатей».

Он коротко хохотнул, вспомнив детство. Почему-то вспомнились и запахи детства — особенно на Новый год, Рождество — запах хвои, пирогов, которые замечательно пекла в дальней кухне повариха Пелагея. Кухня была далеко от кабинета, но запах сюда проникал. И он, будучи мальчонкой и весьма ценя право сидеть с отцом в кабинете и читать его книги, едва заслышав, что пироги у Пелагеи «дошли», виновато косясь на отца, бочком пробирался к массивной двери, тихонько выскальзывал в коридор, пулей мчался на кухню и кричал с порога кухарке:

— Пелагеюшка, миленькая, скорее давай пирог, а то мне надо в кабинет вернуться, пока папенька по телефонному аппарату с Адмиралтейством говорит.

Пряча улыбку, Пелагея давала барчонку крепенький душистый пирожок или отрезала кусок послаще, если готовились пироги большие, и не корила за спешку. Понимала, дело-то серьезное.

Отец делал вид, что не замечал отсутствия сына. Следил лишь за тем, чтобы мальчик помыл руки после пирога, дабы не запачкать книгу.

В старом доме давно уже не пахло свежими пирогами...

«Ничего, пироги в старом возрасте вредны», — успокоил себя адмирал. Он отщипнул кусочек печенья, сделал глоток чаю, протер руки носовым платком и достал бархатный планшет с нагрудными знаками Русской армии XIX века, которые начал собирать еще его дед.

— Это знак Одесского уланского полка, серебряный, с эмалью, — словно незримо присутствующим в кабинете слушателям рассказывал он. — А этот, в виде двуглавого орла с короной, со знаком ордена в центре и щитом, на котором монограмма «Н» и корона, знак Николаевского кадетского корпуса. Этот знак 5-го Калужского пехотного полка из вызолоченной бронзы был изготовлен в 1905 году в связи со столетием образования полка.

Он отхлебнул чаю, прислушался, показалось, что в дверь звонят. Но нет. Тихо.

Погладил старческими сухонькими пальцами строгий знак Алексеевского военного училища.

Каждый из знаков — произведение искусства. Заказывались они все в частных ювелирных мастерских. Так что один и тот же знак одного и того же учебного военного заведения мог иметь различные отклонения от единой модели. И коллекционеры это всегда очень ценили. «Видимо, — задумавшись на минуту, решил адмирал, — разные выпуски заказывали себе знаки в различных ювелирных мастерских, отсюда и многообразие. Да если еще учесть, что один и тот же знак мог быть сделан в меди, серебре, золоте, вот и представление о многообразии встречаемых вариантов. А от этого и цена у коллекционеров разная. Вот, скажем, этот знак Алексеевского военного училища выполнен в серебре и стоит по последнему каталогу 300 долларов, а этот — того же, 1864 года, без короны, в меди с позолотой, и стоимость его — 100 долларов».

Конечно, главный критерий — редкость знака. Но и материал играет роль...

Адмирал достал подушечку, на которой были аккуратно закреплены фрагменты цепи ордена ев. Андрея Первозванного. Хотя и фрагменты, а не сохранившаяся цепь середины XIX века, но золото, изумительная работа! По каталогу 1997 года оценивается в 25 тысяч долларов.

А вот сохранившаяся цепь царских орденов. Тут тоже золото, но ордена — в миниатюре. И стоимость сразу падает — всего 1100 долларов.

А вот его любимцы: орден св.Станислава и звезда к нему XIX века. Золото, серебро, эмаль. По каталогу — 4500 долларов.

В целом коллекция орденов адмирала Воропаева оценивалась в 500 тысяч долларов. Но адмирал знал людей, которые с готовностью выложили бы вдвое больше. То есть весь миллион, если бы коллекцию адмирал продал не по частям, а целиком.

На собирание ведь уходят десятилетия, а то и столетия. Если продавать по частям, по отдельности каждый орден и знак в соответствии с ценами, указанными в каталогах, то действительно выходит 500 тысяч долларов. А целиком коллекция вполне могла быть оценена в миллион.

Весь фокус в том, что он не собирался продавать ее ни целиком, ни частями. Он завещал ее Военно-морскому музею с обязательной оговоркой — коллекция поступает в музей после его смерти, экспонируется в одном зале, полностью, с указанием, что это — дар семьи потомственного русского моряка, адмирала Воропаева.

— Звонят, что ли? — опять прислушался адмирал. Уже минут пять как ему казалось, что в прихожей, отстоявшей от кабинета довольно далеко, слышатся какие-то звуки. На звонок не похоже. Что еще может быть?

Мастер, который ставил стальную дверь, уверял, что открыть ее без ключа невозможно. Разве что выбить точным попаданием корабельного орудия. «Но из «Авроры» сюда не до- стрельнуть, — коротко хохотнул адмирал, — а других боевых кораблей поблизости, кажется, нет».

Кабы знал адмирал, что секрет свой мастер продал за пять тысяч долларов симпатичной дамочке, не был бы так спокоен. Мастер поддался искушению, поверил, что ничего худого бабенка адмиралу, которому мастер симпатизировал, не сделает.

— Орденок один возьму и все, — обещала бабенка. Что я, зверь какой, адмирала вашего обижать!

Поверил мастер. А зря.

Обидела Галя адмирала.

Как вошла, так сразу и обидела. Не стала время тратить на другие, медленные способы устранения нежелательного объекта, благо что квартира отдельная, звукоизоляция в старом доме отличная.

Вошла Галя в кабинет да с порога и выстрелила в грудь адмиралу.

Бывает же такое. Сколько войн прошел, пришлось поплавать и в финскую, и в Великую Отечественную, и даже успел на своей подлодке к берегам Японии сходить в 45-м. Ни одной царапины.

И сердце было у адмирала крепкое. Еще послужило бы сердце моряку. Кабы не вошла в него пулька, выпущенная из «глока» с глушителем.

Стреляла Галя метко, так что не мучился адмирал. Успел только сильно удивиться — вот какая она, оказывается, смерть. Закрыл глаза. Услышал голос папеньки, зовущий его. Почувствовал запах пирогов, доносящийся из дальней кухни. Удались пироги у Пелагеи! Увидел яркий свет.

И умер.

А собрать его коллекцию в кофр — дело минут. Хорошая была наводка.

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ.

КРОВЬ НА КАМНЕ. «ВЕРВОЛЬФ»

Дождь лил как из ведра. Временами, обозленный на весь свет, словно раздосадованный победой союзнических войск над вермахтом, лупил по черепичным крышам Фленсбурга крупными градинами.

Штандартенфюрер Краузе шел, почти прижимаясь мокрым плечом к кирпичным стенам длинного пакгауза.

Выглянула луна, осветив причудливым, свинцовым светом висевшее на стене объявление.

Краузе прислушался. Шагов патруля или случайного прохожего слышно не было. Тогда он приблизил глаза к белому листу бумаги и прочитал:

«Приказ коменданта города Фленсбурга

Сообщаю гражданам города Фленсбурга, что национал-социалистская немецкая рабочая партия Германии и все подчиненные ей организации в городе Фленсбурге распущены. Руководящему составу всех городских учреждений НСДАП, гестапо, жандармерии и других государственных учреждений в течение 48 часов явиться на регистрацию.

В течение 72 часов на регистрацию также обязаны явиться все военнослужащие немецкой армии, войск СС.

Лица, имеющие огнестрельное и холодное оружие, боеприпасы, взрывчатые вещества, радиоприемники и радиопередатчики, фотоаппараты, автомашины, мотоциклы и горюче-смазочные материалы, обязаны все перечисленное сдать в районные военные комендатуры.

Населению города запрещается выходить из домов и появляться на улицах с 22.00 вечера до 8.00 утра».

Краузе глянул на часы. Его были отобраны вместе с ремнем и шнурками, но часы, взятые им в качестве трофея у английского капрала, оказались ничем не хуже.

Разумеется, он попадал под карательные санкции в случае его обнаружения хотя бы в качестве нарушителя комендантского часа.

Что ему грозило за убийство английского капрала, об этом старался не думать. И вообще старался не думать об этом злосчастном капрале: несмотря на невысокое звание, он был скорее всего сверстником Краузе, носил одежду и обувь его размера; возможно, как и Краузе, его где-то ждали жена и дети.

«На войне как на войне», — придумали сию формулу легкомысленные французы, только и ищущие, на кого бы свалить ответственность.

«Солдат всегда солдат», — говорят отвечающие за свои действия немцы.

Краузе закутался в плащ английского капрала. Но промозглый мартовский ветер все равно пронизывал до костей. Он втянул голову в плечи, левой рукой для верности придерживая драгоценный груз, а правой сжимая пистолет покойного англичанина.

Однако выстрелить он так и не успел.

Удар, который обрушился на его голову, оказался смертельным.

— Еще одним поганым «томом» стало меньше, — удовлетворенно проговорил Фриц Гореншмидт, один из вождей фленсбургского гитлерюгенда и предводитель местного отряда «Вервольф»—«Оборотень», созданного по приказу Бормана, Аксмана и Гиммлера по всей стране в последние недели нацистской власти. Как говорится, за час до поражения.

— Собирать оружие.

— Убивать врагов.

— Взрывать вражеские склады, воинские эшелоны.

Такие задачи ставил однорукий глава гитлерюгенда Аксманн перед юными «вервольфами». Такие задачи ставил сам Фридрих

Гореншмидт перед своими недавними одноклассниками по фленсбургской гимназии.

Каждый вечер выходили они на охоту. Троих из пятерки Фридриха пристрелили во время попытки нападения на английский джип, четвертого, близорукого Ганса Битцбаха, арестовали за нарушение комендантского часа. «Еще хорошо, Ганс успел выбросить парабеллум. А то могли бы шлепнуть на месте. С англичанишек станется убить близорукого гимназера». Остался на свободе один Фриц. И вот удача. Одним ударом монтировки он уложил английского капрала, разжился пистолетом. А если хорошенько поискать, может, у этой английской свиньи и еще что найдется.

Превозмогая отвращение, Фриц перевернул ставшее мягким и податливым тело «капрала» на спину. «Лицо как лицо. Лицо оккупанта. И потому противное и ненавистное. Проверим, что у него в карманах. Документы. Все честь по чести». Он развернул удостоверение капрала английской военной полиции. С фотографии на него смотрело низколобое лицо с черными усиками, черными бакенбардами и набриалиненной черноволосой головой. Косой пробор поражал своей аккуратностью и ровностью. Фриц перевел глаза на лицо лежавшего на спине мертвого «капрала».

Бледное лицо, лишенное усов и бакенбардов, поражало даже не этим: у мертвеца был высокий лоб с залысинами и пепельно- серые волосы, в отличие от того, что на фотографии. И нос был иным, и губы.

Это вообще был не тот человек, что изображен на фотографии.

Впрочем, на раздумья и сомнения времени не было. Удостоверение понадобится подпольщикам из «Вервольфа». Не вечно же он будет один, без связи. Пистолет пригодится ему самому. А вот что это такое у «капрала» на животе? Какой-то сверток?

Фриц оттащил «капрала» за изгородь давно не работавшего хлебозавода, расстегнул френч убитого, с трудом вытащил сверток, развернул.

Скупой лунный свет давал весьма приблизительное представление о красоте увиденных им драгоценностей. Но что все это не подделки, не фальшивки, а настоящие драгоценности, Фриц понял сразу.

Оглядевшись по сторонам, прислушавшись до рези в ушах, он не увидел и не услышал ничего подозрительного. Аккуратно уложил сверток за пазуху; для верности прихлопнул по животу и тут же почувствовал острую боль. Снова вытащил сверток, осмотрел его, что же там такое колется? Обнаружил брошь с большим зеленым камнем и многочисленными камнями поменьше, похожими на искрящиеся стеклышки. Фриц не разбирался в драгоценных камнях и принял огромный изумруд и большие граненые по-европейски брильянты за простые стеклышки в дешевых драгоценностях. Но вот золото от меди он как-нибудь отличить мог. Все вещицы в свертке были золотые. Ну а камни, если они дешевые подделки, можно и выбросить. Прежде, конечно, надо будет показать специалисту, хотя бы дяде Винеру. Он служил в аптеке провизором и считался в их кругу сильно образованным человеком во всякой там химии и бижутерии.

Главное, он обнаружил, что его укололо: у броши с огромным зеленым стеклом отстегнулась булавка и впилась в его ладонь, когда он слегка ударил себя по животу. Фриц поставил булавку на место, а саму брошь сунул в гущу других, таких же, как она, брошей, серег, табакерок, подвесок, ожерелий.

Удачная вышла операция.

Домой он добрался без приключений.

Не заходя в квартиру, где спали в этот поздний (или ранний, как смотреть) час его старый дед и сильно сдавшая за последние два года, после гибели отца на фронте, мать, Фриц поднялся на чердак.

В углу, под стропилами крыши, чудом избежавшей за всю войну бомб и снарядов, он старым, времен первой мировой войны, солдатским штыком вырыл ямку в земле, смешанной со старинной золой, опилками и сором, положил туда свои трофеи, аккуратно завернув в давно валявшуюся на чердаке кухонную клеенку, перевязал сверток шпагатом и закопал.

Время тревожное. Надо переждать немного. А потом... Что будет потом, он не знал. Надеялся, что совершил сегодня маленький, но заметный подвиг: убил врага и взял трофеи.

На следующую ночь он снова вышел на «охоту» и был убит английским патрулем.

30 МАРТА 1997 Г. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ

ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

Сопровождала Мадам в ее поездке на остров Чад Жу До ее дистрибьютер в Сеуле Шурочка Смирнова, очаровательная юная особа, длинноногая, курносенькая, веселая и сдержанная одновременно, хорошо образованная и хорошо воспитанная девочка. Удивительно, но это правда: есть люди, к которым грязь не липнет.

Уже год Шурочка, девочка из очень небогатой семьи старших научных сотрудников некоего НИИ, где уже года два толком не платили зарплату, поддалась на уговоры подруги и «завербовалась» на работу в Корею.

Поначалу работала переводчицей в НИИ электроники в Сеуле, переводила нашим специалистам, работавшим там по контракту за сущие гроши.

Гроши получала и Шурочка. Куда уходили деньги, причитавшиеся российским специалистам, никто из них не знал. По их расчетам, если жрать одну корейскую вермишель и никуда не ходить, ничего не покупать, то по возвращении можно купить подержанный автомобиль тысяч за пять баксов. Вот и все. Цена их трудов в течение контрактного года.

Она, конечно, не знала, что на счета Мадам поступало за каждого отработавшего российского специалиста по десять тысяч долларов за контрактный срок. Ей это и знать не надо было. Потому что для Мадам этот бизнес как бы побочный, копейки, которые, как известно, рубль берегут. Главная прибыль шла за переброску через Корею в одну сторону наркоты и девочек, в другую — цветных металлов, оружия, сырых алмазов и прочей сибирско-дальневосточной мутотени-погребени.

А российские специалисты — это так, прихоть мастера, филантропия, желание помочь нищенствующей российской науке. Тоже, как говорится, не пальцем делана была Мадам, тоже с «верхним» образованием, хотя аспирантур и не кончала. Появилась возможность через НИИ Хозяйки наладить экспорт российских «мозгов», почему бы и нет? А что прибыль маленькая, так и она патриотка. Не хлебом единым...

Шурочка понравилась Мадам сразу, еще в прошлый приезд. Нет-нет, никаких там скабрезностей. Просто видно же сразу, честная девочка. На кого-то ж надо и опереться в бизнесе. А то все, понимаешь, вокруг воруют.

И Мадам предложила Шурочке вдвое больший оклад, но расширила ее функции: теперь Шурочка была не только переводчицей, но и дистрибьютером Мадам в Сеуле. Она не вникала в криминальные вопросы, в которые Мадам ее просто не посвящала, но тщательно следила за движением «бумаг», проводила с нанимаемыми специалистами экспертизы всех юридических документов: договоров, контрактов, соглашений о намерениях. В любом криминальном бизнесе есть двойная бухгалтерия.

«Черной» бухгалтерией и соответственно криминальной стороной бизнеса в Корее занималась старуха Папикян Мадлен Сократовна, большая дока по части криминального оборота денег, драгоценностей, ценных бумаг. Если учесть, что начинала до своей первой ходки в зону Мадлен Папикян, по кличке Королева Марго, бандершей в тайном притоне в Ростове, станет ясно, какое сокровище приобрела Мадам, обнаружив Мадлен во Владивостоке в момент раздумий — возвращаться ли после отбытия наказания на Большую землю или остаться доживать свой век во «Владике». Мадам прервала ее тяжкие раздумья, взяв тяготу принятия решений на себя. Обе об этом никогда не жалели.

С появлением в Сеуле Королевы Марго, попавшей сюда, естественно, по фальшивым, но так искусно сделанным Яшей Гольдбергом документам, операции по пересылке азиатских девочек и мальчиков, специализирующихся на предоставлении сексуальных утех, приобрели царственный размах.

А Шурочка вела в этой двойной бухгалтерии, как уже говорилось, официальный, легальный документооборот. И выступала переводчицей и менеджером на переговорах с местными властями, которые души в ней не чаяли.

Хитроглазые корейцы страсть как любят наивных, бесхитростных людей. И в полиции, и в муниципалитете давно знали про сложный, как слоеный пирог, криминальный бизнес Мадам, по делали вид, что все предложения, исходящие от Шурочки Смирновой, воспринимают как предложения надежных партнеров по торговле компьютерами, видеомагнитофонами, бижутерией и трикотажем.

Если Шурочка всерьез считала, что Мадам занимается поставками в Корею русских матрешек, а из Кореи в Россию — видеомагнитофонов «Мицубиси», то другой дистрибьютер Мадам, Костя Кац из Биробиджана, знал, чем начиняются русские матрешки, проходя обработку на возглавляемой им фабрике детской игрушки и сувениров «Самовар».

В Биробиджан из Якутска привозились большие партии мелких алмазов, так называемый «индийский товар», прозванный так потому, что именно на Востоке умеют особенно прихотливо работать с мелкими алмазами. В России и Европе алмазы таких размеров идут на алмазную крошку и впоследствии используются в промышленности. Однако всем, кто связан с добычей и переработкой сырых алмазов, известно: сбыть партию в виде «индийского товара» куда выгоднее, чем отдать в переработку.

Нужные люди, получив хорошую мзду, грузили партию алмазов в ящики с опилками и направляли в Биробиджан. Там на фабрике Кости Каца опилки «обогащались», извлекались мелкие сырые алмазы и вживлялись в матрешки из папье-маше. Эти матрешки, в свою очередь, вставлялись в деревянные каркасные матрешки и направлялись через Владивосток в Сеул. Из Сеула партии матрешек без растаможивания поступали катерами на остров Чад Жу До, где снова подвергались разборке и «доводке». В результате, после растаможивания и сортировки, матрешки из папье-маше поступали на склад Мань Киханя, откуда шли в Таиланд и Сингапур; там сырые алмазы извлекались, сортировались, совмещались с грузом сырых алмазов из ЮАР и направлялись в Амстердам для обработки на фабрике Юнь-Луканя, откуда как произведения индийских ювелиров расходились по миру.

Мир устроен странно. Есть торговля крупными сырыми алмазами и большими брильянтами. А есть торговля алмазной и брильянтовой мелочью. Эти два мира почти никогда не пересекаются.

Это два бизнеса, которыми занимаются совершенно разные люди.

Как и везде, здесь тоже бывают исключения.

Таким исключением была Хозяйка.

Она держала большой пакет акций, фигурально говоря, и в торговле крупными брильянтами и мелкими алмазами.

Она любила размах.

И Мадам, занимавшая в иерархии организации одно из следующих за Хозяйкой мест и курировавшая этот низкий жанр, эту презираемую всякими там Оппенгеймерами и бычковыми отрасль, все учитывала.

Последний месяц шли чередой накладки.

Где прерывалась цепочка, Мадам не могла понять. Она для того и затеяла эту тягомотную поездку, чтобы определить, — либо где-то имеет место утечка информации, и на караваны с наркотой и алмазами наезжают конкуренты, либо имеет место утечка самого товара.

И тогда, значит, продают, воруют, обманывают свои.

Она сделала свои выводы в Сингапуре и Таиланде. Она внимательно выслушала доклады руководителей своей спецслужбы в Сеуле. Бывшие полковники КГБ, направленные ею в этот регион для создания надежной «крыши», Александр Лядинский и Сергей Сокуренко, по полочкам профессионально разложили перед ней ситуацию, проиграв все варианты и построив модель наиболее защищенных маршрутов.

Теперь Мадам плыла на катере на остров Чад Жу До, чтобы разобрать на месте ситуацию с утечкой сырых алмазов. Специалисты точно доказали: не в Якутске, не в Биробиджане, не во Владивостоке, не в Сеуле, а скорее всего именно на острове, как в Бермудском треугольнике, пропадают ежемесячно довольно большие партии.

Мадам прикрыла устало веки. Слева от нее похрапывал референт. Справа тихо спала Шурочка Смирнова. На ее округлом, нежном личике была написана уверенность в том, что мир прекрасен и справедлив.

Мадам была уверена в обратном.

Под утро ей опять приснилось мужское бородатое лицо. Узкие губы кривились в глумливой усмешке, хитрые глаза смеялись, в лунном свете маслено переливалась соболиной спинкой высокая боярская шапка. Ставшее даже знакомым за последние полгода мужское лицо могло появиться в любой момент, в любой час ночи, в начале, середине или конце сна. Обычные сны для нее кончились. А кошмар был всегда один и тот же. «Змея, змея... — повторял мужик в боярской шапке, дробно смеялся и добавлял: — Но вашим костылем не служу я...»

Что было совершенно непонятно. И потому особенно страшно.

1 АПРЕЛЯ 1997 Г. КИЛЛЕР ПО КЛИЧКЕ МАТРЕНА.

«СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК»

Создать новую бригаду из Матрены и Екатерины Васильевны Аликовой — это надо было иметь порочную фантазию Хозяйки и напористость Мадам.

Идея принадлежала Хозяйке. Еще до отъезда Мадам в инспекционную поездку по странам Азии встретились они, словно случайно, в ресторане «Серебряный век». Красивый усатый армянин, хозяин фирмы «Империал», которая чудно отреставрировала Центральные бани, превратив их в прелестный культурный уголок, с достоинством поклонился Хозяйке. Словно ее только и ждал, по-гусарски подставил плотную мускулистую руку. Хозяйка оперлась о длань хозяина фирмы, поплыла вверх по лестнице, словно бы и не заметив выходившую из дамской комнаты Мадам.

Проплыв в сопровождении могучего армянина через большой зал в маленький, с высоким, как в храме, куполом, крупными фигурами покровительствовавших водной стихии богов, очаровательными фресками и мозаиками, села за столик на двоих.

Пожилой официант с внешностью то ли грузинского князя, то ли еврейского интеллигента, хотя на прикрепленной к красной жилетке «визитке» было написано «Иванов Иван Иванович», проводил за соседний столик на двоих Мадам.

В маленьком зале были заняты только эти два столика, стоявшие рядом настолько близко, что Хозяйка, сидевшая спиной к Мадам, могла говорить шепотом.

— Береженого Бог бережет, — прошептала она, не оборачиваясь к Мадам, но ощутив широко раскрытыми затрепетавшими ноздрями сильную, терпкую смесь дорогих духов от «Жюльен Гарти» и свежего, набранного с утра дамского пота.

— Кормить-то здесь будут? — напряженно спросила Мадам, успевшая проголодаться.

— Будут, — небрежно бросила Хозяйка. Когда у нее выпадали особенно напряженные дни, она приказывала прислуге подавать ей утром полный обед: селянку рыбную из осетринки с маслинами, свиную отбивную с картофелем фри и зеленым горошком и большую кружку кофе со сливками выкушала Хозяйка в это утро. Сытый голодного, как известно, не разумеет. — Я бы рекомендовала холодные креветки под майонезом, их здесь как-то по-особенному варят, в травках, с мидиями. Вкусно.

— Одними креветками им не отделаться, — угрожающе поворачивая свой мощный торс в направлении идущего к ним официанта, пообещала Мадам.

Хозяйка действительно заказала только мясо креветок под майонезом, анчоусы и немного осетрового балычка. Вчера перебрала в финском посольстве хорошей водки под разговор и сегодня после плотного утреннего обеда тянуло на солененькое.

Мадам, плотоядно облизываясь, перечислила пять-шесть позиций из поданного ей меню и с трудом заставила себя остановиться.

— Переедать вредно, — пояснила она Хозяйке, с сожалением отодвигая от себя роскошное, в виде древней морской грамоты, меню. Огляделась, и большие статуи в нишах, и мозаичные панно, и фрески — все здесь вызывало прямо или косвенно ассоциации с океаном, морем, вообще водной стихией, как бы напоминая москвичам-старожилам о недавнем предназначении этого зала, где парились, хлестались березовыми, можжевеловыми, дубовыми вениками московские купцы и купчишки, а позднее устраивали милые междусобойчики партайгеноссе, чиновники и короли теневого бизнеса Москвы советской.

— Ах море, море, — не лишенным приятности густым, низким голосом пропела Мадам.

— Не говори мне о море. Как вспомню качку на пароме Хельсинки—Стокгольм, так утренний обед наружу просится.

— Может, водочки примете? Оно и успокоится.

— Избави Бог! После вчерашнего по утрам не пью. Значит, слушай меня внимательно. В Стокгольме на тебя жалуются: снизилось качество товара, поступающего из Сингапура. У двух десятилетних девчонок шведские медики обнаружили какую-то заразу. Ну, не триппер, но что-то вроде этого. Мы же договаривались, для Европы не дешевить! Сколько можно об этом говорить? Наверное, покупать в борделях дешевле. Но я просила отбирать мальчиков и девочек по деревням. Хлопотно, кто спорит, зато надежнее...

— А вы думаете, — перешла на холодно-официальный тон Мадам, — в деревнях они святые? Да трахаются там с детства так же, как в городах.

— Не путай нашу российскую деревню с азиатской и лапшу тайскую мне на уши не вешай. И у нас есть девицы в селе, а уж в Азии и вовсе. Там отец, узнав, что дочь лишили невинности до свадьбы, ее и убить может.

— Или продать в бордель...

— В общем, тема закрыта. Второе. «Дурь», что пришла в Хельсинки из Сеула, имела «подмешки»...

— Чего?

— Ну, посторонние примеси. Кто-то там у тебя на острове решил свое состояньице пораньше скопить? Разберись. Если в пути подмешивают, пройди всю цепочку. Если на острове кто- то из наших служащих, будь безжалостна.

— За этим у меня не заржавеет, — пообещала Мадам.

— Мы увеличиваем объемы мелких сырых алмазов и алмазной крошки из Якутска на Восток. Отбор ужесточен. Крупные алмазы сразу идут через Москву в Финляндию для огранки. Средние — в Амстердам. Мелкие — в Сеул. Подумай, как лучше камуфлировать при переправке груза мелких алмазов. Может быть, купить «коридор» на границе Еврейской автономной области и Китая? А потом по Северному Китаю — в Сеул? Подумай, съезди, посмотри на месте.

— Что еще? — спросила, жадно обгладывая жареную куриную ногу, Мадам.

— Теперь здесь. Мне из МВД дали информацию: прокуратура села на хвост бригады Рыжей Гали.

— Точно ли?

— Точнее некуда. Менты работают в следственной бригаде Муромцева...

— Это «важняк» из Генпрокуратуры? Генерал такой молодой?

— Да. Ты знаешь, «важняки» берут дело в производство, когда имеет место цепь преступлений, совершенных в ряде областей. Значит, на Галю вышли круто.

— Где они засветились?

— По данным моего человека из МВД, в городе Рудном, когда брали перстни графини Багучевой по моей наводке. Я давно за теми перстеньками охотилась...

— Ну, они ж товар вам и сбросили, так что через барыг засветки не будет.

— И по коллекции адмирала Воропаева тоже не будет: коллекцию я по дипломатическим каналам переправила в Хельсинки, заказчику Арно Утикайнену. Так что тут тоже все чисто.

— Жены дипломатов по-прежнему «челночат» без срывов?

— Типун тебе на язык... Какие срывы при дипломатическом паспорте?

— Так что вас беспокоит, Ирина Юрьевна? — Мадам одним глотком заглотнула содержимое большого хрустального бокала, наполненного сладким манговым соком.

— Как ты можешь жареную курятину запивать соком манго? — удивилась Хозяйка.

— А что? — подняла нарисованные бровки Мадам.

— Сладко же...

— Завидки берут? Я сама видела, как вы соком буженину запивали.

— Блефуешь, ничего ты не видела. Никогда я при тебе сладким соком жирное мясо не запивала.

— Вот и попались, — радостно захохотала Мадам, — а без меня запивали, запивали...

— Ну, ладно, прекрати ржать, — осерчала Хозяйка, настороженно оглядываясь. Но в круглом купольном зальчике никого, кроме них, не было. Официанты если и подслушивали, то прячась за портьеры, а оттуда ни хрена не услышишь — далеко. А говорили они о делах шепотом, о еде громко. Фиг что разберут. Да и вряд ли. Среди официантов тоже был ее человек. Настоящая его фамилия — Михаил Аркадьевич Косман. Но под своей фамилией он давно не работал. Последний раз, когда Хозяйка внедрила его в банк «Кредит-экспресс», он носил фамилию Абдуллаев. В ресторане он носит фамилию Иванов, и никого это не колышет. Посетителям даже нравится. «Иванов» не допустит, чтобы ее разговор подслушивался.

— Короче, — жестко остановила развеселившуюся не к месту и не ко времени Мадам. — Бригаду Гали положи «на дно». Пусть пару недель замрут. У них, я знаю, есть свои блат-хаты. На них ментам никогда не выйти самим. А мы им пока помогать не будем, ясно?

— Что значит пока? — удивилась Мадам.

— То и значит. Если Муромцев потеряет следок к Гале, снова дадим ее бригаде задание. А пока пусть заглохнут.

— Им втроем лежать в кайф, — хохотнула Мадам, демонстрируя знание интимных подробностей личной жизни бригады, выполнявшей спецзадания самой Хозяйки. Хозяйка не показала в связи с этим своего раздражения фривольным настроением Мадам:

— А мне нужна коллекция Луиджи Пролонгетти. Хороший покупатель на нее есть в Гамбурге. Я в Хельсинки договорилась о переправке коллекции из Суоми в Германию паромом, купила «коридор» на границе и курьера.

— Не врублюсь, в чем проблема? У нас бригады по стране...

— Нужно тонко сработать. Коллекция в хорошо охраняемом доме.

— Ой, ой, я дрожу от страха. Да нам хоть музеи Московского Кремля взять, был бы приказ...

— Луиджи — итальянский дипломат, живет на Кутузовском, в доме, где когда-то Брежнев жил. Там, кроме обычной охраны, еще и сексотов стая пасется, не углядишь. Тонко надо, тонко. Засыплется бригада, всех потянет.

— Ой, держите меня четверо! Куда потянет, Ирина Юрьевна? Да у нас за каждой бригадой чистильщик идет! Не было проколов и не будет.

— Ты меня слушай. И не перебивай. Тонко — значит, тонко. Во-первых, охрана. Во-вторых, Луиджи — личный друг президента. Он ему какую-то фарфоровую кружку XVIII века подарил, когда Боряшка в Риме был. И вообще они даже похожи друг на друга: высокие, вихрастые, широкоплечие...

— Я думала, итальянцы мелкие, худенькие...

— Он с севера, из Милана. Светлый волосом, крепкий. Дружат даже домами, жены кулинарными рецептами обмениваются. Если взять коллекцию, шуму будет много. А если, не дай Бог, замочат хозяина...

— А это обязательно?

— Не исключено. Дело в том, что у него квартира на охране, на сигнализации, дверь с сейфовыми замками. Проще простого проникнуть в квартиру, когда там хозяин. А это, сама понимаешь, чревато. Если им удастся проникнуть в квартиру, взять коллекцию, чтобы владелец их не увидел в лицо и не мог затем опознать, пусть живет.

— Задачка не для дураков...

— Я и говорю. Надо создать бригаду специально для этой операции. На дело пойдут Матрена и Екатерина Васильевна Алимова.

— А после операции?

— По обстановке.

— Послать чистильщиком Дикую Люсю?

— Да. Пожалуй, да... Точно, Дикую Люсю. Она быстрая, сумеет обеих убрать. Только продумай, чтобы коллекцию они передали курьеру вскоре после акции. И тут же Дикая Люся в дело. Темп, темп! Упустишь время, темп потеряешь. И вклинятся менты или парни Муромцева.

— Брать всю коллекцию?

— Нет. Фарфор не надо. Только серебряные табакерки.

— Матрена-то хозяина замочит. Это не проблема. А сумеет Алимова без накладок взять коллекцию и зачистить место?

— Сумеет. Я ее уже пробовала в Осло.

— Где-где?

— Я ее с собой в Осло брала. Она там в незнакомом городе, без знания языка, выполнила акцию. Взяла ночью в городском музее картину Мунка. Это заказ барона Патриксена из Питера был. Он страстный поклонник этого художника, а у нас Мунка в музеях — раз-два и обчелся. Кажется, в Пушкинском в Москве одна работа, мужик или две девицы на мосту. Мне-то он не сильно нравится. Но есть заказ, надо работать. Так вот, Алимова одна пошла на дело и сработала грамотно и по отключению сигнализации, и по идентификации объекта, и по зачистке места.

— Не жаль ее терять после акции у Луиджи?

— Жаль. Но ее все равно убирать придется. Один пальчик она все-таки в Осло оставила. Перчатка порвалась о раму, пальчик и остался. На нее Интерпол «красное извещение» в Москву прислал. Все равно убирать ее, так пусть напоследок поработает. И теперь уже сознательно мы ее следок зафиксируем, чтоб менты искали. А искать-то уж и некого.

— Другое дело. А Матрену мне вот жаль. Хороший ликвидатор.

— Тоже засвечена. Утечка из РУОПа была. Копят на нее подозрения после убийства банкира из «Универсал-банка». Четких следков нет, но ниточку они ухватили. Пока не дотянулись до Матрены, надо и ее... Но после работы. Дикую Люсю сориентируй, чтобы все зачистила без сантиментов. Чтоб глухо было. Лицензия ей на двоих...

1 АПРЕЛЯ 1997 Г. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО

Кто выдал на него лицензию? От этого вопроса было никуда не уйти.

Дима сидел в уличном кафе под тентом на три столика, кутаясь в куртку, пил крепкий греческий коньяк, отдававший какой-то вонючей сранью, и думал, думал.

Место хорошо просматривалось. Поначалу он попросил принести коньяк и горячий кофе на улицу, боялся, не увидит, как киллер или чистильщик целится в него от парадной двери или со стороны черного хода. Казалось, на улице безопаснее. Но он выдержал за столиком пару минут. Место хорошо просматривалось, и из винтовки с оптикой его подстрелить здесь, на виду всей честной публики, — пара пустяков. Он расплатился, допил одним глотком коньяк и вторым — кофе, запахнул куртку и быстрой спортивной походкой, хотя при быстрой ходьбе почка, вернее, то, что от нее осталось, и побаливала, двинулся в сторону отеля «Шератон», где у него была давняя явка в прачечной отеля. Еще с тех времен, когда он работал не на Хозяйку, а на всесильного вора в законе Сильвестра.

По дороге по пластиковым карточкам «Мост-банка» получил в сумме пятнадцать тысяч долларов. Для задуманного им дела нужны были наличные. То, что карточки поддельные, об этом господину Гусинскому в Москве и знать не обязательно, не обеднеет. А и узнает, что потерял пятнадцать тысяч баксов, так в лице не изменится.

А вот Диме надо было именно в лице измениться, чтобы спали со следа чистильщики.

Уже понял, кто сдал его, — Хозяйка.

Он слишком много знал, слишком многим в криминальном мире Европы насолил. Когда убиваешь одного, приобретаешь как минимум двух-трех врагов. А он скольких убил? Да для одной Хозяйки сколько замочил. Так что врагов у него... А ну как все искать кинутся?

В отель «Шератон» он вошел, кутаясь в капюшон кожаной куртки, чтобы в глаза не бросаться. Последняя надежда была на Юдю.

Юдя, Юдифь Кац-Кастраки, наполовину еврейка, наполовину гречанка, эмигрировавшая в Афины еще в конце 80-х годов, стала любовницей Димы как раз при такой же вот ситуации. Вся разница, что дело происходило в Москве.

Диме сели менты на хвост; замели двух его дружбанов, а его самого отследили после акции в ресторане «Москва», когда он из двух стволов замочил двух воров-законников Пилю и Мустафу прямо во время воровской пирушки. Юдя приехала в Москву впервые с тех пор, как эмигрировала. Уже в качестве греческой подданной приехала. Он выбежал из гостиницы, рванулся к такси. Свист швейцара позади. Дима навскидку, не оборачиваясь, выстрелил. Услышал крик боли, значит, попал в этого старого лидера, сдавшего его ментам в ту минуту, когда Дима только входил в гостиницу. Сука позорная! Хорошо, менты ехали медленно, успел Дима отстреляться.

В ту же минуту, когда ментовская «канарейка» подвалила с диким завыванием к отелю, Юдя садилась в заказанную ею машину-такси, чтобы навестить школьных подруг в Измайлове.

Он буквально влетел, вломился в салон, навел пушку на нее, второй ствол, так и не выпущенный из руки, — на водилу:

— Трогай, падла, если жить хочешь!

Шоферюга хотел.

Приказал отвезти его прямо по улице Горького (Тверской она позднее стала) до памятника Юре Долгорукому, выскочил, когда машина резко затормозила у переулка, рванул в проходные дворы, ушел дворами от преследования к кинотеатру «Россия», а там, направо, вниз до Трубы.

Бегом, бегом. Там тачка была, на всякий случай угнанная утром еще, ментами так и не найденная, и по Цветному...

Только возле Театра Советской Армии понял, что ведет машину, стиснув рулевое колесо изо всех сил, а в ладони — кусочек бумаги.

Развернул потный, слипшийся, стершийся о руль листок, с трудом разобрал телефон и слово «Юдя». Догадался, девчонка, что в машине была, когда он вылезал из салона, в руку сунула. «Юдя». Рисковая...

Она и тогда рисковая была, Юдя. Ей после пресных, толстых и медлительных греческих поклонников стремительный Дима интересным показался. Дала «наводку».

Это был телефон подруги, к которой она ехала в гости.

163-16-30.

До сих пор телефон тот помнил.

Бросил он машину на Самотеке. Стволы бросать пожалел. Тогда еще не было этой нынешней моды — стволы после акции сбрасывать. Да и стволы были хорошие. Не то что нынче киллеры используют — желтой сборки, они и сами после двух-трех выстрелов дают сбои. Их, хочешь не хочешь, надо бросать. А те были классные стволы, хотя и меченые: из них мочили не одного и не пять.

Он позвонил. Попросил Юдю. Один хрен! Надо было где-то ныкаться.

Она сказала:

— Приезжай.

Сразу на «ты».

Он приехал.

Она осталась ночевать у подруги, на Никитинской 26, квартира 6. Подруга — в проходной, а они вдвоем с Юдей — в маленькой комнатке.

Всю ночь на них смотрели со стены непримиримый и суровый Салтыков-Щедрин и улыбчивый, но словно уже предчувствовавший скорую гибель Пушкин.

Ну, навидались классики за ту ночь такого, чего за всю свою жизнь не видали. Да и Юдя потом призналась, ни с чем это была не сравнимая ночь. Может, он был хорошим любовником, а может, терпкости, соли придавало то, что оба знали, сегодня он убил людей.

Кровь, она всегда на секс действует. Потому рисковые бабенки воров всем другим и предпочитали.

А потом Юдя вернулась в Афины. Он — в тюрьму.

Сейчас ему никак нельзя было в тюрьму. Если греческие полицейские его найдут, по существующему международному законодательству выдадут России: был уже, слышал, запрос России в Интерпол. Так что дело времени.

А если найдут чистильщики, которые за ним охотятся (не было у него иллюзий, что убитые им — единственные чистильщики в Греции, которым дана команда его заземлить), то еще хуже: тут ни суда, ни следствия.

Юдя была владелицей прачечной и химчистки при отеле «Шератон». Что-то вроде субаренды. Так владельцу отеля выгоднее: мелкие службы вроде парикмахерской, буфетов, ресторана, химчистки, прачечной он сдает другим «капиталистам». А сам ведет только отель.

На его счастье, Юдя оказалась на работе. Поняла, приняла, пригрела.

Пластическая операция должна была занять три этапа. На первом за десять тысяч баксов ему поправили нос, чуть утончили губы и немного изменили форму лба, увеличив залысины и натянув кожу. Узнать его еще можно было, но не с первого раза.

Через две недели он уже гулял по Афинам, не вздрагивая каждый раз, если кто-то незнакомый останавливал на нем взгляд.

...В тот день он обедал один в рыбном ресторанчике в старой части города. Когда поймал на себе взгляд женщины, сидевшей за столиком в глубине ресторана, лицо ее в полумраке было видно плохо, сразу вспотели ладони: женщина смотрела на него слишком пристально, словно вспоминая, знает она его или нет. Резко обернулся.

Это была Джейран Магомедова. Его любовница по Москве. Его любимица.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ.

БАНДА ГАЛИ

Нудно шумел дождь, не такой и частый в это время года в городе Рудном. Мищенко стол у окна в своем кабинете, машинально фиксируя редкие передвижения прохожих по двору гор- прокуратуры, короткую перебежку от сарая к подъезду собаки Рекса, по смеси эрдельтерьера и немецкой овчарки, в надежде разжиться куском пирога с рисом от выходившего из здания Деркача. Мищенко все время пытался поймать какую-то постоянно ускользающую от него мысль; не поймав, вернулся к делам. Дел этих для небольшого городка на столе было много. Причем два из них, о рэкете против рыночных палаточников и об убийстве церковного сторожа и хищении икон из храма Пресвятой Богородицы в селе Тишенки, требовали его самого пристального внимания. Но вот, остановив глаз на Деркаче, кормившем с руки Рекса остатками пирожка с рисом, Мищенко наконец преодолел усталость, трехсуточный недосып и понял, что он все эти три дня, когда мотался из города в Тишенки и обратно, думал: «Надо позвонить Муромцеву».

Старшего следователя по особо важным делам при Генеральном прокуроре России, Александра Михайловича Муромцева, он знал лет десять. Еще с тех времен, когда молодого сравнительно Муромцева оставили после работы в бригаде Генпрокуратуры при Следственном управлении и еще более молодого Мищенко включили в его бригаду, расследовавшую дело по банде Расторгуевых, грабивших автомобилистов на дорогах Центральной России.

Не тот случай, когда вспоминаешь совместную работу, опираясь на воспоминания о совместно выпитой водке, закадренных бабенках в тугой российской провинции или общих успехах. Вроде и вспомнить не о чем: дело о банде Расторгуевых у них развалилось. Членам банды, сидевшим в разных СИЗО, были с воли переданы оружие, снаряжение, были подкуплены контролеры СИЗО, и пятеро из шести членов банды бежали. До суда в тот раз дело не довели. Снова поручения УГРО, снова поиск бандитов по всей России...

Муромцев дело это все же до ума довел. Разыскали всех бандитов; снова в СИЗО; три года тянулось следствие. И хотя бандиты наняли трех самых дорогих адвокатов — Ройтмана, Свиристелева и Бадмаева, доказал Муромцев участие каждого члена банды в шести убийствах. Троих расстреляли по приговору суда, трое еще сидят. Десять лет сидят. Еще по пятерику осталось. Так-то.

Но это была удача Муромцева, а не Мищенко. Так что, и вспомнить не о чем? Есть о чем. О десятках вечеров в гостиницах Смоленска и Самары, Твери и Ульяновска, Вятки и Тулы. Сунут, бывало, кипятильники в граненые стаканы, намажут плавленные сырки на куски черствоватой булки и говорят, говорят. И о делах раскрытых и нераскрытых, о доведенных до суда и о рассыпанных защитой или купленных судом...

Те беседы Мищенко с Муромцевым, ставшим впоследствии одним из лучших «важняков» Генпрокуратуры, были как вторые университеты. Пожалуй, «семинары» в гостиницах дали ему больше, чем редкие встречи с преподавателями ВЮЗИ.

«Надо позвонить Муромцеву», — решил Мищенко и набрал номер телефона Следственного управления Генпрокуратуры.

На его счастье, Муромцев оказался на месте.

— Повезло тебе, Александр Петрович, последние бумажки по делу Тумеркулова перебираю, завтра в СИЗО на допрос, послезавтра в Уфу лечу. Что у тебя там? Про дело о хищении икон и убийстве церковного сторожа слышал. Тут тебе лучше с Патрикеевым связаться из ОСО, чтобы он, во-первых, границы перекрыл, иконы-то XVI века, ценность по нынешнему времени, когда, как Егор говорил, почти все иконы этой эпохи из России уж вывезены, великая. Он и по банде, взявшей иконы, сможет тебе посоветовать. А для меня не тот масштаб. Я, как ты знаешь, занимаюсь особо жестокими убийствами, совершенными в условиях неочевидности в ряде регионов страны, бандами покрупнее, что ли, покруче.

— Есть у меня для тебя, Александр Михайлович, такая банда, — прервал Муромцева Мищенко. — Причем не простая, а «золотая».

— Что имеешь в виду?

— А вот что...

И рассказал Мищенко старшему товарищу всю историю небывалого для города Рудного двойного убийства. Поделился всеми сомнениями, сложившимися в горпрокуратуре версиями. И про предполагаемые инсценировки убийства с изнасилованием. И про данную в розыск ориентировку на древние перстни. И про ориентировку, которую они через облпрокуратуру дали во всероссийский розыск по трем «монашенкам».

— У тебя с облпрокурором как, нормальные отношения?

— Нормальные.

— Не обидится, что со мной через его голову, по старой дружбе вопрос согласовываешь?

— Не обидится. Он о деле всегда больше, чем о своих амбициях, думает. Мы с ним уже три года. Хорошо работаем.

— Тогда так: собери все материалы дела, особенно данные экспертиз, высылай в область, пусть областной запросит заместителя Генерального Бориса Михайловича Кардашова на предмет передачи дела к нам в Следственное управление. Разрешаю при этом сослаться на наш с тобой разговор. Дело действительно интересное. При этом замечу, что разбойные нападения на квартиры коллекционеров, убийства с целью завладения редкими драгоценностями в последнее время участились. Когда выяснится, что одна межрегиональная структура работает из нескольких банд, значит, наша компетенция. Будем с Егором Патрикеевым разгребать.

— Ну, слава Богу. А то у меня смылись эти «монашенки». Концы в воду. В области их точно нет. Все другие похожие преступления с ними не связаны. Почерк близкий, да иной.

— А скажи-ка ты мне: вот сели те «монашенки» на поезд. И куда он шел? В Москву?

— Нет, в Санкт-Петербург.

— Вот то-то и оно. Там на днях взяли редчайшую коллекцию и человека хорошего убили. И есть маленький следок, что сделали это женщины.

МОСКВА. ПРОФЕССОР ПО КЛИЧКЕ БУГОР.

НИИ И ЕГО ПОДВАЛЫ

Мишка Айзенберг открыл своей отмычкой дверь в секретный отсек, прошел по длинному коридору, шмыгая носом. Опять насморк подхватил, а носового платка, как обычно, с собой нет. На углу, поворачивая к техническим цехам, воровато огляделся и высморкался с помощью двух пальцев.

Заглянул в кузницу к старому охальнику Никодиму. Ну, это только называется так, кузница, а вообще-то тут и литейный, и кузнечный цеха. И один на все бригадир — трижды судимый, бежавший в 1995 году из НТК строгого режима Никодим Пепеляев, на том завязавший с грабежами и убийствами, но не желавший возвращаться на исправление в зону и потому как подарок судьбы принявший предложение жить в «подполье», удовлетворяя за счет своего стахановского труда все свои скромные жизненные потребности.

Услышав, что кто-то вошел в мастерскую, не поворачивая головы, Никодим с силой втянул воздух широкими, приплюснутыми ноздрями.

— Ты, что ли, Мишаня?

Как ни странно, Никодим по-своему любил Мишку, годившегося ему в сыновья. Может, потому, что никого другого, кроме Вальки, отчищавшего кровь с золота и драгоценностей, своего подручного, да Мишки, изредка забегавшего в подвалы по делу, не видал. Хозяйка в последний раз аккурат с полгода назад была. Так-то. А честно говоря, и потребности Никодим в общении с другими человеками не видел. Кормили сытно и сладко, у него была комната тут же в подвале с телевизором, видеомагнитофоном и большой коллекцией порнофильмов. А под порнофильм гусю шею точить совсем не то, что под журнал «Плейбой», стоивший в зоне больших денег. Так что, по-своему счастлив был Никодим. Чем меньше человеков, тем спокойнее.

Но Мишу любил. И даже не смог бы объяснить эту свою любовь внятно. Ну, привозил ему Мишка порнокассеты для видака, так могли бы и по пневмопочте, как все «посылки» с рыжевьем и камушками по бесконтактному каналу. Ну, приносил иногда Мишка с воли свежие пирожные, какие Никодим особенно уважал, заварные эклеры. Так ведь и их мог бы, как отвечающий за материально-технические вопросы в этом НИИ, переслать обычными каналами, вместе с продуктами и необходимыми реактивами для очистки камней и литья драгметаллов.

А он вот, жидяра, сам приносит. Значит, уважает.

Если бы Никодим знал про труды венского одноплеменника Мишки врача Зигмунда Фрейда да попробовал проанализировать свою странную любовь к Мишке на основе тщательного анализа своей причудливой непутевой жизни, то пришел бы, возможно, к неожиданному выводу.

Тридцать пять лет назад Никодим, которому тогда было столько же примерно, как сейчас Мишке, то есть годков тридцать четыре — тридцать пять, убил красавицу евреечку в городе Житомире. Была она женщина царственная, годов на десять постарше Никодима, и сильно ему глянулась во время ограбления квартиры врача Каценеленбогена. Взял он на квартире тогда много чего ценного. И из одежи, и из посуды. Но вот рыжевья, бриликов не было. Сам Каценеленбоген, как его ни пытал, не признавался, паскуда, есть ли что из драгоценностей в доме. И только когда Никодим раздел донага его жену, красавицу Соню, и собрался с ней сделать кое-что по всей программе и в разных позициях, выдал, сучара, свои фамильные часы и брошь бабки с крохотным брильянтиком. Стоило из-за такого мараться? Часы и колечко Никодим взял, но и начатое дело закончил. Но поскольку Каценеленбоген при этом стал очень громко, на одной ноте, выть, а его жена, красавица Соня, вообще потеряла сознание, то и пришлось убить Каценеленбогена. А опосля, когда закончил свои дела с его женой, то и ее.

Сильно тогда устал Никодим. Столько волнений! Пошарил в буфете, нашел початую бутылку водки, капустки квашеной тарелку, три картофелины холодные в кожуре. Так в кожуре и сожрал. И бутылку выпил. От волнения ли, что на трупах кровавеньких трапезу свою справляет, или от чего еще, но вдруг сил у него прибавилось. А в голове мысль: «Про жидков всегда говорят, что богатства у них несчитанные, что жируют они на теле русского народа. Так что, если в квартире врача этого поискать, наверняка клад найдешь!»

И стал искать.

И нашел.

В крохотной кладовой без окон, под горой старого платья, — девушку лет двадцати изумительной красоты, в почти что полуобморочном состоянии. Как родители ее сумели спрятать в той суматохе, когда он в квартиру их ночью проник? Или сама сховалась, воспользовавшись, что мать с отцом внимание его, Никодима, отвлекали? Но факт есть факт: была она в наличии живая и здоровая. Если не считать, что напугана до полусмерти и дрожала мелкой дрожью.

И красота эта, и дрожь по всему телу, и выпитая водка привели Никодима в какое-то особенно возбужденное состояние.

Мог бы просто хрястнуть ее по зубам и изнасиловать. Но захотелось, как все люди. Пригрозил:

Кричать не будешь, и ты, и твои родители как есть останетесь.

Не стал грех на душу брать, врать девке не стал, что родителей к жизни вернет. Они уж минут пятнадцать как оба душу Богу отдали.

А она так мелко головкой трясет, дескать, согласная, только родителей не убивайте. Зубенки сжала, кулачки тоже стиснула, лежала, не пискнула, пока он ее сильничал, пока впивался красным, воняющим луком и квашеной капустой пополам с водочным перегаром ртом в ее крохотные розово-белые от страха губенки.

А вот убивать ее не стал. Пожалел. Хотя риск, конечно, был. Могла приметы его ментам дать. Скорее бы на след напали.

Он тогда, в тот же вечер, из Житомира на краденой повозке, что у цыганского дома на окраине города взял, ушел в сторону села Ветошки. А там железная дорога проходила, влез в товарняк и ушел.

Вот тридцать пять лет прошло, а где-то глубоко внутри, в зверином подсознании Никодима, нет-нет да мелькала мыслишка: а коли осталась та девка жива, не растет ли где в Житомире его чадо, пацан или девчонка? А? Вполне возможное дело.

Извилины у Никодима были не сильно глубокие, проделать серьезную аналитическую работу были не способны. Потому и мысль, что, чисто теоретически, Мишка Айзенберг, кстати, родившийся тридцать четыре, кажется, года назад в городе Житомире в семье Цили Каценеленбоген и дантиста Мони Айзенберга и, толкаемый неуемным местечковым честолюбием, приехавший в Москву, работавший театральным администратором, квартирмейстером у воровских бригад и, наконец, начальником материально-технического снабжения крупного федерального НИИ (Хозяйка обещала даже «сделать» ему кандидатскую по экономике), так вот, что этот Мишка был, мог быть его родным сыном, никогда в голову Никодима не заходила. А и зайдя, тут же вышла бы вон. Потому что этого не могло быть. Потому что не могло быть никогда.

А ведь чем черт не шутит? А Мишка Айзенберг — сын Никодима Рясного! Сюжет?

Но Никодиму было не до таких хитроумных сюжетов. У него другая проблема: банда Гали взяла большую партию драгоценностей древних. Они все на заметке у ментов. И не потому, что Галя наследила, а потому, что драгоценности все в описях, реестрах, каталогах. И Хозяйка решила оправы древние драгоценные переплавить, камни крупные распилить. Камни Валька распилил. На это он мастак. А вот у Никодима закорючка вышла: что за металл, какие в нем были примеси? Но чистого, единого по составу сплава не выходило. И над этой технической задачей он в эти минуты и бился, как очистить золото от примесей, чтобы, сплавив его с другим золотым ломом, сделать для Хозяйки очередной золотой «кирпичик» с клеймом «СССР».

Да и у Мишки другое в голове: сумеет ли Никодим починить слегка погнутую оправу перстней графини Багучевой и слегка покарябанный орден Андрея Первозванного из адмиральской коллекции? Работа нужна была тонкая: заказчик серьезный. А Мишка в НИИ за все в ответе.

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ.

КРОВЬ НА КАМНЕ. ФЛЕНСБУРГ. РЮБЕСХАГЕЛЬ

Гюнтеру Рюбесхагелю наконец-то повезло. Вот бывает так: не везло, не везло и вдруг — поперло.

После страшной бомбардировки Лейпцига и Дрездена он сразу потерял все. В Дрездене погибли в развалинах их квартиры жена и двое детей. В Лейпциге под развалинами их старого дома задохнулись его старики родители.

От службы в вермахте Гюнтер был освобожден. Не по возрасту. Просто у сорокалетнего ювелира с детства была сломана нога, срослась неправильно; с такой хромотой даже в фольксштурм не брали. Даже в 45-м.

Он чудом спасся, когда американцы гвоздили Дрезден. Это был ужас, кошмар! Все горело. По улицам носилась какая-то сумасшедшая белая лошадь. Говорили, из конюшни барона цу Ринга. А могли бы и жирафы, слоны и носороги из разбабаханного зоопарка. Но те, кажется, сразу погибли. Когда бомба угодила в их дом, он находился в подвале. Расчищать развалины было некому. Город пылал. Чудом к утру ему удалось проделать проход, точнее, «пролаз» в щебне и битом кирпиче; он выполз наружу и с жадностью вдохнул пахнущий горелым человеческим мясом, жженым тряпьем и какой-то жуткой гадостью, наверное, горелой резиной, воздух. Но это был воздух свободы. Воздух жизни! В такие минуты хочется целовать мир, сделать что-то героическое, доброе. Под куском сорванной с крыши кровли он увидел маленькую девочку, лет пяти, совершенно белую — в белом платье, с белой кожей и белокурой головой. Не сразу понял, что девочка седая. А все остальное действительно было белым. Он взял ее на руки и пошел. Сколько он так брел, не помнит. Остановил его знакомый директор гимназии Хенрих Штольц; дальше они плелись втроем. Потом их собрал уполномоченный НСДАП и отвел к сборному пункту. Там их накормили, дали какую-то одежду и предложили на выбор места, куда направляй погорельцев и беженцев из уже занятых противником городков. Они со Штольцем выбрали Фленсбург. Кроху Гюнтер Рюбесхагель взял с собой. Он и седая девочка были единственными близкими друг другу существами в этом перевернутом мире.

Во Фленсбурге Штольца поместили в местную гимназию, дали там комнату, обещали работу. Он был учителем математики, а этот предмет нужен при всех режимах.

Что можно было бы сказать и о ремесле ювелира. Только вот ни инструмента, ни камней, ни металлов у Гюнтера после бомбардировки Дрездена и Лейпцига не осталось.

Его с девочкой поместили в дом семьи Гореншмидт. Хозяин, гауптман саперных войск, погиб на Восточном фронте, сын позднее был застрелен английским патрулем во время комендантского часа, старик Гореншмидт почти не ходил: после смерти сына его разбил паралич, а после гибели внука он совсем сдал. Похоже, доживал последние дни. Да и у его невестки дела были плохи — сердце сильно ныло. Старик умер на третий год после вселения новых жильцов. А вот невестка его благодаря заботам «квартирантов», оклемалась, ожила и даже расцвела.

Через три года она согласилась выйти замуж за Гюнтера Рюбесхагеля, удочерила его приемную девочку и умерла лишь в 1975 году, накануне свадьбы приемной дочери. Дочь выдали за преуспевающего коммерсанта, выходца из России Олега Гинзбурга. И то сказать, повезло. Тридцатипятилетняя Ингеборг была, как бы это помягче сказать, старой девой. Вряд ли удалось бы ее так удачно выдать замуж, если бы не клад.

После войны Рюбесхагель перебивался с хлеба на воду, пока тяжким трудом не заработал вначале на инструмент, потом — на камни и драгметаллы. Только тогда мир узнал, какой он хороший ювелир.

У него появились своя мастерская, своя лавка. Правда, не в центре, на одной из окраинных улочек Фленсбурга, и покупателями его были не миллионеры и аристократы, а жители рабочего квартала, брали обручальные кольца, недорогие сережки, колечки, перстеньки на дни рождения, большие праздники. Но жить можно было. Дочь подрастала, жена старилась. Дочь выросла, жена умерла. Старился и дом. Древняя шиферная крыша в один из мартовских дней 1974 года дала течь. Превозмогая боль в травмированной ноге, Гюнтер Рюбесхагель с трудом забрался на чердак и попытался сам подлатать крышу. Или хотя бы подставить ведра в те места, где текло особенно сильно. Пытаясь вырыть ямку в смеси золы, песка и опилок, чтобы понадежнее поставить ведро для сбора льющейся сквозь дыру в шифере воды, копнул валявшимся неподалеку проржавевшим солдатским штыком времен первой мировой и наткнулся на какой-то сверток.

Дело было вечером. Свет от уличного фонаря сразу выхватил из темноты несколько сверкающих вещиц. Не надо было быть ювелиром, чтобы понять, какое богатство свалилось в одночасье на Гюнтера Рюбесхагеля.

Тут были миллионы марок! Вот за этой брошью с черными крупными жемчужинами и большим нежным опалом в центре светилась будущая мастерская в центре города. За этим ожерельем из рубинов, гранатов и брильянтов ему виделся новый трехэтажный дом на центральной улице Фленсбурга. За этими двумя перстнями-печатками с похожими монограммами маячил новый современный автомобиль. За тяжелыми подвесками из крупных брильянтов сияла обеспеченная жизнь его седой, остро и горячо любимой дочери, которую теперь-то уж точно выберет себе в жены красивый, молодой, богатый человек. Впрочем, можно найти и не очень богатого. Она будет достаточно богатой, чтобы самой выбрать себе жениха.

А вот за старинной брошью с крупным изумрудом в центре и большими брильянтами по краям, странной четырехугольной формы, он поначалу не увидел ничего.

Красивая, скорее всего иноземной работы, «в возрасте» нескольких веков брошь потрясла поначалу размерами изумруда чистой воды. Потом огранкой брильянтов, затем неким очарованием, исходящим от очень старых, дивно сработанных вещиц, принадлежавших в прошлом, несомненно, незаурядным людям. У таких драгоценностей есть своя аура, свое поле. Положительное, отрицательное, нейтральное, но ощутимое даже обычным человеком, не экстрасенсом.

Почему-то Рюбесхагелю показалось, что у вещицы с гигантским изумрудом плохое поле. Вещь изумительно красивая. А поле тревожное.

В какой-то миг ему даже показалось, у броши с зеленым изумрудом был странный кроваво-красный отсвет. Этого не могло быть. С улицы через круглое чердачное окно падал беложелтый свет, сам изумруд обладал столь интенсивным свечением, что забивал любой другой отсвет.

Но кроваво-красное поле Рюбесхагель ощущал совершенно отчетливо. Возможно, неоновая красно-желтая реклама находившегося неподалеку маленького кинотеатра, причудливо отразившись от некоей преграды, дала такой красный сполох. Кто знает...

Во всяком случае, брошь эту он сразу отделил от клада и все последующие годы хранил отдельно.

Часть клада пошла на приобретение дома в центре Фленсбурга, часть на машину, часть на приданое дочери. Когда дела у фленсбургского ювелира пошли в гору, его разыскал приехавший из Мюнхена русский эмигрант Олег Гинзбург (ну, русский, это только в смысле страны, из которой он приехал). Он не был ювелиром, но обладал жесткой хваткой, звериным чутьем и, как ни странно для эмигранта, широчайшими связями среди германских ювелиров, антикваров и аукционистов.

И Рюбесхагель поддался деловому напору Олега, подпал под его странное обаяние, открыл в своем магазине в центре Фленсбурга вначале отдел русского антиквариата, потом русской иконы, потом произведений русских ювелиров. Именно в этом новом отделе он решился впервые выставить на продажу часть вещиц из клада, найденного на чердаке старого дома Гореншмидтов. В очередной свой приезд из Мюнхена Олег долго стоял перед витриной, где переливались бьющими в глаза красками драгоценные камни и изумительной красоты вещицы, созданные многими ювелирами разных стран и эпох; потом молча поднялся на второй этаж, прошел в комнату седой фройляйн Рюбесхагель, которая, как он давно и с раздражением заметил, неровно дышала при его появлении в их доме, и, красиво припав на одно колено, сделал ей предложение.

Свадьбу гуляли скромно. А вот свадебное путешествие было шикарным: Италия, Испания и Португалия.

В городе оценили скромную свадьбу — тут ценят бережливость и скромность, а про то, во сколько молодым обошлось их свадебное путешествие, знали только старик Рюбесхагель и молодой Олег Гинзбург.

Бережливый и осторожный Рюбесхагель выставлял из клада по одной вещице; пока не продаст одну, следующую не показывал. Вещи были дорогие, народ во Фленсбурге бережливый, туристов из других стран немного, и дело двигалось медленно. Так что, когда Олег Гинзбург, еще во время жизни в Ленинграде не раз бывавший в Эрмитаже и умеющий отличить музейную вещь от «лавочной», наконец увидел клад во всем его блеске, он сразу понял, каким богатством владеет.

В том, что именно он будет обладать этим богатством, у Олега сомнений не было.

Через неделю старый Рюбесхагель, привлеченный, должно быть, внеурочным и, казалось бы, беспричинным лаем их добермана-пинчера, высунулся в окно, наклонился, чтобы узнать, что так разволновало пса, вероятно, в голове у старичка помутилось, нездоровая нога не смогла дать нужной опоры, и он с четвертого этажа сковырнулся на мощенный каменной плиткой дворик собственного дома в центре Фленсбурга.

Дочь очень горевала: она любила его как родного отца. Еще счастье, говорили горожане, что отец вовремя успел выдать ее замуж за толкового человека.

Не говорили «за хорошего», как в таких случаях говорят. А за «толкового». Олег не нравился знакомым Рюбесхагелей. Но толковым, конечно же, был. В очень короткий срок он так расширил дело, что про антикварную лавку «Рюбесхагель, Гинзбург и сын» узнали далеко за пределами Фленсбурга.

Ну, «и сын» — это для понта. Детей у них не было. Зато было все остальное. И главное — богатство. Олег так разбогател, что смог расширить свою торговлю антиквариатом с Россией. Впрочем, торговля — это преувеличение. Речь шла о нелегальном вывозе из России краденых антикварных вещей, прежде всего драгоценностей, старинной бронзы, медалей, монет; реже мебели, марок, картин, фарфора. Дело расширялось, требовало большей свободы. А свобода стоит тех денег, которые за нее платишь.

За «коридоры» на границе, за мягкость таможенного досмотра, за режим наибольшего расположения со стороны соответствующих структур, дающих разрешение на вывоз антиквариата, надо платить.

И он подарил Хозяйке брошь-красавицу с огромным изумрудом в обрамлении крупных брильянтов. У хитрого Олега было ощущение, что брошь опасна и удачи ему не принесет. А так может быть. Но, должно быть, он избавился от броши слишком поздно. Она успела отбросить на остаток его короткой жизни кроваво-красный отблеск...

ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ.

ОСТРОВ ЧАД ЖУ ДО

Мадам ее звали в глаза. А за глаза — Анаконда. И не потому, что могла в объятиях своими мощными руками и бедрами задушить любовника. Хотя, сложись так ситуация, наверное, могла бы.

Анакондой ее звали ее же подельники, контрагенты, «товарищи» по бизнесу: если Мадам что решила, добьется своего обязательно.

Надо убрать конкурента, пошлет киллера без раздумий, даже если конкурент из друзей детства, даже если из бывших любовников, из соратников по комсомолу. Но чаще она душила своих противников не шелковой бечевкой киллера, а финансовыми тисками; придумывала комбинацию, ставя фирмача-конкурента в безвыходное положение. И душила. Так год назад она задушила Харунобу Тавабату.

Ах, какой это был тонкий человек, какой тонкий! Когда они познакомились в Москве и пятидесятилетний Тавабату стал любовником тридцатилетней Мадам, он читал ей по утрам стихи Сайге. Вначале на старояпонском, потом в собственном переводе на английском, потом пересказывал по-русски. Он уже прилично говорил по-русски, но вот стихи своих поэтов на простоватый, с его точки зрения, русский еще не переводил. Десять лет он приезжал по делам бизнеса в Москву и каждый раз тайно встречался с Мадам. И у них была ночь любви, после которой Харунобу Тавабату уезжал, увозя с собой воспоминания о жаркой и страстной молодой москвичке, а Мадам прятала в тайник очередную тысячу долларов. Все большие капиталы в мире нажиты нечестным путем. Кто это сказал? Мадам честно отработала свои первые тысячи баксов. Другое дело, что вот ее миллионы действительно на крови. Ну, да в бизнесе иначе нельзя. Чем глубже в него зарываешься, тем больше рискуешь. Тут без крови не обойтись.

Тавабату словно предчувствовал свою смерть. Читал ей любимого Сайге:

В горном селенье,

Там, где густеет плющ На задворках хижин,

Листья гнутся изнанкой вверх...

Осени ждать недолго.

Мадам была не лыком шита. Она попросила знакомого япониста перевести ей одно стихотворение Сайге. И в постели, когда Тавабату лежал, мокрый от усилий, и хриплым своим шепотком читал ей Сайге, однажды ответила:

Шум сосновых вершин...

Не только в голосе ветра Осень уже поселилась,

Но даже в плеске воды,

Бегущей по камням речным...

Тавабату заплакал. Японцы вообще, при всей своей жесткости, люди достаточно сентиментальные. Особенно их трогает, когда человек другой культуры, менталитета проявляет уважение к их национальной культуре.

Харунобу Тавабату предложил ей выйти за него замуж.

Переводчик из Института восточных языков при МГУ получил сто долларов.

Мадам положила в тайник сразу две тысячи долларов.

Харунобу Тавабату стал всерьез думать о том, что энергичную и честолюбивую молодую москвичку можно ввести в его бизнес.

Тонкий и изысканно образованный, Харунобу Тавабату принадлежал к могущественному крылу японских якудза, возглавлял жестокую и сильную группировку «Яндзы-Дмамаконантха», торгующую сильными, жесткими наркотиками и со странами Востока, и со странами Запада, занимая в этом опасном и кровавом бизнесе некое промежуточное, крайне важное для скоординированности действий всех наркодельцов, положение.

Мадам могла выйти за него замуж и сразу стать сверхбогатой и сверхмогущественной... женой. А ей хотелось самостоятельности.

И она предала его. И продала. Бласко Раблесу из Колумбии.

Ее гонораром стал «кусок» империи Тавабату. Тот кусок, который приходился на транзит наркотиков через корейский остров Чад Жу До.

Фактически она владела этим островом уже десять лет. Постепенно заглатывая, как анаконда, все новые и новые владения на острове, отхватывая у японских якудза все новые и новые куски корейского пирога.

Это был смертельный номер. Но ей пока удавалось балансировать на острие ножа, задабривая своих японских компаньонов-конкурентов разными послаблениями их бизнесу в России. Тут без Хозяйки ей было бы не обойтись. Так что приходилось отстегивать Хозяйке. И хорошо отстегивать!

...На острове Чад Жу До у нее был свой дом. Дом — это мягко сказано. Дворец, комнат на пятьдесят, своего рода отель, в котором останавливались только сама Мадам в свои редкие приезды, ее челядь да те люди, которых она сюда посылала с разными поручениями.

Островок небольшой. Можно на автомобиле за полдня объехать. Официально свободная территория, государственные земли. Неофициально все здесь с января 1997 года принадлежало Мадам: земля, пристани, катера, аэродром с самолетами и вертолетами, отель, пять домов, в которых жили ее служащие, здания складов и ангаров и довольно большая фабрика, на которой проходила сортировка и заключительная очистка наркотиков, их расфасовка и отправка на материк; в специальном цехе шла сортировка и расфасовка сырых алмазов, приходивших из Владивостока «шопом».

И еще здесь была узкая полоска берега с десятком палаток, торгующих прохладительными напитками, сырыми дарами моря и другими предметами, необходимыми «диким» туристам для приготовления из сырой рыбы, креветок, мидий, водорослей чего-нибудь съедобного.

Вот уже год на острове существовал своего рода оазис отдыха для тех российских ученых, что работали по «путевкам» Мадам в НИИ, в фирмах и на предприятиях Кореи.

Все они искренне считали Мадам своей благодетельницей. Она находит их в российских НИИ, на заводах оборонки, предлагает командировки в Корею на год, два и три, дает им деньги — на выбор: в долларах или сразу рублях на российские счета, кормит и лечит бесплатно, да еще и на выходные предоставляет катер, который привозит их на этот чудный остров, где они буквально за копейки могут купить свежую рыбу, креветок, рис, вермишель, устроить пикничок, сварганить на костерке шашлычишко. Или, взяв напрокат за гроши специальные корейские жаровни, жарить рыбу прямо тут же, в двух шагах от моря! Чудо. Просто чудо!

Русские приезжали на остров семьями, располагались на берегу, загорали, купались, рыбачили с длинных, уходящих далеко в море пирсов, ставили палатки, занимались в них любовью, пока дети играли в специально для них построенном на морском берегу детском городке, пели песни под гитару о том, как отправлялись в юности «за туманом» в тайгу их отцы, а они вот за длинным рублем отправились за море. И, кто знает, может, и удастся в результате вырваться из глухой российской нищеты, купить дачку и подержанную «тойотку». Они знали, что катер привезет на берег и заберет их, когда они скажут. Можно вечером, можно завтра утром. Главное, с берега в глубь острова ходить нельзя. Ни взрослым, ни детям. Запретная зона. Люди они были законопослушные. Тем более за рубежом. Работой своей дорожили.

Сергей Петрович Миронов, инженер-электронщик, человек симпатичный и широко образованный, в карты не резался, песни не пел по причине отсутствия голоса и потому, вместо того чтобы валяться на надувном матрасе на берегу и слушать очередную балладу Кости Кириченко, сочиненную им поутру и впервые исполняемую товарищам по «загранке», оставил спящих жену и двух дочек в палатке, пошел побродить по берегу.

Вид потухшего вулкана Чан Джу настроил его на лирически-минорный лад.

Сергей Петрович брел по колено в морской воде, смотрел на виднеющуюся вдали за рощей вершину вулкана и читал вслух строки японского средневекового поэта Сайге, которого любил со студенческих лет:

Не помечая тропы,

Все глубже и глубже в горы

Буду я уходить.

Но есть ли на свете место,

Где горьких вестей не услышу?

Мысли у Сергея Петровича были грустные и тревожные потому, что по контракту работать ему здесь еще год. Вчера, в пятницу, во время осмотра (по страховому полису, который был подписан со всеми русскими специалистами благодаря заботам Мадам) в институтской клинике, ему уверенно диагностировали ишемическую болезнь сердца. Он все чаще задыхался без видимых причин. Замечательный японский аппарат бесстрастно зафиксировал поражение сердечных артерий на 90 процентов. Нужна операция. Операции такие по страховому полису здесь не делают. И здесь, и в Японии, и в России операция по шунтированию стоит около десяти тысяч долларов. Даже если он продаст дачку, на которой прошлым летом так хорошо им всем жилось, сколько грибов насобирали в окрестных лесах и заготовили на зиму, сколько овощей заложили — всю зиму старики питались, пока он здесь опять деньги зарабатывал... Так вот, даже если он продаст дачку и подержанную «тойотку», столько не соберет. Добавит те три тысячи долларов, что ему выйдут чистыми по окончании контракта (остальное уйдет на жизнь семьи здесь, в Корее). И что же? Сделать операцию — и снова в свой НИИ на шестьсот тысяч? При том, что жена в библиотеке зарабатывает и вообще четыреста. А только его лекарства для поддержания жизни стоят порядка пятьсот-шестьсот тысяч в месяц. Одна упаковка закора для удержания холестерина в крови на «границе» стоит триста тысяч!

Он смотрел на вершину Чан Джу, слезы наворачивались на глаза (особенно почему-то было жаль дачки, девочки так там за лето загорели, окрепли) и читал:

Когда бы в горном селе

Друг у меня нашелся,

Презревший суетный мир,

Поговорить бы о прошлом,

Столь бедственно прожитом...

Удивительно! Этот поэт-странник, привыкший к посоху в руке, изголовью из травы и узким тропам в горах Хоккайдо, жил в XII веке. А близок, как современник.

Сергей Петрович уважал древних поэтов, старых художников Японии и Кореи. Но побаивался и не любил компьютеризированных, как он говорил, их потомков. В каждом видел если не якудза, современных мафиози, то готовых выжимать последний пот из бесправных русских специалистов кровопийцев и куркулей.

Обогнув мыс, он вышел на ту часть острова, где никогда не бывал и куда углубляться российским специалистам, мягко говоря, не рекомендовалось.

Перед ним открылась взлетно-посадочная полоса, на которую только что опустился довольно большой реактивный самолет. Самолет с символикой Японии наконец остановил свой бег. Из-за кустов Миронову было отчетливо видно, как из чрева грузового отсека выскочили одетые в камуфляж парни со славянскими мордахами, вооруженные автоматами с подствольными минометами, и, окружив самолет, направив стволы в разные стороны, в том числе и на невидимого ими Миронова, застыли. Из грузового чрева тем временем такие же мордовороты выгружали тяжелые ящики. Он видел, как из подкатившей вплотную к самолету машины вышла знакомая по визиту в их НИИ Мадам.

Происходящее заинтересовало любознательного Сергея Петровича, и он, забыв про поэзию Сайге и красоты застывшего вулкана Чан Джу, упал на песок, прикрылся ветвями кустарника и стал наблюдать за происходящим.

Все, что происходило прямо на взлетно-посадочной полосе небольшого аэродрома острова Чан Джу До, напоминало одновременно когда-то виденный американский боевик и... визит директора завода в один из цехов.

Мадам жестом приказала открыть один из ящиков. Внимательно осмотрела упакованный в них товар. Приказала вскрыть один из находившихся в ящике холщовых мешочков. Сергею Петровичу было хорошо видно, как Мадам взяла такой мешочек в левую руку, развязала стягивающую его горловину веревку и высыпала в правую ладонь горсть мелких стеклышек.

Потрясла их. Под лучами заходящего за горизонт красножелтого солнца стеклышки причудливо заиграли.

«Сырые алмазы!» — почему-то сразу догадался Сергей Петрович. По характеру работы в «ящике» сразу после института он имел дело с сырыми алмазами, с алмазной крошкой, мог отличить их от бутылочного стекла и обработанных камней, брильянтов, даже на расстоянии.

Мадам тем временем приказала открыть другой ящик. Вынула из него ярко раскрашенную русскую матрешку. Сопровождавший ее симпатичный молодой человек открутил голову у матрешки, вынув следующую. И так, пока не дошел до последней, сделанной из папье-маше.

Мадам «вживила» несколько сырых алмазов в мягкую плоть папье-маше, отвела руку, проверяя, заметно ли невооруженным глазом это вкрапление. Видимо, она осталась довольна результатом и дала знак везти товар на фабрику. После чего двое рабочих, на этот раз местных, корейцев, подтащили к самолету ящик с товаром, только что подвезенным на джипе к самолету из глубины острова. По знаку Мадам один из корейцев вскрыл ящик и достал из него пакетик. Мадам приказала вскрыть. Смоченным слюной пальцем взяла немного порошка, понюхала и лизнула. Секунду размышляла. Видимо, осталась удовлетворена качеством товара и дала приказ грузить ящики из джипа в самолет с японской символикой и русскими, судя по всему, экипажем и охраной. О чем-то переговорила с начальником охраны, с хорошей офицерской выправкой и сложением борца могучим молодым парнем. Похоже, пошутила: парень громко расхохотался. Они пожали друг другу руки, как мужчины. И намека на отношение к Мадам как к женщине не было в том, как на нее смотрели, как с ней общались, разговаривали, здоровались или прощались все эти мужики. И русские, и корейцы. Единственный, кто во время короткого, подсмотренного Сергеем Петровичем эпизода относился к Мадам как к женщине, был ее молодой, интеллигентный по виду помощник, референт. Он поддерживал Мадам под руку, с готовностью протягивал ей для осмотра то пакетик с порошком, то русскую матрешку, то мешочек с сырыми алмазами. Однако Мадам не показывала своего раздражения, ни когда к ней относились как к начальнице или партнеру, ни когда ей демонстрировалось рыцарски-мужское отношение. В этом спектакле, поставленном режиссером по имени Жизнь, все роли были расписаны заранее, и никто не нарушал заданное постановщиком амплуа.

Мадам дала знак, и рабочие-корейцы начали загрузку в самолет ящиков с порошком. Тем временем другие рабочие набивали джип ящиками с матрешками, начиненными сырыми алмазами. Когда обмен товаром закончился, Мадам дала знак корейцам везти товар на фабрику, а летчику с японского самолета и русскому бригадиру охраны улетать на материк. Операция была закончена. Завершив инспекцию, Мадам села в машину. «Домой».

Однако «домой» сегодня значило не «Россия». Ее дом на острове. Оказавшись в спальне, она оттолкнула пристававшего с поцелуями референта. Какая-то мысль беспокоила ее. Она вызвала Лю-Шаоци:

— Скажи-ка, любезный, видеозапись на аэродроме ведется постоянно, как я приказывала? Так, что муха не пролетит незамеченной? Пришли мне сегодняшнюю видеокассету. Посмотрю на сон грядущий.

Под утро ей опять приснилось мужское бородатое лицо. Узкие губы кривились в глумливой усмешке, хитрые глаза смеялись, в лунном свете маслено переливалась соболиной спинкой высокая боярская шапка. Ставшее даже знакомым за последние полгода мужское лицо могло появиться в любой момент, в любой части ночи, в начале, середине или конце сна. Обычные сны для нее кончились. А кошмар был всегда один и тот же. «Змея, змея... — повторял мужик в боярской шапке, дробно смеялся и добавлял: — Но вашим костылем не служу я...»

Что было совершенно непонятно. И потому особенно страшно.

5 АПРЕЛЯ 1997 Г. КИЛЛЕР ПО КЛИЧКЕ МАТРЕНА.

КОЛЛЕКЦИЯ ПРОЛОНГЕТТИ

Суббота 5 апреля улыбнулась каждому участнику этой кровавой драмы по-разному.

Лучше всех день начал Луиджи Пролонгетти. Из Милана позвонил сын. Марио получил степень «дотторе» по юриспруденции в Миланском университете, интересное предложение о переходе в «Фиат» начальником международно-правового управления; у внуков тоже все было в порядке.

Потом приходящая прислуга-кухарка Анна Петровна Сергачева совершенно неожиданно продемонстрировала вдруг проснувшийся талант в приготовлении мясного и томатного соусов для спагетти. Три года Луиджи учил упрямую русскую тетку, как готовится соус для спагетти. И ни в одном глазу. Сергачева, в прошлом повар ресторана «Олимп», прелестно готовила супы, отлично жарила мясо, виртуозно пекла русские пироги.

Но соусы для спагетти были чем-то запредельным для ее интеллекта.

И вдруг. Именно сегодня, ко второму завтраку (ленчу, как его ни назови, хоть ранним обедом, но в двенадцать уже хочется есть, особенно если завтрак был легкий, «Континенталь»), она подала превосходное спагетти. Не жесткое, но и не переваренное. А к нему соусы, томатный и мясной с сыром, — лучше и мечтать нельзя. Объедение!

У Луиджи была легкая склонность к полноте. Год назад, пока русский президент не похудел в результате сердечной операции и происков врагов, они были как родные братья — рослые, плечистые и брыластые. Сегодня Луиджи остался таким же, а вот Боряшка сдал слегка. А все потому, что не ест спагетти. Надо будет позвать его на обед. Теперь, когда упрямая Анна освоила наконец соусы.

Луиджи навернул пару солидных порций спагетти, обильно поливая их то одним, то другим соусом, подсыпая сверху мелко покрошенный терпкий сыр и зелень. Все это благолепие запил парой стаканов доброго красного итальянского вина. Слава Богу. Теперь нет нужды возить вино и спагетти из Милана: все можно купить здесь, в Москве, и не обязательно за валюту. И совсем не только в «Березке», вокруг которой вечно ошивались криминальные элементы и строгие ребята из КГБ. В любом магазине. Хотя бы тут же, на Кутузовском.

Жена была у косметички. Луиджи отпустил Анну Петровну на ее любимый Тишинский рынок в свободный поиск чего повкуснее.

Уютно устроившись в кресле, расставил на журнальном столике с десяток серебряных табакерок XV — XIX веков и, осторожно беря их в руки, рассматривал каждую через лупу минут но пятнадцать.

Здесь были купленные у коллекционеров и в антикварных магазинах русские, французские, немецкие, итальянские и испанские табакерки.

Особенно он, однако, любил работы русских мастеров.

В 1965 году Луиджи закончил университет во Флоренции, русское отделение.

Первый русский роман, который он прочитал на итальянском языке, — «Евгений Онегин». А первый роман, который прочитал на русском уже здесь, в Москве, — «Криминальная коллекция». О русских бандитах, промышляющих ограблением коллекционеров, хищением антикварных вещей из музеев. Такое есть и в Италии. Но масштабы, масштабы...

Луиджи обожал свою коллекцию и даже представить себе не мог, что вот это собрание, сложенное на протяжении почти тридцати лет, может стать добычей какого-нибудь грабителя или недобросовестного коллекционера, «заказавшего» его коллекцию бандитам.

А вот в музее он свою коллекцию представлял. Вполне возможно, что со временем подарит он свою коллекцию родному Милану или, чем черт не шутит, Москве. А то и так: европейскую часть коллекции отдаст Милану, а русскую — Москве. Благо что тут есть уже и федеральный музей частных коллекций, п московский городской музей личных коллекций под патронатом Международного ордена святого Князя Константина.

В коллекции Луиджи были стопки и рюмки из серебра, стаканы и подстаканники, флаконы и колокольцы для вызова прислуги, и колокольцы для царской соколиной охоты, и серебряные колокольчики, по преданию, с шутовского колпака карлицы-шутихи времен царствования Анны Иоанновны... Чего тут только не было! Но все это оставалось в сейфе, широко раскрытая дверца которого в эту минуту позволяла увидеть на трех полках почти все собрание Луиджи.

А вот на журнальном столике стояли только серебряные табакерки.

Он с улыбкой вспомнил, как впервые увидел русские серебряные табакерки. Это произошло, когда ему стукнуло лет двенадцать. Тогда он собирал, как многие мальчишки, монеты и марки, часто бывал в антикварных лавчонках. Благо что сенатор, его отец, обладал недурным наследственным состояньицем. Денег на увлечение ребенка не жалели. Тогда, еще в Риме, он впервые увидел на витрине антикварного магазина, русскую серебряную табакерку и был покорен строгостью, изяществом, изысканностью работы. Когда вырос, во Флоренции познакомился с графиней Шуваловой и в ее салоне впервые увидел работы самого Фаберже, придворного ювелира русских царей.

С тех пор Луиджи, кроме вообще серебряных вещиц, кроме вообще табакерок, еще и целенаправленно коллекционировал все русское — серебро, фарфор, монеты, ковры, драгоценности.

Серебряную русскую чернь он ставил очень высоко. Причем ценил не только мастеров столичной мастерской Фаберже, но и безымянных ремесленников Русского Севера: Вологды, Великого Устюга.

Гордился, что у него есть серебряная тарелка, подобная хранящейся только в Оружейной палате, и что его серебряная табакерка с мелкими брильянтами работы Пряхина аналогична такой же, выставляемой в Эрмитаже.

Сытная еда, хорошее вино, благодушное настроение сделали свое дело: табакерка выскользнула из левой руки Луиджи на мягкий синий велюр дивана, из правой руки свесилась лупа на длинной серебряной ручке, глаза его закрылись. Он задремал.

Тем временем Екатерина Васильевна Аликова сидела на кухне и плакала: ее «кинули».

Год назад она была вынуждена оставить Институт зерна и перейти в некое СП, занимавшееся производством отличной русской хлебной водки. Вроде бы по специальности перешла. Но СП почему-то вскоре лопнуло. То ли рэкетиры наехали, то ли государство. Даже в НИИ свой на несчастные четыреста тысяч вернуться было нельзя, ее ставку сократили. Подрастали две внучки, у дочери зарплатенка невелика, у зятя — еще меньше. «Бедной старушке хоть... щукой становись», — грустно шутила интеллигентная Екатерина Васильевна, избегавшая даже в мыслях неприличных уподоблений.

И стала Екатерина Аликова, высококвалифицированный специалист по зерну, не менее высококвалифицированным специалистом по мехам.

Не на фабрике, не в магазине. В челночном бизнесе — возила в Россию шубы из Греции.

Уже год. И неплохо на этом зарабатывала. И себя, и дочь в натуральные шубки нарядила; наконец-то отселилась от семьи дочери, купила себе скромную однокомнатную в Митино. Тоже обманули, конечно, доверчивую интеллигентную дамочку: денег взяли больше, чем положено, а квартира оказалась дальше от метро и хуже по планировке, чем обещалось. Но отдельная.

Чтобы расплатиться, согласилась отдать все имевшиеся в наличии деньги «в рост». Ее «кинули». А в квартиру уже почти что въехала. Отдавать 54 тысячи долларов, а в наличии — четыре... Где интеллигентной даме без мужской поддержки взять в одночасье пятьдесят штук? Если на панель, уже поздно, а на кладбище рано? И вообще жизнь только начинается, и художник-график Арнольд Фролович готов, кажется, сделать ей предложение?

То-то и оно. Действительно, на безрыбье и сама щукой станешь.

Екатерина Васильевна была талантливым химиком. Занялась реставрацией старинной бронзы. Получилось. Пару раз отреставрировала коллекционные вещицы иностранцам. Заплатили баксами.

Платили хорошо. Но, во-первых, шубами можно больше заработать. Во-вторых, и шубами, и реставрацией заработать можно, но медленно. А тут деньги вносить нужно срочно. И Екатерина Васильевна согласилась на предложение знакомого искусствоведа, который давал ей вещицы на реставрацию, пойти вместе с двумя молодыми людьми в некую квартиру; двое молодых людей вскроют сейф; искусствовед определит, те ли вещи в сейфе, которые оговорил заказчик; а Екатерина Васильевна скажет, возможно ли их отреставрировать, чтоб стали как новые. Всего и делов. Ей объяснили, конечно, что никакого криминала тут нет, что вещи эти принадлежат сыну коллекционера, что все равно перейдут к нему по наследству. Но он вроде как хотел бы знать, подлинные вещи, стоит ли их реставрировать и на сколько можно после реставрации рассчитывать на приличном зарубежном аукционе.

И конечно, Екатерина Васильевна, хотя и была доверчивым романтиком, подозревала, что дело нечисто. Но мысли эти от себя гнала. Но... Деньги были очень нужны. Позарез.

И она пошла...

Говорят, первый раз страшно. Неправда. И второй — тоже. И третий

Екатерина Васильевна втянулась. И каждый раз трепетала до жути, до дрожи.

Вначале ей еще вешали лапшу на уши насчет экспертизы относительно будущей реставрации, а потом перестали.

Показали ее Мадам. Та посмотрела на нее проницательно:

— Дамочка трепетная, будет гнуться, но не сломается. Наш человек! Загружайте по полной мере.

И Екатерину Васильевну «загружали». Работала она с братьями Вайнонен, непревзойденными мастерами несанкционированного проникновения в квартиры и хорошо укомплектованные сейфы. После того как братьев взяли на операции, где они были без Екатерины Васильевны, они, конечное дело, никого из организации не выдали и тихо убыли отсиживать свой срок в Мордовии. Месяц работала Екатерина Васильевна с Фросей-лифтершей. У той был свой «роман», своя легенда. Она звонила в нужную квартиру, будучи одетой в спецхалатик обслуживающего персонала, просила о каком-нибудь пустяке, прыскала хозяину или хозяйке в лицо из газового пистолета и дальше по обстоятельствам. Сейфы вскрывать она не умела. Когда Екатерина Васильевна ходила на дело с Фросей-лифтершей, они брали картины, графику, серебряное литье, бронзу, что на виду висело и стояло. Дело Екатерины Васильевны отобрать наиболее ценные вещи. Вот так, начала как химик-реставратор, а стала профессиональным почти что антикваром и искусствоведом.

Ее узкой специализацией были бронза и серебро. Тут она возраст вещиц и их примерную стоимость определяла с точностью до десяти баксов и двадцати лет.

Она давно отдала те злополучные пятьдесят тысяч и заработала еще 50, дабы поменять дочке их «хрущобу» на трехкомнатную в хорошем районе. А в обмене этом квартирном такая зараза, такая дрянь везде. Так и норовят «кинуть». Вначале надо квартиру купить, потом свою продать, обернуться и раздать долги. Тут уж и мебель можно покупать.

Таким трудом, с такой опасностью, с таким страхом заработала она эти пятьдесят штук баксов, добавив на восемнадцать тысяч «зеленых» облигаций и ценных бумаг. И что? И «кинули» ее опять. Как девчонку «кинули»! Ни квартиры для дочки. Ни пятидесяти тысяч баксовой «капусты». Ни ценных бумаг и акций.

Все сначала. Поплакала Екатерина Васильевна, поплакала и стала собираться на дело. Дело предстояло непростое — взять на Кутузовском коллекцию старинного серебра. Ее дело — отобрать серебряные табакерки. На них в Стокгольме хороший покупатель есть. А уж дело Матрены — проникновение в квартиру, нейтрализация хозяина, обеспечение безопасности. Вот у кого в этот день не было никаких проблем, так это у Матрены. Она настолько привыкла ходить на задания, что волнения не испытывала, даже если ей предстояло замочить в один день троих.

А тут «говна-пирога», всего один мужичонка, итальянец. Итальяшек она видала по телевизору. Мужчины они хлипкие, куда им до Матрениных ладошек — как врежет с размаху по ушам с двух сторон — мысли вон.

Проснулась Матрена поздно. Отварила три пачки пельменей в большой кастрюле. Потом вареные — на огромную сковороду, па масло сливочное бросила. А все одно не поместились, хотя сковороду она специально самую большую у Васьки-цыгана заказывала. Трижды пришлось жаренки снимать и снова накладывать, потому что, пока варила, решила: трех пачек будет мало. Сварила еще две. Работа предстояла хотя и знакомая, но тяжелая. Так что покушать надо плотно.

Конечно, пять пачек покупных пельменей — это не пять пачек домашних. Так что ела Матрена с хлебом. Вышло сытнее. Пельмени на сливочном масле подрумянились, смачно хрустели па зубах, вызывая воспоминания детства, когда отчим, армянин Тигран Хачатрян, баловал ее мать и саму Матрену жареными пельмешками. С тех пор и пристрастилась.

Испив чайку, Матрена еще с полчаса посидела у окошка, пусто и тупо глядя на улицу. По улице с трезвоном пробегали трамваи, то один в одну сторону шасть, то другой в другую. Соседи выводили на выгул собак: каких только пород нет на свете!..

«У собак все, как у людей, — пришла через минут пятнадцать к глубокому философскому выводу Матрена, — тоже, пока нужду не справят, никакого интереса у них к жизни нет. Опять же в отношении полов: мужики собачьи так и норовят сзади пристроиться. Кобелины проклятые!» Хотя, в отличие от людей, по наблюдениям Матрены, кобели хоть какие-то при этом слова на ухо подругам шепчут.

Матрена поковыряла зачиненной спичкой в зубах, отметила с улыбкой, что чокнутый Равиль Мустафьевич из 56-й квартиры опять свою любимую кошку Тирану вывел на поводке, как собаку. Все боится, что сбежит от него Тирана к залетным котам. И стала собираться.

Надела кожаную куртку, проверила, как закреплены изнутри на специальных петлях молоток и большой кухонный нож, осмотрела перчатки, чтобы целенькие были, чтоб никаких дырочек (через которые может остаться рисунок пальца) или там петелек, которые могут зацепиться, оставить на месте акции ниточку. Матрена не была опытным криминалистом, но хорошо усвоила советы нанятого для инструктажа бригад капитана из милиции, как надо готовиться к делу, чтобы следов не оставлять.

Надела черный берет, да и поехала на «стрелку», на улицу Чайковского.

Дикая Люся, которой сегодня предстояло убрать двух исполнительниц по окончании акции, встала как обычно рано, сделала зарядку, приняла контрастный душ и сварганила себе грандиозную яичницу с помидорами, сосисками, луком зелененьким и сыром тертым. Очень хотелось выпить: нервишки стали пошаливать. Но пить не стала, а проверила свой «глок». Разобрала на части, протерла, снова собрала, проверила, как быстро и легко накручивается на ствол «глушняк» новой модификации. «Звук так же глушит, а длиной вдвое короче, да и полегче старого будет намного», — с удовлетворением подумала Дикая Люся. Она еще успела по «видаку» посмотреть американский боевичок. Там много без толку бегали и неточно стреляли. Любители, что с них взять. Люся без толку не бегает, а когда стреляет, то попадает. Проверила обойму — полна. Но ей-то понадобятся всего две пульки. Она ведь не промахивается. Однако ж правила игры требовали полной обоймы. Люся выпила на дорогу чашку кофе, присела, чтоб все путем, и, накинув на милицейский китель легкий голубой цивильный плащ, вышла из квартиры. Машина, старенький «Лендровер», была в порядке. Во всех отношениях. Кроме одного — на нее не было документов. Поскольку машина была угнана «шестеркой» организации два часа назад в

Строгино, с улицы Твардовского. Хозяин вряд ли заметил. Время есть. Только ехать надо тихонько, ментам не попадая. А и попадет, с ее то ксивой ментовской да обаянием выкрутится. Правда, ксива тоже фальшивая. Зато улыбка у Люси настоящая. Пронесет.

Екатерина Васильевна встретила Матрену на углу Чайковского и Нового Арбата. Перемигнулись. Знакомы были, но, конечное дело, не дружили. Надобности такой, слава Богу, не возникало. Они друг другу не нравились. Слишком разные у них были судьбы. Екатерина Васильевна добавила бы от себя: и менталитеты. Матрена этого добавлять бы не стала. Хотя слово это и слыхала, вникнуть в его суть не могла.

Обговорили акцию. Да и отправились на место.

Как договорились с итальянцем по телефону, Екатерина Васильевна трижды позвонила в звонок, укрепленный возле массивной металлической двери. «Такую только тротиловыми шашками и взрывать, — усмехнулась Матрена. — Видать, не везде силой, кое-где и умом надо брать». Она дождалась, когда Екатерина Васильевна откликнется на вопрос из-за двери: «Кто там?» словами: «Это я, Нинель, принесла вам табакерку XVIII века работы Гюнтера Хаккершнулера», встала за дверь и заранее расслабила мышцы рук; мышцы же ног, наоборот, напрягла. В момент нейтрализации хозяина у нее должна быть упертая стойка.

Как только дверь стала открываться, Матрена повелительно кивнула Екатерине Васильевне, та метнулась к противоположной на лестничной клетке двери и одним движением залепила смотровой «глазок» заранее доведенной до нужной кондиции жвачкой.

Луиджи открыл дверь шире и сделал шаг навстречу Екатерине Васильевне, державшей серебряную табакерку на вытянутой ладошке, стыдливо, как продающая фамильное серебро по большой нужде русская княгиня.

Луиджи сделал еще шаг. Тем временем Матрена широко развела руки и с двух сторон со страшной силой соединила их на ушах несчастного итальянца. Была она, несмотря на рослость Луиджи, на полголовы его выше, так что упражнение сие не заставило киллершу вставать на пуанты.

Луиджи мгновенно потерял сознание, из ноздрей потянулись струйки крови. Когда Матрена, подхватив обмякшее тело дипломата, втащила его в квартиру и опустила на серый персидский ковер, кровь пошла у собирателя табакерок и из ушей.

Матрена приложила палец к его запястью: пульс не прощупывался. Потрогала за шею. Как ей показалось, в сонной артерии тоже была тишина.

— Готов, — удовлетворенно бросила она сомлевшей Екатерине Васильевне.

В их деле так иногда бывает: уж повезет, так повезет.

И действительно. В подъезд вошли, когда консьерж (или как там его? Раньше-то прапорщик КГБ в подъезде дежурил, а сейчас не поймешь кто) «на минуту буквально» отлучился. Так что не засветились. В квартиру проникли тоже без шухера. Ни соседи не выскочили с мусорным ведром или неписанной собачкой, ни сам хозяин не нашумел. Чисто.

А вошли в кабинет хозяйский — сейф настежь. Вот уж везенье. Матрене возиться с отмычками не придется. А ведь могло бы и так случиться, что пришлось бы брать лишь то, что снаружи. Не всякий сейф Матрене подвластен, она не по этой части. А те, кто по этой, все сидят.

Такие дела. А тут на тебе... На столике журнальном все те табакерки, которые Екатерине Васильевне были «заказаны», в сейфе еще штук тридцать серебряных вещиц, мутотень всякая ножички для разрезания бумаг, чарочки, стаканчики, наборы для трубки, кинжальчики, зеркальца в серебряной оправе, пять фигурок животных из серебра.

Все и взяли. Что серебряное. Поскольку серебро заказывали. А с остальным барахлом и мараться не стали. Денег же в сейфе не оказалось. Жаль. Деньги разрешалось исполнителям брать себе в любом количестве. Деньги ж не пахнут и не светятся.

Но денег не было.

А вещицы заказные Екатерина Васильевна аккуратно упаковала в полиэтиленовые мешочки, потом все сложила в дерматиновую неказистую хозяйственную сумку.

Вышли опять незаметно: то ли все так быстро произошло, что подъездный охранник еще не прописался, то ли опять приспичило. Бывает. А им удача. Вышли из подъезда вместе, а потом — в разные стороны.

Дикая Люся знала, что Екатерине Васильевне идти пешком минут десять по Кутузовскому до места встречи с курьером, которому она по паролю должна передать сумку. Она ее и отпустила — успеется. Почапала за Матреной.

Матрена двинулась размашистым шагом в сторону подземного перехода, спустилась в него, на минуту задержалась у молодой молдаванки, торговавшей красными яблоками, купила с килограмм, но, поскольку сумки у нее не оказалось, взяла все яблоки своими могучими размашистыми пятернями и, откусывая сразу от двух яблок, не спеша двинулась под землей. Завернув за угол, услышала за спиной окрик начальственный:

— А ну-ка, подождите, гражданочка!

Матрене бояться нечего. Она остановилась. К ней шла, строго глядя в глаза, молодая мужиковатая блондинка в милицейском, несмотря на холодрыгу, кительке.

— Вы почему у спекулянток продукты покупаете?

От такой ментовской наглости растерялась даже видавшая хамов Матрена. Она глупо улыбнулась, расставила руки с полными яблок ладонями и промычала в свое оправдание что-то нечленораздельное.

Бабенка в ментовском кителе ухмыльнулась, вытащила из-под висевшего на левой руке плаща пистолет с глушителем, направила его точно в сердце Матрены и трижды нажала на курок. Три хлопка. И нет Матрены.

А ведь хороший была киллер. Только очень заметная. Ее запомнили на прошлом деле, дали приметки в МУР и в прокуратуру. Нужный человечек перезвонил Мадам. И Матрена была приговорена.

А Дикая Люся накинула на плечи плащ, взяла из ладони неуклюже лежавшей на ступенях Матрены яблоко, протерла носовым платком, надкусила, сморщилась и, выплюнув откушенный кусок и отбросив яблоко в сторону, со словами «терпеть не могу сладкое», пошла назад, мимо молдаванки, обратно на ту сторону Кутузовского, по которому сейчас семенила на встречу с курьером Екатерина Васильевна.

Екатерина Васильевна торопилась, кутаясь в капюшон кожаной куртки, одной из первых, привезенных ею в качестве «челнока» из Греции.

В Греции все есть. В Греции сейчас тепло.

Она вдруг почувствовала к себе ужасную жалость. Вот ведь надо же, чтобы так все нескладно: мать умерла, отец женился на другой, у дочери своя семья, никому она не нужна, если честно, даже этому бородатому графику не нужна, ему надо, чтобы она ему борщи готовила, пока он свои церкви на линолеуме режет.

А тут еще холодрыга. Ноги мокрые. И мужика этого итальянского жалко, если помер. А если не помер, то себя жалко, перескажет ее приметы ментам (не заметила, как все чаще стала пользоваться лексиконом урок из бригад Мадам), а те на след. И не так страшно, что арестуют. Хотя, конечно, позор! И даже не то обидно, что дочка может отказаться от матери-уголовницы. Хотя ведь не против была, пока мать куртки и шубы возила, семью кормила. Но, с другой стороны, ведь и не просила мать ни о чем, не просила... А вот страшно. Мадам посчитает, что засветились они с Матреной, да и пошлет за ними кого. Как это у них называется? Чистильщика... И тогда все... полный туман с переходом в закат. И в тюрьме живут люди. А срок ей дадут небольшой. Она никого не убивала. Она всего лишь эксперт. А вот нож под сердце, когда холодное лезвие с острой болью проникает в тело все глубже, все глубже, пока холод не сожмет сердчишко в последний раз... Страшно!

Вот и курьер — седой господин лет шестидесяти пяти, хорошо одетый, благообразный. Стоит возле приоткрытой дверцы машины. И машина хорошая. Не новая, но на ходу, в рабочем состоянии, ухоженная.

— До «Бородинской панорамы» посылочку бабушке не захватите? — спросила Екатерина Васильевна.

— А чего не захватить, если бабушка заметная, а посылка приметная?

Отдала. Старик уехал. Постояла минуту. И умерла. Выстрела она не слышала. Пуля вошла в сердце, и сразу стало холодно.

Последнее, о чем успела подумать: «А в Греции сейчас тепло...»

КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО.

2 АПРЕЛЯ 1997 Г. АФИНЫ

— А в Греции сейчас тепло... — мечтательно проговорила Жанна Магомедова, открывая глаза и сладко потягиваясь.

— Так мы и есть в Греции, — недоуменно обернулся к ней Дима, вытирая с мускулистого сухого тела последние капельки, оставшиеся после контрастного душа.

— Я и говорю: в Греции сейчас тепло, и мы в Греции. Красота!

— Чудачка ты у меня, — прошептал Дима, с любовью и нс остывшим с ночи желанием глядя на обнаженное тело красавицы Жанны, небрежно, словно случайно отбросившей в сторону легкое покрывало.

Они познакомились на конкурсе красоты «Мисс-грация- 95». Жанна уже была топ-моделью, ее карьера за границей уже сложилась, так что это было чистой блажью, капризом, что она захотела участвовать в конкурсе. Обычно на подиум таких смотров выходят никому не известные юные дивы из маленьких провинциальных городков, снедаемые честолюбием, подталкиваемые уговорами  подружек, лишенных их длинных ног и смазливых мордашек.

Жанна согласилась прийти во Дворец культуры «Молодежный», тоже поддавшись на уговоры знаменитого модельера Тима Кирьякова, чтобы покрасоваться в его новых платьях и, возможно, позаседать на виду телекамер в жюри конкурса.

Там ее и увидел Дима. Подошел, познакомился:

— А что, вам самой слабо поучаствовать в конкурсе?

— Зачем?

— А для куража... Принять участие и выиграть...

— У этих малолетних писюшек?

— Именно. Или вы себе кажетесь бабушкой русского подиума?

— Ха!..

— А что же вас останавливает? Неужели сомневаетесь в своей победе? Вы, покорившая залы Парижа, Мадрида и Лондона?

— Да... Искус, юноша, — Жанна с интересом оглядела нервное, жесткое, хищное лицо Димы. В нем чувствовался мужчина- зверь, мужчина-победитель. Она любила таких. И в жизни. И в бизнесе. И в постели.

— У меня и костюмов столько с собой не найдется... — с сомнением посмотрела на подиум, перевела глаза на раздувающиеся ноздри Димы, покачала головкой.

— Это я устрою.

К ним подошел Тим Кирьяков со знаменитым визажистом Ильей Легостовым.

— Никак у нас отбивают девушку? — кокетливо, слегка жеманясь промурлыкал Илья.

— Сильно переживать будете? — иронично-снисходительно к сексуальной ориентации Ильи и Тима ответил Дима. — Я не девушку у вас увожу, я вам предлагаю грандиозный проект: сейчас Жанна наденет положенный по правилам конкурса свадебный наряд, Илья сделает ей кокетливый эскиз прически, и на подиум. Я хочу, чтобы она выиграла этот конкурс.

И она его выиграла. А потом в вызывающем пляжном костюме, в каком была на последнем показе, накинув сверху свадебное платье, в котором начинала смотр, катила с Димой в ресторан обмывать корону «Мисс грация-95». А потом — в отель, где Дима сорвал с нее пятитысячедолларовое платье. И была первая свадебная ночь. И белое свадебное платье валялось, разбросанное, разорванное, расхристанное на желтом иранском ковре роскошного номера гостиницы «Метрополь».

...Они встречались редко. Но оба знали, что эти редкие встречи, эти короткие минуты вдвоем потом будут долго и сладко вспоминаться.

Созванивались, договаривались о встрече. Учитывая киллерское ремесло Димы, это могли быть и Осло, и Мюнхен, и Ницца, и Венеция. Главное, чтобы о месте и времени встречи никто не знал.

На Диму охотились правоохранительные органы России и, через Интерпол, полиции ряда стран Европы. Плюс к тому в последние два года когда он, выполняя приказы Хозяйки, устранил нескольких криминальных авторитетов, еще и пехотинцы осиротевших бригад.

Приходилось очень осторожничать.

В отеле они зарегистрировались по хорошо сделанным фальшивым документам, которых у Димы был целый кейс, а менять фотографии он и сам научился.

Он проверил: Жанна действительно находилась в Афинах уже несколько дней с «официальным визитом»: в зале «Империя» демонстрировала нижнее белье фирмы «Надя Паццоли», и этот кратковременный контракт приносил ей ежедневно десять тысяч долларов.

Дима убрал чистильщиков, сбил со следа киллеров Олега Веретенникова, мотавшихся за ним по всей Европе в тщетной надежде отомстить за убийство в феврале—марте воров в законе Румпеля и Федоса.

Так что был в отличной физической форме. Никогда так прекрасно себя не чувствовал — боли в почке прошли, раны зарубцевались, силы восстановились.

У него было отличное, хорошо пристрелянное оружие.

Он был совершенно спокоен и счастлив.

Алису он из памяти вычеркнул...

Но кожей Дима, чувствовал дыхание смерти. Той самой раскрасневшейся кожей, которую он так тщательно сейчас растирал белым махровым полотенцем.

В комнате было тепло, даже жарко; тело он растер до красноты. Но мороз пробирал насквозь.

— Нервы...

— Что ты сказал?

— Ничего, это я так. Вслух говорю, — успокоил ее Дима. — Будешь что-нибудь пить?

— Нет. Спасибо. В рабочие дни стараюсь с утра не пить. Разве что вечером. И то вряд ли. Выпьешь вечером, а утром вялость, мешки под глазами. Чай не девочка уже. Надо за собой следить.

— Это точно! — Дима осторожно потрогал кожу на лице. Пластическую операцию ему делал Александров Папанидреу-Костас, кудесник, берущий за чудеса гонорары, на которые иной врач мог бы жить годы.

— Как считаешь, меня можно узнать?

— Я тебя с трудом узнала. Если бы не твой взгляд...

— А... Значит, взгляд...

— Ну да... Я сильно сомневаюсь, что ты так же страстно будешь смотреть на посланных против тебя, по твоим словам, киллеров из России. На меня ты смотрел с ничем не прикрытой страстью. Так что я узнала.

— Еще бы!... Столько не виделись... И я тебя не рассчитывал здесь застать. Увидел, представил тебя в постели и... Выдал себя...

— Ничего страшного. От меня ты можешь не таиться...

— Надеюсь. Если и ты меня предашь...

— То что? Убьешь и меня? — тревожно-кокетливо проворковала Жанна.

— Нет, тебя нет. Но прокляну. И тогда тебе все равно жизни не будет.

Жанна вздрогнула, закуталась в одеяло.

— Что-то знобит...

— Это нервное. Я ж говорю, какая-то нервность сегодня разлита в воздухе греческой столицы.

— А... Романтика это все. Не верю ни в какие предчувствия. Пожалуй, я бы выпила глоток «Метаксы».

— То-то же. Я говорю, день необычный. Словно гроза вот- вот разразится.

— Никакой мистики, — уже спокойно, взяв себя в руки, заметила Жанна, делая большой глоток обжигающего греческого коньяка. — Просто сегодня, наверное, неблагоприятный магнитный день. Все гипертоники, сердечники и такие нервные, тонкие натуры, как мы с тобой, испытывают некоторый дискомфорт.

— Твои планы? — спросил Дима.

— Через два часа — мой выход. Так что никаких завтраков; чашка кофе, макияж, и за час я должна быть у визажиста. Одеться мне сегодня, что нищему подпоясаться; скорее раздеться придется, чем одеться.

— Не раздражает?

— Нет. Обычная работа. Что белье, что вечернее платье с украшениями от Картье и Кардена. За белье, между прочим, платят значительно больше.

— Не в деньгах счастье.

— Глубокая мысль. Счастье, счастье... Что это такое? Покой? Богатство? Разделенная любовь? Власть?

— Покой...

— Тогда мы с тобой выбрали не совсем подходящие профессии.

— А счастье, детка, это всегда что-то далекое, недостижимое. Как для нас с тобой покой. Иначе это называется удовольствием, наслаждением, удовлетворением. А счастье — это покой.

Они встретились после показов. Посидели за аперитивом в кафе «Демокрит» с патлатыми студентами, шумно обсуждавшими какие-то очень далекие от Димы и Жанны политические проблемы.

У Димы запищал пейджер. По пейджеру ему могла звонить только Мадам. Это был вызов на связь. Дима быстро перевел цифры, появившиеся на экранчике пейджера, в слова: «Подойди к телефону, тебе позвонят».

Это был нормальный, часто применяемый канал связи. Зная, где ее киллер в эту минуту, Мадам выходила на него по обычной телефонной сети.

Сотового телефона у него с собой не было. Не ждал звонка. И сам никому не собирался звонить в этой гребаной Греции. Но слово Мадам — закон для подчиненных. Как узнала, где он?

Извинился перед Жанной и прошел к телефону.

— Димос Катракис, это вы? — спросил его черноволосый юноша за стойкой бара.

— Я, — кивнул Дима, протягивая правую руку к трубке, а левой сжимая рукоятку «глока» с глушителем во внутреннем кармане куртки так, что сквозь тонкую ткань он мог бы прицельно уложить и этого бармена, и выглянувшего из кухни мордастого повара с вчерашней щетиной на щеках.

— Здравствуй. Это Ашот Баланис. По поручению Мадам звоню. У тебя все в порядке?

— Да. А что?

— Помощь нужна?

— Нет.

— Мы тут тебя потеряли немножко. Хотели помочь. Но потеряли.

— Это не страшно. Сам справился.

— У Алисы проблемы?

— Да, наверное.

— А у тебя нет?

— А у меня нет.

— Может, деньги нужны?

— Налички достаточно. Есть и кредитные карточки. На мои счета гонорары, надеюсь, перевели?

— Обижаешь.

— За мной кто-то ходит тут. Кто, как думаешь?

— Менты, наверное.

— А если люди Ходжаева?

— Нет. Ходжаев тебя потерял.

— А если это «быки» Олега Веретенникова? У них тоже, я слыхал, на меня лицензия.

— Нет. Олег умер, похоронен, памятник поставлен. Что старое ворошить?

— Не слыхал, на Хозяйку никто не выходил с просьбой «сдать» меня?

— Как можно? Ты лучший специалист в нашей структуре. Зачем тебя сдавать?

— Странный тут климат, в Греции. Мотать хочу.

— Документы в порядке?

— Да.

— Куда хочешь ехать?

— Пока секрет.

— Ладно, твои проблемы, твои секреты. Ехай. Надо будет, найдем.

— Это точно. Вы везде найдете.

— Ну, будь.

— А чего звонил-то? Что срочное?

— Нет, просто хотел узнать, как дела. Хозяйка волнуется. Чуть тебя не потеряла. Я нашел.

— Значит, просто так звонил?

— Просто так.

Странно. Просто так Ашот никогда и никому не звонил. Очень свое время бережет. И ничего лишнего не делает и не говорит. Странно.

Он вернулся на место. Жанна уже разлила, не дожидаясь его возвращения, холодное красное «студенческое» вино в бокалы.

Небритый кудлатый бармен с улыбкой и равнодушием смотрел на красивую женщину.

Не повезло ей с мужчиной, подумал. Утро ли, день ли, а ему в вино наркотик приходится подсыпать. Наркоман... А с виду такой еще крепкий. Сколько он, Леонидас, повидал на своем веку наркоманов в этом студенческом кафе! Начинают с легких, с травки, с марихуаны, а потом нюхают кокаин с листа, сыплют «снежок» в бокалы с вином, колются прямо в туалете. Недолог у них век.

— Твое здоровье, — приподнял свой бокал Дима.

— За тебя. Знаешь, я даже, кажется, тебя любила. Прости, если что не так.

— Откуда эти слезы, детка? Я тоже тебя любил. Более того, тебя люблю и сейчас. Будь счастлива и не плачь.

— Это чисто нервное.

— Что-то вино у них горчит, сыплют в него, поди, всякую дрянь для крепости, а молодое вино и не должно быть крепким. Оно...

Он с удивлением посмотрел на Жанну. Ее лицо стало вдруг большим и красным, потом вытянулось в высоту, став похожим на зеленую бутылку, и вдруг со страшной скоростью стало удаляться от него. Он хотел закричать, но с его губ сорвался лишь короткий хрип. Дима уронил голову на столик.

— Нужна помощь? — подскочил участливо бармен.

— Нет, справлюсь сама. Вон наш приятель идет, он и поможет дотащить мужа до машины.

В машине ликвидатор определил: Дима мертв.

Второй ликвидатор, чистильщик, сидевший у окуляра винтовки с оптическим прицелом на здании напротив кафе, удовлетворенно крякнул, когда машина с телом Димы отчалила от кафе и, набрав скорость, резко ушла по боковой улице в сторону центральной магистрали. Тщательно прицелившись, поймал в перекрестье лоб бармена и плавно нажал на курок.

Тем временем машина с мокрой от волнения, дрожавшей мелкой противной дрожью Жанной и вялым, еще не деревенеющим Димой добралась до виллы «Магнолия» на окраине Афин. Выбежавшие из виллы пехотинцы подхватили тело и отнесли в дом.

— Как стемнеет, так и похоронят, — заверил ликвидатор.

Жанна, сидевшая на переднем сиденье рядом с водителем, ничего не ответила. Даже не шелохнулась.

Ликвидатор с заднего сиденья спросил:

— Может, попрощаться с ним хочешь?

Жанна молчала.

— А и то верно. Зачем прощаться? Не навсегда расстались. Вечером и встретитесь.

С этими словами ликвидатор накинул на тонкую, красивую, смуглую шейку Жанны шелковый шнур и, резко разведя руки, затянул удавку.

Жанна не сопротивлялась, не извивалась всем телом, не хрипела, как это делали многие другие.

Когда увидела лицо умирающего Димы, сразу поняла, что тоже не хочет жить.

И она умерла.

Тогда ли, когда упал головой на стол Дима в кафе «Демокрит», или когда ликвидатор, врач по образованию, констатировал в машине его смерть, или когда машина подошла к вилле и вялое тело Димы вытащили из салона, задев головой о ступеньку и даже ободрав щеку уже мертвого Димы, или когда шелковая удавка легла на шею? Как теперь узнаешь? Вскрытия здесь не делают. Убивают и хоронят. И вся недолга.

Похоронили их вместе, шагах в двухстах от виллы «Магнолия». Могилку выкопали неглубокую. Не потому, что ленились. Просто земля здесь уж очень каменистая. И времени мало. Да и нужды не было глубоко закапывать. Нужда была как раз в обратном — чтобы по наводке верных людей в Москве, после утечки информации из криминальных кругов в правоохранительные, приехали бы сюда московские менты и прокуроры, и на весь мир в СМИ объявили: Дима Эфесский убит.

Хозяйке перед криминальными авторитетами отчитываться надо. Она с «коллегами» считается: раз попросили убрать Диму, ее люди и убрали.

А как же? Ей с ворами жить. А чтоб ей жить, эти двое должны были умереть...

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ.

ТОЧКА В «ДЕЛЕ»

— Ну, вот и все, — подытожил совещание прокурор города Рудного Александр Петрович Мищенко, — будем освобождать.

— Может, просто изменим меру пресечения? — спросил неуверенно Деркач. — Все-таки ему много чего можно «навесить»: и обстоятельства совершения преступления утаивал от следствия, и косвенно содействовал двойному убийству — и вообще бич, ханурик, подонок.

— Но не убийца, — поднял вверх палец Мищенко, — а это принципиально меняет суть дела. «Дело» же, возбужденное по факту убийства двух женщин, совершенного в условиях неочевидности, мы закрывать не будем, а передадим его в Генеральную прокуратуру с нашими наработками, данными экспертизы. Может быть, даже кое-кого пошлем в Следственное управление Генпрокуратуры на стажировку. В бригаду Александра Михайловича Муромцева, в некотором смысле моего учителя, — он пристально посмотрел на Деркача. Но тут же перевел взгляд на Ванечку Семенова. У того глаза загорелись честолюбивым огнем. — Ну, да решим по обстановке, кого в Москву пошлем. Может, и никого. У нас тут дел больше, чем людей.

— А Авдеева...

— А Авдеева будем выпускать. Семенову поручим подготовить все нужные документы, пока мы с товарищем Деркачом обсудим план оперативно-следственных действий по делу об убийстве церковного сторожа и хищении ценных икон.

Пока Семенов печатал на старой «Эрике» документы об освобождении Авдеева из-под стражи, пока согласовывал вопрос по телефону с дежурным по горотделу МВД, созванивался с капитаном Петруничевым, чтоб тот все-таки подержал под наблюдением Авдеева, пока заваривал крепкий чай в старом, с трещинкой чайнике, Мищенко слушал доклад Деркача, время от времени поправляя, советуя, поощряя или не соглашаясь с планируемыми следователем действиями.

— Ну, давай подведем итог. Нами выдвинуты три версии.

Первая: преступление совершено лицом, освобожденным из мест лишения свободы по отбытии наказания или условно освобожденным от наказания с обязательным привлечением к труду. «Пальчики» с «райских врат» храма надо проверить по милицейской картотеке. Посмотреть, нет ли кого из работающих «на химии» в поселке «Химволокно-2», кто в прошлом специализировался на хищениях церковной утвари и икон.

Вторая версия: преступление совершено морально разложившимся лицом с целью сбыть краденое и уйти в запой. Проверить с этой точки зрения городских алкашей, а также пьяниц окрестных сел.

— Это ж сколько людей проверять придется? — усомнился Деркач.

— Кажется, что много. Пьют действительно почти все. Но не все руку на храм поднимут. Народ-то у нас в районе все же пьющий, но православный, совестливый.

— Вашими бы устами...

— Значит, проверить пьяниц, я сказал! И точка. А также душевнобольных.

— А это зачем?

— Был у меня в практике случай, когда батюшку убил и иконы из церкви украл и утопил в пруду сумасшедший. Иконоборец, так сказать. Так что проверь. Сейчас из-за нищеты областная психбольница далеко не всех, кого бы надо, в стационар кладет. Проверь также, не появилось в городе какой секты сатанинской или тайной политической организации, которая бы ставила своей целью бескомпромиссную борьбы с православием.

— Ну, вы придумаете, Александр Петрович...

— Я сказал, проверь! Сам не думаю, что версия перспективная. Но проверь.

Третья версия: преступление совершил кто-то из родственников церковного сторожа на бытовой, так сказать, почве. А иконы украдены, чтобы нас со следа сбить...

— А если все же в основе именно кража старинных икон, и сторож убит, чтобы устранить единственного свидетеля? И убийство, и кража — дело рук профессионала.

— А «пальчики» на «райских вратах»?

— «Пальчики» — инсценировка. Чужие пальчики.

— Молодец. Хотя не слишком ли много инсценировок для маленького районного городка? Как считаешь? Что это вдруг все «высокие профессионалы» криминального мира в Рудный зачастили? Или та же банда, что за старинными перстнями охотилась?

Деркач стыдливо понурил кудлатую голову.

— Нет, сынок. В инсценировку не верю. Не потому, что вещь невозможная. Проверите с Ваней и эту версию. Но не верю в такие совпадения. Не верю.

Шустрый Ванечка одной рукой, как говорится, чай заваривал, другой документы печатал; одной рукой чай разливал, другой документ на подпись прокурору города подсовывал.

— Красиво работает, — горделиво кивнул на ученика Деркач. И уже самому Ванечке, шутливо щурясь: — Будешь таким быстрым, присвою лично чин «Деркач I категории».

— Вы все обещаете, товарищ юрист первого класса, — отшутился Ванечка.

Молча отхлебнув чаю из стаканов в анодированных подстаканниках, переглянулись, одобрили крепость заварки.

— Ну, что, будешь спорить, как Жеглов в «Место встречи изменить нельзя», или, как Шарапов, побежишь лично Авдеева освобождать?

— Ни то, ни другое. Авдеев — не агнец невинный. Освободить освободим, но егозить перед ним не будем. Не зря, ох не зря он дурачком прикидывался. Уверен: знает он тех «монашек», помнит их в лица, а примет не дает, со ссылкой на помутнение рассудка. Так что пусть Семенов его освобождает. Ему как раз по стажерскому чину с такой шелупонью возиться.

— А нам всем, сынок, по чину с всякой дрянью возиться, — поправил его Мищенко. — Так что от чина специфика ремесла нашего не зависит.

Прокурор посмотрел с сожалением на ставшее печальным, как у красной девицы, красивое личико Ванечки Семенова. На лице было написано, как ему неохота тащиться в СИЗО освобождать на ночь глядя Авдеева.

Но надо, значит, надо. Как договорился с Петруничевым, тут же перезвонил ему. Тот обещал с утра взять квартиру Авдеева под наблюдение. Ванечка еще посомневался: может, надо бы настоять, чтоб люди Петруничева встретили Авдеева у ворот СИЗО и «довели» до дома, но знал, как хреново с людьми в УГРО, знал, что недосыпают ребята и так, а тут еще Авдеев этот, сволочь, судя по всему, редкая. Ничего с ним за ночь не случится. Ему и идти от СИЗО до дому минут десять. Так что Авдееву уже завтра такая возможность представится: нарежется, пойдет к вокзалу шалав клеить, тут его хулиганствующие подростки, конечное дело, могут побить. Но не убьют, однако. Опять же завтра. А сегодня... Ничего сегодня с Авдеевым не случится.

«Ничего сегодня с Авдеевым не случится», — подумал и капитан Петруничев.

— А с завтрашнего утра присмотрит за ним участковый Кузьмичев. Действительно, не оперов же посылать следить за этим жалким пьянчугой!

Он уже снял один сапог и собрался снять второй, чтобы, блаженно вытянув гудящие ноги, часок покемарить в кресле, кинув ступни на старый колченогий стул, да остановился. И так и остался сидеть в своем кабинете — одна нога в коротком десантном сапоге, вторая уже в вигоневом сиреневом носке.

Вспомнил капитал Петруничев суровый наказ подполковника из Управления кадров МВД. Тот специально звонил вчера Петруничеву, строго наказал:

— Если хочешь, капитан, получить большую звезду завтра, а не через сто лет, то сразу же позвони мне, в любое время суток, когда прокуратура города изменит меру пресечения для Авдеева.

Сильно тогда удивился капитан Петруничев: чего это Москва таким мелким делом интересуется? Опять же какой интерес к далекому Авдееву может быть у подполковника, который курирует кадры провинциальных управлений? Вроде как вне пределов его компетенции вопрос-то. В другой ситуации Петруничев, преодолевая брезгливость, возможно, и «стукнул» бы в Управление внутренней контрразведки. А тут вот осекся, удержал себя. Ведь действительно вчера должны были дать майора. А дадут не завтра, а послезавтра, как раз к выходу на пенсию. Сильно подговнить может подполковник в случае чего. Ну, надо им знать о каком-то Авдееве, ну и будут знать... Тоже делов «говна-пирога», как говорится. Они уж о свадьбе с Татьяной сговорились. Как раз бы в праздничном застолье появиться в новеньком мундире с большой майорской звездой.

А и что такого? А ничего. Тоже мне, «секрет поля в шинели», говаривала преподавательница в Школе милиции.

Он снял трубку и набрал номер подполковника, который тот ему продиктовал давеча. В далекой Москве тут же откликнулись. Словно у аппарата дежурили. Мужской голос, узнав, кто звонит, сменил жестяную строгость на дружелюбно-панибратский тон:

— Вот, понимаешь, спасибо, что позвонил, старичок. Я подполковнику тут же информацию передам. Так когда, говоришь, выпускают Авдеева?

— Прямо сейчас. Минут через тридцать уже и домой почешет, — недовольно брюзгливо процедил Петруничев.

— Ну, вот и хорошо. А то, понимаешь, дело на контроле.

У кого на контроле, голос не конкретизировал. Может, у самого министра.

И хрен с ними со всеми! Ничего за эти полчаса с Авдеевым не случится. А завтра Кузьмичев возьмет его под «отеческую» заботу.

Кабы знал честный, но недалекий Петруничев, что номер, по которому он звонил, принадлежал «почтовому ящику», через который передавалась информация по оперативным вопросам внутри организации, руководимой Хозяйкой, наверное, сильно бы удивился. А если бы узнал, что телефон, номер и явочная квартира, где телефон был установлен, через пятнадцать минут уже сменили владельцев, реквизиты, и все концы, которые могли бы любопытствующих повести вверх или вниз по вертикали информационной цепочки, были «сунуты в воду», удивился бы еще больше. То есть в воду в прямом смысле слова.

Человек, принявший информацию, тут же передал ее по междугородному телефону в город Рудный некой даме по имени Галя, которая вот уже три дня проживала в местной гостинице под фамилией Решетникова Маргарита Тимофеевна, корреспондент газеты «Московская молодежная». После этого, протерев всю мебель и ручки, натянув перчатки, человек вышел из квартиры и закрыл дверь.

Проходя по Москворецкой набережной, он наклонился над водой и, отведя руку далеко в сторону, швырнул ключ в Москву-реку.

При этом он на мгновение потерял равновесие. Этого оказалось достаточно невесть откуда взявшемуся человеку, чтобы крутануть руку за спину дежурного с «явки», и при этом невольно откинуть голову назад, обнажив кадыкастую морщинистую шею. В шею хищно впился острый тонкий нож, с первого раза перерезав горло, столь неосмотрительно обнажившееся в холодный весенний вечер. Одним рывком тот шустрый человечек перебросил ноги кадыкастого господина через парапет, и тело с глумливым чмаком плюхнулось в грязную в этом месте от мазута и мусора воду. Кругов на воде почему-то не возникло.

Тем временем молодая женщина, откликавшаяся на имя Галя, сдала номер, после чего сожгла за углом, над урной, паспорт, в котором была названа Решетниковой Маргаритой Тимофеевной.

Теперь у нее в кармане длинной кожаной турецкой куртки лежит совсем другой паспорт. На имя Валентины Ильиничны Штусь.

Хотя звали женщину вообще-то Люсей. А наиболее близкие в организации люди звали и вовсе странно — Дикой Люсей.

Она взглянула на часы. Время позволяло, как говорится. В «комке» купила бутылку пива «Бавария» и, стоя тут же у палатки, жадно выпила ее. Хмуро посмотрела на продавца, но, видно решив, что он сквозь бутылки, заставившие витрину, все равно лица ее не видел, махнула на него рукой. Фигурально, конечно: «Ну его. Пусть живет, каа-зёл гребаный».

Сунув кулачки с обгрызенными до мяса ногтями в глубокие карманы куртки, быстрой, почти спортивной, мальчишеской походкой направилась по улице, ведущей от отеля, где останавливались редкие в городе Рудный командированые, к центру города.

Завернув за угол, она огляделась, не заметив ничего подозрительного, миновала два квартала по улице Ленина, свернула на Первомайскую, оказалась в двадцати шагах от здания СИЗО, год назад созданного на базе закрывшейся за ненадобностью средней школы.

«Как раз вовремя подошла», — похвалила себя. Потому что в ту минуту, когда она наклонилась, закрывшись от ветра, чтобы прикурить, из здания вышел, воровато озираясь, среднего роста, плохо одетый человечишко.

Проходя мимо нее, он осклабился, обнажив редкие, почти совсем выеденные до корней кариесом зубы, гнусаво просипел:

— Потрахаться не желаете, миледи?

Он снова воровато огляделся и, убедившись, что они на всю улицу одни, осмелел:

— Так что? У меня и поддать найдется, и хата есть. А?

— Сколько дашь? — спросила, сильно затягиваясь, девица с многими именами.

— Во — пятьдесят тыщ, — показал кучку смятых десятитысячных.

Она подошла вплотную, чтобы, как казалось, рассмотреть, наберется ли в кучке пятьдесят тысяч, и вдруг, резко отведя руку назад, вонзила острый длинный нож ему в шею, под подбородок. Он умер мгновенно. У Дикой Люси осечек не бывало. Следки из города Рудного к организации и одной из ее лидерш — Мадам, были засыпаны.

* * *

Тем временем в своем кабинетике в Благовещенском переулке старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре России Александр Михайлович Муромцев захлопнул папку с надписью «Мадам — Анаконда», у него были все основания, чтобы выписать ордер на арест Валентины Степановны Паханиной: новый Уголовный кодекс позволял привлекать к уголовной ответственности не только исполнителей, но и организаторов убийств и разбойных нападений.

17 АПРЕЛЯ 1997 Г. МОСКВА. ГЕНПРОКУРАТУРА.

А. МУРОМЦЕВ

— Извини, ноги устали. Может, как хозяину кабинета, и невежливо, но...

— Да о чем ты говоришь, делай как тебе удобнее. Чай не мальчики. У меня вон в левой пятке шпора начала расти... Знаешь, что такое?

— Знаю. Жена жалуется, а меня Бог миловал.

— Меня вот нет. Съездил вчера на нашу медицинскую базу на Истру. Там хирург — замечательный человек, молодой, красивый, умный и уже опытный. Он мне года два-три назад очень хорошо позвоночник выправил. Он еще и мануальной терапией занимается. А тут к нему с этой шпорой. Так он мне, кроме лекарств и совета ходить в мягкой обуви, еще и сто пятьдесят рецептов разных ванночек для ноги выдал: и с аптечными снадобьями, и с народными, с травками там всякими.

— Неужто сто пятьдесят?

— Это, конечно, фигурально. Но главное — помогает. Хожу теперь по прокуратуре на «радость» нашим генералам, что в мундирах и туфлях томятся, в джинсовом костюме и кроссовках фирмы «Рибок». Красота! А если кто спросит, что я так неофициально одет, отвечаю: доктор прописал. Действительно, не пойдешь ведь в форме старшего советника юстиции и кроссовках. Нет, как говорится, худа без добра.

— Это точно. Худа без добра нет, — улыбнулся старший следователь по особо важным делам при Генпрокуратуре России Александр Михайлович Муромцев. Не снимая ног со стоявшего напротив кресла, он налил вскипевшую воду в чайник, помешал ложечкой, чтобы образовалась густая пенка. Посмотрел с симпатией на сидевшего напротив него во втором кресле его небольшого кабинетика высокого спортивного человека с седыми короткими волосами вокруг давно сформировавшейся лысины и с седой бородкой на усталом умном лице. Он уважал старшего советника юстиции Егора Патрикеева за обширные знания в той области, в которой чувствовал себя дилетантом. Юрист, одно время даже военный юрист, Патрикеев заочно окончил курс истории искусств истфака МГУ, защитил кандидатскую диссертацию о творчестве Бориса Кустодиева, а затем и докторскую на тему «Русские художники XIX века в контексте истории Государства Российского», но не ушел из прокуратуры. Более того, отработав ряд лет главным экспертом по преступлениям, связанным с антиквариатом, изобразительным искусством, драгоценностями, вдруг принял предложение своего друга, заместителя Генпрокурора по следствию Бориса Михайловича Кардашова и ушел во вновь создаваемое управление специальных операций. Объяснив так:

— За столом с лупой над иконой еще успею посидеть, когда все мои болезни и травмы начнут «брать за горло». А пока силы есть, интересно в новом управлении поработать. Пойми, Саша, — говорил он три месяца назад, когда они обсуждали его переход с Муромцевым, — дело не в том, что на должности замначальника управления мне генеральские звезды светят, хотя, что греха таить, плох солдат, который не носит генеральские погоны в вещмешке, мне это действительно интересно. Я пока в приличной форме. Но, судя по результатам последнего обследования на Истре, мне этой формы хватит максимум на четыре- пять лет. Вот отработаю на оперативном направлении пяток годков, получу звезду по должности госсоветника и вернусь к своей экспертизе. Пойми, ты сам всю жизнь на оперативной работе, наше новое управление и ОСО — это же своего рода прокурорский спецназ. У нас в прокуратуре никогда не было своих инструментов реализации верных, по закону принятых решений; теперь есть. Мы можем не только найти и задержать преступника, но и вернуть на родину украденные произведения искусства, уникальные драгоценности, осуществить экстрадицию по согласованию с Интерполом, как это делает служба маршалов в США, и, в соответствии с новым законом о прокуратуре, сделать еще кучу полезных для Отечества вещей. Опять же, хотя мне годков порядочно, но в прошлом — мастер спорта, «черный пояс», служба в частях особого риска в армии. Нет, и не отговаривай. Попробую себя в новом деле.

А Муромцев и не отговаривал. Он понимал кураж друга. И спортивный, и профессиональный, и должностной. Знал, что Егор сильно переживал, когда уникальные ценности утекали за бугор в результате действий организованных криминальных структур. Знал и о том, о чем мало кто знал: именно Егор вместе с Сашей Ольгиным, заместителем Генерального по кадрам и международным связям, был инициатором и автором концепции нового управления. Начальником управления пришел толковый и многоопытный генерал из ФСБ. Егор и не претендовал на должность начальника, место заместителя ему улыбалось больше, поскольку на этой должности он мог максимально реализовать свои знания и свой уникальный научно-практический опыт.

Муромцев разлил чай по хрустальным стаканам.

— Когда чашки заведешь?

— Да были чашки, были. «Ухнула» весь мой сервиз одна прелестная девица, бывшая у меня на стажировке. Понесла мыть в туалет после чаепития. Ну, девица на что-то засмотрелась по дороге...

— На тебя, наверное, если ты был в генеральской форме...

— Да нет, правда, споткнулась и «ухнула» сервиз.

Разговор перескочил на другую тему.

— И что, действительно, как писала в «Московской молодежной» эта красотка Маша Гринева, три монашенки убили тех женщин?

— Инсценировка была. Бригада киллеров-грабительниц, состоявшая из трех девиц-рецидивисток, действовала под разными легендами и камуфляжами. Талантливо их раскрыли. Тут, правда, горпрокуратура хорошо поработала. Там прокурором Мищенко. Он у меня тоже когда-то на стажировке был. Они в основном и раскрыли. А ко мне дело попало, потому что банда работала по всей стране. Ну, вышли мы на их след в Питере. Не скрою, помог информатор, без агентов ни нам, ни милиции сейчас с оргпреступностью не справиться. Информатор вывел на банду. Банду отследили. Взяли с поличным во время ограбления коллекционера в Златоусте. Можешь себе представить, у него была коллекция монет, золотых и серебряных, аж с времен Александра Македонского!

— Представить это я себе могу. Не пойму, как вы раскололи таких опытных рецидивисток...

— Ну, то, что взяли с поличным, это нам в плюс. А мы им, по мере расследования, все новые и новые данные экспертиз по их другим делам! Приперли к стенке. Одна и начала колоться. И вышли на заказчицу, которая давала им лицензии на отстрел конкурентов, заказывала конкретные коллекции, на которые у нее уже были покупатели за рубежом. Она же и обеспечивала «коридор» на границе.

— Вот об этом, учитывая мой нынешний интерес, поподробнее.

— Сейчас, сейчас. Вначале огорошу тебя. Знаешь, кто была эта самая заказчица?

_ ?

— Про Мадам что-нибудь слышал?

— О ней у нас только глухие не слышали. По-моему, не одна бригада, причем в разных управлениях, ее делишками занималась, да ничего ей инкриминировать не смогли. Как уж выскальзывает.

— Как анаконда...

— Не понял...

— А у нее кликуха в криминальном мире была — Анаконда. Мадам ее звали «шестерки», а те, кого она «удушивала» в своих предпринимательских объятиях, звали ее «любовно» Анакондой. Вот уж действительно хватка у этой милой и любвеобильной бабенки была как у удава.

— И что теперь? Взяли ее?

— У нас не так быстро это делается. За ней такой шлейф разнообразных преступлений тянется, а следки ведут в такие высокие сферы, что, во-первых, мне все эпизоды надо раскрутить до ее задержания, набрать ворох аргументов против нее. Тут пришлось с Русланом Бадмаевым тесно поработать. У него по ее финансовым пирамидам, по незаконному обороту сырых алмазов накопилось много чего горяченького. И с МВД, и с ФСБ сотрудничаю. Но с минимальным кругом людей. Есть основания полагать, что у нее информаторы имеются в самых высоких кабинетах правоохранительных органов. Вот обложу ее со всех сторон, чтоб Анакондочка моя не ускользнула, и уж тогда пойду на задержание. Ни минутой раньше.

— А что ты про «коридор» говорил?

— Ну, вот тебе только один эпизод, раскрученный нами намедни. — Муромцев с трудом поднялся с кресла, ойкнул, снова сел, натянул на распухшие ноги туфли, прошел, хромая, к окну, выглянул в переулок, задернул штору, проверил, включен ли прибор, гарантирующий защиту от прослушивания ведущихся в кабинете разговоров, сел на свое место, отхлебнул остывшего чаю, поморщился.

Может, разогреть водички? Если лень за свежей идти, я схожу, — предложил Патрикеев.

— Да нет. Нормально. Это я не от чая и не от ноги. Мужика жаль.

— Какого мужика? Убиты в Рудном две женщины, убийцы женщины, организатор банды — женщина, а ты мужика жалеешь.

— Добавлю, барыга в «деле» и курьер, которая везла заказанный товар в Хельсинки, — женщина. Причем молодые и красивые. Вот мужа курьера я и жалею.

— Извини, не буду перебивать, что можно, сам скажешь. Я весь внимание.

— Информатор вывела на вероятного курьера. Похищенные в Рудном и в Питере два уникальных перстня и коллекцию старинных русских орденов банда передала питерской барыге по имени Инесса. Она у нас и в ФСБ давно была в разработке. Тут мы сразу двух зайцев убили: отследили банду, которая с ней контакт имела, и проследили, на кого барыга вышла. А вышла она на... жену заместителя нашего военного атташе в Хельсинки, очень честолюбивого и толкового офицера, засидевшегося в полковниках и рвущегося на большую работу. Мужик был сильный, работящий, свободно владел тремя языками европейскими, в том числе финским и шведским, имел хорошие перспективы возглавить в близком будущем скандинавский отдел ГРУ. Тем более что у него за плечами уже был ряд весьма успешно проведенных операций в Осло и Стокгольме, а из столицы Суоми шла интереснейшая информация, касающаяся не только вопросов организации армии Финляндии, но, что более важно, по контактам армий стран Скандинавии со Штабом НАТО. А тут жена.

— А что жена? Сам говоришь, красавица...

— Эх, старина, не все то золото, что блестит. Красавица, честолюбивая, да еще и не только, как бы это сказать, застенчивая. А если прямо, то напористая такая бабенка. Муж бы и так сделал карьеру. А ей все хотелось ее ускорить. А тут такое знакомство. На банкете в нашем посольстве во время пребывания нашей партийно-правительственной делегации в Хельсинки знакомится она с женой одного из вице-премьеров, тоже не последней дамой в государстве — директором крупного НИИ. Та и просит, при оказии, так сказать, не в службу, а в дружбу, захватывать кое-какие пустячки. Так, кейс, пакет, сверток. «В интересах государства, ну, вы понимаете? Но это как бы по другой линии, не по линии, по которой работает ваш муж. Вы меня понимаете? Вот именно. И ему знать об этом не надо, пусть лучше узнает о присвоении генерала неожиданно. Ха-ха! Вы меня понимаете? А диппочту не просматривают на границе, тем более на границе с дружественной Финляндией. Так что риска никакого. Вы понимаете? Риска нет, а резон есть».

Словом, уговорила эта дама, жена вице-премьера...

— Которого?

— Ну, это отдельный разговор. Может быть, и тебе придется по линии ОСО в эту операцию включиться, так что ее данные впереди... Итак, дама согласна. Ей привозят в Хельсинки из Куопио пакет. Она его в Москву. Там за ним приезжают. И все дела.

— А что в пакете?

— Граненые алмазы — брильянты. В Финляндии есть такая фабрика в Куопио по огранке сырых алмазов. Наши криминальные группы переправляют туда сырые алмазы из Якутии и получают готовые, амстердамской огранки, работы лучших европейских мастеров брильянты. Вот ты специалист, ты можешь отличить огранку амстердамскую от индийской, пражской или смоленской?

— Конечно.

— А стоимость у них разная?

— На мировом рынке очень большие «люфты».

— Вот то-то же и оно! Так называемый «индийский товар», мелкие алмазы они обрабатывали на наших нелегальных фабриках, а покрупнее в Финляндии. Так что дамочка эта, что частенько ездила навестить родителей и детей, обучавшихся в специальной школе с математическим уклоном в Москве, оказалась идеальным курьером.

— И вы вышли на банду, затем на заказчицу — Мадам Анаконду. Но как вышли на хозяйку всего этого разветвленного бизнеса? Неужели курьерша-«дипломатка» легко сдалась?

— Сражалась до последнего. Но — свидетели, видеосъемка, «пальчики», вещдоки, изъятые на границе. Скандал!.. Тут пахло не потерей большой звезды, а расставанием с имеющимися тремя средними. Это для мужа. А ей просто грозил срок. Вот все это взвесила дамочка и... дала показания на Хозяйку. Если от показаний не откажется, грандиозное дело может раскрутить!

— Она-то не откажется, — задумчиво проговорил Патрикеев. — Но вот... Хорошо ли ее охраняют?

— Мы постарались, чтобы утечки не было...

— «Вещицы» краденые отпустили в Финляндию?

— Да. Проследили, к кому они попали. Изымем, в соответствии с общепринятыми в европейских странах законами, когда закроем дело. Думаю, в интересах этой бабенки ничего не говорить Хозяйке.

— Ты с ФСБ работаешь по этому делу? Они ведь могут несознательно, но дать утечку, — скажем, поручить следить за мужем в связи с потерей к нему служебного доверия. Тот заметит слежку, начнет нервничать. Она тоже... Ситуация может оказаться сложнее, чем ты думаешь.

— Возможно, ты и прав. Я свяжусь с мужиками из ФСБ, обсудим режим особой секретности. Ты что, уже собираешься?

— Да. У меня тут кое-какие мыслишки возникли в связи с моей очередной командировкой в Вену. Там уже сидят наши, Черешнина и Бобренев, по факту похищения ребенка. Кстати, сына вице-премьера...

— Ну, это, наверное, другая семья. У нас вице-премьеров много. У «моей» детей нет.

— Там, понимаешь, тоже нити тянутся к крупной организации в России, занимавшейся торговлей детьми. И похоже, поддержку они имели очень высокую. Как минимум, за этим стоит жена одного из заместителей министра здравоохранения. Но думаю, кое-какие барьеры и ей было бы не взять, не будь у нее еще более могущественной поддержки. Вот и хочу одну версию проверить, которая тут, у тебя, и родилась в моей седой голове.

2 АПРЕЛЯ 1997 Г. МОСКВА.

ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ ПОЛКОВНИКА РЕУТОВА

Весна в этом году не задалась. Вот уж не везет, так не везет. С таким хорошим настроением ехал поездом Хельсинки — Москва полковник Главного разведывательного управления Виктор Сергеевич Реутов в Москву! Почему-то казалось, вырвется из дождливого Хельсинки, приедет в Москву, выйдет на Гоголевский бульвар, а там весной пахнет, листики повыскакивали из почек, травка пробилась сквозь зимние собачьи какашки. Весна в Москве!

В аэропорту у него на платной стоянке была машина, подержанный «Рено», а пришлось домой пилить на метро. Да ведь не так и далеко: от «Комсомольской» до «Библиотеки имени Ленина», там из-за замеченного на вокзале дождя прошел под землей на «Арбатскую», вышел на площадь, к «Праге», улыбнулся: дождь кончился, и на «Прагу», с которой во время работы в Генштабе были связаны приятные воспоминания о юбилейных офицерских банкетах, приятно смотреть.

Дождь кончился, но было прохладно, неуютно. Весна в 1997 году явно задерживалась. Он спустился в подземный переход, постоял минуту возле девушки, срисовывающей смеющееся сержантское лицо с фотографии, которую держала в сухих бледных руках женщина лет сорока пяти—пятидесяти, во всем черном. Домысливать ситуацию не хотелось. Он прошел мимо. Но потом, когда шел по Суворовскому бульвару до Никитских ворот, все время вспоминал смеющееся лицо мальчишки-сержанта и застывшее — его матери. Ситуация, к сожалению, достаточно распространенная для «мирной» России 1997 года.

Реутов вошел во двор своего дома, поднялся на третий этаж, открыл дверь квартиры, с удовольствием вдохнул нежилой пыльный воздух. Вот он и дома! А дом, даже холодный и нежилой, пахнет теплом. Домашним теплом.

Приоткрыл окно, впустил в ограниченное пространство своей двухкомнатной квартирки шумный, наполненный птичьим гомоном и визгом автомобильных тормозов воздух Суворовского бульвара. В окно виднелось могучее здание Генштаба. Туда ему и предстояло через час явиться. Благо что квартира, доставшаяся в наследство от летчика-полярника, родного дяди, генерала Реутова, была совсем рядом. Он вполне успевал принять душ, побриться, сварить чашку кофе и выпить его с булочкой, полученной в вагоне. Теперь к купейному билету в литерных поездах давали целый набор для завтрака или ужина, в зависимости от того, когда аппетит разыграется. У него разыгрался только под утро.

И в ванной комнате, принимая контрастный душ, и в кухне, заваривая душистый «Арабик» в серебряной турке, и потом, механически жуя булку с нежным плавленым финским сыром и глотая обжигающий кофе, Виктор Сергеевич все думал, думал...

Зачем его так неожиданно вызвали в Главное разведывательное управление Генштаба? Да еще и не к непосредственному начальнику, шефу Скандинавского отдела генерал-лейтенанту Перфильеву, а сразу к новому начальнику ГРУ генерал-полковнику Шепелеву?

Мысленно пробежался по последним годам службы... Вроде бы нигде не было упущений. Без нареканий отбыл весь срок плановой командировки в Югославии. За 1992 — 1996-й ни разу не воспользовался законным правом на отпуск. Правда, жена ездила по три-четыре раза год в Москву, где в спецшколе с математическим уклоном учились двое сыновей, его гордость — Олег и Игорь. Ну да к жене какие претензии? Он же пахал как вол. Или как волк, учитывая, что в стране пребывания шла серьезная война.

Очередное воинское звание полковника присвоили несмотря на то, что занимаемая должность была на порядок ниже. Учли, что работал Реутов в воюющей стране.

Предыдущий начальник ГРУ, генерал-полковник Павел Федорович Ледяних, его лично знал и ценил. По его предложению Реутов перешел на, казалось, малоперспективную для получения генеральского чина должность в военный атташат при нашем посольстве в Финляндии.

Но тут сам Павел Федорович открытым текстом дал понять — активная работа на протяжении года-двух и есть хорошая перспектива.

Перспектива... А тем временем перспективы в ГУ и ГРУ стали меняться: уволился в запас по возрасту, достигнув шестидесяти лет, генерал-полковник Ледяних. И вопрос о переводе Реутова в Скандинавский отдел как-то завис.

Реутов нервничал. Честно говоря, резко снизил активность, делал лишь то, что по характеру работы не мог не делать. Нервозность передалась, вероятно, и жене. Она вскрикивала по ночам. А когда Реутов возвращался со службы, не раз ловил запашок спиртного. Но поговорить по душам все никак не решался.

Реутову было уже 49, жене — 29. И у них были два мальчика-погодка восьми и девяти лет. Они поженились, когда он уже был сложившимся человеком, карьерным разведчиком-дипломатом, а она — совсем девчонкой.

Еще хорошо, не москвичка: они чаще жадные, честолюбивые. Те жены-москвички, что достались его друзьям-коллегам, не имевшим «счастья», как он, родиться в Москве, сильно не нравились Реутову. А вот девочка, которую он встретил и полюбил в Череповце, виделась ему и сегодня такой же чистой, наивной, романтичной натурой, какой показалась тогда, десять лет назад, когда рванул он на Русский Север с друзьями-приятеля- ми в поход на байдарках по рекам, озерам и иным кишащим рыбой водоемам...

Реутов посмотрел на себя в старое зеркало, оставшееся еще от тетки, жены летчика-полярника, большой модницы.

На него глядело немолодое, усталое, сухое и нервное лицо человека, явно чем-то огорченного, озабоченного. Вон и бровь левая дергается, и в глазах печаль. Надо взбодриться! Неприлично идти в Управление кадров ГРУ с такой кислой физиономией. Это в других местах, может, встречают по одежке. В ГРУ смотрят в лицо. В глаза. Глаза, как говорится, зеркало души. А работа у них тут у всех «душевная». Кто-то из «душеведов» Управления кадров его сегодня встретит? В телеграмме, переданной в Хельсинки шифром, было сказано: явиться к полковнику Ярошенко Петру Викентьевичу. И все. Да, еще номер кабинета был указан. На всякий случай, чтобы не шманался Реутов по Управлению с вопросами, дескать, где тут сидит некто Ярошенко. Видно, не хотели, чтоб лишнего болтал полковник в ГРУ. Пришел, поговорил — и назад по месту службы. Потому что вызывали его в Москву только на один день.

И вопрос, стало быть, такой, не то что по телефону, айв шифрограммах обсуждать его с ним не стали.

Такие дела.

Лицо, которое глядело из пыльного, чуть растрескавшегося и облезшего за последние семьдесят лет зеркала, Реутову явно не нравилось. То есть просто-таки активно было ему неприятно.

Потому что это было лицо растерянного человека.

А растерянность — качество, которое, как считал Реутов, ему было органически не присуще.

Он всегда был готов, профессионально готов к нештатной ситуации.

Был готов в Югославии, когда Кодрячич, Ивко Кодрячич, на которого он всегда полагался как на себя, оказался связанным с хорватскими усташами и, как выяснило служебное расследование, передавал в Загреб информацию о передвижениях русского батальона миротворческих сил.

Реутов тогда не пострадал, поскольку Ивко собирал информацию, не используя в качестве источника самого Реутова. Но это был, конечно, прокол.

Был прокол и с Ходжой Оячичем. Но и тут вины Реутова не было. Ходжа оказался информатором мусульман. Да, так получилось, он был агентом Реутова и одновременно работал на мусульман. Весь вопрос, не принес ли он нам вреда? Не принес. Значит, обошлось. И через него не было утечки информации, которой владел Реутов.

Но все равно, когда Реутов узнавал про эти свои проколы, был сильно потрясен. Вот так же подходил к зеркалу, всматривался в свое лицо. Но не находил в нем следов растерянности.

Стирал рукой усталость с морщин, пролегших через щеки от ноздрей вниз, и снова влезал с головой в работу, стремясь наверстать упущенные информационные возможности, ликвидировать информационные лакуны, заменял информаторов, по разным причинам выбывших из дела, новыми...

А вот сейчас из зеркала на Реутова смотрело лицо растерянного человека.

И это ему сильно не нравилось.

А еще ему сильно не понравилось то, что слева, над ухом, на виске у него образовалось сплошное седое пятно примерно двух-трех сантиметров высоты. Вот так вот, шли сверху обычные его темные волосы, и вдруг самый висок совершенно белый.

Вчера еще этого белого виска в Хельсинки не было. Он поседел в поезде, за ночь. Такие дела.

Не верил в предчувствия. Но на душе было пакостно.

Реутов без цели прошелся по квартире. Наугад вынимал со стеллажных полок то одну, то другую книжку.

Раскрыл «навскидку».

«Книгу скитаний» Гиляровского раскрыл как раз на вологодском периоде жизни знаменитого журналиста дяди Гиляя. А вот книгу «Мои воспоминания» генерала А.А.Брусилова, героя одноименного «прорыва» в войну с немцами 1914 — 1918 годов, открыл на странице 55 и прочел фразу: «Как бы то ни было, но война нам была объявлена...»

Речь шла о первой мировой войне. Но фраза показалась знаменательной. «Не мне ли «война объявлена»? Но кем? Неизвестным мне полковником из Управления кадров? Чушь собачья! Что случилось?»

Глянул на часы. Время еще было. Набрал номер генерал-лейтенанта Корыстылева.

— Степан Фомич? Приветствую вас. Полковник Реутов. Да, в Москве. Сейчас выхожу. Приказано прибыть в Управление кадров. Нет. Нет. А вы не знаете? Может, это вообще собирают контингент моего уровня? Нет? Ничего такого не слыхали? По оперативной части без изменений? Вы бы знали. Ну, есть. Как что прояснится, я постараюсь до отъезда к вам зайти или на худой конец позвонить.

Позвонить, позвонить... Кому можно еще позвонить? В Совет безопасности Юрию Федоровичу Милонову? Он хотя «родом» и не из ГРУ, а из Генпрокуратуры, но совместная поездка из Белграда в Анкару их сблизила, появилось, как казалось Реутову, некое взаимопонимание. Если это вопрос «европейский», а не «кадровый», возможно, он тоже в курсе.

Но он оказался «не в курсе».

— Да, действительно, при чем тут Отдел специальных операций Генпрокуратуры, который по долгу службы курирует в СБ генерал Милонов?

Кабы знал, что ОСО как раз и имеет отношение к его вызову в Москву, может, Реутов и успел бы подготовиться к ждавшему его удару. А может, и нет. Тут не предскажешь, не предугадаешь. Удар он потому и называется «удар», что неожидан, внезапен.

Снова прошелся по комнате, снова взял со стола томик воспоминаний генерала Брусилова, раскрыл его на странице 152.

Остановил глаза на первой же бросившейся в лицо строчке, начинавшей второй абзац сверху:

«Колебаться нечего было...»

Бросил книжку на столик.

«Действительно, прав генерал: «колебаться нечего...»

Растерев ладонями лицо, надел офицерский плащ и вышел из квартиры, как всегда тщательно заперев дверь.

Выйдя из кабинета полковника Ярошенко, он энергичной походкой кадрового офицера прошел то небольшое расстояние, которое отделяло здание Генштаба от «дома полярников» на Суворовском. Вошел в подъезд. Поднялся на лифте на шестой этаж, вышел на «служебную» лоджию. Посмотрел сверху на весеннюю Москву. Перекрестился и, перегнувшись через ограждение, бросился вниз. Умер он еще в полете...

* * *

Тем временем молодая женщина с мальчишеской стрижкой, в джинсовом костюме (брюки-джинсы и джинсовая рубашка, сверху джинсовая же курточка с воротником из искусственного меха белого цвета, на голове голубой берет, на ногах кроссовки фирмы «Туро») вышла на перрон железнодорожного вокзала в Хельсинки. Поезд из Санкт-Петербурга прибыл вовремя.

На перроне ее не встречали. Она постояла минуту под накрапывающим мелким дождичком, поставила тяжелую спортивную сумку на мокрый асфальт, раскрыла зонтик-автомат, свободной рукой достала из кармана курточки пачку сигарет, энергично тряхнула ее, ловко выбросила из пачки «Мальборо» сигарету, поймала ее тонкими, без помады губами, сунула пачку в карман, вытянув вместо нее зажигалку, быстро щелкнула, прикурила и жадно затянулась. Только после этого лениво, не акцентируя внимание серых спокойных глаз на проходящих мимо нее пассажирах только что прибывшего поезда, огляделась.

Возле мусорной урны, непривычно для русского глаза опрятной, с черным полиэтиленовым мешком, втиснутым в пластиковое нутро, стояла белокурая девушка лет двадцати—двадцати пяти, с типичной для финки кряжистой фигурой, полными, налитыми грудями, низко посаженной плотной задницей и голубовато-водянистыми глазами. Конечно, не все финки такие вот. Часто в Хельсинки, а особенно в деревнях восточной Финляндии встречаются длинноногие, с аккуратными попками, с красными губками-сердечками и небесно-голубыми глазами девушки. Но прибывшая на перрон железнодорожного вокзала пассажирка из Питера, если и бывала в Финляндии раньше, скорее всего только в Хельсинки. Причем недолго. И была уверена, что все финки такие, как та, что стояла у мусорной урны, держа в правой руке футляр с ракеткой для тенниса.

Пассажирка из Санкт-Петербурга отбросила ловким щелчком недокуренную сигарету и пружинистой спортивной походкой направилась к выходу в город. Лишь раз она обернулась, чтобы удостовериться, что все пассажиры уже вышли из вагонов и ушли вперед, что позади никого, даже вагонных кондукторов нет.

Проходя мимо девушки с теннисной ракеткой, она ловко, одним грациозным движением руки подхватила висевшую на одном пальце ракетку в чехле. На секунду зависнув в воздухе, чехол с ракеткой соскользнул с пальца одной девушки и тут же оказался нанизанным на палец другой.

Никто этой метаморфозы не заметил.

Войдя в вокзальное помещение, девушка в джинсовом костюме быстро сориентировалась и той же пружинистой походкой направилась в подвальное помещение, куда указывали надписи «Туалет» на финском и английском и соответствующие изображения дамы и джентльмена.

Войдя в просторный и приятно пахнущий дезодорантом туалет, она заняла кабинку. Плотно прикрыла дверь и задвинула крохотный шпингалет из золотистой бронзы. Раскрыла свою сумку. Распахнула чехол, в котором случайный зритель мог бы ожидать увидеть теннисную ракетку.

Увидела там то, на что и рассчитывала.

Пистолет «глок», со складным прикладом, насадкой для стрельбы с лазерным наведением, очки для стрельбы в темноте с инфракрасными шторками, коробку патронов. Это было все, что нужно для проведения короткой, как укус змеи, операции. Недаром она была личным киллером Хозяйки, чья кликуха в воровском мире была Гюрза. Хозяйка наносила свои жалящие укусы мгновенно и беспощадно.

Девушка уже бывала в Хельсинки. Потому она легко нашла, проехав три остановки на автобусе и пройдя минут десять пешком, дом, в котором жили российские дипломаты.

Постояла, покурила. Осмотрела школу, стоявшую чуть наискосок, напротив. Вычислила нужное окно. Она знала номер квартиры и примерное расположение квартир в доме. Достала из кармана курточки небольшую перископическую подзорную трубу. Стараясь не привлекать внимания случайных свидетелей, быстро вскинула трубу, прикрываясь беретом.

Поймала «на глаз» силуэт молодой женщины в окне кухни квартирки помощника военного атташе на третьем этаже. Удовлетворенно тряхнула головой.

Потом она зашла в кафе на углу, выпила чашку кофе и съела три свежих рогалика. После чего уже на улице подряд выкурила три сигареты.

Это могло бы показаться странным человеку, которому пришло бы в голову следить за этой странной пассажиркой поезда Санкт-Петербург — Хельсинки. Но вот как раз если бы кто за ней следил, то не удивился бы. Поскольку, раз уж он бы за ней следил, то и знал, зачем прибыла в Хельсинки Дикая Люся, личный киллер Гюрзы. А коли знал, что она прибыла с лицензией на отстрел жены помощника военного атташе, то и странными бы действия киллера не показались: Дикая Люся наедалась, напивалась, накуривалась впрок, про запас.

Отбросив последний окурок, дождалась, когда ученики, даже самые медлительные и нерадивые, покинули школу. Обошла ее сзади, легко перепрыгнула через низкий заборчик. Убедилась: из классных комнат никто не смотрит в эту сторону. Приблизилась к черному ходу, возле которого была аккуратная кучка каменного угля и какого-то строительного мусора, еще не убранного с территории школы, но уже вынесенного из здания; тут же стояла большая кадка с кистями для покраски и бидон с остатками краски. Люся достала из сумки синий халатик, быстро и ловко надела его поверх джинсового костюма, сунула сумку под брезент, прикрывавший первые ступени пожарной лестницы, чехол от ракетки сунула под халат и решительно дернула на себя ручку двери.

Дверь оказалась открытой.

Она быстро поднялась по лестнице на второй этаж, сориентировалась и, не блуждая лишнего по коридору второго этажа, тут же с лестничной клетки поднялась к дверце, ведущей на чердак.

Дверца была закрыта на небольшой бронзовый аккуратный замочек.

Люся нащупала в кармане куртки среди воткнутых в ткань предметов нужную отмычку и, затратив буквально пару секунд, открыла замок.

На чердаке она действовала так, словно если не родилась тут, так, во всяком случае, провела здесь лучшие годы. Решительно подошла к узкому, в одно стекло чердачному окну, легко открыла его. На чердак хлынул сильной воздушной волной запах только что испеченных в кафе на углу свежих булочек с маком, угля, которым топились в этом районе камины и отопительные паровые системы, известки, которой утром рабочие покрыли торцевую стену школьного здания, и табака — видимо, в учительской комнате, расположенной под окном чердака, энергично курили учителя, только что наконец-то расставшиеся со своими «мучителями».

Достав из чехла «глок», одним движением приставила приклад, установила насадку для лазерного наведения, подняла получившуюся снайперскую винтовку на уровень глаз, нашла окно кухни квартиры полковника Реутова, прицелилась и стала ждать.

Она рассчитала правильно. Объект нервничал. Дамочка металась по квартире. Видно, как ее силуэт мелькал за шторами двух комнат, выходивших окнами на эту улицу. Окно кухни как раз напротив чердака. Для верности лучше дождаться, когда объект выйдет на кухню. Судя по тому, как дамочка моталась по квартире, ждать Дикой Люсе оставалось не так уж долго.

И точно. Объект появился. Жертва Дикой Люси какое-то мгновение постояла в глубине кухни спиной к окну, что-то делая у кухонного стола, потом резко повернулась к окну, подошла к нему вплотную и раздернула занавеску. В начавшей опускаться на город темноте ярко сверкнул огонек зажженной сигареты. Она успела только вдохнуть табачный дым. Выдохнуть уже не успела. Красная точка остановилась в центре лба, и Дикая Люся плавно нажала на курок. Расстояние было невелико. Глаз точен. Рука тверда. Какое-то мгновение мертвая женщина еще стояла перед окном и из ее раскрытого рта медленно выходил сигаретный дым. Так и не закрыв рта, стала медленно оседать и вскоре исчезла из зоны видимости. Заказ выполнен. Теперь можно и домой...

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ.

КРОВЬ НА КАМНЕ. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗУМРУДА

Удивительные они существа, драгоценные камни. В каждом скрыта своя тайна. У каждого камня — своя судьба. И заранее никогда не скажешь, как отразится судьба камня на судьбе владевшего им человека.

Вот, например, взять огромный изумруд на старинной работы броши, на протяжении веков принадлежавшей роду Васильчиковых. Обычный камень. Разве что отличается от других изумрудов своей величиной и чистотой.

По преданию, иногда светился изумруд красным светом. Но те, кто оставил воспоминания о причудах камня, не писали, были ли в этот момент рядом с изумрудом другие драгоценности, например рубины и гранаты, которые могли дать красные блики, или кровавое свечение объяснялось лучом солнца, проникшим в будуар владелицы сквозь красные бархатные шторы...

Да нет, конечно же, в XX веке, в конце нашего «научно-технического» столетия, говорить о каких-то кровавых предзнаменованиях просто смешно!

Олегу Гинзбургу, владельцу крупного антикварного дела в Германии, его консультант, Морис Шапиро из Мюнхена, только раз взглянув на изумруд, чтобы оценить новоприобретение, сразу сказал:

— Камень не простой. И попал к вам не просто...

— Почему так считаешь?

— А я про него слыхал. Брошь-то историческая. Старики ювелиры из поколения в поколение передают легенды, связанные с наиболее известными крупными камнями. Про этот изумруд говорили, что, если достался он кому не по праву наследия, засветится однажды кровавым светом, — тут и жди беды.

— Чушь все это. Камень как камень! Ты мне его оцени. И изумруд, и брильянты. Я уж сам решу, разбирать ли мне камни и продавать их по отдельности, а старинную оправу, себе в убыток, пустить на золотой лом, или рискнуть выставить на аукционе «Сотби», или подарить нужному человеку.

— От международных аукционов я настоятельно советовал бы держаться подальше. Не дай Бог засветиться с камнем, имеющим такую репутацию. Камни по отдельности продать? Ну, если камень, извините, ворованный, то да, лучше не рисковать. Но потеряете при этом сильно. А уж пускать на лом оригинальную оправу — вообще преступление.

— Ну, хрен с ним... Подарю! Есть одна дама в России. Очень нужный человек. Просто бабки в лапу ей не дашь, высоко летает. А брошь на пятьсот тысяч баксов... Так ведь она потянет? Вот я и говорю, такую брошечку с изумрудом и бриликами в самый раз.

— Если быстро передарите, может, вас и не коснется кровавая зловещая аура камня. Но и то без гарантии.

— Накаркаешь, едри тебя в лапоть с носка на пятку...

— А... Помню, у нас в Питере так фарца Моня с Петроградской стороны матюгался. Виртуоз был... да, Питер, Питер... Значит, в Россию ваш камень вернется? Ну, так тому и быть. Может, и кончится его кровавенькая история. Ишь, вы гляньте, Олег, гляньте, как зеленый камень красным светится... Не тяните...

На следующий день, во время пребывания в Германии официальной правительственной делегации России, германский предприниматель Олег Гинзбург, из российских эмигрантов, известный торговец антиквариатом и драгоценностями, на приеме в российском посольстве преподнес во время приватной беседы небольшую черной кожи коробочку жене российского вице-премьера, директору крупного НИИ Ирине Юрьевне Бугровой. По контексту разговора та поняла, что в коробочке — дар, взятка, подношение, задаток, как ни назови, но плата за предоставление ему режима наибольшего благоприятствования. Она давно накопила информационное досье на Олега Гинзбурга, давно приняла решение вклиниться в его криминальный бизнес антиквариатом из России. Так что приняла коробочку без раздумий.

Тем временем ее планам «расширить и углубить» вывоз из России в Германию и другие страны Центральной и Западной Европы предметов русской старины, икон, литья, монет, стекла, драгоценностей, антиквариата, картин и т.д., не суждено было сбыться. По крайней мере в той части, где она связывала расширение «коридора» для антиквариата из России на Запад с Олегом Гинзбургом.

Олег попал в поле зрения не только криминальных структур России, в том числе организации, возглавляемой Хозяйкой, но и в круг пристального интереса правоохранительных органов и мощной антикриминальной структуры, возглавляемой человеком, известным как той, так и другой противодействующей стороне под кличкой Командир.

Не прошло и недели после совершения торжественного акта передачи броши с изумрудом Хозяйке, как Олег Гинзбург был похищен людьми Командира, вывезен в Голландию и захоронен под каналом маленького голландского городка, на глубине четырех метров ниже уровня моря, в каменной нише, ключ от которой был уничтожен. Последнее, что Олег видел в этой жизни, умирая в запертой каменной дверью нише, были красно-кровавые блики на зеленом изумрудном фоне. То ли камень с брошки княжны Васильчиковой привиделся ему перед смертью, то ли просто нехватка кислорода, когда он начал задыхаться в каменном мешке, породила красно-зеленые вспышки перед глазами? Теперь уж и спросить об этом некого. Олег Гинзбург, пахан крупной криминальной структуры в Германии, созданной эмигрантами из России и занимавшейся незаконным вывозом драгоценностей и антиквариата, похищаемого в России из музеев и частных коллекций, исчез. Был мертв. Мертвее некуда.

А Ирина Юрьевна Бугрова была жива. Ну то есть просто- таки живее некуда! Она прекрасно себя чувствовала. У нее все было хорошо и с пищеварением, и с сосудами, и с позвоночником. Ее изумрудные глаза были все так же красивы и холодны. А легкая полнота, наметившаяся в последние годы, пока ее не сильно портила. Во всяком случае, ее мужу она нравилась по-прежнему.

После того случая на концерте Нади Красной и Вадима Федоровцева Ирина Юрьевна старалась брошь с изумрудом, подарок покойного Олега Гинзбурга из Германии, в общественные места не надевать.

Один раз и нарушила свое же решение.

Знаменитый русский коллекционер Владислав Трофимович Козлов решил подарить свою уникальную коллекцию картин, гравюр, рисунков, скульптур, монет, автографов и экслибрисов городу Москве. Находчивый московский мэр выделил на это святое дело маленький старинный особнячок в центре Москвы. Писатель Сергей Власов, приор Ордена святого Константина в России, собрал при будущем музее международный попечительский совет. Словом, презентация нового музея притянула большой бомонд не только Москвы, но и Парижа, Мадрида, Лондона и Мюнхена. Обещали быть члены Дома Романовых, принцесса Инесса, принц Александр цу Ринг, барон Важховен, граф Радкевич и даже глава Ордена святого Константина, князь Эстерхази...

Собираясь на презентацию, Ирина Юрьевна была в приподнятом настроении, чувствовала некий светский кураж, когда хотелось и одеться побогаче и пофасонистее, и драгоценности показать. Из лучших своих... Она выбрала брильянтовые сережки с изумрудиками в центре, брильянтовые перстни с изумрудами, необычайно изящные подвески с изумрудами и брильянтами, ожерелье, где крупные изумруды перемежались с такими же крупными брильянтами. И тут поняла, что без старинной броши все это смотрится дешевой чешской бижутерией. Нужен был заключительный аккорд к этому параду камней. Изумруд княжны Васильчиковой как раз и был таким аккордом. Она решила нарушить данное себе же обещание.

Нельзя сказать, что ее явление произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Все-таки дамы там были из высшего света. Не только жены миллионеров и членов правительства, не только богатейшие предпринимательницы, вроде «товарки» и соратницы Хозяйки, пышнотелой Мадам, вульгарно показавшей Хозяйке большой палец, долженствующий продемонстрировать ее восторг перед камнями Бугровой. Но тут были жены почти всех европейских послов. Так что общий фон драгоценностей был мирового класса.

Но и на этом фоне Хозяйка блистала. Мадам была права: выглядела она «на большой».

И все бы хорошо, и настроение было бы замечательным, если бы не встреча с двумя генералами из Генпрокуратуры.

Одного из них, Муромцева, Бугрова знала лично. Год назад Муромцев расследовал крупное дело о хищениях драгоценностей из музеев Санкт-Петербурга, Пушкино, Новгорода и Пскова. Работала там явно одна банда. Поскольку регионов было охвачено несколько, то дело и забрали из областных и городских прокуратур и передали «важняку» Генпрокуратуры. Вышел Муромцев через задержанную в Высшем Волочке барыгу Веру Игнатьеву на заказчицу всех хищений, краж и разбойных нападений по кличке Хозяйка. Но намеком вышел, не персонифицированно. То есть он знал, что есть в Москве такая Хозяйка. Даже предполагал, кто ею мог быть. Но доказать ничего не смог.

Бугрова не стала нажимать «кнопки», чтобы избежать явки в Генпрокуратуру по вызову следователя. Ни к чему показывать, что вызов ее напугал до полусмерти. Пришла и четко, холодно и находчиво ответила на все вопросы внимательного и корректного Александра Михайловича. На том все и кончилось. Барыгу Веру Игнатьеву удавили в Бутырках. Пошла ее смерть как результат самоубийства. Повесилась, дескать, под гнетом вины и в страхе перед грозившей ей колонией строгого режима, поскольку была Вера к тому времени признана судом особо опасным рецидивистом.

Бугрова сразу узнала Муромцева. И, узнав, тут же отвела глаза. Здороваться с ним не было никакой охоты, а делать вид, что не узнала, неловко. Проще отвести глаза.

И, уже отведя глаза, вдруг поняла, что знает этого высокого человека с офицерской выправкой, стройными ногами спортсмена и мощным, накачанным торсом, стоявшего возле Муромцева. Это был доктор искусствоведения Егор Патрикеев, возглавивший, как передали ее информаторы, недавно созданный отдел специальных операций при Генпрокуратуре. Подробности вменяемых новому главку Генпрокуратуры функций пока известны не были. Зато было известно, что тяготевший к оперативной работе искусствовед имел большой опыт борьбы с международной организованной преступностью, с успехом вел дела, связанные с криминальным бизнесом на антиквариате и драгоценностях. Он давно был в разработке контрразведывательных структур руководимой Хозяйкой организации. Однако досье на него как было тощеньким, так таковым и осталось. Учитывая особый интерес к новому структурному подразделению Генпрокуратуры, Хозяйка сделала мысленную «зарубку» — выделить большие деньги, направить по следу этого человека с умным, печальным лицом с маленькой седой бородкой лучшие силы. Но собрать исчерпывающую информацию! Уже отойдя в угол зала, где стоял официант с огромным подносом, уставленным крохотными бутербродиками с воткнутыми в них пластмассовыми вилочками-двузубцами, уже взяв рассеянно такой маленький сандвич и отправив в рот миниатюрную тарталетку с тертым сыром, кусочком ветчины, свежего огурца и маслиной, уже жуя все это и сделав глоток шампанского из низкого стеклянного бокала, Бугрова поняла, что память, если так можно выразиться, уголков глаз, память периферийного зрения сохранила очень важную информацию.

Точно так же, как Хозяйка скользнула равнодушным взглядом по лицу Патрикеева, так и он скользнул своим взглядом по красивому лицу Ирины Юрьевны. При этом вспоминала, механически глотая «Брют»: глаза Патрикеева, одного из крупнейших знатоков древнерусских драгоценностей, автора монографии «Драгоценные камни в ювелирном искусстве Древней Руси», остановились на ее броши!

«Сука буду, он засек брошь!»

Такими словами Ирина Юрьевна даже мысленно не пользовалась, хотя, обращаясь с Мадам и другими своими помощницами и соратницами, в недавнем прошлом комсомольскими активистками и «сиделицами» мест не столь отдаленных, слова такие знала и давно перестала морщиться, когда при ней ими пользовались.

Сама удивилась, как это, пусть и мысленно, овладела лагерным жаргоном.

Но удивление это тут же отступило в сторону. Его заслонила тревога, переходящая отнюдь не плавно, а резко, с обильным выделением пота на лице, под мышками и на ладонях, в состояние паники, страха, ужаса!

Она не знала истории броши. Но, инстинктивно подозревая Олега Гинзбурга в нечистоплотности, легко могла предположить, что этот козел подарил ей ворованную вещицу. Не дай Бог, ОСО Генпрокуратуры вышло на след броши, и следок тот направило к ней, Хозяйке! Вот паскудство! На таком простом деле, на пустом месте залететь...

Настроение было напрочь испорчено. Уже не хотелось смотреть ни на огромного Клевера, с пола до потолка, — чудный осенний пейзаж, ни на гигантский портрет Екатерины II, ни на миниатюры, изображавшие членов семьи Романовых, из коллекции Владислава Козлова... Не хотелось раскланиваться с князем Эстерхази, с Юрием Лужковым, Ларисой Малининой и Ольгой Дороховой из фонда «Помощь детям»...

— Домой, домой! — бормотала Ирина Юрьевна, протискиваясь сквозь московский бомонд, жадно жующий большие бутерброды с севрюгой горячего копчения, белужьим балыком, красной и черной икрой, которые только что официанты внесли в зал. Подносы с крохотными бутербродиками с пластмассовыми вилочками, которые были поданы с аперитивом на закуску, были тут не забыты. Видные актеры и художники в смокингах, поэты с шелковыми шейными платками, журналисты в джинсах и свитерах, дорого и безвкусно, дорого и со вкусом одетые разных возрастов и эрудиции дамы — все набросились на новые подносы с едой.

— Это писча! — важно произнес какой-то кудлатый и горбоносый молодой человек, в котором Хозяйка узнала примелькавшегося по телевидению музыковеда-охальника, журналиста- разговорника...

Бортанув его бедром так, что хулиганствующий специалист по попсе чуть не подавился куском жирного балыка, Хозяйка рванула дальше и, наступив пару раз на ноги зазевавшимся представителям «всей Москвы», четко сопровождаемая ненавязчивой профессиональной «личкой», выскочила на главную лестницу, где чуть было не столкнулась с припоздавшим, уже поднявшим ногу, чтобы перейти с лестницы на площадку, одним из двух первых вице-премьеров, бывшим нижегородским губернатором с нерусской фамилией Немцов. Она его не любила. Хотя бы потому, что его, а не мужа, назначили во вновь сформированном правительстве «первым» вместе со «ржавым Толиком». Будь время, она бы, возможно сделав вид, что это случайность, и его бортанула плотным бедром, но времени не было, и, лишь бросив на него яростный ненавидящий взгляд,

Хозяйка рванулась вниз, к парадной двери, которую, опередив ее, уже открывал один из личных охранников.

— Поехали! — раздраженно прошипела водителю.

И только когда уже проехали пару кварталов, сообразила, что не сказала, куда. Вначале хотела на правительственную дачу в Барвиху. Но передумала, бросила так же хрипло и нервно:

— В институт!

В кабинете она тут же нажала кнопку селекторной связи с начальником материально-технического управления Мишкой Айзенбергом.

— Миша? Зайди ко мне!

— А, собственно, по поводу чего, Ирина Юрьевна?

— Ты мне, засранец, вопросов не задавай, я их тебе буду задавать! — рявкнула Бугрова.

— Я в смысле с какими бумагами? Что с собой взять?

— Голову свою возьми, мудила! И быстро!

Когда Мишка ввалился в кабинет, Бугрова с отвращением шмыгнула носом, уловив запах терпкого мужского пота, немытого тела, табачного и коньячного перегара и не залеченного кариеса. Демонстративно достала из тумбы письменного стола флакон с дезодорантом и с расстояния метров двух-трех побрызгала вокруг себя и то пространство, которое отделяло ее от помощника.

— Сколько может стоить эта брошь?

— Такая? Или эта?

— Эта.

— Тысяч пятьсот, учитывая рост цен на крупные камни, — это раз. И то, что я таких крупных изумрудов вообще никогда в жизни не видел, — это два.

— Продашь за сто.

— Но зачем? Я могу продать ее и за триста, если спешите.

— Продашь конкретно. Кому-либо из чиновников посольства США или Аргентины, Бразилии, кто в ближайшие дни выезжает на родину насовсем в связи с окончанием срока аккредитации или в длительный отпуск. А коли такой точный «адрес», то ты должен иметь «порог». У них может не быть таких денег,

значит, цена будет не столь высока.

— Найдут. Капиталисты — люди практичные. Увидев, что вещь стоит пятьсот, а продается за сто, деньги найдут! Но почему именно в эти страны?

— Чтобы подальше.

— И почему тем, кто вскоре уезжает? Тоже затрудняет сделку.

— Чтобы поскорее брошь покинула Россию.

— Понимаю, понимаю, — бормотал растерянно Мишка, хотя ни хрена не понимал.

Первым желанием было: взять брошь, толкнуть ее за пятьсот тысяч баксов, принести Хозяйке бабки, а четыреста тысяч очень и очень хороший «навар».

Но, встретившись глазами с беспощадными черными зрачками Хозяйки, утопленными в холодных изумрудных глазах, понял, если хочет жить, делать этого не должен ни в коем случае. Надо сделать так, как приказано.

— Ты умный парнишка, Миша, и вижу, все понял. Избави тебя Бог меня обмануть! Я буду знать не только, кому и за сколько ты отдал брошь, но и пипифаксом какого цвета этот господин или госпожа пользуются.

— Понял, понял, понял. Не извольте беспокоиться, — тоном дореволюционного приказчика заканючил Мишка. — Все будет в лучшем виде! Я даже знаю, кому толкнуть вещицу с брюшками. Через три дня едет в месячный отпуск в Штаты советник по экономике посольства США господин Джозеф Митчелл. Человек он не бедный, из старой пенсильванской семьи. Опять же, знаю, что он камушками интересуется.

Я сколько раз тебе говорила, козел, чтоб ты не вздумал заниматься торговлишкой самостоятельно?

— Ни сном, ни духом, Ирина Юрьевна! Как можно? Ни-ни, сам ничего ему не толкнул. Но ведь обладание информацией не есть недостаток. А? Владею информацией, кто чем из дипломатов интересуется, исключительно в интересах нашего института. Сам ни-ни. Сам никогда!

— Ну, смотри. Ценю тебя, Мишка. Но если узнаю, что свой бизнес завел, в говне утоплю! Правда, на правительственной даче. Так что не просто в дерьме дни свои кончишь, а в привилегированном. Вижу, понял. Да не дрожи ты так! Пока со мной, жив, здоров, и нос в табаке. Никому тебя в обиду не дам. Ни антисемитам, ни сионистам, ни ментам, ни Отари.

Днем спустя советник посольства США в России Джозеф Митчелл, пакуя багаж, отправляемый домой в Штаты по каналам дипломатической почты, нежно погладил ладонью оклад старинной, XVI века, иконы. О том, что она была похищена из церкви под Рудным, ему знать было необязательно. Он не разбирался в иконах. Но человек, экспертной оценке которого он доверял, убедил, что икона очень ценная, редкой работы живопись и необычайно изящный серебряный оклад, украшенный крупными жемчужинами. Жена будет рада. Но особенно хотелось Джозефу порадовать тещу, урожденную княжну Васильчикову, женщину, и в свои восемьдесят сохранявшую необычайную живость ума, грациозность движений и строгую красоту лица.

Митчелл был женат на Минни, дочери княжны, уже пять лет, обожал жену и преклонялся перед тещей. Случай достаточно редкий даже в Америке, где зятья, как правило, проживая от тещ в безопасной дали, испытывают к ним весьма неприязненные чувства.

Уложив икону, Джозеф еще раз раскрыл черную кожаную коробочку, покрытую изнутри фиолетовым бархатом. На фиолетовом фоне огромный изумруд переливался и светился каким-то особенным, неземным светом, а обрамлявшие его довольно крупные брильянты добавляли искристости и фееричности свечению большого зеленого камня, выглядевшего на фиолетовом бархате глазом космического циклопа.

Он подышал на камень, хотел протереть бордовые пятнышки на нем белоснежным платком, но убоялся. Не то чтобы побоялся тонким полотном поцарапать прочный кристалл, просто камень казался столь мистически сильным, самостоятельным, самодостаточным, что коснуться его живой плотью, — совершить святотатство.

Так, не тронув крапинки, похожие на застывшие капельки крови, он и запаковал кожаный футляр с брошью.

А еще через несколько дней в имении, расположенном в двух часах езды на хорошем автомобиле от столицы штата, широко праздновалось восьмидесятилетие известной деятельницы американского женского движения, вдовы видного дипломата, в последние годы жизни сенатора США, урожденной княгини, а точнее княжны, поскольку принадлежала она к древнему русскому княжескому роду по рождению, а не по замужеству, Васильчиковой.

Было много русских, съехавшихся по этому приятному поводу из разных концов Америки, разных штатов. Были и посланцы старинных родов, уже десятилетия пребывающих в эмиграции, из Испании, Франции, Англии, Германии. Присутствовали на торжестве представители древних фамилий, потомки старинных аристократических семейств Европы и Америки.

Был сделан специальный стол размером с теннисную площадку в специальной комнате имения, где под присмотром специально нанятых на этот вечер полицейских разместились подарки юбилярше.

Княжну Васильчикову любили все: испанцы и немцы, русские и американцы за ее красоту, неизменно дружелюбный тон, приветливость, радушие, готовность прийти на помощь, ее тонкий, истинно аристократический вкус, замечательные качества верной жены, доброй матери, любезной тещи и заботливой свекрови.

Каждый новый подарок вначале демонстрировался гостям, проносился с объяснением имени дарителя по гигантскому залу, где в глубоком, обшитом веселеньким парчовым материалом кресле восседала юбилярша, а затем передавался в руки княжны на то время, пока даритель произносил всякие соответствующие моменту слова.

Дочь Минни и зять Джозеф Митчелл слегка припозднились, что было простительно, поскольку они лишь утром сошли с трапа воздушного лайнера, пересекшего Атлантику. В противном случае, наверное, слово дочери и зятю было бы предоставлено раньше. Княжна обожала эту молодую красивую пару. Дочь была умна, прелестна, добра, а ее муж честолюбив, напорист, динамичен, широко образован, из старой и достаточно богатой пенсильванской семьи. И, что было главным в глазах матери достоинством, обожал ее дочь.

Когда они, объявленные мажордомом, вышли на средину зала, молодой дипломат взял в руки микрофон, чтобы сказать слова приветствия и поздравления, все гости, а их набралось уже больше сотни, невольно залюбовались этой парой.

Выпускник двух престижных университетов, доктор философии и, несмотря на молодой возраст, уже советник посольства, причем на исторической родине княжны, в Москве, блистательно справился со своей задачей: он был в меру восторжен, в меру прост, в меру краток и в меру метафоричен.

Закончив свой спич, опустился пред старушкой-княжной на одно колено и протянул ей черную кожаную коробочку, футляр, обитый черной тончайшей кожей с выдавленной и позолоченной монограммой княжны и короной из чистого золота. С милой, свойственной ей на протяжении всей жизни чуть рассеянной улыбкой княжна раскрыла футляр, ожидая увидеть красивую вещицу современной работы.

К удивлению гостей, княжна вскрикнула. И потеряла сознание.

Правда, лишь на мгновение. Даже слуга, рванувшийся к ней с бокалом воды и флаконом с нюхательной солью, запоздал. Когда он протянул бокал к сухоньким губам княжны, она уже открыла глаза.

— Более дорогого подарка ты бы не смог мне сделать, мой мальчик! — Она с благодарностью, ласково провела сухонькой рукой по курчавой голове зятя. — Это моя брошь, наша семейная реликвия, утеряна во время бомбежки нашего имения в Германии в 1945 году. Ну, просто чудо, просто чудо! Это не только прелестная по подбору камней и работе вещь, я повторяю, это семейная реликвия князей Васильчиковых, приносящая успех и удачу тому члену семьи, кому она достается в наследство. — Тут она перевела взгляд на ангельское лицо дочери. — Я тебя поздравляю вдвойне. У тебя удачливый муж. И у тебя будет на память обо мне вещь, приносящая удачу...

ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

Мадам отпила минералки из горлышка пластиковой бутылки, вырванной из ледяного плена новенького японского холодильника, поперхнулась. Референт заботливо постучал по плотной спине.

— Поставь-ка в видеомаг эту кассетку!

— Порнуху смотрим? — снисходительно к слабостям метрессы гыгыкнул тот.

— Какая порнуха, окстись! — Ласково оглядела за время инспекционной поездки покрывшиеся ровным светло-коричневым загаром стройные ноги референта. — Делом надо заниматься в рабочее время, делом!

— Это еще чеховский герой говорил, — заметил начитанный малый. — А может, героиня?

— Точно? Иди ты... Значит, я афоризмами из пьес говорю? Даже и не знала этой своей способности. Ну, врубай.

Она увидела на экране монитора, как, по ее приказу, косоглазые рабочие открывают ящик из тех, что прибыли из Хабаровска. Как вынимают холщовый мешочек с сырыми алмазами из Якутска, как перетряхивает она горсть сырых алмазов на ладони.

Мадам снова отхлебнула солененькой минералки из горла.

«Вот зараза! Надо следить за собой. Оказывается, я здорово сутулюсь». Досадливая тень пробежала по ее лицу. Экран не обманешь: было видно, как она улыбается, раскручивая набор матрешек, как рассматривает маленькую матрешку, которой предстоит принять в свое папье-машевое нутро небольшую толику сырых алмазов.

Мадам потянула горлышко к накрашенным губам. Но тут референт ее опередил и, перехватив бутылку, набулькал воду в хрустальный бокал, протянул ей не без некоторого шика и подобострастия. Не обратив внимания на его суету, машинально отхлебнула из бокала, не отрывая глаз от экрана.

Там трое худосочных местных корейцев, с напряженными лицами и глазенками вот-вот, казалось, готовыми выскочить в узкие щели их азиатских век, подтащили к ней ящик с товаром, предназначенным к отправке на материк, в Россию.

Глядя, как она сама на экране пробует «снежок», Мадам улыбнулась. Момент и правда был выразителен: когда она снимала пробу с товара, на лице ее отразилась такая глубокая и милая задумчивость, что это вызвало приступ хохота у них обоих, рассматривавших кассету как некую незапланированную забаву. Поржали от души.

Но вдруг улыбка сползла со щек Мадам. Она увидела то, что хотела.

Камера вильнула в сторону, словно ища что-то. На самом деле она поставлена на режим маятникового движения, панорамируя то слева направо, то справа налево. И после ряда таких колебаний, во время которых и были зафиксированы столь умилившие Мадам кадры, камера давала более развернутую панораму.

На это Мадам и надеялась. Уголками глаз, периферийным зрением, уже уходя, она зафиксировала в кустах какое-то движение. Потом забыла. Лишь в подсознании оставалось это воспоминание. Вспомнила. И приказала принести видеозапись.

Вот она, нужная «картинка», — панорама закончилась, камера развернулась направо до упора и ухватила в кустах можжевельника лицо и правую руку человека, наблюдавшего за погрузкой-разгрузкой товара.

Мадам вызвала Тай Дзямуня, отвечавшего за режимность объекта на острове.

Показала на экран, зафиксировав пленку в статичном положении.

— Укрупнить! Выяснить, кто этот человек. Думаю, это один из наших, русских, приезжавших отдыхать на остров. Найти его будет легко. Они все работают здесь по моим контрактам.

— Убрать?

— Нет. Вернее, не сразу. Следить за ним, будут ли у него незапланированные контакты. Особенно с русскими из посольства. Если контактов не будет, передать ориентировку на слежку в Москву, пусть его «подхватят» там наши люди. Ну а если попытается в ближайшие дни выйти на встречу с роспосольством в Сеуле, уничтожить до того, как успеет передать хоть какие-то сведения.

— Я бы убрал сейчас. Слишком велик риск.

— Если пропадет человек, приехавший официально на работу в Сеул по моему контракту, мы тоже засветимся.

— Согласен.

— Вот и пусть уберут его в Москве. Когда уже вернется из служебной командировки.

— Кипятильник в рот — и в сеть. Все расскажет! — гоготнул референт, сладострастно потянувшись на диване.

— Не твоего ума дело, — неожиданно окрысилась Мадам. — Ты, знай, региональные проблемы решай, а как информацию получать, для этого у меня другие специалисты есть. Ты иди, Тай, у тебя времени в обрез.

Пятясь и сладко улыбаясь, китаец вышел из номера.

— Ишь ты, какой боевой! Сейчас мы проверим, что ты за орел.

Мадам распахнула пеньюар. Под ним — только крохотные

трусики с разрезом на лобке, затянутым тонкой полиэтиленовой пленкой.

— Хочешь девочку трахнуть?

— Ну, вы и выдумщица, ё-мое! — изумился потрясенный референт, впервые за время своей службы у Мадам использовав столь не свойственное дипломату простонародное выражение. Отшвырнув своей халат, с утробным рыком ринулся в атаку.

ДВОЙНЫЕ СТЕНЫ. МОСКВА, КРЕМЛЬ.

ВИЦЕ-ПРЕМЬЕР

Старший следователь по особо важным делам сделал большой глоток горячего, обжигающего крепкого чая, чуть не поперхнулся, устало откинулся в кресле.

Как и ожидал, чай взбодрил его. Когда другой человек, чтоб резко сбросить усталость, выпивает стакан водки, «важняк» может себе позволить лишь такую «встряску». Муромцев совсем не был против водки. И даже умеренно уважал этот напиток, особенно под собранные на Вологодчине и засоленные женой грибки с картошечкой и ржаным хлебом. Но в редкие выходные дни и в отпуске. А так... Наутро надо свежую голову иметь. Чтобы осмыслить всю ту странную информацию, которая стала стекаться к нему в последние недели.

Все больше материалов накапливалось у него в толстой папке с двумя словами на «титульном листе» — «МАДАМ/АНАКОНДА». Сюжетец прямо-таки хоть куда!

И сейчас, отхлебнув горячего и крепкого, до черноты, чаю с лимоном, он снова и снова перебирал докладные записки членов его бригады, ориентировки агентов-информаторов, ответы на его запросы из других подразделений Генпрокуратуры, ФСБ, МВД, налоговой полиции, налоговой инспекции, таможенного комитета... Тут были и результаты внутренних служебных расследований по фактам дачи взяток должностным лицам правоохранительных органов. И в конце длинной цепочки стояла Мадам. Тут были документы, изобличающие крупную предпринимательницу, демонстрировавшую на ряде цветных фотографий, также включенных в досье, свою дружбу с многими высокопоставленными деятелями из Госдумы и Совета Федерации, из Правительства и Администрации президента. Тут были результаты проверок КРУ; справка, подписанная неподкупным и непримиримым Болдыревым в бытность его руководителем контрольно-ревизионной службы Администрации президента; тут были докладные записки Николая Мамедова, одного из лучших на сегодня налоговых полицейских, в прошлом талантливого офицера внешней разведки, дважды, по согласованию вопроса между налоговой полицией и Генпрокуратурой, делавшего неофициальные «набеги» на те десять фирм, что гласно принадлежали Мадам.

Можно брать? Вся закавыка в том, как доказать вину подозреваемой, не в последнюю очередь как ее «взять» так, чтобы она не успела перебросить миллиарды рублей, миллионы долларов в зарубежные банки? Как взять ее так, чтобы не обрубить концы, чтобы раскрутилось действительно крупное дело, в рамках которого хватит забот и специалистам по раскрытию преступлений, связанных с торговлей наркотиками, и тем, кто расследует криминальные продажи «живого товара», и военным прокурорам, идущим по следу крупной организованной преступной группы, занимающейся хищением оружия и боеприпасов со складов Минобороны?

Давненько Муромцеву не приходилось подступать к столь разветвленной и многоголовой, многопрофильной преступной организации.

Больше всего он боялся двух вариантов развития событий: утечки информации, после чего Мадам перебросит все свои миллионы долларов в зарубежные банки и вылетит за рубеж сама; задержания Мадам, предъявления ей обвинения и... изменения судом меры пресечения, после которого все, как и в первом варианте.

Когда задействовано столь много людей из разных структур, избежать утечки информации очень трудно. А над судом вообще прокуратура не властна. Сколько уже было случаев, когда наши следователи, обдирая локти в кровь, с помощью Интерпола задерживали некоего мерзавца (или мерзавку), добивались экстрадиции, этапировали в Россию, а суд выпускал их, изменив меру пресечения на время следствия. И снова ищи их по всему миру!

Вот и еще одна ниточка к Мадам! Это Бобренев, лихой прокурорский полковник, ныне старший советник юстиции ОСО, нашкандыбал в Австрии материал на торговлю детьми с целью пересадки их здоровых органов и переливания здоровой крови больным богатым старикам в некоем геронтологическом санатории в Шварцвальде. И нашел ведь следок к Мадам. Нашел...

Кстати, и след сына вице-премьера там обнаружился. Надо будет позвонить ему. Ведь обещал, как только следок объявится, успокоить. Еще рано вселять надежду. Но след-то есть!

Муромцев отхлебнул еще один большой глоток крепкого чая и набрал четырехзначный номер «вертушки» вице-премьера.

Александр Иванович Бугров был на месте.

— Значит, Александр Михайлович, если я правильно понял, у Бобренева есть серьезные основания полагать, что в Шварцвальде, в клинике, финансируемой бароном фон Раумницем, врач, выходец из Кишинева Ион Чогряну проводит незаконные медицинские эксперименты?

— Да.

— И для этих экспериментов из стран СНГ похищают детей, нелегально доставляют в Шварцвальд и используют, в частности, для переливания крови старикам?

— Да.

— Вы не считаете возможным оперативно выйти на ФСБ, внешнюю разведку, подключить их к расследованию?

— Думаю, сейчас это нецелесообразно. Представьте себе, тихий австрийский горный курорт, все друг друга знают, наши трое сотрудников с трудом сохраняют инкогнито, работают. И вдруг появляются парни из параллельных структур, начинают свои расследования, неизбежно засвечиваются, криминальная организация сворачивает систему, эвакуирует медперсонал, больных, исходный, извините, материал, и все концы обрублены.

— А если обратиться в соответствующие структуры Австрии? Я знаком и с премьер-министром.

— Тоже нецелесообразно, считаю. Может быть утечка информации, и тогда события будут развиваться по тому же, только что мной описанному сценарию.

— Так что же делать? Ждать у моря погоды?

— Зачем? Мы ведь не ждем. То, о чем я вам докладывал, ведь наши наработки. А ребята из МВД пока таких наработок не имеют. Пусть наши и закончат дело.

— Уверены, что справятся?

— В своих я уверен. Там такая деликатная операция намечается, что не числом надобно, а умением. Чем меньше русских окажется сегодня в Шварцвальде, тем лучше для операции.

— Сын там?

— Там.

— Гарантируете его жизнь и здоровье?

— Да. Бобреневу удалось внедрить своего человека в клинику.

— Какая помощь нужна?

— Следы из Австрии ведут сюда, в Москву. Во главе всей организации стоит некая дама, для которой торговля детьми лишь один из контролируемых ею «промыслов». У нее связи очень широкие. Я не могу вскрыть нарыв, не тронув кожу скальпелем. Нужно брать всю организацию. А там и торговля наркотиками, автомашинами, и нашими, и иномарками, «пирамиды», построенные на всех этих «бизнесах». И ниточки на самый верх! Мне нужна гарантия, что, начав ворошить этот змеюшник, я доведу дело до конца, меня не отзовут на другое дело, не направят срочно в отпуск, не уволят из прокуратуры...

— Но Кожин...

— Честнейший человек. Так и на него может быть оказано давление. Непосильное для него давление. Поддержите.

— Поддержу. Что еще?

— Могут быть ходатайства об изменении этой даме меры пресечения, давление на суд со стороны самых высоких госструктур. Прикройте.

— Прикрою. Что еще?

— А дальше дело техники. Моей техники. Можно, я вам напоследок, чтобы снять напряжение, анекдот наш, следственный, расскажу?

— Давайте. Я следственных не знаю. У нас тут чаще еврейские, армянские, грузинские, чукотские... Словом, как и в прежнем ЦК, в моде анекдоты на тему дружбы народов... Такой, знаете, от которой потом не остается камня на камне.

— Понял вашу иронию. Сочувствую. У нас проще нравы: на худой конец, про поручика Ржевского. Да, так вот. Задержан человек, убивший другого. И вот его показания на первом допросе:

«Ну, в натуре, гражданин следователь, я сам поражен! Прихожу домой, а там мужик сидит с ножом в руках. Я ему: «Ты чё, в натуре, в моем доме делаешь?» А тот, не говоря дурного слова, встал и вдруг упал, аккурат на нож напоролся».

«Так на его теле эксперты насчитали десять колото-резаных ран!» — говорит ему следователь.

«А я что говорю, гражданин начальник? Он встал — упал, на нож; опять встал — упал, снова на нож напоролся, опять, сука, встает и снова, гад, падает, и снова, вы не поверите, на нож! И так действительно десять раз. Я же тут ни при чем! Я, в натуре, прихожу домой, а там мужик сидит с ножом в руках. Я ему: «Ты чё, в натуре, в моем доме делаешь?»

Я понял, наверное, вас. Ваша проблема — не преступника задержать, а доказать его вину.

— Это точно. Никто не признает вину сразу. Во всяком случае, если речь идет не о бытовиках, а о профессиональных преступниках. А тут такие деньги гуляют. На эти деньги всем старикам России можно год пенсию повышенную платить, студентам — стипендии. А там, где большие деньги, поверьте человеку, проработавшему четверть века на следствии, все становятся молчаливыми и сдержанными. Потому что лишнее слово — это приговор, лицензия, смерть.

Я вас понял. Любую помощь окажу, любую поддержку. Работайте спокойно. Думаю, мне хватит власти оградить вас от давления.

— Спасибо. Я так Генеральному и скажу.

— Так он в курсе? Так я и думал. Всего доброго.

Бугров встал, размял затекшие ноги, прошелся по кабинету. Потом, подумав минуту, решил пройтись по коридору.

Он прошел через пустой и торжественный Екатерининский зал, где президент принимал послов и зарубежных гостей, через более скромный Кавалергардский. Здесь обычно дожидалась охрана, пока президент осуществлял протокольные мероприятия. Через зал бывшего Верховного Совета Бугров прошел в небольшое помещение, находящееся за этим хорошо известным телезрителям залом. За спиной огромной статуи Ленина, задрапированной серыми холстинами, находилось несколько комнат, где в прежние времена собирались в перерыве заседаний Верховного Совета члены Политбюро. Отсюда имелся отдельный лифт, ведущий в потаенный кремлевский дворик, откуда отъезжали автомобили, развозившие обладателей «членовозов» на госдачи.

На больших напольных часах было 22.45. Время позднее, даже для любивших поработать вечерами членов команды из Администрации президента, и никого на своем пути Бугров не встретил.

Он был, кажется, единственным членом правительства, кабинет которого остался в Кремле. В свое время президент и премьер-министр договорились, что именно Бугров будет в качестве вице-премьера осуществлять контакты двух наиболее могучих властных структур: Администрации президента и правительства. Договорились, что какое-то время Бугров останется в Кремле. Правительство давно переехало в «Белый дом», а он так и застрял здесь. Недаром говорят, «нет ничего более постоянного, чем временное». То ли забыли про его временный статус «контактера», то ли это его странное положение устраивало обе стороны.

Бугров вспомнил, что после сегодняшнего совещания, проведенного президентом с членами правительства и руководителями партий и движений, здесь оставались блюда с бутербродами, рыбным и мясным заливным, горячие (теперь уже, конечно, холодные) грибные «жюльены».

Знал Бугров и то, что официанты кремлевских столовых никогда не убирают еду обратно в свои хозблоки, а закрывают всю оставшуюся снедь в холодильники, стоявшие в углу этой маленькой закрытой комнаты. Как бы негласно признавалось, что заработавшиеся поздно вечером члены аппарата могут тут «подкормиться».

Почувствовав вдруг волчий аппетит, то ли от волнения после разговора с Муромцевым, то ли от надежды, что удастся вызволить сына из неволи, Бугров жадно накинулся на еду. Обычно он был к ней равнодушен и ел то, что предлагали, дома — прислуга, на даче — официантки, в кабинете — секретарша.

Все ушли. В Кремле было пусто. Бугров с аппетитом ел заливной язык, холодную жареную севрюгу в тесте, салат из креветок с рисом под майонезом. И все это казалось ему безумно вкусным.

Доедая заливной язык, он вдруг, по странной ассоциации — в центре заливного краснела звездочка моркови, вспомнил, как, появившись впервые в кремлевском кабинете, стал как-то вечером разбирать большой книжный шкаф с бумагами и книгами, доставшийся от его предшественника, и обнаружил свою первую «кремлевскую тайну». Одна из секций шкафа оказалась фальшивой и скрывала дверь в комнату отдыха с отдельным выходом в коридор. Он открыл дверцу с такой вот красной звездой. Красная металлическая звезда на деревянной панели выглядела странно и потому запомнилась. В комнате отдыха оказался небольшой диванчик, умывальник, закамуфлированный под гардероб, также спрятанный в шкаф узенький туалет, небольшой телевизор и гигантский сейф. Странно, что Енотов, вводя его в кабинет, ни слова не сказал про комнату отдыха. А ведь знал, наверняка знал про нее! Он был выдающимся знатоком «тайн Кремля». Интересно, что потом, получая в Службе охраны ключи от сейфа, стоявшего в его комнате отдыха, он увидел по журналу сдачи-приемки ключей, что ранее его сейф принадлежал... Брежневу. Сейф мощный, с засыпкой. Между слоями брони было заполненное песком пространство, что делало сейф несгораемым. Другой вопрос, что ключи от сейфа наверняка были у Енотова, а ранее у его предшественников. Так что сейф всегда был «прозрачен» для службы охраны.

Став новым владельцем кабинета и, соответственно, его бронированного «секретодержателя», Бугров хранил в сейфе всякие лишенные секретности личные вещи.

За два года, слава Богу, ничего не пропало. Хотя, судя по нарушенным «секреткам», сейф открывали в его отсутствие.

А вот свой сейф, в котором держал бумаги государственной важности, Бугров поставил в кабинете и проследил, чтобы ключи были только у него. Для этого даже пришлось вызывать мастера с прежней работы. Енотов утерся. Обойдется. Не тот случай, когда ему стоило возникать. Обошлось.

Доев нежный кусок жареной рыбы (так и не понял, что за рыбка, а нежна, нежна) с каплей ядреного хрена, Бугров так же не спеша, думая о своем, вернулся в свой кабинет.

Сел в кресло, уставился на довольно громоздкую систему связи, закрытой от прослушивания.

Такая же «машина» была у него в автомобиле. Он ездил на сделанной по спецзаказу «Волге» еще до инициативы нового первого вице-премьера.

Система была громоздкой, на вид неуклюжей. Но она давала возможность вести конфиденциальные разговоры, в том числе из машины с самолетом, скажем, премьера, если он бы в полете. И наоборот, из самолета можно было с гарантией от прослушивания позвонить сюда, в кабинет вице-премьера. В кабинете аппарат занимал весь угол возле письменного стола, а в «Волге» — вместительный, специально углубленный и укрепленный багажник. Весила система без малого 100 кг. Говорить с ее помощью было противно: все время возникали какие-то помехи. Разговор зашифровывался и на другом конце провода расшифровывался, в трубке все время возникал какой-то клекот. К тому же старая электроника давала излучение, вызывающее сильную головную боль, если за день часто системой пользовался. А разговоры-то у него почти все государственные. И кожа на руках сохла. Зато гарантия, что его разговор с Муромцевым для всех остался тайной!

АФИНЫ. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО

Муромцев устало опустил телефонную трубку. Вот тот случай, когда говорят, «руки опускаются». Вроде не гимназер, чтобы сопли распускать, а минутную слабость ощутил.

Он только что говорил с давним приятелем Олегом Пакулевым из РУОПа. Друг сидел на Шаболовке, а слышно было, словно он рядом. И теперь, закончив разговор, восстанавливал его по фразам:

— Мы все сделали как надо, Саша. Веришь, нет, мои парни сутками дежурили в Шереметьево-2, ждали самолет из Франкфурта. Все твои ориентировки сошлись. Взяли по наводке ОСО Генпрокуратуры мужика с паспортом Леонидаса Димитроса. Прокрутили «пальчики» на приборе, а это Алешка Стерлигов, один из лидеров балашихинской группировки. Как раз тот из троих паханов, на кого были только предполагаемые «пальчики». Но не было фотографий и фоторобота. Казалось, поймали «момент истины», сделали ему перекрестный допрос прямо в комнате, которую мы арендуем в Шереметьево-2. Был Алешка сильно напуган и не кололся, сука, как ни давили. Но мы и так знали, что летел он не из Германии, а через Германию. Летел он из Афин. Знали и то, что его видели в непосредственной близости Димы Эфесского. В момент допроса мы были уверены, судя по информации из Афин, что Дима еще жив.

— Твое впечатление в тот момент, Алешка ездил в Афины, чтобы организовать убийство Димы или, наоборот, помочь ему с охраной, уйти от преследования?

— Хочешь верь, хочешь нет, но впечатление противоречивое. Вроде бы они и в зоне вместе были, одну баланду одной ложкой хлебали. Но вот подсознательное ощущение такое, что кто-то очень могущественный дал Алешке и его бригаде лицензию на отстрел Димы. И не то чтобы им «разрешили» убить Эфесского. Нет. Им ПРИКАЗАЛИ это сделать. Понимаешь, если бы Диме мстили бригады, у которых он, как киллер, паханов замочил, тогда было бы понятно. Но бригада Алешки была в стороне от этих дел. Значит, их крепко прижали.

— Кто, думаешь?

— А я не думаю, Сашок. Я знаю.

— И кто же?

— Мадам.

— Ну, ты даешь! Мы с тобой вокруг нее, как коты вокруг теплого молока ходим второй год, и ничего. А тут такое, а ты молчал! Если бы я не позвонил, так и молчал бы?

— А, Сашко, тут большая разница, ты сам оперативник фактически, поймешь. Я точно знаю, кто за Алешкой стоит. А ухватить ее за толстую жопу не могу.

— Поясни.

— Алешка — лидер балашихинской группировки. У Мадам в Балашихе большая пирамидка построена: квартиры в новых домах по всем городам Подмосковья, машины с «Автоваза», с «ЗИЛа», иномарки, бабки в рост под большие проценты прям послезавтра. Миллиардами ворочала. И хороший процент поначалу скидывала группировке, которой тогда руководил Руслан Бумель. А потом что-то незаметно произошло в расстановке сил. Руслан был застрелен. Нет, не Димой Эфесским, а Казбеком Адмировым. И на том «чеченский след» кончился. Ни одной ниточки к «чеченской» группировке. А в Балашихе вдруг почувствовался другой хозяин. Алешка-то, лидер группировки, вдруг стал вроде мальчика на побегушках. То ли крупно купили, то ли круто поймали на крючок. Но факт остается фактом. На Мадам никто не наезжал, она никому в округе не платила, а ей вот платили. Впрочем, вру. Она тоже платила. Но не бандитам. А... В общем, кому-то из наших с тобой товарищей по оружию. Причем довольно высоко. И что интересно, концы связей везде были обрублены. Уж я лучших своих информаторов подключил. Глухо. Как до кого по следку дойду, тесно к спине мокрой прижмусь, глянь, а он уж холодеет. Труп, словом. Ты понял меня? Вот что хочешь со мной делай, а я самоубийство генерала МВД Свиридова, и ДТП со смертельным исходом с двумя полковниками милиции Шепелевым и Свистуном, и убийство семьи генерала Алексеева — все были, уверен, совершены в порядке заметания следов. По приказу Мадам.

— Значит, и Дима Эфесский в Афинах?

— И Диму она приказала убрать.

— Но почему?

— Тут сложная рокировка. Он убрал несколько паханов из самых крутых. Уверен, по приказу Мадам. Бригады стали бузить. Надо было их успокоить. Подмосковье, конечно, у Мадам под контролем. Но лишний раз ссориться с наиболее крупными группировками е/А не с руки. Вот и кинула им кость: отдала киллера, по ее же приказу мочившего бригадиров Подмосковья в ходе борьбы за власть в 1995-1997 годах.

— Интересный расклад. Но, думаю, есть кто-то и над Мадам.

— В Подмосковье?

— В Москве.

— Возможно. Ведь кто-то «послал» меня в Афины. И этот кто-то работает не в МВД.

— Поясни.

— Когда я доложил наверх о результате допроса Алешки, через час буквально мне приказ, а я только на Шаболовку вернулся, пулей опять в Шереметьево-2 — в Афины.

— На хрена?

— Вот и я сказал: а на хрена? Приказ, говорят, сверху.

— От министра, что ли?

— Нет, где-то между ним и мной есть некто, имеющий выход на государственную мафиозную группировку. Ни фамилий, ни подсказок тут тебе не будет. Не потому, что боюсь утечки. Линия связи надежная. А потому, что и сам всего не знаю. Только догадки строю. Словом, прилетаю с сиреной и мигалкой в аэропорт, думаю: какого хрена? А мне и моим парням уже и загранпаспорта, и билеты, и валюта. Ты понял, нет? Когда надо, так не дождешься, а тут на блюдечке с голубой каемочкой. Только виз нет. Ну, да ничего. Приказ есть приказ. Прикажут, так и нелегально границу перейдешь. А тут наш консул в Афинах встречает. Час мозги грекам полоскал. Язык красивый, ничего не скажу. Но понять в их лопотанье ни хрена невозможно. Ну, дали разрешение на въезд. Вышли из аэропорта, а ко мне парнишка лет тридцати, представился, оказался из Службы внешней разведки. Сослался на пароль, данный мне перед отлетом для связи. Пароль, кстати, мне дал полковник Сергеев, заметь, не имеющий отношения по службе к этому расследованию. Это тебе зарубка на будущее, на память. То есть информация даже шла не по руоповской линии, а как бы «снаружи». Парнишка мне под ответный пароль конфиденциальную информацию: сейчас, говорит, товарищ генерал, мы с вами выедем на вашей машине из аэропорта, там на левой стороне бензозаправка и мойка, там мы остановимся и подойдем к собачьей будке.

— Ну, детектив!

— Что ты... Но главное, Сашко, нагнали секретов, а результат в тумане.

Ладно. Едем. Приехали. Бензозаправка. Владелец — Натан Геворкян. По виду чистый грек, но русский знает. Повел, не удивившись, к собачьей будке. Там действительно пакет. Консул и парень из внешней разведки вроде как удивляются, но и не очень. Главное, опасливо к пакету относятся. Вроде как о нем знают, а что в нем, не знают. Может, и взрывчатка.

— А может, и действительно?

— Ну, как узнаешь, пока не откроешь? Приказал я всем отойти на безопасное расстояние, пошевелил пакет на земле веткой и рухнул вниз. Обошлось. Раскрыл пакет.

— А там уши Димы Эфесского?

— Была такая мысль, не скрою: пальцы, уши, а то и кисть. Встречался я в своей практике с такими воровскими «эффектами». Прошу разведчика по сотовому телефону связаться с отделением Интерпола в Афинах. Там тишина, как в склепе, — все на отдыхе. Звонит в полицию — как вымерли. Делать нечего, вскрываю. А там план местности, сделанный от руки. Надписи на греческом. Показываю разведчику и консулу, те не врубаются, почерк, говорят, неразборчивый, и местность привязать нет возможности — незнакомая. Одно только предложение консул, вроде как поприличнее греческий знавший, разобрал: «Получите Диму, раз так хотите».

— Получил?

— Легко сказать. Надо еще местность эту найти. Поехали в полицию, в ихний отдел по борьбе с бандитизмом. Я тамошнего начальника Ритоса Александриса заочно знал. Вызвали его с какого-то приема. Вообще мужики в отделе нормальные. Как у нас. Выпить дали. И попить. Только с закусью у них напряженка. Одни орешки, маслинки, мутотень. А я с утра не ел. А водка у них, зараза, травками и самогоном воняет, а забористая. Ладно. Приехал мой заочный друг Ритос. Раз поглядел, и сразу признал. Вот что значит профи. Это, говорит, пригород Афин.

Называется Варибоби. На Аттике. Там была раньше летняя резиденция короля, а теперь самые дорогие виллы купили русские бандиты.

— Это уже горячее.

— Вот и я так сказал. Поехали. Вилла «Магнолия» или как- то вроде того. Роскошная дачка. Там вроде и жил одно время сам Дима или... Алешка. Показали фото того и другого. Соседи неохотно, ежась признали, что оба тут бывали. А в какое время, такие подробности их не интересовали. Соседи тоже люди подозрительные. Но подозрительность не есть преступление, подпадающее под статьи нового Уголовного кодекса. Пришли на место, указанное на чертеже, недалеко от виллы. Из сухой каменистой земли торчит кусок полиэтиленового мешка. Потянули, раскопали. А там мужик в светлой рубашке, серых брюках, желтых туфлях натуральной кожи, носки бежевенькие. Лицо сильно попорчено. Но можно увидеть, что была на лице пластическая операция: кожа на носу, в подглазьях, на лбу сильно натянута, а за ушами шрамики.

— У Димы ж приметы были.

— Это я помню. И не одна. Его наколки как визитная карточка. Ночью разбуди, скажу. На груди — орел с чемоданом, «личность, склонная к побегу из тюрьмы»; череп, кинжал, ветка, роза — вор в законе. Это тоже на груди, как и три купола храма — три ходки в зону. А еще, когда сняли серые брюки, на передней части бедра увидел распятую на кресте женщину, «воровской крест» — это знак «масти», визитка авторитета. Но я знаю всего трех авторитетов, которые носили такую уже устаревшую сегодня наколку. Двое убиты. Третьим был Дима.

— Отчего он умер?

— На шее сохранилась удавка. Но я старый криминалист, заметил, губы у него были черные. Значит, дали, прежде чем удавить, какое-то ядовитое снадобье.

— Когда его убили?

— Греки провели экспертизу. Говорят, за сутки до нашего приезда.

— Интересно! Такое впечатление, что те, кто организовал ваш приезд, готовили его заранее. Как и убийство. Четкая операция. Не похоже на почерк балашихинских бандитов.

— Я тебе больше скажу. И на почерк Мадам не похоже. Она попроще работает.

— Что думаешь?

— Мы висели на хвосте у Димы. Должны были взять его со дня на день. Об этом знали считанные люди. Даже тебе я не говорил. Извини, темнил. И мы бы его взяли. И привезли бы в Москву. И допросили бы, и он показал бы на Мадам. И мы бы вышли на Мадам, и она показала бы... На кого-то повыше. Ты понял? И его убили. Причем люди, которых он хорошо знал.

— Официальное заключение о смерти Димы у тебя есть?

— Нет, тут еще писанины... Будем, конечно, дело закрывать. Пошлем хозяйство в Генпрокуратуру, к вам. Вы, как положено, в...

— В генеральную прокуратуру Греции...

— Точно... А мы по своим каналам моему другу Ритосу Александрису, он пришлет мне результаты судмедэкспертизы, протокол осмотра места происшествия и дактокарту отпечатков пальцев покойного. Тогда я уже официально скажу, убитый — авторитет преступного мира России Дима Эфесский.

— А что с девочкой?

— Тоже нашли по какой-то странной наводке. В полицию поступил анонимный донос. Греки махнули в Варибоби. И шагах в десяти от импровизированной могилы Димы нашли тело девушки. Провели экспертизу. Выяснили, что спервоначалу они с Димой лежали в одной яме, потом ее вытащили, разрубили на части и захоронили в сторонке. Много тут странностей. Всего не пойму. Алогично как-то.

— Может, потому, что «женская логика»? Если это Мадам или еще какая дама, из тех, что повыше Мадам, то и логика у них, естественно, бабская. Нормальному менту не понять, — грустно усмехнулся Муромцев.

— Да, кстати, о Мадам. Мы в Греции нашли Димин паспорт. По-быстрому, через Службу безопасности президента запросили МИД в Москве...

— Почему через Службу безопасности президента? Она-то здесь с какого боку?

— А они подключились к операции. Не совсем ясно, почему. Может быть, чтобы нажить «политический капитал». Тут успех имел бы громкий резонанс. Но надо отдать мужикам должное, помогли. Да, так вот, выяснили, что паспорт Димин был направлен в свое время МИДом в Тбилиси. Это подтвердила и оперативная информация источника СБ. Что интересно, Сашко, Диме в Тбилиси сделали общегражданский паспорт на греческое имя; по нему Дима и вылетел в Афины как грек на свою историческую родину, ты понял? И там сразу же подал документы в иммиграционное ведомство, чтобы получить греческое гражданство. Надолго хотел, видно, осесть. Так понимаю, вначале Мадам ориентировала его на работу киллером ее организации в Европе. Но потом поняла, что выгоднее сдать его другим паханам. У нее пирамидки, как им и положено, стали рушиться. И ей надо было время выиграть, чтоб на нее должники из крупных криминальных структур за должками не наезжали. Она им и сдала Диму.

— Погоди, но в Тбилиси к Диме отношение неоднозначное. Он же, судя по всему, замочил и Отари, и Максуда, и Гиви Зугдидского.

— А знаешь, кто сегодня в Тбилиси первую скрипку играет? Думаешь, бывшие менты и подельники убитых авторитетов? Нет, Сашко, там тоже постепенно лидеры поменялись. И приказы там сегодня отдает Лидия Жвания, племянница бывшего «первого». И что интересно, у нее прекрасные отношения с криминальным миром Армении, Азербайджана и даже Абхазии. Вот уж поистине, для дружбы воровской нет границ.

— А при чем тут Мадам?

— А при том, что вот передо мной пять фотографий, сделанных моим сотрудником, внедренным год назад в криминальные структуры Грузии. И на них Мадам на банкете с Лидией, в бане серной...

— Погоди, как твой источник в женской бане оказался? Это уже ты загнул...

— От тебя ничего не скроешь. Источник — лейтенант милиции, но полу женского. Кстати, под псевдонимом рассказы о нашей жизни печатает в журнале «Человек и закон».

— Значит, куда ни кинь, всюду...

— Всюду Мадам. И что интересно, в Брюсселе два месяца назад ее видели с той девушкой, части тела которой были захоронены рядом с могилой Димы Эфесского... Такой вот круг. Кстати, раз уж мы ее вместе в разработке держим, намекни в Управлении по расследованию преступлений в сфере экономики или как оно у вас в прокуратуре называется, чтобы проверили, кроме «пирамид» балашихинских (я знаю, они там пасутся), еще и московский Фонд помощи одиноким матерям. Там большие деньги Мадам отмывает. Даже не подумаешь, что такие большие.

— А девочку, что убили в Афинах, топ-модель, мне жаль... Красивая была.

МОСКВА. ПОСЛЕДНИЕ ДОЖДИ АПРЕЛЯ

Дождь лил как из ведра. На улице было не просто холодно, но не по-апрельски промозгло. Это на улице. А сидеть в канализационном люке в дождливую погоду вы пробовали? Это вообще полный писец! Сверху льет, ноги даже в резиновых сапогах, мокрые, потому что вода попадает в сапоги сверху. И хотя на теле прорезиненный костюм, тело тоже мокрое. Вот тебе, едрена лапоть, закон физики! А? Почему такое происходит, что тело все в резине, а мокрое? Ответить на этот основополагающий естественно-научный вопрос кандидат технических наук Петр Степанович Решетнев не мог. Образования хватило и находчивости тоже. Он бормотал этот вопрос, заканчивая разблокировку своего, им же продуманного в лаборатории номерного завода, прибора с линией правительственной связи.

— Тут главное, — бормотал под нос Петр Степанович, — вклиниться в линию. Потом, опять же главное, снять блокировку, потом принять информацию, причем при приеме ее дешифровать. Это, как говорится, начать и кончить!

Прибор его все эти операции делал. Где-то в двух-трех километрах от него, в Кремле, некий человек говорил в трубку ВЧ слова, которые тут же зашифровывались. И мимо Решетнева проносились ничего не значащие клокочущие и клекочущие звуки, разобрать которые человеческое ухо было не в состоянии. Когда Решетнев время от времени для контроля брал наушники, он слышал лишь кваканье и клекот. Но далеко отсюда, от колодца и тоннеля связи ВЧ, вычисленного им в уютном дворике напротив дома Пашкова, абонент кремлевского говоруна все понимал. Поскольку на аппаратуре, установленной в его кабинете, был дешифратор. Слова расшифровывались на выходе из канала связи, и абонент воспринимал уже нормальную человеческую речь.

Весь фокус состоял в том, что, трудясь в лаборатории спецсвязи НИИ точного приборостроения Минобороны СССР, Решетнев изобрел прибор, который считывал зашифрованный текст и записывал на магнитофонную ленту уже нормальную речь. При этом оператор прибора, записывающий разговор, самого разговора как бы не слышал. Он слышал клекот и видел по приборам, что расшифровка и запись идут в нормальном режиме. Эту милую подробность придумал тоже Решетнев. Поскольку не просто хотел разбогатеть. Но и, став богатым, остаться живым. А так он знал минимум секретов и получал максимум гонораров. А тот факт, что этот козел Плетнев Петр Григорьевич, начальник их лаборатории, посчитал его изобретение неперспективным, это уже его проблемы. Теперь этот старый козел сидит на выкупленной за копейки бывшей госдаче, получает пенсию генеральскую и выращивает крыжовник. А он, «неперспективный» сэнээс, сидит в мокром подземном тоннеле, пристегнувшись к ржавой металлической лестнице, присоединив раскритикованный ученым советом института изобретенный им прибор к правительственной линии связи, и за каждую минуту сидения получит на свой счет в Цюрихе тысячу долларов. Так что дай Бог, чтобы кремлевские говоруны подольше сегодня говорили. Вчера он записал разговор на тридцать минут, сегодня на десять. Сорок тысяч долларов. Много это или мало? Люди, что переводят баксы на его зарубежный счет, деньги считать умеют. Раз платят, значит, не думают, что много. Они на этом заработают больше.

За окном лил дождь как из ведра. Мадам минуту-другую смотрела в окно спальни на залитый потоками воды двор, потом, словно решившись, сняла трубку.

— Перезвони мне! — только и сказала.

Через секунду заверещал сотовый, спутниковой связи, с накладкой, блокирующей прослушивание.

— Ну что, кто он?

— Миронов Сергей Петрович, талантливый физик...

— Мне насрать на его талант. Вы взяли его под «колпак»?

— Да...

— Были у него контакты с ментами, с прокурорами, с посольством?

— Нет...

— Все равно. Возьмите его за яйца.

— Кипятильник в рот?

— Да. Пусть расскажет, во-первых, что видел на острове; и во-вторых, что рассказывал об этом. Ментам, друзьям, жене.

— Жену тоже взять?

— Пока не надо. Только его.

А Сергей Петрович Миронов тем временем стоял в очереди в коридоре пятого этажа Кардиологического центра, сдавал кровь. Он готовился к операции по баллонированию. Это когда сосуды, идущие к сердцу и от сердца, как бы раздуваются, и склеротические бляшки, образовавшиеся на стенках сосудов из- за избытка холестерина в крови, словно вдавливаются в сосуды, размазываются по стенкам, давая дорогу крови. А то совсем стал задыхаться в последнее время. Перед Сергеем Петровичем стоял в очереди, прислонившись к голубой стенке, доктор технических наук Израиль Наумович Кац и глуховатым голосом рассказывал, как его заколебали инфаркты, по закону подлости, уже дважды тряхнувшие не на работе, от творческого волнения, не в кабинете начальства, от стресса, а в отпуске, далеко от Москвы.

— Я, видите ли, привык с женой, детьми и друзьями отпуск проводить на байдарках. И вот, представьте, тишина, покой, именины сердца, здоровый образ жизни, уха из свежей рыбы, ягоды, а у меня ни с того, ни с сего инфарктий или, иначе говоря, кондратий. Сколько людям проблем: везти меня до ближайшего медпункта, потом до города, выхаживать. Так что, когда у нас в лаборатории пошла хозрасчетная тема и появились деньги, мне директор института, между прочим, умница, но антисемит, сволочь первостатейная, сам предложил перевести деньги в Кардиоцентр на коммерческую операцию по шунтированию. Это десять тысяч долларов. У меня с женой в жизни таких деньжищ не было! Он мне, представьте себе, говорит: «Я, Израиль Наумович, вашего брата, в смысле евреев, не люблю, не стану лукавить. Более того, — говорит, — вроде как у каждого антисемита есть хоть один любимый еврей. Так вот, Израиль Наумович, вы не мой любимый еврей. Мой любимый еврей наш вахтер Соломон Шуфман. Но вы, Израиль Наумович, умный еврей в отличие от Соломона Шуфмана. И потому ему на операцию я бы денег не дал, а вам дам. Потому что от вас, Израиль Наумович, институту пользы больше, чем вреда». И дал, можете себе представить?

— А мне вот, наверное, придется продать дачу и старенькую «Тойоту», чтобы оплатить баллонирование. Иначе, если по страховому полису, то два года ждать. А мне все хуже и хуже. Я заявку подал или, как там это называется, просьбу о финансировании операции и в местком нашего НИИ, и в дирекцию. Надежда есть. Но небольшая.

— А вы говорили, в Корее работали. Неужто на операцию не заработали?

— Мне пришлось уехать раньше срока. А по условиям контракта в этом случае расчет*«по нулям». То есть все, что заработал, зачли за авиабилеты, проживание и т.д. И положенные премиальные, это тысяч шесть долларов, уплыли. Нарушил контракт, раньше срока уехал.

— Так плохо было?

— И это, и... Кое-что другое. В общем уехал и уехал, что теперь говорить.

— Вы извините, я юрист, — сказал стоявший за Сергеем Петровичем высокий лысоватый мужчина с короткой седой бородкой, — не юрисконсульт, следователь прокуратуры, но все же. Думаю, вас обманули. Посоветуйтесь с опытным специалистом по международному праву. Не может быть, чтобы нельзя было получить с фирмы, где вы работали, какой-то сатисфакции. Я уже завтра выхожу, последний «забор» крови. Вот вам моя визитная карточка. Позвольте, я дам вам телефоны фирмы «ЮРКИН». Там работают наши бывшие сотрудники, супруги Киселевы. У них очень классное, грамотное юрбюро. Берутся и за внутрироссийские дела, и за международные. И деньги с клиентов лишних не берут.

Старшему советнику юстиции Егору Патрикееву Сергей Петрович позвонил буквально на следующий день. Тот назначил время, когда Миронов должен был прибыть на Большую Дмитровку, 15а, в кабинет 32 на четвертом этаже. До операции оставались считанные дни, но Миронов ушел в «самоволку», выпросил у старшей сестры свою куртку, вышел за территорию Центра, доехал на автобусе до метро «Щукинская», а там по прямой до «Пушкинской». От метро «Молодежная», посчитал, ехать долго, а ему надо было успеть к ужину, чтобы «показаться» постовой сестре. За нарушение режима могли отложить, а то и вовсе отменить операцию.

В кабинете Патрикеева, кроме него, был еще и худощавый, с внимательными черными глазками улыбчивый человек в форме государственного советника юстиции III класса («прокурорский генерал», пояснил Патрикеев):

— Муромцев Александр Михайлович. Старший следователь по особо важным делам при Генеральной прокуратуре России. Будем знакомы.

Им все как на духу и рассказал Сергей Петрович про остров возле Кореи, куда ездят отдыхать российские специалисты, про то, как его завербовали на эту работу, про Мадам.

Рассказ его был внимательнейшим образом выслушан и записан с его согласия на магнитофон.

— Дело серьезное, Сергей Петрович. Я бы просил, чтобы вы дали согласие на все время нашей акции быть под охраной нашего сотрудника. Я сейчас свяжусь с «силовой структурой», новым управлением Генпрокуратуры по специальным операциям. Там есть и служба охраны. Выделим пост в Кардиоцентре, и все время вашего лечения, операции, послеоперационного «выхаживания» вас будут охранять.

— Есть такая необходимость?

— Судя по переданным вами фотографиям, есть...

МОСКВА, ТУРНИР В «МЕЖДУНАРОДНОЙ»

Зонтик не спасал. Уж на что хороший зонтик был у академика Валентина Лисенкова, покойный друг, президент малой академии социально-экономических и социально-технологических проблем, входившей составной частью в Международную академию информатизации, Володя Замлынский подарил, привез из Сеула. В Сеул они с Володей раньше ездили довольно часто. С тех пор, как с их научного направления сняли секретность, разрешили официальные контакты с зарубежными странами. По разработкам их института в Сеуле работала крупная фабрика по производству миниатюрных аппаратиков для слабослышащих.

Аппарат, изобретенный академиком Лисенковым, был хорош тем, что при минимальной модификации мог быть использован и в других технологических процессах. Например, выращенный им кристалл не только позволял значительно усилить идущий из атмосферы звук, трансформируя его в слышимый человеческим ухом сигнал даже в случае почти полной атрофии слухового нерва, но и... Ну, «это чудо, чудо». Так все говорили в институте, когда он вырастил свой кристалл и впервые показал, как сильно различается обычный лазерный луч на выходе, когда он проходит через серые алмазы якутского месторождения и южноафриканского. Об алмазах, честно говоря, Лисенков в процессе выращивания кристалла не думал. Ему было важно найти новую структурную схему. А чтобы доказать, что она новая, ему и понадобились сырые алмазы из разных месторождений. Но оказалось, что для нашего «Роскомдрагмета» его промежуточное раскрытие — просто находка. Так что о каких- то промышленных его поставках не было пока речи. Что не помешало директору института усилить финансирование их лаборатории уже на третий квартал 1997 года. Так что настроение у него было приподнятое. Тем более когда его старый друг, искусствовед, тоже академик Академии информатизации, работавший последние лет десять в Генеральной прокуратуре, Егор Патрикеев, попросил его с использованием выращенного им кристалла проэкспертировать два сырых алмаза, внешне, казалось, похожих друг на друга, как две капли воды. Он согласился и смог однозначно доказать, что один, помеченный как кристалл «а», взят из кимберлитовой трубки в Южной Африке, скорее всего на шахте «Голубая»; второй, проходивший под знаком «б», найден на шахте «Молодежная» под Якутском; его профессиональная гордость была удовлетворена. Идея, пойманная им вместе с Володей Замлынским два года назад из ничего, из воздуха, обрела плоть и кровь в его экспертной оценке представленных Генпрокуратурой двух образцов.

Почему-то Патрикеев не пригласил Лисенкова в Генпрокуратуру, в свой уютный кабинетик на четвертом этаже, где висели картины его жены Ларисы, стоял стеллаж с книгами самого Егора по истории России и истории искусства и где так славно можно было после окончания работы попить чайку (а то и с рюмкой коньяку), поговорить о жизни и литературе. Тем более что Валентин уже много лет писал стихи и другим профессиональным литераторам показывать их робел. А Егору, собрату по академии, не стеснялся. Единственным человеком из прошлой жизни, кто читал стихи Лисенкова, был академик Харитон, под руководством которого Валентин в молодости работал в Арзамасе-16. Харитон и сам не чужд был муз, писал славные песни. Но тоже стеснялся своего увлечения, и песни знаменитого ученого исполнялись лишь в его присутствии, в пустом кабинете, одним из его учеников — Валентином Лисенковым.

«Ну, да Егору виднее. Значит, нецелесообразно, как он любит говорить, — подумал Лисенков. И тут же насторожился. — А почему, собственно, нецелесообразно? Егор боится утечки информации? Тут какой-то криминал? Ему грозит опасность? Ну, да он не робкого десятка. Раз Егору в борьбе с мафией понадобилась моя помощь, я помогу».

В отеле «Международный», в роскошном конгресс-холле, где в советские времена проходили крупные симпозиумы и конференции, собрался светский и криминальный московский бомонд на «бой без правил».

«Странно, — подумал Лисенков, — если Егор боялся, что меня может отследить мафия, занимающаяся нелегальной торговлей алмазами (тут и дурак поймет — раз Генпрокуратура занялась сравнением сырых алмазов из разных месторождений, значит, налицо некая грандиозная афера, мелкими делами Генпрокуратура не занимается), и не пригласил к себе в кабинет, то почему он пригласил сюда, в конгресс-холл, где полно упитанных крутошеих молодых мужчин с толстыми золотыми цепями и массивными перстнями с «бриликами»?». Объяснение могло быть одно. Но оно было столь фантастичным, что Лисенков усмехнулся и отбросил его как совершенно невозможное. Объяснение было такое: раз Егор не побоялся пригласить его сюда, где пасутся авторитеты и «быки» преступного мира, мужской цвет мафии Москвы, то значит, аферой с сырыми алмазами занимается... женская мафия! Но женской мафии в России, по словам друга Егора, прокурорского генерала Саши Муромцева, нет.

— Ты точен, как всегда! — раздался глуховатый голос Егора за спиной. Валентин обернулся и обнял старого друга.

— Я принес подробнейший текст экспертизы. Как ты просил, даже с формулами. Хотя это, считаю, и лишнее, — прошептал Валентин на ухо Егору.

— В нашем деле, старичок, лишнего не бывает. Я привык все делать сразу начисто. Огромная экономия времени. А вдруг да на суде понадобятся формулы, если адвокаты подсудимой начнут апеллировать к науке.

— Подсудимой? Ты имеешь в виду...

— Это так, к слову. Я ничего не имею в виду. Поставь портфель вот так. Я сам возьму текст. Он в пластиковой тонкой папочке? Ага. Вот он. Не буду маячить. Просто переложу папку из твоего портфеля в свой. Вот и все. А теперь смотри. Бой обещает быть очень интересным. Приз — пятьдесят тысяч долларов. Даже в наше время, когда деньги обесценены, сумма немалая.

— Но и умирать за пятьдесят тысяч не хочется. А бьют они друг друга так, что, кажется, от одного удара помереть можно.

— Бьют не понарошку. Но вообще-то тут театр, конечно. Иначе мозги бы с нас с тобой соскребали. Не без крови, иначе билеты стоили бы дешевле.

— А ты-то как такие дорогие билеты решился купить? Не жаль?

— У меня абонемент, — отшутился Егор. — А если серьезно, у меня «черный пояс», и я большой специалист по этикету, правилам, кодексам и протоколу разных турниров, в основе которых правила восточных единоборств. Вот мой приятель...

— У тебя, несмотря на твою суровую профессию, кажется, вся Москва в приятелях... — усмехнулся Валентин.

— Во всяком случае, пока суд не докажет, что человек преступник, он может иметь право претендовать на то, чтобы быть моим приятелем. Чтобы стать другом, нужно предъявить более серьезные «верительные грамоты». Да, так вот, мой приятель-японист Сережа Духаев — один из организаторов этого турнира, пригласил меня своего рода экспертом, чтобы выявлять в организации какие-то шероховатости, не согласующиеся с международными правилами. И за это — я не могу по долгу службы брать гонорары за такие экспертизы — предоставил два абонемента на весь турнир. Так что сиди, смотри, «наслаждайся», благо что бесплатно.

— Наслаждаться тут особо нечем, уж больно жестоко бьют. Хотя ты и говорил, что частично понарошку. Пойдем лучше пивка выпьем.

Они прошли в VIР-кафе, заказали по высокой кружке темного и очень вкусного портера и со вкусом минут пятнадцать протрепались обо всяких обыденных вещах. Сюда заходили многие зрители турнира, и для того, чтобы они не теряли связи с происходящим на ринге, в кафе шла радиотрансляция из зала, где проходил турнир. Так они, уже допивая свой портер, узнали, что главный приз завоевал русский, капитан милиции Андрей Семин, второе место занял аварец Гамзат Бадасов.

— Мы победили, — с удовлетворением заметил Егор. А про себя подумал: «Гамзат — ликвидатор Мадам, ее сотрудник уже три года, а капитан Семин работал приданным в бригаде Муромцева по расследованию возбужденного Генпрокуратурой уголовного дела, где главным фигурантом проходила Мадам. Вот и выходило, что они с Сашей Муромцевым пока что в борьбе с Мадам побеждали...

ДОЖДЬ В ШВАРЦВАЛЬДЕ. МАЙ 1997 Г. АВСТРИЯ

Замок барона фон Раумница в Шварцвальде — один из самых совершенных шедевров архитектора Брандбауэра и один из наиболее сохранившихся дворцово-парковых ансамблей Западной Австрии. До 1757 года замок принадлежал императорской фамилии. Подобно другим загородным дворцам венской знати, замок, усадьба, дворец, как ни назови, все будет правильно, по планировке, композиции, изяществу, обаянию каждой архитектурной детали восходит к французским и итальянским образцам. Во всяком случае, многочисленные туристы, которые до недавнего времени посещали замок, вспоминали и о Версале, и об итальянских виллах...

Предки барона фон Раумница начали скупать участки на склонах гор вокруг замка еще в 90-е годы XVII столетия. В начале XVIII века началось строительство дворцовых сооружений для первого вельможи страны. И когда любимая племянница императора вышла замуж за фельдмаршала фон Раумница, предка нынешнего барона, император подарил молодоженам поместье Шварцвальд.

С тех пор много воды утекло в сложной системе прудов, окружающих замок и созданных на основе когда-то неприступного оборонительного рва.

Много воды обрушилось на изысканный парковый ансамбль и покатые крыши дворца. Дожди здесь не такой уж редкий гость.

Много изменений произошло за эти столетия в менталитете баронов фон Раумниц. Если предки нынешнего барона писали сонеты и сочиняли сонаты для альта и фортепьяно, для виолы- дагамба, корнет-а-пистона, танцевали грациозные менуэты и любовались живописью лучших мастеров Европы, поколение баронов, жившее в XX веке, ничем таким изысканным похвастаться уже не могло.

Барон Карл Иоахим Фридрих Иоганн Мориц фон Раумниц, один из самых богатых людей в современной Центральной Европе, в свои восемьдесят семь лет выглядел максимум на пятьдесят семь. Стройная, подтянутая фигура без унции лишнего жира, гладкое лицо, ясные голубые глаза без намека на старческую катаракту. И даже волосы, светлые, шелковистые, не имели ни одного седого.

Но это, пожалуй, были единственные достоинства барона. В отличие от своих славных предков он не выигрывал сражений, не писал стихов, картин и музыки. Он не занимался спортом, не участвовал в благотворительных акциях. И вообще, если что в этой жизни и делал, то во славу и в усладу «себе, любименькому».

Барон фон Раумниц был единственным человеком в мире, которого любил, искренне, нежно и преданно... барон фон Раумниц.

Когда врачи вынесли ему окончательный вердикт: рак, нарушение липидного обмена, распространенный остеохондроз, сердечная и почечная недостаточность, он ни минуты не сомневался, выбирая средство сохранения жизни.

Прохиндей доктор Брункс, предложивший барону средство не просто спасения жизни, но резкого улучшения ее качества, сделал правильный выбор.

Проблем с финансированием исследований, проводимых в клинике Брункса, уже не возникало.

Итак, ежедневное обменное переливание крови. И ты вечно молод.

Единственная трудность — у барона была редкая группа крови: IV, резус отрицательный.

Со всего мира специальные агенты везли в клинику Брункса в Вене, а в последние недели прямо в клинику доктора Иона Чогряну в Шварцвальде, расположенную в подвалах замка барона фон Раумница, детей с этой группой крови.

И вот уже десять лет барон не старился. Огромные деньги помогали преодолевать неизбежные трудности.

При странных обстоятельствах погиб доктор Брункс. Но сеансы переливания аккуратно продолжал доктор Чогряну. В огне пожара погибла клиника, базовая для экспериментов доктора Брункса, где отбирался и обследовался состав будущих доноров. Но и пожар в Яссах не отразился на здоровье Карла фон Раумница. Правда, на время пришлось приостановить обменные переливания ряду других пациентов Брункса и Чогряну. Но не барону. Ему каждый день исправно привозили ребенка, мальчика или девочку шести-двенадцати лет из разных стран мира и после проведения тестов и обследований состава крови делали обменное переливание. Мог идти дождь, как сегодня, или с неба падали бы жареные перепелки; мог умереть доктор Брункс или взорваться клиника в Яссах, жизнь продолжалась. Жизнь барона фон Раумница.

Этот пронырливый Франц Мейнинг с вечно потеющими ладонями... Ну, руку ему можно и не пожимать, ограничиваясь аристократическим легким наклоном головы. Но он молодец, этот Мейнинг. Нашел после пожара в Яссах другой источник. Эта Анна Ми-тро-фа-но-вна... Она просто ангел-хранитель. Приток детей из России поставлен на поток. Теперь можно не беспокоиться о будущем.

Правда, мальчишка, которого привезли вчера и кровь которого должны переливать барону завтра, опять оказался дауном. Но Чогряну утверждает, что это не отразится на качестве крови. Надо посмотреть его.

Барон приказал подать строгий деловой костюм. Он намерен посетить в подвалах замка клинику доктора Чогряну.

Барон давно запретил пускать на территорию замка туристов. В парке, во дворе замка, в его залах было прохладно и пусто.

Он прошел мимо портретов его предков кисти Веласкеса, Рейнхарта, Раубсбоха и фон Крейнера. Разные эпохи, разные костюмы, оружие, драгоценности, а лица одни. Словно один и тот же человек в костюмах различных эпох. Удивительное дело — гены, наследственность.

Кровь в бароне давно была чужая. Вся. А гены — старинные, связывающие его с несколькими поколениями европейской знати.

Ион в белоснежном халате встретил его при входе в клинику, сам открыл, набрав ряд сложных шифров, массивные двери, проводил в коридор, в котором шесть дверей вели в крохотные палаты для доноров. Из шестерых пациентов клиники уже трое были дауны.

— Куски мяса. У них мозги, как сметана, — пренебрежительно заметил барон, разглядывая пациентов через дверные «глазки». — Никаких мозгов, только подкорка. У них что, и родители были такие придурки?

— Нет, конечно. Синдром дауна — самое древнее и загадочное явление, — пояснил Ион Чогряну. — Оно не зависит от наследственности, образа жизни родителей и экологии, как некоторые думают. Здесь бывали дети рабочих и интеллигентов, умных и глупых, богатых и бедных. Объясняет их лишь группа крови, которая нужна для вас, ваше сиятельство.

— Ну, ну, не льсти, сиятельство — это князь, принц, а я барон. Достаточно ваше высокопревосходительство. Значит, даун может родиться у любой женщины?

— Да. Но чем старше мать, тем больше риск. Причина даунизма — некий хромосомный сбой. У человека с синдромом дауна во всех клетках организма присутствует одна лишь хромосома. Впрочем, даунизм — это даже не заболевание. Это скорее своего рода генетический брак природы. Злой каприз или нелепая ошибка, которая не поддается изучению и исправлению.

— Не поддается изучению... — задумчиво пошамкал сухими губами, закрывавшими роскошные фарфоровые зубы, барон фон Раумниц. — Но нет ли опасности, что кровь дауна, перелитая мне, внесет хромосомный сбой в мой организм?

— Думаю, такой опасности нет...

— Думаете или уверены?

— Уверен.

— Вы знаете, чем рискуете?

— Знаю. Но и выигрыш велик.

— А нельзя ли обойтись нормальными детьми? В конце концов, з« те деньги, что я плачу, можно было бы найти в таком большом мире, как наш, и нормальных детей с IV группой, резус-фактор отрицательный...

— Да, конечно. Но... Я провожу один принципиально новый эксперимент. Кто знает, может быть, потянет на Нобелевскую премию, — хищно обнажил мелкие, острые, как у пираньи, зубки Ион Чогряну. — Дело в том, что однажды, год назад, мне попался ребенок-даун, я перелил его кровь банкиру Полю Де- мюрье. И после первого же переливания у банкира остановился рост раковых клеток. После десятого переливания, а я стал сознательно искать даунов для банкира, раковая опухоль, уже охватившая почти всю поджелудочную железу, рассосалась. Вы понимаете?

— Почему вы мне об этом раньше не говорили?

— Но ведь это эксперименты. Пока эксперименты. Хромосомная ошибка, введенная в организм нормального человека, вносит сбой в непонятную нам активность раковых клеток. Я вам переливаю кровь даунов уже год.

— Я об этом не знал, — растерянно выдавил барон.

— А зачем пациенту знать все секреты врача? Главное — результат. Я очень осторожен с вами, барон. И потому чередую кровь обычных детей и даунов. Не рискую. Но факт остается фактом, у вас был неоперабельный рак предстательной железы. Сегодня на месте раковой опухоли крохотная аденома. Но и она рассосется с недели на неделю.

— Потрясающе! Интересная у вас профессия, доктор. Покажите мне этого... ээ-э, пациента, с которым мы будем «меняться кровью» завтра.

Барон прильнул к дверному «глазку».

— Он что, китаец?

— Нет. У даунов раскосые глаза. У всех. Независимо от расы. Потому их нередко зовут «монголами». Британский медик Джон Лэнгтон Даун, первым в 1866 году описавший признаки этого явления, связывал форму глаз детей, больных этой болезнью, с недоразвитостью монгольской расы...

— Но ведь представители черной и желтой рас недоразвиты и на самом деле... И не говорите мне про технологии японцев. В массе своей черные и желтые — ублюдки...

— По иронии судьбы, чистый ариец Даун дал название болезни, или хромосомной ошибки, если угодно.

— А по иронии судьбы у меня не могут проявиться признаки недоразвитости монголов? — спросил озабоченно барон.

— Исключено, — успокоил его Ион Чогряну. — Я уже говорил, ошибка не переносится в чужой хромосом при переливании крови. Шанс на это один из миллиона. Но даже если бы это произошло, чисто арийский организм переборет вмешательство извне, выправит ошибку.

— Правда ли, что дауны отличаются задержкой в развитии, и физическом, и умственном, что у них нарушены функции желез внутренней секреции?

— Ну, это не совсем так. Среди даунов не может найтись Нильс Бор или Пикассо, Бетховен или... фон Раумниц... У них нередко бывает врожденный порок сердца, живут они недолго. Но кровь их вполне годится для переливания. Что же касается интеллекта, то они все понимают, порой очень тонко чувствуют окружающую действительность, человеческие отношения. Они, как правило, милы, добры, незлобивы, немстительны, доброжелательны, отзывчивы, благодарны.

— Вас послушаешь, захочется отпустить на свободу этих несчастных.

— Я уже говорил, среди фон Раумницев не может родиться даун. Вы не можете быть столь добры... в ущерб себе. Для вас кровь даунов — панацея.

— А... Черт с вами. Готовьте этого печального дауна к переливанию...

ПОСЛЕ ДОЖДЯ В ШВАРЦВАЛЬДЕ.

МАША ГРИНЕВА И ПОЛКОВНИК

Маша Гринева, одно из «золотых перьев» скандальной «Московской молодежной», не имела специального журналистского образования. В газету брали «с улицы». Окончив медицинский институт в Санкт-Петербурге по специальности акушерство и гинекология, получила «отказное письмо» в клинике города Боровска, за что пообещала главврачу переспать с ним, но обещания своего так и не выполнила, приехала в Москву покорять белокаменную без друзей, денег и вещей. Она пришла по объявлению в газету, да и осталась в ней.

В Австрию поехала потому, что, во-первых, дорогу оплатила Генпрокуратура; во-вторых, командировка обещала сенсационные репортажи для газеты; и в третьих, ей нравился седоусый, моторный, немного шумный и суматошный, но явно славный полковник из ОСО. Она любила таких людей — открытых, быстрых в движениях и решениях, внутренне добрых, готовых помочь. Конечно, она хотела бы выйти замуж именно за такого человека. Но полковник был счастливо женат на своей очаровательной одесситке Гале еще с давних курсантских времен, и, похоже, при всех усилиях выбить его из семейного гнезда — дело нереальное. Оставалась дружба. И, возможно, любовь. Маша спокойно смотрела на возможность стать любовницей полковника. Тут ни его семейное положение, ни возраст роли не играли.

В самолете они проговорили без перерыва часа полтора, от момента посадки до момента выхода на летное поле в аэропорту Вены.

Их места оказались в последнем ряду первого салона; ни слева, ни справа соседей не было. Можно было говорить без опасения, что «враг подслушивает».

Полковник рассказал Маше про все свои наработки, подозрения, предположения по делу о похищении ребенка-дауна из диспансера в Москве.

А Маша полковнику рассказала о многочисленных следах, которые вели из десятков российских детских домов, домов-приемников, больниц для детей-сирот к жене заместителя министра здравоохранения, Анне Митрофановне Свистуновой. Многочисленные командировки Маши по стране дали ей богатейший материал для серии статей о криминальной торговле детьми. Но осторожный главный редактор, уже прошедший через три суда, по которым газета выплачивала «оболганным» высокопоставленным чиновникам крупные суммы денег, все не давал «добро» на публикацию серии очерков. Маша надеялась, что командировка в Шварцвальд даст толчок всему делу. На это надеялся и полковник.

В Вене их прямо в аэропорту встретила Наталья Черешнина. Она уже три дня «отдыхала» на горном курорте в Шварцвальде, каталась на горных лыжах, ела свиные ножки с кислой капустой, всякие там сардельки и кнедлики и страшно переживала, что полнеет от вкусной шварцвальдской еды, несмотря на большие спортивные нагрузки.

— Муж не простит, — сокрушалась она, когда в машине ехали в сторону Шварцвальда, — даром что я генерал, госсоветник юстиции, заставит по утрам бегать и есть низкокалорийную пищу в виде салатов и огурцов.

Бобренев, любуясь по очереди то Машей Гриневой с ее юношеской очаровательностью и непосредственностью, то зрелой красотой Черешниной, к которой также «неровно дышал», улыбался, слушая милое воркование о шварцвальдском быте коллеги, запомнил все те фактические нюансы, детали, которыми изобиловал рассказ о клинике в подвалах замка.

Через сутки Маша Гринева, имевшая на этот случай искусно сделанный диплом медицинской сестры высшей категории, закончившей курсы в Хельсинки, восстановив в памяти несколько слов, которые знала по-фински, и моля Бога, чтобы в замке не появилось ни одного финна, мобилизовав все свои, очень, кстати, неплохие знания немецкого, уже работала медсестрой в клинике Чогряну.

У Иона Чогряну было безвыходное положение. Доктор Брункс погиб при невыясненных обстоятельствах, старшая медсестра весьма некстати собралась рожать и была вынуждена покинуть Шварцвальд по настоянию мужа, который хотел, чтобы жена рожала непременно в окрестностях Вены, где рожали его бабка и мать. Идиот! Чогряну, конечно, послал факс с просьбой подтвердить факт окончания курсов медсестер в Хельсинки, получил утвердительный ответ. На более тщательную проверку времени не оставалось. Это еще счастье, что финка приехала в Шварцвальд отдыхать. Впрочем, и с тайной надеждой подзаработать. Тот факт, что у нее не было даже вида на жительство, сильно привязывал ее к клинике и самому благодетелю — доктору Чогряну, и давал надежду на длительное и, главное, выгодное для Иона сотрудничество.

В первый же день новой службы Маша точно выяснила, что сын вице-премьера здесь. Оставалось найти возможность для его «обратного» похищения. Увы, без этого приема, чаще встречаемого в приключенческих романах, чем в жизни, было не обойтись. Любая попытка идти напролом, вызвать международный скандал привела бы к тому, что Раумниц и Чогряну просто спрятали бы концы в воду. Благо что подвалы соединялись с системой прудов большой канализационной трубой, по которой трупы использованных для экспериментов детей «сплавлялись» и затапливались на дне глубокого рва, где их поедали специально разводимые здесь гигантские сомы.

Пока Маша проклинала Анну Митрофановну Свистунову, «заботами» которой в основном в последнее время и пополнялись палаты доноров в подвалах замка, сама Анна Митрофановна в роскошном белом «Кадиллаке», присланном за нею бароном прямо в аэропорт, прибыла в Шварцвальд.

«Кадиллак» был прислан не с целью демонстрации уважения и почета. И барон, и Ион Чогряну, организуя приезд Свистуновой в Австрию, сразу постарались обставить визит так, чтобы от Анны Митрофановны на австрийской земле осталось минимум следов.

Анна Митрофановна «засветилась». От Хозяйки пришла конфиденциальная информация, что последний факт похищения какого-то ребенка в России стал известен правоохранительным органам. Мало того, следы ведут к Анне Митрофановне. Хозяйка не приказывала миллиардеру фон Раумницу. Но давала настоятельный совет — «убрать» Свистунову. И лучше не в России, а в Шварцвальде. Выехала русская туристка на курорт и пропала! Что же касается служащих барона, связанных не только верностью богатому хозяину, но и клятвой, данной ему как руководителю движения, то они свое дело знали и следов не оставляли,

Прибыв в Шварцвальд, Анна Митрофановна поехала не в замок и даже не в отель, как можно было бы предположить. Водитель въехал во двор небольшой фермы, в двух-трех километрах от замка. Приняв это как должное, как проявление осторожности и предусмотрительности барона, ничего не подозревая, Анна Митрофановна в белоснежном костюме, белой шляпе с огромными полями и белых кожаных туфлях, как это опять стало модно, на огромной «платформе», с трудом вышла из машины и, осторожно переступая белоснежными «платформами» через оставшиеся после недавнего дождя лужицы воды на покрытом цементными плитками дворе, пошла навстречу владельцу фермы (должно быть, подумала Свистунова, пригородной гостиницы).

Владелец с широкой улыбкой на добродушном лице, в кожаных шортах, кожаном фартуке, в шляпе-«тирольке», но почему-то на костылях, уже ковылял ей навстречу.

Подойдя, сделал движение, долженствующее показать, вероятно, его желание поцеловать гостье руку. Но при этом неловко уронил костыли. Анна Митрофановна, пребывая в благоприятном настроении, чистый горный воздух наполнял прокуренные легкие, в сизом небе ярко светило солнце, только что прошел дождь, и в воздухе запах взбодренной дождем зелени, цветов явно перебивал слабо доносящиеся со стороны хлева, крытого красной черепицей, запахи каких-то содержащихся там животных, невольно нагнулась, чтобы поднять костыль несчастного инвалида. И в ту же минуту ощутила на своей нежной белоснежной шее стальную удавку.

Стоявший позади нее водитель машины, могучий, широкоплечий парень лет тридцати, представившийся ей в аэропорту как Генрих, вытянул из дужки механических часов на левой руке тонкий стальной тросик, ловко накинул его на шею гостьи и резко свел руки, перекрестив и широко разведя. Брызнувшая из шеи кровь слегка забрызгала белоснежную безрукавку Анны Митрофановны, купленную ею накануне вылета в престижном магазине «У Нонны» на Ленинских горах.

«Инвалид»-хозяин не стал поднимать костыли, а взялся, не теряя времени, за белые «платформы», дюжий Генрих подхватил Свистунову под мышки, и они быстро потащили тело в сторону хлева. На минуту положив Анну Митрофановну в кучку жидкого навоза, благо что беспокоиться о чистоте ее белоснежного костюма уже не было нужды, «инвалид»-хозяин открыл воротца хлева, снова подхватил свою ношу, и они внесли ее в «разделочную». Быстро сняв с нее одежду, Генрих собрал ее в один комок и зашвырнул в топку печи, составной части отопительной системы фермы. Огонь мигом пожрал дорогие, со вкусом подобранные в разных магазинах России и Западной Европы вещи. Огню без разницы, где они куплены и сколько за них отдала владелица. У него другая задача — греть воду в большом котле, чтобы хозяева чувствовали себя в майские, еще холодные ночи комфортно и могли принять ванну после трудов праведных.

Обнаженное тело Анны Митрофановны, не лишенное, несмотря на годы, определенной холодной красоты и сексуальной привлекательности, «фермер» вместе с Генрихом взгромоздил на разделочный стол и несколькими ударами острого топора расчленил на несколько вполне удобных для последующей операции кусков. Собрав их в эмалированный таз, он вместе с Генрихом, который надел на свой шоферский элегантный костюм большой резиновый желтый фартук, отнес в соседнее помещение, откуда и проникал в разделочную сладковато-неприятный запах.

В хлеве стояли в два ряда и в четыре этажа клетки с нутриями. Каждая получила по большому куску кровоточащего свежего мяса и с урчанием и повизгиваниями принялась за еду.

Когда через полчаса хозяин заглянул в хлев, все было съедено. А кости он забросил в топку. Когда прогорят, смешанные с золой, они станут прекрасным удобрением для подкормки огурцов и клубники в теплице. В хозяйстве все пригодится. Можно было бы использовать и одежду, и драгоценности, но барон строго приказал следов не оставлять. Следов и не осталось. Ну, конечно, драгоценности он с пальцев и шеи снял. Камни выковырял, а золото расплавил. Но следами это считать нельзя. Следов действительно не осталось.

— Поклон барону, — подобострастно улыбнулся хозяин фермы, — передай, всегда рад услужить своему бригаденфюреру старый служака гауптманфюрер дивизии СС «Мертвая голова» Ганс Мюслинг.

Фон Раумниц готовился к операции. Ион Чогряну точно и без боли вогнал иглу в вену барона, подсоединил капельницу. Пока идет питательный раствор, медсестра привезет мальчика-дауна. И пойдет юная кровь в стариковские жилы. А уже отравленная нездоровым обменом веществ в организме старика кровь заструится в жилах русского мальчишки. Все правильно. Все крутится в этой жизни по своим законам. Богатые и сильные должны жить. Слабые, бедные, невезучие — умирать...

В дверь постучали.

— Ну, вези же! — нетерпеливо крикнул Чогряну, уверенный в том, что старшая медсестра привезла мальчика-донора.

Дверь не шелохнулась. Открыв клапан, пустивший в вену барона животворную жидкость, предваряющую кровь донора, Ион сделал три шага навстречу входу и рванул на себя дверь. В ту же секунду он получил страшный удар в солнечное сплетение. Что-что, а бить полковник Бобренев, чемпион Вооруженных Сил в первом полусреднем весе в 60-е годы, умел. Ион потерял сознание, согнулся пополам. В сознание вернуться ему было не суждено. Второй удар, который полковник обрушил на основание черепа согнувшегося экспериментатора, окончательно, не оставив шансов, вывел Чогряну из числа живых. Он скончался, не успев свалиться на белый кафельный пол.

Барон фон Раумниц приподнял голову.

— Что случилось? В чем дело? Кто вы такие?

— Ну, это ты скоро узнаешь, старая сволочь, — полковник хотел добавить выражения и покрепче. Но, во-первых, постеснялся Маши, на которую все же имел кое-какие виды и не был уверен, что даже испорченная жаргоном «лагерного иврита», которым, по словам одной ультралевой газеты, грешила «Московская молодежная», Маша спокойно отнесется к обычному русскому мату. Кроме того, полковник был интеллигентным человеком и полагал, что матюгать пациента, уже готовящегося отправиться в мир иной, некорректно. А в том, что жить барону фон Раумницу оставалось недолго, полковник Бобренев, даже не будучи медиком, не сомневался.

Конечно, велико было искушение взять сухой тренированной рукой эту здоровую капельницу и зазвездить старикашке по его розовой лысине.

Но полковник был, как-никак, юристом, хотя и пребывающим на оперативной работе. И, между прочим, его кандидатская диссертация была посвящена анализу мест происшествия при расследовании убийств, совершенных в условиях неочевидности. Именно такое убийство он собирался сейчас совершить. Вот почему он оставил металлическое тело капельницы в покое, с трудом разжал уже собравшиеся для активного движения пальцы правой руки и позвал Машу.

— Как мальчик?

— Все нормально. Спит.

— Что с этим ублюдком делать? Надо его кончать. Но так, чтоб было впечатление, что умер своей стариковской смертью. Или по недосмотру покойного Чогряну.

— Нет ничего проще. Но у меня рука не поднимается. Я все же не по этой части.

— Ни хрена! Извини, у меня все поднимется, — рявкнул полковник, тут же с тревогой взглянул на лицо мальчика, но тот не проснулся.

— Набери воздух в шприц и через резиновую прокладку введи в капельницу.

Полковник послушно проделал все эти нехитрые операции. На его глазах лицо старого барона, побледневшее во время этих процедур, занявших считанные секунды, начало наливаться бурой кровью; он открыл рот, жадно хватая сухими губами воздух; язык его стал вываливаться через белоснежные фарфоровые зубы, распухать на глазах...

— Что это с ним? — удивился полковник.

— Наверное, воздух вступил в какую-то реакцию с составом, который ему вводился внутривенно. Я не знаю состава и не могу судить с уверенностью. Одно скажу: этот «коктейль» явно не пошел ему на пользу.

Действительно, умер барон в страшных мучениях. Его колотило секунд тридцать. Он то краснел, то бледнел, пока язык, распухнув до неузнаваемости, окончательно не задушил его.

Полковник бережно взял ребенка на руки и шепнул:

— Вперед, Машутка, и горе кардиналу!

Наталья Черешнина уже ждала их в машине...

Из отеля они позвонили в Москву и заранее оговоренным шифром сообщили Борису Михайловичу Кардашову, что его задание выполнено.

В Москву самолет прибыл поздно вечером. В аэропорту сына ждал Бугров. Когда мальчик увидел его, он раскрыл глаза и вдруг сказал:

— Здравствуй, папочка.

КОНВУЛЬСИИ АНАКОНДЫ

Мадам металась, чувствовала, кольцо вокруг нее сжимается. Куда-то пропадали люди из ее ближнего окружения. Вдруг перестала поступать информация и от нужных людей в разных госструктурах, и, что еще больше пугало, от Хозяйки! Вообще Хозяйка словно под землю провалилась. Роковое знамение!

Если Хозяйка избегала контактов с ней, она «меченая». Значит, либо на нее выдана лицензия кому-то из авторитетов, чьи интересы сильно пострадали в результате операции Мадам; либо на нее вышли неподкупные мужики из РУОПа и Генпрокуратуры...

Вдруг исчезла Инесса. А через нее шли драгоценности, похищаемые из частных коллекций и музеев, через нее направлялись в НИИ Хозяйки древние перстни, кулоны, броши, серьги, табакерки, добываемые кровавым промыслом бригады Рыжей Гали.

Была убита по приказу Хозяйки жена помощника военного атташе в Финляндии. Но что она успела сказать до смерти? Не передала ли какой информации офицерам ОСО Генпрокуратуры? Ведь через нее Мадам пересылала сырые алмазы и брильянты. «Коридор» работал четко. Теперь «коридор» закрыт. Но кто скажет, не было ли утечки информации?

Куда-то сгинул этот Сергей Миронов, которого проследили до 5-го отделения Кардиоцентра ее люди. А когда появился снова, перед его палатой поставили милицейский наряд. Пост никого в отделении не смущал: там лечились крупные чиновники; там делали операцию по шунтированию самому президенту; там лежали на баллонировании только за последний месяц три криминальных авторитета из солнцевской, болшевской и балашихинской группировок. Ну, появился пост, делов-то.

Успел, значит, сучок, что-то наболтать ментам. И все про Мадам?

Слово против слова, как говорил ее корешок капитан Куприн. Если не будет в живых парня, слово к делу не подошьешь.

Она позвонила по сотовому Дикой Люсе.

— Что прикажете, Мадам?

— Уберешь одного пациента в Кардиоцентре.

— У нас по этой части Лиса Алиса.

— Нет у меня Алисы, нет, понятно? Ты уберешь.

— Ладно. У нас медицинского образования нет, так мы зато со скальпелем хорошо справляемся, — усмехнулась Люся. — Срок?

— Вчера.

— Гонорар?

— Сверх твоей месячной «зарплаты» еще пятьдесят тысяч.

— Большой человек?

— Человек небольшой. Знает много.

— Считай, что все забыл. За такие бабки я последнюю память любому академику отобью.

— Ну, с Богом. Сделаешь, позвони. Еще будет срочная работенка.

— Что это, все я да я? Где народ-то?

— Не наглей, милочка! Радуйся, что доверяю. За неделю заработаешь как за год. Неделя будет у нас с тобой тяжелая.

Но неделю Люся не продержалась. Она все сделала правильно. Достала у знакомой нянечки в детсаду белый халат. Пришла в отделение, надела халат на площадке возле лифта и прямо по коридору, к 512-й палате. Да дежурная постовая сестра, Таня Богданова, которая билась неделю в истерике, когда у нее в палате больного убили, а она просмотрела ту рыжую лахудру, которая, сомневаться нечего, и сделала это, дежурная постовая Таня Богданова, с тех пор бывшая особенно настороженной на посторонний медперсонал и уже устраивавшая две ложные тревоги, когда она ухватывала приемом руки за шею «на удержание» сестер из хирургического, приходивших в отделение перед или после сердечных операций навещать своих больных, эта самая Таня Богданова, предупрежденная строго-настрого быть особенно бдительной эту неделю прокурорским генералом Муромцевым, засекла Дикую Люсю, когда та только появилась в коридоре.

Сразу же поняла — киллер.

Почему так решила, Таня объяснить бы не могла. Но что-то в уверенной, мальчишеской, спортивной походке легкой на ногу и на руку Люси сразу же насторожило. Ну не ходят так медсестры и врачи по Кардиоцентру. Не ходят!

И она нажала кнопку, которую специально на этот случай установили на ее посту. Сигнализация вела в одну из ординаторских, благо что отделение было научным и кабинетов для аспирантов, стажеров, ординаторов здесь хватало. Одну из комнат на эту неделю выпросил Муромцев у главного врача поликлиники Кардиоцентра. Там дежурили трое оперативников из ОСО Генпрокуратуры, ребята равно грамотные и физически одаренные. Люся еще не дошла до палаты, а в разных концах коридора, беря ее в кольцо, уже появились парни из отдела Егора Патрикеева. Можно бы и парней из РУОПа задействовать. Да операция деликатная. Решили своими силами. Увидев сослуживцев, юрист первого класса Сергей Смирнов машинально перебиравший страницы журнала «Кардиолог» в кресле, стоявшем в коридоре напротив палаты Сергея Петровича Миронова, чуть было не вскочил. Но, «прочитав» ситуацию, вычислил среди шастающего по коридору отделения медперсонала спортивную фигуру, шествующую в его сторону. В кресле себя удержал и, весь напружинившись, приготовившись к прыжку, замер.

Люся уже подходила к палате, когда Таня, увидевшая ребят из бригады Муромцева в разных концах коридора, окликнула ее, чтобы выиграть время:

— Эй, девушка, вы куда?

Люся не обернулась, сделав вид, что вопрос ее не касается. И действительно, какая она, к чертям собачьим, девушка? Только шаг ускорила. Не обращала она внимания и на сидевшего в кресле напротив нужной палаты и рядом с «Процедурной» молодого парня в спортивном костюме, судя по всему, пациента, ожидавшего процедуру. И напрасно. Стоило ей взяться за ручку двери, парень этот очень грамотно взял ее на прием. Правда, при этом раскрыл свой живот, и Люся наверняка успела бы вонзить в незащищенную селезенку острый стилет, кабы оказавшаяся рядом с парнем, до того, как подбежали офицеры из бригады Муромцева, Таня не перехватила руку с ножом и не завернула ее. А тут уж и офицеры подбежали, аккуратно приняли Дикую Люсю в свои объятия. И хотя Люся начала биться в конвульсиях, что ей не раз помогало огорошить пытавшихся ее арестовать ментов, а ей и секунды достаточно выхватить из-за пазухи «глок» с «глушняком», но парни оказались грамотные, и ствол быстренько вытащили, и какую-то точечку на шее Люсиной нажали. Расслабилась она, отключилась. А когда снова «включилась», было уже поздно: на руках «браслетики», ноги связаны. Подхватив под локотки, как какого-нибудь вождя индейского племени, парни доволокли ее вначале к лифту, потом от лифта к машине, уже ждавшей их во дворе, потом везли ее на Большую Дмитровку, 15а, где в кабинете 32 старший следователь по особо важным делам Александр Михайлович Муромцев истомился весь, уже дожидаючись Люсю, надеясь ухватить «момент истины» и «расколоть» на заказчицу. Имя заказчицы он хорошо знал. Но ему нужно было, чтобы это имя произнесла перед видеокамерой сама Дикая Люся. И то, шла на максимальный срок. Так что стоило ей думать о контактах со следствием.

Папка на Мадам у Муромцева только за последние дни буквально распухла. Информация шла и шла. Как снежный ком. Обрастала по пути все новыми подробностями.

Пока одна группа сотрудников Муромцева дежурила в Кардиоцентре у палаты Миронова, здраво рассуждая, что Мадам непременно пришлет сюда своего лучшего киллера, другая группа устроила «провокацию» «честному менту», капитану Куприну. В отделении, где он служил, организовали утечку информации. Об охране попросила жена крупного банкира Гуральника, Марина Викторовна. Ей, дескать, срочно надо забрать в банке ее драгоценности и вылететь в Лондон, где она должна быть на следующий день на приеме у королевы. Дело, без дураков, по нынешним временам вполне реальное. Гуральник, один из самых богатых людей в России, как клоп распухший на льготах и квотах. Так что и драгоценности у его жены были настоящие, и приглашение королевы вполне взаправдашним могло быть. Куприн срочно связался с Хозяйкой. Не застал. Она вылетела на симпозиум в Брно. Во всяком случае, так отвечали дома и в НИИ. Вышел на связь с Мадам. Она дала «добро» на операцию, тут же договорившись с торговцем драгоценностями с брильянтами, а именно такой была коллекция вечернего наряда у жены банкира, Яном ван дер Плотнигом из Амстердама. Тот брал всю коллекцию, о которой давно знал, за хорошие бабки.

Куприн и четверо его сержантов, в форме, с настоящими документами, остановили «Мерседес» банкирши в квартале от банка, на обратном пути. Сидевшие в машине сержанты, выделенные для охраны, были из роты Куприна. Так что вышло без эксцессов. Если не считать, что банкирша, приговоренная к безвременной кончине (ни Куприн, ни его сослуживцы ее, естественно, ранее в лицо не знали), вдруг вынула ствол, а обе машины, и «канарейку» Куприна, и «мерс» банкирши, в секунду окружили невесть откуда взявшиеся спецназовцы в бронежилетах и с мощными короткоствольными автоматами в руках. То есть сопротивляться, конечно, можно было. Но шансов уцелеть — никаких. А так, чистосердечное-признание... Куприн стал «колоться» в кабинете Муромцева буквально с порога. Весь компромат на Мадам, какой знал, перекочевал в папку «важняка» Муромцева из светлой (в прямом смысле — белокурой) головы молодого, но сильно жадного капитана.

Через час после задержания банды Куприна без лишнего шума на квартире взяли талантливого инженера Петра Степановича Решетнева. Как на него вышли? Это секрет Муромцева и Патрикеева, которым они ни с кем не делились. Но вышли. Конечно, действия талантливого изобретателя подпадали под ряд статей Уголовного кодекса, но ведь и признание вины, и сотрудничество со следствием всегда помогало эту вину смягчить. А Решетнев был человеком разумным. Опять же, ни к Хозяйке, ни к Мадам личной приязни он не питал и не видел причин, почему бы ему не рассказать все, что знал, этому серьезному, уважительному генералу?

Так что многое прояснилось в течение суток для Муромцева, на многие вопросы он получил наконец ответ...

Решетнев без раздумий принял предложение Муромцева. В сопровождении двух сотрудников прокуратуры в штатском, естественно, с соответствующим разрешением на прослушивание телефонных разговоров подозреваемой в совершении тяжких преступлений криминальной дамы по кликухе Анаконда, он выехал в «спальный» район, где жила Мадам, спустился в вычисленный им люк, подключился к телефонной сети, позвонил крупнейшему московскому авторитету Додику Кутаисскому, с которым Мадам все эти годы сотрудничала, но жила в напряженном и хрупком равновесии интересов, и, измененным с помощью прибора, им же изобретенного, голосом стал угрожать Додику всякими карами, унижать его.

Надо знать Додика! Одно обещание поставить раком у параши могло вывести его из себя. А это было еще не самым сильным обещанием в том телефонном разговоре.

Естественно, Додик очень обиделся.

Естественно, у него был телефонный аппарат с определителем номера звонившего.

Естественно, через минуту он знал, что звонили с домашнего телефона Мадам.

Естественно, взвинченный неудачами последнего месяца, бесившей его конкуренцией Мадам в торговле наркотой и «живым» товаром, он искал только повода.

Естественно, уже через час по квартире Мадам были выпущены три заряда ракет «земля — земля», превратившие уютный дом Мадам в состояние полного распыла.

Мадам была в это время в офисе и лихорадочно переводила все российские конторы, всю недвижимость на мужа. Супруг, совершенно растерянный и опустошенный, сидел в кресле, прихлебывал из большого бокала неразбавленное виски и не глядя подписывал все бумаги, которые по кивку Мадам подносил ему ее референт.

О том, что квартира разбабахана в крошево и домработница размазана в кровавое месиво по сожженному паркету, Мадам узнала одной из первых. Она кивнула референту и, не оглядываясь на мужа, покинула офис.

В самолете, взявшем курс на Цюрих, она узнала, что какая-то падла дала цинк на сходняк, якобы она не сбросила процент от операций с якутскими сырыми алмазами. Процент выливался в миллион баксов. В России и не за такие бабки мочат. По сотовому телефону ей передали без околичностей: на нее выдана лицензия.

В Цюрихе, в номере гостиницы, она приняла душ и только после этого, хлебнув для храбрости, позвонила в Москву. Ей сообщили, что муж арестован. Скорее всего именно ему будет предъявлено обвинение в строительстве «пирамид», поскольку все бумаги выправлены на него. По данным ее осведомителя, муж свою вину признал на первом же допросе в Генпрокуратуре.

Чтобы снять напряжение, предложила референту заняться любовью, а уже потом пойти в банк и снять какую-то сумму для первого времени наличными. Или выписать чековую книжку. Или взять пластиковую карту «Америкэн-экспресс». В суматохе она ничего не взяла из Москвы. Вся надежда на хваленые швейцарские банки: ключ от именного цифрового сейфа — на шее, в голове — шифр, код и пароль. Слава Богу, картинку сетчатки ее глаза и дактокарту пальцев подделать нельзя. Через час-два она будет снова богата. А значит, и сильна.

Референт пыхтел изо всех сил. Но она все торопила его, требовала все более изощренных ласк — лишь бы снять жуткое напряжение, овладевшее ею и заставлявшее вибрировать каждую клеточку ее жаждущего жить тела.

Референт старательно делал ей минет, когда зазвонил телефон...

Источник в Москве сообщил, что ее муж Федор только что покончил с собой, повесившись на батарее отопления в камере «Матросской тишины». Зачем он это сделал? Мог бы с дошлым адвокатом от всего отмазаться. Ей ведь главное было — время выиграть. Федю вдруг стало до боли, до слез жалко! Она вспомнила, как он готовил ей по утрам завтрак, как тер спину в ванне, как скучно, но старательно делал минеты. Ей стало так жаль Федю, что она непроизвольно, инстинктивно сжала ноги, которыми обвивала шею референта. Он что-то пискнул. Но она в тот момент думала о другом.

Мадам плакала.

А когда кончила плакать и расслабила ноги, увидела, что референт лежит на ковре возле постели в какой-то странной позе. Она нагнулась над ним и, не будучи медиком, сразу определила причину смерти.

Она просто удушила его своими мощными ляжками!

Смешная смерть. Глупая.

Недаром ее прозвали анакондой. Это ж надо же... задушила парня...

Она действовала спокойно, без паники; в ней словно что-то затвердело, застыло. Оттащила бездыханное тело в ванную комнату, положила его в ванну, пустила воду. Дождалась, когда вода закрыла его с головой, и после этого тщательно заперла ванную на ключ. Вызвала к отелю машину. Спустилась вниз. Предупредила, чтобы «мужа не беспокоили, он спит». Села в машину:

— В банк «Цюрих-экспресс-кредит».

Войдя в высокий, как главный портал католического храма, зал для операций банка, огляделась и, не заметив ничего подозрительного, двинулась к окошку, в котором в прошлый приезд ей выдавали кредитную карточку. В окошке рядом надо было сделать заказ на проход к своему сейфу, куда ее сопроводит служитель банка со своим вторым ключом от хранилища.

Она успела только сказать:

— Гутен таг...

— Гутен морген, — поправила ее дамочка в окошке с седыми букольками на лысеющем черепе, одна из немногих фрау, работавших в этом царстве чиновников-мужчин.

— Действительно, не надо путать день с вечером, а утро с днем, Мадам, — раздался над ее ухом знакомый голос.

Она подняла глаза. Рядом с ней стояли полковник Патрикеев из Генпрокуратуры, полковник милиции Федченко из РУОПа и незнакомый пузатый дядька с добродушным улыбчивым лицом, оказавшийся начальником кантональной полиции. У Патрикеева был ордер на ее арест в России, а у швейцарца — разрешение местной полиции на экстрадицию в соответствии с запросом Интерпола...

Патрикеева она знала по Москве, пыталась его купить год назад. Ни хрена не вышло. И в эту минуту опять пожалела, что не вышло. Хотя это уже ничего в ее биографии не меняло. Надежда оставалась только на Хозяйку. Но захочет ли Хозяйка ей помочь? Во всяком случае, показаний на Хозяйку она давать не будет. В ней последняя надежда...

Под утро ей опять приснилось мужское бородатое лицо. Узкие губы кривились в глумливой усмешке, хитрые глаза смеялись, в лунном свете маслено переливалась соболиной спинкой высокая боярская шапка. Ставшее даже знакомым за последние полгода мужское лицо могло появиться в любой момент, в любую часть ночи, в начале, середине или конце сна. Обычные сны для нее кончились. А кошмар был всегда один и тот же. «Змея, змея... — повторял мужик в боярской шапке, дробно смеялся и добавлял: — Но вашим костылем не служу я...»

Что было совершенно непонятно. И потому особенно страшно.

Москва, 1997 г.

Москва — Цюрих — Вена

Content

Миронов Георгий Ефимович
АНАКОНДА

Пролог

КРОВАВАЯ ЗВЕЗДА ФЕЛИТА. ПАРАД ПЛАНЕТ

ДРАМАТИЧЕСКИЙ КАЛЕНДАРЬ

17 МАРТА 1997 Г. КАРДИОЦЕНТР. СМЕРТЬ ПОД КАПЕЛЬНИЦЕЙ

18 МАРТА 1997 Г. МОСКВА. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

19 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ. ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

20 МАРТА 1997 Г. МОСКВА. ПРОФЕССОР ПО КЛИЧКЕ БУГОР. ЧЕРНАЯ МАГИЯ

21 МАРТА 1997 Г. МОСКВА. ЧЕРНЫЙ МАГ МАРТА УУСМЯГИ

21 МАРТА 1997 Г. МОСКВА. ЖЕНСКИЙ КЛУБ «ФЕМИНА». СМЕРТЬ ПОД ДУШЕМ

20 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ. ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

22 МАРТА 1997 Г. ЧЕРНЫЙ МАГ МАРТА УУСМЯГИ

22 МАРТА 1997 Г. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

23 МАРТА 1997 Г. КИЛЛЕР ПО КЛИЧКЕ МАТРЕНА. БЕЗ СЛОВ, НО ОТ ДУШИ

22 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ. ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

21 МАРТА ВЕНА ЗАВТРАК БАРОНА ФОН РАУМНИЦА

23 МАРТА 1997 Г. МОСКВА. ЧЕРНЫЙ МАГ МАРТА УУСМЯГИ

23 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ. ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

25 МАРТА 1997 Г. МОСКВА. ЧЕРНЫЙ МАГ МАРТА УУСМЯГИ

25 МАРТА 1997 Г. АМСТЕРДАМ. ВЫСТРЕЛ В БОРДЕЛЕ. ТРИО ШУБЕРТА

24 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ. ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ. КРОВЬ НА КАМНЕ

26 МАРТА 1997 Г. ДИКАЯ ЛЮСЯ

25 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ. ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

26 МАРТА. СВЕЖАЯ КРОВЬ. ПОЛКОВНИК БОБРЕНЕВ

26 МАРТА 1997 Г. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

26 МАРТА 1997 Г. ДЕТСКИЙ ПСИХДИСПАНСЕР № 24. СЫН ДАУН

26 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ. ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

26 МАРТА 1997 Г. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ. КРОВЬ НА КАМНЕ

ИЗ ЗАПИСОК ОФИЦЕРА СТАВКИ ВЕРМАХТА

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ БАРОНА ФОН ФРЕЙТАГ-ЛОРИНГХОФЕНА

26 МАРТА 1997 Г. КРОВЬ НА КАМНЕ. ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ. ПЕРСТНИ ГРАФИНИ БАГУЧЕВОЙ

26 МАРТА. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО. АФИНЫ. ДЖЕЙРАН МАГОМЕДОВА

27 МАРТА. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

26 МАРТА 1977 Г. МОСКВА. БУГРОВ. ТРИ ВЕРСИИ ПОЛКОВНИКА БОБРЕНЕВА

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ. ПЕРСТНИ ГРАФИНИ БАГУЧЕВОЙ

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ. КРОВЬ НА КАМНЕ

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ. 27 МАРТА

27 МАРТА. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ. 28 МАРТА

28 МАРТА. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ. КРОВЬ НА КАМНЕ. ШТАНДАРТЕНФЮРЕР КРАУЗЕ

28 МАРТА, МОСКВА. «СВЕТЛАЯ ИДЕЯ» В ТЕМНОЙ ГОЛОВЕ

28 МАРТА 1997 Г. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ. 29 МАРТА 1997 Г. БАНДА ГАЛИ

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ. КРОВЬ НА КАМНЕ. ШТАНДАРТЕНФЮРЕР КРАУЗЕ

28 — 29 МАРТА 1997 Г. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

30 МАРТА 1997 Г. ВАРШАВА - ВЕНА. ТЩЕТНАЯ ПРЕДОСТОРОЖНОСТЬ

30 МАРТА 1997 Г. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ. БАНДА ГАЛИ

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ. КРОВЬ НА КАМНЕ. «ВЕРВОЛЬФ»

30 МАРТА 1997 Г. ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

1 АПРЕЛЯ 1997 Г. КИЛЛЕР ПО КЛИЧКЕ МАТРЕНА. «СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК»

1 АПРЕЛЯ 1997 Г. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ. БАНДА ГАЛИ

МОСКВА. ПРОФЕССОР ПО КЛИЧКЕ БУГОР. НИИ И ЕГО ПОДВАЛЫ

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ. КРОВЬ НА КАМНЕ. ФЛЕНСБУРГ. РЮБЕСХАГЕЛЬ

ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ. ОСТРОВ ЧАД ЖУ ДО

5 АПРЕЛЯ 1997 Г. КИЛЛЕР ПО КЛИЧКЕ МАТРЕНА. КОЛЛЕКЦИЯ ПРОЛОНГЕТТИ

КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО. 2 АПРЕЛЯ 1997 Г. АФИНЫ

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ. ТОЧКА В «ДЕЛЕ»

17 АПРЕЛЯ 1997 Г. МОСКВА. ГЕНПРОКУРАТУРА. А. МУРОМЦЕВ

2 АПРЕЛЯ 1997 Г. МОСКВА. ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ ПОЛКОВНИКА РЕУТОВА

БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ. КРОВЬ НА КАМНЕ. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗУМРУДА

ФИНАНСОВЫЙ ГЕНИЙ ПО КЛИЧКЕ МАДАМ

ДВОЙНЫЕ СТЕНЫ. МОСКВА, КРЕМЛЬ. ВИЦЕ-ПРЕМЬЕР

АФИНЫ. КОНЕЦ ДИМЫ ЭФЕССКОГО

МОСКВА. ПОСЛЕДНИЕ ДОЖДИ АПРЕЛЯ

МОСКВА, ТУРНИР В «МЕЖДУНАРОДНОЙ»

ДОЖДЬ В ШВАРЦВАЛЬДЕ. МАЙ 1997 Г. АВСТРИЯ

ПОСЛЕ ДОЖДЯ В ШВАРЦВАЛЬДЕ. МАША ГРИНЕВА И ПОЛКОВНИК

КОНВУЛЬСИИ АНАКОНДЫ