Фантастика и детективы. 2014, № 7

А. Конан Дойл

22 мая 1859 — 07 июля 1930 гг.

Встать на четвереньки

Впервые на русском

Перевод Олега Бутаева и Григория Панченко

Мой друг Шерлок Холмс давно советовал мне не бояться предать огласке цепь невероятных событий, относящихся к делу профессора Пресбери. Тем самым, считал он, удастся навсегда покончить со скандальной молвой, двадцать лет назад распространившейся в университете и все еще продолжающей будоражить научную общественность Лондона. Однако случилось так, что лишь сейчас у меня появилась возможность изложить эту историю, расследованную Холмсом в последние годы его практики. Подробности о том, что произошло, долго хранились в моем сейфе наряду с иными весьма многочисленными записками о приключениях моего друга — но, наконец, получено разрешение их опубликовать. И даже теперь, однако, я должен быть предельно осторожен в изложении этих фактов.

Итак, в воскресенье вечером, в начале сентября 1903 года, мне доставили от Холмса вполне обычную для него краткую записку: «Явитесь тотчас же, если это возможно. Если невозможно — то явитесь все равно! Ш. Х.».

Наше с ним общение в те времена происходило весьма своеобразно. Я был одной из его привычек, стойких и долговременных — наряду со скрипкой, крепким табаком, прокуренной трубкой, разного рода справочниками, а также иными его привязанностями — возможно, и более неприглядными. Время от времени Холмс должен был предпринимать рискованные действия, и ему требовался надежный человек, которому он мог бы довериться в полной мере — именно таким человеком я и являлся. Но нужен был я и для другого: для шлифовки его логических способностей, поскольку его мысль работала острее в моем присутствии. Ему нравилось, как бы обращаясь ко мне, размышлять вслух. При этом его рассуждения по большей части не требовали от меня ответа — он мог бы с таким же результатом адресовать их, предположим, кровати. Но все же, превратив меня в объект собственной привычки, он начал испытывать необходимость в таком слушателе, как я, и в моих нечастых репликах. Вполне допускаю, что ему была не по вкусу педантичная медлительность моего ума, хотя именно благодаря ей догадки и открытия рождались в его голове особенно быстро и ярко. Вот к этому и сводилась моя роль в нашем приятельском тандеме…

Когда я явился на Бейкер-стрит, Холмс как раз пребывал в раздумье: нахмурившись, погрузился он в свое кресло, задрав высоко колени и без конца затягиваясь своей вечной трубкой. Было очевидно, что моего друга не на шутку занимает какая-то очень серьезная проблема. Кивнув мне на старое кресло, в котором я обычно любил сидеть, он без малого полчаса не давал никак понять, что замечает мое присутствие. И, наконец, встрепенулся, будто стряхивая с себя отчуждение, и сказал, улыбаясь с привычной легкой иронией, что рад опять видеть меня в нашем общем — когда-то — доме.

— Надеюсь, вы, дорогой Ватсон, не будете на меня в претензии за мою рассеянность. Сегодня мне дали знать об одном поразительном случае, который волей-неволей заставил меня поразмыслить на отвлеченные темы. Я, например, всерьез задумался, не сочинить ли мне что-то вроде краткой монографии о том, насколько полезны собаки в работе детектива.

— Простите, Холмс, но здесь не будет ничего оригинального, — возразил я. — Допустим, ищейки…

— Нет-нет, Ватсон, роль ищеек, конечно же, и так ясна. Однако есть и другая сторона, более щекотливая. Вы, должно быть, не забыли то самое дело — которое вы, при вашей страсти к сенсациям, обозначили как «Дело о Медных буках», — когда мне удалось, изучая психику ребенка, сделать вывод о преступном складе ума его родителя, казалось бы, такого почтенного и добропорядочного?

— Да, отлично помнится.

— Аналогично я выстраиваю и свои размышления о собаках. В любом псе, как в зеркале, видна атмосфера, преобладающая в семье. Скажите, вам когда-нибудь попадался на глаза беззаботно-веселый зверь, живущий в несчастной семье, либо, напротив, унылое животное — в благополучной? Если злобен хозяин, то и собака кажется бешеной; у опасного хозяина и пес непременно опасен. Когда меняется настроение пса, по этой перемене без труда можно судить о настроении хозяина.

Я с ним не согласился:

— Ну, Холмс, это уж чересчур. Ваши аргументы, по-моему, взяты с потолка.

Он набил трубку и вновь опустился в кресло, никак не отреагировав на мои слова:

— На практике все сказанное мною имеет самое непосредственное отношение к проблеме, которой я сейчас занимаюсь. Она для меня — как запутанный клубок, в котором приходится искать свободную нитку, чтобы потянуть и распутать его целиком. Один из главных путей отыскать этот конец — это прежде всего ответ: почему овчарка профессора Пресбери, его преданный пес Рой, то и дело стремится укусить своего хозяина?

Я откинулся на спинку кресла, ощущая разочарование: из-за подобной мелочи он отвлек меня от работы! Холмс коротко глянул на меня:

— Вы ничуть не изменились, остались прежним Ватсоном! — раздраженно сказал он. — Когда вы наконец поймете, что сложнейшие вопросы базируются иногда на подлинных мелочах! Итак, подумайте: не удивляет ли вас, что почтенный, солидный ученый мудрец… вы знаете, конечно, о прославленном Пресбери, физиологе из Кэмфорда… не удивительно ли, что такой человек был дважды искусан своей овчаркой, прежде верно ему служившей? Как, по-вашему, это можно объяснить?

— Собака не здорова, вот и всё.

— Ну что же, вполне логичный вывод. Однако на других людей она никогда не бросалась, не считая хозяина — да и то, видимо, в исключительных случаях… Интересная история, Ватсон, чрезвычайно интересная. Но к нам идут — похоже, молодой Беннет приехал раньше, чем было договорено. А жаль, я намеревался поговорить с вами побольше, прежде чем он явится.

Торопливые шаги раздались на лестнице, мы услышали резкий стук. Через несколько секунд перед нашими глазами предстал новый клиент Холмса.

Им оказался стройный, красивый мужчина примерно тридцати лет, одетый не без вкуса, даже изящно. Но если говорить о его манере вести себя, тут бросалась в глаза скорей уж робость ученого, нежели развязность светского щеголя. Они с Холмсом пожали друг другу руки, а потом он бросил на меня слегка растерянный взгляд.

— Но, мистер Холмс, вопрос у меня очень щекотливый, — сказал гость. — Вы же знаете, как много связывает меня с профессором Пресбери: это касается и частной жизни, и моей работы. А потому я предпочел бы обсудить это дело наедине.

— Не беспокойтесь, мистер Беннет. Доктор Ватсон человек в высшей степени тактичный, и к тому же — заверяю вас — в подобном деле мне, скорей всего, не обойтись без помощника.

— Как пожелаете, мистер Холмс. Вы, конечно, понимаете, отчего мне приходится соблюдать такую осторожность по этому поводу…

— Вы тоже это поймете, Ватсон, если я сообщу вам, что джентльмен, с которым мы разговариваем, мистер Джон Беннет, работает ассистентом профессора Пресбери, живет у него в доме и обручен с его единственной дочерью. Без сомнения, этот видный ученый должен в высшей степени полагаться на преданность Беннета. Так вот, чтобы соблюсти ее, этот джентльмен и просит нас предпринять все возможное для раскрытия этой поразительной тайны.

— Да, я именно такого мнения, мистер Холмс. К этому я и стремлюсь. Знает ли доктор Ватсон о том, как обстоят дела?

— Я еще не успел рассказать ему об основных событиях.

— В таком случае, может быть, я опять изложу главные детали происходящего, прежде чем перейти к тому, что совершилось в последние дни?

— Пожалуй, я займусь этим сам, — сказал Холмс. — И заодно проследите, хорошо ли я запомнил порядок событий. Так вот, Ватсон: профессор — личность европейского масштаба. Наука всегда была основным стержнем его жизни, и на репутации нет ни единого пятна. Он вдов; имеет дочь, которую зовут Эдит. Человек это, как я понял, очень упорный, бескомпромиссный — и несколько воинственный, если можно так выразиться… Вот предпосылки к нашей истории.

Всего несколько месяцев назад в его жизни произошел вдруг резкий перелом. Невзирая на свой почтенный возраст… а профессору, между прочим, шестьдесят один год… он попросил у профессора Морфи, своего коллеги по кафедре сравнительной анатомии, руки его дочери. Этот поступок, по всей видимости, имел мало общего со степенным ухаживанием человека в возрасте — нет, он влюбился пылко, как юноша, и трудно представить себе более горячую страсть. Юная леди Элис Морфи — девушка завидных достоинств. Ум и красота у нее незаурядные, что делает вполне объяснимым, отчего профессор так в нее влюблен. И все же его домочадцы были не очень довольны таким поворотом дел.

— На наш взгляд, это было уже чересчур, — добавил гость.

— Именно так. Чересчур страстно и не вполне в рамках природных границ. Хотя профессор Пресбери — человек немолодой, но обладает значительным состоянием, так что у отца будущей невесты возражений не было. Сама она, видимо, предпочла бы иной вариант — ее руки просили джентльмены, менее блестящие в практическом смысле, но близкие к ней по возрасту. И все же профессор был, надо думать, ей по вкусу, невзирая на его эксцентричность. Препятствием мог быть только возраст жениха.

Как раз в тот самый период размеренная жизнь профессора взорвалась еще одной странной переменой. Он совершил поступок, обычно не свойственный ему: отправился в поездку, не сообщив своим домашним, куда именно уезжает. Две недели был в отлучке, а затем вернулся назад, усталый, как утомляет только длительное путешествие. Куда именно ездил, так и осталось загадкой — при том, что вообще-то профессор никогда не страдал скрытностью.

По случайному совпадению наш клиент, мистер Беннет, получил вскоре письмо от своего приятеля, пражского ученого. Тот сообщал, что встретил в Праге профессора Пресбери, но побеседовать с ним не удалось. Благодаря такому случаю семья профессора и узнала, где именно он побывал.

Теперь мы перейдем к важнейшим происшествиям. Именно с той самой поездки профессор начал необъяснимо меняться. Все домочадцы стали замечать в нем совершенно несвойственные ранее черты: как будто что-то затмило его ум, приглушив всё хорошее и благородное. Ум его, правда, был все так же замечателен; лекции по-прежнему великолепны. Однако нечто новое, темное и непредсказуемое, начало подспудно проявляться в профессоре. Дочь, обожающая его, тщетно стремилась поговорить с ним по душам, преодолеть невидимую стену, которой он окружил себя. Да и вы, сэр, насколько я знаю, старались сделать то же самое, но безрезультатно. Ну, а сейчас, мистер Беннет, опишите доктору тот случай, связанный с письмами.

— Прежде всего упомяну, доктор Ватсон, что профессор не таил от меня никаких секретов. Даже сыну или младшему брату никто не доверял бы больше. Я, как его секретарь, занимался всеми приходившими на его имя бумагами: открывал письма и упорядочивал их. Но после того, как он вернулся из Праги, ситуация приняла другой оборот. Он сообщил мне, что, вероятно, станет получать письма от лондонского отправителя, которые можно будет распознать благодаря крестику под маркой. Эти письма я должен специально отбирать и не вскрывать ни в коем случае, читать их будет лишь он. Вслед за этим мы и вправду получили несколько таких писем; на конвертах стоял корявый почерк не очень грамотного человека. Возможно, профессор и посылал ему ответы, хотя все они проходили мимо меня.

— Не забудьте о шкатулке, — сказал Холмс.

— Да, именно — шкатулка. После этой поездки у профессора появилась небольшая шкатулка из резного дерева — единственный предмет, который ясно доказывает, что он был на континенте, а судя по виду этой вещицы, сделана она была в Германии или в Австро-Венгрии. Профессор спрятал ее в шкаф, где хранилась лабораторная посуда. Как-то раз, ища одну пробирку, я случайно коснулся этой шкатулки. Профессор был разгневан, заметив это, и принялся упрекать меня за чрезмерное любопытство, причем в грубых выражениях — что изумило меня, поскольку прежде такого никогда не случалось. Расстроившись, я объяснил, что у меня не было намерения взять шкатулку, я и дотронулся-то до нее совершенно случайно. Однако до самого вечера профессор то и дело мрачно поглядывал на меня, и я понимал, что этот случай его все еще беспокоит. — Мистер Беннет достал записную книжку из кармана и уточнил: — А произошло это второго июля.

— Свидетель вы отменный, — похвалил его Холмс. — Те даты, что вы зафиксировали, вполне могут понадобиться для моего расследования.

— Да ведь именно профессор учил меня систематичности в деталях, как и многому другому… Но продолжаю: когда стали проявляться всяческие аномалии в его поступках, я решил, что мне надлежит отыскать их причину. Я стал записывать тщательней — и вот у меня значится, что в тот же день второго июля, едва только профессор вышел из кабинета в холл, как на него напал обычно послушный пес Рой. Это повторилось одиннадцатого числа и вслед за тем опять — уже двадцатого. Так что пса отдали на конюшню. А жаль, собака умная и ласковая… Но, наверное, мой рассказ вас уже утомил?

Беннет произнес это не без упрека, потому что Холмс, кажется, отвлекся. Лицо у него стало каменным, и он смотрел мимо нас, куда-то в потолок. Слова Беннета заставили его пробудиться от оцепенения:

— Любопытно! И весьма, — буркнул он. — Надо сказать, мистер Беннет, этих деталей я прежде от вас не слышал. Ну что же, суть происходящего мы описали подробно, не правда ли? Но вы говорили о чем-то, совершившемся в последние дни…

И тут приятный, искренний взгляд нашего клиента омрачился тенью какого-то нехорошего воспоминания:

— Этот случай произошел позавчера ночью, — начал он. — Я был в постели, меня мучила бессонница. Часов около двух в коридоре послышались глухие, непонятные звуки. Приоткрыв дверь, я глянул в щелку… А, между прочим, спальня профессора расположена прямо напротив, в конце коридора.

— Простите, число? — перебил Холмс.

Рассказчика, похоже, огорчило, что тот прервал его столь малозначащим вопросом:

— Я говорил вам, сэр, что это было в позапрошлую ночь, то есть третьего сентября.

Кивнув, Холмс ответил с улыбкой:

— Дальше, пожалуйста!

— Итак, спальня профессора находится в конце коридора, и он должен миновать мою дверь, чтобы выйти на лестницу. Представьте только, мистер Холмс, эту ужасную картину! Не скажу, чтобы мои нервы были слабыми, но увиденное испугало меня. В коридоре царила тьма, и лишь напротив одного окна — на полпути ко мне — лежал отблеск лунного света. Но все же я заметил, что по коридору, в моем направлении, перемещается нечто темное и скрюченное. Когда лунный отблеск лег на него, я увидел отчетливо, что это был профессор. И, мистер Холмс, передвигался он ползком, да, именно ползком! На четырех конечностях, вернее сказать: поскольку он стоял при этом не на коленях, а на ступнях и низко опустил голову — ниже локтей. И шел он при этом, как мне представилось, довольно-таки легко. Увиденное настолько поразило меня, что я решился сделать шаг и поинтересоваться, нуждается ли профессор в помощи, только когда он достиг двери моей спальни. Реакцию пересказать нельзя! Сразу же он вскочил, прокричал в лицо нечто жуткое, какое-то ругательство, бросился прямо к лестнице и помчался вниз. Я ждал его час или больше, но он так и не показался. В свою спальню вернулся, надо полагать, на рассвете.

— Ну, Ватсон, каково ваше мнение по этому поводу? — поинтересовался Холмс со взглядом патологоанатома, только что пересказавшего феноменальный случай из своей практики.

— По-видимому, люмбаго. Я знал одного больного, при сильном приступе передвигавшегося буквально таким же образом. Легко понять, какой ужас это вызывало у окружающих.

— Отлично, Ватсон! Благодаря вам я, как правило, трезво смотрю на вещи. Но все же трудно представить, что перед нами именно люмбаго — так как профессору сразу же удалось распрямиться.

— Его физическое здоровье в полном порядке, — пояснил Беннет. — Его самочувствие лучше, чем когда-либо за последние годы. Итак, мистер Холмс, я пересказал все события. В полицию обратиться было бы неуместно, но мы терзаемся мыслью: что нам предпринять. Мы ясно ощущаем, что нас ожидает какая-то грозная опасность. Эдит… я имею в виду мисс Пресбери… тоже считает, что нельзя оставаться в бездействии.

— Дело интереснейшее, без сомнения, и мы должны рассмотреть его самым тщательным образом. Ваши выводы, Ватсон?

— Должен заключить, что это, как видно, случай душевного нездоровья, — ответил я. — Любовная страсть, вероятно, повлияла на умственную деятельность пожилого профессора, и за границу он отправился, надеясь излечиться от своего влечения. Ну, а шкатулка и письма, безусловно, связаны с чем-то важным, но не с любовью — например, долговая расписка или акции, которые он и прячет в шкатулке…

— А овчарку, стало быть, возмущает эта финансовая операция? Нет-нет, Ватсон. Ситуация, я думаю, намного сложнее. И вариант я предлагаю только один…

Какой вариант имел в виду Шерлок Холмс, мы так и не узнали, поскольку в этот самый момент дверь открылась, и слуга сообщил нам о появлении какой-то юной леди. Лишь только она появилась в дверном проеме — мистер Беннет поднялся с невнятным возгласом и подбежал к ней, коснувшись рукой ее ладони.

— Эдит, дорогая! Надеюсь, не произошло ничего страшного?

— Мне волей-неволей пришлось отправиться за вами. Ах, Джек, я была так напугана! Это просто невыносимо — оставаться там вместе с ним!

— Мистер Холмс, позвольте вам представить ту девушку, о которой я уже рассказывал. Это Эдит, моя невеста.

— Мы уже слегка догадались об этом — не так ли, Ватсон? — улыбнулся Холмс. — Как я понял, мисс Пресбери, случилась какая-то неприятная новость, и вы решили сообщить нам об этом?

Наша гостья — девушка милой и вполне английской наружности — улыбнулась Холмсу в ответ и присела рядом с мистером Беннетом:

— Как только я обнаружила, что Беннета нет в гостинице, я тут же поняла, что, возможно, он у вас. Он уже рассказывал о намерении воспользоваться вашими услугами. Прошу вас, мистер Холмс, скажите, вы можете как-то помочь моему несчастному отцу?

— Я очень надеюсь, что да, мисс Пресбери. Хотя, скажу вам честно, в деле много загадок. Должно быть, что-нибудь станет ясней, когда я услышу ваш рассказ.

— Это случилось прошлой ночью, мистер Холмс. До этого отец еще как-то держался, но вел себя очень странно, словно во сне — думаю, он порой вообще не осознавал, что происходит вокруг. Это с ним в последнее время случается. И вот вчера был именно такой день. Этот человек, с которым я прожила всю жизнь… Вчера это был не мой отец — а кто-то иной. Да, внешний его облик остался тем же самым, но… это явно был другой человек!

— Расскажите мне все в подробностях.

— Ночью я проснулась от бешеного лая собаки — бедняга Рой, сейчас его держат возле конюшни, на цепи! Признаюсь, теперь я запираю ночью свою дверь на замок, потому что все мы постоянно ощущаем, будто на нас надвигается какая-то неведомая гроза. Джек — я хочу сказать, мистер Беннет — может подтвердить вам то же самое… Моя комната находится на третьем этаже. Луна светила в окно, потому что жалюзи по чистой случайности оказались подняты. Я лежала, открыв глаза и слушая лай нашего Роя. И тут внезапно лицо моего отца появилось в окне… Представьте себя, мистер Холмс, мое сердце чуть не разорвалось от ужаса и неожиданности. Да, его лицо прижалось к стеклу, он смотрел на меня и пытался распахнуть окно. Соверши он это — я бы, кажется, лишилась рассудка. Нет, мистер Холмс, не думайте, что все это мне почудилось. Пожалуйста, поверьте мне. Примерно полминуты я не могла даже пошевелиться, и всё лежала и смотрела на это лицо. Потом оно пропало куда-то, а я долго-долго пыталась подняться с кровати, чтобы узнать, куда именно. И, не двигаясь, лежала всю ночь, меня бил озноб. Когда мы завтракали, отец был груб и придирчив, а про ночной эпизод не упоминал. Я тоже не решилась сказать об этом ни слова и лишь искала повод, чтобы покинуть его и уехать в город. Вот потому я здесь…

Ее рассказ, по-видимому, серьезно озадачил Холмса:

— Вы сказали, молодая леди, что ваша спальня на третьем этаже. А есть ли в саду длинная лестница?

— Нет, мистер Холмс, в этом все и дело. До окна нельзя добраться, и как он это сделал — ума не приложу.

— А случилось это третьего сентября, — сказал Холмс. — Что, несомненно, существенно для дела.

Теперь удивление отразилось на лице мисс Пресбери, а господин Беннет лишь сказал:

— Но, мистер Холмс, к чему опять о датах? Разве это играет какую-то роль в нашем случае?

— Очень вероятно, что да. Хотя не могу судить наверняка, потому что полной картины еще не имею.

— Неужели вы решили, что помешательство профессора как-то связано с фазами луны?

— Нет, никоим образом. Мои догадки лежат в решительно иной области. Не согласитесь ли вы передать мне свою записную книжку, чтобы я занялся анализом чисел?.. Итак, Ватсон, теперь, я думаю, ясно, в каком направлении действовать. Эта молодая леди сказала нам — а ее чутью я доверяю всецело — что в некоторые дни ее отец очень слабо запоминает происходящее. Так что мы вполне можем наведаться к нему, пояснив, будто в какой-то из этих дней договаривались о встрече. Он решит, что всему виной его забывчивость, — мы же, в качестве удачного начинания, побеседуем с ним и изучим нашего профессора в непосредственной близости.

— Замечательная идея! — сказал мистер Беннет. — Хотя не могу не предупредить, что профессор иногда ведет себя несдержанно и агрессивно.

Холмс, улыбнувшись, ответил:

— И, однако же, у меня есть серьезные причины отправиться к нему именно теперь. Так что завтра, мистер Беннет, мы непременно приедем в Кэмфорд. Насколько я помню, в гостинице «Шахматная доска» подают хороший портвейн, а постельное белье там просто превосходное! А это значит, Ватсон, что наши последующие несколько дней будут весьма завидными.

Утром понедельника поезд уже вез нас в прославленный университетский городок. Холмсу, как человеку без жесткого распорядка, было нетрудно покинуть Лондон, я же оказался вынужден в спешке менять планы, поскольку моя практика была на ту пору чрезвычайно обширной. Разговор о деле Холмс завел лишь тогда, когда мы прибыли в старинную гостиницу, расхваленную им накануне, и занесли туда свои чемоданы.

— Я полагаю, Ватсон, что профессор сейчас будет дома. В одиннадцать он читает лекцию, а после этого у него, вероятно, второй завтрак.

— И все же как мы ему поясним свой визит?

Холмс посмотрел в записную книжку Беннета:

— Возьмем, например, двадцать пятое августа — он был как раз днем буйства и неспокойного самочувствия. Учтем, что в такие дни он слабо помнит, что происходит. Если мы заявим со всей уверенностью, что в этот день договорились о встрече — пожалуй, он едва ли станет возражать. Скажите, рискнете ли вы на такой бесцеремонный поступок?

— Риск — дело благородное, — сказал я.

— Браво, Ватсон! Фраза из детского стишка, а может — поэмы Лонгфелло. И, между прочим, отличный девиз для фирмы… Спросим кого-нибудь из благожелательных аборигенов, и он обязательно покажет нам дорогу.

Так и случилось в самом скором времени: блистающий новизной отделки кэб повез нас между старинных зданий университета, а затем свернул в аллею и остановился перед красивым особняком, вокруг которого зеленели газоны, а на стенах цвела алая глициния. Было ясно, что профессор Пресбери высоко ценит комфорт — и даже, пожалуй, некоторую пышность своего жилища. Как только мы приблизились к дому, в одном из окон возникла голова, окаймленная гривой седых волос. Какое-то время нам пришлось ожидать снаружи, под внимательным взглядом, рассматривавшим нас сквозь прицел больших очков в роговой оправе. Но минуту спустя мы были допущены в святая святых этого дома — в кабинет профессора. А вскоре перед нами предстал и его загадочный хозяин, из-за необычных поступков которого мы и явились сюда из Лондона.

Должен сразу признать, что ни облик знаменитого ученого, ни его манеры не давали ни малейшего повода заподозрить его в экстравагантном чудачестве. Скорее, напротив: благообразный пожилой джентльмен в строгом сюртуке, высокий, солидный, с резкими чертами лица и исполненной внутреннего достоинства осанкой, присущей опытным лекторам. Выразительнее всего мне показался его взгляд: цепкий, не упускающий даже мельчайшей детали — и умный, чертовски умный.

Он бегло посмотрел на наши визитные карточки:

— Садитесь, пожалуйста, господа. Чем могу быть вам полезен?

Холмс ответил вежливой улыбкой:

— Именно об этом хотел бы я узнать у вас, сэр.

— У меня, сэр?

— Гм… Допускаю, что случилась какая-то ошибка. Но мне через посредника была передана информация, что профессору Пресбери из Кэмфорда срочно требуется моя помощь.

— Даже так? — мне показалось, что пристальный взгляд серых глаз профессора мгновенно утратил доброжелательность. — Значит, вам была «передана информация»? Не могу ли я поинтересоваться — кем именно?!

— Прошу извинить меня, профессор, но именно это является конфиденциальным. Однако, если эти сведения ошибочны — не смею на них настаивать. Мне остается лишь попрощаться с вами, разумеется, предварительно принеся свои извинения.

— Ну, нет уж! Я не намерен оставлять подобные случаи без внимания: особенно теперь, когда вы до такой степени возбудили мой интерес. Можете ли вы представить мне какое-либо письменное подтверждение ваших слов? Письмо, телеграмму? На худой конец — простую записку?

— Нет.

— Не будете же вы утверждать, будто я сам вас сюда пригласил?

— Я бы не хотел отвечать на такие вопросы, сэр.

— Да ну? — с издевкой заметил профессор. — Ладно, на этот-то вопрос я могу получить ответ и вопреки вашему согласию!

Он дернул за шнурок звонка. Менее чем через минуту на пороге кабинета возник наш лондонский знакомый.

— Входите, мистер Беннет. Вот эти два джентльмена, явившиеся из Лондона, уверяют, что их сюда приглашали. Вы ведете всю мою переписку. Значится ли у вас корреспондент по имени Холмс?

— Нет, сэр, — потупившись, ответствовал Беннет.

— Итак, вопрос решен, — профессор уставил на моего спутника свирепый взгляд. — Должен сказать, джентльмены, — он резко подался вперед, опершись костяшками пальцев о столешницу, — что ваше появление теперь выглядит вдвойне подозрительным!

Холмс пожал плечами.

— Мне остается лишь извиниться перед вами за наш ошибочный приход.

— Этим вы не отделаетесь, мистер Холмс! — резко завизжал пожилой джентльмен, и его лицо вдруг исказила гримаса немыслимой ярости. Он заступил нам путь к двери, бешено размахивая в воздухе кулаками. — Не думайте, что вам удастся так легко отсюда уйти!

В дикой злобе, с какими-то странными ужимками, он обрушил на нас потоки брани. Уверен, что нам бы только силой удалось пробиться к выходу, не вмешайся мистер Беннет.

— Дорогой профессор, — закричал он, — подумайте о своем положении в обществе! Что скажут о вас в университете! Мистер Холмс — человек, пользующийся в Лондоне доброй известностью. Нельзя так вести себя с ним из-за какого-то недоразумения!

Наш слишком неприветливый хозяин угрюмо сделал шаг в сторону. После всего, что сопровождало нашу встречу, было большим облегчением снова очутиться в тени университетской аллеи. Но Холмса это происшествие, по-видимому, лишь позабавило:

— У нашего маститого ученого явно не в порядке нервы, — заметил он. — Допускаю, что мы, вторгаясь к нему, были не очень тактичны, однако же, смогли пронаблюдать его в непосредственной близости. Что и было необходимо. Но слышите, Ватсон — он отправился в погоню за нами! Как видите, ярость действительно не позволила ему оставить нас в покое.

К моему облегчению, вместо разъяренного профессора из-за поворота аллеи выбежал его ассистент. С трудом переводя дух, он остановился напротив нас:

— Мне так тяжело было наблюдать за этой сценой, мистер Холмс! Я должен извиниться перед вами.

— Не волнуйтесь, юноша! Человека моего рода занятий привык сталкиваться и с худшим.

— Но я действительно никогда не видел профессора в таком возбужденном состоянии! С ним просто боязно находиться рядом. Вы понимаете теперь, почему мы с его дочерью так беспокоимся? При этом о помрачении ума речь не идет: его рассудок совершенно ясен!

— Даже чересчур! — кивнул Холмс. — В этом и состоит моя ошибка. Как видим, память у него существенно крепче, чем я ожидал. Между прочим, нельзя ли, раз мы уже здесь, взглянуть на окно комнаты мисс Пресбери?

— Вот оно, посмотрите. Второе слева, — показал мистер Беннет, когда мы, пробравшись через кусты, вышли на участок, откуда был хорошо виден весь особняк.

— Ого, туда совсем не просто залезть. Хотя… Посмотрите: снизу тянется плющ, а над ним, вон там, водосточная труба. Все это, что ни говори — точки опоры.

— Я бы, честно говоря, не смог туда влезть, — признался мистер Беннет.

— Разумеется! Для обычного человека это, безусловно, будет крайне рискованным делом.

— Мистер Холмс, я должен сделать вам еще одно признание. Мне удалось добыть координаты того господина, которому профессор отправляет письма по лондонскому адресу. Сегодня утром мне удалось скопировать адрес. Поступок, позорящий честь личного секретаря — но что мне еще оставалось!

Холмс взглянул на адрес — и спрятал бумажку в карман:

— «Дорак»? Интересное имя! Славянское, как я думаю. Пожалуй, это — важный элемент. Возвращаемся в Лондон сегодня же: не вижу смысла оставаться здесь. Арестовывать вашего шефа не за что — он не совершил ничего преступного. Поместить его под наблюдение врачей тоже нет никаких оснований: невозможно доказать, что его разум пошатнулся. Остается лишь тактика выжидания…

— Но как же нам с Эдит быть?

— Наберитесь терпения, мистер Беннет. События, думается, начнут разворачиваться очень быстро. Если я хоть что-то правильно понимаю — перелома можно ожидать во вторник. В этот день мы, разумеется, прибудем в Кэмфорд. При всем том могу признать, что обстановка в доме крайне напряженная. Так что, если у мисс Пресбери есть возможность продлить свою отлучку…

— Это несложно.

— Тогда пусть она останется в Лондоне до тех пор, пока мы не убедимся, что опасность полностью миновала. А ваш шеф пусть пока ведет себя, как его душе угодно, не надо ему возражать. Насколько я понял, когда он в хорошем расположении духа, с ним вполне можно ладить…

— Смотрите, вот он! — испуганно прошептал Беннет.

Мы увидели сквозь листву, как в дверном проеме возникла высокая, статная фигура профессора. Он стоял, чуть наклонившись вперед и как-то странно покачивая свешенными вдоль корпуса руками. Оглядываясь туда-сюда, вертел он головой из стороны в сторону. Беннет тут же махнул нам рукой в знак прощания и, скрывшись за деревьями, вскоре вынырнул из-за крон деревьев рядом с профессором. Они отправились в дом, говоря о чем-то друг с другом и жестикулируя — слов не было слышно, но очевидно было, что разговор у них напряженный и, пожалуй, даже яростный.

— По-видимому, сей досточтимый джентльмен догадался, что происходит, — заметил Холмс, когда мы возвращались в гостиницу. — После этой краткой встречи у меня сложилось впечатление, что профессор — личность на удивление ясного ума и прекрасной логики. Легко вспыхивает, как порох, но тем не менее я его понимаю: трудно не взорваться, когда за тобой следят детективы — и вдобавок, что нетрудно заподозрить, их послали именно твои домочадцы. Тревожусь за нашего Беннета: должно быть, ему приходится туго.

По дороге Холмс заглянул на почту и послал какую-то телеграмму. И, к вечеру получив ответ, показал его мне:

«Ездил на Коммершл-роуд, видел Дорака. Пожилой чех, любезен и обходителен. Хозяин большого универсального магазина.

Мерсер».

— С Мерсером у вас не было случая познакомиться, — сказал Холмс. — Он обычно выполняет для меня мелкие поручения. Я стремился узнать хоть что-нибудь о человеке, с которым профессор ведет свою тайную переписку. Он чех — и, очевидно, это имеет отношение к поездке в Прагу.

— Ну, наконец хотя бы что-то к чему-то имеет отношение! — сказал я. — Прежде мы имели только набор непостижимых и никак не связанных явлений. Вот, к примеру, можно ли объединить изменение характера овчарки — и поездку профессора в Чехию? Или оба этих факта — с человеком, гуляющим на четвереньках по ночному коридору? Но что загадочней всего, так это ваши даты!

Холмс с усмешкой потер руки. Разговор этот, к слову, проходил в старинном холле отеля «Шахматная доска», и именно за бутылкой портвейна, упомянутого вчера моим другом.

— В таком случае давайте все это обсудим, и начнем как раз с дат, — сказал он и соединил кончики пальцев, точь-в-точь учитель, обращающийся к своим ученикам. — Как следует из дневника этого учтивого юноши, профессор начал совершать загадочные поступки второго июля — и затем его приступы, если не ошибаюсь, с единственным исключением повторялись каждый девятый день. Да, кстати, и последний такой случай, происшедший в пятницу, был третьего сентября, а предпоследний — двадцать пятого августа. Очевидно, перед нами никак не обычное совпадение.

Я не мог не согласиться с его словами.

— И оттого, — продолжал Холмс, — мы должны сделать вывод, что с промежутком в девять дней профессор употребляет некое снадобье, воздействующее на него кратковременно, но очень эффективно. Из-за чего раздражительность, свойственная Пресбери, заметно обостряется. А посоветовали ему это средство во время той поездки в Прагу, и вот теперь его поставляет чех, торгующий в Лондоне. Клубок распутывается, Ватсон!

— А как же собака, и лицо в окне, и человек на четвереньках? — возразил я.

— Ну что ж, я думаю, мы разгадаем и эти загадки. Полагаю, до вторника ничего не случится — а до тех пор мы будем лишь поддерживать связь с Беннетом и наслаждаться радостями, которые доставляет нам этот маленький чудесный городок.

Наутро мистер Беннет зашел к нам и рассказал о последних событиях. Холмс был прав, прошедший день для нашего молодого друга оказался несладким. Профессор не винил его открыто в инспирировании нашего визита и, тем не менее, обращался с ним чрезвычайно сурово, даже враждебно. Чувствовалось, что шеф был оскорблен не на шутку. Но утром вел себя так, словно бы ничего не случилось, и, как всегда, прочел великолепную лекцию в битком набитой аудитории.

— И если бы не эти загадочные приступы, — заключил Беннет, — я мог бы решить, что он сегодня свеж и полон энергии, как никогда, и ум по-прежнему ясен. Но все-таки это не наш профессор, не близкий нам человек, которого мы знали столько лет…

— Я полагаю, что минимум неделю бояться вам нечего, — сказал Холмс. — Я сильно занят, а доктор Ватсон должен спешить к своим пациентам. Уговоримся, что во вторник, примерно в это же время суток, мы встретимся здесь, в гостинице.

Я абсолютно уверен, что в следующий раз до того, как мы распрощаемся, непременно узнаем причину всех ваших волнений и страхов. Ну, а сейчас пишите нам и сообщайте обо всем, что происходит.

После этого я не видел своего друга несколько дней, а вечером в понедельник получил опять краткую записку с просьбой встретиться завтра на вокзале. Когда мы сели на поезд, идущий в Кэмфорд, Холмс сообщил, что в особняке Пресбери пока все спокойно, ничто не нарушает заведенного распорядка, и поведение хозяина тоже остается в пределах нормы. Об этом же сказал и мистер Беннет, посетив нас вечером в нашем обычном номере «Шахматной доски». И добавил:

— Нынче профессор получил от своего лондонского корреспондента письмо и маленький сверток — помеченные, как всегда, крестиком, и потому я их не открывал. Это всё.

— Думаю, и этого вполне хватит, — мрачно произнес Холмс. — Что ж, мистер Беннет, сегодня ночью, я полагаю, мы раскроем эту тайну хотя бы отчасти. Если я рассуждаю в верном направлении, мы сможем закончить нашу историю, однако для этого потребуется внимательно следить за профессором. Так что советую вам не спать сегодня и быть настороже. Когда услышите шаги в коридоре, выгляните наружу и потихоньку двигайтесь за вашим шефом, но не давайте ему, ради бога, об этом понять. Я и доктор Ватсон будем находиться поблизости. Ну и еще… куда профессор прячет ключ от шкатулки, о которой вы нам говорили?

— Обычно носит с собой, на цепочке для часов.

— Вероятно, разгадка скрыта именно там… А замок, если придется, можно и взломать. Кроме вас, есть в доме крепкий мужчина?

— Только Макфейл, кучер.

— А где он ночует?

— В комнатушке над конюшней.

— Не исключено, что он нам будет нужен. Итак, работы на сегодняшний вечер нет, будем следить за развитием событий. До свидания, мистер Беннет! Хотя мы наверняка с вами встретимся еще до рассвета.

Стояла уже почти полночь, когда мы спрятались в кустах напротив крыльца профессорского дома. Несмотря на чистое небо, было довольно-таки прохладно, но, к счастью, мы захватили с собой теплые пальто. Вдруг подул ветерок, и по небу медленно поплыли облака, то и дело закрывая лунный свет. Наше пребывание в засаде было бы чрезвычайно скучным, чему препятствовало тревожное ожидание развязки и убежденность моего друга, что цепь странных явлений, так беспокоящих нас, сегодня наконец завершится.

— Если девять дней опять вступят в свою силу, — сказал Холмс, — профессор непременно обнаружит перед нами свой второй облик. Все факты говорят об этом: и то, что странное поведение началось именно вслед за поездкой в Прагу, и тайные письма от лондонского посредника, чеха с Коммершл-роуд, действующего, как видно, по указанию из Праги, — да и, в конце концов, сегодняшняя посылка, полученная от этого самого чеха. Какое средство употребляет профессор и для чего — мы сейчас не можем понять; но, без сомнения, это снадобье ему доставляется из Праги. И принимает он его по четкому предписанию: на каждый девятый день. Именно на это я и обратил сразу внимание. Однако симптомы, которые возникают в результате, весьма загадочны. Вы, доктор, не заметили, как выглядят средние суставы его пальцев?

Мне пришлось сознаться, что нет.

— Переразвитые, покрытые мозолями — похожего я никогда не видел, при всем опыте моей работы. Всегда первым делом бросайте взгляд на кисти рук, Ватсон. А потом уже изучайте манжеты, ботинки, брюки в области коленей… Да, суставы весьма необычные. Такие мозоли образуются лишь в случае, если ходить на… — Тут Холмс запнулся — и вдруг хлопнул себя по лбу. — О боже мой, Ватсон, ну какой я осел! Так нелегко представить — но вот она, разгадка! И тут же все распутывается! Странно, что я прежде не видел логику событий. Суставы, отчего я не думал о суставах? И, кстати, собака! И плющ!.. Нет, пожалуй, и вправду наступил срок уйти от дел и отдохнуть на крохотной ферме, о которой я уже столько времени грезил… Но тс-с-с, Ватсон! Видите, он выходит! Теперь проверим, прав ли я.

Дверные створки открылись медленно, и в ярко освещенном проеме показался силуэт профессора Пресбери. В ночном халате, не двигаясь, он чуть наклонился вперед — как и тогда, когда мы с ним в первый раз увиделись, — и так же низко опустил руки.

Затем он спустился с крыльца и сразу же переменился до невероятия: встал на четыре конечности и побежал, без конца подпрыгивая, будто бы энергия переполняла его и хлестала через край. Миновал фасад и свернул за угол; как только он скрылся, из дверей особняка выскочил Беннет и, крадучись, направился следом.

— Скорей, Ватсон! — прошептал Холмс, и мы бесшумно поспешили через кусты к тому участку, где можно было наблюдать за боковой стеной особняка, опутанной плющом и ярко освещенной молодым месяцем. Мы тут же заметили скорченную фигуру профессора — как вдруг он, прямо на наших глазах, с невероятной ловкостью стал взбираться по стене. Прыгая с ветки на ветку без всякой видимой цели, без труда переставляя ноги и легко цепляясь руками, он прямо-таки ликовал от захлестывающей его свободы ничем не ограниченных движений. Полы его одеяния вились по ветру, и больше всего он сейчас напоминал исполинскую летучую мышь, скользящую в стремительном полете вдоль залитой лунным светом стены. Но через какое-то время это, похоже, ему надоело — и он, перепрыгивая с ветки на ветку, устремился к земле. Потом, спустившись, опять встал на четыре конечности. И этой дикой, невозможной походкой запрыгал к конюшне.

Пес уже давно выскочил наружу, заходясь яростным рыком. Увидев хозяина, он и вовсе будто озверел: рванулся с привязи, содрогаясь, будто в конвульсиях. Профессор, не поднимаясь на две ноги, подобрался к собаке почти вплотную, но так, чтобы она не могла до него дотянуться. Скорчившись, подобно животному, рядом с беснующейся овчаркой, он принялся вовсю ее дразнить. Подбирал с земли гравий и швырял его в пса, норовя попасть по уязвимому носу; тыкал его палкой; гримасничая, кривлялся прямо возле разверстой собачьей пасти — словом, всеми силами старался распалить и без того неуемное бешенство своего недавнего любимца. Сопровождая Холмса в его рискованных приключениях, я насмотрелся всякого — но не припомню более устрашающей картины: эта фигура, еще сохраняющая все признаки человеческого существа, по-обезьяньи беснующаяся перед разъяренным животным и осознанно, изощренно пытающаяся пробудить в нем еще большую ярость.

И в этот миг случилось непоправимое! Цепь выдержала — но овчарка сумела вывернуться из ошейника, рассчитанного на более широкую шею сторожевого пса. До нас донесся резкий звук упавшего железа — в следующее мгновение собака и человек клубком покатились по земле, сплетясь в ближней схватке. Овчарка захлебывалась хриплым рыком, а человек — неожиданно пронзительным визгом, полным звериного ужаса. Разъяренный пес без промаха схватил своего хозяина за горло, изо всех сил стиснул челюсти — и профессор, мгновенно лишившись чувств, оказался буквально на краю гибели. Подбежав, мы бросились их растаскивать. Мы, конечно, сильно рисковали — но выручил Беннет. Лишь одного его окрика оказалось достаточно, чтобы огромный пес тут же угомонился.

На шум из конюшенных помещений выскочил ничего не понимающий со сна, испуганный кучер.

— Так и знал, что этим все кончится! — сказал он, узнав, что случилось. — Я ведь и прежде видел, какие штуки проделывает тут профессор, и был уверен, что в конце концов собака доберется до него.

Роя, без сопротивления с его стороны, снова посадили на цепь. А профессора мы отнесли в спальню, где Беннет, сам медик по образованию, помог мне наложить бинты на его глубоко прокушенную шею. Раны были достаточно серьезны: хотя клыки и не затронули сонную артерию, но все-таки Пресбери потерял много крови. Однако через полчаса опасность для жизни была ликвидирована. Я сделал раненому укол морфия — и он заснул глубоким сном.

И после этого — только тогда! — мы смогли посмотреть друг на друга и обсудить сложившуюся ситуацию.

— Мне кажется, его должен осмотреть первоклассный хирург, — сказал я.

— Нет, не дай бог! — возразил Беннет. — Пока лишь домашние знают, что случилось с профессором — история будет храниться в секрете. Но если это станет известно кому-то постороннему, начнутся толки и сплетни. Необходимо помнить о положении профессора в университете, о его европейской знаменитости, да и о том, как воспримет такие пересуды его дочь.

— Вы абсолютно правы, — сказал Холмс. — Полагаю, сейчас, когда мы можем действовать свободно — у нас есть шанс избежать огласки и при этом исключить вероятность повторения нынешнего прискорбного случая. Мистер Беннет, возьмите, пожалуйста, этот ключ на цепочке. Макфейл проследит за больным и в случае чего известит нас, а мы отправимся поглядеть, что же лежит в загадочной шкатулке профессора.

Предметов там было немного, но чрезвычайно важных: пара флаконов, пустой и только-только начатый, а также шприц и несколько писем. Корявый почерк и крестики под марками свидетельствовали, что это именно те конверты, которые не должен был вскрывать секретарь. Отправителем всюду значился «А. Дорак», проживающий на Коммершл-роуд; в основном это были извещения, что профессору Пресбери переслан новый флакон с препаратом, либо денежные расписки. Но нашелся все же и конверт с австрийской маркой, проштампованный в Праге и надписанный, судя по почерку, образованным человеком.

— Как раз то, что мы искали! — воскликнул Холмс и достал письмо из конверта.

«Уважаемый коллега! — с интересом прочитали мы. — После Вашего визита я немало размышлял над Вашими обстоятельствами. А они таковы, что у Вас просто нет иной возможности справиться с ними, не воспользовавшись моим средством. И все-таки убедительно прошу Вас быть внимательным при его приеме, поскольку должен с сожалением признать, что оно совсем не безопасно.

Наверное, мы допустили ошибку, применив в нем сыворотку большого лангура, а не какой-нибудь из человекообразных обезьян. Лангуром мы воспользовались, как я говорил Вам, лишь оттого, что иной возможности не было. Но это животное передвигается исключительно на четырех конечностях, к тому же обитает на деревьях, т. е. является преимущественно лазающим. В то время как у человекообразных есть по крайней мере склонность к двуногому наземному передвижению, да и по ряду других признаков они намного ближе к человеку.

Убедительно прошу Вас сохранять тайну о нашем эксперименте во избежание преждевременной огласки. В нее посвящен лишь один мой клиент — наш английский посредник А. Дорак.

Буду Вам весьма признателен, если согласитесь еженедельно посылать мне Ваши отчеты.

С искренним уважением, Ваш Г. Лёвенштейн[1]».

Лёвенштейн! Увидев эту фамилию, я сразу же припомнил краткую газетную заметку об экспериментах мало кому известного ученого, который стремился раскрыть тайну омоложения и создания жизненного эликсира. Лёвенштейн, пражский ученый! Лёвенштейн — автор чудесной сыворотки, которая якобы дарует человеку небывалую силу, подвергшийся остракизму со стороны ученого мира за нежелание делиться секретом своего открытия…

Я сообщил друзьям все, что удалось вспомнить об этом Лёвенштейне, а Беннет тут же отыскал на полке зоологический справочник:

— «Большой лангур, или хульман, — прочитал он, — крупная обезьяна, живущая в лесах на склонах Гималаев. Это самый крупный и близкий к человекообразным вид приматов из числа обитающих в Индии…»

Далее следовала масса уже чисто зоологических подробностей.

— Таким образом, мистер Холмс, — радостно заявил Беннет, — все выяснилось! С вашей помощью мы все-таки определили истоки зла!

— Подлинные истоки зла, — уточнил Холмс, — это, конечно же, запоздалая любовная страсть — и даже не сама по себе, а лишь вкупе с обуявшей пожилого профессора мыслью, что для исполнения всех его желаний требуется одна только молодость. А это, к сожалению, невозможно. Того, кто пытается вывести себя из-под действия законов, которые для всех начертала природа, неизбежно ожидает беда. Даже лучший, умнейший представитель людского рода способен опуститься до уровня неразумной твари, если изберет иной путь, а не предначертанный ему природой…

Холмс немного помолчал, разглядывая флакон с прозрачной жидкостью. Какие мысли обуревали его в этот миг? Я узнал об этом, когда мой друг решительно воскликнул:

— Я отправлю этому человеку письмо — и дам понять, что он, пропагандируя свой метод, совершает тяжкое преступление! А нам, господа, можно уже не волноваться ни о чем. Беспокоит меня лишь то обстоятельство, что рецидивы подобного явления в дальнейшем всё же не исключены. Отыщутся и другие люди, которые, вполне возможно, начнут действовать куда изощрённей. В этом я и вижу опасность для всего человечества! Причем, опасность чрезвычайно грозную. Представьте себе этот мир, Ватсон: корыстолюбец, сладострастник, никчемный хлыщ — кто из них откажется продлить срок своей пустопорожней жизни?! И лишь носители подлинной духовности будут, как и прежде, стремиться не к этому, а к высоким целям… Дикое и чудовищное соотношение! В какую же омерзительную помойку превратится тогда наше злосчастное будущее!

При этих словах Холмс из предсказателя грядущих бед вдруг превратился в человека действия. Он резко поднялся, чуть не опрокинув стул:

— Итак, мой дорогой Беннет, теперь мы с вами, как я понимаю, легко соединим вместе все факты, которые прежде нам виделись разрозненными. Вполне естественно, что первым, кто обнаружил перемену в вашем шефе, был пес. Для того собаке и дано обоняние! И не своего прежнего хозяина атаковал Рой, а пришедшую на его место обезьяну. Верно и обратное: именно она — обезьяна, а не профессор — истязала пса. Что касается лазанья, то для обезьяны это — не риск, а удовольствие!

У окна же мисс Пресбери обезьяна, по-видимому, оказалась лишь случайно…

Полагаю, Ватсон, нам еще хватит времени выпить по чашечке чая до отхода поезда на Лондон.

Роберт Барр

22.12.1909 — 30.01.1999 гг.

Роберт Барр — автор круга Конан Дойла, его друг и сподвижник. Человек, для которого детектив — не мимолетное увлечение, но основная специальность. Тем не менее, «Великая тайна Пеграма» — пародия и на Конан Дойла, и на самого себя. Примечательна история этого рассказа: он написан в ходе совместного с Конан Дойлом литературного турне по Америке, после того, как они внезапно поссорились, стоя на туристской галерее над… Ниагарским водопадом. Причем, у Барра мелькнула мысль, что, не будь они оба джентльменами, сейчас им бы в самый раз повторить подвиг Холмса и Мориарти (это он себя, конечно, переоценивал: чтобы справиться с Конан Дойлом, потребовалось бы пятеро таких, как Барр). Потом авторы помирились, но «антихолмсовский» рассказ уже был написан и опубликован — Конан Дойл его, впрочем, воспринял вполне добродушно.

Великая загадка Пеграма

Перевод Темира Коева

(Приношу извинения доктору Конан Дойлу и нашему общему другу покойному Ш. Холмсу)

Мимоходом я помянул это дело — «Великую загадку Пеграма», по слову журналистов — в беседе с моим добрым другом Шерли Колмсом. Мне было интересно узнать его мнение.

Дело было так: друг мой играл на скрипке; на лице его лежала печать отрешенного покоя, какую я дотоле не видал ни разу. А ведь чем более спокойным кажется мой друг, тем большая ярость кипит в его груди.

На сей раз причиной ярости стали утренние газеты, привычно восславившие бдительность и компетентность работников Скотленд-Ярда. Надо заметить, что друг мой столь не выносил Скотленд-Ярд, что не мог смотреть ни на крупный, ни на мелкий рогатый скот, а ярды полагал устаревшей мерой длины, годной лишь для колоний.

Тем временем мистер Колмс отложил в сторону скрипку и поприветствовал меня с обычной теплотой в голосе: мы были с ним весьма дружны.

— Хотел бы я знать, Колмс, — я решительно бросился с места в карьер, — что вы думаете о загадке Пеграма?

— О чём, о чём? — переспросил он.

Как это было на него похоже! Весь Лондон обсуждал это дело, все газеты наперебой писали о нём — а Колмс и не подозревал. Он вообще сочетал в себе удивительную неосведомлённость о делах повседневных и общеизвестных с глубокими знаниями в самых неожиданных областях. Сия черта его характера сделала общение с ним истинным благом, поскольку он не знал ни о Гладстоне, ни о Солсбери, а, следовательно, никогда не спорил со мной по поводу политики[2].

— Инспектор Грегори поставлен в тупик, — добавил я.

— Охотно верю. Он же сущее дитя, этот инспектор — его может поставить в тупик любая мелочь, хоть квадратура круга, хоть вечный двигатель, — ответил Колмс.

Он никогда не позволял себе ни малейшего проявления профессиональной зависти — черта, редкая в людях и вызывавшая моё искреннее восхищение.

Друг мой тем временем набил трубку, упал в кресло, заложил за голову руки, вытянул ноги, пристроив их на скамеечку у камина и просто сказал:

— Рассказывайте!

— Старина Барри Кипсон был брокером в Сити. Жил он в Пеграме, и у него была привычка…

— Войдите! — внезапно крикнул Колмс.

Он не двинулся с места, но слегка напугал меня, тем более что я не слышал стука. Еще больше я удивился, когда мой друг засмеялся.

— Право, простите: так заслушался, что забыл первое правило сыщика, — извинился он почти сразу. — Сперва сказал и только потом подумал. Дело в том, что вот-вот придёт человек, который поведает мне о преступлении всё, что только можно, избавив вас от необходимости меня просвещать.

— Так у вас клиент? Простите, не смею мешать, — я поднялся, но Колмс меня остановил:

— Нет-нет, никаких клиентов. Честно сказать, я осознал, что ко мне кто-то придёт, лишь тогда, когда сказал об этом.

Я ошарашенно глянул на него. Хоть мне и ранее предоставлялась возможность на практике наблюдать невероятные способности моего друга, они всякий раз поражали меня до глубины души. Колмс затянулся, с удовольствием созерцая восхищённое изумление на моём лице.

— Мои слова не стоят вашего удивления, поверьте. Происходящее на улице отражается в зеркале над камином. И вот я вижу, как некий господин остановился, достал мою визитную карточку, повертел в пальцах, затем бросил взгляд в нашу сторону. Карточку я легко опознал — вы ведь знаете, я всегда заказываю ярко-алые. Если, как вы сказали, загадку обсуждает весь Лондон — естественно, и этот господин не будет исключением. Вероятно, ему требуется моя консультация по этому вопросу. Всё это совершенно очевидно, хотя, разумеется… войдите!

На сей раз в дверь и впрямь постучали.

— Мне нужен Шерли Колмс, известный сыщик… — начал незнакомец, войдя.

Мой друг не обратил на вошедшего ни малейшего внимания. Тот подошёл ближе.

— Он перед вами, — наконец не выдержал я, поскольку Колмс продолжал отрешённо попыхивать трубочкой. Мне даже показалось, что он задремал.

— В таком случае, позвольте представиться… — гость потянулся за визиткой.

— Не стоит. Вы журналист.

— Разве мы знакомы? — недоумённо уточнил тот.

— Отнюдь. Первый раз вас вижу, — ответил Колмс.

— Но тогда как…

— Легче лёгкого. Вы пишете в вечерний листок. Сегодня подали туда уничтожающую критику книги вашего друга. Он будет страдать, вы — утешать его. Он никогда не узнает, кто нанёс ему этот удар… если, конечно, я не расскажу.

Журналист, покраснев, упал в кресло.

— Это чертовски…

— Чертовски некрасивый поступок? Согласен.

Кое-как взяв себя в руки, гость произнёс:

— Надеюсь, вы не откажетесь рассказать, каким образом вы смогли узнать подобное о совершенно незнакомом вам человеке?

— Я не часто рассказываю о своём методе, — невозмутимо ответил Колмс. — Однако в данном случае, если я привью вам наблюдательность и привычку анализировать обстановку, это улучшит ваши профессиональные навыки — что, в свою очередь, пойдёт на пользу мне самому, так как ваша газета перестанет наводить на меня смертную скуку. Поэтому я, пожалуй, всё же расскажу. Большой и средний пальцы у вас синие от чернильных пятен — следовательно, вам приходится очень много писать. Это, в свою очередь, означает, что вы принадлежите к одному из двух пишущих классов: или вы мелкий клерк, или журналист. Однако клерк должен быть аккуратен; пятна у них на пальцах мелкие или частично смытые. Вывод очевиден. Продолжаю. В кармане у вас — вечерний листок. Купить его мог бы каждый, скажете вы. Бесспорно, но только не сегодняшний номер, который поступит в продажу не раньше, чем через полчаса. Следовательно, вы взяли номер прямо в редакции — и, следовательно, вы в этой редакции работаете. В содержании карандашом отмечен отзыв на книгу — а ваша братия никогда не отмечает отзывы и статьи своих коллег. Значит, статья ваша, и вы, вероятнее всего, собираетесь послать ее автору книги. Газетёнка ваша нещадно клеймит всех, кто пишет книги и при этом не сотрудник оной газетёнки. Ну, а что с автором вы дружны, я просто предположил. Наблюдательность и немного простейшей логики — не более того, как можете видеть.

— Вы… мистер Колмс, вы же гений! Вы ровня самому Грегори, богом клянусь!

Друг мой нахмурился, отложил трубку и выхватил свой шестизарядный револьвер.

— Да вы, сэр, вознамерились меня оскорбить!

— Ничуть, богом клянусь, ничуть! Вы… вы хоть завтра могли бы возглавить Скотленд-Ярд! Честное слово, сэр, я так и считаю!

— В таком случае, молитесь! — крикнул Колмс, прицеливаясь.

Я вскочил и встал между ними.

— Нет! Шерли, друг мой, не стреляйте — вы испортите ковёр. Разве вы не видите, что этот несчастный не хотел вас обидеть? Более того, он полагал, что хвалит вас!

— Ну, может и так, — ответил Колмс и беспечно бросил револьвер рядом с трубкой.

Журналист облегчённо вздохнул. Мой друг мило улыбнулся и с обычной для него вежливой предупредительностью вопросил:

— И чем же я могу быть вам полезен, мистер Уилбер Писакка?

Тот вновь изумлённо распахнул глаза.

— Моё имя… откуда?

— Если не помните, как вас зовут — справьтесь на подкладке вашей шляпы, — отмахнулся Колмс.

И впрямь, я заметил, что на подкладке цилиндра, который мистер Писакка держал в руках, было ясно видно его имя.

— Что ж, вы, конечно, слышали о загадке Пеграма… — начал он наконец.

— О нет! — воскликнул Колмс. — Только не это! Молю вас, не надо говорить о загадках. Их не существует, хотя в противном случае мир был бы намного терпимее. Не бывает ничего нового. Всё, что случается, уже когда-то случилось. Итак, что там с пеграмским делом?

— Эта… хм, история поставила всех в тупик. Наш «Вечерний Клинок» желал бы нанять вас для расследования, с правом публикации результата. Оплата самая щедрая. Вы согласитесь?

— Может быть. Расскажите суть дела.

— Мне казалось, она всем известна… что ж. Мистер Барри Кипсон проживал в Пеграме. У него был сезонный проездной первого класса, позволявший доехать от вокзала до его остановки. На поезд он неизменно садился в половине шестого. Несколько недель назад мистер Кипсон заболел гриппом. В первый же рабочий день после выздоровления он взял примерно триста фунтов наличными и покинул офис, чтобы, как обычно, сесть на поезд до Пеграма. Живым его больше не видели — по крайней мере, так полагает полиция. Нашли мистера Кипсона в Брюстере, в купе первого класса Шотландского Экспресса, который идёт из Лондона в оный Брюстер без остановок. Мистер Кипсон был застрелен в голову, денег при нём не оказалось — что ясно указывало на убийство с целью ограбления.

— И где же здесь загадка, позвольте спросить?

— В деле хватает необъяснимого. Во-первых, как мистер Кипсон оказался в Шотландском Экспрессе, который отходит в шесть и идёт без остановок? Во-вторых, контролёры не пустили бы его туда по сезонному проездному, а все билеты на Экспресс от двадцать первого были проверены и точно известно: Барри Кипсон билет на этот рейс не покупал. В-третьих, каким образом убийца сумел скрыться? В-четвертых, пассажиры соседних купе не слышали ни шума, ни выстрелов…

— Вы уверены, что Экспресс от двадцать первого числа шёл и впрямь совершенно без остановок?

— Спасибо, что напомнили! Поезд остановился у светофора, немного не доезжая до Пеграма. Там невдалеке стрелка. Но это буквально считанные секунды — почти сразу подали сигнал, что путь чист, и Экспресс снова тронулся.

Колмс помедлил некоторое время, молча куря трубку.

— Что ж, полагаю, вы хотели бы, чтобы разгадка оказалась в завтрашнем номере?

— Ради бога, нет, конечно! Редакцию вполне устроит, если в течение месяца у вас появится некая объясняющая эти загадки теория…

— Милейший сэр, я работаю не с теориями, но с фактами! Если вы сочтете удобным для себя позвонить мне завтра в восемь утра, подробные материалы по этому делу будут у вас достаточно быстро, чтоб сразу пойти в номер. Не вижу смысла рассиживаться за таким лёгким делом, как это происшествие. Доброго пути.

Мистер Писакка был столь изумлён, что даже не попрощался, а так и ушёл, не в силах вымолвить ни слова. Я проводил его взглядом и заметил, что даже на улице он так и не надел свой цилиндр.

Шерли Колмс вновь откинулся в кресле, вытянул ноги, закинул руки за голову и принялся попыхивать трубочкой — сперва часто, потом всё более редкими, но глубокими затяжками. Я не трогал его, понимая, что он ищет разгадку.

Наконец он заговорил — задумчиво и несколько рассеянно:

— Не хотелось бы показаться слишком поспешным, но, Чевотсон, как вы смотрите на то, чтоб нам вместе отправиться сегодня в поездку на Шотландском Экспрессе?

— Но боже мой, Колмс! Уже шестой час, мы не успеем!

— Отнюдь, Чевотсон, отнюдь. Полторы минуты на то, чтоб сменить халат и тапочки на пальто и ботинки, три секунды — надеть шляпу, двадцать пять секунд — спуститься по лестнице, сорок две — поймать кэб, семь минут до вокзала. Вы со мной?

Разумеется, я согласился. Истинное наслаждение — видеть работу мысли столь непревзойдённого и невероятного человека, как мой друг.

На вокзале, стоило нам пройти под железный навес над перроном, Колмс глянул на часы и недовольно сказал:

— Мы прибыли на пятнадцать секунд раньше. Не выношу подобные ошибки в вычислениях!

Экспресс был уже совершенно готов к своему долгому пути. Мой друг постучал по плечу одного из проводников и спросил:

— Вы ведь, полагаю, слышали о пеграмской загадке?

— Разумеется, сэр. Вот в этом поезде всё и случилось, сэр.

— В этом самом? Неужто и вагон тот самый?

— Ну, сэр, вот так вышло, что не отцепили его, сэр, — ответил проводник шепотом. — Но вы потише об этом, сэр, не то никто не захочет ехать.

— Разумеется, никому не слова. А не подскажете ли: в том самом купе, где лежал труп, сейчас кто-нибудь едет?

— Да, сэр: леди и джентльмен. Я их туда и проводил, сэр.

— Вот как! А может быть, вас не затруднит оказать мне небольшую услугу, — Колмс незаметно передал проводнику полусоверен[3], — и некоторым образом, например, через окно, сообщить пассажирам, что именно в их купе произошла знаменитая трагедия?

— Охотно, сэр!

Мы прошли за ним. Стоило проводнику договорить, как раздался возглас ужаса и на перрон стремглав выскочила некая леди, а за ней багровый от ярости джентльмен, ругавшийся на чем свет стоит. Мы заняли их места, и Колмс сказал:

— Нам хотелось бы, чтоб нас не тревожили до самого Брюстера.

— Я присмотрю за этим, сэр! — проводник вышел и закрыл двери купе.

Когда он отошёл достаточно далеко, я поинтересовался, что же такое мой друг надеется найти здесь, могущее пролить свет на столь запутанное дело.

— Ничего, — ответил тот.

— Но тогда зачем мы тут?

— Чтобы найти подтверждение некоторым моим догадкам.

— Каким же?

Тот ответил — несколько усталым голосом:

— Например, заметьте: Экспресс стоит так, что в любое купе можно зайти как с нашего, так и с противоположного перрона. Человек, который годами ездит с этого вокзала, несомненно, не мог об этом не знать. Таким образом, мистер Кипсон проник в поезд за несколько мгновений до отправления.

— Но двери с той стороны заперты!

— К сезонному проездному прилагается ключ, не так ли? Поэтому Кипсона не видели кондукторы. Это объясняет и отсутствие билета. Теперь что касается гриппа. В начале болезни температура тела поднимается на несколько градусов выше нормы, что вызывает лихорадку. Однако затем она, напротив, падает примерно на три четверти градуса ниже нормы. Полагаю, вам как врачу это неизвестно.

Мне оставалось только согласиться.

— Так вот, падение температуры, как правило, вызывает в человеке неодолимое стремление к самоубийству. На этой стадии гриппа за больным необходим постоянный присмотр. Мистеру Барри Кипсону присмотра не обеспечили. Вы ведь помните двадцать первое? Нет? Потрясающе унылый был день. Грязь и туман, туман и грязь… Отлично. Решение было принято. Он желал остаться, насколько возможно, незамеченным, но забыл свой проездной. Опыт подсказывает мне, что самоубийцы вечно что-нибудь да забывают.

— А деньги? Как вы объясните то, что они пропали?

— А деньги вообще не имеют значения. Если покойный был неглуп и знал, до каких пределов доходит идиотизм Скотленд-Ярда, он послал их врагу. Если нет — отдал другу. Да, ничто так не склоняет к суициду, как перспектива ночной поездки на Шотландском Экспрессе. А вид из окна на пробегающие мимо северные районы Лондона и вовсе заставляет желать гибели всему миру…

— А что же сталось с орудием убийства?

Шерли Колмс опустил окно и некоторое время изучал верх рамы с лупой в руках. Наконец он удовлетворенно кивнул сам себе и снова закрыл окно.

— Как я и полагал, — сказал он, обращаясь не столько ко мне, сколько к самому себе. — Выбоина на раме могла быть оставлена только курком пистолета, выпавшего из бессильной руки самоубийцы. Он, конечно, хотел отбросить пистолет как можно дальше, но сил у него не было — он едва сумел его вообще выкинуть за окно. Пистолет срикошетировал от дальнего рельса и сейчас лежит где-то в траве, примерно в трёх метрах от железнодорожного полотна. Остаётся вопрос, когда именно было совершено самоубийство и где (по счету в милях от Лондона) находится пистолет, но это, к счастью, дело пустячное и не требующее долгих размышлений.

— Шерли, ради всего святого! И это вы называете пустяком? Это же невыполнимая задача!

Мы проезжали северный Лондон. Колмс сидел, откинувшись назад и прикрыв глаза с видом человека, пораженного смертной скукой.

— Это действительно элементарно, Чевотсон, но я всегда готов оказать услугу другу. Вы же в ответ потрудитесь выучить, наконец, азбуку детективного дела — и поверьте, я охотно помогу вам прочесть длинные слова. Итак, решив себя убить, Кипсон явно собирался сделать это до прибытия в Брюстер, поскольку там проверяют билеты. И вот поезд начинает тормозить — мы с вами знаем, что на самом деле это стрелка близ Пеграма, но Кипсон этого не знал. Это объясняет и то, что выстрел не услышали: он смешался с визгом тормозов и шумом машины. Возможно, в тот же момент машинист дал свисток. Скорый поезд всегда останавливается как можно ближе к светофору; тормозной путь у него равняется его длине, умноженной по меньшей мере на два — в нашем же случае скорее на три. Таким образом, мы найдём пистолет на расстоянии, равном умноженной на три длине поезда плюс ещё половина длины (поскольку наше купе примерно в середине поезда) от светофора.

— Изумительно! — воскликнул я.

— Проще простого, — мой друг пожал плечами.

В этот миг раздался свисток и завизжали тормоза.

— Светофор близ Пеграма! — воскликнул Колмс почти воодушевлённо. — Невероятная удача! Сойдём же здесь и проверим мои вычисления на практике, Чевотсон!

Поезд встал, и мы сошли через правые двери купе. Гигантская махина нетерпеливо пыхтела, дожидаясь, когда же красный свет сменится зелёным, и, стоило ей дождаться, рванулась вдаль, набирая скорость. Колмс считал пробегающие мимо вагоны и записывал что-то в блокнот. Стемнело. Тоненький серп луны, клонившийся к закату, еле-еле бросал смутный полусвет на блестящий металл рельсов. Сигнальные огни скорого поезда скрылись за холмом, и светофор вновь смотрел на нас недобрым багряным оком. Черная магия одиночества, окутавшая это странное место, взяла меня в плен, но друг мой сыщик как натура глубоко практичная был ей неподвластен.

Дойдя до светофорного столба, он повернулся к нему спиной и пошел прочь, отмеривая шаги. Затем он остановился и достал мерную ленту. Отсчитал на ней, с трудом различая цифры в бледном свете молодой луны, десять футов и шесть дюймов и прижал ленту к рельсу, протянув мне другой конец.

Я медленно пошел вниз, тяня её за собой. Вскоре она кончилась, и я опустил руку в траву, чтобы отметить место. Рука моя нечто нащупала.

— Бог мой, Колмс! Что это?!

— Пистолет, — просто ответил он.

Так и оказалось!!!

* * *

Нескоро лондонская пресса забудет сенсацию, которая последовала за публикацией результатов расследования мистера Шерли Колмса в номере «Вечернего Клинка».

Хотел бы я, чтоб моя история здесь и закончилась — но нет!

Колмс законопослушно отдал пистолет в Скотленд-Ярд. Невыносимые шпики, побуждаемые, несомненно, завистью к моему другу, начали выяснять, кому пистолет принадлежал.

Вышли на продавца. Тот показал, что никогда не встречал мистера Кипсона, зато продал пистолет человеку, по описанию один в один совпавшему с неким преступником, за которым давно уже установили слежку. Преступника арестовали, и тот, в надежде отправить на эшафот вместо себя своего напарника, решил сотрудничать со следствием.

Как оказалось, мистер Кипсон, человек мрачный и нелюдимый, всегда стремился оказаться в купе один. Это сделало его легкой жертвой. Его убили на обочине путей близ Пеграма, забрали деньги… и только тогда задумались о том, что по-настоящему опасные преступники обдумывают заранее: как поступить с телом.

Убийцы решили положить труп на рельсы под колёса подходившего Шотландского Экспресса. Но не успели они втащить его даже на половину насыпи, как Экспресс остановился у светофора. Проводник вышел из вагона и пошёл поговорить с машинистом, наведя преступников на мысль сунуть тело в пустое купе.

Дверь они открыли ключом покойного.

Полагают, что пистолет выпал у них, пока они затаскивали труп на насыпь.

Попытка сотрудничать со следствием провалилась, и Скотленд-Ярд очередной раз оскорбил моего друга Шерли Колмса, послав ему билет на казнь негодяев.

Владимир Свержин

09 февраля 1965 г.

Песчинка на весах истории

Доктор Ватсон приподнял жалюзи из вощеного шелка и поглядел на улицу.

Желтоватый, как гороховый суп, лондонский смог едва позволял различить ограду перед домом. С некоторых пор этот бич жителей столицы пошел на убыль, но сейчас, в самом начале марта, когда огонь, весело пляшущий в каминах, ежедневно пожирал сотни тонн угля и выбрасывал в небо тучи копоти, пропитанный дымом туман удушливой завесой расползался по всему городу.

Он, преуспевающий врач, был частым гостем на Бейкер стрит, где сохранилась атмосфера самых волнующих лет его жизни. Тогда он и мечтать не мог о собственном доме у Паддингтонского вокзала, зато благосклонная судьба привела его в эту квартиру и познакомила с начинающим детективом-консультантом, самым удивительным человеком из всех, кого он встречал в жизни.

— И все-таки это гениально, Холмс. — Доктор вернулся к столу и наполнил чашку ароматным индийским чаем. — Кто бы мог подумать, что яд окажется в обоях?! — Доктор взял молочник и стал тонкой струйкой добавлять в чай молоко, добиваясь приятного оранжевого оттенка.

— Элементарно, Ватсон. Сразу видно, что, будучи в Афганистане, вы пропустили кое-что из здешних медицинских скандалов. Вы обратили внимание, что в квартире миссис Лоу всегда были открыты настежь окна?

— Да, а как же. Мальчик из кондитерской лавки, что напротив, утверждал, будто однажды он специально говорил мистеру Грэхему Лоу, что от реки постоянно дует и пожилая леди может простудиться.

— Именно, дорогой Ватсон, именно! — Холмс вытащил трубку изо рта. — На что сэр Грэхем ответил, мол, его тетушка прибыла из Бомбея и в Лондоне задыхается.

— Так он и сказал, но что в этом странного?

— Ничего, друг мой, если бы не расцветка обоев и рагу под чесночным соусом. Как мы помним, вдова адмирала Лоу обожала это блюдо.

— Все это так, но я решительно не понимаю, к чему вы клоните.

— А между тем разгадка лежит на поверхности. Вы обратили внимание, друг мой, какие насыщенные оттенки желтого, красного и зеленого цветов на обоях в апартаментах миссис Лоу?

— Да, конечно. Но знаете, люди, побывавшие в Индии, нередко предпочитают яркие цвета.

— Конечно, конечно, экзотические птицы, цветы… — Холмс затянулся трубкой и выпустил дым в потолок. — Но дело в том, почтеннейший доктор, что как раз во время вашего пребывания в Афганистане медицинская комиссия Совета лондонского графства протестовала против использования в обоях подобных красок. Они и сами по себе содержат мышьяк. В нашем же сыром климате в них заводится плесневой гриб Penicilum brevicalne, который перерабатывает мышьяковистые краски в ядовитый газ с чесночным запахом — триметиларсин. Этот сообразительный мерзавец все хорошо рассчитал, разве что перестарался, для верности добавив мышьяк и в обойный клей. А дальше любовь к свежему ветру, ярким краскам и чесночному рагу сослужила миссис Лоу дурную службу. Четыре месяца такой жизни, и мистер Грэхем Лоу вполне мог бы стать обладателем внушительного капитала.

Ватсон отпил из чашки:

— Просто удивляюсь вам, Шерлок, как же вы догадались?

— Свежие обои. Когда их клеят, держат окна закупоренными, иначе работа пойдет насмарку. Но вот потом… — Холмс вновь затянулся трубкой и вытянул ноги к камину. В этот момент с улицы раздался звук подъезжающего экипажа, и снизу послышались голоса.

— Уважаемый, это Бейкер-стрит двести двадцать один бис?

— Верно, сэр.

— Знакомый акцент, — Ватсон поднялся из-за стола.

— Так и есть, друг мой. — Вынув трубку изо рта, кивнул Холмс. — Это русский акцент. Готов держать пари на шиллинг, что подъехала какая-то важная особа.

— Вы меня не проведете, Шерлок, — самодовольно усмехнулся Ватсон, — этот шиллинг я оставлю себе. Мы с вами знаем, что на первом этаже расположена ювелирная лавка Беннинга Арнольда. Второй голос как раз принадлежит ему.

Хозяин выходит приветствовать лишь тех, в ком надеется увидеть состоятельных покупателей. Так что вывод очевиден.

— Браво, Ватсон, мои уроки не прошли зря. Что вы еще можете добавить?

— Право, не знаю, — доктор смотрел сквозь жалюзи, пытаясь разглядеть гостя.

— Вероятно, это офицер. Должно быть, невысокого чина, но из гвардейских.

— Почему вы так решили, Холмс?

— Нет ничего проще. В Лондоне только лакеи колотят молотком в дверь так, будто собираются ее выбить. Но мы уже слышали, что гость не англичанин. Это человек сильный, энергичный и уверенный в себе. Вероятнее всего, на государственной службе, но не дипломат. Тем хорошо известны подобные тонкости. Старший офицер также не позволил бы себе стучать в дверь незнакомого человека, точно в полковой барабан.

— Но из чего вы заключили, что это именно гвардейский офицер?

— Судя по столь энергичной манере заявлять о своем визите, наш гость прибыл не по личному делу. Будь это не так, он был бы в расстроенных чувствах и, пожалуй, старался бы это по возможности скрыть. А тут, как говорят русские, за ним стоит Отечество. Следовательно, вероятнее всего, он имеет отношение к русской военной миссии, а туда берут лишь гвардейских офицеров.

В гостиную неслышно вошла миссис Хадсон:

— К вам какой-то русский офицер, — она протянула Холмсу визитную карточку, — просит принять его как можно скорее.

«Штаб-ротмистр лейб-гвардии Конногвардейского полка, граф Турнин Николай Игнатьевич, — прочитал Холмс, — помощник русского военного агента».

— Благодарю вас, миссис Хадсон, скажите, что я приму его.

Пожилая леди удалилась, и сквозь приоткрытую дверь до Холмса донесся звон шпор. Он удивленно приподнял брови и еще раз перечитал визитную карточку.

— Добрый день, граф, — поправляя любимый фиолетовый халат, произнес он, едва офицер переступил порог гостиной. — Что вас привело сюда, да еще, как говорится, с корабля на бал?

Штаб-ротмистр, статный, широкоплечий, на мгновение запнулся. Но затем улыбнулся.

— Господин Кошко был прав, говоря, что вы ловко умеете отгадывать всякие штуки.

— Я ничего не умею отгадывать, никогда этим не занимался, — Холмс поднялся с кресла и подошел к офицеру, — мой метод основан на дедукции, которая предполагает умозаключение от частного к общему, то есть я придаю большое значение деталям, на которые обычные люди попросту не обращают внимания. Вот, например, вы посетили нас в столь раннюю пору, даже не сменив парадного мундира. Как видно, только и успели, что доложиться начальству по прибытии. Значит, только что приехали из России.

— Ваша правда, стоило переодеться. С вашим чертовым смогом белый мундир в единый миг станет черным.

— Стало быть, вашим визитом я обязан господину Кошко?

— Нет, Аркадий Францевич лишь рекомендовал мне вас, как человека, способного разгадать, простите, распутать любое, самое запутанное преступление.

Губы Холмса тронула чуть заметная довольная улыбка:

— Господин Кошко мне льстит. В деле о пропавших из коллекции Базилевского гранатовых браслетах императрицы Феодоро он преуспел никак не меньше моего.

— Он так не считает.

— Что ж, не буду спорить. Как поживает господин Кошко? Здоров ли?

— Когда мы с ним виделись перед отъездом, был совершенно здоров. По-прежнему возглавляет рижский сыск. Однако в Министерстве внутренних дел полагают желательным перевести его в столицу. Но позвольте о деле.

— Внимательно вас слушаю. Разрешите предложить чай или что-нибудь покрепче?

— Если можно, коньяк. При дворе не принято пить чай раньше полудня.

— Просто коньяк? — Холмс выжидательно поглядел на гостя.

Офицер улыбнулся:

— Буду весьма благодарен, если к нему подадут тонкую дольку лимона, посыпанную сахарной пудрой, смешанной с молотым кофе.

Детектив прищурил глаза и кивнул:

— Что ж, слушаю вас. Доктору Ватсону можете вполне доверять. Он мой верный помощник.

— Немало о нем наслышан. Как вы правильно заметили, я действительно прибыл лишь сегодня чуть свет. Должен сказать, по весьма щекотливому делу.

— Это дело личного свойства?

— Нет, государственного.

— Однако насколько я помню, у русского правительства существует договор с частным розыскным бюро «Бинт и Самбэй»

— Да, это так, но господин Кошко рекомендовал мне вас. О расходах не беспокойтесь.

Холмс кивнул, не выразив ни малейшей заинтересованности при упоминании о деньгах.

— У господина Кошко есть в этом деле свой интерес?

— В определенной степени, но я об этом скажу позже. А сейчас, позвольте, все по порядку. У себя на родине я состою офицером для особых поручений Канцелярии дежурного генерала при его императорском величестве.

— Насколько я помню свое пребывание в России, дежурным генералом при императоре называется шеф его охраны.

— Так точно.

— Стало быть, речь идет о безопасности русского государя.

— Некоторым образом. С недавних пор в России, на Кавказе, действует весьма удачливая банда налетчиков. Они грабят банки, почтовые отделения. Только за прошлый год там было похищено более миллиона рублей. Полиция и жандармское управление сбились с ног, пока вышли на след налетчиков, однако деньги, похищенные из банков, загадочным образом уходят из России. Так вот, по добытым нами сведениям, они предназначены для подготовки цареубийства. Путем сложной агентурной игры удалось выяснить личность человека, который должен был получить деньги в Лондоне.

— Он их не получил?

— Мы этого не знаем. Вот, смотрите, — офицер расстегнул нагрудные крючки парадного колета и достал свернутый номер утреннего «Times», — там подчеркнуто.

«Неподалеку от пересечения Сноу-Хилл-стрит и Смитфилд-стрит обнаружено тело мужчины средних лет, одетого в темную визитку и пальто «Честерфилд». При нем обнаружен бельгийский паспорт на имя доктора права Якоба Рихтера и небольшая сумма денег. Вести расследование поручено детективу-инспектору Скотланд-Ярда Грегсону. По утверждению дежурного констебля, смерть мистера Рихтера наступила в результате удара височной областью черепа о неубранные камни брусчатки, оставшиеся у обочины дороги после укладки электрического кабеля».

— Весьма похоже на несчастный случай. Не правда ли, Ватсон?

Доктор лишь вздохнул.

— С этим кабелем сплошные неприятности. Компания Эдисона и Суона перерыла уже пол-Лондона. Обещают, что новые фонари будут лучше газовых. Однако же пока что их ямы и неубранные камни — частая причина несчастных случаев.

И этот холодный мертвенный свет… Бррр!

Миссис Хадсон принесла гостю коньяк с лимоном.

— Мистер Холмс, мистер Ватсон, — кивком поблагодарив хозяйку, вздохнул граф Турнин, — так называемый доктор Рихтер такой же бельгиец, как мы с вами. Он выходец из России. Потомственный дворянин. Должен сказать, покойный был чрезвычайно опасным человеком, умным, хитрым, беспринципным. К тому же он имел крепкое сложение, был отменно здоров. Конечно, есть шанс, что перед нами и впрямь несчастный случай, но, согласитесь, довольно странно: мне поручают вскрыть деятельность организации, к которой принадлежал сей господин, и, едва я приезжаю в Лондон, едва схожу с трапа, узнаю, что единственная ниточка, единственная зацепка обрублена.

— Но вы же сказали, что господин Кошко еще в России рекомендовал вам обратиться ко мне?

— Да, по поводу деятельности организации, а не из-за убийства. Дело в том, что Аркадий Францевич, еще в бытность свою армейским поручиком, был довольно близок со старшей сестрой вышеозначенного доктора Рихтера. Да и с ним самим… Сейчас давнее знакомство может ему стоить карьеры.

— Вот как… — Холмс выбил трубку, — это меняет дело. Вы действительно полагаете, что это убийство?

— Да, меня чрезвычайно удивляет столь ранняя прогулка господина Рихтера. Тем более, что дом, где он остановился, находится поблизости от станции городской железной дороги Кингс-Кросс-роуд. То есть совсем в ином районе.

— Хорошо, мы расследуем это дело. Что же вы желаете узнать?

— Была ли эта гибель случайной, как пишут в газетах. Если нет, что послужило причиной убийства, и связана ли смерть с деятельностью организации, о которой я имел случай упомянуть.

— Полагаю, господин помощник военного агента, ваше дело не займет много времени. Однако давайте уговоримся, по окончании следствия я задаю вам личный вопрос, и вы отвечаете на него со всей откровенностью.

— Как вам будет угодно.

— Тогда завтра к полудню жду вас у себя.

Кэбмен придержал коня. Склон едва протаявшей Сноу-Хилл-стрит издавна слыл опасным местечком. Когда-то подвыпившие гуляки состязались между собой, скатываясь в пустых бочках с этого холма. Здесь же не так давно, во время похорон герцога Веллингтона, перевернулась скорбная повозка с телом полководца, отлитая из захваченных при Ватерлоо пушек. Словом, черт бы побрал того, кто придумал ездить по этой улице, да еще в самую распутицу. Но соверен есть соверен, и, раз уж подрядился, деваться некуда.

— Признаться, Холмс, не люблю я эти места. — Доктор Ватсон глянул в окошко кэба на чуть видные в расходящемся смоге кресты церкви святого Бартоломью. — Еще с тех пор, как проходил медицинскую практику в здешнем госпитале.

— Ничего удивительного. Трущобы, букет неразрешимых проблем. — Детектив достал из кармана трубку, но крутил ее в пальцах, словно не собираясь набивать табаком. — Впрочем, здесь лучший мясной рынок во всем лондонском графстве. Кроме того, неподалеку от рынка есть несколько весьма уютных местечек, где за пару фунтов мы сможем получить отменный завтрак.

— Сверх того, здесь меня преследуют воспоминания о тысячах единоверцев, сожженных в этом месте по распоряжению королевы Марии, кровавой Мери.

— Что касается меня, я считаю, что преступления, которые совершаются в угоду Богу — самые гнусные из всех, что можно придумать. Они бессмысленны и лживы по самой сути. Ни одному богу, как его ни назови, нет нужды обращаться к человеку, чтобы расправиться с другим человеком. Но это не повод, чтобы отказываться от завтрака.

Кстати, поглядите-ка вниз, там, у обочины, в пальто цвета штормовой тучи, это не инспектор ли Грегсон?

— Точно, он.

— Интересно знать, что он тут делает?

— Если глаза мне не изменяют, рядом с ним санитары с носилками. Вероятно, он приказывает увезти найденное тело.

— Друг мой, вам это не кажется странным?

— О чем вы, Холмс?

— О том, что Грегсон все еще тут. — Детектив постучал в заднюю стенку кэба. — Гони, почтенный!

Инспектор Грегсон, длинный, сухощавый, с печально обвисшими усами, увидев выходящих из кэба коллег, приподнял видавший виды котелок:

— Добрый день, мистер Холмс, добрый день, мистер Ватсон. Только не говорите, что вас привела сюда глупая смерть этого несчастного.

— Увы, мой дорогой инспектор, именно в этом я и намерен признаться.

— Что за нелепость? Если бы не служба в Скотланд-Ярде, я бы, пожалуй, решил, что в Лондоне окончательно перевелись серьезные преступления, коль уж сам Шерлок Холмс едет через весь город, чтобы посмотреть на труп какого-то забулдыги-иностранца.

— Вот даже как, он забулдыга?

— Одет не богато, но пристойно, по документам, обнаруженным в кармане сюртука, доктор права. Некий Якоб Рихтер из Брюсселя. Не знаю, насколько он был пьян, но кружку-другую эля незадолго до смерти пострадавший пропустил.

Холмс удовлетворенно кивнул и, наконец, приступил к кропотливому процессу набивания табаком заветной трубки.

— Теперь ваша очередь, мистер Холмс, — продолжил Грегсон. — Потрудитесь объяснить мне, что с этим делом не так?

Скажу откровенно, очень странная история получается с мертвецом. Тьфу, ну принял себе бельгиец на грудь, поперся ни свет, ни заря в сторону рынка, может, там ему что-то надо было. А может, в «Нью-маркет» или «Палец епископа» за очередной пинтой эля. Кто теперь скажет. Там вон, чуть выше, поскользнулся да и угодил виском о камень.

— Вы так считаете? — На губах Холмса появилась улыбка превосходства. — Что ж, тогда прошу вас по старой дружбе, пока вы не отправили отчет в Коронерский суд, позволить доктору Ватсону осмотреть рану. Или раны.

Бывший военный хирург покосился в сторону инспектора Грегсона. Тот вздохнул и распорядился, чтобы санитары пропустили врача к телу.

— Но вернемся к вопросу, инспектор, — раскуривая трубку, сказал Холмс, — что же вас так удивило?

— А вас бы не удивило? Тело обнаружил старший надзиратель Джеймс Харрингтон из Ньюгейтской тюрьмы. Он как раз сменился с дежурства и направлялся домой.

— Дежурство заканчивается в шесть, Ньюгейтская тюрьма находится в десяти минутах ходьбы отсюда. Стало быть, здесь этот Харрингтон был не позже четверти седьмого?

— Так и есть. Надзиратель поймал мальчишку-посыльного и отправил его наверх, в участок.

— Который разместился в бывшем пабе «Голова сарацина»?

— Снова в точку.

— Учитывая плохую дорогу, это еще пятнадцать минут. Стало быть, максимум в полседьмого утра полиция имела на руках известие о трупе?

— Все так.

— Но уже почти одиннадцать, а тело все еще здесь.

— В том-то и странность, Холмс. Я пришел в Скотланд-Ярд, как водится, без пяти девять, развернул утренний номер «Таймс» и узнал об этом чертовом мертвеце и о том, что именно я занимаюсь расследованием. Как такое может быть, Холмс? Ведь никто из начальства без пяти девять и знать не знал, что такое дело вообще существует.

— Вы пробовали разобраться?

— Конечно, пробовал. Хотя вообще-то у меня хватает работы, кроме как таскаться и расследовать смерть какого-то иностранца.

— И что же вам ответили?

— Прежде всего, они и сами были несказанно удивлены. Позвонили в «Таймс». Там им ответили, что информацию о трупе в утренний выпуск принес их постоянный ведущий колонки уголовной хроники, а о том, что делом занимаюсь я, сообщил дежуривший у тела констебль. — Грегсон запахнул пальто, оберегаясь от пронизывающего ветра с Темзы. — Но оба констебля, дежурившие здесь по очереди, божатся, что никому такого не говорили да и вообще не видели здесь журналистов. Я собрался было плюнуть на эту дурацкую заметку, однако, тут в Скотланд-Ярд позвонили из русского посольства и сказали, что они заинтересованы, чтобы этим делом занимался ваш покорный слуга. Словом, я прибыл сюда минут за десять до вас и вижу, что утро задалось на редкость отвратительное.

А вот, кстати, и ваш почтенный друг возвращается. Ну, что скажете, доктор?

Вид у Ватсона был серьезный, как всякий раз, когда ему предстояло произнести неотвратимый медицинский приговор:

— Этот человек умер не здесь.

— То есть как это не здесь, мистер Ватсон?

— У господина Рихтера перелом шейных позвонков у самого основания черепа.

— Ну так что? Он поскользнулся, упал, покатился, затем ударился виском о камень.

— Если бы дело обстояло так, как вы говорите, инспектор, мы бы обнаружили обширные гематомы в месте удара. Однако их нет. Несчастному сначала переломили шею, а уже потом, спустя несколько часов, когда тело уже достаточно остыло, проломили голову.

— С вашего позволения, Грегсон, теперь я осмотрю труп.

Инспектор развел руками:

— Валяйте. Я как чувствовал, здесь что-то нечисто. — Грегсон отошел в сторону, устремив взгляд в направлении паба «Черный монах», где сейчас было сухо, тепло, не дул промозглый ветер, никто не подсовывал загадок, зато подавали прожаренный ростбиф.

— А вот это интересно. Грегсон, прошу вас, идите сюда.

— Что еще? — тяжело вздохнул полицейский.

— Вот, посмотрите. — Холмс протянул инспектору сложенные щепотью пальцы.

— Это песок или я чего-то не понимаю?

— Верно, песок. — Холмс растер песчинки между пальцами. — И, заметьте, сухой песок.

— Чрезвычайно ценное наблюдение. Но что это дает нам?

— Как по-вашему, Грегсон, что сухой песок делает за шиворотом покойного доктора права?

— Ума не приложу. Может, он свалился в песчаный карьер?

— Ну конечно. Сломал там шею, а потом в мертвом виде пришел сюда досаждать полиции. А по дороге еще зашел дать объявление в «Таймс». Не знаю, расстроит вас это или обрадует, но у покойника есть алиби. Упади он в карьер, песка было бы значительно больше, и это был бы мокрый песок.

— И то верно. Вечно вы со своими шарадами, Холмс! Может быть, вы уже знаете, кто убийца?

— Пока нет, инспектор. Однако могу вам сказать, что это мужчина примерно шести футов… — детектив задумался, что-то вычисляя, — шести футов трех дюймов ростом. Вероятно, крепкого телосложения. Возможно, француз или же моряк, бывавший во Франции.

— Из чего это следует?

— Все очень просто. Орудием убийства послужила так называемая «марсельская колбаса» — попросту, туго набитый песком мужской носок. Как вы сами можете убедиться, удар был нанесен сверху вниз одним резким точным движением, причем с немалой силой. Учитывая рост покойного мистера Рихтера и место перелома, удар был направлен под углом примерно тридцать градусов, что в результате дает нам рост примерно шесть футов три дюйма. Будь убийца выше, смещение позвонков пошло бы резко вниз. При ударе, должно быть, носок зацепился за целлулоидный воротничок и прорвался, вот песок и просыпался.

— Пожалуй, верно.

— После убийства неведомый нам пока персонаж, вероятно, спрятал тело в повозке, идущей к рынку. Однако на одежде жертвы нет следов волочения. Следовательно, убийца без особого труда поднял мертвое тело, чтобы положить его в возок. А это говорит о немалой физической силе. Здесь, на подъеме Сноу-Хилл-стрит, тело вывалилось.

— Но, может быть, это был не один человек?

— Возможно, но маловероятно. Если бы это было подготовленное убийство, совершенное группой лиц, вряд ли бы злоумышленники доверились столь ненадежному оружию, как старый носок. Подозреваю, мы имеем дело с ограблением, только закончилось оно совсем не так, как задумал преступник.

— Вот тут, Холмс, вы не правы. В карманах несчастного при досмотре найдены серебряные часы и два фунта мелочью.

— Два фунта мелочью? — переспросил Холмс. — Грегсон, вам эта сумма ничего не напоминает?

— А что она может напоминать?

— Сдачу с пятифунтовой банкноты. Два фунта шесть шиллингов стоит ужин на двоих в приличном пабе на берегу Темзы. Пинта эля потянет от трех до пяти пенсов…

— Вы хотите сказать, что этот доктор права ужинал с кем-то в районе доков, расплатился, получил сдачу, затем был убит и привезен сюда?

— Вы быстро соображаете, Грегсон, мне это всегда в вас нравилось. Вернее всего, несчастный действительно ужинал там, а скорее, у пирса святой Екатерины. Там обычно сгружают привезенное в Лондон пиво.

— А около половины шестого утра, — продолжил Грегсон, — бочонки развозят по лондонским пабам. В том числе и сюда, — он ткнул в сторону рынка.

— Верно. Значит, нам предстоит отыскать рослого сильного мужчину, возможно, француза, отиравшегося с вечера в пабах возле пирса святой Екатерины.

В лондонских доках кипела работа. У бортов и на палубах кораблей, стоявших на ремонте, деловито сновали рабочие, слышался железный скрежет, удары молота, надрывный гул лебедок и подъемников.

— Зачем мы сюда приехали, Шерлок? — морщась от какофонии металлических звуков, спросил доктор Ватсон. — Неужели вы думаете, что полиция не справится с поиском высокого французского моряка?

— Может, и справится, друг мой. Но как знать: француз, если это, конечно, француз, уже мог выйти в море или выйдет в ближайшие часы. Пока инспектор Грегсон получит разрешение от суперинтенданта на работу в месте, которое относится к юрисдикции речной полиции, пока съездит в Уоппинг, чтобы договориться о сотрудничестве с их управлением, пока те выделят сержанта с парой констеблей, след, как говорят охотники, может простыть. Думаю, старина Грегсон не обидится, если мы окажем ему небольшую услугу и найдем если не самого убийцу, то хотя бы что-нибудь, позволяющее установить его личность.

— Но для этого придется обойти десятки портовых таверн! — Ватсон прикрыл рукой нос. От берега Темзы, где как раз разгружались рыболовные шхуны, ветер нес запах, способный остановить наступление вражеской армии.

— Полагаю, совсем не так много, мой дорогой друг. — Холмс невозмутимо покачал головой. — Скорее всего, доктор права не стал бы ужинать в совсем уж гнусной дыре. То есть искать следует паб, в который не стыдно было бы зайти джентльмену. При этом он находится поблизости от проезжего тракта. Вероятно, повозки с пивными бочками стоят здесь каждое утро, ожидая вердикта портового карантинного врача, и убийца, наверное, об этом знал. Как знал и то, куда поедут возницы. И еще, Ватсон, у нас есть очень важная зацепка.

— Какая же?

— Песок! Я не сомневаюсь, что он был взят из пожарного ящика. Где еще в такую пору можно найти сухой песок? И, если я прав, там должен остаться след. Пусть не столь отчетливый, как в случае с мокрым песком, но все же достаточный, чтобы указать, что мы движемся в верном направлении.

— Но ведь убийце ничего не стоило спрятать этот след. Всего лишь разровнять…

— Да, мой друг, вы абсолютно правы. Но, как мне представляется, преступник вовсе не собирался убивать господина Рихтера. Должно быть, он хотел его ограбить, но удар оказался чересчур сильным и метким.

— Но ведь этот негодяй так и не ограбил свою жертву!

— Я уверен в обратном, Ватсон. Он взял столько, что просто не стал возиться с жалкой горсткой шиллингов.

— Почему вы так решили?

— Скажите, как по-вашему, друг мой, что могло заставить почтенного доктора права отправиться в лондонские доки на ночь глядя?

— Должно быть, здесь у него была назначена какая-то встреча.

— Я тоже так думаю. Ужин был рассчитан на двоих. Более того, поскольку граф Турнин любезно сообщил нам, что господин Рихтер имел непосредственное отношение к банде налетчиков, грабивших банки, то очень может быть, что «бельгиец» приходил сюда получить свою долю награбленного.

— Да, я как-то не подумал об этом. Но почему вечером?

— Это очевидно, Ватсон. Потому что утром и днем человек, передававший деньги, занят. Причем настолько, что у него нет времени отлучиться со своего места даже на пять минут.

— Вы это говорите, как будто знаете, что это за человек.

— Я подозреваю, мой друг. Видите ли, во вчерашней «Таймс» была заметка о том, что после ходовых испытаний в Британию из России прибыл эскадренный миноносец «Светлейший», построенный на Ярмутской верфи. Испытания выявили конструктивные недоработки паровой машины. Таким образом, резонно предположить, что деньги в Англию были доставлены именно этим кораблем и господин Рихтер встречался с кем-нибудь из членов экипажа. Возможно, с одним из младших офицеров, их личные вещи досматривают менее тщательно, нежели вещи простых матросов.

Вывеска паба «Винджамер» изгибалась раздутым парусом, некогда белым, но посеревшим от лондонской копоти. На застекленных дверях красовалось изображение барков, идущих круто к ветру на всех парусах. Пожарный щит с баграми, ведрами и ящиком песка виднелся чуть в стороне от входа под аркой, ведущей на задний двор трактира.

— Не правда ли, место, удобное для засады? — Холмс повернулся к доктору. — Над входом фонарь, но вряд ли от него много света. — Детектив поднял крышку ящика. — А вот и след. Полюбуйтесь, друг мой, кто-то явно загребал песок рукой. Вот даже и нитка осталась. — Шерлок покрутил в пальцах короткую черную нить. — Хлопок.

Хозяин паба, краснолицый здоровяк, почтительно склонив голову при виде посетителей, по виду добропорядочных джентльменов, любезно проворковал: — Одно мгновение, господа, сейчас вас обслужат, — и тут же, без малейшей паузы, рявкнул: — Билли, убрать четвертый столик!

— Вы, должно быть, в прошлом боцман? — осведомился Холмс.

— Да, но как вы догадались, сэр?

— У вас обветренное лицо, характерная манера отдавать указания и, кроме того, перед тем, как позвать слугу, вы сжали кулак перед грудью так, будто надеялись обнаружить там боцманскую дудку.

— Угадали, сэр, — хозяин паба расплылся в улыбке, — Майкл Прэджел к вашим услугам. В прошлом старший боцман на барке «Викинг». Что желаете: виски, джин?

— Пожалуй, джин. — Холмс вопросительно поглядел на друга. Тот утвердительно кивнул. — Два джина.

— Желаете отобедать? У меня есть маринованный кальмар по-шанхайски. Пальчики оближете!

— Может быть, позже. Я бы хотел задать несколько вопросов.

Во взгляде хозяина мелькнула настороженность: — Джентльмены из полиции?

— О нет, но скоро в вашу тихую гавань может нагрянуть детектив-инспектор Грегсон с дюжиной констеблей, которые способны перевернуть «Винджамер», как говорится, оверкиль. Так что поверьте, я лишь хочу помочь вам избежать лишних хлопот.

— У меня все бумаги в порядке, ничем таким я не торгую.

— Не стоит волноваться, мистер Прэджел. Просто ответьте мне на несколько вопросов, и, даю вам слово джентльмена, гроза пройдет мимо.

— Если смогу, — буркнул хозяин бара.

— Скажите, любезный, вчера, ближе к вечеру, здесь ужинал невысокий крепыш, прилично одетый, с залысинами…

— Да-да, можете дальше не говорить. Был такой. Глаза с прищуром, по-нашему говорит хорошо, но с легким акцентом. Был. Долго сидел, ждал русского мичмана.

— Мичмана? — переспросил доктор Ватсон, — вы уверены?

— Уж поверьте мне. В Йокогаме мы насмотрелись на русских моряков — стояли борт о борт с ихним клипером «Наездник».

— Вы были правы, Холмс, — Ватсон пригубил джин, — действительно офицер.

— Так вот, — продолжил старый боцман, — этот русский принес тому, с залысинами, саквояж. Такой потертый. Я еще удивился, офицер с саквояжем, знаете ли, выглядит довольно нелепо. Потом они немного поговорили, мичман доел свой ужин, выпил бренди и ушел. Хорошее бренди, отборное, темное, урожая 1865 года, по восемь шиллингов два пенса за бутылку…

— Может, вы слышали, о чем они говорили?

— Нет. Да они вообще мало говорили, к тому же не по-английски. Потом этот, с залысинами, еще немного посидел, допил пиво, ну и тоже ушел.

— Было ли в его поведении что-нибудь необычное?

— Да, он достал из саквояжа купюру в пятьдесят фунтов и хотел ею расплатиться. Но я уже отправил деньги в банк, и вечерней выручки не хватило на сдачу. Да и откуда? Целых пятьдесят фунтов! Я когда боцманом служил, пятьдесят фунтов за полгода получал! А моя кухарка и в год столько не видит!

— И что же ваш посетитель?

— Ну, попрепирались мы немного: он говорил, что еще, мол, кэб брать, а уж с кэбменом и вовсе такой банкнотой не рассчитаться. Но под конец, как миленький, достал пять фунтов.

— А затем сунул купюру в саквояж и вышел, — продолжил Холмс.

— Все так и было! Сэр, вы меня в чем-то подозреваете?

— Ни в малейшей степени, добрейший мистер Прэджел. И последний вопрос. У вас тут вчера в то же время, что и эти двое, сидел высокий моряк, возможно, француз?

— А, этот… — Хозяин паба скривился. — Андре Мениль с «Аризоны». Он и впрямь француз, но уж десять лет плавает на североамериканских кораблях.

— Вы его давно знаете?

— Да кто его тут не знает? Силач, каких мало, но и выпивоха, не приведи господь. Вчера он и впрямь тут сидел, потом еще до этого, с залысинами, ушел, потом вернулся, часа этак через три, отдал мне долг. Я ему почти месяц в долг наливал. Да ему в каждом пабе в долг наливают. Лишь бы не буянил. А так он всегда отдает, как деньги получает. Вчера сказал, что нынче выходит в море, и ему, значит, выплатили фрахтовые.

— Замечательно, а скажите, мистер Прэджел, вы не знаете, куда он направился, быть может, назвал судно?

— Так это… он там, спит.

— Где спит?

Хозяин кивнул за стойку:

— У меня там, за баром, пара комнат для клиентов. Если кто чересчур крепко погуляет… Андре после того, как вернулся, так набрался, не то, что трап — где корма, где нос не различил бы.

Холмс вздохнул с невыразимым чувством удовлетворения и одновременно печали:

— Все сходится. Доктор, будьте любезны, сообщите ближайшему констеблю, что мы ждем мистера Грегсона с тремя-четырьмя крепкими парнями в пабе «Винджамер».

Граф Турнин с любезным поклоном принял у миссис Хадсон чашку чаю.

— Скажите, правда ли ваша царица Александра предпочитает чай с молоком? — Поинтересовался Холмс, выпуская дым из трубки. — Меня бы это не удивило, ведь ее величество росла при дворе нашей славной королевы Виктории.

— Говорят, ее императорское величество предпочитает черный или зеленый чай.

— Как хотите, решительно не понимаю: зеленый чай со штруделем…

— Не имел чести быть приглашенным к трапезе государя. По рангу мне подобает во дворце лишь стол второго разряда и то лишь в часы дежурства. Насколько мне известно, к чаю традиционно подаются булочки с шафраном. Этот обычай был заведен еще при Екатерине Великой. Однако к чему все эти расспросы?

— Ну что вы, просто беседа за чаем. Надеюсь, граф, вы удовлетворены результатами расследования?

— Да, вполне. — Помощник военного агента развел руками. — Глупейшая смерть.

— Полностью с вами согласен. Совсем недавно заходил инспектор Грегсон. Его ищейки действительно нашли саквояж там, где его припрятал бедняга Мениль. Представляете, там было двадцать пачек пятидесятифунтовых банкнот. Сто тысяч фунтов — огромные деньги! Грегсон сказал, что Скотланд-Ярд оприходует их, а затем передаст вашему посольству. Вам желательно зайти, не откладывая, в Департамент уголовных расследований, — Холмс пристально глянул на гостя.

— Это уже не моя забота, — отмахнулся граф Турнин. — В посольстве достаточно чиновников, которые займутся финансовыми вопросами. А я сегодня же отбываю. — Штаб-ротмистр вытащил плотный синий конверт. — Здесь тысяча фунтов. Это ваш гонорар. Надеюсь, вы сочтете его приемлемым, но если нет — только скажите.

— Вполне. — Шерлок Холмс достал одну из пятидесятифунтовых купюр и улыбнулся. — Осталось последнее.

— Что же?

— Мой вопрос. Помните, в самом начале…

— Да, да, конечно, я вас слушаю.

— Кто вы на самом деле и для чего затеяли весь этот маскарад?

— Вы забываетесь! — Помощник военного агента резко поднялся, всем видом изображая негодование. Затем вдруг рассмеялся и, махнув рукой, сел на место. — Впрочем, кому я это говорю?! Мистер Холмс, я не знаю, на чем прокололся, однако, должно быть, вы полагаете меня каким-нибудь шпионом или хитроумным налетчиком, выслеживающим сбежавшего сообщника.

— Нечто подобное приходило мне в голову, но тогда вопрос ограничился бы второй частью. Это ведь с вашей легкой руки в «Таймс» напечатали, что делом занимается Грегсон, а затем позвонили из русского посольства с просьбой, чтобы именно он вел это дело.

— Да.

— Зачем?

— С инспектором Грегсоном вы обычно легко находите общий язык.

— Это правда, — кивнул Холмс, — вы хорошо осведомлены о моих предпочтениях, как и о нравах русского двора. Даже забавно думать, что вас так глупо выдал звон шпор.

— В каком смысле?

— В прямом. После дела о браслетах императрицы Феодоро мне довелось побывать в Санкт Петербурге, где я, ко взаимному удовольствию, общался со многими вашими генералами и офицерами. Все чины русской гвардейской кавалерии заказывают себе шпоры исключительно в мастерской некого Савелова. Его изделия отличаются особым малиновым звоном, совсем не таким, как у вас, граф Турнин. Или, может, вам угодно пользоваться каким-нибудь другим именем?

Офицер немного помолчал, обдумывая то, что считал нужным сказать.

— Мистер Холмс, я действительно граф Турнин, если вас это интересует. Но в одном вы правы. Я не служу императору Николаю Второму. При этом я не шпион, не налетчик, так что, если господин Ватсон прячется сейчас за дверью с револьвером в руках, то он может совершенно не волноваться. Однако очень желательно, чтобы то, что я вам расскажу, осталось между нами.

Холмс испытующе поглядел на своего визави.

— Хорошо, пусть будет так.

— Постарайтесь мне поверить. То, что вы услышите, возможно, покажется невероятным, но это чистая правда.

Знаменитый сыщик молча кивнул.

— Относительно вашего времени я живу в будущем. В мире, очень похожем на этот, но все же несколько ином.

— Это что же, шутка?

Граф Турнин устало вздохнул и достал из рукава небольшую коробочку.

— Это не шутка, — произнес он, поднеся коробочку к губам, — это самая настоящая правда. — Закончив говорить, он нажал на кнопку, и коробочка заговорила голосом Холмса: «Это не шутка, это самая настоящая правда».

— Занятная вещица.

— Очень занятная. С ее помощью я могу прослушивать и перехватывать любой телефонный разговор в Лондоне, даже не приближаясь к кабелю. При этом в случае необходимости обе стороны будут слышать нужный текст, произнесенный любым измененным голосом.

— Позвольте полюбопытствовать.

— Сделайте любезность, смотрите. Итак, мистер Холмс, я сотрудник Института Экспериментальной Истории и прибыл в начало двадцатого века, чтобы пролить свет на загадочную смерть в вашем мире того самого господина Рихтера. Настоящая фамилия его — Ульянов. Владимир Ильич Ульянов, помощник присяжного поверенного. Этот человек действительно имеет отношение к банде грабителей банков некого Иосифа Джугашвили. Деньги, на которые позарился Андре Мениль, были переданы из России для проведения второго съезда Российской социал-демократической рабочей партии, который должен состояться в августе этого года. Это очень важный съезд. На нем должно было произойти разделение социал-демократов на большевиков и меньшевиков. Понимаю, что для вас эти названия пустой звук, но поверьте, этот звук пострашнее орудийной канонады. В нашем мире большевики во главе с этим Ульяновым свергли царя и пришли к власти, воспользовавшись ужасной войной, получившей название Первая Мировая. Она унесла десятки миллионов жизней. Российская, Австрийская, Германская и Османская империи обратились в прах. Британская выстояла, но с великим трудом. Согласитесь, зная это, необходимо было выяснить, что стоит за таинственной смертью господина Ульянова. Чей-то политический расчет, месть или что-то еще. Иначе сложно было бы просчитать варианты последствий.

— И что же будет? — почти завороженно спросил Холмс.

— Вероятно, уже не будет партии большевиков, а следовательно, в конце первой Мировой войны Россия не выйдет из нее, бросив союзников, и не будет сама брошена на произвол судьбы. Это позволит закончить боевые действия примерно на полгода раньше. Германия вновь, как столетие назад, будет разделена на ряд королевств и не сможет начать Вторую Мировую войну, еще более кровопролитную, чем первая.

— Но первой войны не избежать?

— Нет, — покачал головой граф Турнин, — однако вы можете помочь своей державе.

— Чем же?

— Этого я вам сказать не имею права, но, уверен, вы сами поймете. А сейчас позвольте откланяться. — Граф Турнин поднялся, щелкнул каблуками, печально склонил голову и направился к двери. Через несколько секунд его шаги на лестнице стихли.

Дверь соседней комнаты приоткрылась, и доктор Ватсон быстрым шагом вошел в гостиную.

— Вы отпустили этого странного человека, Холмс?

— Что за нелепый вопрос — конечно, отпустил.

— Но он же безумец! Или авантюрист!

— И те, и другие вне моей компетенции, Ватсон. Займемся делом насущным. Буква «S» — spy. Шпионы!

Светлана Васильева

27 февраля 1961 г.

Письмо из России

Мой друг Шерлок Холмс всегда поражал меня проницательностью, однако в тот вечер он превзошел самого себя.

Я возвращался от пациента и по старой памяти заглянул на Бейкер-стрит — в свою бывшую холостяцкую квартиру.

Холмса я застал в его любимом кресле.

Не вынимая изо рта трубки, он указал на диван и снова прикрыл глаза. Зная, что в такие минуты его лучше не беспокоить, я уже собирался было поднять и расправить валявшийся на полу номер «Дейли-газетт» (прочитанные Холмс обычно комкал и отшвыривал), когда на глаза попалась лежащая на столе между нижней челюстью эоантропа и золотой гильотинкой для сигар (откуда она тут — Холмс же отродясь не курил сигар?) рукопись на незнакомом языке. К счастью, ниже следовал перевод:

«КОЛОБОК

Жили-были старик со старухою. Просит старик:

— Испеки, старуха, колобок.

— Из чего печь-то? Муки нету.

— Э-эх, старуха! По коробу поскреби, по сусеку помети, авось муки и наберется.

Взяла старуха крылышко, по коробу поскребла, по сусеку помела, и набралось муки пригоршни с две…»

Текст был небольшим, поэтому я довольно быстро пробежал его глазами.

— Что скажете, друг мой?

Умение Холмса мгновенно переходить от полного покоя к самой кипучей деятельности всегда меня восхищало.

— Без сомнения, перед нами сказка.

— Верно подмечено. Еще?

— Для детей, — после минутного раздумья добавил я.

— А вот здесь, мой дорогой Ватсон, вы ошибаетесь.

— Но…

— Давайте обратимся к фактам. Итак, что мы имеем?

— Пожилую крестьянскую супружескую чету.

— Отлично, — приободрил Холмс.

— По просьбе супруга крестьянка испекла колобок, и они, вероятно, собирались ужинать.

— Они! — азартно подчеркнул Холмс. — Заметьте, Ватсон, они! Крестьянка положила горячий хлеб к окну… Дальше!

— Дальше, собственно, начинается сказочная часть.

— Ничего подобного, Ватсон, дальше начинается вранье!

— Черт возьми, Холмс! — воскликнул я. — Если придерживаться подобной точки зрения, любую сказку придется классифицировать, как вранье!

Не будучи поклонником этого жанра, я тем не менее позволил себе несколько слов в его защиту: напомнил моему чересчур уж практичному другу об аллегориях, о пользе сказок, о заложенной в них скрытой морали.

— Поздравляю, Ватсон, вы только что блестяще подтвердили мою версию этого преступления.

Я вытаращил глаза.

— Читайте, — на этот раз Холмс протянул мне распечатанное письмо:

«Мистеру Шерлоку Холмсу, эсквайру,

Бейкер-стрит, 221-б,

Лондон, Великобритания

Дорогой мистер Холмс!

Будучи немало наслышан о деяниях великого частного сыщика и любителя всяческих трудноразрешимых и вовсе неразрешимых загадок, решился Вас побеспокоить.

Вознамерившись составить книгу для детей, я перечитал сборник русских народных сказок собранных г-ном Александром Николаевичем Афанасьевым и с удивлением обнаружил, что одна из них совершенно выбивается из ряда всех себе подобных. Увы, я не в силах с определенностью сформулировать, чем именно не понравилась мне сия история, за которой чудится нечто странное и загадочное, если не зловещее, хотя мотивировать своего неясного ощущения никоим образом не могу.

В меру сил и способностей переложив текст вышеупомянутой сказки на английский язык, присовокупляю его к письму в надежде, что Ваш светлый разум сумеет рассеять сумрак моих туманных домыслов.

Примите уверения в совершеннейшем к Вам почтении,

Павел ИГНАТЬЕВ,

действительный член

Общества любителей

российской словесности»

Я был потрясен. Холмс, всегда с такой щепетильностью подходивший к выбору подлежащих расследованию преступлений — и вдруг заинтересовался подобной безделицей!

По своему обыкновению Холмс не замедлил ответить на невысказанный вопрос.

— Вы неправы, Ватсон. Во-первых, кому еще браться за подобное дело, как не нам, живущим на Пекарской улице! Во-вторых, убийство — далеко не пустяк.

— Убийство… колобка?

— Мой дорогой друг, — улыбнулся Холмс. — Разве не вы только что, столь страстно защищая сказки, вспоминали об аллегории?

— Да, — согласился я, — но какая может быть аллегория в том, что крестьянка испекла колобок?

— Вы абсолютно правы, никакой: начало нашей истории более чем реалистично, зато продолжение… Если бы дело происходило не двести-триста лет назад, а сейчас, то при вскрытии трупа…

— Трупа? — переспросил я, уже окончательно запутавшись.

— Ну, разумеется, — невозмутимо парировал Холмс. — Это же элементарно, Ватсон! В документе четко сказано: крестьянка с трудом наскребла муки, чтобы испечь хлеб. Что это, по-вашему, означает?

— Рискну предположить, что крестьяне испытывали крайнюю нужду.

— То есть попросту голодали. Итак, голодная крестьянка испекла колобок, положила его на окно, чтобы остудить и, вероятно, вышла по каким-то хозяйственным делам. Что делает в это время крестьянин? Пожирает взглядом румяный колобок, вдыхает его аромат, наконец, не выдерживает и съедает, не дождавшись супруги. А теперь представьте, Ватсон, изможденную голодом женщину, которая вместо свежеиспеченного хлеба получила на ужин сочиненную мужем небылицу.

— Небылицу?

Холм придвинул рукопись:

— «Колобок полежал-полежал, да вдруг и покатился — с окна на лавку, с лавки на пол, по полу да к дверям, перепрыгнул через порог в сени, из сеней на крыльцо, с крыльца на двор, со двора за ворота, дальше и дальше…»

— Каково? — продолжал он, поднимая глаза. — Неудивительно, что рука крестьянки сама собой потянулась к ухвату! Совершенно уверен: кроме расколотого черепа, на костях убитого наверняка остались следы ножа. Разделочного ножа, Ватсон!

— О Боже, Холмс, неужели!

— Увы, мой друг, увы, — Холмс сокрушенно покачал головой. — Дикая голодная Россия…

Я мгновенно представил себе бесконечные снега, лютую стужу… До сих пор никому еще не удавалось постичь загадочную русскую душу! А в особенности душу русской крестьянки, которая, как писал один их поэт, «…коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…»

— А вот дальше, Ватсон, и начинается самое интересное, — Холмс опять заглянул в документ. — Кто такие, по-вашему, Заяц, Волк, Медведь и Лиса?

— Э-э…

— Заяц и Волк, мой дорогой друг, по всей видимости, соседи, которые спустя время хватились старика. Медведь, скорее всего, представитель местной полиции — урядник. Или что-то в этом роде. Всех троих крестьянке не составило труда обвести вокруг пальца. А вот Лису… Провести следователя убийце не удалось. Он заставил ее повторить показания несколько раз и, вероятно, на чем-то все же подловил. Вот она аллегория, Ватсон:

— «Спасибо, Колобок! Славная песенка, еще бы послушала! Сядь-ка на мой язычок да пропой в последний разок», — сказала Лиса и высунула свой язык; колобок сдуру прыг ей на язык, а лиса — ам его! и скушала».

— Постойте, Холмс, но если уж говорит об аналогиях, то Лиса, насколько мне известно…

— Не забывайте, Ватсон, что перед нами русская сказка. Лиса там является символом хитрости. Так что с аналогией здесь все в порядке, нарушение заключается совсем в другом.

— И в чем же?

Холм откинулся в кресле.

— Будь мистер Игнатьев специалистом в этой области, то сразу бы сообразил, почему, как он выразился, история «выбивается из себе подобных».

Я был весь внимание.

— Перед нами завуалированный рассказ об убийстве и его расследовании. Начало относится к так называемым бытовым сказкам, продолжение — к сказкам о животных. Явное нарушение канона. Встает вопрос, кому и с какой целью понадобилось создавать подобную мистификацию? Крайне интересно. Правда, не уверен, что в России найдется человек, способный… — на мгновение Холмс задумался. — Впрочем, постойте, кажется, один приличный следователь там все же имеется — некто мистер Фандорин…

Теперь, после объяснений моего гениального друга, все встало на свои места. А я в очередной раз убедился в собственной тупости: ведь мы с Холмсом читали один и тот же документ! Неужели я никогда так и не научусь применять на практике его знаменитый дедуктивный метод?

— Знаете, что я вам посоветую, Ватсон? Не публикуйте эту историю: одно дело — частное расследование и совсем другое… Никогда не покушайтесь на великий памятник словесности! — Холмс взглянул на часы. — Если мы чуть-чуть поторопимся, то, пожалуй, еще успеем в оперу. Мадам X как раз сегодня дает концерт…

Татьяна Адаменко

16 октября 1987 г.

Огонь свидетель

— Вот что бывает, если подмастерье-первогодок берется за заклинания третьего уровня, — со вздохом произнес чародей Себастиан Моран, глядя на горку пепла на полу. Прорезавшие его смуглое лицо морщины делали Морана почти стариком, намного старше его сорока лет.

— Да… ужасный несчастный случай, — отозвался сэр Чарльз Роуэн, внимательно рассматривая рабочий кабинет мага. В нем, за исключением вышеупомянутой кучки пепла, царил идеальный порядок: восходящие под потолок ряды книг выстроились, словно солдаты в шеренге; письменный прибор на столе сверкал чистым золотом рядом со стопкой белой глянцевой бумаги; многочисленные флаконы, бутылки и колбы на стеллажах были сгруппированы по цвету и форме; и даже чучело крокодила в потоке света сияло каждой чешуйкой.

— Вы ничего здесь не убирали? — неожиданно спросил сэр Чарльз.

— Нет-нет. Я знаю, как это важно для расследования, и я все оставил, как было… — заверил хозяин кабинета с поспешностью, не вяжущейся с его массивной фигурой и военной выправкой, заметной даже под мантией.

Затем Роуэн и сержант Бэйнс, сопровождаемые по пятам Мораном, прошли в комнату его ученика. Там царил истинный первозданный хаос: книги лежали повсюду — на столе, на полу, на смятой и неубранной постели; на стенах были развешаны увеличенные во много раз иллюстрации к бестиарию; раскрытые и небрежно заложенные травами конспекты угрожающе потрескивали искрами, когда к ним подходили слишком близко.

— М-да, — только и сказал Роуэн, стоя в центре комнаты, на более-менее свободном от книг месте.

— У него вашего ученика были родственники? — вмешался Бэйнс.

— Нет, он сирота. Упорно учился, выиграл стипендию, — снова вздохнул Моран. — Талантливый мальчик, но всегда слишком спешил… Мы с ним могли в скором времени стать родственниками: он собирался жениться на моей подопечной. Эмили — дочь моего покойного двоюродного брата…

Бэйнс мельком взглянул на рыдающую в гостиной девушку. Даже горе и слезы не смогли полностью скрыть ее хрупкую красоту танагрской статуэтки.

— Конечно, у Джастина не было ни гроша за душой, но я был уверен, что его ждет огромный успех в науке, — твердо заявил Моран. — А у Эмили есть собственный капитал. Им не пришлось бы нуждаться…

— Это она первой увидела… останки? — замялся сэр Чарльз, подбирая подходящее слово.

— Да, она. Я был на конференции в Кембридже и, как только получил сообщение, ринулся домой… Приехал часа через три, застал ее в ужасном состоянии… Когда увидел все своими глазами, то сразу понял, что здесь произошло: мальчишка пытался вызвать Каргелита, одного из сильных огненных элементалей, и не справился с ритуалом…

— Ужасный несчастный случай, — печально повторил Чарльз Роуэн, прощаясь с магом и его убитой горем племянницей.

— …Держу пари, что это убийство! — выпалил сэр Чарльз, взволнованно вышагивая по своему кабинету. Черноволосый, широкоплечий и коротконогий, с глубоко посаженными карими глазами под сросшимися прямыми бровями, он в этот момент поразительно напоминал скотч-терьера.

Сержант Бэйнс, которому уже не раз приходилось исправлять ошибки своего начальника, совершенные тем из-за чрезмерного энтузиазма, тем не менее, уважал его за острый ум, неиссякаемое любопытство и жажду работы. «Не ошибается тот, кто ничего не делает», — говорил сержант в домашних беседах и сурово пресекал попытки подчиненных позлословить насчет свежеиспеченного главы Скотленд-Ярда. Впрочем, после полугода работы сэра Чарльза в этой должности, шепотки за спиной сами собой стали сходить на нет.

Вслух сержант сказал только:

— Почему Вы так думаете, сэр?

— Потому что я хорошо помню себя студентом, — неожиданно ответил Роуэн. — Но ни один суд не примет это как доказательство, к сожалению.

— А зачем бы ему убивать ученика? — выразил недоумение Бэйнс.

— Ты же видел его племянницу — чудо как хороша! А он еще не старик, вдовец, и вполне мог сам захотеть на ней жениться. К тому же полчаса назад я связался с дядюшкой… И тот сообщил мне по секрету, что Морану слишком дорого обходится его любовь к охоте и его научные эксперименты. Именно из-за них он сейчас на грани разорения. Он попытался доказать теорию Дэви, что элементалями можно управлять на расстоянии, без круга и ритуала призыва, и, конечно, у него ничего не вышло. Теперь он без денег и с подмоченной репутацией. Состояние Эмили могло бы поправить его дела… Бэйнс, я убежден, полностью убежден, что это убийство!

— Осмелюсь напомнить, что, даже если это и так, то улик у нас никаких, сэр, — заметил Бэйнс. — В момент смерти Моран читал лекцию сотне студентов. Отпечатки его ауры в его собственном кабинете ничего не доказывают. Даже если снова вызвать того элементаля, как его… Каргелита, и даже если Моран забыл связать его обетом молчания, хотя на дурака он не похож, то все равно показания иных существ на суде не принимают…

— Да, на дурака Моран не похож, — рассеянно согласился Роуэн. — Он похож на мерзавца, и убийство совершил жестокое и хорошо продуманное… но выйти сухим из воды у него не получится.

Сказав это, Роуэн надолго замолчал, складывая из чистых листов бумаги затейливые фигурки, а затем комкая и отправляя их в корзину.

Бэйнс терпеливо ждал, следя, чтобы сэр Чарльз в приступе задумчивости не добрался до последних донесений и приказов министерства. Одновременно он и сам размышлял над тем, как вывести Морана на чистую воду, но упирался в отсутствие свидетелей. Прислуги, которая всегда слышит и видит больше, чем хотели бы того хозяева, в доме не держали — маг обходился ларами. Эмили, если бы что-то подозревала, не стала бы молчать. И вряд ли Моран мог проболтаться друзьям по пьяной лавочке: у него и друзей-то, наверное, нет, одни коллеги…

— Если он сам не признается, ухватить его не за что, — мрачно подытожил сержант.

— А ты знаешь, Бэйнс, что маг не должен вызывать одного и того же элементаля два раза в месяц? — вдруг спросил Роуэн.

— Теперь да, сэр.

— Но главное — нельзя не только вызывать, но даже присутствовать при вызове, который проводит другой маг! Иначе даже самый надежный защитный круг не сработает… — вдруг широко улыбнулся Роуэн, отправив бумажный планер прямиком в открытое окно.

…На письмо с просьбой о консультации Моран ответил в самом любезном тоне, пригласив к себе Роуэна в любое удобное для него время; также он был не против присутствия сержанта Бэйнса и штатного заклинателя.

По странному совпадению, в тот же день, но несколько ранее кабинет чародея Морана посетили несколько высокопоставленных и богатых клиентов. Их капризы и требования (впрочем, весьма хорошо оплаченные) практически полностью истощили как терпение Морана, так и его магическую силу.

В кабинете Морана сэр Чарльз очень долго распространялся о том, какое впечатление на него произвели эрудиция и талант мага. Намекнул, что штатный заклинатель вынужден просить помощи у старшего коллеги.

Хань Фэй, которого Роуэн успел посвятить в суть дела, только печально кивал.

Польщенный маг обещал любую помощь в рамках его «скромных» возможностей.

Наконец сэр Чарльз перешел к сути дела:

— Видите ли, я недавно узнал, что это не первый случай возгорания при вызове Каргелита. В провинции было уже три таких смерти, — невозмутимо солгал Роуэн.

— Неужели? — удивленно отозвался Моран.

— Наш специалист предположил, что Каргелит убивает, руководствуясь чьими-то приказаниями на расстоянии, без непосредственного ритуала вызова…. Я знаю, вы долго пытались доказать такую возможность, — с уважением глядя на мага, сообщил Роуэн. — Но косность научной общественности…

— Да-да, — с некоторым недоумением отозвался Моран, глядя на действия штатного заклинателя.

Хань Фэй раскладывал на полу листья окопника и вербены, тщательно следя за тем, чтобы они не перекрывали выгравированных в каменной плите линий пентаграммы.

— Позвольте… — начал было Моран.

— Возможно, в ходе допроса мы сможем подтвердить вашу теорию… — мягко перебил его сэр Чарльз, а Хань Фэй уже выписывал мелом истинное имя элементаля в знаке призыва.

— Постойте! — Моран заметно взволновался. — Вы что, хотите допросить Каргелита у меня дома?

— Вы ведь понимаете, что, поскольку смерть вашего ученика является последней по времени, наиболее удачно ритуал пройдет именно здесь…

Хань Фэй отступил от пентаграммы на шаг и несколько демонстративно раскрыл свою потрепанную книгу заклинаний. На лице Морана не дрогнул ни единый мускул, но на лбу обильно выступил пот. Впрочем, едва Хань Фэй начертил имя призываемого, в комнате сразу стало ощутимо жарче.

— Да-да, я понимаю… но я не ожидал, что ваш визит займет столько времени, — маг демонстративно взглянул на часы, — и я сейчас должен сообщить коллеге, что наша встреча откладывается.

Моран рывком поднялся из кресла и решительно направился к двери.

— Взгляните, пожалуйста, Фэй ничего не упустил? — Роуэн деликатно преградил Морану путь.

Моран бросил беглый взгляд на пентаграмму.

— Все правильно… будьте любезны, пропустите! — повысил голос Моран, и одновременно Хань Фэй спокойно, словно в кабинете не происходило ничего необычного, начал читать.

Температура воздуха поднялась еще выше, по стенам заплясали тени, словно от колеблемого ветром огня; шар под потолком замигал; а сержанту Бэйнсу на грани слышимости почудилась бравурная музыка.

Моран оттолкнул Роуэна и рванулся к двери.

— В чем дело, сэр? — сержант невозмутимо заступил дверной проем.

— Выпустите меня, идиоты! Мы все сгорим! — яростно выпалил Моран, его желтое лицо изуродовала гневная гримаса.

— Почему же? — удивился Роуэн. — Ни Фэй, ни вы за этот месяц Каргелита не вызывали — я проверил учетные записи… Хань, продолжай!

В ответ на это заявление Моран попытался нокаутировать сержанта. Его кулак еще не успел долететь до челюсти Бэйнса, когда чародей был сражен ударом, известным профессионалам как «криббовский в висок». Этот удар отправил его на пол, где Моран и остался, ошеломленно мотая головой. Из его правого уха, словно темная змейка, проворно выбралась струйка крови.

Воздух в комнате словно уплотнился и пошел медленными, тягучими волнами, размывая пространство. По комнате начали виться жаркие ленты алого и пурпурного дыма, устремляясь к Морану.

Сержант Бэйнс тревожно взглянул на Роуэна. Он не очень разбирался в теории магии, но знал, что есть точка, после которой обряд уже нельзя остановить. Тем более это знал Моран.

— Остановите обряд! — отчаянно закричал маг.

— Зачем?

— Я… вызывал Каргелита в этом месяце, — выдавил Моран.

— Зачем? — сухо повторил сэр Чарльз на фоне монотонного речитатива Фэя.

Моран снова умолк, но когда багровый дым уверенно коснулся его лица, а раскаленный ветер рванул за волосы, не выдержал:

— Я приказал ему сжечь Джастина, — простонал Моран. — Да остановитесь же!

— Хань, можешь прекратить, — отрывисто сказал Роуэн, и маг невозмутимо захлопнул книгу. Мечущиеся по стенам тени исчезли, из окон снова лился спокойный, ровный свет.

— Почему вы убили его?

— Эмили… Я хотел сделать ей предложение, но, когда появился этот наглый мальчишка, она пришла ко мне и сказала, что считает меня отцом. Меня — отцом! Только подумайте! — выпрямился в кресле Моран.

Роуэн посмотрел на него с нескрываемой брезгливостью и приказал снять все амулеты, кроме целительных. Моран подчинился, но пальцы плохо его слушались, и сержанту пришлось ему помочь.

Алая дымка постепенно развеивалась в воздухе.

Бэйнс терпел очень долго. Только после суда, на котором Моран повторил свое признание, он спросил у сэра Чарльза:

— Так как же вы поняли, что он — убийца?

* * *

Сэр Чарльз с удовольствием принялся объяснять:

— Понимаешь, Бэйнс, мне сразу не понравился этот идеальный порядок в комнате! Я просто не смог поверить, что подмастерье-первогодок взялся за такой подвиг, как вызов элементаля, и не прихватил с собой ни одного своего конспекта, учебника, хотя бы справочника! Вы ведь помните его комнату! В конце концов, мне и самому доводилось проделывать нечто подобное… А в комнате у Морана не было ни одной раскрытой книги. Естественно, ведь он практикует уже десять лет и давно выучил ритуал наизусть.

— О! — только и сказал сержант Бэйнс.

Алла Несгорова

Секрет омелы

Шерлок Холмс весьма неохотно давал мне разрешение на публикацию историй о своих расследованиях, особенно если в них фигурировали особы, чья репутация напрямую связана с репутацией королевства. Мне пришлось напомнить ему о данном когда-то обещании, прежде чем он позволил рассказать об этом деле — одном из самых ответственных, какими Холмсу приходилось когда-либо заниматься.

В рождественскую ночь (год я предпочту не называть) в нашей скромной квартире на Бейкер-стрит появились два человека, пользующиеся европейской известностью. Один из них, высокий, надменный, с массивной фигурой и властным взглядом, был не кто иной, как лорд Чубб, занимавший пост премьер-министра Великобритании. Второй, элегантный брюнет с правильными чертами лица, ещё не достигший среднего возраста и наделённый не только тонким умом, но и незаурядным художественным даром, был лорд Вэйкоул.

По взволнованным лицам посетителей легко было догадаться, что их привело сюда чрезвычайно важное дело.

— Мистер Холмс, — начал лорд Вэйкоул, — недавно мы с лордом Чуббом обнаружили пропажу двух крайне ценных предметов. Премьер-министр настоял на том, чтобы мы немедленно приехали к вам, и вот мы здесь.

— Вы известили полицию?

— Нет, сэр, — сказал лорд Чубб. — Обращение в полицию означает огласку, а этого мы никак не можем допустить. Пропажу необходимо отыскать как можно скорее. Речь идёт о стабильности политической обстановки в стране.

— Понимаю. Буду очень признателен, если вы расскажете подробно, при каких обстоятельствах обнаружили пропажу.

— Я всё изложу в нескольких словах, мистер Холмс, — проговорил лорд Вэйкоул.

— Сегодня, собираясь одеваться к рождественскому балу, я подошёл к окну. Ночь, как видите, очень ясная, месяц так и сиял в поднебесье. Я уже собирался отойти, как вдруг на улице сделалось совершенно темно. Я не сразу понял, в чём дело, а когда понял, не поверил своим глазам.

— Да что же пропало? — не выдержал я.

— Смотрите сами! — лорд Взйкоул отбросил штору.

— Всё ясно, — спокойно сказал Холмс. — Кто-то украл месяц.

Я вскрикнул от изумления: действительно, месяц, блиставший на небе недавно, исчез, и на месте его осталась лишь круглая чёрная проплешина.

— Неслыханный скандал, — сказал Чубб, с трудом удерживая на лице маску высокомерия. — Полагаю, вы понимаете, господа, какие серьёзные последствия для нашей страны может иметь исчезновение месяца. Увы, это ещё не всё. Сегодня была совершена другая дерзкая кража. На утренней службе её королевское величество должна была появиться в новых туфельках, подаренных ей королевой Голландии. Они украшены сапфирами с Цейлона и перуанскими изумрудами; я хранил их в сейфе, ключ от которого носил на шее. Я открывал сейф в полдень — туфли ещё были там, однако вечером, когда я собирался отправить ларец с нарочным в Букингемский дворец, он оказался пуст!

— Кто, кроме вас, знал, где вы прячете туфли?

— Только лорд Вэйкоул и моя дочь, Роксана, но ключей у них не было.

— Вы снимали ключи с шеи?

— Я же сказал вам, что нет!

Холмс задумался.

— Сегодня после обеда вы заснули в своём кабинете, не так ли? — спросил он.

— Да, — премьер-министр немного растерялся. — Я почти не спал в эту ночь и задремал, но ненадолго, минут на десять. Как вы узнали?

— Заснув, вы положили голову на письменный стол, и на вашем левом ухе отпечаталась буква «V».

Лорд Чубб поспешно вынул носовой платок.

— Какое отношение это может иметь к преступлению? Это же мелочь. Никто не мог снять ключ с моей шеи, а в сейф я заглянул сразу после этого.

— В нашем деле не бывает мелочей, сэр, — сказал Холмс.

— Вы полагаете, два этих преступления связаны? — не удержался я от вопроса.

— По меньшей мере, за одним из них стоит гениальный, извращённый ум, — задумчиво промолвил Холмс.

— Стало быть, вы полагаете… — взволнованно начал лорд Чубб.

— Профессор Мориарти, — подтвердил Холмс. — Нужно быть подлинным Наполеоном преступного мира, чтобы похитить Луну с неба.

— Если с помощью ваших необычайных способностей вам удастся отыскать обе пропажи, вы заслужите благодарность своей страны и получите любое вознаграждение, какое пожелаете, — проговорил Чубб.

Шерлок Холмс покачал головой.

— Готовьтесь к худшему, сэр.

— Это жестокие слова, мистер Холмс! Стало быть, вы отказываетесь от дела?

— Вовсе нет. Я возьмусь за него, и всё же не стоит надеяться на лёгкую победу. Лорд Вэйкоул, у вас на манжете восковое пятно.

— Должно быть, неловко наклонил свечу, — ответил молодой человек. — Я так взволновался, когда месяц пропал, а известие о похищении туфель окончательно меня уничтожило.

Когда наши высокопоставленные гости ушли, Холмс закурил трубку и на некоторое время погрузился в глубокую задумчивость.

— Что ж, — сказал он, — положение отчаянное, но не безнадёжное. Возможно, похититель ещё не успел доставить добычу своему хозяину, ведь пропажа обнаружилась сразу. Нам нужно навестить одну особу, Уотсон, она может располагать ценными для нас сведениями.

Было без четверти десять, когда мы достигли Пэлл-Мэлл. Мой друг постучал в дверь. Нам открыла женщина лет сорока, не дурная и не красивая, обладающая, однако, каким-то очарованием, исходящим от неё подобно месмерическим эманациям.

— Здравствуйте, миссис Солоуч, — сказал Холмс, входя в дом. — Как поживаете?

Женщина улыбнулась сияющей, но, как мне показалось, несколько нервической улыбкой, ответила, что поживает как нельзя лучше, и осведомилась, чем может быть нам полезна.

— Нам нужен ваш квартирант. Он здесь?

При этом вопросе нервозность миссис Солоуч усилилась ещё больше. Расправив оборки платья красивыми руками в кольцах, она промолвила дрожащим голосом, что не видела мистера Чёрдда уже три дня и решительно не представляет, куда он подевался.

Холмс добродушно кивнул.

— Ба, да у вас огонь в очаге погас, — сказал он, подходя к камину, и прежде чем миссис Солоуч успела проговорить хоть слово, подбросил угля и поворошил его кочергой. — Так гораздо лучше. — Он взял уголёк щипцами и, поднеся его к сигарете, закурил. — Ведь сегодня Рождество. Огонь должен пылать.

Миссис Солоуч, убедившись, что мы уходим, оживилась и кокетливо пригласила нас заходить на чашечку чая.

— Эта женщина работает на Мориарти? — спросил я, когда мы вышли на улицу.

— Она мелкая сошка. Подлинный интерес представляет её квартирант, мистер Чёрдд. Он самый ловкий вор в Англии, да и, пожалуй, во всей Европе. Если кто и мог украсть луну с неба и туфельки королевы, так это он.

— Миссис Солоуч была испугана, — заметил я.

— Безусловно, она знает, где он скрывается, однако ни за что не скажет. Его и профессора она боится куда больше, чем нас.

— А что вы обнаружили в камине?

— Превосходно, Уотсон! Вы делаете большие успехи. Дымоход необычайно широк, а огонь, как вы заметили, едва горел. Каминная решётка закреплена на шарнирах, на кирпичах внутри я увидел несколько свежих царапин, а на золе — отпечаток необычного круглого каблука. Надо заметить, что мистер Чёрдд имеет чрезвычайно маленькую ногу и носит ботинки, сшитые по специальному заказу.

— Он убежал по дымоходу!

— Именно так.

— Мы будем его преследовать?

— Всему своё время, Уотсон, всему своё время. Сначала нам придётся нанести ещё один визит.

Холмс подозвал кэб, и вскоре мы очутились на окраине Лондона, возле маленького домика, утопавшего в снегу.

— Человек, который здесь живёт, знает всех преступников в Лондоне и может рассказать нам всё, что угодно, если, разумеется, захочет. Очень своеобразный тип. Когда-то служил в армии, потом не то вышел в отставку, не то его вынудили в неё выйти. Он большой домосед и редко показывается на улице; вероятно, исключительно из-за этой лени он не встал на преступный путь по-настоящему.

Холмс отворил дверь — она оказалась не заперта — и сделал мне знак войти. Мы миновали холл и очутились в комнате, устланной неожиданно роскошным для такого маленького дома ковром и уставленной диванами. На одном из них лежал невероятно толстый человек в халате, едва запахивающемся на огромном животе. В зубах человек держал трубку, из которой пускал кольца дыма, и был так поглощён своим занятием, что будто бы вовсе не заметил нашего прихода.

— Добрый вечер, мистер Крысидж, — сказал Холмс.

Огромный человек покосился на нас из-под лохматой брови и выпустил ещё одно кольцо. Холмс положил на стол гинею.

— Нам нужен мистер Чёрдд.

— Если нужен, так и ступайте к нему, — процедил Крысидж, не выпуская трубки изо рта.

— Мы уйдём, как только вы подскажете, где нам его искать, — сказал Холмс.

— Тому не надо далеко ходить, у кого он за спиной, — равнодушно произнёс Крысидж, не меняя позы.

Я уставился на него во все глаза, но Холмс, должно быть, понял, о чём идёт речь, поскольку поблагодарил нелюбезного хозяина и вышел, увлекая меня за собой.

— Он здесь, — прошептал Холмс. — Держите наготове револьвер. Он преследовал нас в то время, как мы преследовали его.

В этот миг из-за угла дома метнулась тень, нож сверкнул в слабом свете звёзд, и вот уже Холмс и напавший на него человек покатились по заснеженной земле, обмениваясь ударами. Я не решался стрелять, опасаясь попасть в моего друга.

Наконец мне удалось улучить момент и ударом трости опрокинуть негодяя на землю. Мы скрутили ему руки ремнём. Холмс поставил его на ноги и осветил фонарём.

Человек заморгал. Лицо у него было острое, тёмное, беспрестанно подёргивающееся, с жиденькой козлиной бородкой.

— Мистер Чёрдд, — сказал Холмс, удовлетворённо поблёскивая глазами, — стоило ли убегать по дымоходу, чтобы попасться так глупо?

Человечек выругался, но тут же жалобно забормотал, что он просто обознался, приняв нас за своих знакомых.

— Хорошо же вы приветствуете своих друзей, — Холмс кивнул на нож, валявшийся под ногами. — Куда ты девал месяц, любезный? Отвечай, если не хочешь кончить свои дни за решёткой!

— Он здесь, — сказал Чёрдд. — Я не мог его отвезти, пока вы преследуете меня.

— Обыщите его, Уотсон, — велел Холмс.

Я расстегнул узенький старомодный сюртук мистера Чёрдда; на перевязи на боку у него висела сумка, сквозь плотную ткань которой пробивалось сияние, будто она была полна раскалённых углей. Чёрдд попытался вырваться, но мой друг удержал его. Я расстегнул сумку. Что-то обожгло мои пальцы, и месяц, вылетев наружу, плавно поднялся по небу, осветив окрестности.

— Вы получили, что хотели, — проскулил Чёрдд, — отпустите же меня!

— Не так быстро. Зачем твоему хозяину понадобился месяц?

— Откуда мне знать? — проговорил Чёрдд с вызовом, однако, не выдержав сурового взгляда серых глаз моего друга, опустил голову и пробормотал: — Пропажа месяца вызвала бы панику населения. Профессор собирался потребовать у правительства огромный выкуп за его возвращение, это всё, что мне известно. Вы меня отпустите?

— Холмс, нельзя этого делать, — вмешался я.

— Мы обещали сохранить это дело в тайне и выполним своё обещание, — сказал Холмс, развязывая руки Чёрдду, — однако напоследок следует поблагодарить тебя, приятель.

С этими словами он нанёс Чёрдду удар в челюсть. Тот свалился на землю как куль, тут же вскочил и пустился бежать.

— Первая часть нашего поручения исполнена, — сказал Холмс.

— Зачем вы позволили ему уйти? Наверняка туфли королевы у него.

Холмс покачал головой.

— Вы ошибаетесь, Уотсон. Если отсутствие месяца могло спровоцировать серьёзные волнения, на что и рассчитывал профессор Мориарти, то кража туфель тянет лишь на дерзкую выходку.

— Для чего же их украли?

— Мы скоро узнаем об этом, Уотсон. Кэбмен, Чубб-холл.

Вскоре мы уже шли по тисовой аллее одного из самых великолепных замков Британии. У парадного подъезда уже стояло несколько экипажей: гости съезжались на бал. Лакей провёл нас в кабинет его светлости. Лорд Чубб в сильном волнении вошёл в комнату, за ним следовал лорд Вэйкоул.

— У вас великолепный дом, сэр, — сказал Холмс, оглядывая кабинет. — Электричество — это так современно! А Вэйкоул-холл освещается газом?

— Нет, также электричеством, — растерянно сказал лорд Вэйкоул.

— Но не свечами?

— Разумеется, нет.

— Оставим эту тему. Какие у вас новости, мистер Холмс? — спросил премьер-министр.

— Самые хорошие, — улыбнулся мой друг. — Подойдите к окну.

Лорд Вэйкоул стремительно отбросил штору. Его лицо просияло.

— Слава Богу! А туфли королевы — где они? — премьер-министр хорошо владел собой, но по судорожным движениям рук было видно, как сильно он обеспокоен.

— Думаю, я могу разрешить и эту проблему.

— Вам известно, кто их похитил?

— Да.

— Мистер Холмс, — проговорил лорд Чубб, — умоляю вас, скажите, где они. Я места себе не нахожу.

— Почему бы вам не спросить об этом лорда Вэйкоула?

Я вздрогнул от изумления. Премьер-министр поглядел на моего друга так, словно не верил своим ушам.

— Мистер Холмс, сейчас неподходящее время для шуток.

Он обернулся к лорду Вэйкоулу. Молодой человек, бледный, как бумага, смотрел в пол.

— Как вы могли?! — воскликнул лорд Чубб. — Зачем вы это сделали?

— Я не могу вам этого сказать, — обречённо вымолвил лорд Вэйкоул.

— Я вам доверял, а вы меня предали! — премьер-министр выпрямился во весь свой немалый рост. — И я позабочусь, чтобы вы жалели об этом до конца своих дней.

Двери распахнулись, в кабинет вбежала прелестная девушка. Ей было не более семнадцати, нежное, полудетское лицо пылало румянцем, чёрные локоны разметались по плечам.

— Ах, папа, не браните лорда Вэйкоула! — воскликнула она, обращая к премьер-министру взор наполненных слезами глаз. — Это я во всём виновата! Мне так хотелось примерить эти туфельки! Я уговорила лорда Вэйкоула достать их для меня.

— Роксана! — проговорил изумлённый лорд Чубб.

— Возьмите их, отец, — красавица протянула премьер-министру ларец, открыла его, и точно, внутри, на бархатной подушке красовалась пара туфелек, переливавшихся драгоценными камнями. — Простите лорда Вэйкоула, он уступил моему капризу. Мы собирались вернуть их вечером, но не успели до вашего возвращения.

— Роксана, ты поступила ужасно, — лорд Чубб сдвинул косматые брови, но раскаяние на личике дочери смягчило его гнев: — Если бы ты только захотела, я заказал бы тебе такие же.

— В этом нет нужды, — проговорил лорд Вэйкуол. — Как только вы сказали о своём желании, дорогая Роксана, я тут же позволил себе… — он вышел и через минуту вернулся с ларцом, как две капли воды похожим на королевский. — Носите их, дорогая. Камни, которые их украшают, достойны сиять не только на королевских туфлях, но и в королевской короне.

— Нет, нет, мне не нужно, — проговорила красавица, заливаясь румянцем, — я и так… я и без туфелек…

— Понимаю, что сейчас не самый подходящий момент, сэр, — сказал лорд Вэйкоул, — однако я не могу больше этого откладывать. Я прошу руки вашей дочери.

Лорд Чубб откашлялся.

— Я обдумаю этот вопрос, хотя, должен заметить, ваш возмутительный поступок говорит о вас не лучшим образом.

Леди Роксана сложила руки умоляющим жестом.

— Ну, хорошо, — сдался премьер-министр.

— Думаю, Уотсон, нам пора уходить, — прошептал Холмс, и мы тихо покинули кабинет.

— Никто не мог взять туфли, кроме Чубба и Вэйкоула, — говорил Холмс, когда мы тряслись в кэбе, возвращаясь на Бейкер-стрит. — Когда я увидел каплю воска на манжете лорда Вэйкоула, то сразу заподозрил, что он снял отпечатки с ключей Чубба. Его слова о том, что Вэйкоул-холл освещается электричеством, укрепили мою уверенность: если нет свечей, откуда воск? Но для чего лорду Вэйкоулу, одному из самых состоятельных холостяков Англии, понадобилось совершать такую нелепую кражу? Как только я услышал, что в деле замешана женщина, мотив стал для меня совершенно очевидным. Женщины, друг мой, лишают мужчин разума, даже лучшие из них — особенно лучшие, я бы сказал. Никогда не женитесь, Уотсон, если хотите сохранить свой ум ясным.

— Холмс, вы были великолепны! Но как же ваше вознаграждение?

— Надеюсь, когда наши высокопоставленные друзья придут в себя, они вспомнят о своём обещании, — сказал Холмс с лукавой искрой в глазах. — Если нет, вознаграждением мне станет интереснейшее дело и рождественский ужин в вашей компании, дорогой Уотсон.

Снег засыпал лондонскую грязь и выбелил закопчённые фасады зданий; белые столбы дыма поднимались в чистое тёмно-синее небо, где среди звёзд сиял спасённый месяц.

* * *

«При чём же здесь омела?» — спросите вы. А вот это как раз секрет.

Примечания

1

Для современников Конан Дойла был очевиден чуть ироничный обыгрыш созвучия фамилии этого пражского ученого с именем другого знаменитого пражанина, рабби Лёва Бен Бецалеля, согласно легенде, создавшего Голема. Под теми или иными обличьями Лёв Бен Бецалель часто фигурирует в фантастике: от Густава Майринка до… А. и Б. Стругацких. Впрочем, современному читателю не менее интересно будет сравнить эксперименты Лёвенштейна — и профессора Преображенского из «Собачьего сердца» М. Булгакова. Дело в том, что и Конан Дойл, и Булгаков (оба — медики по образованию) по-разному отталкивались от одних и тех же массовых публикаций, посвященных вопросам омоложения и продления жизни. В дальнейшем большая часть этих исследований, восходящих к работам профессора С. Воронова, оказалась фикцией, немногие подлинные факты получили иное научное объяснение — но в 20-е годы XX в. тема «омоложения» была одной из самых модных. А этот рассказ — один из последних, принадлежащих к циклу о Шерлоке Холмсе, он был написан в 1926–1927 гг., даже позже, чем «Собачье сердце». (Прим. пер.)

2

Британские государственные деятели, в политическом смысле — полные антиподы. Если Колмс ничего о них не слышал — значит, он, так сказать, «ни за либералов, ни за консерваторов». — Здесь и далее прим. составителя.

3

Невероятно, до карикатурности щедрая оплата: в полусоверене десять шиллингов, а по ценам 1890-х гг. за такую услугу могли заплатить один, максимум два шиллинга.

Content

Фантастика и детективы. 2014, № 7

А. Конан Дойл 22 мая 1859 — 07 июля 1930 гг.

Встать на четвереньки

Роберт Барр 22.12.1909 — 30.01.1999 гг.

Великая загадка Пеграма

Владимир Свержин 09 февраля 1965 г.

Песчинка на весах истории

Светлана Васильева 27 февраля 1961 г.

Письмо из России

Татьяна Адаменко 16 октября 1987 г.

Огонь свидетель

Алла Несгорова

Секрет омелы

Примечания