Дарья Лаврова

Москва, я люблю его!

Случайным, несбывшимся и незабываемым, а также удаленным друзьям и пропущенным звонкам посвящается.

Мелкие капли дождя пылью мерцали на ветру под светом фонарей и тихо падали на лицо. У подъезда остановился черный Volkswagen, открылась дверь, и появилась девушка в ярко-розовом платье на одно плечо.

– Поехали, – сказала она, не здороваясь и открывая заднюю дверь. – Чего ты встала? Давай садись, не тормози, и так опаздываем!

– Может, скажешь, куда мы едем? – спросила я, забираясь на заднее сиденье за спиной водителя.

– Здесь недалеко, не ной, – отмахнулась Оксана, помогая захлопнуть дверь изнутри. – Блин, всему тебя учить надо. Кстати, знакомься, это Игорь, – представила мужчину Оксана. – А это Маша.

Игорь равнодушно кивнул. Она крутила переключатель радио больше пяти минут, морщилась под нестройное шипение помех и однотипных мотивов, качала головой, а потом совсем выключила его. Поежилась и стала что-то искать между сиденьями. Через минуту достала компакт-диск, открыла и одним движением пихнула в проигрыватель, а прозрачный футляр небрежно кинула на заднее сиденье. Он приземлился между мной и альбомом картин Энди Уорхолла, обложкой вниз.

Горящие окна высотных домов – желтые, красные, зеленые – напоминали примитивные компьютерные рисунки, если их увеличить. От капель воды на стекле они растекались и плыли, становясь похожими на палитру художника.

За окном мелькал ряд невысоких одинаковых коттеджей. Сначала я пыталась сосчитать их, но сбилась на десятом, рядом с которым стояла табличка «Береговой поселок таунхаусов». Хотелось открыть дверь, выйти из машины и пойти обратно. Домой, пешком, без зонта, по Дмитровскому шоссе, под дождем в конце августа.

Я взяла диск и неотрывно разглядывала его обложку до тех пор, пока мы не приехали. Мужчина в черном на фоне золотых занавесок наклонил голову и будто застегивает часы на руке. Брендон Флауэрс [1]. Никогда не слышала.

– Приехали, – сообщил Игорь.

За каменным забором стоял двухэтажный коттедж из светлого кирпича. Дорога к нему была выложена фигурной плиткой.

– Ну, что, как тебе? – возбужденно шептала она мне в ухо, а потом добавила: – Тебе просто необходимо развеяться с кем-нибудь!

Игорь открыл плетеную железную калитку и пропустил нас вперед.

– Куда мы приехали?

– Только попробуй заикнуться, что хочешь домой! – прошептала Оксана. – Хватит быть тряпкой, будь уже взрослой, наконец! Расслабься. Кстати, как тебе Игорь?

– Никак. Могла бы сказать, куда мы едем!

– Если бы ты знала, то не поехала бы!

– Обожаю, когда ставят перед фактом!

– Заткнись! – прошипела Оксана. – Сейчас мы зайдем, не забудь поздороваться.

– Мне не пять лет, чтобы об этом напоминать.

– Тогда веди себя по-взрослому! И не дергайся… Я тебе все расскажу.

– Можешь начать прямо сейчас, – ответила я, стаскивая кроссовки в прихожей, отделанной красным деревом.

– Друг Игоря женился на прошлой неделе, а сегодня они празднуют. Я же тебе говорила вчера.

– Но ты не говорила, что твои друзья – жирные сорокалетние мужики. Хочешь помочь мне найти спонсора?

– Почему сорокалетние? – Лицо Оксаны обиженно вытянулось. – Там самому старшему тридцать семь, а Игорю всего тридцать три. Кстати, в том, чтобы иметь, как ты говоришь, спонсора, нет ничего плохого. Это легко, пока тебе от семнадцати до двадцати двух. И это, кстати, решит ряд твоих проблем.

– У меня нет проблем.

– Будут, – улыбнулась Оксана. – Он может оплатить твою учебу, например. Или платить за квартиру, которую мы снимаем. Или даже снять более крутую, в Москве. Так что перестань уже строить из себя недотрогу и приглядись к симпатичным мужчинам.

– Может, пойдем уже? – вздохнула я. – Поздороваемся.

– Да, идем, – всполошилась Оксана. – Спустимся вниз, сейчас они в сауне.

– Отлично! – хлопнула я в ладоши. – За кого ты меня принимаешь? Неужели ты думаешь, что если я приехала в Москву и бросила парня, то готова в первый же день ехать в сауну с сомнительными мужиками, годящимися мне в отцы?!

– Тебя никто не заставляет. Просто посидим.

За деревянными столами сидели десяток раскрасневшихся после сауны мужчин в махровых халатах, небрежно запахнутых на груди. На зеленом сукне одиноко стоял темный ноутбук. Перед ним дергался кудрявый волосатый мужчина с микрофоном, неумело завернутый в белое полотенце.

«Все для тебя – рассветы и туманы, для тебя моря и океаны, для тебя…»

– Это жених, – растерянно сказала Оксана, кивая на поющего мужика. – Остальных я впервые вижу. – А вон там жена, – кивнула на диван в правом углу комнаты, где сидели две женщины. Одна в красном халате на голое тело, другая – в комбинезоне для беременных, с вечерней укладкой.

– Которая из них?

– Которая залетела, конечно, – ответила она. – Пойдем, что ли, погреемся?

Мне семнадцать лет и одиннадцать месяцев. Почти восемнадцать. Оксана старше меня на две недели. Всем остальным – сильно за тридцать. Я чувствовала, будто мне шесть лет, и родители взяли меня с собой в гости к незнакомым людям, о которых я даже никогда не слышала. Они тоже видят меня впервые в жизни, у них свои дела и разговоры, а до меня нет никому дела. Мне скучно и одиноко. Здесь даже нет моих игрушек. И я бы скорее осталась дома перед телевизором с мультиками и коробкой шоколадных конфет или играла бы с ребятами во дворе, чем поехала бы в гости, где я никому не интересна.

Я все еще ребенок, а вокруг – непонятные и серьезные взрослые, с которыми не так-то легко найти общий язык, и тем более общие темы для разговоров.

Я была лишней здесь. Я жалела, что согласилась ехать с Оксаной, которая уже разливала по рюмкам очередную бутылку водки и обнимала Игоря свободной рукой.

Я поднялась на второй этаж, зашла в первую комнату за коричневой дверью и включила свет. Все деревянное, окно во всю стену без штор и жалюзи, деревянная кровать посередине комнаты укрыта пушистым синим покрывалом, одна тумбочка и один книжный шкаф. Два метра старых детских книг. Если такие можно сейчас где-то купить, то только в букинистических магазинах. Там же, на полках, стояло несколько пластмассовых фигурок из шоколадных яиц с сюрпризом. Голубые бегемоты, улыбчивые крокодилы и строгая обезьяна.

Чуть наклонившись, она смотрела из шкафа точно на меня и показывала пальцем себе на голову, будто намекая «Дура ты, Маша, дура. И с чего ты вдруг решила, что тебе нужно ехать в Москву? Кто тебя гнал? Кто заставлял? Глупая. Маленькая и глупая. С кем ты связалась? Куда поехала? Ты не читаешь новости на сайтах поисковых систем в Интернете, не смотришь телевизор больше года, не обращаешь внимания на объявления, что сотнями висят на стенах твоего старого и твоего теперь нового города. Ты не знаешь, сколько наивных девочек – вот таких вот, как ты, – приезжают каждый год в Москву и пропадают без вести. А потом их долго ищет полиция, волонтеры и экстрасенсы…

Улыбчивые зеленые крокодилы дружно кивали головами, за спиной у них обложкой стояла книга про дядю Степу, самого доброго милиционера.

Точно такая же с детства лежала на верхней полке в моей комнате. Я закрывала глаза и представляла ее. Две деревянные книжных полки под рабочим столом, похожие на простую фигуру из тетриса. На верхней в правом углу стоит «Дядя Степа». Я никогда не читала ее, даже не листала ни разу. Как ее купили и запихнули туда, так и стояла она там больше десяти лет, охраняемая фигуркой деревянного буратино в дурацких зеленых штанах…

Больше всего на свете я мечтала сейчас оказаться там, дома, за триста с лишним километров. Я представляла нашу небольшую квартиру, балкон, утопающий в цветах и рассаде, стираное белье на веревке, шум двора, запах блинов с кухни, скрипучие шаги по длинному коридору – от прихожей до комнаты бабушки и деда. Когда мне было пять, я гоняла по нему на своем первом велосипеде на перегонки с братом… Мне так тебя не хватает, брат.

Я представляла, как дед жарит блины на кухне, а бабушка открывает сметану и пробует ее ложкой. Как мама заплетает мне косу перед овальным зеркалом в прихожей и приговаривает «Терпи, казак, атаманом будешь», она сильно стягивает волосы, я жмурюсь и почти плачу, коса получается длинной, волосы вьются на концах. Отец возвращается с рыбалки, приносит ведро бычков – у него усы и борода, – рассказывает, как определить пол у рыб: «У самца челюсть нижняя большая, вперед выступает, а у самки жирный горб над головой на спине». А брат смотрит внимательно на стаю рыбешек, плавающих в ведре, и просит, чтобы его взяли на рыбалку в следующий раз… Чуть позже мы с дедом и братом пойдем в лес, срежем лучшие ветки и сами сделаем удочки, сидя вечером на балконе, и будет все…

Сумма моментов, которые не повторятся.

Легла поверх пледа, поджала замерзшие ноги и еще долго рассматривала маленькие нечеткие снимки в своем телефоне, смотрела короткие видео, читала старые сообщения – из прошлой жизни, где все еще было просто, понятно и не страшно.

Я набрала номер. Я лежала, слушала и считала длинные гудки. Пятнадцать минут двенадцатого. Наверное, они уже спят.

«Спокойной ночи, дедуль. Я люблю вас. Приятных снов» – написала я в СМС.

Дождалась отчета о доставке и, не читая, заснула.

Глава первая

Неделю назад, сидя на подоконнике между пятым и шестым этажами, я загадала. Если первым, кто мне сегодня позвонит, будет парень, то я завтра же беру билет на следующие выходные и уезжаю в Москву, а если девушка, то остаюсь дома.

Мобильник медленно полз по краю подоконника в беззвучном режиме, звонил Руслан, а я смотрела на его имя и не спешила отвечать.

Мы договорились встретиться в кафе на Мясницкой в три часа дня. Я опаздывала уже на три минуты. Дверь открылась, заставив нежно звенеть колокольчиками «музыку ветра», что висела над входом.

Я огляделась по сторонам. У окна сидела девушка с красными волосами, забранными в пучок, и курила, читая толстую книгу. Бледная, с синевой под глазами, грубые очки в черной оправе, простуда на губах небрежно замазана светлой помадой; худые руки, тонкие длинные пальцы. Нервные и синеватые.

Девушка удивленно приподняла изогнутую светлую бровь, в носу блеснула серьга. В правом ухе была одна; левое же сияло прозрачными гвоздиками по всему краю. Она держала в руках синюю книгу с цифрой три на корешке. Третий том сочинений Максима Горького. Ногти не были накрашены, кроме одного. Ноготь указательного пальца левой руки оранжево светился на серой коже, делая ее еще более бледной и синей.

Я сидела достаточно далеко от этой девушки, но ощущала запах ее туалетной воды. Стойкий, сладкий, удушливый… Теплый и неприятный.

Я заказала двойной эспрессо. Оксана опаздывала на десять минут.

Я начала искать квартиру в Москве две недели назад, когда еще жила в Костроме. В социальной сети поставила статус, что ищу квартиру и девушку, на пару с которой мы будем эту квартиру снимать. Через два дня мне написала Оксана Смотрова – мы вместе лежали в больнице три с лишним года назад.

По утрам Оксана брала у меня косметичку и медленно, растягивая удовольствие, красилась. Тон, румяна, тушь в три слоя, помада. Она считала, что больница – это не повод махнуть на себя рукой, забыть о косметике и красивой одежде. Бюстгальтер она брала поносить у меня, халат у девочки справа, ночную рубашку – у девочки слева, резинку для волос – у подруги из соседней палаты. Так было интереснее. Зачем носить свое, если можно взять чужое, и тебе ничего за это не будет?

В палате непрерывно звучала музыка. С девяти утра. Альбом «Ранеток» на повторе. Оксане нравилось. Она танцевала между кроватями, держась за спинки тонкими руками, легко подпрыгивала, подпевала точно в ноты и безмерно раздражала большинство соседок по палате. Оксана веселилась и совершенно не походила на больную. Говорили, что у нее были кровотечение и киста на правом яичнике. Оксана не переживала, ей было интереснее эпатировать и питаться чужим негативом. Ей ставили уколы два раза в день, от них больно сводило ногу – на время Оксана притихала, свернувшись на кровати и поджав ноги в ажурных, нежно-розовых гольфах. Через час она приходила в себя и снова улыбалась, дергаясь в такт музыке и подпевая на кровати.

Оксану постоянно кто-то навещал. Приходили друзья и старший брат. Приезжали родственники на иномарках. За деньги им разрешалось проехать в больничный дворик и остановиться напротив окон палаты на первом этаже.

Приходила мама, приносила вишню в белом шоколаде и журналы. Оксана хотела, чтоб мать быстрее ушла и чтобы приехал брат. С ним прикольнее.

Брат приходил с друзьями. Они подтягивались на оконных решетках и заглядывали в палату, выглядывая девушек посимпатичнее и раздавая оценки. «Вон та ничего, а та отстой». Оксана хохотала, оглядывалась, что-то говорила брату.

Он навещал ее каждый день. Приносил то бутылку пива на два литра, то пару банок коктейлей, то чипсы. Пиво и коктейли Оксана прятала глубоко в тумбочку, чтобы никто не заметил, а то ходят тут… Мать, медсестры, врачи.

Оксана просила кого-нибудь «постоять на шухере», а сама открывала банку «Ягуара», садилась на подоконник, и зачитывала брату статьи из рубрики «секс». Они их обсуждали, смеялись, прихлебывая по очереди из банки, и курили. Брат давал ей затянуться сигаретой через решетку. Уезжал под вечер.

Ночью в палате собирались и другие девочки – пили пиво, осторожно курили в окно, матерились, оглядываясь на дверь. К тем, кто не пил и не курил, относились с подозрением, если не с жалостью. И ничего, что это больница.

Уколы Оксане не помогли, решили делать операцию. Она боялась, но виду не показывала. Даже лежа на каталке, голая, под белой простыней, она умудрялась шутить и заигрывать с главным врачом отделения – ему было за сорок, и он понравился ей в первый же день.

Операция была несложной. Оксану привезли через час, без сознания. Я была рядом и хотела чем-то помочь. Мне сказали подержать капельницу. Оксана тяжело отходила от наркоза, шевелила правой ладонью, будто искала чужие пальцы… Я осторожно взяла ее за руку. Она с силой вцепилась в нее и не отпускала два часа. Оксана боялась умереть, не проснуться после наркоза. Мне было больно, потекли слезы, но я терпела. На руке у меня осталось четыре красных глубоких ссадины от ее ногтей… Они долго не заживали, и даже потом эти отметины-полумесяцы не загорали, оставались белыми…

При выписке мы обменялись телефонами, через неделю добавили друг друга в социальной сети, но больше не общались. Две недели в больнице хотелось забыть и не вспоминать, как страшный сон.

В тот же год семья Оксаны переехала жить в Москву. Точнее, в какой-то поселок городского типа, в десяти километрах от Москвы.

Когда я поставила статус о том, что собираюсь снимать квартиру, Оксана отозвалась через две минуты. Это было ее первое сообщение за три года.

– Ну что, готова к покорению Москвы? – поздоровалась со мной Оксана, садясь сбоку. – Поехали смотреть квартиру! – улыбнулась она, не дождавшись моего ответа. – Как доехала, кстати?

– Ничего. Нормально.

– А чего квартиру снимать решила? Общежитие ведь дешевле выйдет.

– Там нет мест.

– А меня все достали, – отмахнулась Оксана. – И мать, и бабка, и брат.

Мы вышли на улицу и пошли к метро. Я думала, что не узнаю Оксану, но она почти не изменилась.

– Короче, есть квартира в пятиэтажке, недалеко от железной дороги. Две комнаты, обстановка старомодная, с девяностых ничего не менялось, но это мелочи. Ты ведь не против девяностых, я надеюсь? Я там уже три дня живу. Мой одноклассник помог снять. Сначала цену в два раза выше назвал, но я умею торговаться с такими, как он. Меня не обманешь.

У Савеловского вокзала Оксана купила две банки коктейля, одну протянула мне. Мы ждали электричку и молча пили его, щурясь на предвечернее солнце. Впереди маячила неизвестность длиной в пять лет.

Хотелось сидеть вот так, греться низким градусом, смотреть со стороны и не делать шаг вперед. Черт его знает, что там будет.

На электричку сели в пять. Скоро город за окном сменился рядами пятиэтажек и редких высоток вдали, разрисованных гаражей, редких деревянных домов, заброшенных огородов за покосившимися заборами и небольшими лесами.

Вышли через двадцать минут, спустились вниз. У платформы продавали овощи, фрукты, газеты и одежду. По рыночной площади в глубоких лужах разворачивались желтые маршрутные такси и автобусы. В грязной воде отражались деревья, облака, самолеты и мои собственные мысли.

Мы спустились вниз, обошли рынок и вышли к ряду одинаковых светлых пятиэтажек. Из окон, заставленных зарослями домашних цветов, выглядывали бабушки; кто-то сушил красное одеяло, свесив его из окна четвертого этажа. Во дворах и на детских площадках сушилось разноцветное белье; было спокойно и тихо.

Дом, про который говорила Оксана, был последним по Московскому шоссе, и подъезд тоже был последним. У дверей – свежеокрашенная скамейка, чуть дальше – скрипучие качели.

Тесная пыльная «двушка» на пятом этаже. Окно доставшейся мне комнаты выходило на синий круглосуточный магазин с желтой вывеской «24» и больницу – по левую сторону; справа гремела железная дорога и шумел сосновый лес, попадались редкие гаражи и безлюдные спортивные площадки.

Хмурилось небо, подвывал ветер, начинался дождь. Мне нравилось здесь, несмотря на легкую грусть и волнующий страх перед будущим. Главное, чтобы было где жить, а со всем остальным я как-нибудь справлюсь.

– Как тебе наше замкадное гетто? – спросила меня Оксана, садясь на диван. Между коленями она зажала бутылку вина, а в зубах держала штопор.

– Гетто? – не поняла я.

– Сейчас объясню, – улыбнулась она. – Я давно называю этот город гетто, даже не замечаю уже. Дурацкая привычка. В четырнадцать мы переехали сюда жить, а в пятнадцать я влюбилась в парня. Он живет недалеко, через три дома отсюда. Однажды кто-то из его подруг сказал, что он – один из немногих настоящих мужчин в нашем замкадном гетто. Так и пошло. Мне проще сказать гетто, чем называть город. Мне тут нравится. Я рада, что мы живем здесь, а не в Москве.

– А что с тем парнем?

Оксана протянула мне стакан вина и взяла себе.

– За встречу и квартиру, – ответила она. – А парень… не хочу о нем говорить. Мы бы, наверное, и не переехали сюда, если бы не та неделя в больнице. Помнишь? Никто не знал, почему я на самом деле туда попала.

В тринадцать лет я подружилась с девчонкой, Жанной. Гуляем как-то поздно вечером вдоль шоссе. Каблуки, юбки еле пятую точку прикрывают, губы красные, стрелки на глазах, а еще бухие, как не знаю кто. Выпили одну банку на двоих, развезло. Идем, ржем, рядом машина останавливается. Парни какие-то, лет по восемнадцать, а то и меньше, зовут покататься да посидеть где-нибудь. Ну а у нас-то мозгов нет, сели в машину, поехали. Их четверо было. Приехали в какую-то квартиру, грязная, одна комната всего. Сидим на кухне, болтаем, водку пьем. Думаю, вроде ничего парни оказались, нормальные. И тут что-то Жанна стала на них вырубаться. Трое из них переглянулись, потащили ее в комнату. Я смотрю и ничего не понимаю, а четвертый, Антон, схватил меня за плечо и завалил на диван, юбку, колготки порвал. Через пару секунд диван был в крови, а через час из комнаты Жанку вытолкали, ее трясет, на ногах стоять не может. Ее втроем изнасиловали, меня один Антон. Сказали, если хоть кто узнает, пожалеем, что живы остались. В общем, проводила ее домой, а сама все боялась, что она не вынесет, вены там порежет, колес наглотается или еще что…

Через месяц я попала в больницу. Для всех у меня было просто кровотечение, а на самом деле подозрение на выкидыш. Повезло так повезло. Кто-то из одноклассниц слух пустил, что я неудачно залетела, а тут и случай подвернулся уехать. Так мы и уехали. Это было лучшим из решений в тот момент.

С Жанной мы не общались больше, даже ВКонтакте. Тяжело общаться с человеком, который всегда будет напоминать о том вечере. Я поняла ее. У нее все в порядке сейчас, видела фотки, вроде замуж собирается.

Да не грузись ты. Все ведь в порядке, – улыбнулась в темноте Оксана и зевнула. – Допивай давай, сейчас еще налью.

Одну из стен в моей комнате полностью занимал книжный шкаф. Старый письменный стол под окном, в которое деревья тянули свои зеленые ветви. В солнечный день мне будет казаться, что я живу в джунглях. Старый диван, потрепанное кошачьими когтями кресло. У входа в комнату неработающий холодильник.

Я сидела на диване, вытянув ноги, и смотрела впереди себя – на книги и полку со старым кассетным магнитофоном, – не зная, что делать дальше. Меня будто отключили на время. Я не могла спать. Я не могла думать. Я хотела только одного – домой.

И как они только меня отпустили? Одну, в город, который не верит слезам, ломает судьбы. В город, где исчезают любимые люди, испаряются надежды и умирают детские мечты. Я заочно не любила Москву, но все равно купила билет и сошла на вокзале, как и тысячи других самоуверенных провинциалок – я не любила, я ждала взаимности.

Чтобы отвлечься, я думала о тех, кто жил когда-то в этой квартире. Интересно, сколько всего видели эти стены. Сколько разговоров и признаний они слышали, сколько историй любви, слез, истерик и расставаний, сколько искренних улыбок, детского плача, смеха и счастливых моментов.

Что рассказали бы эти стены с невзрачными обоями, если бы могли говорить?

Наверное, когда-то по этому старому ковру были разбросаны детские игрушки. Плюшевые медведи с глупыми глазами, зайцы с пушистыми ушами, разноцветные детали конструктора, резиновые слоны – сжимаешь такого в руке, а он пищит. Я представляла молодого папу, который просыпается ночью, идет на кухню, спотыкается об эти игрушки, но старается быть тихим, чтобы не разбудить ребенка… Ту кудрявую девочку с черными глазами, чье фото висит на ковре в соседней комнате.

Я поднялась на ноги, включила свет и подошла к шкафу. На средней полке, над книгами лежала скрипка. Без струн, без смычка. И старый сборник мелодий для фортепьяно. Страницы потертые, желтые. Как же давно все это было.

Я думала о девочке. Это была ее комната. Я представляла, как она собирается в школу – в коричневом платье и фартуке, как одевались школьницы, когда меня еще не было. Как она учила здесь уроки – почему-то с бабушкой, как долго ходила в музыкальную школу, как не хотела разучивать гаммы, а однажды пришла домой, легла на пол в прихожей и сказала, что больше никогда не пойдет в музыкалку.

– Все в порядке? – спросила Оксана, заглянувшая в комнату. – Ты улыбаешься.

– Да так, вспомнила просто, – смеялась я. – Ничего особенного.

Оксана понимающе промычала и ушла, а я подумала о том, что у хозяев квартиры, наверное, была собака. Представлялся почему-то не золотистый лабрадор или немецкая овчарка, а большая рыжая и лохматая мальтийская болонка. Наверное, пес был членом семьи, его обожали. Молодой папа выгуливал его, а после – мыл ему лапы в ванной и вытирал отдельным полотенцем, а с полочек за этим наблюдали желтые резиновые утята.

Я достала телефон и набрала любимый номер.

Из Живого Журнала Оксаны Смотровой

Я росла худой мрачной девочкой с рыжим хвостом, небрежно стянутым двумя черными резинками от железных бигудей, отросшая челка полностью закрывала мой левый глаз. Ходили даже слухи, что я числилась в детской комнате милиции. Родители запрещали детям дружить со мной.

Я обзывалась, хамила, лезла в драки и получала в дневник по три замечания в неделю. Мне нравилось быть примером того, как не надо себя вести. Это как стиль жизни.

Я могла бы пойти дальше – пить «Ягуар» в подъездах, курить дрянь, отбивать парней у хороших девочек и бросать их через неделю, стать наркоманкой и сдохнуть от передоза, не дожив до двадцати лет.

Но я училась лучше всех в школе. Никогда не попадалась, встречалась только с одним парнем, играла в «World of Warcraft» и была влюблена в инди-рок.

…а родители одноклассников по-прежнему запрещали общаться со мной.

Кристина хорошая девчонка. Ее родители считают, что я плохо на нее влияю, «учу плохому».

Однажды осенью мы втроем пошли в инет-кафе после уроков, оплатили три часа доступа и заняли один комп. Залезли в какой-то чат и весело проводили время. Нас окружила небольшая компания геймеров, с которыми мы познакомились в прошлый раз. Они рассказывали анекдоты, пили пиво и развлекали нас. Веселье продолжалось до тех пор, пока в кафе не пришла Кристинина бабушка и чуть ли не за шиворот увела ее оттуда.

После этого случая ей запретили со мной общаться, потому что я «плохая»: пью пиво, курю, ругаюсь матом и тусуюсь с сомнительными компаниями в «злачных местах», а у меня ведь даже ни одного парня не было с тех пор, как я живу в этом городе.

Глава вторая

Мобильник показывал половину третьего ночи. С первого этажа доносились мелодии, популярные в начале девяностых, редкие крики «Горько!», смех и гитарные переборы.

Я спустилась вниз, чтобы найти Оксану.

Жених жарил шашлык в камине, внизу курил Игорь, задумчиво глядя в неопределенную точку пространства. Остальные сидели за столом, пели старые песни под гитару. На кухне у холодильника крутился невысокий лысый мужчина в трусах и с камерой на шее.

– А-а, проснулась? – спросил мужчина, заметив меня и запихивая в рот маринованный огурец. Сначала один, с мизинец размером, потом еще один, побольше.

– Где Оксана? – Я стояла в дверях кухни. – Я не могу ее найти.

– А подруга твоя уехала, – ответил мужчина, вытирая пальцы о трусы и подходя ближе. – Давно уехала, пару часов назад. А зачем она тебе? – улыбнулся вдруг он. Улыбнулся резко, неожиданно. Я оглянулась назад. В коридоре никого не было. – Зачем она тебе нужна, если есть я? Я лучше, лучше… – нахваливал себя мужчина.

Я развернулась и пошла вдоль коридора. Казалось, он пошутил, соврал про Оксану. Она не могла. Не имела права привезти меня сюда, напоить, а потом сбежать.

– Да куда же ты? – кричал мужик из кухни, слышались глухие и быстрые шаги. Он бежал за мной. Чуть не свалившись с деревянной лестницы, я спустилась на первый этаж и огляделась. – Да постой же ты! Как там тебя зовут… я забыл. Стой!

В темной прихожей я споткнулась о чей-то ботинок, подвернула ногу и упала, развалившись среди десятков пар вонючей обуви. Кое-как мне удалось встать на ноги. Держась за стену, попробовала сделать шаг. Ходить было трудно, очень трудно, а бежать вообще невозможно. В коридоре зажегся свет. Мне казалось, будто сначала появилась камера Canon, а потом и сам он, лысый и пьяный, с резкой улыбкой, живущей отдельно от него.

– Вот ты где! – обрадовался он, хватая меня за руки. Пытаясь вырваться, я сползла вниз по стенке, цепляясь волосами и царапая спину. Одной рукой он сжал мне запястья, другой полез под свитер. – Какие ручки-то у тебя тощие. Вот у подруги твоей-то получше будут! – Я собралась с силами и двинула ногой ему в живот, но это не помогло.

– Ах, какая женщина… – приговаривал он, щупая за бока. Я все еще пыталась вырваться, оттолкнуть его ногами, потом быстро отползти и убежать. – Я хочу такую, – продолжал он, приближаясь к моему лицу и противно выпячивая губы. Я увернулась один раз, потом еще раз, а потом он провел щетиной по моему подбородку. – Да чего ты меня боишься-то? Мне за тебя дадут больше, чем тебе лет! Поприставать, что ли, нельзя?

– Убери от нее руки. – Голос был спокойным и уверенным. Уверенным в том, что его послушаются и выполнят все, что бы он ни сказал. – Слышал? Убери руки. Что ты ребенка пугаешь? И камеру отдай мне, пока не разбил.

– Да ладно тебе, Игорек, поприставать хотел просто… – ответил мужик, отпуская меня. Я подняла глаза. Игорь смотрел на меня сверху вниз. Лысый вздохнул и ушел наверх по лестнице.

– Испугалась? – спросил Игорь, садясь на пол рядом со мной. – Не обращай на него внимания. Он нормальный. Просто, когда выпьет, всегда так, я привык уже.

– Где Оксана? – спросила я. – Не могу ее найти.

– Она уехала.

– Куда?

Я натягивала рукава на ладони, ежилась от холода. Оксана напоила меня, а когда я отключилась, оставила в компании пьяных мужиков далеко за тридцать и исчезла.

Игорь смотрел спокойно и равнодушно, как и в прошлый раз в машине, когда Оксана представила нас друг другу.

– Твоя подруга, лучше ее спроси об этом.

– Она мне не подруга, мы квартиру вместе снимаем. Почему она меня не разбудила?

– Ты меня спрашиваешь?

– Ну да, – вздохнула, оглядевшись вокруг. Здесь не было ничего, кроме старой деревянной мебели, потертых матрасов и мутной пепельницы, утыканной бычками, как ростками. Дом был полностью отстроен, но еще не до конца отделан изнутри. Были готовы только сауна, одна большая комната на первом этаже, кухня и маленькая – на втором, где я уснула пару часов назад. Неуютный, холодный, не обжитой еще дом. Подходящее место, чтобы водить проституток, пить крепкий градус с пятницы по воскресенье, праздновать дни рождения.

Игорь курил, стряхивая пепел в банку из-под кофе.

– Она даже не заметила, что ты ушла. Я знаю, вы бы никогда не стали общаться друг с другом, если бы не эта двушка, которую вы снимаете на двоих. Ты другая. Совсем другая.

– Какая?

– Просто другая. Будь я тобой, я бы держался от нее подальше. Ты ведь не хотела сюда ехать?

– Не хотела, – вздохнула я, сползая по стене и садясь на холодный пол и пытаясь найти кроссовки. – Но Оксана сказала, что у ее друзей свадьба.

– Друзей?! – усмехнулся Игорь. – Я знаю эту девушку меньше месяца. Этих людей она видела сегодня впервые в жизни, как и ты. На ее месте я бы сам отказался ехать. Отказался от своего же предложения, понимаешь? Это своего рода игра. Мне было интересно. Интересно, как она поступит. Как далеко она может зайти. Она считает себя взрослой, а на самом деле – маленькая глупая девчонка. У тинейджеров нет мозгов, и многие этим пользуются. Правда, это не мой случай.

– Я поеду домой.

– Прямо сейчас?

– Да, а что?

– Три часа ночи. Подожди до утра, днем я подвезу тебя. Договорились?

Он сел рядом у стены, плечом к плечу, вздохнул, затушил сигарету о край пепельницы.

– Иди спать. Не бойся, он не будет к тебе лезть, я за ним прослежу.

Я вернулась в комнату, где проспала два с половиной часа, и сняла свитер. Рукава растянуты, петли, несколько пятен от вина на груди. Я посмотрела на себя в зеркальную дверь шкафа. На животе, боках, плечах и запястьях начинали проявляться синяки.

Утром Игорь отвез меня домой. Ехали молча, в салоне играл старый забытый соул. На заднем сиденье небрежно лежала зеркальная камера, которую лысый носил ночью на шее. На объективе обозначилась небольшая трещина. Наверное, это я виновата – задела ногой в темноте, когда отбивалась от приставаний друга Игоря. Это была его камера. Не самая дешевая. Похоже, он увлекается фотографией. Я бы хотела такую. Ее не сравнить с моей «мыльницей, которая помещается в заднем кармане джинсов.

Я подняла голову и посмотрела в зеркало водителя. Со своего места я видела только правый глаз и бровь Игоря, что отражались в нем. Идеальная изогнутая бровь, густая и темная, а ниже – карий глаз, внешний уголок слегка приподнят вверх. Лучше всего это заметно, когда Игорь улыбается или смеется.

Не знаю, сколько времени я сидела неподвижно, боясь испортить отражение, и глядела в это зеркало. Хотелось взять камеру и запомнить этот момент навсегда: водительское зеркало, темно-карий глаз Игоря, тихий старый соул из динамиков, хмурый дождь по стеклу, запах его туалетной воды и сигарет.

Игорь остановил машину возле нашего дома у синего магазина «24 часа». Мы встретились глазами. Пересеклись взглядами в зазеркалье. Я видела все тот же глаз в небольшом зеркале, только теперь он видел меня, смотрел на меня, сквозь меня, вызывая учащенное сердцебиение и бег мурашек по холодной коже.

Мне стало не по себе от этого взгляда. Я не могла сказать ни слова. Мой голос будто отключили, нажав кнопку mute. Все, что я могла прошептать, это хриплое «спасибо». И поспешно выйти, почти выбежать из машины.

Игорь уехал. Я стояла в подъезде, и у меня горели щеки. Горели так, что казалось, будто плавится кожа…

* * *

Когда я поднялась наверх, Оксана сидела на разобранном диване в своей комнате, приглаживала растрепанные волосы, щурилась и зевала.

– Не сгоняешь за пивом? – сказала она вместо «привет», роясь в карманах куртки и вытаскивая мятые десятки и горсти мелочи. – Мне так хреново, умру, если не выпью хотя бы глоток…

Она сделала такое страдающее лицо, что отказать было сложно. Я взяла деньги, спустилась на улицу, зашла в круглосуточный магазин и попросила два литра чешского пива.

Рядом с кассой крутился парень среднего роста. Правой рукой он держал сразу две стеклянных бутылки, а левой довольно вертел связкой ключей, среди которых поблескивал брелок с логотипом BMW.

Парень ждал кого-то и косился на меня. Я косилась на него. Коротко стрижен, в солнечных очках, загорелый. Белоснежные шорты по колено, шлепанцы на босу ногу. Ноги были красивыми – спортивные, в меру натренированные.

– Привет, – поздоровался парень, специально растягивая букву «е». – Ты ведь подруга Оксаны?

– Да, – кивнула я, забирая пиво и сдачу. – То есть не совсем. Мы вместе квартиру снимаем в этом доме. А что?

– А мы с ней учились в одной школе. Видел вас вдвоем пару дней назад. Оксанка прошла и не поздоровалась.

– Может, просто не заметила?

Парень пожал плечами.

– Меня Димой зовут.

– Маша.

– Будем знакомы, – улыбнулся он, выходя из магазина. – Передавай привет соседке.

– Передам, – ответила я.

Парень пошел к велосипеду, оставленному у стены магазина.

Вернувшись домой, я резко поставила бутылку на тумбочку рядом с кроватью. Оксана лежала с закрытыми глазами, хмурила брови и обнимала подушку.

– Спасииибо, – умирающе протянула она. – Налей мне, а?

– Почему ты кинула меня? – спросила я, открывая бутылку.

Оксана поежилась на кровати, с трудом открыла правый глаз и еле слышно простонала:

– Я тебя не кидала.

– А как это, по-твоему, называется? – Рука дрожала от злости. Плеснула пива в первую попавшуюся кружку, залив старый Оксанин блокнот с наивными девичьими стихами и пожеланиями от одноклассниц.

– Мы с ним поругались, я послала его, хлопнула дверью и уехала с его другом. У нас с ним ничего не было, ему просто надо было в город вернуться. Он подвез меня домой. Игорю сказала, чтобы присмотрел за тобой и привез домой утром.

– Можно было разбудить меня и уехать вместе.

– Я как-то не подумала, извини.

Оксана пила холодное пиво большими жадными глотками.

– Ну а ты как? Ни с кем?

– Пей, не отвлекайся. Тебе парень в магазине привет передавал.

– Какой парень?

– Ну такой, симпатичный. Димой зовут вроде.

– Что-нибудь еще говорил?

– Что вы в одной школе учились, а ты с ним не здороваешься.

Оксана задумалась, уставившись в одну точку. Это был особенный взгляд. Не тупой и бессмысленный, делающий глупыми даже самые красивые лица, а какой-то безысходно грустный, несмотря на свою краткосрочность.

Хотя бы раз в день этот взгляд мелькал у Оксаны. Про себя называла его точкой грусти. Или секундой грусти, потому что ровно столько по времени длился этот сфокусированный взгляд.

Оксана ничего не ответила про того парня, с трудом слезла с кровати и поплелась в ванную, откуда крикнула:

– Сходишь со мной за машиной? А то мне одной скучно…

– Ну схожу.

Оксана собиралась долго, ходила из комнаты в ванную, из ванной в кухню, из кухни в туалет, из туалета в комнату, и так несколько раз. Недовольно раскрывала шкафы, смотрела внутрь, захлопывала двери. Сушила волосы махровым полотенцем, красилась.

– Брат улетел на Гоа на три недели, просил присмотреть за машиной, – рассказывала Оксана по дороге к гаражам. Мы перешли железную дорогу, пересекли наискосок небольшой лес. – В прошлом году купили дачу в двадцати километрах отсюда. Там он учил меня водить машину. Я в нее влюбилась с первого взгляда. Села на место водителя и сразу поняла – с этой машиной мы подружимся. Скорее бы восемнадцать, и получить права. Я заработаю денег и куплю ее у брата, если он сам не подарит. Сейчас возьмем ее и поедем на пляж.

Оксана решительно шла к гаражу, гремя ключами. Открыла двери – сначала правую, потом левую. Вывела машину, закрыла гараж.

– Садись, не бойся! – крикнула она. – Я вожу ничуть не хуже, чем большинство мужиков, между прочим.

– Но тебе нет восемнадцати. Если тебя остановят, то это будет нарушение.

– Меня не остановят, – уверила Оксана. – Я уже год так катаюсь, ни разу не остановили.

До пляжа мы доехали за пятнадцать минут. Солнце скрылось за железнодорожным мостом, пляж был песчаный, пустой и какой-то одинокий. Оксана остановила джип за несколько метров до воды, вышла наружу, достала из багажника плед, бутылку вина и устроилась на песке.

– Присоединяйся!

Я вышла и села рядом.

– Это мое любимое место, – сказала она. – Когда мне грустно, я всегда прихожу сюда. Люблю, когда здесь никого нет, поэтому не бываю тут летом, никогда. Сейчас холодно для купания, и это здорово. Когда-то давно, когда мы только переехали сюда, я была такой же, как ты. Делала вид, что смелая, а на самом деле всего боялась. Брат привез меня сюда в первый же день и сказал, чтобы я всегда сюда приходила, когда грустно. Вот я и прихожу.

– А тебе сейчас грустно?

Оксана пожала плечами и открыла бутылку брелоком для ключей.

– Не знаю. Тебе грустно, я же вижу. У тебя ведь никого нет здесь?

– Да.

– Тебе хуже, чем мне. Я приехала с предками. Друзей не хватало. У меня никогда не было подруг. С первого класса их родители запрещали девочкам дружить со мной. Когда пришла в новую школу, познакомилась с хорошей девчонкой, но у нее мать – училка в нашей школе. В общем, она не позволила ей со мной общаться, а я-то думала, что у меня есть подруга. Да, мне грустно. Не то чтобы я делала что-то ужасное. Просто я постоянно во что-то влипаю. Так что держись от меня подальше, – улыбнулась Оксана, передавая мне бутылку красного. – Я шучу. Кстати, кому ты звонишь каждый вечер в десять?

– Я звоню деду и бабушке, пожелать спокойной ночи, – ответила я. – Я привыкла так делать, когда жила дома. Сначала мы жили все вместе, а когда мне было десять, а брату двенадцать они переехали. Недалеко, мы жили в десяти минутах, и я звонила каждый день в десять. Родители много работали, нас с братом растили дед с бабушкой. Мне очень их не хватает.

– Понятно, – вздохнула Оксана. – Я думала, парню звонишь.

– Нет, парню не звоню. И он тоже не звонит.

– Кстати, этот Игорь – помнишь? Он тот еще козел. Будь с ним осторожна.

– Вряд ли мы еще когда-нибудь увидимся. Тем более он твой. И такой взрослый.

– Ты такая милая и наивная, – улыбнулась Оксана. – В жизни меня интересуют только двое людей, и Игорь не входит в их число.

Глава третья

Главное здание института на юго-западе Москвы студенты называли «крестом» за соответствующую форму. Пятиэтажное, красивое, отделанное серым мрамором, с огромными окнами – просторное и роскошное.

На первом была столовая, два небольших кафе, итальянский ресторан и китайская закусочная, а между ними внушительный фонтан, где плавали настоящие золотые рыбки. Чуть дальше был мини-маркет с продуктами, большой канцелярский киоск с вещами, украшенными университетской символикой, и две палатки с этническими украшениями и побрякушками.

Факультет гуманитарных и социальных наук. Здесь учили рекламе, связям с общественностью, теории журналистики, филологии, бизнесу и международным отношениям.

Через дорогу учили иностранным языкам, общеобразовательным дисциплинам и межкультурным коммуникациям. Два хмурых десятиэтажных здания в форме буквы «Г». Их построили так, что они образовали прямоугольник с проходами в углах по диагонали. Солнечный свет плохо проникал внутрь, там было сумеречно и тесно, но, несмотря на это – довольно уютно.

У входа была доска почета с фотографиями студентов-отличников, напротив нее – через проход – расписание занятий, где толпилась группа иностранцев.

Небольшие аудитории, раза в четыре меньше, чем классы в нашей школе: там умещалось всего пять парт. В конце коридора маленькое кафе с голубыми столами, накрытыми клетчатой скатертью.

За прилавком стоял араб, продавались хот-доги, сэндвичи и булочки с творогом, а еще ароматное капучино. На стеклянной двери висело объявление «готовить домашние задания в кафе запрещено».

Институт, который я выбрала, уже пятьдесят лет готовил мировую элиту. Так было написано на огромном голубоватом плакате, что висел над входом в главное здание.

Здесь мне предстояло провести ближайшие четыре с половиной года.

В «Сити» было так накурено, что за плотной завесой дыма с фруктовым ароматом едва различались соседние столы и окружающие люди. Первокурсники прогуливали лекции по истории развивающихся стран, заменяя культуру Египта и Азии курением вишневого кальяна, литрами дешевого вина, бильярдом и бесконечными разговорами о том, чего они не могли себе позволить в школьные годы. Их свобода пахла сигаретами и пьянила, как дорогой коньяк.

Я взяла пива, заняла столик в самом дальнем углу. Мне нужно было подумать о том, что делать дальше. Я училась третью неделю. У меня был оплачен первый семестр. И была оплачена квартира на три месяца вперед. Но у меня до сих пор не было работы. И почти уже не было денег.

– У тебя свободно?

Рядом стояла девушка с книгой под мышкой и стопкой текилы в руке. Казалось, будто она растворяется в этом фруктовом дыме, а потом снова появляется передо мной.

– Садись, – ответила я.

Она выглядела странно. Высокая, не меньше метра семидесяти пяти. Очень худая. Болезненно-худая. Как будто совсем не ест. Бледная. Кожа казалась голубоватой, особенно вены на ладонях и запястьях. Не голубые, а почти синие, болезненно-резкие. Глядя на них, мне стало жалко ее. Странная жалость – без причины.

Она небрежно надвинула шапку на бледный лоб, достала пачку сигарет и закурила, сдвинув растянутый рукав свитера к локтю. Шапка была будто связана кем-то из знакомых девушки или самой девушкой. Растянутый свитер она, возможно, донашивала за кем-то. Может, за мамой или старшей сестрой. А еще локти… тонкие, выпирающие, красноватые.

Из-под шапки выбивались красноватые пряди пушистых, вьющихся волос. И, наконец, лицо. Лицо было детским. Круглое, с маленьким носом, аккуратным подбородком, аппетитными щечками и огромными прозрачными глазами. Я бы не дала ей больше тринадцати лет.

– Я Катя, – представилась девушка, выпуская дым в сторону и чуть прищурив свои огромные глаза.

– Маша, – ответила я.

– Ты из параллельной группы?

– Да.

– На коммерческом учишься?

– Да, – неохотно отвечала я.

– Я тоже, – улыбнулась Катя, доставая из пачки вторую сигарету. – У меня были деньги, чтобы заплатить за один семестр и оплатить общежитие. Родители ничего не знают. Боялась их расстроить. Сейчас парень помогает немного, но нужно срочно искать работу… хоть какую-нибудь. Я когда сюда поступила, так много курить стала… В день по пачке, не меньше. И ничего поделать с собой не могу! Мой бывший парень говорил – увижу с сигаретой, я слово даю, разобью тебе лицо. А у тебя есть парень?

– Нет, мы расстались, когда я уехала в Москву.

– Скучаешь по нему?

– Не знаю, – пожала плечами. – Еще не поняла.

– У меня так же было, – сказала Катя, выпивая залпом стопку текилы. – Мы с тобой родственные души. Мой первый парень был моей первой любовью. Когда я узнала, что он изменил мне с другой девчонкой, я нашла ее, взяла за волосы и разбила ей рожу об колено. А парня послала. У тебя много парней было?

– Один.

– У меня пять, – ответила Катя. – Целовалась с сорока людьми, пять из них девушки, но моему парню об этом знать необязательно. Первый раз в четырнадцать лет было, я тогда девятый класс заканчивала.

Катя говорила, а я слушала. Она была уже прилично пьяной, но не вызывала отвращения. Наоборот. Я не встречала более странной и интересной девушки. Худая, неухоженная, неаккуратная, насквозь прокуренная и пьяная – с глазами ребенка и синими венами под кожей, – она была полной, стопроцентной противоположностью моих подруг, знакомых и просто окружающих девушек. Антиидеал. Идеал наоборот. Бледная Катя, с немытыми волосами под шапкой, грязными ногтями с облупившимся черным лаком и пухлыми губами в трещинках была именно тем отрицательным примером, именно той девушкой, какой никто не хочет быть.

У многих она вызывала брезгливость и отвращение. Другие просто избегали Катю еще до начала общения. Она рассказывала, что ее не приняли в группе.

– Уже три недели учимся, а со мной даже не здоровается никто. Я как тень. Прихожу, ухожу, молчание. Иногда мне кажется, если я месяц не появлюсь на парах, то никто не заметит. Мне очень одиноко. Я здесь одна совсем. Я изгой. Постоянно курю. Пью каждый день, наверное. С парнем проблемы… Кстати, видишь, два парня сидят?

Я обернулась. Один сидел спиной, и можно было видеть только кудрявый затылок. Второй сидел вполоборота. Свет от лампы на стене падал на его лицо, обозначая темный и четкий силуэт. Волосы, лоб, впадины под бровями, скулы, нос, подбородок. Хотелось взять толстый маркер и обвести это лицо по контуру, чтобы запомнить. Уж больно красивый был этот контур и силуэт.

– Это из моей группы, – сказала Катя. – Миша. Он мне нравится.

Катя вздохнула, налила себе еще текилы и достала очередную сигарету. К вечеру дыма стало еще больше. Немного щипало глаза.

– Очень нравится, – повторила Катя.

– А ты ему?

– Не издевайся, – выпустила дым Катя. – Посмотри на меня – и посмотри на него. Он идеальный. Бывает, что природа создает таких абсолютно совершенных молодых людей. А кто я? У меня прыщи, сколиоз, я похожа на бомжа. Я курю по две пачки сигарет в день, от меня воняет пивом и дешевыми духами, а в кошельке у меня сейчас всего пятьдесят рублей. Я изгой. Я ноль. Меня даже не гнобит никто, просто не замечают. Иногда мне кажется, что меня не существует. Таких, как я, не любят. Жалеют в лучшем случае, спят с ними иногда из жалости, а потом посылают. Мы ведь даже не здороваемся. Он никогда не будет со мной. Разве такое бывает, чтобы красивый парень влюбился в изгоя?

– А почему нет? Зачем ты так о себе. Возможно все.

– Нет, – истерично смеялась Катя. – Только не со мной. В моей реальности не бывает счастливых совпадений и приятных случайностей. Но я бы душу дьяволу продала, чтобы провести с ним хотя бы одну ночь. Чтобы узнать, как это – обнимать его, чувствовать его кожу, губы, запускать руки в волосы. Видеть его лицо близко-близко, смотреть прямо в глаза, видеть, как меняется их выражение, как он улыбается или сердится. Чтобы увидеть его утром, собирающимся в универ. Невыспавшимся, недовольным, с растрепанными волосами… Целовать его так, будто мы вместе. По-настоящему вместе. Подходить и обнимать его сзади, когда он курит на общем балконе девятого этажа, глядя на утренний полупустой студгородок. И быть обманчиво уверенной, что вечером и завтра, и еще через неделю все будет не так и, может, не здесь, но все еще с ним, и не хуже, чем сейчас. Это концентрат счастья. Мой личный недоступный наркотик, за который мне бы пришлось очень дорого заплатить. Радужный порошок, ничем не разбавленный. Мне хватило бы одного коробка. Хотя нет. Достаточно половины чайной ложки. За несколько часов украденного, чужого счастья. Я бы все за это отдала, если бы у меня было что отдать… Слушай, а поехали ко мне? У меня есть большая бутылка мартини в шкафу, а одной пить совсем грустно.

– Поехали, – согласилась я.

Мы расплатились и вышли на улицу. За прошедшие два часа я вряд ли произнесла и сотню слов. Говорила Катя, а я жадно впитывала каждое ее слово, каждый оборот, каждое предложение. Хотела запомнить каждую букву. Записать все, что она говорит. Что мы говорим. Каждый диалог. К девяти часам вечера мне уже казалось, что мы знакомы с детства и что я ее обожаю. Или люблю…

После ее слов мне было нелегко рассказывать о себе. Все казалось каким-то плоским, блеклым и не интересным даже мне самой. Мы стояли под дождем на остановке. Я наслаждалась влажной прохладой свежего воздуха после прокуренного бара и рассказывала Кате о себе:

– В девятом классе у меня вдруг выросла грудь. До этого момента мне нечем было похвастаться, кроме отличной учебы, но тут на меня стали обращать внимание. Старшеклассники даже на переменах обсуждали меня…

– Помнишь свой первый раз?

– Помню, – вздохнула я. – Пьяные, на даче у друзей, на старом и вонючем продавленном диване. Мне иногда кажется, что у каждой второй девчонки это происходит во время летних каникул на даче у друзей. Потом я одевалась и плакала. То ли от боли, то ли от страха, что залечу. Все обошлось.

Мы встречались каждый день по утрам. Перед уроками я забегала к нему домой, мы занимались сексом, после чего бежала в школу. Опаздывала, учителя понимали по-своему: золотая медаль, много занимается, каждый вечер с репетитором, уроки делает, не высыпается, ей можно, ей простительно.

Поднимаясь на лифте, стоя рядом, я уже скучала по Кате. Это было непонятное, пугающее и незнакомое прежде чувство. Оно было неуместным и ненужным, как сама Катя – для всех, кроме меня.

– Ты моя копия, – сказала Катя.

Я не стала спорить. Я была согласна быть копией, копией Кати. Копией антиидеала. Меня все устраивало, кроме запаха ее дешевых духов.

Стол в маленькой комнате был полностью заставлен чужой косметикой. Вещи Кати лежали в шкафу и в тумбочке у кровати. Этими духами пахло даже здесь. Стойкий, тяжелый, ядовито-сладкий аромат с удушливо-теплыми нотами. От него мутило и хотелось чихать. Вот он – квадратный зеленый флакон с круглой черной крышкой. Пока Катя курила в туалете, я забрала ее духи и спрятала их в дальний угол сумки.

До утра мы сидели на кровати, укрывшись пушистым пледом, которого хватило бы на пятерых, и пили мартини, разбавляя грейпфрутовым соком. Катя рассказывала о Мише и пыталась вязать шарф из пестрой мохнатой шерсти, набирала петли, сбивалась со счету, повторяла снова.

– Я подарю ему шарф на Новый год.

Утром я вышла на улицу и, проходя к автобусной остановке мимо помойки, закинула туда Катины зеленые духи.

Я заработаю денег и подарю ей хорошие на Новый год.

Из Живого Журнала Оксаны Смотровой

Пронесло. Думала, что это опять классная приперлась, чтобы вынести мне мозг за прогулы. «Смотрова, ты пропустила больше половины уроков физкультуры, будешь не аттестована!» Я виновата, что у меня температура под тридцать восемь, сопли до колен, и так болят ободранные ладони, что боишься лишний раз помыть руки?!

Концерт был в субботу вечером. После выступления мы с девчонками рванули на улицу через черный ход, чтобы успеть взять автографы у музыкантов. Пока они не уехали в гостиницу.

Их машина стояла за железными воротами. Как мы ни просили охранников, как ни умоляли, они, гады, так и не открыли. Мы подумали пару секунд и решили, что не так страшна ограда, как выглядит. Если поднатужиться, то ее можно перелезть в два счета.

Хватаясь за обледенелые перекладины, мы полезли навстречу своему счастью. Охранники орали, матерились, грозились позвать ментов. А нам пофиг. Нам нужен автограф, нам нужно видеть их в десяти сантиметрах от нас, а дальше… Какая разница, что будет дальше? Что бы там ни было, это никогда не сравнится с мгновениями, когда мы лезли через ограду, чтобы увидеть их еще несколько секунд.

Домой я приползла во втором часу ночи. Рваные джинсы по колено в грязи можно было выкинуть. То же самое с курткой. Самое ужасное – это перчатки. Вернее то, как мы с братом пытались их снять с рук в два часа ночи. Они натурально примерзли к ладоням и не снимались обычным способом.

Брат налил холодной воды в таз и силой держал там мои руки. Я вырывалась и орала – больно зверски. Потом снял их. Красные ладони, лопнувшие сосуды, все жжет, горит… Весь следующий день я боялась посмотреть на свои руки. Сейчас еще ничего. Надеюсь, девчонки не испугаются.

Не знаю, что было бы со мной, если бы не Кристина.

Вот так вот все и происходит. Еще вчера ты веселилась с друзьями, думая, что так будет всегда, а сегодня лежишь на верхней полке скорого поезда и едешь в другой город.

Я рассказала девчонкам, как все было, показала руки и опять расплакалась. Я люблю его. Он мужчина моей мечты, мой идеал.

Что бы ни говорили окружающие, что бы ни писали в журналах – таким, как я, бесполезно втирать, что очень скоро все это пройдет, не оставив в памяти почти никакого следа. С этим надо смириться и оставить нас в покое.

Мы можем слушать одну и ту же песню двести раз подряд и тащиться от нее, как будто слышим впервые.

Мы обклеиваем комнату плакатами и целуем их на ночь.

Мы любим, болеем, страдаем и не представляем, что может быть по-другому.

– Вы самые лучшие девчонки в нашем классе. Мне повезло, что я встретила вас. Если бы не вы, я б уже давно повесилась. Вчера Лариска приходила ко мне домой, звонила в дверь, но я не открыла… Хрен знает, что она подумает, когда увидит мои руки!

– Как тебя угораздило-то?

– Не знаю… – вздыхала я. – Сначала было жарко, руки вспотели, потом мы часа два на морозе толкались, потом через железные ворота лезли. Понимаешь, они обледеневшие были, и перчатки липли к ним. А нужно было лезть выше, отдирала руку и поднималась дальше. Я не чувствовала боли. Это только потом, когда домой приехала…

– А это было так важно, взять автограф?

– Зачем он тебе? – не понимала Кристина. – Смотреть на него, что ли? Целовать?

– Да, – гордо ответила я. – Вам этого не понять. Хотя, на самом деле, если бы я там была одна, то вряд ли полезла бы через ограду. Одной страшно, а тут – все вместе, так проще. Знаете, меня ведь легко развести на «слабо». Это очень похоже. Я не могла опозориться при фанатках, остаться трусихой и неудачницей без автографа. Слушай, неужели у тебя никогда такого не было?

– У меня было в седьмом классе. Я влюбилась в актера, самого красивого мужчину Голландии. Он снимался в мистическом сериале, где группа из четырех американских ученых борется с силами зла. Демоны, призраки, нечисть всякая… страшно!.. Показывали по понедельникам после вечерних новостей. Я не пропускала ни одной серии. Он был крутой. Высоченный такой, красивый, хоть и старый, вечно в плаще ходил, самый главный у них был.

– Старый? Сколько ему было? Тридцать?

– Думаю, больше сорока. Его постоянно били, он вечно падал с высоких лестниц, его швыряли на стены почти в каждой серии, а однажды вообще – с размаху проткнули мечом, пригвоздив к стене. В этот момент я жмурилась, а потом плакала. Он так кричал, когда этот меч из него вытаскивали.

– Кристин, ты ненормальная.

– Нормальная. Еще я просила сестру записывать мне каждую серию, потому что наш DVD не умеет записывать с телевизора. Где-то лежат сейчас эти диски, давно их не смотрела. Больше года, наверное. Знаешь, что я сделала перед восьмым классом?

– Ну?

– Я распечатала свою любимую фотку с ним, наклеила на картон и первого сентября пообещала ему, что в этом году буду учиться лучше всех и закончу восьмой класс без единой четверки. А я держу обещания. Я училась и думала о нем. Я висела на согнутых руках на шведской стене и думала о нем. Провисела дольше всех. Получила пять. Я ползла вверх по канату и думала о нем же. Я забиралась выше всех, под самый потолок. Получила пять. Контрольные по математике, диктанты по русскому, сочинения по английскому. Они были круче всех. Я училась и мечтала, что выучу голландский и приеду к нему. Даже разговорник однажды купила.

– А потом?

– Что потом?

– Ну, ты поехала к нему?

– Оксан, ну ты что, дура? Нет, конечно. Я увидела Гусева из одиннадцатого класса и сразу влюбилась в него. У него были веснушки и кривые зубы. Каждый раз, когда у его класса проходили уроки истории, я искала повод, чтобы забежать лишний раз в класс к маме и увидеть его, хотя бы несколько секунд. А когда был экзамен по истории, он принес матери букет роз. Я ходила и любовалась ими. Через неделю они засохли, и я забрала их себе. До нового года хранила их, а потом выбросила. Он окончил школу, но ни разу не зашел потом.

– А чего ты с ним не познакомилась?

– Ты что, он не стал бы общаться с учительской дочкой.

– Но я же общаюсь.

– Ты не парень. В общем, к чему я веду. Если так будет продолжаться, я сама найду тебе парня. Вот только экзамены сдам, а потом займусь тобой. Поняла?

– Ты опять за свое? Открой брачное агентство и развлекайся, а меня не трогай! Сама разберусь.

– Кстати, у меня есть старший брат. Двоюродный. Отличный парень. Свободен, но это временно. Очень временно. Жаль, что тебя это совсем не интересует. Вы бы хорошо смотрелись вместе.

Каждый день мы следим за жизнью кумиров, читаем о них в Интернете, покупаем журналы, делимся новостями с другими фанатами. Отношения кумиров с девушками воспринимаются как личная драма, будто он предпочел тебе другую. Кажется, что если бы ты была рядом, то выбор кумира был бы непременно в твою пользу. Ты реально можешь грузиться этим долгое время. Обещаешь себе, что выучишь английский/испанский/немецкий/ финский, поднакопишь денег, дорастешь до восемнадцати лет и рванешь в Лондон/Мадрид/Берлин/Хельсинки. А он уже там ждет тебя с распростертыми объятиями! Твой идеал, твой кумир, твой единственный.

Конечно, вы тут же влюбляетесь друг в друга с первого взгляда. В ваших глазах, как в мультиках, бьются красные сердечки, а дальнейшая жизнь представляется сплошным праздником. О чем еще можно мечтать?

Уж точно не о ровесниках. Ты их просто не видишь. Не отражаешь.

Влюбленные парочки вызывают тихий смех.

Я представляю, что целую Брендона Флауэрса, и меня бросает в жар.

Глава четвертая

Однажды утром в середине сентября я зашла в студенческий буфет выпить чаю с лимоном перед началом занятий. Буфетчица была недовольной и сонной, она кинула в граненый стакан два куска сахара, пакетик чая и дольку лимона. Оставалось добавить кипятка из самовара, что стоял на залитом водой подносе у окна. Из крана медленно сочились большие капли, шел обжигающий пар, и пахло плавленым сыром от бутербродов.

Я вышла во внутренний двор. Несмотря на ранний час, все столики и скамейки были уже заняты. Даже самые раздолбанные и кривые. Дворник подметал ржавые листья, среди которых блестели фантиками десятки мелких конфет.

Я устроилась на бортике неработающего фонтана и стала греть руки о стакан с чаем. У стены стояли два старых унитаза, в палисаднике валялся сломанный стул, а у скамейки курил мужчина в темном плаще. Держа стакан одной рукой, я нащупала камеру в сумке. Сняла дворника с метлой, разметавшего полукругом оранжевые листья. Ему помогал ветер, добавлял, исправлял или перечеркивал часть трудов, заставляя переделывать заново. Строгий сентябрьский ветер. Сердитый старый дворник. В тихом заточении из четырех желтых стен высотой в девять этажей. Я училась здесь меньше месяца, но уже успела полюбить все это. Будто любовь к этому месту была безусловной, была прописана во мне еще задолго до моего появления здесь, в этом городе. Все хорошо, все правильно, все как надо. Это место не стало моим. Оно всегда было моим.

Потом я сняла желтую стену снизу вверх, весь двор в целом, спящую собаку, которую подкармливали повара из столовой, потом неработающий фонтан с дождевой водой, плавающими окурками и прочим мусором. Мне хотелось зафиксировать каждый момент своей жизни в Москве, своей учебы, своих отношений, пусть даже в этом не было ни капли художественного смысла, и никому, кроме меня, они не были интересны.

Я встала, чтобы лучше уместить крыльцо в кадр. Левая рука была все еще занята горячим чаем.

– Маша, это ты? – спросил знакомый голос.

Я вздрогнула от неожиданности.

– Игорь? Но… что ты… вы тут делаете? – Я путалась в словах, чувствуя, что снова краснею и кожа вот-вот начнет плавиться.

– Я тут работаю, – ответил он. – Больше десяти лет.

– А я учусь. На первом курсе.

– Надеюсь, твоей подруги здесь нет?

– Нет, она в другом учится.

– Это к лучшему, – улыбнулся Игорь и посмотрел на часы. – Любишь фотографировать?

– Да, очень.

– Давно?

– С четырнадцати лет, когда купили первую цифровую камеру. Я почти не расставалась с ней. Снимала всех и все, что видела. Даже то, что ем на обед. Достала всех, наверное. В школе постоянно снимала праздники, дискотеки и обычные учебные дни. Через три месяца на компьютере перестало хватать места для фотографий, пришлось покупать внешний жесткий диск. Жаль, что у меня мало снимков со мной. Я почти всегда остаюсь за кадром. А если и попадаю в кадр, то получаюсь неважно…

Игорь улыбался. И глазами, и губами. Потом выражение его лица сменилось на задумчивое, или даже мечтательное. Подул ветер, поднял листья, Игорь отвел глаза в сторону. В этот момент я снова включила камеру и сняла его. Казалось, он не заметил этой непрошеной шалости.

– Покажешь мне свои снимки? – спросил он.

– Конечно, – ответила я. – Но там нет ничего особенного. Просто школьные будни. Тетрадки, учебники, загнутые уголки страниц, рисунки на полях, небрежные шнурки на ботинках, решения задач на доске цветным мелом, школьные завтраки… Вряд ли вам это будет интересно.

– Мне интересно. Я сам много фотографирую. Могу что-нибудь посоветовать. – Игорь протянул мне свою визитку. – Здесь мой электронный адрес, сайт и телефон. Буду ждать писем. Ну, счастливо. У меня пара через две минуты. Передавай привет подруге.

– Хорошо, – улыбнулась я, глядя ему вслед. На перилах крыльца стояли плотные ряды грязных стаканов. Отколотые края, остатки кофе, разбухшие чайные пакетики, следы помады.

Я сделала еще один снимок и поднялась наверх.

Вечером я достала визитку Солодова и зашла на его сайт. Игорь профессионально занимался фотографией больше пяти лет.

Десятки шикарных свадебных съемок; еще больше съемок love-story; студийные портреты, предметная съемка, фэшн-съемки одежды еще не известных российских дизайнеров, были там даже фото ню.

На странице не были указаны цены за фотоуслуги, но был адрес электронной почты и номер мобильного телефона. По всем вопросам, касающимся стоимости его работы, Солодов предлагал обращаться к нему и обсуждать лично.

Я рассматривала его фото до глубокой ночи. Начала со свадеб. Это было действительно красиво. Талантливо, волшебно, эмоционально.

Глядя на его снимки, мне было стыдно посылать ему свои убогие, бессмысленные и блеклые кадры, которые даже фотографиями назвать язык не поворачивался.

Я была просто одной из десятков тысяч девочек-тинейджеров, не расстающихся с камерой ни на минуту, называющих себя фотографами, с наивной детской претензией на ванильную оригинальность и сомнительный талант, от которого со временем останется не больше чем иллюзия, гигабайты воспоминаний на старом ноутбуке и немного комментариев в альбомах социальных сетей.

Первая лекция по страноведению прошла только на третьей неделе сентября. Холодная аудитория со светлыми ободранными стенами – на лифте нужно было доехать до девятого этажа, а потом пешком подняться еще на один этаж.

– По истории будет зачет и экзамен. Полностью на английском языке. Говорят, препод просто зверь.

– С третьего курса есть ребята, которые до сих пор сдать не могут.

– Каждую сессию приходят на пересдачу, а он даже тройку поставить не может.

– О нем уже давно легенды ходят. Сдать просто нереально.

– Говорят, что он гениален.

На третьем ряду, ближе к левому краю, сидела только Катя. Остальные студенты потока, более полусотни человек, равномерно занимали весь лекционный зал. Казалось, они намеренно избегали ее, будто она больная, заразная или неполноценная. Будто боялись находиться вблизи нее.

Этим утром в шумном зале – молчаливая, задумчивая, опустившая глаза, бледная и немного неряшливая, занимавшая место на третьем ряду, – Катя выглядела еще более одинокой и жалкой.

Я села рядом с ней. Она смущенно улыбнулась и посмотрела на доску. Преподаватель истории стоял спиной и что-то писал бледно-зеленым мелом. Он был достаточно высоким и худощавым. Тонкий серый свитер обтягивал прямые широкие плечи, рукава засучены до локтей. Простые джинсы и кожаные кеды. Густые темные волосы отросли почти до середины шеи. Он писал левой рукой, небрежно выводя на доске кривые, едва понятные буквы. На безымянном пальце блестело кольцо. Со спины ему сложно было дать больше двадцати пяти лет, если бы не легкая, едва заметная проседь в черных волнистых волосах.

– Предупреждаю вас, первокурсники, – заговорил историк, – на зачете и экзамене будет жарко. Будут слезы, сопли, истерики и многочисленные пересдачи. Я не угрожаю. Я просто советую не пропускать мои лекции.

Когда я подняла глаза, на столе кафедры сидел и насмешливо улыбался Игорь, а на доске за ним было написано «Солодов Игорь Александрович».

Следующим утром я снова сидела в студенческом буфете, ждала, пока остынет обжигающий чай с лимоном, и просматривала свои фотографии на ноутбуке, думала и выбирала, что показать Игорю, а что лучше оставить для себя и истории. Чем больше фото, тем сложнее выбор. У меня больше десятка тысяч фотографий. Я старалась выбрать самые лучшие. Пыталась оценить отстраненно, чужими глазами, глазами Игоря. Я мечтала, я почти молилась, чтобы они понравились ему, чтобы он оценил их, чтобы не молчал.

– Свободно? – спросил кто-то рядом.

Я с трудом оторвалась от экрана, подняла глаза. Напротив стоял Игорь в джинсах и сером свитере. Рукава засучены до локтей, загорелые руки, большие ладони. Вдруг захотелось, чтобы он обнял ими, этими руками, прижал к себе. Стало интересно, какие они на ощупь. Теплые? Горячие. Может, холодные. Грубые или мягкие. Неважно. Казалось, они понравились бы мне любыми.

– Да… конечно, – ответила я, чувствуя, что краснею. В открытом свитере стало душно. Присутствие Игоря за одним столом смущало. Я то и дело поправляла несуществующую прядь волос, кусала губы, искала мобильник, пыталась писать сообщение Кате. Создавала видимость бурной деятельности. Хотелось сидеть тут рядом с ним, в этом пустом студенческом буфете, стесняться, пить остывший чай и молчать – хотелось убежать от него, не говоря ни слова, и больше не видеть. Никогда, кроме лекций и зачета в конце семестра. Хотя и лекции можно вычеркнуть. Перепишет у кого-нибудь и сдаст. С первого раза. Говорят, что к Солодову даже студенты с пятого курса ходят сдавать хвосты за первый.

– Что читаешь? – интересовался Игорь.

– Выбираю фотографии для вас.

– Это хорошо. Я жду.

– Спасибо, – прошептала я и впервые за пять минут подняла голову. Хотелось увидеть его глаза.

Игорь улыбался. Одними глазами, темно-карими, почти черными, под густыми бровями вразлет. Они были идеальны, эти брови. Хотелось потрогать их. Провести пальцем от переносицы к виску. Сначала с одной стороны, потом с другой. Подуть на них. С разных сторон…

После чая Игорь ушел курить во двор. Я собрала вещи и побежала в аудиторию. Мне уже не было душно, как в буфете. Было холодно. Знобило и трясло. От волнения.

Теперь я лучше, чем когда-либо, понимала Оксану. Тогда, в конце августа, когда мы впервые увидели друг друга, я не разглядела его. Был не тот день, не то место, не тот взгляд. Все не то. Вторая случайная встреча, первый случайный взгляд, попавший в цель, замкнувший все на одного человека – Игоря.

Ночью, лежа в постели, я вспоминала, как он улыбается, говоря «привет», как наклоняет голову, чтобы внимательнее слушать, как читает газету на семинарах, как смеется и хмурит идеальные брови.

Случайный знакомый, бывший любовник соседки по комнате – по обычному сценарию Оксаны мы должны были пересечься один раз, как две прямые линии, и больше не отсвечивать на горизонте, но «второй взгляд» сделал свое черное дело.

Я влюбилась. Вспомнился темно-серый свитер с засученными рукавами, загорелые руки и шея. Хотелось медленно вести языком от основания, остановиться на мгновение посередине, перевести дыхание и дальше – медленно, к подбородку и губам, при мысли о которых хотелось бежать в душ и долго стоять под холодными струями воды. Хотя и это не помогало избавиться от болезненных желаний.

Студентки обожали Солодова. Они окружали его, где бы он ни был: утром на пути в институт, на перерыве во дворе, на обеде в столовой. Одна или две. Красивые, общительные, улыбчивые. Всегда разные. Всегда с вопросами, ответы на которые не интересовали.

Они спрашивали о войне Севера и Юга, об Арабском халифате и месте женщины в исламе, о первых людях Латинской Америки и экономических проблемах Африки, мечтая лишь об одном – оказаться с ним наедине в замкнутом и закрытом на замок пространстве.

Или чтобы он подвез их до метро на своем черном Volkswagen, а потом хорошо бы в ресторан. Целовал бы в машине у своего дома, страстно и долго, чтобы не возникло сомнений, чем может закончиться этот вечер.

Согласие было запланировано, но предложений не поступало – Солодов не западал на длинные ноги, блестящие глаза и откровенные улыбки. Говорили, что кандидат наук занят, но это совсем не мешало мечтать о нем.

Этим же вечером, выходя из института, я увидела знакомую машину у остановки трамвая. Стекло медленно опустилось.

– Домой? – улыбнулся Игорь.

– Да, – растерянно ответила я, чуть не выронив пакет с книгами и сумку с ноутбуком.

– Садись, я подвезу, – сказал он, открыв переднюю дверь.

– Ну, ладно… – Я, оглядевшись по сторонам, села рядом с ним.

Пять минут мы ехали молча. В салоне пахло яблоками и мужской туалетной водой, играл сборник лучших соул-хитов. Игорю нравилась такая музыка.

– Я посмотрел твои фотографии, – сказал Игорь, останавливаясь у круглосуточного магазина. – И у меня есть для тебя подарок. У тебя ведь день рождения скоро. Он на заднем сиденье в пакете. Не хочешь посмотреть?

– Хочу.

Игорь протянул руку, взял пакет и передал мне. В нем была квадратная коробка. Я нерешительно подняла глаза на водительское зеркало. Мне ответил взгляд пары темных глаз, молодых глаз, глаз шкодливого подростка… Стало холодно и немного жутко. Игорь улыбался мне через зеркало. Ему было за тридцать, но он смотрел на меня глазами ровесника. Это и нравилось, и пугало.

Игорь улыбался:

– Открывай уже. Чего ты боишься?

Я осторожно открыла ее. Внутри оказалась профессиональная цифровая камера. Та самая, которая была на шее у лысого мужика, приставшего ко мне в день, когда мы с Игорем познакомились. Камера Игоря.

– Это моя камера, – объяснил он. – Я не очень много снимал ею. Думаю, тебе пора переходить на более серьезную технику. У тебя хорошие снимки. С этой камерой они станут еще лучше.

– Я не знаю, что сказать…

– Обычно в таких случаях говорят спасибо.

– Спасибо.

– Предлагаю поехать завтра в Москву и поснимать город вдвоем. Сейчас красивая осень. Согласна?

– Согласна…

– Тогда я заеду за тобой в десять утра. Будь готова.

Эта прогулка была первой из многих, что были у нас после. Игорь надевал рваные джинсы, кроссовки и серую жилетку с десятком разных карманов. Голову прикрывал синей бейсболкой. Худой и высокий, с камерой на шее, во всей этой небрежной и простой одежде Игорь напоминал двадцатилетнего.

Мы гуляли, разговаривали, фотографировали. Игорь учил меня осмысленности, говорил что-то о композиции, советовал, как лучше.

К началу ноября, когда пришли морозы и снимать на улице стало холодно, я оказалась невыносимо и безнадежно в него влюбленной.

Я считала это ненормальным, противоестественным и неправильным – хотеть мужчину старше себя почти на шестнадцать лет. Тем не менее я уже не представляла, что можно было любить кого-то другого, продолжая вспоминать каждый разговор, каждую мелочь, каждый момент наших воскресных прогулок по городу.

Я пыталась внушить себе, что эти прогулки ничего не значат и нельзя их рассматривать как выражение симпатии, придумывать лишнее, фантазировать и мечтать.

Не к месту вспоминался конец августа, приглашение Оксаны, встреча в машине, загородный дом, ночной разговор в полуподвале, когда он сказал, что я лучше. Лучше Оксаны. А чем лучше – не объяснил. Или не захотел объяснять, а утром отвез домой. Выползая из его машины у дома, я была уверена, что больше никогда не увижу этого мужчину.

Мужчину, с которым хотелось быть рядом. Мужчину, от которого хотелось убежать. Мужчину, которого я боялась.

Ночью я стояла на балконе, завернувшись в махровый халат поверх одежды, смотрела на крыши домов, на взлетающие то и дело самолеты в Шереметьево, на стаи машин внизу и курила.

Скрипнула дверь. Пришла Оксана и села в кресло рядом.

– У нас ничего нет, – пыталась объясниться я. – Он читает у нас лекции по страноведению и истории развивающихся стран. Мы просто фотографируем вместе, по выходным. Он просто проводил меня…

– Это все совсем не просто, – улыбнулась Оксана.

Я пожала плечами, стряхнула пепел на пол и передала Оксане сигарету. Она была последней. Спускаться за новой пачкой было темно и поздно.

– Я бы не влюбилась, – сказала Оксана. – В таких нельзя влюбляться. Я бы просто спала с ним. Так проще. Любовь к такому человеку – неуместное и ненужное излишество. Бестолковая, но слишком дорогая роскошь. Он может оставить после себя выжженную пустыню. Будь осторожна. Кстати, у меня диван старый, еле раскладывается, а еще пружина упирается в бок.

– Давай купим тебе новый? – предложила я. – Тебе ведь не нужен дорогой. Скинемся поровну.

– Надо поговорить с Санчесом, куда деть старый. Да и холодильник сломанный тоже надо выбросить. Слушай, а может, и ремонт сделаем, если разрешат? Я бы поклеила везде новые обои, повесила бы другие шторы. Картины какие-нибудь на стены или фото. В своей комнате хочу снять ковер. В нем живет моль. А вместо него повесить три фотографии в квадратных рамках.

– А я хочу, чтобы было много-много цветов. В моей комнате и на балконе можно будет посадить весной. У нас дома в каждой комнате растут цветы, даже на кухне весь подоконник в цветах.

– Я могу притащить несколько горшков, возьму у своих, – сказала Оксана. – В шестом классе биологичка дала задание – вырастить за лето какое-нибудь растение в горшке и в сентябре принести в школу, чтобы озеленить кабинет биологии. Кабинет был душным, там жили волнистые попугаи и вечно воняло птичьим дерьмом. И в этот ад я должна была принести свой цветок. Я его вырастила, но не отдала и получила «пару» – единственную «пару» за все десять лет учебы. Он до сих пор у меня растет, бабушка за ним присматривает, поливает, пересаживает. А я ведь даже не знаю, как он называется. Листья у него зеленые и бархатные, а ворсинки сиреневые. Принести тебе?

– Приноси, – смеялась я.

– Биологичке не доверила, а тебе доверю. Еще нужен новый телефон, а этот совсем старый, треснутый. Постепенно все сделаем.

Я вернулась в комнату и отодвинула нижний ящик шкафа, где лежала небольшая картонная коробка светло-оранжевого цвета. Внутри была стопка черно-белых фотографий – будто тихий привет из прошлого.

Мужчины и женщины, которых я никогда не видела. Семьи, о чьей жизни я вряд ли когда узнаю. Были они счастливы здесь или нет?

Взрослеющие по кадрам дети, с каждым кадром все быстрее и быстрее, пока их непрерывный поток не превратится в черно-белое немое кино.

На первом фото ей три, на втором пять, на третьем у нее две косы с бантами на концах, на четвертом короткая стрижка и большой щенок в руках, на пятом она с родителями на море, на шестом заканчивает школу, на седьмом они сидят с младшей сестрой в моей – теперь моей комнате, держат на руках пухлого смешного ребенка, на восьмом – она студентка, на девятом – обнимает высокую худую девушку в свадебном платье, а десятая уже цветная.

Кудрявая девочка с фото в круглой рамке была старше меня на целую жизнь.

Глава пятая

До седьмого класса Катя росла удобным ребенком. Она не носила из школы «двоек», не прогуливала уроки, не получала замечаний, не водилась с дурными компаниями и не встречалась с мальчиками. До тринадцати лет у родителей не было проблем с тихой и замкнутой Катей.

В летние каникулы после шестого класса все изменилось. Однажды вечером, когда часы уже показывали половину двенадцатого, а мобильник Кати не отвечал, в дверь позвонили. На пороге стояла пьяная лохматая Катя. Высокая, тощая, коротко стриженная. Она широко улыбалась, обнажая неровные ряды белых зубов, хихикала и таращила свои огромные, прозрачно-изумрудные глаза. От нее несло пивом и сигаретами.

Она молча прошла в квартиру, оставив кроссовки в прихожей. Неуверенной походкой, держась обеими руками за стены, прошагала в свою комнату. Руки не помогли – Катя со смехом растянулась между кухней и комнатой. Босые ноги остались в коридоре, все остальное в комнате, где она не успела зажечь свет.

Отсмеявшись, она доползла до дивана и включила настольную лампу. Родители стояли в дверях и смотрели с неприятным удивлением. Больше не было удобного ребенка, хорошей девочки, идеальной школьницы, светлой головы и первых мест на математических олимпиадах. Была обычная, неуверенная в себе, пьяная девочка-подросток. Они думали, что их тихую Катю это не коснется, что ей хватит мозгов не быть как все, но, глядя в наглые и довольные глаза, понимали, что где-то ошиблись, расслабились, недоглядели.

– Что вы пили? – спросила Анна Сергеевна.

– Пиво, – просто ответила Катя.

– Сколько? – включился отец.

– Просто попробовала, – врала Катя. Язык заплетался так, будто она попробовала несколько раз и не только пиво.

– Врешь ведь! Да на тебя смотреть противно…

– Не знаю, не вижу, – смеясь, Катя чуть не падала с дивана.

– С кем хоть пила? С Лошкаревой?

– Да твоя Лошкарева лошадь ломовая! Она ящик выпьет – не захмелеет, а в тебе сорок килограмм, головой думать надо! Да тебе вообще пить нельзя! Чтоб больше такого не было. Пойдем, пускай посидит, подумает.

Дверь закрылась.

Катя не собиралась думать – отключилась.

Проснулась от стыда и жажды. Хотелось пить и мятного мороженого.

Утром она извинилась перед родителями за вчерашнюю пьяную выходку, а вечером все повторилось.

Так продолжалось все лето. Катя быстро научилась оставаться незамеченной. Проскакивала мимо родителей в комнату и открывала форточку, чтобы проветрить.

Первый раз Катя попробовала водку на спор. Подруга Лошкарева вышла на лестничную клетку и рассыпала десяток крышек от водочных бутылок. Десять ступенек, по одной крышке на каждую. Она медленно поднималась наверх и разливала водку. Кате нужно было подниматься за ней и пить водку из крышек. Горько, противно, а под конец совсем уже мерзко. Она залила в себя последнюю порцию и свалилась у стены рядом с засоренным мусоропроводом. Рваные мешки, пакеты от молока и сока, стаканы от йогуртов, картофельные очистки… Мухи ползали по ним, летали, жужжали.

Катю тошнило, Лошкарева крутилась рядом. Она не помнила, что нужно делать в таких случаях, а Катя просто не знала. Ей хотелось умереть. Вот тут вот, под мусоропроводом, среди мух и картофельных очисток. Ей казалось, еще пять минут, и она подохнет прямо тут – всего лишь от ста граммов водки. Позже ее вывели на свежий воздух, усадили на лавку и не давали заснуть, а Кате хотелось упасть лбом на колени, закрыть глаза и отключиться.

Потом стало легче.

Так продолжалось весь учебный год. Катя прибегала из школы, делала уроки, а в восемь вечера спускалась вниз, где ее ждали одноклассники и друзья из района. Осень, зима, весна – неважно. Они встречались каждый день и сидели у подъездов чужих домов, пока было тепло. Зимой подростки покупали бутылку водки на пятерых и ошивались в подъездах между этажами. Жители домов гоняли их, грозили вызвать милицию, но никогда не вызывали.

Вечером были прогулки, утром и днем – школа. Катя с Лошкаревой курили на школьном дворе у гаражей или за забором – там же, где все старшеклассники, и прогуливали последние уроки. Нечасто, но прогуливали. Покупали пиво, шли на детскую площадку и пили его, сидя на корточках в деревянном домике.

Дома у Лошкаревой были огромные залежи фильмов и сериалов на DVD, и Катя часто брала у нее посмотреть что-нибудь. Самым любимым стал фильм «Лолита» 1997 года, в потрепанной светлой коробке. Катя не помнила, сколько раз брала его смотреть. Сбилась со счету, а купить диск не могла – боялась, что родители найдут, скандал устроят.

Катя никогда не говорила, что именно ей нравилось, что привлекало и заставляло смотреть его снова и снова. Просто не хотела объяснять. Думала, что не поймут, и была права.

В шкафу, под ворохом осенних пальто и легких курток, она прятала большую бутылку мартини, купленную на деньги, сэкономленные на школьных завтраках и обедах. Утром Катя пила только кофе с молоком, в школе не обедала, ужинала неохотно. Родственники качали головами, глядя на ее нездоровую худобу и бледность; одноклассницы тихо завидовали, изнуряя себя диетами, в призрачной надежде достигнуть идеальных сорока килограммов к началу июня. Катя не удивлялась, и даже была рада, что ей завидуют, но секретов своей диеты выдавать не спешила.

Каждую пятницу, делая вид, что идет спать, она плотно прикрывала дверь комнаты и доставала единственный набор косметики – из тех, что в изобилии продают в подземных переходах метро и косметических палатках на рынках.

Десяток сухих теней кислотных оттенков, яркие румяна, неприятного оттенка пудра, помада, похожая на акварельные краски, а к ней жесткая пластиковая кисточка.

Краситься Катя не спешила. Всему свое время. Это было ее время, ее территория, ее личный ритуал, ее реальность, куда нельзя было пускать посторонних.

Она подходила к зеркалу и распускала волосы, медленно расчесывала их деревянной щеткой, делила на две части и неторопливо заплетала две косы. Затем доставала из шкафа легкую пижаму. Ее подарили Кате на Восьмое марта два года назад, она была ей как раз. Теперь же она стала велика: штаны еле держались на узких бедрах, а рубашка сваливалась то с одного плеча, то с другого.

Но Кате это даже нравилось. Она смотрела на свое отражение, а оттуда на нее смотрела уже не Катя, а тринадцатилетняя наглая и раскованная оторва, девочка из фильма, засмотреного до помех – именно та, какой ей хотелось быть.

Позже Катя возила кисточкой в полузасохшей красной помаде и красила губы, небрежно заходя за природные контуры.

Катя нравилась себе такой, другой, и совсем не нравилась настоящей.

Потом Катя включала фильм, делала один или два глотка мартини прямо из бутылки и садилась смотреть. Звук на одно деление, слова героев были едва различимы, но Кате было неважно – она и так знала весь фильм наизусть и могла пересказать все диалоги слово в слово, с любого места.

Катю возбуждал каждый кадр, каждая сцена, каждый эпизод и слово этой истории. Она представляла себя на месте Ло, и все внутри замирало от непонятного восторга и сладких предчувствий.

Она засыпала, мечтая когда-нибудь испытать такую же любовь. Чтобы ее, Катю, так же любили. Запретно, болезненно, беспредельно, зависимо, обреченно, до смерти. И чтобы самой, в ответ, любить точно так же – ни больше ни меньше.

Только такое, предельное, чувство достойно называться настоящей любовью – считала Катя. Только на такую она была согласна. Только такую она ждала. Она сознательно считала себя особенной. Не такой, как все. Значит, и любовь должна быть под стать – особенная, крышесносная, взаимно зависимая, выжигающая его имя на сердце раскаленным железом. Сейчас и навсегда.

Так продолжалось полгода, пока Катю не перевели в школу с физико-математическим уклоном, где в новом 9 «Б» она впервые влюбилась – в Максима Рогова. Его страстью были велосипеды и тренажерный зал.

Все случилось быстро и просто. Примитивная реальность, которая была рядом – только руку протяни, – оказалась привлекательнее и доступнее фантазий о несуществующем мужчине и нездоровой любви.

Еще в пятницу она сидела с ним за одной партой и рассказывала Максиму пошлые анекдоты из газеты, которую выписывал дед, а в понедельник после уроков они уже открыто целовались на школьном дворе.

Они вообще везде целовались.

В раздевалке, в классе, на школьной лестнице, в столовой, на уроке физкультуры, в коридорах – в любом доступном месте. За первое полугодие Катя и Максим успели так достать учителей своей любовью, что им не только запретили обниматься и целоваться в пределах школы, но и рассадили по разным партам.

Они встречались до конца одиннадцатого класса. Курили за школой, пили зимой водку в вонючих подъездах, занимались сексом после школы на скрипучем диване, все время боясь, что родители придут раньше времени и застукают их.

Днем школа, после – тренировка, вечером – встречи с Катей.

Весной она надевала ролики, Максим садился на велосипед и брал ее за руку, так они ездили вместе по городу, обгоняя прохожих и собственные мысли.

В ночь выпускного Максим изменил ей с лучшей подругой Лошкаревой. Катя разбила ей губу, а следующим вечером уже ехала в Москву – поступать в институт, и не только. В Катиной умной голове уже созрел план мести.

Найти парня в Москве. Молодого, красивого, обеспеченного. Чтобы он был лучше, лучше, лучше Максима – абсолютно во всем. Найти, влюбиться и быть с ним вместе. Быть счастливее, быть самой счастливой, назло Максиму, назло всем.

С аспирантом Вовой Катя познакомилась в Интернете еще за месяц до поездки в Москву.

За два часа в кафе Катя успела узнать о Вове многое. Сколько раз он влюблялся, сколько у него было девушек, как их звали и почему они его бросали. Где учится, с кем общается, и как зовут кота, который живет в его комнате студенческого общежития. Свои рассказы он дополнял фотографиями с мобильного.

Первую любовь Вовы звали Галей, а вторую – Дашей; разрыв с обеими он переживал очень долго и так болезненно, что долго не мог встречаться с другими девушками. Чтобы отвлечься, он больше года ходил по второсортным клубам, напивался в хлам и снимал себе девочку на одну ночь.

– …А однажды я танцевал с лесбиянкой, – Вова рассказывал об одном из ночных походов в клуб. – Она сама меня пригласила. Это было нечто. Я такого ни с одной обычной девкой не испытывал.

– И что же такого необычного? – равнодушно спрашивала Катя, допивая третий мятный мохито.

– Знаешь, родная, это трудно описать. Очень заводит. Обычные девчонки не умеют так заводить, это я точно знаю. Я потом час в себя приходил.

– Я целовалась с девушкой, – призналась Катя. – Даже с двумя… нет, с тремя.

– Ты не гонишь? – сомневался Вова.

– Мы ездили в Питер после десятого класса, нас было человек семь-восемь, мы очень сильно напились и играли в «бутылочку». Было круто.

– Я бы посмотрел! И принял участие. Как теперь заснуть после таких разговоров?

Потом они долго гуляли по Воробьевым горам. Вова приставал и каждую минуту признавался ей в любви. Он был смешным, немного неуклюжим и очень пьяным. Спотыкался, испачкал свои штаны, свалившись кубарем с горы, и увлекая за собой Катю. Она вырывалась, била его руками в грудь, то плакала, то снова смеялась. На встречу с ним она надела свое единственное платье, которое взяла с собой, – черное с непонятными белыми узорами, из прочного шелка. Оно чуть прикрывало колени и развевалось на ветру, как на той старой фото Мерилин Монро. Приходилось придерживать его руками, чтобы не слишком сильно задиралось.

– Я потерял телефон, – смеялся Вова, лежа в траве и чихая. У него была аллергия на цветочную пыльцу. – Можешь позвонить мне?

– Как тебя зовут? – издевалась Катя.

Вова тянул ее к себе и целовал. Сначала нежно, а потом грубо – будто и любил, и ненавидел одновременно.

– Как меня зовут? – спросил он, отпустив ее, а Катя уже звонила на его номер. Мобильник залился песней из рекламы «Пепси», он был где-то совсем близко, прятался в траве. Они смеялись и искали его, с трудом держась на ногах, спотыкаясь и снова падая. Телефон нашелся через десять минут.

Вова и Катя поднимались наверх. Катя бежала впереди, Вова пытался догнать, хватал за подол платья, чуть не порвал.

– Я люблю тебя, – говорил Вова, идя по пятам за Катей.

– Ты пьяный, – отвечала ему Катя. – Скажешь утром – поверю.

Они возвращались к метро по извилистым лесным дорожкам. У одной из деревянных скамеек Вова остановил мужчину с дипломатом и стал ему жаловаться:

– Посмотрите на эту девушку…

– Извините, я очень спешу, – отвечал мужчина.

– Послушайте всего минуту. Понимаете, я люблю ее, а она мне не верит. Вы слышите? Я говорю, а она не верит. Что мне делать?

– Хотите фиников? – спросил вдруг мужчина.

Вова кивнул и протянул ладонь.

– У меня много, – говорил он, насыпая Вове в руку крупные финики.

– Спасибо, – довольно улыбался Вова.

– Всего хорошего, – сказал мужчина и исчез.

Половину фиников Вова отдал Кате, остальные молча съел сам. Свои финики Катя незаметно выкинула в кусты. Липкие, слишком сладкие – она не любила их.

У метро Вова протрезвел и снова стал нормальным.

Через час Катя сидела на кровати в его комнате, забравшись на нее с ногами. На полу валялась светлая Вовина рубашка в зеленых пятнах от травы. Катино платье висело криво на стуле и было неисправимо испорчено. Вова дал ей свою футболку и зеленые шорты – Кате они были по колено. Сказал, что бегает в них каждое утро.

Они пили красное вино из бутылки, передавали ее друг другу и играли в карты на раздевание. Комната Вовы была на девятом этаже, а Катю на время вступительных испытаний поселили на шестом.

– Знаешь такую игру? – спросил Вова, показывая Кате видео на телефоне.

Голые Гомер Симпсон и Мардж с синими волосами занимались сексом.

Катя пожала плечами и засмеялась.

– Ну, ничего, я тебя научу, – пообещал Вова, убирая мобильник и снимая футболку. Спина и плечи его были украшены цветными татуировками.

Последнее, что она запомнила, перед тем как случился их первый секс, были светлые и колючие волоски, торчавшие из его подбородка.

Катя не жалела о случившемся. Она лежала и смотрела в сторону двери, под которую сочился тусклый оранжевый свет. Дверь выходила в общий коридор смешанного блока общежития: парни и девушки жили в одном здании.

Сквозь сон ей виделась новая жизнь, в которой рядом с ней будет уже не Максим, а этот чудной парень с зелеными глазами и татуировками во всю спину. Шумные и пьяные студенческие вечеринки, как в американских молодежных комедиях, ночные клубы, алкоголь и секс, много секса и алкоголя – это было именно то, чего всегда хотелось Кате. И об этом должен был знать Максим, оставшийся в родном городе. Должен знать и жалеть, жалеть о том, что променял Катю на ее подругу. Жалеть, разглядывая в социальной сети сотни счастливых фотографий той, что больше никогда не будет его.

С кровати был виден коридор, по которому только что проскакал откормленный полосатый кот. Катя встала и прошла в общую ванную, где на веревочках висели только что постиранные женские шмотки: бледные лифчики, разноцветные линялые футболочки, маечки и полосатые трусы с черным пингвином.

Катя улыбалась. Ей нравилось здесь. И, возможно, нравился Вова.

Она быстро приняла душ. Когда уходила к себе, Вова уже спал.

На следующий день Катя завалила экзамен по английскому языку. Она была готова, она знала абсолютно все, о чем ее спрашивали, но вчерашний вечер и ночь давали о себе знать. Мысли разбегались, не слушались. Катя с трудом могла собрать их и соединить в правильные связные предложения. Она учила английский со второго класса и временами ловила себя на мысли, что даже думает на нем, что многие эмоции и чувства ей проще иногда выразить английскими словами, чем сказать по-русски.

Теперь же, сидя перед комиссией, Катя напоминала себе беспомощного ребенка, который второй раз в жизни слышит английскую речь. Она бледнела, краснела, вздыхала, снова бледнела, мечтая провалиться сквозь землю, если в ближайшие секунды ей не удастся взять себя в руки и рассказать билет.

Не удалось.

Катя курила, сидя на круглом бортике фонтана во внутреннем дворе факультета. Фонтан не работал, в дождевой воде плавали окурки, гнилые прошлогодние листья, монеты, чайные пакетики и гнутые ложки.

Нужно было придумать, что делать дальше. Возвращаться домой нельзя, в другой вуз Катя не хотела, а денег в копилке хватало на оплату обучения в первом семестре, и даже еще немного оставалось… Катя сочиняла СМС старшей сестре о том, что поступила и остается в Москве на месяц, а еще нужно было подумать о работе…

Катя успела нажать «отправить», когда к ее ногам подкатилась ручка – перьевая, дорогая с виду, она сияла спокойным серебристым блеском. Катя подняла ее и посмотрела по сторонам. Наверное, обронил кто-то из преподавателей. К ней шел высокий парень в деловом костюме, с белоснежной рубашкой и галстуком…

«Это было как в дешевых мелодрамах, – расскажет мне потом Катя. – Его темные волосы до плеч развевались на легком ветру, а карие глаза казались золотыми в лучах солнца. Я готова была бесконечно смотреть на это чувственное лицо. Тогда я в первый раз подумала, что это судьба, что это и есть он. Он – с большой буквы. Это все пронеслось у меня в голове за секунду, если не меньше. Я еще не знала его имени, а уже хотела от него детей – двух мальчиков, таких же темноволосых, кареглазых и не по-детски красивых…»

Катя протянула ему ручку, парень забрал ее и подмигнул, уходя обратно. Она видела его вблизи меньше пяти секунд, но успела разглядеть все: мелкие стежки черных ниток на лацканах его пиджака, тонкие складки на аккуратных губах, непослушные завитки волос на висках, родинку на левой щеке, едва заметный шрам над бровью, красивую линию скул… Эта линия казалась Кате самой красивой в нем.

«Ни один парень еще не нравился мне так, как этот. Я смотрела, как он уходит, и мечтала догнать его. Я думала, мне нравился Вова, с которым я переспала меньше суток назад.

Я поднялась к нему пьяная, когда было уже темно, протянула ему черный шелковый шарф, попросила завязать мне глаза. Чтобы не видеть его. Чтобы не мешал мне представлять на его месте парня, имени которого я даже не знала. У Вовы была та же фигура, широкие плечи, сильные руки. Никогда и ни с кем мне не было так хорошо, как в этот раз. Я плакала и кусала губы до крови… я должна была найти его. Хотя бы для того, чтобы узнать, как его зовут.

Вова разрешил мне пользоваться своим ноутбуком. Пока он спал, я допила банку пива, что он оставил на столе, и зашла в социальную сеть. Поиск.

Я попробовала искать среди тех, кто числится в студентах и абитуриентах нашего института, выбрала год и приблизительный возраст, мужской пол. Нашлось больше трех сотен профайлов. Я не думала, не верила, что мне повезет, но пятое фото сверху показалось мне знакомым. Зашла на страницу, нажала «увеличить».

Это был он. Мне хотелось курить. Я три раза выбегала курить на балкон в одной футболке и босиком, два раза принимала холодный душ и снова садилась за ноутбук. Я просмотрела все десять фотоальбомов на его странице, я выучила все его улыбки, все его взгляды и выражения лица.

Ему восемнадцать, он Скорпион и будет учиться на той же специальности, что и я. На этом я решила успокоиться и пойти спать к себе.

Уже светало, заснуть не получалось, я вертелась и думала, думала, думала. У меня в запасе было два месяца до встречи с ним, мы еще даже не познакомились, он не мог знать, кто я и где я живу, но я вздрагивала каждый раз, когда приходил скрипучий лифт и захлопывалась дверь на этаж…

Я была счастлива. Теперь я знала, что у совершенства есть имя.

Михаил Полетаев, восемнадцать лет, есть подруга.

Нет ничего случайного, все происходит в свое время. Он уронил ручку, отвечая на звонок мобильного. Ручка прикатилась к моим ногам и остановилась у правой босоножки, а через пять секунд моя жизнь изменилась навсегда – ко мне подошел он, чье имя теперь никто у меня не отнимет.

В шесть утра я вышла на балкон и прошептала:

– Москва, я люблю его!

Из Живого Журнала Оксаны Смотровой

На шестнадцать лет мне подарили деньги, и я купила себе свой первый, немного подержанный айфон. Мне нравилось фотографировать на него, а потом распечатывать эти нечеткие смазанные снимки и приклеивать поверх скучных обоев своей комнаты.

Каждый субботний вечер я скачивала фото и печатала их на старом принтере, в котором постоянно не хватало краски. Я уже залепила ими почти всю стену, у которой стоял мой диван. Печатала на обычной бумаге, крепила железными кнопками, с силой вдавливая их в стену.

Отпечатанные фото медленно выплывали из-под шумного принтера. Слегка влажные от свежей краски и волнистые, как только-только раскрашенный небрежной рукой ребенка акварельный рисунок.

Я аккуратно брала их за края и раскладывала друг за другом на диване. Ждала, пока высохнут, любовалась. В этом не было ни капли искусства или желания посвящать фотографии все свободное время. Фотографии с мобильного телефона, пусть и очень дорогого для меня, казались мне весьма сомнительным искусством.

Это были эмоции, готовые воспоминания для будущего. Лучшие моменты, любимые места в подмосковном городке, где я продолжаю учиться быть счастливой, быть лучше, быть лучшей, чтобы спустя пять или даже десять лет, не краснеть за свои воспоминания, которые сейчас лежат передо мной в формате А4, на которых еще не обсохла краска, которые я уже люблю.

Спустя пять часов я разглаживала рукой последнюю фотографию, снятую в понедельник, когда мы с Кристиной ходили на школьный футбольный матч.

На снимке были наши мальчики в футбольной форме, в ярких гетрах, бутсах и очень много болельщиков. Почти вся школа, но в кадр попали только самые активные старшеклассники.

Я знала всех в лицо и по имени.

А если не помнила по имени, то все равно знала – они здоровались, значит, мы знакомы.

Но одного из них я не помнила. Такое чувство, что первый раз вижу. Этот парень залез в кадр сразу на двух снимках – залез аккуратно и четко, будто так и надо. Так, что я даже не заметила его, делая кадр.

На первом фото он затесался в самый угол. В профиль, темная куртка, красный шарф, спокойный взгляд, будто задумался о чем-то крайне важном. Он получился крупнее всех.

На втором снимке он позирует с моими одноклассниками, широко улыбается, смеется, а они что-то говорят ему. Широкая, искренняя улыбка. Интересное и необычное лицо.

* * *

– Я люблю тебя.

– Что?

– Ты слышала, – сказал он. – Ладно, забей, не обращай внимания.

Целуя меня на прощание, Санчес дал мне компакт-диск. Он записал мне несколько игр. Кроме них на диске было несколько флэш-мультов, которые Санчес нарисовал сам, парочка непонятных видеозаписей и сотня фотографий российских панк-групп.

Первым мне попался рисованный клип на старую песню «Сектора газа». Некачественный скрипучий звук, грубый голос, незамысловатый сюжет:

«…ты идешь, ты моя тепе-е-рь. Я приятную дрожь ощущаю с головы до но-о-г. Ты со мною забудь обо всем, эта ночь нам покажется сном. Нас окутает дым сигаре-е-ет…»

По экрану парил пухлощекий Купидон с малиновым ирокезом. В руках он держал лук, который использовал по прямому назначению, активно пуская в ход стрелы с наконечниками в форме красных сердечек.

В рисованном клипе было еще несколько героев.

Он, небритый и помятый парень, с потрепанной розой.

Она, лахудра в розовом платье с драным подолом и сигаретой в руке.

Сначала пара неумело вальсирует на фоне реалистичного осеннего пейзажа, а потом они пьют пиво, сидя на пионерском расстоянии друг от друга.

За всем этим следит Купидон-панк.

Это именно он позаботился о том, чтобы у влюбленных был ящик пива и один презерватив, который плавно упал в руку рисованному парню откуда-то сверху.

Судя по клипу, Санчесу совсем немного нужно было для счастья.

Остальные клипы я решила не смотреть. Было достаточно одного, чтобы понять все стремления и желания Санчеса.

Я открыла папку с фотографиями и проглядела несколько первых. Обычная школьная бытовуха. Снимки в школьной раздевалке, фото с дискотек и праздников, поездок на экскурсии и тому подобные мероприятия.

На всех фотках был он, Санчес. На последнем фото довольный Санчес показывал в камеру «козу» и обнимал парня – того самого, который вклинился в несколько моих снимков с футбольного матча.

Надо обязательно спросить, кто это, тем более на выходных у нас опять свидание. Я думала о его неожиданном быстром признании. Наверное, он хотел услышать в ответ то же самое, но я сказала, что он мне нравится. Вернее, написала в смс, когда ехала домой. Не каждый день встречаешь парня с внешностью панка и обаянием плюшевого мишки.

* * *

Стоило только занести руку, чтобы нажать на пятый этаж, как в подъезде раздался мужской голос:

– Задержите лифт! – прокричал он.

Нам еще в начальной школе на уроках ОБЖ говорили, что нельзя заходить в лифт с незнакомыми людьми, то есть мужчинами. Проигнорив просьбу, я нажала на цифру пять, и двери медленно поползли навстречу друг другу. В этот момент между ними вклинился высокий парень с заросшим ирокезом цвета марганцовки. Он ловко раздвинул двери широкими плечами и, довольный, уставился на меня.

– Этаж какой? – спросил он грубым, но приятным голосом.

– Пятый, – ответила я.

– Мне тоже, – признался парень, снова нажимая на кнопку.

Двери снова медленно сблизились, закрылись, и лифт двинулся наверх. Не прошло и трех секунд, как он резко дернулся, толчками проехал еще несколько метров и остановился.

– Мы что, застряли?

– Мы влипли, – хмыкнул парень в темноте и закопошился. – Ты живешь тут, что ли? Я тебя ни разу не видел.

– Я тут не живу.

– А к кому идешь тогда? – продолжал допрос парень. Он перестал копошиться, открыл мобильник, и лифт осветился бледно-голубым сиянием небольшого экрана. – Я на пятом почти всех знаю. У меня тут сестра живет двоюродная.

– А у меня подруга, – сказала я. – Правда, мы с ней поругались немного.

– Ну, конечно, вы, девки, без этого не можете! Из-за парня небось?

– А тебе не все равно?

– Что, правда глаза режет?

– Да пошел ты!

– Я бы пошел, да некуда. Как только, так сразу. – Парень вызвал диспетчера. Нам пообещали, что скоро все уладят.

Это был тот самый парень, что несколько раз попал мне в кадр, и которого я заметила на фотографиях Санчеса на диске.

Парень был странным. У меня было чувство, будто он хотел казаться грубее и хуже, чем он есть на самом деле. Тот, другой, которого он скрывал, иногда проскальзывал во взгляде, внимательно смотрел, а потом снова исчезал. Тот, другой, вызывал симпатию. Мне почему-то захотелось, чтобы он надел обычный свитер вместо балахона с «Королем и шутом».

Он кому-то звонил, а я сидела на полу в углу, мечтая поскорее выбраться наружу, увидеть свет и подышать свежим воздухом.

– Привет, – сказал парень в трубку. – Чего еще? Да ну тебя, я тут, короче, в лифте застрял. Не прикалываюсь. Не один. С кем? С девчонкой какой-то… – неохотно рассказывал он. – Заткнись. Тебя как зовут? – вдруг обратился он ко мне.

– Меня? – переспросила я.

– Нет, блин, меня, – грубил он. – Ты видишь здесь кого-то третьего?

– Оксана.

– Ее зовут Оксана, – продолжил он в трубку. – Ей тоже на пятый этаж. Угу. Жди. Надеюсь, нас скоро вытащат отсюда. Ну, давай. Пока.

Он захлопнул телефон, сел на пол рядом со мной и протянул руку.

– Дима, – представился он и впервые улыбнулся.

Дима оказался двоюродным братом Кристины.

Он не спросил номера моего телефона, не интересовался мною у сестры, не искал меня в социальных сетях. Он был просто случайным знакомым, случайным человеком, с которым я однажды застряла в лифте.

Мы сталкивались в школе не чаще раза в месяц. Я всегда здоровалась первой, а он отвечал ради приличия. Говорил «привет» тихо, едва слышно, одними губами, почти шепотом.

Второй раз мы встретились на дне рождения Кристины спустя четыре месяца. Я и Санчес сидели на полу кухни, друг напротив друга, поставив перед собой табуретку, и ели оливье из тазика. Ели жадно, с удовольствием – большими салатными ложками. Запивали остатками вина, вермута и ликеров – прямо из бутылок. Курили одну пачку на двоих и говорили. Обо всем.

Из соседней комнаты доносилась громкая музыка, веселые вопли, очередные поздравления. В коридоре целовалась незнакомая парочка. Парень показался мне знакомым. На его коленях сидела девушка. На минуту они сделали паузу, и я увидела лицо Димы.

Санчес сел рядом, тихо толкнул плечом. Разлила водку по рюмкам, чокнулись, залпом выпила. Он не отводил глаза и улыбался. Целовались. Долго, страстно, даже грубо. Он взял меня за руку и отвел в комнату Кристины. Закрыли дверь, сами разделись, чтобы не терять время, и занялись сексом. Он двигался долго, старательно и все никак не мог кончить. Меня уже начинало тошнить, когда он наконец вытащил свой член, отдышался и молча стал одеваться.

Я быстро оделась и убежала в туалет. Тошнило салатом оливье и маслинами. Когда я вернулась, Санчеса в комнате уже не было.

Нашла Кристину на балконе. Она отвела меня к себе в комнату и вручила пачку таблеток.

– Первую выпьешь, когда проспишься, в течение суток, а вторую еще через двенадцать часов, – объяснила Кристина.

В соседних комнатах, в кухне, на балконе продолжались праздник и веселье. Меня снова тошнило в туалете. Там, на полу рядом с унитазом, мне стало спокойно и хорошо. Так хорошо, как бывает только после непроизвольного промывания желудка.

– Тебе плохо? – спросила Кристина, открыв дверь. – Сейчас принесу тебе чай.

Половину чашки я выпила, половину вылила в унитаз. Теперь хотелось только спать. Я заснула на полу, аккуратно обняв руками кошачий туалет.

Глава шестая

В третью субботу октября Игорь впервые взял меня с собой на съемку свадьбы. Мы ехали больше часа, за который я не сказала ни слова, сидя рядом и листая один за другим свадебные журналы.

Я никогда не думала серьезно заниматься фотографией, снимать влюбленные пары в городе, полуобнаженных беременных женщин, а потом и их малолетних детей, корпоративы или открытия новых ночных клубов, одежду, стоимостью, равную семестру моего обучения, чужие свадьбы.

Я волновалась так, будто мне предстояло сдавать самый важный экзамен в своей жизни. Боялась не справиться, боялась, что рука дрогнет в самый ответственный момент, что кто-то из пьяных гостей полезет в кадр и испортит фото, что у жениха не будет видно лица, а невеста не понравится самой себе на всех без исключения снимках.

– Ты боишься? – спросил Игорь.

– Да. Не думала, что это так много для меня значит. Я не прощу себе, если у меня сегодня ничего не получится.

– Знаешь, в чем секрет? Им не нужно ничего особенного. Обычная пара, обычная свадьба с выкупом невесты, регистрацией в районном ЗАГСе, поездкой на Воробьевы горы и в Царицыно, а потом ресторан на пятьдесят человек. Им нужны обычные фото, какие есть в фотоальбоме каждой семьи. Чем проще, тем лучше.

– Но у тебя ведь всегда получается красиво.

– Тебе так кажется. Обычные, не самые лучшие фотографии. Разве ты никогда не снимала людей?

– Прошлым летом снимала свою подругу с парнем. Ничего хорошего из этого не получилось. Парень был не в настроении и не хотел фотографироваться, а подруга, Наташка, надела босоножки на огромных каблуках, натерла ноги за десять минут и не могла ходить. На всех фото парень стоит спиной. Или сидит. Подруга много улыбается, позирует, целоваться к нему лезет, а он будто стесняется при мне. Не знаю. Я не понимаю таких фотосессий. Все как-то неправильно.

– Неправильно?

– Не по-настоящему. Сложно быть настоящими друг с другом, когда ты под прицелом камеры третьего.

– Они были довольны?

– Мне понравилось только два кадра из трехсот, а подруга выложила в Интернет больше половины. Наверное, понравилось.

Пока Игорь снимал жениха и его друзей, столпившихся у подъезда, я снимала невесту и ее подружек. Невесту красили, причесывали, крепко шнуровали платье на спине. В светлой коробке ждали белые туфли.

Я снимала все. Шестилетних светловолосых племянников, похожих на ангелов. Прозрачные складки платья в утреннем солнце. Белые цветы в локонах золотистых волос, пряди французской косы, жемчужные серьги, руки подружек, затягивающих платье сзади, бокалы шампанского, и даже атласные белые туфельки…

На этой свадьбе не было лимузина, но было много красивых детей. Они лучше всех улыбались мне в камеру. С Игорем мы почти не разговаривали, только переглядывались. Иногда я ловила на себе его взгляд. Он подмигивал и фотографировал меня без предупреждения. Я смеялась и снова отвлекалась на детей.

Мы ушли после того, как подружки невесты ловили букет. К десяти часам вечера я едва держалась на ногах и заснула на заднем сиденье машины Солодова, не просмотрев отснятые кадры и забыв позвонить деду.

Игорь привез меня домой и протянул конверт.

– Что это? – не поняла я, пытаясь проснуться.

– Твоя часть, – ответил Игорь. – Бери. Ты никогда не должна работать бесплатно.

– Спокойной ночи, – сказала я, забирая конверт и выбираясь из машины. – До понедельника.

Единственное, чего я хотела – это спать.

Когда-то давно Игорь снимал фотостудию недалеко от собственного дома. В ноябре он решил снова арендовать ее на выходные, собрать новый реквизит для съемок, купить фон, найти клиентов и начать серьезно работать.

Студия находилась в кирпичном двухэтажном магазине в минуте от железнодорожной станции. На первом этаже был продуктовый магазин и парикмахерская в два кресла; на втором – никому не известный шоу-рум и заброшенная фотостудия с длинным балконом, выходящим на рыночную площадь и две автобусные остановки.

Шоу-рум занимал небольшой коридор, по стенам которого свисали десятки платьев в пайетках, рваные джинсы, расшитые стразами, футболки с ретропринтами и прочие странные вещи от неизвестных дизайнеров.

Студия была небольшой и напоминала квартиру, только без кухни и туалета.

– Я бы здесь жила… – говорила я, разглядывая деревянную полку со старинным реквизитом. Две пишущие машинки, громоздкий телефон с круговым набором, соломенные шляпы и просто шляпы, курительные трубки, чернильницы с перьями, винтажные лампы, ажурные накидки, парики и накладные волосы. В углу пылилось ненастоящее чучело медведя и леопардовое покрывало; у стены стоял журнальный стол с бутылкой коньяка и кожаный диван. Немного прибрать, и можно уже работать.

У Игоря уже были клиенты – несколько девушек, которых он снимал на природе и в городе, но это было мало.

Я создала группу в социальной сети, выложила самые лучшие снимки Игоря и стала приглашать людей вступить в нее. Наш плюс был в самых низких ценах на фотоуслуги. Нужно было заработать себе имя, собрать побольше клиентов и суметь при этом платить за аренду студии.

Я мыла окна и полы, вытирала пыль со старых полок, приводила в порядок реквизит. Игорь включал музыку на своем ноутбуке, выкручивая громкость до предела. Мы вместе вешали фоны и настраивали осветительные приборы. Время летело незаметно, выходные с Игорем пролетали как две минуты.

Клиентов мы снимали вдвоем. Игорь работал, а я помогала ему и училась сама. Мои снимки казались совсем сырыми, неважными и неумелыми по сравнению с тем, что делал он. Я понимала, что еще ничего не умею и не знаю, что я стою в самом начале своего творческого пути, и мне очень многому нужно учиться. Я была счастлива, что рядом есть такой учитель, как Игорь. Учитель, который мог научить не только фотографии, но и…

В студии Игорь ходил в любимых рваных джинсах и босиком. Говорил, что ему это важно. Вдохновляло, может. Я не могла оторвать глаз от сильных плеч и рук, крепко держащих камеру, быстро и ловко меняющих объективы, настраивающих свет. Я смущалась, краснела и боялась встретиться с ним глазами. Боялась, что Игорь все поймет.

Последняя субботняя клиентка ушла в шесть. Игорь просматривал отснятые кадры, сидя на полу, и пил ром.

– У нас есть еще час времени, – сказал он. – Давай, я тебя поснимаю.

– Не знаю, я плохо получаюсь на фото… – отказывалась я. – И у меня ничего нет с собой, даже помады.

– Ничего. Снимайся как есть. Ты просто не знаешь себя.

Я распустила волосы, поправила майку и нерешительно вышла под свет ламп. Огляделась по сторонам, нахмурилась. Игорь сделал несколько кадров. Я смотрела на него, стесняясь улыбаться и делать какие-либо естественные движения. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько деревянной и скованной, как в эти минуты.

Игорь протянул мне свою рюмку рома. Я сделала два глотка, отдала ему обратно.

– Расслабься, будь собой, – сказал Игорь. – Ты стесняешься меня?

– Нет.

– Так в чем же дело? Представь, что я твой парень и ты хочешь меня соблазнить.

– У меня нет парня.

– Это нормально. – Игорь снова протянул мне наполненную рюмку. – Тебе сейчас нравится кто-нибудь?

– Да, очень… – вздохнула я, встряхивая волосами и оглядываясь через плечо Игорю в камеру. После крепкого рома стало немного проще, свободнее, легче.

– Так, уже намного лучше, – хвалил Солодов. – А он знает об этом?

– Надеюсь, что нет.

– Как вы общаетесь?

– Наверное, хорошо… – ответила я, расстегивая бюстгальтер и вытаскивая его за бретельки из-под майки. – Здесь жарко…

– Да, душно… – согласился Игорь. – У тебя были серьезные отношения?

– Мне восемнадцать лет. Что ты имеешь в виду?

Игорь ничего не ответил, только улыбнулся и сделал еще несколько кадров. В студии стало так душно, что хотелось немедленно снять всю одежду и стать под холодный душ минут на десять.

– В школе у меня был парень, – рассказывала я. – Мы встречались почти два года. Я хорошо училась, и у меня не было времени встречаться с мальчиками, тем более в старших классах. Я очень много занималась с репетитором, ходила на курсы…

Игорь продолжал фотографировать меня, а я двигалась, отражаясь в угловом зеркале, и мне казалось, что это была не я, а кто-то другой. Двумя плавными движениями я расстегнула ремень в джинсах, а третьим резко вытащила его наружу.

– У меня даже на друзей не было времени. Я серьезно готовилась к поступлению. Мы встречались каждое утро в семь. Он жил в соседнем доме, я шла к нему, мы занимались любовью, а потом я бежала в школу к половине девятого. Я часто опаздывала, приходила растрепанной и полусонной. Все думали, что вчера вечером я поздно приехала с занятий и просто не выспалась. Мне всегда прощали эти утренние опоздания… Тебя устроит такой ответ?

Джинсы были велики на несколько размеров, они едва держались на мне, а после нескольких движений перед камерой оказались на полу. Я отодвинула их ногой в сторону, чтобы не мешались.

– Тебе нравилось?

– Да, мне было хорошо с ним, – ответила я, ставя под свет высокий стул и забираясь на него. – Я бросила его, когда уехала в Москву.

– Жалеешь об этом?

– И да, и нет. Скучаю по нему. Больше всего по телу, по близости…

– Я был уверен, что у тебя еще никого не было, – сказал Игорь, наливая себе еще рома и снова прячась за камерой. – Обычно я всегда угадываю. Это заметно. А с тобой ошибся. Может быть, ты все это придумала только что?

– Думаешь, я обманываю?

Я стянула майку через голову и осталась без одежды.

Игорь подошел ближе, удерживая камеру одной рукой, и посмотрел мне в глаза:

– Думаю, ты врешь.

Он улыбался одними глазами. Темными, карими, насмешливыми.

– Хочешь проверить?

От подушечек его пальцев бежали электрические разряды, обгоняя друг друга и согревая обжигающим теплом. От талии, вверх по спине, плечам, шее, рукам, груди, животу. Игорь не целовал меня, дышал на виски, щеки, уши, а вот губ почему-то боялся, а я хотела его так, что готова была задохнуться.

Через минуту мы целовались, сталкиваясь зубами, кусаясь и падая на голый кожаный диван. Игорь сжал запястья, чтобы не мешала ему. Мне понравилась эта странная нежность на грани грубости. Позже он поцеловал меня, спокойно и нежно, совсем не так, как в самом начале, пока мы добирались до кровати. Я отвечала ему, плакала и опять задыхалась. Слезы сами текли, текли без остановки. Солодов гладил по лицу, целовал в щеки, брови…

– Я буду звать тебя Мари, – прошептал Игорь. – Можно?

– Да.

– Это лучше, чем Маша, Машка или Машенька. Лучше, чем Мария. Лучше, чем Мэри.

Всего два слога, ничего лишнего.

Мари. Мари. Мари… Я могу повторять твое имя каждую секунду и целовать тебя.

Ма-ри.

Утром я проснулась с чувством стыда за вчерашнее. Не могла понять, был ли это сон или все произошло на самом деле. Меня бросало в жар, стоило только вспомнить вечер в студии после ухода последней модели, но думать этим утром я могла только об Игоре и о том, что он со мной делал с семи до девяти. От возбуждения плыло перед глазами и закладывало уши.

После десяти минут под ледяным душем стало легче. Позвонил Игорь и сказал, что у него для меня сюрприз. Мы встретились через два часа. Солодов не поцеловал меня при встрече, посмотрел на меня, внимательно оценивая:

– Тебе надо быть более женственной, – сказал он, улыбаясь левым уголком губ. – Ты ведь красивая девушка. Нужно быть мягче, спокойнее. Последи за собой, ты постоянно делаешь резкие движения, машешь руками, плечами двигаешь, ходишь быстро… прям как парень. Не обижайся на меня. Я знаю, что говорю. Так будет лучше. Постараешься для меня?

– Я попробую… – растерялась я. – Но я никогда не думала об этом. Мне никто не говорил, что я как-то неправильно двигаюсь и хожу.

– Просто им все равно, а мне нет. Зайдем?

Мы остановились перед вывеской салона красоты на Первомайской. Игорь подталкивал меня к двери и улыбался.

– Ты записана на два часа. Там уже все знают, – объяснил он. – Это может занять часа два или три, не больше. Если что, звони. Я буду в том кафе на другой стороне улицы. Как будешь готова, приходи.

Я провела в кресле стилиста два с половиной часа. Мне отстригли прямую челку ниже бровей, выпрямили волосы и осветлили. Я выглядела так, если бы родилась натуральной светлой блондинкой. Перемены мне нравились.

Перейдя на другую сторону улицы, я зашла в кафе, о котором говорил Игорь. Он пил кофе и работал за макбуком, сидя за столиком у окна.

Он смотрел на меня больше минуты. Я не могла понять, доволен он или нет.

– Я кое-что забыл, Мари, – сказал он позже.

– Что? – не поняла я.

Солодов ничего не ответил, просто поцеловал меня, и мы вышли на улицу. Игорь отвез меня в торговый центр на Дмитровском шоссе. Он сам выбирал магазины, одежду, обувь, нижнее белье для меня, сам оплачивал. Он даже не спрашивал, нравятся ли мне выбранные вещи, не просил, чтобы я их мерила. Он просто выбрал, оплатил и отвез все это домой – к себе.

В подъезде пятиэтажного дома пахло кошками. За дверью в коробке лежало несколько котят. Обычные, серые, пятнистые и полосатые. Рядом блюдце с молоком. Игорь сказал, что котята здесь водятся круглый год, соседка с первого этажа, «любопытная тетка Нина, ты еще увидишь ее», подкармливает их несколько раз в день.

Двухкомнатная квартира Игоря была на втором этаже. Оранжевая кнопка, свистящий звонок. Простая и небольшая. Две комнаты, узкий коридор, маленькая кухня, на которой тесно даже двоим. На холодильнике висели магниты, в серванте среди хрустальных бокалов притаилось семейство шоколадных зайцев в обертке из цветной фольги, а бачок в туалете украшала переводная картинка с волком из «Ну погоди».

– Этим зайцам лет больше, чем тебе, – сказал Игорь.

В углу маленькой комнаты лежали две пары резиновых ласт. Большие черные, на мужскую ногу. И темно-зеленые поменьше – на женскую. Я померила одну из них на носок. Ласта пришлась впору. Я не знала, кто она – хозяйка этих ласт, но знала, что у нее тридцать седьмой размер ноги.

Я нащупала выключатель под настенным ковром и зажгла свет. Плазма на стене работала без звука. Показывали «В джазе только девушки». Игорь протянул мне черный кружевной корсет и сказал надеть его при нем. Грудь казалась теперь еще больше, чем была на самом деле.

Мы занимались любовью на полу среди десятков бумажных пакетов с одеждой, даже не раздевшись до конца. Солодов кусал рукав своей рубашки, чтобы не кричать слишком громко.

Мне было так же страшно, как и хорошо.

Вечером он вручил мне связку ключей от квартиры с тяжелым железным брелоком в виде большой буквы «М» с едва заметными тонкими царапинами.

В институте мы не общались. Пары Солодова заканчивались в первой половине дня. Каждый вечер он встречал меня после занятий. Я приезжала на электричке, а он уже стоял на платформе вместе с мальтийской болонкой на поводке. Солодов говорил, что это собака его родителей. Пса звали Билли.

Мы гуляли втроем по старым шпалам, усыпанным мелким гранитом, вдоль железной дороги. Когда-то по ним ходили товарные поезда, но это было так давно, что сквозь камни начала пробиваться трава. Иногда ходили на канал имени Москвы.

Если бы кто-то меня спросил тогда, была ли я счастлива, я бы просто промолчала, пожав плечами, а потом кивнула бы, не говоря ни слова, и рассмеялась. Повела бы себя как дура, одним словом.

Со стороны я выглядела вполне сдержанно, но в голове у меня бесконечно вертелись несколько песен с того диска, что поставила Оксана в машине в тот день, когда я впервые его увидела.

Глава седьмая

Катя и Полетаев учились в одной группе. Они виделись каждый день уже два месяца, но даже не здоровались. На семинарах он садился с друзьями на четвертый ряд. Катя садилась на середину второго. Отсюда хорошо был виден темный стеклянный шкаф у правой стены. Первый месяц Катя старательно записывала все лекции, семинары. В октябре перестала. Надоело. Она приходила, сидела десять минут, потом клала на парту свою старую тряпичную сумку, похожую скорее на мешок, опускалась на нее левой щекой и бесконечно смотрела на стеклянный шкаф – там отражался Миша, почти бесцветный, то ли прозрачный, то ли призрачный, но не менее любимый и желанный. Это было удобно, любоваться его отражением на стекле шкафа, проводить воображаемые пунктирные линии пальцем, очерчивая его идеальный профиль – высокий лоб, прикрытый взлохмаченной челкой, прямой нос, пухлые губы, упрямый подбородок, шея…

Если бы Катя умела рисовать, она бы нарисовала его – свободными и небрежными взмахами кисти с густой акриловой краской.

Миша был красив небрежной и случайной красотой. Возможно, он был бы обычным, если бы не шкодные карие глаза и едва заметная насмешливая ухмылка.

Увидеть его отражение в стекле шкафа у Кати получалось не сразу. То ли приходилось напрячь фантазию, то ли представить его там, в призрачном зазеркалье, то ли просто вздохнуть и расслабиться, и тогда движущийся силуэт в черной рубашке с коротким рукавом или в белой майке вдруг сам появлялся на пыльном стекле, будто всегда там был – двигался, махал руками, говорил, гримасничал, смеялся, жил.

Катя знала, что ей нет места в его жизни, и заранее смирилась с этим. Ее для него не существовало. Но, продолжая игры с отражением, Катя начала сомневаться, существует ли ее идеальный Миша на самом деле.

Он был веселым и болтливым. Катя вслушивалась в его тихое непрерывное бурчание с задней парты, вгрызалась в каждое слово, цеплялась за каждое предложение.

Он рассказывал, где ночевал во вторник и как пьяный убегал от полицейского на выходных, чем он кормит своих рыбок и каким шампунем моет собаку, где лучше всего готовят калифорнийские роллы и на какие продукты у него аллергия.

Миша встречался с девушкой. Катя видела их фотографии в социальной сети. Некоторые из них даже сохранила себе в компьютере и долго разглядывала вечерами, увеличивала, уменьшала, приближала, зажигая пятую за час сигарету, заходила на сайт, чтобы посмотреть – есть ли кто из них в Сети. Если они были офлайн, Катя делала вывод, что они сейчас вместе.

Вместе. Она снова курила и представляла, как они целуются, как обнимаются, как он раздевает ее, как она впивается ногтями в его плечо то ли от боли, то ли от наслаждения; как они занимаются сексом, а потом засыпают рядом.

Девушка была ее противоположностью. Веселая и уверенная в себе настолько, что не боялась казаться некрасивой или глупой, кривляясь и дурачась даже на их совместных фото. Ее смешные гримасы, надутые капризно губы, пушистые хитрые глаза цвета крепкого эрл грей, пышные прически, прозрачно-смуглая кожа, аккуратное созвездие родинок на правой стороне лица, татуировка на спине – чуть ниже следа от резинки бюстгальтера. Было написано «There once was a little girl who never knew love until a boy broke her HEART» [2]. Девять коротких строчек, высота букв около двух сантиметров, готический шрифт.

Она носила меховые жилетки, пестрые платки и грубые ботинки, прокалывала язык и много фотографировалась. Каждый день. Нравилось наблюдать, как она менялась со временем, худела, взрослела, превращалась из ребенка в девушку, из девушки в женщину, становясь все лучше, лучше, красивее.

На факультете говорили, что они учились в одном классе и до выпускного вечера были просто друзьями. Миша давал ей списывать геометрию, а брюнетка будила его каждое утро звонком на мобильный – будильника Миша не слышал.

Они летали вместе в аэротрубе и целовали клювы крылатых белых скульптур в Марфино у пруда, обнимались на задних сиденьях авто и таскали шоколадки в супермаркетах, фотографировали звезды между облаков и вечерний туман на подмосковных полях, любовались будто нарисованными краской тучами и пытались угадать, куда ударит молния. Наблюдали за сносом хрущевок на окраинах города и за пожаром башни в Москва-Сити, кормили рыжих уток на пруду и смеялись над ламами в зоопарке.

Вместе им было просто.

Проще, чем порознь.

Они начали встречаться после выпускного. За три дня до того, как Мишина ручка упала на асфальт во внутреннем дворе и укатилась к ногам Кати.

Кате нравилось думать, что она опоздала, приехала не вовремя, и нужно было раньше. Не ждать выпускного, а брать билет, едва лишь узнав результаты последнего экзамена.

Кате нравилось думать о том, чего уже не могло произойти. Выбирать наугад условия и придумывать варианты развития событий. Параллельный мир под словом «если». Этот мир нравился Кате больше, чем тот, в котором она жила с сентября этого года.

Кате нравилось себя обманывать.

Катя знала – если бы она приехала на три дня раньше, они бы просто не столкнулись в том дворе. Миша не уронил бы ручку, она не укатилась бы к ее ногам. Тонкие пунктирные линии их маршрутов не пересеклись бы на карте Москвы, хотя, возможно, петляли бы где-то не очень далеко друг от друга – в районе университета.

Он все равно выбрал бы свою брюнетку с татуировкой на спине и гвоздем в языке. А Катя… возможно, она бы просто не влюбилась в него.

Думая об этом, Катя грустила и смотрела на фото. На горизонте лес, а до него каменистый пустырь, над которым гуляют сизые облака. Миша снят со спины, стоит вполоборота, прячет руки в карманы, смотрит на черную машину вдалеке.

От картинки веяло холодным осенним одиночеством.

Фото выглядело так, как Катя себя чувствовала.

Она понимала Мишу. И понимала, что девушка заслужила такого парня, как он. А Катя – нет. Катя просто под ногами путается и тихо всем мешает.

За день до Нового года в главном здании института устраивался бал с фуршетом. Бутылки советского шампанского, бутерброды с колбасой, рыбой и сыром, пирожные и мандарины.

Студенты слушали поздравления ректора и деканов, пили из пластиковых стаканов и шли вниз танцевать.

Мы сидели на холодных ступеньках, смотрели, как негры в русских народных костюмах пели песни из старых фильмов и допивали остатки шампанского из горла.

Я наблюдала за Игорем. Он наливал себе шампанское, говорил по телефону, улыбался. Катя смотрела на Мишу – он стоял у лифта на первом этаже в компании друзей, что-то рассказывал, его слушали, смеялись. Катя грустила. Ей хотелось быть там, рядом с ними, а не сидеть на лестнице, допивая теплое невкусное шампанское.

Катя повернулась и облилась.

– Как бы я хотела сейчас встать, убежать вниз, броситься ему на шею, вцепиться в свитер и никогда отпускать…

– Девчонки, что вы тут сидите? – спросил Игорь, спускаясь мимо нас по лестнице. – Танцевать надо!

– Мы скоро придем, – ответила я.

Катя опустила глаза. На светлой кофте остались мокрые пятна от шампанского.

– Высохнет, – сказала Катя. – Ты допила уже?

Студенты танцевали по всему первому этажу. В коридорах, у столовой, в раздевалке, у лифта и даже у туалетов. Негр, переодетый в Деда Мороза, объявлял очередной конкурс и приглашал на сцену всех желающих, ставил новую песню.

Катя искала Мишу, прикрывая рукой мокрые пятна на груди. Он стоял у лифта, возился с мобильным телефоном, изредка поднимал глаза, наблюдал за танцующими. Заметив Катю, он на секунду замер, потом удивился. Она подошла ближе и что-то сказала ему на ухо.

Я смотрела на них с верхней ступеньки лестницы, сквозь перила. Миша убрал телефон в карман и обнял Катю. Обнял так, будто смущался, будто был готов исчезнуть, оттолкнуть ее в любой момент, будто боялся и не хотел, чтобы их видели вместе. Они оказались одного роста, худые и высокие. Катя танцевала с закрытыми глазами, впиваясь пальцами в спину Миши до такой степени, что белели пальцы. Их пара вяло двигалась недалеко от стеклянной стены, и даже в едва заметном отражении они казались нелепыми и нескладными, а Катины руки на его спине – неуместными и ненужными.

Вернувшись, Катя долго не могла прийти в себя. У нее дрожали губы и тряслись руки. На пять минут ее мир переместился на ладони и кончики пальцев. Она рассказала, что Мишин свитер был шершавым на ощупь и теплым, а еще от него приятно пахло.

Катя прижалась к его груди, сначала неуверенно и осторожно, будто проверяя: оттолкнет, или нет. Миша не оттолкнул. Через пять минут, сидя рядом со мной, Катя все еще чувствовала, как он обнимал ее. Хотелось повторить, отмотать назад, поймать момент, когда руки впервые коснулись спины.

Катя была счастлива малым.

За семестр ее отношения с группой немного наладились. Кате даже предложили полететь в Египет, чтобы там вместе встретить Новый год. Кате едва хватало денег, чтобы оплатить второй семестр учебы, поэтому было решено занять – у всех понемногу.

– Это мой единственный шанс переспать с ним, – говорила Катя, сидя на крышке унитаза в нашей квартире и закуривая сигарету. Я сидела напротив, забравшись с ногами в кресло у стены, и стряхивала пепел в банку из-под кофе. – А потом уже все равно, что будет. Иногда мне кажется, что я готова просить его об этом, умолять и стоять на коленях, чтобы он хотя бы один раз переспал со мной. Готова биться головой о стену, готова даже, наверное, пойти к ведьме какой-нибудь, приворот сделать… Но говорят, что дорого очень, а я и так вечно без денег.

– Я читала, что это опасно. Для вас обоих. Ты не боишься?

– Мне все равно, – выпускала дым Катя и наливала себе вина из бумажного пакета. – Я знаю, что за это придется заплатить. Разве люди не расплачиваются годами одиночества за несколько недель натурального счастья? Все платят за свое счастье. И те, кому оно досталось в подарок. И те, кто купил его по объявлению на сто сорок пятой странице журнала «Антенна». Я не вижу разницы. В любом случае будет больно. Всегда.

Катя задумалась, взгляд застыл, став почти стеклянным.

– Хочешь, покажу тебе фотографии отеля, где мы будем жить? – спросила она, придя в себя.

Я принесла ноутбук. Мы сидели на полу в коридоре. Здесь лучше всего ловилась соседская беспроводная сеть, на которую забыли поставить пароль.

Катя допивала вино, тут же забыв про египетский отель, и показывала мне фотографии из эротической группы в социальной сети. Эротика на грани порнографии. Или порнография, приправленная каплей чувств и эмоций. Катя не мечтала о чем-то особенном.

Предел мечтаний – высокий небрежно-лохматый брюнет с насмешливыми глазами. Красивый хулиган, нахмуривший лоб, в красно-белом костюме автогонщика, держит в руках шлем с автографом Михаэля Шумахера. Сто восемьдесят пять сантиметров счастья. Он носит смешные, будто детские, шапки, пропадает на соревнованиях по картингу и ралли, путешествует по России на черной Toyota Camry, всегда с друзьями и никогда – один.

Его друзья иногда шутят, что Camry ему не к лицу, а он только смеется, кривляясь за рулем, и отвечает, что они с Camry – идеальная пара.

– Его девушка не летит с нами в Египет, – сказала Катя, выливая в стакан остатки вина, и достала из кармана двухрублевую монету. – Если выпадет орел, то мне повезет.

Зажмурилась, подкинула. Монета упала и покатилась по дуге в мою комнату. Там, столкнувшись со стеной, она дала Кате ответ и застыла.

– Орел, – удивилась Катя, не веря глазам.

Позже она допивала вино и отправляла Мише по электронной почте порноснимки, которые показывала мне двадцать минут назад. Она писала, как сильно хочет его, показывая на примерах, в каких позах они будут заниматься сексом в Египте после захода солнца. Катя не была уверена. Катя знала, чувствовала, что так будет. Может, это все от вина, а может, просто по-детски, наивно верила в новогоднее чудо, пусть даже без снега, елок и морозов.

Когда она уходила, я подарила ей новую туалетную воду – вместо той, что забрала и выкинула в день нашего знакомства. Новый сиреневый флакон с атласной розой под крышечкой. Запах был стойким, как нравилось Кате, и пьяняще сладким.

Она сказала, что возьмет их с собой в Египет.

Из Живого Журнала Оксаны Смотровой

– Я подрабатываю фотомоделью с прошлого лета, – рассказывала Кристина, сидя в кровати и наливая себе обезжиренное молоко в бокал для вина. «Так намного вкуснее», – часто говорила она. – Закончила десятый класс, похудела на десять кило, разбила копилку и потратилась на фотосессию у нормального фотографа. Потом загрузила фото на сайт один, где модели и фотографы тусуются, и у меня получилось. Сначала, правда, много снималась TFP. Это хорошая возможность для начинающих моделей и фотографов. Новые фото для портфолио, и никто никому не платит. Меня часто приглашали. Может, тебе тоже попробовать?

– Нормально платят?

– Неплохо. Главное – начать. Я знаю одного фотографа. Берет дорого, но снимает так, что закачаешься. Он бывает в студии недалеко от станции. Знаешь, кирпичный двухэтажный дом?

– Ну, да. Там парикмахерская на первом этаже.

– А на втором студия. Еще у меня телефон его есть. И сайт. Можем позвонить после праздников и все узнать. Первые фото должны быть крутыми. У тебя есть деньги?

– А сколько нужно?

– Ну, косарей пятнадцать как минимум.

– Блин. Я вообще копила, чтобы на море поехать летом. После поступления.

– Вот заработаешь и отдохнешь на новогодних каникулах. Давай, решайся! Поработаешь, отвлечешься.

– После экзаменов.

– Договорились.

Когда я уходила домой, Кристина вручила мне пакет с десятком каталогов одежды, рекламных плакатов и буклетов, для которых она снималась в течение года. Было там и несколько дисков с сотнями фото с презентаций косметики в торговых центрах, открытия свадебных салонов, автомобильных выставок.

Кристина не упускала ни одного шанса подработать, чтобы пополнить свое портфолио новыми интересными проектами.

Свою подработку Кристина скрывала от одноклассников. Снималась на выходных с утра до вечера или в будни по вечерам. К урокам готовилась по ночам.

Родители смотрели на это сквозь пальцы, половину заработка Кристина отдавала им. Единственный запрет – сниматься ню. Кристина злилась, грубила, морщилась, не хотела слышать об этом. Тем не менее ей было интересно, да и предложения принять участие в съемке ню поступали нередко. Кристина отказывалась, стеснялась, боялась, а потом жалела.

– Вот посмотри на меня! Я высокая, тощая, некоторые, я знаю, говорят, что страшная. В старой школе, когда я выходила к доске, парни за спиной шептались: «Посмотрите, вторая доска вышла». Я все слышала, но виду не подавала, а ночами плакала. В нижнем ящике стола лифчик прятала два года, надеялась, что у меня когда-нибудь вырастет то, что можно будет в него положить. Хрен. Если я что и клала в него, так это куски ваты. Достану, примерю перед зеркалом, опять разревусь… Никому не говорила об этом, молча переживала, пока моделью работать не пошла. Со мной тогда девчонка еще работала, Танька, грудь меньше кулака ребенка. Она не красилась и не носила бюстгальтер, мужики чуть ли не дрались из-за нее, и не какие-то там подростки, а нормальные такие. Не олигархи, нет, а нормальные парни. А знаешь почему? Потому что себя любит. Она рассказывает мне об этом, а я в слезы. Успокоила, приказала «забить» на это, брать с нее пример. У меня получилось. И у тебя все получится. Ты девчонка умная.

– Ты давно с ним знакома? – спросила я Кристину, глядя на фотографа, имени которого я еще не знала. Когда мы пришли в студию, он едва бросил на нас отсутствующий взгляд и вновь углубился в съемку.

Непрерывно срабатывала вспышка, щелкал затвор, менялся фон, в центре которого стояла высокая и тощая модель. Дикий начес на медно-рыжих волосах, большие темно-вишневые губы и десятки или даже сотни блестящих бус на шее. Их было так много, что мы не сразу заметили, что девушка была голой.

– С прошлого года, – ответила Кристина, выходя с сигаретой в коридор. – Он гениальный. Не только фотограф. Ему всего тридцать три, а он уже почти профессор, представляешь? Преподает историю.

– Да ладно?

– Да. Не думай даже.

– Что? – не поняла я. – Ты о чем?

– Все ты поняла, – выдохнула Кристина. – Делай что угодно, только не влюбляйся в него. Проблем потом не оберешься. Не советую.

– Он женат?

– Разведен. Давно уже. Лет десять, наверное.

– Скажи хоть, как его зовут.

– Игорь.

В этот момент фотограф, то сидевший на корточках, то почти лежавший на полу, встал на ноги, выпрямился и бросил на нас второй бессмысленный взгляд. Отросшие черные волосы завиваются на концах, едва заметная проседь на висках, темные и четкие, будто нарисованные уверенной рукой опытного художника, брови. Две быстрые идеальные линии, которые не повторишь, даже если очень захочешь.

У фотографа были сильные, подкачанные плечи и руки, у шеи выпирали ключицы. Он фотографировал в одних джинсах, небрежных, дырявых, потертых – бывших когда-то дорогими. Они висели на бедрах. Казалось, еще пара шагов, и он их потеряет. Игорь ходил босиком и наступал на штанины ногами…

Сильный, молчаливый, странный, небрежный и какой-то немного дикий. На шее блестела цепочка, а на плече вился непонятный орнамент. То ли завитки, то ли буквы непонятного шрифта.

Казалось, я могу стоять так целый день, неделю, месяц и просто смотреть, наблюдать за ним, как за диким и опасным животным. Опасным и интересным. Настолько, что хочешь подойти ближе и дотронуться рукой. Проверить – укусит ли?

– Ты с ним уже спала? – спросила я.

– Нет, – отмахнулась Кристина. – Но я недавно видела девку, с которой он ездил отдыхать в середине июля. Она его аспирантка. Не помню, как зовут. То ли Лера, то ли Вера. В общем, у него есть одно любимое место на Черном море, деревня какая-то. Вот он туда с пяти лет каждое лето ездит. Только туда почему-то. И никуда больше.

– Кристин, а скажи, на сколько лет я выгляжу?

– Если накрасишься, на двадцать. Ты что хочешь?

– Он ведь не будет спрашивать у меня паспорт.

– А вдруг спросит?

– Скажу, что забыла или что не ношу его с собой. Скажу, что мне девятнадцать недавно исполнилось. Привру на два года.

– А вдруг он догадается? Ты его совсем не знаешь. Мне иногда кажется, он людей насквозь видит. Но дело твое. Я тебя предупредила. Не хочешь проблем – не связывайся с ним. Только фото.

– Я не боюсь проблем, – улыбнулась я, а потом добавила: – И ты не бойся. Я в него не влюблюсь. Ты ведь знаешь, что мне нравится твой брат.

– Сама виновата.

– Я знаю.

– Ладно, пойдем, ты выберешь себе что-нибудь и переоденешься. Он должен закончить через полчаса.

Кристина затушила сигарету, и мы вернулись в студию. Она подвела меня к длинному кронштейну, где висели десятки цветастых нарядов.

– Здесь много, выбирай… – приговаривала Кристина, нервно перебирая тряпки на вешалках. Достала платье из мешковины, повертела, поморщилась, отправила на место. – Может, тебе вот это? – Она показала кукольно-розовое платье в крупный белый горох с пышными рукавами. – Эти платья заказывали в магазине для взрослых. Оно называлось «Сладкая девочка». Так мило.

Кристина смеялась.

– Мне ничего не нравится, – честно призналась я.

– Посмотри еще, – настаивала Кристина.

– Наряды полнейший отстой. Я буду сниматься как есть.

– Ню?

– В джинсах и белой майке, – ответила я. – Хотя…

– Что?

– Почему бы и нет?

– Ты серьезно?

– Да, – кивнула я и добавила с вызовом. – А что? Я в себе уверена. Я ничем не хуже этой, в бусах.

Кристина задумалась.

– Что, тебе слабо?

– Не слабо, – ответила Кристина через минуту, снимая с себя кофту и оставаясь в полупрозрачной черной майке.

– Краситься тоже буду сама. Тебя накрасить?

– Если бы ты была парнем, Дима бы тебе уже врезал.

– Но, к сожалению, я девочка, и поэтому он просто целуется со мной. Иногда.

Тем временем Игорь закончил фотосессию. Полуголая модель, с ног до головы увешанная бусами, уставшая, пришла переодеваться в примерочную. Я достала косметику и села на пол у широкого зеркала во всю стену.

Я могу накраситься в любых условиях, даже стоя в электричке или в маршрутном такси рано утром. Крашусь с двенадцати лет. Сижу в этой обшарпанной студии на полу, наношу тон быстрыми движениями, мягкой кистью, рисую идеальные черные стрелки на веках, распускаю волосы и думаю о том, как мне жалко денег.

Кристина сказала, что Игорь берет пятнадцать тысяч за два с половиной часа съемки.

– Ну, здрасьте! – прозвучало у меня над ухом. Голос мужской, приятный, наглый. Я пока не видела его лица, но видела голые ноги. На левой штанине он стоял загорелой ступней со светлым следом от сланца; правая была небрежно подвернута почти до колена. Он курил, держа сигарету левой рукой, на безымянном пальце простое тонкое обручальное кольцо. Золотое.

Я подняла глаза и открыто посмотрела на него. А он – на меня. Долго, оценивая, медленно поднося к губам сигарету. Карие глаза, цвета темного меда, внимательные, насмешливые.

– Добрый день, – ответила я и отвернулась.

– Ну и как нас зовут? – интересовался Игорь.

– Оксана.

– Как будем сниматься?

– В джинсах и майке, – пожала плечами. – Можно и без.

– А не боишься?

– А надо?

Игорь улыбнулся и, поднявшись на ноги, отошел в студию. Он был мужчиной-вызовом. Не тем, в кого надо влюбляться. Не тем, за кого надо выходить замуж. Не тем, от кого нужно рожать детей. Именно вызов. Игра, борьба, соревнование с самой собой. Смогу ли я? Получится ли?

– Через десять минут можем начать. Будешь готова, подходи.

Кто-то любит загадывать на мелочи – на песни по радио, на подброшенные вверх монеты, на погоду и совпадения чисел.

Я люблю брать себя на слабо.

– Сколько тебе лет? – крикнул Игорь из студии.

– Девятнадцать, – прокричала в ответ.

Кристина строго посмотрела на меня. Игорь промолчал.

Снимались три часа. Каждые тридцать минут Игорь бегал курить на лестницу. В конце я заплатила ему. Он сказал положить деньги под угол своего ноутбука. Пять тысяч были настоящими, а десять – двумя закладками, купленными за пять рублей в газетном киоске на железнодорожной станции.

– Тебя подвезти? – спросил Игорь, натягивая серый свитер на голое тело и застегивая часы на левой руке. – Темно уже.

Я согласилась, хотя могла дойти пешком за десять минут. В машине играл сборник песен Битлов. Я переключила на радио и долго вертела ручку настройки.

– Тебе ничего не нравится, – сказал Игорь.

– У меня хороший вкус, – улыбнулась я.

– У меня тоже.

Он остановил машину у круглосуточного магазина в конце Московского шоссе. Я молча вышла, захлопнула дверь и обернулась.

– Ты считаешь себя гениальным? – спросила его, наклонившись к окну.

– А ты считаешь себя крутой?

– Круче тебя, да.

– Спокойной ночи.

Поднимаясь по лестнице на четвертый этаж, я уже знала, что фотограф позвонит. Не пройдет и пяти дней, и я снова услышу его наглый голос в телефонной трубке.

Глава восьмая

– Это будет первый Новый год, который я встречу не дома, – сказала я, сидя на полу между десятком картонных коробок с разноцветными прозрачными шарами.

– Ты уже взрослая, Мари. Не грусти, у тебя есть я.

Мне было мало Игоря.

Иногда так получается, что с появлением в жизни одного человека, из нее как-то исчезают несколько других.

В конце декабря мы наряжали елку в его квартире. Елка была старой, искусственной, Игорь достал ее с антресолей. Длинная картонная коробка, перевязанная грубой веревкой. Там же были коробки с елочными игрушками. Я сидела на коленях под елкой и подолгу разглядывала каждый прозрачный шар, каждую блестящую шишку, каждый снежный домик. Ни одной современной игрушки.

Я подавала их Солодову, чтобы вешал на верхние ветки, куда я не могла дотянуться. Он часто целовал меня в макушку и в нос, крепко прижимал к себе. Я закрывала глаза и улыбалась, ловя момент счастья, явного, горячего и острого, как осколки елочной игрушки.

Дома я давно не наряжала елку. Обычно ее украшали родители и брат, а я ходила мимо и скучала по временам, когда считала недели и часы до того дня, когда поставят елку и можно будет ее нарядить. Нарядить лучше, непременно лучше, чем в прошлом году, чтобы пришли гости и ахнули, чтобы ни у кого такой не было…

Новый год встречали на даче в компании друзей Игоря. Тесный деревянный домик, выцветший на солнце, бледно-зеленый – кроватей, раскладушек и диванов едва хватало на десять человек.

Я не помнила друзей Игоря по именам. Запомнила только Илью, бывшего музыканта неизвестной группы, с девушкой-балериной и Женю – родную сестру Димы. Женя была лучшей подругой бывшей жены Игоря. Я не нравилась ей.

Всем друзьям было за тридцать. Они не замечали меня. Сначала было обидно, а потом спокойно. Хорошо, что не трогают, не просят говорить тосты, не втягивают в свои разговоры и споры – все равно мне нечего было сказать. Несколько раз за ночь я ловила себя на мысли, что чувствую себя взрослой рядом с ними, тридцатилетними. Об этом хотелось скорее написать школьным подругам, похвастаться, дождаться ответа и новых вопросов. Мне казалось, я особенная. Может, лучше, или умнее, или даже круче – пока ровесницы встречались с мальчиками, мне удалось соблазнить взрослого мужчину, и не просто мужчину, а своего преподавателя.

А потом появилось оно. Внезапно, посреди всеобщего пьяного и громкого веселья, под песни из новогодних телепрограмм. Сидя за столом, я глядела в окно за спиной Жени, видела светящиеся золотом занавески соседской дачи. За шторой стояла елка, мигала разноцветными огоньками.

Это чувство спустилось с ее верхушки, беззвучно, по мохнатым веткам, шутливо раскачиваясь на каждом блестящем хрупком шаре, смотрело на свое искаженное отражение и шло дальше. Подоконник, соседское окно, покосившийся забор. Чувство перебиралось медленно и осторожно, будто боясь – как девчонка, что дружит с мальчиками, впервые лезет за ними через забор, убегая от чужих, так и чувство – боялось, оглядывалось, после чего делало один смелый рывок, решающий шаг, прыжок на другую сторону. Прошло несколько шагов, оставив за собой цепочку следов на снегу, подтянулось у окна, открыло створку и оказалось в комнате, совсем близко – так близко, что леденели пальцы на руках. Оно кралось тихо за спинами людей, которых я видела второй раз в жизни, чьих имен не могла запомнить, сопело в затылки, обходило углы, присматривалось, думая, к кому подойти, кого выбрать себе в пару на эту ночь, на этот год, или даже два.

И оно выбрало меня. Чувство тупой грусти обнимало так крепко, что хотелось плакать от несуществующей боли, отпихивать его липкие сильные руки, кричать, биться в истерике и бежать. Бежать куда-то, неважно куда, но далеко. Бежать прямо сейчас, без шапки, по снегу, со всех ног – туда, где тебя обнимут не чужие, а родные знакомые руки, погладят по голове, нальют горячего молока, вытрут слезы, уложат спать в комнате с елкой и скажут, что все будет хорошо.

Первый Новый год, который я встречала не дома, был самым грустным и одиноким за все восемнадцать лет.

Первый Новый год без брата.

Мы ушли спать в три часа ночи. Нам досталась небольшая комната в правой половине дома. Две узкие кровати с тумбочкой посередине. На второй спала Женя в одежде.

Мы легли не раздеваясь. В полусне я отправляла друзьям сообщения, поздравляя их с Новым годом. Засыпая, вспомнила о Кате – как она там, в Египте? Стоило о ней подумать, как от нее пришел ответ. Катя писала, что невыразимо, безумно, страшно, безгранично и безнадежно счастлива, и что это лучший Новый год в ее жизни.

Я улыбалась, читая сообщение. Игорь без слов забрал телефон у меня из рук, отключил его и положил на тумбочку у кровати.

После Нового года я перевезла к Солодову свой нетбук, книги, зубную щетку и часть одежды. Мы жили вместе четыре дня в неделю. Он работал, я училась, по выходным пропадали в студии с девяти утра до двенадцати ночи.

Благодаря группе в социальной сети клиентов и работы становилось больше. Игорь фотографировал, я ему помогала, обрабатывая снимки до четырех часов ночи. Несколько дней в неделю Оксана заставала меня спящей за столом перед потухшим экраном нетбука.

Фотография приносила неплохие деньги. Игорь отдавал мне треть нашей выручки с каждой фотосъемки. Я смогла не только оплатить второй семестр учебы в институте, но и продолжать снимать квартиру с Оксаной.

С Игорем в студии я проводила все свое свободное время. Он встречал меня с электрички после занятий, и мы сразу шли в студию. Собирали старый хлам по знакомым – печатные машинки, телефоны, часы, мягкие игрушки, посуду, чемоданы, антиквариат, украшения, винтажные платья, обувь и сумки. Игорь умел составить композицию и образ из, казалось бы, кучи бессмысленного хлама.

Я таскала модные журналы и книги о фотографии, распечатывала лучшие снимки и вешала на свободные стены; приносила диски с музыкой, покупала лучший кофе, бельгийский шоколад, ром и вино; помогала Солодову выбирать и заказывать новые фоны, брать на прокат костюмы и наряды, отвечала на звонки и записывала на съемку.

Здесь были даже несколько пар домашних тапочек, два дешевых синтетических пледа, бокалы для вина и пара чашек, микроволновая печь и кофеварка.

Я делала все, чтобы фотостудия стала нашим вторым домом. Уютным и родным местом, где можно было не только работать, но и жить. Или ночевать иногда.

У меня получилось. Клиенты и модели уходили довольными.

Оставалось только одно – придумать название для нашей студии и нарисовать вывеску. Игорь предложил назвать просто «Студия 13» – по номеру дома, в котором она находилась.

Черно-белое фото Оксаны, сделанное в конце лета, нравилось мне больше всех. Не то чтобы оно было у Солодова самым лучшим. Мне казалось, оно больше всего подходит для вывески.

Оксана в джинсах и простой белой майке сидела на высоком стуле. Взъерошенные темные кудри и неподдельный смех.

Плакат отпечатали и повесили на уровне второго этажа.

Глава девятая

– Все началось еще в автобусе, когда нас везли из аэропорта в отель. Мы пили ром из дьюти-фри, один на двоих, прямо из бутылки. Он развалился в кресле, положив голову мне на колени. Я перебирала пальцами его волосы. Они мягкие и вьются на концах, когда сильно отрастают. Но ему идет. Он рассказывал что-то про картинг и про рок-группу, в которой поют его друзья, а я смотрела на его лицо, пытаясь запомнить, впитать каждый миллиметр его кожи, каждую веснушку на лице. Запомнить и защитить от стирания, чтобы и через десять лет закрыть глаза и представить его – таким, каким я запомнила в те минуты. Мне казалось, я приняла витамин счастья.

Я наклонилась и поцеловала его. Чуть ниже виска, в место, где только начинают выпирать скулы. Для меня это, наверное, самое любимое, что есть в его лице. Ты не представляешь, сколько раз я мечтала поцеловать его именно туда, сколько раз я представляла себе этот момент, когда мои губы коснутся его кожи… Для меня это было интимнее, сокровеннее и важнее, чем просто поцелуй в губы или секс. Когда я поцеловала его туда, он прикрыл глаза и улыбнулся. Сонной и сладкой улыбкой. Похоже, ему было приятно. Я видела фото в Интернете. Брюнетка целовала его туда же, в то же место, чуть ниже виска…

Мы лежали на кровати под пушистым цветастым пледом. Катя рассказывала про неделю в Египте. Она почти не загорела. Загар не хотел прилипать к светлой коже. Только щеки и лоб едва покраснели, а еще плечи и узор от босоножек на ногах.

– Когда мы первый раз поцеловались, я заплакала и даже не заметила этого. Он провел пальцами по моей шее и сказал, что я приятно пахну, и поцеловал, не открывая глаз. Я не думала плакать, но эта дурацкая слеза… она скатилась по щеке, остановилась у подбородка и упала ему на шею, чуть выше ключицы, рядом с родинкой. Покатилась ниже. Миша не заметил…

Мы почти не вылезали из постели. Мы себя не контролировали, с трудом понимали, что с нами происходит. У меня не было сил, но я все равно не могла заснуть. Он засыпал, я смотрела на него, а потом уходила к себе. Боялась спать рядом с ним. Точнее, боялась проснуться рядом с ним, и что он не обрадуется, увидев меня.

В конце недели, за день до отъезда, я вылезла на пляж и сразу обгорела. Миша мазал мне спину бальзамом от ожогов, заваривал зеленый чай, расчесывал волосы перед зеркалом, аккуратно так, бережно, каждую прядь, потом заплетал косу, а я смотрела на отражение и хмурилась. В зеркале были не мы. Кто-то другой вместо нас, но не мы…

В последнюю ночь Миша рассказал, что недавно его бросила девушка, что он пытался ее вернуть, но она не хотела ничего слушать. Говорил, что, может быть, у нас с ним что-нибудь получится. Потом он уснул, и я сфотографировала его на мобильник.

Мы прилетели вчера утром, но он еще не звонил.

Миша не позвонил и на следующий день, и через неделю. Катя боялась появляться в институте. Она не готовилась к экзаменам и почти не вылезала из постели. Она только спала, пила кофе без молока и сахара, курила в форточку и раз в день, между двенадцатью и половиной первого, спускалась вниз – купить сигарет, бульонных кубиков и банку слабоалкогольного коктейля. Шла первая экзаменационная сессия, а Катя пила каждый день. Она уже не помнила, как это – не пить.

Ей звонили однокурсники, интересовались здоровьем. Катя отвечала, что приболела и будет позже. Ей верили и желали выздоровления. Звонили многие. И парни, и девушки их группы. Катя удивлялась, что о ней так беспокоятся, но в целом ей было все равно. Единственное, что ее волновало, это Миша. А он не позвонил. Ни разу.

– Я хочу позвонить ему, – сказала мне Катя, когда я пришла к ней в пятницу. Она еще больше похудела, ключицы болезненно выпирали под серой кожей в мурашках и мешковатой черной майкой. Ее хотелось обнять, укутать в теплую кофту, согреть и накормить. Она выглядела худым измученным ребенком с синевой под глазами и тонкими руками. – Я не могу так больше. Мне страшно. Руки дрожат, стоит только подумать о том, что услышу его голос. Так страшно, что даже тошнит немного. Можешь держать меня за руку, когда я буду говорить с ним?

– Хорошо, – согласилась я. – Звони ему.

Казалось, весь ее страх и волнение передались мне через ладонь. Мы обе боялись, обе думали, что сказать, обе считали гудки в телефонной трубке, обе ждали ответа. Катина рука была ледяной и маленькой, как у пятилетнего ребенка.

Катя успела сказать только слово «Привет»; все остальное говорил Миша. Я не знала, что именно он говорил, но судя по тому, как Катя сжимала мою ладонь своими ледяными пальцами, ничего хорошего я не ждала. Через две минуты Катя с застывшим лицом отключилась и со всей силы запустила телефоном в стену.

– К нему вернулась девушка, – объяснила Катя, уткнувшись лбом в колени и обняв их руками. – Мы не будем больше вместе.

Будто в замедленной съемке, лицо Кати исказилось в громком и отчаянном крике. Это был не плач, не просто слезы девушки, которой не ответили взаимностью, не слезы абитуриентки, провалившей экзамены в лучший университет страны, а просто крик ребенка, бьющегося и задыхающегося в истерике.

Катя ревела белугой и билась затылком о стену, а я не могла придумать, чем ее успокоить. Несмотря на красное лицо, чудовищную худобу и крики отчаяния, она не выглядела страшной. На измятой кровати, до боли сжимая в кулаках одеяло, сидела нескладная девочка-подросток. Катя выглядела не более чем на двенадцать лет.

Весь день до вечера она пила, чтобы набраться смелости и позвонить Мише, и теперь ее тошнило. Я отволокла ее в туалет и полчаса держала волосы, пока ее рвало. Кате стало легче, и скоро мы смогли нормально поговорить.

– Он говорил, что все для нее делает, а ей все равно. Что он ей не нужен. Я понимаю, даже если бы она не вернулась к нему и мы были бы вместе, Мише стало бы скучно со мной. Таким, как он, нравятся жесткие девушки, которым на них плевать, которые вьют из них веревки и держат на коротком поводке. А что я? Я бы просто любила его больше всего на свете и делала бы все, чтобы ему было хорошо со мной. А ему ведь этого не нужно…

На память о неделе в Египте у Кати остался лишь компакт-диск с тремя десятками фото с пляжа, которые она успела сделать в последний день отдыха. Она спрятала их в шкаф под чемодан с одеждой – вспоминать те жаркие семь дней было невыносимо. Такого у Кати никогда не было, и она знала, что уже не будет.

Я думала, Катя еще на месяц поселится под одеялом на своей кровати, но на следующий день она впервые за год появилась в институте. Собрала волосы в небрежный высокий пучок, закрасила синяки под глазами и блестяще сдала сразу два экзамена, а столкнувшись в коридоре с Мишей, сделала вид, что между ними никогда ничего не было.

В этот момент я готова была аплодировать ей стоя.

До Нового года Катя могла не появляться в институте неделями. Иногда она приезжала ко мне. Мы сидели в туалете, курили, пили один коктейль на двоих из жестяной банки и говорили.

Катя жаловалась на проблемы со сдачей зимней сессии: англичанка не допустила до экзамена, замдекана не давал допуск, грозил отчислением. Так продолжалось около месяца, а в начале марта Катя сообщила, что ее отчислили. Она уже написала заявление на восстановление, заплатила деньги, а приказ до сих пор не вышел, хотя должен был выйти еще неделю назад.

На следующее утро в студии я рассказала обо всем Игорю. Про Египет, про Катю, про экзамены.

– Поможешь ей? – спросила я. – Она моя лучшая подруга, она не глупая, просто…

– У меня есть знакомая в контрактном отделе, надо позвонить ей, спросить, узнать про твою… Катю. Знаешь, не обижайся, но она мне не нравится.

На следующий день Игорь познакомил меня с Верой. На встречу она пришла лохматой, невыспавшейся и злой. Мы обменялись телефонами и договорились встретиться в среду во внутреннем дворе на большом перерыве.

После она болтала с Игорем, громко смеялась. Игорь улыбался и шутил, вспоминал общих знакомых, преподавателей, студентов. Их диалог был сочным и плотным, как спелое яблоко – я не могла вставить слово, да и говорить мне было нечего. Я стояла рядом, слушала, смотрела то на Солодова, то на рыжую Веру.

Я ревновала, но Вера мне нравилась. Рыжая, резкая, веселая.

В среду мы ждали Катю во внутреннем дворе. Вера постоянно курила, ругалась и говорила, какое сильное у нее похмелье. Катя пришла к концу перерыва, смущенно улыбнулась – «проспала» – и попросила сигарету. Я оставила их вдвоем и ушла на пару, скрестив за Катю пальцы.

Катя позвонила вечером и сказала, что приедет на пару часов. Позже, сидя на крышке унитаза, она рассказала, как все прошло.

– Я сняла деньги, купили коробку конфет и пошли в контрактный отдел. Вера какая-то странная, противная. Кажется, у них с Солодовым что-то есть, ну да ладно. В общем, пошли в контрактный отдел к этой стерве, дали ей денежку и конфеты. Она залыбилась сразу, посмотрела приказы, сказала, чтобы завтра подошла в деканат и подписала его, мол, все будет.

– А что ты про Солодова хотела сказать?

– Вера меня потом к нему повела, посоветоваться, что дальше делать. Классный мужик он на самом деле. Он ведь мне еще зачет не поставил, а тут сказал, что поможет, поставит, не принимая. В общем, как восстановят, нужно будет оставшиеся экзамены сдавать…

– Сколько их у тебя?

– Три, – улыбнулась Катя, закуривая третью сигарету. Едва заметно пахло освежителем воздуха и табачным дымом. Кате нравился второй компонент и оба вместе. Я рукой отгоняла дым, незаметно и тихо, будто стесняясь. Два с половиной месяца назад я бросила курить – Солодов настоял.

Иногда, в компании Оксаны, я позволяла себе половину сигареты, после чего долго мыла голову, много раз намыливая лимонным шампунем, смывая, а потом снова намыливая. Не хотела, чтобы Солодов догадался.

Теперь, когда я сидела напротив Кати, мне стало все равно. Я взяла сигарету и впервые за две недели затянулась.

Катя звонила раз в две недели, рассказывала, как продвигается дело, курила в трубку, ругалась, но в основном была всем довольна.

Солодов и Вера помогали ей. Я часто видела, как они втроем стояли во дворе, курили и смеялись. Все трое смеялись. И говорили. Смотрела на Катину руку, на два пальца, зажавших сигарету, на два ногтя, покрашенных в оранжевый цвет, и отворачивалась, пытаясь не обращать внимания на уколы ревности.

Вот бы подойти туда, стать рядом и тоже говорить, слушать, смеяться… Другие почему-то могли. Могла Вера, могла Катя, могла любая другая студентка, а я не могла. Боялась выдать себя и Игоря, не хотела проблем себе и ему, закрывала глаза и уходила в полупустую аудиторию. Холодную, неуютную, без отопления.

Там садилась на последний ряд, застегивала куртку и засыпала на несколько минут. Ближе к началу пары приходили однокурсники, кидали сумки на парты, что-то кричали, а кто-то даже пел.

Просыпалась, а рядом сидела Катя, и пахло сигаретами. Она ела соленый арахис, облизывала пальцы и готовилась к экзамену по страноведению по сборнику шпаргалок – тоненькой брошюре в тридцать страниц.

Она готовилась к экзаменам в дни сдачи. Стоя во дворе с сигаретой, сидя в буфете и грея руки о стакан с кофе, дожидаясь очереди в кассу, чтобы купить пакет арахиса, толкаясь у ксерокса, Катя листала чужие лекции и учила, учила, учила, а потом сдавала.

Я видела, как Игорь ходил в деканат, лично говорил с замом, брал допуски. Катя в это время стояла под дверью, бледная, испуганная, чуть не дрожала от страха – боялась, что зам ее не допустит. Но через минуту появлялся Солодов и молча пихал ей стопку экзаменационных листов с подписью зама.

– Заполняй, – говорил он. – Число не ставь. Поставишь, когда сдашь. Поняла?

– Поняла, – кивала Катя, отбегая к окну, чтобы удобнее было писать.

Оксана сидела на полу своей комнаты и медленно ставила одну за другой фишки старого домино, которое нашла в одном из тяжелых ящиков в своей комнате. Домино было детским, вместо точек – фрукты да ягоды.

– Ты кто? – угрюмо спросила она, не поднимая глаз. – Я скоро забуду, как ты выглядишь. Замуж еще не собираешься?

– Нет. – Я села на диван рядом с ней, поджав по себя ноги. – С чего ты решила?

– Просто тебя не было больше недели, вот я и подумала. Хотя нет. Ты не выглядишь довольной. Он тебя обижает?

– Нет, я просто очень устала. Днем я учусь, вечером в студии, перед сном готовлю ему ужин и постоянно обрабатываю фотографии. В прошлом месяце было восемь свадеб. Все просмотреть, отобрать лучшие, обработать, записать на диски. А еще нужно готовиться к семинарам и контрольным.

– Ты об этом мечтала, когда ехала в Москву?

Я пожала плечами и закрыла глаза.

– Чего ты хотела сама?

– Учиться, тусоваться и любить.

– А что ты делаешь по факту?

– Только люблю, но даже на это у меня нет сил. Это наше общее и любимое дело, но иногда его так много, что оно начинает вытеснять все остальное. Я боюсь сказать ему, что устала.

– На твоем месте я бы уже давно от него сбежала, – сказала Оксана. – Но сначала забрала бы свои деньги.

Я открыла глаза. Бесконечность из фишек домино.

– Интересно, что будет, если толкнуть одну из них? – спросила Оксана.

– Толкни, – улыбнулась я.

– Утром. А сейчас тебе надо спать. Пойдем, я постелю. Кстати, твоя подруга так и не вернула деньги, которые ты ей одолжила?

– Пока нет, – вздыхала я и плелась за Оксаной в свою комнату. – Ей сейчас сложно. Отдаст, когда сможет.

– С первой пенсии она тебе их отдаст.

– То есть?

– То есть она тебе их не отдаст.

– Почему?

– Потому что просто не отдаст. Это нельзя объяснить. Смирись с этим и снимай дальше свои свадьбы.

Лежа под одеялом и засыпая, я думала о свадьбах и бывших хозяевах квартиры. Мне снилось, как взрослеет кудрявая девочка с черными глазами, как собирается на первую работу, как плачет на кухне каждый вечер – где-то между двенадцатью и часом ночи, влюбившись в чужого мужчину, как мать в ярко-розовом халате успокаивает ее, тоже плачет и курит, курит одну за другой.

Потом тот мужчина женится на ней и переедет к ним жить – в комнату, со шкафом во всю стену. Он будет носить ее на руках из комнаты в комнату, а девочка, уже взрослая, будет говорить по телефону, смеяться и поздравлять с днем рождения своих племянников.

Каждую ночь я засыпаю в двенадцать, просыпаюсь через сорок минут, а потом долго не могу заснуть, вспоминая в подробностях свои странные сны.

Глава десятая

Однажды в конце зимы Катя спросила меня, как это бывает, когда твоя любовь взаимна, когда уже не нужно играть в игры, когда просто можешь набрать его номер и сказать, что соскучилась, а он не испугается твоих чувств и ответит, что только сейчас думал о тебе.

Я не знала, что ей ответить. В свои восемнадцать лет я знала только светлую сторону любви. У меня был всего один парень. Плюс один мужчина. Меня никогда не бросали. Я не знала, что такое безответность. Мои чувства – и сейчас, в неполные восемнадцать лет, были абсолютно взаимны.

Всего двое мужчин к восемнадцати годам. В наше время считается, что это мало, и, скорее всего, я была намного менее опытна, чем большинство современных девушек в моем возрасте, но какая мне была разница, если мне достался лучший из всех живущих ныне мужчин?!

Я знала все о взаимности, но сказать мне было нечего.

Катя знала все о безответности.

И ей всегда было что рассказать, чередуя слова и паузы, во время которых она зажигала сигарету и будто замирала на время. Вся. Застывала и смотрела в точку, не двигаясь, пока вился вверх дым от сигареты. Тот же взгляд, как у Оксаны, только еще более грустный, холодный, отчужденный. Мне становилось не по себе от этих неподвижных глаз, в зрачках которых фокусировалась вся боль обратной стороны любви.

Три дня назад на общей кухне девятого этажа общежития два латиноса готовили мексиканскую паэлью. Пахло специями. Катя сидела на подоконнике и смотрела сверху на студенческий городок. Закрытые летние кафе, восточные закусочные, небольшие магазины и свет в редких окнах.

Миша ходил рядом, болтал с латиносами на их родном языке, смеялся, заглядывал под крышку и нюхал паэлью, напевая вполголоса какую-то знакомую песню на испанском.

Мы вышли в коридор. Группа латиносов и нигериец с короткими косичками стояли у открытой двери, дергались, танцевали под песню, что пел черный парень. Он прыгал на месте, что-то бормотал, хлопал в ладоши и щелкал пальцами, а все остальные, счастливые, глупые и пьяные, пытались повторять за ним. Мы подошли и присоединились к странным танцам.

После танца мы вместе вышли на балкон. Миша курил, глядя на ночной студенческий городок с высоты десяти этажей. Мне не хотелось курить, когда он рядом. Хотелось только одного – подойти сзади и обнять, скрестив свои руки чуть ниже его груди так, чтобы почувствовать его сердце в правой ладони.

– Не говори ничего. Просто молчи, – сказала Катя. – Я мечтала это сделать с тех пор, как увидела тебя летом.

Миша выглядел серьезным и ничего не ответил. Катя обняла его, скрестила руки под его грудью, прижалась лбом к спине и закрыла глаза. Она слышала его дыхание, а сердце ощущала под футболкой у большого пальца правой руки.

– Сердце бьется так, будто сейчас выскочит, – прошептал Миша. – Я даже спиной это чувствую.

Миша затушил сигарету, не докурив до конца, и обернулся к Кате. Она осторожно коснулась его губ, провела пальцем по нижней, по подбородку и шее, будто боялась, что он исчезнет, будто сомневалась, что он все еще рядом и он реален. Катя заметила свое отражение в его глазах. На нее смотрели две одинаковые грустные девочки с длинными растрепанными волосами. Они были все ближе и ближе, пока она не ощутила его губы на своих и язык во рту.

– Я не могу забыть, каждый день о тебе думаю… – тяжело дышал Миша. – Каждый день вспоминаю эту поездку в Египет…

Катя не давала ему договорить, закрывая рот поцелуем – поцелуем, по которому скучала, которого готова была ждать месяцами, который был желаннее и дороже всего, в который она вкладывала всю свою нежность, страсть, любовь, слезы, боль. Катя молилась, чтобы хоть частица, хоть капля ее чувств передалась ему через поцелуй, чтобы он заразился ею, как вирусом простуды или гриппа, хотя бы еще на неделю. Катя была согласна и на это, лишь бы снова хоть пару дней почувствовать себя любимой им. Поэтому она всегда целовала его так, будто этот поцелуй последний.

– Ты дьявол… – вздохнул Миша, целуя в лоб и держа в руках ее лицо.

– А ты моя болезнь, – плакала Катя. – Неизлечимая. От тебя не было вакцины, и нет лекарства, которое помогло бы мне. Когда я вижу тебя, мне хочется убежать, исчезнуть. Даже когда ты рядом, мне больно… Каждый раз, когда мы целуемся, я плачу… Каждый раз, когда мы занимаемся сексом, чувствуя твое тело, кожу, запах, силу, чувствуя тебя внутри себя, я умираю и воскресаю снова. А знаешь почему? Потому что ты не мой, никогда моим не был и никогда им не будешь. Но если бы ты чувствовал хотя бы сотую долю того, что я чувствую к тебе, то я бы смирилась с тем, что ты чужой и, наверное, стала бы немного счастливее…

– Я чувствую, Кать.

– Замолчи… – прошептала Катя, снова целуя его и размазывая слезы по щекам.

– Почему мы не встретились на два дня раньше?

– Что бы это изменило?

Кате хотелось сказать ему, что те два дня она провела с Вовой, что Вова ее любит, а она его нет. Что она завязывает глаза черным шарфом и спит с ним раз в неделю, представляя на его месте Мишу. Но Катя промолчала.

– Это изменило бы все.

Этой ночью Катя умирала и воскресала три раза. Впервые за три месяца она не завязывала себе глаза.

– Он меня и любит и не любит одновременно, – говорила Катя. – С ним рядом и счастлива, и несчастна. И живая, и мертвая. Вроде он есть, а вроде и нет. Иногда я сомневаюсь, что все это происходит со мной на самом деле. Это болезненный сон, от которого я не могу и не хочу очнуться. Стоит опоздать на пару дней, и ты уже живешь не своей жизнью, в чужих декорациях. Пытаешься играть какую-то роль, но у тебя не получается. И тогда ты начинаешь навязывать другим чужие роли, заставляешь играть по своим правилам, делаешь больно… У меня есть парень, который меня любит. Он аспирант, живет на девятом этаже. Он ничего не требует от меня, будто все понимает. Я прихожу к нему раз в неделю, и мы занимаемся любовью с завязанными глазами. Он думает, что это просто мой фетиш, моя странность, а на самом деле мне так проще представлять себе другого на его месте. Когда-нибудь он догадается, если еще не догадался.

Катя задумалась, затушила сигарету о стенку кофейной банки.

– Все еще будет хорошо, – сказала я. – Тебе ведь только семнадцать лет. Будет парень, с которым все само собой сложится. И не нужно будет завязывать глаза.

– Я это слышу с тринадцати лет, – улыбнулась Катя. – Пройдет десять лет, а я буду все еще слышать это. Сделай себе напоминание в телефоне и позвони мне двадцать восьмого февраля две тысячи двадцать второго года. Я люблю свой номер телефона и не буду его менять. Спроси меня, как дела, а я тебе отвечу, что все еще будет хорошо.

– Тебе нужно развеяться. Слушай, в воскресенье у нас нет клиентов в студии, и мы могли бы тебя поснимать. Хочешь?

– Я ни разу не снималась в студии.

– Вот и попробуешь.

Катя медленно ходила по студии, разглядывая все вокруг большими, чуть удивленными глазами. Она ничего не спрашивала и почти не говорила. Высокая, тонкая, в свободном вязаном платье в пол, с пушистыми волосами в пучке – Катя напоминала осторожную кошку, впервые попавшую в незнакомую еще квартиру.

Она разглядывала коллекцию шляп на верхней полке, брала в руки старые мягкие игрушки – красного оленя с желтыми рогами, серую мышь в клетчатом розовом платье, потрепанного плюшевого медведя, потом шла к вешалке с платьями.

Солодов перекладывал пирожные из пакета на тарелку, резал ветчину и сыр, ставил чайник, чтобы налить кофе. Я включила радио и достала из сумки камеру.

– Она такая странная, – прошептал Игорь, поглядывая на Катю у вешалки. – Мне кажется, она меня стесняется. И такая грустная… Я боюсь ее фотографировать.

– Почему?

– У нее необычное лицо.

– Что ты имеешь в виду?

– Что ничего хорошего из этого не выйдет.

– Тогда буду снимать я, – сказала я, открывая бутылку вермута. – А ты будешь помогать. Идет?

– Договорились.

– Я выбрала платье, – сказала Катя. Она стояла в проходе, немного ссутулившись и обняв себя руками, соединив носки ступней в потертых серых тапках. Были видны ее тонкие ноги. Катя уже не была мягкой кошкой, впервые попавшей в чужую квартиру. Теперь она походила на нескладную сломанную куклу.

Она выбрала пин-ап комплект из светло-синих шорт с завышенной талией, двойным рядом пуговиц спереди и красный топ, едва прикрывающий грудь. Катя сказала, что накрасится и причешется сама. Через полчаса она была готова к съемке. Катя только заплела две косы и подкрасила губы красной помадой. Она вышла босиком и остановилась ровно там, где было нужно.

Я сделала два пробных кадра. Катя даже не успела принять первую позу. Она только зашла в кадр и спокойно посмотрела в камеру.

– Посмотри… – я протянула камеру Солодову. Игорь неохотно встал с кресла и подошел ко мне. Я прокрутила ему отснятые кадры и подняла на него глаза. – Это ведь круто?

– Не получилось? – вздохнула Катя под светом ламп.

– Не волнуйся, – ответил ей Игорь, включая свою камеру. – Все отлично.

Кате даже не нужно было специально позировать. Достаточно было просто стоять в кадре и быть собой. Поворачивать голову на тонкой шее, вздыхать, хмуриться, ходить кругами, задумываться над чем-то своим.

Это было необъяснимо. Ее круглое лицо, по-детски пухлые щеки, большие прозрачные глаза, аккуратный нос и неестественно пухлые губы в красной помаде, мягкие светлые волосы в косах, ключицы, тонкие руки, длинные ноги – делали ее неземным созданием в кадре.

Ей не нужно было делать ничего, чтобы получать отличные снимки. Катя была красивым ребенком со взрослым взглядом, Катя была взрослой со взглядом ребенка, Катя была красивой, красивой какой-то ненормальной, нездоровой, странной красотой, не признать которую было невозможно.

Каждое движение, каждый поворот головы, каждый взгляд и настроение – все, что Катя делала или не делала, – было зафиксировано нашими камерами. Через два часа Катя не выглядела уставшей. Она сама налила себе вина в пластиковый стаканчик и выпила его за один глоток.

– Хочешь, выбери другое платье, – предложил Игорь. – У нас еще много времени, можем еще поснимать.

– Я не хочу платье, – ответила Катя, вытирая рукой губы и размазывая красную помаду по лицу.

– А чего ты хочешь?

– Я не знаю, как сказать… – смутилась она. – Мне как-то неудобно. Я бы хотела попробовать сняться голой.

Игорь посмотрел на меня, потом на Катю.

Я только пожимала плечами:

– Если ты хочешь…

– Да, – тихо сказала Катя, возвращаясь под свет ламп и скидывая по дороге верхнюю часть наряда.

Катя распустила волосы и разделась полностью…

Игорь и я снимали студию полгода. Шесть месяцев, каждые выходные, два дня в неделю, по три модели в день. Обычные девушки, захотевшие красивых и качественных фото. Раскованные в жизни, смущенные перед камерой, не знавшие своих удачных ракурсов.

И Катя… Странная и нелюдимая в жизни. Волшебная, раскованная, лучшая – перед камерой. Каждое второе фото – шедевр. Не наша заслуга, а ее, Кати, не прилагавшей к этому никаких усилий.

Катя пила ром, небрежно кутаясь в белый халат. Игорь выходил курить каждые пятнадцать минут. А я хотела скорее остаться с ним наедине.

Я вышла в коридор, села на лестницу и набрала номер деда. Он то ли устал сильно, то ли грустил. Было ощущение, что что-то не так.

– Не хотели тебе говорить. Думали, скажем, когда приедешь летом. Но это как-то неправильно будет…

– Что у вас случилось? Не тяни, деда, говори уже.

– Чарли на прошлой неделе умер. Пошли вечером провожать твою маму, темно уже было, он рядом бегал, без поводка. Выбежал на дорогу, машина его фарами ослепила, замешкался, старый, не успел убежать. Сбили его…

Чарли был первой и единственной собакой, которую взяли родители, когда моему брату исполнился год. И ровно за семь месяцев до того, как родилась я. Немецкая овчарка гонялась вместе с нами по длинному коридору квартиры… Брат на первом велосипеде, я бегом за ним, а рядом Чарли, любимец всей семьи, лучшая собака в мире – пес, которого тискали, как большую игрушку, обнимали, висли на нем, обожали… Лучший пес выбрал брата своим хозяином.

Я молчала и плакала, дед продолжал:

– Наверное, теперь он с Ванькой, и ему не больно… И Ваньке не скучно, – вздохнул дед. – Мамуля твоя предложила снова завести собаку, а мы с бабушкой не можем…

– Я бы тоже не смогла. Мы ведь выросли вместе.

Сзади меня захлопнулась дверь, я обернулась. Игорь стоял босиком и смотрел на меня.

– С кем ты разговариваешь? – вопрос эхом отразился от стен, достиг первого этажа и вернулся обратно.

Я отвернулась, ничего ему не ответив.

– Когда ты приедешь, Маш? Очень скучаем по тебе.

– В конце июня, сразу после экзаменов, – прошептала я, всхлипывая.

– С кем ты разговариваешь? – еще громче спросил Игорь.

Я поднялась на ноги и начала спускаться вниз. Солодов шел за мной. Он догнал меня на первом этаже, схватил за плечо, силой развернул к себе и вырвал из рук телефон. Игорь тяжело дышал, глядя на экран, нажимал кнопки.

– Кто он? – кричал он. – С кем ты говорила?

– С дедом, – ответила я, вытирая слезы. – Отдай телефон.

Игорь хмурился, глядя то на мой мобильник, то на меня. Потом вздохнул и виновато протянул мне телефон. Я вырвала его из руки и отвернулась.

– Извини, я не знал.

– Ты вырвал у меня телефон, – вздохнула я. – Я не успела пожелать им спокойной ночи. Ты не мог подождать две минуты?

– Мари, я же извинился. Собирайся, мы уже закончили.

– Я пойду домой.

– Домой? – удивился Игорь. – Хорошо. Напиши, как дойдешь.

Я ушла, ничего ему не ответив.

Оксана легла спать в моей комнате.

Мне снова снилась эта девочка, снилась их собака – рыжая лохматая болонка. Засыпая, я представляла, как девочка уехала отдыхать в лагерь, а собаку в это время сбила машина. Родители решили купить такую же собаку и назвать ее так же, чтобы дочь не заметила подмены, чтобы не переживала и не задавала лишних вопросов.

– Помиритесь, – сказала Оксана, будто сквозь сон.

Я проснулась и до утра не могла уснуть.

Из Живого Журнала Оксаны Смотровой

Игорь позвонил на следующее утро.

– Ты меня обманула.

– Я заплатила ровно столько, сколько стоит твоя работа. Ты переоцениваешь свое… творчество. А костюмы ваши – так это вообще отстой полнейший. Тебе не стыдно брать такие деньги за все это?

– А ты в кого такая дерзкая, девочка?

– А это уже не твое дело.

– Твои фотографии останутся у меня. Ты ни одной не увидишь.

– На здоровье, – вздохнула я. – Делай с ними что хочешь. Мне не стыдно ни за одну из фотографий. А денег у меня все равно больше нет. Вернее, есть, но они нужны мне для более важных вещей.

– Например?

– Съездить отдохнуть по горящей путевке до начала учебы, или снять отдельную квартиру с какой-нибудь нормальной девчонкой, чтобы не скучно.

– Поужинаешь со мной вечером? – вдруг спросил он. – Поговорим об этом. Обсудим твое поведение.

– Хочешь меня отравить?

– Нет.

– А что тогда?

– Просто хочу тебя, малолетняя дрянь.

– Это только кажется.

– Думаешь? Ты ведь еще тинейджер, а значит, малолетка для меня. Мне тридцать три. Можно сказать, я старше тебя почти на пятнадцать лет. У тебя уже были серьезные отношения?

– Продолжим этот разговор вечером.

Мы встретились вечером в «Шоколаднице» на Первомайской. Я пришла в рваных джинсах – вроде тех, что были на Игоре в студии. Принесли вино.

– Мне еще нет двадцати, а серьезные отношения – это скучно. У меня было много парней. Я с ними с тринадцати лет встречаюсь.

– В девятнадцать я сделал предложение своей бывшей жене.

– Плохой пример. И где она сейчас, твоя бывшая жена?

– В данный момент она катается на горных лыжах в Андорре. Купила квартиру, похудела.

– Завидуешь?

– Завидую. Встречаешься с кем-нибудь?

– И да, и нет. Мне нравятся двое.

– Я догадывался об этом. Нормальные парни?

– Отличные, не то что ты.

– Мы сейчас говорим о тебе.

– У меня только две большие любви. Двоюродный брат моей подруги. И Брендон Флауэрс.

– Это тот парень, диск которого ты забыла вчера на заднем сиденье? Я его послушал. Неплохая музыка. Напоминает U2. А второй кто?

– Живет в соседнем доме, хороший парень, но…

– …не любит тебя?

– Это неважно.

Мне было важно, что я его любила. Странно получилось – в моей привязанности к Диме я миновала стадию горячей влюбленности, моя любовь не выросла из десятков свиданий, долгих разговоров, общих шуток, воспоминаний, сложных и радостных моментов, пережитых вместе. Она уже была во мне. Просто была все мои семнадцать лет, а я не знала. Прописана где-то свыше.

Я любила и встречалась с другими. Мой личный способ не сойти с ума от мысли, что любишь человека, который мог бы быть твоим, но ты сама где-то ошиблась, заупрямилась, промедлила, и время ушло, а с ним и вероятность счастья – полученного в подарок в слишком раннем для настоящей любви возрасте.

Игорь был очередной попыткой спасти себя.

Человек-ледокаин. Человек-вызов. Человек-внутривенное обезболивание. Человек, вызывающий медикаментозное привыкание, как и все, что были у меня до него. Возможно, для кого-то он целый мир, центр вселенной, личный сорт витамина, единственный, кого можно представить рядом, и любить до ненависти и обратно. Но только не для меня. Очередной парень, просто немного старше, чем обычно.

– Диск можешь оставить себе.

– Тогда нам придется слушать его вместе, – ответил Игорь.

– Я могу скачать альбом в Интернете.

– Откуда ты такая взялась?

– А тебе не все равно? – смеялась я. – Так мы пойдем к тебе?

Я ушла от него в одиннадцать вечера, когда он уснул, привязав его левую руку к спинке кровати. Шла домой пешком – это было просто. Выйти из подъезда, повернуть налево и десять минут идти через тесные пьяные дворы пятиэтажных домов. Внутри пустота, а в ушах – инди-рок.

Дома все спали. Открыла дверь своим ключом, потом кралась в комнату на цыпочках. Включила ноут и стала искать квартиру для совместного проживания. Написала в статусе социальной сети, «рассказала друзьям».

Тут же позвонил Санчес.

– Моя тетка давно хочет сдать квартиру в соседнем доме, – говорил он. – Пятый этаж, две комнаты. Только все некогда этим заниматься. Можем завтра днем сходить, посмотришь. Кстати, а зачем это тебе?

– Достали все. Самостоятельности хочу.

Договорились встретиться в двенадцать.

В квартире никто не жил больше года. Мебель была покрыта равномерным слоем пыли толщиной с мизинец. Старые обои, мутные стекла, небрежные занавески на окнах. Плиту, казалось, не мыли с прошлой осени. Из-под правой камфорки выполз таракан и торопливо скрылся у стены. Стоило открыть дверцу шкафа, как мне под ноги выпал дырявый пакет гречки и пакет японской рисовой лапши.

В туалете не работал слив. Ручка горячей воды постоянно отваливалась и с грохотом падала в ванную.

– Нужно немного убраться, – сказал Санчес.

– И сколько твоя тетка за все это хочет?

– Сорок в месяц. Оплата три месяца вперед.

– Ты одурел? – Я скорчила самую брезгливую гримасу, на какую было способно мое лицо. – Это не сорок, Санчес. Это двадцать! Максимум двадцать пять косарей в месяц. И передай своей тетке, что за сорок она ее будет сдавать до второго пришествия. Так что или двадцать, или я буду искать дальше.

– Подожди, я сейчас позвоню.

Пока Санчес объяснялся с теткой, я зашла в комнату, чьи окна выходили на лес и железную дорогу. В шкафах до сих пор стояли черно-белые фото незнакомых мне людей. На ковре висело фото кареглазой кудрявой девочки пяти лет, в круглой деревянной рамке. На стене – календарь за позапрошлый год, остановившийся в этой квартире на апреле. В стенных шкафах еще висели старые пальто и плащи; на полках лежало несколько мягких игрушек.

Мне почему-то нравилось здесь, несмотря на годовой слой пыли, затхлый запах, моль и прочие неудобства.

– Двадцать два косаря, – объявил мне Санчес через десять минут.

– О’кей, – согласилась я. – Но у меня есть еще одно небольшое условие.

– Ну?

– Ты чинишь всю сантехнику, убираешься везде, моешь полы, меняешь занавески и выводишь всех насекомых, которые здесь живут.

– А ты не обнаглела, девочка?!

– А что такого? Здесь работы на один день максимум. Могу принести тебе диски с музыкой, чтобы было веселее. Что тебе нравится?

– Ладно, – недовольно протянул Санчес. – Сделаем. Когда будешь переезжать?

– Когда найду девчонку для совместного проживания. Если до сентября не найду, то в первую неделю поселюсь одна. Деньги я тебе на следующей неделе отдам, когда ты все приведешь здесь в порядок. Так что не волнуйся.

В следующий понедельник Санчес позвал меня принимать работу. Квартира, еще неделю назад заросшая пылью, грязью и плесенью, кишащая тараканами, сияла чистотой и пахла химической свежестью.

Я отдала Санчесу предоплату, а он отдал мне ключи. Три затертых до мутного блеска ключа и брелок – фонарик. Ушел в восемь вечера.

Сидя на полу в комнате с окнами, выходящими на внутренний двор, я смотрела телевизор и пила красное из бутылки, хотя на кухне было достаточно посуды, нормальной, чистой, пригодной к использованию – Санчес перемыл все, до чего смог дотянуться.

Прозрачные занавески, казавшиеся грязно-серыми в прошлый раз, на самом деле были светло-бежевыми с изящными вкраплениями узоров из атласных нитей.

Когда совсем стемнело, занавески начали нежно сиять теплым розоватым светом с улицы.

Тогда я решила, что эта комната будет моей.

Глава одиннадцатая

На майских праздниках Полетаев праздновал день рождения. Девятнадцать лет. Поехали в загородный коттедж на Волоколамском шоссе. Два этажа, гараж, небольшой бассейн и сауна, бильярд и настольный теннис, деревянная беседка, овитая плющом, мангал, баскетбольное кольцо на воротах и садовые гномы в траве у забора.

Катю тоже пригласили. Ехали на электричке, потом ловили такси, чтобы доехать до дома. Там уже ждали однокурсники. Миша приехал с девушкой. Катя отказалась бы ехать, если бы знала. Они сидели на скамейке в беседке, девушка закинула ноги ему на колени, курили вишневый кальян и целовались.

Играла музыка. Парни жарили шашлык, девушки в купальниках резали салат на кухне, парочки уединялись – кто в ванной, кто в комнатах на втором этаже. Другие играли в бильярд и пили текилу между партиями.

Катя взяла бутылку мартини. Пила и плакала, закрывшись в ванной. Смотрела на себя в зеркало, размазывала тушь по щекам, путала волосы руками, вспоминала, как Миша расчесывал их зимой в Египте.

За дверью кто-то говорил. Два голоса, мужской и женский. Крик, плач, кто-то упал, потом снова поднялся. В дверь постучали. Катя быстро вытерла слезы и открыла. Миша придерживал свою девушку, едва стоявшую на ногах. Босая, лохматая. Слишком много выпила. Она бросилась к унитазу, тяжело дыша и всхлипывая. Миша растерянно смотрел на нее, не зная, что делать.

– Ладно, иди… – сказала Катя. – Я все сама сделаю.

Немного постояв рядом, он молча вышел за дверь.

– Встать можешь?

– Не знаю…

– Ладно, лучше сиди тут…

Катя налила стакан воды из-под крана и заставила ее выпить. Сначала один стакан, потом еще один…

– Я не могу больше…

– Надо, – твердо ответила Катя, протягивая ей третий стакан холодной воды.

Она выпила и третий, и четвертый.

– Теперь засунь два пальца под язык…

Девушка посмотрела на свои пальцы, а потом на Катю:

– Я не могу… – опять начала плакать.

– Если не можешь ты, это сделаю я. Поняла?

– Да.

– Засунь их как можно глубже, в горло…

Еще тошнило десять минут, Катя держала ей волосы.

– Теперь раздевайся.

Девушка сняла с себя одежду, не задавая лишних вопросов. Катя включила душ и три минуты поливала ее холодной водой.

– Все, – сказала она, выключив воду. Вытерла полотенцем, помогла одеться и почистить зубы.

– Ты просто чудо… спасибо… Как тебя зовут?

– Катя, – вздохнула она. – Пойдем.

– А меня Лена.

Когда они вышли из ванной, Миша стоял у двери, смотрел то на Лену, то на Катю.

– Ну, как?

– Все нормально. Не приставай к ней ночью. Лучше согрей. Лена вся дрожит от холода.

– Спасибо, Катюш… – прошептал Миша, задержав на ней взгляд.

– Она просто супер… – говорила ему Лена.

«Спасла меня. Такая хорошая девчонка…» – слышала Катя, глядя им вслед.

«Да, это правда. Катя замечательная…» – отвечал ей Миша.

Катя допивала мартини и снова плакала.

К вечеру студенты собрались небольшими группами на первом этаже в гостиной и в деревянной беседке на улице.

В игровой комнате было тихо. У правой стены комнаты поднималась лестница наверх, где стоял только разобранный диван, на котором спал Миша, едва укрывшись потертым пледом.

Он спал в желтой футболке, отвернувшись к стенке. Катя достала из холодильника бутылку пива и тихо поднялась наверх, поставила ее у дивана, а сама легла рядом и обняла его, спящего.

Миша повернулся на другой бок, лицом к Кате, но не проснулся. Во сне он хмурил брови и несильно кусал губы. Ей было интересно, что ему снилось и о чем он думал, перед тем как заснуть.

Катя гладила его ладонь между своими, разглядывала медленно каждый палец – большой, указательный, средний, безымянный, мизинец, потом в обратном порядке. Вела пальцем по линии жизни, линии сердца, смотрела на причудливые рисунки его ладоней и не могла ничего прочитать, угадать. Она могла только целовать каждую линию, каждую складку, каждый холм Венеры – Катя не знала, как это правильно называется.

Она поцеловала свои пальцы и нежно приложила их к его губам, задержала на пару секунд и отпустила.

– Я люблю тебя, – прошептала Катя, хоть Миша и так знал об этом. Ей хотелось заснуть рядом с ним, чтобы попасть в его сон, видеть его глазами, хмуриться и улыбаться во сне от того же, что и он, говорить с ним, смотреть в глаза, держаться за руки, дурачиться и смеяться, и чтобы этот сон для двоих никогда не заканчивался.

Миша потянулся во сне и снова повернулся к стенке. Катя прижалась к его спине, погладила по руке – от плеча до кисти и обратно, запустила пальцы в спутанные волосы, поправила непослушный темный завиток у виска, закрыла глаза и поцеловала в затылок, потом тихо поднялась и спустилась вниз.

«Мне так сладко спалось…» – скажет Миша другу, проснувшись через десять минут, опустит руку с дивана и нащупает бутылку пива, покрывшуюся холодными каплями воды.

Катя в это время будет курить вишневый кальян на улице, сидя и греясь у мангала. Где-то далеко прошел дождь, над соседними коттеджами сияла двойная радуга.

Студенты снимали ее на мобильники и показывали друг другу, а Катя просто смотрела и думала о линиях на Мишиных ладонях. Она кое-что забыла – приложить свою правую ладонь к его левой так, чтобы линии жизни и любви совпадали, сжать крепко-крепко, насколько хватит сил, чтобы оставить след на кисти, и заплакать, понимая, что этот глупый и наивный порыв ничего в их жизнях не изменит.

Катя отвернулась от радуги. На крыльце стоял Миша и смотрел на нее, взъерошенный и немного сонный. Она заметила, как на нем, таком высоком и худом, висят джинсы, и поняла, что будет любить его всегда.

Стало легче. Болезнь стала хронической, но с ней можно было жить. Жить дальше.

В два часа ночи, стоя босиком на холодной веранде, завернувшись в грубый плед, Катя звонила Вове. Через пять длинных гудков он ответил:

– Забери меня отсюда, – прошептала она. – Я не могу здесь находиться. Мне очень плохо. Ты можешь сейчас приехать?

– Где ты? – спросил Вова. Катя назвала адрес.

Вова пообещал приехать через полтора часа. Катя забралась на стул с ногами; мерзли пальцы. В доме громко пели и танцевали сальсу. Катя мечтала оказаться в своей комнате в общежитии, заснуть и забыть этот день. Еще она дала себе слово – если у нее родится сын, то назовет его Михаилом.

Вова приехал через час, сам открыл дверь и нашел замерзшую Катю на веранде, полусонную, пьяную, укутанную в плед, который не грел.

– Пойдем? – положил руку ей на плечо.

Катя молча поднялась, взяла сумку и, не прощаясь, пошла к выходу. Открыла дверь машины, села и пристегнулась. Чуть позже подошел Вова. Катя включила радио и долго искала станцию. Какую – сама не знала.

Вова снял очки. У него были красивые брови и глаза печальной формы. Он был красивым спокойной и уютной красотой. Кате вдруг стало стыдно перед ним. За все. Она закинула сумку на заднее сиденье и закрыла глаза.

За час они не сказали друг другу ни слова. Вова молчал, а Кате было грустно и больно, что она не может его полюбить.

Когда в пять утра они приехали в студгородок, было уже светло. Катя вышла из машины и посмотрела на Вову. Ей хотелось подойти ближе к нему.

– Можно тебя попросить? – спросил Вова, встретившись глазами с Катей. Она кивнула, ежась от утреннего холода, обнимая себя руками.

Вова закинул сумку через плечо и стал закрывать переднюю дверь, включил сигнализацию. Он будто не решался сказать. Будто еще думал, говорить об этом или нет.

– Обними меня… – сказал он. – Обними меня так, как если бы ты меня любила.

Катя подошла к нему сзади, прижалась щекой к его шее и скрестила руки под его грудью так, чтобы можно было считать удары сердца большим пальцем правой руки – под тонкой тканью голубой футболки.

– У нас ведь ничего не получится? – спросил он.

Катя молчала, виновато улыбалась и отводила глаза. Она привыкла к нему. Вова ей и нравился, и не нравился одновременно. Возможно, думала Катя, все было бы проще, если бы он меньше обращал на нее внимания, не смотрел бы на нее своими грустными, внимательными глазами, не ехал бы черт знает куда среди ночи, чтобы забрать ее.

Хотелось ударить, оттолкнуть, обидеть – чтобы он ей ответил, нагрубил, нахамил. Чтобы перестал изучать ее влюбленными безответными глазами, чтобы не ждал и не надеялся. Чтобы не замечал ее.

Вова напоминал ей себя. Себя и Мишу, только наоборот. Мишей была Катя, а Катей был Вова. Он раздражал и вызывал чувство вины. Чем больше Катя привыкала к нему, тем труднее было ей разорвать эту ненормальную, ненужную связь – с завязанными глазами, раз в неделю.

Вова знал, что она влюблена в какого-то Полетаева со своего факультета. Кто-то даже рассказывал ему об этом. Видели, как их компания сидела весной во дворе и пила пиво. Немного, человек пять всего. Девчонки садились парням на колени, курили одну сигарету на двоих, обсуждали футбольные матчи, говорили о политике, целовались даже иногда. Катька, глупая, хотела так же. Посидеть у него на коленях, хотя бы пять минут, помолчать, вытащить сухой березовый листок, запутавшийся в его волосах. Но Полетаев просто оттолкнул ее. Оттолкнул при всех. Не грубо, молча, спокойно. Говорили, что Катя убежала в слезах и две недели не появлялась в институте.

Вова знал и соглашался на ее условия.

Я разбудила ее звонком в три часа дня. Катя зевала в трубку, а я могла во всех деталях представить, как она тянется в своей кровати в общежитии.

– Маш… который час?

– Полчетвертого, – сказала я.

– Правда? – удивилась она.

– Правда. Кать, ты не могла бы мне вернуть… – было трудно подобрать слова. – Нет, не все деньги… но хотя бы половину, что ли… Мне очень нужно.

– Машенька, у меня всего сто рублей в кошельке… – ответила Катя. – Пятьдесят на сигареты, остальное на метро. Я совсем на мели. Обязательно верну, но не сейчас, не могу… Займи у кого-нибудь, потом отдашь.

– Я не хочу быть перед кем-то в долгу. Ладно, пока…

– Подожди, а что у тебя случилось? – донеслось глухое чирканье зажигалкой. На том конце провода Катя сделала первую утреннюю затяжку и с наслаждением выдохнула воздух.

– Ничего страшного. Просто надо камеру починить и билет домой купить заранее.

– Ты меня пугаешь… – Катя снова затянулась. – Что ты на выходных делаешь? Приезжай ко мне, я приготовлю что-нибудь вкусное, посидим.

– Как-нибудь в другой раз… Я привезу тебе диск с фотографиями.

Глава двенадцатая

В середине апреля Игорь принес в студию картонную коробку с десятком дисков. Среди них был альбом Брендона Флауэрса – я видела его в машине Игоря в начале осени. Я провела рукой по обложке, вытирая слой пыли.

Большое окно. Над ним золотистые занавески; за окном ночной город – яркие разноцветные блики огней и отражение часов на стене; под окном – бежевая тумбочка, на ней графин виски и три стакана, лед и будильник. Слева – кожаное кресло, в нем лежит черная рубашка. Справа стоит мужчина, застегивает пуговицу на пиджаке, опустив глаза…

Мне казалось, я на полчаса застыла над этой фотографией. Звонок мобильного вернул меня в реальность. Мне звонил Руслан.

– Здравствуй. Это я. Как твои дела?

Я ответила, что у меня все хорошо. Руслан рассказал, что окончил курсы массажистов, переехал в Москву и уже месяц работает в каком-то медицинском центре на северо-западе столицы. Живет там же, в служебной квартире. Говорил, что есть девушка Аня.

– Ну а ты как, нашла себе парня?

– Да, – ответила я. – Он старше меня, мне хорошо с ним.

– Ты любишь его?

– Очень.

– А он тебя?

– Он не говорил об этом.

– Значит, не любит, – сухо сказал Руслан. – Он обманывает тебя, а ты обманываешь себя. Не верь ему, он тобой просто пользуется.

– Рус, если ты не перестанешь, я брошу трубку.

– Бросай. Но знаешь… если вдруг тебе будет плохо или нужно будет поговорить, звони мне в любое время. Или просто приезжай. Я тебя встречу.

– Спасибо, но у меня все хорошо. Правда.

– Ты скоро позвонишь, – сказал Руслан. Я слышала, как он затянулся и выпустил дым сигареты. – И мы скоро увидимся.

Я отключила телефон и расплакалась.

– Эй, ты чего? – Игорь подошел, взял в руки мое лицо и посмотрел в глаза. Я прижалась к его футболке. – Что случилось?

– Нет, ничего не случилось, – ответила я, подняв глаза. На футболке в районе груди остался мокрый отпечаток. – Я люблю тебя.

Солодов на миг застыл, потом поцеловал меня в нос и губы. Он не признался в ответных чувствах, ничего не сказал. Просто улыбался и молчал.

Каждый месяц я покупала десяток модных журналов и просматривала коллекции одежды известных марок. Я искала интересные модельные позы, необычные ракурсы и новые идеи. Самое лучшее из того, что удавалось найти, складывала в отдельную папку, распечатывала и относила в студию.

Рядом с Игорем я была больше ассистентом, чем фотографом, а моделями чаще всего были обычные девушки, многие из которых совершенно не умели позировать, не знали своих удачных ракурсов и вряд ли могли объективно оценить себя и свою внешность.

Я помогала им. Поправляла платья, прически, макияж. Показывала, как лучше встать, куда положить левую руку, а куда правую, как повернуть голову, как поставить ноги и развернуть бедра. Как повернуться, чтобы талия выглядела тоньше, грудь больше, а ноги длиннее.

За несколько месяцев этой работы я знала об этом все. Фотографий стало намного меньше, но теперь они были лучше, значительно лучше. Я пересматривала старые кадры, снимки из прошлой жизни и видела разницу.

Я была счастлива этой работой, жизнью и отношениями с Солодовым.

Я носила взрослую одежду, которую покупал Игорь, читала взрослые книги, которые он советовал.

Листала взрослые журналы, которые он приносил, начала учить второй иностранный язык и готовила по ночам.

Поздно вечером мы ужинали на кухне.

Глядя в старый телевизор на холодильнике, я снова заметила изучающий взгляд. Солодов не ел, он смотрел на меня. Я щелкнула пальцами у него перед глазами. Он пришел в себя и сказал:

– Ты родилась второго октября, а Марина третьего. Я смотрю на тебя… те же движения, манера говорить, наклонять голову, смеяться, смотреть… даже взгляд тот же… Я в шоке. Как два разных человека могут быть так похожи?

– Правда? – переспросила я.

– Да, – кивнул Игорь.

– Марина – это твоя бывшая девушка?

– Можно и так сказать, – улыбнулся он. – Она была моей девушкой больше десяти лет назад. Потом она была моей женой два с половиной года.

– А потом?

– Потом мы развелись. Мне было двадцать три года, и я поступал в аспирантуру.

– Ты бросил ее?

– Она от меня ушла, – ответил Солодов. – Это был первый и единственный раз, когда девушка меня бросила. До нее такого не было, но я никогда не изменял своим женщинам.

– Почему она ушла? – спросила я.

– Мари, ты совсем как ребенок… – смеялся Игорь. – Сплошные вопросы. А потом? А зачем? А как? А почему? Ты знаешь, иногда я чувствую себя твоим папой, – сказал Игорь.

Я ничего не ответила ему. Этот разговор Игорь пытался начать уже не первый раз, а я не хотела его поддерживать.

Мне восемнадцать, а ему почти тридцать четыре. Он преподаватель, а я студентка. Я появляюсь на его лекциях два раза в семестр, а он закрывает глаза и ставит мне зачеты, не глядя. Он фотографирует в студии каждые выходные, а я помогаю ему и обрабатываю все удачные кадры. Я люблю его. Он не отвечает.

В середине апреля я впервые задумалась о том, что когда-нибудь это закончится.

– А что в этом плохого? – не понимал Игорь, подливая масла в огонь. – Я бы очень хотел, чтобы у меня была такая дочь, как ты. Я все хотел тебя спросить. Вот ты встречаешься с мужчиной, о чем ты думаешь? Что ты думаешь о будущем? И не говори, что не знаешь. Ты ведь наверняка думала об этом…

– Я тебя не понимаю. Ты говоришь загадками.

– Ты не думаешь, что этот мужчина может стать для тебя больше чем просто мужчиной?

Солодов с грустью смотрел на меня, щурил глаза от света лампы – это делало его взгляд печальным, будто у него что-то болит, а нужных таблеток под рукой нет.

– Мужем? – неуверенно уточнила я.

– Ну да. Ты хоть представляешь себе, что значит уживаться со мной? Тебе еще учиться четыре года, – размышлял он. – Это сколько же мне будет тогда? Тридцать девять, а тебе двадцать два. Нормально… – Солодов вздохнул, погладил меня по волосам, как кошку по голове. – Хорошая ты девчонка, Мари…

Последняя реплика Игоря звучала как-то особенно грустно. Я не знала, что ответить и как понимать весь этот странный разговор о будущем.

Солодов пил чай и продолжал смотреть на меня, но уже молча.

Что-то было не так во всем этом, в этих шести месяцах рядом с Игорем.

Когда мы шли в комнату по короткому темному коридору, я прижала его к стене и поцеловала.

На следующий день он не встретил меня вечером после занятий. Я прождала полчаса на платформе, но он так и не появился, потом спустилась к рынку и поплелась домой. Хотелось идти быстрее, хотелось просто добежать за минуту. Казалось, кто-то медленно пил меня через радужную соломинку, будто я коктейль.

По дороге набрала номер Игоря. Он ответил не сразу. То ли не слышал, то ли не хотел отвечать, а потом передумал. Говорил усталым голосом, будто каждое слово давалось ему с большим трудом, причем с каждым словом – тише и труднее.

– Все как-то не так. Кажется, это непреодолимо, и даже чувства не могут помочь… Дело не в тебе. Это я один во всем виноват. Знаешь, Мари, ты такая классная… Был бы я на десять лет моложе. Я не хотел делать тебе больно, но… пойми, ничего не получится. Наверное, нам лучше быть друзьями…

Я слышала, как кто-то рядом спросил его: «Игорь, где у тебя сковородка?»

Все вышло так, как мне говорили. У него была другая, а я до сих пор не могла понять, какое место занимала в его жизни. Помощник фотографа и малолетняя любовница на время? Неопытная в обоих случаях.

Мне так много хотелось сказать ему, так много спросить. Так много, что боялась забыть что-то важное. Так много, что рука тянулась к блокноту и карандашу. Записать, чтобы помнить.

– Может, встретимся… просто… просто поговорим?

– Я напишу тебе, когда смогу.

На миг мне показалось, что я разучилась. Разучилась всему. Говорить, ходить, думать самостоятельно. Я с трудом понимала, где я, кто я и куда иду. Белый лист перед глазами, «белый шум» в ушах.

В круглосуточном магазине купила бутылку водки и сок, поднялась на пятый этаж. Ключ в замке не поворачивался. Оксана открыла, держа в руке старую кофейную банку и стряхивая в нее пепел сигареты.

С минуту мы стояли друг напротив друга и молчали. Оксана задумчиво курила, а я медленно сползала вниз по стенке, не раздеваясь и не снимая ботинок. Хотела заплакать, но в глазах будто пересохло. Здесь же, в коридоре, я достала бутылку и принялась ее открывать. Обрезала палец о крышку, не чувствуя боли.

– Подожди, я принесу стакан, – сказала Оксана и исчезла на кухне. Вернулась в тот же миг с двумя стаканами и коробкой пластырей. Одной рукой пихнула мне стаканы, другой закрыла на ключ входную дверь. Села у стены напротив и молча разлила водку по стаканам, добавила немного сока.

Она не спрашивала, что случилось. Вместо этого облила мне палец водкой, подула и одним движением заклеила рану пластырем. Потом снова села напротив, сунула в руку стакан и сказала, чокнувшись без тоста:

– Пей.

Оксана сделала пару глотков, закурила и подвинула мне пачку сигарет и зажигалку. По телевизору начинались вечерние новости. Оксане на мобильный звонили, но она даже не шелохнулась, чиркая зажигалкой и помогая мне закурить.

– Он меня бросил, – сказала я после первой затяжки.

– Я знаю, – ответила она, наливая второй стакан.

– Я бросила своего парня, перед тем как уехать сюда. Прошлым летом. Это был мой первый парень. Я не думала, что будет так больно, но я все равно боялась, что когда-нибудь окажусь на его месте. Он сейчас в Москве живет и работает тоже. Звонит мне иногда. Я хочу поговорить с ним. Я знаю, где он живет… я бы приехала и ждала бы его под дверью, если бы его не оказалось дома.

– Допей, – сказала Оксана. – Сейчас оденусь и провожу тебя. Вам будет о чем поговорить.

Первая капля дождя упала за шиворот, вторая за пазуху, дав жизнь сотне мелких мурашек, что в момент разбежались по всему телу. Холодно. Так холодно, что начинает бить озноб. Пахло осенним дождем и вечером. Хотелось пожалеть себя, поехать домой, завернуться в колючий плед и согреться, а еще хотелось увидеть Руса. До слез хотелось.

За двадцать минут мы доехали до метро. Дождь закончился.

– Иди, – сказала Оксана. – Я тут пока постою, посмотрю.

От метро до медицинского центра, где работает и живет Руслан, ровно пятнадцать минут пешком, если знаешь дорогу. Мастера, массажисты и косметологи живут там же – в доме на первом этаже.

Здание медцентра притаилось в глубине дворов рядом с Ленинградским проспектом. К нему вела извилистая дорожка между гаражами, мимо котельной, помойки.

Руслан с девушкой Аней занимали одну из трех комнат. Днем Аня работала здесь же администратором, а по вечерам училась в одном из многочисленных коммерческих вузов, где одновременно преподают экономику, бухгалтерский учет, налоги, иностранные языки, информационные технологии и дизайн всего. Аня училась на бухгалтера.

Я едва стояла на ногах, шла, держась рукой за стены, и беззвучно плакала. От водки мне стало еще хуже. Казалось, я начала осознавать, что два часа назад меня бросил мужчина, единственный, кого я могла теперь представить рядом с собой. Был только он. Солодов. До и после не было ничего.

Я достала мобильник и набрала номер Руслана. Половина одиннадцатого.

– Рус, это я…

– Что случилось, ты плачешь?

– Нет, я… – не знала, что ему сказать.

– Маш, ты что, пьяная? Подожди… – заволновался Руслан. Я слышала, как он тянулся за сигаретами, что-то односложно говорил Ане, чиркал зажигалкой и затягивался. – Ты где? – нервно выдохнул он. – Подожди еще… – он снова отвлекся на Аню. – Так, где ты?

– Я заблудилась… и соскучилась, очень соскучилась.

– Ладно, стой там, я сейчас подойду.

– Хорошо, только быстрее, Рус, мне очень страшно… и холодно, и тошнит.

– Ладно.

Я ждала недолго. Руслан появился через пять минут. Высокий тощий, он тонул в своей куртке. Мне казалось, что ему в ней холодно, захотелось обнять и закрыть глаза.

– Ну, что ты ревешь, пойдем.

– Он бросил меня, – сказала я. – Два часа назад.

Он снова вздохнул, отвернулся, будто не хотел на меня смотреть, и спрятал руки в карманы куртки. Мои джинсы промокли почти до колен. Ткань касалась кожи, вызывая осенний озноб. Противно так, что боишься сделать лишнее движение.

Мы зашли в съемную квартиру. Аня сидела на полутемной кухне, положив ноги на табуретку, ела доширак и смотрела телевизор. Увидев меня, равнодушно кивнула и вернулась к еде.

– Мась, завари ей крепкий чай, – сказал Руслан, вешая куртки в прихожей. Аня потянулась к чайнику, нажала на кнопку.

– Снимай джинсы, – ответила Аня, доставая чашки.

– Ты мне?

– Тебе, – кивнула она. – Я их повешу, к утру высохнут.

– Но…

– Я тебе халат дам.

Аня прошла в ванную мимо меня, потом в комнату и вернулась с махровым халатом. Мягкий, пушистый и теплый – не то что мой колючий плед. Я переоделась в ванной, а когда вышла, они уже ждали меня на кухне. Больше не тошнило.

– Что у тебя случилось? – спросила Аня. Она стояла у окна и курила. Курила красиво, как девушки из рекламы. Наверное, долго этому училась.

– Ее парень бросил, – объяснил Руслан.

Аня понимающе кивнула и больше ничего не спрашивала. Чай был безвкусным и обжигающе горячим, в нем болтался коричневый пакетик. Я хотела его достать, но не знала, куда выбросить, а спрашивать не хотелось.

В массажном кабинете стояли две высоких кушетки с простынями в пчелках, старый стол с компьютером, кассетный магнитофон, лечебные приспособления под куском белой ткани и стул со стопкой книг.

– Поздно уже. Поговорим утром.

Руслан постелил мне на одной из массажных кушеток, узкой, высокой, жесткой. Вручил мне бутылку холодной воды, выключил свет и, не сказав больше ни слова, закрыл дверь.

Я лежала поверх одеяла. Было жарко, душно, больно. Хотелось биться головой о стены и кричать. Мне казалось, я провалялась вечность, но часы на мобильнике говорили другое. Прошло всего двадцать минут. Скорее бы закончилась эта ночь и пришло похмельное утро.

В углу кабинета еле слышно работал магнитофон. Руслан забыл выключить. Какое-то радио, передающее классическую музыку. Стало еще тоскливее. Захотелось разбежаться и пробить головой стену. И ни капли не хотелось спать.

Я проворочалась еще полчаса и села на кушетке, свесив ноги. Дотянулась до пола, нащупала выключатель на стене, включила свет и села за компьютер. На столе среди папок с документами, медицинскими журналами и вырезками из газет лежала единственная книга. Потертая, заляпанная пальцами обложка, загнутые страницы. Видно, ее много читали и перечитывали. Значит, она интересная. Милан Кундера «Невыносимая легкость бытия».

Когда я закрыла последнюю страницу, было половина шестого утра. Я жадно пила воду и думала о Солодове: что у меня к нему – любовь или одержимость?

Еще полчаса, и они проснутся, будут ходить по квартире, хлопать дверьми, говорить вполголоса, чтобы не разбудить, включать воду, готовить завтрак, наливать кофе. Или не будут? Интересно, как это происходит у них каждое утро.

К шести утра в кабинете стало прохладно. Я завернулась в одеяло, спрятав нос, и забралась с ногами в кресло. Стало теплее. Время снова замедлилось. Хотела ускорить его чтением, но читать было нечего. Единственную книгу я прочитала три часа назад. Остались только прошлогодние медицинские каталоги и журналы с телепрограммой пятилетней давности. Я выбрала второе.

Открылась дверь. Резко, но тихо. На пороге стояла сонная Аня в малиновом лифчике. Лохматая, щурила глаза, будто забыла, кто я такая, и пыталась узнать. Расстегнутые джинсы висели на бедрах. На ходу влезла в босоножки, протянула мне мои сухие штаны и туфли.

– Одевайся и иди на кухню, – сказала Аня, натягивая розовую футболку и убегая в ванную. – Кофе или чай будешь? – крикнула она оттуда чуть позже.

– Чай.

Я натянула джинсы и футболку. На кухне было еще холоднее, чем в массажном кабинете. Чайник дрожал и гудел, закипая. В коридоре появился Руслан, уже в униформе салона.

– Доброе утро, – процедил он, садясь напротив.

Пришла Аня, поставила три чашки, кинула туда чайные пакеты и залила кипятком. Поставила сахарницу. Руслан рассказывал, что с утра они ничего не едят. Пьют кофе или чай, а завтракают кто как. Аня обычно в институте, а Руслан на перерыве – в одиннадцать утра.

Чай пили молча. Вернее, пили Руслан и Аня, а я только смотрела на них. Она пила с закрытыми глазами, казалось, еще спала. Руслан вздыхал. Аня открывала глаза, косилась на него, поднимала бровь и снова «засыпала».

– Ты опять не выключила свет в ванной… – ворчал Руслан. – И в туалете тоже… Ань, а что этот карандаш делает у зеркала?!

– Я сегодня буду поздно. Встретишь меня вечером?

– Посмотрим.

– Ну, Ру-у-сь… – протянула она.

– Ладно. Позвони.

Я видела с кухни, как они целовались у дверей. Аня ушла, а я разревелась. Руслан вернулся на кухню, такой же хмурый и сонный, как был.

– Ну, чего ты? – трагичный вздох. – Тебе надо было пойти вместе с ней, на самом деле. Через двадцать минут все придут… Парикмахеры, массажисты, так что, Маш, давай не будем плакать.

– Прости меня.

– За что?

– За то мое сообщение.

Руслан ничего не ответил на это. Задумался, опустил глаза, посмотрел на свои ладони, вздохнул и зажег последнюю сигарету.

– Пей чай, остыл уже.

* * *

Я знаю Руса три года. В то лето мы отдыхали с родителями в Плесе. Деревянный дом в два этажа на высоком берегу Волги, сарай с дровами, старой мебелью, картинами и погребом – продукты складывали в ведра и опускали вниз на веревках, чтобы не испортились. Погреб служил холодильником.

Огорода не было, зато росло пять одичавших яблонь и три больших березы. На забор вешали кастрюли, а белье сушили на улице, протянув веревку от туалета до бани. Я засыпала под стрекотание кузнечиков, а просыпалась от вороньего карканья.

Днем я вытаскивала из сарая старое одеяло, стелила его на скошенную траву, брала книгу и загорала – до тех пор, пока кожа не становилась вишневой. Я обгорала, а потом мерзла, и, что неудивительно, простывала.

На губах, вокруг рта и на подбородке вылезала «простуда». Лекарств от этой гадости с собой не было. Мама достала пузырь зеленки и намазала меня. С такой мордой не то что выходить на улицу – в зеркало смотреть было страшно! А зеркало большое, старинное – в полный рост, блин.

Днем я не выходила за забор. Гуляла от дверей до туалета, колодца и помойной ямы в углу участка. Вечером надевала свитер с высоким горлом, натягивала его до носа, чтобы никто не видел моих зеленых болячек, шла гулять. Люди оборачивались, дергали бровями – «Бывает…». Даже во сне я пыталась прикрыть этот стыд. За те две недели я так привыкла, что нос всегда в тепле, что потом уже не могла заснуть, не спрятав его под одеяло.

В один из тех дней у нашего забора появился странный худой парень – копия Пушкина с портрета Кипренского, только рыжий. Даже щетина, что пробивалась на щеках, была рыжей. Или скорее даже красной.

Целыми днями он возился с машиной. Мыл, чинил, лежал под ней, а однажды попросил у моего отца какой-то инструмент. То ли отвертку, то ли шуруповерт. Папа был занят, но парню помог. Инструмент нашел, а отнести попросил меня.

Надевать свитер в тридцатиградусную жару было глупо. Я взяла отвертку, вышла за калитку и, приняв гордый вид, протянула ему. Он сказал «спасибо» и покосился на меня. Парень мне не понравился. Я была уверена, что это взаимно, но на следующий день он снова что-то попросил у моего отца, и мне снова пришлось стать посредником. Так мы познакомились.

Руслан всегда приносил мне что-нибудь. Белую смородину с огорода своей бабушки, сладкую клубнику, малину из леса, полосатый кабачок…

Через неделю он исчез. Говорили, что уехал, а куда именно – никто не знал. Мои зеленые болячки уже прошли. Стало скучно. Без них и без Руслана.

Я смирилась, что больше не увижу его, но в конце лета мы с друзьями собрались в Карелию. Это был мой первых поход. Среди тех, кто приехал на сборы, я заметила знакомый взгляд и рыжие кудри. Руслан тонул в куртке защитного цвета, несмотря на два толстых свитера; курил и всегда говорил что-то умное. И странное.

Две недели похода мы не расставались ни на минуту. Ловили рыбу, собирали ягоды, купались в ледяном озере, а потом согревались. Портвейном и друг другом.

Оказалось, мы живем на соседних улицах в Костроме и учимся в соседних школах. Мы встречались до моего поступления в институт и отъезда в Москву. Руслан не знал об этом. Я бросила его, написав короткое сообщение в социальной сети, лежа ночью на верхней полке плацкартного вагона поезда в Москву. Он прочитал его на следующий день и ничего не ответил. Просто удалил из друзей.

Он любил меня и хотел все забыть, а я боялась любить его на расстоянии.

Я вернулась домой на следующее утро, открыла дверь своим ключом. Оксана, лохматая, недовольная, сонная – сидела на полу кухни, упираясь спиной в батарею, и говорила по телефону, лениво подбирая слова.

Я налила две чашки кофе. Одну для себя, другую протянула Оксане и ушла в свою комнату. Открыла дверь балкона и посмотрела вниз, влево и направо. Со стороны Москвы пролетел красный поезд на Шереметьево. Оксана рассказывала, что был еще и белый поезд, который называли «белой смертью» – он был почти незаметен на горизонте, приближался бесшумно, но очень быстро. Каждый месяц на переезде кого-то сбивало насмерть.

Я не заходила на балкон больше недели – столько времени я не была дома. Оксана послушно поливала мои цветы. Если бы не она, вся зелень давно бы уже засохла.

В крайнем продолговатом ящике с боковой стороны балкона взошли желтые анемоны, которые я посадила в самом начале весны. Хотелось фотографировать их, но не было камеры – осталась в квартире у Солодова.

Так же, как и мой нетбук.

Так же, как и все, чем я жила с октября прошлого года.

Из Живого Журнала Оксаны Смотровой

До утра просидела в Сети – пыталась найти значение татуировки на плече Игоря. Перекопала вдоль и поперек десятки тату-галерей, но так ничего и не нашла.

– У тебя давно это? – спросила его, кивая на плечо.

– Давно, – ответил он. – В двадцать лет сделал.

– Что это значит?

– Для тебя и всех остальных – ничего, а для меня – многое. Это сделано по моему рисунку. Я много рисовал на лекциях. Однажды получилось это. Имя моей бывшей жены здесь написано. Сможешь найти – отдам тебе диск с твоими фото.

– Мне неинтересно, как ее зовут. Почему ты не удалишь ее?

– А зачем? – удивился Игорь. – Она мне не мешает.

– Может, ты просто боишься боли? Говорят, у мужчин очень низкий болевой порог.

– Что еще говорят про мужчин?

– Очень много. Тебе лучше не знать об этом.

Я сидела за его столом, за его ноутбуком и искала девочку для совместного проживания в съемной квартире на пятом этаже. Игорь заснул. Я налила себе полную чашку холодного кефира и забралась с ногами в кресло. Если бы я была влюблена, я сейчас присела бы рядом с ним, долго бы смотрела на него, любовалась бы, улыбалась влюбленной ванильной дурой, снимала бы его на айфон, чтобы в любой момент иметь возможность увидеть его таким – красивым, спящим, беззащитным.

Но я просто пила кефир большими глотками, холодом обжигавшими пищевод и желудок, искала девочку, разглядывала фото Флауэрса и ждала, когда Дима выйдет в Сеть.

Я бы хотела, чтобы он был на месте Игоря. Чтобы лежал там, на кровати, в двух метрах от меня, спал бы, обняв подушку сильными руками, уткнувшись носом, а я бы ходила рядом на цыпочках и снимала его на айфон.

Ледокаин-Игорь вызвал привыкание и перестал действовать.

На часах без пяти три утра. Мария Новикова обновила статус – писала, что ищет квартиру в Москве для совместного проживания. Я написала ей и предложила свой вариант, указала цену. Мария согласилась, пообещала взять билет и первым же поездом прибыть в Москву.

– Кто это? – спросил Игорь над ухом, до смерти напугав меня.

– Девочка, с которой я лежала в больнице три года назад.

– Да? Что с тобой было? – удивился Игорь.

Его удивление с примесью издевки. Он спрашивал, удивлялся и смотрел на меня то ли как на умственно отсталую, то ли как на трехлетнюю. Его удивление было неуместным.

– Не твое дело.

– Ладно, – вздохнул он, потирая глаза пальцами. – Как ее зовут хоть?

– Маша.

– Маша… – мечтательно повторил Игорь. – Хорошее имя.

– И девочка хорошая.

– Познакомишь нас?

– Ей семнадцать лет. Ты не боишься?

– Я же прошу просто познакомить.

– Мы вместе будем снимать квартиру. Я уже нашла ее, недалеко от моего дома. А Маша приедет в Москву на следующей неделе.

– Так ты познакомишь нас? – не отставал Игорь. – Ей ведь не всегда будет семнадцать лет. И тебе, кстати, тоже.

– Мне девятнадцать.

– Послушай, или ты меня с ней знакомишь и получаешь диск с фото, где ты без всего, или… этот диск увидят твои родители. Вряд ли им это понравится.

– Я подумаю.

– Думай.

Я думала об этом все утро и весь следующий день. Ходила кругами по комнате, сидела в Интернете, курила, снова ходила, курила и садилась за компьютер. В Сети об Игоре Солодове было не так много информации.

Ему шел тридцать четвертый год. Одиннадцать лет назад он окончил магистратуру факультета гуманитарных и социальных наук одного из престижных государственных вузов в Москве. Изучал историю Великобритании и США. Поступил в аспирантуру, где занялся преподаванием. К тому же в совершенстве владел английским языком.

Преподавал страноведение на первом и втором курсах факультета иностранных языков; политическую географию, политическую и экономическую историю, регулирование внешнеэкономических отношений – на факультете мировой экономики и политики.

Игорь читал лекции в нескольких коммерческих учебных заведениях, писал длинные научные статьи и издавал учебные книги, названия которых с трудом запоминаются с первого раза.

Я не дочитала до конца перечень его публикаций, но их счет перевалил за вторую сотню еще пять лет назад.

Игорь Солодов – тридцать три года – кандидат наук.

На его безликой серой страничке на сайте университета была вся контактная информация. Номер телефона, адрес электронной почты, номер кабинета, а также дни и часы присутствия на кафедре.

В правом верхнем углу висело строгое нечеткое фото из тех, что снимают на паспорт в районных фотоателье, а потом сканируют для размещения на сайтах или в резюме.

На фото у кандидата наук Солодова было странное выражение лица. Будто он только что смеялся или вот-вот засмеется. Смотрит в объектив слегка безумными черными глазами, в которых не отражается свет, еле сдерживается от того, чтобы не заржать в полный голос. Белая рубашка, темный галстук, на вид ему там не более двадцати пяти лет.

Про личную жизнь ни слова. Была, правда, одна страница в социальной сети, только Игорь не заходил на нее больше трех лет. Последнее посещение – второе февраля две тысячи восьмого года.

Мне звонила Кристина, говорила громким сиплым шепотом

– Вот дерьмо. Мы с тобой доигрались. Тебе-то ничего, а вот меня вчера мать ремнем отходила по голой заднице и спине. Привет, мне семнадцать лет, и через две недели я буду студенткой экономического факультета.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Мать нашла у меня диск с фотографиями. С той самой фотосессии. Почти четыреста снимков. Там и ты есть. И мы там с тобой целуемся. Игорь записал все, что отснял в тот вечер. Мать решила, что это все из-за тебя, что сама бы я до такого не додумалась.

– Ну а ты что?

– Я с ней согласилась. Мне запретили с тобой общаться. Отец голову оторвет, если еще раз увидит меня с тобой или если узнает, что я к тебе хожу.

– Понятно, – вздохнула я. – Можешь не объяснять дальше.

Положила трубку, легла на стол и закрыла глаза. Еще десять минут, и нужно ехать на встречу с Машей – должно быть, она уже приехала.

– Завтра вечером у моего друга свадьба. В небольшом дружеском кругу. Будет человек десять, все женаты или с парой. Регистрация будет днем, а празднуем в коттедже – тут недалеко, по Дмитровскому шоссе в сторону Москвы.

– Звучит отстойно.

– Ты другие слова знаешь?

– Отстойно, дерьмово, паршиво, хреново… Продолжить?

– Достаточно. Ты едешь со мной?

– Я тебе не доверяю.

– Тогда возьми с собой подругу. Кстати, она уже приехала?

– Сегодня днем приезжает.

– Уговори ее, или ты знаешь, что будет с твоими фото.

– Вечером будет видно.

Я отправила Санчесу сообщение с номером телефона Игоря, адресом его проживания, его фотостудии и страницу с информацией о нем на сайте университета. Объяснила ему, что если вдруг с нами что-то случится или если я не выйду на связь, то искать наш след нужно будет через этого человека.

Я ему не верила.

Я его боялась.

Я хотела перестраховаться.

Я знала, что при желании смогла бы выкрутиться из большинства неприятных ситуаций, но я мало знала о Маше и не хотела подвергать ее, только что приехавшую в Москву, излишней опасности.

Выйдя из метро на Чистых прудах, я перезвонила Игорю.

– Она тебе нравится? – спросила я без лишних вступлений. – Я про мою знакомую.

– Симпатичная.

– Она самая обычная. Что ты в ней нашел?

Игорь молчал, сопел в трубку. Придумывал правильный ответ.

– Не твое дело.

Теперь молчала я.

– Не бойся. Я не сделаю ни тебе, ни ей ничего плохого.

Глава тринадцатая

Игорь позвонил через неделю. Мы встретились у рынка и молча пошли вдоль старой больницы. Я думала, что разревусь, увидев его, но эмоций не было. Все оказалось не таким страшным, как я представляла. То ли я внушила себе, что мне не больно, то ли отказывалась принять, что все закончилось.

Первым заговорил Игорь.

– Все это ужасно на самом деле. Это неправильно. Так не должно быть. Все равно ничего не получится.

– Получится, – упрямилась я.

– Нет, не получится. Поверь мне. Мне надо было родиться на десять лет позже. Иногда ты говоришь совсем как взрослый человек, а иногда кажешься ребенком.

– Я не ребенок.

– В этом нет ничего плохого. Не хмурься, тебе не идет. У тебя еще все будет, я не единственный мужчина…

– Но мне нужен только ты.

– Все будет хорошо. Ты же умная, Мари.

В свитере и легкой куртке было холодно. Я застегнулась на все пуговицы, обняла себя руками, но это не помогло. Пошел дождь, сильный и холодный – совсем не летний. Зонтов у нас не было.

Он снял куртку, накинул мне на плечи и остался в одной футболке. Я в ней утонула, стало чуть теплее. Игорь обнимал меня одной рукой, придерживал куртку, чтобы не упала.

– Простынешь, – вздохнула я.

Мы зашли в кофейню, взяли фруктовый чай и сели за крайний столик. Я грела руки о прозрачную чашку, стекло потело под пальцами. Игорь молчал, задумчиво смотрел на мои руки, вздыхал и думал. Не знал, о чем говорить, да и нужно ли? В тот вечер мы мало говорили, больше смотрели друг на друга, случайно брались за руки – по привычке, а потом отпускали, чтобы через полчаса снова тянуться друг к другу. Я постоянно ловила на себе его взгляд, грустный какой-то, жалкий – будто извиняющийся – прямо в глаза. До мурашек.

– Не провожай меня, – сказала я, когда мы вышли из кофейни. Дождь уже закончился, было холодно и сыро.

– Хорошо, Мари, – согласился Игорь. – Я посажу тебя на маршрутку.

На остановке никого не было. Я по привычке взяла Игоря за руку, потом отпустила. Я так и не сняла его куртку – длинную, почти до колен. После чая в ней было тепло и как-то приятно душно, не хотелось снимать ее и снова мерзнуть. Хотелось, чтобы маршрутка не приходила как можно дольше, хотелось стоять здесь рядом с Игорем и молчать, хотелось, чтобы обнял, прижал к себе, как раньше, и никуда не отпускал.

– Ты стал для меня ближе всех, – прошептала, прижимаясь виском к его плечу. Вдалеке появилась маршрутка. Игорь отвернулся, держась рукой за столб. Его плечи дрожали. Солодов, сильный, взрослый и насмешливый Солодов, смахивал слезы и отворачивался от меня.

Получилось, думала я, все получилось. Я почти смирилась. Держалась, не плакала при нем, улыбалась через силу, чтобы потом сесть в маршрутку, уехать, и там уже – плакать, сколько влезет. Как некстати Солодов сдался. Он любит, страдает, плачет.

– Я все неправильно делаю? – спросил он, пряча глаза.

Я ничего не ответила. Игорь схватил меня за плечо и резко прижал к себе, уткнувшись лбом в шею. Гладил по волосам, по лицу, по шее, целовал отрывисто – в нос, висок, уголки губ, подбородок, ухо, шею – и обнимал так сильно, крепко и отчаянно, что становилось больно и страшно. Игорь снова целовал в губы, медленно и осторожно, будто боясь, что нас увидят, но потом резко отстранился:

– Это все неправильно, Мари. Иди, твоя маршрутка.

Я послушно поднялась, отдала деньги водителю, села на задний ряд, спиной к окну. Кто-то стучал по стеклу прямо над ухом. Обернулась. Игорь улыбался, махал рукой, что-то говорил. Я не слышала.

Он позвонил на следующий день и сказал, что я могу забрать свои вещи в любой будний день с десяти утра до пяти вечера, когда его не будет дома, а свой комплект ключей оставить под ковриком или в почтовом ящике, как все делали раньше, когда меня еще не было на свете.

Единственное, что я могла ответить, это «хорошо». Тихое, безнадежное слово из шести букв. Хо-ро-шо, еле слышное, на выдохе.

Теперь я как никогда лучше понимала чувства Кати. Я была готова реветь в трубку и умолять на коленях, чтобы Игорь передумал, чтобы не бросал меня, чтобы мы хотя бы еще один день провели вместе, как раньше, а дальше… дальше неважно, дальше не существует, дальше не будет.

От нашего дома до дома Игоря десять минут пешком, если не спешить. Дороги из битого асфальта среди старых пятиэтажек, детские площадки, где до сих пор сушат стираное белье, разноцветные ромашки у подъездов. Под окнами Игоря росли высокие ярко-желтые цветы «золотые шары», а на скамейке сидели три тощих полосатых кошки, которых подкармливала соседка снизу.

В одиннадцать утра во вторник я переступила порог квартиры, где была счастлива еще две недели назад. Зашла на кухню: чайник был чуть теплым, в чашке Игоря остатки кофе с молоком, на обложке журнала «Коммерсант» остался круглый бежевый след, а под столом у стены стояла недопитая бутылка белого вина. Я взяла ее и ушла в спальню.

Села на пол и открыла нижний ящик шкафа, где лежали старые кассеты, виниловые пластинки и компакт-диски. Я включила «Земляничные поля» «Битлз» и огляделась вокруг.

Из моих вещей здесь оставался нетбук, фотоаппарат, справочник по высшей математике, тетрадь по бухгалтерскому учету, пара футболок, свитер, джинсы, туфли. Купленную им одежду я решила не брать.

Не так уж много, если учесть, что четыре дня в неделю из семи я жила с ним в этой квартире.

Среди беспорядочных залежей компакт-дисков и кассет незаметно и скромно лежал небольшой фотоальбом. Тоненькая и прозрачная потрепанная обложка, десять на пятнадцать, всего двадцать четыре фотографии. Я много раз ковырялась в этом ящике, разглядывая обложки пластинок и дисков, но никогда не видела этого альбома.

Я отхлебнула из бутылки и открыла альбом. Фотографии блеклые, не самые четкие, замыленные, в правых нижних углах стоят даты оранжевыми цифрами – двухтысячный, две тысячи первый год.

На фотографиях был высокий улыбчивый парень, худой, темноволосый… с глазами Игоря. В потертых джинсах, немного небритый, обросший, счастливый, с кольцом на безымянном пальце. Рядом была девушка. Длинные волосы, прямая челка… На секунду мне показалось, что это какая-то ошибка, что это я – там, рядом с ним, больше десяти лет назад.

Игорь женился в двадцать лет на своей однокурснице. Через три года она ушла от него, а он надел кольцо на другую руку и больше не женился. Он продолжал любить ее, эту девочку со светлыми волосами и прямой челкой до бровей.

Меня тошнило утренним завтраком и белым вином. Игорь никогда не любил меня. Все это время он видел во мне ее, бывшую любимую жену – ту девочку, какой она была десять лет назад. Это не со мной он занимался любовью, а с ней. Это не меня он обнимал при встрече и целовал в нос. Это не со мной он жил последние три месяца. И плакал он вчера, обнимая до боли, не потому что любил меня, а потому что все еще любил… ее.

Я была просто копией, его неудачной попыткой вернуться в прошлое, забрать украденное временем счастье. Я вообще была тут ни при чем.

Просто однажды оказалась не в то время не в том месте. Он хотел вернуть свою любовь, сделав из меня свою бывшую жену. Тот же рост, та же фигура, серые глаза, длинные волосы… Игорь мог без меня, а я сильно сомневалась, что теперь выживу без него.

Так получилось, что полгода моей жизни уместились в два бумажных пакета магазина «Zara» и две сумки через плечо – одна с нетбуком, вторая – с фотоаппаратом. Я закрыла квартиру и посмотрела на связку ключей, на брелок с потертой буквой «М». Теперь я знала, почему именно эта буква. Это были ее ключи, не мои.

Мари.

Ма-ри.

Он звал меня так же, как ее.

Эстафетная палочка, переходящее знамя, мое чужое имя.

Единственная любимая женщина в жизни мужчины, ее многочисленные тени и отражения.

Натыкаясь на ручки детских колясок на первом этаже, я добралась до ряда почтовых ящиков на стене. Нашла номер тридцать два. В круглых отверстиях белели рекламные листовки. Я оставила ключи и вышла из подъезда. В голове непрерывно менялись черно-белые слайды из их общего прошлого.

Дома я развернула пакет и вывалила на диван те немногие вещи, что у меня остались. Шелковая ночная рубашка, заляпанная зубной пастой, потертые рваные джинсы – почти как у Игоря, – их я носила в студии, когда помогала ему; измятая белая футболка с «The Beatles», летние туфли без каблука. Больше я ничего не забрала, только мои вещи. Еще была зеленая зубная щетка, она пахла мятой.

Открыла шкаф, где висели десятки платьев, юбок, сексуальных блузок и брюк – вещей, которые я носила, живя с Игорем, которые покупал он. Дорогие, качественные, стильные, шикарные…

Не мои, а ее вещи.

Вещи той, чьей тенью я стала. Благодаря Игорю.

Хотелось избавиться от них. Часть меня хотела собрать их в мешок, отнести в лес за железную дорогу и сжечь. Другая часть хотела раздать их подругам и знакомым.

– Давай я их все примерю, а ты сфотографируешь и выложишь фото в Сети? – предложила Оксана. – У тебя шикарные шмотки. В них любая кляча будет смотреться. Я тебе говорю, их у тебя за неделю разберут. Вон то бежевое платье – мое, ты не против?

– Забирай.

– Я бы на твоем месте брала за них деньги. Слишком жирно такую красоту бесплатно раздавать.

– Забирай уже свое платье, пока я не передумала. Я просто хочу избавиться от них, как можно скорее.

Через три часа мы отсняли все мои наряды и закачали фото в социальную сеть. Сделала объявления в группах, обновила статус, потом долго сидела перед экраном и разглядывала последние снимки с камеры. В них затерялось два кадра с Игорем.

В начале мая мы снимали влюбленную пару в студии. Солодов фотографировал босиком, в любимых драных джинсах, сняв футболку. Тренированная спина вполоборота, сильные руки и плечи… На левом плече татуировка почти до локтя – кудрявый узор из сотни ажурных завитков, в изгибах которых прятались буквы. Я много раз вглядывалась в этот узор на его руке, но так ничего и не прочитала. Игорь рассказывал, что сделал ее в двадцать один год, когда сам еще был студентом.

Увеличила, приблизила, сделала черно-белым.

Задрала контраст до максимума. До самого упора.

Как по волшебству на серой коже появилось шесть черных букв.

Первой была буква «М».

Перед сном, глядя на обойные рисунки, я представляла, как пропускаю свои чувства через пальцы, мотаю в клубок из грубых нитей любовной лихорадки, кошмарных снов, холодного озноба и сброшенных звонков. Нить была шершавой, как щека Игоря с утра, и непрочной. Она рвалась и не грела. Не грела и кусалась, как шерстяной свитер на голом теле.

Я просидела в душной квартире весь июнь, выходя из дома только в дни экзаменов. Не умывалась, не чистила зубы, не расчесывала волосы. Даже переодеть пижаму не возникало желания. Зачем носить красивое белье, брить ноги каждое утро, отращивать длинные волосы, которые ему так нравятся? Зачем, если это никому не нужно. Ни Солодову, ни кому-то другому. Мне было удобно и так – в носках, пижаме и халате.

Оксана приходила под вечер, включала ноутбук и до трех часов ночи играла, сидя в наушниках и время от времени говоря что-то в микрофон.

Один раз приехала Катя.

– У меня кое-что есть для тебя, – сказала я. – Подарок.

Я открыла шкаф и достала длинное платье в пол цвета чайной розы. Легкое, нежное, шелковое. Почти невесомое. Оно было мало мне, и я ни разу его не надевала – Игорь ошибся с размером.

Платье нравилось мне больше остальной одежды, которую однокурсницы разобрали за три неполных дня. Они приходили парами, перебирали платья, прикладывали к себе блузки и юбки, мерили туфли, смотрели на лейблы и ценники, а потом на меня. В их головах не укладывалось, как я могла просто так отдать, подарить платье, ценой в семестр обучения на экономическом факультете. Я отвечала, что эти вещи покупал мой бывший парень, и я просто хотела быстрее от них избавиться.

Я не показывала им платье цвета чайной розы, решила оставить его для Кати и подарить при встрече.

– У меня нет ни одного платья, – сказала Катя, осторожно перебирая мягкие складки на юбке. Платье казалось Кате настолько прекрасным и нереальным, что она боялась прикасаться к нему.

– Оно твое, – ответила я. – Я его специально для тебя оставила. Хочу, чтобы оно помогло тебе стать счастливой.

– Спасибо. Только куда его надену? Я нигде не бываю…

– Бери, пока дают! – кричала Оксана из-за ноутбука. – А то я возьму.

Катя переоделась в новое платье. Сидело идеально. В нем она выглядела хрупкой куклой ручной работы. Катя с трудом узнавала себя в зеркале. У нее никогда не было красивой одежды. Я отвела ее на балкон и фотографировала полчаса.

– Будешь делать что-нибудь? – спросила Катя.

– Что, например?

– Пытаться вернуть его.

– Не знаю. А ты пыталась бы вернуть его?

– Да, – ответила Катя. – Потому что я не люблю себя. Иногда мне кажется, я готова унижаться и отказываться от самой себя ради какой-то одной-единственной встречи. На десять минут раз в два месяца. Ты думаешь, я всегда мечтала об этом? Ни одна девочка не мечтает спать с чужим парнем в слепой надежде, что он когда-нибудь влюбится, оставит свою девушку и будет с тобой. О таком не мечтают. И ведь я знаю, как все это исправить. Забрать документы и просто перевестись в другой вуз, чтобы не встречать его, не сталкиваться с ним, не видеть, как он тебя избегает, как улыбается другим.

– Почему ты не сделаешь так?

Катя пожала плечами и попросила сигарету.

Я сфотографировала ее.

В платье, с распущенными волосами, с сигаретой в руке.

Карта памяти была переполнена.

Игорь не звонил и не писал сообщений. Мне казалось, из меня резко вынули душу. Вынули вместе с сердцем и натерли на мелкой терке, а потом поставили жарить на подсолнечном масле в старой чугунной сковородке – «Игорь, где у тебя сковородка?» – и забыли, не вспомнили даже тогда, когда начало подгорать.

Мне два раза снилось это – молодая девушка, моя ровесница, держит в руках дымящуюся старую сковородку.

Любимая девочка двадцатилетнего Игоря, из старого фотоальбома, спрятанного в нижнем ящике шкафа под сборниками соул-музыки.

Я не видела ее лица, но знала – это Мари.

Кто бы она ни была.

Я готовилась к экзаменам, писала рефераты, распечатывала обложки, учила темы для зачета по английскому. Десять тем, по пять книжных страниц каждая. Сидела на разобранном диване среди кучи распечаток, мятых листов, словарей и учебников. К вечеру мне начинало казаться, что я уже люблю все это.

Люблю английский язык, люблю эти тексты по страноведению, люблю черно-белые копии лекций, записанных неудобным чужим почерком, люблю свои глупые ошибки, неправильные глаголы и пассивные залоги. Любить английский было проще и спокойнее, чем думать о Солодове, вспоминать наши прогулки, его квартиру, семью шоколадных зайцев, моих ровесников, в шкафу за стеклом среди пыльного хрусталя.

Я выучила девять тем. Выучила так хорошо, что могла пересказать с любого места, с любого слова и предложения. На последнюю, десятую, тему меня не хватило.

Я смотрела на текст учебника и перелистывала страницы: пять листов вперед, пять листов назад, пять вперед, пять назад, и так до бесконечности. Захлопнула учебник, отложила в сторону и легла на диван, уткнувшись лицом в потертую шершавую обивку.

Глава четырнадцатая

В то утро меня сильно знобило. Горячий душ не помог согреться. Я тепло оделась и вышла на улицу. Даже шапку натянула и шарф повязала поверх куртки – май был холодным и дождливым. Температура не поднималась выше десяти, руки оставались ледяными и почему-то липкими. Прятала их в карманы.

Не знаю, что привело меня к аптеке и заставило открыть дверь, но знала, зачем купила три упаковки тестов на беременность. Я никогда не следила за своим циклом, ни в школе, ни после; не знала, были задержки или нет, но последние два месяца я всегда делала тесты. Сидела ночью в туалете, смотрела на одну красную полоску и умоляла вторую появиться, но она не появилась. Ни в первый, ни во второй раз. Я хотела ребенка от Солодова.

Теперь сидела на коленях, вытирала слезы дрожащими руками. Ледяные, липкие, противно прикасаться к лицу. Хотела ли я, чтобы появилась эта дурацкая вторая полоска, или не хотела? Не могла понять и услышать себя. Полоска появилась почти сразу. Красная и четкая, такую ни с чем не спутаешь и не примешь за игру воображения.

Игорь рассказывал, что никогда не предохранялся. По молодости пробовал, но ему не понравилось. Я приняла это. Поверила, что рядом с Солодовым не может случиться ничего плохого. Возможная беременность девушек Игоря не пугала, он всегда был предельно осторожным, и в этом смысле ему везло.

Когда я набрала номер Солодова, на часах еще не было двенадцати. Механический голос отвечал, что абонент временно не доступен. Я написала ему по электронной почте, но письмо тут же пришло обратно, не доставлено.

Игорь просто заблокировал меня. Просто удалил. Из контактов, из своей жизни.

За какую-то неделю все, чем я жила несколько месяцев, вывернулось наизнанку. Само вывернулось – без помощи Оксаны.

Я зашла на кухню и включила чайник. Свет не зажигала. Глядя в окна пятиэтажного дома напротив, на детскую площадку внизу, я думала, что делать дальше. Мне казалось, что пустота в моей голове вышла за пределы кухни и квартиры, заполнила этаж, потом весь дом, а за ним и весь город…

Оставался последний экзамен. Я стояла у деканата и смотрела расписание экзаменов. Искала фамилию Солодова, смотрела номера кабинетов – хотела знать, где и когда его можно будет поймать. Его экзамены прошли еще две недели назад.

– Не знаю, кто будет вести страноведение в следующем году, не знаю… – Из деканата вышел мужчина с густыми бровями, посмотрел на меня и стал рядом. Надел очки и уставился в расписание. – Вот, Солодов… Кого мне ставить по страноведению?

– А что случилось? – тихо спросила я.

– А вы что, еще не знаете? – удивился доцент. – Весь институт знает, уволился он. Давно уже собирался…

Медленно, еле переставляя ноги, я пошла к аудитории, где через десять минут должен был начаться последний экзамен. Светлый коридор, деревянная отделка, синие стенды с большими фотографиями, люди, идущие навстречу, – все расплывалось перед глазами, а потом снова становилось резким. Таким резким, что начинали болеть глаза. Что-то в моей голове то и дело меняло резкость… Болели глаза и горло.

У входа в аудиторию меня догнала одногруппница Настя и, отведя за руку в сторону, спросила на ухо:

– Ты готовилась к экзамену?

– Что? – Я переводила взгляд с глаз на губы Насти, а потом обратно. За последние десять минут я утратила ощущение реальности.

– Ты такая бледная… Нормально себя чувствуешь?

Я очнулась в деканате, полулежащей в кресле. С правой стороны, держась за кожаную ручку, сидела Настя, а слева, держа в руке кусок ваты, стоял высокий парень. Я узнала его профиль, который хотелось обвести маркером и запомнить.

– Как ты? – спросила Настя.

– Ужасно…

– Все еще бледная…Ты не переживай, у тебя по этому экзамену «автоматом» вышло «хорошо». Отдашь мне зачетку, я проставлю и сдам в деканат.

– Далеко живешь? – спросил Миша.

– В Подмосковье, больше часа ехать.

– Давай, ты позвонишь кому-нибудь, чтобы за тобой приехали? Я бы сам тебя отвез, но после экзамена… Одну тебя нельзя отпускать.

Я достала мобильник, открыла телефонный справочник. Меньше сотни номеров. Кому позвонить? Игорь, Катя…

– Маш, ну что там? Хочешь, я сам за тебя поговорю?

– Да, – ответила я, выбирая номер Оксаны. – Вот этот номер. Ее Оксаной зовут…

Миша отошел в сторону и быстро объяснил Оксане ситуацию. Кратко, понятно и по делу, сказал, как доехать и дойти.

– Кажется, я разбудил ее… – улыбнулся он. – Она приедет минут через сорок, обещала такси взять.

Я убрала телефон. Миша пошел искать электрический чайник, чтобы согреть воды и заварить чай. То и дело в деканат заглядывали преподаватели и одногруппники, спрашивали, как я себя чувствую, замечали бледность и нездоровую худобу, что появилась в последний месяц.

Через десять минут в дверях снова появился Миша и протянул мне чашку чая.

– Выпей, лучше будет.

Я держала чашку в руках и грела пальцы.

Оксана приехала через полчаса и позвонила. Без студенческого билета в институт не пускали. Миша и Настя проводили меня до первого этажа, вышли вместе со мной на улицу, помогли спуститься по лестнице. Оксана стояла у машины на тротуаре. Заметила меня и быстро пошла навстречу.

Домой ехали на заднем сиденье. Оксана слушала, курила в окно, материлась. Она и так все знала и ничему не удивлялась.

– Он знает?

– Нет… я ему звонила. Такого номера не существует. И писала тоже. Письма возвращаются обратно.

– Тебе сказать как подруга или просто как девушка?

– Скажи как хочешь.

– Маш, какая из тебя мать? Тебе бы еще жить да развлекаться лет восемь, а не сопли вытирать. Ты сама еще ребенок, маленькая девочка, маленькая и глупая… Куда тебе ребенок? Но решай сама. Мне жаль, что я познакомила вас. Если бы не я, ничего этого не случилось бы.

У меня не было денег. Катя не вернула свой зимний прошлогодний долг. Мне было неудобно напомнить ей об этом, а сама она, казалось, вообще забыла о нем. Или делала вид, что забыла. Я позвонила ей и, смущаясь, напомнила о деньгах. Катя ответила, что у нее в кошельке всего сто рублей, и отдаст, когда будут деньги после летних каникул.

Тогда я решила продать свой фотоаппарат, который Игорь подарил мне прошлой осенью. Написала статус в социальной сети и попросила «рассказать друзьям», добавила примеры снимков, сделанных камерой. Она была в хорошем состоянии и стоила прилично, но я готова была отдать ее за треть цены, лишь бы побыстрее от нее избавиться и получить деньги.

Через час мне написал Миша. Он готов был приехать прямо сейчас и забрать камеру. Мы договорились на вечер. Мне было интересно, стал бы он покупать эту камеру, если бы знал ее историю, если бы знал, для чего мне срочно нужны деньги?

В самом верху его страницы висело похожее на мое объявление. Миша продавал свой красно-белый костюм автогонщика.

Мы обменялись. Миша отдал мне деньги, я ему – камеру. Проводила его до машины. Ему понравилось в городе, говорил, что вырос в похожем районе.

– Звони, если что, – сказал он, садясь в машину. – Я не знаю, что у тебя случилось, и не знаю, захочешь ли ты говорить об этом, но мне почему-то хочется сделать для тебя что-нибудь… хорошее. Если тебе нужна помощь… любая, пиши мне или звони.

– Можешь забрать меня из больницы завтра днем? Сейчас мне просто некого об этом просить…

– Заберу. Скажи только, куда ехать.

Я обещала позвонить и сказать вечером. Миша уехал, а я взяла Оксанин велосипед и медленно поехала в сторону станции и вещевого рынка. Ехала и набирала номер Солодова, а механический голос по-прежнему отвечал, что абонент временно недоступен. Под окнами его дома цвели «золотые шары», во дворе сушилось белье, на покосившейся скамейке спала полосатая кошка, на земле – две пустые миски.

Подняла голову на его окна на втором этаже. Зашла в подъезд, на первом этаже стояли две детских коляски, старый велосипед и пахло кошками. Выше запахло борщом и жареной картошкой – в пятиэтажках всегда знаешь, что приготовили на обед соседи.

Стоя перед его дверью, я долго не решалась нажать кнопку звонка. Прикладывала ухо, прислушивалась к звукам из квартиры, цепляясь за каждый воображаемый шорох. В один момент мне даже показалось, что в туалете спускают воду, хотя это был просто шум. Я потянулась и позвонила, раздался порывистый тонкий свист.

Тишина. Пустота.

Ни звука приближающихся шагов и теряющихся тапок из глубины квартиры.

Ни пропущенных вызовов на мобильном.

Ни новых сообщений, ни электронных писем.

Спускаясь вниз, я загадала – если первым, кого я встречу, будет парень или мужчина, то я оставлю ребенка. Если девушка или женщина, то подумаю еще до вечера. Я не любила загадывать, но никак не могла отделаться от этой странной и глупой привычки. Загадывала на каждую мелочь.

Первой встретилась девочка пяти лет. Телефон молчал. Я загадала, что если Солодов не позвонит до девяти утра следующего дня, то я избавлюсь от ребенка.

Обратно решила ехать вдоль Первомайской. Никуда не спеша, я медленно перебирала педали, а в голове, будто из ниоткуда, появлялись глупые рифмованные строчки, в каждой из которых был Игорь Солодов.

Иногда я записывала их в старый блокнот в твердой обложке с фотографией Алсу, оставшийся еще со школьных времен. Он вечно болтался в моей сумке, пустой и ненужный. Я лепила между его страниц мятные жвачки, когда не было возможности выбросить их. Я никогда не понимала, зачем существуют блокноты. Теперь, спустя два года, блокнот пригодился мне. За неделю я исписала его почти наполовину.

Доехать до дома еще два квартала и записать две новые глупые строчки, за которые когда-нибудь мне будет стыдно.

Погрузившись в собственные мысли, я не заметила выезжающий со двора внедорожник. Скрип тормозов, сильный удар, туман, а потом липкая темнота.

Мне казалось, я вижу продолжение своего утреннего сна. Я видела брата – пятнадцатилетнего, загорелого, босого и в дурацких зеленых шортах, которые ему кто-то подарил. Он сидит у дачного сарая в Плесе, где мы отдыхали каждое лето, и чинит свой велосипед. Он был недовольным и оглядывался на меня, будто не хотел, чтобы я к нему подходила и разговаривала с ним. Но я подошла. Не могла не подойти. Хотела спросить его, что мне делать дальше. Он ничего не ответил. Оставил велосипед и убежал вниз по берегу, к самой воде. Я бежала за ним и звала его по имени. Наконец он обернулся и показал мне средний палец, а потом просто исчез…

Когда я очнулась в больнице, рядом была Оксана. Болел живот, каждое движение отзывалось болью во всем теле, даже открывать и закрывать глаза было тяжело – болела голова.

Я сломала Оксанин велосипед и потеряла ребенка, но я была жива и, можно сказать, легко отделалась. Синяки, ссадины… Меня решили оставить в больнице еще на несколько дней, чтобы понаблюдать за моим состоянием.

Игорь не позвонил. Я сидела на кровати и гипнотизировала телефон. Позвонил Миша.

– Как ты? – спросил он. – Просто ты просила забрать тебя, но не позвонила. С тобой все в порядке?

– Не совсем, – ответила я. – Ты сможешь забрать меня сегодня вечером?

– Смогу.

Я сказала ему, куда нужно ехать. Меня отпустили домой под расписку. Миша встретил меня внизу и, ничего не спрашивая, отвел к машине.

– Спасибо, что не задаешь лишних вопросов, – сказала я, пристегиваясь.

– Захочешь, сама расскажешь. Домой?

Мне казалось, он и без слов все понял. Поэтому ничего не спрашивал. Я кивнула и закрыла глаза. По дороге просила остановить машину, тошнило. Наверное, от перенапряжения. Миша держал волосы и вытирал мне лицо влажными салфетками.

– Извини, я не специально… – пыталась оправдаться я. – Тебе, наверное, очень противно.

– Перестань. Со всеми бывает.

– Не со всеми… – всхлипывала я.

– Пей. – Миша протянул бутылку воды. Он поправлял мне волосы, бережно держал за плечи, гладил по спине. В этих простых прикосновениях не было сексуального подтекста, но они заменяли сотни и тысячи слов, которые он мог сказать, но промолчал.

Мы вернулись в машину и поехали дальше. Дома он сам дал мне таблетку и стакан воды, дождался, пока я выпью, и накрыл пледом. Погладил по голове и тихо ушел.

Моя внутренняя система зависла. Игорь был везде и во всем.

Мне снилось, что он встречает меня на станции, когда я возвращаюсь домой из института, как целует в нос и лоб, как рядом прыгает лохматый Билли.

Снилось, как я прихожу домой, а Солодов уже ждет меня там, в моей комнате на диване. В его руках корзина цветов, он улыбается, говорит, что был не прав, просит прощения и делает предложение, а потом я просыпаюсь. Ныли виски, болело горло, тянуло низ живота.

Проснувшись, я долго стояла у зеркала в прихожей, одна, в пустой квартире. Я поправилась почти на десять килограммов, потому что Солодову не нравились слишком худые женщины. Одежду, что он мне покупал, в первый же день разобрали мои однокурсницы, а в свою старую не влезала. Все, что я могла носить – две пары спортивных штанов, три мешковатых футболки, старый растянутый свитер в полоску и куртка.

Пополнело даже лицо, особенно щеки. Я выглядела на тридцать лет и с трудом узнавала себя. Я видела не себя, а ее. Ее. Бывшую жену Игоря. Девушка в отражении была мне противна, тем не менее я была готова отказаться от себя и стать другой, стать ею, стереть прошлое, лишь бы Игорь снова был рядом со мной.

И я хотела от него ребенка, в свои наивные, глупые и неполные восемнадцать лет. Школьная подруга писала, что сейчас на седьмом месяце. Парень бросил ее еще до того, как стало известно о беременности. Она оставила ребенка, а я не стала писать ей про себя. Я ведь могла его оставить, взять академ, вернуться домой, мы бы вместе гуляли, растили их, обсуждали, как они развиваются, что едят, как говорят.

Теперь этого уже не будет.

Я ждала Оксану, готовила ужин, резала салат, запекала рыбу и смотрела в окно. Градусник показывал больше двадцати, солнце отражалось в окнах соседних домов и слепило глаза. Это время суток оказалось для меня самым трудным. Начало лета, теплый вечер – самое время, чтобы сидеть с друзьями на берегу канала, жарить шашлык и пить дешевое вино из пластиковых стаканов, постелив на траву старое покрывало и глядя, как рядом то и дело пролетают «ракеты» и катера. Наверное, Игорь сейчас там, думала я, прикрывая левую штору, чтобы солнце не било в глаза.

Я начала бояться темноты и перестала засыпать без снотворного. Темнота снаружи, далекий свет чужих окон, ветер и шум дождя после полуночи навевали панический ужас. Я старалась успеть задвинуть плотные шторы до того момента, как на улице стемнеет. Задвигала и скрепляла канцелярским зажимом для бумаги.

Спала со светом, если даже удавалось заснуть. Поджимала колени к груди, пряталась под одеяло, боялась встать ночью и просто дойти до туалета. Просыпалась измученной, в слезах; мне не хватало воздуха. Каждую ночь снился Игорь, и почему-то бабушкина подруга, умершая прошлым летом. Каждую ночь…

Я медленно сходила с ума и почти не выходила на улицу.

Когда сидеть дома становилось невыносимо, я выходила на улицу, застегивала куртку под горло, накидывала капюшон и шла гулять, или садилась на старые качели на детской площадке напротив нашего подъезда и тихо раскачивалась, отталкиваясь ногой от песка.

Однажды я почти дошла до пятиэтажки Игоря в районе «пьяных двориков». От рыночной площади, железной дороги, перехода, детской площадки и низких заборчиков тут же закололо в груди, затошнило, затрясло.

Хотелось пройтись по шпалам, усыпанным гранитом, по которым уже давно не ходят товарные поезда, зайти во двор дома Игоря, сесть на лавку под окном, посмотреть на кошек, живущих в подъезде, – только вот попадаться на глаза тетке Нине с первого этажа, которая их подкармливала, не хотелось.

Пошел дождь. Сонный, медлительный и какой-то несерьезный, как водяная пыль из пульверизатора для опрыскивания домашних цветов. Холодные руки в момент стали неприятно влажными. Я сидела на качелях, пила пиво и плакала – было жалко себя, такую маленькую, глупую, сидящую на качелях в дождь, почти уже пьяную.

– Ты чего тут сидишь?

На скамейке у разрисованной котельной сидела Оксана и тщетно пыталась закурить сигарету. Чиркала зажигалкой, ладонью прикрывала от ветра, тихо материлась – все бесполезно.

– Я взяла нам с тобой билеты домой. На утро субботы. Время собирать вещи, малышка.

Из Живого Журнала Оксаны Смотровой

– Три часа назад я рассталась со своим парнем по СМС. Я встречалась с ним половину десятого класса, весь одиннадцатый класс и летние каникулы, – рассказывала на ходу Маша, едва поспевая за мной.

Мы сошли с платформы, прошли мимо рынка и скрылись в темных дворах кирпичных пятиэтажек.

– У меня начинается новая жизнь, а чувствую себя так гадко… – продолжала она. – Он не ответил мне. Наверное, я сделала глупость. Он мой самый первый парень.

– Не грузись пока, – ответила я. – Пойдешь учиться. Не пройдет и месяца, как познакомишься с нормальным парнем и влюбишься в него. Тебе нужно развеяться. Завтра у моих друзей свадьба. Меня пригласили, а я одна. Можем пойти вместе.

– Пойдем, – немного подумав, улыбнулась Маша. – Но мне совсем нечего надеть.

– Я могу дать тебе платье. У меня их много.

На углу дома за три квартала до нашего Дима разговаривал с каким-то парнем. В нашем гетто у него есть знакомые чуть ли не в каждом доме. Ему повезло родиться общительным, или, как сейчас принято говорить, коммуникабельным.

Интересно, он уже знает, что родители его сестры запретили ей общаться со мной? Я забегаю на минуту вперед и пытаюсь представить очередное, ничего не значащее пересечение наших маршрутов на карте небольшого подмосковного города.

Я буду улыбаться шире обычного, громко рассказывать что-нибудь Маше, смеяться и вести себя так, будто у меня все отлично. Дима бросит на меня короткий взгляд, задержится где-то в районе колен, может быть, даже замолчит на время, а потом отвернется, так ничего и не сказав мне. Не сказав даже «привет». Даже не кивнув головой.

Я пройду мимо, и еще плюс десять метров, а потом осторожно повернусь, чтобы увидеть, смотрит ли он мне вслед. Он будет смотреть, но, заметив мой взгляд, тут же отвернется, будто это вообще был не он.

– Оксан, привет! – крикнул Дима, помахав рукой.

Говоря «привет», он всегда мягко тянет букву «е». Не сильно, не долго, но заметно и довольно мило.

Я промолчала, делая вид, что мы не знакомы.

– Тот парень с тобой поздоровался, – заметила Маша.

– Не обращай внимания, он не в себе. Я его первый раз вижу. Кстати, ты ведь не против, если твоя комната будет выходить на магазин, железную дорогу и лес? Просто я очень люблю видеть чужие окна, когда засыпаю.

– Как хочешь, – пожала плечами Маша. У нее широкие плечи, большая грудь и узкие бедра. Худая. Ей нельзя полнеть. – Ты нашла эту квартиру, тебе и выбирать первой.

– Обе комнаты хорошие. Заставила своего одноклассника привести все в порядок.

Спустя сутки мы с Игорем сидели в машине под окнами нашего нового дома, рядом с круглосуточным продуктовым магазином и ждали, когда появится Маша. Мы носили один размер одежды, я дала ей одно из своих платьев на вечер. Серебристо-серое, шелковое… с ручной акриловой росписью по краю подола. Но она отказалась.

Маша появилась в семь, одетая в растянутый свитер на пуговицах и старые джинсы. Судя по одному-единственному чемодану, она взяла совсем мало одежды. Ей просто больше нечего было надеть. Несмотря на это, выходя из подъезда, Маша огляделась так, будто весь мир принадлежал ей одной.

Было это актерской игрой, или она действительно считает себя особенной?

– Поехали. – Я открыла заднюю дверь. – Чего ты встала? Давай, садись, не тормози, и так опаздываем.

– Может, скажешь, куда мы едем? – спросила Маша, неуклюже забираясь на заднее сиденье за спиной Игоря.

– Здесь недалеко, не ной, – отмахнулась я, помогая захлопнуть дверь изнутри. – Блин, всему тебя учить надо. Кстати, знакомься, это Игорь. А это Маша.

Игорь кивнул и ничего не сказал. Мы тронулись с места. Я настраивала радио больше пяти минут. Ничего хорошего. Между сиденьями лежал диск Брендона Флауэрса, который я оставила Игорю – на память о себе.

Выключила радио, поставила диск, футляр от него кинула на заднее сиденье, чтобы не мешался.

Маша осторожно взяла его в руки и неотрывно смотрела на него всю дорогу, пока мы ехали до места назначения.

Глава пятнадцатая

– Тебе Руслан не звонил? – спросил дед. Мы сидели на балконе среди моря зелени, будто в тропическом лесу. Я стригла его электрической машинкой, седые волосы падали на пол медленными хлопьями.

– Звонил недавно, – ответила я. – Мы виделись месяц назад.

– Как у него дела?

– Вроде ничего. Работает в медцентре, нашел девушку в Москве. Видела ее. Хорошая и любит его.

– Как зовут?

– Аня.

В углу балкона стояли два старых ссохшихся прута с порванной леской на концах. Сразу вспомнился брат – восьмилетним мальчиком, гоняющим по улицам то на велосипеде, то на самокате. Проезжая под окнами, задирает голову, смотрит наверх, ищет наши окна на третьем этаже, зовет кого-нибудь – то деда, то бабушку, то родителей – просто так, чтобы выглянули и посмотрели на него.

Он был старше на год и семь месяцев. Я второй ребенок. Ваня был красивым, а я обычной.

Десять лет назад мы брали удочки и шли на рыбалку. Я помнила свою первую удочку. Дед сделал ее из длинного прутка. Привязал леску, поплавок из пробки, грузило из куска олова, крючок. Я любила ее, хоть и не поймала за лето ни одной, даже самой мелкой, рыбешки. Червяк, манка или кусок шоколадной конфеты – рыба не клевала на мои приманки.

У Ивана была точно такая же удочка, но рыба почему-то его любила. И ей было все равно, червяк висит на крючке или конфета. Клевало через каждые десять минут, а то и чаще.

Брат радовался каждому мелкому окуню, складывал в пакет и снова закидывал удочку. Я грустила. Почти до слез. Повторяла за ним, но и это не помогало. «Никудышная из тебя рыбачка…» – говорили хором дед и Ванька, а мне хотелось топнуть ногой, сломать об колено удочку, выкинуть ее в воду, развернуться и пойти домой. Гордо задрав нос и незаметно смахивая слезы.

Папа носил усы и бороду. Без них он сразу становился каким-то чужим и незнакомым. Маму называл мамулей. Никаких пошлых кисонек или заек – просто мамуля.

Казалось, родители любят меня меньше, чем брата, или совсем не любят. «А за что любить-то? – рассуждала я. – Грибов я приношу втрое меньше, чем у Вани и деда, червяков копать не умею, рыбачить не умею, учусь хуже, да и вообще Иван всегда был красивее, и загорает лучше, и рисует лучше, и вообще – куда мне до него?»

Меня не били и не ругали. Я не давала повода, но иногда казалось, что меня просто не замечают. Что бы я ни сделала, у брата всегда получалось лучше. По-другому, по-своему, но лучше.

Если кто и любил меня больше всех, то это дед. И бабушка. С пяти лет у меня вошло в привычку звонить им каждый вечер – ровно в десять – и желать спокойной ночи. Где бы я ни была, как бы ни устала, я всегда набирала номер и говорила с ними.

Брат погиб два года назад в первый день июля. Сбила машина. Ему было восемнадцать лет и один месяц.

Весь тот день я провела дома у подруги, вернулась под вечер пьяной – праздновали ее день рождения. Мне звонили весь день, а я не брала трубку. Видела и не перезванивала. Дура. Эгоистичная малолетняя дура.

Брат умер по дороге в больницу, в машине «Скорой помощи». Рядом были отец и дед. Первый пережил своего сына. Второй пережил первого внука.

После его смерти я уже не старалась быть лучше, чем есть, что-то доказывать, к чему-то стремиться. Быть лучше, чем брат. Какая глупость. Лучше, чем Ваня. Или хотя бы такой же. Чтобы любили одинаково, а не его больше, а меня – меньше. Чтобы принимали за взрослую, а не просили старшего брата присматривать за мной.

Все детские глупости. Какие же это были глупости…

Я продолжала стричь деда и вспоминала, как много лет назад мы с братом сидели на полу в комнате с балконом. Шел дождь, дед сидел в кресле и читал странную сказку про гнома и поросенка, а бабушка звала обедать. Вспоминала, как слушали старые пластинки и записи, которые уже давно перестали выпускать. Как рисовали друг на друга обидные карикатуры и танцевали в большой комнате, высоко подпрыгивая и топая ногами.

Закрывая глаза, я могла представить прошлое так, будто это было вчера. Все разговоры, обиды, слезы, крики с улицы, запахи с кухни, звуки и голоса. Увидеть себя и брата будто со стороны. Если бы у меня была возможность вернуться в прошлое, я бы не стала менять ни единой секунды своей жизни. Единственное, чего я хотела, это побыть шестилетней хотя бы час, поиграть с братом и лишний раз обнять его. Он не любил нежностей, но обещал, что убьет любого, кто меня обидит. Такова участь всех младших сестер.

Год назад я уже знала, что уеду в Москву. Я убегала от воспоминаний, думая, что там, за три сотни километров, мне станет легче, будет лучше. Я ошиблась, запуталась, влюбилась… вернулась.

За всем этим я не сразу поняла, что уже давно стала старше своего старшего брата.

Бабушка позвала деда жарить блины. В нашей семье блины всегда жарили мужчины. Дед, папа, а потом и брат.

Я смотрела вниз на детскую площадку и кусты жасмина под окнами, асфальтированную дорогу и детский сад чуть дальше.

Брат появлялся на самокате из-за куста сирени, проезжал под окнами, заворачивал у куста жасмина и исчезал в соседних дворах с друзьями.

Казалось, стоит закрыть глаза, и я снова увижу это. Я нажимала на кнопку, то включая, то выключая машинку для стрижки волос. Начинался дождь.

Открыла глаза, поменяла насадку. Два миллиметра – слишком мало. Лучше пять. Или, может, оставить сантиметр?

Волосы отросли до пояса. Светло-золотистые, темнее у корней, челка почти закрывала глаза. За полгода жизни рядом с Солодовым я поправилась на девять килограммов. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя.

Я закрылась в ванной, включила машинку и аккуратно, прядь за прядью, избавила себя от того, что связывало меня с Игорем и что ему нравилось. Потом надела старые спортивные штаны, футболку, серую трикотажную шапку и вышла на улицу.

Шел дождь. Я добежала до школьного двора. Один круг по стадиону вокруг футбольного поля – двести метров. Я пробежала пять кругов, еще один прошла пешком, тяжело дыша, уставшая и мокрая от дождя и пота. Потом снова побежала, не чувствуя холода. Мне хотелось гонять себя без жалости, гонять до крайней степени усталости, гонять до тех пор, пока не смогу держаться на ногах, пока не исчезнут все воспоминания и мысли об Игоре, мысли о нас, о нашем неродившемся ребенке.

Мне нужно было вернуть себя. Себя – самой себе.

Я пробежала пять километров и медленно шла домой. Дождь закончился. Во дворе дома, подложив газету, Оксана сидела на качелях и курила. Я подошла и начала раскачивать их.

– Почему ты в шапке? – спросила она.

– Холодно.

Оксана встала с качелей и сама стянула с меня шапку.

– Кто тебя так?

– Это я сама, – призналась я. – Стригла утром деда, а потом подумала – может, и мне самой постричься?

– Не жалко?

– Пока не знаю. Я вообще не думала. Просто закрылась в ванной и полчаса водила машинкой по голове. Мне было все равно что делать, лишь бы не быть похожей на Марину. И бегаю теперь каждый день. На спортзал денег не осталось.

– Она так и не вернула тебе деньги?

– Не вернула.

– Хочешь совет?

– Ну?

– Пока учишься, никому не говори, что у тебя есть работа. Тем более не говори, какая именно. Твоим знакомым совсем не обязательно знать, что у тебя есть деньги. Никто не будет просить у тебя в долг, и ты сохранишь нормальные отношения со всеми. А если будут спрашивать, говори, что занята. Не уточняй. Просто занята. Важные дела. Иногда это бывает очень полезным. Чем меньше о тебе знают, тем лучше.

– Ты снова оказалась права.

– Это универсальный совет, – улыбнулась Оксана. – Про парней тоже лучше молчать. Зависть портит карму, так ведь?

Мы встречались каждый день после моей пробежки и шли во двор соседнего дома. Оксана брала с собой шестимесячного племянника, развлекала его, пела песни Энрике Иглесиаса – племяннику они очень нравились, – танцевала перед ним, махала руками. «Байламо-о-ос!..» – в ноту тянула Оксана, крутя бедрами. Племянник смеялся, хлопал в ладоши, ждал продолжения.

– Я люблю сюда приезжать. Это место похоже на то, где мы с тобой квартиру снимаем. Пятиэтажки, «пьяные» дворики, детские площадки. Вот сидим тут, а ощущение, будто уже не здесь, а там – в подмосковном гетто. В таком же доме живет Дима. Я тебе не рассказывала?

– Это тот парень, о котором ты говорила в первый день? – спросила я. – Когда мы заехали в ту квартиру. Ну, который – настоящий мужчина.

– Забавно, – улыбнулась Оксана. – Ты помнишь такие мелочи, которые были год назад, а я не могу вспомнить, что делала позавчера вечером.

– У меня хорошая память, и я помню все, будто это было несколько часов назад. Когда думаю о Солодове, мне становится страшно. Я хочу забыть, но знаю, что это невозможно. Я всегда буду помнить. Помнить так, будто это закончилось минуту назад.

Оксана рассказала мне про Диму. Они познакомились в ту осень, когда Оксанина семья переехала в Москву. Он был старше на год и учился в той же школе, куда попала Оксана.

Их первый поцелуй случился в одном из вонючих подъездов их района после пары банок пива и одной сигареты на двоих. Дима судорожно искал в карманах мятную жвачку, пихал себе и Оксане в рот, а через минуту лез целоваться. Второй поцелуй был с ним же, через неделю после первого. Праздновали двадцать третье февраля на квартире. Одноклассницы решили поздравить мальчиков и приготовили полноценный праздничный ужин. Запекли курицу в духовке, нарезали оливье, сварили картошки. Алкоголь принесли парни. Пиво закончилось быстро. Одноклассники скинулись. Идти в ближайший ларек вызвались Оксана и Дима. Едва закрылись двери лифта, как они начали целоваться. Оксана стояла в длинном зимнем пальто, безвольно опустив руки, и боялась его обнять. Ей было приятно возвращаться к друзьям и не говорить об этом.

– Видишь, у всех, наверное, есть своя больная любовь, – вздохнула Оксана. – Я встречаюсь с парнями с тринадцати лет. Первая любовь началась в пятнадцать и затянулась, а новая так и не пришла. Хочешь замуж за Соло-дова?

– Да.

– Дура. Замуж в восемнадцать лет – самоубийство. Понимаю, сейчас он, конечно, красавец, и все бабы готовы ему дать за просто так. Только за то, что он такой. Но пройдет еще лет десять, и что будет? Тебе двадцать восемь, а ему под пятьдесят. Ты в расцвете сил. А он? Лишние килограммы, одышка и пивной живот… Тебе бы парня-ровесника, или чуть старше. На один-два года, не больше. Неужели у тебя в институте нет парней?! Одной быть грустно и как-то… неправильно, что ли…

Я не ответила, не хотела признаваться Оксане, что не могу представить на месте Солодова ровесника. Сама мысль о том, что его может заменить кто-то другой – моложе на десять с лишним лет, – казалась недопустимой.

Оксана изменилась за год. Стала скорее грустная, чем спокойная. Она почти не улыбалась – разве что племяннику. За целый месяц к нам не подходили знакомиться, даже если Оксана приходила без коляски. Парни сидели своей стайкой в углу детской площадки, слушали музыку, пили пиво, курили, изредка поглядывая в нашу сторону, но так и не подошли.

– Раньше с одним парнем два-три года гуляли, потом женились и жили всю жизнь спокойно, а сейчас – поразвлекаются и к другому идут через месяц… – донесся поучительный старческий голос со стороны соседней лавочки.

Оксана равнодушно повела бровью, а потом подумала и показала язык.

– Смотри, что у меня есть, – сказала она, доставая из сумки измятый глянцевый листок с рекламой эзотерического салона. Хочу, чтобы мне погадали. Знаешь, где магазин индийских специй? Это там же, на втором этаже. Сходим завтра вместе? А то одной как-то страшно…

– Сходим, – согласилась я. – Мне тоже интересно.

Следующим утром я взяла деньги, оставшиеся после продажи камеры. Мы встретились в полдень на автобусной остановке и вместе поехали по адресу из рекламной листовки.

Мы прошли в круглую арку. Аккуратные ярко-желтые следы на сером асфальте вели к центру этнической культуры. Каменную стену украшала мистическая картина: ночь в джунглях, пальмы, пятнистые шеи жирафов и заходящее солнце на лиловом горизонте. Надпись сверху предупреждала: «На пути к себе можно столкнуться с самим собой».

Рядом с входом в магазинчик протекал искусственный ручей, обложенный камнями и заросший водяной зеленью. На самом большом камне зеленой краской была нарисована стрелка и подписано: «Путь к себе», «Магазин индийских специй».

Деревянные двери открылись со звоном китайских колокольчиков. Внутри пахло дымом сандаловых палочек, эфирными маслами и благовониями. В глазах рябило от непонятных иероглифов, магических знаков и символов. То с одной, то с другой стороны на меня смотрели пугающие маски африканских племен и скульптуры неизвестных языческих существ. Играла медленная гипнотическая музыка. Подходящее место, чтобы окончательно сойти с ума.

– Нам на второй этаж… – сказала Оксана, проходя мимо двери в индийский магазин.

– От этой вони и музыки можно спятить, – ответила я.

На втором этаже продавались ароматические масла, свечи и компакт-диски с музыкой для гипноза, релаксации, медитации, йоги и секса. В конце комнаты стояли три палатки из легкой красной ткани. В двух из них сидели гадалки, а между ними – астролог.

Первой пошла Оксана. Вернулась недовольная через сорок минут.

– Три косаря, – вздохнула она, почти падая на стул напротив меня. – Три косаря потратила. И все ради того, чтобы узнать, что у него есть другая! Как будто я сама не знала. Если тебе не жалко денег, вперед.

– Я быстро, – сказала я.

На столе перед гадалкой горела большая свеча, источавшая теплый древесный запах. Я села напротив, обхватив сумку обеими руками. Не знала, с чего начать свой рассказ, но почему-то мне хотелось, чтобы этой гадалке, этой молодой женщине с рыжими, почти красными волосами, было интересно.

– Что вас интересует? – спросила экстрасенс, выбирая из четырех колод карт. – Наверное, личная жизнь. Так?

Я кивнула. Женщина попросила сдвинуть карты и начала вытаскивать их одну за другой. Карты были такими старыми и потертыми, что к ним страшно было прикасаться.

– Это был мужчина, намного старше тебя. Ему сильно за тридцать. Очень умный. Необыкновенно умный. Можно сказать, гениальный. Он занимается наукой. Возможно, преподаванием. Красивый мужчина.

– Да, все так, – соглашалась я.

Девушка носила брекеты на верхних зубах, говорила низким, чуть прокуренным голосом и заметно шепелявила.

– Женщины без ума от него. Его нельзя не любить. Он магнит для женщин. Они любят его, как в последний раз. Безумство, страсть, боль, безысходность. Но он одинок. Уже давно. Его сердце занято единственной, которая не с ним.

– Да, это его бывшая жена, – вздохнула я.

– Она разбила ему сердце, а он… разбил несколько жизней. Он ищет ее в других и, не найдя, уходит. Ты была последней его жертвой. Он был привязан к тебе, ему было трудно отказаться от тебя. У них не было детей. Но почему тогда я вижу ребенка? Должен был быть ребенок.

– Да, должен, – согласилась я. – Я потеряла его две недели назад.

– Я так и поняла.

Мы говорили еще двадцать минут, после чего я ощутила себя опустошенной до дна и болезненно уставшей.

– Его фотографии есть? – спросила гадалка. – Если есть фото, поработаю с ними. Скорее всего, еще можно что-то сделать для ваших отношений. Это сложная работа, и нам с тобой придется приложить серьезные усилия, чтобы все получилось. Главное – это твое желание и вера.

А я не верила.

Фотографий не было – Оксана спрятала их еще в самом начале лета, в тот день, когда Игорь меня бросил. Их было немного. Всего пять штук, не совсем удачных, но это было неважно. Важно, что там мы еще вместе.

За консультацию взяли три тысячи – все, что у меня осталось после продажи фотоаппарата.

После разговора с экстрасенсом мне хотелось лечь, отвернуться к стенке, закрыть глаза и отключиться, не видя снов. Оксана тормошила меня за плечи, ждала, что я ей все расскажу, а я не могла связать и двух слов.

Три тысячи, чтобы узнать – Игорь Солодов не вернется.

Глава шестнадцатая

С первого класса Наташу ставили мне в пример. Она сидела за первой партой, молчала и что-то рисовала наполовину засохшим фломастером. Его конец расслоился и стал похож на пушистую, разбухшую почку кислотно-алого цвета. Свои рисунки Наташа дарила Галине Васильевне, воспитательнице группы продленного дня.

Через день, вынося мусорное ведро, я находила в нем рисованные алые колокольчики. Мятый рисунок лежал в компании подгнившего яблочного огрызка и серого ластика, расписанного матерными словами.

Наташа была такой хорошей, что мне безумно хотелось сделать ей гадость. Нужно было только выждать удобный момент.

За обедом я катала шарики из черного хлеба, кидала их Наташе в суп и плевала в компот. После обеда я впервые в жизни получила в глаз. Тихая Наташа не только двинула мне в глаз, но и хорошо расцарапала лицо.

Прошло десять лет.

Наташа была похожа на колумбийскую студентку и могла не спать трое суток подряд. Пока я готовилась к поступлению, сдаче ЕГЭ и встречалась с Русланом, она танцевала в дешевых клубах и там же и напивалась, приходила домой под утро, падала на кровать и засыпала, не раздеваясь. Наташа была девочкой в стиле глэм-панк, пока не встретила Васильева.

Длинный, спортивно-худощавый и темно-русый с мягкими кудрями – он играл в школьной панк-группе, умел отлично готовить и носил рубашки с короткими рукавами.

Он бросил Наташу еще до того, как узнал, что она беременна.

Прошел еще год.

Я и Оксана стояли у дверей квартиры Наташи – она позвала нас, чтобы мы помогли ей немного с переездом.

– Мальчик будет, – говорила Наташа, пропуская нас в комнату. – Знаете, под какие песни он начинает шевелиться в животе?

– Стас Михайлов? – предположила я.

– Ты знала. Все для тебя. Слышит начало и пинает меня ногой в ребро.

На полу валялись чемоданы, хозяйственные сумки, бумажные пакеты и коробки от туфель. Все это нужно перенести в соседний дом.

Оксана и Наташа обсуждали, куда бы съездить отдохнуть на пару недель, много смеялись. Наташа показывала серого медведя, которого подарил ей Васильев, когда они еще встречались, прошлой осенью. Наташа призналась, что не может заснуть без этого дурацкого медведя.

Я не заметила, как они затихли. Наташа с медведем уже сидела рядом и гладила меня по руке его мохнатой лапой:

– Не глусти-и-и, все будет халасо-о-о… – шептала она, коверкая и растягивая слова.

Нагрузившись сумками, пакетами и игрушками, мы спустились вниз. До соседнего дома тридцать метров. На углу дома у меня лопнул синий пакет, и два десятка пар обуви оказались на асфальте. В ту же секунду от сумки Оксаны оторвалась правая ручка.

– Давай ключи, я схожу за пакетами, – сказала я. – Я быстро.

Я вернулась, вызвала лифт и поехала наверх. На третьем этаже лифт остановился. Двери открылись, как занавес в театре, и передо мной возник Руслан.

Сердце включило ускорение, а дыхание сбилось.

– Привет, – Руслан первым нарушил молчание. – На лето приехала?

– До сентября, – ответила я.

– Как твой Игорь? Не вернулся? – Я вздохнула и ничего не ответила. – Понятно. Постриглась?

– Скорее побрилась…

– Как родители восприняли?

– Папа нормально, мама не узнала, бабушка расстроилась.

– Ничего, отрастут. У меня день рождения скоро.

– Я помню.

– Придешь ко мне? Хочешь, подругу свою возьми. Мы будем в старом доме, ты знаешь.

– Приду, – натянуто улыбнулась. – Если приглашаешь.

– Хорошо. Я буду рад. Честно. А что ты здесь делаешь?

– Наташка переезжает в соседний дом. Нужно перенести пару мешков с одеждой. Пакет вот порвался, иду за новым…

– А я вот к другу шел. Ладно. В субботу приходи к трем.

Когда я вернулась, Наташа болтала по телефону, а Оксана сидела на сумке с одеждой и примеряла туфли, раскиданные по асфальту.

– Мальчики уже наверху, – сообщила Наташа, закончив разговор.

– Здорово! – обрадовалась Оксана и бросилась помогать мне собирать туфли в пакеты.

Мы не успели пройти и десяти метров, как от сумки Оксаны оторвалась вторая ручка. Оставшиеся метры ее пришлось пинать ногами.

В квартире новый парень обнимал Наташу; Оксана болтала с его другом. Я чувствовала себя лишней и хотела поскорее уйти домой или пойти на стадион – пробежать еще десяток кругов.

Пока все толпились в коридоре, я зашла в открытую ванную комнату, и, опустив крышку, села на унитаз. Огляделась по сторонам. На полке у зеркала стояла кислотно-розовая клизма.

– Малыш, стукни Славу.

– Он его слушается, слушается! – доносилось из комнаты.

Черная беспросветная пустота внутри. В эти минуты я сомневалась в том, существую ли я на самом деле. Во мне не осталось ничего. Ни сил, ни чувств, ни слез, чтобы заплакать.

Я пыталась дозвониться до Кати через день, но ее мобильный не отвечал, а в Интернете она не появлялась. Я писала ей каждую неделю, но мои сообщения так и оставались непрочитанными. Я надеялась, что она просто уехала домой на лето, что там у нее другой номер телефона, что у нее все хорошо, что нет времени на Интернет и что она в спешке просто забыла мне сообщить об этом.

Представляла, что она проводит лето с Мишей, как она будет сидеть у меня в туалете, курить одну за другой, пить вино и рассказывать об этом, когда наступит сентябрь, начнется второй курс, и мы все вернемся в Москву.

Когда не спалось ночью, я до утра сидела в социальной сети. Разглядывала чужие счастливые фотографии и слушала музыку.

Зашла на страницу Миши. Он продал свой костюм автогонщика и купил новый шлем. В его альбомах появились новые фотографии. Фонтаны на Манежной площади, старый Арбат, парк скульптур на Октябрьской, Фрунзенская набережная и Андреевский мост.

То же самое снимала я, когда Игорь отдал мне эту камеру. То же содержание, но другие ракурсы. Простые, милые кадры. Я не видела в них ничего особенного, но внутри на время становилось теплее, и мурашки медленно разбегались от поясницы, и таяли в районе плеч.

Разглядывая Мишины фотографии, я улыбалась. Впервые после расставания с Солодовым.

* * *

Лето было холодным, воздух не прогревался выше десяти градусов, солнце не появлялось неделями, небо опустилось, дождь лил не переставая. То тихой водяной пылью, то хлестким шумным ливнем.

Я продолжала бегать. Каждое утро пробегала пять километров, несмотря на дождь, слякоть и холод.

Руслан позвонил сам – в понедельник, – напомнил про день рождения, пригласил на родительскую дачу в субботу. Говорил, что будут только бывшие одноклассники.

Дача была недостроенной и холодной. Девушки резали салаты, парни ушли в магазин за водкой, вином и пивом. Вернулись через сорок минут. Ели заварную лапшу, сидя за столом в свитерах, куртках, шапках и перчатках. Мерзли руки и ноги.

Руслан слушал тосты, пил водку и много смеялся, поправляя шапку на голове. Она нелепо торчала, и хотелось снять ее. Включили музыку, Руслан растопил печь, стало чуть теплее. Темнело рано. Кто-то вскочил и побежал во двор к дереву, тошнило.

Руслан продолжал пить, обнимался с друзьями, завывал их любимые песни, неуклюже танцевал. Его девушка осталась в Москве, не поехала с ним. Я вышла подышать на крыльцо. Повеяло прохладой и влажным ветром, дождь тихо шептал по листьям деревьев, оставаясь невидимым. Над крыльцом горел фонарь, вокруг него яростно копошились мошки.

В доме смеялись и шумели. Руслан вышел на крыльцо, встал рядом и закурил, звал обратно в дом, беспокоился, что замерзну, предлагал еще выпить. Я согласилась.

Я проснулась на разобранном диване под пледом, рядом сопел Руслан. На соседней кровати его друг с Оксаной.

Руслан потянулся и открыл глаза.

– Мы расстались с Аней.

– Почему?

– Я все еще люблю тебя. Через неделю еду в Москву, через месяц буду ждать тебя. Переедешь ко мне?

Густые и аккуратные рыжие кудри, будто Руслан специально укладывал их. Оживший профиль Пушкина. За год Руслан стал еще больше похож на поэта золотого века. После меня у него были девушки. Очень много и часто. Говорили, что видели, как они целовались в местных клубах и барах и уединялись в кабинках туалета.

Я не ответила Руслану, но эту неделю до своего отъезда в Москву он был рядом. Приходил каждый день, приносил что-то вкусное, как в то лето на даче. Белый шоколад, мятные конфеты, пирожные с фруктами, мороженое. Мы ходили в лес за грибами и черникой, собирали ее руками и сразу ели, а потом смеялись, глядя на свои сине-черные пальцы. Днем он помогал мне возиться в родительском огороде, собирал колорадских жуков, заливал их керосином и поджигал. Я же помогала его бабушке закрывать банки с огурцами и помидорами. После мы пили чай. Бабушка рассказывала о современной молодежи и о том, что было в ее время. Секс она называла «игрой в петелечку», а женский половой орган – «курочкой».

Каждый год в конце лета дед брал полотняный мешок, сшитый бабушкой, и шел собирать рябину для домашнего вина. Мы с Ванькой всегда помогали, срывали крепкие грозди, до которых могли дотянуться, кидали в мешок, искали новое дерево.

К семи вечера набирали мешок рябины и шли домой. Отрывали ягоды, выбрасывали все испорченные, а остальные промывали, клали в большую кастрюлю, заливали водой и накрывали крышкой. Кастрюля была светло-голубой с красными цветами. Ее ставили на низкую табуретку в ванной. К ноябрьским праздникам вино было уже готово.

Нам было по десять, и мы пробовали его в числе первых, а на стенах уже висели вышивки крестом. Две синицы на ветке, церковь в снегу, ветка сирени.

К началу осени мне по частицам удалось собрать себя заново. Я похудела, волосы отросли. С короткими было даже лучше – черты лица оказались ярче и выразительнее – будто исчезло все лишнее и ненужное, а осталось самое важное.

Из Живого Журнала Оксаны Смотровой

– Знаешь, мне как-то неудобно говорить тебе об этом, – начал телефонный разговор Санчес. – Я не думал, что так получится.

– Не тяни уже. Говори, что хотел.

– Пока вас не было, приезжала тетка и заходила в квартиру. Что-то ей там нужно забрать из старых вещей. Книгу какую-то, что ли. И фотки старые. Сначала все было нормально, и она три дня ничего не говорила об этом, а вот вчера… В общем, ей не очень понравилось, что вы сделали с квартирой.

– А что такого мы с ней сделали? Мы выбросили старый сломанный холодильник, от которого твоей тетке лень было избавиться. Он стоял у входа в Машкину комнату и мешался. Мы постоянно ударялись об него плечами и локтями. Синяки неделями не проходили.

Что дальше? Мы сняли плешивый ковер со стены и снесли его на помойку, потому что из него летела моль.

Мы разобрали старый стол и убрали его за шкаф. Старый диван… я спала на нем месяц, и каждую ночь пружины впивались мне в бока. Мы купили новый и выбросили старый. Повесили новые шторы на кухне и поклеили нормальные обои в коридоре. Заметь, они сочетаются по цвету с мебелью и шторами. Что не так?

– Ей кажется, что вы чувствуете себя хозяйками, обживаете квартиру и все такое. Ей это как-то неприятно. Цветы вон расставили, заросли на балконе устроили. Понимаешь, они жили в этой квартире больше двадцати лет, а тут появляетесь вы и вешаете на стену фото своей семьи, ставите на полки свои духи, выращиваете свои бегонии на подоконниках. Она ожидала увидеть свою старую квартиру, где выросли ее дети, а увидела две чужие комнаты, где почти год жили две незнакомые ей девочки, которых она не видела даже на фото.

– Санчес, ты забыл, что она сама разрешила делать ремонт?

– Да, разрешила, – согласился он. – Наверное, она просто не ожидала, что так получится. В общем, она больше не хочет, чтобы вы жили в этой квартире. Можете пожить до середины сентября, пока ищете новую, но это не бесплатно, сама понимаешь.

– Я что-то не поняла. Нас что, выгоняют из квартиры?

– Не выгоняют, – поправил он. – Просто просят съехать.

– Отлично. Мы съедем, как только вернемся в город. Через неделю.

– Вы можете пожить до середины сентября… – растерянно повторил Санчес.

– Нам есть где жить, – ответила я. – Я вернусь домой, а Маша переедет в общежитие, там как раз освободились комнаты.

– Извини.

Год моей самостоятельности приближался к концу.

Я вернулась в гетто в последний день августа. Два дня убиралась в квартире, собирала свои вещи, посуду, постельное белье, полотенца, рамки с фотографиями. Укладывала в картонные коробки, заклеивала коричневым скотчем, подписывала цветной пастелью. Двенадцать месяцев самостоятельности легко уместились в три коробки, оставалось еще две пустых и горшки с цветами, которые, на удивление, не загнулись за летние месяцы. Санчес послушно готовил для них воду и поливал два раза в неделю.

Глава семнадцатая

Я приехала в Москву на второй неделе сентября, когда занятия в институте уже начались. Квартиру на окраине «гетто» пришлось оставить. Кудрявая девочка с черными глазами, следившая за нами более девяти месяцев, сказала «нет». Оксана вернулась домой к маме, бабушке и брату.

Остановилась у Руслана. Приехала в шесть утра, оставила вещи и поехала в общежитие – после летних каникул освободилось много комнат. Это было значительно дешевле, чем снимать квартиру, даже если на двоих. Мне дали комнату в новом двенадцатиэтажном блоке.

Большие светлые комнаты на двух человек, несколько больших кухонь на этаж, вид с балкона на юго-запад Москвы, МГУ и Воробьевы горы.

Здесь было красиво. Не каждому студенту выпадала удача получить комнату в таком здании. Катя жила в другом. Вот он – первый пятиэтажный блок, всего их семь – стоят серым грустным рядом вдоль шоссе.

На кухнях вечно пахло тухлятиной из неисправных холодильников, в коридорах сизая вуаль сигаретного дыма с примесью какой-то дряни, в туалетах и душе не убирались неделями.

Блок был общим. Парни и девушки жили в одном здании. Я немного боялась туда идти. Раньше всегда была с Катей, а сегодня – одна.

Я забрала ключи от своей комнаты и спустилась вниз. Прежде чем ехать к Руслану за вещами, решила зайти к Кате. Если она и уезжала домой на лето, то должна была уже вернуться. Если нет, то скоро я все узнаю.

Последний раз мы виделись, когда мы с Игорем снимали ее в студии, когда мы еще были вместе. Я не могла избавиться от ощущения, что все это было не со мной, не в моей жизни. Это была не я, а кто-то другой – чужая любимая девушка, чью роль я играла, чью роль мне навязали помимо моей воли.

Пятиэтажные блоки протянулись вдоль дороги, их строили парами, в форме буквы «Г» так, что сверху они были похожи на семь прямоугольников с проходами в углах по диагонали.

Показала студенческий на первом этаже и прошла в левое крыло. До пятого этажа шла пешком. Старый желтый линолеум в коридоре равномерно пузырился по всей поверхности, зиял внезапными серыми разрывами.

Дойдя до Катиной комнаты, я толкнула дверь. Не открылась. Прислушалась. Было тихо. Постучала три раза. Потом еще два чуть сильнее – так, что заныли пальцы. За дверью послышались шаги и звук открываемого замка.

Мне открыла Алла – девушка с четвертого курса. Катя делила с ней комнату со второго семестра. На голове полотенце, завязанное розовым узлом; сама в коротком халате, руки и ноги в мурашках, шерстяные вязаные носки в полоску почти до колен, стоптанные тапочки. В этом блоке всегда было холодно – даже в теплое время года.

– Привет, – сказала я, чувствуя неловкость. – А Катя у себя?

– Кати нет, – тихо ответила Алла, все так же стоя в дверях.

– Она еще не приехала? Мы не виделись три месяца, ее телефон не доступен, на сообщения она не отвечает. Я только приехала. Думала, может, она здесь.

– Катя умерла три недели назад.

Я сползла по стенке в коридоре, вцепившись в сумку. Алла принесла мне воды и закрыла дверь.

Алла рассказала, что в начале августа Катя захлебнулась в ванной. Вода лилась через край, она была в платье цвета чайной розы, а глаза завязаны черным шелковым шарфом. Она даже как будто улыбалась, чуть приоткрыв пухлые чувственные губы, будто просто уснула. Она была такой красивой, что невозможно было поверить, что она мертва.

– Она покончила с собой?

– Я не знаю, – ответила Алла. – Ты еще не была в институте? Сейчас только и говорят об этом. Понимаешь, она ведь не резала вены, не пила таблеток, не пыталась повеситься. Ей было сложно здесь. Не ладилось с парнем. Высокий такой, автогонщик. Ты знаешь, наверное. Она любила его так, что хватило бы на десять таких с головою. Ничего не ела и постоянно пила. Я почти не видела ее трезвой. В тот день у нее что-то произошло с ним. Она пришла ночью в слезах. Очень пьяная, двух слов связать не могла. Сказала, что пойдет в душ, закрылась там. Долго не выходила, не отвечала. Ее мобильник разрывался от звонков – это тот самый парень ей звонил. Раз двадцать позвонил, наверное. Я разбудила соседей, чтобы помогли выломать дверь. Вода начала литься уже в коридор. Когда этот парень снова позвонил, я ответила ему. Он прибежал быстрее соседей… тут же аспирант ее появился, просто зашел к ней зачем-то. Вместе они выломали дверь. Гонщик достал ее из воды, стянул повязку с глаз. Аспирант плакал.

Медэкспертиза сделала вывод, что это не было самоубийством. Катя слишком много выпила, отключилась в ванной и захлебнулась водой.

Я села на маршрутный автобус и приехала в институт. Фото Кати стояло на первом этаже – у поста охранников, прямо напротив турникетов. На фото Катя выглядела тринадцатилетним подростком, почти еще ребенком со взрослым взглядом. Это был один из тех снимков, которые мы сделали в тот день, когда виделись в последний раз. На балконе в нашей прошлой квартире, среди цветущих анемонов в длинном розовом платье, которое я подарила ей. «Какая красивая…» – вздыхали студенты и преподаватели. «С какого она курса?» – спрашивали другие. Люди подходили, задумчиво смотрели на детское лицо взрослого ребенка и уходили по своим делам. «Такая молоденькая… только восемнадцать исполнилось…» – бесконечный поток слов. «Катя… а она точно у нас училась? Никогда ее не видел…»

Обернувшись, я наткнулась на взгляд Миши. Мы молча подошли друг к другу и обнялись. Под глазами обозначились синяки; он кусал губы, а я плакала на его плече.

– Она тебя очень любила, – сказал Миша. – Ты была ей ближе всех.

– Она тебя очень любила, – повторила я за ним.

Это было похоже на признание в любви. Искаженное признание.

Миша не ответил, только крепче обнял.

– Можешь отвезти меня домой?

– Поехали, – кивнул он.

Мы ехали молча.

Катя умерла три недели назад. За это время я отправила ей десять сообщений в социальной сети, которые навсегда останутся непрочитанными. Десять СМС, на которые никогда не получу ответа. Несколько звонков на номер, который теперь навсегда недоступен.

Выезжая на Ленинский проспект, я отправила ей последнюю СМС. Написала, что очень скучаю по ней. Мне хотелось верить, что Катя прочитает или хотя бы почувствует это.

Я разместила резюме в Интернете. Нужно было найти работу со сменным графиком. Отправила на три вакансии. Спустя сутки меня пригласили на собеседование в банк на должность оператора в колл-центр.

Строгая менеджер по персоналу спросила меня только о том, насколько хорошо я владею компьютерными программами, после чего записала в группу на обучение со следующей недели.

Я проучилась полторы недели, сдала зачет одной из первых, и с начала октября вышла на работу.

Рус настоял на том, чтобы я жила с ним – в комнате при медицинском центре. Место в студенческом общежитии оставалось за мной.

Я уже не любила Руслана, но с ним было хорошо, спокойно и удобно, тем более я не могла быть одна. Самым страшным для меня казалось остаться наедине с собой однажды вечером и начать думать, думать, думать – прокручивать в памяти холодные, дикие, безысходные три месяца, тонуть в безмолвном отчаянии, захлебываясь слезами на пустой кухне.

Кричать – и не слышать ответа.

Я больше не ездила на электричках. Я не скучала по деревянным скамейкам, окуркам на полу и бутылкам, катающимся туда-сюда, от одной ноги к другой и обратно. Не скучала по битым стеклам, утреннему холоду и табачному запаху. Скучала по времени. Иногда мне снилось, что я опаздываю на утреннюю электричку, бегу со всех ног, чтобы занять место у пыльного окна и дремать, согреваясь ярким шарфом и незаметным теплом окружающих, а потом просыпаться и смотреть на улицу, ставшую светлее за несколько остановок.

Сквозь пыльные узоры мелькали полуразрушенные заводские здания с битыми стеклами, дачные поселки у железной дороги, серые домики из дерева, в которых давно никто не жил, заросшие огороды, покосившиеся заборы – кто-то укрепил их листами железа, неровного и рыжего от воды и времени.

Вагоны, двери, платформы, расписания движения поездов, рыночная площадь – после ливня почти затопленная грязной водой. Желтые маршрутки, автобусы, железная дорога, усыпанная гранитом. Игорь выгуливает собаку где-то рядом… Можно закрыть глаза и представить. Четко, будто видела секунду назад. Мне было достаточно этого.

Но теперь я жила в Москве и каждое утро вскакивала в шесть. Быстро бежала в ванную, на ходу натягивая трусы, носки, джинсы, бюстгальтер, туфли. За две минуты умывалась, за одну – причесывалась, за тридцать секунд – ставила чайник. Пока он закипал, успевала накрасить один глаз. Важно было не забыть в ванной зубную щетку, пасту, тоники и полотенца.

Иногда я забывала, и Руслан делал замечания.

Следующие две минуты я спешно обжигалась несладким чаем, успевая выйти из медицинского центра за десять минут до прихода остальных парикмахеров, косметологов, массажистов и администраторов. Никто не должен был знать, что я там живу.

На работу приезжала к восьми. Официально мое утро начиналось тут, у кипящего чайника на корпоративной кухне. Нужно было заставить себя проснуться.

Кофе был горячим, сладким и безвкусным.

Я не любила работу в банке, но она позволяла мне забыться. Два дня работать, два дня учиться, два выходных за месяц. Работа с девяти утра до девяти вечера. Мне даже не нужно было специально загружать себя, чтобы к десяти вернуться домой, выпить чаю, коснуться головой неудобной подушки и в момент отключиться на несколько часов.

Приезжая в институт, засыпая на лекциях, я думала о нас с Русланом. О наших отношениях и планах на будущее. В конце августа Руслан купил машину. Теперь он думал о квартире и собственном бизнесе – продуктовой палатке или небольшом магазине.

Машина, квартира, дача, семейный бизнес и дети по плану. От перемены мест слагаемых сумма не менялась. Как я ни старалась найти себя в этом ряду из пяти элементов, ничего не получалось. Не та сумма, не те слагаемые. Все не то. Все не так.

Я скучала по Руслану. По другому Руслану. По тому, каким он был раньше. Когда я еще училась в школе и жила в другом городе. К такому Руслану хотелось лететь, а не бежать. Забывая о светофорах и земном притяжении.

Вспоминала, как мне нравилось сидеть ночью на кухне, курить, пить чай и слушать его. Руслан рассказывал что-то интересное и всегда странное, говорил загадками. Я все запоминала, а пересказать не могла. Дословно запомнилась только одна фраза – «Бесконечность – это то, куда попадают люди за мгновение до оргазма».

Еще я думала о Солодове. В институте все напоминало о нем. Мне казалось, если я закрою глаза и полчаса буду представлять, как он выходит из деканата или спускается по лестнице во внутренний двор к фонтану, то он непременно появится рядом.

Я не видела его четыре месяца. Шестнадцать недель не слышала его голос, а мои мысли до сих пор текли через него, и я не знала, что с этим делать. Я задавала себе вопросы, и сама же отвечала его словами. Дома, в институте, на работе, во сне. Даже во сне я думала, что бы он сказал, как бы объяснил те болезненные видения, которые меня посещали за десять минут до пробуждения.

Мне выпадало по два выходных в месяц. Медицинский центр, где мы жили, работал без выходных. В эти дни я просыпалась, как обычно, но ехала не на работу или в институт, а в общежитие, где за мной после первого курса числилась комната на шестом этаже.

По пятницам и выходным у метро ставили палатки. Полосатые, разноцветные, в несколько рядов. Привозили фрукты, овощи, сладости, постельное белье, ткани, халаты. Пахло малосольными огурцами и копченой рыбой. Мне нравилось ходить между палатками по дороге в студгородок.

Я покупала зеленые яблоки и ехала дальше.

На первом этаже, у лифта, в коридорах и проходах толпились первокурсники с родителями, чемоданами и сумками. Смотрели освободившиеся комнаты, получали ключи и заселялись.

Глядя на этих ребят и девчонок, что еще пару месяцев назад сидели за школьной партой, а теперь стояли в очереди к коменданту, я невольно думала, что если бы в прошлом году в общежитии хватило мест, то сейчас все было бы по-другому.

Я бы не встретилась с Оксаной, мы не снимали бы квартиру в Подмосковье, я бы не познакомилась с Солодовым. Или познакомилась бы, но при других обстоятельствах. В условиях, в которых мы бы не узнали друг друга и остались бы просто требовательным доцентом с творческим уклоном и просто обычной студенткой, приехавшей покорить Москву и найти новую любовь.

Это было бессмысленно захватывающе – задавать себе вопрос «а что было бы, если…?» и самой же придумывать варианты ответов, как в глупом тесте с женского сайта.

В общежитии я появлялась два-три раза в месяц, приезжала в восемь утра. Все три кровати были завалены книгами, словарями, старыми тетрадями, мягкими игрушками, десятками баночек и тюбиков от использованной косметики.

На столе вперемежку с кремами, лаками и масками в сладком и липком болоте стоял десяток грязных чашек.

Моя кровать стояла у левой стены, напротив оконной форточки. На этом месте всегда что-то снилось. Цветное, идиотское.

Я принимала душ, отключала телефон и ложилась спать. До вечера. Просыпалась около пяти, пила чай и лежала в кровати до восьми или девяти. Потом собиралась и ехала домой к Русу.

Мне почти девятнадцать, и у меня есть парень.

Я хорошо учусь, много работаю и мало сплю.

Курю по пачке в день, засыпаю после снотворного, у меня нет времени на глупые мысли и ненужное общение.

Я успокоилась, я привыкла к такой жизни, а другой мне уже не хотелось.

Глава восемнадцатая

– Рус… Руслан, проснись…

– Что тебе? – недовольно прохрипел он. – Третий час ночи.

– Темно, – прошептала я. – Мне страшно идти в туалет.

– Ты издеваешься, что ли? Мне вставать через два часа, а тебе страшно.

– Я не издеваюсь. Мне правда страшно.

Руслан шумно зевнул и отвернулся к стене:

– И что ты теперь хочешь от меня?

– Просто отведи меня. Посиди на кухне, покури.

Руслан не ответил.

Я сидела на кровати в темноте, без ночной рубашки и, не моргая, смотрела на зеленые цифры электронных часов. Следила за тем, как мигали две точки между часами и минутами. Мне казалось, я просидела вечность.

Третий раз на этой неделе. Я не могла ни спать, ни думать. Я была пустой, абсолютно. Меня стерли, очистили, отформатировали. Единственное, что я чувствовала, это страх темноты между двумя и тремя часами ночи.

Я не плакала, не мерзла и почти не уставала.

Я просто боялась темноты.

Ни счастливая, ни несчастная.

* * *

От общежития до метро была пробка. Автобусы, машины, маршрутки – все двигалось на одной скорости – такой, что быстрее дойдешь пешком, чем доберешься на колесах. Я шла пешком вдоль шоссе, подняв промокший насквозь капюшон. В кроссовках хлюпала вода.

– Эй, чего такая грустная? – крикнул из машины мужской голос. Я пошла быстрее. Машина тоже прибавила скорость. – Мари! – настаивал неизвестный мужчина.

Обернулась. За рулем сидел Солодов. Довольный и красивый, в сухом и теплом салоне. Должно быть, там пахнет апельсинами и играют «The Killers», а «дворники» гоняют воду по стеклу в такт музыке. Как хорошо было бы сейчас забраться на заднее сиденье и отогреться… рядом с Солодовым, который совсем уже не был похож на того человека, что когда-то давно, несколько месяцев назад, плакал на моем плече и сомневался в правильности своего решения.

Я смотрела на него и молчала, капли воды стекали с отросших волос, сползали по шее вниз.

– Чего такая грустная? – снова спросил он.

– Тебя жду, чтоб развеселил, – ответила и пошла дальше.

Солодов не отставал.

– Промокнешь, давай подвезу, нам ведь в одну сторону.

– Я не сяду в твою машину.

– Перестань, простынешь ведь.

– Какая тебе разница?

– Да, в общем-то, никакой. Если до метро передумаешь, я тут рядом еду.

Садиться к нему в машину? Или не садиться. За четыре месяца, что мы не виделись, многое изменилось. Я не плакала по ночам, не думала о нем двадцать четыре часа в сутки, не искала с ним встречи и думала, что еще немного, и все забудется. Время лечит, но, оказалось, что лечит неправильно. Время плохой врач, шарлатан, целитель, колдун, чьи объявления занимают целые развороты популярных журналов. На словах лечит, а на деле – все та же болезнь, только симптомы кто-то заглушил аспирином. Все так же больно, противно, страшно, и хочется бежать со всех ног – и от него, и к нему. Броситься на шею, обнять. Здесь не поможет колдун-целитель, здесь нужен врач со скальпелем, острым как бритва, точным и уверенным, чтоб не задел ничего лишнего. Взять бы эту любовь да отрезать, чтоб ее просто не было…

Я обернулась. Машина Солодова плелась у автобусной остановки. Клубы сигаретного дыма лениво порхали из переднего окна. Я вернулась и постучала по стеклу пальцем, точно так же, как Солодов в окно маршрутки, когда мы виделись последний раз.

Он открыл дверь. Я неуклюже забралась на переднее сиденье.

– Я выйду у метро, – сказала я зачем-то. – Я больше не живу там, где раньше.

– Где живешь? – спросил он. – Может, нам по пути.

– На Динамо.

– Квартиру снимаешь?

– Не совсем. Живу у парня.

– Хороший парень? – не доверял Солодов.

Я кивнула.

– Давно ты с ним?

– А тебе какое дело до этого?

– Мы не чужие люди, мне просто интересно.

– Мы давно знакомы, он из моего города. Мы встречались уже, когда я училась в школе.

– …ты приходила к нему утром перед уроками, и вы два раза занимались любовью, – продолжил за меня Солодов.

– Да.

– Потом ты бросила его, уехала в Москву и связалась с преподавателем истории.

– Это уже неважно. Мы снова вместе.

– Ты счастлива?

– Мне спокойно.

– Это не ответ. Где он сейчас?

– Он работает. Куда ты меня везешь?

Я не заметила, как мы проехали мимо метро. Игорь курил в окно, время от времени останавливаясь на мне взглядом. Рукава свитера засучены до локтей, на шее у ключицы блестела золотая цепочка.

– Как ты думаешь, твой парень очень расстроится, если ты сегодня не приедешь домой?

– Останови машину.

– Здесь нельзя останавливаться.

Я отправила Руслану сообщение, что устала и останусь ночевать в общежитии. По дороге Солодов рассказывал мне о лете, море и павлинах. Я слушала и молчала, мне нечего было ответить и рассказать о своем лете. Я промолчала два часа, уставившись в мокрое окно, по которому судорожно стекали мутные капли ноябрьского дождя.

Я односложно отвечала на его вопросы, смотрела на себя в зеркало и видела все ту же девочку, которую Солодов посадил когда-то на маршрутку, постучал в стекло и, улыбнувшись как ни в чем не бывало, ушел. Ничего не изменилось.

Сколько раз в эти месяцы я мысленно обращалась к нему, рассказывала, как дела, чем занималась, о чем думала, какой фильм посмотрела, с кем гуляла, о чем говорила… Сколько раз хотела озвучить эти простые вещи. Сколько раз хотела набрать его номер и просто поговорить. Тогда я брала телефон Оксаны или брата, набирала наизусть заученный номер, слушала гудки, а потом его спокойный голос, и нажимала «отбой». Зачем это было нужно? – спрашивала себя потом.

Так ни разу и не решилась поговорить с ним, несмотря на мысленные репетиции. Даже сейчас, когда он сидел рядом, вел машину и мог меня выслушать, я не могла. Что-то внутри мешало, запрещало говорить, улыбаться, смеяться. Хотелось, наоборот, дуться, молчать, а если и говорить, то исключительно гадости.

Я отвыкла от него, а внутри все по-прежнему дрожало, злилось, негодовало, рвалось дать сдачи. Раньше я легко могла представить, что обнимаю его, целую, занимаюсь с ним любовью, а теперь – представляла, как говорю ему гадости, язвлю, обзываю, бью руками. Представляла, но не делала. Сил не было. Ни любить, ни бить, ни говорить.

Солодов отвез машину в гараж, достал бутылку белого вина и пластиковые стаканы. Мы перебрались на заднее сиденье. Мы долго целовались, впиваясь в спины, кусая губы, прижимаясь всем телом, цепляясь руками и переплетаясь двадцатью пальцами.

Мы раздевали друг друга под «The Killers», занимались сексом под Брендона Флауэрса, курили последнюю сигарету под Барри Уайта, молча допивали вино под Лару Фабиан, одевались под Битлов.

– Я все знаю, – сказала я, застегнув последнюю пуговицу на все еще влажной после дождя кофте. – Видела фотографии у тебя в альбоме. Левый нижний ящик в книжном шкафу в маленькой комнате. Почему именно я?

– Ты пахнешь точно так же, как она. Я это заметил, когда ты первый раз села ко мне в машину год назад. Тебе хотелось казаться очень смелой, дерзкой и спокойной. Но ты все равно боялась ехать. Не суть. Этот запах… этот парфюм я подарил ей пятнадцать лет назад, когда мы еще были студентами. Она сама выбирала. На тебе они пахнут точно так же, как на ней. У меня чуть крышу не снесло. В машине пахло тобой еще три дня, а меня этот запах преследовал еще неделю. А потом я увидел тебя в институте. Ты фотографировала что-то во дворе. Это было чистое безумие. Я хотел тебя так, что трудно было читать лекции. Решил сблизиться с тобой. Не думал, что это затянется на полгода. После развода у меня не было продолжительных связей с женщинами. Всегда кто-то был, но это не длилось больше месяца. С тобой получилось по-другому

Она была идеалом. Лучше Марины никого не было. Я влюбился, как в последний раз. Хотел от нее детей. Хотел состариться рядом с ней. Хотел семью, как у своей бабушки и деда. Чтобы жениться в двадцать лет. Один раз и на всю жизнь. Я очень любил ее. И сейчас люблю…

Я смотрел на тебя в институте. Как ты сидишь на третьем ряду, болтаешь с подругами, пишешь лекции. Смотрел и видел ее. Засматривался, изучал, как ты поворачиваешь голову, улыбаешься, смеешься, ешь, говоришь… Ты смущалась – а я смотрел на тебя и не мог оторваться.

Я хотел тебя постоянно. И ненавидел. За то, что ты – не она.

Боялся назвать тебя ее именем.

– Боялся назвать ее именем, но не побоялся сделать из меня ее копию? Какой же ты кретин. Я тебя ненавижу…

Слушать Игоря дальше было невыносимо. Я схватила сумку, вышла из машины и толкнула дверь гаража. Она подалась с трудом.

– Ты с ума сошла? – кричал Игорь вслед, заводя машину. – Куда ты пойдешь, глупая? Сейчас половина первого ночи.

Я бежала вдоль гаражей, смахивая слезы и не отвечая ему. Солодов ехал следом за мной. Не прошло и двух минут, как он обогнал меня и преградил путь, поставив машину поперек дороги.

– Я не отпущу тебя.

Игорь брал меня за плечи, а я била его со всей силы. Руками, ногами, не глядя, куда попало.

– Чего тебе еще от меня надо?!

– Останься со мной. – Солодову удалось удержать мои руки. – Пойдем в нашу студию. До утра. И я отвезу тебя домой, к твоему парню.

Мы медленно шли по песчаной дороге, натыкаясь носками обуви на случайные камни. Фонари горели через один. Глядя по сторонам, я узнавала место. Сейчас дорога закончится, и мы свернем в лес, где узкая тропинка приведет к железнодорожной станции.

Солодову позвонили.

– Ложись спать. Я буду поздно. Не жди. Спокойной ночи. Не забудь телевизор выключить, – поспешно ответил он и убрал телефон.

Недалеко прошумел товарный поезд; листья шуршали под дождем. Игорь придерживал меня за локоть, чтобы я не сбежала, и молчал. Свободной рукой я листала телефонную книгу в мобильном. Больше трехсот номеров, а позвонить некому. Оксана была недоступна, Руслан не брал трубку, номера Кати не существовало.

Я думала о том, что будет, если я останусь у Солодова до утра. Мы займемся любовью два или три раза, сходим по отдельности в душ, почистим зубы. Будем лежать на диване, отвернувшись в разные стороны. Игорь сразу заснет, а я всю ночь буду смотреть в стену и видеть то, чего никогда уже не будет.

На экране бесшумного мобильного замигало имя Оксаны.

– Ты чего звонила?

– Можно мне к тебе?

– Сейчас? Ты где вообще?

– У железной дороги.

– Понятно. Как поднимешься, не звони в дверь, все спят. Я открыла уже. Как придешь, закрой на верхнюю задвижку и подгребай в мою комнату.

Каждый раз, каждый день рядом с Игорем, я мысленно решала одну и ту же задачу, у которой не было решения. Куда мне? К нему или от него – со всех ног на предельной скорости? Правильного ответа не было. Не предусмотрели. Не придумали. Не учли. Что-то забыли. Был только выбор. Было время. Небольшая отсрочка перед шагом, правильность и своевременность которого каждый оценивает сам, в своей личной никому не известной системе координат.

Сумма моментов, которые не повторятся.

А я бежала…

От Игоря Солодова через рельсы железной дороги, вдоль давно уже опустевшего рынка, под редкими отсветами окон пятиэтажек, под мокрым ветром, мимо кирпичного магазина, где до сих пор висела вывеска уже не нашей фотостудии. Первый дом, второй, третий, четвертый, пятый, голубой круглосуточный магазин, поворот налево у дома, где мы с Оксаной снимали квартиру год назад. На кухне пятого этажа горит свет, а в моей бывшей комнате светится экран телевизора.

До дома Оксаны шла пешком. Почти задыхаясь от долгого бега и хватаясь руками за деревья. Поднялась на третий этаж, тихо толкнула дверь, зашла, закрыла на задвижку.

В широком коридоре на диване полулежала Оксанина бабушка. Сколько я была у Оксаны дома, бабушка всегда там лежала. Не спала, а просто лежала, слушала, говорила что-то сама себе. Это немного пугало.

Из-под двери Оксаниной комнаты сочился оранжевый свет.

Оксана сидела на полу и собирала большой пазл. На двери шкафа на вешалке висел мужской костюм.

– Возьми мою пижаму и полотенце в шкафу, – сказала Оксана, не поднимая глаз. – Ты же вся мокрая, раздевайся, я сейчас повешу сушить. Кстати, помнишь Диму? Тот самый парень, который учился со мной в одной школе. Он живет с нами, и маме нравится. Вчера ездили вместе в магазин. Знаешь, что купили? Казан, чтобы плов готовить. Он так готовит плов… я никогда такого не ела. Язык проглотить можно. Хочешь попробовать? У нас еще полказана осталось… Вчера вместе готовили, он меня учил.

Я согласилась, мы продолжали на кухне. Оксана включила плиту, накинула халат и села за стол напротив. Пахло теплыми пряностями, мясом и немного рисом. Оксана рассказывала про Диму.

Дима рассказывал ей, как впервые увидел ее на дне рождения двоюродной сестры, которая дружила с Оксаной. Ей было плохо, она лежала на полу в туалете, обняв кошачий лоток, и спала. Кошка топталась рядом. Смотрела то на него, то на Оксану. Лапой за руку трогала, аккуратно так, будто пульс щупала… Дима хотел поднять и отнести ее в комнату, а она сопротивлялась. Говорила, что ей хорошо и что теперь будет там жить. «Неужели я такое говорила?!» – не поверит потом Оксана.

Они занимались любовью в маленькой комнате. Среди старых мягких игрушек, старого фото с айфона на стене, разбросанной одежды и детских книг, которыми был заставлен почти весь шкаф. На верхней полке была спрятана свинья-копилка, а в углу за компьютером кто-то поставил шестиструнную гитару.

Оксана боялась признаться себе, что не может оторваться от Димы. Хотелось обнимать его, тискать, трогать, прижиматься к плечу и закрывать глаза, его кожа тянула магнитом.

По утрам она смотрела на него, спящего, мысленно подбирала слова, чтобы описать его внешность. Не получалось. Глаза темно-карие, плечи красивые и широкие, руки сильные, ладони большие, губы, скулы, волосы – легче просто почувствовать их, чем описать словами, которых всегда не хватает. Нарисовать, сфотографировать… Все не то. Разве можно описать прикосновение, голос, поцелуй?

Дима тянулся во сне, поворачивался на живот и обнимал подушку. Вздыхал и хмурил брови. Позже, днем, когда вспоминала эти моменты, Оксане казалось, что все ее парни и мужчины были нелепой ошибкой, а Дима… он стоит того, чтобы ждать его три с половиной года.

– Я люблю его, – призналась она. – Как все происходит… Месяц назад и подумать не могла, что такое бывает. С десятого класса его любила, а он даже не смотрел на меня. Вчера мать рассказывает – ночью к ней в комнату бабка зашла, трясла за плечо, разбудила и говорит: «Алла, мне кажется, Дима бьет Оксану, она кричит по ночам…»

– И что она ответила?

– Ответила, что «она не от этого кричит, иди спать…» – улыбнулась Оксана. – Не могла сдержаться. Забыла, что она в соседней комнате спит, у стены… Сегодня он работает в ночь. А ты-то как здесь оказалась?

– Я была с Солодовым. Шла пешком до метро, промокла, он ехал рядом и предложил подвести.

– И увез тебя в гетто? – Оксана недовольно подняла правую бровь. – Отлично. Ты была у него дома?

– Нет, мы были у него в гараже.

– То есть он не привел тебя в квартиру?

– Он хотел, чтобы мы переночевали в студии. Наверное, я бы осталась с ним, если бы ты не перезвонила.

– Отлично, – еще более недовольно повторила Оксана.

– Я хочу увидеть ее своими глазами. Мне мало просто знать об этом, потому что, пока я «просто знаю», у меня есть надежда, а я не хочу надеяться и ждать, ждать, ждать того, чего никогда больше не случится.

– Ты уверена, что хочешь увидеть? Нет, ты вообще представляешь себе, что это такое – видеть, что твой любимый мужчина, пусть даже он и последний кусок дерьма, счастлив с другой девушкой?

– Мне это нужно, – ответила я. – Упасть на самое-самое дно, окунуться с головой, захлебнуться, перестрадать, чтобы потом снова подняться и идти дальше. Знаешь, я бы уже давно прыгнула из окна, или запила бы свое снотворное самым дешевым шампанским, какое можно найти в магазине, но я трусиха. Я думала еще летом, когда узнала, что беременна. Я никогда не смогу сама наложить на себя руки, поэтому путь у меня только один – подниматься и жить дальше.

– Ты не трусиха, – вздохнула Оксана. – Ты просто сильнее, чем кажешься и чем сама о себе думаешь. Давай ложиться спать. Завтра утром подумаем.

– Завтра суббота. Каждую субботу в восемь утра мы выходили из дома и ехали в «Рио» за продуктами.

Той ночью я так и не заснула. В половину восьмого вышла из дома и медленно побрела на станцию ждать утреннюю электричку и ехать домой. Я прошла мимо рынка, повернула и остановилась на миг на одиноких заросших путях, по рельсам которых мы гуляли еще весной…

Я уже собиралась подняться на платформу, как заметила высокую девушку с болонкой на поводке. Рядом шел Игорь, разговаривал по телефону и смеялся, а лохматый Билли с рыжим пятном на спине неуклюже прыгал вокруг. Девушка путалась в поводке, крутилась, пытаясь отстегнуть пса.

У нее были длинные светлые волосы и челка.

Но это снова была не Мари…

Глава девятнадцатая

Спустя неделю я ждала Руса на кухне медицинского центра. Квадратная и маленькая, на ней едва умещался холодильник, стол, три табуретки и микроволновка с чайником. На одну из табуреток ставили телевизор, который приносили из комнаты. Я сидела и непрерывно переключала каналы, надеясь, что это меня как-то успокоит, курила одну за другой, несмотря на дрянную простуду, и смотрела в окно.

По каналу «Дискавери» шел фильм про осьминогов, которые гибли из-за техногенной катастрофы.

Я пыталась представить себя глазами Руслана. Вот он возвращается из магазина, открывает дверь, поднимается по лестнице, проходит холл. Видит два лазурных дивана, между ними столик с журналами, загнутые уголки, потрепанные страницы и просроченные гороскопы, в углу низкая стеклянная ваза, а в ней десяток шоколадных конфет в блестящих синих фантиках – почему-то со снегурочкой. Открывает дверь и застывает от неожиданности, видя меня – сидящей у стола на табуретке, укутанную по самые уши в старый свитер, поджавшую ноги, сложившую руки на коленях, – я смотрю на него в упор и хочу, чтобы этот вечер скорее закончился.

Руслан скажет, что завтра выходной и нужно встать пораньше, чтобы поехать в «Икею» – посмотреть полки и шкаф для их комнаты и в «Ашан» – за продуктами на неделю.

Руслан появился в восемь часов три минуты.

– Я переезжаю… – начала я неуверенно.

– Зачем? – не понял Руслан. – Я понимаю, что нам сейчас не очень удобно жить в таких условиях, но, малыш, это ведь не навсегда. Мы будем зарабатывать больше и сможем снимать свою квартиру. Тебе совсем не обязательно переезжать в общежитие. Здесь мы вместе, и не так уж все плохо. Ты так не думаешь?

Я вздохнула и пересела на другую табуретку.

– Рус, ты не понял. Я ухожу от тебя.

Руслан потянулся за сигаретами, достал одну и закурил. Я ждала, что он скажет, но он молчал, будто пытался придумать, что ответить.

– У меня никого нет. Я ни с кем не встречаюсь. Я могла бы просто собрать вещи, взять билет на поезд в другой город и исчезнуть, отправив тебе последнюю СМС, как я сделала прошлым летом. Я не умею, я просто не знаю, что нужно говорить. Я не знаю, как правильно. Мне жаль, что так получилось…

– А я знал, что ты так сделаешь, – сказал Руслан, выкурив первую сигарету. – Я всегда видел тебя насквозь. Иногда мне казалось, что я читаю твои мысли. Я даже иногда видел твоими глазами. Я знал, что это ненадолго. Я знал, что ты захочешь уйти. Ты уже давно не любишь меня. Ты любишь его, того взрослого мужика, с которым начала спать, когда уехала в Москву. Кто вас только учит этому?

– Чему, Рус?

– Раздвигать ноги.

– В школе, – вздохнула я. – На уроках физкультуры.

– Ты просто дура. Просто симпатичная дура. Думаешь, он будет с тобой? Вроде взрослая, живешь в Москве, а до сих пор веришь в сказки и ждешь какого-то чуда. Реальность нужно принимать такой, какая она есть. Так всегда было и всегда будет. Мы женимся на одних, спим с другими, а любим третьих, ломаем друг другу жизни. Наши мечты всегда сбываются у других, а чужие мечты – у нас. От ненужных побед остается усталость. Но люди привыкают и живут с этим. Ходят на работу, играют свадьбы, обязательно заказывая дорогого фотографа, надевают лучшие счастливые улыбки, рожают красивых детей, покупают первую машину, берут ипотеку. Слышишь? Наша с тобой беда в том, что мы оба слишком много думаем. А знаешь, что будет дальше?

– Ну?

– Я вернусь к Ане. Она меня любит. Не звонит, не пишет, но я знаю, что ждет от меня сообщений, проверяет почту и каждый раз надеется увидеть письмо от меня. Через десять минут, когда ты уйдешь, я позвоню ей. Она ответит после пятого гудка, будет строить из себя равнодушную. Но все равно согласится встретиться со мной завтра после работы. Аня мне нравится. Она простая, милая. Но я не люблю ее. Мы договоримся о времени. Я пойду в туалет курить, а она пойдет звонить подруге и рассказывать обо мне. Через десять… нет, уже восемь минут Аня будет счастлива. А ты спустишься по лестнице, выйдешь на улицу и уйдешь к метро, не оборачиваясь.

– Про меня ты тоже все уже знаешь?

– Знаю, малыш. Ты бросишь свою работу, будешь много курить и реветь на кухне. Замутишь с кем-нибудь из общаги или со своего курса. Сойдешься с хорошим парнем и успокоишься. Но любить все равно будешь другого. Знаешь, в чем дело? Тот парень будет тебя обожать, ты будешь для него идеалом. Может быть, вы даже поженитесь, но… в любой момент, внезапно и непредвиденно, ты можешь сломать ему жизнь, если вдруг тебе позвонит тот, другой, и позовет к себе. Поэтому у меня есть последнее желание перед тем, как ты уйдешь.

– Чего ты хочешь?

– Не звони мне, – сказал Руслан. – Удали мой номер из телефона сейчас же, при мне. А я удалю твой. Не приезжай в наш город в июле, не появляйся в районе Динамо вечером и по выходным, не ходи за покупками в «Икею» в третью субботу каждого месяца. Я хочу, чтобы Аня была счастлива. Я не хочу увидеть тебя и сорваться. Как же я устал любить тебя, ты бы знала…

– Я очень хочу, чтобы ты ошибался. И чтобы Аня была счастлива. Я обещаю не звонить тебе.

Я натянула куртку, завязала шарф и с двумя чемоданами вышла из медцентра, где прожила вместе с Русланом чуть больше двух месяцев. Когда-то, два года назад, когда я заканчивала школу, а он учился в медицинском колледже, нам было хорошо вместе. Руслан говорил, что однажды утром после хорошего секса мы соберемся и подадим документы в загс. Не планируя, не анализируя, не покупая дорогих платьев и костюмов, не заказывая фотографа, не бронируя ресторан на семьдесят человек.

Теперь у нас были разные пути. Свой Руслан уже нашел.

А я своего еще не знала.

От медицинского центра до метро я шла пешком, потом долго стояла у входа, пила холодный клюквенный коктейль и курила, вспоминая себя год назад.

Всего лишь год назад мы с Оксаной – знакомые не более часа – купили по банке этого кислого до скрипа в зубах коктейля на Савеловском вокзале и, щурясь на солнце, выпили его, не говоря ни слова. Впереди была неизвестность длиной в пять лет. Хотелось сидеть вот так, греться низким градусом, смотреть со стороны и не делать шаг вперед. Черт знает, что там будет.

Так и сейчас – я стояла у метро, думала, как жить и что делать дальше. Не было ни боли, ни слез, ничего – только пустота со знаком бесконечности и вопрос – зачем все это было нужно? Мне, Руслану, Игорю Солодову или еще кому.

Разобраться, посидеть, подумать – найти точку невозврата, когда мы перестали замечать друг друга, говорить вечерами в темной кухне, обсуждать личные и общие проблемы, признаваться в любви утром по СМС, заниматься любовью, целовать на ночь и засыпать без снотворного.

Страшно тонуть в болоте мыслей о прошлом. Не успеешь начать, а уже захлебываешься, барахтаешься, кричишь, зовешь на помощь, давишься грязью, кашляешь, но уже знаешь – никто не поможет.

Больнее всего вспоминать хорошее.

Я затоптала сигарету носком тесной туфли и спустилась в метро.

Пункт назначения один – общежитие. Больше мне ехать было некуда.

В метро я вспоминала вчерашний сон. Мне снилось, как кошка снесла два яйца. Одно из них разбилось. Второе я поймала и стала отмывать под водой. Яйцо было большое и прозрачное, как застывший мыльный пузырь.

– Кошка – это ты сама, – ответил Руслан, зажигая очередную сигарету. – Два яйца – это два дела. У нас уже были отношения, но ничего не вышло. Яйцо разбилось. Сейчас ты хочешь все исправить и отмываешь яйцо. Оно прозрачное, почти невесомое и хрупкое, но в то же время чистое, искреннее, настоящее. Может, ты что и отмоешь, если будешь продолжать его мыть, но не обещаю, что это продлится долго, и не факт, что у тебя получится отмыть. Вдруг тебе будет это не нужно?

Я больше не любила Руслана, но и не знала, как жить без него.

Когда я приехала в общежитие, в ванной стояла девушка в одних трусах и самозабвенно терла лицо махровым полотенцем.

– Привет, – сказала она, расправляя мокрые волосы. Алла училась в параллельной группе. – Меня к вам подселили. Позавчера вечером. Вещи потом перетащу. А ты чего такая усталая?

– Не выспалась, – вздохнула я, проходя в комнату. – И устала.

Очень устала.

Я оставила чемоданы в комнате и вышла в коридор. На общей кухне в одиннадцать вечера никого не было. Я набрала номер Солодова. Мне нужно было завершить начатое. Игорь ответил сразу.

– Я просто хотела тебе сказать кое-что. Летом я тебе звонила и писала, но ты был недоступен, а письма возвращались обратно. Я была беременна от тебя, пять недель. Меня сбила машина на Первомайской. Я потеряла ребенка. Просто хотела, чтобы ты знал.

– Ты в этом уверена? – спросил Игорь. – Не может быть.

– Значит, ты думаешь, я тебя обманываю?

– Ты на часы вообще смотришь? Первый час ночи.

– Я была от тебя беременна. Ты слышал?

– Мари, не нужно, – будто равнодушно отмахнулся Солодов. – Все равно это ничего не изменит. Или не изменило бы.

– Ясно, – ответила я и положила трубку.

Этой ночью с пятого на шестое ноября я до двух часов утра проревела на темной кухне шестнадцатого блока, сидя на полу и удаляя сообщения из телефона. Его – мне, и мои – ему.

Теперь я точно знала, что все сделала правильно.

На телефон пришло СМС. Писали, что баланс менее пятнадцати рублей. Лифт медленно шумел с верхних этажей. Я смотрела, как уменьшаются числа на мутно-желтом электронном табло. Звуковой сигнал раздвинул двери. Передо мной стоял Миша.

– Ты к нам надолго? – спросил он и нажал первый этаж.

– Надеюсь, что да. Хватит с меня переездов.

– Ты в магазин?

– В два часа ночи… Нет, деньги на телефоне закончились. Положить надо.

– У меня в воскресенье турнир по картингу. Поедешь со мной?

Стоя перед терминалом оплаты и набирая цифры своего номера телефона, я подумала и ответила ему:

– Поеду.

Миша улыбнулся и протянул мне бутылку пива. Я сделала глоток и вызвала лифт. Миша нажал на седьмой этаж и повернул голову ко мне. Казалось, я видела нас со стороны, будто в самом начале или в самом конце какого-то неоднозначного, странного фильма.

Мы стоим рядом в вонючем лифте, посередине, в линию, плечом к плечу. По очереди пьем из одной бутылки. Я смотрю прямо. Миша поворачивает голову, смотрит мне на висок или чуть ниже и улыбается. Я смеюсь, он отворачивается. Дальше все повторяется, только наоборот.

Лифт остановился.

Мы договорились созвониться днем.

Я вышла, Миша поехал к себе.

По дороге до своей комнаты по темному коридору, в конце которого скрипела дверь на общий балкон и светились созвездия редких окон соседнего корпуса, я закрывала глаза и мысленно пыталась представить, что сейчас делает Миша.

Как он поднимается на свой двенадцатый этаж, допивает бутылку пива, идет в свою комнату, садится за компьютер и открывает страницу ВКонтакте, быстро читает новости, отвечает на два сообщения и идет в душ.

Я же в это время захожу в свою комнату. Моя соседка смотрит какой-то сериал на маленьком нетбуке, который может легко поместиться в папку для бумаг. Я копаюсь в сумке и достаю свою единственную туалетную воду. Брат подарил на пятнадцать лет.

Миша выходит из общего душа с оранжевым махровым полотенцем на бедрах и медленно возвращается к себе в комнату по темному коридору двенадцатого этажа. Он смотрит в сторону общего балкона, дверь на который не закрывается, и видит расплывчатые огоньки окон соседнего блока.

Я стою пятью этажами ниже на балконе, бросаю вниз флакон туалетной воды, он падает на козырек крыльца с тихим глуховатым звоном, будто был вовсе не из стекла. Я курю, глядя на студенческий городок, тонущий в ноябрьской ночи. Вижу, как темный силуэт Миши движется по коридору, слышу его шаги, чувствую запах геля для душа.

Миша выключает ноутбук, забирается на верхний ярус кровати, проверяет будильник на телефоне, а в его наушниках играет спокойный старый соул.

Я докуриваю, возвращаюсь в комнату и засыпаю в одежде на той кровати у окна, где всегда снятся странные сны.

Мне снится Брендон Флауэрс, тумбочка с графином и ночной город в окне.

Примечания

1

Брендон Флауэрс – вокалист, клавишник и автор большинства текстов группы The Killers.

2

Давным-давно жила маленькая девочка, которая не знала любви, пока мальчик не разбил ей сердце.

Content

Дарья Лаврова
Москва, я люблю его!

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Примечания