Печёрин Тимофей

Усы, лапы и хвост

Тимофей Печёрин

Усы, лапы и хвост

Пролог

Утро — время для неожиданностей.

В детстве я именно утром, едва проснувшись в свой день рожденья, всякий раз предвкушал приятный сюрприз. Игрушку новую или что-нибудь вкусненькое. Еще, помню, персонаж популярных в ту пору мультиков ходить в гости предпочитал не иначе как по утрам. Дабы приняли его там радушней.

Впрочем, чем старше я становился, тем чаще мог убедиться: неожиданности бывают не одними лишь приятными. И те, что случались по утрам — не исключение. Внезапные диктанты или контрольные в школе. Неожиданная болезнь преподавателя, коему ты никак не успеваешь сдать зачет. А с недавних пор и очередная «добрая весть» на планерке: о новой блажи заказчиков да о поджимающих сроках.

Еще, если не изменяет память, утро считается оптимальным временем для проведения арестов и задержаний. Оптимальным, понятно, не для нас, простых смертных, но для людей погонах… или в штатском, но при корочках. Когда подозреваемый — сонный и растерянный, его ведь куда как легче обрабатывать. Склонить к признанию, к нужным показаниям, и все в таком духе.

Кстати, и Гитлер на СССР напал не абы когда, а ранним утром. Случайность? В свете вышесказанного — едва ли…

Так и на сей раз: нежданная перемена пожаловала в мою жизнь очередным утром очередного же буднего дня. Одного из многих. И назвать ее приятной не смог бы, наверное, даже закоренелый мазохист.

Неладное я почувствовал одновременно с пробуждением: когда подушка показалась мне какой-то неудобно большой, а одеяло — тяжелым и жарким. Открыв глаза, обратил я внимание и еще на одну странность: непривычно высокий потолок. Последний, впрочем, разум поспешил объяснить всегдашней прелестью раннего пробуждения: «поднять подняли, а разбудить забыли». Вот и плывет все перед глазами.

Из последних сил сопротивлялся, болезный! Причем хватило его ненадолго. Привычно подняться из положения лежа на спине у меня уже не получилось. Вместо этого я завалился на бок… заодно столкнувшись еще с парой странностей. Оказалось, что кровать моя сделалась шире в несколько раз. Между мной и ее краем теперь спокойно помещались, минимум, двое. Ни дать ни взять, траходром, а не одноместная холостяцкая койка!

Второе открытие так и вовсе заставило меня выругаться… даром что из глотки вырвалось лишь невнятное шипение. Руки, высунутые из-под одеяла, за ночь успели обрасти шерстью. Густой. Цвета серого с черным. И, мало того, пальцы на них сделались толстыми и неповоротливыми. Пробуя пошевелить ими и немного потеребив простыню, я, вдобавок, подтвердил едва зародившуюся в душе догадку. Ткань ощупывали, вцепляясь в нее, острые гнутые когти.

«Я стал зверем!» — монгольской конницей пронеслось в моей голове.

Следующая мысль выдалась дежурно-бодренькой: «без паники». Что бы ни случилось, принимать это следовало если не с благодарностью судьбе, то уж точно как данность. Изменить которую ты покамест не в силах. А значит и ни к чему все переживанья по этому поводу. Только нервы и время зря потратишь, притом что оба они — ресурсы невосполнимые.

Думать следовало. Верней, вначале сориентироваться, а потом думать. Соображать, что делать дальше; как жить, коли из мало-мальски успешного молодого специалиста выпало превратиться в тварь бессловесную.

С таким вот настроем я осторожно выбрался из-под одеяла, одновременно вставая на четвереньки. Подойдя к краю кровати, я смог собственными глазами убедиться в том, о чем уже начинал догадываться. Кровать успела стать не только широченной, но и высокой — почти с одноэтажный дом. Что, вкупе с подушкой-периной и одеялом, нынче похожим на шатер кочевника, навело меня на еще одну догадку.

Все вышеперечисленное вовсе не изменилось в размерах. Просто зверь, в шкуре которого мне предстоит протянуть остаток жизни — довольно-таки мал. Вроде хомяка, например. Или…

Проверка новорожденной «рабочей гипотезы» оказалась сопряженной с риском. Пришлось спрыгивать с довольно большой, по моим нынешним меркам, высоты. Но… обошлось: я не расшибся и даже ничего себе не сломал. Напротив, прыгать мне даже понравилось: такое чувство, будто воздух слегка подхватывает тебя. Словно поддерживает в полете, помогая опуститься с той мягкостью и грацией, что двуногим венцам эволюции даже не снились.

Впрочем, уже в следующий миг до меня дошло: не в воздухе дело. Вернее, не только и не столько в нем. Подлинного своего помощника я увидел, обернувшись: таковым оказался хвост — длинный и вертикально задранный.

Уже чтобы развеять жалкие остатки сомнений, я пересек зал, в который превратилась моя спальня. Путь лежал к шкафу, одним из достоинств которого была большая, во всю его высоту, зеркальная дверца. Очень, знаете ли, удобно, когда собираешься на работу. И проверяешь до мелочей соответствие внешнего облика придирчивому дресс-коду.

Не подвела дверца-зеркало и на сей раз. Помогла подвести черту под непонятностями и догадками, обуревавшими меня с момента пробуждения. С зеркальной поверхности на меня смотрел кот: тигровой масти и довольно крупный. Если не изменяет память, он… то есть, я принадлежу даже к некой официально признанной породе. А не банальное дитя городских помоек.

«Могло быть и хуже, — сказал я себе с вымученным весельем, — мог бы в сфинкса превратиться — в эту голую безобразную тварь, бр-р-р. Или в перса. И пришлось бы, наоборот, почти еще летом в шубе разгуливать».

…отвратительная какофония, внезапно резанув мне по ушам, достала, кажется, аж до самого мозга. И, само собой, враз отвлекла и от праздных мыслей, и от натужного самолюбования. Испугано заметавшись и озираясь, я успел пожалеть, что зажать уши мне теперь, увы, не дано. Мгновения паузы едва хватило, чтоб облегченно вздохнуть — после чего букет из звона, дребезга и гудения возобновился с новой силой.

Лишь на третий раз до меня дошло, какой именно звук терзает мой слух. И главное: откуда он, паразит, исходит. С немалым трудом, но я все же сумел узнать в этом сводном оркестре Преисподней… сигнал своего мобильного телефона. Просто уши у кота, как видно, нежнее человечьих. И что для прежнего меня вполне сходило за приятную мелодию, теперь превратилось в орудие пыток.

Упорства звонившему было не занимать. Телефон все изрыгал и изрыгал без устали кошмарные вопли, извещавшие о чьем-то неотступном желании связаться со мной. Само собой, в теперешнем своем положении ответить я не мог… но вот прекратить хотя бы собственные мучения вполне было мне под силу. Что я и сделал — кинувшись что есть силы к тумбочке у кровати. Туда, где и оставил мобильник, намедни готовясь ко сну.

Добро, хоть внутрь его не запер! Хотя, сквозь стенки из ДСП так называемая «мелодия» звучала бы, наверное, не столь отвратительно. Ну да ладно: основательно примерившись, я одним прыжком вскочил на тумбочку. Бросив беглый взгляд на экранчик телефона, я с некоторым злорадством узнал, кто звонит.

Пал Семеныч! А чего так рано? Впрочем, что дозволено подобным Юпитерам, нам, рядовым сотрудникам как-то не подобает. Когда мы опаздываем — он задерживается. А если задержаться не позволила его деловитая душа, так вообще караул. Торопясь приступить к работе как можно быстрее, шеф, вдобавок, стремится заразить подобными стремлениями и несчастных нас.

Поддаваясь внезапно пришедшему мстительному настроению, я наступил передней лапой на кнопку сброса звонка. Подумав еще с мгновение, я подтолкнул телефон к краю тумбочки. Шлепнувшись на пол, он раскололся… нет, раскрылся, а изнутри выпала какая-то жизненно важная деталь.

Думайте, что хотите, Пал Семеныч, но я, Мартин Мятликов, теперь, увы, нетрудоспособен. Можете увольнять. Кот ведь не инвалид: трудоустраивать его в обязательном порядке никакой закон не заставляет. Чего деньги зря тратить… хотя мне теперешнему не так много и надо. Не сильно бы фирму объел, я думаю.

Новая мысль пробрала меня изнутри тревожным холодком. Чего-чего, а вот задуматься о пропитании я еще не успел. Хотя стоило бы… даром что без особого толку. Безрадостная правда заключалась в том, что в своем нынешнем виде я не то что не смогу ничего приготовить, но даже элементарно открыть холодильник. Еще я едва ли сумею воспользоваться туалетом, а он непременно потребуется мне, если проблему кормежки каким-то чудом все же удастся решить.

С такими мрачными думами я прошествовал на кухню. По пути успев порадоваться, что для выхода из спальни дверь требовалось толкать, а не тянуть. С первым-то я худо-бедно сладил, а вот на второе сил моих теперь наверняка бы не хватило.

Визит на кухню подтвердил худшие опасения. Огромная, металлическая и тугая дверь холодильника и не думала мне поддаваться. Нечего ловить было и за его пределами: ни в раковине, ни на столе. Всю добычу составляли несколько жирных пятен на сковороде да на тарелке. Я слизал их, внутренне морщась, но аппетит не отступал. А значит, перерастание оного в голод было вопросом времени, и довольно скорого. Как и дальнейшее его развитие вплоть до голодной смерти.

Положение казалось столь отчаянным, что помимо воли я исторг жалобный вопль. Но, как видно, судьба вдруг решила сжалиться, подарив мне чуточку надежды. Осмотревшись еще раз, я заметил в кухонном окне… открытую форточку! Да заодно вспомнил, как жарил вчера по приходу с работы картошку, и какой стоял дым коромыслом. Решил вот проветрить — и забыл на ночь закрыть.

В другое время я мог даже усовеститься собственной беспечности, но не теперь. Став котом, я и в форточке этой, и в факте жизни лишь на втором этаже увидел не потворство потенциальным ворам, но шанс на спасение. Второй этаж? Замечательно: меньше вероятность травмы. Ибо, какие бы ни рассказывали байки о кошках, коим высота не помеха, но лично я подобным историям не очень-то верю. Не могу поверить, что можно хоть с небоскреба свалиться, но остаться целым и невредимым.

Вскочив на подоконник, я с третьей попытки добрался до форточки. Судорожно вцепившись когтями в раму, подтянулся. На миг задержался, вдыхая свежий воздух летнего утра, собираясь с духом.

Мешкать было ни к чему, раздумывать — тем более. Как ни пугал меня мир, открывавшийся за окном, но он же и сулил кое-какие возможности. Возможность найти еду, воду; а если повезет, то и ночлег. Неизвестность в моем случае была всяко лучше определенности, ибо последняя гарантировала лишь смерть в четырех стенах.

Вот потому, не теряя больше времени, я зажмурился и прыгнул — держа курс на росшее под окнами молодое деревце.

1. Первый день

Кто-то почти век назад говорил: «человек — это звучит гордо». Кто-то… а коли называть вещи своими именами, то спившийся бомж и раздолбай. Прямо-таки идейный тунеядец. Проще говоря существо, коему гордость не может быть свойственна по определению. Как бегемоту способность летать.

Да и разродился-то он этой фразой, к устам прилипчивой, в порыве пьяного воодушевления. Посмотри же сей застольный оратор на род людской трезвым взглядом, поводов для гордости у него бы наверняка поубавилось. Потому как увидел бы он… ну, примерно то же, что вижу теперь я. Ведь с недавних пор я тоже являюсь бомжом — даром что четвероногим и с мохнатой шкурой.

Прежде всего, бывшие собратья по биологическому виду теперь казались мне созданиями равнодушными до беспечности. Десятками в течение утра выбирались они из подъездов, направляясь каждый по своим делам. И никого, ничего кроме себя любимых не замечали. Шуршит ли трава под порывом ветра, скребутся ли крысы или птичка какая взлетает, хлопая крыльями — все это двуногие цари природы только что подчеркнуто не игнорировали. Как и многие другие звуки и запахи, пестрый букет из которых теперь неотступно следовал за мной.

Впрочем, слепота и глухота людей в отношении окружающего мира — еще полбеды. Досадней всего была для меня черствость их сердец. Никому из тех, кто вышел в то утро во двор или на улицу, явно не было дела до меня. До несчастного бездомного кота, страдающего от голода. И стар и млад обходили меня стороной… спасибо, что хоть не пинали.

А кроме как на людей, надеяться мне, как оказалось, было не на кого. Охота требовала опыта, а еще сноровки. В отсутствии последней я убедился уже после пары безуспешных атак на стаю воробьев. А ведь они, негодники, были от меня так близко!

После охотничьих фиаско я даже готов был перебороть брезгливость и направился к мусорным ящикам. Но увы и ах: даже там меня ждал от ворот поворот. Еще на подступах робкого новичка почуял один из местных завсегдатаев. Большой тощий котяра, почти полностью черный, если не считать передних лап.

Учуял — и высунулся из ящика.

— О-хо-хо! А ты дорогой не ошибся? — недобро вопросил кот, а затем вскочил на приоткрытую металлическую крышку.

— Ого! Да ты разговариваешь! — удивился я, предупредительно отступив на шаг.

— Как и ты, Полосатик, — ехидно изрек мой собеседник, — ну или как Толстяк. Верно, Толстяк?

Из соседнего ящика неуклюже выбрался еще один кот: не толстый, просто с очень уж длинной шерстью. Его шкура, бывшая когда-то белой с рыжими пятнами, теперь померкла, посерела от грязи и от недостатка ухода.

— Конечно, — флегматично молвил тот, кого представили Толстяком, — чего бы не поговорить? Если язык есть…

— Удивительно! — столь неожиданное открытие потрясло меня, — а люди… они ведь не знают об этом! И не понимают нас.

— Да куда уж им, — протянул Толстяк, вложив в эту фразу максимум презрения и пренебрежения, — низшие существа, примитивные. Просто очень большие родичи крысам. Те тоже в норах живут, да всякой дрянью питаются. Куда им нас понимать.

— Ладно, — сказал его товарищ, обращаясь ко мне, — с тобой, Полосатик, мне все ясно. Первый день на улице, а до этого — халявная кормежка в чьей-то большой норе. Где за это ты позволял им тискать себя, сюсюкать и все в таком духе. А поскольку я сам был таким, то к новичкам проявляю снисхождение.

— Снисхождение? — повторил я, не вполне понимая. До меня вообще сегодня все доходило как до жирафа, а как иначе? Все-таки первый день новой жизни.

Грациозно слетев с крышки мусорного ящика, тощий кот приземлился совсем близко от меня — сбоку. Посмотрел прямо в лицо.

— Да-да, мой юный друг, — пояснил он почти добродушно, — я позволю тебе унести отсюда свои лапы, не схлопотав при этом в глаз. На сей раз — позволю. Но впредь запомни: здесь наша территория.

— А вот со мной люди не сюсюкали, — подал голос Толстяк, — моих родителей отравили, на братьев спускали собаку, а меня едва не переехали машиной. Уже только за это я тебя, приспособленца, мог бы хорошенько отмутузить. Но… лень.

— Кстати, — заметил я напоследок, — впервые вижу, чтоб коты между собой делились. Говорили «наше». Я думал, только собаки в стаи сбиваются.

— Да ты много ль вообще-то видел? — тощий кот усмехнулся, — к тому же никто ни с кем не делится, если тебя это волнует. Здесь два ящика: в одном роюсь я, в другом Толстяк. И каждый ест только то, что найдет сам. Два ящика мне одному было бы многовато, ну а для третьего… для третьего здесь ящика нет. Понятно? А теперь проваливай.

Пришлось подчиниться. Еще немного побродив по двору и окрестностям, да потершись у какого-то ларька, я ухватился за последнюю соломинку. Надежду на людское милосердие… что тоже не спешило на меня снизойти. Время шло; люди разбредались, человеческий поток иссякал — и с ним же иссякала моя вера в человечность. В сострадание, коим бывшие собратья порой не прочь были даже щегольнуть. Правда, между собою. И особенно перед телекамерой.

Тщась привлечь внимание к своей беде, я один раз даже выскочил прохожему наперерез. Верней, прохожей: стройной и довольно симпатичной по людским меркам девушке. Та лишь отшатнулась — чуть ли не испугано, и продолжила свой путь.

Так мало-помалу за утром последовал день, ясный и пока еще жаркий. Время обеда… эх, в моем случае фраза эта звучала как издевательство. Какой к чертям обед, если даже завтрака волею судеб я сегодня оказался лишен? Голод нарастал; попытки заглушить его хотя бы травой с газонов обернулись лишь новой неудачей — очередной за сегодня. С тем же успехом я мог есть щепки или бумагу.

И когда отчаяние совсем было захлестнуло меня, спасение наконец пришло. Со стороны совершенно неожиданной, но это дело десятое.

— Эй, дружище! — услышал я насмешливый голос, — еще не надоело ждать у моря погоды?

Как и следовало ожидать, окликнувший был еще одним котом — совсем небольшого роста и с порванным ухом. Последним он, как видно, был обязан моим недавним знакомцам: Толстяку и его чернявому соседу.

— Не первый час за тобой наблюдаю. Как ты извелся совсем. Все ждешь, что люди сами прибегут к тебе… в очередь выстроятся, чтоб покормить и приласкать. Меня, кстати, Рваный зовут, — представился кот невзначай.

— Мартин, — решил я назвать в ответ имя из людской жизни.

— Странное какое-то имя для кота, — Рваный хмыкнул.

Сказать откровенно, оно и для человека было, мягко говоря, не совсем обычным. По крайней мере, для той местности, где я родился, вырос и жил. Благодарить за него мне следовало родительскую блажь, обернувшуюся для меня, хоть мелкими, но неотвязными неудобствами. Вроде крошек в кровати. Мое имя коверкали все кому не лень, то превращая в Мартына, то сокращая до Тина и Марта. Спасибо, что хоть Тиной или Мартой не называли, честное слово.

Это в лучшем случае. В худшем по имени сразу же составляли обо мне впечатление, как о снобе или фанфароне. Не горя желанием ни дружить с таким, ни вообще иметь дел. Причем вполне рабоче-крестьянская фамилия впечатление это не спасала, но напротив, на фоне имени звучала весьма нелепо. Примерно как «Герцог Эдвард Кузьмич Уэльский».

— Ну так слушай, что я тебе скажу, Мартин, — с чувством превосходства изрек Рваный, — людям плевать на тебя, на меня… даже на других людей. Каждого из них интересует только он сам.

— Спасибо, заметил уже, — проворчал я, — как насчет, сказать чего-то, чего я не знаю? А то, смотрю, сам выживаешь как-то… все равно.

— А чего бы не сказать, — нимало не смутился Рваный, — по крайней мере, напомню. На охоте какие два главных правила? Во-первых, не тебя должны замечать, а ты. Во-вторых, нужно знать как можно больше о тех, на кого охотишься. И люди в этом отношении ничуть не лучше и не хуже мышей. Ну или воробьев.

— Так значит, охота, — начало доходить до меня.

— А они — добыча, — закончил мысль Рваный, кивая в сторону очередного прохожего, — пойдем, покажу, как надо на них охотиться.

Мы пересекли тротуар, проезжую часть, и, преодолев бордюр, спрятались в кустах, окружавших газон.

— Теперь смотри, — сказал Рваный, — смотри… и оценивай. Мотай, так сказать, на ус.

Первый прохожий, коего мы приметили из засады, оказался мужчиной лет сорока. Некогда атлетически сложенный, ныне он успел обзавестись изрядным брюхом, а лицо, обрюзгнув, сделалось похожим на морду старого бульдога. Оттого особенно нелепо смотрелся на этом двуногом его почти облегающий костюм. Хуже — только черная кожаная ветровка, неуместная в такую погоду.

Машина, из которой этот тип вышел… вернее, вывалился, была ему под стать. Тоже объемная, и с такой же претензией на значительность. А еще наверняка неповоротливая — везде, кроме совсем уж широких и свободных трасс. Как слон в коридоре. Вот и сейчас припарковал ее хозяин абы где, едва ли не на проезжей части. И почти впритирку с другими автомобилями. Так, чтоб и самому с трудом выехать, и другим помешать.

— Однозначно отпадает, — уверено заявил Рваный.

Ну а я не возражал, потому как помнил этого… хм, человека еще по прежней, людской, поре своей жизни. Даже других людей он, наверное, едва замечал — так стоит ли от такого ждать милосердия к двум бездомным котам? Скорее уж изменится наклон земной оси, а прямо под этим газоном найдут нефть.

Обладатель авто-исполина скрылся в своем подъезде, а спустя уже пару минут мимо нас поцокали каблуки. Какая-то девица, худощавая и высокая словно дерево, торопливым шагом прошествовала через двор. Я с сомнением поглядел на Рваного.

— Думаю, тоже — пустое, — изрек он, правда уже не так безапелляционно, — слишком торопится куда-то… это раз. А два: видишь, какая доходяга? Кожа до кости! Будто сама живет на улице и ест, что найдет. Избытку еды у подобных людей взяться неоткуда.

Тут на мгновение Рваный замолчал, всматриваясь куда-то в сторону.

— А теперь смотри, — сказал он, — подходящий объект пожаловал. Смотри… и учись.

«Объектом» мой товарищ по несчастью назвал мальчонку лет пяти. Тот как раз вышел из подъезда, в руке держа стаканчик мороженого.

— Ребенок — раз, — прокомментировал Рваный, — а значит более податлив. Спокойный, не хулиганит — это два. То есть даже в случае неудачи хотя бы уйду невредимым. И три: у него с собой еда. Есть, чем делиться.

С этими словами кот выбрался из-за кустов и, крадучись, двинулся навстречу ребенку. Когда до того осталось несколько шагов, Рваный выскочил навстречу, гоня перед собой лапами какой-то мелкий камушек.

Со стороны это выглядело довольно забавно; по крайней мере, для пятилетнего мальца — тот сразу улыбнулся. Не останавливаясь на достигнутом, Рваный отбросил камушек и лег на бок, затем перевернувшись на спину. И, сладко потянувшись, дал посмотреть на себя с различных ракурсов. После чего, словно бы невзначай… облизнулся.

— Ой, котя, — пробормотал очарованный таким зрелищем ребенок, — да ты голодный. Ну на мороженку. Она вкусная…

Он протянул стаканчик Рваному, и кот осторожненько лизнул белую прохладную массу. Потом еще и еще, мальчик не возражал. И лишь когда понял, что на первый раз хватит, кот отошел. И присев на тротуар, принялся умываться.

— Не скажу, что в великом восторге, — прокомментировал Рваный, возвращаясь в кусты, — но сойдет… вполне.

— В общем, надежда на детей, — решил подытожить я.

— Не только. И не на всяких детей. Будь этот любитель мороженого шумным и бойким, я бы даже соваться не стал. И если их целая шайка-лейка — тоже лучше не подходить. Еще кинет кто-нибудь чем-нибудь несъедобным. Или гоняться начнут по всему двору. Только и успевай уносить ноги.

— А кроме детей?

— А кроме… кстати, вон как раз идет. Только к ним тоже свой подход нужен. Особый.

Рваный вновь покинул место засады — на сей раз, чтобы заступить дорогу старушке, шедшей из магазина с полным пакетом продуктов. Оказавшись в шаге от нее, кот издал, наверное, самый жалобный возглас, который я когда-либо слышал.

— Ой, а кто это тут у нас? — вполголоса проговорила старушка, останавливаясь.

Возглас повторился. Причем на сей раз Рваный смотрел очередной жертве прямо в глаза. Взглядом не менее жалобным, умоляющим.

— Ох, бедный котик, да кто ж тебя так, — залепетала старушка, как видно, имея в виду рваное ухо моего товарища по несчастью, — совсем люди стыд потеряли. Бедное животное на улицу выкинули. А ты-то голодный, небось. Вижу, что голодный.

Взгляд, одновременно несчастный и выжидающий, был ей лучшим ответом. Вздыхая, старушка извлекла из пакета связку сосисок и, оторвав одну из них, бросила коту. Рваный дотронулся до сосиски передней лапой и вновь выжидающе посмотрел на свою благодетельницу.

— Ох, прости дуру старую, — самым натуральным образом принялась оправдываться перед котом старушка, — в оболочке-то, небось, много не поешь…

Недолго подумав, она достала плавленый сырок и, освободив его от обертки, покрошила перед Рваным прямо на земле. Осторожно, чуть ли не с опаской, кот склонился над сырными крошками, а затем понемногу принялся их поедать. Сперва понемногу… но вскоре вошел во вкус. Подтверждая поговорку «аппетит ведь приходит во время еды».

— Довольно коварно, — не удержавшись, отметил я, когда с сырком было покончено, а Рваный вернулся.

— Так не по своей же вине, — небрежно бросил кот, — не я такой — жизнь такая. А теперь сам попробуй. Не бойся, это не так уж сложно. И… вот еще что, Мартин. Советую найти какое-нибудь пристанище на ночь. Так, чтоб понадежнее.

— Понадежнее?

— Именно. Потому что ночью приходят собаки.

— Спасибо, — с искренней признательностью молвил на это я, — и… кстати, с самого начала хотел спросить. Ты говорил «ждать у моря погоды». Просто интересно — откуда ты знаешь эту фразу? Если не секрет. Ведь наверняка ты моря и не видел никогда.

— Не видел, — подтвердил Рваный, — но это выражение любила моя хозяйка… добрая старушка, вроде той, с сырком. С ней я горя не знал, только что имени нормального не дождался. То Васькой называла, то Барсиком. А потом хозяйка умерла… и родичи ее явились, гады. Им-то лишь квартирка была нужна… но не довесок в виде меня. Вот потому я и здесь. А не лакаю молоко из блюдца.

2. Магазин

Прав оказался этот старый усатый пройдоха, не ошибся ни капельки! Ни в отношении людей — от которых я смог-таки добиться сочувствия и угощения, ни насчет собак. Именно им с наступлением темноты принадлежали двор и окрестности. Причем считать местных Бобиков и Шавок досадными, но безобидными пустобрехами я мог разве что в бытность человеком.

Теперь же… Те, кого прозвали лучшими друзьями человека, мне лично виделись тварями из Преисподней, огромными и злобными. От людей умеючи можно было получить хоть немного помощи. Облегчения своей бродяжьей участи. С другими котами, вроде Черного и Толстяка — хотя бы договориться. «Ты не трогаешь, и тебя не тронут».

С собаками ни о чем подобном не могло быть и речи. Не зная и не понимая ничего, кошмарные отродья эти могли только грызть и рвать, источая злобу. То была целая иерархия зла: самые яростные вырывали зубами добычу у тех, кто поспокойней и оттого послабее. Ну а слабейшим оставалось подбирать крохи… да еще гневно огрызаться на чужаков. На всех остальных, кто не грыз и не рвал, да и к стае их примкнуть не стремился. В том числе и таких как я.

Справедливости ради судьба и у них была незавидной — не многим лучше моей. Только вот сочувствовать этим клыкастым-блохастым монстрам я предпочел бы совсем в иной обстановке. Лежа в тепле, на диване, например. Или, на худой конец, перед миской молока.

Впрочем, молоко не молоко, а прощальный совет Рваного не пропал втуне. Я все же смог найти место, дабы пережить эту жуткую ночь. Одну из многих, предстоящих мне ночей, не обещающих увы, быть спокойными. Едва настало время горящих фонарей; машин, выводящих нестерпимые для моих ушей трели, и конечно собак, я улучил момент и проскочил за дверь одного из местных магазинов. Как раз когда из него, с целым ящиком пивных банок под мышкой, выбирался очередной покупатель.

Магазинчик был небольшим и имел статус круглосуточного, о чем свидетельствовали цифры «двадцать четыре» на вывеске. Днем в этот магазин-оборотень приходили даже дети. За товарами, если не полезными, то хотя бы почти безвредными. Шоколадками, например; газировкой, хлебом и йогуртами. Зато ближе к вечеру он становился ни больше ни меньше местом паломничества для сброда всея района.

Робко, словно стыдясь самих себя, сюда заходили алкаши — с лицами заросшими или помятыми до потери людских черт. Под стать были и одеяния данной публики: их, кажется, адепты зеленого змия так и носили всю жизнь, не стирая и не меняя. А своим амбре давали сто очков вперед даже мусорным бакам.

Едва ли подобным людям могла хотя бы прийти мысль о гордости человеческой!

При всем этом, страшными алкоголики не были, видом своим вызывая если не сочувствие, так хотя бы удивление. В прежней жизни, обитая в пределах «бермудского треугольника» из дома, офиса и ближайшего торгового центра, я и представить не мог, сколь много таких людей живет совсем рядом. Не в глухой деревушке, не в мелком городишке, где закрылась единственная фабрика — в наших краях. В городе с репутацией почти даже благостной.

В магазине алкаши вели себя скромно, чуть ли не приниженно. Способствовали тому две цели, оставшиеся в их жизни: утолить порочную тягу и обойти малоприятное обстоятельство — скудность финансов. В последнем случае продавщица, хоть редко, но шла навстречу, за что удостаивалась потока красноречия. Чего только не изрыгало осипшее горло очередного клиента: и слова восхищения ее красотой, и обещание все вернуть при первой возможности, и чуть ли не признание в любви. Примерно те же речуги, как ни странно, звучали и в ответ на отказ. Только вместо радости слышалась в них мольба.

Совсем иным — развязным и шумным — было поведение молодежных компаний, что наведывались к магазинчику далеко за полночь. Эти явно не испытывали недостатка ни в деньгах, ни тем паче, во времени. Последнее они охотно тратили уже внутри, стоя у витрины и переговариваясь то меж собой, то по мобильным телефонам.

Суть подобных разговоров сводилась к одному вопросу: сколько чего брать. Решался раз за разом оный тоже примерно одинаково — чем больше, тем лучше. По-своему приняв принцип «нельзя жить без веры», юные полуночники свято уверовали в свою способность выпить… нет, скорее, влить в себя бесконечное количество спиртного. Ограничение признавая одно: лишь бы вошло в багажник.

Говоря откровенно, что аномальные способности, что их последствия для здоровья молодой человечьей поросли волновали меня не сильно. Куда больше досаждали мне децибелы из их авто — могущие, кажется, разнести и само очередное ржавое корыто на колесах, и магазин в придачу.

Где-то между биологическими подвидами Алкаш Запущенный и Гуляка Ночной Самодеятельный в своей самопальной классификации я поместил шпану, местную и не совсем. Отличаясь от первых молодостью, начинающие обитатели общественного дна, тем не менее, уже успели обзавестись печатью вырождения. Как и пока еще подспудным чувством несостоятельности своей судьбы.

Правда, последнему они, в силу возраста, понятное дело, не верили — всячески глуша его нахрапистостью и выпендрежом. Недостаток денег, эта еще одна черта, общая с Алкашом Запущенным, в случае с гопниками отразилась лишь на способе их передвижения. В отличие от Гуляк Ночных, заявлялись они в магазин на своих двоих… но в остальном старались оным не уступать. И особенно в потреблении хмельных напитков.

Проблему пустых карманов решали они по-своему. Никакой мольбы и лести… если не считать неуклюжих реплик вроде «че, в падлу что ли?» Куда чаще аргументация четких и дерзких сводилась к преувеличению собственной важности. «Да меня здесь все знают, — обыкновенно звучала фраза в ответ на отказ обслужить в долг, — завтра все верну, отвечаю».

Помогали такие речи плохо, отчего покупатели данного вида нередко срывались на угрозы. Обильно рассыпаясь при этом феней и ссылками на неведомые авторитеты. Был даже случай, когда разъяренный подонок бросился на продавщицу с ножом и волной трехэтажного мата. Но… Бог миловал: несостоявшегося убийцу, перехватив, оттащили и увели прочь свои же более благоразумные кореша-братаны.

Еще худшее впечатление на этом фоне производили разве что девицы из соответствующих компаний. Основные манеры, определенно перенятые у самцов, они усиливали-усугубляли визгливыми голосами, одежками как у дешевых проституток, а также способностью банально впасть в истерику. До полной невменяемости. Реального вреда тем они, правда, не наносили, но вот крови продавщице успели попортить немало.

Что до меня, то, если не считать инцидента с ножом и банального шума, даже ночная клиентура мне никак особенно не досаждала. Тем более что время коротать я, от греха подальше, предпочитал по другую сторону прилавка. Продавщица, чья смена пришлась на первую мою ночевку, приняла меня весьма радушно — поделившись ужином и налив блюдечко молока. В обмен требовалось от меня всего ничего: выслушивать ее жалобы на собственную нелегкую жизнь.

Биография продавщицы, еще молодой, но, в силу неустроенности, изрядно поблекшей женщины, напомнила мне затасканную шутку о несостоявшейся студентке или абитуриентке-неудачнице. С той лишь разницей, что пошла она в данном случае не на панель, а за прилавок. И первые год-два даже не теряла надежду попытать счастье вновь. Поступить-таки, ночами зубря учебники… пока не поняла: для того чтоб попасть на избранную специальность, одних знаний, увы, недостаточно.

Не везло продавщице и на личном фронте. Каждый первый, с кем сводила ее судьба, только сквозь розовые очки мог показаться принцем или рыцарем. Да и то поначалу. А на деле оказывался очередной кавалер, как правило, под стать ночным покупателям приютившего меня магазина. Если не хуже.

— Эх, котяра, — со вздохом приговаривала продавщица, — только ты меня и понимаешь.

— Понимаю, — хотелось ответить мне, но изо рта выходило лишь очередное «мяу». Ничего иного сказать я в нынешнем своем положении, понятно, не мог. Вернее, и рад бы, да горло не позволяло.

Утешенье невольная моя товарка нашла в глянцевых журналах и маленьких книжках в мягкой обложке. Хватало ей примерно по одному номеру или томику на смену.

Наутро молодую продавщицу сменяла другая — тетенька уже более зрелая и потому с судьбой своей (какой ни есть) успевшая давно смириться. Меня поначалу эта особа захотела даже выгнать, но вскоре передумала. Не без заступничества со стороны молодой коллеги. В итоге отношения наши свелись к простой формуле: «я не беспокою ее, а она не трогает меня». То есть, прикармливать приблудившегося кота зрелая сменщица желанием не горела, но хотя бы не выставила за дверь.

Вообще, к смене своей относилась она по-военному. В смысле, как солдат, чья служба идет даже покуда тот спит. Время за прилавком коротала то листая какой-то журнал, то вообще в полудреме, и слушая ненавязчивое бормотание маленького радиоприемника. Последний я еще окрестил про себя «музыкальным пеньком».

И лишь время от времени вторая из продавщиц ненадолго отвлекалась на обслуживание покупателей. Причем делала это подчеркнуто неторопливо; по принципу «вам надо — вот вы и ждите». С теми алкашами, что забредали уже в утренние часы, ведомые надеждой опохмелиться, вела себя резко и непреклонно. Многих она знала по именам, да помнила, вдобавок, сколько каждый успел задолжать.

Кстати, в том позитивном нейтралитете, что сложился у меня в отношениях со старшей продавщицей, были и свои плюсы. Прежде всего, уже не страдающий от голода, я был предоставлен сам себе. Иначе говоря, у меня наконец-то появилось свободное время, благодаря чему я смог впервые поразмышлять о недавнем резком повороте своей судьбы.

А прежде чем размышлять — устыдился. Оттого, что принял превращение в кота как должное. Словно не ходил никогда на двух ногах, не носил костюм и не просиживал регулярно в офисе, называя это «работой». Не получал высшее образование и даже слов окромя «мяу» вслух сроду не произносил.

И ведь память человеческую вроде не потерял, и разум… хотя кто сказал, что последний — прерогатива исключительно человека? Вон, другие коты, встреченные мной на улице, впечатления безмозглых тварей тоже не производили. Ни в чем мне не уступая, а кое в чем и превосходя. Тот же Рваный, стыдно признаться, разбирался в людях лучше чем я. Чем я, проживший человеком не один десяток лет!

А вы говорите: разум, разум…

Так, от запоздалой рефлексии я плавно перешел к вопросу, долженствующему вообще-то быть главным в теперешней ситуации. Как вообще могло получиться, чтобы я, человек, однажды оброс шерстью, сильно уменьшился в размерах и обзавелся усами, хвостом и четырьмя лапами?

В ответ воображение, прежде не шибко востребованное, с непривычки выдало целый ворох версий — одна другой несусветнее. Нашлось в нем место и злому колдовству; проклятью, в том числе родовому. Не остались обойденными ни чьи-то секретные эксперименты, ни козни инопланетян, ни даже кара Божья за некие грехи.

Ну а апофеозом таких размышлений стал некий предполагаемый, но еще непознанный, закон природы. Согласно которому, путем превращения в кота или в иную тварь, бессловесную и безобидную, из рода людского своевременно изымается потенциально опасная личность. Или наоборот: могущая стать слишком великой и несвоевременно подстегнуть развитие цивилизации.

Сколь ни льстило мне последнее предположение, именно версию о неведомом законе пришлось отбраковать в первую очередь. В полном соответствии с перипетиями мировой истории. Которая, знаете ли, ни в одну эпоху не знала недостатка ни в великих людях, ни, увы, в опасных злодеях — от маньяка, режущего горло, до зачинщиков мировых войн. Более того, между делом человеки разумные сподобились даже обзавестись оружием, способным уничтожить все живое на планете. В свете чего мысль о законе-охранителе казалась особенно смешной и нелепой.

Не вызывали теплых чувств и другие версии, но на сей раз от полнейшей своей бесполезности. Что инопланетяне, что наши же доморощенные, но все равно недобрые и могущественные, экспериментаторы были для меня недосягаемы. Даже в бытность меня человеком, что уж говорить о кошачьей вехе в моей жизни.

Некоторую толику надежды давала колдовская версия: все-таки любое заклятье-проклятье можно снять. А если оно, вдобавок, родовое, то с ним, наверное, даже можно жить. Почти по-людски — родители ведь живут. Не помешало бы их о том спросить… что, увы, тоже трудноосуществимо для существа, передвигающегося на четырех лапах.

И что же остается при таком раскладе? Правильно: принять произошедшее как кару Всевышнего… а вернее, как данное Им испытание. Смирить гордыню, покаяться в собственных грехах и молиться, молиться, еще раз молиться. К слову сказать, первый пункт не был бы лишним точно. Потому, прежде всего, что положение, более тому способствующее придумать было сложно. Стезя бродяги, тем паче — бродячего кота, бессловесного существа, смирению способствовала как нельзя лучше. И менее всего годилась для культивирования гордыни.

А кроме того, говоря откровенно, смирять было что. Молодой офисный служащий, что в свои двадцать семь успел обзавестись уже отдельной квартирой — я все чаще позволял себе смотреть свысока на окружающий мир. Да что там на мир, даже на родителей! Даром что имел-таки к тому основания.

И что же теперь? Когда блестящая карьера столь внезапно закончилась, а вожделенная квартира едва не превратилась для меня в ловушку, в тюрьму, а в очень близкой перспективе — даже в гробницу? Видимо, и впрямь придется вставать на путь покаяния и исправления. Всеми четырьмя лапами. С надеждой, что однажды так же исправится-выправится моя судьба.

…так прошло чуть больше недели. Продавщицы чередовались с регулярностью смены дня и ночи. Молодая не позволяла мне умереть с голоду, старшая — хотя бы терпела присутствие четвероногого постояльца рядом с собой. Под конец она даже прониклась ко мне чем-то вроде симпатии: по крайней мере, успела погладить пару раз. Что, признаться, оказалось неожиданно приятным.

Почти все время я проводил в магазине, лишь ненадолго отлучаясь по нужде. Но неизменно возвращался — благо, народная тропа сюда не зарастала, и дверь оттого частенько бывала открытой. Не считая этих кратких вылазок, равно как и необходимой траты времени на еду, сон и выслушивание молодой продавщицы, я проводил дни и ночи, предаваясь безделью. Так могло показаться со стороны… а на самом деле я размышлял, копаясь в собственной душе. Выискивал грехи. Больше-то что оставалось?

А затем, одним тихим утром идиллия моя кончилась. В магазин вот-вот должны были нагрянуть с очередной проверкой не то Роспотребнадзор, не то санэпидстанция. И меня, как фактор, прохождению проверки отнюдь не способствующий, решено было удалить. Причем как можно быстрее.

Без лишнего политеса старшая продавщица подхватила меня на руки и выставила за дверь. Немного потоптавшись у входа, я пошел прочь, немало удрученный и обиженный столь холодным прощанием. Шел я куда глаза глядят; со всей, недопустимой во внешнем мире, беспечностью. Из-за чего опасность, грозящую мне, вовремя не заметил.

И исходила оная не от хищников и даже не от злых людей. К стыду своему, о возможности этой я даже не думал. О том хотя бы, что проверка в приютившем меня магазине — не единственный визит представителей власти в эту часть города.

Вот потому я не придавал значения попадавшимся на пути мелким странностям. Например, отсутствию у родных мусорных баков Толстяка с его черным приятелем. Или совсем уж полному исчезновению собак, без того редких при свете дня. Доходить до меня начало, когда я увидел старенький неприметный фургон, припарковавшийся подле стены одного из домов.

А потом меня заметил человек с огромным сачком… и очень скоро соображать что-либо стало уже поздно. Оставалось лишь во весь голос призывать на голову этого человека проклятья, барахтаясь-путаясь в сетке. Тому, впрочем, было все равно: схватив меня руками в крепких рукавицах, человек довольно грубо зашвырнул меня в кузов фургона.

3. Чистилище

В очередной раз с полной тележкой продуктов дохожу я до кассы в торговом центре с красивым женским именем «Марина». В нетерпении жду своей очереди, чуть ли не считая каждый «пик» сканера. И сетую про себя на неподобающую медлительность девушки-кассирши. А когда подходит мой черед, с немалым облегчением принимаюсь выкладывать перед ней содержимое тележки. Кассирша успевает провести сканером по одной, максимум двум упаковкам… после чего вдруг невзначай поднимает на меня глаза.

Секунд десять я наблюдаю, как округляются они, и как вытягивается не по годам усталое лицо, а рука со сканером — опускается.

— Вы не могли бы поскорее? — машинально и с легким раздражением вопрошаю я. Ответ не заставляет себя ждать.

— Не… могли, — лепечет растерянная кассирша, — потому что вы… кот. А с животными сюда… нельзя. Да!

— Я кот?! — хочется возмущенно воскликнуть мне, но голос необъяснимым образом ломается. Искажаясь, становится похожим уже не на человеческую речь, а на злобный мяв и визг. Подобным боевым кличем усатые-хвостатые обычно общаются где-нибудь на крыше. По весне. И если принадлежат к одному полу.

— Да, вы кот, — заявляет кассирша уже с твердокаменной уверенностью, — уходите, не то охрану позову.

— Идите, идите, — слышу я возмущенные голоса из-за спины, — очередь не задерживайте.

Бросив последний и безнадежный взгляд на кассу, на разложенные покупки, я поворачиваюсь и иду к выходу. Снаружи уже вечер, сумрачно, и в стеклянных дверях ярко освещенного торгового зала я неплохо отражаюсь. Достаточно, чтобы заметить, что голова моя заросла серой шерстью. А уши остры и располагаются на макушке. Ну а в остальном… хм, я вроде почти неотличим от человека. И даже костюм с галстуком ношу.

…затем я обычно просыпаюсь. Возвращаясь в реальность грязного полутемного вольера и нынешнего, четвероногого и хвостатого, существования. Помнится, в прежние времена я еще задавался вопросом: способны ли животные видеть сны. И вот теперь сам же смог на него ответить. Да, способны… хоть, возможно, и далеко не все.

Сценой похода за продуктами грезы мои не исчерпываются. Время от времени память возвращает меня еще к одному событию — тоже не бывавшему редкостью в прежние времена. Общению с Пал Семенычем… вернее, распеканию оным начальником скромного меня.

Понятно, не я один удостаивался подобной чести. Дело было в другом: в сетованиях и увещеваниях шефа не было вины ни моей личной, ни любого другого сотрудника. Я мог приходить на работу с рассветом, а уходить за полночь; мог опаздывать и отпрашиваться — это ничего не меняло. Негодования начальника проистекали из того объективного обстоятельства, что заказчик в очередной раз выдвинул новые требования, из-за чего мы можем не уложиться в сроки. Что в свою очередь грозит неустойкой и штрафами.

По большому счету проку в этих экзекуциях не было. Если считать таковым смирение сотрудника с тем неприятным фактом, что очередная премия в ближайшее время ему не светит. И даже зарплата скорее всего выйдет изрядно похудевшей.

С тех трудностей, что в очередной раз переживает фирма, Семеныч, как правило, переходил в своих речах на личность разносимого сотрудника. Тем самым подводя черту под разговором. «Чему только вас там учили?» — риторически вопрошал он, если сотрудник учился не там же, где шеф. «Это ж надо было взять на работу молодого!» — сокрушался начальник в том случае, когда его визави и впрямь относился к молодым специалистам. «Вот меньше надо было курить (отпрашиваться, сидеть в социальных сетях)», — звучал стандартный упрек, коль за сотрудником обнаруживалась любая из перечисленных слабостей.

И наконец…

— Вот взял же на свою голову… кота! Безмозглое животное — и на такое ответственное дело.

— Помилуйте, Пал Семеныч, — наставал уже мой черед возмущаться, — какой я вам кот?

— А ты давно ль последний раз в зеркало смотрелся, Мятликов, — строго нахмурившись, парировал шеф, — ладно, ступай… работай.

Зеркало, между прочим, в кабинете начальника имелось. И прежде чем проснуться, я всякий раз успевал глянуть на него… дабы еще раз увериться в собственных подозрениях. Вновь и вновь со стеклянной поверхности на меня взирала кошачья голова. Чудесным образом венчавшая вполне человеческую фигуру в костюме и с галстуком.

По большому счету сон был единственным занятием, доступным мне в приюте для бездомных животных. Куда я, собственно, и попал, во время отлова в родном дворе также не избежавший сетей. Прерывать грезы имело смысл разве что для кормежки — случавшейся, увы, не столь часто, как хотелось бы. Даже не каждый день… наверное. Притом что дням этим я очень быстро потерял счет. Ориентироваться на сей счет не представлялось возможным: размещенный в подвале и освещенный лишь парой тусклых лампочек, приют словно находился по ту сторону дня и ночи. Как и времени вообще.

Перебои с едой объяснялись просто. На несколько сот животных приходилось менее десятка сотрудников приюта, которые к тому же не проявляли сколько-нибудь заметного рвения. Зато считали непременным своим долгом покрыть постояльцев многоэтажным матом. Делая это всякий раз, когда какой-нибудь кот или очередная дворняга истошным мяуканьем или лаем заражали остальных. Шум при этом поднимался просто нестерпимый.

Не хватало людей, не хватало еды, да и мест на всех тоже не доставало. В одном вольере со мной, например, разместили еще двух обладателей когтей и усов. То ли серую, то ли посеревшую от грязи кошку — колченогую и с выбитым глазом, а также кота, белого с черными и рыжими пятнами.

Этот последний, оказался циничен до отвращения. Свою серую товарку по несчастью он почти сразу определил как обреченную. «Не жилец она, — говаривал пятнистый кот, — а значит и еда ей ни к чему». На основании чего беззастенчиво расправлялся с ее порцией.

Кошка, впрочем, не возражала. Не могла, говоря уж начистоту. Молчаливая, почти неподвижная и с отсутствующим взглядом, она едва ли даже понимала, где находится.

Не питал трехцветный сосед надежды и в отношении себя. Да и меня тоже, так сказать, за компанию.

— Вот думаешь, брат, откуда у этих двуногих шубы на меху… шапки, воротники всякие? — вопрошал он как-то.

И сам же на свой вопрос ответил:

— Да отсюда, конечно! Как же иначе? Или думал, кто-то будет за этими норками-ондатрами специально охотиться… по лесам-болотам рыскать? Зачем — если можно снять шкурки с таких как мы?! Людям-то все равно, они существа безмозглые. Лишь бы мех был, и плевать, откуда. Опять же приюту хорошо: жить-то на что-то надо. Опять же нас кормить.

Насколько я слышал в прежнюю свою жизнь, поступать подобным образом с животными, даже бездомными, запрещал закон. Отлавливали их… вернее, нас не для того чтобы содрать шкуры, а чтоб найти новых хозяев. Пристроить, так сказать, в добрые руки. И держали в приюте лишь за тем, чтоб мы заразу по улицам не разносили, а в случае с собаками — еще и не кусали да не пугали прохожих.

Подобными, в высшей степени обнадеживающими, объясненьями хорошо было удовольствоваться, будучи человеком. Или, на худой конец, животным, однако дом свой таки обретшим. Однако реальность в виде грязных вольеров, тусклых лампочек и злобно-равнодушных сотрудников приюта настраивала, увы, совсем на другие мысли. Настолько, что даже суждения пятнистого соседа не казались мне бредом.

— В общем, успокойся и меньше забивай голову, — подытожил тот, — мечтами всякими и прочим. Путь отсюда только один: шкурка налево, тушка направо. В пирожки, например. А целиком да живьем никому мы из двуногих не нужны. Не то бы разве ж нас тогда выбросили?

Последний аргумент и в самом деле мог показаться убийственно-непреложным… но только не для меня. Все-таки меня-то никто не выбрасывал. Хотя сообщать об этом товарищу по несчастью я не считал нужным.

Помимо кормежки сотрудники пренебрегали и другими нашими естественными надобностями — из-за чего запах в вольере стоял почти всегда густой и удушающий. Не менее двух суток за стеной бесновалась какая-то псина, чуявшая дух своих извечных антагонистов. Потом ее увели: не то просто подальше от нас, не то в некое страшное место, где с нее должны снять шкуру и продать на мех.

А спустя еще почти неделю нас с пятнистым фаталистом в вольере осталось двое. Тихо лежащую в своем углу серую кошку вынес за хвост сотрудник приюта, наконец-то явившийся наполнить миски.

«Вот и сдохла, падла», — тихо изрек он при этом. Тихо и буднично, словно речь шла о слегка испортившейся погоде или очередной автомобильной пробке. Хотя нет, пробка вызвала бы у него наверное больше эмоций.

Еще более равнодушно воспринял смерть серой товарки мой пятнистый сосед. Лишь молча повернулся, глянув вослед уходящему сотруднику. «Что ж, этого и следовало ожидать», — отчетливо читалось в его бесстрастном взоре.

А вот мне сделалось не по себе. Все-таки о смерти всяко лучше читать в газетах или книгах да узнавать из телепередач вроде «чрезвычайного происшествия». И уж никак не оказаться с нею в одном помещении. Даже если это смерть безымянной бродячей кошки.

Вновь закрылась решетчатая дверь вольера, и мы остались дальше коротать дни в вынужденном бездействии. В грязном подвале, куда не проникало ни лучика солнца. Под тусклым светом слабых лампочек, среди вони нечистот… и чужих мучений тоже. Наша покойная соседка, увы не была единственной, чья бродяжья жизнь, собственно жизнью быть перестала — превратившись в агонию. Хоть до попадания в приют, хоть вследствие оного. Не проходило и часа, чтобы подвал не оглашался чьим-то тоскливым воем, визгом или жалобными воплями. Различить осмысленную речь в них было невозможно, даже когда кричал кто-то из моих нынешних собратьев по виду.

Оптимизму такая обстановка, ясное дело, не способствовала. Более того, временами даже казалось, будто я попал в ад: не то в преисподнюю для животных, не в особый его круг, где даже люди пребывают на положении бессловесных, беспомощных тварей.

Впрочем, подобная категоричность не была долгой. Спустя еще какое-то время я стал воспринимать приют совсем иначе. Ассоциировался он у меня уже не с местом посмертного воздаяния, но с промежутком между традиционными для всех религий крайностями — адом и раем. С чистилищем, что допускала для своих последователей католическая вера.

Допускала… и оттого, видимо, не особенно смогла прижиться среди наших берез и осин. Потому что без крайностей жизнь в России представить сложно. Тирания неизбежно чередуется со смутой и вольницей, безумная роскошь соседствует с бедностью. А вот с промежуточными вариантами; компромиссами типа демократии и среднего класса — нелады. Легче и продуктивнее бывает арбузы в тундре выращивать.

И все-таки именно чистилище стало казаться мне наиболее верным определением того места, где до поры до времени выпало находиться. И дело было вовсе не в банальном самоутешении. Нет: сколь бы ни способствовало вынужденное безделье увяданию, телесному и умственному, а превращать порося в карася я не был склонен в принципе.

Соль же заключалась в следующем. Это в аду, если верить Данте, надлежало всякую надежду оставить на входе. Чистилище же, хоть и будучи далеким от райских кущ, на вышеупомянутой надежде, напротив, целиком зиждилось. Надежде на покаяние и прощение — и на долгожданный рай в качестве награды.

Так и в приюте: сколь ни было безрадостным пребывание в нем, а место надежде нашлось и здесь. Ее несли из внешнего, освещенного не лампочками, а солнцем, мира люди, что время от времени спускались в мрачный вонючий подвал. Дети со своими родителями; иногда одни взрослые без детей — они приходили, желая приобрести домашнего любимца. И при этом сэкономить деньги, ни гроша не оставив на «птичьем рынке» или в зоомагазине.

Увы: их визиты чаще всего заканчивались быстро и безрезультатно. Отпугивал людей во-первых запах, а во-вторых несносная манера собак и ругаться и приветствовать одинаково — лаем во весь голос. Попробуй тут отличи! Вдобавок, выглядели обитатели приюта в большинстве своем так, что с первого взгляда могли отбить желание приласкать такую зверушку и обогреть. О, соседка наша серая, покойная, являла собой еще не худший пример. Скажем так, не самый худший.

И все же кое-кого лучики надежды из внешнего мира не обманывали. Согревали. Вот, например, щенка, которого не иначе как по дурости разместили в нашем вольере через несколько дней после смерти серой кошки. А может и не по дурости… не совсем по дурости: просто со свободным местом в приюте сделалось совсем плохо.

Еще мелкий, вдвое меньше меня, щенок просто не успел заразиться злобой от взрослых собратьев. Равно как и ненавистью к таким как мы. Маленькие же слабости его — непоседливость и неуклюжесть — в другое время и при иной обстановке выглядели бы даже забавно.

Иначе думал пятнистый сосед. Уже в первый день пребывания щенка в нашем вольере он подговаривал меня напасть на это маленькое бойкое существо. Не чтоб воспитать или поставить на место — сии реверансы в отношении неугодных мог позволить себе только человек. Предполагалось песьего детеныша банально загрызть, покуда он, забавный и безобидный, не вырос в хищную тварь.

Я отказался, и намерения трехцветного гнуса так и остались намерениями. Расправиться со щенком в одиночку он не решился, даром что намеченная жертва была заведомо слабее. Ну а мне вдруг подумалось, что под маской циника и фаталиста скрывается банальный трус. Нет, даже трус по убеждению. А все его страшилки насчет мехов, да выражение твердокаменного равнодушия суть либо маски, либо способ заразить страхом и трусостью окружающих. Ведь обидно трястись от ужаса, когда другие не трясутся. Куда как лучше под трясучку свою подвести хоть что-то, что сойдет за объективность. Авось и самому легче станет…

Щенок пробыл с нами дня три, не больше. А затем сменил голый грязный пол и скудный приютский паек на мягкий коврик и полную миску. Его забрала, избрав в домашние любимцы, милая девчушка с двумя косичками.

А мы с трехцветным собратом по виду остались: он — все также равнодушно взирать на мир, а я… собственно, для того, для чего и предназначалось чистилище. Пробовал молиться, хотя бы мысленно. Подвергал жизнь арбитражу, ища повод для покаянья. Идея, зародившаяся еще во время постоя в магазине, теперь вошла в полную силу. Очень уж тому способствовала сама атмосфера приюта вкупе с моими ассоциациями.

Правда, рефлексия в итоге так ничего и не дала. Кроме упомянутой еще раньше гордыни, особых причин для раскаяния я не нашел. Сколько помню, ничего не украл и никого не убил; слушался родителей, почти не дрался и учился хорошо. Даже не списывал никогда — понимал потому что: знаний сия сомнительная уловка не прибавит мне ни на йоту. А диплом или аттестат, не обеспеченный знаниями, это примерно как валюта, не обеспеченная реальными ценностями. Пользы никакой, а вот проблемы создать может.

…около недели спустя пятнистый сосед слег от желудочных колик. Благодарить за то ему следовало, как видно, кормежку приютскую, несвежую да и черт знает, из чего сготовленную. Мучения бедолаги продлились еще пару дней — пока на них не обратил внимание один из сотрудников. Пока не сжалился: не унес кота, чтобы усыпить.

Провожал я этого циничного тихоню с грустью… вспоминать же вскоре его пришлось даже с ностальгией. Потому как новый жилец, принесенный мне в компанию, оказался ни больше ни меньше, буйно помешанным. Он кидался на прутья решетки, злобно вопил; один раз даже пытался атаковать сотрудника, принесшего еду.

Как и у всякого безумца, в поведении нового соседа припадки чередовались с периодами спокойствия на грани полной пассивности. Вот только ни проблеска здравого смысла при этом все равно не проскальзывало.

«Ты не думай, внешность обманчива, — заводил он свою обычную для спокойных моментов песнь, — на самом деле я человек. У меня машина, дом загородный, жена-красавица… были. Но никто не верит! И по-моему даже не слышит меня. К кому бы я ни обращался… Вот ты-то, ты-то — скажи: ты меня слышишь? Понимаешь?»

«Понимаю», — отмахивался я дежурным ответом, и несчастный безумец затихал. До следующего припадка.

Так прошло еще несколько дней… в течение которых я начал даже прислушиваться к его речам. А в душе зарождались смутные сомнения: действительно ли этот кот — безумен? И спроста ли сошел с ума? Впрочем, ни во что внятное мои подозрения кристаллизоваться не успели. Потому как счастливая звезда снизошла наконец и до меня.

В приют пожаловала молодая пара. Темноволосая девушка, в своих тесных брюках и высоких сапогах казавшаяся неестественно тонкой, и парень в ветровке и джинсах. Простой парень неприметной внешности — в былые времена я мог пересечься с ним на улицах города раз двести и не запомнить.

В былые времена… Теперь же мне стало не до сличения примет. О, интересовало меня нынче совсем другое. Важно было, что девушка зашла в приют, дабы приобрести кота. Именно кота, не собаку и даже не кошку. Ну а парень всячески пытался ее разубедить. Чем вмиг заслужил мою неприязнь.

К счастью, повлиять на решение своей «второй половинки» он не сумел. И, более того, сам же себя и подвел под поражение — перейдя в этом споре на повышенные тона. Увы, разница темпераментов оказалась не в его пользу: тайным боевым искусством Высокого Голоса девушка владела несоизмеримо лучше. Враз сникнув, парень лишь молча бестолково топтался рядом.

Проходя мимо вольеров и бросая по сторонам беглые взгляды, парочка наконец-то добралась и до нашей решетки.

— Тут целых два кота, — пробормотал парень вполголоса и, как могло бы показаться, смущенно.

— Что, с бабенкой своей ходишь? — обратился к нему, враз оживившись, мой безумный сосед, — а я ведь тоже так… когда-то. И тачка у меня была… девчонок на ней катал. Не веришь… или не понимаешь?

Увы! Горестные его слова понимал в тот момент лишь я. А для людских ушей голос бедняги звучал, как гневное шипение и урчание, не более.

— По-моему, он бешеный, — прокомментировала девушка… и тут в поле ее зрения нечаянно оказался я, — о… я лучше этого возьму. Полосатенького.

— Ладно, — все так же тихо сообщил парень, — я у машины подожду.

Вроде как смирился с неизбежным.

4. Новый дом

Всего ничего прошло времени — и прежний мой мрачный настрой да вся эта галиматья ассоциаций с чистилищем и адом теперь вспоминались с улыбкой. Последняя между прочим доступна и котам… правда, не всегда заметна со стороны.

Что ж, если сравнивать мое новое место жительства хоть с приютом, а хоть даже с магазином, то на райские кущи оно вполне тянуло. За вычетом, понятно, тех нескольких часов, что были потрачены на визит к ветеринару. Приютившая меня девушка… не назову ее хозяйкой, ибо не может одно разумное существо быть хозяином другого. Так вот, приютившая меня девушка обитала в уютной, со вкусом обставленной, двухкомнатной квартире, оказавшейся, вдобавок, довольно просторной. Моя, во всяком случае, тоже не будучи нищенской коморкой, уступала ей и метражом, и меблировкой. «И откуда у людей деньги?» — задался я на этот счет совсем не кошачьим вопросом.

Как узнал я еще в дороге, девушку звали Гулей. И эта Гуля, честь ей и хвала, к заботе о моей скромной четвероногой персоне подошла с вдохновением на грани фанатизма. После осмотра ветеринара и пары прививок я был, несмотря на сопротивление, хорошенько отмыт, высушен феном и расчесан. И получив после всего этого награду за терпение — блюдце молока с накрошенной в него колбасой — я впервые за много дней смог расслабиться. По-настоящему. Так, чтоб не думать вообще ни о чем, и почти ничего в этой жизни не опасаться.

И как-то сами собой улетучились и сны о прежней жизни, докучавшие мне в приюте.

Уходя по утрам на работу, Гуля никогда не забывала накормить меня да снабдить едой и молоком впрок. А по возвращении непременно спрашивала, как прошел мой день («уж всяко легче, чем твой»), снова кормила… не забывая при этом и о физической форме своего питомца. Для поддержания последней в ход пошли: маленький мячик, пара пластмассовых шариков, да шнурок с привязанным к нему бантиком. Со всем этим добром мы могли играть не менее получаса.

Иногда, впрочем, Гуле бывало не до игр: возвращаясь усталой, она в изнеможении ложилась на диван, принимаясь разглядывать очередной журнал. Из тех, что печатаются на дорогой глянцевой бумаге, и в которых цветные картинки занимают в разы больше места, чем текст.

Подсаживаясь рядом я, одновременно настойчиво, но с осторожностью, принимался теребить ее передней лапой. «Хватит валяться, давай поиграем», — пытался сказать я ей этим, поскольку сам-то устать за день не мог при всем желании. Да только, увы, в такие моменты сообразительность отказывала Гуле напрочь. «Я тоже соскучилась по тебе, Полосатик», — только и могла ответить она, легонько поглаживая меня по шерсти.

Что ж. Если не считать этой дурацкой импровизированной клички, теперешнее мое существование омрачали всего два момента. Во-первых, как ни крути, а я по-прежнему пребывал в кошачьей шкуре. И в прежнюю, человечью, возвращаться, увы, не спешил. А во-вторых меня почти открыто невзлюбил Виктор — не муж, но постоянный парень-бойфренд-ухажер Гули.

Уж не знаю, чем я мог досадить ему. Возможно, неприязнь Виктора распространялась на весь животный мир сразу. Или не на весь, а на одних лишь бродяг, разносящих-де заразу. А может в нем занозой сидела досада за свое хоть мелкое, но поражение — тогда в приюте. Оттого, что сказал «нет» на идею своей второй половинки завести домашнего питомца, но половинка это «нет» безжалостно проигнорировала. Не послушалась глупая баба своего самца, ах как обидно!..

Наконец, я даже допускаю, что свою роль здесь сыграла ревность. Вернее, какая-то ее особо извращенная форма, когда любая другая особь мужского пола рядом с твоей благоверной воспринимается как соперник. С людей, чьи головы, как известно, населены тараканами, станется!

Как бы то ни было, а лицо Виктора омрачалось всякий раз, когда в поле его зрения попадал я. Лицо омрачалось, а голос грубел, недовольно шепча: «опять ты!» с крепким словцом в придачу. От Гулиного ухажера мне было легче дождаться цитат на латыни, чем хотя бы символической ласки. О том же, чтобы, к примеру, угостить меня чем-нибудь за столом, и вовсе речи не шло.

Одно радовало: визиты Виктора были довольно редки. Не чаще раза в неделю. Большего он, человек без постоянного заработка (иначе говоря, раздоблай) позволить себе не мог. Как судьба могла свести его со столь успешной девушкой, как Гуля — непонятно. Видимо, противоположности и впрямь притягиваются.

Зато едва этот хмырь переступал порог нашей с Гулей квартиры, как в нем просыпался Хозяин. Не в смысле ответственности — исключительно в плане власти. Ни перечить открыто второй половинке, ни причинить мне физического вреда Виктор, правда, не решался, зато не скупился на претензии и замечания. В том числе и в мой адрес.

«Этот кот шерсть везде оставляет!» — вместо «здрасьте» говорил он, завидев меня. Как вариант: «почему этот кот занял мое кресло?» Или «выгони-ка этого кошака — мешает!»

Собственно, «мешать» я мог в двух случаях. Либо на кухне, когда его мужичество изволили прошествовать туда для ужина — либо в спальне. То есть, ближе к той фазе свидания, ради которой черти и приносили Виктора к Гулиному порогу. И вот уж здесь хозяйка квартиры шла-таки хахалю навстречу, запирая комнату на шпингалет. Изнутри. Меня при этом оставляя снаружи. Иди, мол, погуляй!

Было ли мне обидно? Ну нет, подобных поводов для поднятия самооценки я этим двуногим не дам. Однако имелось ощущение легкого предательства. Со стороны той, что меня приютила и стала мне если не хозяйкой, то уж точно другом. И она же, хоть в данном, пустячном для меня, вопросе становилась на сторону — кого? Этой грубоватой похотливой бестолочи?! Этого неприятного типа, которому даже безобидный я встал поперек горла?

Обижаться действительно было ни к чему; выводы делать — тоже без толку… если оными же и ограничиться. Куда более уместным мне показалось бросить этому супостату вызов. Отыграться. Отвоевать у него квартиру во благо меня и Гули. В конце концов ей тоже нет от Виктора ни малейшего проку. Одни убытки: сам видел пару раз, как он занимал у возлюбленной деньги. Занимал, да не отдавал, а Гуля и не настаивала. Любовь, знаете ли, слепа. А слепотой чужой люди издревле пользовались во всяких недобрых целях.

Любовь слепа… но я-то зряч! Потому и вынашивал план мести, решившись в конце концов и на его воплощение.

В тот вечер Виктор и Гуля засиделись на кухне чуть ли не до полуночи. Под бутылку вина парень терзал старенькую гитару, не особенно заморачиваясь насчет музыкального слуха. Под неуклюжее треньканье на струнах он помянул и моря (в которых не намочил и пальца), и тюрьму (куда сподобился угодить разве что на пятнадцать суток). Не обошел вниманием и дембелей да горячие точки. Притом что сам, если и служил, то почти наверняка в тиши провинциального гарнизона.

На десерт были воспеты некогда набившие оскомину «черные глаза» — готов спорить, дабы надежнее подлизаться к Гуле.

За то время, что продолжались их посиделки, я умудрился ни разу не попасться влюбленной парочке на глаза. Дал возможность забыть о себе… в то время как сам незаметно пробрался в еще пустую (и открытую) спальню. Там, в темноте, я устроился на мягком кресле, стоявшем в углу. И прикинулся спящим.

Меня заметили тотчас же, когда действо свидания наконец переместилось в комнату.

— Блин, опять этот кот! — возмущенно воскликнул Виктор, едва темноту рассеял неверный свет ночника, — уже сюда пролез… вуайерист проклятый!

«Ну надо же — слово умное выучил», — подумал я со злорадством.

— А что, он сильно тебе помешает? — ехидно и с вызовом вопросила уже Гуля, вдобавок рассмеявшись.

— Ну… нет, конечно, — Виктор смутился, но всего на миг, — в этом деле… мне вообще никто не в силах помешать. Никто и ничто… да будет тебе известно!

— Вот и славно, — хмыкнула хозяйка квартиры, — тем более, Полосатик спит…

— …ну а я сегодня уснуть тебе не дам! — договорил за нее хахаль.

«Вот ведь скотина! — подумалось мне при этом, — Гуле-то вставать рано, работать весь день. А ты, небось, до обеда проваляешься».

Мысль эта еще больше укрепила меня в намерении положить конец этой сомнительной и гниловатой идиллии. Так что, когда одежда двуногих уже валялась на полу, а сами Виктор и Гуля перебрались на кровать, я осторожно спрыгнул с кресла и направился в их сторону. Вальяжной такой, прогулочной поступью. И тем вполне ожидаемо привлек к себе внимание.

— Пошел на хрен! — сердито бросил Виктор при виде моих перемещений.

Ну а я… да черта с два я его послушался! Наоборот: присел у кровати, всего в шаге (людском), да вперился в глаза парня пристальным взором. Своими очами, сверкающими в темноте холодным изумрудным блеском. Эффект превзошел все мои ожидания: уже через минуту порыв страсти, обуревавшей Виктора, бесповоротно угас.

— Ну я так не могу! — почти взмолился парень, отстраняясь от Гули, — все этот кот… падла! Вот чего ему надо? Чего он смотрит?

— Ах-ах! А может… дело не в коте? — язвительно вопрошала девушка.

— Да что ты! Как ты могла подумать! — возвысил тот Виктор, задетый ее словами, — я ж… о-го-го! Разве забыла?

— Тогда не капризничай, — подытожила Гуля, — а то кот ему, видите ли, помешал…

Виктор не капризничал… ну а я не сдавался. И арсенал мой завораживающим взглядом отнюдь не исчерпывался. Потому, когда Виктор, смог отвести от меня глаза, и вернуться… хм, к цели своего прихода, я вновь отвлек его внимание. Исторгнув из глотки самый громкий и протяжный возглас, на который оказалось способно мое горло. О, скажу без ложной скромности: я показал этому примату, кто здесь настоящий певец, а кто — балаболка с гитарой.

С удовлетворением и внутренне торжествуя, в ответ я услышал поток непечатных выражений. Как видно, своим адажио я застиг Виктора в самый ответственный момент.

Соскочив с кровати в чем мать родила, взбешенный парень довольно грубо подхватил меня и вышвырнул в прихожую. Мгновение спустя я услышал легкий щелчок шпингалета… и невнятные, но полные недовольства, причитания Гули. Последние обнадеживали, свидетельствуя о том, что я близок к успеху. Но вот отлучение от спальни явилось совсем некстати; пришлось задействовать план «Б».

Туфли, в которых пришел Виктор, я разыскал легко — не помешала даже темнота, не бывшая проблемой для кошачьих глаз. Намного трудней оказалось устроиться на туфлях поудобней… чтоб затем использовать их подобно ящику с наполнителем. Дойти до коего на сей раз мне вроде как стало лень …

…через полчаса вспотевший и злой Виктор буквально вывалился из спальни, спотыкаясь и застегиваясь на ходу. Стоило ему машинально и не глядя просунуть ногу в одну из туфель, как немая злость вновь сменилась потоком брани. И не только в мой адрес — досталось теперь и Гуле. И, к удовлетворению моему, в долгу девушка не осталась.

Как, а вернее в чем, незадачливый любовничек возвращался домой — не представляю. Не босиком же, хе-хе… Но судьба несчастных его ступней интересовала меня далеко не столь же, как другой (вполне закономерный) итог этой ночи.

То было последнее свидание Гули и Виктора.

* * *

Дни до сих пор стояли теплые; деревья тоже не спешили желтеть и расставаться хотя бы с частью листвы. Неудивительно, что просиживать такую погоду в окружении асфальта и бетона Гуля однажды сочла граничащим с преступлением. И потому в залитую солнцем субботу решилась выехать на дачу.

Помнится, когда я был человеком, то сам это, популярное у соотечественников, увлечение не разделял. Во-первых, не хватало времени — слишком уж много его съедала работа. Ну а во-вторых, даже если толика времени освобождалась-таки, тратить его на грядках мне было банально жалко. Хотелось употребить свободные дни все же на отдых. То есть на восстановление сил. А в процессе копания в земле да возни с травой и посадками, как мне казалось, силы могли только тратиться.

Не скажу, что приютившая меня девушка придерживалась совершенно иной точки зрения. Ковыряться даже на небольшом огороде она не горела желанием и сама. И все же дачей обзавелась — наверняка унаследовав ее у родителей или других старших родственников.

Теперь о прежних хозяевах участка напоминали разве что несколько яблонь, да крохотная сараюшка с садовым инвентарем. Вся же остальная площадь, за исключением небольшого домика, была превращена в газон. Еще здесь имелась пара клумб. Только вот цветы на них, судя по пыльным и не шибко ярким лепесткам, излишком заботы избалованы тоже не были.

Путь от квартирного порога до машины я совершил в специальной корзине, которую Гуля купила еще в день нашего знакомства. Специально предназначенная для перевозки домашних питомцев, корзина эта, тем не менее, лично мне показалась тесной и неудобной. Такой, что ни выпрямиться в ней, ни даже шевельнуться лишний раз!

Еще больше мое впечатление от этого… хм, транспортного средства укрепилось уже по дороге на дачу. Поскольку даже в салоне машины никто не спешил меня освобождать. Добро, хоть везли на заднем сидении, а не сунули в багажник.

Это раньше, в бытность человеком, я думал, будто кошки по натуре малоподвижны и готовы пролежать не шелохнувшись сколь угодно. До чего же опрометчивыми теперь казались мне эти мысли! Во-первых, что мы, усатая братия, что другие обладатели острых когтей и зубов — прежде всего хищники. То есть активные участники естественного отбора. А он, смею напомнить, беспощаден, и особенно к лежебокам.

Во-вторых, когда тебе действительно ничто не угрожает, полежать, допустим, и впрямь не грех. Но только по собственной воле. А принуждение вольного зверя к безделью для него болезненно. Как, впрочем, и вообще к чему-либо.

Свое мнение на сей счет я охотно высказал в дороге — и Гуле, и двум ее подружкам, также изъявившим желание провести субботу подальше от городской духоты. А в ответ добился лишь нескольких реплик недовольства и порицания. Как будто сам был виноват: сам-де себя засунул в эту треклятую корзину.

Прибыв на дачу Гуля и подружки расположились в деревянной беседке. Относительно новая в сравнении с другими постройками на участке, она заметно выделялась на фоне домика и сарая. Не успев настолько же потемнеть от времени.

Как и всякой женщине, недавно потерпевшей фиаско на личном фронте, хозяйке дачи почти сразу захотелось выговориться. И подружки с готовностью поддержали ее в этом желании. Общую словоохотливость подкрепила бутылка «мартини»… и очень скоро беседка превратилась в подмостки для камерного спектакля «Все мужики — козлы». Или, как вариант, уроды, дегенераты и неблагодарные паразиты. Ох, перемывая косточки особям мужского пола, это самопальное трио не щадило, кажется, даже стариков и детей!

К чести Гули, она хотя бы по приезде не стала держать меня в осточертевшей корзине. Сообразила предоставить питомца самому себе, за что ей отдельное спасибо. Другой вопрос, что заняться на участке мне было, по большому счету, нечем. Пощипать здешнюю растительность для восполнения недостатка витаминов? Так трава на газоне показалась несъедобной… и вообще какой-то неживой. А трогать цветы я банально стеснялся. Не хотелось огорчать Гулю, к которой я уже проникся симпатией. Или хотя бы благодарностью за приют и заботу.

Несколько птичек, шустро сновавших над участком, почему-то не вызвали у меня охотничьих позывов. Притом что летали довольно близко и частенько приземлялись на траву. Не боялись, видать, заразы — не видели во мне опасного хищного зверя.

Какое-то время я лишь праздно слонялся по участку, благо, существу моих размеров даже несколько соток покажутся обширной территорией. Затем, достигнув границы, обозначенной забором из штакетника, я вздумал перебраться на другую ее сторону. Просто так, от нечего делать.

И надо сказать, в решении своем я не ошибся. Потому как на соседнем участке оказалось намного интересней. Неестественной прилизанностью Гулиных владений там и не пахло. Ягодные кусты образовывали целый лес, за которым обнаружились грядки, засеянные луком и морковкой. Имелся также и небольшой парник — предназначенный, кажется, для выращивания огурцов. А в центре всей этой картины нашлась и хозяйка: старушка, ловко орудовавшая тяпкой.

«Вот ведь странное дело! — невзначай подумал я, — почему-то на огородах копаются только старики. А молодые и сильные… вон где. В беседке время убивают за праздными разговорами, да бокалом чая. Или, вообще как я: шарахаются от слова «дача» словно черт от ладана. Силы берегут. А пенсионерам, видать, беречь без надобности. Некуда. Вот и предпочитают тратить…»

— Кис-кис-кис, — засюсюкала, улыбаясь, заметившая меня старушка, — иди сюда: угощу чем-нибудь.

— Кота что ли не видела? — небрежно бросил я, поворачиваясь к ней боком, — не голоден… обойдусь.

И запоздало припомнил, что люди мою речь вообще-то не понимают. Воспринимают лишь как вариации пресловутого звука «мяу». Но, сам не ожидая, оказался неправ — по крайней мере, в отношении этой старушки-дачницы.

— Котик, не хами старшим, — беззлобно молвила она, — не хошь — как хошь.

— Так ты… понимаешь, что я говорю? — спросил я, еще не веря в свою же догадку.

— А как же, — нимало не смутившись, отвечала старушка, — таких ведь как ты… у меня знаешь, сколько было? Успела и попривыкнуть. Как говорится, с кем поведешься… Но ты-то, я смотрю, кот — не обычный. Я права?

— Ну… пожалуй, — осторожно проговорил я, совсем уж огорошенный последним ее заявлением.

Отложив тяпку, дачница подошла ближе и, склонившись надо мной, внимательно посмотрела в глаза.

— Куда уж необычнее, — пробормотала она, вздохнув, — человеком ведь был недавно. Говорить умел… нормально. А щас что — смирился, небось? Причиндалы себе вылизываешь! Эх… только человечий взгляд и остался.

— Смирился, — с горечью передразнил я старушку, смущенный и задетый ее словами, — а что же еще остается?

— Как — что? Бороться. Искать. Не сдаваться, прежде всего. А то ты думал, как наши Войну выиграли? Смирившись и на заднице сидя?

— Да с кем бороться? Кого искать? — вопрошал я в отчаянии, — да и как бороться… в моем-то положении?

— Ну, с кем — это я тебе еще подскажу, — старушка перешла на шепот, — найди того, кому это выгодно. Кто выиграл от твоей беды. Ты ж не думаешь, что все так само собой получилось? И только у тебя одного?

— Да я уж не знаю, что думать, — вымолвил я почти виновато.

— Вот это и плохо, — строго заметила дачница, — подумать надо. Потому что ничего просто так не происходит. Даже птичка зазря не поет. Так что подумай, котик. Хорошенько подумай, разберись и ищи. Ну а что потом… тут уж извиняй. Я-то в таких делах не советчица.

Уходил я от нее раздосадованный — уже понимая, что пора спокойной жизни, похоже, заканчивалась. Вновь оказавшись до обиды недолгой.

Интерлюдия

В начале двадцатого века в Египте побывала большая археологическая экспедиция под научным руководством Говарда Картера и при финансовой поддержке лорда Джорджа Герберта Карнарвона. Апофеозом ее исканий стало открытие гробницы Тутанхамона, причиной окончания — внезапная смерть спонсора. Лорд Карнарвон, коему не исполнилось еще шестидесяти лет, скончался во время пребывания в каирской гостинице «Континенталь».

Официальная версия записала в виновники его смерти не чью-то злую разумную волю, но банальную болезнь — воспаление легких. Версии неофициальные, как водится, истолковывали трагедию сообразно фантазии толкователей. В скоропостижной кончине Карнарвона те подозревали то злоумышленников-отравителей, то экзотические, сугубо африканские, недуги, то местных же насекомых, непременно опасных для белого человека.

Затем в этом перечне нашлось место и мистическим силам. После того как в течение считанных дней на тот свет отправились еще два участника экспедиции: археолог Артур Мейс и рентгенолог Арчи Рейд. Тогда-то пальму первенства среди неофициальных версий и захватила одна, кое-где популярная до сих пор. Подозрение на «проклятие фараона», которое-де настигает каждого осквернителя гробницы.

Смерти еще нескольких участников экспедиции и их близких, казалось, еще более уверили любителей сомнительных сенсаций в версии о проклятье. Только вот при ближайшем рассмотрении та рассыпалась как трухлявый пень. Во-первых, среди умерших было немало стариков. Коим для внезапного расставания с жизнью что проклятье, что иная мистика была вовсе и без надобности. Ну а во-вторых, фараоновой кары странным образом избежал сам Говард Картер. Хотя, казалось бы, кому как не руководителю экспедиции, она должна была грозить в первую очередь. Ан нет: благополучно пережив свою экспедицию аж лет на шестнадцать, Картер умудрился дотянуть до старости.

Нестыковки эти объяснялись просто. Охотники за сенсациями всего-навсего… были не в курсе всех результатов экспедиции и сопутствовавших им перипетий. Зацепившись за главное (и более всех нашумевшее) открытие Картера и Карнарвона, газетчики не обратили внимания на другие их находки. Особенно те, знать о которых широким массам вообще-то и не полагалось.

В противном случае и сами акулы пера, и дразнимая ими публика поняли бы… наверное, что древнеегипетский властитель здесь вовсе даже и ни при чем. Просто за шумихой вокруг набившей оскомину гробницы Тутанхамона, словно заяц за пеньком, успешно схоронились кое-какие другие находки экспедиции. Включая и побочные — те, что к истории Древнего Египта не относились вовсе.

В числе этих, последних был древний металлический кувшин, происхождения, скорее, ближневосточного. Не иначе, Красным морем занесло. И именно этот кувшин, вроде бы не вписывающийся в тематику экспедиции, послужил в ней яблоком раздора.

Лорд Карнарвон распознал в находке великую ценность и на правах спонсора вздумал присвоить ее себе. Говард Картер, сам не будучи дураком, этой претензии воспротивился. И уж тем более он не желал, чтобы о кувшине узнали посторонние.

Собственно, исход этого конфликта и поставил точку в многолетней работе экспедиции. Один из претендентов на кувшин, да кое-какие свидетели находки оказались на кладбище. В то время как мистер Картер остался жить и здравствовать. Никто его не подозревал и об истинных причинах смерти компаньонов не догадывался. Лишь раз, в год смерти главы экспедиции, о кувшине проговорилась вдова одного из участников. Но сенсации не вышло — как раз грянула Вторая мировая война и человечеству стало не до археологии.

Но кувшин-то никуда не делся. Никакое замалчивание не могло отменить объективный факт его существования. Со смертью очередного владельца нечаянная находка археологов пустилась в странствия по миру. Пошла по рукам, редко оставаясь невостребованной. И сила, заключенная в ней, частенько находила применение, куда более достойное, чем вульгарное сведение счетов с коллегами.

К примеру, в семьдесят каком-то году на нее, не иначе, намекнул некий русскоязычный эмигрант, сделавшийся к тому времени не последней шишкой в Голливуде. На вопрос ведущего ток-шоу о причинах столь резкого взлета, выходец с Брайтон-Бич едва не проговорился. С легкой улыбкой нечаянно молвив: «вызвал джинна и попросил у него об этом…»

Само собой, пассаж этот и ведущий и телезрители расценили не более чем как шутку. Как проявление специфического чувства юмора успешной знаменитости. Даром, что в шутке (хорошей) обычно бывает лишь доля шутки, а остальное — правда. «Хохма» же таки и вовсе переводится как «мудрость». Впрочем, любители ток-шоу о том могли и не знать.

В следующий раз волшебный кувшин всплыл уже по эту сторону океана. О нем уже без всяких намеков, под пьяную лавочку, проболтался один из скороспелых отечественных «владельцев заводов, газет и пароходов» — да целого легиона скважин в придачу. А всего несколько лет назад бывший лишь очкастым мэнээсом-неудачником. Робким забитым сотрудником захудалого НИИ.

«Дядя Лева из Америки прислал», — так объяснил нувориш наличие у него кувшина, с которого и началось шествие несостоявшегося научного работника к верхотурам большого бизнеса. И едва ли кто-то поспорит, что лучше бы держал он язык за зубами.

Нет, понятно, что корреспонденту желтой газеты, подслушавшему эту историю, почти никто из читателей не поверил. Репутация не та: россказни о джинне, щедро одарившем некую акулу капитализма, слишком гармонично смотрелись на фоне иных публикаций на тех же страницах. Про похищение инопланетянами дочери народного артиста, например. Или о двойнике известного телеведущего, найденном в глухом сибирском селе. Относиться к подобным жемчужинам журналистики и надлежало соответствующе. Прочитал, подтерся и забыл.

Но вот те, кому надо было, поверили. И еще как! Счастье бизнесмена, забывшего, что молчание — золото, после того случая быстро закончилось. Не заставили себя ждать уголовное дело и судебный процесс. В сумме продлившиеся, как не без ехидства подсчитал некий щелкопер, ровно тысячу и одни сутки.

За прошедшие с той поры годы злосчастный кувшин вновь канул в Лету. И больше не всплывал — вплоть до последнего времени. Потому невозможно было с уверенностью сказать, где он, и добрались ли до него те, кто спровадил прежнего владельца на нары. Скорее всего, диковина банально осталась без хозяина. В силу чего сделавшись доступной любому человеку.

А возможно… и не только человеку.

5. Неостывший след

Стоя на остановке в окружении пенсионерок с большими сумками, я терпеливо дожидался прибытия автобуса до города. На то, чтобы соблюсти принятый здесь ритуал очереди, меня уже не хватило. Едва автобус распахнул перед пассажирами свои автоматические двери, я первый сиганул внутрь. Ну да с меня, как с четвероногой твари, взятки гладки. Я ж места отдельного не займу и, более того, могу и постоять. Не гордый. Хотя, с другой стороны, и рассчитываться за проезд нечем. Эх…

К чести дородной кондукторши, против моего присутствия она совсем не возражала. И более того, в дороге даже проявила толику заботы, погладив меня и попробовав угостить кусочком бутерброда. Слегка зачерствевшего, увы, и совсем не вкусного.

Таким же «невкусным», признаться, было и мое настроение по мере того как автобус все больше удалялся от дачного общества. И дело было даже не в Гуле, которая наверняка меня хватится и будет переживать. Не в ней одной, во всяком случае.

Еще более, чем чувства приютившей меня девушки, душу волновали другие последствия моего бегства. Те из них, прежде всего, что непосредственно меня и касались. Так уж устроен человек… и любое другое существо, не лишенное способности мыслить. Когда полоса мытарств наконец-то сменяется уютом и покоем, менее всего захочется перемен. Ибо на что менять спокойную и уютную жизнь? Согласно законам Мерфи, вариант тут один: на новые приключения на различные части своего тела. Человечьего ли, кошачьего, без разницы.

Потому-то, как верно заметила старушка-дачница, живя с Гулей, я начал приспосабливаться. И не в одном лишь лизании дело! Я привык к образу жизни типичного домашнего кота, как к таковому. Привык к тому, что не нужно самому заботиться о пропитании, тем паче ходить на работу и вообще делать что-то полезное. А тем временем память ненавязчиво, но неумолимо освобождалась от лишнего груза. В данном случае — от воспоминаний о человеческой поре моей жизни.

И неудивительно, что подстегнутый той старушкой, свой новый дом я покидал весьма неохотно. Но содеянного не вернешь: Рубикон пройден одновременно с порогом автобуса, и приключения (едва ли приятные) гарантировано ждали меня впереди. Иначе и быть не могло. Когда речь идет о борьбе за место даже не под солнцем, а вообще среди двуногих хозяев планеты.

А бороться-то, признаю, следует. Вне зависимости от того, в какой шкуре — человечьей или кошачьей — пребывать мне нравится больше. Ибо тем, кто однажды разрушил мало-мальски налаженную жизнь человека Мартина Мятликова, тем более не составит труда поступить аналогично с котом по прозвищу Полосатик. Превратив оного… ну, в мышь хотя бы. Просто потому, что эти недоброжелательные «кто-то» имеют такую возможность.

Бороться… потому что старушка с соседнего участка все же права: просто так ничего не случается. И не надо кивать на высшие силы. Как ни крути, а целенаправленно вредить человеку — поступок, более всего свойственный именно другим людям. Коим вред этот, исподтишка нанесенный, заведомо на пользу, а остальное, как говорится, дело техники.

И в том, что потеря людского облика случилась не с одним мной, пожилая огородница оказалась права на все сто. Потому что я лично знал хотя бы одного товарища по несчастью: того беднягу из приюта, что постоянно вспоминал о потерянных им домах и тачках. Именно вспоминал, а не изливал бред безумца, каковым я его тогда столь опрометчиво посчитал.

Само собой, от горя да шокированный внезапными переменами, мой сосед по вольеру и впрямь мог рехнуться. Другой вопрос, что и тачки, и загородный дом, и человеческое существование — все это действительно имело место в его жизни. А не было порождено больным воображением.

Так, запоздало, до меня дошло это немаловажное теперь обстоятельство. Ну да лучше поздно, чем никогда. Ибо вместе с ним я начал понимать и мотив злоумышленников: «кому выгодно». А кому может быть выгодно лишить человеческого обличья более-менее успешного карьериста и другого успешного человека — бизнесмена, например? Счастливого обладателя загородного дома? Правильный ответ: тем, кто завидует обоим этим людям и желал бы оказаться на их месте.

И наверняка оказался — таким вот, далеким от обыденного, способом.

Придя к этим выводам за время поездки в дачном автобусе, я уже не сомневался, куда направлюсь в первую очередь. Даром, что до места этого мне пришлось добираться через весь город — на перекладных. Притом что в выходные транспорт ходил куда реже, чем по будням; дольше заставлял себя ждать.

Само собой, до подъезда своего я добрался уже в сумерках. Однако ж оно того стоило: предчувствия и догадки не обманули меня. Всматриваясь в ряды окон, я без труда нашел те, что принадлежали к моей квартире — и со злым удовлетворением обнаружил их светящимися. Точнее сказать, одно из этих окон, ну так количество в данном случае значения и не имело. В отличие от самого факта.

Итак, виновник был найдем, чуть ли не застигнут на месте преступления. В человеческой жизни нашлось-таки кому меня заменить. Не удивлюсь, если и на работе, причем за тем же столом, обосновался он же — некто, ныне занимающий мою квартиру.

Остается вопрос: что дальше? На суд и следствие, например, рассчитывать не приходится точно. Ведь колдовство, даже злое, уголовным преступлением не считается. Не говоря уж о том, что не найдется на белом свете такого следователя или судьи, который принял бы заявление от четвероногой твари. Опять же чем его писать, коли ног целых четыре, а руки — ни одной?..

Что остается? Самосуд? Шантаж? Боюсь, на то у меня теперь не хватит силенок. Не факт, что эта сволочь меня даже на порог пустит. С другой стороны, а почему бы хоть не попробовать? Все-таки я не вполне безоружен, когти-то остры. Да и рисковать по большому счету нечем.

К решению этому — идти вперед, навстречу супостату — меня подтолкнул и еще один, довольно благоприятный, момент. Пока я мялся и размышлял, глядя на свет из родного окна, к подъезду почти бесшумно подъехала серая «тойота». Вышедшая из нее дама в сером же деловом костюме направилась прямиком к домофону.

Уже немолодая, тощая и долговязая, с морщинистым лицом курильщицы и заметно выдающимся носом — впечатление данная особа производила самое отталкивающее. Ни на йоту не улучшил его и голос, коим владелица «тойоты» разговаривала с домофоном. Высокий, почти писклявый, он годился разве что для объявления рейсов на вокзале или в аэропорту. Хотя, если подумать, мне-то какая разница? Не любоваться же я на нее собрался. Моя задача была проникнуть в подъезд, и в решении оной эта, как я ее про себя назвал, Мегера, здорово помогла.

Едва подъездная дверь приоткрылась, как я, опережая невольную свою благодетельницу, устремился внутрь. И помчал вверх по ступенькам… заодно оценив одно из преимуществ кота перед человеком. На четырех ногах бегать получается всяко быстрее, чем на двух. Невзирая на разницу в длине.

С супостатом и самозванцем, захватившим мою жизнь, я смог встретиться уже на площадке. Облаченный в мой собственный халат, сей субъект курил возле двери в квартиру и зачем-то тревожно поглядывал вниз.

Ну и хорош, должен сказать: невысокий, рано начавший лысеть, с бледненькой и робкой, неприметной физиономией, украшенной очками. Хоть я и сам, признаться, Аполлоном сроду не был, однако при виде этого типа мне вдруг сделалось обидно. Заменить таким меня — это ж все равно что хорошее вино обменять на баночное пиво!

От досады я зашипел. Самозванец, заслышав этот звук и заметив на ступеньках меня, вздрогнул, испуганно попятившись. Чем вдобавок меня и удивил. До сих пор я и подумать не мог, что люди способны бояться существо, в разы меньше себя и заведомо неядовитое.

— Стоишь? Заранее встречаешь? — услышал я из-за спины голос неожиданно подошедшей Мегеры, — не хочешь даже на порог пускать?

Обращалась она, ясное дело, к этому мерзавцу, укравшему мою жизнь. И я даже немного обрадовался, видя, как тот подобрался, как робел перед лицом этой, совсем не желанной, гостьи.

— Ну знаешь, — проворчал самозванец вполголоса, — стоило ли вообще приезжать? Позвонила бы… номер мой знаешь. Сотовым тоже пользоваться умеешь…

— Сотовым! — недобро усмехнувшись, воскликнула Мегера, — будто я не знаю, как у вас, хомячков, принято. Уловку эту вашу фирменную: «я занят, перезвоните попозже…»

— Хомячков? — взгляд ее собеседника, всего мгновение назад бывший робко-растерянным, внезапно потяжелел, — вот уж об оскорблениях не договаривались. Хомячков, надо же!.. Будто сама не знаешь, как я презираю этих ублюдков. Сами еду себе раздобыть не умеют… скорее от голода сдохнут, чем хотя бы пошевелятся.

— А-а-а, вон оно что, — рассмеялась-пропищала Мегера, обнажив не по-человечески острые зубы, — прости… Я не таких хомячков имела в виду: не комнатных — офисных. Их еще называют «планктон», если так тебе больше нравится.

Очкастый ублюдок молча кивнул, а его гостья заговорила вновь — и уже совершенно серьезно. Без тени улыбки.

— Не знаю уж, насколько умело ты добываешь себе пропитание… но то, что ты имеешь сейчас, добыла для тебя все же я. Перечислять, думаю, лишне… и ты сам наверняка успел почувствовать разницу. О, да: просиживать штаны в офисе всяко приятней, чем мотаться по подвалам и канализациям. Приятней, сытней… безопасней. По крайней мере, не травит никто — ведь так? Практически царь природы…

— То есть…

— То есть, мой дорогой, неплохо бы и рассчитаться. Не думал же ты, что моя помощь будет бескорыстной? Правильно: это только люди иногда помогают друг дружке «за так». Потому часто и бывают в проигрыше. И на сей раз проиграют… если мы сумеем воспользоваться таким вот свойством человеческой натуры.

Слушая их диалог, я очень быстро почувствовал себя сбитым с толку. Ненавидеть и презирать ни в чем не повинных хомяков, толковать что-то о канализации и подвалах, а теперь вот еще и о людях говорить в третьем лице. Выходит, сами эти двое — не люди? А кто тогда? Похоже, звери какие-нибудь бездомные. В прошлом. А теперь вот один из них бессрочно замещает меня в человеческом обществе. Да и Мегера наверняка тоже заняла чье-то место.

— …к сожалению, у меня сейчас нет денег, — оправдывался меж тем очкастый самозванец, — вернее, трудности у меня с ними.

— Так возьми кредит, — отрезала Мегера, — чай, не откажут. Ты же успешный карьерист, забыл? Таковые и живут порой в кредит!

— А можно… подумать? — робко осведомился, насупившись, ее собеседник.

— Ну подумай, — неожиданно легко согласилась Мегера, — тем более… у тебя сейчас появится дополнительный стимул.

— Что? — не понял самозванец, в то время как гостья его бегло оглядела лестничную клетку… ненароком остановив взгляд на мне. Заглянула прямо в глаза.

— Тут твой предшественник бродит, — сообщила она с ноткой радости, — настоящий Мятликов.

Шагнув в мою сторону и протянув руки, Мегера ловко и довольно беспардонно подхватила меня под мышки. Ни увернуться, ни отскочить я не успел: все-таки образ жизни домашнего любимца на ловкости сказался не лучшим образом. Как и на физической форме вообще.

Когда Мегера развернула меня в сторону собеседника, тот отшатнулся, ругнувшись шепотом. Мегера ухмыльнулась.

— Да не пугайся ты, — вновь явила она миру острые зубы хищницы, — забыл? Теперь ты ходишь на двух ногах и носишь одежду. А он… лишь тварь, мохнатая и бессловесная.

— Прямо так уж и бессловесная, — не смог промолчать я.

— Допустим, мы-то тебя понимаем, — флегматично молвила Мегера, — сами не так давно ходили шерстью обросшие. Но вот другие… кто родился человеком…

— Для чего ты мне его показываешь? — сердитым и слегка нервным голосом осведомился ее очкастый собеседник, — пинка ему, и дело с концом. Или отравы. Или усыпить.

— Э, не так быстро, дорогой, — было ему ответом, — усыпить всегда успею… но только когда ты рассчитаешься. А если нет — мне ничего не стоит отменить нашу сделку. Этот кот снова станет человеком по имени Мартин Мятликов и будет жить в этой квартире. Ну а ты превратишься обратно в мелкую грязную крысу. Как тебе такие условия? Даю тебе на все про все сорок восемь часов.

— Но… рассмотрение заявки на кредит… — взволновано пробормотал очкарик, однако Мегера его уже не слушала. Крепко держа меня в руках, она решительно развернулась и двинулась прочь, постукивая каблуками по ступенькам.

* * *

— А может, не стоит ждать сорока восьми часов? — с таким вопросом я решился обратиться к Мегере уже с заднего сидения ее машины. Куда был весьма грубо заброшен, прежде чем эта морщинистая острозубая особа села за руль и завела мотор.

Трения между двумя виновниками моих злоключений вселяли хоть слабенькую, но надежду. На то, что кого-то из них удастся склонить на свою сторону.

— Я точно говорю… сам кредиты брал, — как можно мягче и терпеливее пытался втолковывать я Мегере, — ему не хватит сорока восьми часов. По крайней мере, на крупную сумму и в нормальном банке.

— Допустим, — не оборачиваясь, отозвалась Мегера, как мне показалось, с ехидством, — и что же ты предлагаешь?

— Говорю же: не ждать. А отменить сделку сразу.

— Что ж, другого я и не ожидала, — с деланым сожалением протянула моя собеседница, — надеешься выторговать у меня милость, котик? Это у меня-то — старой крысы? Тогда спешу тебя поздравить: твой хваленый людской разум уже окончательно тебя покинул. Если вообще когда-нибудь имел место.

Сделав небольшую паузу, Мегера снизошла и до объяснений:

— Видишь ли… насчет того болвана я и сама почти уверена: толку с него не будет. Дело даже не в кредите — такие как он подведут обязательно, не в этот раз, так в другой. И что наказать его придется, понимаю и без тебя. Только… не надейся, котик: тебе и в этом случае ничего не светит.

— В самом деле?

— А ты как думал. Скорее всего, я найду на его место кого-то другого. Из наших. Но в любом случае не позволю, чтобы такие как ты вернули себе хоть одну позицию, завоеванную нами.

— Крысами, — не спросил, а скорее дополнил я.

— Крысами, — не преминула подтвердить Мегера, — но тоже не всякими. Видишь ли, большинству представителей нашего вида их жизнь… грязная, голодная и короткая — вполне естественна. Они и подумать не смеют о том, что могли бы жить как-то иначе: не среди дерьма… и не пожирая что попало. А уж изменить… Подобное, мне кажется, удел считаных единиц.

— А ты?

— А я… прежде всего я посмела. Посмела выглянуть за пределы своего, пропахшего дерьмом, мирка. И смогла понять вас, людей — не как грозных гигантов, могущих убить меня одним пинком. Нет: лишь как самозваных хозяев жизни. Привыкших к своему положению и уверенных в его незыблемости. Расслабившихся… и потому уязвимых. Ну а как иначе, если то, что есть у вас, получено по наследству, а не достигнуто собственными силами.

— Вот не согласен, — хмуро возразил я, — мне, например, пришлось немало потрудиться, чтобы достичь то, что я имею… имел.

— Это тебе так кажется, — отмахнулась Мегера, — а по мне, главное ты как раз унаследовал. Именно то, что и определяло твою жизнь до недавнего времени. Принадлежность к роду людскому… к тем, у кого есть права. Известно ведь выражение «права человека», но насчет «прав крысы» или «прав кошки» вряд ли кто-то слышал. То есть, прочая живность — вся, что не ходит на двух ногах — существует лишь пока не мешает людям.

На этот пассаж мне нечего было ответить. Я смолчал, а велеречивая владелица серой «тойоты» продолжала:

— Кто хочет, тот ищет способ, а кто ищет — находит. Ваши вроде бы пословицы, человечьи. Вот и я нашла… на самой обычной помойке. Там, где довелось в тот день кормиться. Когда кто-то из вас проявил свою слабость… выкинув вещь не просто полезную, но даже судьбоносную.

— И что же это? Волшебная палочка? — переспросил я не без иронии… правда, признаться, вымученной. После превращения себя любимого в кота, крыс — в то, что вполне сойдет за людей, брезгливо поджимать губы при слове «магия» с моей стороны было бы глупо.

— Палочка, ха-ха! Лучше! — торжествующе отчеканила Мегера, — палочкой еще махнуть надо, а в отсутствие рук сделать это как-то трудновато. То ли дело кувшин с волшебным духом… я потом прочитала: их называют джиннами. Так вот, кувшин тот достаточно было просто открыть. Пробку сорвать. И можно смело загадывать желание. Да не одно!

— Сперва превратить в человека себя …

— …потом других, так сказать, собратьев, — дополнила Мегера начатую мной фразу, — просто попросить о том у джинна, и он превращает. По одному, правда. Ну да я не спешу. В таком деле и вариант «медленно, но верно» — сойдет.

— В таком деле, — повторил я, холодея, — это что же… что-то вроде революции? Кто был никем — тот станет всем?

— Скорее уж инвестиционной программы. Я помогаю другим крысам, а они со мной потом рассчитываются. Или не рассчитываются, что им неизбежно выходит боком. Но цель ты понял правильно, котик. Другое дело, что посредством инвестиций власть, положение захватить и легче, и результативнее, чем вылезая на баррикады или творя беспорядки. А я… по крайней мере, уж я-то не намерена довольствоваться нижней ступенькой в человеческом обществе.

— Как хочешь, — я вздохнул, — охота стать человеком — становись. Но меня-то зачем превращать в животное? И не только меня?

— Побочный эффект, — отрезала Мегера, — что-то вроде закона сохранения. В конце концов, человека не зря называют царем природы. Слабый, бестолковый, но царь… а двух царей на одном троне быть не может. Тут либо мы — либо вы.

— То есть…

— То есть, как ты, наверное, уже догадался, — медленно, чуть ли не с наслаждением подводила Мегера черту под нечаянной нашей беседой, — возврата тебя, дорогой котик, в человечью шкуру не предвидится точно. Я не допущу. Потому, собственно, и раскрыла перед тобою карты. Вот пошантажировать недоумка, о долге забывшего — другое дело. Здесь ты можешь очень даже и пригодиться.

— Пригодиться, значит. И… что мне за это будет? — немедля вопрошал я.

— Сытная кормежка и комфортная клетка, — последовал ответ, — ну и само собой, пока ты мне нужен, я сохраню твою никчемную жизнь. Вместо того чтобы сразу усыпить.

— Понятно, — медленно произнес я, набирая воздуху в свою небольшую мохнатую грудь, — в таком случае, пожалуй, я… не согласен. И вот еще что. Зря ты повернулась ко мне спиной.

На сей раз ответить что-либо Мегера банально не успела. В мгновение ока я прыгнул ей на плечо, намертво вцепившись в шею когтями передних лап. С наслаждением вцепился: о да, я отнюдь не безоружен!..

Заверещав, Мегера резко выпустила руль и потянулась ко мне — попробовав снять. Но не успела… и расчет мой оказался верным. Серую «тойоту», лишенную управления, вынесло на встречную полосу. Не заставил себя ждать и удар, порядком тряхнувший автомобиль.

А я в тот момент едва успел запрыгнуть под сидение.

6. Сорвать пробку

Еще одно преимущество кота перед человеком — наличие, если не девяти, так хотя бы всяко больше одной жизни. Благодаря чему, живой и относительно невредимый, я смог выбраться из серой «тойоты». Притом что бывшая крыса, а ныне вполне человекоподобная Мегера, пленившая меня, пребывала, как минимум, в обмороке.

Вдобавок к сохраненной жизни и вновь обретенной свободе, из машины я смог вынести и кое-что материальное. А именно, дамскую сумочку, помимо помады и телефона должную наверняка содержать и документы владелицы. С указанием адреса, по которому мне и следовало искать кувшин злополучного джинна. Единственную надежду на возврат прежней жизни.

Легкая для человека, такому небольшому существу как я нынешний, сумочка Мегеры показалась тяжелее баула рыночного торгаша. Тем более, что выбираясь с ней из машины, мне приходилось не только тянуть этот трофей, но даже и поднимать. Что, поверьте, ох как трудно, когда у тебя нет рук. А уж как нелепо должна была выглядеть моя эвакуация со стороны!

Ну да хотя бы с последним — обошлось: я смог уйти незамеченным. Несмотря на то что очень скоро «тойоту» окружили зеваки, а некоторые даже пробовали снимать последствия аварии на камеры телефонов.

Еще рядом бродил второй участник происшествия — владелец синего «форда». Этот, если и пострадал, то больше морально. Тревожно косясь в сторону автомобиля Мегеры и нервно-торопливым тоном говоря по мобильнику, он охотно поведал граду и миру, что думает о женщинах за рулем. Не скупясь при этом на крепкие выражения.

Однако в мою сторону никто из близстоящих людей даже не посмотрел. Или просто не заметил — за что отдельное спасибо вечерним сумеркам.

Добравшись до тротуара с сумочкой в зубах, я спрятался за павильон автобусной остановки. Тот, что ценно оказался непрозрачным: мода на конструкции из стекла в нашем городе оказалась столь же недолговечной, как и этот материал. Уж больно часто на хрупких стеклянных стенках срывали злость уличные хулиганы, пьяницы-дебоширы и прочие неуравновешенные особи. Да и спрятаться за стеклом было бы почти невозможно.

То ли дело железные листы! Закрытый ими от посторонних глаз, я принялся рыться в сумочке лапами, беспардонно выкидывая из нее разные мелкие предметы. Почти такие же движенья мне приходилось уже совершать в ящике с наполнителем, любезно предоставленном Гулей. Но, само собой, совсем с иной целью. Опять же времени в данном случае понадобилось куда меньше.

Согласно кое-как извлеченному паспорту Мегера проживала среди людей под именем Ларисы Степановны Кочергиной. Наличествовала и дата рождения, проставленная хоть и задним числом, однако и сомнений в подлинности у несведущего человека вызвать не способная. Оставалось лишь восхищаться могуществом древнего духа, оказавшегося во власти человекоподобной крысы. Восхищаться — и одновременно надеяться, что дух этот сумеет помочь и мне.

Местом обитания Мегере-Кочергиной служил дом в одном из пригородов: бывшем поселке Оводы. И надо сказать, неплохо она устроилась: если верить объявлениям, даже маленький домишко в Оводах обошелся бы покупателю в несколько миллионов рублей. А маленьких там, знаете ли, почти и не строили — в этом новом районе, предназначенном для бизнесменов местного разлива. Или для преуспевающих и высокопоставленных работников крупных корпораций.

Автобусы мимо Оводов ходили только дачные. В количестве двух маршрутов, время которых на сегодня уже вышло. Воспользовавшись автобусом обычным, я был вынужден не менее двух километров пройти пешком — на своих, хоть не двоих, но четверых, что тоже не шибко приятно. Предполагалось, видимо, что в общественном транспорте местные жители не нуждаются, располагая каждый собственной машиной. Да и не одной, наверняка.

И жаль, признаться, мне стало этих людей, отгородившихся от мира тонированными стеклами. Очень многое, знаете ли, в таких случаях проходит мимо, оставаясь банально незамеченным. Как, например, старая общага, что располагалась как раз на полпути из города в Оводы. Этот рассадник шпаны, приют незаконных мигрантов, а на сладкое — еще и охотничьи угодья более чем десятка бродячих собак. Я, в отличие от счастливых владельцев машин и коттеджей, пройти мимо такого места не смог. И еле-еле унес оттуда ноги. А в ушах еще долго стоял шум от злобных собачьих голосов.

Еще в той городской клоаке было… темно. Не в том смысле, что мне с кошачьим зрением эта темнота в чем-то сильно досаждала. Просто все, как известно, познается в сравнении. Вот и я имел возможность сравнить: как освещается окраина, населенная простыми смертными — и как поселок для людей с длинным рублем. Если рядом с общагой фонарный столб имелся только один, то вдоль улиц Оводов таковые были натыканы чуть ли не через каждый метр. Имелись также фонари и прожекторы на самих домах.

Думаю, лишне говорить, что несмотря на довольно поздний час в поселке было не намного темнее, чем днем. Ну или хотя бы утром. Во всяком случае, хе-хе, потеряй здесь какой-нибудь чудик ключи — ему не понадобилось бы специально искать фонарь, чтоб уже под его холодным светом шарить в поисках пропажи.

Не потребовалось и мне много времени на поиск дома с нужным номером. И, как оказалось, Мегера Степановна и впрямь устроилась среди своих недругов-людей неплохо. Жилищем ей служил двухэтажный кирпичный коттедж с крышей из стальных листов, отделанных под черепицу. Имелся и этот, набивший оскомину, продукт модных тенденций-маразмов последних лет: пластиковые окна. Как сочетаются оные со стремлением состоятельных людей жить ближе к природе, на свежем воздухе — тайна сия велика есть.

Полутораметровая кирпичная ограда да пара створок железных ворот «а ля гараж» не стали бы серьезным препятствием даже для средненького взломщика. Что уж говорить о животном, для которого лазанье по верхотурам вроде крыш и деревьев считается массовым видом спорта. Вроде дворового футбола среди школьников.

И металлические пики, торчащие из ограды, сложности для ее преодоления почти не добавляли. В конце концов, никто не заставлял лезть на острые железки грудью или животом. Куда как интереснее использовать их, например, как дополнительные неровности, за которые хорошо зацепиться. Можно и просто их обойти — ежели рост позволяет.

Лично мне в кошачьем обличье рост позволял. Вообще, способность усатых и хвостатых успешно пролезать даже в узкие, на первый взгляд, зазоры очаровывала меня с детских лет. И вот теперь я смог опробовать ее и на собственном опыте.

Без труда преодолев ограду и не оставив на стальных пиках ни клочка шерсти, я спрыгнул на чуть влажный от росы газон. Подстриженный ровно, точно голова призывника, в свете фонарей он мог показаться просто зеленым ковром. Правда только сверху — для моих размеров даже коротенькие травинки вблизи были заметны как каждая в отдельности.

Осмотревшись, я к радости своей заметил, что входная дверь у коттеджа приоткрыта. Однако по мере приближения к ней радость сменилась тревогой. На крыльце, под козырьком я заметил невысокого мужичка, почти прижавшегося к стене. В своей уличной, заношенной и откровенно дешевой одежде он не походил ни на охранника, ни на работника из обслуги, ни тем более на типичного обитателя Оводов. Да и стоять так, тихонько и затаившись, ни тем, ни другим, ни третьим было бы ни к чему.

В одном из окон мелькнул свет — именно мелькнул, исчезнув так же быстро и внезапно, как и появившись. Причем был он не теплым и ярким освещением от люстр и ламп, но робким и тусклым незваным гостем в этом доме. Дальним бедным родственником сияния уличных фонарей.

Когда в проеме показался еще один человек, почти копия первого, сомнений в намерениях обоих у меня не осталось. Тем более что второй из этой парочки в руках нес небольшой кувшин, отделанный явно в древневосточном стиле. Весь такой плавный и округлый, с длинным узким горлышком, и покрытый завитками узоров. В последних еще при желании можно было разглядеть то листья и ветки, а то и знаки арабской вязи. Некоторый диссонанс вносили значки клинописи… а может, буквы из иврита. Все вперемежку.

«Блин! Тебя только за смертью посылать», — проворчал первый из взломщиков.

А я (про себя, конечно) со злорадством усмехнулся. Ай-ай-ай, госпожа Кочерга-Мегера-Лариса! Сама же определила уязвимое место рода людского — привычку, расслабленность и уверенность в том, что положение оного незыблемо как сама Вселенная. Определила… но вот лично избежать тех же слабостей не смогла.

Мог поспорить на что угодно: выкрасть чудодейственный кувшинчик этим двоим заказал не кто иной как один из собратьев Мегеры. Ею же облагодетельствованный — и исключительно потому знающий о такой шибко полезной в быту вещи, как домашний джинн.

Видать, Ларисе Кочергиной довелось шантажировать не только того плешивого очкарика, что занял мою квартиру. Привыкла, стерва морщинистая, к своему главенству, завоеванному по правилу «кто первый встал — того и тапочки». Привыкла и потому даже не задумалась о способности жертв своих, так сказать, к ассиметричному ответу. Между прочим, вполне уместному в рамках борьбы за существование.

Эх, крысы, крысы…

— Да попробовал бы сам найти эту байду, — между тем лениво и вполголоса оправдывался один из воров, — до сих пор не врублюсь, на хрена она ему вперлась. Что это? От кальяна деталька? Или бухло какое дорогущее?

И с этими словами он потряс кувшином.

— Тебе не по хрен? — отмахнулся от него напарник этим универсальным ответом, — нам что: обещали заплатить — обещали. Даже задаток дали. А в обмен этот фраер просил стыбзить кувшинчик. Что мы и сделали. Щас отнесем куда надо и получим всю сумму. Остальное не наша печаль.

— Как знать, как знать, — вздохнул тот из воров, что рыскал по дому, — вдруг в кувшине наркота какая редкая? А? Опять же хозяин явно не из простых… хозяйка то бишь. Вон какие хоромы… А тут мы… вроде как при деле.

— Да не гони.

— А я не гоню. Но если хотя бы глазком в него глянуть… Ой, а что это там еще?

В роли «чего», а вернее «кого это там» выступил я, не спеша вышедший навстречу паре домушников. Свое появление я озвучивал протяжными воплями. Выходило не столь музыкально, как тогда, в спальне Гули и Виктора, зато в вечерней тиши мой глас вопиющий разносился, наверное, чуть ли не на всю улицу.

— Блин! Кошка! — с легкой досадой воскликнул вор, державший кувшин.

«Кот! — не удержавшись, мысленно возмутился я, — тебя бы кто бабой назвал — тоже, небось, не понравится!»

— Спалит ведь, — озаботился второй из взломщиков… чем, признаться, меня обрадовал.

— Голодный, поди, — предположил вор с кувшином, — слышь, ты вроде беляш на дело взял. Угости, не обеднеешь. А то реально спалит… набежит сюда кто…

Ну насчет «набежит» он, допустим, дал маху — сильно переоценив жителей Оводов. Не для того эти люди отгородились от мира кирпичными стенами, оградами с пиками да тонированным стеклами автомобилей; не для того вообще-то перебрались из шумного города в отдельный поселок для избранных, чтобы озаботиться бедами хотя бы соседей. Но с другой стороны, тревоги этой парочки воров были мне на руку.

Один из них, дабы успокоить меня, невнятно прошипев «кыс-кыс-кыс», присел на корточки. Одновременно извлекая из внутреннего кармана куртки нечто жирное, холодное и малоаппетитное; завернутое в бумажку. Бр-р-р, никогда не жаловал эти отродья отечественного фаст-фуда! А тот гад еще и отщипнул кусочек, мне протягивает.

Замолчав и выдержав секундную паузу, я одним трудноуловимым движением вскочил вору на плечо. Правда, причинить боль, как давеча Мегере Кочергиной, на сей раз у меня не вышло — куртка оказалась слишком прочной и толстой. Зато у вора имелись довольно-таки чувствительные уши. Можно даже сказать, нежные.

Хватило одного удара — и настал черед уже одного из воров нарушать покой жителей Оводов. Гулким то ли воем, то ли визгом, приправленным непарламентскими выражениями. Этот же короткий, но эффектный номер ему пришлось исполнить на бис, когда напарник попробовал меня оттащить. А я, в свою очередь, сопротивлялся — намертво вцепившись когтями в куртку, а зубами, соответственно, в ухо.

— Су-у-ука бе-е-ешена-а-ая! — ныл первый из воров, в то время как напарник его вынужден был сдать назад.

А в следующую пару секунд я прыгнул уже в его сторону. Без тени жалости и прочих сантиментов вцепившись когтями в землистое лицо — не тронутое добрыми чувствами, и мыслью тоже почти не отягощенное. Чтобы отделаться от меня, вору понадобилось перво-наперво освободить обе руки. А для этого… отложить кувшин. Чего я, собственно, и добивался.

Вновь оказавшись на траве, приземлившись всеми четырьмя лапами, я кинулся к кувшину, погнав его перед собой. К счастью, вместилище чудодейственного духа весило всего ничего и катилось по почти ровной поверхности газона тоже без особых трудностей.

Жаль только, что недостаточно быстро! Один из воров оказался проворней: настигнув меня он, матюгнувшись, пнул в бок ботинком. О-ох, это больно! При том даже, что в последний момент я попробовал увернуться. Что ж, попытка не удалась, следовало переходить к плану «Б». То есть действовать на месте.

Со злобным вскриком я остановился, развернувшись в сторону вора. Посмотрел ему прямо в глаза… чем заставил его, злого и окровавленного, инстинктивно отпрянуть. И хоть толику времени, но выиграл. Как там Лариса-Мегера сказала? Достаточно открыть кувшин, пробку сорвав. Что под силу даже мелкой крысе, тем более должно получиться у существа покрупнее.

Что ж… пробка, сидевшая, казалось бы, намертво, с легкостью поддалась нажиму моей передней лапы. И тотчас же из открытого горлышка повалил густой дым — необычного голубоватого цвета. Много дыма…

— Ни хрена себе! — воскликнул один из воров, испугано пятясь, — это что? Газ ядовитый?!

— Химическое оружие, — вторил ему напарник, — этот, сука, террорист по ходу. Ёпрст! Во че же мы вляпались!

Тем временем дым не спешил растекаться, как того требовали законы физики. Напротив, стягиваясь и уплотняясь, он вскоре принял форму, отдаленно напоминающую фигуру человека. Ничего общего ни со стариком Хоттабычем, ни даже с добродушным Джинном из диснеевского мультика, та, разумеется, не имела. Однако ж была снабжена головой. А также ртом, чтобы говорить.

— Ну ни хрена себе! — вновь, но уже словно сквозь невидимую пелену, донесся до меня возглас удивления кого-то из воров.

— Чего изволит новый хозяин? — громогласно, но ровно, без эмоций произнес джинн.

Как оказалось, он прекрасно говорил по-русски. Ну или по-кошачьи… или на любом другом языке, что является родным для очередного хозяина.

Эпилог

Набережную укрепили и обустроили всего несколько лет назад. Крутой откос берега, по весне подмываемый рекой, а летом обычно обрастающий сорной травой, превратили, на мой дилетантский взгляд, в настоящее произведение архитектурного искусства. В целый лабиринт из лестниц, площадок, гранитных тротуаров и зеленых пятен газона. Снабдили скамейками и фонарными столбами, украсили барельефами и скульптурами.

Теперь горожане охотно отмечали здесь праздники. Да и в обычные дни некоторые из них находили это место для прогулки наилучшим. Особенно влюбленные парочки.

Противоположный берег похвастаться подобными красотами не мог. Во-первых, потому, что располагался заметно ниже. Ну а во-вторых прибрежный район с той стороны реки изначально застраивался абы как. Неблагоустроенными домиками (как в деревне), деревянными бараками, почти прогнившими, но так и не смененными жильем посолиднее. Соответствующим был и контингент жильцов. В силу чего никакая красота, будучи добавленной к тамошней обстановке, не могла исправить ее ни на йоту. А напротив, выглядела бы издевательством, вроде клоунского грима на лицах пациентов хосписа.

Сам я смотрел на оба берега с высоты моста, находясь прямо над серединой реки. Где вода поглубже. Выждал, когда пройдет выглянувший из-под моста небольшой теплоход — тезка нашего города, судя по надписи на борту. Дождался, пока стихнет вдалеке музыка, услаждавшая слух его пассажиров: какая-то псевдо-цыганщина, вроде бы любимая дамами бальзаковского возраста. И уже затем приступил к тому, для чего, собственно, и пришел сегодня к реке.

…моим первым желанием, с коим я хотел обратиться к джинну, было превратить тех двух воров в крыс. Хотя бы в отместку за пинок, от которого до сих пор болело в боку. Впрочем, почти сразу я передумал: во-первых, вспомнил про закон сохранения, упомянутый Мегерой. Ведь мало ли каким зверьем может пополниться человечество в порядке компенсации. Ну а во-вторых… что-то я сомневаюсь, чтоб сами воры оттого почувствовали серьезные перемены в жизни. Как по мне, от городских подвальных и помоечных грызунов эту людскую породу отличал лишь факт их рождения человеческими женщинами. Если уж даже внешность, как я успел убедиться — штука условная.

Пришлось обойтись карой помягче… хотя как знать. У воров в буквальном смысле отсохли руки — так что тащить чужое добро им стало банально нечем.

Следом я, разумеется, попросил джинна вернуть мне человеческую жизнь. Именно вернуть, а не превратить меня в некое произвольное существо вида Хомо Сапиенс. Очень, знаете ли, в таких вопросах важна конкретика. И, к чести волшебного духа, сработал он чисто. Безукоризненно даже.

Вместе с кувшином я перенесся в свою квартиру — опустевшую, никаким лысеющим очкариком не населенную. Я скажу даже больше: в свою же собственную кровать. С которой все и началось.

Сомнения у меня остались лишь насчет работы. Уволили ли меня, так надолго пропавшего без вести? А может, джинн подсуетился и на сей счет? Не знаю: сам не спрашивал, а дух из кувшина не уточнял. Они, духи, вообще-то создания неразговорчивые. Завтра понедельник — и завтра же должна прийти ясность.

Другое обстоятельство, омрачавшее мой давешний триумф — невозможность скопом обратить вспять чужие желания. Джинн допускал исправление только конкретных случаев. И исключительно в порядке отдельного желания, а не отмены предыдущего. А это значило, что крысы, стараниями Мегеры Степановны обосновавшиеся среди людей, никуда не исчезли. И, возможно, не раз успеют встретиться в том числе на моем пути.

Ну а коли против уже готовых людей-крыс бессильна даже магия, можно предотвратить появление новых грызунов в людском обличье. Попытаться предотвратить. Вот потому третье свое желание я мог исполнить уже собственными силами — без помощи джинна. Что и сделал: придя на следующий день к мосту, я бросил кувшин в реку.

Тихонько булькнув, гость с Древнего Востока скрылся под водой.

Кто-то мог бы сказать, что я поступил глупо. Ведь мог же стать богатеньким Буратино, секс-символом или еще кем. Но я с подобными замечаниями заранее не согласен… ибо помню о законе сохранения. Еще бы — ведь с ним я знаком не понаслышке!

2 сентября — 6 октября 2013 г.

Content

Печёрин Тимофей Усы, лапы и хвост

Тимофей Печёрин Усы, лапы и хвост

Пролог

1. Первый день

2. Магазин

3. Чистилище

4. Новый дом

Интерлюдия

5. Неостывший след

6. Сорвать пробку

Эпилог