Ульрика Кесслер

РИЧАРД I

ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ

ВВЕДЕНИЕ

Когда 8 сентября 1157 года в Оксфорде родился Ричард, у его отца Генриха II, похоронившего к тому времени своего первенца Вильгельма, уже были престолонаследник, двухлетний Генрих, и дочь Матильда. Пять лет супружеской жизни, похоже, укрепили династию. За спиной двадцати пятилетне го Генриха были годы неслыханного подъема, и имена его детей — прямое тому подтверждение: согласно англо-норманнской традиции их, соответственно, назвали: первого сына — в честь Вильгельма I Завоевателя, второго сына — в честь дедушки Генриха I Английского, и дочь — в честь Матильды, «императрицы» и матери Генриха. Имя Ричард также было традиционным для нормандских герцогов. И это было, главным образом, связано с «нормандской» деятельностью отца Генриха, Готфрида Великолепного, первоначально известного в качестве графа Анжуйского, Менского и Туреньского. Назвав сына в честь тестя, Генриха I, он завоевал ему Нормандию. В 1151 году, после принесения вассальной присяги французскому королю, Генрих становится герцогом Нормандским, и вскоре после этого, в том же году, умирает граф Готфрид, оставляя ему Анжу, Мен и Турень. Генрих никогда не испытывал на себе гнета отцовской власти, что уже превращалось в доме Анжу в своего рода традицию. Отец Готфрида, граф Фулько V, отправляясь в Палестину, передал сыну свое графство, когда тот в 1128 году женился на вдове императора Генриха V, императрице Матильде. Он стал там королем Иерусалима, но основанная им династия Анжуйская ко времени крестового похода Ричарда не имела наследников по мужской линии, и ее последняя наследница, королева Изабелла, не без участия французского двора и к неудовольствию Ричарда, была выдана замуж за Конрада Монферратского. Так что дедушка Генриха по отцовской линии также был королем, хотя, разумеется, едва ли можно сравнивать короля Иерусалимского с королем, скажем, Англии. В историю европейская ветвь дома Анжу вошла под названием «Плантагенеты». Это связано с прозвищем Готфрида, имевшего обыкновение украшать свой шлем веткой дрока. Итак, став в 1151 году герцогом Нормандии и графом Анжу с прилегающими землями, Генрих в следующем, 1152 году женится на Элеоноре — бывшей супруге своего сюзерена Людовика, которая была на десять лет старше него, и получает за ней герцогство Аквитанское и всю юго-западную Францию. Таким образом, когда в 1154 году после смерти Стефана Блуаского, короля-временщика и узурпатора, согласно заключенному незадолго до этого полюбовному соглашению о престолонаследии он, наконец, получает наследство своего дедушки — английский престол, Генрих уже владеет огромной территорией от пролива Ла-Манш до Пиренеев.

Королю Франции Людовику VII оставалось лишь позавидовать небывалым успехам своего вассала, которым он сам немало способствовал, уступив ему свою любимую, хотя, быть может, и не всегда верную, супругу Элеонору Аквитанскую, которая никак не могла родить ему престолонаследника. Лишь третий брак оказался для него в этом отношении удачным — в 1165 году родился Филипп. Выйдя за Генриха, Элеонора, однако, стала рожать тому одного сына за другим. Так, вслед за Ричардом, в 1158 году родился Готфрид, а затем Иоанн (1166 или 1167). Людовику же она родила лишь двух дочерей. Старшей из них, Марии, графине Шампанской, Ричард, находясь в плену, посвящает свою знаменитую песню. Ее сына и своего племянника Генриха, женившегося в конце третьего крестового похода на Изабелле, вновь свободной после убийства Конрада Монферратского, он назначает регентом Палестины. Как видно, семейные отношения в те годы во многом определяли ход истории, и судьбы государств тесно переплетались с судьбами правящих династий.

Генрих неутомим и все расширяет свои владения. Присоединив к своему государству Бретань и Ирландию, он становится сеньором Шотландии и усиливает свое влияние в пограничных с Францией провинциях Берри и Овернь. В 1159 году от имени своей супруги он выдвигает требования на графство Тулузское. Дедушка Элеоноры, трубадур-герцог Аквитании, женился на Филиппе, единственной дочери графа Вильгельма IV Тулузского. Поскольку на юге Франции дочь умершего считалась наследницей второго порядка и ей предшествовали братья покойного, то титул графа перешел к ее дяде Раймунду IV, видному участнику первого крестового похода и отцу первого графа Триполийского Бертрана. С графом Раймундом V, племянником Бертрана, внуком Раймунда IV и зятем Людовика VII но второй половине XII века еще придется померяться силами как в политике, так и на поле брани сначала самому Генриху, а затем и Ричарду. Грандиозный поход на Тулузу был, правда, в 1159 году прерван вмешательством Людовика VII — в этой кампании отличился Бекет, тогда еще канцлер — и Генриху удалось оккупировать только Кверси, область вокруг Каора. Но эти события оказали большое влияние на судьбу Ричарда. В ходе политической подготовки похода двухлетний Ричард был помолвлен с дочерью графа Раймунда, Беренгарией Барселонской и Арагонской. Тем самым Генрих надеялся приобрести союзника в лице враждовавшего с графом Тулузским испанца, который бы мог поддержать его и нанести удар с юга. Хотя данное брачное соглашение и было расторгнуто ввиду помолвки с Алисой Французской, но через 31 год, уже будучи королем Англии, Ричард вновь вступает с испанцами в брачный союз — на этот раз в интересах Аквитании. И лишь в 1196 году, отдав свою сестру Иоанну, вдову Вильгельма II Сицилийского, в жены Раймунду VI, сыну своего давнишнего врага, он прекращает скрытую, а временами перерастающую в открытую войну с Тулузой, и окончательно отказывается от притязаний на ее территорию. Его внимание к тому времени давно уже переключилось с юга на север: насущной необходимостью стало не завоевание новых земель, как во времена Генриха, а защита Нормандии и возвращение завоеванных у него Филиппом территорий.

Однако поскольку в 1169 году Ричард в Монмирейе признал ленную зависимость Аквитании от Людовика и был помолвлен с его дочерью Алисой, то при жизни отца основная его деятельность протекала на юге. В то же время сам Генрих II признает себя вассалом французского короля в отношении всех своих континентальных владений, а его сын, Генрих Младший, признает вассальную зависимость от Людовика Нормандии, Атасу, Мена, а также Бретани, которую впоследствии третий сын Генриха II Готфрид должен был получить от самого старшего брата, как от своего непосредственного сеньора. Так что по крайней мере в этом случае перспектива была достаточно ясна и определенна. И все же в отношениях между отцом и сыновьями возникала некоторая неопределенность с юридической точки зрения, поскольку при принесении ленной присяги не было речи о верности их отцу. И в августе 1170 года, почувствовав приближение смерти, Генрих II попытался внести в них ясность в своем завещании: вразрез с английскими традициями и следуя французским он еще в мае того же года короновал Генриха Младшего и сделал его своим соправителем. Но практически он отстранил сына от участия в управлении государством, что побудило того поднять восстание. Казалось, Генрих желал видеть Аквитанию и ее предполагаемого будущего правителя Ричарда независимыми от Анжуйского государства, и это освобождало бы Ричарда от ленной зависимости от отца и брата Генриха. В июне 1172 года Ричард, наконец-то, был провозглашен герцогом Аквитанским. На пышных церемониях в Пуатье и Лиможе присутствовала его мать. Теперь он по праву владел герцогством, которое пребывало в ленной зависимости только от французского короля, и отец Ричарда, супруг герцогини, не был его сеньором. Только в 1174 году после неудачного восстания сыновей Генриху, наконец, удается поставить их в вассальную зависимость от себя и заставить принять ленную присягу. Данные изменения в правовом статусе не затрагивали сущности сложившихся отношений, да и многосторонняя вассальная зависимость не была редкостью для Франции, так что французский король никак не отреагировал на такой, казалось бы, не совсем благоприятный для него поворот. Для французской короны было важно лишь то, чтобы у каждого ее лена, независимо от количества ленников, был вассал in capite[1], признававший верховную власть французского короля.

В 1174 году Генрих наполовину урезает доходы, получаемые Ричардом в Аквитании, выводит из его прямого подчинения почти все замки и одновременно усиливает контроль над Генрихом Младшим и Готфридом. Однако большого значения участию Ричарда в восстании он, похоже, не придавал: ведь Ричард, которому на ту пору было всего шестнадцать, несомненно попал под влияние матери, да и не выступал открыто с оружием в руках против отца, и, в конце концов, сдался без боя. По крайней мере в 70-80-х годах как правитель Аквитании он пользовался таким доверием отца, что тот предоставил ему в военном отношении полную свободу действий. Хотя в летописях Ричард упоминается прежде всего как граф Пуатуский — Пуату долгое время было ядром герцогства Аквитанского, — это не следует трактовать как принижение его роли в качестве герцога Аквитанского, поскольку данные титулы следует рассматривать как синонимы. Уже в качестве короля Англии Ричарду пришлось провозгласить герцогом Аквитанским своего племянника Отто перед коронацией того на немецкий престол, однако всю полноту власти над этой провинцией он оставляет в своих руках. Пережив конфликт с Бекетом, архиепископом Кентерберийским, закончившийся убийством последнего в 1170 году, и подавив опасное восстание, поднятое в 1173–1174 годах сыновьями и супругой в союзе с Францией и Шотландией и поддержанное некоторыми английскими дворянами, в 70-х годах Генрих достигает вершины могущества. Продолжая свою экспансионистскую политику, он выступает в качестве третейского судьи в спорах между испанскими королевствами и уже в 1173 году добивается ленной присяги от Раймунда V Тулузского, о чем пойдет речь дальше. Через своих дочерей Матильду и Элеонору он в 1168 и 1170 годах, соответственно, роднится с саксонско-баварским герцогом Генрихом Львом и Альфонсом VIII Кастильским, а в 1177 году через младшую дочь Иоанну — с Вильгельмом Сицилийским. Кастильский брак, однако, мог существенно сказаться на будущем Аквитании, а именно: в приданое Элеоноре предполагалось отдать Гасконь, но с условием, что она перейдет к Кастилии только после смерти тогдашней герцогини Аквитанской, ее матери Элеоноры. Так как та скончалась лишь в 1204 году, то последствия этой сделки смог ощутить только Иоанн. Однако, имея в виду предстоявшую борьбу Ричарда за Тулузу, нельзя забывать, что ему, как герцогу Аквитанскому, быть может, пришлось считаться с возможностью значительного уменьшения территории своего герцогства в ближайшем будущем, поскольку тогда едва ли можно было предположить, что Элеонора проживет так долго. В то время Ричарду было 13 лет, и он еще не был герцогом. Впрочем, в связи с его будущим наваррским браком — а Наварра была в союзе с Арагоном против Кастилии — нужно принять во внимание, что, используя этот альянс, он мог не только оказать давление на Тулузу, но и, при известных условиях, лучше защитить Гасконь от нападения Кастилии.

Принимая в 1173 году от Раймунда вассальную присягу, Генрих II тем самым отказывался от своих притязаний на Тулузу от имени жены, Элеоноры. Как ни унизительно было это подчинение для Раймунда, оно, по крайней мере, сохраняло за ним графство, тем более, что такую же присягу одновременно с ним принимает и Ричард. Генрих, по-видимому, тогда же потребовал такой же присяги и от Генриха Младшего, и это является косвенным подтверждением его желания хотя бы после своей смерти изменить статус герцогства Аквитанского, которое до этого времени было французским королевским леном: оно должно было также и в будущем подчиняться повелителю Анжу, который сам был вассалом французского короля. Тогдашняя герцогиня Элеонора и ее сын Ричард, тоже герцог и ее правопреемник, не могли с этим согласиться. Хотя об этом не упоминается в источниках, не исключено, что это событие, а также недовольство отказом Генриха от ее прав на Тулузу, могло послужить причиной восстания Элеоноры, в которое ей удалось вовлечь своих троих сыновей-подростков.

Позитивная роль Генриха в истории Аквитании связана главным образом с расширением границ герцогства на восток. В 1177 году он покупает графство Ла-Марш, которое до того времени лишь номинально принадлежало Аквитании, вынуждает Людовика VII признать принадлежность Аквитании спорной Оверни и укрепляет свое положение в Берри, выдав замуж наследницу Шатору и Деоля за одного надежного англо-нормандского барона. И в том же году требует от Людовика VII Бурж в качестве приданого Алисы, на что, однако, получает отказ.

В конце 80-х годов, а именно, в 1186 и 1188 годах Ричард, вероятно, желая отстоять права герцогов Аквитанских на это графство предпринял два похода на Тулузу, каждый из которых сопровождался новыми завоеваниями, однако основное его внимание все это время было сосредоточено на укреплении центральной власти в Аквитании. Это происходило в постоянных военных столкновениях с местными феодалами, привыкшими к независимости: в 1176 году он отправляется походом в Лимузен и Ангумуа, в 1177 году — в Гасконь, в 1178–1179 годах в Сентонж, в 1182 году снова в центральный район Ангумуа, в Лимузен и Перигор. Все, в основном, сводилось к разрушению главных замков повстанцев, в чем Ричард достиг совершенства, и к экономическому ослаблению противников, вынужденных прибегать к услугам наемников. О всех своих победах Ричард сообщает отцу, и благодаря летописцу Говдену мы располагаем подробным описанием этих событий. Деятельность своего сына Генрих одобрял и поощрял, поскольку в данном случае она не противоречила его собственным интересам.

Из числа покоренных им мятежных дворян значительную роль в истории сыграли, пожалуй, лишь Лузиньяны: в 1188 году побежденный Ричардом Готфрид Лузиньян должен был, как и многие другие, принять обет участия в крестовом походе, во время которого он выступал на стороне Ричарда как верный вассал, так как Ричард помог его брату Гвидо стать королем Иерусалимским, а затем передал ему во владение Кипр. И только Иоанн в начале своего правления снова настраивает Лузиньянов против себя, что немало способствовало его последующему поражению во Франции. Непрерывные же раздоры в Аквитании в конце концов роковым образом отразились на судьбе самого Ричарда. Во время восстания виконта Эмара Лиможского, которое поддержал Филипп, он умрет 6 апреля 1199 года от арбалетной раны в плечо, полученной у замка Шалю в окрестностях Лиможа. Но вернемся к событиям 70-80-х годов. Для подчинения дворян власти герцога политически важно было изменить право наследования в стране, однако сделать это можно было только силой. То, чего достиг Генрих в Анжу, необходимо было ввести и в Аквитании, а именно, право герцога брать под свою опеку наследницу в случае отсутствия прямых наследников по мужской линии, чтобы выдать ее замуж за преданного герцогу человека. Хотя при этом сохранялась кровная связь, но это означало передачу лена другому дворянскому роду. Право наследования по боковой линии родственниками мужского пола, главным образом братьями умершего, не признавалось. Применение этого принципа в 1181 году по отношению к графству Ангулем, в котором к концу правления Ричарда остались только наследницы, привело к восстанию. Обойденные взрослые братья скончавшегося графа Вульгрена, Вильгельм и Эмар, заключили союз со своим сводным братом, виконтом Эмаром Лиможским и графом Ильей Перигорским, и, в конце концов, им удалось заставить герцога признать их права. Но перед этим Лимузен стал ареной событий огромной важности. Они нашли отражение в волнующих песнях трубадура Бертрана де Борна. В карательном походе по распоряжению Генриха II принимал участие брат Ричарда Генрих Младший, вместе с которым выступил и третий брат, Готфрид. Однако, вместо того чтобы помогать Ричарду, они примкнули к восставшему дворянству. Обделенному властью и пребывавшему в тени отца Генриху Младшему, которого все считали слабым, падким на развлечения и предпочитающим войне турниры, повстанцы предложили герцогство. И действительно, при нем они могли не бояться усиления центральной власти. В конце 1182 года обстоятельства вынудили Генриха раскрыть заговор против отца, однако он не терял надежды добиться своего в будущем, о чем пойдет речь в первой части настоящего исследования.

БОРЬБА ЗА ПРАВО:

ВРЕМЯ ПРЕСТОЛОНАСЛЕДНИКОВ

БОРЬБА ОТЦА ПРОТИВ СЫНА

Ко времени празднования Рождества в дворцовой резиденции в Кане в 1182 году, в котором принимали участие все члены семейства, включая опального Генриха Льва с семьей, у Генриха были трудности только со старшим сыном, если не принимать во внимание подростковых недоразумений с младшими в 1173–1174 годах. После этого Ричард стал ему послушным и полезным сыном. Но в самом начале 1183 года Генрих принимает решение, которое должно было поссорить его со вторым сыном. Он приказывает Ричарду и Готфриду принести ленную присягу Генриху Младшему. Готфрид повиновался: для Бретани это не было нововведением, но Ричард отказался, причем категорически, сделать то же самое в отношении Аквитании, поскольку, видимо, посчитал довольно необычным, чтобы при жизни отца один брат находился в ленной зависимости от другого. Ведь если старшему сыну предстояло вступить во владение наследством отца, то он, Ричард, как второй сын, должен был стать наследником матери. Это предусматривал и существовавший на то время семейный договор, одобренный французским королем. Осыпаемый проклятиями и угрозами, Ричард отправляется в Аквитанию укреплять города и замки.

Так и без того натянутые отношения между двумя братьями к концу 1182 года переросли в конфликт. Генрих Младший и не пытался скрыть свои намерения свергнуть Ричарда и прибрать к рукам Аквитанию. Едва ли можно было выбрать более неблагоприятный в психологическом отношении момент для пересмотра вассальных отношений, но никто не обращал внимания на психологию, а уж меньше всех сам Генрих II, поэтому напрашивается вопрос: чем все же было обусловлено принятие подобного решения именно в этот момент? Hominium[2] обязывает и господ, и вассалов, и можно предположить, что к этому решению могло подтолкнуть Генриха II сомнение в способности Ричарда самостоятельно справиться с интригами престолонаследника в Аквитании — подобное решение могло быть направлено на защиту его интересов и рассчитано на то, что после принесения им ленной присяги Генрих Младший согласится на предложенное распределение власти. В конце концов Ричард соглашается признать свою ленную зависимость от брата, но при условии, что Аквитания навсегда останется за ним и его наследниками. Но его брата, разумеется, это никак не устраивало: он не хотел обременять себя какими-либо обещаниями, да и чисто формальная власть его больше не устраивала — он стремился к реальной, и поэтому все еще не прерывал отношений с аквитанской оппозицией. В порыве гнева, спровоцированного упрямством Ричарда, Генрих II призвал юного короля воспользоваться поддержкой Готфрида и поставить Ричарда на место, но быстрый рост числа союзников воинственных братьев заставил его вскоре принять сторону Ричарда, чтобы не дать этой борьбе выйти из берегов. К тому же оказалось, что для поддержки своих сводных братьев из Ангулема и Лиможа и братьев Плантагенетов послал наемников и сам сюзерен — правивший с 1180 года Филипп II Французский, впервые открыто продемонстрировав тем самым свое враждебное отношение к Ричарду. Против последнего выступили также Бургундия и Тулуза, короче говоря, все сопредельные графства, за исключением Арагона. Центром мятежников стал Лимож, сам же Генрих Младший избирает выжидательную позицию, и через своего коварного брата Готфрида пытается убедить отца, неожиданного противника, в своих добрых намерениях. В конечном счете, пустившись на грабежи и разбой, чтобы добыть средств на содержание своей многочисленной наемной армии, он полностью утрачивает авторитет в стране, господство над которой хотел завоевать. 11 июня 1183 года во время одного из разбойничьих набегов он внезапно умирает от лихорадки.

Так судьба наказала Генриха-отца, но улыбнулась Генриху-королю: не стало Генриха Младшего, которого он незадолго до этого короновал, сделав его соправителем, но не предоставив возможности участвовать в управлении государством. Это, наверное, представлялось вполне благоразумным, принимая во внимание неустойчивые характеры юного короля и влиявших на него французского тестя и шуринов. Исчезла необходимость придумывать всевозможные правовые нормы, направленные лишь на то, чтобы заставлять двух старших братьев-соперников сохранить единство государства после смерти отца, мотивация, лежащая, казалось, на поверхности. Новый престолонаследник, Ричард, был вполне самостоятелен и не поддавался чужим влияниям, его же мать, однажды склонившая сына к борьбе с отцом, находилась с тех пор под постоянным наблюдением Генриха II. К тому же руки Ричарда были достаточно связаны в Аквитании, и как правитель он вполне устраивал отца. С точки зрения сохранения единства государства нельзя было выдвинуть более удачного кандидата — наследник состояния матери, то есть Аквитании, становился и наследником патримонии. Но кто может с уверенностью утверждать, что Генриха больше всего беспокоил вопрос о сохранении единства государства после его смерти?

Новый престолонаследник до этого ощущал себя лишь сыном своей матери и потомком герцогов Аквитанских. Теперь, одновременно с защитой своего прежнего наследства, перёд ним встали новые, более сложные задачи.

Рослый и статный юный герцог, с волосами «inter rufum et flavum», светло-рыжею цвета, имел внешность достойную великого мужа. Наиболее полный портрет молодого Ричарда дает нам Гиральд, подчеркивая при этом различия между ним и его старшим братом. Отличаясь красивым лицом и фигурой, оба были выше среднего роста и совершенно не похожи один на другого. Обаятельный Генрих Младший был кумиром обделенных, вдохновителем всех младших сыновей и странствующих рыцарей, а также обиженных Ричардом аквитанских дворян. Об обаянии Ричарда, которым тот умело пользовался, Гиральд почему-то совершенно умалчивает. Для него он был человеком чести и порядка, а не вожаком бродяг. Направляя энергию не на рыцарские турниры, а на борьбу с мятежным дворянством, которое он, по меткому определению Бертрана де Борна, «шлифовал и точил, как точильщик ножи», он ни на минуту не позволял себе расслабиться, трудности военных походов лишь закаляли его.

Несмотря на умозрительный характер описаний Гиральда, мы, тем не менее, можем выделить из них тот стержень натуры Ричарда, подтверждаемый имеющимися источниками, который со временем мы сможем облечь живой плотью. Чтобы он ни делал, он делал это основательно и, как утверждает Гиральд, с завидным терпением, никто и ничто не могло заставить его отказаться от поставленной цели, препятствия лишь подзадоривали его. Гиральд не обходит стороной и его упорство — классическую добродетель князей, которую, однако, вовсе не замечает у его братьев, тоже князей. Это упорство, наряду с энергичностью и исключительным мужеством, являются теми качествами, которые автор выделяет в характере молодого Ричарда. О неиссякаемой его энергии упоминают многие источники, причем приводятся также примеры, не связанные с войной. Под ним вечно что-нибудь ломается: то мост, по которому он скачет, то посох, на который опирается, то седло. Даже меч ломается у него в руке. Когда эта энергия пускается в ход — враги обращаются в бегство. Неустрашимость — вот, пожалуй, тот эпитет, который летописцы чаще всего употребляют рядом с его именем в течение всей его жизни. Еще в юности летописец-современник Гиральд называл его «Lео noster», «наш лев». «Львом» именовал его и Бертран де Борн. Сохранилось достаточно много подтверждений его неистовой силы в бою. Уже будучи герцогом, он оставался лучшим солдатом своей армии, а к более позднему времени относятся сообщения о нем как о хладнокровном и осторожном полководце, никогда не попадавшем в западню Гиральд отмечает его обостренное чувство справедливости, и в Ilinerarium говорит об уже более зрелом Ричарде: «Он не мог терпеть несправедливости». Терпеть-то он ее не терпел, но справедливость восстанавливал главным образом мечом. Эти «перегибы», как в 80-е годы полагал Гиральд, все еще возлагая на Ричарда большие надежды и веря в его добрый нрав, с годами исчезнут Гервасий называет Ричарда в начале его правления очень любезным, Коггесхэйл утверждает, что сразу после его коронации он был «довольно обходительным», но со временем становился все более свирепым, а согласно Ньюбургу, после крестового похода вновь утихомирился. Едва ли такое впечатление могло сложиться у того, кто был свидетелем его борьбы с Филиппом в конце 90-х — их ненависть друг к другу, казалось, была безграничной. Безусловно, свирепостью он отличался всю свою жизнь, и благодаря этому качеству ему суждено было стать бичом Божьим.

Но суждено ему было также стать и идеалом рыцаря, и именно таким он изображен в легендах. Это удивляет и говорит не только о самом Ричарде, но и о той культурной среде, из которой он происходит. Хотя Гиральд и приписывает ему жестокость, в других источниках мы не находим конкретных подтверждений этому. Тем более, что жестокость — понятие относительное. Конечно же, война и в те годы была жестокой, и как всегда больше всех страдали в ней простые люди. Когда наемники совершали нападения на «вражеские территории», а это были, как правило, соседние провинции, то они всегда сопровождались пожарами, грабежами, убийствами и насилием над совершенно беззащитным, в основном крестьянским населением. По-рыцарски относились, в лучшем случае, к рыцарям. Хорошее финансовое положение позволяло Плантагенетам содержать огромную наемную армию и отказаться от призыва тяжелых на подъем и ненадежных собственных подданных. Еще в юности Ричард подружился и установил деловые отношения, продолжавшиеся всю его жизнь, с одним из известнейших полководцев и крупным военным авантюристом того времени Меркадье, на которого часто взваливал всю грязную работу, связанную с войной. Военачальникам благородного происхождения, в том числе герцогу Аквитанскому, вменялась в обязанность общая организация военных действий, укрепление своих и осада вражеских крепостей и, конечно же, личное участие в военных действиях во главе не очень больших рыцарских отрядов, которые вводились в действие там, где необходим был внезапный прорыв и стремительная атака. Тактика была проста — пленить как можно больше противников, чтобы, во-первых, вывести их из строя, а во-вторых, использовать пленных для пополнения войсковой казны. Конечно же не обходилось и без убитых, но какой от них был прок, — ведь за них нельзя было получить выкуп. Существовал, разумеется, и у Ричарда некий ореол жестокости, возникающий вокруг любого крупного военачальника, но его отношение к аквитанскому дворянству, то есть к мятежникам, как нельзя лучше демонстрирует его отличие от современников. Итальянские походы Барбароссы известны своей безграничной жестокостью, и обращение Генриха II с сицилийскими повстанцами иначе как зверским назвать трудно. По своей жестокости оно было в духе нравов Византийской империи. Этих же качеств можно было ожидать и от человека войны, каким был Ричард. Но они у него практически отсутствуют. Став королем, он отдавал предпочтение наказаниям в виде денежных штрафов, которые удовлетворяли его постоянную большую потребность в деньгах.

Плохо он обращался, говорится в Gesta, со всеми, особенно со своими подчиненным, но хуже всего с самим собой. Это, однако, противоречит утверждению Гиральда о том, что Ричард был добр с «добрыми людьми», в отличие от того же Генриха Младшего, который покровительствовал всем без разбору, кто только к нему ни приставал. Плохо согласуется это и с его отношением к личным друзьям и союзникам, о котором нам достоверно известно, а также с образом заботливого отца для своих солдат во время крестового похода. Когда мы узнаем из этой же Gesta о распутном образе жизни герцога во время войны между братьями в Аквитании, то это противоречит нашему представлению о герцоге, как о человеке порядка и права, каким рисовал его Гиральд. Но все эти меткие выраженьица, употребляемые летописцами, и навешиваемые ими для красного словца ярлыки имеют довольно-относительную ценность в качестве источника объективной информации, и о его подлинном характере мы можем получить представление лишь оценив его поступки и дела. Так или иначе, но принято считать, что в это, так называемое бурное время, у него родился сын, который был у него единственным и о матери которого нам ничего неизвестно: Филипп Коньякский. Он появляется как гордящийся своим высоким происхождением «ублюдок» у Шекспира в «Короле Джоне». Как известно, во время одного из своих походов в Аквитании, Ричард заболел малярией, а поскольку так называемая «четырехдневная лихорадка» чаще всего встречалась в болотистых местностях, скорее всего это случилось в Гаскони, где он пробыл довольно значительное время в 1177 году. Гиральд сообщает, что от повышенной температуры он весь дрожал, хотя сам мог бы заставить дрожать целый мир. В юности, равно как и в более зрелом возрасте, этот воин-герой почти всегда только защищался. Неизвестно, что бы он мог сделать, если бы его силы не отвлекались на постоянную борьбу за выживание, но мир, кажется, никогда не хотел этого знать и, находясь в постоянном страхе, мешал ему как только мог.

На становление Ричарда как личности в немалой степени повлиял высокий уровень культуры при дворе в Пуатье. К моменту его рождения это был, несомненно, один из крупнейших культурных центров Европы, где, благодаря поддержке и покровительству Элеоноры, пышно расцвела культура миннезингеров и, в частности, поэзия трубадуров. И Ричард остался верен этой традиции. Он унаследовал от матери не только достойную славы «щедрость» мецената, но и сам сочинил две гражданские баллады, сирвенты, а к одной из них даже музыку. Вообще, он отличался особенной любовью к музыке, и, прежде всего, к только что появившейся полифонической церковной музыке. Латынь Ричард знал лучше иных архиепископов. Таким образом, мы не можем отказать юному герцогу в образованности, и он мог быть кем угодно, только не неотесанным сорвиголовой. И с этим сильным, и в то же время воспитанным в духе изысканных придворных манер и обладающим утонченным художественным вкусом сыном, Генрих вступает в борьбу.

В сентябре 1183 года Ричард, совершенно неожиданно для себя, получает приказ передать Аквитанию самому младшему брату, подростку Иоанну, которому Ричард, как своему ленному господину, должен будет принести присягу на верность Исключительно с точки зрения ленного права результат оказывался тем же, что и от потребованной в свое время от Ричарда ленной присяги Генриху Младшему — Аквитания должна была входить в единое государство. Так что в теории оба эти приказа были совершенно последовательны. Можно предположить, что желание Генриха заключалось в том, чтобы после его смерти во главе созданного им единого анжуйского государства встал бы, соответственно, его старший сын, а младшие получили бы в награду за подчинение старшему либо гарантии сохранения своих владений, либо удовлетворение своих возможных притязаний. Теперь, после смерти старшего брата, Иоанн становился уже не четвертым, а третьим сыном Генриха, и его уже никак нельзя было сбрасывать со счетов Так во всяком случае рассуждал один доброжелательно относившийся к нему летописец, и современные авторы следуют за ним в этом. Разумеется, если рассматривать семейную политику отца как ориентированную на обеспечение наследством всех своих сыновей, то нельзя не отметить, что возвышение Иоанна едва ли улучшало положение ставшего теперь вторым сыном Готфрида и вызвало его недовольство. Будучи герцогом Бретани, он по воле отца должен был им и остаться. Но, поскольку начался пересмотр наследственных прав, он, видно, решил, что можно было бы расширить свой домен за счет Анжу, тем более, что его в этом наверняка бы поддержал французский король. Впрочем, от него и не требовалось никакого подчинения новому престолонаследнику Ричарду, которого к тому же король даже не сделал своим соправителем, как Генриха Младшего, так что сложившаяся к началу 1183 года в результате усилий Генриха II ситуация была весьма далека от правовой. Покорись Ричард воле отца и передай Аквитанию вновь назначенному герцогу Иоанну, пусть даже став при этом его «сеньором», он лишился бы реальной власти и до самой смерти отца был бы, подобно своему умершему старшему брату, лишь его тенью, хотя его послушание, возможно, и послужило бы сохранению мира внутри государства.

С более поздних времен сохранился документ, в котором подробно описываются стремления Генриха и отведенные для всех братьев Плантагенетов роли. В марте 1191 года Ричард заключает в Мессине договор с Филиппом, который освобождает его от, казалось, вечной помолвки с Алисой, а также регулирует порядок наследования в виду его предстоящей женитьбы. В нем оговаривается, что если у Ричарда будет двое или более сыновей, то старший будет in capite вассалом Филиппа в отношении всех континентальных владений, а второй по старшинству — возможный третий в расчет не принимался — тоже в качестве вассала in capite получит одну из трех вотчин: Нормандию или Анжу и Мен или Аквитанию и Пуату. Согласился ли Ричард на эти условия лишь потому, что в то время это не было столь актуально, нам так и неизвестно.

В любом случае это отвечало интересам Франции, но не Анжу, так как при этом отсутствовали теоретические объяснения возникавших между членами семьи ленных отношений и, кроме того, это означало двойную ленную зависимость для владельцев анжуйских провинций, будь то сыновья Ричарда, о которых шла речь, или даже сыновья Генриха II, которые могли бы de facto стать сеньорами будущих сыновей Ричарда. К тому же правовая ситуация начала 1183 года разительно отличается от возникшей в конце того же года. Тогда Генрих Младший и Ричард оба уже находились в ленной зависимости от французской короны, хотя Ричард приносил ленную присягу на верность Аквитании Людовику VII, а не Филиппу. Иоанн же еще никоим образом не был связан с Францией. Следует ли из этого, что Генрих таким образом намеревался устранить двойную зависимость и установить в своем доме более рациональные ленные отношения? Ничто не говорило в пользу этого. Отношение анжуйских сеньоров к французскому королю и отношения между членами анжуйской семьи относились к сфере власти, их нельзя было решить правовым путем, и Филиппу оставалось лишь включить в свои требования принятие Иоанном ленной присяги на верность Аквитании французской короне.

Решить загадку этих двух приказов, отданных Генрихом Ричарду в 1183 году относительно Аквитании, можно было бы, лишь рассмотрев ее под абстрактно-логическим углом зрения в рамках единства политической воли, что было совершенно чуждо Генриху. В конкретной же политической обстановке, исполнение Ричардом обоих приказов создавало бы в Аквитании две совершенно противоположные ситуации. И будучи реальным политиком, Генрих должен был это хорошо понимать. Все зависело от соотношения сил тогдашних противников. Слабый анжуйский верховный правитель, каким обещал стать Генрих Младший, скоро выпустил бы из своих рук Аквитанию, управляемую сильным герцогом, которым бы остался Ричард. Сильный же анжуйский правитель, будь то Генрих II, или Ричард, мог бы, имея в своем распоряжении мощные рычаги воздействия, успешно контролировать Аквитанию, поскольку ее извечное стремление к независимости не имело достаточной поддержки со стороны Франции. Свой возраст, 53 года, Генрих вовсе не считал закатом жизни, поэтому нетрудно представить, что, окрыленный своими успехами, он мог, собственно, спокойно верить в неизменно благосклонное к себе отношение фортуны и в дальнейшем. Юный король, будучи сеньором Ричарда, едва ли бы достиг многого в Аквитании без средств, а Генрих и не думал эти средства ему предоставлять. Впрочем, если Генрих Младший вместо Анжу будоражил бы Аквитанию и отстаивал бы свои права по отношению к брату, а не отцу, это было бы только на руку последнему. Все было бы по-другому, если бы при герцоге Иоанне реальная власть в стране попала бы в другие, отнюдь не слабые руки. И политика Ричарда, до этого времени полностью отвечавшая интересам Генриха, все его походы и победы мигом приобрели бы совершенно другое звучание. Хотя в 1183 году Иоанна еще нельзя было серьезно упрекнуть в политической бездарности, как наглядно продемонстрировал он ее лишь два года спустя, во время похода на Ирландию, но было вполне очевидно, что при нем аквитанское дворянство, издавна стремившееся к независимости, наверняка вновь поднимет голову. Неужели Генриху стала безразличной судьба Аквитании? Или, отказавшись от своей прежней политики сильной руки, он хотел воцарения в стране анархии? Конечно же, нет. Ведь в качестве сеньора Иоанна Ричард мог исправлять все его ошибки. Внося в политическую ситуацию в Аквитании дестабилизирующий фактор в лице Иоанна, не надеялся ли Генрих на то, что Ричард выступит в качестве стабилизирующего, создавая тем самым определенное равновесие и, что самое главное, не хотел ли он направить всю энергию обоих сыновей на решение проблем далекой Аквитании? К тому же оставшийся без реальной власти и доходов Ричард в качестве престолонаследника был бы просто обязан всегда помогать своему отцу в военных делах. Свою прежнюю ошибку — заблаговременную коронацию преемника с целью безусловного подтверждения прав последнего — в случае с Ричардом он твердо решил не повторять. Но разве не было право наследования, как оно обычно трактовалось, на его стороне? От Генриха ожидали, что он оставит свой патримониум, в данном случае родовое имущество, то есть Англию, Нормандию, Анжу, Мен и Турень полностью своему старшему сыну, а именно, Ричарду, в то время как своими собственными приобретениями, в том числе Аквитанией, доставшейся ему в результате женитьбы, он мог бы распоряжаться по собственному усмотрению; свои приобретения он хотел передать Иоанну. Однако в данном случае возникала такая правовая ситуация, которую нелегко было изменить одним волевым решением. А в конфликте между Генрихом II и Ричардом вряд ли можно было сослаться на уже установившийся порядок наследования, тем более что в последние годы жизни Генрих все чаще давал повод для подозрений в том, что он решил отдать Иоанну даже свой патримониум.

Повиновение Ричарда в данном случае означало бы для него не только уменьшение власти, как в случае с принятием ленной присяги на верность его старшему брату, но и отказ от прав, полученных от матери и от французского короля после приобретения титула герцога 11 лет назад. Но титул герцога не был для Ричарда формальностью — существование и деятельность в этом качестве были для него источником самоуважения и самосознания, да и на укрепление центральной власти в герцогстве он потратил целых десять лет своей жизни, поэтому он ответил отцу, что никогда в жизни не уступит герцогства кому бы то ни было. Просто престолонаследником, а следовательно, лишь исполнителем воли отца, он быть не желает.

Ожидал ли Генрих II от своего сына покорности? Ведь в свое время, не обращая внимания на справедливые притязания и ожидания его собственных братьев Готфрида и Вильгельма, он пошел на неслыханную концентрацию власти в своих руках. В 1151 году его отец, Готфрид, умирая, распорядился, чтобы он сам, став королем Англии, уступил Анжу и Мен своему старшему брату. Генрих не повиновался, тем более, что после приобретения им в 1152 году Аквитании, это означало бы расчленение государства. И если бы Готфриду не посчастливилось в 1156 году стать графом Нантским, то он, как и младший брат Вильгельм, мог бы остаться, даже при большом желании Генриха выделить ему наследство, ни с чем. Таким образом все попытки рассматривать отношения Генриха II с сыновьями с позиции политически-династических принципов сталкиваются с непреодолимыми трудностями.

Было бы удивительно, если бы именно он, следовавший традиции своего дедушки Генриха I, всегда стремившегося к неделимости своих владений, никогда не задумывался бы о сохранении единства своего государства и после своей смерти. Легко поверить в то, что кажется очевидным, тем более, если проследить за процессом становления Генриха как государственного деятеля от принятия в 1169 году присяга в Монмирейе, предусматривавшей двойную ленную зависимость и будущую независимость Аквитании от государства Анжу, до концентрации власти и начала создания единого государства в 1183 году. Но будущая независимость Аквитании, ее положение в качестве королевского лена с одним, подчиняющимся только французскому королю, герцогом давно уже стала сомнительной. Спустя всего лишь год после провозглашения Ричарда герцогом и через три года после оглашения завещания Генриха, то есть в 1173 году, Генрих, как уже упоминалось, приказал графу Тулузскому принять ленную присягу на верность не только ему самому и Ричарду, как герцогу Аквитанскому, но также и Генриху Младшему. При этом предполагалось, что Генрих Младший в будущем, как верховный повелитель, осуществлял бы и верховную власть в Аквитании. Это проливает свет на непоследовательную тактику Генриха, которая приводила к постоянным конфликтам в его семье. Он не воспользовался своей полной победой над Элеонорой и Ричардом, чтобы навязать побежденным свою волю, хотя это и было для него важно. Никогда еще ситуация не складывалась столь благоприятно: подчинить неопытного семнадцатилетнего Ричарда его старшему брату, добившись при этом того, что прямо предусматривала двойная ленная зависимость Тулузы по отношению к братьям, не составило бы большого труда. Но он этого не сделал. Почему? Одной из причин могло быть нежелание усилить положение непослушного старшего сына, чего он тогда никак не хотел. А это, видимо, доказывает, что государственные соображения не были для него приоритетными.

С Михайлова дня 1183 года, когда Ричарду были выдвинуты памятные требования, и чем далее, тем чаще, Генрих начинает разыгрывать новый козырь — свою, так называемую, «любовь к Иоанну», и поэтому здесь следовало бы сказать несколько слов о юности последнего и о том, какую роль в ней сыграла эта отцовская любовь.

Родившийся в 1166 или 1167 году четвертый и последний сын Генриха, Иоанн рассматривался прежде всего как супруг наследницы Морьенны, государства, представлявшего политический интерес из-за благоприятного географического положения, которое позволяло контролировать альпийские перевалы. Весной 1173 года граф Умбер Морьеннский, подняв вопрос о выделении Иоанну наследства, буквально переполошил весь анжуйский двор. И Генрих спешно взялся за подыскивание хотя бы какого-то наследства «Безземельному», как величали Иоанна с детства из-за того, что, распределяя в Монмирейе земельные владения между сыновьями, Генрих совершенно обделил самого младшего. Для этой цели он выделяет из будущего домена своего старшего сына замки Шиньон, Луден и Мирбо, то есть то минимальное наследство, которое отец Генриха в свое время назначил своему второму сыну, Готфриду. Но Генриху Младшему это не понравилось и, взбунтовавшись, он устремился ко двору своего тестя Людовика. Так как дочь Умбера вскоре умерла, а предусмотренная в подобном случае замена ее младшей сестрой так и не состоялась, то запланированная женитьба была отменена, тем более, что ввиду рождения у Гумберта впоследствии мальчика-наследника возлагаемым на этот брак домом Анжу надеждам все равно не суждено было бы сбыться. В 1176 году Иоанна обручают с Изабеллой, наследницей графа Глостерского. И только 13 лет спустя, взойдя на трон, Ричард дает распоряжение о немедленной свадьбе. До этого момента Иоанну не позволяли жениться уже потому, что все это время отец рассматривал его как возможного супруга невесты Ричарда, Алисы. После того как его водворение в Аквитании в 1183–1184 годах, натолкнувшись на сопротивление Ричарда, провалилось, в 1185 году, отец посылает его в Ирландию, королем которой тот был назначен еще в 1177 году. С ним был отправлен валийский летописец Гиральд. От него мы и узнаем подробности провала экспедиции: Иоанн растратил вверенные ему деньги, вызвал своими действиями недовольство населения, которое в общем благосклонно относилось к правлению Анжуйской династии, и был разбит. Но, поскольку его уже провозгласили «Повелителем Ирландии», в 1187 году Иоанна все же было решено короновать на престол Ирландии, и это, наряду с предстоящим пожалованием ему титула графа Глостерского, должно было значительно укрепить его позиции в Англии. Однако коронация в Ирландии не состоялась, и Ричард вновь попал из-за Иоанна в немилость к отцу. Если верить некоторым известным источникам, причина заключалась в том, что Иоанн из конкурента Ричарда на владение Аквитанией — хотя это часто оспаривалось — превратился в конкурента на английский престол. Однако отец, казалось, напрочь отказывался воспринимать его всерьез, и в 1189 году Иоанн, покинув умирающего отца, переметнулся в лагерь победителей — своего брата и французского короля.

Испытывая отеческую любовь лишь на словах, Иоанн, должно быть, понимал, что для отца он был прежде всего козырем в игре против Ричарда. Предыдущая жизнь казалась ему вереницей сплошных разочарований — она вела его от одной несбывшейся надежды к другой. Вполне возможно, что, узнав о предательстве Иоанна, Генрих горько сокрушался о его неблагодарности. Гиральд вкладывает в уста умирающего Генриха следующие слова: «Иоанн, сердце мое, не тебя ли ради я пошел на все». Да и другие авторы указывают на особые симпатии Генриха к Иоанну. Но когда речь заходит о чувствах, как знать, на какие источники можно положиться? По крайней мере, нет оснований полностью отказывать Генриху в отеческих чувствах. Несомненно, он вполне искренне скорбел об обоих своих умерших сыновьях — Генрихе и Готфриде, и совершенно не доказано, что Ричарда он всегда только ненавидел. То, что Иоанн пользовался определенными преимуществами, обусловлено прежде всего отсутствием у него воли к власти и его шатким положением. Уже в силу молодости у Иоанна не было возможности предать отца. Последний, очевидно, делал все от него зависящее, чтобы возможность эта так и не появилось.

У этого идеального сына роль любимчика мог оспаривать только другой, обладавший еще более подходящими качествами — его незаконорожденный сын Готфрид, будущий архиепископ Йоркский, предполагаемая дата рождения которого — 1151 год. Для него Генрих определил духовную карьеру, однако, поскольку это противоречило желаниям самого Готфрида, то не стал его принуждать и в конце концов назначил канцлером двора. И он был единственным сыном Генриха, который принял его сторону в смертельной борьбе. И не показательно ли для отцовских чувств Генриха то, что этого сына, которого, по свидетельству Гиральда, он называл единственным настоящим сыном, а других — ублюдками, сорокалетнего и без соответствующего содержания, Генрих оставляет на произвол судьбы, на милость преемников.

В течение 1184 года, чередуя тактику кнута и пряника, Генрих II пытается добиться от Ричарда передачи Иоанну Аквитании, или хотя бы какой-то ее части. Видя неуступчивость Ричарда, он уполномочивает Иоанна силой отобрать то, что отписано ему отцом, и, поскольку тот не мог сделать этого, защищать его интересы вызывается его брат Готфрид, который собирает наемную армию и развязывает войну в Пуату. Ричард ответил вторжением в Бретань. В декабре 1184 года Генрих, который сам не брался за оружие, видимо, решает, что пора положить конец кровавой бойне, и вызывает всех троих сыновей в Англию для официального примирения. Там в Виндзоре на Рождество они встречаются со своей матерью. Однако уже в начале 1185 года Ричард и Готфрид вновь начинают воевать.

Все же Ричарду удается удержать свое герцогство. Что побуждало Генриха стремиться ввести Иоанна во владение Аквитанией?

В мае 1185 года Генрих отдает Ричарду новый приказ — на этот раз тот должен передать свое герцогство матери, и теперь Ричард немедленно подчинился. Предполагалось ли этим вызвать вражду между матерью и сыном? Но такая мера больше напоминает формальное наказание Ричарда, с помощью которого Генрих II пытался сохранить свое лицо и авторитет, в то время как Ричард получал гарантию на будущее. Каковы были практические последствия данной «передачи», неизвестно, однако, надо полагать, таковые отсутствовали. В Аквитании уже было три герцога: Генрих II, Элеонора и Ричард, и правящая верхушка Аквитании спокойно переносила эту троицу. Также очевидно, что, сколь беспечно во времена Генриха II ни относились к титулам, формальностям и всему, что имело к этому отношение, реальное распределение власти не вызывало никаких сомнений. Да иначе и быть не могло: Элеонора была в Аквитании источником права, Генрих II держал в своих руках власть, а Ричард был ее практическим исполнителем, как до, так и после происшедшего в последние два года обострения отношений. И без того в обиходной речи во всех провинциях, в том числе и в Аквитании, Генриха величали не его действительным в то время титулом, а «королем», причем, он, а не находившийся за тридевять земель король французский, был таким королем, с которым считались, и олицетворял здесь верховную власть. Если не принимать во внимание предшествующие события, можно было бы, пожалуй, заключить, что этим самым Генрих хотел противостоять ожидаемым или уже выдвинутым требованиям Филиппа о том, чтобы Ричард признал вассальную зависимость Аквитании от французского короля. Ведь если Ричард был лишь представителем власти в этой провинции, то не требовалось бы никакой присяги на верность, которая служила бы повышению авторитета Ричарда и умаляла бы значение Генриха, впрочем, Ричард ее все же дал Филиппу в конце 1183 года в отношении всех своих континентальных владений, так что надлежащие формальности были соблюдены. Хотя в мотивации подобных действий можно усмотреть одновременно политическую интригу против Филиппа и демонстрацию силы по отношению к Ричарду, данную акцию не следует рассматривать обособленно.

Наряду с выдвинутым в январе 1183 года требованием о ленной присяге Генриху Младшему в отношении Аквитании и последовавшим в сентябре 1183 года повелением передать герцогство Иоанну, Генрих предпринимает целый ряд действий, которые, — хотя и представляются неблагоразумными по мотивам и противоречивыми по политическим последствиям, — в одном совершенно последовательны, а именно, они направлены на уменьшение, и даже на полное лишение Ричарда власти. Как бы там ни было, несомненно одно — Генрих серьезно взялся за Ричарда. Об открытых угрозах, что имело место впоследствии, когда речь зашла об Англии, говорить пока не приходится, поскольку оба раза, когда Генрих развязывал против Ричарда войну, в его действиях не хватало последовательности. И если в 1185 году после «передачи» герцогства, матери непосредственная опасность свержения Генриха, казалось, была устранена, тот все чаще стал упоминать в разговорах об Аквитании имя Иоанна.

Теперь, когда все попытки рационального объяснения действий Генриха по отношению к Ричарду и Аквитании, представляются безуспешными, не лишним было бы бросить беглый взгляд на личность Генриха, характер которого некоторыми из его придворных описывается настолько живописно и правдоподобно, что перед нашим внутренним взором предстает яркая в физическом и психологическом отношении личность, чего не скажешь о прочих членах его семьи. Заслуживает внимания характеристика, данная ему Гиральдом, его ненавидевшим и знавшим его лично: «Именно «natura perversa»[3] короля Генриха изо всех сил стремилась рассорить сыновей и настроить их друг против друга, надеясь этими раздорами обеспечить себе мир и покой». И это представляется вполне правдоподобным.

Среднего роста, с бычьей шеей, дородный холерик с рыжей шевелюрой и широким лицом льва, Генрих был настоящим олицетворением королевской силы и неисчерпаемой энергии. Проявления королевской помпезности для него совершенно ничего не значили — одежда его мало чем отличалась от одежды слуг. Он не нуждался в фасаде королевской власти, поскольку и был этой властью — выставление напоказ богатства и роскоши он предоставлял другим, таким как Бекет. При этом Генриха ни в коем случае нельзя было упрекнуть в отсутствии культуры — он вел богатую духовно жизнь, был умерен в еде и выпивке, не был ни кутилой, ни жуиром, но беспокойным и неутомимым непоседой и, одержимый охотой, весь свой досуг проводил в седле. Его придворная жизнь, которую Вальтер Мэп лишь полушутя сравнивает с адом, отличалась хаотичностью. Генрих сам создавал и поддерживал этот хаос. Один из его преданных клириков Питер Блуаский как-то отметил, что Генриху, видимо, доставляло удовольствие в последнюю минуту менять свои планы на день и маршруты поездок, и он имел обыкновение сбивать всех с толку своими противоречивыми распоряжениями. К примеру, если объявлялось, что отъезд намечался где-то пополудни, двор все равно снимался с самого рассвета, и в страшной сутолоке грузились повозки и седлались лошади, поскольку Генрих вполне мог передумать и пожелать более ранний выезд, но король все не просыпался и мог спать до обеда, а все часами слонялись вокруг в ожидании предстоящего отъезда. Особо приближенные придворные вынуждены были расплачиваться за королевские милости, если верить их жалобам, «непристойными» условиями жизни: вследствие непредсказуемости маршрутов нередко хлеб был непропеченным, еда — несъедобной, вино — отвратительным, а зачастую не было даже крыши над головой. Жаловались и те, кому король был нужен по официальному или личному делу: король, галопом скачущий по стране, неожиданно появляясь то здесь, то там, был неуловим и непредсказуем, что, хотя и помогало держать в руках страну, но представляло собой подлинное бедствие для окружающих, которых это обрекало на полное изнеможение, превращая их жизнь в непрерывную бешеную гонку.

Неупорядоченность быта, однако, резко контрастировала с его программой правления, нацеленной на установление в Англии и континентальных владениях мира и порядка и на упорядочение с помощью законов деятельности судебных, административных и финансовых органов. Введение в Англии суда присяжных и развитие системы государственного управления уже давно привлекло к нему внимание историков и обеспечило ему высокое место в ряду правителей.

Разговаривая с дворянством с позиции силы, с побежденными Генрих вел себя в высшей степени сдержанно, и поэтому нам неизвестно о каких-либо случаях чрезмерной жестокости с его стороны. Войну он не любил и искренне сокрушался об убитых. И, как свидетельствует Гиральд, был приветлив и терпелив с простым людом. Но известно и другое. Варварский лесной кодекс, предусматривавший за охоту в королевских лесных угодьях страшные увечья, не только оставался в силе, но был дополнен еще более жестокими статьями. Будучи свободным от предрассудков в положительном смысле, Генрих был чужд религиозного фанатизма и не позволял опекать себя святым отцам. Идеология крестовых походов была ему глубоко безразлична. В то время, когда на подвластных французскому королю территориях уже пылали костры инквизиции, он специальным указом запретил сожжение еретиков на своих землях. Если его характер кажется «современным», то во многом это связано с его маккиавелианским отношением к власти. Сила анжуйской монархии по сравнению с другими феодальными государствами того времени заключалась еще и в том, что Генрих, не утруждая себя следствием и судом, мог применять санкции per voluntatem[4], по своему усмотрению, и в часто применяемых конфискациях имущества нашел для себя на редкость эффективное средство исполнения своей воли. Таким образом, Генриха II никоим образом нельзя причислить к тем знатным преступникам, которых в изобилии породила эпоха Ренессанса. Хочется верить, что смерть Бекета не была им заранее спланирована, а представляла собой несчастный случай, вызванный вспышкой монаршего гнева и доведенный до трагического финала не в меру усердными подчиненными. Совращение властью — худший проступок, что становится осязаемым, разумеется, вследствие возможности необдуманно распоряжаться всеми. Действия per voluntatem[5] на подвластных Генриху территориях еще могли рассматриваться как королевская прерогатива, которой пользовались и Ричард, и Иоанн, причем последний явно не в меру, расплатой за что в политическом смысле и стала «Великая хартия вольностей». Но в семье он определенно перегибал палку. Его самодурство становилось настолько вопиющим, что для предотвращения негативных последствий уже недостаточно было королевско-отцовской власти: Генрих превратился в pater familias[6] в наихудшем смысле.

Его беззастенчивость, обратная сторона отсутствия предрассудков, являла собой неистощимый источник злокозненности и интриганства. Генрих напоминал настоящего Протея — не позволяя себя никому и ни в чем разубедить, он на все имел свое собственное мнение и был реалистом лишь постольку, поскольку находил в этом для себя или других пользу, оскорбляясь, однако, когда с ним обходились вероломно. Щедро вознаграждая добродетель, он, оставаясь прагматиком, тем не менее слабо в нее верил, не находя в ней внутренней динамики и формирующей личность силы. Так, сделав из Бекета архиепископа, из старшего сына — короля, а из Ричарда — герцога, он почувствовал себя обманутым в своих ожиданиях, когда те в своих новых функциях стали вести себя по отношению к нему независимо. Чувство реальности и знания человеческой природы сводились у него к отсутствию веры в наличие принципов у других. Будучи по отношению к своим сыновьям всегда тактиком и никогда не предоставляя им никаких гарантий, Генрих и сам их никогда не требовал. Но как настоящий тиран, облеченный неограниченной властью, он, должно быть, страдал от отсутствия подобных гарантий и испытывал постоянный страх перед ордой сыновей, подозревая их в намерениях лишить его власти и страстно желая избежать неизбежного. Это создавало атмосферу недоверия, которая не позволяла членам его семьи полностью реализовать свои возможности. Болезненное недоверие ко всем без исключения, столь же далекое по своей природе от реальности, как и слепая вера, — иррациональная, патологическая черта реалиста Генриха. А патологические черты характера в pater familias, как известно. часто становятся причиной семейных трагедий, в данном случае это в равной степени относилось и к создаваемому государству. Лишь очень поверхностный взгляд может не заметить рядом с тем конструктивным, что внес Генрих в создание своего государства, и то, что он сделал для его развала.

«Perversa natura» Генриха полностью объясняет его отношение к Ричарду. Рассматривать извращенность как определенный фактор позволяет его отношение к другим сыновьям, но истина представляется намного сложнее.

Летом 1187 года, когда анжуйская и французская армии стояли друг против друга в боевых порядках у Шатору в Берри, — хотя ни одна из сторон не желала этой битвы, — Филипп, как утверждает Гиральд, предъявил Ричарду полученное им от Генриха письмо, в котором тот предлагает Филиппу выдать за Иоанна свою сестру Алису, уже обрученную с Ричардом, и передать ему Аквитанию и Анжуйское герцогство. Даже если это событие, упоминание о котором мы находим только у Гиральда, не имело места в действительности, все же что-то сильно встревожило Ричарда он внезапно напал на Шиньон, захватил казну отца и вновь привел свои крепости в Аквитании в состояние боевой готовности. Как раз тогда была отложена коронация Иоанна на Ирландский престол, и тот был свободен для других дел. Уже на безрезультатной конференции в Ла-Ферте-Бернар в конце мая или начале июня 1189, в которой участвовали Генрих II, Филипп и Ричард, Генрих попытался добиться от Филиппа мира и предложил поженить Иоанна с Алисой, желая тем самым полностью удовлетворить Филиппа. Таким образом, Иоанн играл лишь определенную роль в решении Генрихом вопроса о престолонаследии в Англии. Спрашивается лишь какую? Определенно одно, из-за Аквитании или в связи c нею Генрих отказывался официально признать Ричарда наследником английского престола. Для понимания ситуации весьма существенно то, что Ричард не требовал от отца раздела власти, что отличало его от Генриха Младшего. Тот также не имел собственного независимого государства, хотя и был коронован. Ричард, напротив, хотел всего лишь определенности — чтобы старший сын и будущий престолонаследник еще при жизни отца поклялся «salva fidelitate patris sui»[7], то есть принес присягу барона, как того требовали обычаи времени.

Вопрос лишь в том, насколько серьезно воспринималась конкуренция Иоанна на английский престол и континентальные владения и не был ли Ричард чересчур настойчив, принуждая хитрого, но в последнее время подозрительно нерешительного в применении крутых мер воздействия отца принять окончательное решение. Во Франции у Иоанна не было никакой опоры. В 1187 году в Берри он даже воевал с Филиппом на стороне Ричарда, но от участия в конференциях 1188 — 1189 годов Генрих его отстранил, тогда как Ричард принимал в них активное участие; лишь однажды, летом 1188 года посылал его Генрих к Филиппу с неким посланием, тайная цель которого, однако, не была достигнута. Это должно означать, что в ту пору с Иоанном можно было не считаться, и даже богатый на выдумки Генрих не знал, как его использовать. Оценить Иоанна в роли будущего наследника Генриха можно по замечаниям, сделанным еще в одном источнике — сирвентах Бертрана де Борна. Бертран, который лично знал принцев Плантагенетов и был с ними дружен и который из врага со временем превратился в соратника Ричарда, довольно метко описывает распри восьмидесятых. Генрих Младший, Ричард и Готфрид — все они запечатлены трубадуром. Иоанн в песнях упоминается лишь дважды и то мимоходом, а именно, как «безземельный». В Аквитании он сам никогда не бывал и не имел там сторонников. Равным образом мы не находим и малейшего указания на то, что с аквитанской точки зрения и по имеющимся у Бертрана сведениям положение Ричарда как наследника английского престола ставилось под сомнение. На момент объявления им о своем участии в крестовом походе о Ричарде говорили как о господине, «который, будучи графом и герцогом, должен стать королем». При этом следует иметь в виду, что королевское назначение или лишение наследия не сводится лишь к передаче короны — короля должна признать правящая верхушка. И какой альтернативой блестящему и властному Ричарду для английской знати, которую слабый король мог лишить континентальных владений, был Иоанн?

И все же опасения Ричарда имели под собой почву. С поздней осени 1187 года в политической игре появляется новый фактор; Ричард объявляет о своем участии в крестовом походе и, в отличие от Генриха II и Филиппа, которые последовали его примеру лишь в январе следующего гада, относится к этому вполне серьезно. С того момента его давление на Генриха приобретает еще и некий рациональный оттенок: перед тем как отправиться в поход, он требует от отца определиться в отношении престолонаследования, однако тот отказывает ему, ссылаясь как на семейные, так и на политические соображения, но не с целью удержать его, что было бы вполне разумно, а чтобы вновь унизить. С этого момента Ричард действительно должен был опасаться, что в свое отсутствие будет лишен наследства. Присутствие Ричарда не давало Иоанну никаких шансов, его же отлучка в случае смерти Генриха II сделала бы Иоанна блестящей альтернативой — для Франции. Поэтому с 1187 года реальная опасность для Ричарда исходит не от его семьи, не со стороны отца или Иоанна, как личности, а от французского короля. В ходе лафертебернарской конференции тот выдвигает требование о том, чтобы Иоанн сопровождал его в крестовом походе, которое Генрих, естественно, отклоняет. Да иначе и быть не могло Ведь участвующего в крестовом походе сына можно было с полным основанием считать умершим и отправлять на войну обоих сыновей было непозволительно с точки зрения интересов государства Да и Франция не преминула бы воспользоваться ослаблением военной мощи Анжуйского герцогства. Учитывая сложившуюся ситуацию, можно смело утверждать, что ни Генрих, ни Филипп в действительности не собирались принимать участия в крестовом походе. Генриха освободила от обета смерть, а Филипп сумел свести к минимуму свое в нем участие. Принимая во внимание предшествовавшую политику Людовика VII и Филиппа, Анжуйская династия могла с полной уверенностью ожидать французской интервенции при первой же благоприятной возможности. И совершенно очевидно, что в глазах Филиппа Иоанн был привлекательнее Ричарда в качестве английского короля и главы династии. И почему бы ему тогда не взять сторону партии Иоанна, если бы тот образовал подобную партию во время отсутствия Ричарда?

Случилось, однако, нечто такое, что заставило Ричарда на себе ощутить вмешательство Франции в вопрос наследования английского престола, — договор, заключенный между Генрихом II и Филиппом 6 декабря 1183 года. В нем предусматривалась передача выделенного в свое время Маргарите, которая овдовела после смерти Генриха Младшего, приданого ее сестре Алисе. Этим приданым была нормандская часть провинции Вексен, находившаяся в руках Генриха, но которая при отсутствии соответствующей договоренности, подлежала возврату. Алиса была невестой Ричарда. И этот договор, даже с учетом того, что он удовлетворял всем злободневным нуждам, был в стратегическом плане большой ошибкой, чреватой тяжелыми последствиями. Из-за него Ричард попадает в полнейшую немилость Франции. Откладывая подробный анализ данного договора на дальнейшее, ограничимся в настоящий момент лишь двумя аспектами: одним из его пунктов и датой его подписания.

Интересующий нас пункт касается Алисы и ее женихов. Мы узнаем, что королю Англии предстоит вернуть выделенный в качестве приданого Вексен, «cui vellet de filiis suis cum sorore regis Franciae»[8]. Итак, произошло нечто такое, что заставило усомниться в том, что после 15 лет в этом качестве Ричард больше не может рассматриваться как жених Алисы. Формулировка, предполагающая одного из сыновей, имеет, впрочем, соответствие в договоре 1186 года, который будет рассмотрен позднее. Источники не дают никаких объяснений данному факту. Однако в качестве альтернативы Ричарду рассматривается лишь кандидатура Иоанна. Готфрид был в то время женат на наследнице Бретани, и аннулирование его брака в подобных обстоятельствах привело бы к еще большему осложнению ситуации.

Обратим внимание на дату заключения договора — 6 декабря 1183 года. 29 сентября 1183 года, на Михайлов день, Ричард, как уже отмечалось ранее, получил довольно неожиданный приказ — передать Аквитанию Иоанну. Ричард не подчинился, чем, понятно, немало озлобил против себя отца. Затем был декабрьский договор 1183 года. Ричарду не стоило большого труда понять: отец пригрозил ему кнутом. Дескать, если он, Ричард, непременно желает остаться герцогом Аквитанским, то пусть пеняет на себя, если случится так, что королем Англии станет другой; по крайней мере, пусть имеет в виду, что Франция будет поддерживать притязания на трон «другого» сына, супруга Алисы.

УЗЕЛ АЛИСА-ВЕКСЕН

Договор от 6 декабря 1183 года между Филиппом и Генрихом II лишь туже затянул узел противоречий. Поскольку в нем предусматривалось, что Алиса должна была принести в приданое нормандский Вексен, то с этого момента Алиса и нормандский Вексен сливались в единое целое. Возникал своеобразный «узел», причем не только в психологическом смысле для тех, кого это касалось, но и в смысле переплетения двух в высшей степени запутанных и чреватых тяжкими последствиями линий судьбы.

Прежде чем обратиться к данному договору и рассмотреть его последствия, попытаемся хотя бы отчасти распутать этот клубок, бросив ретроспективный взгляд на истоки проблемы, когда обе эти линии еще не пересекались.

Нормандский Вексен

Местность вокруг главной крепости Жизор, в отличие от граничащего с ним французского Вексена именуемая нормандским Вексеном, представляла собой пограничную полоску между реками Эпт и Андель к северу от Сены. Традиционно она принадлежала Нормандии. В ходе борьбы за английский престол и герцогство Нормандское между домами Анжу и Блуа граф Готфрид Анжуйский и его сын Генрих купили поддержку Людовика VII ценой отказа от Вексена. Законное отделение последовало при принятии Генрихом в 1151 году присяги о вассальной зависимости Нормандии. После смерти своего сына Стефан Блуаский заключил с Генрихом договор о престолонаследии, по которому тот признавался наследником английского престола. Уже в это время за недостатком альтернативы это было для Людовика VII равносильно отделению Вексена, и уже в 1154 году Генрих без особых сложностей получает корону Стефана. И обнаруживает, что заплатил несоразмерно высокую цену практически за ничто. Нормандский Вексен был превращен в сильно укрепленную пограничную зону, а его соседство с Францией теоретически круто меняло исторически сложившиеся взаимоотношения северных соседей. Если прежде сильнее была укреплена Нормандия, а подступы к Парижу оставались более или менее незащищенными, то теперь они оказались надежно укрепленными, а Нормандия и прежде всего ее столица, Руан стали незащищенными от возможного нападения французского короля. Такое положение вещей показалось неприемлемым Генриху, и он попытался снова завладеть Вексеном. Поскольку в военном отношении Франция в то время была не в состоянии защитить страну от агрессивно настроенного Генриха, то в 1158 году Людовик объявил, что готов отдать Вексен в качестве приданого своей дочери Маргариты в случае ее замужества с сыном Генриха — Генрихом Младшим. В 1160 году в мирном договоре, подписанном между Людовиком и Генрихом II, были оговорены детали брачного соглашения и передачи данной области. Но так как в это время детям было соответственно пять и двенадцать лет, договор должен был вступить в силу после достижения обрученными брачного возраста, то есть в 1164 году. Не желая ждать целых четыре года, Генрих, используя оговорку, предусматривающую немедленное отделение Вексена в случае досрочного заключения брака, в тот же год обвенчал обоих. Таким образом нормандский Вексен снова перешел к нему. Сохранение Францией за собой права требовать возврата Вексена мало его волновало. Отделение 1151 года, хотя и было практически аннулировано, еще нуждалось в законном оформлении, но Генрих заполучил спорную область, причем немедленно и без единого взмаха меча. Подобный образ действий обычно расценивается как умный политический шахматный ход, хотя само по себе привязывание решения вопроса Вексена к браку между детьми ввиду высокой детской смертности было весьма рискованным. И в 1183 году, после смерти хотя и достигшего совершеннолетия, но не оставившего потомства Генриха Младшего, Филипп потребовал возвращения приданого своей сводной сестры. К этому времени юный Филипп должен был уже почувствовать себя обязанным своему могущественному вассалу и защитнику Генриху. Ведь в первые, тяжелые для Филиппа годы тот немало сделал для него в качестве миротворца, а в войне с Фландрией решительно выступил на стороне своего ленного господина. И трое его сыновей равным образом добросовестно исполняли свои ленные обязательства, сражаясь за французского короля, да иначе и быть не могло. Как и при Людовике, так и теперь по отношению к Филиппу, Генрих не демонстрировал своего военного превосходства. Не желая потерять нормандский Вексен, он, тем не менее, ни в коем случае не хотел ввязываться из-за него в войну. В плену трагического заблуждения Генрих наивно полагал, что ему удастся добиться своего умелым лавированием. Подобная лояльность Генриха по отношению к Филиппу представляется тем удивительнее, если учесть, насколько разительно она контрастировала с ярко выраженным двуличием и ничтожностью последнего, который стремился лишь к тому, чтобы укрепить плацдарм для нанесения сокрушительного удара по дому Генриха. Поведение Генриха не становится понятнее, если попытаться объяснить его лояльность страхом перед войной. Исход военного противостояния объединенных ударных сил дома Анжу и партии Филиппа из-за Вексена едва бы был в пользу последнего. Столь же необъяснимо, почему Генрих не воспользовался своими финансовыми возможностями и не навязал стесненному в материальном отношении Филиппу денежную компенсацию за Вексен. Вместо этого при заключении договора 6 декабря 1183 года он уже в третий раз признает, что Вексен, который в действительности находится у него в руках, по праву принадлежит Франции. Подобная сговорчивость Генриха и все более настойчивые требования Филиппа четко определить правовой статус Вексена, недвусмысленно указывают на существование некоего плана.

Алиса

Алиса была второй дочерью Людовика VII и его второй жены Констанцы Кастильской, которая умерла 4 октября 1160 года при ее рождении. Таким образом, нам достоверно известен ее возраст. В ознаменование заключения в 1169 году Монмирейского мира она была обручена с двенадцатилетним в ту пору Ричардом, которому по этому же поводу был жалован титул герцога Аквитанского. Ничто, казалось, не препятствовало скорой свадьбе. Как ни странно, но приданого не требовали, да и вопрос о нем не поднимался. Но в 1183 году обрученные, которые достигли, соответственно, возраста двадцать шесть и двадцать три года, все еще не были женаты. Более того, судя по одной из формулировок договора от 6 декабря 1183 года, согласно которой на Алисе мог жениться один из сыновей Генриха, становилось в высшей степени проблематично, что этот брак вообще когда-нибудь состоится.

В 1176 — 1177 годах французский двор прилагал немалые усилия, чтобы либо добиться заключения брака, либо вернуть Алису домой. Людовик VII даже обратился за помощью к папе с просьбой оказать давление на Генриха II, и, как известно, тот угрожал последнему интердиктом. В распоряжении историков имеется два письма папы Александра III своим легатам, одно из которых датировано 21 мая 1176 года, а другое — 30 апреля 1177 года, иллюстрирующие дипломатические приемы Генриха в этот период. В ответ на требования Людовика он недвусмысленно дает понять, что брак не состоится до тех пор, пока тот не исполнит своих обещаний относительно приданого, о которых, однако, нам ничего неизвестно. Зато его собственные ясно определены — поскольку жених не кто-нибудь, а герцог Аквитанский, то за Алисой должны дать Бурж и другие города провинции Берри, где Генрих в это время проводил экспансионистскую политику. Эти требования дополнялись требованием уступить французский (!) Вексен Генриху Младшему. Последнее представляется настолько несуразным, что его можно рассматривать лишь как заведомо завышенное требование, заранее рассчитанное на отказ. Путем различных дипломатических ухищрений Генрих, однако, добивается того, что решение вопроса об интердикте, которым папа угрожает ему в случае дальнейшего необоснованного удержания Алисы, откладывается до личной встречи двух монархов. Результатом такой встречи был Иврийский договор, заключенный в сентябре 1177 года. О браке и приданом в нем, однако, совершенно не упоминается, зато пространно излагаются намерения обоих королей участвовать в предстоящем крестовом походе. Заявив о своем намерении отправиться в крестовый поход, Генрих тем самым напрочь лишает Людовика протекции церкви. Расчет был верным — перспектива в самом ближайшем будущем увидеть могущественного Генриха II в рядах крестоносцев, разумеется, сразу же отвела на задний план дело Алисы, тем более, что после недавнего налаживания хороших отношений с Фридрихом Барбароссой, поддержка Франции Александру III уже не казалась столь важной. Последние три года своей жизни Людовик VII больше не предпринимал никаких попыток добиться заключения брака. Алиса сидела под «домашним арестом», Генрих больше не выдвигал никаких требований по приданому, а у юного Филиппа в первые три года правления были дела поважнее, так что прошло шесть лет, прежде чем проблема Алисы снова привлекла к себе внимание. Тема эта вышла на первый план после смерти Генриха Младшего и временного затишья в военных действиях. Теперь в качестве приданого Генрих II не требовал ни Бурж, ни что-либо другое, но готов был удовольствоваться лишь тем, что, по его мнению, и без того ему принадлежало, а именно, нормандским Вексеном. Таким образом, будущему супругу Алисы, кем бы он ни оказался, не было особых причин радоваться этому фактически символическому приданому.

Договор от 6 декабря 1183 года, который упоминается в Gesta Говдена, находит любопытное толкование в хронике Ригора. Там мы читаем: «В этом договоре записано, что тот из сыновей английского короля, который возьмет ее (Алису) в супруги, должен после смерти этого короля унаследовать английский престол». Французский летописец при этом добавляет, что кандидатом на оба эти звания по праву считается Ричард, как отныне старший из сыновей. Однако здесь желаемое для французского двора явно выдается за действительное, поскольку совершенно непонятно, как право на английский престол могло быть связано с сестрой французского короля, которая к этому праву не имела ни малейшего отношения. Ведь в лучшем случае, как это подтвердил сам Генрих II, она имела право претендовать на небольшой клочок земли — нормандский Вексен. Но имел ли Вексен какую либо ценность и вообще можно ли было его представить в иных руках, чем у герцога Нормандского? А Нормандия с Англией уже были неразрывно связаны в единое целое, и их разделение в следующем поколении представляло бы вопиющее нарушение действующего в то время права наследования. Таким образом, предположение о том, что обладание нормандским Вексеном дает право на английский престол, было, мягко говоря, необоснованным. Франция, однако, сделала все от нее зависящее, чтобы эта формула стала более привлекательной: только тот, кто женат на Алисе, может, следовательно, стать королем Англии. Это вопрос теории права, который всегда противопоставлялся вопросу практического государственного управления: кто будет английским королем, будет также герцогом Нормандским и, если его зовут Ричардом, будет также владеть нормандским Вексеном. Алиса могла видеть, с чем она остается. Первая точка зрения была французской, другая, несомненно, принадлежала Ричарду.

Текст договора прекрасно отражает ситуацию, в которой оказалась Алиса после смерти Генриха Младшего, и две взаимоисключающие перспективы ее будущего. Согласно английской точке зрения Алиса могла стать супругой герцога Аквитанского. При этом ей не грозило понижение в ранге даже в том случае, если бы этим герцогом оказался кто-то другой, а не Ричард. Французская точка зрения была диаметрально противоположной: как невеста Ричарда Алиса имела право на повышение ранга наравне со своим суженым. Ее должны были рассматривать как невесту наследника престола. Интересы Франции, однако, совершенно не пострадали, если бы в качестве последнего выступил кто-либо иной, а не Ричард. Таким образом, с французской точки зрения и по чисто логическим соображениям, наследником престола спокойно мог быть Иоанн, в то время как Генрих II отводил ему определенную роль в решении аквитанской проблемы. Как предполагалось решить эту теперь уже чисто техническую проблему — выделение нормандского Вексена в качестве приданого герцогу Аквитанскому, — мы увидим позднее.

Оставшиеся шесть лет до смерти Генриха протекли в невидимом силовом противостоянии этих двух точек зрения. Сферы интересов обоих государств были четко обозначены: анжуйцы стояли за сильного Ричарда, получающего неделимое наследство. Интересы Франции требовали: минимум — деления и раздробления государства-соперника, максимум — прихода слабого Иоанна на английский престол. Однако оба короля поступают вопреки своим очевидным актуальным политическим интересам: Генрих подает Филиппу в этом пример договором 1183 года. Филипп следует этому примеру, заключая в конце концов союз с Ричардом. Были ли эти действия вызваны необходимостью? «Перекособоченные» отношения между двумя королями и победа Ричарда в противостоянии 1189 года — при поддержке Филиппа он получает в полном объеме свое наследство — подводят нас к тому, чтобы не рассматривать их роли в конфликте как слишком наивно-дипломатические. Необходимо признать, что данные противоречия, приведшие их, в конечном счете, к военной конфронтации, могли быть решены путем переговоров.

Вернемся к договору и его последствиям. Непосредственным его итогом было то, что Генрих, наконец, четко определил, кто из его сыновей женится на Алисе и получит Вексен. Им должен был стать Иоанн. Затем в течение 1184 года, когда братья скрестили мечи в развязанной Генрихом II малой войне за Аквитанию, тот потребовал от Ричарда уступить Аквитанию Иоанну и предложил ему новую невесту, на этот раз дочь Фридриха Барбароссы. Этим самым он хотел реализовать давний замысел брачного союза между его династией и императорской семьей. Еще в 1165 году рассматривалась возможность брака между старшим сыном Штауфена Фридрихом и дочерью Генриха Элеонорой, ставшей впоследствии супругой Альфонса VII Кастильского, однако этот брак тогда так и не состоялся. Отличавшийся слабым здоровьем Фридрих скончался в пятилетнем возрасте. Еще при его жизни младший брат Фридриха, впоследствии Генрих VI, был коронован на германский престол, вследствие чего данный брачный проект утратил свою привлекательность. Вполне очевидно, что новым брачным соглашением Генрих провоцировал Францию, поскольку вместо простого решения брачного вопроса он хотел навязать ей запутанное, с участием Иоанна. Укрепляя свои города по Эпу, и в первую очередь Жизор, он недвусмысленно давал понять, что ожидает нападения французов на Вексен. О свадьбе с германской принцессой, обеспечивающей союз с императором, была достигнута договоренность с Генрихом в конце лета 1184 года во время паломничества в Кентерберийский монастырь архиепископа Кельна и Филиппа Фландрского. В конце сентября 1184 года в Вероне состоялась встреча английского посланника с Барбароссой, на которой соглашение было ратифицировано с германской стороны. В знак германско-анжуйского взаимопонимания Генрих соглашался на возвращение в наступающем году в империю Генриха Льва.

Однако еще до конца года дочь императора умерла, и все вернулось на круги своя.

То, что для политики осталось эпизодом, тем не менее, имеет огромное значение для оценки способностей Генриха II находить рациональный выход из сложных ситуаций — пусть даже последующая интерпретация выглядит единственно разумной. Породнившись с императором и имея за спиной поддержку империи и дружественных ей Фландрии и Кельна, Генрих мог навязать Филиппу свое толкование договора от 6 декабря 1183 года. Как бы лично он ни был озлоблен против Ричарда, Генрих не упускал из виду политическую выгоду и династические нужды. Да и новое обручение нельзя рассматривать как недоброжелательный акт по отношению к Ричарду, поскольку, прежде всего, это была бы определенно более выгодная партия, и совершенно очевидно, что зятя Барбароссы никогда бы не лишили наследства. Он стал бы королем Англии, и в силу этого герцогом Нормандским, и де-факто за ним бы остался Вексен. Алиса при этом досталась бы Иоанну, от которого в данном случае потребовалось бы завладеть Аквитанией, что, однако, без поддержки отца было немыслимо. Проблема Алиса-Вексен еще долгое время не находила бы своего решения. Разумеется, Иоанн должен был прежде доказать Франции свою приемлемость в качестве супруга Алисы. И все же был бы сделан решительный шаг на пути к устранению проблемы. Важнейшим результатом стало бы сведение замужества Алисы к такой проблеме, которая никоим образом не была бы связана с наследованием английского престола.

Раньше считалось, что той обрученной, скончавшейся 8 октября 1184 года в возрасте пяти лет, была Агнесса, которая в «Марбахских Анналах» и Хронике собора святого Петра в Эрфурте упоминается в связи с последовавшей вскоре смертью императрицы Беатрисы, но позже возникла новая версия, которая — на основании линии потомства императрицы — вводит в литературу другую дочь Барбароссы. На момент брачного соглашения она должна была быть подходящего для Ричарда возраста: 16 — 17 лет. Даже если бы более ранние исследователи и проигнорировали тот факт, что в названных источниках упоминается об обручении Агнессы с венгерским королем, все равно, представляется маловероятным, что эта дочь, умирающая по стечению обстоятельств почти одновременно с той Агнессой, ни с кем не обручена, несмотря на существенную разницу в возрасте со своей сестрой, что, разумеется, можно отчасти отнести на счет неосведомленности источников. Заключенное брачное соглашение, конечно, не является в прямом смысле обручением, и ничто не свидетельствует против того, что до его заключения было расторгнуто обручение с венгерским королем. Ввиду краткосрочности данного брачного соглашения с Англией, не столь уж удивительно, что германские источники о нем не знают. Во всяком случае, аргумент в пользу того, что эта открытая анонимная дочь императора по своему возрасту гораздо больше подходила Ричарду, чем пятилетняя, несостоятелен.

Разумнее всего здесь было бы предположить, что подобный шаг был сделан Генрихом II в надежде обеспечить в самом ближайшем будущем Ричарду потомство, подобрав ему подходящую жену, и оградить его от нападок французов в вопросе престолонаследия, заполучив столь могущественного тестя. Однако выглядит все как раз совсем наоборот: чтобы сделать из этого факта вывод о нормальных родственно-династических чувствах Генриха, нам необходимо досконально знать, что невеста уже достигла брачного возраста. И уж ни в коем случае речь не может идти об изменении или переориентации политики Генриха и рассмотрении проекта брака со Штауфенами как мудрого с внешнеполитической точки зрения акта доброй воли по отношению к Ричарду. Правдоподобнее как раз обратное. А именно, что той предполагаемой дочерью императора была все-таки пятилетняя Агнесса, либо какая-нибудь другая столь же юная особа. Тогда к прежним козням Генриха против Ричарда остается прибавить очередную. Вместо Алисы двадцатисемилетний Ричард вновь оказывался связанным с маленькой девочкой, причем, поскольку заключение и тем более исполнение брачного соглашения намечалось лишь в далеком будущем, Генриху было бы совсем несложно впоследствии отказаться от этого брака, и все как и прежде повисло бы в воздухе. Здесь самое время вспомнить теорию о гомосексуальности Ричарда и предположить, что, зная об этом, Генрих нашел неплохой выход, чтобы избежать скандала. Но такой подход представляется не менее спекулятивным, чем обе рассмотренные выше версии. Тем более, когда через пару лет Ричард взял решение вопроса о своем браке в свои руки, он быстро нашел себе подходящую по возрасту невесту, которая к тому же отвечала интересам проводимой им в Аквитании политики. Следует, однако, отметить, что по иронии судьбы свадьба состоялась лишь после того, как этой Агнессе исполнилось двенадцать, а нормальная супружеская жизнь, если вообще была таковая, началась лишь после того, когда она достигла возраста шестнадцати.

Как бы там ни было: будь то козни судьбы против развязывания гордиева узла или очередное проявление злой воли отца, но к концу 1184 года проблема Алисы и Вексена оставалась столь же острой, как и при ее возникновении. Как уже отмечалось, Генрих положил конец братоубийственной войне за Аквитанию и вынудил Ричарда передать свое герцогство матери. В отношениях Генриха с Филиппом не произошло никаких изменений. Не поддержав искавших его союза фландрских графов в разразившемся конфликте между Фландрией и Францией и снова выступив на стороне Филиппа в роли миротворца, Генрих упустил очередной шанс военного решения проблемы. Благодарности Филиппа он, разумеется, не заслужил. Тот последовательно продолжал политику своего отца, поставившего себе целью внести раздор в семью Плантагенетов. Единственным результатом немецкой интермедии было, пожалуй, то, что Филипп вынес из нее для себя урок. В мае 1187 года он вступил с Барбароссой в союз, и хотя со стороны императора он не был направлен против Англии, Филипп преследовал именно эту цель, реализовать которую ему, наконец, удалось в 1191 году совместно с Генрихом VI.

Следующий шаг в решении проблемы Алисы и Вексена был сделан в начале весны 1186 года. Тогда, по свидетельству Gesta и Chronica Говдена, в ответ на настоятельные требования Филиппа Генрих поклялся, что на Алисе женится Ричард — на этот раз именно Ричард и никто другой. Однако договор от 11 марта 1186 года, оригинал которого у нас имеется и который, по всей видимости, является новой редакцией утерянного договора от 6 декабря 1183 года, далеко не однозначен.

Его содержание, вкратце, сводится к следующему: прежде чем вдове Генриха Младшего Маргарите будет позволено выехать из владений Генриха, чтобы выйти замуж за Белу III Венгерского, она должна отказаться в пользу Генриха от своих прав на Вексен, получив взамен компенсацию в виде ежегодной пенсии, выплачиваемой либо английским королем, либо его сыновьями. Условия платежа занимают большую часть текста договора и здесь царит полная ясность, чего никак не скажешь об остальной его части. При этом ее брат, король Филипп, принимает на себя обязательство в отношении «pro illо filiorum regis Angl’ vel pro illis, quem vel quos ipse rex Angl’ ad ipsum regem Franc’ cum litteris suis et certo nuncio propter hoc destinabit».[9] Таким образом, Генрих обещал послать к Филиппу одного или нескольких сыновей c верительной грамотой. Однако сразу же после этого речь идет лишь об одном из них, а именно, о Ричарде, правда, в условном наклонении: «et si Richardus filius regis Angl’ ad regem Franc’ venerit sicut predictum est, facto ei iuramento quod ei facere tenetur iuxta tenorem carte compositionis inter regem Franc’ et regem Angl’ facte, rex Franc’ pro eo sine omni difficultate et mora fideiubere tenetur»[10].» В данном пункте делается ссылка на какой-то неизвестный нам другой договор между монархами, предусматривающий принесение Ричардом некой клятвы, от которой зависит законность рассматриваемого договора.

Откладывая на время рассмотрение этой загадочной клятвы, заметим, что толкования неясных мест Говденом достаточно определенно указывают на связь между выходом Алисы замуж за одного из сыновей Генриха и сохранением Вексена в руках Плантагенетов. Вексен был приданым, и упомянутая пенсия лишала Маргариту права на него. Хотя за ее братом и признавалось право собственности, он не мог ей вновь выделить его в качестве приданого. Без свадьбы же не могло быть, разумеется, и речи о приданом. Здесь нетрудно провести четкую грань между политической реальностью и домыслами: главным наследником, о котором шла речь в договоре, был, несомненно, Ричард. Именно он должен был исполнить условия договора, женившись на Алисе, что и готов был клятвенно заверить Генрих. Однако на этот счет были определенные сомнения. И поэтому на всякий случай предусматривался еще один вариант: в текст договора вставили еще «другого» сына, вот почему возникла необходимость послать к Филиппу двоих сыновей. Если же допустить, что в планы Генриха входила женитьба Иоанна на Алисе в качестве герцога Аквитанского, в результате чего к нему бы на законном основании отошел Вексен, то нетрудно догадаться, что отделение этой области от остальной Нормандии впоследствии поставило бы будущего наследника Генриха в качестве герцога Нормандского перед необходимостью восстановить нарушенное единство. Путем ряда ленных присяг можно было бы, конечно, обеспечить двойную вассальную зависимость Иоанна от Ричарда и Филиппа. Но, окажись Ричард для Иоанна более сильным сеньором, он, в качестве герцога Нормандского, смог бы беспрепятственно контролировал. Вексен. Если вспомнить об отношениях Ричарда с Филиппом, нетрудно догадаться, какую именно клятву в случае реализации варианта «Иоанн — супруг Алисы» имели в виду участники соглашения. Ясно одно, законных препятствий к браку Алисы не существовало.

Летом 1186 года после несчастного случая на турнире скончался Готфрид, третий по старшинству из сыновей Генриха. Больше всех о нем горевал Филипп. С его смертью возник целый ряд новых проблем относительно Бретани и опекунства над его детьми, но для Ричарда ситуация несколько упростилась. Теперь ему не угрожали интриги Готфрида и оставался лишь один конкурент на престол — Иоанн. Кроме него и незадолго до этого родившегося у Готфрида сына, Артура, во всей семье не оставалось ни одного потомка мужского рода. И поскольку Генриху никак не удавалось женить одного из сыновей на Алисе, а кроме нее, казалось, других подходящих партий не предвиделось, такой поворот событий мог бы вполне устроить Филиппа, страстно желавшего исчезновения с лица земли Анжуйской династии. В 1187 году, несмотря на данную в предыдущем году Генрихом клятву, Ричард и Алиса все еще не были женаты, и Филипп, к тому времени почувствовавший свою силу, объявил войну. Но напал он в Аквитании, а не в Нормандии. И, прежде чем рассматривать эту новую фазу событий, необходимо сделать еще одну попытку пролить свет на бесконечную историю помолвок.

В этом смысле не представляется возможным завершить главу о Вексене, не рассмотрев ситуации, сложившейся на конец правления Ричарда в 1199 году. Пока тот был в германском плену, Жизор из-за предательства попал в руки Филиппа, и первостепенной задачей Ричарда сразу после возвращения стало отвоевать Вексен. Незадолго до своей смерти он почти добился этого, и лишь Жизор все еще находился в руках у Филиппа. Но он был окружен, и падение главной крепости Вексена было вопросом времени. И тогда, вспомнив тактику Генриха II, Филипп предложил заключить брачный союз между наследником французского престола Людовиком и кастильской племянницей Ричарда. Интерес в данном случае представляет вопрос о приданом. Еще в 1195 году в одном из брачных проектов, которые Филипп пытался реализовать, он сделал крутой поворот в правовой аргументации. Правда, тогда речь шла о всем Вексене, а теперь лишь о Жизоре, шаткое положение которого и объясняло проявленную Филиппом гибкость: молча признавалось, что Вексен принадлежит Ричарду, хотя единственно с той целью, чтобы он передал его будущим супругам в качестве приданого. Откровенный цинизм и полная искусственность подобного правового обоснования становятся очевидными, если обратиться к постановке вопроса о приданом в Лягулетском мирном договоре 1200 года между Иоанном и Филиппом. Несмотря на первоначальные успехи Иоанна, соотношение сил, по оценке Филиппа, должно было драматически измениться не в пользу анжуйского партнера по переговорам: Жизор теперь и вовсе не упоминался, а о Вексене речь шла лишь в связи с уступками английского короля, который своей племяннице уже выделил в качестве приданого владения в Берри. С учетом новых перспектив, открывавшихся ввиду предстоявшего восшествия Иоанна на престол, Филипп утратил всякий интерес к малозначительным правовым нюансам между владением Вексеном де-факто и де-юре.

Давно уже стал больным вопрос: кто повинен в том, что брак между Ричардом и Алисой, позволивший бы, наконец, окончательно решить проблему Вексена, никак не мог состояться, Источники на этот счет дают в высшей степени противоречивые объяснения:

Генрих был против брака.

Ричард не хотел этой невесты.

Он снова и снова просил отца женить его на Алисе.

Целесообразнее, как нам представляется, поэтому полагаться не на мнения источников, а на бесспорные факты, и окончательные выводы делать именно с этих позиций.

То, что Ричард не желал брать в жены Алису, можно считать доказанным, ибо в 1191 году он женится на Беренгарии Наваррской. И если бы препятствовал браку отец, Ричард мог бы жениться на Алисе сразу же после поражения и смерти того в июне 1189 года. Внезапная перемена намерений в данном случае маловероятна уже по той простой причине, что в одной из песен Бертрана де Борна, датируемой 1188 годом, мы находим вполне правдоподобное подтверждение тому, что Ричард уже в то время вел тайные переговоры с Наваррой о Беренгарии. Главный пункт договора о капитуляции, подписанного Генрихом 4 июля 1189 года и отражавшего интересы победителей, то есть Филиппа и Ричарда, обязывал Генриха передать Алису в руки доверенному лицу, назначенному его сыном из числа высшей знати. И ни слова о предстоящей свадьбе Ричарда с Алисой. Не следует ли отсюда, что в то время Ричард даже не утруждает себя тем, чтобы создать видимость желательности для него этого брака?

Кто же пытается убедить нас в том, что Ричард упрашивал отца отдать ему в жены Алису, которую тот содержал под «домашним» арестом? Французские или профранцузские источники, в которых этот брак связывался с правом на английский престол, исходили из явно не отвечавшей истине посылки будто большая честь была бы оказана жениху подобным браком. Это Ригор, Philippidos, Эракл-«Эрнуль», из английских же отметим ссылающегося на французские авторитеты Гервасия. В таких же солидных источниках, как Gesta и Chronica Говдена, да еще, может быть, у Дицето, отражено иное положение дел: повествуя о крупнейших конференциях 1188–1189 годов, они сообщают лишь о требовании Филиппа к Генриху — женить Ричарда на Алисе. Но поскольку Ричард сам на них присутствовал и, в конце концов, вступил в союз с Филиппом, то, если отвлечься от общей картины, не правильнее ли рассматривать согласие Ричарда как простое соблюдение формальностей, да и только. Однако равным образом в этом можно усмотреть признаки сознательной осторожности Ричарда, косвенно свидетельствующие о том, что он сам как раз и не желал открыто обсуждать это требование. Впрочем, все высказывания источников о желаниях Ричарда в этом смысле представляют для нас интерес уже потому, что знакомят нас с уровнем осведомленности летописцев, так как в том, что кандидатура Алисы была отклонена самим Ричардом, сомневаться не приходится.

Таким образом, позицию Генриха можно толковать двояко: Генрих был со своим сыном единодушен и также не хотел этого брака (несмотря на то, что сам о нем договаривался еще в 1169 году); Генрих, в отличие от Ричарда, желал его брака с Алисой, и тогда у них по этому вопросу были большие разногласия.

Но и здесь нельзя положиться на источники. Прямые указания на то, что Генрих не хотел выдавать Алису за Ричарда, из основных источников содержатся лишь у Ритора и Гийома Бретонского в Chronica.

Какие же выводы напрашиваются из этих двух версий, где истинной может быть лишь одна? Если исходить из предположения о единодушном неприятии Генрихом и Ричардом этого брака, становится совершенно неясно, почему же в таком случае помолвка не была расторгнута. Или причина в том, что, одобряя в принципе подобный союз, гарантировавший права на Вексен, Генрих препятствовал его заключению из-за того, что не хотел уступать его Ричарду в качестве приданого? Но ведь он не отдал Вексен и Генриху Младшему, который также претендовал на это приданое. Нет и свидетельств того, что Ричард немедленно потребовал бы передачу ему Вексена. Вот почему этот мотив, на который в одном месте намекает Гийом Бретонский, выглядит неубедительно. Пониманию очевидного расхождения между предполагаемым желанием Генриха и его поступками, результатом которых было затягивание осуществления этого брака, мало способствует и тот факт, что в этом никак нельзя усмотреть его козни по отношению к Ричарду, так как последний сам не хотел видеть Алису своей женой. Даже если допустить, что в душе Генриха шла яростная борьба, то уж на отношениях с Ричардом она отразиться никак не могла. Во всяком случае, он выглядел бы законченным психопатом, так как затягивание конфликта приводило к тому, что с определенного момента он бы уже не выигрывал, а терял время. И то, что Генрих оказался не в состоянии воспользоваться достигнутым взаимопониманием, в конце концов вынудило Ричарда выступить против отца.

Однако если не исходить из тяжелого психического расстройства Генриха, а также при отсутствии логической причины, по которой он мог бы воспротивиться этому браку, то остается заключить, что Генрих хотел его. Тогда вполне объясним и весь тот нажим, который он оказывал на сына — попытки отобрать у него Аквитанию, угрозы выступить против него в союзе с Францией, содержавшиеся в договорах 1183 и 1186 годов, отказ в признании его престолонаследником. Все сводилось бы к стремлению привести сына к послушанию. А если уж Ричарду так не хотелось жениться на Алисе, что ж, на ней мог бы, в конце концов, жениться и Иоанн, какая ему, Генриху, разница. Иоанну на то время было уже выделено наследство, и ему с Алисой была предложена, ни много ни мало, Аквитания. Такой должна была стать для Ричарда отступная цена за разрыв помолвки, по крайней мере, так бы хотелось Генриху. Франция же запрашивала более высокую цену — отказ от английской короны в пользу Иоанна.

И не только невозможность отыскать причину сопротивления Генриха этому браку подводит нас к противоположному мнению. Имеется довольно веская причина, по которой он крайне настоятельно должен был добиваться брака с Алисой одного из своих сыновей, желательно, разумеется, Ричарда. Это не влекло бы за собой переориентации всей политики и не вызвало бы никаких неприятных вопросов. Когда в 1191 году в Мессине — это было уже после смерти Генриха — Филипп вновь поднял вопрос о его помолвке с Алисой, Ричард открыто назвал причину своего отказа жениться на ней: она была, якобы, совращена отцом и родила ему сына. В подтверждение этого Ричард предложил представить свидетелей. Но Филипп отказался их выслушать. Он заключил с Ричардом договор, и помолвка, наконец, была расторгнута. События эти упомянуты Говденом в Gesta и Chronica. И в отличие от других источников, речь идет не о слухах, а об официальном заявлении Ричарда, которое представляется достоверным еще и потому, что Говден присутствовал в то время в Мессине, чему имеются доказательства. Из английских источников той эпохи об этой любовной связи открыто сообщает Гиральд, называя ее в качестве причины, по которой Ричард наотрез отказывался взять в жены Алису, тогда как Девиз по этому поводу высказывает серьезные сомнения. Французские и про-французские же авторы об этом либо вовсе умалчивают, либо говорят намеками, как, например, Андреа Маршьянский, причем тут же перечеркивают их как недоказуемые и недостойные упоминания. Особняком среди французских источников стоит Philippidos, где дважды упоминается эта скандальная связь и вовсе не как досужие выдумки злопыхателей. Нетрудно догадаться, почему Франция не торопилась сделать истину достоянием гласности — едва ли ее можно было бы использовать в пропагандистской кампании против Ричарда. В чем-чем, а в несправедливости его в данном случае не упрекнешь, напротив, отказ жениться на Алисе был бы как нельзя правомерен, да и проблема Вексена, как мы вскоре увидим, казалось, нашла, наконец, свое решение. К тому же злодей Генрих был уже мертв, и огласка дела едва ли сделала бы много чести Франции.

Выдвинутое Генриху обвинение представляется совершенно обоснованным. Если бы Ричарду хотелось опорочить невесту, чтобы на этом основании уклониться от брака, вовсе необязательно было бы сваливать вину за разрыв помолвки на собственного отца — для этого вполне бы подошел первый встречный рыцарь. Прибегать к такой выдумке в 1191 году, когда время бурных страстей в отношениях с отцом осталось позади, Ричард не был заинтересован. Что же касается предложенных им свидетелей, похоже, они были у него уже в феврале 1190 года. Именно тогда он созывает в Нормандии конференцию, на которою, помимо архиепископа Кентерберийского и всех английских епископов, приглашает мать Иоанна, сводного брата Готфрида и, совершенно неожиданно, еще и Алису. Роль последней на этом, в общем-то семейном совете, могла быть только одна — сделать признание. И как тут удержаться, чтобы не истолковать необычайную уступчивость Генриха в его отношениях с Филиппом как стремление его задобрить, а сохранение, казалось, безнадежной помолвки — как свидетельство нечистой совести. Но то, что Генрих все же не решался отослать домой дочь своего прежнего сюзерена и сестру своего теперешнего, которую сделал своей любовницей, да еще не желал признавать, что его сын вовсе не собирался прикрывать грехи отца, давало в руки французскому двору, где, разумеется обо всем догадывались, крупный козырь — уж в слишком неприглядном свете представал Генрих, хотя скандальным был не столько сам по себе его поступок, сколько непоправимость возникшей из-за несговорчивости Ричарда ситуации. Однако огласка не только давала бы французскому королю безукоризненный моральный повод к объявлению войны, но и положила бы конец десятилетним политическим маневрам Генриха в отношении Вексена, которые опирались на рассмотрении его в качестве приданого. Вексен пришлось бы вернуть, ведь его уже нельзя было получить в приданое ввиду невозможности брака с Алисой ни одного из сыновей Генриха, поскольку «copula camales»[11], независимо от того, совершена ли она в браке или без такового, по каноническому праву трактовалась как возникновение родственных отношений, что являлось абсолютным препятствием к браку, и дальнейшее удержание Вексена повлекло бы за собой военный конфликт с ужасающими последствиями. Более того, нельзя было и открыто признать, что брака с Алисой не желал именно Ричард, иначе немедленно встал бы вопрос о причинах его отказа. Таким образом, роль официального противника брака должен был взять на себя Генрих II, хотя дальнейшая отсрочка создавала все больше проблем для него самого. Прежде всего, собственные подданные все чаще упрекали его в несправедливости. Сколько еще он будет лишать Ричарда всего, не только не допуская его к невесте и наследству, но и не признавая его официально наследником престола? И с другой стороны положение Генриха было незавидным, Он не мог ни отправить Алису к Ричарду с приказом жениться на ней, ни прибегнуть к более крутым мерам, а именно, силой отобрать у него какую-то часть Аквитании с тем, чтобы заставить его помалкивать. До принятия обета участия в крестовом походе осенью 1187 года — лишь до этих пор — интересы Генриха и его сына в части разоблачения скандала не совпадали. До этого огласка правды лично Ричарду была бы только на руку — одним махом он избавлялся и от невесты, и от конкурента Иоанна, а заодно и от вмешательства Франции. Перспектива войны с Филиппом его вовсе не страшила. И еще он мог потребовать от отца, и имел бы на то полное право, чтобы тот официально признал себя главным виновником срыва свадьбы, и у Генриха не было бы другого выбора. И если тот хотел избежать крупного скандала, он должен был бы, по крайней мере, для виду «запрещать» брак до тех пор, пока Ричард либо сам не женится на Алисе, либо не созреет для того, чтобы уступить Аквитанию Иоанну, который бы занял его место под венцом. То, что Алиса преспокойно пережила этот конфликт, и то, что слухи связывали ее лишь с Генрихом, достаточно красноречиво характеризует как отца, так и сына, но, прежде всего, конечно, Генриха. Столь благородное поведение в общем-то аморального Генриха можно считать еще одной причиной, по которой ему не удавалось решить эту проблему. К попыткам политического решения, возможно, следует причислить его переговоры о браке Ричарда с дочерью Барбароссы. Но, как уже отмечалось, этот политический ход преследовал двоякую цель. Как чисто гипотетический выход из сложившейся ситуации следует, возможно, рассмотреть сообщения Гиральда и Гервасия о том, что Генрих якобы хотел «развестись» с Элеонорой и жениться на Алисе, для чего и попросил папу прислать к нему своих уполномоченных легатов, прибытие которых в октябре 1175 года действительно подтверждается документально. К подобной мысли его вполне могли подтолкнуть мятежные действия его жены и сыновей в 1173 — 1174 годах. Но тогда бы ему, подобно Людовику, который сделал это в 1152 году, пришлось бы отказаться от Аквитании, и хотя он мог рассчитывать на согласие французского короля, не так просто было бы лишить четырех своих сыновей от первого брака наследства, сохранив при этом контроль над ситуацией.

Самое подходящее сейчас время вспомнить брачную инициативу, с которой Людовик VII обратился в 1176 году к Александру III и о которой мы узнаем, в частности, из двух уже упоминавшихся папских писем. В глаза бросается разительное отличие постановки вопроса по сравнению с восьмидесятыми годами. Отношения отца с сыном ничем не омрачены. В сентябре 1176 года перед отъездом в Иври для заключения договора с Людовиком Генрих созывает своих сыновей, и если бы в слухах о разводе содержалась хоть крупица правды, едва ли ему удалось бы избежать крупной ссоры хотя бы с одним из них. Но важнейшим выводом из такого, на первый взгляд, полного взаимопонимания Генриха с Ричардом является то, что в то время Генрих должен был совершенно открыто выступать против брака Ричарда с Алисой. Однако в определенный момент желания Генриха круто меняются, и это, по-видимому, укрылось от внимания летописцев. Поначалу причину его воспрепятствования браку, несмотря на достижение обрученными подходящего возраста, можно объяснить бунтарством Ричарда. Когда же — в качестве отправного пункта можно взять смерть его прежней любовницы Розамунды Клиффорд — он вступает в любовную связь с Алисой, что происходит вскоре после подавления им восстания жены, можно, разумеется, предположить, что ему действительно не хотелось ее терять. Труднее представить, что и через 12 лет он оставался к ней настолько привязан, что не смог бы от нее отказаться. Против этого говорят уже те усилия, которые прилагал Генрих для того, чтобы выдать ее замуж за Иоанна.

Вспомним: в то время, когда Людовик пожаловался папе на задержку со свадьбой, Генрих не мог хотеть брака Ричарда с Алисой, в чем нас убеждают выдвинутые им неразумно завышенные требования в отношении приданого как для Ричарда, так и задним числом для Генриха Младшего. И это тем более показательно, если учесть, что впоследствии он практически совсем не требовал за Алисой никакого приданого и готов был удовольствоваться закреплением за ним права на нормандский Вексен. Людовик же теперь совершенно не настаивал на браке любой ценой, но требовал лишь, чтобы, в случае его невозможности, Алису отослали домой. По заключенному ими договору судьба Вексена уже более не связывалась с судьбой Алисы, и политических причин для задержки последней больше не существовало. И если только не предположить, что амурную связь Генрих в тот момент поставил над всеми прочими интересами, нельзя не признать, что время было самое подходящее, чтобы приказать Ричарду, который должен был еще испытывать вину перед отцом за свое участие в мятеже, жениться на Алисе. Но этого не случилось. Ричарду, очевидно, было совершенно безразлично, что произойдет с его выбранной из политических соображений невестой, лишь бы ему не надо было на ней жениться. Вот почему между ним и отцом не возникало никаких разногласий. Как же тогда объяснить, что Генрих сразу же после того, как поползли первые слухи о нем и Алисе, немедленно не поженил обрученных или, по крайней мере, не предпринял никаких попыток устроить эту свадьбу? Весьма прозаическое объяснение этому может заключаться в том, что на ту пору Алиса была беременна. И отослать ее домой он не мог ни в коем случае — этим он бы нанес неслыханное оскорбление французскому двору, — но и заставить одного из своих сыновей взять ее в таком положении в жены он тоже не мог. Вероятно, Генрих надеялся, что через какое-то время ему все же удастся выдать ее замуж за Ричарда, но сын его слишком скоро повзрослел и стал не в меру строптивым. Можно, таким образом, сказать, что представившаяся Генриху возможность была им упущена из-за чрезмерного увлечения политической игрой, но в конце главы мы еще рассмотрим причины столь бескомпромиссной позиции Ричарда. С формальной точки зрения он безусловно был прав, однако весь вопрос в том, благоразумно ли было с его стороны так провоцировать отца, которого, как мы уже видели, загнали в угол, и доводить противостояние до кризиса.

Не последнюю роль могли сыграть и личные обиды. Ричард считался любимчиком матери, и имеется достаточно свидетельств того, что он питал к ней нежные сыновьи чувства, в Алисе же он мог видеть еще и ее соперницу. Хотя, как видно из истории с Элеонорой, внебрачная связь государя, сколь бы серьезной она ни была, не вела автоматически к опале его супруги, о ее эмоциональной оценке современниками судить весьма трудно.

Таким образом, возможные личные мотивы Ричарда, по которым он ни при каких обстоятельствах не хотел жениться на Алисе, сокрыты от нас. Зато совершенно определенно можно утверждать, что его позиция вовсе не противоречит общим принципам проводимой им в дальнейшем политики династических союзов. Смысл последних можно свести к следующему — упрочение союзов, основанных на общих или, по крайней мере, не антагонистических интересах, либо прекращение войн. Интересы же Анжуйского и Французского государств уже изначально противоречили друг другу, и если для стареющих монархов Людовика и Генриха родственные узы еще могли иметь определенный смысл, выражавшийся в их взаимном стремлении к сосуществованию, то для следующего поколения они полностью утратили привлекательность. Став королем, Филипп сразу же повел себя со своими вассалами так, чтобы ни у кого не осталось и тени сомнения в том, что его больше интересует укрепление королевской власти, а не сохранение мира. И если Плантагенетам не по душе такая политика, что ж, пусть тогда настраиваются на войну. В подобных обстоятельствах брак, то есть союз между домами, становился абсурдным. Ведь брак между Генрихом Младшим и дочерью Людовика Маргаритой лишь способствовал экспансионистской политике Франции. Поэтому отвращение Ричарда к женитьбе на Алисе не следует полностью относить на счет невесты — немаловажную роль могли сыграть также политические антипатии, питаемые им к будущему шурину. Здесь необходимо принять во внимание тот факт, что в то время дядя по матери считался особо близким родственником, от которого юный племянник с полным основанием мог ожидать поддержки и защиты. Показательным примером может служить отношение самого Ричарда к своему племяннику Отто. И, если допустить, что Ричарду была небезразличной судьба его предполагаемого в этом браке наследника, едва ли его обрадовала бы перспектива того, что Филипп будет иметь по отношению к его будущему сыну такие права и обязанности, в которые входила бы и опека. Как видим, с точки зрения Ричарда, брак с Алисой был не только политически бесполезным и невыгодным ввиду отсутствия приданого, но вполне мог оказаться еще и пагубным, так как грозил вновь усилить в семье французское влияние.

Попытаемся теперь разобраться в мотивах, которыми руководствовался Филипп, трижды за время правления Ричарда добиваясь заключения между Капетингами и Плантагенетами брачного союза. По сравнению с временами Генриха и Людовика ситуация, разумеется, была совсем иной. Тогда Генрих стремился поженить сыновей, а Людовик — выдать замуж дочерей. И поскольку до 1165 года судьба французского престола из-за отсутствия наследника оставалась неясной, а в 1169 году на момент помолвки Ричарда с Алисой у французского короля был один единственный сын, Филипп, данный брак давал бы Плантагенетам в определенных обстоятельствах право претендовать на французскую корону. И Филипп открыто этим спекулировал. В 1191 году в Мессине, незадолго до объявления Ричардом окончательного расторжения помолвки с Алисой, он настойчиво обхаживает присутствовавшую там сестру Ричарда Иоанну, вдовствующую королеву Сицилии. Народ считал, что овдовевший к тому времени Филипп хотел на ней жениться. Даже если это и соответствовало действительности, Ричард задушил все его надежды на этот брак в зародыше, чем и положил, вероятно, конец их дружбе. По свидетельству летописца Ньюбурга в середине девяностых годов Филипп снова добивался брака с Иоанной, но в 1196 году та из политических соображений была выдана замуж за Раймунда VI Тулузского. По случаю Лувьерского «мира», заключенного Ричардом и Филиппом в 1196 году и вскоре нарушенного, Филипп попытался заполучить для своего сына Людовика племянницу Ричарда Элеонору Бретонскую, что также не нашло поддержки у Ричарда. И, наконец, в целях скрепления пятилетнего перемирия, заключенного при посредничестве церкви в 1199 году и столь же недолговечного, он, как уже упоминалось, хотел женить Людовика на другой племяннице Ричарда, а именно, на дочери Альфонса VIII Кастильского. Состоявшийся уже при Иоанне брак между Людовиком и Бланкой, которая вскоре подарит Франции Людовика Святого, приоткрывает, наконец, причину настойчивости Филиппа. На правах супруга Людовик мог бы построить свои притязания на английский престол и, воспользовавшись раздорами между Иоанном и английскими баронами, высадиться со своими войсками в Англии. Вспомним, что в 1200 году, когда состоялась эта свадьба, у Иоанна все еще не было детей, а следующее поколение представлял лишь юный Артур, сын Готфрида, так что «брачная» дипломатия Филиппа была, как говорится, с дальним прицелом. При Ричарде в роли возможного престолонаследника выступал Иоанн, поэтому мотивы Филиппа, должно быть, были для него совершенно очевидны: в этом непримиримом противоречии интересов Ричарда и Филиппа, вероятно, и крылась причина того, что Ричард отвергал все брачные предложения последнего. И первым браком, который заключил Ричард еще до своего восшествия на престол, он не только выразил политическое недоверие Франции, но четко поставил определенную стратегическую цель — Ричард выдал замуж свою племянницу, Риканцу, дочь Генриха Льва, которая во Франции приняла имя Матильда, за сына графа Першского, французского вассала, чьи владения граничили на юго-востоке с Нормандией. Предполагалось, что новые родственники будут защищать это направление в случае нападения французов.

Да и наивно было бы предполагать, что брак Ричарда с Алисой смог бы предотвратить конфликт, окончательное разрешение которого совпало лишь с окончанием Столетней войны. Так что надежды Генриха на мирное решение проблемы путем династического союза и получения в приданое Вексена, представляются в данной перспективе иллюзорными. И, оценивая реальное положение вещей с учетом сложившейся политической ситуации, необходимо признать совершенно оправданным отказ Ричарда от брака с Алисой.

БОРЬБА СЫНА ПРОТИВ ОТЦА

До настоящего времени отношения между отцом и сыном мы рассматривали в контексте отцовской линии поведения. При этом в глаза бросалось явное несоответствие между немилостью отца-короля и сдержанной реакцией на нее сына: тот стремился лишь сохранить имеющееся и защитить свои законные наследственные права. Повествуя об агрессивности отца и сопротивлении сына, источники содержат крайне противоречивые толкования ситуации, необычным в которой является уже хотя бы то, что в роли нападающего выступает не сын и наследник престола, а, напротив, отец, стремящийся всячески понизить статус собственного сына. Не углубляясь в мотивацию поведения Генриха, попытаемся рассмотреть этот своеобразный конфликт поколений, смысл которого не совсем ясен вне исторического контекста, хотя правила игры вполне очевидны. Именно о них, поскольку они довольно определенно характеризуют позицию Ричарда, и пойдет речь. Наряду с политической подоплекой конфликт с отцом в немалой степени определяется и личными качествами Ричарда, тогда как в его взаимоотношениях с Филиппом, привносящих в эту и без того запутанную ситуацию элемент полнейшей дестабилизации, очень отчетливо проступает лишь его политический профиль.

Для современников двойная измена отцу и королю была едва ли оправдываемым преступлением. И того, что Генрих умер во время столкновений с сыном, оказалось достаточным, чтобы на Ричарда легло позорное пятно отцеубийцы. Когда же Говден и Гиральд сообщают, что при приближении Ричарда у мертвого Генриха пошла носом кровь, следует иметь в виду, что современникам без лишних слов было ясно, что это должно означать. Мы знаем этот «Божий суд» из «Песни о Нибелунгах», намек тоже ясен: когда Хаген подходит к убитому Зигфриду, у того открываются раны, чем покойник прямо уличает убийцу. Отношения Генриха с его сыновьями не впервые уже приводили к трагедии: в 1183 году, участвуя в поднятом против отца мятеже, погиб его старший сын. Есть нечто роковое в том, что Генрих «убивает» слабого сына, чтобы в конце быть «убитым» сильным сыном.

Дополнительный трагический элемент в этот конфликт поколений вносит то обстоятельство, что из всех сыновей Генриха один лишь Ричард обладал теми качествами, благодаря которым он мог стать опорой своему отцу. И когда тот в 1186 году выделил Ричарду для его первого похода на Тулузу огромные денежные средства, это означало, что он не только по-прежнему поддерживал политику герцога Аквитанского, своего сына, но и то, что он ничуть не опасался использования этих денег против него самого. Это тем более удивительно, если учесть прежнюю подозрительность Генриха, и может объясняться лишь личными качествами Ричарда. И действительно, действия Ричарда в его борьбе за Аквитанию, по-видимому, также не вызвали и тени подозрения, что он будет искать прикрытия у французского короля. Занимая по существу бескомпромиссную позицию, Ричард, тем не менее, был готов пойти на определенные уступки — дважды он соглашался перейти в формальное подчинение: первый раз — Генриху Младшему, второй раз — матери. Имеется еще одно почти незамеченное историками обстоятельство, с высокой степенью достоверности свидетельствующее о глубокой лояльности Ричарда по отношению к отцу.

Хотя о нем мы узнаем только из французских источников, факт этот представляется весьма правдоподобным: в 1186 году Филипп потребовал от Ричарда, чтобы тот принес ему hominium в отношении Пуату. Согласно Ритору и Philippidos, Генрих запретил Ричарду это делать. И по утверждению Гийома Бретонского, содержащемуся в его летописи за 1187 год, отказ Ричарда Филиппу был обусловлен позицией отца. Как сообщает другой источник, «Razo», — краткий пересказ содержания одной из песен Бертрана де Борна на прованском диалекте, — отказ Ричарда принести клятву тогда, то есть в 1186–1187 годах, чуть было не довел дело до войны. Это «Razo», составленное много лет спустя и не являющееся в обычном смысле надежным историческим источником, по крайней мере вновь напоминает о разногласиях между Ричардом и Филиппом, и, что тоже небезынтересно, анонимный автор мог выразить свое субъективное мнение, усматривая причину раздора лишь в забытой клятве. Хотя не трудно допустить, что французский король действительно мог потребовать от столь могущественного вассала подобную клятву, которую тот, однако, принес лишь в ноябре 1188 года. Если такое требование в самом деле выдвигалось, то его надо было удовлетворить, тем более что нет никаких оснований полагать, что у Ричарда, в отличие от его отца, была какая-либо предубежденность против данной церемонии. После присяги в Бонмулене в 1188 году последовала присяга в июле 1189 года, в результате которой он стал герцогом Нормандским, была еще одна — поскольку узы верности были разорваны объявлением Филиппом в 1193 году войны, — и в конце 1195 года еще одна, после чего борьба возобновилась с прежней силой. Но поскольку, став королем, Ричард в своей борьбе с Филиппом гораздо большее внимание уделял проблемам права, нежели формальным вопросам своего статуса, то, надо полагать, в качестве герцога Аквитанского он едва ли мог сильно противиться принесению присяги. Таким образом, все указывает на Генриха, как основного ее противника. Помимо вполне оправданного желания избежать двойной вассальной зависимости, его запрет мог иметь еще одну, особую причину: он не хотел, чтобы Ричард, которого он воспринимал в этот момент лишь как герцога Аквитанского, получил какие-нибудь гарантии своих законных прав, так как все никак не мог отказаться от раскладывания политических пасьянсов с участием Иоанна и плетения интриг вокруг Аквитании. Этот вопрос, должно быть, поднимался на личной встрече Ричарда с Филиппом перед конференцией в Шатору в июне 1187 года, по крайней мере, известно, что последний вновь пытался возбудить у собеседника подозрения относительно намерений его отца в отношении Аквитании. И то, что в ответ на прозрачные намеки о возможной поддержке Ричард не поспешил принести Филиппу ленную присягу на верность как герцог Аквитании, свидетельствует о том, что он еще надеялся избежать разрыва с отцом, и это вовсе не противоречило бы его долгосрочным интересам. Ему хотелось унаследовать неделимое государство, и его интересы при этом совпадали с позицией французского короля, стремившегося извлечь пользу из семейного конфликта. И только в самом конце Ричарду пришлось делать выбор между отцом и королем, до этого, однако, у Генриха было две гарантии лояльности сына, которые заключались в отсутствии у Ричарда интриганских наклонностей и наличии тонкого политического чутья.

В борьбе против отца Ричард действовал более открыто и жестче, чем его братья, и известно лишь два случая, когда он воспользовался дипломатическими приемами, прибегнув, если не совсем к обману, то, по крайней мере, к хитрости. В этом проявилась еще одна сторона его личности, которая позже не раз всех удивит, а именно, стремление извлечь выгоду из различий между словесной оболочкой и смыслом высказываний, не выглядя при этом вероломным. Когда в 1183 году Генрих потребовал от него, герцога Аквитанского, присягнуть на верность Иоанну, Ричард не отверг это дерзкое требование тут же, но попросил несколько дней на размышление. И в тот же вечер он тайком покидает двор отца, мчится в Аквитанию и, распорядившись укрепить замки, отвечает отцу с безопасного расстояния, что, дескать, подумав, он пришел к выводу, что никогда не сможет отказаться от своего герцогства. Другой случай, на этот раз уже не столь безобидный, произошел поздней осенью или ранней весной 1187 года и тоже связан с Аквитанией. Гостя у Филиппа в Париже, Ричард, поддался на настойчивые уговоры отцовского посла и, в конце концов дал обещание поехать к отцу. И в самом деле поехал, но предварительно напал на Шиньон, захватил его казну и снова привел свои крепости в Аквитании в состояние повышенной боеготовности, а это лишний раз доказывает, что вопрос об этой провинции все еще оставался открытым. И лишь после этого Ричард прибыл к отцу, принес ему в Анжере ленную присягу и дал клятву на верность. Хотя одно лишь пребывание у Филиппа вполне могло рассматриваться как нарушение подобной клятвы. Во всяком случае, принимая самостоятельные решения, Ричард нарушал fidelitas[12], в самой сути которой лежала безграничная преданность. И вскоре после присяги в Анжере он совершает еще более тяжкое преступление, за которое его, однако, никто открыто не осудил: узнав о катастрофе в Палестине летом 1187 года, где разгромленные Салах ад-Дином под Хатгином христианские войска позорно отступали, Ричард, «padre inconsule»[13] и совершенно для всех неожиданно, объявляет в ноябре о своем участии в крестовом походе. То, что он был первым, как сообщают летописцы, из особ королевской крови по ту сторону Альп, принявшим такое решение, показывает, как по душе ему было это дело. Спроси он разрешение отца, то наверняка встретил бы категоричный отказ, и ему пришлось бы, соблюдая присягу на верность отцу в более широком смысле, отказаться от всех своих личных интересов и самостоятельных действий. Своим разведывательным визитом в Париж и принятием обета участия в крестовом походе Ричард дал толчок к решению комплекса проблем Вексена и Алисы, Аквитании и престолонаследия в Англии. Теперь Ричарду было уже 30 лет, и у него больше не оставалось времени пассивно наблюдать за развитием событий.

Если взглянуть на отдельные действия Ричарда по отношению к отцу, становится очевидным голословность традиционных утверждений о его «метании» между отцом и Филиппом. Скорее можно заметить по сути прямолинейные, хотя и с каждым разом все более интенсивные предупредительные сигналы, до последнего момента оставлявшие открытой возможность примирения. Результатом уже упоминавшихся первых тайных переговоров с Филиппом в июне 1187 года перед встречей в Шатору было заключение столь желанного для отца перемирия, а во время последующего пребывания в Париже не была принесена новая вассальная присяга и не подтверждена прежняя. И все же в воздухе уже витало нечто, питающее подозрения Генриха о возможном политическом заговоре против него. Хотя вплоть до начала осенних переговоров в течение всего 1188 года невозможно обнаружить никаких явных признаков сговора между Ричардом и Филиппом. Во вновь начатой войне в Берри, которую Филипп вел явно в интересах Ричарда и в зоне его влияния, Ричард, как мы уже видели, становится на сторону отца — он даже сам воюет на севере, принимая участие в контрнаступлении на Мант-на-Сене.

Шатийон-сур-андская конференция, состоявшаяся 7 октября 1188 года, в которой наряду с Генрихом и Филиппом, участвовал и Ричард, не привела к заключению перемирия. Не состоялся и предложенный Филиппом взаимный возврат завоеванных в 1188 году территорий (завоевания Ричарда в Тулузе в обмен на захваченные Филиппом в Берри земли). Но сразу же после этой встречи Ричард выступил с предложением, вызвавшим чрезвычайное раздражение Генриха. Якобы для устранения препятствий на пути к миру и для очистки совести перед крестовым походом, тот вызвался держать ответ за свои тулузские походы в курии, в королевском суде Филиппа. Однако само признание своей подсудности этому суду означало признание себя французским вассалом. И даже если Ричард и не приносил Филиппу ленной присяги, реализация подобного предложения была бы практически ей эквивалентна. И сеньор в таком случае был бы обязан принять в суде сторону своего вассала. Смекнув в чем тут дело, Генрих сильно разгневался, но этим все и ограничилось.

Через несколько недель Ричард окончательно перешел на сторону Филиппа. Это произошло 18 ноября 1188 года во время Бонмуленской конференции. Несомненно, он взял инициативу в свои руки. По утверждению Гервасия, Ричард, напуганный слухами о предполагаемом объявлении Иоанна наследником английского престола, еще до этой конференции помирился с Филиппом и договорился о своем переходе на его сторону; он сообщает также, что это стало для всех полной неожиданностью. От имени Ричарда Филипп потребовал заключения брака с Алисой и принесения вассалами Генриха ленной присяги Ричарду, что означало признание последнего престолонаследником. В ходе трехдневных, становившихся с каждым днем все жарче, словесных перепалок Ричард напрямую спросил отца, собирается ли тот объявлять его престолонаследником. Загнанный в тупик поставленным в столь ультимативной форме вопросом, Генрик явно не готов был произнести категорическое «да» и вновь попытался уйти от прямого ответа, после чего Ричард и принес Филиппу ленную присягу на верность ему всех французских владений. Даже если предположить, что это было оправдано «salva fidelitate patris»[14]*, в отношении чего у летописцев нет единодушного мнения, Ричард тем самым нарушал клятву верности отцу, поскольку присягал Филиппу и как герцог Аквитании, признавать вассальную зависимость которой от французской короны Генрих прямо запретил. Включая в свою присягу все французские лены, он тем самым объявлял себя наследником Генриха и, как таковой, признавался Филиппом. Со своей стороны, Филипп обещал Ричарду помочь усмирить строптивых беррийских баронов. Так Генрих оказался в ситуации, когда через его голову принимались крайне важные политические решения. Из необходимости публичной присяги следует два вывода. Во-первых, если доселе мы ничего не слышали о присяге, значит ее и не было, и во-вторых, Ричард боролся с отцом в открытую. Финальный этап своего противостояния с отцом он начинает не переходом на сторону противника в бою, но законными путями за столом переговоров. Все шло по плану, предусматривавшему его осуществление на последней конференции года, где неизбежно должно было быть заключено двухмесячное перемирие, и переход к Филиппу, как это подтверждают достоверные источники, не был решением, принятым в последнюю минуту. Подобное перемирие, заключаемое на Рождество, обычно длилось до дня святого Иллариона, отмечаемого 13 января, но и после этого ввиду, как правило, неблагоприятных погодных условий, немедленное возобновление военных действий представлялось в высшей степени маловероятным. Так что всем было ясно: перемирие будет неизбежно продлено. Таким образом, Генриху предоставлялась возможность приспособиться к новой ситуации, и не только в военном отношении, но и, конечно, в политическом. Более того, по его просьбе перемирие дважды продлевалось и затянулось до самой Пасхи 1189 года. Из этого видно, что Ричард, в чьих интересах и велась Филиппом эта война, вовсе не стремился свергнуть отца, а лишь добивался от него своего признания в качестве наследника. Во всяком случае, в Бонмулене он все еще был готов пойти на примирение.

К этому времени, однако, на фоне общего упадка сил резко усилилось и без того почти патологическое упрямство Генриха. Он посылает архиепископа Кентерберийского и группу знатных вельмож к Ричарду, но тот с презрением отвергает все предложения, полные обычных пустых посул, вероятно, из опасения вновь очутиться в положении, подобном тому, в котором он оказался осенью 1187 года. Тогда, поддавшись велеречивым уговорам отца, Ричард выказал редкое послушание и сразу же, как сообщает Говден, Генрих занял по отношению к Ричарду жесткую позицию, очевидно находясь под впечатлением разочарования, доставленного ему старшим сыном. Случись такое и на этот раз, Ричарду, вероятнее всего, никогда бы не удалось заполучить Филиппа в качестве союзника. Риск был слишком велик, а время торопило. Весной 1189 года Барбаросса уже собирался выступить в поход, в мае он двинулся в путь, а Ричард, по его собственному убеждению, был все так же далек от своей цели.

В действительности время Генриха было уже коротко отмерено, и вся борьба была излишня, но об этом не знала противная сторона. Генрих пользовался настолько громкой славой мастера мистификаций, что никто из не входивших в его ближайшее окружение, а значит и Ричард, не верили в его болезнь. О характере этой хвори подробнее других пишет Гиральд, входивший на ту пору в свиту королевских послов, курсировавших между ставками противников. От него мы и узнаем об опухоли «circa pudenta»[15]*, которая вскоре превратилась в свищ. Если речь идет о кишечном свище, то налицо запущенная форма тяжкого недуга. Непосредственной причиной смерти «Historie de Guillaume le Marechal», жизнеописание свидетеля кончины Генриха, называет кровотечение изо рта и носа. Именно это обстоятельство и нашло отражение в уже упоминавшемся феномене кровотечения из ран умершего. И это лишний раз подтверждает, что Генрих скончался не от стресса, связанного с войной, а в результате резко прогрессирующего с момента начала истощения организма. Имей мы на руках более подробную историю его болезни, как знать, может нам бы и удалось отыскать ее взаимосвязь с полнейшим отсутствием гибкости, которым характеризовалось поведение Генриха в последние годы жизни. Конференции оказались в последний час такими же бессмысленными, как и прежде. На Троицу состоялась встреча в Ла-Ферте-Бернар: Филипп потребовал выдать Алису Ричарду и разрешить вассалам Генриха присягнуть на верность Ричарду как будущему наследнику престола. Ричард потребовал участия Иоанна в крестовом походе, грозясь в противном случае остаться дома. На это последовал категорический отказ Генриха. Обратившись непосредственно к Филиппу, он заявил, что если тот согласен, Алису можно выдать замуж за Иоанна, в этом случае он бы щедро наделил новобрачных. Это предложение вызвало лишь раздражение Ричарда, да и Генрих едва ли мог рассчитывать на успех своего предложения, поскольку ситуация уже не позволяла Филиппу открыто отвернуться от своего нового союзника. Однако военное положение Генриха на тот момент было еще далеко не безнадежным. И лишь после вторжения объединенных сил Филиппа и Ричарда в Мен и Турень, где их ряды стали быстро пополняться переходившими на их сторону вассалами Генриха, исход борьбы оказался предрешен. Тур был, наконец, взят, но именно в свою вотчину тянет Генриха вопреки всякой военной логике. На ответные меры у него уже не хватает сил. Вместо того, чтобы укрыться в верной ему Нормандии, он бесцельно, как по крайней мере представляется со стороны, мечется по всему театру военных действий. Сгорает любимый им Леман, где он родился и где покоился прах его отца, и все из-за того, что Генрих отдает приказание поджечь предместье, чтобы задержать преследовавшего его неприятеля, а из-за резкой смены направления ветра огонь перебрасывается на сам город. Были в этой войне драматические эпизоды. Ричард, невооруженный, преследовал своего отца и был повержен одним из соратников Генриха, Вильгельмом Маршаллом, пронзившим его коня. Так Генрих избежал пленения собственным сыном. После этого эпизода он потерял всякую охоту к сражениям и сопротивлению и отправился умирать в Шиньон. Оттуда Генрих прибыл 4 июля на свою последнюю конференцию, на которой уже не было переговоров как таковых, а царил лишь грубый диктат победителей, потребовавших от него безоговорочной капитуляции. Дошедший до нас текст начинается с утверждения, что Генрих полностью сдался на милость французского короля: «Rex Angliae ex toto posuit se in consilio et voluntate regis Franciae»[16]. И еще он должен был возобновить свою ленную присягу Филиппу. Алису нужно было отпустить, Ричарду предстояло принять присягу на верность вассалов отца, «citra mare et ultra»[17], и следовало выплатить репарации. В целом условия мира можно было считать кабальными лишь с субъективной точки зрения Генриха. Спустя два дня после его последней встречи с Ричардом и Филиппом он был уже мертв. Он умер 6 июля, и мы ничего не слышали о возвышающей душу кончине. Семья его начала разрушаться еще задолго до этого дня, и в предсмертные часы он лишь проклинал сыновей и сокрушался о своем позоре. Последним ударом была весть об измене Иоанна. Похоронили его в окрестностях Фонро, где также должны были быть погребены его жена и один из сыновей. Когда умер Иоанн, Луарская область была уже потеряна, а сыном, который пожелал покоиться у ног отца, как бы в знак запоздалого раскаяния, стал Ричард.

РИЧАРД И ФИЛИПП:

ДРУЖБА НЕДРУГОВ

В конце этой главы, повествующей о времени борьбы Ричарда за право на престол, попробуем разобраться в его взаимоотношениях с Филиппом. Наиболее распространенной в литературе является точка зрения, согласно которой хитрый Капетинг рассорил Ричарда с отцом. Она отражает позицию главным образом английских летописцев, благоволивших Ричарду и пытавшихся отыскать оправдание его отходу от отца. Французская позиция в этом отношении и вовсе не заслуживала бы серьезного внимания, если бы не трансформировалась в рассуждения о причинах англо-французского разрыва во время крестового похода: мол, Ричард получил поддержку Филиппа, лишь пообещав жениться на Алисе, хотя никогда не собирался этого делать. Нарушением клятвы Филипп и его летописцы оправдывали войну против Ричарда. Как видим, Ричард выступает одновременно и как более или менее наивная жертва коварства Филиппа, и как искусный обманщик.

Английский вариант следует сразу же отбросить за несостоятельностью. Ведь, во-первых, в 1189 году, как мы уже успели убедиться, конфликт отца с сыном зашел в тупик, из которого не было выхода, и по известным нам уже причинам, а, во-вторых, факты и тексты договоров свидетельствуют о том, что Ричард никак не мог быть обманутой стороной, так как именно для него, а не для Филиппа был выгоден этот союз, и он принес бы ему пользу даже в том случае, если бы Генрих II остался жив. Поскольку Филипп принял все условия Ричарда и проявил по отношению к нему столь поразительную сговорчивость, что резко контрастировало с его обращением с Генрихом, целесообразнее ограничиться рассмотрением французской версии, а именно, утверждения об «обмане» со стороны Ричарда. И здесь главным будет вопрос о том, какого рода поддержку Филипп оказывал Ричарду в его борьбе с отцом. От ответа на этот вопрос зависит не только наша оценка действий Филиппа, но, что сейчас важнее, самого Ричарда.

Каким же мы представляем себе Филиппа? Не слишком завершенный портрет рисуют нам летописцы, изображая Филиппа Августа, собирателя земель государства: крупный и хорошо сложенный лысый мужчина с красноватым лицом и рыжими усами, любитель хорошо выпить и закусить, натура чувственная и вспыльчивая, вечно конфликтующий со своими женами и любовницами. О чертах характера юного Филиппа известно и того меньше — для Генриха он так и остался желторотым юнцом, и свое поражение от него он рассматривал как Божью кару. На то время, то есть в 1189 году, Филиппу было 24 года, но он уже 10 лет носил корону. Для его отца, отличавшегося набожностью Людовика, которому титул «christianissimus»[18] подходил гораздо больше, чем Филиппу, последний, как позднее отметил Ригор, был поистине даром Божьим, Deodatus, единственным сыном. Гиральд, пребывавший в то время в Париже, вспоминает бурную радость, охватившую горожан при его рождении 21 августа 1165 года. В юности, по словам того же летописца, Филипп очень ревниво переживал все обиды, наносимые его отцу королем Генрихом, и Гиральд приводит, быть может не совсем правдивую, но вместе с тем довольно показательную историю. Однажды юного короля застали одного — в сильном волнении он покусывал ореховый прут. На вопрос о причинах терзаний он признался, что его мучают сомнения, а сможет ли он восстановить величие державы Карла Великого. Конечно, в год его рождения, то есть в 1165 году, культ Карла Великого был официально провозглашен уже в другом государстве — Барбароссой: один из его пап-ставленников даже причислил его к лику святых. И соперничество с императором сулило мало хорошего юному Филиппу, который в начале своего правления реально управлял лишь Иль-де-Франсом. Но у него уже была королевская программа, которую дополняли энергия, последовательность и терпение. Коронованный еще при жизни отца, в 1179 году, четырнадцатилетний Филипп принял из его парализованных рук всю полноту власти и, после скорой смерти Людовика от апоплексического удара, в 1180 году вступил в политически выгодный брак с Изабеллой Хеннегауской. От своего наставника, графа Фландрского, а также от своей матери, Адели Шампанской, он очень скоро отмежевался по политическим соображениям. Ему необычайно повезло в том, что он нашел, как мы уже видели, в лице Генриха II самоотверженного защитника и превосходного политического учителя: с его поддержкой он подчинил себе восточные провинции государства, Фландрию и Бургундию, когда ему было не многим более двадцати лет. Идеалу рыцаря он совсем не соответствовал — слишком опасался за свою жизнь, а на рыцарском лексиконе это именовалось просто — трусостью. Да и покровителем труверов, северной разновидности трубадуров, его никак нельзя было назвать, и один из них, Конон де Бетюн, однажды пожаловался, что его подвергли остракизму при дворе Филиппа за употребление артуанского диалекта. Это указывает на то, что Филипп стремился утвердить культурное превосходство Иль-де-Франса. Во всяком случае в этом отношении он разительно отличался от своего политического соперника Ричарда, который, в зависимости от обстоятельств, мог изъясняться и даже писать стихи как на северофранцузском диалекте, так и на провансальском «куанэ». В кругу Ричарда известие о том, что отплытие короля Филиппа в крестовый поход из Генуи задержала гроза, могло вызвать лишь насмешки. Хотя свидетельства о боязни смерти не дают повода считать его неврастеником или меланхоликом, они имеют довольно определенное политико-пропагандистское объяснение. И все же бесспорно одно: на поле брани он чувствовал себя явно не в своей тарелке. В одинаковой мере его нельзя было назвать ни стратегом, ни рыцарем. В военном искусстве его интересовало лишь саперное дело, хотя при осаде крепостей, естественно, сведения из этой области были весьма ценны. Технические интересы у него явно преобладали над всеми прочими. Его последующие удачи по части завоеваний прямо связаны со слабостью Иоанна и проводимой последним политикой уступок. Таким образом, перед нами не гениальный политик и великий военачальник, а удачливый долгожитель, который, накопив к зрелым годам богатый политический опыт, вел легкую игру со слабым противником. К счастью для него, век грозного соперника, Ричарда, оказался недолог, благодаря чему Филиппу и удалось войти в историю под прозвищем «Август». И если лишить его нимба победителя при Буване, то в конце восьмидесятых годов XII века Филипп был всего лишь юношей, окольными путями и осторожно приближавшийся к своей честолюбивой мечте. Его политика в восьмидесятых, а также в девяностых годах много говорит о его характере, что позволяет не очень зависеть от свидетельств летописцев. В 1187 году, к которому мы подходим в нашем исследовании, Гиральд называет его хотя и юным по годам — ему было двадцать два, — но «amina senilis, prudens in agendis et strennus»[19], to есть умудренным и дельным. «Младой старец» был рассудительным, немногословным в высказываниях и имел практический склад ума. И хотя Париж не стал обителью муз, все же благодаря стараниям короля в нем появляется вскоре первая пара мощенных булыжником улиц, так что в дождливую погоду уже не везде было по уши грязи. Перед выступлением в крестовый поход Филипп велел еще возвести городские стены с башнями, которые через пару лет дополнительно укрепили быками по берегу Сены. Так был заложен Лувр и укреплен западный берег реки. Здесь же, на западном берегу с его помощью и пришел к власти Ричард — его «друг и брат», как в соответствии с принятыми тогда нормами обращения при переписке величал его Филипп. И вскоре состоялся его торжественный въезд в качестве почетного гостя французского короля во дворец на острове Ситэ. Примерно к этому времени относится рождение у Филиппа наследника Людовика.

Каковы же были мотивы поведения Филиппа по отношению к Ричарду? Во всяком случае ему нельзя приписать бездумное следование утвердившимся во французской политике традициям, предписывающим поддерживать недовольного сына в его борьбе против авторитета находящегося у власти отца: Иоанн и планы раздела наследства делали это абсурдным. Поэтому обрисуем вначале общую ситуацию. Очень даже может быть, что Ричарда и Филиппа, независимо от того, насколько соответствовали действительности слухи об их гомосексуальных взаимоотношениях, вначале действительно в определенном смысле связывали узы дружбы, они пользовались взаимным доверием и искренне заблуждались, короче говоря, Филипп принимает сторону Ричарда из эмоциональных побуждений. В Gesta Говден так изображает в высшей степени тревожное для Генриха II в политическом отношении положение вещей: Ричард, герцог Аквитанский и сын короля Генриха, гостил у короля Филиппа, который оказывал тому столь великую честь, что нередко ел с ним из одной тарелки и спал в одной постели. И король французский любил его как свою душу. Естественно, наши представления о королевских дворцах и обычаях королевского гостеприимства весьма отличаются от того, что было на самом деле, — крепости были довольно тесноваты, и современный описываемым событиям читатель этот отрывок мог воспринимать совсем иначе. Да и столь же маловероятно, что при своем дворе Филипп вел бы себя неподобающе его пониманию королевского достоинства. Остается лишь признать, что перед нами — свидетельства его чрезвычайной благосклонности к Ричарду. Предположение же о том, что подобное расположение обусловлено наивным почитанием на десять лет старшего товарища, блестящего королевича Плантагенета, при ближайшем рассмотрении не выдерживает критики. Почитания не было ни до описываемых событий, ни после. Столь же необычайную любовь питал Филипп в те годы и к младшему брату Ричарда Готфриду. Всего за год до этого, в августе 1186 года, Филипп, безутешный в своем горе, готов был броситься за этим своим другом в могилу. Оно и понятно. Ведь, по крайней мере в политическом смысле, смерть Готфрида была для него чувствительным ударом. С помощью опытного военачальника и искусного интригана герцога Бретонского он очень скоро смог бы взять под контроль Луару и Нормандию и, чем Бог не шутит, отбил бы от государства Генриха Анжу, превратившись таким образом в грозного противника герцога Аквитанского. В общем, подобная дружба прямо противоречила интересам Ричарда как наследника единого государства. Так уже в 1183 году Филипп выступает против Ричарда на стороне Генриха Младшего, а всего за несколько недель до столь бурного проявления дружеских чувств в Берри вторгается в его владения. И Филиппу, по всей видимости, понадобилось приложить немало усилий, чтобы заставить герцога, с которым ему уже пришлось познакомиться лично, — «брат» Ричард присутствовал при его коронации и в начале восьмидесятых даже воевал на его стороне — забыть враждебные действия и недружелюбную политику.

Вероятнее всего, инициатором этой «дружбы» был Филипп. По крайней мере, их встречи перед конференцией в Шатору, описываемые Гиральдом несомненно со слов очевидцев, устроил именно он. Рассмотрим несколько пристальнее обстоятельства, в которых состоялась их первая встреча. Когда английские и французские войска сошлись у Шатору — этому предшествовало вторжение французского короля во владения Ричарда, поводом к которому послужило якобы невыполнение Генрихом взятого им на себя годом раньше обещания женить, наконец, Ричарда на Алисе, — поражение христианских войск в Палестине стало приобретать угрожающие размеры, хотя об истинных его масштабах никто не мог знать. Это, однако, не мешало представителям церкви с обеих сторон настойчиво стремиться к посредничеству. Воевать Генриху не хотелось, да и боевой дух его армии оставлял желать лучшего, но Филипп зашел уже слишком далеко и вопрос заключался в том, как, не теряя престижа, избежать того, чего он и сам не желал. Так в лагере Ричарда появляется посланник Филиппа, граф Фландрский, ставший впоследствии верным другом Ричарда, с риторическим вопросом: разумно ли воевать с тем, кто может быть весьма полезен? На что его собеседник экзальтированно заявляет, что готов босиком отправиться в Иерусалим, лишь бы снискать милость своего сюзерена. Это было бы излишне, возражает граф, поскольку французский король совсем рядом, и если у него есть такое желание, он может прямо сейчас, при полном вооружении и на своем прекрасном боевом коне приехать к нему, и милость Филиппа ему гарантирована. И Ричард тут же, не спросясь у отца, прямо через боевые порядки поскакал к Филиппу и имел с ним продолжительную беседу с глазу на глаз. Назад он вернулся в прекрасном расположении духа. О содержании их диалога, естественно, Гервасий мог только догадываться, но, если не придираться к точности слов, его пересказ с полным правом можно считать правдоподобным. Генрих, пишет он дальше, тут же заподозрил что-то неладное и сам приглашает к себе французскую делегацию, в которой вновь оказывается граф Фландрский, и заявляет, прибегая к своему старому трюку, что во искупление грехов желает отправиться в крестовый поход, и поэтому хочет просить Филиппа о перемирии на два года, и если тот откажет, отвечать будет перед Господом. К удивлению всех присутствовавших он залился при этих словах слезами. Посланники передали его ответ Филиппу, который, услышав о крестовом походе и пролитых слезах, лишь рассмеялся и спросил: «И вы этому верите?». Но поверить было выгодно прежде всего ему самому, и Филипп был готов предоставить испрашиваемое перемирие. Но когда послы вновь прибыли к Генриху, тот изменил мнение, и озадаченные парламентарии вернулись к Филиппу, который тут же стал готовиться к сражению. Узнав о его реакции, Генрих немедленно послал гонца к Ричарду, чтобы спросить его совета в сложившейся ситуации. На наш взгляд, это мог быть своеобразный экспресс-тест, с помощью которого Генрих хотел моментально оценить ситуацию. Что же Ричард? Какой совет мог дать он человеку, отвергающему выпрошенное накануне перемирие? В какое неловкое положение он его ставил — вновь просить о том же, но, видя, как встревожился отец, он все же пообещал сделать попытку. Генрих дал согласие, и Ричард отправляется к уже подготовившемуся к битве Филиппу, чтобы по всем правилам просить перемирия. И он его получает.

Таким образом, первые контакты Ричарда с Филиппом были явно в интересах последнего: несмотря на угрожающие жесты, перспектива открытого военного конфликта с объединенными анжуйскими силами ему вовсе не казалась радужной. И не столь уж удивительно и неожиданно, что в этот момент он стремится увести сына из лагеря отца. Разведав обстановку привычными для себя методами, он моментально оценил ситуацию и понял, что Ричард не колеблясь отстаивает интересы отца и не оказывает на него давления. Последний просит мира для отца, причем рассматривает это как общее дело и не выдвигает никаких собственных условий. Для обеих сторон его посредничество должно было быть в высшей степени полезным и желанным — вздох облегчения пробежал по рядам обоих войск. Не по собственному почину, а исходя из настоятельной потребности как французов, так и анжуйцев в мире, начинает Ричард диалог с Филиппом. Отсюда, однако, не следует, что он упускает случай использовать ситуацию в собственных интересах. Вскоре следует его, по всей вероятности, многонедельный визит в Париж, о котором известно лишь то, что он протекал в необычайно дружеской обстановке.

Поздней осенью 1187 года Ричард довольно неожиданно заявляет о своем намерении участвовать в крестовом походе, а 21 января 1188 года его примеру последовали Генрих и Филипп. На следующей весьма представительной конференции с участием Ричарда, состоявшейся на франко-нормандской границе между Жизором и Три, где по традиции издавна встречались короли, вновь должна была обсуждаться тема Алисы и Вексена. Однако присутствие на ней архиепископа Тира, единственного города Иерусалимского королевства, который под руководством самозванца Конрада Монферратского оказал стойкое сопротивление Салах ад-Дину, придало ей несколько иной оборот. В марте 1188 года Барбаросса и его сын объявили о своем участии в крестовом походе. Теперь начало этого величайшего предприятия европейцев, казалось, было уже не за горами. Генриха и Филиппа затягивал круговорот общественного мнения, из которого уже трудно было выбраться, не потеряв достоинства. Но несмотря на начавшиеся приготовления к походу, старые проблемы упорно не желали отходить на задний план. В Аквитании вспыхнул новый мятеж, в котором участвовали все прежние недруги Ричарда, и поговаривали, что его инспирировал сам Генрих, дабы отвлечь сына от мыслей о походе. Восстание, однако, вскоре было подавлено, и под предлогом наказания графа Тулузского за его произвол в отношении пуатунских купцов Ричард совершает ряд набегов на его владения. Кроме того, граф Раймунд арестовал тогда рыцарей-пилигримов из свиты Генриха, возвращавшихся из Сантьяго-де-Компостела. О предыстории новой войны мы знаем только от Говдена, считавшего, что в начале 1188 года для Ричарда было абсолютно правомерным продолжать войну, начатую им в 1186 году, так как речь шла об ответных действиях. Гиральд сообщает о появлении Ричарда у ворот Тулузы с требованием, опирающимся на «iure matemo»[20], и эта новая попытка реализовать полузабытое право и присоединить графство к Аквитании могла быть дополнительной причиной его действий. Во всяком случае, Генрих не имел ничего против активных действий сына. Еще за два года до этого он передал сыну значительную сумму денег на войну с Раймуццом, и складывалось мнение, что он предпочитал, чтобы сын воевал в Тулузе, нежели в Палестине. Последующие события прочитываются, как новое издание событий 1186–1187 годов с вариациями: в 1186 году граф Раймунд уже обращался к Филиппу за помощью, так же он поступил и на этот раз. И если Филипп не чувствовал себя тогда способным вмешаться, то теперь он использовал в высшей степени успешно протекавшую кампанию Ричарда — Кверси, завоеванное во время похода Бекета в 1159 году, затем отвоеванное, было вновь захвачено, — чтобы попытаться остановить это наступление. И в центре нашего внимания вновь оказываются Ричард и Филипп. Уже перед самой столицей Тулузы Ричарда, как сообщает Гиральд, настигает гонец Филиппа, доставляя ему требование последнего отстаивать права в королевском суде, курии, а не на поле брани, — довольно дерзкое пожелание, которое, как мы уже знаем, Ричард согласился исполнить, однако, не тотчас же, а лишь осенью, после окончания войны. Филипп обращается в сенешальства Нормандии и Анжу с заявлением: если им не удастся уговорить Ричарда прекратить наступление и вывести свои войска, то заключенное перемирие будет аннулировано, и еще он потребовал от Генриха, чтобы тот остановил сына. Филипп прежде всего хотел выяснить, действовал ли Ричард с согласия отца. Генрих ответил, что никакого содействия сыну не оказывает и что тот уже вполне самостоятелен и сам способен отвечать за свои поступки. И тогда Филипп, как и в предшествовавшем году, вторгается в Берри. Нападение на его собственную страну действительно заставило Ричарда поспешно прервать свой победоносный поход и вернуться домой, но главная крепость, Шатору, была уже в руках Филиппа, стремительное продвижение которого на северо-востоке Аквитании обнаружило все слабые места обороны Ричарда. После прибытия из Англии Генриха Филипп отступил на север, и Ричарду удалось отвоевать некоторые районы, но Шатору осталась у Филиппа. Затем военные действия переместились к нормандско-французской границе. В середине лета под ударами французских топоров повалился росший между Жизором и Три роскошный вяз — свидетель бесчисленных встреч французских королей и нормандских герцогов, — как бы символизируя нежелание Филиппа садиться за стол переговоров. Но, опасаясь, что от него отвернется собственное дворянство (а пуще того, граф Фландрский), которое дало обет участия в крестовом походе и не раз уже выражало нежелание воевать с христианским государем, осенью 1188 года он все же вынужден был начать переговоры со своим врагом. Этим врагом был не только Генрих, но и его прошлогодний «друг», Ричард. Правда в ряде довольно хорошо осведомленных источников в качестве врагов фигурируют не Генрих и Филипп, а только Филипп и Ричард. После Шатийон-сур-Андрской конференции, состоявшейся 7 октября, стала очевидной начавшаяся по всей вероятности еще задолго до нее двойная игра одного или обоих друзей-врагов.

Как сообщает Говден в Chronica и Gesta, на жалобы Филиппа в связи с тулузским походом Ричарда тот заявляет отцу, что делает это «per consilium»[21], то есть «per licentiam regis Franciae»[22]. Связующим звеном между отцом и сыном в то время выступал архиепископ Дублинский, и Pipe Role за этот год подтверждают эту миссию. Кроме того, в свое оправдание Ричард приводит тот факт, что граф Раймунд отказался присоединиться к последнему перемирию. Согласно Chronica, подобные высказывания и оправдания относятся ко времени начала войны в Тулузе, по Gesta же — к более позднему периоду, ко времени захвата Филиппом Шатору в июне. В любом случае разногласия между Ричардом и Филиппом возникают в начале весны.

На весну 1188 года указывает также вступление к сирвенте Бертрана де Борна «Аl doutz nuon termim blаnс», славящее это прекрасное время года. В нем говорится, что война «без огня и меча» — имеется в виду временное затишье на анжуйско-французском фронте — для короля, который поносит графа в уличает его во лжи («cui conis laidis ni desmenta»[23]), добром не закончится, под 1рафом, несомненно, имеется в виду Ричард.

В «Razo» есть еще строчки о том, что на конференции «еn la marcha de Тогепа е de Beiriu» — указание на «границу между Туренью и Берри» подразумевает Шатийон-сур-Андр, октябрь 1188 года — Ричард называет Филиппа лжецом и подлым предателем: «еn Richartz lo desmentit e-eclamet vil recrezen»[24].

Так что, если дружба и была, то, по крайней мере, теперь ее и след простыл.

Впрочем, тогда, в пору летней кампании, во французском эпосе Philippidos Ричард изображается еще в полном блеске — так он предстанет перед нами еще только однажды, плечом к плечу с Филиппом на поле брани во время крестового похода: «ессе comes Pictovus[25] — и плавные гекзаметры рисуют нам могучего воина, распознаваемого по гербу со львом на щите, который «quasi ferrea turns» — «словно железная башня» возвышается перед своим застывшем в боевом порядке войском и извергает потоки сквернословия — «Francoram nomen blasphemans ore protervo»[26] Большой преданности от такого французского ленника, которым становился Ричард, ожидать не приходилось.

Самое время сказать несколько слов о надежности Бертрана де Борна как исторического источника. Его взгляды на события никак нельзя назвать политическими, скорее — это эмоциональная оценка, рассчитанная на произведение эффекта и отражающая бытовавшее в ту пору понятие о рыцарской чести. И когда он прославляет войну как самоцель, в его воинственности больше позерства и откровенного корыстолюбия: граф Пуатунский отличался особой щедростью именно в военное время; так почему бы далеко не знатному и вечно нуждающемуся рыцарю возражать против войны: подстрекая Филиппа против Ричарда, он бросает тому упрек в чрезмерной нерешительности и трусости, при этом вовсе не скрывает своей дружбы с последним, зная, что ничем не рискует. Более того, не опасаясь быть неправильно понятым своим благодетелем, он уподобляет его представителям воинственного рода Алгеев, печально знаменитых разбойников. Но сумасбродный Бертран творил поэзию, а не политику. В действительности дело обстояло несколько иначе: агрессором выступал Филипп, и хотя войну в Тулузе вел Ричард, в Шатору в 1187 году именно он добивался переговоров с Филиппом о перемирии. И этого не мог не знать Бертран. Еще ему должно было быть известно о переходе Ричарда на сторону Филиппа и его конфликте с отцом, но он опасался прикоснуться к этой теме поэтическим словом. Все это хотя и умаляет роль Бертрана как исторического авторитета, но делает его бесценным обладателем сведений о настроениях эпохи и современных ему оценках противников, пусть даже и пропагандистского толка. Его песни представляют определенный интерес и время от времени снабжают нас такими деталями, которые неизвестны летописцам с берегов Англии. Так, подтверждая такие качества юного Ричарда, как основательность и мужество, подмеченные Гиральдом, он сообщает еще и о таком, которое во всей полноте проявится несколько позднее, а именно, о его «красноречии»: Ричард в стихах Бертрана «за словом в карман не лезет». Заслуживает внимания и прозвище, которым он по трубадурской традиции наделяет Ричарда: господин «Да и Нет», Oc-e-No.

Причем так называл не только Бертран Ричарда, но и Ричард Бертрана, и на этом «Да и Нет» уровне Ричард общался с ним как с равным. Прозвище допускает различные толкования, как в смысле двуличия, так и в совершенно противоположном. Однако смысл, вкладываемый в него Бертраном, очевиден из контекста. В песне «No puosc mudar un chantar non esparja» говорится о Oc-e-No, который настолько преуспел в искусстве «trastomba», обмана, что Бертран опасается, разумеется, — метафорически — как бы тот не подсунул ему игральные кости с «plomba», свинцовой начинкой, как поступали отъявленные мошенники. Мы вновь оказываемся в сфере литературных условностей. Ведь нигде в героическом эпосе не осуждают героя, имеющего репутацию человека порядочного и надежного, лишь за то, что в нужный момент он прибегает к хитрости и лукавству, и, если при случае ему удастся кого-либо надуть, то это нисколько не умалит его достоинств. Применительно к Ричарду оба значения Oc-e-No представляются оправданными. Перед друзьями, вассалами, членами собственной семьи, так называемыми «домашними», даже перед слугами, он старался исполнять взятые обещания, и все они могли обоснованно считать его человеком слова. Всех, кто ему верно служил, он не оставлял в беде и гордился своей лояльностью по праву, как представляется. И, за некоторыми исключениями, чужая измена никогда не заставала его врасплох, что свидетельствует не только о его глубоком знании человеческой природы, но и о том, что он владел определенной шкалой ценностей. Рыцарская этика не была для него категорическим императивом — применял он ее различно в отношении друзей и врагов. Разумеется, Ричард не считал высшую политику самой подходящей областью применения высоких принципов гуманизма, и очень далеко от реальности предположение о том, что сама по себе ленная присяга могла гарантировать подлинную лояльность между сильными антагонистическими партиями. И обман (trastomba) Ричарда по отношению к Филиппу нам был бы весьма понятен, хотя в нем легче уличить последнего. Отчасти объясняется это установившейся традицией, а отчасти поведением самого Ричарда.

Подводя итог вышесказанному, остается добавить, что в Бонмулене Филипп выбрал не Генриха или Иоанна, а Ричарда вовсе не потому, что верил в добропорядочность последнего. Ведь в том же году Ричард назвал его лжецом. Еще не мешало бы взглянуть на ситуацию сквозь призму заключенного за год до этого, то есть в 1187 году, в Париже соглашения по Тулузе. И если Филипп действительно вмешался вопреки договору, то обвинения Ричарда правомерны, и тот в самом деле нарушил «долг дружбы». Если же Ричард лжесвидетельствовал, то тем самым разоблачал себя перед Филиппом как шулер. В любом случае, в Бонмулене между ними уже не могло быть доверия. Поэтому можно с уверенностью сказать: в ноябре 1188 года у Филиппа были политические, а отнюдь не сентиментальные причины принять решение помочь расчистить путь к трону законному, сильному, и поэтому потенциально опасному, наследнику.

Возможно еще одно предположение, так сказать, вторая гипотеза. Допустим: далеко не наивный, но запутавшийся в собственных интригах Филипп принял сторону Ричарда, так как из-за незнания истинного положения вещей понадеялся, что тот, в целом, по его мнению, человек ненадежный, все же сдержит слово и женится на Алисе. Определенную роль к тому же мог сыграть и личный интерес: его стесненное положение и средства принуждения, используемые французским королем, вполне могли бы создать впечатление политической расчетливости, которое неожиданно и болезненно исчезло после окончательного разрыва помолвки в Мессине в марте 1191 года, сильно уязвив самолюбие Филиппа. И если предположить в основе былых взаимоотношений между Ричардом и Филиппом именно такую подоплеку, то так называемый «обман» Ричарда был ни чем иным, как самообманом расчетливого и рассудительного Филиппа. Наиболее широко распространено мнение, что непримиримая вражда между Ричардом и Филиппом возникла именно «после Мессины». Однако совершенно не ясно, на чем же все-таки базируется подобное предположение, если исходить из того, что завзятого шулера побил его же оружием собрат по ремеслу.

Это влекло бы за собой допущение, что к моменту заключения Филиппом военного союза с Ричардом первоочередной задачей французского короля был брак последнего с Алисой. Но достижение этой весьма скромной цели, означавшее передачу анжуйцам в качестве приданого нормандского Вексена, на долгое время закрыло бы ему доступ на эту спорную территорию и тем самым вырвало бы у него из рук ключ ко всей Нормандии. Речь шла бы в подобном случае о такой политике по отношению к Плантагенетам, в основе которой лежало стремление к миру путем удовлетворения минимальных требований и сохранения status quo. Но это противоречит предшествующей захватнической политике в Бретани (1186) и Тулузе (1188), а также вторжению в Берри (1187 и 1188). И чтобы признать Филиппа одураченным, необходимо допустить, что он принимал официальную версию о причинах отсрочки свадьбы, то есть верил в желание Ричарда жениться на Алисе У Говдена, однако, имеется место, относящееся к январю 1188 года, из которого можно заключить, что у Филиппа были большие сомнения на этот счет: Генрих должен был вернуть ему Вексен, «si non fecent Ricardum… accipire sibi in conjugem Alesiam»[27]. Или летописец знал больше, чем открыто высказывал, и даже больше самого Филиппа? В любом случае только будучи крайне неосведомленным и совершенно безразличным человеком, Филипп не мог бы распознать намерений Ричарда. Будь он хоть чуточку недоверчив, даже исходя из предположения, что заключение брака и последующее урегулирование проблемы Вексена были его целью, он должен был бы заставить Ричарда прямо и открыто заявить Алисе о своих намерениях.

Таким образом, если мы все же решили считать обманутым именно Филиппа, подходим к третьему предположению: по неведомым причинам он допустил политический просчет, не выдвинув в качестве условия своей поддержки требования немедленного брака Ричарда и Алисы. В Gesta и Chronica Говден приводит текст договора, и из той его части, где речь идет об Алисе, следует, что Генрих обязан отпустить ее не к самому Ричарду, но к назначенному им представителю, а к нему она сможет попасть лишь после его возвращения из Святой Земли. При этом о самом браке, пусть даже со ссылкой на будущее, ни слова. Такое решение вопроса, за которым мог стоять только Ричард, должно было совершенно однозначно подсказать Филиппу истинные намерения его союзника. В одном из отрывков у Дицето можно обнаружить еще более подозрительную формулировку: Генрих должен передать Алису либо архиепископу Кентерберийскому и Руанскому либо графу Вильгельму Мандевилльскому, ставшему при Ричарде верховным судьей Англии, то есть так или иначе она должна быть вверена одному из главных высокопоставленных лиц Анжуйской династии. Практически это означало бы, что весь крестовый поход ей пришлось бы просидеть в Руанской байте в ожидании окончательного решения своей судьбы, которая была совершенно неопределенной. Здесь говорится, что монархи «post redditum a peregrinatione juxta consilium regis Francorum tradetur nuptai colloquandi»[28]. Итак, по возвращении из крестового похода ее брат, король французский, мог выдать ее замуж по своему усмотрению. Но как об этом могла зайти речь, если с ней был обручен его союзник, и одной из главных целей в борьбе против Генриха была именно передача Алисы Ричарду, чтобы он смог на ней жениться? Следовательно, в июне 1189 года Филиппу должно было быть совершенно очевидно, что браку, которого он так упорно добивался, не суждено состояться. Но, судя по тексту упомянутого договора, во взаимоотношениях Ричарда и Филиппа не чувствуется ни малейшей напряженности, напротив, вновь официально провозглашается «дружба», а это могло означать лишь то, что поведение Ричарда после победы над отцом, отразившееся в защищавших его интересы положениях договора, вовсе не было для Филиппа чем-то неожиданным. И еще меньше он должен был себя чувствовать обманутым в 1191 году при разрыве помолвки.

Несомненно, и Ричард вел двойную игру. Поскольку в марте 1191 года в Мессине он по договору освобождался от своих обязательств перед Филиппом в отношении Алисы, ему необходимо было публично объявить о своих намерениях.

Мы должны придерживаться точных формулировок текста договора. В нем говорится, что Ричард волен жениться на ком пожелает, «non obstante illа conventione inter nos et ipsum facta de sorore nostra Aelois quam debebat ducere in uxorem»[29]. Описывая ситуацию, Говден добавляет, что и соответствующую присягу следует считать недействительной. Филипп освободил Ричарда «а fide et sacramentis et omni conventione quam cum illo fecerat super matrimonio contrahendo inter ilium et Alesiam sororem suam»[30]. Общим знаменателем приведенных выше цитат выступает достигнутая ранее между Филиппом и Ричардом договоренность, согласно которой последний должен был жениться на Алисе, что отсылает нас ко времени вступления Филиппа на престол, то есть к 1180 году. Что касается договора от 11 марта 1186 года между Генрихом II и его овдовевшей снохой, Маргаритой, вспомним о «carta compositionis»[31] между Генрихом и Филиппом по финансовой компенсации и новому варианту решения вопроса о праве владения Вексеном, где помимо всего прочего содержалось требование принесения Ричардом присяги. В 1186 году было также заключено письменное соглашение по данному браку, но контрагентом французского короля выступает Генрих, а не Ричард. Но когда Ричард и Филипп заключали подобный «conventio»[32] между собой, неизвестно.

Попытаемся теперь выяснить, имеются ли более основательные сведения о столь часто упоминаемой клятве Ричарда жениться на Алисе. На том, что подобное обещание все-таки было, настаивают французские источники, Ригор и Гийом Бретонский, а также опирающиеся на французские авторитеты Эракл и «Эрнуль», с английской же стороны Девиз и, как мы уже успели убедиться, Говден. Не забудем и Бертрана де Борна. Главные английские хронисты: сам Говден, Дицето, Гервасий и Гиральд, довольно подробно информирующие нас о конференциях 1188 — 1189 годов, ничего, однако, не знают о каких-либо сделанных там публичных обещаниях Ричарда жениться на Алисе. Так что эта клятва, заведомо ложная, должно быть, была принесена в частной обстановке. Если мы спросим себя, каким временем датируют названные источники принесение клятвы, то вырисуется интересная ситуация. Французские источники, обычно не отличающиеся большой точностью, упоминают о ней в связи с разногласиями, возникшими между королями в Мессине, не уточняя даты. Эракл и «Эрнуль» единодушно переносят ее на время после коронации Ричарда, Девиз ограничивается указанием на «dudum»[33], что примерно должно означать период времени до приезда в Мессину новой невесты Ричарда Беренгарии. Говден и вовсе не приводит никаких дат. Из уже не раз упоминавшейся строки Бертрана о Наваррском брачном проекте Ричарда, к которому мы еще вернемся, кроме всего прочего следует, что к 1188 году Ричард не только уже дал такую клятву, но уже и успел ее нарушить. Кроме этого, у нас нет ни единого подтверждения того, что в тяжелые для себя дни накануне перехода на сторону Филиппа, Ричард клятвенно обещал тому жениться на его сестре. И весьма показательно, что во французских источниках ни разу не устанавливается зависимость между принятым Филиппом в ноябре 1188 года решением помочь Ричарду отстоять его наследственные права в борьбе против Генриха II и данным Ричардом ранее обещанием женитъся на Алисе. И это весьма важно для уяснения мотивов поведения Филиппа в Бонмулене.

Смысл этой уже примелькавшейся клятвы не совсем ясен, в тот же период было множество иных клятв.

В Бонмулене Ричард приносит ленную присягу на верность всех материковых владений французской короне. К Алисе это expressis verbis[34] не имеет никакого отношения. Но, поскольку, воспользовавшись удобным случаем, Филипп выдвигает от имени Ричарда требование к Генриху II передать тому Алису, и тот соглашается, современники событий вполне могли бы предположить связь между двумя обязательствами. С hominium связанная fides включала эти обязательства; при этом она исключала возможность того, что один и тот же человек берет на себя новое обязательство лишь затем, чтобы освободиться от прежнего. «Histoire de Guillaume le Marechal», представляющая собой смесь правды и вымысла в то сомнительное время, сообщает о том, что еще перед Бонмуленом Ричард, в обстановке совершенной секретности, приносит присягу на верность французской короне, как ленник всех своих материковых владений, а в ходе официальной встречи королей как раз ничего существенного и не произошло, если не считать отказа Генриха передать Ричарду свои владения. В биографии Вильгельма Маршалла, написанной в стихах, Алису и вовсе выводят из игры, но вновь упоминается об этой ленной присяге, как о принятой тайно и еще до Бонмулена.

Насколько реальные взаимоотношения между вассалом и сеньором не соответствовали строго правовым нормам и литературным идеалам, до какой степени вся ленная система была выхолощена и насколько формально относились к принимаемым на себя обязательствам, становится совершенно очевидно, если поближе познакомиться со всей последовательностью присяг. Необходимость в них возникала бы в связи с договором между Генрихом II и Маргаритой, заключенным 11 марта 1186 года, если бы не было присяги Ричарда, а удалось осуществить вариант, согласно которому Иоанн женился бы на Алисе и получил бы за это Аквитанию. Тогда Иоанну пришлось бы вначале присягнуть Филиппу на верность ему Вексена. Филипп мог бы впоследствии потребовать от Ричарда hominium за Нормандию, поскольку, став герцогом Нормандским, он таким образом превратился бы в сюзерена Иоанна, владельца Вексена. При определенной уступчивости со стороны Ричарда король французский имел бы в своем распоряжении вполне законные возможности применять по отношению к Плантагенетам традиционную политику «разделяй и властвуй». Еще Иоанн должен был бы принести ленную присягу Филиппу на верность Аквитании, которой бы его наделили для того, чтобы сделать приемлемым для французского короля зятем и, разумеется, без оговорки о верности Ричарду, сюзерену по Аквитании. В конце концов и самому Ричарду пришлось бы in capite присягнуть Филиппу на верность Аквитании французской короне, что от него уже давно требовали, ведь, в отличие о Нормандии, герцогом Аквитанским он был уже не первый день, причем таким же полноправным герцогом, как и его отец, который, разумеется, обязательно потребовал бы от Ричарда и Иоанна принесения клятвы верности ему contra omnes homines[35]. И если бы самой природе Иоанна не была чужда верность, то в этой ситуации ему пришлось бы научиться изменять, чтобы не быть растерзанным враждующими партиями. Так политическая необходимость приводила к правовой абсурдности. Большое число одновременно существующих сюзеренов и наличие многосторонней ленной зависимости лишали понятие присяги на верность всякого политического смысла. Лишь самые наивные из числа присутствовавших в Бонмулене могли полагать, что в силу самой ленной присяги, которую Ричард принес Филиппу, он должен был питать к нему глубоко личное чувство преданности, тот же, кто был в состоянии извлечь из этого политические выгоды, мог закрыть глаза на глубокую пропасть между теорией и практикой вассальных отношений, чувствуя себя при этом знатоком природы этого благородного чувства. И как всегда, пропаганда адресовалась простакам, актеры, задействованные в главных ролях к их числу отнюдь не относились.

И еще клятвы: акт капитуляции, подписанный в июне 1189 года, содержит требование к Генриху принести от homines terrае[36] клятву в том, что он отпустит Алису к Ричарду после возвращения того из Святой Земли и что до этого момента она останется под надзором одного из знатных вельмож, выбранного Ричардом из пяти претендентов. Короли, разумеется, сами не приносили присяг, которые, однако, произносились от их имени, и в подобном случае их вассалы также приводились к присяге. При рассмотрении обстоятельств заключения данного договора не следует забывать, что возвращение Генриха из крестового похода никем не ставилось под сомнение. Возможно также в нем шла речь о том, что Алиса будет передана Ричарду через сорок дней после его возвращения из крестового похода, это совпадает со сроком, в течение которого, по свидетельству Эракла и «Эрнуль», Ричард клятвенно обещал жениться на Алисе.

Любопытно, наконец, узнать мнение Ригора и Гийома Бретонского по поводу новой клятвы, которую должен был дать в Мессине Ричард. Они сообщают, что Филиппа сильно рассердило, что Ричард не вместе с ним, то есть в середине марта 1191 года, а совершенно неожиданно лишь в августе (!) хотел отплыть из Мессины в Акку. И Филипп становится в позу — только если тот отправится вместе с ним, он сможет жениться на Беренгарии. Если же он не желает немедленно отправляться в путь, пусть женится на Алисе. Вероятно, Филипп надеялся: выполни Ричард его требование, он не только бы оскорбил свою новую невесту, приезд которой ожидали со дня на день, но и просто не имел бы возможности на ней жениться хотя бы какое-то время. Обратимся к основательному и обстоятельному Ригору, чье описание ситуации также представляется полностью неясным. Если понимать его в том смысле, что Ричард принес две клятвы, то это может означать лишь одно: сначала он пообещал жениться на Алисе, а затем поклялся Филиппу отплыть вместе с ним в Акку. Но напрашивается вполне логичный вывод: освобождение от обязательства жениться на Алисе было получено взамен на обещание одновременно отправиться в Палестину. Но тут выясняется, что Ричард не сам давал клятву, ибо к тому времени он уже был королем. Филипп же потребовал от его представителей по принесению присяги, известных аквитанских мятежников Готфрида Ранконского и вице-графа Шатоденского, чтобы те сдались ему в плен, поскольку Ричард якобы вынуждал их действовать вопреки данной ими клятве. Примечательно, что этот же Готфрид в ноябре 1190 года появляется в списке свидетелей, удостоверяющих договор Ричарда с Танкредом Сицилийским, то есть, он в это время находился вместе с королями в Мессине, а вице-граф Шатоденский, пока Ричард был лишь герцогом Аквитанским, не мог привлекаться для принесения присяги от имени Ричарда, так как еще не был его вассалом. Упрекающие Ричарда в клятвопреступлении главные французские источники подробно освещают лишь ту клятву, которая связана с условиями отправления в крестовый поход и которая, быть может, действительно являлась частью Мессинского договора.

Так много всего вокруг проблемы клятв. Но, как ясно из приведенного выше материала, нет никаких доказательств того, что среди многочисленных клятв, принесенных Ричардом в пуатунский период, была хоть одна, касавшаяся Алисы. Так что трудно говорить о прямом обмане Филиппа. Остается лишь заподозрить потерю соответствующих документов, а если пойти дальше, то и причастность к этому самого Ричарда. Но ничего подобного о передаче Ричарду Генрихом VI английского лена мы не найдем и в солидных источниках, которые нельзя упрекнуть в чрезмерной доброжелательности к Ричарду и на которые ссылается Говден. Да и детальное изучение иных документов, к которым Ричард и вовсе не мог иметь доступа, убеждают в том, что, даже если бы нашлись эти якобы утерянные договоры, они едва ли добавили что-либо существенное к вырисовавшейся ситуации.

Здесь следует еще упомянуть об одном курьезе, который встречается сразу в двух источниках и который значительно усложнял положение Ричарда, предоставляя в руки Франции крупные козыри. Речь шла о том, что тот уже состоял с Алисой в браке. В уже упоминавшейся песне «S’ieu fos aissi», написанной в 1188 году, Бертран, всеми правдами и неправдами подстрекая Филиппа к войне, перед тем как помянуть клятвопреступника Ричарда и его наваррскую принцессу, приводит следующие аргументы: если, мол, тот забыл свой справедливый гнев из-за потерянных земель, то пусть, по крайней мере, вспомнит о своей сестре, которая по прихоти «maritz orgolhos»[37] так долго сидела в девках и не могла познать радостей супружеской жизни. Как известно, Бертран был поэтом и любил впадать в крайности, но смущает другое: нечто подобное, хотя и в более пространном изложении, можно встретить еще у одного поэта — автора исторического эпоса Philippidos Гийома Бретонского. У него Ричард сообщает французскому королю в Мессине буквально следующее:

Ipsa (Алиса) quidem nupsit mihi per sponsalia tantum,

Nil ultra; nec earn novi camaliter unquam[38].

И если на Алисе он был женат формально, — состоял в «незавершенном» браке, — то с Беренгарией он уже в священном союзе сочетался бы плотью, и поэтому такой брак был бы нерасторжим. Невольно приходит на ум едкое замечание Девиза о том, что по дороге на Кипр и до самой свадьбы Беренгария, которая пробыла какое-то время вместе с Ричардом в Мессине, «возможно», была еще девственницей.

Надо сказать, что во второй половине XII века церковное право еще строго не разграничивало помолвку и сам брак. Господствовало мнение, что половая связь, которой предшествовало взаимное волеизъявление партнеров о вступлении в брак, создавала презумпцию законного брака. И кто действительно стремился не давать повода для того, чтобы его считали женатым, тот должен был не только воздерживаться от половых сношений с невестой, но еще лучше, особенно в том случае, если та уже не девственница, вообще держаться от нее на почтительном расстоянии. И то, что Алиса содержалась под строгим надзором Генриха и даже после его поражения была передана не Ричарду, избавляло того от возможных подозрений. В свое время одна единственная ночь, разумеется, брачная, решила судьбу второго, уже нерасторжимого брака Филиппа. Благодаря папе Александру III, который был учеником Грациана, в обиход вошла довольно либеральная точка зрения относительно того, какой брак считать нерасторжимым. «Matrimonium initiatum»[39], то есть чисто договорный брак, мог быть расторгнут, тогда как «matrimonium consummatum»[40], состоявшийся брак, — уже нет. И если нас иногда поражает количество «разводов» в средние века, то этому в значительной мере способствовало существование непреодолимых препятствий к браку по причине родства и свойства, и для получения предлога для аннулирования нежеланного брака в родословных всеми правдами и неправдами задним числом отыскивались эти связи. В соответствии с доктриной противников Грациана, Петра Ломбардского (скончавшегося в 1160 г.) и молодой Парижской школы, в итоге потерпевшей поражение, между «sponsalia per verba di futura»[41], помолвкой, и «sponsalia per verba de praesenti»[42], самим браком, проводилась четкая грань. Полнота или неполнота заключения брака здесь уже не играли никакой роли, и недвусмысленное волеизъявление о заключении брака могло быть аннулировано лишь особым папским разрешением. А выдавать или не выдавать подобное разрешение, зависело целиком от папы, который таким образом получал в свое распоряжение мощное орудие политического давления. Нетрудно догадаться, что один и тот же случай мог в зависимости от обстоятельств рассматриваться как sponsalia per verba di futura, то есть как помолвка, в том смысле, какой мы вкладываем в это слово в наши дни, и как «matrimonium initiatum», то есть как вполне законный брак, что окончательно стирало любые вообразимые различия. Несомненно одно: ни один источник не заподозрил Ричарда в том, что его брак с Алисой состоялся.

Различная терминология, встречающаяся в источниках, объясняется не только тем, что авторам не было знакомо тогдашнее семейное право или их довольно смутным о нем представлении, или их приверженностью той либо иной доктрине, но и тем, конечно, что таким образом они могли по своему желанию превратить помолвку в нерасторжимый брак. И это вполне понятно, ведь политическим противникам нужны толкования, на которых можно построить убедительные обвинения в адрес своего врага. Но бросается в глаза то, что Ригор и Гийом Бретонский в Chronica, а также профранцузски настроенный Гервасий для определения статуса Алисы используют термин uxor (супруга) там, где бы мы ожидали увидеть sponsa (невеста). Выражения, встречаемые у других летописцев, не позволяют провести четкую дифференциацию, однако Говден в уже цитировавшемся описании Мессинского договора недвусмысленно дает понять: между Ричардом и Филиппом возникали отношения super matrimonio contrahendo[43]. Брачное соглашение было, таким образом, лишь составлено, а значит автор однозначно считает Ричарда только женихом.

Если мы хотим выяснить, какие правовые обязательства на самом деле возникли в 1169 году в Монмерейе, придется ограничиться текстом приведенного выше договора. Сам Мессинский договор ничего не объясняет в этом отношении, а в акте о капитуляции 1189 года, как уже указывалось, нет ни единого слова о данном браке. В одном из писем Александра III 1176–1177 годов в адрес легатов, в котором по ходатайству Людовика VII он требует от Генриха II либо отослать Алису домой, либо незамедлительно женить на ней его сына, встречаем, наконец, определение, датируемое 30 апреля 1177 года, которое можно рассматривать как официальный «matrimonium complendum».[44] И Генрих должен был позаботиться о том, чтобы довести брак «до завершения», а это, как очевидно, могло означать лишь то, что он уже был «начат». Подобная постановка вопроса, которая вовсе не удивительна для Александра III, была бы правомерной лишь в том случае, если бы Ричард уже состоял в браке с Алисой, но в браке расторжимом, «matrimonium initiatum». В одном из более поздних папских посланий, а именно, в письме папы Иннокентия III, написанном в 1198 году, сказано, что Филипп упрекал Ричарда в том, что тот в свое время «бросил» Алису («sororem ipsius dimiseris»[45]), что могло в равной степени относиться как к супруге, так и к невесте. Впрочем, в 1169 году Ричард и Алиса, — ему было на ту пору двенадцать, ей — девять, — вполне могли сами взять на себя супружеские обязательства. Возможно, намеренно созданная путаница вокруг «помолвки» и «брака» и заставляли Ричарда в 1188 году буквально извиваться ужом.

Перед Ричардом встала дилемма: хотя он и не желал брать Алису в жены, ему все же необходимо было заполучить ее в свое распоряжение, хотя бы для того, чтобы помешать Иоанну жениться на ней в его отсутствие, ведь тот после смерти Генриха автоматически получил бы поддержку Франции в борьбе за английский престол. Алису нельзя было ни оставить у его отца, ни вернуть Филиппу, и уж ни в коем случае нельзя было брать ее к себе, иначе он мог оказаться с ней в нерасторжимом браке. И он нашел выход, который заключался в привлечении четвертой стороны, доверенного лица, которое к тому же было вассалом Генриха, а именно, архиепископа Руанского, под надзором которого Алиса должна была находиться ровно столько, сколько длился бы крестовый поход. Второе навязчивое желание Ричарда заключалось в том, что он, как и отец, не хотел расставаться с Вексеном. И в крестовый поход он рвался не в последнюю очередь потому, что это позволяло на какое-то время отсрочить войну с Филиппом. В этом он был единодушен с отцом. Ведь едва ли он смог бы избежать войны, открыто заявив, что не желает жениться на Алисе, да еще и не собирается уступать Иоанну Аквитанию, с тем, чтобы тот женился на Алисе и таким образом полюбовно решил вопрос о сохранении Вексена в составе анжуйского государства. Кроме того, Ричард не мог предать огласке и связь отца с Алисой. Публичное обвинение Генриха хотя и создало бы согласно каноническому праву непреодолимое препятствие для брака и явилось бы удобным предлогом, позволяющим Ричарду избежать нежеланного союза да и сделало бы его невозможным для Иоанна, но и послужило бы Филиппу прекрасным оправданием для объявления войны. Из-за того, что, благодаря Генриху, вопрос о Вексене был неразрывно связан с вопросом о наследии английского престола, Ричарду и пришлось лавировать, но не между своим отцом и Филиппом, поскольку отца он не обманывал, как мы уже успели убедиться, а между Филиппом-союзником и Филиппом-противником. Ему предстояло сделать из врага помощника в борьбе против отца, чтобы защитить общие стратегические анжуйские интересы с помощью тех, против кого они были направлены. Абсурдный альянс, в котором оказался Ричард, был результатом абсурдной политики поддержки Филиппа, которую вел перед этим Генрих в ущерб интересам собственного дома.

И в этой ситуации Ричард разрабатывает стратегию борьбы с отцом, которая в своей однозначной двусмысленности достаточно последовательна. Чтобы не создалось впечатления, будто он не хочет жениться, Ричард прибегает к тактике проволочек. Такой же была и тактика Генриха, и поэтому она не выглядит новой, но вот действия Ричарда и Генриха разительно отличались друг от друга. Если последний хотел таким образом надолго избавиться от войны, надежды на что, однако, не оправдались, то Ричард желал лишь отложить ее начало на более подходящее для него время — до возвращения из крестового похода. В отличие от Генриха, у которого решительно не было никаких оправданий политике проволочек, маневры Ричарда по отсрочке свадьбы имели под собой самые законные основания. И желание исполнить высокое религиозное призвание, пренебрегая личными интересами, и более того, подавляя в себе все плотское, могло лишь сделать честь видному полководцу крестового похода. И раз уж Алиса могла двадцать лет ожидать свадьбы, то может подождать и еще немного — ничего не попишешь. Ведь в обстановке общего ажиотажа вокруг крестового похода обычным делом для женщин стало ожидать своих мужчин. И в отличие от отца, Ричард прекрасно знал, как делать дела тихо и без лишних свидетелей, в чем мы уже успели убедиться.

Не следует, однако, игнорировать тот факт, что Ричарду это удавалось лишь потому, что Филипп умело и охотно ему подыгрывал. Но это нисколько не умаляет дипломатических способностей Ричарда. И будь он в действительности аполитичным сорвиголовой, каким его начиная с XIX века изображают историки, Ричард наверняка совершил бы массу ошибок. Подобной характеристике Ричарда мы главным образом обязаны замечаниям, которыми буквально напичканы отдельные места у Гиральда. Хотя прямо нигде не утверждается, что полководческие таланты Ричарда вредили политическим, средневековые биографы считали это самоочевидным и не вызывающим сомнений. И совершенно в духе литературного противопоставления, построенного на контрасте, рисуется чисто схематическая картина: Филипп предстает трезвым и рассудительным политиком, тогда как Ричард — импульсивным и непоследовательным воякой. Если бы это соответствовало действительности, он наверняка бы не сдержался и выступил с разоблачением связи своего отца с сестрой Филиппа хотя бы на одной из многочисленных конференций, созывавшихся в последние годы жизни Генриха, а не стал бы дожидаться наиболее благоприятного случая, каким стала встреча в Мессине. Но, будучи достаточно проницательным, в чем не должно быть никаких сомнений, он наверняка догадывался, что и Филипп видит его насквозь. И как только ему стали ясны причины, побудившие того к партнерству, он понял, что поддержку Филиппа можно получить без уступок и не прибегая к несправедливости. И если бы он не опасался, что с помощью Иоанна отец может лишить его наследства, и если бы опасность исходила лишь со стороны Филиппа, уступки и отказ от земель были бы и вовсе излишни. Да и подписанный Генрихом акт капитуляции доказывает, что Филипп и Ричард на самом деле были равноправными партнерами. И в их совместное владение как гарантия исполнения Генрихом подписанного договора перешли завоеванные территории, Леман и Тур, а после смерти последнего 6 июля 1189 года Филипп сразу же вернул Ричарду все совместно завоеванные земли. Анжуйско-французские войны, предшествовавшие борьбе с Генрихом, и поход Ричарда на Тулузу требовали теперь правового урегулирования. Мы знаем, что именно тут Ричарду удалось осуществить свое главное стремление. Как сообщает Дицето, повествуя о состоявшейся в 1180 году конференции в Бонмулене, Ричард выступил на ней против взаимного возврата завоеванных территорий и восстановления довоенного status quo из корыстных побуждений, поскольку по своей значимости Каор и К верю и не шли ни в какое сравнение с завоеваниями Филиппа в Берри. И их он сейчас уступает французскому королю — речь шла о баронствах Иссуден и Грасэ, — тогда как ему была возвращена Шатору, главная крепость Берри, и оставлены завоеванные в ходе тулузского похода 1188 года земли. От Оверни он отказался, что позволило на время крестового похода устранить старый спорный вопрос. Поскольку по акту капитуляции Генрих обязан был выплатить репарации в сумме 20000 марок, Ричард в качестве его правопреемника принял это обязательство на себя, добавив еще 4000 марок. Таким образом, и это вполне отвечало взаимным интересам, были оплачены расходы Филиппа на войну, которую тот вел в интересах Ричарда. Судя по записям в Pipe Rolls, относящимся к этому периоду, весьма вероятно, что последний действительно выплатил Филиппу указанную сумму сполна.

Как могли бы сложиться в 1189 году отношения между Филиппом и принцем из рода Плантагенетов, опасавшимся за свое наследство, наглядно демонстрирует договор, заключенный между Иоанном и Филиппом в 1194 году. Поддержка французского короля, которая полностью отвечала интересам последнего, иначе тот бы ее никогда и не оказал, стоила тогда не только Вексена, но еще и всей восточной Нормандии и значительных территориальных уступок по остальным материковым владениям. И тут обнаруживается различие между реалистической оценкой интересов врагов, идущих на союз из корыстных соображений, точнее, ради удовлетворения собственных нужд, и столь же неразумным, как и неблаговидным образом действий.

Стратегии Ричарда Филипп противопоставляет свою собственную, но, также стремясь отложить неизбежный военный конфликт на более удобное время, он имеет в виду совершенно иное — ему нужно было отправить Ричарда как можно дальше от Франции. И переломным моментом в его взаимоотношениях с последним становится неожиданное объявление Ричардом о своем решении отправиться в крестовый поход, сделанное в ноябре 1187 года. И если до этого он долго и упорно наседал на Генриха, добиваясь признания тем его прав, то теперь Филипп увидел перед собой возможность вместо трудного и долгого приступа добиться победы единым решающим ударом. Таким образом, его выступление на стороне Ричарда и удивительная уступчивость не имеют ничего общего ни с наивностью и робостью, ни с политической слабостью и близорукостью. Его расчет исключительно прост и беспроигрышен. Из английских источников (Девиз, Ньюбург, Коггесхэйл) явствует, что едва ли кто верил в возвращение Ричарда из крестового похода, и, необходимо признать, по тем временам это было вполне естественно. Ричард же недвусмысленно дал понять, что не покинет страну, не получив от отца гарантий наследства, даже более того, потребовал, чтобы и Иоанн принял участие в походе. И если дело сводилось лишь к тому, чтобы выпроводить Ричарда из страны, вполне понятно, почему Филипп был заинтересован в предоставлении тому всех возможных гарантий и старался быть с ним как можно обходительнее. Но перед Бонмуленской конференцией он не мог предвидеть конкретной ситуации, того, что Генрих скончается еще до отъезда Ричарда и ему из-за этого самому придется принять участие в крестовом походе. Пока на английском престоле сидел Генрих, маловероятно было увидеть английского короля среди крестоносцев. И отказ Генриха от участия в крестовом походе давал Филиппу прекрасный повод тоже отказаться от своего обета, и тогда, разумеется при отсутствии поблизости Ричарда, мог пробить его исторический час в судьбе Франции. Со смертью же Генриха его шансы возглавить список убитых в священной войне стремительно возросли, так как избежать участия в походе, пусть даже самом краткосрочном, теперь не представлялось никакой возможности. И дело было не столько в том, что приходилось считаться с общественным мнением и не рисковать потерей благосклонности церкви, гораздо важнее было усыпить бдительность Ричарда. Ведь в случае одностороннего и ничем не мотивированного отказа Филиппа от участия в крестовом походе, Ричард, приложивший столько усилий для укрепления своего положения, скорее всего и сам бы остался дома. Тогда бы все политические спекуляции Филиппа утратили всякий смысл.

Хотя и до и во время крестового похода Филипп только о том и думал, как бы добиться свободы действий во Франции, не следует считать, что, принимая решение в Бонмулене, ему удалось учесть все детали и просчитать ситуацию на много ходов вперед. Скорее всего, первоначально он возлагал все надежды на физическую смерть Ричарда и лишь потом, по пути в Акку стал прорабатывать варианты политической ликвидации своего противника, если тот попытается его перехитрить. Вернемся теперь к мотивам, побудившим Филиппа к совместному выступлению с Ричардом в 1188–1189 годах против Генриха. Ведь именно потому, что его политика поддерживала полную неопределенность в отношении престолонаследия, Генрих препятствовал участию Ричарда в крестовом походе. Вот почему его необходимо было устранить с политической арены. Но Ричард был далеко не глуп и, разгадав намерения Филиппа, тем не менее не стал отказываться от участия в крестовом походе. В отличие от Филиппа он верил в свое благополучное возвращение, и, поскольку он действительно вернулся живым и не растратил своего политического авторитета, колоссальные расходы, которые понес Филипп ради осуществления своего плана, дали лишь весьма скромные, а главное, непрочные результаты и только помогли третьему лицу, избранному в качестве орудия политической борьбы, Генриху VI, реализовать свои дерзкие замыслы.

И все же Филипп опасался, что Ричард в последний момент передумает отправляться в поход. Поэтому он продолжает обхаживать Ричарда и после того, как тот становится королем. В ходе встречи, состоявшейся между Шомоном и Три в непосредственной близости от Жизора 22 июля 1189 года, Филипп намекает Ричарду, что не мешало бы вернуть Вексен. Это было чистой формальностью, но очередной раз подтверждает, что договор о капитуляции Генриха им понят отлично: никакого брака между Алисой и Ричардом не предвидится. Ричард ответил на дерзкое требование, заметив, что собирается жениться на Алисе, и дал тем самым понять, что больше не желает обсуждать эту тему. Филипп отнесся к этому с пониманием, поскольку осложнение взаимоотношений было ему не на руку, Ричард же в какой-то связи с Жизором пообещал ему присовокупить к военным репарациям уже упоминавшиеся 4000 марок. Ничто не омрачало видимости полнейшего взаимопонимания. Для всех Филипп уже отказался от Вексена, так, по крайней мере, представлялось Бертрану де Борну. Вопрос об Алисе и Вексене вновь возник лишь в марте 1191 года. Обстоятельства, которые привели тогда к заключению договора, отдельные пункты которого уже упоминались, будут рассмотрены в другом месте. В данном случае для нас важны территориальные вопросы. Хотя некоторые места свидетельствуют о достигнутом компромиссе, в важнейших моментах налицо существенные разногласия. В нашем распоряжении есть главные источники — копия оригинального документа XIV века, а также краткое изложение важнейших положений договора в Gesta и Chronica Говдена, у Дицето и Девиза. Все они сходятся на том, что Ричард принял на себя обязательство выплатить 10000 марок. Как отмечает Говден, Ричарду пришлось бы при этом еще и отступиться от Вексена, хотя упомянутый выше документ, а также Дицето и Девиз утверждают прямо противоположное. По ряду причин утверждение Говдена на этот раз представляется очень далеким от истины. Там, где речь вдет о 1192 годе, читаем, что сразу же после своего возвращения во Францию Филипп представил в сенешальство и дворянам Нормандии документ, согласно которому Ричард возвращал ему Вексен, и потребовал немедленной его передачи. Речь, по всей видимости, идет о фальшивке, с помощью которой он надеялся без особого труда завладеть Вексеном, что ему, однако, не удалось. Именно этот подложный документ, должно быть, и лег в основу описанного Говденом положения дел А о том, что это была фальшивка, убедительно свидетельствуют следующие аргументы. Чего тогда бы стоила многолетняя борьба Ричарда за Вексен? И за что же он тогда заплатил 10000 марок, как не в качестве финансовой компенсации за Вексен? К тому же в качестве причины разрыва помолвки Ричард приводит веское каноническое препятствие к браку — affinitas — свойство в результате предосудительной половой связи, и готов представить свидетелей, которые подтвердят истинность его слов. По этой причине рассматривать указанную сумму в качестве отступных за разрыв помолвки абсурдно, поскольку речь теперь шла не о его нежелании вступить в брак, а о невозможности брака. Так что вообще не было никаких причин платить эти деньги, да и выпускать из рук столь опасный документ, если у него и в мыслях не было отказываться от Вексена. Эго явно противоречило бы его принципам не брать на себя никаких обязательств. Но нет документальных доказательств того, что сразу после своего возвращения из Германии он возобновляет борьбу за Вексен. Говоря об этом времени, Говден сообщает еще об одной чрезвычайно важной уступке Филиппа в вопросе верховной власти в Бретани. Ричард добился признания Филиппом принадлежности Бретани Нормандии, благодаря чему герцог Бретонский, который рассматривался как предполагаемый наследник английского престола, подчинялся только герцогу Нормандскому, которым был сам Ричард, и не мог самостоятельно вступать в какие-либо отношения с французским королем. Это означало отказ Филиппа от экспансионистской политики в Бретани, где в 1186 году после смерти брата Ричарда Готфрида между Филиппом и Генрихом возникает спор о праве на опекунство над его детьми Артуром и Элеонорой. Господство над Бретанью для безопасности анжуйских владений было тогда не менее важным, чем закрепление Вексена за Нормандией.

Помимо всего прочего Мессинский договор содержал статью о разделе наследства Ричарда по женской линии и двойной вассальной зависимости, что вполне соответствовало установившимся во Франции традициям. Не имея сыновей, Ричард решился пойти на уступку, которая тут же обернулась ему во вред в связи с Бретанью. Интересы Филиппа нашли отражение в положении, гласившем, что в случае смерти Ричарда, которой, быть может, оставалось ждать не так уж и долго (если бы все пошло по плану Филиппа) и отсутствия у него прямых наследников мужского пола, Вексен должен был перейти к Франции. Этот пункт прекрасно демонстрирует, как, отказываясь от Вексена, Филипп надеялся избежать его реальной потери. Так что речь здесь вновь может идти не о политической слабости, а, скорее, о дальнозоркости.

В остальном были подтверждены потери Ричарда в Берри и Оверни, а также приобретения в Тулузе.

Таким образом, в этом договоре мы видим настолько взвешенный и соответствующий актуальным интересам документ, что к упомянутым статьям нельзя отнестись иначе, как с полным доверием. Решающим аргументом в пользу отказа Филиппа от Вексена может служить письмо, отправленное Ричарду в 1198 году Иннокентием III, в котором папа, резюмируя мнения английской и французской делегаций, предлагает свой способ урегулирования конфликта. Если бы Филипп мог каким-либо образом обосновать с помощью договора свои притязания, он наверняка бы сослался на него. Но тогда, как и в современной французской аргументации причиной агрессии Филиппа называется не нарушение Ричардом договора по Вексену, а по-прежнему речь идет о том, что он, якобы, «бросил» Алису. В правовом отношении это был уже несостоятельный аргумент, поскольку договорное соглашение о расторжении помолвки, или matrimonium initiatum, принадлежит к числу значительнейших событий в Мессине. Но Филипп все же не был тем тонким и остроумным «правоведом», каким его рисует Картелльери, его биограф, с равным успехом сражавшим своих врагов оружием параграфов и военным мастерством, в отличие от Ричарда, который, по его мнению, мог только орудовать мечом. Напротив, нарушения договоров Филиппом нетрудно разглядеть даже сквозь восемь веков, и, надо сказать, что он не гнушался никаких пропагандистских трюков, сколь бы примитивными они ни казались. Алиса оставалась его излюбленнейшим козырем, который не только всегда можно было пустить в ход, но и придержать при случае. Так в Риме противная сторона могла смело утверждать, что Филипп все же отказался от Вексена за упоминавшиеся 10000 марок. В конце концов, французская делегация не могла заявить будто их король отказывался от Вексена лишь в расчете на скорую смерть Ричарда и уже действовал в этом направлении, а договор был заключен из ошибочных посылок и в силу этого недействителен. Хотя доподлинно неизвестно, заплатил ли Ричард эти деньги на самом деле, но также неизвестно и о каких-либо нареканиях с французской стороны по этому поводу.

И прежде чем Алиса окончательно исчезнет из нашего повествования, необходимо сказать несколько слов о ее дальнейшей судьбе. В 1193 году Филипп делает попытку освободить ее из Руанской башни, но осада города потерпела неудачу. Чуть раньше он предлагает ее женатому Иоанну, и, как можно предположить, в качестве супруги. 20 августа 1195 года, вскоре после того, как Филипп, наконец, освобождает ее из-под власти Ричарда, она выходит замуж за Вильгельма III Понтейского, верного сподвижника французского короля. Своего приданного, графства Ю и города Арке в Нормандии, захваченных Филиппом в отсутствие Ричарда и вскоре отвоеванных последним, она так и не увидела при жизни. Более того, вскоре после свадьбы владения ее супруга, расположенные между Нормандией и с 1197 года союзной Ричарду Фландрией, превращаются в поле битвы. Таким образом, Алиса надолго, как никогда прежде, приблизилась к своему бывшему жениху. Она оставила дочь Марию.

Вернемся теперь от 1191 года, ознаменовавшего собой конец политики уступок Филиппа, в те времена, которые источники и историки считают периодом относительного взаимопонимания — точка зрения, не вызывающая возражений, — если вспомнить о его предпосылках. Филипп стремился не дать Ричарду ни малейшего повода для отказа от участия в крестовом походе. Недоверие наблюдалось с обеих сторон. В конце концов дело дошло до того, что они стали «заглядывать друг другу в карты», как образно заметил Бертран де Борн. Ричард принимает соответствующие меры на тот случай, если в его отсутствие Филипп начнет войну, о чем пойдет речь в следующей главе, Филиппа же терзают страхи, что Ричард либо вовсе не выступит в поход, либо досрочно из него вернется — интересный случай проекции своего стиля поведения и приписывания другим своих черт характера, — что так или иначе говорит не в его пользу. И снова мы слышим обвинения Филиппа в адрес Ричарда, которые изобличают самого французского короля. В письме Филиппа Ричарду, написанном в октябре 1189 года, и в договорах, которые были заключены по вопросам организации крестового похода, вновь и вновь подчеркивается необходимость одновременного выступления. Филипп боялся опередить Ричарда даже на один переход, хотя, выступив первым, он мог бы нажить значительный политический капитал. Эго подтверждает то место у Ригора, где говорится о различных сроках отплытия из Мессины в Акку. Не зная далеко идущих планов Филиппа, трудно было бы понять его нервозность. В конце концов, именно Ричарду и по вполне понятным причинам следовало опасаться нападения Филиппа на Вексен или на другие его владения. Но какой агрессии мог ожидать Филипп от задержавшегося во Франции Ричарда? Ведь не мог же он вообразить, что тот, пока он сам сражается в Палестине во славу Господню и, быть может, свою, предпочтет разорять Иль-де-Франс? Скорее он боялся не Ричарда-агрессора, а Ричарда, отказавшегося от крестового похода. Если из-за недоверия к нему тот предпочел бы остаться дома, то это бы означало жалкий крах всей его политики, как прошлой, так и будущей. Из «дальновидной» она в единый миг могла превратиться в непростительно близорукую. И могло оказаться, что в Бонмулене он и вправду поставил не на ту лошадку. Инициатива перешла бы к Ричарду, и Филиппу пришлось бы только защищаться. И ему оставалось лишь надеяться на то, что Ричард все же пойдет в поход, тревога же объяснялась тем, что заставить его сделать это он не мог.

Барбаросса только что умер. Ричард и Филипп — единственная надежда христианского мира — 1 июля 1190 года выступили из Везеля в Бургундии в великий поход. И начиная это трагическое для многих его участников предприятие, ни один из них не думает о завоеваниях в Святой Земле, а только о войне между собой на своих землях. Не против Салах ад-Дина шел в поход Филипп, а против Ричарда. Тот же в самом деле хотел воевать с неверными, и ему просто некогда было сосредоточить свое внимание исключительно на Филиппе. При этом он, разумеется, прекрасно понимал, какие ставки в этой игре, и его реакция послужила Филиппу впоследствии поводом упрекнуть Ричарда в том, что именно из-за его надменности он был вынужден прервать свое участие в крестовом походе. Насколько это соответствовало действительности, неизвестно до сих пор.

КОРОЛЬ АНГЛИИ

Вернемся к первому гаду правления Ричарда, короля английского, отмеченного, с одной стороны, подготовкой к крестовому походу, а с другой — укреплением власти ввиду предстоявшего отъезда. Когда 20 июля 1189 года в Руане Ричарду вручили герцогский меч и он был провозглашен герцогом Нормандским, Иоанн уже был зачислен в его свиту, и в качестве престолонаследника его никто больше не рассматривал. Ричард был сразу же признан преемником своего отца во всех анжуйских владениях. И без особой спешки — перед самой своей коронацией он едва не отправился усмирять валлийцев — Ричард въезжает в Лондон.

Тем временем его мать, присягнув на верность новому королю, объявляет всеобщую амнистию и аннулирует все акты произвола старого короля. И первым делом Ричард не только возвращает Элеоноре, которой шел уже седьмой десяток, личную свободу, потерянную после неудачного мятежа против Генриха в 1173 году, но и предоставляет ей полную свободу действий. Прибытие 13 августа в Англию нового короля было встречено всеобщим ликованием, поскольку с ним связывались радужные надежды на будущее. И эти настроения становятся вполне понятными, если вспомнить, сколь многие тогда вновь обрели права, утерянные при Генрихе И. Но волну общего радостного возбуждения, поднявшуюся по вполне объективным причинам, подгонял, разумеется, еще и сильный ветер иллюзий, как вполне естественных в подобных случаях, так и специально поддерживаемых Ричардом: он превратился в само воплощение любезности и стал удивительно чуток к любым просьбам.

Коронация состоялась 3 сентября 1189 года в Вестминстерском аббатстве. Один из уже знакомых нам летописцев, Дицето, прислуживал во время церемонии, другой, Говден, скрупулезно описал торжественную процессию: вывод Ричарда из его личных покоев представителями высшей духовной и светской знати, вынос символов королевской власти, а также главные обряды: королевскую клятву, сакральный акт помазания головы, груди и рук. Весьма показательно характеризует самосознание будущего правителя то, что Ричард сам взял корону с алтаря и вручил ее архиепископу Кентерберийскому, который и возложил корону ему на голову.

Отныне он становился королем Англии, Ричардом I. Однажды было подсчитано, сколько времени он фактически находился в своем королевстве. Как оказалось, всего четыре месяца осенью 1189 года и два — весной 1194 года. По имеющимся сведениям, прибытие на коронацию было третьим пребыванием взрослого Ричарда в Англии. До этого он лишь ненадолго приезжал сюда на Пасху в 1176 году и на несколько недель в Рождество 1184 года — Генрих, конечно же, приложил немало усилий, чтобы держать наследника престола подальше от английской политической арены. Уже в самой непродолжительности пребывания Ричарда на острове национальная историография усматривала пренебрежительное отношение к своему королевству, и это лишний раз подтверждает несправедливость госпожи Истории, которая тем не менее превратила Ричарда не больше и не меньше как в национального героя Англии. Современный взгляд на историю анжуйского государства только подтверждает правильность выбора Ричардом приоритетных направлений политики, поскольку не Англия, а французские владения державы, пребывавшие под постоянной угрозой нападения, были, и с этим уже никто не спорит, истинным центром политической борьбы. К тому же, как мы еще убедимся, Ричард занимался делами Англии не только во время пребывания на острове. И если впоследствии он возлагает административные функции по управлению страной на пользовавшегося всеобщим уважением Хьюберта Уолтера, это не только свидетельствует о правильном выборе, но и подчеркивает его серьезное отношение к своему островному королевству — он сознательно выбирает лучшего из лучших. Да и то обстоятельство, что после стольких мытарств и вопреки всем проискам врагов Англия беспрекословно встречает своего пропавшего короля, не лучшее ли доказательство правильности избранного им в 1189–1190 годах и продолженного впоследствии курса на стабилизацию политической обстановки в стране. С другой стороны, нетрудно понять, как пришел к своей негативной оценке государственной деятельности Ричарда Стаббс, которому мы обязаны этим устоявшимся мнением. Все дело в том, что он крайне некритично воспринял выводы, содержавшиеся в определенных источниках, которые, в свою очередь, сами не устояли перед соблазном предпочесть мнение предвзятых историков мнению летописцев. И хотя было очевидно, как много фактического материала не знали, да и не могли знать, Ньюбург или Девиз, не говоря уже о Гиральде, он все же согласился с их общим мнением. Впрочем, и в остальных источниках зачастую невозможно обнаружить глубокого анализа сложной ситуации, сложившейся после отъезда Ричарда, что не позволяет рассматривать их авторов в качестве компетентных судей в отношении превентивных и ответных мер, к которым пришлось прибегать Ричарду. Даже сам Говден, хотя и находившийся в тот решающий 1191 год далеко от Англии, упрекал наместника Ричарда Лоншана в том, что «даже» Иоанна он ни во что не ставил. С другой стороны, сообщенные им многочисленные подробности, наряду с выдержками из документов, какими буквально пестрят труды Дицето и Гервасия, подтверждают предположение о том, что, полученная на их основе общая картина более соответствует действительности, чем свидетельства современников. Несмотря на различие точек зрения, рассматриваемые нами главные источники объединяет то, что все они сходятся на признании действий короля более основательно продуманными, чем то могло показаться на первый взгляд. Когда же речь идет о разоблачении чисто финансовых махинаций, они справляются с этим довольно успешно, в то время как политические декларации они часто принимают за чистую монету.

Наделенный всей полнотой власти, на которую мог рассчитывать король Англии в то время, обладавший большим личным авторитетом и заранее увенчанный лаврами бесстрашного крестоносца, Ричард теперь мог взяться за решение двух важнейших задач. Обе они тесно переплетались: с одной стороны, успех крестового похода зависел от того, удастся ли ему заложить прочные основы своей власти и обеспечить надежные источники финансирования этого мероприятия, с другой стороны, нельзя было придумать ничего лучшего в качестве гарантии своего будущего положения, чем вернуться домой победителем. И хотя риск гибели был высок, Ричард нисколько не сомневался в своей победе в заморском походе. Нельзя же, в конце концов, применять к нему критерии более поздних эпох и упрекать короля-крестоносца в том, что, оставшись дома, он мог бы добиться большего, чем вдали от него. Вопрос, скорее, следует поставить так: могли ли король и его страна позволить себе крестовый поход в тот непростой в политическом отношении момент? И туг следует сказать, что анжуйское государство при Ричарде было способно на это. И единственное, что осталось незавершенным и что пришлось отложить из-за крестового похода, так это завоевание Тулузы. Но это едва ли подняло бы шансы государства на выживание после смерти Ричарда, как, впрочем, и «реформы в Англии» — единственный критерий оценки прежних английских историков. Понятно также и то, почему он с самого начала не сделал приоритетом своей государственной программы защиту нормандского Вексена.

В 1189–1190 годах государственная деятельность Ричарда заключалась в неустанном поиске все новых источников финансирования крестового похода и систематическом решении всех возникающих конфликтов, а также в создании такого политического порядка, который бы отвечал сложным требованиям ближайшего будущего. Что касается финансирования, то Ричарду вскоре стало ясно, что ему не обойтись «саладиновской» десятиной — всеобщей податью, введенной его отцом в 1188 году. Он добился у папы привилегии получать отступные с тех, кто, сгоряча дав обет участия в крестовом походе, хотел взять его назад. Он был заинтересован в том, чтобы, как сообщает Девиз, взять в поход лишь боеспособных мужей, с прочих Ричарду достаточно было получить деньги. Все это осуществлялось в настолько широком масштабе — похоже, никто до этого не придавал столь серьезного значения финансовому аспекту подготовки крестового похода, — что, как утверждают источники, избранная королем фискальная политика позволила в кратчайшие сроки собрать огромные суммы. При этом, в отличие от последующего сбора выкупов, вовсе не приходилось прибегать к насилию. Кроме того, существовали еще и обязательные общинные поборы на приобретение лошадей, экипировки, а также строительство кораблей, причем крупномасштабные военные приготовления были экономически выгодны городам, и крупные денежные суммы вносились добровольно. Столь эффективный и быстрый способ привлечения денежных средств, затрагивавший широчайшие слои населения, был далеко не нов: он основывался на распродаже титулов, должностей, имений, проще говоря всего, что мог предложить король, включая и его милость. Новым был внушительный размах подобных сделок и то, что они рассматривались как богоугодное дело, благодаря чему удалось использовать — и это имело немаловажное значение — мощную покупательную способность духовенства в пропагандируемых им самим целях. Чего при этом действительно не было, так это продажи должностей в буквальном смысле этого слова, то есть чисто товарно-денежных отношений без примеси политики, поскольку Ричард меньше всего хотел передавать власть в руки тех, кто мог предложить лишь самую высокую цену. Такие люди, как Лоншан, Уолтер Руанский или Хьюберт Уолтер получили высшие должности не благодаря своему кошельку — Лоншану доверили королевскую печать за 3000 фунтов, хотя другой претендент давал за нее на 1000 фунтов больше, — принцип был совсем иной: король сам отбирал тех, кому мог доверять, а уж потом брал с них плату. И те охотно платили за предоставляемые им полномочия суммы, которые вполне могли себе позволить.

Когда же случалось обратное, то есть, предложение опережало королевский выбор и высокой должности добивались исключительно из честолюбивых побуждений, правила игры, разумеется, менялись. Ярким примером в этом отношении может служить королевский родственник епископ Гуго дю Пуисэ Данхемский, церковный иерарх, любивший пожить на широкую ногу и принимавший участие в возведении кафедрального собора. Отказавшись от участия в крестовом походе, он купил себе графство Нортумберленд, дополнив таким образом духовную власть, которой пользовался в том регионе, еще и светской, — ситуация, которую Ричард мог только приветствовать на шотландской границе, так как епископ с уже почти сорокалетним стажем был крупной политической фигурой. Говорят, вспоминая этот случай, король шутя сравнивал себя с искусным художником, который одним мановением руки превратил старого епископа в молодого графа. Гуго дю Пуисэ приобрел еще немало имений у короны, но его устремления были направлены к вершине политической власти — он хотел стать верховным судьей и в конце концов стал им. Но эту должность епископ занимал недолго. Вскоре окрепший политически Лоншан вытеснил его с поста верховного судьи. И так как тот неожиданно быстро смирился с этим, нетрудно было догадаться, что сам король не желал больше соблюдать достигнутую договоренность. Более того, Лоншан конфисковал еще и его недавно приобретенные имения, и хотя Ричард отчасти заступился за него, Гуго дю Пуисэ в итоге остался ни с чем, и его ненасытная жажда власти и приобретательства были использованы лишь в рамках широкомасштабной кампании по опустошению карманов нации. Как ни странно, но его отношения с Ричардом от этого совершенно не пострадали — они и в дальнейшем оставались такими же теплыми. По записям в Pipe Rolls видно, что епископ Данхемский на Михайлов день 1190 года, то есть спустя год после своих покупок, был должен казначейству 2000 марок, из чего можно заключить, что причиной многих конфискаций последних приобретений, сделанных там, где только представлялся случай, могла быть просрочка платежа, и Лоншан действовал, вероятно, строго по указанию короля, которого, естественно, не удовлетворяли неисполненные платежные обязательства. Ему нужны были реальные деньги, наличными, немедленно и как можно больше. И это могло бы отпугнуть немало потенциальных покупателей. Многим казалось, что бледный, тучный, со множеством мыслимых и немыслимых болячек, измотанный бесконечными походами король, каким его изображает Ньюбург, распродавая все налево и направо, и сам уже не верил в свое возвращение. Многие усматривали в складывавшейся ситуации исключительную возможность повыше вскарабкаться и побольше нахватать, и их расчет нельзя назвать неверным, поскольку покупную цену, казалось, сполна уже и не требовалось платить. Однако король, как обнаруживает Ньюбург, оказался хитрее и воспользовался спекуляциями спекулянтов себе на пользу.

Так или иначе, но вскоре всем стало ясно, что речь идет вовсе не об огульной распродаже короной должностей и имений. И пусть нас не вводит в заблуждение остроумное замечание Ричарда о том, что он бы продал и Лондон, если бы подвернулся приличный покупатель. Как мы уже убедились, Лоншан возвращал королю не только попавшие не в те руки должности, но и поместья, причем большую часть из них он затем вновь пускал в оборот. Почему он так поступал, в общем-то не совсем понятно. Кроме чисто финансовой, можно допустить еще несколько причин: самодурство, о котором часто упоминается в источниках, страх утратить контроль над страной, реакция на криминальные действия или подозрения в криминальных намерениях тех, кто был лишен собственности, а может быть, секретная директива самого короля. Как сообщает Девиз, король в то время пробуждал у всех обращавшихся к нему просителей надежды на удовлетворение их жалоб и отсылал их назад к Лоншану, снабжая сопроводительными письмами обнадеживающего содержания. Нередко случалось, что в тяжбах обе стороны козыряли королевскими письмами в свою пользу. Это могло истолковываться по-разному — как проявление милости, в тех случаях, когда не было оснований отказывать в ней просителю, либо передачу дела на рассмотрение в обычные судебные инстанции или делегирование права на принятие решения верховному судье. Однако в особо важных случаях специальные уполномоченные короля зорко следили за тем, чтобы королевская воля истолковывалась верно. Имеется ряд бесспорных доказательств дублирования писем, когда вслед любезным посулам летели письма с недвусмысленными приказами. Поэтому следует весьма скептически относиться к утверждениям о том, что подобные противоположные изъявления монаршей воли могли вносить путаницу в английскую административную систему. Глава правительства Лоншан прекрасно понимал желания короля, а когда перестал, — не почувствовал, что время подавать в отставку, — то в сложившихся обстоятельствах это уже не играло никакой роли. Несомненно и то, что подобная практика значительно осложняла ему исполнение обязанностей. Необходимо признать и то, что Ричард сам в значительной мере способствовал его падению, поскольку ему удобно было иметь в лице Лоншана своеобразного козла отпущения и ненавистного для всех обиженных вымогателя, а сам он как бы стоял в стороне и в ознаменование предстоявшего отъезда раздавал милости направо и налево. Впрочем, это было вполне в духе его жизненных установок — быть добрым королем для как можно большего числа подданных. В конце концов это помогло сместить с должности сыгравшего свою роль верховного юстициария, и уход Лоншана действительно никак не отразился на репутации королевской власти. Удивительно, сколь многолик был тот, кому так часто приписывали «multum iratus»[46]. Но кроткое лицо Ричарда столь же подлинно, как и гневное. Из сообщений Гервасия о кентерберийском конфликте, происшедшем в первый год правления Ричарда, мы узнаем, что он был недоволен монахами Церкви Христа, открыто их запугивал и не скрывал этого. Знаем и о постоянном гневе, который вызывал у него его сводный брат Готфрид, назначенный епископом Йоркским, да и чего можно было ожидать, ведь все эти стычки происходили в «придворной» обстановке, то есть в атмосфере двусмысленности.

Факты, известные из других источников, вносят определенные коррективы в описание коварной игры в кошки-мышки, которую, со слов Гиральда, вел Ричард с ничего не подозревавшим Готфридом. Данного автора, бывшего придворного Генриха II, перешедшего после смерти последнего на службу к Ричарду, тем не менее, следует считать человеком, близко знакомым с придворными манерами. В его Vita Galfridi читаем, как после очередной ссоры Готфриду через третьих лиц становится известно, что король готов простить его, если тот пожертвует на крестовый поход, и как, узнав о твердом обещании Готфрида сделать это, Ричард любезно встречает его, ни словом не обмолвившись о деньгах, и как на следующий же день, когда он покидает двор, к нему посылают вице-канцлера с напоминанием поскорее внести обещанную сумму, а именно, 2000 марок, и как, не сумев собрать нужной суммы, Готфрид возвращается домой, и король вновь встречает его радостно, полагая, что тот привез с собой деньги, но, когда на следующий день оказывается, что это не так, Ричард вновь становится холодным и неприступным, даже не пытаясь скрыть своего недовольства.

Как мы уже установили, по крайней мере одной из причин политики лишения должностей и конфискаций, проводимой Лоншаном, был скрытый нажим на него со стороны Ричарда, нуждавшегося в средствах, и это подтверждается тем, что после отстранения его от должности верховного судьи, он остается канцлером и пользуется расположением короля. А в 1194 году Ричард избирает иной путь возвращения ранее розданных поместий, причем более радикальный. Вернувшись из Германии, он, по сообщению Ньюбурга, объявляет покупателям 1189–1190 годов, что уплаченные ими суммы были только займом, предоставлявшим им лишь право пользования, так что в тех случаях, когда внесенные средства превышают амортизационные отчисления, он готов возместить остаток, а о процентах на вложенные деньги не могло быть и речи, поскольку это было запрещено церковью. Но, поскольку для этого следовало представить расчет, никто, по-видимому, не воспользовался таким предложением. Эта версия возвращения и перераспределения проданного перед крестовым походом встречается лишь у единственного автора, но если до нас не дошли стенания толп людей, лишенных таким образом собственности, то, должно быть, существует какое-то объяснение того, почему мошенничество на государственном уровне рассматривалось лишь как оправданная обстоятельствами финансовая операция. Надо сказать, когда речь шла о хороших деньгах, Ричард никогда не стеснялся в выборе средств. Так, в 1198 году начинают использовать новую печать, так как старая, якобы, затерялась, и теперь надо было поставить ее на все до того выданные документы, естественно, уплатив за это пошлину. Это коснулось всех обладателей привилегий, но и такая фискальная уловка принимается безропотно. Еще, как известно, в 1194 году в Англии разрешаются рыцарские турниры, запрещенные до этого из-за опасения возможных беспорядков, и со всех пожелавших принять в них участие взималась подать. В этой связи мы узнаем о специальных военных налогах и о социально-революционной агитации, проводимой в 1196 году в Лондоне неким Вильгельмом Фитцем Осбертом по прозвищу «длиннобородый» и пользовавшейся успехом у бедноты, на плечи которой богатые горожане пытались переложить всю тяжесть государственных налогов. То, что удовлетворение потребности Ричарда в деньгах не встречало больше сопротивления, объясняется не только его укрепившимся положением, но, — и в этом ему не могут отказать даже его самые заядлые критики, — всеобщим пониманием того, что средства нужны были не для ведения роскошной жизни, а для достижения всеми признанной цели. Без приличной финансовой поддержки не могло быть и речи о существовании политически активного королевства да и масштабы деятельности целиком зависели от этого фактора.

Среди мероприятий Ричарда, направленных на обеспечение стабильности государства, важное место занимало решение кадровых вопросов, призванное подчеркнуть преемственность и непрерывность королевской власти и превосходство государственных интересов над личными. Как свидетельствует Говден, новый король оставил на службе верных слуг своего отца и в целом ряде случаев даже исполнил данные Генрихом II обещания. Вот ярчайший пример тому: Вильгельм Маршалл во время поединка между отцом и сыном сразил коня под будущим престолонаследником. И новый король наградил его за верность старому, женив на наследнице Пембрука и Стригвила, выполнив тем самым обещание Генриха II. Так мужественный, но бедный и уже немолодой рыцарь неожиданно становится самым богатым графом Англии, Уэльса и Ирландии и успеет еще верой и правдой послужить Иоанну, закончив жизнь регентом юного Генриха III. Награждая верных слуг своего отца, что вовсе не было само собой разумеющимся, Ричард между тем наказывает трех предателей из центральных районов Анжу, в последний момент оставивших его отца, чтобы присоединиться к престолонаследнику. За свое предательство они поплатились потерей имущества. Новый режим не вознес к вершинам власти, как это зачастую бывает, и личных фаворитов нового государя. Те же рыцари из свиты герцога Аквитанского, кто достиг богатства и положения в обществе — как, например, Андрэ Шовнинский, который, женившись на наследнице Шатору и Дэоля, получил в свое распоряжение важную пограничную область Берри, — обязаны этим не измене старому королю, а достоинствам, подобным тем, которыми обладал Маршалл, да и сам Ричард. Но, раздавая милости, Ричард не руководствовался лишь сыновним пиететом. В данном случае исполняя свое обещание, он ущемляет интересы Бодуэна Бетюнского — соперника Андрэ Шовнинского, хотя по воле Генриха II на названной наследнице должен был жениться Бодуэн Бетюнский. Тому же была обещана равноценная замена в самом ближайшем будущем, и вскоре он получает графиню и графство Омаль. Возвращение графу Лес-терскому его прежних владений, незаконно отобранных Генрихом II, также лишний раз подтверждает, что далеко не все решения старого короля рассматривались как неприкосновенные. Кроме перебежчиков, в немилость попадали и нечистые на руку чиновники: большинство шерифов и верховный судья Генриха II Ранульф Глэнвилль и анжуйский сенешаль. Королевскую милость они смогли себе вернуть лишь после уплаты крупных денежных штрафов. Решая финансовые вопросы, новое правительство проявляло отчетливое стремление навести порядок и в области права. Разумеется, в сложившейся ситуации выдвигаемая правовая концепция полностью отвечала интересам короля и моральная ценность его вассалов рассматривалась с точки зрения их полезности. В результате довольно значительное число своих подданных Ричард просто обманул — всех получивших от него жалованные грамоты, не имевшие никакой реальной ценности, по-видимому, считая, что их лояльность обусловлена корыстью и не особенно доверяя им, — на высокие должности же назначал лишь тех, кто успел доказать свою принципиальность. Для этого требовалась не только широта взглядов и умение поступиться своими личными симпатиями, но и государственная мудрость: в конце концов верность находящемуся вдалеке и только что пришедшему к власти монарху была прежде всего ничем иным, как делом принципа. Наверное, он прекрасно отличал подобных людей от прочих, и в Itinerarium особо подчеркивается его знание людей, выражавшееся в способности видеть насквозь своего собеседника, хотя, как мы уже успели убедиться, при назначении на ответственные должности он руководствовался не интуицией, а опытом. Значение этих качеств тем более очевидно, если представить себе последствия, которые могла вызвать ошибка: похоже, несмотря на многолетнее знакомство с Бекетом, Генрих II так до конца и не узнал его. Возможно, замечая в нем лишь недюжинные способности и преданность, он видел этого человека лишь с одной стороны, а именно, как прекрасного канцлера, но Бекет-архиепископ горько его разочаровал. Ричарду удалось избежать подобных разочарований. Впрочем, свобода церкви, которую отстаивал Бекет, уже давно перестала быть актуальной темой.

Столь же обычным, как и раздача светских званий, было для Ричарда и принятие решений о назначении на церковные должности: формально на должность епископа или аббата назначал капитул, и этот порядок неукоснительно соблюдался, но выбор делался по рекомендации короля. При Генрихе II епископские должности могли годами оставаться не занятыми, а все полученные доходы отходили к нему, Ричард же этой возможностью получения денег не пользовался, более того, следил за тем, чтобы назначения происходили как можно скорее, чем и снискал похвалы клерикальных хронистов. Но это лишний раз подчеркивает преобладание политических интересов над чисто меркантильными. Ему, безусловно, было важно иметь в духовной администрации на местах своих людей, и он стремился свести к минимуму вероятность назначения на высшие церковные посты во время своего предстоявшего отсутствия. На церковном соборе в Пайпуэлле, где производились серьезные персональные назначения, 16 сентября епископства Винчестера, Лондона, Солсбери и Или получили новых пастырей. При этом только последнее досталось homo novus[47] и фавориту Ричарда — его канцлеру Лоншану, тогда как во главе остальных трех епархий встали те, кто своим возвышением были так или иначе обязаны прежнему режиму. Так Лондон был отдан Ричарду Фитц Неалу, известному нам по книге «Dialogue de Scaccario», а Солсбери — Хьюберту Уолтеру, также занимавшему высокий пост в прежней государственной администрации и к тому же родственнику влиятельного Глэнвилля. Последнее назначение имело далеко идущие последствия, так как это был первый шаг в карьере человека, сконцентрировавшего в последние годы жизни Ричарда в своих руках огромную власть и чувствовавшего себя уверенно и в годы правления Иоанна. Примечательно, что, подобно Маршаллу, он не демонстрировал свою преданность новому королю и выступал против назначения Готфрида архиепископом Йоркским, во-первых, поскольку эта должность в свое время предназначалась ему самому, во-вторых, потому что слишком усердные настоятели кафедрального собора нарушили процедуру выборов. Поддерживал его в этом викарий Йоркский Гуго дю Пуисэ, опасавшийся утратить свои привилегии и имевший, благодаря своим связям, хорошие шансы на успех в случае подачи апелляции в Рим.

Назначение Готфрида в силу его личных качеств грозило стремительным обострением конфликта. Церковная карьера была фактически навязана ему Ричардом, и, как утверждает Гиральд, он противился ей изо всех сил, поскольку сам строил планы на корону. Принимая во внимание его жизненный путь и происхождение, надо отметить, что впоследствии он едва ли мог стать удачной альтернативой Иоанну- отличаясь лояльностью и мужеством, он был, однако, начисто лишен политического дара, слыл редким упрямцем и обладал талантом настраивать против себя всех без исключения и причем одновременно. Возможно поэтому он проигрывал все сражения, что, однако, не мешало ему после очередного поражения тотчас же снова ополчаться на всех своих врагов с завидным упрямством, не соразмерив своих сил и возможностей ввиду неспособности трезво оценить ситуацию. И поскольку его противники также не упускали ни малейшей возможности досадить ему, Йоркский капитул, в котором он верховенствовал, стал похож на постоянно клокочущий котел ведьмы. Разумеется, сводный брат был членом королевской семьи, и ему необходимо было обеспечить соответствующее происхождению содержание, поэтому во исполнение воли отца, Ричард и назначил его архиепископом Йоркским. Назначению в этот регион способствовало также то обстоятельство, что в семидесятых годах он отличился в сражениях с шотландцами. Несомненно, в это время Ричард был уже достаточно силен, чтобы подавить любую оппозицию и запретить обращение с апелляцией в Рим. Что он и сделал, но на встрече в Пайпуэлле все же попытался найти компромиссное решение: повысив в должности Хьюберта Уолтера, он передал ему доходы от приходов Гуго дю Пуисэ в Йоркском капитуле. То, что оказавшийся в изоляции Готфрид моментально воспротивился этому решению, Ричарда нисколько не волновало. Результатом этого был уже описанный конфликт между братьями — фарс между гневным кредитором и несостоятельным должником. Впрочем, никакого вреда для государства из последующих Йоркских треволнений не получилось. В борьбе против сторонников Иоанна во время пленения Ричарда Гуго дю Пуисэ и Готфрид оказались в одном лагере.

Наконец, наметился путь решения еще одного затянувшегося церковного конфликта, с которым не мог справиться Генрих II. Архиепископ Бодуэн Кентерберийский основал в близлежащем Хэкингтоне коллегиатскую церковь, что грозило снизить доходы монашеского капитула Церкви Христа от пожертвований мирян. Обе стороны стали прибегать в своей борьбе к насильственным методам, и монахи изо всех сил старались привлечь к себе внимание общественности. Естественно, все шло к неминуемому вмешательству папы, но Ричард, подобно отцу, вовсе не желал создавать прецедент, и уже находившийся в пути папский легат, как говорят, был остановлен в Дувре королевой Элеонорой, где она удерживала его до тех пор, пока не был достигнут компромисс. После предварительных переговоров, прошедших осенью, 27 ноября состоялся помпезный въезд Ричарда в Кентербери, где назначенная им арбитражная комиссия должна была уладить спор. Кентерберийский летописец Гервасий называет короля предубежденным интриганом, поскольку, как и следовало ожидать, он встал на сторону архиепископа. Ричард поддерживал принципы регулируемого государством епископата, тогда как монахи отстаивали римский универсализм. Но Ричард дал слово, что главные требования капитула — ликвидация неофитской коллегиатской церкви и отстранение от должности неугодного им приора — будут выполнены. Однако, перед тем как объявить о достигнутом соглашении, он счел нужным предупредить монахов, чтобы те не боялись: нужно уважать чувства архиепископа. За этим последовало оглашение решения третейского суда, в котором по существу признавалась правота архиепископа — ему было дозволено строить церковь повсюду и назначать своего приора. Ошеломленным монахам не оставалось ничего иного, как безропотно смириться с предполагаемым вероломством — жалобы были запрещены. Испытывая страх перед королем, — о чем мы слышим уже не впервые, — они повиновались приказу просить прощения у архиепископа. Однако, удовлетворив таким образом уязвленное самолюбие последнего, они узнали, что тот отказался от основания своей церкви и что неугодный приор будет устранен. Но проблема еще долгое время оставалась нерешенной,153 так как коллегиатскую церковь предстояло лишь перенести в другое место, но своего король достиг — на время крестового похода, в котором должен был принять теперь участие и архиепископ Бодуэн, конфликт терял остроту.

Оставался теперь вопрос защиты границ. Сразу же после смерти Генриха подняли голову валлийцы. Ричарда убедили, что с ними вполне могут справиться Иоанн и Лоншан, и действительно, валлийские князья вскоре подчинились и принесли ленную присягу Ричарду. С Шотландией дело обстояло гораздо сложнее. Король Вильгельм, плененный в 1174 году во время войны с Генрихом II, через год был вынужден признать себя вассалом английского короля, при этом его бароны и пограничные замки должны были отступиться от него. Нетрудно было догадаться, что при первой же возможности он попытается вернуть себе, утраченное, и не исключалось, что с целью реализации своих планов он пойдет на союз с Францией. Поэтому за 10000 марок Ричард отменил ленную присягу и 5 декабря 1189 года в Кентербери был составлен документ, признававший неправовой характер вынужденной ленной зависимости и узаконивающий ее отмену. Таким образом, был создан прецедент, — что небезынтересно в связи с будущей ленной присягой Ричарда на верность Англии Генриху VI, — для решения вопроса о вынужденной вассальной присяге. За свои английские владения Вильгельм, как и его предки, совершил hominium. Ожидалась, что подобное решение шотландской проблемы полностью оправдает себя в ближайшем будущем, во время отсутствия Ричарда. Но и в переговорах с шотландским королем Ричард не поступился своими политическими интересами: когда в 1194 году Вильгельм предложил ему, как сообщает Говден, 15000 марок за графство Нортумберленд, где находились важнейшие в стратегическом отношении замки, Ричард дипломатично отклонил его предложение как несвоевременное.

Где-то в середине декабря 1189 года Ричард переезжает в Нормандию. Высшую государственную администрацию он комплектует по принципу коллегиальности: должность верховного судьи поделили между собой Вильгельм Мандевилльский, граф Эссекский и Омальский, хорошо зарекомендовавший себя еще при Генрихе II, и епископ Гуго дю Пуисэ Даремский, светская и духовная фигура. Еще не раз Ричард назначит на одну должность сразу двоих. Особенно ярко этот подход проявился при передаче власти в 1191 году Уолтеру Руанскому, но, очевидно, король все-таки не считал разделение власти идеальным решением. Неизвестно, имел ли при этом Ричард в виду равноправное разделение власти между этими двумя государственными мужами, или епископу Данхемскому изначально отводилась лишь почетная роль, но, даже если предположить, что Вильгельму просто не хватило бы времени, чтобы сконцентрировать в своих руках всю полноту власти, все равно данное назначение формально отличается от последующих. По-видимому, Ричард остановил свой выбор в Пайпуэлле на этой личности, учитывая неотложность радикальных мер. И поскольку не нашел еще подходящего человека, которому можно было бы предоставить неограниченные полномочия вице-короля. Поэтому, рассматривая последующее назначение Лоншана, следует иметь в виду, что он был не первым выбором Ричарда, а вторым.

Коллегиальность исчезла в первый же день после отъезда Ричарда из Англии вследствие смерти Вильгельма Мандевилльского, коллега умершего ставил Ричарда в затруднительное положение. В конце концов он решился перейти на новый принцип правления: неограниченные полномочия Ричард предоставляет лояльному, надежному и решительному человеку, но им оказывается не Гуго дю Пуисэ, а бывший канцлер Ричарда в Пуату Вильям Лоншан. Так новоизбранный епископ Илийский, ставший недавно еще и английским канцлером, назначается 12 марта 1190 года верховным юстициарием. И предстоит еще объяснить, следует ли рассматривать те месяцы, которые прошли со дня смерти Вильгельма Мандевилльского до назначения Лоншана, как взятое Ричардом время на обдумывание: после того, как весной 1190 года Ричард добивается назначения Лоншана еще и уполномоченным папы римского в Англии, сомнений уже быть не могло — он полностью поддерживал своего первого человека, который теперь представлял одновременно и короля и папу. Своими решительными действиями — а его упрекали в том, что он использовал обе руки лишь для того, чтобы отбирать, и даже левой не раздавал милостей, причем того, чего не мог добиться как верховный судья, получал в качестве папского легата, — он вскоре начинает вызывать всеобщее недовольство, но коль скоро Ричард передал ему всю полноту власти, значит он хотел, чтобы канцлер — его никогда не называли верховным судьей — применял ее решительно. Хотя, расширяя полномочия Лоншана, Ричард не освободил от обязанностей Гуго дю Пуисэ, а только ограничил его компетенцию районом севернее реки Гумбер, чем, похоже, хотел лишь снять с себя ответственность в будущем. Из «Histoire de Guillaume le Marechal» мы узнаем, что в свое время, после разрыва с отцом, Ричард оставляет Лоншана своим представителем при французском дворе, где тот, несомненно, следил за тем, чтобы его господин знал о намерениях короля Филиппа. Можно предположить, что канцлер герцога Аквитанского был полностью посвящен в его французскую политику и к тому же имел прекрасную возможность изучить личность французского короля. Возможно, поэтому его карьера и была столь стремительной. Ричарду нужен был не только способный администратор и министр финансов для Англии, но и опытный дипломат, который мог бы понять и держать под контролем сложную динамику политических событий.

Несомненно, Лоншан был талантливым дипломатом, который с самого начала распознал намерения Иоанна, но в обстановке непрерывной травли он оказался неспособным управлять королевством, в котором король наделил его столькими финансовыми и административными обязанностями. И он нашел для себя выход в проведении политики железной руки. Не стараясь снискать чью-либо любовь, он упорно и ожесточенно отстаивал интересы своего господина, при этом не забывая как об интересах своего семейного клана, так и о своих собственных. Многое, в чем его упрекают, недоказуемо и, на наш взгляд, несущественно, так как было вполне в духе того времени: пристрастие к роскоши, чрезмерные личные расходы во время путешествий — в конце концов, многочисленный эскорт был необходим из соображений безопасности — высокомерие и пренебрежительное отношение к английским обычаям. Он был ненавистным «иностранцем», типичным «французом», хотя нам известно лишь о его нормандском происхождении и о том, что он был выскочкой. Тщедушный, горбатый, уродливый, он прослыл любителем мальчиков. Некоторые источники разделяют неприязнь к нему, вероятно, получившую распространение в народе, но другие относятся к Лоншану беспристрастно и даже доброжелательно. Девиз отдает должное его уму, с Дицето его связывала дружба и высокая образованность, Гервасий ценит Лоншана за покровительство монахам. Весной 1191 года епископы поддержали его, когда он после смерти папы Клементия III ходатайствовал перед папой Целестином III о продлении своего легатства, причем последний сохранил к нему свое расположение даже после того, как тот был отстранен от английских дел. Главный же недостаток его состоял, по-видимому, в том, что он полагался лишь на защиту Ричарда и потерял чувство меры, полагая, что прав и исполняет свой долг. Под конец службы он, несомненно, уже не мог отличить интересы короля и королевства от своего желания самоутвердиться. Отбиваясь от нападок со всех сторон, он истощил свои силы, но в глубине души не был готов примириться с потерей власти. После той службы, которую он сослужил Ричарду, пока тот находился в плену, Лоншан был удовлетворен тем, что в 1194 году король привлек к ответственности некоторых его старых врагов, а в 1196 году он вместо своего бывшего противника Уолтера Руанского был послан в Рим представлять королевские интересы. По дороге он умирает в Пуатье, и его смерть горько оплакивается.

Проследить в деталях процесс его «износа» следует не здесь; остановимся, однако, на некоторых событиях, имевших место уже после выступления Ричарда в крестовый поход, так как обстоятельства свержения Лоншана весьма существенны для оценки деятельности Ричарда. Выступал ли он инициатором или предоставлял другим свободу действий, беспечно полагался на судьбу или планировал все заранее, давал ли он противоречивые, сбивавшие всех с толку распоряжения, или действовал настолько умело, что никто, кроме тех, для кого они предназначались, не мог разгадать их подлинный смысл и благодаря этому их исполнению никто не мог воспрепятствовать — вот те вопросы, которые не в последнюю очередь связаны с событиями осени 1191 года в Англии, когда Ричард уже давно стоял лагерем в Яффе. Выполняя свои обязанности, Лоншан успел нажить себе до этого времени множество врагов. Уже сразу после своего назначения весной 1190 года он должен был принимать решения, связанные с еврейским погромом в Йорке, где своего апогея достигли бесчинства, начавшиеся в Лондоне в день коронации Ричарда и распространившиеся на ряд других городов. Лоншан отстранил от должности шерифа и принял меры против зачинщиков, среди которых оказались дворяне из свиты Гуго дю Пуисэ, которые, вероятно, таким образом решили продемонстрировать боевой дух крестоносцев, а заодно избавиться от своих кредиторов. В 1191 году усиливалась власть Иоанна: из Мессины он получает от брата послание, из которого стало ясно, что его не рассматривают в качестве наследника, и поэтому, собрав вокруг себя своих сторонников, Иоанн овладевает королевскими замками. А так как он принадлежал к королевской семье, многие видели в нем защитника от тирании канцлера. Его главным представителем становится епископ Ковентри Гуго Нонантский, продемонстрировавший современникам и будущему поколению талант демагога, написав циркулярное письмо против Лоншана. После свержения последнего он обнародовал длинный перечень грехов канцлера и с наслаждением описал бегство свергнутого Лоншана. От него мы узнаем о том, как, переодетый женщиной, тот якобы становится жертвой сексуальных домогательств одного рыбака. До этого борьба Лоншана с проявлявшим все большую строптивость Иоанном становилась все лихорадочнее, а с конца июля 1191 года она протекала под неусыпным оком Уолтера Кутанского, архиепископа Руанского, которого Ричард в феврале того же года отправил из Мессины с тайной миссией в Англию. При его посредничестве в конце июля между принцем и канцлером было заключено компромиссное соглашение о разграничении прав, причем Иоанну было обещано признание его в качестве престолонаследника в случае смерти Ричарда. Ввиду кажущейся недальновидности поведения и нерешительности многие летописцы отодвигают его в тень. Но вскоре своим обходительным стилем правления он заслуживает всеобщую похвалу. В отличие от своего предшественника, архиепископ Руанский был урожденным англичанином и при Генрихе II являлся хранителем государственной печати, к тому же в конце жизни последнего сыграл заметную роль в качестве посредника между отцом и сыном. В конфликтной ситуации, возникшей в Мессине, ему вновь представилась возможность доказать свои дипломатические способности.

Обильный поток жалоб на Лоншана, который настиг Ричарда в Сицилии, заставил его задуматься над изменением концепции государственной власти. Становилось очевидным, что Лоншану уже не справиться с оказываемым на него со всех сторон давлением. Ситуация крайне обострилась в середине сентября 1191 года после своевольного возвращения Готфрида из Йорка в Англию. И хотя он был связан клятвой в течение трех лет находиться вне пределов страны, ему удалось высадиться в Дувре. Правда, он был тут же схвачен людьми Лоншана, и, поскольку оказал сопротивление, к нему пришлось применить силу. Для Иоанна это послужило сигналом к выступлению. Искусно используя бекетовский синдром, под возгласы негодования, звучавшие по всей стране, устремляется он на защиту своего брата, церкви и вообще всех свобод против тиранов. Политически Готфрид был безобиден, и в течение нескольких недель, став на миг народным героем, он в этом качестве вновь обостряет спор главы английской церкви с кентерберийцами и взваливает на своего заступника Иоанна решение проблемы взаимоотношений Гуго дю Пуисэ и йоркцев. Так, выступив зачинщиком беспорядков, он оправдывает правильность предпринятой меры предосторожности — ссылки. Его неудача дала повод для созыва общего совета, на который Иоанн пригласил, кроме канцлера, епископов и баронов. Так, наконец, в отсутствие архиепископа Руанского и остальных юстициариев состоялось сведение счетов с Лон-шаном. 10 октября его вынудили подать в отставку, и Иоанну удалось добиться признания себя престолонаследником жителями Лондона. После принесения клятвы на верность Ричарду он получает клятву от них самих с оговоркой верности правящему королю. Но в образовавшемся вакууме власти ему не удалось осуществить задуманный прорыв к ее вершине, поскольку ко всеобщему изумлению Уолтер Руанский неожиданно предъявляет королевские полномочия, определявшие его преемником Лоншана. И смена власти происходит без осложнений. Иоанн, должно быть, был страшно разочарован, когда узнал, что целый год подрывал ничего уже не стоивший авторитет в политическом смысле мертвого человека.

Иным угодно усматривать в смещении Лоншана чуть ли не революционное выступление баронов, что-то вроде генеральной репетиции движения за «Великую хартию вольностей», однако то, что инициатива в этом вопросе исходила от Ричарда, доказывают имеющиеся в копиях документы. О намерениях короля можно судить по трем написанным в феврале 1191 года в Мессине письмам и по одному фрагменту из письма, относящегося к этому же периоду. Три из этих доказательств приводит Дицето, а одно письмо излагается Гиральдом, по содержанию и стилю оно почти идентично одному из тех, которые приводит Дицето. Письма эти подписывались «teste me ipso»[48], что уже само по себе подчеркивает их значимость. Незначительные отклонения в их содержании объясняются различием адресатов, но все они подчеркивают, что новое доверенное лицо, Уолтер Руанский, ни при каких обстоятельствах не должно подвергаться опасности. По существу их общий смысл сводится к лишению Лоншана власти. Таким образом, к категории любезных посланий с противоречивым содержанием их никак нельзя отнести.

Их основное различие лучше всего объясняется, если сгруппировать письма по их адресатам. Одни адресуются группе юстициариев — четырем баронам во главе с Вильгельмом Маршаллом, — согласно Гиральду, исключительно последнему. В письме, содержание которого передает Дицето, говорится о том, что к ним посылается Уолтер Руанский, доверенное лицо короля, и без его совета следует воздержаться от принятия каких-либо решений. Далее читаем: «Et si forte cancellarius noster negotia regni nostri juxta consilium praedicti archiepiscopi et tuum et aliorum praedictorum quibus curam regni nostri commisimus non tractaverit, praecipimus ut, secundum praedicti archiepiscopi dispositionem, tu et praenominati socii tui de omnibus agendis regni nostri tam de castellis quam de escaetis absque omni occasione faciatis[49]». Это означает: если канцлер не будет прислушиваться к советам архиепископа и коллегии юстициариев, то вся полнота власти в военных и финансовых вопросах должна перейти к этой коллегии, возглавляемой архиепископом. Лоншану, таким образом, отводится роль исполнителя приказаний, — что означало лишение его власти, — и далее подчеркивается, что в случае, если тот не захочет стать лишь исполнителем воли, то его необходимо вывести из состава правительства. Это письмо датировано 9 февраля 1191 года, в другом письме, из которого приводится лишь фрагмент, говорится о том же, однако уже без особого выделения роли архиепископа. Передавая содержание письма, датированного 20 февраля, Гиральд от себя добавляет, что такие же письма были пересланы и другим юстициариям, а также графам и баронам, что подтверждает и Дицето.

К другой категории относится письмо от 23 февраля 1191 года, главным адресатом которого, кроме Лоншана, были еще четверо юстициариев. После представления доверенного лица, Уолтера Руанского, и сообщения о том, что он послан в Англию, следует приказ: «Unde vobis mandamus et firmiter praecipimus, quatinus in procurandis negotiis nostris ejus consilio operemini; volentes et praecipientes quod quamdiu ipse erit in Anglia, et nos in peregrinatione Dei erimus, ipse pariter in omnibus cum consilio vestro, et vos cum suo»[50]. Лоншану строго предписывается прислушиваться к советам архиепископа, но приказ этот смягчается тем, что и архиепископ должен согласовывать свою деятельность с канцлером. Ни слова об отстранении от должности, никаких угроз. Это самое щадящее по форме письмо датировано самым поздним числом. К тому времени Ричард уже знал, как поведет себя Лоншан. Лейтмотивом всех жалоб на него была его непокладистость, бескомпромиссность. Так, не долго думая, он отстраняет от должности своего коллегу, Гуго дю Пуисэ, причем дошедшие до нас письма могут служить прекрасным доказательством того, что этим он вовсе не нарушает волю Ричарда, так как об разделении власти с епископом Данхемским нигде не говорится, И Лоншан, имевший достаточно доказательств доверия к нему Ричарда и привыкший читать между строк королевских писем, мог понять из этого лишь то, что какое-то время придется потерпеть вмешательство в его дела архиепископа. Ведь что иное все это могло означать, когда даже не определялась иерархия на случай возможных разногласий между ними. Но хотя само по себе письмо представляло собой неудовлетворительно составленную служебную записку, за ним, однако, стояло гораздо большее. Что именно, мы видели из специальных писем, посланных, так сказать, «непрямым» адресатам.

В общем, подобная «тактичность» при отстранении людей от власти довольно характерна для Ричарда, хотя гораздо важнее то, что у этого письма Лоншану совсем иное назначение — это была доверенность, выданная Уолтеру, которая наделяла его полномочиями и предназначалась для немедленного обнародования. Другие же письма, как мы уже знаем, были предъявлены только после отстранения Лоншана, и это указывает на их конфиденциальный характер. Впрочем, все они писались в критический момент. В феврале 1191 года предстояло расторжение помолвки Ричарда с Алисой, и можно было предположить, что французский король расценит это как повод к объявлению войны и в союзе с Иоанном постарается любыми путями дестабилизировать положение в Англии. Необходимо было также считаться с тем, что отбивавшийся от наседавших на него со всех сторон верховный юстициарий вполне мот не выдержать столь огромной нагрузки. Так что Лоншаном надо было жертвовать в любом случае. Но так как союз Филиппа с Иоанном был возможен лишь в будущем — Филипп тогда еще пребывал в Мессине, — то в поспешном отстранении Лоншана от должности необходимости не было, да и это позволило бы противнику «пристреляться» по новому правительству. Время еще терпело: Уолтер Руанский отправляется в путь из Мессины в феврале, едет не торопясь и прибывает в Англию только в конце июня. После этого он ждет еще три месяца, прежде чем объявить волю Ричарда. Понятно, почему не имело смысла угрожать канцлеру отставкой в случае неподчинения. Тайное просто стало бы явным, и задуманного эффекта добиться не удалось бы. Важно было отвлечь внимание противника на Лоншана, которому в свою очередь предоставлялось дополнительное время, чтобы он успел загнать себя на смерть. Смещение его с должности состоялось, когда Филипп возвращался из крестового похода. К концу 1191 года французский король был уже дома, и к этому времени в Англии появилось новое авторитетное правительство, которое не успело еще нажить себе врагов. Таким образом, время для смены в верхах было выбрано как нельзя кстати, и эта смена полностью отвечала требованиям времени.

Посмотрим теперь, как описывают эти события наши летописцы. В Gesta и Chronica Говдена говорится, что о распоряжении Ричарда отстранить Лоншана от должности общественность да и он сам узнали в сентябре 1191 года. Как уточняется в Chronica, королевское письмо было обнародовано архиепископом Уолтером и Вильгельмом Маршаллом, которые должны были на коллегиальной основе разделить власть с канцлером, так что тот не имел права ничего предпринимать, не посоветовавшись с ними. В этом письме, в частности говорится: «Si ipse (Лоншан) quicquam in detrimentum regni, vel sine consilio praedictorum fecisset, deponeretur, et loco illius institueretur Rothomagensis archiepiscopus»[51]. Но вернемся от описываемого здесь события, имеющего достаточное количество свидетелей, к тому месту, где говорится о поручении, данном Ричардом Уолтеру Руанскому в феврале 1191 года. Автор Gesta и Chronica, причем в последней нашли отражения более поздние его взгляды на эти события, ошибочно полагает, что вместе с архиепископом в Англию был послан также и Вильгельм Маршалл, тогда как последний и не уезжал оттуда, и что оба просто долго не решались предъявить свои письма Лоншану. Это странное поведение архиепископа летописец пытается объяснить обострившимися проявлениями деспотизма канцлера. Вероятно, записывая эти строки, Говден имел перед собой только то письмо в адрес Лоншана, в котором не говорилось об отстранении от должности, а миссия Уолтера характеризовалась лишь как простое коллегиальное разделение власти. В описании февральских распоряжений Ричарда в Gesta еще меньше ясности, и этот источник еще более нас запутывает. Если довериться ему, это может привести к совершенно неверному истолкованию воли Ричарда. Из него мы узнаем, что король посылает архиепископа Уолтера и Вильгельма Маршалла в Англию после того, как ему сообщили о «безобразном поведении и наглости» его канцлера по отношению к Иоанну и всему английскому народу. Поэтому, надо полагать, и появляется следующая фраза: «si vera essent quae ipse audierat de cancellario»[52]. И в данном случае его сменял на посту архиепископ, которому в исполнении его новых функций должна была оказать содействие коллегия юстициариев. Даже если обвинения не подтвердятся, канцлеру все равно предстояло разделить свои полномочия с архиепископом и другими юстициариями. Но упоминавшиеся уже письма этого не подтверждают. Большой ошибкой было бы полагать, что несправедливости, чинимые по отношению к его брату, могли побудить Ричарда к решительным действиям, более того, миссию Уолтера просто наивно сводить исключительно к поискам истины. Будь это так от него потребовалось бы выступление в судебной функции, что означало бы объединение в одном лице судьи и человека, извлекающего выгоду… На самом же деле на усмотрение Уолтеру Руанскому и баронам не предоставлялось ничего, кроме выбора подходящего момента действия. Ведь речь шла не о верности Лоншана, а об интересах короля. Королю необходимо было отмежеваться от канцлера, и поэтому поручение имело не морально-этический, а чисто политический характер.

Вновь возникает необходимость несколько забежать вперед: выборы нового архиепископа Кентерберийского Ричард поручает провести Уолтеру Руанскому. И Лоншану письменно приказывается следовать всем указаниям последнего в этом вопросе. В ноябре 1190 года под Аккой умирает архиепископ Бодуэн Кентерберийский. И Ричард вновь стремится поскорее подыскать кандидата на освободившуюся церковную должность. 25 января 1191 года кентерберийским монахам было послано письмо, в котором в качестве королевского кандидата предлагался архиепископ Монреальский. Одновременно Иоанну пересылают письмо, в котором его обязывают оказать давление на монашеский капитул, чтобы заставить принять предложение. Однако королевская кандидатура встретила сильнейшее сопротивление капитула, прикрытое, разумеется, всевозможными отговорками. Среди прочих приводился и довод об оскорблении местных епископов выбором иностранца. На самом деле в то время уже давно было подготовлено назначение приемлемого для монахов Церкви Христа кандидата. Если же говорить о решении Ричарда в данном случае, то оно, как, впрочем, и в случае с Лоншаном, принципиально отличается от подобных решений Иоанна и Генриха, характеризующихся подчеркнуто бравирующим предпочтением фаворитов-иностранцев. В данном случае это лишний раз доказывает, что королю еще не представилась возможность поближе узнать местное духовенство — будущего архиепископа Кентерберийского он еще не разглядел.

Чем же привлекательна была кандидатура Вильгельма Монреальского для Ричарда? С одной стороны, быть может, тем, что Ричарду довелось с ним лично познакомиться во время переговоров в Сицилии, когда тот выступал посредником в конфликте с жителями Мессины и участвовал в мирных переговорах с королем Танкредом, а с другой стороны, быть может тем, что он был доверенным лицом бывшей сицилийской королевской четы, и, вероятно, сестра Ричарда, Иоанна, поручилась за него. Ее супруг, Вильгельм II, призвал его возглавить пышное празднество по случаю основания монастыря в Монреале и сделал архиепископом. И в глазах Кентерберийского капитула, разумеется, его кандидатура значительно теряла в привлекательности из-за разительного сходства гакинггонгского конфликта с еще свежим в памяти палермским.

Трудно объективно оценить данного кандидата еще и потому, что сразу после своего назначения он исчезает из истории. В Gesta и Chronica Говден сообщает о его гибели в 1190 году под Аккой, что представляется абсолютно неправдоподобным. Кроме того, нигде не сыскать даже намека на то, что смерть настигает его еще в качестве выбранного кандидата: ни в официальных письмах Ричарда на родину, ни в письмах капитула Церкви Христа к нему в Палестину о его смерти не упоминается, а ведь в таком случае потребовалось бы новое распоряжение короля, и наверняка бы изменилась стратегия монахов. Во всяком случае, еще в конце ноября 1191 года Уолтер Руанский официально представлял его монахам в качестве королевского кандидата, о чем можно прочесть в одном из его писем из Кентербери. О смерти Вильгельма, даже если бы ее попытались скрыть, наверняка стало бы известно в таком находящемся у всех на виду месте. В данном случае необходимо исключить также возможность, которая в других обстоятельствах вполне могла заслуживать внимания, а именно, — объявленная Ричардом воля не соответствовала его действительным намерениям, а на роль фиктивного кандидата в равной степени подходил как живой, так и мертвый архиепископ. Ведь имя подлинного кандидата наверняка бы дошло до нас, так как, помимо самих монахов, о настоящем выборе короля должно было знать достаточно большое число людей, и, в первую очередь, избирательная комиссия епископов. Но именно епископы и не возражали против назначения архиепископом Вильгельма, и в слухах не фигурировал никто, кроме Лоншана и Уолтера канского. Еще труднее поверить в то, что он осмелился бы претендовать на высочайший пост в церковной иерархии против объявленной королевской воли — подобное злоупотребление доверием навсегда лишило бы его королевской милости. Еще менее вероятно, чтобы тайный выбор Ричарда пал на одного из упомянутых выше. Нелепо было бы наделять новой властью Лоншана, положение которого пошатнулось, назначение же на должность архиепископа Кентерберийского Уолтера и лишение им своего поста в Руане могло бы крайне неблагоприятно сказаться на стабильности в Нормандии, что было бы еще нежелательнее, чем нестабильность в Англии. Следовательно, необходимо исходить из того, что выдвижение кандидатуры Вильгельма Монреальского нельзя рассматривать как обманный маневр и что в конце 1191 года он должен был с полным основанием считаться подлинным кандидатом короля.

Впрочем, причина неудачи данного начинания, скорее всего, и кроется в отсутствии тайного замысла. Одновременно нам как бы демонстрируется абсолютная необходимость применяемой Ричардом в мирских делах тайной дипломатии. Как сообщает Девиз, архидьякон Нортхемитонский, Саварик, в Мессине, в присутствии королевы-матери, которая находилась там лишь четыре дня — с 30 марта по 2 апреля, когда привезла Ричарду невесту, выпросил у последнего письмо с обещанием любого епископства в Англии. За этим вымоленным бланковым чеком скрывалась тонко сплетенная интрига, так как Саварик уже выбрал себе епископство своего родственника Режиналвда Батского: становясь архиепископом Кентерберийским, тот освобождал таким образом место в епископстве Батском, на которое он и рассчитывал. Его нахождение 28 февраля 1191 года в Мессине подтверждается документальна: «teste Savarico archidiacono Northamptonie»[53] — он ходатайствовал тогда перед Ричардом о возвращении кентерберийцам отчужденного ранее имущества, чем и снискал расположение монахов. Приведенная дата интересна тем, что указывает на изначальное сопротивление архидьякона выдвижению кандидатуры Вильгельма Монреальского. Можно предположить таким образом, что, в отличие от будущих выборов, на этот раз о кандидате короля узнали все слишком рано. Инициатива Саварика представляется проявлением нелояльности, о котором придется еще вспомнить, рассматривая его поведение во время плена Ричарда.

Саварик тем временем немедленно отправляется в Рим, где присутствует при избрании нового папы и провозглашении 15 апреля 1191 года Генриха VI императором Священной Римской империи. У него с собой рекомендательное письмо французского короля к Кентерберийскому капитулу в пользу Режинальда Батского. В это время легко вписывается также и письмо Генриха VI в Кентербери, в котором монахам настоятельно рекомендуется прислушаться при выборе нового архиепископа к совету родственника императора, Саварика. Хотя и без этого покровительства Режинальд Батский был весьма желанным кандидатом для Церкви Христа, оба рекомендательных письма в свете будущих событий приобретают ценность ориентира.

В течение 1191 года, в то время, когда Лоншан утрачивал свою власть, вопрос об избрании нового архиепископа Кентерберийского не поднимался, но как только в ноябре того же года Уолтер Руанский становится верховным юстициарием, он начинает готовиться к выборам. И выполнение этого поручения выявляет границы его возможностей: умело лавируя между Иоанном и Лоншаном, Уолтер осуществляет переход власти и удерживает ситуацию в Англии под контролем. Он знал противников и, очевидно, хорошо изучил их тактику. Но при подготовке выборов в Кентербери он, по-видимому, ничего не подозревал о закулисной игре, а его обходительность, которой он так славился, выглядит просто слабостью. К тому же за два года до этого он принимал активное участие в улаживании гакинггонского конфликта и имел прекрасную возможность изучить не только умение капитула плести интриги, но и методы борьбы с ними, используемые Ричардом. С тех пор монахи считали Уолтера Руанского своим врагом, и поскольку его авторитет их вовсе не устрашал, то 27 ноября 1191 года неожиданно и к ужасу Уолтера выбрали архиепископом Режинальда, причем в присутствии его самого и Иоанна, с которым все еще приходилось сотрудничать. Вопрос компетенции, то есть кто вправе выбирать, епископы или монахи, теперь можно было решить только в судебном порядке, и лишь вмешательство наивысшей инстанции избавило верховного юстициария и короля от неприятных последствий: Режинальд Батский умирает уже через месяц после выборов, и в течение 16 месяцев мы не слышим никаких упоминаний о новых выборах в Кентербери или об их подготовке. И только когда Ричард находился в плену, Саварик, тогда уже епископ Батский, начинает плести интриги, на этот раз выдвигая свою собственную кандидатуру на пост архиепископа. Но Ричард теперь идет в наступление, принимая усиленные меры предосторожности. И на сей раз выборы проходят по его сценарию, и уже хотя бы потому, что, в отличие от предыдущих, когда крестовый поход был в самом разгаре, возвращение Ричарда ожидалось со дня на день. Но и кентерберийские выборы 1191 года создали ряд трудностей, с которыми пришлось столкнуться тогда представителю Ричарда.

Лоншана упрекали в злоупотреблении властью, Уолтера Руанского в том, что он использовал ее не в полной мере, но общим знаменателем по отношению к ним обоим было то, что они не являлись идеальными кандидатами на эту должность. Поэтому нельзя упрекнуть Ричарда в непостоянстве лишь за то, что два года спустя он вновь производит смену правительства. На этот раз его выбор останавливается на Хьюберте Уолтере, которого он вновь наделяет одновременно высшей светской и духовной властью. И когда тот в 1198 году уступает свой пост верховного юстициария Готфриду Фитцу Питеру, своему подчиненному, то означало это не потерю им доверия Ричарда, а уступку воле нового папы Иннокентия III, который не желал больше вовлечения архиепископов в мирскую политику, и это нисколько не уронило авторитета Хьюберта Уолтера.

Таким образом, мы приближаемся к главному звену в цепочке мер предосторожности, предпринимаемых Ричардом — его семейной политике. Он не очень опасался, что Иоанн может лишить его английской короны. Главной заботой оставались континентальные владения — он был убежден: если Филипп решится напасть на него, то сделает это в союзе с одним из членов семейства Анжу. Причем выбирать тому приходилось между Иоанном и Артуром. Все мысли Ричарда, вероятно, были заняты этой проблемой, но ни современники, ни историки, видимо, не разглядели всей сложности вставших перед ним задач. Они заключались не только в назначении надежных сенешалей и в мероприятиях военного характера, но, прежде всего, в создании такой политической обстановки, которая бы лишала Филиппа возможности выбора. Мне кажется бесспорной целесообразность определения такого будущего союзника Филиппа, который представлял бы собой меньшее из двух зол. Но напрашивается вопрос, считаем ли мы Ричарда теоретически способным на осуществление этой политики и есть ли надежные доказательства того, что он действительно проводил ее, и в чем могло заключаться это наименьшее из зол.

Всегда неприятно поражало, что он, не назначив наследника, выступил в крестовый поход. Состоявшееся затем в Мессине провозглашение Артура престолонаследником дало повод упрекнуть его не только в упущении, но и в недальновидности. Правда, необходимо представить, к какому маскараду ему пришлось прибегнуть из-за Алисы: ведь его официальная невеста не была его настоящей избранницей, и свадьба с Беренгарией должна была состояться в ближайшее время, — впрочем, важнейшая мера для сохранения порядка престолонаследия, — перед нами уже как fait accompli (свершившийся факт). Так как безопасность Вексена зависела от продолжительности помолвки с Алисой, ему пришлось вести переговоры о заключении брака с другим семейством, в то время, как его официальная помолвка еще не была расторгнута. Эти переговоры были настолько хорошо засекречены, что ни один из летописцев не имел в своем распоряжении информации ни о времени их проведения, ни об их характере. Нам лишь известно, что Ричард перед самым началом крестового похода, в условиях крайнего дефицита времени все же совершил «экскурсию» на крайний юг своего государства, а именно, в графство Бигорр, где приказал повесить одного владельца замка, который ограбил паломников из Сантьяго. За этим следует сообщение о том, что 6 июня 1190 года Ричард был уже в Байонне. Нельзя не заметить, что в это время он находился в непосредственной близости от границы с Наваррой и, вполне возможно, истинная цель его поездки заключалась в завершении переговоров о браке во время встречи с королем Санчо VI. Приезд Беренгарии в качестве невесты к чужому жениху настолько же необычен, как и выступление короля в поход, который мог неизвестно чем закончиться, без назначения наследника престола. Однако между двумя решениями, касающимися семейной политики Ричарда и принятыми в Мессине, — о расторжении помолвки с Алисой и провозглашении Артура наследником — прослеживается определенная связь. Филиппу, пока он находился в Сицилии, нелегко было бы разжечь войну в Нормандии, а также войти в сговор и переманить на свою сторону английского престолонаследника.

И для Ричарда, очевидно, было крайне важно помешать Филиппу, пока тот еще находился недалеко от Франции, найти себе союзника в борьбе против него. Так, не торопясь с провозглашением наследника, можно было выиграть время. Выбор, павший на Артура и чреватый серьезными последствиями, был сделан, когда велись мирные переговоры с королем Танкредом после взятия Мессины, и нашел свое отражение лишь в приложении к имени племянника, которому предстояло жениться на дочери сицилийского короля. В письме, содержание которого передает Говден, не указывая на дату его написания, Ричард информирует Танкреда о результатах переговоров с его представителями. При этом в письме есть упоминание об «Arturum egregium ducem Britanniae, carissimum nepotem nostrum et haeredem, si forte sine prole nos obire contigerit»[54]. Об этом же идет речь и в его письме к папе Клементию, датированном 11 ноября 1190 года. То, о чем здесь говорилось как о само собой разумеющемся, а именно, о праве Артура на престолонаследие, было довольно спорным в правовом отношении, а с прагматической точки зрения — и вовсе абсурдным. Как можно было отдать предпочтение ребенку, которому было всего три с половиной года и которого французский король тотчас же постарался бы взять под опеку, как это уже случалось в прошлом, а не двадцатилетнему Иоанну? Никто не был готов увидеть в ребенке нелюбимого Готфрида и враждебной Констанции наследника королевства, и меньше всех Иоанн. Ведь именно его, а не Артура, который ни до того, ни после не чувствовал по отношению к себе заботу дяди, Ричард незадолго перед этим щедро одарил, так что летописцы и историки опять сделали из этого несколько поспешные выводы о его особенной любви к Иоанну. Когда Ричард в декабре 1189 года покинул Англию, во владении его брата находилось шесть графств, независимых в финансовом и правовом отношении, что затрудняло Лоншану осуществлять контроль над королевством. Во Франции же, напротив, у него было только маленькое, расположенное в центре Нормандии, графство Мортен, которому он и был обязан своим графским титулом. Французская граница была далеко. Его владения в Англии точно так же находились внутри государства, вдали от возможного места вторжения, в юго-восточном Кенте, и далеко от шотландской границы. Коль скоро Иоанна нельзя было интернировать — такая мера предосторожности была бы вопиющей несправедливостью по отношению к нему — то ему нужно было предоставить поле деятельности и определить сферу влияния. И Ричард был весьма далек от того, чтобы слепо ему доверять: замки, расположенные во владениях Иоанна, он сделал своими опорными пунктами, а тот должен был поклясться не посещать Англию в течение трех лет — именно столько Ричард предполагал находиться вдали от своего государства, как впоследствии и оказалось. Но весной 1191 года на семейном совете в Нормандии по ходатайству матери это условие, как известно, было отменено. При этом, вероятно, исходили из следующего соображения: если запретить Иоанну посещение Англии, то единственным местом его пребывания станет Франция, а это было весьма нежелательно. Должно быть, за него поручилась Элеонора, и ей действительно, некоторое время удавалось держать его в узде. Так у верховного юстициария Лоншана и его преемника появилась новая и весьма обременительна» обязанность, с которой необходимо было справляться. Таким образом, готовясь к крестовому походу, Ричард обстоятельно занимался Иоанном и, возможно, постепенно пришел к окончательному решению.

Ему было хорошо известно, какой удар он нанес брату, назначив Артура престолонаследником. Это назначение, которое не было даже завещательным распоряжением и с правовой точки зрения ни к чему не обязывало, что очень умаляло его значение, все же тотчас вызвало действия со стороны Иоанна. В одном из сообщений Ньюбурга можно найти подтверждение того, что были сразу же предприняты соответствующие превентивные меры. Наш йоркширский автор утверждает, что знает о тайном послании Лоншана к шотландскому королю, в котором тому был предложен союз, выгодный для Артура. По его мнению, именно ненавистный канцлер побуждал короля к назначению Артура с тем, чтобы самому стать регентом несовершеннолетнего короля. Скорее всего, это приказ установить союз с Вильгельмом Шотландским исходил от Ричарда, так как тот постоянно заботился о том, чтобы сосед сохранял нейтралитет. Поскольку шотландский король был ближайшим родственником Артура по материнской линии, ожидалось, что после провозглашения наследника между Шотландией и Иоанном возникнет барьер, и, вероятно, это и было главной задачей. После того, как Шотландия перестала находиться в ленной зависимости от Англии, провозглашение Артура наследником стало очередной мерой безопасности, которая призвана была обеспечить защиту от возможной шотландской интервенции. И Иоанн не нашел бы здесь союзников, так как король Вильгельм был официально поставлен в известность о назначении Артура.

Следовало ожидать, что Иоанн будет бороться за свое право на наследство. Равным образом можно было предсказать поведение Филиппа, и здесь мы подходим к сути теории политической системы безопасности — он встал бы на сторону Иоанна. Именно своей предсказуемостью ситуация и была, надо полагать, обязана этому странному назначению Артура: Ричард считал, что Иоанн в качестве союзника Филиппа был менее опасен. А это означало, что Иоанн был заранее выбран своим братом на роль повстанца. Впрочем, в 1193 году, казалось, Ричарда не особенно волновали интриги его брата, а в 1194 году он сразу же простил их ему. Поэтому главным объектом политических маневров, конечно же, становится французский король: с провозглашением престолонаследником Артура ему был предопределен партнер-коллаборационист. Таким образом, за относительно короткое время ему уже во второй раз приходилось в вопросе английского престолонаследия становиться на сторону, определенную Ричардом: сначала он поддерживает его самого, а потом — Иоанна. Как и в первом случае, не следует полагать, что Филипп действовал необдуманно. Очень вероятно, что, поддерживая Ричарда, он преследовал свои собственные цели, которые, правда, впоследствии не осуществились. Решающим было то, что французский король не нашел бы себе союзников в Бретани. Зачем бретонцам восставать против Ричарда, если он назначил их юного герцога престолонаследником? Эта провинция и впоследствии, до возвращения Ричарда, оставалась спокойной, к чему он и стремился. О том, что и в Мессине его интересовала Бретань, мы уже отмечали в связи с договором, подписанным в марте 1191 года. Ее геополитическое положение — ключ к пониманию ситуации в целом.

Отец Артура, Готфрид, был дорог Филиппу тем, что, благодаря ему можно было бы осуществить французско-бретонский охват центра Анжу, а также Нормандии и Пуату, и это же в глазах Филиппа придавало большое значение и его сыну. Как известно, именно этот план и был реализован после смерти Ричарда. В то время как Анжу, Мен и Турень поддержали Артура, бретонцы вступили в Анжер, а французы — в Тур. В опасности такой ситуации Ричард убедился только год назад: он и Филипп вели в этом регионе войну против Генриха II; сразу после смерти отца он начал избавляться от коллаборационистов, среди которых встречались также и бретонцы. Таким образом, он лишал французского короля доступа к его племяннику, нацеленному на интервенцию. В то время, как за ним находилась целая, да к тому же ненадежная, провинция, имевшая важное стратегическое положение, за Иоанном во Франции не было никого. Это должно было сильно ослабить значение последнего в качестве французского союзника, но у Филиппа не оставалось выбора. На случай своего возвращения Ричард значительно повышал таким политическим решением военную безопасность своих континентальных владений, в случае же своей смерти, он создал бы для своего реального преемника — брата — оптимальные условия для борьбы за власть: он обеспечил бы ему поддержку французского короля, смог бы он добиться этого прямым путем? Впрочем, осенью 1191 года под покровительством Уолтера Руанского Иоанн был признан в Англии наследником. Человек, о котором Ричард писал, что открыл ему свое сердце и поверил свои «secreta»[55], хотя и был верховным юстициарием, не сделал ничего для сохранения за Артуром права на престол, а искал взаимопонимания с Иоанном.

Следуя этой теории, можно рассматривать дальнейшее поведение Ричарда в вопросе престолонаследия. На смертном одре он назначает Иоанна своим преемником, и королева Элеонора, присутствовавшая при его смерти, делает все, от нее зависящее, чтобы поддержать своего младшего сына на пути к престолу. Можно было отклонить требуемую Францией передачу Артуру Анжу, Мена и Турени и еще в тот же год остановить опасное развитие ситуации. Если серьезно относиться к провозглашению в 1190 году Артура наследником, то встает вопрос, что же тогда могло привести к пересмотру этого решения в 1199 году, ведь с годами позиция племянника должна была бы, скорее, укрепиться.

Именно Иоанн, который скомпрометировал себя изменой и нерассудительностью, уже с 1197 года становится официальным престолонаследником. То, что Артур в то время находился под опекой Филиппа, вероятно, не имело решающего значения, так как уже год тому назад произошел случай, показавший, что у бретонца не осталось больше никаких шансов на престол: вызвав в 1196 году своего тогда уже девятилетнего племянника, Ричард удалил его от Филиппа. Это имело смысл лишь в том случае, если существовала возможность того, что в качестве правозащитника выступит французский король. Наверное, маневр 1190 года был впоследствии разгадан бретонцами. Тогда Артур, как перед ним и Иоанн, нашел свою дорогу назад к Ричарду и, таким образом, мог бы быть в его распоряжении в 1199 году. Но ничто не говорит о том, что после 1190 года Ричард тоже только выбирал между Артуром и Иоанном: он неизменно покровительствует Иоанну, тогда как провозглашение престолонаследником Артура было лишь временным соглашением, о чем нетрудно догадаться. То, что это решение как нельзя лучше учитывало нужды государственной безопасности, означало, что поведение, на первый взгляд непонятное, не следует воспринимать как бессмысленное и безответственное. Уловка тем эффективнее, чем меньше шансов сразу же ее разгадать.

Наш последний скользящий луч в этой связи должен коснуться королевы-матери. В конце она активно выступает за Иоанна против Артура, и мы видим ее в начале правления Ричарда в раздумьях об Иоанне. Биографы Элеонорысклонны без достаточных оснований объяснять все решения Ричарда ее влиянием на него, не задаваясь вопросом, почему ей, всегда помогавшей хорошими советами, которыми он всегда пользовался, не удалось убедить своего сына исполнить столь важную королевскую обязанность, как решение вопроса о престолонаследии перед выступлением в крестовый поход. И так как провозглашение Артура престолонаследником произошло, конечно же, не по ее инициативе, напрашивается вывод о том, что Ричард был далеко не таким послушным сыном, каким его считали. Однако, по-видимому, преобладает ошибочное мнение: мол, когда он принимал решения, не посоветовавшись с ней, то ничего хорошего из этого не выходило. Но, несмотря на это, личность Элеоноры представляется достаточно значительной, чтобы уделить ей некоторое внимание.

Алиенор, как ее называют в источниках, родилась, вероятно, в 1122 году. Она была внучкой знаменитого Вильгельма IX Аквитанского, и к ней перешло право на Тулузское графство, которое тот получил от своей супруги. Претендовали на эту территорию по очереди оба супруга Элеоноры и — еще упорнее — ее сын Ричард. Так как ее отец умер незадолго до ее первого бракосочетания в 1137 году, то к моменту свадьбы с лишь ненамного старшим ее французским престолонаследником Людовиком, она уже успела стать герцогиней. А так как во время торжественного переезда новобрачных из Бордо на север умирает и Людовик VI, то несовершеннолетняя супружеская чета вступает в Париж как король и королева. Для небольшого французского королевства настают бурные времена, и за начавшиеся вскоре военные невзгоды ответственность вполне справедливо возлагают на юную Элеонору. Судя по описаниям, она была чрезвычайно красивой женщиной, и проходят годы, прежде чем преданный ей Людовик сумеет найти в себе силы переключиться в вопросах политики на советника, которого завещал ему отец, аббата Сюжера Сендениского. Истории о супружеской неверности Элеоноры — большинство из них относится ко времени второго крестового похода — проверить невозможно. Но в том, что она, как рассказывают, часто жаловалась, что вышла замуж за монаха, — так как Людовик был очень набожным, — находит отражение совершенно иное, отличное от господствовавшего в Иль-де-Франс в первой половине столетия мироощущение. К культурному своеобразию юга, чье превосходство в искусстве убедительно и по сию пору, относилась и совершенно светская, враждебная церкви культура миннезингеров с ее особым пониманием любви. Большая свобода нравов определялась уже самими культурными традициями, отсюда же проистекало главенствующее положение жены над мужем и высокая степень ее самостоятельности. Мы узнаем, и это совершенно необычно, что во время семейного кризиса в Антиохии именно она заводит речь о расторжении брака, и как знать, не она ли выступила инициатором развода в 1152 году, которого Людовик все-таки добился якобы ввиду отсутствия престолонаследника. Уже спустя два месяца, вероятно, в возрасте 30 лет, она выходит замуж за девятнадцатилетнего Генриха Плантагенета. Это, по-видимому, указывает на предварительное соглашение, и в этой связи его несколько неожиданный приезд летом 1151 года в Париж с отцом, быть может, и был не чем иным, как подготовкой этого брака. Во всяком случае, насильно выдать замуж Элеонору никто бы не смог, поэтому, надо полагать, ей понравился будущий супруг. Ньюбург даже считает, что новый муж ей подходил больше. Ведь Генрих, несмотря на свою молодость, уже был незаурядной личностью. Неизвестно лишь, когда Элеонора впервые испытала на себе всю пагубную силу его характера.

Спустя два года после свадьбы на ней снова была корона, на сей раз английская — она получила ее вместе с Генрихом. В качестве приданого она принесла ему Аквитанию; это означало, что расширение пределов анжуйской империи завершено. Для Элеоноры началась неугомонная кочевая жизнь, посвященная исполнению королевских обязанностей и время от времени прерывавшаяся растянувшейся на десятилетие вереницей родов. Как правящая королева она представляла короля в Англии и континентальных владениях во время его отсутствия, и это свидетельствует не только о ее незаурядных политических способностях, но и о полном взаимопонимании с мужем в вопросах политики, существовавшем в то время. Их личные чувства друг к другу не поддаются объяснению. Согласно легенде Элеонора из ревности убивает многолетнюю любовницу Генриха, Розамунду Клиффорд. Обвинение это, однако, столь же необоснованно, как и попытки объяснить-ее восстание против мужа разочарованием в любви. То, что супруг ее вовсе не монах, она выяснила довольно скоро: когда Элеонора выходила за Генриха замуж, у того уже был, по крайней мере, один незаконнорожденный сын, Готфрид, и брак, вероятно, ничего не смог изменить в его образе жизни. Кроме того, продолжительные разлуки, связанные с исполнением королевских обязанностей, вовсе не способствовали укреплению семьи. Хотя не следует переносить на них наши собственные представления об идеальной супружеской паре: сердцу женщины той эпохи ближе был тезис трубадуров о несовместимости любви и брака. Целью последнего были концентрация власти и обеспечение преемственности престолонаследия. И в этом отношении ее союз с Генрихом был на редкость удачным. Но, несмотря на все это, она не была довольна. В 1168 году Генрих посылает ее представлять свои интересы в мятежную Аквитанию, и в конце 60-х — начале 70-х ее королевский двор в Пуатье превращается в блестящий центр культуры. В то время Ричард находится на ее попечении. В 1173 году она поднимает в своих владениях восстание — еще один неслыханный скандал — против своего супруга и посылает юного Ричарда, уже год как ставшего герцогом Аквитанским, вместе с братом Готфридом к участвовавшему в мятеже престолонаследнику Генриху, который бежал ко двору французского короля. В борьбе против второго мужа она ищет поддержки у первого. Ведь первый, Людовик, все еще оставался сюзереном Аквитании, правда, лишь формально. И с политической точки зрения, да и просто по-человечески, вполне понятно, что жесткий авторитарный стиль правления Генриха и то, что он принимал решения, касавшиеся ее владений, совершенно с ней не считаясь, могли вызвать возмущение жены, не привыкшей к женской покорности. Правда, это было ее последнее самостоятельное решение на последующие 16 лет, так как, задержав переодевшуюся в мужское платье и спасавшуюся бегством Элеонору, Генрих до самой своей смерти содержал ее под стражей в различных английских замках, что, однако, вовсе не исключало ее появления при дворе на Рождество и на семейные торжества.

Нас же, прежде всего, интересует портрет Элеоноры в зрелом возрасте. С ее возвращением в общество в 1189 году число сообщений о ней в хрониках увеличивается. Девиз называет ее бесподобной женщиной; для Ньюбурга она женщина, позабывшая о своем возрасте, — на ту пору ей было уже под семьдесят. Кем бы она ни была раньше, теперь все единодушно сходятся на том, что она искренне заботится о согласии и мире, выступая в роли, прямо противоположной той, в которой ее обвиняли прежде. Не следует, однако, игнорировать тот факт, что делала она это ради своего любимого сына, но, если заглянуть вперед, можно увидеть, что после смерти Ричарда, она также заботится и об интересах Иоанна. Она была очень сострадательной, сообщает Девиз, к тому же красивой, скромной, умной, и только однажды он вспоминает о грехах молодости в Святой Земле, в которых ее упрекают другие. В ее поступках в зрелом возрасте легко угадываются энергичность и доброе сердце, но другие черты характера остаются в тени. Следует также сказать о том, что ни один из летописцев не упрекает ее в честолюбии или стремлении к власти. Для ее отношений с Ричардом во время его правления характерно то, что она во всем поддерживает своего сына, как вначале, так и после его возвращения в Англию в 1194 году. Она с ним и не только, когда тот на вершине славы, — во время его отсутствия она всегда готова выступить на его стороне в решающий момент, действуя осторожно и быстро. В конце концов, отходит от политики. Но в 1199 году в минуту опасности Элеонора снова покидает свою резиденцию в Фонтевро, хотя ей уже за семьдесят, и с присущей ей неиссякаемой энергией сначала помогает Иоанну укрепиться в Аквитании, а затем совершает еще одно путешествие через Пиренеи за другой испанской невестой — как в свое время за Беренгарией для Ричарда — на этот раз за Бланкой Кастильской для французского престолонаследника, будущего Людовика VIII. Это поручение имело отношение к мирному договору между Иоанном и Филиппом, и то, что она не отказалась его исполнить, свидетельствует о ее согласии с проводимой в то время политикой.

Гиральд и Дицето подчеркивают покорность Ричарда своей матери. Этим он заглаживает свою вину перед отцом, считает Дицето, и еще он сравнивает Элеонору с орлицей из пророчества Мерлина, любующейся своим третьим орленком. На самом же деле оценить ее влияние на Ричарда не так-то просто. И если говорят, что несколько раз он следовал ее советам, то это еще ничего не означает, и поэтому ее значение в этой роли остается таким же неопределенным, как и других советников. В 1189 году Ричард предоставляет Элеоноре тройное вдовье право королевы, при вступлении на престол уполномочивает ее представлять свои интересы в Англии, поручает ей в 1190–1191 годах поехать в Наварру и доверяет ей выполнение дипломатических поручений в Риме. Известно, что в это же время она встречается с Генрихом VI в северной Италии. Она не была официально провозглашена правящей королевой на время отсутствия Ричарда, но после того, как Иоанн теряет авторитет в Англии, к ней переходят функции верховной контролирующей инстанции. И дело скорее не в прямых распоряжениях Ричарда, а в том, что ни у кого не было ни малейших сомнений в ее лояльности к королю-сыну. Нельзя упрекнуть Элеонору в том, что она была властолюбивой королевой и навязчивой, неуступчивой матерью только потому, что она иногда принимала участие в управлении государством, да и сам сын, бесспорно, несколько раз просил ее об этом. Судить о ней лучше всего по ее деятельности в то время, когда Ричард находился в крестовом походе и в плену. Тогда она добилась нескольких значительных успехов. Несмотря на личную привязанность к своему сыну и политический опыт, который она могла использовать для упрочения королевской власти в Англии в 1192–1193 годах, нельзя не отметить возникшего впоследствии расхождения во взглядах между Элеонорой и Ричардом, вследствие которого она, несомненно, утрачивает свое влияние на сына: если она старалась сделать все для достижения мира, то Ричард отдавал предпочтение войне. Но ни время, ни французский король не считались со стремлением старой королевы к миру, и то, что она привозит заклятому врагу энергичную королеву и правительницу, свою внучку Бланку, оказывается далеко не в интересах государства Анжу. А именно о них она везде и всегда заботилась, хотя, как политику, ей, конечно, были ближе ее родовые владения. Пока Ричард был только герцогом Аквитанским, их интересы совпадали. Его испанский брак, традиционный для аквитанских герцогов, и экспансионистская политика в отношении Тулузы доказывает это. Во второй же половине правления внимание Ричарда переместилось на север. Его система союзов служит интересам Нормандии, а не Аквитании, как прежде. Поэтому уменьшилась и потребность в посреднических услугах Элеоноры. С 1194 по 1199 год мы слышим о ней только один единственный раз, а именно, когда она хотела заступиться за одного француза, который был личным врагом Ричарда, вновь приняв на себя роль посредника, но на этот раз ее миссия потерпела драматическую неудачу и не была одобрена сыном.

Заканчивая рассказ об Элеоноре, мы вместе с тем покидаем круг домашних проблем Ричарда, чтобы проследить его дальнейшую судьбу в крестовом походе.

В КРЕСТОВЫЙ ПОХОД НАПРАВЛЯЯСЬ

МЕССИНА

Самый профессионально подготовленный и организованный до той поры крестовый поход начался с выступления из Везеле в направлении Лиона армий вновь подружившихся Филиппа и Ричарда, флот которого уже продвигался на юг вдоль атлантического побережья Испании. Принципиальная новизна его заключалась в двух принятых Ричардом стратегических решениях: во-первых, до театра военных действий решено было добираться морским путем, во-вторых, использовать с этой целью собственный флот. Решения эти были основаны на изучении горького опыта, накопленного за время предыдущих походов: сухопутный маршрут через Византийскую империю был сопряжен с бесчисленными тяготами и лишениями и чреват неизбежными стычками с сельджуками в Анатолии. К тому же именно в это время движение крестоносцев понесло невосполнимую утрату — германцы лишились своего императора. До своей гибели 10 июня 1190 года в реке Салеф, испытывая тяжелые лишения, он больше года находился в пути. За 40 лет до этого мать Ричарда, тогда еще юная французская королева, проделала этот нелегкий сухопутный переход в составе армии крестоносцев, и именно этот, второй крестовый поход мог служить прекрасным примером того, как их не следует проводить.

До Палестины необходимо было добраться по возможности быстрее и без лишних задержек, не испытывая нужды в воде и пище и не опасаясь нападения. Всем этим условиям как нельзя лучше отвечал морской путь. Более того, доставленный кораблями провиант мог бы обеспечить войско на долгое время. Использование своего собственного флота имело еще несколько преимуществ — лишало зависимости от портовых городов, экономило средства и позволяло свободно использовать корабли в военных целях. И пока Ричард спускался вдоль Роны на юг, его флот, состоявший из более чем ста крупнотоннажных транспортных судов шел к Марселю для встречи со своим королем. И хотя отдельные корабли начали выходить из английских и французских гаваней и собираться в единую флотилию еще с Пасхи 1190 года, переход от Марселя до Мессины необходимо было преодолеть всего за 23 дня. С этого момента сухопутный путь перемещения войск в Святую Землю уходил в прошлое. И все же до Палестины Ричард добирался неимоверно долго, хотя причиной тому были вовсе не морские опасности, да и задержка прибытия его флота в Марсель также не была связана с капризами погоды, как мы еще убедимся. В общем же, армии теперь не грозило обычное истощение сил, сопряженное с длительным и полным лишений маршем, и ее можно было сразу же вводить в бой.

Разумеется, для оснащения такого гигантского флота, нужны были средства. Хотя речь шла об инвестициях, которые оправдают себя сполна, все же решение это требовало капитала и воли к действию. У Филиппа не было ни того, ни другого. Его хватило лишь на то, чтобы заключить с генуэзцами договор на транспортировку его контингента в Палестину. По имеющимся сведениям, войско Филиппа насчитывало 650 всадников и примерно вдвое больше пехотинцев, тогда как армия Ричарда была гораздо многочисленнее. И то, что Филипп вообще согласился на морской путь, заслуга исключительно Ричарда, поскольку первоначально тот, подобно Генриху II в свое время, был сторонником, сухопутного пути, о чем свидетельствуют начатые им переговоры с Византией. Ричард же с самого начала отстаивал морской вариант, как известно, еще в 1188 году он договаривался со своим шурином Вильгельмом II Сицилийским о предоставлении флота При жизни отца он, разумеется, и помыслить не мог о создании своего собственного, но сразу же после восшествия на престол Ричард приступает к реализации этого проекта.

В Лионе пути Ричарда и Филиппа расходятся, и до Генуи они добираются порознь. Филипп отправляется по суше, Ричард направляется в Марсель, чтобы оттуда плыть морем вдоль побережья. Это было оптимальное решение, обеспечивавшее наиблагоприятнейшие походные условия войскам, и, насколько известно, оно не было вызвано возникновением напряженности в отношениях королей. В Генуе Филипп на короткое время слег в постель, и когда в середине августа Ричард отправляется в Портофино, Филипп передает ему послание, в котором скрыта большая часть будущих раздоров. В нем Филипп просит Ричарда, который нанял в Марселе еще двадцать галер и десять крупных грузовых кораблей, предоставить в его распоряжение пять галер. А ведь ему не составило бы большого труда самому нанять эти пять галер в Генуе, и желание получить их от Ричарда наглядно продемонстрировало, на каких основах он хотел строить свои взаимоотношения с последним: богатый Ричард просто обязан был принять самое деятельное участие в финансировании французского участия в крестовом походе. Ричард же выразил готовность расстаться не более чем с тремя галерами, что, однако, показалось Филиппу недостаточным. Следующим местом встречи королей была назначена Мессина, где им суждено было задержаться на целых полгода.

Разумеется, обоим королям несложно было бы в том же году встретиться и у Акки. Однако Ричард ограничился лишь посылкой туда передового отряда, да и то лишь после настоятельных просьб короля Гвидо. Но, несмотря на отсутствие королей, интриги и контринтриги уже вовсю плелись там с момента прибытия туда французской миссии в составе доверенных особ короля. Задержка на Сицилии едва ли была связана с приближением зимы и повышением в этой связи риска морского плавания, скорее, само запоздалое прибытие туда обоих было вызвано намеренной неторопливостью. И хотя Ричард, прибывший в Марсель еще 31 июля 1190 года, решил не дожидаться больше недели своего медлительного флота и нанял суда, чтобы плыть дальше (флот пришел в Марсель только 22 августа), продолжение плаванья было неторопливым и напоминало скорее увеселительную прогулку. Закрадывается подозрение: не хотел ли он прибыть в Марсель без своего флота? Плывя на расстоянии прямой видимости итальянского берега, Ричард то и дело высаживался на берег, не обходя вниманием почти ни единой достопримечательности. Только в посещении Рима отказал себе. В устье Тибра Ричард встречается с кардиналом Октавианом, епископом Остийским, и сетует о «turpia multa»[56], говоря неприукрашенную правду о римской симонии, чего он не мог себе позволить во время правления папы Клементия III, да и подобная встреча тогда была и немыслима. В Неаполе Ричард останавливается на десять дней, в Салерно — еще на пять. Там он консультируется с врачами знаменитого университета.

Обо всех остановках Ричарда нам известно благодаря Говдену, который сопровождал его вплоть до падения Акки и вел своеобразный путевой дневник. Из косвенных источников мы узнаем, что по пути из Генуи в Мессину Филипп попадает в шторм, но это вовсе не означает, что именно поэтому он прибывает в Мессину лишь за семь дней до Ричарда, то есть 16 сентября 1190 года. Как утверждают, еще в день прибытия Ричарда он хотел отплыть в Акку, но помешал, якобы, неблагоприятный ветер. Второй попытки не последовало, поскольку, ему, по-видимому, вовсе не улыбалась перспектива провести зиму не в роскошном королевском дворце в Мессине, а в полевом лагере под Аккой, и подготовка к отъезду носила, скорее, характер отвлекающего маневра. Что касается Ричарда, то у него было еще несколько дел, которые следовало решить еще до завоевания Акки; среди причин задержки Филиппа, самой существенной было нежелание выпускать Ричарда из виду. Как мы вскоре увидим, тот намеревался предъявить королю Танкреду от имени своей сестры, а также от своего собственного, определенные требования. А насколько затянется решение данного вопроса, было не ясно. Кроме того, — и это представляется более существенной причиной задержки, — необходимо было кардинально решить проблему Кипра. А это практически невозможно было осуществить осенью, так что не было смысла торопиться с отплытием из Мессины лишь затем, чтобы избежать упреков в стремлении выждать более благоприятного времени для морского перехода. Разумеется, Ричард не оповещал на всех перекрестках о том, что перед осадой Акки он не исключал возможности иных военных действий, более того, он тщательно скрывал свои замыслы. И, наконец, перед тем как ступить на Святую Землю, Ричард хотел решить определенные личные вопросы, не терпевшие больше отлагательства — ему надо было, в конце концов, жениться. И это можно рассматривать как одну из причин его предусмотренной зимовки в Мессине.

Флот Ричарда подошел к Мессине 14 сентября 1190 года. До этого моряки-крестоносцы успели совершить нападение на Лиссабон и разграбить город. Быть может, именно поэтому и не состоялась запланированная встреча с королем в Марселе, и флот не успел к назначенному времени прийти на следующее место встречи. Так или иначе, но Ричард попал в Мессину лишь 23 сентября, через девять дней после прибытия своего флота, и этого времени вполне хватило для обострения ситуации, и не в последнюю очередь потому, что Филипп уже находился в Мессине. Еще до высадки в Мессине, Ричард успел в своеобразной манере продемонстрировать, что и в нем не дремлют разбойничьи инстинкты. Говден рассказывает историю, которая вполне могла закончиться трагически не только для самого короля, но и для всего крестового похода. Находясь уже в Южной Италии, в окрестностях Милето, Ричард всего с одним спутником проезжал по селению. Услыхав в одном из домов крик сокола, он устремился туда и через минуту вышел с птицей на руке. Не пожелавшего расставаться со своей добычей Ричарда мигом окружила толпа местных жителей, и на него обрушился град камней и палочных ударов. Когда один из крестьян достал нож, Ричард стал отбиваться плоской поверхностью меча, но тот сразу же сломался. Так на первый взгляд совершенно безобидная ситуация, не требовавшая, казалось, особой бдительности, разом превратилась в крайне опасную. И вновь Ричард показал, что безрассудная смелость его возрастала обратно пропорционально численности его отряда — чем меньше у него было сил, тем более рискованным было его поведение. Тогда он и его товарищ по несчастью, отбиваясь камнями, едва унесли ноги, а всего несколько дней спустя состоялся торжественный въезд в Мессину. «In tanta gloria»[57] происходила высадка в порту, под звуки валторн на впечатляющем фоне огромного флота, буквально заполнившего всю гавань, и этим он не только сам произвел неизгладимое впечатление на собравшихся, но и попутно продемонстрировал Мессине свою военную мощь. По уверениям хорошо осведомленного Девиза встреча Ричарда с Филиппом происходила в самой что ни на есть дружественной обстановке. За праздничным фасадом, разумеется, уже сгущались грозовые тучи, и очередной фарс «показной дружбы» слишком скоро уступил место суровой реальности.

Необходимо признать, что по отношению к Танкреду и населению Мессины Ричард действительно повел себя довольно агрессивно, и трудно избавиться от соблазна автоматически перенести это впечатление на его взаимоотношения с остальными участниками крестового похода, включая Филиппа. Но что на первый взгляд кажется простым, при ближайшем рассмотрении обнаруживает сложность, а в итоге представляется чем-то совсем иным. Цель, которую преследовал Ричард в Мессине, в корне отличалась от тех, которые он ставил себе позднее, и завоевание Мессины, обошедшееся малой кровью, в определенном смысле совершенно блекнет перед теми кровавыми оргиями, которыми довольно часто сопровождалось взятие городов. Что же касается Филиппа, то, хотя его нельзя причислить к любителям поножовщины и при штурмах городов он никогда не лез на рожон, считать его миролюбцем тоже нет особых оснований. В связи с крестовым походом, политический механизм которого был запущен уже в Мессине, и при сравнении с Филиппом, наиболее часто упоминаемыми чертами облика Ричарда называют беспринципность и заносчивость, делавшие, якобы, невозможным любое сотрудничество с ним. Здесь же мы имеем дело с точкой зрения, искаженной полнейшим незнанием как всей его прошлой, так и будущей жизни. Конечно, совершенно бесспорно, Ричард отлично умел наносить обиды, но столь же превосходно он владел искусством располагать к себе обиженных. Необходимо признать, что он прекрасно чувствовал, когда и кого можно позволить себе обидеть. И общий взгляд на историю данного крестового похода убедительно свидетельствует о том, что его судьба совершенно не зависела от степени заносчивости Ричарда. С одной стороны, разоблачение интриг Филиппа делает любое обвинение в адрес Ричарда весьма относительным, а те из них, которые явно противоречат сущности его характера, и вовсе представляются надуманными. С другой же стороны, детальное изучение обстоятельств в большинстве случаев убедительно свидетельствует, что он, ревниво относясь к успеху крестового похода, не только был в высшей степени способен на уступки и снисхождение, но и охотно шел на них.

И почему только этого почти никто не замечал? И почему в большей части исследований по данному вопросу выносится столь категоричный приговор, вроде следующего: «Результаты столь широко задуманного третьего крестового похода весьма незначительны… Виноват в этом, главным образом, Ричард Львиное Сердце»? И как мог ведущий французский специалист по истории крестовых походов назвать Ричарда «се paladin impolitique et brutal»[58]? Непререкаемость подобных оценок вновь подтверждается Стаббсом, на которого некритично опирается при создании образа Ричарда и автор английских хрестоматийных трудов по истории крестовых походов Рансиман. Некомпетентность солидных английских источников особенно роковым образом сказывается при оценке роли Ричарда как крестоносца, ибо мнение Стаббса подтверждают французские и немецкие документальные свидетельства, хотя он и не руководствуется ими. В большинстве случаев выводы Стаббса представляются сделанными a priori. Обе названные национальные тенденции объединяет сходство точек зрения, но при оценке крестового похода они в лучшем случае ограничиваются несколькими фразами, а в адрес Ричарда бросают лишь отдельные общие обвинения. И созданный под влиянием этих двух точек зрения портрет Ричарда-крестоносца невозможно разрушить никакими фактами. Такое, прямо сказать, бездумное отражение почти во всей литературе по данному вопросу находит инспирированная французским королем и экспортированная в Германию пропагандистская кампания 800-летней давности. Там и тогда ее разительная эффективность обусловливалась в первую очередь необходимостью оправдать пленение Ричарда. Для французов Ричард навсегда превратился во врага нации, тогда как у англичан был Стаббс, чей авторитет надолго отбил охоту доискиваться до истины.

Обструктивизм Филиппа по отношению к крестовому походу долгое время оставался неизвестен. Несмотря на частое подчеркивание его личных качеств, правомерен вопрос о том, какой интерес он мог иметь к делу, успех которого при сложившихся обстоятельствах был бы приписан исключительно Ричарду. А возвращение последнего победителем вовсе не входило в намерения Филиппа. И поэтому он изо всех сил стремился воспрепятствовать как возвращению Ричарда, так и победе крестоносцев, считая военное поражение наилучшей гарантией окончательного избавления от своего противника. И пока он всеми подручными средствами проводил чисто французскую политику, рассматривая крестовый поход лишь как средство достижения своей цели, ему охотно приписывали то, что он применял свои способности на общую пользу. Так он вдруг стал видной политической фигурой и завоевал репутацию политика, стремящегося к компромиссу. Последствия этого очевидны: Ричарда не только зачислили в зачинщики раздоров, но и отказали ему в признании действительных размеров его вклада в успех крестового похода. А он не только добился частичного успеха и стабилизировал положение, величайшей заслугой его было скорее то, что он круто повернул руль истории и предотвратил неизбежное поражение.

С другой стороны, интриги Филиппа не ограничивались лишь сферой глобальной политики и восточной частью Средиземного моря — французский король прилагал все усилия, чтобы создать Ричарду трудности при первой же представившейся возможности. И эти дополнительные сложности были источником новых опасностей и отвлекали внимание, которое Ричард, вынужденный защищаться и принимать ответные меры, мог бы направить на решение главных задач, более того, из многих ситуаций ему весьма сложно было выйти с честью.

Политика уступок, проводимая Филиппом по отношению к Ричарду перед крестовым походом, уже анализировалась. И если взглянуть на его действия сразу же после возвращения из крестового похода, то надо признать ее преемственность. Принципы этой политики, ставшие наконец очевидными, настолько радикальны, что туг же становится понятным и выбор средств. Сразу начинается открытая борьба с Ричардом, и это само по себе заставляет задуматься над тем, а не ставил ли он палки в колеса английскому королю уже во время крестового похода? И, действительно, его действия как до, так и после прибытия в Акку, похоже, подчинялись единой схеме. Он по-прежнему пытается втянуть в реализацию своих замыслов не только Генриха VI, церковь и Иоанна, — еще Конрада Монферратского и, по-видимому, Исаака Кипрского, — но еще, несомненно, жителей Мессины и Танкреда. И если оставляемые им на пути к своей цели следы не всегда имеют четкий отпечаток, то, по крайней мере, одно сразу бросается в глаза: в конфликтных ситуациях он никогда не выступает на стороне Ричарда. Закладывая коварные мины, он с самого начала старался использовать против Ричарда третьих лиц, которые в итоге становились такими же жертвами его политической игры, как и сам Ричард. Так, выступая в роли якобы незаинтересованной стороны, он пробуждал и поддерживал в других страх перед агрессией Ричарда и доводил их до такого состояния, что своим поведением они делали эту агрессию неизбежной. Даже когда, в отдельных случаях, он, казалось бы, действовал в интересах Ричарда, намерения его были диаметрально противоположны. Ричард желал победы, Филиппа же устраивала лишь борьба. В ней он видел возможность физической гибели своего противника, тогда как в победе — лишь ее вредные для него самого последствия. Если Ричард побеждал в борьбе, то материальный ущерб несли те, кто был вынужден вступить в конфронтацию с ним, Ричарду же доставались нематериальные убытки. Побежденные, в конце концов, превращались в недовольных, и, поскольку Филипп сам вынашивал замыслы нападения на Ричарда, он упорно стремился оказаться одним из многих, с кем его соперник был в состоянии войны. И даже если бы тот захотел сорвать его замыслы, ему бы это не удалось. Безупречная репутация французского короля и то обстоятельство, что он неоднократно имел дело с англичанами и, как полагали, досконально изучил повадки Ричарда, как говорится, изнутри, в то время как тот оставался загадкой для окружающих — все это гарантировало Филиппу всеобщее доверие и успех, пусть даже в роковом для судьбы крестового похода смысле.

В Мессине Ричард расквартировался в винодельческом поместье, так как во дворце уже обосновался Филипп. Армия, прибывшая за неделю до него, разбила лагерь прямо на берегу, поскольку ее не пустили в город. Капитаны кораблей ждали своего короля, который, узнав о высадке своих людей на берег, поторапливал с отплытием, несомненно обеспокоенный складывавшимся взрывоопасным положением. Среди обычных обстоятельств, способствовавших росту напряженности, был резкий скачок цен на продукты питания, вызванный неожиданным ростом населения. Кроме того, не обошлось и без обычных в подобных обстоятельствах конфликтов на национальной почве, обусловленных столкновением различных культур. В Сицилии, которая нередко становилась жертвой разбойничьих набегов, помимо тонкой правящей норманнской прослойки проживали еще и давно романизировавшиеся лангобарды, а также выходцы из Греции и арабы. По сообщениям летописцев, в Мессине все держали в своих руках «гриффоны» и «лангобарды», как называли здесь осевших в различное время греков и латинян различного происхождения. К ортодоксальным грекам крестоносцы издавна относились с подозрительностью, что же касается «лангобардов», до нас дошла стихотворная строка Ричарда, относящаяся, правда, к более позднему времени, в которой он презрительно называет этим именем французов, что, между прочим, поднимает вопрос о том, а кем же он сам себя считал? Впрочем, о жителях Мессины, в которых английские авторы видят лишь низкие качества, плохо отзываются и другие источники того времени.

Надо сказать, что армия Ричарда представляла собой пестрый конгломерат, и изъяснялась, хотя и на всевозможных диалектах, но все же по-французски. Однако, как утверждает Девиз, местные жители всех их, независимо от того, были ли они выходцами из Англии или Нормандии, Луары или Южной Франции, именовали «англичанами», таким образом франкоязычные подданные Ричарда были для них совсем не то, что франкоязычные подданные Филиппа. Налицо любопытное явление: хотя взаимоотношения греков и французов во время крестовых походов и в связи с ними не отличались особым дружелюбием, в данном случае между «французскими» французами и местными жителями устанавливаются на редкость гармоничные отношения, тогда как «английские» французы Ричарда сразу же приходятся им не по душе. К национальным предубеждениям, экономическим причинам и обычному недовольству, вызванному поведением солдат, сразу же прибавляется чисто политический фактор, вскоре ставший доминирующим. Нормандский менестрель Амбруаз в своей «Estoire de la Querre Sainte» объясняет антипатию местного населения по отношению к армии Ричарда тем, что жители Мессины видели в нем возвратившегося норманнского завоевателя. Ведь у Ричарда действительно был довольно многочисленный нормандский контингент, а события стотридцатилетней давности, когда брат Роберта Гискара — Рожер появился на Сицилии и завоевал ее, еще не стерлись из памяти. С тех пор здесь правила норманнская династия, которая, однако, сумела обеспечить в высшей степени мирное сосуществование разнородных культур.

И, хотя в конце XII века «норманнов» в общем-то уже особо не побаивались, никто не мог знать, что было на уме у Ричарда и что он мог придумать, поэтому недоверие к нему вполне понятно. К тому же он был братом овдовевшей после смерти Вильгельма II сицилийской королевы Иоанны, которую новый король, Танкред, сам не очень то прочно сидевший на троне, держал под стражей в Палермо. Отказ в удовлетворении вдовьего права уже сам по себе провоцировал конфликтную ситуацию, более того, совершенно неясно было, как поведет себя Ричард по отношению к незаконнорожденному внуку Рожера II, пришедшему к власти вопреки воле почившего в бозе короля.

Здесь мы приближаемся к довольно запутанному периоду истории конца норманнского правления на Сицилии. Решение Вильгельма II обручить свою тетю Констанцу с Гогенштауфеном Генрихом VI вызвало осенью 1184 года настоящую сенсацию в политическом мире. Неужели норманнское государство достанется германцам? Насколько реальны были в то время подобные опасения и действительно ли Вильгельм решил наделить Гогенштауфенов правом на сицилийский престол, узнать уже невозможно. Неизвестно даже, насколько серьезно юный Вильгельм II при заключении этого брака относился к праву наследования по женской линии и придавал ли ему вообще какое-либо политическое значение, или, зная о своей неспособности иметь детей, он сознательно наметил столь крутой поворот в судьбе своего государства. Во всяком случае, во втором браке Иоанна стала матерью, и решение Вильгельма оставило в сознании ее детей неприятный осадок.

Заточение же Танкредом бывшей королевы могло означать лишь то, что ее вмешательство в сицилийские дела рассматривалось как вполне вероятное, и подобные опасения относились ко всей ее семье. Тем не менее, есть основания полагать, что осенью 1190 года Ричард вовсе не имел намерений завоевывать Сицилию, и все его помыслы были направлены на осуществление крестового похода, хотя его и не оставляли заботы о наилучшем его финансировании. Ведь одно было совершенно несовместимо с другим. Рассчитывая задержаться в Палестине не менее трех лет, он никак не мог надеяться защитить завоеванную Сицилию от надвигавшихся армий Генриха VI. Да он никогда и не шел на завоевания, удержать которые не представлялось возможным, чему яркое свидетельство — его поведение на Кипре и в Святой Земле. Но то, что стало ясным для всех, включая и Генриха VI, при его отплытии из Мессины, а именно, что он не намерен вмешиваться в политическое будущее Сицилии, при прибытии на Сицилию было далеко не столь очевидным. Поэтому вполне понятна усиливавшаяся нервозность и населения Мессины, и самого Танкреда.

Не только все английские летописцы — кроме названных, следует упомянуть еще Девиза, в частности его подробное описание пребывания на Сицилии, — но еще и неанглийские, много пишут о провокациях жителей Мессины по отношению к армии Ричарда. Они не ограничивались словесными оскорблениями, но нередко выражались в нападениях и даже убийствах. Так что если и существовал страх перед завоеванием, то он выливался в прямую агрессию. Таким образом, само положение, в котором оказался Ричард, требовало немедленных действий, причем подобные действия одновременно должны были носить как оборонительный, так и наступательный характер. Обороняться Ричарду предстояло от горожан, наступать — на Танкреда. И хотя тот сразу же после прибытия Ричарда послал к нему Иоанну и даже выделил ей некоторую сумму в качестве отступного, Ричард посчитал эти меры недостаточными. Его требования были вдвое большими. Он потребовал вдовье наследство Иоанны — графство Монте-сант-Анжело, находящееся на востоке Апулии у Монте-Гаргань. Этот район был оккупирован германскими войсками, которые вошли сюда при поддержке местных сторонников Генриха и Констанцы незадолго до появления Ричарда на Сицилии. То, что в подобных обстоятельствах Иоанна никак не могла бы получить свое графство, зависело скорее от реальной политической ситуации и враждебности Гогенштауфена, чем от ее личных качеств. Для себя Ричард потребовал выдачи наследства, завещанного Вильгельмом II своему тестю Генриху II после объявления последним об участии в крестовом походе. Как его наследник и фактический предводитель крестового похода он претендовал на следующее: 100 полностью оснащенных галер с двухгодичным запасом провизии, серебряную палатку, в которой можно было бы накрыть стол на двести рыцарей, золотой стол с приборами и золотой стул для Иоанны. Вполне вероятно, что набожный Вильгельм, который еще в 1188 году спас Триполи от Салах ад-Дина, послав на помощь конницу, сделал завещательный отказ на цели крестового похода; он умер всего через несколько месяцев после смерти Генриха II. Ричард, разумеется, не собирался отказываться от пусть и скромного, но все же законного вклада богатых сицилийцев на богоугодное дело, и Танкред не мог долго сопротивляться его требованиям. Хотя на первых порах он, видимо, вовсе не торопился бросаться в объятия Ричарду. Но по двум причинам переговоры нельзя было затягивать, В Мессине Ричард со своей армией чувствовал себя загнанным в угол, и налицо были все признаки надвигавшейся бури, что и определяло крайнюю необходимость в переговорах. Кроме того, взоры всего христианского мира были обращены на армию крестоносцев и ее предводителя. Ввиду этого особую весомость приобретал аргумент, приведенный Девизом: армия, которая должна наводить ужас на Салах ад-Дина, не могла позволить себе терпеть насмешки и наглость «изнеженных греков», а ее королю не подобает вести бесконечные дискуссии о том, что принадлежит ему по праву. Да и король, выступивший в военный поход, не мог рисковать своей репутацией, ведь добрая слава — это уже половина победы.

28 сентября 1190 года, сразу же после того, как к нему прибыла Иоанна с неудовлетворительной денежной компенсацией, Ричард переплывает пролив и овладевает на полуострове сильно укрепленным монастырем-крепостью Баньяра, где поселяет Иоанну. Сам же остается жить в винодельческом поместье. 2 октября он изгоняет греческих монахов из монастыря Сан-Сальваторе на полуострове на берегу Мессинской гавани, чтобы разместить в безопасности выгруженный с кораблей провиант. Обе меры, безусловно, носили вынужденный характер, но, поскольку при этом были захвачены стратегически важные пункты, их можно было вполне истолковать как угрозу всей Сицилии. И это, пожалуй, входило в намерения Ричарда. Впрочем, подобное приближение к Сицилии могло быть чем-то вроде рекогносцировки, причем как в военном, так и в политическом смысле. Это позволяло не только прощупать военную силу Танкреда, но и получить представление о военном потенциале войск Генриха VI в Апулии.

В этот период идут оживленные консультации между Ричардом и Филиппом, и, казалось, дружбу королей ничто не может нарушить. 3 октября недовольство ценой на хлеб перерастает в беспорядки. Ричард силой пытается удержать своих людей, бросившихся к городским воротам, и это ему удается не сразу. В конце концов, он уговаривает их собраться на следующий день на сходку, и страсти мало помалу стихают. Согласно Девизу, у Ричарда уже тогда вызревает решение штурмовать город, и он, якобы, с этого момента начинает приготовления. Автор добавляет, что, к счастью, напала другая сторона, и никто не смеет упрекнуть короля в предумышленном завоевании Мессины. Правдоподобнее, однако, что Ричард просто разуверился в успехе мирных переговоров.

Утром 4 октября 1190 года в сторону поместья, где находилась резиденция Ричарда, для ведения переговоров выступила группа местных церковных иерархов во главе с мессинским архиепископом, между прочим, уроженцем Англии. В состав делегации входили также уполномоченные Танкреда — адмирал Маргарит и Йордан Люпин, и сам король Филипп. Но лишь только начались переговоры, из ворот города хлынула толпа жителей Мессины, в которой послышались призывы напасть на дом Гуго Лузиньяна, и началась свалка. Этот Гуго, «Le Вгun», «коричневый», был племянником Конрада Монферратского, назначенного перед штурмом Акки преемником слабеющего короля Гвидо Иерусалимского, и главою рода Лузиньянов в их вотчине Пуату. Возможно, взбешенные горожане начали свое нападение на анжуйскую армию с одного из Лузиньянов совершенно случайно, но, вполне вероятно, что это могла быть целенаправленная акция — первое звено в цепи последовавших напряженных политических событий. Ричард мгновенно прервал переговоры и пробился с несколькими из своих приближенных на холм, занимавший господствующее положение над местом разворачивавшихся событий. Оттуда он затем устремился на жителей Мессины и погнал их по направлению к городу. Первая ожесточенная схватка произошла перед городскими воротами. К этому времени французы во главе с Филиппом уже успели укрыться за городскими стенами. По сообщениям Девиза и Амбруаза, при штурме Мессины Ричард прибег к своей обычной тактике — выпустил вперед лучников, которые произвели настолько массированный обстрел, что городские стены опустели в мгновение ока. И поскольку стены защищать было уже некому, то не составило большого труда подвести тараны к воротам.

В то время как город был атакован с суши, пришел в движение флот, чтобы завершить окружение со стороны моря. Поскольку королевский дворец, из которого Филипп наблюдал за происходящим, находился вблизи гавани, это не позволило флоту использовать свой потенциал, и в анжуйском лагере упорно верили, что французский король лично принимал участие в сражении и даже застрелил нескольких матросов своего союзника — впоследствии это использовалось на самом высоком уровне в пропагандистской кампании. Но в поддержке флота не было большой необходимости, поскольку Ричарду и его воинам удалось ворваться в город. Сицилийский флот подожгли, и бои шли на забаррикадированных площадях. Через пять часов по городу уже развевались знамена Ричарда, и важнейшие здания были захвачены. Знатные воины Ричарда перебрались на городские квартиры. Усмиренные горожане должны были выставить заложников, затем, как сообщает Девиз, король предъявил свой ультиматум: заложники будут выкупаться по отдельности, и, если Танкред откажется исполнить его условия, весь город будет разграблен. Так разом решались обе проблемы: усмирялась Мессина и создавались предпосылки для сговорчивости Танкреда. Взятие Мессины в качестве залога должно было дать почувствовать Танкреду, что гораздо дешевле будет выплатить Ричарду требуемое им, чем военные репарации. Не оставалось сомнений и в том, какой вариант освобождения заложников предпочтут жители Мессины. Ясно было и то, что Ричарда не особенно интересовал взятый город.

В составе совместного анжуйско-французского посольства направляются оба державных гостя к Танкреду, чтобы сообщить тому о случившемся. Французскую делегацию, что следует иметь в виду, возглавлял герцог Бургундский. В напряженной ситуации вооруженного затишья из-за все еще уклончивой позиции Танкреда, нехватка продовольствия, казалось, снова сыграет трагическую роль, так как солдат будоражили слухи, что их хотят уморить голодом. Но с подвозом провианта армия успокоилась. Напряжение окончательно спало после того, как было объявлено, что Танкред решил пойти на уступки. Он предложил Ричарду денежную компенсацию в счет удовлетворения его требований, и ввиду предстоявшего соглашения зачинщики беспорядков, всеми проклинаемые теперь доверенные лица Танкреда Маргарит и Йордан Люпин, тайно покинули город. Их недвижимое имущество Ричард конфисковал. 8 октября оба короля подписали ряд указов, направленных на решение наболевших проблем. С этого момента устанавливались фиксированные цены на хлеб, запрещались посредничество и спекуляция, заодно вводились жесткие санитарные требования и определялся штраф за игру в кости. Кроме того, законодательно регулировался вопрос о правомочности завещательных отказов крестоносцев на нужды движения. Короли вновь подтвердили свою решимость верой и правдой служить общему делу. Успокоению жителей Мессины в немалой степени способствовало и то, что Ричард приказал своим людям вернуть награбленное. Он был вынужден, не в последнюю очередь благодаря Танкреду, щедро вознаградить войско за ускользнувшую добычу и длительное дорогостоящее пребывание в Мессине. Его щедрость достигла апогея во время блестящего Рождественского праздника, на который были приглашены все, и король Филипп тоже. Среди прочего, Филиппу перепало еще и несколько кораблей. Этот пир состоялся в наспех сооруженном Ричардом на возвышающемся над городом холме укрепленном деревянном замке, который он назвал «Матегриффон». При возведении этой «греческой крепости» он использовал применяемую до эпохи каменных крепостей технику строительства укреплений. Таким образом, Ричард создал для себя временную резиденцию, которую пообещал Танкреду перед своим отплытием снести. Кроме того, Ричард возвел укрепления вокруг казнохранилища и продовольственных складов. Таким образом он обеспечивал себе спокойную зимовку, и после этого о стычках с местным населением больше не упоминается. «Gens Anglicana»[59], как докладывает Говден, стало теперь в Сицилийском королевстве в большом почете. Позднее появились утверждения, будто бы именно в Сицилии за Ричардом закрепилось его легендарное прозвище. В любом случае, уже Девиз слышал, как сицилийцы сравнивали его со львом, что он связывал с заботой Ричарда о соблюдении правопорядка: сразу же после высадки Ричард распорядился соорудить перед городской стеной виселицы, и в отличие от Филиппа, склонного замять скандальное дело, не относился к своим людям снисходительнее, чем к местным жителям. Филиппа же, напротив, и это уже не впервые, окрестили Агнцем. В подобное время смиренность этого библейского животного не почиталась высшей добродетелью королей, скорее всего и сицилийцы не имели при этом в виду ничего хорошего.

Какую же роль играл Филипп в Мессине? То, что при штурме города он предательски противодействовал Ричарду, утверждают исключительно английские источники, причем единодушно, но иначе и быть не могло. Уже через 8 лет главным аргументом в предъявляемых анжуйской стороной обвинениях фигурируют собственноручно убитые Филиппом солдаты Ричарда. И у Амбруаза можно прочесть о том, что сообщила делегация Ричарда папе: французский король силой препятствовал заходу анжуйских галер в порт. Суть же предъявляемых обвинений лучше всех выразил Говден: Филипп не только не оказал содействия анжуйской армии — своим собратьям по оружию, но и вредил ей в силу своих возможностей. Еще до начала сражения Филиппа видели во вражеском лагере, да и на переговоры с Ричардом он приходит вместе с «возмутителями спокойствия» Йорданом Люпином и Маргаритой, причем, судя по «Histoire des Dues de Normandie», последний состоял с ним в особо близких отношениях и даже совершил для Филиппа hominium. Бегство обоих поверженных приближенных Танкреда свидетельствует о том, что у них были основания опасаться преследований со стороны Ричарда. Существует мнение, что единственная цель этой встречи заключалась в том, чтобы удержать Ричарда подальше от разворачивающихся событий. О том, что Ричард подвергался систематической травле утверждает Говден, когда он осуществленную Ричардом первую оккупацию комментирует словами: «И поэтому их было легче подстрекать против него». Кто же были эти агитаторы? Помимо двоих уже названных, сама собой напрашивается мысль о самом Филиппе, однако крайне неосмотрительно приписывать ему чересчур активную роль в Мессине, чтобы избежать предвзятого к нему отношения. В одном ему надо отдать должное. Вполне понятно, что ради сестры Ричарда он не желал браться за оружие. В соответствии с приказом Ричарда не втягивать в конфликт французов, Филипп пожелал защищать лишь непосредственные подступы к своей резиденции. Это хорошо высвечивает проблематичность его позиции. Если он намеревался заблокировать столь важный стратегический объект как порт, то тем самым он мог задержать взятие города, что противоречило бы интересам Ричарда, но было бы на пользу защитникам Мессины. Впрочем, само его присутствие в городе препятствовало нормальному ведению боевых действий. И лишь благодаря их скоротечности подобная помеха практически не повлияла на их результат, хотя, как знать, что случилось бы, если бы Мессина не пала за несколько часов.

Ему и вовсе не следовало бы оставаться в городе со своим войском после того, как выяснилось, что сражения не миновать. Разве не он сам желал отплыть в Святую Землю сразу же по прибытии Ричарда? И если это так, то есть если он действительно не собирался зимовать в Мессине, то он вполне мог бы отвести свою армию в другой район Сицилии или даже переправиться с ней в Южную Италию. Тогда он мог не опасаться быть втянутым в конфликт и попасть в двусмысленное положение. Разумеется, там могло сразу же оказаться, что и его армия, подобно любой другой, не вызвала бы больших восторгов у местного населения, да и местных правителей едва ли обрадовали бы его требования ленной присяги. И причина случившегося, надо полагать, в том, что Филиппа просто использовали как козырную карту в игре против Ричарда. В лагере союзников возникло недовольство в связи с тем, что Филипп позволил навязать. себе роль защитника сицилийцев, и недоверие к нему стало естественной реакцией армии крестоносцев. И это скрепя сердце выраженное недоверие в самом начале совместного крестового похода, по меньшей мере, справедливый упрек в его адрес. В бою не могло быть места для политических разногласий, а нейтралитет и вовсе был невозможен. Идущие в атаку солдаты должны были воспринимать как оскорбление штурм города, в котором стояла армия их союзника. Да и сама его сторонняя позиция воспринималась с раздражением, поэтому встречающиеся в английских источниках обвинения следует воспринимать как отголоски настроений в армии, а не как состряпанную задним числом теорию о заговоре.

И то, что Филипп и граждан Мессины бросает в трудном положении, не делает его поведение более лояльным по отношению к Ричарду. Единственным шагом с его стороны, не оставлявшим сомнений в том, что он не намерен становиться на чью-либо сторону, мог быть только его отъезд. Но, поскольку он все-таки остался, то тем самым подавал надежды, которые не собирался оправдывать. Его якобы посредническая миссия привела к тому, что жители Мессины, веря в поддержку со стороны Филиппа, оказались втянутыми в провокацию по отношению к Ричарду. Расчет очевиден в своей простоте. Что могло случиться с городом, в котором находился французский король и сюзерен врага? И все зависело лишь от того, как сохранить расположение этого сюзерена. Амбруаз сообщает, как после начала боев горожане обступили Филиппа, моля о помощи. Случилось то, что — за исключением разве что Ричарда и Филиппа — и представить себе никто не мог: приступом брали город, в котором находился французский король. Его дипломатия мнимого умиротворения сослужила сомнительную службу Поведению Филиппа не могло быть никаких оправданий. По логике того времени Ричард либо был прав — и тогда его сюзерен и союзник должен был прийти ему на помощь, либо он был не прав — и тогда тот должен был запретить штурм города. Второе Филипп сделать не мог, так что ему следовало хотя бы сделать вид, что он солидарен с Ричардом, раз уж он своевременно не догадался удалиться с места сражения. Постыдно было позволять при этом завоевывать самого себя.

Поведение, продемонстрированное им при взятии Мессины, достаточно убедительно объясняет, почему во всех оценках его отодвигают на задний план, в тень Ричарда. Это умаление своей роли Филипп впоследствии поставил во главу перечня обвинений, предъявленных Ричарду. Однако, как мы вскоре убедимся, он сам в иных ситуациях брал на себя роль униженного, во всяком случае, это происходило не без его участия. Уже само прибытие его в Мессину — что, как не образчик кричащей скромности. Приплыл он на одном единственном корабле, и когда увидел собиравшуюся для его встречи на берегу толпу, направился сразу же ко дворцу, чтобы проскользнуть в город как бы черным ходом. Согласно традициям того времени короли так не вступали в города, тем более короли столь высокого ранга, как Филипп. Помпезная высадка Ричарда поэтому представляла резкий контраст прибытию Филиппа, и долгое время была у всех на устах. Амбруаз даже счел необходимым заступиться за Ричарда. «Господа, — обращался он к своей аудитории, — таков обычай: высокопоставленный гость просто обязан появляться в чужой стране подобающим его званию образом». При этом он напомнил пословицу: «Встречают по одежке». О Филиппе же, по крайней мере, по внешним признакам никто не мог бы сказать, что прибыл король. Поскольку Ричард просто не мог приплыть меньше, чем на одном корабле, его прибытие так или иначе должно было затмить прибытие Филиппа, хотел он того или нет. К тому же, по пути Ричард нанял еще несколько галер, да и прибывший уже к тому времени его флот создал впечатляющий задний план. Все это, однако, вовсе не преследовало цель уязвить самолюбие Филиппа. Стремление же последнего к жесткой экономии выглядело не иначе, как скаредность. Просить же Ричарда подарить ему пару кораблей или выделить в его свиту несколько своих знатных дворян ввиду общей дороговизны осуществления крестового похода, то есть реализации своей почетной привилегии, полагающейся ему на правах сюзерена, он не мог, поскольку не соблюдал всех обязанностей сюзерена, начиная от оказания помощи своим вассалам и заканчивая их щедрой финансовой поддержкой. Впрочем, привилегия эта уже давно отжила свой век. Участие Ричарда в крестовом походе едва ли можно рассматривать как исполнение им воинской повинности в пользу своего сюзерена — свою армию он снаряжал за свой собственный счет и был не просто вассалом, но суверенным королем.

Говоря о некоролевском поведении Филиппа, следует привести еще один эпизод, воспринимаемый не только как умышленное пренебрежение честью своих подданных, но и как доведенную до претенциозности предупредительность. В начале февраля 1191 года был устроен турнир-забава на тростниковых копьях, на котором Ричард повздорил со своим давнишним недругом церемониал-рыцарем Вильгельмом де Баррэ. Закончилось все тем, что Ричард объявил тому свою немилость и посоветовал избегать показываться на глаза. Поскольку тот принадлежал к свите Филиппа, последнему надлежало вступиться и защитить его от гнева союзника. Однако Филипп ограничивается лишь тем, что демонстративно присоединяется к многочисленным ходатайствам своих дворян перед Ричардом о прощении рыцаря де Баррэ. При описании этого происшествия Говден явно грешит многословием, лишний раз подтверждая тем самым одиозный характер случившегося. В конце концов Филиппу приходится отослать рыцаря, поскольку, по утверждению летописца, он не желал держать его при себе против воли и вопреки запрету английского короля. Этим поступком Филипп, казалось, желал доказать всему миру, насколько далеко могло простираться его самоотречение, и весь христианский мир сокрушался о потере для крестового похода столь доблестного ратника. И когда цвет французского воинства, включая и самого Филиппа, вновь предстал пред Ричардом, чтобы смиренно просить за де Баррэ, тот, очевидно, осознав демонстративный характер подобного демарша, объявил, что, по крайней мере, на время крестового похода де Баррэ может его не опасаться. И последний вернулся в ряды крестоносцев. Так несносность характера своего соратника по крестовому походу обернулась для Филиппа потерей собственного престижа.

Если бы речь шла о более существенных материях, он, скорее всего, прибег бы к требованиям, нежели полагался бы на убедительность своих просьб. Выдвигая все новые финансовые требования, он доказал, что им руководили вовсе не робость и деликатность. А уж о том, что он больше любил брать, чем давать, единодушно твердят все источники. Из 40000 унций золота, которые Ричард получил от Танкреда, Филипп немедленно потребовал себе половину. Еще в Везеле он заключил с Ричардом договор о дележе добычи, имея в виду завоевания в Палестине и распределение военной добычи. Но поскольку он демонстративно не принимал участия в штурме Мессины, так как его не интересовали личные претензии Ричарда, это требование было воспринято как скандальное. До открытой распри дело чуть было не дошло еще раньше, когда вид развевающихся по городу знамен Ричарда оскорбил в Филиппе чувства сюзерена. И хотя Ричарду не особенно хотелось опускать свои знамена, он все же решил пойти на компромисс. Согласно Говдену, до достижения договоренности с Танкредом, он передал город ордену крестоносцев. На этот раз Ричарду пришлось таки опустить свои знамена, и этот первый инцидент со знаменами следует вспомнить, когда речь пойдет о споре на ту же тему, возникшем под Аккой между ним и герцогом Леопольдом Австрийским. Тут следует иметь в виду следующее: с подъемом флагов возникало право на добычу, от которого, несмотря на полную его обоснованность вследствие единоличного завоевания, приходилось отказываться, довольствуясь признанием за собой лишь символического участия в качестве союзника Филиппа. В итоге Ричард передал Филиппу третью часть полученных от Танкреда денег, что позволило последнему возместить все расходы, связанные с длительным пребыванием французской армии в Мессине. Он скрепя сердце согласился с двойной ипотекой неэффективного союза и финансированием соперника, так как возвращение Филиппа домой открывало еще более неприятную перспективу. И так как Филиппу, несомненно, были известны опасения Ричарда, он вполне мог позволить себе подобное вымогательство.

В обосновании законности передачи Танкредом денег Ричарду завещание Вильгельма играло лишь вспомогательную роль. Все авторы при этом указывают на сумму в 40000 унций золота. В официальных источниках подтверждается получение 20000 унций в рамках договоренности о браке между племянником Ричарда Артуром и дочерью Танкреда, при этом поясняется, что как в отношении вдовьего наследства Иоанны, так и в отношении «rebus alus»[60], обязательств больше не существовало. В этом официальном разъяснении дается ссылка на два письма Ричарда, и, поскольку последний соглашался вернуть 20000 унций в случае, если брак не состоится, другая часть, то есть 20000 унций, покрывала оба требования, а именно, вдовье наследство и завещание. Разумеется, нельзя исключить и возможность сокрытия части денег, ведь об истинных размерах предъявленных Ричардом требований не имеется достоверных сведений. Завещание в указанных письмах могло не упоминаться не только из-за отсутствия надежного правового обоснования данного требования, но также из-за желания не задеть самолюбия Филиппа, а готовность вернуть полученные деньги, несмотря на определенное целевое их назначение, необходимо рассматривать в контексте общей политической ситуации. В любом случае даже официальная версия различает многофункциональное назначение выплат Танкреда. Помимо удовлетворения законных требований, данная сумма была чем-то вроде выкупа за Мессину, военным трофеем. И поскольку Иоанна передавала все свои деньги в полное распоряжение Ричарда, который вкладывал их в крестовый поход, они, в конечном счете, превратились в пожертвование. Поэтому и Филипп, хотя и рассматривал завоевание Мессины как личное дело Ричарда, должен был знать о назначении всех этих денег и своей доле, в частности. В любом случае, благодаря им затянувшееся пребывание на Сицилии нельзя назвать временем, потерянным для крестового похода.

Интересно было бы перевести выплаты Танкредом по курсу находившейся тогда в повсеместном обороте серебряной марки. Поскольку впоследствии свой выкуп Ричарду пришлось соразмерять со стоимостью кельнской марки, нас интересует, прежде всего, соотношение между суммой выкупа, и суммой денег, которую, по утверждению Генриха VI, Ричард вывез из норманнского государства. Неизвестной величиной в данном уравнении является золото-серебряный паритет, но с учетом разумных погрешностей, величина получается сравнимой с выкупом, заплаченным Ричардом, что далеко не случайно.

Обратимся теперь к отдельным пунктам соглашения между Ричардом и Танкредом, которые послужили основой рассматриваемого финансового урегулирования. Несмотря на все позднейшие заверения во взаимопонимании, не следует забывать, что позиции партнеров равноправными никак не назовешь. Танкред был загнан в угол — мир ему был просто необходим. Ричарду же, как и до этого в Англии, нужно было собрать как можно больше денег на крестовый поход. Танкред стремился выторговать за свои деньги хотя бы какую-нибудь политическую компенсацию, победителю-Ричарду вовсе не обязательно было идти на существенные уступки. Поэтому письма, в которых он в первой половине ноября 1190 года разъяснял содержание договора Танкреду и папе Клементию III, если отвлечься от вопросов обеспечения мира, по сути имеют в виду лишь финансовое урегулирование. Разумеется, определенные пункты имели все-таки чисто политический характер.

Попытаемся теперь взглянуть на оба документа через призму общей политики Ричарда и разобраться, что же стояло за текстом данного договора. Надо сказать, что кроме Танкреда, послание, содержащееся в них, имело и других адресатов, и прежде всего, Генриха VI. Ричард писал Танкреду, что между ним и его сицилийским партнером заключается мир на вечные времена: «Promisimus ergo vobis et regno vestro, et toti terrae dominationis vestrae, per nos et nostros, terra et mari pacem perpetuam nos fideliter servaturos»[61].

При этом Танкреду гарантировалось право владения территориями, на которые претендовали анжуйцы. Это было и в интересах Штауфенов. Получение денежной компенсации за графство Иоанны выводило Плантагенетов из зоны конфликта интересов Танкреда и Генриха VI. Более того, Ричард давал гарантию, что не станет искать предлога для объявления войны Танкреду и завоевания Сицилии. А именно такие намерения приписывались ему перед взятием Мессины.

Еще одним существенным моментом является обещание Ричардом помощи Танкреду на время его пребывания на Сицилии: «… ut quamdiu in regno vestro moram fecerimus, ad defensionem terrae vestrae ubicunque praesentes fuerimus, vobis auxilium praebeamus, quicunque vellet earn invadere, aut vobis bellum inferre».[62]

Данное положение следует рассматривать как открытое предостережение Генриху VI, поскольку иного источника агрессии в то время не предвиделось. Но его не следует толковать и как проявление агрессивности, поскольку едва ли Ричард был в то время заинтересован в появлении на Сицилии иноземного войска, скорее данное великодушное предложение защиты было не чем иным, как чисто превентивной мерой. Короля-крестоносца, находившегося на «службе Господней», заботило на Сицилии лишь то, чтобы во время крестового похода его никто не беспокоил, а это было бы невозможным в случае войны. Поэтому один из пунктов договора содержал обращение непосредственно к Генриху VI — ему предлагалось согласовать свои захватнические планы с нуждами крестового похода. И это открытое декларирование Ричардом своих намерений, если во время его зимовки в королевстве Сицилия появится враг, резко контрастировало с упоминавшейся уже неопределенной позицией Филиппа, которая немало способствовала вспышке вооруженного конфликта в Мессине. В конфронтации с Генрихом VI Ричард был вовсе не заинтересован: реальная ее угроза возникла лишь после выхода германской армии из Апулии, и он беспокоился лишь о том, чтобы сохранить союз. Когда Ричард отплывал 10 апреля 1191 года из Мессины, Генрих VI уже был на марше, и 29 апреля его армия перешла у Арче границу Нижней Италии. То, что он решился бы на это в зимнее время, было маловероятно. К тому же он, наверное, столь же мало задумывался о последствиях своего похода на Сицилию, как и Ричард о последствиях использования своей армии для защиты Танкреда вместо участия в крестовом походе. С его отплытием из Сицилии договор терял свой оборонительный характер, более того, никакого предоставления помощи не предусматривалось, да это было бы и невозможно, поскольку силы Ричарда перебрасывались совсем в иной регион.

Иначе, по крайней мере, на первый взгляд, выглядела перспектива брачного союза между дочерью Танкреда и Артуром, который в случае смерти Ричарда бездетным, становился престолонаследником. Здесь нельзя говорить о каком-либо предупредительном эффекте, поскольку брачный союз преследовал именно долгосрочные политические цели. Ведь с практической точки зрения данное соглашение выглядело несколько иначе. Артуру было три с половиной года, дочь Танкреда также находилась в младенческом возрасте. И брак был невозможен до достижения ними брачного возраста либо до получения соответствующего разрешения папы. Так что пока имелась в виду лишь предварительная договоренность. «Condiximus… matrimonium… contrahendum»[63] означало, что никакой брачный договор не заключен, а следовательно, никакая помолвка не предстояла. Сицилийской принцессе было обещано приличествующее dodarium[64], но без какой-либо конкретизации. Большую важность Ричард придавал привлечению папы в качестве гаранта по договору. Авторитет церкви должен был гарантировать Танкреду соблюдение условий мира и заключение брака, или, что касалось последнего, возврат целевого займа в 20000 унций золота. Это право востребования предусматривалось положениями договора. Таким образом, деньги, инвестируемые в крестовый поход, исполняли функции ссуды. Такой подход был для Ричарда, несомненно, вполне приемлемым. Отныне он мог спокойно наблюдать со стороны за развитием событий, повлиять на ход которых он уже не мог- Если норманнское государство останется в норманнских руках, у него не будет никаких возражений против будущего брачного союза. А на то, что сохранение власти Танкредом было для Ричарда весьма желательным, указывает, по-моему, не столько данное брачное соглашение, сколько совсем иная мера. Как мы уже знаем, в январе 1191 года он избирает одного из посредников при заключении мирного договора архиепископа Вильгельма Монреальского, который в свое время способствовал восшествию Танкреда на трон, своим кандидатом на пост архиепископа Кентерберийского.

Содержалась ли в положениях договора, если отвлечься от чисто эмоционального аспекта, какая-либо конкретная угроза планам Генриха VI по завоеванию Сицилии? Разумеется, в отдаленном будущем этот брак теоретически мог предоставить возможность обосновать притязания на престол, но нет оснований полагать, что подобные соображения играли решающую роль. У Танкреда было два сына. Хотя в намерения Танкреда могло входить появление их сестры в качестве наследной принцессы, опасной она становилась лишь в том случае, если бы ей удалось выскользнуть у него из рук. И поскольку до момента свадьбы ее передача в семью будущего супруга не предполагалась, в качестве орудия борьбы с Гогенштауфенами она использоваться не могла. Пункт о возврате денег мог служить Генриху VI доказательством политической гибкости Ричарда — никакого желания быть связанным с Танкредом ни в радости, ни в горе — и, вполне возможно, он рассматривал все это не более как ловкую финансовую махинацию. Кто как ни он сам лучше других понимал, что в случае свержения Танкреда ни один из претендентов мужского пола на сицилийский трон не посмел бы востребовать свадебные деньги. Да и смерть одного из двух предполагаемых супругов до смены власти на Сицилии должна была понизить в его глазах риск возврата Ричардом выплаченных денег.

Но воспользоваться всеми выгодами столь заманчивой финансовой сделки мог и Филипп, поскольку именно ему первому был предложен этот брак. Ритор, сообщивший нам об этом, мотивирует отказ Филиппа его дружбой с кайзером. Данная аргументация была очевидна уже Генриху VI, поскольку при встрече с французским королем в 1191 году в Милане он выказал по отношению к нему лишь расположение. Все же Филиппу, пусть и несколько унизительным способом, удалось завладеть третьей частью захваченных Ричардом сокровищ норманнского государства, и, естественно, он к тому же «признал» Танкреда королем, так как иначе не смог бы переночевать у него во дворце. Не следует, однако, делать из этого выводы о мудрой дружелюбной политике Филиппа по отношению к Штауфенам и резко противопоставлять ей неблагоразумно враждебную Ричарда. Бесспорно, тайный умысел накладывал на его поведение определенный отпечаток скрытности, из чего, однако, не следует, что действия Ричарда в Сицилии были в политическом смысле нерасчетливыми. Незначительность его уступок Танкреду бросается в глаза. Его выбор лежал между огромной суммой денег — реальным плодом весьма неопределенного брачного проекта и отказом от них в надежде снискать безмерную благосклонность кайзера. Но для крестового похода требовались деньги. И это было самым главным. К тому же от договора с Танкредом уже было не уйти, и по своей природе это должен был быть мирный договор, поскольку завоевание Мессины было все же актом войны. Более того, к ведению переговоров обязывало уже то, что Танкред удерживал вдовье наследство Иоанны. Права сестры он мог отстаивать не перед будущим, но лишь перед настоящим королем. А законной властью папа римский, сюзерен Сицилии, признал именно Танкреда.

Разумеется, договор Ричарда с последним едва ли следует рассматривать как жест доброй воли в сторону Генриха VI, но если присмотреться внимательнее, то виден определенный расчет. Не зря мать Ричарда, сопровождая Беренгарию на Сицилию, похоже, встречалась еще 20 января 1191 года в Лоди, Верхняя Италия, с Генрихом VI, определенно с единственной целью убедить того, что преданность Ричарда идее крестового похода не позволяла ему отвлекаться на поиски новых политических союзов. Предположение о том, что Ричард стремился отойти в своей политике по отношению к Священной Римской империи от принципов своего отца, ничем не подтверждается. А тот, несмотря на привязанность к своему родственнику Вельфу, ни разу не оказал военной помощи Генриху Льву и не позволил втянуть себя в конфликт с кайзером. Конечно же, Генрих VI не был Барбароссой, но и Ричарда нельзя упрекать в политической близорукости лишь потому, что его застал врасплох акт политического пиратства, с которого кайзер начал с ним дипломатические отношения. И в силу устоявшейся традиции целый ряд источников, таких как Говден и Коггесхэйл, Philippidos и Сикард Кремонский, стали усматривать причину негативного отношения Генриха к Ричарду в поведении последнего на Сицилии. Чем объяснялась неадекватность реакции Генриха и разительное несоответствие кары проступку, мы вскоре увидим. Что же касается Ричарда, то, подобно Генриху II имея богатейший политический инструментарий, он всегда старался избегать применения грубейших мер воздействия. Ему и в голову не пришло — напрашивается аналогия с кайзеровскими приемами решения сложных проблем — послать вслед отплывшему в Акку Филиппу пару галер, чтобы простейшим способом расквитаться с ним за прошлое и перестраховаться на будущее.

Этот хотя и невыгодный для Танкреда договор мог стать эффективным пропагандистским оружием в руках врагов Ричарда. И нас не должно удивлять, что кайзер предпочел рассматривать обещание предоставления помощи как предоставленную помощь, если верить определенным источникам. Среди прочих причин ненависти кайзера к Ричарду Говден называет и «auxilium regi Tancreda factum»[65], а Коггесхэйл сообщает, что в Шпейере Генрих упрекал Ричарда в том, что потерял Сицилию «per ejus consilium et auxilium»[66] — имелось в виду сокрушительное поражение кайзера под Неаполем летом 1191 года, когда Ричард уже давно стоял под Аккой. Исследователи XIX века поднимали в этой связи вопрос об ответственности Ричарда за поведение его племянника Генриха Брауншвейгского, о чем мы еще услышим. Но в какой степени негативное отношение Генриха к Ричарду базировалось на недоброжелательных слухах, распускаемых французами, не установлено. Об источниках подобной информации можно получить определенное представление, если обратиться к соответствующим местам у Ритора и в Philippidos. На редкость пространное повествование Ритора о том, как Ричард хотел остаться в Мессине до августа 1191 года, уже упоминалось. Летописец ни одним словом не обмолвился о причинах этого желания, но в Philippidos можно найти следующее толкование: Филипп отправился в Акку без Ричарда не потому, что тот ожидал прибытия своей невесты и хотел зайти на Кипр, как можно было бы предположить, а потому, что хотел помочь Танкреду защититься от Генриха VI. И, несмотря на все увещевания Филиппа поскорее отправиться в поход, Ричард остается на Сицилии, «auxiliumprestans Tancredo in prelia regi»[67].

Автор умалчивает о том, почему Ричард не дождался появления Генриха в Нижней Италии, но вкладывает в уста кайзера в Шпейере обвинение Ричарда о ведении войны на стороне Танкреда.

Мессину Ричард покидает через одиннадцать дней после Филиппа. Только один французский источник называет месячную задержку умышленной, В другом источнике она трактуется как запланированная мера военной помощи Танкреду, и устами кайзера утверждается, что так оно и было на самом деле.242 Но если Генриха еще можно понять — ему необходимы были оправдания в связи с пленением Ричарда, то позиция французских летописцев, которые могли опираться на отечественных очевидцев, — вызывает удивление. О том, что в действительности произошло на Сицилии, французы должны были знать лучше германцев уже потому, что они сами там были.

С другой стороны, договор можно было использовать для того, чтобы очернить Ричарда — мол, он и не собирался его придерживаться. И Говден обвиняет Филиппа в том, что тот собирался дискредитировать Ричарда подобным образом. Амбруаз и Itenerarium также сообщают о дипломатическом эгоизме французского короля, что квалифицируется как возмутительное предательство, хотя и не бросающееся в глаза. Причем речь идет о более раннем времени и об эпизоде, широко известном, но не поддающемся авторской проверке. Подобная сдержанность делает честь менестрелю, которому королевские secreta были неведомы. Более убедительной представляется версия Говдена, который имел несколько иной доступ к информации. Правда, она относится к концу совместного пребывания королей в Мессине. Согласно ей, Филипп посылает к Танкреду с письмом герцога Бургундского, который, по Амбруазу-Itenerarium, возглавлял соответствующую специальную делегацию. Как сообщает Chronica, по поручению Филиппа это специальное посольство должно было предложить Танкреду военную поддержку на случай, если он пожелает воевать с Ричардом, когда тот нарушит обещанный мир, Gesta при этом добавляет, что последний, собственно, и приехал на Сицилию лишь с тем, чтобы ее завоевать. Если верить Амбруазу-Itenerarium, Филипп посылал своих людей к Танкреду еще до подписания договора, уговаривая того отстаивать свои права и уверяя в том, что не будет поддерживать Ричарда.

При этом у Говдена можно найти указания на то, что в феврале 1191 года Танкред неожиданно потерял доверие к Ричарду Под предлогом многочисленности свиты его люди даже не позволили Элеоноре и Беренгарии сойти на берег в Мессине, из-за чего им пришлось повернуть к Бриндизи, Потребовалось личное вмешательство Ричарда, чтобы его мать и невеста смогли высадиться на Сицилии: 1 марта 1191 года он разыскал Танкреда в Катании. После многодневных переговоров оба короля вместе направляются в Таормину, где обмениваются дарами, создавая у окружающих впечатление крепкой дружбы, что, однако, лишь вредит Ричарду. Культурный, дипломатичный и способный в военном отношении Танкред, хотя враги и высмеивали его как горбатого выродка, вероятно, поведал Ричарду при этом о тайных намерениях Филиппа и в качестве доказательства предъявил письмо последнего. Сразу же после Ричарда у Танкреда появляется с кратким визитом Филипп, и после его возвращения в Мессину Ричард, говорят, передал ему через графа Фландрского письмо. Разразился скандал. Последнее, по крайней мере, несомненно. Это было время, когда Ричард наконец решился окончательно разорвать помолвку с Алисой. Филипп попытался связать это с историей с письмом, обвинив союзника в попытках оправдать своими измышлениями отказ от брака. За этим последовало заявление Ричарда о том, что он не может жениться на Алисе из-за ее связи с его отцом, что закончилось аннулированием помолвки в рамках уже известного нам Мессинского договора.

Версия Говдена не подтверждается другими источниками, и даже с учетом необходимости весомого обоснования Ричардом разрыва помолвки поведение Филиппа в то время не имело бы большого значения. Трудно отыскать какую-нибудь иную причину подобной инсценировки, но едва ли Ричард мог основательнее себя скомпрометировать в глазах Танкреда своим личным в ней участием. Даже если усомниться в достоверности отдельных деталей у Говдена, примечательно следующее обстоятельство: ухудшение отношений между Ричардом и Танкредом совпадает с ожидаемым приездом Беренгарии. В день ее прибытия, 30 марта, отплывает Филипп, перед этим он, согласно Ритору, изо всех сил призывает Ричарда ускорить совместное отплытие. Возникает закономерный вопрос, не пытался ли Филипп таким образом воспрепятствовать встрече Ричарда со своей невестой? Хотя Танкреда вполне мог шокировать визит Элеоноры к Генриху VI, едва ли ему следовало опасаться, что мать Ричарда хотела договориться с кайзером о совместных военных действиях против него. Альтруистическое вмешательство ради чужих целей — мотив для обанкротившейся пропаганды. И многочисленность свиты могла стать подозрительной, если в ней усматривался сигнал к началу враждебных военных действий. Так могло случиться лишь в том случае, если бы Танкред рассматривал замещение сестры Филиппа новой невестой Ричарда как признак готовящейся войны.

В течение затянувшейся зимовки Ричард прилагает все усилия, чтобы как можно больше занять своих людей: они сооружают осадные машины, ремонтируют корабли и борются с древесными червями. О нем самом нам сообщают два эпизода, которые как нельзя лучше характеризуют ею религиозное отношение к крестовому походу. Один из них представляется клирику Говдену достойным многих страниц: монах из калабрийского монастыря цистерцианцев, снискавший славу под именем Иоахима Фиорского, по просьбе Ричарда изложил ему и его теологически образованной Свите свое толкование Апокалипсиса. Ричард позволил себе изложить ряд собственных соображений и в последовавшем схоластическом диспуте о Страшном суде высказал предположение о том, что Антихрист уже мог являться в мир в лице папы Клементия III. Второе религиозное событие оказалось гораздо важнее для него. Во искупление грехов своей неправедной жизни он наложил на себя епитимью — собрав всех своих епископов, Ричард обнажился и приказал себя бичевать. Говден считал, что раскаивался он в грехах чувственности. Но что выглядит сугубо личным, таковым не является. Эксцессы подобного рода были нередки в семье Анжу. Еще на рубеже столетия граф Фулько Нерра заставил себя бичевать на Святой могиле и в экстазе даже откусил кусок камня, который в качестве трофея отвез домой. Еще большую известность приобрело самобичевание Генриха II на могиле Бекета. В данном же случае покаяние Ричарда могло означать лишь то, что оно было ему тогда необходимо. Это, пожалуй, единственное указание на то, что крестовый поход он, по всей вероятности, воспринимал не только как военный вызов, но и ощущал острое противоречие между его идеей и реальной действительностью.

КИПР

Флот Ричарда, значительно увеличившийся благодаря притоку денег, полученных от Танкреда, 10 апреля 1191 года вышел из Мессины. Основу его составляли транспортные суда: гребные двухпарусные корабли, которые, по свидетельству Девиза, вмещали до сорока рыцарей вместе с лошадьми и пехотинцев, а также их годичное довольствие. Сопровождали эти транспорты, или, как их называют источники, «esnecka», несколько «busciae», трехмачтовых парусных судов двойной грузоподъемности и без гребцов, и, соответственно, более тихоходных. В одном из этих «busse» плыли Иоанна и Беренгария — сестра и невеста Ричарда. Им было выделено два корабля эскорта, и маленький конвой был выслан вперед, на расстояние видимой связи, чтобы медленный темп компенсировать форой, обеспечить безопасность и прибытие вместе с остальным флотом в пункт назначения. Прямую противоположность этим пузатым и неповоротливым, хотя и прочным, «busse» являли собой галеры. Эти укомплектованные гребцами быстроходные и маневренные боевые корабли были оснащены таранами для потопления судов противника. Выйдя в море, флот выстроился клином, в основании которого расположились галеры, готовые в минуту опасности выдвинуться вперед и прикрыть транспортные суда со всех сторон.

Многочисленный флот был надежно защищен от нападения как мусульман, так и пиратов различных национальностей, базировавшихся на островах Эгейского моря. Оставался, правда, еще один серьезный фактор риска — превратности погоды. И при описании перехода Ричарда на Кипр этому фактору — не вполне обоснованно — придавалось большое значение. Благодаря Амбруазу и Itinerarium, вторившим ему, в нашем распоряжении подробное описание перехода из Сицилии на Кипр, изобилующее сведениями о всех штилях и штормах, что позволяет сделать определенные выводы. Рассмотрим все этапы этого путешествия по порядку.

После мертвого штиля, который продолжался с самого начала путешествия, 12 апреля, в Страстную пятницу, в открытом море флот попадает в свирепый шторм. Ричард выводит свой корабль вперед в надежде, что большая восковая свеча, зажженная в фонаре на верхушке мачты, послужит остальным кораблям маяком в течение ночи. Тревогу короля о своем флоте Амбруаз сравнил с заботой наседки о своих цыплятах в минуту опасности. Но, когда 17 апреля по вновь спокойному морю они подошли к Криту, Ричард не досчитался 25 кораблей, среди которых был и «bus», в котором находились его сестра и невеста. В течение ночи Ричард высадился на северном побережье острова. На утро погода была прекрасной, и флот устремился на полной скорости дальше, к Родосу, куда пришел 22 апреля. Там Ричард сделал остановку на десять дней. Пока его спутники любовались античными памятниками, король, несмотря на свое недомогание, навел справки о кипрском «тиране», которого обвиняли в том, что он имел обыкновение причинять неприятности крестоносцам. Не исключено, что в это время Ричард посылал галеры на поиск пропавших судов, но из этого, по-видимому, ничего не вышло, что, впрочем, и неудивительно, так как шторм разметал флот еще между Критом и Сицилией, даже ближе к последней. Поэтому едва ли можно было рассчитывать на то, что отбившиеся корабли могли обнаружиться у северной оконечности Родоса.

1 мая флот продолжил свой путь вдоль побережья Малой Азии, и от моряков возвращавшегося из Акки торгового корабля Ричард узнал последние новости из Палестины. Они были вполне утешительными: Филипп успешно высадился и занимался сооружением осадных машин. Это позволило Ричарду осуществить «другой проект», который, как утверждают Амбруаз и Itinerarium, у него уже к тому времени созрел. В Анатолийском заливе он снова попадает в шторм, но морякам на этот раз удалось не сбиться с курса. Резко повернув на юг, они взяли курс на Лимасол. Для промежуточной остановки с целью пополнения запасов, подошла бы, конечно, и Киренея, находившаяся на северном побережье Кипра, которую, по словам Дицето, охотно посещали крестоносцы, но прибрежные горы отделяли ее от остальной части острова, что делало ее малопригодной для высадки, очевидно, с уже намеченной целью. Кроме того, при отплытии из Мессины Лимасол, по-видимому, был уже определен как место встречи, так как именно сюда приплыли впоследствии отбившиеся корабли. Так что, когда Ричард появился здесь 6 мая, он увидел на рейде покачивающийся на якоре корабль с Иоанной и Беренгарией и узнал, что произошло. 24 апреля сопровождавшие их суда опрокинулись недалеко от Кипра, но большинству потерпевших кораблекрушение удалось благополучно добраться до берега, где, однако, их взяли в плен греки. Но прежде чем перейти к описанию дальнейших событий, сделаем небольшое отступление.

Уже из самого описания этого путешествия в нашем основном источнике следует, что Ричард прибыл на Кипр совсем не случайно, вовсе не из-за бедствия на море, хотя все единогласно указывают именно эту причину. И неудивительно, поскольку сам Ричард подтверждает это в письме от 6 августа 1191 года: «Deinde cum iter peregrinationis nostrae prosequeremur, in Cyprum divertimus, ubi naufiagii nostri subterfugium sperabamus»[68]. Итак, он зашел на Кипр ненадолго в надежде обнаружить там потерпевших кораблекрушение, и здесь уже двенадцать дней в чрезвычайно напряженной обстановке ждал прибытия Ричарда «bus» с Иоанной и Беренгарией, хотя он был совершенно невредим и мог бы продолжать свой путь в Акку. Непосредственная опасность, грозившая со стороны местного деспота, должна была заставить капитана, презрев все опасности, плыть дальше не дожидаясь остальных, так что, должно быть, имелось недвусмысленное распоряжение короля, заставлявшее терпеливо ожидать в опасной бухте Лимасола, Не следует также забывать, что на Кипре представлялась последняя возможность для бракосочетания, в противном случае Ричарду пришлось бы начинать крестовый поход не боевыми действиями, а провокационной по отношению к Филиппу свадьбой. И она, наконец, состоялась в Лимасоле 12 мая.

Накануне прибыли знатные гости. Приезд из Акки свергнутого иерусалимского короля Гвидо можно истолковать как спонтанную реакцию на местные события, государь же Киликии и правитель Антиохии, надо полагать, в то время также находились в лагере под Аккой. Капитаны отбившихся кораблей, вероятно, также знали, где искать своего короля, — и столь страстно ожидаемая Ричардом часть флота прибыла в день его свадьбы.

В исторической литературе завоевание Кипра рассматривается в основном как случайность, происшедшая, как полагают, благодаря неизбывному авантюризму Ричарда. Но обратившись к источникам, мы обнаружим определенные подробности, которые явно противоречат утверждению о том, что Ричард хотел отомстить грекам за их враждебное отношение к его людям, потерпевшим кораблекрушение. Согласно источникам, он принял это решение, когда взял курс на Родос, до которого доплыл 22 апреля, в то время как кораблекрушение у берегов Кипра произошло 24 апреля. И только Говден в своей Chronica, дополняющей Gesta, обращает внимание на «недостающее звено» между описанием несправедливости, которую пришлось претерпеть на Кипре пострадавшим от кораблекрушения, и тем, что Ричард взял курс на Лимасол, думая о предстоящем реванше; и он добавляет затем, что тот узнал о кораблекрушении от посланных им галер, но это противоречит другим сведениям, которыми мы располагаем.

Для подобного решения Ричарду вовсе не требовалось никакого особо жестокого обращения с его спутниками. В сообщениях авторов всех национальностей есть подтверждения враждебного отношения Исаака Кипрского к пилигримам и вообще к военным действиям латинян на сирийском побережье.

Хотя союз с Салах ад-Дином, о котором так часто упоминается, является преувеличением, что следует из письма начальника канцелярии Салах ад-Дина кади[69] адь-Фадила, где говорится, что Исаак только после прибытия Ричарда стал искать этого союза, тем не менее кади подтверждает справедливость общей оценки роли Исаака в начале третьего крестового похода — властелин Кипра характеризуется им как верный друг султана, которому необходимо помочь. Стратегически важное расположение острова в тылу наступавшей армии предопределяло его роль в качестве удобного опорного пункта флота и базы снабжения. Державшая осаду Акки армия совсем недавно пережила голодную зиму, тогда как на богатом Кипре продовольствия было в избытке. И нежелание сотрудничать рассматривалось как недопустимая блажь, впрочем, при столкновении великих всегда страдали маленькие независимые государства. Где же еще, как не в предотвращении возможных проблем, должен был проявиться полководческий гений Ричарда, в котором никто не сомневался? На этот раз речь шла, в первую очередь, не о деньгах, как это было в Мессине, а о покорении страны.

Для общественного мнения захват Кипра был, наверное, полной неожиданностью, но ведь, как правило, успех многих замыслов именно этим и определяется. Кроме того, если бы Ричард заявил Филиппу о необходимости такой операции, это было бы равносильно поощрению своего недруга к предъявлению очередного требования о разделе военной добычи. Однако отсюда не следует, что Филипп ничего не подозревал или не намекал о дележе. Выбор Кипра местом свадьбы не мог быть главной причиной встречи всего флота в Лимасоле. Согласно дипломатическим традициям того времени о мирном визите следовало извещать через посланников. Гости обычно предупреждали о своем прибытии, без предупреждения являлись только завоеватели. Мнимая любезность Ричарда, — когда за его спиной уже стояла армия — не могла обмануть Исаака. Он привел в боевую готовность свое войско и приготовился к встрече. Королевские послы получают презрительный отказ, высадка запрещается. В ответ Ричард отдает приказ атаковать: «Armez vos!»[70].

Бросим взгляд на фигуру самозванного «императора Кипра». Исаак из рода Комнинов, внучатый племянник императора Мануила, был послан тем в еще довольно юном возрасте в конце 70-х годов наместником в Киликию, где он попадает в плен к своему зятю, Рупенсу III. Затем в порядке обмена его передали Боэмунду III Антиохийскому, который держал Исаака в заточении еще несколько лет. И только при императоре Андронике, оставив своих детей заложниками, он выходит на свободу благодаря вмешательству тамплиеров, но в Константинополь не возвращается, а захватывает в 1184 году власть на Кипре, отторгнув его от Византийской империи. Став императором-узурпатором, он в 1186 году выступает против пришедшего к власти Исаака Ангела, пытавшегося снова присоединить Кипр к Византии. Греческий флот, посланный с этой целью к острову, был разбит поспешившим на помощь сицилийским адмиралом Маргаритой. Исаак мог рассчитывать на политическую поддержку не только норманнского короля Сицилии, проводившего антивизантийскую политику, но и на помощь Салах ад-Дина.

Со всеобщим осуждением «тирана» Исаака соглашается и его современник святой Неофит в своих сообщениях с Кипра, а Никита Хониат в один голос с другими латинскими авторами, называет этого представителя боковой ветви династии Комнинов «чудовищем». Не зная греческих обычаев, Говден считает вопиющим кощунством Исаака то, что было самым обычным делом при императорском дворе; кроме того, необходимо признать, что жестоким угнетением подданных Исаак как раз меньше всего отличался от прочих византийских императоров того времени. Как бы там ни было, но даже французские источники не оспаривают права Ричарда напасть на него. В отличие от других удобных случаев, французская партия вначале даже не вменяет это Ричарду в вину и не пытается в своих целях исказить события, очевидно, ввиду того, что жертва Ричарда на этот раз действительно заслуживала не только морального осуждения, но и военного поражения. И только задним числом, после того как английский король попал в германский плен, из политических и финансовых соображений его открыто обвиняют в лишении власти христианского короля. В лагере же под Аккой подобная точка зрения, конечно, не получила бы широкой поддержки. Христианской солидарности между католиками и православными не существовало.

Обратимся к непосредственной предыстории завоевания Кипра. Во всех источниках сообщается о том, что выбравшиеся на берег моряки Ричарда были ограблены Исааком и посажены в тюрьму. В письме Ричарда говорится еще о том, что их морили голодом; согласно же Эраклу, их собирались обезглавить. Но поскольку пленникам удалось освободиться, то и намерения Исаака недоказуемы. Если обратиться к нашему самому точному и серьезному источнику, Itinerarium, — у Амбруаза в этом отношении обнаруживается пробел, — обстоятельства дела могут показаться довольно любопытными. Сам Исаак появляется на побережье лишь спустя восемь дней после кораблекрушения, а местные жители оправдывают свои действия по отношению к потерпевшим кораблекрушение страхом перед императором. У крестоносцев были отобраны оружие и личные вещи, и их заточили в одном из близлежащих замков. И это представляется вполне оправданной мерой предосторожности, если учесть, что, согласно Баха ад-Дину, той же весной и, вероятно, незадолго до описываемого кораблекрушения на Кипре высадились дезертиры из лагеря стоявших под Акхой крестоносцев, чтобы напасть на церковь, похитить людей и продать их как рабов.

Все переданное интернированным с корабля, на котором находились королевские дамы, «коварные» греки конфисковали, заверяя, что сами позаботятся обо всем необходимом для заключенных, но этого не произошло. Пленники доведались о намерении местных магнатов казнить их и, не желая к тому же больше терпеть голод, решили защищаться. «Коварству» греков они противопоставили английскую хитрость. Заключенным тайно были переданы несколько луков, и они совершили побег, причем отличились два названных по имени нормандских рыцаря. На помощь подоспела команда busciae, и беглецы укрылись на корабле. Из этого следует, что высаживающемуся на остров Ричарду уже не нужно было освобождать пленных — этому можно верить, поскольку автора Itinerarium нельзя упрекнуть в стремлении приуменьшить заслуги Ричарда. Более того, в совершенно независимом от этого источника сообщении Эракла, значительную роль в освобождении крестоносцев сыграл один нормандец: речь идет о наемнике Исаака. Но из этого также следует, что были убитые, в том числе убитые греки, прежде чем на место событий прибыл Исаак. Открытую борьбу начали, несомненно, люди Ричарда, хотя их едва ли можно за эго осуждать. Приехавший Исаак повел себя крайне обходительно и пообещал возместить ущерб, разумеется, «неискренне», после чего начал собирать на морском побережье войска. Тем временем он весьма любезно приглашает сестру и невесту Ричарда сойти на берег. Вежливо сославшись на отсутствие разрешения Ричарда, Иоанна отклонила приглашение. Эракл и «Эрнуль», что весьма показательно и следует особо отметить при дальнейшей оценке этих источников, идут дальше Амбруаза и Itinerarium, сообщая, что Исаак уже решил силой захватить Иоанну и Беренгарию, но тут появился Ричард, причем и у английских авторов можно найти опасения по поводу возможного нападения Исаака. Это lectio difficilior[71] к короткому сообщению Говдена, не знавшего деталей предыстории, о том, что Исаак запретил кораблю заходить в гавань. После всего того, что произошло, команде незачем было высаживаться на берег, а так как в этом не было и необходимости, то Исаак, вероятно, уже настроенный воинственно, стремился улучшить свои исходные позиции, захватив членов королевской семьи. И Роберт Торнхемский, капитан корабля, ставший впоследствии фаворитом Ричарда, оказал бесценную услугу своему королю, обеспечив ему при высадке на берег полную свободу действий и защиту его близких. Попади Иоанна и Беренгария в плен к Исааку, у Ричарда были бы связаны руки.

Но можно ли вообще говорить о злом умысле Комнина? Нельзя забывать, что в этом отдаленном уголке средневекового мира не только греки, но и латиняне считали себя вправе захватывать имущество потерпевших кораблекрушение, а о том, что на Запале в свое время это было лаже королевской привилегией, напоминает изданный Ричардом в Мессине указ, в котором он отказывался от этого права в пользу потерпевших. Не проще ли объяснить враждебность по отношению к крестоносцам в целом и к людям Ричарда в частности обычаями времени, которым следовали местные жители до вмешательства Исаака? Если в свидетельстве аль-Фадила о неприязни Исаака к католикам и есть доля правды, — хотя нет оснований полагать, чтобы он из-за этого был отвергнут всем восточным латинским миром и ни один пилигрим не смел бы ступить на остров, — это вовсе не означает, что он должен был сознательно стремиться к войне с Ричардом. Одно дело — привычные наскоки небольших отрядов крестоносцев, совсем другое — провокация великой державы. Поэтому не следует ли считать, что в возникновении вооруженного конфликта решающую роль сыграл именно анжуйский десант, а не какие-либо действия со стороны Исаака?

Однако утверждению о том, что Исаак старался избежать открытой конфронтации с Ричардом, противоречат следующие факты. С появлением Ричарда он сразу же отбрасывает в сторону дружескую любезность, с помощью которой он пытался выманить сестру и невесту английского короля на берег. Хотя тот просит лишь о разрешении сойти на берег и возместить ущерб, причиненный его людям, — сущий пустяк, — Исаак категорически отклоняет просьбу и выбирает тем самым немедленный бой. Ведь если бы он надеялся, что незваные гости вскоре покинут остров, разве бы он не попытался своей уступчивостью разрядить обстановку? И это его упрямство охотно толкуется как политическое безумие. Но это справедливо лишь в том случае, если рассматривать появление Ричарда у берегов Кипра, что чаще всего и делается, как чистую случайность. Опираясь же на противоречащие этому утверждению факты, можно предположить: Исаак с самого начала догадался, что могло означать появление у его острова анжуйских кораблей и что с прибытием самого Ричарда у него уже не останется шансов на переговоры. Не сумев взять заложников и не надеясь больше на хитрость и компромисс, он пытается силой воспрепятствовать высадке вражеской армии. Но тогда о намерениях Ричарда захватить остров он должен был знать заранее. И здесь возникает вопрос: а не был ли он предупрежден?

Попытаемся обнаружить в наших источниках какие-либо ссылки на то, что еще до появления первого английского корабля, Исаак принимает меры по защите своих владений. Любопытно, именно профранцузски настроенный Эракл опровергает мнение о простодушии Исаака, сообщая о его приказе выставить на побережье дозорные посты, что было вызвано страхом перед западными королями и, конечно же, перед Филиппом. Согласно Амбруазу и Itinerarium, после побега заключенных, то есть за четыре дня до прибытия Ричарда, Исаак начинает стягивать к побережью войска и устраивать завалы. Конечно, десант Ричарда мог и не знать о других предпринимаемых Исааком мерах, точно так же как и до появления у Лимасола корабля с Иоанной Исаак не мог знать места высадки неприятеля. Примечательны детали, которые нам сообщает аль-Фадил в уже упоминавшемся фрагменте письма, где речь шла о посольстве Исаака. Мы узнаем, что он приказывает сжечь и разрушить портовые сооружения по всему острову и прекратить вывоз продовольствия в Сирию. Правда, он говорит о еще не произошедших событиях, поскольку эти меры, вероятно, были предприняты только после высадки Ричарда на берег. Так как мы не знаем, когда у Ричарда возник план решения кипрского вопроса, невозможно определить даже приблизительно время разглашения этой тайны. Ничем не может помочь в этом отношении и сообщение косвенного источника, Chroniques de Normandie, о том, что Ричард договорился с Филиппом о захвате Кипра. Но даже если, следуя основным источникам, предположить обратное, то не могло такого быть, чтобы к Филиппу не просочилось никакой информации. И поэтому, не делая пока что никаких конкретных выводов из наших предположений, сопоставим некоторые факты, чтобы развеять сомнения в спонтанном авантюризме Ричарда.

Но послушаем еще раз аль-Фадила. Он советует, несмотря на наличие договора между Исааком Кипрским и Исааком Ангелом, все же оказать помощь первому, поскольку подобная помощь могла быть оказана лишь после захвата острова врагом; это означает, что военных действиях, направленных на освобождение Кипра, византийский император мог участвовать лишь после захвата острова крестоносцами, следовательно, после лишения власти Исаака Комнина. Позднее Салах ад-Дин отрицал этот союз, но показательно то, что обе великие державы восточного Средиземноморья уже давно не исключали возможности захвата Кипра крестоносцами. Основанием для такого заключения служат попеременные визиты посольств в 1189 году или обмен в 1190 году. И в качестве возможного агрессора фигурировал в первую очередь Ричард, так как было известно, что он идет с собственным флотом. В 1189 году при византийском дворе, где жила вдова двух императоров Комнинов, сестра Филиппа, Агнеса, находилась французская миссия для подготовки крестового похода. Теоретически уже тогда могло быть известно о планируемом нападении на Кипр. Вероятно, оба западноевропейских короля были давно и неплохо информированы о политической обстановке в Восточном Средиземноморье. Еще во время коронации Ричарда, в сентябре 1189 года, как и позднее в Мессине, его поддерживал хорошо знавший обстановку в этом районе будущий гроссмейстер ордена иоаннитов Гарнье де Наблю. Филипп же во второй половине 1189 года начал переговоры с Генуей о транспортировке своих войск, а между этим приморским городом и властителем Тира, Конрадом Монферратским, были налажены прекрасные отношения. И даже если невозможно определить конкретные дипломатические каналы того времени, с уверенностью можно сказать, что политические группировки, чьи интересы должна была задеть смена власти на Кипре, уже сформировались. Информация о готовящемся нападении на Кипр без труда могла быть передана Филиппом из Мессины. Впрочем, между событиями в Мессине и на Кипре можно провести параллель в связи с конфликтной ситуацией, сложившейся в отношениях между королями из-за Беренгарии. Тогда ей стремились помешать приехать в Мессину, теперь ее чуть было не захватил Исаак — версия, на которой особый акцент ставят Эракл-«Эрнуль». Эта по всем признакам реалистическая подробность, смысл которой автору, видимо, не до конца понятен, заслуживает внимания уже потому, что ей предшествует во всех редакциях этого источника сказочно наивная история женитьбы Ричарда. Она доказывает политическую невинность автора и его совершенную неспособность к обстоятельному анализу происходившего. Поэтому сообщения этой группы источников во всем, что не касалось свадьбы, по всей вероятности являются дословными отголосками мнений, бытовавших в том кругу, к которому автор имел доступ. И этот круг больше всего интересовали вопросы, связанные с браком Ричарда. И Эракл-«Эрнуль» неоднократно повторят французскую точку зрения: Ричард виноват перед Филиппом, потому что бросил Алису.

Именно в связи с событиями на Кипре необходимо дать принципиальную опенку этим восточно-средиземноморским источникам, поскольку нам предлагаются две совершенно различные версии завоевания острова Ричардом. Наряду с англонормандской существует другая, различные варианты которой берут начало из текста Эрнуля. Взаимосвязь этих вариантов лишь частично важна для нас, решающее значение имеет то, что у них один прародитель, тот самый Эрнуль, который по его собственному свидетельству в том катастрофическом 1187 году был оруженосцем Балиана Ибелинского. Четыре года спустя в еще юном возрасте он становится свидетелем всех событий в Святой Земле, причем он находился как бы в самом центре монферрат-французской партии. Ведь Балиан был ближайшим доверенным лицом претендента на престол, Конрада Монферратского, который отдался под защиту Филиппа. Что касается событий на Кипре, развернувшихся после высадки Ричарда, то существуют две совершенно различные версии. В основном варианте, содержащемся в «Estoire de Eracles» и претендующем на объяснение причин завоевания острова, важно упоминание об освобождении заключенных до прибытия Ричарда и любопытно сообщение о встрече между Ричардом и Исааком. Подбор фактов явно грешит предвзятостью, и все приводимые эпизоды объединяет желание автора во что бы то ни стало обосновать определенную точку зрения на причины захвата Кипра. Причем речь идет вовсе не об авторской позиции. Действия Ричарда представлены без налета личной неприязни, и за всем просматривается единый сценарий. Не менее искажены события и в вариантах, которые ближе всего к пра-Эрнулю: их авторы в дальнейшем с завидной легкостью отвечают на все вопросы, касающиеся событий на Кипре. При этом они даже не упоминают ни о встрече Ричарда с Исааком, ни о нарушении последним договора, ни о роли Гвидо. Может быть, все, что противоречило монферратской точке зрения, опускалось умышленно? Режиссура, конечно, видна уже с самого начала, так как во всех вариантах одинаково изображена предыстория женитьбы Ричарда. Герой в миг превращается у них в послушного сына и без пререканий берет в жену ту, о которой до этого никогда не слышал, и все лишь потому, что его сестра передает ему на Кипре вместе с невестой приказ матери немедленно жениться, — это могло быть лишь отголоском памфлетов герцога Бургундского, который в конце крестового похода воспользовался разочарованием массы, чтобы поливать грязью полководца. Очевидно, что необходимость хранить в строжайшем секрете все, связанное с новой невестой Ричарда, стала причиной злой шутки. Этого мог и не понять по-детски наивный автор. Во всяком случае, вся несерьезность подобной постановки вопроса была не понята современными историками, которые, опираясь лишь на восточно-средиземноморскую версию, конечно же, считали Элеонору инициатором «брачной дипломатии ее сына». Хотя в данном случае несомненно лишь то, что она привезла Беренгарию в Мессину!

Одним словом: необходимо считаться с тем, что именно события на Кипре дали мощный толчок широкой пропагандистской кампании против Ричарда. Так, в «основном тексте» Эракла и в «Chronique d’Emoul» прежде всего удивляет отсутствие описания боевых действий. Выходит, будто Ричард боится вступать в бой, а Исаак и вовсе ведет себя непонятно, так как, несмотря на то, что он был подготовлен к войне и, по всеобщему признанию, определенно обладал большим мужеством, обращается в бегство при виде Ричарда. Противники попеременно попадают в ловушки, но это так, забавы, а описание второго этапа военных действий и вовсе отсутствует. Чтобы понять смысл подобных искажений, необходимо обратить внимание на мнение француза Ма Латри, издателя «Chronique d’Emoul», которые были отредактированы и существенно отличались от его текста «Эрнуля». Издавая в середине XIX века трехтомную историю Кипра, он отдает предпочтение тексту Эракла, мотивируя свой выбор тем, что английский вариант представляет Ричарда в слишком привлекательном свете. Такого же мнения могли придерживаться и современники из монферрат-французского лагеря, и переписать историю на свой лад было для них тем легче, что Исаак действительно часто спасался бегством. Нераспознанное предубеждение Ма Латри ослепляло историков еще сто лет, и его взглядам отдавали предпочтение, вероятно, из-за хорошего знания местности Эраклом, что, по-видимому, почиталось самым надежным признаком достоверности. Что касается второго варианта, следует сказать, что при описании военных действий в качестве отправного пункта берется английская точка зрения и, подобно «основному тексту» Эракла, он содержит все те элементы, которые характерны для английской версии. А она опирается на две основные группы источников: Амбруаз-Intmeranum и Gesta-Chronica Говдена.

Хотя некоторые детали отмечаются только Говденом, сравнение показывает, что он, причем в Gesta еще в большей степени, чем в Chronica, зачастую дает более упрощенное изображение событий. Что касается точности, то самым достоверным источником, повествующим о кипрских событиях, представляется именно Itinerarium: описание в нем более объективно, чем у Говдена, и, в отличие от Амбруаза, содержит дополнительные сведения о закулисной стороне событий: расхождения с Говденом настолько значительны, что о каких-то точках соприкосновения не может быть и речи. У англонормандских авторов завоевание Кипра происходит как бы по хорошо разработанному военному плану: они отмечают стратегическое и тактическое мастерство, но, учитывая крайнюю эпизодичность и многовариантность восточно-средиземноморской традиции, отдавать предпочтение «основной» версии Эракла означало бы не только совершенно некритично относиться к источникам, но и допустить, что с английской стороны авторы были опытными штабистами, которые, сидя за письменным столом, исправляли задним числом неразумные, но в то же время случайно оказавшиеся успешными, боевые операции своего короля.

Итак, 6 мая 1191 года началась битва за Кипр: Исаак встречал завоевателей на побережье у Лимасола в полной боевой готовности во главе отряда конных лучников, состоявшего из местных жителей и наемников. Кроме великолепной одежды, захватчикам сразу же бросились в глаза крупные и сильные кони греков. Они направили в гавань пять вооруженных галер, а из города постаскивали на берег весь хлам, что должно было помешать латинянам использовать свою основную ударную силу — кавалерию. Как оказалось, эти завалы причинили гораздо больше неудобств самим грекам. Исаак же, по-видимому, надеялся, что беспорядочно высаживающиеся на берег воины противника будут идеальной мишенью для стрел его лучников. Десантирование же началось с пересадки из больших транспортных кораблей в узкие маневренные лодки. Отягощенные доспехами рыцари, теснившиеся вместе с пехотинцами, должны были броситься навстречу ожидавшим их лучникам Исаака, вальяжно покачивавшимся в седлах. Положение нападающих было крайне невыгодно, как справедливо отмечает Амбруаз, но тут же добавляет: «nous savions plus de guerre»[72].

Неожиданно, наверняка и для самого Исаака, становится ясно, что в тот момент сила армии Ричарда была в стрелках из луков и арбалетов. Не в последний раз они становятся основным тактическим элементом — подобная тактика уже становится традицией, хотя наиболее яркое применение она получит еще не скоро — лишь в Столетней войне. Что касается баррикад, то подобную ситуацию мы обнаруживаем и в боях за Яффу, с тем только различием, что сам Ричард, едва сойдя на берег, использовал их для защиты захваченного плацдарма от вражеской кавалерии.

Беспомощные команды греческих судов были сразу же выведены из строя, и на глазах Исаака его маленький флот был присоединен к анжуйскому. Медленно, под ливнем стрел, но и сами непрерывно посылая стрелы, широким фронтом воины Ричарда приближались к берегу, где греки встретили их боевым ревом, держась, однако, при этом на почтительном расстоянии. Ричард, как сообщают, первым спрыгнул в воду и вышел на берег. В этот опасный момент возле него находилась лишь группа пехотинцев — рыцари еще не высадились и не могли полностью выявить свой боевой потенциал. Но баррикады послужили прекрасным прикрытием для его стрелков и не позволили кавалерии Исаака смять пришельцев и сбросить их в море.

В конце концов прорыв удался и, развивая наступление, отряд Ричарда ворвался в Лимасол, преследуя противника за пределами города. Ричарду и нескольким его рыцарям удалось раздобыть коней. С этим небольшим, наспех сформированным конным отрядом, можно было, по крайней мере какое-то время, за неимением лучшего, применять испытанную рыцарскую тактику. Говорят, Ричарду досталась кобыла с мешком вместо седла и веревками вместо стремян. От преследования неприятеля Ричард вынужден был отказаться, как из-за незнания местности, так и ввиду нехватки лошадей. Последовала оккупация Лимасола.

Подобное изложение событий, по крайней мере, в главном, вполне заслуживает доверия. Читая о «бегстве» Исаака, не следует, однако, считать его трусом. Дело в том, что в восточной военной традиции отступление часто рассматривалось лишь как маневр. Быстрые как ветер кони, чьи превосходные качества без устали восхваляют наши источники, позволяли доводить до изнурения преследователей, которые часто попадали в результате в засаду. Ричард, по всей видимости, был знаком с подобной тактикой, и он — как полководец — никогда не бросался в преследование, которое могло бы привести его в незнакомую местность. Во всяком случае, Лимасол был взят в первый же день, и крестоносцы закрепились на острове.

Ночью первой заботой Ричарда была выгрузка лошадей. Сделать это раньше не представлялось никакой возможности, да и ввиду завалов не имело никакого смысла. Так что Исаак мог подумать, что у его противника коней вообще не было.

На следующий день Ричард пустился в погоню, У оливковой рощи произошла стычка с греческим дозором, воины которого с громкими криками обратились в бегство, выдавая тем самым дислокацию главных сил и местонахождение императора, но вместе с тем и предупреждая его о надвигающейся опасности. Вероятно, лагерь Исаака был разбит у Колосси: в любом случае, расстояние между неприятельскими лагерями не превышало нескольких километров, и, если Ричард хотел чувствовать себя в Лимасоле спокойно, ему необходимо было одержать верх над Исааком. Именно здесь должно было произойти первое классическое сражение противников в Восточном Средиземноморье. По способу ведения боевых действий греки были сродни туркам — они умели лишь хорошо стрелять, что уже отмечал Амбруаз, но и это было достаточно опасно. Противопоставляя силе ловкость, они набегали волнами и тут же отступали, поэтому поразить их было столь же нелегко, как поймать одним махом тучу комаров, в то время как в высшей степени маневренные отряды конных лучников непрестанно пытались расколоть ядро армии крестоносцев и втянуть рыцарей в отдельные поединки. Но те, борясь с соблазном отличиться в личном поединке, лишь плотнее смыкали свои ряды, ощетинившись копьями, в чем и состояла их внушающая страх сила. Знание замыслов врага и дисциплина — единственное, что они могли противопоставить постоянно растущему и зачастую драматическому численному преимуществу противника. Количество греков, казалось, испугало даже его доблестную свиту — ведь костяк армии Ричарда насчитывал не более сорока-пятидесяти рыцарей, — и клирик Гуго де ля Мар из самых добрых побуждений даже посоветовал Ричарду отступить.

Не следует, однако, считать Ричарда безрассудным за то, что он отослал некомпетентного советчика в канцелярию и ринулся в бой. Западные военачальники давно уже использовали на востоке тактику концентрированного удара. И Ричард не просчитался — ввод в бой рыцарской элиты его сопровождения оказался достаточным, чтобы привести противника в замешательство, и подоспевшие основные силы вновь обратили Исаака в бегство. Но перед этим, как и накануне, пришлось вести тяжелые бои, о чем упоминает и Баха ад-Дин. Удивительны личные подвиги Ричарда: утверждают, будто он сбил копьем императора с коня, но тому удалось ускользнуть. Кроме того, Ричард убил императорского знаменосца, а захваченное знамя посвятил святому Эдмунду. Конечно, причиной поражения вполне могло быть поспешное бегство трусливого императора, но кроме личного мужества, решающее значение имело то, кто из противников смог осуществить свой тактический замысел. Им оказался Ричард. Если при высадке ему пришлось действовать без поддержки своей основной ударной силы — рыцарской конницы — то теперь, на неразведанной местности, необходимо было в первую очередь скоординировать действия всей армии, иначе ее не спасло бы даже самое невероятное мужество одиночных бойцов. Таким образом, генеральная репетиция перед встречей с Салах ад-Дином прошла успешно. Исаак бежал в Никосию, оставляя противнику всю прилегающую к Лимасолу территорию — равнину и Троодоские горы, правда, последние Ричарда совсем не манили. Было захвачено множество пленных. Императорский лагерь с роскошным шатром, сокровищами, продовольствием, большой табун отличных лошадей и императорский толмач — все это стало добычей победителя. Но Ричард не стал преследовать Исаака. И, согласно Эраклу, тем местным жителям, у которых были «мирные намерения», он пообещал безопасность. Сохраняя имущество грекам, Ричард не только обеспечивал себе будущие подати, — эта политика способствовала переходу многих местных жителей на его сторону. Достигнутый в первый день блестящий успех Ричард закрепил на следующий, захватив важный портовый город и западную часть острова — но это был еще не весь Кипр. Нельзя сказать с уверенностью, когда начался массовый отход от Исаака его подданных, однако в том, что жители острова не особенно желали воевать на его стороне, он убедился довольно скоро.

Как сообщают все источники, за этим последовало временное затишье. В одно из воскресений, 12 мая состоялась свадьба, и Беренгария стала английской королевой. Нам мало известно об этой дочери короля Санчо VI Наваррского, которая пережила Ричарда более, чем на тридцать лет. Как и большинство средневековых королев, она полностью остается в тени, и летописцы посвящают ей всего несколько слов, среди которых замечание Девиза о том, что она была скорее умна, чем красива, отличается наиболее индивидуализированной окраской.

В то время, когда недалеко от мифологического места рождения Афродиты царило праздничное настроение, был пущен в ход политический механизм. Из непосредственного окружения Ричарда стали раздаваться голоса, настаивающие на достижении компромисса с Исааком. Согласно Itinerarium, на решении этого вопроса путем переговоров настаивал прежде всего гроссмейстер ордена иоаннитов Гарнье де Наблю. Если изначальной целью было преодолеть обструкционизм Исаака и превратить Кипр в базу для снабжения военных действий в Святой Земле, то она, возможно, уже была достигнута.

Зачем было рисковать и терять время, когда впереди ждали великие свершения? Основные источники пытаются убедить нас в том, что при Ричарде в то время действовал целый штаб советников, настолько серьезно он относился к этой военной операции. Хотя мнение магистра и не было для Ричарда, надо полагать, решающим, он все же согласился на переговоры, и впоследствии продолжал тесно сотрудничать с рыцарскими орденами — в отличие от некоторых его союзников, их деловые качества и компетентность не вызывали сомнений.

Таким образом, на второй неделе пребывания Ричарда на Кипре состоялась его встреча с Исааком. Автор ltinerarium не мог не описать состоявшийся по этому случаю королевский выезд, что он и сделал. Ричард появился верхом на прекрасном испанском скакуне под золотым седлом, украшенным сзади двумя золотыми львами, обращенными друг к другу, и все, начиная от золотых шпор, сияло на нем: золотой набалдашник рукоятки меча, золотой жезл в руке. На голове его была ярко-красная матерчатая шапка, расшитая орнаментом, изображающим зверей, на плечах — розовая туника, поверх — плащ с аппликациями в виде маленьких серебряных полумесяцев и солнечных дисков. Для его современников такой плащ с небесными светилами символизировал космический порядок, с которым, по их мнению, законный государь имел теснейшую связь. Указание на законность власти Ричарда должно было подчеркнуть для наблюдавших за процессией различия между ним и узурпатором, как все называли Исаака. Разумеется, и тот был одет не бедно. Великолепие одежды напоминает нам о том, что король не всегда ходил в кольчуге, — он прекрасно знал не только, как отстоять власть, но и как ее преподнести. В героических эпосах того времени на каждом шагу встречается обильно украшенная драгоценными каменьями одежда и оружие. Однако, когда речь идет о королевских особах, — и современному читателю это иной раз кажется лишь проявлением тщеславия, в большинстве случаев туг проявляется стремление подчеркнуть в своей особе божественное начало. Подобно культовым помещениям, верховные правители нуждались в создании вокруг себя ореола божественности. Отец его пренебрегал внешними атрибутами верховной власти, но Ричарда в этом не упрекнешь. Со времени исследования Канторовича мы знаем о таинстве двух воплощений короля, его земном и сверхъестественном существовании — в сущности шизофреническая концепция и внутренне весьма противоречивая, ставящая перед нами вопрос о том, как человек со средними психическими способностями мог мириться с подобным раздвоением. Во всяком случае, следует постоянно иметь в виду, что наше проникновение в сущность вопроса заведомо ограничено, и рассмотрение политических конфликтов и способов их решения не всегда позволяет объяснить личную мотивацию поступков. Несмотря на огромный объем знаний по истории и культуре, наши представления о самосознании и мироощущении людей той отдаленной эпохи все же, вероятно, весьма приблизительны. Но вернемся к цельной личности Ричарда-политика. Можно смело предположить, что ему, находившемуся на вершине славы, вовсе не нужно было скрывать своих намерений от попавшего в безвыходное положение противника.

Ричарда результаты переговоров удовлетворили, Исаак же, по-видимому, решил, что лучше спастись бегством от их последствий. Двусмысленность ситуации заслуживает внимания. Во-первых, хотя было решено, что до исполнения всех условий Исаак останется в анжуйском лагере, вроде как под надзором, но пленником в обычном смысле он, однако, не был, иначе ему едва удалось бы бежать. Ричард не стал его преследовать, так как, по заверениям Говдена и Амбруаза в Itinerarium, такой поворот событий его полностью устраивал. Словно он хотел испытать надежность Исаака и продемонстрировать всем, что половинчатые решения в данном случае не были уместны. Принимая во внимание тяжесть условий, поступок Исаака вполне понятен, но — и это вторая особенность — напрашивается вопрос; что заставило его принять столь невыгодные условия? Вряд ли следует полагать, что он просто попался на крючок казуистики, с которого уже не мог сорваться. Маловероятно, поскольку до личной встречи с Ричардом для формального подписания договора переговоры велись через посредников. А в том, что такой договор был подписан, нас заверяют не только английские источники, но также Баха ад-Дин, а Ибн аль-Атир, по крайней мере, намекает на это.

Хотя у Говдена, Амбруаза в Itinerarium и Девиза условия этого договора переданы по-разному, суть этого, по всей вероятности все же существовавшего договора, сводилась к тому, что на время крестового похода Кипр переходил под власть Ричарда. При этом все крепости должны были быть сданы, дочь Исаака становилась заложницей, а он сам покидал остров в рядах крестоносцев. В какую форму были отлиты обязательства Исаака — был ли это hominium и принятие лена — определить теперь невозможно. Во всяком случае компенсацией за временную потерю суверенитета должна была стать гарантия возвращения Исааку власти в будущем. Имел ли он, придерживаясь условий договора, реальный шанс вернуть себе власть — вопрос, на который нельзя дать однозначно отрицательный ответ. Маловероятно, чтобы Ричард делал ставку на незаметное устранение Исаака впоследствии с целью предотвращения затяжной войны. Какие выгоды ему могло сулить владение Кипром? Ведь после завершения крестового похода он оказался бы вне пределов его досягаемости. Да и колонизация Кипра латинянами не избежала бы проблем. Не следует также подозревать гроссмейстера ордена иоаннитов, немало способствовавшего достижению этого компромисса, в намерениях обмануть Исаака, так как, в конце концов, в связи с завоеванием Кипра возникала одна весьма серьезная проблема. Ни для кого не было секретом страстное желание византийского императора вернуть себе остров, а также его поиски на этой почве союза с Салах ад-Дином. Довольно давно, еще при императоре Мануиле, господство византийцев в Восточном Средиземноморье было бесспорным. Стремились ли они вернуть прежнее положение пока шла война с Салах ад-Дином за возвращение Иерусалимского королевства? Рискнули бы они пойти на прямую конфронтацию со второй в этом регионе великой державой? Хотя могущество империи значительно померкло при слабом Исааке Ангеле, его все же было достаточно для нападения на Кипр. Почему стремление Исаака Комнина сохранить независимость от Византии могло стать проблемой для латинян? С политической точки зрения удобнее было бы считать, что Гарнье де Наблю полагал, будто интересам Сирии и Палестины более соответствовал бы униженный и готовый к сотрудничеству Исаак. Но подобная позиция оказалась весьма далека от реальности, так как Исаак отказался играть отведенную ему роль. Предстоит еще разобраться, почему он принял решение бежать. Поскольку Ричард не был глух к политическим соображениям других, он убедился в правильности своей точки зрения: по его мнению полный контроль над Кипром во время крестового похода может быть обеспечен только после его завоевания.

Поэтому он сразу же берется продолжать решение этой задачи. 11 мая к нему прибывают король Гвидо Иерусалимский с братом Готфридом и бывшим супругом Изабеллы, Гомфридом Торонским. К этой же партии принадлежали приехавшие Боэмунд III и его сын Раймунд, которого отец назначил регентом Триполи, а также Лев II, правитель Киликии. Указанные особы были не просто гостями, прибывшими на свадьбу, они официально принесли ему присягу о вассальной зависимости, что позволяло Гвидо надеяться приобрести в лице Ричарда защитника от притязаний Конрада Монферратского на корону возрождаемого Иерусалимского королевства, и стали свидетелями заключения договора Ричарда с Исааком, а также нарушения его последним. Кроме того, по крайней мере Гвидо и его рыцари, могли стать желанной военной поддержкой: к тому времени в гавань Лимасола вошла остальная часть флота, и с этим двойным подкреплением боевые действия могли быть продолжены. Послав Гвидо преследовать Исаака — судя по Itinerarium он неплохо ориентировался на местности — Ричард разделил флот на две части, одну из которых возглавил сам, а другую передал под начало Роберта Торнхемского, которому доверял. В намерения Ричарда входило обойти остров с обеих сторон и захватить все неприятельские суда. Местом встречи при этом была назначена Фамагуста. Эта операция, длившаяся три дня, продемонстрировала политическую слабость Исаака. Все встречавшиеся на пути поселения были покинуты жителями, команды кораблей разбежались, и Фамагуста оказалась пуста. Крестоносцы задержались там на три дня. И именно туда прибыла французская делегация из Акки, цель которой мы рассмотрим несколько позднее, отметим лишь, что у нее вполне могло сложиться впечатление, что Кипр достался Ричарду почти без труда.

Но это было далеко не так. Исаак успел дать еще одно сражение, после того как Ричард вновь, уже в четвертый раз, решил идти в глубь острова. Как мы видели, действовал он вовсе не опрометчиво, а, обеспечив себе надежные тылы на побережье, применял тактику, которой еще не раз воспользуется в Святой Земле. Армия двигалась на Никосию в боевом порядке, причем Ричард возглавлял арьергард, который считался наиболее незащищенным. Опасались нападения войск Исаака. И противник напал. Эракл утверждает, что это произошло в Трементузии. По крайней мере, называя местом действия Месаорийскую равнину, он тем самым фиксирует место сражения на пространстве между Фамагустой и Никосией. Возможно, в этом сражении Ричард вновь встретился липом к лицу с Исааком, как то утверждают некоторые источники. Если верить им, Исаак выпустил в него отравленные стрелы. Ричард увернулся и бросился на коварного врага, но Исааку вновь удалось ускользнуть. Кони латинян не сумели догнать его знаменитого скакуна, известного нам под кличкой Флавель, который, в конце концов, все же попал к Ричарду. Прекратив преследование Исаака и на этот раз, король повел свои войска на Никосию. Победителей уже встречало местное население и знать присягала на верность. Город был взят без боя, и в знак смены правителя Ричард приказал грекам сбрить бороды. Переход на сторону Ричарда приобретал массовый характер, и, согласно нашим источникам, Исаак ответил на это зверскими расправами над своими подданными. Он отошел в расположенную на севере Кантару, и так как Ричард проявлял милосердие к побежденным, то ненависть к прежнему режиму подогревалась надеждами на новый.

За этим следует последний акт драмы Исаака, действие которой происходит в Пентидакгильских горах, расположенных на севере острова, Ричарду предстояло овладеть рядом мощных укреплений в изрезанной ущельями горной местности, где укрылся Исаак. Так как в Никосии Ричард занемог, руководство операцией был возложено на Гвидо, которому представилась прекрасная возможность показать себя в деле. Что бы там ни говорил Говден, но взятие — скорее немедленное принятие капитуляции — Кирении, единственного порта на севере, а также пленение дочери Исаака, было заслугой именно Лузиньяна. Но, подняв флаг Ричарда над крепостью, Гвидо отказался от своего права завоевателя и признал себя вассалом Ричарда. Следующей целью Гвидо была неприступная горная крепость Дидемус (св. Иларион) в тылу Кирении, и, хотя ее не трудно было удержать, Исаак сам отдал распоряжение о ее сдаче. Тем временем выздоровевший Ричард решил осадить соседнюю крепость Буффавенто, которая описывается как неприступная. Но мы не слышим уже ни о какой осаде, а узнаем только о том, как Исаак покинул находившуюся восточнее и тоже очень сильную Кантару, чтобы сдаться в плен. Это произошло 31 мая или 1 июня 1191 года. Решись Исаак держать оборону, этот последний этап, осадный, оказавшийся столь скоротечным, мог бы затянуться надолго. Вероятно, пленение его дочери, единственного оставшегося в живых ребенка, окончательно сломило его боевой дух. Забота о ее безопасности, возможно, и склонила Исаака к полной капитуляции. Преклонив колени, он официально отказался от своей власти в пользу Ричарда. Согласно византийской традиции, судьба побежденного императора была ужасной — его ожидала смерть или увечье. Похоже, он не ждал ничего подобного от Ричарда, иначе он не посмел бы просить того облегчить ему участь: он не желал быть закованным в «железо». И Ричард «пошел ему навстречу», приказав заковать его в серебряные цепи. В конце концов, Исаака передали гроссмейстеру ордена иоаннитов, который вступился за него, и затем он был переведен в сирийскую береговую крепость Маргат. Его дочь Ричард передал на воспитание своей жене и сестре, и после очередного замужества Иоанны она переехала с ней в Тулузу, и после смерти последней даже на какое-то время стала ее преемницей, то есть женой Раймунда VI, пока тот не прогнал ее, после чего с новым мужем та принялась за столь безнадежное дело, как отвоевание Кипра. Дальнейшая судьба Исаака во время пребывания Ричарда в германском плену стала делом политики. Исаака освободили, но Кипр его больше не прельщал — его взоры теперь были направлены на Константинополь. Таким образом, Исаак и его дочь физически пережили свое отстранение от власти — дочь даже не попала в монастырь, — поскольку принятых мер оказалось достаточно, чтобы вывести их из большой политики.

Когда 5 июня Ричард отправился из Фамагусты в Акку, он, вопреки уже сложившимся правовым традициям, взял с собой половину движимого имущества местных жителей, оставив остров на попечении Роберта Торнхемского и очередного наместника. Вероятно, уже в июне 1191 года в труднодоступной горной местности вспыхнуло восстание, предводителем которого был монах, провозгласивший себя императором и называвший себя родственником Исаака. Роберт Торнхемский быстро подавил восстание и велел повесить монаха, чем, очевидно, навлек на себя гнев Ричарда, так как тот все же считал себя верховным правителем.

Для оценки политики Ричарда бросим взгляд на дальнейшую судьбу Кипра. Следует отметить, что Ричард сохранил за собой право распоряжаться островом и ни в коем случае не намеревался передавать его «своему» претенденту на корону. Не имея возможности оставить там для гарнизонной службы достаточное количество рыцарей, которые нужны были ему в Святой Земле, и с другой стороны, как язвительно заметил Стаббс, не располагая глобальным планом территориальной экспансии — просто потому, что время Британской империи еще не наступило, — и не питая иллюзий относительно географических пределов своих возможностей, — он продал Кипр, как полагают, за 100000 безантов тамплиерам. Гроссмейстером ордена тамплиеров в то время уже был Роберт Сабльский, один из флотоводцев Ричарда и его анжуйский вассал, принимавший участие в походе на Кипр. О сохранении Ричардом за собой права сюзерена нам ничего неизвестно, но и позже, при передаче власти Гвидо, о нем тоже ничего не упоминалось. Формально не отрекаясь от своего права, Ричард, похоже, не стремился его сохранить. В договорах, во всяком случае, финансовая сторона явно преобладала над правовой, что, однако, не означало, что Ричард не задумывался о политических последствиях сделок. Напротив, господство тамплиеров на Кипре, скорее всего, было случайным, и после восстания местных жителей на Пасху 1192 года орден предложил пересмотреть сделку. И так как именно тогда стало ясно, что отстаивать право Гвидо на иерусалимский трон не имело больше смысла, представилась возможность осуществить широко задуманную сделку. В свое время тамплиеры внесли только задаток — нам известно о сумме в 40000 безантов. Гвидо берет ссуду, чтобы вернуть тамплиерам уплаченные ими деньги или уплатить непосредственно Ричарду 60000 безантов. Хотя сведения на этот счет довольно противоречивы, ясно одно — за ним остается значительный долг Ричарду. Покидая Святую Землю, король уступил право затребовать эту сумму своему племяннику Генриху Шампанскому, который вместо Гвидо стал государем в Иерусалимском королевстве. Во всяком случае, Лузиньяны больше не должны были Ричарду. По-видимому, данное право и стало причиной последовавшего вскоре ухудшения отношений между Гвидо и его братом и преемником Амальрихом, с одной стороны, и Генрихом с другой, и только в 1197 году после примирения и брачного соглашения проблема была окончательно улажена.

Кипру суждено было надолго остаться восточной колонией латинян. Еще 300 лет торжествовала здесь рафинированная рыцарская элита французской чеканки во главе с Лузиньянами, затем несколько десятилетий остров находился в руках венецианцев, и, наконец, в 1571 году он перешел к туркам. Только в XIX веке ему было уготовано место в британской мировой державе. Но в средние века — и в этом немалая заслуга Ричарда — Кипр оставался самостоятельной политической единицей. Он не был аннексирован Иерусалимским королевством, и Штауфены при Фридрихе II не сумели здесь обосноваться и утвердить свое право сеньора, переданное в 1195 году Амальрихом Генриху VI из совершенно корыстных побуждений. В 1195 году, благодаря кратковременному участию в крестовом походе, Генрих VI стал именоваться королем Кипра, что обеспечило его потомкам династическое право на владение островом.

Судя по результатам, боевые действия Ричарда на Кипре имели смысл: завоевание Кипра можно рассматривать как прелюдию к военному поражению Византийской империи во время четвертого крестового похода, а Эракл и «Эрнуль» даже утверждает, что к концу жизни Ричард сам подумывал о завоевании Византии и об императорском троне. Вероятно, автор этого утверждения не в состоянии был себе представить, что при живом Ричарде образование Латинской империи могло произойти без его участия. В действительности же, ничто не говорит в пользу подобных намерений Ричарда. Что касается Кипра, то есть все основания полагать: не захват территории как таковой интересовал Ричарда, завоевание острова было не самоцелью, а определялось общим стратегическим замыслом крестового похода.

Остается выяснить, как отнеслись к кипрскому походу Ричарда основные влиятельные силы крестоносцев, стоявших лагерем под Аккой, — Филипп и Конрад Монферратский. Амбруаз и Itinerarium сообщают любопытную подробность, касающуюся нарушения Исааком своих обязательств по договору и его бегства. Речь идет о том, что один лукавый рыцарь убедил Исаака в намерениях Ричарда разорвать договор и заточить его в тюрьму. Узнав об этом, Исаак решил упредить коварство. Оба источника называют имя рыцаря — Пайен де Кайфа, или Паган де Кайфа, видимо не имея представления, о ком в действительность могла идти речь. Но существование этого господина из Хайфы подтверждается документально, и о нем упоминают историки. С самого начала Пайен принадлежал к сторонникам Конрада Монферратского и был одним из ярых защитников его права на иерусалимский трон: вместе с Балианом Ибелинским и Райнальдом Сидонским он выступил инициатором расторжения брака престолонаследницы Изабеллы с Гомфридом Торонским, после чего на ней мог жениться Конрад. Осенью 1190 года эта афера вызвала поляризацию сил, и хотя архиепископ Кентерберийский был против брака, их обвенчал родственник Филиппа, епископ Бовэский.

О роли Пайена в «разводе» кроме Дицето упоминает еще и автор Itinerarium, и может показаться странным, но не сразу упоминается о том, что, помогший советом Исааку рыцарь Паган де Кайфа принадлежал к числу сторонников Конрада. Однако это обстоятельство становится понятным, если сравнить оба основных варианта источника. Описанием этой скандальной свадьбы Конрада, которого к тому же обвиняли в двоеженстве, собственно и заканчивается так называемые Itinerarium Регеgrinorum 1 (IP 1). Следующим произведением, положенным в основу IP 2, известных Itinerarium, авторство которых приписывается Ричарду Святотроичному, стала «Estoire» Амбруаза. Автор IP 1 уже в то время ничего не мог знать о позднем этапе деятельности Пайена, а Амбруаз из-за политической близорукости — о более раннем, поэтому составителю труда и не удалось дать полную картину. При этом очевидно, что Амбруаз не хотел распускать слухи, а официальная кампания обвинения еще не стартовала, так как в противном случае едва бы была упущена возможность выставить на обозрение столь любопытные подробности. Как и в случае со скандальным письмом к Танкреду в Мессине, популярные источники на редкость сдержаны в своих подозрениях, и это лишний раз указывает, что Ричард едва ли был заинтересован выносить на суд общественности нелицеприятные поступки своих соратников по крестовому походу и лишний раз напоминать о том, что всем уже и без того было известно. При таком тесном союзе инициативы Конрада должны были приписываться Филиппу. Отсюда общая тенденция благоволивших к Ричарду источников отрицать его причастность к сеянию раздоров между Конрадом и Филиппом, и еще более наглядной становится сходство трех ситуаций, описанных различными авторами. В Мессине Танкред якобы получил информацию от Филиппа о предстоящем нарушении договора со стороны Ричарда — Танкред отнесся к этому с недоверием (Говден); на Кипре Исаак заключил соглашение с Ричардом и сразу же нарушил его, так как был оповещен противником Конрада о коварных планах Ричарда (Амбруаз-Itinerarium); из Акки позднее бежал Конрад, также опасавшийся пленения Ричардом (Говден и Баха ад-Дин). Подобные подозрения, высказанные тем, кто сам стал жертвой клятвопреступника, — кем, очевидно, считал себя Филипп из-за Алисы — могли выглядеть вполне достоверными. Что касается Конрада, то, учитывая его осмотрительность и решительность, было бы просто удивительно, если бы он не преминул воспользоваться сложившейся ситуацией. Сам Конрад дал достаточно доказательств поддержки предприятия крестоносцев лишь в том случае, если они способствовали укреплению его собственных позиций. После прибытия Гвидо в Лимасол он опасался, что покровительствовавший Гвидо Ричард предоставит тому такую власть, которая превзошла бы по значению его собственную в Тире.

Его отношение к завоеванию Кипра ясно обозначилось уже после первой встречи с Ричардом: когда тот 6 июня подошел к Тиру, Конрад приказал закрыть перед ним городские ворота, и Ричарду пришлось ночевать в палатке на берегу. Ричарда сопровождал Гвидо, которому Конрад еще до этого отказал в посещении его города, но едва ли это было определяющим, и, выказывая таким образом недоверие к впервые прибывшему к нему королю, он тем самым наносил ему серьезное оскорбление.

Для дипломатического разыгрывания карты «императора Кипра» складывались благоприятнейшие условия. Ричард не только становился общим врагом, но удалось дискредитировать в глазах Исаака и Гвидо, приверженца Ричарда. С Боэмуцдом Антиохийским и Львом Киликийским на Кипре появились князья, которые лично, или через своих родственников имели какое-либо отношение к содержанию Исаака под надзором, продолжавшимся долгие годы. Отвергнутый же своим бывшим зятем Исааком II, Ангелом Конрад после его женитьбы на Изабелле становится родственником Исаака Кипрского, Его жена была дочерью Марии Комнин, внучатой племянницы императора Мануила, с которым Конрад был лично знаком, и благодаря которому Исаак, будучи его двоюродным дедом, мог с полным основанием претендовать на Византийский престол. Мария Комнин усердно занималась «разводом» своей дочери и новым замужеством той с Конрадом, и ее собственный второй муж, Балиан Ибелинский, стал основной опорой ее зятя. Кроме того, в политическом лагере Конрада находились князья, состоявшие в родстве с Комнинами: не только Бабенберг, герцог Леопольд V со своей матерью Феодорой из рода Комнинов, но, как мы уже знаем, и сам Филипп.

Прибытие посланника этой партии могло не только пробудить в Исааке надежды на будущее, но и придать ему новые силы в попытке вырваться из бедственного положения, в котором он оказался. Разве его родственник, король Франции, не мог оказать давление на своего вассала и, возможно, избавить Исаака от необходимости полностью подчиниться воле победителя? Разумеется, все эти мнимые защитники, если и вступались за него, то преследовали при этом исключительно собственные интересы. Да и Конрада мало волновало, упустит ли Исаак свой последний шанс достичь компромисса и какие последствия для него будет иметь политическая борьба с Ричардом. Важнее было то, станет ли Кипр во время крестового похода, когда решался вопрос о престоле Иерусалимского королевства, козырем в руках врага или нет, тогда как вопрос о том, будет ли Исаак после окончания крестового похода вновь править Кипром, не имел никакого значения. Итак, сложилась следующая ситуация. Если для Исаака договор с Ричардом был, вероятно, выгоднее продолжения войны, то для Конрада самые тяжкие ее последствия были ничем не хуже соблюдения условий договора. И пока Исаак рисковал своим государством, партия Конрада, поощрявшая его к войне, не рисковала ничем. Надежды, вероятно, возлагались на то, что Исаак продержится в горах. Ведь Ричард не мог неопределенное время оставаться на Кипре — его нетерпеливо ожидали осаждавшие Акку крестоносцы под предводительством Филиппа. Если бы Исааку удалось продержаться достаточно продолжительное время, у него бы оставался шанс возвратить себе потерянные территории после отъезда Ричарда. Замки он, конечно же, отвоевать не смог бы, да и на время крестового похода ему бы это не позволили. Таким образом, основанная лишь на одном упоминании имени Пайена Хайфского теория вполне подтверждается при рассмотрении общей политической ситуации, чему еще в большей мере способствует следующее обстоятельство.

В то время, когда нарушивший договор и сбежавший Исаак взывает к Салах ад-Дину о помощи, а Ричард готовится к продолжению крестового похода, Филипп, о чем свидетельствует целый ряд надежных источников, направляет к Ричарду посольство, которое, с учетом известных обстоятельств, вполне можно рассматривать как отвлекающий дипломатический маневр в пользу Исаака. Одним из посланников, прибывших в Фамагусту, был близкий как к Филиппу, так и к Конраду епископ Бовэский, который, как сообщают, в самых обидных выражениях передал Ричарду требование Филиппа немедленно отправляться в Акку. Хотя источники и не связывают решения Исаака продолжать войну с появлением французской миссии, это отнюдь не лишает нас права предположить, что ввиду незначительной удаленности Акки от Кипра ее прибытие было реакцией французской партии на кипрские события. И хотя все источники и признают важность завоевания Кипра для успеха крестового похода, французская делегация, казалось, осталась глуха ко всем приводимым аргументам, указывая на то, что своими действиями Ричард задерживал штурм Акки. Конечно, в тот момент частичный успех Ричарда уже не устраивал, поскольку после побега Исаака любая уступка равнялась бы поражению и отказу от достигнутого. Таким образом, требования Филиппа определялись не интересами общего дела, по крайней мере, они не учитывали динамики развития политической ситуации, а безапелляционный приказ об отступлении был просто невыполним. И Филипп, должно быть, отдавал себе в этом полный отчет. Похоже, он вновь стремился не столько обеспечить успех похода, сколько заклеймить «непокорность» и высокомерие своего вассала. После этого Ричард действительно вскоре покидает остров, но причиной тому были, вероятно, слухи о приближавшемся падении Акки, к тому же Кипр был уже завоеван. Однако не следует забывать, что интересы Филиппа и Конрада не всегда совпадали, и Филипп, думавший уже о своем возвращении домой, не так сильно интересовался статусом Кипра, как Конрад.

Как вскоре нам представится возможность убедиться, Филипп с самого начала прилагал немалые старания, чтобы поссорить Конрада с Ричардом, хотя Говдену видится «дурное влияние» совсем с другой стороны — он указывает на стремление Конрада настроить Филиппа против Ричарда. Если это действительно так, значит усилия Конрада принесли свои плоды, так как Филипп давно уже стал врагом Ричарда, тогда как Конраду еще предстояло определить круг своих интересов. После прибытия Ричарда в Акку Филипп вновь потребовал себе половину завоеванного тем на Кипре, и, как уверяет Говден, это произошло по настоянию Конрада, который, разумеется, проявлял немалый интерес к Кипру. Но на этот раз Ричард категорически отклонил требование. Наконец, Филипп «добывает» Тир — даже Сикард Кремонский не скрывает, что Конрад просто передал ему город, — и, само собой разумеется, отношения французского короля с Конрадом не допускали и мысли о выделении какой-либо части Ричарду. И хотя формально город был в подчинении Филиппа, Ричарду даже не позволили в него вступить. Вскоре станет очевидно, что французский король все свои приобретения — добыча в Акке, несомненно, не идет в расчет, поскольку в данном случае, вероятно, имелась определенная договоренность — стремился тут же передать Конраду, давая тем самым повод для раздоров. И если бы Ричард поделил Кипр с Филиппом, то французская часть, несомненно, была бы переуступлена Конраду. Вероятно, по иронии судьбы, — если Пайен Хайфский был посланником Конрада и тот побудил Исаака изменить свои намерения, — в конечном счете Конрад проложил дорогу на Кипр своему сопернику Гвидо.

Даже вынужденную задержку Ричарда на Кипре французские и профранцузские источники используют, чтобы превознести добродетели своего короля: Филипп, якобы, и сам был в состоянии взять Акку и ждал Ричарда лишь из великодушного желания разделить с ним славу. Вскоре станет ясно, почему он не мог сделать это самостоятельно. И, конечно, Филипп едва ли упустил случай оставить Акку себе или передать ее Конраду, тем более после того, как Ричард отказался бы разделить с ним Кипр. Впрочем, ожидание не было столь уж долгим. Кипр был завоеван за месяц — 6 мая Ричард высадился на берег, а 5 июня уже покинул остров.

Потопив по пути мусульманский корабль с продовольствием для защитников Акки, 8 июня 1191 года, увенчанный славой и с огромной добычей, Ричард прибывает в лагерь крестоносцев у Акки. Осаждавшие приготовили ему триумфальную встречу. Целую ночь пылали праздничные костры, и защитники города пали духом. Всем теперь стало ясно, что дни Акки сочтены, так как вместе с Ричардом прибыли основные силы крестоносцев.

В то время как армия показывала, что она высоко оценивает значение деяний Ричарда, партии Филиппа и Конрада давно уже стремились это значение политически аннулировать.

КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

ОСАДА АККИ

7 мая 1191 года в лагере под Аккой Конрад Монферратский подтверждает привилегии венецианцев в отношении Тира, а также открыто объявляет, что они могут рассчитывать на подобные льготы и в отношении всех будущих завоеваний. При этом он величает себя «rex Jerosolimorum electus»[73], и тотчас возникает вопрос о законности подобного титула. В австрийском изложении истории крестового похода, а именно, в «Historia de expeditione Friderici imperatoris» псевдо-Ансберта, читаем, что Конрад был выбран «всеми», и только Ричард высказался против. В то время как летописное свидетельство, казалось бы, подтверждает самонадеянный обструктивизм Ричарда, из датированного документа видна также и предопределяющая роль Филиппа. Мы читаем, что он действовал «auctoritate et consensu domini Phylippi, dei gratia serenissimi regis Francorom»[74]. Среди немногих названных по имени электоров, выступивших в поддержку Конрада, выделяется герцог Австрийский, что показывает его партийную принадлежность. По тете, Джульетте, на которой был женат отец Конрада, Вильгельм Монферратский, он приходился ему двоюродным братом. В списке свидетелей документа помимо Балиана Ибелинского значится еще и Паган Хайфский, — интересная деталь, позволяющая предположить, что, по крайней мере, в момент высадки Ричарда на Кипр этот барон еще не входил в состав советников Исаака.

Итак, одна фракция избрала Конрада, поставив тем самым другую перед выбором: принять это как должное или пойти путем конфронтации. Подобное поведение едва ли походило на старательные поиски компромисса, которые столь охотно приписывают Филиппу, а его поспешная и демонстративная ставка на Конрада выглядела тем более провокационной, что сам он, в отличие от прочих приспешников Конрада, все еще состоял в союзе с Ричардом, Впрочем, страна в эту минуту больше всего нуждалась не в короле, а в завоевателе, а эта роль ни Конраду ни Гвидо была не по плечу. Признание Филиппом практически не помогло Конраду, оно лишь обострило поляризацию сил, так как Ричард не принял политического решения, предложенного французским королем. Гвидо поспешно отправился на Кипр искать поддержки английского короля. И поскольку Ричард не отказал ему, Конрад стал считать последнего своим открытым врагом. Так была запущена цепная реакция, и между Конрадом и Ричардом начала расти пропасть. Когда она стала достаточно глубокой, Филипп покинул ряды крестоносцев и, бросив своего протеже на произвол судьбы, отплыл восвояси, но речь об этом еще впереди.

Хотя решение Ричарда в вопросе выбора кандидата, вероятно, следует рассматривать как акт политического самоутверждения, взгляд на историю королевства Иерусалимского позволяет считать притязания Гвидо и в самом деле законными. При этом не следует забывать о династических связях Анжу с христианским Востоком, ведь анжуйский прадед Ричарда, Фулько, после женитьбы его сына Готфрида на Матильде, английской наследнице, в 1128 году передал тому свои французские владения, чтобы, женившись на Мелизанде, дочери и наследнице Бодуэна II Иерусалимского, в 1131 году наследовать его трон. Таким образом, он оказался первым в длинном списке чужеземных мужей, обеспечивших богатой на дочерей династии порядок наследования.

Родственник Ричарда по материнской линии Раймунд Пуатьерский, современник Фулько, в 1136 году также с помощью брака становится правителем норманнского княжества Антиохского. Этот младший сын Вильгельма IX Аквитанского был, как уверяют, любимым дядей Элеоноры. С сыном Раймунда, Боэмундом III, мы встречаемся на Кипре, когда тот приносит присягу на верность Ричарду.

Сыновья Фулько, Бодуэн III и Альмарих, закрепили династический принцип наследования в Иерусалимском королевстве и подняли королевскую власть на значительную высоту, что нашло отражение в брачных связях с Византией, а также в стремлении к экспансии и интервенции в Египет. Правда, в это время в Сирии уже концентрировались силы ислама для ответного удара. 1174 год был отмечен драматическим поворотом событий: смерть Нур ад-Дина расчистила путь к власти курду Салах ад-Дину, тогда как преемником Альмариха стал его больной проказой сын Бодуэн IV. В то время как Салах ад-Дин, отстранив от власти династию Фатимидов, превратил Египет в центр своего правления, после чего, в качестве политического наследника Нур ад-Дина, прибрал к своим рукам Сирию, распространив свое влияние до Тигра, королевство Иерусалимское, которым правил хотя и мужественный, но катастрофически слабеющий молодой король, превратилось в игрушку з руках враждующих клик.

Безбрачие и бездетность этого четвертого анжуйского короля подводит вплотную к предыстории решавшегося в лагере под Аккой спора о престоле. Король мог повлиять на порядок престолонаследия только через своих сестер или путем политического волеизъявления. Старшая из них, Сибилла, в 1176 году вышла замуж за Вильгельма Длинный Меч, старшего сына маркграфа Вильгельма Монферратского, то есть, за брата Конрада. И хотя в 1177 году Вильгельм умер, родившийся уже после его смерти сын, Бодуэн V, казалось, обеспечивал установившийся порядок престолонаследия. Но так как королем он становился в младенческом возрасте, об интересах королевства должен был позаботиться деятельный регент. Эту роль отвели члену королевской династии, графу Раймунду III Триполийскому. Будучи потомком Раймунда IV Тулузского, он тем самым принадлежал к обосновавшейся здесь уже со времен первого крестового похода династии. Опытного и честолюбивого Раймунда назначил регентом своему племяннику еще Бодуэн IV, в случае своей близкой смерти. Однако после того, как Сибилла в 1180 году вновь вышла замуж за Гвидо Лузиньяна, предпочтение было отдано последнему. Все же в 1185 году, умирая, Бодуэн отстраняет его от должности временного регента, как говорили, в виду отсутствия у него необходимых деловых качеств, и вновь наделяет этими полномочиями графа Раймунда. В своем завещании он указал, что в случае скоропостижной смерти племянника решение о правах его сестер должны коллегиально приниматься папой, императором и королями Франции и Англии. Возможно, именно на это завещание опирался позднее Конрад Монферратский, обосновывая свой отказ признать Гвидо королем ссылкой на то, что он действует в качестве представителя западных королей. Но очень скоро вопрос о престолонаследии вновь стал актуальным, так как несовершеннолетний Бодуэн V скончался спустя всего лишь год после смерти своего дяди.

К этому моменту у Запада появились все основания для тревоги. В 1184–1185 годах патриарх Ираклий Иерусалимский находился в Европе, и ожидалось, что, по крайней мере, Генрих II активно вмешается в ход событий. Но тот не пожелал не только принять личное участие, но и отказался снарядить туда одного из своих сыновей, ограничившись денежными пожертвованиями. Деньги посылал он и позднее, и Тир удалось отстоять отчасти благодаря английским деньгам, о чем, несомненно, вспомнит впоследствии и Ричард.

Таким образом, наряду с завещательным распоряжением Бодуэна IV, существовало и право наследования его старшей сестры. Разумеется, Сибилла не стала дожидаться решения европейских государей и не обращала внимания на амбиции Раймунда Триполийского. В сентябре 1186 года она короновалась, а затем возвела на трон своего супруга Гвидо Лузиньяна. Так он стал королем, и хотя это роковым образом отразилось на его судьбе, действия супругов никак нельзя назвать незаконными. Незаконным и в то же время безрезультатным был ход, с помощью которого Раймунд Триполийский вознамерился убрать Гвидо с политической арены и он заключался в том, чтобы возвести на трон вместо него мужа сводной сестры Сибиллы, Изабеллы, молодого Гомфрида Торонского. Но поскольку тот отказался от подобной чести, более того, принес присягу на верность своему свояку, то альтернативы Гвидо больше не было. Его поддерживали тамплиеры, а также местный сорвиголова, Райналвд Шатильонский, который некоторое время — после женитьбы на вдове Раймунда Пуатъерского — княжил в Антиохии. Именно он спровоцировал Салах ад-Дина, нарушив перемирие, и стал виновником гибели Иерусалимского королевства.

Историческая вина Гвидо заключается в том, что летом 1187 года, после того как Салах ад-Дин пошел в наступление и осадил Тивериаду, крепость графа Триполийского, он пренебрег настоятельными советами осажденного и повел армию в адскую жару через безводную местность к Генисаретскому озеру. В битве под деревней Хаттин 4 июля 1187 года его изнывающую от жары армию и королевство Иерусалимское постигла катастрофа. Лишь немногим, и в том числе графу Раймунду, удалось прорваться к озеру, оставшиеся в живых стали рабами. Плененный Райнальд Шатильонский был собственноручно убит султаном, казнены были также все попавшие в плен члены рыцарских орденов, за исключением гроссмейстера ордена тамплиеров. Сам Гвидо целый год провел в плену у Салах ад-Дина. То, что он отправился снимать осаду с крепости своего врага, определенным образом характеризует этого, по всеобщему признанию, горе-короля. Если верить Амбруазу и Itinerarium, однажды под Аккой он даже выручил Конрада, оказавшегося в опасной ситуации. Источники эти с сожалением приписывают ему прямолинейность и душевную простоту, однако указывая, что это не королевские достоинства, и уж Конрада в них никто бы не смог упрекнуть.

Так началось победоносное наступление Салах ад-Дина, в ходе которого он еще летом овладел всем побережьем, а 2 октября 1187 года, после непродолжительной осады, взял Иерусалим. Из всего Иерусалимского королевства выстоял только приморский Тир, за пределами королевства держались Антиохия и Триполи. И чтобы поправить положение, нужен был новый крестовый поход, за который активнее всех ратовал именно Конрад Монферратский. Он посылает архиепископа Тира в Европу, и тому, с помощью других высокопоставленных церковных деятелей, в январе 1188 года удается склонить королей Англии и Франции к участию в крестовом походе, Ричард принимает крест еще накануне осенью. Усердие Конрада, однако, было далеко не бескорыстным. Вернувшись летом 1187 года из Византии в Святую Землю, он блестяще спасает уже подготовленный христианами к сдаче Тир, после чего оставляет его себе. В то время как Гвидо до своей женитьбы был лишь незначительным пуатунским дворянином, Монферраты состояли в родстве со всеми царствующими домами Европы, включая двух императоров и французского короля. Его старший брат, Вильгельм, как уже упоминалось, был женат до Гвидо на Сибилле и был отцом умершего в младенчестве принца, его младший брат, Ренье, как и он сам, состоял в родстве с византийской императорской семьей. Так как Гвидо находился в плену у Салах ад-Дина, а граф Триполийский скончался вскоре после битвы при Хаттине, то уже немолодой Конрад начинает, действуя незаконными средствами, активно формировать свой центр власти.

В июле 1188 года Салах ад-Дин освобождает Гвидо, взяв с него обещание никогда больше не выступать против него с оружием в руках и навсегда покинуть Святую Землю. Но Гвидо был не настолько наивен, чтобы сразу же не воспользоваться возможностью нарушить клятву, и «великодушие» Салах ад-Дина вновь оказалось катализатором раздоров, поскольку Конрад и его сторонники отказались признать Гвидо королем. Законность власти не утрачивается вместе с потерей страны, так как военное поражение не влечет за собой автоматически потерю права на престол, а успешная оборона одного города не дает еще права на корону. Вместе с правами мужа de facto оспаривались и права на трон Сибиллы, хотя показательно, что в тот момент никто не вспомнил об Изабелле и Гомфриде Торонском. И только после смерти Сибиллы и ее дочерей осенью 1190 года под Аккой вспомнили о ее правах, и партия Конрада добилась того, чтобы брак Изабеллы был признан недействительным и ее выдали замуж за Конрада. С этих пор наряду с выдающимися деловыми качествами Конрад мог дописать в свой актив еще и законность, что он и не преминул сделать. Так как Гвидо был не только супругом правительницы, но и сам носил, королевскую корону, то после смерти Сибиллы не так то просто было признать его права незаконными. Разумеется, с незапамятных времен право лишь служило оружием в борьбе за власть, и обе партии принимали совершенно прагматические решения. Во всяком случае, права Гвидо на корону были обоснованными, тогда как сторонникам Конрада приходилось не только утверждать его право, но и искать оправдания нарушению закона, совершенному этим «скандальным» браком. Что касается способностей Гвидо, то, после того как Конрад в апреле 1189 года вторично не пускает его в Тир, он принимает решение создать собственную базу для организации военных действий и выбирает для этой цели сильную Акку, которую, конечно же, еще предстояло отвоевать у Салах ад-Дина. Итак, при поддержке пизанского флота в августе 1189 года он начинает осаду города. Соотношение сил поначалу было настолько неравным, что операция Гвидо выглядела как совершенно безнадежная. Но поразительным образом Салах ад-Дину не только удалось остановить наступление на Акку, но и в периоды ослабления двухгодичной осады отбросить осаждавших от города. Эмирская оппозиция, зимнее сокращение численности его армии, а также непривычная для него позиционная война, создавали трудноразрешимые проблемы, тогда как ряды христиан стремительно пополнялись свежими многонациональными отрядами. Еще осенью 1189 года прибыли датчане, фризы, французы и группа немцев во главе с ландграфом Людвигом III Тюрингским. В июле 1190 года прибыл граф Генрих Шампанский, в октябре того же года — герцог Фридрих Швабский с остальной частью германского войска. И всякий раз, когда среди новоприбывших оказывался видный полководец, осаждавшие тотчас же возлагали на него все надежды и выбирали его главнокомандующим, что создавало напряженность, и прежде всего в отношениях между французами и германцами. После прибытия Ричарда повторилось то, что уже вошло в привычку, ибо в глазах армии неоспоримый с 20 апреля 1191 года авторитет и неоспоримое верховенство Филиппа оказались под сомнением.

Конрад появился в лагере под Аккой вместе с Филиппом, но после (сначала временно, а затем навсегда) покинул лагерь крестоносцев. И в этом не было ничего удивительного. Со времени приезда ландграфа и до появления Филиппа его пребывание в лагере не было постоянным, и, в конце концов, он отказался сотрудничать с Гвидо и поставил на германскую карту. Его отношения с Фридрихом Швабским очень сильно напоминали его неестественную привязанность к Филиппу. Однако с немцами Конраду не повезло. 20 января 1191 года скончался Фридрих, покинувший незадолго до этого армию ландграф Тюрингский тоже умирает в пути. Теперь Конрад поставил все на Филиппа, но вскоре ему вновь пришлось лишиться своего покровителя.

Осада выглядела следующим образом: город, треугольником выступавший в море, с третьей стороны, с суши, был блокирован осаждавшими, в то время как Салах ад-Дин занимал окрестные холмы, тем самым окружив самих осаждавших. Важную роль играл порт — захватив его ненадолго, христиане вынуждены были отдать его зимой с 1190 на 1191 год Салах ад-Дину, благодаря чему тому удалось обеспечить снабжение города и в феврале 1191 года даже заменить гарнизон. Как известно, новый состав включал в себя только добровольцев и по численности был чуть больше одной трети от первоначальной. Подошедший флот Ричарда мог теперь эффективно блокировать порт. И если Салах ад-Дину никак не удавалось облегчить участь города до этого времени, то и крестоносцы до прибытия Ричарда не могли взять его, хотя благодаря осадным машинам Филиппа стены были уже сильно разрушены. Французские источники, которые утверждают, что Филипп сам бы смог взять Акку, не замечают, из-за сильно поврежденных стен, что именно войско Салах ад-Дина неизменно устремлялось на нападавших, когда те предпринимали очередную попытку штурма. А для решения двойной задачи — штурма и защиты собственного лагеря — сил действительно не хватало, и необходимо было своеобразное разделение труда, чтобы Акка созрела для падения.

С прибытием в лагерь Ричарда разногласия между королями вновь выходят на поверхность, но трудно упрекнуть Ричарда в том, что на первенство он претендовал не по праву. Его слава и огромные денежные средства, пущенные им в ход, автоматически выдвигали его на передний план. И не только для Амбруаза Ричард был «Richard le non per»[75] и «Lе quor de lion»[76], даже враги отмечали его неординарность: «очень храбрым, мужественным и решительным» называет его Баха ад-Дин, указывая на то, что слава его побед давно обогнала его самого. Тот же автор вскоре отмечает «здравый рассудок, опытность, отвагу и честолюбие» Ричарда, и признает, что с его прибытием мусульмане пали духом. И Ибн аль-Атиротдает должное его «мужеству, хитрости, настойчивости и терпению», сокрушаясь о тех неисчислимых несчастиях, которые он принес мусульманам. Этот же автор свидетельствует, что прибытие Филиппа, напротив, не оправдало ожиданий, так как тот привел с собой только шесть грузовых кораблей, что подтверждают Баха ад-Дин и Имад ад-Дин.

Вместе с Ричардом в гавань вошли 25 кораблей, часть флота уже ожидала его там, пять грузовых кораблей были захвачены в пути врагом, остальные из-за неблагоприятного ветра еще не подошли. И когда Филипп отдал общий приказ к штурму города, Ричард не подчинился, сославшись на то, что прибыло еще не все его военное снаряжение. Поэтому французы атаковали одни и были отброшены, при защите лагеря в это время отличился брат Гвидо, Готфрид. На дальнейшее короли договорились между собой о том, что в случае штурма города одним из них, другой будет защищать лагерь от нападений Салах ад-Дина. Как военачальника Филиппа постигла еще одна неудача: все его осадные машины были сожжены противником, потому что он снял часовых. И в этом обвинили Ричарда. Сразу после прибытия Ричард принялся вербовать в свою армию людей и при этом переманил некоторых воинов Филиппа. Согласно Амбруазу, Ричард будто бы предложил каждому рыцарю, пожелавшему поступить к нему на службу, месячное жалование в четыре безанта. Филипп мог предложить только три, но даже на такие деньги он мог бы все-таки обеспечить надежную охрану своего военного имущества. Обвинители Ричарда, таким образом, принимают во внимание только жалобы Филиппа, не замечая того, что причиной бед была скорее его скупость, и не давая реальной оценки этому, с позволения сказать, «преступлению» Ричарда. Впоследствии Ричарду достались осадные машины скончавшегося 1 июня графа Фландрского. Генрих Шампанский, доводившийся племянником обоим королям, сразу же перешел на сторону Ричарда и был щедро наделен всем необходимым, что оказалось для него весьма кстати, поскольку его собственные средства были исчерпаны, а в Филиппе, к которому он первым делом обратился, он полностью разочаровался. Девиз прежде всего отмечает щедрость Ричарда и хорошее материальное снаряжение его армии, констатируя при этом, что у французов, напротив, всего не хватало. И это действительно так, поскольку Ричард, не упускавший случая поживиться, не колеблясь тратил полученные средства на крестовый поход и на своих людей. Разумеется, взамен от требовал лояльности и пристально следил за тем, чтобы французские дворяне, стремившиеся к нему на службу, получая от него деньги, не выполняли приказов Филиппа. Пизанцы и генуэзцы предложили ему hominium. Но так как генуэзцы уже были связаны обязательствами перед Филиппом и Конрадом, Ричард отказался от предложения последних и принял hominium только от пизанцев. Непосредственно перед походом на юг. в начале августа 1191 года Ричард еще принял на свою службу всех лучников армии.

Несомненно, Ричард использовал деньги для того, чтобы расширить свое влияние, и конечно же, он совсем не стремился зарывать в землю свои таланты. С помощью привезенных осадных машин, использовавших морские булыжники из Мессины, и осадной башни, превышающей высоту стен и надежно защищенной от внушавшего страх «греческого огня», который невозможно было потушить водой, круглосуточно бомбардировали город, обеспечивая поддержку штурмующим. Христиане укрывались за земляным валом, который передвигали все ближе к городу, одновременно активизировались подрывные работы.

Ричард и Филипп не принимали непосредственного участия в боях. Вскоре после прибытия Ричарда оба заболели, причем последний болел серьезнее и продолжительнее. В период выздоровления, который пришелся на первую неделю июля, Ричард, укутавшись в шелковое одеяло, приказал подвести его к тому участку стены, который должны были штурмовать его люди, чтобы, по примеру Филиппа, по крайней мере, сражаться в качестве стрелка. Когда вопрос встал о том, чтобы повалить уже пошатнувшуюся башню, он, как говорят, предложил за каждый выбитый камень по четыре безанта. Но это предприятие было сопряжено с большими потерями, так как противник, несмотря на усталость, не терял бдительности. Снова и снова разрушенные участки стены спешно восстанавливались, и эта эффективная и героическая оборона вызывала у христиан восхищение. Но, в конце концов, гарнизон, решивший, что Салах ад-Дин бросил его на произвол судьбы, по своей инициативе приступил к переговорам о капитуляции. 4 июля 1191 года комендант аль-Маштуб прибыл в расположение крестоносцев и предложил сдать город взамен на беспрепятственный вывод из него всех защитников. Из английских источников мало что можно почерпнуть о внутренних разногласиях, вызванных этим событием, и это еще раз доказывает, что Ричард не был заинтересован в огласке. Согласно Itinerarium. Ричард наложил вето на вывоз осажденными личного имущества. Он не хотел, как утверждалось, после такой дорогостоящей и длительной осады вступать в пустой город. Не вызывает сомнения то, что именно Ричард настоял на ужесточении требований. Взятие города должно было принести как можно больше прибыли, и гарантией жизни должен был стать денежный выкуп. Читая Эракла, Philippidos Сикарда, Баха ад-Дина и Ибн аль-Атира, можно предположить, что аль-Маштуб встречался только с Филиппом, вероятно, не зная иерархии командования противника. Поскольку Филипп несколько месяцев до этого был бесспорным главнокомандующим христианской армии, мусульмане, должно быть, все еще считали его таковым. Уже по прибытии Ричарда Баха ад-Дин, сравнивая обоих королей, отмечает личное и финансовое превосходство Ричарда, но в то же время указывает на его более низкий ранг. Мы читаем у него, как аль-Маштуб пошел к французскому королю, «командующему армией». Но тот не вызвал английского короля. И Ричард счел необходимым продемонстрировать как противнику, так и своим боевым соратникам, что действительность несколько отличается от протокола, и утвердить тем самым свое политическое равенство. Согласно Эраклу, во время переговоров он пошел на штурм города. Группа источников Эракл-«Эрнуль» считает само собой разумеющимся превосходство Филиппа в политическом отношении: город должен был быть сдан только ему, ему он как раз и сдается, он ведет переговоры, принимает решения — всех остальных он лишь ставит перед свершившимся фактом, грубо отчитав, вызывает к себе в шатер Ричарда и «прочих баронов». Благодаря сообщению о демонстративном штурме Ричарда, мы хорошо различаем, какие источники, вместо того чтобы говорить о «королях», как это делает Говден, говорят только о Филиппе, как о единственном, кто принимал решение. Это французские источники, а также принявшие французско-монферратскую точку зрения Ригор, Гийом Бретонский, фландрская Continuatio Aquicinctina, итальянец Сикард Кремонский. Подробности сдачи Акки неизвестны, но, возможно, что в этих утверждениях находит свое отражение не только мнение о первостепенном значении Филиппа, но и реальные события капитуляции. Во всяком случае, здесь освещается ситуация, в которой Ричарду важно было не захватить командование над равными себе по рангу князьями, а вырваться из отводившейся ему роли чисто финансового спонсора и военного помощника. Чересчур резкая манера поведения при этом объясняется защитной реакцией. Строго ленно-иерархическую точку зрения, которую биограф Филиппа Картелльери заимствовал в качестве нравственной нормы поведения из французского провокационного арсенала, Ричард, по-видимому, не разделял. Биограф сообщал: «Филипп Август делал все, что входило в его обязанности главнокомандующего, а Ричард не исполнял свой долг, а именно, не подчинялся». И действительно, Ричард не подчинился, а самостоятельно начал переговоры с противником, причем с самим Салах ад-Дином.

Из сообщений Баха ад-Дина об этих инициативах Ричарда — их было пять за пять недель его участия в осаде — может создаться впечатление о его чрезвычайной назойливости. Так, Ричард желал непременно встретиться с султаном лично, но получил отказ, тогда он решил начать переговоры с его братом, аль-Фадилом (Сафадином), и это ему удалось. Он выпросил себе кур, ссылаясь на то, что эта пища больше всего подходит для восстановления сил после болезни, и добился разрешения для своих людей делать покупки на рынке в мусульманском лагере. Они обменялись подарками. Филипп, разумеется, также получил почетный дар. Для чего нужно было принимать подарки от врага и вступать с ним в контакты иначе, чем с оружием в руках, — это упорно отказывались понимать и фанатики в лагере крестоносцев и многие хронисты, тогда как местное дворянство уже давно привыкло к этому. Упреки в предательстве были вполне естественны, причем не щадили и Ричарда. Недоверие, с которым основная масса крестоносцев относилась к проявлениям восточной вежливости, зачастую было обоснованным, поскольку целью ее, в чем мы можем убедиться, изучая хитроумное коварство арабов того времени, были коррупция и подкуп. То, что на первый взгляд выглядит как сверхгуманность Салах ад-Дина, снова выступает в упомянутом эссе, где, конечно, не отрицаются ни благородные побуждения, ни военная хитрость. Автор советует обращаться с врагами, не с устрашающей жестокостью, а с расчетливым великодушием, доказывая тем самым свою культурность. Он также перечисляет ряд предпринятых мер, едва ли совместимых с рыцарским идеалом ведения войны. Необходимо не только засыпать и отравлять колодцы, способствовать распространению эпидемий, но и заниматься систематической дезинформацией, сеять раздоры во вражеском стане. Следовательно, каждый контакт с противником был желанным, так как давал возможность для шпионажа. И, вероятно, поэтому Салах ад-Дин охотно разрешил людям Ричарда посещать свой базар. Ричард тоже не брезговал шпионажем и даже вербовал бедуинов, но чтобы лучше узнать противника, необходимо было лично с ним познакомиться. Такое оружие как утонченное общение, которым пользовался враг, могло быть направлено и против него самого: постоянные контакты Ричарда с аль-Адилом можно рассматривать в этой связи как смесь политической необходимости и «военной хитрости», а также как проявление получавшего все большее распространение в высших слоях общества мировоззрения, позволявшего замечать в равном противнике не открытые еще человеческие достоинства.

Баха ад-Дин передает нам знаменитое послание Ричарда, относящееся к начальной фазе его переговоров с аль-Адилом. Когда тяжелая болезнь заставила его прервать их, прошел слух, что христианские князья выступили против его переговоров с аль-Адилом. В ответ на это Ричард писал: «Не верь слухам, которые распространяют о причинах моей медлительности, так как бразды правления находятся в моих руках, властвую я, и никто не властвует надо мной». Принижая практический суверенитет Ричарда и подчеркивая его вассальное положение по отношению к Филиппу, — ведь с вассалом, каким бы он ни был могущественным, невозможны были никакие соглашения, — внутренние недруги пытались добиться преимущества в переговорах с врагом. Когда по фактам, приведенным Баха ад-Дином, Ибн аль-Атиром, Сикардом, Бурхардом Урсбергским и Хаймаром Монахом, мы узнаем о том, что выторгованная в конце концов капитуляция Акки происходила без учета интересов Конрада Монферратского, становится совершенно понятно, почему Ричард вел переговоры самостоятельно. Вскоре мы узнаем более подробно о том, что враждебность Конрада по отношению к Ричарду в последнее время еще более усилилась. Устроив шумную сцену, он покидает лагерь, обвиняя Ричарда в намерении совершить акт насилия над ним, но Филипп возвращает его. Заклятого врага в качестве посредника Ричард, само собой разумеется, признать не мог, так же не удовлетворял его и Райнальд Сидонский, который, согласно Абу Шаме, 5 июля входил в состав христианской делегации, направленной к Салах ад-Дину.

Его доверенным лицом стал гроссмейстер ордена иоаннитов, отъезд которого, согласно Баха ад-Дину, он назначил на 5 июля, причем мы не знаем, был ли он потом среди трех легатов, которые в тот же день, согласно тому же автору, провели безрезультатные переговоры с аль-Адилом, и был ли в их числе Райнальд Сидонский.

Во всяком случае, переговоры велись с Салах ад-Дином и с гарнизоном Акки, кроме этого, Ричард самостоятельно вел переговоры с Салах ад-Дином, а Филипп с осажденными, происходил обмен мнениями о возможности заключения «мира» на общих условиях, велась пропаганда и выдвигались тактические предложения, а также конкретизировались условия капитуляции. Каким образом при этом Филипп вступил в сношения с Салах ад-Дином и каково участие Ричарда в переговорах с представителями Акки, неизвестно. Не исключено, что именно Ричард в переговорах с Салах ад-Дином настаивал на том, чтобы судьба населения Акки рассматривалась как часть общих условий мира. Арабским источникам ничего неизвестно о сдержанной позиции Филиппа. Складывается впечатление, что на этот раз столкнулись прежде всего интересы не Ричарда и Филиппа, а Ричарда и Конрада. Человек, считавший себя избранным королем страны, должно быть, принимая во внимание необходимость будущего сосуществования с врагом, настаивал на более умеренных по сравнению с требованиями Филиппа, условиях капитуляции. Сообщение Говдена будто защитники Акки демонстративно пощадили Конрада во время французского штурма 3 июля и даже водрузили на башню его боевой вымпел, который он отдал им «in signum pacis»[77], вероятно, действительно можно считать признаком того, что они считали Конрада своим защитником против усердствующего Ричарда. Французская атака 3 июля, с многократно описанной гибелью маршала Альберика Клемана, во всяком случае, знаменует начало интенсивных переговоров по всем направлениям.

Далее хронология, похоже, сохраняется, а вместе с ней и взгляд на действия и противодействия. Описанный Эраклом демонстративный штурм, предпринятый Ричардом во время переговоров, которые начались с визита аль-Маштуба к Филиппу, сопоставим с тем, как его изображают Амбруаз и Itinerarium, где перед нами в шелковом одеяле предстает Ричард, предлагающий золото за камни. Этот штурм, как известно, был предпринят в обеденное время, и поэтому не был успешным, так как «большинство» не принимало в нем участия. Gesta и Chronica Говдена называют 6 июля как дату английского штурма Акки, a Chronica отмечает, что 4 июля аль-Маштуб и Каракуш просили о трехдневном перемирии, чтобы посоветоваться с Салах ад-Дином. О такой же продолжительности перемирия в этот период времени говорит и Баха ад-Дин. 6 июля оба коменданта снова появляются в христианском лагере, чтобы с «regibus»[78] — но Говден, к сожалению, и раньше не различал королей — провести переговоры о сдаче с учетом возникшей после штурма Ричарда новой ситуации, на что указывают и другие источники.

Сикард ограничивает посредничество Конрада самыми последними часами, что, вероятно, не соответствует действительности. Мы узнаем, что аль-Маштуб получил разрешение Филиппа на свободный проезд, для того чтобы на следующий день согласовать условия капитуляции с королями, «adveniente nocte Marchioni custodia denegatur»[79] (здесь, очевидно, описка, и должно быть «delegatur»[80]), следовательно, в то время как Конрад нес караульную службу (или не нес, потому что вел переговоры). Хронологическая путаница возникает из-за того, что Ричард штурмовал «dum haec agerentur»[81]. Особое положение Конрада подтверждается дальнейшими подробностями, приводимыми Баха ад-Дином и Ибн аль-Атиром. Именно он водружает королевские штандарты на башнях Акки, и ему за его посредничество выделяется дополнительное вознаграждение наряду с общей суммой денег, полученной в качестве выкупа. Капитуляция, о которой он договорился, в конце концов оказывается иллюзорной: для принятия окончательного решения ему не хватает полномочий, Филипп уже уехал, а гарнизон сам не мог выполнить условий. Получается, что переговоры вели не те люди. Те же, у кого были полномочия, не встретились.

В переговорах между «королями» и Салах ад-Дином последнему были предъявлены явно завышенные требования. Баха ад-Дин и Говден согласны в том, что за свободный вывод гарнизона и жителей христиане требовали всех находившихся в руках мусульман пленных и «всю страну». На передаче всей страны особо настаивал, по-видимому, именно Ричард, так как он повторяет это требование после отъезда Филиппа в сентябре 1191 года. Он не верит, что это возможно. Ричард просто хочет показать, что ему не нужна капитуляция, ибо падение города уже ни у кого не вызывало сомнений, и, следовательно, предложение должно было быть предельно выгодным для него. Но Салах ад-Дин, по-видимому, не воспринял ситуацию всерьез. Он то прибегал к риторике, витая в облаках, то предлагал условия, которые были менее выгодны христианам, чем выторгованные Конрадом, из чего можно сделать вывод: окончательная сумма, назначенная за свободный вывод его людей, для него была слишком высока. Говден сообщает, что Салах ад-Дин готов был уступить всю страну с Иерусалимом за военный союз с королями против своих внутренних врагов. Вероятно, подобные фантастические предложения имел в виду Баха ад-Дин, когда писал, что они уже не знали, как обращаться с этим врагом. Если говорить о более серьезных предложениях, то от Баха ад-Дина и Абу Шамы мы узнаем о готовности передать город со всем имуществом и крестными реликвиями, а у Ибн аль-Атира наряду с этим еще и об обмене пленными в соотношении 1:1.

Деньги были тем, чего, вероятно, не хватало Ричарду в этих предложениях.

Отчаявшийся гарнизон предлагал все чем располагал, но у него не было ничего, что осаждавшие уже не рассматривали бы как свою собственность, поэтому они заключили договор в надежде на ратификацию его Салах ад-Дином. Тот же не одобрил его, но и не отверг открыто как свершившийся факт. Более того, он намеревался выполнить условия, что, учитывая общественное мнение, было необходимо. Он понимал: положение города безнадежно. Нападение на христианский лагерь стало невозможным, ночная попытка вывести население из осажденного города не удалась. И в последние дни перед сдачей Акки он начал опустошать окрестности города и разрушать Хайфу.

Основные источники едины в изложении главных пунктов условий капитуляции. Город подлежал сдаче со всем имуществом, тогда как Салах ад-Дин должен был отпустить около 1500 пленных христиан, 100 или 200 из которых были названы поименно. Необходимо было передать Святой крест распятия и заплатить 200000 динаров. Если сравнить эту сумму с той, которая была названа при выводе христиан из Иерусалима в 1187 году и, вероятно, составляла 100000 или 220000 динаров, то она может показаться чрезвычайно высокой. Если же принять во внимание продолжительность осады и рассматривать эти деньги не только как выкуп, но и как возмещение военных расходов, то надо признать соразмерность выдвинутых требований.

Если исчислять стоимость айюбидского динара в 4 грамма золота, то вся сумма была эквивалентна 35000 марок, половина ее полагалась Ричарду. Это было не так уж много в сравнении с другой военной добычей Ричарда, и это обстоятельство необходимо принимать во внимание, рассматривая драму заложников. Впрочем, не следует забывать, сравнивая установленные для свободного вывода населения из Иерусалима и Акки суммы, о совершенно различных ситуациях: в одном случае деньги были получены из города, в другом — должны были поступить извне. Когда речь идет о побочных обстоятельствах, одно из которых должно было оказаться решающим, в христианских и арабских источниках существует очень много различий. Абу Шама и Ибн аль-Атир видят нарушение христианами договора уже в том, что жителям Акки мешали свободно покидать город и сделали их заложниками доброй воли Салах ад-Дина. Естественно, мусульманская сторона рассчитывала, что в заложники возьмут отдельных лиц, а не большое число жителей. Оба автора, как и Баха ад-Дин, считали согласованным, что, покидая город, жители могут брать с собой деньги и личное имущество. То, что было обычным для одних и необычным для других, а также разногласия, вызванные отсутствием точности в определении условий договора, также могут объяснить совершенно различную в обоих лагерях оценку перспектив, открывавшихся для жителей Акки в случае неуплаты Салах ад-Дином условленной суммы. Говден говорит, что их судьба оказалась в полной зависимости от «misericordia regum de vita et membris»[82] — положение, которое не вызывало у христиан чувства сострадания, тогда как вышеупомянутые мусульманские источники усматривают вероломство Ричарда в том, что заложники были казнены, а не проданы в рабство, как якобы предусматривалось достигнутой договоренностью. Христианские источники вовсе не дискутируют по этому поводу, очевидно, не находя в этом случае предмета для дискуссий. Исключением является приближенный Конрада Си-кард, если не принимать во внимание сообщения Эракла об альтернативном предложении Каракуша, которое вступало бы в силу в случае, если бы Салах ад-Дин категорически отверг договор о капитуляции: «nos remaindrons en vostre merci de faire de nos come de vos esclas»[83]. К этому следует еще добавить, что, согласно тому же источнику, Филипп при первой встрече с делегацией Акки пообещал осажденным сохранить жизнь, если они сдадутся в плен «еn sa merci»[84]. Но в разных версиях Эракла эти сведения не анализируется, и поэтому итальянец, соглашаясь с арабскими источниками, говорит о сознательном нарушении соглашения христианской стороной. Не получив обещанных денег, английский король «contra fas et licitum»[85] приказал казнить пленных, которых, скорее, следовало бы пощадить и продать в рабство. Однако возникает вопрос, пришли ли короли к окончательному соглашению, что альтернативой смертной казни будет рабство, — ведь в отличие от Салах ад-Дина в их распоряжении не было рынка рабов — или это было сознательно двусмысленным поведением, аналогичным игре слов Ричарда о серебряных цепях Исаака, или же обвинение Ричарда в нарушении данного слова просто является следствием того, что роль посредника исполнял Конрад. Со слов Сикарда, по крайней мере, можно сделать вывод, что он, должно быть, заключил недвусмысленное соглашение, причем, вероятно, едва ли мог предвидеть, что в дальнейшем утратит всякую возможность участвовать в принятии общих решений. Так как ему, по-видимому, согласно тайному соглашению полагались комиссионные, — христианские источники ничего не знают об этом, — возможно, были и другие, неофициальные договоренности. В итоге судьба заложников роковым для них образом оказалась связанной с конфликтом между Ричардом и Конрадом.

Полная путаница царит в христианских и арабских источниках о первоначально согласованном сроке выполнения взятых обязательств. Говден говорит о 40, a Itinerarium о 30 днях, но тут же сами себе противоречат, точную дату невозможно установить также из других источников. Все же одно не вызывает сомнения: срок платежа был передвинут на начало августа; согласно Баха ад-Дину, христианские князья согласились, что обязательства будут выполняться в течение трех месяцев. 6 августа, спустя 25 дней после взятия Акки, Ричард был уверен, что сделка еще может состояться, так как писал домой, что вместе с Аккой был возвращен и Святой крест. На сороковой день после подписания договора о капитуляции, то есть 20 августа, заложники были казнены. Стало быть, за эти дни возможность договориться была потеряна.

В новейшей литературе Ричард осуждается почти всеми из-за казни заложников — да и кто бы оправдывал резню? — но осуждение основывается на предположениях, не подтверждаемых источниками. Так, нигде не ставится под сомнение, прямо или косвенно, «честность» Салах ад-Дина и его желание заплатить, в то время как Ричарда упрекают в том, что он не пожелал признать уважительными практические трудности при исполнении мусульманами своих обязательств; более того, он, соблюдая формальности, использовал возникшие при исполнении условий договора проблемы для того, чтобы, наказав одних, преподнести наглядный урок другим. Так, согласно Рансиману, полюбовное соглашение не состоялось потому, что Салах ад-Дин не смог выдать всех требуемых поименованных христиан, подробность, передаваемая Баха ад-Дином, который, однако, не придал ей значения. Далее мы слышим о том, что вследствие жестокости и глупости Ричарда больше не могло быть и речи о возврате Иерусалима (Груссэ, Ваас) — как будто бы Салах ад-Дин вообще имел подобные намерения — в жертву были принесены, кроме ожидаемых денег, еще и пленные христиане и Святой крест. И когда Ваас замечает: «Вне всякого сомнения, это не только зверство и преступление, но и крупная политическая ошибка. Так как в глазах мусульман европейцы стали виновны в этом массовом убийстве», — в его высказывании вновь чувствуется знакомое уже недоверие к политическим способностям Ричарда. Далее автор делает вывод, что это, «пожалуй, самый большой вред, когда-либо причиненный делу крестоносцев отдельным лицом из их собственного лагеря». Так мы переносим свои представления о гуманности на вообще негуманное время. Наверняка, в лагере Салах ад-Дина все были шокированы казнью заложников, но и там знали, что такое массовое уничтожение пленных: это подтверждают события после битвы под Хатгином, и после подобных трагедий политика всегда быстро возвращалась в свое обычное русло. Тем не менее наше современное сознание вправе подсказывать нам иную оценку; для истории крестового похода не столь важно, как для биографии Ричарда, более точное понимание обстоятельств, приведших к резне; следовательно, наше внимание должно еще ненадолго задержаться на деталях, которые они нам все-таки сообщают, но для современников не таких уж важных.

Лучше всего оправдывает Ричарда, сам того не желая, Баха ад-Дин, сообщая о том, как Салах ад-Дин сразу же после продления срока платежа пожелал дальнейших изменений условий — так, после частичного исполнения обязательств должна быть освобождена большая часть пленных или обеспечена их будущая свобода христианскими заложниками, — этим подтверждается, что султан не был готов выполнить первоначальные условия. Святой крест, 1600 христианских пленных и 100000 динаров были доставлены — и Имад ад-Дин, Абу Шама и Ибн аль-Атир подтверждают завершение всей подготовки к их передаче, — но Салах ад-Дин ничего не передавал. Он настаивал на пересмотре гарантий соблюдения христианами условий договора и не хотел выполнять обязательства уже достигнутого соглашения, пойти на которое он был вынужден в силу необходимости. Арабские источники вовсе не скрывают того, что Салах ад-Дин не выполнил условий договора, напротив, защищают его настойчивость в вопросе внесения изменений в соглашение, считая это разумным актом. Баха ад-Дин пишет, что султан отказался выполнить требования о передаче того, что подлежало оплате в первый срок, «зная, что, если он отдаст деньги, Святой крест и пленных, оставив соотечественников в руках врага, ничто не сможет защитить его от обмана». Изначально предполагалось коварство Ричарда. «Король… сделал бы то, что он намеревался сделать, — слышим мы комментарий к казни заложников, — даже если бы ему были переданы деньги и пленные христиане. Ибо так говорили впоследствии его собственные единоверцы».

В связи с этим вспоминается, что Конрад позже по собственной инициативе начал переговоры с Салах ад-Дином, и Ричард был обвинен арабами в измене также и христианам, а именно, Исааку Кипрскому и Конраду во время пребывания под Аккой. Если мы нигде не читаем о том, что поведение Конрада истолковывалось как предательство по отношению к своему собственному лагерю, то это, конечно, указывает на существование осведомителя, сообщавшего мусульманам о внутренних раздорах христиан. Не уместно ли предположить, что предупреждение о предстоявшей измене вызвало крайнее недоверие к Ричарду со стороны партнера по переговорам и заставило его действовать соответствующим образом? Но чтобы утверждать подобное, недостаточно приведенных цитат. Арабские источники хотят оправдать Салах ад-Дина, поэтому, само собой разумеется, противнику приписывается намерение совершить предательство. Конечно же, столь же неправомерно утверждать, что Салах ад-Дин совсем не намеревался выполнять условия соглашения, а только искал предлог, чтобы свалить вину за срыв договора на противника. Тем не менее, достоверно известно, что в течение 40 дней не были даже частично выполнены обязательства, в то время как в христианском войске с нетерпением ждали прежде всего Святой крест, который, по словам Баха ад-Дина, был показан двум посланникам Ричарда. Правда также и то, что Ричард находился в двойном цейтноте: ему пора было начинать поход на юг, а также ввиду отъезда Филиппа готовиться к своему собственному возвращению домой. К тому же наличие большого количества пленных представляло угрозу безопасности — обстоятельство, которое, как допускает Баха ад-Дин, возможно, и побудило Ричарда к решительным действиям. Кроме Акки содержать их было больше негде, к тому же не хватало охранников, так что бегство пленных становилось обычным явлением. К тому же, необходимо было предотвратить ожидаемое вмешательство внутреннего врага, — вполне реальное опасение, так как позже была предпринята попытка передать Акку во владение Конраду. В этой ситуации, когда Ричарду нужно было быстро решить этот вопрос, Салах ад-Дин стремился выиграть время. Можно, по крайней мере, утверждать, что, поступая таким образом, он шел на очень большой риск.

Но время еще не пришло. Тогда как вновь освящались церкви, а купцы и банкиры итальянских приморских городов занимали свои кварталы, возник еще один внутренний конфликт. После 12 июля, дня ее взятия, Акка была разделена на два сектора, и прежнему христианскому населению были возвращены их дома взамен на обязательство расквартировать крестоносцев, которые, в зависимости от их принадлежности к войску, жили в английской или французской частях города. Короли договорились о том, чтобы разделом их добычи занимались рыцарские ордена, что и происходило. В качестве резиденции Ричарду был отведен королевский дворец, и он перебрался туда еще 21 июля, когда впервые вступил в город со своими дамами, Беренгарией, Иоанной и юной кипрской принцессой. Филипп расквартировался во дворце тамплиеров.

Значение рыцарских орденов в условиях борьбы за трон и столкновений между партиями все возрастало. Они одни играли роль уравновешивающего фактора, используя в вопросах иерархии и для достижения согласия свой авторитет, которому оба короля могли подчиняться без потери престижа. Так, мы узнаем о том, что формальности, связанные с передачей Акки во время ее капитуляции, были улажены в шатре тамплиеров. Близкие отношения гроссмейстера ордена иоаннитов Гарнье де Наблю с Ричардом имели значение уже в начале крестового похода. Судя по некоторым источникам к концу похода у Ричарда устанавливаются особые отношения и с тамплиерами: в их обществе и в их одеянии, как утверждают, он и начал свое полное опасностей возвращение домой. Именно тамплиерам он также первоначально собирался передать во владение остров Кипр. То, что гроссмейстером ордена был выбран Роберт Сабльский, доказывает возможности Ричарда в вопросах назначения на должности на христианском Востоке. Отношения с обоими орденами ничем не были омрачены, и это опровергает утверждения о его несносном характере. Таким образом, рыцарские ордена состояли с ним в близких отношениях, образуя противовес монферратскому клану. Прежде всего, они не только урегулировали раздел военной добычи между королями, но также и утвердили его — а именно, исключив из него всех остальных участников похода. Сикард сообщает, что короли выставили посты у ворот, которые под угрозой применения силы не пускали в город никого, кроме своих. 19 июля, согласно Говдену, в чистом поле состоялась общевойсковая сходка тех, кого не допустили к разделу добычи. Протест был направлен против обоих королей, и оба дали невразумительный ответ. В популярных же изложениях в корыстолюбии упрекают только Ричарда. Как и в Мессине, французам удалось переложить вину за межнациональную напряженность, в чем были повинны и они, на Ричарда. Филипп уже готовился к отъезду, показывая всем, что он и сам пострадал от незаконного присвоения Ричардом его доли военной добычи, очевидно, позабыв, что уже получил свою часть. Для Ансберта было несомненным то, что Ричард оставил всю добычу себе. Как, с одной стороны, понятно возмущение ветеранов Акки, недопущенных к разделу добычи, так, с другой, понятно стремление взять под контроль рядовых крестоносцев, в среде которых началось брожение. Ричард не считал необходимым компенсировать затраченные усилия толпе ненадежных в смысле военной дисциплины солдат, готовых в любой момент перейти на сторону его противника. Учитывался только коэффициент полезного действия, а он определялся исключительно лояльностью. Участие в разделе добычи было поставлено в прямую зависимость от подчинения военной дисциплине. О применении этого принципа речь вновь зашла в середине августа, когда Ричард приказал выступать на Аскалон. В Gesta Говден сообщает, как в интернациональной армии не хватало лошадей, оружия и других жизненно необходимых вещей, и солдаты роптали на Ричарда: «Он нам ничего не дает». Так как Филиппа уже не было, жаловались только на Ричарда.

Наглядным примером, раскрывающим сущность этих конфликтов, может служить ссора с Бабенбергом: Герцог Леопольд V Австрийский, находившийся в осаждавшей армии под Аккой с весны 1191 года, принимал участие в боях, как сообщает Ансберт, имея в своем подчинении 8 человек, и, следовательно, с военной точки зрения, не имел никакого значения. Но, выдвигая свои притязания на военную добычу, он был не каким-нибудь недовольным участником боевых действий, а, как мы увидим, приверженцем Конрада Монферратского. Это позволяет понять, что причиной инцидента были не финансовые разногласия, а политические, возможно, даже сознательная провокация. Что же произошло? Если мы отбросим в сторону все вариации на эту тему, получается, что после взятия Акки Леопольд водрузил свой боевой вымпел на одном из зданий — и это, скорее всего, была не башня, а жилой дом, в котором он собирался расквартироваться. Люди Ричарда сорвали его и бросили в сточную яму или втоптали в грязь, или обесчестили каким-то иным образом. Вскоре после этого происшествия Леопольд вернулся домой, так и не получив удовлетворения. Его притязания на военную добычу были также отклонены, и только впоследствии в иных обстоятельствах и иным способом ему удалось восстановить свое право на добычу. Хотя эти события, о которых умалчивают английские источники, достаточно хорошо освещены, некоторые вопросы все же остаются открытыми.

Со слов, к сожалению, лишь поверхностно информированного Отто Сен-Блазьенского, Ричард, когда увидел чужой боевой штандарт, прежде всего осведомился, кому он принадлежит, и только узнав, что это знак Бабенберга, в приступе гнева отдал распоряжение поступить с ним надлежащим образом. В Gesta Гервасия рассказывается о шатре Леопольда, который тот разбил «in confinio regis Angliae»[86], то есть на границе лагеря Ричарда, поэтому он и был снесен. Эракл снова сообщает, что герцог занял дом в Акке и был выброшен оттуда маршалом английского короля. Английский маршал — Говден говорит о комиссии из 100 рыцарей, которую создал каждый из королей для решения частных вопросов раздела добычи, — мог действовать только в английском секторе города, и поэтому встает вопрос, не сознательно ли Леопольд пошел на нарушение прав Ричарда после раздела города, выдвигая требования исключительно к нему. На чужой полевой знак во французской части Акки тот, конечно, не обратил бы внимания, но в своей он, вероятно, не желал терпеть сторонников Конрада, кем бы они ни были. Если бы речь шла только о деньгах, то конфликт возник бы и между Леопольдом и Филиппом, чему, однако, нет подтверждений. Этот случай использовался как доказательство национального предубеждения Ричарда по отношению к германцам вообще. «Richardus rex suspectam semper habens virtutem Alamannorum»[87] — он никогда не доверял германской добродетели, сообщит «Кельнская хроника», а позже и сам император, как говорят, обвинил его в том, что он всегда обделял германцев. Однако источники приводят недостаточно доказательств, хотя вновь о германце в окружении Ричарда мы услышим только в связи с битвой под Яффой, им был его знаменосец. Накала политических страстей германские источники, видимо, не понимали. Если верить Ансберту, у Ричарда был совершенно несносный характер; он презирал французского короля, вовсе не уважал маркграфа Конрада и смотрел на светлейшего герцога Австрийского «рго abiecto»[88]. Но все это свидетельствует лишь о том, что Ричард просто не любил своих врагов.

Свой несомненно упрямый и «высокомерный» характер Ричард, похоже, успел показать дважды за время пребывания под Аккой: во-первых, он не согласился предоставить врагу легкие условия капитуляции, во-вторых, обошелся с австрийским герцогом pro abiecto. С политической точки зрения обе ситуации были схожи и позволяли ему действовать подобным образом. В то время герцог австрийский был не слишком значительной фигурой, а гарнизон Акки, не имея базы для переговоров, был просто вынужден принять предлагаемые условия; кроме того, великодушие по отношению к нему пошло бы исключительно во вред Ричарду. Можно также сказать, что, обращаясь с Леопольдом и заложниками в соответствии со сложившимися обстоятельствами, он дал выход своей недюжинной агрессивности, потенциал которой, конечно, был огромен. При этом не важно, произошло это в «multum iratus»[89] или нет. Эпитеты хронистов не дают нам права, воссоздавая образ Ричарда, отказаться от поиска наиболее показательных ситуаций и «анализа поведения». Кроме того, приступ королевского гнева мог быть просто очень эффективным средством запугивания, и, согласно Коггесхэйлу, можно предположить, что Ричард и впоследствии целенаправленно инсценировал порывы ярости. Если же приравнять multum iratus к необузданной спонтанности, то следует также предположить и целый ряд других качеств, включая и то, что им можно было манипулировать. Однако поведение Ричарда по отношению к Конраду доказывает, что его нельзя было заставить реагировать тем или иным, образом. Хотя тот выступал против него как враг, совершенно не склонный к компромиссам, — и по мнению Филиппа, себе во вред, — Ричард мог поступать рационально. Он принимал во внимание политическое значение противника и его силу причинять зло.

В споре за трон Филипп безоговорочно признал маркграфа своим кандидатом. В результате анжуйским протеже становится Гвидо. С прибытием Ричарда в Акку начались поиски выхода из затруднительного положения. Вскоре после 8 июня было решено, что доходы королевства, в тот момент ограниченные рыночными, судебными и портовыми сборами в Акке, должны поступать тамплиерам и рыцарям ордена иоаннитов до выяснения, кто из претендентов одержал победу. Таким образом, было найдено удобное половинчатое решение, позволявшее одновременно решать актуальные вопросы и отложить решение основного вопроса на будущее. Чаша весов, до этого момента клонившаяся в пользу Конрада, снова вернулась в горизонтальное положение. Гвидо по всем правилам обратился с иском в «curia regum»[90]; его брат, Готфрид, обвинил Конрада в государственной измене и вызвал на поединок. Но так как тот отклонил вызов и бесславно отступил, Гвидо теперь пустился за ним вдогонку в пропагандистской войне. Но это был не боле чем формальный шахматный ход, так как Ричард не настаивал на борьбе как средстве решения проблемы, скорее опасался заставить Конрада остаться. Никто не послал за ним, чтобы избежать народного волнения, пишет Говден. Но сдержанность не помешала новости о том, как Конрад бежал в Тир от гнева Ричарда, дойти до лагеря Салах ад-Дина. Из Тира Конрад был тотчас же возвращен Филиппом и выступил в роли посредника в переговорах с мусульманами. Если Ричард и не доверял ему, то, в конце концов, молча согласился с этим, приняв выторгованные условия капитуляции.

Когда Филипп 22 июля объявил о своем отъезде домой, можно было ожидать, что Конрад больше не будет иметь никаких шансов, в то время как для Гвидо, казалось, наступил звездный час, Однако Ричард согласился на проведение встречи, на которой, как говорит Говден, 27 и 28 июля должен был еще раз рассматриваться вопрос о притязании на трон Гвидо и Конрада. При этом в неотложности ее проведения был заинтересован только Конрад. Находясь в тяжелом положении, он получил совет от Филиппа помириться с Ричардом. «Per consilium regis Franciae»[91] отправляется он в путь, чтобы просить прощения у Ричарда за свое прежнее поведение. Легко предположить, чего ожидала противоположная сторона от коленопреклонения Конрада. Что бы Ричард ни сделал, было бы ему не на пользу: если бы он не поддержал Гвидо, это дискредитировало бы его в собственном лагере как властителя, служба которому никак не вознаграждалась. Вероятнее было, что все останется по-старому. Тогда Конрад мог считать законными все свои будущие инициативы, и это также доказывало, что не имело смысла покорностью успокаивать гнев Ричарда. Но вместо ожидаемого определенного решения появился компромисс. Он, главным образом, учитывал ситуацию, в которой оказался Ричард, не позволивший поймать себя в ловчую сеть и поставить перед дилеммой «либо — либо». Компромисс выглядел следующим образом: Гвидо должен был оставаться королем, так как он им был, но в случае появления у него детей при новом вступлении в брак, они бы лишались права наследования; более того, оно переходило к Конраду и Изабелле и их потомкам. При жизни обоих претендентов, доходы королевства должны были делиться между ними. Во владение Конраду передавался Тир, а также были обещаны Сид и Бейрут, которые, однако, еще предстояло отвоевать, гем самым его положение на севере страны значительно усиливалось. Это решение было принято в присутствии обоих королей и предводителей войска после того, как еще раз были выслушаны кандидаты, и те дали клятву уважать это решение. Но так как Ричард должен был с помощью военной силы воплотить в жизнь признанные здесь права, он, вероятно, позаботился о том, чтобы его воля нашла свое отражение в этом соглашении. В данной ситуации уступок от противоположной стороны не добивались силой, следовательно, ее согласие было добровольным. Но компромисс не устраивал Конрада.

Конечно, он едва ли подходил в качестве окончательного решения. Но так как само королевство еще не было восстановлено в политическом смысле, и ситуация все время менялась, то такое решение еще не было объективно необходимым. Отсутствие терпения у кандидатов, или у одного из них, вероятно, вынудило бы к принятию конфиденциального соглашения. Для Ричарда же приоритетным было объединение всех сил для крестового похода. Участвуя в нем, претенденты на трон могли показать себя на деле. Конраду дали, понять, что Ричард не рассматривает его как своего непримиримого врага, более того, за ним признавалось положение, дающее ему возможность в будущем отказаться от этого компромисса. Подобное решение в конце крестового похода имело бы плохие последствия, но это было не последнее слово Ричарда, а первое. При ведении им дальнейших переговоров с Салах ад-Дином права Гвидо на королевство не играло больше никакой роли.

29 июля Филипп передал Конраду свою часть Акки, что, согласно Chronica Говдена, равнялось половине города, до этого, как раз перед упоминавшейся конференцией, он, как говорят, еще раз потребовал себе половину Кипра. 31 июля в обществе Конрада он отправляется в Тир, прихватив с собой свою часть заложников. Так как приближался первый установленный срок исполнения Салах ад-Дином условий договора, то 5 августа Ричард посылает в Тир делегацию во главе с Хьюбертом Уолтером, чтобы вернуть французскую часть заложников в расположение войска. В этой ситуации он согласился с предложением врага продлить срок внесения выкупа. Незадолго до этого в Тир отправился посланник Салах ад-Дина с подарками для французского короля, чтобы также и с ним провести переговоры о заложниках. Но он не застал Филиппа. Для того крестовый поход уже закончился. Своих заложников он передал Конраду на сохранение («in custodia»). Конрад был вправе утверждать, что он не получал пленных от английского короля, и поэтому не должен их ему возвращать. Он отказался присоединиться к войску, и мы снова слышим о том, что находиться рядом с Ричардом он считал слишком большим риском для себя. Стало ясно, что он бойкотирует компромиссное решение и не будет сотрудничать с Ричардом. Конрад больше не участвовал в боевых действиях, но все еще был готов захватить в конце часть завоеваний Ричарда. В дальнейшем он блокировал его в политическом и военном отношении и, таким образом, препятствовал достижению цели, к которой сам постоянно стремился: ведь если бы действия Ричарда не были успешными, то ему, вероятно, достался бы только титул короля. Этот факт показывает предел прославленной хитрости Конрада и то, что он, несмотря на всю свою пронырливость и ловкость, не был политиком-реалистом первой величины.

Французский историк крестовых походов Груссэ сожалеет об отъезде Филиппа: его способности, самообладание и мудрость были бы очень нужны крестоносцам. Но на это можно посмотреть и с другой стороны: уезжая, Филипп успел подложить мину, которая вскоре должна была взорваться. В соответствии с соглашением о крестовом походе, содержание которого Говден датирует 13 января 1190 года, в случае смерти одного из королей в Святой Земле, средства умершего переходили к другому для продолжения крестового похода. Нельзя было ожидать, что в сложившейся ситуации сохранится дух соглашения и его целесообразность. Конечно, французский король не умер, и, следовательно, Ричард должен был также согласиться с тем, что Филипп оставлял свои деньги и армию герцогу Бургундскому, а не ему. Но в то же время, передавая Конраду одну из важных частей своего имущества, заложников, он сознательно давал врагу Ричарда средства, которые тот мог применить против него. Ссылка на принятый сообща компромисс, предусматривавший раздел доходов страны между Гвидо и Конрадом, не может послужить оправданием этому. Эти действия были бы оправданы только как компенсация, если бы Ричард свои приобретения точно так же передал Гвидо, но тот не сделал этого ни до того, ни после. Раздел доходов предполагал, конечно, и участие в крестовом походе. Прежде всего благодаря этому маневру был заменен один из партнеров по договору с гарнизоном Акки, а, соответственно, и с Салах ад-Дином, и его место занял посредник, участвовавший в подготовке этого соглашения. Ричард, должно быть, опасался, что Салах ад-Дин выполнит условия договора, в то время как он сам будет не в состоянии освободить заложников. Тогда его положение было бы сильно подорвано внутренними недругами. Конрад, не имевший крупных военных сил, но с заложниками в качестве козырной карты, мог выступать как равный ему и самостоятельно начать переговоры с Салах ад-Дином. Хотя, как сообщает Говден, французское право собственности на заложников сохранялось (custodia) — и здесь мы должны верить ему, а не Амбруазу-Itinerarium, потому что эти источники, напротив, подчеркивают большое значение выкупа для французской военной казны, а также потому, что последующие события созвучны с этим мнением, — однако политическое значение перевода заложников не было главным: с политической точки зрения герцогу Бургундскому заложники были не нужны, следовательно, он мог оставить их в распоряжении Конрада, чтобы потом когда-нибудь получить от него выкуп или денежное вознаграждение за них.

Ричард твердо решил не оставлять Конраду заложников и не начинать свой поход с подобной политической закладной. Он объявил, что сам пойдет на Тир, чтобы получить заложников, и в этой ситуации в качестве посредника вмешался герцог Бургундский. Он, вероятно, объяснил Конраду, что придуманный с Филиппом план может дорого ему обойтись. Если бы Ричард действительно пришел в Тир, это могло бы означать для Конрада потерю города и власти, произошло бы действительно то, чего боялись, или точнее — сделали вид, что боялись. Конрад, получив заложников, был подготовлен к очередной провокации, как и противники Ричарда в предыдущих случаях. Но даже принимая во внимание связанный с этим риск для Конрада, это, пожалуй, еще слишком безобидная трактовка действий Филиппа, если предположить, что крестовый поход был нужен ему только для того, чтобы помочь маркграфу Монферратскому — в большой или малой стране — стать королем.

8 августа Гуго Бургундский отправился в путь, 12 августа он с заложниками вернулся в Акку. В это время Салах ад-Дин старается оттянуть срок уплаты выкупа. Согласно Амбруазу и Itinerarium на военном собрании Ричард поднимает вопрос о том, как в конце концов поступить с заложниками, и даже у герцога Бургундского не находится никаких возражений против их смертной казни. Но можно верить сообщению Баха ад-Дина, относящемуся к более позднему времени, в котором христианский пленный говорит: только Ричард требовал казни заложников. После того как герцог Бургундский согласился, тотчас возникла новая проблема, так как Ричард, пожалуй, мог отказаться от денег, в то время как для французской армии очень скоро встал вопрос о финансировании, однако сейчас мы не будем рассматривать этот конфликт.

Осветив, таким образом, в меру наших возможностей путь, приведший к массовой казни заложников, теперь мы можем отважиться на краткий психологический портрет ее инициатора. Насилие в середине того века было повсеместным и могло быть центральной темой в биографии каждого завоевателя. Нас же больше интересуют обстоятельства, характеризующие личность, а также различие между актами насилия. Важным отличительным признаком является то, что жертвы не были простыми пленными, а заложниками. К тому же речь шла не о всем гарнизоне или населении Акки — короли задержали только самых знатных и богатых. Отпускали тех, кто переходил в христианскую веру, пока фиктивный переход в другую веру не стал настолько явно использоваться как возможность бегства, что его запретили. В конце концов, перед казнью пощадили самую платежеспособную элиту, в том числе и комендантов, так как сохранилась надежда получить за них выкуп в порядке частных соглашений. Точно так же, вероятно, ушли все бедные, то есть большая часть населения. Так, Ибн-аль-Атир говорит: «Отпускали только обозных слуг, бедняков и курдов, и, вообще, людей незначительных», следовательно, людей, смерть которых не могла произвести никакого впечатления на противника. Таким образом, казнить должны были, прежде всего, представителей среднего слоя общества: тех, чьи родственники могли добиться аудиенции у султана. Об их количестве наиболее правдоподобно говорится в письме Ричарда, и это число, в отличие от других сообщений, подтверждает Баха ад-Дин.

1 октября 1191 года Ричард пишет аббату Клевро и информирует его, среди прочего, также и об условиях капитуляции Акки. Дальше мы читаем: «Sed eodem fermino exspirato, et pactione quam pepigerat penitus informata, de Sarracenis, quos in custodia habimus, circa duo millia et sexcentos, sicut decuit, fecimus exspirare»[92].

Теперь мы можем установить, чем не была массовая казнь. Это не была допущенная командованием спонтаннная массовая акция, как при взятии Иерусалима во время первого крестового похода, так же мало она была похожа на акт террора, вызванного лишь припадком гнева Ричарда, — как это желают представить некоторое источники.373 Уже наличие соглашения с герцогом Бургундским во многом ставит под сомнение спонтанность его действий. Да и на проведение переговоров о выкупе пленных были затрачены определенные усилия и время. Достойно внимания также отсутствие какого-либо указания на религиозные мотивы этих действий, а ведь письмо было адресовано духовному лицу. К тому же нет никаких оснований полагать, что с христианскими заложниками поступили бы по-другому. Следовательно, религиозный фанатизм, как мотив, отпадает. Для Ричарда оправданием служила ссылка на «уместность»: «secut decuit» — как подобает, — последовал ответ на нарушение соглашения. Сознание несправедливости отсутствовало. Христианская сторона — Ричард — не чувствовала себя, с точки зрения гуманности, ответственной за заложников. По мнению Амбруаза-Itinerarium, только Салах ад-Дин виновен был в массовой казни: он пожертвовал врагу храбрых защитников Акки. Карать подданных за вину их господина с тем, чтобы предостеречь его на будущее, это отвечало общей военной логике и было жестоким военным правосудием; и лицемерно утверждать, что когда-либо существовал другой военный принцип.

То, что в письме Ричарда фигурирует как «fecimus exspirare»[93], происходило следующим образом: 2600 заложников были выведены за город, где на глазах у вражеского передового отряда христианское войско с копьями и мечами бросилось на связанных людей. При всем принципиальном одобрении, источники разнятся в эмоциональной оценке события. Так, ликующий Хаймар Монах тем не менее не скрывает своего отвращения к бойне. Говден оправдывает массовую резню как ответную меру за предшествующее — скорее, вымышленное — убийство христианских пленных Салах ад-Дином.

По другому поводу мы еще вернемся к вопросу о том, насколько «милость», «сочувствие» или диктуемое нормами поведение были присущи характеру Ричарда и что могло бы его остановить. Конечно, следует выделить такую важную черту характера, как беспощадность, суровость, которая, не проявляясь в особой жестокости, находила свое выражение в презрении к жизни окружавших его рядовых людей. Эта черта является одним, причем не субъективным фактором, послужившим причиной его смерти. Другой, индивидуальный фактор — это безрассудство, проявившееся при определенных обстоятельствах. Своеобразное безразличие к жизни, в том числе и к своей собственной. Его судьба была решена во время осады другой крепости, гарнизон которой оказался в таком же положении, что и защитники Акки. Сюжет, ускользнувший от трагиков классической эпохи: королевской заносчивости дает отпор случайно появившийся на сцене персонаж.

Займемся теперь отъездом Филиппа и его возвращением домой. 20 августа 1191 года Ричард пускает пробный шар: он предложил, чтобы они с Филиппом взяли на себя обязательство не покидать Святую Землю три года. Филипп отказался и через два дня объявил о своем намерении вернуться домой. При этом он счел необходимым просить согласия у Ричарда, так как у него с ним был договор. Ричард не скрывал своего мнения об отъезде, но, в конце концов, согласился расторгнуть союз на основании формального договора. В качестве официальной причины Филипп привел свою болезнь и нездоровый климат: он боялся, что умрет, если задержится. Это вызвало возмущение в лагере даже в рядах его сторонников, так как кто не страдал от изнурения и не находился под постоянной угрозой смерти? Сикард Кремонский, которого трудно заподозрить в симпатиях к Ричарду, сообщает, как все ужасно ругали Филиппа, когда тот уезжал. Важно установить царившее в то время в лагере настроение, потому что позже мы столкнемся с относящимися к этому времени слухами, и это подтверждает, что речь в них идет о более поздних вымыслах.

Представительная группа нефранцузских хронистов полагала, что заглянула в карты Филиппа, утверждая, что истинной причиной его возвращения было желание уладить проблему, связанную с фландрским леном. Он должен был снова передать его, а кроме этого, в качестве наследства получить во владение Артуа, часть Фландрии, граничащую с северо-восточной Нормандией. Ричард не верил, что Филипп только из-за этого поспешил домой, и передал на родину распоряжение принять оборонительные меры. Свое согласие на отъезд Филиппа он поставил в зависимость от принесения присяги, гарантирующей безопасность. Итак, Филипп дал присягу, что в течение 40 дней после своего возвращения не будет нападать на владения Ричарда. И последний получил преимущество в пропагандистской кампании. Филиппу не оставалось ничего другого. Он предпочел не вызывать слишком большой подозрительности у своего компаньона и создать видимость дружеской атмосферы при расставании. Филиппу пришлось признать при прощании, что они больше не были ничего должны друг другу, — помолвка с Алисой также была расторгнута договором, — и это означало, что предстояло теперь решить политико-стратегическую проблему: как Ричард, находясь от него на расстоянии, равном ширине всего открытого европейцами мира, мог бы предоставить ему повод для задуманной войны. И на этой почве скудных возможностей расцвели вскоре диковинные цветы клеветы. Слухами, плодящимися с тех пор с неимоверной быстротой, мы еще займемся, несмотря на свою распознаваемость, они достигли своей цели: основные упомянутые обвинения еще столетия будут висеть на Ричарде, тогда же они окончательно потопили в злобе и без того неприязненные отношения между королями. Считалось, что в конце своей жизни Ричард несколько лет не причащался, потому что требуемая для этого обряда готовность к примирению с врагами была несовместима с его ненавистью к Филиппу.

Благодаря быстрому завершению осады Акки опасения Филиппа пропустить из-за непредвиденных действий Ричарда в Мессине и на Кипре наиболее благоприятное для мореплавания время года для возвращения домой оказались напрасными. Возвращался он вдоль побережья Малой Азии, через Корфу и Италию, и на Рождество мы встречаем его целым и невредимым в Фонтенбло. Многие вернулись вместе с ним, его сопровождал также наш магистр Говден, который, за неимением более интересных событий и фактов, описал все места, где король останавливался в пути. Следовательно, можно предположить, что он правдиво описывает пребывание Филиппа в Риме. От него мы узнаем, что Филипп выдвинул серьезные обвинения против Ричарда перед папой и коллегией кардиналов. Как это сообщается в уже упоминавшемся письме Иннокентия от 1198 года, Филипп возлагает на него ответственность — из-за его заносчивости и высокомерия — за то, что он сам, Филипп, нарушил свое клятвенное обещание участия в крестовом походе. Подбор косвенных улик, изобличающих заносчивость и высокомерие Ричарда, уже разоблачает цель: снять с него самого, Филиппа, обвинение в преждевременном возвращении домой. Нерешенным остается вопрос, хотел ли он, как утверждает Говден, освободить себя от данной Ричарду присяги, гарантирующей безопасность его владений. Перед крестовым походом Ричард передал свои земли под защиту церкви, во всяком случае, Целестин III не был настроен поощрять Филиппа к войне. Но во время восьмидневного почетного пребывания в Риме тот добился, чтобы папа признал его обет участия в крестовом походе выполненном. Ему также удалось, по крайней мере, вызвать сомнения г: о поводу доли добычи его еще находившегося в Святой Земле противника и нейтрализовать церковь. Быть может, ему также посчастливилось добиться назначения неофициальной церковной миссии на следующий год. После посещения духовного главы христианского мира Филиппу удалось еще, после первоначальных разногласий, встретиться со светским главой. В конце ноября-начале декабря он встречается в Милане с императором Генрихом VI. Главное подтверждение этому мы находим у Ансберта, который замечает и пребывание Филиппа в Риме, тем самым обнаруживая свою хорошую осведомленность в дорожной дипломатии французского короля; не случайно в качестве основной причины возвращения домой он приводит выдвинутые Филиппом перед папой обвинения против Ричарда. Говден в своей хронике обобщает результаты переговоров между Генрихом VI и Филиппом следующим образом: «Тогда французский король уговаривал римского императора взять в плен короля Англии, если тот будет возвращаться через его страну». Каким образом Филипп повлиял на намерения Генриха, мы, конечно, не можем знать, ясно только, что список промахов Ричарда, должно быть, увеличился, особенно за счет допущенных в Сицилии. Впрочем, Генрих мог отлично воспользоваться клеветнической кампанией Филиппа.

После такой подготовки на международном уровне Филипп взялся за medias res[94]. В январе 1192 года он организовывает встречу с сенешалем Нормандии Вильгельмом Фитц Радульфом и другими нормандскими баронами и предъявляет им «хирограф» своего договора с Ричардом в Мессине. На основании сделанных в мнимо документальном тексте уступок Филипп требовал выдачи Алисы, Жизора и нормандского Вексена, а также Ю и Омаль. Рассматривая Мессинский договор, мы уже показали, что все эти якобы отказы Ричарда в пользу Филиппа не что иное, как грубая фальсификация. Так как сенешаль не получал соответствующего распоряжения от Ричарда, то требования Филиппа были отклонены, и тот покинул встречу, угрожая войной.

Филипп сделал следующий шаг, пригласив Иоанна приехать к нему во Францию и предложив ему, женатому на наследнице Глостерской, как и следовало ожидать, вместе с рукой Алисы принять от него в качестве лена все континентальные владения Плантагенетов. Но королеве-матери и Вальтеру Руанскому удалось удержать уже собравшегося в дорогу Иоанна, пригрозив ему конфискацией его английского лена, если он поедет к Филиппу, — щедрое наделение Иоанна поместьями в Англии оказалось хорошим средством давления на него.

В 1192 году Филипп делает третью попытку использовать сложившиеся обстоятельства — начинает военное вторжение в Нормандию. Но его дворяне отказались идти вместе с ним, мотивировав свое нежелание тем, что они поклялись не поднимать оружие против Ричарда, пока тот находится в крестовом походе.

К напрасным усилиям и уловкам, направленным на то, чтобы с помощью других покорить Нормандию, можно отнести и сомнительную миссию двух папских легатов в Нормандию в начале 1192 года. Ее следует рассматривать в связи с замешательством, царившим на папском дворе из-за не совсем понятных причин смены власти в Англии. Мы должны вспомнить о том, что возвращение Филиппа совпало по времени со стабилизирующим обстановку в Англии освобождением от должности Уолтером Руанским Лоншана. Папе Целестину, который старался соблюдать интересы Ричарда, не давали покоя миссии Лоншана и Уолтера, и каждая ссылалась на подлинную волю Ричарда, так что только его специальные посланники из Святой Земли должны были прояснить, что смещение ставшего уже ненужным Лоншана было волей короля. До того как это выяснилось, отправка папских легатов для примирения бывшего и нового верховных юстипиариев могла расцениваться как жест доброй воли по отношению к Ричарду. Девиз утверждает, что тайным инспиратором этой якобы заботящейся о примирении делегации был Филипп, который, верно, мог воспользоваться случаем для проявления инициативы за спиной пожилого папы во время своего пребывания в Риме. Во всяком случае, бросается в глаза, что легаты, требовавшие доступа в Жизор и Руан, стремились к тому же, что и Филипп. Так как сенешаль не дал разрешения — уже с 1189 года было известно, что Ричард не хотел никакого вмешательства легатов, — один из кардиналов, епископ Октавиан Остийский, прибег к жестким мерам: непокорившийся Филиппу Фитц Радульф был вместе со своими сторонниками отлучен от церкви и — плохая дестабилизирующая мера, которая могла создать хорошую питательную почву для государственного переворота — на всю Нормандию был наложен интердикт; призванный в качестве посредника епископ Гуго дю Пюисэ Данхемский встретил легатов в Париже, но ничего не добился, поэтому требовалось вмешательство папы, для того чтобы отменить церковные меры наказания.

В конце 1192 года Ричард окончил свой крестовый поход, а Филипп во время его отсутствия не сумел воспользоваться представившимся ему шансом. Казалось, впустую были растрачены многолетние политические усилия. Интриги Филиппа навредили крестовому походу, но все усилия оказались напрасными: ему не удалось решить поставленную задачу — выбить Ричарда из седла. Так, эффективности назначенной Ричардом администрации он мог противопоставить лишь свои собственные неэффективные подножки. Правда, он пустил в ход столько средств, что одно из них принесло желаемый результат. Благодаря счастливому случаю Ричард попал в плен на чужой территории, тем самым дал Филиппу в 1193 году еще раз, как ему, должно быть, казалось, шанс всей его жизни. Но мы пока возвращаемся назад в Святую Землю к Ричарду и к французской верхушке армии, которые, следуя указаниям Филиппа, продолжали в союзе с Конрадом Монферратским политику защиты французских интересов.

ПОХОД НА ЮГ

Полководец

22 августа 1191 года в качестве общепризнанного главнокомандующего объединенной армией крестоносцев Ричард покидает Акку и, следуя вдоль побережья, 10 сентября выходит к Яффе, расположенной примерно в 100 километрах южнее. Стояла невыносимая жара и местность была труднопроходима, к тому же без конца досаждал неприятель, поэтому продвигались медленно, делая длительные, иной раз на целый день, привалы. Войска Салах ад-Дина неотступно следовали за христианской армией по близлежащим, протянувшимся по взморью холмам. Крестоносцы были готовы к сражению, но старались его избежать, так как это не отвечало их интересам. Его должен был дать Салах ад-Дин, коль скоро ему по-другому не удалось сорвать очевидный замысел противника — завоевать надежный плацдарм на побережье для наступления на Иерусалим. Непосредственной целью Ричарда был Аскалон. Это были южные ворота Иерусалима, тогда как Яффа — была северными, Надо сказать, первоначально Ричард намеревался проникнуть гораздо дальше на юг, чем получилось на самом деле.

Завоевание побережья происходило без боя. После падения Акки и вести о гибели ее гарнизона защитники крепостей утратили волю к сопротивлению. Хайфа и Кесария были сданы, и их окрестности опустошены в соответствии с тактикой выжженной земли. Незамедлительными последствиями оказались нехватка и дороговизна продовольствия. Чтобы пресечь безудержный рост цен на мясо, Ричард распорядился выдавать каждому, кто не станет продавать убитую лошадь, а сдаст ее, взамен новую. Запас лошадей пока позволял ему такую роскошь, тем более что подобная мера способствовала улучшению санитарных условий и профилактике эпидемических заболеваний. Основная тяжесть перехода ложилась на плечи пехотинцев. Закованные в латы и обремененные тяжелой ношей — помимо всего прочего, они были вынуждены носить при себе огромное количество стрел — из-за полчищ москитов и тарантулов они и по ночам не могли найти себе покоя. И тем не менее, они упорно и не размыкая рядов шли вперед. Пехоте Ричард уделял особое внимание. Это был тот оборонительный элемент, без которого чудо-оружие франков, кавалерия, являвшаяся наступательным элементом, вообще не могла быть использована. И шагали, прикрывая фланги, арбалетчики и лучники, разделенные на две колонны, попеременно меняясь местами, — одна двигалась, отдыхая на ходу, в обозе со стороны моря, пока ее не сменяла другая, державшая на дистанции наседавшего противника. Стрелковое оружие крестоносцев, и в первую очередь, короткие стрелы арбалетов, наводивших ужас на врага, были намного эффективнее стрел турецких всадников, облаченных к тому же в легкие доспехи. И хотя кольчуга неплохо защищала конников, стрелы безжалостно косили под ними лошадей, которые ввиду их особой важности в бою служили первоочередной целью. Для двигавшейся посредине конницы Ричарда, защищенной с одной стороны морем и флотом, а с другой — в высшей степени боеспособной пехотой, главной опасностью на марше был вовсе не неприятель, а жара. Путь на юг был «обильно полит потом и усеян трупами наших товарищей», писал Ричард об этом марш-броске. Больных он приказал переправлять на корабли, которые перевозили их до следующего места привала. И еще одна из многочисленных функций флота состояла в том, чтобы перевозить из Акки отставших, которые все-таки, наконец, вспомнили что приплыли в Святую Землю вовсе не ради восточного комфорта. Темп, безусловно, задавала пехота, так что о том, чтобы двигаться быстрее, не могло быть и речи. Организация, как и тактическое взаимодействие оборонительных и наступательных сил были образцовыми. Каждая из трех колонн — авангард, арьергард и центр — не только представляли собой завершенное целое, которое могло самостоятельно действовать, но и все войско на всю глубину действовало как единый организм. Если не считать одного неприятного случая в самом начале перехода, когда арьергард под началом герцога Бургундского отстал и его чуть было не отсекли от главных сил, все части армии держались вместе, причем настолько плотно, что, по утверждению Амбруаза, яблоку негде было упасть. В минуты опасности, например при отставании арьергарда, положение спасала конная элита армии под предводительством самого Ричарда или его французского недруга де Баррэ, который в подобных ситуациях неоднократно доказывал полезность своего присутствия в рядах крестоносцев. По восточной традиции Салах ад-Дин не переставая обстреливал армию Ричарда, не теряя надежды вывести рыцарей из равновесия и спровоцировать их на вылазку. Ему очень хотелось, чтобы рыцари сами прорвали железную стену пехоты и устремились на докучливых стрелков. Бросившись врассыпную, те бы без труда увели в сторону преследователей, а в образовавшиеся бреши в обороне христиан он бы тут же бросил свои ударные отряды, которые бы реализовали свое численное преимущество. Таким образом теоретический вопрос о том, насколько реально было в подобных условиях соблюсти дисциплину и не поддаться на провокации, для крестоносцев превратился в вопрос жизни и смерти. Особенно внимательно приходилось следить за тем, чтобы не допустить опасного по-редения фланга со стороны неприятеля, что ввиду растянутости колонны вполне могло случиться. С трех сторон: с фланга, спереди, там где шли тамплиеры, и с тыла налетала турецкая конница. Выпустив по крестоносцам весь запас своих стрел, они отступали, но на их место тут же накатывала новая волна, чтобы дать свой залп и немедленно отхлынуть назад. Больше всех доставалось, естественно, арьергарду — его одновременно атаковали и с фланга и с тыла. И поэтому, кроме иоаннитов, туда посылали еще и отличавшихся боевой доблестью французов. Именно в связи с этим береговым походом мы узнаем впервые те знаменитые имена, которые затем будут мелькать все чаще и чаще: кроме Ричарда, чаще других, пожалуй, упоминается юный граф Лейчестерский. Отличились и некоторые французские рыцари, но среди покрывших себя славой героев не сыскать короля Гвидо. И в армии Ричарда ему не довелось сыграть сколько-нибудь значительную роль. Попав под шквальный обстрел в Арсуфском лесу, Ричард вскоре после этого построил свое войско в боевой порядок и вместе с герцогом Бургундским гарцевал перед фронтом, а герцог Шампанский пытался организовать оборону флангов, что было крайне сложно. Гвидо же маршировал среди оставшихся ему верных войск Святой Земли и родных пуатунцев, и лишь после поворота в сторону гор отважился вступить в бой, да и то на правом фланге.

Сапах ад-Дин, наконец, убедился, что провокациями не нарушить сплоченность войска крестоносцев. Когда он усиливал давление на маршевую колонну, Ричард с небольшим отрядом отобранных рыцарей совершал неглубокие вылазки, тогда как остальная армия без остановки и плотным, как стена, строем продвигалась вперед. Так что султану пришлось в конце концов отважиться на сражение по всем правилам, и после долгих колебаний он выбрал для него, как ему казалось, наиболее подходящее место: равнину у Арсуфа. При этом арьергард крестоносцев попал в настолько невыгодное положение, что рыцари-иоанниты могли потерять всех своих лошадей и позорно лишиться возможности обороняться. Гроссмейстер Гарнье де Наблю несколько раз подъезжал к Ричарду, докладывал ему обстановку и просил разрешения атаковать. Разрешения, однако, не получил. Ричард дал ему понять, что не может одновременно быть повсюду и что пока не пришло время. С ^непоколебимой последовательностью Ричард придерживался избранной им тактики — не прерывать движения до последнего и вынудить врага атаковать всеми силами. Теперь речь шла уже не о том, чтобы отбить нападение врага, а, напротив, чтобы спровоцировать его начать сражение и заставить его развернуть все свое войско. И если уж суждено состояться решительному сражению, должен был думать Ричард, то он доберется до самого ядра неприятельской армии, а не будет тратить энергию атаки на его вспомогательные силы. И он уже наблюдал, какие войска вводятся в бой. Вперед выпускались легко вооруженные пешие стрелки — негры и бедуины. И лишь после появления закованных в доспехи мамелюков из Египта и отборных войск из Сирии и Месопотамии имело смысл вводить в бой свою конницу. Салах ад-Дин уже начал сражение, а армия крестоносцев еще продолжала движение. По свидетельству Амбруаза, солнце скрылось за тучей стрел, и к небу поднялись столбы пыли. В типичном для сражений гвалте за дело взялись отряды барабанщиков. Бой барабанов, гром труб и боевые кличи врага заполонили все вокруг. Было 7 сентября 1191 года.

Ричард находился в центре, в окружении нормандцев и англичан. Там, высокий, как минарет, по сравнению очевидца-араба, и как мачта корабля, по свидетельству английского летописца, высился, закрепленный на тележке и окованный железом флагшток, на котором развевался английский штандарт в виде дракона. Здесь было место сбора рыцарей. У маршала ордена иоаннитов, а также у одного из рыцарей Ричарда, которого он перевел в арьергард, наконец, не выдержали нервы. Они бросились в атаку, увлекая за собой французских рыцарей. Это случилось как раз перед тем, как Ричард собирался уже отдать общий приказ к наступлению, и поэтому не принесло много вреда, тем не менее все же произошло до того, как прозвучали шесть труб, по сигналу которых пехота должна была разомкнуть свои ряды. И пехотинцы оказались на пути рыцарей из арьергарда. Моментально оценив ситуацию, Ричард тут же отдает приказ всем наступать, и сам устремляется на помощь оказавшемуся в опасности, на этот раз левому флангу, арьергарду. Благодаря быстрому вмешательству удалось предотвратить отсечение и рассеяние левого фланга. С копьями наперевес устремились рыцари на врага, который также пустил в ход оружие ближнего боя. Но против силы натиска крестоносцев турки уже не могли устоять.

За бегством своего войска Салах ад-Дин наблюдал с близлежащего холма. В толпе бегущих, от одного фланга к другому, в поисках своего князя носился кади Баха ад-Дин. Он не приукрашивает ничего. То, что он остался в живых, — большая удача для историографии, точно так же нам следует благодарить судьбу за то, что она сохранила жизнь главного свидетеля из христианского лагеря, Амбруаза, который большую часть дня провел среди рядовых воинов. И в том, что касается, по крайней мере, этого похода, их описания практически совпадают. Так что об этом периоде истории крестового похода мы достаточно хорошо осведомлены. Впрочем, другие этапы войны у них отражены абсолютно по-разному, и это тоже большая удача для нас. Например, только Баха ад-Дин сообщает, что за несколько дней до этой битвы, 3 сентября, Ричард вступил в переговоры с братом Салах ад-Дина, аль-Адилом Саиф ад-Дином, которого христиане называли Сафадином. Переводил Ричарду юный красавец Гомфрид Торонский, бывший супруг Изабеллы, который со своими знаниями арабского мира представлял местную культурную элиту в войске Ричарда.

Арсуфское сражение не стало решающим. Армия Салах ад-Дина потерпела поражение, но она не была уничтожена. Ричард не решился долго преследовать неприятеля. Крайне подвижные турецкие части, перед которыми открывались широкие степи, вновь собрались, так что с ними и в дальнейшем приходилось считаться. Среди бесчисленных подвластных Салах ад-Дину народов только они являли собою серьезную силу в военном отношении. И теперь вместе с остальным войском турки отходили в глубь страны, к Рамле. Все же битва имела значение — это было очередное поражение Салах ад-Дина, показавшее, что он не только не способен удержать крепость или захватить ее, но и что он не в состоянии победить противника в чистом поле. Христиане же смогли справиться с травмой, полученной под Хиттином. Потеря престижа Салах ад-Дином оборачивалась ростом престижа Ричарда. Эта победа венчала непрерывную череду военных удач, которыми он начал свой крестовый поход. Потери обеих сторон были умеренные. Сам Ричард вышел из битвы невредимым, легкое ранение дротиком в левый бок он получил за пару дней до этого.

Как же характеризуют поведение Ричарда и Салах ад-Дина оба наших главных летописца. Но, прежде чем углубиться в рассмотрение этого похода Ричарда, попробуем выяснить, что мог знать о нем каждый из них, и на чем они концентрировали свое внимание. Для Амбруаза его король — воплощение всех рыцарских добродетелей. Приводимые им детали важны уже потому, что позволяют приблизиться к повседневной реальности того времени, а не только к глобальным стратегическим и дипломатическим проблемам. Повседневная реальность заключалась в убиении. Покидая поле боя, Ричард часто брал с собой, по турецкому обычаю, головы павших, — хотя, случалось, брать и пленных — как доказательство, что он не предает христианского дела, подозрение, которое легко могло возникнуть. Ореол, окружающий героические дела, неотделим от смерти, и нередко Ричард сам оказывался в большой опасности. Сколько раз он выезжал в разведку и на охоту с небольшим сопровождением, сколько раз при этом он подвергался нападениям и нападал сам, и как часто он бывал неосмотрительным. 29 сентября, во время одной из таких вылазок он отдыхал в саду под Яффой и уснул. Нападение было настолько внезапным, что он едва успел вскочить на коня, но тут же бросился преследовать неприятеля. Вскоре он наткнулся на засаду, и неожиданно вокруг себя Ричард увидел такое количество турок, что о победе и думать не приходилось, — надо было спасаться. Кроме основных источников, об этом случае упоминают и другие: тогда Ричард наверняка попал бы в плен, если бы не самоотверженный поступок одного из спутников, рыцаря Вильгельма Прео — тот отвлек внимание на себя, выкрикнув: «Я король!». Рыцаря пленили, но в конце крестового похода Ричард его выкупил. Несколько его спутников было убито, королю удалось спастись. В лагере крестоносцев только руками разводили, сетуя на такую бесшабашность короля, усовещевали его как могли и упрашивали впредь воздерживаться от авантюр, но все напрасно. Отражая настроения рядовых крестоносцев, Амбруаз писал, что те вопрошали друг друга: неужели король не понимает, что, пренебрегая собственной безопасностью, он тем самым подвергает опасности все войско? Последнее слово по этому поводу принадлежит Салах ад-Дину: в частной беседе с посланником Ричарда Хьюбертом Уолтером он отметил, что английский король слишком отважен и часто подвергает свою жизнь излишнему риску. По крайней мере, так передали это Ричарду. И вновь узнаем, что 20 декабря 1191 года он чудом избежал плена. А до этого, 6 ноября, он счел ниже своего достоинства не прийти на помощь своим товарищам. В тот день отряд пехотинцев под прикрытием тамплиеров отправился на заготовку фуража и неожиданно был окружен турецкими всадниками. Узнав об отчаянной схватке занявших круговую оборону тамплиеров, Ричард послал подкрепление, которое, однако, из-за своей малочисленности, оказалось недостаточным. Когда он, наконец, сам сумел поспешить на помощь, то при нем оказалось лишь несколько рыцарей и вновь автор дает слово негероическому разуму из окружения Ричарда: «Пусть лучше они погибнут. Никому не пойдет на пользу, если он с ними умрет и от этого пострадает общее дело христиан». На что, побагровев от гнева, Ричард возразил: «Я их туда послал, и если они умрут без меня, то пусть никто нс назовет меня больше королем!» И он, разумеется, одержал победу, а среди спасенных был граф Лейчестерский. Но не всех удавалось спасти — одного рыцаря из его свиты прямо у него на глазах унес в плен быстрый конь. И все же каждый из круга «compagnons du roi[95]» мог положиться на своего короля, и Ричард знал, что они в него верят.

Се sevent bien mi honme et mi baron,

Englois, Normant, Poitevin ct Gascon,

quo je n’avoie si povre compaignon,

cui je laissase por avoir en prison[96].

Такие стихи он написал по этому поводу в плену: «Ни один из моих спутников не был для меня настолько малозначительным, что я пожалел бы денег на освобождение его из плена». И из его свиты за время крестового похода выкристаллизовалась элита, которой он впоследствии не раз поручал важные политические задания.

И когда ниже мы будем рассматривать причины двукратного отказа Ричарда от осады Иерусалима, вспомним жанровые картинки, нарисованные Амбруазом; дело было, по крайней мере не в робости и боязни смерти. Среди часто упоминаемых черт характера Ричарда не последнее место занимает разительный контраст между личной отвагой воина и крайней рассудительностью военачальника. Результаты его всегда эффектного вступления в бой отмечали и арабские источники: появление «Meleс Ric» непременно вызывало панику. Так что немаловажным фактором был страх перед одним его именем. В конце крестового похода его имя, безусловно, стало уже знаменем победы, но даже в самом его начале оно кое-что значило. Эракл и «Эрнуль» сообщают, что именем Ричарда мусульмане пугали детей и проклинали понесших лошадей. Амбруаз добавляет еще несколько штрихов к портрету Ричарда, впрочем, подобное говорят обо всех популярных полководцах: повернув от Иерусалима, Ричард заботился о том, чтобы не бросали больных и ослабевших, а в Аскалоне принимал личное участие в восстановлении города и на своих плечах носил с корабля балки для сооружения осадных машин перед штурмом крепости ад-Дарум. Однако несправедливо считать солдатские качества Ричарда доминирующими, хотя христианские источники так много о них говорят. Баха ад-Дин, напротив, на них останавливается лишь вкратце, зато знакомит нас с Ричар-дом-дипломатом. И, поскольку кади принадлежал к ближайшему окружению Салах ад-Дина, ему были известны такие подробности, о которых Амбруаз даже понятия не имел. То. что Ричард так долго и совершенно не вовремя вел переговоры, по его мнению, было достойно сожаления. Впрочем, он в данном случае излагает общую концепцию своего государя так, как он ее слышал, а прислушиваться к мнению своего господина он, несомненно, научился давно. Для Ричарда, как он считает, было главным, чтобы его однозначно поняли именно в тот момент, когда это было необходимо, но автор может передать лишь то, что предназначалось для широкой публики, и то лишь постольку, поскольку это считалось целесообразным. Ричард вел тайные переговоры, хитро, умело и жестко, как находила арабская сторона, прибегая при этом ко всевозможным уловкам и доводя противоречивыми предложениями и неожиданной сменой манеры общения своих партнеров по переговорам до раздражения. По их мнению, он использовал все возможности тактики проволочек — Амбруаз же считал, что он действовал неумело или даже поймался на хитрости арабов — хотя тертые арабские царедворцы так не думали. И с этим следует считаться. Баха ад-Дин заставляет нас усомниться в том, что в Ричарде преобладали военные дарования. От средневекового правителя требовалось, чтобы он объединял в себе черты не только полководца, но и политика, поскольку ему приходилось действовать в обоих качествах. И оступись он на одном из поприщ, положение уже едва ли можно было поправить. Когда, спустя всего несколько недель после резни заложников в Акке и вскоре после Арсуфа, мы неожиданно слышим, как, обращаясь к Салах ад-Дину, Ричард проклинает зло и бессмысленность войны и заявляет, — а не пора ли покончить с напрасным кровопролитием, все уже изнурены, и не лучше ли разойтись по домам, — то не следует воспринимать эти слова буквально. Но почему на вершине славы и успеха он внезапно останавливается и, как всем кажется, напрасно теряет бесценное время на переговоры? В этом мы как раз сейчас и попытаемся разобраться. И хотя все нюансы процесса принятия решений нам, по понятным причинам недоступны, учитывая имеющиеся факты, сомневаться в рациональности решений не приходится. Разумеется, и арабским источникам не следует слепо доверять. Совершенно очевидно, что Ричард не делился с врагами, как, впрочем, и со своими, — что в виду изобилия шпионов свелось бы к тому же, — последними планами, а если и отступал от этого правила, то выбирал нужный момент. Но Баха ад-Дин дает нам, так сказать, ценную наводку — политические интересы были для Ричарда все же приоритетными. Ему и другим арабским источникам мы должны быть благодарны еще и за то, что они дают нам возможность заглянуть в сферу рыцарско-придворного общения с аль-Адилом, которое определяло специфическую дипломатию крестового похода. Осенью 1191 года Ричард и брат Салах ад-Дина попеременно навещали друг друга в ставках, устроен был даже многочасовой пир. На нем Ричард проявил интерес к арабской музыке, пожелал познакомиться с творчеством Ибн аль-Атира, попросил исполнить его музыку и сказал, что ему очень понравилось. Учитывая столь интенсивные связи, не вызывает недоумения сообщение в Itinerarium о том, что весной 1192 года Ричард намеревался произвести в рыцари сына аль-Адила. Предложение Ричарда о заключении брака между его сестрой и самим Аль-Адилом воспринимается в этой связи, как вполне естественное.

Если верить арабским источникам, к своим партнерам по переговорам Ричард относился сердечно и приветливо и, казалось, совершенно не испытывал личной ненависти к врагам веры. В отличие от него, Салах ад-Дин является нашему взору далеко не добродушным: он постоянно отказывается лично встретиться со своим врагом для переговоров, каким бы льстиво вежливым тот не представал перед ним. Описывая этот поход, Баха ад-Дин сообщает ряд подробностей, которые мало соответствуют образу идеального правителя, каким султан выступает у прочих арабских авторов. На этих страницах не встретить великодушного, кроткого и гуманного Салах ад-Дина. В отличие от Ричарда, больной и чувствующий приближение смерти султан сам не воюет, не убивает, а только посылает других убивать. Производит впечатление, когда читаешь о том, как во время этого похода к нему на допрос приводят одиночных пленных, допрашивают, а затем уводят на казнь. Конечно же, это месть за Акку, она не касалась знатных пленников, за которых как раньше, так и тогда можно было получить выкуп. Салах ад-Дин встречался с послами, роскошно их угощал, принимал решения, вел переговоры так же жестко и умело, но видел, как к концу его жизни рушилось все им созданное, поэтому и принуждал себя и свое уставшее от войны войско еще раз добиться успеха. С раздражением и вспыльчиво реагировал он на разнообразные, нередко возникавшие на почве внутренних разногласий проблемы. Ожидание нападения на Иерусалим довело его до нервного срыва. Баха ад-Дин рассказывает о том, как ночь кризиса он провел с султаном в молитвах, и рисует образ набожного мусульманина на молитвенном коврике: по седой бороде старца, ищущего утешения у Аллаха, текут слезы.

У Амбруаза отчаяние Салах ад-Дина соседствует с депрессией Ричарда. Отрешившись от великих дел, английский король молча уединяется в своей постели, чтобы, как говорит автор, «поразмышлять». Поразительно, но в этом христианском источнике вокруг предводителя крестового похода напрочь отсутствует атмосфера религиозности. Показан только рыцарский, светский Ричард — никогда перед нами он не предстает молящимся, из чего можно сделать вывод о том, что, по крайней мере, соответствующие жесты были ему не свойственны. Ведь если бы за ним наблюдалось что-нибудь в этом роде, автор по своей простолюдинской набожности едва ли стал бы скрывать это от потомков. Молча принимает к сведению король проповедь своего земляка из Пуатье, который, живописуя благодеяния Божьи, пытался подвести его к осознанию необходимости отблагодарить Бога осадой Иерусалима. Просто Ричард вновь меняет тактику — начинает прикрывать свои карты. Настроения, бытовавшие на ту пору в армии, рупором которых и выступил этот проповедник, не предоставляли другой возможности. Хотя в свите Ричарда находилось немало клириков, похоже, у него даже не было своего духовника или наставника. Ричард постоянно окружен рыцарями своей свиты или беседует с представителями духовно-рыцарских орденов, оперирующих совершенно прагматическими понятиями. Не так уж мы погрешим против истины, если скажем: из двоих, Ричарда и Салах ад-Дина, «священную» войну вел только последний, тогда как первый — самую обычную. Об этом, между прочим, свидетельствует и постановка главных задач. Для Салах ад-Дина главным было спасти «священный город» Иерусалим, хотя некоторые эмиры были убеждены, что ислам, в крайнем случае, выстоял бы и без него. И хотя в стратегическом отношении Аскалон был важнее, с обливающимся кровью сердцем он разрушает его, полагая, что оба города, Иерусалим и Аскалон, ему не удержать. Иерусалиму было отдано предпочтение, несмотря на то, что тот не имел ни стратегического, ни даже сколь-нибудь существенного хозяйственного значения. У Аскалона же было и то, и другое. Для Ричарда же первостепенное значение имели береговые крепости, поэтому он и отдал им предпочтение перед Иерусалимом: еще из Яффы он хотел идти прямо на Аскалон и, в конце концов, пришел туда, не в Иерусалим, отстроил город и упорнее всего торговался с Салах ад-Дином именно из-за него, а не из-за Иерусалима. В этом и заключалась разница между преимущественно стратегической и преимущественно религиозной мотивацией ведения войны.

Цель войны

Остановимся вкратце на хронологии крестового похода. Прибыв в Яффу 10 сентября 1191 года, Ричард хотел сразу же отправляться дальше на Аскалон, который незадолго до его прибытия был разрушен Салах ад-Дином, но уступил требованиям большинства и взялся за восстановление Яффы. Работы продолжались до 31 октября, после чего армия двинулась в глубь страны, чтобы возле Язура отстроить еще две небольшие крепости. Салах ад-Дин тем временем организовал оборону Иерусалима. Впоследствии в среде христианского войска получило распространение мнение о том, что Иерусалим удалось бы взять, если бы Ричард повел их туда сразу, не задерживаясь в Яффе. А он вместо этого начал переговоры, естественно, так ни к чему и не приведшие. И специальная литература зачастую весьма некритично следует за суждениями, высказанными Амбруазом. Во второй половине ноября армия двинулась дальше, на Рамлу, где Ричард разбивает на неделю лагерь. На Рождество крестоносцы перебрались в Баит-Нубу, сам же Ричард останавливается в Латруне. Несмотря на ужасную погоду — проливные дожди и бури — и непрерывные набеги турок с близлежащих холмов, настроение у всех было приподнятое. 6 января 1192 года на общевойсковом сборе было поддержано мнение Ричарда, которое совпадало с точкой зрения рыцарских орденов и местных баронов, о том, что осада Иерусалима в данный момент невозможна и что следует поворачивать к побережью. Несмотря на протесты французов, 13 января армия тронулась в обратный путь. Ричард, наконец, пошел на Аскалон, и ему удалось привлечь недовольную французскую армию, из которой уже началось дезертирство, к восстановлению города, по крайней мере, до начала апреля, до Пасхи. Из Аскапона Ричард производит разведовательные вылазки в сторону Газы и ад-Дарума, который он взял в конце мая 1192 года. Это была самая южная крепость Палестины, и у нее проходила граница с Египтом. В первых числах июня Ричард против своей воли вновь ведет армию на Иерусалим, но в Байт-Нубе останавливается и 4 июля окончательно поворачивает к побережью. И вновь на общевойсковом совете принимается решение о невозможности осады Иерусалима. С новой силой Ричард пытается убедить собравшихся в необходимости похода на Египет и даже заявляет о своей готовности принять на себя все расходы по содержанию французской армии, однако встречает отказ. Последней совместной акцией стало нападение на огромный караван, при этом им пришлось зайти далеко в глубь пустыни Негев.

Конечно, даже из столь схематичного описания можно сделать вывод о массе просчетов и упущенных возможностей, но все же сегодня преобладает мнение о благоразумности и целесообразности избранной стратегии, хотя окончательные выводы из этой оценки не сделаны. Достаточно четко выделяется на общем фоне стремление закрепиться на побережье и желание нанести удар на юге. Отсеяв обманные маневры и компромиссные решения, попытаемся выделить истинные намерения Ричарда и определить таким образом основную цель войны. Похоже, не следует отождествлять конечную цель с обшим направлением военных действий, ибо, судя по всему, не силой оружия хотел он овладеть Иерусалимом, а напав на Салах ад-Дина в Египте.

11 октября 1191 года Ричард пишет из Акки в Генуюо том, что ближайшим летом планирует поход в Египет. Два письма датированы одним и тем же числом, и в них делается ссылка на договоренность, достигнутую еще на начальном этапе подготовки крестового похода, согласно которой Генуя брала на себя обязанности по транспортировке войск в Святую Землю. Теперь необходимо было лишь подкорректировать договор и согласовать сроки, и руководство переговорами было возложено на уполномоченного представителя, консула коммуны в Сирии в минувшем году. Таким образом, документы выглядят вполне серьезно. Вспомним, что по прибытии в Акку Ричард отказался от услуг генуэзцев, поскольку к тому времени они уже заключили договор с Филиппом и Конрадом, но вскоре Филипп сошел со сцены. И если бы о египетских планах Ричарда не сообщали другие источники, то их можно было бы счесть всего лишь маневром, направленным на отваживание чересчур ретивых сторонников Конрада, генуэзцев, однако против подобного предположения говорит то, что о выборе Египта в качестве направления главного удара стало общеизвестно лишь после смерти Конрада. Бдительные же генуэзцы, должно быть, отнеслись к этому плану со всей серьезностью. В апреле 1192 года они добились от Конрада грамоты, жаловавшей им особые привилегии. В ней Конрад предоставлял им такой же правовой статус, каким они пользовались в Акке и Тире, «in omnem terram quam de cetero, Deo largiente, adquisiero»[97], to есть во всех будущих владениях в Святой Земле. Но поскольку ни о каких приобретениях в чужой стране сам Конрад, имевший к тому же кабальный договор с Салах ад-Дином, и подумать не мог, то включение в текст документа подобного пункта может свидетельствовать лишь о том, что генуэзцам должны были быть известны упомянутые планы Ричарда. Конрад пообещал Генуе третью часть своих будущих завоеваний. Более того, речь шла о том, чтобы подобными обязательствами был связан именно будущий владелец, — предполагалось, что Конрад, который уже либо считался официальным кандидатом Ричарда, либо несомненно должен был стать таковым в ближайшее время, своевременно позаботится о присоединении этих приобретений к своему королевству. Нелишне вспомнить, что на 1192 год у Генуи уже были договорные обязательства о помощи флотом с Генрихом VI, следовательно, два этих широкомасштабных проекта — отложенная экспедиция Гогенштауфена на завоевание норманнского государства и египетский поход Ричарда — оказались конкурентами.

Следует иметь в виду, что еще 11 ноября 1191 года Ричард заявил о своем желании с помощью Генуи двинуться «in Egiptum apud Babiloniam et Alexandriam»[98], то есть напасть на Каир и Александрию. План этот держался в глубокой тайне. Только в июне следующего года, во время второго похода на Иерусалим, об идее египетского похода стало известно армии. Амбруаз рассказывает, как военный совет одобрил каирский план, который Ричард представил на его рассмотрение вместе с другими проектами. Еще во время зимнего марша в направлении Иерусалима, сообщает тот же источник, рыцарские ордена и местные части армии проголосовали за прекращение осуществляемого предприятия и восстановление Аскалона.

Эго преподносится нам так, будто Ричард позволил себя убедить спонтанно выдвинутыми аргументами, хотя этот же автор ранее уверял нас, что Ричард хотел идти в Аскалон еще в сентябре. О намерениях Ричарда от Амбруаза мы узнаем с таким значительным опозданием, что создается впечатление о внезапном изменении первоначальной цели и о том, что автору и в голову прийти не могло, что целью может быть не Иерусалим. По его мнению, король просто не ориентировался на местности. В действительности же Ричарду нужно было заручиться максимально широкой поддержкой своим вынашиваемым втайне планам. Совет армии решил именно так, как, по достоверным сведениям, он и должен был решить, предварительное согласие, вероятно, было получено заранее. Такая линия поведения Ричарда, по всей видимости, была обусловлена, с одной стороны, стремлением не оттолкнуть от себя основную массу крестоносцев и постепенно подвести ее к осознанию намеченной им стратегической цели как единственно разумной, а с другой стороны, в какой-то мере снять с себя ответственность за непопулярное решение, и тем самым лишить своих внутренних недругов дополнительного повода для критики. О египетском плане было известно и Баха ад-Дину, а Сикард сообщает о том, что враги боялись нападения на Египет. Любопытны также замечания по этому поводу в двух вариантах Эракла, где говорится, что своим египетским проектом Ричард хотел оказать давление на Салах ад-Дина, с тем чтобы тот уступил Святую Землю, и чрезвычайно важным в смысле определения приоритетных направлений политики Ричарда представляется обнаруживаемое в группе Эракл-«Эрнуль» его заявление на этот счет, сделанное незадолго до смерти: сначала он хотел бы отвоевать потерянные французские владения, затем отправиться в Египет и только потом взять Иерусалим, чтобы наконец, завоевать Константинополь.

В XIII веке нападение на Египет приобрело приоритетное значение, отодвинув на задний план завоевание Иерусалима. Это стало аксиомой, и показательно, что перед тем как идти на Константинополь, четвертый крестовый поход был направлен в Египет, но его предводители держали это в тайне от войска. При выработке такой стратегии организаторы крестового похода, готовившегося еще при жизни Ричарда, опирались на оперативные разработки, появившиеся всего какое-то десятилетие назад, во время третьего похода. И в 1218 году, как впрочем и в 1249 году, в первом крестовом походе Людовика IX, дельта Нила уже была официально провозглашенной целью. Убеждение в том, что необходимо прежде всего ударить в самое сердце государства Айюббидов и подавить его мощь, прежде чем можно будет отправиться на завоевание Иерусалима и Палестины, становится всеобщим. Получила развитие эта стратегия во время третьего крестового похода, хотя латиняне и прежде проявляли интерес к Египту, но только после объединения Салах ад-Дином Египта с Палестиной появилась возможность, победив в Египте, осуществить цель всех крестовых походов — взять Иерусалим и укрепиться в нем. И когда мы слышим, что в 1219 году султан аль-Камил победителям Даммьена предлагает за уход из Египта Святую Землю вместе с Иерусалимом, и если вспомнить, что он был сыном аль-Адила и только что пробился к власти, и что даже самому аль-Адилу, который немало знал о планах Ричарда, еще пришлось столкнуться с ситуацией, которой он опасался 26 лет назад, возникает вопрос, а не было ли это предложение именно тем, чего добивался Ричард, отстаивая поход на Египет? Хотел ли он вынудить султана пойти на такой обмен, который был завоеван крестоносцами под Дамьеном, и не встретил впоследствии одобрения, и таким образом завоевать Иерусалим на Ниле? В то время, однако, его планы не встретили ни у кого поддержки. И не только потому, что Генуя, вероятнее всего, предъявила бы свои права и не позволила бы отказаться от египетских завоеваний, но и потому, что положение Иерусалима в военном отношении оставалось бы весьма шатким.

Это не означает, что планируемые завоевания в Египте являлись самоцелью; пока в рядах крестоносцев существовало страстное желание отвоевать Иерусалим, за этим первым шагом мог все еще последовать и второй. И даже если при этом не подразумевалось меновой сделки, то выбор Египта в качестве цели не следует рассматривать как отклонение от основного направления крестового похода, но, скорее, как хотя и окольный, но все же ведущий к стратегической цели путь. Полководца, отстаивавшего эту концепцию, во всяком случае, невозможно упрекнуть в стремлении удовлетворить свое честолюбие блестящими легкими победами. Ведь Ричард при этом прерывал цепь побед, питавших боевой дух армии. По его оценке, продолжение этого курса должно было привести к перелому в ходе войны, и он не стал дожидаться чуда, позволившего бы ему избежать этого, но использовал армию как средство нажима при переговорах. Он достаточно рано понял, что, если он изнурит свою армию нескончаемыми победами, условия мира будут диктовать ему. Именно отсутствие драматического перелома в ходе войны — от блистательных побед до безоговорочной капитуляции — выгодно отличает крестовый поход Ричарда от других подобных предприятий. Если же вернуться к намеченному на 1192 год египетскому походу, получается, что осень 1191 года Ричард провел в выжидательной позиции. Бездействие этой осенью, вызывавшее недоумение у его критиков, и поход на Иерусалим, выглядевший не более как трудотерапией, — неоспоримые факты. Только при этом он вовсе не терял времени, напротив, использовал его для реализации второго варианта — решения проблемы путем переговоров. На самом деле он пытался заполучить Иерусалим, как впоследствии император Фридрих II, чисто политическим путем. То, что он не стремился сделать это военными средствами, представляется мне установленным. При этом он мог исправить ошибки в дипломатической сфере, так как располагал военной альтернативой, имевшей другую цель. Эта двойная стратегия, ориентированная в политическом плане на королевство Иерусалим, а в военном — на Египет, и составляла суть стратегической концепции крестового похода Ричарда. Если бы Салах ад-Дин отдал Святую Землю с Иерусалимом, крестовый поход, естественно, на этом бы и закончился и обошелся бы сравнительно дешево, если же он нс пожелал бы этого сделать, то, возможно, уже в следующем году жестоко пожалел бы об этом — альтернативой мирному овладению Иерусалимом было не завоевание его силой, но удар в сердце вражеской державы. С учетом последующих крестовых походов необходимо признать, что в принципе такой подход был верен, хотя Салах ад-Дин и думать не желал о сдаче Иерусалима без боя. С этих позиций общие требования Ричарда в начале его переговоров с Салах ад-Дином приобретают несколько иной смысл. Теперь они представляются как декларация вполне умеренных, совершенно приземленных целей войны. Ричард мог предположить, что его противник постиг, — такой человек, как он, к тому же добившийся целой вереницы побед, будет преследовать экспансионистскую военную цель. И если при этом он без устали клялся в желании вернуться домой и в своих миролюбивых намерениях, не следует воспринимать это как обращение наивного простачка к великодушию султана. Скорее, между строк следует читать предложение выбрать из двух зол меньшее. Панические настроения во вражеском станс и нежелание подданных султана воевать, к тому же расхождения в оценке значения Иерусалима между Салах ад-Дином и его эмирами, по-видимому, позволяли считать подобное политическое решение вовсе не таким безнадежным.

Поэтому не следует удивляться, что в письмах Ричарда отсутствуют упоминания о Египте, поскольку проект до последнего момента держался в тайне, да и официальные сообщения не всегда выполняют чисто информационные функции. В марте 1193 года в германском плену для Ричарда не было ничего важнее, чем укрепить веру в свое скорое возвращение, и с этой целью он даже потребовал корабль со своим капитаном, хотя наверняка знал, что до выплаты выкупа его никуда не отпустят. Когда он 6 августа 1191 года, вскоре после отъезда Филиппа, писал домой, что на следующую Пасху непременно будет дома, то наверняка преследовал этим цель расстроить планы заговорщиков. Когда 1 октября он сообщал аббату Клерво, что после Пасхи он никак не может задерживаться в Палестине, следует принять в расчет, что главный смысл письма состоял в том, чтобы поторопить орден цистерцианцев с предоставлением денег и воинов. Через несколько дней он ставит, по крайней мере, генуэзцев в известность о своих египетских планах на ближайшее лето. Значение этих писем не в том, что они должны были выглядеть целенаправленными сообщениями о продолжительности крестового похода, но в определенных попутных замечаниях. «Infra viginti dies post Natale Domini speramus recuperare sanctam civitatem Jerusalem»[99], — пишет Ричард 1 октября 1191 года домой. Это значит, что только в январе следующего года он надеялся «отвоевать» Иерусалим, тогда как нам известно, что еще перед началом интенсивных дипломатических сношений с аль-Адилом он решил не предпринимать осады Иерусалима текущей осенью. Из письма аббату Клерво явствует, что Ричард с самого начала понимал острейшую проблему Святой Земли — острую нехватку поселенцев. Аргумент о том, что нет смысла брать Иерусалим, если его невозможно будет удержать, приводит Амбруаз по поводу первого отхода от Байт-Нубы, но Ричард знал его еще до выступления крестоносцев в направлении Иерусалима. После выполнения цели паломничества — взятия святого города — предполагалось, что армия крестоносцев будет тут же распущена, значит, Салах ад-Дину необходимо было лишь подождать, пока крестоносцы уплывут, и тогда можно было бы вновь овладеть городом. Но не только бессмысленность чисто временного успеха говорила против осады, — ответственным лицам казалось в высшей степени невозможным добиться такого успеха. Существенным отличием от ситуации, имевшей место во время первого крестового похода, в ходе которого был завоеван Иерусалим, было то обстоятельство, что тогда в окрестностях города не было мусульманского войска и удерживать в своих руках дороги, связывавшие Иерусалим с побережьем, не приходилось. Прежде всего последнюю проблему невозможно было устранить с помощью храбрых деяний, ограниченных сил не хватало, чтобы обеспечить безопасное движение по дорогам. Как свидетельствует Баха ад-Дин, Салах ад-Дин не скрывал своей цели — лишить христианскую армию снабжения всем необходимым, и руководителям крестового похода это было хорошо известно. Насколько реальной стала угроза голода, показало зимнее отступление: из-за сырости приходило в негодность подвезенное продовольствие, и в ход пошли вьючные животные. Совершенно без содействия Салах ад-Дина при возвращении армии крестоносцев к побережью христианам пришлось пережить голодную неделю, поскольку из-за бури в море корабли с провиантом не могли подойти к берегу. Это показало, что без надлежащего подчинения соседних государств содержать армию внутри страны невозможно. Летом здесь почти не было воды — вдобавок к сезонной засухе Салах ад-Дин еще и засыпал все колодцы вокруг города; — что делало его осаду невозможной. Казалось, словно само время похода на Иерусалим было избрано именно с таким расчетом, чтобы нагляднее продемонстрировать армии причины, препятствующие осаде города. Может быть, Ричард таким образом и обманул армию — дважды пробуждая в ней радужные надежды и столько же раз разочаровывая ее. По меньшей мере, так это выглядит со стороны. Но разношерстная армия крестоносцев не была армией наемников, которой легко приказать, и страстное желание совершить паломничество в Иерусалим не подчинялось доводам разума. В этой ситуации Ричард проявил себя гениальным полководцем, которому досталась армия мечтателей, религиозный фанатизм которых к тому же еще и подогревался группой подстрекателей. Это был конфликт между профессионализмом, с одной стороны, и дилетантством, усугубленным интриганством, с другой.

Клеветническая кампания

Остается рассмотреть еще один принципиальный вопрос, а именно, повлияли ли на решение Ричарда воздержаться от осады Иерусалима враждебная позиция Конрада Монферратского и обструктивизм французов. Хотя названные причины отказа от этой цели представляются вполне достаточными, тем не менее, теперь самое время проанализировать интриги внутренних недругов в то время и взглянуть на них в связи с данным решением Ричарда. По свидетельству Амбруаза, перед вторым отходом от Баит-Нубы Ричард заметил: ему хорошо известно, что не только в Святой Земле, но и во Франции есть люди, которые только и ждут того, чтобы он впутался в такую авантюру, как осада Иерусалима, и опозорился навеки. И действительно, все происходящее в Святой Земле планомерно использовалось французами в клеветнических целях, и тут большую помощь Филиппу оказывали высшие французские военачальники. При этом клевета и сплетни как нельзя лучше отвечали потребностям Филиппа. Особую роль в этой кампании играл кузен Филиппа, епископ Филипп Бовэский. Этот не в меру воинственный муж впервые появляется перед нами в 1188 году в качестве врага Анжу во время нападения французов на Нормандию, затем мы слышим, что он был одним из посланников Филиппа, который в грубой манере передал Ричарду на Кипре приказ Филиппа прекратить завоевание острова. Уже с самого начала крестового похода он исполняет функции связного между французами и монферратской партией, а осенью 1190 года он венчает Конрада с Изабеллой, выставляя себя уже вовсе в неприглядном свете. Вероятно, он также находился у смертного одра Конрада и принимал самое деятельное участие в первых попытках расследования его убийства. После возвращения из крестового похода епископ, должно быть, действовал в качестве агента Филиппа по распространению клеветы против Ричарда на территории Германии. Показательнее этих утверждений является та потребность в мести, которую испытывал по отношению к нему Ричард, и то, каким образом он удовлетворил ее впоследствии. Когда в ходе одной военной операции воины Ричарда поймали епископа Бовэского, Ричард приказал приковать его крепкой цепью, и сколько бы ему не предлагали денег, и кто бы не просил за него, — не помогло даже заступничество королевы-матери — он наотрез отказался освобождать ненавистного епископа. На волю Филипп Бовэский вышел только после смерти Ричарда.

Так что, когда мы слышим о происках французов и о распускаемых ими слухах, необходимо, помимо герцога Бургундского, иметь в виду еще и этого родственника и доверенное лицо Филиппа. Слухи вокруг смерти Конрада и обвинения в предательстве Ричарда на Святой Земле появились, надо полагать, несколько позднее, в связи же с общей стратегией крестового похода — поскольку подобного союзника иначе как фактором риска назвать нельзя — мы рассмотрим здесь только те измышления, которые по двум различным поводам обвиняли Ричарда в покушении на жизнь Филиппа. Вскоре мы услышим, что и английские летописцы передают ложные слухи, но они при этом не только не опускаются до такой злобы — ни один английский источник не утверждает, что Филипп злоумышлял против жизни Ричарда, — и не занимаются распространением заведомо ложной информации. К тому же это все же второстепенные источники, которые не особо и информированы, так что их можно скорее заподозрить в неумышленном заблуждении, чем в преднамеренной фальсификации. О французских и профранцузских источниках, напротив, учитывая их подобную целевую установку, можно с полным основанием сказать, что они сознательно распространяли дезинформацию.

Начнем с тех сообщений, — будь то факт, будь то слух, — в которых Ричарда обвиняют в болезни Филиппа в лагере под Аккой. Ни в одном источнике не упоминается то, что достоверно установлено, а именно, что в это время Ричард не только сам был болен, но и болел серьезнее, чем Филипп. Ригор и Гийом Бретонский, соответственно придворный лекарь Филиппа и его духовник, являются теми официальными французскими хронистами, которые усматривают здесь начало якобы будущей мести Ричарда. Но, как мы уже знаем, Филиппу нужна была не только уважительная причина, оправдывающая его поспешный отъезд домой, но и, прежде всего, повод для развязывания войны против Ричарда в его отсутствие. Для этого недостаточно было общей «измены христианству» — требовалось инкриминировать Ричарду тяжкое преступление, против него самого, его сюзерена. Так, у Ригора мы читаем, что, с одной стороны, Филипп был тяжко болен, а с другой, сильно мучился подозрениями по поводу обмена дарами между Ричардом и Салах ад-Дином. При этом осторожный автор, однако, отмечает, что тень подозрения на Ричарда бросил не кто иной, как сам Филипп. Определеннее высказывается Гийом Бретонский в своей Chronica: из-за обмена подарками между Ричардом и Салах ад-Дином у Филиппа зародились против него подозрения. После этого он сильно заболел. «Поскольку, как поговаривали, он вкусил яда, поднесенного ему изменником». Этот же автор в Philippidos утверждает, что бытовало мнение — и никогда этот слух не умолкал, — что болезнь Филиппа была вызвана ядом. Кто же из подозрения сделал доказанную вину, было известно не только англичанину Вильгельму Ньюбургу, об этом слышал и Жильбер Монский, и, возможно, еще в ту пору, когда в качестве посланника Бодуэна Хеннегауского находился осенью 1191 года при дворе Генриха VI в Верхней Италии, где он узнал о смерти 1рафа Фландрского под Лаской: «Поговаривали, что смерть его ускорил с помощью яда король английский». Новый оттенок версии об отравлении придают тексты группы источников Эракл-«Эрнуль»,414 в которых, хотя и без упоминания имени Ричарда, говорится о том, как перед своей смертью граф Фландрский раскрывает заговор против себя. И злоумышленник никак не мог больше отрицать свою вину. Наиболее важные из редакций Эракла на этом месте останавливаются особенно подробно: в результате раскрытия направленного против его жизни заговора и непосредственно из-за возникших на этой почве переживаний, Филипп тяжело занемог. И наконец, и это, пожалуй, самый ценный реквизит всей кампании — в самый разгар болезни из тьмы является злой гений. Но, прежде чем совершить коварное убийство, он лицемерно справляется у Филиппа о его здоровье. Совершенно в духе шиллеровского Франца Моора из «Разбойников», который хотел сразить тело, убивая душу, — «laide felenie fix cele»[100], говорит источник — Ричард сообщает Филиппу о смерти его единственного сына, Людовика. А перед этим автор выразительно описывает его раздумья о том, как бы так подстроить, чтобы свести французского короля в могилу, «sans metre en lui main»[101]. Да и о мотивах этого трюка негодяя нам сообщается. Вновь всплывает история с Алисой. Из-за нее и из-за того, что переманил под Аккой людей Филиппа к себе, Ричарда якобы терзали угрызения совести. Но распространитель слухов и автор этой версии не одно и то же лицо. У Эракла, собственно, далее говорится, что Филипп после этого, естественно, заторопился домой, но по пути сделал остановку в Риме, чтобы сообщить святому отцу, — нет, не о том, что мы только что прочли, — а о том, что ему пришлось вернуться из-за неожиданно открывшегося наследства графства Фландрского. Точно в том же ключе звучит история о яде и заговоре у реймского менестреля XIII века. Совершенно излишне говорить, что подобные измышления не могли ходить в лагере под Аккой, поскольку участникам осады было известно о болезни самого Ричарда, да и сама подобная болезнь не могла рассматриваться ими как нечто особенное. Следовательно, речь идет о выдумках задним числом. Что касается последнего слуха, то можно попытаться определить примерное время его возникновения, опираясь на сведения о перенесенной четырехлетним французским наследником болезни. Ригор пространно описывает религиозную церемонию возложения святых даров на чрево смертельно больного дизентерией наследника, сообщая, что болезнь началась 23 июля 1191 года. С этим согласуется рассказ о болезни Людовика в августе в Chronica Гийома Бретонского. Следовательно, в Святой Земле узнать об этом могли лишь в начале осени, когда Филипп уже давно был на пути домой. Но для выдумавшего эту историю подобные детали не имели значения — ему было достаточно приблизительного совпадения по времени болезни отца и сына. В армии Ричарда подобная басня не могла получить широкого хождения, но то, что она возникла еще во время крестового похода, сомнения не вызывает. Указание на то, что этот абсурдный слух не был измышлением описывающего старину хрониста, а актуальным пропагандистским оружием, можно обнаружить по одной из спонтанных реакций Девиза. Поскольку его информированность не простиралась далее 1192 года, свою историю крестового похода он скорее всего писал сразу же после того, как Ричард очутился в плену. В связи с возвращением Филиппа из крестового похода он пишет, что якобы в шатер французского короля принесли подметное письмо из Франции, в котором сообщалось о безнадежной болезни наследника, что дало французскому королю долгожданный повод для возвращения домой.

Таким образом, недруги английского короля использовали любую возможность, чтобы опорочить его имя. Недуг Филиппа, болезнь его сына, смерть графа Фландрского и, разумеется, обмен подарками между Ричардом и Салах ад-Дином использовались с завидной фантазией, причем самые сказочные версии берут начало из группы источников Эракл-«Эрнуль». Весть о болезни Людовика должна была достичь христианского Востока раньше, чем Филиппа, — тот мог узнать о ней только по возвращении в Европу, — поскольку, когда состояние наследника стало критическим, туда наверняка сразу же послали гонца, который уже не застал Филиппа в лагере.

Местом рождения второго комплекса слухов можно с большой степенью вероятности назвать Святую Землю, причем определение точного времени их появления также не составит особого труда. Речь идет о выдумках, утверждающих, будто Ричард послал во Францию ассасинов, чтобы те убили Филиппа, подобно Конраду. Сразу же после смерти Конрада, 28 апреля 1192 года, говорит Амбруаз, этот слух пустили те, кто приписывал Ричарду смерть маркграфа, что нашло отражение в текстах Эракла-«Эрнуля» в виде ссылки на слухи. У Ритора и в Chronica Гийома Бретонского удивительно похоже говорится о том, как Филипп получил из-за моря письмо, где сообщалось, что к нему направляются подосланные Ричардом ассасины. Перепугавшись до смерти, — Ньюбург, единственный английский автор, специально занимавшийся расследованием этих слухов, полагал, что страх этот был притворным — Филипп созывает совет, после которого к нему были приставлены вооруженные палицами телохранители, да и сам он становится неразлучен с палицей. Эта игра на публику, однако, достигла своей цели, продемонстрировав крайнюю озабоченность Филиппа. Как известно, даже его собственные дворяне отказались идти войной на Ричарда, пока он находился в крестовом походе. Но теперь, как того и хотелось Филиппу, никто не смог бы оспаривать его права на самооборону, пусть даже путем превентивного нападения. Позднее, разумеется, стала очевидной вся безосновательность опасений. Оба французских хрониста сообщают о делегации, которую Филипп якобы послал Старцу Горы, предводителю ассасинов, чтобы разузнать у того правду. Эта мнимая инициатива Филиппа, которая его полностью успокоила, просто курьезна сама по себе. Разве не достаточно было бы ему заверений Ричарда? Возможно, последний сделал свою полную реабилитацию условием заключения мирного договора в 1195 году, и для Филиппа оказалось проще подыграть в этом фарсе, поскольку почва для этого уже была подготовлена тонким коварством: тем самым давалось понять, что слову главаря ассасинов, который, несомненно, лично отдавал распоряжение об убийстве Конрада, верили больше, чем слову английского короля. И подобной хитрости не помешала былая дружба с Конрадом. Филипп мог смотреть на себя как на жертву злых козней. Сердобольный Гийом Бретонский осуждает тех, кто так запугал Филиппа. Телохранителей, разумеется, оставили, и большинство историков верили в особенную боязливость Филиппа, даже в его ипохондрию. Но Гийом умалчивает о том, каковы были мотивы автора предупредительного письма. Тем временем клевета, разумеется, достигла своей цели.

Несмотря на все опровержения, французы до сих пор упорно верят в то, что Ричард был связан с ассасинами, и в XIV веке у Гийома Гийара обнаруживаем особенно впечатляющую интерпретацию этой басни. В ней в качестве главаря ассасинов выступает сам Ричард, который, психологически обрабатывая маленьких мальчиков, воспитывает из них профессиональных убийц, причем одной из жертв, конечно же, должен был стать Филипп. Правда, здесь мы имеем дело с одной из разновидностей ходячего сюжета, который не обошел и императора Фридриха II. Как требование ответных мер, читается у Говдена странный слух начала 1195 года. Тогда якобы в Шинон к Ричарду были отправлены 15 ассасинов, и нескольких из них поймали. На допросе они показали, что были подосланы французским королем, чтобы убить Ричарда. Быть может, слух этот был пущен, чтобы, выдвинув обвинения в покушении на свою жизнь, тем самым как бы уравновесить обвинения своих недругов. Тогда, надо полагать, замысел не удался, поскольку он туг же объявил, что не верит в это, и мы больше ничего об этом не слышим. Правда, как раз в это время в южной Нормандии в Домфроне действительно находились «сарацины», более того, они кочуют в качестве наемников по сохранившимся учетным книгам нормандского казначейства, из которых мы о них и узнаем. И Эракл утверждает, что Ричард из огромного числа мамелюков, которых он принял на службу в Святой Земле, 120 пригласил во Францию. Определенные люди даже сами видели «ассасинов» во Франции, других же возмущало то, что король крестоносец руками неверных боролся против своих бывших соратников по крестовому походу.

Возможно, что в различных источниках фиксируются отголоски и других слухов, приписывающих Ричарду убийство очередного князя. Позже, когда нужен был живой Исаак Кипрский, его даже отпустили на свободу, тем самым опровергнув слухи о его смерти, но в связи с завоеванием Кипра от Никиты Хониата мы слышим, что в то время из уст в уста передавали слух о трагической кончине несчастного. «Эрнуль» и Эракл сообщают о смерти Исаака в плену у Ричарда как о свершившемся факте. Более поздний документ, в Chronique d’Amadi резюмирует: «Il (Richard) quale lo fece morire»[102]. Подозрительно то, что фальшивая деталь о смерти Исаака в цепях достигает Германии: она встречается у Арнольда Любекского, который, описывая этот крестовый поход, явно опирался на профранцузские источники и, соответственно, был враждебно настроен по отношению к Ричарду.

Мы исследуем здесь вопрос о том, как могло случиться и от кого зависело, что в третьем крестовом походе отказались от осады Иерусалима, и остановимся прежде всего на взаимоотношениях между Ричардом и высшими французскими военачальниками. Необходимо представить себе атмосферу злонамеренных подтасовок, чтобы вскрыть реальную подоплеку принятых решений. Занявшись изучением клеветнической кампании французов, обратимся к сообщениям, содержащим обвинения в конкретных неудачах крестового похода. Наши основные христианские источники — Амбруаз и вслед за ним Itinerarium — усматривают причину обоих отходов от Иерусалима — французы были против — в том, что Ричарду удалось привести для этого достаточно необходимых аргументов, и это совпадает с арабской версией событий. Но все же имеется ряд источников, утверждающих прямо противоположное, а именно, что как раз французы бросили Ричарда в опасную минуту перед самым Иерусалимом, из-за чего тому и пришлось отказаться от своего первоначального плана осады города. Если не принимать в расчет Девиза, который едва ли располагал достоверной информацией об этом периоде, к подобным источникам можно причислить англичан Говдена и Коггесхэйла. Говден больше не был непосредственным участником событий в Святой Земле, и его Gesta заканчивается, так и не дойдя до описания того, чего все ожидали с таким нетерпением, — осады Иерусалима. Записывая свою Chronica, он уже не был в состоянии различать, где правда, а где ложь, и объясняет отход от Иерусалима то колебаниями герцога Бургундского, то результатами совещания Ричарда с рыцарскими орденами и армией. Очень подробным и весьма неблагоприятным для герцога Бургундского является дополнение рукописи Коггесхэйла, в которой герцог обвиняется в самой настоящей измене. Другие английские источники настолько плохо осведомлены о крестовом походе, что вообще не рискуют заводить речь о событиях, связанных с Иерусалимом. Плохо информированные англичане, получавшие лишь вести о победах своего короля и письма, в которых тот сообщал о своем желании завоевать Священный город к Рождеству, вполне резонно полагали, что только из-за происков французов Ричарду не удалось осуществить своих планов. К тому же общеизвестны были тяга к сплетням и принципиально негативное отношение французов к Ричарду, более того, они дважды объявляли ему о выходе из армии крестоносцев, пусть даже и по причине отступления от Иерусалима и в связи с постигшим их из-за этого разочарованием. Во второй раз, при обороне Яффы, Ричард и все крестоносное воинство оказалось в настолько опасной ситуации, что дезертирство французов можно было квалифицировать как предательство, так что точку зрения англичан вполне можно было бы признать оправданной. Тогда вызывает удивление сходство «обоснования» поведения герцога Бургундского у Коггесхэйла и в текстах Эракла и «Эрнуля». Надо полагать, последние, как, впрочем, и Коггесхэйл, не проводили различий между двумя походами на Иерусалим, и знали только о приготовлениях к осаде, что в связи со сменой власти после смерти Конрада виделось уже в ином свете, более выгодном для Ричарда. И все же: Эрнуль был настолько близок к недругам Ричарда, что ему должны были быть известны их оценки основных политических событий. Поведение герцога Бургундского однозначно оценивается как измена, нас подробно знакомят с его аргументацией: способствуя с помощью элитных войск французской армии победам военачальников Ричарда, он тем самым наносил урон интересам и чести французского короля. Вероятно, не все французские рыцари разделяли это мнение, но герцог Бургундский приказал своим частям отступать, что и вынудило Ричарда отойти от Иерусалима. Контекст, в котором приводятся данные аргументы, столь же фальшив, как и у Коггесхэйла, но сами аргументы слышал Эрнуль. Похоже, определенное отражение этой точки зрения сохранилось у Альберика де Труа-Фонтэнского, пересказавшего письма одного из участников крестового похода Гвидо Базохского. От него мы узнаем, что Ричард плохо обращался с французами, «quorum virtute victor extiterat»[103].

To, что находившиеся на службе Филиппа военачальники французской армии не желали играть на руку Ричарду, это еще можно понять, но следует ли из этого делать вывод о том, что они не отдавали себе отчета в опасности, которой подвергали себя лично и вверенные им войска? Они действительно выступали за осаду Иерусалима, и надо отдать им должное, вполне были способны понять то, что называется военной необходимостью. Быть может, герцог Бургундский и епископ Бовэский совершенно осознанно выступили в роли глашатаев простых крестоносцев, выражая религиозные чувства и чаяния последних, поскольку это давало им возможность настроить армию против ее командующего, зная, что тот останется при своем мнении. Иначе остается предположить действительно запланированную измену. Но Амбруаз, упоминая о том, как Ричард заметил: ему, мол, хорошо известно, что некоторые желают его разгрома под Иерусалимом, забывает подсказать, где искать недостающее звено в логической цепочке рассуждений: французское войско необходимо было бы отвести в безопасное место, после того, как его командование осуществило осаду и прежде, чем разразилась бы катастрофа. К этим выводам тяготеет изложение Коггесхэйла, не будучи логически последовательным. Если верить ему, герцог Бургундский принимает послов и дары Салах ад-Дина, о чем становится известно Ричарду, но тот ничего не сообщает армии. Когда же герцога призвали к ответу и он узнал, что его связи с врагом раскрыты, Гуго Бургундский поворачивает в Акку. Это не только не соответствует фактам, но и выдает недостаточное понимание сложившейся ситуации. Разрозненное передвижение воинских соединений по контролируемой врагом местности грозило неминуемым разгромом. Таким образом, в своем насыщенном живописными подробностями рассказе автор забывает сделать существенный вывод или предположение о том, что целью тайных контактов с врагом было договориться о беспрепятственном отводе французского контингента от Иерусалима к побережью. Иначе же уже после начала осады измена была бы просто немыслима, поскольку явный переход на сторону противника исключался из соображений потери престижа.

В действительности, предательские сношения герцога Бургундского с врагом недоказуемы, и после первого отхода от Иерусалима на Тир он определенно не ездил к Конраду Монферратскому. Правда, в феврале 1192 года он случайно появляется у Акки, когда генуэзцы вознамерились передать город Конраду; в отношении Аскалона французы выявляли свой обструктивизм с самого начала — и Конрад настаивал на том, чтобы при заключении договора с Салах ад-Дином отказаться от Аскалона, когда Ричард еще долго надеялся, что все же сможет его удержать. Ричард выступал за то, чтобы завоевать прежде всего побережье, французы же хотели двигаться в глубь страны — тогда как Конрад надеялся на то, что пока Ричард завязнет под Иерусалимом, он сможет договориться с Салах ад-Дином о том, чтобы ему достались прибрежные города. Играли ли французы какую-либо особенную роль в отношениях Конрада с Салах ад-Дином? Согласно Ибн аль-Атиру, Конрад якобы ожидал сигнала французского короля, поэтому он хотел дождаться ухода французов, прежде чем отважиться на открытое выступление против Ричарда. И молчание источников о конкретных условиях сговора еще ничего не означает. Сам Ричард мог быть заинтересован в том, чтобы не предавать огласке то, что стало ему известно. Однако напрашивается вопрос, а могли он, не доверяя французам, изо всех сил стремиться заручиться их военной поддержкой? Но, с одной стороны, он желал ее по возможности без участия французских военачальников, а, с другой стороны, оперативные условия на марше и при строительстве укреплений отличались от тех, которые сложились бы при осаде Иерусалима. Прекрасному описанию второго отхода от Иерусалима мы обязаны хорошо ориентировавшемуся на местности Баха ад-Дину.434 Тот якобы узнал у шпиона, как Ричард высказывался против осады главным образом из-за нехватки воды. На его вопрос, где можно будет напоить лошадей, сторонники осады якобы отвечали, что поблизости, мол, протекает речушка; правда, вскоре мы узнаем, что она за восемь миль. И уже в этом отличие от сообщения Амбруаза, которому было известно лишь о каком-то пруде неподалеку. Пока одна часть войска держала бы осаду, другая могла бы отвести животных на водопой. На это Ричард возразил, что в тот же миг гарнизон сделал бы вылазку. И что Баха ад-Дин не вложил в уста Ричарда, лежало прямо на поверхности: на подобном удалении главнокомандующий уже не мог бы осуществлять руководство отдельными подразделениями, а отправившийся на водопой французский контингент мог бы уже и не вернуться. И измену уже невозможно было бы доказать. Никто не смог бы усомниться, что французы были отрезаны от основных сил неприятелем, который не позволил им воссоединиться, и поэтому им пришлось пробиваться к побережью. Но тогда Ричард с осаждавшими оказался бы в такой ловушке, которой всегда опасался. И в какой мере соображение, что без насчитывавшей примерно 700 рыцарей французской армии он не чувствовал себя в безопасности, могло определять стратегическое направление крестового похода, остается неизвестным. В любом случае, аргументом против осады Иерусалима всегда оставалась недостаточная численность армии. И дело не в том, что некоторые источники пытаются навязать нам свое мнение, а скорее в том, что в описанной атмосфере ненависти, рассуждения, мотивированные осторожностью, были вполне естественны, и здесь открывались широчайшие просторы для спекуляций. Один французский историк крестовых походов, удостоенный премии Груссэ, сильно укорял Ричарда за его стратегию промедления в отношении Иерусалима, поэтому не следует удивляться, что масштабам внутренних разногласий не было уделено должного внимания.

Дипломатия крестового похода

Попытаемся теперь отфильтровать самое существенное из интенсивнейших шестимесячных переговоров между Ричардом и Салах ад-Дином. В период между 3 сентября и 15 ноября Ричард берет инициативу в свои руки и выступает с предложениями мирного урегулирования, из которых самым умеренным было выдвинутое 11 сентября требование уступки прибрежных городов. Салах ад-Дин принял его предложение в качестве основы для дальнейшего обмена мнениями и назначил своим полномочным представителем на мирных переговорах аль-Адила. Но 17 октября он получает от английского короля послание, в котором тот, как это было во время осады Акки, вновь требует всю страну, «включая земли за рекой Иордан». Еще со времен Акки сохранился фантастический рассказ Говдена на эту тему: Салах ад-Дин якобы на определенных условиях уже был готов уступить крестоносцам Святую Землю, за исключением трансиорданского Карака и (или) Шаубаха. Об осенних переговорах Амбруаз знает лишь то, что Ричард потребовал всю Сирию и «вавилонскую дань». Последнее относится к плате, которую взимало королевство Иерусалимское в конце правления династии Фатимидов. Согласно Амбруазу, переговоры тогда не увенчались успехом (за исключением вопроса об Аскалоне), поскольку Салах ад-Дин не пожелал уступить «Крак Монреальский» (Шаубак), что и понятно, так как это укрепление, расположенное на северном берегу Акабского залива, позволяло контролировать путь паломников в Мекку и Медину. С другой стороны, Трансиордания имела огромное значение для обороны Иерусалимского королевства. В обеих версиях Эракла Ричард также требует все королевство, причем речь идет даже о возврате к границам, существовавшим до завоеваний Нур ад-Дина в Антиохии во время второго крестового похода, что совпадает с данными, содержащимися в Gesta Говдена и относящимися ко времени осады Акки. Данные сообщения отражают уровень осведомленности христианской армии о целях переговоров. Главное требование Ричарда подтверждает и Баха ад-Дин, указывая на то, что тот пытался отодвинуть границу за реку Иордан.

Как уже отмечалось, ввиду запланированного на следующее лето египетского похода осенью 1191 года у Ричарда имелось достаточно свободного времени, чтобы испытать Салах ад-Дина на прочность. Конечно, держаться за типичное требование возврата всей страны бесконечно долго он не мог, но должен был в конце концов предложить что-нибудь такое, что позволило бы ему составить конкуренцию Конраду в качестве партнера по переговорам. И ему это удается. Да еще и как!

20 октября аль-Адил лично инструктирует Баха ад-Дина о последних предложениях Ричарда в рамках мирного урегулирования, которые тот должен передать Салах ад-Дину: аль-Адилу предлагалась в жены сестра Ричарда, Иоанна, и супруги могли обосноваться в Иерусалиме. Ричард при этом передает Иоанне прибрежные города Акку, Яффу и Аскалон с прилегающими землями, Салах ад-Дин отдает брату остальную часть страны и возводит его в короли, при этом аль-Адил сохраняет за собой все свои прежние владения (в сирийско-курдском регионе).

Святой крест возвращается к христианам, деревни отходят к тамплиерам и иоаннитам, крепости — к королевской чете, и после обмена пленными Ричард возвращается в Европу. Как сообщает Баха ад-Дин, аль-Адил нашел это предложение вполне приемлемым, а почему бы и нет? Салах ад-Дин сразу же принял этот проект, но, как предполагал Баха ад-Дин, сделал так лишь потому, что воспринял это не более как шутку английского короля, что-то вроде тактического маневра, решив отразить его таким же тактическим согласием в целом. И действительно, уже через три дня Ричард предпринял отступление на дипломатическом фронте. Он заявил, что принцесса гневно отклонила предложение о браке с мусульманином. Вот если бы аль-Адил пожелал креститься, препятствия к браку были бы устранены. Это было воспринято как намек на возможность дальнейших переговоров. Затем состоялась подчеркнуто дружественная встреча Ричарда с аль-Адилом в Язуре, за которой последовали уже упоминавшиеся обоюдные визиты, сопровождаемые пирами. Эти репетиции «торжеств по поводу породнения» с недоумением воспринимались в христианском лагере даже самыми стойкими приверженцами Ричарда, потому что никто не мог понять, что же происходит на самом деле. Об этом можно судить не только по Амбруазу и Itinerarium, доказательство тому — странное молчание об этом брачном проекте многих негативно относившихся к Ричарду источников. Единственным христианским источником, сообщающим о нем, являются близкие к пра-Эрнулю версии Эракла, но они связывает его с переходом аль-Адила в христианство. О подобном переходе, разумеется, не могло быть никаких переговоров, и если Ричард и привязал этот вопрос к своему предложению, все же в первоначальном его варианте он отсутствовал. И в дальнейшем этот вопрос больше не обсуждался, но речь шла исключительно о процедуре смешанно-конфессионного брака, в чем и заключалась особенность этого предложения. На том пиру Ричард вновь обратился с просьбой к аль-Адилу устроить ему встречу с султаном, однако тому она вновь показалась излишней. По утверждению Баха ад-Дина, Салах ад-Дин якобы вовсе не желал мира, и даже делал все возможное, чтобы сорвать переговоры.

После того, как в лагере Салах ад-Дина замечают посланника Конрада, Райнальда Сидонского, тем же вечером у мусульман появляется и посол Ричарда, Гомфрид Торонский.

«Всегда, как только король Англии узнавал, что посол маркиза находится у султана, он тут же посылал к нему своего посла, чтобы засвидетельствовать тому свое глубокое почтение и возобновлял мирные переговоры», — констатирует Имад ад-Дин, а Баха ад-Дин рассказывает, что правитель Сидона иногда выезжал в обществе аль-Адила на высокий холм, чтобы обозреть позиции франков. Если верить ему, вскоре Ричард направил к султану еще одно посольство, так как опасался, что Салах ад-Дин пойдет на союз с Конрадом. И опасения не были напрасными. 11 ноября Салах ад-Дин представил предложения обоих христианских конкурентов совету эмиров, на котором предстояло решить, с кем заключать договор. Благодаря этому истории становятся известны подробности предложения Ричарда, которое предусматривало два варианта раздела страны: христианам должны были достаться определенные деревни (конкретно указанные), мусульмане получали всю горную местность, либо предлагалось разделить каждую деревню на два сектора, передав в распоряжение представителей различных вероисповеданий равную долю имущества. Совет эмиров высказался за предложение Ричарда и отклонил вариант Конрада. Тут бы ему и претворить в жизнь свое брачное предложение, да вот незадача: «Весь христианский мир меня осуждает, — хотя у нас не имеется ни малейших указаний на то, что об этом вообще было кому-либо известно, — за то, что моя сестра выходит замуж за мусульманина, не получив согласия папы». И Ричард объявляет о своем желании направить в Рим посольство, которое должно было бы принести ему ответ через шесть месяцев. На случай отказа в качестве запасного варианта он предложил свою племянницу Элеонору Бретонскую, поясняя, что для девушки, в отличие от вдовы Иоанны, ему не потребуется просить позволения у папы. Двойная игра Ричарда очевидна: в сознании христиан его официальным кандидатом на иерусалимский трон в ту пору все еще оставался Гвидо Лузинъян. 26 октября 1191 года тот в качестве короля и в соответствии с «рrесе et voluntate»[104] Ричарда подтверждает в Акке генуэзцам их права. За неделю до этого Ричард его дезавуирует перед врагом как своего кандидата и заменяет на аль-Адила. И действительно, присутствие в Риме в марте 1192 года посланника Ричарда, Андрэ Шовнинского, подтверждается документально, хотя нет никаких доказательств того, что он прибыл именно с этой миссией. План был рассчитан на то, чтобы выиграть время: через полгода снова начинался военный сезон, и тогда стало бы ясно, насколько реален египетский поход. В случае отказа папы можно было бы еще оттянуть время, ведь даже если новую невесту и не надо было спрашивать о ее согласии, ее все же еще необходимо было привезти. Что же крылось за сопротивлением Иоанны? Отказалась ли она от брака, или дело было только за согласием папы, или просто одну отговорку заменили другой? Но мусульманская сторона настаивала на первоначальной договоренности, а именно, на браке с сестрой Ричарда, либо она вообще отказывалась от брака. В результате привлечения папы переговоры были на время отложены, и дело приобретало выгодный для Салах ад-Дина оборот. Его брат, аль-Адил, главное заинтересованное лицо, должно быть, почувствовал себя обиженным и для подобных контактов с Ричардом следующей весной уже не находил времени, хотя отношения с ним и поддерживал. Об этом брачном проекте мы больше не услышим.

Поведение Ричарда в этой ситуации позволяет лучше понять характеристику, которую ему дает Ибн аль-Атир: «Этот князь крайне непостоянен: договоры он заключает лишь затем, чтобы их нарушать, договаривается о чем-то с тем, чтобы самому же все разрушить, дает слово, чтобы тут же взять его назад, просит о соблюдении тайны и сам же се разглашает». О завершающем этапе переговоров Баха ад-Дин сообщает: «На пути к своей цели он то шел на уступки, то прибегал к диктату, и, прекрасно осознавая необходимость возвращения домой, ни за что не хотел менять свою прежнюю позицию на переговорах. Один Бог мог уберечь мусульман от его коварства; никогда судьба не посылала нам такого хитрого и дерзкого врага, как он». Об этом «коварстве» Ричарда мы еще столько услышим в будущем. Вновь и вновь он будет представать пред нами истинным сыном своего отца, унаследовавшим все те уловки и трюки, которые Генрих II мастерски использовал как по отношению к друзьям, так и к врагам. Но, в отличие от отца, сын не применял их против кого попало. Салах ад-Дин, сам искуснейший политик, был его врагом.

Означает ли это, что брачное предложение Ричарда было заведомо несерьезным? Во всяком случае, неразумно считать что-либо невозможным лишь потому, что оно не вписывается в сложившиеся у нас представления об этой эпохе, от которой нас отделяет 800 лет. И то, что Салах ад-Дин воспринял это предложение как шутку, еще ничего решительно не доказывает, и даже тот факт, что этот мотив вошел в арабский сказочный роман, еще не свидетельствует о безнадежном романтизме всей этой затеи. Главное действующее лицо, Иоанна якобы не нашла ничего романтического в предложении своего брата и гневно отреагировала на его политический прагматизм. Не следует забывать, что в мировой практике брак всегда представлял собой обычное средство достижения мирного сосуществования с врагом, которого не могут победить. Разве не мог Ричард полагать, что у Святой Земли, находящейся в постоянной зависимости от внешних сил и во враждебном окружении, еще на долгие времена не было никаких шансов на выживание, если не привлечь в нее мусульманские интересы? Был ли Ричард первым крестоносцем, понявшим, что крестовые походы себя уже полностью изжили и что конфронтация могла привести только к поражению? К подобным выводам легко прийти, если не знать о египетских планах, но даже с учетом возможной военной альтернативы подобный взгляд на вещи вовсе не исключается. Ричард вполне мог обнаружить, что лучше примириться и связать обязательствами могущественного врага, — нежели его раздражать, — если страна оставалась столь же явно слаба, как и в прошлом, либо действовать совершенно в ином направлении, чем доныне, чтобы обеспечить безопасность королевства военным путем: надо было попытаться сломить мощь врага в его собственном доме.

Учитывая тогдашнее положение Святой Земли и ее перспективы на будущее, о чем нам судить легче, чем Ричарду, нельзя сказать, что поиск решения путем женитьбы и заключения союза был совершенно бредовой идеей. Другой вопрос, готов ли был Запад принять конструкцию смешанно-конфессионального государства под мусульманским руководством, даже если допустить, что на это был готов мусульманский мир. Довольно часто пришельцы и крестоносцы создавали угрозу издавна практикуемому местными жителями прагматизму и провоцировали конфронтацию, не будучи в состоянии защитить страну. Защиту мог бы обеспечить мусульманский правитель, и даже против агрессии фанатиков-крестоносцев: его христианские подданные были бы благодарны этому правителю за свой широко автономный статус, и в этом для них заключалась бы гарантия их прав собственности и права на власть. Мысль о джихаде, то есть о священной войне, могла возникнуть у подобного правителя только в том случае, если бы он решил уступить свою власть исламской центральной власти. Под его владычеством Иерусалимское королевство значительно отдалилось бы от Европы и сильно изменилось, поскольку не было бы больше чисто христианским государством, но все же христианство в нем занимало бы должное место, и такое государство существовало бы независимо от ненадежной и погрязшей в раздорах Европы. Разумеется, мы далеки от утверждений, что именно таков был ход мыслей Ричарда, но фанатичным крестоносцем Ричард тоже не был. И мог ли он себе представить мусульманина на иерусалимском троне, судить об этом мы не можем. В любом случае мусульманский характер государства еще должен был бы закрепиться, поскольку вероисповедания членов королевской четы все еще были различны — аль-Адил мог получить свое наследство только как мусульманин, а не как христианин. Это, должно быть, и вызывало наибольшие подозрения у христиан и больше всего привлекало мусульман в этом проекте — третьего было не дано. Во всяком случае, представление о религиозно индифферентном государстве было бы настоящим анахронизмом.

Предложенный Ричардом брачный проект не имел прецедентов: хотя в прошлом были известны брачные предложения, с которыми Салах ад-Дин и Кылыч Арслан обращались к Барбароссе. Источники, однако, лишают эти предложения всего их заряда, связывая домогательства руки дочери императора с готовностью принять христианство, что, естественно, абсурдно. Мысль о возможности брака представителей различных вероисповеданий превосходила силу воображения хронистов, даже таких как компиляторы Эракла, хотя с точки зрения церкви в этом не было ничего невозможного. Правда, поэтам она оказалась совершенно по силам. Широко известна концепция «благородных язычников» Вольфрама Эшенбахского, своеобразно воплотившаяся в образе Файферица, сводного брата Парцифаля. Гораздо менее известно, что отец этого персонажа, Гахмурет, в определенном смысле является зеркальным отражением Ричарда. От внимания современников не могло укрыться то, на кого намекал автор, повествуя об анжуйском герое, который совершал подвиги на Востоке и легко находил общий язык с язычниками, к тому же, будучи обручен с француженкой Амфлизой, женился затем на испанке. Поэт преображает героя в носителя идей средневекового гуманизма. Но нас интересует не поэтическое достоинство его творений, а то, какой отклик автор рассчитывал вызвать у своих читателей и, как показало широкое распространение произведения, очевидно нашел. Если через несколько лет после третьего крестового похода высшие слои германского общества уже были готовы к восприятию идеи о равноценности культур, то не столь трудно предположить, что и в Святой Земле во время третьего крестового похода правящие слои могли смириться с идеей заключения брака с врагом, гарантировавшим им выживание.

Признаки открытости во взглядах на культуру стали появляться еще задолго до этого: достаточно вспомнить крупного восточносредиземноморского историка и воспитателя Бодуэна IV — Вильгельма Тирского, владевшего арабским языком и написавшего труд по арабской истории. Во Франции еще в середине XII века кроме соперничавших между собой Бернхарда Клервоского и Пьера Достопочтенного жил настоятель Клюни, который стал инициатором перевода Корана и призывал снарядить мирную миссию к язычникам. Все это свидетельствует о том, что выдвинутая Ричардом идея брака имела почву, хотя и узко отмеренную, но с глубокими духовными корнями. И даже если его предложение было сделано без серьезных намерений, показательно тем не менее само направление мышления, поскольку всегда существуют мысли, которые даже в качестве шутки не каждому могут прийти в голову.

Усомниться в серьезности намерений Ричарда, — теперь уже с учетом обрисованного выше политико-культурного фона, — заставляет не столько содержание предложения, сколько сама манера ведения переговоров. Препятствия на пути его реализации были известны заранее. Папа в качестве препятствия браку с сестрой Ричарда, попытки заменить ее племянницей Ричарда, откладывание всего дела на полгода — все это выглядит как тактика проволочек. Но из-за дефицита информации придется оставить этот проект во всей его сверкающей многогранности. И, тем не менее, его показательность не умаляется. Помимо использования вместо религиозного, конъюнктурно-прагматического подхода, бросается в глаза и попытка утвердить династические принципы наследования. Ричард всецело был поглощен мыслями посадить на иерусалимский трон члена своей семьи. Не выступал ли Гвидо все это время лишь в роли прикрытия?

Несомненно, брачный проект оказался весьма неординарным средством реагирования на актуальные проблемы, и функции его были двоякого рода. С одной стороны, он должен был произвести эффект разорвавшейся бомбы в семье Салах ад-Дина, с другой стороны, он был направлен на срыв намерений Конрада. В этой связи весьма убедительно звучат замечания сирийского историка XIII века: «Предложение Ричарда вызвало раскол в стане врага. Брат Салах ад-Дина, которого прочили в его наследники, был, как, впрочем, и другие члены семьи, заинтересован в укреплении своих позиций. Сильного раскола, правда, не произошло, поскольку Салах ад-Дин вскоре понял, что и сам сможет дать своему честолюбивому брату то, что предлагал ему его противник, но определенное действие предложение Ричарда все же возымело. Уже то, что на определенном этапе ведения переговоров аль-Адил и его партия возлагали свои надежды на Ричарда, было весьма ценным достижением. Но особое значение брачное предложение Ричарда приобретало потому, что срывало планы Салах ад-Дина получить максимальную выгоду из конфликта между Ричардом и Конрадом. Мы слышали, Салах ад-Дин хотел заключить мирный договор не с Ричардом, а с Конрадом. Тем самым он стремился спровоцировать открытый военный конфликт между двумя христианскими врагами. Чего лучшего он мог пожелать себе, как не связать силы Ричарда в обороне от Конрада прибрежных городов. Но своим предложением — отдать всю страну мусульманину аль-Адилу и незамедлительно заключить мир — Ричард как бы обошел Конрада на повороте, да настолько эффектно, что совет эмиров, — вопреки воле и интересам Салах ад-Дина, что лично для него могло служить предостережением об ослаблении центральной власти, — высказался за заключение мира с Ричардом. Таким образом, напрасными оказались усилия Конрада, стремившегося нанести Ричарду сначала политическое, а затем и военное поражение. Тому же необходимо было использовать свободу действий, чтобы в относительной безопасности готовиться к неизбежному наступлению в глубь страны. Если бы он начал готовить его раньше и не прибег к столь эффектному предложению, то он бы способствовал политическому сближению Конрада с Салах ад-Дином.

Параллельным курсом:

Конрад Монферратский

Выдающиеся политические и военные способности Конрада общепризнанны. Арабские источники приписывают ему исключительную храбрость, ум, энергию. Вместе с тем он представляется им воплощением зла, дьяволом, князем обмана и преступником, чье низвержение в ад с таким наслаждением изображал Имад ад-Дин. Но для щедрого на похвалы автора он еще и «simulator et dissimullator in jmnire»[105], к тому же красноречивый полиглот. Таким образом, он определенно был опасным врагом. Лучшего знатока по вопросам его переговоров с Салах ад-Дином, чем Амбруаз, нам, кажется, не найти. Незадолго до того, как в апреле 1192 года он сообщает об убийстве Конрада, Амбруаз утверждал, что тот заслужил свою судьбу, поскольку уже давно вел с Салах ад-Дином переговоры о заключении сепаратного мира, и только выступление в качестве партнера по переговорам с Ричардом Сафадина, то есть аль-Адила, расстроило его планы. Можно еще вспомнить Стефана Торнхэмского, который, находясь в качестве посланника Ричарда в Иерусалиме, видел там делегатов Конрада — Балиана Ибелинского и Райнальда Сидонского, тех, которые должны были заключить этот грязный и позорный мир.

Амбруаз знал, что Конраду среди прочего должны были быть переданы Сидон и Бейрут, это соответствовало положению вещей на прошедшую осень. С этого требования и начал маркиз в конце сентября — начале октября 1191 года свои переговоры. При этом речь шла о тех же еще не завоеванных городах, которыми его наделили короли при заключении компромисса с Гвидо 28 июля 1191 года. Различие заключалось лишь в том, что в ту пору он получил только право притязания на то, что еще предстояло сначала завоевать, тогда как Салах ад-Дин мог отдать ему их сразу же. И ради немедленного приобретения «частного владения царствующего дома» и королевского титула принял он на себя позорное звание предателя, заявив, что готов открыто порвать с «франками», и, осадив Акку, завоевать ее себе в том случае, если султан предварительно ратифицирует все прочие условия. Это обещанное нападение на Акку почему-то не нашло должной оценки в литературе. Нежелание Ричарда путем осады Иерусалима связать свои силы на другом конце страны, должно быть, сильно раздражало Конрада. Условия мира, на которые первоначально был готов пойти Салах ад-Дин, были не бог весть какими, но это было лучшее, на что он мог рассчитывать; его позиции на переговорах все ухудшались, впрочем, и для Ричарда они не становились лучше. То, что Конрад никогда не скрывал своей враждебности к Ричарду, наверняка существенно умаляло его значение в качестве союзника. Ясно, что Салах ад-Дин не был готов столь же высоко оценить уже свершившийся разрыв с Ричардом, как, например, совершенно неожиданную смену фронта союзником. 3 октября, как мы узнаем, Конрад освобождает в Тире и Акке пленных мусульман — речь идет об уцелевших после резни знатных особах, — и это заставляет нас вспомнить о его попытках в августе 1191 года заполучить в свое распоряжение французскую часть заложников. К началу ноября 1191 года, как утверждает Баха ад-Дин, встречи с посланцами Конрада уже стали «многочисленными», и в то время, когда отношения аль-Адила и Ричарда достигли своей верхней точки, а Салах ад-Дин отстаивал на совете эмиров договор с Конрадом, ему удалось несколько сдержать аппетиты своего протеже: теперь речь идет скорее о передаче Сидона, из чего можно заключить, что Салах ад-Дин больше не был готов отказываться от Бейрута. Коща же 20 марта 1192 года после зимнего перерыва Ричард возобновляет переговоры с Салах ад-Дином, мы вновь слышим о его контактах с Конрадом. Правда, за военное выступление против Ричарда теперь он мог получить значительно меньшую награду. За ним остались бы только те города, которые он сумел бы отобрать у Ричарда, при этом он обязан был отдать султану все цитадели с хранящимся там имуществом и пленных мусульман; о приобретении без боя Сидона уже совершенно не могло быть и речи, к Салах ад-Дину отходило также все, что ему вновь удалось бы завоевать. Таким образом, Ричарду навязывалась необходимость войны на два фронта. Другая особенность ситуации состояла в том, что, двигаясь с севера, Конрад не смог бы продвинуться вдоль побережья настолько далеко на юг, чтобы захватить хотя бы все те места, которые уже были у христиан благодаря Ричарду, если бы Салах ад-Дин одновременно пошел с юга. А султан хотел, чтобы первым актом их совместных с Конрадом действий стало нападение последнего на Акку, при этом предполагалось, что Ричард поспешит туда, а это позволит вновь овладеть прибрежными городами. Возможность победы Ричарда в этих соглашениях вовсе не предусматривалась, только его полная капитуляция; если бы он все же попытался договориться с Конрадом, последний присоединился бы к выторгованным между Ричардом и Салах ад-Дином условиям мира, разумеется, за исключением Аскалона и всех расположенных южнее территорий. К этому времени Ричард восстанавливал Аскалон и был полон решимости его удерживать, так как отсюда он мог еще напасть на Газу и ад-Дарум, от чего Конрад уже давно отказался. Таким образом, Конрад был готов пожертвовать всеми преимуществами, которые он мог бы извлечь из своего возможного звездного часа, лишь бы Ричард признал его и поставил бы ему на службу свои силы, — даже довести дело до того, что результат объединения христианских сил выглядел бы менее привлекательным, чем последствия раскола. Салах ад-Дин показал себя искусным политиком: расчет делался на то, чтобы, оставив в силу необходимости Аскалон Ричарду, вернуть его с помощью Конрада. Именно настроенные благосклонно к Конраду французские и германские источники впоследствии обвиняли Ричарда в измене за то, что ему в конце концов пришлось сдать Аскалон. Редко столь идеальные требования так явно сводились к чисто эгоистичной сущности: партия Конрада устранила Гвидо Лузиньяна и Гомфрида Торонского, чтобы расчистить путь для «сильного» короля Конрада, и это, стало быть, ради территориальных владений, которые можно было бы приобрести только при содействии Ричарда и которые не мог бы обеспечить ни один из них.

Если Ричард знал о состоянии дел, он мог догадываться, что Конрад теперь стремится так или иначе завершить его крестовый поход. После заключения договора оба его врага объединенными силами изгнали бы его из страны, и если бы, полностью капитулируя, Ричард признал Конрада королем, его бы вежливо отослали домой: спроса на дальнейшие завоевания больше не было, — они были совершенно бессмысленны, поскольку Конрад уже заранее от них отказался. И это при намечавшемся на лето походе на Египет.

16 апреля Ричард делает неожиданный шаг — он признает Конрада правителем. А 28 апреля тот уже был мертв. Даже без злокозненной помощи французов это совпадение должно было бросить тень подозрения на Ричарда, и, учитывая описанную выше ситуацию, едва ли можно было найти более очевидные мотивы. Но послушаем еще раз Баха ад-Дина:21 апреля к Салах ад-Дину является Юсуф, посланник Конрада и сообщает ему, что его господин уже почти договорился с Ричардом, и если соглашение будет достигнуто, французы вернутся домой. Так что, если Салах ад-Дин будет и дальше затягивать заключение договора, все их прежние договоренности теряют силу. Непонятно только, зачем в подобной ситуации Конраду было еще думать о заключении договора с Салах ад-Дином, но это дает основания утверждать, что такого договора еще явно не существовало. Естественно, Салах ад-Дин поражен известием и дает понять о своем согласии — нам, правда, неизвестно, с чем, — но отсутствуют какие-либо указания на то, что Конрад предъявил ему более высокие требования. Самое правдоподобное объяснение, и не только с точки зрения Салах ад-Дина, следующее: если до этого момента не было никакого договора, то его вообще больше не могло быть — столь, казалось бы, выгодная сделка сорвалась. Своим неожиданным поворотом на 180 градусов Ричард в последнюю минуту расстроил планы Салах ад-Дина и своей инициативой вновь открыл перспективы и дал шанс крестовому походу. Будущие завоевания вновь приобретали смысл — они не были заранее преданы и проданы. Если исходить из того, что своим маневром Ричард желал предупредить угрожающе близкое заключение договора между Салах ад-Дином и Конрадом, следует признать, что он не только был хорошо информирован, но трудно не поддаться искушению усмотреть в этом оправдывающий его момент. Надо полагать Ричарду, если бы он был заказчиком убийства Конрада, в конце концов, было все равно, успел бы Конрад заключить договор с Салах ад-Дином или нет. Только если бы тот остался жив, никак нельзя было бы предотвратить фатальные последствия сделки, ведь даже если бы Конрад и захотел после отъезда Ричарда отказаться от достигнутой договоренности уступить Аскалон, то цена за это оказалась бы непомерно высокой. Это означало бы новую войну с Салах ад-Дином — уже после завершения крестового похода. Подобная аргументация, однако, не учитывала бы того, что договор этот имел бы правовые последствия не только в будущем, но и мог привести к войне непосредственно после его заключения. Следовательно, как потенциальный заказчик убийства, Ричард мог все еще этого опасаться, даже если его и не волновали бы правовые последствия, равно как и усиление подозрений на его счет в том случае, если бы Конрад умер после начала новой войны.

Какой остроты достигла ситуация весной 1192 года, можно судить по событиям в Акке. Кульминацией открытого разрыва с Ричардом, о чем мы слышим от Баха ад-Дина еще осенью 1191 года, должно было стать нападение на Акку, но гражданскую войну Конрад хотел развязать только после ратификации Салах ад-Дином договора. Между тем, Салах ад-Дин, должно быть, решил сделать нападение на Акку предварительным условием соглашения с Конрадом. Но в апреле 1192 года он мог обнаружить, что, плетя слишком тонкую интригу с тем, чтобы добиться от Конрада еще больших уступок, он упустил наиболее благоприятный момент для торга. Возможно, из-за своего великодушия он не добился падения Конрада еще в начале осени 1191 года. Во всяком случае, с тех пор Ричард был готов ко всему в Акке, и в феврале 1192 года ему удалось в последний момент подавить там очаг смуты. Теперь самое время обратиться к событиям в Акке, о которых нам повествуют английские летописцы. Но истинное значение происшедшего там раскрывается лишь, если рассматривать его в тесной связи с дипломатической активностью Конрада, о которой сообщает Баха ад-Дин. Тогда становится ясно, что речь идет не об изолированном событии, но, скорее, о согласованном между Конрадом и Салах ад-Дином первом шаге по совместному пути, о своеобразном стимулировании Салах ад-Дина к заключению договора. Союз этот, таким образом, не представлял в тот момент для Ричарда теоретической угрозы, поскольку уже понимался как заключенный, и исходя из этих предпосылок он и изменяет так резко свой политический курс.

И когда мы теперь слышим, что Конрад должен был напасть на Акку, что генуэзцы хотели открыть ему городские ворота и что Ричард выжил французов из города, то сразу же вспоминаем сообщение Говдена о том, что Акка была разделена между королями и, более того, что Филипп передал свою часть маркграфу. Но теперь мы видим, что Конрад не только не имел доступа в город, но и что в начале весны 1192 года там вовсе не было французской военной администрации. Таким образом, «передача» Конраду состоялась, видимо, только на словах, причем тот же автор сообщает, что заложники были переданы под охрану Конрада, — ему и никому другому, — и если Филипп, как бы невероятно это ни звучало, половину Акки все таки «передал», то передача эта так и осталась всего лишь формальным актом, так как фактической передаче сумел воспрепятствовать Ричард. Но и это еще не все: французы, должно быть, в какой-то момент были вытеснены из военной комендатуры города, поскольку после падения Акки раздел между королями, несомненно, включал в себя и командную власть. Но прав ли в этом случае такой автор, как Ансберт, упрекавший Ричарда в заносчивости на том основании, что после падения Акки тот якобы потребовал единоличной власти над завоеванным городом? То, что, как мы увидели, во время присутствия Филиппа было невозможным, сбылось после его отъезда.

В первой половине октября 1191 года Ричард отправляется по различным делам из Яффы в Акку. Он вел за собой отставших от войска, а также, по сообщению Баха ад-Дина, прихватил все, что ему принадлежало в городе. От Амбруаза мы узнаем, что Ричард еще взял с собой в армию Иоанну и Беренгарию. Это наводит на мысль о том, что он больше не считал город безопасным местом, и, так как в то время он, вероятно, узнал о контактах Конрада с Салах ад-Дином, эти меры предосторожности вполне понятны. Самое позднее с этого момента гарнизон, впрочем, очень слабый, — как узнал Баха ад-Дин от бежавших пленных — находится, как нам представляется, исключительно под командованием англичан. Но еще и после выхода армии из Акки 21 августа Говден сообщает нам, кому Ричард передал власть в городе, об участии в командовании французов ничего при этом не говорится. Уже в это время, то есть через три недели после отъезда Филиппа, французское командование по финансовым причинам оказалось в положении, позволившем Ричарду исключить его из военной администрации Акки. Утверждения французских и профранцузских источников о том, что перед отъездом Филипп якобы оставил приличную сумму, следует рассматривать как нелепую басню, равно как и заявления английских источников о том, что щедрость Ричарда простиралась на всех, в том числе и на французов. На самом деле, это могло касаться только отдельных, присоединившихся к нему французских дворян и рядовых солдат, но не верховного французского командования. Герцог Бургундский одобрил казнь заложников, но неполученный за них выкуп существенно сказался на полевой казне французов. Еще летом 1191 года Гуго Бургундский, как сообщает Амбруаз, обратился к Ричарду за займом, в обеспечение которого он якобы должен был выставить тех заложников из французской доли, которых пощадили. Речь шла о 5000 марок серебром. Говден сообщает, что в феврале 1192 года Ричард потребовал у герцога возвратить 1500 фунтов, что соответствовало 2250 серебряным маркам. Поскольку герцог не мог заплатить, то должен был отдать в залог Каракуша, бывшего коменданта Акки. Случайно Баха ад-Дин сообщает нам сумму выкупа, полученного в конце крестового похода Ричардом за освобождение Каракуша — 80000 динаров, а его коллегу, аль-Мацггуба, по утверждению Имад ад-Дина, освободили за 50000 динаров. Эти суммы разительно несоразмерны со скромной величиной займа, но, в конце концов, Амбруаза нельзя признать авторитетом в денежных делах, а Говден информацию о событиях 1192 года получал уже не из первых рук.

Но все-таки сведения об этом займе весьма показательны: они согласуются с тем, что писал Ричард 1 октября 1191 года аббату Клерво — французы, дескать, уже поистратились, — и с недружелюбным замечанием Девиза об их весьма скромной экипировке, а также с участливым замечанием Амбруаза об ужасающей бедности французского рыцарства, принимавшего участие в восстановлении Аскалона и напрасно обращавшегося к герцогу Бургундскому с требованием выплатить причитавшееся им жалование. О численности французского рыцарского контингента мы достаточно хорошо информированы. Нам известно не только о тех 650 «milites»[106] и вдвое большем количестве пехотинцев, для перевозки которых в Святую Землю Филипп в свое время зафрахтовал генуэзские корабли; французские источники довольно единодушно твердят также о 500 рыцарях, которые остались в Палестине после отъезда Филиппа — и у Говдена можно встретить упоминание об отряде из 100 рыцарей, который Филипп, подобно Ричарду, перед своим отъездом передал в распоряжение князя Антиохского. Говоря о 700 французских рыцарях, Амбруаз, по всей видимости, весьма близок к истине. Благодаря Говдену, по антиохскому контингенту мы обладаем достоверными данными о размере жалования во времена его пребывания в Аккс. 100 рыцарям и 500 «servientes»[107] на полгода Ричард выдал 4000 марок. Это составляет на одного рыцаря вместе с пятью servientes по 3 шиллинга в день. Поскольку по записям в нормандских платежных ведомостях за 1195 год дневное жалование рыцаря составляло от 3 до 4 шиллингов, выдавая три шиллинга, Ричард добавлял еще половину этой суммы в качестве подарка — на 1198 год Говден сообщает о трехшиллинговом дневном жаловании рыцаря, а в Англии в 1180 году рыцарь обходился в 8, а пехотинец в 1 пфенниг; с учетом этого соотношения во время крестового похода мы выходим на такую цифру, которая подтверждает сообщения Говдена. Это означает, что названной Амбруазом и Говденом суммой займа можно было бы профинансировать лишь часть жалования французов. Добыча вновь появится только после нападения на караван в июне 1192 года, так что жить приходилось на то, что оставил Филипп и на остатки от аккской добычи. А этого едва-едва хватало. Естественно, Ричард вовсе не был обязан финансировать своего союзника-интригана, и он, очевидно, и не стремился сделать больше, чем поддерживать его на плаву. Чего он хотел этим добиться, не вызывает сомнений — переманить на свою сторону как можно больше дворян; и после шестинедельного пребывания в Аскалоне Ричард, по утверждению Амбруаза, соблазнил многих высоким жалованием — так что в распоряжении французских военачальников, герцога Бургундского и епископа Бовэского для проведения политики обструктивизма остались поредевшие ряды их воинства. Расчет, однако, не оправдал себя: французскому контингенту удалось сохранить завидную сплоченность рядов. Не подлежит сомнению, что Ричард купил бы французское руководство, если бы ему представилась такая возможность. Но политическая нетерпимость его с самого начала превратилась в навязчивую идею. Раскольническая политика Филиппа и пляшущих под его дудку герцога Бургундского и епископа Бовэского позволяют исключить, что Ричард мог бы своей финансовой предупредительностью улучшить отношения с французами. Вначале его финансовые отношения с Филиппом не отличались даже особой сдержанностью. Но решимость Филиппа использовать любой подходящий момент для возвышения династии Капетингов невозможно было сдержать никакими денежными подачками. И Ричард был не настолько глуп, чтобы продолжать финансировать подобную политику.

В феврале 1192 года герцог Бургундский вновь обращается к Ричарду за ссудой и встречает категорический отказ. Вспыхивает ссора, после чего герцог покидает армию и отправляется в Акку. После этого следует целая цепочка совпадений. В самом ли деле случайно он попадает туда именно в тот момент, когда происходят столкновения между пизанцами и генуэзцами, которые хотели впустить Конрада в город? Галеры Конрада стоят у самого города, но из квартала генуэзцев нет прямого выхода к морю, и пизанцы обстреливают корабли, ловят за городом Гуго Бургундского, убивают под ним лошадь, и, в конце концов, не позволяют ему войти в город. Была ли просьба Гуго о деньгах лишь поводом для размолвки, позволившей ему покинуть лагерь Ричарда? От стен Акки он отправляется дальше, в Тир. Но в момент вспышки борьбы за Акку Ричард также выступает на север. Его партнером по возобновленным переговорам с Салах ад-Дином становится в то время Абу Бакр из свиты аль-Адила, который представлял партию, отдававшую предпочтение заключению мира с Ричардом, а не с Конрадом. Получил ли он сигнал оттуда или у него были иные источники информации? Призыв пизанцев о помощи, во всяком случае, настиг Ричарда, когда он уже находился в Кесарии, так что до Акки оставалось рукой подать В город Ричард вошел ночью, и когда Конрад узнал о его прибытии, то тут же развернул галеры назад. Официально Ричард направлялся в Казаль-Имбер для встречи с Конрадом. И сейчас он вновь приглашал его для беседы. В прошлом он неоднократно призывал Конрада вернуться в армию и сражаться за обещанную ему часть королевства. И на этот раз Ричард шел ему навстречу почти до ворот Тира. Но эта демонстрация доброй воли могла показаться Конраду простой военной хитростью, направленной на то, чтобы заманить его в ловушку к северу от Акки. Потребности в беседе он явно не испытывал, и встреча прошла совершенно безрезультатно, может быть, еще и потому, что Ричард и не собирался предлагать ему ничего особенного: корону он ему наверняка не предложил. После встречи он заморозил часть местных доходов, получаемых Конрадом, тем самым повернув от официального курса снисхождения и увещеваний к открытому противостоянию. Теперь меньше всего можно было ожидать, что вскоре после этого он выступит в его поддержку. Восстановив порядок в Акке, Ричард счел нужным оставаться там целых шесть недель.

Когда в страстную неделю он вернулся в Аскалон к армии, то узнал, что французы решили с ним распрощаться, и ничто не могло склонить их к продлению своего пребывания. Ричард выделил им обещанный эскорт, но запретил пускать их в Акку. На Пасху в лагере у всех было подавленное настроение, ибо все понимали военное значение этого «кровопускания». По распоряжению Ричарда праздновали только один день — воскресенье 5 апреля, после чего сразу же возобновили работы по возведению укреплений. Сам же Ричард все чаще стал выезжать на рекогносцировку на юг от Аскалона в направлении Газы и ад-Дарума. Даже если все теперь складывалось против похода в Египет, приготовления к нему шли полным ходом.

15 апреля приор Роберт Херефордский принес в армию вести из Англии о жалобах Лоншана на Иоанна. Амбруаз широко распространяется о том, что Ричард понял: пора возвращаться домой, представляя это как реакцию на эти новости. Но жалобы смешенного с его согласия Лоншана, свидетельствовавшие, что смена власти в пользу Уолтера Руанского прошла гладко, могли только порадовать Ричарда, тогда как известия о последних шагах Филиппа и готовности Иоанна сотрудничать с последним не были для него неожиданностью. В итоге, несмотря на столь, на первый взгляд, тревожные вести, Ричард остался в Святой Земле еще на полгода. Таким образом, миссия приора должна была стать поводом для наметившегося теперь радикального изменения политического курса. Отмечалось, что ответ на вопрос, который Ричард 16 апреля поставил на общевойсковом совете, а именно, кому быть королем, Гвидо или Конраду, был уже предрешен. Опроса по Гвидо проводить не понадобилось — он все еще оставался официальным кандидатом, — по Конраду его невозможно было бы провести: тот уже вел переговоры и выбор большинством Гвидо не смог бы помешать Конраду заключить договор с Салах ад-Дином. Таким образом, речь шла не о желании, а о необходимости. Кроме того, после Пасхи начинался сезон мореплавания, и надо было помешать французам отплыть, поскольку после того, как они покинули бы страну, и речи не могло быть о каких-либо крупных военных операциях. Таким образом, вопрос надо было решить немедленно, и Ричард предпочел уступить уговорам и согласиться на кандидатуру Конрада.

После избрания Конрада королем Иерусалима, Ричард посылает к нему своего племянника, Генриха Шампанского, чтобы передать тому известие об этом. Для Конрада и французов наступил миг торжества, блистательного оправдания совершенно эгоистичной политики. Граф Генрих затем задержался примерно на неделю в Акке якобы по денежным делам и, стало быть, в момент убийства находился где-то поблизости. После смерти Конрада он отправляется в Тир, и так как не только Амбруаз, но и весь народ видел в нем красивого молодого человека, тут же оказалось, что он неплохо подходит Изабелле; в тексте Itinerarium «populus»[108] Тира избирает его правителем страны. Но тот не хочет принимать решение без согласия Ричарда. Последний одновременно узнает о смерти Конрада и избрании своего племянника его приемником. Брак с Изабеллой в тот момент показался Ричарду не совсем своевременным, но к избранию Генриха королем он отнесся весьма одобрительно. Оно и понятно. После того, как еще несколько недель тому назад положение представлялось катастрофическим, решение нашлось почти идеальное. Новый правитель был признан всеми сторонами, Ричард лично присягнул ему и передал в его распоряжение войска страны. Когда через месяц тот снова пришел к Ричарду, он привел с собой и французскую армию. Внутренние конфликты отняли много времени, но сейчас, казалось, сложились предпосылки для того, чтобы дать крестовому походу великий поворот.

Но сначала бросим взгляд назад и попытаемся разобраться, не принимал ли Ричард личного участия в этом столь благоприятном для него повороте событий.

Убийство Конрада и поиски инспиратора

Само убийство описывается единообразно. 28 апреля 1192 года маркиз заехал пообедать к епископу Бовэскому. Когда он возвращался домой верхом в сопровождении небольшого эскорта, на узкой улочке в рядах менял на него набросились двое мужчин и нанесли ему множество ножевых ран. Это были ассасины, члены секты исмаилитов, распространенной на территории Персии и Сирии. Их сирийский глава, Рашид ад-Дин, Старец Горы, как называли его христиане, еще задолго до этого события внедрил обоих в окружение Конрада, где они, как мнимые христианские обращенные, благодаря набожности пользовались всеобщей любовью. Одного из убийц, должно быть, прикончили на месте, другой под пытками признался, что заказчиком убийства был английский король. Считается, что на допросе присутствовал епископ Бовэский. Понятно, что вытянуть желаемые показания не составило большого труда, но еще вероятнее, что этим мнимым признанием преследовалась цель вновь посеять раздор между врагами. О Старце Горы рассказывали, будто своих последователей он превращал с помощью наркотиков — слово ассасин было выведено христианами от слова гашиш — в послушные орудия своей воли, беспрекословно выполнявшие все приказания своего вождя, не заботясь о своей собственной безопасности и в ожидании вознаграждения на небесах за мученичество на земле. А вождем в ту пору был Синан, и только с его благословения можно было воспользоваться таким средством террора. И если это служило политическим целям вождей исмаилитов, политическое убийство могло быть применено и к врагам союзников, причем определенную роль должны были играть денежные подношения. Так что, если убийца сказал правду, то Ричард должен был не только связаться с Синаном, так как сам нанять ассасинов он не мог, но и указать их предводителю какую-нибудь политическую выгоду в устранении Конрада; при этом пришлось бы допустить, что простого исполнителя посвятили в политические планы его вождя.

Поэтому так называемое признание, на котором французы впоследствии построили целую клеветническую кампанию против Ричарда, представляется несостоятельным. Поскольку свидетелей обвинения сразу же убрали со сцены, возникает подозрение, что французов интересовало не столько выяснение истины, сколько неопровержимое обвинение. В любом случае, епископ Бовэский упустил возможность оптимально использовать обоих убийц. Незатейливость признания, удовлетворявшая очевидцев преступления, способствовала тому, что приведенные доказательства по причине своей недостаточности не дали нужных результатов: история не предъявляет Ричарду никаких обвинений в причастности к смерти Конрада. Абсурдным утверждением, что он будто бы вынашивал планы убийства Филиппа, клеветники перегнули палку. Известно, что французская верхушка не упускала ни единого случая, который можно было бы использовать против Ричарда, и данное обвинение в убийстве Конрада просто становится в ряд с другими, что уже само по себе губительно сказывается на его правдоподобности. Поспешной казнью убийцы французы не только лишили себя пропагандистского средства, но и источника, из которого можно было бы почерпнуть правду. Другими словами: даже если бы Ричард действительно приложил свою руку, французы сделали все, чтобы никогда нс докопаться до истины. То, что они не обратили внимания на обстоятельства, которые, на наш взгляд, могли действительно указывать на его участие, остается их просчетом, но никоим образом не доказывает невиновность Ричарда. Перед нами открывается два пути: рассмотреть кампанию против Ричарда, построенную на старых образцах, с одной стороны, и, отвлекаясь от нее, проанализировать ее достоверность, с другой.

Примечательно, что официальные французские источники, даже те, которые подробно останавливаются на страхе Филиппа перед покушением на его жизнь, не скупясь при этом на подозрения в этой связи в адрес Ричарда, вовсе не упоминают об обвинениях Ричарда в смерти Конрада. Ригор лапидарно констатирует, что Конрада убили ассасины. Это как нельзя лучше указывает на то, что кампания потерпела фиаско, и этой темы больше не хотели затрагивать. Иначе дело обстоит с неофициальными французскими источниками. Альберик де Труа-Фонтэнский говорит о вине Ричарда как об установленном факте. Автор Continuatio Aquicinlina, из совсем недавно перешедшей под суверенитет Филиппа провинции Артуа, не только слышал от авторитетных французов об обстоятельствах смерти Конрада, но и о том, что она произошла «machinatione cuuisdam potentissimi principis Christiani»[109], хотя относит это обвинение в другое место, из-за чего его свидетельство нельзя принять за достоверное. Ломбардский автор, Сикард Кремонский, приводит признание убийцы, и в связи с пленением Ричарда замечает, что его считали виновным («credebatur»[110]). Арабские источники Баха ад-Дин и Имад ад-Дин, воздерживаясь от комментариев, приводят только признание убийцы, а Ибн-аль-Атир свидетельствует, что по убеждению франков организатором убийства был Ричард, тогда как на самом деле за ним стоял Салах ад-Дин. Источники христианского Востока, Эракл и «Эрнуль» замечают, что некоторые верили в вину Ричарда, но сами обрисовывают ситуацию так, что снимают подозрения с английского короля о подробностях совершенного убийства. Хорошо осведомлены германские источники, и снова перед нами словно зеркальное отражение французской версии. Ансберт из Австрии пишет, что Ричарда считали виновным, и дословно передает содержание письма, якобы написанного Филиппом Леопольду, в котором как об общеизвестном факте говорится о том, что заказчиком убийства Конрада был Ричард, воспользовавшийся услугами ассасинов, к чему мы еще вернемся в другом месте. Для «Кельнских Хроник» вина Ричарда не вызывает сомнений. Арнольд Любекский в Chronica Slavorum сообщает любопытные сведения о методах Старца Горы, — ему известно кое-что о событиях в Святой Земле, он знает историю с Алисой и считает, что Конрад погибает «dolo ut dicitur regis Anglie et quorundam Templariorum»[111]. Последнее сообщение содержит интересную деталь. Кому принадлежит авторство этих изобличающих Ричарда слухов, выдают английские источники. Не называя имен, Амбруаз и Коггесхэйл прозрачно намекают, тогда как Itinerarium, Говден, Девиз и Ньюбург открыто указывают на французов. «Per omnem fere orbem Latinum[112], - пишет Ньюбург, — они оклеветали Ричарда, и если не во всем латинском мире, то, по меньшей мере, в Германии кампания имела значительный успех и обещала принести политический капитал». Обвинение это вошло в каталог обвинений, предъявленных Ричарду Генрихом VI. Английский король, игнорировавший многие прежние клеветнические выпады французов, счел все же необходимым это, — как позже обвинение в подготовке покушения на жизнь Филиппа, — любым способом снять.

Поэтому, восстанавливая предысторию убийства, необходимо учитывать личную заинтересованность Ричарда и, соответственно, его инициативы. По крайней мере те, которые были ответом на кампанию французов, подхваченную императором. Документы, появившиеся в этой связи, предназначались для непосредственного и сиюминутного употребления, а не для того только, чтобы путем включения в летопись реабилитировать Ричарда перед будущим. И все же у них была двоякая функция. Успех был поразительным, что довольно любопытно, поскольку практически все без исключения названные документы считались английскими фальшивками. При этом, однако, предполагается, что изображенное в этих — заметим, фальшивых — письмах положение вещей соответствует действительности. Это хоть и вероятно, но правда, a priori, малоубедительно. Но, в любом случае, перед нами поучительный пример того, какое значение имела пропаганда для нашей исторической картины.

В нашем распоряжении два приписываемых Старцу Горы письма. Текст второго, более позднего, адресованного всем князьям и всему христианскому миру, передает нам только Ньюбург. Оно содержит без подробностей заверения в том, что Ричард не имеет отношения ни к смерти Конрада, ни к подготовке покушения на Филиппа с помощью ассасинов. Хронист утверждает, что его содержание, — написанное пурпурными чернилами, изложено в письмах на иврите, греческом, латыни и в конце 1195 года было торжественно зачитано в Париже. В подтверждение своих слов Ньюбург призывает в свидетели надежных очевидцев. То, что в этот момент в реабилитации Ричарда были заинтересованы и французы, о чем свидетельствует соблюдение всех надлежащих формальностей, вспоминается здесь только мимоходом. Излагаемый Ньюбургом текст по своей стилистике ничем не отличается от остальной части хроники, что свидетельствует о написании его самим автором. Быть может, хронист лишь добросовестно изложил то, что сообщил ему его референт. Если, как мы уже слышали, французские источники позднее определяли относящиеся к Филиппу слухи о покушении как полностью опровергнутые, то наверняка было проведено какое-то мероприятие, позволившее обосновать новую точку зрения. Но мы будем несправедливы к автору, если обозначим его письмо как фальшивку. Ведь он только утверждает, что его источник сам видел и читал то письмо, содержание которого он передает («quarum continentia haec erat»[113]). Примечательно, что в версии Ньюбурга отсутствует то, что сам хронист до этого отмечал как особенность оригиналов, а именно: в самом тексте упоминалось о написании его чернилами, изготовленными из пурпурных моллюсков.

Иначе обстоит дело с более ранним, приписываемым Старцу Горы письмом, которое было адресовано Леопольду Австрийскому, в нем указывается дата и место написания. Подробно описывая предысторию убийства, оно стремится доказать: глава ассасинов руководствовался мотивами личной мести по отношению к Конраду. Тем самым подводился фундамент под торжественные заверения в том, что Ричард не имел ничего общего с убийцами Конрада. При этом о слухах про подготовку покушения на Филиппа совершенно забывают, оно и понятно, поскольку адресата, Леопольда, должно было интересовать лишь выяснение истины, касающейся его родственника. В отличие от письма, приводимого Ньюбургом, нельзя утверждать, что в данном случае речь идет снова только о передаче содержания документа, пусть и в форме письма. Его текст почти дословно передают Дицето и Itinerarium. Радульф Дицето, поддерживавший тесную связь как с Уолтером Руанским, так и с Лоншаном, утверждает, что письмо было получено самим канцлером, и даже цитирует сопроводительный текст Лоншана: «Mittimus ad vos litteras, quas Vetus de Monte misit duci Austriae de morte marchisii in haec verba»[114]. Далее следует текст, который по стилю выделяется из произведения Дицето, а, значит, определенно не принадлежит его перу, а затем приписка, якобы от Лоншана, в которой адресата просят использовать документ в своей летописи. И тем не менее, письмо считается фальшивкой.

В настоящий момент, интерес помимо личности подателя письма, представляет и место указанной вставки. Письмо, которое, должно быть, было написано в 1191 году, Дицето предает огласке в марте 1193 года, то есть именно в то время, когда из австрийского плена возвращались на родину английские заложники. Если дело хотели представить так, — хоть это не утверждалось, — будто речь идет об оригинале, который возвращающиеся домой заложники после смерти Леопольда истребовали от его наследника, которому он был уже ни к чему, то время помещения его в хронику было выбрано удачно. Но ситуация позволяет также думать о том, что в Австрию была привезена копия с оригинала. К тому же, вполне вероятно, что Лоншан мог проявлять особый интерес к документу, оправдывавшему Ричарда. В апреле, мае и июне 1193 года он находился с королем в Германии. Еще задолго до этого Ричард, должно быть, дал честное слово, что докажет свою невиновность в смерти Конрада. Хотя данная тема после Пасхи явно потеряла свою актуальность, тем не менее Ричарду все же было необходимо представить доказательства, а при нем находился канцлер Лоншан, который в этих вопросах, несомненно, был самым компетентным советчиком. Письмо Старца Горы датировано серединой сентября 1193 года: при этом надо учитывать по крайней мере двухмесячную дорогу в Сирию и приготовления к ней, если план подобной делегации действительно возник во время пребывания Лоншана в Германии. А почему, собственно, Леопольд не мог получить подобного письма? Полностью снять с себя обвинения Ричард мог лишь в том случае, если бы представил настоящих виновников. Несомненно, к этому времени Леопольд был весьма заинтересован в том, чтобы английский король смог оправдаться в убийстве Конрада и выгодный брачный союз не сорвался бы из-за последствий «виновности» Ричарда. Оправдательный документ становился теперь простой условностью, и даже если он заподозрил, что его корреспондентом был вовсе не Старец Горы, формальное улаживание дела его вполне устраивало. На то, что это всего лишь оправдательная фальшивка, явно указывает и то, что в качестве адресата был выбран герцог Австрийский, тогда как второй документ, о котором сообщает Ньюбург, напротив, как мы уже слышали, адресован всему христианскому миру. Уже из-за того, что данное письмо на самом деле было документом, направленным с определенной политической целью именно Леопольду, оно может быть «подлинным».

Конечно, возникает вопрос, почему английский король не мог и вправду направить посольство с указанной миссией в Сирию; примерно в то же время, о котором идет речь, он отправляет гонцов с приказом об освобождении Исаака Кипрского, что было одним из условий его собственного освобождения. В связи с выходом того на волю мы вскоре услышим о гонце, которого он послал к Генриху Шампанскому. Следовательно, сообщение с христианским Востоком было уже отлажено, а Старец Горы был, в конце концов, личностью далеко не мифической, как, похоже, считали те, кто не допускал даже мысли о возможности отправки к нему делегации. Он был одним из сирийских властелинов, и быть может, Ричард даже установил с ним связь еще в ту пору, когда стоял лагерем под Аккой. Преемник Старца в 1194 году — как раз перед тем, когда с помощью писем ассасинов Ричард с молчаливого согласия Филиппа оправдывался перед всем миром, — пригласил к себе Генриха Шампанского и в знак дружбы предложил ему свои услуги, смысл которых сводился, надо полагать, к устранению его врагов в порядке личного одолжения. Поскольку ассасины убивали демонстративно открыто и никогда не скрывали своего участия в убийстве, то вполне могло случиться, что к шейху аль-Джабалу, Господину Горы, могли обратиться с дерзкой просьбой письменно признать свою причастность к содеянному, сопроводив ее подарками. Если столь могущественный и известный на Ближнем Востоке властелин, как Ричард, обращался за такого рода услугой, главе ассасинов это было только на руку, так как предоставлялась возможность подчеркнуть, что они никогда не убивали за деньги, но исключительно ради справедливости. Происхождение данного источника доказывает, что область распространения и, соответственно, зона действия пропаганды в данном случае охватывала не только далекий Запад, но и латинский Восток, то есть непосредственно соседствовала с местом обитания ассасинов. Ввиду указанного обстоятельства, можно сказать, что Генрих сильно рисковал бы, если бы под носом у ассасинов вел от их имени кампанию, о которой они не подозревали. Как бы там ни было, — считаем мы Ричарда виновным или нет, — но он вполне мог заказать письмо у ассасинов и заплатить за него. И уж совсем маловероятно, что тот же шейх, в знак дружбы предлагавший племяннику Ричарда совершить заказное убийство, отказал бы в какой-то паре писем его любимому дяде.

Можно возразить, что сомнения вызывает не столько сама возможность подобного посольства, хотя, по большому счету она весьма спорна, сколько исключительно и откровенно невосточный характер письма к Леопольду. На первый взгляд перед нами оригинальный латинский текст, а вовсе не перевод с арабского. Оригинальным считается письмо ассасинов из XIII века к королю Манфреду, но вывод о его подлинности делается на основании употребленных в нем якобы «восточных» оборотов, хотя в современном арабском нельзя найти соответствия ни греческому собственному имени, ни дате и месту. Письмо начинается тем, что в Intitulatio[115] приводится малопонятная геометрическая притча, которая в передаче редактора звучит примерно так: «Поскольку равным образом равенство углов равнобедренного треугольника и действительное неравенство данного равенства взаимно уравниваются…». Вполне возможно, что именно так выражались ассасины, но при этом ясно и то, что Ричард, если он все-таки посылал делегацию в Сирию дабы получить оправдательный документ, пригодный для политических и пропагандистских целей, наверняка позаботился бы о том, чтобы и его письмо содержало подобные оригинальные обороты. Также ясно, что ему не нужно было письмо, написанное по-арабски, так как в этом случае над его переводом пришлось бы потрудиться в Вене самому Леопольду. И если Ричард в самом деле проявил подобную инициативу, то руководитель делегации, должно быть, четко понимал, что от него требовалось привезти назад простой рассказ, действительный или вымышленный, на всем понятном языке. Весьма вероятно, что инструкции сводились к следующему: разыскать главу ассасинов и достичь с ним взаимопонимания, после чего поручить написать письмо собственному канцеляристу и дать его на подпись Старцу Горы.

Впрочем, необходимо помнить о том, что в то время представления о подлинности совершенно отличались от нынешних. Так, в сборник «Epistolae Cantuarienses» за 1191 год включены два письма к Кентерберийскому капитулу, которые из-за вступления «Richardus Dei gratia rex Angliae»[116], считаются королевскими грамотами, но по дате и подписи их автором считается Уолтер Руанский. Читатель того времени и подумать не мог, что это фальшивки, хотя всем было понятно, что их отправителем не мог быть Ричард, находившийся в то время в Святой Земле. Есть также ряд писем, которые в прямом смысле нельзя причислить ни к фальшивым, ни к «подлинным» в современном понимании. Уолтер Руанский пишет как представитель короля и уполномочен вводить в заглавную часть его имя. Но если бы отсутствовала строка «Teste Walter Rothomagensi»[117], - хронисты имели обыкновение усекать окончания писем, а авторство Ричарда по каким-то критериям исключалось бы, — мы бы без колебаний заклеймили этот документ как фальшивку. В этой связи, не трудно было бы опровергнуть основной довод против «подлинности» письма Леопольду, а именно, то, что в 1193 году Рашид ад-Дин Синан был уже мертв. По письму из Святой Земли, о котором нам сообщает «Continuatio Aquicinctina», дату его смерти можно приблизительно отнести к периоду между смертью аль-Маштуба и Салах ад-Дина. Таким образом, он умер между сентябрем 1192 года и мартом 1193 года. Но в письме Синан нигде не называется по имени и на него прямо не ссылаются. Кроме того, его преемника также величают «Vetus de Monte»[118], и ясно, что посланники Ричарда, если они действительно не хотели провалить свою миссию из-за случайной смерти, и, быть может, также — как указывалось выше — вовсе не усматривали в ней препятствия, и поэтому даже не стали усложнять ситуацию упоминанием о смене руководства у ассасинов.

В заключительном предложении письма содержится указание о месте его отправления и дате: «Et sciatis quod litteras istas feclmus in domo nostra ad castellum nostrum Messiac in dimidio Septembris, coram fratribus nostris, et sigillo nostro eas sivillavimus, anno ab Alexandra Mmo et D.I.Vt0».[119] Под «castellum nostrum Messiac» следует понимать известную центральную крепость ассасинов Масьяф, 1504 год указан в соответствии с употребляемым на Востоке лунным календарем и соответствует 1193 году.

Является ли это письмо фальшивкой, и даже не в современном узком, а в тогдашнем, соответственно, вневременном смысле? Сделать определенный вывод можно было бы только тогда, когда перед нами лежал бы оригинал с печатью и нам были бы известны канцелярские обычаи ассасинов. Здесь возможны следующие варианты. Это может быть фальшивка во всех отношениях, то есть содержание письма — чистый вымысел, печать поддельная и с ассасинами никогда не встречались. Но при этом письму, как говорится, все еще отводится определенная роль по отношению к Леопольду Австрийскому, так что хронисту был передан «подлинный» политический документ. Надо признать, что подобная фальшивка в формальном и, как мы еще увидим, содержательном смысле не была бы лишена определенной изысканности. Но можно еще допустить, что вовсе не имелось ни оригинала, ни копии, но кто-то настолько хорошо запомнил содержание, что перефразировал его в свободном изложении по аналогии с письмом, приведенным Ньюбургом. Затем, возможно, действительно была сделана канцелярская копия, которая по понятиям того времени воспринималась скорее как необходимость, чем фальсификация. В общем, предполагается, что имеется письменный документ, к которому никогда не прикасалась рука ассасина, но который появился на свет лишь в результате затеянного Ричардом расследования. Разумеется, в том, что касалось описываемых событий, то расследование вполне можно было провести и в бывшей вотчине Конрада, так что не понадобилось бы обращаться с расспросами к ассасинам. Соответствовало ли содержание письма истине или нет, но получить письмо (или несколько писем) от настроенного дружелюбно по отношению к Генриху Шампанскому Старца Горы не составило бы для Ричарда никаких проблем. В любом случае, по моему мнению, само по себе письмо менее подозрительно, чем его содержание.

Итак, обратимся теперь к более позднему, как нас уверяют, расследованию предыстории убийства, то есть к тем событиям, которые имели непосредственное отношение к убийству Конрада. По существу мы располагаем тремя версиями:

— только что рассмотренным и датированным серединой сентября 1193 года письмом Старца Горы в адрес Леопольда Австрийского, которое приводит Дицето в своей хронике за 1195 год,

— рассказом в «основном» тексте Эракла,

— соответствующими сообщениями во многих вариантах Эракла и в «Эрнуле».

Попытаемся проанализировать эти версии на предмет их внутреннего единства и прочесть между строк.

Вполне резонно начать именно с версии, преподносимой в письме. Фальшивка это или нет — но с помощью письма Ричарду пришлось доказывать современникам и потомкам свою непричастность к убийству Конрада. Для решения этой задачи определенно пришлось привлечь занимающего довольно высокое положение в обществе «адвоката», утверждают даже, что им стал сам канцлер. И вот его содержание. После пышных заверений в невиновности Ричарда Старец Горы раскрывает мотивы преступления — личная месть. Один ассасинский «брат» (только один!) плыл из залива Антакия в неуказанное время домой в страну ассасинов, когда налетевшая буря прибила его корабль к Тиру. Конрад приказал арестовать потерпевшего, затем убил и ограбил, присвоив при этом немалые деньги. (Какие у Конрада могли быть мотивы, не сообщается.) Требование Старца вернуть деньги и выплатить компенсацию за убитого Конрад удовлетворить отказался, более того, он попытался свалить вину в убийстве ассасина на Райнальда Сидонского. Расследовав обстоятельства дела, глава ассасинов вторично посылает к Конраду гонца, — на этот раз даже называется его имя — Эдрис, — которого по распоряжению Конрада утопили бы в море, если бы «друзья» из Тира его не укрыли в безопасном месте и затем не переправили дальше, чтобы он мог сообщить о случившемся своему господину. И после этого Старец приказывает убить Конрада. Он посылает, когда именно не уточняется, в Тир двух «братьев», которые на глазах у всего люда убивают Конрада. (Об этом упоминается очень кратко, одним предложением.) И вновь подчеркивается невиновность Ричарда. Затем следует пассаж, скорее напоминающий предательский ляпсус: «Sciatis pro certo quod nos nullum hominem hujus mundi pro mercede aliqua vel pecunia occidium, nisi nobis malum prius fccerit»[120]. Если переводить дословно, получается, что ассасины охотно убивали за деньги, но, конечно, если у них при этом были еще и личные мотивы.

Определим то, чего нет в письме: точных дат и указания на мотивы действий Конрада (хотя, разумеется, это не входило в задачи автора письма). Весьма существенно, что письмо обходит молчанием факт, который несомненно признается всеми без исключения источниками, а именно, что между моментом засылки тех ассасинов, которым предстояло в конце концов убить Конрада, и самим убийством проходит много времени — по арабским источникам шесть месяцев, — в течение которого оба жили рядом с Конрадом и пользовались его доверием. Напротив, письмо предполагает непосредственную последовательность между прибытием убийц и исполнением ими своего задания. Это сбивает с толку и вызывает подозрение в попытке скрыть обстоятельства, которые могли бы представить в невыгодном свете Старца Горы или заказчика убийства. Здесь мы подходим к сути вопроса. Почему убийцы так долго находились подле Конрада, прежде чем выполнить свое задание? Кому это было выгодно? Почему убийство было совершено в столь примечательный в политическом отношении момент?

Но попробуем заглянуть чуточку глубже. Установим, какие существенные сообщения, помимо воли авторов, оказались в письме, и какие оно позволяют сделать выводы. Откуда Старец мог дознаться, что шторм выбросил брата-ассасина именно к Тиру? Если это не простое предположение, тогда это либо отговорка — и высадка вовсе не была случайной, либо указание на то, что уже к тому времени в городе находились агенты Старца, которым позже убитый мог поведать о своем несчастье, забросившем его в те края. Разумеется, главарь ассасинов мог бы так никогда и не узнать о том, что по приказу Конрада в Тире был лишен жизни один из членов секты, если бы в городе не находились надежные информаторы, например, другие ассасины. Убийство ассасина должно было свершиться тайно, то есть не могло быть и речи о публичной казни с оглашением приговора, поскольку иначе Конрад не мог бы сваливать вину на Райнальда Сидонского. В письме также подразумевается, что первого гонца Старца Конрад принимал тайно, иначе как бы он посмел предложить Райнальда в качестве козла отпущения. Но то, о чем не предполагалось говорить в письме, все же выходит наружу, причем даже в двух местах: «per amicos nostros»[121] проводит Старец в Тире расследование тщательно скрываемого преступления, и второму гонцу, Эдрису, помогают спешно исчезнуть из Тира «amici nostri»[122]. Следовательно, еще до инцидента с кораблем Конрад, должно быть, был просто окружен ассасинами или иными агентами Старца, которые, по меньшей мере, за ним шпионили. Это значительно умаляет ценность данного инцидента. Но наши предположения, однако, могут завести нас еще дальше. Если допустить, что Конрад не какой-то там разбойник-душегуб, убивающий первых встречных из-за их кошелька, даже не поинтересовавшись, кто они такие, следует признать, что высадку на берег ассасина он счел вовсе не случайной, но предпринял превентивные меры, которые, по его мнению, должны были предотвратить готовившееся на него покушение. Не путем переговоров — он хотел и Эдриса (по-арабски Идрис) убить, — а исключительно своими решительными действиями надеялся он, надо полагать, обеспечить свою безопасность. Конечно, с этим плохо согласуется попытка заслониться Райнальдом Сидонским; если в качестве объекта покушения Конрад видел самого себя, — а в Тире, безусловно, он был самой вероятной мишенью, — предлагать замену было просто бессмысленно. Появление на сцене указанных агентов и названные последствия их действий и обозначили ту сюжетную линию, которая впоследствии подробно будет развита Эраклом. Подводя итог рассмотрению письма, следует признать, что не воровские мотивы определяли поведение Конрада, — определенные обстоятельства подводят нас к мысли о политической подоплеке убийства ассасина и вероятности самообороны. Такая череда событий представляется весьма правдоподобной, если рассматривать письмо не как чистую выдумку и признать действия Конрада разумными.

Внимание наше должно еще задержаться на Ричарде, поскольку нас интересует не только степень правдоподобности всей этой истории, но и тенденции в ее изложении. Сам Ричард даже не фигурирует в рассказе, зато его враг Конрад представлен убийцей из-за угла, да к тому же в роли коварного клеветника на своего друга Райнальда, жизнью которого он готов пожертвовать. Старец выступает в роли мстителя. Интересная деталь: не только Ричард, но и главарь ассасинов морально оправданы. Теперь ясно, что в этом подлинном или сфабрикованном письменном «признании» заказчик убийства не намерен опорочивать себя самого ради третьих лиц, однако, не совсем понятно, почему в целях оправдательной кампании была избрана стратегия, которая, вместо того чтобы заклеймить позором ужасного «главаря террористов», была, напротив, направлена на выгораживание его и обвинение в низменных мотивах самой жертвы. И что же получается: по одну сторону стоят оправданные Ричард и главарь ассасинов, а по другую Конрад, уже мертвый. Существование союза — здесь, по крайней мере, выглядит фикцией. Ричард его не отрицает, скорее, говорит даже о своей причастности к нему. Ему ничего не стоит из далекой Европы просить главаря ассасинов об одолжении, — именно этот эффект достигается письмом, — и если Филипп действительно до смерти напуган «террористами», а не притворяется, то документ этот совсем не предназначен для того, чтобы эти страхи рассеять. При этом у письма две функции: оно одновременно и оправдание и угроза. К сожалению, мы не только досконально не знаем, было ли оно действительно от ассасинов, но и неведомо, воспринималось ли это послание влиятельными современниками, такими как Филипп, как подлинное, или они просто были вынуждены так сказать, делать хорошую мину при плохой игре. Если же не исключать возможность того, что встреча с ассасинами все же имела место и в результате появились на свет соответствующие документы, а, учитывая потребность Ричарда в решительных действиях и эффективность его кампании, полностью исключить ее невозможно, возникает новый поворот в его политической игре. Может оказаться, что выдвинутые против Ричарда подозрения в связях с ассасинами только потому столь упорно замалчивались и даже опровергались, так как ему удалось заставить всех поверить в то, что он действительно был с ними связан. Начавшаяся с фривольного вызова дьявола игра должна была обеспокоить Филиппа, когда нечистый откликнулся на зов. И этот облаченный в одеяния невинности прием запугивания уже сам по себе мог стать причиной, побудившей Ричарда стремиться заполучить подлинные свидетельские показания ассасинов. В любом случае, каждое представляемое как подлинное письмо Старца Горы, передавало двойную весть, содержание которой отрицало то, что формально было всем очевидно. Иными словами: Ричард отрицал свои связи с ассасинами и одновременно намекал на них.

Посмотрим теперь, как эти события отображаются в «основной» версии Эракла. В то время, читаем мы, когда Конрад с Изабеллой приехали в Тир, бальи города, Бернхард дю Тампль, — человек, в документах проходящий как виконт Тирский, — доложил маркизу о том, что задержан «купеческий» корабль с богатым грузом из страны ассасинов. Конрад проявил интерес к грузу, и бальи согласился, при условии сохранения тайны, устранить пассажиров. После этого однажды ночью он утопил их в море. (В письме говорится о планировавшемся «утоплении» гонца Эдриса!). Узнав об этом, Старец посылает гонца (только однажды и одного), потребовав через него вернуть людей и груз. На это Конрад заявил, что у него нет ни того, ни другого, после чего под угрозой расправы гонец возвращается домой. Сейчас мы познакомимся с привычкой Старца окружать всех высокопоставленных особ своими людьми в целях шпионажа. Так было и в этом случае. Уже ко времени инцидента с кораблем в городе находились двое ассасинов, которые в свое время явились сюда под предлогом перехода в христианство и служили в Тире «мамелюками»; согласно их желанию они были крещены, причем Конрад даже стал одному из них крестным отиом, тогда как крестным отцом другого стал Балиан Ибелинский. (Об этих подробностях сообщают и арабские источники.) И эти находившиеся уже в Тире ассасины теперь получают приказ убить.

В качестве мотивов действий Конрада фигурирует только разбойничий инстинкт; но так как ему наверняка доложили, кем были «купцы», то между преступлением и попытками его объяснения зияет огромная пропасть — уж очень неправдоподобно все это выглядело. Но есть еще более разительное несоответствие: приказ и исполнение его следуют практически сразу же одно за другим (как в письме), тогда как случай с кораблем переносится на гораздо более раннее время. Не так часто «Конрад с Изабеллой въезжают в Тир», поскольку здесь все же историческое, а не сказочное определение времени. Самую раннюю дату, можно определить временем после его женитьбы в октябре 1190 года, самая поздняя — периодом после отъезда Филиппа домой 1 августа 1191 года, когда Конрад навсегда покидает армию крестоносцев. И между этими датами не было таких приездов, которые были бы достойны особого упоминания. Вновь привлечем на помощь арабские источники, которые исчисляют срок необнаруженного пребывания обоих ассасинов в Тире примерно шестью месяцами. Если отсчитать это время от момента убийства, получается, что впервые они появились здесь в октябре 1191 года, то есть тогда, когда нам становится известно о первых переговорах Конрада с Салах ад-Дином. С этим никак не вяжется то, что ко времени инцидента с кораблем об обоих ассасинах прямо говорится как об уже находящихся в городе. Временной интервал между их засылкой и совершением убийства таким образом еще больше увеличивается, и в него втискивается эпизод с кораблем, но преподносится он как непосредственно предшествовавший убийству Конрада.

Если допустить, что на разведку и посылку гонцов понадобилось определенное время, можно в определенном смысле привести к общему знаменателю письмо и версию Эракла, а также арабские источники, и предположить, что инцидент с кораблем имел место летом 1191 года, — когда Конрад с Изабеллой прибыли в Тир, — а убийцы были засланы осенью, как того желают арабские источники. Одно весьма существенное общее место у Эракла и в письме состоит в том, что Эрают прямо высказывает то, к чему нас только подводит письмо, а именно: к моменту инцидента с кораблем ассасины уже находились рядом с Конрадом. Эракл говорит, что это были будущие убийцы. Письмо допускает возможность того, что речь могла идти о других ассасинах и даже о не принадлежащих к ассасинам агентах Старца. О возможности существования отношений зависимости между письмом и этой версией Эракла можно теперь высказывать различные догадки, но все же последняя представляется вполне самостоятельной уже хотя бы потому, что рассматривает события под другим углом зрения. В письме содержится материал, отражающий уровень осведомленности главы ассасинов (имя гонца — Райнальд Сидонский!). Автора же Эракла, заменяющего Райнальда Сидонского Бернхардом дю Тамплем лишь для того, чтобы перспектива выглядела правдоподобной, не упрекнешь в излишней изысканности, очевидно, он черпал сведения из иных имевшихся в Святой Земле источников. Можно сказать, что письмо и Эракл предлагают взаимодополняющие варианты событий. Тот же источник, который перед этим передает в мельчайших подробностях компрометирующие Ричарда слухи и впоследствии по поводу пленения Ричарда придерживается французской точки зрения, описывая указанный инцидент, отвергает как ложь то, что «какие-то люди» говорили о Ричарде, характеризуя это как злые наветы. Не выдерживает критики оправдательный момент, который, как представляется, содержится в том, что, проведенные с двух сторон независимые расследования обстоятельств смерти Конрада (Ричардом при дворе ассасинов и приверженцами Конрада в Тире) дали по существу одинаковые результаты. Расследования, которые могли проводиться после его смерти лицами из его ближайшего окружения должны были учитывать то обстоятельство, что правителем страны стал племянник Ричарда, который только выиграл от смерти Конрада. Уже через несколько дней после смерти последнего Генрих женился на представительнице клана Монферрат-Ибелинов. Вдова убитого стала теперь его женой, Ба-лиан Ибелинский, бывший тесть Конрада, — его тестем. О мертвом Конраде в Малой Азии больше никто не помнил. Таким образом, после столь скоропостижной смены власти от бывшего двора Конрада едва ли можно было ожидать сотрудничества со следственными органами, решившими выдвинуть Ричарду обвинение. А французам в доступе и вовсе было отказано. То, что к истории с кораблем они не смогли добавить даже самой скромной версии, связано прежде всего с тем, что она появились на свет божий довольно поздно и с большими потугами. До конца крестового похода взгляды Эракла-автора получили новое направление: насколько хватало французского влияния — до Германии — мы читаем, что Ричард предал христианское дело и продал Аскалои Салах ад-Дину, — но на двор королевы Изабеллы это влияние не распространялось. Эракл повествует о том, как горько сожалел Ричард, что не удалось сохранить за собой Аскалон по договору о перемирии с Салах ад-Дином.

Имеются и другое версии истории с кораблем, но они намного прозаичнее. В четырех других редакциях Эракла и в «Chronique d’Emoul» никого не убивают, и только в одном варианте команду арестовывают, а груз конфисковывают. Вначале Конрад полностью или частично конфискует груз корабля, после чего пострадавшие обращаются к нему с жалобой. В последнем случае он отвечает, что конфискованное они назад не получат, но оставшимся могут распоряжаться. «Купцы-ассасины» тогда заявляют, что пожалуются своему господину, но несмотря на эти угрозы, им дают спокойно уйти. После этого (как в письме) следуют два посольства Старца к Конраду, в которых тот требует возврата «награбленного». Конрад отказывается — но и ничего не оспаривает — и через второго гонца Старец угрожает ему в случае повторного отказа смертью. Конрад только посмеивается над угрозами. И после этого главарь ассасинов подсылает убийц.

В подобном «бескровном» изложении можно было бы скорее усмотреть обычный портовый конфликт, можно также, если вспомнить упоминавшийся в письме шторм, подумать, что произошло крушение и Конрад просто воспользовался своим правом собственности на выброшенные на берег вещи. Общее содержание этих рассказов сводится к тому, что с Конрада снимается обвинение в преступлении, и прикарманивание крупных денежек сводится к спорам о надлежащей подати. Во всех этих историях об ассасинах есть пара общих мест, заставляющих предположить, что все происходившее было делом случая: корабль, конфискация, вмешательство Старца через своих гонцов, приказ об убийстве. Диапазон возможностей, однако, простирается от криминала Конрада, состоявшего в убийстве всего экипажа судна, до превентивных мер и даже безобидных придирок и рутинному административному разбирательству. Если воспринимать эти версии дословно, спектр толкований в отношении действий ассасинов охватывает умеренную расплату и совсем неадекватную реакцию на акт несправедливости. Оценки, таким образом, могут быть совсем неоднозначные, и единодушная вера в то, что история с кораблем таит в себе единственный ключ к тайне смерти Конрада, не имеет под собой особо прочного основания. Предполагаемый мотив мог выступать лишь в качестве предлога. Все версии твердят о личной мести, но специфические обстоятельства убийства — многомесячное ожидание, выбор времени исполнения — указывают на политический мотив. Подобный подход даже косвенно подтверждается в той версии, согласно которой Конрад выступает негодяем, и Старцу Горы приписываются особенно ярко выраженные личные мотивы (письмо и «основная» версия Эракла), причем она, — независимо от инцидента с кораблем, — показывает, что за Конрадом уже давно вели наблюдение.

Камаль ад-Дину мы должны быть благодарны за впечатляющий эпизод, имеющий отношение к личности Салах ад-Дина, который подтверждает то, что, по мнению христианских авторов, составляло отличительную особенность способа действий ассасинов: свои нападения они обычно совершали не извне, а изнутри, настигали свою жертву в ее собственном доме. Однажды Рашид ад-Дин Синаи, когда он еще враждовал с Салах ад-Дином, послал к тому гонца, чтобы попросить у султана аудиенции. Она была предоставлена, и султан оставил при себе только двоих телохранителей, которым беспредельно доверял. Но именно те и оказались ассасинами и были готовы по первому приказанию гонца тут же убить Салах ад-Дина. И после того, как оба его верных телохранителя признались в своей принадлежности к ассасинам, Салах ад-Дин в корне изменил свою политику по отношению к исмаилитам. История эта призвана была продемонстрировать власть и вселять ужас перед сирийским шейхом, но она еще подтверждает мнение о том, что присутствие ассасинов не всегда было равносильно смертному приговору. Нечто подобное могло иметь место и в случае с Конрадом, поскольку, даже если допустить наихудшее поведете Конрада в истории с кораблем и наличие у Синана убедительных личных мотивов, все же слежка и выбор времени совершения убийства выдают интересы третьей стороны. Поэтому нелепо звучит мнение Амбруаза о том, что оба убийцы так долго находились возле Конрада потому, что выжидали наиболее благоприятного момента для совершения убийства. Для того чтобы заколоть прямо на улице и без всякой оглядки на собственную безопасность, не требуется время для выжидания. Все это приобретает смысл лишь в том случае, если еще не было решено, должен Конрад умереть или нет. При этом, надо полагать, Синан принял в расчет политические обстоятельства — интересы заказчика, — что предполагает отсрочку личной мести, если причины для таковой имелись, до конца крестового похода, когда бы этого требовали высшие интересы.

Но мы, возможно, так никогда бы и не узнали об инциденте с кораблем, если бы Ричарду однажды не понадобилось заглянуть в прошлое Конрада. И если инцидент действительно имел место, то должен был случиться задолго до смерти Конрада, так как вначале никому и в голову не приходило установить какую-либо связь между этими двумя событиями. По этой же причине можно допустить, что он не был слишком серьезным. Ведь если бы при дворе Конрада, ставшего теперь двором племянника Ричарда, сразу же вспомнили о кровавых злодеяниях Конрада по отношению к ассасинам, то нс было бы ничего проще, чем противопоставить эту историю французской пропаганде против Ричарда, и, уж по крайней мере, Амбруаз знал бы что-нибудь об этом корабле. Поразительная задержка, с которой «правда» о смерти Конрада увидела свет божий, доказывает не только то, что сначала никто в ней не был заинтересован, но и возбуждает подозрения, что это не более, как построенная по чьему-то заказу из кирпичиков правды ложь. На основании расхождений в историях о корабле нельзя обвинить Ричарда, но и оправдать его из-за существования различных версий также не представляется возможным.

Не исключено, что у Говдена нашли отражение действительно имевшие место во время крестового похода контакты между Ричардом и Синаном. Амбруаз и Itinerarium говорят о Старце Горы как о повелителе Музэ или Муссэ, при этом, должно быть, имея в виду, конечно, весьма вольное производное от персидского Аламут. В Gesta и Chronica Говдена также можно встретить dominus Muscae[123] и, соответственно, Musse, но без какой-либо связи с главой ассасинов. Тот же в Chronica, напротив, предстает, как «regis Accinorum id est de Assasis»[124].Повелитель Муссэ (Muscae) Говдена играет определенную роль в посольствах Салах ад-Дина во время осады Акки, то есть в июне и июле 1191 года, он и сам однажды посылает посольство к христианским королям. В первом качестве он не представляет для нас никакого интереса. Издатель Говдена Стаббс переводит Muscae и, соответственно, Musse, как Мосул, и при этом утверждает, что летописцы здесь допустили ошибку, так как повелитель Мосула в то время был лоялен по отношению к Салах ад-Дину и не мог быть последним назван врагом айюбидо-христианского союза. Содержание предложения о предполагаемой готовности отдать всю страну в качестве платы за заключение союза, нереально, так что предложение редактора исправить ошибку не проходит: о главе ассасинов он не думал, и это не удивительно, так как описываемая в тексте политическая ситуация в то время, о котором идет речь, ему видится совершенно в ином свете. На этом можно было бы и завершить рассмотрение вопроса о том, каким образом посольство Салах ад-Дина по пути в Chronica Говдена оконфузилось.

Иначе обстоит дело с известием, датированным 16 июля 1191 года, сообщающим, что в этот день посланник «ех parte domini Muscae et filii Noradini»[125] (согласно Gesta), «ex parte domini Musse et filiorum Noradini»[126] (согласно Chronica) пришли к Ричарду и Филиппу, чтобы просить у них помощи против Салах ад-Дина. Ситуация обратная вышеупомянутой. Менее вероятно, что Говден изобрел посольство, чем неверно передал содержание послания. Но так как определенно никто тогда не мог прийти из Мосула и это не мог быть родственник Нур ад-Дина, то, вероятнее всего, на контакт с крестоносцами впервые пошел тот шейх, чье имя через пару месяцев, — когда Говден уже давно был дома., — оказалось у всех на устах и которого посвященные могли прямо связывать даже с персидским Аламутом. Записанные на месте событий Говденом в форме дневниковых заметок строчки отражали несовершенный уровень знаний, для которого повелитель Муссэ все еще оставался пустым звуком. Но поскольку летописец интересовался историей, он мог подхватить информацию, которая когда-то соответствовала реальности: примерно за двадцать лет до этого действительно был союз между повелителем Муссэ, то есть Синаном, и сыном Нур ад-Дина. И то, о чем дальше пишется в Gesta, а именно, что посланники изъявили желание перейти в христианство, вначале представляется обычной игрой воображения христиан, считавших, что все проблемы можно было бы решить, если бы язычники крестились, приобретает иной оттенок, если вспомнить сообщение Вильгельма Тирского от 1172 года: тогда ассасины — Синан с 1169 года был их сирийским главой — стремились к союзу с королем Амори, и даже против Нур ад-Дина, и выразили желание перейти в христианство. Однако тамплиеры, которым те были обязаны платить дань, сорвали заключение союза, убив посланников. Вскоре после этого Синан выступает защитником сыновей Нур ад-Дина против пришедшего к тому времени к власти Салах ад-Дина. Теперь он с ним примирился. Эти два факта не только иллюстрируют политические метания Старца Горы — для еще незнакомых с местными условиями христианских летописцев соотношение сил в мусульманском мире не поддавалось логическому обоснованию. Враг Салах ад-Дина мог представлять для него особый интерес, и, поскольку Синан, повелитель Муссэ, однажды уже был врагом, то сказочное сообщение Говдена приобретает долю правдоподобия — в отношении прошлого. Если же думать о будущем, предложение о крещении приобретает подспудный смысл: появившиеся вскоре в Тире будущие убийцы Конрада симулируют особенно убедительно приверженность христианству.

Значение данного места не следует переоценивать — определенность не достигается, но на сцене появляется Синан, действующий в интересах Салах ад-Дина и встреченный им еще во время крестового похода. Ибн аль-Атир утверждает, что будто бы Салах ад-Дин заказал ему в первую очередь убийство Ричарда, и уже попутно Конрада, для чего и посылается посольство. И добавляет, что главе ассасинов показалось нецелесообразным одновременно избавлять Салах ад-Дина от обоих врагов, что вновь показывает его как гибкого тактика. Если посланцы повелителя Муссэ Говдена действительно были ассасинами, то Ричард мог впоследствии сам без стеснения послать посольство к их главе. Между тем, могли существовать контакты, о которых в летописях нет и тени намека; ассасины были постоянно заинтересованы в сотрудничестве с христианскими правителями.

Удивительным остается отнесенный всеми редакциями Эракла и «Эрнулем» к 1194 году и местами подробно описанный визит Генриха Шампанского к преемнику Синана, высланному из Персии и сейчас фактически зависимому от Аламута, предводителя ассасинов. Тот пригласил к себе Генриха и продемонстрировал ему свою власть, приказав нескольким юношам броситься с обрыва в пропасть, где они разбились насмерть. После чего, в соответствии с этой версией, якобы и было сделано предложение: кинжал ассасинов в его распоряжении, если он пожелает избавиться от своих врагов. Даже если скептически отнестись к отдельным деталям, нет оснований сомневаться в самом факте визита. Был ли Генрих чем-то обязан ассасинам или должен был чувствовать себя чем-то им обязанным? Даже если его, изображаемого еще довольно молодым и кротким юношей, и невозможно представить себе заказчиком убийства Конрада, он все же был тем, кому это преступление принесло выгоды. Ни он, ни Ричард не делают публичных, хотя бы формальных жестов протеста в сторону ассасинов по поводу убийства всеми избранного короля и, в данном случае, предшественника по должности, Конрада. Генрих посещает двор главы ассасинов, а Ричард по просьбе Салах ад-Дина открыто включает ассасинов в условия перемирия. Последнее, по крайней мере, доказывает, что с его стороны, во всяком случае, вновь создается видимость, что между крестоносцами и ассасинами не существует никаких счетов — и что, еще до обнаружения подлинных причин, есть убежденность в справедливости дела Синана.

Последующее развитие событий, связанное со случайным характером предыдущих, несуразности в оправдательной кампании, счастливое решение проблемы, династическая точка зрения и тот факт, что Ричард так и не сделал Гвидо королем, очевидная параллель с Лоншаном, которого он оставил на службе уже после того, как назначил ему преемника, так что Уолтер Руанский аналогичным образом вышел из тени, чтобы взять власть, как впоследствии Генрих, — все это обстоятельства, далеко не способствующие укреплению нашей убежденности в невиновности Ричарда в деле Конрада. И, наконец, намечавшееся сближение Конрада с Салах ад-Дином не было для Ричарда неожиданностью — он давно знал об этом, и его поведение убедительно свидетельствует о том, что он даже был неплохо осведомлен о ходе их переговоров. Таким образом, у него было достаточно времени, чтобы принять меры предосторожности в случае крайней необходимости. Разумеется, ничто не говорит убедительнее против презумпции виновности Ричарда, чем состояние интересов Салах ад-Дина на момент убийства.

Баха ад-Дин предоставляет нам неопровержимое доказательство того, что Салах ад-Дин был поставлен в известность самим Конрадом о предстоящем соглашении с Ричардом и это известие застало его врасплох. Выдвинутое Имад ад-Диноми охотно повторяемое другими утверждение, что убийство Конрада было невыгодно Салах ад-Дину уже потому, что тот был врагом Ричарда, не отражает сложившуюся к моменту преступления ситуацию и не учитывает новую расстановку сил: дипломатия, направленная на то, чтобы, натравливая друг против друга христианских врагов, заставить их понизить свои требования, вопреки всем ожиданиям потерпела фиаско. И едва ли правомерно пренебрегать столь сильным политическим мотивом, как срыв такой опасной коалиции посредством выведения из игры Конрада.

Внимание привлекает не только противоречивость показаний двух главных свидетелей Салах ад-Дина, разногласий гораздо больше, и, прежде всего, у самого Баха ад-Дина. Перед нами целый поток информации, обозначенный точными датами: 21 апреля в Иерусалим прибыло послание, перечеркнувшее все расчеты Конрада, 24 апреля Салах ад-Дин передает свой ответ, 28 апреля Конрада убивают, 1 мая султан узнает об этом от своих посланников в Тире. Две последние даты позволяют установить, что для передачи крайне важной новости из Тира в Иерусалим почте того времени понадобилось три дня. Если предположить, что гонец Конрада к Салах ад-Дину находился в пути такое же время, то ему нужно было бы отправиться из Тира 18 апреля. 16 апреля на общевойсковой сходке в Аскалоне Конрад был избран королем. Уже через два дня он мог бы получить официальное извещение. Но даже если предположить, что сначала до него дошло неофициальное подтверждение или слух, все же невозможно представить, и мы уже это обосновали, каким образом он мог бы теперь склонить Салах ад-Дина к мирному договору на прежних условиях. В благосклонности последнего он больше не нуждался, да и теперь, после полной политической победы над Ричардом, не мог позволить себе выглядеть перед избравшей его армией крестоносцев как военачальник, разбазаривший успехи этой же армии. Таким образом, нельзя не признать абсурдным то, как изобразил реакцию Конрада Баха ад-Дин, но он, видимо, задался целью убедить всех в том, что соглашение между Салах ад-Дином и Конрадом непрерывно действовало вплоть до смерти последнего. Однако автору не удается отвлечь наше внимание от того факта, что Конрад был убит непосредственно после прибытия посланцев Салах ад-Дина в Тир.

Ни Баха ад-Дин, ни Имад ад-Дин не мудрствуют лукаво относительно того, кто стоял за убийством Конрада: они просто констатируют принадлежность убийц к секте, тем самым указывая на непосредственно ответственное лицо, и передают, что в христианском лагере заказчиком убийства считали Ричарда. Об истории с кораблем они ничего не сообщают. Имад ад-Дин заставляет нас взглянуть на рассматриваемый вопрос под несколько иным углом зрения, рассказывая о том, как сожалел Ричард о передаче Кипра Гвидо, а не Генриху: «Но когда маркиз умер, ему стало ясно, что неправильно было укреплять Гвидо…». Впрочем, у Эракла звучит тот же мотив: Ричард, мол, питал надежды Генриха на будущее владение Кипром, и с помощью восточно-средиземноморского источника можно легко восполнить то, о чем умалчивает секретарь Салах ад-Дина: передав Кипр своему племяннику, король мог бы существенно упрочить его позиции. Необходимо только отметить, что из-за хронологической путаницы и недостаточной точности соответствующих вариантов Эракла невозможно сделать вывод о том, что возникшая вскоре напряженность в отношениях между Генрихом и Лузиньянами была связана с намерениями Ричарда. Наиболее вероятным представляется следующее толкование: после неудачи, которую потерпели на Югаре тамплиеры, Ричард счел целесообразным пойти на компромисс с Гвидо, не желая отвлекать силы Генриха на решение проблем, связанных с только начавшейся колонизацией острова переселенцами со Святой Земли. Более того, если бы Ричард хотел присоединить Кипр к Святой Земле, то должен был бы держать его в своих руках до решения вопроса о престоле, а не отдавать его тамплиерам. Здесь, как мне кажется, нельзя не согласиться с утверждением Имад ад-Дина: он не смог бы его высказать, если бы в самом деле считал Ричарда виновным. Разумеется, при указанном положении вещей Ричард не стал бы передавать Гвидо власть над Кипром (такую причинно-следственную связь устанавливает здесь Имад ад-Дин вопреки христианским источникам, которые не очень то утруждают себя хронологией, но убеждены в обратной последовательности), если бы он знал, что Конрад вскоре будет убит и Генрих станет его преемником. И если бы Ричард был заказчиком убийства, которое так долго подготавливалось, как мог он здесь допустить такую ошибку?

Оставим в стороне «кипрский» аргумент — за недостаточностью информации его следует признать непродуктивным. Имад ад-Дин вновь привлекает наше внимание к Салах ад-Дину. К тому же есть еще один арабский автор, Ибн аль-Атир, для которого подлинным инициатором убийства был не кто иной, как Салах ад-Дин, хотя, конечно, недоброжелательности к султану он совершенно не испытывал и писал только в XIII веке, при этом источник для своего утверждения он нам не сообщает и вдобавок вводит в рассказ одну совершенно невероятную деталь. Дескать, с Синаном договорились убить короля Англии, а за убийство Конрада, если ассасины согласятся выполнить и это задание, обещано было заплатить 10000 динаров. Почему Салах ад-Дин хотел заплатить только за первое убийство, а за второе нет, остается совершенно непонятно. По мнению автора, на решение Синана лишь о частичном удовлетворении просьбы определяющим образом повлияли, с одной стороны, возможность исполнения своего политического приговора, а с другой стороны, корыстолюбие. Мы вправе исключить из спекуляций спорадически упоминаемых в источниках и литературе подозреваемых, — как Гвидо, Гомфрида Торонского, Генриха Шампанского. При данной расстановке сил и в указанной политической обстановке возможными инспираторами остаются Ричард и Салах ад-Дин.

Поскольку Салах ад-Дин был крайне заинтересован в том, чтобы Ричард не испытывал недостатка во внутренних врагах, отсрочка исполнения и выбор времени убийства Конрада свидетельствуют против него; Ричард же, напротив, должен был бы стремиться убрать со своей дороги помеху как можно раньше. Этим тоже можно объяснить длительное пребывание ассасинов у Конрада. Как и у Салах ад-Дина, у Ричарда повсюду были осведомители, а знать о том, что происходит в Тире, для него было куда важнее, чем то, что замышлял Салах ад-Дин, обладавший ограниченными возможностями, чтобы преподнести сюрприз. Признание Конрада королем тогда было бы лишь фарсом, направленным на то, чтобы отвести от себя подозрения. И он удался уже постольку, поскольку без этого маневра никому бы и в голову не пришла мысль о причастности Салах ад-Дина. Но теперь мотивы последнего преподносятся нам на тарелочке. Во всяком случае, личная месть Синана должна быть исключена. Не исключено, однако, что он установил связи с обоими противоборствующими лагерями, даже предлагал им свои услуги, и в итоге удовлетворил и тех и других, расположив их при этом в свою пользу.

Что касается Салах ад-Дина, то его неспособность к политическому убийству выводилась просто из ею якобы «благородства», что невероятно наивно. Для истории совершенно не важно то, что может иметь значение для обвиняемого в обычном суде. С этих же позиций чести причастность Ричарда к этому преступлению единодушно отрицается в исторической литературе, поскольку «благородного» Ричарда столь же трудно представить себе в роли пособника убийц из-за угла. При этом характер Ричарда искажается не меньше, чем характер Салах ад-Дина. На него было бы больше похоже, если бы он убил своего врага средь бела дня на улице, чем пытался бы устранить его тайно, примерно так считает Картелльери, не подозревая, что при этом попадает во власть предубеждения о полной противоположности политических способностей Ричарда и Филиппа, а именно, о хитрой расчетливости последнего и активной неуравновешенности первого. Подобному представлению о Ричарде способствует также и сложившееся мнение о его несгибаемой принципиальности и прямоте. Но с другой стороны, в этом историческом труде как-то упускается из виду то обстоятельство, что выводы о принципах Ричарда в связи с делом Конрада могли бы быть куда менее положительными, если бы он не взял собственное оправдание в свои руки, распространив по всему миру путанную историю с кораблем, причем настолько успешно, что его политические враги сочли целесообразным снять с него официальные обвинения.

Действительно, насколько известно, Ричард обычно не использовал в качестве политического средства убийство. И чтобы кровавое злодеяние превратилось в убийство, необходимо, чтобы у жертвы был соответствующий ранг, а многочисленные враги Ричарда физически пережили конфронтацию с ним. Жизнь простого люда в расчет не принималась — маркграф же Монферратский занимал такое положение, в котором кодекс рыцарской чести почти гарантировал ему неприкосновенность. Даже мы, не столь педантичные, как люди в XIX веке, чтобы делать различия между мертвым маркграфом и другим мертвым, ни в коем случае не склоняемся к мнению, что в жизни Ричарда Львиное Сердце не имел значения факт — на мертвеца больше или меньше. Самоуважение военной касты требовало, не только в те времена, четкого разграничения между допустимыми и недопустимыми убийствами, а также способами их осуществления. Наемники убивали иначе, чем рыцари, да от них никто и не ожидал, что при этом они будут руководствоваться установленными правилами. Поэтому, естественно, следует принимать в расчет теоретически важное для тех, кто дорожил своей честью, а к ним, несомненно, надо причислить и Ричарда, обозначение границ дозволенного, а возможно даже инстинктивное сдерживание убийств, в отношении представителей собственного сословия. Генрих VI ради обеспечения стабильного порядка в престолонаследии на Сицилии счел необходимым ослепить и, вероятно, кастрировать сдавшегося ему на милость младшего сына Танкреда, Вильгельма III, еще ребенка, после чего тот вскоре умер. Мы не можем себе представить, чтобы подобное совершил Ричард. Возможно, это связано с его большой уверенностью в себе. Иоанн впоследствии должен был чувствовать угрозу своему существованию со стороны племянника Артура, и как единственному члену династии, вечно не уживавшемуся со своей семьей, ему приписывают убийство родственника. Ричард почти всю жизнь прожил, испытывая постоянную угрозу своему положению, но угроза со стороны таких людей, как Алиса, Исаак Кипрский и его дочь, — хотя то, что их все же оставили в живых, далеко не само собой разумеющееся, — не выходила за определенные границы. С Конрадом же было иначе. Искусная ловушка, которую тот уготовил Ричарду, его классическая роль предателя с точки зрения общих христианских интересов, и то катастрофическое положение, которое грозило всей армии, — все эти факторы способны удержать нас от переоценки сдерживающей силы морали. При этом не плохо было бы спустить как Ричарда, так и Салах ад-Дина с небес на землю и вспомнить, что они были в первую очередь мужами войны, перед которыми в критические моменты истории стояли определенные задачи и которые однажды могли обнаружить, что цель оправдывает средства.

Столь же неубедителен, как и предполагаемый внутренний запрет Ричарда, и другой аргумент, приводимый в подтверждение его невиновности. Как нельзя из-за прибытия гонца от Лоншана сделать вывод об особенном замешательстве Ричарда в связи со смещением канцлера и вывести на этом основании его стремление ускорить свой отъезд — что, дескать, и привело к признанию Конрада королем — так нельзя утверждать о невиновности Ричарда на основании последовавшей реакции брата Конрада, Бонифация, или его вдовы, Изабеллы, не проявивших видимой подозрительности. Согласно Амбруазу и Itinerarium, умирающий маркграф якобы приказал Изабелле передать город только Ричарду или новому королю, то есть он не испытывал ни малейших подозрений в отношении английского короля, причем незадолго до этого он к тому же разорвал союз с французами. Как бы там ни было — последовавшее в соответствии с этим источником обострение отношений между Изабеллой и французами из-за передачи власти над Тиром, должно быть, и в самом деле имело место. Французам город не достался, и это, по крайней мере, свидетельствует о том, что Изабелла и ее семья не видели необходимости искать спасения от Ричарда у французов. Хотя, возможно, они ошибались, полагая, что опасаться Ричарда нечего. Амбруаз и Itinerarium утверждают, что Ричард якобы отсоветовал своему племяннику жениться на Изабелле, заявив, что сам бы этого никогда не сделал, сославшись на ее скандальную свадьбу с Конрадом. Учитывая историю с Алисой, нельзя сказать, что это так уж маловероятно, да и нетрудно понять, почему об Изабелле он отзывался без восторга, ведь, в конце концов, именно ей он был обязан возникновению проблем с Конрадом. Хотя, возможно, он желал этим лишь подчеркнуть свое право на наделение властью, право на завоевание, равно как и, согласно Амбруазу и Itinerarium, свое право главы анжуйской династии на регулирование наследственных вопросов. Он ни в коем случае не настаивал на том, чтобы Генрих действовал по его указке, и Эракль-«Эрнуль», которые, правда, в этом пункте весьма неточны, видят в нем инициатора этого брака. Сикард утверждает, что Изабелла вынужденно вышла замуж за Генриха, тогда как Амбруаз представляет это событие исключительно в романтическом свете.

Итак, остается много открытых вопросов, но наше положение выгодно отличается от позиции отдельных хронистов, предлагающих свои скудно обоснованные мнения, так как у нас в руках гораздо большего фактического материала по этому столь отдаленному от нас по времени криминальному делу. В истории с кораблем, вытащенной на свет ради оправдания Ричарда, и в истории, приводимой арабскими источниками, обвиняющими Салах ад-Дина, имеются противоречия, но ведь иначе и быть не могло. Наконец, если спросить себя, имеются ли какие-нибудь веские аргументы против предположения о соучастии Ричарда в смертоубийстве, надо признать, что таковые отсутствуют, более того, некоторые даже утверждают, что оно напрашивается само собой. И эти общие посылки не так просто нейтрализовать обстоятельствами, бросающими тень подозрения на Салах ад-Дина. Но главная причина, не позволяющая полностью исключить причастность Ричарда к убийству Конрада, заключается в факте признания его королем. Этот взгляд на события, в котором скрывалась возможность с соблюдением приличий отодвинуть в сторону Гвидо и расчистить путь к власти Генриху в условиях, когда в противном случае после смерти Конрада уже коронованный Лузиньян, разумеется, стоял бы все же вне конкуренции, странным образом никогда не причинял неудобств биографам Ричарда. И хотя ему приписывали явно выраженную импульсивность, никто не удивился, видя, как он делает резкий поворот, который, если он предполагался всерьез, должен был свидетельствовать о хладнокровном политическом рационализме. Смена фронта была абсолютно необходима, и только таким образом можно было избежать междоусобицы в христианском лагере и общей катастрофы, все же данный выход из положения был не только трудноосуществим в психологическом плане, но и совершенно противоречил тем чертам Ричарда, которые он обычно проявлял по отношению к своим врагам. Хоровые дифирамбы его великодушию, как представляется, не совсем отражают реальность. Это всего лишь дань представлению о рыцарской добродетели, которой его наделяют при первой представившейся возможности, тогда как можно привести массу примеров, когда его поведение по отношению к Филиппу и всем, кто принадлежал к его приверженцам, — а Конрад Монферратский, несомненно, был одним из интимных его друзей, — отличалось страстной ненавистью. Всю свою жизнь он заключал тактические союзы, которые считал необходимыми: пусть с самим Филиппом или даже Генрихом VI, но он мог делать это в надежде, что придет час реванша, и судьба в этом смысле была к нему благосклонна. В Святой Земле подобной перспективы, видимо, не намечалось. Как только он покинул бы Палестину, у него не осталось бы больше эффективных средств политического воздействия, поскольку само расстояние исключало бы политическое вмешательство. Признать Конрада королем практически означало бы не только предать забвению и простить этому человеку все то, что он уже учинил и собирался учинить, но еще своими руками вознести французскую политику к вершинам славы на долгие времена, а под собственной жизнью вывести отрицательное сальдо. А ведь то, что он ставил себе в качестве задачи, — крестовый поход, его крестовый поход, — и была та цель, стремление к которой отнимало у него большую часть сил в последние годы жизни. И он, должно быть, знал, что о нем всегда будут судить по тому, насколько он справился с этой задачей. Огромные расходы и усилия — неужели все это было потрачено лишь для того, чтобы подсадить в седло какого-то там Конрада Монферратского, человека, который только и делал, что мешал ему осуществлять цель жизни и не сделал ни малейшего движения ему навстречу? В свое время он решился начать борьбу до победного конца с отцом, так как тот отказался признать его наследником престола, что можно было бы еще стерпеть, если бы Ричард оставался дома, но с чем нельзя было смириться, поскольку он хотел идти в крестовый поход. Так, по крайней мере, в глазах современников, он превратился в «отцеубийцу», чтобы сделать этот поход для себя реальностью, и теперь его результатом должно было стать вручение короны его злейшему врагу? Одно дело — политическая необходимость, совсем другое — эмоциональная возможность действовать в соответствии с ней. Ведь он еще не попал в хладнокровно расставленные Конрадом силки, у него еще были деньги и власть, и необратимый шаг был неизбежен. Против него были лишь моральные сомнения, от которых легко можно было бы избавиться с помощью аргументов о самозащите и казуистического толкования понятия вины.

Итак, каково же могло быть участие Ричарда в смерти Конрада, если таковое вообще можно предположить? Имеется одна гипотеза, учитывающая все более или менее примечательные обстоятельства, даже его столь лихо пущенные в оборот заверения в невиновности, и доказывающая, если не его виновность, то, по крайней мере, соучастие. Установлено, кто были убийцы и по чьему приказу действовали ассасины. Уже это само по себе делает вину инспиратора относительной. В качестве последнего можно представить и Салах ад-Дина который, при определенных условиях мог сделать заказ на убийство. И такое условие, каким бы маловероятным оно ни казалось, наступило: Ричард признал Конрада королем. Теоретически, он мог поступить так только потому, что догадывался, какой механизм при этом запускает в ход. И Ричарду совершенно не было необходимости использовать тех двоих вертевшихся вокруг Конрада ассасинов; достаточно было бы, чтобы вездесущие шпионы Ричарда, завербованные из местных жителей, оказались более наблюдательными, чем окружение Конрада и вскоре узнали, что делают в Тире эти два столь ревнивых в новой вере араба, И как только их раскусили, совершенно нетрудно уже было догадаться, в чьих интересах они здесь шпионили. Самого тихого намека от одного из партнеров по переговорам из партии аль-Адила было бы достаточно, чтобы подозрение превратилось в уверенность. Ричард без устали пропагандировал мир, и эмиры Салах ад-Дина тоже больше не хотели войны, продолжение которой сулил альянс с Конрадом. Проблем хватало и в других частях государства, тем более, что все более актуально стал звучать вопрос о престолонаследии. Будущий султан, аль-Адил, сделал в свое время ставку на Ричарда, и хотя брачный проект не осуществился, Конрад мог все же быть его врагом, и еще потому он мог стать на сторону Ричарда, что в сильной позиции его он мог усмотреть гарантию того, что Конрад никогда не станет королем. Разглашение тайны, случившееся по причине внутренних политических разногласий, Ричарду удалось компенсировать тем, что он пошел на признание Конрада, хотя сделал это только затем, чтобы окончательно с ним покончить. Во всяком случае, с учетом описанных случайностей и невероятностей, лично мне какая-нибудь тонкая интрига представляется более вероятной, чем пошлое предположение о невиновности.

Некоторые склонны проводить здесь параллель с его предательством отца. В отличие от своего брата, часто и без особого труда менявшего союзников, Ричард прибегал к этой возможности только как к последнему выходу из совершенно безнадежной ситуации. Его причастность к смерти Конрада, быть может, также относилась к реализации последнего выхода, и его нельзя рассматривать как бездумное устранение препятствия штурмом. В борьбе с отцом он отстаивал свое законное право, домогался утверждения своего права на трон. И он, должно быть, также считал, что имеет право распоряжаться иерусалимским престолом. Отцу он не уступил: не пожелал ни жениться на Алисе, ни отказаться от участия в крестовом походе, так как эти решения нельзя было бы отменить, и самые злокозненные интриги вокруг Алисы сводились к попыткам лишить его власти. Его отец устроил все таким образом, чтобы престолонаследие в Англии зависело от руки французской принцессы. Конрад реализовал свои притязания на престол исключительно путем нарушения права, разыграв юридический фарс «развода», что едва ли удалось бы ему с такой легкостью без поддержки французов. И теперь та же самая партия, которая способствовала скандальному аннулированию брака и досаждала ему своим кандидатом, неутомимо обвиняла его самого перед всем миром в разрыве помолвки с Алисой. И стоит ли после всего этого удивляться тому, что он в итоге не пожелал уступить этой стороне без боя?

Борьба за перемирие

Вернемся к хронологии событий. С окончанием внутренних разногласий и приходом весны возникли предпосылки для нового крупномасштабного военного наступления. После взятия 22 мая 1192 года ад-Дарума, опорного пункта врага на коммуникациях между Сирией и Египтом, на южном побережье Палестины, для армии крестоносцев больше не оставалось серьезных целей. И перед армией, к которой через день после падения этой крепости присоединились граф Генрих с местными войсками и граф Бургундский с французами, вновь встал вопрос о дальнейшей стратегии. Общее мнение осталось неизменным, мы уже знаем аргументацию и результаты дискуссии. Но обратимся, однако, на какое-то время к Амбруазу, нашему самому компетентному главному свидетелю по части внешних событий, и попробуем проследить за поведением Ричарда в этом деликатном вопросе. В конце мая, когда армия шла в северном направлении от ад-Дарума на Иерусалим, с вестью из дома прибывает вице-канцлер Иоанн Аленсонский. Он приносит новости о происках Филиппа и Иоанна, которые, оказалось, требовали возвращения Ричарда домой. Армия терялась в догадках: неужели он уедет? или останется? Естественно, Ричарду никак нельзя было уезжать, ведь о перемирии пока что можно было только мечтать. В упорных переговорах ему еще предстояло доказать, что он никогда бы не посмел поспешным возвращением поставить под угрозу все территориальные завоевания. Но за несколько недель до этого, после известий, привезенных 15 апреля приором Херефордским, Ричард публично объявляет о своем возвращении и переходит на сторону Конрада. Своим людям он предоставляет право выбора — возвращаться с ним или оставаться, — и все единодушно отвечают: если он не даст стране приемлемого для всех короля, то никто не останется. В бесспорных кандидатах на королевский престол недостатка не было, но они никогда, конечно же, не стали бы короноваться, и французская верхушка и бароны Ричарда собрались на совет, на котором было решено, что они в любом случае, независимо от того, останется король или уедет, предпримут осаду Иерусалима. Сообщение об этом решении было встречено всеобщим ликованием. Его разделяли все, сообщает Амбруаз, за исключением Ричарда, который мрачно сидел на своем ложе. И на следующий день он был задумчив и молчалив, что было и не удивительно, так как армия все еще горела желанием наступать и он, видимо, опасался оказаться в ситуации, когда его отстранили бы от руководства. И под это настроение появляется каплан Вильгельм Пуатьерский, который собирается убедить короля в необходимости избрать Иерусалим военной целью из религиозных и моральных побуждений, но Ричард только молчит в ответ. Заговорил он лишь на следующий день. Ему, должно быть, стало ясно, что на повестке дня уже стоит вопрос не о том, чтобы осуществить что-нибудь, но лишь о том, чтобы предотвратить катастрофу и попытаться сохранить завоеванное. И хотя его собственные планы еще только предстояло вынести на открытое обсуждение, он, должно быть, почувствовал, что его египетский проект заранее обречен. На следующий день он объявляет, что остается, и даже до следующей Пасхи, это должно было стать известно Салах ад-Дину, и еще, что пойдет на Иерусалим. Дальнейший поход был отмечен проявлениями истинно христианского поведения, деятельной любви к ближнему — со стороны военачальников к бедным. II июня они вновь оказались в Байт-Нубе, где разбили лагерь. Местный аббат вынес кусочек настоящего креста и началось страстное моление с обильными слезами. Тем временем Ричард посылает к морю Генриха Шампанского, чтобы привести отставших. А время идет. Выезжая в разведку и преследуя врага, который с еще большей злостью досаждал христианскому войску, Ричард однажды подъехал к Иерусалиму. Амбруаз утверждает, что, когда Ричарда и его рыцарей увидали из города, там возникла ужасная паника, так как решили, что пришла вся армия, а у Баха ад-Дина можно даже прочитать, что тогда у Салах ад-Дина, похоже, едва не случился нервный срыв. Но волнение было напрасным. Когда в армии его все стали расспрашивать, почему они не подходят к городу, Ричард объявил, что осада Иеру салима невозможна, причем обосновал свое мнение и заявил французам, что ему доподлинно известно, почему те непременно хотят толкнуть его на эту авантюру. Затем он предложил назначить комиссию из двадцати человек, в состав которой должны были войти представители рыцарских орденов, местной армии и французского контингента и которая должна была решить, осаждать ли Иерусалим, или двигаться на Каир, Бейрут или Дамаск. Об этом сообщает также Баха ад-Дин, но называет другую цифру. Как полагается, было объявлено, что выводы комиссии будут обязательны для всех, но, когда было принято решение в пользу Египта, французы заявили, что не подчинятся. Напрасно Ричард пытался их переубедить, заверяя, что его флот, стоящий в Акке, готов подвезти снаряжение и продовольствие, что можно идти все время вдоль побережья и что он дополнительно наймет 700 рыцарей и 2000 пехотинцев, что примерно соответствовало численности французского контингента. Нам ничего неизвестно о том, как отнеслась к его предложению его собственная армия, но, во всяком случае, только своими силами осуществить подобную операцию, видимо, не представлялось возможным. Но и рьяные защитники похода на Иерусалим, похоже, оказались припертыми к стенке. Главнокомандующий забастовал — он объявил, что хотя и пойдет вместе со всеми на Иерусалим, но командовать армией отказывается. Представителей его армии вызвали в шатер иоаннитов, где они должны были объяснить, как они могли бы посодействовать осаде Иерусалима. Это не только указывает на наличие в его собственных рядах сторонников осады Иерусалима, но и на наметившиеся проблемы с выплатой жалования английским королем. Из этого тупика, когда Амбруаз уже был убежден в безвыходности ситуации, вывести мог только какой-нибудь толчок извне. И эту роль отвели простому статисту — так на сцене появляется «шпион Бернхард». Он объявляет, что из Египта приближается караван и указывает, где его искать — в двух днях пути на юг, возле «круглых водосборников». С появлением еще нескольких лазутчиков сцена оживляется, и взгляды основных действующих лиц устремляются в новом направлении: Ричард тут же объявляет о своем решении напасть на караван и предлагает герцогу Бургундскому составить ему компанию. Тот соглашается принять участие со своими людьми в обмен на обещание третьей части добычи. Оно и понятно: успех этому отвлекающему маневру был обеспечен простой нехваткой денег у союзника. А речь шла об огромном караване, и, соответственно, велик был соблазн. 24 июня произошло нападение, которого не смог предотвратить Салах ад-Дин, хотя и был предупрежден. Оно принесло огромную добычу, — в руки победителей попали все сокровища Востока. 29 июня Ричард вновь в Байт-Нубе; обоз армии разрастается до невиданных размеров благодаря великому множеству пригнанных верблюдов и других вьючных животных, что начинает превращаться в обузу для христианской армии и дает Салах ад-Дину пищу для волнений: а не занялись ли христиане всерьез подготовкой к нападению на Египет. Одно место у Баха ад-Дина доказывает, что ему было хорошо известно о тогдашних намерениях Ричарда. 4 июля армия начала отходить из Байт-Нубы к Рамле. Тактика проволочек привела к тому, что у сторонников похода на Иерусалим иссяк почти весь боевой пыл, и оказалось, что они были способны к решительным действиям только на словах. Герцог Бургундский подал сигнал к ниспровержению героев с пьедесталов, пустив в оборот пасквильную песню о Ричарде, который ответил ему той же монетой. Деморализованная, разочарованная и озлобленная, но все еще организованная армия возвращалась к побережью. Французы окончательно распрощались с остальной армией крестоносцев и с тех пор покидали Акку только в направлении дома. Ближайшей военной целью, которую теперь наметил себе Ричард, стал Бейрут. Эта мелкая операция на севере, представляла собой попытку восстановить сообщение между королевством Иерусалимским и графством Триполийским, и как таковая была еще не лишена смысла.

На это время приходится интенсивная фаза переговоров, было признано полезным, что отход от подступов к Иерусалиму удачно компенсировался успешной операцией по захвату каравана. И снова самым надежным из источников по этому периоду выступает Баха ад-Дин. Мы получаем представление о жестокой борьбе, причем позиции противников описываются со всеми подробностями. Теперь речь идет не о том, чтобы обмануть противника с помощью грандиозных проектов и блефов, но о дипломатической малой войне за каждую пядь земли. При этом партнеры по переговорам выступают как совершенно достойные противники, осознающие свои преимущества и хорошо разбирающиеся в ситуации. Салах ад-Дин «гибок и великодушен», когда речь заходит о незначительных уступках, но непоколебим как скала в том, что касается основного; и Ричарду приходилось отказываться от своих требований, что он и делал, не упуская при этом все же ни одной возможности получения за это какой-нибудь компенсации. Иногда это принимало форму учтивой просьбы о парочке деревень, за которые он был готов несколько умерить свою гордыню. Его дипломатическое отступление было организованным, тогда как в упрямом отстаивании ставших нереальными требований таилась опасность бесполезного разбазаривания того времени, в течение которого его армия все еще представляла собой какую-нибудь угрозу, и можно было в итоге потерять все, что было приобретено во время марш-броска на юг. Настроение у Салах ад-Дина было далеко не пораженческое. Но и он ходил по краю пропасти, и не только из-за возможного выхода его войск из повиновения, но — как впоследствии с чувством благодарности за счастливую волей небес дарованную отсрочку, заметит Баха ал-Дин, — и потому, что дни его были уже сочтены. В итоге ни одна из сторон не выторговала себе особых выгод, договор полностью отвечал реальной военной ситуации.

Сразу же после отхода из Байт-Нубы Ричард возобновляет переговоры, причем до середины июля основным камнем преткновения является вопрос о разделе Иерусалима, что соответствовало мартовскому положению дел. Тогда, среди прочего, речь шла о владении цитаделью и соответствующими главными святынями, Церковью Гроба Господнего и Пещерной Часовней, причем не было ясности в том, будет ли при разделе жилой части города все еще соблюдаться фиктивный брак и тем самым требование о полном отделении. Теперь, в июле Салах ад-Дин без обиняков дал понять, что его уступки в отношении Иерусалима будут ограничены предоставлением права свободного посещения города паломниками, Еще он потребовал срыть Аскалон, Газу и ад-Дарум, 19 июля Ричард отклоняет требование в отношении Аскалона, но отдает приказ о сносе укреплений ад-Дарума. Салах ад-Дин вновь берется за оружие, нападает на Яффу и овладевает ею, хотя и ненадолго. Тем не менее своими действиями ставит под сомнение возможности христиан удержать за собой этот город, предлагая гем удовольствоваться куском побережья между Тиром и Кесарией. Но Ричард и не думает отказываться от Аскалона — он превозносит благословение мира, который наступил бы, если бы все зависело только от него, после чего он смог бы вернуться домой, в противном же случае, готовый ко всему, он останется в Святой Земле. Ричард предлагает графу Генриху установить нечто вроде ленных отношений, что по существу напоминало брачное предложение, и даже объявляет о взятии в лен Аскалона и Яффы со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он, возможно, в конфиденциальной беседе даже признался, что султан наверняка оставил ему Аскалон, чтобы не подмочить его репутацию, так как в любое время мог бы без труда выбить оттуда его небольшой гарнизон. Короче, он не брезговал никакими уловками, лишь бы сохранить за собой город, который Салах ад-Дин в свое время разрушил и который он восстанавливал своими руками. Учитывая его важное стратегическое значение для Египта, Салах ад-Дин уже шел на уступку в том, что не настаивал на его возвращении, а был согласен на то, чтобы данный район, после разрушения всех укреплений, стал нейтральной зоной. Когда 28 августа смертельно больной Ричард, которому донесли об угрожающем положении Яффы, наконец отказался от Аскалона, он тут же потребовал взамен Рамлу и Лвдду, на выделение которых Салах ад-Дин в итоге согласился, хотя Говден сообщает о денежной компенсации. Во всяком случае на глазах крестоносцев Аскалон был разрушен мусульманскими войсками. В переговоры было вовлечено большое число посредников. Так мы слышим о посредничестве Абу Бакра, камергера аль-Адила, к которому Ричард питал особое доверие; одновременно он устанавливает связи с аль-Маштубом, с тем самым, уже получившим свободу комендантом Акки; но упоминаются также и особа, приближенная к сыну Салах ад-Дина, аль-Азизу, и высокопоставленные мамелюки. Баха ад-Дин сообщает, что известие о достижении окончательного соглашения было встречено радостно обеими сторонами. Оно отражало такую ситуацию, в которой ни один из противников не мог победить другого. Но равновесие сил в конечном счете держалось исключительно на авторитете Ричарда. Последний военный козырь остался у него, но обстоятельства победы должны были бы лишь облегчить ему отказ от Аскалона.

В конце крестового похода перед нашими глазами разворачивается настоящий героический эпос, сходно отображенный очевидцами обеих сторон. Помимо Амбруаза, подробное изложение событий можно обнаружить и у Коггесхэйла, ссылающегося на поименованных и упоминаемых Амбруазом свидетелей, тогда как Баха ад-Дин заверяет, что драматическая высадка короля происходила у него на глазах. Кроме этих основных источников, краткое изложение случившегося передают нам Говден, Дицето, Сикард и тексты Эракл-«Эрнуль», и даже в таком отдаленном источнике, как «Зальцбургские Анналы» событию этому посвящена далеко не краткая запись. В числе многих подробностей становятся известны имена членов королевской свиты, дата и даже день недели, в который состоялась битва за Яффу. Амбруаз вспоминает, что именно в субботу утром король высадился на берег, и он не ошибается: в ночь с пятницы, 31 июля, на субботу, 1 августа, королевский флот, три дня шедший сюда из Акки из-за скверной погоды, стал на якорь у города, но на некотором расстоянии от берега. На рассвете взору открылась печальная картина. Они пришли слишком поздно: город уже пал, а берег усеян неприятелем, так что атаковать было бессмысленно. Поскольку одновременно с флотом отправилась и сухопутная армия под началом Генриха Шампанского, у Ричарда практически не было лошадей. Но войска Салах ад-Дина отрезали крестоносцам путь у Кесарии, и к Ричарду удалось впоследствии пробиться лишь небольшому отряду во главе с Генрихом. Этим и объясняется до смешного малая численность коней у Ричарда, названная летописцами. Если верить Баха ад-Дину, которого меньше других можно заподозрить в бахвальстве, у Ричарда было от девяти до семнадцати рыцарей на лошадях и от 300 до 1000 пехотинцев, которые были распределены по 50 кораблям, из которых 15 оказались галерами. Таким образом, можно сказать, что в его распоряжении находилась практически одна пехота, в рядах которой, конечно, были отменные арбалетчики — генуэзцы и пизанцы. Если не считать французов, участие в общей спасательной операции вновь объединило представителей всех национальностей. Корабли стояли на рейде, и велось оживленное обсуждение сложившегося положения — казалось, Ричард был мало склонен чрезмерно рисковать, поскольку еще не было ясно, в чьих руках находилась цитадель.

Но перенесемся на берег и вернемся несколько назад. За неделю до этого, предприняв контрнаступление, Салах ад-Дин осадил Яффу. На следующий день, 31 июля, город был взят, что сопровождалось грабежами и убийствами, но остатки гарнизона укрылись в цитадели. Поскольку Ричард, который как раз собирался выступить из Акки в Бейрут, был немедленно извещен о приближении Салах ад-Дина, защитники не теряли надежды на помощь. Конечно, предусмотрительно велись переговоры об условиях капитуляции, — получить приемлемые условия от Салах ад-Дина, несомненно, было гораздо легче, чем от Ричарда, — но страсть к мести и алчность мусульманских ратников серьезно затрудняла султану их осуществление. В предрассветных сумерках 1 августа звуки горнов с кораблей заставили Салах ад-Дина поторопиться. Он посылает комиссию под руководством Баха ад-Дина для описи имущества цитадели. Засевший в ней гарнизон с растущей тревогой ждал, когда же наконец, высадится Ричард, и, опасаясь кровавой бани в случае штурма, готовился уже к сдаче. Коллега Баха ад-Дина приказывает высечь несколько своих недисциплинированных солдат, мамелюки султана отобрали у мародеров ценную добычу, взятую христианами при нападении на караван и свезенную в Яффу — за короткое время она уже не первый раз меняла своих владельцев. И тогда арабский хронист неожиданно видит, как вперед вырывается красная галера короля с такими же красными парусами, и становится очевидцем высадки. Он спешит к шатру своего господина, чтобы доложить ему о случившемся — в этот момент тот заносил перо, чтобы подписать грамоту о помиловании и передать ее находившимся подле него христианским посланникам. После того, как ему нашептывают о случившемся, он откладывает в сторону грамоту и заводит беседу, чтобы отвлечь внимание присутствующих, но уже через несколько секунд все увлекает за собой вихрь панического бегства, и ему ничего не остается, как узаконить отступление своим приказом. Как признается Баха ад-Дин, султан вовсе не рассчитывал на то, что противнику удастся высадиться на берег, — на стороне мусульман было значительное численное преимущество.

Что же побудило Ричарда ринуться в столь стремительную атаку? Согласно Амбруазу и Баха ад-Дину, из цитадели в море прыгнул гонец, чтобы известить короля о том, что крепость еще в руках христиан. И тогда, как мы узнаем, Ричард, без ножных доспехов первым прыгает по пояс в воду, чтобы под прикрытием арбалетчиков повести своих людей на штурм. Враг был смят поистине викинговским напором. И как только удалось захватить крошечный плацдарм, сразу же на нем выросли баррикады, чтобы обеспечить дальнейшую безопасную высадку. Орудуя мечами и секирами, крестоносцы ворвались в город. В тот же миг на крепостной стене взвился боевой штандарт Ричарда, что послужило для гарнизона сигналом к вылазке. Крестоносцы обращали в бегство или убивали поглощенного поисками добычи врага, и в два счета город был отвоеван. После этого, на том же самом месте, где был разбит шатер Салах ад-Дина при осаде, Ричард приказал поставить свой собственный, затем вновь явил миру образец кротости, убеждая пригнанных к нему бывших мусульманских партнеров по переговорам в целесообразности заключения мира, при этом он говорил о своем глубоком уважении к Салах ад-Дину и своем восхищении им. Переговоры, по утверждению Баха ад-Дина, он вел полушутя-полувсерьез, поинтересовавшись, почему султан убежал, ведь сам-то он вовсе не собирался воевать, свидетельство чему — его корабельные сандалии. Ричард передает привет султану, заклиная его поскорее положить конец этой бессмысленной для них обоих войне и обещая со своей стороны хранить мир. Миролюбивые тона были как нельзя кстати, поскольку стены Яффы были разрушены, на ее улицах невозможно было находиться из-за смрада разлагающихся трупов, а армия Ричарда, даже после пополнения ее приведенными Генрихом частями, по сравнению с вражеской все еще оставалась крайне малочисленной. Как удалось бы защититься этому лагерю, в котором Баха ад-Дин мог насчитать только десять шатров, если бы враг вернулся? Ведь первый успех — это не окончательная победа, поскольку мусульманская армия еще стояла поблизости и Салах ад-Дин не отступил бы, не попробовав выступить против врага еще раз. Но Ричард был вынужден ждать, если желал, чтобы его действия имели смысл.

На рассвете 5 августа удалось предотвратить нападение на лагерь, но его все-таки удалось окружить. Наши корреспонденты, Амбруаз и Коггесхэйл, подчеркивают серьезность положения, при этом сообщают, что король произнес речь, чего обычно никогда не делал: они пришли сюда как крестоносцы, чтобы умереть, бегство невозможно. Поэтому они должны дорого продать свою жизнь. Коггесхэйл даже слышал, как Ричард одному своему камергеру, который некстати расхныкался по поводу того, что в город ворвались турки, пригрозил смертью на месте, если тот не возьмет себя в руки, и еще он приказал под угрозой смертной казни теснее сомкнуть ряды. Несомненно, это было в его духе, равно как и обещание щедрого вознаграждения; в свое время, как сообщает Амбруаз, он уже грозил повесить команды кораблей, если те упустят добычу, захваченную при нападении на мусульманские транспортные суда под Аккой. Правда, это привело лишь к тому, что от смертельного страха рулевые попрятались на несколько дней на своих галерах, стоявших под Яффой, откуда Ричарду пришлось их вытаскивать. Тактическая концепция, которая при нехватке конницы все еще обеспечивала победу, заключалась в следующем: пехотинцы первой шеренги опускались на колени, упирали щиты в землю и выставляли вперед копья, в то время как в амбразуре, образованной двумя пехотинцами согласованно действовали два арбалетчика — пока один заряжал, другой стрелял. Когда первая волна турецкой конницы, наткнувшись на эту преграду, остановилась и повернула вспять, Ричард, по словам Коггесхэйла, рассмеялся и презрительно выкрикнул им вслед: «Ну, что, разве я вам не говорил!» Разумеется, после отражения первой атаки шансы на победу возросли, но прежде чем Ричард сумел бросить свой малочисленный рыцарский отряд в атаку, наступил вечер. Описывая битву за Яффу, Коггесхэйл четырежды сравнивает Ричарда со свирепым львом. По мнению Амбруаза, именно здесь Ричард одним ударом меча снес закованному в латы эмиру голову и отрубил руку, после чего вокруг него образовалась пустота. Хорошо обрисован, хотя и с вариациями, эпизод, в котором аль-Адил отдает сражавшемуся в пешем строю Ричарду двух коней. Существенным фактором победы стал также низкий боевой дух армии противника. Баха ад-Дин, который к этому времени уже не был очевидцем событий, слышал, как английский король с копьем в руке бросил вызов всему мусульманскому войску, но никто не решился выйти на поединок с ним. Брат аль-Маштуба, видя, как куражится Ричард, отважился порекомендовать своему султану бросить в бой его мамелюков, которые совсем недавно захватили себе богатую добычу в Яффе. Отказ последнего заслуживает особого внимания, особенно если вспомнить тот факт, что вскоре после этого Салах ад-Дин не воспользуется тяжелой болезнью Ричарда, чтобы добиться решительного перелома в войне. С застрявшими в кольчуге стрелами, похожий из-за этого на ежа, въезжает Ричард в сумерках в свой лагерь и одновременно в легенду, несомненно укрепившись в презрении к своим европейским врагам, которым никогда не довелось да и не доведется пережить подобный день.

Точное документированное описание яффских событий позволяет понять определенные составляющие характера Ричарда; помимо всего прочего, мы узнаем, что он никогда слепо не бросался в рискованные авантюры, которые только волей случая могли закончиться благополучно. Хотя известны удивительные подробности, такие как дважды подтвержденный факт атаки в корабельных сандалиях, и еще история у Амбруаза о том, что внезапное нападение на лагерь удалось предотвратить лишь благодаря случайному выходу по нужде генуэзца, которому пришлось-таки разбудить спящих, некоторые совершенно голыми бросились в бой. Правда, маловероятно, чтобы Ричард забыл выставить караул, и, кроме того, войско уже было готово к битве, что предполагало достаточное время для диспозиции. Как доказывает медлительность его высадки в Яффе, Ричард довольно хорошо все взвесил, а именно, что означали бы в данном случае победа или поражение, и решил не упускать единственного шанса, узнав, что цитадель все еще находится в руках христиан. Таким образом, в связи с крестовым походом описание фактов немыслимой отваги ограничено теми эпизодами, где наш хронист передает мнение озабоченной камарильи, что он чаще всего и делает. Можно было бы сказать, что при этом до нашего сведения доводятся неизвестные второстепенные обстоятельства, если неизменно пекущийся о благополучии армии крестоносцев Амбруаз не приходит в ужас от зловеще звучащих второстепенных обстоятельств. То, что в качестве главнокомандующего Ричард действовал ответственно и с неусыпной бдительностью, лишний раз подтверждают именно яффские события. С таким же достоинством он встречал опасности и на политической арене.

Взгляд на ближайшее будущее Яффы только подтверждает сложившееся при ее отвоевании мнение — обладание этим городом истощило до предела боеспособность христианских сил в южной части побережья. И если впоследствии Яффа вновь оказалась в руках христиан, то Иерусалимское королевство должно было благодарить за это любезного аль-Адила, который неожиданно отдал город в 1204 году, отобранный им у христиан в 1197 году, то есть еще при жизни Ричарда, — во время германского крестового похода. В конце переговоров аль-Адил вновь оказался полностью связан обязательствами, и, в отличие от Салах ад-Дина, он еще в ту пору был сторонником партии мира, на которую Ричард, имевший обыкновение называть аль-Адила своим братом — и в самом деле у него не было никогда лучшего брата, — с самого начала сделал ставку.

Мы располагаем относящимся к концу крестового похода портретным наброском Салах ад-Дина, к которому ввиду чрезвычайной компетентности его составителя, секретаря Салах ад-Дина, Имад ад-Дина, следует относиться с полной серьезностью, и который совершенно не противоречит высказываниям Баха ад-Дина на ту же тему. Он также подтверждает, что священная война перевешивала для султана все прочие интересы, но читая об этом, мы, скорее, видим здесь проявление чувства долга. Имад ад-Дин, напротив, рисует портрет помешанного на войне человека, способного, спасаясь от собственной смерти, бросить на произвол судьбы целую армию, если бы ему это позволили. А вот совершенно лишенные намека на религиозный фанатизм слова благородного и скромного, чувствительного до слез, наверняка любезного и умного султана, переданные нам его секретарем: «Мы привыкли к священной войне… в силу привычки нам сейчас трудно от нее отказаться…. мы не намерены заниматься чем-либо иным, кроме войны. Если мы оставим эти труды, то чем нам тогда заниматься? Если утратим веру в победу, то на что тогда надеяться? Боюсь, что когда стану бездеятельным, за мной явится смерть; кто привык жить в славе, уже не может без нее обойтись». Да, привыкшего к военным доспехам, князем мира не назовешь. Если читать дальше Имад ад-Дина, можно узнать, что, хотя подобную жизненную позицию эмиры находили похвальной, они все же сочли необходимым указать султану на то, что он должен думать не только о себе: «Взгляни, во что превратилась страна, везде запустение и разруха». И, приведя цитату из Корана, призывающую к миру, заметили, сколь опасными могут стать франки, решившиеся на смерть, и, утешив его при этом тем, что перемирие позволит перевести дыхание перед следующей войной, — но, в конце концов, сколько еще потребуется таких перемирий — они с большим трудом настроили султана на мир. У Баха ад-Дина все происходит гораздо прозаичнее, поскольку Салах ад-Дин признается своему кади в больших опасениях, как бы франки не отвоевали всю страну после его смерти, если он оставит за ними побережье. Поэтому он был убежден в необходимости их полного изгнания из страны, план, от которого он не хотел отказаться, даже отступая от Яффы. «Между вражескими армиями был всего день пути, и облака пыли сгущались уже перед авангардом, — рассказывает Имад ад-Дин и, в отличие от Баха ад-Дина, находит, что в данном случае Ричарду, скорее, повезло с перемирием. Невозможно было предсказать, кому выдержка принесет победу, а кому поражение, но Ричард наверняка разделял мнение Салах ад-Дина о том, что перелом в войне был близок. Смакуя персики и груши Салах ад-Дина, Ричард настойчиво добивался от аль-Адила содействия в заключении мира, который с учетом мнений обеих сторон вернее было бы назвать перемирием. И пока Салах ад-Дин наводил справки о положении в Яффе, на него наседали эмиры, требуя от него, чтобы тот дал возможность Ричарду убраться наконец восвояси, а они тогда бы смогли покинуть военные лагеря и не торчать здесь еще одну зиму. Допустим ли в данном случае вывод о величии Салах ад-Дина, не позволившего взять над собой верх своей мрачной страсти и уступившего доводам разума? Но, может быть, действительно хватило бы еще одного, последнего решительного наступления, чтобы в конце августа 1192 года христианский лагерь с его смертельно больным полководцем превратился в пыль под копытами турецкой конницы? В мгновение ока армия крестоносцев лишилась бы своего самого грозного оружия. В этой ситуации, когда все повисло на волоске, определяющим явилось не столько то, что из-за его бравады Ричарда считали способным на военные чудеса, но то, что он уже давно нашел общий язык с эмирами и аль-Адилом, рассматривавшимся в качестве потенциального наследника престола. Возник союз интересов, одинаково оправдываемый обеими сторонами. Все то, что в качестве аргументов в пользу мира приводят эмиры в пересказе Имад ад-Дина, содержится также и в зачитываемом Баха ад-Дином послании Ричарда Салах ад-Дину, предназначавшемуся для ограниченного круга лиц: как охотно он бы вернулся домой, но, если его здесь задержат, то он может решиться на крайние меры; состояние страны и обоюдное истощение сил требует прекратить кровопролитие. Здесь же обращение к совести: «Как тебе не позволено губить всех мусульман, так и мне — всех франков». Для всех уставших от войны Ричард с самого начала представлялся миротворцем, и в качестве альтернативы бесконечной войне Салах ад-Дина он показал мирную перспективу, например, возможность обеспечить длительный мир путем установления родственных связей между домами правителей. Каковы бы ни были его последние намерения, он добился нужного эффекта, тем более впечатляющего, что не переставая демонстрировал все ужасы войны: сначала в Акке, затем в Яффе. Начавшуюся там кровавую вакханалию можно, таким образом, рассматривать в качестве абсолютно необходимого средства достижения мира. Его двуликость в данном случае сыграла положительную роль, так как ему не пришлось менять тактику, — можно было по наезженному пути и с надежным проводником идти на последний раунд переговоров. Так средства войны и политики объединились, как равноценные силы. После Яффы, последнего военного успеха, наступает этап очевидной военной уязвимости крестоносцев. И если бы Ричард просчитался в своей политической игре, Салах ад-Дин смог бы еще уговорить своих эмиров на решительное военное предприятие, которое могло привести не только к крушению всех трудов его жизни, но и стать концом для Ричарда и остатков королевства.

Перемирие 2 сентября 1192 года было заключено на три года и оставляло во владении христиан побережье от Тира до Яффы. По инициативе Ричарда в договор были включены Антиохия и Триполи, а с противоположной стороны — все пограничные мусульманские области. Цель паломничества, таким образом, была достигнута: как для купцов, так и для паломников теперь стали доступны все оккупированные мусульманами территории, так что основная масса крестоносцев все еще могла посетить Иерусалим. Амбруаз сообщает нам об организации этого паломничества, в котором сам Ричард, однако, участия не принимал. Перемирие носило все признаки заключенного мира: граф Генрих, по свидетельству Ибн-аль-Атира, попросил у Салах ад-Дина и получил от него почетное облачение: кафтан и тюрбан, заявив при этом, что, несмотря на известное неуважение христиан к почестям султана, желает их носить. Еще до этого Ричард попросил своего племянника стать бесспорным владыкой этой части света, и тот объявил, что будет считать его своим отцом.

Последний этап крестового похода кроме обмена рыцарскими любезностями между врагами ознаменовался еще и очередным проявлением злобы между вконец рассорившимися союзниками. Ричарда радовало, — и он этого вовсе не скрывал, — что во время его болезни в Акке умер герцог Бургундский. Ричард даже попытался исключить из делегации паломников в Иерусалим всех французов, которые не только не помогли ему в Яффе, но и осуждали его за перемирие. Он уведомил Салах ад-Дина, что пропускать можно только тех, у кого на руках окажется выданный им специальный пропуск. Однако Салах ад-Дин, по утверждению Баха ад-Дина, сославшись на свои религиозные заповеди, вежливо извинился и ответил, что будет пропускать всех, хотя Амбруаз представляет это, как стремление султана взять реванш. Конечно, из его описания также становится ясно, что большое количество паломников представляло собой определенный фактор риска. Французы же теперь делали все возможное, чтобы разнести по свету свою версию потери Аскалона. Так появляется история о предательстве и подкупе. То, что она исходит от тех, кому лучше других должно было быть известно, почему пришлось отдать юг страны, видно из французских, а также германских источников, в которых нашла отражение французская информация; правда, кое-кто, от кого этого можно было меньше всего ожидать, а именно, Ансберт и Арнольд Любекский, выдвигают контраргументы против данной точки зрения. Это свидетельствует о стремлении Ричарда внести ясность в дело. Вскоре ему даже представится возможность открыто выступить в свою защиту против обвинений в том, что он первым предал интересы христианства в Святой Земле. Как можно догадаться, в основу недостаточно подтвержденных фактами обвинений был положен отказ Ричарда от осады Иерусалима.

В отчет о драматическом периоде германского плена Ричарда весной 1193 года Говден вносит письмо венецианского дожа Ричарду, в котором тот извещает последнего о смерти султана и одновременно о борьбе за власть между сыновьями Салах ад-Дина и аль-Адилом. Документ заканчивается словами: «et est dissensio maxima inter cos»[127]. Когда Ричард мог уже, наконец, возвращаться домой, сезон мореплавания подходил к концу, и ему чуть было не пришлось зазимовать в Палестине, и тогда, быть может, смерть Салах ад-Дина 4 марта 1193 года еще позволила бы ему извлечь пользу из раздоров в лагере противника. Однако 9 октября 1192 года он вышел из Акки в открытое море.

В ПЛЕНУ

ПЛЕНЕНИЕ

Об обратном пути Ричарда в нашем распоряжении имеется несколько сообщений, и самое подробное из них, которое опирается на свидетельства очевидцев, принадлежит Коггесхэйлу. Согласно этому сообщению, Ричард, всего в трех днях пути до Марселя, отказался от ранее планировавшегося возвращения через южную Францию, поскольку получил достоверное известие о том, что здесь его собрались взять в плен. В истекающем году его гасконский сенешаль, а также его тесть, Санчо Наваррский, в ответ на восстание в Аквитании провели победоносный поход на Тулузу. Естественно, граф Раймунд, а также французский король заинтересовались маршрутом Ричарда. В это же время — случайно или нет — дядя Филиппа, архиепископ Реймский, который в отсутствие короля вел все государственные дела и позднее выступал посредником между ним и императором, совершал в том же регионе паломничество в Сантьяго де Компостела. В предшествовавшем году Филипп в Милане встречался с императором, поэтому у Ричарда были причины опасаться сговора между ними и избегать пределов Священной Римской империи. Отказ от западного пути позволял еще и держаться подальше от маркграфства Монферратского. Опасность могла исходить также из Генуи и Пизы: обоим морским городам-государствам в конце концов в 1191 году были обещаны Генрихом VI лены в Сицилийском королевстве взамен за помощь армией и флотом, и после неудачи его первого сицилийского похода предполагалось, что он готовит следующий. Ричарду тем временем стало известно, что думал император о его сицилийской операции. Таким образом, вся область влияния императора, этих заинтересованных в сицилийской политике морских городов, и прежде всего лигурийское побережье и Лионский залив до самой Барселоны, превратились для него в опасную территорию. Гибралтарский пролив и путь вокруг Испании, который проделал его флот в 1190 году, из-за времени года исключались, к тому же Ричард рисковал оказаться без поддержки в контролируемых мусульманами областях. Поскольку, таким образом, вся западная часть Средиземноморья была недоступна, он избирает морской путь по Адриатике и возвращение по суше, в надежде достичь Англии через один из портов Северного моря.

Изменив свой маршрут, Ричард разворачивается назад и, согласно Дипето, 11 ноября 1192 года высаживается на Корфу. Он путешествует инкогнито, и это доказывает, что Ричард осознавал все опасности, которые таил в себе и этот восточный путь. Прежде всего он оказывался в пределах Византийской империи, что уже само по себе было опасно в связи с завоеванием им Кипра. В Корфу он оставляет свой большой устойчивый корабль «Франкнеф», который уже без него вошел в гавань Бриндизи. Его там видели в последний раз, — единственное, что могли сказать дома возвращавшиеся крестоносцы о местонахождении своего короля, — сообщает нам Говден, а что произошло потом рассказывает Коггесхэйл. На Корфу Ричарду удалось зафрахтовать два пиратских корабля и с небольшой группой надежных соратников — среди которых Бодуэн Бетюнский, Вильгельм де Летанг, его секретарь, магистр Филипп Пуатьерский, каплан Ансельм — они отправляются по Адриатике, переодевшись в чужое платье. Возможно, им пришлось пересаживаться на другие корабли и высаживаться на сушу, в том числе и в Рагусе (Дубровнике), где Ричард, в благодарность за спасение при кораблекрушении, согласно местной традиции становится основателем местного кафедрального собора, что, однако, документально не подтверждается. Определенно одно, погода все ухудшалась, но морских опасностей ему удалось так или иначе избежать.

Неизвестно, терпел ли Ричард кораблекрушение, как то утверждается в письме императора, или просто страдал от морской болезни, как то приписывается ему по английской традиции, и где он в конце концов высадился на берег: в Заре (Задаре), «Газаре» — по Коггесхэйлу, в «Gazere apud Raguse»[128] — по Говдену, в Поле в Истрии или между Венецией и Аквилией. Ни английская, ни официальная императорская или австрийская версия не позволяют воссоздать противоречивую картину планов и реального маршрута путешествия. Не исключено, что Ричард часто изменял его из-за изменения обстоятельств и с целью запутать свои следы. Неизвестно и то, с какого момента его начали интенсивно преследовать, то есть где состоялась его первая встреча с графом Герцским, поскольку у Герцев были владения не только в Фриоле, но и в Истрии, и они контролировали в качестве фогтов побережье патриархата Аквилейского.

По некоторым данным Ричард намеревался через Богемию достичь земель своего двоюродного брата Генриха Льва. Покидая Богемию, он мог бы попасть прямо в руки императора, который поздней осенью 1192 года находился в южной Саксонии, все же это было бы непредвиденной неудачей, тогда как избранный путь по Бабенбергской территории — с середины 1192 года сюда входила и Штирия — был явно рискованным. И поскольку вместо того, чтобы идти через Италию, Ричард двигался на север по Балканскому побережью, можно предположить, что он хотел избежать и восточных пределов империи, то есть совсем не попадать в сферу влияния императора. Поэтому, даже если не принимать в расчет оскорбления, нанесенные Ричардом герцогу Леопольду при штурме Акки, все равно непонятно, как он решился пересечь территорию одного из немногих верных союзников императора. Путь через Венгрию — и далее через земли короля Белы, поскольку далматинское побережье, по которому он во всяком случае прошел, принадлежало тогда, как и остальная Хорватия, Венгрии — вполне логично вытекал, казалось бы, из выбора балканского маршрута. При этом он должен был бы воспользоваться старым связующим юг с севером путем через Штайнамангер и Оденбург (Самбатхель — Шопрон), который зимой вдобавок был проходимее, чем путь через Альпы. В политическом отношении ему нечего было опасаться в Венгрии. Хотя Бела III состоял в родственных отношениях с Леопольдом и Филиппом, с последним даже через Маргариту, сводную сестру Алисы и вдову Генриха Младшего, но и со стороны Ричарда у него были родственники, и венгерская геополитика не совсем соответствовала завоевательским планам Леопольда. Но, быть может, Ричард — мы этого даже не знаем — высадился ненароком слишком далеко к западу, то есть между Венецией и Аквилией, и это обстоятельство заставило пересмотреть первоначальные планы, либо он просто побоялся делать столь большой крюк, ему пришлось во всяком случае идти через Фриоль, откуда он продолжил свое путешествие по суше. Поскольку он вступил во Фризах в Каринтию, предполагается, что он перевалил через Альпы по обычному торговому пути, который вел через Кюзафорте в долину Фелла и через долину Канал. Из Фризаха путь вел по ущелью Мур-Мюру к перевалу Земмеринг. С чисто географической точки зрения через один из перевалов можно было бы относительно быстро выйти из верхней Швабии в предгорья Альп, откуда уже недалеко было до Богемии. Высказывалось мнение, что в спешке просто был пропущен поворот, например, к перевалу Шобера и Пирна, но не исключено, что все перевалы здесь из-за зимней погоды были непроходимы, хотя и Земмеринг было пройти нелегко. Но самое позднее по достижении Венского бассейна можно было наконец свернуть на запад. Удивительно, что Ричард — даже если учесть столь неблагоприятные погодные условия — не заметил, что направляется не на северо-запад как следовало, а держит путь на северо-восток. Можно предположить: даже если он и не хотел в Богемию, то, чтобы попасть домой, должен был держаться, конечно же западнее, а не двигаться в северо-восточном направлении к Вене, если только он не пропустил поворота на запад. Но даже это довольно маловероятно. Подобный поворот тогда неизбежно привел бы его в Южную Германию, в Рейнскую область и, следовательно, в самый центр государства Штауфенов. Тогда зачем ему было обходить стороной Италию? Еще удивительнее, чем его отклонение от западного направления другое обстоятельство: сознавая, что здесь на него повсюду охотятся, он не свернул еще восточнее, чтобы продолжить свой путь на север поближе к границе Венгрии. Определенную роль в этом могло сыграть незнание местности, но все же совершенно необъясним его путь прямо на Вену, о котором сообщают наши источники.

Для летописца Дицето причина пленения Ричарда ясна: он усматривал в нем Божью кару за то, что он предал отца. Вполне возможно, что нечто подобное, очевидно, чувствовал и сам Ричард, и некая подсознательная сила могла направлять его шаги именно в этом направлении. В любом случае в его жизни это не единственная ситуация, в которой, казалось, отключался его инстинкт самосохранения — достаточно вспомнить лишь сады Яффы, где окруженный врагом Ричард спокойно укладывается спать. Эти уже упоминавшиеся примеры крайне рискованного поведения, — когда он тоже был в пути как частное лицо, — должны что-то означать. Конечно, стоило ему оказаться в ловушке и за свое освобождение он боролся собранно и очень умело, но причиной того, что он вообще попался, являются, по нашему мнению, сделанные им некоторые противоречивые шаги.

Рассмотрим промежуток времени между высадкой и вступлением в Вену по драматическому сообщению Коггесхэйла, рисующему впечатляющую картину настроения беглецов, которая хорошо согласуется с письмом императора и свидетельствами Говдена. Нам нужно представить себе группу примерно в 20 человек, из которых короля сопровождают одновременно не более двух или в лучшем случае трех спутников. Следует учесть еще одно обстоятельство — нам неизвестно, где находился отправной пункт последующих событий, а именно, где произошла встреча, с графом Мейнхардом Герцским, родственником Конрада Монферратского. Но где бы в точности она не произошла — это он начал охоту на Ричарда. Именно ему король подарил драгоценное кольцо — здесь впервые звучит мотив кольца — и, представившись богатым купцом, попросил свободного прохода по его владениям. Граф моментально сообразил что к чему, и хотя позволил Ричарду уйти, известил об этом своего брата Энгельберта, который послал вдогонку за королем единственного своего нормандского родственника Рожера Аргентанского. Тому действительно удалось вскоре обнаружить Ричарда, однако он не только не предал его, а, напротив, помог организовать дальнейшее бегство, снабдив прекрасным конем. При этом Ричард лишился восьми своих спутников, которых взяли в плен. Говден добавляет одну деталь: Бодуэн Бетюнский получил задание задержаться с группой и привлечь к себе внимание, раздавая направо и налево деньги, с тем чтобы Ричард мог оторваться от преследования. Хитрость не очень помогла, так как в северной Каринтии, во Фризахе, который входил в состав архиепископства Зальцбургского, их ждала новая опасность. Здесь бдительный Фридрих Петгауский арестовал еще шестерых спутников короля, Ричарду и на этот раз удалось ускользнуть, с ним теперь остался лишь Вильгельм де Летанг и говорящий по-немецки мальчик-слуга. Форсированным маршем, три дня и три ночи находясь в пути, совершенно обессиленная крохотная группка, наконец, появилась у Вены.

Квинтэссенцию дальнейших событий передают нам «Цветтлерские Анналы», — монахи приюта цистерцианцев, поддерживавшие тесные связи с Гадмаром И Кюнрингским, властелином Дюрнштейнским, несомненно знали правду. «Rex Anglie capitur in Erpurch prope Wunnam a duce Leupoldo, et traditur domino Hadmaro de Churning in Tyemstaun reservandus»[129]. В Эдберге, теперешнем третьем округе Вены, который в те времена был восточным пригородом, кажется, еще помнят то место, где стоял дом, в котором пленили Ричарда, «in domo despecta», выражаясь словами письма императора, «в доме с дурной репутацией». Описываемые события после этого различаются в деталях. В несомненно менее точных германских и итальянских источниках, а также во французских и восточно-средиземноморских фигурирует «кухонная версия». Согласно ей Ричард, который уже знает, что окружен, предстает в роли подручного повара, поворачивающего на вертеле курицу, забыв о своем драгоценном кольце, распространяющем сияние во все стороны. В подобном изложении это событие перешло в австрийский фольклор, хотя ближайший к Леопольду и точнейший источник, так называемый Ансберт, ничего о нем не знает. Речь идет о версии врага, который смакует бесславные обстоятельства ареста. Говден лапидарно сообщает, что Ричарда застали врасплох спящим, тогда как Коггесхэйл добавляет такие подробности, которые, если принять их на веру, вновь дают повод для удивления. По его утверждению, говорящий по-немецки юноша, которого Ричард отправил за покупками, сразу же вызвал подозрение своими золотыми монетами и всем своим видом. Когда его спросили, на чьей он службе, тот удачно использовал легенду о купце. Вернувшись домой, он умоляет Ричарда немедленно отправляться в путь. Но тот пожелал еще пару дней отдохнуть и вновь посылает юношу за провизией. На этот раз тот привлек внимание королевской перчаткой, торчавшей за поясом. Под пыткой он выдал место, где укрывался король. Заметив под окнами волнующуюся толпу «варваров», Ричард отказывается от сопротивления и повелевает позвать герцога, которому вручает свой меч. Зальцбургский источник, называет ту же дату пленения, что и Коггесхэйл, — 21 декабря 1192 года. Но единодушие всех источников проявляется еще и в том, что они считают, будто Ричарду не удалось скрыть свое богатство, и что именно из-за этого, то есть, в конечном счете, из-за неосмотрительности, он и попадает в плен.

Вскоре Ричард был переведен в Дюрнштейн в Вахау, так что Вена оказалась для него всего лишь пересыльным этапом. Но и в Дюрнштейне, пребывание в нем подтверждают также Ансберт и «Марбахские Анналы», он надолго не задерживается, так как 6 января 1193 года мы встречаем его уже в Регенсбурге, где его показали Генриху VI, но не передали, так как Леопольд еще не договорился с императором. Можно предположить, что его вновь перевели в Дюрнштейн, и он оставался там до тех пор, пока его не повезли в Шпейер. Примерно 18 марта 1193 года мы встречаем его уже в Оксенфурте-на-Майне, где он принимает первых гонцов с родины. Речь идет об аббатах Боксли и Робертбридже, которых командировало английское правительство для установления связи с королем. Австрийское предание следует басне XIII века и повествует о трубадуре Блонделе, который в поисках своего повелителя ходил от замка к замку с песней, сочиненной когда-то вместе с Ричардом. И когда он перед Дюрнштейнским замком пропел лишь одному Ричарду известную мелодию, из темницы донеслась ответная строка, выдавшая местонахождение короля. Но мы видим, что для столь широкомасштабной поисковой операции Ричард находился в Вахау недостаточно долго. Впрочем, местность в Дюрнштейне поразительно напоминает творение Ричарда и его излюбленейшее место пребывания в последние годы жизни — замок Гайар на Сене.

Что же побудило Леопольда пленить Ричарда? Личная причина враждебности, то есть оскорбление в Акке, родственные отношения с Конрадом Монферратским и Исааком Кипрским, хотя и постоянно фигурируют в качестве главных причин, но все же сомнительно, чтобы столь решительный поступок он совершил по собственной инициативе. Но мы слышим, что в охоте за Ричардом участвовали кроме Бабенберга еще и другие, и если Ричард уже на Балканах, хотя и недостаточно, но все же стремился скрыть, кем он был на самом деле, да к тому же отказался от итальянского пути, то он определенно не боялся длинной руки Леопольда. Говден и Девиз даже утверждают, что был издан приказ по империи о поимке Ричарда, что, однако, не подтверждается германскими источниками. Какие-либо глобальные и официальные мероприятия можно исключить уже потому, что этой цели вполне могли послужить тайные инструкции, разосланные местным властям, контролировавшим наиболее оживленные пограничные города империи. В любом случае все источники свидетельствуют о настоятельном и ярко выраженном стремлении императора подчинить Ричарда своей власти и о том, что Генрих VI принял определенные меры. Из-за апелляции к высшим законам эти интересы могли даже не носить чисто французскую окраску, но германо-французский сговор создал климат, в котором этот выпад против Ричарда мог оправдываться общехристианскими интересами. Как подручный этого союза и всего «христианства», Леопольд мог рискнуть пленить короля-крестоносца, не боясь сразу же угодить в немилость всесильной церкви, к тому же ему представилась возможность получить запоздалое и неожиданное удовлетворение личных обид. Следовательно, исходя из этого можно сказать, что император извлекал выгоду из поступка Леопольда не как соучастник, напротив, ему принадлежала инициатива. В письме Генриха VI Филиппу от 28 декабря 1192 года — а это очень ранняя дата — можно найти доказательства нескольким обстоятельствам, образующим состав этого преступления. Это прежде всего достигнутая в Милане договоренность о поимке Ричарда, сопровождаемая разработкой стратегии обоснования ареста. С великой радостью, связанной с этим известием, сообщает Генрих «dilecto et speciali amico suo Philippo»[130], что возмутитель («turbator») спокойствия в его королевстве взят под стражу, и далее информирует его о подробных обстоятельствах бегства Ричарда с берегов Адриатики, указывая на возмущение местного населения предательским поведением Ричарда в Святой Земле. Здесь и далее поражает удивительное совпадение французских и германских интересов, Ричард характеризуется как «inimicus imperii nostri»[131]. Из этого следует заключить, что только по упущению не был заблаговременно отдан приказ об аресте врага государства, и столь важное дело препоручено было австрийскому герцогу. Если это означает, что Ричард «in nostru… potestare»[132], то 28 декабря 1192 года об этом еще не шла речь, и все же против того, что Леопольд действовал совсем не в своих личных интересах, никто не возражал. Естественно, целью письма было предоставить Филиппу возможность тут же сделать императору соответствующее высокое предложение о возможной выдаче Ричарда. Копия документа попала в Англию, решила загадку о местонахождении Ричарда и дала возможность начать действовать.

Рассматривая вопрос о том, чем было обусловлено такое поведение Генриха по отношению к Ричарду, можно было бы как несущественные отбросить в сторону все моральные основания, выдвинутые позднее в Шпейере и приводимые в летописях. Скорее, предстоит исследовать, в какой степени в основе его поступка лежала политическая необходимость, следует ли предполагать наличие объективных или субъективных мотивов и, наконец, расценивать ли его меры как реваншистские или превентивные, оборонительные илй наступательные. Зададимся вопросом — существовало ли противоречие между интересами империи и анжуйского государства, которое, независимо от личности императора, делало конфронтацию неизбежной?

Мнение о том, что, в силу своих связей с династией Вельфов и более поздних союзов, Ричард уже в 1192 году был главой и опорой внутреннего германского заговора князей, еще и сегодня не преодолена до конца. В феврале 1190 года он в Ляреоле в Гаскони принимает своего племянника Генриха Брауншвейгского, и тот затем летом 1191 года, — когда Ричард уже был в Святой Земле с намерением не покидать ее в течение ближайших трех лет, — дезертировал из императорской армии, стоявшей под Неаполем. Из этого факта так же невозможно сделать вывод о конспирации, как из его возвращения через северную Германию заключить о том, что он хотел со своими двадцатью спутниками прийти на помощь княжеской оппозиции. Поэтому его пленение вовсе не представляется «счастливым случаем» для Генриха, имевшим особое значение для усиления внутригерманских позиций последнего, как это все еще пытаются преподнести, так как арест Ричарда и княжеская оппозиция, которая к тому же только начала формироваться, прежде всего не имели друг к другу никакого отношения. Таким образом, между Ричардом и императором остается лишь одна причина взаимных трений — сицилийская политика: опираясь на свое право владения норманнским государством, Генрих хотел его завоевать. Ричард же заключил с правящим королем Танкредом, которого император считал узурпатором, договор о взаимопомощи. Как было уже показано при рассмотрении этого договора, подписанного в октябре 1190 года, обещая помощь кому бы то ни было, Ричард руководствовался исключительно собственными интересами, и реальное действие этого договора ограничивалось временем пребывания Ричарда в Мессине, так что Танкреду не приходилось рассчитывать на помощь в дальнейшем. Под этим в политическом смысле невесомым договором скрывалась, возможно, только финансовая сделка, и здесь мы, кажется, вплотную приближаемся к реальным причинам коллизии интересов. Генрих мог посчитать, что полученные Ричардом деньги были украдены из казны принадлежавшего ему норманнского государства, и поэтому мог счесть необходимым предъявить Ричарду требования об их возврате с максимальной убедительностью. И в самом деле, суммы, полученные Ричардом по трем титулам собственности, определенным образом соотносимы с истребованными впоследствии 100000 серебряными марками выкупа. Но у Ричарда были еще и основанные на вдовьем праве его сестры законные требования к Танкреду, так что те 27000 серебряных марок можно рассматривать как личное соглашение между Танкредом и Ричардом. Если бы все сводилось к деньгам, то надо было бы соотнести с политическими последствиями необратимого шага такую сумму, которую Генрих мог рассматривать как обогащение за его счет. Но дело было не только в деньгах. Разумеется, этот акт произвола должен был принести еще и немалую денежную выгоду, но требования Генриха простирались дальше чисто финансовых и все последующее противоборство сконцентрировалось именно вокруг политических вопросов. Так что займемся лучше поиском политических мотивов, без которых, если смотреть объективно, у него не было необходимости торговаться. Дело сводится к тому, что он, должно быть, чувствовал себя в субъективном смысле спровоцированным Ричардом, причем последний объективно никак не мог бы это предотвратить.

Источники изображают нам Генриха худощавым, с изможденным лицом и рыжими волосами, весьма образованным, интересующимся литературой и даже философией. Он не имел ни образа мышления рыцаря, ни военных дарований, и считался исключительно политиком. Причем, политиком жестким, без колебания нарушающим данное слово, ревностно относившимся к своему императорскому достоинству и требовавшим, чтобы в нем видели короля всех королей. Его честолюбие не имело опоры ни в его политических способностях, ни в физических качествах: он вечно куда-то торопился, ему едва хватало времени на еду, был он болезненным, хотя и почитал изящные искусства, но оставался врагом наслаждений. Поглощенному страстью к власти «эстету» мир, возможно, представлялся шахматной доской, на которой следовало сделать множество различных ходов, приводящих к победе. Ко всему был он жесток: среди пыток, которые он применял к сицилийским повстанцам, даже невзирая на благородное происхождение, были сжигание, сажание на кол, распиливание; главарю он велел надеть на голову раскаленную корону и прибить ее гвоздями. Взирая на подобный портрет, можно спросить себя: а не слишком ли недооценивается потенциальная опасность, которая угрожала Ричарду, попавшему в руки такого человека, как будто бы заблаговременно было известно, что речь могла идти только о финансовых или политических вопросах.

С точки зрения национальной и государственной, Генрих VI олицетворял высшую фазу развития средневекового императорства, которой он достиг гениальным государственным искусством; другие объясняют рост мирового значения империи в годы его правления рядом удач и рассматривают его политику как в конце концов обреченную на провал, от которого его спасла лишь ранняя смерть. Предстоит еще разобраться, кем он был на самом деле; одаренным политиком, как считали одни, или теоретизирующим фантазером, как полагали другие.

ПОД АВСТРИЙСКИМ АРЕСТОМ

Первый этап своего плена, длившийся с 21 декабря 1192 года по 21 марта 1193 года, он провел под стражей в Австрии; император был для Ричарда фигурой заднего плана. Его окружала тишина, перспективы на будущее были весьма неопределенными, — отчизна только начинала действовать: для ведения переговоров с императором об освобождении короля, который даже не был еще в его руках, к нему был направлен епископ Саварик Батский, его дальний родственник. С того времени, когда Ричарду совершенно не на кого было надеяться кроме как на себя самого и когда его по существу рассматривали исключительно как предмет переговоров, сохранился документ первостепенного значения. Речь идет о договоре передачи, подписанном 14 февраля в Вюрцбурге между Леопольдом и императором. Он не только в самой откровенной форме демонстрирует желания Генриха VI — помимо денежного выкупа, обеспечить себе помощь флотом и личное участие Ричарда в завоевательном походе на Сицилию до победного конца, но также отражает максимальные требования и интересы Леопольда, и в этом смысле представляет для нас сейчас наибольший интерес. Инициатором договора считается Леопольд. Сам договор имел целью гарантировать, что кайзер не обманет его после передачи ему Ричарда. Итак, Леопольд хотел половину затребованных за Ричарда 100000 серебряных марок выкупа, то есть 50000, племянницу Ричарда, Элеонору Бретонскую, дочь покойного Готфрида и сестру Артура, объявленного по договору с Танкредом престолонаследником, в качестве жены для одного из своих сыновей, причем той же осенью. Далее, он потребовал от императора гарантий того, что тот не отпустит заложников Ричарда до тех пор, пока с него, Леопольда, папа не снимет ожидаемое отлучение, в чем должен будет помочь сам Ричард. Еще он потребовал освобождения Исаака Кипрского, приходившегося ему родственником, и его дочери — оба находилась под арестом Ричарда, но в различных местах — Исаак под надзором иоаннитов в Маргате, дочь — в свите Беренгарии и Иоанны в Риме То, что Ричард по желанию Леопольда должен был за все, кроме освобождения Исаака и его дочери, — его самого не намерены были выпускать до их освобождения, — выставить заложников, доказывает важность этого пункта для Бабенбергов, Представляется совершенно оправданным предположение о том, что он намеревался на этом хорошенько нажиться. Несколько позднее, со слов Говдена, описывающего ход переговоров в Вормсе в июне 1193 года, мы узнаем, что Леопольд потребовал, чтобы дочь передали ему, очевидно, в надежде получить от Исаака значительную сумму выкупа, и еще признательность за свое освобождение.

Впрочем, договор этот не указывает никаких правовых титулов, на основании которых Ричард должен выполнять все эти обязательства, да и само слово «выкуп» нигде не употребляется, — 50000 марок, причитающихся Леопольду, скорее, фигурируют в качестве приданого племянницы Ричарда. При этом для Ричарда преимуществом было то, что для Леопольда было недостатком, а именно, то, что император настаивал на передаче его в свое распоряжение, и Ричард не был обязан непосредственно Бабенбергам выставлять заложников в обеспечение выполнения его требований. Напротив, исполнение своих желаний Леопольд должен был перепоручить императору, от которого в их обеспечение он потребовал заложников. При этом исходили из предпосылки, что в дальнейшем для императора особые желания его партнера имели бы подчиненное значение по отношению к его собственным требованиям: его переговоры с Ричардом из-за Леопольда не должны были осложняться. Ненадежное положение Леопольда в будущем, его недоверие к императору, естественная напряженность между обоими — все это давало Ричарду простор для лавирования. В этой ситуации, когда Леопольд должен был его непременно передать императору, Ричарду, как представляется, совершенно не было необходимости начинать с ним сотрудничать. Но договор показывает, что Ричард, очевидно, заверил герцога в готовности выполнить его требования, или, по крайней мере, симулировал подобное желание. Более того, возможна следующая интерпретация: в договоре Леопольд полностью идентифицировал свои интересы с интересами Ричарда, они даже стали ему близки, так что ему не оставалось ничего иного, как в дальнейшем самым естественным образом действовать в качестве союзника и адвоката Ричарда. И в самом деле, ни один из источников не сообщает о том, что в Шпейере Леопольд выступал обвинителем английского короля, напротив, Коггесхолл даже свидетельствует, что среди тех присутствовавших, кто высказался за оправдание Ричарда, был и Леопольд: «qui pro ео tunc plurimum lacrymabatur»[133]. И Говден также указывает на то, что в Шпейере Леопольд взял на себя роль посредника между Ричардом и императором, когда Ричард «mediante duce Austriae»[134] передал императору 100000 серебряных марок, но не в качестве выкупа, а совершенно под другим титулом. Ясно, что Леопольд был заинтересован в том, чтобы император получил эти 100000 марок, поскольку только тогда он смог бы получить свои 50000 марок, и за эту цену он вполне мог обеспечить ему достойное обращение, о чем вместе с другими свидетельствует и Ансберт. Также совершенно очевидно, что Леопольд вовсе не был заинтересован в том, чтобы Ричарда выдали Франции. Так что нельзя признать невозможным то, что сообщает нам Говден: в конце концов, как и другие князья, Леопольд совершил homagium[135] Ричарду за рентные лены, намереваясь снять напряженность в отношениях с будущим родственником. Следовательно, Леопольд в качестве «друга» и сторонника, а также гаранта по исполнению императором его главного стремления — не быть выданным Франции — все это первая большая дипломатическая победа Ричарда над Генрихом VI, причем еще до того, как дело дошло до его собственных переговоров с императором. Тот мог угрожать судом в Шпейере, но его исход был предрешен Вюрцбергским договором: «приговор» был предопределен политическими условиями. При повышенной активности княжеской оппозиции Генрих VI едва ли мог себе позволить потерять такого союзника, как Леопольд, а если бы ему вздумалось отойти от достигнутой с тем договоренности, риск был бы достаточно велик. Даже при удовлетворении финансовых аппетитов Леопольда, никто не смог бы обеспечить ему племянницу Ричарда, если бы того передали Франции, и в высшей степени перспективный брак просто не состоялся бы, да и как смог бы тогда получить свободу Исаак и как можно было бы взять с него деньги за освобождение дочери, и кто бы походатайствовал за него перед папой о снятии отлучения? Все это мог исполнить только сам Ричард, и для этого было необходимо, чтобы он оставался полноправным королем, что было невозможно при передаче его в руки французов. И совершенно исключалось нанесение Ричарду физического ущерба, обстоятельство, особо отмечаемое Жильбером Монским, личная неприкосновенность, а также устанавливаемый с Ричардом мир подчеркивались как в начале, так и в конце договора. «Super incolumitate et расе regis Anglorum»[136], - заключал Леопольд с Генрихом VI свой договор. Но для осуществления желаний Леопольда сверх этого необходима еще и добрая воля Ричарда, согласие по существу. Следы этого согласия просматриваются в определенных формулировках, в которых делается ссылка на обещания Ричарда, но видны также и следы разногласий, и даже в отношении требования императора о личном участии Ричарда в сицилийском походе и помощи флотом. В нем мы читаем, что Ричард обязан исполнить все, за исключением того, от чего император освободит его по собственной воле. На сотрудничество Ричарда с Леопольдом указывает прежде всего то, что последний определенные желания Ричарда делает своими и включает в качестве требований в договор. В нем перечисляются обстоятельства, при которых должны отпускаться выставленные Ричардом заложники, а также оговаривается, что его племянник из династии Вельфов, а также Артур, исключаются из числа заложников. Главный аргумент, подтверждающий преюдициальность императора — ни в коем случае никакой передачи Франции — видится в том, что Ричард, даже если он в течение полугода не сможет выполнить ни одного обязательства, то есть не будет выкуплен или заменен заложниками, все же не останется в полном распоряжении императора, а будет возвращен Леопольду. Пусть это только в теории, но данное положение все же демонстрирует, что по Вюрцбургскому договору Ричарда и Леопольда объединяла оппозиция в отношении Франции. Для герцога Австрийского уже на этом раннем этапе Филипп, следовательно, однозначно исключался из игры.

Это тем показательнее, что сам Филипп предположительно уже связывался с Леопольдом. В это нас заставляет поверить письмо Филиппа, о котором сообщает Ансберт. В нем со ссылкой как на общеизвестный факт, будто Ричард был причастен к убийству их общего родственника Конрада Монферратского, выражалась просьба ни в коем случае не освобождать Ричарда, не проконсультировавшись с ним и императором. Общепризнанно, что письмо это — подлинное. Но в то же время появились и сомнения: оно в определенном смысле слишком красивое, чтобы быть правдивым. Письмо может служить неопровержимым доказательством того, что клеветнические измышления относительно Конрада действительно исходят от самого Филиппа. Причина, по которой Ансберт сообщает о письме, несомненно сводится к желанию показать, откуда взялись обвинения Ричарда в убийстве Конрада, от которых впоследствии пришлось отказаться: Леопольд должен быть оправдан — тогда он, вероятно, действовал в полной уверенности в своей правоте, задерживая крестоносца, ведь даже сам французский король и соратник по крестовому походу, люди которого еще находились в Святой Земле в момент ареста, был убежден в виновности Ричарда. Следовательно, письмо носит характер доказательства, имеет функцию оправдательного документа и содержит попытку переложить ответственность на других; однако его политическая значимость в качестве орудия вмешательства практически равна нулю. Но оно не принадлежит перу Ансберта, как показывает сравнительный анализ с остальным текстом. Ошибка в титуле французского короля, а также совершенно не французское написание имени Конрад как «Chunrad», что является германизированной латынью, также ничего не доказывают. Копия этого якобы подлинного письма, однако, имеет тот недостаток, что не содержит даты и места написания, хотя некоторые его строчки почти дословно цитируют Вюрцбургский договор. Таким образом, у нас нет возможности установить подлинность этого документа путем сопоставления с данными о местонахождении Филиппа в это время. Тем более, что отсутствует какое-либо указание на подателя этого письма, который должен был быть наделен особыми полномочиями, чтобы сделать Леопольду подобное предложение. И с какой стати Леопольду было бы прислушиваться к пожеланиям Филиппа, выраженным в частном письме? С другой стороны, из последующего поведения Филиппа по отношению к императору, видно, что он явно не знал, как выпросить или даже перекупить Ричарда. А временами ему даже казалось, что он вправе его потребовать. Если письмо подлинное и не является абсолютной фальшивкой, то оно доказывает не только то, что Филипп был инициатором кампании против Ричарда, но и свидетельствует о том, что он избрал совершенно неверную стратегию переговоров во время пленения Ричарда. Стилистический анализ позволяет без сомнения поставить это письмо в один ряд с другими письмами Филиппа — но также без особого труда оно могло бы быть состряпано в английской канцелярии. Является ли оно таким образом, фальшивкой, всплывшей на гребне достигнутого австро-анжуйского взаимопонимания? Было ли оно написано по инициативе Ричарда, чтобы согласно условиям Вюрцбургского договора Леопольд при необходимости мог представить его папе с целью снятия с себя отлучения? Даже если предположить, что Филипп действительно предпринимал попытки установить контакт, то возможно оригинал письма содержал такие места, которые делали его малопригодным для указанной цели. Ричард вновь мог оказать Леопольду столь незначительную услугу, — в конце концов, в его окружении были лучше осведомлены об особенностях французского делопроизводства, чем в Вене, — и в этом случае, когда ему ничего не надо было доказывать, не только бы не пострадал от самооговора, но, скорее, выиграл бы. И если родиной этого письма, которое приводит Ансберт, не была Австрия, остается одно из двух: это доказательство либо гибкости Ричарда, либо неверной оценки Филиппом ситуации.

Как бы там ни было, у нас достаточно свидетельств того, что Ричард был способен на весьма длительное притворство. В случае с Леопольдом он совершенно очевидно дожидался своего освобождения, прежде чем сбросить маску желания сотрудничества. Во время плена его могло совершенно не интересовать отлучение Леопольда, но поскольку подобная перспектива все же постоянно маячила перед глазами последнего, его опасения можно было бы использовать для оказания на него еще большего давления. Временно удовлетворить Бабенбергов, возможно, было для него важнее, чем добиться преждевременного и малоэффективного реванша. К тому же с переходом под юрисдикцию императора Ричард уже не смог бы получить для себя никаких поблажек путем давления церкви на герцога Австрийского. Так что официально Леопольд был отлучен только в 1194 году, и, по всей видимости, по личной инициативе Ричарда. 6 июня 1194 года папа Целестин III писал епископу Веронскому, при каких условиях с Леопольда будет снято отлучение: освобождение заложников Ричарда, аннулирование всех обязательств Ричарда перед ним, покаяние и служба в Святой Земле в течение такого периода времени, какой английский король провел в плену. Но Леопольд и не думал отказываться от своих требований. Едва успевает истечь установленный в Вормсе семимесячный с момента освобождения Ричарда срок, а тот не выполняет ни единого своего обязательства, Леопольд направляет ему серьезное предупреждение о том, что жизнь семи заложников, которыми он поручился за исполнение последнего соглашения, в большой опасности. Говден сообщает, что он якобы поклялся их казнить. Среди них находился младший сын Генриха Льва, Вильгельм, предок всех будущих гвельфов. Ричард сразу же оценил серьезность ситуации, возможно, вспомнив о том, как он сам решил судьбу заложников Акки в ответ на медлительность Салах ад-Дина, и предпочел — в опровержение всех подозрений в обратном, — остаться верным слову, данному Леопольду. 12 декабря 1194 года в Вену в качестве представителя заложников отправился Бодуэн Бетюнский вместе с племянницей Ричарда и дочерью Исаака. О пересылке денег мы пока ничего не слышим, но распоряжение об освобождении Исаака хорошо бы вписалось в это время, так как в 1195 году тот снова оказывается на свободе, что, однако, ничего не дало ни Бабенбергам, ни ему самому, поскольку в том же году он умирает, и, как говорили, от яда. Когда Бодуэн прибывает в Австрию, он узнает о смерти герцога Леопольда и отправляется с обеими принцессами в обратный путь. Ричард вел с Леопольдом игру на выигрыш времени, и исполнение обязательств по Вюрцбургскому договору было в конце концов отсрочено, а его расчет оправдался. Когда 31 декабря 1194 года в Граце Леопольд умирал после неудачного падения с коня, он, в надежде получить освобождение от наложенного на него отлучения, избавил Ричарда от всех обязательств и обязал своих наследников исполнить его клятвенное обещание. И юный Фридрих Австрийский уже не мог этому воспротивиться, поскольку архиепископ Зальцбургский поставил в зависимость от сыновьего послушания возможность захоронения отца по обряду церкви и пригрозил интердиктом всей стране. Уже 25 января 1195 года Ричард мог поблагодарить архиепископа за освобождение своих заложников, при этом попросил его похлопотать о возмещении выплаченного им денежного выкупа. То, что архиепископ Адальберт Зальцбургский, присутствовавший при освобождении Ричарда в Майнце и находившийся у смертного одра Леопольда, энергично выступал за исполнение папской воли и отстаивал интересы Ричарда, следует из письма, которое он написал в начале 1195 года папе Целестину о предсмертных часах Леопольда. Из него мы узнаем, что Леопольд готов был отказаться от тех 20000 марок, которые причитались ему непосредственно от Ричарда, а не от императора, «et uno»[137] а также от тех 1000 марок, которые, возможно, представляли собой проценты: при этом он признается в том, что у него остаются еще 4000 марок из назначенных ему откупных денег, и от Говдена мы узнаем, что его сын был готов передать эту сумму с отъезжавшими домой заложниками, но те из-за риска быть ограбленными в дороге отказались взять деньги для передачи Ричарду.

Возникает вопрос, насколько выгоден был для Леопольда Вюрцбургский договор. Нефинансовые его условия, открывающие большие перспективы в будущем, остались невыполненными, а денежная доля получилась, по крайней мере, на 20000 марок меньше, чем ожидалось. Источники, которые опираются на факты, действительно имевшие в то время место, приписывают денежному выкупу Ричарда определенную роль в расширении Вены, основании там Нового города, закладке укреплений Эннса и Хайнбурга и стабилизации венского пфеннига. Для года с небольшим, который в лучшем случае оставался в распоряжении Леопольда, это была бы слишком широкомасштабная программа. Но что-то из названного было определенно сделано, так как до своей смерти он все же успел потратить определенную часть суммы. Если же мы попытаемся представить себе сумму, которую в итоге Ричард выплатил императору, вновь вспоминается доля Леопольда. Но при этом сейчас уже установлены два факта: совершенно невероятно, чтобы Леопольд, позиция которого не могла укрепиться после Вюрцбурга, повысил бы свои требования сверх 50000 марок, а от императора он мог получить лишь 30000 марок, и лишь в том случае, если бы тот, несмотря на ожидавшиеся от Ричарда еще большие суммы, сразу же и сполна расплатился бы с Леопольдом. Здесь появляется элемент неуверенности: нам неизвестно, насколько пунктуально расплачивался император, и все свидетельства источников о полученной Леопольдом выгоде в итоге лишены достоверности. Не вызывает сомнения лишь то, что он не мог получить от Ричарда непосредственно ничего, что было бы достойно упоминания, иначе в сделанных расчетах доля императора оказалась бы слишком мала.

И все же финансовую выгоду Бабенберги могли получить, хотя бы она даже была меньше ожидаемой, и пока Ричард был жив, она оставалась бы ненадежной. Собственно говоря, совершив авантюру Леопольд вышел за пределы своих возможностей, так как чего папа не рискнул бы без опасения последствий предпринять по отношению к императору, то могло быть легко и в любое время осуществлено по отношению к какому-то австрийскому герцогу: отлучение и интердикт. Интердикт, распространявшийся на всю страну, при котором, помимо всего прочего, запрещалось производить обрядовые захоронения, представлял настолько сильное средство воздействия, что против него невозможно было долго устоять. С такой перспективой Австрия вновь столкнулась в 1198 году. Сразу после избрания нового папы, Иннокентия III, Ричард обратился к нему с просьбой посодействовать в вопросе возвращения уплаченных в качестве выкупа денег. В отношении австрийской доли папа обещал немедленно удовлетворить его просьбу, и 30 мая 1198 года он направил герцогу Фридриху послание, в котором под угрозой церковных санкций приказывал тому вернуть уплаченный Ричардом выкуп. Но поскольку незадолго до этого по дороге из крестового похода Фридрих скончался, послание это до адресата не дошло. Нет ни малейших оснований предполагать, что Ричард отказался бы от своего требования в пользу брата Фридриха, Леопольда VI, но из-за смены власти в Австрии случилась задержка, а через год не стало и самого Ричарда. Ему удалось держать Леопольда в узде, использовав его амбиции для собственной безопасности.

МЕЖДУ ШПЕЙЕРОМ И ВОРМСОМ

Второй этап плена Ричарда, длившийся с Вербного воскресенья, 21 марта, до 29 июня 1193 года, то есть от рейхстага в Шпейере до рейхстага в Вормсе, является наиболее насыщенным событиями и документированным периодом его пребывания в Германии. 21 марта состоялись первые переговоры между Ричардом и императором, они велись через посредника и закончились неудачей. Ричард отказывается удовлетворить требования императора, даже если это будет стоить ему жизни, как сообщает Говден. На следующий день, в понедельник страстной недели, Шпейер становится свидетелем торжественного въезда Ричарда в город. Собрание князей становится верховным судом, перед которым император обвиняет Ричарда в различных преступлениях. Тягчайшими среди пунктов обвинения были соучастие в убийстве Конрада Монферратского и предательства в Святой Земле; впрочем, оба эти деликта император упомянул в своем письме к Филиппу.

Однако собрание князей в Шпейере никак нельзя было назвать представительным. К сожалению, список свидетелей документа, составленного 23 марта, в высшей степени скуден, а составленный на праздник Пасхи и вовсе заставляет думать скорее о семейной встрече дома Гогенштауфенов, в которой помимо нескольких князей церкви, преимущественно из ближайших окрестностей, участвовали только графы и государственные высшие чиновники. И ничего удивительного, поскольку влиятельные князья в ту пору находились в оппозиции к императору. Высоким рангом из присутствующих, если не считать двух Конрадов — пфальцграфа Рейнского, дяди Генриха, и герцога Швабского, — могли похвастаться разве что Отто, пфальцграф Бургундский, еще один брат Генриха, архиепископ Трира и епископы Шпейера, Ворсма, Пассау, Фрайзинга и Цайеца, а также Леопольд Австрийский. Любопытно отметить участие старшего пастора Кельна Адольфа, который в последующие шесть месяцев станет архиепископом Кельна и одним из самых решительных сторонников Ричарда.

Являлся ли подобный состав судей столь же компетентным для вынесения приговора как и любой другой? Во всяком случае, как мы уже видели, Леопольд поставил условия передачи Ричарда, и, если некоторые выдвинутые императором к последнему требования еще могли рассматриваться в качестве меры наказания по вынесенному приговору, то о других такого не скажешь, так что Ричарду, но и в не меньшей степени его стране, которой предстояло собирать деньги, должны были быть предъявлены побудительные мотивы к исполнению обязательств. Если обвинительный приговор и был запланирован, то, надо признать, что Генрих VI не знал, как провести соответствующий процесс. Напротив, этот рейхстаг предоставил Ричарду возможность блистательно оправдаться. Не только английские хронисты свидетельствуют об истинно королевской манере держать себя, продемонстрированной Ричардом, но и придворный поэт Филиппа Гийом Бретонский рисует в своих Philippidos весьма импозантную картину поведения Ричарда в Шпейере. Словно он находился в тронном зале Линкольна или Канн и произносил тронную речь. «Cordo leonino»[138] умел защищаться и готов был вызвать на единоборство любого, кто бы осмелился упрекнуть его в предательстве, — подробность, о которой сообщает также Петр Эбулоский в панегирике, посвященном Генриху VI. При этом мы узнаем, что, предъявляя красноречивые аргументы в свою защиту, он не переходит границ расчетливой скромности. В конце своей речи он склоняется или преклоняет колено, и среди воцарившей в зале тишины Генрих VJ вдруг чувствует, что ему не остается ничего иного, как скрепить поцелуем их примирение. Все обвинения сняты и больше никогда о них не было речи.

Даже если обвинение было всего лишь средством запугивания и события разворачивались вопреки желаниям Генриха, процесс все-гаки решил для него важную задачу: свою позицию в отношении Ричарда теперь он мог по меньшей мере как-то оправдать. И хотя законных оснований для удержания Ричарда больше не существовало, элегантная инсценировка примирения удовлетворила, казалось, всех. Едва успев «побрататься» с Ричардом, Генрих изъявляет желание примирить его с Филиппом, и, как пишет Говден, в благодарность за хлопоты, «mediante duce Austriae»[139], и «quasi pro mercede»[140] Ричард готов заплатить ему 300000 серебряных марок. Но и это еще не все, благоволение императора простирается гораздо дальше: Генрих VI делает вид, будто деньги эти в качестве подарка не примет. Если ему не удастся примирение, Ричард будет отпущен с богом. Впутывание во все эти дела Филиппа едва ли было приятно Ричарду, — этим император, по-видимому, намекал на свое недовольство последним, — но, по крайней мере, открыто, так чтобы не переполошился Леопольд, Ричард подтверждает готовность заплатить ранее оговоренную сумму, которую, ввиду оправдания Ричарда по всем пунктам обвинения, официально уже нельзя было назвать выкупом. Хотя подобным формальностям никто тогда не придавал значения, Ричард их все же достойно оценил: своим поведением он доказал, что прекрасно осознает то обстоятельство, что дело разбирается не у него на родине, и он не собирается смешивать право с правом сильного и не провоцирует Генриха VI, напротив, охотно подыграет ему и поможет не уронить престиж. Согласно Дицето, определенно несколько путающего даты, на следующий день, во вторник 23 марта, Леопольд официально передает Ричарда императору. В святой четверг, 25 марта, вступает в силу «мир», стоивший английскому королю 100000 кельнских серебряных марок, а также 50 полностью укомплектованных галер и 200 рыцарей, выделенных императору на год.

На следующий день, в страстную пятницу, 26 марта, Ричард пишет приору и Кентерберийскому конвенту послание, в котором призывает церковь не поскупиться при сборе денег на выкуп. Он сообщает, что «nullo modo»[141] не сможет получить свободу, не внеся 100000 марок. Далее Ричард информирует монахов о том, что император поцеловал его в знак дружбы и пообещал ему и его королевству «consilium et auxilium»[142]. При этом наметился коренной поворот в их отношениях, поскольку, когда после заключения соглашения явились послы Филиппа и заявили о прекращении его вассальных обязательств по отношению к Франции, что de facto уже произошло в силу принятия от Иоанна ленной присяги в отношении владений Ричарда, a de jure означало объявление войны, Генрих отослал их с негодованием. Ричард при этом подтверждает готовность ответить по всем обвинениям в курии Филиппа, что, впрочем, его ни к чему не обязывало, ведь теперь он был не волен распоряжаться собой, а когда выйдет на свободу, в оправданиях отпадет нужда. Подобное развитие событий, а именно, довольно запоздалое появление французских герольдов войны в Шпейере, пожалуй, можно рассматривать как доказательство абсолютной убежденности Филиппа в осуждении Ричарда в Шпейре, на основании чего можно сделать вывод о сговоре французского короля с императором и соответствующих планах Филиппа. Несвоевременность очевидна. Но поскольку осуждения Ричарда не последовало, то время для французской пропаганды оказалось не самым подходящим: Ричард даже доказал свою невиновность — согласно Коггесхэйлу и Philippidos, император включил в свою обвинительную речь даже упрек Филиппа, будто Ричард хотел его, своего сеньора, убить с помощью ассасинов, и в виду того, что это обвинение разделило судьбу прочих, объявление французами войны лишь доказывало злые намерения Филиппа, воспользовавшегося беззащитным положением пленного. Даже если прямой выгоды в этом для Ричарда не было, все же это доказывает, что с его появлением в Германии, средства направленной против него кампании перестали действовать. Больше не представлялось возможным вешать на него беспочвенные обвинения, и, если это не могло помочь ему во взаимоотношениях с императором, то способствовало вербовке союзников. Император, казалось, всерьез отнесся к своей «посреднической миссии» и принял доставленное архиепископом Реймским предложение о личной встрече с французским королем, которая должна была состояться 25 июня в традиционном месте германо-французских встреч на границе между Вокулером и Тулем. Это, должно быть, сильно встревожило Ричарда. «Рах»[143] между императором и английским королем был очень хрупок, несмотря на все заверения в обратном.

19 апреля Ричард пишет из Гагенау воодушевленное письмо на родину: 602 император обращается с ним уважительно, и даже удалось договориться о единовременной выплате лишь 70000 марок, из чего можно заключить, что за остальные 30000 теперь появилась возможность выставить заложников. С просьбой приступить к сбору денег было связано сообщение о том, что с императором заключен «mutuum foedus amoris»[144], который был бы взаимовыгоден «in jure suo obtinendo et retinendo»[145]. Надо понимать, имелась в виду помощь Генриха в отвоевании потерянных французских владений Ричарда за содействие последнего в завоевании Сицилии. Чтобы подчеркнуть значение этого союза, Ричард заверяет, что, даже будучи свободным, охотно заплатил бы эту сумму, а то и большую. Но мы не настолько наивны, чтобы принимать это за чистую монету. Просто надо было морально поддержать своих, тех, кому предстояло напрячь до предела свои силы при сборе необходимой суммы, а также подготовить всех к тому, что освобождение может стоить еще дороже, поскольку он прекрасно понимал принципиальное противоречие его интересов с интересами императора. В скрепленном золотой печатью послании императора,603 датированном тем же числом, 19 апреля, и адресованном английской знати, похоже, только ей, а не вассалам французских владений Ричарда, толкование тогдашних отношений, представленное Ричардом, получает полное подтверждение: «in concordia et bona pace»[146] пребывает Генрих с английским королем, который для него «carissimus noster»[147], следовательно, они «corde et animo uniti»[148]. Но о пакте взаимопомощи в письме императора, однако, нет ни слова, так что упомянутое соглашение, скорее, следует понимать как принятие Ричардом финансовых обязательств, а смысл письма усматривать в напоминании о настоятельной необходимости сбора денег, завуалированном смутными обещаниями и угрозами. После подобного недвусмысленного намека на то, что только после уплаты выкупа он сможет получить свободу, становилось маловероятно, чтобы Ричард мог рассчитывать на скорое возвращение домой.

И совсем непонятно, чем объяснить кратковременное заточение Ричарда в государственной темнице Трифельс. Быть может, этот замок из красного песчаника, расположенный в Райнпфальце, с самого начала должен был стать тюрьмой Ричарда, так что неожиданный перевод его туда не следует воспринимать как резкую перемену в отношении к нему императора по сравнению со Шпейером, или, как предполагают английские источники, причина тому кроется во влиянии французских послов на Генриха, заставивших его изменить свои взгляды. Этот перевод можно рассматривать в качестве вынужденной меры предосторожности ввиду активности княжеской оппозиции и, таким образом, как совершенно нейтральное по отношению к Ричарду действие. В любом случае эта изоляция была в высшей степени нежелательна для английского короля. К счастью, в Трифельсе он провел не более трех недель, судя по его путевому журналу: 30 марта он пишет еще из Шпейера, 19 апреля — уже из Гагенау, живописного, несомненно комфортабельного, вместе с тем хорошо укрепленного императорского замка в Эльзасе, где, благодаря присутствию самого Генриха, Ричарда окружили атмосферой придворной любезности, полагавшейся гостям королевских кровей. Бесценную услугу освобождения из темницы оказал ему, однако, не трубадур Бдондель, приключения которого местные предания, в отличие от австрийских, переносят в Трифельс, но вполне реальный верноподданный, объявленный в Англии вне закона канцлер Лоншан, приехавший, чтобы провести с императором переговоры о судьбе Ричарда, как писал последний в письме из Гагенау. Связи с родиной постепенно налаживались, но основы политики открытого подыгрывания императору и тайного противодействия официальной линии сотрудничества были заложены именно в Шпейере. Здесь побывали не только аббаты Боксли и Робертсбридж, но и друг и сподвижник Ричарда по крестовому походу будущий архиепископ Кентерберийский Хьюберт Уолтер. Незаметно для императора здесь на пороге великих переговоров в обстановке строжайшей секретности были достигнуты договоренности, которые, несмотря на полную недооценку их значения в исторической литературе, следует отнести к важнейшим достижениям Ричарда в период пребывания в плену, в чем у нас еще будет возможность убедиться.

29 июня, после состоявшейся 25 июня последней пробы сил с императором, переговоры подошли к своей финальной стадии в Вормсе. На сей раз рейхстаг был более представительным, что доказывает список свидетелей договора: среди видных участников теперь можно заметить примирившихся с императором герцогов Брабантского и Лимбургского, а также ландграфа Тюрингского и маркграфа Мейсенского; участие Леопольда Австрийского, напротив, не засвидетельствовано. Некоторые важные для него требования в Вормский договор, который нам известен в изложении Говдена, не включены, а именно, положения, касающиеся Исаака и его дочери, хотя они могли попасть в дополнительное соглашение, поскольку Говден упоминает о них в другом месте. Однако в договор с императором был включен пункт о выдаче племянницы Ричарда за сына Леопольда не позднее, чем через семь месяцев после освобождения английского короля. Но вернемся к основным положениям договора: Ричард обязан — без обоснования причин — заплатить 100000 серебряных марок, для взвешивания и опечатывания которых в Лондон будут направлены представители императора. В качестве гарантии уплаты остальных 50000 марок Ричард будет обязан выставить заложников: 60 человек за 30000 марок императору и семь человек за 20000 марок герцогу Австрийскому. После выплаты первой суммы и предоставления заложников за вторую Ричарду должны были возвратить свободу. При этом обращает на себя внимание увеличение суммы выкупа в полтора раза против первоначально оговоренной и новое распределение долей между императором и герцогом: Леопольд больше не участвует на равных в дележе надбавки и должен из общей суммы получить теперь не 50000 непосредственно от императора, но только 30000, а остальные 20000 уже от самого Ричарда. Он должен был согласиться на отсрочку платежа, что в итоге, как мы увидим, приведет к недополучению предназначавшейся ему суммы. Таким образом, император получал от Ричарда 130000 марок, из которых должен был передать Леопольду 30000, после чего у него осталось бы 100000. Следовательно, по сравнению с Вюрцбургским договором его доля увеличивалась на 100 процентов. Это перераспределение выкупа, а также соотношение выставляемых заложников, как нельзя лучше соответствовало различию в ранге между императором и герцогом, и Генрих с Ричардом без особого труда договорились между собой за счет Леопольда. Но то, что Леопольд в общей сложности не мог рассчитывать больше, чем на 50000 тысяч, ясно вытекает из выкупного характера этого платежа.

Даже если бы Говден ничего не сказал на этот счет, нетрудно было бы догадаться, что дополнительная сумма заменила первоначальное требование о предоставлении непосредственной помощи в сицилийском походе. О ней, собственно говоря, больше нигде не вспоминается, да и в секретном протоколе она не могла быть зафиксирована, поскольку в противном случае из-за невыполнения этого обязательства Ричардом после его возвращения домой между ним и Генрихом наверняка возникли бы серьезные проблемы. Однако, и это наиболее любопытная часть соглашения, даже от этих финансовых претензий Ричард мог быть частично освобожден, а именно, посредством обязательства, которое исполнил бы не он сам, а его шурин, Генрих Лев, с кем император до сих пор враждовал: «Но если Его Величество король исполнит обещание, данное Его Высочеству императору в отношении Генриха, бывшего герцога Саксонского», — говорилось в договоре (этот пункт обозначает альтернативное решение, к нему никогда не относились с большим доверием), — тогда император удовлетворил бы из собственной доли требования Леопольда в размере 20000 марок и Ричарду не пришлось бы выставлять за эту сумму заложников. Следовательно, речь должна была идти о каком-то важном обязательстве Генриха Льва, если император соглашался расстаться с такой суммой, и возникает вопрос, чем именно мог сберечь Генрих Лев своему шурину 20000 марок. Помимо личного поощрения английским королем племянника из династии Вельфов у нас не имеется ни единого доказательства существования доверительных отношений между Ричардом и самим Генрихом Львом, и обязательство последний не исполнил. Часто обсуждаемый вопрос, а что бы это могло значить, оставим открытым. Для нас важнее взаимообусловленность как таковая: попытка замены финансового обязательства, пришедшего, в свою очередь, на смену первоначально военному, на политическое. Но самым важным безусловно является то, что в конце договора делается ссылка на секретное соглашение, оформленное в скрепленном печатями с обеих сторон документе и определяемое в качестве неотъемлемой части заключенного договора. Неужели речь шла о письменном закреплении положений, касающихся судьбы Кипра, интересовавшей Леопольда? Тоща непонятно, почему этот вопрос, открыто обсуждавшийся в Вюрцбурце, вдруг стал закрытой темой. Кроме того, Исаака освободили на условиях «sine restitutione imperii»[149], что не могло привести к возникновению политически взрывоопасной ситуации, а планируемая Леопольдом финансовая операция по продаже его дочери едва ли могла иметь такое большое значение для Генриха VI, чтобы он включал ее в свой договор с Ричардом. Таким образом, разгадку тайны этого секретного протокола следует искать совсем в другом месте. Единственное обязательство императора по договору состояло в обеспечении безопасного проезда Ричарда до порта, из которого он пожелал бы отплыть в Англию. Следовательно, ни о какой взаимности в договоре речь не идет и на паритетные начала нет ни малейших указаний.

Чтобы пробиться к истине сквозь тогдашние официальные высказывания относительно пленения Ричарда, нам пришлось отмести в сторону все наслоения красивой лжи, как это приходится делать при оценке политических заявлений во все времена. Неоднократно мы уже указывали на приукрашивание действительности и стыдливое использование эвфемизмов, например, неупотребление с самого начала неблагозвучного слова «выкуп», определение доли Леопольда как приданого за племянницей Ричарда. Слышали мы уже и об обмене любезностями в Шпейере и о том, что Ричард сам предложил Генриху деньги, а именно, в знак признательности за предстоящее «примирение» с Филиппом, которое было в принципе невозможно и нежелательно как вмешательство в чужие дела. И когда император заявил, что в случае неудачи примирения отпустит Ричарда без выкупа, то тот должен был услышать в его словах угрозу — он может получить столько же и от Филиппа. если выдаст ему Ричарда. В Германии наступило классическое время изысканных манер, и утонченность, поражающая нас в придворных эпосах того времени, осязаемо ощущается и в этой придворной пьесе, разыгрываемой для всего мира Ричардом и Генрихом при каждой публичной встрече. И никого не должно удивлять изъятие из официального оборота определенных понятий, контрастирующих с обшей концепцией прекрасного. Чисто филологическое толкование текста без учета политической реальности должно привести к тому, что по Вюрцбургскому договору от Ричарда требовалась лишь военная помощь в сицилийском походе, после чего, если принимать на веру упомянутое выше его собственное письмо из Гагенау, появляется пакт о взаимопомощи. И все это не имеет ничего общего с потребованной от него в конце присяги ленной зависимости Англии от Германии. Эго предложение о присяге сделано, скорее всего, им самим, а вернее, его матерью для выхода из критической ситуации. При таком подходе, учитывая неизменно колеблющуюся позицию Генриха VI, пришлось бы предположить, что положение Ричарда попеременно то улучшалось, то ухудшалось. А это привело бы к совершенно неадекватной оценке обоих противников. Подобный подход не учитывает прежде всего различных требований к режиссуре, предъявляемых нашими героями: императору, должно быть, было важно, чтобы присяга Ричарда выглядела как полностью добровольная, а для того как нельзя лучше было бы принести ее уже после своего освобождения. Но если Генрих и не имел бы ничего против более ранних сроков принесения присяги, то у Ричарда на этот счет были серьезные возражения, что можно заключить из его сопротивления — «nес etiam pro mortis periculo»[150] не желал он, согласно Говдену, во время встречи в Шпейере удовлетворить требования Генриха, — а также в силу напряженности, возникшей в их отношениях перед Вормским рейхстагом, и, наконец, перед Майнцским. Но при этом упускается из виду прежде всего то обстоятельство, что личное участие в военном походе, предоставление флота и дружины, чего требовал от него Вюрцбургский договор с Генрихом VI и Леопольдом, — не что иное, как сама суть обязанностей вассала. Военная помощь без hominium между неравными по рангу — такого в ту пору практически никогда не случалось. Теоретически между императором и королем существует иерархическая ступенька — по крайней мере, для Генриха, — тем более, в пленнике он еще меньше мог видеть себе равного. И поскольку после возникновения между ними разлада Ричард в конце концов все же приносит вассальную клятву, то, надо полагать, подобное требование, хотя никогда и не предъявлялось публично, все же возникло еще в самом начале и было зафиксировано в упоминавшемся секретном дополнительном соглашении к Вормскому договору. Можно было бы возразить, что вассалитет не обязательно должен быть связан с превращением Англии в лен, — аргумент, к рассмотрению которого мы еще вернемся, — но я считаю, что Генрих с самого начала стремился к этому оптимальному для него решению с соблюдением всех формальностей.

В этом пункте Ричард мог занести в Вормсе в свой актив решительную победу: она выражалась в снятии требований о личной военной повинности, о предоставлении флота, который приобретал для Англии как островного государства жизненно важное значение, и о командировании рыцарской дружины. Все это было не только чрезвычайно обременительно, но из-за состояния войны с Францией могло иметь трагические последствия. Ричард начал бороться за отмену этих требований сразу же после того, как они впервые были выдвинуты в Вюрцбургском договоре, и уже в Шпейере ему удалось добиться того, что первоначально бессрочная военная помощь была заменена на годичную, теперь же это положение и вовсе было изъято. Поэтому правильнее говорить сейчас не о повышении суммы выкупа в Вормсе, а, скорее, о замене, в сущности, военно-политического обязательства чисто финансовым. О связывании Ричарда узами вассальной зависимости открыто речь пока не заходит, да и суть их теперь выхолощена: император отказывается от власти ради денег. Ричард, однако, не перестает размышлять о том, как сократить это дополнительное денежное обязательство, что доказывает статья, относящаяся к Генриху Льву, и, в конце концов, ему удается заплатить лишь часть этих фактически откупных денег. И снова капиталы Плантагенетов играют роль политического оружия. Секретность должна была помочь Генриху инсценировать особо впечатляющий спектакль освобождения Ричарда, но для самого Ричарда она несомненно исполнила ту же функцию, которую в свое время имело им самим взятое, но хранимое в тайне обязательство жениться на Алисе, он и не думал его выполнять.

Все это лишний раз убеждает, сколь ненадежны выводы, сделанные на основе умолчания; (например, поскольку о ленной присяге нигде не упоминается, значит, ее никогда не требовали), и сколь мало можно почерпнуть, дословно трактуя публичные письма Ричарда. Когда он пишет о mutum foedus amons, что современные авторы берут на веру, то ясно, что он желает подчеркнуть взаимность установившихся отношений, которые, однако, подразумеваются и в вассальной зависимости, чтобы преодолеть таким своеобразным способом недостаток дозволенных языковых средств и намекнуть о том, как много ему потребуется денег. Из этого определения столь же оправдано делать вывод о существенной взаимности обязательств, как и из более пространного высказывания Ричарда о том, что каждый из них, заключая договор «contra omnes vivintes in jure suo obtinendo et retmendo»[151], обязался помогать другому. Речь шла в первую очередь о праве захвата, а именно, о завоевании Генрихом Сицилии, тогда как самое большее, чего мог ожидать от императора в политическом отношении Ричард, — это соблюдения нейтралитета. А самой большой помощью должна была стать невыдача его Франции. Для «договора о дружбе», разумеется, отсутствовали самые примитивные предпосылки. Разбой в сочетании с шантажом и в те времена едва ли мог служить основой полюбовной сделки (foedus amoris), но уж по крайней мере современным исследователям жизни Ричарда должно было бы стать ясно, что его нельзя упрекнуть в настоящей любви к Генриху VI, как в свое время и к Филиппу.

Если говорить о достижениях дипломатии Ричарда до Вормса, можно было бы еще раз вспомнить все вышесказанное. Фарс дружбы растянулся на целые месяцы, что Генриху, определенно, давалось с меньшими усилиями. У него не оставалось причин злиться, он даже мог обнаружить, что эти фиктивные отношения и ему самому могут пойти на пользу, но жизненно необходимой эта комедия для него не была. Другое дело для Ричарда: суть заключалось не только в сохранении престижа — не содержаться как каторжник и не выступать беспомощной жертвой насилия, — время выдвигало на передний план более важные задачи — не допустить объединения двух врагов: Генриха VI и Филиппа. Он счел необходимым заключить прочный союз с одним против другого, поэтому в данном случае необходимо было убедить Генриха в выгодах дружбы с ним и в его преданности. И уже не впервые мы видим, как Ричард становится «другом» своего смертельного врага против другого, не менее смертельного. В точности повторяется схема, впервые обозначившаяся, когда он с помощью Филиппа боролся со своим отцом. О сдержанности Ричарда по отношению к Леопольду, с которым у него были общие интересы, мы тоже уже слышали. Следовательно, инициатором и бенефициарием «дружбы» с императором совершенно однозначно следует признать Ричарда.

Скачком от «inimicus imperii»[152], которым Ричард был в декабре 1192 года, до «carissimus»[153] в апреле 1193 года, Ричард закладывает фундамент всем успехам, достигнутым в плену. Он осуществил этот скачок благодаря целому ряду своих личных качеств, которые, совершенно не согласуясь с приписываемой ему аполитичной и безрассудной заносчивостью, заставляли Генриха играть на людях по отношению к нему роль доброжелательного друга, что давало Ричарду несомненные преимущества. К этим качествам, в первую очередь, принадлежит чувство реальности, позволявшее адекватно реагировать на события. Он знал цену себе и своему кошельку, и мог удовлетворять как императорские, так и герцогские денежные аппетиты, но лишь до тех пор, пока оставался недосягаемым для Филиппа. После Шпейера Ричард отказывается от всякого выяснения своего правового статуса и делает все возможное, чтобы хотя бы временно завуалировать несправедливый характер оказываемого на него нажима. И если с английской стороны и предпринимались попытки решить проблему с помощью Рима, то это было лишь на самой ранней стадии его плена, после «Союза дружбы» с императором, ни тому, ни, как уже отмечалось, Леопольду, пока можно было не опасаться отлучения от церкви: в данный момент оно не отвечало бы интересам Ричарда. Его уступчивость и отсутствие возражений, несмотря на столь огромную сумму выкупа, в конце концов, успокоили императора. По такому важному для императора требованию, как принесение ленной присяги, Ричард изменил позицию с первоначально категорического отказа до, по крайней мере, видимого подчинения. И это не давало никакого повода для ужесточения режима его содержания. Столь предупредительного человека, рассыпающегося в похвалах императору, едва обмолвившемуся о возможности оказания помощи против Франции, он не мог лишить скромных радостей жизни в одном из рейнских городков и заточить в темницу.

Непонятно тем не менее, как Ричарду удалось добиться столь неограниченной свободы перемещения, ведь в интересах императора было бы содержать его по возможности в самой строжайшей изоляции, для чего, надо полагать, и предназначался первоначально Трифельс. Но между концом мая и концом сентября 1193 года мы можем обнаружить множество документальных подтверждений пребывания Ричарда в Вормсе, причем довольно продолжительного, а затем, с конца ноября 1193 года и до конца января 1194 года в Шпейере, тогда как Генрих постоянно находится в Рейн-Майнской провинции. Города эти были культурно-историческими центрами Германии, где находились императорские соборы и связанные с ними епископские пфальцы, принимавшие при приезде императора его двор и служившие местом проведения рейхстагов. Здесь теперь проводил время Ричард. В Шпейере, кроме усыпальницы императора салических франков, находились гробницы матери Генриха и его малолетней сестры Агнессы, через которую Ричард чуть было не породнился с Генрихом какой-то десяток лег тому назад. «Ze Wormez bi dem Rine», то есть, перед «кафедральным собором», а также там, где долгое время пролегал путь Ричарда от его резиденции к собору, было место известного спора королев из «Песни о Нибелунгах». И всего через несколько лет после Ричарда один, по-видимому, австрийский поэт, тесно связанный с Веной и интересующимся литературой епископом Пассау, знавшим Ричарда в те времена, введет в решающую битву «Песни о Нибелунгах» героя с таким не вписывающимся в контекст именем как «Ritschart». Примерно через сорок лет, в 1235 году, в Вормсе сыграют свадьбу между родившимся у Генриха в 1194 году сыном Фридрихом II и племянницей Ричарда, Изабеллой, сестрой Генриха III; и хотя жених и невеста были столь близкими родственниками соответственно Генриха и Ричарда, политический мир к тому времени совершенно преобразился, и ни отца, ни дяди уже десятки лет не было в живых. Таким образом, в наиболее активный период своего пребывания в плену Ричард жил в Вормсе — городе, игравшем немаловажную роль в жизни Германии и предоставлявшем широкие возможности для связи с внешним миром. И отсюда он не только развивал государственную деятельность с официальной корреспонденцией, но и вел тайную дипломатию и поддерживал тайные связи, которые противоречили интересам императора.

Постоянный наплыв гостей из всех уголков империи удивлял местных жителей, сообщает Дицето, а Ньюбург замечает, что на протяжении всего плена в Ричарде принимали деятельное участие его соотечественники. И король не только посылает из Германии указы, но и руководит церковными назначениями, разрешает и повелевает, как истинный король. Оживленные контакты с отчизной выбивают почву из-под ног Иоанна и Филиппа, ведущих пропаганду против Ричарда. Ведь, если вначале Иоанн утверждал, что его брата больше нет в живых, то позднее он стал уверять, очевидно полагаясь на заверения Филиппа, что Ричард никогда не вернется. Но и этому верили все меньше и меньше — возвращавшиеся из Германии привозили с собой совсем иные известия, а именно, что освобождение задерживается только из-за промедления со сбором выкупа, и механизм сбора средств набирал новые обороты. Ричард распорядился завести ведомость, где указывать имена пожертвователей и вносимые ими суммы, чтобы он мог знать сколько и кому должен, и выявляются удивительные последствия. Королева-мать и юстициарии, ведавшие практической стороной дела, обложили для начала все рыцарские поместья, ввели общий налог на светские сословия в размере четверти годового дохода и реквизировали у церкви всю золотую и серебряную утварь, стоимость которой Ричард впоследствии частично возместил.

Среди тех, кто посетил Ричарда в плену, было немало доверенных лиц короля, через которых он передавал секретные послания. Из его канцелярии вместе с ним в плен попал магистр Филипп, позднее к ним присоединится канцлер Лоншан, как и многие другие. Согласованность действий с лондонским правительством была отменная, поскольку Ричард имел возможность не только передавать свои пожелания, но и позаботиться о том, чтобы его на первый взгляд не совсем понятные распоряжения верно истолковывались. Дицето сообщает об одном адресованном верховному судье Уолтеру Руанскому послании, в котором Ричард отдает распоряжение исполнять только те его указания, которые будут для него полезны и не уронят его чести, а на прочие не обращать внимания. Это свидетельствует о его вере в способность правительства принимать решения, и посему не выглядит столь двусмысленно, как могло показаться вначале, поскольку, с одной стороны, все друг друга знают, а с другой, в то время меньше доверяли писаному слову, чем переданному устно комментарию надежного подателя письма. А в таких людях и в Германии у Ричарда недостатка не было. Для нас этот пример с письмом прекрасное доказательство его двойной стратегической игры и тактики неагрессивного, но разумного и тайного сопротивления. Есть один еще более удачный пример…

В душещипательном письме от 30 марта («mater dulcissima»[154]), которое одновременно носило как благодарственный, так и просительный характер, он обращается к матери с просьбой лично позаботиться о том, чтобы Хьюберта Уолтера избрали архиепископом Кентерберийским. Тем же числом датирован и соответствующий приказ Уолтеру Руанскому и юстициариям. Этот близкий друг Ричарда, Хьюберт Уолтер, еще по пути из крестового похода узнал в Италии о пленении Ричарда и немедленно сделал соответствующее представление в римскую курию, после чего поспешил к королю в Шпейер. Теперь Ричард хотел сделать его гарантом своего скорейшего освобождения и стабильности в Англии. Реализацию своего выбора Ричард определяет как самое свое заветное желание после стремления к свободе. И с полным основанием: и в спокойные времена своенравный архиепископ Кентерберийский был бы тяжкой обузой для английского престола, а уже теперь, когда церкви предстояло внести основную сумму выкупа, послушный первосвященник был жизненно необходим. Но и это еще не все: он должен был стать двигателем машины по сбору средств и потеснить на вершине власти Уолтера Руанского, более того, — и это ему удалось как нельзя лучше, — он должен был обеспечить на время войны с Францией мир в островном королевстве и по возможности избавить короля от английских забот в будущем. Одно это уже заставляет Ричарда умолять ни в коем случае не медлить. Того же 30 марта летит из Шпейера приказ приору и конвенту Кентерберийского монастыря, «sub omni celeritate»[155] приступить к избранию архиепископа, причем предписывается строжайше следовать указаниям королевы-матери и подателя письма протонотариуса Вильгельма де Сен-Мер Леглизского. Следовательно, такое безотлагательное распоряжение отдает Ричард, прежде чем исчезнуть в Трифельсе, а насколько он там задержится, ему было вовсе неизвестно. 30 мая Хьюберт был действительно избран. Это оказалось не таким уж простым делом, учитывая давнишние споры между епископами и монахами, из которых был найден остроумный выход, заключавшийся в том, что обе комиссии на отдельных заседаниях выбирали королевских кандидатов.

Как мы уже слышали, в 1191 году монахи выбрали Режинальда Батского, обведя, таким образом, вокруг пальца Уолтера Руанского, который должен был обеспечить выбор королевского кандидата, и победоносно довели до конца исподволь готовившуюся интригу. Предотвратить нечто подобное на этот раз должны были авторитет Элеоноры и бдительность правительства. Определив своим кандидатом Хьюберта Уолтера, Ричард доказал всем, что в кадровых вопросах у него верные критерии: его избранник не только получил боевое крещение в крестовом походе, где напоследок возглавил делегацию к Салах ад-Дину и способствовал заключению перемирия, его авторитет был тут же признан в Англии, а это являлось хорошей предпосылкой эффективной деятельности. Даже Гервасий Кентерберийский, представлявший партию весьма критически настроенных против короля монахов, хвалебно отозвался о нем, назвав справедливым и добронравным, и вынужден был признать, что тому сразу же удалось взять под контроль ситуацию в Англии и стать объединяющим фактором внутренней политики. Но даже присутствие короля, чему свидетельство результат выборов 1191 года, не всегда обеспечивало на сто процентов избрание королевского кандидата, и еще менее способствовало тому пребывание короля в плену, усугубленное противоречивыми инструкциями и новыми интригами Саварика Батского.

28 мая Ричард пишет в Кентербери, что недавно отосланное им рекомендательное письмо, в котором он назначает своим кандидатом на пост архиепископа Саварика Батского, подлинно и составлено им «para conscientia et bona voluntate»[156]’. Правда, нигде не подтверждается надежность подателя письма. Таким образом, монахи заблаговременно получив от Ричарда рекомендательное письмо, которое совершенно, естественно, расходится с инструкциями королевы-матери, сделали королю запрос, — что само по себе показательно для авторитета находящегося в плену Ричарда, — а подлинно ли его послание вообще? В подтверждение Ричард отписал им несколько слов, но 8 июня посылает вслед, на этот раз в адрес своей матери, крайне срочное письмо, в котором просит все же, поскольку его распоряжение все еще не выполнено, — а оно было выполнено уже неделю назад, о чем Ричард, естественно не мог догадываться, — провести кандидатуру Хьюберта Уолтера. Это письмо послужило Ричарду самооправданием его — не впервые уже примененной — тактики. Он сообщает, что воля его тверда и неизменна («voluntas nostra est firma et immutabis»[157]), и в качестве примаса он желает видеть только Хьюберта Уолтера. И если он посылал рекомендательные письма в пользу кого-нибудь другого, будь то канцлера, епископа Батского или еще бог весть кого, то пусть считают, что этих писем никогда не было. Затем следует весьма примечательное выражение: дескать, вы не хуже меня знаете, «что нам, пока мы в неволе, не вольно перечить просьбам сильных мира сего и надо ходатайствовать за тех, кого мы ни под каким предлогом не желали бы продвигать». И это относилось не только к прошлому, но и к будущему. Таким образом, Ричард вновь счел своевременным внести ясность в вопрос, почему он старается быть любезным со всеми. И тут же делается приписка о несомненной надежности подателя этого письма магистра Иоанна Бридпортского.

Кем же были эти «сильные мира сего», чьи пожелания Ричард не рискнул открыто отклонить, предпочтя прибегнуть к эзоповской манере письма? Как ни удивительно, но свою кандидатуру на этот пост выставил и канцлер Лоншан, ставший к тому времени в Англии persona non grata, очевидно рассчитывая таким образом на грандиозный триумф над своими недоброжелателями. И, поскольку Ричард все же считал его способным и полезным политиком, он решил не охлаждать его пыл прямым отказом. Но великим человеком Лоншан в его глазах, разумеется, не был, еще меньше таковым мог быть Саварик Батский. Нелишне вспомнить, что именно его, своего «любимого родственника» император еще в 1191 году снабдил рекомендательным письмом, немало способствовавшим его карьере и оказавшимся полезным на выборах в Кентербери его родственнику епископу Батскому. Этот весьма энергичный епископ, который немедленно по получении официального подтверждения пленения Ричарда был отослан Уолтером Руанским к императору, явно занимался там не только вопросами освобождения Ричарда — он упорно добивался поддержки своей кандидатуры на пост архиепископа Кентерберийского. И разве не мог император теперь оказать ему услугу в виде своей рекомендации? Еще один показательный пример соблюдения внешней формы — попытка оказать влияние на исход выборов предпринимается не через голову Ричарда, но путем оказания на него давления. Впоследствии епископ Батский будет вовлечен в другой важный проект, разрабатываемый во время пребывания Ричарда в плену. Но если человек этот пользовался доверием Генриха VI, то одновременно он не мог быть доверенным лицом Ричарда, видевшим перед собой тревожную перспективу: а именно, архиепископа, обязанного своим положением императору и демонстрирующего тому свою признательность, а через него император мог бы влиять на расстановку сил на политической арене Англии, и даже на длительность пребывания его самого в плену. Важное политическое положение архиепископа Кентерберийского с тем же успехом, что и требование личного участия Ричарда в сицилийском походе, могло бы вдохнуть жизнь в планы вассального подчинения Англии, питаемые императором, и сделать их реальными. Эта мысль, к сожалению, не получила до сих пор надлежащего развития в исторической литературе.

Соответствующие намерения Генриха, конечно же, не подтверждаются ни одним источником, хотя они настолько очевидны, что было бы странно, если бы Генриху ни разу не пришла в голову идея о возможности подобного реального владычества. Незамедлительная реакция Ричарда и показное удовлетворение желаний Саварика позволило ему выиграть время, благодаря чему кандидатура императора была провалена до того, как Генрих успел внести свое пожелание в качестве существенного требования в Вормский договор. Неуемное честолюбие Саварика вынудило Ричарда выделить ему аббатство Глэстонберийское, но с королевской благосклонностью эта милость не имела ничего общего. Впоследствии Ричард его отобрал, аргументируя свой поступок тем, что был в свое время вынужден пойти на это по настоянию императора.

В то самое время, когда Генрих якобы хлопочет о том, чтобы установить мир между Ричардом и Филиппом, Ричард выступает посредником между императором и княжеской оппозицией. К началу 1193 года сформировалась коалиция между герцогами Брабантским и Лимбургским с одной стороны, и архиепископом Бруно Кельнским — с другой. К этому нижнерейнскому ядру присоединяется архиепископ Майнца, через которого устанавливаются связи с Саксонией, с маркграфами Германом Тюрингским и Мейсенским. К союзу примыкает герцог пограничной Богемии, а юго-запад Германии представляет герцог Бертгольд Цэрингский, давний соперник Гоген-штауфенов. Весной, после Шпейерского рейхстага, пока Ричард находится в замке Трифельс, движение, число сторонников которого возрастает как снежный ком, по-видимому стремительно набирает силу. К заговору в конце концов присоединяются Вельфы. Целью движения было свержение императора и выбор королем юного герцога Брабантского, на что, очевидно, было получено согласие папы. Для Генриха складывалась весьма опасная ситуация. Могло случиться так, что ради сохранения власти пришлось бы искать помощи против рейнского крыла оппозиции у французского короля. В качестве цены за поддержку, вероятно, пришлось бы уступить Филиппу своего пленника. Так, по крайней мере, представлялась, по сообщениям Говдена, ситуация Ричарду, и поэтому он приложил все усилия, чтобы сорвать намеченную на 25 июля 1193 года встречу между Генрихом и Филиппом и добиться примирения императора с оппозицией. И то, и другое удалось. В середине июня, то есть незадолго до Вормского договора, в Кобленце был достигнут компромисс между императором и князьями. Предвестником выступления оппозиции стало убийство епископа Льежа, Альберта Льва, брата герцога Брабантского, совершенное 24 ноября 1192 года в Реймсе, куда тот бежал от немилости императора. До этого, воспользовавшись ситуацией двойных выборов, Генрих назначил туда третьего кандидата, своего ставленника, проигнорировав признание папой Альберта и применив грубую силу. Но одновременно с этим Альберт Лев был посвящен распоряжением папы в сан епископа Льежа. И поскольку Генрих принимал убийц при дворе, для всех он стал подстрекателем злодеяния и должен был принести в Кобленце очистительную клятву против этого обвинения. Таким образом, императору самому теперь предстояло оказаться в ситуации, которую совсем недавно пережил Ричард — обстоятельно доказывать свою непричастность к убийству. Однако серьезность положения не давала Ричарду ни малейшего повода для злорадства. Генрих предоставил брабантской партии полную свободу выбора епископа Льежа и пошел на еще более существенные уступки, так что о подавлении оппозиции в прямом смысле не могло быть и речи. Только герцог Оттокар Богемский покаялся в бунтарстве и удалился на покой в Вормс, вражда Генриха Льва с императором длилась до самого марта 1194 года. И хотя заговорщики и не достигли своей цели, то есть свержения Генриха, им удалось предотвратить нависший германо-французский союз, который мог оказаться пагубным для западной группировки. Предотвращение военной конфронтации принесло Ричарду огромное облегчение, так как отпала необходимость в германо-французском альянсе. Но и для Генриха VI посредничество Ричарда было выгодным, так как позволило достичь компромисса без единого взмаха меча и на вполне приемлемых условиях. Но те, кто усматривают «гениальный шахматный ход» Генриха в том, что ему удалось запрячь Ричарда в свою упряжку, очевидно, забывают о цене, которую тому пришлось заплатить и о тех уступках, причем весьма существенных, на которые он был вынужден пойти в пользу герцога Брабантского и его партии. Ему не оставалось ничего другого, как обратиться за помощью к Ричарду, поскольку тот был единственным, кому посредничество не могло пойти во вред, а сулило только выгоды. Теперь он мог быть полностью уверен в том, что его не выдадут Франции, ведь Генрих позволил ему сыграть роль, которую никогда не исполняли узники. Генрих по своей воле окунул Ричарда в глубины государственной политики империи, сблизил его с представителями оппозиции, позволил ему установить далеко не безобидные связи, которые впоследствии императору не так-то просто было бы разорвать или использовать по своему желанию. Авторитет Ричарда поднялся, у него появились сторонники, и вокруг него стали группироваться приверженцы. Примиренные им с императором князья стали его поручителями по Вормскому договору, который, несомненно, содержал тайную статью о будущей вассальной зависимости Ричарда от Генриха.

Образ действий Генриха по отношению к Ричарду, с одной стороны, и его «гениальный шахматный ход», с другой стороны, обозначили ситуацию, в которой впервые отчетливо стала вырисовываться глубокая пропасть между реальностью и иллюзиями: Генрих хотел при помощи вассальной зависимости добиться жесткого контроля над Ричардом, но при этом продемонстрировал ему, сколь непрочно было его собственное положение, и даже свою потребность в нем как в человеке, который может помочь сохранить власть, причем совершенно не в качестве вассала. Из-под ног Генриха уходила политическая почва, на которую ему уже не суждено было вернуться. Волшебные фокусы не удавались и Генриху VI, и в Вормсе каждый расплачивался тем, чем обладал в тот момент в большей мере, чем его противник: Ричард деньгами, а Генрих — властью.

Не следует забывать, что Ричарду пришлось искать проход между Сциллой и Харибдой, и ему это, как и хитроумному Одиссею, чьим умом наделяет Ричарда автор Jtinerarium,в конце концов удалось. Главным врагом, естественно, был Филипп, и надо было его нейтрализовать, при этом не разоблачив себя полностью перед императором. А чем же занимался в это время Филипп? Сразу же после получения послания императора, в котором тот сообщал ему о пленении Ричарда, он принимается за осуществление своих давнишних планов, прерванных в предшествовавшем году, причем на сей раз довольно успешно. Пообещав Иоанну Алису, континентальные владения Ричарда и корону Англии, он добивается его переезда во Францию. Как только Иоанн появляется в Нормандии, местный сенешаль от имени дворянства предлагает ему обсудить меры по освобождению Ричарда. Но тот заявляет, что к нему должны относиться как к своему новому повелителю, только тогда он сможет настроить Филиппа милостиво по отношению к нормандцам. Затем, до прихода соответствующего циркуляра, положившего конец его проделкам, он собирает «выкупные» деньги, но в собственный карман. Кроме того, ему приписывали злоупотребление государственной печатью и получение от Филиппа займа в размере 6000 марок на предательскую деятельность. После того как Иоанн дает ему клятву о вассальной верности всех французских владений дома Анжу и, как утверждают, даже Англии, и уступает Вексен, Филипп получает в свое распоряжение плацдарм, с которого можно было начинать наступление.

При этом первый удар планировалось нанести по самой главной цели. Еще до Пасхи, Филипп стягивает в один из своих портов, Виссант, флот, укомплектованный фландрскими и французскими командами, чтобы совершить высадку в Англии, причем Иоанну в это время предстояло возглавить наемное войско и повести наступление на суше с целью совершения государственного переворота. Гервасий Кентерберийский, находившийся в то время ближе других к месту предполагаемой высадки и в силу этих причин оказавшийся вполне надежным свидетелем, сообщает, что интервенцию предотвратили решительные действия королевы-матери Элеоноры. Она призвала к оружию не только рыцарство, но и весь народ, расставила по побережью дозоры, и, как добавляет Говден, после пленения лазутчиков и благодаря этим мерам предосторожности высадку так и не предприняли. Юстициариям не составило особого труда охладить пыл Иоанна — его крепости были просто осаждены. И хотя в ряды его сторонников вливались всякого рода недовольные, из государственных мужей на его сторону не перешел ни один. Король Шотландский также отказал Иоанну в поддержке, и это обстоятельство, как утверждает Говден, окончательно успокоило Ричарда относительно судьбы Англии. У удовлетворенного соседа не было никаких причин для вторжения, и планируемого двойного наступления — с моря и с суши, с юга и с севера, — так и не получилось. Его брат, как однажды выразится Ричард, не из тех, кто способен завоевывать королевства, к тому же если хоть кто-то окажет, малейшее сопротивление. Но Ричард и не думал за это сурово карать Иоанна, напротив, чтобы не доводить его до отчаянных поступков, всегда оставлял ему путь к отступлению. В конце концов юстициарии заключили с ним перемирие до осени, гарантировавшее ему сохранение всех его владений. Поскольку Хьюберт Уолтер, находившийся с 20 апреля в Англии, принимал самое деятельное участие в заключении этого перемирия, можно предположить, что он получил от Ричарда инструкции относительно того, как обращаться с Иоанном. По мирному договору, который Ричард через своего представителя заключил 9 июля 1193 года в Нанте с Филиппом, подтверждались права Иоанна на владение поместьями. Единственной санкцией было требование вернуть собранные обманным путем деньги. Поведение Иоанна окончательно подорвало его авторитет в Англии. Его беспомощность и пресмыкательство перед Филиппом могли, конечно, радовать последнего, но в то же время они мешали осуществлению предусмотренного им «разделения труда»: Филипп должен был завоевать французские владения Ричарда, Иоанн — пусть и с французской помощью — подчинить себе Англию. В отношении Англии Филипп, похоже, вел двойную игру: очень скоро выяснилось, что он стремился заполучить право на престол для собственной династии. Поэтому трудно судить, насколько соответствует действительности слух о том, что он принял от Иоанна вассальную присягу на верность Англии французской короне. Хотя было бы вполне понятно, если бы за свою поддержку Филипп запросил самую высокую цену, но было бы нелепо предоставлять правовые гарантии, если бы он хотел это право как таковое оспаривать. Конечно, в то время в голове у Филиппа могло быть столько сумбурных и противоречивых планов, что в спешке они могли выстроиться не в логическом, а в произвольном порядке. По крайней мере, это подтверждает слух, что в Англии Иоанна считали способным на такого рода предательство.

Свою активную возню вокруг Англии Филипп и Иоанн начали еще перед объявлением войны в Шпейере. Время для этого было выбрано не совсем удачно, без какого-либо правового базиса, просто в надежде на то, что Ричард de facto исключен из политической игры. Нападение на Нормандию Филипп планировал уже как законное действие и приступил к нему в том же апреле. Наступление началось триумфально: 12 апреля комендант Жильбер де Васкель открывает ему ворота Жизора. Последствия были удручающие: пали другие крепости Вексена. Во время весеннего похода Филипп также овладел расположенными севернее Вексена стратегически важными и лишившимися владельца, который умер, пограничными графствами Омаль и Ю. Нормандскую линию обороны прорвал Филипп и в третьем месте, а именно, в долине реки Ер, где он захватил города Паси и Иври. Таким образом, обнажились юго-восточные подходы к долине реки Сены. Важнейшей стратегической цели он, однако, не достиг: столицу Нормандии Руан не завоевал. В нужный момент появляется граф Роберт Лейчестерский, неоднократно в крестовом походе, согласно Амбруазу, отважно приходивший на помощь Ричарду, и воодушевляет уже ставших терять волю к победе горожан. И с крепостных стен жители начинают высмеивать французского короля, обложившего город кольцом осады, так что тот в конце концов не выдерживает, сжигает осадные машины и убирается восвояси. Под Руаном с ним был его тесть, граф Бодуэн Фландрский-Хеннегауский; появление на стороне французов фландрцев могло означать только то, что они попросят политической помощи в будущем.

Успехи Филиппа, сколь бы значительными они ни казались, все же далеко не оправдывали его ожиданий, связанных с той ситуацией, к которой он так долго стремился. После отказа императора приехать на намеченную встречу в Вокулере и после подписания им в Вормсе договора с Ричардом шансы на свержение последнего вновь приближались к нулю. Весть, которую после Вормских событий он послал Иоанну, если верить Говдену, звучала лаконично и ярко: «Берегись, дьявол на свободе». После этого Иоанн бежит во Францию. И хотя «на свободе» Ричарда не будет еще добрых полгода, но его возвращение действительно стало реальностью. И Филипп готовился учитывать эту ситуацию.

9 июля 1193 года он заключает с одной из возглавляемых Лоншаном делегаций Ричарда «мирный договор». Для анжуйцев выгодным он быть не мог, и мы вновь видим, как неизменно непостоянные в своей лояльности пограничные бароны Гурнэ-Кэоский и Меданский, и даже граф Першский, за которого Ричард отдал свою племянницу, перешли на сторону французского короля. Вдобавок за 20000 марок дядя Филиппа, архиепископ Вильгельм Реймский, должен был заложить Филиппу важные замки Лош и Шатийон-сур-Андр, а также расположенные к юго-востоку от Дьеппа Дранкур и Арке, что позволяло бы провести наступление из Омаля и Ю с северо-восточного направления в самое сердце Нормандии. Но Ричард и не возлагал на этот договор никаких надежд. Согласно Говдену, инструкции, которыми снабдил Ричард своих уполномоченных, звучали предельно просто: с Филиппом надо заключить «какой-нибудь» договор. Ведь он и не собирался его придерживаться, но сдачей на время четырех крепостей достиг того, что уже спустя три месяца после аннулирования Филиппом его вассального статуса в отношении всех континентальных владений он вновь был признан законным владельцем этих ленов. Своим признанием Филипп как бы давал молчаливое согласие снять все выдвинутые против Ричарда обвинения, которые должны были служить оправданием начатой им «тотальной» войны против английского короля. Так что, если не принимать в расчет территориальных потерь, они вновь как бы стали на исходные позиции. Сестра Алиса после овладения Вексеном, по-видимому, уже не представляла для Филиппа большого интереса, а может, на ее выдачу делегация Ричарда не была уполномочена, во всяком случае, в договоре она не упоминается.

К сожалению, о германской дипломатии Филиппа этого периода известно крайне мало. Беседа архиепископа Вильгельма Реймского с Генрихом VI, в ходе которой была достигнута договоренность о встрече в Вонкулере, по свидетельству Говдена состоялась сразу же вслед за Шпейерским договором. Если верить Гервасию, Филипп спустя какое-то время после снятия осады Руана посылает к Генриху посольство «сum infmita pecunia»[158] и просьбой передать ему его вассала или подольше продержать того в плену. Но подобное посольство могло прибыть к Генриху только через несколько недель после Шпейерского рейхстага. Помимо этого, общие упоминания о контактах Филиппа с императором можно обнаружить только в отдельных второстепенных источниках. Удивляет то обстоятельство, что к императору Филипп посылает архиепископа Реймского, то есть именно того, кто всего за пару месяцев до этого возвел в сан епископа Льежа, столь яростно проклинаемого императором брабантца Альберта, после чего страх Генриха перед княжеской оппозицией стал почти паническим. Разве не мог бы дружелюбно настроенный к императору король Франции и вовсе избавить его от подобных переживаний? Но как в этом деле, так и в последующих Филипп продемонстрировал фатальное отсутствие дипломатических способностей. Создается впечатление, будто он в одночасье лишился всех своих расписываемых достоинств. Нам, конечно, неизвестно, в какой мере они бы могли ему в данном случае пригодиться.

Если допустить, что с самого начала Генрих VI желал сделать Ричарда своим вассалом, надо признать, что он не мог бы одновременно с этим рассматривать в качестве равноценного варианта его выдачу во Францию. Разве что как крайнюю меру на случай категорического отказа Ричарда сотрудничать или крайней военной необходимости, которая могла возникнуть в связи с активностью княжеской оппозиции. Но даже если в вопросах стратегического планирования Генрих никогда не колебался, по названным причинам выдача все же могла состояться, и ее не следовало рассматривать как пустую угрозу. Тактика дружелюбия Ричарда по отношению к императору и княжеский заговор являются теми факторами, которые не теряют своего значения только потому, что Филипп не сумел выступить в роли привлекательного союзника. Поглощенный собственными военными и политическими наступлениями, французский король проглядел возможность создать у императора впечатление своей полезности в качестве союзника. Но стремительное наступление французов в Нормандии наверняка встревожило Ричарда — он опасался, что военные успехи Филиппа заставят императора взглянуть на него как на потенциального военного союзника в Рейнской области. Только вместо того, чтобы заставить императора уверовать в то, что французская дипломатия заслуживает большего доверия, чем химерные заверения англичан, он провоцирует Генриха брачным союзом с датчанами, чей правитель Кнут VI отказался принести присягу о вассальной зависимости своей страны от империи и потому превратился в опаснейшего врага. Открытое посягательство Филиппа на Англию, будь то в форме создания права притязания на престол путем династического брака или принятия от Иоанна присяги о вассальной зависимости, могло напрочь лишить императора всякого желания с ним сотрудничать. Или из-за тайной дипломатии Генриха и Ричарда он пребывал в полном неведении относительно целей английской политики императора? Даже если это не так, Филипп, надо полагать, все же не хотел платить за отсутствие Ричарда низким пресмыкательством перед императором. Но, похоже, второй и третий шаги он делает перед первым, который заключался в том, чтобы заполучить Ричарда в свое распоряжение. Не желая скрывать свои намерения, он разоблачил себя в качестве врага империи, и все действия, которые, как ему хотелось верить, должны были служить его пользе, вели к возмутительному, по крайней мере в представлении Генриха, ущемлению интересов империи.

Но и Генрих вел себя так, словно Ричард уже не представлял собой никакой политической силы и словно он уже сам находился в состоянии войны с Францией. Но, вероятно с целью держать Ричарда в постоянном напряжении, все же поддерживал минимальные контакты с врагом английского короля и, возможно, даже координировал с ним свои действия. Не исключено, что объявление Филиппом войны Ричарду действительно вызвало у него то неодобрение, которое он затем продемонстрировал в Шпейере. Фатальным образом он должен был в своем стремлении к достижению высших целей вступать в конфронтацию с бренностью мира. С одной стороны, Генрих VI хотел вынудить английского короля связать себя с ним узами вассальной зависимости, и неблагоприятное для последнего в военном смысле развитие событий во Франции могло способствовать тому, что Ричарду, возможно, даже пришлось бы искать помощи у императора, с другой стороны, ни для кого не было секретом, что он сам хотел как можно скорее покорить Сицилию, и поэтому реальной помощи Ричарду ждать от империи не приходилось. Более того, он должен был лично помочь императору завоевать норманнское государство, но именно этого из-за военных действий Филиппа он себе теперь никак не мог позволить. Собственно говоря, он мог заявить, что предпочтет остаться в плену, чем в подобной ситуации вести войну за чужие интересы. На что Генрих мог возразить, что у Ричарда нет выбора, поскольку в случае отказа он будет выдан Франции — но в подобном случае Генрих больше не мог рассчитывать даже на номинальное владычество над Англией и в политическом выигрыше остался бы только Филипп. Но даже если бы, несмотря на все, ему все-таки удалось бы убедить Ричарда пойти с ним в поход на Сицилию, английский король, чего доброго, мог бы лишиться своего королевства. И вновь упования Генриха на сюзеренитет над Англией оказались бы тщетными. И между этими полюсами — реально осуществимым и номинальным сюзеренитетом — и находилось поле возможностей Ричарда по ведению переговоров, так как в конкретной ситуации одно исключало другое, и эту дилемму Генриха Ричард использовал в своих интересах. В условиях противоречия интересов Генриха и Филиппа один из них должен был быть гениальным политиком, чтобы ввести другого, по крайней мере на короткий срок, в заблуждение относительно своих намерений и заставить действовать в своих интересах. Таким Филипп не был, и он совершал один неверный шаг за другим, еще в меньшей мере был таким политиком Генрих, в результате чего он, воодушевленный обходительностью своего английского друга, взял след, ведущий в никуда.

Но прежде чем мы последуем за ним по этому пути, поставим еще раз, теперь уже с оглядкой на возможную альтернативу, вопрос о мотивировке: как могло случиться, что Генрих взял в плен Ричарда, а не возвращающегося из крестового похода Филиппа, который в 1191 году был таким же врагом Германии, как и в 1184–1185 годах, когда от войны с Францией на стороне Фландрии Генриха удержал только запрет отца? Наличие у императора подобных намерений действительно подтвердилось впоследствии, и с помощью Ансберта можно было бы сделать вывод о том, что задолго до встречи в Милане он испытывал к Филиппу чувство неприязни. Как бы там ни было, но повод для принятия по отношению к Филиппу крутых мер отыскать было не труднее, чем для пленения Ричарда, причем перспективы успеха как в финансовом так и в политическом смысле были бы даже намного благоприятнее. К тому же, не было бы таких конъюнктурных осложнений, которые мы описали выше, так как третье заинтересованное лицо, Ричард, во время возвращения Филиппа домой все еще находился в Святой Земле. И благодаря непосредственному соседству Франции с империей Генрих имел бы реальную возможность усилить свою власть: как благодаря вынужденным территориальным уступкам Филиппа, так и обеспечением себе в высшей степени полнокровного сюзеренитета. То, что он предпочел синице в руке журавля в небе, да еще такого, которого потом не смог приручить, весьма показательно для характеристики личности Генриха. Поэтому его целевую установку следует рассматривать во взаимосвязи с его конкретным положением.

В 1192 году, когда Ричард занимался урегулированием вопроса о престолонаследии в Святой Земле, и его имя было у всех на устах, а папа передал Сицилию в лен Танкреду, Генрих с переменным успехом вел борьбу с итальянскими городами, разочаровывая саксонских противников Генриха Льва тем, что часто бросал их на произвол судьбы, и распорядился убить епископа Льежа, что послужило толчком к выступлению оппозиции. Нужда подвигла Генриха VI на неожиданно смелое действие против Ричарда, до этого ему никогда не приходилось пережить более успешного политического или военного события. Будучи ровесником Филиппа, — оба родились в 1165 году, он, таким образом, был восемью годами моложе Ричарда, — в четыре года отроду Генрих становится германским королем и в отсутствие отца вершит государственные дела. Переход власти после смерти Барбароссы происходит без эксцессов, и регентство плавно трансформируется в самодержавие. Неприятности ожидали его со стороны начинавших поднимать голову Вельфов, хотя настоящий вызов его власти был брошен в связи с возникшим у него по линии жены, Констанцы, правом на сицилийское наследие после смерти в 1189 году Вильгельма II Сицилийского. До появления осенью 1190 года на Сицилии Ричарда, в военных операциях против норманнского государства императорская армия уже успела потерпеть неудачу, но крупнейшее военное поражение самого Генриха еще ждало его впереди. При осаде Неаполя весной 1191 года в лагере осаждавших разразилась эпидемия, послужившая причиной провала всего похода. Генрих тяжело заболел, а Констанцу взяли в плен и отправили к Танкреду. За несколько месяцев до этого Ричард в мгновение ока завоевал Мессину, продемонстрировав тем самым, как надо побеждать, и заставил Танкреда признать все свои завоевания. Даже если бы тот не уступил, Ричард вполне смог бы совершить новые завоевания. Да, именно потому, что он мог делать то, чего не в состоянии был сделать Генрих, — к тому же по милости английского короля ему теперь самому предстояло покорять норманнское государство Танкреда, — императорское самолюбие наверняка было сильно ущемлено.

Этот сицилийский эпизод уже сам по себе можно воспринимать как особенно провокационный, но он был лишь одним звеном в цепи неизбежных провокаций. В Средиземноморье, на Кипре, в Святой Земле, то есть везде, где через несколько лет можно будет обнаружить самый живой интерес императора, победы Ричарда были впечатляющими, и везде он исполнял роль, которая, как должно быть представлялось Генриху, более подходила бы ему, императору. Так что на часто поднимаемый вопрос, а можно ли ему приписать притязания на «мировое господство», если вспомнить о его последующих попытках вмешательства в дела почти всех без исключения регионов, как мне представляется, можно с полным основанием ответить утвердительно. Конечно, мы не знаем наверняка, но выбор им Ричарда вместо Филиппа указывает на то, что у него давно уже зрели грандиозные планы, поскольку Ричард мог быть ему врагом только в «мировом» масштабе, тогда как Филипп был таковым только в узко территориальном. Генрих никогда не забывал о своем втором враге, но выбор приоритетов указывает на то, что предпочтение он все же отдал глобально политическим целям. Таким образом, финансовый аспект — обогащение Ричарда за счет казны норманнского государства, — не мог иметь определяющего значения. К тому же третья часть этих денег досталась Филиппу, и Генрих вполне мог получить их у французского короля в форме выкупа. И никто бы не посмел помешать императору получить остальную сумму в рамках «добровольного соглашения». Итак, ключевой ошибкой его политики по отношению к Ричарду можно считать то, что он не сумел решить для себя вопроса, что для него важнее: политика или финансы. Генрих не понял, что в сложившейся обстановке от анжуйского правителя, в отличие от его французского коллеги, получить сразу и то и другое было просто нереально: деньги и существенные политические уступки — или только их видимость, подозрение зародилось у него лишь в самом конце, когда было уже слишком поздно.

Рациональное решение, которое состояло бы в лишении Ричарда власти и получении денег с Франции из-за потери для империи вассала, показалось Генриху недостаточно привлекательным. И он демонстративно устремляется побеждать победителя, в чем проглядывает лишь попытка самоутверждения. Несмотря на его полную уверенность в успехе, в этом нет ни доли политического реализма, лучшее подтверждение чему рассматриваемый ниже Бургундский проект. С чисто исторической точки зрения ввиду его неосуществленности он не имеет слишком большого значения, но в смысле характеристики личности Генриха весьма показателен. Благодаря своей предельной умозрительности он не только демонстрирует полет фантазии Генриха в выборе средств, но и то, насколько эффективными оказались отвлекающие маневры Ричарда и как умело тот использовал в своих интересах юношескую переоценку собственных возможностей и цезаристские замашки своего противника.

БУРГУНДСКИЙ ПРОЕКТ

Третий этап пребывания Ричарда в плену, охватывающий вторую половину 1193 года, представляется нам периодом консолидации, — Ричард, избавленный от сюрпризов судьбы, дожидался в относительно спокойной обстановке денег и находил время сочинять свои «стихи из неволи», сдержанно сетуя на то, что уже вторую зиму томится в неволе, и что его вассалы не слишком торопятся его выкупить, — хотя по объективным причинам быстрее никак и не получалось — и благородно жалуясь на поведение Филиппа. Но под тихой гладью должно быть вовсю бурлили подводные круговороты, так как на рубеже столетий появится готовая концепция, нацеленная на то, чтобы документально подтвердить грандиозные масштабы закладывающейся германо-анжуйской дружбы: Ричард должен был получить от императора Бургундское королевство, по существу буферное государство, простирающееся от линии Рона-Сона к Альпам и на севере до излучины Рейна у Базеля и Бургундских ворот. Эта богатая в культурном и хозяйственном отношении страна не в последнюю очередь была важна для итальянской политики императора своими альпийскими перевалами и по договору о разделе наследства с 1033 года была третьим по счету королевством империи. В южной ее части ожесточенно переплелись в борьбе за господство германские, французские и испанские интересы.

О существовании этого проекта имеется три свидетельства, сообщаемые Говденом. В одном из писем Ричарда Хьюберту Уолтеру, датированном 22 декабря 1193 года, Ричард извещает о том, что его освобождение назначено на 17 января 1194 года, сопровождая это известие следующей строкой: «et diu Dominica proximo sequenti coronabimur de regno Provenciae quod (imperator) nobis dedit»[159]. В одном из посланий Генриха VI вассалам Ричарда, датированном 20 декабря, подтверждается дата освобождения, и на 24 января назначается коронация Ричарда: «et inde in septem dies posuinus ei diem coronationis suae de regno Provenciae, quod ei promisimus»[160].

Прежде всего следует отметить, что «regnum Provenciae»[161] с X в. уже не существовало, поскольку оно тогда было присоединено к северному соседу — королевству Бургундскому. В обиходной речи того времени употребление термина «regnum Burgundiae»[162] означало устранение прежней равнозначности Бургундии и Прованса в этом политическом образовании в пользу первой. Налицо обозначение целого названием части, pars-pro-toto[163], и, поскольку, «Верхняя Бургундия» — собственно графство Бургундское — становится частным владением дома Гогенштауфенов, название это перешло в официальную речь и закрепилось по вполне понятным причинам политической прагматики. Но вскоре после описываемых здесь событий появляется новое название всей этой области — «regnum Arelatense»[164], указание на Арли — следствие выдвижения на первый план по значимости Нижней Бургундии. Так что не следует очень удивляться тому, что и впредь используемое с упорной последовательностью в ХII веке выражение regnum Burgundiae будет иногда опускаться и заменяться другим, которое представляется нам политическим анахронизмом. Возможно, это даже исходит из понимания ряда программных документов императора: Бургундией для вассалов Ричарда был прежде всего французский коронный лен, герцог которого во время крестового похода стал притчей во языцех; Прованс же, напротив, был определенно не французским, и император мог здесь напоминать о своих правах выбора названия. И уж совершенно неверно было бы из-за неточности терминологии делать вывод о том, что предполагалось передать только Нижнюю Бургундию. Какие злые умыслы ни приписывали бы «гениальности» Генриха, все же маловероятно, чтобы он желал расчленить существовавшее Бургундское королевство. Поскольку Ричарда предполагалось короновать, то вначале надо было еще создать «королевство Прованское», при этом остается неясным, какое бы положение в Империи заняли определенные как «пфальцграфство» владения Гогенштауфенов в Верхней Бургундии. Хотя почва для идеи о переходе на представительскую императорскую власть в Бургундском королевстве была подготовлена еще Барбароссой, образование лоскутных государств было бы пока что беспрецедентным. Решающее значение здесь имеет, однако, не отсутствие возможности реализации политических намерений. Вот свидетельство Говдена, который к достаточно полному списку того, что касалось наделения нижнебургундским леном, добавляет: «et quicquid imperator habet in Burgundia»[165]. Хотя в позднее добавившихся геополитических соображениях ничего не изменилось бы, если бы Ричарду вместо regnum Burgandiae предназначался только regnum Provenciae, все же с целью приближения к реальности дня и вслед цитируемому месту этого же автора, которого мы должны благодарить за странные названия в обоих письмах, разумнее отдавать предпочтение названию «королевство Буртундское» перед названием «королевство Прованское», появившимся, скорее, как случайное словообразование в рамках декларации политической программы.

С другой стороны, бросается в глаза следующее несоответствие: Генрих VI как будто только обещает Ричарду королевство (quod ei promisimus[166]), тогда как Ричард пишет так, словно он его уже получил («quod nobis dedit»[167]). Письмам у Говдена предшествует глава с названием «De terns quas imperator dedii Ricardo regi Arqliae pro homagio suo»[168]. Это третье свидетельство начинается словами: «Praeterea predictus imperator dedit regi Angliae et carta sua confirmavit has terras subscriptas»[169]. Здесь речь идет только о свершившейся инвеституре с составлением грамоты о пожаловании леном, что созвучно со словом «dedit»[170] у Ричарда. Остается гадать, то ли передача королевства не состоялась — ведь о ней дальше ничего не слышно, но, с другой стороны, в источниках всегда достаточно пробелов, — то ли все-таки состоялась. Решающих доводов невозможно привести ни за, ни против, но бросается в глаза, что инвеститура упорно смешивается с коронацией, хотя одно не обязательно предусматривает другое То, что коронация Ричарда не состоялась, сомнений не вызывает, поскольку столь помпезное событие не могло бы пройти мимо внимания хронистов. А если она не состоялась, то вполне возможно, что в Майнце после упомянутого скандала вокруг превращения Англии в лен, передача в лен regnum Burgundiae уже не могла состояться, и в действительности слово «dedit» в письме от 22 декабря 1193 года скорее всего имеет отношение к более раннему, чисто формальному акту. Впрочем нетрудно себе представить, что присланная в 1195 году Ричарду императором корона в каком-то смысле имела отношение к Бургундии. Но в настоящий момент для нас совершенно не важно, были ли какие-нибудь формальные ритуалы и какие именно. Важнее понять цели, которые преследовали участники этого проекта, имевшие совершенно противоположные намерения.

В литературе, вместе с тем, встречается мнение, что пожалование Бургундии в лен рассматривалось как замена ставшего в глазах императора нереальным вассального подчинения Англии и что оно не состоялось потому, что окончательное предложение Филиппа императору, поставило Ричарда в столь тяжкое положении, что он счел за лучшее признать вассальную зависимость Англии в целом. Подобная функция Бургундского королевства предполагала бы такую расстановку сил, при которой Генрих был с самого начала слабее, а Ричард сильнее, и опирается на мнение, что не нашедшее отражения в Вормском договоре превращение Англии в лен с помощью Ричарда, в действительности никогда бы не могло быть предметом соглашения. Данная теория представляется крайне несостоятельной уже потому, что исходит из предпосылки о полной неожиданности предложения Филиппа, тогда как нам известно, что тот с самого начала добивался выдачи Ричарда, хотя Генрих никогда и не рассматривал французский вариант как равноценный, чему в немалой степени способствовали уступки Ричарда. То, что финансовое предложение Филиппа ни в коем случае не было настолько выгодным, чтобы объяснить перемену во взглядах Генриха, будет нами еще продемонстрировано. Скорее, изменилась сама ситуация для Генриха, и произошло это вследствие отказа Ричарда принять от него Англию в качестве лена, и нам остается гадать, не потому ли потерпел неудачу бургундский проект, что он потерял для Ричарда всякую ценность, и не потому ли он не пожелал идти на большие уступки, то есть решил смириться с regnum Provenciae только для того, чтобы избежать превращения Англии в лен, ведь именно для него, а не для Генриха, это был запасной вариант.

Согласно другому мнению в намечавшейся передаче Бургундии Ричарду видится вознаграждение, «своего рода ответный подарок» императора Ричарду за его hominium в отношении Англии, который, однако, так и не был сделан. Тут же возникает вопрос: почему же? Ответить на него невозможно. Прежде всего следует выяснить, могло ли вообще быть королевство подарком, и был ли Генрих VI способен на такой подарок. В конце концов подарок становится таковым лишь в том случае, если он в радость получателю, и здесь не следует излишне теоретизировать — достаточно обратиться к реальной политической ситуации и проанализировать сферу интересов Ричарда. Утверждать, что еще Генрих II якобы планировал экспансию в этом районе, так как в 1173 году хотел женить Иоанна на наследнице Морьенн-Савойи и переносить нечто подобное на Ричарда, было бы натяжкой. Знакомство Ричарда с этой страной ограничивалось тем, что однажды ему довелось ее пересечь. Направляясь в крестовый поход, он спускался вниз по Роне от Лиона к Марселю, и при этом имел место неприятный инцидент: когда жители Монтелимара стали насмехаться над крестоносцами, — а с Ричардом были исключительно его люди, так как Филипп избрал другой путь, — он взял город и какое-то время вел за собой взятого в плен владельца замка. Подобная стычка могла случиться повсюду, на пути любой армии, но здесь особенно, так как Прованс севернее реки Дюране, «маркграфство» Прованское было доменом графа Тулузского. Следовательно, если бы Ричард захотел утвердиться в долине Роны, ему в первую очередь пришлось бы считаться с этим противником. В соседнем Дофине сидел герцог Бургундский, сильнейший вассал французского короля к западу от границы, причем умерший к концу крестового похода Гуго III вел себя так, как если бы Ричард был его личным врагом. И как знать, сохранили ли бы граф Тулузский и новый герцог Бургундский лояльность по отношению к своему сюзерену-императору, если бы тот прислал в эту страну их врага номер один. Еще в южной Бургундии оставалось «графство» Прованс, примерно в границах нынешнего Лазурного берега, арагонский Sekundogenitur[171], который соперничал с Тулузой за господство в разделенном с 1125 года Провансе. Традиционную дружбу с Арагоном, до самого недавнего времени являвшуюся одним из столпов всей его аквитанской политики, ничто не смогло бы спасти, если бы император таким образом пожелал бы положить конец фактической независимости страны. Вместе с тем, это означало бы, что южные границы Аквитании, которым пока что не угрожал Арагон и которые были защищены в результате брачного союза с Наваррой, перестали бы быть безопасными. Альфонс II Арагонский, если бы у него отобрали Прованс, мог бы напасть прямо на Аквитанию, объединиться с аквитанскими повстанцами, возможно даже заключил бы еще более опасный союз с Тулузой. Уже во время тулузских походов Ричарда в конце восьмидесятых Филипп пытался взять на себя функции защитника Тулузы, и теперь появление Ричарда на юге грозило толкнуть целую область в объятия Франции.

Мнение о том, что, вступив во владение «Arelats»[172], Ричард мог бы «окружить» Францию, не более как чисто теоретическое рассуждение. Вначале ему пришлось бы завоевать эту страну, точнее, он должен был в первую очередь обеспечить себе туда доступ. Овернь представляла в высшей степени ненадежный путь сообщения с долиной Роны, поскольку с давних времен за нее велась ожесточенная борьба между Францией и Анжу, и Ричарду пришлось в ней участвовать в 1189 году, пока он не уступил ее, находясь в 1191 году в Мессине. Так что полем сражения стала бы именно Овернь, и проблемы возникли бы у него с двух сторон: с севера из Бургундии и с юга из Тулузы. Абсурдно было бы предпринимать наступление на юго-востоке своего государства, в то время, когда на севере в его отсутствие рушилась бы оборона Нормандии под натиском Филиппа. Ричард наверняка понимал, что его первостепенная задача на ближайшее будущее будет заключаться в том, чтобы отвоевать нормандский Вексен и другие утерянные области, и в укреплении обороны Нормандии. Поэтому после возвращения он позаботился о полном устранении угрозы войны на юге: заключил с Раймундом VI Тулузским, сыном своего старого врага, мир, и в 1196 году отдал ему в жены свою сестру Иоанну. И хотя впоследствии ему приходилось возвращаться в Овернь с оружием в руках, но поскольку он не хотел выходить за ее пределы, она играла роль лишь побочного театра военных действий, прикрывая фланг, и эти операции не означали пренебрежения жизненно важным северным фронтом. Выступление Ричарда на юго-востоке вместо севера означало бы отказ от стратегических задач, тогда как окружение Франции путем присоединения Бургундии нельзя было бы осуществить до тех пор, пока она сама не была бы окружена. Следовательно, чтобы взять под контроль новоприобретенное королевство, потребовалось бы эффективное военное взаимодействие с императорскими войсками. Но свое участие в войне здесь Генрих VI не предусматривал, так что весь проект сводился к тому, чтобы осложнить жизнь Ричарду. Не этого ли хотел император? Но какой был в этом смысл? Если он хотел выпустить из своих рук целое королевство, то, надо полагать, должен был надеяться таким образом защитить собственные стратегические интересы. В качестве простого данайского дара, с тем лишь, чтобы найти Ричарду работу или втянуть обе западные державы в длительную войну в надежде извлечь из нее впоследствии выгоду, добровольное предоставление территории империи в качестве театра военных действий представляется крайне нелепым решением. Поскольку Генрих определенно не имел намерений уступить своему пленнику страну, то главной целью передачи Бургундии в лен Ричарду следует признать желание продемонстрировать свой сюзеренитет над страной.

Однако было бы неверно, следуя Говдену, утверждать, что Генрих совершенно не контролировал соответствующие территории, и в первую очередь это касается северной части земель. Здесь находилось наследство его матери и правил в качестве пфальцграфа его брат, Отто. Когда в 1156 году Барбаросса женился на Беатриссе, наследной принцессе Бургундской, ему удалось здесь закрепиться. Десятилетиями терпеливо и последовательно укреплял он здесь свое положение, и, когда в 1178 году в Арли его провозгласили королем Бургундским, влияние империи в этом регионе достигло своего апогея. Во второй половине восьмидесятых годов Генрих VI в качестве германского короля во всем следовал намеченному отцом курсу. Он сажает в Дофин герцога Бургундского, воюет с Умбером III Морьенн-Савойским, на чьих землях были расположены перевал Мон-Сени и Большой Сен-Бернарский перевал, проявляя повышенный интерес к обеспечению контроля над этими путями сообщения, ив 1188 году выходит на среднее течение Роны Так что проблемы страны были ему хорошо знакомы, и, по крайней мере, с самого начала он осознавал их значение. В любом случае передача этого королевства Ричарду означала бы смертельный удар по всему достигнутому в этом регионе политикой Гогенштауфенов. И что бы здесь сделал или не сделал Ричард, непременно сказалось бы на авторитете императора. Не предпринимая ничего, он не смог бы удержаться, страна так или иначе превратилась бы в растревоженный муравейник, и пользу от этого получила бы только Франция. И даже если бы ему каким-то образом все же удалось закрепиться в столь отдаленной от его государства провинции, в выигрыше едва ли остался бы император.

Весь проект приобретал смысл только в том случае, если бы Генрих VI хотел сделать Ричарда генеральным представителем интересов империи в этом регионе и, возможно, он рассматривал такой вариант в качестве альтернативы несостоявшейся помощи в завоевании Сицилии. При этом он, должно быть, забывал, что Ричард был его врагом и таковым бы всегда оставался, и полагал, что сопряженная с этим ленная присяга уже гарантировала его власть, а победы Ричарда автоматически бы превращались в его собственные. Данная политическая концепция несла миру двойной смысл: во-первых, грандиозной церемонией пожалования короны император мог показать, как он способен вознаграждать за подчинение, и во-вторых, направлением Ричарда в этот регион мог пригрозить Франции и Арагону.

Впоследствии Иннокентий III обвинит Генриха в том, что он хотел и Францию превратить в своего вассала. Действительно, создается впечатление, что и на Филиппа у него имелись некоторые виды, так как в 1195 году, когда Ричард и Филипп в очередной раз готовились заключить тактический мир, Генрих, если верить Говдену, не только запретил Ричарду думать о каком-либо мире, но и послал ему вместе с упомянутой короной приказ перенести военные действия на территорию французского короля, обещая при этом ему свою поддержку. Каких-либо конкретных поводов для враждебности по отношению к французскому королю не имелось. Массированное вторжение во Францию было не в интересах Ричарда, поэтому оно не состоялось, но в требовании слышен, похоже, отзвук старых, естественно, давно уже утративших актуальность, совместных планов. Мы еще увидим, какой эффект произвела эта чисто словесная попытка интервенции Генриха. Установлено, что в 1193 году, он, совершенно не думая о последствиях, был готов пожертвовать ради призрака, грандиозных целей и неопределенности, близким и доступным — постепенным дальнейшим укреплением позиций Гогенштауферов в Нижней Бургундии. Однако иллюзия, что его бургундский проект мог бы оказаться именно средством, позволяющим достичь одновременно нескольких целей, должно быть, поддерживалась Ричардом, и, вполне возможно, что в лице уже упоминавшегося епископа Саварика Батского мы встретим особенно усердного сторонника этого совместного германо-анжуйского предприятия. Об этом человеке мы знаем слишком мало, чтобы понять, на чьей стороне, в конце концов, он выступал. Исполнение намерений императора имело бы столь же пагубные последствия как для Ричарда, так и для Генриха, если бы Ричард ушел с севера и тем самым развязал бы руки Филиппу. Генриху, как он себе это представлял или как утверждали историки, ни за что бы не удалось подчинить себе Францию.

Нетрудно допустить, что инициативный епископ, чье родство с императорским домом было лишь по бургундской линии через мать Генриха, преследовал в этом деле собственные интересы. О его тесной связи с Бургундией сообщает не только Говден, но и Адам Домерхэмский, писавший в ХШ веке в приходе Саварика летопись: согласно обоим авторам, Саварик исполнял обязанности канцлера императора в Бургундии. Но это, увы, не подтверждается официальными германскими источниками. По утверждению Говдена, в 1197 году умирающий Генрих даже послал его к Ричарду, чтобы освободить того от ленной присяги и предложить денежную или земельную компенсацию, при этом под последним можно было бы предположить предложение Бургундии. К сожалению, после того, как в 1193 году засвидетельствовано его пребывание в Германии, в качестве заложника по обязательствам Ричарда, а в 1194 году его имя как посла короля к императору появляется в документах, сведения о его деятельности в последующие годы отсутствуют. Вновь он появляется только в октябре 1197 года при дворе Ричарда, и это уже после его возвращения с последними новостями от Генриха из Италии, где документально подтверждается его нахождение только в 1196 году. Разумеется, по подобным отрывочным сведениям невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть сообщения Говдена. Таким образом, епископ Батский играет не совсем понятную роль, и хотя он исполнял функции посредника между Генрихом и Ричардом, к числу лиц, пользовавшихся доверием последнего, Саварик определенно не принадлежал.

И если он по каким-то причинам оказался вовлеченным в Бургундский проект, то защищать интересы Ричарда — сознательно или невольно, — мог только осуществляя отвлекающий маневр. Его более поздняя политика позволяет заключить, что на самом деле он не смог бы сыграть в Бургундии ту роль, которую ему отводил Генрих. Но в погоне за успехом император вышел на путь, который уводил его от реального влияния на анжуйское государство. Ленная присяга в отношении regnum Burgundiae была не более как обязательством по фиктивной сделке, поскольку предметом ее была лишь видимость, а не необходимость или желание. Если бы с ее помощью Ричарду удалось избежать принятия на себя вассальных обязательств по Англии, то это еще могло бы компенсировать тот вред, который нанесла бы временная дестабилизация на аквитанской границе. Но не удалось. Значит, не существовало больше причин мириться с этим вредом, к тому же в конце лишь на вид прочная гармония отношений была подвергнута тяжкому испытанию, так что Генрих сам получил повод усомниться в будущей благонадежности английского короля. И все же проводимую Ричардом во время плена бургундскую политику надо признать верной, потому что она в его интересах направляла всю мощь дипломатии императора в совершенно глухой тупик.

Под самый конец нахождения Ричарда в плену произошло событие, потрясшее императорский двор, причем все терялись в догадках, приложил ли к этому свою руку Ричард и если да, то в какой степени. Его племянник из династии Вельфов, Генрих Брауншвейгский, неожиданно женился на кузине Генриха VI, Агнессе, дочери пфальцграфа Конрада Рейнского, и приобрел тем самым право претендовать на Рейнпфальц. По установившейся традиции брак был организован исключительно по инициативе слабого пола. С согласия дочери мать, не дожидаясь возвращения супруга, вызвала долголетнего жениха, и была сыграна свадьба. Тем самым рушились планы не только Генриха VI, но и Филиппа Французского. Остается гадать, а не предусматривал тот пункт Вормского договора, касавшийся Генриха Льва, именно отказ Вельфов от этого брака? С полной уверенностью можно утверждать лишь то, что свершившийся факт Генрих воспринял с крайним неудовольствием. И хотя впоследствии он простил Генриха Брауншвейгского, который появляется при его дворе, еще когда Ричард находится в плену, и даже вскоре после этого примиряется с самим Генрихом Львом, но цена за компромисс оказывается слишком высокой — Рейнпфальц. Вероятнее всего, Генрих VI намеревался передать его герцогу Людвигу Баварскому — после разведки боем Вельфов в Рейнпфальце действительно обосновались Виттельсбахи, — а не упорно добивавшемуся того же Филиппу.

Последний же, опьяненный возможностями, которые ему открывались в связи с арестом Ричарда, дал увлечь себя в поспешный брак и опрометчивый «развод». В первые полгода нахождения Ричарда в плену он ведет с Кнутом VI Датским переговоры о заключении брака с его сестрой Ингеборг. Через нее он намеревался извлечь из небытия древнее норманнское право на Англию, связанное с датским завоеванием, а также рассчитывал на помощь датского флота и армии при нападении на Англию, тогда как датчане охотно воспользовались бы поддержкой французов в борьбе с императором. Когда в середине августа 1193 года Филипп женится на Ингеборг, эти надежды рушатся, и теперь, если не произойдет драматического поворота, ему придется считаться со скорым возвращением Ричарда домой. Поэтому он спешно пытается исправить ошибку, которую совершил, нанеся такое оскорбление императору: Кнут, женатый на дочери Генриха Льва от первого брака, как мы уже слышали, пожелал избавиться от опеки империи. И Филипп бросает Ингеборг сразу же после свадьбы и с помощью своих родственников, архиепископа Рейнского и епископа Бовэского аннулирует брак по причине близкого родства, что вызывает большое неудовольствие папы Иннокентия III, не признавшего этот развод. Однако сообщения английских источников о том, что Генрих благосклонно отнесся к брачному предложению Филиппа, представляется малоубедительным. В конце концов, нам достаточно хорошо известно его отношение к Филиппу, и если он не желал, чтобы Рейнпфальц достался Вельфам, то определенно еще меньше хотел, чтобы он попал к Филиппу, так как тот к тому же уже имел наследников, и новый брак мог бы считаться сомнительным по каноническому праву, и с династической точки зрения поэтому был малопривлекательным. Несмотря на мизерные шансы на успех, которые, если смотреть объективно, имела инициатива Филиппа у Генриха, она все же наверняка встревожила Ричарда. И он, надо полагать, сразу после своего освобождения, еще в Германии, связывается с рейнскими князьями, и с учетом этого альянса утверждение Вельфов в Рейнпфальце обретает стратегическое значение. Нам ничего неизвестно о роли Ричарда в заключении этого брака, но мы видим его последствия: благодаря ему на востоке смыкалось кольцо вокруг Франции.

ПОВОРОТ

На конечном этапе пребывания Ричарда в плену, между Рождеством 1193 года и его освобождением 4 февраля 1194 года, после, казалось бы, столь длительного периода полнейшего взаимопонимания, неожиданно возникает ситуация, едва не перечеркнувшая все предыдущие договоренности между Генрихом и Ричардом. В своем письме от 20 декабря, адресованном английским вельможам, император еще говорит о 17 января как о намеченной дате освобождения. Королева-мать и Уолтер Руанский, которого теперь сменяет на посту верховного юстициария Англии Хьюберт Уолтер, а также многие другие отправляются в Германию, но император неожиданно переносит срок вынесения окончательного решения на 2 февраля. Эта отсрочка связывалась, впрочем, так оно и было на самом деле, с прибытием к Генриху делегации от Филиппа и Иоанна, которая привезла с собой настолько привлекательное финансовое предложение, что император, возможно, стал колебаться и подумывать о том, не отказаться ли от договора с Ричардом в пользу нового соглашения с Францией. Предложения французов Говден передает нам во всех подробностях.

Речь шла о своего рода коммерческом предложении, включавшем в себя четыре варианта и предусматривавшем либо продление срока ареста Ричарда, либо передачу его Франции. Но поскольку по наиболее привлекательному из них выплата составляла 150000 марок, из которых треть предстояло внести Иоанну, это не превышало суммы, назначенной по договору с Ричардом. Часть ее была уже в руках Генриха. По этой причине вопрос о выдаче уже не мог рассматриваться всерьез, так как для подобного рода двойного инкассо Генрих не настолько прочно сидел в седле, к тому же слишком много князей выступили гарантами по Вормскому договору. Следовательно, речь могла идти только о испрашиваемой годичной задержке, что в идеальном случае, позволило бы получить со всех, то есть с Ричарда и Филиппа с Иоанном, те же 150000 марок. Подобный вариант еще мог иметь какой-то смысл, тогда как попытки Филиппа добиться выдачи Ричарда до полной уплаты последним причитающейся с него суммы должны были сопровождаться более выгодным финансовым предложением, но, поскольку тот предлагал ровно столько же, сколько и Ричард, с финансовой точки зрения сделка с Францией была для Генриха невыгодной. К тому же анжуйская администрация уже успела продемонстрировать эффективность своих действий в сборе денег, а Ричард, соответственно, свою платежеспособность. Но спрашивается, смогли бы Филипп и Иоанн, часть имущества которого была конфискована, собрать необходимую сумму в обозримое время? При этом следует иметь в виду, что оба, в отличие от Ричарда, которому при сборе средств помогало его право сюзерена, не могли воспользоваться всеобщим 25-процентным обложением и широкой поддержкой церкви для денежного покрытия данной сделки. Ко всему прочему на текущий год Филипп готовил крупный завоевательный поход, и это требовало значительных затрат. Все это заставляло сильно усомниться в финансовых возможностях союзников, и, по-видимому, потребовалось бы значительно растянуть сроки выплат и предусмотреть обстоятельные гарантии платежей, тогда как Генрих планировал собственный сицилийский поход, так что, надо полагать, был заинтересован в скорейшем улаживании дела с Ричардом. Во Франции он видел своего будущего врага, тогда как в Ричарде — военачальника, отстаивающего интересы империи. Но еще несколько лет в неволе, и Ричард мог лишиться власти, тогда император не только бы потерял невыплаченную сумму, но и не смог бы реализовать свою политическую концепцию.

Ввиду шаткости финансовых основ, на которые опиралось предложение Филиппа, заинтересовать Генриха могли бы только дополнительные политические уступки: Филиппу и Иоанну надо было бы предложить ему сюзеренитет над Англией, что, собственно, наиболее целесообразно было бы сделать сразу же после того, как Ричард попал в плен, когда это еще могло существенно стимулировать Генриха на сотрудничество с Францией. Несомненно, убедить Иоанна в необходимости подобного шага не составило бы особого труда, и, поскольку Ричард знал своего брата, то его тревогу по этому поводу легко понять. Только подобное предложение никак не вязалось со взглядами Филиппа на будущее, так что в этом отношении опасаться его было нечего. Будь Иоанн столь же самостоятелен, сколь он был беспринципен, то мог бы сделать такое предложение императору и от себя. Но, возможно, Филипп с Иоанном даже не догадывались о сокровенных чаяниях императора на этот счет, поскольку из всех официальных документов напрочь были исключены все упоминания о предстоящем превращении Англии в императорский лен, и засекреченность соответствующего дополнительного соглашения к Вормскому договору по существу оказалась скорее в интересах Ричарда, чем Генриха.

Случилось, однако, так, что последнее предложение Филиппа и Иоанна пришлось именно на то время, когда Ричард недвусмысленно дал понять, что ввиду секретности соглашения и в расчете на поддержку германских князей он и не подумает приносить присягу о вассальной зависимости Англии. Но поскольку для Генриха с самого начала не было более существенного политического требования, то для него это означало, что не он, а Ричард желает отступить от договора и в сложившейся ситуации его никто уже не сможет обвинить в нерешительности и алчности. И когда 2 февраля 1194 года в Майнце открылся рейхстаг, на который съехалось большое число германских князей и приглашенной Ричардом знати, было совершенно неясно, закончится ли он освобождением Ричарда. Генрих показывает Ричарду послов Филиппа и Иоанна и дает ему почитать привезенные ими письма. Таким образом, он получает в свое распоряжение сильнейшее средство убеждения. Присутствовавший при этом Уолтер Руанский, какое-то время находившийся в Германии в качестве заложника, писал одному из наших хронистов, Радульфу Дицето, о том, как ему довелось исполнять функции посредника между королем и императором, и о том, что только «post multas anxietates et labores»[173] и в немалой степени благодаря ходатайству архиепископа Майнца и Кельна перед императором и Леопольдом Австрийским 4 февраля удалось добиться освобождения Ричарда.

Итак, Ричард, наконец, обнаруживает, что от ленной зависимости ему не уклониться. Как сообщает Говден, Ричард пошел на нее по настоянию Элеоноры, из-за чего долгое время делали вывод, что именно она отыскала выход из, казалось бы, безвыходного положения, предложив идею вассального подчинения Англии. Конечно, она вполне могла положить свой голос на чашу весов в стремлении убедить сына в том, что из двух зол необходимо все же избрать меньшее — hominium, который только понижал его статус, но позволял избежать тем самым длительного отсутствия и даже выдачи Франции. Разумеется, последнее полностью никогда не исключалось, тем более что срывалась разрабатываемая Генрихом в последние месяцы политическая программа, и поведение Ричарда могло в конце концов убедить его в том, насколько безосновательны были по существу все его планы на будущее, построенные на предпосылках сотрудничества с Ричардом. Но, собственно, сама перспектива дальнейшего нахождения в плену, даже до достижения нового соглашения, должна была убедить Ричарда в том, как много он теряет, находясь в неволе. Выбирая между моральным ущербом и материальным, между, по всей вероятности, лишь формальным hominium и существенными территориальными потерями французских владений, Ричард решил поступиться своей гордостью.

При этом не следует недооценивать значение поведения Иоанна. Если бы в этот момент он повел бы себя лояльнее, ожидаемый в связи с продлением ареста ущерб французским владениям оценивался бы не столь высоко. К концу своего пребывания в плену Ричарду почти удалось с помощью Лоншана склонить Иоанна к переходу на свою сторону, но на сей раз, быть может, по недоразумению, его политику бойкотировали его же собственные подданные. Мы уже слышали об общей установке Ричарда, предписывавшей исполнять только те из его приказов, которые явно были бы ему на пользу. Когда же, после того как Иоанн принес присягу на верность Ричарду, ему должны были возвращаться конфискованные у него крепости, их коменданты отказались исполнять приказы короля только «per breve»[174]. И их трудно в чем-либо упрекнуть, поскольку, естественно, они не могли понять, каким образом восстановление в правах изменника могло быть на пользу их государю, но Ричарду виделось это по-другому: политике умиротворения Иоанна альтернативы не было. Нарушение нормального сообщения, которое, вероятно, заключалось в том, что на тот момент у Ричарда не оказалось достаточно авторитетных толкователей его воли, имело дурные последствия. Иоанн тут же вновь переметнулся к Филиппу, и в январе 1194 года заключил с ним договор, который был обнародован в виде циркулярного письма. Он показателен во многих отношениях и, в первую очередь, в психологическом: когда после ухода Ричарда в крестовый поход Иоанн перешел в оппозицию, он выступал, скорее, против Артура, чем против короля, отстаивая тем самым свое право наследования на случай возможной смерти Ричарда. Но к началу 1194 года, когда возвращение Ричарда уже рассматривалось как неминуемое, ему самому гарантировалось прощение, и его жизни ничего не угрожало, смягчающих вину обстоятельств больше не существовало. Он предавал не только своего брата, но и интересы всего государства, а, в конечном счете, и свои собственные. О его недостойном самоуничижении, с которым он бросился в объятия Филиппа, едва ли забудут тогда, когда ему самому придется всходить на престол. С тех пор французский король знал, что можно позволить себе по отношению к Иоанну, но и вассалы его французских владений увидели, что от него можно было ожидать. И, наконец, исследуя причины стремительного развала анжуйского государства после смерти Ричарда, необходимо иметь в виду и этот договор: достаточное объяснение дает патологический характер самого Иоанна.

Появившийся на свет в 1194 году документ по существу был отказной грамотой, по которой Иоанн, не требуя ничего взамен, отказывался от Нормандии к северу от Сены за исключением Руана и его окрестностей, а также от ее восточной части вплоть до реки Итон. Это означало сдачу таких военных укреплений, как Вернель на юго-востоке и Водрель на Сене напротив Руана. Сама нормандская столица превращалась при этом из центрального города в пограничный и в военном отношении становилась в высшей степени уязвимой; уступался также и город Эвро. О нормандском Вексене речь уже больше не заходила, поскольку он уже находился в руках Филиппа и тот теперь только расширял свое владение на север, до самого побережья. Но уступки на этом не заканчивались: в Турени Иоанн отдавал даже Тур вместе с важными укреплениями, и это означало, что Филиппу теперь открывался путь на Мэн. Его племяннику, Людовику Блуаскому, номинальному владельцу туреньского лена, Иоанн уступил пограничную провинцию Вандею, так что обнажилась вся восточная граница анжуйско-нормандских родовых земель, да и оставшаяся территория лишилась своих укреплений, обеспечивавших ее оборону. В Аквитании он признал ленную присягу, принесенную графом Ангулемским Филиппу. Кроме того, он пообещал заключить мир с графом Тулузским «ad laudem consilium Regis Franciae»[175]. Так Иоанн пытался принять меры предосторожности на случай возвращения Ричарда — столь же обстоятельно, как и в конечном счете, напрасно, поскольку все его действия были лишь пустым сотрясанием воздуха. Иоанн позволил диктовать себе условия — отныне он не мог даже самостоятельно вступать в какие-либо контакты с Ричардом, и любое его общение с ним должно было проходить при посредничестве Филиппа. Тот же был об Иоанне настолько низкого мнения, что после возвращения Ричарда просто прогнал своего ставшего теперь совершенно бесполезным союзника, когда тот обратился к нему за защитой.

Содержание этого договора, должно быть, стало известно Ричарду во время переговоров в Майнце, когда посланцы Филиппа и Иоанна еще были там. Разумеется, территориальные уступки не были равнозначны передаче во владение, но еще в феврале 1194 года Филипп взял Эвро и Бодро и широким фронтом перешел границу по реке Итон в направлении Ньюбурга, найдя себе союзников среди недовольной аквитанской знати. Политическая нестабильность, вызванная подобным договором в этом оказавшемся под угрозой регионе могла парализовать волю к сопротивлению. У комендантов мог возникнуть вопрос, а для кого, собственно, должны они удерживать крепости, если предсказание Иоанна о том, что Ричард никогда не вернется, похоже, начинало осуществляться, а сам он, как его наследник, давно уже принес их в жертву. Сложившееся положение, остроту которого Ричард пытался снять нейтрализацией Иоанна, против всяких ожиданий вновь укрепило позицию Генриха, и у него появилась реальная перспектива все же добиться своей политической цели — формального сюзеренитета над Англией. Но к этому времени Ричарду практически удалось лишить эти отношения реального содержания, и, как покажет время, Генрих смог извлечь из этого только сиюминутную выгоду сохранения престижа, достичь долговременного политического выигрыша ему так и не удалось, и даже напротив: Ричард еще выставит при случае политический счет Гогенштауфенам.

Во время принесения этой ленной присяги отмечались значительные разногласия в ее толковании, поскольку основной источник, Говден, сообщал о ней сразу же вслед за шпейерскими событиями. Но так как Говден никогда не отличался бережным отношением к фактам и о превращении Англии в лен сообщал одновременно с якобы назначенным по распоряжению императора на 1197 год освобождением Ричарда от вассальных обязательств, это место можно вполне рассматривать как более позднюю вставку, и оно не может служить опровержением других, преимущественно германских источников, переносящих это событие на время после Майнца. Да и сами факты говорят в пользу этой даты: подобная формальная церемония требовала гласности и не держалась бы в тайне, поэтому должна была найти отражение в Вормском договоре и письмах Генриха в Англию. Ничего такого не было, напротив, от Говдена мы узнаем, что при освобождении Ричарда император и германские князья написали Филиппу и Иоанну письмо, в котором потребовали вернуть английскому королю отнятые у него земли. Связанное с этим обещание императора помочь Ричарду едва ли обошло бы молчанием правовые предпосылки оказания этой помощи. В конце Дицето упоминает о «patentia scripta»[176], и в достаточно хорошо информированном «Additamentum»[176] к «Зальцбургским Анналам» даже говорится, что Ричард, после принятия на себя вассальных обязательств и принесения присяги на верность, собственноручно подписал соответствующий документ: «privilegio exinde facto propria manu subscripsit»[176].

Обычно в подобных случаях предусматривалось составление грамоты, но не следует удивляться тому, что она до нас не дошла. Объяснение этому дает Дицето, когда в связи с уже упоминавшимся письмом Уолтера Руанского о треволнениях последних дней нахождения Ричарда в плену вскользь вспоминает о каком-то соглашении, которое в силу его принудительного характера следует рассматривать как неправомочное. Тесная связь автора с бывшим верховным юстициарием и канцлером оба в это время находились с королем в Германии — придает его высказыванию характер почти официальной точки зрения. Несомненно и то, что в нем нашла отражение позиция Ричарда по вопросу трактовки этих вассальных отношений, и это вполне могло стать причиной того, что обычно столь многословные английские хронисты не цитируют соответствующий документ. Хотя личная свобода и не являлась непременным условием законности принятых вассальных обязательств, возможно, Генрих VI считал, что ему будет выгоднее, если Ричард перейдет в ленную зависимость как свободный человек. Даже «Марбахские Анналы» подчеркивают, что Ричард «liber et absolutus absque omni coactione»[177], то есть после формального освобождения становится вассалом Генриха.

Говден не удосужился изобразить нам во всех подробностях все необходимые этапы процедуры наделения леном. А они были следующими: hominium, или homagium, то есть признание вассального статуса, присяга на верность и инвеститура, то есть символическая передача лена. В отношении Бургундии мы слышим лишь о том, что выдается за homagium, в случае Англии хронист описывает лишь сопровождающие инвеституру формальности: Ричард якобы передает императору как властелину мира, «sicut universorum domino»[178] сначала свою шапку, символизирующую Англию, но тут же получает ее обратно, при этом император завершает инвеституру «двойным крестным знамением». Говден — единственный автор, который упоминает о согласованной ежегодной дани в размере 5000 фунтов. Но в самых подробных описаниях этой сцены отсутствует упоминание не только о hominium и присяге на верность, — что должно было фиксироваться в составленной по этому поводу грамоте, — но и то, распространялись ли ленные отношения на правонаследников Ричарда и Генриха. Однако молчание Говдена едва ли можно заполнить сведениями из других источников — везде такие же неполные перечни — так что можно предположить, что ни hominium, ни присяга на верность не было, а, стало быть, и превращения Англии в лен, или таких непротокольных выражений, как «подчинился». Такой хорошо информированный источник, как Жильбер Монский вообще ничего не слышал обо всем этом. В «Дополнениях» к «Зальцбургским Анналам» упоминается о процедуре пожалования лена, в ходе которой Ричард передал императору «terram ргоpriam»[179] и, получив взамен скипетр, присягнул на верность. Это дало повод для спекуляций относительно особой формы правового акта, которые, однако, не исчерпывают существа дела.

Совершенно по-новому освещается этот вопрос в «Марбахских Анналах». Вслед за Говденом и «Gesta episcoporum Halberstadensium» недвусмысленно свидетельствуя о принесении ленной присяги о вассальной зависимости Англии, они, однако, вносят еще большую путаницу: «homo factus est imperii Romani, tota terra sua Anglia chains terns propriis imperatori datis et ab eo in beneficio receptis»[180]. Под «aliis terris»[181], разумеется, следует понимать французские владения Ричарда. Этого упоминания, конечно, недостаточно, чтобы на его основе сконструировать факт, но оно дает представление о наличии пробелов в остальных вполне добротных документах. Разве не могла Генриху прийти в голову мысль о том, что путем простого формального акта он мог бы стать сюзереном не только Англии, но еще вдобавок половины Франции? Не могла бы ленная присяга Ричарда в отношении французских владений стать последовательным и логическим продолжением пакта о дружбе и взаимопомощи и эффективнейшим вызовом Франции на бой? Отклонил бы ее Генрих, если бы Ричард ему ее предложил? Во всяком случае, в 1195 году он приказал ему начать войну против Филиппа из-за французских ленов. Вновь возникает ситуация, когда с исторической точки зрения праздный вопрос позволяет судить о манере поведения человека. Данную тему, как таковую, нельзя рассматривать вне контекста того времени. Ричард вполне мог бы проявить подобную инициативу. После того, как Филипп объявил о лишении его французских ленов, он мог бы ответным ходом предложить в Шпейере присягнуть на верность этих ленов императору, чтобы вновь приобрести на них правовой титул. В анжуйско-французских войнах отказ от hominium по отношению к одному сюзерену и передача его другому были самым обычным делом среди вассалов, и все сводилось лишь к вопросу о власти. Кто не опасался последствий, тот просто объявлял об изменении правового статуса. Достаточно только вспомнить о том, что Филипп предполагал выделить Иоанну в качестве лена Англию, на что он определенно не имел никакого права.

Разумеется, Ричард, подобно своему отцу, никогда не ставил под сомнение номинальное право Филиппа на сюзеренитет над континентальными анжуйскими владениями. В июле 1193 года, вскоре после подписания договора с императором в Вормсе, в Мантуйском договоре он подтверждает свою ленную зависимость, даже уговаривает Филиппа вновь ее признать, и в Майнце он теперь становится вассалом императора, как король Англии, однако это не означает, что от него никогда не требовали вассальной присяги на верность французских ленов. Подобной присягой он никак бы не повредил своему престижу, но потерял бы ту правовую базу, которая всегда была для него важна в борьбе с Филиппом. При этом он смог бы выторговать взамен у императора военную помощь. И не имеет значения то, что в 1193 году уже стало ясно: дальше словесного вмешательства в войну между западными державами Генрих не пойдет. Исключение с германской помощью Франции как силового фактора было, конечно, из-за возрастания влияния императора нежелательной альтернативой. Поэтому при толковании принятых Ричардом ленных обязательств в отношении Англии следует учитывать, что он совершенно очевидно не брал подобных в отношении находящихся под серьезной угрозой французских владений. Это означает, что, несмотря на свое крайне стесненное положение, Ричард остерегался вовлекать императора в свое противостояние с Филиппом в качестве предполагаемого готового прийти на помощь третьего и не питал никаких иллюзий относительно реальной ценности столь высоко оцененного им для видимости весной 1193 года «foedus amoris»[182] с Генрихом.

Чтобы иметь возможность определить политическую ценность присяги о ленной зависимости Англии и оценить соотношение сил между Генрихом и получившим свободу Ричардом, необходимо бросить взгляд в будущее. Немедленно после своего возвращения из Италии, где он завоевал норманнское государство, Генрих попытался, — по сообщениям Говдена это случилось после 24 июня, — вмешаться в мирные переговоры, которые вели между собой Ричард и Филипп. О посылке Ричарду короны и приказа напасть на Францию мы уже слышали. Согласно Говдену, мандат этот мотивировался принесенной ленной присягой, связывался с безопасностью заложников Ричарда и сопровождался обещанием поддержки. Чтобы правильно оценить действия в данном случае Генриха и противодействия Ричарда, необходимо обозреть сложившуюся на тот момент ситуацию в целом: интерес Филиппа в закреплении status quo и жгучее желание Ричарда к его пересмотру, как и постоянную оглядку воюющих на то, какой эффект произведут их действия в контексте ни на минуту не прекращавшейся пропагандистской кампании. Ричард хотел войны, но делал все, чтобы нимб миротворца не достался одному Филиппу, который стремился спасти свои завоевания. В конце концов и церковь обычно становилась на позицию того, кто выступал за то, чтобы не отвлекать военные силы на междоусобицы, а направить на новый крестовый поход и борьбу с маврами в Испании. Так что Ричард не скупился на провозглашение мирных намерений, хотя не вызывает сомнения, что вплоть до самой смерти он шел на соглашения с Филиппом только для того, чтобы либо самому их нарушить, либо спровоцировать на их нарушение Филиппа. Так что приказывать ему начать войну с Францией было все равно что приказывать солнцу взойти, тем более когда оно уже начало появляться из-за горизонта.

Но даже при наличии принципиального согласия относительно войны могли все же существовать различные точки зрения на ее цели и способы ведения, и Ричарда должен был раздражать сам факт вмешательства Генриха. Поскольку весь этот эпизод передается нам только Говденом, мы не имеем возможности проанализировать содержащиеся в нем сведения, и поэтому целесообразнее было бы воздержаться от предвзятого его истолкования. Конечно, вполне можно допустить, что своими заложниками Ричард ручался не только за внесение полной суммы выкупа, но и за свою политическую благонадежность, свою «верность». Одно не совсем ясное место у Говдена позволяет все же понять, что Генрих думал об агрессии, «что он (Ричард) пойдет войной на страну французского короля», и хронист связывает это с давними планами императора: «Английскому королю было доподлинно известно, что император ничего не желал так сильно, как подчинить Священной Римской империи Французское королевство». Продолжение не кажется логичным, поскольку тогда Ричард опасался объединения императора с Филиппом, что должно было бы привести к его поражению. Неважно, действительно ли Ричард почуял западню или просто действовал со свойственной ему осмотрительностью, но его ответная реакция, выразившаяся в нескольких шагах, в любом случае свидетельствует о таланте политика. Предоставив событиям развиваться в силу своей собственной динамики, Ричард не только не отверг вмешательство императора — он не мог пойти на такой риск из-за заложников, — но и не проигнорировал его. Напротив, он посылает в Германию канцлера Лоншана, чтобы тот навел точные справки об обещанной помощи: какого рода имелась в виду помощь, в каком объеме, где и когда.

Тем временем начались военные действия как на Сене, так и в Берри. На обоих фронтах Ричард пересекает границу Франции, причем в Берри Ричард завоевывает Иссуден и берет в плен обоих графов Овернских. На этом театре военных действий сражался он и впоследствии, когда все императорские послания давно были забыты, просто потому, что это отвечало его интересам, и совсем не беспокоился о том, как часто за последнее время он уступал эту область, но летом 1195 года это могло восприниматься как исполнение императорского повеления. Что же касается проводимых в то время переговоров о мире, то они на время были приостановлены, поскольку надо было теперь ждать согласия императора. Филипп обеспокоился и вновь послал своего дядю архиепископа Реймского к императору, но его переговоры были столь же бесплодны, как и прежде. В ноябре 1195 года Лоншан дважды совершает путешествие в Германию и обратно, и результат, который они принесли, объясняет, почему Ричард никогда не лишал своего доверия этого человека, не справившегося с должностью юстициария: император запретил любой мир и снизил подлежавшую еще уплате Ричардом сумму выкупа на 17000 марок — в чем нашел выражение его вклад в ведение войны с Филиппом, и — что самое важное, — отпустил всех английских заложников. Так Ричард вновь обретал полную политическую свободу действий по ведению переговоров и ему больше не требовалось оглядываться на Генриха и учитывать его желания.

Когда в ноябре 1195 года Филипп вторгся в Берри, чтобы отвоевать Иссуден, Ричард приготовил для него западню, так что тому пришлось срочно хлопотать о перемирии. В ослаблении позиции Филиппа Ричард усмотрел самый подходящий момент, чтобы восстановить свой прежний правовой статус. 5 декабря 1195 года он принес Филиппу ленную присягу в отношении своих французских владений, то есть Филипп, который уже успел передать их в лен Иоанну, должен был вновь признать его во всех отношениях полноправным владельцем. Затем последовала договоренность об обычном Рождественском перемирии. Согласно Ньюбургу, в это время Старец Горы забрасывает европейские княжеские дворы письмами, в которых с Ричарда снимаются все выдвинутые французской стороной обвинения в заговоре с целью убийства — своеобразное проявление подготовки к общей анжуйско-французской кампании, необходимой для обоснования выторгованного мира. Да и согласие Филиппа снять все подозрения против Ричарда могло бы на время придать правдоподобность мнимому стремлению к миру французского короля. По окончании Рождественского перемирия в январе 1196 года дело дошло до Лувьерского «мира», то есть до очищенного от правовых и пропагандистских эксцессов эпохи крестового похода и плена Ричарда обычного состояния войны, рассматривать которое дальше мы здесь не будем. Нас интересует абсолютно адекватный новой ситуации образ действий Ричарда. Во временном плане этот мир можно также рассматривать, собственно, как немедленное, ставшее возможным благодаря освобождению заложников аннулирование императорского сюзеренитета. Но Генриха VI «больше не интересовал его неблагонадежный вассал», как сформулировал один преклонявшийся перед величием государственного ума императора исследователь.

Кое-кто позаботился о том, чтобы он не мог забыть интермедию своего сюзеренитета над Англией. Правда это, или нет, но в 1197 году Говден утверждал, что на смертном одре Генрих освободил Ричарда от вассальной зависимости, по-видимому, именно тогда ему стало ясно, какую ситуацию он создал сам. В отличие от Англии и Франции в Священной Римской империи не действовали династические принципы наследования, и политику Генриха не оправдывает то, что перед своей смертью он — тщетно — старался их здесь утвердить. В 1194 году, когда он навязал Ричарду ленную зависимость, еще не было, как во времена Барбароссы, избранного и коронованного наследника, просто никакого не было. И в этой ситуации он превращал Ричарда в самого видного из светских князей империи, который в будущем получил бы не только право, но и был бы даже обязан участвовать в избрании германского короля, его самого даже могли выбрать. В кошмарной ситуации наметившейся катастрофы слабым утешением перед смертью могло быть для Генриха то, что в истекшем году германским королем был коронован еще не достигший трехлетнего возраста Фридрих (II). Пока что события развивались не затрагивая сына Генриха. Во всяком случае, оправданно или нет, но Ричард вмешался в выбор короля, и это можно понять, если вспомнить поведение Генриха. Вообразимый до этого только в страшном сне альянс между империей Гогенштауфенов и Францией мог стать реальностью благодаря собственным кандидатам. Но еще при его жизни последствия нацеленной на господство западной политики Генриха стали достаточно примечательны. Два враждующих между собой короля объединились, и если не в позитивном, то, по крайней мере, в негативном смысле: чтобы убрать Генриха с политической сцены. Никто из них больше не делал попыток путем принесения ему ленной присяги получить преимущество над своим противником. Своей безудержной фантазией в постановке целей и далеким от реальности взглядом на мир, непоследовательностью в политике он унижал сильного противника, не лишая его предварительно власти, выдвигал требования, добиться выполнения которых был не в состоянии, в политической типологии Генрих — антипод Ричарда.

Остается выяснить, уплатил ли Ричард при своем освобождении те 100000 марок по Вормскому договору, или, точнее, что действительно могло быть выплачено из общей суммы в 150000 серебряных марок. Свидетельства источников в той части, которая касается общей фактически выплаченной суммы, почти полностью непригодны, однако позволяют нам отследить движение денег и сделать определенные расчеты. Английские источники единодушно утверждают, что к моменту освобождения Ричарда 100000 еще не были собраны, хотя большая их часть уже была переправлена в Германию. Эти показания получают подтверждение в сообщении Дицето о том, что Уолтер Руанский и другие заложники были отправлены в Германию в качестве поручительства за 10000 марок, «quae rex tenebatur ad praesens persolvere»[183]. Речь шла о кратковременном поручительстве, так как 19 мая 1194 года по документам Уолтер уже находился в Лондоне.678 Отсюда хотя и не следует, но с определенной натяжкой можно заключить, что в начале 1194 года из подлежащих оплате 100000 еще не были внесены упомянутые 10000 марок и что остальные заложники — среди них племянники-Вельфы Отто и Вильгельм и наваррский принц — отвечали исключительно за те 50000 марок, которые считались отступными за неучастие Ричарда в сицилийском походе.

И если мы действительно хотим определить заплаченную в итоге сумму, придется вычесть из затребованных 150000 марок то, что по свидетельству источников Ричард не заплатил: ту 21000 марок, которую он оставался должен на момент смерти Леопольда и 17000 марок, от уплаты которых, как утверждает Говден, Генрих освободил Ричарда в 1195 году. Но если рассматривать 1000 марок из предназначавшихся Леопольду 21000 марок как набежавшую по пятипроцентной ставке пеню в связи с отсрочкой оговоренных в Вюрцбургском договоре сроков платежа, то получится, что долг Ричарда точно соответствует его обязательствам по Вормскому договору; тогда следовало бы рассматривать долю Леопольда как выплаченные Ричардом в полном объеме 30000 марок, и последний, таким образом, переслал бы в Германию в общей сложности 113000 марок. Возьмем эту сумму как отправную. Если отнять от нее указанную долю Леопольда, которую тот должен был получить от императора, то на долю самого Генриха приходится 83000 марок. На эту сумму мы, конечно, также выйдем, если учитывать лишь доли Генриха по Вюрцбургерскому и Вормскому договорам. Они составляли каждый раз 50000 марок и во втором случае выступали как отступные за неоказание помощи в сицилийском походе. Следовательно, если император отказался в пользу Ричарда от 17000, то он мог из причитавшихся ему 100000 получить только 83000 марок.

Поскольку нам неизвестно, насколько пунктуально Генрих расплачивался с Леопольдом, можно предположить, что полученная в конце 1195 года Ричардом поблажка была отнесена на счет Бабенбергов, которые недоплаченную им сумму уже не могли потребовать ввиду вмешательства папы, и что таким образом свои 100000 марок Генрих мог получить сполна.

Попытаемся теперь из надежных источников вывести в первом приближении сальдо на начало 1194 года. На момент освобождения Ричарда Генриху не могла быть выплачена сумма, превышавшая причитающиеся ему 83000 марок. Если вычесть из них те 10000 марок, за которые был выставлен заложником Уолтер Руанский, и далее взнос на выкуп в размере 6000 марок в соответствии с записью нормандского казначейства за 1195 год, то мы выходим на сумму в 67000 марок.

Но Генрих должен был получить больше и немалую часть из этого тут же отправить Леопольду, поскольку тот к моменту своей смерти на рубеже столетий уже успел произвести инвестиции. Но если бы мы прибавили к тем 67000 марок полную долю Леопольда в размере 30000, тогда бы мы вышли почти на те же причитающиеся 100000 марок. Куда тогда следовало бы отнести 10000 марок, за которые был выставлен заложником Уолтер Руанский? Следует также учитывать то, что за многочисленных знатных заложников в 1194 и 1195 годах Ричард выплатил большие суммы, чем то документально подтверждается, что вынуждает нас еще уменьшить ту сумму, которая на момент его освобождения уже была выплачена. Все же мы не можем в своих расчетах выходить за пределы конечной суммы в 113000 марок. Теперь у нас есть свидетельство источника, подтверждающее эту окончательную сумму. Уже не раз упоминавшееся Additamentum к «Зальцбургским Анналам» представляет собой исключение среди имеющих отношение к данному вопросу сообщений, и, хотя положение вещей в нем отражено таким образом, как если бы Ричард именно при своем освобождении заплатил 110000 марок, эта некруглая сумма привлекает внимание — с одной стороны, потому что она отличается от оговоренных в договорах сумм, с другой стороны, поскольку архиепископ Зальцбурга, который был родственником императора и присутствовал при составлении Леопольдом завещания и его смерти, мог иметь точное представление о переведенных на самом деле деньгах. Но предположение о том, что к 4 февраля 1194 года Ричард мог бы перевыполнить свой план, не только опровергается источниками, но и представляется абсурдным, поскольку нет никаких оснований устанавливать общую сумму требований Генриха и Леопольда выше 150000 марок и превышать эту сумму добавлением всех последовавших позднее платежей и скидок. Неизвестным членом в нашем уравнении остается конечное распределение денег между Генрихом и Леопольдом, но к Ричарду это не имеет никакого отношения. Существенно то, что культивировавшийся климат «дружбы» и тот факт, что Генрих отправлялся в Сицилию и хотел побыстрее покончить с этим затянувшимся делом, позволили Ричарду недоплатить выкуп до. установленного размера. Таким образом, освобождение от обязательства оказания военной помощи в Сицилии он купил не за 50000, а за 13000 марок. Об упоминавшейся Говденом ежегодной дани ничего неизвестно.

Представление о реальной ценности суммы, выплаченной в качестве выкупа, мы получаем, когда узнаем из реестра казначейства, что во второй половине правления Ричарда годовой королевский доход из Англии и Нормандии составлял соответственно примерно по 20000 фунтов, что в общей сложности равнялось 60000 марок. Но при этом надо иметь в виду, что сюда не включались остальные анжуйские земли, и статьи королевского дохода вообще-то ограничивались исключительно инкассацией чеков. Важно отметить следующее: деньги, ушедшие на выкуп Ричарда, не были вытряхнуты из государственной казны, они поступили из других финансовых источников, таких как личная собственность вассалов и сокровища церкви, которые в таком объеме вообще нельзя было бы привлечь для других нужд. Должно быть, поэтому и смог Ричард сразу же принять финансовые требования императора. Впрочем, сразу же после своего возвращения Ричард начинает войну с Филиппом, и это означает, что для выплаты своего выкупа имевшиеся в его распоряжении средства он использовал не до последней монеты. Из этих соображений не следует связывать представление о существенном ослаблении оборонительной мощи анжуйского государства с этим чрезвычайно крупным оттоком капитала.

Но вернемся в Майнц к освобождению Ричарда. Наделяя Ричарда Бургундским королевством, Генрих VI намеревался сгладить впечатление о принудительном характере его отношений с английским королем и вместо этого продемонстрировать в полном блеске императорскую милость. Между тем мы знаем, что заключительный этап переговоров протекал далеко не гармонично. Генриху не оставалось ничего иного, как сбросить маску доброжелательства и доигрывать спектакль в роли вымогателя. Из-за маневров Ричарда Генриху стала грозить опасность навлечь на себя дурную славу нарушителя договора, которого должны были сдерживать собственные князья, чтобы он из корыстолюбия не захотел принять французские предложения. Ричарду же удалось доказать свою финансовую щедрость и хорошее взаимопонимание с этими же князьями. И хотя он одновременно выставил заложников за остаток суммы по выкупу, это не мешало ему раздавать рентные лены, так называемые пенсии, пусть хотя бы для того, чтобы подчеркнуть, что он еще достаточно богат и может покупать себе князей империи. Остается гадать, были ли эти homagia совершены еще в Майнце, как предполагает Говден и что, похоже, следует из его списка тех, кого это коснулось, или во время проезда Ричарда по территориям названных лиц по пути домой, как утверждает другой компетентный хронист, Жильбер Монский. В любом случае завязывание этих узелков дружбы происходило практически перед самым носом императора. Даже если речь шла о соглашениях «salva fidelitate imperatoris»[184] и удар направлялся по Франции, не следует забывать, что в лице Ричарда оппозиция, с которой он сам примирил Генриха в предыдущем году, приобретала потенциального вождя. С учетом реальной ситуации эта политика заключения союзов должна была выглядеть по меньшей мере двуличной.

Согласно хеннегаускому хронисту Жильберу, в список пенсионеров входили архиепископ Кельна, герцоги Брабантский и Лимбургский и избранный епископ Льежа, шестнадцатилетний сын последнего. Его избрание Генриху пришлось признать поздней осенью 1193 года, чтобы не поставить под угрозу мир в этой нижнерейнской области, через которую доставлялись деньги Ричарда. Говден значительно расширяет круг ленников, включая в него еще и архиепископа Майнца, сына графа Фландрского-Хеннегауского, графа Голландского, герцога Австрийского, Бонифация Монферратского, брата убитого Конрада, и даже таких членов рода Гогенштауфенов, как герцога Швабского и пфальцграфа Рейнского. Как бы то ни было, ясно одно: ядро альянса формировалось на Нижнем Рейне, следовательно, в наиболее удобном месте для вбивания клина между Францией и империей. В любом случае, список Жильбера представляется усеченным, поскольку по записям нормандского казначейства маркграф Монферратский в 1198 году получил 800 анжуйских фунтов «de feodo suo»[185]. Своему будущему союзнику, графу Бодуэну IX Фландрскому, Ричард в 1197 году заплатил пенсию за три года, и это, похоже, подтверждает свидетельство Говдена о том, что в 1194 году сын на ту пору состоявшего в союзниках Филиппа правящего графа принадлежал к поставленным на довольствие Ричардом князьям.

Политическая слабость Генриха VI, о которой ему пришлось сигнализировать недавно еще оппозиционной группе нижнерейнских князей, усугублялась их тесной экономической связью с Англией и Нидерландами.

В соперничестве с Францией светский глава группы, герцог Генрих I Брабантский, имел самую сильную личную заинтересованность. В наследственном споре о Фландрии он проиграл хеннегаусцу Бодуэну V, тестю Филиппа. Несомненно, уже тогда Ричард поставил перед собой цель вывести Фландрию, которая принимала участие в интервенции Филиппа в Нормандию, из числа союзников Франции. И он добился этого впоследствии сильным экономическим нажимом. Но в 1194 году он завязывает политические отношения с фландрским наследником, одновременно приобретая союзников среди соседей старого графа. И когда Жильбер добавляет, что соглашения никогда не соблюдались, поскольку обе стороны — Ричард и его союзники — вообще никогда их не соблюдали, то это тенденциозное и ложное утверждение: Генрих Брабантский получил значительный лен в Англии. Исход войны между Фландрией и Брабантом еще летом 1194 года был предрешен в пользу Фландрии, но в год подписания мирного договора, 1195-й, старый хеннегаусец умер, и его сын, как Бодуэн IX, граф Фландрский и Бодуэн VI, граф Брабантский, был использован Ричардом как орудие войны. С 1197 года Фландрия выступает на стороне Брабанта в антифранцузской коалиции. Безоблачные отношения Брабанта с Ричардом нашли свое проявление также в том, что коронация Отто германским королем в 1198 году сопровождалась помолвкой с Марией, малолетней дочерью герцога Генриха; свадьба состоялась в 1214 году, после недолговечного брака Отто с представительницей рода Гогенштауфенов. Отчетливее всего двойной характер оформившегося альянса раскрывает архиепископ Кельна. Адольф Альтенский, который уже при освобождении Ричарда был избран на свой пост и демонстративно осыпал почестями возвращавшегося домой английского короля, впоследствии будет представлять коронацию Отто как кульминационную точку антигогенштауфенского курса. Но все это время архиепископ Кельнский числился таким же получателем английских денежных ленов, как и герцог Генрих III Лимбургский.

Ценность подготавливаемых Ричардом в 1193 году и оформившихся в 1194 году политических союзов проявляется в их долговечности. Вплоть до Бувенской битвы в 1214 году они оставались константой европейской политики. Это была столь же простая, сколь и прочная коалиция, порожденная естественными интересами. Удивительно лишь то, как Ричарду, который находился в плену, удалось ее выковать, тем более, что в это время он активно разрабатывал с императором «гениальные» планы будущего сотрудничества. Но последние были только прикрытием, за которым зарождались привязанные к реальности отношения. Свой путь на родину Ричард начал в Майнце. Это, скорее, напоминало триумфальное шествие. Неторопливо двигаясь вниз по Рейну, он делает следующую продолжительную остановку в Кельне, где местному архиепископу удается уговорить его задержаться на три дня в городе и пожаловать горожанам Кельна торговую привилегию. Проскакав через Брабант, Брюссель и Антверпен — все это были дружественные ему земли, он, в конце концов, отплывает из небольшого фландрского порта в Англию. Когда 13 марта 1194 года он высаживается в Сэндвиче, то встречает только разрозненные очаги сопротивления сторонников Иоанна. Их силы были сконцентрированы в замках Ноттингем и Тикхил, и через нескольких дней они сложили оружие. Лондон встречал своего уже против всех ожиданий счастливо возвращавшегося домой и во всех отношениях дорогого короля пышными торжествами. В конце марта — начале апреля в Ноттингеме он проводит многодневный вселенский собор, на котором присутствовал и шотландский король и в ходе которого он потребовал вынести приговор Иоанну. Того пригласили на суд. К тому же времени относится и ставшая легендарной охота Ричарда в Шервудском лесу, где ему очень понравилось, но Робина Гуда он там определенно не встречал, поскольку тот был лишь воплощением чаяний бедняков о справедливости и равенстве.

17 апреля Ричард в Винчестере участвует в так называемой второй коронации, которая, естественно, сводилась к торжественному шествию в короне и должна была положить конец всем сомнениям о каком-либо ущемлении суверенитета. Затем он отправляется в Портсмут, где, распираемый нетерпением, ожидает благоприятной погоды для того, чтобы переплыть на материк. Наконец, 12 мая он выходит в море курсом на Барфле, оставив Англию в умелых руках пользующегося полным королевским доверием и наделенного всей полнотой власти Хьюберта Уолтера. Англия Ричарда больше никогда не увидит. В Нормандии его прибытие вызывает такую же безудержную радость. Через Кан он держит путь на Лизо, где его посещает исполненный раскаяния грешник Иоанн. Эту сцену нам описывает биограф Вильгельма Маршалла: и повалился Иоанн своему брату в ноги, тот же поднял рыдающего, обозвав неразумным дитятей — а тому на ту пору было примерно 27 лет, — простил и пригласил за стол. Имущество его он пока что придержал, тогда как его советчиков и сторонников преимущественно карал денежными штрафами. В Лизо Ричард получает тревожную весть об опасности, нависшей над важным пограничным укреплением Верно. И он торопится туда со своими войсками, тем временем Филипп отступает, и 30 мая он также триумфально вступает в Верно. Похоже, после всех метаний и окольных путей он вновь нашел цель в жизни: отвоевать и закрепить Нормандию в прежних границах, поскольку все его будущие военные и политические усилия концентрируются на ее осуществлении. Север он покидает теперь только для случайных военных вылазок в ближайшие окрестности. Герцог Аквитанский, судя по всему, превращается в герцога Нормандского.

Одновременно, кажется, разрушаются чары. Вместо того, чтобы как всегда находиться меж двух врагов и, следовательно, внешне в безвыходной ситуации, самое позднее с 1195 года неожиданно у него остается только один противник, а именно, Филипп. В этом упростившемся положении события начинают прямолинейное развитие. Успехи Ричарда по этой причине легко признать без глубокого анализа, что обычно и делается. Только он не становится в одночасье другим человеком, меняется исключительно ситуация, крестовый поход, который внес в жизнь столько путаницы, с его прологом, основным действием и эпилогом ушел, наконец, в прошлое. И мы будем рассматривать прямолинейное развитие событий последних пяти лет — а дольше, можно сказать, такой ситуации Ричард не выдержал, но это, конечно, непозволительное замечание, — без поправки на прямолинейность, в зависимости от значимости событий.

НА ПУТИ К ПОБЕДЕ:

КОЛЬЦО ВОКРУГ ФИЛИППА СЖИМАЕТСЯ

Нельзя сказать, что в последние годы жизни Ричарда все государство Анжу было охвачено пламенем войны. Конечно, источники сообщают о постоянных боевых действиях, причем перемирие и подготовка к заключению мирных договоров были только тактическими маневрами для получения передышки, следовательно, ненависть с обеих сторон усиливалась. Так, мы слышим об ослеплении и убийстве пленных, о мести и возмездии, о пренебрежении к посту и — в одном французском источнике — об ужасных военных преступлениях, совершенных Ричардом в страстную пятницу. Не следует, однако, забывать о том, что в Англии царил мир, и военные столкновения происходили только в пограничных районах французских владений Анжу. В издавна неспокойных областях, таких как центральная Аквитания или Бретань, восстания подавлялись столь быстро, что Ричард очень скоро снова мог уделить все свое внимание основному театру военных действий в Нормандии. О его важности он не забывал ни в «святые времена», ни когда война с Филиппом на мгновение прекращалась.

При этом к своей основной цели, возвращению нормандского Вексена, он приближался как бы концентрическими кругами, вместо того чтобы — это было бы также возможно — начать поход против Филиппа наступлением на Жизор и, возможно, взять его в осаду. Он же, напротив, своей первоочередной задачей считал стабилизацию всего фронта. Уступка Иоанном территории в январе 1194 года разорвала весь восточный фронт, и Филипп продвинулся вперед там, где только смог. Обеспечив защиту Верно, Ричард тотчас же повернул на юг, в Турень, где войска его шурина, Санчо Наваррского, осаждали отданный французам Лош, одну из основных крепостей этого района. Вскоре он смог занять и эту крепость, и надежды Филиппа на вторжение в долину Луары через слабо укрепленную границу исчезли. Но так как он хотел показать там свое присутствие, то стал продвигаться с войском на юг к границе Мэна. Ричард расположился лагерем в открытом поле у Вандома и с нетерпением ждал личной встречи с Филиппом, но последний, вероятно, решил не испытывать судьбу. А потому повернул назад. Ричард преследовал его и 4 июля 1194 года под Фретевалем догнал бегущее французское войско. Впереди всех бежал Филипп. Ричард захватил обоз, и так как там находились ценные документы, изобличавшие анжуйских перебежчиков, то снова смог денежными штрафами пополнить военную кассу. Как уже случалось под Верно, одно только известие о его приближении обратило врага в бегство и принесло Ричарду большую военную добычу. Филипп уклонился от сражения, и Ричард напрасно пытался вынудить его к этому. Тот ускользнул. Но военной альтернативой решающему сражению была дорогостоящая и кропотливая работа, связанная с осадой замков.

Прежде чем Ричард смог полностью посвятить себя Нормандии, на юге предстояло покорить графа Ангулемского и его союзника Готфрида Ранконского, закоренелых мятежников, с которыми Ричард познакомился еще будучи герцогом Аквитанским. Подавление восстания летом 1194 года напоминало блицкриг, и Ричард сообщал Хьюберту Уолтеру в Англию о том, как он в течение одного дня взял город и крепость Ангулем. Бертран де Борн, давно поставивший свою музу на службу власти, прославил короля в песне уже во время его возвращения, не оставив мятежникам ни единого шанса в борьбе с ним. В следующем году Ричард отправился в другой пограничный регион, на этот раз в Берри, где ему удалось без ущерба для предыдущих уступок сделать территориальные приобретения и, взяв в плен одного из графов Овернских, снова перенести на его земли спорную границу между Анжу и Капетингами. Для Турени это означало дальнейшее освобождение от военного гнета Филиппа. Событий 1195 года мы уже не раз бегло касались. Вспомним о возвращении в конце того года последних заложников из Германии. Эго означало, что Ричард вернул себе прежнюю политическую свободу действий, а. Филипп, после того как попал в Берри в плен, был вынужден подписать в январе 1196 года мертворожденный Лувьерский мир и отказаться от своих притязаний. Принятые в то время соглашения, в отличие от заключенного за полтора года до этого перемирия (Тийерского), признавали за Ричардом право на отвоеванные земли. В 1193 — начале 1194 года Филипп захватил часть восточной территории Нормандии серповидной формы, к началу 1196 года он все еще удерживал нормандский Вексен и замки на берегу Сены. Важный в стратегическом отношении Водро на Итоне вблизи мостовой крепости Понделярш через Сену, контролирующий путь на Руан, в предыдущем году снова перешел к Ричарду. Это показывает, что в то время в Нормандии основное внимание он уделял завоеванию территорий, расположенных в низовьях рек Итон, Эр и Авр, южнее Сены. Филипп был вытеснен из юго-восточной части Нормандии, однако удерживал на Сене наряду с замками Гайон и Вернон немало других не менее важных, и на этот ключевой район Ричард вскоре обратит все свое внимание.

Борясь за центральные крепости, Ричард отдавал предпочтение двум методам: либо прорывал ряды осаждающих и вступал в замок, чтобы возглавить оборону, в то время как основные силы, подтягиваясь, брали неприятеля в кольцо, либо стремился изолировать основные крепости от окрестных укрепленных форпостов и предместий и, захватывая маленькие замки-сателлиты, постепенно прерывал все коммуникации с центральной крепостью. Первым способом он старался заманить в ловушку Филиппа в 1194 году под Верно, но последнему все же удалось выскользнуть и спастись бегством, но в конце 1195 года под Иссуденом в Берри судьба не была к нему столь благосклонна. Второй метод Ричард применил под Жизором. Наряду с военными, гарнизону крепости приходилось исполнять и административные функции — собирать налоги с близлежащей территории. Но поскольку из крепости теперь невозможно было выйти, так как местностью овладел враг, который принял на себя указанные функции, то хозяину крепости пришлось призадуматься над тем, не выгоднее ли при сложившихся обстоятельствах отказаться от этого опорного пункта и использовать деньги, идущие на содержание гарнизона, в других целях. В этой ситуации Филипп оказался под Жизором в 1198 году. Как мы знаем, уже отказавшись от всего остального нормандского Вексена, он все еще судорожно цеплялся за крепость, пытаясь то закрепить ее за собой по мирному договору, то превратить ее в приданое. Но Ричард, для которого отвоевание Жизора давно стало одной из главных целей, методично приближался к ее осуществлению, теперь она была близка: даже без осады крепость должна была рано или поздно сдаться. Когда в 1198 году он снова преследовал Филиппа, которому удалось укрыться только в Жизоре, казалось, что война близится к завершению. Прежней пограничной войне, которая могла продолжаться вечно, Ричард придал четкие очертания и заставил Филиппа перейти к обороне. В конце своего жизненного пути он почти выполнил поставленную самому себе задачу Казалось бы, нет ничего удивительного в том, что он преследовал цель возвратить потерянные земли, но это не так. В конце концов, кто бы удивился, если бы он начал поход из мести и вторгся бы в страну Филиппа? Хотя он при случае нападал и на французские земли, его действия не угрожали самому существованию французского королевства. В этом и состоит существенное отличие его целей от сугубо агрессивных наступательных военных целей, которые преследовал Филипп в отсутствие. Ричарда.

Для восстановления своего государства Ричард использовал не только военные средства. Ведение войны было дорогим делом, и хотя он знал толк в искусстве добывания денег и к тому же благодаря Хьюберту Уолтеру смог убедить английских баронов в целесообразности уплаты ими военного налога, добиться победы с помощью финансирования чисто военной стратегии было невозможно — и ее трудно было бы закрепить политически. Его владения были значительно обширнее, чем у Филиппа, и тот только и ждал удобного случая, когда его противник замешкается в одном из уголков своего государства, чтобы напасть на другой. Одной только военной тактики могло оказаться недостаточно: крепости брали, но их в любой момент мог отвоевать неприятель, что подтверждается примером Омаль в 1196 году. Если рассматривать половину десятилетия, оставшуюся Ричарду для консолидации своего государства, то окажется, что решающее значение имели не военные его действия, а политические.

С 1196 года все эффективнее пользуясь дипломатическими средствами, он ставит Филиппа в безвыходное положение. В октябре, после того как Иоанна вышла замуж за нового графа Тулузского, Раймунда VI, был положен конец старой тяжбе с давнишним южным врагом. Ричард отказался от своих притязаний, уступил Кверси и в качестве лена пожаловал графу Ажен, назначенный Иоанне в приданое. Это решение отняло у Филиппа, уже давно открывшего для себя, что конфликт Ричарда с Тулузой можно использовать как повод для интервенции приберегаемого про запас потенциального союзника. Таким образом, Ричард, сохраняя за собой инициативу и правильно устанавливая приоритеты, предпочитал добровольно, и это было для него в высшей степени характерно, делать то, к чему рано или поздно его все равно вынудили бы обстоятельства. так как его военное присутствие было невозможно одновременно на севере и на юге, он должен был отказаться от силового решения тулузской проблемы, видимо, осознав неосуществимость притязаний — герцоги Аквитанские неизменно требовали не только верховной ленной власти, но даже передачи графства на основании права наследования — и решив, что коалиция Филиппа с этим противником сулила большие беды. Теперь Тулуза, за приемлемую цену, Кверси, переходили в качестве надежного союзника в его лагерь. Что в общем-то было обычным, проявилось преобладание одного из партнеров по договору, вызванное установлением ленных отношений.

Летом 1197 года Ричард подтверждает союз с графом Фландрским-Хеннегауским, тем Бодуэном IX (VI), будущим латинским императором Византии, который в 1194 году за рентный лен присягнул ему на верность, но затем, следуя политике своего отца, перешел на сторону Филиппа. Благодаря экономическому эмбарго и штрафным санкциям против нарушителей блокады, ощутимо сказавшихся на экономике зависимого от английского импорта региона, а также щедрым взяткам, граф начал понимать, что для его страны, возможно, выгоднее быть не на стороне Франции. Методы экономической войны напоминают нам современность, но и в средние века, разумеется, осознавали, что экономика является основой власти и богатства. При общей оценке качеств Ричарда Itinerarium, как и другие источники, вспоминает некоторые хозяйственные мероприятия, которые он осуществил, став английским королем. При этом унификация мер веса определенно доказывает его понимание требований возрастающего хозяйственного пространства. Ряд документов подтверждает, что Ричард поощрял городские привилегии. Конечно, самым лучшим средством, способствовавшим экономическому процветанию и получению дополнительных доходов, был мир: радостная перспектива встала перед соседями по реке Гаронна после окончания войны между Аквитанией и Тулузой. Оценивать финансовое положение целого государства лучше при анализе экономических условий богатых французских владений Плантагенетов, чем при знакомстве с записями английского и нормандского казначейств. Подтверждается мнение всех источников о том, что Ричард был значительно богаче Филиппа. Массированному применению этой огромной финансовой силы и экономических средств давления последний не мог противопоставить ничего равноценного. Такова была причина измены графа Фландрского, а это означало для Франции не только потерю союзника, но и начало войны на два фронта, так как граф Бодуэн тотчас же вторгся в Артуа — приобретение Филиппа из наследства Филиппа Фландрского, доставшееся ему во времена событий под Аккой. Англо-фландрский союз выдержал испытание временем, и Ричард, заставив Иоанна присягнуть на верность этому союзу, тем самым позаботился о его сохранении и после своей смерти, молчаливо признавая брата своим наследником.

Впрочем, в последние годы Иоанн был лоялен по отношению к нему и даже участвовал на его стороне в военных действиях. В 1194 году, очевидно, в надежде умилостивить брата, в городе Эвре, который незадолго до того был им самим сдан Филиппу, он, сменив фронт, вырезал французский гарнизон — еще одно доказательство его человеческой неполноценности. Событие это вызвало осуждение с обеих сторон. Когда французский король, в конце концов, снова попытался посеять раздор среди братьев, сообщая о вероломстве Иоанна, то добился лишь кратковременного успеха, так как вскоре Ричард убедился в том, что это была только попытка Филиппа компенсировать выход из-под его влияния Артура Бретонского. В 1196 году Ричард потребовал опеки над своим племянником и вызвал его к себе. Однако по дороге тот был похищен своими же людьми и передан под защиту Филиппа, что послужило причиной похода Ричарда на Бретань. В 1198 году Артур, как и многие другие, перешел к Ричарду, и все члены семьи Анжу, что случалось довольно-таки редко, были в мире с главой семьи. Филипп, казалось, ничего не мог изменить. Из-за анжуйского альянса с фландрами и нижнерейнскими князьями, вступившими в союз с Ричардом в дни его пребывания в плену — с архиепископом Кельна, герцогами Брабантским и Либургским и графом Голландским — он оказался зажатым с флангов, и ко всему этому Ричард добился коронации своего племянника Отто Брауншвейгского 12 июля 1198 года в Аахене германским королем.

Тот сын Генриха Льва, родившийся во второй половине семидесятых годов у сестры Ричарда — Матильды, постоянно упоминается в немецких источниках как «граф Пуатунский». Таким образом он носил титул, принадлежавший самому Ричарду до его вступления на престол, который давал право считаться номинальным герцогом Аквитанским. Мы помним о чрезвычайных волнениях, вызванных попытками Генриха II посягнуть на положение Ричарда в Аквитании, поэтому состоявшуюся в 1196 году передачу Отто Аквитании в качестве лена можно расценить как особое проявление доверия и благосклонности Ричарда к своему племяннику. После окончания ссылки отца, Отто не вернулся в Германию, а, как и его младший брат, Вильгельм, оказался в Англии, что подтверждается записями английского казначейства. Сначала Ричард старался создать ему положение там — перед крестовым походом (1190) путем передачи ему графства Йорк, что не удалось; неудачно окончилась и попытка выдвинуть его кандидатуру на шотландский престол путем заключения брачного союза (1195) — из-за беременности шотландской королевы. Теперь он был свободен для более грандиозных дел. Своим внешним обликом Отто, вероятно, очень походил на Ричарда. Его также изображают статным, красивым, отважным рыцарем, но при этом не наделяют политическими талантами последнего. Он не смог полностью использовать представившийся удобный случай, когда был убит король из династии Гогенштауфенов (1208), хотя и получил титул императора (1209), но, в конце концов, оказался неспособным противостоять политике французского короля; в решающем Бувенском сражении (1214) он проиграл ему и в роенном отношении, и императором стал еще в 1198 году претендовавший на трон Фридрих II.

В 1218 году, приблизительно в возрасте своего дяди, бездетный, Отто умер в Гарцбурге, полностью не состоявшись как политик. Иоанн также мало смог поддержать его в начале, как и в конце. Ричард создал систему союзов, обеспечивавшую победу, да вот умер не вовремя.

Характерно, что Ричард, несмотря на всю симпатию, которую он, несомненно, испытывал к Отто, сначала собирался сделать королем его старшего брата. У Генриха, пфальцграфа Рейнского, имевшего имперское графство, и благодаря его женитьбе на одной из представительниц дома Гогенштауфенов, исходная позиция, несомненно, была лучше, но в это время он не мог стать шахматной фигурой Ричарда, потому что, как и большинство немецких князей, еще не вернулся из крестового похода. Но инициатор антигогенштауфенской партии архиепископ Кельна, должно быть, стремился быстро противопоставить своего кандидата уже избранному младшему брату Генриха VI, Филиппу Швабскому. Итак, сошлись на Отто. Согласно Говдену, архиепископ Адольф Альтенский официально пригласил Ричарда в 1197 году на Рождество участвовать как «praecipuum membrum imperii»[186] 0 выборе короля, правовую предпосылку к чему создал сам Генрих VI. Ничто так хорошо не раскрывает большое значение личных и политических связей, установленных Ричардом с архиепископом Кельна и городом во время его пребывания в плену, как метаморфозы с архиепископом — традиционный враг Вельфов и, следовательно, человек, крайне незаинтересованный в их возведении на престол, к тому же выдвинувший уже другого кандидата, прежде чем поручить это дело Ричарду, конечно, должен был знать, кого тот будет поддерживать. Хотя инициатором вельфского выбора тоже был не Ричард, однако, он пустил в ход всю силу своего политического и финансового влияния, чтобы продвинуть кандидатуру Отто. Источники подтверждают, что английский король инвестировал огромные денежные средства, чтобы выбрали его племянника. Быть может, финансовые интересы города Кельна, экономическому развитию которого Ричард способствовал уже во время своего возвращения домой из плена, и послужили причиной выбора королем Отто.

В венской сокровищнице хранится ставший еще одним атрибутом императорской власти меч Отто (меч Маврикия). На одной из сторон его набалдашника герб Отто, состоящий из трех львов и половины орла. С 1198 года три льва стали гербом Ричарда, и как бы символизируют удавшуюся месть, так как выбор Отто означал для государства десятилетнюю гражданскую войну, значительно ослабившую королевскую власть. Для Ричарда это, конечно, было венцом его антикапетинговской системы союзов. Поддержав Филиппа Швабского, Филипп нанес ответный удар, но уже с чисто геостратегической точки зрения это не привело к облегчению его положения, существовало опасение, что новый папа, Иннокентий III, поддержит Вельфов.

Почти что в то же самое время Ричард достигает еще одного, в прямом смысле этого слова, конструктивного успеха. Всего за два года строительства в изломе излучины реки Сены, в 35 километрах восточнее Руана, в Лезандели, возникает крепостной комплекс, который мог использоваться как для отвоевания Жизора и укрепления нормандского Вексена, так и для — и при Иоанне это станет его фактической функцией — защиты нормандской столицы и Нормандии вообще. Если предположить, что именно тогда Иоанн, как будущий наследник, включается в политическую систему союзов, то можно было бы допустить, что именно недостаток времени заставил Ричарда пойти на столь огромные расходы — о чем можно прочесть в записях нормандского казначейства за 1198 год, — чтобы на случай войны дать своему некомпетентному наследнику возможность все-таки выполнить его задачу.

Предыстория строительства также хорошо подтверждается документально, как и конфликты на этой почве с церковью в лице архиепископа Руана, бывшего верховного юстициариея во время крестового похода. Его история, изложенная во взволнованной переписке бывшего королевского доверенного лица с Радульфом Дицето, интересна не столько тем, как широко были затронуты права церкви — речь шла об отчуждении церковной собственности и обычных в этих случаях правовых последствиях, — как количеством тайных оговорок и масштабами притворства в скрытом под личиной сотрудничества состязании двух королей под покровом дымовой завесы Луврьерского «мира», к принятию которого он был причастен и который разоблачал как низкопробный фарс. В составленном в начале 1196 года документе содержится оговорка, что ни одна из сторон не имеет права укреплять Лезандели: верный признак того, что именно это и планировалось сделать, так что вопрос был только в том, кто из королей первым завладеет естественным опорным пунктом, меловым утесом на Сене высотою 100 метров. Вторгшись в Нормандию, Филипп присвоил себе также владения архиепископа Руана, в том числе и прибыльную таможню на острове Андели. Тогда была предпринята попытка тайной статьей договора, которую архиепископ не знал, уменьшить его право налагать интердикт, создав комиссию, состоявшую из духовных лиц, назначаемых обоими королями, но тот, заподозрив неладное, отказался от присяги и поручительства за Ричарда и, бежав, уклонился от возможных последствий. В актуальном политическом контексте эта статья, казалось, была предназначена для того, чтобы предоставить Филиппу лазейку для дальнейшего продвижения по долине Сены — в действительности же, вероятно, Ричард уже решил сам строить там, и когда возмущенный Уолтер Руанский не согласился на предложенный обмен, он начал осенью 1196 года укреплять остров Аццели. Последовало наложение интердикта на Нормандию, апелляция к Риму и диспут делегатов короля и архиепископа перед папой. Убеленный сединой Целестин, не сумевший обеспечить защиту возвращавшегося домой короля-крестоносца, легко позволил убедить себя в том, что можно было бы по крайней мере не мешать Ричарду эффективно защищать свою страну. Он разъяснил сварливому нормандскому архиепископу, что без этих утесов церковь обойдется, и склонил его принять компенсацию, достаточно великодушно выделенную Ричардом для облегчения примирения.

В течение следующего года на острове наряду с военными сооружениями был возведен маленький дворец, у подножия скалы основан новый город — сегодняшний При-Адли, — были построены мосты от него к острову и от острова к противоположному берегу Сены и установлен через реку палисад, прекративший там всякое судоходство и отгородивший Сену от французской коронной земли. Из документов видно, как часто Ричард во время строительства на острове, затем в крепости, которую он неофициально назвал Шато Гайяр — «замком смелых», останавливался там. Кажется, будто после долгих странствий, средневековый король нашел спокойное место отдохновения, где сочеталось необходимое, то есть военная сила, с приятным, — местность, расположенная там, где Сена образует петлю, была на редкость живописна. В этой резиденции был заключен союз с фландрами, ее посетил возвращавшийся из крестового похода домой племянник, пфальцграф Генрих. Сегодня о былом величии сооружения свидетельствуют только руины на крепостной горе, а в то время вся местность была укреплена и оборудована. В систему укреплений входили: скала, река, остров, образуемый рукавами Сены, противоположный полуостров, два форта вверху по течению Сены, старый город Андели — Гранд Андели — на реке Гамбон в долине Сены, новый город — вот почему эта местность из-за двух расположенных рядом городов называется Лезандели, — еще одна параллельно к Гамбон протекающая река (эти две реки, как клешни рака, зажимали новый город) и пруд, прикрывавший его с тыла и одновременно соединявший со старым городом. Сама крепость, гордость Ричарда, состояла из передового укрепления, предназначавшегося для прикрытия единственного подхода к ней со стороны плато, расположенного в ее тылу, и главной крепости с двумя окружными стенами, внутренняя из которых, еще хорошо сохранившаяся эллиптическая «волнистая» стена, состоит из круга полуцилиндров, конструкция которых улучшала оборонительные возможности. На внутреннем дворе еще и сегодня возвышается донжон, прославленное и хитроумно построенное сооружение с двойным покрытием, учитывающее баллистические требования, чье основание в любом месте можно было при помощи обстрела защитить от подкопов. Все стены, а также мощная круглая башня передовых укреплений были обложены скальной горной породой, в которой высекались многочисленные глубокие укрытия. Все, что было нужно для жизни, находилось внутри сооружения: колодец и пещерные погреба располагались в первом внутреннем дворе крепости, был обеспечен защищенный подход к Сене, и кроме того, во всякое время осуществлялось снабжение из обоих входивших в крепостной комплекс городов. Все это позволяло держать длительную осаду. Хотя ансамбль служил военным целям, наружные стены выложены из хорошо отесанных камней, а большие двойные окна в недоступной части донжона и жилом здании над Сеной снаружи перекрывались изящными стрельчатыми сводами. То немногое, что было необходимо для проживания, располагалось в четырех помещениях двух этажей, где еще видны основания каминов и сохранились каменные скамьи в нишах окон, отличавшихся необычайно широким обзором.

Шато Гайар стоит сегодня перед нами как величественный символ тщетности любых заблаговременных мер перед лицом неизбежного конца. Гигантское сооружение с его передовой техникой не могло функционировать автоматически, для его обслуживания требовались соответствующие люди. Таковыми не были ни Иоанн, ни комендант. Без желания герцога Нормандского защищаться и умения воспользоваться всей полнотой вспомогательных средств размеры и мощь сооружения были почти бесполезными для осажденных, и, следовательно, это строившееся на века укрепление лишь доказывает невозможность компенсировать техническими средствами человеческую неспособность. Несомненно, Ричард не рассчитывал, что при приближении врага у осажденных не окажется сильного войска и бой будет идти на подступах к крепости. Система была создана для активной разумной обороны, а не только для того, чтобы прятаться за стенами и выжидать. Когда весной 1204 года после длившейся несколько месяцев осады пал Шато Гайар, а с ним была потеряна и Нормандия, старая королева-мать Элеонора должна была взять с собою в могилу и эту боль — она умерла почти сразу же после этого. Случившееся стало кульминационной точкой в цепи катастрофических упущений и ошибок. Если, забежав вперед, взглянуть на то, как проходила осада, то, вероятно, станет понятно, почему этот эпизод лучше всего показывает, за какое безнадежное дело, несмотря на все его успехи, взялся Ричард в конце своей жизни.

Вот как была потеряна ключевая крепость Нормандии. Летом 1203 года не удалось согласованное наступление состоявшей из сухопутных войск и флота анжуйской армии под руководством Вильгельма Маршалла, которое должно было прогнать осаждавших крепость французов, укрепившихся на обоих берегах Сены. После этого осажденным не приходилось рассчитывать на помощь, и нападающие могли беспрепятственно брать один барьер за другим. Все подкрепление Иоанна, которое он послал коменданту прежде чем бежать в Англию, состояло из одного письма. Хотя коменданта описывают нам как смелого и преданного человека, но очевидным становится только его безрассудство в решающих ситуациях. Так, он преждевременно развел огонь и выгнал бежавших в крепость жителей нового города как лишних едоков, и те поздней осенью на склонах крепостной горы пережили свою собственную трагедию, — они умирали от голода и замерзали, потому что и осаждавшие не сжалились над ними — между тем можно установить, что, в конечном счете, гарнизон в крепости оказался слишком мал. И прямо-таки гротескно выглядело вторжение врага во внешний крепостной двор. В предыдущем году Иоанн велел пристроить сооружение к внутренней стороне наружной стены, его единственный вклад в созданное братом чудо техники. Это было здание, в котором располагались часовня и отхожие места. В значительно возвышавшемся над стеной строении окно уборной находилось слишком низко, что было уже весьма сомнительным с точки зрения целесообразности, и — непростительная ошибка коменданта — оно было неохраняемым и открытым. Четверке известных по имени и вошедших в историю отчаянных французов нужно было только влезть в окно и под прикрытием клубов дыма от разведенных по распоряжению коменданта костров открыть осаждавшим главные ворота. Нападающие подошли к волнистой стене, защита ворот которой без помощи, вероятно, предусмотренных Ричардом мер была недостаточной. Осаждающим удался прорыв там, и неприступный донжон потерял свое значение, за него больше не сражались. В узком пространстве второго двора сдался в плен обессиленный, не знакомый с тайнами сооружения и их использованием, слишком маленький гарнизон.

Вернемся к последним годам жизни Ричарда. В январе 1199 года Филиппу при посредничестве церкви удалось склонить его принять пятилетнее перемирие, он снова хотел связать Ричарда брачным союзом между своим сыном Людовиком и племянницей Плангагенета. Правда, Ричард, умирая, не согласился с этим условием, и если этот брак и состоялся при Иоанне, то из этого еще не следует делать вывод, что он его также одобрял, так как с обеих сторон отсутствовало главное условие, необходимое для заключения брачного альянса, а именно: желание достичь примирения. Готовность Филиппа заключить мир объясняется исключительно стремлением стабилизировать свое тогдашнее положение. Уже в 1197 году к Ричарду вернулись те нормандские пограничные бароны, которые покинули его, пока он был в плену, приспосабливаясь к сложившимся условиям: владельцы Гурнэ, Мелана и Кэо. Настораживало то, что в 1198 году собственные вассалы Филиппа, графы Булонский, Сент-Польский, Першский и Блуаский, перешли на сторону Ричарда.

Естественно, в этой ситуации, готовясь к ответному удару, Филипп со своей стороны высматривал союзников в землях Ричарда и нашел одного в лице виконта Эмара Лиможского. Так как его восстание против дома Анжу восходит к 70-м годам, когда Генрих II нанес ему ущерб, лишив его супругу наследства, то мы можем к конфликтным ситуациям, связанным с Аквитанией и Филиппом, причислить еще одну, созданную отцом Ричарда. Впрочем, речь шла, в отличие от предыдущего, об изолированном восстании, а не о всеобщем переходе на сторону Филиппа, и сводный брат Эмара, граф Ангулемский, заключает прочный союз с Филиппом, как мы узнаем, также только после смерти Ричарда.

Ряд источников утверждает, что король отправился к замку Шалю-Шаброль в Лимузене, потому что виконт прятал там и не отдавал своему ленному господину клад, несмотря на его требование. Но теперь документально подтвержден его союз с Филиппом, и это вполне достаточная причина для военного присутствия там Ричарда, так что долгое время распространяемой истории о сокровищах, даже если она, должно быть, и возникла не на пустом месте, не следует придавать особого значения. Ричард решил взять все замки и города Эмара, и одновременно с осадой расположенного около 30 километров южнее от Лиможа Шалю-Шаброль военные действия велись и у других замков и городов. Вся окрестность стала районом военных действий. Так как с Филиппом в то время было заключено перемирие, Ричард мог сконцентрировать все свои силы для подавления восстания виконта. Ожидалось, что очень скоро он продемонстрирует тому, чего стоит союз с французским королем в случае войны. Во всяком случае, он не допустил бы открытия виконтом и аквитанскими повстанцами нового фронта на юге.

Смерть Ричарда описывается многими источниками, и среди них есть такие, которые позволяют до мельчайших деталей проследить обстоятельства, приведшие к ней. Точные причины смерти средневековых государей крайне редко известны достоверно, и возможность в данном случае выделить некоторые факторы, вероятно, является почти уникальной. Гийом Бретонский пытается объяснить эту смерть появлением Парок и их решением перерезать нить жизни Ричарда. Однако имеются все основания считать судьбу Ричарда независимой от воли этих старых дев. Кажущаяся случайность является завершением логической последовательности, возникшей благодаря его характеру, причем неизвестной в ней оставалась только дата, — все это могло произойти намного раньше, но также и позже. Смерть эту нужно считать полностью соответствующей предшествующей жизни. Среди источников можно выделить в данном случае два основных: один — короткое сообщение Бернарда Итьера, образованного и стремящегося к точности бенедиктинца из монастыря Сан-Мартьяль в Лиможе, из-за близости его автора к месту событий; другой — подробное описание цистерцианца Радульфа Коггесхэйла так как можно предположить, что его информатором был постоянно находившийся при Ричарде Альмосеньор Мило, аббат цистерцианского монастыря Ле Пан под Пуатье, участвовавший в походе и бывший очевидцем всех событий.

Согласно Бернару Итьеру, во время осады Шалю в замке находилось около 40 мужчин и женщин, в том числе двое названных по имени рыцарей. Радульф Коггесхэйл упоминает о том, что маленький гарнизон напрасно ожидал помощи от своего господина и не мог поверить, что сам король участвует в осаде. И было бы неудивительно, если бы никто из осажденных не мог понять, как их небольшой замок мог привлечь внимание короля. После трехдневных беспрерывных атак состояние башен замка из-за подкопов и обстрелов камнями было безнадежным, в то время как осажденные не имели возможности обороняться, потому что королевские арбалетчики отгоняли от бойниц каждого — или почти каждого, как впоследствии выяснится. Здесь нужно вспомнить об одной подробности, сообщаемой нам хотя и не главными источниками, Гервасием и Эраклом-«Эрнуль», а только Говденом — который для этого периода времени таковым не был, — но, несмотря на это, кажущейся правдоподобной: имеется в виду предложение о сдаче крепости, которое было отклонено, из чего Гервасий делает правильный вывод, что король забыл, как опасен тот, кто доведен до отчаяния. Согласно Говдену, осажденные предложили сдачу на условиях «salvis vita et membris et armis», следовательно, требуя сохранить жизнь, свободу и оружие. В ответ Ричард поклялся взять замок силой, а гарнизон повесить, что потом и случилось, пощадили только совершившего покушение. Эракл-«Эрнуль» сообщают об угрозе виселицы, если осажденные не сдадут замок, Гервасий утверждает, что они якобы выпрашивали «misericordiam»[187] и «vita»[188]. Хотя названные источники, частично из-за фактических подробностей, таких как история о кладе (Говден, Эракл-«Эрнуль»), или очевидно неправильного имени совершившего покушение (Говден), частично из-за подчеркивания неблагочестивости Ричарда, указывают на французскую версию смерти Ричарда, но из-за молчания других источников об этом обстоятельстве не следует делать вывод о предвзятой выдумке французов, либо о сознательном сокрытии доброжелательными хронистами позорного пятна. К тому же для непредубежденных современников поведение Ричарда было, пожалуй, само собой разумеющимся. Мы же, вообще, воспринимаем это обстоятельство как решающее только благодаря морализирующей, литературно-дидактической тенденции, созвучной с Philippidos. При сравнении этого события с аналогичными становится очевидным, что даже само желание сохранить жизнь уже было слишком большим условием.

Хорошим примером для сравнения является подробно описанное Говденом взятие в 1194 году Тикхилла и Ноттингема, последних центров сопротивления Иоанна. Оба раза мы читаем о посылке делегатов, которые сначала убедились в присутствии короля и двух высших духовных лиц, выступавших в роли посредников. Под Тикхиллом это был епископ Дарнхемский, Гуго дю Пуисэ, который смог склонить гарнизон к безоговорочной сдаче, как будто поручившись капитулянтам за то, что в этом случае им будет гарантирована «vita et membra». Он, вероятно, до некоторой степени знал Ричарда. В Ноттингеме, где дело дошло до боя и виселиц, убедить гарнизон в преимуществе капитуляции «in misericordiam»[189] смог Хьюберт Уолтер. Автор «Histoire de Guillaume le Marechal», сообщая об этих событиях и комментируя последовавшую в конце концов безоговорочную сдачу, замечает, что осажденные поступили благоразумно, так как благодаря этому значительно смягчили свою участь. Затем он хвалит Ричарда за снисходительность, и хотя он, что касается кротости, видит его из-за расстояния во времени, вероятно, слишком преображенным, соответствует действительности то, что над сторонниками Иоанна не устраивался кровавый суд, и их, как правило, отпускали после уплаты денежного штрафа. У нас есть и другой подходящий пример, на этот раз подробно описанный Амбруазом, который, в сущности, подтверждается Радульфом Коггесхэйлом, а также арабской стороной. Речь идет о взятии ад-Дарума в мае 1192 года. Мы узнаем от Амбруаза, как Ричард во время осады отклонил предложение о сдаче на определенных условиях — он не был также сторонником этого и под Аккой, что привело к штурму и смерти многих мусульман. Однако части осажденных удалось укрыться в башне, и когда их положение стало безнадежным, они сдались, не выдвигая никаких условий. Не было никакой резни, они были взяты в плен Следовательно, условием для пощады была безоговорочная капитуляция «in misericordiam», во всяком случае, в ситуациях, когда падение крепости было неизбежным. В падении же маленького замка Шалю никто не сомневался. Кроме того, речь шла о мятежниках. Желание вести переговоры — было самой большой ошибкой, которую мог допустить гарнизон в этой ситуации, и едва ли, предлагая сдачу непригодной для обороны крепости, можно было купить королевскую милость. Впрочем, Ричард, как сообщают Коггесхэйл, Гервасий и Говден, — милость не предсказуема — подарил жизнь именно стрелку, смертельно ранившему его. Итак, то, что преподносится нам как особая жестокость, при более близком рассмотрении становится нормой. При этом особый барьер для нашего понимания представляет существовавшая в то время «круговая порука»: наказывались, по крайней мере лишались жизни, не восставшие феодалы, а их вассалы и крестьяне. Для иерархически мыслящего жителя средневековья было, очевидно, также и с точки зрения теории оправданным — к тому же еще и во время войны, — что желая наказать господ, наказывали слуг, и даже церковь, как подтверждает практика наложения интердиктов, следовала этим правилам. Только тогда государя считали жестоким, когда он при подавлении восстания посягал на жизнь дворянина. Те несколько человек, удерживавшие по приказу своего господина замок Шалю-Шаброль, знали, что вследствие обычной для их культурного круга «представительской системы» при немилости короля они будут повешены.

Возможно, изложение событий Коггесхэйлом позволяет нам более точно восстановить начало развития событий перед замком, чем категорическое свидетельство Говдена об отказе принять капитуляцию на определенных условиях. Именно здесь мы читаем, что маленький гарнизон ожидал помощи виконта и считал, что осадой руководит не сам Ричард, а кто-то из его свиты. В конце концов, несколько незначительных рыцарей могли, конечно, и не знать короля лично. Эго привело бы к смещению акцентов: речь шла бы не о предложении королю неприемлемой сделки и тем самым о дальнейшем проявлении непокорности, просто горстка защитников неправильно оценила ситуацию, но так как они уже оказали сопротивление и этим задержали Ричарда перед своим замком, то теперь не могло быть и речи о милости. Вполне возможно, что тот поклялся одной из обычных в то время кощунственных клятв повесить их. Во всяком случае, при первой встрече осаждавших с защитниками ошибку, должно быть, допустил гарнизон, который находился в полном неведении о механизме проявления королевской милости, или, согласно Коггесхэйлу, не понимал, в каком положении оказался. Маловероятно, что Ричард исключительно из кровожадности отклонил безоговорочную капитуляцию, морально обязывавшую его помиловать защитников. Он безусловно стремился к скорейшему успеху, что едва было бы возможно, если бы он настаивал на осаде каждой отдельной крепости до ее падения. Оптимальным был бы вариант, когда бы все крепости открывались сразу же, без осады. Но если бы никто не ожидал пощады, то нужно было бы рассчитывать на более длительный поход. Так как войско Ричарда состояло из наемников, то это означало бы, что кампания обошлась бы ему дороже. С другой стороны, можно предположить, что гарнизон не продолжал бы сражаться, находясь в безнадежном положении, если бы ему была предложена альтернатива. И если он не сдавался, то, вероятно, только потому, что всем, действительно, было объявлено, что они будут повешены. И тогда только угроза неминуемой смерти объясняет поведение стрелка. Мы видим, что фатальным фактором, имевшим столь трагические для Ричарда последствия, стала не его беспощадность, заключавшаяся в том, что он имел обыкновение казнить гарнизоны мятежных крепостей, или решил повесить именно этот после взятия замка, а в том, что он пообещал ему это, заставив тем самым всех несколько дней жить в смертельном страхе, поэтому, несмотря на продолжительные бомбардировки и угрозу обвала башни, защитники все еще оставались за ее стенами. Сочетание безвыходного положения одной стороны с беспечностью другой — его собственной, с которой он находился под стенами обреченного на гибель замка — оказалось для него в итоге смертельным.

26 марта 1199 года после ужина, в сумерках, Ричард отправился к замку, без лат, защищенный только шлемом и большим прямоугольным щитом, который, как обычно, несли перед ним. Подробности, сообщаемые нам Коггесхэйлом, вместе со сведениями, знакомящими с особенностями местности, позволяют предположить, что эти события можно восстановить вплоть до последовательности движений. Вот как все происходило. Осада продолжалась уже три дня, были взяты внешние и внутренние стены, для чего, вероятно, не потребовалось особых усилий. Теперь король стоял под круглой башней небольшого диаметра, но значительной высоты. Чтобы обрушить это последнее убежище осажденных, саперы рыли подкопы. Памятный знак указывает сегодня место, где, должно быть, стоял Ричард: всего в нескольких метрах от башни. Если он пришел, чтобы ускорить саперные работы, для этого больше подошло бы место напротив башни, ввиду ограниченного пространства; но будь это также любая точка рядом с фундаментом башни, стрелок находился бы в тех же самых условиях: во всяком случае, он был на самом верху башни, а его жертва слишком близко к основанию, но, однако, вне мертвого угла. Это и сыграло решающую роль. Условия видимости, вероятно, были не из лучших, но силуэт Пьера Базиля — это имя рыцаря, который согласно Бернару Итьеру и Дицето произвел выстрел, — достаточно отчетливо выделялся на фоне неба — как бы то ни было, нужно было сильно запрокинуть голову, чтобы наблюдать, находясь у основания башни, за тем, что происходило у бойниц. Но это было задачей нападающих, и не осталось незамеченным, что там уже целый день находился человек, которому удалось остаться невредимым. В то время, как он внимательно наблюдал за событиями внизу, его никто не принимал всерьез. Затем этот одинокий страж выступает вперед. Ричард увидел его и что-то крикнул ему — тогда тот неожиданно поднял арбалет и прицелился в короля. Тот развернулся, и стрела глубоко вонзилась в его левое плечо, рядом с шейным отделом позвоночника. Стрелок, наверное, целился прямо в сердце. Коггесхэйл отмечает, что Ричард недостаточно пригнулся, укрываясь за щитом. Несомненно, так оно и было, но это, пожалуй, не главное. Так как даже если бы он, оборачиваясь, еще сильнее наклонился, то щит, который «несли перед ним», не смог бы защитить его от стрелы, пущенной почти вертикально сверху. Следовательно, положение щита было неэффективным, а его использование механически бездумным. Если бы щит удерживался непосредственно над головой, — что уже едва ли было возможно, принимая во внимание рост щитоносца, — то Ричард не смог бы увидеть стрелка. Но так как он его видел, означает также, что Ричард находился в его власти. Времени, для того чтобы воспользоваться щитом, уже не было. Возможно, конечно, король и его окружение считали, что у человека на башне нет арбалета, а в тексте Коггесхэйла высказывается предположение, что стрелок, прибегнув к хитрости, таился до тех пор, пока его цель не попала в прицел. Во всяком случае, шансы Ричарда противостоять полному решимости стрелку были малы, тем более, что он не осознавал грозившей ему опасности.

Не был задет ни один жизненно важный орган, и Ричард, не подав виду, что ранен, поскакал в свой лагерь, приказав продолжать осаду. Прибыв в лагерь, он попытался самостоятельно выдернуть стрелу из раны, но в своем нетерпении добился только того, что сломал стрелу, и железный наконечник длиной с ладонь остался глубоко в теле. Ночью при слабом свете масляной лампы один из фельдшеров, Меркадье, долго напрасно старался найти его в массивной спине. Когда, немало потрудившись, он все же извлек наконечник ножом, рана превратилась в смертельную. Заражение крови уже нельзя было остановить. Полностью осознавая свое положение, Ричард отдавал последние распоряжения. Он назначил Иоанна своим преемником, послал за матерью и составил завещание, в котором не забыл также своего племянника Отто. Вопреки советам врачей, он, как мы слышим, проявил невоздержанность, тем самым, должно быть, ускорил свой конец. Народная медицина, правда, была противоположного мнения об эффекте, достигаемом физической близостью при опасных для жизни заболеваниях, следовательно, может быть то, о чем нам сообщается как о распутстве, было не столько желанием получить удовольствие, сколько своеобразной борьбой со смертью. Наивные души полагали, что набожные князья и крестоносцы предпочли бы скорее умереть, чем нарушить супружескую верность. Ричард таким не был, он, несомненно, отдал бы предпочтение жизни. Однако смерть его была несчастным случаем, и не следует отвергать утверждение, что не умирает тот, кто хочет жить, ни в чем себе не отказывая.

Во время болезни, длившейся одиннадцать дней, он, наверное, почувствовал бессмысленность своей борьбы, так как, пожалуй, достаточно хорошо знал Иоанна. Как и его современники, он, вероятно, не строил иллюзий относительно будущего государства, которое создал его отец и которое он сам защищал от Филиппа. Надгробный памятник на могиле, кажется, как нельзя лучше отражает трагизм его жизни. В то время как другие члены королевской семьи, например Генрих II или Элеонора, застывшие в умиротворенном покое, изображены лишенными индивидуальности, на исполненном достоинства лице Ричарда — вероятно, попытка реалистического портрета — линия вокруг рта запечатлела глубокую разочарованность.

Ричард умер под вечер 6 апреля 1199 года, во вторник, перед вербным воскресеньем. Ему шел 42-ой год. После его смерти со стрелка, которого он пощадил, Меркалье, как говорят, приказал содрать кожу. С зачинщиком мятежа, Эмаром Лиможским якобы еще до конца года поквитался незаконнорожденный сын Ричарда, Филипп Коньякский: согласно Говдену, он убил его. И, таким образом, отомстил за отца Из тела Ричарда, согласно обычаям того времени, были вынутый отдельно похоронены внутренности и мозг, прежде чем его предали земле в Фонтевро в Турени. Сердце, необычной величины, как сообщает Гервасий, король в знак своей любви завещал столице Нормандии, которая очень скоро пережила нелегкие дни. Оно нашло место успокоения в Руанском соборе.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Научная биография сегодня отличается тем, что больше не решаются на синтез. В отличие от XIX века, презиравшего умозрительность, но создавшего яркие образы исторических личностей, предпочтение ныне отдается анализу существенных вопросов. В результате чего удается собрать точный и обширный материал. А где же остается личность? Она остается для будущих биографов, так как ее невозможно раскрыть чисто аддитивным путем. Между тем историк-исследователь вынужден добавлять личностный фактор там, где он имеет значение, своей фантазией или использовать избитые клише. Так что все возвращается на круги своя: где — часто для пущей серьезности — сознательно гонят в дверь синтез, он возвращается через окно. Наши самые добросовестные исторические исследования населены героями романов. И Ричард Львиное Сердце — не исключение.

Нельзя сказать, что в его случае уже давно произведен анализ источников и отсутствует только синтез. Специалисты в данном случае оказались настолько некомпетентны, что все этапы его жизни оцениваются лишь фрагментарно и относительно. Как историческая личность Ричард нам совершенно не знаком, так как его образ скрыт за толщей неисследованного материала. Вместе с тем лучшие специальные работы доказывают только то, что все — историки крестового похода, исследователи государства Плангагенетов, специалисты по эпохе Штауфенов — убеждены, будто прекрасно его знают. При этом отличительной чертой вымышленного образа Ричарда, проходящего через специальную историческую литературу, является отрицание его политических способностей. Но ведь чем сильнее личность влияет на ход истории, тем серьезнее и обширнее последствия вопиющей несправедливости в оценке ее значения, рождающей целый ряд ложных выводов. Это и произошло. Поэтому устранение белых пятен истории возможно лишь при взаимодействии различных исторических дисциплин, и, прежде всего, совместных усилий западноевропейских и центрально-европейских исторических школ, что позволит свести воедино разрозненные исследования отдельных эпизодов жизни Ричарда. А это означает: получить самое глубокое и полное представление о жизни, протекавшей поистине в мировых масштабах и для понимания которой средиземноморский период столь же важен, как и соответствующий период англо-французской истории и немецко-австрийские перипетии.

Если же биография претендует не просто на роль призмы, преломляющей соответственно последний уровень научных знаний по ряду существенных вопросов, то ей следует стремиться к созданию цельного образа. Но любой синтез субъективен, а слишком поспешный приводит к беллетристике. Сегодня ни у кого не возникает сомнений, что абсолютная объективность — не более как неосуществимая мечта, так как ни для кого не секрет, что любая постановка вопроса и подбор материала сами по себе субъективны. Научная биография в этом смысле ничем не лучше любой другой ветви научного познания, напротив, сталкивается к тому же еще и со специфической проблемой, связанной с тем раздражением, которое, очевидно, вызывает у исследователей аморфность человеческого бытия. И в то время как стремление найти формулу для характера и жизни уводит из области доказуемого в мир трансцендентального, другая опасность заключается в том, что профессиональный арсенал пополняется обычными в повседневной практике методами. Теми, используя которые мы так часто выносим приговоры людям, о которых почти ничего не знаем. Имеет ли значение интуиция при написании научной биографии? Она может направить по правильному пути — но не является аргументом и, следовательно, не может лежать в их основе. Выход, позволяющий биографам раскрывать образ, не греша против истины, возможно, состоит в том, чтобы никогда не стирать грань между тем, что можно доказать, и тем, что существует только в теории. Не следует отказываться от общего плана, но не следует также злоупотреблять крупным планом там, где возможна лишь туманная перспектива, а где бессильна даже основательная теория, необходимо оставлять личности ее тайну. Умозрительное рассуждение в качестве отправного пункта, наверное, недопустимо в любом случае, зато в качестве откровенно субъективного вывода оно может появляться там, где его невозможно спутать с результатом исследования. Речь идет о понимании проблем, присущих этому жанру.

То, что в отношении человека нашего столетия было бы очень странным — а именно, замена недостающих сведений о его юности политическим вымыслом, — совершенно недопустимо, когда речь идет о Ричарде Львиное Сердце. Со своим братом Иоанном Безземельным Ричард жил в одну историческую эпоху, но это еще ничего не объясняет. Поэтому те немногие известные факты из его юности не должны расплываться в общей картине того времени. Его юность должна стать темой другой книги, в этой же анализировались достаточно подтверждаемые документами периоды взрослой жизни Ричарда. При этом принималось во внимание, что в жизни все взаимосвязано. Но, даже максимально сосредоточившись на главном герое, нельзя упускать из виду индивидуальные позиции второстепенных действующих лиц: отца, французского короля и императора Генриха VI. Это отнюдь не само собой разумеющееся: слишком часто ситуации, в которые попадал «герой» истории, объяснялись почти исключительно с точки зрения его интересов, что приводило к искажению естественной взаимосвязи. Но наиболее полно охарактеризовать героя биографии эти якобы второстепенные действующие лица могут лишь в том случае, если рассматривать их как равноценных персонажей истории.

Еще одним требованием биографической историографии сегодня является применение методов смежных наук. Историческая фигура не может больше рассматриваться исключительно как объект исторического исследования, а текст — этот основной инструмент познания — только с филологической точки зрения. Особенность объекта — человек за текстом — требует компетентного способа рассмотрения. В конце XX века уже невозможно создать научный портрет исторической личности без применения основных знаний нашего времени о человеке. Сейчас в цене не вульгарно-психологическое, неисторическое и поспешное деление на категории, — жертвой которого не в последнюю очередь стал Ричард, — а непредвзятый взгляд на передаваемый из поколения в поколение и индивидуальный облик человека. Сегодня мы считаем, что обладаем более глубокими знаниями психологии человека, чем наши предшественники. И нас уже не удивляет, как поразительно быстро рассеиваются многие устоявшиеся тайны личности, а также истории при рассмотрении их с позиций последних достижений учения о неврозах. И если историк боится поставить диагноз, то его неосведомленность в отношении достаточно хорошо доказанных феноменов грозит обернуться потерей самого объекта исследования.

Но компетенция биографа все же должна быть более узкой: пренебрежение специфическими особенностями существования описываемой личности является источником глубоких недоразумений. А главной особенностью жизни Ричарда Львиное Сердце было искусство выживания в сфере власти. Ученым, формировавшим его образ согласно своему складу ума, этот мир был недоступен. Сегодня у нас гораздо больше возможностей эмпирически познакомиться с правилами политической игры. Судя по всему, существует канон обязательных для всех основных правил, пренебрежение которыми во все времена обрекает на поражение как «судей», так и «авантюристов». Ричард не был политиком-неудачником. Не только потому, что из-за недостатка информации нельзя заполнить книгу рыцарскими подвигами, совершенными восемьсот лет тому назад, его деятельность следует рассматривать с политической точки зрения: перед нами человек, который, обладая властью, хотел ее сохранить и сохранил. И в этом, как представляется, кроется ключ к пониманию его личности. Непосредственной задачей историка является выявление различий. Но просеивание источников через сито менталитета позволяет характеризовать только эпоху, а не личность — биография так не рождается. Ее можно создать только с верой в существование вневременных общих понятий. В борьбе банальности и шокирующей необычайности она встает на сторону личностей целостных. При этом она стремится отыскать самое существенное, но чаще всего у нее нет выбора, так как для выделения из специфики эпохи конкретной индивидуальности, как правило, совершенно отсутствует документальный базис.

ПРИЛОЖЕНИЯ

ИСТОЧНИКИ

Roger von Howden. Chronica,Hg.W. Stubbs, 4 Bde Rolls Series 51, London 18684871-

Roger von Howden, Gesta regis Henrici secundi Benedicti abbatis, Hg. William Stubbs, 2 Bde.,Rolls Series 49., London 1867-

Radulph von Diceto, Opera historica, Hg, W. Stubbs, 2 Bde., Rolls Series 68, London 1876.

Gervasius von Canterbury, The historical works of Gervase of Canterbury, Hg. W. Stubbs, 2 Bde., Rolls Series 73, London 1879,1880.

Radulph von Coggeshall, Chronicon Anglicanum, Hg. J. Stevenson, Rolls Series 66, London 1875.

Richard von Devizes, Chronicon, hrsg. u.tibers. von J.T. Appleby, London 1963.

Giraldus Cambrensis, De instructione principum, London 1846.

Giraldus Cambrensis, Opera, Hg.Brewer, Dimock, Warner, 8 Bde., Rolls Series 21, London 1861–1891.

Gervasius von Canterbury, Historical Works, Hg. W. Stubbs, 2 Bde., Rolls Series 73, London 1880 (1965).

Wilhelm von Newburgh, Historia rerum Anglicarum, in: Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II, and Richard I, Hg. R. Howlett,2 Bde., London 1884/85.

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi, in: Chronicles of the reign of Richard the First. I, Hg. W/ Stubbs, Rolls Series 38, London 1864.

Histoire de Guillaume le Marshal, Hg. Paul Meyer, 3 Bde.,Paris 1891–1901 (Soctetf de I’histoire de France).

Epistolae CantuarienseS (11874199), in: Chronicles and memorials Richard the First II, Hg.William Stubbs, Rolls Series 38, London 1865.

Rigord, Gesta Philipp, in: Historiae Francorum Scriptores, Hg. F. Duchesne, Bd. 5, Paris 1649.

Guillaume le Breton, Philippidos, in: (Euvres de Rigord et Guillaume le Breton. II, Hg. H.Francois Delaborde, Paris 1885.

Guillaume le Breton, Historia de vita et gestis Philippi, in: Historiae Francorum Scriptores, Hg. F. Duchesne, Bd. 5, Paris 1649.

Bouquet (Hg.), Recueil des Gaules et de la France, Hg. SpSter von der Acadimie de Inscriptions et Belles-Lettres, 24 Bde., Paris 1738–1904.

Labbe, P. (Hg), Novae Bibliothecae Manuscriptorum, 2 Bde., Paris 1657.

Ambroise, L’Estoire de la Guerre Sainte, hisg, und ins Neufrz. ubers v. G. Paris, Paris 1897.

L’Estoire de Eracles, in: Recueil des Historiens des Croisades (RHC), Historiens occidentaux, Bd. 2.

Chronique d’Emoul et de Bernard le Tresorier, Hg. L. De Mas Latrie, Paris 1871.

Monumenta Germaniae Historica. Scriptores = MGH. SS,

«Ansbert»: Historia de expeditione Friderici imperatoris. MGH. SS, Nova Series, Bd. 5, Hg. A.Chroust, Berlin 1928.

Baha’ ad-Din ibn Saddat, Recueil des Historiens des Croisades (RHC), Historiens Orientaux III, Paris 1884 (arab, u. frz.).

‘Imad ad-Din al-Isfahani, al-Fath…, ed.Landberg, Leiden 1888.

Massd, H. (Ubeis. dess.), ConguSte de la Syrie et de la Palestine par Saladin,Paris 1972.

Abu Sama, Kitab ar-raudatain, ed Kairo 1287/1870.

Abu Sama, Livre des deux Jardins (Kitab…) des Croisades (RHC), Historiens Orientaux IV, Paris 1898 (arab. u. frz,).

Ibn al Atir, Chronicon quod perfectissimum inscribitur (Kamil at-tawarih), Bd. 12, hrsg. Tombeig C.J., Uppsala.

Gabrieli, F., Die Kreuzziige aus arabischer Sicht (deutsche Obers. einer ital. Obers. aus dem Arab.), Ziirich-Manchen 1973.

GSrgens, E.P.- Rohricht R. (Obeis.), Arabische Quellenbeitrage zur Geschichte der Kreuzzuge, Berlin 1879.

Remaud, M.(0bers.), Chroniques arabes, in: Bibliotl^que des Croisades, hrsg. v. M, Michaud, IV, Paris 1829.

The Great Roll of the Pipe for the first year of the Reign of King Richard I,hrsg. J. Hunter, Record Commission 1833.

The Great Rolls of the Pipe for the 2-10 year of the Reign of King Richard I, 8 Bde., Publications of the Pipe Roll Society N.S. 1–3 und 5–9, 1925–1932.

Fagnen, C, Les actes normands de Richard Coeur-de-Lion. Edition critique (masch.), Archives Nationales, Paris, S<£rie AB XIX.

Magni rotuli scaccarii Norvanniae sub regibus Angliae, hrsg. Thomas Stapleton, 2 Bde., London 1840–1844.

Foedera, conventiones, litterae… I, 1, 1061–1272, hrsg. Thomas Rymer, neubearb.v. A. Clarke, F.Holbrooke, J. Caley, London, Record Commission edition 1816.

Codice diplomatico della Rehubblica di Genova = Cod.dipl.Gen.Fonti per la Storia d’ltalia 77, 1936, 3 Bde.

Migne, J.P. (Hg), Patrologiae cursus completus.-.Series Latina, 221 Bde., Paris 1844–1865.

Urkundenbuch zur Geschichte der Babenberger in Osterreich, I (die Siegelurkunden der Babenberger dis 1215), IV, 1 (eiganzende Quellen 976-1194), bearb. v. H. Fichtenau und E. Zollner, Wien 1950, 1968 (Publ. des Institute fur osterr. Geschichtsforscnung, R.3).

ЛИТЕPАТУРА

Ahlers, J., Die Welfen und die englischen Konige 1165–1235. Quellen und Darstellungen zur Geschichte Niedersachsens, Bd. 102, Hildesheira 1987. Appel, C., Bertran Born, Halle 1931.

Appel, C.(Hg.), Die Lieder Bertram von Bom, Halle 1932.

Appleby, J.T., Henry 11. The Vanquished King, London 1962 (dtsche. Ubers. Stuttgart 1966).

Appleby, J.T., England without Richard 1889–1199, London 1965.

Arbellot, La Verite sur la Mort de Richard Coeur-de-Lion, Paris 1878.

Baldwin, J. W., The Goverment of Philip Augustus, Berkeley-Los Angeles-London 1986

Bailow, F., Roger of Howden. English Historical Review 65 (1950), S. 352ff.

Bloch, H., Forschungen zur Politik Kaiser Heinrichs VI., Berlin 1892.

Behmer, J.E.- Baaken, G., Regesta Imperii, IV/3. Die Regesten des Kaiserreichs unter Heinrich VI, 1165 (U90)-1197, 2 Bde., Kuln-Wien 1972, 1979.

Boussard, Jacques, Le gouvemement d’Henty II Plantagenet, Paris 1956.

Bullinger, Gunter, Konig Richard Lbwenherz und Kaiser Heinrich VI., Diss. (masch.). Tubingen 1947.

Broughton, B., The Legends of King Richard I Coeur de Lion. Paris 1966.

Brundage, J.A., Richard Lion Heart, New York 1974.

Cartellieri, A.,Philipp II. August Konig von Frankreich, 4 Bde., Leipzig 1899–1921.

Csendes, P.,Heinrich VI., Darmstadt 1993.

Deville,A.,Histoire du Ghateau Gaillard, Rouen 1829.

Duby G., Le chevalier, la femme et le prttrc. Le mariage dans la France ftodale, Paris 1981 (dtsche. tlfbeis. Frankf. a. M. 1988).

Edbury P. W., The Kigdom of Cyprus and the Croisades, 1191–1374. Cambrigde etc. 1991.

Erlande-Brandenbuig, A., Le «Cimetifire des Rois» & Fontevrault, in: Congris arcMologiques des France, 1964 Anjou, Paris 1964.

Fagnen, C., Essai sur quelques actes normands de Richard Coeur de Lion, Positions des Theses, soutenus par les eleves de la promotion de 1971 pour obtenir le diplome d’archiviste paleographe, Paris Ecole des Chartes 1971.

Fagnen, C., Le vocabulaire du pouvoir dans les actes de Richard Coeur de Lion, due de Normandie (1189–1199), in: Actes lu 105e Congres national des soci<5t6s savantes, Caen 1980, Section de philologie et histoire jusque d 1610,Bd. 1, Paris 1984.

Fichtenau, H., Akkon, Zypem und das Ldsegeld fiir Richard Lswenherz, Arch. f. dsterr. Gesch. 125 (1966), S. llff.

La France de Philippe Auguste: Le tempos des mutations: actes du colloque intemationale organist par le C.N.R.S., hrsg. v. Robert-Henry Bautier, Paris 1982 (CjUjques internationaux du Centre national de la recherche scientifique, 602).

Gillingham, J., The Angevin Empire, London 1984.

Gillingham, J., Richard I and Berengaria of Navarre. Bulletin of the Institute of Historical Research 53 (1980), S. 157–173.

Gillingham, J.,Richard the Lionheart, London 1978 (1989) (dtsche.Obers. Dasseldorf 1981).

Gillingham, J., The unmmantic death of Richard I, Speculum 54 (1979), S. 18–41. Gransden, A., Historical writing in England c.550 to c. 1307, London 1974.

Grousset, R., Histoire des croisades et du royaume franc des Jerusalem, 3 Bde., Paris 1934 bis 1936.

Hill, G., A History of Cyprus, 4 Bde., Cambridge 1940–1952.

Henderson, Ph., Richard Coeur de Lion: a biography, London 1958.

Hodgson, M., The Order of assassins. The struggle of the early Niz lari Isma’ilis against the Islamic World, Gravenhage 1955.

Holt, P.M. (Hg.), The Age of the Crusades. The Near East from the eleventh century to 1517, London-New York 1986.

Holt, P.M. (Hg.), The Eastern Mediterranean Lands in the Period of the Crusades, Warminster 1977.

Holzapfel, Th., Papst Innozenz II., Philipp II. August, Konig von Frankreich und die englisch-welfische Verbindung 1198–1216, Frankfurt a. Main, Bern, New York, Paris 1991.

Hucker, B.U., Kaiser Otto IV., Hannover 1990.

Jolliffe, J.E.A., Angevin Kingship, London 1955 (1963).

Jamison, E., Admiral Eugenius of Sicily. His Life and Work and the Authorship of the Epistola ad Petrum and the Historia Falcandi Siculi, London 1957.

Jamison, E., Alliance of England and Sicily in the second half of the 12lh century. Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 6 (1943), S. 20ff.

Kelly, A., Eleanor of Aquitaine and the four Icings,12. Aufl. Cambridge (Mass.) 1966.

Kibler, W.W. (Hg.), Eleanor of Aquitaine. Patron and Politician, Austin-London 1973.

Kienast, W., Deutschland und Frankreich in der Kaiserzeit (900-1270) Weltkaiser und Einzelkenige, 3 Bde., 2., neu bearb. Aufl., Stuttgart 1974 (Monographien zur Geschichte des Mittelalters, 9,1-III).

Kindt, Ae. R., Grilnde der Gefangenschaft Richards I. von England, Diss. Halle 1892.

Kirfel, H.J., Weltherrschaftsidee und Bilndnispolitik. Unteisuchungen zur auswartigen Politik der Staufer, Bonner Hist. Forschungen 12, Bonn 1959.

Kneller, Karl Alois, Des Richard Lewenherz’ deutsche Gefangenschaft (1192–1194), Freiburg 1893 (Erganzungshefte zu den «Stimmen aus Maria Laach», 59).

Keizer, Th., Sizilien und das Reich im ausgehenden 12. Jahrhundert, in: HistJahrb. 110 (1990), S. 3ff.

Labande, E. R.,Pour une image vilridique d’Aliinor d’Aquitaine, in: Bulletin de la Society des Antiquaires de I’Ovest, Poitiers 1952.

Landon, L.,The itinerary of King Richard I with studies on certain matters of interest connected with his reign. Publications of the Pipe Roll Society, N.S.13 (1935).

Le Patourel, J., The Plantagenet dominions, History 1 (1965), S. 289ff.

Lewis, B-Holt, P.M. (Hg.), Histoirians of the Middle East, London 1962.

Lot. F.- Fawtier, R.,Histoire des Institutions Francises au moyen age, Bd. 1, Paris 1957.

Maleczek, W» Papst und Kardinalskolleg von 1191 bis 1216. Die Kardinale unter Coelestin III. Und Innocenz II. In: Publikationen des Historischen Institutes beim Osterreichischen Kulturinstitut in Rom, 1. Abt., Abhandlungen, Bd. 6, Wien 1984.

Mas-Latrie, L. De, Histoire de L’lle de Chypre sous le rtgne des princes de la maison de Lusignan, 3 Bde., Paris 1852–1861.

Mayer, H.E.,Geschichte der KreuzzOge, Stuttgart 1965.

Mayer, H.E. (Hg.), Das Itineranum peregrinorum. Eine zeitgenflssische englische Chronik zum dritjen Kreuzzug in ursprUnglicher Gestalt, Stuttgart 1962.

Mayer, H.E., Kaiserrecht und Heliges Land, in: Aus Reichsgeschichte und Nordischer Geschichte: Festschrift zum 65. Geburstag von Karl Jordan, Stuttgart. 1972, S. I93ff.

Mayer, H.E.,Die Kanztei Richards I. von England auf dem Dritten Kreuzzug, MIOG 85 (1977), S. 22£f.

Mitteis, H., Lehnrecht und Staatsgewalt: Untersuchungen zur mittelalterlichen Verfassungsgeschichte, Weimar 1933 (1974).

Mehring, H., Saladin und der dritte Kreuzzug. Frankfurter Histor. Abhandlungen, Bd. 21, Wiesbaden 1980.

Morgan, M.R., The Chronicle of Emoul and the continuations of William of Tyre, Oxford 1973.

Morgan, M.R., La Continuation de Guillaume de Tyr (1184–1197),Paris 1982.

Norgate, K., England under the Angevin kings, 2 Bde., London 1887.

Noigate, K., Richard the Lion-Heart, London 1924.

Oppl, F., Friedrich Barbarossa, Darmstadt 1990.

Pacaut, M.,Louis VII et son royaume, Paris 1964

Pemoud, R., АЦёпог d’aquitaine, Paris 1965.

Pemoud, R., Richard Coeur de Lion, Paris 1988 (dtsche. (jbers. 1994).

Y a-Til une civilisation du monde Plantagentt? Actes du Collogue d’Histtoire Mgdtevale, cahiers de civilisation m6di6vale, Jg. 29/1. 2., Poitiers 1986.

Plechl, W. M., Geschichte des Kirchenrechtes, П. Das Kirchenrecht der abendlandischen Christenheit 1055–1517, Wien 1955.

Poole, A.L., England and Burgundy in the last decade of the twelfth century, in: Essays in history presented to Reginald Lane Poole, hhrrsg. V. H.W.C.Davis, Oxford 1927, S. 216ff.

Poole, A.L., Richard the First’s alliances with the German princes in 1194, in: Studies in medieval history presented to Frederick Maurice Powicke, Oxford 1948, S. 90ff.

Poole, A.L., Die Welfen in der Verbannung. Aus dem Englischen tibersetzt von E. Schramm von Thadden, DA 2 (1938), S. 129ff.

Powicke, F.M., The loss of Normandy (1189–1204), 2. Aufl. Manchester 1961.

Prawer, J., The Latin Kingdom of Jerusalem. European Colonialism in the Middle Ages, London 1972.

Prawer, J., Historic du royaume Latin de Jerusalem, 2. Bde., 1969/70.

Prawer, J.,Crusader Institutions, Oxford 1980.

Quenedy, R., Le srige du Chateau-Gafflard en 1203–1204, in: Bulletin des Amis des Monuments Rouennais, 1913, S. 51ff.

Reisinger, Ch., Tankred von Lecce. Kelner historische Abhandlungen, Bd. 38, Kbln-Weimar-Wien 1992.

Riccatdo Cuor di Leone nella Storia e nella Leggenda, Colloquiio Italo-Britannico. Accademia Nazionale dei Lincei. Problemi attuali di scienza e di cultura 253, Rom 1981.

Richard, A., Histone des comtes de Poitou 778-1204, 2 Bde., Paris 1903.

Richardson, H.G., The letters and charters of Eleanor of Aquitaine/ English Historical Review, Bd. 74 (1959), S. 193ff.

Riley-Smith, J., The Knights of St. John in Jerusalem and Cyprus, c. 1050–1310, London 1967.

Riley-Smith, J.,The Feudal Nobility and the Kingdom of Jerusalem, 1174–1277, London 1973.

Rohricht.R., Geschichte des Kenigreichs Jerusalem, 1100–1291, Innsbruck 1898.

Round, J. H., Feudal England, London 1909.

Runciman, St., A History of the Crusades, 3 Bde., Cambridge 1951–1954, neue Ausgabe, Manf. NB Verlagdienst.

Setton, К. M., A History of the Crusades,2 Bde., Philadelphia 1955, 1962.

Seltman, J., Heinrich IV. Herrschaftspraxis und Umgebung, in: Erlanger Studien 43, Erlangen 1983.

Schreiber, A.,Drei Beitrage zur Geschichte der deutschen Gefangenschaft des Konigs Richard Ldwenher, Hist. Vierteljahresschrift, 26 (1931), S. 268ff.

Smail, R.C.,Crusading Warfare (1097–1193), Cambridge 1956.

Stehkamper, H., Der Kolner Erzbischof Adolf von Altena und die deutsche Kdnigswahl (1195 bis 1205), HZ Beiheft 2 (N.F.) 1973, S. 5fF. (Beitrage zur Geschichte des mittelalteriichen Konigtums, hrsg. v. Th. Schieder).

Stenton, D.M., Roger of Howden and Benedict, in: Englisch Historical Review, Bd.68 (1953), S. 574ff.

Toeche, Th., Kaiser Heinrich VI., Leipzig 1867 (Jbb. Der Deutschen Geschichte).

Trautz.F., Die Kdnige von England und das Reich 1272–1377: mit einem Rtlckblick auf ihr Verhaltnis zu den Staufem, Heidelberg 1961.

Turk, E., Nuguae Cutialum. Le regne d’Henri II PlantagenSt (1145–1189) et l’etique politique. Hautes 6tudes medievales et modemes, Genf 1977.

Waas, A., Geschichte der Kreuzztige, 2 Bde., Freiburg/Br. 1956.

Warren, W.L., Henry II, London 1973 (1977).

Wattenbach, W.-Schmale, F.J., Deutschlands Geschichtsquellen im Mittelalter vom Tode Kaiser Heinrichs V. Bis zum Ende des Interregnums, I, Darmstadt 1976.

Winkelmann, E., Philipp von Schwaben und Otto IV. von Braunschweig, 2 Bde., Leipzig 1873, 1878 (Jbb. der Deutschen Geschichte).

Ричард I Львиное Сердце (1157–1199) — одна из колоритнейших фигур европейской истории. Дважды коронованный король Англии (с 1189) из династии Плантагенетов, за всю свою жизнь проведший в ней всего несколько месяцев, он тем не менее стал не только английским национальным героем, но и вошел в легенды и предания многих народов. Король-рыцарь, король-крестоносец, король-поэт, король-герой и король-узник.

Кем был этот человек, снискавший своим мужеством и отвагой прозвище Львиное Сердце?

Рыцарем без страха и упрека или отцеубийцей, покровителем Робин Гуда или инициатором массовых казней, верным товарищем или клятвопреступником, беспечным рубакой или трезвым политиком, грубым рыцарем или одним из образованнейших людей своего времени, ловким авантюристом или искусным дипломатом? История ревниво хранит свои тайны, но Ульрике Кесслер на основе богатейшего фактического материала удалось не только разрушить устоявшиеся стереотипы и удалить многовековые напластования предвзятости и вымысла, но и воссоздать объективный образ Ричарда I. Вводя читателя в суровый и захватывающий мир позднего средневековья, крестовых походов и расцвета европейской рыцарской культуры, австрийская исследовательница показывает величие и трагичность его судьбы, создает широкую панораму эпохи, в которой протекала жизнь английского короля-француза.

Примечания

1

Здесь: главный (лат.).

2

Hominium (лат.) — церемония, оформлявшая заключение вассального договора между сеньором и вассалом в средневековой Западной Европе; сочеталась с принесением клятвы верности. — Прим. пер.

3

«Натура извращенная» (лат).

4

Самочинно (лат.).

5

Здесь: самочинные (лат.).

6

Патриарх (лат.).

7

«В верности своей отчизне» (лат.).

8

«Который получит его сын и сестра короля Франции» (лат.)

9

«Того сына короля Англии или тех сыновей, которого или которых лично король Англии лично королю Франции своим письмом, переданным через надежного посланца, соответственно направит» (лат.).

10

«И если Ричард, сын короля Англии, прибудет, как было оговорено, к королю Франции, и принесет присягу, предусмотренную в письменном соглашении между королем Англии и королем Франции, то последний обязуется исполнить данный договор безоговорочно и в соответствии с действующими правовыми нормами» (лат.).

11

«Плотская связь» (лат.).

12

Клятву верности (лат.).

13

«Не посоветовавшись с отцом» (лат.),

14

Здесь: «из соображений верности отчизне» (лат.).

15

«В области паха» (лат.).

16

«Король Англии полностью отдал себя в распоряжение короля Франции и подчинился его воле» (лат.).

17

Здесь: «континентальных и заморских» (лат.).

18

«Христианнейший». (Лат.).

19

«Душа старческая, осторожная в делах и деятельная» (лат.).

20

«Материнское право» (лат.).

21

«По совету» (лат.).

22

«С согласия короля Франции» (лат.).

23

«В котором изобличил лжеца» (прованс.).

24

«Ричард его изобличил и обозвал коварным изменником» (прованс.).

25

«Вот герцог Пуатунский» (лат.).

26

«Изливая потоки франкских богохульств» (лат.).

27

«Если Ричард не… возьмет Алису в жены» (лат).

28

«Договорились, что после возвращения из крестового похода она будет выдана замуж по усмотрению короля Франции» (лат.)

29

«Да не явится ему в этом препятствием договор, заключенный между нами и им самим относительно женитьбы на нашей сестре Алисе» (лат.).

30

«От клятвы, обещаний и всех договорных обязательств, которые он взял на себя в отношении заключения брака с сестрой нашей, Алисой» (лат.).

31

«Письменное соглашение» (лат.).

32

«Договор» (лат.).

33

«Давно» (лат.).

34

Буквально (лат.).

35

Против всех и вся (лат.).

36

Здесь: от имени всех соотечественников (лат.).

37

«Надменного супруга» (прованс).

38

«Хотя она (Алиса) была отдана мне в качестве супруги и никак не более того; но никогда ее не познал» (лат.).

39

«Первоначальный брак» (лат.).

40

«Совершившийся брак» (лат.).

41

«Супружество в будущем» (лат.).

42

«Супружество в настоящем.» (лат.).

43

«По брачному договору» (лат.).

44

«Брак завершенный» (лат.).

45

«Сестрой нашей пренебрег» (лат.).

46

«Чрезмерную гневливость» (лат).

47

Выскочке (лат.).

48

«Засвидетельствовано самолично» (лат.).

49

«И если по какой-либо причине наш канцлер окажется не в состоянии вести дела нашего королевства в соответствии с предписаниями архиепископа и твоими, а также другими распоряжениями по делам королевства нашего, повелеваем сместить оного указанным архиепископом, и тебе с назначенными тобою помощниками без промедления взять на себя ведение всех дел королевства нашего, как заботу о укреплениях, так и заботу о хлебе насущном» (лат).

50

«Настоящим повелеваем вам и категорически приказываем исполнять дела наши строго в соответствии с его распоряжениями; его воля и указания являются законом, пока он находится в Англии, а мы — в крестовом походе, и все дела он должен согласовывать с вами, равно как и вы с ним» (лат.).

51

«Если он (Лоншан), причинит кому-либо вред или сделает что-либо вопреки предписаниям, сместить его с должности и на его место назначить архиепископа Руана» (лат.).

52

«Если верно то, что я сам слышал о канцлере» (лат.).

53

«Засвидетельствовано Савариком, архидьяконом Нортхемптонским»

54

«Артуре высокородном герцоге Британском, дражайшем нашем племяннике и наследнике, если волей случая суждено будет нам умереть, не оставив потомства» (лат.).

55

«Секреты» (лат.).

56

«Стыде великом» (лат.).

57

Здесь: «помпезно. (лат.).

58

«Этот далекий от политики и грубый рыцарь» (фр.).

59

«Английское племя» (лат.).

60

«Прочих дел» (лат).

61

«Обещаем, следовательно, Вам и Вашему королевству, а также всем подвластным Вам территориям, от нас и вассалов наших соблюдать вечный мир как на суше, так и на море» (лат.).

62

«И пока мы будем пребывать в королевстве Вашем, с какой бы стороны ни возникла необходимость в обороне Вашего королевства, предоставим Вам помощь, кто бы ни вознамерился на Вас напасть или пойти на Вас войной.»

63

«Заключим… брачный… договор» (лат.).

64

Приданое (лат.).

65

«Оказание помощи Танкреду» (лат).

66

«Из-за обещанной тому помощи советами и делами» (лат).

67

«Чтобы иметь возможность оказать Танкреду помощь» (лат).

68

«Оттуда, продолжая наше паломничество, зашел на Кипр, где надеялся подобрать наших потерпевших крушение моряков» (лат.).

69

Военачальник (араб.).

70

«К оружию!»(старофр.).

71

Пояснительный комментарий (лат.).

72

«Мы более сведущи в делах военных» (старофр.).

73

«Избранный король Иерусалима» (лат.).

74

«По повелению и с согласия его светлости Филиппа, Божьей милостью короля Франции» (лат).

75

«Ричард, не знающий страха» (старофр.)

76

«Львиное сердце» (старофр).

77

«В знак мира» (лат.).

78

«Королями» (лат.).

79

«С приходом ночи завершалась караульная служба маркиза» (лат.).

80

«Начиналась» (лат.).

81

«Пока это свершалось» (лат.).

82

«Милосердия королей, которые были вольны казнить или миловать» (лат).

83

«Предаемся Вашей милости и распоряжайтесь нами, как своими рабами» (старофр.).

84

«На милость победителя» (старофр.).

85

«Вопреки людским и высшим законам» (лат).

86

«В секторе английского короля» (лат.).

87

«Король Ричард всегда относился с подозрением к доблестным германцам» (лат.).

88

«Презрительно» (лат.).

89

Здесь: «порыв гнева» (лат.).

90

«Королевский суд» (лат.)

91

«По совету французского короля» (лат.).

92

«И согласно заключенному договору, о котором я тебя уже информировал, из сарацинов, находящихся у нас под стражей, примерно две тысячи шестьсот, среди которых не было женщин, были выведены за город и нами умерщвлены» (лат.).

93

«Нами умерщвлены» (лат.).

94

Главные дела (лат.).

95

«Товарищей короля» (старофр.).

96

Хорошо известно и простому люду, и моим баронам,

Англичанам и нормандцам, пуатуниам и гасконцам,

Что не найдется среди них ничтожного настолько,

Чтоб смог оставить я в плену врага позорном (старофр.).

97

«Во всех прочих землях, которые, Божьей милостью, приобретем» (лат).

98

«В Египет, который рядом с Вавилоном и Александрией» (лат.).

99

«В январские дни после Рождества Христова надеемся завоевать святой город Иерусалим» (лат.).

100

«Гнуснейшее преступление под небом» (старофр.).

101

«Не прикладывая собственной руки» (старофр.).

102

«Именно по его (Ричарда) воле тот умер» (старофр.).

103

«Чьей доблестью завоевана победа» (лат.).

104

«Пожеланием и волей» (лат.).

105

«Притворщик и обманщик во всех делах» (лат).

106

«Мелких рыцарях» (лат.).

107

«Оруженосцам». (лат.).

108

«Народ» (лат.).

109

«В результате махинаций некоего могущественного христианского властелина» (лат.).

110

«Верили, что он был» (лат.).

111

«По наущению и злой воле короля английского и членов ордена тамплиеров» (лат.).

112

«Почти во всех городах латинских» (лат).

113

«Содержание которого здесь передаю» (лат.).

114

«Направляем Вам письмо, которое Старец Горы послал герцогу Австрийскому по поводу смерти маркиза» (лат).

115

Титул письма (лат.).

116

«Ричард, Божьей милостью король Англии» (лат.).

117

«Засвидетельствовано Уолтером Руанским» (лат).

118

«Старец Горы» (лат).

119

«И знайте, что мы составили то письмо в нашем дому, нашем замке Messiac, в середине сентября перед нашими братьями и скрепили нашей, печатью в году 1504 после Александра» (лат).

120

«Истинно говорю вам, что мы не убиваем особ такого ранга за плату, если они не причинили нам зла» (лат.).

121

«С помощью наших друзей» (лет.).

122

«Наши друзья» (лат.).

123

Повелитель Муссэ (лат).

124

«Король Акки, он же повелитель ассасинов». (лат.).

125

«Из страны повелителя Мусце и сыновей Hyp-ад-Дина» (лат.).

126

«Из страны повелителя Муссэ и сына Hyp-ад-Дина» (лат.).

127

«И между ними великие разногласия» (лат).

128

«Газере возле Рагуз» (лат.).

129

«Король Англии был пленен в пригороде Вены Эрдберге герцогом Леопольдом и передан господину Гадмару Кюнрингекому для содержания под стражей в замке Дюрнштейн» (лат.).

130

«Любимому и лучшему другу своему Филиппу» (лат.).

131

«Враг нашей империи» (лат.).

132

«В нашем… распоряжении» (лат.).

133

«Который там пролил за него много слез» (лат.).

134

«Через герцога Австрийского» (лат.).

135

Homagium (старофр.) означает то же самое, что и hominium (лат.)

136

«С гарантией физической неприкосновенности короля Англии»

137

«И только» (лат.).

138

«Львиное сердце» (лат.).

139

«Посредничество герцога Австрийского» (лат.).

140

«Как бы в качестве платы» (лат.).

141

«Никоим образом» (лат.).

142

«Совет и помощь» (лат.).

143

«Мир» (лат).

144

«Взаимное полюбовное соглашение» (лат.).

145

«Во осуществление и сохранение своих прав» (лат).

146

«В мире и согласии» (лат).

147

«Драгоценнейший наш» (лат).

148

«Едины, как сердце и душа. (лат.).

149

«Без права восстановления своей империи» (лат.).

150

«Даже под угрозой смеprи.» (лат.).

151

«Против всех и вся во осуществление и сохранение своих прав» (лат).

152

«Врага империи» (лат).

153

«Драгоценнейшего» (лат).

154

«Милейшая матушка» (лат.).

155

«Среди всех лиц духовного звания» (лат.).

156

«По совести и доброй воле» (лат.).

157

«Воля наша тверда и непоколебима» (лат.).

158

«С большими деньгами.» (лат.).

159

«И перед Рождеством был коронован на королевство Прованское, которым (император) нас наделил» (лат.).

160

«И через шесть дней назначена коронация его королем Прованса, что мы ему обещали» (лат.).

161

«Королевство Прованс» (лат.).

162

«Королевство Бургундия» (лат.).

163

Часть за целое (лат.).

164

«Королевство Арлитанское» (лат.).

165

«И все владения императора в Бургундии» (лат.).

166

Которое ему обещал (лат.)

167

Которое нам пожаловал (лат.).

168

«Земли, которыми наделил император короля Англии за его hominium» (лат.).

169

«В соответствии с обещанием император жалует короля Англии и своей грамотой подтверждает наделение его этими землями» (лат).

170

«Пожаловал» (лат.).

171

Протекторат (лат.).

172

«Арлитанией» (лат).

173

«После больших трудов и волнений» (лат.).

174

Здесь: по бумаге (лат.).

175

«По славному совету французского короля» (лат.).

176

«Письменной грамоте» (лат).

177

«Как свободный человек и без какого-либо принуждения. (лат.).

178

«Как владыке всего мира» (лат.).

179

«Собственные земли» (лат.).

180

«Стал вассалом Римской империи, после того как отдал всю Англию и другие принадлежавшие ему земли императору и получил их назад в качестве лена» (лат.).

181

«Другими землями» (лат).

182

«Полюбовного соглашения» (лат.).

183

«Которые королю надлежало выплатить в самое ближайшее время» (лат.).

184

«На верность императору» (лат.).

185

«Со своего лена» (лат.).

186

«Как принципал империи.» (лат.).

187

«Милосердия» (лат).

188

«Жизни» (лат).

189

«Жизнь и свобода» (лат.).

Content

Ульрика Кесслер
РИЧАРД I
ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ

ВВЕДЕНИЕ

БОРЬБА ЗА ПРАВО: ВРЕМЯ ПРЕСТОЛОНАСЛЕДНИКОВ

БОРЬБА ОТЦА ПРОТИВ СЫНА

УЗЕЛ АЛИСА-ВЕКСЕН

БОРЬБА СЫНА ПРОТИВ ОТЦА

РИЧАРД И ФИЛИПП: ДРУЖБА НЕДРУГОВ

КОРОЛЬ АНГЛИИ

В КРЕСТОВЫЙ ПОХОД НАПРАВЛЯЯСЬ

МЕССИНА

КИПР

КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

ОСАДА АККИ

ПОХОД НА ЮГ

В ПЛЕНУ

ПЛЕНЕНИЕ

ПОД АВСТРИЙСКИМ АРЕСТОМ

МЕЖДУ ШПЕЙЕРОМ И ВОРМСОМ

БУРГУНДСКИЙ ПРОЕКТ

ПОВОРОТ

НА ПУТИ К ПОБЕДЕ: КОЛЬЦО ВОКРУГ ФИЛИППА СЖИМАЕТСЯ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ПРИЛОЖЕНИЯ

ИСТОЧНИКИ

ЛИТЕPАТУРА

Примечания