Гейл Форман

Куда она ушла

Моим родителям с благодарностью за то, что говорили: «Ты сможешь».

Возможно, я когда-нибудь не вынесу страданий,

И не смогу платить по прошлого долгам,

И я тогда любовь твою продам,

И откажусь от всех воспоминаний,

Чтоб обрести в душе своей покой.

Но все же нет. Я не такой.

Из сонета XXX Эдны Сент-Винсент Миллей «Любовь не все: не пища, не питье».

Gayle Forman

WHERE SHE WENT

© 2009 by Gayle Forman

© Ю. Федорова, перевод на русский зык, 2014

© Издание на русском языке, формление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

1

Проснувшись утром, я говорю себе: «Всего один день, двадцать четыре часа, потерпи». И так каждое утро. Я не помню, ни когда именно начал подстегивать себя подобным образом, ни почему. Это похоже на мантру программы «12 шагов анонимных-кого-нибудь-там», хотя я не из них. Хотя, если почитать тот бред, что обо мне пишут, можно предположить и такое. Многие готовы продать почку, чтобы хоть ненадолго попасть на мое место. Но мне, тем не менее, приходится напоминать себе о том, что этот день не будет длиться вечно, что я пережил вчерашний, значит, протяну и этот.

После этого ежедневного ритуала я смотрю на минималистические электронные часы на тумбочке. 11:47 – в моем понимании жуткая рань. Но меня уже дважды пытались разбудить звонком со стойки регистрации, а кроме того, звонил и Алдус, наш менеджер, вежливый, но неуклонный. Даже если сегодняшний день один из многих, расписание все равно забито под завязку.

Мне надо в студию, наложить несколько последних гитарных треков на оригинальную версию первого сингла нашего только что вышедшего альбома, предназначенную строго для Интернета. Это фокус такой. Та же самая песня, но добавляем новую гитару, голосовые спецэффекты, и получаем несколько лишних баксов. «В наше время надо высасывать каждый доллар из всего, чего только можно», – любит напоминать нам звукозаписывающая компания.

Затем у меня интервью с репортером из «Шаффла». Собственно, эти два события являют основу моей теперешней жизни: писать музыку (это я люблю) и разглагольствовать о том, как я это делаю (а вот это я уже ненавижу). Но это две стороны одной медали. После второго звонка Алдуса я, наконец, скидываю одеяло и беру с тумбочки пузырек. Мне прописали какое-то лекарство от тревожности, когда я становлюсь нервным.

Хотя я все время нервный. К этому я уже привык. Но после того как началось это турне с тремя концертами в Мэдисон-сквер-гарден, все стало хуже. Как будто меня засасывает нечто мощное и болезненное. Водоворотообразное.

«Такое слово вообще есть?» – спрашиваю я сам себя.

«Да какая, к черту, разница, ты же все равно сам с собой разговариваешь», – отвечаю себе я, глотая пару таблеток. Надеваю трусы и иду к двери, за которой меня уже ждет полный кофейник. Там его оставили, следуя моим строгим инструкциям не попадаться мне на глаза.

Допив кофе, я одеваюсь, спускаюсь по служебному лифту, выхожу через боковую дверь – менеджер, который занимается обслуживанием клиентов, по доброте душевной предоставил мне ключ, чтобы я мог избежать сцен в фойе. На улице первым меня приветствует порыв туманного нью-йоркского воздуха. Вообще, этот климат на меня давит, но мне нравится, что воздух влажный. Это напоминает мне Орегон с его бесконечным дождем, который не прекращается даже в самые жаркие дни лета, и белыми кучевыми облаками, которые цветками распускаются высоко в небе. Их тени постоянно напоминают тебе, что летняя жара – это ненадолго и что скоро в любом случае будет дождь.

Сейчас я живу в Лос-Анджелесе, где вообще практически не бывает дождя. И не прекращается жара. Но там сухо. И этой засухой люди оправдывают и пекло, и смог. «Ну и что, что сегодня сорок два градуса? Зато хоть не влажно!» – бахвалятся они.

А в Нью-Йорке и жарко, и влажно; и когда я добираюсь до студии, пройдя через десять перекрестков пустынных пятидесятых улиц на западе города, волосы под бейсболкой у меня уже все мокрые. Я достаю из кармана пачку сигарет и, вытащив одну, прикуриваю ее дрожащей рукой. Около года назад у меня появился легкий тремор. Проверив все мои анализы, врачи сказали, что со мной все в порядке – это просто нервы, и посоветовали заняться йогой.

Алдус ждет меня под навесом. Он смотрит на меня, на сигарету, потом снова мне в лицо. И по такому осмотру я понимаю, что он пытается решить, какую роль выбрать – плохого или хорошего полицейского. Наверное, я выгляжу совсем хреново, раз он склоняется к доброму.

– Доброе утро, солнышко, – радостно говорит Алдус.

– Да? И чего же в утре может быть доброго? – я стараюсь выдать это за шутку.

– На самом деле время уже послеобеденное. Мы опаздываем.

Я тушу сигарету. Алдус кладет мне на плечо свою громадную лапу, но касание какое-то неадекватно мягкое.

– Надо всего один трек на «Сахар» наложить, добавить чуток вот этого самого, ради чего поклонники будут готовы заплатить за него еще раз, – качая головой, наш менеджер сам смеется над тем, во что превратился музыкальный бизнес. – Потом обедаешь с репортером «Шаффла», а около пяти – фотосъемка для проекта «Фешн Рокс», который замутили «Таймс» вместе со всей группой. Потом выпьешь по паре коктейлей с денежными мешками на лейбле, после чего я еду в аэропорт. Завтра у тебя коротенькая встреча с публикой и раздача автографов. Побольше улыбайся, поменьше говори. А потом остаешься в одиночестве до Лондона.

«В одиночестве? А сейчас я типа в теплом семейном кругу?» – спрашиваю я. Но про себя. В последнее время мне вообще кажется, что я почти только сам с собой и разговариваю. Но с учетом того, что именно приходит мне в голову, наверное, это и хорошо.

Хотя в этот раз я действительно останусь один. Алдус и остальные ребята из группы летят в Англию. Я собирался с ними, пока не понял, что сегодня пятница, тринадцатое, так что я сказал – нет, на фиг! В меня это турне и так ужас вселяет, так что идея вылетать в общепризнанный неудачный день меня слишком нервирует. Поэтому я попросил Алдуса купить мне билет на следующий день. В Лондоне мы сначала снимем клип, затем пообщаемся с прессой и только потом поедем выступать по Европе, так что я концерт не пропущу – только предварительную беседу с режиссером клипа. Я все равно не хочу знать, как он «видит». Начнется съемка, и я буду делать все то, что он мне скажет.

Вслед за Алдусом я вхожу в студию и занимаю звукоизолированную кабину, в которой остаюсь наедине с несколькими гитарами. По ту сторону стекла сидят Стим, наш продюсер, и несколько звукотехников. Алдус идет к ним.

– Так, Адам, – начинает Стим, – нам нужен еще один трек для вставки и припев. Чтобы цепляло чуточку больше. А потом смикшируем с голосом.

– Чтоб цепляло. Покрепче. Понял, – я надеваю наушники, начинаю наигрывать мелодию, разогреваюсь. Стараюсь не замечать, что вопреки обещанию Алдуса я уже одинок. Один в звукоизолированной кабине. «Хватит, не выдумывай, – говорю я себе. – В хороших студиях все так записываются». Проблема только в том, что несколько дней назад я точно так же чувствовал себя и в Мэдисон-сквер-гарден. На сцене, перед которой собралось восемнадцать тысяч поклонников, рядом с людьми, которых я некогда считал семьей, мне было так же одиноко, как и в этой кабинке.

Но могло быть и хуже. Я играю, пальцы порхают, я встаю и принимаюсь лупить по струнам, пока гитара не начинает кричать и повизгивать так, как мне хотелось. Ну, почти как хотелось. Собранные здесь инструменты стоят, наверное, сотню тысяч, но ни одна гитара не звучит так же хорошо, как мой старенький «Лес Пол Младший»[1], на котором я играл тысячу лет, без которого не записался бы наш первый альбом и который я в припадке идиотизма или спеси или чего там еще продал с аукциона в благотворительных целях. А все эти блестящие дорогие гитары, которыми я пытался его заменить, и в руках не так лежали, и звучали не совсем. Но все же, когда звук достигает полной мощи, мне удается забыться на секунду-другую.

Но заканчивается это забытье слишком скоро, и вот уже Стим и звукотехники жмут мне руку, желают удачи на концертах, а Алдус выводит меня на улицу, сажает в «таун-кар» и мы мчим на Девятую авеню в Сохо, в отель, ресторан которого ребята из компании звукозаписи сочли подходящим местом для моего интервью. Интересно, они думают, что я меньше буду склонен к пафосным речам или не сболтну какой-нибудь гадости, если посадить меня в дорогом общественном месте? Помню, как еще в самом начале, когда эти интервью брали наши поклонники и блогеры, которых в первую очередь интересовал рок – то есть музыка, – они приглашали нас всех. И, как правило, интервью превращалось в обычный разговор, когда все высказывали свое мнение, стараясь друг друга перекричать. И я тогда не думал о том, что надо подбирать слова. Теперь же репортеры допрашивают меня и остальных по отдельности, как копы рассаживают сообщников по разным камерам и пытаются заставить их сдать друг друга.

Мне перед встречей хочется покурить, и мы с Алдусом стоим под слепящим полуденным солнцем, а вокруг собирается толпа людей, которые стараются пялиться на меня как можно незаметней. Этим Нью-Йорк отличается от всего остального мира. Везде охотятся за знаменитостями, но ньюйоркцы (ну, по крайней мере те, кто считает себя искушенным в этом вопросе и специально бродит туда-сюда по районам вроде этого), они делают вид, будто им на тебя плевать, даже когда они пялятся на тебя, прикрыв глаза солнцезащитными очками за три сотни баксов. А в адрес приезжих, нарушающих это правило, как, например, пара девчонок в футболках с символикой Мичиганского университета, которые только что подбежали ко мне с просьбой дать автограф, они демонстрируют презрение. Увидев такое поведение, собравшиеся вокруг снобы закатили глаза и посмотрели на меня с сочувствием. Можно подумать, это девчонки мне досаждают.

– Тебе нужна маскировка получше, дикарь, – говорит Алдус после того, как фанатки, возбужденно хихикая, убегают. Я уже никому кроме него так меня называть не позволяю. Раньше этой кличкой, производной от моей фамилии, пользовались все. Но однажды я разгромил номер в отеле, после чего это прозвище перекочевало в дешевую прессу и прочно там обосновалось.

Тут, словно по наводке, появляется какой-то фотограф. У дорогого отеля без этого дольше трех минут не простоишь. «Адам! А Брен тут?» Наша фотка с Брен стоит раза в четыре дороже, чем я один. Но после первой же вспышки Алдус одной рукой загораживает объектив, а второй – мое лицо.

Потом он подталкивает меня ко входу и начинает готовить к беседе.

– Репортера зовут Ванесса Легран. Она не из тех старперов, которых ты ненавидишь. Молоденькая. Ну, не младше тебя, но, думаю, чуть старше двадцати. Раньше она вела блог, а потом ее купил «Шаффл».

– Какой блог? – перебиваю я. Алдус обычно не выдает мне подробностей о журналистах, если на то нет особой причины.

– Точно не знаю. Может, «Гэббер».

– Ал, так это же дерьмовый сайт, который только сплетни собирает.

– «Шаффл» не такой. Это эксклюзивная статья для обложки.

– Ладно. Неважно, – говорю я, толкая дверь. В ресторане расставлены низкие столики из стекла и металла и кожаные банкетки – я такое видел тысячу раз. Эти заведения так высоко себя ставят, а на самом деле тот же МакДоналдс, только излишне стилизованный и излишне дорогой.

– Вон она, в углу, блондинка с мелированием, – говорит Алдус. – Милашка. Хотя у тебя в них недостатка нет. Черт, только Брен не говори, что я так сказал. Вообще забудь. Я там, возле бара подожду.

Алдус что, останется? В целом интервью – дело пиарщиков, но я отказался от их сопровождения. Я, наверное, совсем странным им кажусь.

– Ты что, няней мне нанялся? – спрашиваю я.

– Да нет, просто подумал, вдруг тебе поддержка понадобится.

Ванесса Легран оказывается симпатичной. Может, точнее было бы сказать – сексапильной. Но это особого значения не имеет. Судя по тому, как она облизывает губы и убирает волосы, девушка об этом и сама знает, хотя это портит все впечатление. У нее по запястью ползет вытатуированная змея, и я готов спорить на наш платиновый альбом, что на пояснице у нее есть еще одна. И точно, когда она наклоняется к сумочке за цифровым диктофоном, из-под джинсов с низкой талией показывается стрелочка, указывающая вниз. Супер.

– Привет, Адам, – Ванесса смотрит на меня хитро, словно мы старые друзья. – Я признаюсь, что я большая поклонница. «Косвенный ущерб» сильно помог мне вынести последний год в колледже, когда мы с моим парнем расстались. Так что спасибо тебе, – говорит она с улыбкой.

– Гм, не за что.

– Так что теперь я хотела бы отблагодарить «Падающую звезду» самой зашибенской статьей, которая только ходила в печати. Поэтому давай с места в карьер, за самым интересным.

С места в карьер? Люди понимают хоть половину из того, что говорят? Ванесса, может, и старается изо всех сил быть дерзкой и бойкой, откровенничает, чтобы произвести впечатление «настоящей» и завоевать мою симпатию, но на что бы она ни пыталась меня поймать – меня не цепляет.

– Ага, – только ей и отвечаю.

Подходит официантка. Ванесса заказывает салат; я – пиво. Журналистка листает свой «молескин».

– Да, предполагается, что мы будем обсуждать «Кровопийцу-солнышко»… – начинает она.

Я сразу же хмурюсь. Именно так и должно быть. Ради этого я и пришел. А не друзей заводить. Не секретиками обмениваться. Это часть работы – продвигать альбом.

Ванесса заводит свою русалочью песнь.

– Я ее слушаю уже несколько недель, хоть я вообще непостоянная, мне непросто угодить, – со смехом говорит она. Я слышу, как вдалеке откашливается Алдус, и перевожу взгляд на него. У него на лице широченная фальшивая улыбка, и он показывает мне большой палец. Выглядит это просто смешно. Я снова поворачиваюсь к Ванессе и выдавливаю улыбку. – Но теперь у вас вышел второй альбом, записанный во второй крупнейшей студии, звук стал жестче, и, думаю, мы все согласимся, что ваша индивидуальность уже устоялась, так что я хочу составить полное представление. И проследить эволюцию с того момента, как ваша эмокор-группа пустила побеги аджита-рока.

Пустила побеги аджита-рока? Этот вот напыщенный бред с самого начала выносил мне мозг. Насколько я знаю, я просто пишу песни: придумываю аккорды, ритм и текст, стихи, переходы, хуки. Но по мере того, как наша популярность росла, песни начали расчленять, как лягушек на уроке биологии, и режут до тех пор, пока не останутся одни кишки – крошечные кусочки, которые представляют собой куда меньше, чем их сумма.

Я слегка кривлю лицо, но Ванесса занята своими записями.

– Я послушала ваши самые ранние бутлеги[2]. Они куда мягче, почти слащавые. А еще я прочла все, что про вас написали, во всех блогах, даже статьи из самодельных любительских журнальчиков. И почти все пишут о так называемой черной дыре «Падающей звезды», хотя никто не входит на ее территорию. У вас был релиз в стиле инди; успешный; вас перевели в лигу повыше, а потом пустота. Ходили слухи, что вы вообще развалились. А потом вдруг этот «Косвенный ущерб». И та-да! – Ванесса изображает взрыв, разжимая кулаки.

Жест, конечно, преувеличенный, хотя не сказать, что совсем необоснованный. «Косвенный ущерб» вышел два года назад и уже через месяц сингл «Вдохни жизнь» прорвался в национальные чарты и начал распространяться, словно вирус. Мы еще шутили, что, какое радио ни включи, не пройдет часа, как услышишь эту песню. Потом так же резко во все хит-парады влетел и «Мост», а вскоре после этого уже весь альбом начал свой путь к первому месту на «айтюнз», поэтому все «Волмарты» страны забили им свои полки, а потом он вытеснил Леди Гагу с первого места чартов «Билборда». Казалось, что наш альбом есть на айподе буквально каждого человека в возрасте от двадцати до двадцати четырех лет. И через несколько месяцев наша уже считай забытая группа из Орегона появилась на обложке журнала «Тайм» в роли «Нирваны» нового тысячелетия».

Но это все не новости. Обо всем этом писали, снова и снова, до отвращения, в том числе и в «Шаффле». Так что я не знаю, какие задачи ставит перед собой Ванесса.

– Все как будто думают, что звук в «Косвенном ущербе» стал жестче, потому что его продюссировал Гас Аллен.

– Да, – соглашаюсь я, – Гас любит потяжелее.

Ванесса делает маленький глоток воды. Я слышу, как звенит о стекло колечко в ее языке.

– Но ведь не Гас писал текст, из которого хлещет вся эта энергия. А ты. Именно в нем сила и эмоции. Такое ощущение, что «Косвенный ущерб» – самая грозная пластинка десятилетия.

– Подумать только, а мы хотели сделать самую веселую.

Ванесса смотрит на меня, сощурившись.

– Я имела в виду в хорошем смысле. Для многих, в том числе для меня, это было подобно катарсису. Вот что главное. Все знают, что во время вашей «черной дыры» что-то случилось. Рано или поздно все тайное станет явным, так что не лучше ли держать ситуацию под контролем? «Косвенный ущерб» – это о ком? Что с вами произошло? С тобой?

Официантка приносит Ванессе салат. Я прошу еще одно пиво, а на ее вопрос не отвечаю. Я молчу, даже глаза не поднимаю. В одном Ванесса права. Мы держим ситуацию под контролем. Поначалу нам задавали этот вопрос постоянно, но мы отвечали расплывчато: какое-то время искали свой звук, писали песни. Но теперь группа обрела такую популярность, что наши пиарщики составили список табуированных тем для журналистов: отношения Лиз и Сары, мои с Брен, проблемы Майка с наркотиками, которые теперь уже в прошлом… и «черную дыру» «Падающей звезды». Но Ванесса, видимо, это распоряжение не получала. Я смотрю на Алдуса, в надежде что он мне поможет, но он увлечен какой-то беседой с барменом. Вот тебе и поддержка.

– Это про войну, – отвечаю я. – Мы уже объясняли эту тему.

– Ага, – говорит она, скривив лицо. – И все тексты у вас такие политические.

Ванесса смотрит на меня пристально, глаза у нее голубые, как у младенца. Это у газетчиков ход такой: создать неловкую паузу и ждать, когда собеседник начнет болтать, чтобы ее заполнить. Но со мной это не прокатывает. В гляделки я кого хочешь переиграю.

Внезапно ее взгляд становится жестким и холодным. Она резко убирает маску флирта и веселости и начинает смотреть на меня с твердой решимостью. Ванесса кажется голодной, но теперь она хотя бы стала самой собой.

– Адам, что тогда произошло? Я знаю, что там что-то есть, это история «Падающей звезды», и я хочу ее рассказать. Что сделало из группы, которая играла инди-поп, звезду жесткого рока?

Мне кишки как будто сдавило жестким и холодным кулаком.

– Была жизнь. И мы не сразу могли взяться за написание новых вещей…

– Ты не сразу мог, – перебила меня Ванесса. – Оба последних альбома написал ты.

Я лишь пожимаю плечами.

– Ну же, Адам! «Косвенный ущерб» – это твоя пластинка. И это шедевр. Ты должен им гордиться. И я знаю, что события, которые за ним стоят, на которых держится группа, это твоя история. Эта большая перемена, из инди-квартета, построенного на сотрудничестве, в эмоциональный панк, ведомый единственной звездой – это все твое достижение. Ну, ты же один выходил получать «Грэмми» за лучшую песню. Каково это было?

Дерьмово.

– На случай, если забыла, то лучшими новичками стала вся группа. Да и было это больше года назад.

Ванесса кивает.

– Слушай, я не хочу никого принизить или бередить раны. Я лишь пытаюсь понять, отчего такая перемена. В звуке. В текстах. В динамике группы, – она смотрит на меня со значением. – Все указывает на то, что катализатором этих перемен являешься ты.

– Нет никакого катализатора. Мы просто поэкспериментировали со звуком. Такое же постоянно происходит. Например, когда Дилан[3] перешел на электрику. Или Лиз Фэр[4] опопсела. А окружающие всегда неадекватно реагируют, когда что-нибудь перестает соответствовать их ожиданиям.

– Я уверена, что этим дело не ограничивается, – продолжает Ванесса, с такой силой опираясь на стол, что он впивается мне в живот, вынуждая меня толкать его в обратную сторону – в прямом смысле.

– У тебя, очевидно, есть собственная теория, которой правда только мешает.

На короткий миг у нее вспыхивают глаза, отчего у меня создается ощущение, что я ее разозлил, но потом она поднимает руки. Ногти у нее обкусаны.

– Хочешь узнать эту мою теорию? – протяжно говорит Ванесса.

Не особо.

– Выкладывай.

– Я говорила кое с кем из твоей бывшей школы.

У меня замирает все тело, мягкая материя превращается в свинец. Мне приходится собрать все силы, чтобы поднести бокал к губам, делая вид, что пью.

– Я раньше и не знала, что ты учился в одной школе с Мией Холл, – продолжает Ванесса как ни в чем не бывало. – Знаешь такую? Виолончелистка. Она в своих кругах тоже довольно нашумела. Или как там это называется в мире классической музыки. Напиликала?

Бокал у меня в руке потряхивает. Опускать ее приходится при помощи другой руки – чтобы не облиться. «Никто из тех, кто на самом деле знает, что тогда случилось, ничего не скажет, – напоминаю себе я. – А слухи, даже правдивые, они как огонь: перекрыть доступ кислорода, и он потухнет».

– У нас в школе много внимания искусству уделяли. Удачная среда для размножения музыкантов, – поясняю я.

– Ну да, звучит логично, – Ванесса кивает. – Еще я краем уха прослышала, что вы с Мией в старших классах встречались. Странно, что об этом нигде не писали, мне кажется, это достойно упоминания.

У меня перед глазами встает ее образ. Семнадцатилетняя девушка, в темных глазах которой было столько любви, силы, страха, музыки, секса, волшебства и горя. Ее ледяные руки. Мои руки теперь такие же, поскольку я вцепился в бокал, полный воды со льдом.

– Было бы достойно, если было бы правдой, – я стараюсь контролировать голос. Сделав большой глоток воды, я машу официанту, прося еще одно пиво. Это будет уже третье, десерт моего состоящего исключительно из жидкостей обеда.

– Значит, неправда? – Ванесса настроена скептически.

– Это попытки выдать желаемое за действительное. Мы лишь едва знали друг друга по школе.

– Да, никто из тех, кто хорошо знал тебя или ее, этого не подтвердил. Но я нашла фотоальбом, в котором вы просто как сладкая парочка. Вы хорошо друг с другом смотрелись. Хотя там была подпись без имен. Так что, если не знать, как выглядит Мия, можно было бы и не придать ей значения.

За это спасибо Ким Шейн – лучшей подруге Мии, папарацци и царице фотоальбомов. Мы не хотели, чтобы фотка туда попала, но Ким все равно ее влепила, хотя и написала под ней не наши имена, а какую-то глупость.

– Крутышка и Зануда? – напоминает Ванесса. – У вас даже прозвище было.

– И ты что, считаешь школьный фотоальбом достойным источником информации? А дальше что? Википедия?

– На тебя точно вряд ли можно полагаться. Ты же сказал, что вы «едва» друг друга знали.

– Слушай, ну, может, мы и мутили недели три, когда и сделали эти фотки. Но я, вообще-то, в школе со многими встречался, – и я стараюсь изо всех сил изобразить улыбку плейбоя.

– И ты ее со школы не видел?

– С тех пор, как она в колледж уехала, – уж хотя бы это правда.

– А почему тогда все остальные ребята из группы отказались о ней вообще разговаривать? – спрашивает Ванесса, пристально глядя на меня.

«Потому что все хоть и катится под откос, мы до сих пор друг друга не предаем. Хотя бы в этом». Вслух я выдавливаю:

– Потому что и рассказывать нечего. Людям вроде тебя, наверное, хочется сделать из этого какой-то сериал, ну, типа, как будто два известных музыканта учились в одной школе и между ними что-то было.

– Людям вроде меня? – переспрашивает она.

Стервятникам. Кровососам. Похитителям душ.

– Журналистам. Вы же любите сказки.

– Ну а кто не любит? Хотя ее жизнь далеко не сказка. У нее вся семья в автокатастрофе погибла.

Ванесса изображает горе, как делают все, когда говорят о беде человека, с которым не имели ничего общего, о беде, которая их на самом деле не трогает и никогда уже не тронет. Я никогда в жизни не бил женщин, но сейчас мне хочется двинуть Ванессе прямо в лицо, чтобы она вкусила боли, которую живописует как ни в чем не бывало. Но я сдерживаюсь, и она, ничего не заметив, продолжает.

– К слову о сказках – вы с Брен Шредер ждете ребенка? На ее животике сосредоточено внимание всех таблоидов.

– Насколько мне известно, нет, – отвечаю я. Я, блин, совершенно уверен – Ванесса знает, что это тема запретная, но если тема предполагаемой беременности Брен ее отвлечет, то я согласен.

– «Насколько тебе известно»? Вы же не расстались?

Господи, эти ее голодные глаза. Она столько разглагольствует о том, чтобы написать правду, так старательно ее выпытывает, а на самом деле от остальных журналюг и преследователей с фотоаппаратами ничем не отличается, ей просто до смерти хочется оказаться первой, кто раскопает что-нибудь эдакое, будь это рождение ребенка («Неужели у Адама и Брен будут близнецы?») или смерть («Брен сообщила своему дикарю, что между ними все кончено!»). Хотя и то, и другое неправда, бывает так, что я вижу оба этих варианта в заголовках разных желтых газетенок одновременно.

Я вспоминаю наш дом в Лос-Анджелесе, в котором мы с Брен живем. Точнее сказать, она иногда живет, и я иногда живу. Я даже припомнить не могу, когда в последний раз мы с ней пересекались там больше, чем на неделю. Она снимает два-три фильма в год, а теперь еще и организовала собственную компанию. Брен занимается кино, ищет помещения для съемок, а я то в студии, то в турне, так что графики у нас не сходятся.

– Да, мы с Брен еще вместе, но она не беременна. Просто она полюбила эти крестьянские рубахи, а все думают, что она прячет живот. Но это не так.

Хотя, если честно, я иногда задумываюсь над тем, не нарочно ли она это делает, привлекает к себе внимание и заигрывает с судьбой. Она всерьез хочет ребенка. Хотя официально Брен двадцать четыре года, на самом деле – двадцать восемь, и она говорит, что часики тикают и все такое. Но мне всего двадцать один, и сошлись мы только год назад. И мне плевать на ее заверения, будто во мне старая душа и что пережитого мной хватило бы на долгие годы. Даже если бы мне был сорок один год и у нас было бы за спиной двадцать лет совместной жизни, ребенка от Брен я бы не хотел.

– Она в турне с вами едет?

Я начинаю задыхаться. Длительность турне – шестьдесят семь ночей. Шестьдесят семь. Я встряхиваю в своем воображении пузырек с таблетками, существование которого меня успокаивает, но я не настолько глуп, чтобы пить их при Ванессе.

– А? – переспрашиваю я.

– Брен едет с вами в турне?

Я представляю себе ее вместе с нами – и вместе со всеми ее стилистами, инструкторами по пилатесу, а также ее новым увлечением, сыроедением.

– Может быть.

– А в Лос-Анджелесе тебе нравится? Не производишь впечатление типичного калифорнийца.

– Там хоть жарко, но сухо, – отвечаю я.

– Что?

– Да ничего. Шутка просто.

– А. Да, – Ванесса смотрит на меня скептически. Я больше интервью с самим собой не читаю, но с тех времен, как читал, знаю, что применительно ко мне часто используют такие слова, как «непроницаемый». А еще «надменный». Интересно, люди действительно видят меня таким?

К счастью, время выходит. Ванесса закрывает блокнот и просит счет. Я замечаю, что и Алдус смотрит на меня с облегчением, радуясь, что мы закругляемся.

– Приятно было с тобой пообщаться, Адам.

– Ага, мне тоже, – лгу я.

– Должна сказать, что ты человек загадочный, – Ванесса одаривает меня неестественно белозубой улыбкой. – Но я загадки люблю. То же самое и в твоих стихах, во всех этих ужасных образах, которыми полон «Косвенный ущерб». Новый альбом тоже очень таинственный. Знаешь, некоторые критики задаются вопросом, окажется ли «Кровосос-солнышко» таким же ярким, как и «Косвенный ущерб»…

Я знаю, чего ждать. Я это уже слышал. Тоже журналистский ход. Цитируют чужое мнение, таким кривым образом подавая собственное. На самом деле она хочет спросить вот что: «Лучшее из твоих произведений рождено переживанием ужасной утраты. И каково тебе это осознавать?»

Я вдруг понимаю, что это уже перебор. Брен и все эти люди, ждущие ее беременности. Ванесса, раскопавшая мой школьный альбом. Ни для кого нет ничего святого. Все пережевывается, как корм для скота. Моя жизнь принадлежит кому угодно, только не мне. Шестьдесят семь ночей. Шестьдесят семь, шестьдесят семь. Я с такой силой толкаю столик, что ей на колени со звоном падают бокалы с пивом и водой.

– Какого?..

– Интервью закончено, – рычу я.

– Это я знаю. Зачем ты злобу на мне срываешь?

– Потому что ты стервятница! На музыку насрать! Лишь бы расковырять что-нибудь.

У Ванессы забегали глаза, она принялась искать диктофон, чтобы снова его включить. Но я выхватываю его из рук, ударяю им по столу, он ломается, но я, на всякий случай, еще и окунаю его в воду. У меня трясется рука и неистово колотится сердце, я чувствую, как подступает одна из тех панических атак, во время которых я всякий раз искренне боюсь, что вот-вот сдохну.

– Что ты наделал?! – вопит Ванесса. – У меня другой копии нет!

– Вот и хорошо.

– И как я теперь статью напишу?

– Ты это статьей называешь?

– Да. Некоторым, знаешь ли, приходится на жизнь себе зарабатывать, козел психованный…

– Адам! – ко мне подскакивает Алдус и кладет на стол три сотни долларов. – Купишь новый, – говорит он Ванессе, выводит меня из ресторана и ловит такси. Еще одну сотню он выкидывает на водителя – тот начинает упрямиться, видя, в каком я состоянии. Алдус сует руку мне в карман, достает таблетки, кладет одну на ладонь и говорит: – Открой рот, – будто грубоватая мамаша.

Он ждет, когда я выкурю пару сигарет, по одной непрерывной затяжке на каждую, съем еще одну таблетку – к тому времени до отеля останется лишь пара перекрестков.

– Ну, что произошло?

Я рассказываю. Как она спрашивала о «черной дыре», о Брен и Мие.

– Не переживай. Можно связаться с «Шаффлом». Пригрозить отозвать их эксклюзивное интервью, если они не пришлют нового репортера. Это, может, и попадет в таблоиды или «Гэббер», но в разговоре не было ничего интересного, все угаснет через пару дней, забудется.

Алдус говорит обо всем этом так спокойно, типа «слушай, это же всего лишь рок-н-ролл», но по глазам я вижу, что он заволновался.

– Алдус, не могу.

– Не переживай. От тебя ничего и не требуется. Просто статья какая-то. Разберемся.

– Дело не только в этом. Я вообще ничего не могу.

Алдус, который, по-моему, со времен его тура с «Аэросмит» так ни разу толком не выспался, позволяет себе роскошь пару секунд выглядеть измученным. Но потом снова переходит в сердитый режим.

– Ты просто перенервничал перед турне. Почти со всеми бывает, – заверяет меня он. – Но как только все начнется, ты предстанешь перед толпой, и ее любовь, адреналин и музыка наполнят тебя энергией. Разумеется, в итоге ты будешь вымотан, но счастлив. А в ноябре, когда все закончится, поедешь расслабишься на каком-нибудь острове, где тебя никто не знает, где всем плевать на вашу «Падающую звезду». И на Адама-дикаря.

В ноябре? Сейчас только август. Еще три месяца. А турне продлится шестьдесят семь ночей. Шестьдесят семь. Я повторяю это в мыслях, словно мантру, хотя эффект от этого противоположный. Хочется волосы на себе рвать.

И как мне сказать Алдусу, да и всем остальным, что музыки, адреналина, любви, всего того, что помогло бы перенести эти трудности, у меня уже нет? Остался лишь водоворот. И я стою на самом его краю.

Я весь дрожу. Я теряю контроль над собой. Да, в сутках всего двадцать четыре часа, но иногда пережить их кажется куда сложнее, чем взобраться на Эверест.

2

Нить с иголкой, плоть и кости,

Больно сердцу и уму,

Твои швы подобно звездам

Озарят мою тюрьму.

«Швы»

«Косвенный ущерб», трек № 7

Алдус прощается со мной возле отеля.

– Дружище, думаю, тебе просто нужно отойти от этого и остыть. Я отменю все встречи на сегодня и на завтра. Рейс в Лондон в семь, в аэропорту можно раньше пяти не появляться, – он смотрит на телефон. – Так что в твоем распоряжении больше двадцати четырех часов. Поверь мне, отдохнешь, и тебе станет куда лучше. Давай, оторвись.

Алдус смотрит на меня с расчетливым беспокойством. Мы друзья, но в то же время он несет за меня ответственность.

– Я свой рейс тоже перенесу, – объявляет он. – Полечу завтра с тобой.

Мне стыдно признаться, насколько я ему за это благодарен. Лететь высшим классом с группой не особое удовольствие, мы все сидим в своих роскошных кабинках, но, по крайней мере, мы вместе. А если полечу один, кто знает, кто окажется со мной по соседству? Однажды мне достался какой-то японский бизнесмен, который все десять часов рта не закрывал. Я предпочел бы, чтобы меня пересадили, но не захотел об этом просить, чтобы не выглядеть как чертов рок-музыкант, поэтому остался на своем месте и кивал головой, хотя и наполовину не понимал, что он там говорит. Но еще хуже, если на таком длинном рейсе остаешься совсем один.

Я знаю, что у Алдуса в Лондоне дел по горло. Если конкретно, то завтра группе придется встречаться с видеорежиссером без него, и это обернется очередным маленьким землетрясением. Ну и фиг с ним. Сейчас этих трещин уже так много, что и считать бессмысленно. К тому же Алдуса в этом никто не обвинит – достанется только мне.

Поэтому, если он задержится еще на день в Нью-Йорке, это меня многим обяжет. Но я все равно принимаю его предложение, хотя и реагирую очень сдержанно.

– Ну о'кей.

– Супер. А ты развейся. Я тебя одного оставлю, не буду даже звонить. Мне тебя отсюда забрать, или в аэропорту встретимся? – Остальные ребята живут в центре. После прошлого турне у нас вошло в привычку селиться в разных отелях, а Алдус дипломатично переезжает – то ко мне, то к ним. В этот раз он с ребятами.

– В аэропорту. Встретимся в фойе, – говорю я.

– Ну ладно. Закажу тебе машину на четыре. А до четырех отдыхай, – он коротко жмет мне руку и так же коротко обнимает, потом садится в такси и мчится делать другие дела, может быть, чинить то, что я сегодня порушил.

Я же направляюсь к служебному входу и поднимаюсь в свой номер. Принимая душ, думаю, не поспать ли еще. Но в последнее время заснуть мне не помогает психофармакология, которой забита вся аптечка. С восемнадцатого этажа видно, как послеобеденное солнце окутало город теплой светящейся дымкой, отчего Нью-Йорк вдруг даже начинает казаться уютным, а вот в моем люксе становится так жарко, что у меня начинается приступ клаустрофобии. Я надеваю чистые джинсы и свою черную счастливую футболку. Хотел приберечь ее на завтра, когда надо будет вылетать в турне, но мне начинает казаться, что удача понадобится уже прямо сейчас, так что ей придется как-то протянуть две смены.

Я включаю айфон. Пятьдесят девять новых писем и семнадцать голосовых сообщений, некоторые из них от наверняка уже взбесившихся пиарщиков нашего лейбла, а некоторые от Брен – она спрашивает, как прошла запись и интервью. Я мог бы ей позвонить, но какой смысл? Если я расскажу о встрече с Ванессой Легран, она расстроится из-за того, что я «потерял лицо» перед журналисткой. Брен пытается отучить меня от этой дурной привычки. Говорит, что каждая моя истерика в присутствии прессы лишь разжигает ее аппетит. «Адам, сиди перед ними с мрачным лицом, и о тебе перестанут так много писать», – советует она мне постоянно. Но если я признаюсь, почему именно так взбесился, то Брен, скорее всего, тоже потеряет лицо.

Я задумываюсь над рекомендацией Алдуса – отдохнуть от всего этого, выключаю телефон, швыряю его на прикроватную тумбочку. Беру кепку, темные очки, таблетки, кошелек и направляюсь к выходу. Иду по Коламбус-сёркл к Центральному парку. Мимо проносится пожарная машина с воющими сиренами. Почеши голову, не то умрешь. Даже не помню, от кого я узнал это детское суеверие, из-за которого надо чесаться всякий раз, когда услышишь этот звук, а не то следующая машина с сиреной приедет уже за тобой. Но помню, когда начал это делать – это у меня раз и навсегда вошло в привычку. Хотя на Манхэттене, где они ревут почти не смолкая, она утомляет.

Время уже к вечеру, самая страшная жара позади, все как почувствовали, что выходить теперь безопасно, и на улицу вывалила целая толпа: кто устраивает пикник на траве, кто катает коляски по дорожкам, кто плавает на каноэ по заросшему лилиями озеру.

Мне хоть и нравится наблюдать за тем, как люди занимаются своим делом, я чувствую, что слишком долго держусь на виду. Не понимаю, как другие могут расслабляться на публике. Иногда я вижу фотки Брэда Питта с детишками в Центральном парке, как они качаются на качелях, например. Разумеется, он знает, что за ним следят папарацци, но все равно на этих фото будто самый обычный день из их семейной жизни. Хотя, может, и нет. Фотографии бывают обманчивы.

Думая обо всем этом, я иду мимо людей, наслаждающихся летним вечером, и начинаю чувствовать себя движущейся мишенью, хоть и натянул бейсболку на лоб как можно ниже, надел темные очки, а Брен рядом нет. Когда мы вместе, пройти незамеченными практически нереально. А я параноидально боюсь даже не того, что меня сфотографируют или окружит толпа охотников за автографами – хотя мне все-таки сейчас не хотелось бы иметь с ними дело, а что кто-нибудь начнет смеяться, что кроме меня в этом парке одиноких нет, хотя это, очевидно, не так. Но мне все равно кажется, что в любую секунду кто-нибудь будет тыкать в меня пальцем и потешаться надо мной.

Вот чем все обернулось? Во что я превратился? Ходячее противоречие самому себе? Я окружен людьми, и в то же время один. Я всех заверяю, что хочу хоть немного пожить нормально – так вот тебе возможность, а я и не знаю, как ей распорядиться. Я уже забыл, как живут обычные люди.

Я бреду в сторону Рэмбла, где наткнуться можно только на таких людей, которым тоже не хочется быть узнанными. Покупаю пару хот-догов и, только проглотив их в один присест, понимаю, что не ел ничего целый день. Сами собой в памяти всплывают мысли об обеде и этой катастрофической встрече с Ванессой Легран.

– Ну и что это за поведение? Все, конечно, знают, что журналисты тебя бесят, но это была совсем дешевая выходка, – оправдываюсь я сам перед собой. – Я просто устал. Все запарило.

На ум приходят мысли о турне, и кажется, что поросшая мхом земля под ногами разверзается и уходит из-под ног.

Шестьдесят семь ночей. Я пытаюсь как-то примирить это с реальностью. Шестьдесят семь ночей – это ничто. Я пытаюсь разделить эту цифру, разбить ее на части, хоть как-нибудь ее уменьшить, но без остатка она ни на что не делится. Так что я кромсаю, как могу. Четырнадцать стран, тридцать девять городов, несколько сотен часов в автобусе. Но от всех этих вычислений водоворот только набирает скорость, и у меня начинает кружиться голова. Я хватаюсь рукой за дерево, ладонь скользит по коре, и мне вспоминается Орегон, и земля, на которой я только что твердо стоял, вновь ускользает.

Невольно вспоминается все, что я читал в молодости о зарвавшихся музыкантах – Моррисоне, Джоплин, Кобейне, Хендриксе. И мне тогда было противно. Добились того, чего хотели, а потом что? Уколоться и забыться? Или башку себе прострелить. Уроды.

Ну, а на себя теперь посмотри? Ты хоть и не наркоман, но немногим лучше.

Я и рад бы измениться, если бы мог, но пока, сколько я ни говорю себе заткнуться и получать удовольствие, ничего из этого не выходит. Если бы окружающие меня люди знали, что я чувствую, они бы надо мной посмеялись. Хотя нет. Брен не стала бы смеяться. Она офигела бы от моей неспособности купаться в лучах достигнутой славы.

Но разве я приложил к этому какие-то усилия? Мои родственники, Брен, да и остальные ребята из группы считают… ну, по крайней мере, раньше считали, что я это все каким-то образом заслужил и что слава и богатство являются платой за мои старания. Но я сам в это никогда по большому счету не верил. Карма – не банк. Сначала вкладываешь, потом снимаешь. Хотя теперь я уже начинаю подозревать, что это действительно плата мне за что-то – только в плохом смысле.

Хочу взять сигарету, но пачка пуста. Я встаю, отряхиваю джинсы, направляюсь к выходу из парка. Сияющий шар солнца начинает опускаться к Гудзону, превращая небо в коллаж персиковых и пурпурных полосок. Очень красиво, и я целую секунду заставляю себя испытывать восторг.

На Седьмой я сворачиваю на юг, останавливаюсь у палатки, покупаю сигареты, после чего направляюсь в сторону центра. Вернусь в отель, закажу чего-нибудь в номер, потом, может, в кои-то веки пораньше усну. Возле Карнеги-холла[5] собралось много такси – люди пришли на какой-то концерт. Из одной машины выходит пожилая женщина на высоких каблуках и в жемчугах, сгорбленный спутник в смокинге держит ее под локоть. Я смотрю, как они ковыляют, и в груди у меня снова что-то сжимается. «Посмотри на закат, – приказываю себе я. – Посмотри на что-нибудь красивое». Но небо уже потемнело и теперь похоже на синяк.

«Козел психованный». Так меня та журналистка назвала. Она сама, конечно, не подарок, но в этом права.

Я снова опускаю взгляд и вижу ее глаза. Не так, как это было раньше – за любым поворотом, внутренним взором, даже когда глаза закрыты, утром каждого дня. И не так, как когда я пытался увидеть их в глазах каждой другой девчонки, с которой спал. Нет, на этот раз это действительно ее глаза. На фотографии она в черном, на одном плече лежит виолончель, словно уставший ребенок. Волосы собраны в пучок, кажется, для исполнителей классической музыки это обязательно. Такую же прическу Мия делала на концерты в актовых и камерных залах, оставляя несколько прядей на свободе, чтобы не выглядело слишком строго. Хотя на этом снимке их нет. Я всматриваюсь в надпись. СЕРИЯ «ЮНЫЕ ДАРОВАНИЯ»: МИЯ ХОЛЛ.

Около месяца назад Лиз нарушила правило хоть как-то обсуждать Мию и прислала мне вырезку из журнала «Все о нас», приклеив на нее записку: «Думаю, ты должен это увидеть». Это оказалась статья с названием: «Двадцать моложе двадцати», рассказывающая о восходящих звездах-вундеркиндах. Мие тоже посвятили страницу, даже фотографию, на которую я тогда еле заставил себя посмотреть, да и сам текст смог лишь пробежать по диагонали после нескольких минут подготовки с глубоким дыханием. Там ее называли «преемницей Йо-Йо Ма»[6]. Я нехотя улыбнулся. Мия говорила, что люди, ничего не знающие об этом инструменте, обо всех молодых виолончелистах говорят как о «следующем Йо-Йо Ма», поскольку больше им сказать нечего. «А как же, например, Жаклин Дю Пре?» – заговаривая на эту тему, Мия всегда упоминала своего кумира, талантливую и темпераментную виолончелистку, которую в возрасте двадцати восьми лет поразил множественный склероз, а через пятнадцать лет она скончалась.

В той же статье говорилось, что Мия играет «божественно», после чего живописалась катастрофа, в которой более трех лет назад погибли ее родители и братишка. Это меня очень удивило. Мия об этом никогда не рассказывала, не набивалась на сочувствие. Но когда я заставил себя еще раз перечитать текст, понял, что информация поступила не от нее и там были лишь собраны цитаты из старых газетных статей, посвященных этому событию.

Несколько дней я носил эту вырезку с собой, время от времени доставал и пробегал текст глазами. Чувство при этом было такое, словно я таскаю в кармане пробирку плутония. Если бы Брен увидела у меня фотографию Мии, неминуемо случился бы ядерный взрыв. Так что еще через несколько дней я заставил себя ее выбросить и забыть об этом.

И вот теперь пытаюсь вспомнить, говорилось ли там о том, что Мия ушла из Джульярда[7] и начала давать концерты в Карнеги-холле.

Я снова вглядываюсь в ее глаза, которые все так же пристально смотрят на меня. И я совершенно не сомневаюсь, что она выступает именно сегодня. Я был уверен в этом еще раньше, чем увидел дату на постере – 13 августа.

И даже не соображая, что делаю, не успев ничего обдумать, осознать, насколько моя идея ужасна, я направляюсь к кассе. «Не хочу ее видеть, – говорю себе я. – Но я и не увижу. Только послушаю». Оказывается, что все билеты распроданы. Я мог бы сказать им, кто я такой, либо же позвонить консьержу отеля или Алдусу, чтобы они постарались достать мне билет, но я вместо этого решаю предоставить все судьбе. Я в скромном обличье, не представившись, спрашиваю, не осталось ли свободных мест.

– Как раз вбросили новые билеты. Есть боковой бельэтаж, сзади. Видно оттуда не особо… Но ничего лучше нет, – говорит мне девушка из-за стекла.

– Так я и не смотреть пришел, – отвечаю я.

– Вот и я так же думаю, – соглашается она, смеясь. – Но люди нынче требовательные. Двадцать пять долларов.

Я расплачиваюсь кредиткой и вхожу в прохладный темный зал. Заняв свое место, я закрываю глаза, вспоминая, когда в последний раз был на таком крутом виолончельном концерте. Это было пять лет назад, на нашем первом свидании. И точно как и тогда, я весь сгораю от нетерпения, хотя и знаю, что сегодня, в отличие от прошлого раза, я ее не поцелую. И не дотронусь. И даже близко не подойду.

Сегодня я буду просто слушать. И этого мне будет достаточно.

3

Через четыре дня Мия пришла в сознание, но сказали мы ей только на шестой день. Хотя она как будто уже все знала. Мы сидели вокруг ее больничной кровати. Ее неразговорчивый дед будто бы вытянул короткую соломинку – именно на его долю выпала задача сказать Мие, что ее родители, Кэт с Дэнни, погибли в катастрофе, из-за которой она сама попала в реанимацию. А младший брат Тэдди умер в неотложке ближайшей больницы, в которой находилась и сама Мия до того, как ее перевезли в Портленд. Что послужило причиной аварии, никто не знал. Спросили, помнит ли об этом хоть что-нибудь сама Мия.

Она лежала, хлопала глазами, держа меня за руку, так крепко впившись в меня ногтями, что, казалось, она уже никогда меня не отпустит. Потом Мия замотала головой, тихонько приговаривая: «нет, нет, нет». Это длилось очень долго, но слез не было, и я не мог понять, она отвечает на вопрос деда или просто пытается отрицать случившееся. Нет!

Но потом пришла социальный работник и взялась за дело всерьез. Она рассказала Мие о сделанных ей операциях: «Они лишь подготовительные, надо было стабилизировать твое состояние, но держишься ты прекрасно», – после чего перечислила список операций, предстоявших в ближайшие месяцы: сначала надо поставить металлические штыри в ногу, чтобы восстановить кость. Где-то через неделю – взять кожу с бедра здоровой ноги. Затем пересадить ее на пострадавшую ногу. К сожалению, после этого останутся «некрасивые шрамы». Зато пластические хирурги смогут практически полностью восстановить лицо – где-то через год.

– После того, как обязательные операции будут закончены, если, конечно, не возникнет осложнений – инфекций после спленэктомии, воспаления легких или чего с ногами, тебя выпишут из больницы в реабилитационный центр, – сказала соцработник. – Через несколько дней оценим, в каком состоянии находится твоя физиология, речь, что ты сможешь делать и так далее.

У меня от этой литании закружилась голова, но Мия как будто бы слушала каждое слово, словно подробности рассказа об этих операциях интересовали ее больше, чем новости о погибших родственниках.

Через несколько часов в тот же день соцработник отвела нас всех в сторонку. Нас – то есть ее бабушку с дедушкой и меня – обеспокоила реакция Мии, точнее, ее отсутствие. Мы ждали, что она будет кричать, рвать на себе волосы, сделает что-нибудь резкое, соответствующее масштабу этих ужасных новостей, нашему собственному горю. А ее ужасающее спокойствие заставило нас всех думать об одном: что она повредилась рассудком.

– Нет, дело совсем не в этом, – поспешила заверить нас соцработник. – Мозг – инструмент тонкий, так что повреждение некоторых регионов может обнаружиться только через несколько недель, но молодые обычно быстро восстанавливаются. На данный момент прогнозы неврологов довольно оптимистичные. Регуляция моторики у нее в целом хорошая. Речевые способности тоже вроде бы не пострадали. Хотя в правой половине тела она испытывает слабость и есть сложности с сохранением равновесия. Но если на этом проблемы заканчиваются, то девушке, считай, повезло.

Слово «повезло» заставляет нас всех поежиться. Соцработник заметила выражения наших лиц.

– Очень повезло, поскольку все это обратимо. Что касается происходящего, – она указала на палату, – то такая реакция является стандартной при столь серьезных психологических травмах. Мозг сразу со всем справляться не может, так что информация фильтруется и переваривается потихоньку. Мия осознает случившееся, но ей нужна будет помощь.

Соцработник поведала нам о стадиях переживания горя, вручила памфлеты на тему посттравматического стресса, порекомендовала записать Мию к больничному психологу, который специализируется на подобных утратах.

– Возможно, вам всем это тоже окажется полезным, – добавила она.

Мы ее не послушали. Бабушка и дедушка Мии в психотерапию не верили, а я на первое место ставил интересы Мии, а не собственные.

К новому циклу операций приступили почти сразу – это показалось мне жестоким. Мия только недавно балансировала на грани жизни и смерти, только-только пришла в сознание, ей только-только сообщили, что все ее родственники погибли – и сразу же снова положили под нож. Неужели нельзя было дать человеку отдохнуть? Но соцработник объяснила, что чем скорее вылечат ногу, тем скорее Мия сможет двигаться, соответственно, тем скорее пойдет на поправку. Так что ей воткнули штыри в бедро, сняли кожу для пересадки. И со скоростью, от которой у меня перехватывало дух, выписали из больницы и перевели в реабилитационный центр, похожий на обычный дом на несколько квартир. Участок рассекали дорожки, и когда Мию туда привезли (а было это весной), там начинали распускаться цветы.

Всего через несколько дней, которые мы пережили с большим трудом, скрипя зубами, пришел конверт.

Из Джулиарда. Раньше мне столько всего в этом виделось. Преждевременное решение. Повод для гордости. Соперничество. А потом я про это забыл. Думаю, и все остальные – тоже. Но жизнь за пределами реабилитационного центра шла своим чередом, и где-то там, в другом мире, продолжала существовать другая Мия – с родителями, братом и невредимым телом. И в том другом мире какие-то эксперты послушали ее игру, записанную несколькими месяцами ранее, рассмотрели ее заявку, через несколько этапов было вынесено окончательное решение, и вот оно достигло нас. Бабушка Мии слишком разнервничалась и не смогла раскрыть конверт, так что она дождалась нас и только тогда взрезала его перламутровым ножом для писем.

Мия прошла. Но разве у кого-то были хоть какие-то сомнения?

Мы все думали, что она обрадуется, что это станет ярким пятном на горизонте ее мрачной жизни.

– Я уже поговорила с деканом, объяснила, что случилось, и они позволили тебе начать через год или даже два, если потребуется, – сказала бабушка, рассказывая Мие новости, в том числе о том, какую щедрую стипендию ей назначили. Это Джулиард предложил отсрочку, поскольку им было важно, чтобы Мия соответствовала их строгим стандартам, если решит пойти к ним учиться.

– Нет, – сказала Мия, сидя в центре нагоняющего тоску общего зала, тем убийственно ровным тоном, который появился у нее после этого несчастного случая. Никто не мог понять, с чем это было связано – с эмоциональным потрясением или все же у нее в мозгу произошли какие-то изменения и она теперь так разговаривает. И хотя соцработник не переставала нас подбадривать, а терапевт высоко оценивал скорость ее восстановления, мы все равно беспокоились. Эти вопросы мы обсуждали вполголоса в те вечера, когда мне не удавалось тайком остаться с ней на ночь.

– Не спеши, – ответила бабушка. – Через год-другой все будет выглядеть иначе. Может, и желание вернется.

Она думала, что Мия отказывается ехать в Джулиард. Но я все понял. Я хорошо понимал Мию. Она отказывалась от отсрочки.

Бабушка начала спорить. До сентября оставалось пять месяцев. Это слишком скоро. И в какой-то мере она была права, нога у Мии еще в полном гипсе, она только едва начала ходить. Из-за слабости в правой руке она даже банку не могла открыть, а зачастую ей не удавалось вспомнить названия простейших вещей, типа ножниц. Терапевт говорила, что всего этого следовало ожидать, и что, вероятнее всего, это пройдет… в свое время. Но пять месяцев? Это не так-то много.

В тот же вечер Мия попросила принести виолончель. Бабушка была недовольна: боялась, что такое своенравие может помешать восстановлению. Но я сразу же сорвался с места, бросился к машине, и после заката виолончель была уже у нее.

И с того момента она стала ее основной терапией: и для тела, и для души, и для разума. Врачи изумлялись, насколько сильна верхняя половина ее тела – старая преподавательница Мии, профессор Кристи, даже называла это «телом виолончелистки»: широкие плечи, мускулистые руки. И теперь за счет игры она вновь обрела силы, так что и слабость правой руки ушла, и нога начала восстанавливаться. Виолончель избавила ее и от головокружений. Мия играла с закрытыми глазами: по ее словам, необходимость твердо упираться в пол обеими ногами помогла ей побороть проблему с равновесием. В то же время по музыке стали видны ошибки, которые она пыталась скрыть в повседневной жизни. Например, если ей хотелось колы, но не удавалось вспомнить нужное слово, то Мия просила апельсинового сока. А тут она честно признавала, что помнит сюиту Баха, зато забыла простой, выученный в детстве этюд; хотя когда профессор Кристи, которая приходила поработать с ней раз в неделю, сыграла ей этот этюд, Мия потом сразу же смогла его повторить. Таким образом терапевты и неврологи поняли, как именно пострадал ее мозг, и внесли необходимые поправки в лечение.

Но самое главное – игра улучшала ее настроение. Она знала, чем заниматься каждый день. И говорила она уже не так монотонно, а как прежняя Мия, по крайней мере, когда речь заходила о музыке. График процедур в реабилитационном центре тоже изменили, чтобы она могла как можно больше репетировать.

– Мы в целом не знаем, каким образом музыка оказывает целительное воздействие на мозг, – сказал мне однажды один из ее неврологов, когда Мия играла в общем зале для остальных пациентов. – Но ведь так и есть. Ты только посмотри на нее.

Через четыре недели Мия выписалась из реабилитационного центра, на две недели раньше запланированного срока. К этому времени она уже могла ходить с тростью, открывать банки с арахисовым маслом и офигенно исполнять Бетховена.

Я все-таки запомнил кое-что из той статьи, «Двадцать моложе двадцати», которую прислала мне Лиз. Там не то чтобы намекалось, а прямо утверждалось, что «божественная» игра Мии связана с ее «трагедией». Помню, как это вывело меня из себя. Я почему-то счел это оскорбительным. Как будто ее талант можно списать лишь на какие-то сверхъестественные силы. Интересно, они что, воображают, будто погибшие родственники Мии входят в ее тело и играют ее пальцами свою музыку поднебесья?

Хотя, вообще-то, в случившемся действительно было что-то не от мира сего. Я это знаю, потому что я там присутствовал. Я стал свидетелем, как Мия превратилась из талантливой девочки в нечто уже совершенно иное. За эти пять месяцев произошло какое-то магическое и фантастическое преображение. Так что да, это даже связано с ее «трагедией», но Мия для этого немало пахала. Как и всегда.

Она уехала в Джулиард после Дня труда[8]. Я отвез ее в аэропорт. Мия поцеловала меня на прощанье. Сказала, что любит меня больше жизни. А потом ушла.

И уже не вернулась.

4

Смычок состарился —

его пора менять,

Да в общем, как и нас с тобой.

Так почему же отсрочили казнь?

Хочется уши прикрыть

от шума оваций.

«Пыль»

«Косвенный ущерб», трек № 9

Когда концерт заканчивается и включается свет, я уже совсем без сил, и мне так плохо, как будто из меня выпустили всю кровь и заменили ее дегтем. Когда стихают аплодисменты, мои соседи поднимаются, обсуждая концерт, красоту Баха, мрачность Элгара[9], риск – оправдавшийся – вставить в программу современное произведение Джона Кейджа[10]. Но вообще все вокруг поглощены Дворжаком, и я понимаю почему.

Когда Мия играла на виолончели, по всему ее телу всегда было видно, насколько она сконцентрирована: на лбу проступала глубокая складка, а губы сжимались в таком напряжении, что становились совсем бледными, словно вся кровь перетекла в руки.

Нечто похожее я увидел и сегодня в самом начале концерта. Но когда она дошла до последнего пункта программы, Дворжака, на нее словно что-то нашло. Не знаю, может, Мия поймала волну или это ее коронный номер, но вместо того, чтобы согнуться над виолончелью, ее тело словно расширилось, расцвело, и музыка опутала весь зал, как цветущий виноградник. Взмахи смычка были широкими, радостными и дерзкими, звук буквально транслировал живую эмоцию, и весь зал словно закружился согласно замыслу композитора. А у самой Мии при этом было такое лицо: взгляд направлен вверх, на губах играет легкая улыбка, и не знаю, как можно описать это, не прибегнув к затасканным музыкальными журналами фразам вроде «она и музыка были единым целым». Может, она просто была счастлива. Я всегда знал, что Мия способна на такую выразительность, но когда я увидел это своими глазами, мне напрочь снесло крышу. Мне да и всей остальной аудитории тоже – судя по грому аплодисментов.

В зрительном зале тоже включили яркий свет – он отражается от стульев из светлого дерева и геометрического узора деревянных панелей на стенах. Мне кажется, что пол уплывает из-под ног. Я снова падаю в ближайшее кресло, стараясь изо всех сил не думать об этом Дворжаке… Да и обо всем остальном тоже: как она вытирала руку о юбку между композициями, как кивала головой в такт какому-то невидимому оркестру – все эти жесты мне так хорошо знакомы.

Вцепившись в кресло перед собой, чтобы не терять равновесия, я снова встаю и проверяю, можно ли доверять ногам, тверда ли под ними земля, а потом веду себя шаг за шагом к выходу. Я измотан и разбит. Теперь я хочу лишь одного: добраться до отеля, принять пару-тройку таблеток (Эмбиен, Лунесту или Зэнакс или что там еще найдется в аптечке) и положить конец этому дню. Я хочу уснуть, а потом проснуться, и чтобы ничего этого не было.

– Мистер Уайлд.

Я обычно в закрытых пространствах испытываю страх, но мне казалось, что уж на концерте классической музыки в Карнеги-холле буду в безопасности. Во время выступления да и в антракте на меня никто не смотрел, разве что пара старых склочниц, и то я подумал, что их просто привели в ужас мои джинсы. А этот парень примерно мой ровесник; он билетер и в радиусе пятнадцати метров единственный человек моложе тридцати пяти, так что вряд ли у кого-то кроме него тут может оказаться альбом «Падающей звезды».

Я лезу в карман за ручкой, хотя у меня ее нет. Билетер как будто смущается и начинает одновременно качать головой и махать руками.

– Нет-нет, мистер Уайлд, автограф мне не нужен, – и добавляет шепотом, – вообще-то это даже против правил, меня за такое могут уволить.

– А, – я прихожу в себя и тоже смущаюсь, соображая, не отругают ли меня сейчас за то, что я одет неподобающе.

Он продолжает.

– Мисс Холл просила вас пройти за кулисы.

В зале стоит гул и вообще довольно шумно, и я поначалу думаю, что не так расслышал. Мне показалось, что билетер говорит про нее. Но такого не может быть. Наверное, кто-то из Карнеги-холла меня позвал, а не Мия Холл.

Но уточнить я не успеваю, он уже ведет меня за локоть к лестнице, потом мы пересекаем фойе, и билетер проводит меня в небольшую дверцу возле сцены, мы петляем по лабиринту коридоров, стены которых увешаны нотами в рамках. Я позволяю ему мной руководить. Вспоминая, как в десять лет меня повели к директору за то, что бросил в классе наполненный водой воздушный шарик, и я тупо шагал за миссис Линден по коридору и гадал, что же ждет меня в кабинете. Вот и сейчас такое же чувство. Как будто я провинился и попал в неприятности, что Алдус не отдыхать меня сюда прислал и что сейчас меня отчитают за то, что пропустил фотосъемку, или разозлил журналистку, или за то, что я одиночка, иду против всех и могу развалить группу.

В общем, я даже не пытаюсь переварить происходящее, не позволяю себе услышать сказанное, поверить в это, подумать о предстоящем до тех пор, пока меня не вводят в небольшую комнатку, открыв и закрыв дверь. И вот передо мной она. Настоящая. Человек из плоти и крови, не призрак.

Мое первое желание – не схватить ее, не обнять и не крикнуть. Вместо этого просто хочется коснуться ее еще раскрасневшейся после игры щеки. Хочется преодолеть разделяющее нас пространство, которое можно измерить сантиметрами – а не километрами, не континентами, не годами, – и коснуться мозолистым пальцем ее лица. Хочется ее потрогать, чтобы убедиться, что это действительно она, а не сон, из тех, что мучили меня так часто после ее отъезда, из тех, в которых я видел Мию четко, как наяву, и хотел поцеловать ее или прижать к себе, но просыпался – а ее уже не было рядом.

Но я не могу до нее дотронуться. Такой привилегии у меня больше нет. Хоть все и случилось против моей воли, но тем не менее. К слову о воле – мне приходится изо всех сил контролировать свою руку, чтобы она не дрожала и вообще не превратилась в отбойный молоток.

Пол кружится, меня будто затягивает какой-то водоворот, мне страшно хочется принять таблетку, но сейчас это невозможно. Я стараюсь дышать ровнее, чтобы предотвратить паническую атаку, тщетно двигая челюстью и пытаясь произнести хоть слово. Такое ощущение, будто я оказался на сцене один, без группы, без оборудования, забыл все песни, а на меня смотрит миллионная толпа. И мне кажется, что я стою перед ней, Мией Холл, бессловесный младенец, уже битый час.

Когда мы с ней только встретились в школе, я заговорил первый. Я спросил, что она только что играла. С этого простого вопроса все и началось.

На этот раз спрашивает она.

– Это действительно ты? – И голос все точно такой же. Хотя не знаю, почему я ждал, что он изменится, разве только потому, что изменилось все.

Но этот голос резко возвращает меня обратно к реальности. Реальности трех прошедших лет. Так много требуется сказать. Куда ты делась? Ты обо мне вообще думала? Ты меня уничтожила. Ты сама в порядке? Но я, разумеется, ничего такого не говорю.

Я чувствую, как колотится сердце, как звенит в ушах, и чуть не начинается. Но, как ни странно, когда я уже оказываюсь на грани панической атаки, включается какой-то механизм самосохранения, тот самый, благодаря которому я выхожу на сцену к тысячам незнакомцев. Я как будто отстраняюсь от самого себя, отхожу на задний план, меня охватывает спокойствие, а на передний выходит другой человек.

– Собственной персоной, – как будто нет ничего естественнее того, чтобы я пришел на ее концерт, а она вызвала меня в свое святилище. – Концерт удался, – добавляю я, поскольку это кажется тоже уместным. К тому же это правда.

– Спасибо, – говорит Мия, а потом вся съеживается. – Я просто поверить не могу, что ты тут оказался.

Я вспоминаю те три года, когда Мия буквально запрещала мне к ней приближаться, а сегодня я этот запрет нарушил. «Но ты же сама меня позвала», – хочу сказать я.

– Ага. Вообще в Карнеги-холл всякий сброд пускают, – отшучиваюсь я. Хотя я так нервничаю, что моя колкость звучит скорее мрачно.

Мия разглаживает руками юбку. Она уже сменила строгое черное платье на длинную волнистую юбку и рубашку без рукавов. Потом она качает головой, чуть подается ко мне с таким хитрым лицом.

– На самом деле нет. Панкам сюда вход воспрещен. Ты что, не видел предупреждение на входе? Я вообще удивляюсь, что тебя не арестовали, как только ты оказался в фойе.

Мия пытается ответить на мою дурацкую шутку, и, с одной стороны, я ей за это благодарен, рад, что в ней снова проснулось чувство юмора. Но с другой стороны, мне хочется быть жестче, напомнить ей обо всех камерных выступлениях, струнных квартетах и концертах, которые я уже слышал. На которые ходил ради нее. С ней.

– А как ты узнала, что я тут?

– Ты что, смеешься? Адам Уайлд в Карнеги-холле. В перерыве за кулисами все друг другу уши этим прожужжали. Похоже, тут работает куча поклонников «Падающей звезды».

– А я-то думал, что я тут инкогнито, – говорю, глядя на ее ноги. Единственный способ пережить этот разговор – это вести его с босоножками Мии. Ногти у нее накрашены бледно-розовым лаком.

– Ты? Да это невозможно. Ну, как у тебя дела?

Как у меня дела? Ты это серьезно? Я заставляю себя поднять взгляд и впервые смотрю на Мию. Она все так же прекрасна. Хотя красота ее не такая броская, как у Ванессы Легран или Брен Шредер. Она такая скромная, и всегда меня буквально завораживала. Длинные темные волосы сейчас распущены, свободно ниспадают на плечи, все такие же молочно-бледные, покрытые веснушками, которые я раньше так любил целовать. Шрам на левом плече, который некогда был яростным красным рубцом, теперь стал розовым с едва заметным серебристым отливом. В последнее время в татуировках такое модно. Почти даже красиво.

Мия пытается заглянуть мне в глаза, и я боюсь, что мой фасад может рухнуть. Я отворачиваюсь.

– А, да ничего. Хорошо. Очень занят, – отвечаю на ее вопрос.

– Ну да, конечно. Очень занят. У вас турне?

– Ага. Завтра в Лондон.

– А я завтра лечу в Японию.

«В разные стороны», – думаю я, и, к моему удивлению, Мия произносит это вслух.

– В разные стороны, – слова угрожающе повисают в воздухе. Опять вдруг закручивается водоворот. Если я не уберусь отсюда, он поглотит нас обоих.

– Я, пожалуй, пойду, – я слышу, как эти слова произносит тот спокойный парень, который играет роль Адама Уайлда, будто мы с ним стоим в полутора метрах друг от друга.

Мне кажется, что по ее лицу пробегает какая-то тень, но я не уверен, потому что на все мое тело будто накатывают волны, и, клянусь, меня вот-вот вывернет наизнанку. Я уже совсем на грани, но другой Адам все еще работает. Он протягивает Мие Холл руку, хотя меня мысль о том, что мы с ней просто пожмем друг другу по-деловому руки, угнетает.

Мия смотрит на мою протянутую ладонь, открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого просто вздыхает. Лицо затвердевает в чужой маске, и она тоже протягивает мне руку.

Я сжился со своим непрекращающимся тремором настолько, что уже его не замечаю. Но когда мои пальцы касаются Мии, он исчезает, и внезапно все стихает, как прекращается электрический гул, когда кто-нибудь выключает усилитель. Я мог бы стоять так вечно.

Но это ведь не более чем рукопожатие. Уже через несколько секунд моя рука снова свободна, и кажется, что часть своего безумия я отдал Мие – мне чудится, что теперь дрожит ее рука. Но я не уверен, потому что чувствую, как меня сносит быстрым течением.

А в следующий момент дверь ее гримерки уже закрывается у меня за спиной, и я оказываюсь на стремнине, а Мия снова там, на берегу.

5

Я знаю, сравнивать уход Мии с катастрофой, которая лишила ее семьи, – пошло и даже мерзко, но я не могу ничего с этим поделать. Потому что итог для меня тот же самый. Первые недели я не мог в это поверить и просыпался каждый день как в тумане. Это же мне просто померещилось, да? Черт, нет. Потом меня корчило от боли. Как от удара кулаком в живот. Только через несколько недель я осознал все в полной мере. Но в отличие от ее катастрофы – когда я был нужен, когда приходил, помогал, когда она могла на меня опереться – после ухода Мии я остался один. Мне не за кого было отвечать. Так что я опустил руки – все начало разваливаться и остановилось.

Я вернулся домой, к родителям. Взял в охапку кое-какие вещи из «Дома рока» и ушел. Я забил на все. На учебу. На группу. На собственную жизнь. Внезапный безмолвный уход. Я лежал, свернувшись калачиком, на своей детской кровати. Я боялся, что все, кому не лень, начнут колотить в дверь и требовать объяснений. Но со смертью всегда так. Сопутствующий ее приходу шепоток разносится быстро и далеко, так что все, наверное, поняли, что я уже труп, раз даже на тело никто не зашел посмотреть. Только несдающаяся Лиз продолжала появляться раз в неделю и приносить сборники музыкальных новинок, которые ей понравились, радостно кладя новый диск на нетронутую стопку.

Родителей мое возвращение как будто бы опечалило. С другой стороны, их расстраивало многое в моем поведении. Мой отец был лесорубом, но эта индустрия начала загибаться, и ему пришлось устроиться на конвейер на заводе электронной аппаратуры. А мама работала в университетской столовой. Для обоих это был уже второй брак, первые оказались просто кошмарными, но детей после них не было, и эту тему никогда не обсуждали; я сам узнал об этом лишь в возрасте десяти лет от дяди с тетей. Я родился довольно поздно и явно неожиданно. И мама любила говорить, что все, что со мной происходило – мое появление, то, что я стал музыкантом, влюбился в девчонку вроде Мии, пошел в колледж, что наша группа так раскрутилась, что я ушел из колледжа, бросил группу, – все было неожиданно. Вопросов по поводу моего возвращения домой они не задавали. Мама приносила мне в комнату еду и кофе на подносике, как тюремному заключенному.

Три месяца я провалялся в постели, жалея, что не впал в кому, как Мия. Так, наверное, было бы проще. Наконец, мне стало стыдно. Я – девятнадцатилетний парень, бросил колледж, живу с родителями, безработный, бездельник, ходячий стереотип. Родители воспринимали все это спокойно, но я стал таким жалким, что меня уже самого начало от этого тошнить. В итоге вскоре после Нового года я спросил у отца, не нужны ли у них на фабрике люди.

– Ты точно уверен, что хочешь этим заниматься? – спросил он. Не этим. Но то, чего я хотел, я получить не мог. Так что я лишь пожал плечами. Они с мамой из-за этого поспорили: она пыталась заставить его отговорить меня от этого.

– Ты разве не хочешь для него лучшей жизни? – доносился ее приглушенный крик с первого этажа. – Чтобы он хотя бы доучился?

– Да речь не идет о том, чего я хочу, – ответил отец.

Так что он поспрашивал у своих, меня пригласили на собеседование, и через неделю я начал работу в отделе ввода данных. С шести тридцати утра до половины четвертого дня я сидел в комнатушке без окон и печатал цифры, не имевшие для меня никакого значения.

В первый рабочий день мама встала пораньше и приготовила мне столько всего на завтрак, что я даже не смог все это съесть, а вот кофе казался недостаточно крепким. Она стояла возле меня в своем стареньком розовом купальном халате и явно волновалась. Когда я уже собрался уходить, она покачала головой.

– Что такое? – спросил я.

– Ты на завод устроился, – сказала она с торжественным видом. – Это меня не удивляет. Именно этого я и ждала от своего сына. – Я не мог понять, из-за кого она больше расстраивается – из-за себя или из-за меня.

Работа оказалась отстойная, но это было неважно. Умственные усилия там не требовались. Вернувшись домой, я спал до вечера, потом просыпался, читал и снова спал с десяти до пяти утра. Мой график выбивался из ритма жизни всего остального мира, но это меня не смущало.

Какое-то время до этого, в районе Рождества, у меня в душе еще тлел огонек надежды. Потому что изначально Мия планировала приехать домой на праздники. У нее даже был обратный билет на девятнадцатое декабря. И я хоть и понимал, что это глупо, но все же рассчитывал, что она ко мне зайдет, объяснится или, еще лучше, извинится. Может, окажется, что это все было какое-то страшное недоразумение. Может, она ежедневно писала мне по электронке, но письма не доходили, и она придет, злая, что я не отвечал, как она злилась из-за всяких глупостей, например, из-за того, что я сказал или не сказал ее друзьям.

Но декабрь как начался, так и кончился, такой же монотонно-серый, хотя с первого этажа порой доносились рождественские песни. А я лежал в кровати.

Только в феврале ко мне пришли.

– Адам, Адам, к тебе гости, – сказала мама, тихонько стуча в мою дверь. Обычные люди в такое время ужинают, а я дрых, для меня это время все равно что полночь. В полубреду я подумал, что это Мия. Но, подскочив, по несчастному лицу мамы я понял, что новости невеселые. – Ким! – объявила она с деланой радостью.

Ким? С лучшей подругой Мии я тоже не общался с августа, когда она уехала в бостонский колледж. И вдруг до меня дошло, что она своим молчанием предала меня точно так же, как Мия. Хотя мы с Ким не дружили, даже когда я встречался с Мией. По крайней мере до аварии. Я до этого не понимал, что Мия и Ким – они как две в одном, вместе. Если теряешь одну, то теряешь и другую. Хотя как еще могло быть?

Но вот Ким пришла. Это Мия ее подослала? Ким неловко улыбалась. Она обнимала саму себя за плечи, словно пытаясь укрыться от влажной ночи.

– Привет. С трудом тебя отыскала.

– Я там же, где и всегда, – ответил я, скидывая одеяло. Увидев, что я в одних трусах, Ким отвернулась, пока я натягивал джинсы. Я взялся за сигареты – курить я начал за несколько недель до этого. По-моему, на заводе все курили. Это был единственный повод сделать перерыв. У Ким от удивления глаза на лоб полезли, будто я пистолет достал. Я отложил пачку.

– Я думала, что ты в «Доме рока», ходила туда. Видела там Лиз с Сарой. Они меня ужином накормили. Я с радостью с ними пообщалась, – Ким смолкла и принялась осматривать мою комнату. Мятые нестираные простыни, закрытые шторы. – Я тебя разбудила.

– У меня график необычный.

– Ага, твоя мама рассказала. Ввод данных? – Ким даже не попыталась скрыть удивление.

На пустой разговор, да еще и начатый покровительственным тоном, я настроен не был.

– Так что тебе нужно, Ким?

Она пожала плечами.

– Ничего. Просто приехала на каникулы. Мы ездили к бабушке с дедушкой в Нью-Джерси на Хануку, а сюда я вернулась впервые, так что решила зайти и поздороваться.

Казалось, что она нервничает. Но и как будто беспокоится за меня. Такое выражение лица было мне уже хорошо знакомо. Как будто я теперь больной. Вдалеке послышался вой сирены. Я рефлекторно почесал голову.

– Вы еще видитесь? – спросил я.

– Что? – Ким почти взвизгнула от удивления.

Я прямо смотрел на нее. И медленно повторил свой вопрос.

– Вы с Мией еще видитесь?

– Д-да, – заикаясь, ответила она. – Хотя не часто. Обе очень заняты, да и поездка от Нью-Йорка до Бостона занимает четыре часа. А так конечно.

«Конечно». Именно эта безусловность произвела на меня такой эффект. Породила желание убивать. К счастью, под рукой ничего тяжелого не оказалось.

– Она знает, что ты тут?

– Нет. Я пришла, потому что я твой друг.

– Ты мой друг?

Ким от моего сарказма побледнела, но вообще она всегда была сильнее, чем казалась. Она не сдалась, не ушла.

– Да, – прошептала она.

– Скажи мне, друг мой. Твоя другая подруга, лучшая, Мия, она тебе сказала, почему меня бросила? Да еще и молча? Вы эту тему обсуждали? Или обо мне вообще даже речи не было?

– Адам, прошу тебя… – с мольбой начала Ким.

– Нет, Ким, я прошу тебя. Пожалуйста, ответь, потому что я вообще ничего не понимаю.

Ким сделала глубокий вдох и расправила плечи. Буквально на моих глазах решимость распрямила ей спину, позвонок за позвонком, словно ее потянули за веревочки, связывающие ее с подругой узами верности.

– Я пришла не о Мии разговаривать. Я с тобой хотела увидеться. Не думаю, что мне следует обсуждать ее с тобой и наоборот.

Ким заговорила как соцработник, непредвзятое третье лицо, и мне снова захотелось ее ударить. За все вот это. Но я просто взорвался.

– Тогда какого черта ты приперлась? Какой от тебя толк? Ты мне кто? Кто ты без нее? Никто! Ничто!

Ким неловко попятилась, но потом снова подняла на меня взгляд – полный не злобы, а нежности. Но это лишь взбесило меня еще больше.

– Адам… – начала она.

– Катись отсюда! – прорычал я. – Не желаю тебя больше видеть!

А Ким такая, ей дважды повторять не надо. Так что она ушла, не сказав больше ни слова.

В тот вечер я не мог ни спать, ни читать, просто ходил по комнате несколько часов подряд. И пока я стаптывал старенький дешевенький родительский ковер, во мне нарастала какая-то лихорадка. Она казалась мне живой и неизбежной, как, бывает, с похмелья точно знаешь, что тебя вот-вот вырвет. У меня зудело все тело, и это чувство требовало выхода наружу, пока, наконец, оно не прорвалось с такой силой, что я сначала принялся колотить по стене, а потом, поскольку было недостаточно больно, по оконному стеклу. Осколки резали руки, и боль, а затем и порыв холодного февральского воздуха принесли достаточное удовлетворение. И от этого же шока у меня внутри словно что-то пробудилось от глубокого сна.

В эту ночь впервые за год я взял в руки гитару.

И снова начал писать песни.

За неделю я сочинил больше десятка. Через месяц снова собралась группа, и мы начали их играть. Через два подписали крупный контракт. Через четыре уже записывали «Косвенный ущерб», в который вошло пятнадцать новых песен, сочиненных мной в бездне моей детской спальни. Через год он уже был в чартах «Билборда», а «Падающая звезда» – на обложках международных журналов.

Я подумывал о том, что должен извиниться перед Ким или даже поблагодарить ее. Может, и то и другое. Но когда я это понял, казалось, что изменилось слишком многое и момент упущен. Да, по правде говоря, я до сих пор и не знаю, что ей лучше сказать.

6

Я твой бардак, ты – мой,

Решили мы с тобой.

Взяв противогаз, перчатки

Я прибрал твои остатки

Все сверкает чистотой

Никчемной жизни и пустой.

«Бардак»

Косвенный ущерб», трек № 2

Я выхожу на улицу, руки трясутся, а в кишках идет революция. Достав пузырек, я понимаю, что таблетки кончились. Черт! Похоже, Алдус скормил мне в машине все. А в отеле-то осталось? До завтрашнего перелета непременно надо раздобыть еще. Я пытаюсь нащупать телефон, но вспоминаю, что бросил его в номере из-за своего идиотского желания никого не слышать.

Вокруг собираются люди, и их взгляды задерживаются на мне как-то уж слишком надолго. Вот только не хватало, чтобы меня узнали. Я сейчас с этим не справлюсь. Я вообще ни с чем не справлюсь. Не хочу. Ничего не хочу.

Хочу все бросить. Прекратить свое существование. В последнее время это желание охватывает меня очень часто. Не умереть. Не убить себя. Нет, все это глупости. Скорее я просто не могу перестать думать о том, что, если бы я вообще не родился, у меня сейчас не было бы этих шестидесяти семи ночей впереди, я не оказался бы тут после этой вот беседы с ней. «Ты сам виноват, что приперся, – напоминаю себе я. – Не надо было и лезть».

Я прикуриваю в надежде, что табак успокоит меня и я смогу дойти до отеля, позвонить Алдусу, чтобы он все уладил, может, даже посплю несколько часов, чтобы этот кошмарный день, наконец, остался уже позади.

– Бросил бы ты.

От ее голоса меня встряхивает. Но в то же время и как-то становится спокойнее. Я поднимаю глаза. Мия раскраснелась, но, как ни странно, улыбается. Дышит она тяжело, как будто бежала. Может, за ней тоже гоняются поклонники. Например, та парочка старичков в смокинге и жемчугах ковыляет по пятам.

Я даже смутиться не успеваю, потому что Мия снова рядом, стоит передо мной, как в те времена, когда мы жили с ней в одном временном и пространственном континууме, то и дело натыкаясь друг на друга, и хотя это каждый раз казалось счастливым совпадением, все же в этом не было совершенно ничего необычного или сверхъестественного. Мне вспоминается сцена из «Касабланки»[11], когда Богарт говорит: «И надо же было ей из всех баров мира зайти именно в мой». Но тут приходится снова себе напомнить, что это я зашел в ее бар.

Последние разделяющие нас пару метров Мия преодолевает медленно, словно я пугливый кот, которого ей предстоит поймать. Она смотрит на мою сигарету.

– И давно ты начал? – спрашивает она. Будто и не было всех разделивших нас лет, и Мия забыла, что уже не имеет права меня критиковать.

Хотя в данном случае это заслуженно. Я в свое время резко отрицательно относился к никотину.

– Да, я знаю, избито, – признаю я.

Мия посматривает то на меня, то на сигарету.

– Можно мне тоже?

– Тебе?

Когда Мие было лет шесть, она прочла в какой-то детской книге рассказ о девочке, заставившей своего отца отказаться от никотина, и взялась за собственную мать, которая то начинала, то бросала. У Мии ушло несколько месяцев, но она победила. К моменту нашего знакомства Кэт совсем не курила. Отец Мии, Дэнни, попыхивал трубкой, но, по-моему, в основном напоказ.

– И ты теперь тоже куришь? – спрашиваю я.

– Нет. Но у меня мощный прилив чувств, говорят, сигареты помогают расслабиться. Эти эмоции после концерта – меня иногда распирает, я нервничаю.

– Ага, со мной после выступлений тоже бывает, – говорю я, кивая.

Я достаю ей сигарету; рука у Мии все еще дрожит, так что я все никак не могу прикурить. У меня даже рождается желание схватить ее за запястье, чтобы положить этому конец. Но я сдерживаюсь. Вместо этого я продолжаю водить у кончика ее сигареты зажигалкой, пока, наконец, в ее глазах не отражается огонек. Мия затягивается, выдыхает, слегка кашляет.

– Адам, я не про концерт, – говорит она, а потом силится сделать новую затяжку. – Я про тебя.

Я начинаю испытывать волнообразные покалывания во всем теле. «Успокойся, – говорю себе я. – Ты свалился как снег на голову, она разнервничалась». Но я все же польщен, что Мия на меня как-то отреагировала – даже если испугалась.

Какое-то время мы молча курим. А потом раздается урчание. Мия раздраженно встряхивает головой и опускает взгляд на собственный живот.

– Помнишь, как я всегда паниковала перед выступлениями?

Да, Мия тогда так нервничала, что ничего не ела, а после этого накидывалась на пищу, как изголодавшийся хищник. Мы любили ходить в один мексиканский ресторанчик либо же придорожную забегаловку, где брали картошку фри с соусом и кусок пирога – Мия любила это больше всего.

– Ты когда последний раз ела? – интересуюсь я.

Снова бросив на меня взгляд, она тушит выкуренную наполовину сигарету. Потом качает головой.

– Перед Карнеги-холлом? Да несколько дней назад. Кишки весь концерт сводили меня с ума. Уверена, что их урчание даже на балконе было слышно.

– Нет, только виолончель.

– Это хорошо. Надеюсь.

Мы еще секунду стоим молча. У Мии снова урчит в животе.

– Картошка фри с пирогом все еще на первом месте? – спрашиваю я. И вспоминаю, как мы сидели за столиком дома, в Орегоне, Мия размахивала вилкой, критикуя собственное выступление.

– Пирог уже нет. По крайней мере, в Нью-Йорке. Сплошное разочарование. Фрукты почти всегда консервированные. И ежевики тут нет. Как такое вообще возможно, чтобы на другом побережье не было таких же ягод?

Как возможно, что парень у тебя сегодня есть, а завтра нет?

– Не могу сказать.

– Но картошка фри пойдет. – Мия смотрит на меня с обнадеживающей полуулыбкой.

– Я тоже люблю картошку фри, – говорю я. «Я тоже люблю картошку фри?» Да я похож на ребенка с задержкой развития в каком-нибудь телефильме.

Ее трепещущий взгляд встречается с моим.

– А ты есть хочешь? – спрашивает она.

Всегда хочу.

Я иду за ней по Пятьдесят седьмой улице, затем по Девятой авеню. Шагает Мия быстро (уезжая, она еще хромала, а теперь от этого не осталось и следа) и целенаправленно, как все нью-йоркцы, показывая на ходу достопримечательности, словно настоящий экскурсовод. Я вдруг понимаю, что даже не знаю, живет ли она здесь до сих пор, или только приехала на концерт.

«Можно же спросить, – говорю себе я. – Вполне естественный вопрос.

Ага, настолько естественный, что стремно этого не знать.

Но надо же что-то сказать».

Пока я набираюсь смелости, у нее в сумочке начинает играть девятая симфония Бетховена. Мия прекращает свой монолог о Нью-Йорке, достает телефон, смотрит на экран и меняется в лице.

– Что, плохие новости?

Она качает головой, выглядя при этом настолько несчастной, что без подготовки такое лицо не сделаешь.

– Но ответить придется.

Мия открывает свою раскладушку.

– Привет. Знаю. Успокойся, пожалуйста. Я знаю. Погоди немного, – повернувшись ко мне, она продолжает совершенно гладким ровным тоном. – Слушай, я понимаю, что это жутко невежливо, но ты сможешь подождать минут пять?

Я все понимаю. Мия только что отыграла серьезный концерт. Ей будут звонить. Но все равно, даже несмотря на то, что она извинилась, я чувствую себя как фанат, которого просят подождать в хвосте автобуса, пока рок-звезда готовится. Но я, как и те фанаты, подчиняюсь. Рок-звезда сейчас Мия. Что еще я могу поделать?

– Спасибо, – говорит она.

Я отстаю от нее на несколько шагов, чтобы не мешать, но все равно иногда до меня доносятся некоторые ее реплики. Я знаю, насколько это для тебя важно. Для нас. Я обещаю, что все компенсирую. Меня она даже не упомянула. Вообще кажется, что она обо мне совершенно забыла.

В целом это было бы нормально, но Мия забыла еще и о том, какой переполох создает мое появление на Девятой авеню, где находится множество баров, на крылечки которых выходят покурить люди, которым заняться больше нечем. Меня узнают, таращатся, достают телефоны и фотоаппараты, щелкают.

Где-то на задворках сознания я думаю, не попадет ли какой-нибудь из этих снимков в желтую прессу. Для Ванессы Легран это была бы золотая жила. А для Брен – настоящий кошмар. Она и без того жутко ревнует к Мие, хотя они даже ни разу не встречались; Брен просто наслышана. Даже зная, что я не видел Мию уже несколько лет, Брен все равно ноет: «Как мне трудно конкурировать с призраком». Как будто Брен Шредер надо с кем-то конкурировать.

– Адам? Адам Уайлд? – это уже настоящий папарацци. – Йоу, Адам. Можно фото? Всего одно! – кричит он.

Иногда это срабатывает. Предоставишь им свое лицо на минуту – и они уходят. Но чаще получается, что одну пчелу убил и навлек на себя гнев целого роя.

– Йоу, Адам. А где Брен?

Я надеваю очки, ускоряю ход, хотя уже поздно. Тогда я останавливаюсь и выхожу на дорогу, где полно такси. А Мия все идет дальше и болтает. Старая Мия мобильники терпеть не могла, как и людей, которые пользуются ими в общественных местах и готовы забить на одного своего собеседника и начать разговаривать с другим. А еще старая Мия ни за что не произнесла бы слова «жутко невежливо».

Я думаю, что, может, и пусть идет себе дальше. А я прыгну в такси, и к тому времени, как Мия поймет, что меня нет, я уже буду у себя в отеле. Эта мысль даже приносит некоторое удовлетворение. Пусть теперь для разнообразия она гадает, что же произошло.

Но такси все заняты, да и Мия, словно почувствовав мое негодование, резко разворачивается и видит приближающегося фотографа, размахивающего фотоаппаратом, словно мачете. Она смотрит на дорогу, на море машин. Давай иди лучше дальше, – говорю я ей про себя. – Если нас сфотографируют вместе, твоя жизнь тоже превратится в корм для скота. Иди.

Но Мия направляется ко мне, хватает за запястье, и, несмотря на то, что она сантиметров на тридцать ниже меня и легче тоже килограммов на тридцать, я вдруг начинаю чувствовать себя в безопасности, как будто мне с ней надежней, чем с любым охранником. Потом Мия выходит на забитую машинами дорогу, вскидывает руку, и они останавливаются. Перед нами открывается путь, что напоминает мне историю, как евреи шли через Красное море. И как только мы оказываемся на противоположной стороне, проход исчезает, а мой преследователь с камерой остается по ту сторону потока машин.

– В такое время поймать такси почти нереально, – говорит Мия. – Сейчас как раз закончились спектакли во всех бродвейских театрах.

– У меня всего минуты две. Даже если сесть в такси, он с таким движением пешком догонит.

– Не переживай. Мы пойдем туда, куда его не пустят.

Мия уже бежит сквозь толпу, толкая меня перед собой и в то же время прикрывая меня, словно полузащитник. Потом она сворачивает в темную улицу с кучей многоквартирных домов. Вскоре в пейзаже вместо кирпичных зданий внезапно возникают заросли деревьев, окруженных высоким металлическим забором с огромным замком, от которого у Мии волшебным образом оказывается ключ. Замок лязгает и открывается.

– Заходи, – она указывает на беседку за забором. – Спрячься там, а я пока закрою.

Я повинуюсь, и через минуту Мия вновь оказывается рядом. Тут темно, лишь неподалеку горит единственный фонарь. Поднеся палец к губам, Мия жестом велит мне сесть на корточки.

– Чтоб его!.. Ну куда он делся? – доносится голос с улицы.

– Куда-то сюда пошел, – отвечает женщина с сильным нью-йоркским акцентом. – Точно говорю.

– Ну и где он тогда?

– Может, в парке? – говорит женщина.

Лязг железной двери разносится по всему саду.

– Заперто, – отвечает он. Я вижу, как ухмыляется Мия.

– Наверное, перескочил.

– Да тут метра три, – возражает парень. – На такую высоту так просто не прыгнешь.

– Ты че, думаешь, он супермен? – не сдается женщина. – Залезь и поищи его там.

– Чтобы порвать новые брюки от Армани? Есть предел человеческим возможностям. Все равно, похоже, там никого нет. Наверное, такси поймал. И нам бы следовало. Мне тут пишут, что Тимберлейк в Бреслине.

Слышатся удаляющиеся шаги, но мы еще какое-то время сидим тихо, чтобы наверняка не попасться. Молчание нарушает Мия.

– Ты че, думаешь, он супермен? – Она в точности повторяет чужую интонацию. А потом начинает смеяться.

– Я не хочу порвать свои новые брюки от Армани. Есть предел человеческим возможностям.

Мия хохочет еще сильнее. Мое напряжение немного рассасывается, я тоже почти уже улыбаюсь.

Потом ее смех стихает, Мия встает, отряхивается и садится на скамейку в беседке. Я тоже.

– Наверное, с тобой все время так.

Я пожимаю плечами.

– В Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и Лондоне дела особенно плохи. Хотя теперь так везде. Даже фэны продают собственные фотки таблоидам.

– Играют все, да? – Это уже больше похоже на ту Мию, которую я когда-то знал, а не на классическую виолончелистку с возвышенным вокабуляром и акцентом типа «а-ля европейский», как у Мадонны.

– Каждому хочется урвать кусочек, – говорю я. – К этому привыкаешь.

– Да, как ко многому, – соглашается Мия.

Я киваю. Глаза уже приспособились к темноте, так что я вижу, что сад этот довольно большой, по газону проходят мощенные кирпичом тропинки, а вокруг разбиты цветочные клумбы. Иногда в воздухе что-то поблескивает.

– Это светлячки? – любопытствую я.

– Да.

– Прямо в центре города?

– Ага. Я поначалу тоже удивлялась. Но эти козявки могут найти самый крошечный участок зелени и осветить его. Хотя появляются они всего на несколько недель в году. И мне всякий раз интересно, где они проводят оставшееся время.

Я тоже задумываюсь.

– Может, все тут же, просто запал кончается.

– Возможно. Что-то вроде сезонной депрессии у насекомых, хотя им бы пожить в Орегоне – поняли бы, что такое по-настоящему мрачная зима.

– А ключ у тебя откуда? Он есть у всех, кто живет поблизости?

Мия сначала качает головой, потом кивает.

– Да, его выдают жильцам этого района, но я сама обитаю не здесь. Это ключ Эрнесто Кастореля. Точнее, раньше был его. Он какое-то время работал приглашенным дирижером в филармонии и жил тут, так что ему дали ключ. А у меня в то время возникли сложности с соседкой в общаге, это вообще повторяющаяся тема в моей жизни, и я частенько ночевала у него, а когда он уехал, ключ «случайно» оказался у меня.

Я не знаю, почему мне как будто под дых дали. «У тебя после Мии было столько девчонок, что ты со счета уже сбился, – пытаюсь образумить себя я. – Ты же сам не соблюдаешь целибат. А она что, должна была?»

– Ты когда-нибудь его видел? – спрашивает Мия. – Он мне всегда тебя напоминал.

Если не считать этого вечера, я с твоего отъезда классику почти не слушал.

– Я даже не знаю, кто это.

– Касторель? О, он просто невероятен. Вырос в трущобах Венесуэлы. У них была такая программа, уличных детишек обучали музыке, и в итоге в шестнадцать лет он стал дирижером. В двадцать четыре работал с оркестром Пражской филармонии, а теперь является директором художественной части симфонического оркестра Чикаго и руководит точно такой же программой, с которой у него самого все и началось. Он буквально дышит музыкой. Как и ты.

Кто сказал, что я дышу музыкой? Кто сказал, что я вообще еще дышу?

– Ух ты, – отвечаю я, пытаясь побороть ревность, на которую даже не имею права.

Мия смотрит на меня и вдруг начинает смущаться.

– Извини, я иногда забываю, что всем остальным нет дела до мелочей, творящихся в мире классической музыки. Но в нашей вселенной он довольно популярен.

«Ну да, а моя девушка крайне популярна во всей остальной вселенной, – думаю я. – Но знает ли Мия о том, что я с Брен? Хотя, чтобы этого не знать, надо жить где-нибудь в пещере. Или нарочно избегать всех касающихся меня новостей. Хотя, может, достаточно играть классику на виолончели и не читать желтой прессы».

– Просто превосходно, – говорю я.

Мой сарказм от Мии не ускользает.

– Ну, он не такой популярный, как ты, конечно, – говорит она, и ее словоохотливость сменяется неловкостью.

Я не отвечаю. Некоторое время стоит полная тишина, если не считать гула машин на улице. Потом у Мии снова урчит в животе, и я вспоминаю, что мы в этот сад попали случайно. Шли мы не сюда.

7

Как ни странно, с Брен мы познакомились благодаря Мие. Они, так сказать, знают друг друга через одно рукопожатие. Хотя на самом деле это произошло с подачи Брук Вега – самостоятельной певицы. «Падающая звезда» должна была выступать на разогреве перед ее бывшей группой, «Бикини», в тот день, когда Мия попала в катастрофу. Меня к ней в реанимацию не пускали, Брук приехала в больницу, и мы попытались устроить диверсию. Но не вышло. И после этого я снова встретил ее уже в те безумные времена, когда «Косвенный ущерб» дважды стал платиновым альбомом.

«Падающая звезда» приехала в Лос-Анджелес на кинонаграды MTV. Одну из наших песен, которая не вошла ни в один альбом, использовали в фильме «Хеллоу, киллер», и ее номинировали на «лучшую песню». Но мы не выиграли.

Но и не важно. Эти кинонаграды были последними в длинной череде церемоний, а мы и так до фига собрали. Всего за несколько месяцев до этого нам дали «Грэмми» в номинациях «Лучшие новые музыканты» и «Песня года» за «Вдохни жизнь».

И это было как-то так бредово. Вы наверняка думаете, что будь у вас платиновый альбом, пара «Грэмми», несколько наград за клипы – и вам больше ничего и не надо, но чем больше этого добра скапливалось, тем больше от всего этого бежали мурашки по коже. Девчонки, наркота, вечная готовность любого поцеловать тебе зад, ну и шумиха – неумолкающая шумиха. На меня кидались какие-то незнакомые люди – даже не поклонники, а из шоу-биза – и вели себя так, будто мы закадычные друзья, чмокали меня в обе щеки, называли «деткой», совали мне свои визитки, шепотом предлагали сыграть в кино или в рекламе японского пива, миллион баксов за день съемок.

Я уже едва это все выдерживал, и поэтому после выхода на кинонаградах я смылся из «Амфитеатра Гибсон» в курилку. Составляя дальнейший план бегства, я увидел, как в мою сторону идет Брук Вега. А вместе с ней – смутно знакомая симпатичная девушка с темными волосами и зелеными глазами-блюдцами.

– Ну и ну, Адам Уайлд, – сказала Брук, закружив меня в объятиях, словно дервиш. Брук не так давно начала выступать без группы, и ее дебютный альбом «Целуй сюда» тоже собирал довольно много наград, так что мы частенько натыкались друг на друга на всяких церемониях. – Познакомься, это Брен Шредер, хотя ты можешь знать ее как номинанта на награду за лучший поцелуй. Ты видел эту смачную сцену в «О том, как падают девочки?»

Я покачал головой.

– Извините.

– Я уступила поцелую вампиров-оборотней. Сейчас чисто женские пары привлекают уже не так много внимания, как раньше, – невозмутимо сообщила Брен.

– Тебя просто ограбили! – вклинилась Брук. – Да вас обоих. Позорище! Так что оставлю вас наедине зализывать раны или просто знакомиться. А я вернусь – мне еще надо заглянуть туда. Адам, надеюсь, увидимся. Ты бы почаще приезжал в Лос-Анджелес. Тебе чуть загореть не помешало бы. – И она не спеша пошла прочь, подмигнув Брен.

Пару секунд мы стояли молча. Потом я предложил ей сигарету. Она покачала головой и посмотрела на меня своими волнующими зелеными глазами.

– Это все было подстроено, на случай, если тебе интересно.

– Ага, я как раз об этом думал.

Брен пожала плечами, как будто совсем не смутившись.

– Я сказала Брук, что заинтересовалась тобой, и она взяла дело в свои руки. Мы с ней в этом похожи.

– Ясно.

– Тебя это смущает?

– С чего вдруг?

– Многих парней смущает. Актеры, оказывается, настолько не уверены в себе. Или геи.

– Я вообще не отсюда.

Брен улыбнулась. Потом перевела взгляд на мой пиджак.

– Ты что, бежать собрался?

– Думаешь, за мной с собаками будут охотиться?

– Такое возможно, но поскольку это Лос-Анджелес, наверняка на тебя натравят крошечных чихуахуа, замотанных в дизайнерские тряпки, так что вреда от них никакого не будет. Компанию тебе составить?

– Ты это серьезно? Тебе разве не полагается остаться и оплакивать свой лучший поцелуй, доставшийся другому?

Брен бросила на меня дерзкий взгляд, словно поняла мою шутку и готова была подыгрывать. Это мне понравилось.

– Я не люблю радоваться или страдать из-за своих поцелуев на публике.

План у меня был только один – вернуться в отель в ожидавшем нас лимузине. Так что вместо этого я поехал с Брен. Она отпустила водителя, взяла ключи от своего громадного внедорожника, и мы поехали из «Юниверсал-Сити» на побережье.

По Пасифик-Кост-хайвей мы добрались до пляжа Поинт-Дюм, что к северу от города. По пути взяли суши на вынос и бутылку вина. Когда мы приехали, над чернильно-синей водой висел туман.

– Июньский мрак. – На Брен было короткое черно-зеленое платье с открытыми плечами, поэтому она уже дрожала. – Вечно я в такую погоду мерзну.

– А у тебя свитера или чего-нибудь еще такого нет? – спросил я.

– Как-то к остальному ансамблю ничего не подошло.

– Держи, – я отдал ей свой пиджак.

Она удивленно вскинула брови.

– Да ты джентльмен.

Потом мы сидели на пляже и пили вино прямо из бутылки. Брен рассказала о недавно завершенном фильме и о том, что в следующем месяце уже едет снимать новый. На том этапе она пыталась выбрать один из двух сценариев для собственной компании.

– Значит, ты в целом лентяйка? – поинтересовался я.

Она рассмеялась.

– Я выросла в аризонской клоаке, и мама мне всю жизнь твердила, какая я красавица и что мне надо стать моделью или актрисой. Она мне даже на солнце играть не разрешала – в Аризоне-то! – чтобы кожу не испортить. Как будто у меня ничего, кроме симпатичной мордашки, нет. – Брен повернулась ко мне, и я увидел, насколько у нее умные глаза, хотя, надо признаться, на действительно очень красивом лице. – Но и ладно, она стала билетом, по которому я смогла оттуда уехать. Но и в Голливуде все точно так же. Все считают, что я не более чем инженю, очередная банальная красотка. Но я-то знаю, как все на самом деле. И раз уж я решила доказать, что у меня есть и мозги, и если, условно говоря, мне хочется играть на солнышке, то мне надо найти проект, который засветится. Мне кажется, что в роли режиссера этого добиться будет проще. Все дело в контроле. Я, похоже, все хочу контролировать.

– Да, хотя что-то не удается, как ни старайся.

Брен устремила взгляд к темному горизонту, зарыла босые пальцы ног в песок.

– Знаю, – тихонько ответила она. А потом повернулась ко мне. – Мне жаль, что с твоей девушкой так вышло. Ее звали Мия, да?

Я поперхнулся вином. Услышать это имя в тот момент я никак не ожидал.

– Извини. Просто я спросила у Брук о тебе, и она рассказала вашу историю. Она не сплетничала. Но она же была в больнице и знает, что произошло.

Сердце хотело вырваться у меня из груди. Я смог лишь кивнуть.

– Когда мне было семь лет, от нас ушел отец. Самое страшное событие в моей жизни, – продолжала Брен. – Так что я представляю себе, что значит потеря такого значимого человека.

Я снова кивнул и отпил большой глоток.

– Сочувствую, – выдавил я.

Брен легонько кивнула.

– Но они хотя бы умерли все вместе. Ну, в какой-то мере это благословение. Я бы точно не хотела очнуться, если бы вся моя семья погибла.

Вино полилось у меня изо рта и носа. Я не сразу смог отдышаться и обрести дар речи. Но потом я сказал Брен, что Мия не умерла. Что она выжила и полностью восстановилась.

Брен смотрела на меня в таком ужасе, что я начал жалеть ее больше себя самого.

– О боже! Адам, это просто кошмарно. Значит, я ошиблась. Брук сказала, что больше о Мие ни слова не слышала, ну, и я бы то же самое подумала. «Падающая звезда» пропала с горизонта, а потом вышел «Косвенный ущерб», и в текстах столько боли, столько говорится о злости и предательстве, о покинутости…

– Да, – ответил я.

Брен смотрела на меня, а в ее зеленых глазах отражался лунный свет. Я понял, что она обо всем догадалась и без моих объяснений. И испытал огромное облегчение от того, что не придется все это пересказывать.

– Ох, Адам. Так, наверное, в каком-то смысле даже хуже?

Когда Брен это сказала, произнесла вслух ту мысль, которая меня иногда, к моему нескончаемому стыду, посещала, я в нее немножечко влюбился. И решил, что этого достаточно. Что это понимание без слов и зародившееся чувство к Брен расцветет когда-нибудь такой же всеохватывающей любовью, которую я некогда испытывал к Мие.

В тот же вечер я поехал к ней домой. Всю весну я катался к ней на съемочные площадки в Ванкувере, Чикаго, Будапеште. Я хватался за любой повод вырваться из Орегона, уехать от той неловкости, которая подобно толстому стеклу, как в аквариуме, встала между мной и остальной группой. Летом Брен вернулась в Лос-Анджелес и предложила мне переехать в ее дом в Голливуде.

– У меня там есть еще и гостевой домик, который вообще никак не используется – можем оборудовать там тебе студию.

Перспектива уехать из Орегона, подальше от группы, подальше от прошлого, и начать все сначала, в светлом доме со множеством окон, совместное будущее с Брен – в тот момент казалось, что именно это мне и нужно.

И так я стал половинкой в паре знаменитостей. Теперь нас с Брен фотографируют, даже когда мы заняты какими-то повседневными делами, например, покупаем кофе в Старбаксе или гуляем по парку Раньон Каньон.

Я должен бы быть счастлив. И благодарен. Но я никак не могу отделаться от ощущения, что моя слава не имеет ко мне никакого отношения; она принадлежит кому-то другому. «Косвенный ущерб» написан кровью Мии на моих руках, а именно он вывел нас в чарты. А популярен я стал, когда начал встречаться с Брен, так что это скорее связано не с музыкой, которую я пишу, а с девушкой, с которой я живу.

Что же до девушки – она отличная. Любой убьет за такую, с гордостью сделает ей ребенка.

Только между нами с самого начала, даже на той стадии, когда хотелось быть вместе постоянно, как будто бы стояла какая-то невидимая стена. Сначала я пытался ее разрушить, но даже чтобы пустить по ней небольшую трещину, требовались неимоверные усилия. И я от этого устал. Я стал искать оправдания сложившейся ситуации. «Просто таковы взрослые отношения. Такова любовь человека с боевыми шрамами».

Может, именно поэтому я и не могу позволить себе насладиться тем, что у нас есть. И ночью, когда не удается уснуть, я выхожу на улицу и слушаю, как работает фильтр в бассейне, усиленно думая обо всей той фигне, которой Брен меня изводит. Но даже при этом я понимаю, что это всего лишь мелочи – то, как она спит, положив свой «блэкберри» возле подушки, несколько часов в день посвящает тренировкам, тщательно записывает все, что съедает, как наотрез отказывается отклоняться от своего плана или графика. Хотя я знаю, что в ней хватает и хорошего, что компенсирует плохое. Брен щедра, как нефтяной магнат, и преданна, как питбуль.

Я также знаю, что и со мной жить непросто. Брен говорит, что я сдержанный, уклончивый, холодный. Обвиняет меня – по настроению, – что я завидую ее успеху, что я выбрал ее лишь по воле случая, что я ей изменяю. А это неправда. С тех пор, как мы с ней вместе, я ни до одной фанатки не дотронулся. Мне просто не хотелось.

Я всегда говорю ей, будто часть проблемы заключается в том, что мы редко пересекаемся. Когда я не в студии или не на гастролях, тогда Брен на съемках или каких-нибудь бесконечных тусовках с прессой. Но я молчу о том, что я и представить не могу, как мы могли бы чаще бывать вместе. Потому что даже когда мы находимся в одной комнате, я бы не сказал, что все отлично.

А иногда, после пары бокалов вина, Брен начинает утверждать, что между нами стоит Мия.

– Почему бы тебе не отпустить этого своего призрака? – спрашивает она. – Я устала с ней соревноваться.

– Ты что, с тобой никто не сравнится. – Я целую ее в лоб. И это правда. Никто с Брен даже не сравнивается. Еще я добавляю, что дело не в Мие и не в какой-нибудь другой девушке. Просто мы с Брен живем словно в пузыре, в свете прожектора, в барокамере. Тут нелегко пришлось бы любой паре.

Но, думаю, мы оба понимаем, что я вру. А правда в том, что от призрака Мии не скрыться никак. Если бы не она, мы бы с Брен даже не оказались вместе. Судьба любит путаницу и кровосмешение, и Мия – часть нашей истории, мы живем на обломках ее наследия.

8

Вещи уже упакованы,

Все прощания сказаны,

Мой дом совсем опустел,

И твой запах почти истлел.

И я не знаю, зачем я зову,

все равно никто не ответит.

И я не знаю, зачем я пою,

все равно никто не услышит.

«Разъединение»

«Косвенный ущерб», трек № 10

Слышали анекдот про собаку, которая всю жизнь гонялась за тачками, потом поймала и не знает, что с ней делать?

Я как раз та собака.

Вот я оказался с Мией Холл, о чем мечтал больше трех лет. Ну а дальше-то что?

Мы пришли в забегаловку, куда, видимо, она изначально и направлялась, какое-то непонятное место на западе города.

– Тут есть стоянка для машин, – сообщает Мия, как только мы доехали.

– Ага, – больше мне сказать на это нечего.

– До этого я ресторанов со стоянками не видела, именно поэтому и обратила на него внимание. Позже заметила, что тут едят таксисты, а они обычно в кулинарии разбираются, но я все-таки сомневалась из-за стоянки. Ведь бесплатная парковка привлекательнее, чем хорошая и вкусная пища.

Мия продолжает болтать. А я думаю: зачем мы обсуждаем парковки? Ни у нее, ни у меня, по всей видимости, машины в этом городе нет. И до меня опять болезненно доходит, что я теперь не знаю о ней ничего, никаких подробностей ее жизни.

Нас сажают за столик, и лицо у Мии вдруг кривится.

– Зря я тебя сюда привела. Ты, наверное, в такие места больше не ходишь.

Вообще-то она права, хотя это не потому, что я сам предпочитаю непомерно дорогие эксклюзивные рестораны, в которых царит полумрак, а потому, что меня в такие водят и в таких меня обычно не трогают. Но тут полно старичья и таксистов, никто меня не узнает.

– Ничего, нормальное место, – отвечаю я.

Мы сидим у окна, откуда открывается вид на эту хваленую парковку. Через пару секунд возле нас появляется невысокий и коренастый волосатый мужчина.

– Маэстро, – обращается он к Мие, – давно не видимся.

– Привет, Ставрос.

Этот Ставрос плюхает перед нами меню, поворачивается ко мне и вскидывает свои кустистые брови.

– Так, ты наконец приводить к нам свой парень!

Мия розовеет, и хотя мне не нравится, что она застыдилась от мысли, будто мы с ней вместе, меня все равно как-то порадовало, что она покраснела. Смущенная, она больше похожа на девушку, которую я знал раньше, на ту, которая не стала бы шептаться по телефону.

– Это мой старый друг, – ответила она.

Старый друг? Это повышение или, наоборот, понижение?

– Старый друг, да? Раньше ты никого сюда не водить. Такая красивая талантливая девушка! Юфимия! – кричит он. – Иди сюда. У Маэстро друг!

Мия уже почти багровая. Посмотрев вверх, одними губами она говорит:

– Это его жена.

Из кухни выкатывается женский эквивалент Ставроса, приземистая девушка с обилием косметики на лице, хотя половина уже стекла по ее толстой шее. Она вытирает руки о грязный белый фартук и улыбается Мие, демонстрируя золотой зуб.

– Я знала! – восклицает она. – Знала, что ты его скрываешь. Ты ведь такая милашка. Теперь я понимаю, почему ты с моим Джорджи встречаться не хочешь.

Поджав губы, Мия смотрит на меня и поднимает бровь; а Юфимию одаривает фальшивой «виноватой» улыбкой. Типа «вот я и попалась».

– Ладно, все, оставь их в покое, – вмешивается Ставрос, шлепнув жену по заду и втиснувшись между ней и нашим столиком.

– Маэстро, вам как обычно?

Мия кивает.

– А вашему другу?

Мия прямо вся съеживается, молчание затягивается, напоминая «мертвый эфир» школьного радио.

– Мне бургер, картошку фри и пиво, – наконец отвечаю я.

– Чудесно, – говорит Ставрос, хлопая в ладоши с такой радостью, будто я дал ему лекарство от рака. – Чизбургер-делюкс. Луковые колечки. Слишком он у тебя тощий. Как и ты.

– Да, здоровых детей вам не родить, если мяса на костях не нарастите, – добавляет Юфимия.

Мия хватается руками за голову, ей, видимо, хочется сквозь землю провалиться. Когда они уходят, она бросает на меня взгляд.

– Боже, какая неловкая ситуация. Они тебя однозначно не узнали.

– Зато тебя они знают. Хотя я бы не заподозрил в них ценителей классической музыки, – но тут я смотрю на собственные джинсы, черную футболку, поношенные кеды. – А ведь я когда-то слушал классику, так что нет смысла судить по внешности.

Мия смеется.

– Не ценители. Юфимия меня запомнила с тех времен, когда я играла в метро.

– В метро? Что, дела настолько плохи? – когда до меня доходит, что именно я только что сказал, мне страшно хочется нажать на кнопку обратной перемотки. У таких, как Мия, про трудности не спрашивают, к тому же я знаю, что дело точно не в финансах. У Дэнни оказалась дополнительная страховка, а первую Мия получила через учительский профсоюз, так что она оказалась довольно хорошо обеспечена, хотя о второй стало известно не сразу. Отчасти по этой причине после аварии различные музыканты нашего города дали несколько благотворительных концертов и собрали пять штук баксов, чтобы Мия могла поехать в Джулиард. Ее бабушка с дедом, да и я тоже, были этим очень тронуты – а она сама, наоборот, пришла в бешенство и отказалась брать эти деньги, говоря, что они кровавые. Дед сказал ей, что принять щедрость окружающих – это тоже добрый поступок, потому что от этого людям станет лучше, а Мия с презрением ответила, что не ее забота делать так, чтобы другим было лучше.

Но сейчас она лишь улыбается.

– Это был просто какой-то порыв. Но он оказался на удивление плодотворным. Юфимия меня там увидела и запомнила. И когда я пришла сюда поесть, она с гордостью сообщила, что положила мне целый доллар.

У нее снова звонит телефон, и мы оба сидим, слушаем механическую мелодию. Бетховен.

– Не будешь отвечать? – спрашиваю я.

Мия с несколько виноватым видом качает головой.

Звонок смолкает, но тут же напоминает о себе снова.

– Да ты сегодня популярна.

– Это говорит не столько о популярности, сколько о том, что у меня проблемы. Я после концерта должна была идти на званый обед. С кучей шишек. Импресарио. Спонсоров. Я почти уверена, что это либо кто-нибудь из преподавателей Джулиарда, либо из «Юных дарований», либо же из моих менеджеров, но он непременно хочет на меня наорать.

– Может, Эрнесто? – бросаю я настолько небрежно, насколько это в человеческих силах. Ставрос и Юфимия намекали же на то, что у Мии есть какой-то модный жених – которого она не таскает по греческим забегаловкам. Который не я.

Она снова смущается.

– Возможно.

– Знаешь, если тебе надо с кем-то поговорить, или, там, на встречу какую-нибудь – я не хотел бы оказаться помехой.

– Нет. Я лучше выключу. – И она лезет в сумочку.

Ставрос приносит Мие кофе со льдом, мне – «Будвайзер», после чего повисает очередная неловкая пауза.

– Значит, – начинаю я.

– Значит, – повторяет она.

– Значит, у тебя здесь есть «как обычно». Часто тут бываешь?

– Да, я хожу сюда ради их спанакопиты и назойливости. Наш кампус тут недалеко, так что я раньше часто здесь бывала.

Раньше? Уже раз в двадцатый за сегодня я пытаюсь все сосчитать. Мия уехала в Джулиард три года назад. Значит, этой осенью должна его заканчивать. Но она уже играет в Карнеги-холле? У нее есть свой менеджер? Я вдруг начинаю жалеть, что прочел ту статью недостаточно внимательно.

– А теперь что изменилось? – моя печаль эхом звучит по всей забегаловке.

Лицо Мии напрягается, над переносицей проступает глубокая складка.

– В смысле? – поспешно переспрашивает она.

– Ты же еще учишься?

– А, ты про это. – Лицо расслабляется. – Мне стоило раньше сказать. Я весной закончила. В Джулиарде есть трехгодичная программа для…

– Виртуозов. – Я хотел сделать комплимент, но поскольку у меня нет досье Мии – статистические данные, основные моменты биографии, достижения, – звучит это как-то с горечью.

– Одаренных студентов, – поправляет она, чуть ли не извиняясь. – Я решила закончить раньше, чтобы уже начать выступать. Ну вот, начинаю. Прямо сейчас начинаю.

– О.

Мы сидим в неловком молчании до тех пор, пока Ставрос не приносит еду. Когда я заказывал, даже не думал о голоде, но, ощутив запах своего бургера, я слышу, что и у меня живот урчит. Вспоминаю, что за весь день съел только пару хот-догов. Ставрос расставляет перед Мией целое множество блюд: салат, пирог со шпинатом, картошка фри, рисовый пудинг.

– Это ты съедаешь всегда? – интересуюсь я.

– Я же тебе говорила, два дня не ела. К тому же, ты же знаешь, сколько я могу оставить. В смысле, знал…

– Маэстро, если что нужно – кричите.

– Спасибо, Ставрос.

Когда он уходит, несколько минут мы набиваем рот картошкой – чтобы не разговаривать.

– Ну… – начинаю потом я.

– Ну… – повторяет она. – Как все? Ребята из группы?

– Хорошо.

– Где они сегодня?

– В Лондон летят.

– Ты же вроде говорил, что завтра.

– Да, мне просто надо было доделать тут кое-что по мелочи. Типа логистика. Так что я на день дольше задержался.

– Повезло.

– В смысле?

– Ну… что так сложилось, иначе бы мы не встретились.

Я смотрю на Мию. Неужели она это серьезно? Десять минут назад казалось, что ее удар хватит от одной мысли, что меня могут принять за ее парня, а теперь говорит, что ей, оказывается, повезло, что я ее выследил. Хотя, может, это она просто из вежливости.

– А Лиз? Все еще с Сарой?

О да, это точно была интерлюдия в разговоре ни о чем.

– Ага, у них все отлично. Хотят даже пожениться, но все время спорят о том, стоит ли ради этого поехать в другой штат типа Айовы, где такие браки разрешены, или дождаться, когда то же самое будет и в Орегоне. Столько суеты из-за какой-то формальности, – я непонимающе качаю головой.

– Погоди, а ты что, жениться не хочешь? – в ее голосе слышится намек на вызов.

Смотреть мне на Мию нелегко, но я заставляю себя это сделать.

– Ни в коем случае, – отвечаю я.

– А, – она вздыхает почти с облегчением.

Не бойся, Мия, предлагать тебе руку и сердце я не собирался.

– А ты сам? Все еще в Орегоне живешь?

– Не, переехал в Лос-Анджелес.

– Тоже устал от дождей и подался на юга.

– Ага, типа того. – Какой смысл говорить, что возможность ужинать на улице в феврале месяце быстро приелась и что отсутствие смены времен года кажется мне категорически неправильным. Я – антипод тех людей, кому зимой необходимо ходить в солярий. Мне, чтобы почувствовать себя нормально в разгар ненастоящей солнечной лос-анджелесской зимы, приходится прятаться в темный чулан. – И родителей перевез. У отца артрит, ему в жарком климате лучше.

– Да, у моего деда та же беда. Бедро болит.

Артрит? Об этом можно было сделать приписку в рождественской открытке: Билли научился плавать, подружка Тодда залетела, а тете Луизе вырезали шишку на пальце.

– Фигово, – отвечаю я.

– Ты же знаешь, какой он. Стойко терпит. Сейчас они с бабушкой собрались путешествовать – чтобы встречаться со мной в турне, новые паспорта делают. Бабуля даже нашла какую-то студентку аграрного университета, которая будет в это время присматривать за ее орхидеями.

– Как они, орхидеи? – спрашиваю я. Прекрасно, теперь на тему цветов скатились.

– Ей до сих пор всякие награды дают, так что, наверное, хорошо. – Мия опускает взгляд. – Я в теплице уже давненько не бывала. С тех пор, как приехала сюда, туда я не возвращалась.

Меня это одновременно и удивляет, и нет. Как будто бы я об этом уже знал, хотя и думал о том, что, когда я уеду, Мия может вернуться. Но, похоже, я в очередной раз переоценил собственную значимость.

– Ты бы с ними связался как-нибудь, – говорит Мия. – Они были бы рады тебя слышать, да и узнать о том, что у тебя все хорошо.

– Как у меня все хорошо?

Я смотрю на нее, она, из-под каскада волос, – на меня, и в изумлении качает головой.

– Да, Адам, как у тебя все прекрасно. У тебя же все получилось. Ты – рок-звезда!

Рок-звезда. Ее слова – сплошной дым и зеркала, так что отыскать реального человека за ними невозможно. Хотя я действительно рок-звезда. Банковский счет у меня как у рок-звезды, платиновые диски как у рок-звезды, подружка как у рок-звезды. Но я ненавижу этот ярлык, и когда Мия на меня его в очередной раз вешает, моя ненависть выходит на новый уровень стратосферы.

– А у тебя есть фотки ребят? Может, в телефоне? – интересуется она.

– Да, в телефоне фоток куча, только он в отеле остался. – Это мега-брехня, но ей об этом никогда не узнать. Да и если ей нужны будут фотки, может купить журнал на углу.

– У меня при себе несколько фотографий есть. Бумажных, потому что телефон у меня древний. Кажется, бабушка с дедушкой и еще одна классная с Генри и Уиллоу. Прошлым летом они приезжали ко мне на фестиваль в Мальборо с ребенком, – рассказывает Мия. – Беатрикс, они зовут ее Трикси, помнишь эту малышку? Ей сейчас пять лет. И еще один появился, мальчишка, Тео – его назвали в честь Тэдди.

При упоминании Тэдди у меня кишки узлом завязываются. Чувства не просчитаешь, неизвестно, насколько исчезновение одного человека скажется на тебе сильнее, чем другого. Родителей Мии я любил, но с их смертью мне как-то удалось примириться. Да, их не стало слишком быстро, но хотя бы в естественном порядке вещей – сначала родители, потом дети – хотя, конечно, с точки зрения бабушки с дедушкой Мии все вышло не так. А вот того, что Тэдди никогда не исполнится больше восьми лет, я принять до сих пор не могу. Становясь старше, я думаю и о том, сколько бы в этом году исполнилось Тэдди. Сейчас бы ему было около двенадцати, и я вижу его в каждом прыщавом подростке, который приходит на концерт или просит автограф.

Я не говорил Мие, как меня подкосила потеря Тэдди, даже когда мы были еще вместе, так что и сейчас ни за что не скажу. Я лишился права обсуждать эту тему. Я больше не играю никакой роли в семье Холлов – потому что за меня так решили.

– Он с прошлого лета, фотография не особо свежая, но все равно ясно, кто сейчас как выглядит.

– Ладно, не надо.

Но Мия уже кинулась к сумочке.

– Генри вообще не изменился, все еще как ребенок-переросток. Где же кошелек? – Она ставит сумку на стол.

– Не хочу я смотреть на твои фотографии! – Мой голос похож на ломающийся лед и громок, словно родительский окрик.

Мия останавливается.

– Э, ну ладно. – Она выглядит как наказанная, закрывает сумку на молнию и убирает, столкнув при этом мою бутылку с пивом, после чего лихорадочно хватает салфетки, чтобы все вытереть, словно по столу растекается серная кислота. – Проклятье!

– Да ничего страшного.

– Нет, очень некрасиво, – говорит Мия, едва дыша.

– Ты все уже почти вытерла. Позови своего этого приятеля, он уберет остальное.

Мия продолжает неистово вытирать стол, пока салфетки не кончаются, как и всякая другая бумага в окрестностях. Потом она сминает мокрые салфетки в комок, и мне уже кажется, что она руками готова вытирать столешницу, а я смотрю на это все в некотором недоумении. Через некоторое время у Мии кончается запал. Она останавливается и опускает голову. А потом поднимает на меня этот свой взгляд.

– Извини.

Да, круто было бы объявить, что ничего страшного, все нормально, пиво-то на меня вообще даже не попало. Но я вдруг ловлю себя на том, что не уверен, идет ли речь о пиве, и если нет, то, значит, это завуалированное извинение…

За что ты извиняешься, Мия?

Даже если я мог бы заставить себя произнести это вслух – а я не могу, – она все равно уже подскочила и побежала в туалет, и все из-за того, что пиво попало на нее – прямо как леди Макбет[12].

Какое-то время Мия отсутствует, и двусмысленность, которую она оставила за столом, пробирается в самую глубь моего сознания. Я ведь за последние три года себе кучу различных сценариев нафантазировал, по большей части это были разновидности на тему, что это какая-то Ужасная Ошибка и страшное недопонимание. Во многих фантазиях Мия молит о прощении – за то, что она на мою любовь ответила жестоким молчанием. За то, что повела себя так, будто те два года жизни – наших жизней – ничего не значили.

Но я запрещаю себе воображать, что она извинится за свой уход. Даже если она сама не знает об этом, она ведь сделала то, что сказал ей я.

9

Вообще-то предвестники были. Вероятно, даже больше, чем я заметил, в том числе постфактум. Но я их все проигнорировал. Может, потому что не ждал. Я слишком часто заглядывал в прошлое, в тот ад, через который только что прошел, и не заметил замаячившего впереди высоченного обрыва.

Мия решила, что поедет осенью в Джулиард, и когда к концу весны стало ясно, что она действительно сможет это сделать, я сказал, что и я с ней. А она так посмотрела на меня, словно говоря: «Ни в коем случае».

– Раньше мы такую возможность не рассматривали, – сказала она, – так зачем начинать?

Потому что раньше ты была цельным человеком, а теперь у тебя селезенки нет. И родителей. Потому что Нью-Йорк проглотит тебя заживо, подумал я. Но промолчал.

– Нам обоим пора возвращаться к собственным жизням, – продолжила Мия. Я действительно и раньше на занятиях не каждый день появлялся, а после несчастного случая и вообще ходить перестал, так что мне предстояло наверстывать целый семестр. Мия тоже пропустила слишком много и начала заниматься с частным репетитором, чтобы закончить школу и вовремя уехать в Джулиард. Хотя это было скорее лишь формальностью. Ей бы поставили нужные оценки, даже если бы она вообще больше ничего сдавать не стала.

– А группа как же? – спросила она. – Они тебя уже заждались. – Это тоже было правдой. Незадолго до аварии в независимой студии «Смайлин Саймон» в Сиэтле мы записали альбом, который назывался так же, как и группа. Вышел он в начале лета, и даже несмотря на то что мы не давали концертов, диск распродавался на ура и песни часто крутили на радиостанциях различных колледжей. В результате «Падающей звездой» заинтересовались уже более крупные лейблы – все они захотели подписать контракт с группой, существовавшей только на словах. – Твоя бедная гитара скоро уже умрет от тоски, – добавила Мия с грустной улыбкой. Я действительно не расчехлял ее с того самого сорвавшегося выступления на разогреве у «Бикини».

Так я и согласился на эти отношения на расстоянии. Частично потому, что спорить с Мией было бесполезно. Частично потому, что бросать «Падающую звезду» мне действительно не хотелось. Но еще и потому, что у меня выработалось какое-то хамоватое отношение к этому самому расстоянию. Ну, раньше-то я переживал из-за этого водораздела. Но теперь? Да что нам могут сделать какие-то жалкие четыре тысячи километров? К тому же Ким тоже едет в Нью-Йорк, будет всего в нескольких километрах от Джулиарда. Она присмотрит за Мией.

Только вот она в последний момент передумала и предпочла Брандейский университет в Бостоне. Меня это просто взбесило. После несчастного случая мы с ней частенько обсуждали восстановление Мии, передавали какие-то новости ее бабке с дедом. Но мы это скрывали, понимая, что Мия убила бы нас, узнай она о том, что мы делаем что-то у нее за спиной. А мы с Ким просто ощущали себя двумя капитанами команды «За Мию». Так что уж поскольку я не мог поехать в Нью-Йорк с ней, то считал, что быть рядом – задача Ким.

Я парился из-за этого до тех пор, пока одним жарким июльским вечером, примерно за месяц до того, как девчонки должны были уехать, мы не собрались у бабушки с дедушкой Мии посмотреть кино. Мы запустили какой-то претенциозный иностранный фильм, и Мия ушла спать пораньше, остались мы вдвоем. Ким все пыталась говорить о Мие, типа как у нее все хорошо, и трещала весь фильм, словно попугай. Я, наконец, велел ей заткнуться. Она сощурила глаза и принялась собираться.

– Я знаю, чем ты недоволен, и дело не в этом идиотском кино, так что давай скажи уже, да покончим с этим, – и она расплакалась. Я до этого Ким в слезах не видел, то есть так вот, всерьез, она даже на похоронах держалась, так что я немедленно почувствовал себя свиньей, извинился и как-то так неловко ее обнял.

Собравшись и вытерев глаза, Ким рассказала, каким образом Мия заставила ее выбрать Брандейский университет.

– Ну, то есть я и правда хотела именно туда. Я столько времени прожила в гойском Орегоне, мечтая попасть в еврейский колледж. Но и Нью-Йоркский мне подходил, там и в самом городе евреев достаточно. Но Мия уперлась. Сказала, что не надо ее больше «нянчить». Именно так и выразилась. И что если я все же решу ехать в Нью-Йорк, у нее не останется сомнений, что мы с тобой спелись, чтобы не спускать с нее глаз. Угрожала, что перестанет со мной общаться. Я сказала, что не верю в это, но у Мии был такой взгляд, какого я никогда еще не видела. Я поняла, что она это всерьез. И послушалась. Ты представляешь, как мне пришлось постараться, чтобы вернуть себе место на столь позднем этапе? И оплату за обучение в Нью-Йорке я потеряла. Но это неважно, главное, что Мия обрадовалась, что в последние дни бывает не часто, – Ким печально улыбнулась. – Так что я не могу понять, отчего мне так хреново. Из-за чувства вины, наверное. Печальные последствия набожности, – и она снова расплакалась.

Вот это был довольно жирный намек. А на меня, наверное, в тот момент глухота напала.

Но разрыв, наступив, оказался тихим.

Мия улетела в Нью-Йорк. Я снова переехал в «Дом рока». Пошел доучиваться. Конца света не случилось. Первые пару недель мы с Мией писали друг другу километровые письма. Она рассказывала о Нью-Йорке, занятиях, музыке, колледже. Я – о встречах со звукозаписывающими компаниями. Лиз запланировала кучу концертов в районе Дня благодарения, предстояло много репетировать, особенно с учетом того, что я несколько месяцев не брался за гитару, но по настоянию Майка на первое место мы поставили деловую сторону вопроса, ездили в Сиэтл и Лос-Анджелес, встречались с представителями различных лейблов. Какие-то ребята из Нью-Йорка сами приезжали в Орегон на нас посмотреть. Я рассказывал Мие об их обещаниях, как все они говорили, что подточат нам звук и запустят нас в плеяду суперзвезд. Все мы старались держаться, но звездной пылью, которую нам пускали в глаза, мы все равно надышались.

Помимо этого мы ежедневно созванивались – перед тем, как Мия шла спать. Она сильно уставала, поэтому разговоры длились недолго; для нас это была лишь возможность услышать голос друг друга и сказать «я тебя люблю» в реальном времени.

Однажды вечером, когда шла уже третья неделя, я чуть задержался со звонком, потому что мы ужинали с представителями звукозаписывающей компании в ресторане «ЛеПижон» в Портленде, и все как-то затянулось. Когда автоответчик предложил мне оставить сообщение, я решил, что она уже легла спать.

Но на следующий день не пришло и письмо. Я отправил текстовое сообщение: «Извини, я задержался. Злишься?»

«Нет», – сразу же ответила Мия, и меня отпустило.

Но в тот же вечер я позвонил вовремя, и все равно сразу же включился автоответчик. На следующий день я получил короткое письмо, всего два предложения о том, что в оркестре много работы. Я поверил, что так все и было. Она же все же в Джулиарде, все непросто. А виолончель к вайфаю не подключается. К тому же Мия и без того репетировала по восемь часов в день.

Но потом я стал пытаться звонить в другое время, просыпался пораньше, чтобы поймать ее до занятий, набирал, когда она должна была ужинать. Но всегда включался автоответчик, и Мия не перезванивала. На эсэмэс тоже перестала отвечать. Письма еще приходили, но не каждый день, и на мои многочисленные и полные отчаяния вопросы типа «Почему не берешь трубку?», «Ты что, потеряла телефон?», «У тебя все нормально?» она отвечала расплывчато. Говорила, что занята.

Я решил навестить ее бабку с дедом. Я же буквально прожил у них пять месяцев, пока Мия восстанавливалась после аварии, и обещал заходить почаще, но слово не сдержал. Мне было трудно без нее находиться в их доме, который продувался насквозь всеми ветрами и был полон душераздирающих фотографий призраков – свадебный портрет Дэнни и Кэт, двенадцатилетняя Мия, читающая книжку брату у нее на коленях. Но поскольку Мия буквально перестала со мной общаться, мне хотелось как-то получить ответы на свои вопросы.

Когда я той осенью зашел к ним впервые, бабушка Мии прожужжала мне все уши своим садом, а потом и вовсе ушла в теплицу, оставив меня с дедом. Он заварил крепкий кофе. Мы практически не разговаривали, лишь слышалось потрескивание камина. Но он смотрел на меня такими печальными глазами, что у меня появилось необъяснимое желание сесть у его ног и положить голову ему на колени.

После этого я приходил еще пару раз, даже после того, как Мия совершенно перестала со мной разговаривать, и всегда повторялось то же самое. Мне было не по себе от того, что я лишь делал вид, будто зашел их навестить, хотя прежде всего я жаждал только каких-нибудь новостей и объяснений. Хотя нет, на самом деле я надеялся узнать, что я не один такой. Я хотел услышать что-нибудь вроде: «Мия перестала нам звонить. Вы с ней общаетесь?» Но этого, естественно, не произошло, потому что такого вообще быть не могло.

Хотя, по сути, никакого подтверждения от них мне не требовалось. Впервые услышав автоответчик, я понял, что связь оборвалась.

Но ведь я сам это предложил! Я склонился к Мие и сказал, что готов на все, лишь бы она осталась, даже если ради этого придется ее отпустить! И то, что она на тот момент была в коме, что очнулась только через три дня, что мы этого потом никогда не обсуждали – это все не важно. Я сам напросился.

Но у меня в голове не умещается то, как именно она это сделала. Я сам настолько жестоко никогда никого не бросал. Даже когда спал с поклонницами, я всегда провожал сегодняшнюю девушку из отеля, лимузина или откуда там еще с целомудренным поцелуем и словами: «Спасибо, я отлично развлекся», или что-нибудь в том же духе, ясно давая понять, что на этом все кончено. Хотя это были просто фанатки! А с Мией мы встречались более двух лет, и да, пусть это был всего лишь школьный роман, но я все равно искренне верил, что мы оба прикладываем усилия к тому, чтобы сохранить эти отношения навсегда. И я абсолютно уверен, что если бы мы встретились на пять лет позже, если она не была бы гениальной виолончелисткой, а я – членом набирающей популярность группы, если бы вот это все не встало между нами, то это и были бы отношения навсегда.

Я начал понимать, что есть огромная разница между состоянием, когда ты уверен, что что-то произошло, даже если знаешь причину, и тем, когда ты лишь строишь предположения. Да, когда Мия прекратила со мной общаться, я понимал, что случилось. Но поверить в это очень долго не мог.

Да я порой и сейчас как будто бы в это не верю.

10

Пистолет на три патрона,

И она говорит: «Выбирай

Дуло у брови —

Стреляй!

А теперь оближи с меня кровь.

Она осталась последней».

«Рулетка»

«Косвенный ущерб», трек № 11

Мы выходим из забегаловки, и я начинаю нервничать. Мы случайно встретились, как вежливые люди пообщались, обсудили, как дела. Что теперь остается, кроме как попрощаться? Но я не готов. Я уверен, что после этого постскриптумов не будет, и мне придется жить дымом сегодняшнего вечера до конца своей жизни, так что мне хотелось бы получить от него больше, чем рассказы о стоянках, артрите и недоношенные извинения.

И поэтому каждый следующий перекресток, на котором Мия не останавливается, чтобы поймать такси, и не начинает прощаться, придумав какой-нибудь повод, кажется мне отсрочкой казни. Даже в звуке собственных шагов я слышу это же самое слово: «отсрочка, отсрочка, отсрочка», и оно эхом разносится по улицам города.

Мы молча сворачиваем и идем по куда более тихой и грязной длинной Девятой авеню. Под эстакадой в сыром закутке обосновалась кучка бомжей. Один спрашивает, не найдется ли мелочи. Я бросаю десятку. Проезжает автобус, извергая облако выхлопов.

Мия показывает на ту сторону улицы.

– Автовокзал Порт-Осорити, – сообщает она.

Я молча киваю, не зная, будем ли мы обсуждать автовокзалы в таких же подробностях, как и автомобильные стоянки, или она хочет отправить меня подальше.

– Там есть боулинг, – продолжает она.

– На автовокзале?

– Совсем чокнулись, да?! – восклицает Мия, внезапно развеселившись. – Когда его обнаружила, тоже не могла поверить своим глазам. Я однажды вернулась от Ким из Бостона поздно ночью, заблудилась и наткнулась на него. И мне вспомнились наши поиски пасхальных яиц. Ты же не забыл, как мы с Тэдди из-за них заводились?

Я не забыл, как Мия заводилась. Она обожала все праздники, хоть как-нибудь связанные со сладостями; особенно ей нравилось, что Тэдди радуется. Однажды на Пасху она приложила кучу усилий, раскрасив собственными руками целое множество сваренных вкрутую яиц и спрятав их в саду, чтобы Тэдди на следующее утро мог заняться поисками. А всю ночь лил дождь, и все ее яйца стали серыми в крапинку. Мия расстроилась до слез, а Тэдди, наоборот, чуть не писал кипятком от восторга, заявив, что это не пасхальные яйца, а яйца динозавров.

– Да, помню, – говорю я.

– Все любят Нью-Йорк по разным причинам. Кто за культуру. Кто за то, что люди все такие разные. Кто за скорость. Кто за еду. А для меня это как одна сплошная Пасха. За каждым углом тебя ждет какой-нибудь маленький сюрприз. Как тот сад, например. Или боулинг на огромном автовокзале. Знаешь, что… – Мия останавливается.

– Что?

– У тебя же наверняка сегодня какие-нибудь дела есть. Может, тебе надо в клуб? Или встречаться со своей свитой?

– У меня нет свиты, – говорю я, закатив глаза, и звучит это как-то слишком зло.

– Я не хотела тебя обидеть. Просто думала, что все рок-звезды и прочие знаменитости путешествуют в сопровождении.

– Хватит выдумывать. Я остаюсь собой. Ну, типа того.

Мия как будто удивлена.

– Ну, ладно. Значит, тебе никуда не надо?

Я качаю головой.

– Но уже поздно. Тебе спать не пора?

– Я сейчас мало сплю. Займусь этим в самолете.

– Значит… – Мия пинает ногой какой-то мусор, и я осознаю, что она все еще нервничает. – Давай искать пасхальные яйца. – Она смотрит на меня, пытаясь вычислить, понимаю ли я ее. Разумеется, понимаю. – Покажу тебе все мои любимые тайные уголки этого города.

– С чего вдруг? – спрашиваю я. И мне тут же хочется самого себя пнуть. Получил свою отсрочку, так что заткнись! Но где-то в глубине души мне действительно хочется это знать. Мне не ясно, зачем я пошел на ее концерт, а уж почему она меня позвала и почему я до сих пор здесь, я не понимаю совершенно.

– Просто хочется, – незатейливо отвечает Мия. Я пристально смотрю на нее в надежде услышать какие-то подробности. Она хмурится, видимо, думает, как это объяснить, а потом как будто сдается. Где-то через минуту она продолжает. – Помимо этого я и не совсем уезжаю из Нью-Йорка, хотя в каком-то смысле уезжаю. Завтра я лечу в Японию – там два концерта, потом еще один в Корее. После этого я на неделю вернусь сюда, а потом как раз все начнется всерьез. Я буду недель по сорок в году в разъездах, так что…

– Времени на поиски пасхальных яиц почти не останется?

– Типа того.

– Значит, это будет прощальная прогулка? – Прощание с Нью-Йорком? Со мной?

Хотя для меня уже несколько поздновато.

– Можно и так сказать, да, – отвечает Мия.

Я какое-то время молчу, будто раздумываю, будто взвешиваю, будто бы на ее приглашение может быть другой ответ. Потом я улыбаюсь, актерствую.

– Хорошо, почему бы и нет?

Но идея заходить в здание вокзала мне до сих пор кажется сомнительной, так что я надеваю солнечные очки и бейсболку. Мия ведет меня по коридору, пол которого выложен оранжевой плиткой, сосновому дезинфицирующему средству не совсем удается замаскировать запах мочи. Потом мы поднимаемся по нескольким эскалаторам, проходим мимо закрытых киосков с газетами, мимо ресторанов быстрого питания, затем снова поднимаемся по эскалаторам и оказываемся перед неоновой вывеской «БОУЛИНГ-ОТДЫХ».

– Вот, – говорит она и скромно, и с гордостью. – После того, как я наткнулась на него случайно, я завела привычку заглядывать сюда всякий раз, как окажусь на вокзале. А в последнее время стала и просто так заходить. Бывает, сяду в баре, закажу себе начос и смотрю, как другие играют.

– А сама почему не играешь?

Склонив голову набок, Мия похлопывает себя по локтю.

Точно, локоть. Ее ахиллесова пята. Вообще это была одна из немногих частей тела, которая не пострадала в аварии, которую не гипсовали, не чинили с помощью штифтов и швов, откуда не снимали кожу. Но когда Мия вновь начала играть на виолончели в этой своей безумной попытке наверстать упущенное, он заболел. Сделали рентген. МРТ. Врачи ничего не находили, сказали, что, может, сильный ушиб или поврежденный нерв, советовали репетировать поменьше, но Мие это не понравилось. Она сказала, что кроме виолончели у нее ничего не осталось. «А как же я?» – подумал я тогда, но вслух не сказал. Врачей Мия не послушала, играла, превозмогая боль, и со временем либо ей стало лучше, либо она привыкла.

– Я пыталась затащить сюда ребят из Джулиарда, но они не заинтересовались. Но это и не важно, – продолжает она. – Мне нравится само место. Как оно тут запрятано. И чтобы наслаждаться этим, мне играть не обязательно.

Значит, твой райский возлюбленный слишком хорош для грязных забегаловок и боулингов, да?

Раньше мы с Мией играли, иногда даже вдвоем, а иногда с нами ходила вся ее семья. Кэт с Дэнни боулинг очень любили, Дэнни вообще обожал всякое ретро. Даже Тэдди иногда выбивал восемьдесят очков. Нравится тебе это или нет, Мия, но и в твоей цепочке ДНК есть звенья гранджа – благодаря твоим родителям. Может, и благодаря мне тоже.

– Можем сейчас сыграть, – предлагаю я.

Мия улыбается, снова похлопывает по локтю и качает головой.

– Но тебе шары бросать не обязательно. Просто посмотришь – для полноты ощущений. Или я могу за двоих. Мне кажется, тебе надо сыграть хоть разок. В рамках прощального тура.

– Ты готов пойти на это ради меня? – меня цепляет удивление в ее голосе.

– Конечно, почему бы и нет? Я в боулинге сто лет не был, – это не совсем правда: мы с Брен ходили несколько месяцев назад. Это была какая-то рекламная акция, и по какой-то достойной причине мы арендовали дорожку за двадцать тысяч баксов в час, но так и не поиграли: мы пили шампанское, Брен сплетничала с друзьями. Ну какой нормальный человек пьет в боулинге шампанское?

В «Боулинг-Отдыхе» пахнет пивом, а еще воском, хот-догами и чистящим средством для обуви. Как надо. На дорожках полно необычайно несимпатичных ньюйоркцев, которые, похоже, пришли сюда именно играть. Никто не удостаивает нас двумя взглядами – и одним-то редко. Я плачу за дорожку и за две пары туфель. Все как положено.

У Мии немного кружится голова, и она, буквально выбивая чечетку от радости, отыскивает розовый шар с восьмеркой, который буду бросать за нее я.

– А как назовемся? – интересуется она.

Мы раньше всегда выбирали имена музыкантов; она каких-нибудь олдскульных панкушек, а я – классических композиторов. Джан и Фредерик. Или же Дебби и Людвиг.

– Выбирай, – предлагаю я, поскольку сам сомневаюсь, до какой глубины следует погружаться в воспоминания о прошлом. Но увидев, что она вписала, я чуть не падаю. «Кэт» и «Дэнни».

Увидев мое лицо, она смущается.

– Они же любили боулинг, – поспешно объясняет Мия, но тут же меняет имена на «Пэт» и «Ленни». – А так? – спрашивает она как-то чересчур радостно.

«На две буквы от того ужаса отличается – думаю я. Трясущейся рукой я беру шар «Пэт» и, наверное, поэтому сбиваю всего восемь кеглей. Но Мия не расстраивается.

– Все остальное тоже будет мое! – восторженно визжит она, но потом осекается и смотрит вниз, на ноги. – Спасибо, что туфли мне тоже взял. Это так мило.

– Не за что.

– Интересно, почему тебя тут никто не узнает? – интересуется Мия.

– Дело в контексте.

– Может, снимешь очки? Когда ты в них, трудновато разговаривать.

Я про них забыл и теперь почувствовал себя глупо, в том числе и из-за того, что вообще пришлось их надевать. Я снимаю очки.

– Так-то лучше, – говорит Мия. – Я вот не понимаю, почему исполнители классической музыки думают, что боулинг – игра белых голодранцев. По-моему, очень весело.

Не знаю, почему это противопоставление снобов из Джулиарда простым смертным меня настолько возбуждает, но это так. Я сбиваю и две оставшиеся кегли Мии. Она ликует.

– Тебе там вообще нравилось? В Джулиарде? – интересуюсь я. – Все надежды оправдались?

– Нет, – и опять меня охватывает это странное ощущение победы. Пока она не добавляет: – Оказалось лучше, чем я надеялась.

– А.

– Хотя не сразу. Поначалу было тяжко.

– Это неудивительно. Ну, с учетом обстоятельств.

– В том-то и проблема. Что «с учетом обстоятельств». Слишком много их было. Когда я туда приехала, поначалу было как везде; люди все такие заботливые. Соседка по комнате у меня такая чувствительная оказалась, что смотреть на меня без слез не могла.

«Слишком Эмпатичная» – ее я помню. Несколько недель застал.

– И все последующие мои соседки были такие же примадонны. Первый год я постоянно их меняла, пока вообще не выехала из общаги. Ты в курсе, что я в одиннадцати разных местах тут успела пожить? Думаю, это рекорд.

– Ну, перед турне неплохая тренировка.

– Тебе нравятся разъезды?

– Нет.

– Неужели? На разные страны посмотреть. Я-то думала, ты от этого в восторге.

– Я ничего не вижу, кроме отеля, сцены и мелькающей зелени за окном автобуса.

– И что, никогда не ходишь смотреть достопримечательности?

Остальные ребята ходят. Заказывают частные ВИП-экскурсии, чтобы попасть в Колизей до официального открытия, и все такое. Я бы мог к ним присоединиться, но в таком случае пришлось бы проводить с ними время, поэтому просто сижу в отеле.

– Времени обычно нет, – вру я. – Ты рассказывала о проблемах с соседками.

– Ага, – продолжает Мия. – Слишком много сочувствия. Было такое ощущение, что все, включая преподавательский состав, в моем присутствии напрягались, хотя должно было быть наоборот. Там есть такой как бы обряд посвящения, когда весь оркестр разбирает твою игру, перемывая все косточки – прямо на людях. И через это прошли все. Кроме меня. Я была как невидимка. Никто не осмеливался меня критиковать. И уж поверь мне, причина крылась вовсе не в том, что так уж классно я играла.

– Может, и в этом, – говорю я. Я подхожу к ней поближе и подношу руки к сушилке.

– Нет, не в этом. Всем начинающим непременно надо пройти обзорный курс по струнным квартетам. И там есть один преподаватель такой, Лемский. Большая шишка на факультете. Русский. Вот представь себе все стереотипы жестокости – и все это про него. Злобный сморщенный старикашка. Отцу бы он понравился. Через несколько недель меня вызвали в его кабинет. Обычно это считалось дурным знаком.

И вот он сидит за своим деревянным столом, заваленным кипами нот и прочих бумаг. И начинает рассказывать мне о своей семье. Евреи, украинцы. Как они переживали сначала погромы, потом Вторую мировую. И такой дальше: «Все в жизни с трудностями сталкиваются. Проходят через боль. Тут тебя собрались баловать из-за случившегося. Но я придерживаюсь мнения, что ты могла бы с тем же успехом и сама погибнуть в той катастрофе, потому что так мы задушим твой талант. Ты хотела бы этого?»

Я не знала, что на это ответить, застыла на месте. И он тогда начал на меня орать: «Хочешь? Хочешь, чтобы мы тебя задушили?» Я едва выдавила, что нет. «Хорошо», – сказал он, взял свой смычок и погнал меня прочь.

Я начинаю воображать, куда бы я засунул ему этот его смычок, хватаю шар и бросаю. Кегли с приятным грохотом разлетаются во все стороны, словно человечки, пытающиеся унести ноги от Годзиллы. К Мие я возвращаюсь уже немного успокоившись.

– Хороший бросок, – комментирует она.

– Препод твой урод, – одновременно с ней говорю я.

– Да, он не особенно политкорректный. Я тогда распсиховалась, но, вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что это был один из самых значимых дней в моей жизни. Он первый оценил меня без снисходительности.

Я снова разворачиваюсь, радуясь тому, что у меня есть повод отойти, чтобы Мия не видела моего лица, и бросаю ее розовый шар, но закручивается он неудачно и уходит чуть вправо. Сбиты семь кеглей, а оставшиеся три стоят слишком далеко друг от друга. Следующим броском я попадаю только в одну. Так что для ровного счета, бросая за себя, я нарочно сбиваю всего шесть.

– Ну и вот, через несколько дней в оркестре, – продолжает Мия, – принялись разбирать мое глиссандо[13], и звучало это так недобро. – Она улыбается, прямо-таки светясь от воспоминания о собственном унижении.

– Да, публичная порка – вещь непревзойденная.

– Ага! Это было просто супер. Лучшая терапия на свете.

Я смотрю на нее. Некогда «терапия» была у Мии словом запретным. Ей назначали встречи с психологом и в больнице, и в реабилитационном центре, но, выписавшись оттуда, она отказалась к ним ходить, хотя мы с Ким возражали против этого. Но Мия настаивала на том, что еженедельные обсуждения погибших родственников не идут ей на пользу.

– И такое ощущение, что после этого вообще все расслабились на мой счет, – продолжает она. – Лемский, конечно, меня совсем загонял. Не было ни минутки свободного времени. Вообще ничего в жизни не осталось, кроме виолончели. Летом играла на различных фестивалях. На Аспенском. Потом Мальборо. Затем Лемский с Эрнесто настояли, чтобы я прошла прослушивание «Юных дарований», что тогда казалось мне просто дикостью. По сравнению с ними попасть в Джулиард как будто бы раз плюнуть. Но у меня получилось. Меня взяли. И именно благодаря этому я играла сегодня в Карнеги-холле. Обычно там двадцатилетки частные концерты не дают. Но теперь передо мной открыты почти любые двери. У меня есть свой менеджер. Мной интересуются. Ну и из-за этого же Лемский порекомендовал пораньше закончить Джулиард. По его словам, я уже готова давать концерты. Хотя тут я не знаю, прав ли он.

– Судя по тому, что я сегодня слышал, прав.

Ее лицо вдруг кажется таким страстным и таким юным, что меня буквально пронзает боль.

– Ты правда так считаешь? Я уже давала несколько концертов и выступала на фестивалях, но в этот раз все будет иначе. Я теперь остаюсь совсем одна – только несколько раз солирую с оркестром, квартетом или ансамблем на камерном выступлении. – Мия качает головой. – Иногда мне кажется, что лучше найти стабильное место в оркестре, чтобы было какое-то постоянство. Как у тебя с группой. Если Лиз, Майк и Фитзи всегда рядом, так, должно быть, куда спокойнее. Меняется сцена, но музыканты с тобой всегда одни и те же.

Я начинаю думать о ребятах, которые сейчас сидят в самолете, несущемся через Атлантику, – и океан сейчас еще самый меньший из стоящих между нами барьеров. Потом снова думаю о Мие, о том, как она исполняла Дворжака, о том, что говорили слушатели, когда она ушла со сцены.

– Нет, не надо. Так твой талант полностью не раскроется.

– Вот теперь и ты говоришь как Лемский.

– Шикарно.

Мия смеется.

– Да я знаю, что он кажется настоящим козлом, но подозреваю, что, по сути, он делает это потому, что верит, будто карьера поможет мне заполнить пустоту.

Сделав паузу, Мия смотрит на меня – пристально, испытующе, проницательно.

– Но карьера для этого не обязательна. Не она заполняет пустоту. Ты же это понимаешь, да? Ты это всегда понимал.

Внезапно всплывает все случившееся за день дерьмо – Ванесса, Брен, ее ожидаемая беременность, «Шаффл», надвигающиеся шестьдесят семь ночей в разных отелях, шестьдесят семь ночей неловкого молчания, концертов с ребятами, с которыми мы играем бок о бок, но уже не стоим плечом к плечу.

Ну и что, Мия, ты этого не понимаешь? Музыка и есть моя пустота. И все из-за тебя.

11

У «Падающей звезды» всегда было правило – сначала чувства, потом работа – так что я о ребятах особо не думал, ни о том, что они чувствуют по поводу моего длительного отсутствия, ни о том, насколько могут быть недовольны. Я полагал, что они поймут все без объяснений.

Когда я вышел из мрака и написал те первые десять песен, я позвонил Лиз, и она собрала нас всех за ужином. Мы сели за Клубный стол – Лиз обклеила деревянный обеденный стол из семидесятых, который мы нашли на обочине, флаерами различных групп и покрыла примерно тысячей слоев лака, так что он стал похож на клубный. Я первым делом попросил прощения за то, что ни о чем, кроме Мии, не думал. Потом вытащил ноутбук и поставил им свои новые заготовки. У Лиз и Фитци глаза на лоб полезли. Не донеся до рта овощную лазанью, они слушали песню за песней: «Мост», «Пыль», «Швы», «Рулетка», «Вдохни жизнь».

– Чувак, мы уже думали, что ты завязал, зачах совсем и решил посвятить остаток жизни дерьмовой работе, а у тебя, оказывается, что-то рождалось, – воскликнул Фитци. – Крутые вещи.

Лиз кивнула.

– Да. И красивые. Это, наверное, катарсис. – Она пожала мне руку. – Я бы очень хотела тексты почитать. Они на компе?

– Нет, дома, в тетрадке. Я запишу и отправлю по мылу.

– Дома? Разве не тут твой дом? – спросила Лиз. – Твоя комната так и стоит нетронутой, как музей. Может, переедешь обратно?

– Мне, правда, перевозить почти нечего. Разве что вы все мое барахло распродали, и нужно тащить новое.

– Мы пытались, но все слишком пыльное. Никто не взял, – ответил Фитци. – Правда, на твоей кровати мы храним шапки, – он хитро улыбнулся. Я раньше допустил ошибку, сказав ему, что превращаюсь в своего умершего деда, который верил во всякие странные приметы, в том числе он ни капли не сомневался, что класть шапки на кровать – не к добру.

– Не бойся, мы сожжем здесь полынь, – ответила Лиз, и стало ясно, что Фитци всех уже оповестил.

– Ну так что, это все? – спросил Майк, постукивая ногтями по ноутбуку.

– Чувак, у него десять песен, – с широченной улыбкой ответил Фитци, у которого шпинат застрял между зубов. – Десять безумно качественных песен. Практически целый альбом. Даже для студии уже достаточно.

– Это только те, что готовы, – перебил я. – Будет еще как минимум десять. Не знаю, что творится, но из меня как будто прямо поток хлещет, словно они уже и написаны, и записаны, и кто-то просто поставил пластинку. Я стараюсь вывести это в реальность как можно быстрее.

– Ты уж угождай своей музе, – посоветовала Лиз, – она дама непостоянная.

– Я не про песни, – сказал Майк, – мы даже не знаем, будет ли альбом записываться. Нужны ли мы еще кому. У нас дела шли в гору, а он все уничтожил.

– Ничего он не уничтожал, – ответила Лиз. – Во-первых, прошло всего несколько месяцев. Во-вторых, альбом, записанный у Smilin’ Simon, рвет все инди-чарты, на студенческих радио его крутят постоянно. К тому же я колледжами плотно занималась, – продолжила она, – брала интервью и всякое такое, чтобы пламя не угасло.

– Кстати, «Совершенный мир» даже вырвался дальше по популярности, его играют на спутниковых радиостанциях, – добавил Фитци, – так что я уверен, что нас будут рады видеть. Да они просто обосрутся, когда это услышат.

– Еще неизвестно, – настаивал Майк, – у них там свои тренды, квоты. Требования. Я вообще-то говорил о том, что он, – и Майк ткнул в меня пальцем, – бросил группу, ни слова не сказав, а теперь прискакал обратно, как ни в чем не бывало.

Майк был прав, хотя жить я никому не мешал.

– Слушай, извини. У нас всех свои косяки. Вы могли бы меня заменить, если бы хотели. Взяли бы нового гитариста и подписали бы этот свой контракт.

Ребята перекинулись взглядами, и я понял, что такой вариант обсуждался, и, вероятнее всего, Лиз наложила на него вето. В коллективе у нас была демократия, и каждое решение мы всегда принимали вместе. Но если копнуть поглубже, то было ясно, что группа принадлежала Лиз. Она ее собрала, взяла меня гитаристом, увидев несколько раз в городе. Потом заарканила и Фитци с Майком, так что, в конечном счете, все вопросы о смене состава решались ею. Может, по этой причине Майк и начал играть с другим барабанщиком под псевдонимом «Наемный Работник».

– Майк, не понимаю, чего ты хочешь сейчас добиться? – спросил Фитци. – Коробку конфет? Или чтобы Адам преподнес тебе букет и извинился?

– Фитц, пошел ты!

– Цветы я куплю, – сказал я. – Желтые розы. Они у нас вроде как символ дружбы. Я сделаю все, что скажете.

– Это тебя устроит? – продолжил Фитци. – Чего это вообще за хрень, дружище? У нас теперь отличные песни. Жаль, что не я написал. Но они – Адама. Он прошел через такое. Теперь вернулся. Так что предлагаю взяться теперь уже за музыку, и посмотрим, что из этого выйдет. Может, он хоть немного опять жизни радоваться начнет. Так что все, чувак. То в прошлом.

Опасения Майка оказались необоснованными. У некоторых из компаний, которые охотились на нас осенью, интерес действительно перегорел, но не у всех, и когда мы отправили им демки песен, которые впоследствии вошли в «Косвенный ущерб», они как с катушек все послетали, так что мы мгновенно подписали контракт и оказались в студии с Гасом.

Какое-то время все шло хорошо. Фитци с Лиз оказались правы. Запись альбома принесла мне катарсическое облегчение. И радость вернулась. Сотрудничество с Гасом тоже возымело мощный эффект: он отыскал всю силу нашего звука, научил нас не бояться своей чистой энергии, и нам всем покатило. Мы записывались в Сиэтле, жили там в корпоративной квартире и чувствовали себя Лучше Всех На Свете, это было нереально круто. Казалось, что все супер.

Вскоре после выхода альбома мы отправились в турне. Перспектива пятимесячного марш-броска на длинную дистанцию по Северной Америке, Европе и Азии страшно вдохновляла, казалось – что может быть круче? Поначалу все действительно шло отлично, хотя и сильно выматывало. И вскоре я начал чувствовать усталость постоянно. И одиночество. Свободного времени, когда я только и делал, что тосковал по ней, у меня оставалось предостаточно. Я окапывался в отеле или в хвосте автобуса. Перестал кого-либо к себе подпускать. Даже Лиз. В особенности Лиз. Она неглупая, уж она-то знала, что происходит – и почему. Да и изнеженной ее не назовешь. Она от меня не отставала. Но я зарывался все глубже. Потом она, наверное, устала пытаться вытащить меня наружу.

Мы выступали с концертами, а альбом набирал какие-то бешеные обороты. Платина. Потом двойная платина. Билеты все распроданы, так что промоутеры вбрасывали еще, чтобы соответствовать спросу. Наштамповали безделушек, которыми было завалено все вокруг: футболки, бейсболки, постеры, наклейки, даже специальный телескоп, «чтобы разглядеть Падающую звезду». Внезапно на нас накинулась пресса. Посыпались просьбы дать интервью, и поначалу это было лестно. Надо же, мы людям небезразличны, они хотят знать, что мы можем рассказать.

Но во время этих интервью я заметил что-то неладное. Репортер усаживал всю группу вместе, задавал всем какие-то формальные вопросы, потом включал микрофон и наводил камеру на меня. Я пытался подключить и ребят, но тогда журналисты начали просить об интервью со мной одним, от чего я постоянно отказывался до тех пор, пока вдруг не оказалось, что это единственный подходящий для нас способ.

Где-то на четвертом месяце турне мы приехали в Рим. К нам на несколько дней прислали репортера из «Роллинг Стоунз». В один из вечеров после концерта мы зарезервировали для себя бар в отеле, все было так мило, мы сидели, откисали, хлестали граппу. И тут этот журналист начинает расстреливать нас вопросами типа тяжелой артиллерии. Точнее, одного меня. Хотя нас там было не меньше десятка – я, Лиз, Фитци, Майк, Алдус, помощники, несколько фанатов, – но этот чувак никого кроме меня как будто не замечал. «Адам, все песни «Косвенного ущерба» являются хронологией одних и тех же событий? Если да, не расскажешь об этом поподробней?», «Адам, в других интервью ты говорил, что не хотел бы ступить на «мрачный путь остальных рок-звезд»… Как тебе удается не задохнуться от собственных испарений?»

Тут Майк психанул.

– Ты чего это себе всю славу присвоил? – закричал он на меня, тоже как будто мы там с ним были вдвоем, даже без этого журналиста. – Ты в курсе, что это не сольное шоу Адама Уайлда? Мы – группа. Одно целое. Нас четверо. Или ты забыл об этом на своем «мрачном пути рок-звезд»?

Потом Майк повернулся к репортеру.

– Хотите узнать кое-что о блистательном Адаме Уайлде? Я могу предоставить отборнейшие подробности. Например, наша рок-звезда перед каждым концертом выполняет дикие вудуистские ритуалы, и если кто присвистнет перед выходом на сцену, у нашей примадонны случается припадок, поскольку это может принести неудачу…

– Майк, хватит. – резко перебила его Лиз. – У всех музыкантов есть свои ритуалы.

А журналист все это время жадно и усиленно строчил, пока Алдус дипломатично не объявил, что все устали, и не выгнал из бара всех, кроме группы, после чего попытался заставить нас с Майком помириться. Но Майка несло, он сыпал новыми оскорблениями, рассказав мне, каким я стал уродом и как выпендриваюсь в свете прожекторов. Я посмотрел на Лиз в надежде, что она снова выступит в мою защиту, но она смотрела лишь на свой стакан. Я тогда повернулся к Фитци, но он лишь покачал головой.

– Уж не думал, что я такое когда скажу, но вам бы, ребята, повзрослеть пора, – и ушел. Я снова с мольбой повернулся к Лиз. Она смотрела на меня с сочувствием, но видно было, что она тоже очень устала.

– Ты, Майк, не к месту психанул, – резко сказала она, но потом повернулась ко мне и покачала головой. – Но ты, Адам, его послушай. Попробуй посмотреть на ситуацию его глазами. Да хоть кого-нибудь из нас. Кому такое понравится, особенно после того, как ты от нас отдалился? Я понимаю, почему тебе пришлось это сделать, но нам-то от этого не легче.

Они все, все восстали против меня. Я вскинул руки, сдаваясь. Выбежал из бара, мне, как ни странно, хотелось плакать. В вестибюле я застал Рафаэллу, итальянку, модель, которая с нами тусовалась, – она ждала такси. Увидев меня, девушка улыбнулась. Когда машина приехала, она поманила меня за собой. И я пошел. А на следующий день переселился от остальных в другой отель.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как вся история попала на сайт «Роллинг Стоунз» и в таблоиды. Компания звукозаписи распсиховалась, как и промоутеры нашего турне, и все взялись описывать каждый круг ада, который нас ждет, если мы не выполним контрактные обязательства. Алдус отыскал профессионального посредника, которая пыталась отдельно беседовать со мной и с Майком. Но от нее не было никакого толка. Ее гениальный план, которого мы придерживаемся и до сих пор, Фитци обозвал «разводом». До конца турне мы с группой должны были жить в разных отелях. Пиарщики решили, что и интервью мы с Майком будем давать по-отдельности, так что я с тех пор общаюсь с журналистами один на один. Да уж, эти перемены нам очень помогли!

Когда мы из того тура вернулись, я чуть не ушел из группы. Переехал от Фитци, с которым мы вместе жили в Портленде. Я их избегал. Я злился и в то же время стыдился. Уж не знаю как, но я абсолютно однозначно все испортил. Я вполне мог закончить все на том этапе, но однажды ко мне зашла Лиз и попросила отдышаться несколько месяцев и посмотреть, как изменится самочувствие.

– У любого же крыша съедет после пары таких лет, как у нас, а в особенности у тебя, – сказала она. Больше мы ситуацию с Мией не обсуждали. – Я сейчас не прошу тебя что-либо делать. Я наоборот прошу ничего не делать и просто подождать несколько месяцев.

Тут нам начали выдавать всякие награды за наш диск, я повстречал Брен и переехал в Лос-Анджелес, в общем, меня засосало еще на один раунд.

Брен единственная знает, что я после прошлого турне был просто на грани и насколько я боюсь предстоящего. «Избавься от них», – вот какое решение она мне предложила. Она считает, что меня мучает вина, связанная с моим скромным прошлым, которая мешает мне заняться сольной карьерой. «Слушай, я все прекрасно понимаю. Тебе трудно признать, что ты заслужил такую популярность, но это так. Ты пишешь все песни и почти всю музыку, поэтому и внимание все достается тебе, – говорит она. – Ты – талантливый! А не просто красавчик. В киноиндустрии ты бы стоил двадцать миллионов баксов, а их бы взяли только на второстепенные роли, а вы в данной ситуации делите все поровну. Они тебе не нужны. Особенно с учетом того, сколько они тебе парят».

Но дело не в деньгах. Никогда они не были самым главным. К тому жесольная карьера – не лучший выход. Это все равно что из огня да в полымя. И концертов не отменит, а от мысли о них мне чисто физически становится дурно.

«А чего ты доктору Вайсблут не позвонишь? – спросила Брен по телефону из Торонто, где заканчивала работу над своим последним фильмом. Вайсблут – это психофармацевт, с которым меня свела наша студия звукозаписи несколько месяцев назад. – Может, он пропишет что посильнее. А когда вернетесь, нам надо будет засесть с Брук и всерьез поговорить о твоей сольной карьере. Но это турне ты просто обязан вытерпеть, иначе поплатишься репутацией».

Есть вещи и подороже, чем репутация, а? Так я подумал. Но не сказал. Вместо этого я позвонил Вайсблуту, он выписал мне новые рецепты, и я постарался набраться мужества перед турне. По-моему, Брен понимает, и я сам понимаю, и остальные все понимают, что, несмотря на репутацию «плохого мальчика», Адам Уайлд делает все, что ему скажут.

12

Теперь у меня вместо сердца свинец —

Врачи говорят вырезать опасно,

Говорят, лучше оставить как есть,

Да и плоть вокруг нарастает обратно…

Редкая удача, чудо, да и только.

Хотя как же я пройду

через охрану аэропорта?

«Пуля»

«Косвенный ущерб», трек № 12

Куда мы идем дальше, Мия не сообщает. Говорит, что раз уж это прогулка по тайным местам, то она будет держать все в секрете. Она выводит меня из автовокзала, и мы спускаемся в лабиринт подземных тоннелей.

Я следую за ней, хотя не люблю секреты и считаю, что сейчас их у Мии от меня и так более чем достаточно, и даже несмотря на то, что метро – предел всех моих фобий. Замкнутое пространство. Куча народу. Бежать некуда. Я попытался ей об этом сказать, а она повторила то, что я недавно сказал в боулинге насчет контекста.

– Кто рассчитывает увидеть Адама Уайлда в метро в три часа ночи? Да еще и без свиты? – Мия шутливо улыбается. – К тому же там в такое время наверняка никого нет. Я в Нью-Йорке всегда езжу на метро.

Когда мы оказываемся на станции «Таймс-Сквер», там народу как в пять часов вечера буднего дня. У меня срабатывает внутренняя сигнализация. Когда мы выходим на платформу, на которой стоит целая толпа, мне становится еще хуже. Я напрягаюсь и начинаю пятиться к колонне. Мия выразительно смотрит на меня.

– Это неудачная идея, – бормочу я, но мою попытку высказать свои опасения заглушает рев поезда.

– По ночам они не очень часто ходят, наверное, они тут просто ждали какое-то время! – Мия старается перекричать этот грохот. – Теперь он приехал, все нормально.

Но когда мы садимся, становится ясно, что Мия ошиблась. В вагоне тоже полно народу. Пьяного.

У меня все тело зудит под их взглядами. Таблетки у меня кончились, надо хоть покурить. Сейчас же. Я лезу за пачкой.

– В поезде нельзя курить, – шепчет Мия.

– Но мне надо.

– Это незаконно.

– Пофиг, – если меня арестуют, хоть в камере я буду в безопасности.

Она вдруг взрывается.

– Ты же не хотел привлекать к себе внимание, тебе не кажется, что это будет противоречить цели? – И тащит меня в угол. – Все нормально, – мурлыкает Мия, и я уже жду, что она поцелует меня в шею, как бывало раньше, когда я чересчур напрягался. – Переждем здесь. Если на «Тридцать четвертой» лучше не станет, выйдем.

На «Тридцать четвертой» действительно выходит внушительная кучка народу, и я испытываю некоторое облегчение. На «Четырнадцатой» выходит еще несколько человек. Но на «Канале» вагон внезапно заполняется толпой хипстеров. Я пробираюсь в самый конец, чтобы встать ко всем спиной.

Почти никто не понимает, насколько жутко я себя чувствую, оказавшись с кучей народа в замкнутом пространстве. Думаю, я бы три года назад и сам этого не понял. Но тогда я еще не сталкивался с такими ситуациями: я спокойно занимаюсь своими делами в музыкальном магазине Миннеаполиса, и сначала меня узнает один парнишка, выкрикивает мое имя, а остальные уже как попкорн, стреляющий в горячем масле: сначала один подошел, потом второй, потом целый взрыв, и вдруг все эти вялые бездельники, которые ошивались в магазине, окружают меня толпой, и каждый норовит подобраться поближе. Я тогда не мог пошевелиться. И чуть не задохнулся.

Вообще это отвратительно, потому что мне на самом деле нравится общаться с поклонниками, если по одному. Но когда их целая куча, охваченная стадным инстинктом, они как будто забывают, что ты простой смертный из плоти и крови, что ты боишься и что на тебе могут остаться синяки.

Но тут, в углу, все как будто бы идет нормально. Пока я не допускаю ошибку и не бросаю последний взгляд через плечо, пытаясь убедиться, что на меня никто не смотрит. В эту самую долю секунды все и происходит. Я замечаю чей-то взгляд – и воспоминание вспыхивает как спичка. Я буквально слышу запах серы. А потом все как в замедленной съемке. Сначала звук. Становится неестественно тихо. Слышится тихое «бзззз» – это разлетаются новости. Театральным шепотом произносят мое имя, и оно разносится по всему шумному вагону. Люди подталкивают друг друга локтями. Достают мобильники, хватаются за сумочки, собираются с силами, шаркают ногами. Все это занимает не более нескольких секунд, но каждая из них настолько же мучительна, как драка, когда первый удар уже сделан, но еще не достиг цели. Какой-то парень с бородой встает и открывает рот, чтобы выкрикнуть мое имя. Я знаю, что зла он мне не желает, но как только он это сделает, они накинутся на меня все. Тридцать секунд – и подо мной разверзнется настоящий ад.

Я хватаю Мию за руку и дергаю за собой.

– А-а-а!

Я открываю дверь между вагонами и проталкиваюсь в соседний.

– Ты куда?! – спрашивает она, вырываясь.

Я не слушаю. Тащу ее в другой вагон, потом в следующий, пока поезд не замедляет ход, после вывожу Мию на платформу, лечу по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Какой-то частью сознания понимаю, что я, возможно, с ней слишком груб, но всему остальному мне – насрать. Вырвавшись на улицу, я еще какое-то время тащу ее за собой, пока не убеждаюсь в том, что нас больше никто не преследует. Тогда я останавливаюсь.

– Ты что, убить нас хочешь?! – кричит Мия.

Меня молнией пронзает чувство вины. Но я мечу эту молнию в нее.

– А сама-то? Ты что, предпочла бы, чтобы на меня накинулась целая толпа?

Опустив взгляд, я понимаю, что все еще держу ее за руку. Мия тоже смотрит туда же. Я ее отпускаю.

– Адам, какой толпой? – тихо спрашивает она.

Мия теперь разговаривает со мной, будто я сумасшедший. Голос Алдуса становится таким же во время моих панических атак, но тот хоть не обвиняет меня в том, что я выдумываю. Он достаточно часто становился свидетелем тому, как на меня накидываются поклонники.

– Меня узнали, – говорю я и шагаю от нее прочь.

Мия сначала колеблется, потом несется за мной.

– Никто не понял, что это ты.

Эта ее невинность… какая это роскошь!

– Весь вагон понял, что это я.

– Ты о чем, Адам?

– О чем? У меня фотографы перед домом лагеря разбивают. О том, что я по музыкальным магазинам уже два года не хожу. О том, что во время прогулки я чувствую себя словно олень на опушке леса средь бела дня в охотничий сезон. О том, что стоит мне простыть, как в газетах это освещают так, будто я сижу на кокаине.

Я смотрю на нее, стоящую во мраке выключенного города, волосы ниспадают на ее лицо, и я вижу, что Мия пытается понять, не сошел ли я с ума. А мне в это время приходится бороться с желанием схватить ее за плечи и ударить о стену дома с закрытыми витринами, чтобы нас обоих сотрясала одна и та же вибрация. Мне внезапно хочется услышать, как хрустнут ее кости. Почувствовать, как ее мягкая плоть подчинится мне, увидеть, как она будет глотать ртом воздух, когда в нее войдет моя тазовая кость. Хочется резко запрокинуть ей голову, обнажив шею. Оттаскать Мию за волосы, чтобы она едва могла дышать. Заставить ее заплакать, а потом слизать эти слезы. А потом хочу поднести губы к ее губам и сожрать ее заживо, чтобы она поняла все, чего не может понять.

– Это бред! И куда ты меня вообще тащишь?! – От захлестнувшего меня адреналина голос становится похож на рык.

Мия ошарашена.

– Я же сказала. Хотела показать тебе свои любимые места Нью-Йорка.

– Вообще-то, меня уже достали секреты. Не могла бы ты объяснить, куда мы направляемся? Я, черт возьми, многого прошу?

– Боже мой, Адам, когда ты стал таким…

Самовлюбленным? Козлом? Нарциссом? Я мог бы подставить сюда миллион вариантов. И все они кем-либо уже говорились.

– Мальчиком? – заканчивает Мия.

Я едва сдерживаю хохот. Мальчиком? Что, получше ничего не придумала? Мне вспоминаются рассказы родителей о том, что когда я в детстве злился, иногда заводился настолько, что начинал обзываться на них типа: «Да ты… ты… ты пистон!» – будто это самое страшное ругательство на свете.

Но потом я вспоминаю и кое-что еще, один полночный разговор с Мией. Они с Ким любили все делить на диаметрально противоположные категории, и Мия постоянно сообщала мне об их новейших находках. Так вот, однажды она объявила, что мужской род якобы тоже аккуратно подразделяется на две группы – Мужчины и Мальчики. Грубо говоря, все праведники мира сего – Мужчины. А дебилы, распутники, фанаты конкурсов мокрых футболок? Это мальчики. Я в те времена считался Мужчиной.

А теперь я мальчик? Мальчик! На миг обида проступает на моем лице. Мия смотрит на меня с удивлением, видимо, ничего не помнит.

Кто сказал, что прошлое не мертво, несколько не так понял. Мертво будущее, оно уже изжило себя. Весь сегодняшний вечер – ошибка. Я не могу перемотать пленку назад. Не могу исправить собственные косяки. Взять назад данные мной обещания. Не могу ее вернуть. И себя вернуть не могу.

Мия как-то переменилась в лице. Словно какое-то осознание включилось. Она принялась объяснять, что назвала меня мальчиком, потому что им всегда хочется знать заранее весь план и куда они идут, и что мы шли к паромам Статен-Айленд Ферри, вообще это место не тайное, но манхэттенцы там практически не бывают, а зря, поскольку оттуда открывается изумительный вид на Статую Свободы, а поездка на пароме – бесплатная, в то время как в Нью-Йорке бесплатного нет ничего, но если я боюсь толпы, давай забудем об этом, но можно просто зайти и посмотреть, и если там много народу, хотя в такое время суток наверняка нет, то можно сразу же сойти.

Я не знаю, вспомнила ли она тот разговор о различиях между мужчинами и мальчиками, но теперь это уже не важно. Потому что Мия права. Я стал мальчиком. И я даже точно могу сказать, в какой момент.

13

Поклонницы появились сразу. Хотя, может, они были и раньше, а я просто не замечал. Но когда мы отправились в турне, они немедленно начали порхать рядом, словно колибри, запускающие свои клювики в весенние цветы.

Подписав контракт со студией звукозаписи, мы практически сразу нашли менеджера, Алдуса. «Косвенный ущерб» должен был выйти в сентябре, а начало турне наш лейбл планировал отложить до поздней осени, но Алдус придерживался другого мнения.

– Ребят, вам предстоит заново осваиваться на сцене, – сказал он, когда альбом был смикширован. – Надо давать концерты.

Поэтому как только альбом вышел, Алдус сразу же расписал нам десять концертов по Западному побережью в клубах, где мы уже раньше играли, чтобы мы снова могли встретиться со своими поклонниками (или хотя бы напомнить им о том, что мы все еще существуем) и заново прочувствовать, что такое выступать перед аудиторией.

Звукозаписывающая компания арендовала для нас фургончик «Эколайн» с кроватью в хвосте и прицеп для оборудования, а в остальном разницы с нашими предыдущими концертами поначалу мы не чувствовали.

Но через некоторое время все сильно изменилось.

Во-первых, песня «Вдохни жизнь» по какой-то причине прямо сразу стала хитом. Даже по ходу этого двухнедельного тура было видно, как ее популярность набирает обороты, и мы ощущали разницу с каждым следующим концертом. Сначала посещаемость была хорошая, потом залы были набиты битком, потом все билеты распроданы, потом у клубов собирались очереди, потом начали появляться пожарные. И это динамика за две недели.

Чувствовалось столько энергии, атмосфера накалилась, все словно поняли, что вот они мы – на пороге славы, и старались слиться с нами, стать частью происходящего, частью нашей истории. Казалось, что нас всех объединяла общая тайна. Может, именно поэтому за все годы для нас это было время лучших, самых безумных отжигов. Мы частенько ныряли в толпу, а поклонники всегда подпевали, хотя этих новых песен никто еще толком не слышал. И мне было так классно, я чувствовал уверенность в себе, даже если тем, как все сложилось, мы обязаны одному лишь везенью – я, по крайней мере, не разрушил группу.

Казалось, что и поклонницы – естественная составляющая этого подъема энергии, взлета нашей популярности. Я поначалу даже не называл их «фанатками», это были просто девчонки, которых я знал по выступлениям. Правда, раньше они просто относились к нам по-хорошему, а теперь начали откровенно флиртовать. После одного из первых концертов в Сан-Франциско за кулисами появилась хипстерша Вив, которую я знал уже несколько лет. У нее были блестящие черные волосы и тонкие руки, украшенные гирляндой вытатуированных маргариток. Она крепко обняла меня и поцеловала в губы, после чего не отходила весь вечер, держа руку на моей пояснице.

У меня к тому времени уже ничего ни с кем не было целый год. Мия же сначала лежала в больнице, потом в реабилитационном центре, и, даже если бы она не была вся зашита, загипсована и замотана повязками, все равно бы я не решился. Все эти псевдоэротические фантазии с обтиранием тела губкой только шутка; нет места менее располагающего к сексу, чем больница. Чего стоит один запах разложения – он совершенно не сочетается с возбуждением.

А вернувшись домой, Мия поселилась в комнате на первом этаже, где ее бабушка обычно шила, а я спал на диване в гостиной. На втором этаже пустовала спальня, но Мия ходила с палкой, поначалу ей было туда не подняться, я же так далеко от нее спать не хотел.

Несмотря на то что мы ночевали все время вместе, официально я как бы продолжал жить в «Доме рока», и однажды вечером, когда Мия уже несколько месяцев как жила у дедов, она предложила туда наведаться. Мы поужинали с Лиз и Сарой, после чего Мия потащила меня в мою спальню, и как только у нас за спиной закрылась дверь, она напрыгнула на меня со страстными поцелуями, словно пыталась засосать меня целиком. Я поначалу офигел от этого внезапного приступа страсти – я боялся сделать ей больно. К тому же мне не особо хотелось смотреть на рельефный красный шрам у нее на бедре, там, откуда снимали кожу для пересадки, как и наткнуться на змееподобный шрам на другой ноге, хотя в том месте у нее еще была повязка.

Но Мия продолжала меня целовать, и тело мое начало откликаться, рассудок я потерял. Мы легли на мой диванчик. Но потом, когда дело только пошло, Мия расплакалась. Поначалу я это даже едва заметил, потому что ее всхлипы были похожи на стоны, которые она издавала всего за несколько минут до этого. Но вскоре плач усилился, словно изнутри у нее прорвалось что-то ужасное и звериное. Я спросил, не сделал ли я ей больно, Мия ответила, что дело не в этом, и попросила меня уйти. Потом вышла, одетая, и сказала, что хочет домой.

После этого она попыталась начать еще однажды. Летом, за несколько недель до отъезда в Джулиард. Бабушка с дедом уехали в гости к тете Диан, так что мы остались на ночь одни, и Мия предложила пойти спать наверх, поскольку лестницы к тому времени уже не представляли собой проблему. День выдался жаркий. Мы открыли окна, сбросили с кровати старое стеганое одеяло, легли под одной простыней. Я помню ощущение неловкости, ведь мы так давно не спали с ней в одной кровати. Я взял книжку, положил под ногу Мии подушки – ей так было удобнее.

– Я спать еще не хочу, – объявила она, проводя пальцем по моей голой руке.

Потом наклонилась ко мне и поцеловала. Не просто сухо чмокнула, а по-настоящему, взасос. Я поначалу откликнулся, а потом вспомнил прошлый случай в «Доме рока», тот ее животный крик и полные страха глаза, когда она потом вышла из комнаты. Нет, подобного я больше ни за что не допущу. Не хочу, чтобы Мия через это проходила. И сам не хочу.

Так что в тот вечер, когда рука Вив гуляла у меня пониже спины, я просто сгорал от нетерпения. Я переночевал с ней, а утром она пошла со мной завтракать со всеми остальными перед отъездом. «Будешь снова у нас, звони», – прошептала она мне на прощанье.

– Мужик, ты опять на коне! – порадовался за меня Фитци, когда мы поехали на юг.

– Да, поздравляю, – с некоторой грустью добавила Лиз. – Но больше об этом ни слова. – Сара только недавно закончила юридический и начала работу в организации, защищающей права человека. Так что теперь она не может бросить все и поехать с Лиз в турне.

– Нет, вы с Майки не имеете права ныть из-за своей несвободы, – сказал Фитци. – Турне – время отрываться, да, Дикарь?

– Дикарь? – переспросила Лиз. – Это что, новая мода теперь такая?

– Нет, – ответил я.

– Слушай, подходит же… – возразил Фитци. – Хорошо, что я успел купить большую пачку презиков до отъезда.

В Лос-Анджелесе ждала уже другая девушка. В Сан-Диего – третья. Но мерзким мне это не казалось. Элли из Лос-Анджелеса была нашей старой подругой, Лайна из Сан-Диего заканчивала университет – умная, сексапильная, да и старше меня. И никто не питал иллюзий, что эти приключения могут привести к чему-то большему.

Только на предпоследнем гиге попалась девчонка, имени которой я так и не узнал. Я заметил ее со сцены. Она не сводила с меня глаз весь концерт. Меня это не только немного смущало, но и возбуждало. Она же буквально раздевала меня взглядом. В таких случаях, разумеется, ощущаешь прилив сил и желания, мне нравилось, что меня снова кто-то так откровенно хочет.

Студия звукозаписи организовала после концерта вечеринку по случаю выхода диска, только по приглашениям, так что я не ожидал ее там увидеть. Но через несколько часов она объявилась и подкатила ко мне в таком прикиде, который подошел бы то ли полупроститутке, то ли полумодели: юбка вот досюда, а сапоги можно вообще использовать как реальное оружие.

Девушка подошла прямо ко мне и объявила не слишком тихо: «Я из самой Англии прилетела, чтобы провести с тобой ночь». Схватила меня за руку и повела к себе в отель.

Следующее утро вышло неловким, как никогда. Я стыдливо пробрался в ванную, быстренько оделся и попытался удрать, выхожу, а она стоит, и вещи все собраны.

– Ты чего это? – спросил я.

– С тобой поеду, – ответила она, словно это было нечто само собой разумеющееся.

– Куда со мной?

– В Портленд, милый мой.

В Портленде то турне заканчивалось, и это в некотором смысле было как «возвращение на родину», поскольку с тех пор нам предстояло жить там. Не вместе, как раньше, в «Доме рока». Лиз с Сарой отдельно. Майк тоже съезжался со своей подружкой. А мы с Фитци сняли жилье на двоих. Но все равно в одном районе, и до новой репетиционной базы можно было дойти пешком.

– У нас фургон, а не автобус, – сказал я, опустив взгляд на свои «конверсы». – К тому же там последнее выступление, мы соберемся в кругу друзей и родных, тебе ехать не стоит. – Да и ты мне не милая.

Она нахмурилась, а я, крадучись, пошел к двери, решив, что на этом все кончено. Но на саундчеке в Портленде снова увидел ее, она ждала меня в Сатириконе. Я велел ей уйти – и в самых вежливых выражениях. Что-то вроде того: «Ты вообще в курсе, что это сталкингом называется?» Да, я козел, знаю, но я очень устал, а она меня достала. Да и не только она. Четыре девчонки за две недели – все это уже стояло у меня поперек горла. Мне хотелось остаться одному.

– Адам, шел бы ты в жопу. Ты даже еще не рок-звезда толком-то, так что перестал бы ты мнить столько о себе, придурок! Мне с тобой и не особо-то классно было! – прокричала она прямо перед всеми.

Мне пришлось попросить наших ассистентов вышвырнуть ее. Девушка ушла, выкрикивая в мой адрес оскорбления – по поводу моей половой потенции и эго.

– Да уж, и правда Дикарь. – Лиз вскинула бровь.

– Угу, – я чувствовал, что стал сам не свой, мне хотелось спрятаться ото всех и закрыться. Я тогда этого еще не знал, но и когда началось настоящее турне – распланированное нашим лейблом после того, как альбом приобрел безумную популярность, и включавшее в себя пять месяцев тяжелого труда с полностью распроданными билетами и толпами поклонниц – мне хотелось только этого: спрятаться. Раз меня так тянуло изолироваться, можно было бы предположить, что я научился избегать любви доступных женщин, которые предлагали мне себя круглосуточно и в ассортименте. Но после концертов мне ужасно хотелось быть с кем-нибудь. Хотелось коснуться чьей-то кожи, вкусить пот другой женщины. Если уж не она, то сойдет любая… на несколько-то часов. Но один урок я усвоил – на ночь ни с кем не оставаться.

Так что, наверное, после того концерта в Сиэттле я в первый раз и превратился в мальчика. Но не в последний.

14

На твоей половине кровати

спит привидение

И шепчет мне на ухо:

«Лучше уж сдохнуть».

Наполнив мой сон воем сирен

и блеском раскаянья,

Оно целует меня, когда я

просыпаюсь весь мокрый.

«Испугался!»

«Косвенный ущерб», трек № 3

Я все равно иду с Мией к парому. А что мне еще остается? Устраивать припадок из-за того, что она не вела перечень всех наших с ней повседневных бесед? Как говорится, проехали.

Она была права – тут никого нет. В половине пятого утра Стейтен-Айленд особым спросом не пользуется. На нижней палубе, наверное, раскидано всего человек двенадцать. На одной лавочке сидят трое полуночников, обсуждают события вечера, но когда мы проходим мимо, одна из девчонок поднимает голову и пристально смотрит на меня, потом обращается к своей подруге.

– Слышь, это чего, Адам Уайлд?

Та смеется.

– Ну да! С Бритни Спирс! Какого хрена ему здесь делать-то?

Вот и я задаюсь тем же самым вопросом.

Но Мие тут, видимо, нравится, и все же это ее «прощальный тур по Нью-Йорку, хотя я на самом деле не уезжаю». Так что я иду вместе с ней на нос парома, к перилам.

Мы отплываем, Нью-Йорк удаляется, по одну руку показывается Гудзон, а по другую – гавань. На воде спокойно и тихо, если не считать парочки полных надежд чаек. Они летят вслед за нами, вопят, требуя еды, наверное, хотя, может, им просто скучно. Я начинаю расслабляться.

Через несколько минут мы оказываемся у Статуи Свободы. Ночью она вся подсвечена, факел тоже словно горит по-настоящему, приветствуя сбившуюся в кучу толпу. Йоу, подруга, а вот и я.

Я к ней близко не подходил. Слишком много народу. Алдус звал меня однажды на частную экскурсию на вертолете, но я не любитель. Но теперь я понимаю, почему она в списке избранного у Мии. На картинках статуя какая-то мрачная, целенаправленная, а вблизи кажется нежнее. И выражение лица такое, будто ей известно нечто, чего не знаешь ты.

– Ты улыбаешься, – замечает Мия.

Я понимаю, что так и есть. Может, тому, что у меня получилось сделать нечто такое, что, я считал, моя судьба лежит за пределами своих возможностей. Или, может, у статуи просто вид заразительный.

– Хорошо, – продолжает Мия, – я так давно ее не видела.

– Забавно, – отвечаю я, – я как раз тоже о ней думал, – я показываю на статую. – Она как будто хранит какой-то секрет. Тайну всей жизни.

Мия смотрит на меня.

– Ага. Я понимаю, о чем ты.

Я фыркаю.

– Хорошо бы и мне эту тайну узнать.

Мия склоняет голову к воде.

– Да? Так спроси.

– У нее?

– Конечно, она же рядом. И никого больше нет. Туристы под ногами не копошатся, как муравьи. Попроси раскрыть тебе ее тайну.

– Не буду.

– Хочешь, я? Я могу, но вопрос-то твой, так что, думаю, тебе лучше самому.

– Ты завела привычку разговаривать со статуями?

– Ага. И с голубями. Ну так что, будешь спрашивать?

Я смотрю на Мию. Она стоит, нетерпеливо сложив на груди руки. Я поворачиваюсь к перилам.

– Гм. Статуя? Да, Статуя Свободы, – тихонько обращаюсь к ней я. Рядом никого нет, но мне все равно очень неловко.

– Громче, – подначивает Мия.

Ладно, хрен с ним.

– Извини! – кричу я. – В чем твой секрет?

Мы оба склоняем головы к воде, словно ждем, что ответ прилетит сам собой.

– Что она сказала? – интересуется Мия.

– Свобода.

– Свобода, – повторяет Мия, согласно кивая. – Нет, погоди-ка, мне кажется, есть что-то еще. Постой. – Она перегибается через перила, таращит глаза. – Гм. Ага, ага. – Потом снова поворачивается ко мне. – Оказывается, под одеждой у нее нет нижнего белья, и когда с залива дует ветер, по телу пробегает frisson[14].

– Леди Свобода без трусов, – говорю я. – Как это по-французски!

Мия начинает хохотать.

– Как считаешь, она когда-нибудь задирает юбку при туристах?

– Ни в коем случае! Почему, ты думаешь, у нее такое лицо загадочное? Сюда же кораблями съезжаются пуритане из республиканских штатов, и они еще ни разу не заподозрили, что на старушке Свободе нет трусиков. У нее, наверное, еще и бразильская эпиляция.

– Так, ладно, этого мне лучше не воображать, – со стоном говорит Мия. – И позволь тебе напомнить, что ты сам из республиканского штата. Ну, типа того.

– Орегон не весь такой, – отвечаю я. – На востоке реднеки[15], на западе хиппи.

– К слову о хиппи и отсутствии белья…

– О, нет. Вот этого мне себе представлять не надо.

– День освобождения молочных желез! – вскрикивает Мия. Эта традиция, пережиток шестидесятых, до сих пор блюдется в нашем городе. Раз в год какие-нибудь женщины расхаживают весь день с обнаженной грудью, выражая протест против того, что закон запрещает женщинам ходить без верха, а мужчинам нет. Акция проводится летом, но в Орегоне-то в большинстве случаев почти всегда холодно, так что обычно это немолодая сморщенная плоть. Мама Мии постоянно угрожала присоединиться к этому маршу протеста, и ее отцу каждый раз приходилось предлагать ей взятку в виде похода в хороший ресторан, чтобы она этого не делала.

– Руки прочь от моего второго размера! – говорит Мия, цитируя один из самых нелепых слоганов этого движения в перерыве между приступами смеха. – Смысла никакого нет, если с голыми сиськами, то при чем тут размер лифчика?

– Да откуда ему тут взяться, это же какой-нибудь обдолбанный хиппи придумал. А ты смысла ищешь?

– День освобождения молочных желез, – повторяет Мия, вытирая слезы. – Наш старый добрый Орегон! Это же как в прошлой жизни уже было.

Правда. А мне опять как оплеуху отвесили, хотя с чего бы вдруг.

– Почему ты не приезжала туда? – Меня интересует, почему она бросила не Орегон, но прикрыться огромным одеялом всего штата мне безопаснее.

– А зачем? – отзывается Мия, глядя на воду.

– Не знаю. Ради людей.

– Люди оттуда могут сюда приехать.

– Навестила бы их. Родных. Сходила бы… «Черт, что я несу?!»

– На могилу?

Я молча киваю.

– Вообще-то, именно из-за них я и не возвращаюсь.

Я киваю.

– Это очень больно.

Мия смеется. Это настоящий искренний смех, такой же ожидаемый, как автомобильная сигнализация в лесу.

– Нет, все вообще не так. – Она качает головой. – Ты что, правда считаешь, их дух живет именно там, где они похоронены?

Дух живет?

– Хочешь знать, где находится дух моей семьи?

У меня вдруг возникает ощущение, что я сам разговариваю с духом. С призраком разумной Мии.

– Они здесь, – говорит она, похлопывая по груди. – И здесь, – показывает на висок. – И я слышу их все время.

Я и не знаю, что на это ответить. Мы же только две минуты назад ржали над хиппи эпохи нью-эйджа?

Но Мия больше не шутит. Она сильно хмурится, потом резко отворачивается.

– Забудь.

– Нет, извини меня.

– Нет, я понимаю. Я как будто из племени Радуги[16]. Ненормальная. Киса куку.

– Вообще-то, ты говорила как бабушка.

Мия переводит на меня пристальный взгляд.

– Если я тебе расскажу, ты вызовешь санитаров со смирительными рубашками.

– Я телефон в отеле оставил.

– Точно.

– К тому же мы на корабле.

– Логично.

– Но если они случайно тут все же окажутся, я сам сдамся. Так что, они тебя преследуют?

Мия вдыхает поглубже и сутулится, словно у нее на плечах тяжелая ноша. Она подзывает меня к пустой скамейке. Я сажусь рядом.

– «Преследуют» не совсем подходящее слово, оно отрицательное, как будто это плохо. Но я их слышу. Постоянно.

– Ой.

– Это не воспоминания, – продолжает она, – я слышу их голоса, как будто они со мной разговаривают. Прямо вот в реальном времени. О моей жизни.

Я, наверное, смотрю на нее как-то странно – Мия краснеет.

– Да, понимаю. Я слышу голоса мертвых. Но все не так. Помнишь ту ненормальную бездомную, которая бродила по кампусу в колледже и уверяла, что ей тележка из магазина что-то вещает? – Я киваю. Мия на минуту смолкает. – Мне, по крайней мере, кажется, что у меня не так, – продолжает она. – Хотя, может, и так. Может, я спятила, но не осознаю этого, ведь сумасшедшие никогда себя ненормальными не считают, да? Но я правда их слышу. Я не знаю, стали ли они ангелами, в которых верит бабушка, и теперь у меня прямая связь с небесами, или это те «они», которые просто сохранились внутри меня. Я даже не понимаю, есть ли какая-нибудь разница. Важно то, что они со мной. Всегда. Я в курсе, что похожа на ненормальную, я иногда даже под нос себе что-то бурчу, но на самом деле я просто интересуюсь у мамы, какую юбку купить, или обсуждаю с папой какое-нибудь кино. И я слышу, как они мне отвечают. Как будто они со мной в одной комнате. Как будто никуда и не девались. И вот что странно: в Орегоне-то такого не было. После аварии их голоса как будто потихоньку стихали. Я думала, что забуду даже, как они вообще звучат. Но уехав оттуда, я стала слышать их постоянно. Именно поэтому я не хочу возвращаться. Ну, это одна из причин. Проще говоря, я боюсь утратить эту связь.

– Ты и сейчас их слышишь?

Мия смолкает, прислушивается и кивает.

– Что они говорят?

– Говорят, что рады тебя видеть, Адам.

Я понимаю, что это типа шутка такая, но от мысли, будто они меня видят, следят за мной, знают, чем я эти последние три года занимался, я начинаю дрожать, хотя ночь очень теплая.

Заметив это, Мия опускает взгляд.

– Я знаю, что это безумие. Поэтому я об этом никому никогда не рассказывала. Ни Эрнесто. Ни даже Ким.

«Нет, – хочу сказать я, – ты все не так поняла. Это не безумие». Я думаю о голосах, населяющих мою собственную голову, которые принадлежат мне постарше, мне помладше или просто мне получше – в этом я не сомневаюсь. Было время – очень хреновое время, – когда я пытался вызвать и ее, чтобы она мне ответила, но ни разу не вышло. Мне отвечаю только я. А чтобы услышать ее голос, оставалось полагаться лишь на воспоминания. Но их у меня хотя бы в достатке.

Я и представить не могу, что было бы, если бы у меня в голове жила и Мия – насколько бы это меня утешило. Поэтому мысль, что они были с ней все это время, меня радует. И еще благодаря этому я понимаю, почему из нас двоих она больше похожа на нормального человека.

15

Я совершенно уверен, что когда в Орегоне рождается младенец, покидая роддом, он получает свидетельство о рождении и крошечный спальник. Все жители этого штата обожают отдыхать с палатками. И хиппи, и реднеки. И охотники, и зеленые. Богатые. Бедные. Даже рок-музыканты. Особенно рок-музыканты. Наша группа довела искусство панк-рок кемпинга до совершенства: мы могли собрать свои манатки где-то за час и выехать в горы, и пили там пиво, жгли всякую еду, играли музыку вокруг костра и дрыхли под открытым небом. В далекие нищебродские времена мы даже во время турне иногда останавливались в палатках, чтобы не селиться в каком-нибудь очередном хламовнике, населенном рок-н-рольщиками и тараканами.

Не знаю, может, это связано с тем, что, где бы ты ни жил, до дикой природы было рукой подать, но складывалось ощущение, что все орегонцы время от времени уходят пожить в леса.

Ну, то есть все, кроме Мии Холл.

– Я сплю только в кровати, – сказала мне Мия, когда я впервые позвал ее в лес на выходные. Я в ответ на это предложил взять надувные матрасы, но она все равно отказалась. Услышав, как я пытаюсь ее переубедить, Кэт расхохоталась.

– Что ж, удачи тебе в этом начинании, Адам, – сказала она. – Мы с Дэнни вывозили ее в детстве. Хотели отдохнуть неделю на побережье, но она орала целых два дня, и нам пришлось вернуться. У нее на кемпинг аллергия.

– Это точно, – подтвердила Мия.

– А я поеду, – вызвался Тэдди. – А то мне палатку только во дворе разбить удается.

– Тебя деды каждый месяц водят, – возразил Дэнни. – И я с тобой схожу. У нас просто всей семьей не получится. – И он со значением посмотрел на дочь. В ответ она лишь закатила глаза.

Так что когда Мия согласилась, я был в шоке. Случилось это тем летом, когда она перешла в последний класс, а я поступил в колледж, и мы тогда практически вообще не виделись. Дела в группе пошли в гору, так что почти все лето мы гастролировали, а Мия ездила в лагерь с оркестром, а потом к родственникам. Наверное, она всерьез по мне соскучилась. Другого объяснения этой ее уступке я придумать не мог.

Я понимал, что обычный наш панк-рокерский стиль ей не подойдет, так что взял в аренду палатку. И еще коврик-пенку. Набил едой холодильник. Я хотел, чтобы все прошло хорошо, хотя, по правде говоря, я не особо понимал, почему она вообще воспринимает саму идею кемпинга в штыки – изнеженной ханжой Мия никогда не была, могла ночью пойти в баскетбол играть – так что я и не мог угадать, какие земные блага ей необходимы, чтобы получить от этого удовольствие.

Когда я за ней заехал, проводить нас собралась вся ее семья, словно мы собирались в дикое сафари, а не на банальную вылазку на двое суток. Меня подозвала Кэт.

– Из еды ты что взял? – поинтересовалась она.

– Сэндвичи. Фрукты. На сегодня – гамбургеры, печеные бобы и сморы[17]. Ну, для аутентичности.

Кэт кивнула, вид у нее был очень серьезный.

– Хорошо, но если начнет психовать, наверное, первым делом скармливай ей сморы. Я вам тоже кое-что собрала, – и она вручила мне пакет на застежке киллограма на два. – Вскрыть в случае необходимости.

– Это что?

– Конфеты. «Нау-энд-Лейтер», «Старберст», «Пикси Стикс». Если будет слишком истерить, корми ее этим. Высокий уровень сахара в крови сделает вашу жизнь на природе достаточно безопасной.

– Гм, спасибо.

Кэт покачала головой.

– Мы вот не такие смелые, как ты. Удачи тебе.

– Да, она тебе пригодится, – ответил Дэнни. Затем они с Кэт переглянулись и начали ржать.

За час можно было доехать до нескольких отличных полян, но мне хотелось показать ей особенное место, так что мы заехали далеко в горы, где проходила старая лесовозная дорога. Меня часто возили туда в детстве.

– А где палаточный городок? – спросила Мия, когда я съехал с шоссе на грунтовку.

– Это для туристов. А мы дикарями.

– Дикарями? – в ее голосе зазвучала тревога.

– Мия, успокойся. Мой отец здесь работал, я тут все знаю. А если тебе душ нужен…

– Душ не нужен.

– Хорошо. У нас будет собственный частный бассейн, – я выключил двигатель и показал Мие наше место: прямо у реки, где образовалась небольшая прохладная и кристально чистая бухточка. Куда ни посмотри – прекрасный вид, сосны и горы, как на огромной открытке, рекламирующей красоты Орегона.

– Симпатично, – неохотно признала Мия.

– Погоди, вот еще на вид с горы посмотришь. Гулять пойдем?

Она кивнула. Я взял сэндвичи, воду, две пачки арбузных ирисок «Нау-энд-Лейтер» и мы потихоньку пошли по тропинке, немного там пошлялись, почитали под деревьями. Вернулись мы уже в сумерках.

– Поставлю палатку, – сказал я.

– Тебе помочь?

– Нет. Ты же гость. Расслабься. Книжку почитай или еще что-нибудь.

– Как скажешь.

Я вывалил на землю запчасти от палатки и принялся собирать каркас. Но она оказалась какая-то новомодная, как огромный пазл, не такая простая, к каким я привык с детства. Через полчаса еще ничего не было готово. Солнце уже спряталось за горы, так что Мия отложила книгу и стала смотреть на меня с мечтательной улыбкой на лице.

– Ну как, нравится тебе? – спросил я, весь вспотев, хотя вечер был прохладный.

– Однозначно. Если бы знала, как все будет, я бы куда раньше начала ездить.

– Я рад, что ты довольна.

– О, да. Ты точно не хочешь, чтобы я тебе помогла? Если в ближайшее время не соберешь, мне надо будет фонарь держать.

Я вздохнул и вскинул руки.

– Да, эта зараза оказалась умнее меня!

– А есть у этой твоей конкурентки какая-нибудь инструкция?

– Когда-то, наверное, была.

Мия покачала головой, встала, схватилась за верхнюю часть палатки.

– Ладно, ты берись за тот край, а я – за этот. По-моему, эти длинные штуки должны идти тут сверху.

Через десять минут палатка была готова. Я набрал камней и хвороста для костра и развел огонь. Разогрел в сковородке бургеры, а бобы запек прямо в банке.

– Я поражена, – сказала Мия.

– Что, полюбила жизнь на природе?

– Я этого не говорила, – ответила она с улыбкой.

И лишь позднее, после того как мы поужинали, съели сморы, помыли посуду в залитой лунным светом реке, я поиграл на гитаре у костра, пока Мия пила чай со «Старберстом», я, наконец, понял, в чем у нее проблема.

Случилось это часов в десять вечера, хотя на природе это все равно что два ночи. Мы залезли в палатку, уютно устроившись в сдвоенном спальнике. Я прижал ее к себе.

– Хочешь знать, что во всем этом лучшее?

Я почувствовал, как она вся напряглась – но не в том смысле.

– Что это было? – прошептала она.

– Ты о чем?

– Я что-то слышала, – сказала Мия.

– Наверное, зверь какой-нибудь.

Она зажгла фонарик.

– Откуда ты знаешь?

Я забрал фонарь и посветил на нее. Глаза у Мии были просто огромные.

– Испугалась?

Она опустила взгляд и едва заметно кивнула.

– Тут бояться некого, кроме медведей, но их только еда интересует, а мы ее именно из-за этого спрятали в тачку, – успокоил ее я.

– Медведей я не боюсь, – с презрением сказала Мия.

– А чего же?

– Просто мне кажется, что я тут как легкая мишень.

– Для кого?

– Не знаю… Для людей с оружием. Для охотников.

– Это смешно. Половина Орегона охотится. Все мои родственники. Но только на животных, а не на туристов.

– Понимаю, – тихонько ответила Мия. – Дело даже не в этом. Просто я чувствую себя такой… беззащитной. Ну, я не знаю, на природе мир кажется таким огромным. И когда не можешь уйти в дом, то тебе как будто и места нигде нет.

– Вот твое место, – ответил я, укладывая и обнимая ее.

Мия прижалась ко мне.

– Знаю, – вздохнула она. – Ну и дура! Внучка биолога из лесной службы боится ходить в лес.

– Но этим же дело не ограничивается. Ты – исполнительница классической музыки на виолончели и дочь старых панк-рокеров. Ты вообще ненормальная. Но ты моя ненормальная.

Какое-то время мы лежали молча. Мия выключила фонарь и подползла ко мне еще ближе.

– А ты в детстве охотился? – шепотом спросила она. – Ты никогда об этом не рассказывал.

– Я ездил с отцом, – прошептал я. Несмотря на то что в радиусе нескольких километров никого не было, все равно почему-то казалось, что надо говорить тихо. – Он все время говорил, что на мой двенадцатый день рождения подарит мне ружье и научит стрелять. Но лет в девять я поехал со старшими кузенами, и один из них одолжил мне свое ружье. Случилось нечто из серии «новичкам везет» – я подстрелил кролика. Братья мои подняли суету, кролик зверек маленький и быстрый, и даже опытный охотник не всегда может в него попасть, а мне удалось прямо с первой попытки. Они пошли за ним, чтобы можно было показать его всем или, может, даже сделать трофейное чучело. Но увидев его в крови, я расплакался. Потом начал кричать, что надо его к ветеринару отнести, но зверек, разумеется, был уже мертв. Но нести его домой я отказался. Я заставил их похоронить кролика в лесу. Узнав об этом, мой отец сказал, что убивать надо лишь ради выгоды – чтобы съесть или снять шкуру, а иначе считай, что его жизнь пропала даром. Но он, наверное, догадался, что я для этого вообще не создан, потому что на двенадцатый день рождения он мне вместо ружья подарил гитару.

– Раньше ты эту историю не рассказывал.

– Наверное, не хотел подрывать рокерскую репутацию.

– Мне кажется, это бы ее, наоборот, только укрепило.

– Ну не. Но я в любом случае эмокор, так что все нормально.

В палатке повисло теплое молчание, а снаружи слышалось тихое уханье совы. Мия ткнула пальцем мне в ребра.

– Какой ты неженка!

– И это говорит человек, который боится на природе ночевать.

Мия хихикнула. Я прижал ее к себе, чтобы устранить всякое расстояние между нашими телами, потом убрал волосы с шеи и уткнулся в нее носом.

– Теперь ты должна мне рассказать какую-нибудь постыдную детскую историю, – шепнул я ей на ухо.

– Мои постыдные истории со мной все еще происходят, – ответила она.

– Должна же быть какая-то, которой я не знаю.

Какое-то время она молчала.

– Бабочки.

– Бабочки?

– Я боялась бабочек.

– Да что у тебя за отношения с природой?

Мия затряслась от беззвучного смеха.

– Да уж. И разве можно найти менее страшное существо, чем бабочка? Они живут-то всего недели две. Но я как ни увижу, мне дурно становилось. Родители старались, как могли, чтобы я к ним привыкла: покупали книжки про бабочек, одежду с бабочками, повесили плакаты мне в комнате. Но ничего не помогало.

– На тебя что, стая монархов[18] напала? – поинтересовался я.

– Нет. У бабушки была теория по поводу этой моей фобии. Она считала, что это связано с тем, что мне когда-нибудь придется претерпеть метаморфозы вроде того, как гусеница превращается в бабочку, и меня это пугало, потому я боялась и самих бабочек.

– Да, это вполне в ее духе. И как ты преодолела этот страх?

– Не знаю. Просто решила, что не буду их больше бояться, и со временем действительно вдруг перестала.

– Если долго мучиться, что-нибудь получится.

– Типа того.

– Можешь то же самое и с вылазками попробовать.

– Это обязательно?

– Да не, но я рад, что ты со мной поехала.

Мия повернулась ко мне лицом. В палатке стояла практически кромешная тьма, но я видел, как светятся ее темные глаза.

– И я. А можно не спать? Еще какое-то время?

– Можно даже всю ночь, если захочешь. Будем рассказывать друг другу тайны в темноте.

– Хорошо.

– Давай продолжим про иррациональные страхи.

Мия схватила меня за руки и легла мне на грудь, словно пыталась закопаться в меня всем телом.

– Я боюсь тебя потерять, – сказала она так тихо, как только возможно.

Я ее отодвинул, чтобы посмотреть в лицо, а потом поцеловал в лоб.

– Я же сказал «иррациональные». Этого-то не произойдет.

– А я все равно боюсь, – пробормотала она. Но тут же переключилась на список других странных вещей, которые ее пугают, я тоже присоединился, и мы шептались, рассказывая друг другу детские истории, до самого утра, пока Мия не забыла о своих страхах настолько, что уснула.

Через несколько недель похолодало, а зимой Мия попала в аварию. Так что с тех пор я на природе уже и не бывал. Но даже если бы все сложилось иначе, все равно я считал бы эту вылазку лучшей в своей жизни. Каждый раз, когда я ее вспоминаю, мне видится та палатка, маленький, светящийся в ночи кораблик и наш с Мией шепот, похожий на музыку, летящую к залитому лунным светом морю.

16

Ты ушла за океан

и взорвала все мосты,

Мне рукой махала ты,

Я хотел тебя догнать, но не мог,

Было поздно —

Я не чувствовал под собой ног,

Да и под ногами – только воздух.

«Мост»

«Косвенный ущерб», трек № 4

Ночное небо уже разрывают лучи света. Солнце скоро встанет, и, несомненно, начнется новый день. Тот день, когда я должен улетать в Лондон. А Мия – в Токио. И часики тикают, отсчитывая секунды, как на бомбе.

Мы уже стоим на Бруклинском мосту, и, хотя Мия этого не говорила, у меня есть ощущение, что это последняя остановка на нашем маршруте. Мы покидаем Манхэттен… и это уже не будет поездка туда-обратно, как на Стейтен-Айленд. Помимо этого, Мия, кажется, решила после своего признания передать эстафету мне. Примерно на середине моста она резко остановилась и повернулась ко мне.

– Так что у тебя за проблемы с ребятами из группы? – спросила она.

Хотя дул теплый ветер, у меня внутри вдруг все похолодело.

– Что значит «что у меня за проблемы»?

Мия пожимает плечами.

– Ну, какие-то же есть. Я чувствую. Ты о них за всю ночь ничего не сказал. Вы же были неразлучны, а теперь даже живете в разных штатах. И в Лондон почему не вместе летите?

– Логистика, я же сказал.

– Ну что там такого важного, что они не могли тебя один день подождать?

– Мне просто надо было… кое-что сделать. В студии несколько гитарных треков наложить.

Мия смотрит на меня скептически.

– Новый альбом вышел, у вас турне. Какая запись?

– Промо-версия одного из синглов. Ради этого, – говорю я, недовольно потирая пальцы, намекая на деньги.

– А почему не вместе?

Я качаю головой.

– Сейчас все уже не так, как раньше. Кроме того, я еще интервью «Шаффлу» давал.

– Интервью? Не всей группой? Ты один? Не понимаю я этого.

Я вспоминаю предыдущий день. Ванессу Легран. Тут мне вдруг на ум приходит текст «Моста», и я думаю, что, пожалуй, обсуждать этот вопрос с Мией Холл над темными водами Ист-Ривер не особенно крутая идея. Но хотя бы уже не пятница тринадцатое.

– Ага. Вот так все теперь в наше время, – добавляю я.

– А почему они хотят только с тобой разговаривать? Что им нужно знать?

Я предпочел бы эту тему не трогать. Но Мия же как ищейка, она почуяла след, и я довольно хорошо ее знаю, поэтому знаю, что надо либо швырнуть ей кусок кровавого мяса, либо же она найдет всю кучу гнилых трупов. Я предпочитаю пойти в обход.

– Вообще-то, было довольно занимательно. Журналистка тобой интересовалась.

– Что? – Мия резко разворачивает ко мне лицо.

– Во время интервью она задала вопрос про тебя. Про нас. Про то, что было в школе, – я смакую потрясение, проступившее на лице Мии. Вспоминаю, как она чуть раньше назвала Орегон прошлой жизнью. Ну, может, и не совсем уж прошлой! – Такое со мной впервые. Довольно странное совпадение, учитывая все обстоятельства.

– Я в совпадения больше не верю.

– Я ей ничего не сказал, но она раскопала старый фотоальбом Пантеры. Тот, где была фотка с подписью «Крутышка и Зануда».

Мия качает головой.

– О да, моя любимая.

– Не беспокойся, я ничего не сказал. Плюс ко всему, сломал ей диктофон. Все доказательства уничтожил.

– Не все, – говорит Мия, так и не сводя с меня глаз. – Пантера-то еще осталась. Не сомневаюсь, Ким страшно обрадуется, если ее школьные труды всплывут в каком-нибудь журнале международного значения, – она качает головой и начинает хихикать. – Если уж попал к Ким в объектив, то, считай, застрял там навсегда. Так что портить журналистке диктофон смысла не было.

– Знаю. Я просто психанул. Она меня провоцировала, выводила из себя оскорблениями, замаскированными под комплименты.

Мия понимающе кивает.

– Мне это знакомо. Ничего хуже не придумаешь! «Шостакович сегодня звучал просто завораживающе. Куда мягче, чем Бах», – чванливо произносит она. – Перевод: «Твой Шостакович сегодня – говно».

Не могу представить, чтобы Шостакович вышел говном, но отрицать, что тут мы друг друга понимаем, не буду.

– А что она хотела про меня знать?

– По-моему, она планировала большое разоблачение на тему того, что привело «Падающую звезду» в движение. Даже съездила разнюхивать к нам домой, пообщалась с кем-то из школы, ей рассказали о нас… о том… что между нами было. Ну и о тебе, о том, что с тобой случилось… – я замолкаю, опустив взгляд на реку, на проплывающую баржу, везущую, судя по запаху, мусор.

– А что произошло на самом деле? – спрашивает Мия.

Я не знаю, требует ли этот вопрос ответа, поэтому отвечаю шутливым тоном.

– А вот это я и сам до сих пор пытаюсь понять.

Я вдруг задумываюсь о том, что это, возможно, самые искренние слова, которые я за эту ночь произнес, хотя то, как я это произнес, все равно делает их лживыми.

– Менеджеры предупредили меня, что по мере роста популярности про эту аварию могут начать спрашивать все чаще и чаще, но я не думала, что их заинтересуют наши отношения. Ну, то есть поначалу не думала. Я даже ждала, когда кто-нибудь проведет такое расследование – ну, примется разыскивать призраков твоих бывших подружек – но, наверное, я оказалась недостаточно интересна по сравнению с твоими остальными… гм… пассиями.

Мия считает, что ее не донимали из-за этого, потому что она не так интересна, как Брен, о которой она, похоже, все-таки знает. Если бы она только представляла, как всему близкому окружению группы пришлось напрягаться, чтобы защищать ее, чтобы не касаться моих ран, которые снова разверзаются при упоминании ее имени. Что на данный момент целый ряд пунктов контракта на интервью посвящен запрещенным для обсуждения темам, и хотя непосредственно ее имя там не называется, главная задача – чтобы оно никак не всплывало. В целях ее защиты. И моей.

– Я думаю, что школа – это слишком уж древняя история, – заключает Мия.

Древняя? Ты уже вынесла все на помойку безмозглых школьных романов? Если да, то что же я, как дурак, все еще храню его в сердце?

– Ну, ты и я, это как Эм-Ти-Ви с каналом Лайфтайм, – отвечаю я как можно небрежнее. – Другими словами – наживка для акул.

Мия вздыхает.

– Эх. Ну, даже акулам, наверное, надо есть.

– В каком смысле?

– Ну, я не особо хочу, чтобы история моей семьи стала известна публике, но если такова цена за то, чтобы заниматься любимым делом, я бы, пожалуй, ее заплатила.

Опять эта идея, будто музыка оправдывает все – хотелось бы мне в это верить. Но я уже не могу. Да и не уверен, что раньше верил. Не музыка заставляет меня просыпаться по утрам, делать очередной вдох. Я снова отворачиваюсь от Мии к черной воде.

– А если ты не это любишь? – мямлю я, но слова теряются в шуме ветра и машин. Но я, по крайней мере, сказал это вслух. Хотя бы так.

Мне надо покурить. Перегнувшись через перила, я смотрю в сторону жилой части города, на трио из мостов. Мия подходит и становится рядом, а я все еще вожусь с зажигалкой, пытаясь прикурить.

– Бросил бы ты это, – говорит она, мягко коснувшись моего плеча.

Мне на миг показалось, что она про группу. Что Мия меня все же услышала и предлагает бросить «Падающую звезду» да и всю музыкальную индустрию. Я все жду, когда кто-нибудь даст мне совет уйти из этого бизнеса, но никто этого не делает. Но потом я вспоминаю, что она мне уже говорила то же самое сегодня – прежде чем потушить сигарету.

– Это непросто, – отвечаю я.

– Чушь. – Такой уверенностью в собственной правоте Мия сразу же напоминает мне ее мать, Кэт, которая носила это самодовольство как потертую кожаную куртку и которая могла выразиться так, что любой чернорабочий покраснел бы. – Бросить нетрудно. Трудно принять решение. А когда начнешь думать иначе, то и остальное все просто.

– Да? Это так ты меня бросила?

Вот как просто, не подумав, не проговорив предварительно в голове, не ведя с собой споры на эту тему несколько дней, я это выпалил.

– Итак, – говорит Мия, словно обращаясь к собравшейся под мостом аудитории, – наконец, он это сказал.

– А нельзя было? Я всю ночь должен был молчать о том, что ты сделала?

– Нет, – тихо отвечает она.

– Так почему? Почему ты ушла? Из-за голосов?

Мия качает головой.

– Не из-за голосов.

– А почему? Почему? – В моем голосе уже звучит отчаяние.

– По многим причинам. Например, потому что ты рядом со мной не был собой.

– Это ты о чем?

– Ты перестал со мной разговаривать.

– Мия, это абсурд. Я все время с тобой разговаривал!

– Вроде да, но в то же время нет. Я видела, что разговор двойной. Будто ты говорил не то, что хотел сказать на самом деле.

Я думаю об этих двойных разговорах. Которые я веду со всеми. Это тогда началось?

– Ну, с тобой не особо-то легко было общаться, – возражаю я. – Что бы я ни говорил – все было не так.

Мия смотрит на меня с грустной улыбкой.

– Я знаю. Просто это был не только ты. А ты плюс я. Мы.

Я качаю головой.

– Это неправда.

– Правда. Но не переживай. Со мной все осторожничали. Хотя что касалось лично тебя – мне было больно, что ты не мог быть со мной настоящим и дальше. Ты же меня едва касался.

И словно стараясь подчеркнуть свои слова, Мия кладет мне два пальца на внутреннюю сторону запястья. Если бы от руки повалил дым, а на коже осталось клеймо от ее пальцев, я бы нисколько не удивился. Я вынужден убрать руку, чтобы удержаться на ногах.

– Ты же лечилась, – таков мой жалкий ответ. – И, если память не изменяет, мы попробовали, и ты психанула.

– Один раз, – отвечает Мия, – всего раз.

– Я хотел, чтобы с тобой все было хорошо. Помочь тебе, и больше ничего. Я бы что угодно сделал.

Она роняет голову.

– Да, я знаю. Ты хотел меня спасти.

– Да черт, Мия, ты так об этом говоришь, будто это плохо!

Она снова поднимает взгляд на меня. В глазах осталось все то же сочувствие, но появилось и что-то еще: нечто свирепое, чем она рвет мою злобу на куски, превращая ее в страх.

– Ты так увлекся моим спасением, что я осталась одна, – говорит Мия. – Я знаю, что ты хотел помочь, но мне постоянно казалось, что ты меня отталкиваешь, ограничиваешь меня от всего ради моего же блага, и из-за всего этого я все больше становилась жертвой. Эрнесто говорит, что благими намерениями близких людей выстлана дорога в ад.

– Эрнесто? Да что он знает обо всем этом?

Мия проводит носком по мостовой доске.

– Вообще-то, довольно много. Его родители погибли, когда ему было восемь. И его вырастили бабушка и дедушка.

Я знаю, что должен бы испытывать сочувствие. Но меня охватывает ярость.

– У вас что, клуб какой-то? – спрашиваю я, и голос мой начинает надламываться. – Клуб горюющих, в который мне вступить нельзя?!

Я жду, что Мия скажет «нет». Или что я козел. Я же их, в конце концов, тоже потерял. Хотя даже тогда это ощущалось иначе, словно между нами некий барьер. Вот это в потерях совершенно неожиданно – этот момент конкуренции. Ведь как бы я их ни ценил, как бы все ни выражали мне сочувствие, Дэнни, Кэт и Тэдди все же не были моими родственниками, и эта разница оказалась вдруг очень важной.

И, по всей видимости, ничего не изменилось и сейчас. Мия задумывается над моим вопросом.

– Наверное, не горюющих. Скорее, ощущающих вину. За то, что тебя бросили.

Ох, вот о вине мне не надо! У меня она уже по жилам течет вместо крови. Стоя сейчас на мосту, я ощущаю, как к горлу подступают слезы. Единственный способ их удержать – это найти ту злобу, на которой я держался, и отбиваться с ее помощью.

– Но ты могла бы хоть объясниться, – я начинаю кричать, – а не бросать как после одной ночи, могла бы разорвать отношения как приличный человек, а не оставлять гадать три года…

– Я этого не планировала, – Мия тоже повысила голос. – Садясь в самолет, я не думала, что все кончено. Ты был для меня всем. И даже когда все это происходило, я в это не верила. Но тем не менее. Когда я просто переехала, уехала оттуда, я испытала такое облегчение, какого и не ждала. Я уже и не думала, что жизнь сможет снова стать такой. Куда более простой.

Я вспоминаю, сколько раз я только того и ждал, когда девушка повернется ко мне спиной и уйдет. И когда, наконец, исчезал их запах и голос, все мое тело выдыхало. Зачастую в эту категорию подпадает и Брен. И то же самое чувствовала по поводу моего отсутствия Мия?

– Я собиралась тебе сказать, – продолжает она едва дыша, и слова сыплются грудой, – но поначалу я сама ничего не понимала. Я даже не осознавала, что творится, только чувствовала, что без тебя мне лучше, и как я могла тебе это объяснить? Шло время, ты не звонил, и я подумала, что ты, уж ты-то, понял. Я знала, что веду себя как трусиха. Но я думала… – Мия ненадолго запинается, потом снова берет себя в руки. – Думала, что имею на это право. И что ты понял. Ну, так мне казалось. Ты написал: «Она говорит – выбирай… Она осталась последней». Не знаю. Когда я услышала «Рулетку», мне показалось, что ты и впрямь понял. Злишься, но понял. Я должна была выбрать себя.

– И это твое оправдание за то, что бросила меня, не сказав ни слова? Мия, называется это трусость. И жестокость. Вот кем ты стала?

– Возможно, мне надо было стать такой на время! – кричит она. – Прости. Я должна была с тобой поговорить. Объяснить. Хотя связаться с тобой было не так-то легко.

– Да бред, Мия. Для других – да. Но не для тебя. Два звонка, и ты бы меня отыскала.

– Мне так не казалось, – отвечает она. – Ты стал… – Мия изображает взрыв, точно так же, как недавно делала Ванесса. – Феноменом. Ты уже не человек.

– Это все бред, и ты должна бы это понимать. К тому же это все началось уже больше чем через год после твоего ухода. Год. Я весь этот год валялся в позе несчастного зародыша в родительском доме, Мия. Тот номер ты тоже забыла?

– Нет, – ровно говорит она. – Но поначалу я не могла тебе звонить.

– Почему? – кричу я. – Почему не могла?

Мия смотрит на меня. Ветер так развевает ее волосы, что она становится похожа на какую-то колдунью – красивую, сильную и в то же время пугающую. Покачав головой, она бросается прочь.

Нет! Мы столько уже прошли по этому мосту. Пусть хоть взрывает его ко всем чертям, если хочет. Только сначала пусть все расскажет. Я хватаю ее и поворачиваю лицом к себе.

– Почему? Объясни. Уж этим ты мне обязана!

Мия смотрит мне прямо в глаза. Целится. А потом нажимает на курок.

– Потому что я тебя ненавидела.

Ветер, шум – они на миг смолкают, остается лишь тихий звон в ушах, как бывает после концерта, или когда полоска на кардиомониторе становится плоской.

– Ненавидела меня? За что?

– Ты вынудил меня тут остаться, – тихо произносит она, слова почти теряются в шуме ветра и машин, я не уверен, что расслышал правильно. Но она повторяет еще раз, громче. – Ты заставил меня остаться!

Вот оно. Дыра в сердце, подтверждение того, что я в некотором смысле всегда понимал.

Она знает.

Воздух накаляется, я почти вижу, как танцуют в нем ионы.

– Проснувшись утром, я до сих пор на миг забываю, что моих родных больше нет, – говорит Мия. – А потом вспоминаю. Знаешь ли ты, каково это? Снова и снова. Было бы куда проще… – Внезапно ее спокойное лицо кривится, она плачет.

– Пожалуйста, – говорю я, вскидывая руки, – не надо…

– Нет, ты прав. Ты должен позволить мне это высказать, Адам! И обязан выслушать. Умереть было бы куда проще. Не то чтобы я сейчас предпочла быть мертвой. Этого я не хочу. В моей жизни много вещей, которые приносят мне удовлетворение, которые я люблю. Но иногда, особенно поначалу, это было очень тяжело. И я не могла не думать о том, насколько все было бы проще, если бы я ушла вместе с ними. Но ты… ты попросил меня остаться. Ты умолял меня об этом. Ты стоял надо мной и дал мне обещание, такое же священное, как любая другая клятва. И я понимаю, почему ты злишься, но меня ты винить не вправе. Потому что поверила твоим словам!

Мия уже рыдает вовсю. А я сгораю от стыда, потому что я ее до этого довел.

И мне вдруг становится понятно. Почему она вызвала меня после концерта, зачем последовала за мной, когда я ушел из гримерки. Вот смысл нашей прощальной прогулки – завершить разрыв, начатый ею три года назад.

Отпустить. Все так говорят, будто нет ничего проще. Разжать пальцы один за другим, пока ладонь не раскроется. Но вот прошло три года, а моя рука все еще крепко сжата в кулак; она застыла в таком положении. Я весь сжался и застыл. И сейчас я схлопнусь окончательно.

Я смотрю на воду. Минуту назад она была спокойной, как поверхность зеркала, а теперь река словно решила разверзнуться и начала закручиваться воронкой. Это тот самый водоворот, и он грозит поглотить меня целиком. Я утону, и никого, никого со мной в этом мраке уже не будет.

Я за все винил ее, за то, что ушла, за то, что уничтожила меня. Может, конечно, Мия была зернышком, из которого выросла большая цветущая опухоль. Но питаю ее я. Поливаю. Лелею. Клюю ее отравленные ягоды. Я позволил ей обвить мое горло и начать душить меня. Это сделал я. Сам. И сам с собой.

Я смотрю на реку. Мне кажется, что на меня бросаются пятнадцатиметровые волны, пытаясь утащить меня с моста в воду.

– Я больше не могу! – ору я, когда на меня в очередной раз бросаются эти плотоядные волны.

И я кричу снова и снова: «Я больше не могу!» – и волнам, и Лиз, и Фитци, и Майку, и Алдусу, и чувакам со студии звукозаписи, и Брен, и Ванессе, и папарацци, и девчонкам в майках с символикой Мичиганского университета, и фанатам из метро, и всем остальным, кому хочется урвать от меня кусочек, хотя меня самого осталось уже не так много. Но в первую очередь я кричу себе самому.

– Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ! – Никогда в жизни я еще не орал так громко. Уверен, что от силы моего крика на Манхэттене падают деревья. В ходе этого сражения с невидимыми волнами, воображаемыми водоворотами, совершенно реальными демонами, порожденными моим собственным умом, я четко ощущаю, что в груди что-то раскрывается с таким мощным чувством, что мое сердце вот-вот лопнет. И я не мешаю. Я выпускаю все наружу.

Подняв глаза, я вижу, что река снова стала рекой. Руки, которыми я так вцепился в перила, что костяшки побелели, расслабились.

А Мия уходит. Она идет к другому концу моста. Без меня.

А я все понял.

Мне надо держать обещание. Отпустить ее. По-настоящему. И ее отпустить, и себя.

17

Впервые выступать с группой я начал в четырнадцать лет, она называлась «Бесконечность 89». Первое наше выступление состоялось на вечеринке у кого-то дома, неподалеку от кампуса колледжа. Мы все трое играли паршиво – я на гитаре, мой друг Нейт на бас-гитаре и его старший брат Джона на барабанах. Опыта ни у кого из нас практически не было, и впоследствии оказалось, что Джона сам заплатил хозяину, чтобы тот позволил нам выступить на его вечеринке. Вот вам малоизвестный факт: первый рок-концерт Адама Уайлда мог не состояться, если бы Джона Хамильтон не дал ребятам бабла на бочонок пива.

Это пиво оказалось самым удачным элементом того выступления. Мы нервничали до жути и включили усилки слишком сильно, звук скрежетал так сильно, что соседи пришли жаловаться, поэтому мы перешли в другую крайность и стали играть настолько тихо, что сами не слышали друг друга.

В паузах между песнями я слышал звуки вечеринки: звон чокающихся пивных бутылок, бессмысленный треп, смех, а в какой-то из дальних комнат смотрели «Американского идола»[19] – честное слово. Но суть в том, что слышно все это было, поскольку мы играли настолько хреново, что никто не считал нужным даже признать наше присутствие. Аплодисментов мы не заслужили. Мы играли так фигово, что даже освистания не удостоились. Нас просто проигнорировали. И когда мы закончили, вечеринка продолжилась точно так же, как будто нас на ней и не было.

Потом мы научились играть лучше. Не супер, но лучше. Но все равно недостаточно хорошо, чтобы выступать где-нибудь кроме домашних тусовок. Когда Джона уехал в колледж, мы с Нейтом остались без барабанщика, и на этом «Бесконечность 89» прекратила свое существование.

Затем последовал короткий период, когда я исполнял собственные песни один, в основном в кафешках. Это турне по кафе оказалось получше тех вечеринок. Поскольку я был наедине с гитарой, мне не приходилось врубать звук слишком громко, и аудитория в целом воспринимала меня с уважением. Но меня все равно постоянно отвлекали посторонние звуки: шипение кофемашины, приглушенные студенческие разговоры о Важных Вопросах, девчачье хихиканье. Когда выступление заканчивалось, они начинали хихикать еще громче, подходили и заговаривали со мной, расспрашивали о вдохновении, предлагали мне диски, на которых они записывали сборники своих любимых песен, иногда – что-нибудь еще.

Одна девчонка от них отличалась. У нее были сильные мускулистые руки и суровый взгляд. Заговорив со мной впервые, она сказала лишь следующее:

– Зря ты этой дурью увлекся.

– Дурью? Я не курю.

– Я не про это, – ответила незнакомка, изогнув бровь с пирсингом. – Зря ты себя на акустику тратишь. Я тебя уже видела в этой вашей жуткой группе, но именно ты был хорош, даже для твоего детского возраста.

– Спасибо. Наверное.

– Не за что. Я не льстить тебе пришла. Я занимаюсь наймом.

– Извини. Я пацифист.

– Прикольно! А я лесба, спрашиваю и говорю всегда прямо, так что для армии я тоже не гожусь. Не, я группу собираю. И мне кажется, что ты дофига талантливый гитарист, так что я решила заняться совращением младенцев – в творческом смысле.

Мне тогда только-только исполнилось шестнадцать лет, эта дерзкая девица меня несколько пугала, но я все равно сказал «почему бы и нет».

– А кто у тебя есть еще?

– Я – на барабанах. Ты на гитаре.

– И?

– Это самое главное, тебе не кажется? Суперские барабанщики и гитаристы, которые к тому же поют, на дороге не валяются, даже в Орегоне. Не беспокойся, остальных я тоже найду. Кстати да, меня Лиз зовут, – и она протянула руку. Вся мозолистая – признак хорошего ударника.

За месяц Лиз отобрала еще и Фитци с Майком, мы окрестили себя «Падающей звездой» и начали вместе писать песни. Еще через месяц у нас состоялся первый концерт. Тоже на домашней вечеринке, но все было совершенно не так, как с «Бесконечностью 89». Дело пошло как-то иначе с самого начала. Когда я взял первый аккорд, словно погас свет. Все вокруг смолкло. Мы привлекли к себе внимание и смогли его удержать. В перерывах между песнями нам хлопали, а потом наступала тишина – люди ждали следующую. Через какое-то время наши тексты уже знали настолько хорошо, что начали подпевать, и это было удобно, я мог делать паузы между строк.

Довольно скоро мы начали играть в клубах покрупнее. Иногда я различал звуки на фоне – звон бокалов, заказы, выкрикиваемые бармену. И впервые начал слышать собственное имя. «Адам!», «Вон он!» И чаще всего это были женские голоса.

Но я на этих девушек, как правило, внимания не обращал. Я к тому времени думал только об одной, которая на наши концерты не ходила, но я видел в школе, как она играет на виолончели. А когда Мия стала моей подругой, а потом начала появляться и на наших гигах – и ей, к моему удивлению, нравилось – если не атмосфера, то как минимум наша музыка – иногда я прислушивался к ней. Я хотел услышать свое имя, выкрикнутое ее голосом, хотя и знал, что она этого никогда не сделает. Она сопровождала меня не очень охотно. Как правило, сидела за кулисами и торжественно и сосредоточенно смотрела на меня. Даже когда Мия расслабилась и стала иногда слушать концерт, как все нормальные люди, то есть расположившись перед сценой, она все равно вела себя довольно сдержанно. Но я, тем не менее, все же прислушивался к звуку ее голоса. И меня почти не беспокоило, что я его не слышал. Просто прислушиваться к нему было приятно.

Наша популярность росла, концерты тоже становились все серьезнее, аплодисменты – громче. А потом на какое-то время все стихло. Не стало ни музыки. Ни группы. Ни поклонников. Ни Мии.

А когда все вернулось – рок, гиги, кучи народу – все звучало уже иначе. Даже в том двухнедельном турне сразу после выхода «Косвенного ущерба» я уже заметил, насколько все изменилось. Когда мы играли, группу как будто бы ограждала стена звука, словно мы находились в пузыре, состоящем исключительно из издаваемого нами шума. А в паузах – крик и визг. А вскоре – куда быстрее, чем я когда-либо предполагал, – мы начали играть на совсем уж огромных площадках: арены, стадионы более чем на пятнадцать тысяч слушателей.

В таких местах много народа и много звуков, так что выделить один конкретный голос практически невозможно. И все, что я слышу помимо наших инструментов, которые теперь звучат из самых мощных на свете колонок, – это дикий рев толпы, когда мы находимся еще за кулисами и вдруг выключается свет. А когда мы выходим на сцену, голоса сливаются, и этот нескончаемый визг толпы становится похож на яростный рев урагана; иногда я готов поклясться, что чувствую дыхание этих пятнадцати тысяч вопящих человек.

Этот звук мне неприятен. Его монолитная природа меня дезориентирует. На несколько гигов мы сменили свои обычные мониторы на наушники. Звук был идеальный, как в студии, рев толпы оказался полностью блокирован. Но в некотором смысле так вышло лишь хуже. Я и так не чувствую с аудиторией никакой связи – из-за расстояния, разделяющей нас огромной сцены, армии охранников, сдерживающих все попытки прорваться к нам, чтобы потрогать или нырнуть в толпу со сцены, как бывало раньше. Но больше всего мне не нравится, что я не могу расслышать один конкретный голос. Не знаю. Может, я все еще к нему прислушиваюсь.

Хотя время от времени, когда я или Майк делаем паузу, чтобы подстроить гитару, или кому-нибудь надо попить воды, я вслушиваюсь, чтобы выделить какой-нибудь голос. И иногда это мне удается. Получается расслышать, как кто-нибудь выкрикивает название песни, орет «Я тебя люблю!» или нараспев произносит мое имя.

Стоя на Бруклинском мосту, я вспоминаю эти выступления на стадионах и сопровождающий их ураганный рев белого шума. Я и сейчас слышу в голове такое же завывание, такой же бессловесный рев. Мия уходит, а я пытаюсь ее отпустить.

Но есть тут и кое-что еще. Тихий голосок, пытающийся прорваться через этот шум, пронзить рев пустоты. Вот он становится все сильнее, и это оказывается мой голос, на этот раз он задает вопрос: «Откуда она знает?»

18

Счастлива ли ты в своем страдании?

Спокойно ли тебе в твоем

одиночестве?

Это все, что у нас осталось общего,

Это последнее мое утешение.

«Тоска»

«Косвенный ущерб», трек № 6

Мия ушла.

Мост похож на корабль-призрак из другой эпохи, хотя на нем уже появляются люди из двадцать первого века, любители утренних пробежек.

А я… Я опять один.

Но я еще жив. Я еще дышу. В некотором смысле я в порядке.

Но мой вопрос набирает обороты и громкость: откуда она знает? Я ведь никому и никогда не рассказывал о том, о чем я ее просил. Ни медсестрам. Ни бабушке с дедушкой. Ни Ким. Ни самой Мие. Откуда же?

Я сделаю все, что захочешь, ты только останься. Уйду из группы, поеду с тобой в Нью-Йорк. А если захочешь, чтобы я ушел, то я и на это согласен. Может, возвращаться к старой жизни тебе будет слишком больно, может, проще будет стереть все воспоминания о нас. Это было бы хреново, но я согласен. Я согласен буду вот так тебя потерять, если только не сегодня. Я тебя отпущу. Если ты останешься.

Так звучала моя клятва, которая стала моей тайной. Моим бременем. Моим стыдом. И то, что я просил ее остаться. И то, что Мия послушала. После того, как я это ей пообещал и включил отрывок в исполнении Йо-Йо Ма, мне показалось, что она услышала. Мия сжала мою руку, и я думал, что дальше будет как в кино, но больше ничего не случилось. Она не очнулась. Но все равно это оказалось ее первое сознательное движение; она продолжала сжимать руку, на секунду-другую приоткрывала глаза, потом все дольше и дольше. Медсестра объяснила, что ее мозг похож на птенца, который пытается выбраться из скорлупы, и эти пожатия были предвестниками того, что через несколько дней она проснулась и попросила воды.

Когда мы впоследствии обсуждали события той недели, Мия говорила, что она прошла как в тумане. Что она ничего не помнила. И я не собирался рассказывать ей о данном мной обещании. О том, которое в итоге оказался вынужден держать.

Но она знала.

Неудивительно, что она меня ненавидит.

По каким-то странным причинам я испытываю от этого облегчение. Я устал носить эту тайну в себе. Ужасно устал винить себя за то, что заставил ее жить, и злиться на то, что она делает это без меня, и чувствовать себя лицемером из-за всего этого бардака.

Какое-то время я еще стою на мосту, позволяя ей уйти, а потом и сам прохожу оставшиеся метры. Я видел, как внизу проезжало довольно много такси, так что хоть я и не знаю, где я, я не сомневаюсь, что в отель меня отвезут. Но спустившись, я оказываюсь на некой площади, машины там не ездят, так что я останавливаю какого-то бегуна, мужчину среднего возраста, который, тяжело дыша, догоняет меня с моста, и спрашиваю, где можно поймать такси. Он показывает в сторону скопления зданий.

– В рабочие дни там обычно очередь. Про выходные не знаю, но наверняка где-нибудь там сядешь.

Чтобы поговорить со мной, он вынул наушники от айпода, а на паузу не поставил. Я слышу группу «Фугаци». Он бегает под «Фугаци», это уже самый конец «Чемпиона оспы». Потом песня сменяется на «Диких коней» «Роллинг Стоунз». И музыка вдруг оказывается все равно что кусок свежеиспеченного хлеба на голодный желудок или как дровяная печка в холодный день. Она льется из наушников и манит меня к себе.

Мужчина смотрит на меня.

– Ты Адам Уайлд? Из «Падающей звезды»? – спрашивает он. Не фанатично, а просто с любопытством.

А мне большого труда стоит отвлечься от музыки и перевести внимание на него.

– Да, – говорю я, протягивая руку.

– Боюсь показаться грубым, – говорит он, – но что ты делаешь на Бруклинском мосту в субботу в полседьмого утра? Заблудился?

– Нет. По крайней мере, уже нет.

Стонет Мик Джаггер, и мне уже буквально приходится закусывать губу, чтобы не начать ему подпевать. Было время, когда я без музыки никуда не ходил. А потом вдруг получилось, как и со всем остальным, – либо да, либо нет. Но теперь я скажу «да». Теперь мне это нужно.

– Могу я попросить вас об одном безумно большом, да и просто безумном одолжении? – спрашиваю я.

– Дааа?

– Не дадите мне свой айпод? Всего на денек. Скажите, как вас зовут и адрес, и я отправлю его обратно курьером. Клянусь, что к завтрашней пробежке он будет у вас.

Мужчина качает головой и хохочет.

– Одна пробежка в неделю – уже достаточный напряг для меня, но да, бери. Только у меня в доме звонок не работает, так что отправь Нику в «Южное кафе» на Шестой авеню в Бруклине. Я там каждое утро бываю.

– Ник. «Южное кафе». Шестая авеню. Бруклин. Не забуду. Даю слово.

– Я верю, – говорит он, сматывая провод от наушников. – Правда, боюсь, «Падающей звезды» тут нет.

– Так даже лучше. Верну к вечеру.

– Не беспокойся, – отвечает он. – Я перед выходом зарядил полностью, так что хватит еще где-то… на час. Он уже древний как динозавр, – мужчина тихонько усмехается и убегает, махнув мне рукой даже не глядя.

Я вставляю наушники; айпод и правда уже еле жив. Думаю, что надо будет купить ему новый и отправить вместе с этим. Смотрю в библиотеку: тут есть все, и Чарли Паркер[20], и Minuteman[21], и Yo La Tengo[22]. И столько всяких плей-листов. Я выбираю тот, что называется «хорошие песни». Услышав фортепианную импровизацию, с которой начинаются «Челленджеры» от New Pornographers[23], я понимаю, что оказался в надежных руках. За ними идет кое-что из Эндрю Берда[24], затем крутейшая песня Билли Брэгга[25] и Уилко, которую я не слышал уже несколько лет, а после нее – «Чикаго» Суфьяна Стивенса[26], которую я любил, но перестал слушать, потому что она слишком сильно меня будоражила. Но сегодня она прямо в тему. Это все равно что принять холодную ванну после лихорадки, музыка помогает унять зуд всех тех вопросов, на которые не найти ответа, которыми я уже просто больше не могу себя изводить.

Я врубаю на полную громкость, так что даже мои измученные барабанные перепонки сотрясаются. К тому женачинает шуметь просыпающийся центр Бруклина – грохочут металлические решетки, пыхтят автобусы – все это вместе охренеть как громко. Так что когда в этом гвалте раздается голос, я его едва слышу. Но это он, голос, к которому я прислушивался все эти годы.

– Адам! – кричит он.

Я поначалу даже поверить не могу. Выключаю Суфьяна. Оборачиваюсь. И вот она стоит передо мной, а по лицу бегут слезы. Она снова произносит мое имя, и это как будто бы первое слово, которое я услышал за всю свою жизнь.

Я отпустил. Правда. Но вот она. Стоит передо мной.

– Я думала, что потеряла тебя. Я вернулась и стала искать тебя на мосту, но не увидела, подумала, что ты ушел обратно в Манхэттен, мне пришла в голову идиотская идея обогнать тебя на такси и поймать на той стороне. Я знаю, что это эгоистично. Я слышала, что ты сказал там, на мосту, но мы не можем это вот так оставить. Я не могу. Второй раз-то. Надо попрощаться иначе. Лу…

– Мия? – перебиваю ее я. Мой голос вопрошающий и нежный. И она тут же прекращает свое бормотание. – Как ты узнала?

Вопрос этот звучит как гром среди ясного неба. Но она сразу понимает, о чем я.

– А, это. Все сложно.

Я начинаю пятиться. Я не вправе спрашивать, она не обязана отвечать.

– Ничего. Все в порядке. Я в порядке.

– Нет, Адам, постой.

Я останавливаюсь.

– Я хочу тебе сказать. Мне это необходимо. Просто мне нужно выпить кофе, чтобы собраться и все объяснить.

Мия выводит меня из центра в исторический район, в пекарню на мощенной булыжником улице. В окнах темно, дверь заперта – судя по всему, закрыто. Но она стучит, и меньше чем через минуту мужчина с огромной копной волос и бородой, испачканной в муке, распахивает перед нами дверь, увидев Мию, выкрикивает bonjour и расцеловывает ее в обе щеки. После того, как она представляет меня Хассану, он скрывается в пекарне, оставляя дверь открытой, и утренний воздух наполняется ароматом масла и ванили. Через какое-то время он возвращается с двумя большими стаканчиками кофе и пакетом из коричневой бумаги, который уже начал пропитываться маслом. Мия подает мне стаканчик, я снимаю крышку и вижу черный дымящийся кофе – как я люблю.

Уже утро. Мы находим скамейку на набережной Бруклин-Хайтс-Променад – оказывается, еще одно любимое местечко Мии. Прямо на Ист-Ривер, а Манхэттен так близко, буквально рукой подать. Мы сидим, по-дружески молчим, попиваем кофе, едим еще не остывшие круассаны. И это настолько здорово, как в старые добрые времена, и мне хотелось бы нажать на кнопку волшебного таймера, чтобы остаться в этом мгновении навечно. Хотя никаких волшебных таймеров нет, но есть вопросы, на которые нужны ответы. Но Мия, однако, не торопится. Пьет, жует, смотрит на город. Наконец, прикончив кофе, она поворачивается ко мне.

– Я не врала, когда говорила, что не помню самой аварии и того, что было после нее, – начинает она. – Воспоминания начали приходить позже. Не то чтобы воспоминания, мне как будто слышались какие-то подробности, которые казались очень знакомыми. Я убеждала себя, что все это потому, что мне много раз об этом рассказывали, но все же это было не так.

Промотаю года на полтора вперед. Я у своего седьмого или восьмого терапевта.

– Значит, ты все же ходишь?

Мия смотрит на меня, чуть не смеясь.

– Конечно же. Я меняла их как перчатки. И все говорили одно и то же.

– Что?

– Что я злюсь. Злюсь на аварию. Злюсь на то, что только я выжила. Злюсь на тебя, – она кривит лицо, будто просит извинения. – Все остальное было еще понятно, но не про тебя. На тебя-то мне за что было злиться? Но я злилась. Я была… – Мия ненадолго замолкает, – просто в ярости, – тихо договаривает она. – На твою отстраненность от меня были очевидные причины: что мы после этого несчастного случая изменились. Но все равно это не совсем объясняло ту смертельную ярость, которая меня охватила, когда я уехала. И я думаю, что где-то в глубине души я всегда знала о том, что ты просил меня остаться, еще до того, как вспомнила. Это хоть как-то понятно?

Нет. Да. Не знаю.

– Нет, это бред какой-то, – отвечаю я.

– Согласна. Так вот, я на тебя злилась. И не знала почему. Я злилась на весь мир. Это я знала почему. Ненавидела всех терапевтов, потому что они оказывались бесполезны. Я представляла собой комок разрушающей меня ярости, и никто не мог ничего поделать, все они говорили лишь, что я – комок разрушающей меня ярости. Пока я не нашла Нэнси, от преподов в Джулиарде было больше толку, чем от терапевтов. Ну то есть да – блин, я знала, что я зла. Будьте добры, объясните мне, что с этим делать. В общем, Эрнесто предложил гипнотерапию. По-моему, он благодаря этому бросил курить. – Мия тычет мне локтем в ребра.

Разумеется, этот Идеальный Мужчина не курит. И, разумеется, именно благодаря ему Мия поняла, за что меня ненавидит.

– Это было довольно рискованно, – продолжает Мия. – Гипноз возвращает блокированные воспоминания. А какие-то травмы просто слишком сильные, и сознание с ними не справляется, так что доступ к ним возможен только через заднюю дверь. В общем, я с неохотой согласилась на несколько сеансов. Все оказалось не так, как я ожидала. Никакого тебе ни раскачивающегося амулета, ни метронома. Больше похоже на управляемую визуализацию, мы такое в лагере иногда делали. Поначалу ничего не происходило, а потом я поехала в Вермонт на лето и забросила это.

А через несколько недель воспоминания начали возвращаться, появляться вспышками. Обрывками. Например, я вспоминала операцию, даже слышала, какая музыка у врачей в это время играла. Я даже думала позвонить и спросить, чтобы как-то подтвердить это, но прошло столько времени, вряд ли бы они помнили. К тому же и желания такого особого не было. Папа говорил, что когда я родилась, его сразу охватило ощущение, будто он знает меня уже давно, всю жизнь, что было довольно удивительно с учетом того, насколько мало я похожа на них с мамой. Но когда ко мне вернулись первые воспоминания, я испытала точно такую же уверенность, что они настоящие и мои. Но сложилось все, когда я играла на виолончели – в такие моменты воспоминания вообще приходят часто – в общем, это был Гершвин[27], Andante con moto e poco rubato.

Я открываю рот, но первые секунды не могу вымолвить ни слова.

– Это то, что я тебе ставил, – наконец, говорю я.

– Знаю. – Мия не удивлена.

Я опускаю голову между колен и начинаю глубоко дышать. Мия нежно касается моей шеи.

– Адам, – неуверенно говорит она, – это еще не все. Тут слегка даже страшновато будет. В некотором смысле мне понятно, что каким-то образом мой мозг зафиксировал то, что происходило рядом с телом, пока я лежала без сознания. Но есть и еще такое, такие воспоминания…

– Например? – я перехожу на шепот.

– Почти все в тумане, но чего-то я просто не могла знать, потому что меня там не было. Вот одно. О тебе. Темно. Ты стоишь у входа в больницу, под фонарем, ждешь, когда тебя ко мне пустят. На тебе твоя кожаная куртка, ты смотришь вверх. Как будто ищешь меня. Ты так делал?

Мия берет меня за подбородок, поднимая его, глядя мне в лицо, на этот раз ожидая подтверждения. Я и хочу сказать ей, что это правда, но я совершенно утратил дар речи. Но, видимо, по моему лицу она считывает ответ, которого ждала, и едва заметно кивает.

– Как? Как это, Адам? Откуда я могла это знать?

Не знаю, это риторический вопрос, или Мия думает, что я могу знать разгадку этой метафизической тайны. Но я все равно не в состоянии ответить, потому что расплакался. Хотя понимаю я это, только ощутив вкус соли на губах. Я и вспомнить не могу, когда плакал последний раз, но смирившись с чувством стыда, я даю себе волю и реву, как младенец, перед Мией. Да и перед всем этим сраным светом.

19

Я увидел Мию Холл впервые шесть лет назад. У нас была предусмотрена программа по искусству, и тем, кто выбрал музыку, разрешалось проходить уроки в школе, заниматься самостоятельной работой или играть в студии. Мы с Мией оба выбрали самостоятельную работу.

Пару раз я видел, как она играет на виолончели, но ничего выдающегося не заметил. Ну, то есть она была хорошенькая и все такое, но в целом не мой тип. Она играла классику. А я – рок. Ну, как вода и масло и так далее.

Обратил внимание я на нее, только когда она не играла. Мия сидела в звукоизолированной кабинке, аккуратно положив виолончель на колени, смычок чуть выше подставки. Глаза у нее были закрыты, бровь слегка изогнута. Она сидела настолько неподвижно, как будто бы ненадолго вышла из тела. И при том, что она не двигалась, а глаза были закрыты, я каким-то образом понял, что она в это время слушает музыку, выхватывает ноты из тишины, словно белочка, собирающая на зиму желуди, прежде чем взяться за игру. Я замер и не смог оторвать от нее взгляд до тех пор, пока она не очнулась и не заиграла с предельной концентрацией. Когда Мия наконец на меня посмотрела, я поспешно ушел.

И после этого я был как завороженный ею самой и ее, как я полагал, способностью слышать музыку в тишине. Мне тогда тоже так хотелось. Так что я принялся наблюдать за тем, как Мия играет. Я убеждал себя в том, что меня привлекает то, что она любит музыку, как и я, и что она хорошенькая, но правда заключалась в том, что мне хотелось знать, что она слышит в тишине.

И, по-моему, за все время, что мы были вместе, я этого не узнал. Но когда мы начали встречаться, этот вопрос отпал. Мы с ней оба были помешаны на музыке, каждый по-своему. Пусть мы не полностью понимали страсть друг друга, но это не имело значения – свою-то понимали.

И я помню тот самый момент, который она описала. Мы с Ким приехали к больнице в Сарином розовом «Додж Дарте»[28]. Я забыл, как попросил у девушки Лиз машину. Забыл, как въехал на гору, где располагалась больница, откуда я вообще знал, как ехать. Вот я на сцене в центре Портленда, настраиваю звук перед концертом, и тут появляется Ким с этими ужасными новостями. И вот я уже перед больницей.

Необъяснимые воспоминания Мии совпадают с первым крохотным просветом во всей этой мути, растянувшейся между тем моментом, как я услышал новости, и тем, как приехал в травмпункт. Мы с Ким поставили машину, я вышел из гаража первым. Мне нужна была хотя бы пара секунд, чтобы собраться с силами, скопить немного мужества перед тем, с чем мне предстояло столкнуться. Я помню, как смотрел на массивное здание больницы, думая о том, что, наверное, где-то там Мия, у меня сердце было готово вырваться из груди от дикого страха, что она могла умереть за то время, пока Ким за мной ездила. Но потом я ощутил прилив не то чтобы надежды, и даже не облегчения, скорее это была уверенность, что Мия еще там. И это придало мне достаточно сил, чтобы открыть дверь.

Говорят, что всему есть своя причина, но я не думаю, что могу с этим согласиться. Не уверен, что я хоть когда-нибудь пойму, почему такое случилось с Кэт, Дэнни и Тэдди. Но увидел Мию я еще очень нескоро. Медсестры в реанимацию меня не пустили, и тогда мы с Ким разработали целый план, как к ней пробраться. Тогда я этого не осознавал, но я, наверное, сам тянул время. Все еще хотел набраться побольше сил. Я боялся сорваться прямо при ней. Полагаю, я нутром чувствовал, что даже в коме Мия все поймет.

Разумеется, в итоге это все равно произошло. Когда я, наконец, ее увидел, меня чуть не вывернуло наизнанку. Ее кожа была похожа на папиросную бумагу. Глаза заклеены. Изо всех частей тела торчали трубки, закачивая в нее различные растворы и кровь, да и из нее выливалось какое-то до жути страшное дерьмо. Стыдно сказать, но при виде всего этого мне захотелось бежать.

Но я не смог. Да и не сделал бы этого. Так что я сконцентрировался на том, что еще хоть немного напоминало саму Мию, – на ее руках. У нее на пальцах были нацеплены мониторы, но в целом они выглядели как раньше. Я коснулся кончиков пальцев ее левой руки, они казались стертыми и гладкими, словно старая кожа. Я провел рукой по мозолям на больших пальцах. Руки у нее были холодные, как всегда, и я принялся их греть – тоже как всегда.

И именно в этот момент я понял, как здорово, что они не пострадали. Без рук не могло бы быть музыки, а если бы она потеряла и ее, считай, что потеряла все. Помню, я подумал о том, что надо как-то объяснить это и Мие, напомнить ей, что она может вернуться ради музыки. Я выбежал из палаты, отчасти боясь, что больше никогда ее не увижу, но, с другой стороны, я знал, что просто обязан это сделать. Вернувшись, я включил ей Йо-Йо Ма.

И в этот момент я дал ей обещание. Которое она заставила меня исполнять.

Но я поступил правильно. Теперь я это знаю. Я наверняка понимал это всегда, но за злостью это было трудно рассмотреть. И не страшно, что она тоже злится. Даже что ненавидит. Просить о таком с моей стороны было эгоистично, хотя по итогу это оказался мой самый бескорыстный поступок. Который я сделал и который продолжаю делать.

И если бы вернуть время вспять, я бы снова это сказал. Теперь я в этом не сомневаюсь. Я бы тысячу раз давал это обещание и тысячу раз терял бы ее снова и снова ради того, чтобы услышать ее игру, как вчера, или увидеть ее в свете утреннего солнца. Или даже без всего этого. Просто ради мысли, что она где-то есть. Живет.

Мия смотрит, как я растекаюсь по всей набережной. Она свидетель, как раскрылись все надломы, из них полилась лава, и она, наверное, думает, что меня прорвало от горя.

Но я плачу не поэтому. Я плачу от благодарности.

20

Разбудите меня,

когда все это кончится,

Когда вечерняя тишина

станет золотой,

А пока уложите на землю с травой,

Мне от этой тяжести покоя хочется.

«Тихо»

«Косвенный ущерб», трек № 13

Взяв себя в руки и успокоившись, я замечаю, что у меня конечности как деревянные. Глаза закрываются. Я ведь только что выпил стакан немыслимо крепкого кофе, наверняка туда высыпали упаковку снотворного. Я готов улечься прямо здесь, на скамейке. Я поворачиваюсь к Мие. Говорю ей, что мне надо поспать.

– Я тут недалеко живу, – отвечает она, – можешь завалиться ко мне.

Когда я выплакался, меня охватило ленивое спокойствие. Я такого уже с детства не испытывал. Я был чувствительным ребенком и выл по поводу каждой несправедливости, пока не выплакивал все, и тогда мама укладывала меня в постель, подтыкая одеяло. Я представляю себе, как Мия тоже положит меня в односпальную детскую кроватку и натянет до подбородка пододеяльник с Баззом Лайтером[29].

Уже самое настоящее утро. Люди заторопились по своим делам. Тихий жилой район сменяется торговым – бутики, кафе и завсегдатаи-хипстеры. Меня узнают. Но я забил на все ухищрения – иду без очков и без кепки. Я уже не пытаюсь спрятаться. Мия петляет в растущей толпе, а потом сворачивает в зеленый переулок с особняками из бурого песчаника и кирпичными домами. Она останавливается перед сарайчиком из красного кирпича.

– Дом, милый дом! Я его переснимаю у профессионального скрипача, который сейчас работает в Венской филармонии. Живу тут уже девять месяцев – рекорд!

Я вхожу вслед за Мией в самый компактный домик, который я когда-либо видел. Первый этаж состоит из гостиной и кухни со стеклянной раздвижной дверью, ведущей в сад, который по площади вдвое больше дома. Тут установлен белый модульный диван, и она жестом приглашает меня ложиться на него. Я сбрасываю кеды, плюхаюсь и проваливаюсь. Мия приподнимает мне голову, кладет под нее подушку, сверху укрывает мягким одеялом и подтыкает его, как раз как я и надеялся.

Я жду, что она уйдет вверх по лестнице на второй этаж, где должна быть ее спальня, но вместо этого ощущаю легкое натяжение подушек, когда Мия устраивается на противоположной стороне дивана. Потом немного шевелит ногами, и они оказываются всего в нескольких сантиметрах от моих. После глубокого вздоха ее дыхание замедляется, становится ритмичным. Мия заснула. Через несколько минут и я тоже.

Я просыпаюсь и вижу, что квартира залита светом, и чувствую себя таким отдохнувшим, что пару секунд мне кажется, будто я продрых десять часов и не попал на самолет. Но бросив взгляд на кухонные часы, я вижу, что даже нет двух, и пока еще суббота. Значит, я спал всего несколько часов, и в пять меня в аэропорту будет ждать Алдус.

А Мия еще не проснулась, она дышит глубоко и тихо посапывает. Она кажется такой умиротворенной и знакомой. Даже до начала бессонницы я засыпал с трудом, Мия же всегда несколько минут читала, потом поворачивалась на бок и сразу отключалась. Прядь волос упала ей на лицо, и ее кончик затягивает в рот и выталкивает обратно с каждым вдохом и выдохом. Я, даже не задумываясь, наклоняюсь к ней и убираю волосы, случайно коснувшись пальцем ее губ. И это кажется таким естественным, как будто и не было последних трех лет, и меня почти охватывает искушение гладить ее щеки, подбородок, лоб.

Почти. Но все же не совсем. Я вижу Мию как через призму, во многом это та самая девушка, которую я знал, но что-то изменилось, в самой перспективе, так что теперь мое стремление дотронуться до нее спящей не романтично и не мило. Я похож на сталкера.

Распрямив спину, я потягиваюсь. Думаю, что надо бы ее разбудить, но не могу себя заставить. Так что я начинаю ходить по дому. Когда мы вошли, мне было настолько не до того, что я ничего и не заметил. А теперь я понимаю, что он каким-то странным образом похож на тот дом, в котором Мия выросла. На стене та же самая мешанина фотографий – Элвис на бархате, постер 1955 года с рекламой ежегодного чемпионата США по бейсболу с «Бруклин Доджерс» и «Нью-Йорк Янкис», такие же мелочи – например, гирлянда в форме перчиков на дверном проеме.

Ну и везде фотографии – на стенах, на полках и всяких прочих поверхностях. Их сотни, включая даже те, которые когда-то, видимо, и висели у них дома. Свадебный портрет Кэт с Дэнни; Дэнни в кожаной куртке с шипами и крошкой Мией в одной руке; восьмилетняя Мия с широченной улыбкой стоит, вцепившись в виолончель; Мия с Кэт и крохотный, еще весь красный Тэдди через несколько минут после рождения. Есть и тот душераздирающий кадр, где Мия читает Тэдди, на который в доме ее бабушки я даже посмотреть себя заставить не мог, но здесь почему-то мне от него не так ужасающе больно.

Я прохожу по небольшой кухне, которая представляет собой настоящую портретную галерею: ее бабушка с дедушкой у многочисленных оркестровых ям, тети, дяди и двоюродные братья с сестрами в горах Орегона или с кружкой пива, куча снимков Генри, Уиллоу и Трикси, и какого-то мальчишки, наверное, Тео. Есть школьные фотки Мии с Ким, а еще на одной они на вершине Эмпайр-стейт-билдинг – болезненное для меня напоминание о том, что их отношения не пострадали и у них есть какая-то общая история, о которой я уже ничего не знаю. Еще на одном снимке Ким в бронежилете, спутанные волосы развевает пыльный ветер.

Еще тут есть портреты нарядных музыкантов с тоненькими бокалами шампанского. Мужчина с яркими глазами и копной непокорных кудрей, он одет в смокинг и держит в руках дирижерскую палочку, потом он же дирижирует группой жалких на вид детишек, потом снова он – с потрясающе красивой чернокожей женщиной, целует уже не жалкого ребенка. Должно быть, это Эрнесто.

Я выхожу в сад, чтобы выкурить свою «утреннюю» сигарету. Хлопаю по карманам, но нахожу в них лишь кошелек, солнцезащитные очки, чужой айпод, свой стандартный набор медиаторов – неотъемлемая часть моего гардероба. Я вспоминаю, что, наверное, оставил сигареты на мосту. Ни курева, ни таблеток. Похоже, сегодня тот самый день, когда надо завязывать с дурными привычками.

Вернувшись в дом, я снова осматриваюсь. Я такого совсем не ждал. После ее слов об отъезде я рассчитывал увидеть кучу коробок, что-то безличное и стерильное. И несмотря на рассказ о духах, я не думал, что Мия так уютно устроится в окружении призраков.

Среди них нет только моего. Ни одной моей фотки, хотя Кэт очень часто делала семейные снимки и с моим участием; в их старой гостиной над камином даже стоял наш с Мией и Тэдди портрет в хэллоуинских костюмах – это считалось почетным местом в доме Холлов. А тут нет. Ни одной дурашливой фотки, хотя мы с Мией часто снимали друг друга или фотографировались вместе: объектив на расстоянии вытянутой руки, мы целуемся или корчим рожи. Я эти кадры очень любил. На них у нас всегда обрезано полголовы или торчал палец, но при этом они фиксировали что-то настоящее.

Я не обижаюсь. Раньше мог бы. Но теперь я все понимаю. То место, которое я занимал в жизни Мии и в ее сердце, в тот день в больнице три с половиной года назад, теперь занято.

Завершение. Ненавижу это слово. А терапевты обожают. И Брен тоже. Она все время говорит, что мы с Мией так и не завершили.

«Мое завершение купили и слышали более пяти миллионов человек», – таков мой стандартный ответ.

Но здесь и сейчас, в этом тихом доме, под чириканье птиц в саду, я, кажется, начинаю понимать эту идею с завершением. Это не то чтобы огромная разница между «до» и «после». А скорее как меланхолия, которую испытываешь после по-настоящему хорошего отпуска. Когда кончается нечто особенное, и тебе грустно, но не до жути, все же классно отдохнул, и когда-нибудь поедешь куда-нибудь еще, и снова будет хорошо. Но уже не с Мией. И не с Брен.

Бросив взгляд на часы, я понял, что мне надо в Манхэттен, собрать вещи, ответить на срочные письма, которые, несомненно, у меня скопились, и ехать в аэропорт. Надо поймать такси, но до этого придется разбудить Мию и как следует попрощаться.

Я решаю сварить кофе. Раньше ее поднимал один его запах. Когда я ночевал у нее, я иногда вставал пораньше, чтобы поиграть с Тэдди. Дав Мие поспать еще целый час, я нес кофейник прямо в ее комнату и водил им возле ее лица, пока она не поднимала голову с подушки, одарив меня заспанным и нежным взглядом.

Когда я вхожу на кухню, я словно инстинктивно понимаю, где что находится, как будто она моя и я тут уже тысячу раз варил кофе. Металлический кофейник с ситечком в шкафчике над раковиной. Банка с кофе – в дверце морозилки. Я набираю ложку темного ароматного порошка, насыпаю в кофейник, заливаю воду и ставлю на плиту. Раздается шипение, а потом воздух наполняется густым ароматом. Я его практически вижу, как облачко в комиксе, оно летит через комнату и расталкивает Мию.

И, разумеется, даже раньше, чем кофе готов, она потягивается, глотает ртом воздух – она делает это всегда, как только проснется. Увидев меня на своей кухне, Мия удивляется. Я точно не знаю почему – потому что я суечусь у нее тут как домохозяйка или же потому что вообще оказался здесь. Но тут я вспоминаю ее рассказ о том, как с утра возвращается память о потере.

– Опять воспоминания? – спрашиваю я. Вслух. И потому, что хочу знать, и потому что Мия просила меня спрашивать.

– Нет, сегодня нет. – Мия зевает, снова потягивается. – Я думала, что все вчерашнее мне приснилось. А потом почувствовала запах кофе.

– Извини, – мямлю я.

Мия улыбается и сбрасывает одеяло.

– Ты что, думаешь, что если ты не упомянешь моих родственников, я забуду?

– Нет, – признаю я, – пожалуй, нет.

– К тому же, как ты видишь, забыть я и не пытаюсь. – Мия показывает на фотографии.

– Я посмотрел. Впечатляющая подборка. Все есть.

– Спасибо. Это чтобы мне одиноко не было.

Я снова обвожу взглядом фотографии, представляя себе, что когда-нибудь они дополнятся и детьми Мии, у нее появится новая семья, это будет следующее поколение, к которому я уже не буду иметь никакого отношения.

– Я знаю, что это всего лишь фотки, – продолжает она, – но иногда они серьезно помогают мне вставать по утрам. Ну, плюс кофе.

Ах да, кофе. Я возвращаюсь на кухню, открываю шкафчики, зная, что там должны быть чашки, хотя и удивляюсь, когда вижу, что это та же самая коллекция керамики пятидесятых-шестидесятых, из которых я уже не раз пил раньше; поразительно, что Мия таскала их из общаги в общагу, из квартиры в квартиру. Я принимаюсь искать свою любимую, на которой изображены танцующие кофейники, и я чертовски рад, что она все еще здесь. Это почти все равно как если бы и моя фотография оказалась на стене. Хоть какая-то часть меня все еще существует, даже если большей уже нет.

Я наливаю себе, потом Мие, добавив каплю смеси сливок и молока, как она любит.

– Мне фотографии нравятся, – говорю я, – так интересней.

Мия кивает и так дует на кофе, что оно идет рябью.

– Я вспоминаю их, – говорю я, – каждый день.

Она как будто бы удивлена. Не тем, что я о них думаю, а тем, что я, наконец, признался. Мия торжественно кивает.

– Знаю.

Она проходит по комнате, легонько проводя пальцем по рамкам фотографий.

– У меня уже место кончается. Последнюю серию с Ким пришлось разместить в ванной. Ты с ней общаешься?

Мия наверняка знает о том инциденте с Ким.

– Нет.

– Правда? Значит, и про скандал не в курсе?

Я качаю головой.

– Она в прошлом году бросила колледж. Когда в Афганистане началась война, Ким решила, что к черту все, хочу быть фотографом, а лучшая школа – горячая точка. Взяла фотоаппарат и улетела. Начала продавать свои снимки «Ассошиэйтед Пресс» и «Нью-Йорк Таймс». Ходит теперь в бурке и прячет под ней все свое оборудование, а потом распахивает ее и снимает.

– Уверен, что миссис Шайн в восторге. – Мама Ким была печально известна своим стремлением от всего ее ограждать. Последнее, что я о ней слышал, это как она неистовствовала по поводу того, что дочь едет учиться в другую часть страны, Ким же парировала, что именно в этом и весь смысл.

Мия смеется.

– Ким поначалу сказала своим, что решила просто отдохнуть один семестр, но дела у нее пошли настолько хорошо, что она официально во всем призналась, а у миссис Шайн случился официальный нервный срыв. К тому же ведь Ким – приличная еврейская девушка, оказавшаяся в мусульманской стране. – Мия дует на кофе, отпивает глоток. – Но, с другой стороны, она теперь публикуется в «Нью-Йорк Таймс», плюс получила заказ от «Нешнл Джиогрэфик», так что миссис Шайн есть чем похвастаться.

– Да, перед этим матери трудно устоять, – соглашаюсь я.

– Ты в курсе, что она большая поклонница «Падающей звезды»?

– Миссис Шайн? Я-то всегда думал, что она больше по хип-хопу.

Мия ухмыляется.

– Нет. Она слушает дет-метал. Только хардкор. Ким. Говорит, была на концерте в Бангкоке. Шел проливной дождь, а вы все равно играли.

– Она там была? Жаль, что не зашла за кулисы поздороваться, – говорю я, хотя и знаю, почему Ким этого не сделала. Но на концерт все же пришла. Наверное, немножечко меня все же простила.

– Я ей то же самое сказала, но ей пришлось уехать сразу же. Она в Бангкоке собиралась отдохнуть, но в то время как вы выступали под дождем, где-то еще разыгрался ураган, и ей пришлось сорваться с места, чтобы его заснять. Она у нас отчаянная.

Я представляю себе, как Ким гоняется за повстанцами из «Талибана» и ныряет за падающими деревьями. Почему-то это оказывается удивительно легко.

– Забавно, – начинаю я.

– Что? – спрашивает Мия.

– Что Ким стала военным фотографом. Такая любительница опасностей.

– Ага, смешно до жути.

– Я не про это. А просто вот Ким, ты и я. Все мы из одного безвестного городишки в Орегоне, а теперь посмотри. И у всех какая-то экстремальная жизнь. Признай же, это довольно странно.

– Вовсе нет, – возражает Мия, насыпая хлопья в чашку. – Нас всех выковали в одном горне. Ешь давай.

Мне не хочется, я даже не уверен, что съем хоть одно зернышко, но я все равно сажусь, потому что меня восстановили в правах за столом Холлов.

Время обладает весом, и сейчас я начинаю ощущать его тяжесть. Почти три часа. Очередной день прошел наполовину, сегодня я уезжаю в турне. На стене тикают древние часы. И я жду, пока идут минуты, дольше, чем следовало бы, и лишь потом говорю.

– Нам улетать. Мне, пожалуй, пора ехать. – Собственный голос кажется мне далеким, но я испытываю какое-то странное спокойствие. – Тут такси где-нибудь поблизости можно поймать?

– Нет, мы в Манхэттен на плоту плаваем, – шутит она. – Можно вызвать, – добавляет Мия после паузы.

Я встаю и направляюсь к кухонному столу, к ее телефону.

– Скажи номер, – прошу я.

– Семь, один, восемь, – начинает она. – Погоди.

Поначалу я подумал, что она забыла номер, но потом вижу ее неуверенный и умоляющий взгляд.

– Осталось еще кое-что, – нерешительно говорит она. – Кое-что твое.

– Футболка с лого «Вайперсов»[30]?

Мия качает головой.

– Боюсь, ее давно уже нет. Идем, оно наверху.

Я поднимаюсь вслед за Мией по скрипучей лестнице. На узкой площадке справа я вижу ее спальню со скошенным потолком, а левая дверь закрыта. За ней – набольшая студия. В углу стоит шкафчик с клавиатурой. Мия набирает код, и дверца открывается.

И когда я вижу, что она оттуда достает, первая мысль у меня: «Ну да, моя гитара». В бруклинском домишке Мии оказывается мой старый «Лес Пол Младший». Электрогитара, которую я подростком купил в ломбарде на деньги, заработанные доставкой пиццы. Гитара, на которой записаны все наши вещи, вплоть до «Косвенного ущерба» – включительно. Та гитара, которую я продал с аукциона, о чем по сей день и жалел.

В старом футляре, со стикерами студии записи «Фугаци и Ко», даже с наклейками бывшей группы отца Мии. Все точно такое же, и ремень, и вмятина с тех пор, как я уронил его со сцены. Даже запах пыли кажется знакомым.

Я смотрю на нее, но только через какое-то время до меня доходит. Это и есть моя гитара. Она у Мии. Она купила ее за какие-то дикие деньги и, значит, знала, что гитара была выставлена на торги. Я смотрю по сторонам. Ноты, всякие аксессуары для виолончели и стопка журналов с моим лицом на обложках. И еще я вспоминаю, как на мосту Мия цитировала «Рулетку», когда оправдывалась за то, что бросила меня.

У меня как будто всю ночь были закрыты уши, и лишь теперь затычки вывалились, и все, что до этого звучало приглушенно, стало ясным. Но в то же время громким, режет слух.

Моя гитара у Мии. Это так просто, хотя не знаю… Вряд ли бы я удивился сильнее, если бы из этого шкафчика сейчас выпрыгнул Тэдди. Мне кажется, что я сейчас упаду в обморок. Я сажусь. Мия подходит, протягивая гитару за гриф, возвращая ее мне.

– Ты? – это все, что я могу из себя выдавить.

– Как всегда, я, – отвечает она тихо и застенчиво. – Кто же еще?

Мой разум покинул тело. Я могу говорить лишь простейшие слова.

– Но… почему?

– Кто-то же должен был спасти ее от Хард-рок-кафе[31], – со смехом отвечает она, но я слышу, что ее голос тоже дрожит.

– Но… – я хватаюсь за слова, как утопающий за всякие обломки… – Ты же сказала, что ты меня ненавидела?

Мия тяжело вздыхает.

– Да, знаю. Мне нужно было кого-то ненавидеть, а тебя я люблю больше всех, вот на твою долю это и выпало.

Мия все протягивает гитару, подталкивает, хочет, чтобы я ее взял, но я сейчас и кусочек ваты не в силах был бы поднять.

А она все смотрит, все держит ее.

– А как же Эрнесто?

Мия сначала озадачена, потом ей становится смешно.

– Адам, это мой ментор. Друг. Он женат, – Она ненадолго опускает взгляд. Когда она снова смотрит на меня, я вижу, что она уже не улыбается, а защищается. – К тому же тебе какое дело?

Я слышу голос Брен: «Возвращайся к своему призраку». Хотя тут Брен не права, это она жила с привидением – призраком человека, который так и не смог разлюбить другую.

– Никакой Брен и не было бы, если бы ты не решила начать меня ненавидеть, – отвечаю я.

Для Мии это словно удар.

– Я тебя не ненавижу. Да и раньше, наверное, не ненавидела. Это была просто злость. И когда я посмотрела ей в глаза, поняла ее природу, она иссякла. – Мия снова опускает взгляд, вдыхает поглубже и выдыхает целый ураган слов. – Я понимаю, что должна попросить у тебя прощения; я всю ночь пыталась себя заставить, но кажется, что эти «прости», «извини» слишком ничтожны по сравнению с тем, что я тебе задолжала, – она качает головой. – Я понимаю, что поступила с тобой ужасно, но тогда казалось, что мне это нужно, чтобы выжить. Не знаю, может ли и то, и другое быть правдой, но именно так все и было. Если тебя это утешит, то через какое-то время, когда эта потребность уже отпала, я поняла, что совершила ужасную ошибку, и мне оставалось лишь осознавать ее масштаб и скучать по тебе. Мне пришлось наблюдать за тобой с расстояния, за тем, как ты идешь к своей мечте, как живешь идеальной, как казалось бы, жизнью.

– Она не идеальная, – отвечаю я.

– Теперь я это поняла, а тогда – разве я могла? Ты был очень далеко. И я с этим смирилась. Приняла свое наказание за содеянное. А потом… – она смолкает.

– Что?

Мия хватает ртом воздух и корчит рожу.

– А потом Адам Уайлд приходит в Карнеги-холл в самый важный для моей карьеры день, и мне показалось, что это не просто совпадение. Что это подарок. От них. После самого первого концерта они подарили мне виолончель. А после этого – тебя.

У меня по всему телу пошли мурашки, будто пробежал холодок.

Мия спешно вытирает с глаз слезы тыльной стороной ладони, делает глубокий вдох.

– Ну, так ты возьмешь или нет? Я не настраивала уже какое-то время.

Мне снилось такое во снах. Как Мия возвращается из мертвых, стоит передо мной – вновь живая. Но я даже во снах знал, что все это нереально, ждал звонка будильника, так что и сейчас я прислушиваюсь, не затрезвонит ли он. Но этого не происходит. И когда мои пальцы смыкаются на гитаре, дерево и струны оказываются столь реальными, что возвращают меня на землю. Они меня пробуждают. А она не исчезает.

Мия смотрит на меня, на мою гитару, на свою виолончель, на стоящие на подоконнике часы. Я знаю, чего она хочет, и я уже много лет хочу того же самого, но я поверить не могу, что теперь, когда прошло столько времени и когда его уже нет, она об этом просит. Но я все же легонько киваю. Она подключает гитару, бросает мне шнур, врубает усилок.

– Сыграй мне, Ми? – прошу я. Мия дергает струну на виолончели. Я настраиваюсь и беру ля-минор, аккорд отскакивает от стен, и по позвоночнику пробегает электрический разряд, чего со мной не бывало уже очень и очень давно.

Я смотрю на Мию. Она сидит передо мной с виолончелью между ног. Глаза у нее закрыты, и я знаю, что она опять прислушивается к чему-то в тишине. А потом она вдруг как будто бы услышала то, чего ждала. Открыв глаза, она снова смотрит на меня, словно и не закрывала. Затем Мия берет смычок, легким кивком указывает на мою гитару.

– Готов? – спрашивает она.

Мне так много хочется ей сказать, и самое главное – что я всегда был готов. Но я вместо этого врубаю усилитель, достаю из кармана медиатор и просто говорю:

– Да.

21

Казалось, что мы играем уже несколько часов, дней, лет. Хотя, может, и несколько секунд. Я уже не понимаю. Мы то ускоряемся, то замедляемся, кричим на наших инструментах. Потом становимся серьезнее. Потом смеемся. Играем тише. Играем громче. Мое сердце неистово колотится, кровь почти закипает, все тело вибрирует, и я вспоминаю: «концерт» не означает, что ты стоишь, как мишень, перед тысячами незнакомцев. Это значит единение. Это значит гармонию.

Когда мы, наконец, останавливаемся, я весь в поту, Мия тяжело дышит, как будто пробежала не меньше десятка километров. Мы сидим в тишине, ритм нашего дыхания одновременно стихает, пульс тоже замедляется. Я бросаю взгляд на часы. Уже больше пяти. Мия это замечает и откладывает смычок.

– А теперь что? – спрашивает она.

– Шуберт? «Рамоунз»?[32] – отвечаю я, хотя и знаю, что она не играет по просьбам. Но мне хочется лишь продолжать, впервые после длительного перерыва у меня не осталось никаких других желаний. И мне страшно думать о том, что будет, когда музыка закончится.

Мия показывает на зловеще мерцающие на подоконнике электронные часы.

– Мне кажется, ты на самолет не успеешь.

Я пожимаю плечами. Мне даже все равно, что сегодня есть еще как минимум десяток других рейсов на Лондон.

– А ты на свой?

– Я и не хочу успевать, – робко говорит она. – У меня есть день до концерта. Могу завтра вылететь.

Я вдруг воображаю, как Алдус нервно расхаживает по залу вылетов Вирджин и гадает, куда я запропастился, названивая на сотовый, который так и валяется в отеле на тумбочке. Думаю я и о Брен, она в своем Лос-Анджелесе даже не представляет, что здесь, в Нью-Йорке, началось землетрясение, от которого у нее там скоро начнется цунами. Но тут я понимаю, что перед «потом» есть «сейчас», которым надо заниматься.

– Мне надо бы позвонить, – говорю я Мие. – Менеджеру, он меня ждет… и Брен.

– Конечно, – говорит она и, помрачнев, вскакивает, от волнения чуть не роняя виолончель. – Телефон внизу. Мне тоже надо бы позвонить в Токио, хотя я почти уверена, что там у них полночь, так что я напишу письмо, а наберу позже. К тому же человек, который организовывает поездку…

– Мия, – перебиваю я.

– Что?

– Разберемся.

– Правда? – выглядит она не очень уверенно.

Я киваю, хотя у меня самого колотится сердце, а вокруг как будто летают кусочки пазла. Мия подает мне беспроводной телефон, я выхожу в сад, где уединенно и спокойно, хотя отчаянно стрекочут цикады. Алдус берет после первого же гудка, и, услышав его голос, я сразу же начинаю свой монолог – заверяю его, что все в порядке, и излагаю план так, будто я его долго-предолго обдумывал. Что в Лондон сейчас не лечу и что ни в каком клипе сниматься не буду, интервью давать тоже отказываюсь, но к началу европейского турне прилечу в Лондон и отыграю все концерты. Остальное только формулируется у меня в голове – идеи, которые начали сгущаться, словно туман, еще на мосту – Алдусу я об этом пока не говорю, но мне кажется, он догадывается.

Поскольку я его не вижу, я не знаю, что с ним творится – хлопает ли он глазами, вздрагивает или делает удивленное лицо, но реагирует он моментально.

– То есть все обязанности по турне выполнишь? – переспрашивает он.

– Да.

– А группе что сказать?

– Пусть, если хотят, делают клип без меня. Я прилечу к фестивалю в Гилфорде, – с этого крупного мероприятия в Англии и начинается наше турне. – И там все объясню.

– А где ты будешь до тех пор? На случай, если кому-нибудь понадобишься.

– Скажи, чтобы никому не понадобился, – отвечаю я.

Следующий звонок дается тяжелее. Плохо, что я именно сегодня решил бросить курить. Вместо этого я делаю упражнения на глубокое дыхание, которым научили меня врачи, и набираю номер. Путешествие в тысячи километров начинается с десяти цифр, да?

– Я подозревала, что это ты, – начинает Брен, услышав мой голос, – ты опять телефон потерял? Ты где?

– Я еще в Нью-Йорке. В Бруклине. – И после паузы добавляю: – С Мией.

Наступает гробовая тишина, и я заполняю ее монологом, чтобы… что? И не знаю, объяснить, что вчера все сложилось случайно, признать, что у нас с Брен в любом случае все было не так – не так, как она хотела, и в итоге я оказался козлом. И высказать пожелание, чтобы в следующий раз ей больше повезло.

– Да, уж на этот счет можно не беспокоиться, – говорит она со смешком, но он звучит, видимо, не так, как ей хотелось бы. Возникает долгая пауза. Я жду, что она разразится неизбежной тирадой, начнет обвинять меня. Но Брен молчит.

– Ты еще тут? – спрашиваю я.

– Да, я думаю.

– О чем?

– О том, что, может, лучше б она умерла?

– Брен, прекрати!

– Да заткнись! Не тебе в этой ситуации злиться. Не сейчас. Но ответ отрицательный. Не лучше. – После паузы она добавляет: – А вот насчет тебя не уверена. – И вешает трубку.

А я стою, все еще прижимая телефон к уху, осмысливая последние слова Брен, гадая, не было ли в ее грубости толики прощения. Хотя не знаю, важно ли это, потому что я замечаю, что воздух становится прохладнее, а меня охватывает чувство освобождения и легкости.

Через какое-то время я поворачиваю голову. Мия стоит в дверях, ожидая сигнала, что разговор окончен. Я машу рукой, все еще как в тумане, и она медленно выходит ко мне в выложенное кирпичом патио, а я так и держу телефон. Мия берется за него сверху, словно это эстафетная палочка, которую надо передавать.

– Все нормально? – интересуется она.

– Я, скажем так, освобожден от своих прежних обязательств.

– От концертов? – Мия удивлена.

Я качаю головой.

– От концертов – нет. Но от всякой ерунды, которая должна была быть до них. И прочих своих привязанностей.

– О.

Мы оба какое-то время стоим, улыбаемся, как идиоты, все еще держась за телефон. Я, наконец, вынимаю его из ее руки, кладу на металлический столик, а ее руку не выпускаю.

Потом глажу ее мозолистый палец, костяшки тонких пальцев, запястье. Это одновременно кажется и совершенно естественным, и большим подарком. Я ведь трогаю Мию. И она не против. И не просто не против, она закрывает глаза и принимает ласку.

– Неужели это правда? Неужели мне можно держаться за эту руку? – спрашиваю я, поднося ее к своей колючей щеке.

Улыбка Мии как тающий шоколад. Как отпадное гитарное соло. И все самое лучшее в этом мире.

– М-м-м, – отвечает она.

Я притягиваю ее к себе. У меня в груди восходит тысяча солнц.

– Можно? – спрашиваю я, взяв ее за руки и начиная медленный танец по двору.

Мия уже не пытается скрыть улыбку.

– Можно, – мурлычет она.

Я глажу ее руки, кружу возле клумб с благоухающими цветами. Я утыкаюсь лицом в ее волосы и вдыхаю их запах, они пропитаны ароматом ночного Нью-Йорка. Потом я смотрю, куда смотрит она – вверх, в небеса.

– Так что, ты думаешь, что они на нас смотрят? – говорю я, едва касаясь губами шрама на ее плече, от чего все мое тело пронзают жаркие стрелы.

– Кто? – Мия прислоняется ко мне, и я чувствую ее легкую дрожь.

– Твои. Ты же вроде говорила, что они за тобой присматривают. Думаешь, и это они видят? – Я обвиваю Мию руками вокруг талии и целую за ухом, что раньше просто сводило ее с ума, и, судя по тому, как она резко вдыхает и впивается ногтями мне в бок, ничего не изменилось. Я вдруг понимаю, что мои вопросы могут показаться странноватыми, но я сам так не считаю. Прошлой ночью мне стало стыдно от мысли о том, что родители Мии в курсе, как я жил, а теперь мне не столько хочется, чтобы они это видели, но я бы предпочел, чтобы они знали о нас.

– Думаю, что они в силах оставить меня одну, – говорит она, раскрываясь от моих поцелуев подобно цветку. – Но вот соседи определенно могут увидеть. – Мия проводит рукой по моим волосам, и это похоже на казнь электрическим током, если, конечно, она настолько приятная.

– Привет, сосед, – говорю я, лениво выписывая пальцем круги на ее ключице.

Мия запускает руки мне под майку – грязную, вонючую черную майку, – которую я благодарю за удачу. Ее касания уже не особенно аккуратные. Мия исследует, выстукивая пальцами коды крайней безотлагательности на азбуке Морзе.

– Если это затянется еще ненадолго, – шепчет она, – их ждет интересное зрелище.

– Ну, мы все-таки умеем давать концерты, – отвечаю я, и моя рука тоже скользит ей под рубашку, поднимаясь до самого верха, а потом возвращаясь обратно, вниз. Мы тянемся друг к другу даже кожей, словно магниты, давно не встречавшие противоположного заряда.

Я провожу пальцем по ее шее, по подбородку, потом беру ее лицо в ладони. И останавливаюсь. Мы какое-то время стоим, смотрим друг на друга, смакуя этот момент. А затем одновременно бросаемся друг на друга. Ноги Мии отрываются от земли и обвивают меня, пальцы зарываются в волосы, мои руки сливаются с ее руками. А губы – с ее губами. У нас нет столько кожи, столько слюны, столько времени, чтобы компенсировать потерянное время, так что губы стараются урвать все, что получится. Мы целуемся. Сила тока уже максимальная. Во всех электросетях Бруклина, наверное, перенапряжение.

– Заходим! – почти приказывает Мия, и я уношу ее в ее крошечный домишко, на диван, на котором мы лишь недавно спали вместе, но по отдельности.

А в этот раз не спим. И вместе.

Потом мы все же засыпаем, просыпаемся среди ночи, заказываем еду и поглощаем ее наверху, в постели. Все как во сне, но самое невероятное – это то, что я просыпаюсь на рассвете. С Мией. Вижу ее спящую и счастлив, как никогда. Прижав ее к себе, я снова засыпаю.

Но когда я открываю глаза еще несколько часов спустя, она сидит на стуле по-турецки и закутавшись в огромный старый платок, связанный ее бабушкой. Мия выглядит такой несчастной, и внутри меня бомбой разрывается страх, такой же сильный, как все другие страхи, которые у меня с ней связаны. А это значит, что он очень большой. Я думаю лишь об одном. Я не могу снова тебя потерять. В этот раз это меня действительно прикончит.

– Что такое? – спрашиваю я, пока решимость меня не покинула и пока я не сделал какую-нибудь глупость из серии уйти, чтобы сердце совсем не сгорело.

– Я просто вспоминала школу, – с грустью отвечает Мия.

– Да, от этого у кого хочешь настроение испортится.

Мия на это не клюет. Не смеется. Она сидит, ссутулившись.

– О том, что мы опять оказались в той же лодке. Тогда моя дорога лежала в Джулиард, а твоя – туда, куда она тебя и привела. – Она смотрит в пол и начинает наматывать нитку на палец так сильно, что его кончик белеет. – Хотя тогда у нас на эти размышления было больше времени. А сейчас – всего день, да и тот уже прошел. Ночь была классная, но всего одна. Теперь мне действительно нужно вылететь в Японию меньше, чем через семь часов. А у тебя группа. Турне. – Она закрывает глаза тыльными сторонами ладоней.

– Мия, прекрати! – голос рикошетом отскакивает от стен ее спальни. – Мы уже не в школе!

Она смотрит на меня, вопрос повисает в воздухе.

– Концерты у меня начинаются только через неделю.

Между нами появляется ниточка надежды.

– И знаешь еще что, я суши хочу.

Улыбка у нее грустная, не на такую я рассчитывал.

– Ты полетишь со мной в Японию?

– Я уже там.

– Я была бы очень рада. А потом – я знаю, что что-нибудь придумать можно, но мне же так много выступать и…

Как она может этого не понимать, если для меня все ясно как на ладони?

– Я буду твоим «плюс один», – говорю я. – Твоим фанатом. Или помощником, который носит аппаратуру. Кем скажешь. Буду ездить за тобой всюду. Если хочешь. Если не хочешь – я пойму.

– Нет, хочу. Не сомневайся. Но как это может получиться? С твоим-то графиком? У тебя же группа?

Я какое-то время молчу. Когда я скажу это вслух, это действительно станет фактом.

– Группы больше нет. Для меня, по крайней мере, все кончилось. После этого турне я брошу.

– Нет! – Мия качает головой с такой силой, что даже ее длинные волосы скользят по стене. Это выражение решимости на ее лице я знаю слишком хорошо, и у меня душа уходит в пятки. – Не смей делать это ради меня, – говорит она, и ее голос смягчается. – Мне даром больше ничего не надо.

– Даром?

– Последние три года все, разве что кроме преподов из Джулиарда, досталось мне задаром. Более того, я и сама себя ни за что не заставляла платить, и на пользу это мне не пошло. Я не хочу быть человеком, который у всех только берет. У тебя я взяла уже предостаточно. Я не позволю тебе бросить то, что ты любишь, и превратиться в моего опекуна или носильщика.

– Но дело в том, – бормочу я, – что я как-то разлюбил музыку.

– Это из-за меня, – скорбно говорит Мия.

– Из-за жизни, – отвечаю я. – Играть я буду всегда. Может, даже что-нибудь еще запишу, но сейчас мне нужно просто остаться наедине с гитарой и вспомнить, почему я вообще начал этим заниматься. Я ухожу из группы в любом случае – либо к тебе, либо просто так. А что касается опекунства – если уж на то пошло, оно нужно мне. И багаж у меня слишком тяжелый.

Я стараюсь выдать это за шутку, но Мия всегда видела меня насквозь; и в последние сутки это опять подтвердилось.

Ее взгляд похож на луч лазера.

– Знаешь, я много об этом думала последние пару лет, – говорит она сдавленным голосом. – О том, кто же с тобой рядом. Кто держит тебя за руку, пока ты горюешь о своих потерях?

Эти ее слова что-то во мне разбудили, и мое лицо опять вдруг все в слезах. Я не плакал уже три года, а теперь плачу второй раз за пару дней.

– Теперь моя очередь тебя поддерживать, – шепчет она, подходит ко мне и укутывает своим платком, а я опять пускаю сопли. Мия держит меня в объятиях, пока ко мне не возвращается моя Y-хромосома. Потом она поворачивается ко мне и смотрит несколько отстраненным взглядом.

– Фестиваль в следующую субботу, да?

Я киваю.

– У меня два концерта в Японии, а в четверг – в Корее, так что в пятницу я освобождаюсь, к тому же когда летишь на запад, выигрываешь день. А следующее выступление у меня в Чикаго только через неделю после этого. Так что если мы полетим прямо из Сеула в Лондон…

– Ты о чем это?

Говорит Мия это так скромно, как будто есть шансы, что я ей откажу, как будто это не то, о чем я мечтал всю жизнь.

– Можно я полечу с тобой на фестиваль?

22

– А почему меня на концерты не берут никогда? – спросил Тэдди.

Мы сидели за столом все вместе, Мия, Кэт, Дэнни, Тэдди и я, третий ребенок, который повадился есть у них. Но я не виноват! Дэнни готовил куда лучше, чем моя мама.

– Это ты о чем, молодой человек? – поинтересовался Дэнни, накладывая в его тарелку к приготовленному на гриле лососю и шпинату картофельное пюре, от которого Тэдди все пытался безуспешно отказаться.

– Я смотрел старый альбом с фотографиями. Мию все время брали на концерты. Даже когда она была совсем крошечная. А я еще ни разу не ходил, хотя мне уже почти восемь.

– Тебе всего пять месяцев назад исполнилось семь! – захохотала Кэт.

– Неважно. Мия ходила, когда и ходить еще не умела. Так нечестно!

– А кто тебе сказал, что в жизни что-то бывает честно? – вскинула бровь Кэт. – Уж точно не я. Я последовательница учения, которое гласит, что судьба готовит только удары.

Тэдди переключился на более легкую мишень.

– Пап?

– Мию брали, потому что я выступал, Тэдди. Так мы проводили время всей семьей.

– К тому же ты ходишь на концерты, – добавила Мия. – На мои.

Тэдди посмотрел на нее с таким же омерзением, как на шпинат незадолго до этого.

– Это не считается. Я хочу на такой, где громкая музыка, и чтобы в глушителях, – под ними подразумевались гигантские наушники, которые в детстве надевали на Мию на концертах бывшей группы Дэнни. Он же играл панк – очень громкий панк.

– Мне кажется, глушители ушли на пенсию, – ответил Дэнни. Он уже давно бросил группу. К тому времени он работал учителем в средней школе, носил винтажные костюмы и курил трубку.

– Можешь на мой концерт прийти, – предложил я, занимаясь своим лососем.

Все остальные перестали есть и повернулись ко мне: все взрослые Холлы смотрели на меня по-своему, но с неодобрением. Дэнни просто устало созерцал открытый мной ящик Пандоры. Кэт оказалась недовольна тем, что я посягнул на ее родительскую власть. А Мия, которая по какой-то причине воздвигла между своей семьей и моей группой стену, подобную той, что отделяет государство от церкви, метала молнии. Только Тэдди, вставший на колени на своем стуле, захлопал в ладоши.

– Тэдди надо спать ложиться вовремя, – сказала Кэт.

– Мие не надо было! – возразил Тэдди.

– Теперь никто не сидит допоздна, – устало вставил Дэнни.

– Да и мне это тоже кажется неуместным, – недовольно сказала Мия.

Я опять испытал уже знакомую сильную досаду. Я этого никак не мог понять. С одной стороны, нас с Мией связывала музыка, и наверняка ее привлекало, что я рокер. Помимо этого, благодаря взаимопониманию, царившему в ее доме, где мы проводили практически все время, он стал для нас тихой гаванью – и мы оба это знали. Но она буквально запрещала своим родственникам появляться на моих концертах. За весь год, что мы с ней встречались, они не пришли ни на один. И хотя Кэт с Дэнни намекали, что хотели бы нас послушать, Мия всегда выдумывала различные причины, почему именно сегодня идти не стоит.

– Что? Ты сказала, что Тэдди «неуместно» было бы идти на мой концерт? – Я постарался произнести это как можно спокойнее.

– Да, сказала, – а вот у нее получилось крайне резко и воинственно.

Кэт с Дэнни переглянулись. Они уже не злились, а сочувствовали мне. Они знали, что такое неодобрение Мии.

– Так, во-первых, тебе всего шестнадцать лет и ты не работаешь в библиотеке, так что тебе не разрешается употреблять слово «неуместно». А во-вторых – почему это?

– Ладно, Тэдди. – Кэт взяла его тарелку со стола. – Можешь доесть перед телевизором в гостиной.

– Нет, я на это хочу посмотреть!

– Может, Спанч Боба? – предложил Дэнни, оттаскивая сына за локоть.

– Кстати, – сказал я Дэнни с Кэт, – я имел в виду большой фестиваль, который состоится в следующем месяце на побережье. Это днем, в выходные, на улице, так что будет не очень громко. Вот я и подумал, что для Тэдди подойдет. То есть для всех вас.

Кэт смягчилась.

– Да, звучит действительно заманчиво, – но потом она показала на Мию: но перед тобой стоит задача посерьезнее.

Они втроем вышли из кухни. Мия сползла со стула, насколько смогла, и вид у нее был виноватым, но в то же время говорил о том, что она ни за какие деньги не сдаст свою позицию ни на дюйм.

– Ну в чем дело? – недовольно спросил я. – Что плохого в том, чтобы твои родственники увидели мою группу? Или ты считаешь, что мы настолько паршиво играем?

– Нет, конечно нет!

– Может, тебе не нравится, что мы с твоим отцом постоянно о музыке разговариваем?

– Нет, тут я тоже не против.

– Так что за дела, Мия?

В уголках глаз у нее появились предательские слезинки, и она сердито смахнула их рукой.

– Ну что? Что такое? – спросил я уже нежнее. Мия вообще не была склонна плакать крокодиловыми слезами, да и вообще плакать.

Она покачала головой, крепко сжав губы.

– Скажи, а? Вряд ли это хуже, чем то, что я себе вообразил – что ты считаешь нас говном и стыдишься?

Она снова покачала головой.

– Ты знаешь, что это не так. Просто… – Мия смолкла, словно принимая серьезное решение. Потом вздохнула. – Ваша группа. Когда вы вместе, мне и так приходится делить тебя с ними. Я не хочу добавлять в эту кучу еще и своих родственников, – потом она не сдержалась и все же заплакала.

Все мое раздражение ушло.

– Вот дурашка, – заворковал я, целуя ее в лоб. – Ни с кем ты меня не делишь. Я весь принадлежу только тебе.

Мия уступила. Они приехали на фестиваль всей семьей. Выходные удались, собралось двадцать групп с Северо-Запада, а на небе ни облачка. Само мероприятие почило в бозе, но из него родился диск с живой записью и несколько других фестивалей, которые продолжают существовать и по сей день.

Тэдди настоял на том, что ему нужны глушители, так что Кэт целый час, ворча, рылась в коробках в подвале, пока не отыскала.

Мия в целом любила тусить за кулисами, но когда выступала «Падающая звезда», она оказалась в фан-зоне, и они с Тэдди протанцевали мош[33] все это время.

23

Сначала ты меня изучаешь,

Потом разрезаешь,

Потом отвергаешь,

А я после этих мучений

Жду воскрешения.

«Вдохни жизнь»

«Косвенный ущерб», трек № 1

Когда наш самолет садится в Лондоне, дождь льет, как из ведра, так что мы оба все равно что оказались на родине. Времени пять часов. На следующий день нам выступать, и начнется обратный отсчет до полной свободы. Мы с Мией разработали план на ближайшие три месяца наших турне, сопоставили паузы, в которых мы сможем пересечься, съездить друг к другу, увидеться. Вряд ли это будет прямо восхитительно, но по сравнению с предыдущими тремя годами все равно рай.

В отель мы заселяемся уже после восьми. Я попросил Алдуса на этот раз забронировать мне номер там же, где и остальным, и не только на этот фестиваль, но и вообще до конца турне. Не знаю, как они отреагируют на то, что я решил уйти из «Падающей звезды», но если я буду ночевать в трех километрах, напряжение не уменьшится. О Мие я еще никому не рассказывал, даже Алдусу, и каким-то чудесным образом ее имя еще не попало в таблоиды. Кажется, вообще никто не знает, что прошлую неделю я провел с ней в Азии. Все чересчур увлеклись новой пассией Брен – каким-то актером из Австралии.

На стойке регистрации меня ждет записка, сообщающая, что вся группа на закрытом ужине в атриуме, и они приглашают меня присоединиться. У меня такое ощущение, что это приглашение на казнь, и после пятнадцатичасового перелета из Сеула больше всего на свете мне хочется принять душ, а с ними я бы встретился завтра. Но Мия кладет мне руку на пояс.

– Нет, ты должен пойти.

– Ты со мной? – Мне неловко ее просить, Мия только что отыграла три совершенно потрясающих концерта в Японии и Корее, где ее приняли просто на ура, перелетела через пол земного шара, а теперь я приглашаю ее принять участие в своей психодраме. Но если она пойдет со мной, я вынесу.

– Ты уверен? – спрашивает она. – Я не хотела бы мешать.

– Поверь мне, если там кто-то кому-то помешает, так это только я.

Портье хватает наши чемоданы и несет в номер, а консьерж ведет нас через фойе. Отель находится в старом дворце, хотя сегодня его захватили рокеры, и со мной здоровается несколько различных музыкантов, но я настолько разнервничался, что не могу им ответить. Нас приводят в атриум с приглушенным освещением. Вся группа в сборе, накрыт фуршет с традиционным английским жарким.

Первой в нашу сторону поворачивается Лиз. У нас с ней после предыдущего турне отношения изменились, но как описать этот ее взгляд, я даже и не знаю: словно я самое большое в ее жизни разочарование, но она все равно старается быть выше этого, забить, вести себя как ни в чем не бывало, как будто я просто очередной фанат, приспешник, один из многих, кому от нее нужно нечто такое, что она не обязана давать.

– Адам, – говорит Лиз, вежливо кивнув.

– Лиз, – осторожно отвечаю я.

– Привет, засранец! Хорошо, что пришел! – в безудержном выкрике Фитци слышится и сарказм, и приветствие, словно он сам не знает, что выбрать.

Майк молчит. Делает вид, будто меня не существует.

А потом из-за моей спины выходит Мия, легко коснувшись меня плечом.

– Привет, ребята, – говорит она.

Лиз в первую секунду как будто ничего не понимает, будто не знает, кто это такая. Потом у нее на лице появляется страх, словно она увидела привидение. А потом у моей сильной, грубоватой и непробиваемой ударницы начинает дрожать нижняя губа, а вслед за этим искажается и все лицо.

– Мия? – говорит она срывающимся голосом. – Мия? – уже громче повторяет Лиз. – Мия! – восклицает она, по ее лицу текут слезы, и она бросается обнимать мою подругу.

Затем разжимает объятия, но продолжает удерживать на расстоянии вытянутых рук, смотрит на меня, потом снова на нее.

– Мия? – кричит Лиз, и спрашивая, и сама же отвечая на свой вопрос. Затем она снова поворачивается ко мне. И я понимаю, что я если не прощен, то хотя бы понят.

Дождь не прекращается весь следующий день. Все шутят: «Прекрасное английское лето». Я в последнее время на таких крупных фестивалях прятался, но сейчас, поняв, что он для меня как для участника, возможно, в ближайшее время последний, я выбираюсь на территорию, слушаю других музыкантов, выступающих на боковых сценах, общаюсь со старыми друзьями и знакомыми, даже с парочкой рок-журналистов. О распаде группы я ничего не говорю. Со временем об этом узнают, но пусть сами решают, как подать эти новости. Хотя я говорю пару слов о своем расставании с Брен, все равно это уже во всех таблоидах. Когда спрашивают про мою новую таинственную девушку, я отвечаю «без комментариев». Впрочем, я знаю, что довольно скоро информация просочится, и хотя я и хочу уберечь Мию от всего этого цирка, лично меня не беспокоит то, что весь мир об этом узнает.

Приближается девять вечера – наше время. Дождь уже превратился в мягкий туман, который как будто бы танцует с поздними летними сумерками. Толпа с этой слякотью давно смирилась. Везде грязища, и люди прямо катаются в ней, как на каком-нибудь Вудстоке.

Перед выступлением ребята нервничали. На фестивалях такое бывает. Тут ставки выше, чем на обычном концерте, даже если сравнивать с выступлением на стадионах – и аудитория в разы больше, и присутствуют другие музыканты. Но я сегодня спокоен. Я все свои фишки уже вывел. Терять мне нечего. Или, может, я уже все потерял и заново обрел, и если могу потерять что-то еще, то это все равно не связано с выступлением. Может, именно поэтому я получаю такое удовольствие, лупя по струнам своего старого «Леса Пола Младшего», который тоже как восстал из мертвых. Лиз даже, по-моему, своим глазам не поверила, когда увидела, что я достал его из старого чехла.

– Я думала, ты от него избавился, – сказала она.

– Ага, я тоже, – ответил я Мие улыбкой, значение которой было понятно лишь нам.

Мы быстренько проносимся по новому альбому, а затем подбрасываем дровишек из «Косвенного ущерба», и я не успел заметить, как наш сет подошел к концу. Я смотрю на приклеенный к подставке скотчем список песен. Остался последний хит, название которого написано печатными буквами рукой Лиз: «Вдохни жизнь». После этого мы уйдем, и нас непременно вызовут на бис. Наш бывший продюсер, Гас Аллен, назвал эту песню нашим гимном. Критики – «самой концентрацией ярости» всего «Косвенного ущерба». Наверное, это наш самый большой хит. На концертах он идет на ура из-за своего припева, который кричат все вместе.

К тому же это одна из немногих песен со вставками, в данном случае поверх готовой композиции, была наложена скрипичная секция, но живые выступления обходятся без них. Мы начинаем, и я слышу не рев ликующей толпы, а ее виолончель у себя в голове. На миг перед глазами мелькает видение, как мы с ней вдвоем в номере безвестного отеля, валяем дурака и вместе играем эту песню, которую я написал про нее, я на своей гитаре, Мия на виолончели. И я, блин, охрененно от этого счастлив.

И сейчас я вкладываю в нее всего себя. Мы добираемся до припева: «Ненавидь меня. Растопчи меня. Погуби меня. Воссоздай меня. Воссоздай меня. Я прошу тебя, воссоздай меня».

На диске припев повторяется снова и снова, и мы пилим на гитарах со всей яростью потери, и я обычно во время концертов сам петь перестаю, разворачиваю микрофон к толпе, и они продолжают за меня. Я делаю то же самое и в этот раз, и собравшиеся, как ополоумев, орут мою песню, мою мольбу.

А я прогуливаюсь по сцене. Остальные понимают, что происходит, и снова и снова играют припев. Я подхожу к краю и вижу ее сбоку, в том месте, где ей всегда было наиболее комфортно, хотя в обозримом будущем в свете прожекторов будет Мия, а я буду ждать с краю, но, по-моему, и так будет хорошо.

Слушатели продолжают петь, говорить за меня, а я бренчу на гитаре, подходя уже так близко, что вижу ее глаза. И тогда я снова начинаю петь со всеми. Ей. Мия улыбается, и кажется, что кроме нас двоих здесь никого нет и никто кроме нас не понимает, что происходит. А происходит вот что: эта песня, которую мы поем все вместе, пишется заново. Это уже не полная злобы мольба, которую кричишь в пустоту. Прямо сейчас, на этой сцене, перед восьмьюдесятью тысячами зрителей, она преобразуется во что-то иное.

Теперь это наша новая клятва друг другу.

Благодарности

Сейчас в такого рода работах принято благодарить редакторов и агентов по отдельности. Но когда я думаю о своей писательской карьере, зачастую представляю у себя по бокам своего редактора Джули Штраусс-Гэйбл и агента Сару Бернс. Эти две отчаянные книжные воительницы настолько неотделимы от написания книги и всего процесса ее создания, что разделить их я не могу. Сара дает мне советы, рекомендации, помогает не терять из вида перспективу. А самый большой талант Джули в том, что она может подобрать ключ, которым я смогу раскрыть свои сюжеты. Они моя двухколонная опора.

Но, как говорится, помогали мне всем селом. «Село» Джули состоит из огромного множества преданных сотрудников «Пингвин янг ридерз груп». Я не буду называть их всех поименно, спасу несколько деревьев, скажу лишь, что это десятки человек из отделов продаж, маркетинга, рекламы, дизайна, производства и сетевого распространения – всем им я благодарна очень сильно и ежедневно. Отдельно назову лишь Дона Уийзберга, Лори Хорник, Лизу Йосковитц и Эллисон Вероуст, которая является одновременно публицистом, терапевтом и другом.

«Джернерт кампани», «село» Сары, состоит из Ребекки Гарднер, Логана Гэррисона, Уилла Робертса и грозной Кортни Гейтвуд, поразительно милой для человека, нацеленного на мировое господство.

Алисе Уайлерстайн спасибо за вдохновение и за то, что уделяла мне свое драгоценное свободное время, что позволило мне изучить приблизительный карьерный путь молодой виолончелистки. Линн Истс, координатору отделения травматологии из Орегонского медицинского научного университета, спасибо за рассказ о том, как мог бы проходить процесс лечения и реабилитации Мии. Шону Смиту спасибо за сведения о киноиндустрии (и за многое, многое другое). Все, что я на эти темы написала правильно, – это благодаря этим людям. Если что неправильно – виновата я.

Спасибо сообществу почитателей Эдны Сент-Винсент Миллей, которое щедро разрешило мне использовать один из моих любимейших сонетов ее авторства «Любовь не все». У Эдны Сент-Винсент Миллей много невероятно романтических стихотворений, и они цепляют даже столько лет спустя. Я использовала лишь вторую половину сонета, рекомендую прочесть его целиком.

Спасибо моим читателям, помогавшим на всех этапах: Яне Банин, Тамаре Гленни, Марджори Инголл, Тамар Шамхарт и Кортни Шайнмель за идеальное сочетание критики и похвалы.

Спасибо еще одному «селу» – моим соседям – которые помогали мне с детьми и вообще были на подхвате. Изабель Кирьяку и Гретхен Сонджу – я в долгу перед вами навек!

Спасибо всей семье Кристи за неугасаемую благосклонность и щедрость.

Спасибо Грегу и Дайане Райос за то, что остаются с нами в этом путешествии.

Спасибо моей семье – Форманам, Шамхартсам и Такерам – за одобрение и поддержку. Дополнительное спасибо сестре за то, что продавала мои книги с рук практически всему Сиэтлу.

Спасибо моим дочерям: Денбель, появившейся на свет примерно на середине этой книги, и если ее удивляло временами, почему ее мать похожа на тоскующего двадцатиоднолетнего юношу, пусть это никак не препятствует ее жизнерадостности. И Уилле, которая непреднамеренно подарила мне столько слов, которые стали названиями группы, фильма и именами персонажей этой книги. Так умеют только дети в возрасте четырех-пяти лет. Наверное, мне стоит увеличить сумму твоих карманных денег.

Спасибо моему мужу Нику за довольно несдержанную критику, которая вынуждала меня делать лучше. За прекрасные плейлисты, благодаря которым музыка вернулась в мою жизнь (и книги). За то, что рассказал мне всякие подробности о группах. И за мое нескончаемое стремление писать любовные истории про гитаристов.

Ну и, наконец, спасибо книготорговцам, библиотекарям, учителям и блогерам за запуск книги на орбиту.

Примечания

1

Лестер Уильям Полсфусс (1915–2009) – американский гитарист-виртуоз, один из изобретателей электрогитары Gibon Les Paul, которая стала символом рок-музыки.

2

Неофициальный релиз, подпольно выпущенный сборник или концертная запись.

3

Имеется в виду музыкант Боб Дилан.

4

Американская рок-певица, автор-исполнитель, гитаристка.

5

Концертный зал в Нью-Йорке, одна из самых престижных площадок для исполнения классической или, например, джазовой музыки.

6

Йо-Йо Ма (р. 1955) – американский виолончелист китайского происхождения.

7

Джульярдская школа – одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки. Расположена в Нью-Йорке.

8

День труда празднуется в США в первый понедельник сентября.

9

Эдуард Уильям Элгар (1857–1934) – английский композитор романтического направления.

10

Джон Милтон Кейдж (1912–1992) – американский композитор, философ, поэт, музыковед, художник.

11

Голливудская романтическая кинодрама Майкла Кертиса, 1942 год.

12

Персонаж шекспировской пьесы «Макбет». После убийства шотландского короля Дункана не могла избавиться от мысли, что ее руки испачканы в крови жертвы, которую она никак не может смыть.

13

Музыкальный термин, означающий плавное скольжение от одного звука к другому (glissando – скользить, ит.).

14

Дрожь, трепет (фр.).

15

Жаргонное название жителей сельской глубинки США.

16

Имеется в виду традиционное ежегодное собрание людей, исповедующих идеалы хиппи.

17

S’more (от англ. some more – «еще немного») – традиционный американский десерт, который дети едят в летних лагерях по вечерам у костра.

18

Имеется в виду один из самых известных на территории Северной Америки видов бабочек.

19

Американское телешоу, цель которого – поиск молодых талантов.

20

Американский джазовый саксофонист. Считается одним из самых влиятельных музыкантов в истории джаза.

21

Американская панк-группа, образовавшаяся в 1980 году.

22

Американская инди-рок-группа (появилась в 1984 году).

23

Канадская инди-рок-группа (появилась в 1994 году).

24

Известный американский мультинструменталист.

25

Британский рок-музыкант и автор-исполнитель песен в стиле фолк.

26

Американский автор-исполнитель песен в разных стилях – от электронной музыки до симфоний.

27

Джордж Гершвин (1898–1937) – американский композитор. Мия играла одну из трех его самых знаменитых коротких фортепианных пьес.

28

Модель американского легкового автомобиля.

29

Космический рейнджер, один из главных героев мультфильма «История игрушек».

30

Vipers (англ.) – американская хоккейная команда.

31

Сеть кафе, прославившихся среди любителей рок-музыки. В нем всегда грохочет музыка, а по стенам развешаны многочисленные музыкальные реликвии (например, гитары с автографами, билеты на концерты, плакаты, редкие фотографии др.).

32

Ramones – американская рок-группа, одни из первых исполнителей панк-рока.

33

Агрессивный танец, который обычно танцуют на хардкор-панк-концертах.

Content

Гейл Форман
Куда она ушла

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Благодарности

Примечания