Наталия Михайловна Терентьева

Бедный бобик

Часть первая

Отдавай и, дрожа, не тянись за возвратом,

Все сердца открываются этим ключом.

Саша Черный

Глава 1

Денис вышел на балкон и посмотрел на неподвижное море, тяжелой сверкающей гладью лежавшее перед ним. Ветер гнал по берегу сломанную ветку кустарника с большими ярко-желтыми цветками. Денис смотрел, как на песке остаются оторванные лепестки, а ветка, дрожа и переворачиваясь, уносится дальше.

Шесть утра. Спать бы и спать… Где-то рядом хлопнуло полотнище флага, и опять стало тихо. Ни шума прибоя, ни криков чаек. Денис вдохнул терпкий запах морской воды, потрогал обгоревшее плечо и чуть поморщился.

– Денечка!.. – раздался из соседней комнаты голос жены, милый, родной голос. И ей тоже не спится, теплой, близкой, родной жене Оксане.

Денис взъерошил волосы и заглянул к жене. Натянув простыню до подбородка, она выразительно смотрела на него. Денис подобрал живот и отдал ей честь:

– Будь готов – всегда готов!

– Деня… – вздохнула Оксана и отвернулась.

Денис поспешил подойти к ней. Поймав под простыней маленькую гладкую пятку, Денис наклонился, поцеловал ее.

– Пойду сполоснусь, мамочка. Жди меня… Я сейчас.

Он быстро прошел по огромному номеру в ванную и закрыл за собой дверь. Пустив воду, присел на край отделанного под мрамор маленького бассейна. Напротив себя, в зеркале во всю стену он увидел не очень высокого плотного мужчину с полнеющим лицом и уже слегка обозначившимся животом.

– Н-да… – с сомнением оглядев себя, Денис открыл кран, опустил ноги в воду и помахал своему отражению. – Что, бобик? Растолстел, размордел? А все такой же неутомимый и исполнительный…

Поеживаясь, окунулся в бассейн и два-три раза энергично проплыл туда-сюда, фыркая и выплевывая горьковатую воду. Вот тебе и первое утро долгожданного отпуска. Мысли не дали поспать нормально, а еще Оксанка вспомнила с утра, что замужем, а мужа зовут Деня, и он – ее ловкий, спортивный, привлекательный бобик сорока двух лет… Бобик он и есть. Испуганный, послушный…

– Денечка, я жду тебя! – то ли услышал он Оксанкин голос, то ли показалось.

– Раз-два! – машинально добавил Денис, тут же вылезая из бассейна, с сожалением покряхтывая. – Вот такой ценой, Господи! – объяснил Денис кому-то наверху – а вдруг и правда кому-то есть дело до него в огромном мертвом космосе? И кто-то сочувственно кивнет и поставит крестик в неведомой тетрадке: «Денис – молодец. Жену не обидел. За это ему можно простить вчерашнее пьянство…»

– И еще ту девчонку из бара, ладно, Господи? С круглыми ляжечками и мокрыми губками… Ужасную… Это все было напрасно и совершенно ужасно, – вздохнул Денис и принялся растираться. Докрасна, докрасна… Он бодр, он молод, он всегда в форме! Накинув широкий гостиничный халат на приятно разогревшееся тело, вышел из ванной.

Оксана лежала под простыней, через которую Денис отчетливо различил ее любимую пижаму. По зеленому полю бежали, высоко задирая тонкие мосластые ноги, трогательные бархатные жирафчики. Он хотел сказать что-нибудь смешное – насчет жары за окном и вообще… Но передумал – опасный момент, можно испортить себе весь предстоящий отпуск неловкой фразой. Хотя жирафы ему, кажется, и так уже все испортили.

– Охохонюшки-хо-хо!.. – Денис обошел большую полукруглую кровать и залез на нее с другой стороны.

Он лег рядом с женой и посмотрел на нее. Оксана тоже посмотрела на него, протянула руку и закрыла ему глаза. Сколько раз он просил ее: «Сделай это потом, когда придешь рыдать над моим холодным трупом!»

Денис лежал на спине, ощущая теплую Оксанину руку. И ничего больше не ощущая и не желая. Оксана тихо гладила его лоб и молчала.

Денис вспомнил свой последний подвиг с другой девушкой, с той, у которой две еле заметные родинки на тонкой коже шеи, и нежный теплый рот, и шоколадные глазки, и вся она, как шоколадка, белая шоколадка, нежная, сладкая и растворяющаяся в его руках… Вот она обнимает его своими стройными гладкими ножками, и, чуть обернувшись, он видит взметнувшиеся коленки, эти ее коленки… Есть женщины, все тело которых – сплошной соблазн… Денис коротко выругался про себя, но с радостью обнаружил, что боевой дух его чресл ощутимо окреп. Знакомые и родные жирафы зашевелились от его прикосновения. Оксана лежала, как всегда, тихо, ее сильно отяжелевшее за последнее время маленькое тело непослушно ворочалось под Денисом.

Переворачиваясь на спину, Денис вдруг увидел, как стоящий среди косметических флаконов, индийских божков и христианских иконок деревянный дед-оберег смотрит на него с непонятным осуждением.

– Завидуешь? – громко спросил его Денис.

Оксана проследила его взгляд и засмеялась, а он попытался подтащить ее себе на живот.

– Деня, ну ты же знаешь, я не люблю всяких этих… Что ты опять начинаешь…

– Ну да, ну да…

Денис ловко перевернулся и крепко обнял Оксану.

– С благословения Господня! – сказала жена.

– И без него тоже, – добавил Денис и закрыл глаза, позволив себе снова представить, просто представить, маленькую тугую грудь той, другой, все зовущей и зовущей его.

Он почувствовал, как дрогнуло под ним тело жены, Оксана прошептала:

– Прости меня, Господи!

Через пару минут он сам с облегчением выдохнул и замотал головой. Оксана, секунду помедлив, встала, натянула, прикрывшись простыней, пижамные штаны и пошла в ванную.

– Смотри не усни, самое лучшее солнце пропустим…

Оксана на ходу обернулась к нему, и Денис с привычным удовольствием посмотрел на ровный профиль жены с маленьким носиком и вздернутой верхней губой. Оксана заметила его взгляд, слегка улыбнулась:

– Что? Вставай, Деня, не валяйся. Помойся, разбуди Маргошу, и пойдемте купаться. В утреннем море другая энергетика.

– Оксан! – Денис чуть приподнялся, протягивая руку к жене. – Подожди…

Оксана вернулась от двери и села рядом с ним на кровать.

– Что, милый?

– Наклонись поближе…

Оксана послушно наклонилась к Денису, и легкая прядка упала ему на лицо. Он сдунул волосы жены и прошептал, откинув простыню:

– За что ты прощения у него просила? За свое счастье? Или за что?

Оксана небольно хлопнула ему по губам, прикрывая простыней его бедра:

– Не хулигань! Он все слышит!

– Ты уверена, что ему есть до нас дело? До наших маленьких грешков?

Жена погладила его по щеке:

– Даже если ему все равно, он слышит, когда ты богохульствуешь, и запоминает.

– А когда я говорю неправду или ковыряю в носу, он тоже записывает себе в блокнотик?

Оксана, глубоко вздохнув, попыталась встать, но Денис притянул ее обратно.

– Оксанка, мне свечку надо поставить…

Жена внимательно посмотрела на него.

– Кому?

– Что – кому? Я говорю – мне!

Оксана чуть отстранилась от него:

– В каком смысле?

– Да в каком… В обычном! – Денис повернулся на бок и хлопнул себя по бедрам. – От изжоги…

– Так ставь!

– А ты не поможешь? Я сам как-то теряюсь…

– Ты с ума, что ли, сошел? Уйди отсюда, с моей постели, быстро!

Денис легко встал, накинув халат на голое тело, улыбнулся жене:

– Ну извини, крошка, был не прав.

Он поцеловал в лоб уворачивающуюся жену и пошел к двери, соединяющей их спальни. В дверях он чуть затормозил, выпрямился и отдал честь, не оборачиваясь. Затем на прямых ногах вышел из Оксаниной спальни, слыша за спиной ее тихий смех.

У себя в комнате он лег на такую же большую кровать, закинув руки за голову. Услышал, как Оксана пошла будить дочку… Вот она пустила воду в ванной… Тихо сморкается… Плакала, что ли? Да ладно… Что ей плакать, после таких приятных минут… Она же не догадывается… Денис даже перевернулся и усилием воли заставил себя прогнать мысли о той, другой. Только не сейчас. Имеет он право на отдых?

Денис обвел глазами роскошную спальню, стены, обитые мягкой шелковой тканью, изящное трюмо цвета слоновой кости… Оксанка и тут успела поставить пару дорожных иконок и жутковатого, плотоядно улыбающегося Будду. Если уж со своим Богом у него не заладилось – может, иноземные как-то хорошо повлияют… «Чего бы это ни стоило, за это стоит заплатить… Да, Всевышний? Или как к тебе обращаться? Не-е, ты все-таки какой-то не наш…» Он вздохнул и подбил повыше под голову легкую прохладную подушку.

Вот он, застенчивый провинциал – второй, всегда второй, чем бы в жизни ни занимался, – лежит сейчас в лучшем номере самой дорогой гостиницы одного из самых престижных курортов – Мертвого моря. А женщина, у которой сумма на валютном счету давно перевалила за очень приятную, надежную, волнующую цифру, смывает сейчас в розовом мраморном бассейне следы его близости и составляет план, что они будут делать сегодня, завтра, через два дня, не оставляя ему возможности ни сомневаться, ни колебаться, ни сожалеть о чем-либо.

Ему-то все это не надо – шелковые стены, бассейны в номере, мрачные лимузины с лживыми заискивающими шоферами… Это все довесок, оборотная сторона. Главное – другое.

Когда в семнадцать лет он уезжал в Москву, мама три дня плакала, потом взяла себя в руки – его мама умела взять себя в руки – и перед отъездом уже только смеялась: «Ну что ты без меня будешь там делать, в этой своей Москве? Потеряешься, как я тебя найду потом?»

И он потерялся. Сразу, в первый же день. От гомона, от стремительных и равнодушных человеческих волн, разом смывших его провинциальный задор: «А я Аристотеля в восьмом классе в подлиннике читал!». «А мы на первом курсе будем читать!» – говорили глаза поступивших в университет счастливчиков, глаза, смотревшие поверх него, мимо него, сквозь него, золотого медалиста, срезавшегося на своем единственном экзамене.

Мама по телефону сказала: «Приезжай», а маленькая девушка со светлыми волосиками, аккуратно заправленными за круглые уши, крепко сжала его ладонь сильной рукой и велела: «Пойдем». Девушка тоже не нашла своей фамилии в списках. Она уже второй год пыталась поступить на филфак, Денис же не прошел на биофак, где конкурс был всего полтора человека на место. У него оставался еще год в запасе – до армии, год, чтобы подготовиться, чтобы не попасть ни в коем случае в вонючую казарму, не потерять драгоценные два года. У него было столько идей в голове, столько невероятных догадок… Только бы донести их до научного мира… И этот год он провел в Оксаниной комнате, вставая в половине шестого, чтобы подметать двор вокруг общежития, и за это комендант записала его как Иванову Зину. А Оксана просыпалась в пять и пешком шла до ближайшей станции метро, ее работа начиналась еще раньше.

Оксана… Кропотливым, старательным трудом эта маленькая женщина завоевывала мир и отдавала половину своих трофеев ему, Денису, у которого никогда ничего не было, кроме его ума. Деньги как-то не задерживались около него. Да и он не мог думать о мире в категориях «дорого, дешево, подкопить, вложить…» А она могла. Прожить на тысячу рублей до конца месяца, готовить на обгоревшей конфорке густые ароматные борщи, спать по четыре с половиной часа, копить, экономить и не упрекать, что Денис не такой, как она. Что он… Нет, не лоботряс и не оболтус, но просто он создан не для того, чтобы зарабатывать деньги, вот и все.

Оксана вовремя поняла, что московский филфак можно штурмовать еще пять лет, и оставила мечту о высшем гуманитарном образовании для своих детей. А куда можно поступить сразу? Кем не хотят быть гордые, надменные москвичи, скептически оглядывавшие ее единственную приличную юбку с плиссированной оборкой и аккуратные коричневые туфли на квадратных каблуках, мамкины туфли? Москвичи, не отвечающие на вопросы, обсмеивающие ее слишком очевидный деревенский говор. Они не хотят быть инженерами-водниками, к примеру. И конкурс в том институте – пол-человека на место.

Ну – водник так водник, решила Оксана и, забрав документы после первой же тройки в очередной год мытарств и поступлений «на лингвиста», легко сдала экзамены в институт инженеров водного транспорта. Придется подрабатывать по вечерам? Ну что ж делать, конечно, Оксана подработает. Перейти на вечерний и работать там, где образование не шибко нужно, но нужны непривередливые, внимательные техники, например, обслуживать радио-вышку? И это можно. Вредно, конечно, но это же не навсегда, зато денег больше, на двоих хватает…

Кто знал тогда, кто мог подумать, что Оксана, приехавшая из далекого забайкальского села с тремя копейками в кармане, долго боявшаяся столичного метро, после того как в первый день потерялась и никак не могла добраться до камеры хранения, в которой оставила весь свой нехитрый багаж, через десять лет будет ловко заправлять целой сетью магазинов, продающих катера, яхты, маленькие скутеры. И получать невероятные, но почти честные дивиденды.

Денис старался не думать о маленьком взносе, сделанном в самом начале Оксаниной карьеры каким-то ее восточным другом, к которому Оксана в один прекрасный день молча ушла тринадцать лет назад. Встала утром – они уже снимали тогда однокомнатную квартиру, – аккуратно сложила в старый матерчатый чемодан свои вещи, надела единственные джинсы, поцеловала Дениса в лоб и ушла.

Он ждал ее день, два, неделю, пытался искать. Она вернулась сама, через пять месяцев. Так же молча подошла к нему, обняла, и ему ничего не оставалось, как взять жену на руки и вытереть слезы, катившиеся по ее осунувшемуся лицу. Вскоре родилась упитанная, степенная Маргоша, и Денис полюбил ее всей душой, привык считать своей дочерью. Друг тот больше никогда не появлялся в их жизни, и Оксана не любила говорить об этом.

Денис старался не думать и не думал. Потому что он не знал больше ни одной женщины, так уверенно стоящей на ногах. А для него, с его вечными сомнениями и колебаниями, с «окончательными и твердыми» решениями, меняющимися с переменой ветра, без этого было невозможно. А что касается жирафов… Когда Денис видел жену в обществе, в официальной обстановке или заезжал к ней на работу и заходил в ее кабинет, он резко и остро чувствовал то, что уже несколько лет не всегда ощущал, если Оксана раза два в неделю звала его к себе, закрывшись до ушей одеялом. Не всякая рослая красотка умела выглядеть так недоступно, так маняще, так роскошно, как миниатюрная Оксанка выглядела в роли начальницы. Что-то такое просыпалось в ней… Денис замечал, что она нравится молодым подчиненным, партнерам, богатым покупателям, и ему было приятно, что это его женщина, только его, и ничья больше.

Как-то напившись, он решился попросить ее надеть костюм – самый строгий, самый чопорный, серый прямой костюм, – и подступился было с самыми лучшими намерениями. Оксана обиделась страшно, целых три месяца ближе чем на полметра к себе не подпускала. Но тогда у него уже была Алена, которая пускала когда угодно и ничего от него не требовала взамен. Ох, как же он, дурак, на этом попался…

Денис резко встал с постели, услышав, что Оксана закрыла воду в ванной и пошла снова будить Маргошу. А главное, он испугался, что мысли, не дававшие ему спать сегодня, настойчиво и упрямо потекли в знакомом направлении. И что ему теперь делать? Он, наивный дурак, еще смеялся, спрашивал Алену:

– Тебя не смущает, что я чуть ниже тебя ростом?

– Это естественный закон сохранения рода человеческого, – отвечала та. – Высокие женщины не очень любят рослых мужчин, а маленькие ищут высоких. А иначе бы человечество постепенно разделилось, и рождались бы гиганты и малыши… Малыши и гиганты…

Так вот она к чему клонила! Надо было дослушать, а он, как обычно, думал: «Ну как бы сделать так, чтобы красивые женщины не разговаривали вообще… А в постели в частности…» и с удовольствием гладил Алену по гладкой нежной коже. Идиот…

* * *

Горькая тюрьма ожидания… Сколько еще оно продлится, это время без тебя? Ты не сказал, что улетаешь. Неужели ты уехал на все бесконечные майские праздники? Денис… Я так ждала, когда наконец у тебя будет передышка в работе, поглощающей все твои силы и время.

Ты мне сейчас очень нужен, мне тебя так не хватает, сильнее, чем обычно. Ты спросил меня недавно по телефону: «Как ты себя чувствуешь?», так тепло спросил, и мне показалось, что не было этих ужасных последних месяцев, когда ты как будто стал меня избегать. Я себя уговариваю – просто у тебя было много работы. Тебе надо много работать, чтобы стать на ноги, чтобы дописать диссертацию…

Сегодня утром я подумала – вот ты уехал, не попрощавшись. А вдруг с одним из нас что-то случится? Ведь всякое бывает. И мы не увидим больше друг друга…

Денис, мне без тебя плохо и одиноко.

Мне тебе многое хочется рассказать… Как я все теперь по-другому вижу и ощущаю. Как будто обострились все органы чувств. Какие необычные мне снятся сны – яркие, с продолжением на следующий день. Вчера я долго летала в совершенно непонятном пространстве – это было небо, чистое, ясное, но я почему-то не видела земли под собой.

Мне хочется смотреть на цветы. Я купила семена, землю, посадила на балконе в ящиках много разных цветов. Но пока они еще только-только начали прорастать. Иногда обрываю на улице какую-нибудь едва распустившуюся веточку и ставлю дома. И чувствую запах растущего растения даже на расстоянии – запах жизни.

Ты совсем недавно говорил, что нам невозможно друг без друга. Но только все так сложно и неправильно… Но теперь ведь у нас все будет иначе? Так мне казалось. Почему тогда ты взял и уехал?

Алена встала с дивана и пошла умыться. Так нельзя. Плакать с утра до вечера, убиваться… Нельзя. Это не просто вредно, это опасно. Надо думать о чем угодно, но не об этом. Почему Денис уехал, и почему он не рад ребенку? Ответ – тот, который напрашивается – невозможен. Слезами себе не поможешь, а ребенку можно только навредить. Ему же больно и плохо вместе с его мамой. Мамой… От неожиданного, совершенно нового ощущения Алена даже остановилась и посмотрела на себя в зеркало. Она – уже мама. Если внутри нее бьется другое сердце, начинается другая, новая жизнь. И только от нее зависит, какая она будет, эта жизнь. Жизнь ее ребенка.

* * *

Денис смотрел, как сильно выросшая за этот год дочка совсем по-взрослому держится на воде.

– Маргоша, осторожнее, ближе к берегу плыви! – крикнул он и подумал, что просто теперь он видит ее так редко, что стал замечать, как она растет.

Если твой ребенок вытягивается каждый день на полмиллиметра, ты на это не обращаешь внимания, когда ты рядом. А если за две недели, пролетающие между родительскими субботами-воскресеньями, он вырастает на семь миллиметров, то они как-то очень видны, эти семь самостоятельных миллиметров твоего единственного ребенка… Ох, права Оксанка, как всегда, во всем, везде – права…

Ведь и сам Денис, почувствовав вкус свободы за эти два года, теперь уже никогда, наверно, добровольно не расстался бы с ней.

Он с трудом мог теперь вспомнить свое отчаяние, когда два с половиной года назад Оксана объявила: им надо пожить отдельно. Денис испугался страшно. Испугался за дочку, испугался за свой дом – а где же он будет жить? Испугался за свой мир – как вообще все теперь будет у него? Начинать все сначала, как много лет назад? Но все оказалось совсем по-другому.

Разводиться они не стали. Денис остался жить один, а Оксана переехала в новую квартиру, предоставив ему – или себе? – возможность пять дней в неделю говорить «я», а не «мы». Сначала ему было так странно, так больно и одиноко в их бывшей семейной обители, где больше не звучал Маргошин топот и смех, не пахло любимыми Оксаниными капустными котлетами и горьковатыми духами «Этернити» – «Вечность»! Кто бы мог подумать… Вот тебе и крепкая Оксанкина ладонь… Вот тебе и «вечность».

Но прошел месяц-другой, и Денис стал привыкать. Он понял, что Оксана к прежней жизни не вернется, по крайней мере в ближайшее время. Но это оказалось так здорово – встречаться в субботу утром, натосковавшись за неделю… или насладившись свободой одиночества… Знать, что впереди целых два дня… всего два дня… А потом – снова пять дней с пустыми вечерами, пивом и телевизором… Пять дней свободы. Ты волен выбирать. Ты никому ничем не обязан. У тебя нет ограничений. Говорила так Оксана, или это понял сам Денис, теперь было уже не важно. Но это оказалось здорово.

Он не сразу решился привести домой Алену. А приведя – ничего не стал объяснять. Догадается как-нибудь сама. Захочет – спросит. Но она ничего не стала спрашивать. Смотрела-смотрела на него, да с тем и ушла, до следующего раза, захватив в пакете туфли – «сменную обувь», которую принесла с собой.

С месяц повытирав ладонью пыль с телевизора, Денис взял и спросил уборщицу на работе, милую интеллигентную женщину лет пятидесяти, не захочет ли она помогать ему по дому. Та согласилась, и даже с большой охотой, услышав, какую сумму Денис назвал. А для него это теперь не деньги – он больше чаевых оставляет за месяц в ресторане. Так решилось с хозяйственной частью одиночества. Все решаемо, если есть средства. Разве нет?

Денис вспомнил, как первый раз остался ночевать в Оксаниной квартире. Вечером он ловил взгляды жены, даже чуть разволновался. Это была новая игра, интересная и забавная… Когда Маргоша легла спать, Оксана ушла к себе в комнату, Денис подождал немного и постучался к ней.

Оксана не ответила, но спальня оказалась не заперта.

Денис тихо вошел, затворил за собой дверь, подошел к двуспальной кровати, на которой под мягким пухлым одеялом лежала его жена. В темноте ее светловолосую голову с коротенькой аккуратной стрижкой было еле видно на подушке. Оксана не шевелилась, но Денис чувствовал, что она не спит. Он присел на край кровати, положил руку туда, где должно было находиться ее бедро.

– Я тебе сейчас кое-что скажу, – тихо проговорила Оксана, приподнимаясь на подушке и кладя руки под голову. – Сядь-ка вон туда, – она кивнула на низкое кресло в углу. – Включи торшер.

Денис послушно сел в кресло и зажег свет. Оксана лежала, спокойно глядя на него. Лицо ее было намазано кремом, зеленая махровая повязка отодвигала со лба волосы. Все так привычно. Все, как раньше… Как будто не было этих ужасных одиноких вечеров в опустевшей без Маргоши и Оксанки квартире. Алена, когда приезжала, только подчеркивала его одиночество и неприкаянность – без них, без таких родных и ненаглядных… Да она еще, по своей дурости, держалась так, как будто сейчас откроется дверь и в квартиру – в свою квартиру! – войдет его жена. Алена выбирала всегда самый дальний уголок, словно хотела спрятаться от той, которая вешала когда-то здесь шторы, расставляла иконки, готовила и стирала и, главное, любила, и имела на это право.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала Оксана. – Сейчас, погоди… – Она промокнула блестящий от жирного крема лоб салфеткой, сняла полоску, растрепала рукой волосы. – Иди сюда, сядь поближе.

Денис сел рядом с ней на кровать, Оксана взяла его руку и крепко сжала обеими ладонями.

– Да, Денис, мы абсолютно свободны. Но я тебе ни разу за это время не изменила и изменять не буду, потому что у меня нет сексуальных проблем. Мне хорошо с тобой и… мне этого вполне достаточно. А у тебя, вероятно, есть какие-то проблемы – решаемые, нерешаемые… – Она заметила его вопросительный взгляд. – Не хочу знать – какие. Думаю даже, что это не твои лично проблемы, а просто несовершенство мужской природы. Но к любви нашей это не имеет никакого отношения. И к твоим, Денис, чувствам ко мне. Поверь мне и перестань волноваться. Потому что я – твоя жена и меня ты любишь по-настоящему. Я в это верю. Только в этом твое спасение, наше спасение. Мы едины перед Иисусом и в вечности.

– Оксан, а без Иисуса нельзя? – попробовал улыбнуться Денис. – Ну при чем тут он…

– Нельзя, – строго сказала Оксана. – Я теперь понимаю то, что раньше было сокрыто от меня. Знаешь, когда я первый раз решила пойти и попробовать покаяться в церкви? Я хотела рассказать, что просыпаюсь ночью и думаю: как лучше тебя убить – задушить, отравить или бросить тебе фен в ванну. Понимаешь? Да, да! А утром я готовила тебе завтрак, как ни в чем не бывало… – Оксана крепче сжала его руку. – Когда ты стал приходить с радостными глазами, чуть позже, капельку, минут на сорок, и весь, от головы до пяток, был пропитан этими сорока минутами…

Денис смотрел на Оксану и не мог поверить. Она что-то знала про Алену? Или просто его проверяет? Вот он сам сейчас все и расскажет…

– Я даже догадывалась, какая она – ярко-рыжая или смуглая брюнетка… В общем, какая-нибудь очень яркая… с сильно накрашенными губами… Липкая вишневая помада, плохо отстирывающаяся… и арбузные духи… – Оксана засмеялась. – Как мне хотелось иногда расколоть тебе голову, как арбуз, когда ты приходил от нее. Хрясть!..

Денис инстинктивно слегка отодвинулся от жены. Она притянула его обратно.

– Не беги, не беги… А ты говоришь «без Иисуса»… Теперь никак! Ты врал, а он помогал, ты убивал во мне все лучшее, а он терпеливо ждал, пока я приду и открою сама себе дверь… И это оказалось очень легко… Простить только было нелегко.

– Но… ты же простила, да, Оксанка? – Денис придвинулся еще ближе и погладил жену по плечу.

– Да, – легко, слишком легко, сказала она.

Денис вздохнул:

– Понятно. И…?

– Вот и выбирай теперь, Денис, пожалуйста, что тебе нужней.

– Я… я не хочу ничего выбирать, Оксанка. Я давно все выбрал.

Оксана кивнула:

– Правильно. Выбрал. И потом стал самостоятельно добавлять в нашу жизнь… измен, проблем… Что ты смотришь? Хочешь упрекнуть меня? Нет? И правильно. Я всегда любила только тебя. Ты знаешь.

– Я тоже.

– Вот и хорошо. Давай пока жить так. Если выбрал, то утвердись в своем выборе. Чтобы опять не побежать… Погуляй немножко… покрутись… Ты же не докрутился в юности. Это понятно. А там посмотрим.

– Но вообще-то это ненормальная жизнь, Оксан… – сказал Денис и почувствовал, как внутри противный тоненький голосок добавил: «И она мне нравится, такая жизнь…» – Патология, патологическая семья! Идиотская ситуация… – неуверенно продолжил Денис, заглушая этот мерзкий внутренний голос: «И очень даже удобная… приятная, сладкая…»

Как будто услышав его мысли, Оксана сказала, прищурясь:

– На самом деле это самый безболезненный способ решения удивительных сексуальных фантазий, которые тебя временами посещают. Лично для меня – странных и неприемлемых. Даже если весь мир будет это делать, перед завтраком, вместо чистки зубов…

– Смешно, – вздохнул Денис.

– … я этого делать не смогу, извини. Попробуем вместе это решить вот таким образом. Живи пока один. Наверно, так будет правильней…

– Не знаю… – ответил Денис, прислушиваясь к тишине своих чресл.

Стоя босыми ногами на влажном теплом песке и глядя на блаженствующую в воде Маргошу, Денис вспоминал этот разговор.

«Докрутился!.. – подумал он. – А море какое все-таки странное. То ли море, то ли не море. То ли вода и жизнь, то ли… не пойми что. Отсутствие жизни. Мертвая субстанция. Неизвестное вязкое пространство с непонятными свойствами… вроде моей жизни…»

– Э-э-э, милый, что-то ты совсем, по-моему, перегрелся, – сказал Денис сам себе и попробовал вбежать в тугую теплую воду. Но на уровне коленей остановился и стал потихоньку смачивать тело – ладони, плечи, грудь. Маргоша махала ему рукой:

– Пап, плыви сюда! Смотри! Я на спине лежу!

Денис вернулся на берег, подошел к Оксане, сидевшей в шезлонге, и опустился рядом на песок, прислонившись к ее ноге. Он провел по ней щекой, и тонкие, незаметные глазу волосики привычно пощекотали ему кожу. Денис обнял одной рукой Оксану, и они вместе стали смотреть на Маргошу, плывущую к берегу. Маргоша увидела, что родители любуются ею, и опять помахала Денису:

– Пап, пап, иди ко мне! Вместе полежим на воде, а мама нас сфотографирует!

– Сейчас! – крикнул Денис. – Мурашки прогоню и приду!.. Уже плыву-у! А ты, малыш, сама сюда заворачивай! – Он обернулся к Оксане: – В жизни так далеко не заплыву. Хоть здесь, говорят, и нельзя утонуть… в этом море…

Оксана вытянула ногу, к которой он прислонялся, и сказала:

– Маргошка становится все больше и больше на тебя похожа…

– Правда?

Оксана засмеялась:

– Ага, с затылка!

Денис заглянул снизу под переливающиеся стекла ее солнцезащитных очков, чтобы увидеть глаза жены.

– А на Дато?

Оксана выпрямила обе руки над головой, потянулась.

– А на Дато она никогда и ни в чем не была похожа. Она – просто моя дочь. И больше ничья.

– Как у вас всё… у миллионщиц…

Оксана пожала плечами:

– При чем тут мои деньги? Просто женщина – это настоящий родитель, а мужчина – носитель недостающего гена. Гениальная задумка Создателя… – Она внимательно посмотрела на мужа. – Я знаю, о чем ты подумал. Я тоже об этом думаю… Иногда. Но я не могу оставить работу, Денис! Ни на девять месяцев, ни на два. Разворуют все, так разведут, концов не найдешь. Нищими останемся. Или сядем.

Денис, собирая из серых камешков пирамидку, кивнул:

– Конечно, конечно… Оксанка, а вот если бы наше правительство разрешило двоеженство?

Оксана остро взглянула на него поверх темных очков и улыбнулась:

– Я бы разрешила себе троемужество.

Денис удивленно посмотрел на жену:

– А кто третий, интересно?

Оксана засмеялась:

– А кто второй? – Она поцеловала его в шею и обняла за плечи. – А по поводу свечки ты зря сегодня утром обиделся. Это ненужная степень близости, понимаешь? Я тебе не мать, не медсестра, не секретарша.

– Ты не против, если свечки мне будет ставить секретарша?

– Попробуй, увидишь, – снова засмеялась жена.

Денис не успел ничего ответить – услышав звонок мобильного телефона, лежавшего рядом с ним на шезлонге, он взял трубку.

– Да!

– Денечка! Это я… Ты… когда приедешь? Ты с Маргошей, да?

Денис крепко прижав трубку к уху, быстро взглянул на Оксану:

– Н-нет. То есть… Да.

– А когда ты приедешь? У тебя останется хотя бы пара свободных дней? Мне без тебя плохо.

Денис чувствовал, как внимательно и спокойно смотрит на него Оксана. Он прочистил горло и официально ответил:

– Да-да, понял, спасибо за звонок.

Он быстро нажал отбой и положил телефон рядом с собой. Тот тут же зазвонил снова. Денис, вздрогнув, быстро взглянул на дисплей. Увидев, какой номер определился, успокоился и радостно заговорил:

– Да, Андрей, привет! Да все отлично! А-а-а… Это не ко мне, это тебе Оксанка лучше подскажет. – Он протянул жене телефон. – Оксанка! С тобой люди хотят побеседовать, не со мной…

Оксана, все время смотревшая на него после Алениного звонка, встала и молча пошла к морю. Денис проводил ее взглядом.

– Гм-м… Извини, Андрюш…

Он отключил телефон совсем и отшвырнул его.

– Ч-черт! «Без тебя мне плохо…» А мне без тебя просто… – Он выругался. – Подыхаю я просто без тебя, милая! – яростно бормотал Денис, расчищая рукой около себя мелкую гальку. – Вот дрянь, а! Названивает… Вот дурак я!

– Пап, иди купайся! Вода – супер! – снова весело закричала Маргоша.

Отряхнув руки, Денис резко встал и быстро пошел за женой в море. Так же, как она, войдя в воду, лег на спину, раскинув руки.

– Оксанка! Слышишь меня? Это не то, что ты подумала!

Оксана вздохнув, отвернула голову и отплыла от него подальше. Денис чертыхнулся и тихо договорил:

– Это настолько не то, что ты даже себе не представляешь…

Полежав еще несколько минут в теплой целебной воде, он вышел из моря, захватил свое полотенце, ополоснулся в пляжном душе и один пошел в гостиницу.

В номере он опять долго стоял под душем, отфыркиваясь, откашливаясь, пытаясь отогнать навязчивые мысли.

Он потерял бдительность. Он попал в ловушку. В ловушку…

Ему некстати вспомнились эти дурацкие строчки на разлинованном листочке из школьной тетради – все ведь нарочно! наивная трепетная школьница! – который она изловчилась запихнуть ему в карман пиджака. И видел-то он ее когда? Недели три назад? Школьницу эту… с несколькими аккуратно состригаемыми седыми волосками в трогательном девичьем хвостике…

Ну да, три или около того, когда он привозил ей продукты, чтобы она не таскала тяжести. Ну и, естественно, не удержался, остался ночевать, хотя ведь зарекался… Значит, все это время листочек валялся у него в кармане. И только вчера ночью, когда со сна искал мобильный, который дребезжал непонятно где, он нашел в кармане этот идиотский сентиментальный бред:

… А встретит Вас – лишь улыбнется

Она (иль вовсе не она),

Что к Вам сейчас так жалко жмется,

Что так беспомощно верна…

«Улыбнется…» Она – не улыбнется! Она с ором и ревом будет нестись за ним, разбивая себе башку. А ему – его единственную жизнь.

Ведь был же какой-то момент, но он его упустил… Когда она споткнулась о его раздражение и равнодушие, сначала не поверив в них… Думала, он от радости завизжит, что ли? А потом всё пыталась поговорить с ним, непонятно о чем, правда… О чем им было теперь говорить, когда и раньше-то кроме шуток и каламбуров он не мог ей ничего сказать… А теперь? О чем говорить родителям нежеланного ребенка? Он почувствовал ее отчаяние и еще подогрел его:

– Исправляй, исправляй ошибку! Считаешь, что я подонок? Так скажи прямо!

– Я не хочу с тобой ссориться, Денис…

– Так и я не хочу, Алена! Я просто советую тебе: ты забеременела от подонка – так исправь ошибку!

И она как-то вся сникла, затихла. И только раз позвонила, спросила:

– Ты разве не рад, Денис? Скажи мне? Совсем не рад? Ты же сам этого хотел…

Хотел… Мало ли чего кто хочет! Когда это было!.. В одиночестве опустевшей квартиры чего только не захочешь и не придумаешь! Ну да, брякнул как-то: «Роди мне сына…» Что-то вроде того… Потом момент прошел, настроение изменилось. И что было делать? Отказываться от своих слов? Обидится, затаится со своей обидой, а он – засядет в обнимку с одиночеством. А с кем еще? Если Алена приходить не будет… Да и так иногда хотелось показать зазнавшейся, независимой Оксанке козью морду! Хоть как-то! Хоть чем-то!

Только вот ребенок у Алены почему-то сразу не получился, и Денис постепенно успокоился… Дурак! Легкомысленный идиот! Сразу не получился, а через год – получился! Если, конечно, это его ребенок… Денис попытался зацепиться за эту спасительную мысль, но она легко ускользнула. Сомнений почти не было. Надо было хоть раз видеть эти ее глаза, с нежностью смотрящие на него… Доверчивые, нежные, неумные глаза… Ох…

Денис пустил горячую воду и постоял под ней, чувствуя, как постепенно расслабляется его как будто окаменевшее тело.

Но не пошла она «исправлять ошибку». Да и глупо было на это надеяться: в ее-то не очень уже юном возрасте – первая беременность… Почему-то он продолжал верить, что как-то все само утрясется, рассосется… Может, слабая, тонкая Алена не выдержит своей собственной боли, слез, и не прикрепится у нее там ничего, выйдет наружу… это… которое может испортить всю его жизнь, и о котором она уже говорит, как о живом ребенке…

Однажды она позвонила ему и растерянным, испуганным голосом попросила купить какое-то лекарство, по возможности срочно. У него замерло сердце. Он поехал в аптеку, прочитал по бумажке название, и фармацевт сочувственно взглянула на него:

– Угроза?

Денис не понял:

– Что-что?

– Угроза выкидыша у жены?

Денис судорожно сглотнул и кивнул:

– Д-да, то есть вроде нет… Не знаю, для чего это, наверно, сама придумала, любит всякие таблетки… – забормотал он. – Ничего такого нет…

Он купил лекарство, но Алене звонить не стал. «Как бог даст… – отгонял он весь вечер свои сомнения. – Не помогать и не мешать… Что мы можем? Ничего, только все запутываем своей суетой… Суетись не суетись, а от судьбы не уйдешь… Еще неизвестно – что лучше. Плодят бедных, несчастных, никому не нужных детей… Эти мамы-одиночки с высушенными тоской и бедностью лицами и ненавистью ко всему миру… И вообще… Сколько голодных брошенных детей… В общем – сама позвонит, если нужно, а то придумывает вечно себе какие-то болячки…»

Ночью он кряхтел, ворочался, вставал пить то воду, то выдохшееся пиво, уснул только под утро. А придя на работу, сразу позвонил Алене. Она, не слушая его оправданий, радостно сообщила:

– Ты знаешь, а это у меня, оказывается, никакая не угроза! Просто… ну, тебе это неинтересно. И не надо никакое лекарство покупать. Ты не купил еще?

– Н-нет… То есть я узнал, где оно продается, искал вчера, вот нашел, сейчас поеду…

– Не надо, Денис, спасибо, все у меня хорошо.

– Ага, ну давай, я позвоню… Я побегу, ладно?

– Да, беги. Конечно.

Наверно, она что-то поняла. Или почувствовала, она так всегда всё чувствовала… Больше ничего не сказала и не спросила, но затаилась и совсем перестала ему звонить. И сама не отвечала по телефону. Денис знал, что она, конечно, дома – куда ей пойти-то? У матери в квартире вечный кавардак со студентами и этими ее безумными фигурами и корягами… К подруге тоже вряд ли… Скорей всего просто не берет трубку, видя его номер. Но что она сейчас делает? Ревет целыми днями? А может быть – уже избавилась? Сама… Как там говорил сердечный друг Дениса, верный Эмиль? Надуманная проблема, ведь все проще простого: в горячую ванну и водки с перцем – у нее же стоит в баре та бутылка, которую он, Денис, не допил в прошлый раз… Или попрыгать с аквариумом…

Но у Алены нет аквариума… У нее нет мозгов, нет гордости… И нет денег. А это значит вот что: она перечеркнет всю его жизнь. Денис вдруг понял отчетливо и ясно, что именно будет через три, четыре месяца. А может быть, раньше или чуть позже… Ничего больше не будет. Жизнь, его жизнь кончена. Оксана никогда ему этого не простит. Как она ничего никому не прощает, а уж ему-то, так ей обязанному, – тем более не простит.

И у него не останется никого и ничего. Ни веселой Маргоши с полными румяными щечками, родной, ни на кого не похожей, но все равно любимой и единственной. Ни гордой Оксанки, рядом с которой можно лечь и пролежать всю жизнь, читая «Науку и жизнь» и смотря канал «Культура» или «Дождь»… Не будет прекрасной работы, которую ему устроила Оксана, с молодыми хамоватыми сотрудниками, впятером тянущими всю фирму, напролом, лишь бы заработать, лишь бы прорваться, не важно, какими средствами, лишь бы не вернуться к себе в Тмутаракань с дырявым карманом…

Не будет машин, которые у него бьются, как старые чашки: чпок! – и еще одной машины нет, чпок – и у другой капот набок свернут… А под окном уже новая стоит… И записка, в переводе с матерного – как это Оксанка так лихо научилась за последние годы и ругаться, и шутить матом? – «Это – последняя, Деня. Разобьешь, за новую придется тебе самому покорячиться».

Не будет роскошной Оксаниной дачи, двухэтажного особняка, с камином, медвежьими шкурами и сторожевыми ротвейлерами. Она купила ее целиком, со всем содержимым, у проигравшегося вчистую депутата. Конечно, что€ Денису камины и шкуры – суета сует. Но там, наверху, есть комнатка, куда надо подниматься по скрипучей лестнице и где можно запереться на медный навесной крючочек… И если сесть за стол в этой комнате, включить компьютер и смотреть в окно, на громадные ели, на прекрасный закат – в голове иногда рождаются такие мысли… такие прозрения… Только записывай, твори, его неоконченная диссертация еще ведь удивит всех…

Но ничего этого не будет. Ни елей, ни закатов, ни ежемесячной надежной зарплаты, которая растворяется у него в руках за две недели, ни строгой и любящей Оксанки, ни сопящей умненькой Маргоши, ни шкур, ни машин с шоферами, ни даже квартиры – не оставит же его жена в этой квартире… Не будет ничего.

А будет – глупая пузатая Алена, инфантильная, беспомощная, со своей навязчивой любовью и покорными ласками. А потом – орущий ребенок в вонючих пеленках из старых простынь, с диатезом, соплями и зеленым поносом.

Будет однокомнатная Аленина хрущоба с фотографиями ее чванливых родственников без копейки за душой, с нелепыми игрушками ее покойного папаши – бутафорскими пистолетами, деревянными слонами и серебряными ложками, обгрызенными поколениями таких же восторженных дур.

Будет нищета, будет голод.

В шесть утра – на молочную кухню, за бесплатным питанием, чтобы сэкономить двенадцать рублей на кефире. И бегом обратно, дрожа от холода в залатанных ботинках и перешитом пальто, к ней, к этой дуре, у которой отвиснут груди и живот, расплывутся бедра и вздуются от стирки вены…

Это будет конец всему. Зря он столько лет старался и скребся, и столько раз начинал все сначала, терпел и надеялся… Это будет конец, конец…

Денис вышел из душа, включил в своей комнате кондиционер на самый холодный режим, жадно выпил целую бутылку крепкого ледяного пива и лег на кровать.

Начал было проваливаться в сон, но сердце тут же стало убыстрять свой ритм, едкая тошнота подкатила к горлу, в ногах запульсировала тяжелая горячая кровь. И сон ушел. Денис услышал, как вернулись с пляжа Оксана с Маргошей. «Сейчас команды начнутся: вставай, одевайся, пошли… не так оделся… не ковыряй в носу…» Денис сглотнул кислый комок, застрявший в горле… «Да пошла ты тоже к черту, Оксанка, хозяйка… мамочка! Все пошли к черту!.. Что же мне покоя-то нет…»

Он маялся-маялся, пытаясь догнать ускользающий сон, несколько раз вставал, пил из мини-бара холодное горьковатое пиво, запер дверь к себе в комнату. Лег обратно и вдруг понял, что не уснет.

Надо вставать. Надо вставать и разгребать весь этот ужас. Дурдом… Ну как можно было в такое крошечное пространство втолкнуть столько вещей!..

Денис попытался подняться и не смог, на лицо ему свалилась тяжелая пыльная подушка. Он с трудом отбросил ее и увидел, что подушку кинула в него Алена. Чудовищно толстая, в грязном халате, нечесаная, с опухшим лицом, она качала на руках орущего ребенка, и огромная грудь с сухим потрескавшимся соском то и дело вываливалась у нее из распахивающегося халата. Почему не пришить пуговицу, она болтается на длинной нитке туда-сюда, царапая Дениса по лицу… И как же мерзко орут некоторые дети… Истошно, пронзительно… Как бы заставить его замолчать? «Заткнись!» – заорала Алена, тряся ребенка так, что у него из стороны в сторону беспомощно замоталась голова. Но от этого он закричал еще сильнее, срываясь на визг, а она стала яростно мешать в большой кастрюле макароны.

Денис увидел, как лицо ее стало краснеть и набухать от подступающих слез. Алена зарыдала, подскочила к нему с половником в руке и стала бить его по голове. Склизкие, липкие макароны… пахнущие плесенью и сырой землей… «Ешь! Ешь, сволочь!» – орала Алена, и Денис ел, давился и ел, выплевывая изо рта червяков, тараканов… Алена склонилась над ним, рыдая, и Денис увидел, какой у нее огромный рот, в котором почти нет зубов. Черный, страшный… Она ловко поддела качающийся передний гнилой зуб, выдернула его и бросила в тарелку Дениса.

– Пумс! – истерически захохотала Алена.

Денис выпрыгнул в окно на траву, сел на землю и попытался снять с лица опутавшие его тонкие длинные спагетти. Внезапно он услышал звонкий смех и увидел невдалеке на крыльце прекрасного дома похудевшую красивую Оксану. Она весело помахала ему рукой и закричала ласково, как собачке:

– Ко мне! Иди сюда быстро, безобразник какой, а ну иди ко мне!

Денис со всех ног побежал к ней, спотыкаясь и падая во влажную траву. Оксана протянула пальцы, унизанные сверкающими колечками:

– Сейчас я тебе лапки помою! Ты какой гря-я-язный!.. – Она брезгливо отдернула руку. – Фу! Отойди от меня! Отойди, грязнуля!.. В чем у тебя вся морда? Гадость какая…

Она ударила его по носу, оттолкнула ножкой, обутой в чистый белый ботиночек на небольшом изящном каб-лучке.

– Гадость, гадость…

Денис с трудом разлепил глаза. Его тут же замутило. Тяжелым давящим мешочком внутри лежал собственный желудок. Все тело его ломило и чесалось, во рту было кисло и сухо, он ощущал какой-то тошнотворный приторный запах моллюсков, тины, в голове еле слышно, но настойчиво гудело. Сердце стучало тяжело и неровно, то останавливаясь, то резко начиная колотиться в грудной клетке.

«Да что такое?» – подумал Денис, привстал на кровати, огляделся и все вспомнил.

Он увидел записку, подсунутую под запертую дверь: «Ты ведешь себя неправильно. Ты не для этого приехал с нами на отдых. Увидимся вечером». Аккуратно сложив записку вдвое, потом вчетверо, он разорвал ее и разложил клочки в ровный кружочек на шероховатом светлом покрывале, на котором почему-то лежал поперек. Сел, спустил ноги на пол. Выпил едкой минеральной воды из бутылки, поморщился. Тяжело. Болит голова. Плохо. Все очень плохо.

И странная мысль пришла ему в голову.

Он не трус, нет. И не подонок. Почему эта девушка решила, что может ломать ему жизнь? Алена сама избрала свою судьбу. Никто ей ничего не обещал. Не надо было шляться к нему в квартиру. Хотя она однажды и сказала: «Денис, мы так с тобой неосторожны, а ты ко мне стал плохо относиться…» Ну и что? Он никогда по-другому и не относился. Она что, не понимала этого, нося с собой туда-сюда туфли и помаду в пакете? Кто, кстати, к тебе, шлюшке, жалкой и безропотной, по-другому относиться будет? Никто. Если женщина спит с тобой без обязательств, она – кто? Шлюха. Она хоть раз его спросила – он собирается с ней жить, вообще затевать что-то серьезное? Нет. Не спросила. Почему? Какая разница почему. Не спросила. Если бы спросила, он бы ей ответил… Да, ответил бы… Разъяснил бы, что к чему…

Она его просто подловила… Дрянь, провокаторша! Она должна за все заплатить. Она должна заплатить за то, что так его напугала. За то, что он сейчас сидит, как описавшийся при всех мальчишка, прея в собственных штанах… Зря она полезла в его жизнь. И не время разбираться, кто в чью жизнь полез.

Почему он должен платить за ее удовольствия? Она же к нему за удовольствиями ходила. А за чем еще женщины ноги свои раздвигают? Еще ведь хотят получить что-то за это. Ничего она не получит. Пусть страдает за свою распущенность. Его мама не бегала к мужчинам, не зная, увидит ли она «любимого» когда-нибудь еще или нет. У всего есть своя цена. У таких Ален – тоже. И пусть платит. Ведь не он же должен платить, в конце-то концов, за дурь этой московской неприспособленной козы, которая хочет уволочь его на свое дурацкое дно с романтическими бреднями и зарплатой, которой хватит на батон хлеба в день и свежую газету. И он не подонок, нет. Просто… Почему, ну почему так получается? Что он лично плохого делал? Что? Он перед всеми виноват – и перед Оксаной, и перед Маргошей, и перед этой дурой. Но он – не виноват. А тогда кто? Слабая беспомощная Алена? Своими тонкими ручками свернувшая шею ему, доверчивому дураку? Почему-то эта мысль не успокаивает…

Денис опять почувствовал тошноту. Он встал и пошел в ванную умыться, прислушиваясь, ушла ли Оксана. Да, кажется, в смежном номере никого нет. Как удобно все-таки: вместе и отдельно…

Денис пустил струю ледяной воды, слегка намочил голову и, сделав воду потеплее, прополоскал горло. Мерзкая отрыжка… Что он ел? Какие-то арабские тефтели непонятно из чего… Из всего… Да что бы ни ел, если сдобрить мыслями об Алене – встанет колом! Вот тебе и «безболезненное решение сексуальных проблем» и «воплощение тайных фантазий» – в виде брюхатой беспомощной идиотки, которая наверняка сидит сейчас в Москве в обнимку с телефоном и преданно ждет его звонка. И на ее вечно зареванном, а теперь еще и покрытом пигментными пятнами лице светятся упертая, счастливая любовь и надежда на светлое будущее с ним, с Денисом. И с тем, что она так настойчиво предлагает Денису сразу и бесповоротно принять – полюбить! – прямо сейчас, в ее безобразном, раздувающемся брюхе.

– О-о-ой… Надо что-то делать. Делать. Пока не поздно. Господи… Что? Что делать?

Денис посмотрел в зеркало. Жуть. Что она с ним сотворила, эта милая девушка… Так недолго и остатков здоровья лишиться… Болит все, что может болеть, как у разваливающегося старика…

В кармане шорт, которые он надел прямо на голое тело, что-то пикнуло. Денис достал телефон и прочитал на дисплее: «Нам уже 68 миллиметров, мы тебя целуем». Он перечитал фразу несколько раз, аккуратно удалил ее из памяти телефона, выключил телефон. Вышел на балкон, оперся руками на перила из светлого, не нагревающегося металла и, глядя на коричневатое в полуденном свете море, легко и отстраненно подумал: «Так. Стоп. Но делать ведь это надо, пока я здесь».

Решение, такое простое и ясное, пришло только сейчас, вместе с осознанием всего ужаса происходящего. Ждать нельзя, тянуть нельзя. Да и гораздо лучше действовать, пока его нет в Москве. Тогда на него никто и не подумает.

Денис судорожно вздохнул и набрал мобильный номер Евгения – Женьки, своего начальника, заместителем которого он с Оксаниной подачи так успешно работал уже полтора года. Женька был хозяином, на работе появлялся не каждый день – у него было много разных занятий и фирм. Знал его Денис давно, еще с тех пор, когда тот приходил к Оксанке отдавать долги, успешно заработав на перепродаже программного обеспечения. Те, кто что-то создает, как правило, не умеют продавать. А Женька придумывать ничего не может, а продать – запросто, что угодно, за любые деньги. Женька вряд ли откажет ему. Хотя…

Денис услышал знакомую мелодию ожидания на Женькином мобильном телефоне, и бодрый голос с едва уловимым говорком, оставшимся от хабаровского детства, ответил:

– Слушаю. Алло!

– Жень… – Голос звучал так сдавленно, что Денис сам себя не узнал. Он прокашлялся и повторил: – Жень, привет, это я…

– А-а, Денис! Привет-привет! Как отдыхается? Не стреляют?

– Да нет… Хотя надо было бы… кое-кого… Жень… У меня дело такое…

– Слушаю тебя. Только давай быстро, а то я стою под дверью у большого толстого дяди, который обещал нам простить на время пару миллионов, если мы будем хорошими мальчиками. Так что там у тебя?

– Жень… Мне надо срочно решить одно дело… В общем, у тебя, случайно, нет завязок… ребят каких-нибудь… типа конторы Кильдяева? Ну помнишь, посадили его в прошлом году…

Евгений вздохнул и спокойно ответил:

– Ага. Понял. Влип куда-нибудь, что ли?

– Ну да, примерно…

– А подождать это не может? Давай до Москвы, а? Приезжай, поговорим…

– Ну-у… совсем нежелательно… никак… Я тут за две недели чокнусь…

– Ясно… Проигрался?

– Да если бы… Хуже… Тут такое дело…

Евгений холодновато заметил:

– Объяснил бы… Ну, допустим. Ладно. С Оксаной и дочкой все в порядке, по крайней мере?

– Да, да! Здесь другое, личное… Я… ну в общем… Так не объяснишь, но мне крышка, понимаешь. Мне срочно надо, Жека. Ну помоги, прошу.

– Ладно, не напрягайся. Тебе перезвонят.

Минут через двадцать, которые показались Денису вечностью, раздался звонок. К удивлению Дениса, звонил сам Евгений. Голос его звучал холодно и отстраненно.

– Имей в виду… Лишнего не болтай. Обо мне, я имею в виду. Кто чего кому дал… какие наводки. Ясно?

– Ясно, Жень, ясно! Спасибо, я ничего такого…

– Не тарахти. Пиши номер и звони с уличного автомата. Все ясно? Автомат найдешь? Карточку сообразишь купить?

– Да, да! Ну, Жека, чего ты… Что я, совсем, что ли, ботаник? Пишу!

Евгений продиктовал ему номер и, не попрощавшись, отключился. Денис на всякий случай подождал: вдруг просто прервалось, но потом понял, что начальнику очень не понравилась его просьба. Но – товарищ есть товарищ! Мужская дружба – это, конечно, вещь бесценная и непонятная женщинам, предающим одна другую легко и с удовольствием. Сегодня дружили – завтра разодрались из-за какой-нибудь глупости и всё, что знали, рассказали. У мужчин по-другому. Для предательства нужна серьезная причина.

В почти приподнятом настроении Денис оделся и вышел из номера, постаравшись не хлопнуть массивной дверью. Он быстро прошел по длинному коридору и, завернув к лифту, увидел Маргошу. Приостановился, но поворачивать было поздно – дочка его увидела. Правда, тоже явно растерялась и показала большой пакет чипсов.

– Я за чипсами бегала, не доживу до ужина. Маме не говори, ладно? Она мне не разрешает выходить одной…

– А деньги откуда? – нахмурился Денис, соображая: а что же ему про себя-то сказать.

– Мама вчера дала.

– Понятно. А я… сейчас приду. – Денис побыстрее шагнул в открывшийся лифт. Но Маргоша пролезла за ним и встала близко, дыша острым луковым ароматом жареных картофельных ломтиков.

– Я с тобой, пап, ладно? А то мама спит, мне скучно.

– Я – к зубному врачу, – ответил Денис, чуть отодвигаясь от пышущей жаром и луковыми специями Маргоши. – Наверно, зуб придется рвать… – Оттягивая щеку, он показал зуб и тут же пожалел об этом, потому что Маргоша вознамерилась посмотреть поближе и полезла ему прямо в рот.

– Где, пап? Покажи.

Двери лифта вовремя открылись, и Денис с облегчением вышел. Маргоша вывалилась за ним, зацепившись за что-то свисающей лямкой на бриджах. Чипсы посыпались на пол, Маргоша заохала, подбежала неутомимая уборщица, протирающая день-деньской фикусы и карликовые пальмы в коридоре, разулыбался администратор за стойкой. В общем, все в курсе, все вышли провожать бедного Дениса. Паблисити обеспечено.

– Спасибо, дочка, – не удержался Денис.

– Пап?… – Маргоша подняла на него свои большие карие глаза и попыталась понять его неожиданно злой тон. – Я случайно…

– Да ладно. – Денис хотел быстро обойти Маргошу и без объяснений уйти, но она увязалась за ним.

– А зуб какой? Тот, который ты зимой лечил?

– Ммм… Да. Или соседний, не пойму. Беги, малыш, я скоро. Иди, пожалуйста, к маме, и ничего не говори ей про зуб.

– Хорошо. А почему? – Маргоша, не отставая, вышла за ним на улицу.

Денису пришлось остановиться.

– Послушай, малыш…

– Ну можно мне с тобой? Я тебя за руку подержу, когда тебе зуб будут вырывать. Помнишь, как ты меня держал? Потом мороженое поедим…

Денис обнял дочку и поцеловал ее в макушку.

– Заяц, давай-ка дуй в номер, я, может, к врачу и не пойду – в аптеку и обратно.

– Нет, я с тобой, ладно? Я гематоген себе куплю, у меня еще шекели остались. – Маргоша протянула руку, в которой блестело несколько монеток. – Здесь есть гематоген, как ты думаешь? – Второй рукой она крепко взяла его под руку.

Денис, мягко высвобождая руку, ответил:

– Не знаю. Но зато здесь много инфекций разных… ужасных… Вот таких! – Он показал ей страшную рожу.

Маргоша засмеялась. Денис серьезно подтвердил:

– Правда-правда.

– А как же ты?

– Там при входе дают противогазы, ну, такие, знаешь…

– Наверно, марлевые повязки?

– Точно!

– Принесешь мне?

– Две! – Он быстро пошел прочь, прикладывая палец к губам. – Маме – ничего!

Маргоша горестно кивнула, глядя ему вслед:

– Ага… Быстрей приходи! Пап!..

Глава 2

Денис вышел на маленькую безлюдную улицу, отделяющую отель от города, купил в ближайшем магазинчике телефонную карту, зашел в открытую желтую будку телефона-автомата и набрал номер, который дал ему Евгений.

– Алло, – ответили ему на чистом русском языке. – Алло, вас слушают, говорите! – И еще что-то добавили, очевидно, на иврите.

Денис от растерянности молчал. Может, заговорить на плохом английском и представиться чехом или украинцем? Так, на всякий случай… В трубке что-то щелкнуло, и та же девушка, или другая, но тоже русская, доброжелательно продолжила:

– Вы набрали конфиденциальный номер службы помощи согражданам, нуждающимся в правовой защите. Не молчите, пожалуйста. Вас слушают друзья и готовы помочь.

– Да-да, – наконец произнес Денис. – А я не в Россию звоню? То есть… Я вижу, что номер местный, но я думал… Я вообще-то просил… Я не понял…

– Говорите, вас слушают, – терпеливо ответили ему.

– Хорошо. Мне нужна консультация… помощь.

– К вам подойдет наш человек.

– Что, прямо здесь? В Израиле?

– А где бы вы хотели?

– Ну, я думал… Думал, по телефону…

– По телефону такие вопросы не решаются, – благожелательно объяснила девушка.

– Ну да, в том-то и дело… Я думал договориться, а потом в Москве…

– Вы хотите отложить этот вопрос до Москвы?

– Н-нет… То есть да… То есть… нет. Нет!

– Что конкретно вам нужно?

– В смысле?

– Телохранители, слежка, особые услуги? – спокойно перечислила девушка.

– Особые… услуги, – с трудом проговорил Денис.

– Конечно, это возможно, – заверила девушка. – Пожалуйста, записываю ваши координаты.

– Что, прямо сегодня?

– А когда бы вы хотели?

– Д-да, – выговорил Денис, вытирая пот с висков и лба. – Да, сегодня.

Через два с половиной часа Денис, так и не вернувшись в отель, сидел в маленьком кафе на центральной и, по-видимому, единственной площади в центре городка, потому что иные координаты он дать не мог. Тщетно пытаясь отвлечься, он напряженно ждал той минуты, когда появится человек, которому он должен будет сказать… сказать о своей беде… Все странно, нереально… Денис никак не мог поймать хотя бы одну понятную, до конца понятную мысль. Что он сейчас скажет? Кто это придет? Неужели вот так всё делается? Правильно ли он поступает? Что, у Женьки и вправду есть такие завязки? Неужели у них так глубоко всё связано с криминалом… Он и не думал… Да при чем сейчас это… Просто… Не думал он, что когда-нибудь об Алене, к которой он столько лет приезжал как на праздник, которая была отдушиной, радостью, он будет говорить с… Кто сейчас придет? Там сказали – «помощь согражданам»… Зачем так официально? Прячутся? А что они могли еще сказать? На всякий случай, что ли, оформляют свой «бизнес»? Бизнес… Что он сейчас будет говорить? Что он не хочет, чтобы у него рождался ребенок… О господи, ну как же было так влипнуть… Влипнуть…

Подошел и, слегка поклонившись, встал у столика официант.

Денис посмотрел на него. Выпить бы, конечно, водки, ледяной, обжигающей… Официант молча улыбался и выжидательно смотрел на него. Денис, вздохнув, заказал пиво, для наглядности ткнув на бутылку, нарисованную на рекламном щите:

– Уан биар! Уан! О’кей?

Официант кивнул и собрался уйти. Денис снова окликнул его:

– Эй! Хэллоу! – И показал на пальцах обернувшемуся официанту: – Ту биар! Два! Цвай! И… колд! Понимаешь?

Официант чуть склонился к нему:

– O’кей!

Денис забарабанил пальцами по столу, покачался на стуле, стал разминать шею, раза три посмотрел на часы, потом снял их и запихнул в карман длинных шорт. Тут же его взгляд упал на огромный циферблат на площади перед ним. Денис раздраженно передвинул стул, отвернулся и в этот момент услышал мелодию своего сотового телефона. Пока он доставал трубку из кармана, телефон умолк. И сразу же зазвонил снова. Номер не определился. Уверенный, что звонит Алена (а кто еще будет вдруг трезвонить?), Денис сухо, почти не разжимая губ, ответил:

– Да.

– При-и-ве-е-т, родной! Как дела-а?

Услышав хорошо знакомый голос с мягким восточным акцентом, Денис облегченно вздохнул. Конечно, только лучший друг и почувствует через тысячи километров, как ему сейчас тошно!

– Привет, Эма! Ты из дома?

– Ну да…

Денис представил себе, как красивый вальяжный Эмиль, полулежа на диване, гладит любимую рыжую кошку и покуривает кальян в окружении нескольких открытых книг.

– У тебя все хорошо? – спросил тот ласково.

Денис через силу засмеялся:

– Не так хорошо, как у вас, но тоже ничего.

Эмиль почувствовал его напряжение:

– Говорить можешь?

– Вполне.

– Тогда говори.

Денис вздохнул:

– Очень кстати позвонил.

– Я знаю. Переживаешь?

– Да нет… То есть…

– Она мне звонила. Тебя искала.

Денис встревоженно распрямился на стуле:

– Зачем?

Эмиль тихо засмеялся:

– Чтоб ты на ней срочно женился.

Денис мучительно покрутил головой:

– Ой, мать твою… Влип, идиот…

Денис услышал в трубке хруст и неторопливый голос Эмиля:

– Ешь, моя девочка, тебе нужны витамины… Любит кешью… и изюмчик… Папочка тебя накормит… Не все так плохо, Деня. Не думаю, что она доносит ребенка. Слишком слаба.

– А если доносит?

– Тебе решать.

– Что ты имеешь в виду?

– Пусть сходит к врачу. У нас есть прекрасный человек, расплатишься позже. Пусть только придет. Он встретит ее, как свою дочь.

Денис вздохнул:

– Это бесполезно. Сто раз говорил. Ну… не сто… Два раза пытался что-то ей объяснить… Уперлась. И потом, срок большой уже…

– Не важно. Я поговорю с ней.

Денис представил, как Эмиль подходит к Алене, берет ее за локоть, добрый восточный человек с аккуратной седеющей бородкой, улыбается… И почему-то ему стало неприятно.

– Не надо, Эма.

– Почему?

– Не поможет, во-первых. Даже хуже будет. Ну и потом… Как-то по-скотски это…

Эмиль прожевал орех и выплюнул кусочек скорлупы:

– А жизнь твою калечить не по-скотски?

– Она любит меня, Эма…

– Если бы любила, не рожала бы. Шугануть ее надо…

– Как шугануть, Эма?

– Да как… подумать надо…

– Не знаю…

– Ладно, я не лезу. Можешь жениться на ней, подарю тебе на свадьбу черного котенка. Моя Айтен, моя девочка пушистенькая, – он поцеловал кошку, – собирается малышей мне принести. Один точно будет черный, да, малышка? Тут под окнами у нас один такой каждый день сидит. Но Айтен на него больше не смотрит, к папочке своему ложится поближе…

Денис увидел, как на открытую веранду ресторана вошел молодой человек в темных очках.

– Эма, все, давай… Еще созвонимся… Спасибо тебе, но… Просто нехорошо будет, если она поймет, что… Ну вроде я тебя попросил поговорить с ней…

– Ладно! Береги себя! А девчонку твою, – Эмиль опять тихо рассмеялся, – надо было еще раньше убить, когда она только появилась на нашем горизонте. Или продать моим родственникам в Стамбул. Получал бы сейчас проценты.

– Вот я и получаю – проценты… Ладно! Привет жене и… – Денис слегка улыбнулся, вспомнив их обычную, изящную формулу: – «той, зеленоглазой, даме».

Эмиль, зевнул, тоже улыбаясь в трубку:

– А! Обе наказаны! Безобразницы…

Денис ответил ему в тон, продолжив привычную шутку, которая не уставала радовать их обоих:

– … проститутки!

После разговора с Эмилем Денис допил пиво, посматривая на молодого человека, который устроился поблизости. И не заметил, как к его столику с другой стороны подошла коротко стриженная мускулистая женщина лет сорока, которую со спины вполне можно было принять за тридцатилетнего парня. Все это время она сидела чуть поодаль и с аппетитом ела бесцветную желеобразную рыбу, политую жидким зеленым соусом. Ровно в четыре часа, как было условлено, она пересела за его столик. Денис посмотрел на сильные руки, которые она положила перед собой, перевел взгляд на загорелое спокойное лицо без следов косметики.

– Господин Денисов? – чуть улыбнулась женщина.

– Нет… Я – Денис… Турчанец…

Женщина, продолжая невозмутимо улыбаться, объяснила:

– Нам вас так представили…

– А… – спохватился Денис. – Ясно, да… То есть вы…

Женщина кивнула:

– Меня зовут Лора. Я слушаю вас. Мы готовы выполнить вашу просьбу.

– Да я, собственно, даже… не знаю, как сформулировать… – Денис почувствовал, что ему стало нехорошо, то ли от жары, то ли от неожиданности. Он никак не ожидал, что объясняться придется с женщиной. – Извините, сегодня так душно…

– Мы можем для начала просто поговорить. Объясните суть проблемы. Затем сформулируете нашу задачу.

Денис посмотрел на Лору, на ее спокойное и равнодушное лицо с внимательными серыми глазами, как у врача… И вдруг понял, что рассказать ей ничего не сможет.

– Мы готовы оказать вам помощь любого характера и защитить вашу жизнь или собственность, – продолжила Лора, произнося, очевидно, привычный формальный текст.

Денис понял, что если он не заговорит, она уйдет, и он опять останется один на один со своими страхами и кошмарами. Он облизнул высохшие губы и с трудом начал:

– Дело… такое… не совсем обычное… ммм… противоположное охране… Я вообще не думал, что здесь придется встречаться… Я просто поговорил со своим другом в Москве, а он так быстро устроил все…

– Вы не готовы говорить?

– Готов, то есть…

– Я слушаю, – кивнула женщина.

– Я… – Денис четко ощущал, что то, о чем он думал, в слова не складывается. Нет. Что он скажет? Что? Чтобы… Да нет! Это даже для себя сформулировать невозможно, а уж для другого…

– Ваше дело касается туриста в Израиле или кого-нибудь другого? – спокойно и настойчиво продолжила женщина.

– Другого… – с трудом ответил Денис. – Того, кто сейчас находится… там, откуда вам звонили…

– Господин Денисов…

Денис с досадой покрутил головой. Происходящее напоминало ему какую-то неумную игру.

– Называйте меня хотя бы Денис, что ли.

Лора улыбнулась:

– Денис, вы можете говорить абсолютно свободно.

Лора подозвала официанта и попросила его принести бутылку минеральной воды, которая осталась на ее столе.

Денис решил с другой стороны подойти к необходимости произнести самое главное и страшное.

– Я знаю, что это может потребовать очень больших средств. Я… не располагаю неограниченными средствами… и…

– И…?

– Я хотел бы знать… порядок цен.

Лора едва заметно прищурилась.

– Это зависит от услуги, которая вам необходима. От трех до пятнадцати тысяч долларов в зависимости от сложности, обстоятельств дела и квалификации… ммм… сотрудника.

– Плюс конфиденциальность…

– У нас все всегда конфиденциально. – Лора снова улыбнулась. – Разрешите, я вам помогу. Это что-то личное?

Денис, которого несколько часов подряд разрывало от едва сдерживаемого крика: «Убить! Убить эту дрянь!», в ответ только кивнул. Лора отхлебнула мутноватой минеральной воды:

– Понятно.

– Нет, – вдруг сказал Денис. – Не понятно. Мне самому непонятно. Это не то дело. Не надо никого… – ни за пятнадцать тысяч… ни даже за три… Можно по-другому попробовать… Извините, я нервничаю.

Денис вытер матерчатой салфеткой вдруг сильно вспотевший лоб. В голове как будто шевелились острые горячие червячки… Как это говорит Оксана: «Да усмири, Господи, огненного беса, сидящего у меня внутри…»

Раньше Дениса всегда смешила эта фраза, стоило ему представить беса, да еще огненного, сидящего внутри у маленькой хладнокровной Оксанки. А теперь он три раза повторил про себя эту фразу и правда чуть успокоился. А что, собственно, тут такого? Что он так сам себя испугал? Обычное житейское дело, воспетое в мировой литературе. Вон Отелло – чуть ли не положительный герой, по крайней мере – страдающий. Не говоря уж о Гамлете. А что – разве он пальцем никого не тронул, этот рефлексирующий бездельник и мученик? Так и правильно. Око за око. А вторую щеку пусть подставляют уроды, тем более что правой рукой по левой щеке в принципе ударить невозможно. Хорошо. Все хорошо. Мы вообще обойдемся малой кровью. Порол же Эмиль свою жену на восьмом месяце беременности, положив ее на бок. Порол за то, что она заболталась в магазине с подружкой, а он сидел дома и волновался, не случилось ли с ней что. И ничего, все живы остались. И жена, и ребенок. Любят и уважают Эмиля. Но Эмиль – хозяин. Богатый, сильный, властный, жесткий, даже жестокий, а он, Денис, – бобик. Или нет?

Он прокашлялся и махнул официанту:

– Пива еще принеси! Биар! Колд!

Лора улыбнулась одними губами, продолжая внимательно смотреть на Дениса. Он залпом выпил огромный стакан ледяного пива, с трудом отдышался и спросил:

– Простите, Лора, а выполнять… делать это будете – вы?

– Делать это будем – мы. Это такая же маленькая тайна, как и ваша фамилия, Денис… – улыбнулась Лора тонким ненакрашенным ртом, сливающимся с плоским загорелым лицом. – Вы не горячитесь сейчас, отказаться вы всегда успеете. Начнем с простой услуги, за обычный миротворческий полтинник. Вы мне излагаете суть дела, а я вам предлагаю несколько реальных вариантов… помощи. Идет? Если вас что-то устроит из предложенного, будем говорить дальше.

– Идет, – вздохнул Денис, который уже стал жалеть, что в припадке страха, кажется, поторопился, дернул Женьку, и вот уже влетел на полтинник. – Если в долларах, ничего? Шестьдесят…

Денис достал из кошелька купюры пятьдесят и десять долларов, и неожиданно к нему вернулось привычное ощущение уверенности и стабильности, которое он всегда испытывал, трогая шершавую поверхность простых, скромных купюр с неярким зеленоватым рисунком и носатыми, вменяемыми президентами.

– Понимаете ли, Лора, одна женщина…

* * *

Я боюсь… Хватит ли у меня сил… Особенно когда тебя нет. А тебя ведь больше нет со мной, да, Денис? Даже когда ты звонишь и приходишь, ты стал другим, далеким… У тебя такие чужие глаза…

Теперь, конечно, многое изменилось, и я уже не так безоглядно стремлюсь к тебе, как прежде.

Иногда меня пугают твои фантазии, я чувствую в них любопытство к запретному и равнодушие ко мне… Иногда мне кажется, что мы с тобой вот-вот зайдем за ту грань, за которой любви больше нет, а есть лишь грех, блуд… Я часто слышу эти слова в церкви. Так часто, что стала вдумываться.

Я знаю, что существует какой-то высший закон правды и справедливости. И что кусочек этого закона есть в каждой душе. Вернее, не знаю, а верю, хочу в это верить. И если его нарушать, этот таинственный закон, то обязательно будет расплата. И этот кусочек в душе будет гореть и плавиться. А если не нарушать, то расплаты не будет, хотя и награды особой не жди.

Но вера не даст мне ответа на один очень простой вопрос, который меня все больше волнует. Ответить на него можешь только ты. Но почему-то не хочешь. А если бы ты мне задал этот же вопрос, я бы тебе просто ответила: «Я тебя люблю».

Я жду твоего звонка, еще не проснувшись, еще во сне. И мне часто снится, что ты мне звонишь. Я говорю «Алё», просыпаюсь от собственного голоса, а телефон молчит. И я вспоминаю, как раньше ты звонил мне каждое утро. Обязательно дозванивался, чтобы просто сказать те три слова, которые ты больше не говоришь.

Ты объясняешь, что слова – это ерунда, и вообще – такое по многу раз не произносят. А мне кажется, что эти слова надо говорить снова и снова.

Они как ключ, как тайный код, простой и страшный, – потому что обладают огромной силой.

А ты удивляешься: «Зачем спрашивать очевидные вещи?» Наверно, для тебя это действительно очевидно. Хорошо, если так. А я иногда теряю опору и почву под ногами, когда мне вдруг кажется, что… Но одного твоего слова достаточно, чтобы я забыла все свои страхи и обиды. Почему ты так не любишь их говорить, эти слова? Потому что слово к чему-то обязывает?

Ты знаешь, в Москве последние дни так холодно, ночью заморозки, вчера днем был град. А там, где ты сейчас, – тепло, бьются волны, цветут орхидеи. Наверно, рано утром кричат пестрые птицы с длинными клювами и лохматыми головами, будя тебя… Ты выходишь на балкон и смотришь, как первые лучи огромного, близкого солнца растворяют розоватый туман, плывущий над морем. Или над океаном.

Где ты сейчас? В какой стране, на каком континенте?

Если честно, мне иногда кажется, что ты не очень рад. Ты какой-то… не то что напуганный, а растерянный, что ли.

А может, просто мне хотелось бы иного – услышать от тебя совсем другие слова.

Я сейчас думаю – моя ошибка в том, что я слишком долго соглашалась на такие странные отношения, ни к чему не обязывающие ни тебя, ни меня. Я не хотела ничего просить или на чем-то настаивать. Все ждала и ждала. И поэтому не получила вообще ничего. Старуха в сказке никак не могла остановиться в своих желаниях, золотая рыбка рассердилась и все у нее за жадность отобрала. А я так ничего и не попросила… Все боялась – не многого ли хочу… А мы ведь за эти годы даже суток с тобой не провели вместе. Но я не пыталась тебя отбирать, ты же знаешь, ни у Маргоши, ни даже у Оксаны…

Наверно, зря ты не отпустил меня, Денис, когда я еще могла уйти, когда была одна…

Не понимаю, как, почему ты вдруг с Оксаной поехал отдыхать? Ведь вы давно расстались, у каждого своя жизнь. Ты же так мне говорил. И у меня не было причин тебе не верить. Ты хороший, добрый, очень честный человек. Ты меня никогда не обманывал. И мучился оттого, что обманывал Оксану, не мог сделать ей больно, даже когда вы уже расстались. Ведь если бы вы не расстались, у нас бы ничего с тобой не было. Когда мы встретились, ты был такой одинокий, такой потерянный, ты мне всегда говорил, что со мной кончилось твое вечное одиночество, что я – твоя половинка, настоящая, какой никогда не была и не хотела быть Оксана…

* * *

Денис взглянул на Лору и тут же отвел глаза. Черт, лучше бы пришел мужик… Любой – мордоворот, идиот, тупой мясник, кто угодно… Под внимательным и вполне доброжелательным Лориным взглядом Денис с большим трудом продолжил, стараясь смотреть ей не в глаза, а на выгоревший ежик волос с аккуратным кантиком седины по лбу и по вискам, сквозь который просвечивал загорелый череп:

– Одна женщина, моя… гм… знакомая… мне даже как-то неловко…

– Любыми словами.

Денис через силу улыбнулся:

– И матом можно?

Лора так же вежливо улыбнулась:

– Если суть проблемы такова, то конечно.

– Она… мы… – Он помотал головой. – И слов-то таких нет…

– Она вас шантажирует?

– Н-нет. Пока, по крайней мере.

– Она должна вам денег, эта женщина, ваша… знакомая?

– Тоже нет. – Денис вздохнул. – Скорей я ей должен.

Лора подозвала официанта и спросила Дениса:

– Не хотите попробовать один редкий напиток местного производства? – Денис кивнул, а Лора по-русски попросила: – Бутылку красного, пожалуйста.

Официант моргнул:

– Момент!

И действительно через момент уже принес бутылку. Денис тут же отхлебнул из своего бокала, который официант наполнил на одну треть.

– Понятно… Ясно… – Он допил до конца и откинулся на стуле. – Чудной какой вкус… Вот скажите, почему всегда решает женщина – рожать или не рожать ребенка?

Лора, внимательно глядя на него, негромко повторила:

– Рожать или не рожать?…

– Да! Она решила – рожать. А ведь любить его должен буду я тоже! А кормить – только я! Чем она его накормит? Огрызками с помойки? И потом – что может дать ему эта дура? Свою нищету и глупость? Чему она его научит? Копаться в мусорных пакетах у помойки? Почему государство разрешает рожать одиноким женщинам? У ребенка должно быть два родителя! Что будет делать малыш, если эта кретинка начнет пить, к примеру, с горя, что я ее, бедную, бросил? Или… колоться?!

– Она – наркоманка? – спокойно спросила Лора.

Денис отмахнулся и налил себе еще вина.

– Да нет, конечно… Просто она такая беспомощная, такая никчемная… Зарабатывает две копейки, блажит в церкви по воскресеньям – поет! В хоре! И еще… детей учит тыкать одним пальцем в пианино… В общем, бездельница. Мне в голову не приходило, что она может вдруг забеременеть!

– Она больна?

– Нет! Просто столько времени не беременела – и вот, на€ тебе! И главное, ставит меня перед фактом: она хочет рожать, потому что она меня любит и хочет от меня ребенка, и вообще – она хочет ребенка! А я его хочу, этого ребенка?!

Поставив неаккуратно бокал, Денис опрокинул его. Лора ловко отодвинулась, темно-красное вино растеклось по клетчатой скатерти и, побежав со стола тонкой быстрой струйкой, закапало на светлый каменный пол.

Денис попытался промокнуть пятно бумажными салфетками.

– Черт, извините… А потом… Потом меня заставят дать ему свою фамилию. Про отчество даже не спросят, запишут с ее слов! Ну а дальше… Дальше я всю жизнь буду нести за него ответственность – один. Один! Потому что за нее саму надо нести ответственность! За кретинку безмозглую!!! – Денис отбросил мокрую салфетку, пропитанную вином, которую он так и сжимал в руке.

К ним подошла смуглолицая пожилая уборщица и молча, тихо протерла пол около стола, положила на край скатерти, испачканной вином, белую матерчатую салфетку.

Денис, машинально наблюдая за ее движениями, пробормотал, не надеясь, что она поймет:

– Спасибо.

Смуглолицая уборщица без улыбки подняла на него темные глаза.

– Она красивая? – спросила Лора.

Денис мгновение непонимающе смотрел на нее.

– Ваша девушка, – пояснила Лора.

– Она? Да ну… Ну в общем… А какая разница? Наверно. Не знаю.

Лора дружелюбно кивнула:

– Хорошо. Не хотите прогуляться? Здесь прекрасный вид, если пойти вниз по улице, к набережной.

Денис вздохнул, достал деньги и помахал официанту:

– Иди сюда, иди! Ты что ж не сказал, что по-русски понимаешь? Я как идиот тут распинался: «айн-цвай-драй»! Сколько тебе заплатить?

Молодой официант смиренно посмотрел на него темными глазами, улыбнувшись, кивнул и отошел к стойке, тут же возвратясь со счетом.

– Fifty-five, – вежливо проговорил он.

Денис вскинулся:

– Слушай, ты чего, охренел? Я же слышал, как тебе по-русски говорили, а ты отвечал! Какой «фифти-файф»? Чего ты выпендриваешься? А-а-а, ты иностранец теперь, да?

Официант, продолжая улыбаться, кивнул и положил на стол узкую кожаную папку со счетом.

Денис почувствовал, как в нем поднимается ярость:

– Ты чего скалишься? И вообще, ты чего мне в вино подлил? У меня сейчас голова разорвется!

Лора успокаивающе положила ему руку на запястье и слегка сжала его.

– Это другой официант, Денис. Хотите, умойтесь минеральной водой, сразу голове легче станет. Вино и правда слишком… терпкое… – Заглянув в счет, она мягко подняла Дениса за локоть, взяла из его руки купюру и, положив ту в кожаную папку, увела его с открытой террасы ресторана на улицу.

Они пошли вниз по неширокой извилистой улочке, спускающейся к морю. Через несколько шагов Денис взял у Лоры бутылку минеральной воды, которую она захватила со стола, полил себе голову прямо из горлышка, умыл лицо.

– Ч-черт… Никогда голова так не болела… – Он сильно сжал и отпустил горящие виски.

Они медленно шли вдоль моря по бесконечной пустынной набережной, обсаженной кустами гибискуса с яркими оранжевыми и розовыми цветками. Денис все говорил и говорил, а Лора кивала и ждала, когда он успокоится и перейдет к делу. Наконец он умолк, и некоторое время они шагали, не произнося ни слова. Потом Денис продолжил:

– И вообще, почему – так? Женщина ведь имеет право на аборт. Церковь не разрешает, а государство-то – пожалуйста, сколько угодно: это и законно, и почти морально… Да и в церкви любые грехи отпускают. Троих убил одной лопатой, помолился, прощения попросил – и ушел просветленный. А женщина сейчас имеет право на всё. Хочет рожать – рожает. И никто не спросит – а ты вообще кто?! Какая?! Дура, умная, бедная, богатая, у тебя муж есть, родственники есть? Кто ребенка твоего кормить будет? А не хочет она рожать – и не рожает. И никто ничего им не скажет, когда они по пятнадцать абортов делают. Женщина может прерывать нежелательную беременность! А почему бы второму родителю, отцу, тоже не иметь… такого права… – Он запнулся от неожиданно оформившейся в голове мысли и растерянно взглянул на Лору.

Лора кивнула, молча поглядывая на него.

– Тоже… иметь право… прервать… – договорил Денис чуть менее уверенно.

Лора негромко, но четко помогла ему сформулировать мысль:

– Прервать нежелательную беременность? По воле отца?

Денис секунду смотрел на нее, не в силах ни отказаться, ни кивнуть, потрясенный определением. Потом отвернулся, продолжая негромко говорить.

– По воле отца… Ну в общем… надо как-то сделать так… не знаю… Напугать ее, что ли… чем-то… чтобы она… Вот черт! – Он отбросил ногой валяющуюся на дороге ветку кустарника с короткими жесткими листьями. – Почему все нормальные женщины боятся рожать одни – и не рожают! А эта дура!..

– Вы сформулируете мне задание?

Денис посмотрел на Лору так, как будто впервые ее увидел. Незнакомая коротко стриженная женщина с ровным высоким лбом, серыми глазами и странной, подчиняющей манерой разговаривать… Кто она, что она, кого к нему послали? Может, она свистнет сейчас в свисточек, и два дюжих санитара… свяжут ему руки… Денис помотал головой, словно пытаясь разбросать в разные стороны свои ужасы, сомнения и страшную реальность.

– Да. Задание… Конечно. Напугать… То есть… объяснить… каким-то образом… не словами, наверно… – Он посмотрел на Лору, надеясь, что она опять ему поможет, что ему не придется проговаривать все это, но та только вежливо и спокойно слушала его. – Внушить… что… рожать не надо… Не надо! Никому не надо! Ни мне, ни ей, ни этому несчастному человечку, которого она уже сейчас мучает!

– Объяснить. Не словами. Напугать. Так?

– Ну да.

– А если этого окажется недостаточно?

– То есть? – Он наткнулся на жесткий взгляд Лоры. – Ну, тогда… О-о-ох! Почему я раньше сам не убил эту кретинку! И не закопал где-нибудь в лесу!

– Итак?

– Да вот именно так! Я – порядочный человек, я – интеллигент в пятом поколении… Знаете, кто я по образованию? Биолог, а точнее – ботаник! Не смейтесь! Диссертацию писал: «Особенности завязей у двудольных растений». Моя жена еще любила шутить: «у двудомных растений». Дошутились! Я мухи в своей жизни не обидел! И я стал из-за нее, из-за этой никчемной дуры, черт-те кем! – Он открыл портмоне и достал деньги. – Убийцей стал! Ага… Так. Вот, возьмите деньги. Здесь три тысячи долларов. Хватит пока? В общем… Этот ребенок не должен родиться. Не должен! Ради него же самого! Ему будет здесь плохо, очень плохо! Вы понимаете?! А вы, Лора, кто… – он чуть запнулся, – по образованию?

Лора ответила после едва заметной паузы:

– Детский врач. Хирург.

– Понятно… – сказал слегка ошарашенный Денис. – Ну да… Вы думаете, я сам не понимаю, какая я скотина? И никогда, кстати, этого ей не прощу. Потому что из-за кого я стал таким? Я, скромный, застенчивый, порядочный человек… Я никогда всерьез не затевал отношений ни с одной из своих… гм… подружек. Да у меня и было-то… так все… ерунда какая-то… в командировке, две буфетчицы… Ну и там, случайно если… Я люблю свою жену. Мне кажется, она была в моей жизни всегда. Она для меня – всё.

Лора спокойно улыбнулась.

– Думаете, я – подлец? – неожиданно остановился Денис.

– Думаю, что вы склонны драматизировать события и преувеличивать степень своей вины, – ответила она заученной фразой из старого немецкого учебника по прикладной психологии.

– Вот именно! Я всегда всю вину беру на себя! А она спекулирует на моем… на моих… Ну короче, злоупотребляет моими лучшими человеческими качествами.

Лора слегка прикоснулась к его плечу и молча кивнула.

Денис сощурился, вздохнул и уже спокойнее продолжил:

– Я не знаю, что она там вынашивает, а вот я вынашиваю точно. День за днем я чувствую, как делятся и размножаются клетки, – он снова стал заводиться от своих мыслей, которые впервые так четко сложились, – мои собственные клетки вперемешку с клетками этой дуры!.. Чтобы через… какое-то время… я ведь точно и не знаю – превратиться в… существо, которое сломает весь мой мир. Вот это я знаю точно. «Как ты себя чувствуешь, Аленушка?» А как я себя чувствую – меня кто-нибудь спросил? Как я себя чувствую?! Не тошнит ли меня, не прерывается ли дыхание, не останавливается ли ночью сердце, не прыгают ли в глазах беспокойные мушки, сутками! Оранжевые – днем! Зеленые – в темноте?!

Лора взяла его под руку, оглянувшись на полицейского, который внимательно поглядывал на разошедшегося Дениса.

– Все утрясется, поберегите себя.

– Да, действительно! Черт с ней! Ч-черт… – Денис споткнулся и, если бы не твердая рука Лоры, упал бы на горячую булыжную мостовую, сложенную из крупных камней неправильной формы. Он перевел дух и почувствовал, как душная волна поднимается откуда-то снизу, распирая грудину, пережимая шею и сводя скулы. Он помотал головой и несколько раз с силой выдохнул: – Да черт с ней! – Денис сплюнул горьковатую густую слюну.

Лора сдержанно кивнула:

– У вас есть фотография?

Денис удивленно взглянул на нее покрасневшими от напряжения глазами.

– Чья?

– Этой девушки, – терпеливо объяснила Лора.

– А, да, есть… наверно. На работе.

– Гм… А с собой?

– Здесь? Нет, конечно. Зачем? Да я вам ее опишу и адрес дам. То есть… Вы что, поедете отсюда в Россию? Или это будет кто-то другой?

– Ммм… Это не мне решать, – ответила Лора. – Вам принципиально знать, кто именно будет этим заниматься?

– Нет, да нет, конечно. Но… Я бы хотел знать, что и как… То есть… Чтобы не было никаких последствий…

– Что вы имеете в виду? – спросила Лора, глядя Денису в глаза.

– Ну-у… там… криминальных… чтобы не перестарались…

Лора усмехнулась.

– Хорошо. Фамилия, адрес. Описывайте внешность, если нет фотографии. Что, ни в телефоне, ни в компьютере ни одной фотографии вашей девушки нет?

– Да не моя это девушка! Она мне – никто, понимаете, никто! Если каждая, с которой я два раза переспал, будет рожать…

– А вы с ней действительно всего два раза встречались?

– Я? – Денис запнулся. – Ч-черт, что, нормальных дорог нельзя сделать… Камни какие-то… Ну не два… Какая вам разница?

– Никакой. Давайте все данные, опишите внешность, если нет фото.

– Вы ее не спутаете! Другой такой идиотки просто на свете нет!

– А беременность у нее сколько месяцев?

– Н-не знаю. Откуда я знаю? Пять или шесть, что ли…

– Извините… Денис… это, конечно, не имеет отношения к технической стороне нашего… гм… вопроса… – Лора сняла с его плеча кусочек высохшего панциря моллюска. – Смотрите, как интересно… – Лора протянула ему панцирь.

Денис посмотрел на нее совершенно дикими глазами. Лора усмехнулась и одним щелчком отбросила засохший кусочек.

– Денис, а вы девушку свою любили? Раньше, пока…

– Любил ли я… Вы что, психолог? Я не нуждаюсь в психологе! Мне нужна другая помощь, я сказал уже…

– Конечно, – миролюбиво кивнула Лора. – Я в каком-то смысле психолог, конечно. Как вы думаете? Нужно же все рассчитать, что да как… – Лора прищурилась. – Чтобы точно и наверняка было, вам же этого надо?

– Да! Да! Мне надо, чтобы все было, как раньше, когда мне нечего было бояться!

– Так как – любили?

Денис дико взглянул на Лору. Что она привязалась? Она вообще – кто? Что за киллер, который спрашивает такие вещи. А может, она вовсе и не… А кто тогда? Кто мог слышать, о чем он разговаривал с Женькой? И кому это вообще может быть нужно? Может, она администратор или что-то в этом роде… Денис со стоном потер виски. Нет, ничего не укладывается сегодня в голове. Плохо так, что одна мысль не вяжется с другой.

Лора выжидательно смотрела на него.

– Хорошо, я скажу. Если вам так любопытно. Мне это неинтересно, но я скажу. Да разве нормальный человек может любить женщину, которая… ну, в общем, что называется, на все согласна… Безвольная ленивая похотливая овца…

– Понятно. Вы не возражаете… – Лора смешно чихнула, издав вдруг тоненький звук на одной ноте. – Ох, извините. Аллергия… на местный целебный воздух… – Она достала большой носовой платок и высморкалась. – Вы не возражаете, – она взяла его под руку, – если мы… наконец уточним сейчас координаты нашей девушки и… пока прервемся. Вам не надо быть дольше на такой жаре. Пойдемте потихоньку обратно. Поближе к гостинице. Мне тоже уже пора.

Денис пробормотал, постукивая себя по намокающим от жары под тонкими шортами бедрам:

– Па-па-тихоньку… Па-па-поближе… П-паранойя! Влип, ид-диот… – Он пнул ногой огромный цветок, оторвавшийся под собственной тяжестью от развесистого куста с ярко-малиновыми соцветиями, и все-таки не удержал равновесия, неловко упал ничком на темные, пахнущие пылью, кисловатыми водорослями и еще чем-то, похожим на запах старой собаки, камни.

«Не ищи меня среди камней…» – совершенно некстати проплыли в голове чьи-то странные, томительные строчки. Денис прижался щекой к горячему шершавому булыжнику и тихо, судорожно заплакал.

Глава 3

После неожиданных майских заморозков наконец наступила весна. Алена вышла на улицу ближе к вечеру. Надо погулять, только после этого можно звонить Кире, иначе та обязательно начнет рассказывать, сколько гуляла она, когда носила Алену в животе…

Как странно… Почему Денис никогда никуда с ней не ходил, даже в первые годы их встреч, когда был отчаянно влюблен? Он всегда куда-то спешит, что-то хочет успеть… И похоже, ничего не успевает. Он так мечтает написать диссертацию. Надеется, что она многое изменит в ботанике… И никак не сосредоточится. Никак не вырвется из замкнутого круга: работа, опять работа, дочка, которую он очень любит, несмотря на то, что у нее другой отец, и Алена, без которой прожить невозможно, но и жить с которой вместе Денис не спешит. Хоть он и расстался с женой, уже два года назад, но никогда не предлагал Алене переехать к нему. «Врет! Значит все врет!» – говорит Кира. А Алене кажется, что ему надо побыть одному, чтобы никто не командовал: «Шагом марш на зарядку!», как командовала его жена и как все детство командовала мама. Алена командовать не будет, но Денис этого просто не знает. Он убежден, что все женщины, даже самые лучшие, хотят властвовать над ним. А ему, с его мягким и уступчивым характером, с ними не совладать.

Это было года четыре назад. Денис тогда еще жил в одной квартире с Оксаной. Смеясь, он не раз рассказывал Алене, что они с женой уже давно удивляются, встретившись утром в коридоре возле ванной. И однажды он вдруг сказал Алене:

– Мне очень сложно принять такое решение, но я хочу, чтобы ты была со мной всегда.

Алена замерла и только вопросительно взглянула – правильно ли она его поняла.

– Мне жалко Маргошу, но настоящая жена мне ты, понимаешь?

– Ты мне делаешь предложение, Денис? – спросила Алена, не уверенная, что надо это вот так прямо спрашивать.

– Да, то есть… Ну да. Надо оформить развод… Это непросто… Но я обещаю тебе – слышишь?

И как-то разговор этот замялся. Но теперь Алена знала – у Дениса самые твердые намерения. Она так и сказала матери. Кира тогда только вздохнула, прижала к себе дочку и покачала головой.

– Ну дай Бог… Жаль, конечно, что так все… Надеюсь, не ты – причина их развода?

– Он говорит, что это еще до меня началось, они слишком разные люди. Им вместе тяжело.

– Ты ему веришь?

– Мам… Как ему можно не верить? Он не умеет врать, просто не умеет.

– Аленушка… – Кира погладила дочку по голове. – А своей жене о тебе он честно рассказывает? Если уж врать не умеет.

Алена растерялась.

– Я не знаю.

– А я вот как-то думаю, что вряд ли. Так что насчет безусловной честности…

– Мам, но он очень искренний человек!

– Из чего это следует, доня моя?

– Он говорит, что не может кривить душой…

– А! – Кира обняла дочку. – Где-то я переборщила, видимо, воспитывая в тебе полную веру в людей. Я всегда хотела, чтобы ты во всех видела только хорошее. У меня была такая цель. Мне казалось, что так жить легче. А теперь я даже и не знаю, права ли я была… В любом случае – он женат, дочка. Не такой судьбы я тебе хотела.

– Но когда я с ним познакомилась, я же этого не знала…

– А когда узнала?

– Было уже поздно, уже влюбилась…

Занятая своими мыслями, Алена не заметила, как впереди появилась очень старая женщина, согнутая почти пополам, так, что не было видно лица. Наверно, она вышла из-за деревьев, на которых быстро, за два теплых дня стали распускаться первые светло-зеленые листья. Старуха, потупившись, шла прямо на Алену. Девушка хотела посторониться, а старуха вдруг быстро приблизилась, неожиданно подняла руку и стала тянуться к ней, как будто хотела дотронуться до ее лица. Алена чуть отступила, но та, не поднимая головы, негромко попросила:

– Деточка, наклонись поближе!.. Не могу говорить громко…

Алена, глядя как зачарованная на длинные рукава вязаной кофты, из-под которой виднелась цветастая блуза, наклоняться не стала, но все же сделала шаг к старухе. Тогда та схватила ее за руку и яростно сказала, дыша тяжело и смрадно ей в лицо:

– Ты скоро умрешь! Страшной смертью умрешь, в животе смерть свою носишь!

Алена резко стряхнула ее руку и, отпрянув, быстро пошла прочь, стараясь не бежать и не оглядываться, инстинктивно прикрывая живот ладонью. Она услышала, как старуха засмеялась и громко запела:

– «И как один умрем в борьбе за это!» – Юродствуя, она стала повторять на разные лады: – В борьбе за это, за это, за это…

Делала она это вполне музыкально, потом забормотала, то ли смеясь, то ли ругаясь.

– И ты умрешь, и все умрем! – выкрикнула она кому-то. – Идешь, гордый! Умрешь, умрешь!

Через некоторое время девушка все-таки обернулась, старуха брела в другую сторону, не оглядываясь, жестикулируя и бормоча. Алена перевела дух.

– Господи…

Кажется, это какая-то примета – когда встречаешь бе-зумца… Только примета чего? Алена достала телефон и набрала номер своей лучшей подруги Наташки. Та, как обычно, наверняка занятая одним из своих троих детей, долго не брала трубку, а потом, запыхавшись, крикнула:

– Да! Алё! Я!

– Нат, не знаешь, что за примета – встретить юродивого?

– Это значит скоро чокнуться самому! – засмеялась Наташка. – Как ты? Бандаж носишь?

– Да, вот второй день привыкаю…

– Привыкай-привыкай, башку только малышу не сдави, крепко не затягивай… Да что б тебя! Извини, Алька, тут у меня… Ну не уроды, а?! – незло, но очень громко закричала Наташка на детей и отключилась.

Алена улыбнулась, представив Наташкиных очаровательных «уродов», и погладила свой небольшой живот, не видный пока под свободной блузкой.

* * *

Денис вытянул ноги в шезлонге, поглядывая на Маргошу, которая шлепала большими руками по воде в бассейне и от этого получала удовольствие, как трехлетний ребенок. Ну что уж так-то, ведь уже тринадцатый год девочке… Он поймал себя на мысли, что любимая Маргоша неожиданно стала его раздражать. Он встал, полный решимости проплыть несколько раз туда-сюда, но услышал звонок своего мобильного. Денис вздрогнул и увидел, как напряженно выпрямилась в соседнем шезлонге Оксана. Денис взял телефон и облегченно вздохнул, услышав мамин голос.

– Деня! Как ты! А? – закричала мама.

Ну почему же мама до сих пор кричит по телефону…

– Нормально, мамуль! Как ты? – Денис постарался подавить мгновенно вспыхнувшее раздражение. – Как давление?

– Да ладно! Я тебе посылку послала, сходи забери, человек приехал в Москву…

– Какую посылку? Мама… – Денис тяжело вздохнул и увидел, что Оксана, прикрыв лицо журналом, смеется.

– Пасту, пасту, сынок, для чистки зубов, немецкую! И еще витамины, очень хорошие, мне одна женщина посоветовала.

– Мама…

– Подожди, не перебивай! И еще я тебе маленький перевод послала. Я знаю, как у вас там все дорого, в твоей Москве…

– Мам, я тебя предупреждал, если ты еще раз пошлешь мне деньги…

– И что? Что ты мне сделаешь? – задорно выкрикнула семидесятипятилетняя Вера Мартыновна и тоже засмеялась. – Мне деньги не нужны, понимаешь? Мне эту пенсию не на что тратить…

– Ага, понятно…

Денис досадливо крутил головой, слушая, как надо чистить зубы – не вправо-влево, а снизу вверх, и что еду запивать не надо, а надо пить только через два часа после еды, и чай черный пить не надо, а надо пить мяту… А заваривать мяту надо не в простой чашке, а в эмалированной кастрюльке, но чтобы она была чистая и неподгоревшая, а еще лучше запарить на водяной бане мяту пополам с мелиссой, можно и зверобой добавить, травку от девяноста девяти болезней, и пить маленькими глотками за полчаса до еды и через два часа после, а в воду питьевую хорошо бы положить серебряную ложку…

– Мама! Остановись! Какую ложку? Какую ложку?! У меня фильтры стоят на кранах, понимаешь? И я воду питьевую покупаю, из родника!.. И я не в Москве сейчас, мама!..

– Хорошо, сынок, – миролюбиво сказала Вера Мартыновна. – Но мяту ты все-таки не выбрасывай, завари. Хорошо? Я тебя очень люблю, Деня. Целую.

Вера Мартыновна отключилась до того, как Денис услышал бы ее слезы. Денис представил, как она сейчас придет с почты домой и станет доставать отца. А тот возьмет собаку и уйдет гулять на четыре часа, до ночи. Молча уйдет, молча придет, ляжет спать и завтра ничего не будет говорить, и послезавтра. Может, буркнет за столом «Соли мало», а может, и не буркнет. Многие знакомые Дениса удивлялись, узнав, что у него есть отец и две старшие сестры. У всех складывалось ощущение, что у Веры Мартыновны на всем свете нет никого, кроме Дениса. Наверно, так оно и было.

Сестры давно уехали, нарожали детей, у одной даже народились внуки. Денис был младше сестер на пятнадцать лет. Когда он собрался в Москву после школы, мама сказала «Не отпущу» и не отпустила. Он, правда, все равно уехал, но первые годы она звонила ему почти каждый день, хотя бы на одно слово, чтобы услышать его голос, и комендантша колотила с утра пораньше в дверь и орала: «Иванова Зина! Вас там на проводе!» Мама все эти годы посылала ему нужные и ненужные вещи и деньги…

Теперь, когда Денис с Оксаной жили совсем хорошо, не очень было понятно, как поступать с деньгами. Отсылать их маме обратно? Сляжет с сердечным приступом. Копить? Как в этой стране можно что-то копить, особенно такие суммы? Покупать что-то? Кощунственно – что он может купить на мамины четыреста рублей? Две бутылки хорошего немецкого пива и пакет сушеной тараньки? Иногда Денис сам покупал матери лекарства, одежду и посылал ей. Но Вера Мартыновна каждый раз очень хитро находила повод, чтобы забраковать его подарки: пальто оказывалось ей мало, лекарство – не то, чай она такой не пьет и конфеты вредны для крови. Так, чтобы у сына не возникало больше мысли тратить деньги на нее.

– Помнишь старинную восточную легенду? – спросила, вздохнув, Оксана и отложила журнал. – У одной матери был сын. Сын влюбился в красивую и очень своенравную девушку. Девушка сказала: «Если любишь, принеси мне сердце своей матери». Неразумный сын пошел, вырвал сердце из груди матери и поспешил к любимой. Так спешил, что споткнулся и упал по дороге. Сердце выпало из его рук, ударилось об землю и со стоном проговорило: «Сынок, тебе не больно?»

– Оксан, но я же никак к этому не причастен, к тому, что моя мама…

Денис махнул рукой.

– Да я просто о любви говорю, Денис. О невероятной материнской любви, больше ни о чем. Ты действительно тут ни при чем. Она не видит и не знает, какой ты на самом деле. Иногда я думаю: хорошо, что у меня дочка. Дочерей все-таки любят не так безумно и слепо.

– А ты знаешь, какой я? – осторожно спросил Денис и услышал, как на сей раз мобильный заиграл у Оксаны.

– А вот мы сейчас и узнаем, – проговорила Оксана, взглянув на определившийся номер.

У Дениса отчего-то неприятно заныло в груди. Оксана, конечно, пошутила, но уж очень сосредоточенно при этом сказала «Алло. Доброе», да еще встала и отошла подальше.

– Еще раз повторите, чуть медленнее. Поняла. Я поняла. Очень хорошо, – сказала Оксана так, что было ясно: она имела в виду «очень плохо». При этом она так странно взглянула на Дениса…

«Ну всё, мне теперь будет мерещиться всякая ерунда», – подумал Денис и тем не менее не мог заставить себя не слушать, что говорит Оксана. А та отвечала кому-то все так же односложно и жестко:

– Сколько? Какой срок, приблизительно? Понятно. Продолжайте. Всё то же… – кивнула она, метнув при этом на Дениса какой-то, как ему показалось, затравленный взгляд.

Чтобы не смотреть и не слушать, Денис подошел поближе к бассейну, где по-прежнему плескалась Маргоша.

– Пап, смотри, какие у меня руки стали! – радостно закричала она, показывая ему отмокшие ладошки. – Почему, а?

– А ты еще часок посиди в бассейне, у тебя и уши такими станут.

Он не услышал, как сзади подошла жена. Молча пробежав пальцами по его плечу и груди, она с разбегу нырнула в бассейн и поплыла, сильно, без брызг разрубая воду мощными короткими движениями.

Денис в бассейн так и не полез. Посмотрел, как Маргоша, тут же забыв про него, стала догонять Оксану, обрызгав с ног до головы всех вокруг, и пошел купить пива, чтобы отвлечься от горьких и неспокойных мыслей. «Срок!..» Да мало ли о чем она могла говорить… У нее такие дела в бизнесе… Может кого-то на счетчик поставили, или налоговая дала какой-то срок, может, еще что… На воре шапка горит… Как будто весь свет только тем и занят, что в животе у одной девушки растет его, Дениса, ребенок!

Денис выпил, не отрываясь, одну бутылку пива и сразу же купил вторую. Главное, не загонять самого себя в тупик. Не спросила Оксана, где он был, и ладно. Самому ему вчерашняя встреча с Лорой казалась чем-то нереальным, какой-то глупостью. Ну, он чего-то наболтал, маловразумительного, она послушала… Вот зачем только он деньги дал… Не приняла же она это всерьез? Ну то есть… Он-то говорил серьезно, проблема есть, да еще какая… Но поняла ли она, что убивать никого не надо? То есть вообще, кто заикался об убийстве и о чем-то плохом? Кто его знает, как она поняла… Просто пообщалась бы с Аленой, как женщина с женщиной… Убедила бы… Хотя в чем теперь убеждать? И вообще, он так плохо вчера соображал, после трехчасового мотания по жаре, после нескольких бутылок пива, да еще это вино, сломавшее его вконец… Он и сегодня никак не мог собрать мысли хотя бы в одно место в голове. С одной стороны ему – «трень!», с другой – «брень!». Только на одной мысли вроде сосредоточится, другая, противоположная, ее тут же выгонит…

Денис допил вторую бутылку пива и решил, что надо сегодня позвонить Лоре и как-то объяснить, что…

Что точно надо объяснить, он еще не решил, но ему вдруг стало как-то не по себе. А если она вправду киллер? Он ведь об этом и просил Женьку… Задание… Не зря же она все приставала к нему – «сформулировать задание»? Это, что, получается, он «заказал»… Да нет! Ничего он не заказывал. Он же просто – сказал. Мы же часто говорим: «Ох, не буду больше пить никогда!» или: «Чтоб ты сдох!» К примеру… Вот и он сказал, что этот ребенок не должен родиться.

Его ребенок. Его собственный ребенок.

Денис почувствовал, что ему вдруг стало тошно, плохо, заныло сердце, повисла перед глазами паутина с блестящими точками… У него так уже бывало, раза два за последний год. Сейчас сильнее застучит сердце, пересох-нет рот, на голову как будто наденут горячий темный колпак, и он на несколько секунд перестанет видеть и слышать… А потом все пройдет… Надо позвонить ей, этой Лоре… Что еще за Лора?… Зачем…

– Я просила тебя не пить столько, да еще с утра! – зазвенел над головой голос Оксаны, которая решила, что он уснул.

– Мне… плохо, Оксан… – еле ворочая языком, пробормотал Денис.

– А мне – хорошо, наверно! Если бы ты знал, как мне хорошо сейчас. – Жена пихнула его в плечо. – Вставай давай, позорище! Ты что пить-то так стал, а? Еще этого мне не хватало!

– Да я… нет… – Денис с трудом встал, стараясь не шататься. – Мне правда нехорошо стало.

– Да? – Жена быстро взглянула на него. – Ну, пойдем в номер. Жарища невозможная. Маргоша! – обернулась она к дочке, которая молча стояла чуть поодаль. – Догоняй!

* * *

Алена уснула поздно. Ей снилось, что звонит мобильный, и она все никак не могла его во сне найти. Пошла в темную прихожую, а ее маленькая прихожая вдруг оказалась огромной, с несколькими закрытыми дверями. За одной из них горел свет, и Алена все хотела туда дойти, но сколько бы ни шла, дверь никак не приближалась… Пока наконец не проснулась и не услышала, что звонит обычный городской телефон. Алена нащупала в темноте трубку.

– Алё…

В трубке молчали, но было слышно, что на другом конце провода кто-то есть и дышит. Алена зажгла свет над диваном и взглянула на определитель. Номер не определился.

– Денис, это ты? – тихо спросила Алена, тут же почувствовав, что это не он.

В трубке все так же громко дышали. Что-то стукнуло в коридоре. Алена прислушалась. Стук повторился. Похоже, стучали во входную дверь. Девушка положила трубку на место и подошла к двери. Не сразу, но заставила себя посмотреть в глазок. Конечно, никого не увидела. Кто-то встал так, чтобы его не было видно, и постучал еще раз. Алена набралась смелости и громко спросила:

– Да? Кто там? Дядя Гриш, если вы, денег не дам.

Ей никто не ответил, но она явственно различила шорох и с ужасом увидела, как на входную ручку кто-то давит с той стороны.

– Ну хорошо…

Алена решила открыть, чтобы побороть собственный ужас. Повернула один замок, помедлила секунду… И быстро заперла дверь на все замки, накинула цепочку и отошла.

Она легла в постель и прислушалась. Стук не повторился, но шагов она тоже не слышала. Значит, кто-то так и стоит там, за ее дверью…

Через некоторое время в подъезде хлопнула входная дверь, и вскоре отъехала машина.

Алена потушила было свет, но сон ушел окончательно. Снова включила бра над диваном, взяла книгу, попробовала читать. Она почувствовала, как по щекам текут слезы, стекая в уши. Алена вспомнила, как однажды насмешила этим Дениса. Он смеялся и вытирал ей рукой слезы… проводил пальцем по бровям, по носу и говорил… говорил… всякие нежные глупости, которые почему-то казались ей обещаниями.

– Ты родишь мне мальчика, и это свяжет нас на всю жизнь… И ты никуда уже не убежишь от меня на своих красивых ножках…

– А если девочку?

– Если девочку… То тебе придется рожать еще и мальчика, и это свяжет нас на всю оставшуюся жизнь, и ты никуда не убежишь от меня…

* * *

Оксана несколько раз пыталась привлечь внимание Дениса, но он сидел отсутствующий, катал шарики из серого и белого хлеба и складывал из них орнамент. Два белых, серый, три белых, серый сверху…

– Деня, ты хорошо себя чувствуешь? – не выдержала Оксана.

Денис ответил быстро, не поднимая глаз.

– Не так хорошо, как ты, но тоже ничего.

Оксана терпеливо продолжила, стараясь, чтобы не прорвалось раздражение:

– А что ты не ешь ничего?

– Худею. – Денис наконец взглянул ей в глаза, налил себе вина и подмигнул Маргоше. – Очищаюсь телом и душой. – Он поднял бокал над головой. – За здоровье… потомков! Присоединяйся, мамочка!

Оксана покачала головой:

– Я лучше вечером… Давай сегодня куда-нибудь на концерт съездим?

Маргоша, до этого молча наблюдавшая за родителями, отправляя в рот кусочки хлеба, тут же энергично подхватила:

– Давайте! Ура! Пап!..

Денис допил вино и тут же подлил себе еще.

– Я сам вам концерт покажу, хотите? Прямо сейчас… – И неожиданно запел, достаточно громко: – Илларион, Илларион, уехал в Сион, Илларион, Илларион…

Оксана, внимательно посмотрев на него, проговорила:

– Тебе надо отдохнуть. Маргоша, пошли.

Притихшая Маргоша тут же вскочила, опрокинув большую солонку. Денис прицокнул языком и выразительно поднял брови.

– Пап, ты не бойся, я знаю, как надо… – Маргоша взяла большой пятерней щепотку соли, махнула через левое плечо и попала прямо ему на голову. – Пап… я не нарочно…

– Да ничего… – Он стряхнул соль с волос, потрепал девочку по руке и даже показал страшную рожу.

Маргоша тут же расхохоталась и громко чмокнула его в ухо. Денис, схватившись за ухо, махнул Оксане:

– Идите уж, а…

Оксана, прищурившись, пару секунд смотрела на него, не дождалась, что он поднимет глаза, и, взяв Маргошу за руку, ушла, больше не оборачиваясь.

Денис посидел, допивая вино, потом решительно взял телефон и быстро набрал номер.

– Ч-черт… да что такое… опять…

Денис набирал снова и снова, но слышал в ответ:

– Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети… – вежливо повторяла незнакомая девушка, даже не понимая, что она сейчас говорит. А говорит она, что он, Денис, никак не может поговорить с этой чертовой абоненткой, которая побежала выполнять какое-то дурацкое задание… Надо же, какая прыть…

– Да черт!..

Денис отпихнул от себя телефон, с жестоким равнодушием сообщавший ему, какой он беспомощный идиот… Во всем… Во всем.

Денис смотрел на тяжелую неподвижную гладь моря, на низко пролетевшую птицу и пытался посчитать, сколько дней ему еще здесь осталось. Многовато… Он, пожалуй, чокнется, если ничего не сделает… Хотя бы не узнает, что там происходит. Денис набрал номер Алены. Никто не ответил. Интересно, определился ли его номер? Когда звонят из-за границы – это не факт. На мобильном может определиться. Позвонить? Денис вспомнил, что использовал не всю телефонную карточку, по которой он звонил Лоре. Он махнул официанту, показал на купюру, которую оставил на столе, – этого явно было много за их обед… Да ладно. Быстро дошел до ближайшего автомата. Набрал Аленин номер.

– Алё, – ответила Алена сразу и вполне жизнерадостно. – Алё… – повторила она через мгновение, как ему показалось, настороженно. – Не молчите. Если хотите меня напугать, то я уже напугалась. Ночью было страшнее.

Денис молчал, не вешая трубку и чувствуя, как тело под тонкой футболкой мгновенно намокло.

– Это… ты, Денис? Да? Если это ты сейчас звонишь, я рада. Я чувствую по твоему дыханию, что это ты… А знаешь, во сколько ты сегодня проснулся? Я плохо спала, и мне не надо было рано вставать, но я проснулась без пятнадцати восемь. Значит, у тебя было без пятнадцати девять, правильно? Денис… Почему ты молчишь? Это ведь ты?

Денис повесил трубку и несколько секунд простоял в телефонной будке, прижавшись лбом к стеклу сбоку. Ч-черт… Черт знает что такое…

* * *

Алена старалась выходить на работу пораньше, чтобы добраться до музыкальной школы пешком.

Она подошла к дороге, когда зеленый свет на светофоре уже начал мигать, и поспешила перейти неширокую улицу. Загорелся красный для пешеходов, а какая-то женщина в светло-зеленом плаще никак не могла втащить большую детскую коляску на тротуар с проезжей части. Алена попыталась помочь ей и ухватилась с другой стороны за нижний борт коляски. Женщина, не обращая на Алену внимания, продолжала нервно дергать коляску.

– Да Господи… – Она дернула изо всех сил, так, что люлька, прикрытая пологом, затряслась.

Алена посмотрела вниз и поняла, отчего коляска не взбирается на тротуар: одно колесо уперлось в выемку на кромке тротуара.

– Подождите, я поправлю… – Она наклонилась, взялась за колесо руками. – Сейчас, не волнуйтесь…

Коляска, оказавшаяся неимоверно тяжелой, накренилась вбок, начала заваливаться на Алену, и она, еле-еле успев из-под нее вылезть, стала удерживать ее от падения. Женщина, не поднимая глаз на Алену, молча тянула коляску в другую сторону. Вдвоем они вытащили ее на тротуар, когда мимо уже ехали машины. Алена распрямилась, отпустив коляску, и в этот момент коляска все-таки упала, видимо, оттого, что женщина слишком сильно на нее оперлась.

Алена в ужасе ахнула, ожидая крика ребенка, а женщина пробормотала:

– Вот зараза!..

И непонятно было, имеет ли она в виду Алену или коляску.

Алена бросилась поднимать коляску, из которой по-прежнему не раздавалось ни единого звука. Она взялась за опрокинутый верх, но женщина неожиданно сильно отпихнула Алену, зло проговорив:

– Уйди, не лезь, говорю…

Быстро подняв коляску, она заспешила прочь по улице. Когда женщина задергивала отогнувшийся полог коляски, Алена против воли заглянула внутрь. Ей показалось, что коляска пуста.

Алена стояла и смотрела вслед, какое-то время не имея никаких сил сдвинуться с места. Потом перевела глаза на то место, где только что лежала коляска, и увидела небольшой бежевый предмет. Она подошла и подняла куклу, с красивым личиком, золотистыми локонами и длинными изящными ножками и ручками.

Алена держала куклу, оглядываясь: где же та женщина? Не могла же она так быстро пройти до следующего поворота… А может, и вовсе не из коляски выпала кукла, а потеряла ее какая-нибудь девочка, которая теперь плачет, переживает… Алена почувствовала, что ее палец попал в какое-то углубление в тельце куклы. Приподняв невыразительное клетчатое платьице, Алена с ужасом увидела, что у куклы на месте живота – большая овальная дырка. Она видела подобную игрушку у Наташкиной дочки – та очень любила играть, как будто ее кукла ждет малыша, и меняла обычный живот на большой, «беременный». Вот именно такого живота и не хватало у этой синеглазой пластмассовой красотки.

Не в силах оторвать глаз, Алена несколько секунд смотрела на дырку на месте живота, потом бросила куклу и быстро ушла от этого места, не оборачиваясь.

* * *

Денис снова и снова набирал Лорин номер, слушая бесстрастный ответ:

– «Абонент временно недоступен…»

– Недоступен, говоришь? Ну хорошо…

Секунду подумав, он набрал номер Евгения. Тот ответил сразу, как будто ждал его звонка:

– Да?

– Жень…

– А, привет, Денис! Сейчас, момент… – Он обратился к шоферу: – Валер, лучше давай через бульвар… Да прямо сейчас поворачивай, наплевать на знак, кто тут остановит… Извини, Денис, мы тут проталкиваемся через бешеную толпу огородников… В пятницу вечером все хотят побыстрее прорваться на свои шесть соток и упасть на грядке укропа… Ехали бы завтра… Ох, ну мы встали, похоже. И ладно. Ну что, как дела у тебя? Отдыхать не надоело?

Денис приободрился, услышав энергичный голос своего молодого неутомимого начальника.

– Да как… Слушай, Жень. Не могу эту бабу никак достать, который раз уже звоню.

– Какую именно? – спросил Евгений после еле заметной паузы.

– Которую ты мне организовал – агента! Помнишь, я звонил…

Денису показалось, что его приятель зевнул:

– Ну, помню. И что?

– Да вот тут я подумал: надо связаться с ней срочно, кое-что изменить или вообще… отменить… Понимаешь, я…

Евгений перебил его, сказав негромко и отчетливо:

– Слышно тебя ужасно.

Денис слышал, как загудел какой-то автомобиль в пробке, и заговорил было громче:

– Я говорю, я…

Но Евгений снова прервал его.

– Денис, это услуга одноразовая. Ясно? Приезжай в Москву и здесь разбирайся.

Денис почувствовал, что его затылок наливается чем-то тяжелым и горячим. Он заторопился, боясь, что Евгений просто выключит свой телефон:

– Подожди, Жень, как – в Москву? Она же здесь живет, или не здесь… я не понял. Я не знаю, где она сейчас… Женька, это не капризы, это… Просто я… Слушай, дай мне какой-нибудь другой телефон, ведь как-то же ее можно найти, кому-то позвонить… Такая фигня вышла…

– Вижу, что фигня, – спокойно ответил Евгений. – Хорошо. Я сброшу тебе другой номер на телефон.

– Спасибо, Женька…

Но тот, по всей видимости, и не слышал уже его последних слов.

Глубоко вздохнув, Денис отложил трубку и позвал официанта, чтобы заказать еще вина. Сил двинуться с места у него не было. Когда, интересно, Женька пошлет ему новый номер? Официант подошел сразу же, вежливо улыбаясь. Лучше бы они не улыбались так, эти волоокие иуды… Будто знают что-то такое, что Денису не дано знать… Почему-то все местные жители казались Денису только что поменявшими гражданство москвичами или киевлянами.

Денис постучал по пустой бутылке, стоящей на столе, и по своему бокалу:

– Уан! Такое же! – И он попытался объяснить, что хочет один бокал.

Но официант принес ему бутылку и, не успел Денис что-то сказать, тот ловко откупорил ее и аккуратно наполнил бокал.

– Издеваешься, да? – спросил Денис, не надеясь на какой-либо ответ. – А, ладно! Иди!

Через мгновение раздался характерный сигнал телефона, и Денис с радостью прочитал сообщение, в котором был указан другой номер – семизначный, причем непонятно, то ли городской, то ли прямой мобильный.

– Ага…

Он тут же набрал номер, и в это время в дверях ресторана показалась Маргоша в новой оранжевой майке с большими пунктирными кругами на груди. Маргоша замахала ему рукой и закричала на весь ресторан. Оксана всегда считала, что дочкина чрезмерная открытость и простота помогут ей в жизни, и всячески удерживала в ней это, как казалось Денису, затянувшееся детство.

– Пап! Па-ап! Мы здесь стоим и ждем тебя!

Сделать вид в такой ситуации, что он оглох, было невозможно. Маргошу слышали все – и посетители, и официанты, и толстый маленький повар, накладывавший куски мяса в большую жаровню, и переполошившиеся воробьи…

– Ч-черт… – Денис успел только услышать длинные гудки. Ему пришлось нажать сброс и встать, на ходу допивая вино. – Хорошо! Иду! – ответил он Маргоше вполголоса, зная, что она не слышит его, но видит, что он идет. Должна перестать так голосить… Бесплатное развлечение для туристов…

– Мы уже одеты на концерт! – продолжала радостно кричать Маргоша. – И без тебя не поедем! Скорей! Па-ап!

Денис на секунду замер, чувствуя на себе веселые доброжелательные взгляды, и заорал во весь голос:

– Иду! Портки переодевать! Рожу брить! Иду-у!.. У! У! У!

Маргоша захохотала, и вместе с ней засмеялись пожилые румяные немцы. И ведь не дрогнет у них ничего – выпивать здесь да закусывать, на земле обетованной.

– Бу! – сказал Денис толстому немецкому дедушке, особенно громко радующемуся жизни и их с Маргошей содержательному диалогу.

Дедушка, ничуть не растерявшись, издал губами неприличный звук и стал смеяться дальше. Если бы хоть кто-то из них знал, что творится сейчас в душе у Дениса… То ничего бы не изменилось.

Глава 4

Алена послушала мелодию будильника в восемь утра, выключила его и не заметила, как снова заснула. Сквозь сон донесся телефонный звонок и приветливый суховатый голос автоответчика: «Номер не определен». Она, не вставая, взяла трубку.

– Ведерникова? – раздался странный, то ли высокий мужской, то ли низкий женский голос.

Алена почувствовала, как отчего-то ей становится страшно.

– Да… – выдохнула она, думая, не повесить ли трубку.

– Почему на анализы не пришла?

– Простите, кто это?

Ей энергично ответили:

– Из поликлиники это, из женской. Ты анализы почему вовремя не сдала? У тебя же были такие плохие анализы в прошлый раз!

Алена приподнялась и села на диване.

– Подождите, как? Наоборот, у меня гемоглобин хороший…

Ей не дали договорить:

– В общем, слушай. Сегодня весь день пей сосудорасширяющие и успокоительные… ммм… препараты… Знаешь какие?

– Какие? – Алена пыталась понять, слышала ли она когда-нибудь раньше этот голос. Все-таки похоже, что это мужчина… И что-то такое знакомое вдруг промелькнуло, какая-то интонация, что ли…

– Ты вот что, петрушки купи, в аптеке, сушеной, или свежую поищи, – продолжали на том конце провода, – завари три пучка на стакан воды, пусть настоится, и выпей на ночь. И коньячка, побольше. Очень для крови полезно. Лейкоциты будут просто как у космонавта. Завтра приходи на анализы.

– Вы шутите? Кто это говорит?

– Кто говорит? Поликлиника о тебе беспокоится! Правила у нас такие! Раз анализы были плохие, здоровье поправлять нужно! Давай-давай, делай все, как сказано, и завтра анализ мочи приноси. – В трубке раздался щелчок и короткие гудки.

– Господи, бред какой-то…

Алена умылась, потом взяла с полки медицинскую энциклопедию, полистала ее и позвонила подруге.

– Нат, извини, я на минутку. Ты не спешишь?

Наташа, запыхавшись, ответила:

– Да вот, одеваю архаровцу новые ботинки, сам никак не влезет. К первому уроку опоздали опять… Как ты?

– Нат, мне сейчас позвонили из поликлиники… не пойму кто… Голос такой сдавленный, странный… Сказали, надо пить отвар петрушки…

– Ты что, мать, озверела? Какую еще петрушку? Да бабки плод так выгоняют! Ты что?

– Да нет, это не я… это… Ну я тебе потом все расскажу. Я сама не понимаю. Иногда вообще-то звонят из поликлиники, если я вовремя не пришла на осмотр…

– Алька, Господи, да что там у тебя происходит? Давай приезжай к нам – прямо сегодня!

– Я постараюсь. Пока, Нат!

– Я тебе с дороги позвоню! Никакую петрушку не пей, слышишь?

– Да, я так и думала… Я, может, приеду к вам… на днях…

Она откинулась на подушке. Позвонить матери? Но Кира наверняка еще спит… Алена решительно встала, выпила минеральной воды и начала делать зарядку перед большим зеркалом. Повернувшись в профиль, посмотрела, как у нее вырос живот. Так смешно, как будто он растет чуть вверх… Алена взяла полосатый мяч, подошла к стенке и принялась катать его спиной.

– Петрушка с коньячком… Сам пей! – Она вдруг остановилась. – Сам…

Девушка подошла к телефону, поискала в телефонной книжке номер и набрала его. Долго было занято, но Алена включила автодозвон и под громкие гудки продолжала зарядку. Наконец ей ответили:

– Да!

Она быстро сняла трубку:

– Простите, у вас… У нас в консультации есть мужчина-врач? Или медбрат?

– Чего-чего? – В трубке раздались короткие гудки.

Алена перевела дух и снова набрала номер.

– Не отключайтесь, пожалуйста, ответьте мне…

– Что вы хотите? – спросила регистраторша.

– Я хочу знать, работает ли в консультации мужчина – врач или медбрат… или практикант, я не знаю… Я не шучу, просто…

– Как фамилия?

– Моя? Ведерникова Алена… Владимировна.

– Да не ваша! Мужчины этого?

– Я не знаю… Просто мне звонил какой-то врач сейчас, из консультации…

– Нет у нас мужчин!

– Ни одного? Спасибо. А… а меня сейчас никто не вызывал на анализы? Никто не мог звонить?

– Ну я же сказала, женщина! Не-ту! Вот дурные, а…

– Да, понятно, конечно… – Алена повесила трубку. – Понятно, что ничего не понятно…

Она подошла к полке, на которой стояла старая, послевоенная фотография очень красивой женщины. Женщина смеялась, и белые поля большой шляпы смотрелись бы ореолом, если бы на шляпе не было так много цветов… Бабушка так любила все яркое, веселое, солнечное… что не избавляло ее саму от периодических приступов хандры и недовольства собой и жизнью… Но пролежав два дня с потрепанным «Графом Монте-Кристо» и отключенным телефоном, бабуля решительно вставала, отшвыривая книжку и вместе с ней свою хандру: «Хватит!»

Алена смотрела на фотографию и на себя в зеркале, висевшем на стене.

– Как ты, бабуля, говорила мне всегда? – вздохнула она. – «Р-радуйся, Аленка, р-радуйся! Ты – красавица!» Ничего не понятно, бабуля, в этой жизни. Но я – красавица! Да? Красавица! И умница!.. И сильная… – Алена потрогала живот. – Ты слышишь меня, мой маленький человек? Мама твоя – ужасно сильная! Как большой бегемот! Маму уже давно-давно не тошнит. Мама – просто умница… – Она пошла на кухню, взяла яблоки и морковь, начала чистить их, чтобы сделать сок. – Все делает правильно. Вот сейчас выпьем с тобой свежего соку и пойдем гулять, пораньше, пока машины не испортили весь воздух… И я никого не боюсь… Никого…

Алена села на стул в кухне, посмотрела на фотографию Дениса, которая хранилась над плитой на полочке со специями. Потом взяла портрет и спокойно убрала его в кухонный шкаф между коробками с крупами.

– Видишь, какая у тебя будет красивая кухня… У нас с тобой…

Она, стараясь не плакать, включила соковыжималку.

– Мой малыш… Нам с тобой нужно еще столько сил, столько сил… Р-радуйся, Аленка, р-радуйся… – Алена остановилась на минуту и посмотрела в окно на качающиеся ветви деревьев. – Я твоего папу часто спрашивала: «Ты меня любишь?» Мне так важно было это услышать. А он отвечал: «Ебсессьно! А то!» Или хрюкал в ответ… Я думала, что он стеснялся часто говорить о любви. А может, он просто ничего другого не мог мне сказать?

Алена увидела, как у самой земли две крупные вороны дерутся, отлетая друг от друга на метр-два и снова слетаясь, сталкиваясь изо всех сил. Одна из них была явно сильнее. Вторая вдруг повернулась и, проковыляв несколько шагов, отлетела на приличное расстояние. Интересно, из-за чего они так разодрались? Алена присмотрелась, но не увидела ничего ни на асфальте, ни в клюве у победительницы. Наверно, по моральным соображениям…

Нет, так не пойдет. Алена отвернулась от окна, вылила в высокий стакан сок с пышной оранжевой пенкой. Затем поискала музыку на радио, оставила программу, где звучала жизнерадостная детская песенка и заставила себя подпевать.

– «Р-раз ступенька, два ступенька, будет ле-сен-ка!» – звонким, пронзительным голоском пел совсем юный певец, мальчик, похоже. А может, и девочка…

* * *

Денис поправил козырек желтой спортивной кепки, прикрывая глаза от бьющего солнца, и с силой ударил по мячу ракеткой.

– Оксанка! А ведь измены изменам рознь, правда? – Ему пришлось прокричать это, чтобы Оксана услышала. Денис прокричал смело, неожиданно для самого себя. А вот сейчас остановись, подойди к ней… и – все. И ничего не скажешь.

Оксана легко отбила, отправив мяч на другой конец площадки, и тоже прокричала, смеясь:

– Неправда!

Денису пришлось идти за потерянным мячом, поэтому он сказал вполголоса, не очень надеясь, что Оксана его услышит:

– Ты сама говорила: жизнь – это не только мощная эрекция…

Оксана, не дожидаясь его, взяла из полной корзины новый ярко-желтый мячик и подала, все прекрасно услышав и отвечая ему так же весело, как и прежде:

– Дура была!

– Мне надо тебе кое-что сказать, – проговорил Денис, не обращая внимания на ее подачу.

Оксана взяла еще один мячик, снова подала и засмеялась:

– Не надо!

– Тут кое-какие обстоятельства…

Денис подкинул ракетку, поймал ее левой рукой и пошел на Оксанину половину площадки. Оксана взяла у него из рук ракетку, положила вместе со своей на землю и крепко обняла его:

– Да и черт с ними!

– Ты просто не знаешь… – Денис тоже обнял жену.

Оксана крепко обхватила его, прижавшись щекой к его плечу и целуя его.

– И знать не хочу…

Денис погладил ее по голове. Оксана в спортивных туфлях без каблука казалась беззащитным ребенком. Смешным неловким подростком, с большой попой, коротковатыми ручками в крупных веснушках и маленькой головой.

– Слышишь меня? – Оксана смотрела на него снизу вверх. Это было неожиданно приятно. – Ты для меня важнее, чем… – Она запнулась, подобные объяснения были для нее непривычны. – Чем все мои магазины…

Денис засмеялся. Оксана вопросительно посмотрела ему в глаза. Вопрос у нее был только один. Денис поцеловал ее в лоб, потом в нос. Оксана тоже негромко засмеялась и вытерла ладонью капельки пота, выступившие у Дениса над верхней губой.

– Ты меня любишь, Оксанка? – Денис внимательно смотрел на жену.

– Смешной! Конечно! – Оксана прислонилась к его груди. – Конечно…

– А за что?

– За что? – Жена подняла на него глаза. – Ты – красивый…

Денис ждал, что она еще что-то добавит, но Оксана лишь нежно погладила его по лицу.

– Смотрю на тебя, и мне хорошо. Настоящий принц…

– Оксан! – Денис с досадой чуть отодвинулся от жены. – Ну ты же взрослая женщина! Какой я принц!..

– Принц, – упрямо повторила Оксана. – Мой принц. Красивый, добрый и… и…

– Смелый, – вздохнул Денис. – Ладно, проехали.

Вернувшись в номер, Денис пообещал Оксане:

– Загляну на огонек, не выгоняй, если что…

– Смотря что… – улыбнувшись, покачала головой Оксана.

Денис, услышав, что жена пустила воду в ванной, быстро прошел на балкон своей комнаты, прикрыл, как смог, дверь и набрал номер, который переслал ему Евгений.

– Шалом, – ответил ему мужской голос.

– Шалом, – машинально подтвердил Денис.

Мужчина что-то спросил его, Денис даже не понял, на каком языке.

– Мне Лору! Можно Лору?

Мужчина что-то ответил, уже довольно резко. Денис испугался, что тот сейчас положит трубку.

– Кен ай… – попытался он сказать по-английски, – спик… Лора… агент… спешиал…

– Ноу! – заорал мужик.

Денис занервничал. Но должен же он как-то объяснить…

– Лора! Ло-ра! Намбер? Позвонить!

– Ноу!!!

– Вэйт! Подождите! Мобильный? Мобайл? – торопясь, стал спрашивать Денис, чувствуя, что тот его понял. – Намбер? Куда позвонить? Где она? Москоу? Израиль? Где?!

Мужик то ли кашлянул, то ли выругался на каком-то семитском наречии, вздохнул и сказал:

– Да хрена тебе лысого еще объяснять? Сказано – ни одной русской задницы тут нету и не было никогда! И в то же самое место засунь себе свою долбаную Москву! Хазер![1] – и повесил трубку.

Денис, ошарашенный, аж крякнул:

– Ну спасибо, Жека…

Он услышал, что Оксана прошла из ванной в свою спальню, о чем-то говорит с Маргошей. Сейчас позовет его… Но вот он совсем никак не готов теперь… ни на огонек заглянуть, ни на взбучку…

Денис подошел к краю балкона и посмотрел на крышу этажа ниже, выдающуюся террасой на несколько метров вперед. Теоретически можно бы было… А если на соседнюю лоджию? Он перегнулся через кованую решетку и увидел, что в номере убирает горничная, убирает основательно, все сдвинуто… Значит, толстый австриец с огромной, глыбообразной женой уехали. Они любили стоять на балконе, молча, обнявшись, и смотреть на море, а Денис, глядя на них, думал: «Неужели они друг другу нравятся? Ну значит, нравятся… если так жмутся друг к другу…» Для него такое полное слияние двух человеческих существ всегда казалось странным и противоестественным, как, скажем, инородная пища – скользкие кусочки маринованной змеи, засахаренные жучки с хрустящими панцирями, густой травяной соус, в котором беспомощно плавают лягушачьи лапки, тонкие, нежные и совершенно отвратительные в качестве еды…

Мама когда-то очень давно ему сказала, когда он с ледяными ногами норовил залезать к ней ночью в постель из своей записанной кроватки:

– Не пытайся объединиться никогда и ни с кем. Не прилипай. Ни к мужчине, ни тем более к женщине. Даже ко мне. Человек рожден один и один умрет. И никто вместе с тобой на тот свет не пойдет.

Маленькому Денису это не было ясно, а было обидно и страшно. И непонятно, почему нельзя прижаться ночью к теплой, надежной маме, рядом с которой его не съедят прятавшиеся в ванной комнате и в шкафу голодные волки и призраки… Папа все равно храпит на диване в большой кухне, где можно встать и, не рискуя напороться на мамин суровый взгляд, залезть в трясущийся урчащий холодильник и схватить колбаски или с наслаждением проглотить недоеденную за ужином толстую мягкую котлетку…

Мама и потом повторяла эту фразу – про одиночество рождения и ухода. В какой-то момент Денису показалось, что она не права. Жизнь – ведь это не подготовка к смерти. Смерть смертью, зачем думать про нее в десять, двадцать лет? Один он или не один умрет… Может, он вообще никогда не умрет…

И он пытался прилипнуть. К веселому другу Паше, с которым убегал с уроков и вместо музыкальной школы шел в кино, пролезая в кинотеатр через окно в туалете. Паша в девятый класс не пошел, стал за одно лето взрослым и чужим. Старался Денис прилипнуть, притереться – чтобы вдвоем было теплее, надежнее – и к одной из своих сестер, которая первая взяла и уехала из их городка и не написала ему ни строчки, а ведь обещала взять его с собой… К отцу, раз мама не разрешала приближаться к ней на то расстояние, где начинается теплое, такое желанное «вместе»… Но отец молчал. Только когда Денис садился около него и смотрел, как тот читает газету, или ест, или слушает радио, отец начинал молчать зло. Он яростно хрустел газетой, давился котлетой, снимал-надевал очки, ронял их… И Денис перестал к нему подсаживаться.

А потом он прилип к Оксане. Он знал, что Оксана не пойдет с ним вместе умирать, это точно. Но жить рядом с ней было лучше, гораздо лучше, чем одному.

И еще чуть позже в его жизни появился Эмиль. Вот Эмиль, казалось Денису в минуты слабости, и умер бы вместе с ним. А минуты слабости наступали часто, когда Эмиль смотрел на него своими темными влажными глазами, смотрел так, как будто знал о нем все. И что было, и что будет, и что придется преодолеть – вместе, вместе…

Мама ошиблась. Она просто не знала о жизни того, что узнал Денис. Что встречаются два человека и прилипают, как икринки. Она не встретила такого человека. И не могла понять, как можно ради друга, когда тому плохо, встать ночью, взять билет на самолет, прилететь в другой город, купить бутылку водки и позвонить в дверь…

Хорошо, что теперь Эмиль тоже обосновался в Москве. После смерти отца, известного писателя, который думал на турецком языке, а писал на русском, прожив в России полжизни, Эмиль получил права на все его книги, издающиеся и переиздающиеся во многих странах мира. Что в них было, в этих полудетских книжках для взрослых, им обоим было непонятно. Но какая разница? Эмиль имел теперь полное право не работать, заняться увековечением памяти отца и просто думать о сущем. Думать и говорить с друзьями.

Вспомнив Эмиля, Денис, как обычно, ощутил тепло в груди. Странно, ни одна женщина не вызывала у него такого чувства. Разве что мама, и то очень давно… Он увидел, как уборщица в соседнем номере собрала кучу белья и понесла ее в коридор. Денис ухватился за фигурную решетку, подтянулся, перелез через перила и спрыгнул на смежный балкон. Даже если кто-то и заметил… а может, он в гости к девушке идет…

Он быстро прошел по номеру, отметив, что тот вдвое меньше их апартаментов, и оказался в коридоре, никем, похоже, не замеченный. Вот пусть Оксана теперь и думает, куда он делся… Маргоша скажет ей, что из двери он не выходил, ключ от его номера лежит со вчерашнего дня у нее на трельяже… Вряд ли ей придет в голову, что он, как пацан, полез на соседний балкон. Скорее он, чем-то очень расстроенный, взял и спрыгнул с четвертого этажа. Он же ранимый, эмоциональный…

Денис хорошо помнил, как однажды в детстве он боялся идти домой с двойкой. Учился он очень хорошо, а тут… Двойку поставила математичка просто так, со злости, не за знания, а за прогул. Прогулял контрольную – изволь, получи свое. Она, оказывается, наблюдала, как Денис бежал в расстегнутой куртке, оглядываясь, по школьному двору. Листья вдруг облетели, быстро, за пару дней, и все стало видно…

Он-то знал, зачем бежал. К самой старшей сестре должен был прийти жених, летчик… Как хотелось Денису увидеть настоящего летчика! В их городке, где было три частные машины и два рейсовых автобуса, ни летчиков, ни моряков, ни даже солдат он ни разу не встречал. А тут – настоящий военный летчик!

Жених, правда, ни в тот день, ни после так больше и не пришел. Сестра плакала, мать ругалась, вторая сестра о чем-то шепталась со старшей, отец молчал и яростно ел. А Денис ходил и ждал, что сделает математичка. Вызовет маму в школу, напишет замечание в дневник или оставит его после уроков и будет воспитывать. Та сделала проще: влепила жирную, наглую «пару». И расписалась рядом – элегантно, с завиточком. Математичка, которая всегда смотрела на него с удовольствием и радостью – он был такой способный, старательный…

Двойку Денис получил второй раз в жизни. Первый раз мать оттаскала его за уши так, что он лег спать в шапке – тяжелые, распухшие уши болели и мешали спать. Как же смеялись над ним мальчишки в школе, когда увидели его сизо-красные уши! Денис тогда хотел уйти. Вообще, совсем. От всех – куда-нибудь в лес, где нет даже лесника. Чтобы был только он и… и… какой-нибудь домик с едой, книжками, теплой печкой… И пусть бы там была добрая бабушка, которая бы его не трогала. А еще лучше – дедушка, глухой… Который бы смотрел на него добрыми глазами и улыбался… Всегда…

Когда Денис получил вторую двойку, за летчика, который забыл взять с собой сестру, плачущую теперь по углам, он домой не пошел. Весь день гулял по городу, доел кем-то оставленную на скамейке в парке булку, зашел в маленький магазин и попросил водички, а продавщица дала ему чашку теплого чая с соевым батончиком… Маленький хорошенький Денис в аккуратно зашитых мамой старых сестриных пальтишках с заплатанными рукавами вызывал у чужих людей жалость и симпатию.

К вечеру он замерз, но по-прежнему не знал, что скажет матери. Он просидел у подъезда своего трехэтажного дома еще час, пока совсем не стемнело. Потом взял и вырвал страницу из дневника и пошел домой. Переполошенная мать набросилась на него со слезами и кулаками – она уже обегала всех соседей, опросила всех мальчишек во дворе…

– Я ходил навещать мальчика из класса, мне дали задание, он заболел… – быстро произнес Денис, еще минуту назад не знавший, что ей сказать.

– Чем?! – вскрикнула та, схватившись за сердце.

– Корью, – неожиданно для самого себя сказал десятилетний Денис, недавно услышавший это слово.

Мать раскричалась, расплакалась, стала одеваться, чтобы бежать к классной руководительнице, ругаться с ней…

– Она не знала, чем он болеет, – тут же сообразил Денис.

– Да? – Мать остановилась. – А что ж тебя послали? А? Почему тебя?

– Как отличника, чтобы я помог с новой темой… по математике…

– А как твоя контрольная, кстати? – спросила мать и, не дожидаясь ответа, полезла в его портфель за дневником.

– Еще не проверили, – небрежно ответил Денис, стараясь не отводить глаз.

В темноте крошечной прихожей мать не разглядела, что неделя в дневнике начиналась с пятого октября, а заканчивалась не десятым, а семнадцатым. Да ей и не пришло в голову смотреть…

Маленький Денис стоял и думал, как и куда он поставит пятерку… Красная ручка у него есть, а вот нарисовать так, как пишут учителя – с размахом, ровную, летящую пятерку, с гладким круглым бочком – вряд ли получится…

– Иди, Денечка, мой руки и за стол… – сказала мать и потрепала его за щеку. – Вон как весь застыл… Не берегут отличников… Ты у меня умница…

Денис стоял, мыл руки вонючим черным мылом, которое мать покупала, экономя на всем. Они не так плохо жили, отец прилично зарабатывал. Но мать собирала копеечку к копеечке и по-другому не могла. Потом приобретался новый шкаф, и она несколько дней была счастлива, а потом начинала копить снова.

Сейчас в зеркале он смотрел на свои уши, нормальные, не распухшие, красивые уши. Кровоподтеки так долго проходят, так долго напоминают всем, и тебе самому в первую очередь, что ты – побитый, униженный щенок, слабый и глупый. Бобик.

Бобика откуда-то принесли соседские девчонки, взять его домой им не разрешили, и он стал расти у них во дворе. Каждый звал его, как хотел – и Шарик, и Джеки, и Пушок, когда он был совсем маленький. Но потом стало ясно, что он – Бобик, вечно виляющий хвостом, всё всем прощающий, и за ошметок недоеденной куриной гузки, и просто так, по доброте. Ему то выносили еду, то играли с ним, а то пинали и прогоняли, когда он, грязный, взъерошенный, с жалкой просящей мордочкой норовил сунуться к ним в квартиру на первом этаже.

Один раз он пропал на неделю и пришел с подбитой лапой и оторванным ухом. Девочки поохали-поахали, погладили его, да и пошли прочь. Бобик вырос, стал неловким, довольно большим псом, еще очень молодым, глупым, но совсем не похожим на трогательного щеночка, которого они когда-то пожалели.

Потом Бобика поймали и увезли на машине с зарешеченной задней стенкой, через которую можно было видеть всех пойманных во время облавы бездомных собак. Вообще-то облава проходила ночью, и видеть ее никто не должен был. Но Денис, услышав отчаянный лай Бобика, проснулся и смотрел в окно. Как на Бобика накинули огромную сеть, как волокли к машине, как он отчаянно лаял и бултыхался в этой сети. Денису казалось, что тот глядит прямо на него, моля о помощи. Но мать никогда бы не разрешила взять собаку – от нее убытки и грязь в доме. А отец все делает, как говорит мать. Бездомным же собакам путь один – на мыло.

Наверное, черное мыло, которое покупает мать из экономии и санитарной гигиены, делают из таких вот бедолаг. Поэтому оно и получается черным, вонючим, едким.

Но он, Денис, не бездомный пес. И он вообще не собака, не щенок, из него не сварят мыла. Он человек. И ему больше не надерут уши. Потому что он стал умнее. Он как будто за день повзрослел на целый год.

Из зеркала на него смотрел чуть напуганный, не совсем уверенный в своей победе, но, кажется, победивший на сей раз мальчик. Почти что большой мальчик. Умный и хитрый. Чтобы быть хитрым, надо иметь смелость, – так казалось Денису. Если ты трусишь – не соврешь так, как надо. Хитрый лис – разве он не смелый? Денису всегда очень нравились лисы во всех сказках, и так было жалко их в конце, когда какой-нибудь никчемный заяц или еж обводил-таки ловкача вокруг пальца.

Выдержать мамин взгляд и ничем себя не выдать – это и есть смелость, понял тогда маленький Денис. Мама не права. И он ее победил.

* * *

В гостиницу Денис вернулся только к обеду, заготовив несколько вариантов ответа на Оксанкины упреки.

Оксана не спросила ничего. Подошла к нему в ресторане, нежно обняла за плечи, потерлась носом о шею и тихонько спросила:

– Можно мне с вами сесть?

– И мне? – Маргоша тоже постаралась говорить тихо и вздохнула ему прямо в ухо.

* * *

Алена лежала на низкой кушетке, а худенькая врач быстрыми привычными движениями измеряла объем ее живота поверх тонкой блузки. Медсестра записывала все показания, подперев густо накрашенное красивое лицо полной рукой.

– Так… Пиши – девяносто восемь… – Врач слегка улыбнулась Алене. – Активно растем. Сколько ты набрала?

Медсестра ответила за Алену:

– Двести граммов за две недели.

Врач Елена Ивановна опять улыбнулась Алене:

– Молодец, можно еще. Жидкости пьешь не много?

Та вздохнула:

– Стараюсь.

– Старайся-старайся, чтобы ноги не начали отекать…

Она послушала короткой толстой трубкой живот Алене:

– Вот сердце у нас стучит, ровненько так… Молодцы, девочки…

Алена даже чуть приподнялась на кушетке:

– Почему «девочки»?

– Потому что ты и дочка… Мне кажется, что у тебя дочка. Ты определяла пол уже?

– Нет еще. А мне кажется, что мальчик.

Медсестра Ира заметила со своего места:

– А женщины всегда первого мальчика хотят. И папы тоже. А потом девочек обожают. Твой-то, кстати, тут приходил, справлялся – как да что. Когда, почему, какие сроки… Заботливый такой. Говорит, что ты сама ничего не рассказываешь, боишься, что он тебя разлюбит, мол, мужчины не любят наших женских подробностей… Кстати, это правда…

Алена села на кушетке, свесив босые ноги. Сначала она не могла взять в толк, что говорит медсестра, потом ей стало не по себе.

– Мой?

– Ну да. Симпатичный такой…

– Приходил сюда? А когда? Не может быть…

Медсестра переглянулась с врачом. Та, чуть нахмурившись, покачала головой. Она старалась никогда не вдаваться в семейные сложности своих пациенток, особенно ждущих ребенка. Ровно у половины будущих мамочек как раз в это время горячо любимый муж неожиданно встречал мечту всей своей жизни, еще от него не беременную, или резко увеличивал личную норму горячительных напитков, или же вдруг вспоминал, что в первой семье у него есть сын, и начинал запоздало ездить к нему, раза четыре в неделю, оставаясь далеко за полночь почитать книжки бедному мальчику…

Медсестра же, не обращая внимания на знаки Елены Ивановны и явное смущение Алены, продолжала:

– Да вот… пару дней назад. Или раньше, перед выходными… Молодой, мальчишка совсем…

– Молодой?

Елена Ивановна обернулась к Алене, так и сидящей на кушетке.

– Так, ладно, Алена… – врач взглянула на лежащую перед ней обменную карту, – Владимировна. Идите-ка сюда. Присаживайтесь, – она полистала карту. – А ты, кстати, «ПП-тест» делала? В десять недель?

– Нет, кажется… А что это?

– Что ж ты? В таком возрасте рожаешь и не делала? Сейчас я тебе направление дам. Делается дважды, в десять и в семнадцать недель. Так, у тебя сейчас сколько? – Врач опять посмотрела карту.

Алена растерянно ответила:

– Уже двадцать недель… А зачем это?

Врач покачала головой:

– Вообще-то поздно теперь… Но все же сходи, может, сделают. Сдашь кровь. По этому тесту проверяется… – она взяла бланк и стала писать направление, – нормально ли развивается мозг у плода… Нет ли, – продолжая писать, она неторопливо объясняла Алене, – отклонений умственного развития, дебилизма то есть.

Алена в ужасе слушала, глядя, как та быстро и непонятно, как будто не по-русски, строчит направление.

– Ой…

Елена Ивановна кивнула:

– Ну да, ну да… А то пока вы в догонялки с твоим гм… мужем… играете… там у тебя неизвестно что может быть…

– И что мне делать? В случае если…

Врач отдала ей листочек с направлением и обменную карту:

– Ты сделай анализ сначала, а потом волнуйся. Может, уже и делать не будут – срок такой. – Она посмотрела на медсестру Иру. – Что-то мы это упустили…

Та, пожав плечами, опустила глаза и начала перебирать карты других пациенток. Елена Ивановна улыбнулась Алене:

– Так, ладно, все, иди. Пока у тебя все в норме. Кровь теперь хорошая, но пей вместо воды сок гранатовый или яблочный, только натуральный, ешь курагу, печенку, если есть такая возможность… – Она взглянула на Алену. – Нормально питаешься?

– Конечно, я же работаю.

– Ну… вот и хорошо. Работай, пока работается. Скоро уже декрет. И приходи к нам вовремя, не задерживайся, ровно через две недели. – Врач нажала кнопку вызова другой пациентки.

Алена обернулась от двери:

– Конечно. До свидания, Елена Ивановна… Спасибо…

Когда Алена вышла, врач заметила медсестре:

– Между прочим, мальчишка тот просил ничего не говорить ей. Помнишь?

Ира махнула рукой:

– Да помню! Пошел он! Прибежал чего-то, всполошился… Может, он раньше не знал? – Не обращая внимания на другую пациентку, уже зашедшую и севшую перед врачом, она продолжала: – Говорил, что она с ним не хочет общаться… Не верится как-то…

– Да, хорошая девочка… жалко… Что-то у нее не в порядке, чувствую… Всегда так… А! – Она тоже махнула рукой.

Елена Ивановна знала – в чужих перипетиях не разобраться, даже не стоит пытаться. Начнешь советовать – еще хуже сделаешь. Вот родится ребенок, пройдут первые тяжелые недели и месяцы, и почти все сбежавшие, запившие или загулявшие папы вернутся, хорошо если не успев за это время еще где-то кого-то осеменить. Оскопить бы их всех, оставить две-три тысячи племенных жеребчиков на весь мир… Да замысел не тот, Создатель не так придумал. Прав ли, ошибся ли… Ему виднее, если он еще следит за результатами своих лабораторных работ… Врач вздохнула и взглянула на терпеливо ждущую пациентку:

– Слушаю вас…

* * *

Портье с улыбкой открыл дверь большого автомобиля, остановившегося у входа в отель. Грузная женщина с неожиданной для такого телосложения грацией вылезла из салона, придерживая на голове легкий оранжевый шарф, из-под которого выбивались густые черные волосы. Ни на кого не глядя, она прошествовала ко входу. За ней спешил молодой человек, на ходу делавший знаки носильщику.

Женщина энергично вошла в вестибюль. Она протянула деньги сопровождающему, нимало не заботясь, смотрит ли он на нее. Вприпрыжку бегущий рядом с ней молодой человек еле успел подхватить купюру.

– Дай, пожалуйста, всем, кому надо, – носильщику, шоферу… – звучным низким голосом велела она. – И где же моя малышка ходит, а, Боря?

Борис приладил аккуратные очки у носа и тоже огляделся, вежливо улыбаясь:

– Ммм… Момент, Жанна Михайловна… я принесу заполнить guestcard. – Слабый голос гида как будто чуть окреп, неожиданно нырнув на английском слове куда-то в глубь тщедушного тела. – Присядьте, пожалуйста, пока на диванчик.

Жанна опустилась на очень низкий желтый диван, охнув и откинувшись на пухлые ярко-синие подушки.

– «Guestcard»… Лишь бы выпендриться! – Наконец она заметила выходящую из лифта Оксану и радостно замахала ей рукой. – Не прошло и двух часов!

На ее голос обернулись сразу несколько человек. Жанна протянула паспорт подбежавшему Борису.

– А ты-то что переполошился? Я не тебе… Заполни сам… гостевую карточку, а я распишусь.

Гид улыбнулся, показав мелкие чистенькие зубки:

– Конечно, Жанна Михайловна.

– И поменьше выпендривайся.

Борис слабо улыбнулся и стоял, как будто не в силах уйти из-под взгляда Жанниных темных, чуть навыкате, глаз, пока та ему не махнула:

– Да иди уже ты, ради Бога… – Глядя, как тот, чуть склонив к плечу аккуратно подстриженную голову с редкими черными волосами, спешит к стойке администратора, Жанна негромко добавила, вздыхая: – И что ж тебя угораздило в сопроводилки-то попасть, такого… А ручки-то… холеные… и шейка-то слабая какая…

Она прицокнула языком, проводив взглядом Бориса, и широко раскрыла объятья навстречу Оксане. Та подошла, запыхавшись, и поцеловала подругу в большую мягкую щеку, сладко пахнущую любимыми Жанниными духами. Сильный, сладкий, на одной ноте, устойчивый аромат настойчиво вытеснял все остальные запахи вокруг. Жанна сгребла маленькую Оксану в охапку и посадила рядом с собой. Та засмеялась, прижавшись к плечу подруги.

– Как добралась?

– Да уж… Насилу собралась, насилу добралась, – Жанна тоже засмеялась, – насилу в самолете покушала… дряни всякой… Тут как кормят?

– На убой! – Оксана вздохнула, достала тоненькую пачку сигарет, покрутила ее и убрала обратно в сумочку. – Кусок только в горло не лезет. – Она снова достала пачку и быстро закурила.

– Что? Опять двадцать пять? Орел наш в грусти и тоске? Я так и поняла, когда ты мне вчера сказала: «Все хорошо». Таким тоном говорят: «Все час как померли…» Ну и что на этот раз?

– Ой, Жанка… Сейчас пойдем, я тебе расскажу, надо посоветоваться. – Оксана положила маленькую ручку с ровненькими матово блестящими ноготками на огромную, тоже холеную и мягкую, руку подруги. – Хорошо, что ты приехала.

– Ну, это кому как. Мне пока не очень… – Жанна махнула рукой подошедшему к ним и остановившемуся на вежливом расстоянии Борису. – Давай! Иди сюда… – Взяв свой паспорт и карточку гостя, она тут же вернула кучу туристических проспектов, которые Борис сунул ей вместе с паспортом. – Убери это и не приставай больше ко мне. Я к подруге приехала, а не по экскурсиям мотаться, башку свою под пули подставлять у вас тут. И что тут смотреть, кроме моря… Номер на каком этаже?

– На третьем, – корректно улыбнулся Борис, торопливо запихивая проспекты в большую папку.

Жанна спросила Оксану:

– А у вас?

– На четвертом.

– Поменяй на четвертый.

– Жанна Михална… Боюсь, там только Royal apartments.

Жанна досадливо поморщилась:

– Слушай, Боря, давай вот без этого, говори нормально. Я русский человек, ко мне на английском не обращаться, ясно? Вот приедут янки, побежишь с ними военные базы фотографировать, тогда и лопочи.

– Пардон, королевские апартаменты.

– Да ладно уж, здесь – и королевские! В общем, что там есть, то и бери. Я тебя прошу, вот тебе деньги, – она дала ему толстую пачку купюр, – доплати сколько надо прямо сразу наличными, себе возьми полтинник… Помнишь еще, что такое полтинник?

Борис слабо улыбнулся и кивнул, совершенно смятый Жанниными уверенностью и мощью.

– Больше не бери, остальное мне принеси. За этот полтинник знаешь, что надо делать?

Молодой человек опять неуверенно кивнул. Жанна громко объяснила:

– Русских уважать! Великую нацию! Ясно? У нас и без ваших выкрутасов все сложно. Пока ты здесь дурака валяешь, знаешь, как все изменилось? О-о-о… я тебе потом отдельно расскажу… И этим скажи, быстроглазым, за стойкой, чтоб обращались ко мне на хорошем русском языке. Я отдыхать приехала. Иди уж, пожалуйста, не тормози. – Она обернулась к чуть съежившейся от Жанниного напора подруге. – Сервис! Полчаса торчим в вестибюле. Новый «пежо» утоплю, считай, в здешнем море за неделю отдыха.

Оксана засмеялась:

– Здесь ничего не тонет…

Жанна, наблюдая, как Борис послушно встал в конец образовавшейся очереди у стойки, негромко проговорила:

– Дерьма, значит, много…

Глава 5

После утренней службы Алена, не торопясь, складывала ноты, кивая последним уходящим певчим. В церкви уже почти никого не было. Сегодня во время службы она поймала себя на странной мысли: входя в церковь, она как будто чувствует себя под защитой. Может, так оно и есть? А вот есть ли на свете человек, способный убить в церкви? Алена даже вздрогнула от собственной мысли и постаралась сосредоточиться на словах священника, который говорил о грехе прелюбодеяния и наказании за него. Очень кстати…

Проходя мимо иконостаса, Алена мельком бросила на него взгляд, на секунду отвернулась, потом снова повернула голову, словно кто-то ей это приказал. Как хочется верить так, как верят бабушки в чистых платочках… Но это невозможно. Бабули верят в реальных, очеловеченных богов, ангелов, угодников, наивно и просто.

Где-то в космосе есть место, где собрались все угодники кряду и раздают бабулям по их делам – бабе Таисии вернули потерянные очки, бабе Оле диагнозы нарочно перепутали, а потом, в аккурат ко дню рождения, все на место вернули, была у бабы Оли печень плохая, а стала – новенькая, а все потому, что проверяли ее, не отчается ли, не перестанет ли верить в то, что все тяготы по силам нашим. А вот у доброй, подслеповатой бабы Шуры, кормилицы всех окрестных собак, отобрали две сотки на даче, не разговаривала та с дочерью двенадцать лет, вот и нашли ангелы въедливого дядю в местной администрации, он приехал и забор от леса велел перенести. И пропали все Шурины грядки. А все за грехи, за грехи…

Кто-то из их ровесников не верит совсем, вот им гораздо хуже, страшнее. Позади – недостроенный несбывшийся коммунизм, впереди – черная яма смерти. А у бабы Таисии и подружек ее Шурки и Ольки души полетят на небо, их там ждут, привечают да знаки всякие подают. И не оставят, когда телу совсем невмоготу станет таскать душу по земле.

У Алены раньше была подруга Яна, которую она знала с раннего детства – их родители снимали рядом дачи в деревне Петрово-Дальнее, в сторону от Волоколамки. Теперь там проходит Новорижская трасса и громоздятся особняки один краше и богаче другого, а раньше мальчишки гоняли петухов по канавам и рытвинам. Они и в Москве жили с Яной в одном районе и пошли в одну и ту же школу. Алена дружила с Яной всю жизнь, с тех пор, как себя помнила. У Алены не было сестры, но была Янка – подруга как сестра, даже ближе. Пойти в эту церковь работать посоветовала ей как раз Яна, чтобы практика в пении была, да и деньги здесь неплохие платят.

После школы Яна, как и Алена, хотела поступить в Гнесинский институт, но не попала, закончила только музыкальное училище. Голос у нее был слабоватый, а желание петь – огромное. Яна пела то бардовские песни, то баллады, то рок, а потом неожиданно увлеклась фольклором, стала ездить по деревням, собирать забытые песни, записывать голоса старушек с их дребезжащими, бесконечными напевами. И увлеклась еще и религией, бабушкиной, наивной и безыскусной.

По воскресеньям Яна меняла джинсы на длинные юбки, надевала большой цветастый платок и шла в церковь, стояла там всю службу, возвращаясь домой совершенно просветленная, с верой в себя, в Бога, который ее не оставит ни при каких обстоятельствах. Завела новых друзей, тоже верующих, или церковных служек. Постепенно у нее появились и несколько знакомых священников.

Это всё не помешало Яне найти хорошую работу на телевидении и встретить человека своей мечты вовсе не в церкви, а далекого от этого мира. Он был весел, голубоглаз, остроумен и не так давно женат. Яна стала жить с ним в открытую, случайно забеременела, родила ребенка, потом – второго… Ее друг никогда не скрывал, что любит свою жену и подрастающего сына и вовсе не намерен ломать привычный уклад. Но Яна упорно ходила на исповеди, рассказывала обо всем батюшкам, просила совета, как сделать так, чтобы не грешить, то есть жить не во грехе, а повенчаться с этим чужим мужем. И что-то такое находила она в их наставлениях, что, страшно довольная, мчалась домой, учила своих детей петь духовные стихи, водила их к причастию. Прощая очевидные измены своего друга, измены со многими другими женщинами, она трепетно относилась к собственному чувству, не допуская и малейшего сомнения в его взаимности, а также в своей правоте и праве на счастье.

Алене с годами стало все труднее поддерживать разговоры с Яной, которая в каждом затруднительном случае ссылалась на Бога, при этом ведя совершенно светский образ жизни, пробивая любыми способами себе дорогу. Теперь Яна работала в шоу-бизнесе, имела престижную, новомодную профессию стилиста, человека, обладающего способностью из любого невзрачного парнишки, который не нравился никому в школе, сделать притягательный образ, вожделенную мечту миллионов.

– Наконец наш-то, кажется, к нам прибился. Уже третий раз ночует на этой неделе, – однажды радостно поделилась Яна с подругой по телефону.

– Он ушел из дома? – спросила Алена.

– Да… Живет пока один… Ну, надеюсь, теперь уже никуда не денется!..

«А может быть, как раз наоборот?» – подумала Алена, но не стала расстраивать подругу. Вместо этого она спросила:

– Ну, а как же его жена и сын?

– Откуда я знаю? Почему я должна об этом думать? У меня есть свои дети, и им нужен отец. Наверное, я все-таки о них обязана заботиться, правда?

– Тебе не жалко ее, Янка? Представляешь, как это ужасно – когда муж, с которым прожила десять лет, собрал вещи и ушел…

– Ты-то откуда знаешь? – засмеялась Яна. – И потом, с чего я должна ее жалеть? Если мужчина уходит, виновата сама женщина, значит, мало любила, не так любила…

– Ой, Янка, не знаю… Им же все надоедает – и если их любят, и если не любят… Уходят просто к чему-то другому, или к свободе, или просто потому, что теперь ведь можно уходить, хоть каждый год женись да уходи, когда надоест, – никто особо и не осудит…

– Саша ушел ко мне! К моей любви! Когда понял, что никто его так не любит!.. Моя любовь его спасет!.. Сейчас сделаем ремонт, и тогда он к нам переедет насовсем.

– Ну ясно, – вздохнула Алена.

– Бог тебя простит, – неожиданно сказала Яна. – Только ты все из зависти говоришь.

– Ты что, Янка? – растерялась Алена. – Как ты можешь…

– Конечно, из зависти! – настойчиво продолжала та. – Ты же одна? Одна. И всем уже понятно, что не придет к тебе твой Денис. Никогда не придет. Не смогла ты ему дать того, что ему нужно. И с карьерой у тебя – никак. Музыкалка и воскресный хор. А меня Саша любит, жену бросил из-за меня. И на телевидении меня каждая собака знает, и любая новая певичка стремится ко мне попасть, потому что я из прыщавой пустышки сделаю звезду, по крайней мере она будет похожа на звезду, когда ее выпустят поскакать пять минут на экране. А что еще надо? У меня – деньги, слава, любовь…

– Остановись, Янка, прошу тебя…

– Нет уж, послушай. Кто-то должен тебе сказать правду о тебе самой, не так ли? Так вот. У меня – все: роскошная работа, шикарный мужчина, который меня обожает, поклонники, будущее, прекрасные дети, а у тебя – пустота. И даже Бога в ней нет. Поэтому и пустота. Ты в него не веришь, и он от тебя отвернулся. А мне всё дает и дает, за мою веру. Детей, карьеру, Сашу, нашу любовь…

Алена представила, как подруга сидит сейчас в своей огромной захламленной квартире на самом краю Чертаново… Стол, как обычно, уставлен чашками с недопитым за два дня чаем, пол плотно завален детскими игрушками, вещами, ботинками… И на всех стенах – многочисленные Янкины фотографии: она с разрисованными поп-звездочками, она с телеведущим музыкального канала, она, беременная, в Париже, в открытом купальнике, второй раз беременная, на лыжах в Австрии… И много фотографий, где она со своим любимым Сашей. Янка хохочет, и Саша тоже улыбается, теребя по привычке редкую рыжеватую бородку и глядя чуть в сторону…

Алена сама положила трубку, и больше они не общались. У человеческих отношений есть свой срок, вот как, например, у растений, думала Алена. Есть яркие однолетники, не переживающие одной-единственной зимы; есть красиво цветущие двулетники, которые при большом старании могут вырасти и на третий год, только цветки у них потеряют свою прелесть, станут меньше и проще по оттенку. А есть цветущие две недели в лето многолетники с мощной корневой системой. Чтобы выкопать такого красавца, надо брать большую лопату… Но и они не живут вечно. Вот разрослось рядом деревце, прикрыло кустик большими ветками от света, появились новые насекомые – и он стал чахнуть, болеть и, наконец, погиб.

Каждый раз, вспоминая о Яне и об их разрыве, Алена грустила. Подруга предала в неподходящий момент, если только бывает подходящий момент для предательства. Но Янка дралась за свое счастье, дралась неистово, отчаянно, и тут уж было не до подруг. Тем более Алена всегда невольно напоминала Яне, что кроме борьбы может быть и другой путь, не столь сладостный и яркий.

Алена так и стояла напротив алтаря. Большая темная икона Христа-Спасителя притягивала взгляд, требовательно и страшно. Алена не могла отвести глаз, хотя видела ее уже десятки раз. «Она – как царственная особа. Ты никогда не можешь заговорить с ней первым. Жди, пока она заговорит с тобой». Так вот что имел в виду Шопенгауэр, когда написал эти загадочные слова! Казалось бы – чего ждать, подходи к иконе и говори, проси. Да разговор-то ведь – это когда говорят двое, по крайней мере один внимательно слушает. Внимает…

Алене очень хотелось что-то сказать в ответ на то, что она, как ей показалось, услышала. Попросить… Но как это сказать? «Сделай так, чтобы мне не было страшно…» Это же не волшебник с белой бородой – махнул волшебной палочкой, и Алене больше не страшно… А может, именно так? Просто надо верить? Понять, в чем грешен, раскаяться, и все остальное будет легко и просто… Не будет никто скрестись в дверь по ночам… и идти за ней по лестнице, останавливаться, когда останавливается она, и быстро сбегать вниз…

Алена еле слышно проговорила, подойдя поближе к иконе:

– Господи, помоги мне, дай мне силы. Мне больно, Господи. Мне страшно, дай мне силы. – Ей показалось, что то ощущение от иконы, которое возникло у нее вначале, как будто она что-то чувствовала, слышала, не понимая слов, становится все меньше и слабее. – Если ты слышишь меня… – сказала она совсем тихо. – Нет? Не слышишь?

Из алтарной двери вышел отец Григорий. Заметив Алену, он, почти не замедляя шага, взглянул в ее лицо.

– Что-то загрустила ты, дочь моя, – негромко сказал он, проходя мимо. – Пришла бы на исповедь, покаялась…

– Я…

Как отказаться, чтобы он не обиделся? Ведь на исповеди пришлось бы слишком многое рассказывать, втискивая это в рамки узаконенных грехов…

Отец Григорий согласно качнул головой, хотя она так ничего и не сказала, и мягко предложил:

– Идем-ка в сад.

Они вышли в церковный двор. Здесь никого не было, кроме садовника, подрезавшего ветки. Клумбы уже были засажены невысокими крепенькими кустиками рассады. Во дворе было очень тихо. Раньше здесь было почти не слышно и не видно города, а теперь он постепенно стал наползать огромными новыми строениями на маленькую церковь Троицы, четыре века стоящую в селе Хорошево на берегу Москвы-реки.

Отец Григорий кивнул на новостройку:

– Закрыта теперь церковь наша для взоров. Потерялась дорога. Раньше издалека была видна, теперь искать ее придется, в душе собственной… – Он неторопливо шел по выложенной крупными камнями дорожке. – Я с тобой никогда раньше не говорил, но вижу тебя на службе. Что-то измучило твою душу, так ведь, дочь моя?

– Да… – вздохнув, ответила Алена.

Отец Григорий внимательно посмотрел на нее при дневном свете.

– А ты, девочка, часом, не понесла?

Алена не смогла удержаться от улыбки:

– Да.

– Так что ж грустишь? Болеешь? Или муж не рад?

– Не рад.

– Что ж так? – очень просто спросил священник.

– Он… – Алена помедлила. Наверно, не стоило ему рассказывать об этом. Но что-то такое было в лице священника, теплое и бесконечно прощающее все, что бы она ни сказала. – Он – чужой муж, отец Григорий.

Батюшка цепко взглянул на нее:

– Вот как вышло… – Чуть помолчав, он добавил: – Храни тебя Бог, дочь моя.

И энергично ушел. Алена посмотрела ему вслед, потом приблизилась к ограде, расположенной почти на обрыве высокого берега реки, и стала смотреть на облака. Это была их любимая с отцом игра в детстве, то немногое, что она помнила о нем: на что похоже облако? У него все облака оказывались почему-то похожи на собак, с висячими ушами, а у Алены – на принцесс, спешащих на бал. Когда Кира слышала их рассуждения, она смеялась и говорила: «Ну хоть бы раз что другое увидели: ведьму там, или крокодила, или замок волшебный».

Отец смущенно замолкал, а Алена с восхищением смотрела на мать – вот она действительно может увидеть в камне, пока он еще бесформенный и гладкий, спрятавшихся гномов или чью-то руку… Или быстро слепить из мягкой нежной глины три обнявшиеся фигурки, которые, запрокинув головы, смотрят в небо – высокую, худую, с торчащей бородкой, вторую – поменьше, с развевающимися волосами, и самую маленькую – тоненькой девочки с острыми плечиками и круглыми коленками…

После службы Алена сразу пошла в музыкальную школу. Сколько раз она теперь с благодарностью вспоминала, как Наташка советовала ей устраиваться на работу поближе к дому: «Пригодится, вот увидишь!» Уйдя из музыкального театра, Алена сразу не могла понять, чем же ей заниматься. И неожиданно работа в школе, маленькие старательные ученики, их ежедневные радости, победы и детские переживания, все это так понравилось Алене, что она взяла полную нагрузку, нимало не жалея о собственных планах. А ей ведь всегда так хотелось петь самой!

Но чуть позже, как раз благодаря Яне, Алена нашла себе и место, где можно петь и даже получать за это деньги, больше, чем в театре. Правда, воспитанная Кирой в очень лояльном, почти равнодушном отношении ко всему, что связано с религией, поначалу Алена чувствовала себя обманщицей. А потом поняла, что вовсе не обязательно истово верить, чтобы петь в церкви. Помешать могут разве что дурные мысли. Так же, как в театре – нельзя думать об одном, а петь о другом. Голос – не механический инструмент, он передает все оттенки и нюансы твоего настроения. Тем он и хорош, живой человеческий голос. А в церкви все ощущается даже острее, чем в театре. Так казалось Алене. Она даже не слышала, а физически чувствовала, как неуловимо меняется голос у кого-нибудь из певчих, когда они, распевая духовные псалмы, набирали при этом сообщения в телефоне или быстро переговаривались, пока говорил священник. Духовные стихи, псалмы как будто заряжены такой необъяснимой, сильной энергией, что, когда поешь их, сам невольно меняешься.

Домой Алена пришла около семи вечера. Только подойдя к своей двери, она вдруг поняла, как же устала за день. Достала ключи, всунула в замочную скважину, но ключ никак не поворачивался. Алена подумала, что скорей всего, перепутала два похожих ключа. Вытаскивая ключ, она вдруг заметила, что дверь неплотно прилегает к стене. Нажала на ручку, и дверь легко открылась – она была не заперта…

Девушка осторожно вошла к себе в дом. Секунду постояла в прихожей, прислушалась. В квартире была тишина. Алена зажгла свет в прихожей, в ванной, зашла в комнату, на кухню. В квартире был порядок. Двери всех шкафов закрыты.

Алена открыла шкатулку с драгоценностями, лежавшую на полке, заглянула в книгу, где между страницами у нее хранились деньги, – все оказалось на месте. Она чуть успокоилась, но тут увидела, как колышутся на окне плотные светлые шторы. На секунду Алена в страхе замерла, потом все-таки подошла и отдернула их. За ними никого не было. Только от окна она увидела, что дверца большого шкафа чуть приоткрыта, дальняя дверца, которую она открывала очень редко, там висели зимние вещи. Не могла же она открыться сама – тугая створка, на магните…

Алена долго смотрела на нее, потом решилась, подошла, резко открыла дверцу и отдернула одежду. Под платьями и пальто лежали только большие мягкие игрушки, которые Денис одно время дарил ей. Мишка, львенок, смешная матерчатая кукла с нитяными косами и полуоткрытым ртом. Временами ему так хотелось видеть в ней девочку…

Алена села в кресло и перевела дух. И тут она услышала какой-то шорох на кухне. Звук повторился. Алена понимала, что надо встать и посмотреть. И увидеть, что там тоже никого нет. Там просто не может никого быть, в ее маленькой чистой кухне, где негде спрятаться! Разве что слева от двери, у раковины…

Алена решительно встала и, чувствуя, как гулко толкается в груди сердце, пошла на кухню. Ветер из форточки гонял по полу шуршащую бумажку. Алена подняла ее и рассмеялась. Смяла бумажку, выбросила ее в ведро… И тут же опять достала и развернула.

Это был кусочек серебристой фольги, которой бывают закрыты сигареты в пачке. Алена много раз видела, как курильщики машинально выдергивают эту бумажку, открывая новую пачку сигарет. Девушка понюхала бумажку и, повернув ее на свет, увидела выпуклые буквы «Winston». Алена несколько раз глубоко вздохнула и на всякий случай заглянула под низко спускающуюся скатерть на столе – вдруг курильщик сидит там и смеется… Девушка неожиданно для самой себя расплакалась. И перестала бояться.

В квартире никого нет, это понятно. Никто не сидит ни под столом, ни в шкафу, ни за шторой. Надо закрыть входную дверь и позвонить… Кому? И что рассказать? Что дверь в квартиру была не заперта? А на полу в кухне валялась обертка от сигарет… Алена догадывалась, что ей скажут на это Кира и Наташка. После того как она два раза забывала ключи в замке почтового ящика. Раньше, до беременности, с ней такого не случалось… Так может, она и сейчас просто забыла закрыть дверь?

Алена сидела в мастерской в мансарде сталинского дома и наблюдала, как мать лепит из мокрой красноватой глины.

– Это чудовище будет, да, мам?

– Это любовь, доня.

Алена засмеялась.

– Почему такая страшная?

Кира пожала плечами.

– А как ты хотела? Чтобы любовь была прекрасной девушкой с золотыми волосами? Пришла, всех сожгла, спела пару песенок, сплясала на пепелище сахарными ножками и – фьють – пошла к другим, там жечь и душить?

– Мам…

Алена знала, что мать шутит, и скорей всего, фигура потом окажется вовсе не любовью, а войной или дикобразом… Алена взглянула на скульптуры на длинных полках, идущих по двум стенам.

– Сколько тут меня… Я и забыла…

– А ты еще пореже приходи, и меня забудешь, – Кира улыбнулась и махнула дочери испачканной рукой. – Сиди-сиди, я шучу. Вот ту фигурку помнишь?

Алена встала и подошла к нише, в которой стояли небольшие скульптуры, и взяла одну из них. Маленькая девочка, с вытянутыми вверх руками, смотрит в небо и, запрокинув голову, смеется.

– Я помню, когда ты это делала. Как раз умер папа. А девочка такая веселая…

Кира сдула со щеки прядь, выбившуюся из-под повязки, затягивающей ее густые рыжие волосы.

– А ты и была веселая. Ты все спрашивала: «Что такое умер?», я объяснила: «Ушел на небо и смотрит на нас». Ты поинтересовалась, хорошо ли на небе, а я ответила, что просто отлично – ничего не болит, нет ни докторов, ни лекарств, можно целый день смотреть вниз на тебя, как ты играешь и поешь. И ты обрадовалась за бедного папу, ты ведь видела, как он страдал и мучился перед смертью.

– Надо же… я совсем этого не помню… ничего. Мам… Ты меня любишь?

Кира внимательно взглянула на дочь, стянула тонкие перчатки, сбросила испачканный фартук, в которых работала, и подошла к Алене.

– Что случилось?

Алена прижалась к ней головой и не сразу ответила.

– У меня странное что-то сегодня было дома… Кто-то открыл дверь. Походил по квартире, ничего не взял…

– Может, ты просто дверь опять забыла закрыть? Однажды уже было такое.

– Не знаю… Мне кажется, что я два раза проверяла замок.

Кира засмеялась:

– Точно сегодня проверяла?

– Да вроде сегодня, – тоже улыбнулась Алена. – Мам… Может, у меня что-то с головой? Я имею в виду все эти страхи…

– Прекрати! – отмахнулась Кира. – Я сама, знаешь, какая чудна€я была, когда тебя ждала! Папу мучила, прогоняла, он все терпел… То сушек требовала, то селедки… Соку хочешь?

– Лучше помидоров, – ответила Алена и сама засмеялась. – Из банки, несоленых, без кожуры… венгерских. Там такой чертик на банке еще нарисован.

Кира кивнула:

– Ясно… Могу предложить вчерашний салат. А чертика себе любого с полки возьми. Слушай… – Она погладила руки дочери и пересела напротив, чтобы смотреть ей в лицо. – Ну хочешь, живи у меня. Только ты же знаешь, что€ вечером начнется – кто только не придет… А еще студенты… Проходной двор! Сама дурею уже. – Она вдруг энергично добавила: – И твой, кстати, тоже пусть приходит. Дело ему найдем какое-нибудь… Будет… гм… коряги искать… для развития натуралистических тенденций в нашей мастерской…

Алена умоляюще посмотрела на мать и опустила голову. Кира вздохнула.

– Ну ладно… Доня моя!.. – Она пододвинулась к Алене вместе с табуреткой и взяла ее ладони в свои. – Трагична только смерть, запомни. Я папе твоему, знаешь, сколько верность хранила? – Мать грустно улыбнулась. – Он-то на облаках сидел, на нас сверху смотрел, а я все хранила да хранила… Мне самой казалось, что он смотрит… – Кира засмеялась. – Ужас. Все молодые годы, почитай, с оглядкой… – Она махнула рукой. – И у тебя забудется. А скорей всего все переменится, вот увидишь. То, что сейчас, – это не навсегда. Хорошая формула. Бабушка Варя так говорила: «То, что сейчас, – не навсегда». Перемелется, мука будет, пирогов напечем, всех накормим, сами наедимся. Потом худеть станем. – Кира опять засмеялась и погладила дочь по щеке. – Особенно некоторые, которые в день по пол-яблочка съедают… Возьмешь, кстати, что-нибудь из моей одежды, пошире, на вырост? У меня есть отличный свитер, тонкий такой, персиковый, пошли примерим…

Кира взяла Алену за руку и повела в большую спальню. Достала из гардероба брюки чуть ниже колен и тонкий свитер.

– Вот твой цвет, запомни. Недозрелый персик, у которого не успели покраснеть бочка…

Она достала из трюмо пачку денег.

– Ой, нет! Мама, нет! – запротестовала Алена.

– А я не тебе даю. Ему… – Кира показала на Аленин живот. – Ты чем его кормить собираешься? Чипсами с хлебом? И работать давно уже хватит. Что тебе это пение далось? На клиросе? Слово-то какое… Противное…

Алена засмеялась:

– Тебе просто противно, что я подрабатываю, а не блистаю в концертах.

Мать вздохнула:

– Еще блеснем!.. В концертах – не в концертах… – Она махнула рукой. – Ой-ёй… Дураку этому столько лет отдала… Какие уж тут концерты. Все плачем и ждем. Ждем и плачем. Теперь ребятишек нянчить сами готовимся, да, донюшка? – Она прижала дочь к себе и погладила по голове. – Себя всю отдадим без остатка, а нам ничего не надо, такие мы благородные, тихие…

– Мам, я просто, наверно, не боец…

– Прямо уж, ладно! «Не боец»… С каких это пор? Давай, знаешь, никуда сегодня не ходи, поспи у меня, а там посмотрим. А он вообще как, развелся? Что говорит-то?

– Ничего не говорит, мам… Сама не знаю…

– А ты спрашивала?

– Так прямо – неудобно спросить… Живет один, как и раньше, а вот отдыхать, кажется, поехал с бывшей женой… или не бывшей…

Кира покачала головой.

Раздался звонок в дверь, еще и еще. Кира пошла открывать дверь. Алена услышала, как с улюлюканьем и хохотом в мастерскую ворвались студенты.

Кира заглянула к Алене:

– Доня моя, ты здесь посидишь? Мои пришли заниматься… Либо иди на кухню… Почитай что-нибудь, покушай, там наверняка что-то найдется… Эй, народ, не орите так! Федосеев, я просила с такой жуткой головой не являться больше, иди в ванную и смой все эти перья!

Алена помнила симпатичного Федосеева, который на творческий конкурс при поступлении принес два огромных чемодана работ. Как ни просили его отобрать три скульптуры или три рисунка, он объяснял, что в чемоданах у него – сага. А сага не может быть без начала и конца, она огромная и бесконечная, но бесконечность у нее внутри. Он расставил свою «сагу» по коридору и скромно стоял рядом сам. Никто не мог сдержать улыбки при виде автора, интеллигентного мальчика, одетого в тесный синий пиджачок и белую рубашку с воротничком, молча охраняющего свою «сагу», которая не поместилась в аудитории, где были выставлены работы абитуриентов. Федосеев, уже успевший отслужить в армии, не прошел по конкурсу и первый семестр учился вольнослушателем.

Его зачислили зимой, после того как он за ночь во дворе института слепил из снега пятнадцать огромных фигур. Кто-то узнал в ледяных фигурах пятнадцать пороков, кто-то – сказочных героев, а бывший преподаватель марксизма-ленинизма, читающий теперь курс истории философии, углядел в снежных колоссах бывших братьев по Советскому Союзу. Вот хохочущая и плачущая Россия… отчаянно дерущиеся горцы… молящиеся давно забывшим о них богам азиаты… сидящие на завалинке украинцы в веночках, наплевавшие целую гору семечек, из которой торчит чья-то жутковатая и очень знакомая физиономия…

Сейчас Алена не смогла сдержать улыбки, глядя на Федосеева. Волосы его были покрашены в разные цвета и начесаны так, что юноша походил ни дикобраза. Он просунул голову в дверной проем и жалобно объяснил:

– Кира Анатольевна, это не смывается…

Кира, стараясь не смеяться, строго ответила:

– Тогда сбрей! Он еще удивляется, что ему в голову лезут одни фаллические символы – то такие, то сякие, – жаловался в прошлый раз! Взрослый человек, ну что ты, в самом деле, как школьник, Федосеев!

– Я говорил про символы плодородия, Кира Анатольна…

– Вот именно! Ничего другого в этом семестре творить не может гений наш. Какой неожиданный виток в нашем развитии!

– А когда я ромашку деревянную сделал, вы сказали, что это детский сад…

– И ты резко решил повзрослеть, да?

– А это тоже был символ! – упрямо закончил Федосеев. – Всё, точка.

– На одних голых символах, дружок, далеко не уедешь.

– А на одетых?

Федосеев достал из-за спины высокий, ростом с пятилетнего ребенка, деревянный цветок в накинутом на растопыренные листочки пиджачке.

Кира с Аленой от неожиданности засмеялись.

– Твори, что с тобой сделаешь!..

– Вам нравится? – спросил Федосеев Алену.

– Мне – да, – искренне ответила девушка.

– Тогда берите! – Федосеев протянул Алене ромашку.

– Тебе ее поставить, что ли, некуда? – спросила Кира.

– Кира Анатольна… – обиделся Федосеев. – Да я от чистого сердца! Я хотел просто… Алена Владимировна такая грустная сегодня…

– Владимировна! – негромко хмыкнула Кира и внимательно посмотрела на Федосеева. – Вот если бы ты нормально выглядел, то проводил бы Алену Владимировну домой и цветок бы отнес. А так еще остановит милиция, с такими волосами.

– Да нет, Кира Анатольна, вы что! Давайте провожу, можно?

– Иди пока в студию, – кивнула ему Кира. – Разберемся, если что – позовем.

Федосеев взглянула на Алену. Та улыбнулась в ответ.

– Хороший мальчик, мам.

– Хороший, – согласилась Кира. – И уже далеко не мальчик. Ты знаешь, что он после армии еще два года на киностудии работал, у очень даровитого киношного художника на побегушках был, опыта набирался… Забот с ним много! Но хороший. И никак из детства не выйдет. Как будто и в армии не был. Светлый, позитивный, неутомимый. Но в голове много ерунды какой-то надуманной. Надеюсь, вырастет в нормального художника и человека когда-нибудь. А там – кто знает…

В прихожей раздался хохот. Кто-то хорошо и громко запел в стиле рэп:

– «Эй, подруга, посмотри на меня, я поросенок, а ты свинья!»

Алена засмеялась:

– Весело у вас. Мам, я пойду, вечером позвоню.

Кира кивнула с сожалением:

– Вот такая я мать – никакая…

Девушка обняла мать:

– Ты – самая лучшая… не переживай, – прошептала она Кире, уткнувшись в ее плечо. – То, что сейчас, – не навсегда… Я тебя люблю, мам…

Кира погладила дочь по голове.

– Доня, пообещай мне одну вещь. Пожалуйста.

Алена кивнула, не поднимая глаз на мать, все так же крепко обняв ее.

– Перед… прохвостом этим… не унижайся. Хорошо? Если бы все дети на земле рождались по воле своих отцов, то род человеческий давно бы уже вымер.

Кира повернула к себе лицо дочери, так, чтобы видеть ее глаза, которые мгновенно наполнились слезами, но Алена улыбнулась и опять кивнула. Мать поцеловала ее в нос и прижала к себе.

– Мам, она лучше меня, да?

– Кто, доня?

– Его жена…

– Ох, Аленка… – Кира крепко-крепко держала Аленку. – Не сейчас об этом спрашивать, когда ты носишь на себе такой вот… знак неравенства. – Кира погладила дочь по едва заметному под свободной туникой животу. – И с ней ты сейчас неравна, и со своим Денисом, и с самой собой, какая была раньше. Ты – вне любого сравнения. Лучше – хуже… Это не те категории. Ты сейчас – особая. Понимаешь? Тебе нужно себя беречь и всем нужно тебя беречь. Только беречь некому…

Из квартиры послышался взрыв веселого смеха. Алена поцеловала мать и осторожно спустилась по ступеням просевшей от времени лестницы, ведущей к огромным решетчатым дверям лифта, и оттуда помахала рукой. Кира махнула ей в ответ.

– Береги сама себя, дочка.

– Да, хорошо. Мам… я тебе еще не сказала… Кто-то обронил у меня на кухне бумажку от сигарет… фольгу…

Кира нахмурилась.

– Подожди… Ты хочешь сказать…

– Кира Анатольна! Можно со стола снять… – В дверь выглянула симпатичная студентка с двумя тоненькими синими косичками и вздернутым носиком, утыканным блестящими шариками.

– Можно… Нет! Что снять?! Это еще не высохло… Аленка, ты прости меня… Позвони мне вечером, хорошо? Хочешь, Иосиф за тобой заедет?

Алена улыбнулась.

– Я позвоню, мам, конечно…

В лифте Алена услышала мелодию сотового телефона. Звонила Кира.

– И вообще не разговаривай много по мобильному, – сказала та. – Вредно для беременных.

– Хорошо, мам.

– А может, фольгу ветром занесло, в окно? Окно же открыто было?

– Наверно… Мам, не переживай. Я вечером тебе позвоню.

– Алена Владимировна! – по ступенькам за ней сбежал Федосеев. – Можно я вас и правда провожу?

Алена в растерянности посмотрела на студента с разноцветными волосами.

– Что? – Федосеев попытался пригладить мокрые волосы. – Что? Очень глупо?

– Очень, – засмеялась Алена.

– Постесняетесь со мной идти?

– Я – нет. Но к тебе кто-нибудь привяжется потом обязательно.

– Что? – нахмурился Федосеев. – Похоже, что я… Черт, как-то я об этом не подумал…

– Я пойду, а ты возвращайся. В следующий раз проводишь, хорошо?

– Хорошо! Я постригусь, обещаю. Вы еще придете?

– Приду, – улыбнулась Алена. – Возвращайся на занятие.

Как странно и страшно, когда собственный дом перестает защищать, когда неприятно туда идти. Алена до конца не верила, что кто-то проник к ней в квартиру. Зачем? Ничего не взяли. Но в то же время она чувствовала – в доме действительно побывали. Чуть сдвинуты книги на полках, переставлены баночки с косметикой на туалетном столике. Непонятно только, с какой целью.

Подходя к дому, Алена чуть замедлила шаг. Обычно, наоборот, она всегда спешила домой – вот сейчас закроет за собой дверь, и все страхи, все обиды останутся по ту сторону. Но после этого случая… Алена сделала над собой усилие. Дверь была заперта, все в порядке. Может быть, она и вправду просто забыла утром ее запереть? В дом могла зайти кошка… Или какая-нибудь любопытная соседка, которая взять не возьмет, но посмотрит, что и как…

Успокаивая себя, Алена умылась и налила себе чаю. В это время раздался телефонный звонок. Кто-то помолчал, постучал ногтем о трубку и отключился. Почему-то Алене показалось, что это не Денис. Она всегда чувствовала, когда звонит он, даже если его не было слышно. Да и он вряд ли стал бы молчать в трубку… Если сказать нечего, то он и звонить не будет. Как, например, все последние месяцы.

Служба близилась к концу. Все время Алену не оставляло ощущение, что на нее кто-то пристально смотрит. Она старалась не поворачиваться на прихожан, все равно в полутьме она бы никого не разглядела. А пожилой, хорошо одетый человек, действительно, не отрываясь, смотрел на девушку. Время от времени он вместе со всеми быстро и привычно крестился, поглядывая на часы.

Алена не стала задерживаться, хотя видела взгляд отца Григория, – он явно хотел с ней поговорить. Можно было бы, конечно, рассказать ему обо всем, и про фольгу, и про странные звонки, но не в этот раз. Алена не очень хорошо себя чувствовала, с трудом достояла до конца службы. Может, права Кира, и хватит работать? В музыкальной школе скоро будут экзамены и каникулы. А здесь… Алене очень нравилось приходить на службу, видеть, что есть какие-то совсем другие люди, проще, наивнее, чем, например, они с Кирой или Денис. Она не верила так искренне и безоглядно, но среди этих людей чувствовала себя просто и хорошо.

Алена вышла из церкви и увидела, как невысокий пожилой человек, сидевший на лавочке у крыльца, встал навстречу ей. Улыбнувшись, он стал очень похож на озорного гнома.

– Не торопитесь так, деточка! Здравствуйте, моя милая! – окликнул он ее и, чуть прихрамывая, подошел поближе.

Алена остановилась, с радостью узнав своего преподавателя из института.

– Эммануил Вильгельмович! Здравствуйте!

– Прошу вас, не трудитесь, не выговаривайте имя моего батюшки.

Алена улыбнулась.

– Хорошо.

– Я ведь зашел сюда на ваш голос! Гулял мимо, услышал голос неземной красоты, подумал – я такой голос слышал только у одной своей ученицы, которая совершенно пропала после института. Куда же вы пропали, Алена?

– Я… преподаю музыку детям. В очень хорошей музыкальной школе. И здесь еще… пою…

Эммануил покачал головой:

– Неправильно. Это хорошо, но совсем неправильно… Вы не спешите домой? Вас не ждут дети? Муж?

Алена, чуть помолчав, ответила:

– Нет.

Она знала, что просто так ни один мужчина – ни шестнадцати, ни шестидесяти лет – такого вопроса не задаст. Если уметь читать по их условным знакам, говорила бабушка Варя, то увидишь, что у них, как у собачек, – не больше пяти-шести рефлексов. Подбежал к столу, понюхал – хочет есть, другого не предлагать. Лакает воду – не мешай, пусть напьется. Подбежал, залез носом под юбку, нюхает – дай по носу и прогони, но не надейся, что уйдет далеко. Рухнул на подстилку – пусть выдрыхнется. Рвется лизать руку или ногу, дай лизнуть разок, это у него движение души. Хочет бегать и гулять – отведи в лес, отпусти с поводка, пусть нагуляется… Ну а если потеряется в лесу, то либо одичает, прибьется к стае таких же, как он, свободных и всеядных хищников, либо кто-нибудь его, болезного, подберет. Жалеть о такой собаке нечего. Хорошая собака всегда найдет дорогу домой.

– Пройдемся, Аленушка, если не возражаете. – Эммануил церемонно предложил ей руку.

Они пошли рядом. Алена, видя, что он старается идти ровно и быстро, наверно, чтобы не так была заметна хромота, стала чуть придерживать шаг.

– У меня в июне будет несколько концертов в Москве, – заговорил Эммануил, поглядывая на Алену из-под седых лохматых бровей. – Хочу предложить вам участвовать в них. Я буду играть на лютне и на флейте свои произведения, два мальчика, мои студенты, будут петь и тоже играть. Вы же украсите все это своим голосом, если, конечно, согласитесь.

Алена с сомнением покачала головой.

– Спасибо, Эммануил Вильгельмович… Не знаю. Боюсь, что могу подвести вас.

– Вы – и подвести? Не поверю ни за что. Я помню, что вы очень аккуратная и ответственная девочка.

Алена улыбнулась.

– Мне… сложно будет приезжать на репетиции…

– Что такое, деточка? – Эммануил приостановился и взял ее за локти обеими руками. – У вас что-то не в порядке?

Алена ответила не сразу – она не собиралась говорить об этом бывшему преподавателю, которого не видела несколько лет и с которым никогда не была особенно дружна. Но он как будто так искренне заволновался, что она все же объяснила:

– Я… я жду ребенка.

Эммануил неожиданно был просто потрясен:

– Что вы говорите! Это прекрасно! Позвольте я поцелую вам руку!

Алена смущенно протянула ему руку. Эммануил крайне почтительно взял ее и, склонившись, едва прикоснулся к ней губами.

– И кто же тот счастливец, который ждет ребенка вместе с вами? – спросил он, не отпуская ее руки и глядя на девушку снизу вверх.

Алена аккуратно освободила свою ладонь и снова улыбнулась.

– Мне… не хотелось бы говорить об этом…

– Не буду настаивать… Наверно, кто-то из тех прохиндеев, которые увивались вокруг вас в институте?

– Нет. Ну… собственно, никто больше, похоже, и не ждет.

– Я так и знал! Я сразу понял, глядя на вас в церкви, что с вами случилось что-то чудесное!..

Алена внимательно посмотрела на него. Она хорошо помнила, как неожиданно иногда Эммануил проводил свои семинары по композиции. Однажды он предложил за полчаса набросать иной финал к опере Верди, в другой раз – «в общих чертах» изменить музыкальное решение балета Хачатуряна…

Как-то во время занятия перед летней сессией он открыл окно, выходившее в маленький дворик во дворе института, и сказал:

– Милые дети. Прошу маленький экспромт. У вас есть тридцать минут и два любых инструмента, которые вы себе выберете в своем воображении. Тема: вот этот майский день и то, что каждый увидит из окна и почувствует при этом. Сочинения прошу сдать в конце занятия, проверим в следующий раз. Это и будет вашей экзаменационной работой по моему предмету в этом году.

Студенты, никак не ожидавшие такого, переглянулись, но, зная непредсказуемый нрав Эммануила, быстро принялись за работу. Кто-то написал этюд для фортепьяно со скрипкой, кто-то упростил себе задачу, выбрав ударные, – ведь весна же, скоро лето, ясное небо, и вообще, впереди – долгая и радостная жизнь!

Алена смотрела на большой куст белой сирени под окном, на пышные шапки соцветий, свежий легкий аромат которых доносился даже в кабинет, и как будто услышала две флейты. Каждая играла свою мелодию. Они перегоняли друг друга, на секунду сливались, затем снова расходились почти до диссонанса… Девушка не заметила, как за спиной у нее встал Эммануил. Он слегка коснулся ее головы. И тут же убрал руку. Алена ощутила легкий горьковатый запах его туалетной воды. Композитор склонился к ее тетрадке.

– Милая девочка… – негромко проговорил он. – Это чудесно… Именно две флейты… Я тоже сегодня весь день слышу флейту… И еще что-то… Но я никак не мог понять, какой же второй инструмент… А это, оказывается, вторая флейта… Давайте добавим к этому еще партию женского голоса, скажем, меццо-сопрано… И вот здесь, смотрите, не пойдем на крещендо, а наоборот, пусть флейты совсем почти затихнут… И если резко поменять тональность… И голос пусть звучит один и неожиданно оборвется… Вот здесь напойте… Да, правильно, не си-бемоль, нужно ниже, звук должен быть теплее… – Эммануил обернулся к студентам: – Кто не уверен в собственных силах и талантах, может закончить дома, с инструментом, и принести в следующий раз.

– Я бы тоже хотела закончить дома, – попросила Алена. – Если честно, я не так хорошо слышу то, что я написала, как вы…

– Правда? – заметно огорчился тогда композитор. – Как жаль. Прошу, конечно, доработайте дома… И добавьте голос, непременно…

Сейчас они шли по улице, и пожилой человек вдруг абсолютно серьезно спросил ее:

– Это было непорочное зачатие, да, девочка моя?

Эммануил смотрел на нее, как будто ждал ответа на свой неожиданный вопрос. Он, конечно, пошутил. Но почему бы, собственно, не случиться чуду? Особенно с такой милой девушкой…

Алена, чуть улыбнувшись собственным мыслям, ответила:

– Увы, Эммануил Вильгельмович, вполне обычное.

Эммануил продолжил все также восторженно:

– И все равно! Это прекрасно! А, простите мое любопытство, – спросил он, чуть понизив голос, – почему – никто не ждет?

Алена ответила:

– Так получилось. Не расскажешь в двух словах. Мне здесь поворачивать, вон там мой дом…

– Как? Королева живет не в жемчужном дворце?

– И ездит не в золоченой карете, а в пятьдесят девятом троллейбусе.

– Секундочку… – Эммануил загадочно улыбнулся. – Не исчезайте, дорогая моя… – Прихрамывая, он поспешил к киоску с цветами.

Алена с грустью смотрела ему вслед. Неудобно, неловко, глупо… Как глупо… Эммануил вернулся торжественным шагом с большим букетом ярко-розовых и малиновых роз.

– Прошу вас, дорогая моя! Примите это. За прекрасную весть… Вы даже себе не представляете…

Алена непонимающе посмотрела на него. Эммануил как будто и не замечал ее недоумения.

– Вы любите такой цвет?

«Нет», – хотела честно сказать Алена, но ей почему-то стало жалко старика.

– Моя мама любит, – ответила она, не глядя ему в лицо.

– К матушке обязательно пойдем! Дорогая моя, дорогая… Я не буду провожать вас до дома. Но вы должны пообещать, что придете ко мне на концерт – послезавтра! И заодно подумаете, может, вы все-таки осчастливите нас своим участием в следующий раз.

Алена вдруг почувствовала, что невероятно устала.

– Да, конечно, Эммануил Вильгельмович…

– Прошу вас, милая моя, не поминайте моего батюшку. Каждый раз, когда я слышу его имя, вспоминаю, как он одной рукой держал меня за волосы, а другой бил по губам, когда я говорил слово «нет». Вы устали, девочка.

Алена кивнула.

Эммануил серьезно посмотрел на нее:

– Можете ответить мне на один вопрос?

– Постараюсь.

– Я похож на старого гнома?

– Н-нет… – засмеялась она, – не очень…

– А мне кажется, что похож. На доброго старого гнома, у которого в пещере хранится сундук с драгоценностями, а в печке варится… волшебный напиток мудрости… И… – добавил он шепотом, – вечности…

Алена устало улыбнулась.

– Все, все! Отпускаю вас! Вам надо беречь себя! Пообещайте мне прийти на концерт. В каком-нибудь воздушном голубом наряде…

– Я постараюсь. Спасибо за розы! До свидания! – Она поспешила уйти.

Эммануил поклонился вслед:

– До свидания, до свидания, милая девочка… – бормотал он. – Красивая, нежная девочка…

Глава 6

На открытой веранде ресторана почти никого не было. Оксана взглянула на подругу, меланхолично жующую огромные маслины.

– Даже не думала, что на меня это произведет такое впечатление… – Слезы снова помешали ей говорить.

– Да-а-а… уж ты, мать, что-то совсем… Один раз видела тебя в слезах, когда Дато хоронили… – Жанна отодвинула тарелку с маслинами подальше.

Оксана через силу улыбнулась:

– И еще когда восемнадцать миллионов в девяносто восьмом потеряла.

– Вот именно! Хоть было об чем потосковать! А тут что? Ну и ладно! И пусть рожает, шалава! От ить какая, смотрите-ка! Очень сомневаюсь, что Деня доволен. Не сидел бы здесь с тобой… А это точно? Может, она нарочно ему говорит?

– Так это не она говорит. Костик, помощник мой, узнал все в консультации, мужем представился. Точно – пять месяцев.

Жанна прицокнула языком и посмотрела на Оксану:

– Ну что, подруга… Давай выпьем! – Она налила вина себе и Оксане. – Или ты лучше не пей пока, побереги себя… – Она быстро выпила сама, закрыв второй бокал рукой, и продолжила: – Вот что… Рожать надо.

Оксана посмотрела на подругу в ужасе:

– Кому?

– Тебе, тебе рожать надо. Другого выхода нет. Ежели уж без него лететь тебе с одним крылом, без орла твоего… Ох, не понимаю я этого! Ты – такая умница, и хорошенькая, и… А он… Разве что на морду гладкий да на попку крепкий, а так… – Жанна махнула огромной рукой. – Ладно-ладно – любовь! Ну вот я и говорю – рожай и ты тоже!

– Да ты что, Жанка! Ведь… ведь мне уже сорок лет почти! – Оксана замолчала, потом под взглядом подруги поправилась: – Сорок два…

– И что теперь? Вся жизнь – подготовка к большому климаксу? Вторые роды в сорок два – нормально! У меня соседка в сорок пять родила – первого! Сама! Не лежала ни одного дня! Ну а потом… ведь можно, чтоб вынашивала не ты и рожала – тоже не ты…

– Да?

– Хотя… Это возня такая… Не, по-простому надо, по-обычному. И Деньке ничего не говорить об ентом деле деликатном… Его бы, милого, удивить: мол, мы и сами с усами! Да, малышка моя? – Жанна погладила по плечу расстроенную подругу. – Да подожди ты – не грусти!.. Придумаем что-нибудь… Слушай, мать, а вы вообще как – живете? Ты можешь подгадать и забеременеть? Меня тут… – Жанна фыркнула, – один мальчуган, отец большого семейства, все спрашивает каждый раз, – неожиданно протянула Жанна тоненьким жалобным голосом: – «Жануля-крохотуля, а сегодня у тебя, случайно, не одиннадцатый день? А то у меня все девушки на одиннадцатый день беременеют…»

Оксана, пытаясь собраться с мыслями, вытянула из пачки сигарету, покрутила ее, положила обратно, достала соседнюю и закурила.

– Жан… Да нет… Ну подожди… Как мне рожать?

Жанна пожала плечами:

– А что тут такого?

– Но ты ведь не рожала… Это ужасно. Ужасно!

– Не рожала, потому что не смогла, ты ж знаешь, – суховато ответила та. – И очень об этом жалею. А ты наверняка сможешь.

– Прости меня. Просто я… Это очень неожиданно.

– А чего тут неожиданного? Если ты так уж к нему приросла… У него ведь действительно нет ребенка…

– Господи, да вообще зачем им дети, мужчинам! Тем более что Деня так любит Маргошу… Как свою… И она его любит… больше, чем меня…

– Э-э, нет, подруга. Это совсем другое.

– Слушай, да я как вспомню время, когда Маргошу носила… Сначала от всего тошнило, даже от зубной пасты… Потом тошнить перестало, зато есть ничего нельзя было – чтобы не поправляться. И в то же время – надо было все есть, чтобы витамины получать… Воды, чаю – четыре чашки в день, не больше. Кошмар был какой-то для меня, я все время пить хотела. И потом… я же курю…

– Бросишь.

– Ну это еще ладно… А красоту последнюю потеряю? Раздуюсь, как жаба, лицо пятнами пойдет, после родов волосы все выпадут, зубы полетят один за другим… Фигуру точно уже не верну потом, живот повиснет, вены полезут…

Жанна проговорила с некоторой осторожностью:

– Есть ради чего… гм…

– А бизнес? Все к черту потеряю… Нищими останемся… Вор на воре, только и смотрят, как бы у меня украсть… – Оксана нервно погасила сигарету, сразу достала другую. – Да! И еще пить ни капли нельзя, и лекарств никаких нельзя… А я без снотворных часто и заснуть не могу…

– Ну мать… ты наговорила… А как остальные-то?

– Вот больных и рожают, с измененными хромосомами… Аллергиков-астматиков… Ох, а сами роды… Если кесарево делать – так весь живот исполосуют. Такая красавица буду… А если не делать – я второй раз этой муки просто не перенесу!

– Можно, говорят, под наркозом… – Жанна опять пододвинула к себе тарелку и, вздохнув, отправила в рот сразу несколько жирных, сочных маслин.

Оксана махнула на нее рукой:

– Ты что! От наркоза, знаешь, что бывает с ребенком… Может потом вообще не ходить. Или дураком будет, заторможенным… Нет, Жанка, давай что-нибудь другое придумаем…

– Слушай, я что-то забыла, а церковь тебе разрешает предохраняться?

Оксана покрутила в руках ярко-розовую зажигалку в форме собачонки.

– Ну… Аборты не разрешает, а предохраняться… На все воля Божья…

– Да прямо ладно! Так они там, угодники с ангелами, собралися, сидят и думают: рожать Оксанке или не рожать? Эх, слушай, поздно мы узнали, а то можно было бы с шалавой его договориться, купить у нее ребенка…

– Ерунду говоришь.

– Ерунду, конечно, – сразу согласилась Жанна. – Ой, знаешь, мне кажется, не уйдет твой сладкий никуда. Раз до сих пор не ушел. И морда, и попка его еще много лет перед тобой маячить будут.

Оксана с надеждой посмотрела на подругу.

– Ты думаешь?

– Хорошо ему с тобой. Тепло и удобно. Он-то сам – раздрызг ходячий.

– Жанка…

– А что? Диссертацию он когда начал писать? Лет двенадцать назад? И что, где она, его диссертация?

Оксана засмеялась:

– Мне с ним и без диссертации хорошо.

– Вот, о чем и речь. И ему с тобой.

– Жан… – Оксана умоляюще посмотрела на подругу. – Не надо так грубо, ладно?

– Про попку? – засмеялась Жанна.

– Да. Я Деню… даже не знаю, как тебе сказать, чтобы не прозвучало банально. Ну… люблю, что ли.

– Да без «что ли» любишь! Ежу понятно! – отмахнулась Жанка. – За что, вопреки чему – бесполезно разбираться. Пока есть – оно есть.

– Это навсегда, – твердо сказала Оксана.

– Это тебе они, оттуда, – по-доброму ухмыляясь, показала в небо Жанна, – знак прислали?

– Жанка… – Оксана встала и обняла сидящую подругу. – Не смейся. Мне всегда страшно, когда ты над ними смеешься. И потом, я и без всяких знаков знаю. Деня – мой человек.

– Ну, раз твой, значит, будем бороться за нашего Деню. Я с тобой.

* * *

Алена освободилась после вечерней службы. На улице было еще светло. Она легко спустилась по высоким ступенькам церковного крыльца и направилась по двору к выходу. Из другого здания во дворе навстречу ей вышел отец Григорий.

– Дочь моя непраздная, куда это ты так припустилась? Спешишь?

– Нет, просто холодновато, – улыбнулась Алена. – А почему «непраздная»?

– Потому что ждешь ребенка, так называется это. Садись-ка в машину, довезу тебя.

Алена в нерешительности посмотрела на священника:

– Я обычно пешком до дома хожу. Надо много гулять. Спасибо.

– Матушка Татьяна в гости тебя давно ждет. Садись.

– Хорошо. Спасибо, – растерянно согласилась Алена.

– С праздником, батюшка! – поздоровалась с отцом Григорием пожилая консьержка в чистом подъезде нового дома, еще пахнущего краской.

– И тебя также, матушка. Будь здорова, – приветливо улыбнулся тот.

«Старый дом пахнет жизнью, – подумала Алена, – проблемами, праздниками, и запах никогда до конца не выветривается, встречаясь с новыми и новыми оттенками каждодневного бытия живущих в доме людей. Воскресенья наполняют подъезд ароматами котлет, жареной курицы, пирожков… На чьей-то площадке стойко держится кисловатый запах вина, расползаясь вниз по лестнице, где-то табачный дым за годы пропитал стены так прочно, что его перешибить может разве что маленький веселый котенок, брезгливо вылезающий из собственной лужицы.

А новый дом пахнет краской, известкой… Подготовкой к будущей жизни. Пахнет так радостно, волнующе, как будто обещает, что ни у кого не будет ни описавшихся котят, ни соседей-пьяниц, что никто в этом подъезде не будет болеть, умирать, бросать друг в друга банками с томатной пастой и расписывать стенки тлеющими окурками».

В новом скоростном лифте они быстро поднялись на семнадцатый этаж.

– Высоко… – проговорила Алена, когда они вышли на площадке с панорамным балконом.

– Хорошо, что не двадцать третий, – кивнул священник и показал ей на красивую дубовую дверь. – Проходи, дочь моя.

Отец Григорий открыл дверь своим ключом. Им навстречу вышла миловидная женщина в длинном зеленом платье с ребенком на руках.

– Познакомься, матушка. Это Алена, лучший голос нашего хора.

Алена смущенно улыбнулась:

– Здравствуйте.

Жена священника с улыбкой кивнула, с интересом глядя на Алену:

– Здравствуйте, очень рады.

Отец Григорий энергичным движением снял уличные ботинки и прошел на кухню с пакетом фруктов, спросив на ходу у жены:

– А шалопаи где?

– Тёма с французского звонил, задержался, Лёша поехал за дисками куда-то… – Татьяна обернулась к Алене: – У нас мальчики погодки, десять и одиннадцать лет, а вот теперь еще девчонки-двойняшки… – И она поцеловала притихшую у нее на руках малышку в лобик.

Алена не зная, что сказать, улыбнулась. Отец Григорий вышел из кухни с большой корзинкой фруктов.

– Ты отпустила уже Надю? – негромко спросил он у жены.

– Да… Она просила сегодня пораньше… – Татьяна объяснила Алене: – Помогает мне одна женщина, сама не справляюсь с таким хозяйством.

Отец Григорий, взяв гостью за руку выше локтя, повел в гостиную. Проходя по просторному, ярко освещенному холлу, Алена обратила внимание на несколько семейных фотографий, на которых узнала отца Григория и его жену с детьми. Взгляд ее привлекли две цветные фотографии, висящие чуть отдельно, – на одной улыбались юноша и девушка с альпинистским снаряжением, в горах. На второй юноша лет двадцати танцевал на полу, ловко удерживаясь на одной руке.

Алена невольно приостановилась, улыбка юноши показалась ей знакомой. Она перевела взгляд на священника.

– Это вы?!

Отец Григорий развел руками:

– Грехи наши тяжкие. Что смысла скрывать. Господь все равно все знает.

– И простил? – неожиданно для себя самой спросила Алена.

Внимательно и весело глядя на нее, отец Григорий ответил:

– Позволил же мне служить ему. Значит, простил. Да и грех не самый тяжкий…

– А как бы он не позволил? – негромко продолжила Алена. – Кирпич бы на голову вам бросил или камень с неба?

Батюшка, опять мягко взяв ее за руку, распахнул большие двери гостиной, говоря при этом:

– Не ожесточайся, дочь моя, все проще. Хотя для современного человека это, наверно, обычное сомнение. Многие именно так бы спросили. Просто я слов бы на службе не находил, и в душе была бы тоска, а так в душе моей – вера, смирение и покой.

– Вера, смирение и покой… – повторила Алена, стараясь осмыслить каждое слово. – А свет?

– И свет, разумеется, – слегка улыбнулся отец Григорий. – Видишь, каких девчушек Он нам с Татьяной послал. Близняшки, но разные, непохожие. И назвали мы их совсем по-разному. Черненькую – Марией, а беленькую – Глафирой. Глафира, видно, недовольна именем – чаще кричит. Вот слышишь голос погромче? Наверняка – она.

Священник прикрыл двери в комнату, но все равно было слышно, как громко и требовательно кричали малыши, и действительно, раздавались два разных голоса. Один – тонкий, жалобный, другой – настойчивый и уверенный.

– Так ты хотела со мной поговорить, дочь моя? – неожиданно спросил отец Григорий.

Алена удивленно посмотрела на него:

– Нет… – Но тут она вдруг подумала: а не рассказать ли священнику о своих страхах и всех непонятных вещах, которые происходили последнее время в ее жизни. – Не знаю…

– А ты присаживайся, располагайся.

– Спасибо. – Алена села на мягкий низкий диван и осмотрелась.

Если бы не огромная икона в противоположном углу от входа, ничто бы не напоминало о том, что это дом священника.

Отец Григорий сел напротив, внимательно глядя на нее.

– И все же?

Алена нерешительно вздохнула:

– Меня, похоже, черти мучают, отец Григорий.

Священник явно не ожидал такого начала.

– Черти?!

– Ну… или бесы.

– Или бесы. Ага. А что они делают?

– Они… стучат ночью в дверь, крадутся за мной по вечерам, поджидают после работы у музыкальной школы и после службы у церкви… – Когда она все это проговорила вслух, собственные слова показались ей нелепыми.

Но священник совершенно серьезно спросил:

– Они тебя за оградой ждут или у крыльца?

Алена посмотрела на него, пытаясь понять, поверил ли он ей.

– Наверно, за оградой… Я несколько раз слышала, как кто-то идет следом. Когда я иду, он – тоже, я останавливаюсь, и шаги стихают… А как-то видела машину, она ехала за мной… Ну, мне так показалось, что за мной…

– Хорошая машина?

– Вроде да.

– Марку, конечно, не знаешь?

Алена покачала головой:

– Не разобрала. Иномарка какая-то…

– Ну хорошо… – кивнул отец Григорий. – А хотя бы цвета какого?

– Темная… Черная или синяя…

– Ладно. А что они еще делают, черти эти?

– Они как будто сидят в телефонной трубке, слушают мои разговоры. При этом им совсем неинтересно, они вздыхают, грызут что-то…

Отец Григорий очень аккуратно спросил:

– У тебя голова часто болит, дочь моя?

Алена кивнула:

– Я понимаю, о чем вы подумали. Я знаю, кто слышит звуки и голоса. Нет, у меня голова вообще никогда не болит. Кстати, однажды и моя подруга слышала, когда мы с ней разговаривали, как в трубке вдруг кто-то вздохнул и сказал: «Ой, черт…»

– Один, значит, черт увидел другого, – засмеялся отец Григорий.

В прикрытые двери гостиной постучалась и вошла, не дожидаясь ответа, жена священника.

– Уснули девочки… Не помешаю?

– Иди, матушка, сюда. – Отец Григорий усадил ее рядом с собой на диване, взяв за руку. Он улыбнулся Алене: – Да, дочь моя, и что же еще?

– Еще советы дают, как выкидыш сделать.

Татьяна испуганно перекрестилась:

– Господь с тобой!

Отец Григорий мягко остановил жену:

– Погоди. – Он очень пристально посмотрел Алене в глаза. – Значит, черти тебе советуют, как… избавиться от малыша? А ты что, хотела этого? Говорила с кем-то?

– Нет, никогда. Наоборот. Боялась потерять. И… боюсь. Это… моя первая беременность. И… я люблю Дениса.

– Это хорошо, что любишь, – кивнул отец Григорий. – Про чертей – всё?

– Нет. То есть… Может, это все между собой и не связано… Женщина из-за меня коляску уронила, а в ней никого не было, только кукла… без живота. И бабка какая-то жуткая привязалась на улице, обещала, что я умру скоро… – Алена почувствовала, как от произнесенных слов у нее стало чаще биться сердце, но она все же договорила под внимательными взглядами священника и его жены: – И что… смерть у меня… в животе.

Отец Григорий остановил ее:

– Ну хватит, хватит. И так ясно. Тебе уехать надо, дочь моя. Я уже думал об этом. Послушай-ка меня и не возражай сразу. Мой отец, Алексей Константинович, живет во Владимире. У него там прекрасный дом, две овчарки, умнейшие существа, женщина по дому помогает. А сам отец пишет книжки по военному искусству. Поживешь там. А может, приживешься, так и останешься, отец очень одинок. Человек он еще не старый…

Алена опустила голову.

– Спасибо, отец Григорий… Я подумаю.

– А другу твоему… Денису, сказать надо, что ребенок этот не его, и что ты уехала к отцу ребенка. Отпусти его навеки, Дениса. Чтобы семью свою он не вздумал ломать. Иначе никому счастья не будет.

– Он и не думает…

– Это он сейчас. Потом по-другому будет.

Алена подняла глаза на священника:

– Он один живет…

– Один да не с тобой, дочь моя. А как детеныша увидит, все переменится. И все дети тогда страдать будут – и те, и эти.

Девушка тихо ответила:

– У него… нет своих детей…

– Сколько он девочку ту растит, ты говорила? Двенадцать лет? Так она давно ему родной стала. И он для нее – отец родной. Это самое главное. А твой малыш пока его не знает. Пусть и не узнает никогда. Меньше душа болеть у него будет.

Алена почувствовала, что сейчас расплачется от неожиданных слов священника, но почему-то ей очень не хотелось раскисать при нем. Она изо всех сил старалась сдержать слезы.

– Вот видишь, – спокойно продолжил отец Григорий, – ты уже страдаешь. Так хотя бы те мучиться не будут. Женщина, жена его, и девочка, которая его отцом считает. Их пожалей… Они ни в чем не виноваты. Любят его и верят ему. И ты свой грех страданием искупишь. Денег не бери у него. Надо будет тебе денег – всегда люди добрые помогут. Да и Бог тебя не оставит, вот увидишь. Просить не стесняйся. Только не у него, не у Дениса своего, – у других. Но раскаяться тебе надо сначала в грехе своем.

– И что… у моего ребенка не будет отца?

– У него будет мать – любящая, грех свой искупившая. И отца Бог тогда даст.

Алена, совершенно обескураженная, кивнула, через силу улыбнувшись, и, не в силах сразу осмыслить до конца его слова, проговорила:

– Хорошо.

Она посмотрела на Татьяну. Та опустила глаза.

Священник сказал, обратившись к своей жене:

– У нее, вот у этой ангелицы, совершенно невероятное меццо-сопрано, а она себя не ценит. Знаешь, я сейчас, конечно, не божеский совет тебе дам, мирской, суетный, но не хорони ты талант свой, дочь моя. Тебе надо петь на сцене – дело очень грешное, но… Господь не забывает своих грешников, особенно раскаявшихся…

Алена встала.

– Я пойду, отец Григорий, спасибо.

Татьяна всплеснула руками:

– Да что ты? Батюшка, идемте за стол, пожалуйста.

Отец Григорий, внимательно взглянув на Алену, подошел и положил ей руку на голову:

– Бог милостив к нам.

Алена, осторожно освободившись, постаралась улыбнуться:

– Я пойду.

– Господь с тобой, – мягко ответил отец Григорий. – Я провожу. И вспомни мои слова: как только ты от Дениса откажешься, так и страхи твои все пройдут. Бесы попрячутся…

– Вы тоже думаете, что это бесы, да, отец Григорий?

Священник ничего не ответил, лишь неторопливо, размашисто перекрестил Алену.

* * *

Денис сидел в плетеном кресле на просторной террасе своего номера, положив ноги на кофейный столик, и в сотый раз набирал номер Лоры, тот, по которому он звонил первый раз. Сердитому мужику, которому, по-видимому, везде жилось несладко – и в ненавистной России, и в вожделенной Земле обетованной, – Денис тоже еще пару раз позвонил, но, слыша все тот же яростный вопль «Шалом!», оставил попытки здесь найти Лору. Первый же абонент не отвечал, или же телефон был отключен, и Денис вновь и вновь слушал вежливо-равнодушное «Абонент временно заблокирован».

– Да что за бред такой… – Он отбросил мобильный на соседнее кресло.

Глотнув мгновенно теплеющего на балконе пива, Денис опять взял телефон, набрал оба номера Алены, и городской, и мобильный, и здесь тоже послушал длинные гудки. Чуть поколебавшись, он ткнул в записной книжке телефона номер Киры.

Кира только-только начала занятие. Студенты с громким смехом обсуждали новую работу неисчерпаемого Федосеева, умудрявшегося за семестр попробовать себя в разных стилях и жанрах, с необыкновенной фантазией исполняя обычные «академические» задания. Сейчас он внимательно слушал, грызя большую кисточку, которую в задумчивости взял со стола возле себя. Его разноцветные волосы в этот раз были аккуратно причесаны и стянуты в короткий хвостик.

– Козлизм! Это просто козлизм! И что это такое – жилище киборгов? – Долговязый студент, чуть склонившись, обходил кругом большую легкую конструкцию, в которой предметы, составлявшие композицию, менялись от ракурса, с которого на них смотреть.

– Ты идиот, что ли, Кузякин? – не выдержал молчавший до сих пор Федосеев. – Мультиков насмотрелся? Какие киборги?! Это аллегория! – Он с недоумением посмотрел на кисточку, деревянная ручка которой только что хрустнула под его зубами, и отложил ее на подоконник.

Симпатичная студентка с выбритыми височками и пушистой розовой челкой засмеялась:

– Аллегория чего? Как это называется у тебя? «Композиция номер пять»?

– Почему? Ну, допустим… «Весеннее настроение… гм… одного студента»…

– А-а… ну тогда ясно… – улыбнулась девушка.

– Ну а вот это, в центре, что висит? – никак не успокаивался долговязый. – Ерунда какая-то, с веревочками?

Федосеев вздохнул и терпеливо ответил:

– Это пузырек с… – Федосеев разлохматил волосы и с сомнением посмотрел на заранее смеющуюся Киру. – Ну в общем… с генетическим материалом…

Студенты захохотали, а долговязый Кузякин договорил за него:

– Со спермой!

Кира, нахмурившись, покачала головой.

– Нет! – запротестовал Федосеев. – Зачем так тупо все объяснять! Это… Ну как бы первоисточник жизни, понимаете! И пузырек мифический! Кира Анатольна! – объяснял Федосеев под общий смех. – Это в переносном смысле! И вовсе не обязательно медицинскими терминами все называть! Если все упрощать, то поэзии никакой вообще не будет! Оттуда идут линии жизни, видите? Во все стороны…

– В этом есть поэзия, да, Федосеев, ты уверен?

– Есть! – вскинул голову Федосеев. – Вообще когда начинаешь объяснять, что ты задумывал, то получается хрень.

– Значит, хрень задумывал, – вздохнула Кира.

– А почему пузырек-то, а не ведро, к примеру? – все не успокаивалась студентка с розовой челкой.

– Так это за один раз, а не за всю жизнь… Ну так как-то…

Федосеев махнул рукой, потому что в хохоте уже ничего нельзя было разобрать. Кира только пожимала плечами, тем не менее внимательно рассматривая конструкцию.

– Что, больше не о чем говорить? Или у вас тема продолжения жизни сейчас самая актуальная? Так можно было опоэтизировать как-то, что ж так в лоб-то, а, Федосеев? Это ты отдельно телеграмму шли зрителям, которые на твою выставку придут, чтобы понятно было! А надо, чтобы искусство в душу проникало. Без лишних слов и объяснений. При чем тут… генетический материал…

– Телеграмм больше в Европе нет! – живо заметил Кузякин.

– Давайте вообще во всем на Европу равняться. И так вы… С потерянным национальным самосознанием…

– Я расстроил вас, Кира Анатольна? – огорченно спросил Федосеев.

– Нет, обрадовал, наверное! Расстроил, Федосеев, расстроил! Примитивностью мысли и черствостью души расстроил! Не для того тебя добирали, как гения, чтобы ты нам медицинскую энциклопедию иллюстрировал, понимаешь?

– Так и я говорю, – попытался защищаться юноша. – Как трактовать… Если без медицинских терминов, то это любовь, а если…

Кира махнула на него рукой:

– Молчи лучше! Неудачно, и точка. В следующий раз найди другой язык, для того чтобы рассказать о движениях своей души. Хорошо?

– Хорошо.

– Договорились? – Кира посмотрела на всех. – Слюну, пот и прочие физиологические подробности организма в этом семестре не беремся больше воспевать, ага?

– Ага… – ответила за всех студентка с розовой челкой. – Это вы Федосееву скажите, у него фонтан незакрывающийся.

– А с чего это Федосеев – гений? – вступил Кузякин. – У него просто энергии много, руки неспокойные, все время нужно ими шевелить, что-то делать, все равно что…

– Остынь, Кузякин! – отмахнулась и от него Кира. – У тебя пафос один – как бы Федосеева не объявили талантливее, чем тебя, на это все творческие силы уходят.

Она не сразу услышала телефонный звонок.

– Кира Анатольна, нас атакуют! – Федосеев протянул трубку радиотелефона, вопросительно глядя на нее, потому что иногда она отключала телефон на время семинаров со студентами.

Сейчас она кивнула и взяла трубку.

– Цыц! – строго посмотрела Кира на хохочущих студентов и энергично ответила звонившему: – Да! Да, слушаю вас… Секунду, извините, ничего не слышу. – Она велела студентам: – Не орите так! – и пошла в дальний угол большой студии, негромко и укоризненно заметив Федосееву, на ходу: – Пузырек… мифический… Ты долго думал-то, художник?

– Долго! – обиженно сказал Федосеев. – Сами говорили, что художнику нельзя отрезать крылья, а то вдруг они больше не отрастут…

– Отрастут, у тебя отрастут, – успокоила его Кира и отвернулась с трубкой. – Да, слушаю!

– Кира Анатольевна…

– Я! – Она выпрямилась, услышав голос Дениса, который узнала бы из сотни.

– Это Денис… Добрый день…

Кира набрала побольше воздуха и ответила, стараясь сдерживаться:

– День очень добрый, Денис. Послушайте меня… Если бы был жив Аленин отец, мой муж, он бы вам башку открутил и к другому месту ее приделал. Сказать к какому?

– Я понял.

– Девочку беременную обижать – большого ума не надо. А не хотели ребенка – значит, раньше надо было думать! А так – паскудство получается, вам не кажется?

– Ммм… – Денис мучительно выдохнул. – Спасибо, Кира Анатольевна.

– Приходите еще! Да, и имейте в виду! Мне Аленка ни слова единого про вас не сказала. Я сама все вижу – что она одна, что вас нет, а девчонка моя все время плачет. И еще вас защищает.

Кира услышала «До свидания!» и короткие гудки. Она лишь покачала головой.

– И за что нам это?

Федосеев, так и стоявший неподалеку, вопросительно взглянул на Киру.

– Помощь нужна? Может, морду кому набить?

– Может, и набить. – Кира задумчиво постучала трубкой по плечу Федосеева. – Нормально причешись, хорошо? Ты же очень симпатичный мальчик. Срежь, пожалуйста, все цветные клочья, ты обещал.

– И дреды не вплетать, да? – уточнил Федосеев.

– Не вплетать. В брови ничего себе не вкалывать, в язык там… куда вы еще себе шарики и железки понатыкиваете. И татуировки не делать.

– О! – сказал радостно Федосеев. – Я знаю, что я сделаю к следующему занятию…

– Что?

– Воплощение всех ваших… ну вот то, что вам не нравится… Человека такого, разрисованного, утыканного…

– У нас вообще-то тема другая, Федосеев, – вздохнула Кира. – Но тебе можно. Твори. Только штаны на него не забудь надеть, хорошо? И чтобы без пузырьков там всяких, договорились? Побольше эстетики и философии, а физиологии поменьше, ага?

Денис, первым нажавший отбой, дул на вспотевшую ладонь.

– Ага. Ну, значит, все в порядке. Девочка плачет, мамаша ушат помоев мне на голову выливает… А тетя Лора… очевидно… ведет пока осадную войну – отрабатывает аванс… И за каким-то непонятным хреном выключила телефон. Так. Хорошо. Ну что, Денис Игоревич, поехали и мы… потихонечку? – И он запел по слогам невесть откуда привязавшуюся к нему песенку. – Ил-ла-ри-он, Илларион, поехал в Сион… поехал в Сион… Илларион, Илларион…

* * *

В небольшом зале дорогого ресторана, оформленного в стиле французской гостиной – с красными шторами, белой мебелью и изящными букетами на столах, – почти никого не было. Один мужчина просматривал газету и ждал ужина. Другой, помоложе, пришедший чуть позже, отвернувшись от всех, сосредоточенно ел, запивая большими глотками минеральной воды, которую все время подливал ему в высокий стакан официант.

На столе, за которым сидели Алена с Эммануилом, горела красная свеча и стояла большая ваза с виноградом разных сортов. Композитор пил маленькими глотками кофе, сваренный по особому рецепту, Алена несколько раз глотнула чай из тонкой прозрачной чашки.

Эммануил пригубил брусничный ликер из крохотной рюмочки.

– За ваше здоровье, милая девочка. Вам действительно понравился мой концерт?

Алена улыбнулась:

– Да, конечно.

– А вам все-таки хочется петь на сцене?

Эммануил оторвал несколько темно-красных тугих виноградин от большой грозди и протянул их на ладони девушке. Та взяла одну ягоду, подержала ее в руках и аккуратно положила на прозрачное блюдце. Эммануил как будто не заметил этого.

– Не знаю, – пожала плечами Алена. – Я же попала в музыкальный театр после института… Радовалась сначала. Но мне там не понравилось.

– Почему?

Старый композитор поправил красную розу на лацкане идеально сшитого по его небольшой фигуре светлого парадного пиджака.

– Суета, склоки, вранье… Такое все… фальшивое. Мне там было душно. И скучно. И было страшно смотреть на стареющих актрис. Всем женщинам, наверно, страшно стареть. Но актрисы… Как они цепляются за молодость! У многих нет детей… Или дети заброшены… А они сидят часами на репетициях, чтобы спеть «Прилягте, барыня, уставший вид у вас…»

Алена негромко пропела строчку и сама засмеялась.

– И все постоянно надеются: вот в этом сезоне спою, вот будет распределение ролей на новый спектакль… опять не дали роли, ну в другом спектакле, или в следующем году… И ждут, ждут годами, ненавидя друг друга. А примы – еще хуже. Держатся за свои роли до последнего, любой ценой. Петь мне нравилось, мне дали сразу две большие партии, но я была не готова попасть в такой террариум. Может, просто так неудачно сложилось. Еще такая история была, после которой мне вообще не хотелось ходить на спектакли и репетиции, видеть этих людей… Рассказать?

– Конечно, милая моя!

– Просто история такая некрасивая. Я, разумеется, не из-за этого ушла, но… В общем, мне надо было петь с партнером, который каждый раз перед спектаклем говорил мне гадости – громко, открыто. Потому что я, как он считал, отобрала партию у его жены. Фамилию жены в программке по-прежнему печатали, но она за сезон так ни разу на сцену и не вышла, а это была ее единственная роль. В одной сцене он должен был стоять сзади меня и придерживать за талию, по рисунку роли, пока я пела… И вот однажды он меня так обнял на спектакле, что я какое-то время не то, что петь, а дышать не могла… Две актрисы все это видели сбоку, из-за кулис, они прямо рядом с нами стояли. Но они тоже были «обиженными», на подпевках. И потом только смеялись, когда дирижер просил меня объяснить, почему уже музыка пошла, а я ртом воздух хватаю и ничего не пою. Одна даже сказала, что я с ней советовалась перед спектаклем насчет этой сцены – не сымпровизировать ли там горячую страсть. Вот все и решили, что это я так заигралась, что пропустила начало своей партии. Мне было очень стыдно. Не могла же я ходить по кабинетам – к директору, к главному режиссеру – и объяснять, что это муж актрисы из второго состава нарочно мешал мне петь…

Композитор всплеснул руками, и в свете свечи его руки, поросшие рыжеватыми волосами, показались Алене совсем мохнатыми, как у лесного тролля.

– Девочка бедная моя!.. Какая ужасная история!..

– Сейчас мне это кажется даже смешным, а тогда я так переживала. Я ведь столько мечтала о театре. Просто я не была готова.

– А что вам говорила ваша матушка?

– Мама у меня человек очень хороший, принципиальный, но тоже в чем-то очень романтичный. Она советовала мне не бросать сцену, бороться за свое место в театре. Мама говорила: не обязательно же бороться их методами, можно просто хорошо петь, искренне любить свои роли, никому не вредить. А мне стало неинтересно, неприятно. Совершенно не хотелось им что-то доказывать – что я не стремлюсь сразу, любыми путями получить все первые партии. А сколько я слышала сплетен, приятельницы рассказывали такие сокровенные тайны друг дружки, и за спиной смеялись, и ругали действительно лучших… А уж лучшие!.. Был такой случай, я сама все это видела… Одна наша примадонна в возрасте шествовала со сцены в свою персональную гримерку. На ней было огромное парадное платье на металлических обручах, и на узкой лестнице она просто смела платьем хористку, тоже не очень юную, да так, что той два зуба пришлось вставлять – она упала и пролетела целый пролет. И потом две недели все до изнеможения перемалывали этот случай – что, да как там произошло, все переругались, даже те, кого в тот день не было в театре. А я представила – вот через тридцать лет стану таким чудовищем с луженой глоткой, с лестницы сбрасывать буду всех, кто дорогу не уступает мне, примадонне…

– Оборотная сторона искусства, ничего не поделаешь… – покачал головой Эммануил. – Артисты в большинстве своем – как эгоистичные, глупые дети, совершенно наивные и беспомощные в реальной жизни. И либо принимать этот мир, либо сразу уходить, если это столько сил душевных отнимает. Вы – девочка тонкая, чувствительная… Но какой же у вас чудесный голос! Спойте мне, прошу вас, Аленушка!

– На бис? – Алена улыбнулась. – «Прилягте, барыня…»?

– Что угодно!

Алена вздохнула и, только чтобы не спорить, согласилась:

– Хорошо.

– Прямо сейчас спойте, прошу вас! Здесь есть прекрасный инструмент. Я сам иногда тут играю, под настроение…

Алена с сомнением взглянула на кремовый рояль, стоящий в углу зала.

– Эммануил Вильгельмович… наверное, как-то не-удобно…

Эммануил встал и, умоляюще сложив руки, стал вдруг нараспев декламировать:

Я стар, уродлив и смешон,

Но все еще могу любить,

Пусть и не смею быть любимым,

Пусть и не смею говорить,

Что жизни без тебя лишен…

Алене стало очень неудобно. Она вдруг поймала выразительный взгляд мужчины в другом конце небольшого зала.

– Я тоже смешна и гм… уродлива… – прервала его девушка.

– Вы – королева! – громко возразил Эммануил.

Алена встала.

– Хорошо. Пойдемте.

Когда Алена подошла к роялю, Эммануил опять всплеснул руками:

– Вы знали, что здесь рояль цвета слоновой кости! У вас такое же платье! Вы необыкновенно смотритесь!

Алена поправила платье и проговорила:

– Это они, наверно, тут знали, что в это платье еще влезет мой живот… И рояль такой поставили…

Мужчина, давно оставивший свою газету и все слышавший в тишине небольшого зала, слегка улыбнулся. А Эммануил, как будто не замечая зрителя, продолжал, подкручивая для себя повыше красную лакированную табуретку у рояля:

– Прошу, моя королева. Что вы желаете спеть?

– Я желаю… – Алена чуть прищурилась, потом кивнула сама себе и негромко проговорила: – Выступает Алена Ведерникова… За роялем Эммануил Бокоша… Вы знаете «Шведскую песню» Грига?

– Девочка моя, лет сто двадцать назад бедный маленький Эммануил Бокоша подрабатывал тапером. Я знаю вообще все.

Алена спела недлинное произведение, после чего мужчина захлопал, подошел к ней и поцеловал руку.

– Так, так… – засуетился Эммануил и повел Алену обратно к столу.

Когда они снова сели, Эммануил допил ликер, подлил себе еще и отставил рюмочку.

– Я, кажется, сейчас сделаю что-то очень неожиданное. Девочка моя… Только не прерывайте меня! Мне… уже… гм… пятьдесят девять лет… Я никогда не был женат, так случилось. У меня нет внуков и детей. И я…

– Эммануил Вильгельмович, давайте не будем сегодня говорить ни о чем печальном…

– Нет-нет! Ни в коем случае! Я говорю о прекрасном! Будьте моей женой, Алена. Жаль, маменьки моей нет уже с нами, она бы вас полюбила… Я усыновлю вашего ребенка… или удочерю… Хотя… Я не думал точно об этом, но ведь и усыновлять не придется, если вы согласитесь выйти за меня замуж: это же будет как бы и мой ребенок… Прошу вас, Алена, только не говорите мне «нет»…

Алена не знала, как ответить, чтобы не обидеть пожилого человека:

– Я…

– Не говорите ничего! – прервал ее композитор. – Подумайте, посоветуйтесь с вашей матушкой. Я не буду ни на чем настаивать… Я так одинок, Алена… Вы осветите мою жизнь. Я дам вам все. Вы будете петь, у вашего ребенка будет отец, я буду его любить, кормить, у вас не будет никаких проблем… У меня прекрасная квартира, огромная дача в Голицыно, которая мне совершенно не нужна, – не для кого там что-то делать… Хотите, можем жить там весь год… Все будет так, как вы захотите… Вы любите цветы? Там есть второй дом, пустой совсем, можно сделать в нем оранжерею… Вы будете растить ребенка и выращивать цветы… И петь по вечерам… Вы, наверно, не думали об этом… Но встреча наша не случайна. Я знаю это…

Алена остановила его:

– Я… Я не могу… вам ничего сейчас сказать, Эммануил Вильгельмович…

– Не говорите! Не говорите! Я не стану ограничивать вашу свободу. Пусть приходят ваши подруги… Мы будем ездить за границу три-четыре раза в год… У вас будут сольные концерты в Москве и Петербурге… За границей, если захотите… Все мое будет ваше… Мое сердце, моя жизнь…

– Я… подумаю. Спасибо, Эммануил Вильгельмович.

– Вы обещали не называть меня по отчеству!

– Простите, я по привычке. Пойдемте, Эммануил, пожалуйста, я хочу подышать немного…

Эммануил тут же вскочил, отодвинул ее стул, подал ей руку, при этом чуть споткнулся, задев за стол.

– Идемте, девочка моя, идемте… – Сделав знак официанту, он торопливо достал деньги, оставил их на столике и поспешил за Аленой.

Уходя, Алена все время чувствовала на себе взгляд незнакомого мужчины. Того, другого, который не хлопал и жадно пил воду… И ее не оставляло чувство, что она совсем недавно где-то его видела. То ли в парке, то ли еще где-то… такая обычная, невыразительная внешность… Наверно, показалось, решила Алена, пытаясь сосредоточиться на том, что ей говорил Эммануил.

– Вы можете петь любую, саму сложную партию, у вас такой диапазон… такие обертона… летящие верхние ноты, без этого навязчивого тремоло… шелковый, чистейший голос… и мягкие, атласные низы… Такая хрупкая девочка, и такой голос… Вы не знаете, не цените себя, вам нужен человек, который поможет вам выбраться. Понимаете, девочка моя?… Это теплое нижнее ля-бемоль, когда вы спели сегодня… Словно кто-то взял меня рукой за сердце и больше не отпускает…

Алена кивнула и обернулась. Мужчина, которого мучила жажда, вышел вслед за ними. Заметив ее взгляд, он чуть поклонился и послал ей воздушный поцелуй. На актера какого-то он похож. Вот где она его видела! В фильме, а не в парке. Кажется…

Глава 7

Поговорив с Кирой, Денис все сидел и сидел в кресле, пытаясь собраться с мыслями. Но чем больше он думал, тем меньше ему было понятно, что же делать. Одно ясно – надо ехать в Москву. Он встал, подошел к краю террасы, посмотрел на соседнюю… Да, жаль, что вот так не убежишь в Москву. Сейчас бы как хорошо – сигануть через перила, подхватив паспорт и кредитку, никому ничего не объясняя, ничего не придумывая… Денис в задумчивости постукивал рукой по перилам и не услышал, как по его комнате тихо прошла Оксана, вышла на террасу и встала у него за спиной.

– «Илларион, Илларион, поехал в Сион…» – бормотал Денис, пристукивая себе в такт. – Только вот как он поехал, это он никому не рассказал…

– Все в порядке? – Оксана обняла его теплыми руками и прижалась к нему.

Денис мучительно помотал головой:

– Ох, Оксанка… – Он опять сел в жесткое плетеное кресло, стараясь не встречаться взглядом с женой.

Оксана залезла к нему на колени и обвила его шею:

– Что, милый мой? Ну что ты извелся? Скажи мне…

– Нет, ничего. – Денис прижал ее голову к себе и через некоторое время заставил себя сказать: – Мне, наверно, надо поехать в Москву… чуть пораньше…

Он ожидал вопроса, а Оксана молчала. Она так и сидела, положив голову ему на плечо и тихо целуя его шею, мочку уха…

Денис откашлялся.

– Понимаешь… У меня проблемы… с… одним контрактом… гм… Женька просит, чтобы я на работу вышел…

– Конечно, – вдруг быстро ответила Оксана. – Конечно, езжай. – Она приподнялась и поцеловала его в лоб. – «В лоб целовать – заботу стереть…» Дальше как – не помнишь?

Денис покачал головой, ощущая нехороший холодок в груди:

– Пойду узнаю насчет билетов.

Оксана протянула ему его же мобильный телефон, лежавший перед ними на низком столике.

– Давай прямо сейчас позвоним этому… который нас встречал… Борису.

Денис, еще не веря, что так все просто решилось сейчас с Оксаной, набрал номер. Ему сразу ответил тонкий голос гида, и Денис решительно заговорил:

– Алло, Борис, это Денис Турчанец… Мне бы пораньше в Москву улететь, устроишь? А, ну и черт с ним, пусть пропадает, купи новый билет. Могу и сам, конечно, электронный купить, но ты, может, все-таки сдашь старый? Завтра утром? Отлично. – Он посмотрел на жену, та, не поднимая на него глаз, не отрываясь от него, качнула головой. – Давай. Спасибо.

– Заглянешь ко мне на минуточку? – нежно спросила Оксана, почему-то отворачиваясь.

Денису показалось, что его рубашка намокла в том месте, где сейчас была голова жены. Плакала? Оксанка – плакала? Но тогда бы она не позвала его…

– На две, – сразу ответил Денис, пытаясь поймать ее взгляд, но Оксана выскользнула с балкона, только слабо помахав ему через плечо пальчиками. Вот тебе и хорошо ему знакомая, прямолинейная Оксана, не терпящая недомолвок и двусмысленностей…

– Да… – Денис, тем не менее довольный, что пока все получается без проблем – и самолеты летают, и билеты есть, встряхнулся и глянул на себя в стекло балконной двери. Только вот Оксанка… С ней что-то непонятно… Не такой уж он дурак, чтобы поверить в эти неожиданные ласки и поцелуи, когда она должна была насторожиться и начать выспрашивать его, что да как…

«Не ходи к той женщине, которая плачет тебе вслед…» – учила мама. Но мама ведь тоже женщина, и учила она его всегда со своих, женских, позиций. Да и многим ли маминым советам он следовал… Вот разве что «Не заводи много детей, ты сам мальчишка и никогда не повзрослеешь» – это напутствие он выполнил сполна, можно сказать, перевыполнил.

Но как приятно в минуты осознания своей слабости или трусости сказать себе: «Да, я – просто большой ребенок. Искренний и непрактичный. Не могу иначе. Живу, как душа прикажет, куда река вынесет… Сегодня – так, завтра… – еще не знаю как… Не загадываю, не планирую… И что я могу с этим поделать?»

Денис отогнал прочь неприятные мысли, заворочавшиеся в душе, и пошел к Оксане.

* * *

В церкви после службы было много народу, туда-сюда сновали бабуси, с сосредоточенным видом вытиравшие наплывший воск, переставлявшие свечки поближе к иконам, выбрасывавшие огарки. Алена разглядывала лица людей, стоящих в разных уголках церкви: кто-то молился, кто-то просто смотрел на иконы, как на окошки в другой, потусторонний, загадочный мир, где есть таинственные существа, способные простить тебе твой самый страшный грех. Простить и отпустить его… Но на самом деле нельзя же войти в церковь клятвоотступником, предателем, насильником, а выйти – чистым и безгрешным, как трехлетний ребенок.

Церковники не устают повторять: надо самому осознать грех, почувствовать, что то, что давит сзади на спину, – это вовсе не груз прожитых лет, а все плохое, что было сделано за эти годы. Нашел в себе силы осознать – уже полдела. Теперь осталось прийти в церковь и попросить прощения. И кто-то там, в загадочном мире, имеет силу и право сказать: «Ну ладно, не майся больше. Сделал – ничего. Только больше так не делай. Прощаем тебя…» И вот уже больше за спиной не давит и на сердце не скребет, и ничто не будит посреди ночи, в часы, когда все, о чем не хочется думать днем, встает перед тобой и требует: «Разбирайся!» Теперь же ты сам по себе, а грех твой – сам по себе. И тебя больше не мучает. Но ведь то плохое, что было совершено, никуда не делось, оно так и осталось в прошлом, которое не изменить, в душах людей, которым было плохо из-за тебя… С этим как быть?

Чем дольше Алена работала в церкви и волей-неволей вслушивалась в то, что говорится на службе, тем чаще она задумывалась, что точно есть какая-то тайна, какая-то высшая сила, посланцы которой и рассказали людям о моральном законе. Либо сами они его и придумали и теперь следят за тем, как он здесь, на Земле, соблюдается. Или уже не следят? И нет никакой силы? А посланцы были такие же люди, как мы сейчас, – с зажигалками, с ракетами и компьютерами, а предки наши были тогда очень дикими и ели друг друга. И они дали нашим предкам огонь и рассказали о моральном законе, о котором им тоже кто-то рассказал, когда и они были дикими…

Алена в который раз почувствовала, что она близка к какой-то разгадке, но мысли упорно не хотели дальше двигаться в этом направлении. Потому что сказано: платок надень чистый и поверь без рассуждений и оговорок, а не размышляй и не пытайся понять то, что от тебя надежно спрятали. То, что надо знать, – все рассказали, и не раз. Путались только разные боги в своих рассказах. То так рассказывали, то эдак… В одном были едины: береги свою душу, дороже нее ничего нет на свете, думай о хорошем, не делай плохого, не делай больно другой душе.

Алена подошла к отцу Григорию, который слушал прихожанку средних лет и, наклонив голову, кивал. Хорошо одетая женщина, в строгом костюме, на каблуках, стояла близко к отцу Григорию и плакала. Время от времени она машинально вытирала слезы краем большого полупрозрачного платка, накинутого на голову.

– И сил моих нет, батюшка. То уйдет, то придет, два месяца поживем, опять к ней уходит, в открытую уже.

Священник покачал головой:

– А ты, матушка, не принимай его.

– Не могу… – заплакала прихожанка. – Люблю его, прощаю…

– Больше Бога ты его любишь, а это плохо. – Отец Григорий заметил стоящую поодаль Алену. – На исповедь приходи, на причастие. Ты прости, матушка… – Он перекрестил ее. – Бог милостив, терпи. – Сделав знак Алене, отошел в боковой придел.

Женщина в след ему прошептала искренне:

– Спасибо, батюшка…

Алена подошла к священнику и сразу спросила:

– А в чем мой грех, отец Григорий?

– Ты взяла чужое, – мягко, но тоже сразу ответил тот.

– И вы считаете, мой ребенок поэтому должен всю жизнь прожить без отца?

– Тебе нужно искупить свой грех раскаянием и смирением. И не пытаться разрушать чужую жизнь.

– Но он сам просил меня родить ребенка…

– Давно это было?

Алена опустила голову:

– Давно…

– Поэтому не лги себе, – вздохнул священник. – Скажи ему, что полюбила другого. Расстанься сейчас. Бог поможет. А он пусть растит свою дочь, которая его любит. Для нее же ведь нет другого отца, так?

Алена посмотрела в лицо отцу Григорию. Он спокойно улыбнулся в ответ на ее взгляд:

– Господь тебя не оставит. Только не упорствуй в грехе.

– Вы… уверены, что вы всегда правы, отец Григорий? Ведь люди вас слушают.

– А ты послушаешь? – опять улыбнулся батюшка.

– Не знаю… Простите меня. – Алена быстро ушла, не оборачиваясь и не перекрестясь.

Алена подошла к дому около девяти часов вечера. Было еще светло, но так промозгло, что во дворе, на площадке, где обычно вечером гуляли с детьми, никого не оказалось.

Она обошла двор кругом, хотела покачаться на качелях, но передумала – не ровен час, закружится голова.

Алена решила зайти за свой дом, посмотреть, не зацвела ли черемуха, и сорвать несколько цветочков мать-и-мачехи, которые рвать днем, вместе с маленькими детьми, ей было неловко. И так Денис часто говорит, что она все никак не ощутит своего солидного возраста. Вот малыш появится, тогда, наверно, она перестанет ощущать себя девочкой, перестанет задавать глупые вопросы и одеваться, как студентка. Тридцать лет – это не тринадцать.

Проходя мимо трансформаторной будки, она присмотрелась – ей показалось, что прямо у самой стены синеют какие-то цветы. В конце апреля было двадцать пять градусов – так, может, это уже выросли незабудки? Алена подошла поближе. Нет, конечно, это просто просвечивал через молодую траву голубой полиэтиленовый пакет. Она повернулась, чтобы уйти, и вдруг прямо перед собой увидела непонятно откуда взявшуюся небольшую белую собаку, похожую одновременно на бульдога и на огромную крысу. Алена вспомнила, как первый раз увидев такую породу, она засмеялась и сказала Денису:

– Смотри, какая чудна€я! Похожа на большую крысу!

А тот, не улыбнувшись, ответил:

– Тебе что, смешно, что она на детей бросается? И откусывает у них руки?

Алена в ужасе посмотрела на собаку и перевела взгляд на Дениса:

– Правда?

– Тебе сколько лет, заяц? – спросил Денис, который то умилялся наивностью Алены, то она начинала его раздражать. Нельзя в тридцать лет удивляться, радоваться, пугаться, как в двадцать. Нельзя… Надо взрослеть, надо быть осторожней и с людьми, и с собаками…

В тот раз Денис обнял ее и прижал к себе:

– Ну ладно… Ты действительно никогда не видела питбулей?

Алена помотала головой.

– Запомни, малыш, это очень страшные собаки. А еще есть милейшие шарпеи, плюшевые убийцы.

Алена потерлась носом о плечо Дениса и слегка отстранилась:

– Понятно. Я не знала. У меня в детстве был эрдель-терьер, очень добрая и глупенькая собачка.

– Вроде меня, да?

Девушка задумчиво улыбнулась и покачала головой:

– Не совсем…

С тех пор Алена, встречая питбулей, смотрела на них с ужасом. И каждый раз себя одергивала – собаки разные, как и люди.

Сейчас собака застыла перед ней на расстоянии двух метров. Алена попробовала сделать шаг в сторону. Собака тут же зарычала и придвинулась к ней. Алена смотрела в красные злобные глаза, на мокрую, подрагивающую пасть. Собака не пропускала ее. Алена остановилась. У нее пронеслась мысль: «А можно ли смотреть в глаза собаке, которая на тебя рычит?» Она точно помнила, что кому-то можно и даже нужно смотреть – кажется, волку, а кому-то – змее или как раз бешеной собаке? – не надо. Или наоборот.

Так они стояли некоторое время. Алена все-таки смотрела на питбуля, отвернуться казалось еще страшнее. А собака следила за малейшим ее движением, будто готовилась к нападению. У Алены внутри, внизу живота, что-то сжалось, то ли от долгого неподвижного стояния, то ли от страха. Она медленно, чтобы не насторожить собаку, подняла руку и положила ее на живот.

Собака отреагировала на это движение тихим злобным рычанием. Она теперь рычала не переставая и, покачиваясь на крепких кривых лапах, шаг за шагом приближалась к Алене, не сводя с нее страшных бессмысленных глаз. На собаке не было ошейника. Алена, стараясь не крутить головой, судорожно окинула взглядом задний дворик дома, куда ее занесла нелегкая, и никого, не то что похожего на хозяина собаки, но вообще ни одного человека не увидела.

Она постаралась дышать ровно. Собака не бешеная, нет, уговаривала себя Алена. А в животе у нее что-то все сжималось и сжималось, до боли. И эта боль росла, тяжелая, горячая, пугающая. Алена думала только об одном – шевелиться нельзя. И нельзя бояться. Надо просто спокойно стоять. Это всего лишь собака. Она ничего плохого ей не сделала. И вовсе она не бешеная… У нее капает слюна, но это просто чья-то собака, здоровая, домашняя… Наверное, она голодная, но собаки, даже сыскные, даже злобные, людей не едят.

И Алена тихо, почти беззвучно, сказала собаке:

– Ну что ты? Фу. Не надо. Не надо…

Собака как-то странно задрожала и ощерилась. Полоска шерсти от холки до хвоста у нее встала дыбом, отчего животное стало похоже на панка-альбиноса. У Алены вдруг мгновенно пересохло во рту и ей стало нечем дышать. Она шевельнулась, под ногой у нее что-то хрустнуло, и собака один раз низко, утробно пролаяла.

Нет, надо просто стоять. Ничего не говорить. Не вздыхать. Не переминаться. Если она не двигается и молчит, тогда и собака ничего не делает. Просто стоит и смотрит. И пусть себе смотрит. Пусть… Не надо ничего бояться. Сейчас хозяин выглянет из окна и посвистит ей. Наверно, это просто очень умная, дрессированная собака, которая гуляет одна. А хозяин смотрит футбол… И в перерывах – рекламу… Ту, которая неожиданно понравилась Денису, – мультик про нарисованные упитанные сотовые телефончики, черный и белый. Он внимательно и молча смотрел эту рекламу, думая о чем-то своем и качая головой. Черный телефончик сидит дома в кресле и смотрит футбол, а белый звонит ему и признается в любви. Только ему денег жалко, а очень хочется повторять признание миллионы раз. А черный его утешает – говори-говори, мы же с тобой любим друг друга по льготному тарифу… Тогда белый телефончик прыгает к нему в кресло, и они накрепко сплетаются под позитивную, торжествующую мелодию.

Сейчас хозяин досмотрит мультик, вздохнет, решит тоже перейти на такой тариф, чтобы с кем-нибудь сплестись или, по крайней мере, денег сэкономить на пропитание вот этому чудовищу. Он высунется в окно и позовет чудовище домой. И Алена тоже пойдет домой. И ляжет…

Так они стояли долго. Стало темнеть. Собака то чуть покачивалась, то замирала, и стояла, как жутковатое изваяние. В какой-то момент Алене показалось, что животное незаметно, миллиметр за миллиметром, приближается к ней, но потом она заметила палочку рядом с голой мускулистой лапой и поняла, что собака стоит на месте. Стоит. И не уходит.

Через какое-то время Алена стала слышать другие звуки. Проезжающие где-то недалеко машины, звуки телевизора из того самого дома, метрах в пятидесяти от трансформаторной будки, где хозяин собаки никак не мог решить, как ему любить – по выгодному тарифу или обычным образом… Вот кто-то засмеялся, потом громко заиграла музыка, и отчаянно закричала голосистая певица:

Ничего! Не случи-и-лось!!!

Долго жила я пустою наде-е-ждой!!!

Наверно, такие слова – про надежду, которой наполняла всю жизнь, но оказалась пустой и бессмысленной – иначе петь нельзя, только проорать на последнем издыхании, срывая голос.

Когда где-то неподалеку залаяла другая собака, чудовище снова встопорщило шерсть на холке и посмотрело на Алену так, как будто это залаяла она.

Стемнело совсем. Кто-то пару раз проходил по тропинке рядом с будкой, к остановке. Но Алена не стала просить о помощи, потому что боялась громко крикнуть, ведь тропинка была довольно далеко. Потом она почувствовала, что к горлу поднимается тошнота, которой уже второй месяц почти не было. Алена осторожно облизнула пересохшие губы. Она просто устала. Девушка стала чаще дышать, ей не хватало воздуха. А собака как будто не ощущала, что они стоят уже – сколько? – час, полтора, а может быть, два… Она все так же злобно и с ненавистью смотрела на Алену. «Ну, чего ты хочешь? Чего? Может быть, ты действительно просто откусываешь руки людям и убегаешь?…»

И вдруг где-то справа от будки раздался странный звук. Так цокают языком лошадям: хорошо слышно издалека. Собака шевельнула ушами, повернула голову. Звук раздался снова, два раза. Алена это отчетливо слышала. Собака не торопясь развернулась, потрусила прочь и скрылась в кустах.

Алена постояла еще некоторое время, потом, стараясь не шуметь, прижимаясь спиной к трансформаторной будке, прошла за угол и там, почувствовав, что ноги ее совсем не держат, села прямо на землю. К горлу подступила дурнота. Алена поискала в кармане нашатырь – хорошо, что она надела теплую куртку, в которой ходила ранней весной, в кармане остался маленький пузырек с нашатырем, который не раз выручал ее в первые, самые тяжелые недели беременности. Она осторожно и неглубоко вдохнула лекарство. И улыбнулась. Чем пахнет беременность? У кого чем. У нее – прелым снегом, апрелем, резко взрывающимся весной, солнцем, жизнью и… нашатырем.

Алена с трудом встала на затекшие ноги и осторожно выглянула из-за угла будки. Дошла до тропинки, по ней – до проезжей части и уже оттуда, по широкой освещенной дорожке, к своему дому.

Дома она сразу легла. Болел живот, стучало сердце, было дурно, как в первые месяцы. И все сильнее болел живот. Когда она вытянула ноги, ей показалось – что-то в животе у нее опускается вниз. Алена положила под ноги подуш-ку. И, подумав, набрала номер «Скорой помощи». Ехать в больницу – последнее дело, но, кажется, без этого не обойтись…

Врач внимательно ее выслушал и спросил:

– Вы работаете?

– Да, – удивленно ответила Алена.

– А лет полных сколько?

– Тридцать один… Скоро будет.

– Ну полных, значит, тридцать?

– Да…

– Ясно. Хотите полежать на сохранении?

– Если надо… Я так испугалась…

Он вздохнул:

– Ну а сейчас-то боль острая?

– Нет, тянущая.

– Ага… И кровотечения пока нет, говорите… А срок какой?

– Девятнадцать недель, почти двадцать.

– Ясненько… Ну, вы так уж не переживайте, если что, вызывайте «Скорую гинекологию», сейчас телефон дам. А так – ноги повыше, валерьянки выпейте, лучше без спирта, в таблетках, или корень заварите, если есть. Да спите, поздно уж. И не ходите больше ночью по дворам. Ну что, сильнее не болит?

– Да вроде нет… – с облегчением вздохнула Алена.

* * *

За три года, что Крыса прожила у него, он так и не привык к тому, что когда та спала, глаза ее оставались полуоткрыты, и складчатое белое веко нервно подрагивало, обнажая красно-желтую полоску глазного яблока и слизистой. Сейчас умница Крыса, которой он дал воды и вкусных говяжьих жилок, повизгивала во сне на заднем сиденье автомобиля.

Он дослушал разговор Алены с врачом до конца, приоткрыл дверцу и закурил. Он надежно прикрепил маленькую коробочку под столом у нее на кухне и вторую – в комнате, на большом шкафу. Найдет когда-нибудь, удивится… На кого подумает? Точно не на него. И не на Дениса. А если и подумает – может, так скорее оставит его в покое. Друг, верный друг, брат. Кто ему еще поможет, если не он?

Да, забавное у него вышло приключение. Он и не думал, что все получится так захватывающе. Противница оказалась стойкая. Надо же – какая трогательная смесь Дюймовочки с кобылицей. Девчонка – противная до дрожи, наглая и железобетонная. Еще и самостоятельная. Странно, почему она поет в церкви, а не пытается стать президентом или хотя бы судьей. Такие вот дамочки всегда стараются подмять под себя окружающих, близких и далеких, желательно, чтобы среди них оказалось побольше мужчин, которым они могли бы надавить на их нежные яички, ножкой, маленькой, твердой, уверенной, чтобы те кричали от боли или корчились от похоти…

Он, прищурившись, смотрел на Аленин балкон с торчащими низкими кустиками рассады.

Давно, очень давно он не был в таких районах. Он и не думал, что эти дворики с беспорядочно насаженными деревьями, отчаянно и бурно растущими в загаженном московском воздухе, эти совсем забытые запахи хрущобных подъездов – кошек, мусоропровода, пирогов с капустой и луком, вываренных почек, едких тлеющих окурков дешевых сигарет, – все это вызовет в нем неожиданный и острый приступ сентиментальности.

Запахи юности… Когда так манила свобода и была она именно там, в этих подъездах, темных и теплых, подальше от бдительных родителей, проверявших его карманы и сумки… В подъездах, где девочки, мягкие русские девочки, иногда разрешали ему все, иногда чуть-чуть, а одна как-то плюнула ему в лицо и попала прямо в глаз. Он сильно ударил ее и, может быть, убил бы, но она оказалась сильнее. Кто бы мог подумать – тонкие кривоватые ножки и щербатый, вечно улыбающийся ротик, которым он и соблазнился…

Одним точным ударом она свернула ему челюсть, пнула в самое нежное и непослушное место, доверчиво потянувшееся к веселой быстрой девчонке, и ушла, оставив его валяться на лестничной площадке у чердака: он привел ее на последний этаж якобы к себе домой. Еще и плюнула напоследок. Она вовсе не была похожа на Алену, нет. Та была простая и уверенная в себе девчонка. Стала наверняка водителем троллейбуса или диспетчером в автопарке, где можно всласть щериться, зазывно открывая свой сильно накрашенный рот перед недалекими, вечно пьяненькими слесарями да недоумками-шоферами…

Он выбросил ароматную коричневую сигарету и набрал номер. Прикрыв трубку своей жилеткой, которую скинул в машине, он спросил:

– Женщина, вы звонили сейчас на «скорую»?

– Да… – удивилась Алена.

Чтобы не дать ей опомниться, он быстро заговорил, нарочно мягко проскакивая на букве «р»:

– Владимир Иванович, с которым вы только что разговаривали, поехал на вызов, а это диспетчер с вами говорит… Доктор просил вам передать: есть еще один хороший способ, при угрозе, вызванной стрессом, нервным потрясением. Кстати, пустырника и валерьянки много не пейте, это вредно влияет на плод, любая трава на… кровь влияет. Да, на кровь. А способ такой: включите музыку погромче, выпейте горячего крепкого чайку, это хорошо стимулирует деятельность мозга, и налейте пены какой-нибудь в ванну. Нет пены, так шампуня налейте. И посидите в ванночке, расслабьтесь, погрейтесь. Не делайте очень холодную воду. Сделайте потеплее, чтобы согреться, успокоиться.

– Ванну? Так… по-моему… это же нельзя? В ванной мне сейчас сидеть вообще нельзя.

– Напрасно вы так думаете! Это только в самом начале беременности вредно. А теперь вам уже ничего не страшно, на таком сроке. Ну вот, вроде все… Тут он на бумажке вам написал. Вижу плохо… Самое главное, он сказал, – пены побольше.

– А… сколько сидеть?

– Ну, минут тридцать – сорок, пока вам жарко не станет. Это очень налаживает кровообращение, снимает спазмы…

– Спасибо, – растерянно сказала Алена и положила трубку.

Алена лежала-лежала – сон не шел, она редко ложилась так рано. Она никак не могла собраться с мыслями и позвонила Кире. Та ответила сразу, громко и возбужденно:

– Алло! Да!

– Мам…

– Не молчите!

Алена услышала привычный шум и смех молодежи в квартире матери.

– Мамуль, я не молчу.

– Аленка! Как дела? Как ты? Не могу говорить! Тут у нас… Приходи, если хочешь.

– Хорошо, мам, я перезвоню.

– Целую! – в трубке раздались короткие гудки.

– Ладно, мам… – Ответила Алена, все еще держа в руках гудящую трубку.

Положив ее рядом с собой, она откинулась на диване. Алена старалась спокойно гладить живот, ровно дышать и чувствовала, как боль в животе постепенно становится меньше.

Перед ней на книжной полке стояли фотографии. На одной смеялась совсем молодая Кира с крошечной Аленой на руках, крепко обнимающей мать ручками в красных варежках. На другой, рядом, тяжелую пятилетнюю Алену, увязанную шарфом, держал на руках отец. Отец счастлив, а лица девочки из-за капюшона с пышной меховой оторочкой почти не видно. Почему-то Алене всегда казалось, что однажды она встретит человека, очень похожего на рано умершего отца. Казалось, пока семь лет назад она не встретила Дениса. Как странно они познакомились – словно спешили навстречу друг другу…

Она пришла в паспортный стол за справкой, там было много народу, она постояла и ушла. Села в автобус, случайно перепутав номер, она редко ездила этим маршрутом. А Денис, как потом выяснилось, тоже стоял в очереди, но в сберкассе. Решил не ждать, оплатить счет в другой раз, и ушел. Он был в тот день без машины, поехал на автобусе, тоже случайно не на том, он редко пользовался теперь городским транспортом. Причем еле успел впрыгнуть в отходящий автобус.

– Вы не знаете, этот автобус, что, не пойдет к метро? – спросил Денис у Алены.

– Не знаю, – удивленно ответила та, сама как раз пытаясь понять, куда же свернул неожиданно автобус.

Потом им пришлось вместе выйти, дойти до проспекта, с которого съехал автобус. Денис предложил вместе поехать на такси до метро, Алена отказалась, – ей нужно было совсем в другую сторону, домой. Тогда Денис предложил ей выпить где-нибудь чашечку кофе. Кофе выпить среди мирно стоящих пятиэтажек, куда заехал автобус, было совершенно негде, но Алена неожиданно для себя согласилась. Чем-то ей очень понравился этот растерянный симпатичный человек, хорошо и слегка небрежно одетый, с веселыми темно-серыми глазами, не наглый, открытый. Он так искренне смеялся, когда они рассказывали друг другу, почему очутились в одном и том же автобусе, не нужном им обоим.

Все последние годы, глядя на папину фотографию, где он держал ее маленькую, Алена невольно представляла себе Дениса, держащего на руках их ребенка. Она и предположить не могла, что все так странно, так неожиданно повернется. Когда она узнала – не сразу, но быстро, – что симпатичный остроумный человек, с которым она шла октябрьским вечером по мокрым желтым листьям, прилипшим к асфальту, чувствуя в темноте плохо освещенной улицы его теплый, как будто проникающий в нее взгляд, – женат, она попыталась прекратить отношения, которые вот-вот возникли. Но он так настаивал, все звонил и звонил, так уговаривал и объяснял, что у них с женой великолепные дружеские отношения, что они просто растят вместе дочку, поэтому и живут вместе. В доказательство этого он звонил ей перед сном – он всегда засыпал один, или как-то очень ловко внушил это Алене…

Она верила, потому что ей очень хотелось верить. Потому что так сильно влюбилась первый раз в жизни. Ей казалось – это именно тот самый человек, которого она ждала так долго. Ну и пусть, что он не похож на отца…

Потом, когда Денис расстался с женой – или она с ним рассталась, Алене неудобно было спрашивать, – она все ждала, что теперь у них все будет по-другому. Но шли месяцы, а все тянулось по-прежнему. Разве что Денис теперь оставался ночевать у Алены и иногда приглашал ее к себе. До утра. И все чаще и чаще Алене стала приходить в голову мысль – их отношения становятся бессмысленными. Прошли первые годы влюбленности. Теперь она не может без него жить. Он, похоже – тоже. Но… Когда Алена поняла, о чем подспудно думает, она сказала об этом Денису. Тот пожал плечами, ничего не возразил, но и говорить на эту тему не стал.

Как обычно, едва ее мысли дошли до того дня, когда она, замирая, сообщила Денису о своей беременности, Алена почувствовала легкую панику. И постаралась дальше не думать.

Она вытерла набежавшие слезы, отключила телефон, подсунула под ноги еще одну подушку, прислушалась к почти отступившей боли и неожиданно и очень спокойно вдруг поняла: у нее будет все в порядке. Просто она слабая, трусливая и впечатлительная. Но главное – что собака так и не напала на нее. Не покусала. Не приблизилась даже. Попугала. Умная дрессированная собака. Чья-то. Или ничья, потерявшаяся. Какая разница теперь. А кровь у нее не пойдет. Ни этой ночью, ни следующей. С ребенком все будет хорошо. Он уже есть, он уже живой. Он живет внутри Алены. И испугался вместе с ней, испугался ее страхом. Но теперь все будет хорошо.

Глава 8

Оксана издали заметила Жанну на желтом шезлонге у бассейна и быстро пошла к ней. Жанна, отложив журнал, откинулась на высокую спинку и медленно, с удовольствием пила из длинной трубочки густой сок манго, время от времени взбалтывая в запотевшем стакане крупные куски льда. Оксана присела на край соседнего шезлонга.

Жанна, взглянув пару раз на молчащую подругу, спросила:

– И чего?

– Собрался ехать в Москву… – ответила Оксана ровным голосом.

– Ой, молодец… – покачала головой Жанна. – Орел…

Оксана так же спокойно продолжила:

– Говорит, Женька его вызывает…

Жанна отставила сок на столик и села, поправляя на полных плечах лямки блестящего черного купальника.

– А Женька что говорит?

Оксана безнадежно махнула рукой:

– А! Нужен он Женьке, как собаке пятая нога. Толку от него – чуть… Куда он его там вызвать может!.. Я знаю, кто его вызвал. Наверняка придумала что-нибудь – он и мчится.

– Понятно. Так останови его.

– Как? Родить прямо завтра?

– Ладно, – усмехнулась Жанна, – с родами проехали, раз это, оказывается, так страшно. Давай, подруга, перекурим это дело… – Жанна достала себе сигарету и протянула пачку Оксане. Та отказалась:

– Твои крепкие очень… У меня, кажется, еще есть одна… Вообще курить меньше надо… Денька не любит дым…

Жанна засмеялась:

– Чего не сделаешь для любимого бобика!

– Как ты сказала? – Оксана даже поперхнулась и стала рукой разгонять дым.

– Да это не я сказала. Это он так себя называет. Все думает – бобик он или не бобик. Ты что, никогда не слышала? Любимая его тема. Бобик он или право имеет.

– Нет… – удивилась Оксана.

– Ну вот… – развела крупными руками Жанна. – Кто ему жена? Я или ты?

– Или она… – негромко договорила Оксана.

– Ну ладно, ладно, подруга! Нытье – не твоя фишка. Жена – ты. Не слышала про бобика, теперь услышала.

– Ты смотри, а… – качала головой Оксана. – Какая рефлексия у Турчанца! Бобик или не бобик…

К ним подошла Маргоша с большим рожком мороженого. Девочка не успевала облизывать его со всех сторон.

– Мамусь, я тебя потеряла! Уже всё обошла! – Она плюхнулась к матери на шезлонг. – Вкусно, мам… Хочешь? – Маргоша протянула рожок Оксане.

Оксана чуть отодвинулась от капающего мороженого:

– Нет. А ты или доедай побыстрее, или выброси пойди…

– Ага… – Маргоша быстро, по-детски, стала подхватывать языком сливочные капли, причмокивая и громко откусывая хрустящую обсыпающуюся вафлю.

Оксана отвернулась.

– А папа спит? – спросила Жанна.

– Нет, сидит на балконе, читает что-то, – ответила девочка. – Мам, мам… – Маргоша потрогала Оксану за плечо. – Ты что?

– Ничего! – Оксана, стараясь сдерживаться, выразительно посмотрела на дочь.

– Сейчас, мам, я быстро… – засуетилась девочка, виновато поглядывая на мать и вытирая одной и той же салфеткой мороженое с шезлонга и с лица.

– Позвони папе в номер отсюда. – Оксана показала на телефон, стоящий на стойке бара. – Пусть спускается к нам. Знаешь, как набрать? Ноль, единица и наш номер – триста пятнадцать.

– Ага, мамусь… Я сейчас…

– Выбрось то, что не доела! Лопнешь!

– Не третируй ребенка, – посоветовала Жанна. – Она ни в чем не виновата.

– Жрет много.

– Я тоже много жру. И что? Я тебе теперь не подруга? А Турчанец твой и жрет, и пьет, и…

– Не продолжай.

Маргоша, торопливо доедая хрустящий рожок, пошла к стойке, несколько раз оглянувшись на мать, которая отвернулась от Жанны и задумчиво смотрела на море, стряхивая и стряхивая пепел с быстро тлеющей тонкой сигареты в большую глиняную пепельницу, стоящую на полу.

– Значит, остановить, говоришь… На лету перехватить… Бобика…

* * *

Ранним субботним утром Алена вышла из дома на службу. На лавочке около ее дома сидел Эммануил, торжественно одетый, в темном пиджаке, светлых, безукоризненно выглаженных брюках и с оранжевой розой в петлице. При виде Алены он встал и протянул ей букет таких же роз, длинных, с тугими, едва раскрывшимися бутонами.

Алена растерялась:

– Эммануил Вильгельмович…

– Доброе утро, дитя мое! Хочу, чтобы оно у вас было доброе. Сидел, думал, звонить ли вам, – будить или не стоит. А вы вот как рано выпорхнули…

– Я на работу, на первую службу. – Алена постаралась ответить как можно мягче. В утреннем свете Эммануил казался усталым и очень, очень пожилым…

– Я бы проводил вас, если вы не… – предложил композитор.

– Спасибо, – улыбнулась девушка.

Они прошли немного, и Эммануил, старавшийся идти не прихрамывая, заверил:

– Я могу идти быстрее…

– А я вот уже вряд ли, – засмеялась Алена. – Не беспокойтесь, у нас много времени, я стараюсь выходить заранее.

– Когда я был мальчиком, моя матушка очень хотела, чтобы я стал военным. А потом мне сильно разбили ногу, на горке во дворе, и она все не заживала. Мне ставили гипс, потом ломали, потом снова ставили… И матушка постепенно привыкла к мысли, что флейта, на которой я играл, вместо того чтобы выстраивать в шеренги солдатиков, это не так уж и плохо… Вы не смеетесь? Разве это не смешно?

– Нет. Что же тут смешного? – Алена внимательно посмотрела на пожилого композитора.

– Я сам смешон… Мои уши, мой наряд… Разве нет?

– Нет, конечно, Эммануил Вильгельмович, зачем вы так…

– Вы грустны сегодня, девочка, хотя и улыбаетесь. Вы хорошо спали?

Алена подумала, не рассказать ли Эммануилу о том ужасе, который был вчера вечером. Питбуль с мокрой, трясущейся пастью и бессмысленными злобными глазами… Тихий свист из кустов… Непонятный звонок, этот человек, быстро-быстро говоривший такие странные вещи, то проглатывая звук «р», то совершенно четко его выговаривая… Но он же знал, что Алена звонила на «Скорую», значит, он действительно работает там? Побольше пены в ванную… Какая-то глупость… И все эти неприятные совпадения последних дней… Как будто кто-то неотступно следует за ней, пытаясь напугать. Но зачем? Кто это может быть?

– Эммануил Вильгельмович… – начала было Алена.

– Да-да, дитя мое? Мы договаривались – без моего батюшки! – Пожилой композитор шутливо погрозил ей пальцем.

– Конечно, простите. Я… – Алена замолчала. Чем может ей помочь этот старый, действительно смешной человек? Совершенно беспомощный во всем, что касается житейских проблем, это же ясно. Он живет в своем мире, и рассказывать ему о том, что кто-то скребется к ней в дверь и следит за ней… Что он сделает?

Эммануил, как будто услышав ее мысли, заметил:

– Вы думаете, я не смогу вам помочь? Расскажите, пожалуйста: вас что-то мучает?

Алена кивнула:

– Хорошо… Может быть, потом. Мне действительно надо кому-то рассказать… А почему вас так назвали? В честь Канта? Мы всегда так думали, когда учились, даже звали вас так за глаза.

– Ох, как только меня не звали студенты! – усмехнулся Эммануил. – И Кантом, хотя великий философ был Иммануилом, и котом Эммаусом… Нет, просто моя матушка была немка, причем австрийская немка, и старалась дома во всем, в чем можно, поддерживать древний германский дух. У меня был дедушка, человек простой и веселый, он играл на всех инструментах подряд и продавал колбасу в маленьком австрийском городке Линц. Дед всегда говорил: вот будет у меня сын, станет великим музыкантом… Но у него родились шесть дочерей и ни одного сына. Девочки немного пели, но все быстро вышли замуж и музыкой серьезно заниматься не стали. Тогда дедушка начал мечтать: вот родится у меня самый красивый, высокий внук, с большим носом, большими голубыми глазами и большими руками музыканта. Он и будет знаменитым композитором. А у его девочек тоже стали рождаться девочки, или тщедушные, ленивые мальчишки, совершенно без музыкального слуха. А самым последним родился я. Тоже маленький, но с большими голубыми глазами и большим уродливым носом…

– Но вы вовсе не так уродливы, как… – Алена смутилась и замолчала.

– Как кажется, да? – засмеялся тот, и Алена с облегчением засмеялась вместе с ним.

– Так что к великому мыслителю мое имя отношения не имеет. Увы. Я…

Они уже подошли к ограде церкви. Эммануил хотел еще что-то сказать, но, увидев, что Алена достала мобильный телефон, замолчал. Алена собиралась, как обычно, отключить телефон перед работой. И увидела, что ей пришло сообщение. Почему каждый раз, когда кто-то звонит или на дисплее телефона появляется маленький конвертик, в первую секунду ей кажется, что это он, Денис? В письме было только одно слово, написанное латинскими буквами, «suchka». Алена даже не сразу поняла, что€ она прочитала. А когда осознала, посмотрела, кто послал это сообщение. Телефон определился, и она по нему позвонила. Эммануил деликатно сделал шаг в сторону.

– Химчистка! – раздраженно прокричали в трубке.

Алена попробовала позвонить еще раз, и уже другой голос, молодой и напряженно милый, сказал:

– Сеть прачечных и химчисток «Чистюля». Ирина слушает.

Алена была уверена, что в прачечной «Чистюля» у нее уж точно врагов нет. Знать бы, где они есть… Алена взглянула на спутника, спокойно стоящего возле недавно подкрашенной черной ограды. На фоне красивого кованого узора Эммануил и вправду казался сказочным персонажем.

В это время телефон снова пиликнул. Новое сообщение. На этот раз номер не определился. Алена взглянула на текст. «Боишься?» – было написано по-русски. Алена кивнула, как будто отправитель странных записок мог ее сейчас видеть. Хотя кто знает…

Она подошла к Эммануилу, чтобы попрощаться. Он поднял на ее глаза.

– Милая моя девочка, вы, конечно, еще ничего не решили… Прошу вас, только не спешите с ответом…

– Хорошо. Не буду. Только я… Я, кажется, согласна…

– Милая моя! – Он замер, не веря своим ушам. И через секунду продолжил, негромко и торжественно: – «Мне это кажется, иль вам, Какая к черту соразмерность, Я все отдам, я все раздам в обмен на нежность и на верность!..» Моя королева! Вы божественны! Вы… Позвольте вашу руку!

Алена протянула ему руку, он взял и вторую, уважительно поцеловал обе, сразу отпустив их. Девушка подумала, не попросить ли Эммануила подождать до конца службы, но не стала. И так все это было неловко и неожиданно. То, что она ему сейчас сказала… Алена шутливо помахала своему спутнику рукой и, стараясь не споткнуться на дорожке, выложенной крупными неровными плитками, вздыбившимися после зимы, поспешила прочь.

В церкви шла обычная подготовка к службе. Кто-то из певчих уже раскладывал ноты. Негромко переговаривались за стойкой женщины, продающие свечки и церковную утварь.

Алена положила на место свои ноты и подошла к окну. Она увидела, что Эммануил еще не ушел, а стоит у ограды и читает расписание служб. Ушастый маленький Эммануил, известный композитор. Автор нескольких опер, музыки к фильмам и к мультфильмам, которые она смотрела в раннем детстве. Исполнитель старинной музыки на лютне и французской волынке… Алена скрестила кисти рук и положила на них голову, все так же глядя на него. В голове у нее застряла последняя фраза Эммануила, которую он в восторге продекламировал: «В обмен на нежность и на верность…» Алена бы не удивилась, узнав, что он сочинил это сам.

– Как ты себя чувствуешь, дочь моя? – спросил отец Григорий, проходя мимо.

– Обманщицей, – тихо произнесла Алена и чуть громче добавила: – Доброе утро, отец Григорий.

Священник приостановился около нее.

– И ты здравствуй, дочь моя. Как здоровье твое, не расслышал?

– Хорошо, – постаралась улыбнуться Алена.

– Слава Богу. Видел, кто-то все провожает тебя. Родственник твой, видно?

– Еще нет, – ответила Алена и, чуть помолчав, добавила: – Жених.

Отец Григорий быстро, но очень внимательно взглянул на нее.

– Вот и ладно. – Он несколько секунд ничего не говорил, вместе с Аленой глядя в окно. Потом спросил: – Любишь его, дочь моя?

Алена обернулась к нему.

– Вы жестоки, батюшка.

Отец Григорий, как будто не слыша, кивнул, глядя на ковыляющего прочь Эммануила.

– У него доброе лицо.

– И уши, – мягко добавила Алена.

Секунду они смотрели в глаза друг другу, священник – чуть улыбаясь. Алена почувствовала, что в глубине души у нее поднимается какой-то очень нехороший вопрос. И остановила себя.

– Бог в помощь. – Отец Григорий, легко перекрестив Алену, быстро ушел.

Выйдя после службы, Алена заметила невысокую фигурку композитора все там же, за оградой. Она несколько растерялась. Чужие чувства, на которые не можешь ответить…

– Вы не ушли домой?

– Я забыл спросить вас, что вам сегодня снилось, вот и решил дождаться.

Алена взглянула в его улыбающиеся глаза и подумала: сколько же ему лет на самом деле, вряд ли пятьдесят девять, как он сказал. Мужчины в случае необходимости тоже пытаются скрыть свой возраст. Хотя бы годочков на пять-семь, да все поменьше. А интересно, какой он был в двадцать, в тридцать, даже в сорок? Наверно, очень некрасивый. Она вздохнула и отвернулась.

– Вас снилось что-то плохое?

– Н-нет… Я не помню. У меня вчера был трудный день.

– А вы во сне летаете, девочка?

Алена удивленно посмотрела на Эммануила.

– Ну да… Бывает… Теперь не часто. Но, как правило, чтобы убежать от кого-то, вырваться на свободу…

– И потом долго летите?

– Наверно, да. А что?

– А вам никогда не приходило в голову, почему, когда летаешь во сне, никогда не бьет в лицо встречный ветер? Ведь даже на велосипеде, если быстро ехать, – ветер в лицо. А когда летишь – нет.

Девушка внимательнее взглянула на композитора:

– Интересно… Нет, не приходило. А ведь правда… Наверно, это потому, что летает душа… Хотя я даже знаю во сне, как взлететь, какое усилие надо сделать, чтобы оторвать тело от земли. Однажды у меня не получилось, лет пять назад, и я с тех пор всегда во сне боюсь, что взлететь не получится…

– Позвольте один вопрос, Алена.

Она кивнула.

– Я вас правильно понял сегодня утром? Вы сказали, что вы согласны…

– Мне… мне страшно одной, Эммануил Вильгельмович… И я не могу вам всего рассказать…

– Не говорите, девочка моя, не надо, – грустно улыбнулся композитор. – Вы, кстати, машину умеете водить?

– Да. Только у меня машины нет.

– А какие вам нравятся машины? Большие, красные, наверно?

– Нет, – засмеялась Алена. – Маленькие, оранжевые. Или темно-голубые. С круглыми крышами.

– Вы шутите?

– Конечно. Я не думала о машине. Мне все равно сейчас надо пешком ходить по четыре часа, а потом – надо будет гулять с коляской. Так что пока я вполне обхожусь троллейбусом.

– Я понимаю вас! – Композитор прибавил шагу следом за Аленой. – А я вот из-за ноги не могу водить. Но это неприятная тема, давайте лучше о вас… Вам с ребенком машина будет просто необходима. Поехать в лес, в бассейн, на занятия.

Алена удивленно взглянула на пожилого композитора. Она бы не могла предположить в нем такой житейской рассудительности.

– Что? – улыбнулся он. – Прагматично? Рядом с вами, деточка моя, даже я становлюсь рациональным. Вы слишком воздушны, нереальны, из другого теста.

– Я – обычная.

– Нет! Нет. Вы… вы просто даже не знаете, какая вы. Несчастная любовь искажает собственное представление о том, какая ты есть.

Алена отвернулась.

– Не думала, что произвожу такое жалкое впечатление…

Эммануил всплеснул руками:

– Да что вы, детка! Вы производите самое лучшее впечатление! Вас хочется любить, жалеть, оберегать от всех невзгод…

– Вы красиво говорите, – улыбнулась Алена.

– А вы красивы сами по себе! Красиво вздыхаете, смотрите, идете, красиво грустите. На вас можно смотреть бесконечно. И слышать музыку, которая в вас. И записывать ее, записывать… Так что не переживайте. Я не альтруист. Мне от вас тоже будет польза. Как от прекрасного куста роз, который растет в саду. Или от райской птицы, которая поет у тебя дома.

«Сидя в золоченой клетке», – подумала Алена, но говорить вслух этого не стала.

Глава 9

Все семейство Дениса уже минут двадцать стояло в очереди к стойке первой проверки билетов, документов и сдачи багажа в аэропорту Бен-Гурион. Из солидарности с ними поехала Жанна. В сторонке перетаптывался предупредительный Борис.

– Этот-то что увязался? – раздраженно спросил Денис, чувствуя, что его бесит сейчас все. И чистота, и свои женщины, одевшиеся в аэропорт по-пляжному, и чужие женщины вокруг, одетые по-восточному… и по-европейски… и по-спортивному… Все!

– А для порядка! – засмеялась Жанна. – А как же? Надо же проводить солидного туриста, фирма ведь гарантировала vip-сервис для некоторых бывших сограждан. Столько наворовали некоторые сограждане, что стали особо важными персонами…

Оксана подняла на подругу глаза и молча опустила их, еще крепче прижавшись к мужу. Она так стояла все время, как они приехали в аэропорт.

– Себя, себя в первую очередь имею в виду! – опять громко засмеялась Жанна, заметив взгляд Оксаны. – Мне моя интеллигентность просто не позволяет называть мои барыши честно заработанными капиталами. Усек? – спросила она бледного Бориса, который пощипывал подбородок тонкими сухими пальцами. – Вот она где, настоящая российская душа. – Жанна похлопала себя по мощной груди, скрытой сейчас под оранжевым парео, наброшенным на открытые плечи.

Денис глубоко вздохнул и обнял двумя руками Оксану и Маргошу, которая тоже притулилась к нему.

– Ну что, девчонки, приезжайте скорей…

Оксана тоже вздохнула, а Маргоша громко чмокнула его в щеку.

– Пап, плохо – провожать… Лучше встречать, правда?

– Еще плохо догонять и ждать, – ответил Денис.

– А хуже всего – объедаться, – добавила Жанна. – В жару.

Оксана умоляюще посмотрела на подругу и негромко проговорила, не отпуская мужа:

– Позвони сразу, как приземлишься… Ты телефон зарядил?

– Ага.

Наконец подошла его очередь. Денис поставил свой чемодан на платформу, открыл небольшой кожаный портфель, достал билет.

Девушка за стойкой выжидательно смотрела на него.

– Your passport, please[2], – наконец поторопила его она.

Денис, положив билет на стойку, стал искать паспорт в портфеле.

– Момент… сейчас… А, вот он… Нет… Ч-черт… Оксан, похоже, я забыл паспорт…

Оксана наконец отступила от мужа на шаг.

– Ты же в машине все документы проверил. Наверно, положил в бумажник.

– А, точно! – облегченно вздохнул Денис и быстро открыл портмоне. – Да нет… Слушай, ерунда какая…

Оксана объяснила девушке за стойкой, взяв билет Дениса:

– Извините, sorry, problems.

Оксана отошла чуть в сторону, сказав негромко мужу:

– Давай спокойно поищем.

Денис послушно снял свой чемодан с платформы, отошел следом за женой. Она стала рыться в портфеле. Денис огляделся – присесть было некуда. Тогда он сел на корточки, вытряхнул на пол содержимое портфеля.

– Вот это по-нашему, – засмеялась Жанна. – Да ты успокойся. В чемодане посмотри. – Она взяла небольшой саквояж Дениса, сама открыла его и перевернула так же, на пол.

Денис с Оксаной одновременно посмотрели на Жанну, та деловито поискала среди высыпавшихся маек и носков и объявила:

– Паспорта нет. – Жанна встала и тяжелой рукой похлопала Дениса по шее. – Ну, ты, родной, даешь…

Денис почувствовал, как кровь приливает ему к лицу.

– Да как это может быть? Может, я в машине его обронил… – Он повернулся к Борису. – Позвоните шоферу, пусть посмотрит…

– Да звони же ты, Боря! – Жанна приблизилась к обмершему гиду. – Видишь, какие у тебя неприятности намечаются!

Борис испуганно отшатнулся.

– Сейчас, Жанна Михайловна, конечно… – Молодой человек быстро набрал номер и попросил по-русски: – Саш, посмотри, там на полу паспорта нашего туриста нет? Есть? – Он радостно посмотрел на раскрасневшуюся Жанну. – Есть! Нашли!

Денис глубоко выдохнул. Оксана подняла глаза на Жанну. Та лишь пожала плечами.

– Проверь – Турчанец… – торопил гид. – Кто? Еще не хватало… Это у меня сегодня приехала дама из Ростова… Слушай, убери его подальше… – Борис с извиняющейся улыбкой повернулся к Жанне и сидящим на корточках Оксане и Денису. – Нет. То есть паспорт есть, но, к сожалению, не ваш… Надо, наверно, в полицию сообщить…

Оксана заметила заинтересованный взгляд полицейского, который уже давно наблюдал за ними и теперь неторопливо шел по направлению к ним. Она встала и потянула за рукав Дениса.

– Подождите, найдется паспорт, надо еще поискать… Собери чемодан-то, – тихо сказала она мужу, – посветили трусами и ладно… Ты во всех карманах посмотри.

– Да ерунда… – отмахнулся Денис. – В каких карманах! – И тем не менее стал судорожно шарить по карманам. – А ты к себе в сумку не могла его машинально положить?

Оксана обрадованно воскликнула:

– Могла, конечно! Ой, а у меня и сумки-то нет…

– Ну понятно… Прохлопал паспорт… Украли…

Жанна громко зевнула:

– Да кому он нужен, твой паспорт-то?

Тут вмешалась Маргоша, необычайно возбужденная произошедшим:

– Террористам! Точно! Я видела одного, он все крутился рядом, пока мы в очереди стояли!

– А ты сможешь его сейчас показать? – нахмурилась Оксана.

– Ну… – Девочка осмотрела очередь. – Так вот же он! Вот! – Она радостно показала на мужчину в длинной одежде, с бело-синим платком на голове. – Точно, вот он!

Все посмотрели на пожилого араба, который как раз ставил свои чемоданы для взвешивания. Рядом с ним тихо разговаривали две молодые женщины с закрытыми лицами, суетились дети, а две пожилые женщины ругали одного из мальчиков: его только что сняли с движущейся дорожки, по которой чемоданы уезжали в багажное отделение.

Денис вздохнул и отвернулся:

– Ох, ну это вряд ли…

Оксана взяла его под руку и энергично сказала:

– Так, мой хороший, давай думать, что делать. Пойдем в полицию, заявим о пропаже паспорта.

– Я с вами, – тут же заволновался Борис.

Оксана чуть поморщилась:

– Вы лучше пока позвоните в посольство, попросите поспособствовать, чтобы Денис улетел.

– Да-да… хорошо… конечно… – растерянно ответил Борис, глядя, как Оксана ведет Дениса к двери с надписью «Police». – У меня впервые такой случай, – пожаловался он Жанне.

– Так и я когда-то была девицей, – пожала плечами Жанна. – Ничего, не дрейфь, разберемся. Невелика беда. Ты набери номер посольства, я сама с нашими поговорю.

Борис набрал номер, Жанна взяла у него телефон и, отвернувшись, начала говорить. Борис не слышал ее слов, заглушенных объявлением о прилете самолета.

– Перезвонишь через полчаса, – повернулась она наконец к гиду. – Спросишь Зенковича, он тебе скажет, что и как.

– Да. Спасибо…

– Фу-у… жарища… Давление, наверно, поднялось… Вроде кондиционеры сифонят на всю мощь… Это меня от волнения прямо в жар бросило… Пойди, Боря, оторви мне веточку, обмахнуться, что ли… фу-у…

Борис в ужасе посмотрел туда, куда показывала Жанна, потом – на нее.

– Ж-Жанна М-Михална… Эт-то пальма… н-нельзя… наверно… То есть… точно нельзя…

– Во-первых, это не пальма, а обыкновенный фикус, к бамбуковой палке привязанный, цена ему две копейки в базарный день… А во-вторых… – Она насмешливо посмотрела на Бориса. – Пальму, значитца, ломать нельзя?

– Н-никак… Хотите, я вам веер куплю… сувенирный…

Маргоша, которая всё волновалась, пытаясь разглядеть, куда ушли Оксана с Денисом и не идут ли они обратно, засмеялась.

Жанна отмахнулась от Бориса:

– Купишь, подожди, успеешь еще… Соображаешь, значит. А что ж ты сам-то сюда поперся, ручки-ножки себе обломал, и сидишь здесь в подметалах, а?

– А… – Борис поперхнулся. – Т-то есть…

– Да вот то и есть! Сидел бы себе в Ростове-папе… или откуда ты там драпанул-то?

Молодой человек, чуть напрягшись, негромко ответил:

– Из Питера.

– А что бы он там делал, тетя Жанна? – неожиданно вмешалась Маргоша.

– Ну… был бы моим мужем… гм… к примеру… Ковырял бы в носу и выбирал, куда ему поехать загорать – в Испанию или вот сюда.

– Я работал в Эрмитаже, искусствоведом, – тихо сказал Борис.

Жанна обрадованно воскликнула:

– О! Вот в носу бы и ковырял. В Третьяковке или в Эрмитаже!

– А может, он не хочет в носу ковырять? – уточнила Маргоша.

– Ну, пусть тогда здесь хамство мое терпит, – вздохнула Жанна и крепко похлопала сжавшегося под ее рукой гида по плечу.

– А почему вы всегда говорите, что без хамства нельзя, тетя Жанна? – спросила Маргоша с искренним любопытством естествоиспытателя.

Жанна обняла девочку.

– Потому что – нельзя. Ну вот смотри хотя бы… Пойдем! – Взяв ее за руку, Жанна подошла к магазину сувениров и нарочито вежливо и тихо сказала: – Извините…

Продавец никак не отреагировал, даже не повернул головы.

– I’m sorry… – продолжала Жанна так же негромко и скромно. – Покажите, пожалуйста, вон тот веер, синий. Show me…

Продавец не мог не заметить больших размеров женщину в ярком платье с огромными оранжевыми и красными цветами, поверх которого колыхалось прозрачное парео но по-прежнему не обращал на них никакого внимания, всецело поглощенный немцем, который перебирал сувенирные очечники. Немец покрутил в руках очередной футляр и небрежно бросил его на прилавок, грубовато заметив:

– Nimm zuruck![3]

Продавец улыбнулся, чуть поклонившись:

– Данке шон[4], – старательно выговорил он по-немецки.

Жанна вздохнула, глядя на них, и неожиданно очень громко сказала:

– Андерлюхтен у-ха-ха!

Немец шарахнулся в сторону, продавец вытаращил глаза.

– А что вы сказали, тетя Жанна? – спросила Маргоша.

– А кто его знает, – весело пожала плечами Жанна. – Так один мой знакомый им все время говорит, они дергаются. – Она царственно повернула голову к немцу: – Нех-шиссен, битте.[5]

Маргоша повторила, хохоча, по-русски:

– Не стреляйте, пожалуйста! Я поняла, тетя Жанна! Не стреляйте, дяденька!

Жанна кивнула и рявкнула продавцу:

– Синий! Веер! Вердам нох маль![6]

Немец засмеялся, с удовольствием оглядел пышущую жаром и негодованием Жанну и, послав ей воздушный поцелуй, отошел.

Продавец, широко улыбаясь, на чистом русском языке сказал, раскладывая перед Жанной несколько вееров:

– Пожалуйста, гражданочка! Тридцать шекелей! Для вас – двадцать восемь…

– А на самом деле – десять, да? – усмехнулась Жанна. – Спасибо, что хоть товарищем не назвал. У нас теперь все господа, ясно? Кто в портках и кто без – не важно. Это ты здесь, гражданин мира, стоишь по восемнадцать часов, перед фрицами выёживаешься. Сколько стоит это фуфло?

К ним быстро подошла взволнованная Оксана, взяла Жанну под руку и, увидев у той в руках огромный яркий веер, отороченный перьями, рассмеялась:

– Зачем тебе это?

– Жарко очень, давление поднялось.

– Ну ясно… – Оксана кивнула и, выразительно глядя на подругу, тихо и быстро произнесла:

– Все в порядке.

Жанна громко уточнила, сокрушенно качая головой:

– Не пустили Дениса в Москву?

– Не пустили, – развела руками Оксана.

Маргоша схватилась за уши:

– Ой, бедный папка… Мам, а что теперь будет?

– Ну что… – пожала плечами Оксана. – Мы тоже постараемся задержаться, пока ему документы новые будут делать… Ну или паспорт вдруг… – посмотрела она на Жанну, – подкинут…

Жанна тяжело вздохнула:

– Вот это вряд ли…

– А как же твоя работа, мам? Ты же говоришь – половину без тебя разворуют.

– Половину разворуют – половина останется, – улыбнулась та и подмигнула Жанне. – Прорвемся! Маргошенька!.. – Оксана неожиданно крепко поцеловала дочь. – Пойдем к папе, пожалеем его!

Жанна послала воздушный поцелуй продавцу:

– Ауфидерзейн[7], гражданин! – Для верности она еще подняла кулак. – Но пассаран! Zum Teufel![8]

Продавец шутливо отдал ей честь, смотря вслед со смешанным чувством восторга и ужаса.

Жанна и Оксана с двух сторон подошли к совершенно потерянному Денису и взяли его под руки. Борис, забегая перед ними, быстро приговаривал:

– Денис Игоревич, мы постараемся… гм… как только сможем… наша фирма… у нас никогда… таких людей встречаем…

Жанна отмахнулась от гида:

– Не суетись, а! Возьми чемодан лучше.

Денис, не глядя, отдал гиду вещи и побрел, опустив голову. Выйдя на улицу, он посмотрел на взлетающий в небо самолет и закусил губу. Оксана проследила его взгляд.

– Деня… Ну Денечка… – Она погладила мужа по руке. Тот никак не отреагировал, но и не сопротивлялся. – Это быстро уладится… Слышишь? Может, найдется паспорт, подкинут…

– Вот именно, – кивнула Жанна. – Денег потребуют.

Денис шел, как будто ничего не слыша. Жанна весело продолжала:

– А мы им – свое «накося!». Мы новый паспорт сделаем! Чистенький, без единой печати, не залитый вином!

Денис посмотрел на нее и отвернулся. Жанна предложила:

– Кстати, не выпить ли нам?

– А где Маргоша? – спросил вдруг Денис.

– Да здесь она, – ответила Оксана и сама оглянулась. – Маргоня!

Девочки нигде не было видно. Денис резко освободился от рук двух женщин, ведущих его, как под конвоем.

– Бабы, вы что, сдурели? Девчонку потеряли! – закричал он и быстро пошел обратно в здание аэропорта.

Женщины едва поспевали за ним. Борис с вытаращенными глазами бежал рядом и крутил головой, надеясь увидеть Маргошу первым.

– О Господи… Жанка, она же с тобой была!..

– Да, когда ты подошла, она рядом стояла…

– Ну да… Господи… – Оксана закричала: – Маргоша! Маргоша!.. – Ее голос почти не был слышен за объявлениями об отлетах и прибытиях. – Ну все… Деня! В полицию давай опять!..

Денис метался по залу, пытаясь разглядеть в толпах туристов девочку. Вдруг под тем самым фикусом, от которого Жанна предлагала отломать ветку, он увидел сидящую на кадке Маргошу. Она запихивала в рот пригоршни чипсов из большой пачки и тоже озиралась по сторонам.

– Маргоша! – Денис подбежал к ней. – Дочка! Господи!

– Ой, пап, а я вас потеряла… – обрадовалась девочка. – Решила здесь ждать, никуда не ходить…

Денис крепко обнял ее.

– Ну молодец… Молодец… А мы думали… – Он помахал рукой Оксане: – Эй, леди, ваша дочь здесь! – И поцеловал Маргошу, не выпуская ее из рук. – Уминает чипсы дочь наша…

Оксана подошла, запыхавшаяся, разъяренная:

– Ты что?! Ты куда ушла? Я чуть с ума не сошла…

– Ладно, ладно… – Денис закрыл от нее Маргошу. – На себя орите. Оставили ребенка, забыли о нем… Ребенок потерялся…

Оксана решительно тряхнула девочку за плечо:

– Все. Пошли. Так, приедем в Москву – ни шагу одна не ступишь! Раз такая раздолбайка. Потерялась она!..

Маргоша примирительно посмотрела на мать, прижимаясь к Денису:

– Мам…

– Не «мам»! Не «мам»! – никак не могла успокоиться Оксана. – Будешь ходить с телохранителем! – Она энергично пошла к машине, на которой они приехали.

– Ой, мам, не надо… У нас в гимназии некоторых детей около класса ждут телохранители… И у туалета…

– Зато их родители спят спокойно. Все! Решено! Не обсуждается!

– Оксан, может, не стоит так горячиться… – неуверенно возразил Денис.

– Ты еще будешь мне тут!.. Тебе-то, конечно, все равно, если ее украдут… – Она осеклась под взглядом мужа. – То есть…

Денис обнял девочку:

– Да я вообще сам ее продам кому угодно… В зоопарк, например, и сторожем к ней в клетку устроюсь… Да, заяц? – Он поцеловал ее в ухо, Маргоша засмеялась, повиснув на нем. – Там будет написано «Исключительный экспонат Маргоша длиннохвостая и ее папка-растеряйка»!..

Глава 10

Алена ходила по большой гостиной, рассматривая картины, фотографии, маленькие бронзовые статуэтки. Ее взгляд привлекла старая фотография молодой женщины, с лицом не очень правильным, но породистым и одухотворенным.

Вошедший в эту минуту Эммануил заметил Аленин интерес:

– Это моя матушка, – объяснил он. – В доме везде ее портреты, так что ты не ревнуй. Я ее очень любил.

Алена, не зная, что на это сказать, кивнула:

– Я свою тоже люблю.

Эммануил подошел к ней, хотел обнять, но не решился и только провел рукой по ее спине.

– Деточка, я не буду ни на чем настаивать… Но обещай, что полюбишь меня.

Алена сделала едва заметный шаг в сторону.

– Я… постараюсь.

Пожилой композитор взял ее руку и стал долго, бережно целовать.

– Радость моя!

Алена через силу улыбнулась.

– У меня никогда не было невесты… – тихо проговорил Эммануил. – Я закажу тебе платье в Париже. Хочешь?

– Да. Конечно, – ответила Алена, мягко высвобождаясь.

– Ты устала? Хочешь прилечь? Я провожу тебя в твою спальню.

– Да, спасибо.

Эммануил, аккуратно взяв девушку за локоть, торжественно повел в ее комнату.

Алена села на край большой кровати и так и просидела, глядя в окно, пока не стемнело. Она не могла ни читать, ни звонить кому-то. Надо бы позвонить Кире… Алена представляла, что та скажет. Можно позвонить Денису и сказать, что она выходит замуж. А вдруг он ответит: «И слава Богу! Давно пора!» Давно пора… Алена вспомнила, как, собирая сегодня утром вещи, все ждала, что он объявится. Раньше он иногда начинал звонить каждый час, и тогда ей казалось, что они весь день не расстаются. Она представляла, как он сидит в своем офисе. Вот он пошел перекусить в соседний ресторан, вот идет по бульвару, остановился у афиши и выбирает фильм или спектакль, на который они пойдут вместе… Конечно, когда он отдыхает с дочкой, он не будет названивать каждую минуту. Да и дорого…

Алена отгоняла от себя сомнения, а они упорно возвращались и возвращались. Почему-то в этот раз она видела Дениса у моря с Маргошей и еще с женой, и ничего не могла поделать. Она не могла ничего поделать и с тем, что уже несколько лет просыпалась в одно и то же время с Денисом – в семь пятнадцать так в семь пятнадцать, в половине шестого так в половине. Как и с тем, что, услышав его голос, долгожданный, любимый, не могла ни упрекнуть, ни начать выспрашивать, где он был и почему не звонил несколько дней.

Когда же они встречались, то все ее сомнения уходили напрочь. Если есть на свете у каждого человека вторая его половинка, то Денис был ее половинкой, так хорошо, так прекрасно было ей с ним каждую минуту. Они часто думали одинаково, только Денис успевал сказать раньше и смешнее, им нравились одни и те же книги и фильмы, они одинаково не любили шумных сборищ и бессмысленных разговоров с малознакомыми людьми.

Почему-то в последнее время Алена все чаще и чаще думала: «А как же Оксана, жена Дениса? Наверно, ей очень плохо… Она же одна теперь…» Как-то она решилась спросить об этом у Дениса. Тот пожал плечами: «Почему она одна? У нее Маргоша». И прекратил все разговоры на эту тему. Получается, что в треугольнике все равно кому-то плохо, и не очень понятно, лучше ли это, если плохо не тебе…

Алена не сразу услышала тихий стук в дверь. Она спустила ноги на пол и ответила:

– Да?

В комнату заглянул Эммануил. Он остановился в дверном проеме, аккуратно причесанный, в темно-синей шелковой пижаме, на которую был накинут такой же распахнутый халат.

– Не спишь? – спросил он, по-прежнему не переступая порог.

Алена помотала головой.

– Искал какой-нибудь колпак, чтобы насмешить тебя… С кисточкой…

– Или с бубенчиком… – улыбнулась Алена, но прозвучало это невесело.

Композитор опустился на пол у дверей и положил руки на колени, став похожим на старенького мальчика.

– Как наш малыш? Стучался вечером? – спросил он, ласково глядя на Алену.

– Это пока не малыш, Эммануил, – неожиданно резко ответила та. – Это… зародыш.

Эммануил внимательно посмотрел на нее и понимающе улыбнулся.

– Ну, не буду, не буду… – Он встал. – Целую ножки, любимая, – проговорил он негромко, почти прикрыв за собой дверь.

Алена не знала, что сказать, а он, похоже, ждал ответа и не уходил. Алена опустила голову, он же, не спуская с нее глаз, медленно вернулся в комнату.

– Доброй ночи, – сказал он.

– Вам тоже… спокойной ночи, Эммануил…

– Хочешь, зови меня Эма…

– Нет!.. – вскрикнула Алена.

Композитор приблизился к ней:

– Я чем-то напугал тебя?

– Нет. – Алена постаралась улыбнуться. – Нет, все хорошо. – Просто… имя… Я знаю одного человека, которого так зовут.

– Это… он? Твой…

– Нет. Нет!

– Хорошо. Спи, пожалуйста. – Он быстро ушел, сильно прихрамывая.

Утром за завтраком Эммануил намазал Алене тонкое печенье маслом, протянул на ладони:

– Я тебя буду всегда кормить, детка, хорошо?

Алена кивнула, стараясь не сталкиваться с ним взглядом.

– Как ты спала?

– Хорошо, спасибо.

«В дверь никто не скребся и по телефону в трубку не дышал…» – подумала Алена и слегка улыбнулась собственным мыслям. Эммануил тут же заметил ее улыбку.

– Ну вот, девочка моя больше не плачет. Ты не будешь у меня плакать. Скажи мне, Аленушка, ты – свободна?

Алена удивленно подняла на него глаза.

– Я имею в виду – чтобы мы могли подать заявление, тебе не придется с кем-то… гм… разводиться?

– Нет, – улыбнулась Алена. – Не придется.

– Прекрасно. Я хочу, чтобы ты прошлась сегодня по магазинам. Вот деньги, – показал он на темную шкатулку, стоящую на буфете, – на мелкие расходы, на хозяйство… Хозяйством тебе, конечно, заниматься, не надо. Ко мне приходит замечательная женщина, я, кстати, взял на себя заботу о ее дочери, она тоже… гм… ну, не важно, я как-нибудь расскажу, если тебе будет интересно… А ты, моя радость, купи себе новое платье, какое захочешь, можно розовое… Тебе пойдет… Или, скажем, красное… Мы вечером пойдем к одному человеку в гости. Хочу тебя представить уже как свою жену. – Эммануил посмотрел на Алену, низко склонившую голову. – Почему ты ничего не ешь?

– Я… Да, буду… Хорошо.

Она через силу откусила кусочек печенья, горько пахнущего миндалем или же имитацией миндального запаха. Искусственный ароматизатор, идентичный натуральному. Порошок, благоухающий клубникой, ванилью, миндалем… Сильный, радостный аромат – безоговорочная имитация. Чем только не пахнет настоящая клубника… Гнилью, навозом, ящиком, в котором она лежала, толстым целлофаном, которым ее заботливо прикрывали от последних морозов и первого палящего солнца, росой, большими коричневыми жуками, облюбовавшими ее густые кустики, и еще чем-то таким, чем пахнет только живое…

– О чем ты думаешь, малыш? – спросил Эммануил, слегка дотронувшись до щеки девушки и тут же опустив руку.

– О клубнике, – ответила Алена и впервые за завтрак посмотрела на жениха.

– Ты хочешь клубники? Нет? Хорошо, пойдем, я тебе сыграю… Помнишь фильм «Земляничная поляна» Бергмана? Там есть изумительный лейтмотив, грустный, пронзительный…

В этот день у нее не было ни уроков в музыкальной школе, ни службы. Когда Алена пошла прогуляться, Эммануил проследил, чтобы она взяла деньги, но вместо магазинов она сразу свернула в лесопарк, начинающийся за его домом. Шла, пытаясь собраться с мыслями, и просто смотрела на людей, идущих навстречу и гуляющих по дорожкам.

Вот тоже беременная женщина… Интересно, рад ли ее муж? А вот женщина с ребенком лет пяти и ждет еще одного… У нее муж наверняка рад… Хотя кто знает… А вот совсем маленький малыш… Какая юная мама. Сколько же ей лет? Восемнадцать? Двадцать? Кажется, меньше…

– Скажу твоей маме, что ты плохой, понял? – вдруг услышала она слова девушки и поняла, что с малышом гуляет няня. А маме его, может быть, сорок лет…

А как же раньше когда-то – выходили замуж часто безо всякой любви и жили всю жизнь? И ничего… Как же они жили-то, каждый день, каждое утро… И ночь… Может быть, не так много их было, этих ночей. А утренних встреч, за завтраком?…

Алена долго гуляла, а когда подумала, не пора ли идти обратно, раздался звонок ее телефона.

– Ты не замерзла, не устала, девочка моя? – мягко, но чуть сдержанно спросил Эммануил.

– Нет…

– Жду тебя обедать.

Он действительно ждал ее с полным обедом. Ароматный густой суп, красивый салат из свежих овощей, слегка обжаренная золотистая куриная грудка… Алене пришлось поесть всего и похвалить – Эммануил готовил сам и спрашивал о каждом блюде, понравилось ли Алене.

– Я заварю чай… – Она встала из-за стола, чтобы включить чайник.

– Нехорошо запивать еду, – неодобрительно покачал головой композитор.

– Я так привыкла…

– Надо отвыкать. Только через два часа можно. Чай, кофе надо пить отдельно от еды. И без сахара. Но ты пей, пей, я же не буду тебя мучить, – улыбнулся Эммануил.

Алена вопросительно посмотрела на него.

– Ну конечно, пей…

После обеда Эммануил ушел в свой кабинет, и Алена слышала оттуда звуки – он сочинял музыку для нового фильма. Ближе к вечеру он постучался к ней в спальню и извинился:

– Наверно, в гости пойти не сможем. Нельзя сейчас останавливаться. Кажется, нашел то, что надо…

Алена кивнула с облегчением, а он ушел и до самого позднего вечера работал, не выходя из комнаты. Алена пробовала читать, опять думала – не позвонить ли Кире или Наташке… Ближе к ночи раздался звонок ее мобильного. Звонил из своей комнаты Эммануил.

– Девочка моя, ты не хочешь выпить на ночь молока? Или чаю?

– Да, конечно! – Алена быстро накинула свитер и пошла на кухню.

– Я написал просто великолепную тему… Благодаря тебе. – Эммануил внимательно посмотрел на свою невесту. – Ты уже не столь печальна, как вчера. Тебе нравится вид из твоего окна?

– Да… – кивнула Алена.

Как странно, думала она потом, – так много приходится врать, если не хочешь обижать людей, близких и просто знакомых. Обижать, расстраивать, унижать, говорить то, с чем потом им трудно будет жить… Единственное, за что Кира наказывала в детстве, – за ложь. И сумела-таки сделать так, что теперь каждый раз, когда приходится врать, в душе что-то неприятно сжимается.

Да, мама, у меня все хорошо, я у тебя ночевать не буду. Нет-нет, мне не мешают твои гости и студенты, которые могут нагрянуть в половине двенадцатого и просидеть до пяти утра. Просто ты знаешь – я люблю свой дом, свою маленькую квартиру, где когда-то жила бабушка… Меня не раздражает твой друг, бородатый шумный Иосиф, талантливый фотохудожник, влюбленный в тебя и в свой талант. Я не слышу его свистящей одышки, не вижу его неряшливости и подчеркнутого превосходства признанного художника, мне самой нравятся его фотографии: лужица от чая, в которой увеличиваются цветочки старой клеенки и отражается удивленное лицо малыша; солнечные лучи, которые он ловит то в бутоне цветка, то в сетке с пустыми бутылками; и твои, мама, бесчисленные профили, когда ты с задумчивым и странным выражением покусываешь кисточку или улыбаешься чему-то своему. И я тебе не скажу, что Иосиф высокомерный и неискренний, я не хочу, чтобы ты опять осталась одна…

Да, Денис, ты отдыхаешь с дочкой, и я не буду говорить, что уже все поняла: ты сделал выбор, и выбрал ты не меня, а вернулся к жене, когда со мной уже стало невозможно просто баловаться… Я не скажу, иначе получится, что ты врун, трусливый и… и… подлый…

Да, батюшка, я слушаю и молчу, когда вы мне бросаете в лицо такие ужасные вещи. А на самом деле вы ведь не Бог, и даже не наместник его на земле… Вам кажется, вы слышите, что говорит вам Бог, и передаете его слова… И это так похоже на сказку, жестокую, мрачную сказку, где в конце ради высшей, никем не видимой истины, тяжелой, обжигающей своим холодом, непостижимой человеческим разумом, погибают все… Есть такие восточные сказки, я их читала в детстве и потом заснуть не могла…

Да, Эммануил Вильгельмович, мне нравится и вид из окна, и ваша новая тема, и моя спальня, прекрасная светлая комната с двумя высокими окнами и большой кроватью, слишком большой для одного человека… Платье я сегодня не купила, потому что не нашла подходящего, и очень устала. Я вовсе не против пойти с вами в гости. Я ведь сама сказала, что согласна… Мне все нравится, и я вовсе не печальна.

Может, попробовать по-другому?

Алена вздохнула. Вряд ли она это сможет когда-нибудь сделать.

На следующий день Алене нужно было в музыкальную школу к третьему уроку. Эммануил, наверно, еще спал. В комнате его было тихо. Она пришла на кухню. Открыла холодильник. Потом закрыла его и решила, что выпьет чаю на работе.

После уроков Алена долго собиралась, разговаривала с завучем о предстоящем годовом концерте учеников и все ждала, что позвонит телефон. Ну хоть кто-нибудь должен сегодня поинтересоваться, как у нее дела. Тогда она скажет… и обратного пути уже не будет. Или позвонит хотя бы сам Эммануил и спросит, когда она придет. Она пообещает, что придет скоро, и возьмет такси, и поедет к нему. И… и отогреется рядом с ним, забудет все свои страхи. Разве так не делали многие женщины? Согреть может не только любимый мужчина. Алена уговаривала себя и ждала звонка. Пусть бы кто-то отругал: «Ну и дура же ты!» или наоборот: «Вот и правильно, молодец!» Можно, конечно, позвонить самой, но она пока еще не решила, что сказать.

Алена измаялась, измучилась от собственных мыслей и не услышала, как в класс вошла пожилая уборщица, тетя Шура, как все звали ее в школе.

– Ты что это домой не идешь? – Тетя Шура стала ловко забрасывать стулья на столы, чтобы помыть пол.

– Думаю, теть Шур… – Алена тоже принялась переворачивать стулья.

– И о чем же ты думаешь?

– О… об одном человеке…

– Красивый небось человек-то, и молодой, на машине на блестящей…

– Да нет, тетя Шура, старый и некрасивый. И… хромой.

– А что ж ты о нем думаешь тогда? Богатый, что ли? – Уборщица намочила в ведре раздвижную щетку и стала елозить ею по полу.

– Модная щетка какая у вас, – засмеялась Алена.

– А!.. – Тетя Шура махнула рукой. – Купил завхоз… Блажь одна… Тряпкой оно быстрее да чище. Так что, говоришь, богатый, дед-то твой хромой?

– Тетя Шура… Ну он вовсе не дед… Просто пожилой… композитор… Хотите, помогу вам?

– Да ты что! – замахала руками та. – Не хватало еще! Это не работа, так… Композитор, говоришь… А для тебя напишет песню? Ты же поешь. Голос какой у тебя… Просто от Бога.

– Не знаю… Я об этом не думала. Мне он не очень нравится… А он, кажется, в меня влюбился…

– А что ж в тебя не влюбиться, в молодую? Тем более если из самого песок сыплется! Погреться да потереться… Вроде как и сам молодым стал по новой! Сама только в старуху не превратись с ним. Знаешь, как молодые быстро вянут со стариками-то под одним одеялом… Ой… Я-то знаю… Так, ну вроде все, пошла я дальше, а то мне еще четыре класса мыть…

– А давайте я вам помогу стулья перевернуть?

Пожилая женщина внимательно взглянула на Алену.

– Чего ты? Домой идти не хочешь, что ли, а? К мамке? Или к нему, к композитору?

– К композитору…

– Ну пойдем… Перевернешь да доски мне протрешь, если за ручки свои не боишься.

– Да я же пишу мелом весь урок… Теть Шур, а где вы раньше работали?

Женщина краем ладони поправила повязку из платка, стягивающую плохо прокрашенные волосы.

– «Тетя Шура!..» – вздохнула она. – А меня, кстати, Александрой Васильевной зовут… Ладно, что уж теперь… Где работала, говоришь? А нигде не работала. Вышла замуж очень удачно, в двадцать три года. За военного, штабного, москвича. Да и просидела дома с ним. Он старше меня был на… Твой на сколько старше?

– Не знаю, не считала. То есть я не знаю точно, сколько ему лет… Может, пятьдесят девять, может, шестьдесят… с чем-то…

– А может, и семьдесят два, да? – засмеялась тетя Шура. – А мой был старше на тридцать два года. Жену похоронил и меня тут же приглядел – в очереди, в овощном. Я, дура, все тогда худела, хотела быть, как ты вот. Не понимала, в чем красота наша бабья… Вот я за свеклой да за капустой и стояла. Время такое было – все две копейки стоило, да за всем постоять надо было. А он сзади так подошел поближе и говорит: «Какие у вас волосы, девушка! Как у богини…» Представляешь? А у меня и правда волосы были – расчесать не могла… Так он поговорил-поговорил, да и замуж позвал, недели не прошло. Детей завести хотели, уж как старались… Да, видно, семя у него уже подсохло, у моего штабиста… Вот старались-пыжились, а потом и старалка у него повисла тряпочкой… А бросить все жалко было. Думала все – вот помрет, так я еще и деток себе нарожаю, и с молодым поживу… А как помер – оглянулась, смотрю, а мне самой уже сорок с гаком. Я туда-сюда… А мужики все рожи воротят, на вертлявых смотрят, на молодых, вроде тебя, да и помоложе… Ты уж тоже, я смотрю, годками-то взгрустнула, а? Тридцать-то справила?

– Справила, – улыбнувшись, вздохнула Алена.

– Да, вот я и говорю. Ну, квартиру-то он мне оставил, а что с нее, с этой квартиры? Платить только за нее. Детки его начали напирать, а детки-то постарше меня… Это отдай им, то отдай… Хотя отдавать-то особо и нечего было… И пенсия после него – шиш. Я решила: ну что ж, работать надо идти. Никогда не работала в жизни. Пошла, постояла в магазине, ветчинку порезала, растолстела… Каши в обед наварят, потом обрезками колбаски заешь да сосисочками сырыми… Да еще и сумки шмонают после работы, не унесла ли домой сарделек… А я на эти сардельки и смотреть уже не могла через два месяца… Нет, думаю, не по мне работка эта… Посидела вахтершей в Доме пионеров бывшем, сейчас Дом творчества, что ли, называется, так чуть не чокнулась… Детки стали сниться, мои, незачатые – все во сне как маленькие старички бегали, на подполковника моего похожие… Потом сюда пришла, думала – до лета, до дачи хотя бы прожить, да и задержалась. Здесь чисто, деток я и не вижу, то рано утром уберусь, то вечером, а вы, училки, такие вежливые, худые все, аккуратные… Обувь отряхаете… В туалетах – чисто, ни шприцев, ни окурков даже… Так что вот так. Ты смотри, думай, что со стариком делать-то будешь, когда кровь взыграет… А у девушек, знаешь как к сорока годам-то кровь бурлит… Ой… Так было невмочь иногда, не расскажешь, без нормального-то мужика… А мой-то все – «Сашуня» да «Сашуня»… Такими глазами смотрел, когда помирать собрался, как будто меня с собой взять хотел… Но конечно, с ним надежно, со старым. Если еще моложе не найдет. Твой-то не такой? Жениться-то хочет?

– Хочет… – Алена отвела глаза. Вот и поговорила. Всё думала ведь новостями с кем-нибудь поделиться. Услышать, что скажут ей близкие и родные. Вот тетя Шура и сказала…

Ближе к вечеру, когда она пришла к Эммануилу, из его кабинета раздавалась музыка. Молчаливая сумрачная дом-работница взглянула на Алену и отвернулась, ничего не сказав. Она убирала в квартире, все двери были открыты, и Алена прошлась по дому, заглядывая в комнаты. Странно, зачем Эммануилу так много места? Квартира, очевидно, была соединена из двух соседних. Алена увидела еще один рояль, старинную мебель, прикрытую чехлами, не распакованные ящики с аппаратурой.

Она не знала, стоит ли стучаться к Эммануилу. Подойдя к его кабинету, она услышала, как он негромко разговаривает с кем-то по-немецки и смеется. Алена постояла несколько секунд и отошла. Через некоторое время он сам позвонил ей на мобильный:

– Детка, ты вернулась?

– Да.

– А что же не заходишь ко мне?

– Я просто не хотела вас беспокоить.

– Молодец. Не скучаешь?

– Нет, я сходила на уроки…

– Двоек не получила? – Эммануил сам засмеялся. – Ты моя маленькая… Ты меня прости, я пишу… Покушай чего-нибудь. Сегодня пост начался, Валентина сварила овощной супчик, мясо все забрала собачке своей. Я еще позвоню.

Эммануил работал до позднего вечера, не выходя из комнаты. Алена слышала, как он повторял в разных вариантах одну и ту же мелодию. Вот она в мажоре. Вот чуть помедленнее, вот поднялась выше и звучит уже в миноре. Потом Эммануил надолго замолчал, и Алена подумала, что он закончил работу и сейчас выйдет. Но он неожиданно заиграл снова – бравурный военный марш, в котором девушка с трудом узнала все ту же мелодию, на что-то теперь очень похожую. Ну конечно, есть такой мультфильм, про двух любознательных обезьянок… Неужели это он писал к нему музыку? Писатель пишет одну длинную книгу всю свою жизнь, композитор – одну симфонию… или песенку…

Алена в одиночестве выпила чаю, попробовала посмотреть в гостиной телевизор, но услышала, что Эммануил прекратил наигрывать – наверно, ему мешал звук. Что-то стукнуло. Может быть, он уронил статуэтку. У него на рояле стояла маленькая черная нимфа, пузатенькая, кривоногая, с толстыми бедрами, огромными висячими грудями и плоским лицом с выпяченными губами. Символ плодородия какого-то африканского племени. А может, он вовсе и не ронял этот символ. А стукнул себе по пальцам крышкой рояля, потому что в его доме ходит чужой. Чужой и не очень честный человек.

Девушка выключила телевизор и пошла к себе в комнату. Она долго рассматривала пейзаж на стене, уверенная, что видела его когда-то раньше. Тихий вечер в голландской деревне. Большой дом, раскидистый дуб, несколько курочек, тропинка, спускающаяся к речке или ручью… И только когда переводишь взгляд на небо, понимаешь, почему такое неспокойное, такое тревожное ощущение возникает от этой картины. По небу несутся огромные, темные, похожие на летящих троллей тучи. Вот один запрокинул косматую голову и хохочет, другой открыл рот, а из него торчит единственный огромный кривой зуб, два других сцепились ногами и бешено крутятся в страшном танце… А на земле – ни ветерка, не колыхнется веточка у дуба, ровнехонько стоят аккуратные кустики с желтыми цветочками, прохаживаются опрятные курочки…

Алена села в кресло и стала смотреть на медленно темнеющее небо. За окном еле заметно качались ветки лип. Наверно, в середине лета здесь чувствуется, как пахнут липы, сладко, томительно… Вид из окна и правда хороший, хоть в этом не пришлось врать… И тихо, очень тихо… Недавно построенные большие дома приглушают звуки мчащихся машин…

Когда девушка проснулась, за окном уже светало. Она проспала всю ночь в кресле. Эммануил укрыл ее мягким клетчатым пледом, а она даже не слышала. Алена сняла плед, аккуратно свернула его вчетверо, положила на застланную кровать. Подошла к окну. Ветки липы с маленькими бледно-зелеными листочками недвижно темнели на светлеющем небе. Алена приоткрыла фрамугу, глубоко вдохнула. Хороший, чистый воздух. Прекрасный район. Как будто не в Москве.

В прихожей Алена привычно взглянула на себя в профиль, на растущий день ото дня живот. На телефонном столике она увидела маленький блокнот и ручку. Чуть подумав, написала: «Простите меня, пожалуйста». Она достала из большой полупустой сумки белый свитер, в котором приехала к Эммануилу, набросила его на плечи. Тихо повернув дверную ручку, вышла и захлопнула за собой тяжелую дверь.

Выйдя на пустынную улицу, она остановилась. Есть что-то необыкновенное в начале любого дня. Самые первые минуты, когда день разгорается… Так редко выходишь в это время на улицу… Даже дворников еще не видно. Вот разве что в деревне женщины на рассвете идут первый раз подоить коров. Интересно, смотрят ли они на небо, когда спешат в коровник с чистым подойником. Скорей всего – смотрят. И поют потом бесконечные песни про что-то очень простое и главное, наивно рифмуя «небушко – хлебушко»… Пели когда-то. Сейчас, наверно, напевают мелодии Эммануила, милые, нехитрые, легко запоминающиеся.

Алена несколько раз вдохнула полной грудью. Если идти пешком, то как раз к завтраку она попадет к себе домой. У нее останется еще время, чтобы принять душ, позвонить Кире и… проверить память телефона. Ведь, может быть, кто-то, кто не звонил за эти дни на мобильный, звонил домой? Хотел поговорить, когда рядом никого нет…

* * *

Абсолютно голый Эмиль лежал на разобранной постели. Лениво нажимая на кнопки телевизионного пульта, он переключал программы, задерживаясь несколько секунд на каждой. Подняв глаза, он проследил, как Вика в красивой коротенькой рубашонке принесла на подносе сок, кофе, коньяк, орехи, поставила все на столик рядом с ним. Эмиль, с трудом дотянувшись, взял ее за ногу и погладил упругое бедро:

– Ммм… – промычал он с удовольствием. – При-сядь-ка…

– Ты просто как Тарзан сегодня… – засмеялась Вика.

Эмиль неторопливо залез ей рукой под рубашонку, продолжая мычать. Вика осторожно села рядом, взяла его руки в свои и нерешительно проговорила:

– Эмиль… Я так хочу ребенка… Мне скоро уже тридцать лет…

– Как?! – испуганно воскликнул Эмиль. – А я думал – двадцать… Мы так не договаривались…

Девушка мягко, но серьезно ответила:

– Мы ни о чем с тобой не договаривались, правда, Эмиль?…

Он попытался сохранить шутливый тон:

– Кое о чем смогли договориться… – И снова запустил руки под ее рубашонку.

– Почему ты так боишься, что я забеременею? – спросила Вика, не убирая его рук.

Эмиль с силой сжал ей грудь, так, что она ойкнула.

– А я не боюсь. Я просто не хочу этого. Ты же не будешь жить вместе с моей Мананой?

Вика, не очень понимая, шутит он или нет, осторожно проговорила:

– Не буду, конечно…

– Правильно. А бросить я ее не могу. Она мне троих детей родила. Как же я ее к старости брошу? И тебя тоже одну с ребенком не оставишь, так? И как быть?

– Ты что, серьезно – про то, что всем вместе жить? А она согласится?

Эмиль кивнул:

– Она женщина ученая – битая. Она все делает так, как я говорю. И счастлива от этого. А ты вот, – он притянул ее к себе, – лошадка норовистая… И очень мне поэтому нравишься… Ты другая, я тебя еще не объездил… – Перевернувшись, он притянул ее к себе. – Я и не думал, что ты хочешь рожать… Не помнишь разве, когда ты сама у меня появилась?

– Помню, – тихо ответила Вика.

– Вот именно. Манана ждала третьего. Была толстая, уродливая и капризная. Ты тоже хочешь стать такой?

– Хочу, – кивнула Вика.

– Но ты, надеюсь, понимаешь, что тогда придется сделать мне? Сама скажи…

– Ты найдешь тонкую и красивую?

– Конечно. Как же я могу беспокоить беременную женщину? Своими грубыми желаниями? – Он подмял девушку под себя, пытаясь овладеть ею.

Вика оттолкнула его руки и выскользнула из-под него.

– Извини. – Она встала. – Одевайся и уходи, Эмиль. Если все правда, что ты говоришь, ты – чудовище.

Эмиль внимательно посмотрел на любовницу:

– Ай-яй-яй… Все неправда, но я уйду.

Он потянулся, спокойно встал, накинул рубашку, резко влез в плотные шелковистые джинсы и, стараясь скрыть раздражение, рывком застегнул застрявшую «молнию».

– Подойди ко мне, девочка.

Вика подошла к нему:

– Что?

Эмиль со всего размаху ударил ее по щеке. Девушка отступила от него на шаг:

– Ты что, с ума сошел?

Эмиль, не отвечая, взял обе ее руки, завалил девушку на постель, прижимая коленом, выдернул свой ремень и, крепко держа ее левой рукой, начал бить им.

Вика тщетно пыталась вырваться:

– Ты сбесился… Господи… Прекрати!..

Эмиль продолжал молча и ловко хлестать ее. Вика от бессилия заплакала.

– Мог бы еще и поиметь тебя, но не хочу доставлять тебе такого удовольствия. – Он наконец отошел от любовницы и стоял, поигрывая ремнем и улыбаясь, глядя на нее.

– Сволочь… – негромко проговорила Вика в подушку.

Он неторопливо подошел к ней опять, намотал на руку ее длинные волосы, другой рукой погладил по шее и щеке.

– Не болтай языком, он у тебя не для этого! – И еще раз сильно ударил ее по лицу.

Вика извернулась и вырвалась у него из рук:

– Убирайся! – Она хотела закричать, но от слез закашлялась.

– Легко! – засмеялся Эмиль и быстро, но спокойно вышел из комнаты, бросив на ходу: – Маленькая русская дрянь…

* * *

Алена проснулась от странного ощущения. Оттого, что малыш внутри нее проснулся раньше и чуть-чуть повернулся. Алена открыла глаза, уже зная это. Она еще полежала какое-то время, замерев, боясь, что это новое, тайное знание уйдет, растворится. И она опять окажется одна. И когда она уже твердо решила, что ей просто показалось, он повернулся снова. Она тихо засмеялась, представив, как малыш устраивается поудобнее на бочок в ее животе.

Алена вспомнила строчку Волошина: «Я давно уж не приемлю чуда, но как сладко слышать – чудо есть!» Стихотворения Волошина Кира читала ей с двух лет вместе со стихами детских поэтов. Алена так долго и думала, что где-то на берегу далекого моря есть волшебная страна Коктебель, где живут все брошенные зайки и плюшевые мишки с оторванными лапами, где пляшут сказочные мухи с комарами, и все лягушата и мышата лечат разбитые носы у старого доброго доктора, в просторной тунике, с бородой и круглой лысиной…

Чудо есть… Мужчины, даже самые лучшие, знают о нем только понаслышке. Потому что единственное чудо на свете – это маленький человек, который растет и растет где-то в сокровенной глубине Алениного тела и не догадывается пока, что его здесь не очень ждут. Что есть где-то далекие острова, на которых гуляют птицы с лохматыми головами и бедный Денис со своими сомнениями и одиночеством, что белые собаки с кровавыми глазами откусывают детям руки… Всего этого он не знает, собираясь месяца через четыре выкарабкаться из воды на сушу и тоже ждать удивительных чудес и верить в них, первые семь-восемь лет своей жизни…

Денис… Что он сейчас делает? Алена неожиданно вспомнила, как в прошлом году Денис первый раз переночевал у Оксаны в день рождения Маргоши. И сам честно об этом сказал ей. Рано утром, часов в восемь, он примчался к Алене и сразу, с порога, предупредил: «Она – мать моего ребенка, а тебя я люблю».

Да, точно, это он сказал тогда. А когда же – то, другое, замечательное, что Алена всегда вспоминала, когда окружающие сочувственно крутили пальцем у виска, глядя, как идут и идут ее годы – в одиночестве, в ожидании никак не определяющегося в своих решениях Дениса? «Я ничего не боюсь в этой жизни, – признался ей Денис, как-то проснувшись утром, кажется, в позапрошлом году. – Лишь бы ты всегда была со мной».

Разве может быть что-нибудь надежнее этих слов? Казалось ей раньше… Но теперь у нее порой возникала мысль: Денис что-то очень важное путает в этой жизни. Что – Алена никак не могла сформулировать. Становилось больно и страшил ответ, который был где-то рядом.

Алена думала и поглаживала при этом малыша в своем животе, а малыш возился и все никак не мог успокоиться. Наверно, был чем-то недоволен. И правда, мама ходит по гостям, по дворам, спит в чужих креслах, пьет несладкий чай из чужих чашек, плачет. А ему как быть? Трястись от страха вместе со своей мамой и мучиться? Ребенок, еще не родившийся, слышит все и все чувствует, что происходит с его матерью.

Алене вдруг захотелось как можно скорее потрогать маленькие ладошки, крохотные ножки, увидеть ротик, носик, бровки своего малыша. Неужели это когда-то будет? Какие все-таки долгие – эти девять месяцев. Она снова уснула, держа руку на ожившем животе.

Глава 11

Последний урок закончился в половине девятого вечера. Было еще очень светло. Алена вышла на крыльцо старой музыкальной школы, на ходу застегивая папку с нотами, и привычно посмотрела на темный силуэт Серебряного Бора за каналом Москвы-реки. Из окон был виден лес, красивый поворот реки с излучиной. Жить бы здесь… Как раньше – ведь некоторые учителя жили прямо в школе. Теперь, наверно, такое возможно только в деревне, да и то вряд ли…

Из школы тем временем высыпали последние ученики. Две девочки громко окликнули Алену:

– До свидания, Алена Владимировна!

Алена помахала ученицам, застегнула легкое пальто на все пуговицы и вышла к дороге. Она прошла мимо троллейбуса, на секунду засомневалась – не доехать ли ей на нем до дома, но все-таки решила пройтись пешком. Вечером позвонит Кира и бодро спросит: «Ты что сегодня съела? А сколько часов гуляла?» И надо будет честно отвечать. Да и без Киры… Самой нужно думать о своем здоровье.

Девушка завернула за угол, в почти пустынный переулок, чтобы не идти по проспекту. Как категорически выражается Кира – чем дышать выхлопными газами, лучше вообще не гулять.

Она шла одна по небольшой улочке и через некоторое время услышала сзади звук движущейся машины. Алена инстинктивно оглянулась и увидела, что на расстоянии от нее очень медленно едет темно-синяя иномарка. Через несколько метров девушка замедлила шаг, приостановилась, услышала, что машина тоже остановилась. Алена пошла дальше, и машина тоже поехала. Тогда она повернулась и пошла обратно, навстречу машине. Либо бежать без оглядки, либо – так. Алене было страшно, но продолжать путь, когда преследователь за спиной, – еще хуже.

Когда она оказалась рядом с автомобилем, стекло со стороны тротуара опустилось, и в него, перегнувшись со своего места, выглянул водитель.

– Здравствуй, красавица! – улыбнулся он. – Как дела? Почему одна вечером ходишь? Садись, подвезу.

Это был Эмиль. Алена, никак не ожидавшая увидеть сейчас лучшего друга Дениса, была потрясена.

– Это вы? Зачем вы за мной ехали?

– Я за тобой ехал? Когда?

– Вот сейчас, – ответила, чуть растерявшись, девушка.

Эмиль засмеялся:

– Садись-садись, поговорим.

Алена смотрела на его улыбающееся лицо, и отчего-то ей стало нехорошо.

– Нет. В машине душно. Если вы хотите что-то сказать, говорите.

– Ну… хорошо… – Эмиль вышел из машины, подошел к Алене близко, очень близко, небрежно хлопнул ее по животу. – Говорят, ты плохо себя чувствуешь в последнее время?

Девушка отступила в сторону:

– Да нет… не плохо. Хорошо.

– Зачем ты ходишь без лифчика? – без паузы спросил Эмиль.

– Я?… – Алена растерялась окончательно. – Почему вы так решили?

– Без лифчика, по пустынным улицам, вечером… – продолжал он посмеиваться. – Ай-яй-яй… мало ли кто пристанет… В общем, давай-ка садись, я подвезу тебя домой. – Эмиль взял ее за запястье и стал гладить, медленно ведя вверх по руке. – Или попьем кофе где-нибудь… Поговорим, как нам жить дальше… Всем…

Алена попыталась вырваться и чуть отвернулась. От него чем-то очень неприятно, приторно-сладко пахло.

– Н-нет. Не надо. Я не хочу с вами ни о чем говорить. Пустите меня.

Эмиль очень сильно сжал ей руку выше локтя, так, что она вскрикнула. И неожиданно отпустил ее, усмехаясь.

– Ну что ж. Иди, красавица.

Алена быстро направилась в сторону дороги, туда, где она совершенно напрасно не села на троллейбус. Пройдя несколько шагов, она оглянулась. Эмиль уже сел в машину, но, видимо, смотрел на нее, с места не трогаясь. Когда она обернулась, автомобиль мигнул задними фонарями два раза. Алена пошла дальше, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, а машина, дав задний ход, через пару секунд оказалась рядом с ней.

Эмиль опять высунулся наружу. Ему было далеко тянуться к окошку, неудобно говорить, и от этого его лицо казалось искаженным и страшным.

– Ты плохое дело задумала. Имей в виду. Расплачиваться долго будешь, – негромко проговорил он и быстро уехал.

Дойдя до ближайшей остановки, Алена достала телефон и набрала номер своей лучшей подруги. Наташа схватила трубку сразу и закричала:

– Алло! Подождите секундочку, ничего не слышу! Я сегодня придушу вас! Слушаю, да!

– Нат, можно, я заеду к вам?

– Алька, ты? Вот орут, а! Петька, оставь ты ее в покое, я сказала! Ты представляешь, налепил девчонке в голову прищепок, она их с волосами выдирает!

Алена услышала хохот. Дети явно не слишком боялись разъяренной Наташки.

– Зараза такая, отойди, я сказала! Аля, извини, у меня тут сегодня совсем все сбесились! Ты что говорила? Я вообще ничего не слышу!

– Я приеду, можно?

– Нужно, нужно! Давай скорей, мы не будем ужинать, тебя подождем!

– Что купить?

– В аптеке скипидару, начистить кой-кому кой-чего!

– Ладно, я поняла, – засмеялась Алена.

Она хотела сесть в подошедший троллейбус, но потом решила все же зайти в ближайший супермаркет и подыскать что-то для Наташи и детей. Взяв корзину, Алена пошла по рядам. Перед ней у полок с банками кофе остановился, перегородив дорогу пустой тележкой, симпатичный молодой человек лет тридцати, в добротном светло-сером костюме.

– Извините, – отведя рукой его тележку, Алена проехала мимо.

Молодой человек посмотрел ей вслед. Алена пошла дальше. В следующем ряду она остановилась, чтобы выбрать детский шампунь. С некоторых пор полки и отделы с товарами для малышей приобрели для нее особую прелесть. Неужели когда-то, и очень скоро, и ей все это пригодится? Не только памперсы и соски, а и шампуни без слез, паровозики, везущие зайчиков и медвежат, томные куклы, яркие книжки-раскраски, пластилин с блестками… Иногда Алена не могла удержаться и покупала что-то загодя.

Сейчас ей так хотелось унести домой ароматное мыло в виде танцующего бегемотика и спрятать в пакет «на потом», где уже лежат ползунки, поильник и всякие невероятно приятные и трогательные вещи. Кира и Наташка говорили ей, что нехорошо покупать вещи для ребенка заранее, пока он еще не родился, что это плохая примета. Но Алене казалось, что когда время придет, ей самой будет уже не до беготни по магазинам, а никто другой не сможет выбрать то, что нужно. Да и просить, судя по всему, будет особо некого. Разве что Федосеева, Кириного любимого ученика, тот часто приходил на занятия в мастерскую к своей преподавательнице с пакетом сахара или куском мыла, заметив, что в прошлый раз чай опять пили несладкий и руки помыть было нечем.

Когда Федосеева в очередной раз ругали в институте за какие-то «выходки» и Кире пришлось защищать его у ректора, она объясняла: «Да он не чудной! Он нормальнее всех нас! Просто он свободный, спасибо его маме! А так он самый обычный! Правда, Федосеев? И руки любит с мылом мыть…» Федосеев, поменявший к празднику все плафоны в коридоре института на металлические сетки в стиле хай-тек, кивал.

«Он не хулиганил, он пространство вокруг себя преобразовывал!..» – не очень веря в собственные слова, убеждала Кира ректора. Просто она твердо знала: дети вообще, а таланты тем более сами по себе, как трава, расти не могут. Самого гениального и необыкновенного можно загубить, выбросив за борт. Или даже просто оставив без внимания и понимания. Что станется с гением, какие чудовищные формы приобретет рвущийся наружу талант, если ему всю жизнь говорить «нет»?

Алена знала: Кире всегда казалось, что она недодала чего-то дочери в детстве. Музыке учила, семь лет водила сама на занятия, больше некому было. Научила тонко чувствовать – других людей, музыку, живопись, книги. А вот твердости не научила – как бороться, выживать, добиваться желаемого. Или, может, природа у нее такая, отцовская. Вот ведь и умер он, как всегда говорила Кира, – от слабости характера, не осилив болезни, плохо боролся, не верил, что выздоровеет. Алена помнила, как худой, измученный болезнью отец грустно смотрел на нее со своей кровати и все звал ее, чтобы она подошла к нему поближе. Хотел сказать ей какие-то важные слова… Или поцеловать ее перед смертью, чтобы она не забыла, как он любил ее и не хотел оставлять… А она боялась. Что-то такое было в его глазах, что не подпускало маленькую девочку. Как будто это был уже не он…

Алена положила бегемотика в корзину и взяла Наташкиным обормотам пену для ванны. Позади себя она опять увидела молодого человека в сером костюме. Бросив флакон в тележку, она быстро пошла дальше. Молодой человек явно следовал за ней. Алена выбрала еще несколько мелочей и повернула к кассе. Расплатившись, Алена стала укладывать продукты и игрушки в два разных пакета, подумав, что неудобно показывать детишкам купленное для себя. Неподалеку она снова заметила незнакомца – он тоже упаковывал немногочисленные покупки, исподтишка поглядывая на девушку.

Алена посмотрела молодому человеку в лицо, дождалась, пока он взглянет ей в глаза, и резко спросила:

– А что надо вам? Тоже – поговорить?

Тот ответил, внимательно глядя на нее:

– Почему нет?

– О чем? Как нам всем жить дальше, да?

Он в ответ только пробормотал что-то неопределенное, качая в оторопи головой.

Она продолжила тише, но так же отчетливо:

– Я себя хорошо чувствую. Ясно? Я ношу лифчик. И я задумала хорошее дело. Передайте всем, кто так старается!

Тот обескураженно развел руками:

– Извините, я не хотел… Просто вы мне понравились.

– Я знаю. Я поняла. Эмилю я тоже всегда нравилась. – Она подхватила пакеты, папку с нотами и быстро ушла прочь.

Молодой человек, совершенно ошарашенный, смотрел ей вслед.

У Наташки на просторной кухне, как обычно, валялись игрушки, книжки, бутылочки. Алена любила ее уютный дом, теплый, светлый, из окон которого был виден парк Покровское-Стрешнево.

Наташка с мужем переехали в эту квартиру, когда только родился старший Петя, и года четыре они изнывали от того, что в медленно заселявшемся дорогом доме соседи строились и строились… Ломали стены, возводили недостающие перегородки, делали бетонные стяжки, полы с подогревом, навесные потолки. Только сосед слева затихнет, тут же въезжает, точнее, затевает широкомасштабный ремонт, на пять-шесть месяцев, сосед сверху. Когда наконец все построились, то Наташкин муж, Егор Матвеич, решил, что пора бы и подновить полы, потолки, сделать потеплее да посветлее. И началось все сначала.

Наташка ругалась, но в целом ремонту радовалась, вникая во все чертежи и проекты. Поскольку на работу она не ходила, то занималась домом и детьми увлеченно и всерьез – без отлынивания, без прогулов, с редкими «каникулами». Иногда в субботу утром Наташка кричала: «Всё!», бросала недоваренный суп и уезжала на полдня. Все терпеливо ждали, когда она вернется, – с покупками, с подарками, отдохнувшая, посвежевшая…

Сейчас Алена сидела рядом с Машей, расположившейся с рисунками за обеденным столом, и пыталась аккуратно освободить волосы девочки от нескольких оставшихся в них разноцветных прищепок. Малыш семи месяцев играл в плетеной люльке, стоящей на высоких ножках с колесиками и передвигавшейся свободно по кухне. Наташа, жарившая блинчики, время от времени покачивала люльку, малыш тут же смеялся.

– Машунь, потерпи чуть-чуть… – Алена с трудом достала очередную запутавшуюся в светлых волосах девочки прищепку.

Та попросила:

– Тетя Аля, все не вынимайте, три оставьте. Красную, желтую и зеленую. Папе хочу показать.

Наташа вздохнула:

– Они совсем сдурели сегодня. А Василь Егорыч, – она кивнула на младенца, – сейчас блины клянчить будет. Он как запах слышит, прямо трясется.

– А ему нельзя блины, да? – спросила Алена.

– В семь месяцев? Блины? Нет, рановато.

Из-под стола вылез старший, девятилетний Петя.

– Я ему нарезал блинов. – Он показал Алене кругляшки, вырезанные из каких-то плотных листов.

– Молодец какой! – похвалила его Алена.

Наташа, краем глаза наблюдавшая за всеми, ахнула:

– Ты из чего их нарезал? Господи! – Она бросилась к Пете. – Ты где это взял? Убийца! Ты знаешь, что теперь будет?

– Что? – Петя на всякий случай отодвинулся.

Наташка махнула рукой:

– Это документация отцовская! Где ты ее взял, я спрашиваю?

Петя с опаской посмотрел на разъяренную мать:

– В туалете, на полу… Это в папке лежало.

– Ну конечно, отец изучал утром… Ах ты Господи! Позвонил мне еще, сказал – убери от спиногрызов подальше.

– А что ж документы на такой толстой бумаге? – Мальчик на всякий случай отодвинулся от матери.

– Умный!.. Документы важные потому что! Хорошо, давай обрезки.

Петя побежал в комнату и принес гирлянду из обрезков.

Наташка только всплеснула руками, невольно засмеявшись:

– Ну вы смотрите, а!.. Ладно, оставь это до отца. Надеюсь, в электронном виде где-то есть, а то нам с вами хана.

Петя, оглядываясь на мать, показал гирлянду Василь Егорычу, тот сразу потянулся ручками, заулыбался.

– Алька, ты меня извини, слова не можем с тобой сказать.

Наташа вытерла руки, выложила блинчики на огромное блюдо и вихрем стала заставлять стол баночками с джемом, тертым сыром, сметаной, метнула на стол вилки, ножи. Маша принялась их сосредоточенно и аккуратно раскладывать, а Петя так же быстро, как Наташа, начал разметывать по столу салфетки и блюдца. Маша, поправив блюдца, чтобы они оказались по одной линии, расставила на них чашки.

– Разные, – кивнула на своих детей Наташка. – Один – ураган, а Маша… – Наташка подмигнула дочке, – моя милая аккуратная девочка, привыкшая к двум ураганам в семье. А ты хорошо выглядишь.

– Гуляю много. – Алена чуть смущенно улыбнулась: – Сама себе нравлюсь с животом.

Наташка включила стоящий на столе ноутбук. Раздалась веселая мелодия. По экрану побежали разноцветные круглые персонажи.

– «Смешарики»? – Алена подмигнула обрадовавшимся детям: – Я тоже иногда смотрю, мечтаю, что буду смотреть вместе с малышом.

– Универсальное искусство, – согласно кивнула Наташка. – И для семимесячных, и для таких юных… пенсионерок, как мы с тетей Алей…

– Тетя Аля, вы уже вышли на пенсию? – серьезно спросил Петя. – Ого, ничего себе… А вы на бабушку не похожи еще…

– Так, смотрим мультфильм молча, умные! И просвещаемся. Алька, ты хотела поговорить? Боюсь, не заявился бы Егор раньше – сегодня пятница. Видишь – догадываюсь, какой день… А иногда так закручусь – причем на одном месте, вот на этом: плита – горшок – уроки – опять горшок, что утром проснусь и не пойму – какой день, какой месяц… Знаю, что праздник скоро, а вот Новый год или Пасха, сразу не соображу, помню только, что что-то не доделали, не докрасили, не дошили… Иногда мне кажется, что меня самой уже нет, так в них растворяюсь… А по-другому не получается… – Наташка махнула рукой. – Я никогда Егору не звоню на работу. Он страшно раздражается, когда спрашиваю, скоро придет или нет. – Она повернулась к детям: – В порядке исключения, в честь Алены, смотрим мультфильм за едой. Всем ясно? Чтобы завтра снова не требовали.

Дети радостно кивнули. Они прекрасно знали, что «в честь» гостей часто разрешается то, чего не допросишься в обычные дни. Наташка быстро налила в бутылочку сок из соковыжималки, разбавила его детской водой, дала малышу, который тут же схватил бутылочку ручками и стал пить. Наташка села напротив Алены.

– Где твой-то?

– Где-то… – Алена посмотрела на подругу. – Наверно, на море.

– Ясно. С семьей?

– Да.

– Звонит?

– Нет.

– Ой, икру к блинам забыла! – Она вскочила и достала из холодильника открытую банку с икрой. – Ешь, не бойся, – не браконьерская. У тебя гемоглобин хороший?

– Гемоглобин-то хороший. А вот все остальное…

– Что? Белок?

– Да нет… – Алена посмотрела на детей. Те были увлечены мультфильмом, но она все равно понизила голос. – По-моему, за мной кто-то следит… Помнишь, мы однажды с тобой разговаривали и кто-то как будто вздыхал в трубке?

Наташка засмеялась:

– Так это Егор подслушивал, припадок ревности у него был. Признался мне потом.

– Правда? Ну, тогда ладно… А еще мне иногда кажется, что за мной кто-то идет по улице…

– Слушай, но мне тоже казалось… всякое, когда я Петьку ждала, по-моему… Да, точно! Я тогда одна гуляла часами, и мне все шаги за спиной чудились.

Алена посмотрела на подругу с надеждой:

– Да? Так, может, и мне только кажется? Хотя, знаешь, недавно в дверь кто-то ночью стучал и молчал. Раза три так было. Ночью все так страшно… Один раз – не знаю, то ли уже просто приснилось со страху, то ли правда… А два раза до этого – точно было.

– А у вас площадка теперь не закрывается?

– Закрывается.

– Ну а кто ж тогда стучит? Соседи, что ли?

– Там нет никого. Я один раз набралась храбрости, взяла скалку и вышла.

– Ты бы еще с зубной щеткой вышла, – покачала головой Наташка. – Смелая… И кто там был?

– Никого.

– Ясно. Ладно. А что еще?

– Еще собака та, помнишь?

– Ужас. А у нас во дворе ризеншнауцер – энергичные такие собачки с мохнатыми мордами… Знаешь их?

– Да, вот уж у кого и борода, и нервы…

– Вот-вот… хозяйку свою покусал. А что у тебя еще? Кроме собаки? Ты ее больше не видела?

– Собаку нет. А вот сейчас меня после работы Эмиль поджидал.

– О! Лучший друг Дениса, что ли? Бездельник?

– Да. Говорит: «Ты плохое дело затеяла, имей в виду!» И вообще так странно себя вел… Я не поняла, что он хотел, но мне было как-то… Как будто он в меня руками пытался залезть. Ужасно неприятно. В нем вообще что-то есть такое… неправильное… То ли запах… Не знаю, наркотики или просто какой-то сладкий табак… И взгляд…

– Раздевающий? – подсказала Наташка.

– Не знаю. Другое что-то. Не просто тошно от его взгляда становится. Страшно.

– Да-а… Алька, слушай, давай перебирайся к нам, а? Василь Егорыч по ночам, тьфу-тьфу-тьфу, слава Богу, не просыпается. – Наташа быстро символически перекрестилась и той же рукой постучала по столу. – Один-два раза молочка пососет и дальше спит до утра. Егор наш, правда, иногда так храпит, что вся квартира ходуном ходит… Но я его сейчас в гостиную спровадила, оттуда не так слышно. А то ночью как-то просыпаюсь – Машка плачет от страха, ей что-то приснилось, – так папаша рулады выводил на весь дом. Петька давно уже у меня под боком сидит начеку, смотрит, чтобы отец его не погнал. Один Василий Егорыч сладко посапывает, губами чмокает старательно, снится, наверно, что молоко сосет… Ну что, Алюня, давай правда, а? Поживи у нас до родов. И мне веселее будет, а то я зверею просто одна с ними, иногда ору, как больной вепрь. Будешь жить в гостевой комнате, в той, что сначала зимним садом должна была быть… А то тут уже разговоры идут, – Наташка засмеялась, – не сделать ли там бильярд или домашний боулинг. А в результате получится еще одна кладовка. Детишки уже потихоньку стали туда сваливать игрушки, которые выбрасывать или отдавать жалко. Прямо сегодня оставайся, а завтра всем колхозом за вещами к тебе поедем.

– Да ну что ты!

– А что, лучше по ночам со страху помирать?

Алена с сомнением покачала головой:

– Не лучше, но… Это не выход. А Денису я как объясню?

– Так и объясни. Если спросит… Пусть вообще сначала выяснит, кто за тобой ходит и кто в дверь стучит. – Наташка взяла на руки Василь Егорыча, который начал канючить: – Не хочешь соку, да, мой хороший? Скажи: молочко давай, а не сок какой-то, кислятину! Сейчас, малыш…

Маша, увидев, что младший братик начал сосать грудь, попросила, хитро поглядывая на мать:

– Мам, и мне!

– Ага, давайте, налетайте всей гурьбой! Так, Петруччо, намазывай себе блин! Чем-нибудь! Ты слышишь меня?! И сразу в рот запихивай, чтобы я видела, что ты раз в день хотя бы поел! – Наташа повернулась к Алене. – Слушай, а ты не думала, что все это может быть случайно?

– Совпадения, да?

– Ну да… Там Эмиля встретила, здесь показалось, тут совпадение… Так бывает. Одно к одному. Просто ты сейчас чувствительна, и вообще вся эта ситуация… Так, кажется, Василь Егорыч начал засыпать. Погоди немножко, ладно, Алька? Я быстро уложу его в комнате… Друзья мои! – позвала она детей и, поскольку они даже не слышали ее, слегка потрясла за плечо хохочущего Петю: – Из-за стола не убегать! Ясно? Я сейчас вернусь…

Наташа действительно вернулась через несколько минут.

– Я вот что думаю, Алька… Давай я Турчанцу… – она потянулась за блином и чуть не уронила в сердцах всю тарелку, – сама позвоню! – Быстро, не глядя, запихнула в рот блин, энергично прожевала, показывая при этом рукой Пете, обернувшемуся на ее голос, чтобы он тоже жевал. – Пусть охранника к тебе приставит. И если никто за тобой не ходит, то хотя бы от собак и от бабок всяких чокнутых будет охранять. А что? На море он, видишь ли! Денег-то много дал?

– Зачем? Мне хватает… У меня две зарплаты. В школе и в церкви. У нас с Денисом не такие отношения… – Алена смутилась. – Я имею в виду…

Наташа выразительно покрутила пальцем у виска. Ложкой зачерпнув икру, она втолкнула по очереди Маше и Пете в рот, другой ложкой накормила Алену, остаток из банки доскребла сама.

– Надарили Егору сотрудники икры на юбилей, сговорились. Вот и молодцы, вместо коньяка. А то как ни праздник – тащат и тащат бутылки, потом не знаем, что с ними делать. То ли пить самим, то ли других спаивать… Так что, вообще денег не дал?

– Наташ… Ну зачем ты так говоришь – «не дал». Я сама могу денег дать, если ему не хватает…

– Ага, на курорте развеяться, да? – засмеялась Наташка. – Ясно. Равенство полов. Я-то со своей точки зрения, с точки зрения униженной группы населения, чью слабость воспевают поэты.

Алена тоже засмеялась.

– Ну просто… у нас другие отношения. У вас семья. А мы просто встречаемся.

– Давно последний раз встречались? – хмыкнула Наташка.

– Мы давно не виделись, – вздохнула Алена. – Все не получалось… А в последний раз он действительно хотел дать мне денег, я так удивилась, потому что…

– Потому что?

– Знаешь, вдруг как-то засуетился и деньги эти все пытался где-то оставить, и глаза прятал… И деньги… непонятно на что…

– То есть?

– Мне показалось… – Алена набрала воздуха и, оглянувшись на увлеченно смотрящих мультфильм детей, произнесла одними губами: – На аборт.

– Вот сволочь, а! Столько лет с тобой… жизни радовался… Так, понятно. Но вы же поговорили в самом начале…

– Поговорили… И он не то чтобы настаивал тогда. Просто расстраивался, говорил, что он в тупике… Что он порядочный человек…

– Ага, ну главное, что он это сказал… Вот дрянь, а!

– И что я… не очень готова быть матерью…

– А он таким образом, конечно, очень помогает тебе приготовиться!

– Нат, если честно, я… Я просто не понимаю, что происходит…

– А я понимаю! Надо вправить ему мозги! Решение он принять не может, человек этот порядочный! Конечно, как удовольствие получать, так он одинокий, а как жениться, так тут же и жена у него нашлась. – Наташка покачала головой. – Говорила я тебе, Алька, да ладно теперь!.. Так пусть хотя бы меры какие-то примет, чтобы тебя защитить!.. Если, конечно… – Наташка быстро посмотрела на Алену и продолжать свою мысль не стала. – А еще ты что-нибудь заметила?

– Однажды дверь в квартиру была открыта, а я вроде закрывала ее, как обычно… В общем, странное что-то… Кира тоже думает, что это я просто такая рассеянная и что мне все это кажется… Вот я у тебя сейчас сижу, мне и не страшно и ничего не кажется…

– Так и сиди себе хоть каждый день!

– Да нет, я дома приданое шью… – Алена смущенно взглянула на подругу. – Я таких красивых пеленок нашила, и маленькие наволочки с оборочками. Мне очень нравится шить. Может, они и не пригодятся никогда, в таком количестве.

Наташа понимающе кивнула, засмеявшись:

– Пригодятся-пригодятся… Носы ими вытирать будете. Или кукол заворачивать… Погоди, я тебе там вещей детских набрала!

– Нат, давай в следующий раз! – Алена встала, подошла к другому концу большого стола попрощаться с детьми. – Пойду, пока не стемнело! Я сегодня мало гуляла. – Она погладила Машу по голове, Петю по спине, но дети, поглощенные вполне взрослыми переживаниями героев мультфильма, не обратили на нее никакого внимания.

– Слушай, какая тема… Про сов и жаворонков… Надо же… Я это не видела, – удивилась Алена. – Директору школы нашей надо посмотреть, а то он удивляется, что в десять утра никто в субботу работать не хочет, и дети на занятиях засыпают со скрипками. И петь утром очень сложно. Голос спит.

– Да не говори! Универсальный мультфильм. Вся философия жизни. Я часто сама включаю перед сном, когда сил уже ни на что нет. И как-то, знаешь, гармонизирует внутри. Ну что, не останешься?

– Нет, – покачала головой Алена. – Спасибо.

– Ну смотри, Алька, поступай как тебе лучше. Приходи в любое время, пошлю за тобой Егора. Страшно будет – звони и ночью, заберем тебя. Я тебя понимаю. Я, когда беременная, тоже гнездо всегда вью. Не могу нигде, кроме дома, ночевать. – Наташа чмокнула подругу в щеку. – Ты сильная, помни это. В конце концов, без Турчанца можно прожить. С ним, конечно, лучше…

Алена вышла на ярко освещенную площадку и замерла, услышав на лестнице за лифтом чьи-то шаги.

– Подожди…

– Что? – Наташка тоже остановилась.

– Кто-то там стоит, – прошептала Алена.

– Так… Погоди-ка… – Наташка метнулась в квартиру и тут же выскочила обратно, держа в руках маленький пистолет. – Это ерунда, конечно, но умеючи…

– Газовый?

– Лучше! Перцовый, со жгучим красным перцем! Главное, чтобы Петька не засек, он как раз мечтает о таком… – Наташка решительно двинулась на лестницу.

Алена перехватила подругу:

– Нат, не надо, ты что!

– Ладно, прямо… – отмахнулась та, но все же остановилась и, набрав полную грудь воздуха, прокричала: – Эй, кто там есть, а ну вылезай, паспорт показывай! Наряд уже едет! – Она повернулась к Алене: – Что мы, зря консьержу платим, видала, какой мордатый дядя внизу сидит? Чтобы подыхать от страха в собственном подъезде?

Они прислушались. С лестницы больше не доносилось ни единого звука.

– Ладно, – вздохнула Наташка, – сейчас я тебя научу, как нажимать в лифте кнопку, чтобы никто на другом этаже не остановил. – Она еще раз вернулась в квартиру за ключами, крикнула детям: – Эй, друзья, не поубивайте друг друга, я на минутку – Алену вниз провожу!

В лифте Наташка взглянула на притихшую подругу. Обе засмеялись, понимая, что одинаково трусят. На первом этаже Наташка протянула Алене пистолетик в аккуратной кожаной кобуре.

– Бери-бери, я сразу же закажу новый, домой приносят. Отличная вещь, от собак бездомных, от приятных неожиданностей в лифте…

Алена с сомнением посмотрела на пистолет:

– А разрешение не требуется?

– Нет, в том-то и дело. И выпускает его, кстати, оборонный завод.

– А ты пользовалась им уже?

– Да как-то было… – смущенно кивнула Наташка. – Егор Матвеич… гм… выпил на свой день рождения лишнего и стал ревновать меня к мальчику, с которым я на первом курсе целовалась, я сдуру ему рассказала… Полез драться, я и… Повезло, что я долго целилась, – он успел отвернуться, в глаза мало попало…

Пока Наташка говорила, открылся второй лифт и из него вышел молодой человек, взглянул на них и, накинув капюшон от ветровки, быстро прошел мимо.

– Юноша! – закричала ему Наташка. – Если вам на улицу, то это направо! А там – черный вход, он закрыт!

Тот, не оглядываясь, развернулся и так же стремительно вышел на улицу.

– Ну-ка, подожди-ка… – Наташка подошла к стойке консьержа.

Молодой накачанный парень вежливо поздоровался:

– Здрасьте, Наталья Олеговна.

– Здрасьте-здрасьте, Сережа! А кто это сейчас вышел, не знаете? В какую квартиру ходил?

– Парень-то? – Охранник глянул в тетрадь, потом на Наташку. – Так к вам он ходил. Компьютер чинить. Вы сами звонили мне, чтобы я пропустил…

Наташка с Аленой переглянулись.

– Ясно… Хорошо, Сережа. Спасибо. Поняла, ерунда какая с этой охраной? Слушай, ну а кому это надо – следить за тобой?

Алена покачала головой:

– Не знаю. Странно. Может, ошибка?

– Вот от таких ошибок и носи пистолет этот в кармане. В себя только смотри не пальни.

– Нат… Ну что я, совсем?…

– Алька, слушай, а вдруг это всё жена его, а? Узнала и следит за тобой? Не может быть?

– Не думаю.

– Почему не думаешь?

– По всему она сильная женщина. Не будет такими глупостями заниматься.

– Не скажи… – покачала головой Наташка. – В любви сильные-слабые – это, знаешь, категория относительная… И императрицы за своих фаворитов травили соперниц, ты ж знаешь… А тут… Может, просто хочет узнать – кто ты, что ты…

– Зачем? Смысл какой?

– Не знаю, Аленка. Смысла в ревности нет. С одной стороны. С другой – соперника надо знать в лицо, это аксиома. Или просто ей не спится спокойно и не жуется. Особенно если она в курсе, что ты беременная. А если уж Эмиль пронюхал…

– Эмилю Денис сказал, я думаю. Они близки, как братья.

– Как «баратья»! – засмеялась Наташка. – Знаю я эту восточную мужскую дружбу, когда один барат за другого все решает. Тот, который посильнее… Ой, что ж ты, Алька, выбрала такого… И жена у него сильнее, и друг – всем, видать, заправляет!

– Я не по такому принципу выбирала…

– А по какому? По принципу крепости ягодиц?

– Наташка…

– Да ладно, я понимаю. Мужчина должен быть симпатичным. Но не хлюпиком же… Как только ты его любишь… Любишь, кстати?

Алена лишь вздохнула.

– Вот. А за что? За мордашку. Если слово «ягодицы» тебя коробит. За что еще такого любить?

– Не знаю, Нат… Страшно в эту сторону думать.

– А думать надо! – уверенно ответила Наташка. – Вот посмотри на меня. Как решу с Егором разводиться, как устроит очередной бэнц – сразу беременею. Вот у меня как мыслительный процесс работает! Тесно связан с выработкой женских гормонов счастья!

Алена засмеялась.

– Надо было мне у тебя правда остаться, поговорили бы…

– Да нет, видишь, самое главное на бегу говорится… Пистолет спрячь, но поближе, чтобы в случае чего… Ага?

– Ага, – вздохнула Алена. – Спасибо, Наташка. Ты моя самая лучшая подруга.

– Вот смотри: Кира – самая лучшая мама. Ну… почти.

– Самая, – подтвердила Алена.

– Я – точно самая лучшая, и любящая, и еще верная подруга.

– Правда.

– У тебя самый лучший и красивый голос, какой я только слышала в жизни.

– Наташка, прекрати!

– Да нечего мне прекращать! Сейчас вот родишь, подрастете, а потом еще разберемся, хоронить тебе себя или не хоронить. Музыкалка – это хорошо, отлично, но надо еще петь.

– Я пою…

– В церкви? Ну пой себе на здоровье, чтобы навык не терять. Но это не то. Ладно, сейчас не об этом. И еще у тебя будет самый лучший ребенок. И… Может, начать смотреть по сторонам, чтобы вдобавок самого лучшего мужчину найти?

– Нет, – покачала головой Алена.

– Твой Денис – точно не самый лучший.

– Ну и ладно. Пусть что-то у меня будет не самое лучшее.

– Ох, – вздохнула Наташка. – Так мужчина-то как раз и должен быть самым-пресамым! От них же весь вред! Если мужчина не тот, всё не так в жизни начинается… Ой, слушай, это не мои там орут, нет? – Наташка прислушалась. – На все пятнадцать этажей… Или показалось? Может, кто кого уронил…

– Беги, Наташка, я тебе вечером позвоню.

– Ты обещала! – Наташка погрозила Алене пальцем и шагнула в открывшийся лифт. – Все, целую, будь осторожна!

* * *

– Слушай, а ты ферзя моего съел, что ли? – Жанна посмотрела на Дениса, полулежащего на боку в шезлонге лицом к ней.

Денис, задумчиво кивнув, промычал невнятно:

– М-м-да-а…

– Подожди, а как? Я что-то пропустила…

– А вот так! – Он вынул маленькую фигурку изо рта и показал ей.

Жанна восхищенно засмеялась.

– А-ах… – Покряхтывая, она расположила свое большое тело поудобнее на шезлонге. – Кажется, Турчанец, я начинаю кое-что кое про кого понимать… – Она ласково засмеялась, разглядывая почти безволосую грудь Дениса, его гладкие плечи, ровные ноги с крупными коленками. – Паршивец какой…

– Полностью разделяю ваш восторг. – Денис обернулся к бассейну. – Не искупаться ли еще раз?

– Любишь себя, Турчанец?

– Местами.

Они оба услышали тихий звук мобильного телефона.

– Это, случайно, не тебя хотят? – Жанна внимательно изучала сразу напрягшегося Дениса.

Денис оглянулся в поисках телефона – тот оказался в кармане шорт, сложенных на краю шезлонга. Он достал трубку, быстро взглянув на Жанну, откровенно наблюдавшую за ним. Подперев мощной ладонью подбородок, она миролюбиво улыбалась, пошевеливая пальцами ног. Денис вдруг на секунду засмотрелся, как переливаются ее ногти – от движения они становились то перламутровыми, то темно-фиолетовыми, оттенка спелой, перезревшей сливы.

– Да! – ответил Денис, отведя наконец взгляд от Жанниных широких ступней.

– Денис…

Он облегченно вздохнул, услышав Аленин голос, но тут же поднялось привычное раздражение. Ну вот, зря он волновался, зря столько кислого вина выпил, зря не спал душными ночами под ледяным вонючим кондиционером! Все у нее в порядке! Святая невинность нежным голосом говорит: «Денис», сейчас она еще скажет ему о любви. И о том, как она его ждет.

Хуже нет этой ее беспомощности… Взять бы ее сейчас за грудки, встряхнуть как следует, чтобы не лепетала…

– Слушаю тебя. Подожди, плохо слышно.

Денис взглянул на Жанну – та, улыбаясь, смотрела на шахматную доску. Денис отошел в сторону, досадливо цокнув языком.

– Черт!.. Ну что? Я же просил тебя не звонить, когда я…

Глава 12

Он долго не брал трубку. Алена ждала и думала: «Я хочу, чтобы ты сейчас мне ответил, я хочу услышать твой голос и понять, что все мои страхи, все эти звуки, шаги, звонки – это глупости. Мне это привиделось, показалось от тоски и одиночества. Вот сейчас ты мне скажешь „Душа моя…“, и я больше не буду одна, никогда не буду…»

Услышав чужой, напряженный голос Дениса, Алена постаралась не расплакаться. Надо думать о главном.

– Денис, мне страшн… – выдохнула в трубку Алена.

Денис не дал ей договорить:

– Слушай-ка, зачем ты, интересно, трезвонишь Эмилю? Куда я поехал, чего я поехал? Юный следопыт какой, надо же! Шерлок Холмс!..

– Эмилю? Я даже телефона его не знаю… Наоборот, Денис… Он… – Алена помедлила. Она знала, как Денис в любых ситуациях бросается защищать лучшего друга. – Он так странно со мной на днях разговаривал… Он… – Алена не решилась сказать Денису о недавней встрече с Эмилем, вряд ли он ей поверит. – Мне-то зачем ему звонить?

– Откуда мне знать? Откуда мне знать, зачем ты что-то делаешь, Алена?! У тебя, как выяснилось, собственные наполеоновские планы, и ты меня в них не посвящаешь!

– Это неправда, Денис, – тихо ответила Алена.

– Правда – неправда!.. Ты всех нас загнала в тупик, понимаешь? У меня была определенная модель семьи и… и… структура жизни… то есть…

– Денис… У меня такие странные вещи происходят… Мне страшно…

– И мне тоже страшно! Понимаешь! Ты все это затеяла, сама…

– Хорошо…

– Что еще?

– Он сегодня повернулся первый раз, Денис…

– Кто повернулся? Куда?!

– Ребенок…

– Какой ребенок? Что ты меня кошмаришь? Что, ты уже родила?

Алена на секунду закрыла глаза. Это надо спросить, потому что надо услышать ответ.

– Денис, скажи мне… Ты ведь любишь меня, правда? Я нужна тебе?

Денис сдержанно, очень по-человечески проговорил:

– Зачем ты спрашиваешь очевидные вещи?

Алена замерла. Конечно, это надо было давно спросить. Ей бы легче было ждать. А сейчас бы просто положить голову ему на плечо и ничего больше не говорить и не спрашивать…

Денис чуть помолчал и продолжил:

– Очевидные, понимаешь? Не нужна и не люблю. Иначе бы все было по-другому.

Алена хотела что-то сказать, но не смогла произнести ни слова.

– Ты слышишь меня? Эй?

– Слышу, – будто со стороны донесся до Алены собственный голос. – Да. Я… поняла.

– Ты что там, рыдать собралась? Ну ладно, подожди… Алена! Это всё слова!

– Да, конечно, – ровно ответила Алена, вдруг ясно и четко представив, что ей надо делать.

«… Я от жизни смертельно устал, ничего от нее не приемлю, но люблю эту бедную землю, потому что иной не видал…» – медленно плыли в голове строчки. «… иной не видал… не видал…» – задумчиво повторяла Алена, выходя на балкон. У нее не было слез. Она не знала, положила ли она трубку и что там еще говорил Денис.

… На улице, кажется, очень холодно. Холодно. Вся рассада померзла. Жалко. Рассаду жалко. Ни в чем не повинные цветы. Живот не болит. Это хорошо. Машина. На том месте, где обычно ставит автомобиль Денис, стоит чья-то машина. Он бы рассердился. Тем более – за рулем женщина… Какая загорелая. В мае… Денис тоже, наверно, загорел.

Женщина хочет уехать с места Дениса. Да нет, она просто переставила машину. Спрятала в кустах. Очень умно. Там как раз снимут зеркало и дворники. А сама не выходит. Следит за мужем. У мужа модель семьи и структура жизни. Наоборот. Структура семьи и модель жизни. И еще любовница… Надо позвонить Кире. Нет, не надо звонить Кире. Никому не надо ничего говорить. Это никого не касается…

Алена собрала целлофан, прикрывавший мертвую рассаду, аккуратно свернула его уголок к уголку и положила на пол. Небольшой кусок целлофана, которым был прикрыт крайний ящик, упал вниз.

… Надо же, еще вчера крошечные зеленые кустики упрямо лезли к солнцу. Но солнца не было. Как красиво летит целлофан. Красиво. Необыкновенно красиво. Как большая волшебная птица, с прозрачными крыльями. Жалко, земля слишком близко. Жалко, что май такой холодный. Пронзительный и красивый. Жалко Киру. Она совсем одна. И всегда одна. Иосиф – не в счет. Мама очень сильная, поэтому одна и прожила. Всех жалко. И Дениса… Дениса тоже жалко. Он растерян и разбит… Ему плохо, и он бьет наотмашь, не задумываясь…

Алена закрыла балкон, заперла форточки, надела ботинки и куртку, села на диван, набрала номер. Потом подумала, положила трубку на место. И выключила оба телефона – городской и мобильный.

* * *

Денис снова и снова пытался дозвониться Алене.

– Черт… Дура… Ну дура какая! Телефон вырубила… Ну как же ты меня достала своими капризами. То это, то сама не знает что…

Он в ярости запихнул телефон в карман шорт, а тот вдруг заиграл веселенькую мелодию.

– Не смей больше бросать трубку! – закричал Денис сразу, не взглянув на номер. – Я… Кто это? Лора! Это вы? Господи, наконец-то! Я никак не мог вас найти… – Он переложил телефон из вспотевшей руки в другую и напряженно спросил: – Как… как дела… там, у вас? – Он услышал в трубке громкий звук хлопнувшей двери.

* * *

Лора, держа телефон в руке, вышла из машины.

– Работаю, – спокойно ответила она, глядя на Аленин балкон.

– Что? Исчезаете куда-то! Не слышу! Говорю, как успехи?

– Пока никак. Осталось, похоже, последнее средство. Она заметила меня.

– Какое последнее? Что вы имеете в виду? Что – никак?!

– Гм… О чем мы договорились…

– О чем?… Не надо, не надо ничего…

– Поздно уже, – равнодушно бросила Лора, пытаясь понять, что делает на балконе Алена.

– Что? Что поздно?!

Лора, не слушая Дениса, смотрела наверх.

– Не надо ничего больше делать! – кричал в трубке Денис. – Вы слышите меня? Ничего не надо! Хватит! Поиграли! Лора! Вы слышите меня?! Мы разберемся, сами разберемся! Пошлю ее на фиг, и все! Много чести ей! Почему вы молчите? Ответьте что-нибудь! Алло! Лора!..

Алена уже в куртке вышла на балкон, постояла, посмотрела вниз, кажется, заметив ее. Сквозь тонкие прутья, ограждающие балкон, было видно, как она взяла большую сумку, еще раз взглянула на Лору и вернулась в комнату. Закрыла окна в комнате и на кухне, занавесила их. Тогда Лора отключила и убрала в карман телефон, поставила машину на сигнализацию и быстро пошла к Алениному подъезду.

* * *

– Алло! – Денис услышал гудок в трубке. – Ч-черт! Да что такое!..

Он обернулся, почувствовав заинтересованный Жаннин взгляд.

– Как у вас интересно все… Романтично… Страсти в клочки, – покачала головой Жанна. – Жизнь бьет ключом… Вот мне бы так! И как тебя хватает – и тама, и здеся, и везде-то ты всем бабам любезен… Чем только, не пойму? Не расскажешь? Может, ты знаешь какой секрет, а, Турчанец? Особый… Так и со мной поделись, по-родственному почти, мне Оксанка, считай, как сестра. Я ее в обиду не дам.

Денис не выдержал и сорвался на крик:

– Что? Что?!.. Тебе все надо? Ты хочешь все знать? Давай-давай, беги – докладывай!

Та вздохнула:

– Будешь доигрывать?

Денис посмотрел на нее как на ненормальную.

– Нет! – Он резко взял со своего шезлонга ключ от номера и пошел к бару.

– Деня! – окликнула его Жанна.

Он тут же обернулся:

– Что?

– А про модель семьи и структуру это ты ловко ввернул!

– Пошли вы все!.. – Денис сплюнул и ушел за пивом.

Жанна засмеялась ему вслед:

– Йес!.. Мы-то далеко не уйдем, а вот там, видать, у тебя не скла-адывается… Надо Оксанку порадовать… Что жеребчик ее – стреноженный… И на свободу не рвется…

* * *

Алена проверила, все ли она взяла. Кажется, все. Она еще раз оглядела квартиру. И в это время услышала звонок в дверь. Не спрашивая – кто, она открыла, уверенная, что их площадка заперта, как обычно.

Прямо за ее дверью стояла высокая загорелая женщина. Кажется, та, что сейчас ставила машину во дворе и разговаривала по телефону прямо под ее балконом…

– Алена Владимировна, можно к вам? – приветливо улыбнулась женщина.

Алена смотрела на нее, не в силах оторваться. Какой у той странный взгляд. Спокойный и жесткий, как у хирурга… Ровное плосковатое лицо без косметики… Широкие плечи и очень короткий ежик волос на голове… В темноте ее вполне можно принять за мужчину…

– Разрешите мне войти? – Женщина сделала шаг вперед, а Алена инстинктивно ухватилась за дверь. – Не бойтесь, – чуть улыбнулась та. – Не бойтесь…

Под ее уверенным взглядом Алена отступила, женщина прошла в квартиру, сама закрыла за собой дверь.

– Не надо больше ничего бояться, – проговорила она и протянула к Алене руку.

* * *

Оставшиеся дни отдыха Денис провел, гуляя по берегу моря. Хорошо идти не очень быстро, сначала туда, потом обратно, можно чуть посидеть, посмотреть на море. Потом опять пройтись… Как легко и хорошо. Лора не отвечает, ну и ладно. Он уже сделать ничего не может, он сделал все, что мог. Если бы она… Как она сказала? «Остались крайние меры», что ли? Если бы применила эти меры… Наверняка бы позвонила, потребовала денег. Неужели уж нет?

Как хорошо быть одному. Легко и просто. Может, и не надо стремиться ни с кем жить? Живут же многие мужчины одни… и им хорошо. Если иметь деньги, рядом с тобой всегда будет женщина. А без денег, конечно, кому ты нужен, стареющий и занудливый…

Вот скоро он приедет в Москву и во всем разберется. Как ему жить, что там эта Лора крутит… Цену, похоже, набивает…

Денис сам не очень верил в эти мысли, но что ему оставалось делать? Без паспорта бежать через границу? Чокнуться от неизвестности и беспомощности? Или названивать по триста раз Алене и Лоре? Что он, собственно, и делал каждый день до умопомрачения.

Все он выяснит. Он скажет Алене, что… В этом месте своих размышлений Денис обычно присаживался и начинал разглаживать рукой желтый песок, теплый, тяжелый… Что он скажет? Что не сможет прокормить ребенка? Глупости. Что он потребует сделать анализ, пункцию или что там теперь делают, чтобы подтвердить, что он отец? Жестоко и глупо. Ничего он не скажет. Просто придет и… Нет. Не придет и не…

Отряхнув с голеней влажный песок, Денис вставал и шел дальше. Конечно, он придет. Если бы не эта глупая затея с Лорой… Все бы вообще было просто. Наорал бы на Алену, чтобы не трезвонила, когда он с семьей, потом… Потом приехал бы, провел бы у нее пару сладких часов, в конце концов, может, и понял бы что для себя… Нужно ли ему это… Эти часы, за которые он теперь так расплачивается… Она бы точно спрашивать ничего не стала, а он – говорить… Времени-то еще впереди… Еще все уляжется, утрясется…

Денис ловил себя на мысли, что почти уже свыкся с тем, что впереди: Алене – рожать, а ему – принимать какое-то решение… Но это только впереди. Сейчас он отдыхает, набирается сил… Ему потребуется много сил, чтобы все это вынести. В конце концов, это он – мужчина, за ним – решающее слово, он и Оксане скажет… Скажет: «Оксана!..» Да… скажет…

Последние дни перед отъездом домой Оксана была с ним тиха и нежна. Ничего не спрашивала, звонила каждое утро в посольство, торопила с паспортом. Их отдых вынужденно продлился на две недели, и это оказалось так кстати… Только на десятый день отпуска начинаешь по-настоящему отдыхать – не спешить по привычке за завтраком, неторопливо ходить, крепко спать.

Шли дни, похожие друг на друга, наполненные солнцем, купанием и тем особым ощущением, которое возникает только на море: что жизнь – вот она, только здесь настоящая, на границе суши и воды, обманчиво прохладной… Через миг пребывания в воде она уже кажется теплой, и непонятно, почему так трудно было войти в нее… Теперь бы уже вовсе не выходить. Так бы и плыть, едва перебирая руками и ногами или лежать на спине, глядя в лазурное, как будто ненастоящее небо… И чем больше купаешься, тем больше хочется обратно, в море… «Правда, что ли, человек когда-то жил в воде?» – думал Денис, не выходя из моря, пока не отмокали пятки и ладони, а кожу начинало щипать от едкого соляного раствора.

Он приходил к Оксане в спальню чаще, чем обычно, все-таки это так отвлекает. И ему казалось, что Оксана стала меньше поминать Господа во время интимных минут и вообще как-то старалась… Это было неумело и трогательно, как будто она неопытная девочка. Она и похудела за время отдыха, это нравилось Денису, тем более к ее светлым от природы волосам очень шел загар, делал ее моложе и загадочнее. Только здесь, на Мертвом море, она почему-то стала очень много курить, сигарету за сигаретой.

Жанна посмеивалась над Денисом, но только тогда, когда рядом не было Оксаны. Еще она опекала Маргошу, которая стала невероятно много есть. Жанна садилась с ней рядом и убирала из ее тарелки то, что ей казалось лишним. Бедная Маргоша сметала за полминуты все, что оставалось, и сидела, глотая слюну, глядя, как взрослые с удовольствием едят то, что ей почему-то нельзя.

– Будешь такая, как я! – вздыхала Жанна, проглатывая сочные куски мяса.

Девочка жалобно смотрела на мать, та только отмахивалась.

– Ну правильно она говорит. А вообще, хочешь – ешь. Что я тебя, за руку держать буду?

Денис смотрел на жену и не мог понять – кому она это говорит, дочери или ему…

Когда они сели в самолет, Маргошу посадили возле прохода, хотя она очень просилась к окну.

– У тебя же найдется сто дел, будешь лазить туда-сюда! – негромко сказала Оксана, и Маргоша затихла, зная, что с матерью лучше не спорить.

Через проход от нее устроилась Жанна. Оксана же усадила Дениса к окну, прислонилась к нему, положила голову ему на грудь, крепко обхватила и так и просидела весь полет. Денис не мог понять, спит ли она. Один раз он попытался убрать ее руку, когда предлагали поесть, но она только крепче обняла его, не открывая глаз. Денис вздохнул и расслабился. Рядом с любящей женщиной, если только она не причиняет больших неудобств, очень хорошо.

Он слышал, как похрапывала Жанна, как маялась от скуки Маргоша: пыталась с кем-то разговаривать, знакомиться, искала в сумке книжку, потом стюардесса дала ей какой-то детский журнал на французском языке… Маргоша французского не знала, но с удовольствием стала рассматривать комиксы. Хорошая все-таки девочка, подумал Денис, полистал книгу, которую так и не дочитал до половины в отпуске, посмотрел на плотные молочные облака, над которыми они летели, и уснул.

Проснулся он, когда самолет уже стоял на земле. Тут же заработал его телефон. Денис дернулся – начинается. Оксана достала телефон из его кармана, на который она опиралась боком, и протянула ему, а сама отвернулась к Жанне. Денис быстро взглянул на дисплей и облегченно вздохнул. Звонил Эмиль.

– Ты где? – раздался родной, бесконечно родной голос друга. Не может женщина стать такой родной. Жаль, что у Дениса нет брата. Хотя как нет? Эмиль ему как брат. С братьями, бывает, ссорятся до смерти. А с ним…

– В самолете, выходим уже.

– Ага… А то тут есть новости…

Денис понял, что Эмиль говорит о ней.

– Хорошие?

– Для кого как… – тихо засмеялся Эмиль.

Денис уже несколько раз ловил себя на странной, невероятной мысли – ну почему тот не женщина? Ни одна женщина в мире не нравилась ему так, как Эмиль, – безоговорочно. Как он смеется, как молчит, как умеет сказать именно то, тогда и так, как надо Денису, просто по природе своей – подстраиваться Эмиль никогда и ни под кого не стал бы.

– А для меня? – спросил Денис, косясь на напряженно улыбающуюся Оксану. Все сечет, все замечает…

– Скорее хорошие, чем плохие, – зевнул в трубку Эмиль. – Приезжай, такое вино для тебя есть… Австралийское, зеленое, ты такого точно не пил, ни на что не похоже, просто роскошное. Хожу кругами вокруг бутылки, но не пью. Попробовал, оставил, тебя жду. Сегодня приезжай.

– Хорошо, конечно, – с радостью согласился Денис. И посмотрел на Оксану. Та тоже вопросительно взглянула на него:

– Сразу к Эмилю?

– Ну да… Мы же сейчас – девочки направо, мальчики налево, так ведь?

– А как бы ты хотел? Ты хотел бы иначе? – спросила его Оксана и взяла за руку, им надо было уже выходить из салона.

– Я… Да, ну ты же сама решила… В общем…

– Ясно, – невесело засмеялась Оксана, но руки его не отпустила. – Я-то решила, но время ведь прошло. И ты что-то мог решить за это время. Как тебе лучше…

– Мне… да… Слушай… – Денис почувствовал, как весь взмок под рубашкой. – А другого времени не нашлось для объяснений, кроме как у трапа?

– Так я столкну сейчас тебя и – все… – вздохнула Оксана и прижалась к его плечу лицом. – Не нагулялся, да? Или что-то другое?

– Нет, не то и не другое, – твердо ответил Денис. – Давай сейчас поедем к тебе. Я возьму чемодан и…

– Давай, – быстро согласилась Оксана. – Давай, конечно.

Денис глубоко выдохнул и снова набрал воздуха. И снова выдохнул.

– Ну, ты так не переживай, – погладила его по плечу Оксана. – Сейчас домой… ко мне приедем, отдохнешь. А потом ты же к Эмилю поедешь. Там напьешься… У него останешься вряд ли… Ко мне ехать – тоже не очень… Вот как раз к себе и попадешь к ночи. Или к утру…

У Дениса не было сил взглянуть Оксане в глаза. Хорошо, когда женщина так все про тебя понимает? Или плохо? Черт его знает… Но сам-то он решать тоже что-то должен…

Сзади засмеялась Жанна. Ему показалось, или она это сказала? Да нет… Ерунда какая… Денис все-таки обернулся. Жанна, обхватив Маргошу, с улыбкой смотрела на Дениса.

– Что? – спросил Денис. – Что?!

– Бобик… – одними губами повторила Жанна, чтобы не слышала Оксанка. И чмокнула его в воздухе. – Но очень симпатичный! – договорила она вслух. – Да, Маргоша?

– Кто? – доверчиво посмотрела девочка на Жанну.

– А, так… Есть у меня один знакомый. Или незнакомый… Не пойму пока.

Денис действительно поехал к Эмилю вечером, но толком поговорить не удалось. У того был еще один друг, азербайджанец, и три веселые девчушки… Развлекаться с ними у Дениса настроения не было никакого, тем более что Эмиль с другом то и дело сбивались на родные языки, прекрасно друг друга понимая.

Денис выпил австралийского вина, не чувствуя вкуса, и все же спросил друга:

– Так что за новости?

– А… Так… Видел случайно твою зазнобу… Шла по улице с каким-то старикашкой и с цветочками. Старик держал ее то ли за локоть, то ли за коленку, я не разглядел, у меня у самого в машине такая сидела, что я боялся – врежусь…

– Что за старик? – поморщился Денис. Этого ему еще не хватало. Вот чего-чего, а повода для ревности Алена никогда не давала. Кому-то, может, это и было бы скучно. А ему – в самый раз. Особенно сейчас. Вот сейчас точно не до ревности. Разобраться бы со всем… – Ну что там, Эма?

– А! Не стоит даже говорить! Кажется, я его узнал. Композитор довольно известный. Мультики-шмультики, песенки… Странный, чудак такой, фамилия еще у него – то ли Кокоша, то ли Бобоша…

– Бокоша? – Денис даже остановился. – Да ему же сто лет! Но правда музыки его много… Он что-то вел у нее, кажется, в институте… Ничего себе! За руку, говоришь держал?

– Да не бери в голову! – засмеялся Эмиль. – Забудь! Это так… Тебе какая из моих сегодня понравилась? Выбирай сам, а мы с Рифатом уж как-нибудь, да, дорогой? – Он, улыбаясь, переглянулся с приятелем-азербайджанцем.

– Эма… Я, наверно… устал с дороги… Хотел просто тебя повидать. Пойду…

– Ну решай как знаешь, друг. Приходи завтра. Раз тебе девчонки не понравились, подберем других… Есть у меня, знаешь, одна сейчас… Толстомясая, правда, но с секретом… – Эмиль щелкнул тонкими смуглыми пальцами и погладил свою небольшую ровную бородку. – Просто себя теряешь… Время останавливается… Завтра позову ее, она тебя будет любить так, что все забудешь…

Денис кивал, почти не слушая Эмиля, а сам думал – звонить Алене или поехать к ней. Но поехать – ведь надо будет что-то говорить, и что-то, черт побери, определенное!.. Наверно, лучше сначала позвонить, как да что…

– Пойду, Эма. Спасибо.

– Давай, родной. – Эмиль тепло похлопал его по руке и приобнял. – Рад тебя видеть. Приходи еще.

Глава 13

Как странно после жары и теплых волн приезжать в ветреный, дождливый московский май. Главное, не заболеть. Денис сглотнул неприятный комок в горле – то ли на нервной почве, то ли от перемены погоды у него саднило горло и болела голова.

Выйдя от Эмиля, он позвонил Алене. Трубку она не снимала. Опять двадцать пять… Вот только бы без этих глупых капризов и показательных выступлений! Как же это по-женски!.. Когда надо поговорить по делу, они… Денис еще несколько раз набрал по очереди мобильный и городской номера, потом решительно повернул машину и поехал к Алениному дому.

Уже рядом с подъездом он набрал номер Лоры. Телефон был включен, но она не ответила. Может, валяется трубка где-то в сумке, среди помад и сигарет, и она просто не слышит… Хотя эта тетка, кажется, не красится… Либо тут другое, что хуже, – Лора не хочет говорить именно с ним. Вообще-то ставят люди в свой телефон специальную функцию – антиопределитель, но ему раньше это и в голову не приходило. Пока так все в жизни не закрутилось, не закудрявилось…

Денис вышел из лифта между этажами, привычно сбежав по ступенькам, остановился перед закрытой дверью площадки. Позвонил в дверь Алены. Внимательно послушал. Ни звука. Тогда он позвонил соседке. Верка, невысокая, вечно испуганная женщина лет пятидесяти семи, открыла сразу, как будто стояла под дверью. Увидев Дениса через стеклянную дверь площадки, она побежала открывать, схватила его за рукав и буквально затащила на площадку.

– Я так и думала, что вы приедете, – затараторила она, продолжая тащить его дальше, к себе в квартиру. – Ужас-то какой, да? Вот ужас-то!..

– Подождите, – аккуратно высвободил свою руку Денис. – Я ничего не знаю. Какой ужас? Я уезжал… в командировку.

– Ка-ак?! – Соседка страшно обрадовалась, потому что и не надеялась, что сможет рассказать всю историю, с самого начала. – Так, это самое… К нам милиционер приходил. Он к ней приходил, а ее нет. А он говорит… Потому что она не пришла в церковь и на работу в школу. Нет, в общем, это они сначала не знали… Я ей всегда говорила: «Не работа это в церкви, не работа, за это грех деньги брать», а она…

Денис, стараясь сохранять терпение и спокойствие, перебил ее:

– Подождите, пожалуйста. Какой милиционер, почему?

– Да я вам говорю: пришел такой весь, я еще ему говорю через дверь: «Покажите-ка мне документы!» А он спрашивает еще: «Соседку свою давно видела?» А она, между прочим, улыбалась-то улыбалась, Алена, а сама недобрая была…

Денис чуть отступил от напиравшей на него Верки.

– Подождите, почему «была»?

Та быстро ответила:

– Потому что как зыркнет иногда! Я сразу давление бегу мерить! А раз мне отдала мясо какое-то старое, говорит: «Я телятину купила, а есть не могу!»

– Секунду подождите, я ничего не понимаю! – поморщился Денис.

– Чего ж тут понимать-то! Кто это телятину свежую есть не может? Я эту телятину даже коту не дала, сразу выбросила, думаю – может, там самунела какая или глист…

– Извините…

Денис, преодолевая Веркино сопротивление, вышел на площадку и только махнул рукой в ответ на ее возмущенные возгласы.

– Да я еще ничего не рассказала! Самое главное-то не знаете! Я сама видела, как милиционеры дверь хотели сначала ломать, меня позвали, а потом один куда-то позвонил… И говорит…

Денис на всякий случай подергал Аленину дверь и вышел на лестницу. Верка демонстративно громко захлопнула свою дверь. Денис, чуть подождав, вернулся на площадку, позвонил другой соседке. Звякнула цепочка, и пожилая женщина слабым голосом отозвалась в приоткрывшуюся щелку:

– Кто?

Денис, склонившись, тихо, чтобы опять не выскочила Верка, спросил:

– Не знаете, где Алена?

Древняя бабуся, высунув лицо в проем двери, быстро, негромко ответила:

– Утопла.

– Что? Я говорю – где Алена, соседка ваша, не знаете?

Бабуся неожиданно проворно скинула цепочку и, стоя на пороге, так же быстро и негромко сказала:

– А я тебе говорю – утопла твоя Алена. Чё ж ты хотел? Ходил здесь, матросил…

– Так… – Денис шагнул к ней в квартиру, захлопнул за собой дверь.

Бабуся с интересом смотрела на него, особо не протестуя.

– Как – утопла? Как это? Кто вам сказал?

Соседка собрала крепкие пальцы в маленький кулачок, запоздало потрясла им пару раз перед лицом Дениса и смело ткнула его в грудь.

– Вперся, вперся… Чего вперся-то? Щас вот как дам!.. – Бабуся вздохнула. – Мария Демьяновна меня зовут, я тут тридцать семь лет уж живу. Всех знаю, и живых, и тех, кто помер вперед меня.

Денис старался говорить спокойно:

– Кто вам сказал, гм… Мария Демьяновна, что она… утонула?

– А чё ж мне говорить? Я и так знаю. И милиционер приходил вначале, а потом перестал.

– А-а… – Денис присел на телефонный столик и внимательно посмотрел бабусе в лицо, стараясь понять, в уме ли та. – Кто же там теперь живет?

– А чего – кто? Конь в пальто! Никто не живет! Сорок дней еще не прошло! Да и потом… Ее ж не нашли.

– Не нашли? Так, может, она просто уехала?

Старушка поджала губы.

– Это ты уехал, а она утопла, когда ты уехал. Что? Не так? Вылупился… смотрит…

Денис все смотрел на Марию Демьяновну, которая, оказывается, его помнила, а он, похоже, и не видел ее никогда. Надо же, действительно, столько лет ходил… Расспросить бы ее поподробнее… Вроде вменяемая, говорит складно… Вдруг как-то обессилев, Денис потер лоб, пытаясь собраться с мыслями.

– Господи… Да где ж она утопла… тьфу… утонула-то? Что за бред! Кто купается в такую холодину?

– Она и не купалась. Она… – Мария Демьяновна посмотрела на бумажную иконку, торчащую в рамке зеркала-трюмо. – Вроде сама… Ну, это я точно не знаю, грех на душу брать не буду… Кабыть, поскользнулась, а кабыть, и толкнул кто…

– Господи… – Денис почувствовал, как жгучий мерзкий комок поднимается по пищеводу. Ему сейчас станет дурно! От невыносимого запаха старости, от этой рассыпающейся бабки, от того бреда, который она так уверенно несет. Потому что это же бред, ясно, полный бред. – Ну а где она утонула? В какой речке?

– В Москве, в какой еще! В Москве-речке, прям-те перед мостом, там, где церква-то эта, знаешь? Вот как стояла, так и полетела, душа безвинная.

– Вверх?

– Да Бог с тобой, охульник! Вниз полетела. А холодно-то было, вот она сразу и задохлась, да и утопла. А еще говорят… – загадочно улыбнулась старушка, – что брюхатая она была. Или брешут? А, матрос?

– А!.. – Денис махнул на нее рукой и попытался открыть замок.

Мария Демьяновна подтолкнула его сзади:

– Иди-иди!.. Хотя погодь! – Она неожиданно шустро отправилась в комнату и вернулась с кулечком. – Тебя ж Денисом зовут?

Он остановился в дверях, обернулся.

Старушка сама себе кивнула:

– А как же еще… Денис!.. Годков семь тут шастал или поболе… Сам обрюхатился да рожу вон какую нажрал, и девку обрюхатил да и загубил, кобелюка хренова…

Денис в изнеможении прислонился к отколотому косяку ее двери. Доведут его сегодня милые старушки. И главное, ни одной нормальной соседки в этом доме престарелых, у кого бы толком узнать можно было хоть что-нибудь.

– Ты стену-то не подпирай. Не упадет небось. И так вон вся облезла… Вот, бери да и иди отсель, пока я не дала тебе чем-нибудь… Накось.

– Что это?

– Смотри-смотри! А то скажешь потом, что я сперла половину. Это она просила тебе передать. Если, говорит, что случится со мной, отдайте, Мария Демьяновна, этому… Как будто знала, окаянная…

Денис развернул тряпку и увидел маленький целлофановый пакет, в нем без записки, без единого слова лежала пара крошечных золотых сережек, которые он дарил Алене года три назад, кажется… или два… Она их все это время носила и вот – сняла зачем-то…

– Что смотришь? Больше ничего не было! Она было сунулась и цепочку еще отдать, да я ей говорю – а ну как крест на веревку повесишь, да и потеряешь? Что тогда? – Бабуся внимательно посмотрела на Дениса. – Ага, понял, что бабка не завирается? Чё, поплохело, матросик? Рот-то раззявил, зенки вылупил…

Денис сунул сережки во внутренний карман пальто и побыстрее ушел. Дойдя до лифта, он услышал, как его окликает Мария Демьяновна.

– Слышь, матрос! Не спеши. Ишь, побежал! Без оглядки! Будто кто гонится за им… От люди, а! Побежал… Ни слезинки, ни моргнул даже. Померла так померла, да? Так и ты помрешь, никто не заплачет, имей в виду!

– Что вы хотели? – устало спросил Денис.

– По башке тебе дать! А ты как думал? Девчонку какую загубил!

– Ну я тогда пойду? – Денис вопросительно смотрел на старушку.

– Пойдешь, успеешь! Еще письмо тебе! – Мария Демьяновна показала сложенную бумажку. – Не хотела давать, да не по-людски как-то. Сама читала раз семь, не поверишь. Прямо как за душу взяло! Накось вот… – Бабуся сунула ему вчетверо свернутый листочек.

Когда Денис громыхнул дверью лифта, из своей двери высунулась Верка, схватила Марию Демьяновну на входе. Та слабым голосом запричитала, отмахиваясь от Верки:

– Кого? Кто? Ой, Верка, ты? Ничё не вижу сегодня…

Соседка встряхнула старушку:

– Ты чё, Демьянна, совсем сдурела?

– А что такое? – невинно осведомилась Мария Демьяновна.

– Когда это? Когда она… это… утопла? Ты чё ему наговорила, мужику?

Мария Демьяновна рьяно отпихнула соседку:

– Это те не мужик, а мудозвон, поняла? Ты рожу его видала? Сытый, наглый… И потом, чего я такого сказала? Я ж сон видела, я и этому, из ментовки, тоже так сказала. Он все записал. Повозмущайси, повозмущайси! А чё? Я чего видела, то и сказала. От себя ничего не прибавила. Хотя и могла б, уж навидалась-наслыхалась ихних любовей. Как ентот мылился тут, в портках, оттопыренных на одном месте. Те сказать, на каком месте? Иль сомлеешь, а, Верка? – Она засмеялась, видя, как соседка открывает и закрывает рот, не зная, что и сказать.

– Ох, ты… ты… да ты…

– Ты-ты-по-ты-ты, рваная рубаха, полосатые штаны! – подытожила Мария Демьяновна и, шаркая большими тапками, захлопнула дверь.

Верка постояла в дверях, глядя на Аленину дверь. Сколько раз Алена ходила к ней за солью, да за сотней – до вечера, на такси все до метро разъезжала, опаздывала… Особенно раньше, когда в театре работала. Даже в театр однажды ее приглашала, Верка сидела на третьем ряду и все ждала, когда появится Алена. Она вышла в таком красивом платье, так спела… А сережки и записку взяла вот и Демьяновне отдала. И надо же, Демьяновна – молчала. Ни разу ей не сказала, что Алена, оказывается, что-то оставила этому своему, симпатичному… Постоянный такой, все ходит и ходит… Другие вон – то к одной, то к другой, а этот все ходит и ходит… То цветы принесет, а то и тортик, Верка видела… Чё ж отправили-то мужика ни с чем? Куда он пойдет такой растерянный… Мужики-то они как дети… Небось сейчас напьется с тоски. Смотря что там в письме ему написано… Верка решительно постучалась к соседке.

– Демьяновна!

– Чего тебе?

– Чайку давай попьем…

– Сейчас приду, кашу только доварю, а то сгорит.

– Давай лучше я к тебе. – Верка подтолкнула дверь, которую Мария Демьяновна по привычке открывала на цепочке. – Скинь цепу-то…

– Да заходи. – Бабуся махнула рукой. – Куда уж тебя деть-то… Только сахару у меня нет.

– И у меня тоже… – засмеялась Верка. – Уж три дня как. Съела, всё сладкого хотелось…

Мария Демьяновна вздохнула:

– Ага, вот и я… До пенсии еще четыре дня, а у меня – шаром покати. Ладно, сейчас на антресоль полезешь, молодая… У меня там запасы… Вареньица осталось полбаночки…

Верка с радостью подхватилась, забралась на табуретку и оттуда, не удержавшись, спросила:

– Демьяновна, а чего в записке-то той было?

– Ох… – покачала головой бабуся. – Было… Прощание там было, Верка…

Денис вышел из подъезда, чувствуя, как неровными толчками бьется сердце, и, не дойдя до своей машины, развернул записку. Алениным легким почерком на листке из нотной тетради было написано:

«Прости меня, Денис. Наверное, есть за что, раз ты полон ярости и злобы.

Мне жаль тебя, жаль своей любви, которая была смыслом моей жизни все эти годы, что я тебя знала. Похоже, знала я тебя плохо.

Может, я и неправильно поступаю, но не вижу другого выхода».

Денис перечитал записку несколько раз, держа ее похолодевшими пальцами. Черт, почему у него стали так леденеть руки, особенно правая, когда он волнуется? Значит, все-таки Лора ее вынудила… Господи, она сама…

Денис вдруг ясно представил себе, как Алена стоит у края высокого берега, там, где кончается кованая церковная ограда… в легком распахнутом пальто… Да нет, нет! Она просто спряталась, убеждал себя он, понимая, что убедить вряд ли сможет. Куда она спряталась? Зачем? Нет…

Вот и все. И бояться ему больше нечего. И некого. Жизнь его останется прежней. Только Лора придет и скажет: «Давай-ка, дядя, плати». И он отныне будет с этим жить. Зная, что он… нет, это невозможно уместить в голове… Он виноват в… том, что случилось, и не просто виноват, а…

Дерево напротив подъезда стало подозрительно наклоняться влево и падать вместе с соседним домом. Падать медленно, плавно, переворачивая небо…

Денис прислонился спиной к захлопнувшейся двери подъезда и сполз по ней. Он сидел так минуту, две, десять, пока кто-то не толкнул дверь изнутри. Ему пришлось встать и, пошатываясь, отойти от подъезда. Он сел на лавочку, с которой был хорошо виден Аленин балкон.

Нет, он этого не делал. Нет, неправда. Он… Он ни о чем таком Лору не просил, нет. Он вообще не знает, что это за Лора. Он… найдет Алену, обязательно найдет… Она жива… Она не могла… не могла вот так его предать…

Странно защипало глаза. Денис вытер внезапные слезы, оглядываясь на идущих мимо людей. Ну вот, дожили. Довела его… любовь… Он усмехнулся неожиданной мысли. Вот сам все себе и сказал.

Нет, милый. Вставай и уходи. Нечего сидеть здесь больше. Здесь больше никого нет.

Денис домой не поехал. Он выключил телефон, покатался по городу, пустынному в майский субботний вечер, остановился около охотничьего магазина на Цветном бульваре.

Покупателей в магазине совсем не было. Вежливый молодой продавец тут же подошел к нему поближе.

– Вам подсказать что-нибудь?

– Да нет, пожалуй…

Продавец предупредительно улыбнулся, сделал шаг в сторону, но не отошел. Денис постучал по прикладу красивого ружья, надежно прикрепленного к прилавку цепью.

– Это… дуб?

– Каштан. Есть эксклюзивные образцы с прикладами из корня черешни. Хотите взглянуть?

– Нет… – Денис почувствовал, что светлое, горькое чувство, которое привело его сюда, сейчас уйдет. Этот молодой парень, ни черта не понимающий в жизни, сейчас собьет его с очень важного ощущения… – Я еще посмотрю.

– Есть недорогие изящные модели… – продолжал продавец, будто не замечая раздражения клиента. – Вы себе подбираете или в подарок?

Денис взглянул на парня.

– Себе… в подарок.

– Ясно. А… в коллекцию или любите охоту?

Денис оперся руками о прилавок. Надо же, какой хам. Вежливый, воспитанный и очень любопытный…

– Мне нужен простой механизм, – тоже корректно улыбнулся Денис. – Простой и надежный.

– Тогда вам нужна классика. Смотря на какого зверя собираетесь охотиться. И где. Если в горах, то лучше всего двустволка двадцатого калибра, а для добычи мелкого пушного зверя – лучше двадцать восьмого или тридцать второго.

Денис молча смотрел на стену, где висело больше десятка различных ружей.

– Ну и, конечно, – тактично заметил продавец, – зависит от степени подготовки. Возможно, вам стоит начать с ружья с цилиндром в правом стволе и с получоком в левом.

Денис взглянул на продавца.

– С получоком?

– Да! – энергично заговорил продавец, ободренный вопросом. – Вы же понимаете, это сложная тема – какое ружье выбрать. Курковая винтовка вообще хороша своей неприхотливостью…

– А я вот смотрю – попроще, без завиточков, есть что-нибудь?

– То есть… Гм… Да, вот самая демократичная модель. И к тому же хай-тек. – Продавец показал ему ружье с черным пластиковым прикладом.

– Это не то… – поморщился Денис.

– Тогда вот… Самая популярная модель… Вы вообще-то где собираетесь охотиться? Вы так и не сказали…

– В лесу! – мрачно ответил Денис. Он уже понял, что покупать сегодня ничего не будет. Прошло.

– У вас, конечно, есть разрешение на оружие? – вежливо уточнил продавец. – Лицензия на право владения?

Денис помолчал.

– Будет, – наконец проговорил он.

Продавец, понизив голос, дружелюбно сказал, чуть склонившись к нему:

– Могу посоветовать одно место, вполне законное, на ВВЦ… Вы то же самое купите там раза в полтора дешевле.

Денис покачал головой, досадливо вздыхая, – все испортил ему инициативный пацан, все.

– Да нет, пожалуй… Я еще подумаю…

В машине он несколько секунд сидел, пытаясь поймать то чувство, которое привело его сюда. Ведь и решать ничего бы не пришлось, и страдать больше, и мучиться. Но ощущение ушло. Осталась пустота. «Ты сам просил убавить звук и получил в награду эту тишину…» Вот именно…

Денис взглянул в зеркальце. Ужас. Лицо помятое, как будто он всю ночь пил и веселился… Ужасное, осунувшееся, серое. И не отдыхал как будто! Почти месяц провел на море. А выглядит…

– За что мне все это? А за то! – Денис кивнул себе в зеркале. – За то самое… Тот, кто пряники раздает, решил, видно: хватит с тебя, Турчанец, пряничков… – Он скорчил сам себе рожу и перевел глаза на закатное небо. – Красиво ты все придумал, здорово: и небо вон какое – розовое, да с фиолетовыми подтеками, облачка нежные, и мы какие – тонкие, нежные, сложные, трепетные и страдающие, и, главное, красоту эту чувствовать умеем и переживаем очень, когда вокруг нас гармония вдруг рушится и идеал меркнет… Молодец, хитрый замысел твой удался. Вот только… Только я не верю в тебя, понятно? Не верю! Вот захочу сейчас, ружье куплю и покажу тебе – кто главный! – Он усмехнулся и все-таки перекрестился. – Прости, Господи, это я так. Верить-то я не верю, да побаиваюсь… А тебе этого и надо. Правда? Пряниками-то нас не очень купишь, мы их сами себе напечем, пряничков… А вот со страхом это ты правильно рассудил… Кому же охота вдруг заболеть? Или неловко оступиться? Вот мы и ходим по краешку – шажочек сделаем – туда, где все можно, где свобода, где ты сам, вероятно, сидишь и все себе позволяешь, – и быстрей обратно… Ой-ой, страшно… А вдруг меня за это не похвалят, а как раз наоборот… Как раз наоборот… И поганей наказания, чем вот эта мерзость в душе, ты ничего не придумал, имей в виду… Ну ты помоги уж как-нибудь, Господи! Видишь, маюсь… Уж который день… Сидишь, усмехаешься, да? А где? В параллельном мире, в четвертом измерении? Что ж ты, наплодил нас, а ни адресочка, ни телефончика не оставил, на крайняк, когда совсем плохо! Живите, как живется, так, да? А еще хочешь, чтобы я в тебя поверил… Не удивлюсь, если тебе и это уже не так интересно, как раньше… А тебе не говорили, что детей бросать нехорошо, а? Боженька?

Денис невесело засмеялся от неожиданно пришедшей ему в голову мысли.

– Хитрый, да? Подвел меня по кругу к тому месту, откуда я ушел. Ну ладно… Ты главный. Я понял… Главный и очень жестокий. Вот и мы поэтому такие, наверное, – по образу и подобию. Очень жестокие и хотим быть главными, во всем… Детки твои… Пряничек можно мне, а? За глубокую веру, на подкорке, за истинное уважение к создателю. Ох…

Денис завел машину и потихоньку поехал по улице, загадав – куда будет зеленый, туда он и повернет. Первым зажегся зеленый в сторону дома Оксаны и Маргоши.

– А вот и хренушки! – Денис показал фигу светофору, подождал зеленой «стрелки» направо и поехал к себе.

В понедельник утром Денис поехал на работу. Почти не останавливаясь, прошел мимо Вики, секретаря Евгения, рукой вопросительно показывая на дверь кабинета. Девушка, улыбнувшись, кивнула.

Денис вошел и с ходу начал:

– Женик, давай ты мне все объяснишь…

– Привет, Денис. – Евгений, не вставая с места, приветственно махнул рукой. – Что именно объяснить? Присаживайся. Как отдохнул? Что у тебя с финским контрактом?

– Жень, я знаю тебя почти сто лет…

– Почти, – без улыбки кивнул тот.

– Ты можешь мне объяснить…

Евгений резко откатился от стола на вертящемся стуле.

– Ты зря мне позвонил по этому поводу вообще. Больше меня в такое не втягивай. Ясно?

– Ясно. И тем не менее. Ситуация вышла из-под контроля. То есть… То есть я вообще не понимаю, что произошло и что мне теперь делать. Где мне найти эту стремную бабу?

– Какую из них? – Евгений без улыбки смотрел на стоящего перед ним Дениса.

– Жень… – Денис взял стул и присел ближе к начальнику.

– Денис, ты извини, мне работать надо. И тебе, кстати, тоже… не мешало бы. – Он нажал на кнопку громкой связи. – Вика, там что, все – озверели? Почему никто не идет? Две минуты двенадцатого!..

Тут же раздался голос секретарши:

– Евгений Миронович, все ждут в приемной… Вы же заняты…

– Я свободен!!! – неожиданно закричал Евгений и через пару секунд уже спокойнее договорил: – Начинаем! Пусть орлы все подтягиваются!

– Жень, ответь мне только на один вопрос: где мне Лору искать?

Евгений, глядя ему в глаза, ответил:

– А кто ее знает… Я лично – не знаю. У тебя всё?

Пытаясь сохранять спокойствие, Денис сказал:

– Ага, совсем всё.

– Ну вот и ладно.

Денис резко отодвинул стул, на котором сидел, и быстро вышел из кабинета. В приемной его окликнула Вика:

– Денис… А ты на совещание не останешься?

– Не-а.

Вика встала и, оглянувшись на кабинет, догнала Дениса:

– Подожди… Ты что, с Женей поругался?

– Да нет… Просто… Пойду бабочек ловить. Сейчас как раз такое время – одна очень редкая бабочка летает, она только в самом начале июня живет… Два дня всего… Представляешь, Викуль?

– Представляю… – Вика печально кивнула.

Денис только тут внимательно посмотрел на девушку:

– А ты-то что?

– А!.. – Вика опустила голову.

– О! Ну вот. Что такое? Ты плачешь?

Девушка подняла на него глаза:

– Я с тобой пойду… За бабочкой…

– Ага. Ну да. А потом меня кое-кто супчиком из твоих ушей угостит. С Эмилем поругалась?

Вика кивнула:

– Рассталась.

– Ты с ним или он с тобой? – уточнил Денис.

– Я…

– А! – Денис невесело рассмеялся. – Ясно. Нет уж, ты тут посиди, а я пойду.

– Денис… – Вика грустно смотрела, как Денис уходит.

– Ты очень красивая, не грусти…

Глава 14

Он все-таки нашел эту маленькую старинную церковь на берегу Москвы-реки, где пела Алена. Белая изящная церковь с черными куполами и тонкими золотыми крестами, словно прорвавшими чешуйчатую поверхность купола и устремившимися в небо. Так просто и так страшно… Страшно оттого, что не понимаешь, что все это значит. Можно сто раз читать про символы культовых сооружений и ни черта не понять. Ну символ веры, и что? Вот ты не веришь, а когда подходишь к церкви, невольно охватывает… И тех, кто смело ломал когда-то церкви и кто картошку и запчасти для тракторов туда сваливал, тоже – охватывало, иначе бы так не бесновались… А снести ее – два часа работы для одного хорошего бульдозера, – и ничего не останется. Останется пустота высокого крутого обрыва, текущая сама по себе речка внизу и бессмысленность повторяющихся и повторяющихся коротких человеческих жизней. Да еще груда белых кирпичей, больших, чуть неровных по краям…

Денис походил по церкви, в который раз удивляясь чудесам православной архитектуры, – снаружи кажется, что внутри лишь небольшое помещение, где с трудом поместятся десять – пятнадцать человек… А тут… Пятнадцать человек только по углам и закуткам сейчас стоят, каждый со своей бедой или страхом – не с радостью же приходят в церковь все эти люди?

Постояв перед иконой, на которой Богоматерь чем-то была похожа на Алену, он попытался воткнуть свечку, но та никак не хотела держаться в слишком большом отверстии. Какой-то мужичок, который только что прикладывался темными морщинистыми губами к иконе, посоветовал ему:

– Ты, это, подпали свечу-то.

Денис мельком взглянул на него. Никогда бы не подумал со стороны, что такой мужик пойдет в церковь, о чем-то просить будет незнамо у кого. Ведь стоит, думает о чем-то… Не о том же, сколько меда осталось продать и скорее драпануть к себе, подальше от чудовищного, вонючего, грохочущего и равнодушного мегаполиса? От большого города, судорожно взявшегося подновлять и открывать заново старые маленькие церкви… А может, как раз мужичок и просит: «Помоги, боженька, осталось-то все ничего, полтора бочонка! Душно мне здесь, баба там моя одна без меня топчется…»

– Так и с другой стороны-то!.. – Тот глянул на Дениса, чуть задержав на нем взгляд живых темных глаз. Не про мед он просит. У него так же что-то болит, как у Дениса. Вот он и пришел сюда.

Денис кивнул – то ли мужичку, то ли невесть откуда взявшимся мыслям – и со вздохом установил-таки свою свечку. Расплавленный воск больно капнул ему на руку. Денис поморщился. Ну почему… Почему даже здесь его не оставят в покое? Неужто действительно кто-то неусыпно наблюдает за ним, за всеми его поступками и проступками? Кто же это или что? Ангелы-хранители, какие-то загадочные торсионные поля, о которых все говорят сейчас? Бред… А может, это в его собственной душе есть какой-то механизм…

Денис помотал головой. Нет. Так он сойдет с ума. Если не от того, что мучило его последние месяцы, так теперь от этого. Не хочет он верить, что его, свободного человека, кто-то на веревочке ведет по жизни, кто бы или что бы это ни было. Оступился – получай, а сюда вообще не суйся, мало ли что ты хочешь!.. Направо пойдешь, налево пойдешь…

Потом он еще долго стоял у ограды церкви и смотрел на эту самую речку, где Алена, если верить соседке… полетела… Он пытался вспомнить, когда же он видел Алену в последний раз.

Она зачем-то приехала, без предупреждения, к нему на работу, прямо перед его отъездом. Знать, что он улетает, она не могла. Он ей не говорил, иначе пришлось бы объясняться, обещать, слушать, что она скажет в ответ… Он не упоминал об отпуске, а она явилась, наверно, из-за этой своей странной интуиции. Есть люди, обожающие все сверхъестественное и загадочное. Только непонятно, что приятного в том, что кто-то чувствует твои мысли, кто-то вдруг понимает, что ты сейчас уедешь, когда ты тщательно это скрываешь… Умиляться от того, что она просыпается с ним в одно время? Может, она еще и на расстоянии видит, как он справляется со своей взволнованной плотью? Нет уж, спасибо, такая степень близости ни одному мужчине не понравится…

В тот день Дениса перед самым уходом из офиса поймал по телефону партнер. Денис не стал даже вслушиваться в то, что тот предлагал. Какое там! В машине уж чемодан с плавками лежит…

– Да я уже все, Игорек, через три часа улетаю… Давай после праздников, а? О’кей, пока! – Он оторвал на перекидном календаре листок «30 апреля», чуть подумав, сразу оторвал еще десяток, до одиннадцатого мая. И тут же пожалел об этом – не надо было, какая-то нехорошая примета, – ведь дни еще не прошли… Все равно что с днем рождения заранее поздравлять. Можно и не дожить…

Пока Денис пристраивал листки на место, одновременно кляня себя за глупое суеверие, в дверь без стука вошел Эмиль, как обычно вальяжный, небрежно и дорого одетый, благоухающий ароматами новых французских духов и сладких трав, курящихся в его кальяне.

– Готов? Поехали? Провожу тебя. – И сплюнул на пол скорлупу от ореха.

Денис улыбнулся другу:

– Отлично, секунду только… – Он быстро просмотрел бумаги на столе, часть выбросил в корзину, часть затолкал в большую папку, выключил компьютер. – Так, кажется, все.

Они вышли вдвоем из кабинета. Денис на ходу помахал Вике:

– Сворачивайся, Викуля! Пора отдыхать.

– Да, конечно, – негромко ответила девушка, не поднимая глаз.

Денис с Эмилем притормозили возле ее большого стола.

– Ты поедешь куда-нибудь? – спросил Денис.

Вика взглянула на Эмиля и тут же потупилась:

– С мамой… на дачу. Огород будем сажать.

Эмиль довольно кивнул:

– Вот это правильно. А со мной в парк культуры пойдешь, хорошая девочка?

– Наверно.

– На карусельки, – прищурился Эмиль. – На лошадки…

Девушка беспомощно посмотрела на Дениса:

– Счастливо тебе отдохнуть, Денис! Ты в Израиль, да?

Денис, кивнув, улыбнулся.

– Да, всей семьей. Пока, Викуля! – Он подмигнул ей. – Не грусти.

– Хорошо, – опять посмотрела на Эмиля девушка. – Пока…

Когда они вышли в коридор, Денис заметил:

– Что-то Вика переживает…

– Ей полезно. Просила меня на пару дней с ней куда-нибудь съездить. Все равно куда, говорит. Вдвоем… Понимаешь, глупости женские… А мне это зачем?

– Ну да… Слушай, как все быстро привыкли к этим майским каникулам – прямо второй Новый год. Две недели вся страна гуляет. Хорошо-то как…

– Хочешь орешков? – Эмиль протянул другу на ладони несколько толстых бразильских орехов. – У меня всегда каникулы. Иначе жить не стоит.

– Ладно-ладно! Если бы твой уважаемый папочка в свое время восемнадцать томов не накатал для благодарных потомков, ты бы тоже пахал, как я.

Эмиль покачал головой:

– Не-ет. Я бы жил в пустыне… Ну, не в пустыне – в степи. Или в горах… Ел бы сыр, пил вино, пас овец, смотрел бы на небо… Любил бы своих женщин и детей… Никогда бы я пахать не стал. Не буду никогда.

– Завидую и восхищаюсь… – вздохнул Денис.

Они вышли из здания, махнув вежливо улыбнувшемуся охраннику. Внезапно Денис изменился в лице – вдали, за оградой стояла девушка, очень похожая на Алену… В короткой вишневой куртке, из-под которой виднелась белая блузка, тоненькая, шелковая… открывавшая длинную точеную шейку… На девушке были черные брюки до колена и туфли на тонком каблуке. Ну, конечно, она…

– Так… – Денис всмотрелся в девушку. – Понятно.

Эмиль покосился в ту же сторону, что и Денис, и никак не отреагировал, как будто не заметив Алену.

– На твоей поедем?

– Да, – машинально ответил Денис, отворачиваясь от девушки. – Да все равно на чьей! Идиотская курточка… Нарядилась… «Смотрите, люди, какая я трогательная! В коротенькой курточке!.. Какие у меня длинные ножки и нежная шейка! А плохие дяди меня обижают…»

– Садись, поехали, – сказал Эмиль, негромко посмеиваясь.

Денис, секунду поколебавшись, быстро сел в салон, через затененное стекло видя, как Алена смотрит на отъезжающую машину.

– Она знает, что ты уезжаешь?

– Чувствует… – ответил Денис сквозь зубы. – Мы когда часто общаемся, она даже просыпается в то же время, что и я. Говорит, что я ее бужу на расстоянии… Мы с ней как-то проверяли: я записывал утром точное время, когда просыпался. А я все маялся тогда бессонницей – то в шесть проснусь, то в пять. И она на бумажке писала, потом сравнивали…

– Может, под окном стояла?

Друзья переглянулись и оба засмеялись.

– Да нет. Она действительно любит меня.

– Это хорошо, – спокойно заметил Эмиль. – Только что-то она подурнела, нет?… А что, все так же без лифчика ходит?

– Да черт ее знает, без чего она ходит!.. Без головы! Слушай, а как ты все замечаешь?

– Навык. Хочешь выпить? Там сзади есть хороший коньяк.

– За навыки? – Денис потянулся назад, достал из глянцевой коробки непочатую бутылку.

Эмиль пожал плечами:

– Можно за семьи.

Денис крякнул и, в сомнении повертев бутылку, запихнул ее обратно в коробку.

– Оксанка сейчас носом крутить будет: не успел в самолет сесть, как напился…

Эмиль неодобрительно покачал головой:

– Баб надо бить, тогда они ни носом, ни хвостом не крутят. Другим заняты – синяки лечат и взгляд твой ловят – будешь бить сегодня, или так обойдется.

– Ну да… Ну да… – ответил Денис, думая о своем.

– Так что твоя подурнела-то?

– Беременная, – вздохнул Денис.

– От кого? – спокойно спросил Эмиль.

Денис выразительно посмотрел на друга.

– Ясно, – ответил тот.

Эмиль включил музыку, и Денис отвлекся, слушая сложные модуляции голоса неизвестной ему певицы. Ну ведь не случайно же, не от недостатка голоса она так рвет верхние ноты, как будто не хватает воздуха… «Я за ним полечу в небо, я за ним упаду в пропасть, я за ним, извини, гордость, я за ним одним, я к нему одному…» Хорошие слова, очень хорошие. Для молодого мальчика предназначенные, у которого нет жены Оксаны и дочки Маргоши. У которого самая большая ценность в жизни – вот такая девушка на длинных ножках и высоких каблучках, которая собирается в вишневой курточке полететь за ним и в пропасть, и в небо…

Вот и полетела, думал Денис, глядя, как серебрится неровными островками ряби Москва-река. Неужели она… Да нет… А где она тогда? Просто так полиция не приходит. Надо, наверно, ему самому в полицию пойти. Вот там его обо всем и спросят. И жену еще попросят дать показания, подтвердить, что когда девушка летела в небо, Денис не помогал ей в этом, а задницу в Мертвом море отмачивал, пробки размягчал… Ой-ёй… Денис покачал головой в ответ на собственные мысли.

Он стоял и стоял у ограды, глядя на реку. Поначалу движение воды вовсе не заметно, а если долго смотреть, то видно, что темная неподвижная гладь воды на самом деле движется, медленно, неумолимо.

Денис мельком взглянул на священника, энергично идущего по дорожке церковного сада. Тот тоже заметил одиноко стоящего Дениса, оглянулся. Секунду помедлив, повернул к Денису.

Денис, внимательно вглядевшись в священника, воскликнул:

– Лешка! Филимонов!

Священник в ответ негромко засмеялся:

– Привет, Турчанец. Только я теперь не Лешка…

– А кто? – хмыкнул Денис. – Алексей… как тебя по батюшке?

Тот спокойно ответил:

– Меня теперь зовут отец Григорий. Я служу здесь.

– Да ладно… Серьезно, что ли? Да как же ты… – Денис покачал головой. – Чудеса… Ты ж вроде в аспирантуру поступил сразу после пятого курса…

– Был такой грех, – улыбнулся отец Григорий. – Суетился. Ты-то как жив-здоров?

– Как видишь…

– Женился? Дети?

– Да… Дочка. У жены дочка, – неожиданно для себя поправился Денис.

Определенно что-то с ним происходит в последнее время. Акклиматизация, наверно. К новой жизни акклиматизация. Если она будет, конечно, новая жизнь. Как-то все так завернулось… Денис не сразу расслышал, что спросил его священник. Тот повторил:

– А свои?

– Н-нет… пока… то есть… Слушай, Леха… Не могу никак понять… Ты – и вдруг церковь…

– Неисповедимы пути Господни.

– То бишь ничего он нам, неразумным, о своих путях поведать не пожелал… Да, Лёх?

Священник слегка улыбнулся:

– Кому как… Может, и поведал, да мы не слышали, в суете своей… Ладно. Татьяну Кирееву помнишь?

– А-а, с косой такая? На попе на круглой лежала толстенная коса, светлая… Помню, еще как помню…

– Она мне четверых родила, – усмехнулся отец Григорий, – двух мальчиков и двух девочек.

– Ну ты даешь… Может, пойдем выпьем? Или тебе нельзя?

Отец Григорий опять засмеялся:

– Можно. Пойдем чайку попьем. И еще чего-нибудь.

Денис, все ухмыляясь – как же в жизни все чудно€ бывает! – вошел за священником в деревянную служебную постройку во дворе. Внутри оказалась современно обставленная комната со всеми необходимыми электроприборами – телефоном, факсом, даже кофеваркой. В углу на столе стоял включенный плоский монитор, на котором то вспыхивал и гас лик Спасителя, то появлялась надпись на латинском языке. Денис читал-читал, да все не мог понять мерцающие золотом слова.

– Ego… ego te abs… absolve… Так, что ли? И что это?

– «Отпускаю тебе грехи твои», – сдержанно пояснил отец Григорий.

– Ясно… И там, значит, Он… И там от него не скрыться… – протянул Денис и с любопытством спросил: – Так все-таки, как ты… гм… к вере-то пришел? Ты сам веришь, кстати?

Отец Григорий улыбнулся:

– Во что?

Денис внимательно посмотрел на священника:

– В Бога.

– Вот как раз, пока диссертацию писал, и уверовал, что столь совершенный мир мог быть создан только высшим разумом.

– Так просто?

– Нет. – Отец Григорий взглянул на Дениса и стал расставлять на столе чашки и угощение.

– А не страшно от имени Бога разговаривать?

– Думаю, не страшнее, чем быть хирургом или, скажем, Великим кормчим.

Денис со все возрастающим интересом разглядывал бывшего однокурсника.

– Ну да, ну да…

– Тебе чаю или кофе?

– Пожалуй, чаю… Покрепче.

– А ты сюда часто ходишь? Как будто не видел тебя раньше.

– Да нет… гм… Не часто… Тут такая история…

Отец Григорий вдруг внимательно, другими глазами взглянул на Дениса.

– Ты не на службу приходил?

– Ммм… Да нет.

– Выпьешь?

– Водки? – усмехнулся Денис. – Выпью.

– Кагора.

– Ну давай, раз уж другого не наливают…

Священник налил почти полный бокал Денису, себе – поменьше.

– За встречу! – Денис подмигнул сокурснику и первым выпил свое вино. – Да, чудной мир все-таки какой!

– А ты сам-то верующий? – Отец Григорий пригубил вина и поставил бокал на стол.

– Я-то?… – Денис вздохнул. – Жена моя верит во все сразу. И в Иисуса, и в Будду, и во всяких промежуточных божков и чертиков…

– И кто она у тебя? – спросил отец Григорий.

– Бизнес-леди, миллионщица, – улыбнулся Денис. – Приехала хрен знает откуда – деревня Козий Дол Воронежской области. В деревне два дома было: в одном коза одичавшая жила, в другом – она с бабкой глухой. Как бабку похоронила, дверь на щеколду заперла и в Москву поехала, столицу покорять… Дело обычное, сам понимаешь… Здесь поступила в институт, а потом… В общем – повезло. На золотую жилу напала, дело свое открыла, очень удачно, да еще друг один денег подкинул… Отец моей дочки. Я его не видел никогда… Потом он делся куда-то, то ли сел, то ли еще что-то. Может, помер. Оксанка ничего не говорит – хоть убей ее… А она-то и развернулась. Когда приехала в Москву – по телефону разговаривать не умела, общежитие по вечерам мыла, пока училась… А теперь – что ты! Слова поперек не скажи!

– Но ты же говоришь?

– Что именно?

– Слова свои собственные говоришь, это же видно.

– Да говорю-то говорю… – Он налил себе еще, но заметил взгляд отца Григория. – Гм… А здесь напиваться-то не очень, наверно?

– Не очень.

Денис, досадливо крякнув, отставил бутылку.

– Ну и ладно. Может, пойдем куда-нибудь, а, Лёх?

– Да я в общем-то на службе еще… – улыбнулся отец Григорий. – Если только вечером, попозже… К нам приезжай.

– Ой, Татьяна твоя меня как увидит… Я ж, идиот, такое как-то учудил… Она тебе не рассказывала?

– Кажется, нет, – сдержанно ответил священник. – А сюда-то ты как попал, к нам? Ты так и не сказал.

– Это отдельная история. Слушай, Лёха… Может, мне на исповедь прийти? Девушка тут одна у вас работала, очень… гм… милая… Может, ты ее помнишь?

Отец Григорий очень мягко уточнил:

– Какая девушка?

– Алена Ведерникова. Пела во время службы. Тоже дура… Работку себе нашла… Ты извини, Лёх, или как тебя лучше называть, батюшка, да? И в общем… Да это на бегу не рассказать…

– Ну и не рассказывай, – согласился отец Григорий, внимательно слушавший Дениса. – Хочешь, приходи на исповедь. Можешь ко мне, можешь к другому священнику. Подготовиться только надо.

– Ага. У вас все, видишь, как непросто: подготовиться, не есть мяса, поститься, молиться, не материться… Да?

– Да нет, все проще, – дружелюбно, но чуть отчужденно улыбнулся отец Григорий. – Давай свой телефон, и вот – возьми все мои координаты. Приезжай с женой в гости. С женой и с дочкой. Как, говоришь, их зовут?

– Оксана и Маргоша, – машинально ответил Денис, обескураженный непривычной ролью однокашника.

– Вот с Оксаной и Маргаритой и приезжай, – кивнул отец Григорий. – В это воскресенье, к примеру. У нас полгода близняшкам будет. – Он встал. – Договорились?

– Да… Ну да… Почему нет? Давай…

Провожая Дениса, уже на крыльце, отец Григорий вдруг негромко сказал:

– Девушка эта, Алена, больше здесь не поет.

Денис резко остановился:

– А что с ней, ты не знаешь? Я… – Он осекся, смущенный пристальным взглядом отца Григория.

– Не знаю, – мягко, но категорично ответил тот. – И никто не знает. Она тебе близка?

– Н-нет… то есть… да… То есть… нет.

Отец Григорий секунду подождал, не скажет ли Денис еще что-то, и только потом кивнул:

– Рад был встрече. Созвонимся в субботу вечером, ждем!

– Ага! Спасибо!

Отец Григорий, глядя ему вслед, негромко проговорил:

– Бог с тобой, Турчанец…

Еще пару дней промаявшись в сомнениях и догадках, Денис наконец признался себе, что единственный человек, кто точно знает об Алене все, – это ее мать. Хочешь не хочешь, придется к ней ехать. Кира, конечно, в любом случае наорет, но все расскажет, он был в этом уверен. Резкая, рыжая, взбалмошная Кира, внешне совершенно не похожая на свою милую дочь, из-за которой теперь такие сложности и передряги в его судьбе, молчать просто не сможет. А ему внимательнее надо было посмотреть в свое время и понять, что их сходство спрятано где-то глубоко внутри. Милая дочка, нежная и беспомощная, оказалась вполне самостоятельной и решительной особой, в нужный момент сумевшей сказать: «Буду! Смогу!» Да-а… Где только теперь эта особа со своей решимостью, на каком свете…

Для начала Денис подъехал к дому Алены – а вдруг она появилась. Посидела у подруги недельку-другую, попряталась от него и вернулась домой… Но в окнах было темно.

– Понятно, – устало покрутил он головой.

Половина десятого вечера. Вряд ли она уже сегодня придет… Денис кое-как отгонял от себя мысли, что Алена не придет больше никогда. Да мало ли что бабки сказали! Вот сейчас он нагрянет к Кире, и дверь ему откроет радостная пузатая Алена. Или уже не пузатая…

Денис ехал медленно, вспоминая дорогу, – он несколько раз подвозил Алену к матери и даже был у той в мастерской, давно, в самом начале их отношений, когда был влюблен как идиот… Да, как полный идиот. Бегал с цветами и звонил по пятнадцать раз в день. Не мог успокоиться, пока не услышит вечером ее голос… Он, наверное, и не влюблялся так ни в кого до Алены… Забрала его своей доверчивостью и… – черт знает чем еще она его зацепила! И столько лет держала!.. На коротком поводке… И что теперь? Он опять в дураках. Ему не сказали главного… Что дальше-то? Бегай, Деня, высунув язык, по городу и ищи Аленушку. Не мытьем, так катаньем. Умно€…

А вот почему так и не звонит эта Лора? Если она что-то сделала… Что именно сделала? Он должен знать, должен! Хотя он и не хочет этого знать… Но почему она не приходит за гонораром? Ерунда какая-то… Может, у нее ничего не получилось… А что именно не получилось?

Денис наконец нашел дом Киры. Въехав в высокую арку сталинского дома, набрал номер ее телефона.

Кира ответила энергично, но не так возбужденно, как обычно:

– Да!

– Кира Анатольевна, не вешайте трубку…

И тут же услышал короткие гудки.

– Ладно! – Он решительно вышел из машины, быстро пошел к подъезду. – Дочки-матери… Прятки-догонялки… Взрослый человек, трубки швыряет…

Он зашел в подъезд вместе с какой-то женщиной, придержав ей дверь. Та подозрительно взглянула на него. Денис приветливо улыбнулся, показав рукой наверх.

– Я к скульптору. Она наверху тут живет.

– А-а-а… Понятно!.. Сейчас к ночи толпой пойдут… лохматые да разукрашенные…

Денис поднялся на лифте на седьмой этаж и взбежал по чуть просевшей от времени лестнице на площадку мансарды, секунду передохнул и позвонил. Дверь ему открыл очень коротко стриженный Федосеев, одетый в черную толстовку, на которой из разноцветных отпечатков ладони складывалась большая буква «А».

– Всем привет, – сказал Денис и сразу прошел в квартиру.

– И вам тоже не болеть… – ответил Федосеев, с интересом глядя на незнакомого ему посетителя. – Кира Анатольна! – прокричал он в глубину квартиры. – К вам дядя!

Денис выразительно посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Сердитый! – весело добавил Федосеев.

Кира вышла сразу, держа перед собой руки в тонких перчатках, измазанных красной глиной. Увидев Дениса, она остановилась.

– До инфаркта довести хотите? – спросил Денис, чувствуя с досадой, что голос его звучит неуверенно. Почему же он всегда так пасует перед ее матерью? – Где Алена? Она жива? То есть… Она жива-здорова? Что за дела?

Та стояла и молча смотрела на него. Федосеев замер у стены, переводя глаза с Дениса на вдруг окаменевшую Киру.

Денис продолжил смелее:

– Ну так что, Кира Анат…

Она, не двигаясь, очень тихо прервала его, проговорив сквозь зубы:

– Пошел отсюда.

– Так, Кира Анатольевна, мы с вами интеллигентные люди, и я имею право знать…

Кира молча подошла к нему, сгребла его лицо измазанной рукой и, упершись другой рукой в плечо, с силой толкнула к двери.

– Да вы что?! – падая назад, закричал Денис.

Кира рывком открыла дверь и ловко выпихнула его коленом и руками на площадку, потом, не останавливаясь, спустила с лестницы. Денис, не успев собраться и сгруппироваться, пролетел весь пролет до лифта. Измазанный, потрясенный, он смотрел снизу вверх на Киру. Она, тяжело дыша, тоже смотрела на него, держась грязными руками за дверь.

– Башку не разбил? – наконец спросила она.

Денис с трудом улыбнулся:

– Увы.

Кира хотела еще что-то сказать, но передумала. Молча посмотрела на него еще мгновение и захлопнула дверь. Денис попытался встать и почувствовал, что сильно болит левая нога. Он распрямил ее в колене, согнул опять. Вроде не сломана, потянул, наверно…

Он сел обратно, прислонился к стене и, слегка растирая ногу, стал смотреть в огромное окно на темнеющее небо. Пыльное, давно не мытое окно… И небо кажется сероватым. И только в небольшую форточку, открытую настежь, видно, что небо темно-синее, чистое, через полчаса на нем появятся звезды, и будет видно каждую звезду. Будет видно, если смотреть через форточку, маленькую, покосившуюся, вряд ли плотно закрывающуюся, с облупленной, когда-то белой, краской.

Часть вторая

… печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

А. С. Пушкин

Глава 1

Гости расступились перед Оксаной и Денисом, когда те вышли из высоких дверей церкви. Фотограф, прождавший всю службу на улице, забежал вперед и тут же стал снимать. Оксана в длинном пурпурном платье с открытыми плечами остановилась на крыльце и взяла за руку элегантного Дениса в черном фраке, который в задумчивости продолжал спускаться по ступенькам. Она поправила юбку на огромном чехле и перекрутившийся на сильно затянутой талии пояс, расшитый темно-красным бисером.

– Чуть-чуть сдвиньтесь, ребята, чтобы на фоне дверей… Теперь назад немного, ага… Гости, подождите, в кадр пока не надо… А то главное не сняли… – Фотограф все не мог понять, почему Оксана категорически запретила ему снимать во время самого таинства венчания, как упрямо называла она сегодняшнюю церемонию.

– Какой день, а? – Счастливая Оксана, больше не обращая внимания на суету фотографа, задрала голову и посмотрела в ясное июньское небо. – Все кроткие ангелы собрались и смотрят на нас…

– Ангела смерти среди них не затесалось? – пробормотал Денис, пытаясь освободить шею от верхней пуговицы и снять черную бабочку. – Ч-черт…

– Помочь тебе? – улыбнулась Оксана. – А помнишь, холодища какая была, когда мы в прошлом году из Израиля приехали? Как раз в это время… Ну чуть раньше…

Денис молча продолжал на ходу раздеваться. Окружающие смеялись, с облегчением вздохнув после красивой, но утомительной церковной церемонии. Нарядная Жанна обнимала за плечи какого-то невысокого гостя:

– Вот та-ак надо с вами, именно так… За ушко-о, да и на со-олнышко…

И гость как зачарованный смотрел на огромные гладкие Жаннины груди, крепко подпертые корсажем перламутрово-синего шелкового платья.

К Оксане подошел телохранитель Маргоши Лёлик, молодой человек с открытым чистым лицом и рыжими, коротко стриженными вьющимися волосами.

– Оксана Валентиновна, – застенчиво проговорил Лёлик, – Маргарита просится к вам в машину…

Оксана досадливо взглянула на симпатичного телохранителя и тут же широко улыбнулась, заметив, что фотограф опять их снимает.

– Лёлик, ну ты что, заболел, что ли? Что с тобой происходит в последнее время? Терроризируешь меня по мелочам… Ты еще сообщай, когда она в туалет попросится!

Денис, глядя себе под ноги, мрачно заметил:

– А там как раз основной киднеппинг и происходит.

Оксана терпеливо вздохнула:

– Хорошо, Лёлик, посади Маргариту в нашу машину.

– А я? – спросил тот.

– А ты тупой, – ответил ему Денис.

Оксана взяла мужа за обе руки и, задорно улыбаясь в камеру, пояснила Лёлику:

– А ты езжай за нами в своей машине и не доставай меня сегодня больше. – Она повернулась к Денису и прошептала: – Напрасно ты его гоняешь, он страшно старательный и… нормальный, понимаешь? Порядочный…

– И тупой, – упрямо произнес Денис.

Оксана засмеялась:

– Улыбнись, пожалуйста, разочек. Для светской хроники. «Молодая миллионерша венчается в домашней церкви Бориса Годунова со своим горячо любимым мужем».

Денис кивнул и запел:

– Не хо-ди-те дев-ки за-муж!.. – сделав страшнейшую рожу перед камерой.

Оксана закрыла его своей красной фатой и крепко обняла.

– Покажете мне потом все, что сняли, – выразительно посмотрела она на фотографа.

Заметив вышедшего из церкви священника, Оксана, крепко держа Дениса за руку, поспешила к нему:

– Батюшка, прошу вас осчастливить нас своим присутствием на обеде.

– Оксан, а если я пущу ракету из стартового пистолета, – вдруг громко заговорил Денис, не обращая внимания на сдержанно улыбнувшегося ему отца Григория, – то Лёлик не застрелит меня по ошибке?

Отец Григорий сделал вид, что не слышал последних слов Дениса.

– Спасибо, матушка, пожалуй, приму твое приглашение.

Оксана, улыбаясь, вполголоса сказала мужу:

– Деня, прошу тебя, остановись. Откуда же у тебя стартовый пистолет на свадьбе? И я надеюсь, ты не сбежишь?

– Ну-у, теперь мне только вот туда, – небрежно показал он на чистое небо над головой, – от тебя бежать, да, мамочка? Или как, отец Григорий, – обратился он к отвернувшемуся священнику, в уверенности, что тот все слышит, – и там поймают?

Тот ответил Денису негромко, не поворачиваясь к нему:

– Там само собой поймают. Не скорби о своем счастье, Турчанец. Не так откровенно.

Денис крякнул:

– Вот ты как меня… – Он посмотрел на напряженно улыбающуюся жену и сказал ей нормальным голосом: – Я не сбегу, не волнуйся. – Отошел от нее и стал скандировать шепотом: – Не-ку-да бе-жать! Не-ку-да! – И не-ожиданно очень громко крикнул: – Жанка! Организуй народ! Все вместе! Три-четыре! Не-ку-да бе-жать! – объяснив застывшей рядом с ним Оксане: – От великой любви, мамочка. От вашей великой любви… Пояснить людям?

– Не надо, Деня… – ответила та.

– Ну тогда я спою? – Он тут же громко затянул: – Илларион, Илларион, уехал в Сион…

– Чуть позже, хорошо, Деня?

– Что, плохая песня, да? Плоха-ая… Устарела… А мы вам новый хит… Бобики-бобики…

– Что ж тебя несет-то, Деня… – сквозь зубы проговорила Оксана. – Вроде не пил еще…

– А мы вот сейчас и выпьем, и споем, и спляшем… – Быстро подошедшая Жанна крепко обняла Дениса, так крепко, что он охнул и стал изо всей силы вырываться. – Не-ет… Ты теперича от нас не вырвешься… Ты теперича на-аш, с потрошками, что хотим, то и делаем с тобой…

– Жанка! – Оксана укоризненно посмотрела на подругу.

Та подмигнула:

– Не боись! Со мной целее будет! Иди сама, как королева, а то тут некоторые балаган хотят устроить из священного обряда, а мы им не дадим… Не трепыхайся, Турчанец, бесполезно, от меня еще ни один трепыхатель не ушел, пока я не разрешила.

– Жан, ну все, отпусти его! – Оксана придержала подругу за руку, не забывая улыбаться фотографу, который все это время снимал и снимал их троицу, идущую к машине.

– В машину посажу, вот тогда и отпущу, – миролюбиво ответила Жанна.

За огромным столом, приобретенным специально для такого случая, расположилось человек тридцать. Оксана решила пригласить всех в загородный дом, чтобы гости могли не только наесться и напиться, а и поиграть в бильярд, в гольф, на недавно сделанной в дальнем углу участка площадке, просто побродить по дорожкам огромной территории ее любимой дачи, куда она каждое воскресенье свозила по случаю приобретенные чучела птиц и небольших зверьков, пейзажи в красивых рамах, понравившуюся ей мебель. Места столько, что заниматься домом можно всю жизнь. Обновлять, улучшать, оформлять оставшиеся вне поля зрения дизайнера уголки и дальние комнаты. Или взять и года через два все поменять – купить мебель и светильники в американском колониальном стиле, к примеру… Или в венецианском…

Дом, большой дом… Сколько она мечтала об этом, скребя заплеванные лестницы общежития, переезжая с маленькой Маргошей и Денисом из одной съемной конуры в другую… Да наверно, еще с того момента мечтала, когда прикрыла едва державшуюся на одной петле дверь вросшей в землю бабкиной развалюшки и уехала в неведомую, желанную Москву, где когда-то затерялась ее мамка. Оставила ее с бабкой на пару недель, да так и не вернулась и больше вестей не подавала. Со свойственной сиротам отчаянной целеустремленностью – никто не поможет и никто за уши не отдерет – Оксана надела мамкины туфли и рванулась тогда строить свою жизнь с полного нуля, с трех тысяч рублей в кошельке, оставшихся от их с бабкой сбережений после похорон.

И теперь она с гордостью могла показать друзьям прекрасный, перестроенный по ее собственному проекту особняк, роскошный сад с коротко стриженным голландским газоном и с не очень понятными ей, но модными клумбами в стиле «дикий луг». Оксане не в чем было себя упрекнуть – она никого не обманывала, ни на ком не наживалась. Спасибо Дато – помог в самом начале и надежно прикрыл от лихих ребятишек, пытавшихся отобрать у нее то немногое, что она стала зарабатывать. Именем своим прикрыл, с того света.

Никто поначалу не решался трогать Оксанку, провожавшую Дато в последний путь, как законная жена. Как представлял ее своим друзьям, так она и провожала, и мало кто знал, что расписаться они не успели. Зато все деньги, которые были в доме, Оксана со спокойной совестью забрала, когда уходила. И ни копеечки из них не потратила впустую, все вложила в свое дело. И получила, как по волшебству, на каждую копейку – рубль. А потом уж она все делала сама: и зарабатывала, и рисковала, и училась выживать в мире, где из пяти быстро разбогатевших четверо уже отсидели свои предыдущие легкие деньги.

Ей долго казалось, что и Дато убили для того, чтобы она, Оксанка, снова осталась одна. Не положено таким сильным женщинам опираться на кого-то. А сам бы он никогда ее не отпустил – так любил, что не спускал с рук все полгода, пока они были вместе. С ним рядом она бы только любила и рожала, и снова бы любила… А пришлось жить совсем по-другому. И любить по-другому. Ранимый, нежный Денис требовал много сил…

Оксана оглядела стол с уже сильно подвыпившими гостями, нашла глазами батюшку, который спокойно ел, не поднимая глаз, и поправила сползшую диадему. Она так радовалась, когда купила этот сверкающий обруч, с двадцатью рубинами и тринадцатью крупными бриллиантами, представляя, как ахнет Денис, – ей казалось, что она похожа в нем на императрицу, гордую, всевластную… А разве не такую женщину выбрал Денис, когда у него была возможность выбора?

Приехав из Израиля, Оксана сняла слежку за Аленой. Растерянный Костик, наблюдавший за той всю весну, сообщил Оксане, что потерял свой объект из виду. И Оксана поняла, почему еще на отдыхе к ней пришла мысль – не надо, хватит, остановись. Это ей сигналы подавали, ее ангелы-хранители. И точно… Как ни убеждала ее Жанка, что знание – сила, Оксана предпочла вторую, противоположную мудрость на этот счет: меньше знаешь, крепче спишь. Уйдет к другой, значит, уйдет. Не царское это дело – следить за девчонками мужа. Ну и что, что она рожает, уговаривала себя Оксана. Будет Денис ей деньги давать. А вот заменить Оксану, любящую, сильную, муд-рую, – никто ему никогда не заменит…

На самом же деле Оксана чувствовала, что Денис уходит, отдаляется, и ничего поделать с этим не могла. Все лето он маялся и мучил ее: уезжал куда-то отдыхать, она даже не спрашивала, один или не один, уволился с работы… На все вопросы отвечал прибаутками, глядя при этом на нее невидящими глазами. Или не отвечал вовсе, как будто не слышал ее в своем собственном пространстве, не слышал вопросов, упреков, ее все растущей боли.

Никогда не думала Оксана, что Денис, всем ей обязанный, вдруг станет таким далеким и одновременно нужным ей, самостоятельной и сильной женщине. Вот уж правда: мы любим то, во что вкладываем силы. Тем не менее Оксана уже готовилась к тому, что осенью она предложит ему разводиться, коли так.

И вдруг все закончилось. Осенью он опять все чаще стал приходить к ним с Маргошей, оставаться на день, на два. Потом перевез кое-какие вещи и даже не всегда стал возвращаться к себе домой после выходных. А затем и вовсе – «домом» стал называть ее квартиру, а не свою. Сидел в кресле, укутавшись в любимый старый плед, который Оксана из-за него и не выбрасывала, листал альбомы с насекомыми, занимался с Маргошей. И точно – Оксана это чувствовала! – не встречался с той, другой. Не встречался всю осень и всю зиму. Наверно, не родила все-таки девчонка его, думала Оксана. Иначе не сидел бы Денис так отрешенно и спокойно у нее под боком, а – надо его знать – изводился бы, страдал, как обычно, пытаясь разобраться в петельках и узелках, которые сам себе и накручивает, от слабости, от слепоты своей…

К весне Оксана решила венчаться со своим законным мужем. Всякий мужчина когда-нибудь наконец определяется и прибивается к какому-то берегу. Порой на это уходит полжизни. И у него самого, и у тех, кому он сгоряча наобещал – прийти однажды с большим букетом белых роз и больше уже никуда не бежать, не крутить без устали головой в поисках недостающего счастья…

Оксана с жалостью посмотрела на мужа, который давно уже снял черный фрак, а теперь и рубашку расстегнул почти до пояса. Кто мог предположить, что Денис вдруг так расстроится, простояв час в храме на собственном венчании… Заметив взгляд жены, он опять громко заговорил:

– Вот не знаю, может, мне тоже корсет носить, как у тебя? Брюхо висеть не будет… Надо корсетик твой примерить, такой задиристый, с бабочкой на заднице… Вот приду к тебе праздновать сегодня, покажу, что там у меня еще осталось… Из декоративных подвесочек… Вместе посмотрим, если не побрезгуешь… А? Оксан? Как?

Оксана сдержанно кивнула.

– Поговорим об этом позже. – Она встала и, окинув взглядом стол, вздохнула. – Дорогие мои друзья! – Ее голос почти не был слышен из-за шума гостей. Оксана постучала ножом об рюмку. – Мои дорогие…

Денис тоже попытался привстать, но не смог отодвинуть свой стул. Тогда он приставил палец к губам и издал индейский крик. Кто-то из гостей захохотал. Довольный, красиво одетый Эмиль попытался унять разошедшихся соседей. Развеселившаяся парочка, не в силах сдерживать смех, полезла под стол. Денис взял в руки пустую бутылку и дунул сбоку в ее горлышко. Звук получился громкий и смешной. Под столом захохотали.

Денису тоже понравился звук, и он весело прокричал:

– Все вместе, дорогие гости! Взяли в руки по бутылке и… – Он задудел попеременно в разные бутылки. – Симфония моей жизни! Часть вторая! Патетическая!

Оксана молча отобрала у мужа бутылки и поставила их на стол. Жанна, сидевшая с другой стороны, положила ему на плечо руку, задев крупным кольцом его ухо. Денис дернулся, а Жанна обняла его и тихо сказала:

– Хорош, Денька. Не расходись.

– Я попросил бы…

Жанна прижала его второй рукой:

– Попроси, мой хороший, попроси… Дадим и еще добавим…

Оксана, которая, опустив голову, краем глаза наблюдала за подругой и мужем, снова встала и заговорила, уже не обращая внимания на шум и возню гостей:

– Дорогие друзья! Близкие и родные мои люди! Сегодня свершилось то, о чем мы с мужем мечтали много лет. Этой зимой мы наконец решили, что готовы предстать перед Богом…

Денис, до этого сосредоточенно обгладывавший маслину, которую ему засунула в рот Жанна, сплюнул косточку на стол и громко протянул:

– Ё-ё-ка-лэ-мэ-нэ… Ты меня, мать, раньше времени не хорони! Ни хрена подобного! – Он резко освободился от Жанниных рук. – Предстать перед богом?! Ты сначала разберись, перед каким, собственно? Рук хотя бы у него сколько – четыре или две? И башка какого цвета? К синему – не пойду! Только к нашему, к родному! К нему – да.

Жанна с Эмилем одновременно воскликнули:

– Денис!

Денис лягнул воздух в сторону друга, сильно ударившись ногой об соседний стул, и повернулся к Жанне:

– У нее богов, знаешь, сколько? Больше, чем у тебя сисек!

Оксана быстро и негромко проговорила:

– Хватит идиотничать, Деня, я оговорилась.

– А ты перед всеми скажи: я от счастья необыкновенного оговорилась. Не предстать перед Богом, а так – зайти на минуточку, в курс его поставить, что Денис Турчанец тебя уже шестнадцать лет… ну, ты там слово сама подбери… А то как-то неудобно – все знают, а он – нет. Наш-то он наш, но баловства не любит. Вот Лёха вам скажет, отец то бишь Григорий. Да, Лёш? Как севрюжка? Хороша? А у Оксанки – все первый класс! И севрюжка, и слуги, и мальчики для битья и для кой-чего другого…

Притихшие было гости опять начали смеяться. Оксана тоже через силу улыбнулась. Денис, налив себе полный бокал, пошатываясь, залез на стул:

– Я скажу! Я – человек слабо верующий, перед соитием не молюсь. Как получится, так и получится, главное, чтоб с душой!.. С огоньком!..

Теперь уже встал Эмиль, наклонившись, обошел Оксану и попытался снять Дениса со стула:

– Это кто ж меня… – засмеялся Денис, оборачиваясь.

Они оба потеряли равновесие и упали на стол. В наступившей на миг тишине послышался удивленный голос из-под стола: «Бомбят…» – и повизгивающий смех девушки.

Остальные гости тоже захохотали. Оксана быстро и звонко воскликнула:

– И да не превратится вино в воду! За наш освященный брак!

– Трижды аминь! – подхватила Жанна и, выпив водки, неожиданно затянула густым сочным басом: – Как-то у мово миленка…

Оксана укоризненно посмотрела на подругу:

– Жанка! Ну ты-то еще…

– Пардон! – Жанна фыркнула и тут же сама себе закрыла рот ладонью. – В миг исправимся… Слышь, Турчанец, заболтал ты меня, а ну, давай, хором запе-вай! Аллилу-у-йя, аллилуйя-а…

Оксана смочила салфетку минеральной водой, вытерла себе лоб и умоляюще посмотрела на сидящего сбоку стола отца Григория:

– Батюшка, прости нас грешных…

– Бог простит, дочь моя, – слегка улыбнулся тот и встал. – Пойду я.

Оксана, расстроенная, с трудом выбралась в своем пышном платье из-за стола и быстро подошла к священнику:

– Батюшка, ну прости ты нас, напились… переволновались…

Отец Григорий взял ее руку в свою:

– Мне и правда надо идти, Оксанушка. А Деня твой, похоже, переживает, что свободы ты его, матушка, навеки лишила теперь. – Он подмигнул Оксане. – Я рад за него.

Оксана поцеловала священнику руку и вытерла набежавшие слезы:

– Спасибо, батюшка. Вся вина моя, если что.

Отец Григорий покачал головой:

– Уж очень ты хороша для Турчанца, матушка моя… Но… – Он внимательно посмотрел ей в глаза. – Благодари Господа, дочь моя, что так все сложилось… И знаешь что… Ты выбирай все-таки, каким богам молиться. Бог-то, конечно, один и все простит, и глупость нашу тоже. Но ты бы уж от ересей своих сама отказалась. И крест, – кивнул он на красивый Оксанин крест, усыпанный бриллиантами и сапфирами, – пониже повесь.

Денис, пробираясь между поваленными стульями к священнику, закричал через весь стол:

– Лё-ха! Жене моей башку не дури! У нее и так там Христос с Магомедом рядом на завалинке сидят и ждут, – задев за ногу какого-то задремавшего гостя, он опять чуть не упал на стол, – когда к ним… – он постарался ровно встать и опять покачнулся, – ой-ё-о-о-моё… Кришна на огонек заглянет… фокусы им всякие покажет… Де-ма… – Денис сосредоточился и все же выговорил по слогам: – Де-ма-те-ри-а-ли-зацию… Ну ты в курсе!

Отец Григорий улыбнулся Оксане:

– Видишь, ни на секунду тебя не отпускает, как будто слышал нас сейчас… Ревнует к богам твоим… несчитанным… Чувствует, что его-то самого€ нет среди них…

Денис проорал:

– Бо-ог еди-ин…

– Надирают бесы Деню нашего, корчат. А на самом деле он глубоко религиозный человек, Деня твой, и в Бога неосознанно верующий. Только невоцерковленный он человек, потому плохо ему, притулиться негде. Пойду, матушка, не обессудь. – Священник крепко сжал Оксанину руку выше запястья и быстро ушел.

Денис, наконец добравшись до жены, набрал в руку полную горсть оливок и стал плевать ими, не прожевывая, в стенку напротив, стараясь попасть в висящее на стене чучело совы. Оксана погладила мужа по плечу, тот вырвался.

– Ушел? Вот прохиндей, Лешка-то, а? Ты знаешь, какой он на курсе был? Ни одну девчонку не пропускал, на руках и на голове в вестибюле крутился – брейк-данс выплясывал… Да еще и стихи писал… совсем короткие – две, что ли, строчки… Сейчас, подожди, я одно до сих пор помню, ммм… – Денис свободной рукой потер себе лоб. – А! Вот! – И он стал декламировать с пафосом, обращаясь к Оксане:

Когда в кустах мы с вами водку пили,

Любимая, меня вы не любили!

Денис коротко зарыдал в конце и другим тоном продолжил:

– Слушай, что-то ты такая толстая в этом платье… Может, переоденешься, а? А то я в тебе юной девы не угляжу никак… Оксан… Это, значит, теперь до самой смерти мне от тебя никуда нельзя, а то боженька в меня с неба плеваться начнет, да? Вот так вот, да? – Денис запихнул оставшиеся оливки в рот и выплюнул их все разом. – Или болезни страшные насылать, да? Милосердный-то наш и всепрощающий?

Оксана отступила от мужа на шаг:

– Церковь разрешает разводы, успокойся.

– Да-а?! А заметно, что я волнуюсь?

– Очень. И не плюй больше оливки на пол. Упадет кто-нибудь, упаси Господи…

– Тогда я тоже скажу… – И он закричал на весь зал: – То-ост! То-о-ст!

Подошел тоже порядком набравшийся Эмиль, предупреждающе взял его за шиворот:

– Денис…

Оксана махнула рукой:

– Пусть выскажется, а то лопнет.

– Слушай, тебе что в Писании сказано: прилепилась к мужу и молчи, а не хами ему. – Денис наполнил себе рюмку. – Внимание! Алё! Люди! Морды! Я вас не знаю! Все меня слышат?

Ему сдержанно ответила жена:

– Все. Хотя лучше бы ты помолчал.

– Э-э-э, нет! Помолчать! Господа бывшие товарищи! Мне, новопрде… новопреставленному супругу такой уважаемой дамы – Ок-са-ны Ва-лен-ти-нов-ны Тур-ча-нец, мужу такой…

Оксана сделала знак Лёлику и гувернантке, сидевшим справа и слева от Маргоши, чтобы те увели девочку. Маргоша, давно уже страшно расстроенная, уходить не хотела. Лёлик взял со стола фруктов, пирожных, отдал все гувернантке и что-то сказал на ухо девочке, поправляя пышную пелерину ее праздничного платья. Та грустно кивнула, еще раз взглянула на Дениса, который никак не реагировал весь день на ее умоляющие взгляды, и ушла за Лёликом.

– Да-а… Не дали сказать… – Денис отпихнул Эмиля. – Уйди к черту! – Денис коротко хохотнул: – У вашего Магомета, тоже небось черти служат, в подметалах… Эй, люди! Морды! Я – атеист! Все слыхали? И этим горжусь! А-те-ист! У меня богов нет! И жизнь одна! И очень короткая! И я – один! Один в космосе! Один родился и один умру! А это вокруг… – Денис широко развел руками, – всё хи-ме-ры! Никого из них не знаю! Нет! Ай, да уйди ты, не нашептывай! Ни-че-го не слышу! Вы – мне! Заткнули рот! Сиди, мол, Денис Игоревич, и не позорь своим тупым рылом вот енту супербле-е-ди! Да я… если бы не ты… я бы не фигней занимался, а наукой, наукой! Понимаешь? Ты из меня идиота сделала! Если бы не ты, я бы… я бы сейчас…

Оксана в полной тишине задумчиво повторила:

– Где б ты был, если бы не я…

– Де-де… – вздохнула Жанна. – В сраце!

Эмиль от неожиданности засмеялся, за ним – несколько человек из притихших гостей. Денис попытался выбраться из-за стола, Эмиль с Жанной с двух сторон усадили его на место. Он яростно отталкивал их руки и кричал, не в силах сопротивляться:

– Ты вообще закройся, дармоед! А ты, корова, скажи спасибо, что я тебе показал, где у тебя вход, а где выход!

Оксана, оглянувшись, сделала знак двум гостям в скромных костюмах, до этого тихо переговаривавшимся в дальнем углу. Они подошли к Денису, ловко, аккуратно приподняли его, перевернув горизонтально, и быстро вынесли из каминного зала.

Денис неожиданно расхохотался и, положив руки за голову, громко запел. Пока его несли по лестнице в дальнюю спальню на втором этаже, он все кричал:

– Бо-о-бики-бобики, бобики-подружки, бобики-бобики – ушки на макушке!

Глава 2

Гости после обеда как-то быстро разъехались, остаться ночевать никто не захотел, кроме Жанны и Эмиля. Оксана хотела пойти за Маргошей, которую увела к себе в соседний коттедж приятельница, но потом передумала. Пусть отдох-нет от взрослых проблем. Там еще две девочки, ее подружки, и ни одного пьяного папы… И Лёлик проследит, если надо – и накормит, и утешит. Оксана видела, как переживала Маргоша, но не в ее привычках было разводить сантименты. Она была уверена – если бы она сама, когда была еще совсем девчонкой, два года не ухаживала за больной бабкой, которая, до того как слечь, била ее вместо разговоров, то у нее бы ничего не вышло. Надо с детства учиться сжимать кулаки, стискивать зубы и уметь постоять за себя.

Хуже всего приходится самым любимым и ненаглядным деткам. Они всю жизнь рассчитывают на эту любовь, которой было в избытке в детстве, ищут ее, ждут и, не найдя, разочарованно обвиняют всех – в том числе отдававших им самих себя мамочек. А Оксана теперь с благодарностью вспоминает, как сидела в холодном чулане на промерзшей колченогой лавке, грызла сырую картошку, соскребая грязную кожуру обломанными ногтями, читала в темноте замусоленные учебники с изрисованными страницами и ждала, пока уснет бабка. Чтобы лишний раз та не сунула ей в лицо свой жесткий, темный кулак. А как та ругалась, когда уже слегла и не могла даже сесть на ведро… Как отталкивала, сбивала миски с кашей и картошкой, которые терпеливо приносила ей Оксана… Нарочно сбивала, со злости. Не хотела она лежать и умирать не хотела. Хотела встать и бить Оксанку, провожать последних подружек на погост, выпивать по маленькой в праздники и таскаться за пятнадцать километров в церковь, на службу.

Долгие годы Бог для Оксаны был бабкиным другом, ею же самой и выдуманным. Все той простит, все поймет, бабку не накажет, а Оксанку почему-то накажет… Ключ вдруг забил в соседнем лесу – бабкин друг постарался, чтобы им, горемычным, из грязного старого колодца, куда что только не роняли сослепу-то еле живые старухи, воду больше не пить. Дом соседский, пустой, уж десять лет как заброшенный, отчего-то загорелся, да сам и потух, – так и это все он, бабкин Бог, придумал. Чтоб Оксанку попугать…

И лишь когда через много лет Оксана сама ухватилась за веру, потому что надо было хоть за что-то ухватиться, хоть за этот сомнительный, сладкоречивый, непонятный мир, она стала понимать бабку. И зачем было искать другие объяснения и ключу, и пожару, и, кстати, внезапной бабкиной немощи.

Объяснение было простым, оказалось совсем близко. Только надо было его увидеть, поверить, что ты в мире этом не одна, что ты кому-то нужна. И не просто кому-то, а всемогущему, бессмертному, всесильному… Он позаботится о тебе. Только забота его своеобразная – через испытания, через лишения. Но и приятные сюрпризы бывают. В виде неожиданных удач, чудесных совпадений…

Вот не поступила она на филфак, но встретила Дато, Маргошу родила, магазин свой первый открыла… А так разными дорожками бы пошли… Это же не случайно, это ее подвели, испытав и проверив, да и показав, что без Божьего промысла она – ничто. Как она знала историю и литературу, когда поступала на филфак, как упорно ходила пешком в школу за несколько километров, хотя можно было бросить после восьмого класса, – многие так делали. Как читала и читала, и все запоминала, сколько вызубрила цитат!.. Но три года подряд получала тройки на первых же экзаменах. Значит, это был не ее путь, и там, наверху, это знали. Причем кто точно из богов следил за Оксанкиными успехами – не важно. Главное, кто-то вел ее за ручку. Поверить, что все это хаос и случайность? Нет, никогда. И крест ее в виде Дениса, дорогой, тяжелый, – тоже испытание и дар свыше.

Оксана давно уже не понимала, как можно жить и не верить. Ждать смерти, к примеру. Вот она знает, что ее душе уготовано другое, и ей легче жить от этого. Легче прощать – она чувствует за собой это право, прощение обид и измен не унижает ее, а, наоборот, укрепляет в своей силе и в вере. Легче любить, чувствуя не случайность и не греховность своей любви к Денису, а одобрение сверху. Вот ведь как странно все завершилось с той девушкой – никак, просто прервалось, и все. Без вмешательства высших сил здесь дело не обошлось, это уж точно. Да и на Дениса посмотреть – разве не ведет его кто-то, неразумного, по его собственной, запутанной и сложной дорожке? Кто-то ведет, а кто-то мешает этому пути, как сегодня…

Проводив без особого сожаления последнюю машину с гостями, Оксана поменяла наконец тесное подвенечное платье на ярко-голубой свитер до колен и толстые пушистые брючки, скрадывавшие неровности ног и делавшие ее похожей на сытого уютного медвежонка. На свитере, задуманном, как будто это – платье Белоснежки, по низу были вывязаны маленькие симпатичные гномы.

Проспавшийся Денис сидел в гостиной и меланхолично наматывал на палец чей-то длинный рыжий волос.

Оксана задернула шторы и зажгла электрический подсвечник на камине. Достала из бара бутылку вина, два бокала, принесла из кухни сок и миску с крупно наколотым льдом.

– Подожди, не маячь, никак не могу… Опять сбился…

– Что, милый? – Оксана со вздохом взглянула на мужа.

– Не могу посчитать, сколько их у тебя…

– Кого?

– Да клиентов этих! Повернись задницей… Да, точно… Три и еще один, похоже, в срамном месте у тебя спрятался… Вон только голова торчит. Ты сама, что ли, это связала?

– Ага. В перерыве между подписанием контрактов. Нет, Денечка, свитер я купила в бутике. Между прочим, это авторская работа. Единственный экземпляр.

– И почем? – Денис без улыбки смотрел на Оксану.

– Свитер? – Оксана пожала плечами. – Три тысячи, кажется.

Оксана налила себе немного вина, Денису пододвинула большой стакан с соком и устроилась с ногами в большом кресле.

– Ох, тяжелая это работа замуж выходить… – улыбнулась она. – Подлить тебе капельку вина в ананасовый сок? Будет вкусный коктейль… А то с водочкой ты сегодня перестарался…

– Три тысячи чего? – вдруг устало спросил Денис.

Оксана внимательно посмотрела на мужа и, четко артикулируя, ответила:

– Ев-ро. А что? Я же объяснила – это авторская работа. Сидел художник, руками все вывязывал…

– Я понял. Как бабушки, которые у метро шапочки продают. И носки. У них купишь?

– Деня… – Оксана улыбнулась. – Что ты завелся? Я шапочки вязаные не ношу. Носки могу купить, если тебе так хочется. В следующий раз, когда на метро поеду.

– Ага, в другой жизни, да? – усмехнулся Денис. – Слушай, может, помогать кому-нибудь лучше будем, чем хрень такую покупать? Ну там, сиротам… инвалидам… учителям биологии… – Он провел ладонями по лицу и закончил едва слышно: – Детишкам… голодным…

– Помогай, – миролюбиво ответила Оксана. – Займись хоть чем-нибудь всерьез. – Она чуть отпила из бокала, поморщилась и поставила его на место. – Не будем сейчас об этом. Лучше скажи мне, родной мой, ты чувствуешь что-нибудь… особое?

– Чувствую, – прищурился Денис.

– Что?

– Пустоту. И вот здесь подсасывает. – Денис потер грудь, где что-то все пекло и пекло с тех пор, как он проснулся. Он потянулся за льдом и приложил большой кусок себе на сердце.

Оксана подошла к мужу и поцеловала его в лоб, провела пальцем по бровям.

– Щеночек мой… Будешь моим песиком? Маленьким, смелым таким, ершистым, самостоятельным… Деня, я думаю, это не пустота, это – легкость.

– Нет. Это пустота. – Он отвел ее руки и сказал с нажимом: – А ты – мой ежик. Умный и рассудительный. И главный. Ты ежик, я – бобик. Договорились? У нас с тобой совместного потомства поэтому нет. Разные мы. Не получается. Нет.

Оксана села на место и, чуть помолчав, спокойно заговорила:

– Мы с тобой сбросили тяжесть греха. Столько лет наша связь была греховна, перед тем, кто создал нас и ведет по жизни. И теперь в легкой пустоте ты ясно ощущаешь ту невидимую нить, которая сегодня Господом установлена между нами. Ты, искушаемый, как обычно, диаволом, сопротивляешься. Нить натягивается. И тебе больно. Вот и все. И глупости не ты говоришь. Тебе только самому плохо от них. Глупости все эти за тебя говорят. Чтобы меня испытать. А я – выдержу все испытания.

– Ты сейчас с кем разговариваешь? – Денис усмехнулся. – Точно не со мной. Дичь какая-то. Как в сумасшедшем доме. Ты на каком языке говоришь? Я – на собачьем. Гав-гав… – Денис звонко пролаял.

Оксана только улыбнулась и вздохнула.

– И ладно, если тебе так легче. Полай.

Денис посмотрел на нее. И завыл.

– Повой, – кивнула Оксана. – Только совсем с ума не сойди, хорошо?

Денис перестал выть, встал, достал из бара большую бутылку виски и низкий бокал, налил себе половину. Несмотря на протестующий жест жены, проглотил залпом обжигающее виски, глубоко вздохнул и бросил бокал в стенку.

– Го-рько! – проорал он в тишине дома. – Го-о-о-о-рько-о-о-о-о!

Оксана мучительно помотала головой:

– Ну что ж ты меня так, Деня…

– А ты меня? Диавол, нить… На черта мне эта болтовня сумасшедшая? Ты что, совсем чокнулась? Откуда это у тебя в таком количестве поперло?

На звук разбившегося стекла из своей комнаты наверху высунулась Жанна, глянула на супругов и стала спускаться. Оксана тихо ответила мужу:

– От одиночества, наверно, Деня…

– Слышала, кричали «горько». Думаю, может, будет продолжение банкета? – весело встряла Жанна, внимательно глядя на лица друзей.

– Будет, будет, давай подваливай, – махнул рукой Денис. – Наливай!

– Ой, Деня, ты сегодня злой какой… Прямо не знаю, на какой кобыле к тебе подъехать.

Денис, вздохнув, ответил:

– А ты – ползком, ползком и мимо…

Жанна засмеялась, подошла к нему, обняла. Денис казался маленьким рядом с ней. Она встряхнула его, подняла и достаточно легко перебросила на диван. Ошарашенный Денис хотел что-то сказать, но так и замер в неудобной позе с открытым ртом.

– Ты меня так больше не обижай, как сегодня, – зевнула Жанна. – А то я двоих своих мужей похоронила, и тебя, как почти родного, тоже уговорю…

Оксана, которая взялась подметать узеньким каминным веником осколки, вскинула голову:

– Эй-эй, что там у вас за шутки? Жанка, и правда, что у нас так… грустно… Наливай себе что-нибудь! Полегче… И мне плесни. А Денису – минералки. Обойдемся без опохмелок, перерастающих в следующую пьянку… Люди все интеллигентные…

Со стороны улицы, как обычно вальяжно и неторопливо, появился улыбающийся Эмиль:

– Не помешаю?

Оксана, быстро взглянув на него, отвернулась, но тут же взяла себя в руки:

– Поможешь. Как раз вовремя. Некому сказать тост.

Эмиль, казалось, ни мало не замечая ее сдержанного тона, продолжал так же спокойно и легко:

– Наконец придумал, что вам подарить к свадьбе, – показал он всем грязный бесформенный кусок чего-то серого. – Тут вот надо почистить…

– Все чокнулись сегодня… – заметил Денис.

Эмиль, не обращая внимания на это замечание, объяснил:

– Это только в ваших лесах растет. Гриб такой, называется чанга.

Жанна захохотала:

– «Чанга»! – И громко запела, пританцовывая, не вставая с дивана и широко размахивая руками, как негритята в мультике. – «Чунга-чанга, весело живет!» Это «чага» называется! Зачем ты его приволок, чудо?

Эмиль невозмутимо улыбнулся:

– Из него можно все, что угодно, сделать. Напиток там, сувенир на память… – Он положил гриб на камин, сел к низкому столу, удобно расположившись на диване.

– Я тебя и так не забуду, солнце мое… – негромко ответила Оксана и убрала гриб с камина. – Здесь он стухнет. Спасибо! – Она оглянулась, ища, куда ей положить гриб. – Дареному коню…

– … под хвост не лезут! – закончил за нее Денис. – Друга моего единственного не трожь, женщина!

Жанна развернулась всем телом к полулежащему на диване Эмилю и чуть отодвинула его ноги:

– Слушай, а что твоя Матата не пришла?

– Мою жену зовут Манана, – с улыбкой объяснил Эмиль. – Она сама не ходит, ты разве не знаешь?

Жанна посмотрела на Оксану, та пожала плечами. Жанна в некоторой оторопи пробормотала:

– Извини, Эмиль…

Тот помолчал, выбирая из деревянной миски большие бразильские орехи. Отправил один в рот и продолжил, вроде не замечая произведенного эффекта:

– Я беру ее с собой или не беру. Я от нее должен отдыхать. Ты представь: я ее вижу перед собой днем и, – вздохнул он, – ночью уже двадцать два года. Поэтому она чаще сидит дома, у нее хватает дел.

Жанна удовлетворенно хлопнула в ладоши:

– Ну я ж и говорю – Матата, дрессированная обезьяна бонобо! – Она скинула его ноги на пол. – Слушай, ну нехорошо с ногами-то… Не в шатре сидим и не в кибитке… Сядь нормально. Да… Обезьянка бонобо… Тупиковое звено между гоминидом и антропоидом. Освоила двенадцать символов – «есть», «пить», «совокупляться», «слушаться». К хозяину не агрессивна и крайне сексуальна. Готова плодоносить дважды в год. Парадокс эволюции.

Оксана глазами попросила подругу остановиться. Налив всем понемногу вина в бокалы, она примиряющее сказала:

– Давайте, друзья мои, выпьем за наши прочные семьи… – Она обняла Жанну. – За наше счастье, за всепрощение…

Едва заметно ёрничая, Эмиль закончил ее фразу:

– За души невинно убиенных…

– Ты о чем? – негромко спросил его Денис.

– Я ведь тоже помогал тебе, Оксанка, – широко улыбнулся Эмиль. – А ты меня не любишь. Ой, не любишь… Ревнуешь, наверно…

– В чем ты мне помогал?

– Семью твою спасать, когда дымом запахло… Искренне и бескорыстно, только из любви к ближнему – к Дене, к вашей семье… Не надеясь на благодарность…

Оксана с Жанной переглянулись.

– Подожди. – Оксана быстро отпила из своего бокала и отставила его. – Ты хочешь сказать… Ничего не понимаю, каким ты-то боком…

– Тем самым, – ответил Эмиль, крайне довольный ее смятением.

– Э-э, нет, друзья, так не пойдет! – Денис откинулся на диване и обвел глазами всех. – Давайте с самого начала. Я вообще не в курсе! О чем речь?

Оксана, собравшись с духом, проговорила:

– Денис… Я хочу, вернее, я должна, наверно, признаться… Сейчас, в такой день, и при наших лучших друзьях… При моей подруге, при твоем Эмиле… Я хочу, чтобы ты меня простил… Дело в том, что я… Надо было раньше тебе сказать… Я… следила за тобой и за твоей… – Она потупилась.

– … девкой, – подсказал Эмиль.

– Ну… да. – Оксана подняла глаза на мужа. – И я знаю, на что ты пошел, чтобы сохранить семью, ради нас с Маргошей.

Денис, прищурившись, спросил:

– На что?

Оксана хотела подойти к нему, но, увидев его жесткий взгляд, остановилась.

– Я знаю, что на тебе грех. Поняла недавно. Но Бог тебя простит. Потому что…

Денис, до которого постепенно дошел смысл ее слов, медленно и яростно заговорил:

– Какой из твоих богов… простит мне то, чего я не делал? Я – не делал! Я не хотел! Я…

– Успокойся, ты что? – Оксана кинулась к мужу, но он резко махнул на нее рукой:

– Да я спокоен! Спокоен как никогда! А ты, значит, все знала, и обвенчалась с таким злодеем? – Он резко повернулся к Эмилю. – Ну а ты – я что-то не понял, – ты мне, оказывается, помогал?

– Ну да… – ответил Эмиль чуть менее уверенно. – Давайте мы еще бутылочку откроем. Я видел, там вчера вино французское коллекционное подарили. Или лучше вискаря, а, Деня? Что нам с тобой это вино? – Эмиль легко встал и подошел к бару, выбирая бутылку.

Жанна с интересом глянула на него.

– Помогал… Вот этого мы не знали… Как же ты помочь-то мог?

– А ты, значит, Жануля, в курсе всего? – спросил Денис, стараясь при этом не встречаться с Оксаниной подругой взглядом.

– Денис, это не главное, – ответила за подругу Оксана. – Жанна мне как сестра. Ближе даже.

Денис отмахнулся:

– Ладно! – Он повернулся к другу. – Так ты-то… Ты что, видел Лору?

– Лору? – Эмиль постарался скрыть свое недоумение. – Ммм… Я просто кое-что посоветовал твоей знакомой, и она после этого, как я понимаю, копыта и отбросила. А разве не так?

– Твою мать… Выбирай выражения, Эма!.. Так это действительно ты ей звонил, она же мне пыталась сказать…

– Ага… – широко улыбнулся Эмиль.

– Подожди-ка… Как же это может быть? Я вроде после этого говорил с Лорой… и с ней самой… Эма, ну что ты на себя теперь наговариваешь, витязь в тигриной шкуре, тоже мне…

– Да собственно, мне чужие лавры не нужны, я действительно не знаю, как там у вас все было…

Оксана переводила взгляд с одного на другого и наконец не выдержала:

– А что это еще за Лора? Ту женщину, с которой ты встречался, вроде звали Алина…

– Алена ее звали, – негромко ответил Денис, отвернувшись. – А Лора – убийца. Наемный киллер.

– А я – Шварценеггер, переодетый невинной девушкой… – засмеялась Жанна.

– Подожди-ка, Жанка… Деня… – Оксана очень внимательно смотрела на Дениса. – Ты что сейчас сказал? Ты ведь сейчас пошутил, правда?

– Зачем же пошутил? Я ее нанял, чтобы она попугала Алену и чтобы Алена… Ну в общем… Не смогла доносить ребенка… моего… Ч-черт…

– Деня… – потрясенная Оксана, застыв, смотрела на него. – И это все ради нас…

– А ты что имела в виду, когда про грех мой говорила? Не это, что ли?

– Нет… – растерялась Оксана. – Я думала, ты просто перестал ходить к ней, от ребенка отказался.

– Нет, не просто! Не просто отказался! Захотел, чтобы не родила! Четко сформулировал желание, понятно? Чтобы испугала до…

– А она ее не попугала, а убила, так? – живо вмешалась Жанна.

– Так… не так… Утопила. Не знаю я, как все было! – Денис почувствовал, что все его силы ушли сейчас на это признание. Зря он расслабился, проговорился, теперь не отстанут с расспросами.

Оксана осторожно спросила:

– А может быть, она сама? Не выдержала испытаний… Или… Деня, вообще-то подожди. Ну как же так? К нам же никто не приходил – ни следователи, ни полиция… А ведь обязательно бы пришли, если бы что-то случилось… Послушай. Тебя вызывали в полицию?

– Нет. – Денис покачал головой. – Нет.

– Так слушай… А может, и не было ничего вообще, Деня, а?

Денис досадливо покрутил головой: со всех сторон на него смотрели внимательные глаза.

– Может – не может… Ага, всё всем причудилось одновременно, так, что ли? Киношку всемогущий прокрутил, да? Триллер! Со спецэффектами… Ну что вы все уставились на меня? Что?! Не знаю я! Не знаю, что там было!.. Мне что, надо было пойти в полицию и сказать: «Дяденьки, а дяденьки! Я тут одну девушку заказал, так как там у нее дела? А то я что-то ее найти никак не могу! И убийца по телефону не отвечает!.. Может, поможете разобраться?» Ладно, ребята. Пойду я.

– Ой, погоди! – всплеснула руками Жанна. – Я тоже подарок вам сейчас принесу. Эмиль, поможешь?

Денис прошел мимо Жанны к высокому окну, там и остался стоять ко всем спиной, глядя, как медленно темнеет июньское небо.

Эмиль улыбнулся:

– У нас мужчины тяжести не носят.

– Да и хрен с тобой! – Жанна слегка усмехнулась. – Мужчина…

Оксана подошла к мужу.

– Денечка, ну ладно… Не надо нам было в праздник… Не переживай… Зря ты мне все это раньше не рассказал… Затаился… – Она попыталась обнять его. – Надо же, жил с какой тяжестью в душе весь год… Но мне кажется все-таки… ничего такого страшного не могло быть… Господь бы не допустил такого… – Она почувствовала, как дернулся Денис, и замолчала.

Через пару минут вернулась Жанна, таща нечто, завернутое в бумагу, по форме напоминающее узкую дверь от шкафа. Она поставила ношу на пол и сняла плотную обертку.

– Ох ты… – Оксана ахнула, увидев подарок.

Эмиль покачал головой, болтая лед в низком стакане с виски.

– С размахом…

Денис тоже на секунду взглянул и снова отвернулся.

– Это мы, что ли? – улыбнулась Оксана.

На великолепно выполненной стеле, имитирующей египетскую резьбу по камню, покрытой яркими красками и позолотой, были изображены Денис и Оксана в виде египетских богов: Оксана сидит, Денис стоит рядом. Стела была выше человеческого роста.

– Жанка, ну ты придумала… – Оксана расцеловала подругу.

– Нравится? Заказала у одной тетки, известной скульп-торши. Та все кочевряжилась – не делаю такого, глупости какие… А мне ее посоветовали, сказали – у нее вкус отличный… Мне нравится. Смешно, правда?

Денис тоже подошел к стеле:

– Обхохочешься. Тетку как зовут? Не Кира?

– Нет, Рената… А что? – Жанна с Оксаной переглянулись.

Эмиль, разглядывая подарок, недоуменно пожал плечами:

– Только почему все наоборот? Оксана сидит, а Денис…

– Это чтоб ты спросил! – засмеялась Жанна.

– А где Маргоша? – вдруг спросил Денис.

– У Марины, у соседки. Лёлик увел ее, ты же так себя вел… – начала объяснять Оксана.

– Да нет! Здесь почему Маргоши нет? На полотне эпическом?

– Пр-р-р-р… – Жанна фыркнула по-лошадиному и посмотрела на Оксану, разводя руками.

– Древние египтяне… гм… не изображали детей, кажется… – ответила за подругу Оксана. – Давай мы это поставим у камина. Краска не потечет, как ты считаешь, Деня? А потом вделаем в стенку вот здесь, – показала она на центр комнаты.

– Можно еще потолок нашими мордами расписать. И обнаженными торсами. В стиле венецианских фресок. Очень стильно будет… Слушай, а это фараоны или жрецы?

Жанна довольно ухмыльнулась:

– Бери выше!

– Боги, что ли? – Денис посмотрел на жену, – Слушай, а это мысль. Египетским мы еще не молились.

Оксана засмеялась, прикрывая ему ладонью рот:

– Не богохульствуй!.. Ты уж и так сегодня наговорил… – Она крепко обняла мужа. – Возьми меня на ручки…

– И меня!.. – довольная Жанна откинулась на диване, снова спихнув ноги Эмиля на пол.

Глава 3

Денис долго лежал у себя в спальне, не раздеваясь, заложив руки за голову. Он то открывал глаза, то снова закрывал их, безуспешно стараясь поймать ускользающий сон. Поспал днем, теперь вот никак… Зайти к Оксане он не решился, – ну куда, столько выпить и что-то пробовать, затевать… Только опозоришься… Он услышал тихий стук в стену. Денис тяжело вздохнул, с трудом поднялся с постели и заглянул в чуть приоткрытую дверь Оксаниной комнаты. Жена надела короткую черную маечку на бретельках, с блестящими оборками, и высокие, до талии, кружевные трусы-стринги. Она стояла перед ним босиком, маленькая, трогательная и в черных кружевах выглядела очень беспомощно.

Денис дурашливо помахал рукой, стараясь преодолеть внезапно возникшее чувство жалости, которое никак ему сейчас не поможет:

– Физкультпривет!

– Деня!.. – укоризненно посмотрела на него Оксана.

– Понял, мигом исправлюсь. Слушай, я все хотел спросить, – слегка дотронулся он до жесткого кружева, – а какой смысл в таких трусах? Не греют, трут небось… – Заметив жалкий взгляд Оксаны, он осекся. – Да, но зато… ммм… элегантно… Гм… пойду-ка я душ приму. Тебе идет с хвостиком, кстати…

Оксана улыбнулась и машинально поправила высокий маленький хвост, в который собрала волосы. Ее рука задержалась на гранатовом колье в белом золоте, тускло поблескивавшем на бледной рыхловатой шее.

– Спасибо. Очень красиво, спасибо.

Денис кивнул:

– Носите, не забывайте меня… Приходите порыдать в случае чего… на могилку…

Оксана смотрела вслед мужу, как он аккуратно прикрыл ее дверь, не уверенная, зайдет ли он к ней после душа.

Денис чувствовал себя ужасно. Лишь бы Оксанка ничего не поняла – про эту самую жалость в первую очередь… Он залез на табурет в ванной. Где-то здесь должен быть тот журнал, он его в прошлый раз засунул за шкаф, кажется…

… Ведь она его на самом деле любит. Всю долгую и не очень веселую совместную жизнь. Вот такого, как он есть. И не бросает. Значит, все прощает. Борется за него, как может. И ради него старается. Ведь давно могла бы прогнать его, если бы не любила. Заменить мальчиком с тугими мышцами и животным желанием каждый день иметь женщину.

Да где же он, этот чертов журнал… Неужели домработница нашла и переложила… А еще хуже – Оксанка на-ткнулась, стыда не оберешься… Черный табурет с лакированными ножками пошатнулся, и Денис чуть не упал, стараясь подальше залезть рукой за подсвеченный шкафчик. Вот он, застрял в выемке.

Денис с облегчением слез с табурета, пнул его подальше от себя – почему-то его раздражал черный с золотом декор большой ванной комнаты, казался стилем похоронного бюро. Ампир, не ампир… Какая разница, как назвать, если тошно становится…

Он сел на пол. В руках он держал вожделенный журнал: на каждой глянцевой страничке – по сладкой девочке, а то и по две, снятых хорошо, в мельчайших подробностях. Сейчас он откроет и увидит каждый волосок, каждую складочку… Девочки бесстыжие, гладенькие, сильно и красиво накрашенные, то в обнимку друг с другом, то в самых откровенных, отчаянных позах… Но перед глазами все стояла Оксана с хвостиком, с надеждой глядящая ему в глаза. Стояла и мешала ему. Потому что некстати думать сейчас, что во всем виноват только он, что все ее завихрения появились, потому что некуда больше спрятаться от одиночества…

Денис бросил журнал на пол, достал из шкафа две баночки, досадливо вздохнул, прочитав названия, и взял трубку внутреннего телефона.

– Оксан, не спишь? Молодец… Вот тут пилюли… читаю: с сушеными семенниками козла… Это для меня? Ага, понял. А если три? Ну ясно… – Денис заставил себя засмеяться. – А вот еще одна – с ядом… сейчас… шафрановой кобры! Это для тебя? Понял, не дурак. По две? Ладно. Ну ты не спи…

Повесив трубку на стену, он насыпал себе в ладонь пилюли, с сомнением проглотил их, запив водой из-под крана, уселся поудобнее на полу и снова взял журнал.

– Да-а… Крэйзи энд секси… Вот кто из нас, интересно, крэйзи, а кто секси… – Он стал листать журнал. – Секси… секси… Это точно не я… Так, где тут у нас такая плохая черненькая девочка со сладкими, упругими ножками?

Вот она, эта девчонка с маленькой, круглой, неразвитой грудью… Безобразная картинка… Он еще не стал ее рассматривать в деталях, оставил как раз для такого случая. Но почему-то сегодня вид натруженных, дряблых половых губ этой вроде совсем юной метиски, ее вывороченный влажный рот вызвал у него лишь отвращение.

Он достал из небольшого бара бутылку, плеснул себе виски. Потом, поколебавшись, добавил еще, выпил. И тут же вздрогнул от тихого стонущего звука. Через мгновение Денис понял – Оксанка включила буддийскую музыку для создания «атмосферы». Он взял со стены трубку.

– Слушай, выключи эту волынку, а?

– Тебе не нравится? По-моему, это стимулирует и расслабляет…

– Одновременно? Бред какой-то… И потом… Этот их азиатский музыкальный строй с восьмыми долями тона мы воспринимаем как фальшь.

– Кто «мы»?

– Европейцы, – вздохнул Денис и сам засмеялся.

– Вот именно. Просто индийская музыка стимулирует половую активность на уровне подкорки. Ты просто слушай, ни о чем не думай.

– Ага. Ну ладно. А ты что делаешь?

– Читаю.

– Нагорную проповедь?

– Нет, детектив. «Как я отравила мужа».

– Ясно. Я приду, Оксанка. Не спи.

Денис с трудом приспособил на рычаг трубку, которая никак не хотела держаться на месте, взял с полки горсть палочек для ушей, заткнул по три в каждое ухо, сел обратно на пол, закрыл глаза. Слышно, все равно слышно. Он постарался вслушаться в текущую, неостановимую, плачущую мелодию. Стал даже подпевать. Внезапно почувствовал резкий сильный спазм. По пищеводу поднялся жгучий комок, пустой желудок изверг из себя полстакана виски вместе с нерастворившимися пилюлями.

Денис отбросил журнал, вытерся о ножное полотенце, висящее внизу у ванны. Переполз к черному биде, включил воду и сунул голову в фонтанчик. «Генитально-подмывальный фонтан», – сочинил он на ходу, но в кои веки раз от собственного остроумия ему не стало легче.

Она там ждет – маленькая, растерянная, вмиг теряющая все свое напускное чванство, когда никто ее не видит, уж он-то это знает. Недавно он смотрел на нее, уснувшую, не дождавшуюся его, и ему вдруг захотелось взять ее на руки и покачать, побаюкать – уставшую, столько раз обманутую, несчастную и некрасивую во сне… И сейчас она опять ждет, а он валяется в собственной желчи, мордой в биде, пьет воду из подмывального фонтана и не может мобилизоваться, чтобы исполнить свой долг. Странно… Кто и когда так это сформулировал? Почему долг-то? Наслаждения вроде не пропагандируются религиозной моралью, а о продолжении рода речь не идет… Может, лучше поговорить с Оксанкой об этом? Вот прямо пойти и поговорить? Может, ей это интересней будет, чем… Для кого она сейчас нарядилась и ждет его? Для себя? Или для него? Думает, как ему лучше сделать? А ему лучше уже не будет, это точно. Справится он сейчас со своей слабостью или не справится, это ничего не исправит.

Денис откинулся назад, прислонился к стене. В огромном зеркале напротив он увидел себя. Выдернув из ушей палочки, торчавшие, как антенны инопланетянина, он с тоской стал смотреть на свое скрюченное отражение в затемненной зеркальной стене, подпевая заунывной мелодии:

– Не-е-е-е мо-о-о-гу-у-у… – Обессиленный, он все же стал делать характерные индийские танцевальные движения руками, вытянув вперед указательные пальцы. – Не-е-е… хо-о-чу-у… ни-и-че-е-го-о… во-о-об-ще-е-е…

Нащупав за спиной круглую клавишу, Денис выключил верхний свет, лег на ковер с высоким ворсом, сдернул большое полотенце, свисавшее почти до полу, небрежно свернул его и положил под голову. От холодной воды, пахнущей лимоном и дезинфекцией, стало чуть легче. И все равно… Он мучительно вздохнул и закрыл глаза.

Музыка мешала. Разрастаясь, проникала не только в подкорку, но в каждую клеточку его тела, тянула, стонала, перекручивала его и без того измученные внутренности. Музыка предков. Значит, и тысячу, и десять тысяч лет назад все было так же, и оставалось только стенать и раскачиваться от боли. От боли, которая везде, во всем – в голове, в животе, в груди…

Денис закрутил на голове огромное полотенце, на котором лежал. Ну вот, слава Богу, чуть тише.

– О Господи… – Собственный голос прозвучал громко и гулко. Если бы он мог, как Оксана, чесать наизусть молитвы с непонятными, бессмысленными словами, он бы так сейчас и делал, пока не прошла бы эта боль, вдруг тупо навалившаяся ему на грудину. Выпить, что ли, капель каких… Денис перевернулся на правый бок, чтобы не давило сердце, и незаметно провалился в сон.

Она пришла сразу. Стояла, опустив руки, в широком коричневом плаще с большими темными пуговицами, и смотрела на него, чуть улыбаясь. Денис никак не мог посмотреть, что же там у нее, под плащом. Хотя и знал все наизусть. «Сними, пожалуйста, свой плащ, или хотя бы расстегни», – попросил он. Она покачала головой и чуть повернулась.

И он вдруг увидел, что у нее высокий, круглый живот, такой, с каким он ее так никогда и не увидел. Он ни разу не потрогал этот живот. Он знал, что ему будет очень страшно, но ему так хотелось положить на него руку и самому найти, услышать это второе сердце, которое бьется сейчас в ней. Он протянул руку, она взяла ее в свою, подошла к нему совсем близко и наступила ему ногой на грудную клетку. Свободной рукой Денис хотел погладить такую родную, тонкую, нежную щиколотку и вдруг увидел, что она надела его любимые замшевые туфли абрикосового цвета на высоком каблуке.

– Ты что! Нельзя! Упадешь! – со страхом говорил он, а она, тихонько смеясь, давила ему на грудь все сильнее и сильнее, пока острый каблук не вошел ему в тело почти до самого основания. Ему было больно, нестерпимо больно, но он крепко держал эту щиколотку, не отпуская, лишь бы здесь, рядом, в нем, была сейчас она, со своим страшным, беспомощным, огромным животом…

Он проспал, наверно, часов шесть. Когда он проснулся и попытался приподняться, то почувствовал сильную, поперечную боль в груди, как будто кто-то ударил его ребром ладони, проломив грудину. Он лег обратно и помассировал сердце. Во рту было сухо и горько, перед глазами летали знакомые разноцветные мушки. Нормально. Все нормально.

Денис кое-как встал, умылся, с ужасом глядя в зеркало. Прополоскал рот и, набрав побольше воздуха, сунул голову под ледяную воду. Долго стоял так, чувствуя, как постепенно голова становится легкой и отпускает тупая боль в затылке. Найдя в шкафчике сердечные капли, он с сомнением налил себе на дно стакана остро пахнущей жидкости и выпил, долив воды из-под крана. Подобрал с пола журнал, и, морщась, запихнул его поглубже в выемку за высокий шкаф.

Он вышел в коридор. В доме было непривычно тихо. Интересно, остался ли кто-то из гостей ночевать… А впрочем, неинтересно. Главное, чтобы не высунулась из своей двери Жанка и не проорала что-нибудь хамское. Впрочем, и это не главное. Он подошел к двери в спальню жены и осторожно нажал на ручку. Дверь, конечно, была заперта. Ну и хорошо. Денис облегченно выдохнул. Ну и слава Богу – нашему, не нашему и всем Харям Кришнам, вместе взятым.

Денис быстро зашел к себе в комнату, сбросил рубашку, от которой подозрительно несло вчерашним праздником, натянул легкий свитер. Огляделся. И усмехнулся собственным мыслям. Как хорошо, когда у тебя нигде ничего нет. Пусто и легко.

На цыпочках Денис спустился на первый этаж, стараясь, чтобы не скрипели ступени, вышел во двор, захлопнув входную дверь с автоматическим замком.

На улице он невольно взглянул на небо и кромку леса за забором. Чудесное летнее раннее утро, сейчас бы радоваться и смеяться, и сесть вместе завтракать, и… и… И опять наматывать круги – вранья, сомнений… Оттуда – сюда, отсюда – туда… И опять к тому же месту, откуда убежали много лет назад.

Денис шел по саду с ровно подстриженными кустами. Газон, прошлым летом привезенный в больших рулонах, прижился не везде и теперь местами желтел сухими проплешинами. Невысокие, недавно посаженные сосенки скромно стояли рядом с большими елями, оставшимися от вырубленного под коттеджные участки леса. Оксане так хотелось, чтобы их сад – ее сад! – казался старым и аристократическим. Она даже скамейки купила специально состаренные, в популярном стиле «мебель моей бабушки», с как будто облупившейся краской, выщербленными досками.

Денис вышел на большую площадку, выложенную камнем, где стояли машины. Его шаги громко раздавались в утренней тишине. Тут же проснулись и с лаем подбежали к нему два сторожевых ротвейлера. Денис подошел к новой ярко-вишневой «хонде», достал ключ и посмотрел на внимательно следящих за ним псин. Он был почти уверен – если сейчас он обернется, то увидит, как в окне второго этажа, отодвинув плотную штору, стоит заспанная Оксана и смотрит ему в спину.

– Вот расщедрилась наша мамочка, а? Да уж… расстаралась…

Он попробовал включить-выключить блокировку дверей. Сигнализация тренькнула. Собаки тут же заворчали.

– Да ладно… уж вы меня запугали…

Он сел в машину. К рулю была прикреплена записка: «Да простит тебя милосердный Господь. И да пошлет он тебе раскаяние. Твоя жена, Оксана Турчанец». Денис аккуратно сложил записку и, держа ее в руке, взглянул на окна. Они были плотно, без единой щелочки, зашторены. Он посидел в машине, прислушиваясь к булькающей внутри пустоте. Желудок его был пуст настолько, что он ощущал свою пересохшую слизистую от глотки до тонких кишок.

Он завел машину, покрутил радио, надеясь послушать какие-нибудь умиротворяющие спортивные новости, которые всегда были для него сродни бутылке пива – вот вроде отвлекся, послушал и забыл, о чем думал до того. Но сейчас, видимо, было слишком рано для новостей. Два ведущих, перебивая друг друга, отчаянно силились быть остроумными и свободными. Молодой человек произносил слова с оттяжкой, как будто отсидел лет пять… А девушка хрипло хохотала и все пыталась вспомнить главное слово в матерной поговорке. Интересно, успели ли они увидеть, какое тихое, ясное утро сегодня, пока мчались на эфир.

Денис выключил радио. Посидел, послушал, как ровно и спокойно задышала такая симпатичная «хонда», которую вчера утром ему подкатили под окно. Венчальный подарок Оксаны. Денис снова развернул записку, перечитал ее, согласно кивнул.

– Все правильно, мамочка. Все ты правильно говоришь. И сад у тебя почти княжеский… или графский… Спасибо, жена моя Оксана. – Он задумчиво посмотрел на окна Оксаны, где все так же ровно были задернуты темно-зеленые шторы.

Денис выключил зажигание, вышел из машины, нажал на кнопку брелока, запирающего дверь. Свистнул ротвейлеру:

– Граф!

К нему тут же подбежали две собаки, одна чуть быстрее.

– А ты разве Граф, не Графиня? – Он присмотрелся к собачьим признакам пола. – А, ну да… Извини…

Он прикрепил ключи от машины на строгий ошейник, попытался потрепать пса по морде, но тот увернулся. Денис потянулся, покряхтывая:

– Э-эх! Отдашь, брат, это нашей маме. Может, еще для чего ей сгодишься. – Ротвейлер зыркнул на него злыми сонными глазами и дернулся. Денис убрал руку. – Ну прости, милый, если чего не то сказал. Обидел если зря твою чистую собачью душу. У тебя ж своя мамочка есть, вон как злобно на меня сразу зыркнула. Ну пока, товарищи мои собаки.

Денис еще раз посмотрел на Оксанино окно. Ему показалось, что штора чуть колыхнулась и замерла. Денис, прищурившись, отвернулся и пошел к выходу. Он чувствовал, что собаки наблюдают, как он отпирает высокую кованую дверь, как аккуратно закрывает ее. Заперев дверь снаружи, он перебросил ключи от дачи через высокий забор во двор.

Роскошный, стильный забор. Просто произведение искусства. Узкие доски, выкрашенные в спокойный серо-зеленый цвет, и шершавые, светло-серые каменные столбы. Легкие деревянные решетки наверху. Черная строгая дверь с золотым звоночком и витой ручкой. Благородно и просто. Посмотри на этот забор и поймешь, какой хорошей может быть жизнь. Правильной, гармоничной.

Семнадцать поперечных досок, нависающих одна над одной, три серых камня подряд, и снова семнадцать зеленых досок. И так – пол-гектара хорошей, правильной жизни. С голубыми пушистыми елками, искренними верными друзьями, с клумбами, засаженными стройными кустиками лапчатки, алеющей сейчас плотными маленькими цветками, и приземистым мясистым баданом. С пламенем, весело горящим за жаропрочным стеклом камина, и красивыми коричневыми решетками на окнах, украшенными старательно выкованными армянскими мастерами виноградными лозами, с круглыми ягодками и загибающимися листочками.

Денис резко выдохнул, услышав, как воздух со звуком прошел через грудь, медленно вдохнул прохладного воздуха, остро пахнущего дымом и влажным лесом, и пошел по прорытой колесами тракторов дороге через поле на станцию.

Глава 4

Прошло еще четыре года

Денис остановился у светофора и, облокотившись на руль, смотрел на кроны деревьев, стоявших по обеим сторонам дороги. Вот еще совсем зеленые ветки, а где-то уже пожелтели и покраснели листья. Рано, в этом году все рано… И как-то очень быстро один сезон сменяет другой. Говорят, это свойство возраста. Чем старше становишься, тем меньше времени проходит с утра до вечера и с января по декабрь. Меньше или быстрее… Денис, задумавшись, не заметил, как зажглась стрелка зеленого.

– Поехали, а? Или ты передумал?

Денис вздрогнул от чужого голоса и мельком глянул на молодую девушку, сидящую рядом с ним. Ага, ну да…

– Классно в тачке у тебя! Можно даже спать! – Девица вытянула ноги и потрепала его рукой по ширинке черных джинсов. – Папи-ик! – Когда она зашевелилась, Денис различил сладкий конфетный аромат духов. – Как тебя зовут? Меня – Зоя…

Денис приоткрыл окно и молча потыкал программы радио. Что везде за чушь… Он остановился на прогнозе погоды. Надо бы понять, что ожидает на следующей неделе. Например, знать заранее, что всю неделю будет моросить мелкий противный дождь. Или, наоборот, подморозит. И вообще, похоже, что они там, в небесной канцелярии, собираются на сей раз обойтись без бабьего лета…

– А ты меня не обманешь?

Девушка наклонила к нему голову, и Денис увидел коричневую прядку среди выкрашенных в светло-желтый цвет волос. Забыла, что ли? Или мода у них такая, у соплюшек… У крепеньких, с ровными ножками, шальными глазами и абсолютным, вселенским равнодушием ко всему. Когда эта улыбнулась ему в магазине полчаса назад, то сначала показалась совсем молоденькой и хорошей. Хотя неизвестно, что лучше. Хороших – жалко, а плохие девчонки не раз выручали его в минуты слабости, да с ними – тошно.

– Нет? Не обманешь? – Девушка кокетничала, неумело и некстати.

– Никогда! Если мне понравится, сразу на тебе женюсь, идет?

Девушка попыталась заглянуть ему в лицо, чтобы разглядеть выражение глаз, и так и не поняв, шутит он или нет, протянула:

– Иде-ет… А у тебя что, жены нет?

– Есть.

Денис снова покрутил радио, поймал музыку, оставил. Светлая, спокойная мелодия наполнила салон. После длинного вступления, которое он сначала принял за оркестровое произведение, вдруг зазвучал чудесный женский голос, глубокий, не очень низкий, с нежными бархатными обертонами. Денис вслушался в слова. Чудно€, никогда он не слышал этой песни. Что за волна-то? Надо дождаться, пока скажут, кто поет. Прекрасно, просто замечательно поет. Слова, похоже, старинного романса, а вот мелодия… Не поймешь. Вроде современная, а может, и нет…

Денис с удовольствием слушал простые красивые слова. И вдруг помимо воли вспомнил лицо другой девушки – нежное, чуть грустное, смотрящее на него с бесконечной любовью. Он помотал головой, чтобы прогнать наваждение.

– Нудятина какая! Давай чего-нибудь другое! – Сидящая рядом Зоя развернула жвачку, запихнула в рот большую коричневатую пластинку и предложила ему: – Хочешь? С корицей, классная, это новая. Слушай, а у тебя нет «Белой мартышки»? Знаешь, улетная песня такая… – Зоя, пристукивая себе по коленке, обтянутой черными колготками с выпуклыми блестящими червячками, стала наговаривать рэп: – «А банан… висел так низко, но никто… его не трогал, только белая… мартышка все ходила и стучалась… об него головой, об него головой, об него головой…» Нету? Ну или хотя бы это, все знают… – Она неумело изобразила танец, подергивая плечами и худыми коленками: – «Мы повторяем простые движения…»

Денис резко выключил музыку, остановил машину у тротуара так, что Зоя откинулась на сиденье, и выдохнул:

– А-ах… Все, давай.

Девушка улыбнулась недоверчиво:

– Прямо здесь? Я знаю, некоторые так любят…

Денис взглянул в зеркальце на знак сзади, от которого отъехал метров на десять.

– Здесь нельзя стоять. Иди давай, говорю.

– Ты чего? Обиделся?

Денис перегнулся через испуганно отшатнувшуюся от него девушку и открыл ей дверцу.

– Давай-давай. А то не успеешь сегодня заработать.

У девушки неожиданно покраснели густо накрашенные зеленым глаза.

– Я тебе не понравилась?

Денис промолчал, постукивая рукой по рулю. Зоя неловко выбралась из машины и встала около открытой дверцы. Челюсти ее продолжали активно жевать жвачку, она, не замечая этого, смотрела на Дениса. С одного глаза стала стекать краска, она вытерла ее кулаком, и на щеке появилась черно-зеленая полоска.

– Ладно, иди сюда! На, возьми. – Он протянул купюру, но девушка замерла в нерешительности. – Господи… Сядь… на секунду. Да не жуй ты!..

Зоя испуганно вытащила изо рта жвачку, быстро скатала из нее шарик и привычным движением стрельнула, не глядя, за спину. Денис только вздохнул:

– Дверь закрой. Аккумулятор садится.

Она послушно села на край сиденья, осторожно прикрыв, но не захлопнув дверцу.

– Слушай, – повернулся к ней Денис, – а что… кроме «простых движений» ты ничего не умеешь делать? Вот что бы тебе не пойти работать… продавщицей, скажем? В какой-нибудь большой красивый супермаркет. Там, конечно, колбасу надо резать по двенадцать часов в сутки. И ребятишки все неинтересные вокруг – нищие туркмены да наши пьяницы-охранники… Но здесь-то тебя, дуру, скорей всего вообще убьют. А не убьют, так болеть будешь, аборты делать…

Зоя, постепенно успокаиваясь от его слов, поудобнее устроилась на сиденье.

– А я предохраняюсь. И для тебя есть!.. – Она ловко вытащила из сумки пакетик. – Мы выбираем безопасный секс.

– Я понял. Ладно. Иди… – Он с досадой покрутил головой: – «Мы»!.. Кто же вас так ловко… обрабатывает… – Денис, прикусив губу, стал снова смотреть вперед.

Зоя внимательно взглянула на него и распахнула дверцу.

– Я пошла… Вот как нормальный дядя, мне – облом… – Она жалко улыбнулась, так и держа в одной руке презерватив, а другой прижимая к себе открытую сумку.

– Ага. Маме привет.

– У меня мама умерла, – ответила Зоя. – Полгода назад.

Денис досадливо помотал головой и включил зажигание.

– Ай, Господи… А дома маленький братик и папа – инвалид войны. Да?

– Нет. Никого вообще.

Деньги так и остались на сиденье, вместе со сладким запахом банановых духов. Денис открыл кнопкой все окна и резко отъехал, взглянув в боковое зеркало на тоненькую фигурку Зои. Он несколько раз глубоко вдохнул, чувствуя, как утренний бутерброд с сервелатом мучительно скребется в желудке, а острая изжога уже подбирается к гортани.

Денис снова притормозил, полез в аптечку и увидел, что Зоя, сгорбившись в не по погоде легкой куртке, встала на остановке, выглядывая автобус, и топчется, стуча сапогом об сапог. А сапоги-то… экипировка начинающей уличной дивы… С какими-то хвостами сзади, с широкой дыркой сбоку, чтобы нога, что ли, была видна…

Денис выдавил в рот пакетик пахнущего мятой лекарства и вернулся к остановке задним ходом. Зоя, увидев машину, с надеждой взглянула на него. Денис приоткрыл окно со стороны тротуара и махнул ей рукой. Девушка заспешила к нему.

– Возьми, – протянул он купюру. – Не лови сегодня больше никого. Слышишь? Ты живешь-то где?

– Снимаю… – Зоя склонилась к окну, не решаясь распахнуть дверь.

– Займись чем-нибудь. Не знаю, столько всего сейчас. Слышишь, а? Жалко просто тебя, дуру… И неужели не противно?

Зоя неожиданно улыбнулась.

– С тобой – нет.

– А, ладно!

Денис отъехал, стараясь не смотреть на девушку. Это он – дурак, жалкий доверчивый дурак. Идиот, и с годами не умнеет… Сейчас чуть было не посадил ее обратно, хорошую и бедную, и совсем беззащитную в мире жестоких расчетливых дядечек с тугими бумажниками и беспокойными мошонками, в которых постоянно идет какая-то своя жизнь, помимо логики, здравого смысла и чувства самосохранения.

На следующее утро Денис проснулся с приятным ощущением и не сразу вспомнил, что случилось. Ничего не случилось. Просто сегодня суббота, и он поедет к Маргоше. Надо купить… всего. Всего, что надо и чего не надо. Денис больше всего на свете любил ходить по большому магазину, набирая полную тележку продуктов, приятных мелочей, зная, что девочка сама ничего не будет этого покупать, а мама ее Оксана, рациональная, бережливая, – тем более.

Разве догадается она взять большую банку отборных маслин с косточкой, которые так любит Маргоша, даже сейчас, когда аппетит у нее – хуже не бывает? И не купит Оксанка корзиночку лимонного мыла, переложенного высушенными листьями настоящего лимона… «Самый простой способ компенсировать все свое паскудство», – так однажды оценила Оксана его щедрые подарки Маргоше. Наверное, да. А чем еще ее порадовать? Сейчас ей вообще ничего не надо, ничто не радует. Пусть хоть так…

Денис ходил по своей новой пустой квартире. Конечно, жить в центре было удобнее, но в этом районе такой хороший воздух, такие пейзажи из окна. Еще одна подмосковная деревня, за двадцать лет обросшая шестнадцатиэтажками и бочком прилепившаяся к столице. Здесь можно гулять по вечерам… Или хотя бы мечтать об этом.

К тому же эту квартиру он купил сам, и никто никогда не скажет ему: «Уходи» или, наоборот: «Живи, с моей милости…» Денис все собирался сделать ремонт, переклеить для начала обои, поменять выключатели… Но все откладывал и откладывал. Вода из крана не капает, двери открываются-закрываются, свет горит… А остальное – когда-нибудь…

Он включил музыку, один из дисков, которые постоянно слушал последнее время. Он так обрадовался, увидев в магазине новые диски с почти забытыми песнями, песнями его юности… Они и тогда ему нравились, но теперь Денис точно знал – это пели про него. Наивными, простыми словами, чуть выспренними с точки зрения сегодняшнего дня. И про разлуку, и про туманы, за которыми можно прогоняться всю жизнь, и про людей, которым не так уж и много в жизни надо, разве что хорошей музыки, чистого воздуха, простой еды и еще чего-то, щемящего и ускользающего, мучительного и прекрасного…

Денис, вздыхая, бросил в стиральную машину накопившееся за неделю белье. Зашел на кухню, включил телевизор, пощелкал пультом с программы на программу и оставил новости. Нашел в холодильнике несколько кусков нарезанного сыра, без аппетита пожевал. Заглотнул витамины, запив их растворимым кофе без сахара – сахара не было в доме уже недели полторы. Не забыть купить, когда будет набирать продукты для Маргоши…

Денис уже пару раз взглядывал на телефон. Не позвонить ли Оксане? Хотя – суббота, утро… вдруг она не одна… И все-таки набрал номер.

– Оксанка?

– Ммм… – Оксана, лежа на животе, с трудом дотянулась до телефона и теперь только мычала, потому что массажист, крепкий юноша в светлом тонком халате, под которым обозначались круглые мышцы, как раз начал разминать ей спину.

– Доброе утро! Ты где?

– Ага… – вздохнула та. – Ой, сейчас… погоди… – Массажист, не говоря ни слова, перевернул ее на бок и всей своей массой нажал на ногу. Оксана охнула и с трудом спросила: – Ты… как?

– Да как…

– Вот и хорошо… – Оксана слышала, что Денису хочется поговорить, но когда эти руки, эти сильные молодые руки, гладят тебя по бедру, можно ли о чем-то говорить… – Ну ясно…

– Оксанка, – не сдавался Денис. – Да я вот хотел… может… вместе поедем…

– Да-а… Ну давай…

Оксана вытянула ногу. Ну почему близкие мужчины вот этого не умеют – гладить, просто гладить, никуда не залезая и не торопясь…

– Не болей… – Она нажала отбой и подержала кнопку, пока телефон не выключился совсем. Она тоже имеет право на отдых. На небольшое удовольствие, на такое скромное наслаждение.

Молодой массажист обеспокоенно взглянул на нее:

– Не больно?

– Нет… – Оксана чуть улыбнулась, увидев, как беспомощно торчат из-под повязки на светлых волосах ровные, чуть крупноватые уши мальчика. Мальчика… – Хорошо. Наоборот, очень хорошо.

Массажист тоже улыбнулся ей чистыми, крепкими зубами. Мужчины думают, что только им нравятся молодые… И у женщин тоже наступает момент, когда чужая юность начинает тянуть и манить, прочь от мертвого, страшного дыхания радостно машущей уже совсем неподалеку старости: вот и ты добралась, Оксаночка, вот и тебя я сейчас согну, сомну, кишочки твои перекручу, зубки пораскрошу, всю твою нежную кожу в мешочки да морщинки соберу… А рядом вот с таким, юным, здоровым… Какие морщинки, когда так сильно и остро пахнет чистым молодым телом, когда можно закрыть глаза и раствориться, до конца, без остатка, в этой мощной, сокрушающей волне жизни.

Денис послушал вежливый голос, объяснивший, что Оксана временно не доступна для его шуток и неясных предложений, а он действительно и сам не знал, зачем ей звонил. Где она, что она, с кем она? С млеющими накачанными ребятишками, которыми она себя окружила – что ни «помощник», то голливудский актер из массовки, симпатичный, стройный, улыбчивый и – никакой. Но глаза преданные, мускулы гладкие, улыбка до ушей, зубы отполированные, одет с иголочки – у Оксанки все получают хорошо, если согласны верно служить, и кланяться, и млеть… Или с вежливыми немцами-партнерами, с которыми у Оксаны находятся какие-то общие темы – вот о чем ей говорить с пятидесятилетними немцами из Гамбурга, а тем более из Бамберга – сумрачного провинциального городишки, откуда зачастил этой зимой какой-то партнер? Значит, есть о чем… жене Оксане… И почему-то сейчас ему совсем не хочется соревноваться ни с немцами, ни с Оксанкиным холуйским молодняком. Нет задора. Нет смысла.

Денис обескураженно вздохнул и некоторое время внимательно смотрел новости – с выключенным звуком. Танки, взрывы, торговцы оружием и наркотиками с жуткими мордами и заломленными назад руками… Утешительно – хоть кого-то поймали… И молодые ведущие, похожие на воспитанных клоунов. Денис подождал прогноза погоды и набрал другой номер.

Женский голос на автоответчике интригующе сообщил:

– «Здравствуйте, меня нет дома, говорите только хорошее».

– Лизка… Хотел сказать, что сегодня не приеду… Что-то я… В общем, и завтра не приеду, прости.

Он включил громкость телевизора, с удовольствием пропел вместе со своими ровесниками, известными и не юными уже певцами старую, чудесную песню – о Москве, о юности, о том, как хорошо и легко в молодости было ходить по родному городу, когда впереди было все, снова выключил звук, когда начался час криминальных новостей. Выбросил при этом из холодильника неизвестно сколько пролежавшие там сосиски и почти полную баночку поросшей зеленой бархатной плесенью сметанки. Потом глубоко вздохнул и решительно взял трубку.

Родной, бесконечно родной голос слабо ему ответил:

– Алё…

– Малыш, это я… Здравствуй, моя хорошая.

Денис секунду подождал ответа, но Маргоша только вздохнула.

– Как Оксаночка? – бодро спросил Денис, не очень надеясь на ответ.

– Ничего… – снова вздохнула Маргоша. – Вот, сосет молоко, нашла там у меня что-то… А я думала… уже совсем ничего нет…

– Ну как же нет! Молодцы, девочки! – Денис кашлянул и осторожно спросил: – Я приеду, можно? Маргошенька…

– Конечно, – ответила девушка безучастно. – Хорошо, ура… Папка…

Денис, как обычно в последнее время, остро почувствовал свою беспомощность и вину. Как помочь, какие найти слова?

– Дочунь… Ну не надо… Ведь главное, что ты и Оксаночка здоровы… Господи, ну что мне сделать?! Давай, я его убью, а?

– Зачем?… Пап…

– Да, дочка?

– Я такая страшная стала… Уродливая…

– О Господи, что ты говоришь!..

– У меня волосы выпадают…

– Да ерунда какая! Вырастут! Так бывает после родов!

– Бывает?… Пап…

– Что, маленькая моя? Что, родная?

Денису показалось, что Маргоша начала плакать.

– Приезжай скорей… Я всю ночь не спала, хоть подремлю… Она у няни не засыпает… только когда я ее беру на руки… И опять через полчаса плачет… Ты погуляешь с ней?

– Конечно! Еду!

Денис снова включил музыку, сделав погромче, быстро побрился, в который раз обратив внимание, что ему теперь, чтобы хорошо себя видеть, надо все дальше отходить от зеркала. Надел новый белый свитер, критически посмотрел на себя в зеркало и поменял на темно-серый, удачно скрывавший живот. Выправив светлый воротничок рубашки, слегка побрызгал волосы туалетной водой с запахом свежести, забросил в рот подушечку мятной жвачки и быстро вышел из дома.

Накупив продуктов, конфет, коробок с молочной смесью и памперсов, он долго выбирал цветы. Хотел купить розы, но представил, что завтра утром они завянут, скорбно опустив головки, и Маргоша еще больше опечалится. Гвоздики – тоже нет, протокольные, равнодушные…

Денис смотрел на разные заморские цветы, в основном задерживаясь на названиях, полузабытых или удивительных для него, биолога, в конце концов купил пышный букет оранжевых игольчатых хризантем и поехал на мойку. Вдруг Маргоша захочет с ним покататься, как раньше, Оксаночку ведь можно оставить на часок с няней. Маргоша мечтает водить, а Оксанка категорически против.

– Она будет ездить, как я, только с шофером, – безапелляционно заявила она.

– Ну вот ты шофера ей и подари на совершеннолетие, – огрызнулся тогда Денис и решил – как только получится, купит ей машину.

Глава 5

Денис подъехал к мойке уже ближе к полудню. Наклонившись, поднял с пола под сиденьем фантик от жвачки, брезгливо скомкал его. Иногда так тошно становится от самого себя. Куда от себя деваться? Как будто в тебе живут два человека – один делает, другой осуждает, один радуется, другой брезгует. И тот, что осуждает и брезгует, очевидно, прав. Только это говорит – кто? Кто-то третий, кто живет внутри тебя? Или тот бедный, слабый, запутавшийся в своих желаниях, кто может радоваться тому, от чего тошно первому? Денис, вздохнув, вылез из машины, оглядываясь в поисках мусорного контейнера. К нему подошел пожилой мойщик.

– Пропылесосить или обычную?

– Помойте как следует, – кивнул Денис. – Не спешите, я пока прогуляюсь.

Рядом с мойкой начинался большой парк, в котором Денис иногда недолго гулял, пока обслуживали машину. Денис прошелся по дорожкам, усыпанным желтыми и красными листьями, и присел на лавочку.

Хорошенькая молодая мама, мило одетая, со спокойным приятным лицом, неторопливо везла по аллее модную трехколесную коляску. Оксанка купила для внучки похожую… Девушка доброжелательно взглянула на Дениса и прошла мимо. Денис проводил ее взглядом. Наверно, дома ее ждет молодой симпатичный муж. Девушка невозмутима, уверена в себе. Почему же их бедной, беззащитной, совершенно открытой миру и людям Маргошке так не повезло?

Черт дернул тогда Оксанку, вот точно, черт… И хорошо, что сегодня он так с ней и не договорился.

Лучше приехать к девочке одному, по-отечески ее утешить, непонятно, правда, как, но попытаться в который раз найти слова, объяснить. А Оксанка, со своими танковыми атаками… Маргоша только молча плачет, слушая ее, и еще больше замыкается в себе. Ну что ж, можно надеяться, что Оксана полдня будет заниматься красотой своего лица и тела… Тела… В общем, это ее дело. Она права – за столько времени он так и не определился. И опять все определила она. И он просто молча согласился с ее решением. Он тоже его принял, наверно, не отдавая себе отчета, давно принял. Та свобода, которая поначалу была, по крайней мере для нее, вынужденными интервалами между их встречами, теперь…

Денис вспомнил их последнюю встречу у Маргоши.

Они приехали вместе, как дружные родители, вошли за ручку, чтобы хоть чем-то порадовать Маргошу, которая все эти годы переживала и надеялась, и все ждала, когда же родители опять будут вместе. Но сейчас она даже не взглянула на них, как сидела на большом стуле в прихожей с малышкой на руках, так и продолжала тихонько покачивать ее, отвернувшись от всех. Потом встала и ушла в спальню, легла, положила рядом с собой уснувшую малышку и лежала с закрытыми глазами.

Денис тихо походил по большой пустой квартире, которую Оксана недавно купила и обставила для Маргоши по своему вкусу. Его взгляд привлекла картина, на которой девушка в струящемся по ее тонкой фигурке нежно-розовом платье взлетала в небо. Люди, стоявшие внизу, тянули к ней руки. Денис присмотрелся внимательней. У кого-то в руках были цветы – и настоящие, и хрустальные, и золотые… А девушка с отстраненным и светлым лицом устремлялась все выше и выше…

– Оксан, что за картина такая?

– Нравится? Купила в Переславле-Залесском. Художница в монастырь ушла, это ее последняя картина перед постригом.

– Слушай, а может, не надо Маргошке сейчас смотреть на такие картины, а?

– Ты думаешь, она смотрит на картины? Она вообще ничего не видит. Спроси – осень сейчас или лето, вряд ли скажет.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь, Оксанка. Она не сумасшедшая, девочка просто первый раз в жизни полюбила и так вот ошиблась…

Оксана махнула рукой.

– Иногда мне кажется, Деня, что она и вправду твоя дочь. Такая же размазня и мученица. Иди посмотри, спит она или просто лежит, слезы глотает.

Денис постарался выдержать взгляд жены и пошел заглянуть в комнату, куда ушла Маргоша. Тихо подойдя к дочери, он закрыл ей ноги пледом, долго смотрел на малышку, приткнувшуюся к Маргоше. Тонкая, светлая кожица, почти не видно бровок, ни на кого из них не похожа… Он осторожно вышел, прикрыв за собой дверь.

– Ну что, спит страдалица? – Оксана отложила в сторону свой телефон.

– Спит… – вздохнул Денис. Он уже не раз ловил себя на ужасной мысли: ему было жалко Маргошу, безумно жалко, но странно, он никого не мог себе представить рядом с ней. Чтобы какой-то мужчина обнимал его девочку, храпел рядом, имел право наорать на нее…

Оксана покачала головой:

– Надо ей все-таки психиатра хорошего найти…

– Перестань! Сама лучше почаще приезжай.

Оксана тоже вздохнула и совершенно искренне ответила:

– Да… Это, наверно, действительно лучше.

В комнату заглянула полная молодая женщина, няня Надя, и спросила громким шепотом:

– Оксана Валентиновна, я пойду? У меня завтра выходной.

– А Маргоша отпустила тебя?

Няня смущенно затеребила длинный платок, наброшенный на плечи.

– Они сказали – как вы велите. Я там картошки начистила, к ужину. Овощей намыла… И мало€й банан перетерла… – Заметив, как взглянула на нее Оксана, она заторопилась объяснить: – Вилку я прошпарила, аж два раза…

Оксана переглянулась с Денисом, который весело смотрел на растерянную толстушку и, похоже, собирался пообщаться с ней по-свойски, незло подсмеиваясь над ее просторечным выговором и словечками. Под взглядом жены Денис остановился.

– Иди, Надюша, конечно. Спасибо, – ровно ответила Оксана. Она уже давно научилась говорить со всей прислугой доброжелательно и строго, так, что ее боялись как огня.

– Вам спасибо! – слегка поклонившись, девушка вышла.

Денис посмотрел на жену:

– Пойти проводить?

– Да Господь с тобой! Напугаешь девку! Она видишь какая дикая. Или ты за одно место ухватить хочешь?

– Не хочу. А почему она прямо здесь не живет?

– Маргоше с ней тяжело будет. Простая слишком.

– Простая – не сложная. Наоборот, может быть, хорошо?

Оксана повела плечами.

– Ерунду все время говорит. Безграмотную ерунду. Раздражать будет.

– Ее или тебя?

– Денис, не задирайся. Я живу в другом месте. Маргошу будет раздражать. Простота хуже воровства.

– Ну да, ну да…

Они услышали, как малютка в другой комнате подала голос. Денис быстро прошел в спальню и взял ее на руки. Девочка стала еще сильнее плакать. Вернувшись в гостиную, он растерянно посмотрел на Оксану.

– Качай-качай, – кивнула та. – Хотя бы побудь в роли… гм… дедушки.

– Может, соску ей дать?

– Лучше покормить. На кухне должна быть бутылочка со смесью.

Денис прошел вместе с малышкой на кухню, нашел бутылочку, дал девочке, она действительно затихла. Денис вернулся к жене, встал, чуть покачивая девочку, у полукруг-лого панорамного окна, из которого была видна Москва – и университет на Воробьевых горах, и Останкино, и высот-ка на площади Восстания, и новые разномастные колоссы, быстро и резко поменявшие привычный облик Москвы. Привычный для тех, кто рос здесь или приехал в Москву в советское время, когда районы за Садовым кольцом застраивали по линеечке, ровненько, внося несвойственный дух геометрической правильности в веками сложившийся московский архитектурный стиль застройки – как удобно, так и построили. Не по прямой, а по удобству, думал Денис. Очень похоже на решения некоторых особо волевых мужчин… Он вздохнул.

– Ты о чем? – Оксана посмотрела на него.

– Думаю, почему в Москве, в старом центре, нет ни одной прямой улицы или квадратной площади.

– Удивительное все-таки существо – мужчина. Вам хоть кол на голове теши, вы будете о чем угодно размышлять, только не о том, что у вас рядом. Не о близком.

– Так мы ведь всего-навсего – носители недостающего гена, ошибка Создателя. Ты сама так говоришь. Что нам остается, при таком диагнозе?

– Да, правильно. Делать больше нечего, кроме как в мячик играть, драться друг с другом и болтать. Так что ты хотел сказать? Насчет прямых углов…

– То, что Москва другой становится. Не замечала? И главное, получается, как будто в духе исторических традиций. Ничего против и не скажешь. Где можно легко сковырнуть трухлявую пятиэтажку, по краю улицы, например, там и вырастет башня, издалека похожая на средневековый замок.

– И ладно… Красиво…

– Свет закроет для остальных домишек да заодно и их самих, неказистых и убогих, подальше от глаз градоначальников и туристов, да? Или вот видишь, к примеру, этот кирпичный дом с круглыми башенками и балкончиками? Почему вдруг наискосок от него, в пятидесяти метрах построили вон того жутко-голубого урода, который торчит из земли, как штырь? Тридцать два этажа да на подпорках… Представляешь, какая там наверху вибрация? Да и здесь, у Маргоши, очень высоко все-таки.

– Здесь прекрасно, – твердо ответила Оксана.

– Не знаю… Человек должен видеть снег на земле, лужи, траву, листья… – покачал головой Денис.

– Жучков-паучков? – насмешливо улыбнулась она.

Денис кивнул:

– Именно. И слышать, как поют птицы.

Оксана дружелюбно заметила:

– Хорошо, следующую квартиру купишь ей ты. Ты же вроде прилично теперь зарабатываешь на своих сушеных козявках и корешках. Кто только их ест…

– Из них делают сырье для лекарств и кремов, – негромко ответил Денис, любуясь маленькой девочкой, сосредоточенно сосущей молоко из бутылки.

– Ах вот как!

Они посмотрели друг на друга, на сей раз Денис отвернулся первым. Он медленными шагами прохаживался около широкого эркера. Через небольшую паузу все-таки безнадежно спросил:

– Она тебе так ничего и не сказала?

Оксана взглянула на него:

– Сказала. А тебе?

– Нет… – До него не сразу дошел смысл Оксаниных слов. – Сказала?! Тебе?! И что?

– Что – «что»?

– Так кто он? – по возможности миролюбиво (иначе с Оксаной ничего не выйдет, уж он это хорошо знал), но настойчиво спросил Денис.

– Лучше тебе не знать. Ты же пойдешь разбираться…

– Я плохо Маргоше не сделаю, Оксана.

После короткого раздумья Оксана ответила:

– Лёлик.

– Кто-о?

– Тише, испугаешь ребенка. Лёлик, ее телохранитель. Ему доверили девочку беречь и охранять, а он, сволочь, душу ей разорвал.

– Хороший стеснительный Лёлик?

– Да.

– И… и что он теперь думает?…

– Не знаю. Но о Маргоше и о ребенке точно не думает.

Денис несколько секунд переваривал только что услышанные слова, а потом попросил:

– Оксан, возьми хотя бы на время их к себе.

– Ты о чем?

– На черта ей эта квартира? Лёлика ждать? Ей с тобой лучше будет.

– Нет. Не лучше. Взрослые дети не должны жить с родителями. Это мешает им налаживать так или иначе свою жизнь.

– Им или родителям? А боги что говорят по этому поводу?

Оксана посмотрела на него с жалостью.

– Боги молчат? – продолжал Денис, уже не в силах остановиться. – Помнишь, кстати, как однажды Маргоша маленькая сказала: «Бог такой большой, что он ко всем может прийти»? Мне иногда тоже стало казаться: он, наверно, везде, во всем – в тебе, во мне…

– Удивил. – Оксана потянулась, и Денис вдруг заметил, как она похудела за последнее время. – Так ты не пойдешь Лёлика убивать?

– Ох… – Он попытался положить притихшую девочку на широкое кресло, но та сразу же открыла светлые прозрачные глаза и горестно собрала ротик, собираясь заплакать. – Не хочешь одна лежать? Ну пожалуйста, я только рад… – Денис опять взял внучку на руки и взглянул в профиль на жену. Правда, похудела… И даже висящий подбородок куда-то исчез… Неужели сделала подтяжку? А впрочем, какая теперь разница… Молодец, жена…

Оксана почувствовала его взгляд, повернулась:

– Что?

– Да так… – Денис отвел глаза. – Хотел сказать… Как же она на нас совсем не похожа… малышка… А что ему надо-то еще, Лёлику этому? Почему он жениться не хочет?

– А кому он здесь нужен – жениться?

– Подожди-подожди… Так это ты его не пускаешь, что ли?

– Перестань! Он уже в другом месте… стесняется! Пристроился к дочке Рафика – знаешь, у которого игровые клубы и всякая там… – Оксана поморщилась, – гадость – бордели, секс-шопы… Ходит по грани, конечно, но твердым шагом. Я по сравнению с Рафиком – нищета. В общем – его надо забыть, этого Лёлика. Хорошо, хоть нигде не записан в документах, козел!

В дверях появилась и тихо встала Маргоша. Денис заметил, как осунулось, но похорошело ее резко повзрослевшее лицо. Огромные темные глаза с пушистыми ресницами, красиво очерченные губы, небольшой носик… Надо же, кто мог подумать, что неуклюжая Маргошка станет такой красавицей.

– Ты о ком? – настороженно спросила она мать. – Какие документы? Кто козел?

Денис быстро подошел к ней, приобнял свободной рукой. Маргоша тут же взяла у него из рук дочку.

– Не обо мне. Малыш, я знаешь о чем мечтаю… Вот Оксаночка еще чуть-чуть подрастет, и мы с вами, с тобой и с ней, поедем на какой-нибудь далекий прекрасный остров, на целый месяц… – Он поцеловал дочку в мягкие волосы. – И будем там сидеть на берегу, и пить молоко из кокосов, и у Оксаночки потемнеют чуть-чуть глазки, и она станет похожей на твою маму… И мама, – посмотрел он на Оксану, – к нам тоже приедет… на субботу-воскресенье. Да, мама?

– Да. – Оксана подошла к ним и тоже поцеловала Маргошу, в висок. – Ты ужасно красивая, знаешь? Тебе идет материнство.

Девушка от неожиданности даже засмеялась.

– Мам…

– Я привезла тебе «кенгуру», рюкзачок такой, для малюток…

Маргоша слушала мать, прислонившись головой к плечу Дениса.

– Погода хорошая, – продолжала Оксана, – давай оденем Оксаночку и все вместе поедем в ресторан. Или ко мне… – она быстро взглянула на Дениса, – на дачу…

– Я страшно голоден. Лучше в ресторан, – так же быстро ответил Денис и тут же почувствовал, как чуть отстранилась от него Маргоша.

– Мам… Давай дома что-нибудь приготовим… как будто мы все вместе живем… – Она слегка улыбнулась и тише договорила: – Как бы… семейный ужин…

Оксана тут же с энтузиазмом воскликнула:

– Давай! Просто отличная мысль!

Маргоша грустно посмотрела на мать.

– Я здорова, мам. Поехали… – перевела она взгляд на Дениса, – в ресторан.

Денис покрепче обнял Маргошу, та снова прижалась к нему. Оксана сидела в кресле и смотрела на них со сложным чувством – то ли радоваться, то ли ревновать… И считать ли это победой… Да и нужна ли ей теперь такая победа? Она резко встала:

– Тогда пошли! Я вам сейчас местечко одно покажу… Я там часто бываю.

Оксана увидела свое отражение в застекленной дверце книжного шкафа и выпрямилась, как учила тренер по фитнесу: плечи круговым движением назад и вниз, молниеносно втянуть живот и бедра, одновременно шею вытянуть вверх и царственно опустить взметнувшийся подбородок, чуть наклонив голову вбок. Заметив вопросительный взгляд Дениса, она улыбнулась:

– Провожу важные переговоры. Место солидное.

– Маргошенька, – сказал Денис, – знаешь, у Пушкина есть одно такое стихотворение… И вот там слова… – поймав удивленный взгляд Оксаны, он подмигнул ей, – … такие слова: «Скажи: есть память обо мне, Есть в мире сердце, где живу я…»

– «Скажи, есть память обо мне… – повторила растерянно Маргоша. – Есть в мире сердце, где живу я…»?

– Да. Вот я часто говорю себе эти слова утром, когда просыпаюсь.

– Ты к чему это? – холодно спросила Оксана. – О чем, о ком?

– Мам… – Маргоша вздохнула. – Ну хорошие же слова… Не ссорьтесь, пожалуйста. Я тоже буду повторять эти слова, пап, хорошо…

– Ты так изменился, Денис, – внимательно посмотрела на него Оксана. – Что-то случилось?

– И сам не знаю, Оксан. Вроде нет. А вроде и да.

– Пап? – Маргоша тревожно посмотрела на него. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Отлично, – засмеялся Денис, – не переживай, дочка.

– Что, перемены в личной жизни намечаются? – небрежно спросила Оксана.

– Хотел бы тебя порадовать, чтобы ты была уверена, что я пристроен, что в надежных руках, да не могу. Жена моя Оксана.

Оксана, видя, что Маргоша, вздохнув, пошла потихоньку в свою комнату одеваться, одними губами сказала Денису:

– Бывшая!

Он задумчиво покачал головой и развел руками:

– Видишь, как вышло. Позарастали стежки-дорожки…

– Сам виноват, Денис! – Оксана решительно встала. – Так, всё, собрались. Дружная семья. Девочке нужен позитив. Сопли оставь при себе.

– Раз-два… – кивнул Денис. – Как будто и не прощались, да, Оксанка?

* * *

Денис вздохнул, поднялся со скамейки. В парке было мало народу, хотя день, может быть, последний теплый день осени, был тих и прекрасен. Денис бродил по пустым дорожкам, разгребая ногами шуршащие, но еще крепкие листья, с удовольствием вдыхал чистый воздух, пахнущий прелой листвой, осенью, грустью, и ни о чем не думал. В голове звучали строчки Пушкина, которые он вчера перед сном прочитал. Никогда Денис не думал, что у него может появиться такой неожиданный собеседник…

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить, и глядь – как раз умрем.

Что-то такое знал о жизни великий поэт, что-то тайное, большое, невыразимое до конца… Как хорошо, что он успел сказать эти слова, за три года до своей нелепой смерти. Сказать ровно то и ровно так, как чувствует Денис.

Взглянув на часы, Денис повернул обратно и ускорил шаг. Глядя на краснеющие поверху клены, он не заметил, как задел паровозик, который катил за собой какой-то ребенок. Пластмассовый паровозик рассыпался, вагончики разлетелись по всей ширине дорожки. Мальчик лет пяти растерянно оглянулся, взглянул на Дениса и молча стал собирать вагончики.

Денис замедлил шаг, а потом вернулся и присел на корточки. Он взял два вагона и попробовал их соединить. Яркие вагончики из гладкой тугой пластмассы тихо звенели при каждом прикосновении. Денис вдруг вспомнил раннее Маргошино детство, мягкие блеклые пирамидки и очереди в пустом «Детском мире». Маргоша радовалась каждой новой невзрачной игрушке и долго сопела, гладя крупным пальчиком уродливых мишек и подслеповатых кривобоких неваляшек.

Мальчик смотрел, как Денис безуспешно пытался сцепить вагоны, потом молча взял вагончики у него из рук и ловко соединил, раздался мелодичный звук.

– Ничего себе… – покачал головой Денис. – Хорошая игрушка. У моей дочки таких не было.

Мальчик посмотрел на него, польщенно улыбаясь, и быстро собрал остальные вагоны.

– Ты что – один гуляешь здесь?

– С другом. Он младше меня. Мне пять, а ему только три с половиной. – Мальчик еще не выговаривал «р», поэтому вместо «три» у него получилось «тйи». – Я для него брал паровоз. Я уже большой, умею буквы писать.

– А читать?

– Да… – неуверенно ответил мальчик. – Но не все слова…

Денис улыбнулся.

– А же где твоя мама?

– Так вот! – показал мальчик Денису за спину.

Денис обернулся и увидел невдалеке молодую женщину, которая, поставив ногу на край скамейки, поправляла застежку на легком ботинке. Заметив, что сын разговаривает с каким-то мужчиной, она чуть нахмурилась, распрямилась, помахала мальчику.

– Даня, я сейчас!

Денис вздохнул. Высокая, изящная, с короткими каштановыми волосами, она чем-то неуловимо напомнила ему Алену. Такую, какой она была очень давно, много лет назад, в прошлой, как будто ненастоящей жизни. Какая, интересно, она была бы теперь… Он улыбнулся мальчику:

– Ты извини, что я тебе аварию устроил… Даня, да? Тебя так зовут?

– Да, Данила, – кивнул мальчик и посмотрел на Дениса серьезными темно-серыми глазами, с таким знакомым, горестным разрезом.

Что-то больно качнулось у Дениса в голове и застряло у виска. Этого не могло быть…

Денис перевел дух. Нет, конечно, нет. Он смотрел на мальчика, а тот – на него.

– А как твоя фамилия, ты знаешь? – наконец спросил Денис, видя, что женщина сейчас подойдет к ним.

– Знаю.

– Скажешь?

– Нет, – подумав, ответил мальчик.

Господи, да нет же, нет… Мало ли что может показаться…

– Ясно. Скажи мне, а как зовут твоего папу?

– Он погиб, – охотно откликнулся мальчик. – Он был летчик. – Чуть подумав, он добавил: – И сейчас его душа на небе. Он все время на меня оттуда смотрит. И когда я безобразничаю, он расстраивается. И еще, когда маму не слушаюсь.

– Понятно… А как его звали? Не знаешь?

К ним подошла мать мальчика, слышавшая конец их разговора. Данила с некоторым беспокойством взглянул на нее и не очень охотно ответил Денису:

– Знаю…

Денис встал навстречу молодой женщине. Та, глядя только на Данилу, весело спросила:

– Маленькая авария?

Взглянув на Дениса, она на секунду застыла, затем быстро отвела взгляд, подняла откатившуюся часть паровозика, положила игрушку в маленький клетчатый рюкзачок и ласково подтолкнула ребенка:

– Не зевай. Низкий старт.

Данила вздохнул:

– И майш-два домой, да, мам?

– Вот именно, марш-два! – Она решительно уводила ребенка.

Денис не знал, как остановить их.

– А…

Мальчик вдруг обернулся и сказал ему:

– Его зовут Денис, я вспомнил. Он в море погиб.

Его мать тоже обернулась, с такой чудесной улыбкой, и… очень знакомой… Нет… Нет же! Никогда у Алены не было такой счастливой улыбки, такого уверенного взгляда, не было таких легких кудрей и стремительной походки… Денис, не отрываясь, смотрел на нее, и ее мягкие, спокойные слова доносились как будто через большое расстояние:

– Да. Там многие погибают, многие… летчики. Поэтому море так и называется… – Она сжала ладошку сына, которую крепко держала в своей руке. – Помнишь, как?

– Ммм… да! Помню! – ответил мальчик, – Мертвое.

Денис почувствовал, как сердце неприятно отяжелело и вдруг резко подскочило к горлу, не давая дышать.

– Алена…

Та, не останавливаясь, покачала головой, еще раз мельком взглянув на него:

– Вы что-то путаете. Мы не знакомы.

– Алена…

– Меня зовут по-другому. Извините, мы спешим.

Не знакомы… Сказала она это, или ему послышалось? Все звуки слились в один негромкий гул, который разрастался, наполняя его голову, толкаясь в горячий, тяжелый затылок…

Больно застучали виски, перед глазами струились зеленые ручьи, и лицо Алены в коротких каштановых кудрях уплывало все дальше и дальше, покачиваясь, как на волнах, а маленький мальчик с его, Дениса, глазами, смеялся и убегал, шлепая по этим ручьям, разбрызгивая сияющую воду, раскаленными каплями попадавшую на Дениса.

Очнулся Денис на лавочке, рядом с которой он разговаривал с маленьким Данилой. Очнулся оттого, что огромный молодой парень в расстегнутом белом халате снял с его лица что-то тяжелое и душное.

– Где… где они? – с трудом выговорил Денис, и собственный голос показался ему очень громким и гудящим.

– Они – не знаю. А вот мы здесь, – ответил парень, не давая ему привстать. – И вы тоже уже здесь. Так что полежите пока. Сейчас потихонечку к машине поползем.

– У меня машина… там… – Денис приподнял руку и махнул в сторону мойки.

– Зато у нас здесь рядом. Вы подождите, не вскакивайте… – Он придержал Дениса, пытавшегося слезть со скамейки, и крикнул: – Надь! Ну выйди, посмотри, может, не повезем? Вроде оклемался человек…

Грузная моложавая врач с распухшими ногами с трудом вылезла из машины «скорой помощи» и, охая, доковыляла до скамейки.

– Очухался? Ты что ж, такой симпатичный и – так вот, на природе, учудил? А если бы рядом никого не оказалось?

Денис хотел засмеяться, глубоко вдохнул и тут же почувствовал резкую боль в груди. Хорошая добрая врач хочет его рассмешить, чтобы ему не было так больно… Только ему надо спешить… Денис попробовал спустить ноги со скамейки, но врач прижала их крепкой рукой.

– Подожди, успеешь… Туда все успеем… Тихо, тихо… – Она неожиданно нежно взяла его за запястье и стала считать пульс. – Вот какие мы молодцы, помирать не собираемся… – И со вздохом обернулась к медбрату: – Ох, Коль, давай еще раз померим…

Коля ловко приладил на руку Денису тонометр. От нескольких попыток встать у Дениса закружилась голова и ушли все силы. Он беспомощно откинулся на холодную резиновую подушку. Медбрат ободряюще улыбнулся ему:

– Погодите, не всё сразу… еще побегаете… Моему деду восемьдесят два, а как утро, так он портки тренировочные надевает и вперед… От инфаркта бежит дедушка…

– Ты б с ним тоже бегал! – Врач взглянула на Колю.

– Не, я по утрам сплю… Или с тобой, Надюха, подбираю умирающих.

– Коля! – Врач с осуждением покачала головой. – Язык прибери свой. Что вы, я не знаю, такие все, как нелюди… Ну не всё надо вслух говорить, понимаешь? Не всё, что в голове!

– Она сказала ему, что я умер… – с трудом выговорил Денис. – Умер… Что я погиб… Разве так делают? Я…

Врач погладила его по лбу.

– Тихо, тихо… Ох, да что ж мне с тобой делать… Коля, нашатырь давай… – Она легонько похлопала Дениса по щекам и поднесла к носу пузырек с острым, холодным запахом. Денис вдохнул нашатырь и резко откинул голову, чуть не ударившись о перила скамейки. – Видишь меня?

Денис с трудом кивнул.

– Я…

– Так, много говорить не надо.

– Я не погиб…

Каждое слово давалось Денису с трудом, но ему почему-то было очень нужно произнести это вслух.

– Служил, что ли? – спросила врач. – Контузии были? Коля, укол приготовь.

– Я… – Денис старался говорить четко, но слова почему-то комкались и скользили во рту. – Нет, не служил… В молодости только… год в учебке был…

– Ясно. А лет тебе сколько? Ты разговаривай со мной, разговаривай, потихоньку только, спокойно.

– Мне… мне сорок пять лет всего…

Врач кивнула, держа его руку:

– Понятно. А зовут как?

– Денис… У меня есть внучка… И сын…

– Ну вот видишь, как все хорошо. – Она поудобнее устроила его голову на холодной резиновой подушке, расправила смятый плащ, который одна заботливая девушка пристроила ему под голову, и прикрыла его. – А ты говоришь – погиб. Еще погуляешь, раз такой молодой. Вон и плащ у тебя модный… А девушки какие на тебя смотрят! Нас вон дожидалась, «скорую» вызывала… Так, сейчас мы укольчик сделаем, сразу хорошо станет… Коля, что ты возишься? Очень долго…

– У меня сын… ему всего пять лет… Уже пять! А он меня не знает! Смотрит и молчит… – Денис вдруг понял, что ему надо идти, надо срочно встать и догнать их. Догнать, пока они не ушли, не исчезли снова…

Он попытался встать, но медленно качающееся над его головой небо вдруг повернулось и стало съезжать куда-то вбок, вместе с деревьями, скамейкой напротив и толстой женщиной в белом халате, держащей его за руку.

Врач заметила, что Денис закрыл глаза и отпустил ее руку, которую до этого сжимал холодными пальцами.

– Ну-ка, ну-ка… Ай, да что такое… – Она обернулась к медбрату. – Коль! Давай укол сделаем и в машину. Везем.

– Да-а, ну ясно… Сейчас Мишку позову. – Он крикнул водителю, дремлющему в кабине с открытой дверью: – Миш, иди помогай! – и пошел за носилками в машину.

Вместе с водителем они уложили Дениса на носилки. Врач взяла его плащ и, тяжело ступая, пошла за ними.

– Коль, давай вместе понесем, что ли… Как твой шов-то?

Тот обернулся и хмыкнул:

– Иди уж, носилка… Нормально. Быстрее зарастет… Сама дойди, главное…

… Денис бежал по колено в воде, по тяжелой, густой, липкой воде, и острые хищные водоросли цеплялись ему за ноги, больно присасывались с внутренней стороны коленки. Но… но это же вовсе не его ноги… Он ведь знает, он наизусть помнит этот нежный беспомощный сгиб, перечеркнутый тонкими голубыми венками, он знает его… знает на вкус… И он сейчас снимет, отдерет все эти колючки, до крови впившиеся в светлую тоненькую кожу…

– Подожди… Ты только ответь… зачем… зачем ты ему это сказала… Сказала… что я… что я погиб… И почему летчик… зачем ты это придумала… Скажи ему, что я есть! Я есть! Я не погиб!.. Я… – Денис кричал из последних сил, но в коричневой плотной воде, поднимающейся все выше к его горлу, застилающей свет, его слова гасли, теряясь в лохматых кровавых водорослях. Денис увидел, что у водорослей этих настоящие руки, много маленьких шевелящихся рук с беспомощными крохотными пальчиками… И вдруг самая ближайшая к нему водоросль оторвалась и поплыла прочь – жутковатой куколкой с безволосой, большой, непропорциональной головой и застывшей на личике удивленной улыбкой…

– Коль, готовь вентиляцию легких на всякий случай, зря мы столько рассусоливали, надо было сразу везти, – вздохнула врач.

– Довезем?

– Надеюсь. Молодой еще. Возраст, правда, у вас у мужиков самый опасный. Между там и здесь. Не ровен час…

– В смысле? – удивился Коля.

– Да между тем, как вы безобразничаете, себя не бережете, а потом бегаете от инфаркта. Так, посмотри на всякий случай – есть хоть какие документы у него?

… Горькая упругая вода стала опускаться, и Денис почувствовал, как его мокрое безжизненное тело покрывается мурашками на холодном вечернем воздухе.

Алена стояла далеко и смотрела на него. И улыбалась – так, как она всегда ему улыбалась, – радостно и чуть неуверенно. Как будто она первый раз в жизни увидела что-то такое необыкновенное и прекрасное, чудо, какого просто не бывает, оно не может длиться долго и вот-вот исчезнет…

Она была очень далеко, но Денис почему-то видел каждую морщинку, каждую родинку на ее лице… Видел, как выгорели на концах ее темные ресницы, как чуть подрагивают ноздри, как ветер сдувает со лба легкую, непривычно светлую челку.

А рядом с ней стоял он сам, только маленький. Ну конечно, это же его детская синяя пилотка, таких сейчас уже не носят… и слишком длинные, подвернутые брючки с клетчатой заплатой на одной коленке, и вот этот шрамик на щеке… Нет, почему на щеке, у него же шрам на лбу, над бровью… И… у мальчика такие мохнатые ресницы с загнутыми кончиками, и он так смешно раздувает ноздри тонкого носа с едва намечающейся, очень серьезной, недетской горбинкой…

Алена улыбалась и махала ему рукой. И маленький человек, так похожий на него, тоже… Но Денис уже точно знал, что это не он, он – вот здесь, и никак не понимает, зачем же они ему машут и никак к нему не идут? Эта юная, странная, далекая Алена и мальчик, держащий ее за руку, а свободной рукой машущий ему… Почему они ему машут? Они зовут его?

Денис попробовал закричать:

– Идите сюда! Зачем вы там стоите?… – но не услышал своего голоса. Он попытался пробраться к ним, но плотные водоросли держали его ноги и не давали ему ступить. Только бы они не ушли! Сейчас, вот сейчас он… Денис посмотрел вниз и с ужасом увидел, что водоросли уже добрались ему до живота, цепкие, холодные, и он не мог пошевелиться.

Лишь бы только они не исчезли, Алена и маленький мальчик в его пилотке, где маминой рукой были вышиты его инициалы «Д. Т.»…

Нет, нет, они все так же стоят, улыбаются и машут ему. Они зовут и ждут его… Зовут… Или прощаются? Или прощаются…

Глава 6

Алена прикрыла дверь на кухню и набрала номер «скорой».

– Простите, я вчера вызывала «скорую» в парке…

– Фамилия! – нетерпеливо спросила диспетчер.

– Моя? Или…

– Кому вызывали!

Алена вздохнула:

– Турчанец, Денис Игоревич.

– А что вы хотите?

– Узнать, куда его увезли. Я видела, как машина…

– Минуту!

На кухню вошел Данила и посмотрел на мать:

– Мам, ты кому звонишь?

– Хочу узнать, как чувствует себя один… знакомый.

– Который вчера в парке с нами разговаривал?

– Почему ты так решил? – Она взглянула на сына. – Ну да… Сейчас, подожди…

В трубке уже кричала диспетчер:

– Вы слушаете?

– Да-да!

– В Склифосовского отвезли! – Диспетчер тут же отключилась.

Алена задумчиво держала трубку, прислонившись спиной к подоконнику, а Данила уселся за стол напротив нее, подпер подбородок руками и спросил:

– Мам, а почему ты не хочешь говорить о нем? Он кто?

– Дед Пихто. – Алена взяла из шкафа огромный справочник и начала листать его.

Данила, поглядывая на нее, тоже молча открыл прозрачную папку, с которой пришел на кухню, и стал складывать большие квадраты из разноцветных треугольников. Через несколько секунд он снова подал голос:

– Это ты нарочно говоришь, да, мам?

– Именно. Так… – Она нашла нужный номер и сразу набрала его. – Это просто человек.

– А ты сейчас сказала – знакомый… Мам, а почему ты ему сказала, что тебя зовут по-другому?

– Потому.

– А как по-другому?

– Даня… – Алена посмотрела на сына. – Ну… Я просто так сказала.

– Почему?

Алена лишь вздохнула. Конечно, Даня уже очень большой мальчик, но как ему это объяснить?

– Тебя ведь только тетя Наташа зовет Аля, – продолжал допытываться сын. – А все остальные Алена. Значит, он знает тебя. Ты вчера мне обещала, что сегодня все объяснишь.

– Обещала – значит, объясню.

– Вот – я сижу, слушаю.

– А я стою и номер набираю! И там все время занято.

– А ты набирай и объясняй одновременно.

– А ты учись букву «р» произносить! Чем любопытничать!..

– Одновррременно! – изо всех своих сил произнес мальчик. – Теперь объяснишь?

– Фу-у… Даня… Ну подожди, сейчас я узнаю, как он себя чувствует, и потом объясню.

– А почему ты волнуешься?

– Я?… Ну ты смотри какой – глаз-алмаз!

Они взглянули друг на друга и засмеялись.

Алена услышала длинные гудки. Лишь бы сейчас ответили… Наконец послышалось:

– Говорите!

В трубке были слышны другие голоса и шум приемного покоя. Она сделала знак Даниле, чтобы тот не мешал ей.

– Здравствуйте, я хочу узнать, как себя чувствует Турчанец Денис Игоревич, он вчера поступил к вам…

– Отделение какое? – перебила ее регистраторша. – Женщина, я вам уже объяснила, что нельзя!

– Что нельзя? – растерянно переспросила Алена.

– Да не вам я говорю! У вас отделение какое?

– Не знаю…

– Не знаете, а что ж тогда звоните!

– Не вешайте, пожалуйста, трубку, – заторопилась Алена. – Ему плохо было с сердцем, его забрали на «скорой» из парка…

– Фамилия! – перебила регистраторша. Она одновременно отвечала людям в очереди, которые пытались в ее окошке узнать о своих близких. – После трех приходите, сейчас сведений нет!

– После трех? – Алена взяла карандаш, чтобы записать отделение.

– Что? Фамилия!..

– Турчанец.

Данила не выдержал:

– Мам, а почему у него такая фамилия смешная, он что – из Турции?

– Не думаю, – машинально ответила Алена.

Она услышала, как регистраторша положила трубку на стол и ответила кому-то:

– Перевели! В травму, еще вчера!

– Как перевели? – перекрикивая другие голоса, стал возмущаться какой-то мужчина. – Я же договорился!.. Завотделением сказал…

– Подождите, мужчина, подождите… – Регистраторша снова заговорила в трубку: – Женщина… Так… А ваш… скончался ночью. Девушка, я вам сказала – после трех! Дайте другим узнать! Что, мужчина, что? По очереди! Матвеева, а имя? Тут у нас может быть пятнадцать Матвеевых… В одной психушке триста человек… Что? Если я буду слова выбирать, вы у меня до утра тут будете стоять! Посидите с мое! Шестьдесят четвертого?… А как вы отчества не знаете и говорите, что родственница…

– Что?! Что вы сказали? Как – скончался? – Алена услышала частый и громкий стук собственного сердца.

– Подъезжайте, женщина, вам все скажут! – ответили ей, и в трубке раздались короткие гудки.

Алена не сразу выключила телефон, с недоумением глядя на дисплей радиотрубки. Мигает и мигает значок пустого аккумулятора… Надо зарядить… И частые, настойчивые гудки. Все, ей все уже сказали… Все, говорить больше нечего…

Алена села, несколько раз глубоко вдохнула-выдохнула, попыталась собраться с мыслями.

… Как относительно время… Со вчерашнего дня внутри нее прошло как будто несколько лет… Она ведь уже ничего не вспоминала. Почти не вспоминала. Все было понятно. Все давно прошло. Говорят, надо прожить целый год без человека, которого больше нет, – весну, лето, осень, зиму… Чтобы без него выпал первый снег, без него прошел Новый год, без него улетели и прилетели птицы и появилась первая трава весной… И когда год проходит, становится легче, жизнь берет свое.

Денис где-то жил, но его больше не было в ее жизни.

На второй год ей стало легче, почти прошли пустота, обида и боль. Малыш рос, начал ходить, говорить первые слова, и это было важнее, чем то, что нет рядом Дениса, который так всего этого и не узнал. И чем больше проходило времени, тем проще становилось. И пришла пора признаться себе: все, что было с этим человеком, – было зря, все долгие годы любви… И он вовсе не такой, каким казался Алене.

Наверно, каждый любит то, что в состоянии придумать. Влюбиться-то можно – за день и даже за секунду. А вот когда становится ясно, что собственное воображение сыграло с тобой не самую лучшую шутку, разлюбить за день невозможно. Но потом время проходит, и все становится не так важно. И уже не помнишь, как было когда-то больно.

Может, права была Кира, – не надо было сочинять эту глупость про летчика. Почему было не сказать, что он – биолог, ботаник? И вероятно, надо было даже, как советовала Наташка, взять и позвонить Денису, года два назад. Сказать – так, на всякий случай, что она поменяла квартиру, что мальчик растет умный и хороший… Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения. Сделано так, как было сделано, значит, по-другому в тот момент сделать было невозможно. И сам он ее не искал. Если бы искал – нашел бы, это не сложно. В огромной, бесконечной Москве можно спрятаться. Но она же не пряталась. Когда было страшно и непонятно – уехала. Но потом вернулась. Поменяла квартиру и жила в том же районе, что и прежде. Не искал, значит, ему это было не нужно. Он не хотел ничего знать о ребенке, о своем ребенке. И это было обиднее, чем его слова о том, что он не любит Алену. Одно дело – не любят тебя. Другое дело – твоего ребенка. Оказывается, это гораздо больнее.

Раньше она часто представляла их встречу, непременно случайную. Почему-то ей всегда казалось, что они встретятся зимой, холодной, солнечной. Она скажет Денису: «Вот твой сын…» А встретились в сентябре. И все оказалось по-другому. И она ничего не сказала. Она не испугалась. Она просто не хотела ничего ему говорить. И побыстрей увела Даню, чтобы Денис не спросил главного. Алена, против своей воли, оглянулась, увидела издалека, что с Денисом что-то не то, вернулась, вызвала «скорую», дождалась ее, но Денис этого всего так и не узнал. И не узнает уже никогда. Вот как, значит, судьба распорядилась…

– Так. Ну ладно, – остановила Алена собственные мысли и встала.

– Что? – Данила с тревогой и любопытством смотрел на мать.

– Сейчас, малыш…

– Ему плохо?

– Слушай, – посмотрела Алена на сына, – а что это ты так заинтересовался? Ну плохо. Совсем плохо. Вернее, ему уже никак.

Данила очень внимательно слушал, оставив игру.

– Мам, ты будешь плакать?

– Я? – Алена с ужасом почувствовала, что не сможет сдержать слез, это значит, придется все объяснять Даниле, иначе он не успокоится… – Нет, не буду… ни в коем случае… Просто… Данюша… он умер – этот человек…

– Почему умер?

– Не знаю, Даня. Это же совсем чужой человек. Он… – Алена открыла воду, умылась прямо на кухне, включила чайник. – Так. Ну хватит. Глупость какая-то. Будем теперь… Собирайся, пошли гулять. Я только быстро выпью кофе. А ты одевайся. И давай энергично, погода отличная…

Данила радостно подхватился:

– На площадку пойдем?

– Конечно. На дальнюю, где большие качели.

– Сегодня можно до неба покачаться?

Алена попыталась улыбнуться:

– Думаю, да… Есть все основания…

Данила вприпрыжку убежал одеваться. Алена крикнула ему вдогонку:

– Толстовку надень серую!

Она достала из шкафчика на стене засунутый между коробками с крупами небольшой фотоальбом. Открыв его, она долго смотрела на фотографию молодого Дениса: он улыбался, чуть прищурив глаза, точно так, делает сейчас Даня… Алена резко захлопнула альбом и вдвинула его на место, заставив баночкой со специями.

– Ну ладно, – вздохнула она. – Как все странно… Встретиться, чтобы проститься… Наверно, так нужно было. Ничего не бывает случайно. Денис, я тебе все простила. Теперь… простила. Что мне остается?

Несколько секунд она смотрела в окно, потом встряхнулась и быстро пошла в прихожую одеваться.

Алена стояла, прислонившись к красной стойке качелей. Надо же, сколько раз она здесь гуляла, и ей всегда казалось, что когда-то в лесу проложили тропинки, поставили скамейки, а на самом деле – как правильно и ровно растут деревья, чередуются в определенном порядке: березы, ели, сосны, ясени… Это же просто посадки, старые, ставшие похожими на настоящий лес… Что здесь было раньше? Поле? Пустырь? Или, может быть, старое кладбище?

– Мам, а этого… дядю… похоронят на кладбище? – с любопытством спросил Данила с качелей.

Алена вздрогнула. Уже не первый раз она замечала эту удивительную способность сына, передавшуюся ему, конечно, от нее самой. С близкими, с самыми близкими людьми ведь так просто общаться, чувствуя их без слов. Иногда, правда, это чуть-чуть пугает. Когда понимаешь что-то, тебе не предназначенное. Или, наоборот, как сейчас Даня услышал ее невысказанную мысль. Невысказанную и даже не до конца сформированную. Или… или же это просто совпадение?…

– Ну… конечно, – ответила она сыну.

– А если папа утонул, то, значит, его не похоронили на кладбище?

Алена взглянула на Данилу, качающегося стоя, и несколько секунд молчала.

– Ну наверно… Не знаю…

– Не зна-аешь? А его нашли? Я видел в кино, как вытаскивали труп из воды!

– Так, хватит. Может, ты сядешь?

Данила помотал головой.

– Мам!..

– Тогда крепче держись.

– А он правда утонул? – спросил мальчик через некоторое время.

– Правда, – сдержанно ответила Алена.

– Мам, а я похож на него?

– Немного. Глаза похожи.

Данила наконец сел на перекладину и перестал раскачиваться. Качели постепенно остановились.

– А он был герой, да, мам?

– Да. Папа был очень смелый герой. Отважный и честный. Поэтому он и погиб. Спасал других.

– Кого?

– Я не буду тебе по сто раз рассказывать. Давай вон с той горки вместе съедем, хочешь?

– Давай! – Данила радостно спрыгнул с качелей и первым забрался на высокую деревянную горку. – Я тебя буду держать, хорошо?

– Конечно! – улыбнулась Алена. Она села впереди, Данила – за ней и крепко ухватился за нее руками.

– Ты не бойся, хорошо, мам?

Алена посмотрела вниз и совершенно искренне ахнула:

– Ой, мамочки, высоко как…

Они съехали несколько раз, пока Даниле не надоело, потом он побежал к вертикальной лестнице с перекладинами.

– Мам, а почему слова такие: «Трутся спиной медведи о земную кость?» – крикнул он сверху.

– Не кость, Даня, а ось, – ответила Алена, пряча улыбку.

Мальчик перелез на другую сторону вертикальной лестницы и, подумав, спросил:

– Мам, а ось – это муж осы?

– Ось? Нет, Даня, это, во-первых, не он, а она. Это такая… ммм… ось… на которой вертится наша Земля. Слезай, я тебе нарисую.

Данила, стоя на самом верху лестницы, засмеялся:

– Мне отсюда лучше видно. Как будто я летчик.

Алена задрала голову и посмотрела на сына:

– Давай лучше космонавт, а?

– Давай, – охотно согласился мальчик.

Алена взяла палку и стала рисовать на плотно утоптанной земле.

– Вот это наша Земля… А это называется – ось. Видишь, здесь где-то мы живем, а вот здесь Черное море, а здесь Красное… Не свалишься?

Данила помотал головой, по-прежнему стоя на самом верху:

– Не, не свалюсь.

– А вот это – Мертвое…

– То, над которым разбиваются летчики?

– Да… Некоторые…

Данила спустился пониже и ловко спрыгнул вниз.

– Мам, ну почему ты не смотрела, как я прыгнул!.. Мам, а вот если бы его похоронили на кладбище, мы бы к нему в гости могли приходить, да? Ну иногда, на праздники…

– Ох, Господи… – Алена покачала головой. Она дотянулась до сухой поросли многолетнего ползущего мха, на которой желтели маленькие засохшие соцветия, и, сорвав колючий цветок, растерла его пальцами. Она ощутила едва уловимый терпкий запах.

Данила уже снова залез на качели и смотрел оттуда на мать.

– Мам, ты сердишься? Или расстраиваешься?

– Да нет, просто… – Она наконец взглянула на сына. – Ну да, могли бы приходить. Но только на кладбище не в гости ходят.

– А зачем ходят?

– Вспомнить человека. Убрать могилу. Даня, ну пожалуйста, давай сейчас не будем…

– А вот чудно€, да, мам? Человека нигде нет, а мы о нем говорим, говорим…

– Действительно чудно. Понюхай, – протянула она сыну растертый в руке цветок, – какой странный запах. Пахнет как будто морем… Помнишь, как мы с тобой в Болгарии испугались морского ежа?

Данила покачал головой:

– Нет, мам.

– Ну да… ты маленький был… Дети все забывают… Так боялся, дрожал весь и… забыл… – Она стряхнула сухие лепестки с ладони и сказала другим тоном: – Он есть в нашей душе, Даня. Частичка его есть в тебе. Он… так хотел, чтобы ты родился, и очень хотел тебя любить. Он просто не дожил до этого дня. Понимаешь?

– Понимаю…

Алена подняла с земли сломанную ветку ели с двумя большими шишками:

– А это чем пахнет?

Данила внимательно принюхался и вдруг радостно ответил:

– Новым годом!

– Точно… Праздником и чудесами… Ну что, пойдем дальше?

– Отойди, я спрыгну.

– Не надо… – Алена не успела договорить, как сын соскочил на лету с качелей. – Ой, Даня…

Мальчик, очень довольный своей ловкостью, взял ее за руку.

– Пойдем белок кормить? Ты взяла орехи?

– Пойдем, конечно. – Алена достала из кармана пакетик: – Держи.

Они пошли по аллее в глубь парка.

– Я бы, знаешь, что ему сказал?

Алена, понимая, что надо договорить до конца, постаралась не выдать своей тревоги. Ну почему беспокоит мальчика то, чего нет на свете? Его, этого человека, нет. И не было, и теперь уже точно не будет. Она давно перестала его ждать, совсем перестала, почти совсем… Ну а теперь-то уж о чем говорить?

– Что, малыш?

– Мам, я не малыш. Я все уже понимаю.

– Конечно, извини. Я просто так ласково тебя называю. Потому что люблю очень.

– А папу ты любила?

– Да, любила.

– А как ты его ласково называла? Тоже «малыш»?

– Ну нет, конечно. Я… уже не помню.

– А он тебя как называл? Тоже не помнишь?

Алена покачала головой:

– Нет. Смотри, вон там белочка!

– Где? А, вон, вижу…

Мальчик протянул орешек белке. Та спрыгнула с дерева, бесстрашно подбежала к нему, взяла из его руки угощение и, отбежав совсем недалеко, села на ветку и стала грызть, держа орешек маленькими лапками и поглядывая на мальчика черными блестящими глазками. Данила замер, глядя на белку. Алена с улыбкой наблюдала за сыном. Тот вдруг повернулся к матери:

– Я бы ему сказал: «Я тоже никого не буду бояться! Никогда! Как ты!»

Алена обняла сына за плечи:

– Хорошо.

– Смотри, вон еще одна прибежала! – Он засмеялся и протянул орешек другой белке. – Мам… А ты плакала, когда он разбился?

Алена, не зная, как ответить, на секунду отвернулась.

– Плакала. Да.

– А я правда похож на него?

– Ты сегодня уже спрашивал!

Данила виновато поглядел на мать. Она вздохнула.

– Хорошо. Повернись-ка… Вот так похож, а вот так… – Она развернула сына в другую сторону. – А вот так не очень…

– А на кого тогда?

– А на кого обычно, – чуть напряженно ответила Алена. Только не срываться на Данилу. Он-то вообще ни в чем не виноват. И вопросы его все понятны… Просто лучше бы не сегодня, не сегодня… Но он, как часто бывает, каким-то невероятным образом чувствует направление Алениных мыслей. – На меня, на дедушку… который давно умер. На бабушку Киру… Может, пойдем уже?

Данила согласно кивнул. Они некоторое время шли молча, и вдруг он спросил:

– Мам, а скоро будет весна?

Алена посмотрела на сына. Еще предстоит понять – на кого он на самом деле похож. Иногда ей казалось, что с ней говорит Денис – эти неожиданные перемены темы, и так хочется ему погрустить без причины, и такими прекрасными кажутся бабочки, червяки и козявки…

– Весна? Ну смотри… Сначала пойдут дожди. Затем упадет снег на засохшие цветы, и они заледенеют под ним, потом снег стает, и снова зацветут цветы и даже эти желтые колючки. Вот тогда…

– Мам, а дай мне ключи! Можно, я пойду первым и сам машину открою? Можно? У меня получается!

Алена улыбнулась и дала сыну ключи:

– Можно. На большую овальную кнопку посильнее нажми.

– Я знаю!

Алена ускорила шаг, неотрывно глядя на Данилу. Он подбежал к их машине, открыл ее и обернулся к Алене.

– Можно?

Алена кивнула. Данила радостно впрыгнул на сиденье водителя и стал крутить руль. Алена дала ему немного поиграть, потом погладила сына по плечу:

– Ну все, двигайся…

Данила привычно перелез назад и тут же попросил:

– Мам, давай твой диск поставим?

Алена посмотрела на него в зеркальце. Почему она раньше этого не видела… Не хотела… Вовсе не на дедушку покойного и не на бабушку Киру он похож, ее маленький ненаглядный Даня, который как-то незаметно вырос. Из малыша, которого легко было спутать с девочкой, особенно в зимней одежде, он стал мальчиком. Симпатичным, вихрастым и похожим на того человека, которого она любила больше жизни, больше самой себя, кроме которого никого не любила. И вряд ли уже полюбит… Нет, нет, нельзя так говорить! Просто прошло еще мало времени. Наверно, она ждала все это время, что он, предавший, все забывший, вдруг поймет, и вспомнит, и пожалеет, и его собственная любовь приведет его к ней. Ведь была же любовь? Она не могла так обмануться. Нет, не могла. Сказал «не люблю». Но… Мало ли что человек может сказать от отчаяния, от растерянности, от неуверенности в завтрашнем дне… Зачем ей такой неуверенный? Но Денис разный. Чуткий, ироничный, тонкий, ранимый… Сколько раз передуманы все эти мысли. Сколько раз Алена уговаривала себя – она когда-то ошиблась. Она увидела в Денисе то, чего в нем нет. У нее есть Даня. Но того человека, без которого бы сына не было на свете, нужно забыть, раз и навсегда. Уговаривала-уговаривала, а на самом деле…

Алена покрутила головой и с силой сжала пальцами виски. Все. Ничего этого больше нет. Теперь уже точно нет. Не случайно судьба дала ей эту встречу. Чтобы она перестала ждать. Чтобы она наконец оглянулась вокруг… Увидела бы, например, веселые глаза Федосеева, который смотрит и смотрит на нее с надеждой. И, как говорит Кира, – хоть одну песню спела бы в мажоре. Алена посмотрела в зеркальце на сына. Хотя бы ради него.

– Мам, ну поставь, пожалуйста, диск! Только ты сама не подпевай, ладно?

– Почему? – удивилась Алена.

– А ты там лучше поешь.

Алена засмеялась:

– Ну ты даешь! Хорошо, не буду…

Данила послушал немного первую песню и сказал:

– Мне больше всего нравится музыка, когда лошади начинают быстрее бежать… Это же лошади, да, мам?

– Лошади, – улыбнулась Алена.

– А человек едет и поет, да?

– Да, и человек этот я, на всякий случай. А мне вот эти слова нравятся, послушай, сейчас будут:

И этот долгий-долгий путь

Из никуда в куда-нибудь

Одной судьбою нас соединит.

– Мам, сделай потише! А как может быть путь из никуда? Это значит, откуда они ехали?

Алена сделала музыку совсем тихо.

– Это значит… что у человека совсем ничего не было в жизни. И ему некуда было идти. Никто его не любил, и ему любить некого было. Ничто ему не было дорого…

– А так бывает?

– Раз кто-то написал такие слова, малыш, значит, бывает.

Глава 7

Денис ехал к Евгению, которого не видел несколько лет, и слушал песню на музыкальной волне. Наконец-то он ее поймал опять, эту балладу, или романс, или что это такое. Что это и кто написал, он так и не узнал, потому что слушал не с начала. Может, в конце скажут. «Из никуда в куда-нибудь…» – надо же, какие странные и хорошие слова… Постукивая пальцами по рулю в такт музыке, Денис внимательно смотрел на дорогу. Так, кажется, здесь можно проехать прямо. Секретарь сказала по телефону, что новый офис находится в одной из башен-колоссов «Москва-Сити». Да, развернулся Женик… Молодец…

Из кабинета открывался прекрасный вид на Пресненскую набережную. Денис прошел к окну, а Евгений, поздоровавшись, сел обратно в свое большое крутящееся кожаное кресло.

– Ну что, как дела у тебя?

– Да вот, побывал там, откуда не возвращаются. Точнее… заглянул краем глаза, – слегка улыбнулся Денис.

– И как там?

– А! – Денис усмехнулся. – Ангелы поют… злыми голосами. Ну а так… Речку видел, чудную такую, а в ней… – Он взглянул на Евгения, внимательно слушающего его. – Вроде как сам в этой речке то ли купался, то ли тонул…

– Ясно… Ну а как ты… вообще?

– Нормально, Жень. Вот Алену повидал, с сыном.

– Растет мальчишка? Любит, наверно, тебя, да?

– Кто?

– Сын.

Денис удивленно посмотрел на приятеля:

– Он меня не знает.

– То есть как? – Евгений перестал крутиться на кресле.

– Он думает, что я умер. То я думал, что он умер, вместе со своей мамой, а теперь он так думает. – Денис перевел дух. – Что я утонул в Мертвом море. Что в общем-то недалеко от правды…

– Подожди. Ты хочешь сказать, что все эти годы с ними так и не общался?

– Жень… Ты шутишь? Я ничего не понимаю.

– А ты сядь лучше.

– Ладно. – Денис машинально сел на ближайший стул. – Мне тогда Лора твоя, эта женщина… гм… киллер, которую ты мне организовал… сказала, что – все, поздно. Ну что-то в этом роде. Я же пытался ее остановить… И потом, я ведь искал Алену…

– Плохо искал, выходит.

– Значит, плохо.

Евгений, нажав на кнопку внутренней связи, попросил:

– Вера Ивановна, нам бы чайку… Ты чай будешь или кофе?

Денис плечами:

– Ничего, спасибо…

– Верочка Иванна, два чая с лимоном, плиз, и два маленьких коньяка. – Он посмотрел на Дениса. – Слушай, я сразу не заметил, а ты действительно на лицо что-то… Ты серьезно болел?

Денис махнул рукой:

– Да ерунда!.. Вообще не болел. Чуть не помер только. Но это быстро прошло. Слушай, я хочу наконец поговорить с Лорой. Мне надо узнать, как там все было, что она сделала, потому что без этого я не могу прийти к Алене… Я все эти годы думал… И пока я не узнаю, что Лора, то есть что я сделал с Аленой тогда… Господи…

Евгений очень внимательно смотрел на Дениса, пытаясь понять, правду ли тот говорит.

– Выходит, ты ничего не знаешь… Похоже, вообще ничего…

– Ничего. – Денис наконец заметил, как Евгений на него смотрит. – А что, есть еще что-то? Она замужем?

– Насчет этого не знаю… Почему нет? – усмехнулся Евгений. – Да-а, дела… Ну ладно. Я-то думал, ты ушел тогда с нашей фирмы как раз потому, что все понял, на меня рассердился…

– Да нет. Мне просто… с тобой неудобно было как-то после этого…

В кабинет вошла секретарь лет пятидесяти пяти, поставила поднос на сервировочный столик рядом с рабочим столом Евгения, вежливо улыбнулась обоим.

– Спасибо, Верочка Иванна.

Денис проводил взглядом ухоженную даму в строгом темно-синем костюме и спросил Евгения:

– А где Вика?

– Вика? – Евгений посмотрел на него с любопытством. – С ребенком сидит.

– Вышла замуж?

– Да.

– Это хорошо… – задумчиво проговорил Денис.

– Похоже, ты очень долго был там, где поют ангелы… А, Деня? Совсем не в курсе местных новостей. Это же девушка твоего друга была, насколько я помню, ты же сам за нее просил когда-то, на работу ее устроить.

– Все как-то уходит, Женька. И женщины, и друзья… Или я сам ухожу, не знаю… Все по-другому теперь. Вообще все. У меня что-то переломилось… после… гм… того, что со мной было.

– Ладно, – Евгений пододвинул к себе блокнот и взял ручку, – дам тебе адрес.

– Чей? Алены?

Евгений удивленно посмотрел на приятеля.

– Нет. Лоры.

– Может, лучше телефон? Я же не поеду в Израиль… вот так сразу…

– А и не надо, – улыбнулся Евгений. – Съезди для начала… вот сюда… на Садово-Кудринскую. – Он встал, протягивая бумажку с адресом. – Сам все узнаешь, а я, так уж и быть, позвоню Лоре, предупрежу ее. Чтоб она… гм… не пальнула в тебя от неожиданности.

Денис взял адрес, с некоторой оторопью глядя на приятеля:

– Она… у тебя… постоянно работает?

Евгений засмеялся, понимая, почему так растерялся Денис:

– Да нет, мы просто дружим. Не очень близко, как видишь, я даже пропустил такой интересный момент, что ты ничего, оказывается, не знаешь… Ну давай…

Денис кивнул, пошел к выходу, но у двери обернулся:

– Слушай, так не пойдет. Скажи хотя бы, куда я еду? Это вот кто? – Он прочитал по бумажке: – «Гуревич Л. Г.»? Это Лора?

Евгений подошел, слегка похлопал Дениса по плечу и запоздало протянул руку для прощания:

– Езжай-езжай, не пожалеешь. Сейчас ничего не скажу.

Денис внимательно посмотрел в спокойное, начавшее чуть полнеть лицо Евгения и пожал ему руку, ничего больше не спрашивая. Ему было ясно, что Евгений что-то знает, но допытываться сейчас бесполезно.

– Ладно, Женька. В любом случае… – Денис усмехнулся, – спасибо. И за то, и за это.

Когда он уже вышел в коридор, Евгений выглянул из кабинета и окликнул его:

– Денис! Позвони потом! Как-нибудь…

– Ага. Если опять не позовут к себе эти… с трубами…

Денис решил не откладывая поехать по адресу, написанному на бумажке. Кто его знает, что будет завтра. Да и все равно уснуть он не сможет. Если даже он ее не застанет, Лору эту таинственную, по крайней мере, хоть что-то прояснится: он поймет, откуда она, из какой конторы, как это теперь называется…

Денис быстро добрался до Садово-Кудринской и застрял на самом подъезде к нужному дому. Девятый… Одиннадцатый… где-то здесь. Но все, как нарочно, еле ползут… Он заметил впереди боком стоящую на дороге «Газель». Ясно. Авария. Дорожная полиция окружила место происшествия, и для проезда осталась одна полоса, на которую теперь все рвались.

Денис медленно продвигался в плотной пробке. Хотел включить радио, но передумал. Ему со вчерашнего вечера не давала покоя одна фраза, которая невесть откуда появилась у него в голове. Или она появилась раньше, когда он очнулся в палате реанимации? Врач склонился над ним и сказал: «Не думаю, что она доносит ребенка. Слишком слаба… Пусть девочка сходит к врачу. У нас есть прекрасный человек, расплатишься позже. Не хочешь? А жизнь твою калечить не по-скотски?…»

Потом Денис понял, что врача никакого не было. Ночью он на несколько мгновений очнулся и опять впал в забытье… Ему просто показалось. Врач пришла утром, молодая нервная женщина, которая то и дело брала его ледяной рукой за запястье и убеждала, что ему надо полежать, еще полежать в больнице. А он все рвался на свободу, в парк, за ними, которых он видел то ли здесь, то ли там, откуда его отпустили зачем-то обратно…

Ведь не просто же так отпустили! Теперь он должен, он обязан все узнать, всю ту правду, от которой он прятался и бежал долгих пять лет… Уже пять лет прошло… С лишним. И мальчик сказал, что ему пять лет… Может, все-таки это ему лишь померещилось, привиделось? И кто же сказал ту странную фразу, про девочку… Ведь Денис когда-то это слышал уже… Неужели его друг, его лучший друг…? Да нет, ерунда какая. Как он мог что-то делать, не сказав Денису… Хотя ведь он и потом намекал, вроде шутил, что помогал Оксане, когда дымом запахло… Шутил, не шутил, Эмиля не поймешь. Он и живет, словно шутя… Но что он мог сделать Алене? И зачем? И как теперь все это выяснить…

Денис чувствовал, что вот-вот поймает мысль, которая ускользала от него. Вот-вот сложатся кусочки мозаики, и он наконец поймет, что же на самом деле произошло. Не хватало только какого-то очень важного звена…

Машины наконец поехали быстрее, и Денис прибавил газу. Теперь бы еще перестроиться в правый ряд… Вот, кажется, здесь. Да, дом номер пятнадцать. Денис на всякий случай еще раз взглянул на адрес, который ему дал Евгений. И на табличку на черной ограде. «Детская городская больница им. Филатова».

– Ничего не понимаю, – произнес Денис вслух.

Ну ладно, видно, так надо. Почему-то… Все заново понимать.

Денис посидел несколько секунд, облокотясь о руль и глядя, как мамы тащат ребятишек за руку, побыстрее, успеть к врачу… Мамы всегда спешат, а детям всегда хочется смотреть на мир вокруг. У каждого свое дело, очень важное. Жаль, что его сейчас никто не может взять за руку и потащить.

Мама, мама… Его строгая, категоричная мама стала совсем беспомощной. Надо бы к ней съездить. Но это потом, потом… Когда он точно сможет сказать: «Мама, у тебя есть внук». Или… или даже познакомить их.

Денис решительно вылез из машины и пошел на территорию больницы. Он быстро нашел нужный корпус – на старом одноэтажном здании издалека светилась цифра «три».

– Ага, а нам вот сюда… не бойтесь, детки… ничего не бойтесь… – пробормотал сам себе Денис, чувствуя, как заколотилось сердце. Никогда не знал он, что, становясь старше, человек все чаще вспоминает детство. Как будто замыкается какой-то круг… И он возвращается к себе самому – к такому, каким он был рожден.

Молодая регистраторша взглянула на Дениса:

– К Гуревич? А вы записаны?

– Нет, но…

– Вы без ребенка? На консультацию? Подождите немного, может, она и примет. У нее как раз сейчас конец приема, больше никого на сегодня нет.

– Сколько я должен заплатить?

Регистраторша улыбнулась.

– У нас бесплатная больница, пока еще. Девятый кабинет.

Денис прошел по небольшому коридору до двери с цифрой «девять», внимательно прочитал надпись на черной табличке «Гуревич Лариса Геннадьевна, хирург, кандидат медицинских наук». Из-за двери слышались голоса. Он сел около двери.

Напротив него ждали своей очереди, по-видимому, к другому врачу симпатичная мама лет тридцати с маленьким мальчиком, на вид абсолютно здоровым. Она взглянула на Дениса и продолжила читать книжку сыну:

– А Машенька ему: «Не садись на пенек, не ешь пирожок!»

– А почему? – тут же спросил мальчик.

Мама вздохнула и терпеливо ответила любознательному малышу:

– Потому что она сама забралась в кузовок.

– А почему?

– Ну, потому что она хочет домой вернуться, к бабушке и дедушке.

– А почему?

Мама засмеялась и посмотрела на Дениса, внимательно слушавшего их разговор.

– Потому что любит их, а не медведя, – подсказал он.

– А кто медведя любит? – тут же спросил ребенок.

– Медведя? – переспросила женщина.

– Медведя никто не любит, – вздохнул Денис. – Не за что его любить.

– Да ладно! – засмеялась мама мальчика. – Как это?

В это время над дверью за ее спиной мигнул огонек вызова.

– Вас, кажется, зовут, – сказал Денис.

Молодая женщина оглянулась на дверь кабинета.

– Да? Спасибо. – Она подхватила сумку и малыша. – Пойдем, умник…

Тут же отворилась дверь, около которой сидел Денис, и вышли мужчина с женщиной, которая несла на руках малыша лет полутора. Женщина крепко прижимала к себе ребенка. Выйдя в коридор, они переглянулись и оба облегченно вздохнули. Мужчина взял жену под локоть, и они поспешили к выходу.

Денис слегка постучал в дверь кабинета и заглянул, не дожидаясь ответа. В кабинете сидела одна женщина в белом халате и быстро перебирала пальцами по клавиатуре компьютера.

– Простите, можно? Я… гм… не записан.

Врач быстро взглянула на него и не сразу ответила:

– Записаны, еще как.

Денис медленно вошел, аккуратно закрыв за собой дверь, и внимательно глядя на врача.

– А как именно?

Врач усмехнулась:

– Как хроник. С рецидивами. Присаживайтесь.

Денис сел на кушетку напротив нее.

– И как все это понимать?

– Вы же спрашивали меня, кто я по профессии. Я вам сказала – детский врач, хирург. Помните?

– Помню. То есть вы хотите сказать, что вы… Или что я… – Денис замолчал.

– Вы хотите что-то спросить? – Лариса быстро дописала в компьютере историю болезни, выключила его и теперь смотрела на Дениса.

– Да, – кивнул он.

– Пожалуйста.

– Вы… я… – Денис смотрел на Лору, узнавая и не узнавая ее, и неожиданно вспомнил, как разлил вино на белую скатерть… Как упал на мостовой и лежал лицом на горячих пыльных камнях… Как Лора все держала его потом за руку выше локтя и вела куда-то… к какой-то машине, в которой он уснул…

– Советую начать с простых вопросов.

– Да. Конечно. Вам… Как вас называть все-таки?

– Лора, Лариса, как хотите. Лариса Геннадьевна.

– Вам звонил сегодня Женя?

– Нет. Еще что-то?

– Да. Конечно… Господи…

Денис оглядел кабинет. Белый шкафчик с прозрачными дверцами. В нем – немного инструментов и какие-то лекарства… На шкафчике и на столе – игрушки…

Он попытался собраться с мыслями. Надо было, конечно, сделать это раньше, за дверью. Или, увидев ее, сразу уйти отсюда и прийти… дня через два. Но не убегать же теперь? Хватит уже, набегался. Денис постарался взять себя в руки.

– Вы простите, я не очень готов к разговору…

– Не приготовились за пять лет? Или сколько уже прошло? – Она говорила почти доброжелательно.

Денис чуть приободрился:

– Пять. Значит, вы… Но как же… Я… Или я… Я не заказал убийство? Нет? Ну, не убийство, а что там я нес тогда… насчет прерывания… беременности…

– Почему? – Лариса встала, сняла халат, причесала у зеркала отросшие волосы. – Вы-то заказали, очень четко сформулировали, объяснили все мотивы и причины. Только выполнять некому было. Объясняли, что мужчина имеет такое же право на прерывание беременности, как женщина. Пытались свое право реализовать.

Денис поморщился. Как все-таки женщины умеют делать больно. Одним-двумя словами, точно попадая в самое уязвимое место, которое они прекрасно у тебя видят…

– Подождите… Ну… в общем, да… То есть, значит, вы со мной тогда, как с идиотом…

– Это главное сейчас? – Она опять села перед ним.

– Нет. Конечно, нет. Вы мне скажите, вы что-то делали?

– На ваши деньги? – засмеялась Лариса. – Ну да. Только я не уверена, что должна вам это рассказывать.

– Лариса… Геннадьевна… Я прошу вас…

– Зачем вам это?

– Я… был идиотом… Я был пьян… Потом я пытался вас найти… остановить… Правда пытался! У меня все так потом сложилось в жизни… вернее, не сложилось… Все как-то не так пошло… Вкривь и вкось… Я… я не знал, где ее искать, жива ли она… То есть я думал, что с ней что-то случилось, и не знал, с моей ли помощью… Прошу вас, Лариса, будьте милосердны, даже если я вызываю у вас только… ну, понятно что… Расскажите мне все, что знаете…

Лариса очень внимательно смотрела на Дениса, пока он с трудом формулировал то, что казалось таким простым, пока он не увидел ту, которой он тогда… Больше ведь никто и никогда не слышал от него таких слов, никто не знал о нем этого. Он надеялся, что не знал… Она встала, прошлась по своему маленькому кабинету и пересела на другой стул, чтобы лучше видеть его лицо.

Лора поехала в Израиль на конгресс детских врачей, потому что из всех хирургов своего отделения она одна хорошо знала английский. После трех дней обмена опытом, добрая половина которого в ближайшее время вряд ли могла ей пригодиться из-за проблем российской бесплатной медицины, финансируемой по остаточному принципу, участникам конгресса были даны два свободных дня. Лора бы с большим удовольствием сразу уехала обратно – ее ждали пациенты, мама, ее лучший друг – веселый и породистый доберман-пинчер, ложившийся ничком в Лорино отсутствие и страдавший до ее прихода. Но билеты трем врачам из России были куплены заранее, и Ларисе пришлось остаться.

Она почти не удивилась, когда позвонил ее сосед по даче, которого она знала еще мальчишкой. Он был младше ее лет на десять, поэтому они близко не дружили, но виделись на даче постоянно. Так всегда и бывает: стоит выехать за границу, как твой телефон вспоминают самые неожиданные люди, как правило, просто так – спросить, как дела…

– Лариска, я слышал, что ты в Израиле, и именно поэтому и звоню, – сразу предупредил Евгений. – Мамы наши активно перезваниваются перед началом посевной, и моя даже просила твою, чтобы ты привезла какой-то редкий инсектицид, то ли от гусениц, то ли от тли…

– Ну конечно, я поищу, – улыбнулась Лора.

– Да нет, ну брось, ерунда какая. Разберутся и здесь с тлей. Я вот что хотел тебя попросить. Ты ведь в Рамат-Гане, говорят?

– Да.

– Прекрасно. Там сейчас один мой товарищ немного… как тебе сказать… сама увидишь… нервный. Что-то у него такое произошло… В общем, он ищет… гм… киллера, чтобы кого-то, соответственно, убить. Надо помочь человеку.

– Подожди, Женя! Чем я могу помочь? Сообщить в полицию? Или дать ему валерьянки? Клизму сделать?

– Нет. Ты… Я подумал… Я представлю тебя как киллера.

– То есть как наемную убийцу, – уточнила Лора. – Ну ты даешь! А я похожа?

Евгений засмеялся:

– Все врачи немного похожи. Черный юмор, не обижайся.

– Да… сосед… Лучше бы ты попросил меня печь тебе переложить…

– Лорка, слушай, мы же знаем друг друга сто лет. Ну не получится – ладно. А так, может, ты ему и поможешь. Прошу как старшего товарища. Главное, узнай, кого и зачем он хочет… гм… убить… заказать…

– А не тебя, случайно?

– Да нет. Похоже, то ли жену – может, ревнует ее, он такой романтик, – а может, еще какую-то женщину, я не очень понял, если честно. Или соперника… В общем, из него дым идет, глупостей может наделать.

– Ну хорошо. Допустим, я узнаю, и что дальше?

– Если получится, отговори его, ну или там сама смотри, по ситуации… Согласись, чтобы он думал, что кто-то готов реализовать его бредовый план. А он тем временем остынет. Ничего лучше я не придумал. Просто если ему отказать, он будет искать кого-то другого. И сам влипнет, и, не дай Бог, правда, кого-то убьет.

– Хорошо, Жень, пусть звонит. Чудно€, конечно, но… А у него с головой все в порядке, кстати?

– Вот ты как раз и скажешь мне потом, как врач.

– Жень, я с идиотами не работаю. Я голову могу отрезать в случае чего. Я же хирург, не психиатр.

– Лорка, ну посмотришь по ситуации. Шутки шутками, а может, мы с тобой и правда остановим его от плохого шага, очень плохого.

– Хорошо, Женька, я попробую. Значит, представиться киллером, да?

– Ну прости, Лорик. С меня бутылка.

– Траву лучше нам приди покоси в следующее воскресенье!

– О, точно, с удовольствием, договорились, соседка!

Встретившись с Денисом и выслушав его, Лора была в смятении. Конечно, он не болен, и скорее всего опомнится через некоторое время. Но пока он не в себе… Не успеет ли он наломать дров? И действительно, если она откажется, не найдет ли он кого-то другого? Так пусть лучше думает, что он так легко и просто все устроил.

Вернувшись в Москву, она первым делом решила съездить к Алене и под любым предлогом познакомиться с ней. Она не сразу признала в скромной, тоненькой девушке ту женщину, которую описывал Денис. Неужели нужны такие крайние меры, чтобы с ней справиться? Хотя кто знает… В тихом омуте…

Лора сходила утром в воскресенье на службу, посмотрела на Алену, видела, как она одна гуляет между уроками в музыкальной школе… Очень тронуло ее, когда она однажды увидела, как Алену провожал на работу пожилой человек, скорей всего ее дедушка – маленький, заботливый, интеллигентный человек. Милая девочка, явно из хорошей семьи…

Лора изломала себе голову, как подойти к Алене, что сказать, чтобы не напугать ее, а лишь как-то предупредить… Когда ей начал названивать Денис, Лора поняла: вот он и очнулся, и теперь, главное, не пойти на поводу у его быстро меняющихся решений. «Надо, не надо, подождите, скорее, опять не надо, забудьте обо всем…» Она решила, что лучше всего – вообще с ним не общаться. Евгению она рассказала в двух словах о ситуации Дениса, и они договорились, что сделают все, чтобы Денис со страху не причинил девушке вреда.

Однажды, когда она уже собиралась подойти к Алене, спокойно идущей домой после работы пешком, Лора обратила внимание, что не она одна наблюдает за девушкой. Ей и раньше казалось, что она видела одну и ту же машину, то около церкви, то у дома… Но теперь сомнений не осталось. Темно-синий укороченный «пассат» медленно ехал по улице вслед за Аленой, останавливался, когда останавливалась она, повернул в тот же переулок и встал недалеко от ее дома. Вот оно что. Выходит, Денис попросил еще кого-то, не успокоился. Или раньше просил, или двести раз передумал за это время… Значит, ей пора действовать.

Лора решила сама позвонить Денису и выслушать наконец, что он скажет. «Не надо, ничего уже не надо», сказал он… Но Лора не удивилась бы, если бы узнала, что Евгений успел уже объяснить ему, что она вовсе никакой не киллер, и не собиралась никого убивать. И теперь Денис просто боится, что Лора возьмет и все расскажет Алене. Что, собственно, она и собиралась сделать, но осторожно, не упоминая главного, чтобы сильно не травмировать девушку.

Лора оставила свою машину у дома Алены, поднялась на шестой этаж и позвонила в квартиру. Девушка открыла дверь не сразу. Лора сказала из-за двери, не уверенная, что та слышит:

– Алена, откройте, пожалуйста, мне нужно поговорить с вами.

Девушка открыла, Лора видела, что она была то ли испугана, то ли очень расстроена. Лора начала говорить, но ей показалось, что Алена плохо ее слушает.

– Вы куда-то собрались ехать?

– Да, то есть нет… я не знаю… Вообще не знаю, что делать…

Лора увидела, что в той большой сумке, которую Алена брала с балкона, лежат вещи и летние туфли.

– Вы сказали, что вы врач? – вдруг спросила Алена.

– Да, сядьте, пожалуйста, вам надо успокоиться…

– Я… я сейчас поговорила с ним… в последний раз… – опустившись на полуоткрытую сумку, Алена расплакалась.

– В последний или нет, это жизнь покажет. Пока все живы, последнего раза быть не может. Все может измениться, и не раз. – Лора присела рядом с ней на корточки. – Послушайте меня, пожалуйста. Я работаю в детской больнице. Но это не имеет отношения к делу. Я пришла к вам, потому что совершенно случайно, потом расскажу вам как, узнала, что вам может грозить опасность.

Алена подняла мокрое от слез лицо и вдруг совершенно спокойно сказала:

– Да, я знаю.

– Вам надо уехать.

– Да.

– А вам есть куда уехать?

Алена улыбнулась, и Лора увидела, что она не так юна, как кажется издалека. Ей не двадцать лет. Тридцать.

– Нет.

– Хорошо. Давайте соберем какие-то необходимые вещи и поговорим…

Лора отвезла Алену к своей родной сестре в Вологду, не рассказав девушке о встрече с Денисом. Он и так все уже сказал Алене. Сказал, что ребенок ему не нужен, сказал, что не любит. Зачем добавлять такие страшные подробности? К тому же девушка и без того напугана странными звонками и всякими происшествиями последних недель. У Лориной сестры была собственная женская клиника, прекрасный дом, полный детей и цветов.

Когда родился Даня, Алена хотела сразу уехать в Москву, но сестра Лоры уговорила ее еще остаться на некоторое время. Чистый воздух, хорошие добрые люди, покой провинциального городка – что еще нужно молодой маме с крошечным ребенком? К ней то и дело приезжала счастливая Кира, пару раз с удивительно радостным Федосеевым, который был доволен так, как будто Алена была его любимой старшей сестрой. Или не сестрой…

– Федосеев продал свою первую работу, представляешь? – рассказала Кира Алене. – Называется «Весенний этюд».

Федосеев засмеялся:

– Да, спасибо, Алена Владимировна!

– А я-то при чем? – удивилась Алена.

– Потому что… Эх, сейчас покажу тебе фото… – Кира поискала в телефоне. – Весна – это ты, а этюд… – она взглянула на Федосеева, – это милые фантазии одного симпатичного студента…

Алена смотрела на прозрачную фигуру, замершую в момент легкого и страстного танца.

– Это я?

– Да, – кивнул Федосеев.

– Я не умею так танцевать.

– Но вы умеете так петь. Это парабола.

– Что ты, Аленушка! У нас Федосеев мальчик начитанный, у него сплошь гиперболы и параболы! Скажи попроще, дружок, а?

– Кира Анатольна, можно я не буду философствовать на тему собственных произведений? Я не искусствовед. Просто я слышал, как Алена Владимировна поет, и вот… получилось такое.

– И это правильно. Немец купил. В галерею, представляешь? В Мюнхен уехала парабола.

– Да! – радостно подтвердил Федосеев. – И я вот… – Он достал большую жестяную банку. – Купил… вам… это полезно и вкусно… – Он достал еще две такие банки.

– Аленка, в день по сто граммов икры, как раз на месяц запасов хватит. А потом Федосеев еще что-то привезет, да?

Алена в легком смятении смотрела на студента.

– Спасибо, но мне этого не съесть.

– Бери-бери! – легко махнула рукой Кира. – Съешь как миленькая. А деньги – это песок, ты же знаешь. Правда, Федосеев? Я вот никогда не видела столько черной икры, только в фильмах.

– Но я… – Алена почувствовала, что некстати краснеет.

– Аленка, считай, один художник поддержал в трудный момент другого, да, Федосеев?

– У меня не трудный момент, мам, а очень хороший…

– Значит, поддержал в хороший! Всё, мальчик влюблен, ему хочется проявиться как мужчине.

Кира слегка подтолкнула Федосеева, покрасневшего вслед за Аленой.

– Вот, пока ты в состоянии краснеть, я тебе верю. Иди походи по городу, а мы с дочкой посекретничаем…

Федосеев ушел, быстро и растерянно взглянув на Алену.

– Он так изменился, мам! Он, оказывается, симпатичный.

– Но тебе не нравится, да, донюшка?

– Мам… – Алена положила руку на крупную жилистую ладонь матери. – Это вообще не те категории. Он мне нравится, он талантливый и симпатичный. Но…

– Но время покажет, Аленушка, время покажет. Сейчас тебе больно… Еще больно?

Алена кивнула.

– Вот и ешь ложками икру. Как заболит душа – подбежала к холодильнику, баночку достала, зачерпнула… ммм… и, глядишь, полегчало. Я шучу, Аленка, потому что не знаю, что сказать. Не должно быть у такой хорошей, милой, красивой, талантливой, правильной девочки, у моей девочки, такой судьбы.

– У меня все хорошо, мам.

– Я знаю, – Кира погладила дочь по голове. – Я знаю…

Лора взглянула на Дениса, который слушал ее краткий рассказ, опустив голову. Лора излагала спокойно и нейтрально, опуская подробности про Федосеева, про переживания Алены, которые ей были очевидны.

– Все так к ней и к Дане там привыкли, хотели, чтобы они насовсем остались. Но Алена решила вернуться в Москву. Так что вот так…

Лора замолчала, и Денис поднял голову.

– А… – Он хотел что-то спросить, но потерял мысль. – Ну да. Но… ведь вы мне позвонили, помните? И вы сказали, что уже поздно…

– Помню, – спокойно ответила Лариса, глядя на него. – Вам правда поздно было что-то говорить, вы все уже все для себя решили и все сказали.

– Ну… Понятно.

– Хорошо, что понятно, – улыбнулась Лариса.

– Вы меня воспитывали и наказывали, что ли?

– Я пыталась вас остановить от необдуманных поступков.

– Но я же звонил, чтобы сказать: «Не надо ничего делать!»

– Через час вы могли передумать.

– Нет!

– Да, – спокойно сказала Лариса. – Да. Поэтому я хотела, чтобы вы остановились. Чтобы знали, что пути обратного нет. Что все сделано.

– Но я же… Я же жил и не знал… Я мучился…

– А вы считаете, что вы никак не должны были заплатить за ваше… – Лора взглянула на Дениса и продолжать не стала.

– Паскудство? – закончил за нее Денис. – Должен был. И заплатил. Я пять лет думал, что она из-за меня покончила с собой. Или что вы ее столкнули в воду… Мне сказали, что он утонула.

Лора покачала головой.

– И вы ничего не пытались толком узнать?

– Я… я пытался… Но… Как бы я пришел в полицию? Я ходил к соседкам… Вы трубку не брали…

– Ясно.

– Нет, а вы мне скажите… – Денис пытался собраться с мыслями. – Зачем ей надо было прятаться от меня? Ну уехала, ладно, вы ее увезли. Но потом… Поменяла квартиру… И вообще… Я приходил к ее матери… Я… я звонил…

– Она не пряталась. Вы не понимаете, наверно… Тем более от себя все равно не убежишь. И от другого человека тоже трудно… – Она посмотрела на Дениса. – Но ей было слишком больно.

– Вы ей что-то сказали?

– Нет. Это вы ей что-то сказали, Денис, – жестко ответила Лариса.

– Сказал – не сказал…

– Некоторые слова имеют силу поступка.

– Я искал ее.

– Конечно.

– А! – Денис махнул рукой и отвернулся.

– Вот именно. А потом… Вы, возможно, не в курсе… – Лариса очень внимательно смотрела на Дениса. – Что-то, очевидно, ей просто казалось… Что-то было случайностью. Но что-то было и на самом деле!

– Что вы имеете в виду?

– Кто-то за ней следил. Долго, несколько месяцев.

– Да, было, – ответил Денис. – И Оксанка, и еще… Но…

– И кто-то постарался ее испугать. Очень постарался. Кто-то четко и последовательно выполнял ваш план. Тот, который вы мне вкратце обрисовали в Израиле. Испугать так, чтобы не родила. Как минимум.

– Я не имею к этому отношения! Поверьте мне! Нет! Я ни с кем больше…

– Правда? Ну и слава Богу, – очень легко сказала Лариса и, встав, подошла к небольшом сейфу, стоявшему на полу. – Тогда о самом приятном. Вот. Ваши сребреники. Стыдно ужасно, правда, Денис? Сейчас чем-то моего добермана напоминаете. Тот тоже иногда так поглядывает, когда набедокурит… Мол, давай скорей, бей по носу и прощай, уже невмоготу страдать… Точно? – засмеялась она, видя, как Денис опустил голову. – Пыталась вручить их Алене – то от себя лично, то даже вроде как от вас… От меня не взяла.

– А от меня? – быстро спросил Денис.

Лариса опять засмеялась:

– Не поверила.

Денис, вконец растерянный от обилия неожиданной информации, пробормотал:

– Ага… Ну… Оставьте себе…

Лариса подождала, пока он взглянет ей в глаза, и положила пачку денег ему на колени:

– За мое доброе сердце? Уберите это. – И продолжила другим тоном: – Мне показалось тогда, вы пожалели потом, что… встречались со мной? Почти сразу пожалели?

– Ну конечно, да, конечно! Я же поэтому и звонил… Я…

– Хорошо.

– М-да… – Денис, усмехаясь от неловкости, вертел в руках пачку. – Неужели это те же самые деньги… вот прямо те… – Он осекся под взглядом Ларисы. – То есть я хотел сказать: еще и деньгами разжился… гм…

– Всего доброго, Денис.

Денис, не зная, куда девать глаза, пошел к выходу. Но у самой двери все же остановился и спросил то, что не давало ему покоя.

– А вы дружите сейчас с Аленой?

– В общем, да.

– Я тогда ничего не знал. Я… Она мне говорила, что ей страшно, но я думал…

– Понимаю, – кивнула Лариса.

– Я действительно искал ее… Ну, пытался… Я – подлец, да?

Лариса глубоко вздохнула:

– Не знаю. Не мне решать. Все очень сложно.

– Зато я знаю. Ага, ну ладно. – Он взялся за ручку двери. – А она вам не говорила, что мы с ней… встретились… недавно?

Лариса, чуть прищурившись, посмотрела на него.

– Нет.

– Вы будете ей рассказывать, что я приходил?

– Нет, – искренне и четко ответила Лариса.

– Ага. Ну и последнее. Она ничего не знает об этом? – Он перелистнул большим пальцем плотную пачку купюр.

– Нет.

– Просто…

– Нет, Денис, не знает. То, что вы хотели тогда сделать, – страшно. Вы же хотели убить своего будущего ребенка? Сделать так, чтобы он не родился, в переводе на интеллигентный язык. А если не переводить? И я не стала разрывать сердце Алене. Ни пока она ждала этого ребенка, ни потом. Ей не нужно было это знать. С таким знанием очень тяжело жить.

– Я… – как же непросто это было ему сказать. – Спасибо, Лариса.

– Обращайтесь, – улыбнулась она.

Денис хотел еще что-то сказать, но под ее взглядом молча открыл дверь и вышел.

Глава 8

Денису не пришлось искать номер телефона. Память тут же услужливо подсказала его, как только он подумал, что теперь уж, наверно, и не вспомнит. Ответила женщина, Денис услышал в квартире шум и детский плач.

– Алло!.. – Она тут же отвлеклась на детей: – Сейчас, мой дорогой… Не могу сейчас, потерпи. Алло, слушаю!

– Мана, привет. – Денис постарался, чтобы это прозвучало дружелюбно.

– Денис, здравствуй! Как ты? Что давно не заезжал, а? Совсем забыл дорогу к нам. Приезжай сейчас, хочешь? Как твое сердце, не болит? Мы слышали, ты…

– Спасибо, Мана… Все отлично. Скажи, Эмиль дома?

– Не-ет, он в клубе. Наверно… С утра ушел…

Манана говорила с мягким тягучим акцентом. Надо же, он раньше так к этому привык, что и не замечал, как сильно она коверкает слова. Впрочем, какая разница, разве в этом дело…

– Ага, ясно… Дети как?

– Замучили. Деня, передавай привет Оксане. Как Маргоша?

– Передам, Маргоша хорошо. Пока, Мана! – Он быстро отключился и перевел дух.

Вот как бы так жить, чтобы вообще не приходилось врать, а? В лесу, что ли? Полдня рубить дрова и скрести песком единственную кастрюлю, полдня смотреть в небо и ложиться спать. И спать глубоко, без снов. Так, а ведь это еще только начало…

Денис подъехал к элитному клубу. Господи, слова-то какие:… «элитный», «клуб»… И ведь всерьез на табличке написали. Некоторые не пишут, просто подразумевают и намекнут тут же, если кто не тот явится. А тут – гордо, золотом по черному… Интересно, вон тот парень, который идет вразвалочку, чуть наклонив по-волчьи голову, по привычке бросая быстрые взгляды по сторонам, – тоже член «клуба»?

Денис быстро вышел из машины и подошел к швейцару.

– Добрый вечер. Эмиль заходил?

– Сегодня еще нет, – тепло улыбнулся швейцар. – Ждем.

– Ага.

– Денис вернулся к машине, зная, что ждать его друга… друга… ну не важно, ждать Эмиля – бесполезно. Он появляется там и тогда, где и когда сам захочет. Он свободен, ему не пришлось сбегать в горы, чтобы делать только то, что он хочет. Ему и здесь достаточно вина, сыра и женщин. Небо, правда, не то, что в горах, зато другие радости. Сколько об этом было говорено, в былые-то времена… В другой жизни.

Денис тронул машину с места. Правда, надо съездить к маме. И нехорошо, что давно не был, и просто… Мама поймет без слов, что с ним происходит. Как отнесется? Как мать. Никто больше нее не любил Дениса, никто его так не понимал. То, что когда-то казалось – ближе Эмиля нет, это лишь казалось. Либо… Эмиль был близок – тому Денису. Которого больше не существует.

Откладывать разговор с Эмилем не хочется. Пожалуй, он знает, где того искать. Денис был в этой квартире раз или два, должен вспомнить дорогу. Где-то здесь есть дом, тяжелый, многоуровневый, выстроенный лет десять назад с помпой в стиле псевдоклассицизма, с пушками и маленькими голубыми елочками у облицованного мрамором подъезда. Интересно, прижились ли елочки… Интересно, знает ли Манана об этой квартире…

Денис посигналил у высокой кованой ограды. Из будки высунулся охранник, взглянул сначала на номер, потом внимательно посмотрел в лицо Денису.

– Добрый день. К кому?

– Шестьдесят шестая.

– Вас ждут?

– Не думаю, – пожал плечами Денис и, увидев глаза охранника, добавил: – Я сейчас позвоню. – Он набрал номер мобильного. – Эма, это я. Я внизу. Хочу зайти.

Охранник поднял трубку, значит, Эмиль сразу ему перезвонил. Охранник кивнул и открыл автоматические ворота. Створки медленно распахнулись, открывая въезд в выложенный крупными камнями двор.

Денис зашел в роскошный подъезд, с деревцами в красивых кадках, сверкающими ступеньками, золотом и мрамором… Как же все-таки хочется некоторым людям жить во дворцах, в настоящих. И чтобы кто-то их мыл и чистил, и улыбался тебе, улыбался, кланяясь. Из лифта вывалился парень. За ним потянулся резкий, горький аромат парфюмерной воды. Денис вошел в лифт, но тут же вышел и вызвал другой. Что сильно душиться, что подкрашивать седеющие виски или выщипывать неровно растущие брови – разницы большой Денис для себя не видел. Пока доехал бы до тринадцатого этажа, весь бы пропитался этим запахом, навязчивым и агрессивным…

Выйдя из лифта, Денис увидел, как мигнул красный глазок видеонаблюдения, и дверь на площадку открылась. Там были всего две квартиры. Дверь в одну из них оказалась приотворена, и не успел Денис подойти, как на пороге появился широко улыбающийся Эмиль в шелковом халате на голое тело. Он крепко обнял Дениса, тот почувствовал хорошо знакомый запах его духов и кальяна. Денис чуть отстранился:

– Погоди-ка. Ты не один?

Из огромной прихожей просматривалась одна из комнат, и ее почти всю занимало необъятных размеров ложе, покрытое темной шелковой простыней. Оттуда раздавался смех.

Эмиль усмехнулся:

– Я один. Девчонок сегодня две. Хочешь с нами?

– Н-нет. Слушай, есть разговор.

– Вижу. Идем, дорогой.

Крепко сжав плечо Дениса, он повел его в гостиную. Не заходя к девушкам, крикнул:

– Киски мои! Антракт! Можете смотреть телевизор!

Денис услышал громкое хихиканье.

– И чтобы никаких порошочков и глупостей – всё за дверью! – продолжал Эмиль. – Вышвырну сразу, ясно? – Хихиканье прекратилось. Эмиль посмотрел на молчавшего Дениса: – У меня строго. Ну что ты, дорогой мой, такой увядший?

– Да нет, Эма. Как раз наоборот.

– Ты как себя чувствуешь, после больницы? Слышал от общих знакомых, ты болел… И что же не позвонил, я бы устроил врачей…

– Я здоров.

– Ну… хорошо. Так что?

– Эма…

Неужели и сейчас, когда они почти не общаются, он попадет под обычное влияние Эмиля, которое сродни гипнозу? Рядом с ним так хорошо, так все не важно… Эмиль надежный и хороший, любит Дениса как младшего брата…

Денис помотал головой. Просто наваждение… Еще несколько мгновений – и он вообще забудет, что ли, зачем он сюда пришел? Он пришел – разобраться! В конце концов – все всё знают, кроме него самого! Даже если это знание окажется для него смертельным, его чашей с ядом цикуты… Но… это так все невероятно, этого не может быть, Эмиль ведь – самый лучший, самый преданный друг. Почти что родной… Денис почувствовал, что он просто не сможет ничего спросить у того, язык не повернется – обидеть друга… Эмиль улыбнулся. А если… взять и аккуратно снять его руку со своего плеча, и отойти на несколько шагов, и не смотреть ему в глаза… И вообще отвернуться…

– Ты знаешь, что Вика вышла замуж? И родила? – спросил Денис, не глядя на друга.

Эмиль засмеялся и опять подошел к Денису, так, чтобы видеть его лицо:

– Ты из-за этого так расстроился? Знаю. Дурой оказалась.

– Эма, ты действительно звонил Алене?

– Кому?

Денис постарался ответить спокойно:

– Алене, Эма, Алене.

– А-а-а, твоей… – Под быстрым взглядом Дениса он остановился и чуть отступил, сев в широкое кресло. – Присаживайся. Кажется, звонил… А что ты вспомнил вдруг? Столько лет прошло…

– Ты что, действительно хотел ей что-то сделать? Пугал ее?

– Я? – засмеялся Эмиль. – Да никогда! Ты что!

– А помнишь, ты говорил, на нашей свадьбе… На венчании этом дурацком, что ты ей что-то посоветовал такое, после чего она…

– Да прекрати! Быльем поросло! Она жива-здорова, цветет и пахнет, вон поет себе в удовольствие… Я думал, ты ее снова… гм… Значит, кто-то другой… Она прыгает так радостно… Вся такая… воздушная и неземная, счастливая…

– Что ты имеешь в виду?

– А то ты по радио не слышал! – Эмиль напел не очень точно, перевирая слова: – «И что-то там такое пусть звени-и-ит…»

– Ты что, думаешь, это она поет?

– А что мне думать-то? Неужели ты клип не видел? Такая сладкая… целочка… в белом платьице… До старости всё будет под девочку… – Эмиль мягким прыжком встал, подошел к Денису, взял друга за плечо и взглянул ему в глаза своими темными, не отражающими свет глазами. – Ты не знал, да? Ага… И ты не с ней… Ясно… – Он подмигнул. – Оксанка говорила, у тебя какая-то двухметровая Лизка-парикмахерша…

– Манекенщица, бывшая, – сдержанно ответил Денис и пошевелил плечом, пытаясь аккуратно освободиться от руки Эмиля. – И это так…

– Да, точно. Не люблю манекенщиц, сухие очень, костистые. Так и что с этой Аленой? Родила она кого-нибудь тогда? – Эмиль, казалось, не замечал настроения Дениса и был, как обычно, легок и весел. Рука его, тяжелая, теплая, медленно двигалась уже по затылку Дениса…

– Родила. Эмиль… Погоди. – Денис решительно убрал его руку. – Скажи мне, а еще что ты делал? Ты ездил за ней? Говорил ей что-нибудь? Угрожал? Она же мне звонила, пыталась что-то рассказать, а я, дурак, послал ее…

Эмиль примирительно улыбнулся:

– Ну ездил – не ездил… Какая теперь разница! Все ведь нормально у нее. Даже отлично! Кто-то наверняка двигает ее. Какой-нибудь засохший член… Просто так в телевизор не залезешь, невинной целочкой с песенкой про колокольчик да лошадки… Тут нужно, чтоб другие колокольчики позвенели… лошадки поскакали…

– Ладно, привет, я понял, – сухо сказал Денис и быстро вышел из комнаты.

Эмиль неторопливо пошел за ним и негромко проговорил, когда Денис уже взялся за ручку входной двери:

– Подожди. Так и уйдешь?

– Да.

– Не пожалеешь потом?

– Нет.

– Ну давай, брат, давай… – Он с сомнением посмотрел вслед Денису и легко захлопнул дверь, которую Денис оставил открытой.

Денис в растерянности стоял у стеллажа с дисками. Он ведь даже не знает, что искать. Может, она взяла псевдоним или вышла замуж… О втором лучше не думать. Он подошел к продавцу.

– Простите, у вас нет диска… гм… Алены Ведерниковой?

Молодой продавец задумался:

– Ведерниковой? Что-то новое, да?

Ему подсказала девушка-консультант:

– Не та, у которой клип на качелях? В белом платье? Сейчас все время крутят его…

– Ну наверно, – ответил Денис. – Я только по радио слышал.

– Я понял. Сейчас посмотрю… Нет, отдельно сейчас нет.

– А у нее есть сольный диск?

– Да. Вот… – Продавец прочитал в компьютерном каталоге: – В этом году издан. «Осенний блюз». У нас нет. Но что-то есть, кажется, в сборнике. Да, вот он. Будете брать?

– Спасибо, конечно.

– Я пробиваю? Сто восемьдесят рублей.

– Ноль-ноль копеек, – задумчиво проговорил Денис, вертя в руках коробку диска, на нем среди других лиц ему улыбалась Алена с новой коротенькой стрижкой.

– Что, простите? – удивился продавец.

– Да это я так. Спасибо.

Денис ездил по городу и слушал песню. Надо же, слова какие… «… увидишь свет любви моей, которой больше нет…» Красиво, печально, как будто ему подарок – к возвращению оттуда… Он усмехнулся. Но главное – как же он сразу, с первой ноты не понял, что это поет она. Не узнал ее голос… Просто ему и в голову не могло прийти: такая скромная, не тщеславная Алена, глупышка… Что у нее было-то – детская школа, церковный хор… А тут – на€ тебе… Так и правда хорошо поет. Почему он раньше этого не замечал? Даже всерьез не воспринимал ее желание петь. Знал, конечно, что она работала в театре когда-то, но никогда с ней об этом не говорил. Ушла, значит, не получилось, говорить об этом было скучно, даже как-то стыдно за нее… Почему? Денис помотал головой. Трудно себе объяснить свои собственные поступки, когда ты стал другим и все ощущаешь по-другому. Вот сбросил сейчас руку Эмиля и вдруг увидел немолодого, испорченного, неприятного человека. Это друг, брат, ближе, чем брат… Был. Был и весь вышел. И он помнит, как бесила Алена его своей нежностью, покорностью, верностью… Как хотелось ему однажды обнаружить, что она не ждет его преданно и бесконечно, а… ну допустим, выбирает. Его, конечно, его, но выбирает! Сейчас ему это было бы совершенно не нужно. Но сейчас его никто и не ждет. Ни Оксанка, ни Лиза, которой он вряд ли когда-нибудь еще позвонит. Этот Денис, который побывал там, откуда не многие возвращаются, не позвонит и не приедет, если даже Лизка объявится сама. Ведь зачем-то он вернулся? Чтобы исправить что-то в той жизни, где он наделал много ерунды и пакостей.

Денис решил съездить в большой музыкальный магазин на Лубянке и все-таки купить диск. Проезжая мимо площади Маяковского, он машинально взглянул на афиши Зала Чайковского. Сколько лет он уже здесь не был… Хотя и был-то всего раза два, первый – как только приехал в Москву, а второй – с Аленой. Сидел, маялся, никак не мог сосредоточиться то ли на Шумане, то ли на Шуберте. Его раздражала тогда задумчивая Алена, спокойно и с удовольствием слушавшая тоскливые, невнятные произведения. Ну играют и играют, как будто одно и то же. Он сам проучился пять лет в музыкальной школе в детстве, но не очень любил классическую музыку, в основном казавшуюся ему чопорной, нравоучительной и безумно скучной. К тому же он, кажется, тогда жил еще в старой квартире с Оксаной и весь концерт мучился: что же он сидит здесь, а не лежит сейчас на диване дома? Ради чего придется сегодня врать Оксанке… Это было давно. Он был другой. И почему-то так хорошо это помнит. Жаль, что нельзя начать новый отсчет. Все забыть, и себя – того – тоже забыть.

Денис уже проехал мимо, но что-то зацепило его взгляд. Он припарковался в ближайшем переулке, вышел из машины и вернулся пешком к афише. Да, правильно он увидел. Девятнадцатого числа будет концерт: «Вокальная музыка Западной Европы первой половины XVIII века. В концерте участвуют выпускники Музыкальной академии им. Гнесиных разных лет…» Среди пяти-шести фамилий солистов – «Алена Ведерникова (меццо-сопрано)».

Вот тебе и Алена, нежная, глупенькая, беспомощная дурочка. Он, кажется, даже не слышал, как она поет. Нет, слышал. Как-то она пыталась ему играть и петь у себя дома, но он был точно уверен тогда, что не за этим к ней пришел. И даже, похоже, сказал это… Да, точно. Она закрыла пианино и заплакала. А ему стало тошно оттого, что она опять в слезах. Ну сколько можно плакать и плакать! Вначале это было трогательно, а потом стало раздражать…

«Вот привяжи тебя к горячей батарее проволокой, – вдруг сказал внутри него какой-то противный и уверенный голос, – бей несколько дней подряд и не давай ни есть, ни пить… Посмотрим на тебя, будешь ты плакать или же смеяться да шутить». Ну да, вздохнул Денис в ответ на собственные мысли, ну да. Ей было больно – и она плакала. Все время больно… Странно, как будто это был не он. Правда, совсем другим он вернулся оттуда, где летели зеленые брызги и Алена с мальчиком, с его сыном Даней, махали ему рукой…

Но это началось с ним раньше, гораздо раньше. Когда стала раздражать красавица Лизка, хорошая, умелая любовница, когда не радовали встречи с Оксаной вперемежку с другими, удручала необходимость быть все время начеку, там и здесь… Когда прошлое стало каждую ночь будить его часа в три-четыре утра и не давать ему спать, предлагая насладиться собственной подлостью: а вот еще так было, и так… и это ты сказал, и это сделал… А этого как раз не сделал, а должен был…

Иногда Денису казалось, что рядом с ним живет невидимый кто-то, решивший заняться его душой, замшелой, заросшей, глухой и слепой. Зачем он появился, этот кто-то, почему – неизвестно. Не мог же он сидеть где-то внутри самого Дениса и спать столько лет, чтобы недавно вдруг проснуться и начать мучить его, жестоко и целенаправленно, явно ведя к какой-то истине, наверняка простой и очевидной.

Да, жить надо в лесу. Собирать дрова, потом топить печь, чинить крышу или забор, кормить собак и ложиться в девять вечера спать, без снов и сожалений. Все чаще и чаще приходит ему в голову этот лес… Но истина ли это? Или просто бегство, от всего, что наворотил в жизни, от всех, кого обидел и предал, бегство в полное одиночество, уже без иллюзий, к самому себе, обидевшему и предавшему. И что он там, в лесу, сам с собой будет делать? Кормить собак и отдавать им всю любовь, которую не дал близким?

На концерте Денис чувствовал себя странно. Как будто пришел без приглашения на чужой праздник и сидит теперь, ждет, пока кто-то не подойдет к нему и не спросит: «А вы-то, собственно, кто, простите?»

Алена пела в конце первого отделения и в начале второго. Денис загадал: если она выйдет в черном платье, то он к ней не подойдет сегодня, а если в светлом, то купит цветы и… Наконец показался конферансье, молодой человек, больше походящий на студента-отличника факультета математики, и очень серьезно объявил:

– Антонио Вивальди. «Глория» – кантата для солистов, смешанного хора и оркестра. Часть десятая: «Qui sedes». Солистка – Алена Ведерникова.

Алена появилась в длинном атласном платье цвета морской волны с отблеском стали. Денис усмехнулся про себя – давний спор с тем, кто всегда главнее. Как же он озабочен тем, чтобы не дать Денису поступать по-своему. Не решишь – это светлое или темное. Потому что решает тут не он, не Денис. А тот, в кого Денис верить не хотел в той жизни и не готов поверить сейчас. Никто ничего не решает. Хаос. И вместе с тем предопределенность. Вот как-то так.

Он слушал Алену, покусывая мизинец. Ему казалось, что Алена поет очень хорошо. И что она смотрит на него. Хотя, конечно, она никак в темноте зала не могла разглядеть его лица в одиннадцатом ряду.

В антракте он вышел купить корзину цветов у входа в концертный зал.

– Выньте, пожалуйста, все желтые цветы, – попросил он пожилую продавщицу, показывая на одну из корзин с белыми розами и красными и желтыми анемонами.

Продавщица устало, не зло взглянула на него:

– А куда я их дену?

– Я заплачу за все, просто выньте.

– Хорошо. Тысяча семьсот рублей.

– Ага. Прекрасно.

Во втором отделении, после следующего Алениного номера, администратор вынесла ей большую корзину белых цветов с редкими вкраплениями красного. Алена растерянно посмотрела в зал и поклонилась. Денис негромко хлопал вместе со всеми и смотрел на нее, не в силах поверить, что это она, та женщина, которая ждала его около работы, приходила к нему с пакетом и с этим же пакетом уходила, унося туфли на высоком каблуке, которыми услаждала его взор по его же просьбе, женщина, которая звонила ему и спрашивала, любит ли он ее… Раз спрашивала, значит, ей это было важно. Может, сейчас ответить?

Денис усмехнулся собственным мыслям. Извините, господа-товарищи, а сейчас номер на бис: один чокнутый дяденька, перед тем как уехать в тайгу на вечное поселение, хочет признаться солистке в нежных чувствах. Дяденька крайне надежный и постоянный. Денис почувствовал, как стало неприятно подрагивать сердце. Да, самоедство еще никого не спасало. Или спасало?… Душу спасало, а тело бренное убивало… Так, что ли…

Денис в задумчивости проследил, как Алена ушла со сцены и стал слушать следующий номер. А потом спохватился. Так она же сейчас уедет домой. Зачем ей ждать до конца концерта? В программке больше нет ее выступления. Денис, извиняясь, быстро вышел из зала. Обойдя здание концертного зала, он нашел служебный вход, у которого стояли машины певцов и музыкантов. Не густо, машин-то…

Денис не был уверен, подойдет ли он к Алене. Как фишка ляжет, напомнил он себе свое любимое, спасительное выражение. Это значит, как дунет ветерок, что он почувствует в ту секунду. Все женщины, бывшие с ним, и мама в первую очередь, пытались отучить его от «принципа фишки». Но, видимо, ему просто никогда не хватало характера. Денис вздохнул. Из служебного подъезда вышла девушка. Нет, это не она – длинные темные волосы. И еще одна женщина, в длинной шубе. Издалека было видно, что она старше Алены – тяжелая, усталая походка… Нет, тоже не она…

Денис не стал подходить ближе, встал так, чтобы Алена его не увидела. Дворик у служебного подъезда был хорошо освещен круглыми желтыми фонарями. А вот, кажется, и… Денис напряженно вгляделся. Да, конечно, она. И не одна.

Алена, держа большой букет цветов, улыбаясь, разговаривала с мужчиной, который все норовил подхватить ее под локоток. В другой руке он нес корзину цветов, ту, что подарил Денис. Они подошли к машине. Интересно, чья окажется машина…

Они остановились. Мужчина, видимо, что-то говорил и говорил, Алена, все так же улыбаясь, качала головой. Ну понятно… Понятно хотя бы, что не муж. Кто-то из них нажал на кнопку сигнализации, машина пикнула, Алена открыла заднюю дверцу и положила букет, мужчина туда же поставил корзину. Алена легонько похлопала его по рукаву пальто и села за руль. Мужчина пошел к другой машине, оглядываясь на Алену. Ага, помахал рукой. Значит, в разные стороны по крайней мере едут…

Алена стала кому-то звонить из машины. Вот сейчас бы и подойти. Денис, несколько раз глубоко вздохнув, направился к машине. Пройдя несколько шагов, он резко свернул в арку и вышел на Тверскую улицу. Нет, не сегодня, не сейчас. И вообще… Надо собраться с мыслями. Он же не для этого шел на концерт. Так, посмотреть… Услышав, как за спиной выезжает автомобиль, Денис оглянулся. Ну да, первым уехал Аленин кавалер или кто он ей – знакомый… Сейчас покажется и она… Так, может – за ней? Хотя бы узнать, где она теперь живет…

Денис быстро прошел к своей машине. Несколько дней назад он наведывался в старый Аленин двор и только там, глядя на ее балкон, с которого она столько раз махала ему рукой, набрал ее номер. Ответила пожилая женщина. Та же, что отвечала и три, и два года назад. Он же пытался несколько раз звонить за эти годы… Но женщина всегда одинаково отвечала «Нет таких!» и вешала трубку, а он и не перезванивал, не настаивал…

Денис увидел, как выехала из дворика Алена. Ну что, поехать за ней, узнать, где она теперь живет? Да, наверно… Или… нет, не сейчас. К тому же новый адрес наверняка можно выяснить и как-то по-другому. Он медленно тронулся с места и тут же услышал, как кто-то коротко посигналил ему, поторапливая. Ну да, Тверская. Плотный поток машин даже вечером, за рулем уж никак не помечтаешь…

Денис сосредоточился на дороге, через несколько минут включил диск с песней Алены и тут же выключил его. Нет, на сегодня хватит песен и музыки. Он сегодня увидел совсем другую, незнакомую ему женщину. Прекрасную и… даже слишком прекрасную. И к ней прийти ему будет еще сложнее. Он другой, но и она – другая. Что он ей скажет? Той, милой глупышке, которая таяла при виде Дениса, ничего не спрашивая, ни в чем не упрекая, и говорить ничего не надо было бы. То есть… попросить прощения, конечно, попросить… Но она не стала бы ждать объяснений. И та, прежняя, простила бы сразу. А эта, красивая, уверенная в себе женщина… Как с ней говорить? Как объяснить, что было, чего не было, как сказать, что он уже сто раз проклял свое малодушие, как извиниться за Эмиля, за Оксанку, за себя прежде всего?

Придя домой, он налил себе чаю и взял томик Пушкина. Все, больше ему не с кем теперь поговорить. Книжка открылась в случайном месте.

«Уж нет ее… – ошеломленно прочитал Денис. – Я был у берегов, Где милая ходила в вечер ясный, Уже нигде не встретил я прекрасной, Я не нашел нигде ее следов…»

Так хаос или предопределенность?

Глава 9

Наступила зима. В декабре выпало так много снега, что снегоуборочные машины ездили по улице строем, сметая снег в огромные сугробы по обочинам дороги. Данила в эту зиму открыл для себя, что с ледяной горки можно кататься не только обычным способом, на ледянке, но и на животе, на ногах, паровозиком с другом или с мамой и просто кубарем.

С утра в воскресенье мальчик рвался на улицу, едва открыв глаза. После завтрака Алена разбирала ноты, пытаясь найти романс, который пела еще в институте. Данила уже несколько раз спрашивал, высовываясь из своей комнаты:

– Мам, ты скоро? А то солнце зайдет!

– Сейчас, Даня! Не могу найти одни ноты… Заодно хочу выбросить ненужное.

– А мы вообще до вечера гулять выйдем?

– До завтрашнего – обязательно!

Данила засмеялся и подошел к ней.

– Хочешь, помогу?

– Давай, тут вот целую кучу старых тетрадок надо выбросить. А то завтра мне уже жалко будет. Держи пакет, а я буду класть.

В это время раздался звонок домофона. Алена встала, заметив на ходу Даниле:

– Петьке твоему, наверно, уже неймется! – Она сняла трубку: – Да?

Сначала ей никто не ответил. Она решила, что кто-то ошибся или просто балуются мальчишки, но тут снизу негромко сказали:

– Алена… Можно мне войти?

– А… кто это?

– Это я, Алена.

Алена замерла, не в силах произнести ни слова. Этого не могло быть. Ей, конечно, просто показалось. Но она бы никогда этот голос не спутала…

– Алена…

Алена молча нажала на кнопку домофона, открывающую дверь в подъезд, и встала у входной двери, прислонившись к ней спиной.

– Даня, подойти ко мне, пожалуйста.

– Иду, мам! Это кто пришел?

– Сейчас…

Данила подбежал, услышав, что она говорит не своим голосом.

– Мам, тебе плохо?

– Нет-нет, сынок… Просто… мне показалось… Даня… Господи…

Раздался звонок в дверь. Алена посмотрела в глазок.

– Даня… Пойди, пожалуйста, в свою комнату.

– Почему? Там кто?

– Даня. Иди, пожалуйста.

Данила посмотрел на нее, обиженно повернулся и отправился к себе.

– Нет, иди сюда. Все равно уже. Иди ко мне, малыш.

Она глубоко вздохнула, подняла голову и открыла дверь.

У лифта стояли корзина цветов и пакеты. Алена молча смотрела на Дениса, и он тоже молчал, не переступая порога.

– Ты… Мы думали, что ты…

– Мам, это же он, да? – звонко подхватил Данила. – Тот человек из парка? Который упал? Я помню, точно… А ты сказала, что он умер!

Алена несколько раз кивнула и только потом ответила:

– Да.

Денис расстегнул все пуговицы на своем коротком пальто, снял шарф, сложил его вдвое, покрутил в руках, расправил снова, набросил на шею, глубоко вдохнул-выдохнул и наконец заговорил:

– Я… все эти годы… думал… Я искал тебя Алена… сначала… А потом… Прости меня… Если сможешь… Ты просто не знаешь… И не надо… Прости когда-нибудь… Фу, черт, хотел сказать, а как-то все слова не те…

Алена, постепенно приходя в себя, внимательно посмотрела на Дениса.

– Вот, это вам, если возьмете… – Денис кивнул на пакеты и цветы.

– Вы кто? – неожиданно вступил Данила. – Вы не умерли?

– Нет, как видишь. Жив.

– Вы – мамин друг?

– Э-э-э… – Денис не сразу нашелся, что ответить. – Да. Ты прав, наверно. Друг.

Алена обняла Данилу и примирительно сказала:

– Так, Данюша…

Данила попытался вырваться.

– Мам…

– Данюша, погоди, малыш. Ну… Хорошо, Денис, входи. – Алена долго смотрела то на одного, то на другого. Оба замерли в ожидании. – Даня, дай мне руку, стой рядом спокойно.

Денис продолжал молчать, глядя на них обоих. Алена вздохнула, прижала Даню к себе покрепче и сказала:

– Даня, познакомься, это Денис Турчанец, я знала его когда-то, когда тебя не было на свете. Потом наши пути разошлись, да, Денис?

– Вроде того, – кивнул Денис, отводя глаза. – Но…

– А это, – продолжила Алена, – Даня. Даня Ведерников. Он весит восемнадцать килограммов, замечательно рисует и очень любит наблюдать за жуками и божьими коровками, чем приводит меня в некоторую оторопь, я насекомых не люблю, никаких.

– Мам, насекомые – это…

– Потом, хорошо, Даня?

Мальчик кивнул.

– Ну вот, вроде и все. Познакомились.

Денис выжидательно посмотрел на Алену.

– А…

– Мы собирались гулять, – опередила Алена. – Хорошая погода. Зима.

– Можно, я… занесу цветы и там… всякое… игрушки…

Алена, немного помолчав, ответила:

– Конечно. Заноси.

– Алена… – Денис даже не думал, что это окажется так сложно. – Я был на твоем концерте… месяц назад…

Денис поставил перед Аленой корзину с белыми и оранжевыми цветами.

– Я прикрою дверь? – Денис неуверенно посмотрел на Алену.

– Прикрой. И сам зайди наконец.

Денис кивнул, закрыл дверь и встал, не пытаясь раздеваться, у самой двери.

– Понравилось? – спросила Алена. – На концерте?

– Очень, – искренне ответил Денис. – Ты другая.

– Денис. Я действительно теперь другая. У меня – сын. И… и вообще другая.

– И… у меня… – Денис потянулся к Дане, чтобы дотронуться до его головы, но тот отстранился.

– Денис! – Алена твердо посмотрела ему в глаза и покачала головой: – Не надо. Не сейчас по крайней мере.

– Я уже читать умею! – вдруг сказал Даня. – Сам научился!

Мальчик стоял рядом с матерью, внимательно глядя на Дениса.

– Это правда, совсем недавно, очень быстро научился, за неделю, – улыбнулась Алена. – Буквы с трех лет знает, но не читал, только писал. Еще плохо разговаривал, а ходил за мной и спрашивал: «Мам, какая это бука?» – Она потрепала мальчика по волосам. – Помнишь, грамотей? «Вэ – вобот! Е – йека!» То есть «река»… И шел рисовал эту букву.

– Жаль, что я ничего этого не знаю… – вздохнул Денис.

– Да, наверно, жаль.

Денис и Алена молча смотрели друг на друга.

– Ты себя хорошо чувствуешь? – спросила наконец Алена.

– Вроде да. А что?

– У тебя же с сердцем плохо было?

– Не обращай внимания, – махнул рукой Денис. – Все хорошо. Все прошло.

– А какая у вас машина? – вдруг спросил Даня у Дениса.

– «Фольксваген», – улыбнулся Денис. – Только, пожалуйста, говори мне «ты».

Мальчик неуверенно кивнул и продолжил, поглядывая на мать, которая убрала с прохода пакеты с подарками Дениса.

– А у нас – «пежо»! А мама сначала боялась водить. А теперь она знаете как здорово водит!

– Догадываюсь… – Денис посмотрел на Алену. – Хотя это и очень неожиданно… Ты правда другая…

– Даня, ты все будешь рассказывать, что знаешь, или выборочно? – Алена погладила Данилу по голове, ненароком притянув его к себе.

– Мам… Я только про машину…

Денис, глядя на них, прислонился спиной к боковой створке вешалки и случайно задел высокий деревянный цветок, стоявший на полу. Он внимательно посмотрел на цветок и увидел, что сбоку тот похож на тонкую девушку то ли в накидке, то ли в пиджачке, наброшенном на узкие плечики.

– Необычная какая… фигура… – Он вопросительно взглянул на Алену.

– Да, – сдержанно кивнула Алена.

– Кира сделала? – кивнул он на скульптуру.

– Нет… один ее ученик. Друг… Данилы. – Алена обернулась к сыну, который тут же разулыбался.

– Да, его зовут Федосеев! Он любит маму, и он мой друг.

– Даня! – ахнула Алена. – Ты что говоришь?

– Так бабушка говорит, – объяснил Даня. – Что Федосеев совсем с ума сошел от любви к маме.

Денис кивнул:

– Я его понимаю.

– Так, Даня, замолчи, пожалуйста. А с Кирой я еще поговорю.

– Хотите, мамин портрет покажу? – спросил Даня. – Там, в комнате висит. Из кусочков стекла.

– Тоже твой друг сделал? – вздохнул Денис.

– Да, он все время что-то делает. Сейчас у него выставка… ммм… я забыл где… В доме каком-то… Там будут еще другие почетные гости… И мы с мамой…

Алена взяла сына за плечо:

– Можно закончить разговор про Федосеева, Даня? Ты хорошо меня слышишь?

– Будете смотреть портрет? – спросил Даня, освобождаясь от Алениной руки. – Я потом маме сам такой сделаю. Лучше даже. А этот называется «Девушка во льду».

– Это тоже понятно, – кивнул Денис.

– Да… И еще у нас на кухне… Очень смешная фигура… У мамы платье как будто все из разноцветных ягодок… Они как настоящие… Клубника, малина и еще… Мам, как называется? Я забыл?

– Потом, Данюша. – Алена снова положила руку на плечо сына. – Про скульпторов на сегодня всё. Федосеев уже обыкался. Ну что… Мы вообще-то собирались гулять. Хочешь, пойдем с нами?

– Гулять? – растерялся Денис. – Д-да. Ну да, конечно.

– А у вас шапка есть? – вдруг спросил Данила.

– Шапка? Есть, в машине.

– Хорошо, – сказала Алена. – Ты тогда иди, Денис, подожди нас, а мы переоденемся на прогулку. Даня, кстати, можно уже начинать.

– Ну да, – кивнул Денис и, открыв входную дверь, вышел на площадку. Уже оттуда он спросил: – А вы… выйдете?

Алена от неожиданности засмеялась:

– Наташка так всегда спрашивала в детстве, кричала с улицы: «Теть Кира, а Аля выйдет?» А теперь вот время такое – одного ребенка нельзя выпускать… – Она обняла Данилу. – А то его напугают всякие страшные дядьки, да, сынок?

– А Петька один гуляет… – начал Даня.

– Петька гуляет, а ты не будешь. Все, разговор окончен. Денис, не смотри на меня так испуганно.

– Я – нет… не испуганно… Просто… тебе идет быть мамой…

– Хорошо, – кивнула Алена. – А мы – выйдем, выйдем, иди, жди нас внизу. Мы умеем одеваться почти как солдаты, да, Даня? Быстро. Но неправильно. Одна нога в зимнем сапоге, другая – в осеннем… Но зато обо всем поговорим по пути. Даня – самый разговорчивый человек во всей нашей семье, включая бабушку Киру.

– Мам…

– Все-все! – засмеялась Алена. – Иди! Мы скоро!

Денис стоял у подъезда, нахлобучив кожаную шапку-ушанку, и ждал Алену с Данилой. Они действительно вышли вслед за ним, тепло одетые, Даня нес большую надув-ную ледянку.

– Ух ты, какая у тебя тарелка… Я и не видел таких.

– Мне нравятся другие, с рулем. – Мальчик посмотрел на Дениса. – Мама мне купит, если я буду нормально есть. У вас шея открыта.

Алена улыбнулась:

– Мой сын очень любит порядок. Пуговицы должны быть застегнуты, ботинки в коридоре – стоять ровно, фломастеры – лежать все по своим коробочкам. Это даже не знаю в кого – не в меня точно… – Алена осеклась. – Ну, пойдем! – Она пошла к своей машине, стоящей чуть поодаль.

– Может, поедем на моей? – Денис показал на свой вымытый, сверкающий автомобиль.

Алена посмотрела на Данилу. Мальчик в нерешительности нахмурился, поглядывая на чужую машину и на Дениса. Потом вопросительно взглянул на мать.

– Нет, спасибо, Денис. Мы на своей. А ты – за нами.

Денис со вздохом улыбнулся:

– Ну да, ну да… Ты впереди, я за тобой…

Данила покрепче взял мать за руку:

– На большую площадку поехали, а, мам?

Алена кивнула:

– Да. Денис, давай съездим в Серебряный Бор. У нас есть одно историческое место… Мы недавно там обсуждали важные вопросы нашей жизни, да, сынок? – Она посмотрела на Данилу и перевела взгляд на Дениса. – После того как встретили тебя в парке и… гм… тебя увезла «скорая»…

В лесу Денис, увидев огромные качели, похожие на старинную деревянную лодку, и карусель, на которой надо было крутиться стоя, отталкиваясь ногами от земли и держась руками за головы лошадок, открыл было рот, чтобы сказать, что никогда с дочкой не был на такой площадке, но вовремя опомнился. Сейчас его любимые присказки про Маргошу совсем ни к чему. Алена и так уже пару раз – нарочно ли, случайно – обмолвилась: «мой Даня, мой сын». Да и мальчик…

Не так представлял себе Денис встречу с сыном. Думал: вот тот бросится ему на шею, скажет: «Папа…» и сразу, безо всяких барьеров и промежуточных шагов станет самым близким человечком… Он же не чужой дядя, чтобы к нему привыкать. Но мальчик пока не понимает, кто он такой. Тем более он вообще не знает, что такое папа. Или же все дело в том, что уже есть некий Федосеев, который «друг» мальчику и еще, оказывается, любит его маму? Что, в общем, вполне замещает отсутствующего отца. А как, интересно, Алена относится к этому Федосееву? Пока Денис этого не понял. Уж, наверно, не так, как раньше относилась к нему. Вряд ли так любят два раза в жизни. Денис взглянул на Алену.

Та девушка, которая любила его, осталась в прошлом. Эта – лишь похожа на нее, – напомнил он себе. Все надо начинать сначала. А надо ли? Надо. Если и есть какой-то смысл в его жизни, то только здесь. Рядом с этой незнакомой прекрасной женщиной, так напоминающей ту, которая любила его больше самой себя, забывая себя, так, как любить не надо. Помнит ли сама она о том времени? Не спросишь. Вообще непонятно, как с ней теперь быть.

И как себя вести с мальчиком? Конечно, он мог бы и сам сказать Дане: «Я – твой отец». Но что-то останавливало его. Все-таки, вероятно это должна сделать Алена. Ведь он когда-то отказался от всего, то есть не от всего, а… И теперь не имеет никаких прав… Денис вздохнул, набрал снега, попробовал слепить снежок. Нет, пока не лепится. Снег еще легкий, сухой, снежинки распадаются, не хотят собираться в плотный снежок.

На площадке почти никого не было. С утра обещали метель, и многие не решились поехать в лес с детьми.

Даня полез на самую высокую лесенку и ловко спустился вниз по перекрученной штанге. Алена заметила, как он посматривает на Дениса. Но тот молчал.

– Молодец, сынок, – похвалила Алена. – Решился наконец, да?

– Это совсем не трудно! – Даня постарался выговорить «р».

Алена улыбнулась:

– Здорово у тебя сегодня «р» получается!

– Да! – подхватил Денис и неуверенно взглянул на Алену. – Алена, я… Ты ведь скажешь Даниле, что я его отец?

Алена помолчала, глядя, как мальчик снова лезет вверх по широкой вертикальной лестнице.

– Осторожно, хорошо? – крикнула она Дане. – В перчатках руки не скользят?

– Нет, мам!

– Алена…

– Денис, я пока ничего не знаю. Я не готова, прости. Это все так неожиданно. Тебя нет уже давно, слишком давно.

– Как ты можешь так говорить? Я есть.

– Тебя нет в моей жизни.

Денис кивнул:

– Я понимаю. – И через паузу спросил: – Алена, а… ты… одна? Ну, в смысле… Я хотел сказать… то есть… Это я ту корзину цветов тебе принес…

Алена взглянула на Дениса, у которого на морозе сильно покраснели нос и щеки, и улыбнулась:

– Ты одет совсем не для прогулки.

– У меня шапка… теплая, – улыбнулся Денис плохо слушающимися губами.

– А у нас, видишь, вся одежда, как на Аляске. Я стараюсь гулять с Даней как можно больше.

– Я… – Денис чуть было не сказал, что тоже все время гулял с Маргошей, пока она была маленькой. Оксанка работала, а он много времени проводил с дочкой.

Алена словно услышала его мысли:

– А как твоя дочка?

– Алена, ты же знаешь, что она не моя.

Алена покачала головой:

– Раньше ты так не говорил.

– Да нет, я ее очень люблю, но просто… Это совсем другое. Вот я смотрю на него и вижу себя. Еще там в парке увидел. И потом, когда умирал… Видел тебя и Даню, но это был как будто я, маленький, и вы со мной прощались.

Алена потерла покрасневший нос.

– Холодновато. Да, мне было очень… страшно, когда в больнице сказали, что ты умер. Я даже не представляла себе, что это будет для меня такой удар.

– Правда? – с надеждой спросил Денис.

– Правда. Но…

– Но это ничего не значит, да? – невесело засмеялся Денис.

– Мам! – крикнул Даня. – Что ты там стоишь? Иди тоже скатись с горки!

– Я скачусь с тобой! Даня! Я скачусь! – ответил вместо Алены Денис. – Можно? – оглянулся он на нее.

– Скатиться можно. Говорить Дане пока ничего не нужно.

– Я понял.

Денис не очень ловко залез вместе с Даней по большой лестнице и несколько раз скатился вниз по деревянной горке.

Алена стояла и смотрела на них. Нет, это невозможно. Невозможно сказать Дане. И невозможно не сказать. Но не сейчас. Сказать это нужно без Дениса. Нет, пока вообще непонятно, как быть.

Денис, довольный, раскрасневшийся, вернулся к Алене.

– Ты не замерз? – крикнула Алена Дане. – Скатывайся и пошли прогуляемся, а то мне холодновато стоять.

– Так ты катайся, мам! Я ж говорю – иди ко мне!

– Хорошо, – кивнула Алена и посмотрела на Дениса. – Ты что-то хочешь спросить?

– Откуда ты знаешь? – удивился Денис. – А, ну да, ты же всегда знала все еще до того, как я начинал говорить…

– И тебя это раздражало, – улыбнулась Алена.

– Нет! Нет. Просто… Да, я хотел спросить… Ты больше не поешь в церкви?

– Нет. В школе преподаю, открыли вокальное отделение для детей. Раньше-то я вела сольфеджио. А теперь вот учу девочек петь. Но ты не об этом хотел спросить.

– Да… Я тут диск твой купил…

– Ты, наверно, хочешь спросить о том, как это я вдруг попала на эстраду? – Алена снова улыбнулась, видя замешательство Дениса.

– Я ж говорю – ты всегда знала, о чем я думаю.

– Просто это многих удивило. А ничего необычного. У меня был жених, мой преподаватель.

– Жени-их… – Денис отвернулся.

– Замуж я за него не пошла, – спокойно продолжила Алена, – но зато он помог мне записать песни. Собственно, сам и музыку к нескольким сочинил. Хороший добрый человек, очень талантливый.

Денис слегка прикоснулся к рукаву ее куртки:

– А… сколько ему лет? То есть…

Алена засмеялась:

– Много. Ты привык, что я кроме тебя никого не видела и знать не хотела. Жених – в том смысле, что он сделал мне предложение, когда я была беременная и поняла, что ты не хочешь на мне жениться и ребенок тебе не нужен.

Денис покачал головой:

– Ты правда изменилась. Как ты легко это выговариваешь!

– Просто я все это уже пережила, Денис. И твое предательство, и все твои самые последние слова. И… и… всё вообще. Даже смерть твою пережила. А оно вот, видишь, как вышло.

– Прости меня. Алена…

Она молчала, глядя на шустрого Даню, весело переговаривавшегося с каким-то мальчиком. Денис осторожно провел по ее рукаву. Алена чуть отступила в сторону.

– Не знаю пока, Денис.

– Пожалуйста, если сможешь, когда-нибудь прости.

Алена пожала плечами.

– Если бы это зависело от нашего желания, Денис. Прощает душа, а ей не прикажешь. Ты же знаешь.

– Да лучше бы я умер, правда! – с досадой проговорил Денис.

– Не говори так! Пока мы здесь, все можно исправить. Все или… или многое. Даня! – Алена махнула сыну. – Давай еще два раза скатывайся, и пойдем!

– Мам, я сейчас! – И мальчик полез на веревочную лестницу.

– Я хотел к тебе подойти после концерта, но… с тобой кто-то вышел… Провожал тебя до машины…

– Выходил, провожал, – спокойно кивнула Алена.

– Это был Федосеев?

– Нет.

– А скажи мне, у тебя с этим Федосеевым – что?

– Федосеев… – Алена улыбнулась и закрыла варежкой замерзший нос. – Даня! Все! Закругляйся! Федосеев, – она повернулась к напряженно смотревшему на нее Денису, – моложе меня на четыре с половиной года. Почти на пять.

– Ясно. И что? Алена… Я не зря к вам пришел, Алена?

Алена помолчала, наблюдая, как Данила отчаянно раскачивается на веревочной лестнице.

– Мам! Сейчас два раза раскачаюсь и пойдем, да!

– Да! А чуть потише нельзя качаться, а? – Она перевела взгляд на Дениса. – Ты пришел не зря. Ты же рад, что у тебя родился такой чудесный, красивый и умный сын, правда? Ведь у тебя нет других детей? По-прежнему?

– Нет, – с трудом ответил Денис. – И… и у меня тоже в детстве все карандаши лежали аккуратно… и книжки… Я, наверно, не рассказывал об этом. И ботинки я ровно ставлю… до сих пор… А… ты… ты рада, что я пришел?

Алена поддела ногой тонкий кусок льда и снова улыбнулась.

– Не знаю, Денис. Я рада, что ты жив. Искренне рада. Потому что я с тобой уже простилась.

– Вот, я пришел…

– Я рада, что ты жив, – повторила Алена.

Данила соскочил с лестницы и подбежал к ним.

– Мам, видела, как я прыгнул? Ты не смотрела!..

– Видела, сынок!

– А ты… – Мальчик взглянул на Дениса. – Ты видел?

– Я видел, – быстро ответил Денис. – Ты очень смелый! Я не был таким в детстве.

– А мой папа был очень смелый и спасал людей, он был летчик…

– Хорошо, сынок, потом расскажем Денису, он не знал твоего папу, ему не очень интересно. – Алена обняла сына.

Денис вопросительно посмотрел на Алену. Она лишь развела руками.

Денис присел на корточки перед сыном.

– Я еще приду, хорошо? Будем вместе кататься… и… Ты умеешь плавать?

– Нет, – нахмурился Даня.

– Я тебя научу. – Денис, спохватившись, посмотрел на Алену: – Можно?

Та лишь вздохнула:

– Не всё сразу. Я не знаю пока.

– Я приду, Даня, обязательно, если твоя мама разрешит…

– Какой чудесный сегодня день, редкий для декабря, солнце прямо весеннее… – Алена чуть поежилась. – Но холодно. Ты, наверно, замерз?

– Не знаю, я не чувствую холода… – Денис нервно засмеялся. – Хотя, да, кажется, замерз. Но могу еще прокатиться с Даней вон на той карусели. Пойдешь со мной? Даня…

Мальчик радостно побежал, на ходу оглядываясь на Алену:

– Мам, можно, да? Только ты не крути меня. Я сам!

Денис с Даней бросились наперегонки к карусели, забрались на нее и вместе стали ногами раскручивать большой качающийся диск. Данила хохотал:

– Давай еще сильнее! Крути быстрее, чтобы нас не догнали пираты!.. Там пираты! Догоняют! Крути-и!..

На соседней карусели катался какой-то мальчик, вместе с отцом. Они тоже смеялись, мальчик кричал:

– Папа! Крути! Мы их обгоним! Папа!.. Быстрее!

Алена услышала звук сообщения и достала из кармана телефон. В сообщении был букетик цветов и прикрепленное фото. «Шедевр этой ночи! Думал об одной нежной и коварной красотке, и получилось вот такое…» – написал Федосеев. На фото была небольшая белая скульптура девушки в легком платье. Девушка держала кувшин с отколотым дном. Изящный, как сама девушка, с текучей формой, плавно закругленным горлышком, но с рваными краями отломившегося дна.

«Очень тонко! – написала Алена. – Молодец!»

«И это все?» – тут же отреагировал Федосеев.

«Что ты еще хочешь услышать?»

«Что-нибудь».

«Не знаю, – ответила Алена. – Ничего не знаю. Твори дальше. Скульптуру приноси, пусть постоит у нас до следующей выставки».

«Сегодня?» – спросил Федосеев и прислал еще букетик цветов.

«Я позвоню тебе. Может быть, и сегодня», – ответила Алена и убрала телефон в карман.

Снова раздался звук сообщения.

«Сегодня холодно», – написал Федосеев.

«И…?»

«Нет, ничего. Просто холодно. И окно все замерзло. И как-то холодно на душе».

«Твори. Выражай это. Ничего другого предложить не могу».

? – написал Федосеев. – Ты влюбилась? Нет, не отвечай…

Алена улыбнулась, покачала головой, спрятала телефон и стала дуть в варежки. Может, хоть так руки чуть согреются.

Она повыше подняла воротник теплой куртки. Похоже, подумала она, этот солнечный декабрь еще обманет, и очень скоро. И пойдут бесконечные дожди со снегом, и ночь станет вдвое длиннее дня, а дни – темными и промозглыми, с метелями и ледяным, колючим ветром. Но потом все равно настанет весна. И на месте этой площадки будет большая глубокая лужа. Затем лужа высохнет под горячим апрельским солнцем, и из-под старых дубовых скамеек первыми полезут пахнущие морем жесткие веточки ползучего мха. А на них зацветут желтые колючки, так похожие издали на нежные соцветия низкорослых лесных фиалок.

Алена стряхнула снег с куртки. Она стояла, смотрела, как крутятся на карусели Даня с Денисом, как хохочет Даня, смеется вместе с ним Денис, поглядывая на нее. Смотрела на плавающих в незамерзшей еще реке уток, на полоску льда у самого берега, припорошенную легким снежком, первого, такого хрупкого, обманчивого ледка, и думала: как же отсюда, из холодного декабря с короткими днями, далеко еще до весны, до настоящей, звенящей, бесповоротной, из которой не вернуться в холод, сомнения, одиночество. За которой придет теплое, долгое, обещанное лето.

Весна 1999, зима 2005, осень 2013,

Москва

Примечания

1

Свинья! (иврит, искаж.)

2

Ваш паспорт, пожалуйста (англ.).

3

Возьми это! (нем.)

4

Спасибо (нем., искаж.).

5

Не стреляйте, пожалуйста (нем., искаж.).

6

Черт побери! (нем., искаж.)

7

До свидания! (нем., искаж.)

8

К черту! (нем.)

Content

Наталия Михайловна Терентьева
Бедный бобик

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания