Зоэ Бек

Голос крови

Zoё Beck

DAS ALTE KIND

Copyright © 2010 by Bastei Lübbe Gmbh & Co. KG, Köln

All rights reserved

Перевод с немецкого Инны Стребловой

© И. Стреблова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство Иностранка®

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес, 2014

Берлин. Сентябрь 1978 года

Невольно рассмеявшись, Карла сказала:

– Это не мой ребенок!

Сестра бросила на нее испуганный взгляд:

– Боже мой! Как нехорошо получилось!

Она приняла младенца из рук Карлы и поспешила уйти из палаты.

– Некоторым они все кажутся на одно лицо, – сказала женщина с соседней кровати, больная тяжелой формой нейродермита.

У Карлы уже прошел опоясывающий лишай, и ей разрешили повидаться с ребенком. Целую неделю она с нетерпением ждала этой встречи.

– А у вас есть дети? – спросила Карла соседку.

Она еще не знала, как ту зовут: новую соседку поместили к ней в палату только сегодня. Женщина была приблизительно одного возраста с Карлой, – во всяком случае, ей было не больше тридцати пяти. Как и предполагала Карла, она помотала головой:

– Нету, и не хочу заводить. Для меня они тоже все на одно лицо. – Она широко улыбнулась. – Элла Мартинек.

– Элла Мартинек? – Карла даже привстала с подушек. – Та самая? Фотограф?

Элла кивнула и посмотрела на нее с любопытством:

– Вы интересуетесь фотографией?

– Карла Арним, – представилась Карла.

Теперь уже удивилась Элла.

– Не может быть! – воскликнула она и закрыла лицо руками. – Надо же было встретиться, когда я так ужасно выгляжу!

Карла засмеялась:

– Да и я тоже не причесана и не в костюме от Шанель. Не закрывайте лицо! Ничего особенно ужасного.

На самом деле это действительно выглядело ужасно. Тем более для молодой женщины. Карла ее хорошо понимала. Нейродермитом была изуродована вся левая сторона лица и почти вся шея. Плечи Карла не видела. На Элле была пижамная кофта с длинными рукавами, но всю кисть левой руки покрывали пятна. Наверное, поэтому она и не хочет детей. Боится, что передаст им болезнь по наследству. Или не решается вступать в серьезные отношения с мужчиной, стыдясь постоянных вспышек нейродермита и опасаясь, что вечные походы к врачам и больницы окажутся для партнера слишком трудным испытанием.

Женщины разговорились. Речь зашла о нынешнем проекте Эллы: она недавно вернулась из Лондона, где пробыла довольно долго, сопровождая панк-группы и делая портреты участников. Потом обсудили предстоящие аукционы, намеченные Карлой. Побеседовав на общую тему об умершей в прошлом году Ли Миллер[1], они перешли на жизнь домохозяек, порассуждали о депрессии и по ходу дела обнаружили, что у них есть общие знакомые. Женщины всласть посудачили, и за разговорами Карла даже не заметила, как пролетело время. Что-то очень уж долго не возвращается сестра, ушедшая за ребенком на отделение, где лежат груднички. И только когда в палату вошел доктор в сопровождении сестры, которая с изумленным выражением на лице несла за ним младенца, Карла подумала: «Надо же было столько времени провозиться!»

– Госпожа Арним, – с лучезарной улыбкой обратился к Карле доктор. – Вот мы и ваша дочка.

Но только это была не Фелисита, опять не она.

– Что это – тот же самый ребенок, которого вы мне только что приносили? – растерянно спросила Карла.

– Это ваша Фелисита, – сказал доктор и ободряюще кивнул явно смущенной сестре.

– Я-то уж, наверно, как-нибудь узнаю собственную дочь, а эта девочка не моя. Вы перепутали детей, – заявила Карла, сама удивляясь, как спокойно произносит эти слова.

Доктор, не спрашивая разрешения, присел у нее в ногах на край кровати:

– В данное время на отделении грудных детей у нас находится только один шестимесячный младенец женского пола. У всех детей есть ленточка. Вот посмотрите.

Врач наклонился и осторожно взял младенца за левую ручку, чтобы показать Карле ленточку. Карла протягивала ему девочку на вытянутых руках, словно ожидая, что он заберет у нее ребенка, но он этого не сделал.

– Тут написано имя вашей дочери, – объяснил он спокойно и снова одарил ее улыбкой. – Так что все в порядке. Никто не перепутал младенцев, девочка здорова и вела себя молодцом. Разумеется, малютка по вас скучала.

Ребенок заплакал. Карла рефлекторно начала его укачивать, но затем опять отстранила от себя:

– Заберите ее, пожалуйста. Это не моя дочь.

Карла попыталась подавить поднимающуюся в душе панику. Увидев, что лицо врача приняло строгое выражение, а сестра, отвернувшись, отошла к окну, она не выдержала:

– Да заберите же вы у меня наконец этого ребенка! – крикнула она, отстраняя орущего младенца как можно дальше от себя.

Сестра кинулась к ней, выхватила ребенка, бережно взяла на руки и принялась унимать заливающуюся плачем девочку.

– Этот ребенок – не мой, – сказала Карла дрожащим голосом, слезы неудержимо хлынули у нее из глаз. – Где моя дочь? Или вы будете утверждать, что не знаете, где она находится? Вы не смеете вот так взять и забрать у меня ребенка!

Довольно рассиживаться! Надо самой пойти посмотреть. Вмиг одеяло было откинуто. Она так быстро вскочила с кровати, что врач еле успел ее задержать.

– Госпожа Арним! Мы пойдем с вами вместе. Договорились? Вы сама увидите, что мы ничего не перепутали. Обещаете мне успокоиться? Или дать вам лекарство?

Карла уже почувствовала, что здесь происходит что-то, чего она не в силах остановить. Она рывком распахнула дверь и бегом бросилась по коридору, ошиблась дорогой, кинулась назад и наконец очутилась перед большой стеклянной перегородкой, за которой лежали новорожденные.

Вслед за ней подоспел врач:

– Госпожа Арним! Давайте спокойно посмотрим всех детей на отделении. Согласны? – Он легонько подхватил ее за локоть и провел в помещение.

Ни одного малыша в возрасте Фелиситы!

– Этого не может быть, – сказала Карла, обходя одну за другой все кроватки. – Где моя дочь?

Сестра с ребенком на руках присоединилась к обходу. Дитя успокоилось. Сестра поглаживала его по спинке, не спуская с Карлы испуганных, округлившихся глаз.

– Вы тут чего-то напортачили, а теперь решили подсунуть мне чужого ребенка? Ведь так?

– Прошу вас, – начал врач и на этот раз взял ее за плечо. – Сделаю-ка я вам лучше укольчик, в процедурной мы все обсудим. Договорились?

Карла пристально смотрела на него. Взглянув еще раз на ребенка, которого сестра укладывала в кроватку, она снова перевела взгляд на врача.

– Вы хотите, чтобы я присмирела? – спросила она тихим голосом. – И уколы, которые мне делали в последние дни, тоже были для того, чтобы я вела себя тихо?

Он замахал на нее руками и отрицательно помотал головой:

– Вы все совершенно превратно поняли. Мы хотели…

– Вы похитили моего ребенка! – крикнула Карла. – Или что-то случилось с Фелиситой? Может быть, она умерла, а вы это от меня скрываете? Что вы сделали? – По ее лицу струились слезы.

– Пойдемте же отсюда в процедурную.

Врач покрепче ухватил ее за плечо, силком вывел из помещения, торопливо запер за собой дверь.

– И прекратите наконец этот крик. Подумайте о детях.

Она стряхнула его руку:

– Я думаю о своем ребенке! Вы отняли у меня моего ребенка!

Не помня себя, она набросилась на врача с кулаками, как слепая, продолжала молотить руками и ногами и никак не могла остановиться. Он закрывался от побоев руками. Ему некуда было бежать, она загнала его в угол между кабинкой для переодевания и смотровым креслом. Один раз она угодила ему кулаком в нос, потом в зубы, показалась кровь. Так продолжалось, пока кто-то не схватил ее сзади и не оттащил от него. Откуда ни возьмись рядом возник второй, отбиться от двоих у нее не было ни малейшего шанса. Карла закричала, требуя вернуть дочь, увидела лежащего на полу врача с окровавленным лицом, склонившуюся над ним сестру, которая с ужасом на нее обернулась. Затем ощутила впивающуюся в тело иглу, почувствовала, как вся вдруг обмякла, перед глазами все подернулось туманом, и голос перестал ее слушаться – на нее накатила такая усталость, что она не могла говорить даже шепотом. И тут все погрузилось в мягкую, беззвучную тьму.

1

На самом деле все выдумки про кровь – сплошные враки. В смысле, сколько бы ты там ни хлопалась в обморок при виде чужой крови, на свою собственную можешь смотреть хоть целый день – и никаких проблем.

Важно только понять, что кровь – твоя собственная.

Фиона сначала вообще не поняла, что это кровь. Она приняла ее за чернила, потому что эта темная жидкость никак не смешивалась с водой, а напоминала густой темный сигаретный дым, который медленно расходится в слишком тесном пространстве. Совсем как чернила в воде. Она чуть было снова не заснула. Потом как-то сообразила, что сроду никогда не спала в ванне, доверху наполненной водой, и уж тем более в нижнем белье. И при чем здесь чернила? Наверное, кто-то решил так позабавиться, а ее не предупредили, в чем тут шутка.

Она поморгала, пока в глазах не прояснилось. Сверху на воде плавали розовые лепестки, по краям ванны горели столовые свечи. На кухне мурлыкало радио – романтическая поп-музыка. «Не моя станция, а ванна – моя». Она ощутила, как по мокрым рукам течет что-то теплое – теплее, чем вода в ванне. Запястья зудели. Она хотела почесать, но увидела, что из ее предплечий вытекает кровь. Не почувствовав ни боли, ни приступа паники, она подумала: «О’кей, похоже, я была в отключке, но, пожалуй, неплохо бы вызвать „скорую“». Тут в мозгах что-то щелкнуло, и ее сразу вырвало, она еле успела перегнуться через край ванны.

Потому что она вообще не переносила вида крови. А уж своей и тем более.

До телефона она кое-как дотащилась, хотя дважды падала по дороге, закапав кровью весь пол от ванной до прихожей и кухни, а там ее наконец осенило, что надо бы перевязать запястья. Фиона подобрала с пола два посудных полотенца, которые валялись уже не первый день, наброшенные на лужу, оставшуюся от пролитой литровой бутылки колы. Повязка, похоже, ничего не дала, потому что у нее не хватило сил затянуть узел потуже. Сидя на полу, Фиона набрала номер службы спасения. Хотя она так и не сумела толком объяснить любезной даме на другом конце провода, что у нее случилось, потому что еле ворочала языком, а тут еще и отвлеклась, почувствовав во рту какой-то странный вкус, но, к счастью, все же сумела назвать свою фамилию и адрес. А может быть, она и ничего не сказала, а в службе спасения уже без нее выяснили, откуда был звонок.

В ожидании «скорой помощи» Фиона стала искать в приемнике другую радиостанцию. Потом глаза у нее сомкнулись, и, чтобы не заснуть, она начала подпевать песне, которую передавали по радио.

«Falling about… You took a left off Last Laugh Lane…»[2]

Не прошло и десяти минут, как распахнулась выбитая кем-то входная дверь и какие-то люди ворвались к ней в кухню. И тут она решила, что теперь не грех и поспать.

Нью-Йорк, Берлин. Сентябрь 1978 года

Ему сообщили об этом в студии звукозаписи только после того, как он благополучно отыграл каденцию третьей части. Возможно, так вышло по случайному совпадению и известие подоспело точно в этот момент. Как бы там ни было, он был рад, что не услышал его раньше. Очень уж долго он работал над этой каденцией, чтобы она прозвучала не так, как у Вильгельма Кемпфа, и в то же время не слишком напоминала Бренделя. И уж тем более Бухбиндера[3]. Ох уж этот Бухбиндер! Куда бы ни приехал Фредерик, Бухбиндер везде успевал побывать до него! А между тем он всего на несколько лет старше Фредерика. И уже обскакал его, выпустив полное собрание записей Гайдна. Этот Бухбиндер… В сущности, он играет так банально, что прямо тошно слушать. Но билеты на его концерты идут нарасхват.

Фредерик спрашивал себя, не лучше ли отойти от классиков. Или от больших концертных залов, спрятаться в тень, самому сочинять музыку. Может быть, камерную… На какое-то время перестать быть в центре внимания…

Как обычно, он отбросил эти мысли. Ведь он же хотел быть в центре внимания. Не мог без этого. Он и впредь будет собирать полные залы. Добьется, чтобы его записи расходились большими тиражами. Он хотел, чтобы его беспрерывно исполняли на радио. Но его изводила неразрешимая задача: как раз и навсегда утвердиться в одном ряду с лучшими исполнителями? Может быть, эксцентричностью? Как Глен Гульд, одержимый перфекционист, который садился за рояль разутый, во время записи подпевал себе и публично высказывал пренебрежительное суждение о позднем Моцарте? Моцарт и Бетховен. Для Бухбиндера в самый раз, так ведь? Для Бухбиндера, да и для Фредерика тоже. Притом Фредерик не притрагивался к Моцарту. Все любят Моцарта, и Моцарт ему давался легче всего. Но профессор, у которого учился Фредерик, тот, на кого он всегда равнялся, когда-то сказал: «Моцарт – это для детей и для начинающих. Мы Моцарта не будем играть». Однажды сказанное, это засело в нем навеки. Фредерик всегда мечтал обладать хотя бы частицей гениальности наставника, который, мельком заглянув в ноты, блистательно играл Рахманинова и Равеля. И тут та же самая эксцентричность. Профессор держался только на кофе и сигаретах. Поговаривали, что он перестал выступать из-за проблем с алкоголем. Рассказывали, что на последнем концерте в начале шестидесятых он с громким криком оборвал выступление – не вынес шуршания, которое раздалось, когда в зале кто-то снял с себя пиджак. Эксцентричность! Фредерик мечтал о ней. Он продолжал играть популярных композиторов, исполнял их чисто, демонстрируя совершенную технику – в точности так, как публика хотела их слышать. В сущности, он недалеко ушел от Бухбиндера. Вся разница была в том, что, где бы ни появлялся Фредерик, Бухбиндер уже успел побывать. Потому-то Фредерик без конца отрабатывал каденции Гайдна, трудясь над ними так, словно от этого зависело счастье всей планеты.

Довольный, что наконец закончил запись, он попросил техника еще раз дать ему прослушать последний пассаж и лишь после этого принял сообщение и пошел к телефону. Как хорошо, что тут все уже позади! Сейчас спокойно можно возвращаться в Германию. Вчера это было бы просто катастрофой.

Нельзя сказать, чтобы Фредерик Арним не любил свою жену или не беспокоился о ней. Просто он не привык о ком-то беспокоиться. Она всегда была здоровой, сильной и самостоятельной, она не мешала ему заниматься работой. Поэтому он и мог позволить себе почти на полгода уехать в Канаду и США. И по той же причине никак не мог взять в толк, что такое говорил по телефону врач. У Карлы нервный срыв? Ей потребовалась психиатрическая помощь?

Даже сев в самолет, он все еще не мог свыкнуться с этой мыслью. Может быть, за этим кроется что-то другое. Какой-нибудь сюрприз? Нет, Карле не свойствен такой черный юмор, она бы не стала вызывать его домой под предлогом выдуманной болезни. С другой стороны – нервный срыв? У Карлы не бывает нервных срывов. Значит, все же какой-то сюрприз. С ней все в порядке, и она хорошо знает, что он не будет за нее тревожиться, ведь ему отлично известно, что у Карлы не бывает нервных срывов.

Когда они познакомились, Карла готовилась к выпускным экзаменам в школе, а он был студентом. Ее родители были дружны с его профессором и спросили у него, не знает ли он кого-нибудь, кто согласился бы играть на рояле во время праздника в саду. Профессор направил к ним Фредерика. Хозяева знаменитого аукционного дома «Маннгеймер»! Как бы на его месте обрадовались его сокурсники! Он же принял предложение только потому, что нуждался в деньгах. Целый день бренчать на рояле что-то из Гершвина или Портера в зимнем саду далемской[4] виллы для него вовсе не было пределом мечтаний. В то время он еще лелеял другие надежды: тогда он собирался стать знаменитым пианистом со своим особым стилем (которого он, правда, так никогда и не выработал), исполнителем собственных шедевров (которых так и не написал). Он стал самым хорошо оплачиваемым пианистом в мире, чьи концерты были расписаны на годы вперед, его имя было известно всякому, кто был не совсем чужд классической музыке, все ценили его за отточенную, чистую, доходчивую манеру исполнения.

Есть ли на свете что-нибудь скучнее этого?

Он надеялся, что да. Твердо верил в это. Цеплялся за эту мысль. Не может быть, что он самый скучный на свете пианист.

В те времена, когда он еще питал надежды, он познакомился с Карлой Маннгеймер, влюбился в нее, как не влюблялся ни в одну женщину. Он так за ней бегал, что сам себя не узнавал. Конечно же, ее родители даже не скрывали своего скептического отношения к дочкиному ухажеру. Талант талантом, но молодой человек, хоть и происходил из хорошей семьи, материально был совершенно необеспеченным. Карлу это не волновало. Все равно она – единственная дочь и наследница. А Фредерик, конечно же, решил доказать им, что всего может добиться. Забыл свои мечты и нажал на то, что умел лучше всего: Бетховена, Гайдна, Шопена, Листа. Да, еще – Брамса. Брамс у него тоже пошел удачно. Иногда он кивал на Карлу и ее родителей, что из-за них, мол, не стал вторым Гленом Гульдом. Иногда он бывал честен перед собой, в душе признавая, что Гульда из него никогда бы не получилось, просто потому, что он не был гением. Талантлив – да, но не гений. Для гениальности в нем было слишком много буржуазности. Не хватало эксцентричности. Карла скоро забеременела, но по-прежнему ограждала его от всех житейских забот. Она ухаживала за ребенком и училась в университете, а после того, как еще до окончания университета потеряла родителей, взяла на себя управление аукционным домом. И это имея на руках ребенка и мужа, который целые дни проводил за роялем, причем зачастую вдалеке от Берлина. Нет, признал мысленно Фредерик, Карла не просто ограждала его от забот, она поддерживала его и укрепляла. Ему никогда не приходилось задумываться над тем, откуда взять время и деньги. Благодаря жене ему были даны все возможности. И благодаря ей же у него появились связи в кругах влиятельных людей, позволившие ему достичь сегодняшнего положения. Она всегда им гордилась. Никогда не пилила его, не требовала, чтобы он больше времени уделял жене и ребенку. Она не дала ему сорваться, когда он переживал самый страшный в своей жизни кризис. Когда его нервы грозили не выдержать. Когда его пальцы отказывались ему служить. Жена всегда была ему опорой.

И чтобы у такой женщины и вдруг какой-то нервный срыв? Это просто смешно!

Только недавно она родила второго ребенка. Ну, какое там! У нее крепкие нервы. Она не была мнительной, как некоторые женщины, – Фредерику приходилось слышать о таких случаях. Не только потому, что это был второй ребенок. Она и в первый раз, когда была беременна Фредериком-младшим, всегда оставалась спокойной и ровной. Не может быть у Карлы нервного срыва. Скорее уж, это он из тех, кто может сорваться. Но только не Карла.

Увидев, что в аэропорту Берлин-Тегель его никто не встречает, Фредерик впервые почувствовал, как в душе у него шевельнулась тревога. Если это сюрприз, то кто-нибудь приехал бы за ним на машине. Врач дал ему адрес психиатрического отделения больницы имени Бенджамина Франклина. Маловероятно, что Карла поджидает его дома с сюрпризом. Значит, все-таки что-то стряслось. Может быть, с детьми? Но о сыне не было речи. О дочери тоже. Все это не укладывалось у Фредерика в голове.

Он взял такси и сказал, что ему нужно на Гинденбургдамм. В больнице расспросил, как найти врача, который ему звонил. Фредерик встретился с психиатром, который сообщил ему, что Карла набросилась на лечащего врача с кулаками. Что в связи с этим прокуратура завела против нее дело о нанесении телесных повреждений.

И что его жена отказывается признавать свою шестимесячную дочь.

Врач отвел его к жене. Она находилась в отдельной палате. Сидя в кровати, Карла просматривала каталог выставки. Она работала. Как мог у нее быть нервный кризис, раз она снова за работой?

Увидев его, она отложила каталог, вскочила с кровати и бросилась к нему в объятия. Он крепко обнял ее. От нее пахло как-то непривычно. Наверное, поменяла шампунь. Психиатр присутствовал при их встрече в палате, стоял скрестив руки и с непроницаемым лицом слушал, как она рассказывала Фредерику, что Фелисита – это не Фелисита. Что детей наверняка перепутали. Она говорила спокойным, твердым голосом и казалась такой же рассудительной и нормальной, как всегда. Или почти такой же.

В ее голосе звучал подавленный страх. Такой интонации он у нее еще никогда не слышал.

Фелисита попала к другой женщине, говорила Карла. Та, другая женщина, конечно же, поймет это и вернет ее, правда?

Фредерик взглянул на психиатра. Тот даже бровью не повел.

Потом он показал Фредерику Фелиситу. Фредерик пообещал Карле, что внимательно к ней присмотрится, и выполнил обещание. При нем была фотография, на которой Фелисита была снята в двухнедельном возрасте. С тех пор он дочку не видел. Фредерик передал фотографию психиатру, чтобы тот тоже внимательно на нее посмотрел. Передал фотографию сестре, которая всматривалась в нее еще внимательнее, после чего все трое пришли к единодушному мнению, что шестимесячный ребенок, лежащий перед ними в кроватке, – это и есть не кто иной, как Фелисита. Все совпадало, а ленточка на ручке подтверждала правильность такого вывода. Фредерик стал присматриваться, не найдется ли фамильного сходства, и определенно различил какие-то черточки, напоминавшие его мать, вдобавок это было милое, очаровательное дитя, и он так и сказал Карле. Тогда она вышла из себя и начала на него орать. Впервые за все время их совместной жизни она на него орала. Она даже бросилась к нему, размахивая кулаками, и ему не оставалось ничего другого, как только повернуться и выйти из комнаты от страха, что она начнет драться.

Выйдя в коридор, он стал растирать свои запястья. Сперва бессознательно, потом обратил на это внимание, вероятно потому, что психиатр, присоединившийся к нему через несколько минут, внимательно за ним наблюдал.

– Это не невроз навязчивого действия, – наполовину шутливо сказал ему Фредерик.

Но психиатр знал, кто он такой, и поинтересовался, все ли у него в порядке с суставами. Очевидно, он знал намного больше, знал о болях, которые его преследовали шесть лет тому назад и которых по сей день так и не смог объяснить ни один врач, поскольку артрит и ревматизм врачи же исключили на основании проведенного обследования. А между тем боли никак не проходили и стихли только через двенадцать недель. И вот сейчас он ощупывал свои запястья и прислушивался к себе, не вернется ли старая боль. Нет, как будто бы все в порядке. Во всяком случае, у него. Он стал спрашивать, что происходит с женой, и психиатр начал что-то объяснять про постнатальную депрессию. Это, дескать, очень распространенное явление, у него много таких пациенток, и он знает, что с этим делать.

Однако доктор захотел побеседовать с Фредериком, чтобы задать ему несколько вопросов. Они направились в кабинет, расположенный в конце коридора. Это была большая светлая комната, перед нею имелась приемная с модно одетой и по моде причесанной секретаршей. Психиатр задавал простые вопросы: была ли Фелисита желанным ребенком и не мечтали ли они больше о мальчике. Он также задавал вопросы, не переживала ли Карла психических травм на сексуальной почве, не замечал ли Фредерик указывающих на это признаков. Фредерик совершенно не понимал, к чему тот клонит, его гораздо больше занимал вопрос, когда жена вернется домой и как ему быть с детьми, пока она не выйдет из больницы. Он сказал психиатру, что без Карлы он просто пропал, что она нужна дома, как можно скорей, и она сама это знает. Что он не имеет никакого понятия, почему вдруг у нее ни с того ни с сего случился нервный срыв, она же знает, что все ее любят и не могут без нее обходиться, и раньше она никогда их не подводила.

Тогда психиатр сказал, что в этом-то, возможно, и кроется причина, почему она попала к нему на отделение. Всему бывает предел. Быть может, она вдруг просто почувствовала, насколько легче жить, освободившись от детей. Когда твое время принадлежит только тебе. Недаром она, чтобы не заразить Фелиситу, целую неделю пробыла в карантине из-за опоясывающего лишая. Сына отправили к родителям Фредерика в Западную Германию, и Карла наконец-то могла побыть одна.

Женщина, которая лежала с Карлой в одной палате до того, как все это случилось, говорит, что Карла охотно говорила о своей работе. Может быть, она соскучилась по привычному делу?

Фредерик покачал головой: Карла давно уже вернулась к работе. После рождения Фредерика-младшего они взяли к нему няню, возьмут и на этот раз. Карла знала, что другие мамаши косо на нее смотрят и за спиной называют кукушкой, но всегда говорила: «Если бы у нас жила бабушка, это, значит, было бы правильно, а если я наняла платную няню, которая лучше всякой бабушки ухаживает за ребенком, потому что молода и обладает профессиональной подготовкой и вообще любит детей, это почему-то считается нехорошо?»

Он рассказал психиатру о своей замечательной Карле, которая со всеми делами справлялась шутя, никогда не жалуясь на усталость, всегда моментально находила правильное решение не только для себя, но и для всех, кто ей дорог. У такой женщины не бывает никаких нервных срывов и депрессий.

Но психиатр на это только печально качал головой. С гормонами-де шутки плохи, на них не очень-то повлияешь, тут уж требуется помощь, и мы поможем вашей жене. Мы идем в ногу со временем. Что оставалось Фредерику? Он только кивал, а сам соображал, где у Карлы записан телефон няни. Со дня на день от дедушки с бабушкой из Франкфурта-на-Майне приедет сын, да и Фелисита не может вечно оставаться в больнице.

Перед уходом он еще раз попросился взглянуть на Фелиситу. Снова сравнивал ее личико с фотографией, которую сделал больше пяти месяцев назад, и прислушивался к себе. Так ничего и не услышав, он решил, что, значит, никаких диссонансов нет. Разумеется, это хороший знак. Тогда он нагнулся к младенцу и осторожно погладил по головке.

– Моя дочка, – произнес он тихонько. – Моя доченька. В следующий раз я просто увезу тебя с собой.

2

– Никакой ошибки! Ваша подруга просила меня вам позвонить.

Бен с трудом заставил себя внимательно выслушать, что говорит голос в трубке.

– Этого не может быть, – повторил он медленно и отчетливо.

А сам подумал: «Кому же это я в последнее время сумел так насолить?» Получалось, что очень многим. Но ведь никому из них не пришла бы в голову идиотская мысль отомстить.

– Понимаю. Для вас это шок. Но вы не волнуйтесь. Учитывая существующие обстоятельства, она чувствует себя неплохо. Просто ей сейчас нужен рядом близкий человек.

Женщина сделала паузу, давая Бену возможность высказать то, что люди обыкновенно говорят в таком случае: «Разумеется, я немедленно загляну. Буду через пять минут. Скажите ей, чтобы не волновалась».

Но Бен ничего не сказал. Не дождавшись ответа, женщина продолжила сама:

– Лечащий врач хотел бы побеседовать с вами и узнать, была ли у этого случая своя предыстория.

Бен опустил голову на подушку, с которой его поднял телефонный звонок.

– Послушайте! Вы уверены в том, что набрали правильный номер? – спросил он в трубку.

– Бен Эдвардс, – назвала его имя женщина и прочитала вслух номер его мобильного телефона.

Значит, не ошибка. Никто ничего не напутал.

– Пожалуйста, мистер Эдвардс. Вы сейчас нужны вашей подруге. В своих данных она указала, что у нее нет родственников… Никого, кроме вас. Мы считаем, что это был призыв о помощи. Она сама набрала девять-девять-девять. Она сказала мне, что вы с ней недавно вместе, но… – Женщина замолчала, не докончив фразы.

Бен зажмурился:

– О’кей. – Следующие слова он подбирал очень тщательно. Получилось ненатурально, но тут уж ничего не поделаешь. – У… Э-э-э… Там есть отец. Может быть, вы справитесь насчет него?

Он ненавидел вести сложные телефонные переговоры, когда был не один в комнате.

– Она сказала, что у нее нет родственников.

– Это не так.

– Так вы зайдете?

– Я поспешу, – заверил он ее и закончил разговор.

– Что-нибудь случилось? – Нина, конечно же, проснулась и зажгла лампу на тумбочке.

Надо было выйти с мобильником за дверь. Бен прикинул, что могла слышать Нина и какую историю, соответственно, лучше было для нее сочинить.

– У меня друг попал в больницу, и, по-видимому, они нашли у него только мой номер.

Он сказал это, вставая с постели, чтобы она не видела его лица.

– Мне тоже поехать? И кто же это? – Нина уже откинула одеяло.

– Один из прежних знакомых.

Решив, что такое объяснение содержит ответ и на первый вопрос, он подобрал с пола одежду и поспешно ретировался из комнаты. Он мысленно вздохнул с облегчением, увидев, что Нина снова залезла под одеяло.

– Позвони, когда узнаешь, в чем там дело.

А как же! Непременно.

У Фионы было чудесное контральто. Как правило. При волнении тон поднимался на октаву выше, и ничего чудесного не оставалось в помине. Уже на подходе к приемному покою Бен услышал ее. Он пошел на голос, припомнил сирен, Одиссея и подумал, какие же мужчины дураки; подумал, что Фиона уж точно не Гимеропа, во всяком случае когда орет как сейчас. Скорее уж, Лигейя[5].

Дверь, за которой Фиона объясняла кому-то, почему считает его полным засранцем, была приотворена. Бен без стука вошел, остановился в дверях. Отчасти он застыл на пороге от неожиданности, отчасти потому, что в тесной процедурной уже набилась уйма народу. Молоденькая докторша, немолодая сестричка, привлекательный темноволосый мужчина и высокая худощавая женщина толклись вокруг Фионы. В правую руку у нее была вставлена капельница. Оба запястья перевязаны. Несмотря на явно возбужденное состояние, лицо у нее было белым как мел. Из одежды на ней был только темно-красный, неплотно завязанный махровый халат, который Бен сразу узнал. При виде Бена Фиона умолкла, а мужчина – тот, что был полным засранцем, – уже нацелился вытолкать его за дверь.

– Это мой жених, – объявила Фиона, к которой вернулось ее контральто.

Мужчина посмотрел на Бена с красноречивым выражением, словно говоря: «Примите мои соболезнования». Бен, беспомощно улыбаясь, обвел взглядом всех присутствующих и остановил его на перевязанных запястьях, чтобы не пялиться на распахнутый халат.

«Снова здорово!» – подумал Бен, но не сказал:

– Что случилось?

– Можете спокойно к ней подойти. – Одна из сестер подвела его к кровати.

Он неохотно сел возле Фионы, которая тотчас же завладела его рукой.

– Что случилось?

Мужчина представился:

– Констебль уголовной полиции Фрэнк Блэк.

Худенькая женщина оказалась его начальницей – в звании сержанта уголовной полиции. Ее звали Изобель Хэпберн. Она пожала ему руку.

– Сэр, может быть, выйдем на минуточку, – начал было констебль Блэк.

– Кто-то хотел меня убить, – громко и отчетливо произнесла Фиона.

Докторша вышла из комнаты, бормоча себе под нос что-то довольно недружелюбное, и только вовремя бросившаяся за нею сестра помешала ей громко хлопнуть дверью.

– Сэр? – кивнул в сторону двери констебль Блэк.

Бен пожал руку Фионы, чтобы избавиться от вцепившихся в него пальцев.

В коридоре ждала докторша. Она пригласила Бена к себе в кабинет.

На халате у нее было написано: «Д-р Рэндольф». Представляться она не стала.

– На обоих запястьях вскрыты вены. Затем пыталась самостоятельно остановить кровь. Позвонила в службу спасения. Была обнаружена в бессознательном состоянии. Кровопотеря такая, что рекомендуется переливание крови, но она отказывается. В крови чрезвычайно высокое содержание диазепама. Могла и не проснуться. Она наркозависима?

Бен пожал плечами.

– По-видимому, да, – сказал он осторожно.

– Ее следует поместить под наблюдение, – объявила доктор Рэндольф. – И лучше всего одновременно начать курс лечения от наркозависимости. Причем он может занять несколько месяцев. План лечения будет согласован с вами.

Доктор Рэндольф умчалась, не попрощавшись. Бен остался в обществе Изобель Хэпберн.

– Это уже не в первый раз, так ведь? – обратилась она к Бену.

Интонация была не сочувственная. Она просто констатировала факт.

Бен кивнул.

– Прислушайтесь к тому, что говорит доктор. Такой… такая передышка пойдет вашей невесте на пользу.

– Она мне не невеста.

Оба полицейских переглянулись, на их лицах не было удивления.

– Есть у нее родственники, которых следует оповестить? – спросила Хэпберн.

– Отец. Но у меня нет его телефона. Что с ней будут делать дальше? Ее отпустят домой?

Хэпберн предоставила отвечать на этот вопрос констеблю:

– Нас вызвали потому, что она заявила, будто бы ее хотели убить.

Бен надеялся, что Фиона пошутила.

– Вы серьезно так думаете? – Он попытался сказать это в нейтральном тоне.

– Вы не могли бы проводить нас в квартиру вашей подруги? – вместо ответа спросила Хэпберн.

Прежде чем Бен успел что-то сказать, зазвонил его мобильник. Нина. Он отключил звонок и выключил телефон. Сержант Хэпберн удивленно приподняла брови.

– Я еду с вами, – сказал Бен.

Для того чтобы попасть в квартиру Фионы на Форт-стрит, даже не понадобился ее ключ. Во всех окнах на втором этаже горел свет, а перед одним из них стояла Фиона и разговаривала по телефону. Но только это никак не могла быть Фиона. Сестра сказала, что ее оставили в больнице, по крайней мере, до следующего обхода. И однако же вон она стоит в своем зеленом коротеньком платьице, и это ее длинные каштановые волосы, ее темная губная помада, в руке прижатый к уху телефон, она глядит на улицу, не обращая никакого внимания на группу из трех человек, остановившуюся на тротуаре.

– Это же, кажется… – начала Хэпберн.

– Нет, это Мораг, – не дал ей докончить Бен. – Мораг Фрискин. Надеюсь, она.

– Ее сестра?

– Вторая жиличка, с которой они пополам снимают квартиру.

– Но она же… – пробормотала Хэпберн.

Бен решил промолчать. И сперва убедиться, что в окне действительно показалась Мораг.

Да, это была она. И похоже, нисколько не удивлена тем, что в половине седьмого утра под дверь заявился Бен с двумя полицейскими.

– Я как раз разговаривала по телефону с Фионой, – сказала Мораг, впуская их в дом. – К сожалению, я опоздала. Если бы я знала, что случилось… – Тут она махнула рукой в сторону стоявшего в прихожей ведра. – Я-то думала, тут кто-то насвинячил акварелью.

– Вы мыли полы? Среди ночи? – в изумлении спросил констебль Блэк, пораженный увиденным.

– Но вы ведь все равно найдете следы? В конце концов, я же не пользовалась отбеливателем. Отбеливатель разрушает структуру ДНК, верно? Я видела про это в «CSI»[6].

Упрямо поджав губы, Мораг вызывающе посмотрела на них, переводя взгляд с одного на другого.

– Но дверь я не трогала. – Она указала рукой на входную дверь с выломанным замком.

– Отлично! Уж тут я точно выясню, какой размер обуви носил работник службы спасения. Для расследования это очень ценный факт, – съехидничал Блэк.

Мораг только пожала плечами.

По лицу Хэпберн Бен видел, что ее сейчас занимает один вопрос: почему на Мораг экстравагантное платье с глубоким декольте, если она только что занималась мытьем полов? Но она лишь спросила, не заметила ли Мораг ничего необычного, вернувшись домой (нет, не заметила), а Блэк тем временем осматривался, не найдется ли где-нибудь такого местечка, которое Мораг забыла оттереть. Затем Хэпберн внимательно изучила разбитую входную дверь квартиры, осмотрела ванную и спальню Фионы, кухню, общую гостиную, а под конец еще и комнату самой Мораг, выразила благодарность и увела Бена и Блэка на улицу. Единственным, что она забрала с собой из квартиры, был мусорный мешок из ванной. В него Мораг высыпала бритвенные лезвия, очевидно даже не задумавшись, почему окровавленные лезвия оказались на краю ванны.

– Что вдруг нашло на эту Мораг? – спросила Хэпберн, когда они сели в машину. Они решили сначала подкинуть Бена к больнице, возле которой осталась его машина. – Приходит девушка домой, вся квартира в кровище, полная ванна окровавленной воды, покрытой розовыми лепестками, и она тут же, как была в дизайнерском платье, принимается за мытье полов. И почему, черт возьми, она выглядит точь-в-точь как Фиона? Я знаю, что закадычные подружки иногда одеваются как близняшки, но думала, что это проходит еще в пубертатный период.

– М-да, – сказал Бен.

Хэпберн, сидевшая рядом с водителем, обернулась назад, чтобы видеть его лицо:

– Почему Фиона утверждает, что вы ее жених?

Бен прикинул, в каких пределах следует сообщить ей информацию о Фионе. Да и сколько ему самому о ней известно.

Познакомились они на дне рождения Мораг. Его привел туда бывший сослуживец, с которым они были знакомы еще по «Скоттиш индепендент», когда Бен работал там судебным репортером. Они с Маркусом поддерживали отношения, и порой, когда Маркус как редактор отдела культуры получал какое-нибудь не слишком скучное приглашение, он звонил Бену и брал его с собой. К Мораг Маркус был приглашен неофициально, он знал ее по нескольким вернисажам и, похоже, был ею сильно увлечен. Маркус сразу же объяснил, что никак не может явиться туда один: это как-то не клево и слишком уж очевидно. Поэтому Бен, хочешь не хочешь, должен с ним пойти. В общем, все ясно.

Вечеринка происходила в квартире на Форт-стрит в Бротоне[7], где жила Мораг. Бротон. Привилегированная, ручная богема, закупающая свои биопродукты по умеренной цене в «Риал Фудс», а заодно заглядывающая в кафе «Urban Angel»[8], чтобы перекусить не содержащей глютена выпечкой, запивая ее чашечкой биокофе без кофеина, – радости, которые не всякому по карману. Выражаясь не политически, а политкорректно: Бротон – pink triangle[9] города. Звучит страшно гламурно, гораздо гламурнее, чем это выглядит в действительности. Оставив позади многочисленные бары и кафе, расположенные на Бротон-стрит, и свернув за угол, ты попадаешь на какую-нибудь тихую улочку. Импозантные, построенные в георгианском стиле дома Нового города[10] заключают в своих стенах просторные квартиры, зачастую со створчатыми окнами до пола. Подходя к дому, Бен еще с улицы увидел, что вечеринка у Мораг уже началась: за каждым окном видны были лихо отплясывающие пары, а в открытом окне наверху стояла молодая женщина, она курила, пристально глядя Бену прямо в глаза. Хотя ее лицо скрывалось в тени, Бен в этот миг был убежден, что еще никогда не видывал такой красоты, никогда не испытывал такого очарования. Он понимал, что это была мгновенная иллюзия. Он даже не успел хорошенько разглядеть эту женщину. Просто проецировал в сумеречную тень образ своей мечты. И наслаждался невольно охватившим его трепетом. Затем к ней протянулись две руки и, обхватив за талию, увлекли в глубину комнаты. Волшебный миг миновал.

Маркус тоже ее заметил. Он громко задышал, и Бен решил, что это была Мораг. Наверное, и смотрела она не на него, а на Маркуса.

Он почувствовал разочарование, когда через несколько минут перед ним предстала хозяйка. В ней не было ничего завлекательного. Она производила впечатление женщины, которая прикладывает чересчур много стараний, чересчур густо наносит косметику, одевается чересчур сексуально для своей хотя и стройной, но все же не обольстительной фигуры, чересчур брюнетисто красит волосы, так что они вступают в резкий контраст с цветом лица натуральной блондинки. По первому впечатлению Мораг показалась ему какой-то деланой. От Маркуса он знал, что она работает в области киноискусства и даже защитила по этой специальности диссертацию, что она преподает в университете и на ее счету уже есть целый ряд кинопроектов, завоевавших разные награды. Сейчас она готовит что-то к ежегодному эдинбургскому фестивалю Фриндж. Бен подумал, не связана ли ее искусственность с тем, что она сама в душе мечтала стать актрисой и любит менять внешность, примеривая на себя новый образ.

Бену было стыдно за миг очарования, за то, что он поддался иллюзии. И на вечеринке он томился от скуки. Маркус, судя по всему правильно оценивший свои шансы на успех у Мораг, бесследно исчез где-то вместе с нею, а Бен забрел на кухню и был втянут в дискуссию, завязавшуюся между двумя профессиональными фотографами и пожилым господином, владельцем небольшой галереи в Найтбридже. В искусстве Бен ничего не смыслил, но как-то так получилось, что спорщики выбрали его в арбитры, и после пятой кружки пива голова у него уже не так сильно гудела от мудреных экскурсов его новых приятелей в область иконологии, как это было на первых порах. Отчасти ему мешало то, что он раньше знать ничего не знал об Эрвине Панофском[11]. Услышав об этом, фотографы и галерист сочли своим долгом подробно просветить его. Это их объединило, и в результате они задумались о совместной выставке. «Миссия исполнена», – подумал Бен, отправился на поиски ванной и увидел, что ему придется дожидаться своей очереди.

Он подумал было снова пойти на кухню, чтобы разжиться еще одной банкой пива, но фотографы и галерист расположились как раз перед холодильником, и он остался ждать, уставясь себе под ноги, потом пялясь на лепнину на потолке, спрашивая себя, где там Маркус и Мораг – поди, занимаются сексом в какой-нибудь спальне, – как вдруг дверь ванной отворилась и он увидел перед собой ту женщину, которая курила в окне. На первый взгляд она была очень похожа на Мораг. Но все, что в Мораг вызывало раздражение, у нее смотрелось естественно. Он понял: эта женщина – оригинал, а Мораг ее фальсификат.

Наверное, он долго на нее пялился. Она улыбнулась, не зазывной, не обольстительной – скорее, усталой улыбкой.

– Фиона, – сказала она. – Я тоже здесь живу.

– Бен, – сказал он, и чувство, испытанное в тот миг, когда он поддался иллюзии, нахлынуло с прежней силой.

– Ты знаком с Мораг? – спросила она.

Он помотал головой:

– Вижу ее в первый раз.

Она приподняла бровь:

– Ах, так ты, значит, явился сюда незваным гостем?

– О нет! Мой друг Маркус знаком с Мораг.

Фиона посмотрела на него искоса:

– И где же сейчас Маркус?

Бен выразительно приподнял плечи.

– Беседует с Мораг, – сказал он первое, что придумалось.

– Маркус – это тот, что работает в газете?

Бен кивнул.

– Значит, он сейчас с ней трахается. Она мне все уши о нем прожужжала, целую неделю не давала покоя.

Что-то в ней изменилось, он не мог сказать что. Вряд ли она завидует Мораг, раз та подражает подруге. Интересно знать почему. Чтобы выяснить это, надо бы побольше узнать о Фионе. Он и сам этого хотел. Ему хотелось, чтобы тот волшебный миг с нею повторился. Хотя очарованность, вероятно, была только с одной стороны.

– А ванная освободилась, – сказала Фиона и посторонилась, пропуская его.

Он почувствовал, как их руки соприкоснулись, когда он проходил мимо. И, зайдя в ванную, ощутил на коже словно бы ожог.

Не надо было столько пить. Хотя, вообще-то, пять кружек пива обыкновенно не приводили его в состояние несомненного умственного помрачения. Но рука по-прежнему горела. Он подставил ее под струю холодной воды – жжение не проходило. Может, эти ребята ему что-то подсыпали в пиво. От такого сборища киношников и артистических натур никогда не знаешь, чего ждать… И Фиона тоже, должно быть, из таковских… Может, и она не настоящая… Тоже одна иллюзия… Бен встряхнулся, зажмурил глаза, чтобы собраться с мыслями. Ничего не получалось. Кто-то точно подсыпал ему что-то в пиво, иначе с чего бы!

Когда он выходил из ванной, рука горела уже до самого плеча. Пора уходить. Маркус его не хватится. Фотографы тоже. Эти вовсю обнимались в гардеробе, а галерист исподтишка за ними подсматривал, делая вид, что занят беседой с дамой лет сорока анорексической комплекции. Пока Бен был в ванной, музыка сменилась, вместо «Sonic Youth»[12] теперь звучали «Einstьrzende Neubauten»[13]. Он поискал глазами Фиону, но ее нигде не было видно. Он сходил за пивом, выпил его с излишней поспешностью, и с последним глотком – кто только, черт бы его побрал, подбирал эту музыку? – закончилось «Feurio»[14] и вместо него зазвучала мелодия «Get me away from here. I’m dying» группы «Белль и Себастьян»[15]. «Ну, уж до этого дело еще не дошло», – подумал Бен. Но воспринял песню как намек, что пора уходить.

Было три часа утра. Он не захотел тратиться на такси, а ключа от машины Маркуса у него не было, вдобавок он явно перебрал с выпивкой. Ничего, можно добраться до дому пешком. Стояла теплая весенняя погода, воздух был приятный, и если быстрым шагом, то на дорогу до Даддингстона[16] уйдет меньше часа. Прогуляться ему сейчас даже полезно. Надо проветриться, изгнать образ Фионы и подумать, как могло случиться, что увиденный в окне силуэт курящей, говорящей по телефону женщины так вскружил ему голову. Сама женщина тут, скорее всего, ни при чем. Наверняка дело в каких-то наркотиках. Может быть, Маркус ему и подсунул. Надо будет его спросить.

Бен недалеко ушел. Не успел он еще дойти до улицы Пикарди-плейс, как вдруг кто-то коснулся его плеча.

– Тоже сбежал? – спросила Фиона.

– Кто-то поставил песню «Get me away from here. I’m dying», – засмеялся Бен.

– Да уж. Вечеринки Мораг иногда здорово напрягают. А теперь ты куда?

Бен не ответил. Он заглянул ей в глаза, почему-то они показались ему печальными – печальными, и бездонными, и полными тайны, и он спросил:

– А куда ты?

И тут он ее поцеловал.

Отвечая на вопрос Изобель Хэпберн, он рассказал только про шумные вечеринки по тому или иному случаю и спонтанные сборища, которые часто кончались тем, что кто-то наляпает киношной крови или изукрасит мебель акварельными красками. Он рассказал о фильмах, которые снимала Мораг, и о художниках, с которыми дружила Фиона, и в немногих словах сумел представить все так, чтобы сержант Хэпберн поняла: при таких безумствах в жизни ничему удивляться не приходится.

Даже тому, что она выдавала Бена за своего жениха.

– Вы поговорите с нею еще раз? – спросил констебль Блэк, паркуясь рядом с машиной Бена.

– Может быть, – неопределенно ответил Бен.

– Ей бы надо спокойно отдохнуть несколько дней, – высказала свое мнение Хэпберн.

Бен подождал, когда Блэк выпустит его, открыв заднюю дверцу.

– Вряд ли она меня послушает, если я начну ее уговаривать, – сказал он, вылезая из машины.

– А вы попробуйте, – посоветовал Блэк.

Бен постоял возле своей машины, выжидая, пока полицейские уедут. Затем направился к главному входу.

Берлин. Ноябрь 1978 года

– Моего ребенка похитили, – повторила Карла, когда ее наконец пустили к служащему уголовного розыска.

Его звали Кёлер, и для работника уголовного розыска он был, на ее взгляд, очень уж молод, но напускал на себя подчеркнутую важность.

– Здесь сказано, – заговорил он, тыча пальцем в формуляр, который ей дали заполнить, – что дочь у вас пропала два месяца тому назад. Почему вы приходите только сейчас?

– Потому что лежала в больнице.

Сделав рот гузкой, чиновник скосил глаза в сторону сослуживца, с которым они делили захламленный, до отказа набитый мебелью и папками, кабинет.

– Ну а ваш муж?

– Не верит, что наша дочь похищена.

Нетрудно было догадаться, какие мысли это вызвало у служащего криминальной полиции Кёлера: «И кто же это из сослуживцев решил так надо мной подшутить?» Или второй вариант: «И почему именно на меня сваливаются все сумасшедшие?»

Ладно, сейчас она объяснит ему все по порядку, как выстроила это в уме за прошедшие недели.

– Выслушайте меня. В сентябре мне пришлось лечь в больницу по поводу опоясывающего лишая. Моей дочке Фелисите было тогда шесть месяцев, нельзя было, чтобы она заразилась. Поэтому ее положили в другую палату. Неделю с лишним я была очень ослаблена после болезни и не виделась с ней. Когда мне стало лучше, медицинская сестра принесла мне ребенка того же возраста, что моя дочь, и заявила, что это Фелисита. Но это была не Фелисита. А так как мой муж не мог подтвердить, что это чужой ребенок, мне не поверили и отправили на психиатрическое отделение с диагнозом постнатальной депрессии. Вчера меня отпустили домой. Вернувшись, я увидела в доме этого чужого ребенка, которого выдают за Фелиситу. За ребенком ухаживает няня, а я уже просто не знаю, что мне делать. – Она с облегчением вздохнула, довольная, что сумела выдержать спокойный, деловитый тон. Во всяком случае, до того момента, когда все-таки не удержалась и добавила: – Мой муж идиот. Ведь если я говорю – это не мой ребенок, значит так и есть, он не мой, верно?

Кёлер закусил губу.

– Так ваш муж утверждает, что этот ребенок – его дочь? – осторожно спросил он и снова покосился на сослуживца.

– Господи! Он же не видел ее четыре месяца. А по правде сказать, и раньше-то не проявлял к ней большого интереса. Это не значит, что он ее не любит. К сожалению, люди становятся ему интересны только тогда, когда с ними можно о чем-то говорить. – Карла тревожно всматривалась в Кёлера, чтобы понять его реакцию, пыталась заглянуть в глаза, надеясь прочесть в них, что он думает, но он сидел, опустив голову. – Мне, кажется, так ведут себя многие мужчины. Вдобавок он очень занят работой.

Чиновник опять задумчиво поджал губы и сказал, отводя от нее взгляд:

– Так вы говорите, что ваш муж не годится в свидетели, чтобы установить личность вашей… и его дочери?

Она помахала рукой, разгоняя дым, который вдруг потянулся от стола второго обитателя кабинета. Могло показаться, что она отмахивается от вопроса, заданного Кёлером.

– Послушайте, я и сама понимаю, как это звучит со стороны.

Кёлер принялся листать дело, которое лежало у него на столе. Он явно пытался выиграть время.

«Пока он еще не знает, кто я такая, – подумала Карла. – Пока я еще могу перетянуть его на свою сторону, если только сумею убедить. Но рано или поздно он все равно это узнает. Так уж лучше с самого начала быть честной и откровенной».

И она рассказала, как напала на врача и по постановлению прокуратуры была отправлена в психиатрическую лечебницу. Она хотела воспротивиться, но тогда бы она попала под суд за нанесение телесных повреждений. Сейчас она задним числом понимала, что лучше уж выбрала бы тогда судимость. Если бы ее не уговорил Фредерик!

«Проще все-таки отвечать людям, что ты в больнице! – убеждал он. – Подумай только, каково будет, если кто-то узнает, что Карла Арним, урожденная Маннгеймер, находится в предварительном заключении? Люди начнут задавать вопросы за что, все выплывет наружу, ты погубишь репутацию и лишишься работы! Ты поставишь под угрозу все, чего достигли твои родители и предшествующее поколение. А что я скажу нашему сыну?»

Тогда это казалось правильным. А теперь она должна была говорить чиновнику: «Знаете, официально я сумасшедшая, но я прошу вас поверить тому, что я вам рассказываю».

Этот Кёлер был еще слишком молод и не успел задубеть, только поэтому он ее сразу не выгнал. Он выслушал ее до конца, пообещал заняться этим случаем – причем оба понимали, что это ложь, – и сам проводил ее к выходу. На прощание он пожал ей руку.

– Все будет хорошо, госпожа Арним, – сказал он. – У моей жены тоже проблемы с сыном.

Она удивленно вскинула на него взгляд.

– Он инвалид от рождения, и она винит себя. Все время думает, в чем она допустила ошибку во время беременности. И я тоже себя упрекаю и думаю, в чем я мог быть виноват. Она уже не раз говорила мне: «Лучше бы я его не рожала». Говорят, что многие родители испытывают подобные трудности, потому что не могут принять своих детей такими, какие они есть. Причины бывают самые разные, но родители сами себе не отдают в них отчета.

– А что… что с вашим сыном? – спросила Карла, чувствуя, как в ней поднимается злость.

– У него ДЦП.

– Я очень сочувствую вам, но какое, скажите, пожалуйста, это имеет отношение ко мне? Моя дочь здорова, и она была желанным ребенком. – Карла с трудом сдерживалась, чтобы говорить ровным голосом.

Кёлер вздрогнул от ее слов:

– Вы правы, простите меня!

Он повернулся и отправился к себе наверх. Она хотела остановить его, сказать что-то хорошее на прощание, ведь этот человек просто старался ее не обидеть. Но подходящих слов так и не нашлось.

Карла пошла в направлении Мальтезерштрассе, пока ей не попалось такси: муж не разрешал ей водить машину. Из-за антидепрессантов, которые ей были прописаны. Она их, правда, не принимала и каждый вечер спускала таблетки в унитаз. В клинике от лекарств нельзя было так просто отделаться. Сестра мало того что стояла над душой, а еще и заставляла открыть рот, проверяя, действительно ли больная проглотила таблетки. Но дома Карла бросила их принимать. Она знала, что никакой депрессии у нее нет. Постнатальная депрессия – какая чушь! Единственное, от чего она страдала, была уверенность, что у нее пропала дочка, и это чувство ее убивало. Полиция ей тоже не поможет, в этом она уже убедилась. Что же теперь делать?

Водитель остановил машину перед виллой на улице Им-Доль. Карла сидела и смотрела на здание, при виде которого у нее больше не было чувства: вот я и дома. Она подумала: хорошо бы, водитель нажал на газ и поехал дальше, забыв о пассажире на заднем сиденье.

– Енто будет, дама, ровнехонько шестнадцать марок и пеесят пфеннигов, – сказал водитель на простецком берлинском диалекте.

– Давайте еще немного покатаемся. Просто сделаем круг, – сказала Карла.

Шофер расхохотался. Не принял ее слова всерьез. Да и кто теперь к ней серьезно относится! Карла дала ему двадцать марок.

– Сдачи не нужно, – сказала она.

Машина давно скрылась за поворотом на Подбильскиалле, а она все еще стояла, глядя на дом, и никак не могла себя заставить вынуть из сумочки ключ или сделать хотя бы шаг в сторону подъезда.

Дома ее ждал чужой ребенок. Она подняла взгляд к окошку комнаты, когда-то подготовленной для Фелиситы. Карла спрашивала себя, как ей называть этого чужого ребенка. Все называли его Фелиситой. А у Карлы не было для него имени, она не знала и знать его не хотела. Она не могла называть девочку Фелиситой. Если она так сделает, это будет означать, что она отказалась от своей дочки. Но назвать ее другим именем тоже не могла из страха, что одним этим установит с ребенком душевную связь. А разве это не предательство по отношению к Фелисите?

– Пойдем в дом, – произнес рядом с ней Фредерик.

Она испугалась и отпрянула от него, но затем позволила взять себя под руку.

Со второго этажа послышались шаги новой няньки. Салли была родом из Шотландии. У Фредерика-младшего няня была американка, но она уволилась еще до рождения Фелиситы, потому что собралась выходить замуж. Теперь Салли боролась с американским акцентом мальчика и старательно учила его английскому произношению, но иногда сама переходила на шотландский диалект, над которым до слез потешался Фредерик. Сейчас Салли и Фредерик-младший оба заливались смехом, потому что Салли опять назвала его «wee lad», то есть маленьким мальчуганом. Кроме них двоих, никто в доме давно не смеялся.

– С Нового года мне опять предстоит выступать, – сказал Фредерик.

Она кивнула.

– Мы справимся? – спросил муж.

Карла сняла пальто, шарф и перчатки и повернулась к двери, ведущей в библиотеку.

– Разве ты не поднимешься наверх поздороваться? – напомнил Фредерик.

Карла почувствовала, как из нее испаряются последние остатки энергии.

– Что ты думаешь насчет Фелиситы? – насилу выдавила она.

– Я ее люблю, – бросил он с такой досадой, словно говорил это уже сотни раз. Возможно, так оно и было. – Ну так что? Пойдешь наверх?

– Мне надо поработать, – ответила она, и это было правдой.

У нее появились кое-какие новые идеи, планы. Надо было сделать несколько телефонных звонков. Писать письма. Вести подготовку к аукционам. И еще больше, чем работа, ее время занимали поиски дочери.

– Никто не ждет от тебя, чтобы ты уже снова впрягалась в работу, – беспомощно произнес Фредерик. – Джереми вполне справится со всеми делами. Никто не ждет, что ты будешь ими заниматься.

— Я жду, – сказала она и скрылась за дверью.

Родители Карлы, Даниэль и Рина Маннгеймер, приобрели эту виллу на Им-Доле двадцать лет назад и все капитально отремонтировали. В превосходном здании конца девятнадцатого века было почти шестьсот квадратных метров полезной площади, и Маннгеймеры сумели найти им применение. Здесь имелись жилье для прислуги, вместительные, отдельно расположенные гостевые апартаменты, огромная библиотека, зимний сад, салон для больших приемов и празднеств, просторная кухня, два винных погреба – отдельно для белых вин и для красных. При каждой спальне была гардеробная и, конечно же, ванная комната.

Еще во время пребывания в США они скупили несколько художественных коллекций, затем выгодно продали их и после возвращения в Германию открыли сперва художественную галерею, а вскоре и аукционный дом. «Спекулянты, нажившиеся на войне, – осуждали их люди. – Типично по-еврейски». «Уж они-то всегда сумеют соблюсти свою выгоду», – шептались у них за спиной. Но Маннгеймеры очень многим оказали поддержку и помогли добиться успеха. Европейские и американские художники по их приглашению стали приезжать в Берлин, в прессе появлялись похвальные отзывы, а их аукционы получили международный отклик.

Карла, как единственный ребенок, унаследовала все имущество. Унаследовала она от отца и художественное чутье. А от матери – деловую хватку. Отец и мать умерли шесть лет назад. Сначала мать. Катаясь на коньках, она провалилась под лед озера Ванзее, и от холода у нее остановилось сердце. Муж не прожил после нее и полугода. Чувство вины и одиночество превратили его в алкоголика. Его останки собирали по кусочкам на перегоне между станциями метро «Оскар-Хелене-Хайм» и «Онкель-Томс-Хютте».

Карла не ожидала, что родители уйдут так рано, не дожив и до шестидесяти лет, однако возглавила предприятие, будучи уже подготовленной к новым обязанностям, так как с самого начала принимала участие в работе родителей и любила ее, ни о чем другом не помышляя. У нее был помощник Джереми Бартрем, молодой англичанин, специалист по истории искусства, получивший образование в Лондоне, где он после защиты диссертации работал у довольно известного художника, с которым и приехал однажды в Берлин. Вскоре Даниэль Маннгеймер поручил ему руководство галереей. Отец Карлы доверял своему помощнику. Он сразу отметил безошибочный художественный вкус молодого человека и чуткость, которую тот проявлял в общении с клиентами. Джереми был уже знаком с особенностями аукционного дела и стал для Карлы незаменимым.

Карла была полностью сосредоточена на искусстве. Ей казалось, что художники, чужие люди, лучше выражают ее эмоциональный мир, чем это могла бы сделать она сама. Словами это невозможно было высказать. Вот и сейчас, под впечатлением того ежедневного кошмара, в котором она жила и которого еще не успела до конца осознать, она позволила себе отвлечься на картины. Она долго рылась в памяти в поисках того, что отражало бы ее нынешние чувства. Взгляд упал на каталог, который брал почитать Джереми, а сейчас вернул, оставив у нее на столе. Это был каталог билефельдской выставки Макса Клингера[17] 1976 года. Она ее сама не видела, так как не любила летать в Западную Германию и выезжать из Берлина. Тогда она бегло пролистала этот каталог, решив, что внимательно просмотрит его, когда будет время. До сих пор свободной минуты все не выдавалось. Беременность, рождение второго ребенка… Сейчас, перелистывая страницы, она чувствовала, что в нем что-то найдется, и задержалась на «Гибели» из серии графических работ «Одна жизнь».

Последний глоток воздуха, в последний раз вынырнув на поверхность! Только вода, и небо, и отчаяние. Да, вот так, а не иначе. Это то, что она чувствует.

Каталог она оставила раскрытым на этой странице, схватила телефонную трубку и набрала номер, найденный по справочнику. Когда на том конце провода взяли трубку, она назвала свое имя. Последовала короткая пауза. По-видимому, от растерянности. Карла и не ожидала чего-то особенного, но все-таки была немного разочарована. Она продолжила разговор:

– Мне нужна ваша помощь.

Так и не дождавшись ответа, добавила:

– Я вам заплачу.

Это помогло завязать разговор на тему денег. Но после первых же минут его пришлось прервать из-за того, что в дверь настойчиво постучала Салли, хотя ей и было сказано не беспокоить Карлу.

– Я по поводу Фелиситы, – сказала Салли.

Карла вздрогнула от пронзительного высокого голоса.

– Не называйте ее Фелиситой. Она не Фелисита.

Салли отвела глаза в сторону, затем снова взглянула Карле в лицо:

– По поводу вашего ребенка. С девочкой что-то не так.

– Я это знаю. Я твержу об этом вот уже два месяца.

Маленькая шотландочка почесала в затылке:

– Это не моего ума дело. Но мне сдается, ребенок болен.

Карла пожала плечами:

– Вызовите доктора. – С этими словами она отвернулась от няньки и продолжила рассматривать каталог.

Но Салли не уходила и упрямо стояла в дверях:

– Нет, миссис Арним. Вы должны посмотреть сами. Я такого еще никогда не видела.

«Ты и вообще мало чего повидала в жизни, кроме своей деревеньки в шотландских горах да овечьих стад», – подумала Карла и тотчас же упрекнула себя за такую мысль. В конце концов, Салли получила хорошее образование в Южной Англии и потом поработала в Лондоне. Но Карла сердилась на Салли, так как сразу разгадала шитую белыми нитками хитрость девушки, добивавшейся, чтобы у Карлы установилась эмоциональная связь с чужим ребенком. Она ответила:

– Вызовите врача, тот скажет, что надо делать. Я работаю, и мне некогда.

Салли все не уходила:

– Я наблюдаю за девочкой уже два месяца. Она изменилась.

– Дети вообще растут. Разумеется, они меняются.

Карла положила руки ладонями на колени, сосредоточилась на контакте ступней с полом, прислушалась к своему дыханию, как ее учили на сеансах психотерапии.

– Но она меняется в другом смысле. Она не растет, и вид у нее какой-то чудной. И волосы выпадают, и с кожей что-то не так.

Карла строго посмотрела на девушку:

– Уже два месяца? И вы только сейчас вдруг заметили?

– Это происходило медленно. Меня это встревожило.

– Странный момент вы выбрали, чтобы встревожиться. Я же с самого начала сказала – эта девочка не моя дочь, она совсем иначе выглядит, может быть, и чудно. Скажите, пожалуйста, чего вы от меня хотите?

Салли скрестила руки на груди:

– Чтобы вы на нее посмотрели.

– Нет.

– Тогда я сама ее вам принесу.

– Ну уж нет! Даже не думайте! Вызывайте врача, и точка.

– Вы не понимаете, о чем я вам говорю.

– Врача! – прошипела Карла.

Салли что-то сказала, Карла не расслышала что. Девушка резко повернулась и ушла, не закрыв за собой дверь, так что Карле пришлось встать и самой ее закрыть. Когда она вновь села за стол, то увидела, что страница перевернулась от сквозняка. Перед ней был графический лист с изображением женщины в белом балахоне, отбивающейся от обступивших ее безобразных существ, которые старались сбросить ее в сточный канал. Они пихали ее руками, прогоняли метлами. Чем эта женщина заслужила кончину в вонючих помоях? Должно быть, она была проституткой… Или станет ею. Карла стала вглядываться в страшные рожи. Бесы, призраки, старухи? Чем дольше она глядела, тем больше фигур, желающих скинуть женщину, проступало из тьмы. Они склабились, хохотали. Женщина же в полуобморочном состоянии заслонялась локтем, приложив одну руку ко лбу. Другая рука скрывалась у нее за спиной, в темноте. Она еще пыталась защищаться, а может быть, уже отказалась от сопротивления. Может быть, сзади ее держал кто-то из ухмыляющихся недругов. Посмотрев на рисунок еще некоторое время, Карла заметила, что рожи существ постепенно очеловечиваются, а лицо женщины превращается в маску.

Неужели она увидела в этой женщине себя? Что у них общего? О, очень просто: их обеих не должно быть. Не хромает ли сравнение? Несомненно, хромает. И все же эту картину Карла прочувствовала гораздо сильнее, чем «Гибель». Она оторвала взгляд от рисунка и прочитала название: «На помойку!»

Искусство в жизни Карлы всегда имело программное значение.

Берлин, Вена. Март 1979 года

Салли накрыла на стол в салоне. Умница Салли. На десять персон. Фредерик пересчитал: он с Карлой. Фредерик-младший и малышка Фелисита. Его родители, Салли, Петер и Мириам, бывшие свидетелями на его свадьбе. С Петером они вместе учились на одном курсе. Теперь Петер – главный дирижер в Граце, его жена-певица – сопрано того же оперного театра. Получается, один прибор лишний.

Салли объяснила, что его жена пригласила подругу. Но этого не может быть. Ему же об этом ничего не известно. И вообще, какая такая подруга? Вся жизнь Карлы – это ее работа, у нее множество деловых связей, постоянно появляются новые знакомые, и она коллекционирует новые адреса, как другие коллекционируют почтовые марки, ссылаясь при этом на то, что никогда нельзя заранее знать, зачем они могут пригодиться. В этом не было ничего пренебрежительного или высокомерного, она действительно хорошо относилась к тем, с кем ей приходилось иметь дело. Она не легко сближалась с людьми, зато великолепно умела поддерживать светские и деловые отношения. Нет такой темы, по которой среди ее знакомых не нашлось бы по крайней мере одного консультанта. Но чтобы подруга?!

Наверное, Салли просто ошиблась. Кого бы там ни пригласила Карла, вряд ли эту гостью можно назвать подругой. Он попытался представить себе щебечущую и хихикающую Карлу, прогуливающуюся по Курфюрстендамм в обществе другой женщины, разглядывающую витрины, заходящую с подругой в кафе «Меринг». Представить ее часами висящей на телефоне за обсуждением каких-то пустяков. Ну и прочее в этом роде, чем обыкновенно занимаются подружки. Когда появился Фредерик-младший, Карла не стала заводить дружбу с другими женщинами. Хотя это была ее первая беременность, первый младенец, она не стремилась знакомиться с другими мамашами, у которых были дети его возраста, чтобы обмениваться с ними опытом. Так что же это за подруга?

– Элла, – лаконично сообщила ему жена.

Никакой Эллы он не знал. Как и многих из тех, с кем имела дело его жена. Хотя, может быть, и знал, да запамятовал. С ним это часто бывало. Карла в таких случаях улыбалась, шепотом называла на ухо имя и пожимала руку со словами: «В следующий раз мы всех запишем нотными знаками и возле каждого обозначим соответствующий инструмент». Она думала, что это шутка, но он знал, что так он бы запомнил людей. Ему достаточно было одной репетиции, чтобы запомнить все лица в оркестре в сочетании с инструментами, на которых играл тот или иной музыкант.

На этот раз Карла не улыбнулась и не напомнила ему, откуда он должен знать эту Эллу. Она давно не улыбалась, уже полгода, но это понемногу пройдет, сказал психиатр: тут все решает время.

Фредерик был рад, что постоянно бывает в разъездах. Благодаря этому ему иногда на несколько дней удавалось забыть, как изменилась Карла. О дочке он вспоминал редко. Поэтому он не испытывал чувства вины; то же было, когда появился Фредерик-младший. К младенцам он не знал, как подойти. Он с нетерпением ждал того времени, когда Фелисита научится говорить. Мечтал, как начнет учить ее игре на каком-нибудь инструменте. У Фредерика-младшего, к сожалению, не было интереса к музыке, он до самозабвения увлекался возней со всякой техникой, все время что-то мастерил и экспериментировал; может быть, музыкальность проявится у него позже, может, у мальчиков вообще так и должно быть. О себе Фредерик уже и не помнил, чем он занимался в этом возрасте. Само собой, играл на рояле. А еще чем? Наверняка он тоже время от времени что-нибудь там мастерил, только это забылось. Да и Фредерику-младшему не обязательно становиться музыкантом. Вообще, даже лучше, если он займется чем-то другим, решил Фредерик. Впервые с тех пор, как сын появился на свет, Фредерик посмотрел на его будущее с такой позиции. Действительно, так даже лучше, а то его постоянно будут сравнивать с отцом. Сам удивляясь, как легко ему вдруг стало на душе, Фредерик отправился посмотреть, что делает сын. Он нашел мальчика в его комнате, где тот деловито возился с моделью железной дороги. Фредерик улыбнулся, глядя на сына, подсел к нему на пару минут и послушал, как увлеченно ребенок болтал про игрушечный ландшафт с миниатюрными горками, озерами, крестьянскими усадьбами, коровками и овечками. Затем он пошел в свою комнату, сел за рояль, но играть не стал – вот-вот должны были прийти гости.

Фредерик-младший. Славный мальчонка. В разъездах Фредерик порой скучал по сыну, по Фелисите пока нет. Скоро, наверное, начнет скучать и по ней. А там, долго ли, коротко ли, Карла тоже начнет улыбаться, как прежде, и нынешнему наваждению придет конец. Главное – время, сказал психиатр. Время поможет.

Спустя несколько минут он уже встречал Петера и Мириам. Они пришли первыми. Его родители позвонили из гостиницы. Они всегда останавливались в гостинице, говорили, что на вилле родителей Карлы им как-то не по себе в обширных покоях гостевых комнат, где места больше, чем во всем их франкфуртском жилище. Они по-прежнему говорили «вилла родителей Карлы» и никогда – «вилла Карлы» или «ваш дом». Ему снова вспомнилась эта Элла, но лишь мельком. Петер как раз рассказывал о своем новогоднем концерте, запланированном на начало следующей декады: конечно же, он хотел, чтобы у него выступил Фредерик, и Фредерик сходил за своим деловым календарем, чтобы вписать в него это предложение – карандашиком и под вопросительным знаком. Дружба дружбой, но все это необходимо предварительно обсудить со своим агентом и с фирмой звукозаписи. Он вежливо поинтересовался у Мириам, как обстоят дела с ее ролями. Бедняжка все еще надеется, что однажды ей дадут спеть «Лючию ди Ламмермур», а муж все никак не скажет ей, что не одобряет эту идею. Вероятно, он каждый сезон отговаривается тем, что директор театра не любит Доницетти. И о чем только думает Мириам, маленькая толстушка, воображая себя Лючией! Но Фредерик, разумеется, ей ничего не сказал, только незаметно обменялся взглядом с Петером, когда Мириам встала, чтобы помочь Салли подать кофе и пирожные.

Через полчаса пришли его родители. Салли привела в салон Фредерика-младшего и принесла Фелиситу. Все вежливо повосхищались малышкой и отдали детям подарки. Не хватало только Карлы. Карлы и этой Эллы. Его спросили, где же Карла. Он переадресовал вопрос к Салли. Та только пожала плечами и ткнула указательным пальцем наверх, что, очевидно, означало: она все еще наверху. В какой-то момент он попросил Салли проведать Карлу, но тут же забыл, что уже посылал ее, так как был в это время занят разговором с родителями. Затем его поймал за рукав Петер и отвел в сторонку.

– Что с ней такое? – спросил Петер.

Фредерик подумал, что он говорит о Карле, но тот спрашивал про Фелиситу.

– Я не особенно разбираюсь в детях, – сказал Петер. – Но у нее что-то нездоровый вид, может быть, она…

Он не докончил фразу, и та повисла в воздухе. Повисло то невысказанное, что Фредерик все время старательно отгонял от себя. Наверное, Петер хотел сказать «отстает в развитии», «инвалид».

Салли постоянно заговаривала с ним на эту тему, когда он бывал в Берлине – «бывал дома», поправил он сам себя в который уже раз. Доктор решил, что у малышки дистрофические явления, и прописал ей особое питание, но улучшение никак не наступало. Дети умирают, когда не чувствуют материнской любви, утверждала Салли.

Петеру он только сказал:

– Ей немного нездоровится, но врач за ней наблюдает, так что не тревожься, мы обо всем позаботились.

О состоянии Карлы – никому ни слова. Даже родителям, даже лучшим друзьям. Они договорились, что она сегодня возьмет себя в руки. Она справится, в обществе она всегда умела держать себя в руках, и он на нее рассчитывает.

Немного спустя ему представили Эллу. К собравшемуся обществу присоединилась Карла, с ней вошла высокая стройная женщина. Сама Карла была довольно высокого роста, Фредерику нравились высокие женщины, но эта Элла была выше Карлы на пять сантиметров, несмотря на то что носила низкие каблуки. Судя по тому, как она была одета, Элла не принадлежала ни к числу деловых партнеров, ни к обычному кругу знакомых Карлы. Ее образ больше отвечал сложившемуся у Фредерика представлению о художниках, которые хотя и играли в бизнесе Карлы большую роль, однако занимали в нем, скорее, второстепенное место. Ибо кому из них быть знаменитым, а кому нет и кто будет приносить деньги, а кому не стоит уделять излишнего внимания, это решали между собой такие люди, как Карла.

Для него оставалось необъяснимым, что тут делает эта художница, по какой причине она будто бы ходит у Карлы в подругах и почему он ее ни разу в жизни не видел. Он испугался, всерьез испугался, что Карла окончательно повредилась рассудком. Затеяла что-то, чем осрамит себя и его.

Два часа спустя его отпустило напряжение, он совершенно успокоился и даже пришел в хорошее настроение. Эта Элла была сущий ангел. Как выяснилось, она – известный фотограф, он ее не знал, но это ничего не значило. Карла не произнесла ни слова, да этого и не требовалось, так как Элла без труда занимала всю компанию. С его родителями поговорила об их родном городе Франкфурте-на-Майне. Петера и Мириам расспросила про их музыкальное прошлое. Карлу улестила так, что та согласилась задуть свечу на именинном торте Фелиситы. Один только Фредерик знал, какого усилия это стоило Карле. Фредерик-младший тоже смеялся и шутил с новой гостьей, не смущаясь спрашивал ее, почему у нее такие большущие и красные руки, и она без смущения отвечала на его вопросы. А сейчас она фотографировала присутствующих с той же непринужденностью, с какой вела светские беседы. Никто перед ней не стеснялся, никто не отказывался сниматься. Фредерик видел, как Мириам отвела ее в сторонку и упрашивала об отдельном фотосеансе. По-видимому, переговоры шли труднее, чем ожидалось, так как в следующую минуту Мириам схватила под руку мужа и потащила его к Элле. Фредерик понял, что она оказалась дорогим фотографом. Проходя мимо Петера, он как бы нечаянно задел его плечом и шепнул на ухо: «Лючия ди Ламмермур». Петер тотчас же с готовностью согласился выложить ради жены сколько угодно денег на фотографии. Фредерик скрыл улыбку и направился к Карле, которая, сидя с Фредериком-младшим на диване, беседовала со свекровью.

Он обнял жену за плечи и поцеловал в щечку. Карла наконец-то улыбнулась, и он был бесконечно благодарен этой Элле. Может быть, она повлияет на Карлу, чтобы та перестала ходить по соседям, расспрашивая всех без разбору, могут ли они с уверенностью сказать, что Флисс – ее дочка. Все звали девочку Флисс, потому что Карла не желала, чтобы ее называли Фелиситой. Может быть, эта женщина добьется, чтобы Карла перестала штурмовать больницу, требуя, чтобы ей отдали «родную» дочь. Может быть, все-таки она вернет Карлу к нормальной жизни. Это было бы и вовсе замечательно.

Две недели спустя он случайно встретился со своим приятелем Петером в венском аэропорту. На следующий же день после дня рождения Фелиситы Петер устроил для своей жены фотосъемку у Эллы, фотографии получились необыкновенного качества. Петер пообещал при первой же возможности показать их Фредерику и сказал, что Элла просто гений, и даже признался: «Я заново влюбился в свою жену». Затем посмотрел на Фредерика серьезным и несколько смущенным взглядом и спросил, как Фредерик себя чувствует при том, что на него свалилось.

В первую секунду Фредерик, конечно, подумал, что Элла разболтала его жене о проблемах Карлы. После праздника он, естественно, решил, что Элла пришла на день рождения только для того, чтобы отвлечь внимание от Карлы. Чтобы снять с Карлы часть обязанностей хозяйки. Так могло быть только в том случае, если Карла посвятила Эллу в свою историю. Но из дальнейших слов Петера выяснилось, что Элла не выдавала чужих секретов. Дело было в Мириам. Оставшись ненадолго одна в студии Эллы, она перебирала брошенные на столе фотографии и наткнулась на снятые крупным планом или увеличенные фотографии Фелиситы. Мириам не разбиралась, в какой они выполнены технике. Зато Мириам, всегда мечтавшая о детях, но лишенная возможности родить ребенка, поняла другое: с Фелиситой что-то неладно. У здорового ребенка бывает совсем не такой вид. Зачем были сделаны эти большие снимки, не могли себе объяснить ни Петер, ни Фредерик.

Фредерик отбросил маску. Он был рад наконец-то поговорить с кем-то откровенно. Да, девочка, похоже, не очень здорова. У Карлы, признался он другу, большие проблемы, она сердцем не принимает ребенка. Врачи говорят о какой-то затяжной депрессии, вызванной беременностью, и, может быть, ребенок чувствует, что мать его отвергает. Младенцы же, вероятно, чувствуют больше, чем нам кажется? Петер немного помолчал, затем быстро кивнул и похлопал товарища по плечу.

– Нужно время, – сказал Фредерик. – Конечно же, со временем все уладится.

Петер тоже быстро кивнул. Ясное дело, нужно время. Со временем разрешаются все проблемы.

Сев на парижский рейс, Фредерик снова пришел в прекрасное расположение духа и в ответ на просьбу пассажира бизнес-класса дал тому автограф.

3

– Ты должен мне помочь, – просила Фиона.

Бен сердито помотал головой. Она лежала, закрывшись одеялом до самого подбородка.

– Я уверен, что скоро ты сама все вспомнишь, – увильнул он от ответа.

– Я и так знаю, что ничего такого не делала, – огрызнулась она.

– Почему ты тут сказала, что у тебя нет родных?

Фиона не ответила.

– Вы что, опять рассорились?

Она отвернулась, чтобы не смотреть на него.

– Это из-за денег?

Под одеялом что-то шевельнулось, как будто она пожала плечами. О’кей. Значит, из-за денег. Фионе было уже за тридцать, а она все еще брала деньги у отца, который ее материально поддерживал. Правда, она работала в художественной галерее, но всего лишь в должности ассистентки с низкой оплатой, хотя понимала, что давно переросла эту работу. Отец переводил ей ежемесячно немалую сумму, которая должна была помочь ей преодолеть чувство неудовлетворенности и послужить временным подспорьем, пока она не найдет место, соответствующее ее квалификации. Примерно раз в месяц между ними происходили стычки с громом и молнией, потому что отец грозился прекратить выплаты, если она не представит ему доказательства того, что хотя бы пытается найти работу, где больше платят. Она утверждала, что вовсю старается, что было неправдой; во всяком случае, это было не то, чего ожидал от нее отец.

– Сообщить ему, что ты здесь?

Она помотала головой и еще выше подтянула одеяло, закрыв им почти все лицо.

– Дай мне свой мобильник, Фиона, чтобы я ему позвонил.

– Видеть его не хочу, – буркнула она сквозь одеяло.

– Как бы вы там ни ссорились, ему все равно интересно узнать, как твои дела.

– Еще бы! Особенно когда ему все расскажут, что я пыталась покончить с собой. – Откинув одеяло, она села на кровати. – Я не пыталась себя убить.

Бен отвел глаза и стал смотреть в окно, потому что под халатом на ней по-прежнему ничего не было.

– Пожалуйста! Помоги мне!

– Но чем?

– Выясни, кто это сделал. Я хочу знать, кто пытался меня убить.

Бен ничего не ответил.

– Пожалуйста!

Он покачал головой.

– Интересно, Нина знает, где ты находишься?

На эту реплику он обернулся и посмотрел на нее:

– К чему это ты? Неужели ты думаешь, меня можно шантажировать?

– Конечно да.

– И что, по-твоему, будет, если ты ей скажешь, что мы с тобой переспали?

– Она от тебя уйдет.

В этом Фиона была совершенно права.

– А дальше что? Нина уйдет от меня, а я это просто молча стерплю? Какая тебе от этого выгода?

Бен увидел проступившие у нее на глазах слезы, и это было не в первый раз за время их знакомства, он знал, что ей ничего не стоит заплакать по заказу. Он внимательно вгляделся в ее лицо, чтобы понять, искренни ли слезы на этот раз.

– Кто же еще мне поможет, кроме тебя?

– Найдется много других, на кого твой эмоциональный шантаж произведет больше впечатления, чем на меня.

Еще не договорив до конца, он уже пожалел о том, что сказал. Хотя они переспали с ней всего один раз, но встречались гораздо чаще. За это время Фиона доверила ему много секретов. И один из них он сейчас использовал против нее: правду о неудачных романах с женатыми мужчинами, которые отделывались от нее подарками, а сами навсегда исчезали из ее жизни. «Подарки взамен денег, – подумал Бен. – Чтобы представить все в собственных глазах так, будто это был не платный секс, а что-то другое». Вероятно, Бен был единственным человеком, знавшим, как это мучило Фиону. А теперь вот не нашел ничего лучшего, как обидеть ее своим напоминанием.

– У тебя есть отец, – заговорил он торопливо. – Объясни ему все. Я действительно не могу ничего для тебя сделать.

Он направился к двери, немного помедлил в нерешительности, но не обернулся.

– Скорейшего выздоровления, – сказал Бен, собираясь ступить за порог.

– Бен! – воскликнула она.

Он обернулся, не отпуская ручки:

– Даже если бы я поверил тебе, я все равно ничем не могу тебе помочь. Мне надо по делам. – Что было чистой правдой.

– Не уходи! Пожалуйста! – взмолилась Фиона. – Кто-то же пытался меня убить!

Но он ушел.

Она почувствовала скорее страх, чем досаду. Ну вот, не сумела его удержать. Конечно же, он был прав. Она не станет звонить Нине и рассказывать ей про его грешок. Для мужчин она мало что значила – всего лишь маленький грешок, не более того. Они только и думали, как бы поскорей заманить ее в постель, а уже через десять минут об этом жалели. Им во что бы то ни стало хотелось завоевать Фиону, а добившись своего, они чувствовали, что с них этого довольно. Их хватало на секс, но на серьезные отношения – никогда. Ни один роман Фионы не перешел в длительные отношения, и ей ни разу не повезло встретить неженатого свободного мужчину. Бен такой же, как все. Сначала он ее страстно желал, а потом вспомнил, что у него уже есть устойчивые, надежные отношения с надежной, положительной женщиной. И даже если Нина уйдет, у Фионы с ним никогда ничего не сложится. Значит, ей действительно не остается другого выхода, как только позвонить отцу.

Он моментально взял трубку:

– Фиона? Как ты рано! У тебя все в порядке?

Голос у него был встревоженный, и она не знала, что ответить.

– Папа, – только прошептала она.

– Что-то случилось? У тебя голос такой… Ты что, плачешь?

Фиона услышала звон посуды. Он как раз готовил себе завтрак.

– Какая у тебя группа крови?

– Фу ты! Как будто бы А. А что стряслось?

– А какая группа была у мамы?

Он помедлил:

– Ты не скажешь мне, в чем дело?

– Пожалуйста! Это важно.

– Я… я не знаю. Надо посмотреть. Быть может, это есть в…

– Ты врешь, – сказала она, потому что по голосу всегда узнавала, когда он лжет.

– Скажи сперва, зачем ты спрашиваешь.

Фиона прикрыла глаза и опустила руку с телефоном. Посмотрев на свои перевязанные запястья, на резиновую трубку от капельницы, она перевела взгляд на окно и увидела отражение своего бледного лица. Из трубки слабо доносился голос отца. Он все время звал ее. Она снова приложила трубку к уху:

– У нее тоже была группа А. В детстве я как-то спросила ее, она не хотела мне говорить, и я посмотрела в ее донорском удостоверении. Тайком. У нее была группа А.

– Фиона, что стряслось? Я не понимаю, почему ты вдруг звонишь мне ни свет ни заря и спрашиваешь про группу крови. Это может быть только одно: ты пострадала, попав в аварию и…

– Да, я пострадала. Мне хотели перелить кровь. Сказали, что так я скорее поправлюсь, но я не могла сама решить, хочу я, чтобы мне сделали переливание, или нет. Я в таком состоянии, что неизвестно, справится ли с этим мой организм самостоятельно…

– Ох, господи! Деточка, где ты находишься? Я уже еду. Как ты? Тебе хоть помогают как следует?

– Папа! Я отказалась от переливания. И знаешь почему? Потому что мне тут сказали, что у меня какая-то там группа B. А я знала, что у тебя группа А. И у мамы тоже…

– Фиона…

– Ведь они ошиблись, да? Они неправильно определили мою группу крови, да? Скажи, что они ошиблись!

– Скажи мне, где ты находишься. Я приеду, и мы все выясним.

Зажав трубку в кулаке, Фиона хлопнула ею по одеялу. Хлопнула раз, еще раз и еще раз. Затем снова поднесла ее к уху:

– Так они ошиблись?

– В какой ты больнице? В Королевской? Я буду через десять минут. Через четверть часа. Я отпрошусь в школе, скажу, что сегодня не могу там быть. Жди меня! Поняла?

– Папа…

– Поняла?

Она невнятно буркнула что-то в ответ.

Войдя в палату через считаные пятнадцать минут, Роджер Хейворд первым долгом без слов обнял Фиону. Он гладил ее по голове, она же уткнулась лицом в его плечо и тихонько заплакала. Они так и сидели обнявшись, и Фиона потеряла счет времени. Потом он спросил:

– Почему же ты мне сразу не позвонила? Что произошло такого ужасного, что тебе было легче покончить со всем, чем поговорить об этом со мной?

Фиона обняла его еще крепче, так, словно это было в последний раз.

– Это не я сделала. Кто-то пытался меня убить, – сказала она. – Но никто мне не верит, и ты тоже.

Он бережно взял ее за плечи, немного отодвинул от себя и посмотрел ей в лицо:

– Кто-то хотел тебя убить? Ты говорила с полицией?

– Да не верят они мне!

– Как это произошло?

Она проглотила подступающие слезы:

– Я была на вечеринке. Мы развлекались, а дальше я помню только, что очнулась в своей ванне, истекая кровью. – Фиона показала перевязанные запястья. – Это не я. Честно, не я! У меня все было хорошо. У меня нет никаких причин кончать с собою.

– Фиона…

– Нет, постой, дай мне договорить, – взмолилась она. – По краям ванны стояли столовые свечи. У нас в ванной лежат сотни таких свечей, но их покупает Мораг, не я. На воде плавали розовые лепестки. И по радио играла дурацкая попсовая музыка. Какая-то станция, которую я не включаю. Столовые свечи! Розовые лепестки! Попсовая музыка! Сам скажи – разве это я?

Роджер Хейворд покачал головой:

– Но раз ты не помнишь, откуда все это взялось…

– Ничего не сходится! – Фиона сорвалась на крик. – У меня крыша поедет, если я не сумею наконец что-нибудь вспомнить. Ведь нельзя же взять и начисто позабыть, как ты садишься в ванну, зажигаешь свечи и режешь себе вены! Такое не забывается! Тогда, значит, я все время была в отключке. Ведь так? – Она беспомощно смотрела на Роджера.

– Кто-то подсыпал тебе что-то в бокал? Может, от этого у тебя были приступы депрессии… Говорят же, что некоторые наркотики вызывают у людей внезапную депрессию. У человека появляются мысли о самоубийстве, и он не может им противиться.

– Черт подери! Как же ты не понимаешь: у меня не было никакого желания покончить с собой! – Она сердито отвернулась.

– Они сделали тебе анализ крови? Нашли в крови – ну, как это там называется – растворимый экстези?

– GHB?[18] Нет. Только… Моя группа крови… Что это значит?

Он смущенно погладил ее по голове и встал:

– Может быть, лучше сначала подумаем о том, что с тобой произошло? Ведь это самое важное!

Засунув руки в карманы, он заходил взад и вперед по палате.

«Папа, – думала, глядя на него, Фиона. – Вся его жизнь прошла в школе. Сперва школьником, потом студентом, дальше учителем, и вот теперь он директор частной школы зажиточного района Эдинбурга. Всегда в строгом костюме, даже сейчас при галстуке; почему-то сегодня он выбрал галстук даремского колледжа Хэтфилд, в котором когда-то учился».

– Папа, полицейские мне не поверили. Они ничего не будут делать. И нам нужно поговорить на ту, другую тему. По поводу моей группы крови. У тебя группа А. У мамы – А. И вдруг мне сообщают, что у меня группа В. Скажи мне, что они ошиблись, а потом пойди и объясни им. Пожалуйста, папа!

Он подошел к окну и постоял, глядя на улицу. Так, как стоял недавно Бен. Уже рассвело, и открылся вид на пустые поля, за которыми поднимались высотки Гриндайкса и Ниддри[19]. Утреннее солнце милосердно припудрило их дымчатым туманом, и Фиона мысленно пожелала, чтобы хоть не полил дождь, пока она тут будет лежать.

Роджер Хейворд все еще не произносил ни слова.

– Ну ответь же мне, папа! – потребовала она сердито.

– Когда я отвечу тебе, все будет кончено, – сказал он, обращаясь к солнцу и полям, и Фионе показалось, что его голос доносится к ней откуда-то издалека.

– Ты меня пугаешь, – сказала ему Фиона. И тут истинная правда, давно сверлившая ее сознание, наконец пробилась сквозь нагромождения обманов и смутных догадок и предстала перед ней со всей ясностью: Роджер Хейворд, тот, кто менял ей пеленки, кто научил ее ездить на велосипеде, завязывать шнурки и читать, кто водил ее в лес собирать листья, а зимой на каток, тот, кого она любила, а порой ненавидела, о ком она вспоминала каждый день и кто с тех пор, как умерла ее мать, если не раньше, занял главное место в ее жизни, – этот человек не был ее отцом.

Берлин. Декабрь 1979 года

– Это совершенно не по моей специальности, – сказал детский врач Ларс Бартоломей, не глядя ей в глаза. – Из моих здешних коллег тоже никто не сможет в этом случае дать полезный совет. Но в Гарварде нашелся специалист, который кое-что прояснил благодаря тем фотографиям Фелиситы, которые вы нам…

– Флисс. Ее зовут Флисс. Она сама себя так называет.

– …которые вы нам предоставили. И анализы, которые мы провели по его указаниям, судя по всему, подтверждают высказанные им предположения.

– То есть вы еще не уверены?

– Как я уже говорил, это не по моей специальности. Коллега из Гарварда относительно уверен в своем заключении. Относительно. Когда-то и я думал, что медицина – точная наука. Это было до того, как я окончил курс. Честно говоря, мне не очень нравится обсуждать с вами еще не подтвержденный диагноз.

– И что значит «относительно уверен», если перевести это в проценты?

Доктор Бартоломей пожал плечами:

– Гарвардский коллега считает, что на девяносто процентов можно быть уверенным в том, что у вашей дочери присутствует очень редкая симптоматика… Однако она настолько редко встречается, что…

Доктор не договорил начатую фразу.

– Пожалуйста, скажите мне, что это такое.

Карла почувствовала на своем плече ладонь Эллы.

– Коллега из Гарварда…

– Полагаю, у него есть имя, – перебила Карла доктора и тут же подумала, что не могла бы вести этот разговор с таким ледяным спокойствием, если бы это была ее родная дочь.

Карла временно отказалась от попыток убедить посторонних людей в том, что этот ребенок не Фелисита. Но по какой бы нелепой случайности девочка ни попала к ней в дом, Карла в каком-то смысле все же несет за нее ответственность. И где бы ни была Фелисита, Карла надеялась, что там о ней заботятся. Только эта надежда давала ей силу заботиться о Флисс. Таким образом она различала обоих детей: Флисс – чужая, а Фелисита – ее родная дочь.

Доктор Бартоломей потер лоб:

– Доктор Ингрем. Джонатан. Он…

– Запишите мне его адрес. И номер телефона.

Ладонь Эллы ослабила свой нажим. Получив записку с телефоном и адресом гарвардского специалиста, Карла попросила доктора продолжить объяснения.

– Доктор Ингрем предполагает, что это синдром Хатчинсона – Гилфорда. Иначе эта болезнь называется прогерия – преждевременное старение. Я в этом не разбираюсь. На медицинском мы проходили этот феномен в общих чертах, но, честно признаться, я более двадцати лет не вспоминал об этой болезни. Она встречается примерно у одного ребенка из нескольких миллионов. Я не ручаюсь за точность этой цифры, но речь идет приблизительно о таком соотношении.

– В чем конкретно выражается это преждевременное старение? – нетерпеливо спросила Карла. – Значит ли это, что возрастные изменения будут развиваться у Флисс быстрее, чем у других детей? В таком случае доктор Ингрем, вероятно, ошибся: она мельче, чем другие дети, она…

– Ммм, нет. Это не значит, что она должна быстрее расти. Это значит, что она уже сейчас начинает стареть. Пройдет немного лет, и она умрет от инфаркта или инсульта, как если бы ей было семьдесят или восемьдесят. Средняя продолжительность жизни при этой болезни невелика и составляет, как мне кажется, десять-двенадцать лет. Ее кожа будет быстрее стариться, волосы начнут выпадать…

– Да, эти симптомы нам уже знакомы.

– Склероз сосудов…

– Это объясняет те причины смерти, о которых вы говорили. – Карла встала. – Я не медик, но моих познаний хватит, чтобы это сообразить. Что ожидает нас в ближайшие несколько лет?

Доктор Бартоломей повел плечами, словно хотел развести руками, у Карлы он оставил впечатление беспомощности.

– Вам нужно найти кого-нибудь, кто больше в этом понимает, чем я. Если диагноз доктора Ингрема подтвердится…

– В медицине ведь девяносто процентов – это, кажется, много? Да?

– Да, конечно, но нам следует…

– И доктор Ингрем занимается исследованиями в этой области?

– Да, но он…

– Работает в Гарварде. Это я уже поняла. Спасибо, доктор. Я займусь этим сама. Большое вам спасибо за хлопоты.

И Карла направилась к двери. Элла – следом за ней.

Лишь когда они пришли на парковку и Элла открыла для Карлы переднюю дверцу черного «мерседеса», чтобы усадить ее на пассажирское сиденье, та почувствовала, что сейчас расплачется.

– Она умрет ребенком, – прошептала она.

– Впереди у нее еще многие годы, – сказала Элла.

– Но какие это будут годы? Будет ли она страдать от боли? – Карла опустилась на сиденье и посмотрела на Эллу. – Ты поедешь со мной в Гарвард?

Элла закрыла глаза и провела ладонью по лицу. На ее руках сегодня не было таких страшных пятен нейродермита, в последние несколько недель она переживала хорошую фазу.

– Я… я не смогу, – сказала она. – У меня не… не будет времени. Много заказов.

– Я же тебе заплачу! – воскликнула Карла и сама испугалась, услышав, какое отчаяние прозвучало в ее тоне.

Элла отрицательно покачала головой:

– Речь не о деньгах. Речь обо мне. Это моя работа. У меня есть своя жизнь.

Карла проглотила комок.

«И у меня есть жизнь», – хотелось ей сказать, но это была неправда, это было не так с тех пор, как пропала Фелисита. Тогда жизнь для нее кончилась. Она еще как будто работала, как будто бы дышала, ела и пила, как будто спала, но жизнь незаметно ушла от нее, а то немногое, что еще оставалось, тоже канет, потому что на ее попечение подкинули смертельно больного ребенка. Не проще ли было бы для всех участвующих избавиться от Флисс сейчас? Ребенок все равно будет только страдать. Избавиться от Флисс… Найти Фелиситу… Снова зажить настоящей жизнью.

– Мне очень жаль, – услышала она рядом голос Эллы и напомнила себе, что они с ней никакие не подруги.

Подругам не платят деньги за то, чтобы они уделяли тебе часть своего времени.

– Ничего, – сказала Карла и вылезла из машины. – Ничего. Я уж как-нибудь справлюсь. – В ее голосе появилась гордая независимость.

По пути от парковочной площадки перед больницей до стоянки такси она так крепко держалась за свою сумочку, словно это была единственная опора, какая осталась у нее в целом свете. Раз надо, она и одна слетает в Гарвард. Сколько раз в жизни она справлялась с трудностями без чьей-либо помощи. «Ничего, как-нибудь и это одолею».

Сидя в такси, она вдруг вспомнила Фредерика и загорелась идеей лететь в Гарвард с ним вдвоем. И тут ее разобрал такой смех, что она смеялась и смеялась и никак не могла остановиться.

– Если консультация будет назначена в феврале, я могу с тобой полететь. В феврале мне и так надо быть в Нью-Йорке, а оттуда до Гарварда недалеко, – сказал Фредерик без всякого энтузиазма.

– Я хочу как можно скорей встретиться с этим доктором Ингремом, – возмутилась Карла. – Хоть в сочельник, если придется. Сейчас узнаем, когда он может выбрать время. – Она сняла телефонную трубку и резко крутанула диск, набирая номер.

– Какие сейчас звонки. – Фредерик посмотрел на свои часы и мысленно сделал подсчет. – В Массачусетсе половина седьмого утра.

– Я уверена, все врачи в это время уже на ногах, – решительно заявила Карла.

И действительно, после двух гудков трубку на другом конце света сняли, и в ней раздался женский голос.

Карла свободно говорила по-английски. В нескольких словах она изложила, по какому вопросу решила обратиться.

– Мой муж и сам собирался вам позвонить, – сказала миссис Ингрем, к удивлению Карлы.

Минуту спустя к телефону подошел доктор Ингрем:

– Я хочу осмотреть вашу дочь. В настоящее время у меня есть, кроме нее, еще пять детей, страдающих синдромом Хатчинсона – Гилфорда. Один мальчик живет во Франции, ему четырнадцать лет. Что вам уже известно об этой болезни?

– Сегодня я впервые о ней услышала.

– В таком случае мне много чего нужно вам о ней рассказать. В начале января вам подходит?

Получив фотографии Флисс, он сразу же запланировал поездку в Берлин и включил ее в свое расписание.

– Подходит. – Карла положила трубку. Она торжествовала. – Доктор Ингрем согласен взять Флисс в свои пациентки.

Фредерик беспомощно смотрел на нее. Она знала, что он ждет отпущения, спасительных слов, которые освободят его от лишних обязательств. Но она не пошла ему навстречу, а сказала:

– Мы оба несем одинаковую ответственность.

– Само собой, само собой, она – моя дочь, и…

Карла жестом заставила его замолчать:

– В январе ты здесь?

— Мы будем не здесь, мы же едем в Грац. Мой новогодний концерт… Недельку пожить у Петера с Мириам… А затем две недели в Вене, потом Моцартовский фестиваль в Зальцбурге – это неделя…

– Моцартовский фестиваль в Зальцбурге! Ты же никогда не интересовался Моцартом!

Фредерик только разинул рот и стал похож на рыбу, которую вытащили из воды.

– Ну, значит, я переменил свое мнение, – выкрутился он наконец.

– Я и не знала, что ты в таком отчаянном положении.

– Почему отчаянном? – обиженно спросил он.

– Чтобы ты вдруг стал якшаться с Моцартом? Неужто дела так плохи?

– Дела идут прекрасно! Что такого, если я раз в кои-то веки поеду в Зальцбург…

– Только бы не оставаться дома, верно?

Его глаза блуждали по комнате в поисках какой-нибудь отговорки.

– Но Вена же ради тебя, – попытался он оправдаться. – У тебя в Вене несколько деловых встреч. Этот галерист, как там его звали…

– Ингрем прилетает седьмого. К седьмому мы должны быть в Берлине. Поедешь один.

Она ушла в библиотеку, а он так и остался стоять столбом.

Составив список дел, которые нужно решить за оставшиеся дни, Карла взяла адресную книжку и начала листать. Во время беременности она познакомилась с доктором-англичанкой. Где же это было? На одной из выставок? Нет, на демонстрации фильма в Британском совете. Фильм она не запомнила, но помнила, как они тогда разговорились. Карла ей позвонит и попросит присутствовать при беседе с доктором Ингремом. Как специалиста, ну и, наверное, как приятельницу. А что? Они тогда хорошо сошлись! Это было два года назад или чуть больше. Во всяком случае, Карла тогда была беременна Фелиситой. На этот раз Карла не повторит той ошибки, которую допустила с Эллой, и не станет ей предлагать деньги за то, чтобы та оказала ей поддержку. Нет, Карла просто спросит ее, не может ли она помочь. Как подруга.

Наконец Карла отыскала номер. Но, набрав его, услышала, что «такой абонентский номер не существует». Вероятно, та женщина уже не живет в Берлине, а вернулась к себе в Англию. У Карлы мелькнула было мысль отыскать ее через Британский совет, но она тотчас же от этого отказалась.

Если эта болезнь действительно такая редкая, как говорил доктор Бартоломей, англичанка в ней тоже, скорее всего, не разбирается. Доктор Ингрем, очевидно, корифей в этой области, – по-видимому, он имеет в своем распоряжении значительные денежные средства на проведение исследовательской работы, иначе он не мог бы вот так взять и слетать в Германию, чтобы осмотреть одного ребенка. Нет, ей не нужно мнение еще одного специалиста, ей нужна подруга, а подруги у нее нет.

Сама виновата, нечего изображать из себя сильную и независимую женщину. И вдобавок выходить замуж за беспомощного мужчину, очаровавшись тем, что он словно весь не от мира сего.

Карла встала, прошлась по библиотеке, пододвинула стремянку к одному из стеллажей, залезла к верхним полкам, вытащила оттуда медицинский словарь и прочла скупую статейку о синдроме Хатчинсона – Гилфорда. Ничего нового, кроме того, что ей сказал детский врач.

Она позвонила ему и спросила, можно ли ей воспользоваться библиотекой больницы имени Бенджамина Франклина. Через два часа она уже сидела на колченогом деревянном стуле в больничной библиотеке, роясь в специальной литературе. Она мало что поняла в ней сходу, но насмотрелась на снимки детей, хилых, плешивых старичков, увидела, какое будущее ждет Флисс, и застыла над фотографиями, обливаясь слезами, пока наконец доктор Бартоломей не поднял ее тихонько и не отвел прямо в психиатрическое отделение, где ей без лишних расспросов дали таблетку успокоительного и стакан воды.

Берлин. Декабрь 1979 года

– Вот вам и доказательство, – сказала Карла, тыча пальцем в нужное место медицинской книги, которую принесла из библиотеки. – Причина этой болезни – дефектный ген. Флисс не наш ребенок.

Доктор Бартоломей покачал головой:

– Вы путаете разные вещи. Эта болезнь не передается по наследству от вас или вашего мужа. – Он наклонился, отодвинул от нее книгу и тихонько закрыл. – Дело в генном дефекте, возникшем на ранней стадии деления оплодотворенной яйцеклетки. Останавливайте меня, если что-то по ходу дела покажется вам непонятным.

Она опустила голову, подперла подбородок рукой и тяжело вздохнула:

– Нет, я все понимаю, что вы сказали. Но не могу поверить. Как вы можете говорить это с такой уверенностью? Как бы там ни было, Флисс не моя дочь. Вы сделали наконец этот тест?

Они сидели в библиотеке у Карлы. Салли подала им кофе и снова удалилась ухаживать за Флисс. Карла все еще не могла заставить себя поиграть с ребенком, почитать ему книжку, обнять и понянчить на руках. Салли все время повторяла: «Я не ее мать». На что Карла неизменно отвечала: «И я тоже».

Доктор Бартоломей помешал ложечкой в чашке:

– Да, я сделал анализ для определения группы крови.

– Ну и как? Что показал анализ? – Она взволнованно подвинулась на самый край кресла.

– У вас группа А. У вашего мужа редчайшая группа АВ. А у Флисс та же группа, что у вас, – А.

– Но ведь группа А встречается у очень многих людей, так ведь? Более чем у сорока процентов. Я где-то об этом читала. – Она нервно принялась листать медицинскую книгу, которая лежала перед ней на столе. – Где-то же тут об этом было…

– Госпожа Арним, вы правы, это еще не доказывает, что Флисс ваша дочь, но это говорит о том, что она вполне может быть вашей дочерью.

– Флисс не моя дочь! – Карла даже сама испугалась резкости своего голоса. – Извините, я не хотела на вас кричать. Простите меня. Я только… Просто у меня уже нет сил, и я не выдерживаю.

Доктор Бартоломей кивнул:

– Больной ребенок – это всегда тяжелая новость. Я действительно много думал о вашем случае. Советовался с коллегами. Позволите задать вам вопрос? И пожалуйста, отнеситесь к этому как к гипотетическому предположению. Не воспринимайте мои слова как выражение недоверия к вам.

Она бросила на него подозрительный взгляд:

– Я уже привыкла к тому, что вы и ваши коллеги считаете меня сумасшедшей. Муж, можно сказать, запретил мне разговаривать об этом с кем бы то ни было, кто не давал клятвы Гиппократа. Единственная приятельница, с которой я могу поговорить по душам, в настоящее время… – тут она запнулась, – занята и отсутствует. Поэтому мне остается на выбор одно из двух: либо притворяться перед окружающими, будто бы все в моей жизни прекрасно и замечательно, либо общаться с теми, кто считает, что все, что я говорю, – это бред. Как вы понимаете, в ходе социальных контактов я не могу привередливо выбирать темы для бесед. Так что ладно, давайте строить предположения. Поиграйте с сумасшедшей в гипотезы!

– Я вовсе не думаю, что вы сумасшедшая.

– Да что вы? Неужели?

– Я расскажу вам, что могло произойти на самом деле.

– Говорите, я сгораю от любопытства. Так игра в гипотезы уже началась?

– Сию минуту, с вашего позволения. Я представляю себе следующую картину. Каждая мать так знает свое дитя, как никто другой на свете. Она видит его каждый день сутки напролет. Ее не обманешь, она замечает в малютке любое, самое незначительное изменение, даже такое крошечное, которое никогда не бросилось бы в глаза постороннему человеку. На некоторое время мать разлучили с младенцем по медицинским показаниям. Через неделю она снова увидела свое дитя и поняла – ребенок изменился.

– Потому что это не ее ребенок, – бросила в ответ Карла.

– Нет. Погодите. У ребенка такой недуг, первые признаки которого начинают проявляться в шестимесячном возрасте. На этом этапе изменения настолько слабо выражены, что постороннему человеку их не заметить, но для матери они совершенно отчетливы. Мать пугается этих изменений. Она инстинктивно чувствует: мой ребенок болен. Инстинкт подсказывает ей еще кое-что, и я заранее хочу заметить, что человеческая природа очень жестока, хотим мы это признавать или нет. Итак, инстинкт подсказывает ей: «Я не хочу такого больного ребенка. Я хочу здорового ребенка». А человеческий разум придает этому другую форму: «Этот ребенок не моя дочь».

Карла глядела на доктора во все глаза, не веря своим ушам. Ей потребовалось время, чтобы найти подходящие слова для того, что она сейчас чувствовала.

– Из нас двоих сумасшедший – вы, – произнесла она наконец. – Разве я стала бы на всех углах кричать, что ребенок не мой, только потому, что он болен? Какая дикая нелепость.

– Разум иногда способен сыграть с нами злую шутку. Порой мы бываем в чем-то твердо убеждены, потому что хотим в это верить.

– Вы сошли с ума. Оставьте меня в покое! Уходите!

Он успокаивающе помахал поднятыми руками:

– Госпожа Арним! Как я сказал, это всего лишь гипотетическое предположение. Мы, то есть мой коллега-психиатр и я, были бы очень рады, если бы вы хоть на минуточку согласились допустить такую возможность. Попробуйте мысленно еще раз ее проиграть и дайте мне знать, что вы…

– Уходите! Не думаю, что еще когда-нибудь к вам обращусь. Мы найдем для Флисс другого врача. Уходите!

На минуту в библиотеке воцарилось молчание. Оба замерли, затаив дыхание. Наконец доктор Бартоломей встал и, не говоря ни слова, ушел.

Некоторое время Карла еще сидела, уставив взгляд на противоположную стену, занятую книжными полками. Солнечные лучи, проникая сквозь оголенные ветви яблони, играли на мягком красном персидском ковре. В столбе света плясали пылинки. Внезапно ей показалось, что время остановилось, пляска пылинок замедлилась и замерла, ветви яблони перестали покачиваться на ветру. Огромным усилием воли Карла приподняла руку и, приложив ладонь к шее, почувствовала, как пульсирует в артерии кровь. Все вокруг вновь ожило.

В библиотеке были ее владения, здесь находился ее рабочий кабинет. Комната была битком набита книгами по искусству, художественными альбомами и литературой. Бесчисленные книги были привезены ее родителями еще из Америки, где родилась Карла. Ничто не напоминало здесь о Фредерике. У него были свои владения – музыкальная комната на третьем этаже, скорее даже не комната, а ателье, они специально перестроили это помещение для рояля, чтобы здесь была правильная акустика, а из окон во всю стену лился бы свет на ноты и клавиатуру. Приезжая с гастролей, Фредерик наполнял музыкой весь дом, тогда как Карла удалялась в библиотеку, где ей никто не мешал и откуда никогда не доносилось ни звука. Может быть, в этом крылась ее проблема. В том, что Карла была слишком тихой.

То, что рассказал доктор Бартоломей, не явилось для нее открытием. Но это не могло, не должно было быть правдой. Что, если правда на его стороне? Если она отгораживается от этого ребенка, потому что душой не соглашается принять тот факт, что родила больное дитя? Это значило бы, что она в самом деле сумасшедшая, не способная различать желаемое и действительное. Это значило бы, что несчастный больной ребенок, к которому она не могла вызвать в себе других чувств, кроме сострадания, ее дочь. Это значило бы, что она внутренне давно отказалась от Фелиситы.

Этого не может и не должно быть!

4

Три часа на машине – и он снова после долгого «радиомолчания» встретится со своей семьей. Бен решил не ехать по А1, которая шла вдоль морского берега. В ближайшие дни он и без того успеет наглядеться на Северное море. К тому же он любил другую дорогу, которая вела вдоль холмов Ламмермур, потом за Джедбургом, после английской границы пролегала через Нортумберлендский национальный парк – места изумительной красоты как в солнечную, так и в дождливую погоду. Он любил приграничье, ему нравилась амбивалентность этой области. Юг Шотландии, по понятиям шотландских горцев, почти что Англия, северо-восток Англии с его своеобразными диалектами казался англичанам, жившим к югу от реки Халл, почти что варварской Шотландией. Нортумбрия, как некогда называлась эта область, простиралась в самой широкой части от Шеффилда до Эдинбурга. За этими пределами она всегда была пограничьем. Бен миновал щит, информирующий водителей об англо-шотландской границе, а еще через час он будет проезжать Адрианов вал, двести лет служивший северной границей Римской империи на территории Британии, пока Антоний не попытался подчинить низинную Шотландию. Дальше попытки дело не пошло.

Бен сам не знал, к кому себя причислять. Из родных мест он всегда стремился уехать, а между тем жил не так уж и далеко. Университет, в котором он учился, располагался слишком близко к его городку, чтобы Бен мог с юных лет порвать все узы, а теперь он жил в самом английском городе Шотландии. Когда его спрашивали, откуда он приехал, – а такой вопрос возникал часто оттого, что он выработал у себя совершенно нейтральный акцент, по которому невозможно было сделать какой-либо однозначный вывод, – он с неопределенной улыбкой отвечал: «Я из здешних краев». По говору его нельзя было отнести к рабочему классу, из которого он на самом деле вышел, в то же время его речь была не настолько «понтовой», как у некоторых его одноклассников, которые сознательно работали над своим языком, чтобы тот не выдавал их происхождения. Его речь была просто нейтральной, какую не отнесешь ни туда, ни сюда. Амбивалентной.

Он позвонил родителям и коротко сообщил, что приедет и должен ненадолго у них остановиться, пока не подыщет себе комнату. Трубку взяла его мать. Она разговаривала с ним так, словно между ними никогда и не было периода ледяного молчания. Она была такая же, как всегда: прямолинейная и думающая только об утилитарных вещах. Каким бельем тебе застелить кровать – теплым? Тебя ждать к обеду? Что ты хочешь на обед?

Вот уже Ньюкасл и Гейтсхед[20]. Заводские трубы и густонаселенное городское пространство. Главный аттракцион – «Ангел Севера»[21], рыжая стальная скульптура двадцатиметровой высоты. Размах крыльев – пятьдесят метров. Первый год после ее установки был отмечен всплеском дорожных аварий. За Вашингтоном и Сандерлендом плотность застройки по мере приближения к морю уменьшалась, и вот он въезжает в Изингтон – населенный пункт, куда намеревался никогда больше не возвращаться. Даже ненадолго. Но сложилось иначе.

В начале первого он уже парковался в Изингтон-Кольери – маленьком городке, когда-то шахтерском, возле таунхауса, в котором жили его родители. Дом его детства представлял собой захудалую кирпичную постройку, в последний раз капитально отремонтированную в семидесятых годах. С тех пор как в начале девяностых шахта закрылась и отец, а также самый старший из братьев Джон потеряли работу, родители жили на социалку. Мать никогда нигде не работала, если не считать поденного приработка у более обеспеченных людей, которые проживали в отдельных домиках с хорошенькими садиками в Изингтон-Виллидж. Отец вот уже пятнадцать лет не вставал с дивана. Средний брат Стив закончил курсы автомехаников, но подрабатывал иногда то в одном, то в другом из окрестных пабов, когда там надо было подменить повара, пока наконец не последовал примеру старшего из братьев и тоже не сел на государственное пособие. Ни один из братьев Бена не получил школьного аттестата. У обоих росли дети от разных женщин. Бен уже запутался, кому принадлежали те или иные из отпрысков, так как нередко случалось, что кто-то из братьев спал с чужой женой. Джон и Стив тоже жили в Изингтон-Кольери в таких же запущенных домах, как их родители, заполняя дни телевизором и посещением пабов. Бен знал, что сегодня они придут на обед. Каждый с какой-нибудь женщиной, может быть, с кем-то из ребятни, и тогда Бен даже не решится спросить, кого как зовут и родня они ему или нет.

И какого черта ему вдруг вздумалось заявиться сюда, вместо того чтобы сразу снять комнату!

Мать он застал на кухне, она готовила варево из курицы с картошкой и чем-то еще, что при покупке сошло за овощи.

– Заходи в комнату и садись за стол, пока все стулья не заняты, – сказала она ему вместо приветствия.

Значит, детей будет много. О’кей.

– Сперва отнесу наверх чемоданы, – сказал Бен и двинулся вверх по лестнице в старую комнату, которую делил раньше с обоими братьями, пока Джон не отселился от них, перебравшись в гостиную.

Нельзя сказать, чтобы в этой каморке даже двое могли уместиться так, чтобы каждому досталось какое-то личное пространство. Вдвоем стало чуть попросторнее. Но Стив, как прежде Джон, каждый день проверял, не припрятал ли Бен чего под матрасом, и рылся в его карманах, не найдется ли там какой мелочи.

Обед начался в шумной и суматошной обстановке. Многочисленная ребятня поднимала несусветный галдеж, обе женщины, с которыми пришли Джон и Стив и которые ничуть не отличались от их прежних подруг, безуспешно пытались утихомирить своих детей, братья ругали правительство в целом и весь мир в частности, отец невнятно бубнил, отпуская неодобрительные комментарии, при этом он пользовался местным наречием, так что его замечания с трудом понимали даже сыновья; дело в том, что назло тем, кто закрыл шахту, старик все больше использовал в своей речи питматик, упорно произнося словечки из него на местный манер. Всего поколение назад питматик был здесь общепринятым языком, главными носителями которого были шахтеры, подчеркивавшие таким образом свою солидарность. Сегодня на нем говорили одни лишь старики. Мать, как всегда, помалкивала. Она накладывала еду на тарелки, носила из кухни кастрюли с готовыми кушаньями. Бен тоже сидел молча, пока отец не спросил:

– Сколько ты тут пробудешь?

Бен пожал плечами:

– Одну-две недели, пока не найду где-нибудь комнату. Не больше, так что ты не беспокойся.

Отец в ответ буркнул:

– Из-за этого мы и не думаем беспокоиться.

Для отца это значило сказать, что Бену здесь рады.

– Спасибо.

– Кем будешь работать-то? – спросил отец, перед тем как положить в рот следующий кусок.

– Шофером, – ответил Бен в соответствии с истиной.

Стив со звоном опустил вилку:

– Тебе-то зачем понадобилось поступать в шоферы? Тебе и другая работа годится. Сказал бы мне про это место! Я-то понимаю в машинах.

– Ты после курсов ни дня не проработал автомехаником, – спокойно возразил Бен. – А я, кстати, и не знал, что ты нынче решил поработать.

– У нас скоро будет ребенок, – сказала его подруга, крашеная блондинка.

Двадцать минут назад Бен видел ее курящей, сейчас она прихлебывала из бокала пиво.

– Кто-нибудь может приблизительно подсчитать, который у меня будет племянник?

Братья напряженно задумались. Оскорбительный смысл уловил только отец и заворчал на Бена.

– Я оказался без работы. Почему было не взяться за эту? – не задумываясь, бросил Бен.

– Девятеро, – объявил Джон. – Девятеро детей.

– Я думал, ты на вольных хлебах, или как это у вас называется? – сказал Стив.

– Да, а потом вышло не так, как было задумано.

– Тебя что, выперли? Тут кто-то говорил, что тебя там, в Шотландии, выставили из газеты, – удовлетворенно ухмыльнулся Стив.

– На газету подали иск из-за одной статьи, которую я написал. Иск был отклонен. Но я решил, что неплохо будет какое-то время не показываться в редакции.

Бен и сам не понимал, с какой стати начал оправдываться. От братьев он никогда не видел ничего особенно хорошего. Он, младшенький, всегда был для них живым напоминанием о том, что они оба – неудачники. В то время как большинство их приятелей так же, как и они, не одолели выпускных экзаменов – не столько из-за недостатка ума, сколько из-за лени и равнодушия к учебе, – Бен их всех обогнал, заслужил стипендию и был принят в Даремскую школу – дорогое частное учебное заведение с богатыми традициями, затем получил университетскую стипендию. Он сам зарабатывал себе на жизнь, обзавелся друзьями, которые ставили себя выше других, жил в больших городах, где все много о себе понимают, и стал чужим, потому что, дескать, зазнался. И отчасти братья были правы. За исключением того, что он так и не прижился в том, другом мире, его не отпускали прежние корни, они держали его, как бы редко он ни общался с родней.

– «Из-за одной статьи», – передразнил Джон. – Ишь ты какой важный господин! Надеюсь, у тебя не вянут уши от наших разговоров.

Бен только возвел глаза к потолку.

– И отчего ты сейчас пошел в шоферы? – угрюмо спросил отец. – И жить тебе надо у нас?

– Это только временно. Я буду возить человека, у которого мне светят хорошие перспективы. – Это звучало довольно-таки странно, но они проглотили.

– И кого же? – спросил Джон.

На этот вопрос ему не хотелось давать правдивый ответ. Он попытался отделаться туманными словами:

– Вы же видели новые здания, построенные на побережье между Изингтоном и Питерли? Одному из хозяев понадобился шофер.

– Ну и ездил бы себе на такси, – хихикнула подружка Стива и тотчас почувствовала на себе тяжелые взгляды Джо и Стива. – Извиняюсь, конечно, – забормотала она, хотя не было никакой причины просить извинения.

– Заедешь сюда как-нибудь на богатенькой тачке? – поинтересовался Стив.

Похоже, машины еще вызывали у него какой-то интерес.

– Не думаю, чтобы мне разрешили брать машину. Но все это я узнаю сегодня ближе к вечеру.

– Значит, его сиятельство узнает, – продолжал насмехаться Джо.

Бен сознательно не переходил на диалект своего детства. Он вовсе не хотел провоцировать таким поведением братьев и родителей, просто он понимал, что пропасть между ними непреодолима. Так стоит ли стараться!

После обеда он отправился прогуляться по городку. Здесь снимали фильм «Билли Элиот»[22], и с тех пор политики местного масштаба стали утверждать, что наметился подъем. Что среди жителей растут оптимистические настроения. Правда же состояла в том, что ни в одном другом населенном пункте Англии не было такого количества людей, страдающих ожирением, как здесь. В вопросах плохого питания, плохого здоровья и плохого настроения Изингтон занял первое место. Высокий уровень безработицы заставлял молодежь уезжать из этого города, а оставшиеся болтались без дела. Старики уже ни на что не годились, их доконала работа в шахте. Незаметно было даже намека на оптимизм.

Прогулка по городу вышла у Бена короче, чем он предполагал. Вместо того чтобы гулять, он сел в машину и поехал к морю. Спустившись пешком к пустынному пляжу, он сел на камень и долго глядел на морской простор, слушая шум ветра и волн и крики чаек. Он просидел так, пока серые тучи не заволокли солнце. Почти половина четвертого – пора идти представляться новому работодателю.

– Ничего, если я буду называть вас Бен?

Вопрос был чисто риторический. Однако Бен все же ответил:

– Разумеется, сэр.

– Уж коли человек три года прослужил шофером у Седрика Дарни… – Тут Чандлер-Литтон одарил Бена солнечной улыбкой. – Каков он, на ваш взгляд?

– Очень приятный человек, – ответил Бен нейтрально.

– Вы весьма сдержанны, это хорошо. Почему вы не остались у него работать?

– Здесь живут мои родственники.

– Понимаю. Дарни уверял меня, что неохотно с вами расстается, он утверждает, что в любой момент готов принять вас к себе обратно. Этой рекомендации мне достаточно. Запросить на вас характеристику у его батюшки вряд ли возможно. – Чандлер-Литтон бросил на Бена быстрый взгляд, но Бен никак не отреагировал. – Вы правы, это дурная шутка. Начнете прямо завтра?

– Если угодно, то хоть сегодня.

– Нет. Машина будет в нашем распоряжении только завтра с шести утра. Вы найдете ее здесь на территории и можете с ней ознакомиться. Завтра заедете за мной к половине девятого. Где я живу, вы, вероятно, уже знаете.

Эндрю Чандлер-Литтон кивнул Бену, и тот, вежливо поклонившись на прощание, покинул громадный кабинет, из которого за широким, во всю стену, окном открывался вид на Северное море.

Здание выстроили пять лет назад. Светлое и приветливое, оно было украшено большими окнами не только там, где находился директорский кабинет. Чандлер-Литтон уже десять лет входил в руководство концерна «ИмВак», одного из ведущих производителей вакцин. Два года назад удалось избежать его поглощения американским концерном, после чего акции выросли, и даже мировой кризис не причинил им урона. По данным расследования, проведенного Беном, «ИмВак» был абсолютно чист. С ним не было связано никаких скандалов, вокруг него не ходило даже слухов. За исключением обычных тревожных сигналов со стороны общества защиты животных. Но и тут «ИмВак» вышел из воды сухим и белоснежным: раз в месяц в концерне производилась проверка. Как правило, проверяющие приходили без предупреждения, и ни единого раза не было обнаружено ни малейших нарушений предписанных правил. Заняв пост финансового директора, Чандлер-Литтон сразу же принял меры к тому, чтобы опыты на животных были сведены к минимуму, что вызвало в прессе самый положительный отклик. Он пригласил представителей общества защиты животных, чтобы показать им лаборатории, охотно принимал участие в публичных дискуссиях, выступал в ток-шоу, в ходе некоторых мероприятий безропотно переносил забрасывание гнилыми фруктами.

Эндрю Чандлер-Литтону было шестьдесят три года, его жене Шэннон – сорок девять. У них было две дочери – Александра и Анна. Старшая дочь Александра в двадцать пять лет защитила диссертацию в области биологии в Стэнфорде и, получив степень, стала работать преподавателем в университете. Девятнадцатилетняя Анна училась на физическом факультете в Торонто. Девушки унаследовали способности к естественным наукам с двух сторон: Чандлер-Литтон был медиком, его жена – врачом-гинекологом и вела свою практику в Хаммерсмите[23]. Чандлер-Литтон постоянно жил на своей вилле в восточной части Дарема неподалеку от крикет-клуба. Супружеская жизнь Эндрю и Шэннон протекала без скандалов. Для желтой прессы интерес представляла только их дочь Анна: она любила крепко выпить, не пропускала никаких вечеринок, любила вращаться в среде андеграунда, отдавая особое предпочтение молодым дамам в кожаных нарядах. Для настоящего скандала этого было маловато, так как большинство изданий публично исповедовали свободные и либеральные взгляды. Но Анна была фотогенична, ее временные подружки тоже, а газетные полосы нужно было чем-то заполнять.

– У этого человека есть какая-то тайна, – сказал две недели назад издатель газеты «Скоттиш индепендент» Седрик Дарни своему бывшему судебному репортеру. – И вы ее выясните.

Специально ради этого разговора он сам явился на квартиру Бена в Даддингстоне. Уж если Седрик Дарни покинул стены своей квартиры, для этого должна была иметься важная причина. Но агорафобия была лишь одной из многих напастей, которые мучили Седрика.

– Почему именно я? – ершисто потребовал объяснений Бен, передавая Седрику, который остановился на пороге кухни, непочатую бутылку минеральной воды.

Без стакана. У Бена не было посудомоечной машины, а Седрик скорее согласился бы умереть от жажды, чем прикоснуться к стакану, вымытому вручную. Седрик кивнул Бену и принял из его рук бутылку, не снимая тонких кожаных перчаток.

– Может быть, потому что вы так долго предавались самобичеванию, растравляя старые раны, что даже мои нервы этого больше не выдерживают.

Против такого аргумента действительно нечего было возразить. Седрик Дарни, некоронованный король самобичевания и копания в старых ранах! Уж коли он больше не в силах сочувствовать Бену, значит, пора с этим что-то делать.

Несколько месяцев тому назад Бен, тогда еще судебный репортер газеты «Скоттиш индепендент», вышел далеко за пределы своих полномочий и в результате вскрыл скандал в фармакологической промышленности, благодаря чему внезапно стал знаменитостью в сфере журналистских расследований. Даже предъявленный фирмой иск оказался против него бессильным. Но потом он слишком долго рассусоливал, решая, не податься ли ему в Лондон, а то и прямо в Нью-Йорк. Он приуныл, стал копаться в себе, ничего не делал, и у него совсем опустились руки. А ведь все, чего он добивался, – это сделать очерк для первой полосы! Журналистское расследование. То, для чего он создан. Или нет? Он навлек смертельную угрозу на себя самого и на других людей. Может быть, это его так заело. По крайней мере, так говорила его подружка Нина. Фиона же, с которой его угораздило познакомиться именно в этот период, когда он мучился от утраты жизненной цели, поставила ему совершенно другой диагноз: что тебе остается, когда исполнилась твоя заветная мечта?

– Давайте уж будем честными, – оторвал его от этих раздумий Седрик. – Предложения, которые вам делали в прошлом году, уже недействительны. Да вы и не хотели их принимать, потому что… Какую вы тогда нашли отговорку? Вы боялись, что вам предлагают большие деньги за то, чтобы подлавливать знаменитостей на панели со спущенными штанами.

– Перестаньте! А что я, по-вашему, должен был думать, когда меня начали зазывать к себе «Ньюз оф зе Уорлд» и «Сан»?[24] Они явно не собирались дать мне колонку литературной критики.

– А что вам остается теперь? Местные газетенки? Ежегодные соревнования гольф-клубов? Вы уже год как без работы и ничего за это время не сделали. Уж простите меня, но вы просто какая-то однодневка.

– А теперь вы предлагаете мне тему для очерка? – Бен покачал головой. – Не знаю, надо ли мне это.

– А что вам тогда надо? Пойти в официанты, когда у вас закончатся деньги, и рассказывать каждому встречному-поперечному, какие у вас были сногсшибательные предложения? Какую сногсшибательную жизнь вы могли бы вести, если бы только захотели? Вы не первый, кто может этим кончить.

Во время своей речи Седрик отвинчивал и завинчивал крышечку бутылки, но так и не отпил ни глотка.

– Не такой уж я старый, чтобы говорить о конце, – попробовал защититься Бен.

– Но вы и не двадцатиоднолетний выпускник университета.

Седрик снова принялся вертеть крышечку.

– Что-то не так? – спросил Бен, кивая на бутылку.

– Углекислый газ, – сказал Седрик и, вопросительно подняв брови, обвел глазами кухонные стулья. – Если в этой квартире найдется чистое сиденье, я бы с удовольствием присел и рассказал вам, о чем идет речь.

– Может быть, мне сбегать и купить пароочиститель или диван вам сойдет? – проворчал Бен.

Никакого другого сиденья в крохотной комнатушке, служившей одновременно гостиной и кабинетом, не было. Разве что табуретка для пианино, которую Бен использовал вместо конторского стула.

– Никаких пароочистителей. – Седрик осторожно уселся на середину. – Завтра я пришлю к вам мою уборщицу. В половине восьмого годится?

Бен расхохотался:

– Рассказывайте!

– Насчет уборщицы я не шучу.

– Рассказывайте!

– Моя мачеха родила ребенка. От моего отца.

Бен удивленно заморгал:

– Ваш отец бесследно исчез два года тому назад. Я что-то упустил?

– То же самое, что и я. Очевидно, он заморозил свою сперму на случай, если когда-нибудь вдруг надумает завести с ней детей. Вероятно, тогда, когда уже станет слишком стар для секса. Когда молодая жена перестанет его интересовать, то пусть она себе забеременеет и займется потомством.

Седрик снова принялся вертеть крышечку, на этот раз потому, что занервничал.

– Постойте! Ведь у нее же недавно как раз родился ребенок?

Седрик кивнул:

– Мальчик. Имеется уже и анализ ДНК. Это действительно его сын. Мой сводный брат.

– Поздравляю!

– В особенности учитывая завещание. Моего отца могут признать умершим не ранее чем через пять лет. Но тогда ребенок наследует наравне со мной. Его жена в завещании не упомянута. Если бы у нее родилась девочка, доля наследства была бы гораздо скромнее. Мой отец настаивал на наследнике мужского пола, такая у него была странность.

– Ах, у вашего батюшки были странности! – ухмыльнулся Бен.

Седрик не улыбнулся:

– Единственное, что могло вогнать его в панику, – это мысль о том, что вымрут носители его фамилии. А на меня он не возлагал больших надежд в плане продолжения линии его рода. Так вот, переходя к главному: у меня есть подозрение, что Чандлер-Литтон приложил руку к этой беременности. Прежде чем перейти в «ИмВак», он занимался исследованиями эмбрионов. И я полагаю, что он помог этой женщине вовремя обзавестись ребенком мужского пола.

– Минуточку, что-то это уж очень странно звучит… – растерянно произнес Бен.

Седрик махнул рукой:

– Слушайте дальше. А лучше всего берите сразу на карандаш. Я могу назвать вам целый список имен, из-за которых у меня и возникли такие сомнения.

Наморщив лоб, Бен вооружился карандашом и бумагой.

– Леди Харгрейв. Они с мужем десять лет пытались родить здорового ребенка. Пресса следила за подробностями этой драмы, но лорд Харгрейв сумел сделать так, чтобы слишком интимные детали не стали достоянием публики. Мне известно, что у нее было несколько выкидышей, так как зародыши были нездоровые. Два раза она делала аборт, потому что у плода обнаруживались тяжелые пороки развития, с которыми ребенок, вероятно бы, не выжил. Потом стало известно, что и он, и она были носителями рецессивного гена редкого заболевания. Родить здорового ребенка было для них все равно что выиграть в лотерею. Затем на два года все стихло, и все подумали, что они отказались от новых попыток. В прошлом году она забеременела. Сейчас у них здоровый ребенок, который родился без каких-либо драматических осложнений. Леди Харгрейв – пациентка Шэннон Чандлер-Литтон.

Седрик поставил бутылку на пол, сунул руку во внутренний карман пиджака и выложил на стол фотографию лорда и леди Харгрейв с младенцем. За ней последовал второй снимок уже другой пары:

– Макс и Кэролайн Гатри. У них четыре дочери, но они больше всего на свете мечтали о сыне. Еще во время первой беременности оба были, скажем так, не в восторге от того, что ожидалась девочка. В особенности Макс Гатри. Он, как мой отец, боится, что семейная линия пресечется. С четырьмя дочерьми на руках они были в полном отчаянии и, в сущности, уже перестали надеяться. Пока Кэролайн в сорок восемь лет снова не забеременела. И она, и муж были в самом радужном настроении и, не дожидаясь времени, когда будет возможно провести ультразвуковое исследование на предмет определения пола будущего ребенка, рассказывали всем, что ожидают сына. На вопрос, откуда им это известно, они только говорили, что им подсказывает чувство. У них действительно родился сын. Кэролайн – пациентка Шэннон Чандлер-Литтон.

Последовала третья фотография. На ней был запечатлен рослый белокурый мужчина с женой, крашеной блондинкой:

– Эверетт Уорбертон и его жена Линда. У Эверетта несколько болезненная фиксация на белокурых голубоглазых женщинах. Темные волосы он находит неэлегантными. Не буду строить предположений насчет того, нет ли в этом расистской подоплеки. Ген белокурости рецессивен. У его жены темные волосы и карие глаза. Волосы она осветляет и носит цветные контактные линзы, но гены от этого не меняются. И вот, несмотря ни на что, у них родились хорошенькие белокурые голубоглазые близнецы, оба – мальчики. С первой же беременности. Это могло быть везением или случайностью, но Линда Уорбертон – пациентка доктора Шэннон Чандлер-Литтон. – На столе выросла целая пачка фотографий. – Таких историй еще целая уйма. Ладно бы одна супружеская пара. Но чтобы столько счастливых случайностей? Столько долгожданных детей? И все эти женщины ходили к одному и тому же гинекологу?

Бен неторопливо кивнул:

– Хорошо. Тут я согласен. Есть над чем подумать. Но ведь искусственное оплодотворение как таковое не запрещено.

– Если только кто-то не проверяет эмбрионы прежде, чем их пересадить матери.

– И это не обязательно подпадает под запрет, если, как у леди Харгрейв…

– А вот и нет, – перебил его Седрик. – Все случаи искусственного оплодотворения должны регистрироваться в комитете HFEA[25]. Комитет должен выдать разрешение на исследование эмбрионов. А разрешение дается только на исследования, которые включены в соответствующий перечень. Не разрешается проводить исследование эмбрионов на предмет выявления пола и цвета глаз, а затем выбрасывать их – даже здоровые! – из-за того что они не обеспечивают желаемого результата.

– Откуда у вас вся эта информация?

Седрик откинулся на спинку и устремил на Бена долгий взгляд:

– Это результат усердного труда, все, что я нарыл за последние месяцы. После того, как милая мачеха сообщила мне, что скоро у меня появится милый сводный братец.

– Почему не обратиться в официальные организации? – спросил Бен.

Он все еще не решил, ввязываться ли ему в это расследование. Что-то в этом деле ему не нравилось.

Седрик уклонился от ответа на этот вопрос:

– У Шэннон Чандлер-Литтон все чисто. Для этих исследований нужна специальная лаборатория, а в тех лабораториях, с которыми она обыкновенно сотрудничает, тоже все чисто.

Бен взглянул на него с сомнением:

– Насколько точны эти сведения?

В ответ он получил только мрачный взгляд.

Бен догадался:

– Так вы уже информировали официальные органы, и те ничего не обнаружили.

Седрик кивнул.

– Ваше имя упоминалось?

– Нет. Я действовал через такую адвокатскую контору, с которой обычно не веду дел. Чандлер-Литтон и его жена ничего об этом не знают. Ее и не трогали, проверяли только лаборатории.

– А почему к ней не заглядывали?

– При ее кабинете нет потайных дверей, за которыми могли бы скрываться лаборатории по оплодотворению in vitro[26].

Бен кивнул:

– О’кей. Мне надо подумать.

Седрик сдержанно усмехнулся:

– Только думайте, пожалуйста, побыстрей. На кону мое наследство. Да и вы не можете вечно сидеть дома и оттягивать решение. Ведь ваша подруга хочет поскорей замуж. И заводить детей.

Чертов Седрик! Он был моложе Бена, выглядел совсем хиленьким. У него была такая уйма неврозов и фобий, что, казалось, многовато для одного человека, и он робко прятался от окружающего мира, который существовал за стенами его дома в Мерчистоне[27]. И тем не менее каким-то образом он был в курсе всего на свете, и от него ничего не ускользало.

– Вы уже имеете представление, как мне подобраться к этому Чандлеру-Литтону?

Седрик удовлетворенно кивнул:

– Я знал, что вы согласитесь. Утро вечера мудренее, так что отложим это до завтра, тогда и поговорим.

С этими словами Седрик ушел. После него на полу осталась нетронутая бутылка, из которой он так и не сделал ни одного глотка.

Когда на следующее утро Бена в восемь часов разбудил звонок в дверь и вошла уборщица Седрика, решение было принято, и вот две недели спустя он уже официально работает у Эндрю Чандлер-Литтона в должности шофера, однако не имеет ни малейшего представления, как, занимая это положение, можно что-то выведать для Седрика.

Берлин. Январь 1980 года

Карла стояла в ожидании перед окном. Завидев на улице подъезжающее такси, она побежала к двери встречать доктора Ингрема. Салли расплатилась с водителем и вышла из машины вслед за доктором со спящей Флисс на руках. Она шла, осторожно ступая по снегу мелкими шажками.

Оставшись в библиотеке наедине с Карлой, американский доктор подтвердил свой заочный диагноз:

– Мои немецкие коллеги провели все необходимые анализы. Не осталось никаких сомнений. Вы сейчас, наверно, напуганы мыслями о том, что происходит с вашей дочерью.

– Она не моя дочь. Это… приемный ребенок.

– Да. Мне уже что-то такое говорили, – рассеянно ответил доктор Ингрем, расхаживая со сложенными за спиной руками перед длинными рядами книг.

Он оказался совершенно не таким, как представляла себе Карла. Она ожидала увидеть пожилого человека, обладателя многолетнего исследовательского опыта, но в то же время всем своим видом излучающего отеческое спокойствие. Настоящий Джонатан Ингрем если и был старше ее, то совсем ненамного и скорее походил на биржевого маклера с Уолл-стрит. Стройный, бледный, с аккуратно причесанными на пробор волосами, в дорогом сером костюме от портного. Казалось, он не замечал ее растерянности, очевидно приписывая ее общему состоянию Карлы.

– Чувство вины, знаете ли, совершенно нормальное явление в этом случае. Все родители так реагируют, узнав, что их ребенок тяжело болен. Нормально также и то, что они на первых порах переносят эту вину на что-то другое. – Он остановился, но по-прежнему не глядел на нее. – Миссис Арним, мне безразлично, родная или не родная вам дочь ваша Флисс. Меня это не интересует, так как, насколько мы знаем, синдром Хатчинсона – Гилфорда не передается по наследству. Я расскажу вам, как все пойдет дальше. Я буду осматривать Флисс через определенные промежутки времени. Буду ли я для этого приезжать в Берлин, или вы будете привозить ее ко мне, мы решим потом. Я уверен, что мы найдем средства и способ, как это осуществить. Ее состояние мы не можем изменить, но можем постараться сделать ее жизнь счастливее. Есть несколько вещей, которые вы непременно должны знать. Причем я говорю сейчас не о лекарствах и не о том, когда и как их нужно давать.

Карла уже знала, что он ей скажет.

– Вы хотите сказать, я должна приготовиться к тому, что девочке нужна будет постоянная сиделка? Что она не сможет сама одеваться, ее нужно будет всю жизнь кормить с ложечки и она будет умственно отсталой…

– Вовсе нет. Флисс всегда будет оставаться таким ребенком, которому требуется особое внимание. Но все не так, как вы думаете. Мы еще не знаем, отчего так бывает, но дети, больные прогерией, умственно развиваются очень хорошо. Вам не придется беспокоиться об отметках в школе. Вдобавок у них, как правило, очень солнечный характер. У меня часто складывалось впечатление, что эти дети не только очень умны, но и очень мудры. Данные научной литературы подтверждают мое впечатление.

Он наконец посмотрел на нее, словно проверяя, как она отреагировала на его слова.

Заметно было, что они смутили ее.

– Полагаю, вы были настроены услышать совсем другое. Не торопите время, вам нужно многое обдумать. Позвольте спросить, где ваш муж?

Карле понадобилась секундная пауза, чтобы сообразить:

– Он в Граце. Гостит у знакомых. Он… очень чувствительный человек.

– Ну да, пианист. Я слышал о нем. – Джонатан Ингрем улыбнулся. По выражению его лица было видно, что у него на этот счет свое мнение. – Всякий по-своему прячется от реальности.

Карла так удивилась этим словам, что даже не нашлась что возразить. Вероятно, прошло несколько минут, прежде чем Ингрем сказал:

– Никто не ожидает от вас, что вы должны переживать это в одиночку. Обратитесь за помощью. Позвоните какой-нибудь подруге. Дайте себе передышку. Я слышал, что у вас очень напряженная работа. У вас есть заместитель?

– Я не хочу, чтобы меня замещали, – тихо сказала Карла.

Он кивнул:

– Я не могу вам ничего предписывать. На сегодня я выполнил все, что от меня требовалось. Я постоянно поддерживаю контакт с коллегами из больницы имени Бенджамина Франклина и могу только попросить вас, чтобы вы и впредь регулярно посещали с вашей… с Флисс наблюдающего за ней врача. Вряд ли найдется врач, который что-то знал бы об этой болезни. Но я по возможности проинструктировал доктора Бартоломея, а если возникнут проблемы, он может звонить мне в любое время суток. Разумеется, и вы тоже.

На прощание они обменялись несколькими вежливыми фразами, и Карла осталась одна. Чего она ожидала от этой встречи? Что он скажет ей: все, мол, будет хорошо и Флисс ничем не больна? Что он скажет: о, раз она больна этой болезнью, то, значит, она никак не может быть вашей дочерью, и знаете что, я лично займусь этим делом и денька через три мы отыщем вашу дочь, а Флисс вернем ее настоящим родителям? Да, Карла действительно ожидала чуда, которого не могло случиться. Она села за письменный стол и, отодвинув стопку новых журналов, выставочных каталогов и писем, расчистила себе свободное место. Затем открыла ящик и достала записную книжку с адресами. Перелистывая страницы, она останавливалась на некоторых именах, но, подумав, тут же отвергала, снова начинала листать – и нашла-таки того, кого нужно. Она познакомилась с этим человеком несколько недель тому назад в своей галерее на открытии выставки «Рисунки немецких экспрессионистов». Он заинтересовался некоторыми экспонатами и очень сожалел, что не сможет лично принять участие в аукционе. Прежде чем позвонить, она долго и тщательно обдумывала, что ему скажет. Когда происходил разговор, на улице уже было темно, ее голос звучал непринужденно и весело, она положила на эту беседу все оставшиеся у нее на этот день силы.

Закончив, она почувствовала смертельную усталость, но перед ней вновь забрезжила надежда. Через несколько дней она отправится в такое место, где еще бывают чудеса.

5

Отец, который уже не был ее отцом, отвез ее домой. Вопреки советам врачей, как подчеркивали доктора и сестры клиники. Ей следовало бы поберечь себя и несколько дней полежать. Роджеру Хейворду вручили памятку с перечнем того, на что Фионе в ближайшее время следует обратить внимание. В ней значились даже советы диетолога, как ей нужно питаться, чтобы восстановиться после кровопотери. Для Фионы все это было не важно – лишь бы ее поскорей отпустили домой.

Дома она тотчас же легла в постель. Роджер вызвонил человека, который должен был сегодня же починить взломанную дверь. Затем он побежал в магазин за продуктами. Сначала в «Теско», затем в «Риал Фудс», биолавку на Бротон-стрит, потому что Фиона отказалась есть фрукты из «Теско».

– Неудивительно, что тебе всегда не хватает денег, – заворчал он на нее, притащив два больших бумажных пакета. – Разве ты не знаешь, что в «Теско» все вдвое дешевле?

Фиона пристально на него посмотрела:

– Во-первых, ты преувеличиваешь. Во-вторых, что я ем – это мое дело. А в-третьих, это не тема для предстоящего разговора. Или ты считаешь иначе? Все дело в деньгах? Никто не заставлял тебя десятки лет вкладываться в чужого ребенка. Ты же знал, что я не твоя дочь. Ведь не сегодня же ты впервые от меня об этом услышал.

Роджер разбирал содержимое первого пакета, выкладывая фрукты на письменный стол.

– Ну, в чем дело? Ты решил со мной не разговаривать?

Роджер со вздохом пододвинул к ее кровати старое красное плюшевое кресло, взял мандарин и сел рядом с ней. Он все еще ничего не говорил.

– Она обманывала тебя? Или меня удочерили?

– Мы с мамой поженились, когда нам только-только исполнился двадцать один год. Через три года она со мной развелась, потому что у нас не могло быть детей.

Роджер принялся очищать мандарин.

– Погоди-ка! Она же родила меня в двадцать семь лет, – подсчитала Фиона.

– Верно. Когда мы развелись, она как раз заканчивала университет. Потом она исчезла с моего горизонта и снова объявилась добрых пять лет спустя, в августе семидесятого. – Он положил в рот дольку мандарина и удивленно поднял брови. – Да этот мандарин совсем…

– Знаю. И кто мой отец?

Задавая этот вопрос, Фиона поймала себя на том, что ее пальцы судорожно вцепились в край одеяла. Она с усилием их разжала.

– И я задавал этот вопрос твоей матери. Она не пожелала ответить.

От удивления Фиона широко раскрыла глаза:

– Но ведь что-то же она должна была сказать! Где она была все это время?

– За границей. В Берлине. Больше я ничего не знаю.

– Что за ерунда! – возмутилась Фиона. – После стольких лет приходит человек, которого ты когда-то любил, а ты…

– Дай мне объяснить! – прервал он ее. – Твоя мать Виктория была моей единственной любовью. Покинув меня, она разбила мне сердце. И вдруг она снова является ко мне, мы начинаем с ней видеться, и, когда я сказал ей, что снова готов на ней жениться, она говорит: «Если ты обещаешь не задавать никаких вопросов и примешь Фиону как родную дочь, я с тобой останусь». Я, конечно, все обещал и сдержал свое слово.

– С ума сойти! – тихо произнесла Фиона и в недоумении покачала головой.

– Дело было как раз во время школьных каникул, – продолжал Роджер. – Я позвонил директору школы, в которой работал, и сказал, что хочу уволиться. Затем письменно связался с несколькими школами, предлагая свои услуги. Списался со старыми товарищами и попросил их о помощи, не уточняя, по какой причине собираюсь перейти в другую школу. Я понимал, что на поиски новой работы потребуется не меньше года. У меня были сбережения, но я не знал, на сколько их хватит, когда придется содержать семью. Виктория хотела повременить с поступлением на работу, чтобы воспитывать тебя, а я хотел дать ей такую возможность. И тут мне неожиданно просто повезло: один из моих сокурсников преподавал в частной школе в Эдинбурге. Услышав, что я ищу новое место, он тотчас же переговорил обо мне с директором. Случилось так, что во время каникул у них неожиданно умерла одна учительница и там срочно искали замену. Я сразу же согласился. Так мы переехали в Эдинбург. – Он посмотрел на Фиону долгим и задумчивым взглядом. – Я дал твоей матери обещание никогда не задавать ей вопросов, – повторил он еще раз.

– А обо мне никто из вас не подумал? – Фиона рывком села в кровати и сразу почувствовала головокружение.

– Мы только о тебе и думали, – ответил Роджер Хейворд. – Ты стала для меня самой большой радостью, твоя мать была моей единственной любовью, моя жизнь наполнилась таким счастьем, о каком я и не мечтал.

– Пока не умерла мама.

– Да, пока она не погибла в той аварии.

Он долго не мог тогда оправиться, на это потребовались годы, и хотя он с тех пор иногда встречался с другими женщинами, эти отношения не перерастали во что-то серьезное. Фиона однажды спросила его, почему он снова не женится. Это было почти через десять лет после смерти матери. Он тогда сказал: «Потому что ничего, кроме разочарования, не смогу принести другой женщине. Я никого не смогу полюбить так, как любил твою мать». Для него Виктория продолжала жить в Фионе, и когда Фиона спрашивала его, похожа ли она на маму, он с улыбкой отвечал: «В тебе много общего с ней». Судя по старым фотографиям матери, Фиона совсем не походила на нее внешне. Неудивительно, что еще ребенком она иногда думала, что родители ее удочерили или ее нечаянно подменили, перепутав с другим ребенком. У нее не было ни малейшего сходства ни с отцом, ни с матерью!

– Ты поразительно похожа на двоюродную бабушку, – всегда говорила ее мать.

Фиона никогда не видела ни одной фотографии той двоюродной бабушки. После смерти матери ей даже удалось внушить себе, что она не родная дочь, а приемный ребенок. Вероятно, так она пыталась примириться с гибелью матери.

Она фантазировала, придумывая биографии своих воображаемых родителей, и представляла себе, как в один прекрасный день встретится с этими идеальными созданиями. Они обнимут ее, и Фиона наконец почувствует, что все у нее хорошо и так, как надо. Вспоминая об этом теперь, она задавала себе вопрос, отчего в то время никогда не задумывалась о том, почему настоящие родители отдали ее чужим людям.

«Детские фантазии», – решила она однажды после того, как эта фаза осталась позади. Зато сейчас ее как гром среди ясного неба поразила мысль, что, оказывается, она тогда вовсе не так уж и заблуждалась. Несколько лет назад она как-то поделилась этими мыслями со своим психотерапевтом, и тот на это сказал: «Многие дети проходят этап, когда им хочется иметь других родителей, и они рисуют в своем воображении, как им жилось бы, если бы у них были такие родители, о каких они мечтают. Детям кажется, что их никто не понимает, что они одиноки и от всех изолированы, потому что не умеют рассказать о своих проблемах и чувствах. Особенно труден период полового созревания. Гормоны так и играют, порой выпадают периоды депрессивного настроения, родители пристают с замечаниями и запретами, и человек начинает мечтать о другой, лучшей жизни. В вашем случае к этому добавилась еще и смерть матери: „Если мать, которая умерла, не была мне родной, думать об этом уже не так больно“».

Откуда же ему было это знать! Откуда было это знать Фионе! Роджер был такой любящий, такой беззаветно преданный отец. Он так много с ней занимался, столько посвящал времени…

«А где ж тогда была моя мать?» – спрашивала себя Фиона. Воспоминания о ней стерлись со временем так же, как и пережитое горе. Сегодня от нее почти ничего не оставалось в памяти. Мимолетное ощущение, и только.

– Должны же быть какие-то документы, – сказала Фиона. – Где мое свидетельство о рождении?

В дверь постучали. Это Мораг принесла поднос с чайником и тремя чашками. Она поставила его на письменный стол, где лежали фрукты.

– Тебе лучше? – спросила она тихо.

– Да, спасибо, – сказала она.

Фиона заметила, как раздраженно Роджер посмотрел на ее подружку.

– Может быть, ты оставишь нас на минутку вдвоем? – Вопрос был задан не только решительным, но и очень нелюбезным тоном, и выражение приветливого сочувствия на лице Мораг сменилось явной разочарованностью.

– Конечно же. Извините!

Она схватила с подноса третью чашку и торопливо удалилась из комнаты.

– Каждый раз спрашиваю себя – каково это, жить под одной крышей со своим клоном, – пробормотал Роджер и, наливая чай, покосился на дверь.

– Ну что тут такого особенного! – как всегда, ответила Фиона.

– Но зачем она это делает? – покачал головой Роджер.

– Так что там насчет моей метрики? – переменила тему Фиона. – Ты в ней записан как мой отец. Место рождения – Берлин. Между прочим, мама мне говорила, что я родилась на несколько дней раньше срока и вы как раз тогда были в Берлине. Теперь я, конечно, спрашиваю себя, как я могла поверить в такую чушь.

– Ты не задавалась этим вопросом, пока не узнала, что это не так.

Чтобы не смотреть на Роджера, она не поднимала глаз от чашки, словно в ней могла найти все ответы.

– Так как насчет этого?

– Она сказала мне, что при переезде из Берлина в Англию потеряла все документы. Она подала заявление, чтобы ей выдали новые, включая твою метрику, а мне предложила: «Почему бы не записать тебя сразу как отца ребенка, тогда у нас не будет возни с усыновлением». И я согласился.

– Послушать тебя, ты вообще был у нее под каблуком, – язвительно сказала Фиона. Роджер окончательно вывел ее из терпения. – Она тебя бросила, ты несколько лет маялся как неприкаянный, пока она не вернулась, а после этого позволял помыкать собой как угодно. Она вешает на тебя чужого ребенка, а ты даже не требуешь, чтобы она сказала, от кого он! Ну какой же ты все-таки слабак!

– Я любил ее и боялся, что она уйдет, если я…

– Я имею право знать, кто мой отец. И тебе надо было потребовать понастойчивее, – накинулась она на него.

Роджер встал и начал мерить шагами комнату:

– Я же только хотел…

– Вот именно – ты только хотел! Мама только хотела! А я, черт возьми, была маленькая! А как насчет того, чтобы подумать обо мне – вдруг я тоже чего-то захочу? И почему, скажи, пожалуйста, мама почти совсем мною не занималась, хотя она сидела дома якобы для того, чтобы воспитывать меня? Где она была, когда ты учил меня ездить на велосипеде? Когда мы с тобой ходили на плавание? Где была мама?

Роджер в отчаянии воздел руки, затем уронил, покачал головой и отвернулся.

Фиона попыталась успокоить дыхание:

– Но ведь это еще не все? Верно?

– Нет, я все тебе рассказал. Но на некоторые вещи я просто не знаю ответа. Не знаю. Поверь мне наконец.

В его голосе звучало отчаяние. Слышно было, что он говорит искренне. Фиона решила на сегодня оставить его в покое:

– Здорово! Просто восхитительно! Только потому, что ты тридцать лет назад так же, как сейчас, боялся с кем-то конфликтовать, моя жизнь теперь в заднице!

– Фиона, но это же не так! – воскликнул он.

– Ладно. Не так так не так. А теперь иди. Хватит с меня, уйди с глаз долой.

Она отвернулась лицом к стене и закрыла глаза.

Роджер не издал ни звука. Прошло несколько минут, прежде чем она услышала, как он вышел из комнаты и тихо затворил за собой дверь.

Когда все смолкло и за окном начали опускаться сумерки, она подумала, что все эти годы, кажется, чувствовала что-то неладное. Наверное, в ее подсознании столько всего накопилось, что она уже не могла с этим совладать и в минуту слабости у нее зародилось и окрепло желание покончить с жизнью. Могло так быть? Во всяком случае, это не более невероятно, чем предположение, что кто-то хотел ее убить. У них с Мораг было столько гостей, что любой мог переключить в кухне радио. А Фионе случалось совершать поступки и похлеще того, чтобы позаимствовать свечи у подруги, с которой они делили квартиру. Или набросать розовых лепестков. «Может быть, – думала она, – может быть, со мной действительно не все в порядке, а мой мозг стирает воспоминания о том, как я делала приготовления к собственной смерти. Может быть, мне лучше успокоиться на таком объяснении».

6

Была уже ночь, когда постучалась Мораг. Она бесшумно вошла в комнату Фионы. В руках у нее опять был поднос, на этот раз она принесла Фионе поесть. Мораг поставила поднос на письменный стол.

– А ты, оказывается, не спишь, – сказала она шепотом, улыбаясь Фионе. – Я сварила суп. Если честно, то я, конечно, разогрела суп из банки, которую принес твой отец.

Это был лучший вариант. Стряпать Мораг не умела. Но Фиона так проголодалась, что съела бы сейчас все что угодно. У нее промелькнула мысль, не сказать ли Мораг, чтобы та больше не называла Роджера ее отцом, но тогда пришлось бы ей все объяснять, а этого Фиона делать не хотела. Не сейчас.

– Дверь заперта? – спросила она.

– Конечно. Неужели ты проспала мастера? Он все сделал честь по чести и поставил нам новый цилиндровый замок. Наверное, твой отец заплатит по счету?

«Надо будет поговорить с ней обо всем, не откладывая в долгий ящик», – подумала Фиона, потому что каждый раз, как Мораг произносила «твой отец», она чувствовала укол в сердце.

– Да, он что-то такое упоминал…

– Я позвоню ему и поблагодарю. Мы могли бы ему…

– Когда ты выходишь на работу? – перебила ее Фиона.

– Ой, я всю неделю буду сидеть дома. Мне удалось отложить намеченные дела, да к тому же я в основном все произвожу онлайн – перевод денег, покупки и все такое. Так что ты не беспокойся.

– Спасибо, – сказала Фиона и попыталась сесть.

В глазах потемнело, и она упала на подушку.

– Я помогу тебе, – предположила Мораг и подсела на край кровати, чтобы поддержать Фиону. – Расскажешь мне, что случилось вчера ночью? – спросила она с ласковой улыбкой.

– Если б я знала…

Фиона помнила, что ходила с Мораг на открытие выставки немецкой художницы Астрид Рёкен. Одна галерея в Стокбридже без конца уговаривала ее привезти из Берлина в Шотландию свои картины. Та долго тянула с решением, так как в последние годы работала с объектами, забросив живопись. В конце концов стороны пришли к компромиссу, договорившись выставить вместе с картинами некоторое число избранных объектов. Мораг была зачарована картинами: головами, лицами, гримасничающими рожами, созданными после возвращения Рёкен из Нью-Йорка. Фиону больше заинтересовали объекты «I adore my unknown father»[28] – живописная вариация на тему «Отче наш», или «Сколько весит вчерашний снег». Они как раз остановились перед «Первозданными тенями», восхищаясь точным расчетом, с каким были изображены лежащие на куче песка тени, отброшенные африканскими деревянными статуями. Выставочный зал был битком набит посетителями, шампанское лилось рекой. Художница, тоненькая женщина, выглядела ужасно хрупкой рядом с галеристом, у которого была фигура профессионального боксера. Она излучала жизнерадостность, обменивалась шутками с журналистами, привлекая к себе внимание артистической публики, среди которой все из принципа напускали на себя скучающий вид. В первые же минуты Мораг так увлеклась ею, что решила непременно сделать о ней документальный фильм. Она протолкалась поближе к художнице, а Фиона вдруг увидела перед собой отнюдь не безмятежное лицо молодого парня, с которым они как-то переспали.

– Привет, – поздоровалась она, стараясь держаться нейтрального тона, пока ей не вспомнилось его имя. И о чем они с ним тогда говорили.

– Пока ты не спросила меня, что я тут делаю, предупреждаю: я знаком с Астрид. – В его голосе слышались капризные нотки.

Тут она вспомнила: Ян. Из Берлина. Двадцать восемь лет. Учится на искусствоведческом, а может быть, уже кончил. С немецкими студентами никогда нельзя знать наверняка. Зачем-то там приезжал в Эдинбургский университет, зачем – она, конечно, уже не помнила. Он был хорош собой, поэтому, вероятно, она с ним и пошла. Дело явно было не в каком-то сверхъестественном обаянии, разве что он тогда вел себя совершенно иначе, чем в эту последнюю встречу.

– Ну да, из Берлина, верно? – спросила Фиона, только чтобы что-то сказать.

– Я там устраивал ее выставку, еще три года назад.

– Вы уже успели поговорить?

– Конечно. Я встречал ее в аэропорту.

– Как любезно.

– Да.

Нервное молчание, пока наконец не подоспел кто-то с шампанским. Фиона залпом осушила свой бокал и тотчас же подставила его, чтобы ей снова налили.

– Ты ни разу мне не позвонила.

Значит, один из тех самых. Она силилась вспомнить, как прошел тогда вечер в его обществе. Где они познакомились? Вероятно, на каком-нибудь вернисаже? Нет, в галерее. Они долго вели беседу о Нео Раухе и Даниэле Рихтере[29]. О Нео Раухе он отзывался сдержанно, зато Даниэля Рихтера просто обожал, из-за чего они заспорили и углубились в тему. Это и побудило его пригласить ее вместе поужинать. Сделал он это как-то смущенно, и его неловкость тогда ее подкупила. Рослый, стройный, коротко стриженные темные волосы, лицо бледноватое, большие очки в роговой оправе, как у Джарвиса Кокера[30], какие редко на ком можно встретить, разве что на студенте-искусствоведе из Берлина. Они пошли в кафе «Вальвона и Кролла», и Ян искренне обрадовался, что она родилась в Берлине. Конечно же, он собирался показать ей Берлин, ведь она тут толком еще не бывала, и после нескольких бутылок вина, которые бедняжка безропотно оплатил, они очутились в его квартире, переспали, он дал Фионе свой телефон, потому что она принципиально никому не оставляла свой номер, а она, наверное, сказала, что позвонит ему, потому что всем так говорила.

– Ах, я потеряла мобильник, и пришлось заводить новую сим-карту.

У Фионы это была стандартная отговорка и стояла в ее репертуаре на первом месте, другая – «Столько дел было, что я совсем завертелась» – занимала второе.

– Гм. И какой же у тебя этот новый?

Она удивилась:

– Ты это о чем?

– О твоем мобильнике. Он же у тебя новый. Какой фирмы?

Вот чудик! Правильно было, что она ему не стала звонить.

– Не знаю. Я на такие вещи никогда не обращаю внимания. Сам мог бы зайти ко мне в галерею, – постаралась она переменить тему.

Он посмотрел на нее долгим взглядом. Она почувствовала раздражение, допила свой бокал, стала искать глазами, где бы взять добавки.

– Я был.

– Извини?

– Ну, в галерее. Я там был.

Фиона помотала головой:

– Мне никто не сказал. С кем ты там говорил?

– Я не зашел. Я сидел в кафе напротив и наблюдал за тобой.

«Не то этот Ян вообще больной на голову, не то он смеется надо мной!»

Она неуверенно засмеялась.

– Нет, правда. Не каждый день и не так чтобы с утра и до вечера, но я приходил. Раз или два в неделю. Но ты никогда не смотрела в ту сторону.

– Я же не знала, что ты там сидишь.

Молодой человек снова посмотрел на нее долгим взглядом, не говоря ни слова. Она с тревогой подумала, что сейчас он скажет: «Я думал, ты почувствуешь, что я там» – или еще что-нибудь такое же бредовое, и потому попыталась улизнуть:

– Мне надо поискать подругу. Она где-то тут потерялась.

Он удержал ее за локоть:

– Она ушла с Астрид в задние комнаты. Наверное, они заняты интересной беседой и не обрадуются, если кто-то помешает.

Фиона хотела стряхнуть его руку, но он не отпускал.

– Мне нужен новый бокал.

Ян взял у нее пустой:

– Сейчас я тебе принесу.

Он скрылся в толпе, а она начала искать глазами кого-нибудь знакомого. Обыкновенно знакомых было полно, круг эдинбургского общества не слишком велик. Но сейчас, как нарочно, рядом подобрались одни чужие. Возле входа она обнаружила знакомого человека. Он стоял к ней спиной. С ним была жена. А тут уже и Ян вернулся и сунул ей в руку бокал.

– Твое здоровье! – сказал он и пригубил шампанское.

Фиона молча опорожнила свой бокал одним духом. Она не считала, который это был по счету. Может быть, пятый, а то и шестой. Ей просто пришла охота напиться.

И с этого момента воспоминания стали стертыми. Может, Ян что-то подлил ей в бокал? Или кто-то еще? Бокал был очень уж полный. Кругом все время толкались. Сама она то и дело наступала на чьи-то ноги. Она смутно помнила, что вроде бы потом разговаривала с Мораг. Кажется, и еще с какими-то людьми. Но куда делся Ян?

– Ты должна мне помочь, – сказала Фиона, не притронувшись к супу. – Когда ты видела меня в последний раз?

– До разговора с Астрид. Мы ушли с ней в кабинет за выставочным залом, я хотела уговорить ее сняться у меня для документального фильма, – сказала Мораг.

– Нет-нет! Мы же еще потом разговаривали! – Фиона потерла обеими ладонями лицо. Руки были ледяные. – Ты уверена, что это точно? Постарайся вспомнить!

Мораг посмотрела на нее с удивлением:

– Откуда ты это взяла? – Она подсела к Фионе и обняла ее за плечи. – Когда я вернулась в выставочный зал, тебя там уже не было. Сказали, ты ушла с каким-то типом.

Фиона замотала головой:

– Нет-нет! Мы разговаривали. Я точно помню. Ты еще видела этого Яна?

– Яна?

– Я тебе рассказывала о нем. Студент из Берлина… Разве я тебе о нем не говорила?

– Тот, с которым ты ходила в «Вальвона и Кролла»?

– Ну да, он самый.

– А-а! Погоди! Он еще как будто был знаком с Астрид?

– Да! Ну, вспомнила?

– Он потом заходил к нам в кабинет, присел даже… Но совсем ненадолго. И я не помню точно, когда это было. – Мораг весело улыбнулась Фионе. – Все будет хорошо, вот увидишь! Давай-ка поешь, пока не остыло. А то ты совсем бледная. – С этими словами Мораг встала и вышла из комнаты, оставив Фиону одну.

Фиона кое-как дотащилась до письменного стола и принялась есть. Суп из консервной банки был совсем неаппетитным. Съев половину, она без сил бросила ложку, почувствовав себя еще более вялой, чем прежде, на лбу проступила испарина. Тогда она сложила руки на столе, опустила на них голову и закрыла глаза. Мораг – преданнейшая подруга… Если бы только у нее вчера не возникла идея снять документальный фильм, она осталась бы с Фионой и ничего бы не случилось… Вот уже два года Фиона и Мораг почти каждый день проводили вместе. Кто-то их тогда познакомил, так как они обе искали квартиру, но ни та ни другая не могла позволить себе снять отдельную. А тут молодая женщина одного возраста с Фионой, как и она, занятая творческой работой, – Фиона обрадовалась такой удаче. С первого взгляда они почувствовали взаимную симпатию, а откровенное восхищение Мораг польстило Фионе. Вскоре они наткнулись на эту чудную квартиру на Форт-стрит в Бротоне, и им даже удалось ее заполучить. Постепенно Мораг все больше перенимала стиль Фионы. Еще до знакомства они одевались похоже и делали похожий макияж. Мораг только изменила прическу, и их сразу же прозвали сумасшедшими двойняшками. Иногда, когда ее принимали за Мораг, Фиона изображала раздражение, порой закатывала глаза и вздыхала. Только для того, чтобы показать, кто в их паре задает тон. В действительности же новый стиль или идею какой-нибудь сумасшедшей вечеринки зачастую предлагала Мораг.

Голова Фионы становилась все тяжелее, мысли путались.

«Если бы Мораг тогда осталась со мной», – подумала она и с этой мыслью заснула.

Зальцбург. Январь 1980 года

Фредерик заслонился от всех свежим выпуском «Стандард»[31]. И тем не менее добрая половина посетителей кафе «Базар» уже успела его узнать. Два-три года назад его фотография несколько дней подряд красовалась в каждой бульварной газетенке по соседству с сообщениями о «Жестяном барабане» Фолькера Шлёндорфа по роману Гюнтера Грасса[32], поскольку тогда этот фильм как раз получил очередную премию. Даже в некоторых серьезных газетах появились фотографии Фредерика, ведь он был не просто человек из толпы, тем более для маленького Зальцбурга. Будь его воля, он встретился бы с Петером в своем гостиничном номере, но Петер настаивал на встрече в кафе. Голос у него был какой-то странный, не такой, как всегда, а теперь он еще и опаздывает – Фредерик прождал его уже полчаса.

Наверняка хочет порвать с ним дружеские отношения. Или, по крайней мере, четко обозначить дистанцию. О таких вещах старым друзьям не объявляют по телефону. И по-видимому, Петер хотел вести этот разговор на нейтральной территории. Не учел только, что здесь он предстанет в обществе Фредерика на глазах у широкой публики. Но возможно, Петер как раз по этой причине и выбрал кафе «Базар», чтобы публично показать, что Фредерик ему не друг. Так что встреча будет не из веселых. Как будто и без того мало было тех неприятностей, которые ему пришлось пережить из-за жены.

Пять дней прошло после ее выступления в «Поворотном круге» на втором канале немецкого телевидения ZDF. Фредерик ничего о нем не знал и даже не подозревал, как вдруг в гостиницу позвонил его агент и сказал, чтобы он включил телевизор, в Зальцбурге свободно можно принимать ZDF. В первый миг Фредерик подумал, что там показывают передачу о предстоящей неделе Моцарта, что речь будет о его концертах. Но внезапно увидел на экране Карлу. Ведущий программы представил ее зрителям как одну из главных галеристок и аукционисток Германии. Ведущий рассказывал о следующем аукционе Карлы, ретроспективе Ли Миллер, задал вопрос и с профессиональной улыбкой стал ждать, что ответит Карла. Но ответа не последовало. Вместо этого Карла обратила взгляд прямо в камеру, села нога на ногу и громко и отчетливо заявила, что пришла на передачу не по этой причине. Истинная причина заключается в ее дочери, исчезнувшей дочери, которую кто-то подменил, подбросив вместо нее больного ребенка, и сейчас она хочет обратиться к родителям больного ребенка, чтобы они наконец отозвались. Карла не заявит на них в полицию. Она хочет только, чтобы ей вернули ее дочь Фелиситу. Затем она показала увеличенные фотографии Флисс: «Это не моя дочь. Мне ее подбросили».

На экране крупным планом появились фотографии его дочки. На них нельзя было не заметить изменений, вызванных болезнью. Карла показала на камеру другую фотографию – фотографию Фелиситы, сделанную, когда девочке было две недели: «Вот моя дочь. Верните мне ее».

Он так и стоял с прижатой к уху телефонной трубкой, забыв о том, что она существует, как вдруг услышал шумный вздох своего агента, который только тут перевел дыхание:

– Что она там вытворяет? Что на нее нашло?

По залу пробежал тревожный шумок. Ошеломленный ведущий с трудом сдержался. Ему понадобилась пара секунд, чтобы взять себя в руки и начать задавать Карле вопросы, как это случилось и что к чему. Таким образом, она получила еще четыре минуты в эфире, прежде чем режиссер запустил следующий номер программы. Четыре минуты подряд она толковала о том, что ее дочь – это не ее дочь. Четыре минуты, за которые каждый, кто смотрел телевизор, понял, что Карла Арним окончательно лишилась рассудка. Что у Фредерика Арнима больная дочь и сумасшедшая жена. Четыре минуты, которые бесповоротно разрушили его карьеру.

На следующий день все газеты набросились на выступление Карлы, заголовки были убийственные. Если некоторые из них еще допускали такую возможность, что в истории Карлы есть рациональное зерно, то в одной из бульварных газет ее прямо называли сумасшедшей, которая всеми способами старается избавиться от своего больного ребенка. Репортеры разнюхали, что Карла несколько месяцев провела в психиатрическом отделении, и уже на следующий день не осталось ни одной газеты, которая бы всерьез принимала рассказанную ею историю о подмененном ребенке. Карлу ославили на всю страну как мать-кукушку. Возможно, кто-то еще жалеет ее из сочувствия к тяжелой болезни ребенка, но Фредерик в этом сомневался. В каждой газете публиковалась подробная информация о болезни Хатчинсона – Гилфорда, и некий якобы специалист из Мюнхена дал на эту тему подробное интервью одной бульварной газете. Фредерик не вычитал из него ничего нового по сравнению с тем, что сказано в любом медицинском справочнике, где об этой болезни даются лишь самые общие сведения. Заголовок гласил: «Правда о детях-старичках».

Статья сопровождалась маленьким портретиком специалиста, рядом с которым красовался очень нелестный снимок ребенка с синдромом Дауна, снабженный возмутительной подписью: «Потрясены родители даже этих детей».

Австрийские газеты тоже не преминули сообщить об этой истории, и в них впервые был упомянут Фредерик, потому что он как раз оказался в Австрии и ему предстояло открывать фестиваль Моцарта и потому что сейчас обсуждался вопрос об открывшейся в Моцартеуме[33] профессорской вакансии (о чем Фредерик вообще ничего не знал). Правда, его имя упоминалось без каких-либо оценочных суждений (он-то уж опасался, что его будут упрекать в том, что он слишком мало времени уделяет жене и детям), но его фотография ежедневно появлялась в газетах, и не мелким форматом в разделе культуры, которого почти никто не читает, а крупно, на первой странице, и это приводило его в отчаяние. Карьера разрушена, он заклеймен, жена окончательно сломала всю его жизнь, а ведь все могло бы войти в нормальную колею, если бы только она не высовывалась, если бы как-то смирилась с тем, что случилось.

Его агент звонил каждый день и говорил: «Ничего. Мы это пересидим. Просто пересидим. Я не отвечаю на звонки, а если они захотят отменить твои выступления, то пускай делают это письменно. Мы просто это пересидим».

Фредерик был уверен, что агент от него откажется. И вообще отвернется от него, так что дружбе с Петером тоже придет конец.

Наконец Петер вошел с пальто и шляпой в руках, в небрежно переброшенном через плечо шарфе. Не тратя лишнего времени на приветствия, он заказал жаркое и взял из рук Фредерика газету.

Фредерик начал нервно озираться. Никто на него не глядел. Наверняка все смотрят в сторону, только пока он не отвернется. А стоит отвернуться, сразу начнут глазеть.

– Ты знал об этом? – поинтересовался Петер.

Фредерик энергично помотал головой: если б знал, то, разумеется, остановил бы ее.

– Как она до такого дошла?

На этот вопрос у него действительно не было ответа.

– Насколько Карла в самом деле больна?

– Господи! – возмутился Фредерик. – Неужели ты тоже подался в компанию газетных писак? Это что – интервью?

– Насчет твоей жены… – задумчиво продолжал Петер. – Что ты собираешься делать?

Фредерик не знал. Он пытался поговорить с ней, но она не подходила к телефону. Салли рассказывала ему, что она по-прежнему не желает заниматься Флисс, а только сидит все время, закрывшись у себя в библиотеке. Она почти ничего не ест, говорила Салли.

– Будете разводиться? – спросил Петер уже напрямик.

– Это был бы лучший выход, так ведь? – ответил Фредерик и закрыл лицо руками, не в силах думать и соображать.

Конечно, ему придется развестись. Оставаться с ней значило превратиться в отверженного, в социальный ноль. Только если он сейчас решительно подведет под этим черту, если займет твердую позицию, он сможет как-то спастись. Развод, потом год-два нигде не показываться, пока не уляжется буря и все не будет забыто. Денег у него достаточно, чтобы как-нибудь продержаться.

Но он боялся, что о нем будут писать в иллюстрированных журналах. Какое-то время они будут без устали строчить про него, и Карлу, и Флисс. Целыми полосами. А кто же может заранее сказать, чем они будут заполнять эти строчки. Да, ему действительно надо отмежеваться от Карлы.

– Это будет лучший выход, – повторил Фредерик, не смея поднять глаза на Петера.

– Сейчас тебе ни в коем случае нельзя разводиться. Ты должен оставаться с ней, – сказал Петер. – Ее надо отправить в клинику, но только не вздумай развестись. Тогда тебя назовут трусом.

Фредерик уже ничего не понимал. Все вокруг называют его жену сумасшедшей, а ему не простят, если он с ней разведется? Разве не лучше будет ясно обозначить свое отношение?

Он в первый раз взглянул в лицо своему приятелю и увидел, что тот серьезен как никогда.

– Ты должен оставаться с ней, что бы ни случилось. Если бы я только раньше знал, что у вас происходит, – сказал Петер. – Я бы мог помочь. Что-нибудь придумал бы. Напрасно ты решил справляться с этим один.

Фредерик только пожал плечами. Попытался объяснить, как неприятно ему все это было, каким безумием должна была казаться всем навязчивая идея Карлы о том, что ей подменили ребенка, – такие вещи не афишируют, о них не скажешь даже самому близкому другу.

– Если бы ты поговорил со мной! – повторил Петер и печально покачал головой. – Разве я не был тебе хорошим другом?

«Вот оно, – подумал Фредерик. – Сейчас он мне скажет, что между нами все кончено. Как же он ловко это придумал: поставить мне в упрек, что я ему не доверился. Нет чтобы сказать прямо: „Я стыжусь тебя, и твоей жены, и этого ужасного ребенка и больше не хочу иметь с вами ничего общего“».

– Нет, ты мой самый лучший друг, второго такого не найдешь, – сказал Фредерик. – Но я могу понять, если ты сейчас от меня отвернешься.

А что еще ему было сказать! Уж лучше покончить с этим поскорей.

– Отвернешься! – возмущенно воскликнул Петер.

И тут наконец люди вокруг перестали усиленно притворяться, поглядывая на них исподтишка. Все с любопытством так и уставились на обоих приятелей. Петер торжественно положил руку на плечо Фредерику и сказал:

– Я искренне восхищаюсь тобой, мой друг. И не я один. Все вокруг восхищаются тем, как ты переносишь удары судьбы. Видит Бог, тебе нелегко. Но ты никогда не жаловался. – Петер кивнул ему.

– Все вокруг? – запинаясь произнес Фредерик. Он ничего не понимал.

– Все вокруг, – повторил Петер. – Тебе хотят предложить должность в Моцартеуме. И, между нами, готовы хорошо раскошелиться.

Фредерик все еще ничего не понимал.

– Ты герой. Исключительный пианист по всем статьям, и к тому же еще и герой. Такая тяжелая судьба – твой ключ к успеху. Я все время чувствовал, что в твоей игре появилась такая глубина, какой в ней не было два года назад. Теперь я понял почему.

– Глубина, – повторил Фредерик, сам не зная, как это принимать.

Должно быть, это издевка, ирония. Петер насмехается над ним, иначе тут быть не может.

Он понял, что происходит, только когда с улицы влетел директор Моцартеума, чтобы громогласно его поприветствовать.

– Дорогой мой Арним, – воскликнул он и так широко раскрыл объятия, что чуть не выбил поднос из рук ненароком подвернувшегося официанта. – Мой дорогой Арним! Как я рад, что вас встретил. Давайте сегодня вечером вместе поужинаем.

А в следующую секунду поднялся со своего места господин, который все это время был занят едой или курил через два столика от Фредерика, и, оттеснив директора, представился редактором австрийского радиовещания: он, дескать, так и думал, что застанет Фредерика в Зальцбурге, хотел даже зайти к нему в гостиницу, чтобы договориться об интервью, сейчас для этого самое время. Как раз пора показать, какой человек Фредерик. Какое бремя он так героически несет. Как это подействовало на него, сообщая его игре новую глубину.

Фредерик понятия не имел, прибавилось в его игре глубины или нет. Ему, скорее, казалось, что последние концерты он отыграл по обязанности и был несобранным. Хорошо, что у него достаточно вещей в репертуаре и от него не потребовали ничего новенького. Но чтобы глубина? Скажут ли они то же самое о его Моцарте?

– Нам надо поговорить и о том, почему вы наконец взялись за Моцарта, – продолжал редактор. – Не потому ли, что Моцарт, как говорят, так близок восприятию маленьких детей?

Фредерик растерянно кивал, благодарил, договаривался о датах, со всех сторон получал похлопывания по плечу.

Когда они с Петером остались наконец вдвоем, Петер ему сказал:

– Что бы ни случилось, ни в коем случае не разводись.

Ну уж нет! Он и не подумает разводиться. Да и с какой бы стати? Ему, напротив, нужно прямо благодарить Карлу за то, что она в «Поворотном круге» прославилась как главная сумасшедшая текущего десятилетия.

7

Признаться, вот уже неделя, как он то и дело посматривает на свой мобильник, проверяя, не пропустил ли звонок Фионы. Он решил считать добрым знаком, что она не дает о себе знать. Даже если она не звонит, потому что обиделась на него за то, что он не захотел принимать ее фантазии всерьез, Бена это тоже устраивало. Но временами Бена охватывала тревога за нее.

Его шоферская служба протекала монотонно. Каждый день один и тот же рутинный распорядок. Подъем в половине седьмого, задолго до того, как встанут родители. К семи пятнадцати он успевал принять душ, позавтракать и облачиться в непременный черный костюм с белой рубашкой и неярким галстуком. Чандлер-Литтон придавал большое значение приличному внешнему виду, и потому Бен каждое утро начищал элегантные черные ботинки. Седрик выделил ему деньги на приобретение нового гардероба: пять костюмов, десять рубашек, десять галстуков, три пары обуви, три подходящих ремня, два макинтоша. Он оплатил даже заколки для галстука, запонки и носки. Новый бумажник. И так далее. Никогда в жизни у Бена еще не было такой дорогой одежды. И по правде сказать, он никогда в жизни не стал бы покупать этих вещей, даже будь у него на это деньги.

В четверть восьмого он ехал на стоянку лимузина «мерседес», в гараж, предоставленный в пользование руководящего состава «ИмВака». Там он осматривал основные узлы механизма, невзирая на то что в этом не было никакой необходимости, проверял, не ковырялся ли кто-то в машине, и еще до восьми отправлялся на ней в Дарем к дому Чандлер-Литтона. Там он ждал, а ровно в половине девятого тот бодро выскакивал из двери. Забросив на заднее сиденье портфель, Чандлер усаживался сам, а Бен снова залезал на водительское сиденье, чтобы везти его в фирму. Бена никогда не приглашали зайти в дом.

Около девяти они заезжали в гараж. Бен должен был каждый день выбирать новый маршрут. Чандлер-Литтон боялся покушений со стороны «сверхамбициозных защитников животных», как он сам называл этих людей. Иногда он употреблял слово «экотеррористы». На лимузине, как и в окнах его кабинета, стояли пуленепробиваемые стекла. В здание можно было попасть только после предъявления кодовой карточки в комбинации с отпечатками пальцев. Вход на этаж, на котором находился кабинет Чандлер-Литтона, был также по пропускам, доступ туда имели считаные единицы. На нем Бен тоже ни разу не побывал. Время ожидания он проводил у дежурного в швейцарской. Там всегда имелся свежезаваренный чай, а еду им в любом количестве доставляли из столовой. Все портье на самом деле были работниками службы безопасности и при помощи мониторов держали под наблюдением не только главный вход, но и все запасные, черные и подвальные двери. Бену удалось узнать, что где-то в здании была еще одна комната с мониторами. Там сидели три охранника из службы безопасности и, не отрывая глаз, следили как минимум за тремя десятками мониторов. По крайней мере, так утверждал Брэди, с которым Бен убивал время в первую неделю своей работы в фирме. Здание находилось под круглосуточной охраной. Многие отделы были оснащены такой системой безопасности, какие стоят в тюрьмах строгого режима, к подопытным биглям имели доступ лишь немногие избранные, а на каждого сотрудника заводилось толстое досье, куда заносились данные всесторонней тщательной проверки. Узнав об этом, Бен немедленно позвонил из Изингтона Седрику.

– Мне это известно, – сказал Седрик. – Я знаю охранную фирму, которая на него работает, и знаю, как они проводят свою тщательную проверку. Не беспокойтесь. Вас считают тем, кем вы представились.

Бен засмеялся:

– Зачем я вам тогда еще нужен?

Седрик ответил:

– Затем, что меня Чандлер-Литтон знает. И потому, что без вас мне пришлось бы выходить из дому.

Вот вам результат, если ваш наниматель страдает агорафобией! Он – мастер расследований, но из дома выходит только в случае крайней необходимости.

Вечером около половины седьмого Бен отвез Чандлер-Литтона домой. Затем вернул машину в гараж и уже на своей поехал к родителям, прогулялся по обычному маршруту на случай, если его проверяют более тщательно, чем остальных, и рано удалился в свою комнату. Там он перечитал все, что нашлось в сети, на тему исследований в области эмбриологии и оплодотворения in vitro, об «ИмВак» и опытах на животных.

Бена очень устраивала эта рутинная служба. При таком распорядке у него было достаточно времени, чтобы подробно ознакомиться с планами комплекса, в котором располагался «ИмВак», и наладить приятельские отношения с Брэди. Об охранной системе, установленной в здании фирмы (и в доме Чандлер-Литтона), он узнал больше, чем мог записать, не привлекая к себе внимания, но результат наблюдений был нулевой. В душе он надеялся, что так будет продолжаться еще долго. Вдобавок он был рад немного отдохнуть от Нины, вечно требовавшей ответа на вопрос, как он представляет себе свое и ее будущее. В денежном отношении он был хорошо обеспечен благодаря двойной зарплате: одну он получал на руки в виде шоферского жалованья от Чандлер-Литтона (причем оно было больше того, что он зарабатывал как редактор), вторую – от Седрика Дарни, который переводил ему деньги на отдельный счет. Они рассчитывали, что Бен пробудет на этой работе не меньше двух месяцев. За это время он отложит достаточно денег, чтобы месяцев девять прожить без постоянной работы. У него не было определенных планов, что он будет делать потом, и только Нина то и дело пыталась прижать его к стенке своими вопросами о дате будущей свадьбы. А он… он вел себя как трус.

С Ниной они были вместе уже три года. Почти четыре, если быть точным. Сначала ему казалось, что в этой женщине он нашел воплощение своей идеальной мечты. Потом он понял, что Нина воплощала в его глазах тот тип женщин, которых такие, как он, совершенно не интересуют. Нина была приятная, хорошенькая и очень образованная девушка из весьма обеспеченной семьи. Она защитила диссертацию по философии и преподавала в университете. Ему было лестно, что она обратила внимание на него, парня из рабочей среды, окончившего гораздо менее престижный университет и пытающегося пробиться в журналистике. Он наслаждался этим чувством и принял его за любовь. С тех пор как она завела речь о женитьбе и детях, он посмотрел на все другими глазами. Но никак не решался с ней расстаться. Он тянул резину из боязни, что потом будет об этом жалеть.

И тут вдруг Фиона! Такая непохожая на Нину. Нина – женщина, олицетворяющая спокойное, обеспеченное будущее, интеллектуальные разговоры. Этого он искал, к этому стремился. Выбрав ее, он сделал бы решительный шаг прочь от своего прошлого, от Изингтона, пресловутого Изингтона. Знаменитого тем, что в нем больше тучных людей, чем во всех других городах Англии. Знаменитого тем, что в нем безнадежно высок уровень безработицы, а также процент больных людей. Знаменитого тем, что это самый злополучный город в стране, и тем, что здесь снимался «Билли Элиот».

Бен, которому дома с ранних лет внушали, что он странный мальчик, потому что еще до школы научился читать и писать, которого считали не совсем нормальным, потому что в двенадцать лет он ездил на велосипеде в Питерли или Дарем не за сигаретами, а за книжками… Одним словом, Бен поклялся, что никогда не станет таким, как его братья. И не стал. Нина всегда была для него живым подтверждением этого факта. С каждым днем он все яснее чувствовал, что дальше так продолжаться не может. Между жизнью в Изингтоне и жизнью с Ниной было столько всего другого. Но таким уж он уродился трусом. Иногда он звонил ей вечером и рассказывал всякую полуправду о своей работе («Ассистент в руководстве фирмы») и о своем семействе («Я сейчас нужен дома родителям»), говорил, что пока, мол, придется подождать. В нынешний уик-энд ему ну никак невозможно приехать из Англии. Наверное, на той неделе. Наверно.

Не исключено, что он потянет с этим делом и больше двух месяцев. А что? Время не поджимает. Отец Седрика лорд Дарни исчез при загадочных обстоятельствах. Лорд был владельцем нескольких издательств и телевизионных станций. Человек с таким солидным имиджем, что даже второй брак с женщиной значительно моложе его почти не поколебал отношение к нему в обществе. Пока не всплыло, что за этим фасадом лорд Дарни занимался криминальной деятельностью, не останавливаясь даже перед убийством. Едва полиция напала на след, как он тут же исчез. Одновременно с ним скрылся еще один опасный преступник. И не потому, что они были добрыми приятелями, совсем напротив. Пресса долго пережевывала эти события, перебрав все возможные сценарии. Например: Дарни убит своим врагом. Или: Дарни убил его, а сам скрылся. Или: эти двое объединились и скрылись вместе. Или: они убили друг друга, и теперь их едят рыбы в Северном море. Все это произошло два года тому назад, следовательно, должно пройти еще пять лет, прежде чем Дарни будет официально объявлен умершим. И только после этого завещание вступит в силу.

Бен вовсе не собирался пять лет работать шофером. Но почему не потянуть подольше? Вот только под отчим кровом он долго не выдержит, это уже было ясно. Тут он снова почувствовал себя как в четырнадцать лет. А это был для него нехороший период. Придется еще немножко потерпеть на случай проверки, чтобы и впредь никто не мог к нему подкопаться.

Лежа на узком тощем матрасе, он просматривал на айфоне странички различных организаций по защите животных. Он слишком долго занимался их изучением, чтобы еще реагировать на фотоснимки животных. В мозгу сама включалась какая-то защита. В области эмбриональных исследований он тоже чувствовал себя почти специалистом. Но в деле расследования ни то ни другое не поможет ему сегодня продвинуться ни на шаг.

Бен занялся планом комплекса строений «ИмВака», который он незаметно переснял на свой айфон. Квадратный четырехэтажный главный корпус. Рядом гараж. По бокам четыре прямоугольных флигеля. Это – лабораторные корпуса, три из них обеспечены системой охраны наивысшего уровня. Эти здания имеют только по два наземных этажа и скрытые под ними подвальные помещения. Строительство подземной части громадного здания на песчаном грунте, причем так близко к прибрежной полосе, было дорогостоящим предприятием. Еще тогда, когда строительные работы только начались, Бен задавался вопросом, каким образом «ИмВаку» удалось получить на них разрешение. Ответом были деньги.

Бен вызвал на экране айфона спутниковую карту «ИмВака». Он жалел, что под рукой не было принтера, тогда бы ему легче было сравнивать ее с чертежными планами. Но ничего особенного не бросилось ему в глаза. Спутниковая карта совпадала с чертежами. Бен отложил айфон в сторону. Каждое помещение использовалось по назначению. Каждый сотрудник работал над теми задачами, для выполнения которых его взяли на должность. Каждый месяц производилась, порой с предуведомлением, порой без предупреждения, проверка представителями контролирующей организации, во время которой особое внимание уделялось требованиям, установленным для опытов над животными. Либо Чандлер-Литтон платит большие деньги за то, чтобы эти посещения неизменно проходили без осложнений, либо ему действительно нечего скрывать. Может быть, для начала за это как раз и стоит уцепиться – присмотреться повнимательней к представителям контролирующей организации.

Бен решил, что на сегодня, пожалуй, хватит. Впереди были ничем не занятые выходные, так что у него будет достаточно времени подумать о дальнейших действиях. Он перевернулся на бок, закрыл глаза и почти тотчас же погрузился в сон.

Пока не проснулся от звонка айфона.

– Мы можем встретиться? – спросил Седрик.

– Что? Сейчас? – пробормотал еще сонный Бен.

Он посмотрел на часы. Было половина третьего.

– Да.

Судя по голосу, Седрик предлагал это всерьез.

– Э-э… А это не может подождать до утра? Ну… Сегодня, только немного попозже?

Бен знал, что Седрик иногда превращает ночь в день. Но обыкновенно он все же старался найти время для сна, чтобы худо-бедно как-то продержаться в течение дня. Так почему же он сегодня решил не ложиться?

– Откладывать нельзя.

– Надеюсь, это действительно что-то важное, – буркнул Бен, поднимаясь и спуская ноги с кровати.

– Важное. Они нашли моего отца. – С этим Седрик положил трубку.

Частная клиника доктора Бенгарца, кантон Цуг. Март 1980 года

Разумеется, она сразу же согласилась, когда доктор Бартоломей и его коллега-психиатр предложили ей лечь в клинику. На работе ее заменит Джереми. Клиенты сейчас не слишком стремятся иметь с нею дело. В клинике же у нее будет время, чтобы продумать план, как ей найти свою дочку. Не могла же Фелисита исчезнуть с лица земли!

Первым делом она тогда написала Элле, чтобы рассказать, как ей сейчас не хватает подруги, и очень скоро получила ответ:

После того как состоялось наше знакомство в больнице, я ожидала, что мы встретимся гораздо раньше. Когда раздался твой звонок, я сразу поняла, что ты звонишь мне только потому, что я зачем-то тебе понадобилась. А ты еще и деньги предложила. Я почувствовала себя чем-то вроде прислуги. Но я испытывала к тебе симпатию и надеялась, что со временем между нами установится дружба. Если бы только ты то и дело не заговаривала о деньгах… Я была рада тебя услышать. Как было бы хорошо, если бы ты могла относиться ко мне как к подруге.

Вскоре Элла пришла навестить ее в клинике. И Карла впервые попробовала быть по-настоящему откровенной с другим человеком. Пациенты в клинике занимали помещения, напоминающие небольшие квартирки, в каждой из которых сообща жило несколько женщин. У каждой была отдельная комната со своей ванной. В каждой жилой секции имелась уютная гостиная и рядом кухонька для общего пользования. Там были книги, был телевизор с видеопроигрывателем и коллекцией кинофильмов. Телевизоры не были подключены к антенне и не принимали передач на актуальные темы. Не было также ни радио, ни иллюстрированных журналов и ежедневных газет. Женщины – а жили здесь только женщины, которые, как выражались врачи, нашли прибежище в клинике, – были отрезаны от всего происходящего в мире. Вскоре Карла узнала, что она здесь не единственная пациентка, успевшая громко прославиться в СМИ. Слева за стенкой жила известная немецкая телевизионная актриса, секрет ее прошлого – в молодости она снималась в порнофильмах – был разглашен средствами массовой информации, причем произошло это накануне того дня, на который была назначена свадьба этой без малого сорокалетней женщины. Каждый день она, как по часам, ровно в три, нарядно одетая и при полном макияже, со светской улыбкой торжественно выходила из дверей своей комнаты, словно готовая к тому, что ее в любой момент могут сфотографировать. Затем она на два-три часа устраивалась в кресле и читала Томаса Манна. Карла не раз видела ее там и заметила, что она раскрывала роман на случайной странице и перелистывала книгу, не читая.

Справа от Карлы уже больше года «проживала» супруга одного мюнхенского издателя. Ее муж появлялся у нее раз в месяц в какой-нибудь выходной, притаскивая с собой на свидание трех недовольных детей подросткового возраста. Только ради этих случаев жена сменяла ночную рубашку на дорогой костюм и удосуживалась помыть голову. В другое время ее никто никогда не видел, кроме разве что редких полуночников. Ночами она крадучись выбиралась из комнаты, чтобы заварить себе чаю, иногда – чтобы посмотреть видеофильм. Она сидела в кресле с сальными волосами в заношенном, застиранном махровом халате и смотрела, как правило, романтическую пошлятину, снятую на черно-белой пленке. Обыкновенно Карла при ее появлении уходила к себе, чтобы не смущать женщину, но однажды осталась, и они вместе смотрели, как Джеймс Стюарт старается завоевать сердце Кэтрин Хэпберн. Соседка Карлы безмолвно проплакала весь фильм напролет. Когда фильм кончился, она вложила видеокассету в коробку и, даже не кивнув на прощание, скрылась в своей комнате.

Карла догадывалась, что все женщины находятся под действием медикаментов, как и она сама. Вечером ей давали таблетку, после которой она долго и крепко спала. Она гораздо чаще стала видеть сны, порой даже кошмары, и вставала с непривычным ощущением, что очень хорошо выспалась. Утром ей опять выдавали таблетку, половинную дозу, чтобы за день она не слишком устала. Дни тихо и бестревожно утекали один за другим. Из ее окна открывался прекрасный вид на Цугское озеро, и каждый день ей разрешалось в сопровождении медицинской сестры выходить на продолжительные прогулки подышать чистым, прозрачным воздухом. Прогулки были самым большим удовольствием, она полюбила эту сельскую тишину, горную панораму, и уже сама не понимала, почему с такой неохотой согласилась уехать из Берлина.

Каждый день она ходила на сеанс к психотерапевту. Они разговаривали о ее детстве, о родителях, иногда о браке с Фредериком. О Фелисите они не заговаривали. Карла избегала этой темы. Она боялась, что ей внушат что-нибудь такое, с чем она не может внутренне согласиться. Высказывать эти опасения вслух она опасалась, чтобы ей не приписали манию преследования. По пятницам устраивалось что-то вроде групповой терапии, участвовать в ней можно было по желанию. Карла ходила туда каждую пятницу не столько из любопытства, сколько от скуки. В общей беседе она редко принимала участие, поскольку не видела, как это поможет ей в решении собственных проблем. В конце концов, у нее и не было никакой психической проблемы, просто покой и возможность некоторое время отдохнуть от семьи оказывали на нее благотворное действие. Проблема же у нее была чисто практического свойства, а тут никто не мог ей помочь.

Даже когда накатывали мрачные мысли, это ее не нервировало. Приступов паники больше не возникало. Карла объясняла это действием таблеток, которых она поначалу совсем не хотела принимать, а теперь уже не могла без них обходиться. «Наконец-то, – думала она, – наконец-то я могу целиком и полностью посвятить себя мыслям о Фелисите. Наконец могу думать только о своих делах».

И вот сегодня приехала Элла. Карла разволновалась так, как волновалась десять лет тому назад перед первым свиданием с Фредериком. Дружеские отношения давались ей трудно, у нее не было такого опыта, а потому она чувствовала себя неуверенно, не понимая, как вести себя с людьми, отношения с которыми не встраивались в четко обозначенные функциональные рамки. Карла не знала, чего ей ждать от Эллы, и, так как теперь не оплачивала ее услуги, терялась и, несмотря на таблетки, волновалась и нервничала при мысли о том, как пройдет предстоящая встреча. Как ведут себя подруги? О чем они разговаривают? Нужно ли начинать разговор с обычных вежливых фраз?

Она беспокоилась понапрасну. Элла взяла на себя ведущую роль. Она обняла Карлу, чего никогда прежде не делала, спросила, как она себя чувствует, поинтересовалась распорядком дня, расспросила про ее сны, про то, какие она видела фильмы, что прочитала. Рассказала о себе, о своих новых фотографиях. Отобрав самые лучшие, она привезла Карле целый альбом. Они вместе посмотрели фотографии. Элла рассказала о том, как сделала эти снимки, о том, что повидала в своих поездках, о людях, с которыми познакомилась. И хотя они не говорили о Фелисите, а просто вели приятную беседу, Карла вдруг расплакалась. Она так давно уже не плакала, ей самой это было странно, но в то же время на душе потеплело. Элла обняла Карлу за плечи и проводила в ее палату. Там они сели на кровать, и Карла перестала плакать.

Прошло уже много времени, и Элле пора было ехать.

– Я в Цюрихе на две недели, – сказала она перед тем, как попрощаться. – Если захочешь, я смогу тебя навещать почаще.

Карла благодарно кивнула, сама первая обняла подругу, а оставшись одна, почувствовала себя еще более опустошенной, чем прежде; но в душе затеплилось чувство, какого она давно не испытывала.

Берлин. Апрель 1980 года

Джереми действовал Фредерику на нервы. Он так и сновал по дому. Джереми переехал к Арнимам и поселился у них в апартаментах для гостей. То он искал у Карлы в библиотеке какие-то документы, то искал у Карлы в библиотеке книги. Встречаясь с Фредериком, он морщил нос, приставал с вопросами, а если вопросов, на которые Фредерик все равно не мог знать ответа, не находилось, Фредерику приходилось выслушивать бесконечные сетования Джереми на ужасных покупателей, ужасных коллекционеров, ужасных владельцев картин и ужасных художников.

И зачем только он приехал в Берлин на день рождения Флисс? Надо было держаться от дома подальше. Следующие концерты начнутся еще не скоро, до мая в расписании Фредерика ничего не значилось, так что волей-неволей приходилось сидеть дома. Тем более что в прессе недавно самым положительным образом отзывались о том, как трогательно он заботится о Флисс.

ВОТ ТАК СЛАВНО

ОДИН ИЗ САМЫХ ВЫДАЮЩИХСЯ ПИАНИСТОВ

ОТМЕЧАЕТ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ СВОЕЙ ДОЧУРКИ

Такие заголовки ему нужны. Один иллюстрированный журнал посвятил этой теме целых два разворота. Навещать Карлу Фредерику не хотелось, но почти каждую неделю он в выходные дни отправлял к ней Фредерика-младшего в сопровождении Салли, чтобы мальчик повидался с матерью. На это время он оставался с Флисс один, если не считать Джереми, но тот совершенно не интересовался ни им, ни Флисс. Сейчас они с Флисс снова остались одни, и все складывалось на удивление хорошо. Девочка была жизнерадостной, но вела себя спокойно и ровно, к тому же она была очень нетребовательной. Когда он хотел побыть один, почитать газету или посмотреть что-то по телевизору, она тихонько и ненавязчиво занималась своими делами. Когда он играл на рояле, она внимательно слушала и не прерывала его. Флисс была сказочным ребенком. Если бы только не эта болезнь, которая с каждым прожитым месяцем проявлялась все заметней.

И несмотря на это или же именно благодаря этому Фредерика очень трогало, что его маленькая дочурка так самозабвенно погружается в музыку. Ибо взрослые в большинстве случаев утрачивают эту способность, им либо некогда, либо просто не до того, потому что их мысли заняты сразу тысячью различных вещей. Флисс же вся растворялась в музыке, и чем чаще он играл для нее, тем больше, казалось, ей это нравилось. Иногда она тихонько напевала какую-нибудь мелодию и особенно благодарно отзывалась на Моцарта, которого он теперь играл все охотнее. Он развивал музыкальность дочери.

Дети, больные прогерией, часто бывают умнее своих сверстников, сказала ему Карла. Она узнала это от доктора Ингрема. Может быть, из его дочки Флисс получится музыкальный вундеркинд? Фредерик-младший по-прежнему больше интересовался техникой. И уже сейчас проявлял хорошие способности к математике. По всей видимости, ему легко давались и языки, что, вероятно, было следствием двуязычного воспитания. Надо бы отправить парня учиться за границу. Это откроет перед ним гораздо больше возможностей. Немецкие школы не так хороши. «Аппингем», – подумал Фредерик. Это хорошая школа. У него был знакомый виолончелист, который там учился, швейцарец. Тот до сих пор с восторгом вспоминает свои школьные годы в Аппингеме, – по его словам, это было самое лучшее время в его жизни.

Вечером, когда Флисс уже спала, а Джереми наконец-то убрался из библиотеки в свои комнаты, Фредерик позвонил виолончелисту и через час принял окончательное решение. Поскучав немного за телевизором, он решил сходить в библиотеку и взять там у Карлы что-нибудь почитать. Когда он открыл дверь, его сразу же поразил изменившийся запах. Понятно, что от Джереми пахнет иначе, чем от Карлы, но его все-таки удивило, как быстро библиотека пропиталась чужим запахом. Своим лосьоном для бритья куратор словно пометил тут территорию. Фредерик отворил окна, чтобы проветрить комнату. Он постоял перед раскрытым окном, глубоко вдыхая воздух и прислушиваясь к ночным звукам.

По Карле он не соскучился. Напротив, во время его отсутствия на него снизошло глубокое умиротворение. Вилла никогда не давала ему ощущения родного дома, он жил здесь, как в гостиничном номере. Комфортабельные условия его устраивали, но сердцем он к этому месту не привязался. А если честно признаться, то и к Карле он больше не чувствовал сердечной привязанности. Он поискал в памяти образ прежней Карлы, всплыли обрывки воспоминаний, но в душе не шевельнулось даже сожаления о тех чувствах, которые прежде у него вызывали эти картины.

«Ее нет. Она ушла из моего сердца. Она больше не существует».

Вместо печали он испытал облегчение. И в душе у него не было никакого чувства вины.

Едва он затворил окна, как кто-то открыл дверь: Джереми!

Он якобы забыл тут записную книжку.

– Маленький черненький блокнотик, – пояснил Джереми и уже направился было за ним к столу, но Фредерик его опередил, он так и кинулся к тому месту, за которым обычно сидела Карла, и схватил книжечку со столешницы, на которой обычно громоздилась ее почта.

«Как-никак я еще тут хозяин, – подумал он. – Мое слово здесь решающее».

Он молча протянул Джереми его записную книжку.

Только тут Фредерик обратил внимание, как аккуратно все прибрано на столе. Джереми составил лоточки для почты пирамидкой и снабдил их аккуратными надписями. На стеллаже у стены Фредерик обнаружил скоросшиватели, надписанные характерным почерком Джереми. Нельзя сказать, чтобы Карла была неряхой, но ее порядок отличался от педантичной аккуратности Джереми, как небо и земля. На папках значилось что-то вроде доходов и расходов, налогов и кварталов. Фредерик в этом совершенно не разбирался.

– Как хорошо, что она нашлась, – вздохнул Джереми. – Я уж думал, что потерял ее где-то, но потом вспомнил, что в последний раз видел ее у себя на письменном столе.

Кивнув на прощание, Джереми удалился восвояси.

«Ишь ты – у себя на столе! – подумал Фредерик и пошел затворять окна. – Как быстро люди утрачивают то место, которое занимали в жизни окружающих!»

Даже самая большая любовь когда-то проходит, а ты замечаешь это, только когда все уже позади.

8

У Фионы было такое чувство, словно она все время живет в полусне. Она спала по восемнадцать часов в сутки, а когда открывала глаза, ей казалось, что ее веки точно налиты свинцом. Она вообще потеряла счет времени. Иногда она просыпалась при свете дня, иногда в темноте. Мораг приносила ей поесть и присаживалась рядом с кроватью поболтать. Иногда они вместе смотрели фильмы, и Фиона, как правило, засыпала где-то на середине. Иногда приходил ее отец – вернее, Роджер. Фиона хотела расспросить его о своей матери, та часто мелькала в ее снах, но Фиону тут же одолевала усталость, да и вообще, это стало как-то не важно. Роджер говорил: то, что она много спит, хороший знак. К тому же организму нужно восстановиться. Наверно, он был прав. Она потеряла так много крови, ей нужно на время отключиться.

Дней через пять у нее случился понос, должно быть, из-за того, что Мораг была никудышной стряпухой. Фиона решила денек поголодать и пить только воду. На другой день ей и впрямь стало получше. Она села с ноутбуком за письменный стол и начала думать, каким способом можно восстановить жизнь умершего почти двадцать лет назад человека – человека, след которого в промежутке между 1976 и 1979 годом вообще терялся. Интернет в этом вряд ли поможет. У Виктории, правда, была сестра, но Фиона никогда ее не видела. Говорили, что сестры ужасно разругались в начале семидесятых и с тех пор ни разу не обменялись ни словом. Сестра не явилась даже на похороны Виктории. Звали ее Патрисия, и, насколько было известно Фионе, она не была замужем и, значит, скорее всего, по-прежнему носила девичью фамилию Гарнер. Единственное, что знала о ней Фиона, – это то, что она, как и Виктория, изучала медицину и затем обосновалась где-то в графстве Дарем. Сейчас ей должно быть около шестидесяти. Значит, вполне возможно, она по-прежнему практикующий врач.

Фиона ввела имя и фамилию в «Гугл». Через минуту она получила адрес в Дарлингтоне – городе, расположенном примерно в тридцати километрах к югу от Дарема. Послать ей имейл? Да ну его! Она набрала телефонный номер.

– У доктора Гарнер сегодня нет телефонного приема, – отозвался молодой голос на просьбу Фионы связать ее с Патрисией Гарнер.

– Я не пациентка. Я – ее племянница. И это важно.

Молчание. Затем:

– Мне казалось, у доктора Гарнер не было племянницы.

– Есть. Я дочь ее покойной сестры. Пожалуйста, это важно!

Снова молчание. Затем:

– Как, вы сказали, ваша фамилия?

– Фиона Хейворд. Вы хоть спросите ее.

Послышалось шуршание карандаша по бумаге. Затем включилась успокоительная мелодия ожидания. Фиона чуть не заснула.

– Вы слушаете?

Фиона встрепенулась:

– Да-да. Я здесь.

– Когда точно скончалась ваша мать?

– Пятнадцатого сентября тысяча девятьсот девяносто первого. Вследствие автомобильной аварии. На А68 под Анкрумом.

– Ага. Да. Извините, мисс Хейворд. Здесь каждый день бывают такие странные звонки. Ваша тетушка передает вам сердечный привет, но никак не может сейчас подойти к телефону. У нее в кабинете пациент. Она спрашивает, не находитесь ли вы где-то поблизости и не можете ли к ней зайти?

Тоже вариант. Такого приветливого отклика Фиона не ожидала. Она быстро прикинула в уме, как можно добраться до Дарлингтона, но почувствовала, что еще не способна на такой подвиг.

– Я бы с радостью приехала. Только вот… я сейчас болею и пока еще очень слаба.

Молчание. На этот раз Фионе показалось, что на том конце трубку прикрыли ладонью. Ее взгляд упал на адрес в Интернете, и только тут она прочла специальность Патрисии – психиатр. О’кей. Этим объясняется, почему ассистентка говорила о каких-то странных звонках. Возможно, теперь Фиона попала в разряд «опасных пациентов».

Наконец:

– Дайте мне ваш адрес и номер телефона.

Фиона продиктовала.

– Завтра суббота. Вы будете дома?

Итак, завтра! Завтра она познакомится с сестрой своей матери. Единственное, что осталось после нее. Кроме самой Фионы. Она почувствовала биение пульса даже в кончиках пальцев, даже в ступнях, так она разволновалась.

На следующее утро Фиона подкрепилась большой чашкой кофе и тостом. Хотя Мораг наготовила ей на завтрак много всякой всячины, но она к этому не притронулась. Отказалась от ее предложения сбегать, если надо, в магазин. Она решила, что сделает все сама, так как почувствовала прилив сил. В какой-то момент Мораг до того довела ее своей заботой, что нервы Фионы не выдержали и она на нее накричала. Тогда Мораг вообще ушла из дома, хлопнув дверью. Фиона тотчас же об этом пожалела, но ей было не до того, чтобы бежать вслед за Мораг и просить у нее прощения. Она отправила ей эсэмэску в надежде, что подруга простит ей этот срыв. Они редко ссорились и всегда потом мирились.

Фиона хотела произвести на Патрисию хорошее впечатление. Она оделась соответственно, прилично, но скромно: в простые джинсы, под темную вязаную кофту – белую блузку, про которую давно не вспоминала. Никакого макияжа, волосы попросту заплела в косу. К назначенному часу она так изнервничалась, что уже бранила себя, зачем выпила столько кофе. У нее даже мелькнула мысль воспользоваться заначкой диазепама, раздобытого не совсем легальным путем. Однако она слишком радовалась тому, что в кои-то веки почувствовала себя живой и бодрой, и ей не захотелось глушить это ощущение.

За считаные минуты до назначенного времени зазвонил ее телефон. Это был Роджер. Прямо как нарочно подгадал!

– Хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Заскочить к тебе сегодня?

– У меня гости. Сейчас не могу с тобой говорить. Благодарю тебя за заботу, у меня все хорошо, давай поговорим в другой раз. Может быть, завтра, – ответила Фиона и просто положила трубку.

Только его сейчас и не хватало!

И тут раздался звонок в дверь. Пришла Патрисия Гарнер.

– Пожалуйста, не называй меня тетушкой! – сказала она с улыбкой.

Патрисия выглядела совсем не так. Фиона рассчитывала увидеть женщину, очень похожую на ее мать. Виктория была среднего роста, худощавая и темноволосая, со светлыми глазами на овальном лице. Патрисия была очень высокая и не стройная, а скорее сухопарая. Выдающиеся скулы придавали лицу своеобразную красоту. У нее были широко расставленные глаза, и Фиона тщетно высматривала в ее облике сходство с собой. Почти черные волосы Патрисии были коротко подстрижены, губы накрашены очень яркой красной помадой, в остальном – никакой косметики. Шарф, который она небрежно перекинула через плечо, повторял цвет помады. На ней были широкие брюки свободного покроя и простой свитер, то и другое выдержано в приглушенных землистых тонах. Никаких украшений, даже наручных часов.

Сначала разговор не клеился. Они осторожно присматривались друг к дружке, затрагивая общие темы. Это были ничего не значащие фразы типа «Ну а ты что вообще поделываешь?», какими обычно перебрасываются двое на первом любовном свидании. Проведя пятнадцать минут за такими разговорами, Патрисия наконец задала спасительный вопрос:

– Но ты ведь позвонила мне не для того, чтобы спросить, какая нынче погода в Северной Англии. Чем я могу быть тебе полезна?

Фиона заранее заготовила ответ:

– Я хочу знать, кто я такая.

Она рассказала, что Роджер ей не настоящий отец. Что в жизни ее матери было несколько лет, о которых ничего не знал ни сам Роджер и никто из знакомых.

– И ты думаешь, что я могу дать на это ответ? Я прекратила все контакты с Викторией, когда была еще студенткой.

– А почему?

Патрисия пожала плечами:

– Она увела у меня дружка, причем не в первый раз. Только этого она еще и женила на себе.

– Неужели Роджера? – удивилась Фиона.

– Она была миловидней, чем я. Могла бы найти и других мужчин, но ей нужны были те, которые проявляли интерес ко мне. До сих пор не могу понять почему. А потом она ушла от Роджера, поскольку не могла от него родить. После замужества мужчины перестали быть такой горячей темой, она успокоилась, и осталась одна тема – дети. Я никогда не мечтала о детях. Меня бы не волновало, может Роджер или не может иметь детей. Но ей во что бы то ни стало надо было заполучить Роджера и так вскружить ему голову, что он уже и помыслить не мог ни о какой другой женщине.

Патрисия снова улыбнулась, на этот раз грустно, но Фионе не показалось, что она разбередила ей старую рану.

– Роджер мне этого никогда не рассказывал.

– Это меня не удивляет. Меня больше удивляет то, что он вообще обо мне упомянул. Виктория постоянно предпочитала о чем-то умалчивать, а Роджер вскоре попал к ней в рабскую зависимость…

– «Рабская», наверное, самое подходящее выражение, – заметила Фиона. – Но что ты знаешь про годы, которые Виктория и Роджер прожили врозь?

Патрисия бросила на Фиону долгий взгляд:

– О твоем настоящем отце я ничего не могу тебе сказать, могу только о матери.

– Я знаю, кто моя мать. Я знала ее тринадцать лет, – осторожно произнесла Фиона, удивленная тем, как упорно Патрисия сворачивает на эту тему.

– Ты пыталась покончить с собой? – вместо ответа спросила Патрисия.

Фиона натянула пониже рукава своей вязаной кофты:

– Это почему же?

– У того, кто все время дергает рукава, чтобы прикрыть запястья, как правило, есть для этого причина.

Фиона помотала головой:

– Нет, я этого не делала.

– А я бы не удивилась. Депрессия часто встречалась в нашем роду, – сказала Патрисия так спокойно, словно речь шла о банальном факте ее медицинской практики. – У твоей матери она была наследственной.

Фиона проглотила комок:

– Об этом я ничего не знала.

– Разумеется, не знала. В этом весь Роджер. Всегда притворялся слепым, когда не хотел что-то видеть. В те дни, в отличие от нынешнего времени, эта болезнь ставила на человеке клеймо. Сейчас принимать антидепрессанты стало чуть ли не признаком хорошего тона. Я выписываю их вдвое, если не втрое, больше, чем двадцать лет назад. Не потому, что сейчас стало больше людей, страдающих депрессией, а потому, что такие люди теперь чаще откровенно признаются в своем недуге и обращаются за помощью.

Вздохнув, она продолжала:

– У меня не было больше контактов с сестрой, но я поддерживала контакт с Роджером. А вернее, он со мной. Это был его маленький секрет, который он скрывал от обожаемой Виктории. Когда с ней у него дело заходило в тупик, он обращался ко мне за советом. Но когда я ему говорила: «Пойди с ней к специалисту, она унаследовала предрасположенность к депрессии от нашей матери», он заявлял, что во мне говорит ревность. Тягостные были разговоры.

– А ты ревновала?

Патрисия рассмеялась:

– Перестала, когда разглядела, какой Роджер зануда.

Фиона вздернула брови.

– Но зато он всегда был хорошим отцом, верно?

Фиона кивнула:

– Только вот врал мне, когда заходила речь о нашем родстве. А теперь я вдруг узнаю всякие вещи о своей матери.

– Однако ты еще не все знаешь. Останови меня, когда почувствуешь, что с тебя хватит. И скажи все-таки, пыталась ли ты покончить с собой.

Фиона отрицательно покачала головой и поддернула рукава, чтобы показать Патрисии свои забинтованные запястья:

– В прошедшие выходные я проснулась в ванне, красной от крови. Я успела вовремя набрать службу спасения. Но я не помню, чтобы резала себе вены. И не верю, что сделала это сама. – Она прямо посмотрела в глаза Патрисии. – Я знаю, что я этого не делала. У меня нет причин для самоубийства.

Взгляд Патрисии помягчел, она взяла Фиону за руку:

– Даже не знаю, с чего начать. И не знаю, насколько у тебя хватит сил.

– Но должна же я когда-то узнать о себе правду! Как ты считаешь?

Патрисия пожала ей руку:

– Я твоя тетка, но я еще и психиатр. Мне нужна твердая уверенность, что ты… не наделаешь глупостей.

– Я не…

– Ты лечишься у психотерапевта?

У Фионы мелькнуло желание солгать. Но что это ей даст? Либо она здесь и сейчас выберет правду, либо закроет на нее глаза, взяв пример с Роджера, и будет всю жизнь себя обманывать, прикрываясь ложью.

– В данный момент – нет.

– Но лечилась?

– Одно время – да, – неохотно созналась Фиона.

– Ты скажешь мне почему?

– Долгая история. Не сейчас.

– Ладно. Напоминаю тебе еще раз: все в твоих руках. Ты сама решаешь, когда и сколько ты хочешь узнать. Когда надо, скажи мне «довольно». Я бы посоветовала тебе не пытаться справиться с этим самостоятельно.

Фиона медленно кивнула.

– То есть ты хочешь, чтобы после нашей беседы я снова пошла к психотерапевту, – ответила она, усмехнувшись.

– Да.

Фиона заколебалась:

– Но может быть, я и сама с этим справлюсь. Или поговорю обо всем с Роджером.

Патрисия покачала головой:

– Это не поможет.

– А если я пойду к тебе? С тобой я могла бы…

– Забудь об этом! С родственниками не проводят сеансов психотерапии.

– Насчет психотерапии я не могу тебе обещать, – сказала Фиона, стараясь произнести это как можно тверже, но ее выдал дрогнувший голос.

– То, что ты сейчас узнаешь о себе, любому на твоем месте трудно было бы пережить без посторонней помощи. Пожалуйста, обещай мне, что прямо со следующей недели ты пойдешь к кому-нибудь, кто может тебе помочь.

– О’кей. – Скрепя сердце Фиона кивнула, чтобы придать больше веса лживому обещанию.

Патрисия тяжело вздохнула:

– Я тебя серьезно прошу.

– И я сказала: ладно, я так и сделаю.

– Я дам тебе адрес одного специалиста.

– Спасибо большое.

– Пойти с тобой на первый прием?

Фиона возвела глаза к потолку. У нее уже кончалось терпение.

– Мне не впервой ходить на психотерапевтические сеансы. Как-нибудь сама управлюсь, так что спасибо, не надо. А теперь давай наконец рассказывай, что там еще было в жизни моей матери. Значит, она страдала депрессиями, а дальше что?

– У нас еще был брат. Он рано умер.

– Мне это обязательно надо знать? – нетерпеливо спросила Фиона.

– Может быть, это потом. Есть еще одна важная вещь, касающаяся твоей матери.

– Ну так давай выкладывай! – Фиона скрестила на груди руки.

Патрисия не торопилась с ответом:

– Пятнадцатого сентября тысяча девятьсот девяносто первого года не было никакой аварии под Анкрумом. Пятнадцатого сентября стояла чудесная летняя погода.

Фиона закрыла глаза. Никакой аварии? Она ждала, что еще скажет ей тетка.

– В ночь на шестнадцатое сентября два полицейских нашли на проселочной дороге к югу от Эдинбурга машину. За рулем неподвижно сидела женщина. Полицейские подумали, что она была пьяная и заснула в машине. Они постучали в стекло, чтобы ее разбудить. Она не шевельнулась. Тогда они открыли дверцу. Женщина была мертва. Вскрытие показало, что причина смерти – передозировка валиума.

Фиона сделала глотательное движение. Глаза ее по-прежнему были закрыты.

– Моя мать.

Она почувствовала, что Патрисия пожимает ей руку.

– Зачем было лгать? – тихо спросила Фиона. – Роджер ведь каждый год в день ее смерти отвозил в Анкрум цветы.

– Так хотела твоя мать. В прощальном письме она писала: «Скажи Фионе, что я погибла в аварии».

– И Роджер послушно исполнил ее последнее желание.

Наконец Фиона открыла глаза и увидела на лице Патрисии слезы.

– Это все?

Патрисия покачала головой:

– Не совсем.

Частная клиника доктора Бенгарца, кантон Цуг. Апрель 1980 года

Она так долго всматривалась в фотографии, что стала видеть уже только отдельные детали: глаза, уши, губы, носы. Пришлось отвести взгляд.

– Несмотря на изменения, сопутствующие болезни, заметно несомненное фамильное сходство. Видишь, этот мальчик из Бразилии весь в свою мать. Вот: глаза, рот… – Элла передвинула портреты десятилетнего Мануэля и его матери так, чтобы они лежали рядом. – С французской девочкой то же самое. У нее даже видно сходство с братом и сестрой. – Она достала еще несколько фотографий, которые ей дал доктор Ингрем.

Карла прикрыла глаза ладонью и покачала головой.

– Это никого не убедит, никого, – сказала она с тяжким вздохом.

– Меня убедило. Сама посмотри: Фредерик-младший – это сочетание тебя и Фредерика. Глаза Фредерика, но твой нос и рот, сложением он пошел в тебя, мастью в отца. Те же темные волосы, смуглая кожа, тот же цвет глаз.

Карла кивнула:

– У Флисс вообще нет никакого сходства с нами. Даже цвет глаз не совпадает. У нас ни у кого нет голубых глаз. Почему ни один врач мне не верит? Врач же должен это видеть.

Элла скептически скривила губы:

– В школе в моем классе были однояйцовые близнецы, и, глядя на них, можно было поклясться, что они, по крайней мере, от разных отцов, а не то и вовсе дети разных родителей. Если бы в генетике все было так просто, мне не пришлось бы так потеть над экзаменом по биологии. – Она криво усмехнулась.

Чтобы доставить ей удовольствие, Карла улыбнулась.

Вынув фотографию Фредерика, она положила ее рядом со снимком Флисс, сделанным Эллой недели две назад. Сюда же добавила снимок Фредерика-младшего, сделанный несколько дней назад, когда они с ним гуляли на берегу Цугского озера. Нет, Флисс ни на кого из них не была похожа. Ни на одного из известных Карле родственников. Теперь хотя бы Элла на ее стороне!

– Как это могло случиться? – спросила Элла. – В больнице все очень уверенно говорили, что ее никто не мог подменить.

– Они лгут. Не хотят скандала, – сказала Карла и ощутила прилив адреналина. Как давно она ожидала этого разговора! – Больше всего я боюсь – вдруг Фелисита умерла, а мне подсунули сироту, чтобы я ничего не узнала.

– Прости, но это какая-то чепуха! – сказала Элла.

– Почему чепуха? Все-таки есть такая возможность.

– Очень маловероятно.

– Тогда, значит, они перепутали ее с другим ребенком, а теперь не хотят этого признавать. Точно так же, как отказываются признавать свою вину, когда допустили какую-то ошибку при операции. Или поставили неправильный диагноз.

Элла энергично помотала головой:

– Я поспрашивала. На отделении не было в то время другого ребенка такого же возраста. Ни одного дня.

Карла оторвалась от фотографий:

– Ты поспрашивала кого-то? Когда?

– В первые два-три дня после того, как тебе принесли чужого ребенка.

– Почему ты мне никогда об этом не говорила?

– Потому что не знала, как ко всему этому отнестись.

– Потому что ты мне не поверила, – поправила ее Карла.

Элла кивнула:

– Я донимала врачей и сестер разными вопросами. И, судя по тому, что услышала, мне кажется маловероятным, чтобы тебе отдали чужого ребенка.

– Маловероятным? Но ты же сама видишь, что ребенок не тот.

– Давай еще раз прокрутим все варианты. Если там, в больнице, как ты считаешь, скрывают, что нечаянно перепутали Фелиситу с ребенком другой женщины, то как же та, другая мать? Она ведь тоже должна была заметить, что у нее чужой ребенок. И всеми силами постараться вернуть свою дочку.

Карла и сама уже об этом думала.

– Вот потому я и говорю, что это, наверное, сирота.

– Нельзя же вот так взять и забрать ребенка из детского дома!

– Может быть, один из врачей был знаком с кем-то, кто там работает, посвятил его в свой замысел, и они подменили ребенка.

– Ладно, положим. В этом случае я попытаюсь выяснить, не было ли в сентябре семьдесят восьмого года случая пропажи или смерти шестимесячного младенца.

Карла медленно кивнула:

– Спасибо.

– Но у тебя есть еще какой-то вариант.

– А что, если действительно есть мать, которая хотела избавиться от своего ребенка? Сделать то, что они приписывают мне. Эта мать знала, что Флисс больна. Она не хотела, чтобы у нее был больной ребенок, и поменяла его на здорового.

Элла посмотрела на Карлу с изумлением:

– Но тогда все ее окружение должно было что-то об этом узнать. Родственники, друзья. Они же видели, что ребенок внезапно изменился.

– Может быть, ее ребенок тоже находился в изоляции, как Фелисита? – предположила Карла.

– И тогда она заходит наудачу в первую попавшуюся больницу и обменивает детей? Какова вероятность того, что в больнице ей подвернется младенец того же возраста и пола?

– Может быть, она его давно уже подыскивала?

– Если бы какая-то женщина с младенцем на руках забрела в больницу и стала по ней расхаживать, заглядывая в отделение для новорожденных, на нее наверняка обратили бы внимание.

– Я знаю, как было дело! – воскликнула Карла. – Это могла сделать одна из медицинских сестер или женщина-врач! Подумай сама! Дома больной ребенок, ее мучает страх. На работе каждый день проходят перед глазами больные, и она не желает, чтобы у нее была дочка-инвалид. Поэтому она дожидается подходящего случая, когда в больнице окажется девочка такого же возраста, и осуществляет подмену.

– Признаю, что это звучит логично и убедительно. Но какая мать так поступит?

Карла пожала плечами:

– Я слышала, что при помощи этого нового метода обследования – ну как же его там? ультразвук! – что при помощи ультразвука можно определить не только пол младенца, но и узнать, нет ли у него отклонений или болезней, ведущих к инвалидности. Теперь родители будущего ребенка гораздо лучше подготовлены к тому, что их ждет. Ты же знаешь, что делается с некоторыми, даже когда их просто не устраивает пол ребенка. Сколько раз приходилось слышать, как отцы рыдают от отчаяния, если окажется, что не получилось родить сына.

Элла покачала головой:

– Не понимаю, к чему ты ведешь.

– Когда я была беременна Фелиситой, никому даже в голову не пришло отправлять меня в больницу, чтобы сделать ультразвуковой снимок будущего ребенка. Эта женщина вынашивала ребенка одновременно со мной. Она тоже не знала, что ее ждет. Только после рождения выяснилось, что ее ребенок болен.

– Погоди! – прервала ее Элла. – На ультразвуковом изображении можно было увидеть, что у Флисс прогерия?

Карла пожала плечами:

– Кто же это знает?

– Нет, – решительно заявила Элла. – Я с тех пор тоже поднаторела в этом вопросе. Я вычитала, что первые признаки прогерии проявляются не ранее шестимесячного возраста.

Карла застонала:

– Но почему иначе мать решилась бы на подмену?

– Мы же не можем быть уверены в том, что какая-то женщина нарочно…

– Ну а как еще это могло бы произойти? Чем дольше я над этим думаю, тем более логичным мне кажется такое объяснение. Эта женщина наверняка знала, что Флисс – больной ребенок. У нее был доступ в грудничковое отделение, и она была в курсе, когда там появился младенец того же возраста. Тогда она и подменила ребенка.

– То есть нам остается только выяснить, у кого из женщин-врачей или медицинских сестер…

– Или женатых докторов, или родных сестер кого-то из медперсонала, или золовок…

– …есть ребенок того же возраста, что и Флисс.

Карла почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы. Как просто все кажется сейчас!

– Спасибо, – тихо сказала она Элле и заплакала, не в силах больше сдерживаться.

То, что случилось с Фелиситой, было так очевидно, так просто, что всякий должен был это признать. Ее дочь цела и невредима и живет у другой женщины. Она не умерла, как опасалась Карла в самые мрачные часы; девочку подменили, подбросив ей сироту. А дочь жива. Найти эту женщину будет нетрудно, так как у нее должна быть прямая связь с больницей. Элла поможет, и, вероятно, уже через несколько дней Карла обнимет Фелиситу. Всем придется извиняться перед Карлой, включая Фредерика, этого негодяя.

– Когда… – начала Карла.

– Я прямо завтра поеду в Берлин, если хочешь.

Карла обняла подругу и не выпускала из своих объятий, пока не иссякли слезы.

9

Нежданно-негаданно, как снег на голову, посыпались такие фразы, как «Оставь меня, мне нужно побыть одной» или «Об этом я сейчас не хочу говорить». Это было что-то новое. Сперва Мораг онемела от неожиданности. А потом стала злиться все больше и больше. Такого она никак не ожидала. Она же годы потратила на то, чтобы до неотличимости слиться с Фионой. У них был один круг друзей. Они ходили на одни и те же вечеринки и ели в одних и тех же ресторанах. Зачастую у них были одни и те же мужчины, даже если Фиона не всегда об этом знала. Да и зачем ей знать?

Как правило, Мораг доставались отвергнутые поклонники Фионы. Большей частью, но не всегда. Например, этот Ян из Берлина не заставил себя долго упрашивать. Вот уж и правда странный тип! Увидев его на открытии выставки Астрид Рёкен, она даже испугалась, что он расскажет про нее Фионе. Но он явно ничего не сказал. Вот и хорошо.

Мораг терзало любопытство, ей же до смерти хотелось узнать, что сейчас происходит без нее там, за закрытой дверью. Она пыталась подслушать, но Фиона и эта женщина разговаривали очень тихо. А Фиона, как всегда, включила музыку, один из динамиков стоял у самой двери, и Мораг услышала только Тома Смита[34], который пел: «People are fragile things you should know by now. Be careful; what you put them through…»[35] Может, и хрупкие, да не очень, особенно Фиона. Фиона – крепкая, Мораг это уже поняла. Иначе не выжила бы после той кровавой баньки. И кое-чего еще. Мораг даже зауважала Фиону за ее живучесть. Еще одно свойство, которое стоило у нее перенять.

Сделать, что ли, так, будто электричество вышло из строя? Короткое замыкание, например? Тогда музыка выключится, и можно будет подслушать, о чем они говорят. Она уже принялась возиться на кухне с тостером, но тут обе вышли из Фиониной комнаты. Высокая худая женщина одной рукой обнимала Фиону за плечи, а Фиона – одетая как послушная школьница в гостях у бабушки – даже не обернулась.

Мораг едва расслышала, что она бросила на ходу:

– Мы ненадолго.

И обе скрылись, только их и видели! Незнакомка даже не поздоровалась и не представилась. Она только кинула на Мораг долгий взгляд и на прощание молча кивнула. Что это вдруг за новая мода пошла? Мораг иногда перекидывалась несколькими словами с отцом Фионы, когда тот приходил ее навещать. Сейчас она ломала голову, кто такая эта женщина.

Из окна своей комнаты она видела, как они с Фионой дошли по Форт-стрит до Бротон-стрит. Мораг бегом спустилась вниз и закрыла входную дверь на недавно вставленную цепочку. Она хотела спокойно порыться в комнате Фионы. Если они с гостьей вздумают вернуться, Мораг скажет, что боится теперь одна оставаться в доме после того, что случилось с Фионой.

Сначала она не заметила ничего необычного. У женщины была при себе сумочка, но она с ней и ушла. Жаль. Мораг любила рыться в чужих сумочках. Порывшись в них, узнаешь о женщине все.

Вчера к Фионе тоже кто-то приходил, но она ничего не сказала об этом. Мораг догадалась только потому, что в комнате появился едва ощутимый незнакомый запах. А так как Фиона и вчера была одета необыкновенно скромно, Мораг подумала: значит, это та же самая женщина. Вчера они с Фионой поссорились, после чего Мораг ушла с обиженным видом и несколько часов не возвращалась. Неужели у Фионы так было нарочно задумано? Она намеренно разозлила Мораг, чтобы остаться одной?

Мораг уже собиралась уходить из комнаты Фионы, как вдруг заметила уголок, торчащий из-под подушки. Осторожно приподняв подушку, она увидела черный альбом с фотографиями. Снаружи он выглядел почти как новый. Но внутри были старые семейные фотографии. Черно-белые снимки пятидесятых и шестидесятых годов. Кто-то помечал на них точную дату. Родители и трое детей. Две девочки, один мальчик. Под снимками нигде не было имен родителей, только имена детей, сперва написанные совсем детским почерком, с годами почерк менялся. Детей звали Виктория, Патрисия, Филип. Виктория, по-видимому, была старшей из сестер. У нее рано проявились женственные формы, в то время как младшая все росла и росла и скоро переросла старшую, но ни бедра, ни грудь не приобретали заметной округлости. Как у женщины, которая сейчас приходила. Ну да, это она на фотографии, только еще молодая. Ведь мать Фионы как будто бы звали Виктория? Ни о какой тете Патрисии никогда не было речи. Как и о дяде Филипе. Последнее, впрочем, еще можно понять. Кто же будет распространяться о дядюшке с ограниченными возможностями! Синдром Дауна. Таких прячут подальше и никому о них не рассказывают. Но почему никогда не говорилось ни слова о тетушке? Даже сейчас, когда та пришла в гости? У Фионы появились секреты, а Мораг даже и не догадывалась.

А она-то думала, что знает про Фиону все!

Она положила альбом на место точно так, как он лежал раньше. Злая и раздосадованная, она бросилась на кровать в своей комнате и попыталась поплакать. Глаза саднило, но слезы не лились. Она лежала, пока не заснула, и проснулась только тогда, когда вернулись Фиона и ее гостья. Фиона изо всех сил барабанила в дверь, потому что Мораг закрылась на цепочку. Мораг быстро вскочила, надела лицо лучшей подруги и помчалась в прихожую открывать.

– Ой, прости, я только…

Но ей не удалось договорить начатую фразу. Фиона, как ураган, пронеслась мимо нее в свою комнату. Рослая женщина последовала за ней. Она кивнула Мораг и на этот раз даже произнесла несколько слов:

– Извините нас, пожалуйста!

Что она о себе вообразила? Она же тут в гостях, а ведет себя так, словно это Мораг непрошеная гостья! Мораг вся кипела от злости. Но внешне она осталась спокойной и сказала:

– Ну что вы! Могу ли я чем-то помочь? Повесить ваше пальто? Оно же совсем мокрое после дождя…

Женщина поблагодарила, сняла пальто и передала его Мораг. Та аккуратно повесила пальто на плечики. Затем сделала вид, что уходит на кухню. На самом же деле она только ждала, когда закроется дверь в комнату Фионы, чтобы обыскать все карманы. Несколько ловких движений, и уже что-то нашлось: торопливая запись, нацарапанная на стикере. «Спросить Фиону, хочет ли она на прием». Ниже эдинбургский телефонный номер. Мораг быстро сунула записку в свой карман, на цыпочках вернулась в кухню и принялась, гремя посудой, готовить чай. Отсутствие записки не вызовет особенных волнений. Женщина решит, что нечаянно выронила листок. Мораг думала: только бы это был еще не состоявшийся прием. Потому что позвонит по этому номеру не Фиона, а она и сама пойдет туда, все равно к кому.

«В конце концов, – подумала она, – жизнь Фионы – это моя жизнь».

Письмо от 16.04.1980 к Элле Мартинек, врученное ей лично няней Салли Макинтош

Дорогая Элла!

Вот тебе мой список людей, видевших Фелиситу после рождения:

Доротея Швендингер – моя акушерка, Целендорф.

Д-р Герхард Камп – гинеколог, Шлахтензее.

Хильда Грабовски – до августа 78-го моя уборщица, Ланквиц.

Катарина Хеллер – познакомились у гинеколога, была беременна на том же, что у меня, сроке; предположительно Шлахтензее.

Тори Чандлер-Литтон – военный врач, познакомились на мероприятии Британского совета, предположительно вернулась в Лондон.

Лидия Келлер – жена работника посольства США, была беременна на том же, что и я, сроке, Им-Доль, Далем.

К некоторым я обращалась еще полгода тому назад, но никто из них не смог подтвердить, что Флисс – это не Фелисита. Письма я передам тебе при следующей встрече. Не могла бы ты помочь и узнать для меня их адреса? Тори Чандлер-Литтон уже не отвечает по тому номеру телефона, который она мне дала, но, может быть, в британском посольстве знают, как с ней связаться. Лидия Келлер – между нами – чванливая дура. Тогда, в разгар волнений, я о ней как-то забыла. Наверное, потому что она никогда мне не нравилась. Но она живет совсем рядом с нами и не раз встречалась со мной, когда я гуляла с Фелиситой. Она так часто совала нос в детскую коляску, чтобы посмотреть, во что одета Фелисита – вдруг у нее наряды богаче, чем у ее дочки, – что должна была, надеюсь, ее запомнить…

Благодарю тебя за все.

Нежно обнимаю тебя.

Твоя

Карла

10

Сообщения СМИ невозможно было пропустить. «Лорд Дарни найден – мертвым!», «Пропавший лорд мертв. Обнаружен в Швейцарии» и «Лорд-гангстер жил анонимно в Швейцарии, в кантоне Цуг!». Примерно так же звучали и остальные заголовки в новостях. У Бена были все основания тревожиться за Седрика. Бен прибыл в Эдинбург в шесть утра. Ему пришлось с боем продираться сквозь толпу репортеров, осаждавших ворота Седрика. Один фотограф так саданул его кулаком в челюсть, что он уже испугался, не выбит ли у него зуб.

Седрик сидел в кресле, он весь дрожал, личный врач как раз делал ему успокоительный укол. Уже не первый, как услышал от него Бен. Врач явно вздохнул с облегчением, когда увидел Бена, и сообщил ему полную информацию о побочных эффектах, словно это Бену сделали укол. Затем он сунул ему в ладонь коробочку валиума: «На случай, если потребуется еще» – и откланялся. Очевидно, даже частные врачи ценят ночной сон и дорожат выходными.

С Седриком невозможно было поговорить. Его взгляд нервно блуждал по комнате, руки тряслись, он не в состоянии был произнести ни слова. Укол что-то не помогал или еще не успел подействовать.

– Простите, что застаете меня в таком виде, – промямлил Седрик.

– Все нормально, – ответил Бен. – Не нужно ничего говорить. Как только понадоблюсь, зовите. Вы не против, если я позаимствую один из ваших компьютеров, чтобы войти в курс дела?

Седрик прикрыл глаза, сделал судорожное глотательное движение и кивнул. Бен знал, что лучше ничего не говорить, пока Седрик не начнет сам. В этой георгианской вилле, расположенной в тихом Мерчистоне, все было так хорошо знакомо Бену, что он ориентировался в ней, как в собственной квартире. Он пошел в кухню, там никого не было. Очевидно, Седрик отпустил всю прислугу, так как обычно, если не было кухарки, в доме все-таки оставался человек, служивший кем-то вроде дворецкого. Тогда Бен отправился наверх в библиотеку, где стоял компьютер, подключенный к Интернету. Он просмотрел все, что могли сообщить об отце Седрика британские газеты и бульварные листки, и сделал вывод: очевидно, после своего загадочного исчезновения он скрывался в Швейцарии. У него был доступ к номерному счету, о котором благодаря соблюдаемой в Швейцарии банковской тайне не знали даже секретные службы Британии. На эти деньги он купил себе дом на имя Джонатана Харта в кантоне Цуг, который благодаря своей низкой налоговой ставке заработал сомнительную славу как пристанище многочисленных фирм, осуществляющих свою деятельность через почтовые ящики. Джонатан Харт – так звали главного героя американского детективного сериала «Супруги Харт», шедшего в начале восьмидесятых. Джонатан Харт и его жена Дженнифер, жившие в неслыханной роскоши, между делом раскрывали разные преступления. Вероятно, Дарни считал свою выдумку чрезвычайно остроумной. Под именем Джонатан Харт он прожил последние два года очень благополучно, хотя и совершенно замкнуто.

Но кто-то все же напал на его след. Неделю назад лорда нашли мертвым в собственном доме, притом что система безопасности там была как в Английском банке. В него всадили шесть пуль. Орудие убийства бросили на месте, и, несмотря на самые современные методы криминалистических исследований, на нем не удалось обнаружить никаких следов, которыми могло бы воспользоваться следствие. Все это стало известно только сейчас, так как тело было найдено лишь спустя несколько дней после убийства, да и то благодаря случайности. О том, в чем заключалась эта случайность, не давалось никаких разъяснений.

Бен встал и подошел к окну посмотреть, не изменилась ли обстановка на улице. Она изменилась. Подоспели новые репортеры. Машины различных телеканалов, оснащенные съемочной аппаратурой, и полицейские автомобили заполонили всю улицу. То-то, поди, обрадовались привыкшие к тишине и спокойствию обитатели Мерчистона! Еще немного, и коллеги Бена начнут брать штурмом каменную ограду, чтобы сфотографировать Седрика через окно. Бен вышел из библиотеки, спустился в гостиную и задернул занавески.

– Стервятники слетелись, – только и сказал Бен, и Седрик, выросший в семье газетного магната, а потому лучше всех знавший, что происходит на улице, кивнул, даже не обернувшись на его слова.

К девяти явился один из адвокатов Седрика. Как и Бену, ему пришлось пробиваться сквозь репортерскую свору. На левой щеке у него красовалась большая ссадина, правый рукав пиджака был надорван. Адвокат бодро сделал вид, что все это пустяки.

– Не стоит обращать внимание, – сказал он, выразил свои соболезнования Седрику и тотчас же перешел к делу: – Оглашение завещания, по всей вероятности, может быть произведено на следующей неделе. Насколько мне известно, ваш сводный брат имеет право на равную с вами долю наследства. До сих пор вы распоряжались состоянием на правах временного управляющего. В дальнейшем положение изменится. Поэтому имеет смысл заранее обсудить, что представляет для вас наибольший интерес. Как вы смотрите, например, на пакеты акций, на недвижимость и так далее. Дайте мне знать, когда вы будете готовы обсудить эти вопросы.

Седрик молча кивнул.

– Насчет деталей касательно похорон, – продолжал адвокат. – Ваша мачеха, по-видимому, уже составила себе четкое представление, как они должны происходить.

– С похоронами я сам все решу, – сказал Седрик.

– Боюсь, вам придется договариваться с нею.

Бен мысленно отметил это слово: не «поговорить», а «договариваться».

– Займитесь этим, – сказал Седрик. – Мое мнение вы знаете.

Бен догадывался, что в семье, вероятно, принят определенный ритуал погребения. Он не хотел об этом расспрашивать, это было не его дело. Седрик может рассказать ему или не рассказать. Еще успеется. Он узнает, когда в прессе появится сообщение о похоронах.

Гораздо больше его сейчас интересовало, действительно ли не вышедший из пеленок сводный братец Седрика имеет безусловное право на наследство.

– Лиллиан Дарни прошла после исчезновения своего мужа процедуру искусственного оплодотворения. Разве для этого не требовалось его согласие? – спросил Бен.

– Его согласие было представлено.

– А если искусственное оплодотворение было произведено незаконно? – спросил Седрик.

Адвокат удивленно приподнял брови:

– Незаконно? Вы хотите сказать, что подпись была подделана? В таком случае мы столкнемся со спорным делом, которое требует…

– Следующий сценарий, – перебил его Седрик. – Мы лишь строим предположения. Лиллиан непременно хочет сына, потому что так составлено завещание моего отца: сын наследует наравне со мной, дочь – только каждый год получает определенную сумму и дополнительные средства, если она будет учиться в высшей школе. Лиллиан, конечно же, заинтересована в половине наследства. Поэтому она поручает кому-то, скажем некоей лаборатории, проверку искусственно выращенных эмбрионов на предмет половой принадлежности, прежде чем они будут ей пересажены.

– Это было бы противозаконно.

– Но это меняет что-то в отношении права на наследование?

Адвокат ненадолго задумался:

– Ребенок не совершал преступления. Сама мать не извлекает для себя финансовой выгоды. Если кто-то совершает преступление с целью обогащения, тогда все ясно. Но тут в конечном счете речь идет о родном сыне и о том будущем, которого желал бы для него отец. В какой мере здесь играет роль факт зачатия… Я проконсультируюсь. Но смотрю на это скептически. Вероятно, матери будет только отказано в праве на опекунство.

Бену показалось, что это не слишком хорошие новости. Он знал, что для Седрика главное было не в лишних миллионах, которые он мог бы получить в свое распоряжение. Он просто не хотел, чтобы Лиллиан безнаказанно сошла с рук попытка мошеннически завладеть наследством. Главное же, он не хотел уступать без боя определенную сферу отцовских владений. Хотя Седрик и не стал отвечать на вопрос адвоката, Бену было ясно, что он намерен сохранить за собой медиакомпанию Дарни. В нее входило несколько частных теле– и радиостанций, а также три больших издательства. Одно из них находилось в Шотландии и выпускало газету «Скоттиш индепендент». За последние два года Седрик постепенно заставил главных редакторов и финансовых директоров изменить издательскую политику таким образом, чтобы повысить интеллектуальный уровень издания, не теряя при этом и менее образованную аудиторию. Цель честолюбивая. И уж наверняка не та, которую преследовала Лиллиан.

«Если бы она имела право голоса, от чего боже нас упаси, то новости состояли бы сплошь из сплетен о событиях в королевском доме и круглосуточно крутились бы мыльные оперы, игровые шоу и экранизации романов Барбары Картленд. К сожалению, эта женщина непроходимая дура, а хуже всего то, что сама она об этом не догадывается», – сказал ему однажды Седрик. Бен охотно верил, что Седрик болеет за дело. Но все же не исключал и того, что сюда примешивается личная неприязнь.

– Наши дела слишком медленно продвигаются, – сказал Бен после ухода адвоката.

Они сидели в библиотеке, уставившись в экран компьютера, на который был выведен сделанный со спутника снимок зданий компании «ИмВак».

– Охранная система отлично налажена, и я не могу беспрепятственно разгуливать по территории. Как вы думаете, что, если нам попробовать подобраться к нему через его жену? Внедрим туда кого-нибудь с якобы невыполнимой мечтой о ребенке и…

Поднятая ладонь Седрика остановила Бена.

– Неужели вы думаете, что я давно бы этого не сделал, если бы все было так просто? Все те, о ком я вам говорил, у кого неожиданно исполнилось заветное желание родить ребенка, были старыми друзьями Чандлер-Литтонов, иногда – друзьями друзей. Снабдить вас фальшивой биографией я могу, но не в моей власти так изменить анатомию какой-нибудь женщины или сперму ее мужа, чтобы миссис Чандлер-Литтон поверила, что эта пара действительно не может иметь детей.

– Но ведь тут речь не просто о том, что кто-то не может иметь детей, а о том, чтобы получить такого ребенка, какой тебе нужен. Значит, и два совершенно здоровых человека могут…

– На какую причину они будут ссылаться? Наследственные заболевания в роду? Она это проверит. Желание произвести на свет именно девочку или мальчика? Тут она сразу поймет, что дело нечисто. А если и не поймет, я не думаю, что она настолько глупа, чтобы пойти на такой риск. Во всяком случае, с совершенно незнакомыми людьми. Тут что-то не то, – сказал он вдруг, указывая на спутниковый снимок.

Бен растерялся от такого внезапного перехода к совершенно другой теме:

– Что не то?

– Флигеля не совпадают с тем, что было на плане.

– Откуда вы это взяли? Чертеж не лежит у вас перед глазами!

Дурацкий вопрос. Бен сам это понял. Седрик прекрасно запоминал геометрические формы. Вероятно, ему было достаточно посмотреть на чертеж один раз. Однажды Бен его спросил, неужели у него фотографическая память. Седрик ответил: «Нет. Я просто запоминаю быстрей, чем другие люди, и помню дольше. Фотографическая память не обязательно сочетается с высоким интеллектом. Многие путают одно с другим».

Если не знать Седрика, можно было принять это за бахвальство. Но оно было ему совсем несвойственно. Он не хвастал, а просто констатировал факт.

– Вы же показывали мне чертеж на своем айфоне, – сказал Седрик.

Не глядя на Бена, он продолжал пристально всматриваться в спутниковый снимок:

– Посмотрите-ка, эти здания совершенно иначе распланированы.

Бен поднес чертеж к экрану.

«Совершенно иначе» – было преувеличением. Нужно было очень внимательно присмотреться и точно сопоставить длину и ширину, чтобы заметить разницу.

– Внутренняя стена на несколько футов короче.

– Это значит, что там есть… Что? В обоих зданиях по потайной комнате?

Седрик покачал головой:

– Для этого отличие слишком мало. Полагаю, что речь может идти о лестничной клетке. Вероятно, там есть подвальный этаж, не обозначенный на чертеже.

Бен покачал головой:

– Вряд ли там могли выстроить подвалы, о которых никому ничего не известно.

– Могли. Если вы наняли заграничную строительную фирму, то к тому моменту, как начнут задавать вопросы, рабочих уже и след простынет. Во время строительства территория была обнесена оградой и охранялась. О, подходящий способ всегда найдется! Нас сейчас интересует другой вопрос: зачем понадобились помещения, не обозначенные на чертеже? Ответ: затем, чтобы туда никто не входил. Следующий вопрос: что там делается? Вам известно, что я бы на это ответил. И последний вопрос: как нам туда попасть, чтобы узнать, что там происходит? У вас есть на это ответ?

Бен замахал на него руками:

– Туда попасть невозможно. Но это я уже говорил.

– Невозможно? Скверное дело! Нам нужно туда попасть. Вы должны попасть туда. Давайте что-нибудь придумайте!

Седрик встал, засунул руки в карманы и вышел из библиотеки.

Бен тяжело вздохнул. Как на территории, сплошь утыканной камерами наблюдения, незаметно проникнуть в строго охраняемое здание и найти в нем потайную лестницу, в существовании которой он даже не уверен и которая, вероятно, ведет в строго охраняемую подземную лабораторию? Задача не из легких и на первый взгляд совершенно невыполнимая. Он уставился в экран, представляя себе охранников, которые несут круглосуточное дежурство, не спуская глаз с мониторов. За этим зданием ни на секунду не прекращается наблюдение. Ни одна чайка не может на него сесть без того, чтобы ее сразу не засняли по крайней мере с пяти разных точек. Нет, это невозможно!

Если только Бен не придумает способ, как на пару часов вывести из строя охранную систему.

– Звучит хорошо, – сказал Седрик, устремив взгляд за окно библиотеки. Репортеры перестали устраивать давку у ворот. Теперь они по-приятельски кучковались, попивали из термосов чаек и развлекались разговорами. – Но это займет некоторое время.

Бен кивнул:

– Времени нам ведь, кажется, не занимать, или нет? Так и так пройдет некоторое время, прежде чем завещание вступит в силу. Переговоры о том, кому что отойдет, наверняка можно искусственно затянуть, если постараться. Да и задним числом тоже возможно кое-что сделать.

Седрик сказал, не сводя глаз с репортеров:

– Да. По-видимому, вы правы. Боюсь, во мне просто говорит страх.

– Страх чего? Самое худшее, что вам грозит, – это остаться с половиной отцовского богатства, и тогда вам придется как-то зарабатывать. – Бен рассчитывал вызвать у Седрика улыбку, но тот все так же неподвижно глядел в окно.

– А что, если он еще раз поменял завещание и я не получу ничего? С него бы сталось.

На это Бену нечего было возразить. Он тоже считал, что от папеньки Седрика и не того можно ожидать.

– В любом случае нам требуется время. Если Чандлер-Литтон что-то заметит, то я мигом оттуда вылечу, и все будет кончено. Тогда вы уж ничего не докажете, даже если было что доказывать.

– Я знаю, что правда на моей стороне. – Седрик повернулся и посмотрел Бену в глаза. – Правда на моей стороне, понятно?

Цуг, Швейцария. 17.4.1980

Дорогая госпожа Грабовски!

Давно я не подавала о себе вестей, но наша последняя беседа сложилась не слишком удачно. О чем я искренне сожалею. Я была тогда не в самом хорошем состоянии. Я, конечно же, понимаю, что Вы на меня в обиде за увольнение, но надеюсь, что за такое долгое время переживания сгладились и мы обе не будем вспоминать резкие слова, сказанные в пылу ссоры.

При нашей последней беседе я спрашивала Вас, узнаете ли Вы в ребенке, которого я тогда Вам показала, Фелиситу. Сегодня я повторяю тот же вопрос и настоятельно прошу Вас ответить мне честно и по совести. Пожалуйста, не думайте при ответе о чувствах, которые, возможно, ко мне питаете. Речь идет о другом – о жизни и благополучии очень больного ребенка. Сегодня я больше прежнего уверена, что ребенок, которого мне пришлось забрать с собой из больницы, мне не родной. Этот ребенок, как Вам, возможно, стало известно из газет, тяжело болен, и мне бы очень хотелось, чтобы об этой девочке могла заботиться ее настоящая мать. А я, конечно, мечтаю увидеть мою родную дочку.

Пожалуйста, попробуйте все хорошенько вспомнить. Я вложила для Вас теперешнюю фотографию этого ребенка. Постарайтесь не обращать внимания на изменения, вызванные болезнью, и скажите мне, можете ли Вы, глядя на это лицо, сказать, что это Фелисита.

От всего сердца благодарю Вас и остаюсь искренне Ваша

Карла Арним

P. S. Пожалуйста, не рассматривайте вложенные в конверт сто марок как взятку, а примите их вместо извинения за то, что я назвала Вас вруньей, когда Вы сказали, что этот ребенок – Фелисита.

P. P. S. Ответ отправьте, пожалуйста, по адресу: г-же Элле Мартинек для Карлы Арним, Акациенштрассе, 25, 1000 Берлин 62.

Цуг, Швейцария. 17.4.1980

Дорогая миссис Чандлер-Литтон!

Может быть, Вы еще помните меня. Мы познакомились почти три года тому назад на кинопоказе Британского совета в Берлине. Мы обе хотели найти место с краю, чтобы легче было, если понадобится, сбегать в туалет. Я – потому что была беременна, а Вы – потому что, как Вы тогда выразились, «пили чай литрами, дурная английская привычка». Как видите, я очень подробно помню нашу встречу и надеюсь, что и Вы меня не забыли. Потом наши пути еще несколько раз пересекались.

Если вдруг Вы уже не помните: моя беременность закончилась рождением прекрасной, здоровой девочки, которую мы назвали Фелиситой. Когда ей исполнилось шесть месяцев, мне пришлось на неделю лечь в больницу по поводу опоясывающего лишая. Это Вы непременно должны помнить, потому что недавно мне пришло на память, что ведь именно Вы во время посещения моей галереи посоветовали мне срочно лечь в больницу.

Там Фелисита была временно разлучена со мной из-за опасности заражения. Когда я поправилась, мне принесли – Вы не поверите – чужого ребенка, утверждая, что это моя дочь. Я делала все, что могла, чтобы убедить окружавших меня людей, что это не моя дочь. Мой брак с тех пор, если можно так выразиться, пошел насмарку. Я понимаю, как это должно восприниматься со стороны, но я говорю правду.

Я уже полтора года разыскиваю свою дочь, но безуспешно. А тут еще и чужой ребенок заболел. У него синдром Хатчинсона-Гилфорда. Вам, как медику, это, возможно, что-то говорит. Разумеется, я всеми возможными средствами разыскиваю его настоящую мать, но и тут мне не везет. Я совершенно точно знаю, что где-то есть женщина, у которой сейчас живет Фелисита.

Вы ведь видели мою малышку в галерее. Я прошу Вас как медика сравнить прилагаемые к настоящему письму фотографии этого чужого ребенка с моими и с фотографиями моего мужа и сына. Вы увидите, что между нами нет никакого фамильного сходства. Если можно, подтвердите мне это в письменной форме. Вас это ни к чему не обязывает. Я прошу Вас только дать общую оценку и надеюсь, что Вы отзоветесь на мое горе.

Если Вы решите связаться со мной, то обратитесь, пожалуйста, по адресу: г-же Элле Мартинек для Карлы Арним. Акациенштрассе, 25. 1000 Берлин 62.

Заранее благодарю Вас за участие и поддержку.

Примите наилучшие пожелания

от Вашей Карлы Арним

Цуг, Швейцария. 17.4.1980

Дорогая миссис Келлер!

Наверняка Вы меня еще помните. Мы с мужем живем совсем рядом, через несколько домов от Вас, но мы давно с Вами не виделись. Года два назад мы часто встречались на прогулках, когда я возила в колясочке Фелиситу. Ваша дочка – кажется, ее зовут Люси – и Фелисита ровесницы.

Не знаю, насколько Вы следите за газетными новостями, но, возможно, знаете, что Фелисита пропала. Вместо нее мне подсунули чужого ребенка. Так как никто мне не верит, меня уже полтора года (тогда исчезла Фелисита) принуждают воспитывать этого чужого ребенка вместо собственного. Это само по себе тяжело, но тем временем этот ребенок заболел тяжелой, неизлечимой болезнью. Он не доживет до взрослых лет. Поэтому я вынуждена приняться за поиски его настоящей матери, которые, как я надеюсь, приведут меня к Фелисите.

Миссис Келлер, я хорошо помню, как часто Вы при наших встречах внимательно разглядывали Фелиситу. Однажды Вы сказали: «Ваша дочка растет гораздо быстрее моей!» Я прилагаю к этому письму фотографию чужого ребенка. Пожалуйста, всмотритесь в нее хорошенько и скажите мне, что это не моя дочь. Может быть, Вы увидите на фотографии еще что-нибудь.

Я взываю к Вашей материнской совести. Разве Вам не кажется, что этот больной ребенок заслуживает того, чтобы снова встретиться с родной матерью? Ведь только родная мать может любить такой любовью, которой заслуживает каждый ребенок. Пожалуйста, миссис Келлер, подумайте об этом на досуге!

Здесь я пишу Вам адрес, по которому Вы можете со мной связаться. Я прошу Вас отправить письмо на имя госпожи Эллы Мартинек для Карлы Арним. Акациенштрассе, 25. 1000 Берлин 62.

С сердечным приветом и наилучшими пожеланиями

Ваша Карла Арним

11

Мораг неслышными шагами металась из угла в угол по своей комнате. Эта женщина явно собирается пробыть тут весь вечер! Обе ни разу не вышли за порог Фиониной комнаты. Засели там и включили музыку ровно на такую громкость, чтобы Мораг не могла их подслушать. Если бы Фиона знала то, что давно знает Мораг!

Около семи Мораг заварила чай. Она постучалась в дверь к Фионе и спросила, не хочет ли та чаю. То ли музыка была слишком громкая и она не услышала, то ли просто не пожелала отвечать. Мораг вся кипела от злости, в который уж раз.

Через полчаса она так разволновалась, что просто не находила себе места. Наконец ее терпение лопнуло, и она решила прямо сейчас позвонить по этому номеру. Наверняка никто не возьмет трубку в субботний-то вечер. Но может быть, автоответчик подскажет, о каком приеме надо было договориться Фионе.

Она набрала номер. После нескольких гудков на звонок ответил сочувственный женский голос, он говорил нараспев с интонацией воспитательницы детского сада:

– Приемная доктора Ллойда, чем могу быть полезна?

От неожиданности Мораг не сразу ответила. Потом спохватилась:

– Я… хотела договориться о приеме.

– Вы по рекомендации?

Надо сказать «да». Как там звали эту женщину? Патрисия? А фамилия? Вряд ли Хейворд. Авось хватит имени.

– Моя тетушка Патрисия сказала… – Тут Мораг покашляла, чтобы оттянуть время. – Она дала мне ваш номер и сказала, чтобы я созвонилась, – закончила она и для убедительности еще немного покашляла напоследок.

– Назовите себя, пожалуйста!

– Мое имя – Фиона Хейворд.

– Ах, так вы племянница доктора Патрисии Гарнер? Да, она уже говорила о вас с доктором Ллойдом, спрашивала, найдется ли у него для вас время.

Женщина пообещала перезвонить, как только доктор Ллойд уточнит по своему расписанию, какие варианты может ей предложить.

Варианты! Не спросишь же у этой сочувственной, какого рода доктор ее начальник. Что поделаешь! Мораг дала номер своего мобильника (хотя Фиона вряд ли побежит со всех ног к стационарному телефону, как только тот позвонит) и, едва положив трубку, тотчас же бросилась к компьютеру «гуглить».

В «Гугле» ничего не нашлось. И хотя в Эдинбурге оказалось два доктора Ллойда, но телефонный номер не сходился ни с тем ни с другим. Может быть, это коммутатор или засекреченный номер? Еще того интересней!

Ждать пришлось недолго. Мобильник зазвонил, и, увидев знакомый номер, Мораг ответила:

– Фиона Хейворд слушает.

– Доктор Ллойд. Добрый вечер, Фиона! Как вы себя чувствуете?

Акцент говорил о хорошем воспитании и принадлежности к верхним слоям общества. Но что-то в нем настораживало. Мораг достаточно долго проработала с актерами, чтобы ее ухо научилось улавливать, когда акцент, каким бы правильным он ни казался, звучит искусственно. Значит, это один из тех, кто выбился в люди и старается скрыть свое происхождение, подумала она. Вероятно, вышел из нижних слоев среднего класса, получил стипендию в частной школе, насобачился тщательно копировать акцент одноклассников, затем – снова на стипендию – поступил в Оксбридж… Видали мы таких!

Мораг ответила, что чувствует себя неплохо, и спросила, когда можно прийти на прием. Доктор назвал адрес в районе Мидоуз[36] и вежливо поинтересовался, когда ей было бы удобно прийти.

– Может быть, прямо завтра утром?

Она не хотела откладывать встречу, опасаясь, как бы тетушка Фионы не вздумала позвонить этому доктору Ллойду. А не то и сама Фиона. Вероятно, он по голосу понял, что она спешит попасть к нему поскорее.

– Если вам нужно, то можно и прямо сейчас. Не проблема! У меня есть такая возможность. Скажем, через полтора часа?

И Мораг согласилась.

Отлично! Она пойдет на прием. Под видом Фионы. А Фионой и ее теткой займется позднее.

Узнав адрес, она и в Интернете нашла то, что нужно. Доктор Джек Ллойд был директором частной клиники психиатрии и психотерапии. Ага! Значит, Фиона надумала – или ей велели – снова пройти курс психотерапии. С тех пор как они стали жить вместе, она не посещала психотерапевта. Но до того – как было известно Мораг – она перебывала у нескольких. Без видимого успеха.

Сердце Мораг бешено колотилось. Хоть ей и не впервой было выдавать себя за Фиону, но на этот раз затея казалась более рискованной, чем все прежние. Тут легче было попасться. Из-за этой тетки. Но если Фиона с теткой ее и застукают, что из того? Ей даже интересно было увидеть, какие глупые лица будут у Фионы и этой женщины. Мораг им скажет: «Вы спрятались от меня за закрытой дверью, ну и чего вы этим добились? Ничего! Я уже тут. Как в сказке про зайца и черепаху». Ей самой было интересно, как долго продлится эта игра.

Полтора часа. Пешком она будет там через полчаса. На улице давно стемнело, но дождь перестал. Она не любила ездить на автобусе, потому что на автобусе, как она считала, ездят только странные люди, а на такси у нее в настоящий момент не было денег: слишком дорого приходилось платить за квартиру. Фионе она бы никогда в этом не призналась, но для нее было настоящей проблемой наскрести нужную сумму на очередной ежемесячный взнос. Все имевшиеся у нее сбережения она давно потратила. Для того чтобы поддерживать тот стиль жизни, который вела Фиона, не отставая от нее ни в каких мелочах, Мораг то и дело приходилось раскошеливаться: косметика, одежда, книжки, музыка, рестораны – одним словом, все. Ей постоянно не хватало заказов от телевизионных компаний, слишком уж много народу крутится в киношном деле, и все хотят поучаствовать. Так же как и она. Итак, она пойдет пешком. Она мечтала походить снова без каблуков, но нельзя. Фиона скорее умрет, чем появится без каблуков. Даже сейчас, одеваясь как монашка, она все равно надела туфли на десятисантиметровых шпильках. Мораг надела черное, очень короткое платье с длинными рукавами, к нему черные плотные колготки. Типичный облик Фионы. Из обуви выбрала не слишком самоубийственные лодочки, но тут же сняла, опасаясь, как бы опять не пошел дождь. Кое-как натянула на ноги тесные в голенищах сапожки на шпильках. Ноги ни за что не хотели стройнеть, несмотря на все ее старания. Она голодала и голодала и всюду немного сбросила, только ноги остались как были. Что поделать!

Пальто Мораг выбрала полупарчовое, зелено-золотое. Вообще-то, оно принадлежало Фионе, но они договорились, что могут заимствовать друг у друга вещи без спросу. Если что испортишь, потом возместишь. Зелено-золотое пальто уже довольно давно поселилось в гардеробе Мораг. Оно было так экстравагантно, что люди сразу думали – это Фиона. Сколько раз уже случалось, что ее трогали за плечо, восклицая: «Фиона! Дай я тебя обниму!» Мораг оборачивалась со смехом, и тот, кто был сзади, тоже смеялся и все равно обнимал ее, хотя она и не Фиона. За это она особенно любила зелено-золотое пальтишко. И сейчас тоже решила его надеть.

Оставался еще час времени, но не беда: если придешь пораньше, то успеешь как следует осмотреться. К тому же могло случиться, что она не сразу найдет этого доктора Ллойда, а она ни за что не хотела опоздать.

Дойдя до светофора, она перешла через дорогу, чтобы попасть на Северный мост[37], как вдруг у нее возникло такое чувство, что кто-то следует за ней по пятам. В растерянности она остановилась, оглянулась, но не увидела никого, кроме нескольких туристок, стайки молоденьких девочек и влюбленной пары. Неужели нечистая совесть сыграла с ней такую шутку? Неужели шевельнулись угрызения, что на этот раз она слишком далеко зашла, и оттого ей мерещится, будто Фиона с теткой за ней следят? Мораг тряхнула волосами, приосанилась и пошла дальше.

Проклятущие сапоги! Она давно их не надевала, потому что моментально стирала в них пятки. Она взглянула на мобильник: времени оставался еще целый час. Успеешь вернуться, переобуться и прийти без опоздания. Но стоит ли рисковать – вдруг Фиона услышит? Нет, у Мораг не было охоты опять придумывать какие-то отговорки. Лучше уж идти, куда шла.

На Северном мосту она столкнулась с компанией подвыпивших мужчин, ожидавших автобуса. Она внутренне приготовилась к двусмысленным комментариям и, стараясь избежать приставаний, обогнула компанию, прижимаясь поближе к парапету. «И ведь не надоест же им!» – подумала Мораг, но в то же время испытала удовольствие, очутившись на несколько секунд в центре внимания. Как знать: может быть, разойдясь по домам, они еще долго будут вспоминать о ней и мечтать как о таинственной и желанной незнакомке!

Как о Фионе, о которой мечтают многие мужчины.

Она уже подходила к зданию гостиницы «Скотсмен», как вдруг кто-то тронул ее за плечо.

– Фиона? – спросил мужской голос.

Мораг усмехнулась. Пальто, ее волосы, вся наружность, а теперь еще и походка, и осанка. Полнейшая иллюзия. Да уж одна ли только иллюзия? Она обернулась и увидела перед собой совершенно незнакомое лицо.

– Привет, – сказала она, все еще продолжая улыбаться.

Мужчина не заметил, что ошибся, а она не станет его переубеждать. Явно не брошенный любовник. Скорее уж, новый ухажер.

– Можно поговорить? Мне надо сказать тебе несколько слов. Давай отойдем в ту сторону, там потише.

Он обхватил ее за плечи и повел к спуску на Маркет-стрит. Сверху лестница не просматривалась. Может быть, у него на уме романтическое приключение? Мораг не стала противиться. Она все еще улыбалась.

Вдруг Мораг скатилась с верхних ступенек до самой площадки. От боли она застонала, но не поняла, что случилось. Ноги подломились? Эти сапожки! Чертовы сапоги! Она попыталась встать. Сейчас мужчина поможет. Она подняла глаза на стоявшего над нею спутника, протянула к нему руку и только собралась что-то сказать, как он пнул ее ногой. Он бил ее ногами, пока она не скатилась со ступеней следующего пролета. И снова падение кончилось на площадке. Кругом пахло мочой и пивом.

– Эй! – крикнула она, глядя на высившегося над нею мужчину. – Ты что?

Она попыталась прочесть что-то по его лицу, понять, что происходит. Но лицо было скрыто тенью. Впервые в жизни ее охватил смертельный страх.

Мужчина медленно спустился по ступенькам, наклонился над ней и поднял на ноги, рванув за локоть. Мораг вскрикнула. Плечо хрустнуло, точно ей вывернули сустав.

– Ну прощай, Фиона! – сказал ей мужчина.

Она повернула голову, чтобы посмотреть на него, но он опять толкнул ее вниз. Пролеты были короткие, ступенек не так много, чтобы сломать себе шею. Зато ребра она, наверное, переломала. Мораг ощутила острую боль в спине и еле могла вздохнуть.

– Не Фиона, – просипела Мораг.

– Ну конечно же не она!

Он бил ее, не переставая, пока она снова не покатилась со ступенек. Почему никто не идет ее спасать? Мораг попыталась закричать, но едва попробовала набрать воздуху, как снова почувствовала в спине резкую боль.

И еще раз он спустил ее со ступенек. Наступил ей ногой на правую, потом на левую кисть. Мораг слышала, как трещат кости. Она тоненько заскулила, прошептала:

– Пожалуйста, перестаньте!

Но он не переставал.

Он схватил ее за оба запястья, поднял и заставил встать, взял за плечи и повернул спиной к себе. Она вызвала в памяти его лицо, пытаясь вспомнить, не видала ли его раньше. Он был старше ее, но ненамного. Благообразная, ухоженная внешность, вид интеллигентного человека. Никогда прежде она его не встречала. Ему и нужна была не она, а Фиона. И впервые за многие годы она поняла, что не хочет быть Фионой, она – Мораг!

Она ощутила, что он отпустил ее плечи. Но не успела убежать. Он обхватил ее поперек туловища левой рукой, а правую опустил в карман и что-то оттуда достал. Что это было, она почувствовала, когда вокруг ее шеи обвилась веревка и стала затягиваться все туже.

«Я не могу вспомнить, кто такая Мораг», – мелькнула у нее последняя мысль, прежде чем сознание померкло.

12

Около девяти зазвонил телефон. Мужской голос спросил, нельзя ли попросить Фиону.

– Да, это я.

Молчание.

– Алло! – раздраженно произнесла Фиона.

«Опять кто-то валяет дурака», – подумала она.

– Вы Фиона Хейворд?

– Да. А вы кто?

– Моя фамилия Ллойд. У нас назначена встреча в половине девятого.

– Такого точно не было.

– По крайней мере, я еще две минуты назад думал, что мы договорились на это время.

Голос был недоумевающий.

– Объясните мне, что все это значит, или я кладу трубку!

Он кашлянул:

– Мне очень неприятно, что так получилось… Сегодня я разговаривал по телефону с молодой женщиной, она выдавала себя за Фиону Хейворд и хотела договориться со мной о приеме. Якобы ей дала мой телефон тетушка. Она сказала, что она племянница Патрисии Гарнер.

– Этого не может быть, – решительно заявила Фиона.

Но тут же догадалась: пропавшая записка с телефонным номером, с которой Патрисия хотела на всякий случай еще раз свериться… Должно быть, кто-то ее нашел и решил подшутить. Но разве кто-то чужой мог знать, как звали ее тетку и как звали ее саму? Разве все это было в записке? Но откуда же тогда у доктора Ллойда номер ее телефона?

– Номер, по которому вы говорите, вам дала та особа, которая звонила? – осторожно спросила она собеседника.

– Нет, она дала номер мобильника, но по нему отвечал только автоответчик.

– А текст звучал примерно так: «Привет, я с удовольствием перезвоню, или можете на всякий случай позвонить на мой домашний номер. Мобильник я куда-то задевала».

– Именно так.

Мораг!

– Она сказала, что она – это я?

– Если вы Фиона Хейворд и… Разве что у вас есть полная тезка.

– По этому номеру точно нет!

Фиона была совершенно ошарашена. Отчего это Мораг вздумала названивать кому-то, называясь ее именем? Если она нашла записку, то почему вместо того, чтобы просто спросить Фиону, в чем дело, стала у нее за спиной назначать какие-то встречи?

– Послушайте! Кто-то позволил себе дурацкую шутку. Я очень сожалею. Надеюсь, что вам не доставило слишком большого неудобства вынужденное ожидание. Я..

Она задумалась: «А хочу ли я снова проходить курс психотерапии?»

– Честно говоря, я не собиралась договариваться с вами о сеансах. Доброго вечера и всего вам хорошего.

Она быстро положила трубку, не дожидаясь, что он еще скажет.

Мораг! Она ринулась в комнату подруги, чтобы спросить у нее, что все это значит. Но комната была пуста. Упорхнула, и след простыл! Она уже хотела было закрыть дверь, как вдруг остановилась. Может быть, тетушка выронила записку и Мораг ее случайно подобрала. Но это не объясняло, почему она вместо того, чтобы вернуть записку, набрала этот номер и стала от имени Фионы договариваться о приеме. Но Мораг могла и намеренно рыться в вещах Фионы и тетушки. Что еще она обнаружила? Альбом с фотографиями? Фиона решила: «Раз Мораг сует нос в чужие дела, я так же поступлю с ней. И прямо сейчас».

Ей вдруг вспомнились разные случаи, из-за которых она поверила, что у них с Мораг во многом одинаковые вкусы. Оджанды Фиона купила себе CD и еще не успела послушать, как Мораг уже прибежала с точно таким же диском. То же самое с книжками: «Надо же, и ты тоже как раз ее читаешь!» Шампуни, кремы, духи. Как же они смеялись, когда из раза в раз повторялось одно и то же. «Как настоящие близнецы!» – говорила в таких случаях Мораг. Как часто они потом раздаривали или обменивали эти вещи, и ведь именно Мораг тогда с гордостью рассказывала, как они одинаково устроены и мыслят ну совсем одинаково. Конечно, было и другое – то, в чем они отличались одна от другой. Может быть, поэтому Фиона не обращала тогда внимания. А может быть, сейчас просто преувеличивает и на самом деле все было совсем безобидно.

Однако это все же не объясняет, зачем вдруг такой звонок.

И Фиона не передумала, а решила обыскать комнату Мораг. Ей все равно, застанут ее или нет за этим занятием. Пускай себе возвращается и смотрит, что делает Фиона! Она вспомнила про цепочку, Мораг часто на нее закрывалась, когда оставалась в доме одна: «Какие-то странные люди ошивались у подъезда». Или: «Ты же знаешь, я боюсь одна, когда темно». Всегда какая-нибудь причина. Фиона не будет закрываться на цепочку. И если уж совсем честно, то она даже надеялась, что Мораг застанет ее врасплох и даст всему простое объяснение.

Она прошлась по всем ящикам и шкафам, не пропуская ни одного. Она нашла вещи из своего гардероба, которые так давно потерялись, что она даже забыла про их существование. Ну, это ладно, это ее не волнует. Выписки из банковского счета, которые показывали, что в финансовом отношении дела Мораг обстояли гораздо хуже, чем раньше считала Фиона. Свои фотографии, увеличенные портреты, которые вызывали у Фионы неприятное чувство. Значит, правы были все, кто говорил, что Мораг больна на голову. Фиона всегда ее защищала, всегда говорила: «Бросьте, с ней все о’кей, у нас и правда почти во всем одинаковый вкус. Вы даже представить себе не можете, какие у нас бывают случаи! До чертиков ухохочешься». Некоторые снимки были давние, сделанные не два года назад, а раньше. Значит, Мораг знала Фиону до того, как их познакомили, и еще тогда под нее подделывалась. Нет, Мораг точно ненормальная, а Фиона на все это купилась. Очень хотелось иметь сестричку? Размечталась о настоящей подруге? Улетно показалось, что для кого-то ты – просто кумир? Нашла подтверждение, что ты чего-то стоишь?

«Так кто же тут сумасшедшая – она или я?»

Фиона продолжила поиски, не нашла зелено-золотого пальто, хотя думала, что оно у Мораг. (Должно быть, сейчас оно на ней.) Нашла туфли от Шанель, которых еще не видела, но которые показались ей до невозможности красивыми. (Она их возьмет взаймы безвозвратно, 400 фунтов!) В шкафу она обнаружила засунутый в дальний угол пузырек с таблетками валиума. Это ее поразило. Неужто Мораг еще и диазепам принимает? Неужели до этого дошло? Она никогда не жаловалась на бессонницу или что-нибудь в этом роде. Или ей стало известно, что Фиона принимает эти таблетки? Но она всегда носила их при себе, а ночью держала под подушкой, чтобы никто не узнал. Словно чувствовала, что за ней шпионят!

Пузырек был наполовину пуст. Рецепт выдан месяц назад. На этикетке стояла фамилия Мораг. Фиона присела на кровать. Если человек принимает перед сном валиум, он держит его под рукой, а не запрятывает в глубину шкафа. Если он пользуется валиумом чаще – например, потому, что страдает паническими атаками, – то держит таблетки всегда при себе. Позвольте, в больнице как будто сказали, что в крови у Фионы была высокая концентрация диазепама? Фиона порой поступала неосторожно, потому что, принимая таблетки, не отказывалась от алкогольных напитков, но никогда не превышала дозу. Уж точно не настолько. И разве ей не сказали, что, если бы не привычка к этому препарату, она бы не проснулась?

В таком случае Мораг, скорее всего, про диазепам ничего не знала.

– На прошлой неделе вы дали мне номер своего мобильного, чтобы я могла позвонить вам в любое время, – сказала она сержанту Изобель Хэпберн.

Та не сразу ответила. Рядом с ней слышались какие-то голоса. Наконец она откликнулась:

– Где вы, Фиона?

– Дома. А что? Вы хотите заехать?

– Подождите, пожалуйста, полчасика.

Полчасика растянулись до целого часа, и Фиона воспользовалась этим временем, чтобы буквально разобрать комнату Мораг на части. Не осталось ни одной щелки, куда бы она не потыкала вязальной спицей, чтобы наверняка убедиться, что ничего не упустила.

Как только сержант Хэпберн вошла, Фиона заговорила первая, едва та успела поздороваться. Констеблю она не дала даже сказать «добрый вечер».

– Я нашла у Мораг в шкафу таблетки. Вы понимаете? Это была Мораг! Она вырубила меня таблетками! – Она потащила обоих в комнату Мораг и показала им пузырек. – И знаете что? Она и потом продолжала, когда я вернулась из больницы. Каждый божий день она готовила мне еду, все время поила чаем и все такое прочее. Я спала по восемнадцать часов в день, не меньше. Сперва я думала: «Ну, ладно. Это, наверное, от потери крови и оттого, что во мне осталось много этой дряни!» А на самом деле, представляете, она подсыпала мне это в еду! Или в питье! Я не знаю! Спросите ее! Эту поганку! – Фиона сжала кулаки.

Хэпберн и Блэк внимательно на нее смотрели. И молчали.

– Ну что? – выкрикнула Фиона.

– Скажите, где вы были сегодня вечером? До того, как мне позвонили? Начиная с шести. – Хэпберн выразительно посмотрела на констебля, и тот приготовил блокнот.

Фиона нахмурилась:

– Где я была? А что? Я все время была тут. С какой стати вы спрашиваете?

– Есть свидетели? – Это спросил Блэк.

– Да. Тетя Патрисия.

– В больнице вы говорили, что у вас нет родственников, – напомнил ей Блэк, продолжая тщательно записывать ответы.

– В больнице? Ну и что из того?

– Когда ушла ваша тетя? – потребовал он уточнения.

– В восемь, в половине девятого. Я точно не помню. А в чем дело?

– Где была в это время ваша подруга Мораг? – Это уже Хэпберн.

Фиона удивленно помотала головой:

– Это я бы и сама хотела знать. Когда я решила потребовать у нее объяснений, оказалось, ее нигде нет.

– Вы хотели поговорить с ней про диазепам, который нашли в ее гардеробе?

– Что? Да нет! Я хотела с ней поговорить, потому что… Ох, тут так все запутано. Она, по-видимому, договорилась с кем-то о встрече, назвавшись мною. Этот человек потом позвонил и сказал, что ждал меня. Я сказала, что не знаю ни о какой договоренности. Потом я наконец поняла, что за этим не может стоять никто другой, кроме Мораг, хотя я не имею ни малейшего представления, в чем тут дело.

Полицейские снова переглянулись.

– Так вы говорите, что Мораг Фрискин договорилась с кем-то о встрече, назвавшись вашим именем? С кем? – спросил Блэк, постукивая кончиком карандаша по блокноту.

Фиона пожала плечами:

– С каким-то человеком. Разве это важно?

– И вы не знаете, куда она пошла?

– Нет, конечно не знаю. Если бы знала, разве стала бы я ее искать! Это вы должны ее разыскать и арестовать. Она хотела меня убить!

– Сядьте, пожалуйста, Фиона! Это ваша комната? – Изобель задумчиво огляделась вокруг.

– Нет, это комната Мораг. Поэтому я ее вам и показываю, из-за таблеток.

– Может быть, перейдем в вашу комнату? Я хочу, чтобы вы сели и успокоились. Фрэнк, приготовь нам, пожалуйста, чаю!

Обернувшись снова к Фионе, она спросила:

– Вы не против, чтобы он приготовил нам чаю?

Фиона безмолвно кивнула. Она подумала, что констебль, скорее всего, не очень быстро разберется, где что лежит у нее на кухне. Но ладно, пожалуйста, пускай попробует! Она присела в своей комнате на кровать, предоставив Хэпберн самой выбирать между стулом у письменного стола и плюшевым креслом. Та выбрала стул.

– Фиона, когда вам позвонили?

Немного подумав, Фиона сказала:

– Без малого в девять. А что?

– Ваша тетя к тому времени уже давно ушла?

Фиона кивнула:

– К чему вы все время задаете эти странные вопросы? Я весь вечер была тут, дома. Я вам уже сказала. Почему это вдруг так важно?

– Потому что мы нашли Мораг. Когда вы позвонили, я как раз была с коллегами на месте преступления. Вашу подругу, – закончила она, пристально глядя на Фиону, – кто-то убил.

В этот миг Фиона не почувствовала ничего, кроме холода. Ее вдруг зазнобило. В какой-то момент ее затрясло так сильно, что сержант Хэпберн взяла с кровати одеяло и закутала ей плечи. Наконец пришел Блэк с горячим чаем.

– Не так-то просто было отыскать все нужное, – пробормотал он вместо извинения.

– Кто же мог это сделать? – растерянно спросила Фиона.

– Мы еще не знаем, – тихо отозвалась Хэпберн.

– Где вы ее нашли?

– На Северном мосту.

– На Северном мосту! Но там же всегда полно народу!

– Если точнее, на лестнице у гостиницы «Скотсмен».

– Не может быть! Туда бы она никогда одна, в темноте… – начала Фиона и осеклась. – Хотя что я знаю о Мораг!

– Нет, продолжайте, – сказала Хэпберн. – Вы говорите, что в темноте Мораг вряд ли пошла бы этой дорогой. Так?

Фиона кивнула, ее все еще знобило. Вдруг она кое-что вспомнила:

– Ведь на ней было зелено-золотое полупарчовое пальто?

Блэк удивленно поднял брови:

– Почему вы спрашиваете?

– Да или нет?

– Если да, то что?

Озноб немного отпустил Фиону.

– В таком случае ее перепутали со мной.

Берлин. Апрель 1980 года

– И вы совершенно уверены?

Доктор Бартоломей кивнул, явно стараясь сохранять спокойствие:

– Ни у одной сестры, ни у одной женщины-врача, ни у одной уборщицы – действительно ни у кого из тех, кто там работает, и ни у кого из родственников работающих там людей нет ребенка того же возраста, что Флисс.

Элла уже хотела встать и уйти, но он ее остановил:

– Ваша подруга страдает манией преследования. Поверьте мне, это так.

Элла покачала головой:

– Вы сами только что сказали, что не видите ни малейшего фамильного сходства, и…

– Ну, такое как раз не редкость. Возможно, ребенок похож на двоюродную или троюродную тетушку. Или на какого-нибудь дедушку. А из-за болезни… Нет, тут ничего так просто не скажешь.

– Может быть, вы все-таки вспомните еще кого-нибудь, – спросила Элла.

Доктор Бартоломей даже замычал от досады:

– Хотя это и чрезвычайно маловероятно, но все-таки возможно, что какая-то женщина нечаянно забрела в больницу и подменила ребенка. А может быть, где-то действительно есть какие-то родственники или знакомые наших сотрудников с ребенком такого же возраста. Но, честно говоря, я в это не верю. Ну кто же на такое способен!

– А вдруг! Женщина, которая больше всего на свете мечтает о здоровом ребенке.

– Но тогда она уже по мельчайшим признакам должна была понять, что у ребенка синдром Хатчинсона – Гилфорда. Даже врачи не сразу их разглядели! На этой стадии мать подумала бы, что ребенку можно как-то помочь. Кто же так вдруг решился бы!

– Возможно, диагноз был уже установлен. Кем-то, кто разбирается в этом вопросе, – резко возразила Элла.

– Забудьте об этом! – Доктор Бартоломей наконец обиделся. – Эта болезнь встречается слишком редко. Такое очень маловероятно. Чтобы сразу столько случайных совпадений – такого просто не бывает! Забудьте об этом! – повторил он снова.

Элла встала и направилась к двери. На этот раз он не стал ее удерживать.

– Все же большое вам спасибо! – сказала она, открывая дверь. – Надеюсь только, что вы говорите мне правду.

Он схватил ее за локоть:

– Неужели вы заразились от вашей подруги паранойей? Слушайте, эта женщина больна, говорю вам! То же самое скажут мои коллеги с психиатрического отделения, это же говорит ее супруг. Не знаю, каким образом она сумела вас убедить. Возможно, она вам за это платит. Но позвольте дать вам совет: связываться с такими людьми чертовски опасно. Придерживайтесь лучше фактов, а не фантазий душевнобольной женщины.

Он почти что вытолкал Эллу из кабинета и с треском захлопнул за ней дверь. Сумочка Эллы упала на пол, и ее содержимое рассыпалось по коридору. Выругавшись, Элла принялась подбирать вещи. Рядом с ней присела на корточки медсестра, чтобы помочь.

– Спасибо, – сказала Элла. – Я справлюсь сама.

– Вы здесь по поводу вашей подруги, – зашептала сестра, и тут Элла ее узнала.

– Вы же тут были, когда… – начала Элла.

Женщина приложила палец к губам:

– Не здесь!

Она нервно огляделась по сторонам. В конце коридора разговаривали две пациентки, кроме них, никого поблизости не было. Из кабинета доктора Бартоломея не доносилось ни звука.

– Где и когда? – торопливо спросила Элла.

Подобрав с полу пудреницу и помаду, она кинула их в сумочку.

Сестра подала ей ежедневник, ключи и пачку сигарет:

– В четыре. Железнодорожная станция Ботанический Сад.

Элла кивнула. Сестра поднялась и, не говоря больше ни слова, поспешила в дальний конец коридора. Элла еле удержалась, чтобы не посмотреть ей вслед. Твердой походкой она направилась к выходу.

– Если кто-нибудь когда-нибудь узнает, что я с вами встречалась, я потеряю работу, – сказала сестра, имя которой так и оставалось Элле неизвестным.

Женщина нервно курила сигарету, которую предложила ей Элла. Взгляд ее был опущен. С неба сыпалась серая морось.

– Так детей все-таки кто-то подменил? – настойчиво повторила Элла, застегивая верхнюю пуговицу пальто.

Сестра помотала головой:

– Я более двадцати лет работаю на отделении грудничков. Думаю, никто не перевидал так много младенцев, как я. Я просто скажу вам, как тогда все было. Дня через три после того, как Фелисита поступила на мое отделение, я стала замечать что-то странное. Повторяю, передо мной проходит много детей, и вижу я их недолго. Я не могу утверждать, будто всех их запоминаю. И я даже не могу сказать, что именно меня насторожило. Но Фелисита показалась мне какой-то другой. – Она кинула окурок на землю, раздавила ногой и закурила новую сигарету. – Может быть, она стала вести себя тише, чем раньше. Может быть, показалась слишком худенькой. Я правда не знаю. Ведь так бывает: ты замечаешь, что что-то изменилось, но не можешь точно сказать, что именно. Вот так было и у меня с этим ребенком. Но я особо тогда не задумывалась. У меня трудная работа, передо мной мелькает столько детских лиц, так что действительно можно иногда и ошибиться.

– Но вы не думаете, что ошиблись.

Сестра подняла плечи, как будто хотела развести руками:

– Во-первых, ленточка на руке показалась мне странной. На ней, правда, было написано «Фелисита», но как-то не так. У нас тогда установился порядок надписывать ленточки печатными буквами, чтобы легче было прочесть. Иногда кто-то из нас забывает и пишет письменным шрифтом. Имя Фелиситы было написано письменным шрифтом. И почерк был незнакомый. Я, наверное, не могла бы точно сказать, какой почерк у каждой сестры, но тут был вообще другой почерк. Раньше он мне никогда не встречался.

– И вам не пришло в голову спросить других сестер?

– Я спросила. – Она сделала затяжку и покосилась на подъезжающий поезд. – Они только покачали головой и сказали, что ничего такого не замечали. Но потом, когда эта женщина Арним заявила мне, что это не ее ребенок, я чуть не грохнулась в обморок.

– И вы никому ничего не сказали. – Элла тоже закурила новую сигарету, не спуская пристального взгляда с собеседницы.

– Я сказала доктору. – Женщина невольно повысила голос, чтобы ее можно было услышать сквозь грохот подходившего поезда. – Я сказала ему: «Послушайте, пациентка права, это не ее ребенок. Мне тоже кажется, что он не похож, и ленточку никто из нас не надписывал».

– И что сказал врач?

Сестра пожала плечами:

– Он спросил остальных сестер с отделения. Они ничего такого не замечали. Тогда он сказал мне, чтобы я взяла отгул, раз мне невесть что мерещится. Ведь Фелисита действительно была у нас единственным ребенком такого возраста. Тут невозможно было ничего перепутать! По крайней мере, мы так думали. Вот я и замолчала.

Женщина отвела взгляд.

– Вы должны поговорить с человеком, который… – начала Элла.

Но сестра уже отвернулась и вскочила в вагон. Двери закрылись, и голос из громкоговорителя приказал Элле отойти от края платформы. Она яростно стукнула кулаком в дверь вагона, отпрянула и проводила глазами уходящий поезд.

Даже имени этой женщины она не узнала. Но хотя бы знала, где ее можно найти. Она задумчиво повертела в кармане спичечный коробок. Затем подошла к телефону-автомату, опустила двадцать пфеннигов и набрала номер.

13

– Я не адвокат, – сказал Бен Фионе уже не в первый раз за эту ночь.

Он проклинал себя, что не наврал ей чего-нибудь по телефону. Он допоздна засиделся у Седрика, и ему было тошно от одной мысли, что предстоит среди ночи добираться до Изингтона, а после, толком не выспавшись, отвозить на работу Чандлер-Литтона. Теперь же было похоже, что спать ему вообще не придется. Ну почему у него не повернулся язык сказать «нет», когда ему позвонила Фиона? Опять она попала в какой-то переплет, и опять, когда понадобилось кому-то позвонить, у нее не нашлось никого, кроме него. «Я же герой! – горько подумал Бен. – От подруги я скрываю, что провожу выходные в Эдинбурге, потому что не хочу с ней видеться, а когда звонит женщина, с которой я ей изменяю, и просит о помощи, потому что ее арестовала полиция, я бросаю все и мчусь к ней, сломя голову!»

– Они говорят, что я сама подсказала им, какой у меня мотив, – без выражения произнесла Фиона.

Они сидели в одной из комнат для допросов, но, как выяснилось, никакого ареста, о котором она говорила ему по телефону, не было. Ее допрашивали как свидетельницу. Сидевшая за столом Изобель Хэпберн выразительно закатывала глаза:

– Мисс Хейворд позвонила мне, чтобы сообщить: она уверена, что покушение, совершенное на прошлой неделе в ванной, было на совести ее подруги. В последующие дни Мораг Фрискин, по ее словам, держала ее под действием сильных седативных средств, которые подмешивала ей в еду или питье. А затем Мораг под именем Фионы договорилась о приеме у психиатра доктора Джека Ллойда и ушла из дома. Тетушка мисс Хейворд, доктор Патрисия Гарнер, подтверждает, что записка с номером телефона доктора Ллойда действительно исчезла после того, как Мораг вешала ее пальто, в котором была записка. Доктор Ллойд со своей стороны подтверждает, что голос женщины, выдававшей себя за Фиону Хейворд, звучал иначе, чем голос самой мисс Хейворд. Вдобавок на Мораг было пальто, принадлежащее мисс Хейворд. Это позволяет предположить, что ее приняли за другую. – Отодвинувшись от стола, Изобель Хэпберн откинулась на спинку стула.

– А теперь последует то, что выпадает из этого ряда, не так ли?

Хэпберн кивнула:

– Однако если Мораг Фрискин действительно пыталась убить мисс Хейворд, это означало бы, что есть два человека, заинтересованных в ее смерти. – Она посмотрела на Фиону. – Итак, мисс Хейворд, вы говорите мне, что с промежутком в несколько дней вы дважды становились объектом покушений?

Фиона энергично кивнула:

– Именно это я и сказала.

– Фиона, – заговорил Бен. – Может быть, это вовсе не Мораг хотела…

– А кто, как не она? – огрызнулась Фиона.

Сержант Хэпберн шумно вздохнула:

– В таком случае остается две возможности. Первая: вы сделали это сами. Вторая: это было то лицо, которое сегодня убило вашу подругу.

– Это была не я! – громко выпалила Фиона.

Бен взял ее за руку и пожал. Рефлекс!

– Существует еще одна возможность, мисс Хейворд: за всем этим стоите вы. То есть и за убийством Мораг.

Фиона вскочила, опрокинув стул:

– Вы же сами сказали: у меня есть алиби! Сначала моя тетушка, потом звонок доктора Ллойда!

– А между ними часовой промежуток, – сухо заметила Хэпберн.

– Я не адвокат, но… – вмешался было Бен, но ему не дали договорить.

– Ей не требуется адвокат. Мы просто беседуем и перебираем все варианты. Мисс Хейворд, сядьте!

К удивлению Бена, Фиона повиновалась.

– Мне жаль, но ваши доводы не очень убедительны, – продолжала Хэпберн.

– Как так? Разве я вам когда-нибудь врала? Или что?

– Были такие случаи. Между прочим, вы сказали, что у вас нет родственников. И вдруг, как фокусник из шляпы, вытаскиваете алиби в виде тетушки. А сегодня опять в разговоре с констеблем выдавали этого беднягу за своего жениха. В отношении мисс Хейворд вывод таков: очевидно, что человеку, за которым уже числится столько попыток самоубийства, который постоянно стремился привлечь и привлекал к себе внимание, не так-то просто будет убедить окружающих, будто то, что по всем признакам выглядело как очередная попытка самоубийства, на самом деле представляет собой нечто совершенно другое. Простите, мисс Хейворд, но так уж выходит…

Эти многочисленные попытки самоубийства! Бен и сам давно уже спрашивал себя, когда о них зайдет речь. Сам он не присутствовал ни при одном из этих драматических событий, однако слышал о них. Да и кто об этом не слышал! Всякий, кто имел хотя бы самое отдаленное отношение к шотландскому миру искусства, знал про историю Фионы, как она несколько часов балансировала на парапете Северного моста. Почти все движение в городе было парализовано, потому что весь транспорт, двигавшийся по Принсес-стрит и Золотой Миле, полиция направляла далеко в объезд. «Скорая помощь» и пожарные машины стояли наготове, а вечером она просто слезла с парапета и спокойно дала полиции себя увести. Несмотря на ее уверения, что все это было перформансом в рамках одного арт-проекта, ее на всякий случай отправили на несколько недель в психиатрическую клинику.

Оглядываясь назад, трудно было решить, правду ли тогда говорила Фиона. Бен не знал наверняка, ставила ли она перед собой такую задачу, но фактически она с тех пор стала культовой фигурой для немалого числа людей. В Сети имелись видеоклип и бесчисленные фотографии, так что Бену иногда даже казалось, что он сам присутствовал при этом событии: Фиона в облегающих джинсах и воздушной блузке бутылочно-зеленого цвета, с треплющимися на ветру распущенными волосами стоит на парапете, обратив лицо к солнцу. Стоит так, словно нет на свете больше ничего – только она и солнце. Ее тень, идеально повторяющая форму креста, падает на тротуар и мостовую, где, соблюдая почтительное расстояние, полицейские и санитары замерли в ожидании того, что может случиться. На одной из фотографий, которую Бен видел в какой-то галерее в формате постера, были засняты полицейские, которые мирно курили и о чем-то между собой беседовали, в то время как Фиона продолжала стоять на парапете в той же позе, изображая нечто среднее между солнцепоклонницей и фигурой с распятия.

В другой, менее известной истории было заметно тревожное сходство с событиями прошедших выходных. Фиона приняла в тот раз большую дозу снотворных таблеток, но затем передумала и позвонила в службу спасения. Со стоическим безразличием она перенесла промывание желудка, а затем сообщила во всеуслышание, что проходит курс психотерапии. Между прочим, совершенно необходимый, так как она до сих пор не может смириться со смертью матери, а к отцу испытывает чувство отчужденности. И на тот случай, если не все всё поняли, она еще раз подробно растолковала окружающим, что попытка самоубийства означает, как правило, молчаливый призыв о помощи.

После этого число ее поклонников возросло многократно. А Бен-то считал раньше, что женщин с проблемами мужчины обходят стороной! Во всяком случае, до встречи с Фионой он придерживался такого мнения.

Ну и как же, скажите на милость, сержант Хэпберн могла поверить девушке с такой бурной предысторией? Кто еще на ее месте способен был пойти на такой риск, разыграв попытку самоубийства? И тем не менее он сидит здесь, держит ее за руку и, если признаться по совести, очень за нее волнуется. В конце концов, Мораг мертва, найдена убитой в пальто, принадлежащем Фионе, причем, вероятно, по пути к психотерапевту, с которым она договорилась о встрече, выдав себя за Фиону. Случайно ли вышло так, что она погибла не где-нибудь, а под Северным мостом?

– А что представляет собой этот психиатр, доктор Ллойд? – спросил Бен.

– Он директор частной клиники в районе Мидоуз. Его порекомендовала ей доктор Гарнер. Может быть, лучше вы сами об этом расскажете, мисс Хейворд?

Фиона пожала плечами:

– До сих пор я вообще не знала свою тетушку и впервые познакомилась с ней позавчера. Она много нового рассказала мне о моей матери, потому что… – она ненадолго умолкла, – отец многое скрывал от меня. Это и кое-что еще вывело меня из равновесия.

– Расскажите об этом, Фиона, – попросила Хэпберн.

– С удовольствием, Изобель, – согласилась Фиона.

Казалось, она обрадовалась вниманию. Рассказала об отце, который ей был вовсе не отец. О том, что ее мать на какой-то период исчезла и где-то отсутствовала и в ее жизни было что-то вроде слепого пятна. Она не знала своих корней и, может быть, никогда не узнает, кто был ее отцом, потому что мать унесла эту тайну с собой в могилу. Она сердито поведала, как тетушка открыла ей, что ее мать покончила с собой. Это была не авария, а самоубийство.

Так длилось до половины третьего ночи, когда Бен с Фионой остались одни в пустом помещении для допросов. Она с ногами сидела на стуле, обхватив руками коленки и устремив неподвижный взгляд в пространство, а Бен время от времени тщетно совал ей под нос раздобытую для нее баночку колы, к которой она так и не притронулась. Видя по ее выражению, что она не хочет прильнуть к его груди, он не обнимал ее, а только поминутно принимался похлопывать по плечу, бормоча такие содержательные фразы, как «все наладится» или «держись, ты же у нас молодец».

Изобель Хэпберн вышла из комнаты, чтобы, как она выразилась, подвести под услышанное какую-то реальную основу, а вернувшись, кивнула Фионе и сказала:

– Я позвонила в соответствующее отделение полиции. К счастью, тогда уже существовали компьютеры, в которые заносились такого рода сведения, поэтому сейчас удалось так быстро навести справки. Тетушка была права: дело Виктории Хейворд числится как самоубийство.

Фиона благодарно кивнула.

– Думаю, вам действительно лучше пойти сейчас домой и поспать. Разговор мы продолжим завтра, когда вы будете лучше себя чувствовать.

Фиона не шелохнулась.

– Мисс Хейворд? – Хэпберн нагнулась к ней. – С вами все в порядке?

Бен осторожно потряс ее за плечо.

Наконец она произнесла:

– Если по компьютеру все получается так быстро… Не могли бы вы заодно узнать для меня, с кем в то время была моя мать?

Хэпберн медленно обогнула стол и подошла к ее стулу:

– Что вы имеете в виду?

– Проблема в браке с Роджером Хейвордом заключалась в том, что у него не могло быть детей. И еще – хотя это уже менее значительная проблема – в том, что Роджер хотел и даже вынужден был оставаться в Великобритании, так как за границей ему было бы труднее найти работу. Так он говорил. Все это я узнала от Патрисии. Моя мать все время твердила ему, чтобы он попробовал устроиться учителем в какой-нибудь школе для военных за границей, где британские военные занимаются подготовкой к сдаче экзаменов за среднюю школу. Или в школе для детей военнослужащих. Но он не хотел. Она так часто вела об этом разговор и имела уже такое конкретное представление о том, как это все будет, что, конечно, и для себя выяснила, как ей устроиться врачом. Поэтому Патрисия думает, что в пропавшие годы, как Роджер называет то время, когда я появилась на свет, – «пропавшие годы», это вообще просто супер! – что в то время она была за границей. На военной службе. Можно это установить?

Хэпберн улыбнулась:

– В этом случае обращаться к нам, полицейским, было бы не по адресу.

Фиона словно не расслышала этих слов:

– Патрисия сказала мне, что мама часто с восторгом говорила о Берлине. И я родилась в Берлине, так записано в моей метрике.

– Это та самая метрика, в которой Роджер Хейворд записан как ваш отец? – спросила сержант Хэпберн.

Скорее всего, вопрос был задан без всякой задней мысли, но Фиона стиснула кулаки. Бен почувствовал, что это стоило ей нескольких секунд крайнего напряжения. Он хотел дотронуться до нее, чтобы успокоить. Но инстинкт подсказал ему, что лучше этого не делать.

Взяв себя в руки, Фиона произнесла твердым голосом:

– Патрисия даже знала одну фамилию, правда без имени. Она сказала: Чандлер-Литтон. Она запомнила эту фамилию. Потому что впоследствии человек с такой же фамилией стал главой большого фармацевтического концерна.

– Эндрю Чандлер-Литтон? – вмешался Бен.

Она внимательно посмотрела на него:

– А что?

– Я на него работаю, – брякнул Бен.

– Вот это да! – Глаза Фионы расширились. – И кем же?

– Э-э, гм… Водителем. Временно, пока не устроюсь снова в какую-нибудь газету, – промямлил он.

Она вцепилась в его запястье:

– Ты можешь его спросить? Можешь спросить его про мою мать? Гарнер. Ее девичья фамилия была Гарнер. Но может быть, она называла себя Хейворд. Я дам тебе ее фотографии, ладно? Пойдем ко мне домой, у меня там целый альбом со старыми фотографиями. От Патрисии.

Соображая, как ему выкрутиться из этого положения, он ощущал на себе сверлящий взгляд сержанта Хэпберн.

– Так, значит, водителем? – переспросила она.

– Э-э… Да… – протяжно произнес он.

– А рекомендация?

– Седрика Дарни.

Изобель Хэпберн вздернула брови.

– Кланяйтесь от меня Седрику, – сказала она, окончательно превращаясь в сфинкса.

– Вы знакомы?.. – начал он, но тут же оборвал фразу.

Это была самая удивительная ночь в его жизни. Откуда эта представительница полиции знает Седрика? Возможно, это не связано с ее службой? Бен откашлялся:

– С удовольствием передам. Он очень милый человек… В душе, – добавил он, проклиная себя за выбор выражений.

– О’кей, – вмешалась Фиона. – Если вы оба наговорились о том, кому и как кланяться, не могли бы мы все-таки вернуться к разговору о Чандлер-Литтоне?

Хэпберн встала из-за стола:

– Идите-ка вы домой! Нам всем нужно поспать. А это дело меня не касается. – Она направилась к двери. – Берегите себя и будьте внимательны.

С этими словами она вышла, но дверь оставила приоткрытой.

– Она это мне или тебе? – ершисто спросила Фиона.

– Нам обоим, – сказал Бен.

14

Бен еле успел вовремя подать машину к дому Чандлер-Литтона. Босс «ИмВака» с неизменным портфелем уже выходил пружинистой походкой из дома, он коротко обернулся на ходу, чтобы помахать кому-то (вероятно, жене, которую Бен так ни разу и не видел и которая в понедельник обыкновенно уже была у себя на работе в Лондоне, – обыкновенно, но не всегда), и ловко забрался на заднее сиденье. Бен закрыл дверцу и плюхнулся на водительское место. У него было ощущение, как будто он движется в ватном облаке. В пятнадцать лет проводить ночи без сна было для него не проблемой. В двадцать пять тоже. А вот в тридцать пять стало уже потрудней. Бен где-то читал, что неотвратимый процесс старения начинается в двадцать пять лет. Этим, наверно, дело и объясняется.

Накачавшись кофе с сахаром, он кое-как выдержал поездку от Эдинбурга до Изингтона. Еле-еле выкроилось полчасика, чтобы поспать. Вздремнув, он почувствовал себя чуточку лучше, этого должно было хватить, чтобы продержаться хотя бы следующий час. Всю дорогу до «ИмВака» Чандлер-Литтон непрерывно шелестел бумагами и приглушенно наговаривал что-то на диктофон; по счастью, он ни разу не обратился к Бену, которому приходилось напрягать все силы, чтобы внимательно следить за дорогой. Высадив финансового директора и отведя машину в гараж, он опустился на диван в комнате за швейцарской и заснул. После обеденного перерыва его разбудил охранник Брэди.

– А я знаю, что ты делал вчера ночью, – произнес он шепотом, сделав мрачное лицо.

Бен почувствовал, что белеет как полотно. Тут Брэди расхохотался и никак не мог остановиться:

– Да ну тебя, приятель! Я же просто хотел над тобой подшутить. Но видно, попал в самое яблочко. Что, небось, совесть замучила? Поди, какая-нибудь женщина? О которой не знает твоя старуха?

Брэди все не мог успокоиться и продолжал радоваться своему остроумию.

Если б он только знал, как он прав! И в то же время как это далеко от правды!

– Ты уж никому не говори! – сказал Бен, напуская на себя заговорщицкий вид.

– Да ладно тебе! Мне-то можешь рассказать! И как она тебе?

Бен осклабился:

– А по мне не видно? Будут еще вопросы?

Брэди был впечатлен:

– Ну, мужик! Я-то и не упомню уже, когда такое было, чтобы мне баба целую ночь спать не давала. Хотя, впрочем, помню. В последний раз это было, когда моя старуха выпихнула меня из спальни за то, что я будто бы храплю. Это же надо – чтобы я и храпел! Себя бы лучше послушала! Наверное, себя и услышала, сама себя разбудила, а подумала на меня!

Бен из вежливости посмеялся вместе с ним.

– Ну и? Откуда она? Местная, что ли?

– Из Эдинбурга, – ответил Бен, не погрешив против истины.

Зачем без нужды осложнять дело? Чем ближе ты к истине, тем меньше опасность запутаться во вранье. До сих пор он ничего не наврал. Никто же не говорит о сексе.

– Эдинбург! А где живет твоя старуха? У тебя же есть кто-то. Ты сам мне рассказывал.

Бен кивнул:

– Тоже в Эдинбурге.

– Ну ты даешь! – хмыкнул Брэди. – Каков жук! Хочешь, я угадаю? Спорим, я окажусь прав! Ну? Согласен?

– На что спорим?

Брэди потер подбородок и возвел глаза к потолку, стараясь придумать. После школы он пошел в ВВС, а когда отслужил свое (о причинах, почему он оттуда ушел, Бену было неизвестно), поступил в службу безопасности и с тех пор работал в охране. Брэди с Беном были ровесниками, но у Брэди был уже восемнадцатилетний сын, и он по-прежнему был женат на его матери. Однако счастливым этот брак не казался.

– Давай на один обед в ресторане.

– Ладно. В каком? – Бен даже задержал дыхание, испугавшись, что Брэди сейчас выберет самый дорогой, какой вспомнит.

– Мне давно хотелось от души оторваться в этом самом «Пицца-хат» в Дареме. Один приятель рассказывал. – Брэди даже облизнул губы от удовольствия при одной мысли. – Но как-то все не складывалось.

– Договорились, – с готовностью согласился Бен, не дожидаясь, когда Брэди предложит по-настоящему дорогой ресторан. – Ну так что?

Брэди расплылся в широкой ухмылке:

– Так вот я думаю, – только смотри, без обмана, – ты был в Эдинбурге у этой бесовки, а твоя старуха даже не догадывалась, что ты в городе. Ну что, прав я или нет?

Бесовка – это да!

– Когда идем в «Пиццу»?

Брэди торжествующе помахал вскинутыми вверх руками:

– Сегодня после работы? У меня, приятель, уже зуб разгорелся на хорошую сочную пиццу. А ты к тому времени вообще будешь чуть живой от голода. Ты и так уж пропустил обед.

– Заметано! Куда за тобой заехать?

Охранник назвал ему адрес в районе Изингтон-Виллидж. Там, где жили представители среднего класса. Имея две зарплаты, – потому что его жена тоже работала да еще были кое-какие деньжишки, полученные по наследству, – они могли позволить себе такую роскошь. Бену было очень интересно посмотреть на эту женщину, о которой все знакомые Брэди наслушались от него всяких ужасных историй.

«Вот как быстро иногда все получается», – подумал Бен, оставшись один. От Брэди он, возможно, узнает что-то об электроснабжении охранной сигнализации. Может быть, и еще что-то, если после пиццы они совершат турне по Даремским пабам, в которых в этом студенческом городе не было недостатка.

На появление Чандлер-Литтона, небрежной походкой направлявшегося к «мерседесу» с портфелем под мышкой, Бен отреагировал с двухсекундным промедлением. Он поспешно захлопнул альбом с фотографиями и бросился открывать дверцу автомобиля.

– Чем зачитались? Что-нибудь интересное? – благожелательным тоном спросил Чандлер-Литтон.

– О нет, сэр. Разглядывал фотографии. Извините, пожалуйста! Вам домой?

– Домой.

Чандлер-Литтон кивнул и с привычной обстоятельностью стал пристегиваться. Ремни безопасности, как он всякий раз шепотом признавался Бену, для него ненавистная вещь.

– Фотографии. Так-так. Надеюсь, не такие, из-за которых мы можем схлопотать неприятности на свою голову? – спросил он, посмеиваясь.

– Нет, сэр. Что вы! Всего лишь семейные карточки. Очень старые.

Бен завел мотор и выехал из гаража.

– Ваша семья?

– Семья одной приятельницы. Она получила альбом в подарок. На память, потому что ее мать уже очень давно умерла.

Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, чтобы проверить, слушает ли его Чандлер-Литтон или опять занялся своим диктофоном. Очевидно, Чандлер-Литтон слушал. Он глядел в окно и улыбался:

– Да. Теперь такого уже и не водится. Никто больше не делает настоящих фотоснимков. Все загружается в Интернет. Я часто спрашиваю себя: что, если Интернет в один прекрасный день просто прекратит существование? Щелк – и нету! И что тогда будет? Целое поколение лишится своей идентичности: не станет друзей из «Фейсбука», исчезнут снимки – все! – По-видимому, Чандлер-Литтону понравилась эта мысль. – Знаете, Бен, если, например, мои дочери потеряют мобильник, они уже никому не смогут позвонить, потому что не помнят наизусть ни одного телефонного номера. Это уже начало, верно? А если затем исчезнут сотни их френдов по социальным сетям, то, я думаю, они не сумеют отыскать этих людей в реальном мире. – Он снова хохотнул.

– Моя приятельница даже не знала, были ли у ее матери братья и сестры, а между тем у той были и брат, и сестра. Брат был инвалид, а она о нем даже не заикалась. – Снова взгляд в зеркало заднего вида.

Чандлер-Литтон все еще слушал его и по-прежнему глядел в окно. Ни диктофона, ни раскрытой папки на коленях.

– Да. Да… Некоторые люди не любят распространяться о своих родственниках… Тем более если речь идет об инвалидах.

Вид у него был задумчивый, но нельзя сказать, чтобы опечаленный.

Бен продолжал:

– Так вот ее мать… Вы мне скажете, если вам надоест слушать, сэр?.. Ее мать жила одно время за границей. Даже об этом она ничего не рассказывала дочери. Так что представляете, как та обрадовалась, получив этот альбом с фотографиями! Тут она впервые увидала все семейство Гарнер.

Бен притворился, что должен сейчас сосредоточить все внимание на дороге. Он хотел, чтобы имя запало Чандлер-Литтону в голову. Поэтому он пробормотал себе под нос: «Ну давай же, дедуля, езжай дальше!» – и сделал вид, что водитель впереди страшно его раздражает.

– Гарнер? Можно мне взглянуть на этот альбом? – Чандлер-Литтон протянул руку к переднему сиденью.

Бен притворился, что не заметил.

– Гарнеры. Да, они из здешних. Во всяком случае, тетушка живет в Дарлингтоне, – продолжал он говорить как ни в чем не бывало.

– Дайте мне альбом! – повторил Чандлер-Литтон, на этот раз требовательным тоном.

– Конечно, сэр! Вот, пожалуйста.

Бен взял альбом и протянул его себе за спину, не отрывая глаз от дороги.

– Надо же! Опять мы застряли возле этой стройки! Надеюсь, простоим не так долго, как вчера, – бубнил он, между тем как Чандлер-Литтон уже листал альбом.

Во время вынужденной остановки возле строительной площадки Бен мог подольше задержать взгляд на зеркале заднего вида, и пускай себе Чандлер-Литтон заметит.

– Это нечто! Правда ведь? Двадцать лет в одной обложке! По-моему, это чего-то стоит.

Чандлер-Литтон даже не поднял глаз. Он подолгу всматривался в каждую фотографию, как будто хотел навсегда запечатлеть их в памяти.

– Тори! – вырвалось у него.

– Что, простите? – спросил Бен.

Чандлер-Литтон умолк и продолжал перелистывать страницы. Наконец он откликнулся:

– Так, ничего.

Вереница машин тронулась с места, и Бену пришлось переключить внимание на дорогу. Он надеялся, что Чандлер-Литтон передумает и что-нибудь скажет, но никаких высказываний не последовало. Он все рассматривал фотографии. Страницу за страницей. А дойдя до последнего снимка, пролистнул дальше пустые страницы, чтобы убедиться, не затесалась ли еще какая-нибудь фотография.

– Альбом закончился семидесятыми годами, – сказал Бен. – Тогда сестры, кажется, рассорились.

Чандлер-Литтон никак не реагировал. Он начал перелистывать страницы к началу, пока не нашел портрет, на котором его взгляд задержался. Вот уже минуту они стояли у подъезда виллы, когда Литтон-Чандлер наконец захлопнул альбом и отдал Бену.

– Благодарю вас! Это действительно было очень интересно – такой альбом. Скажите вашей знакомой, чтобы она его берегла. Не вставайте, пожалуйста. В конце концов, я и сам могу выйти из машины. Не такой я еще старик.

Бену почудилось в его тоне некоторое раздражение.

Чандлер-Литтон вышел и, помахивая портфелем, пружинистым шагом направился к дому. Отперев замок, он на секунду остановился и оглянулся на Бена. Бен хотел было уже выйти из машины и спросить, все ли в порядке, но тут Чандлер-Литтон скрылся за дверью.

Бен отогнал машину в гараж «ИмВака». Там он положил альбом в курьерскую сумку, которую всегда носил при себе. Затем открыл заднюю дверцу и тщательно почистил заднее сиденье роликовой щеткой.

Подъехав уже на собственной машине к дому Брэди в Изингтон-Виллидж, он, прежде чем выйти, раскрыл альбом на той странице, которую дольше всего разглядывал Чандлер-Литтон.

«Тори» – так он сказал. Виктория!

Частная клиника доктора Бенгарца, кантон Цуг, Швейцария. Июнь 1980 года

Карла двумя руками взъерошила себе волосы. Ее руки дрожали.

– Не могу понять, почему никто еще не ответил.

– Тебе же написал доктор Камп, – мягко сказала Элла и обняла ее за плечи. – Скажи, ты не замерзла? Может быть, пойти принести тебе кофту?

Карла помотала головой:

– Не обращай внимания. Мы как раз снижаем прием медикаментов, но не позднее чем через месяц я могу снова вернуться домой. И почему только никто мне не ответил?

– Но доктор Камп же… – начала Элла.

– Доктор Камп! – фыркнула Карла. – Он уже совсем выжил из ума! Почему только его еще не лишили практики! А эта сестра до сих пор не появлялась на горизонте? Не может быть, чтобы она столько недель болела!

Элла покачала головой:

– Мне сказали, что она уволилась.

– А имени ты по-прежнему так и не выяснила?

– Не могу я заставить людей, чтобы они…

– Ты такая же бесполезная, как и все остальные! – воскликнула Карла и бросилась на кровать. – Ты с ними заодно!

Она зарыдала. Этого она не хотела говорить. Да, она дошла до отчаяния, и нервы у нее никуда не годятся, но она не хотела обижать свою лучшую, единственную подругу.

– Прости! – прошептала она. – Мне так жаль! Прости меня!

Она продолжала плакать в подушку, и казалось, прошла целая вечность, прежде чем она снова ощутила ладонь подруги на своем плече.

– Я так сожалею, – прошептала Карла.

– Ты думаешь, тебе действительно стоит сейчас бросать таблетки? – спросила Элла.

В ее голосе прозвучала искренняя озабоченность.

Карла и сама задавала себе этот вопрос. В последние три недели они постепенно уменьшали дозу, и уже два дня Карла принимала всего лишь по четверть таблетки на ночь и больше ничего. Две ночи она глаз не сомкнула, у нее пропал аппетит и опять начались приступы паники. Психотерапевт пытался ей объяснить, что через некоторое время это пройдет, но ей не верилось. Она уже поняла, что не может больше жить без таблеток.

«Вот от таких настроений вам нужно отучаться. Зависимость носит в основном психологический характер. Нужно просто пройти эту фазу», – сказал он ей, но при этом глядел на нее с таким озабоченным выражением, словно прямо у него на глазах происходило что-то неладное и что-то пошло не так. Карла, вопреки ожиданиям, реагировала не так, как было задумано для ее пользы.

– Я еще не хочу возвращаться домой, – сказала Карла, тревожно глядя на Эллу. – Я хочу вернуться тогда, когда отыщу Фелиситу, понимаешь?

Элла кивнула:

– Я тебя понимаю. Но и вернувшись домой, ты сможешь ее искать. Может быть, даже лучше, чем находясь здесь. Тогда нам не придется тайком проносить письма из опасения, что их прочтет руководство клиники. – Элла подмигнула.

Карла выдавила из себя улыбку:

– Ты принесла мне газету?

– Нет. Сегодня не принесла.

Карла тотчас заметила, что подруга говорит ей неправду.

– Элла, ты единственный человек, которому я могу доверять, – сказала она с укоризной.

– Ну ладно. Есть у меня газета, но мне не хочется, чтобы ты ее читала. Тем более когда ты плохо себя чувствуешь.

Карла проглотила комок и выпрямила спину:

– Рано или поздно мне все равно придется привыкнуть смотреть в лицо реальности. Я всегда считала неправильным, что здесь нас от всего ограждают.

Элла медлила.

– Я не верю, что все, что здесь пишут, правда, – осторожно предупредила она.

– Давай уж, показывай, – сказала Карла, сдерживаясь, чтобы не раскричаться.

Подруга достала из сумочки свернутую в маленький квадратик газету:

– Я действительно не могу представить себе, чтобы это было правдой.

Карла выхватила у нее газетные листы и развернула. На первой странице ничего. Но зато дальше, с другой стороны, маленькая заметочка, над которой жирным шрифтом было напечатано имя ее мужа:

Фредерик Арним принимает приглашение Моцартеума

Больше она не стала читать. Листы упали на пол.

– Не может быть! – прошептала она. – Он ненавидит Моцарта. Он никогда не играет Моцарта.

– В январе этого года он впервые открывал Моцартовскую неделю, – заметила Элла.

– Но он же ненавидит Моцарта, – слабым голосом выговорила Карла. – Не может он уехать на работу в Моцартеуме. А как же я? Как мне, сидя в Зальцбурге, искать Фелиситу, когда она где-то в Берлине? Она же в Берлине!

Элла подсела поближе, чтобы держать ее за руку:

– Разве он еще не говорил с тобой об этом? Даже не намекал?

– После того выступления на телевидении он ни разу не обменялся со мной ни словом.

– Но неужели Салли ничего не говорила? Или Фредерик-младший? Если ни один из них ничего тебе не сказал, то, значит, они тоже ничего не знают. Вот видишь, этого не может быть.

– Об этом написано в газете, – сказала Карла, и собственный голос показался ей вдруг чужим.

– Ну и что из того? В газетах много чего пишут, что оказывается неправдой. – Элла сжала ее руку. – Не волнуйся из-за этого. Если хочешь, я поговорю с Фредериком.

Карла помотала головой:

– Нет. – Она встала и смотрела на Эллу сверху. – Я позвоню ему. Сама с ним поговорю. Салли сказала мне, что эту неделю он будет дома.

Элла кивнула. Нерешительно, медленно, но все же кивнула:

– Позвони. Вам давно уж пора поговорить.

Она встала с кровати и обняла Карлу:

– Я скоро снова приеду. Не сомневайся. А до тех пор буду каждый вечер звонить.

– Как всегда, – сказала Карла без улыбки.

– Как всегда, – сказала Элла и тоже не улыбнулась.

«Как всегда», – подумала Карла, когда подруга ушла. Как будто она уже много лет сидит взаперти в этой клинике. А ведь еще и полугода не прошло. Ей было тут так хорошо, как давно уже не бывало. Она строила планы, лелеяла новые надежды, почувствовала себя отдохнувшей. Пока у нее не отобрали таблетки.

Ей не надо отвыкать от таблеток, она хочет снова спать по ночам, видеть сны, хочет, чтобы ее дни проходили без страхов и приступов паники. Не может она возвращаться домой без таблеток!

Карла решительно отворила дверь, прошла по коридору, спустилась на второй этаж, где находились кабинеты врачей и психотерапевтов. Она постучалась в дверь своего психотерапевта, прекрасно зная, что по пятницам у него не бывает сеансов, но он все равно дежурит на случай, если вдруг понадобится его помощь.

– Я не хочу возвращаться домой и хочу снова принимать таблетки. – Этими словами она открыла дебаты.

Терапевт посмотрел на нее удивленно:

– Ваш муж обсудил с нами вопрос о том, чтобы вы не позднее августа вернулись домой.

– Мой муж? – Она села на стул возле письменного стола, не дожидаясь его приглашения.

– Может быть, мы лучше обсудим все в соседней комнате?

Психотерапевт встал и отворил дверь в смежную комнату, где обыкновенно проходили их сеансы.

Комната выглядела как гостиная, с удобными креслами и неизбежной кушеткой, множеством комнатных растений и абстрактных картин, огромной полкой, уставленной специальной литературой, но отчасти и художественной, хотя Карла не представляла себе, чтобы кто-то когда-либо читал эти книги.

Они сели в кресла.

– Ваш муж с вами об этом не говорил?

Карла отрицательно покачала головой:

– Он не сказал мне ни слова с тех пор, как я сюда поступила. Ведь вы-то знаете.

– Мы давно уже о нем не говорили, – возразил психотерапевт.

– Что он вам сказал?

– Не мне лично. Я тоже узнал это только от доктора Бенгарца. Очевидно, он собирается переезжать и хочет забрать вас с собой.

Карла впилась пальцами в подлокотники и постаралась успокоить дыхание.

– Зальцбург, – произнесла она наконец. – А мне нужно назад в Берлин. Я хочу снова принимать таблетки.

– Так вы не согласны на переезд. – Он задумчиво кивнул. – Вы рассчитывали вернуться в свое привычное окружение. Как вы думаете, хорошо ли это будет для вас? Вернуться в привычное окружение?

Карла пожала плечами.

– С переездом ведь можно начать все по-новому. Ничто не напоминает тебе на каждом шагу о прежних тяжелых переживаниях, которые…

– Мне нужно в Берлин, – прервала его Карла.

Она уже еле сдерживалась, кусала губы и сидела, уставив неподвижный взгляд себе под ноги. Правой рукой расцарапывала запястье левой.

– Знаете что, я не откладывая, при первой же возможности позвоню вашему мужу и обо всем с ним поговорю. Как вам такое предложение?

– И о чем же вы с ним будете говорить? – Она сосредоточилась на правой ступне.

– О том, нельзя ли вас еще некоторое время подержать у нас.

– Я хочу, чтобы мне вернули мои таблетки.

Правая нога вышла из повиновения и начала покачиваться вверх и вниз.

– Почему бы нам не отложить все до выходных и…

Карле вдруг показалось, что она сама за собой наблюдает. Как будто она стоит рядом с собой, а ее второе «я» вдруг вскочило и ударило терапевта по лицу.

– Я! Хочу! Мои! Таблетки!

15

Вот уж что Фиона ненавидела, так это ожидание. Неделя! Бен сказал, что результатов лабораторного анализа придется ждать неделю. А это был еще быстрый вариант, потому что у Патрисии нашлась там знакомая сотрудница. Бен сдал на анализ волосы Эндрю Чандлер-Литтона и образец слюны Фионы. В придачу к этому еще и образец слюны Патрисии. Фиона не совсем поняла, зачем это нужно, но Бен сказал, что для подстраховки. Чтобы сравнить с генетическими данными с материнской стороны или что-то в этом роде. Ну ладно!

– Ты думаешь, меня подменили?

Фиона находила это предположение ужасно забавным. Она хохотала и хохотала. Перепутали в больнице! Какая нелепая мысль! Что еще всплывет? Что она дочь какого-то важного лица? Возможно, актера уровня Майкла Кейна. По крайней мере. Или политика. Нет, отца-политика ей не надо. Подумаешь – политик! Тогда уж лучше рок-звезда! Кто там есть подходящий по возрасту? Один из «Роллинг Стоунз». Один из битлов! Вот это было бы да! Это вполне можно себе представить. Она хохотала и хохотала.

Бен обнял ее и держал, пока хохот не перешел в слезы. Он держал ее в объятиях, пока она не успокоилась, и тогда ушел. Иначе ему опять не выспаться, сказал Бен; еще одна ночь, проведенная за рулем.

Фиона пожалела его и притворилась, что чувствует угрызения совести. На самом деле она злилась, что он не плюнет на свою работу, чтобы остаться с ней на всю ночь. Ведь от Чандлер-Литтона им больше ничего не нужно. А Бен мог бы приискать себе какое-нибудь место в Эдинбурге. Ясное дело, он не называет ей настоящую причину, это она понимала, однако ее не очень интересовал этот вопрос. Она просто хотела, чтобы он остался и заботился о ней, все прочее ей было безразлично.

И почему она так привязалась к Бену? Возможно, потому, что он так сопротивляется, или потому, что переспал с ней только раз и больше не стремился залезть к ней в постель, а при каждой случайной (или подстроенной Фионой встрече) ведет себя с нею как с человеком, к которому испытывает неподдельный интерес. Не «Давай, Фиона, займемся-ка этим прямо тут», не «Ой, Фиона, какая же ты крутая!», а «Как твои дела?», «Ты уже виделась с отцом?», «Вызвать тебе такси? Что-то у тебя усталый вид!».

В тот раз он поцеловал ее ни с того ни с сего, а потом извинился. Сразу рассказал ей про свою подругу (и почему все пошло не так, как следовало бы), заверил, что уважает ее и не собирается обманывать. И ведь все равно обманул, а потом еще и попросил прощения. Он сказал: «Я никогда больше не должен допускать с тобой близости» – и держал слово, хотя Фиона не раз давала ему повод нарушить принятое решение. Какова бы ни была причина ее нового чувства, это не меняло ничего в существе дела, а оно заключалось в том, что впервые за долгое время (а если быть точной, то со школьных лет) Фиона была серьезно влюблена.

И очевидно, не в того, в кого надо.

В последний раз она виделась с ним во вторник. Хотя он ничего такого не сказал, она все равно ждала, что на выходных он придет. Каждый день он звонил узнать, все ли у нее в порядке, иногда даже по два раза – утром и вечером. Его звонки не спасали ее от непрестанного страха, который преследовал ее день и ночь, но согревали душу, напоминая, что кто-то по ней вздохнет, если вдруг с ней что-то случится.

Все дни она проводила в галерее, а спала в доме Роджера, потому что, кроме него, ни с кем не была бы спокойна за свою жизнь. Изобель Хэпберн как бы между прочим сообщила ей, что в деле убийства Мораг его алиби подтвердилось. Он в это время обсуждал с двумя другими учителями частной школы будущее одного подростка, отличавшегося асоциальным поведением. Алиби такое же скучное, как и вся жизнь Роджера. Фиона и без того никогда бы на него не подумала. Уж Роджер, наверное, не перепутал бы ее с Мораг.

Перед выходными Бен снова позвонил и сказал, что он в Эдинбурге, но сейчас у него нет времени. Ему надо переговорить с Седриком Дарни, и, кроме того, он обещал встретиться с Ниной. Как только придут результаты, он даст о себе знать. Когда это будет, невозможно сказать заранее.

Фиона ужасно страдала. От неизвестности, от страха и от одиночества. Она стала даже радоваться приходу Изобель Хэпберн, которая иногда заезжала в галерею и рассказывала о ходе расследования: нашлись люди, которые запомнили Мораг по ее заметному пальто. Но никто не помнил, чтобы за нею шла какая-то женщина или чтобы кому-то встречалась похожая. (Таким образом, как на казенном языке выразилась Хэпберн, подозрения в отношении Фионы не подтверждались.) Никто вообще не видел Мораг у гостиницы «Скотсмен». Или чтобы кто-то за ней следовал. Вещественные доказательства – найденные там и сям отдельные ниточки – тоже ничего не дали. Газеты сообщали об этом происшествии, но не упоминали о том, что Мораг могли принять за другую женщину. Изобель Хэпберн копалась не только в прошлом Мораг, но и в прошлом Фионы, собирала все новые имена, начиная от бывших любовников и кончая мимолетными знакомыми по вечеринкам, однокурсниками и посетителями галереи, имена которых случайно сохранились в записях. Полицейские хватались за любую соломинку, а Фиона была только рада чем-то отвлечься. Почему-то в этих разговорах было что-то успокаивающее. Ее страх уменьшался, когда она рассуждала с сержантом полиции о том, кто пытался ее убить и какой у него мог быть мотив.

Однажды, когда Хэпберн не зашла в галерею, Фиона вечером сама отправилась в полицию. Она спросила, можно ли видеть сержанта Хэпберн, ее попросили подождать, и она ждала, наслаждаясь окружающим гомоном и трезвоном телефонных аппаратов. Какая-то женщина, ровесница Фионы, пришла подавать заявление на соседа, который наехал на ее садовую ограду. Женщина была дорого и элегантно одета, на холеной руке сверкало золотое обручальное кольцо, она держалась так уверенно и солидно, что, глядя на нее, Фионе не верилось, что они с ней сверстницы. Затем мимо важно, с деловитым видом прошествовал констебль Блэк. Она поздоровалась, он рассеянно кивнул в ее сторону, удивленно остановился, вернулся и подошел к ней:

– Что вы тут делаете? Мы вас вызывали?

– Нет, – сказала Фиона, теребя воротник пальто. – Нет, я только хотела узнать…

– Нет ли чего нового? Мы бы вам сами сообщили…

На Фрэнка Блэка, привлекательного молодого человека, Фиона не произвела ни малейшего впечатления. Она это знала и тем более оценила, что он не поскупился для нее на ободряющую улыбку.

– Страшно дома? – спросил он.

Она кивнула.

– Вам бы лучше не оставаться одной в квартире.

– Я ночую… у моего отца. – Она чуть было не сказала «у Роджера Хейворда». – Ну, вы знаете.

Он молча кивнул.

Она тоже кивнула.

– Ну тогда… – сказал он, поглядывая в сторону входной двери так, словно кого-то ждал.

– Вы идите. Не беспокойтесь. Я жду сержанта Хэпберн.

– А-а. Да. Она как раз беседует с одним из ваших… гм… бывших приятелей. Пожалуй, я зайду посмотрю, как там идет дело, и скажу ей, что вы тут ждете.

Фрэнк Блэк удалился в сторону кабинета.

Прошло совсем немного времени, и он снова появился вместе с Яном, студентом-искусствоведом из Берлина. При виде Фионы Ян недовольно скривил рот.

– Ян! – воскликнула Фиона, вскакивая ему навстречу. – Мне нужно с тобой поговорить! Ты должен мне сказать про вернисаж, что там…

– Отвяжись! С тобой я покончил! – заорал на нее Ян, отпихнул в сторону и хотел пройти мимо, но тут Блэк одним изящным движением скрутил его и нагнул ему голову.

– Вот так, голубчик! А теперь мы с тобой вернемся прямехонько туда, откуда только что вышли, – спокойно сказал он и потащил разоравшегося и выкрикивающего что-то по-немецки Яна назад в кабинет.

Фиона с открытым ртом провожала их взглядом.

– Что вы с ним сделаете? – спросила она, дождавшись наконец Изобель Хэпберн.

– Да просто оставим его у себя на ночь, пускай на досуге подумает, что нельзя так с людьми. А то распихался тут, понимаете!

– А что он сказал про вернисаж? Может быть, он видел, как Мораг мне подсыпала что-то в бокал?

Хэпберн громко вздохнула:

– Нет, у нас нет никаких доказательств, что ваша подруга пыталась вас убить. Он, правда, сказал, что Мораг не все время находилась с художницей в задней комнате, а самое большее минут пять, и художница это только что подтвердила по телефону. Но на время убийства Мораг у него тоже есть убедительное алиби.

– И какое же?

Она заметила, как у Хэпберн слегка дрогнули уголки губ.

– У него, очевидно, появилась новая пассия. За ней он, видимо, и увязался в тот вечер. Его избранница и пять ее подружек подтверждают, что на дегустации в Обществе любителей шотландского солодового виски он сидел за соседним столиком и сердито на них поглядывал. За все время он, кажется, даже ни разу не сбегал в уборную, чтобы, не дай бог, ничего не пропустить.

Фиона покачала головой:

– Господи! Ну и типчик!

Она была рада, что Фрэнк Блэк не присутствует при их разговоре. Ведь он сказал тогда: «ваш бывший приятель», и Фионе теперь было стыдно, что она спала с этим человеком.

На следующий день Хэпберн снова заглянула в галерею, чтобы справиться, как дела у Фионы.

– Мы отпустили вашего знакомого на все четыре стороны, и, судя по всему, у него уже никогда не появится желания связываться с вами, в особенности после того, как Блэк потолковал с ним по-мужски один на один, – сообщила она с улыбкой.

Пожалуй, Блэк все-таки нормальный парень.

Сержант Хэпберн была очень высокая миловидная женщина, правда, с той же проблемой, что у Фионы: никаких женственных округлостей. Тем не менее она нравилась мужчинам и прекрасно знала это. Она производила впечатление толкового и уверенного в себе человека, знающего, что и как надо делать. И наверняка, ложась вечером в постель, она не предается ненужным размышлениям, не видит по ночам кошмаров, а сразу засыпает. Она не мучается, перебирая мысленно все, что случилось за день, и спрашивая себя, все ли она сделала как надо, достаточно ли хорошо выглядела и понравилась ли окружающим. Хэпберн определенно больше повезло в этом отношении. Ей можно только позавидовать.

К концу недели у Фионы возникло подозрение, что сержант Хэпберн получает удовольствие от встреч с нею. Только бы она не превратилась в одну из тех фанаток, которые так восхищались эксцентричностью Фионы, что хотели знать о ней ну прямо всю подноготную. Вроде Мораг. Вообще-то, она была о женщине-полицейском другого мнения. Но в какой-то степени у той присутствовал нездоровый интерес, потому что их разговоры то и дело переходили на личное. Не то чтобы Изобель много рассказывала о своих увлечениях, но порой что-то такое проскальзывало. Случалось, она говорила: «Это мне хорошо знакомо» или «Мужики в этом все одинаковы». И вопросы, которые она задавала Фионе, все-таки выходили за рамки обычного профессионального интереса.

– Вы действительно за меня беспокоитесь? – спросила Фиона, когда Хэпберн зашла в понедельник вечером.

– К сожалению, вы по-прежнему моя единственная подозреваемая. Та, кто имеет мотив и не слишком надежное алиби. У вашей тетушки настоящего алиби тоже нет, но в ее случае я не могу представить себе никакого мотива. И даже если бы я исходила из того, что вы были намеченной жертвой, все ваши знакомые дали вполне конкретный ответ на вопрос, что они делали в субботу вечером. Так что же мне остается?

Ее выдала улыбка.

Фиона умоляюще стиснула руки:

– Продолжать поиски.

– Кстати, инспектор, который также работает над вашим делом, считает, что это преступление не связано с межличностными отношениями, а было совершено спонтанно. Он предполагает, что тут имеет место попытка изнасилования и либо кто-то застал насильника на месте преступления, либо Мораг слишком энергично сопротивлялась. Он убил ее, чтобы избавиться как от свидетельницы.

Фиона задумчиво кивнула:

– Ведь так могло быть?

– Да, могло, – сказала Изобель.

Ткнув большим пальцем в сторону двери, она предложила:

– Пойдемте выпьем кофе?

– Разве я больше не подозреваемая?

– По-моему, одно к другому не имеет никакого отношения. Я просто хочу кофе. – Изобель пожала плечами. – Может быть, вы и убили свою подругу. А может быть, кто-то хочет убить вас. Все идет отлично. Ничего, справимся.

Фиона улыбнулась:

– Вам платить.

Звонок раздался, когда женщины садились за стол.

– Фиона, сегодня поздно вечером я буду в Эдинбурге. У тебя есть время? – спросил Бен.

– Ты получил результаты?

– Не по телефону. Я приду с Патрисией.

– Что выяснилось?

– Я что, говорю по-китайски? Не по телефону.

Затем послышалось какое-то неразборчивое бормотание, и все смолкло. Он положил трубку. Она нажала кнопку «перезвонить». Автоответчик.

– Этого только не хватало, – буркнула Фиона.

– Мое участие требуется? – спросила Изобель.

Фиона покачала головой:

– Ничего. Все обойдется.

Она чуть не плакала и так сильно дрожала, что это невозможно было скрыть.

– Я думаю, вам срочно нужен кто-то, кому вы можете доверять.

– А вам?

Изобель только улыбнулась. Затем встала и ушла.

16

Они сидели втроем у Фионы на кухне. Патрисия, Фиона и он. Две пары тревожных глаз смотрели на него не отрываясь, и ему было почти физически плохо, так как он не знал, что и как обернется сегодня вечером.

– Я еще не вскрывал конверт… Ты как? Готова?

Фиона кивнула. Он разорвал белый конверт формата А4:

– Это сравнительное исследование твоего образца и образца Эндрю Чандлер-Литтона. Он не твой отец.

Хорошая новость? Плохая новость? Бен не имел представления, что это значит для Фионы. Она просто сидела и ничего не говорила.

– Я еще заказал сравнительный анализ тебя и Патрисии.

Он достал из конверта второй лист и прочел результат. На этот раз он и сам был ошеломлен:

– Вы тоже не родственницы.

Стон Фионы пронзил его до мозга костей. Патрисия обняла ее за плечи.

– Давайте подумаем, что это значит, – сказала она. – Когда мы подумали, что, может быть, твой отец Чандлер-Литтон, мы всего лишь допускали это как предположение, а вовсе не считали, что это обязательно так и есть. Правда?

Фиона ничего не сказала, поэтому за нее ответил Бен:

– Я показал ему альбом с фотографиями вашей сестры. Вернее, я сделал вид, что взял его с собой случайно, а он захотел посмотреть. У меня сложилось впечатление, что он ее узнал. Но он называл ее Тори. Поэтому я попросил дать ваш образец. Для надежности.

– Значит, это был пустой номер, – вздохнула Патрисия. – Но Виктория в детстве всегда называла себя Тори. У них в классе была еще одна Виктория, которую звали Вики, и она ни за что не хотела, чтобы ее с ней путали. Она всегда…

– Эй! – прервала ее Фиона. – Сейчас речь обо мне. Сперва оказывается, что у меня отец – не отец и никто не знает, кто это на самом деле, а теперь выясняется, что у меня нет и матери. Да есть ли у меня вообще на этом свете какая-нибудь родня?

Она яростно опрокинула кухонный стол и умчалась в свою комнату.

Патрисия и Бен в испуге вскочили, глядя ей вслед.

– Не надо ее сейчас трогать, – сказала Патрисия. – Подождем несколько минут.

Бен помог ей навести порядок в кухне.

– Фиона, – позвал он тихо, войдя в ее комнату.

Фиона лежала вниз животом на кровати, устремив взгляд на экран ноутбука, и бесцельно нажимала кнопки на страничке модного дизайнера. От слез у нее потекла тушь, оставляя на лице черные следы. В каком-то смысле это было даже красиво, по-своему сексуально.

«Тоже мне, нашел подходящий момент, чтобы думать о сексе!» – одернул себя Бен.

– Фиона, я ничего не понимаю. Но мы выясним что-то, только если попытаемся восстановить те, как ты их называешь, пропавшие годы.

– Это не я, а Роджер их так называет! – Она швырнула в него подушку.

– Я могу и уйти, – спокойно сказал Бен.

Фиона уткнулась лицом в одеяло:

– Сейчас у меня нет сил. Слишком много на меня сразу навалилось. Оставь меня!

Бен тихо затворил дверь и вернулся на кухню.

– Она что-то приняла, да? – спросила Патрисия.

– Наверное.

– По крайней мере, она немножко успокоится, и с ней можно будет разговаривать.

– Вы уверены, что рассказали мне все, что знаете об Эндрю Чандлер-Литтоне?

– Эндрю…

Казалось, это имя что-то в ней всколыхнуло.

– После того как она увела у меня Роджера, мы с ней почти не общались. Но с нашими родителями она поддерживала отношения, они тогда еще были живы. Когда они расстались с Роджером, она до того, как исчезнуть из нашей жизни, часто упоминала о каком-то Энди. Так я слышала от родителей. С Энди она советовалась относительно своих планов устроиться за границей. А что за человек этот Эндрю Чандлер-Литтон?

Бен сообщил в виде краткого резюме: получил медицинское образование в Лондоне. Защитил диссертацию в Манчестере, затем несколько лет работал в клинике в Олдеме. В середине семидесятых перешел на службу в вооруженные силы. Некоторое время работал в Берлине. В 1980-м вернулся в Англию. Переменил работу практикующего врача на исследовательскую. Если точнее, занялся исследованиями в области стволовых клеток. Поднялся до начальника лаборатории в окрестностях Кембриджа, впоследствии эта лаборатория была поглощена концерном «ИмВак». Там неуклонный подъем по карьерной лестнице.

Бен прикинул, стоит ли рассказывать ей о подозрениях Седрика, что Чандлер-Литтон устроил там тайную лабораторию по исследованию искусственно выращенных эмбрионов для установления наличия у них заказанной родителями наследственной информации.

«Кому-то же я должен доверять, – подумал Бен. – И кто знает, может быть, одно дело позволит мне продвинуться в другом».

– Неужели Чандлер-Литтон занимается такими вещами? – недоверчиво спросила Патрисия. – Но почему?

– Потому что у него есть могущественные в финансовом отношении друзья, имеющие вполне определенные представления о том, каким должно быть их потомство. Это чрезвычайно прибыльный побочный заработок. Дизайнерские младенцы на заказ. Папины голубые глаза, бабушкины рыжие волосы. Технически это давно уже стало возможно. Чандлер-Литтон просто обеспечивает услугу, которая пользуется спросом на рынке.

Они не заметили, как на кухню снова пришла Фиона. Бен вздрогнул, когда услышал ее голос.

– Может быть, и я такой дизайнерский младенец? – Сейчас она была гораздо спокойнее, чем раньше. – Я – дизайнерский младенец, который, к сожалению, оказался не таким, каким его хотели видеть родители. Какие еще у моей матери могли быть причины покончить с собой?

Патрисия энергично помотала головой:

– Когда ты родилась, ничего такого еще не было и в помине.

– Ошибаетесь, – сказал Бен. – Первый младенец, зачатый в пробирке, появился на свет в июле тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Методика была разработана в Великобритании гинекологом Патриком Степто и биологом Робертом Эдвардсом. Степто возглавлял клинику репродуктивной медицины в Олдеме. Как раз в это время в той же клинике работал Чандлер-Литтон.

– А за четыре месяца до рождения первого искусственного младенца Чандлер-Литтон уже держит в руках другого младенца, родившегося в результате искусственного оплодотворения в пробирке? И чтобы об этом успехе никто не узнал?

Фиона побледнела, и Бен, осторожно проведя пальцем по ее руке, почувствовал, что она холодная как лед.

– Это более чем сомнительно, хотя и возможно, – сказал он. Фиона не шелохнулась. – Но это никак не объясняет, почему яйцеклетка и сперматозоид не принадлежали тем людям, которые затем удочерили Фиону.

– Опасение за свою дурную наследственность, – с большой убежденностью заявила Патрисия. – Моя сестра боялась, что ее будущий ребенок будет таким же, как наш брат Филип. Как врач, она, конечно, знала, что трисомия двадцать один не передается по наследству, а представляет собой генетический сбой, обусловленный нерасхождением хромосом. Однако оставались сомнения. Она всегда говорила: «Ну что мы знаем о наших генах? На самом деле мы знаем слишком мало».

Бен вопросительно приподнял брови:

– А где сейчас ваш брат?

– Его уже нет в живых. На позапрошлой неделе мы с Фионой ходили на его могилу, и я ей рассказала о нем.

Фиона возвела глаза к потолку:

– Дядюшка, о котором я ничего не знала и который теперь оказывается мне не дядюшкой.

Она пыталась говорить цинично. Возможно, это был добрый знак.

Бен быстро прикинул в уме, что могло быть на самом деле. Может быть, Виктория пошла на искусственное оплодотворение, чтобы родить ребенка, у которого исключалась бы возможность синдрома Дауна? Достигла ли тогда генетика такого уровня развития? До того, как официально появился первый ребенок из пробирки? А Чандлер-Литтон? Была ли у него, помимо лаборатории Степто, какая-то другая возможность самостоятельно применять ту же технологию? Подозрительным казалось уже то, что в начале восьмидесятых годов Степто и Чандлер-Литтон географически оказались в непосредственной близости друг от друга: лаборатория Чандлер-Литтона располагалась в двадцати минутах езды от клиники Борн-Холл, основанной Степто и Эдвардсом в связи с возросшим спросом на искусственное оплодотворение среди бездетных пар. Но кто сказал, что Стептон или Эдвардс действительно были лично знакомы с Чандлер-Литтоном? Что раньше они вместе работали? А с другой стороны, как тут было поверить в случайное совпадение? Может быть, Чандлер-Литтон все-таки позаимствовал какие-то открытия? У Бена было такое чувство, что он зашел в тупик.

– Возможно, Виктория усыновила ребенка, а потом убедила себя, что он ей родной, – подумал он вслух.

Фиона фыркнула.

– Или они все-таки подменили меня, – буркнула она.

И тут его осенила новая мысль:

– Несколько месяцев тому назад я читал о том, как в одной больнице Ноттингемшира по недосмотру перепутали детей. Одна журналистка из нашей редакции тотчас же сделала на этом материале серию статей, в которой говорилось о подобных случаях. Один такой, я помню, произошел в Чехии, и еще один – в Германии. Оба имели место не так уж давно. И я думаю, если такое может случиться сегодня, то могло случиться и тридцать лет назад. Спросить у нее, доходила ли она в своих расследованиях до этого времени? Кроме того, я могу проверить в архиве.

– Или в Сети! – Фиона вскочила, сбегала в свою комнату и вернулась с ноутбуком. – Что написать в поисковике: «перепутанные младенцы»?

В поисковике на этот запрос имелось более семнадцати миллионов результатов. Фиона ограничила поиск: «Берлин, перепутанные младенцы». Результатов стало значительно меньше. Она добавила: «1978».

Первая запись, которую кликнула Фиона, гласила:

http.\\www. Wo ist Felicitas[38].de

Это веб-страница Карлы Арним. Пожалуйста, помогите мне найти мою дочь Фелиситу. Она родилась в Берлине, а спустя полгода ее перепутали в больнице и отдали мне вместо нее другого ребенка.

– Кошмарная история, – пробормотала Фиона и продолжила делать новые клики на этой странице.

Страница была оформлена в двуязычном варианте: немецком и английском. Очевидно, Карла Арним была убеждена в том, что ее ребенка подменили, пока она во время инфекционной болезни была разлучена со своей дочерью из-за опасности заражения. Вместо ее дочки ей подсунули другого ребенка, который был болен редкой генной болезнью – синдромом Хатчинсона – Гилфорда.

Я думаю, что ее мать была в невменяемом состоянии и мечтала о здоровом ребенке. Я призываю эту женщину связаться со мной. Неужели она не хочет знать, как жилось ее ребенку все это время?

– Невероятно! – сказала Патрисия.

– Когда-то в Берлине был такой аукционный дом «Маннгеймер—Арним», – негромко сказала Фиона.

Она кликнула на ссылку под названием «Люди, которые могут помочь мне в поисках», и это привело ее на приложение к главной странице:

Вот список людей, видевших Фелиситу в первые шесть месяцев жизни. Я пыталась с ними связаться, но, к сожалению, они не отозвались. С тех пор прошло много времени, но, может быть, кто-то все-таки мне что-нибудь сообщит.

Далее следовало десять имен.

Одно из них было: Тори Чандлер-Литтон.

– Этого не может быть, – изумился Бен.

Патрисия удивленно ахнула.

Фиона громко выдохнула и закусила губу. Она кликнула выходные данные. Там была размещена фотография женщины лет шестидесяти с темными волосами до плеч и большими темными глазами. Очевидно, когда-то она была очень привлекательна. Горе прочертило морщины вокруг ее глаз и губ. Под фотографией значилось имя: «Карла Арним (урожд. Маннгеймер). Акациенштрассе. Берлин».

– Это моя мать? – спросила Фиона.

И тут Бен тоже разглядел то, что Фиона увидела несколькими секундами раньше: разительное сходство Фионы и женщины с этой фотографии.

Берлин. Июнь 1980 года

Ее до сих пор всякий раз поражало, какое наслаждение ему доставляло ее тело. Как он старался потрогать каждый сантиметр ее кожи, покрывая ее поцелуями, как он смотрел на нее, когда они вместе спали. Слишком долго она прожила без мужчины, слишком долго считала, что не должна никого к себе подпускать. Но после первого раза, как оказалась с ним в постели, она сожалела о каждом дне, прожитом без мужчины. Прожитом без него.

Он каждую секунду показывал ей, как страстно ее желает. Проникая в нее, он громко стонал, затем останавливался, заглядывал ей в глаза и целовал, сперва нежно, затем все более страстно. Иногда они часами предавались этому в ее кровати, на полу. В ее квартире не осталось ни одного стула, на котором бы он ее не брал. Иногда, когда у него было мало времени, они не успевали дойти до кровати. Тогда он прижимал ее к стене в прихожей, поднимал юбку, спускал трусики, и они проделывали это стоя. Ради него она стала носить только юбки и платья, ему приятно было знать, что он быстро может ее раздеть.

Сейчас она сидела на нем верхом и двигалась очень медленно. Он стонал от восторга, держа ее груди. Она отбрасывала за спину свои длинные волосы, прогибалась и улыбалась ему сверху. Он обхватил ее, притянул к себе и начал целовать груди. Она знала, что сейчас уже скоро он кончит. Она закрыла глаза, думая только о том, что происходило у нее между ног, и дождалась блаженного взрыва лишь на несколько мгновений раньше его.

Потом они лежали рядом, и он кончиками пальцев поглаживал ее живот. И тут она сказала:

– Ты мне даже не сказал, что насчет Зальцбурга уже окончательно договорился.

Фредерик улыбнулся, не глядя на нее:

– В последнее время, сама знаешь, нам вообще было как-то не до разговоров…

– Но о таком важном деле…

Она нарочно оставила фразу недосказанной…

Фредерик поднялся и, вскочив с кровати, стал надевать штаны:

– Сейчас есть кое-что поважнее для разговоров. Эта медсестра все так и не появлялась?

Элла помотала головой:

– Нет. А там мне все никак не говорят ее фамилию. Может быть, если бы ты…

– Нет, – сказал Фредерик, затягивая брючный ремень. – Не думаю, что я буду в это вмешиваться.

Он принялся застегивать рубашку.

Элла молчала.

– Насчет Зальцбурга. Мы же и дальше можем встречаться. Наверняка я буду наездами появляться в Берлине. Или ты как-нибудь заедешь, и мы будет тайком встречаться. Хотя, впрочем, Зальцбург для этого слишком маленький город. Как ты насчет Мюнхена? Это совсем недалеко. Или Инсбрука? Нет, Инсбрук – та же деревня. Ничего, что-нибудь придумаем. А тебе, вообще, важно, чтобы мы продолжали встречаться?

Он завязывал шнурки.

Она поплотнее завернулась в одеяло.

– Знаешь, я ведь думал, что для тебя вся прелесть в том, что ты как бы на посылках у моей жены, а за спиной ее обманываешь. Этот интерес со временем потускнеет, насчет этого я не строю никаких иллюзий.

«А для тебя в чем прелесть?» – подумала Элла, но не произнесла ни звука.

– Завтра я улетаю в Австрию. Дать тебе знать, когда я вернусь?

Она ничего не сказала.

– Ну, ты подумай.

Он подмигнул ей с таким видом, точно это самое обычное дело – месяцами крутить с женщиной страстный роман, а потом на прощание дружески ей подмигнуть, несмотря на то что они оба знали – это их последнее тайное свидание.

После того как он ушел, она еще несколько минут оставалась все так же лежать, устремив невидящий взгляд в стену. Она никак не могла поверить в то, что он ей такое приписывал. Она влюбилась в Фредерика искренне и без обмана. По этой причине она ему отдавалась. По той же причине внутренне отдалилась от Карлы.

Он сам явился к ней вскоре после первого дня рождения Флисс, сам сделал первый шаг. А потом сам просил ее позаботиться о его жене, которая к тому времени уже была в швейцарской клинике. Письмо Карлы с извинениями подоспело как раз вовремя. А Эллу он использовал и бросил, давно известная старая песенка.

Неужели она и впрямь думала, что он бросит жену и женится на ней? Да, это так. У Эллы было достаточно самоуважения. Представляла ли она себе, каково это будет – сделаться его женой, о которой станут писать газеты? Мачехой детей Карлы? Нет, об этом она не задумывалась ни секунды. Может быть, оно и лучше, что все так случилось.

И все равно это больно.

Она действительно верила, что любит его.

Через некоторое время она встала и пошла к телефону. Она набрала номер швейцарской клиники.

– Вернись к своему мужу, – сказала она Карле. – Это правда будет самое лучшее для вас обоих. Когда он поедет в Зальцбург, поезжай туда с ним. Ты же не захочешь его потерять.

17

Бену оставалось только надеяться, что Патрисия присмотрит за Фионой. Нарушая все ограничения скорости, он мчался в Дарем и пытался привести свои мысли в порядок. Эндрю Чандлер-Литтон знал Викторию, тут нет никаких сомнений. Бен сам видел, каким взглядом он смотрел на фотографию Виктории. «Тори», – пробормотал он. И вот некую Тори Чандлер-Литтон искала доведенная до отчаяния женщина из Берлина в надежде на то, что та может что-то знать о том, где находится ее пропавший ребенок. И женщина эта была так похожа на Фиону, как могут быть похожи только мать и дочь.

Но если поверить этой женщине, то выходит, что ей подсунули вместо ее ребенка чужого, у которого вскоре было диагностировано тяжелое заболевание – прогерия, преждевременное старение. На веб-странице не было фотографий этого ребенка, но Бен помнил очерки о таких малолетних старичках, фотографии, которые он там видел.

«Мне до сих пор никто не верит, что мою дочь подменили. Обо мне говорят, что я психологически не справилась с тем, что мой ребенок болен», – писала Карла Арним на своей странице.

Если действительно правда, что Фиона ее родная дочь, то что же должна была пережить эта женщина!

Эндрю Чандлер-Литтон и его первая жена, о которой даже не упомянуто в его официальной биографии, привезли из Берлина не своего ребенка. Вероятно, Виктория заметила признаки болезни на самой ранней стадии. Как врач, она обладала наметанным глазом, как мать, была одержима страхом, что ее ребенок окажется, подобно брату Виктории, инвалидом. Страхом, что это неизлечимый случай. Больной ребенок – вина родителей? Наверное, она так это видела? Не как трагическую игру природы, а как личное поражение?

Чандлер-Литтон как отец не мог ничего не знать. Он должен был заметить, что его жена в один прекрасный день принесла домой чужого ребенка. Они немедленно уехали из Германии? Довольно скоро Чандлер-Литтон развелся с женой. Чтобы не делить с ней бремя этого безумия? Или она сама рассталась с ним, чтобы и от него скрыть подмену ребенка? Но в таком случае он настоял бы на своем праве видеться с дочерью. Разве что она сказала ему, что ребенок не от него…

В конце концов у Бена от всех этих мыслей разболелась голова. Ответы на эти вопросы мог дать только Чандлер-Литтон.

Было шесть часов утра. Когда он подъехал к вилле Чандлер-Литтона, солнце едва показалось на небе. Улица была безлюдна, на обочине не стояло ни одной припаркованной машины. У всех жителей здесь были гаражи и стоянки на территории собственных участков. Бен остановил машину перед виллой и направился к дому. Он знал, что Чандлер-Литтон всегда встает рано, но в доме нигде не горел свет. Он подошел к двери и постучал. Звонка рядом не было видно. Бен подождал, постучал еще раз, теперь уже более продолжительно и, как он надеялся, громче, чем в первый раз. Затем стал звать Чандлер-Литтона, еще раз постучал. Никакого ответа. В густых кустах, которые скрывали каменную ограду, защищавшую дом от любопытных глаз, послышалось шуршание. «Птица, – подумал Бен, – кошка, какой-нибудь зверек». Он обошел дом сзади в надежде разглядеть что-то через окно. Может быть, Чандлер-Литтон на той стороне и просто не слышит.

Там тоже все было темно. Без особенной надежды Бен постучал в кухонное окно. Прошел дальше, заглянул сквозь выходящую на террасу дверь гостиной, постучал и в нее. Никакого ответа. В стеклянной двери отразилась темная фигура. Бен не успел обернуться. Удар по голове застал его врасплох, и он потерял сознание.

Когда он очнулся, в саду Чандлер-Литтона все еще царили сумерки. Значит, он недолго пролежал без сознания. Бен осторожно потрогал голову и нащупал кровь. Выругавшись, он снял куртку, затем футболку. Скомкав ее, он зажал рану, снова надел куртку и медленно поднялся с земли. Голова закружилась, его мутило, тошнота подступала к горлу. Со стоном он прислонился к стеклянной двери и огляделся по сторонам. Никого. На соседние участки он не мог заглянуть, так как вилла была обнесена высокой каменной оградой, но на верхних этажах все было тихо.

Когда тошнота прошла, он осторожно обошел вокруг дома. Каждый шаг отдавался в голове грохотом. Он пошел по подъездной дорожке к воротам и увидел, что кто-то их закрыл. Когда он входил, они были открыты.

Бен потряс створку, но она не сдвинулась ни на сантиметр. Заперто. Он отпустил руку с футболкой и посмотрел, что с ней стало: на ней была кровь, но не так много, как он опасался. Похоже, рана уже начинала затягиваться. Выбрав подходящее место, он перелез через ворота и спрыгнул на тротуар. Голова раскалывалась, и он чуть было не упал. Подержавшись за ворота, он перевел дыхание и медленно двинулся к машине.

Машина была там, где он ее оставил, но что-то изменилось. Бен не сразу сообразил, что именно: машина осела на несколько сантиметров. Все четыре шины были спущены. Он хотел вынуть мобильник – того не оказалось на месте. Сам выронил или украли? С большим трудом он снова полез через ворота, головная боль отнимала последние силы. Дотащившись до подъезда, он обошел вокруг дома, но мобильника нигде не было. Конечно же украли! В доме должен быть телефон. Бен стал высматривать какой-нибудь камень, нашел подходящий возле пруда с золотыми рыбками и разбил стеклянную дверь.

Если и включилась сигнализация, то она была бесшумная. Полиция должна прибыть через пару минут. Бен зашел в гостиную, она была не такая, как он себе представлял. Современная светлая мебель придавала темным помещениям викторианской виллы неожиданную легкость. Заглянув мимоходом на кухню, он увидел, что она оборудована по последнему слову техники, прихожая была просторной и светлой. В ней он нашел телефон. Он взглянул на часы, имевшиеся на дисплее: без малого семь. Значит, он всего несколько минут пробыл в нокауте. Бен позвонил в «ИмВак», но там не брали трубку. Странно: охрана у входа дежурила круглосуточно. Он снова набрал номер, там опять никто не ответил. Тогда он вызвал такси. Назвал адрес, предупредил, что будет стоять на улице. Ему сказали, чтобы ждал машину через десять минут. Пока она едет, полиция уже будет здесь. Бен продолжил осмотр дома, заглядывая в каждую дверь. В одной комнате стояло несколько мониторов – центр охранной сигнализации. Они были выключены. Если выключены мониторы, то и охранная сигнализация должна быть выключена? Он огляделся по сторонам, обнаружил ящик, похожий на сигнальное устройство: питание отключено. Не будет никакой полиции!

Бен поднялся на второй этаж и осмотрел спальни и ванные. Там было аккуратно прибрано. Возможно, чересчур аккуратно. Заглянув в шкафы, он увидел, что в них все пусто: Чандлер-Литтон смылся, Бен спугнул его своей слежкой. «Дарни убьет меня собственными руками! Или нет – чужими».

Деньги ему оставили. Хотя бы из-за этого не пришлось вступать в объяснения с водителем, но он замучил Бена из-за его окровавленной головы. А не отвезти ли, мол, вас лучше в больницу? А не в драке ли это случилось? А не сообщить ли все-таки в полицию? Бен никак не мог придумать, что сделать, чтобы успокоить водителя, который явно его боялся. Он показал ему десятифунтовую банкноту, чтобы тот хотя бы не волновался из-за того, что вдруг не получит денег. Водитель немного успокоился.

Бурые клубы дыма они завидели еще издалека. Пожар! Восходящее солнце озаряло это зрелище, придавая ему какой-то нереальный вид. Через несколько сотен метров их остановил полицейский кордон. Бен поспешил, насколько это позволяла разламывающаяся от боли голова, поскорее вылезти из машины и устремил взгляд в сторону моря, где высился комплекс «ИмВака». Главное здание полыхало, объятое пламенем. Огонь вырывался со всех сторон из всех этажей. Бен насчитал восемь пожарных машин, шесть полицейских и три «скорых помощи», но с того места, где он стоял, была видна далеко не вся территория. Слышно было завывание сирен, новые машины «скорой помощи» мчались к горящему зданию, одна только что отъехала с места пожара, затем прибыло подкрепление на помощь пожарным.

– Что случилось? – спросил Бен одного из полицейских в оцеплении.

– Я не имею права ничего вам… – начал тот.

– Я там работаю, – перебил его Бен. – Так что давайте говорите!

– Ну что! Горит. Сами видите.

– Вот так вот загорелось, и все?

Полицейский пожал плечами:

– Больше я, ей-богу, ничего не могу вам сказать.

Да и незачем было. Не успел он закончить начатую фразу, как раздался взрыв, и лабораторные корпуса взлетели на воздух. Оба сразу. И вокруг каждого здания образовалось гигантское облако пыли, а затем они с грохотом обрушились внутрь.

– Бомбы! – не помня себя, закричал таксист. – Это теракт!

Вряд ли. Особенно если знать, как серьезно поставлена в «ИмВаке» охрана. Никто не мог туда запросто зайти и спокойно разместить заряды динамита согласно расчетам для запланированного взрыва. Здания так аккуратно обрушились внутрь, что речь могла идти только о контролируемом взрыве. И его запланированности. Точное знание местности. Доступ к зданиям. Такое мог сделать только тот, кто хорошо знал расположение «ИмВака». И это был не одиночка. Один из своих.

Бен слышал, как взволнованно разговаривают полицейские в машине. Полицейский из оцепления подбежал к ним и тоже присоединился к обсуждению. Затем включилось переговорное устройство в такси, и водитель распахнул дверцу, чтобы тоже послушать. Потом он побежал к полицейской машине и сбивчиво начал говорить что-то полицейским. Не прошло и минуты, как Бен уже лежал на асфальте, а на его запястьях защелкнулись наручники.

– Какого черта? – закричал он. – Что я такого сделал?

Таксист ответил:

– Знаешь, парень, я еще поверил бы в НЛО, но не в такие совпадения. Дом, возле которого я тебя посадил, только что взлетел на воздух. Как вон те там, внизу. Нет уж, извините, но в случайные совпадения я не верю!

18

Однажды она уже лежала в клинике, но это было давно и происходило как бы понарошку, ради забавы. В тот раз ей самой нравилось объявлять: «Я недельки на две – на три ложусь в клинику». И все сказали: «Ага, давай! Там тебе каждое утро будут подавать наркотики прямо на блюдечке. Это же клево!» Тогда это был вроде как эксперимент, а не суровая необходимость, и Фиона каждый день говорила себе: «Я могу уйти, как только пожелаю!» Но зачем было уходить?

На этот раз дело обстояло иначе. На этот раз она решилась лечь в клинику, потому что ей было по-настоящему плохо. И на этот раз у нее не было такого ощущения, что она может уйти, когда пожелает. Поэтому она спросила: «Я смогу уйти, если так захочу?» И Патрисия заверила ее: «В любую минуту. Ты сама вольна решать, что тебе делать». А ей все равно как-то не верилось, не получалось поверить. Она испуганно цеплялась за руку Патрисии, хотя вовсе не знала, может ли доверять этой женщине. Они были знакомы всего чуть больше недели. Но в сравнении с другими контактами Фионы это была целая вечность. «Это чуть ли не дружба», – горько подумала Фиона.

Доктор Ллойд оказался приятным мужчиной, всего лет на десять старше Фионы. Не роковой красавец, но вполне симпатичный, с бархатным голосом и обходительными манерами. Рукопожатие, которое словно бы говорило: «Я могу вам помочь!» И на Фиону это подействовало, страх отступил. Немного понтовый, чересчур весь выпускник частной школы. По-видимому, из таких, которые считают, что им надо скрывать свои корни. Если бы он только знал, какое это счастье иметь хоть какие-то корни!

Она сразу же спросила его, откуда он родом. Он с улыбкой ответил: «Из Лондона», хотя произношение было совершенно не лондонское. Должно быть, отучили от лондонского в школе.

– Какая школа? – спросила она сардонически.

Отвечая, он прищурился:

– Из которой вылетел Стивен Фрай.

Хороший ответ! Она спросила, какие он назначит ей медикаменты, будет ли она и дальше принимать диазепам, и он сказал, что предпочитает договориться с ней о другом лекарстве, которое не вызывает зависимости. Сейчас, мол, разработаны превосходные новые препараты – но только с ее согласия. Она кивнула. Ладно, отчего бы и нет! С какой стати она будет возражать? Лишь бы оно действовало. А Патрисия все время держала ее за руку.

Патрисия, как заметила Фиона, запала на доктора Ллойда. Что там разница в возрасте! Старушка – ладно, пускай не старушка, – дама среднего возраста определенно неровно дышала к этому молодому мужику, и когда Фиона спросила ее, как они познакомились, Патрисия в восторженном тоне рассказала о конгрессе в Манчестере на тему «Депрессия и парная терапия». Ну, или что-то вроде.

– Он делал там доклад, очень впечатляющий. И я сделала доклад, тоже впечатляющий, и вот вечером мы разговорились. Он рассказал мне о своей клинике. Конечно, она не принадлежит ему, но он ее возглавляет. Притом что еще так молод! О нем я слышала самые лестные отзывы!

Уж что-что, а хвалебные гимны настраивали Фиону на самый подозрительный лад и никак не вызывали у нее доверия. Тут дело в чем-то другом. Патрисия врезалась в него без памяти.

Но разве Фионе есть сейчас из чего выбирать? И какая разница – торчать ли ей тут, пялясь в окно, пока не решит, что снова способна справляться с жизнью, или торчать где-то в другом месте? А здесь не так уж и плохо. Для частных пациентов как-никак! А Роджер заплатит.

Доктор Ллойд показал ей предназначенную для нее комнату:

– Вам нравится? Тогда она ваша.

Да, ей понравилось. Есть кровать и стол с двумя стульями, два кресла, телевизор, стереосистема, отдельная ванная. Все как в гостиничном номере, только мебель подешевле и не так шикарно. В общем, годится. И окно с видом на Мидоуз. Можно смотреть на гуляющих людей, на студентов, как они снуют туда-сюда – на семинар и обратно домой в комнату-коробчонку. Ничего, жить можно.

Он показал им еще общую гостиную на ее этаже, кухоньку, столовую и помещения для сеансов психотерапии. Фиона не хотела участвовать в групповых сеансах, об этом она сразу предупредила: что угодно, только не групповые сеансы, ее не интересуют чьи-то еще проблемы, ее они не касаются. Она не собирается тратить время на эту скукоту, и баста! Доктор Ллойд во всем пошел ей навстречу и настаивал только на одном: чтобы она отвыкала от своих таблеток. «Deal»[39], – сказала Фиона, и все остались довольны. Она выдавливала из себя улыбку за улыбкой, пока наконец не оказалась в своей комнате. Патрисия помогла ей разложить по шкафам немногочисленные взятые из дома вещички. Если вдруг ей что-то еще понадобится, она, в конце концов, сходит домой и возьмет: чай, не в другой город ехать, все рядом! Да и не век же она тут будет париться!

Она легла на кровать и прикрыла глаза. Подумала о Мораг, вспомнила фотографию женщины с той странной веб-страницы. Мысли путались, пока не потерялся всякий смысл. Тело налилось свинцовой усталостью, и вскоре она заснула, как была, одетая.

– Значит, около шести вы уже были у дома вашего работодателя Эндрю Чандлер-Литтона, потому что договорились подъехать к нему в это время?

Бен с правдивым выражением кивнул, подтверждая свою вынужденную ложь. Инспектор Скотт Моррис из отдела уголовных расследований даремского полицейского участка не верил ему. Бен же верил своему адвокату и стоял на своем. Адвоката прислал Седрик. Мог бы и сам заглянуть! Агорафобия агорафобией, а… Адвокат был тот самый, с которым он недавно виделся в доме Седрика. Хорошо, что Моррис заставил того медленно повторить по буквам его фамилию, потому что Бен ее не знал, пока не услышал здесь. Хорош бы он был, если бы стал спрашивать своего адвоката, как его фамилия!

– Маккерриган, – сказал Кемлин Маккерриган и повторил свое имя еще два раза. – Как валлийца, вас не должно бы удивлять…

– Родился и вырос в Дареме, – так и отрубил Моррис и расстроенно взъерошил свои короткие черные волосы.

– Но отец или мать…

– Отец.

– И вы улавливаете это на слух? – включился в игру Бен.

Он разгадал стратегию Маккерригана и предполагал, что тот по дороге в Дарем собрал кое-какую информацию о Моррисе. Ему было интересно наблюдать адвоката за работой, когда рядом не было никого вроде Седрика, который нервировал его так, как не мог бы нервировать никто другой. Все-таки хорошо, что этого субчика тут нет рядом.

– Ну, это так, моя слабость. Вы ведь из местных. Ваш отец был шахтером. Вы учились в частной школе, но не совсем изжили старые привычки. Это же сразу слышно.

– Действительно, как я сам не заметил! Правда же, у инспектора Морриса очень валлийские черты? И черные волосы, и голубые глаза…

– Я бы хотел перейти к существенным моментам, – вздохнул Моррис и снова принялся за свое: – Почему вы хотели заехать за вашим шефом в шесть утра?

– Нет-нет! – Бен замотал головой. – Я не говорил, что за ним. Я должен был подъехать в шесть. Если бы я заехал его забрать, то взял бы «мерседес».

Очевидно, Моррис по-прежнему не верил ни единому слову.

– И там вас ударили по голове, так что вы потеряли сознание. Вы разглядели этого человека?

Бен кивнул:

– Я увидел его отражение в стеклянной двери, когда он появился у меня за спиной. Он был выше меня ростом и с короткими волосами. Цвета волос я не мог различить. Не белокурый, не брюнет. Что-то среднее.

Моррис буркнул:

– А что-нибудь еще?

Бен ответил «нет». Все еще ужасно болела голова, хотя полицейский врач и обработал рану. Рану зашили и посоветовали несколько дней себя поберечь. Эту рекомендацию Бен и повторил инспектору Моррису в начале беседы, чем сразу же завоевал себе нового друга.

– Совершенно естественно, что мой клиент, не застав дома своего шефа, отправился на место его работы, – высказал свое мнение Маккерриган.

– И вы полагаете, что тот же нападавший продырявил вам шины? – с ангельским терпением спросил Моррис.

– А кому же еще было? В таком-то районе? – вопросом на вопрос ответил Бен.

– Согласно сообщению прессы, вы предполагаете, что за этими покушениями стоят воинствующие защитники животных. Мой клиент в жизни не имел никаких контактов с обществами защиты животных.

– Вегетарианцы! – подбавил жару Бен.

– Я вижу, вы также носите кожаные ботинки. – Маккерриган разыграл целое представление, как бы стараясь внимательно рассмотреть под столом башмаки Бена. – Верно, натуральная кожа. А в нашу последнюю встречу вы заказали себе огромный стейк.

– Три раза в неделю я ем стейки. По меньшей мере три. – Бен выразительно кивнул, не обращая внимания на головную боль.

– Био или обычные? – живо поинтересовался Маккерриган.

– Когда получается, то био. Из-за антибиотиков. В смысле, чтобы в мясе их не было.

Вид у Морриса был такой, словно он вот-вот взорвется.

– Очень хорошо. Очень хорошо, – пропел Маккерриган. – Кроме того, вы сторонник проведения опытов на животных. Разумеется, только там, где это целесообразно.

Бен снова кивнул:

– Ради медикаментов. Чтобы они были действенными.

Моррис закатил глаза:

– Хорошо, я все понял. Но как вы оказались на этой работе? Вы ведь журналист? Может быть, вы работаете под прикрытием над каким-нибудь очерком?

– Мой клиент был принят на должность шофера. Он уже год не работал в журналистике, и ему нужна была работа, так как заканчивались деньги. Кроме того, он живет в Изингтоне с родителями.

– Очень важно, – подчеркнул Бен. – С семьей. Я хотел быть рядом. Мои братья – безработные. Кто-то должен их мотивировать, подавая хороший пример.

Моррис был тронут такой беззаветной родственной преданностью:

– Вернулись к своим корням. Вы не поверите, но я не купился на ваши байки.

Тут и Маккерриган взял более жесткий тон:

– Мистер Эдвардс сам едва не стал жертвой этой катастрофы. Пробудь он без сознания на несколько минут дольше, то сейчас был бы мертв. Вы сами сказали, что ударная волна взрыва нанесла тяжелые повреждения соседним домам, а семь человек были отправлены в больницу с серьезными травмами.

– На этот раз вы неправильно меня поняли, – спокойно сказал Моррис. – Я верю, что мистер Эдвардс не имеет отношения к покушениям.

– Прекрасно. Значит, мы можем идти. – Адвокат встал, сложил свои бумаги в дорогой черный портфель и демонстративно хлопнул его на стол.

– Дайте мне договорить! Возможно, он не имеет отношения к покушениям, но я утверждаю, что он знает о них больше, чем сейчас сообщил.

– Это чистые домыслы. Вот уже год, как он не работает в журналистике.

– Вы знаете, где сейчас находится Эндрю Чандлер-Литтон? – спросил инспектор, обращаясь к Бену.

Бен пожал плечами:

– Не имею понятия. Надеюсь, что его не было в здании фирмы, когда та взлетела на воздух.

– Пострадали лишь несколько сотрудников. При пожаре обошлось без жертв. Легкое отравление дымом и тому подобное. Сигнал тревоги сработал за десять минут до первого взрыва. К тому времени все уже были эвакуированы с территории. Но от второй волны взрывов тяжело пострадали тринадцать пожарных и семь полицейских. Один пожарный погиб.

– А мистер Чандлер-Литтон исчез и не появлялся? – спросил Бен.

– Расскажите мне, что вы знаете!

– Мы уходим, – решительно заявил адвокат и, коротко кивнув Моррису, потянул за рукав сидевшего на стуле Бена.

– Минуточку, – сказал Бен. – Вы уже знаете, где Чандлер-Литтон. Я прав?

Моррис промолчал.

– Где он?

– Полагаю, что для вас это не имеет значения.

– Из-за этого человека я чуть было не взлетел на воздух. Для меня это имеет значение! – Он чувствовал, как Маккерриган тянет его за собой из комнаты.

– Ваш адвокат прав. Разговор окончен. – Моррис пристально посмотрел на него. – На вашем месте я бы еще раз хорошенько подумал, не лучше ли все-таки с нами поговорить.

– Это угроза, инспектор Моррис? – резко спросил адвокат.

Тут Моррис тоже встал со своего места:

– По моему мнению, вы препятствуете полицейскому расследованию.

– Отнюдь нет. – Маккерриган вытащил Бена за рукав из кабинета.

Адвокат подвез его к дому родителей в Изингтоне, и Бен собрал свои вещи. Родители не уговаривали его остаться и не спрашивали, почему он собирается. И только братец Стив обронил замечание по поводу «пижона в навороченной тачке» и что, мол, давно знал, Бен долго не вытерпит и покажет, что все тут для него не ровня. Все как всегда! Бен попрощался, на что снова никто не отреагировал, кроме Стива, который увязался его провожать до самого «БМВ» и там с невинным видом спросил, неужели Бену и вправду нужно столько дорогих костюмов. У Бена возникло искушение прихлопнуть его башку крышкой багажника. А потом он подумал: «А что? Куда мне все это барахло!» Он взял один чемодан и скинул его под ноги брату. Затем сел к Маккерригану в «БМВ».

– Заедем по пути в одно место? – спросил Бен.

Он объяснил адвокату дорогу, и через пять минут они остановились перед домом Брэди в Изингтон-виллидж. Бен вышел и стал звонить, не отрывая руки от кнопки, но никто не выходил открывать. Зато сосед, подстригавший свою лужайку, оказался, на счастье, разговорчивым. Он сообщил:

– Их никого нету. Уехали в отпуск.

– В отпуск?

Еще вчера, когда они вместе уминали в обеденный перерыв по сэндвичу, Брэди ни словом не обмолвился об отпуске. Вел себя как всегда. Или нет?

– В Австралию. Говорили, что долго будут добираться. А в чем дело-то?

– Что они, утром уехали? – спросил Бен.

– Какое там! Они мне еще на выходных сказали, а вчера вечером, видать, и отправились. Вылет из Глазго. А в чем дело-то? – повторил он свой вопрос.

Бен только помотал головой и вернулся к Маккерригану:

– В отпуск в Австралию. Вчера об этом не было и речи. Зато соседу он сказал еще в выходные.

– Вы думаете, что кто-то в службе безопасности был в это посвящен и помогал защитникам животных? – Маккерриган завел мотор.

– Защитники животных? Чепуха! Уж если кто и взорвал все на воздух, так это был не кто иной, как Чандлер-Литтон.

– О-о?

– Вероятно, он замешан еще сильнее, чем подозревал Седрик.

– Вот теперь я и сам вижу, – засмеялся Маккерриган.

Бен посмотрел на него с удивлением:

– Что видите?

– Мистер Дарни говорил мне – это между нами, так что не выдавайте меня! – что вы с некоторых пор в ужасном миноре и очень себя жалеете, потому что не знаете, что дальше делать…

Бен провел рукой по лбу. Седрик, конечно, прав, но он не обязан признавать это вслух.

– …но, как говорил мистер Дарни, у вас безошибочный охотничий нюх и его только надо разбудить. А сейчас, как мне кажется, я заметил в ваших глазах отблеск этого инстинкта. Ну так как? Какой будет план? – Он потер руки.

– Выяснить, где прячется Чандлер-Литтон и что его заставило разгромить в пух и прах всю территорию «ИмВака».

Маккерриган усмехнулся:

– И почему он удрал именно сейчас.

Бен покачал головой:

– Это я и так знаю.

– Потому что вы как раз перед этим выяснили, какими пакостями он занимался в «ИмВаке»?

– Если бы! К сожалению, мне даже близко не удалось подобраться к планам системы безопасности. Этого Брэди, видимо, заранее предупредили. Вероятно, Чандлер-Литтон что-то заподозрил и еще раз меня перепроверил, только уже по-настоящему. И вероятно, сегодня они собирались меня так подставить, чтобы я сам выдал себя с головой.

– Значит, план мистера Дарни по вашему внедрению оказался не очень хорош.

Бен сидел, повернувшись к окну. Они ехали по А19 в северном направлении. Сейчас они миновали реку Тайн. Ньюкасл, город мостов.

– План был хорош. Если бы я все не испортил.

Зальцбург. Март 1981 года

– Да выходи же ты наконец! – крикнул Фредерик и заколотил кулаком в дверь.

Еще немного, и он высадил бы ее ногой.

Карла сидела на кровати, подтянув колени к подбородку и обхватив ноги руками. Она сидела не шелохнувшись, устремив неподвижный взгляд на закрытую дверь.

– Давай выходи оттуда! – орал муж.

Голос был такой, что, казалось, сейчас он начнет бить в дверь ногами. Она видела, как при каждом сотрясении дрожал ключ в замке.

Она и не подумает выходить. В доме чужие люди, она это отлично слышала. Он даже не предупредил ее. Ни слова не сказал, что будут чужие, которых пригласили, чтобы отпраздновать день рождения Флисс. Девочке исполнилось три года.

Карла ни в коем случае не хотела показываться им на глаза. Она не готова принимать гостей. Она даже не знает, о чем с ними говорить. И к парикмахеру она не сходила, вообще давно в парикмахерской не была. Она ужасно выглядит.

За дверью в прихожей все стихло. Должно быть, Фредерик ушел, ему надо занимать гостей, которые расселись внизу, громко разговаривают и хохочут, а она даже не может выйти из комнаты. Ну как они сами не понимают! Она не может выйти из комнаты, пока в доме чужие люди. Ничего, Салли ими займется. Салли и экономка. Как там ее? Мария? Или вроде того – что-то очень обычное. Итальянка. Мария. Такое убожество!

Видная женщина эта Мария. Ровесница Салли, но не такая низкорослая и щекастая. Салли так располнела, что стала уже толстухой. Зато Мария стройная, высокая и темноволосая. Того типа, который нравится Фредерику. Как у Карлы. Стройная, высокая и темноволосая. Вот только Карла давно перестала быть для него привлекательной, она это сама знает.

И зачем только ее выпустили из клиники? Она дала оплеуху своему психотерапевту. Она уже не в первый раз набрасывалась на людей с кулаками. Но они только сказали: «Начните снова принимать таблетки. Или нет – возьмите лучше вот эти, другие, они посильнее. Найдите себе психиатра и посещайте его раз в три месяца, чтобы получить новый рецепт, и скоро вам станет лучше». Вот что они ей сказали. И выписали, чтобы она могла ехать в Зальцбург, а она вовсе не хотела ехать в Зальцбург. Но Фредерик давно подготовил все к переезду, а на ее вопрос, что будет с виллой в Далеме, лаконично ответил: «Сдана».

Сдана! Ее родительский дом сдан внаем! Даже узнав, что там будет жить Джереми, она с трудом могла перенести эту мысль. Фредерик оставил в доме даже большую часть мебели. «Мы не навеки уезжаем в Зальцбург», – сказал он ей.

Она ненавидела этого человека.

«Я могу остаться в Берлине», – сказала она тогда, но ему непременно надо было забрать ее с собой.

– Подумай о детях!

– Я только это и делаю.

– В таком случае ты знаешь, что лучше всего будет, если ты поедешь с нами.

– Поезжай один.

– Это будет полезно для их развития. Они узнают много нового.

– Фредерик-младший и без того много знает, а Флисс, пожалуйста, можешь забрать с собой.

– Я не буду их разлучать, и ты поедешь с нами.

И зачем только они разговаривали, если в конце концов все делалось только так, как решил он? То же самое было и с днем рождения Флисс. Он пригласил чужих людей, а она теперь из-за этого не может даже выйти из спальни.

В передней послышались шаги. Потом какое-то царапанье по двери и скрежет. Так продолжалось несколько минут, а затем дверь открылась. Фредерик отвинтил ручку и вынул замок.

– Ты сейчас же спустишься вниз. У нас гости.

– У тебя, а не у меня.

– Что подумают люди?

– Пускай думают, что хотят. Когда тебя выберут в лучшие отцы нации?

– Сегодня день рождения нашей дочери.

– Это не моя дочь.

– Карла! Ну сколько можно!

– И потому тут чужие люди?

– Они – наши гости.

– Я не звала гостей.

– Ты моя жена.

– Это что-то новое! Я давно ничего подобного не замечала. И не только потому, что у нас раздельные спальни.

– Дело не во мне.

– И с кем же ты сейчас спишь? С Марией? Салли для тебя, конечно, чересчур толстая. Впрочем, меня это на самом деле мало волнует.

– Ты бестактна.

– Значит, с Марией. Ты трахаешь свою экономку. Какое убожество! – Карла вошла во вкус. – Знают это твои гости? Знают они, что ты трахаешься со своей экономкой? Пожалуй, я все-таки пойду и скажу им. Послушайте, скажу я, мой муж, великий Фредерик Арним, трахает свою экономку, потому что ничего лучше ему не предлагают.

Он с шумом втянул воздух:

– Ты не приняла таблетки?

– Хочешь, чтобы я приняла все сразу? Тогда наступит долгожданная развязка.

– Отдай мне таблетки.

– Поди сам возьми.

Он подошел к ее ночному столику и выдвинул ящик.

– Так ты действительно трахаешь эту Марию?

– Где твои чертовы таблетки? Впредь будешь приходить за ними ко мне. Где они у тебя? В сумочке, что ли? – Он взял сумочку и стал в ней рыться. – А эти тут откуда? У тебя же была новая упаковка, я принес ее из аптеки на прошлой неделе. Сколько штук ты принимаешь? Тут написано «два раза по одной». А не хватает уже тридцати. Больше, чем тридцати.

– Не твое дело!

– Я завтра позвоню твоему врачу.

– А к кому мне ходить за таблетками, когда тебя нет дома? К Марии? Вы где занимаетесь этим – в соседней комнате? Или в полуподвале, у прислуги? А Салли знает? Может, и она тоже участвует? Небось, ты всю жизнь об этом мечтал? Что же ты мне ничего не сказал. Стали бы вчетвером!

Он не мог скрыть своего презрения:

– Во что ты превратилась!

– В то, что ты из меня сделал, – парировала она.

Он засунул ее таблетки себе в карман и вышел из спальни.

– Приятно было в кои-то веки с тобой побеседовать. Очень любезно с твоей стороны. Надо это как-нибудь повторить! – крикнула она ему вслед.

19

«Как вообще случилось, что дело дошло до нынешнего положения?» – думала Фиона, глядя из своей комнаты в клинике доктора Ллойда в темноту за окном. Та давнишняя акция на мосту Норт-Бридж, принесшая ей такую странную славу. Из-за которой у многих студентов красовались на стене постеры и открытки с ее изображением: она стоит, раскинув руки, как Ангел Севера на дороге А1 под Гейтсхедом. «Ангел Шотландии» прозвали ее тогда в газетах, и сравнение с этой ржавой штуковиной прочно к ней прилепилось.

Виновато ли в этом чувство одиночества, которое она испытывала с тех пор, как умерла ее мать, оказавшаяся вовсе не ее матерью? Впрочем, не будем торопиться! Если уж честно, это не совсем так. Такое объяснение она придумала потом. Но ведь чувство пустоты и одиночества появилось у нее вовсе не с тринадцати лет. Гораздо раньше. Если совсем уж честно, то всегда о ней заботился один только Роджер. Интересно, чем была занята Виктория, когда они с Роджером гуляли по полям и лугам, собирали цветы, узнавали новых птиц, ловили бабочек? Где была она, когда вдвоем с Роджером они переезжали на машине Форт-Роуд-Бридж, чтобы денек провести в Файфе? Ни Виктории, ни объяснения! Казалось, Фиона должна была стать папиной дочкой, но она ею не стала, может быть, потому, что Роджер в глубине души относился к ней все-таки не как к родной дочери. Он слишком многое спускал ей с рук, слишком многое позволял, вел себя с нею как с ребенком, который у тебе только в гостях. Возможно, он так и не смог преодолеть отчужденность, вызванную сознанием того, то Фиона не его дочь. Ведь для него она была живым напоминанием о том, что его обожаемая Виктория, единственная любовь его жизни, спала с другим человеком! Так как же ему было полюбить Фиону как родную?

И как Виктория могла ее любить, раз она вовсе не была ее дочерью? Отдать собственное дитя за то, что оно оказалось больным! Разве сможет мать вытеснить такое из своего сознания? Не сможет. Рано или поздно она покончит с собой. Чувство вины когда-нибудь убьет ее.

Ведь именно в сентябре тысяча девятьсот девяносто первого года она покончила с собой. В сентябре тысяча девятьсот девяносто первого года умерла ее родная дочь. Фиона узнала это на главной странице Карлы Арним. Значит, Виктория знала, у кого росла ее дочь. Неужели у нее был план украсть Фиону, именно Фиону? Неужели она специально выбрала Арнимов, чтобы получить «идеального» ребенка? Или ей было все равно, какую взять девочку, лишь бы та была здоровенькой и приблизительно такого же возраста? На эти вопросы теперь уже не будет ответа. Виктория умерла. Роджер не посвящен в ее секреты. А этот Чандлер-Литтон бесследно исчез. Бен звонил полчаса назад. Ему это едва не стоило жизни. Фиону передернуло.

– Если бы у шотландского адвоката, который с недавних пор у меня появился, не было таких великолепных связей в английской прокуратуре, мы бы ничего не узнали. А так: он с женой улетел через Лондон в Торонто, там его след теряется. Мне очень жаль.

Удрал, трус несчастный! Но теперь он был ей больше не интересен, так как она уже знала, кто ее родители.

После того как Бен прошлой ночью уехал, они с Патрисией путешествовали по Сети. Карла Арним, некогда заметная фигура в берлинском свете, еврейка, родилась в США. После смерти родителей возглавляла известный аукционный дом и несколько принадлежащих ему галерей. Была замужем за выдающимся пианистом Фредериком Арнимом, пользующимся мировой известностью. Ирония судьбы заключалась в том, что не только Виктория следила тогда за судьбой Арнимов. Во время учебы в университете Фиона тоже занималась темой «Аукционный дом „Маннгеймер—Арним“». Частная жизнь Арнимов тогда не представляла для нее интереса, только выставки и аукционы. И у нее были CD с записями Фредерика Арнима. Да и у кого их не было. Среди прочего запись семидесятых годов – полное собрание Гайдна.

Она смутно помнила выступления Фредерика Арнима двадцатилетней давности, на которые он всегда приходил со своей больной дочерью. Роджер закрывал Фионе глаза. «Не смотри, – говорил он, – а то тебе будут сниться кошмары». Но она смотрела, любой ребенок на ее месте посмотрел бы, и она не испугалась этого вида. «Какая старенькая девочка», – сказала она, а Роджер встал и выключил телевизор. Потом, спустя несколько лет, она увидела в магазине секонд-хенда плакат какого-то фонда: Фредерик Арним вместе с неким американским врачом, имени которого она не запомнила, призывал жертвовать средства на исследования болезни, которой страдала его дочь. Название болезни она тоже не запомнила. Но на плакате она увидела это лицо – лицо девочки, которую она видела на экране телевизора, – лицо старой девочки. И ведь ничего, ни тени догадки, ничего она не почувствовала! С таким же успехом ее отцом мог быть Мэл Гибсон. (Если посмотреть с такой стороны, то Фредерик Арним был, пожалуй, не самым плохим вариантом.) Арним никогда не разыскивал свою дочь. Для него дочерью была та старенькая девочка.

Итак, ее родители: пианист мирового класса и хозяйка аукционного дома по продаже произведений искусства. Те ли это родители, о каких втайне мечтала Фиона? Вместо директора школы и врача? Да! Фредерик и Карла Арним. Музыка и изобразительное искусство. Вот это была бы жизнь! Райская, да и только! Жизнь в высших слоях берлинского общества. Все искусство тебе на дому! Большая вилла в престижном районе Берлина. «Вот какой была бы моя жизнь, – думала она. – Из нее меня вырвала Виктория, потому что мечтала об идеальном ребенке». А что она получила вместо желаемого? Невротическое создание, с которым она не знала, что делать. Фиона же потеряла любящую мать, которая и сегодня еще ее разыскивает, а взамен получила Викторию. Виктория отнимала у нее альбом для рисования и вместо него совала в руки стандартные кубики и куклы. Виктория оттаскивала ее от любого музыкального инструмента, к которому она проявляла интерес. Она не захотела, чтобы Фиона пела в хоре: лучше, мол, занимайся спортом. И если бы Виктория не умерла, когда Фионе было тринадцать лет, пока ей не поздно еще было заняться тем, к чему у нее лежала душа, то кто знает, где бы она сейчас маялась из-за того, что ее мать, которая не была ее матерью, пожелала направить ее по другому пути. Но тринадцать лет уже такой возраст, когда поздно становиться вундеркиндом. Фиона прилично рисовала, но недостаточно хорошо, чтобы сделать это своей профессией. Поэтому она оказалась по другую сторону искусства, в области торговли, хотя и пыталась раньше – сейчас уже нет, сейчас у нее уже не осталось той энергии – пробовать себя в инсталляциях и устраивать хеппенинги, вроде того, на Северном мосту. А правда, когда она в последний раз действительно создала что-то сама? Она же изучала историю искусства, у нее были способности, и вот наконец она получила доказательство, что творческий талант унаследовала от родителей, разве не так? И что она с ним сделала?

Ничего!

Подавленная, Фиона смотрела в окно. Может быть, через несколько дней, когда ей станет получше. Может быть, когда она отвыкнет от диазепама, что-то изменится. Потом психотерапия, только легкие препараты. Не будет больше панических атак, бессонницы, изнурительной усталости. В искусстве возраст не имеет значения. Ей вспомнилась Астрид Рёкен. Сколько ей сейчас лет? Пятьдесят? Она вовсе не кажется старой. Каждые два-три года она придумывает что-то новое, ищет новые материалы, новые темы. Никогда не останавливается.

– Давайте поговорим!

Фиона не слышала, как доктор Ллойд постучался. Или он вошел без стука?

– О чем?

– О чем вы хотите.

Она же сказала: никаких психотерапевтических сеансов, и он тогда согласился. Но побеседовать-то можно, спросил он тогда. Ну ладно, если без этого никак, пожалуйста!

– Пойдемте в мой кабинет. Там будет удобнее. Как вы чувствуете себя на новых таблетках?

Фиона пожала плечами, вымучила из себя улыбку:

– Я чувствую большую усталость.

– Это нормально для периода отвыкания от диазепама, пока организм не перестроится. Через день-другой все пройдет. Так пойдемте?

Она кивнула, соскочила с подоконника, на котором сидела, и пошла туда, куда он ее вел.

Заметка из газеты. Май 1984 года

Выдающийся немецкий пианист Фредерик Арним (35) поселился с начала месяца с невестой певицей-сопрано Гарриет Каррингтон-Ллойд (26) и двумя своими детьми в Лондоне. «Преподавательская должность в Моцартеуме заведомо предполагалась как нечто временное, это было ясно с самого начала, – сказал он. – Вдобавок мой сын со следующего года будет учиться в Аппингеме. Да и для дочки в Лондоне будет обеспечен несравненно более высокий уровень медицинского обслуживания. Условия в Германии и Австрии также не вполне удовлетворяли Гарриет», – сообщил он в объяснение этого шага.

20

Вначале у Седрика Дарни был такой вид, словно он стоит на грани нервного срыва. Но он быстро взял себя в руки. По крайней мере, так надеялся Бен.

– В самых общих словах: я провалил все дело. Что теперь?

Седрик покачал головой:

– Теперь? Теперь все следы, какие только могли быть, уничтожены. Мало ли что еще надо было скрыть этому человеку, это мы узнаем не скоро. То есть я хочу сказать: мы этого не узнаем, но, возможно, выяснит полиция. Только мне это в деле, касающемся моей дорогой мачехи, уже никак не поможет.

Маккерриган, расположившийся в гостиной на стуле, который дальше всего находился от Седрика, тактично кашлянул:

– Сейчас в суде идет процесс, в котором фигурирует женщина, подделавшая подпись своего бывшего мужа для того, чтобы получить доступ к эмбрионам, замороженным по их обоюдному решению в более счастливые дни, потому что тогда они хотели отложить рождение детей на потом. Муж подал иск, потому что не давал ей своего согласия и теперь не хочет выплачивать содержание. В зависимости от того, какое решение примет суд, в нашем случае можно будет…

– Не утруждайте себя, Маккерриган, – несколько натянуто сказал Седрик. – Нам и так придется дождаться вскрытия завещания. А с этим может быть большая задержка, поскольку швейцарская полиция еще не закончила расследование. Они даже посылали ко мне сотрудника, чтобы проверить мое алиби и снять у меня отпечатки пальцев.

Адвокат посмотрел на него круглыми глазами:

– Почему вы ничего не сказали мне?

– Потому что, во-первых, мне нечего скрывать. Я никогда не был в Швейцарии, и у меня есть алиби. Так зачем же мне было звать адвоката! Кроме того, я знал этих полицейских. Кроме того, – продолжал он, словно не замечая удивления на лицах Бена и Маккерригана, – вы тогда были заняты в Дареме, вызволяли Бена.

Бен опустил глаза:

– Я очень сожалею. Я хотел помочь Фионе. Я думал, одно другому не помешает.

– Этим вы подали Чандлер-Литтону сигнал тревоги. Он перепроверил, что вы собой представляете, и узнал, что есть такой журналист, который не только является вашим полным тезкой, но у которого все даты в биографии совпадают с вашими, а тут и Брэди понял, что его новый приятель подружился с ним только ради того, чтобы собрать нужную информацию. Неудивительно, что после откровенных разговоров за пивом и пиццей Брэди насторожился. Бен, то, на чем вы сломали себе шею, не раз губило лучших тайных агентов.

Бен смотрел на Седрика с недоумением. Он действительно не понимал, о чем речь.

– Женщина, – лаконично пояснил молодой человек. – Милейшая Фиона. Надеюсь, она того стоила. Что говорит об этом ваша подруга? – Седрик произнес все это с непривычной для него резкостью, но Бен не мог на него обижаться.

– Давно пора выяснить отношения, – пробормотал Бен.

– Теперь у вас для этого будет много свободного времени, – холодно прокомментировал Седрик.

Бен снова опустил взгляд:

– Пока еще нет. Сначала мне надо съездить в Берлин. – Подняв глаза, он спросил: – Полагаю, здесь во мне срочной надобности не будет?

Ответом был выразительный взгляд Седрика.

– Кстати, я не думаю, что все пропало. Я еще успею собрать компромат на Чандлер-Литтона. Никто не может уничтожить все улики. И он тоже.

Седрик промолчал, вид у него по-прежнему был сердитый. Не то чтобы Бен его боялся. Для этого Седрик был ему чересчур симпатичен. И Бен давно решил, что будет и впредь ему помогать, хочет того Седрик или нет. Во-первых, Бену хотелось исправить собственную оплошность, а во-вторых, он хорошо относился к Седрику. Перебирая в уме случившееся, он вдруг вспомнил слова, которые только что произнес Седрик.

– Может быть, вы еще познакомитесь с женщиной, из-за которой я сломал шею, – сказал Бен, выходя из комнаты. – Да, и передайте привет Изобель Хэпберн, когда снова ее увидите. Привет, который я должен был вам от нее передать, вероятно, до вас уже дошел.

Краем глаза Бен успел заметить самодовольную улыбочку на губах Маккерригана и залившееся краской лицо Седрика.

Лондон. Июль 1989 года

Снова повидаться с детьми было настоящим удовольствием. Фредерик мог бы вылететь из Парижа прямо в Рим, раньше он так и сделал бы, но теперь все изменилось, причем уже давно. Он пользовался любой возможностью, чтобы побыть в Лондоне с женой Гарриет и с Флисс. Гарриет трогательно заботилась о малышке, а когда уезжала, вместо нее оставалась Салли, добрая старая Салли! А тут и Фредерик-младший приехал на несколько дней из Оксфорда. Фредерик, правда, считал, что медицина требует полной самоотдачи, но и отдохнуть когда-то все же нужно. Мальчик уже закончил первый курс. В Оксфорд его приняли без проблем.

Фредерик гордился сыном. Он был умен и благодаря частной школе приобрел известный апломб, необходимый, чтобы преуспевать в жизни. Просто молодец мальчик! Дочерью он тоже гордился. Она знала Моцарта и Бетховена вдоль и поперек, мало какая девочка ее возраста могла бы с ней в этом потягаться. Она целыми днями слушала музыку и делала это с таким удовольствием! Он готов был прослезиться, глядя на то, как поглощена она музыкой, когда, сидя перед стереопроигрывателем, слушала что-нибудь с закрытыми глазами и тихонько подпевала. На одиннадцатый день рождения он подарил ей CD-проигрыватель, о котором она мечтала. Когда Фредерик бывал дома, они иногда вдвоем слушали какую-нибудь запись, которую Флисс особенно любила. Раньше это были пластинки, теперь – CD. Маленькие серебристые диски нравились его дочке гораздо больше. За пластинками надо внимательно следить, говорила она, и вовремя переворачивать, чтобы послушать продолжение. Иногда к ним подсаживалась Гарриет, но всегда ненадолго, так как знала, что это особые минуты отцовской и дочерней близости.

Сейчас они слушали Равеля в исполнении Марты Аргерих[40]. Когда концерт кончится, он расскажет девочке о Марте. Флисс особенно радовалась, слушая музыку в исполнении человека, с которым он был лично знаком. Она хотела знать об исполнителях все. «Ты должен рассказать мне все-все, – говорила она ему, – на всякий случай: вдруг я не доживу до того возраста, когда смогу с ними познакомиться».

Они только недавно поставили диск, как вдруг появился Фредерик-младший. Войдя небрежной походкой, он остановился в дверях, поздоровался, вскрыл какое-то письмо, бросил в него беглый взгляд и скомкал листок.

– Когда же она наконец поймет, – произнес он с громким вздохом и повернулся, чтобы идти.

– От твоей матери? – спросил Фредерик.

– Она же знает, что ей запрещены все контакты с нами. Почему она все время пытается их возобновить? Я могу заявить на нее в полицию. Заявить в полицию? – спросил Фредерик-младший, напуская на себя скучающий вид.

– Я могу поговорить с моим адвокатом, чтобы он принял меры, – предложил Фредерик.

– Бесполезно, – сказал Фредерик-младший.

Флисс остановила диск.

– Мама просто соскучилась по нас, – сказала она. – И не хотела никого обидеть.

– Ты еще не знаешь ее, – оборвал ее Фредерик-младший, не глядя, швырнул на пол скомканный листок и вышел.

– Это из-за меня она сошла с ума, да? – спросила Флисс у отца.

– Ну что ты, детка! Как ты могла такое подумать? Или брат что-то тебе сказал? – в ужасе спросил Фредерик.

Флисс помотала головой.

– Но она же стала такой после того, как появилась я, – сказала она.

– Чепуха! – воскликнул Фредерик. – Самая большая чепуха, какую я только слышал! Ты тут вообще ни при чем. Смотри на это так: она просто вдруг заболела, и до сих пор ни один врач не смог ее вылечить. Такое иногда бывает.

Флисс протянула маленькую морщинистую ручонку, чтобы взять пульт стереопроигрывателя.

– Может быть, Фредерик ее вылечит, когда станет врачом, – с надеждой сказала девочка.

– Сначала он вылечит тебя, – улыбнулся ей отец.

Флисс тоже улыбнулась в ответ. И покачала головой.

21

Лоренс Галлахер был однокашник Бена по Ньюкаслу. Кроме диплома историка, у Лоренса было еще и звание магистра искусствоведения. После защиты он решил съездить в Берлин да так там и остался. Причиной была любовь: студент-германист Тобиас родом из Штутгарта завоевал его сердце. Тобиас поступил работать в большую немецкую газету в качестве берлинского корреспондента и привел Лоренса в литературный отдел. Оба хорошо зарабатывали и за короткое время заслужили отличную репутацию. Они жили в громадной квартире в Шёнеберге[41], такие же счастливые, как в первый день. Во всяком случае, так Лоренс заверил Бена, встретив его в аэропорту Шёнефельд.

– Адрес, который ты мне назвал, совсем по соседству с нами. Туда две минуты пешком. Я знаю этот дом. Там живут наши друзья.

– И эту женщину ты тоже знаешь?

Лоренс кивнул:

– Лично с ней я не знаком. Но она – известное лицо. Тяжелая история. Получив твой имейл, в котором ты писал, что хочешь встретиться с Карлой Арним, я разузнал о ней все, что возможно. Хотя многое из этого – слухи. А я подумал, что тебя, конечно, интересуют факты. Сколько тебе уже о ней известно?

– Начинай с нуля.

– Карла Арним была когда-то значительной величиной в мире искусства. Выставиться в ее галерее означало, что ты достиг успеха. Она проводила потрясающие аукционы. Конечно, основу заложили ее родители. У них уже была превосходная репутация во всем мире. А Карла, так сказать, добавила последний штрих. Пока не случилась эта история с ребенком…

Они ехали по городской автотрассе мимо серых зданий, озаренных ярким солнечным светом.

– История с ребенком, – сказал Бен. – Добрых тридцать лет тому назад. Что тогда случилось у Карлы?

Лоренс свернул в другой ряд, обгоняя грузовик, но затем резко нажал на тормоз: впереди, непонятно как, образовалась пробка.

– Она не могла свыкнуться с мыслью, что ее ребенок болен, и повсюду рассказывала, что ее ребенка украли и подменили. Муж, видимо, скрывал это до поры до времени, пока однажды она не выложила все в прямом эфире на телевидении. С этого дня все поняли, что ей самое место в закрытой лечебнице. Разумеется, ее не могли там держать всю жизнь. Она то и дело предпринимала попытки привлечь на свою сторону СМИ, но ей никто не верил, никто не хотел заняться этой историей, рискуя сесть в лужу. В конце концов муж с ней развелся, ее лишили материнских прав. Говорят, муж добился, чтобы ей запретили все контакты с детьми и с ним самим, и грозился засудить каждого, кто посмеет заявить, что его дочь – не его дочь. Карла переехала жить к подруге, та в то время была известным фотографом, и дела у нее шли хорошо. Ее звали Элла Мартинек.

– Почему – звали?

– Тоже трагическая история. С тех пор как к ней переехала Карла, она бросила фотографировать. Никто не знает почему. Если бы она продолжала, то стала бы по-настоящему богатой и знаменитой. Чистейшая трагедия! Приютила у себя сумасшедшую, и с тех пор ее жизнь пошла под откос. И все оттого, что эта женщина, Карла, не могла смириться с тем, что у нее больной ребенок! В тысяча девятьсот девяносто третьем Элла Мартинек умерла. Какой-то несчастный случай. – Лоренс покачал головой и нажал на клаксон. Когда соседний водитель бросил на него возмущенный взгляд, он ухмыльнулся. – Немцы определенно слишком редко гудят.

– Так вы снова провели отпуск в Италии?

– Чудесно! Рим, три недели.

– На машине?

– А иначе не так интересно. – Лоренс снова погудел и помахал водителю сбоку.

– А Карла Арним? На что она теперь живет?

Лоренс пожал плечами:

– Может быть, ее муж без лишней огласки переводит ей деньжат. Не знаю. Она, по сути, обнищала. Когда она вынужденно отошла от дел, руководство предприятием было поручено одному из ее ближайших сотрудников, англичанину Джереми Бартрему. Бартрем был хороший специалист, было у него и чутье на настоящие таланты, и деловая хватка. Как раз то, что нужно для этой работы. Но к сожалению, на дворе были восьмидесятые годы. А у него – несчастная любовь к молодому художнику из Нью-Йорка. Не помню, как его звали. Ездил с какими-то музыкантами. «Парти Смит групп» и так далее. Он был наркоман, сидел на героине. Через некоторое время Бартрем тоже подсел. Так как он не хотел кончить жизнь на панели, то брал деньги со счета предприятия. Как я уже сказал, у него была деловая хватка. Он подделывал бухгалтерские отчеты. В конце концов это выплыло наружу, банки потребовали, чтобы им вернули похищенные деньги. Бартрему неоткуда было их взять, чтобы отдать долг. Был суд. Показания под присягой. И аукционному дому «Маннгеймер» пришел конец. Против Бартрема, правда, было возбуждено дело, и он сел в тюрьму за растрату и все такое, но Карла Арним от этого ничего не выиграла.

– А что стало с дочерью?

– Со старой девочкой?

Бен удивился:

– Старой девочкой?

Лоренс включил мотор и медленно двинулся вперед, пробка начала рассасываться так же быстро, как и возникла.

– Ее все так называли. Старая девочка. У нее же была такая болезнь. Отец все время возил ее с собой: в Зальцбург, потом в Лондон и куда там еще ни заносила его судьба. Сперва он возил ее по всем гастролям, потом, когда опять женился, а у девочки ухудшилось здоровье, стал брать ее только на самые главные выступления. О ней писали в газетах не реже, чем о ее отце. Он всегда говорил, что его дочь невероятно музыкальна и он не хочет лишать ее удовольствия. Ну, что-то в этом роде. Она умерла в тринадцать лет. Похороны состоялись в Лондоне и превратились в громкое медийное событие. В ваших архивах должно было что-то об этом сохраниться.

– В настоящее время они мне недоступны, – сказал Бен и вкратце ввел приятеля в курс дела, объяснив ему свои нынешние обстоятельства: что он уже год не работает в журналистике и не может определиться, куда ему приткнуться как в профессиональном, так и в личном плане.

Лоренс рассмеялся:

– Вон оно что! Не знаешь, куда тебя занесет и каким ветром! Поживи пока у нас в Берлине и спокойно все обдумай. У нас достаточно места. Я серьезно тебе предлагаю.

Бен промолчал, но в душе нашел это предложение очень заманчивым.

– И куда это мы едем? – спросил он.

Они уже миновали городскую автотрассу, свернули в какую-то аллею и очутились в жилом районе с импозантными белыми виллами девятнадцатого века с большими участками, заросшими высокими вековыми деревьями.

– Это Далем – один из аристократических районов Берлина, – подмигнул ему Лоренс. – Мы, конечно, живем не здесь. Но я покажу тебе старую виллу Маннгеймеров. Родители Карлы купили ее в пятидесятые годы после возвращения из США, – пояснил он. – В последний момент успели туда сбежать, а потом не побоялись вернуться. – Лоренс помолчал. – Вот оно, это место!

На всей улице это был единственный необитаемый дом. Заглохший сад, судя по всему, зарастал десятилетиями, небольшой павильон и статуи почти скрылись под разросшимся плющом, в высокой траве Бен заметил трех серых ворон. Вилла была самым импозантным зданием на этой улице: величественная постройка в стиле классицизма с шестью колоннами на фасаде. На крыше высился позеленевший медный купол, окруженный плоской террасой. Стекла в окнах были еще все целые.

– Маклер установил на участке охранную сигнализацию, – ответил Лоренс на невысказанный вопрос Бена, – чтобы туда никто не лазил и ничего ломал. Но виллу никак не удается продать. Он уже несколько раз снижал цену. Мы с ним знакомы, – объяснил он. – В круге гомосексуалов в Берлине почти все друг друга знают.

Двигаясь вдоль забора, Бен дошел до следующего дома. Идеально подстриженная лужайка, ухоженные кусты и деревья, издалека доносится детский смех. Качели, песочница, игрушки.

– Фредерик ведь мог бы позаботиться о вилле, – сказал он.

Лоренс покачал головой:

– Она принадлежала Маннгеймерам. Перед свадьбой он настоял на том, чтобы у них с женой было раздельное имущество, исключительно из самолюбия. Тогда он был бедняком, можно сказать, голодранцем и не хотел, чтобы люди думали, будто он женился на Карле только из-за денег. А потом роли поменялись. Теперь это он при деньгах. А вилла принадлежит банку. Здания, в которых располагался аукционный дом и галереи, удалось выгодно продать, даже очень выгодно. Прекрасный район, Курфюрстендамм. Сразу после событий тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, когда все бросились в Берлин, их с руками оторвали. А вот вилла… – Он бросил взгляд на виллу Маннгеймеров и тут же отвернулся. – Давай поехали, экскурсия по Берлину еще только начинается…

Через четверть часа они уже были на знаменитой Курфюрстендамм, роскошной торговой улице Западного Берлина.

– Сейчас все самое престижное в основном переместилось на восток, на Фридрихштрассе. То, что ты видишь здесь, – это же fin de siиcle, двадцатый век. Заляпанные, осыпающиеся фасады – часть этой картины. Но я люблю Кудамм.

Он свернул на боковую улицу, края которой были тесно уставлены припаркованными машинами.

– Вот тут раньше был аукционный дом. – Он показал на большое белое здание в югендстиле с нарядными балкончиками. На первом этаже расположился изысканного вида ресторан. – На верхних этажах находятся отремонтированные по последнему слову техники элитные частные квартиры.

Они миновали еще несколько кварталов, то и дело сворачивая на другие улицы. Бен давно уже перестал ориентироваться. Когда они подъехали к большому перекрестку, Лоренс сказал:

– Вот мы снова на Курфюрстендамм. Смотри: видишь там демонстрационный зал?

Это был демонстрационный зал автомобилей класса люкс.

– Неужели тут раньше была галерея, принадлежавшая Маннгеймерам?

– Банк все-таки вернул себе кое-какие денежки.

– Остается только продать виллу.

Они опять ехали по Кудамм. Экскурсия приняла более туристический характер. Бен увидел знаменитое кафе «Кранцлер», разрушенную колокольню Мемориальной церкви, знаменитый Ка-Де-Ве[42]. Потом они наведались в Шёнеберге. Как и на Кудамм, люди казались такими безмятежными, что это граничило с ленивой расслабленностью, но между тем в выражении глаз Бен замечал живой интерес: львы, отдыхающие в тени дерева. Они прилегли вздремнуть, готовые в любую минуту вскочить.

Лоренс высмотрел какое-то фантастически крохотное местечко для парковки, каким-то образом втиснулся в него и показал на семиэтажный многоквартирный дом с фасадом, черным от вековых наслоений грязи.

– Здесь живет Карла Арним, – произнес он.

– Таким я и представлял себе Берлин.

– У них есть водопровод, а пять лет назад сюда провели и центральное отопление, и даже уборные уже не между этажами, как раньше.

Бен хотел было переспросить, но удержался.

– Ты хочешь встретиться с ней прямо сейчас?

Бен кивнул:

– Тебя это не затруднит?

– Сегодняшний день я весь могу посвятить тебе. И меня разбирает любопытство. Я ее ни разу живьем не видел. Только на фотографиях. Снимки, на которых ее запечатлела Элла Мартинек. То есть очень старые и очень хорошие фотографии. Видел и фотографии наших коллег из бульварной прессы. Эти довольно нелицеприятные. Сейчас она уже никого не интересует. Элла Мартинек умерла через два года после старой девочки, тогда все газеты снова напали на Карлу. После смерти дочери в газетах ее всячески ругали. Мать-кукушка и тому подобными словами. Сразу после гибели Эллы появилась еще одна фотография. Моментальный любительский снимок. Вероятно, кто-то из соседей решил подзаработать на нем несколько марок и продал его журналистам. На этом снимке она, совершенно опустившаяся, роется в мусорном баке. После твоего имейла я, как уже сказано, откопал все, что можно было найти о Карле и ее окружении. Эта фотография производит шокирующее впечатление.

Он открыл бардачок и дал Бену лежавшую там папку.

Бен открыл ее. Снимок, о котором рассказывал Лоренс, лежал сверху. Растрепанная Карла с немытыми волосами, с большими темными кругами под глазами, с измученным, постаревшим лицом. На ней было заношенное пальто, под ним балахоном болтающееся платье. Присмотревшись повнимательнее, Бен понял, что это старомодная ночная сорочка. Склонившись над раскрытым мусорным баком, Карла рылась в нем обеими руками. Возможно, она просто что-то искала. Возможно, так и жила. Снимок был сделан в тысяча девятьсот девяносто третьем году, но женщина на нем выглядела не на сорок лет. У этой женщины был вид семидесятилетней старухи. Словно она постарела прежде времени. Как старая девочка.

– Многие говорят, что Берлин их пугает. Он слишком большой, в нем никто никого не знает, даже соседей по лестничной площадке, – заговорил Лоренс, когда они вышли и направились к подъезду. – Все это чушь. Здесь так же сплетничают и обсуждают друг друга, как в любой деревне. Про Карлу люди говорят, что она получила по заслугам. Женщина вроде Карлы, отказавшаяся от родной дочери, не может быть хорошим человеком. Я думаю, они судят слишком жестоко. У этой женщины неизлечимая психическая болезнь. Говорят ведь, такое бывает. В городе полным-полно людей с нарушенной психикой.

Бен остановился и придержал своего друга за локоть:

– Постой! Прежде чем мы встретимся с ней, ты должен кое-что знать.

Лоренс неуверенно хохотнул:

– Послушай, дорогой! Такого выражения лица, как сейчас, я вроде бы у тебя никогда не видел. В чем дело? Может быть, она с порога начнет махать на нас топором?

Бен достал из внутреннего кармана пиджака фотографию Фионы, которую собирался показать Карле.

– О! Карла в ее лучшие годы! Откуда она у тебя? Уж больно современно выглядит.

– Это не Карла.

– Э-э, голубчик! Благодаря тебе я стал экспертом по части Карлы Арним. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу ее перед собой как живую. Кто же это, по-твоему, если не она?

Бен пожал плечами:

– Ее пропавшая дочь.

Лондон. 15 сентября 1991 года

Похороны были достойные. Чрезвычайно достойные были похороны. Фредерик распорядился позвать на них всех, кого только знал. И большинство пришли. Вдобавок к приглашенным еще и множество любопытствующих, натиск которых сдерживали специально нанятые на этот день охранники, чтобы не подпускать слишком близко, но и не отгонять слишком далеко. Чтобы прессе было что фотографировать. Весьма достойные были похороны.

Прозвучало много речей, одну он и сам произнес. Его агент помог ему составить текст. Погода выдалась замечательная, а место, предоставленное для могилы Флисс, располагалось очень живописно под ивами. Соседние могилы были изумительно красивы – именно такие, какие нравились Фредерику: куда ни глянь, всюду тронутые временем мраморные ангелы. Кладбище «Кэнсел Грин» было одним из самых живописных мест в городе. Фредерик любил тут гулять. Здесь нашли последнее пристанище бесчисленные знаменитости, а вот теперь и Флисс. Места лучше этого невозможно было для нее и придумать. А главное, она сама вместе с ним выбрала для себя «Кэнсел Грин». Как часто они тут прохаживались с нею, пока она еще могла ходить. А потом он катал ее здесь в инвалидном кресле, и она сказала: «Да, папочка, это очень красивое кладбище. И ведь тут похоронен Уилки Коллинз, которого я так люблю, и Троллоп, и Теккерей тоже». Милая девочка, как она любила читать и слушать музыку! Она была его радостью. Ее присутствие так обогатило его жизнь. И она понимала, что скоро умрет. На нее это навевало грусть, но она всегда говорила: «Папочка, мне там будет лучше, и ты уж обещай мне, что всегда будешь помнить – там мне лучше».

Он смахнул с глаз слезу и мужественно улыбался, когда мимо него потянулась длинная вереница людей, выражавших соболезнования. Замыкал ее сын, Фредерик-младший, уже двадцатилетний и все еще изучавший медицину в Оксфорде. Совсем не в семью пошел мальчик, но им можно гордиться. А как же! В своем деле он трудится на совесть. Да и зачем бы ему прозябать в тени своего отца? Особенно сейчас, когда Фредерик добился мирового признания. Как тут сыну проявить себя в той же области? Все бы говорили: он занял это место только потому, что сын своего отца. Лучше уж медицина, и хорошо, что так сложилось. Фредерик-младший подошел и бросил на гроб сестры розу, которую ему чуть не насильно сунула в руку Гарриет. Авось никто этого не заметил! Потом горстку земли с лопаты на гроб, и вот он подходит к отцу, пожимает руку и говорит:

– По моему заказу в лаборатории сделали генетический анализ.

Фредерик не отпустил руку сына, а сжал еще крепче и отвел его в сторонку, за другую могилу, чтобы никто их не услышал. Парень, как видно, спятил!

– Что это еще за анализ? – спросил Фредерик. – Анализ крови?

Сын пожал плечами:

– Анализ ДНК. Новый метод. Неужели ты еще о нем не слыхал? Теперь можно точно определить, состоишь ли ты с кем-то в родстве или нет. И Флисс точно не была ни твоей дочерью, ни моей сестрой. Она даже не сводная сестра. Вообще нам никто. Чужая.

– Для меня она была всем, – зло бросил Фредерик и торопливо огляделся, не слышит ли их кто-нибудь.

Гарриет вопросительно посмотрела на них. Фредерик успокаивающе покачал головой.

– Чего ты этим добивался? – спросил он.

– Хотел узнать, права ли была мать, – ответил Фредерик-младший.

– С каких пор ты вдруг стал интересоваться матерью? – рассердился отец. – Ты же говорил, что вообще никогда больше не хочешь иметь с ней никакого дела!

– А какое это имеет отношение к тому, права она была или не права? – вызывающе возразил сын.

– Я открою тебе кое-что о твоей матери, так что слушай меня внимательно! Для нее дело было не в Флисс и не в тебе, ей вообще ни до кого не было дела. Она думала только о том, чтобы доказать свою правоту. Тупая упертость – вот и вся причина ее поведения! Чертова упертость! Чтобы поставить на своем! Иначе бы она занималась тобой и Флисс!

– Ты правда так считаешь?

– А теперь еще и ты поддерживаешь это безумие! – злился Фредерик. – Что это тебе даст? Какая тебе от этого польза?

– Я буду искать свою сестру, – сказал Фредерик-младший.

– Твою сестру мы только что похоронили. – С этими словами отец отвернулся, оставив Фредерика одного.

И что у него в голове! Этот мальчишка был для него загадкой. Фредерик его просто не понимал. Еще в детстве сын был для него как чужой. Да пускай себе делает, что хочет, только бы его оставил в покое!

Гарриет обняла Фредерика и поцеловала в щеку.

– Пойдем! – сказала она. – Сегодня еще столько дел, все эти гости! И доктору Ингрему требуется еще несколько подписей, он все подготовил для твоего фонда. Тебе за это дадут почетного доктора Гарварда.

Фредерик кивнул.

Медленно они вышли с кладбища. У ворот поджидали фотографы. За ними толпа любопытных. Тихая, черная толпа. У всех были в руках цветы, венки и ленты с надписями. Все это они сложат у могилы Флисс, а если администрация кладбища их не впустит, то оставят все эти вещи у ворот. Флисс была знаменитостью своего времени. Чудо, а не ребенок! Фредерик остановился, чтобы достать носовой платок и вытереть набежавшие на глаза слезы. Этот жест сопровождался сверканием вспышек. Раскланиваясь направо и налево, он проследовал за женой к черному лимузину.

22

– И вы думаете, женщина, к которой поехал ваш друг, ваша мать? – спросил доктор Ллойд.

Фиона кивнула и дала ему отсканированную Беном копию фотографии Карлы Арним. Он долго рассматривал ее портрет, затем произнес:

– Тут действительно видно сходство.

Фиона обвела глазами комнату. Толстый ковер, покрашенные в темный цвет стены. Высокие книжные полки, письменный стол, два стула для посетителей. Она предупредила, что не хочет психотерапевтических сеансов и согласна только на простую беседу. Поэтому они сидели сейчас в его личном кабинете. Она мысленно отметила отсутствие семейных фотографий. И что на руке у него нет обручального кольца. Он привлекателен, нет никаких видимых причин, чтобы оставаться холостяком. И он не гомик. Фиона моментально распознавала в мужчинах гомосексуалов, как бы давно они ни были женаты и сколько бы ни имели детей. Может быть, он из тех, кто не хочет себя ничем связывать?

– Мы похожи как две капли воды, – сказала она с улыбкой.

– В зависимости от ракурса на фотографиях может появляться сходство между людьми, которые в жизни нисколько друг на друга не похожи, – с сомнением ответил доктор Ллойд. – Это единственный снимок, на котором вы ее видели? Не поймите меня, пожалуйста, неправильно. Я просто не хочу, чтобы вы тешили себя пустыми надеждами.

– Я и не тешу.

Доктор молча посмотрел на нее. Затем сказал:

– Насколько это важно для вас – определиться со своим происхождением?

Фиона выразительно повела глазами:

– Я здесь не для того, чтобы разбираться в моем подсознании. Вы сказали, что мы будем говорить только о том, о чем я захочу. Так вот, я неважно чувствую себя в вашей клинике, и к тому же я взволнована оттого, что нашла своих настоящих родителей. По крайней мере, я верю, что это так, и, если честно, была бы вам очень признательна, если бы вы на некоторое время оставили меня с этим в покое и не старались разубедить. – Она улыбнулась. – Я редко чему-то радуюсь.

– Тем тяжелее может оказаться депрессия, в которую вы бы впали, если вдруг…

– На этот случай у нас же всегда будут таблетки, не так ли? – Она рассмеялась. – Не волнуйтесь, я знаю, чем рискую. Я просто хочу немножко помечтать и порадоваться.

Он искоса посмотрел на нее, наклонив голову набок:

– О чем вы мечтаете?

Она пожала плечами:

– Обрести наконец чувство, что вот я среди своих.

– А если ваши биологические родители как раз этого и не смогут вам дать?

– Да почему же не смогут? Я же не собираюсь свалиться к ним на голову, поселиться в доме и требовать денег на карманные расходы. Я просто хочу знать, кто я такая. И мы с вами договорились не заниматься психотерапевтическими беседами. – Она шутливо помахала рукой. – А теперь мой черед задавать вопросы. Почему вы не женаты?

– Кто вам сказал, что я не женат?

– Все в этом кабинете, включая вас.

Ллойд засмеялся:

– Ну хорошо! Ваша взяла. Я не женат. Я не очень-то верю в брак. А вы разве верите?

Фиона с вызовом посмотрела на него:

– А как же! Почему мне не верить? Если двое действительно любят друг друга?

– В таком случае я должен бы вас спросить, почему вы еще не замужем. Но я не смею, потому что вы опять подумаете, что это психотерапия. – Он усмехнулся.

– Не замужем, потому что я… – начала она и замолкла.

Фиона искала подходящее слово. Затем задумчиво произнесла:

– Потому что я в тридцать один год все еще пытаюсь найти себя, не хочу брать на себя ответственность и жду, когда вдруг кто-то явится и в один миг сделает так, что все уладится. Как по-вашему, это очень жалкое зрелище? Я спрашиваю вас как человека, а не как психотерапевта.

Он бросил на нее долгий взгляд:

– А что будет, если вы найдете свою мать и поймете, что она вас никогда не любила и теперь не способна любить?

Она удивленно помотала головой:

– Она разыскивала меня больше тридцати лет. Почему это она меня не любит?

– Может быть, она делала это ради чего-то совсем другого.

– Ради чего же? Ради паблисити? Поздно уже. Она пожертвовала всем, что у нее было в жизни, ради того, чтобы найти меня.

– Вот именно. Ради вас она пожертвовала всем, что у нее было в жизни. А чего это стоило тем людям, которые ее окружали, ее близким? – тихо спросил Ллойд.

Фиона вскинула на него испуганный взгляд.

– Можете ли вы взвалить на себя такое бремя? – продолжал он. – Вы только что мне сказали, что еще не в состоянии брать на себя ответственность. Фиона, я только хочу, чтобы вы как следует осознали, что вас ожидает впереди. Если эта женщина ваша мать, что еще не установлено, то в последний раз она видела вас, когда вы были младенцем. Вы обе не знаете друг друга. О чем вам с ней говорить? И как вы собираетесь строить будущее?

Фиона глядела на него округлившимися глазами. Вслушивалась в его слова, силилась удержать недавно родившуюся радость, чтобы это чувство не умерло в ее душе. Наконец она покачала головой:

– Об этом я подумаю, когда будет точно известно, мать она мне или нет. – Фиона подняла брови. – Никаких сеансов психотерапии, да? А во что вы превратили наш разговор? В сеанс психотерапии. Вы же иначе не можете, правда? Вы поэтому не женаты? – Она подмигнула собеседнику, чтобы смягчить резкость этих слов. – Знаете что, я устала. От этих новых таблеток на меня наваливается такая же усталость, как от валиума. Я пошла к себе.

Он поднялся со стула:

– Я провожу вас. Усталость, вероятно, отчасти объясняется тем, что организм перестраивается. Через несколько дней вам станет гораздо лучше, обещаю.

Ее комната была на четвертом этаже. Она тяжело поднималась по ступенькам, психиатр вел ее, приобняв за спину. Придя в комнату, она тотчас же бросилась на кровать.

– Это все новые таблетки, – пробормотала она сонным голосом. – Нельзя ли заменить их какими-нибудь другими? Я от них такая разбитая…

– Я же вам уже объяснил…

– Нет, это от таблеток. Просто поверьте мне. Уж в этом-то я точно разбираюсь.

Глаза закрывались сами собой, она не могла держать их открытыми.

– Для вас, видимо, главное – поставить на своем.

Фиона не поняла, что он хотел этим сказать. Она уже погружалась в дремоту.

– В чем дело? – промямлила она и попыталась подняться.

Приоткрыв глаза, она посмотрела на него, но все плавало, как в тумане.

– Спите, Фиона. Спите. – Он выключил свет, вышел из комнаты и тихо затворил дверь.

Фиона снова упала на подушки и закрыла глаза. Вскоре она уже видела сны, и сквозь сон ей послышалось, как в замке поворачивается ключ. Один поворот, затем второй.

23

Лицо у Карлы Арним было такое же старое, с таким же выражением надломленности, как на снимке девяностых годов, но сходство с Фионой, когда Бен увидел ее вблизи, оказалось просто разительным. Карла была опрятно и чисто одета, волосы вымыты и причесаны. Ее движения были на редкость проворными и ловкими. Но самое сильное впечатление произвел на Бена ее молодой голос. Если закрыть глаза, можно подумать, что слышишь тридцатилетнюю женщину. Или Фиону. После первых же слов Бен с облегчением понял, что Карла Арним совершенно непохожа на ту озлобленную сумасшедшую, какой ее изображала пресса.

– Специально приехали из Англии, говорите? Представитель прессы? – Она засмеялась. – Заходите! Заходите же и рассказывайте! – Карла Арним провела нежданных гостей на кухню.

– Вообще-то, мы предпочли бы, чтобы это вы нам рассказывали, – сказал Бен.

– О! – весело улыбнулась она. – Так вы, значит, не считаете меня сумасшедшей?

Она отошла к мойке, взяла полотенце, в другую руку – чашку, но не начинала вытирать.

Кухня была обставлена не современной модульной мебелью, а собранными с бору по сосенке старыми шкафчиками и еще более старыми электроприборами. Чашки, тарелки и стаканы, которые Бен увидел в стеклянной витрине времен бидермейера[43], тоже были все из разных сервизов. Очевидно, Карла прилежно посещала блошиные рынки. Или она собирала вещи по мусорным бакам? Он невольно вспомнил снимок, который Лоренс показывал ему в машине. Но, с другой стороны, всюду царили чистота и порядок. Разве такая чистоплотная женщина станет собирать вещи, ковыряясь в мусорных баках?

Бен еще не успел подобрать слова, чтобы подготовить ее к тому, что он собирался ей рассказать.

– Во-первых, большое спасибо за то, что вы согласились с нами поговорить, – начал он довольно беспомощно.

– Для меня это удовольствие, когда кто-то зайдет меня проведать. Я бы рада была почаще принимать гостей, но люди боятся меня. В этом виновата дурацкая фотография, которую пятнадцать лет назад напечатали в газете. Столько времени прошло с тех пор, а меня все еще сторонятся, как заразной больной.

Она свободно говорила по-английски с заметным американским акцентом. Детство в США, вспомнил Бен.

– Неужели вам совсем не с кем поговорить? – спросил Лоренс.

– Есть одна женщина, которая хорошо ко мне относится. Она художница и живет неподалеку. Ей все равно, что обо мне болтают люди. Ее зовут Астрид.

– Рёкен? – спросил Лоренс. – Я тоже ее знаю. Вы с ней дружите?

Карла пожала плечами:

– Беседуем иногда. Настоящих друзей у меня нет. Только несколько человек, с которыми можно поговорить. У меня есть заочные друзья.

Она подмигнула гостям и рассказала о том, как Сеть помогает ей коротать дни. Там она находит людей, которые не знают, кто она такая, и потому относятся к ней без предубеждения. Правда, Сеть дает только виртуальное общение, но на худой конец и это неплохо. Завязывая дружеские отношения, она научилась не ошарашивать сразу новых знакомых своей историей. Хотя и считает неправильным так начинать дружбу: что ни говори, это все-таки обман. Но что поделаешь, раз так устроена жизнь. До реальных встреч дело обыкновенно не доходило.

– Один из друзей Астрид создал для меня веб-страницу и зарегистрировал аккаунт в электронной почте. Но там, в общем, не происходит ничего интересного. Уже много лет не появляется ничего нового. Я все равно не хочу их удалять, потому что не теряю надежды. И отчасти, может быть, назло моему бывшему мужу. Я намерена доказать ему, что все равно не сдамся. Вы в связи с этим пришли? В связи с Фелиситой?

Он осторожно приступил к делу. Рассказал о Фионе, молодой женщине, которая, очевидно, попала в дом приемных родителей при неясных обстоятельствах и теперь разыскивает свою настоящую семью. Родилась она в Берлине, примерно в то же время, что и Фелисита, и нечаянно, как это изобразил Бен, наткнулась на веб-страницу Карлы.

Карла отреагировала на это неожиданно спокойно. Она встала, предложила молодым людям кофе, рассказала о многочисленных женщинах, которые обращались к ней за эти годы потому, что считали себя приемными детьми, а своих родителей не родными. Не оставляя надежды, Карла все же приучила себя не впадать в бурную радость при каждом очередном обращении.

– С бывшим мужем вы еще поддерживаете какие-то контакты? – спросил Бен, после того как она приготовила кофе.

Карла отрицательно покачала головой:

– Не поддерживаю ни с ним, ни с моим сыном. – Устремив взгляд в окно, она, казалось, видела за ним не серую стену противоположного дома, а далекое прошлое, которое снова вызвало у нее печальную улыбку. – Мы называли его Фредериком-младшим. Его назвали Фредериком в честь отца. Фредерик Джейкоб[44] Арним. Якобом звали моего деда. Но мы всегда называли его Фредериком-младшим.

– Чем он занимается теперь? – поинтересовался Лоренс. – Он художник или музыкант?

Карла покачала головой:

– Он пошел в медицину. У него вроде бы не было таланта ни к музыке, ни к живописи. Может быть, займется наукой и станет исследователем, – шутили мы раньше. У него действительно не было ярко выраженных талантов.

– И он не желает поддерживать контакты со своей матерью? – переспросил Бен.

– Очевидно, нет. Сначала ему были запрещены все контакты со мной, – пояснила Карла. – Или, вернее, мне с ним. Мой бывший муж добился в отношении меня особого судебного постановления, после того как меня лишили родительских прав. Мне было запрещено приближаться к нему на триста метров. Как будто триста? – Она пожала плечами. – Я писала ему письма. Это мне тоже запрещалось делать, но мне было все равно. К сожалению, он до сих пор ни разу на них не ответил.

– А этот ваш снимок? – спросил Бен. – Каким образом он был сделан? Вы нечаянно что-то выбросили и хотели это найти?

Карла не обиделась на Бена за этот вопрос. Она рассказала про Эллу Мартинек и ее скоропостижную смерть. В наполненную водой ванну упало радио. Ужасная, трагическая случайность.

Накануне Элла делала генеральную уборку квартиры и выбросила несколько пакетов бумаг и старых фотографий. Карле нечаянно попалась под руку бумага, которую Элла, наверное, выронила по дороге. Это было старое письмо, которое Карла в тысяча девятьсот восьмидесятом написала своей бывшей соседке. Она написала это письмо вместе с несколькими другими и поручила Элле его отправить. Оказывается, та не выполнила просьбу своей подруги. Карла побежала к мусорному баку, чтобы поискать в выброшенных бумагах Эллы и узнать, не скрывала ли она чего-нибудь еще. Тогда-то и был сделан снимок, который теперь все знают.

– Вы что-нибудь нашли? – спросил Лоренс.

Карла кивнула и рассмеялась:

– Много своих писем, которые она должна была отослать и не отослала. И дневник Эллы. У нее был роман с моим мужем, представляете себе! Но все это было давно, и я ей простила. – Она подняла глаза и посмотрела на молодых людей с приветливой улыбкой. – Вы нашли мою дочь?

Бен достал фотографию Фионы и осторожно положил перед ней на стол:

– Есть молодая женщина, которая ищет своих родителей. Конечно, мы не знаем наверняка, но…

– Это же я! – воскликнула Карла, увидев снимок. – Но эту фотографию я не знаю. Этот снимок сделала Элла? – Она нахмурила изборожденный морщинами лоб. – Знаете, это совсем не ее стиль.

– Нет, это не вы, это ваша дочь.

Карла взволнованно посмотрела на него:

– Моя дочь?

– Нам кажется, что мы ее нашли.

Бен собирался указать на фотографию Фионы, но тут Карла сказала:

– Так вы хотите показать мне девочку, которая могла бы быть моей дочерью?

И тут в душу Бена закралось нехорошее предчувствие.

Берлин. Ноябрь 1993 года

Карла проснулась оттого, что в прихожей шумно хозяйничала Элла и что-то ворочала. «Неужели я так заспалась?» Она чувствовала себя ужасно усталой. Не продрав еще глаз, она попыталась разглядеть на радиобудильнике, который час. Половина шестого утра. Не может быть!

Она выбралась из-под одеяла и открыла дверь своей спальни. В прихожей никого. Но с лестницы слышны были шаги Эллы. Она спускалась вниз. На полу валялся листок бумаги с почерком Карлы. Она подняла и прочла:

Дорогая миссис Келлер!

Наверняка Вы меня еще помните.

Это письмо она написала тринадцать лет назад. Элла обещала его отправить. Почему она его не отправила?

– Что это значит? – спросила она слабым голосом, когда Элла вернулась в квартиру.

Она еще была в пижаме, а сверху накинула махровый халат. Покраснев, Элла выхватила у нее письмо:

– Прости. Надо было тогда тебе сказать. Один адрес я так и не нашла.

– Не смогла найти адрес? – Карла перешла на крик. – А вдруг этот адрес имел решающее значение? Ты об этом хоть подумала?

Элла молчала.

— Именно эту Келлер, ее в особенности я подозревала, и ты это знала!

Она попыталась выхватить письмо из рук Эллы, но та повернулась и убежала на кухню, а там изорвала листок в мелкие клочья и выкинула в мусорное ведро.

– Все в прошлом, – сказала Элла. – Пойми же, все в прошлом! Никогда никто не придет и не скажет: «Да, госпожа Арним, вы правы. Флисс не ваша дочь, а вот она, ваша настоящая и единственная Фелисита!» – Она яростно помотала головой. – Этого никогда не случится. Слышишь? Никогда!

Карла слушала ее, раскрыв рот:

– Что с тобой? Что ты такое говоришь?

– Потому что это правда, – сказала Элла. – Ты разрушила свою жизнь, а заодно и мою, потому что вцепилась в меня и не отпускала, ни за что не хотела расставаться со своей навязчивой идеей о подмененных детях и со мной, твоей единственной подругой. Ты что, не видишь, во что мы превратились? Две озлобленные одинокие бабы!

Карла увидела слезы на глазах Эллы, прежде чем та успела отвернуться и убежать в ванную.

– Элла! – крикнула она ей вслед. – Как ты могла такое сказать!

Элла молча захлопнула дверь, затем Карла услышала, как она наполняет ванну водой. Подождав немного, она постучалась к ней:

– Элла?

– Отвали! Ты! Наконец! От меня! – послышался крик из-за двери.

Карла испуганно отшатнулась от двери. Две озлобленные одинокие бабы? Но они же были вдвоем, была их дружба, у них было…

«Что это Элла делала спозаранку на лестнице, одетая в пижаму?» – прервала она свои мысли. Она взяла старое пальто, потертое, но теплое, и, как была, в ночной сорочке, которая досталась ей после матери и которую она сохранила как память, накинула его и отправилась во двор.

Элла вернулась с улицы. Может быть, она ходила во двор. Поэтому Карла тоже вышла туда через черный ход. Ага! И здесь всюду раскиданы клочки бумаги. Она подошла к бачку и заглянула внутрь. Мусор вывозили только вчера, но сегодня опять лежит что-то на дне. Она наклонилась над баком, но ничего не могла разглядеть. Увидела ведро, которое, наверное, забыл управляющий домом, поставила его возле бочки, залезла на него. И опять ничего не разглядела. Можно бы опрокинуть бачок. Она так и сделала.

И нашла старые газеты. Старые фотографии. Остальные свои письма, которые тогда написала. Дневники Эллы. Элла вела дневник? Она собрала дневники и захватила с собой. А бак так и оставила лежать опрокинутым.

В ванной тихо играло радио. Элла все еще мылась. Тем лучше. Карла пошла к себе и начала читать дневники подруги. Она искала записи того времени, когда они с ней познакомились. Потому что хотела узнать, что Элла о ней думала. Симпатичная, приветливая, интересная, умная, бла-бла-бла. Сомнения насчет того, правда ли, что ребенка подменили. О’кей, пока что ничего нового. Она стала листать дальше. Читала, выхватывая кусок то здесь, то там. Речь пошла о романе. Какой роман? Элла никогда не упоминала ни о каком мужчине…

Фредерик. Вот оно – черным по белому. Элла и Фредерик. Кровь зашумела у Карлы в ушах. Она закрыла глаза. Все застил кроваво-красный туман. Это потому, что свет от ночной лампочки просвечивает сквозь закрытые веки. Фредерик и Элла.

Карла швырнула дневники на пол и бросилась к закрытой двери ванной комнаты.

– Шлюха ты поганая! Ты спала с моим мужем? – заорала она, колотя в закрытую дверь. – Открывай сейчас же, или я выбью дверь! Как ты могла?

Карла и правда стала бить в дверь ногой. Босой ногой. Но ничего не почувствовала.

Изнутри не слышно было ничего, кроме играющего радио.

– Да скажи ты наконец что-нибудь! Паскуда! Выйдешь, я с тобой разделаюсь! – Она колотила в дверь кулаками.

Затем она услышала плеск:

– Успокойся! К тебе это не имело никакого отношения.

Но Карла не успокаивалась. Она бешено барабанила в дверь и орала.

Пока вдруг не раздался хлопок и во всей квартире не погас свет. Радио перестало играть. В первый миг Карла не поняла, что случилось. Вылетели предохранители. Такое было не в первый раз. Она пошла к счетчику и ввернула их обратно. Предохранитель от ванной вскоре вылетел снова. «Чертов неремонтированный дом!» – подумала она.

Затем она снова подошла к двери ванной и стала стучать.

– Открой эту чертову дверь и выходи! – крикнула она.

Оттуда ни звука. Молчало даже радио.

Только к полудню она забеспокоилась, как там Элла, и вызвала управляющего. Тот открыл старую дверь отмычкой.

Они нашли Эллу мертвой в наполненной ванне. Радио упало ей на живот.

У Карлы подкосились ноги, она рухнула на колени и зарыдала в голос.

24

Не соображать спросонья, где ты находишься, вполне нормально, когда просыпаешься после гулянки. А вот если никакой гулянки не было, тогда это, по меньшей мере, неприятно. Фиону все чаще пугали такие пробуждения. Сегодня особенно. Потому что у нее было чувство, что она должна бы точно знать, где находится, а вспомнить никак не могла. Зато у нее гудело в ушах, а в голове стоял непроглядный туман с видимостью не более десяти метров.

Она лежала на койке, это она понимала, но не знала, где эта койка стоит. Койка была узкая, односпальная, значит навряд ли она с кем-то спала. Она закрыла глаза, чтобы мысленно собрать в одно целое все детали, которые разглядела в сумеречном свете.

Почему, собственно говоря, сумерки?

Она открыла глаза. В комнате не было источника освещения. Свет просачивался снаружи. Уличный фонарь? Окно зарешечено. Есть только койка. Но удобная. Комната небольшая. Она сама не заметила, как снова задремала, но спустя какое-то время поняла, где находится. Психиатрическая клиника. Ладно, она легла в нее добровольно, значит не так все страшно.

Но почему она себя настолько паршиво чувствует?

Побочное действие нового лекарства. Нет-нет, абстинентный синдром после отмены старого препарата. Или все-таки побочное действие? Когда она приняла последнюю таблетку? Поздно ночью или рано утром? Она лежала в той одежде, какая на ней была раньше, в туфлях, накрашенная. Она так и заснула, неизвестно во сколько, а теперь проснулась, неизвестно во сколько. Никак невозможно сосредоточиться. Она почувствовала, что снова засыпает, попробовала сопротивляться, но зачем стараться, отчего не поспать еще. В конце концов, ведь когда-нибудь выспишься, и тогда память вернется. У нее же вроде бы нет причин для беспокойства, да? Тут все так, как должно быть, дверь, конечно, не заперта, все в порядке – все!

Когда она снова проснулась, было уже посветлее. Сумерки. Рассветные сумерки. Ну слава богу! Можно вставать и позавтракать. Пить. Чаю бы. Возле кровати стоит телефон, как в гостинице. Она позвонит и скажет: «Я проголодалась. И хочу пить. Чаю».

Но только она не смогла позвонить. Руки стали до того тяжелые, как будто они налиты свинцом. Они лежали по бокам и не двигались. Вот так: руками вообще не шевельнуть. Но может быть, это пройдет, если поспать. И зачем тебе чай, если ты еще толком не проснулась. Отдохнуть. Вот что надо.

В следующий раз она проснулась, когда солнце уже поднялось высоко. Солнце? В прошлый раз, кажется, ведь все было в тумане? Или туман был у нее в голове? Она смогла приподняться с подушки и посмотреть в окно. На окне по-прежнему была решетка. Естественно. Чтобы обезопасить на случай самоубийства. Но ведь, кроме этого, есть еще столько способов, чтобы покончить с собой. Вся жизнь – это сплошное самоубийство. В сущности, речь идет лишь о том, чтобы выяснить для себя, какой способ самый лучший. К сожалению, мало кто из людей это знает, и все выбирают неправильный. Болезнь, например. Ну ладно. Это кому как нравится. Фиона поморгала, разгоняя застилавшие взор тени, и спустила ноги с кровати. Получилось. Оказывается, она может, дело не так уж плохо. Что такое в представлении Фионы «не так уж плохо»? Это когда ты можешь двигаться, видеть, слышать, обонять, ощущать вкус и чувствовать.

Она медленно встала с койки и направилась в крошечную ванную. Приняла душ, почистила зубы, справила нужду, переоделась. Все функции работают, только есть ощущение какой-то оглушенности.

Таблетки. Побочное действие новых. Или проявления абстиненции от старых. Во всяком случае, это вполне нормально, все нормально. Сердце еще бьется, и она может видеть, слышать, обонять, ощущать вкус и чувствовать. Только бьется сердце слишком уж часто, но такое бывает. Наверняка абстинентные явления, если хорошенько подумать. Все совершенно нормально.

Бен… С ним что-то связано. С Беном надо поговорить. Все просто: несколько минут думать только о Бене и повторять про себя алфавит. Тогда она вспомнит. Она всегда так делала, если нужно сосредоточиться: повторяла мысленно алфавит и нужное само вспоминалось.

«Моя мать», – вспомнила она на букве Ф. Ф, правда, не ее буква, но она ее вспомнила, и это хорошо, теперь она знает, зачем надо было позвонить Бену. Мобильник лежал у нее в сумочке. Сумочка должна быть где-то здесь. Возле кровати. Можно вытряхнуть сумочку и поискать мобильник. Чего тут особенного, очень простое дело!

Фиона вытряхнула сумочку и внимательно рассмотрела ее содержимое. Не торопясь. Но мобильника не было. Она еще раз все пересмотрела. Мобильника нет. Снова вспоминать алфавит, чтобы мысли не разбегались, а они так и норовили разбежаться, а если их отпустить, она опять заснет, спать нельзя.

Нет мобильника. Нет Бена. Нет мамы.

Что-то в этом перечне не так.

Нет мобильника.

Такого не может быть. Он должен быть где-то тут. Спасибо адреналину, мысли сразу перестали путаться так беспорядочно, словно ватные шарики в вакууме.

Нет мобильника!

Тогда она обыскала всю комнату, каждый сантиметр, посмотрела во всех углах. Как же Бен ей позвонит, если нет связи? Наверное, где-то потеряла. Забыла в каком-то месте. Такое могло случиться.

Фиона направилась к двери и хотела ее открыть. Дверь была заперта. Значит, ей это не приснилось. Она подергала ручку, стала стучать. Затем крикнула: «Есть тут кто-нибудь?» Стала кричать: «Помогите!» Не слышно ни души! Она вспомнила про телефон. Сняла трубку и хотела набрать номер, как вдруг чей-то голос спросил: «Мисс Хейворд? Чем можем быть полезны?» Женский голос.

Фиона попросила, чтобы ей принесли завтрак и чтобы отперли дверь.

– У вас не заперто, – ответила женщина.

Телефонные объяснения затянулись. Про мобильник Фионы она тоже ничего не знала – не видела, не слышала, и он, конечно, там и лежит, где Фиона им в последний раз пользовалась. Обладательница женского голоса начала вредничать.

Фиона еще раз все обыскала. Ничего не обнаружила. Она пошла к двери, начала трясти ручку, и в тот же миг дверь отворилась. Вошел санитар с подносом. Быстро поздоровавшись, он поставил поднос на прикроватную тумбочку и удалился. Фиона кинулась к двери. Дверь распахнулась во всю ширь и очень легко. Фиона выглянула в коридор, он был весь виден из конца в конец. Она могла выйти в коридор, если бы пожелала, но сейчас ей это было ни к чему, она проголодалась и хотела позавтракать. При широко открытой двери. Едва она кончила есть, как снова пришел санитар и спросил, не надо ли ей еще чего-нибудь. Она сказала:

– Да, мой мобильник.

Санитар ответил:

– Он у вас в комнате. Вы поищите хорошенько.

Забрав пустой поднос, он ушел, сообщив перед этим, что сейчас половина второго пополудни. А Фиону опять так разморило, что от усталости пришлось сразу же лечь и поспать. Спать – вот что ей сейчас было нужнее всего.

25

– Это добром не кончится, – были последние слова, которые озабоченно произнес Лоренс, прощаясь с Беном в аэропорту.

Оба приятеля искоса поглядывали на меланхолически улыбающуюся Карлу, которая вот уже в третий раз вставала не в ту очередь у стойки регистрации. На этот раз они не торопились звать ее к себе – хотели спокойно попрощаться друг с другом.

Когда Лоренс скрылся из виду, Бен подошел к Карле, осторожно тронул ее за локоть и отвел в нужную очередь.

– Глазго, – повторил он еще раз. – Мы летим в Глазго.

Какая путаница царит у Карлы в голове, стало видно только тогда, когда они оказались за пределами ее привычного окружения. Бен очень скоро понял, как должен чувствовать себя воспитатель детского сада. Или человек, ухаживающий за стариками. «Будем надеяться, что мои родители не станут такими, – подумал он. – А если станут, то ухаживать за ними – дело братьев», – утешил он себя, наблюдая за тем, как Карла принялась перекладывать книги в книжном киоске аэропорта. В самолете он усадил ее у окошка, чтобы она не вздумала расхаживать по проходу, а когда над Северным морем ее вдруг охватил страх высоты, он с ангельским терпением приставил ей ко рту бумажный пакет, чтобы она в него подышала.

В автобусе между Глазго и Эдинбургом он подумал, не позвонить ли заранее Патрисии или Роджеру. Но усомнился, удачная ли это мысль. Оба теперь были уже не родственниками Фионы. Надо ли, чтобы они присутствовали при встрече, на которой (возможно) впервые увидятся друг с другом мать и дочь? И стоит ли вообще устраивать эту встречу, пока не сделан анализ ДНК? Фиона прислала ему эсэмэску, что непременно хочет познакомиться с Карлой. И Карла благосклонно приняла его предложение познакомить ее с Фионой, ответив на него кивком и приветливой улыбкой. Хотя Бен был почти уверен, что Карла не очень ясно отдает себе отчет в том, о чем идет речь. Чем ближе они подъезжали к городу, тем тревожнее становилось у него на душе. Он совершал ошибку. Каким потрясением будет для Фионы, когда она увидит женщину, страдающую умственным расстройством, которая ждет, что ей покажут шестимесячную девочку? В ответ на Фионину эсэмэску он написал: «Не питай слишком больших надежд. По-видимому, у нее умственное расстройство». А она ответила: «Все равно вези ее сюда».

Он написал: «Скоро будем. Когда встретимся + где?»

Не прошло и минуты, как он получил ответ: «В каком она отеле?»

Он написал ей название дешевой гостиницы, в которой он забронировал место еще до вылета из Германии. Карла рядом с ним молча глядела в окно. Кажется, она чувствовала себя хорошо. Иногда она поворачивала к нему лицо и улыбалась, брала его за руку, пожимала ее и снова отворачивалась к окну. Они уже подъезжали к Сент-Эндрю-сквер, когда от Фионы пришла эсэмэска: «Встречусь с вами там в восемь».

Так что они зарегистрировались в гостинице (она была действительно очень дешевая и очень захудалая. Бен даже устыдился, что забронировал в ней номер, но Карла, казалось, была всем довольна). Они сходили поужинать и в семь уже вернулись в гостиницу. Глядя на Карлу, нельзя было сказать, что она нервничает или взволнована. Она почти не задавала вопросов, но, если Бен ее о чем-нибудь спрашивал, отвечала очень подробно. И все же их беседа не клеилась, минуты еле тащились, и Бен был весь на нервах. Из этой встречи все равно ничего не выйдет хорошего. Ни за что. Обе женщины возлагают на нее надежды, которые никогда не исполнятся. Какое безумие!

В семь часов семь минут у него зазвонил мобильник. «Фиона», – подумал он и взял трубку.

– Фиона?

Молчание. Он недовольно взглянул на дисплей и сам себя выругал.

– Прости, Нина! Я ждал один звонок.

Показав Карле жестом, что извиняется, он вышел из номера в узкий темный коридор.

– Не говори мне, что ждал звонка от Фионы Хейворд.

Что делать! Разговор предстоит не из самых приятных.

– Все не так, как ты думаешь.

– Да ну? А что прикажете думать, если речь идет о Фионе?

Опять Нина со своей ревностью! Хотя на самом деле для этого никогда не было настоящей причины. За одним только исключением.

– Может, поговорим попозже в спокойной обстановке? Сейчас неудобное время, и дело тут гораздо сложнее, чем ты…

– Я уже поняла…

Бен усомнился, но ладно, пускай так.

– Мы могли бы встретиться завтра, – предложил он.

– Я позвонила твоим родителям. Они сказали, что ты еще неделю назад перебрался в Эдинбург. Как мило с твоей стороны, что ты предлагаешь встретиться уже завтра.

– Я был в Берлине, – ответил он, сдерживая раздражение. – А сейчас очень неподходящий момент, потому что я как раз…

– Потому что ты ждешь звонка Фионы. Конечно! Знаешь что, Бен? Если ты через час не будешь у меня с приемлемым объяснением, я сложу твои вещи и выставлю их за дверь. Тогда между нами все кончено. Мне не нужен муж, который не говорит, что он делает и где он в данный момент находится. Понятно?

Она отключила трубку. Бен взглянул на часы: четверть восьмого. От гостиницы до Нины было десять минут на такси.

Только он хотел пойти назад в номер, как зазвонил его мобильник. На этот раз Лоренс:

– Я тут сделал несколько звонков по поводу Фредерика Арнима. Сотрудник редакции, который ведет музыкальный отдел, очень хорошо знаком с его агентом, а тот в свою очередь убедил Арнима мне позвонить.

– Здорово! – обрадовался Бен и пошел в конец коридора, где располагалось маленькое, заросшее грязью оконце, которое не столько открывало, сколько, наоборот, скрывало вид на внутренний двор. – И что он сказал?

– Попытка заполучить его к телефону – это целая история. Он сейчас в Китае, и при той разнице во времени это действительно чудо, что он отозвался. Похоже, он еще не оправился от смены часовых поясов и ему не удалось выспаться. Я сказал ему, что мы нашли его дочь Фелиситу. Реакция была очень интересной. Я записал нашу беседу и переслал тебе файл.

Бен поблагодарил и закончил разговор, чтобы заглянуть в почту. Он открыл файл, но у него не было при себе наушников для айфона. А он не хотел слушать запись по громкой связи при Карле. Двадцать минут восьмого.

Бен оставил Карлу в номере и пошел к стойке дежурного, чтобы попросить разрешения на несколько минут воспользоваться служебным помещением. Ему разрешили. Он проинструктировал дежурного, что Карла ни в коем случае не должна без него выходить из гостиницы. Тот обещал проследить за этим. Бена проводили в душную комнатенку, набитую папками-скоросшивателями, стопками полотенец и постельного белья, он сел на расшатанный вращающийся стул и включил файл. Раздался голос Арнима, он говорил на превосходном английском, но с немецким акцентом:

– О чем вы толкуете? У вас есть данные анализа ДНК?

И Лоренс:

– Нет, еще нет. Но молодая женщина, о которой я говорю, родилась в Берлине, и время рождения сходится. Она выросла под именем Фионы Хейворд. Женщину, которая ее украла… э-э-э, забрала себе, звали Тори Чандлер-Литтон. В то время, когда произошла подмена детей, она была знакома с вашей бывшей женой, это мы еще уточним. Впоследствии она снова вышла замуж и взяла фамилию Хейворд. Одним словом, ваша бывшая жена в настоящий момент находится в Шотландии, чтобы встретиться там с Фионой. Хотя сравнительного анализа ДНК еще нет, но обе женщины поразительно похожи, поверьте мне.

Продолжительное молчание. Затем снова Фредерик:

– Это, по-видимому, ошибка. За последние тридцать лет было много чокнутых женщин, клюнувших на выдумки моей бывшей жены. Моя дочь – дома мы звали ее Флисс – восемнадцать лет тому назад умерла. Она была больна прогерией. У меня никогда не было сомнений, что Флисс – это моя кровь и плоть. Эта Фиона, или как там ее зовут, меня совершенно не интересует. А что по этому поводу говорит моя бывшая жена, мне тем более не интересно.

Лоренс:

– Мы проведем анализ ДНК.

Фредерик:

– Не делайте этого.

Лоренс:

– Фиона вправе узнать, кто ее родители, особенно если она стала жертвой преступления. Похищение ребенка – преступление очень серьезное. И ваша бывшая жена тоже имеет право узнать, жива ли ее дочь и кто она такая. А что сказал бы на это ваш сын?

Фредерик:

– Разговор окончен. Никогда больше не пытайтесь связаться со мной.

Раздался щелчок.

Лоренс:

– Алло! Вы еще здесь?

На этом файл закончился. Бен прослушал его второй и третий раз. И тут он обратил внимание на легкую заминку, изменившийся тон голоса перед тем, как Арним положил трубку.

«Его сын, – подумал Бен. – Арним кладет трубку, когда речь зашла о его сыне. Он с самого начала был скуп на ответы, но, когда речь заходит о сыне, он прекращает разговор. Должно быть, с сыном что-то не так».

Они с Лоренсом занялись розысками отца и матери, но им даже не пришло в голову поинтересоваться братом Фионы. Они это просто упустили. Где он живет? Чем занимается? Бен начал искать в Сети. Долго искать не пришлось, так как сведения имелись в статье «Википедии» о Фредерике Арниме:

«…сын Фредерик Джейкоб Арним, родился в 1971 году в Берлине…

…учился в Аппингеме…

…взял фамилию своей мачехи Гарриет Каррингтон-Ллойд…

…изучал медицину в Оксфорде и Лондоне, в настоящее время живет в Эдинбурге, возглавляет частную психиатрическую клинику…»

Все внимание они сосредоточили на газетах и домашних страницах в Интернете и не подумали о «Википедии». Как же они так схалтурили?

Фредерик Джейкоб Ллойд. Доктор Джек Ллойд. Может ли это быть случайным совпадением? Фиона в клинике Ллойда? И ее брат ничего не знает?

Бен быстро стал вспоминать, каким образом Фиона попала к доктору Ллойду: его порекомендовала ей Патрисия… А затем умерла Мораг после того, как договорилась о встрече с Ллойдом…

Бен нашел номер Патрисии и позвонил:

– Как вы познакомились с доктором Ллойдом? – выпалил он, когда она взяла трубку.

– На одном конгрессе, а почему…

– Насколько хорошо вы его знаете?

– Что такое? Я не понимаю, чего вы…

– Он заговорил с вами первый?

– Да, но…

– Он выбрал именно вас, чтобы к вам обратиться?

– Ну да. Я выступила с докладом о…

– Он расспрашивал вас о Фионе?

Она молчала.

– Отвечайте мне! Он выспрашивал вас о Фионе?

– Я бы не назвала это выспрашиванием. Послушайте! Может быть, вы наконец скажете мне, в чем…

Бен положил трубку. Вышел из хозяйственного помещения и направился к лестнице.

– Все в порядке? – громко спросил дежурный из-за стойки.

Бен остановился.

– Да. А что? Что-нибудь с миссис Арним?

Дежурный отрицательно покачал головой:

– Нет. Не беспокойтесь. Она у себя в комнате. К ней поднялся знакомый.

Бен выпучил на него глаза, спрашивая себя, не ослышался ли он.

– Какой знакомый?

– Ну, он не назвал фамилию, но он знал, что миссис Арним здесь, и сказал, что договорился о встрече. Что-то не так?

Бен не стал объясняться и бегом помчался по лестнице наверх. Дверь номера была чуть приоткрыта. Карла без движения лежала на полу.

26

Она проснулась от кошмарного сна, и, когда выглянула в окно, за ним опять было темно. Уж эти таблетки! Надо сказать, чтобы ей дали другие. Так дальше не пойдет. Это вообще не годится. Нельзя же спать целыми днями напролет, не сознавая в промежутках, где ты находишься!

Уцепиться за этот момент. Момент, когда она бодрствует. Фиона встала с кровати и первым долгом пошла в ванную, чтобы принять ледяной душ. Одевшись, она направилась к двери, так как дверь – это она помнила – должна быть открыта.

Оказалось, что нет. Фиона подергала ручку. Стала колотить в дверь ногой. Громко кричать, чтобы отозвались. Не отозвался никто. Она подошла к телефону. Сигнала «не занято» не было. Вообще ни единого звука. Окно можно было открыть, но оно зарешечено. Она встала на цыпочки, высматривая из-за решетки что-нибудь, что могло бы ей как-то помочь, но там ничего не было видно. Под окном стоял фонарь, но не уличный, внизу безлюдный двор. Она увидела другие окна, там горел свет, но никто в них не показывался. Она стала громко кричать. Сначала: «Эй, кто-нибудь!» Потом: «Помогите». Никакого результата.

Где-то башенные часы пробили восемь раз. Бен! Вернулся ли он? Привез ли ту женщину, которая, возможно, является ее матерью? Проклятый мобильник! Куда он только мог запропаститься? Она еще раз позвала на помощь. И еще раз. Ноги подкосились, и она опустилась у двери на пол, обхватила колени руками. Стала ждать. Задремала.

Наконец послышался какой-то шум. За дверью, из коридора. Она вскочила и принялась дергать круглую ручку:

– Вы слышите меня? Меня заперли. Откройте дверь! Я хочу выйти!

Она кулаками забарабанила в дверь.

Кто-то отворил ее. Доктор Ллойд.

– Фиона, – сказал он спокойно. – Что с вами? – Он приобнял ее за плечи и бережно отвел к креслу, стоявшему у окна. – Сядьте. Расскажите мне.

– Дверь! Почему вы распорядились меня запирать? – выговорила она в изнеможении.

– Никто вас не запирал. Дверь была открыта.

Он подошел к двери и повернул круглую ручку, показывая ей, что дверь легко открывается.

– Может быть, вы как-то не так это делали?

Комната вдруг затряслась. Фиона впилась ногтями в ручки кресла и закрыла глаза.

– Пропал мой мобильник, – сказала она затем. – И телефон этот тоже не работает. Почему вы так сделали?

Он подошел к телефону, набрал номер, приложил к уху трубку, улыбнулся Фионе:

– А, мисс Бэтт? Нет, все в порядке. Я хотел только проверить, работает ли телефон… Да… Нет-нет… Мистер Ален созвонился со мной по мобильному. Большое спасибо… Да, в порядке.

Он положил трубку.

– Только что трубка молчала, – пролепетала Фиона.

– Может быть, вы нажали не на ту кнопку. А что там случилось с вашим мобильником?

Фиона сглотнула.

– Я не могу его найти, – проговорила она еле слышно.

Ллойд покачал головой:

– Подумайте, какая досада! Давайте-ка еще раз спокойно поищем. Вы действительно везде посмотрели?

– Несколько раз. Да.

Он потер подбородок:

– А, например, в кармане куртки? Под кроватью? Сейчас мы еще раз спокойно поищем, хорошо? Или нет! Есть идея получше. Я наберу ваш номер, и тогда мы ведь услышим, как он зазвонит. Напомните мне, пожалуйста, ваш номер?

Она сказала ему номер мобильника, он набрал его. Через несколько секунд они услышали приглушенный звон. Пропавший мобильник лежал у нее под подушкой. Ей стало стыдно.

– Вот черт! А я-то уже подумала…

Она перевела дыхание.

– Все в порядке, Фиона?

Она замотала головой:

– Нет. Нет. Так дальше не пойдет. На меня плохо действуют эти таблетки. По мне, лучше бы вообще ничего не принимать. Наверное, можно и так. Мне лучше к ним не притрагиваться. Я же только и делаю, что все время сплю, а когда просыпаюсь, у меня все в голове путается. Я так не хочу.

Ллойд встал, привалившись к подоконнику и скрестив на груди руки:

– Нельзя просто взять и отменить лекарство. Слишком велик риск. Но мы можем подумать о какой-нибудь замене.

Фиона почувствовала, что на лбу проступает испарина. Дрожащей рукой она ее отерла.

– Уф! – смущенно засмеялась Фиона. – Кажется, то, что приснилось мне в кошмарном сне, я перенесла оттуда в реальность.

Но едва она произнесла эти слова, как вдруг сама же испугалась сказанного. Неужели дело дошло до того, что она перестала различать сон и явь? Черт возьми, ей действительно пора пройти полный курс детоксикации!

Врач ободряюще улыбнулся ей:

– А как вы чувствуете себя в остальном? Часто думаете о своей матери?

Эта мысль вырвала ее из приятного полусонного состояния, в которое она уже опять начинала впадать. Мать! Бен должен был ее привезти. Если эта женщина действительно ее мать. Но когда? И где они будут? Она взяла свой мобильник и проверила непринятые звонки. Новых от Бена не было.

– Надо позвонить Бену, – пробормотала она.

– Это не к спеху. Он бы наверняка сам позвонил, если бы у него были какие-то новости. Не правда ли?

Телефон был у Фионы в руке, но она заколебалась.

– Я могла бы сделать короткий звонок и просто спросить его, как идут дела, – сказала она.

Ллойд отошел от окна и присел к ней на подлокотник кресла. Он положил руку ей на плечо, от теплого прикосновения ей стало спокойнее. Она почувствовала себя не одинокой. Она снова закрыла глаза.

– Фиона, наберитесь терпения. И постарайтесь не слишком зацикливаться на мысли, что эта женщина с фотографии действительно ваша мать. Ведь будь это так, ваш знакомый, наверное, давно бы вам позвонил.

Фиона пожала плечами:

– Поэтому я и хочу с ним поговорить!

Ее мозг уже перестроился на полусонное состояние и рисовал ей странные картины. Перед глазами у нее встал Северный мост…

– Расслабьтесь, Фиона. За последние дни вам много всего пришлось пережить.

…и гостиница «Скотсмен»…

– Позвольте мне один вопрос: чего, собственно, вы ожидаете для себя от встречи с вашими настоящими родителями? Ваш интерес носит, скорее, эмоциональный характер, или – только не обижайтесь, я просто хочу составить себе ясное представление, – или вы ищете финансовой выгоды? Паблисити?

…лестница у гостиницы «Скотсмен»…

– Не сердитесь, что я об этом спрашиваю. У меня тут есть пациенты, которые впали в полное отчаяние оттого, что их состояние усохло и от него осталось меньше миллиона. Спать спокойно они могут, только если у них есть хотя бы миллион. Мне приходится сталкиваться с публичными деятелями, у которых произошел нервный срыв оттого, что их имена перестали мелькать в газетных заголовках. Я просто хочу вас получше узнать, Фиона.

…Мораг в зелено-золотом пальто…

– Я считаю вас очень интересной личностью, Фиона. И я могу вам помочь. Надо только, чтобы вы доверились мне.

…Мораг, идущая по Северному мосту…

– Знаете, я совершенно согласен с вашим мнением. Эти новые таблетки вам совсем не подходят. Сделаю-ка я лучше укольчик, это вас взбодрит. А уж завтра начнем курс отвыкания. Согласны?

…одетая в зелено-золотое пальто Фионы…

– Согласна, – промямлила Фиона, с трудом открывая отяжелевшие веки. – Что вы хотите вколоть?

Ллойд уже взял в руки шприц и набирал в него лекарство:

– Совсем маленький укольчик. Не волнуйтесь, вы даже ничего не почувствуете.

Ничего не чувствовать. Уснуть навсегда. Ну и перспектива! Фиона окончательно проснулась. Она взглянула на него с улыбкой.

– Я правда ничего не почувствую? – спросила она.

– Истинная правда.

Он бережно взял ее за руку.

27

Массаж сердца. Вдох в рот. Проверка. Снова – массаж сердца. Вдох в рот. Проверка. Он уже слышал завывание сирен. Дежурный портье громко лязгал зубами от страха и вертел в руках свой телефон.

– Они уже едут. Они уже едут, – повторял он как мантру.

Массаж сердца. Вдох в рот.

– Есть! – крикнул Бен и почувствовал, как из глаз брызнули слезы, когда Карла задышала.

Сирены смолкли.

– Не уходите, Карла, – сказал он, осторожно похлопывая ее по щеке, – не уходите. Сейчас будет врач. Вы в безопасности.

Он не знал, слышит ли она его. Глаза ее были закрыты, но она дышала. Бен оглянулся на дежурного в дверях. Тот был белый как мел. Чего доброго, еще и его придется возвращать к жизни, подумал Бен. Но тут дежурного оттолкнули с порога, и в комнату влетел врач с двумя санитарами. Бен наскоро объяснил им, что произошло, но врач знал, что делать.

– Когда она задышала? – спросил он.

– За минуту до того, как вы вошли.

– Родственники?

– Я беру это на себя.

Он смотрел, как они хлопотали над Карлой, уложили на носилки, отнесли в машину «скорой помощи». И лишь когда вновь включились сирены, он сел на кровать, уронил голову, подпер ее руками и громко застонал. Он дрожал, как в ознобе. Ведь все висело на волоске.

Затем он вскочил и ушел из номера. Позвонил сержанту Изобель Хэпберн. Сказал:

– В клинику Ллойда! Мы должны там встретиться. Немедленно.

– Что случилось? Что-нибудь с Фионой? – спросила Изобель.

– Он пытался убить ее мать. Ее увезли в больницу. Фиона, возможно, мертва.

Только произнеся эти слова, он почувствовал, как у него мороз пробежал по коже: «Фиона, возможно, уже мертва».

– Кто? – услышал он из трубки.

– Ее брат. Ллойд. Господи, да шевелитесь же вы!

Он оборвал разговор, поймал такси и через пять нескончаемых минут столкнулся с дежурным клиники, который то ли не мог, то ли не хотел сообщить ему, где сейчас Фиона. Или Ллойд. Или вообще хоть кто-нибудь.

– Где она?! – с криком накинулся он на дежурного, хватая его за шиворот.

– Я вызову полицию! – заикаясь, пригрозил тот.

Бен ответил, что правильно, давай зови.

Пока дежурный трясущимися руками набирал номер, Бен схватил журнал со списком пациентов. Фиона в нем не значилась. Он проверил последних по датам поступления. И обнаружил две записи.

Дежурный продолжал еще сбивчиво бормотать что-то в трубку, а Бен уже отправился, ориентируясь по указателям. Одна пациентка в комнате 142, другая – в 327-й. Вряд ли они находятся рядом. Он бросился на второй этаж, нашел 142-ю, распахнул дверь и застал там двух пожилых супругов в разгар семейной ссоры. Не обращая на них больше внимания, он повернулся и помчался на четвертый этаж. Дверь 327-й была заперта.

– Фиона! – крикнул он, рванув за ручку. – Фиона!

Из комнаты не доносилось ни звука. Он ударил в дверь ногой. Никакого результата. В конце коридора показалась медицинская сестра, испугалась его и повернула назад.

– Погодите! Мне нужен ключ! Там человек, его жизнь в опасности!

Но сестра шмыгнула в сестринскую комнату и заперлась. В руке у нее была телефонная трубка. Еще один звонок в полицию. Очень хорошо.

– Пожалуйста, дайте мне ключ! – крикнул он в стеклянную дверь.

– В этой комнате нет никого! – закричала она в ответ. – Я говорю с полицией.

Он повернулся, сбежал вниз по лестнице и прямиком угодил в объятия констебля Блэка.

– Где она? – спросил Блэк.

– В триста двадцать седьмой, – просипел запыхавшийся Бен.

– В двести пятнадцатой, – поправила Хэпберн. – Со мной дежурный соглашается говорить.

Втроем они взбежали на третий этаж. У Хэпберн был ключ. Она постучалась и крикнула:

– Полиция! Мы заходим!

Оба детектива выхватили пистолеты. Хэпберн отперла дверь. Блэк первым ворвался в комнату.

И тут же опустил пистолет.

Блэк обернулся к Бену, убрал пистолет, глубоко вдохнул и перевел дух. Хэпберн тоже убрала пистолет и посмотрела на Бена. Он протиснулся мимо полицейских в комнату и увидел: Фиона сидит в кресле и растирает костяшки пальцев. При виде его она нервно улыбнулась.

– Он в ванной, – сказала Фиона. – Я его там заперла. Но мне кажется, он без сознания.

– Что случилось? С вами все хорошо? – спросила Хэпберн, присела на корточки рядом с креслом и положила ладонь ей на колено.

Блэк снова вынул пистолет и отпер дверь ванной.

– Связан, как телячье жаркое. Колготками. Мисс Хейворд, долго они бы не продержались, – сказал Блэк, позвякивая наручниками.

Бен все еще стоял на пороге, как приклеенный. Сердце бешено колотилось и никак не хотело успокоиться. Он видел, что Фиона жива. И что у нее все хорошо.

– Он хотел вколоть мне что-то, но мне это сразу показалось странным. Сперва новые таблетки, которые меня почти напрочь вырубали, а тут еще этот укол… Он чуть было не уломал меня, но вдруг понес что-то странное насчет того, зачем я ищу родителей, не ради ли денег и черт знает что еще. Вот тут-то до меня и дошло: Мораг приняли за меня, когда она шла к нему. А сейчас вот он тут и хочет мне что-то вколоть? Ну я и врезала ему ногой куда надо! Затем хорошенько пихнула, он свалился, ударился головой о планку кровати и потерял сознание.

– И тогда вы затащили его в ванную, связали колготками и заперли дверь.

Фиона кивнула:

– Он незаметно для меня заперся со мной на ключ. Наверное, как-то там схитрил. Я только потом увидела, что не могу выйти из комнаты. Но к тому времени я его уже сбагрила в ванную. А еще раз войти, чтобы забрать у него ключ, побоялась.

– Вы же могли позвонить! – сказала Хэпберн, пока Блэк надевал на не успевшего еще очнуться врача наручники, а затем развязывал колготки, которыми он был связан.

– Телефон на столике не работает. Я пожаловалась на это, а он тогда сделал вид, что разговаривает по нему, – хотел внушить мне, будто я сумасшедшая. А аккумулятор моего мобильника, как назло, окончательно сел как раз, когда я собиралась вам позвонить. – Она пожала плечами и улыбнулась сначала сержанту Хэпберн, потом Бену. – Когда-нибудь кто-то же пришел бы искать меня или доктора.

Блэк в эту минуту вызывал подкрепление и врача скорой помощи. Хэпберн жестом подозвала Бена подойти ближе.

– С каких это пор вы стали таким робким? – спросила она.

Бен все еще стоял на месте и не мог произнести ни слова.

– Что это с ним? – спросила Фиона.

– Он думал, что вы уже мертвы.

– Ой, so sorry!

Бен закусил губу. Склонив голову набок, Фиона подмигнула ему:

– Что, пришлось поволноваться?

Какая же она сильная, когда доходит до дела! Бен понял это только сейчас. Она вся дрожит, бледна как полотно, но уже отпускает шуточки!

– Я был в Берлине, – произнес он наконец.

Фиона медленно кивнула, следя взглядом за полицейскими, которые вдвоем трудились над Ллойдом, стараясь привести его в чувство.

– Со мной приехала Карла Арним.

Она взглянула на него с робкой улыбкой:

– Как хорошо! Я так ждала ее. Но ты не мог бы сначала объяснить мне одну вещь?

– Валяй, спрашивай!

– Почему этот тип хотел меня убить?

Выписка из протокола допроса. 30.09.2009

Присутствовали: ДС Изобель Хэпберн, ДК Фрэнк Блэк, подозреваемый в преступлении д-р Фредерик Джейкоб (Джек) Ллойд, адвокат Анабел Ричардс.

\….\

И. Х.: Итак, уже на протяжении нескольких лет вы знали о своей сестре? Около десяти лет, как явствует из ваших записей, которые мы у вас обнаружили?

Д. Л.: Зачем тогда у меня спрашивать, если вы и так все знаете?

Ф. Б.: Давайте говорите, нечего в молчанку играть.

Д. Л.: Вы мне надоели.

Ф. Б.: Стоп! У нас есть доказательства, что вы пытались убить Карлу Арним и Фиону Хейворд. И у нас есть веские основания полагать, что вы же убили Мораг Фрискин.

Д. Л.: Кого?

А. Р.: Мы говорим о непреднамеренном или об умышленном убийстве?

Ф. Б.: В деле Фрискин? Об умышленном.

А. Р.: В таком случае предъявите нам соответствующие доказательства.

И. Х.: Доктор Ллойд, почему вы решили именно сейчас убить вашу сестру? Потому что она начала разыскивать своих настоящих родителей?

Д. Л. (Фыркает.)

И. Х.: Вы посещали Фиону Хейворд за неделю до убийства Мораг Фрискин?

Д. Л.: Конечно нет. Мисс Ричардс, мне надоели эти дурацкие игры. Вытащите меня отсюда.

А. Р.: Мой клиент…

И. Х.: Минуточку! Что было такого ужасного в том, что Фиона ищет своих родителей?

А. Р.: О’кей, сержант, я поставлю в известность ваше начальство о том, что вы грубо нарушаете права подозреваемого.

Ф. Б.: Успокойтесь, пожалуйста. Все хорошо. Слушайте, Ллойд, ваш отец сильно удивился, когда мы сказали ему, что вы нашли свою сестру. Могу вам сказать, для него, по-видимому, роль…

Д. Л.: Что-что?

А. Р.: Не комментируйте это!

Ф. Б.: Как, бишь, он выразился? Ага, вот запись: «Мой сын в последние годы очень отдалился от меня. Я объяснял это тем, что мы теперь не так часто видимся. Совершенно нормальный процесс в отношениях между сыновьями и родителями, как я считал. Но такого я от него никак не ожидал!»

Д. Л.: Совершенно нормальный процесс?

А. Р.: Молчите! Они нарочно пытаются вас спровоцировать.

Ф. Б.: Он был просто потрясен. Почему вы с ним никогда не заговаривали о том, что все эти годы ваша мать была права? Что Флисс не была ее дочерью?

Д. Л.: Он утверждал, что я никогда с ним об этом не говорил?

А. Р.: Доктор Ллойд!

Ф. Б.: Так вы говорили?

Д. Л. (Молчит.)

Ф. Б.: Вы решили убрать свою сестру, потому что согласно немецкому закону наследования она, как родная дочь, могла претендовать на обязательную долю от наследства Фредерика Арнима? Не хотели делиться? Да? Жадность не позволяла отдать бедной девушке несколько жалких фунтов?

Д. Л.: Эта бедная девушка виновата в тех несчастьях, которые обрушились на мою семью.

А. Р.: Доктор Ллойд, успокойтесь!

И. Х.: В таком случае ваш отец был совершенно прав, говоря, что для вас важны только деньги.

А. Р.: Вы не обязаны на это отвечать.

Д. Л.: Он так сказал?

А. Р.: Доктор Ллойд, мы же с вами договорились, что вы…

Д. Л.: Он сказал, что для меня важны только деньги? Да я все эти проклятые годы думал только о нем! Нет, я никогда не говорил ему, что отыскал Фиону, так как был уверен, что он не желает об этом ничего знать! Один-единственный раз я ему сказал: я знаю, что Флисс нам не родня. Это было в день ее похорон. Он ответил, что для него она навсегда останется дочкой. Я же хотел сделать это ради него! Я хотел, чтобы вся эта грязь не стала достоянием гласности! Я хотел защитить его от Фионы! И от его жены!

И. Х.: От вашей матери.

Д. Л.: А ей вообще важно было только поставить на своем. Ей никогда не было дела до своих детей, и моего отца она тоже оттолкнула от себя своим безумием. Это она виновата, что он захотел отгородиться от всего, что было с ней связано!

И. Х.: И от вас он тоже отгородился?

Д. Л.: Это Фиона виновата в том, что моя мать сошла с ума. Тридцать лет она, как проклятая, искала свою любимую Фелиситу. А на семью, которой она тоже, наверное, была нужна, ей было наплевать. А Фиона? Ей ничего не перепало из того горя, которое пришлось пережить мне. Ей не пришлось наблюдать, как мать все больше и больше теряет рассудок. Ей не пришлось мучиться с таким отцом, которого ты интересуешь, только если имеешь восемьдесят восемь встроенных клавиш или пишешь для литературной страницы. Меня сплавили в интернат, а моей матери постановлением суда запретили даже приближаться ко мне. Фионе, наоборот, повезло, что ее подменили в младенчестве! Ей-то хорошо жилось с любящими родителями. Разве не так? Но нет! В один прекрасный день Фионе взбрело в голову поискать настоящих родителей! А почему? Конечно же, только из-за денег! У нее же было все! Так что ей еще потребовалось от моих родителей?

И. Х.: Она хотела узнать о себе, кто она такая.

Д. Л.: Вот еще! Бред какой-то! Она захотела денег! Паблисити! Надо же было кому-то защитить от нее моего отца!

Ф. Б.: И вы все замечательно обтяпали!

А. Р.: Констебль Блэк! Может быть, вы все-таки поумерите свой тон?

Ф. Б.: Мисс Ричардс! Может быть, вы все-таки оставите меня в покое?

И. Х.: Фрэнк…

Ф. Б.: Ну а как насчет Патрисии Гарнер? Она была вашей сообщницей?

Д. Л. (Хохочет.)

Ф. Б.: О’кей. Значит вы использовали пожилую одинокую женщину, чтобы получить через нее информацию о Фионе.

Д. Л. (Молчит.)

Ф. Б.: Неужели он опять потерял дар речи!

И. Х.: Она была в курсе? Да или нет?

Д. Л.: Эта бездарная старая корова…

А. Р.: Доктор Ллойд. Нам с вами срочно нужно посовещаться. Вы слушаете меня?

И. Х.: Как все происходило в тот вечер, когда Мораг Фрискин…

Д. Л.: Я хочу вернуться в камеру. Я и без того уже слишком много сказал.

А. Р.: Так даже лучше. Мы здесь закончили…

И. Х.: Мы еще не закончили. Почему вы пытались убить свою мать?

Д. Л. (Молчит.)

Ф. Б.: Не в том ли дело, что вы не хотели, чтобы ваша мать обо всем рассказала журналистам? Тогда вы с папашей предстали бы в весьма неприглядном виде.

Д. Л.: Мисс Ричардс, что будет, если я скажу этому несостоявшемуся комику: да пошел ты, знаешь…

Ф. Б.: А ты еще будешь, безмозглая твоя…

И. Х.: Фрэнк! Сядь сейчас же!

А. Р.: Мы здесь закончили. Выключите эту штуку, сержант, ну же!

(Конец аудиозаписи.)

28

Нахмурив брови, Бен смотрел фотографии: Фиона, полуголой лежащая в ванне. Расставленные по краям свечи. Розовые лепестки, плавающие на поверхности. На запястьях глубокие порезы. Кровь стекает в воду. «Спящая красавица», – подумал он, отдавая Хэпберн снимки. Они сидели в комнате ожидания Королевской больницы.

– Снимки сделала Мораг?

Хэпберн кивнула:

– И сняла фильм. По сути дела, подробно все задокументировала. Это мы обнаружили только тогда, когда криминалисты завершили просмотр ноутбука.

– Значит, Фиона была права.

– Она была права.

Бен задумчиво кивнул:

– Но почему Мораг хотела ее убить? Или это было осуществление какого-то безумного художественного проекта?

Хэпберн развела руками:

– Она хотела быть Фионой.

– И ей это удалось, – сухо констатировал Бен.

Показывая пальцем на альбом фотографий, который лежал у Бена на коленях, она спросила:

– А что сегодня на очереди?

– О!

Он взял альбом в руки и раскрыл. В нем были наклеены фотографии начала восьмидесятых годов. Играющая с отцом пятилетняя девочка на пляже у Северного моря. Только девочкой этой была на самом деле Фиона с Роджером.

– Сейчас она показывает ей снимки восьмидесятого – восемьдесят второго годов, следующие на очереди – эти.

– Ну как они, нашли общий язык?

– Пойдемте и посмотрите сами!

Бен встал и пошел через вестибюль. Сначала он хотел постучаться, но передумал и тихонько приоткрыл дверь. В просвет было видно Фиону, сидящую возле кровати Карлы. Обе склонились над фотоальбомом, таким же, как тот, что держал в руке Бен. Фиона указала на какую-то фотографию и сказала:

– Это мы в Сент-Эндрюсе. Видишь?

И Карла в ответ все еще сиплым голосом:

– И это тоже Фелисита!

– Точно. Это я – Фелисита. А тут, смотри, это на пляже в Керколди.

– Фелисита, – прошептала Карла, показывая на снимок.

Ее лицо озарилось улыбкой.

Бен осторожно прикрыл дверь:

– Ну как? Понимают они друг друга?

У Хэпберн было такое лицо, словно она вот-вот расплачется. Она откашлялась, на минутку отвернулась, затем сказала:

– О’кей. Для этого еще потребуется некоторое время. Выдержит ли Фиона?

– Надеюсь, да.

– Она что-нибудь принимает?

– Посещает врача. Она взяла с меня обещание, что я не буду об этом спрашивать.

Хэпберн улыбнулась:

– Ну а у вас-то с ней как дела?

Бен прикусил язык. Ему не хотелось рассказывать о том, как он расстался с Ниной. И как пытался не гоняться за Фионой, словно последний дурачок. Что ему, однако, так и не удалось. Ведь вот он стоит тут с фотоальбомом под мышкой, готовый явиться по первому зову. Потому что она не желала видеть здесь ни Патрисию («эту предательницу, готовую за сексуальную подачку выдать меня с головой первому попавшемуся мужику»), ни Роджера («этого сентиментального зануду, избавь меня от его присутствия»). Поэтому Бен ограничился тем, что сказал:

– Ничего. Идут помаленьку.

Конечно, он мог бы заключить с представительницей полиции сделку: рассказать о своей личной жизни в обмен на откровенность с ее стороны. Уж больно ему хотелось знать, что было между ней и Седриком! Но он удержался и промолчал.

– Она как будто очень хорошо справляется с ролью заботливой дочери, – заметила Хэпберн.

– Я сам не устаю удивляться, – согласился Бен.

Тут из палаты вышла Фиона и посмотрела на них с удивленной улыбкой:

– Вы что? Хотели к нам войти? Ей нужен перерыв. Она не может помногу разговаривать. Я вышла только, чтобы принести ей свежего чая. – Затем нахмурилась, глядя на Бена. – Вы тут обо мне разговаривали?

– Нет! – одновременно воскликнули Бен и Хэпберн.

– Ну я пошла, – попрощалась Хэпберн и удалилась.

– Мне тоже пора, – соврал Бен, вручая Фионе фотоальбом. – Роджер спрашивает, как ты себя чувствуешь, а Патрисия вся извелась, так ей стыдно, – подытожил он все в одной фразе.

– Так ей и надо, – только и сказала Фиона, взяла альбом и чмокнула его в щеку.

* * *

Отправитель: andychan@yahoo.ca

Получатель: ben.edwards@scottishindependent.co.uk

Отправлено: 24.11.2009

Тема:

Бен,

наверное, вам не нужно объяснять, что разыскивать отправителя этого имейла и отслеживать электронный адрес бесполезно. Кстати, отдавая должное вашим успехам на поприще журналистского расследования, заранее предупреждаю: если вы наведете на мой след полицию или действительно собираетесь сделать историю Фионы достоянием гласности, то вы никогда не получите информацию, представляющую интерес для Дарни. Вы получите ее только в том случае, если я смогу убедиться, что вы не ведете двойной игры. Один раз вы уже ввели меня в заблуждение.

Я пересылаю вам заодно отсканированное мною письмо, адресованное Фионе. Пожалуйста, распечатайте его и передайте ей. Такие вещи нехорошо читать на экране. В этом отношении я старомоден.

Не отвечайте на мое электронное письмо, этим адресом я больше не буду пользоваться.

Передайте привет Дарни, скажите ему, все будет хорошо, дайте только время.

ЭЧЛ

Приложение: fiona.doc.

* * *

Дорогая Фиона!

Боюсь, что я причастен к тем неприятностям, что причинила тебе женщина, которую ты до недавнего времени считала своей матерью. Я обязан попросить у тебя за это извинения.

Когда мы с Тори поженились и переехали в Берлин, с самого начала речь шла о детях. Мы оба хотели детей, но должен сказать, что я недооценивал почти маниакальное желание Тори иметь ребенка. Если бы она забеременела не так скоро, я бы, наверное, это заметил. Но вскоре после женитьбы она уже оказалась в положении. Она просила меня никому об этом не говорить, так как боялась, что может потерять ребенка. Я отнесся к ее пожеланию с уважением. В этот период Тори одевалась в свободные платья и в шутку говорила знакомым, что ей, похоже, пора сесть на диету. Разумеется, близкие друзья понимали, в чем дело, они улыбались, но ничего не говорили. В то время еще было не принято выставлять напоказ беременный живот так, как это делают сейчас. Поэтому ни мне, ни окружающим не казалось странным, что Тори им не хвастает.

С твоей матерью Карлой Арним она познакомилась на кинопоказе в Британском совете. Карла была примерно на той же неделе беременности, но Тори ведь не хотела об этом разговаривать. Они обменялись телефонными номерами, но почти не общались друг с другом, кроме отдельных случайных встреч.

У Тори в марте родилась наша дочь. Она была тогда самой счастливой женщиной на свете. Так она говорила сама, и таково же было мое впечатление. С того дня эта хорошенькая, веселенькая малютка стала у нас единственной темой для разговоров. Пока однажды Тори не начало тревожить ее здоровье. Ей показалось, что ребенок недостаточно быстро растет. Она сейчас же побежала к врачу, но там ей сказали то же, что сказал бы каждый: бывают разные этапы роста, подождите немного, все идет нормально. Не у всех младенцев сразу появляются волосы. И так далее. Но она не слушала врачей. Слишком силен был ее страх, что ребенок может оказаться больным. У Тори был брат Филип, как ты наверняка знаешь, и она сказала мне, что не перенесет, если ее ребенок станет таким, как Филип, она от этого сломается, как сломалась ее мать. Я возразил ей: если бы девочка была инвалидом, это было бы заметно сразу после рождения. А она ответила: «Есть такая редчайшая болезнь – синдром Хатчинсона – Гилфорда. Я занималась этим, когда готовила докторскую. И я вижу у моей дочери все основные симптомы. Я совершенно уверена, что у нее есть эта болезнь, через несколько лет она умрет, и я знаю, как это будет ужасно, знаю, что никогда этого не переживу. Мне нужна здоровая дочь».

Я не знал, что мне делать. Я успокаивал ее, что все в порядке, хотя она была совершенно права. Но откуда мне тогда было это знать! Я думал, что все это просто ее воображение, что эти страхи вызваны мыслями о брате-инвалиде, кроме того, она интенсивно занималась этой болезнью, которая иногда встречается у детей…

И вдруг в начале сентября 1979 года она пришла домой ужасно взволнованная и сообщила, что встретила Карлу Арним в ее галерее. У Карлы девочка примерно того же возраста, что наша дочь. Такого же роста, такого же веса, с такими же пухлыми щечками и курносым носиком, а главное – совершенно здоровенькая. И Карла собирается лечь в больницу по поводу опоясывающего лишая.

Ребенка Карла берет с собой в больницу, сказала мне Тори. Она еще не успела найти для малышки няню, а ее сын уже ходит в школу.

Я не понял, что она задумала.

Ребенка будут содержать отдельно от нее, объяснила Тори, а я все еще не понимал, куда она клонит.

Пока неделю спустя она не уволила внезапно всю нашу прислугу, не объясняя мне, по какой причине. У нее странно заблестели глаза, разрумянились щеки, можно было подумать, что у нее поднялась температура.

Через два дня в кроватке моей дочки лежал чужой ребенок.

«Я это сделала, – сказала Тори. – Теперь у нас здоровая дочь».

Я тотчас же сказался на работе больным. Потом день и ночь уговаривал Тори отнести ребенка обратно. Она отказывалась. Заперлась от меня в детской. Через два-три дня начала угрожать, что убьет себя и чужого ребенка, если я от нее не отстану. Как-то она забыла запереть комнату. Когда она заснула, я прокрался туда, взял ребенка и поехал с ним в больницу. Но было уже поздно. Я пришел с малышкой в отделение новорожденных, но моей дочки там уже не было. Одна из сестер заговорила со мной, спросила, не надо ли мне помочь. Я испугался. Согласен, я поступил как трус. Я подумал о Тори, которую тогда, как мне казалось, еще любил. Подумал о своей карьере, которой скандал мог повредить, и вернулся домой, где меня встретила обезумевшая Тори: она без меня проснулась и искала ребенка. Искала тебя. Она снова стала грозиться, что убьет себя и ребенка, если я когда-нибудь посмею вернуть дочь.

Мы собрали вещи Тори, и я отправил ее в Англию. Недели через две или три я приехал туда вслед за ней. Но мы тотчас же разошлись. Я не хотел впутываться в это дело. Конечно, я уже был в него впутан, но я не хотел себе в этом признаваться. Я решил закрыть на все глаза. И убедил себя, что для детей не имеет значения, где они будут расти. У них были любящие родители, и все сложится хорошо. Когда Тори поверила, что я ее не выдам, она вновь засветилась счастьем. У меня было такое впечатление, что все у нее идет хорошо и психически она вполне стабильна. Некоторое время Тори перебивалась одна, но уже через год вернулась к Роджеру Хейворду и вышла за него замуж.

Конечно же, я читал в газетах про Карлу Арним, как она ищет своего ребенка. За эти годы я собирал все, что имело отношение к Карле, ее мужу и нашему ребенку, и посылал это Тори. Послал ей и объявление о смерти. Несколько дней спустя я прочитал в газете о том, что Тори погибла в аварии, но я в это не поверил.

Дорогая Фиона, если я скажу тебе сегодня: я был молод, был глуп и раскаивался всю жизнь, возможно, это принесет тебе хотя бы некоторое удовлетворение, но свершившегося факта это не меняет. А факты таковы: я допустил, что мою дочь отдали в чужую семью, а другого ребенка отняли у родителей. Я все еще тот же трус, как тебе известно от Бена. Скрываюсь от полиции и снова сбежал от последствий своих поступков.

Я не могу вернуть прошлого. Могу только пожелать тебе счастья в будущем, зная, что ты наконец-то нашла своих родителей.

ЭЧЛ

29

Кутаясь в шарф по самый подбородок, Фиона брела по глубокому снегу к себе на Форт-стрит. Войдя в дом, она занесла пакеты на кухню и начала выбираться из многослойных шерстяных одежек. Не успела она еще до конца стянуть через голову свитер, как у нее зазвонил мобильник.

«Бен», – подумала она и, чертыхаясь, поспешно выпросталась из свитера.

Схватившись за телефон, она сперва подумала, что опоздала. Но, взглянув на дисплей, увидела там незнакомый номер и указание, что связь установлена.

– Алло? Вы слушаете? – попробовала она начать разговор.

В трубке кашлянули.

– Фиона Хейворд? – произнес незнакомый мужской голос.

Она начала раздражаться, хотела что-то сказать, но смутное чувство заставило ее удержаться.

– Меня зовут Фредерик Арним, – сказал звонивший. – Я… я думаю, нам надо бы встретиться.

* * *

Объявление о предстоящем мероприятии

В субботу в Ли состоится открытие консорциума художников «Ласт Лаф Лейн», возглавляемого Фионой Хейворд.

Молодые художники со всей Шотландии получат там на постоянной основе помещение для работы и проведения выставок. Помещения мастерских открыты для желающих круглосуточно.

Празднование в честь открытия начинается в 20 часов. Брод Винд. Ли.

Подробная информация размещена на веб-странице: http\\www.last-laugh-lane.co.uk

Примечания

1

Ли (собственно Элизабет) Миллер (1907–1977) – американский фотограф; начала карьеру как фотомодель, в частности для обложки журнала «Вог». Несколько лет провела в Париже, дружила с Пикассо. В конце Второй мировой войны была военным корреспондентом; широко известны ее фотографии, сделанные в концлагере Дахау сразу после его освобождения. С конца 1940-х гг. жила в Англии.

2

«Нахохотавшись до упаду… ты свернула с улицы Последнего Смеха влево» (англ.) – слова из песни рок-музыканта Алекса Тернера, где лирическая героиня рассказывает о том, что постарела и жизнь уже не так весела, как раньше.

3

Упоминаемые здесь три фамилии принадлежат реальным лицам – знаменитым во всем мире выдающимся пианистам, и приводятся действительные факты их творческой биографии. Вильгельм Кемпф (1896–1991) – немецкий пианист и композитор, в честь которого в Японии был назван маленький остров Кэмпу-сан; Альфред Брендель (р. 1931) – австрийский пианист; Рудольф Бухбиндер (р. 1946) – австрийский пианист, не раз выступавший и в России; действительно записал полное собрание фортепианных сонат и вариаций Гайдна.

4

Далем – район в юго-западной части Берлина, знаменитый своими богатыми виллами.

5

Гимеропа и Лигейя – имена двух сирен, сказочных существ античной мифологии, сладкоголосых полуптиц-полуженщин, которые своим пением завлекали на гибель моряков. Имя Лигейя означает «пронзительная».

6

«CSI» («Crime Scene Investigation») – название популярного телесериала «Место преступления» о работе сотрудников криминалистической лаборатории.

7

Бротон – район Эдинбурга.

8

«Городской ангел» (англ.).

9

Розовый треугольник (англ.) – район Эдинбурга, в котором сосредоточены клубы и бары для геев.

10

Новый город – район Эдинбурга, застройка которого началась в XVIII в.

11

Панофский Эрвин (1892–1968) – американский историк и теоретик искусства немецкого происхождения, основоположник иконологии – нового исследовательского направления, изучающего символический аспект художественного изображения.

12

«Sonic Youth» – американская группа альтернативного рока, образованная в 1981 г.

13

«Einstьrzende Neubauten» – экспериментальная немецкая музыкальная группа, образовавшаяся в 1980-е гг. в Западном Берлине.

14

«Пожар!» – песня группы «Einstьrzende Neubauten».

15

«Умираю, заберите меня отсюда» (англ.) – песня одной из ведущих шотландских групп, названной «Белль и Себастьян» в честь французского сериала о мальчике и собаке.

16

Деревня Даддингстон – ныне район Эдинбурга.

17

Клингер Макс (1857–1920) – немецкий художник, график и скульптор, представитель символизма. Особое значение придавал графике, которая, по его мнению, наиболее ярко отражает демонически-темные аспекты жизни. Макса Клингера считают предтечей сюрреализма.

18

GHB (Gammahydroxybutyric acid) – оксибутират натрия.

19

Гриндайкс и Ниддри – пригороды Эдинбурга.

20

Ньюкасл и Гейтсхед – английские города на северо– востоке Англии, расположенные друг против друга на разных берегах реки Тайн и соединенные между собой десятью мостами.

21

«Ангел Севера» – работа современного английского скульптора-монументалиста Энтони Гормли (р. 1950).

22

«Билли Элиот» – английский кинофильм 2000 г., в котором рассказывается о мальчике из шахтерской семьи, мечтающем стать балетным танцовщиком.

23

Хаммерсмит – район Лондона.

24

«News of the World», «The Sun» – английские газеты– таблоиды.

25

Human Fertilization and Embryology Authority – Комитет по оплодотворению и эмбриологии человека.

26

In vitro (лат. в стекле) – термин, означающий, что опыт проводится не на живом организме, а в пробирке.

27

Мерчистон – район Эдинбурга, где располагаются богатые виллы.

28

«Обожаю моего неведомого отца» (англ.).

29

Нео Раух (р. 1960) и Даниэль Рихтер (р. 1962) – современные немецкие художники.

30

Джарвис Брэнсон Кокер (р. 1963) – британский музыкант, автор песен, основатель группы «Pulp».

31

«London Evening Standard» – английская газета.

32

Экранизация романа знаменитого немецкого писателя Гюнтера Грасса (р. 1927) «Жестяной барабан», сделанная кинорежиссером Фолькером Шлёндорфом, получила в 1979 г. главную премию Каннского фестиваля – «Золотую пальмовую ветвь».

33

Зальцбургский Моцартеум, основанный в 1841 г., – консерватория, концертный комплекс и оркестр.

34

Томас Майкл Генри Смит (р. 1981) – английский музыкант, представитель инди-рока, певец и поэт.

35

«Люди, сам знаешь, хрупкие создания. Осторожнее с ними, слишком не перегружай…» (англ.).

36

Мидоуз – район Эдинбурга.

37

Северный мост – мост, соединяющий два района Эдинбурга, Старый и Новый город.

38

Где Фелисита (нем.).

39

Договорились (англ.).

40

Марта Аргерих (р. 1941) – выдающаяся аргентинская пианистка, лауреат ряда конкурсов.

41

Шёнеберг – район Берлина, расположенный рядом с центральной частью города.

42

Ka-De-We (Kaufhaus des Westens – «Торговый дом Запада») – большой универсальный магазин в районе Шарлоттенбург, когда-то бывший одним из самых крупных в мире.

43

Художественный стиль в немецком и австрийском искусстве 1815–1848 гг.

44

Разговаривая с гостями по-английски, Карла использует английскую форму имени сына, которое по-немецки звучит иначе – Якоб.

Content

Зоэ Бек
Голос крови

Берлин. Сентябрь 1978 года

1

Нью-Йорк, Берлин. Сентябрь 1978 года

2

Берлин. Ноябрь 1978 года

Берлин, Вена. Март 1979 года

3

Берлин. Декабрь 1979 года

Берлин. Декабрь 1979 года

4

Берлин. Январь 1980 года

5

6

Зальцбург. Январь 1980 года

7

Частная клиника доктора Бенгарца, кантон Цуг. Март 1980 года

Берлин. Апрель 1980 года

8

Частная клиника доктора Бенгарца, кантон Цуг. Апрель 1980 года

9

Письмо от 16.04.1980 к Элле Мартинек, врученное ей лично няней Салли Макинтош

10

Цуг, Швейцария. 17.4.1980

Цуг, Швейцария. 17.4.1980

Цуг, Швейцария. 17.4.1980

11

12

Берлин. Апрель 1980 года

13

14

Частная клиника доктора Бенгарца, кантон Цуг, Швейцария. Июнь 1980 года

15

16

Берлин. Июнь 1980 года

17

18

Зальцбург. Март 1981 года

19

Заметка из газеты. Май 1984 года

20

Лондон. Июль 1989 года

21

Лондон. 15 сентября 1991 года

22

23

Берлин. Ноябрь 1993 года

24

25

26

27

Выписка из протокола допроса. 30.09.2009

28

29

Примечания