Роман Масленников

Пиарщики снова пишут

Софья Лебедева

Софья Лебедева , 33 года, в настоящее время – райтер избирательных кампаний, работала корреспондентом, журналистом, редактором, специалистом по СМИ, копирайтером, seo – копирайтером.

Танькин джаз

Танька была удивительно страшная. Когда она шла по улице, пятеро из десяти встречных мужчин невольно думали, глядя на неё, матом: «Ой гляяя…» и стыдливо отводили глаза. Еще пятеро ничего не думали просто потому, что алкоголикам, наркоманам и голубым не до страшных баб, своих проблем навалом. Некоторые при виде Таньки не могли удержать эмоции в себе. И неважно, что именно при этом произносилось: «Ну и страшилище!», или: «Нда – с, барышня с нестандартной внешностью», – красивее Танька, увы, не становилась.

Понять, отчего Танька производила именно такое впечатление, было сложно. Лицо у неё было вполне соразмерное, обыкновенное – рот, нос, глаза. Глаза небольшие. Но и не маленькие. Нос кривоват чуть – чуть. Почти незаметно. Губы тонковаты, зато разрез красивый. Овал лица не подкачал. Прыщей не видать. Волосы темные, густые – не блестящие, правда, так на то есть лаки и гели. Фигура тоже… обыкновенная. Не Венера Боттичелли – худа слишком, но есть, за что подержаться, ноги ровные, гладкие.

Таким образом, некрасота Танькина оставалась загадкой для тех, кто давал себе труд всмотреться. И другое оставалось неизвестным: это характер у неё испортился, как результат непрезентабельной внешности, или наоборот, внутреннее страхолюдство наложилось, искажая вполне обычные черты? Что было раньше – курица или яйцо?

В раннем детстве Танька ничем таким не отличалась. Худенький такой ребенок, талантами не блещет, зато сама себе на уме. Уродство начало проявляться с началом менструаций: как будто истинное лицо само собой выступало из болванки никакушной девочки – подростка. И это самое лицо оказалось, мягко говоря, не очень.

Этого долго никто не замечал, во – первых, потому что привыкли, а к худшему менялась Танька неспешно, во – вторых, Танька маскировалась. У неё был некоторый шанс стать пусть и некрасивой – но обаятельной. Но этот шанс она упустила, когда изо всех сил зажимала себя в кулак, не успев превратиться даже в бутон, куда там цветку. Некоторые её странности списывали, как водится, на переходный возраст и юношеский максимализм. Ну а потом Танька окончила школу и уехала учиться в другой город.

По слухам, училась она (твердая четверошница) очень хорошо, но красный диплом не вытянула. Правда, зачем‑то выучила английский язык. «Зачем‑то» – это потому, что после института Танька вернулась в свой город и устроилась там работать секретаршей на завод по выпуску пластмассовых изделий. Причем даже не у главного секретаршей, а так, у одного из его замов по маркетингу. У того самого Иван Ивановича, который и на месте то не сидел никогда, вечно мотался где‑то, налаживая поставки сырья и сбыт готовой продукции.

Поэтому работы у Таньки было немного. Иногда выполняла какие‑то переводы для писем к зарубежным партнерам. Писала статьи в журналы по просьбе пиар – отдела. Красила ногти, слушала (в наушниках) музычку с компа и разумеется! – целыми днями висела в Интернете, благо завод давно провел себе выделенную линию.

Многие другие сотрудники завода, у которых также был доступ к благам цивилизации, Интернет использовали исключительно для отправки и получения служебной почты. Татьяна в Интернете жила. Она не пыталась наладить личную жизнь с помощью сайтов знакомств, – сама эта идея была ей чужда. Неизбалованная мужчинами или даже одним и поэтому обозленная, Танька с помощью Интернета пыталась отличиться оригинальностью ума и некоторым литературным талантом. С этой целью Таня завела Интернет – дневник в LiveJournal.com, ЖЖ в просторечии.

Немалую долю своего рабочего времени она тратила на то, чтобы писать в свой ЖЖ пространные и язвительные посты обо всем на свете. Особенно от Таньки доставалось влюбленным, молодоженам и молодым родителям – эти три категории населения Танька ненавидела люто, понимая, что ей влиться в их ряды, вероятнее всего, не светит.

Ей дважды не повезло. Сначала природа сыграла дурную шутку, затем добавили люди. Таньке даже трахнуться первый раз удалось с трудом. И если первый не стал последним, то только потому, что Танька родилась в стране, где очень уважают крепкие спиртные напитки.

О том, что ей не стоит и мечтать о романтических приключениях, будь то букет цветов, серенада или билеты в кино, Танька поняла быстро. А после общения с немногочисленными мужчинами, которые рисковали заниматься с ней сексом, Танька перестала читать любовные романы и смотреть мелодрамы, потому что поняла: все это чешуя, в жизни такого не бывает. Её жгучая неприязнь к тем, кто не разделял Танькины взгляды на личное, была, с её точки зрения, вполне оправдана. Ведь они были ненастоящие, все эти пары, которые притворяются влюбленными, мусик, заечка, тьфу. Лгуны просто – напросто – вот они кто. А любви не существует. Не бывает её.

Так детально – почему и зачем – Танька не раскладывала, конечно. Просто клеймила в своем ЖЖ наивные суеверия, приметы, словечки, сердечки, праздники: «Валентинка – это поздравление любимому человеку. Понимаешь это слово? Любимому. Тому, ***дь, которого ты любишь и которому ты готова отдаться по первому движению его бровей, со всем пылом нерастраченной страсти, а не тому, кого ты увидала на конференции по массообменным системам "газ – жидкость" двадцать лет тому в городе Н» [1] .

Танькина злость, как следствие нерастраченной и недополученной любви, придавала особую остроту её воображаемому перу (брызгая ядом, а в отдельных случаях и слюнями, Танька, разумеется, пользовалась клавиатурой, не чернилами).

После нескольких месяцев труда на заводе у Таньки неожиданно наладилась сексуальная жизнь. Проще говоря, Танька начала трахаться, как кошка – с таким же азартом и мурканьем. Она сама не ожидала от себя такого полового энтузиазма. А вот, поди ж ты!

Кто же польстился на Таньку?

Их было двое, студенты местного ПТУ, крепкие неудачники, претенденты на жизнь за решеткой и раннюю смерть от паленой водки. Саша и Петя. Танька сдружилась с ними на курилке, где они втроем, как самые молодые, по – простецки обсуждали ТВ – передачи. Однажды вечером парни протянули Таньке пластиковый стаканчик с водкой. А еще через 40 минут (пятница, конец рабочего дня, низкое давление и голод) Танька уже кувыркалась с Петей на мешках в подсобке. После секса она на минуточку, казалось ей, прикрыла глаза… Тому, что горячий любовник Петя так быстро захотел еще, Танька не удивилась. Только вздохнула, неожиданно обнаружив в своих объятиях Сашу.

Позже они попробовали секс втроем. Всем понравилось.

Им было по 17; ей 23.

Любители морали, тут самое время вам затрепыхаться с криком: как? О, как? Но, положа руку на сердце, – что плохого было в их отношениях? Могла б ведь и посадить пацанов, могла, если б заорала погромче, протрезвев и обнаружив себя в душной заводской подсобке с двумя сразу. Не посадила, более того, за месяцы связи Танька еще и улучшила обоим своим любовникам карму. Незаметно для самой себя облагородила их: до Таньки не то чтоб лаптем щи хлебали, но и к высокому не стремились. Именно Танька, случайная любовница, сделала их в итоге вполне достойными членами общества. Не она б – загремели бы, как пить дать, за какую‑нибудь скверную уголовщину. Но случилось иначе. Они встречались почти год; но ведь не только трахались – еще и разговаривали.

Самым насущным вопросом для троицы очень скоро стало «Где?». Но проблема решилась сама собой. Петя жил вдвоем с матерью в частном доме. Мать устроилась работать продавцом в ночной магазин, сутки – двое.

Бывало, что Сашка не мог прийти – тогда Танька с Петькой неплохо проводили время вдвоем. Отношения сложились – на удивление. Может быть, кому‑то пацаны и рассказывали о своей общей любовнице, но далеко это не пошло.

Родителям Танька безбожно врала про подругу, у которой якобы постоянно ночует – еще не чувствовала себя достаточно взрослой, чтоб ничего не говорить.

Чуть меньше чем через год все кончилось (включая практику на заводе). Саша стал встречаться со своей сверстницей; мать Пети запила и бросила работу – сначала сошли на нет встречи втроем, а там и места не стало. Самой собой, любовники перестали звонить/встречать после работы в условленном месте.

Какое‑то время Танька не замечала потери. Затем к эмоциональной неудовлетворенности (ну не могла же она, в самом деле, считать нормальными отношениями бурный секс с двумя ПТУ – шниками?) добавилась сексуальная, причем в острой форме.

«Дать джазу» – именно так в их маленьком городке называлось все, выходящее за пределы воображения горожан. Пьет ли Васька Быков пятую неделю, выбила ли Зинка Иванова своему сожителю глаз скалкой, или мэра Селиванова поймали на том, что все деньги, предназначенные на ремонт дорог, он перевел на личный счет, – «дает джазу!», – говорили горожане, меняя лишь интонации и выражения лиц.

Никто и представить не мог, что некрасивая тихая Танька тоже способна «дать джазу».

… Еще какое‑то время она жила смирно, куда‑то вглядываясь своими нелепыми подслеповатыми (плюсом ко всему Танька была близорука) глазками. Как получилось, что каждый из сотрудников завода переспал с Танькой хотя бы раз? Два инженера (из разных, правда, отделов) так засмурнели от танькиных ног и общей стройности, что сходу начали предлагать ей руки и сердца, не обращая внимания на лицо. Вскоре, правда, оба опомнились, еще и потому, что Таньку со словами «Ну – у-у дает джазу девка!» обсуждали во всех укромных уголках завода.

Шлюх разного толка в городе, конечно, было полно. И профессионалок, и любительниц. С проститутками все было ясно: они работали за деньги. Шалавы подзаборные тоже особого интереса ни для кого не представляли: ну бухает, ну трахается, чего особенного‑то. Но чтоб такое позволяла себе образованная и непьющая девчонка из нормальной, с какой стороны не глянь, семьи – это было внове.

Но не от хорошей же жизни Танька пустилась в безудержное блядство!

Она тосковала. Такое часто бывает даже с самыми хорошими и порядочными женщинами. Правда, обычно острые приступы болезни «из рук в руки» случаются после большой любви. Именно тогда женщине кажется, что в принципе все равно – дать этому или не дать, тому, впрочем, тоже можно, и другому, и пятому. Во – первых, потому, что жить все равно незачем и скучно. А во – вторых, может быть, в чьих‑то объятиях удастся забыть о Его руках, теле, голосе…

Самой себе Танька не хотела признаваться, как привязалась она к своим мальчикам.

Между тем, танькина сексуальная эпопея началась на заводе и продолжилась там же. На этот раз катализатором стала корпоративная вечеринка. Корпоративы, имя вам – зло! На этот раз Танька была вполне трезвая. И вполне осознанно согласилась на очень пьяное предложение.

Потом была еще вечеринка, и еще… Скандал набирал обороты медленно, но верно. И вот уже несколько девиц, которые строили на коллег свои планы, при встречах отворачивались от страшной Таньки, не желая здороваться с «этой хабалкой». Испуганными глазами смотрела на Таньку подруга её матери, которая работала на заводе бухгалтером. Нередко Танька слышала, что с её приближением затихают какие‑то разговоры и даже споры.

Ей было все равно.

Танькины посты в это время попадали в топ Яндекса минимум раз в неделю. Как только её не называли – лесбиянкой, феминисткой, просто дурой – Танька торжествовала: её ЖЖ читали! Множеству людей она была интересна, как личность! На неё обращали внимание красивые, умные, иногда даже свободные мужчины, причем не по пьянке и не имея основной целью перепих по – быстрому в укромном углу. При том, что основной юзерпик [2] юзерши taniiiiau украшала мутная фотография левого танькиного глаза, снятая мобильником, – ЖЖ taniiiiau красовался в первой десятке популярных блогов. А ведь Танька не имела не то что журналистского, но даже и филологического образования, мир же она наблюдала в окнах Интернет – браузера и по дороге на работу из автобуса.

Как‑то незаметно Таньке исполнилось 25 лет. Почти одновременно с этим событием в комментарии к её ЖЖ упало предложение из крупного глянцевого журнала стать их автором. Одним из условий работы был переезд в Москву. Недолго думая, Танька написала заявление об увольнении. Друзья – жж – сты подыскали ей квартиру в столице. Меньше чем через три недели Танька уже держала в руках паспорт, билет, чемодан и лэптоп (кредит на полгода).

Скандал, вызванный расшалившейся танькиной сексуальностью, затих сам собой, хотя Танька, перебрав заводских, пошла уже было дальше – в список её любовников попал и представитель сотрудничавшей с заводом торговой фирмы, и владелец супермаркета, и… Не то чтоб Танька грузчиками брезговала – нет, просто они не попадали в круг её общения. Где ей было знакомиться, не на улице же.

Первое время Москва производила на Таньку угнетающее впечатление. Здесь даже говорили по – другому. Суета, о которой она столько читала в Интернете, да и от знакомых слышала, не напугала Таньку; модные магазины не смутили покоя; в считанные сроки акклиматизировался молодой организм. И все‑таки первые недели её сил хватало только на то, чтобы после работы вернуться домой, на съёмную квартиру, принять душ и спать, спать, спать… Ей даже секса не хотелось. К другим запретным удовольствиям Танька склонна не была: употребляла помалу, наркоту в жизни не пробовала, ну разве что курила, и то – без усердия.

Сочные журнальные девки смотрели на Таньку с испугом и связываться с ней боялись. На её приезде настояла «сама» – пышная бисексуалка со стажем, чей творческий расцвет остался в глубоком прошлом. Пока Танька не приехала, редактриса начала было строить насчет неё романтические планы. Первая встреча убила всякие возможные отношения, за исключением рабочих. Трудилась же Танька неплохо, хоть неопытна, зато к учебе восприимчива. Тексты её пользовались успехом и неизменно получали огласку в Интернете, что положительно сказывалось на популярности журнала. По итогам первых месяцев работы журналу от Таньки были одни бонусы. Ей даже зарплату повысили. Танька к накоплениям не стремилась, о покупке недвижимости в стольном граде не задумывалась, поэтому просто радовалась своим успехам.

Как получилось, что Он влюбился в Таньку?

Это третий и самый сложный вопрос нашей истории. Почему молодой, богатый и привлекательный влюбился в страшную и бедную? Юной двадцатипятилетнюю Таньку нельзя было назвать даже с натяжкой – новая Лолита из неё не вышла бы, как ни крути. Но и до климакса жить еще да жить.

Иван был похож на большого, породистого щенка, потому что все в жизни складывалось у него отлично. Он родился в рубашке. Отец Ванечки в свое время служил стране средним чиновником при правительстве. Сабанеев – старший (в родстве с композитором, писателем и генералом от инфантерии не состоял) вовремя слинял – остался по русской поговорке и не клят, и не мят. Но с деньгами. Что такое бедность или там – нищета, Ванечка Сабанеев, он же Сабанеев– младший, себе даже представить не мог. Он и не представлял… Зачем Ванечке представлять нищету, если одна из его проблем называлась – ангар для собственного самолета? Слава богу, в друзьях был директор военного аэропорта за городом. Там‑то и ставил Ванечка свой самолет.

Необходимости работать у Ванечки тоже не было. Но он работал. Считал, что папа папой, акции – акциями, а самому добиться чего‑нибудь в жизни не мешало бы.

Кажется невероятным, что такой вот молодой (28 лет) человек сам заехал в редакцию журнала, чтобы завезти счет – фактуру. Дело в том, что Иван был открыт народу. Не то чтоб выполнял функции курьера, но вот понадобилось завезти бумажку, а тут как раз Иван, добрая душа, – а давайте я завезу, все равно мимо ехать.

Вместо бухгалтерии Иван заперся как раз в тот отдел, который наша героиня возглавляла ровно три дня как. Увидев цветник барышень в возрасте до 20 (если судить по внешности), приунывший в розысках Ваня почувствовал себя замечательно. Он прислонился бедром к шкафу и принялся обольщать ближайшую самым банальным образом, вешая ей лапшу на уши, пока та, краснея в ответ на ядреные ванечкины комплименты, подсчитывала стоимость его обуви (Baldinini) плюс часы (Vacheron Constantin). С появлением Ванечки все девицы отдела странным образом стали напоминать героя известного мультсериала Скруджа МакДака: в их очах так и завертелись оценивающие Ванечку циферки. К таким финтам Ванечка привык так давно, что даже не замечал их, искренне принимая любовь к себе за должное. Впрочем, природных мужских качеств у длинноногого блондинистого Ванечки тоже было навалом, так что он почти не ошибался.

Именно в этот момент Танька решила посетить вверенное ей подразделение. Ну и зашибла дверью Ванечку, который по незнанию встал слишком близко (а дверь, как назло, открывалась внутрь помещения).

Так и познакомились. Когда были подняты с полу бумаги, которые зацепил, падая, Иван Сабанеев – младший, когда улеглась суматоха, Ванечка вгляделся в вошедшую. Таких он не видел никогда в жизни. Еще и потому, что Татьяна была не способна отличить Baldinini от Джона Лобба. На лице у неё была написана только неприязнь к придурку, который вторгся в её владения и нарушил рабочий порядок.
… Он ужасно боялся, что она не возьмет трубку. Потом боялся, что она не придет на встречу. Потом – что не понравится ей в постели.
Что она не согласится выйти за него замуж. – Почему ты так на меня смотришь? – спросила Танька Сабанеева на следующее утро после свадьбы. Её муж только что пришлепал из ванной и теперь сидел на край кровати и вглядывался ей в лицо.

– Мне кажется, я уже немного соскучился, – ответил Иван Сабанеев – младший.

Танькин блог в ЖЖ по – прежнему популярен, хотя длинные посты она пишет теперь редко, да и работу в редакции давно бросила [3] .

The end.

Сентябрь – октябрь 2008 г.

Паучиха

С тремя мужиками одна за столиком. Кому густо, кому пусто, и ничего с этой жизнью не поделаешь. Ой, девочки, вспомнилось – у нас вот такая же на работе была. Мы её между собой Ирка – паучиха звали. Что? Не, не потому что похожа. Внешне‑то она… ну как сказать, обычная была. Не очень красивая, но и не совсем уродина. Волосы ни то, ни сё, мелирование, худая, глаза может… ну она их красила так, что любые глаза огромными станут.

Вот единственное, что могу отметить в ней хорошее – краситься она умела, да – а-а. Курсы какие‑то окончила в своё время, что ли. Меня, и других наших девчонок тоже любила иногда накрасить, ну там к празднику или когда время свободное есть, когда попросим. Я смотрела, как она это, пыталась научиться. Да у меня руки не из того места, вот честно. Вроде так же линию веду по веку, вроде тут темнее положила, тут светлее – а посмотрю на себя в зеркало, ну хабалка в чистом виде.

… И вот все мужики наши с ней «дружили», ну, с паучихой этой, все как есть, кроме некоторых – так те совсем уж никчемные, типа водителей, или вот был у нас один еще, его все придурком считали. Правду скажу – не знаю, кто спал‑то с ней, или все по очереди. Или она их еще как‑то варьировала, по графику пускала. А коллектив‑то мужской! И вот представьте, нам каково: они ей – то чаю нальют, то такси вызовут, в кабаках платили за неё, сама видела, это когда после корпоратива едем еще куда‑нибудь, я, ну допустим, сразу за себя заплачу и свободна. А потом в конце, когда счет приносят – мужички наши, смотрю, переглянулись и денег с неё не берут. Нормально, да, устроилась? А она хохочет только и говорит, «Ну я в следующий раз». Может, конечно, были и следующие какие разы, только без меня уже… Не знаю я, чем там она расплачивалась на самом деле.

А нас в конторе еще трое работало девчонок, ну, не совсем девчонок, а так – разного возраста. Я самая молодая – 22 года, да Галка с Машкой, одна чуть постарше меня, а другой хорошо так за 30. И вот Машка, она красивая такая брюнетка, грудь третьего размера, талия, бедра, всё вроде при ней. Так она бесилась прямо, до того себя довела, что в больницу загремела, а потом и уволилась. Всё, я помню, язвила, Ирочка чего‑нибудь скажет – её аж передергивает, и всё намеками, намеками. А Ирочка удивленно так брови вздымает – вот еще вспомнила, брови у ней были красивые такие, высокие и с изгибом, – смеётся в ответ и всё… С нами она вроде и пыталась дружить, но как‑то не получалось у неё. Ну конечно – когда ей с бабами, когда столько мужиков кругом, правда? Ну вот – она так и сяк, то тампакс попросит, то накрасит тебя, то еще что, а вот не лежит к ней сердце, хоть ты тресни. Какая‑то она… вроде и простая, а вроде гордая, и поговорить с ней не о чем.

Ну не знаю я, что у неё там за секреты, может, и правда – спала с ними со всеми по очереди, Машка была уверена. Я‑то молодая еще, да ну, говорю, не может быть, а Машка мне – не, точно спит, да ты на неё посмотри. И с женами ведь дружила их еще, вот сука, представляете?

Своими ушами слышала – то с одним семью обсуждает, то с другим. А они и рады, конечно, рассказывают, помню, что‑то такое: «Моя‑то совершенно не понимает, какая у меня работа тяжелая…». А она слушает и кивает, говорит: «Ты объяснить ей не пробовал?». Это вместо того, чтоб сказать нормально: «Что ты – устал что ли, в кабинете сидя? Представь, как жена твоя устаёт, тоже поди работает, а потом жрать тебе готовь, а потом ребенок, а потом ты еще в четвертую смену» – ну козёл, конечно, все они такие.

И вот так она с одним, с другим, я как раз рядом сидела и всё слышала. Сами – сами к ней! Я даже курить начала, как посмотрела на это на всё. Ну, на курилку ходила конечно со всеми и без них, но звать меня не звали – а её так всегда, мол, Ирочка курить пойдем? А Ирочка еще выкобенивается – кофе не хочу, курить давай через три минуты… Ну, правильно, могла себе позволить – они же за ней все хвостами мелись. Натуральная паучиха, говорю, сплела сетку и ловила на живца, а потом соки пила, да не так чтоб сразу и до смерти – потихонечку.

А мужики у нас такие положительные все были, дево – о-очки! С высшим образованием, и зарабатывают, и интеллигентные такие, джентльмены, как в кино: дверь откроют, с сумками помогут. Только женатые большей частью, давно и законно. Ловить, в принципе, и нечего. Жена не стенка, конечно, и всё‑таки. Только эту – паучиху нашу – мелочи такие не смущали. То один из наших, смотрю, ей ручки целует, то другой приобнимает, третий вообще после работы её везёт куда‑то, и так каждый день.

Да я бы не сказала, что она сильно умная была. Так иногда, выскажет что‑нибудь, и все на неё смотрят: «О!». Но не очень часто. А так мужики ещё над ней ржали, но так, необидно. Как над любимой дочечкой, которая ляпнет что‑нибудь, хоть стой, хоть падай. И вот она вся такая, то одно сказанёт и все в восторге: «Ну надо же какая мысль», то другое: «Вот что наша Ирочка вытворяет», и, в общем, всегда в центре внимания.

Казалось бы, умела себя Ирочка поставить, а? Да и сейчас умеет, по ходу. Я на 10 лет моложе её, ноги от ушей, волосы, мини – юбки, стройная была, – всё при мне – фифа такая, – меня хоть бы одна сволочь с работы на кофе пригласила. Хотя были там и молодые, не всем за 30. Один, помню, из отдела маркетинга – такой мальчик! Всё бы отдала. И что ты думаешь? Вот с ним я не удивлюсь, если она спала. Уж так за ней ходил, так ходил. Ира то, Ира сё. Ира, я тебе йогурт принес, Ира, скушай огурчик. Вот так‑то!

Но роман у неё с другим был – из рекламы. (Хотя черт его знает, с кем там она спала еще на самом деле, говорю же, мы глаза себе сломали – а она со всеми по очереди шляется, ну там – кофе пить, курить, обедать, после работы куда прошвырнуться). А этот заметно к ней клеился. Ну, во – первых, он в другом кабинете сидел. И вот посидит – посидит у себя, а потом заходит к ним, вроде по работе или так, погулять вышел, мозги проветрить – садится напротив неё и смотрит. То в компьютер ей заглянет. То в затылок поцелует. То пощекочет её, еще как‑нибудь затронет. И вот так вертится вокруг неё в течение дня, повертится – повертится и уходит. Как будто всем дала, ему не дала. Или наоборот – так хорошо даёт, что он и днём успокоиться не может. Словами опять же: «Какая у вас, Ирина, брошь красивая!». И так говорит, что вроде не придерешься, но по голосу всё заметно. Он когда с ней разговаривал, мне аж зажмуриться хотелось. Он вообще красивый такой мужик, и голос такой… с оттенками, умел он как‑то так. Ерунду иной раз скажет, пустяк какой‑то – а приятно, как будто медаль выдал. Мы‑то с ним по работе и не пересекались почти.

А я почему думаю, что с ним? Так я их видела. Уже лет пять прошло, наверное. Я‑то что – посмотрела на это блядство всё с полгодика, плюнула да и уволилась. Не, думаю, тут – рядом с Ирочкой – мне не светит. Они так и будут за ней, как зачарованные, ходить все. И что вы думаете? Сразу встретила Ваську, поженились мы, развелись, правда, через год. Но там‑то, в конторе, мне точно ничего не грозило ничего, ни замуж, ни ребенка, только злостью давиться, глядя на Ирочку.

А её на улице потом встретила, это когда с Васькой развелись уже года два как, я как щас помню – шла мелкую из сада забирать. Так я с ней, с Иркой, и здороваться не стала. Она как раз к рекламщику этому, ну который с голосом еще, в машину садилась. Вот кто изменился – еле узнала. Поправился, волосы отрастил. Я уж всматривалась – всматривалась, пока они выезжали, – ну, точно он, и Ирочка рядом сидит, глаза опустила. И как‑то мне показалось, это неслучайно. Как‑то она в машину так… по – хозяйски, как в свою. Я сразу подумала: «Опа! Видать, добился‑таки своего, добегался кругами».

Ой, девочки, вот такая она – жизнь. Несправедливая. Не, ну обидно – мы с вами вчетвером тут сидим, все девки молодые, красивые, умные, – а мужиков‑то и нету. А эта коза драная – с тремя сразу, и даже не танцуют. А я бы себе вон того взяла, который в черном свитере.

Давайте за любовь выпьем, что ли… Всё‑таки 8 марта…

Хрупкая девушка

Однажды Рила влюбилась. Та самая тоненькая Рила, с гладкими волосами, из канцелярии? Да, та самая Рила, которая даже в ночной клуб надевала белое хлопчатобумажное белье и считала себя в нем очень сексуальной. Впрочем, кто знает, может, так оно и было.

Рила влюбилась.

Розы цвели у Рилы на щечках. В глазах горели крошечные живые огоньки, которые заставляли её любимого смеяться от удовольствия.

Прошло время.

Возлюбленный ушел от Рилы, и розы увяли: те розы, которые он не успел подарить в дни их любви, и те розы, которыми любовь украсила её лицо. Но Рила по – прежнему завтракала булочкой с маслом, пила витамины, чистила зубы, ходила на работу и смотрела перед сном какое‑нибудь кино. И даже если это была самая смешная комедия, лицо Рилы оставалось серьёзным и сосредоточенным, как будто в уме она решала математические задачи. В 11 Рила тушила свет, поворачивалась на бочок, засыпала и спала до утра, ей никогда ничего не снилось.

Как‑то вечером, когда Рила задержалась на работе и осталась в канцелярии одна, у неё отломалась нога чуть ниже колена. Оказалось, что Рила стала очень хрупкая – как глиняная игрушка, сделанная руками ребенка. Чтобы нога держалась как следует, пришлось примотать её скотчем, скрепить степлером и обернуть гладкой белой бумагой. Рила шла домой, прихрамывая.

С тех самых пор у Рилы каждый день что‑нибудь отваливалось. Она забывала в туалете пальцы и роняла куски своего тела в коридоре. В кабинете начальника Рила оставила часть левой ягодицы, а в переговорной локоть и ухо. Никто – ни друзья, ни коллеги Рилы – как будто не замечал, что она рассыпается.

Рила стала всегда носить с собой маленькую сумочку, в которой лежал клей, а также инструменты, с помощью которых она могла бы собрать себя в любой момент. «Что же будет, – думала Рила, – если однажды я разломаюсь на мелкие крошки – так, что уже не смогу собрать себя сама?»

И это случилось. Как‑то утром Рила ссыпалась на коврик возле двери кучкой коричневой пыли, похожей на землю. Только душа её порхнула бледным фисташковым облачком на небо, к Господу Боженьке. И Он обнял Рилу, обогрел, сказал ласково:
– Глупенькая Рила, разве ты не знаешь, что никого нельзя любить так сильно, слишком сильно, – никого, даже Меня?..

Надежда Плетнёва

Плетнева Надежда Александровна. Доцент кафедры Связей с общественностью Тверского государственного университета. Консультант по Связям с общественностью.

Весна

Что‑то невыносимо знакомое есть в весне – забавная фраза – ты с ней давно знаком. Но она заставляет трепетать от предчувствия, пробегает яркой волной по телу и, оглядываясь вокруг, ты видишь лишь останки прошлого года. Растекающиеся грязными лужами, присыпанные копотью дорожной пыли, бесформенно отекающие сугробы старого снега.

Прошлого совсем не жаль. Оно так плохо выглядит. Но если вдруг… Ах это волшебное слово – вдруг! Неожиданность происходящего бурлящим потоком смывает к черту, все что казалось верным и точным. Опыт – будь ты проклят! Ненавистная система за и против – умри! И …должно появиться солнце! Нет. Пустота. Нет ни радости, ни печали, ни света, ни тьмы, ничего.

И пока от ужаса останавливается дыхание и тошнота подползает к горлу именно в этот момент, вдруг… Ты ощущаешь, что создается новый мир, полный золотыми пылинками солнечного света, нежным дыханием ветра, звонким смехом дождя, колыбельной падающего снега, мир, наполненный тобой.

Удивительно

…Удивительно, как часто, удивительно как редко… Что толку в словах, если они существуют лишь для того, чтобы прятаться за ними, создавая никому не нужную, глупую слепую орущую никчемным блеском пустоту своих иллюзий. Слой за слоем, год за годом, пеленаясь будто в саване младенец… Кричит, вырывается на свет, но слой за слоем, год за годом, и вот крик уже не так слышен, ткань хорошая дорогая, пеленали с усердием. Дышать, правда, тяжеловато, но это ничего для этого есть много забавных приспособлений: шопинг, тренинг, алкоголь, ну и по списку. Удобно, практично, иногда не дорого, ну, в общем, не дорого, относительно общей стоимости пеленок.

Рано или поздно он затыкается или я, или мы затыкаемся и молча, наблюдаем сквозь пеленку: радугой раскрывается любовь, запахом дождя приходит нежность, порывом ветра меняется мир вокруг. И, цепляясь за споры, обсуждения, рассуждения, чтобы хоть как‑то спрятаться от стыда, создать себе видимость того, чего у тебя нет, тебя.

Ненавижу!

Странная штука ненависть вроде есть, а вроде нет. Бесит и взрывает мозг. Отчаянно стучит сердце: не надо! Остановись! Ну, пожалуйста!

Черта с два! Разносим все! Пусть мир вокруг будет уничтожен! Все, что создавалось так долго и трепетно, с таким трудом подвергается беспощадной бомбежке. Взрывы сотрясают пространство. "Растоптать! Уничтожить!"

– Зачем?

– Я так хочу!

Ох, как я ненавижу Я! Как бы его уничтожить растереть бы в порошок и развеять по ветру.

Эгоизм – плохо, эгоизм хорошо – пустая игра слов за которой прячется что‑то смутно – знакомое, едва уловимое, забытое когда‑то в чьей‑то постели. Когда кожей ощущаешь, как течет время, когда можно ртом ловить капли дождя, когда ковыряешь пальцами рыхлую черную бархатистую на ощупь землю, чтобы посадить туда косточку, а потом каждый день выкапываешь ее и смотришь, дала ли она ростки, когда утром захватывает дух от ощущения начала нового дня; когда тебе кажется как прекрасны взрослые в своей свободе!

И только став взрослым, ты понимаешь, каков обман. Как ты нелеп в своих да и нет, как ты играешь какую то странную роль, чужую. Костюмчик жмет и ботиночки – один маловат, а другой великоват, но ты же взрослый….Ты найдешь себе рациональное объяснение: ответственность за исполнение, самопожертвование ради зрителя, все происходит так как должно происходить и так далее. Вот только зритель один – это ты. Вдруг становится стыдно за костюмчик, за слова, за движения, за все, и чтобы как то отвлечься ты изображаешь.

Изображаем ненависть! Ненависть к беспомощному себе, ненависть к костюмчику и ботиночкам, ненависть к суфлеру, ненависть к сцене, рано или поздно возникает ощущение, что это не игра: актер вошел в роль. Весь спектакль сыгран тобою и для тебя, зачем? Я так хочу!

Она

Она приходит. Случайным прикосновением листвы, ощущением травинки, которая щекочет лодыжку. Она приходит брызгами лучей утреннего солнца, запахом ветра после дождя. она приходит миллионами рассыпающихся под ногами песчинок. Она разливается молоком предрассветного тумана, окутывает теплотой ночной реки. Она приходит…

Ее не поймать, не остановить. Можно только двигаться в такт, отдаваясь ей без остатка, без тени сомнения.

Она не бывает лживой и не предает, она никогда не оставит тебя – верность ее суть. И если вдруг показалось, что она – не то, она – не та – значит, она уже покинула тебя, и это лишь эхо пустоты в сердце. И остается винить только себя, в том, что потеряв, ее где‑то на повороте, этого ты даже не заметил.

Андрей Травин

Андрей Травин родился и живет в Москве. C 1994 года по настоящее время – работник Русского Интернета. Номинант нескольких конкурсов русской сетевой литературы Арт – Тенета. Автор одной книги (ABF, 1997) и примерно 250 публикаций в бумажных журналах (плюс такое же количество интернет – публикаций). Интернет – маркетолог компании "Связной", PR – менеджер компании ALTWeb Group.

Смерть в белых одеждах в белых горах

I

Когда умру, схороните меня с гитарой в речном песке, когда умру в апельсиновой роще старой в любом цветке. Когда умру, буду флюгером я на крыше. Тише. Когда умру… Произнеся этот стих одними губами, Андрей захотел усмехнуться, но передумал. Казалось, он помнил этот перевод с испанского всю жизнь. Да и оригинал вроде бы не забыл. Но всегда в нем не было для него ничего личного. С тех пор как Андрей задумался над тем, что можно выбирать свою смерть, он понял, что есть только два заслуживающих внимания варианта. Старая апельсиновая роща или изношенная больничная койка в них категорически не входили. Первый достойный вариант – в собственной постели на глазах у внуков и детей – в большей степени ради поучительности для живых, чем ради душевной поддержки умирающего. Второй – в снежных высоких горах, чтобы в момент Перехода оказаться поближе к небу и… тут на самом деле все не так просто.

У Андрея было странное отношение к смерти. Из богатого культурного наследия человечества он позаимствовал только убеждение в том, что душа не умирает после смерти плоти. А так его не волновали ни карма, ни грехи тяжкие, ни мытарства воздушные, ни райские гурии, ни круги дантовского ада, ни колесо Сансары… Его интересовал только Переход. Андрей пребывал в убеждении, что особенно важно именно то, каким будет вектор души в момент смерти. Дескать, какой душа пройдет эту финишную черту, такой и будет потом жить. В этом смысле он не считал подарком судьбы даже смерть во сне. И поэтому так важны были ему безлюдные горы в качестве задника для собственной смертельной драмы. Тот белый ослепительный мир, сразу после которого мир еще более ослепительный… Андрею уже доводилось убеждаться, как прошлое в горах отступает на дальний план уже после первой недели среди вершин. Впрочем, на маршруте в один конец избежать мыслей о прошлом, скорее всего, будет нельзя. Однако сейчас мысли Андрея были, как никогда, погружены в настоящее – он тщательно отбирал реквизит для собственной смерти.

Как и в реквизите палача, тут было много всяческой железн и . Среди них как минимум примус, котелок, железный термос, лыжные палки, «кошки», ледоруб. Алюминиевая рогатка, титановые карабины и крючья в этот раз были не нужны – до того, как понесется душа в рай, Андрей предполагал избегать слишком вертикальных перемещений. Впереди предстоял медленный подъем тропами и перевалами туда, где смотрят на мир через черные, а не через розовые очки, а смерть в своих белых одеждах почти неразличима среди слепящих снегов.

Андрей, подумал, что за то время, пока он не был в горах, он совсем забыл, как надо завязывать узлы. Однако теперь он будет не в связке, но зато, может быть, ему удастся развязать некоторые узлы своей жизни…

Не забыты были и мелкие радости жизни, например, провернутая лимонно – медовая смесь. Она, впрочем, была предназначена больше не для лакомства, а для борьбы с горной болезнью – чтобы там, в горах был только один смертельный недуг, а все остальные, включая душевные, считалось мелкими недомоганиями.

Кстати, согласно планам врачей Андрей должен был умереть через полтора – два месяца. Так что впереди был полноценный отпуск за свой счет. Счет, который предъявлять было то ли некому, то ли… это надо было обдумать… Но 40 дней тишины до смерти давали отличную возможность привести в порядок мысли, в том числе по поводу ближайших 40 дней после того. Да и вообще… если и стоило решать сейчас какой‑либо глобальный вопрос, то только самый глобальный – вестись ли на предсказание людей в белых халатах или… Хотя нет, был еще один червячок сомнения, который шевелился где‑то очень глубоко внутри – не является ли его восхождение суицидом в чистом, как горный снег, виде?

Дело в том, что Андрей всегда отвергал суицид. И даже, пожалуй, презирал. Во всяком случае он презирал способ, альтернативный замерзанию на далеких горных склонах – вскрытие вен в горячей ванной. Ему вообще казалось, что так кончают жизнь те самые девушки, которые любили часами сидеть в этой самой ванне с журнальчиком, а потом, покинув ее и обнаружив несоответствие окружающей жизни с тем ожиданиями, что они вынесли из этого глянца, наполняли эту ванну собственной кровью. Андрей представлял это так: обнаженная девица сидит в ванне и медленно – медленно снимает первую сережку и кладет ее на край ванны, потом в точно таком же темпе она проделывает это со второй, потом снимаются медальон или браслет или крест. Знакомый патологоанатом говорил, что самоубийц всегда находят без крестов. В общем, перед лицом безносой старухи совершается самый предельный стриптиз, которого не удостоился даже тот, ради которого она так убивается. В общем окровавленная ванна – для «маленьких девочек со взглядом волчицы». Тогда как «рюкзак и ледоруб, вот это для мужчин».

Андрей был уже не молод. А поэтому набит обрывками старых песен и отметинами болезней. Вирус гепатита, резвившийся в крови, тоже должен был участвовать в восхождении. Однако если и что и осталось в нем здорового, так это ноги и сердце. Именно данный последний резерв и предполагалось использовать в предстоящем походе «высшей категории сложности». Ведь хотелось добраться в такие места, куда мог в свое время причалить Ноев Ковчег, но теперь, наверное, не причалит даже лодка Харона. В места, которые принадлежат наполовину небу, наполовину земле.

Оставалось выбрать подходящие горы. Кавказ не подходил Андрею из‑за перенаселенности. Там легко было быть снятым с маршрута спасательной службой или пограничниками. А, скажем, гора Манаслу, что стоит в южном отроге Гималайского хребта и в переводе означает «Гора печали», не подходила даже по названию. Эпикурейская жизнь Андрея не могла окончиться в таком грустном месте.

Что еще? Анды, Алтай, Памир, Гималаи? Надо было делать окончательный выбор, но внимание отвлекал червь сомнения. Можно ли считать такое восхождение (куда угодно, хоть в Шамбалу) аналогом умирания в собственной постели или это все же суицид? Пока удалось убедить себя только в том, что это – не самоубийство в буквальном смысле, потому что, скажем, не вовремя отстегнувшаяся «кошка» или собственная тушка, неудачно сорвавшаяся в кулуары, или лавина, пропасть, холод, да все что угодно – непреднамеренная смерть. «Ведь в случае, если сорвусь на склоне, буду добросовестно зарубаться, так что все честно», – думал Андрей. Но все сомнения отогнать не удавалось. В конце концов, Андрей решил разруливать ситуацию после схода с трапа самолета… Ведь там горах изменится все – и упругость шагов, и даже упругость слов этого рассказа.

II

Неожиданно наступив на «живой» камень, Андрей упал вбок – вниз по склону, еще в воздухе перевернулся на живот, и, перенеся вес тела на правую руку, удачно зарубился в склон «носом» ледоруба. Спасительный ровный участок был буквально в двух – трех метрах выше, но Андрей с ужасом обнаружил, что обе ноги, которые он раскорячивал в поисках опоры, бесполезно чиркают по льду, не нащупывая под собой ни камня, ни выступа заснеженного грунта. Получалось, что он висит на кистях рук, будучи практически не в состоянии даже как следует оглянуться вниз на то, что его ожидает…

Вообще в таких случаях надо просто висеть на наливающихся свинцом руках, пока остальные члены группы будут тебя спасать. Что делать в таких случаях одиночке, неизвестно…

И вопрос: «Ну что, вот и Курносая?»…

Когда рождается младенец, его энергия так высока, что если повесить его за одну ручонку на перекладину, он схватится за нее цепко, как обезьянка, и будет без труда висеть так несколько минут. В этой исходной подаренной ему при рождении энергии заключен его шанс постепенно «обменять» ее потом на жизненную мудрость или хотя бы хорошее понимание жизни. Теперь песочным часам жизни, наверное, следовало перевернуться, ибо такое качество как критичность у Андрея развилось настолько, что не раз позволяло ему сходу делать верный выбор, а вот последние остатки его энергии, словно песчинки часов, быстро стремились к нулю вместе с отпущенным временем жизни.

Выдохнув страх, он ослабил нажим на ледоруб и, вспахивая им склон, начал соскальзывать в неизвестность. Свистящий звук, с которым капроновый анорак заскользил по снегу, показался зловещим, как свист пуль у виска или, нет, точнее как свист стрелы, рассекающей воздух в направлении сердца… Но все‑таки это был уже снег, а не лед. Андрей снова налег на ледоруб и вскоре жестко уперся обеими ногами во что‑то твердое…

После полудня, выбравшись обратно, пройдя немного вперед и встав на стоянку под перевалом, Андрей, наконец, решился прислушаться к себе. В итоге:

а) чувствовалось нешуточное растяжение кистей обеих рук;

б) шока не было.

Между тем шок после близости смерти должен был случиться именно у таких впечатлительных натур, как Андрей. По крайней мере, именно это предсказывала ему его первый тренер по горному туризму в каком‑то лохматом году. Хорошо, значит, он уже действительно сам по себе, и живет не по представлениям других людей…

Впрочем, сам по себе он был, по крайней мере, с того момента, как, полистав несколько сайтов, остановил свой выбор на горной системе Тянь – Шань. Что, кстати, в дословном переводе означает «Поднебесные горы» – отличный каламбур для последнего перехода на небеса… А если бы еще подойти к пику Хан – Тенгри, Властелину Неба, как его величали на Востоке… Выбор был сделан, и, конечно, не ради игры слов. Просто в этом варианте даже недостатки имели обратную сторону в виде достоинств. К примеру, Андрей выбрал горы, в которых никогда не бывал. Это было рискованно. Но ведь прежде он и никогда не умирал. Если уж встречать ожидаемое Неожиданное, то тогда там, где ты ни разу не был. Ну а игра слов тоже была уместна в этом рисковом предприятии. Хан – Тенгри, согласно путеводителям, местные жители называли «Таинственный властелин духа» и «Гора крови» – очень уместные прозвища, прямо то, что доктор прописал. А на пути туда можно было поймать напоследок немного азиатского кейфа.

III

Если верить книжкам, в старину на мусульманском Востоке даже приветствовали фразой «О, почтенный знаток сорока радостей жизни!». Однако Андрей мало верил книжным словам, зато некоторые из них просто любил. Вот и арабское слово «кейф», нежное и сладкое как инжир, хоть и огрубевшее в разных жаргонах, все равно волновало его больше, чем цветистые обороты из «Тысячи и одной ночи», где смерть называли не иначе, чем «Разрушительницей наслаждений» или «Разлучницей свиданий».

Глядя на мир рассеянным невидящим взглядом, Андрей нельзя сказать, что усердно кейфовал. Он флегматично поглощал лагман и шурпу, отказывался от кумыса и с наслаждением пил зеленый чай со свежим инжиром, ведь далее в его жизни будут только сухофрукты.

Когда Андрею исполнилось восемнадцать лет, он сформулировал афоризм «мудрец знает, когда может позволить себе безумства». Получалось, что в юности он, как и многие, был стихийным эпикурейцем, поскольку, сам того не ведая, несколько упрощенно повторил эпикурейский принцип «разумного усмотрения мудреца».

Вообще многие философы от Будды до Шопенгауэра утверждали, что мы рождены не для счастья. Но даже если бы они были правы, их вывод не противоречит стремлению к регулярному кейфу. «Наслаждайся счастьем так же как те, кто живет для счастья. Уважай жизнь так же как те, кто жаждет ее» – вот парадоксальный принцип индийских йогов, один из немногих, засевший в памяти Андрея еще с юности.

Вступив на одно из пространств, открытых наслаждению, Андрей вспомнил, что недаром тысячу лет назад арабским поэтам казалось, что любовь и вино – единственное, чем можно одолеть бренность человеческого существования, и к этим темам можно свести всю жизнелюбивую поэзию Востока. «Я знаю время – западня, и смерть там ждет меня, но наслажденьям предаюсь, как будто вечен я», – продекламировал он мысленно строки Абу Нуваса…

Всякие такие мысли возникали в голове Андрея, когда он в последний раз в жизни лежал на камне для живота в маленькой восточной бане. Если в русской парной думать практически невозможно, то эта баня позволяла даже вспоминать стихотворные строки. «Но если средневековый арабский поэт всегда восхваляет, надо ли на пороге смерти рассуждать о сорока радостях жизни с интонацией бухарского собирателя историй?», – Андрей с ненужной резкостью оторвал живот от теплого камня. Встал и подумал: «Вот и все – теперь начинаю подкрадываться к местам, где пиздец»…

Купленная по дешевке киргизская лошадь везла его все выше и выше. Она самостоятельно без седока переправлялась через горные реки, инстинктивно раскорячивая копыта против течения. И Андрей пока здорово экономил силы.

Здесь на Тянь – Шане снежные горы начинались не так, как на Кавказе – нет с трех, а лишь с четырех тыс. метров. В первый день, когда альпинист – смертник и его маленькая лошадка поехали по сплошным снежным полям, Андрей спешился, остановился и пропел, имея внутри себя некую испанскую аккомпанирующую музыку: «Смерть в белых одеждах в белых горах. Смерть в белых одеждах в белых горах…». Это был его ответ «апельсиновой роще старой».
Но еще до того, как он ощутил ледяное дыхание, нет не смерти – ледника Иныльчек, с ним стало происходить такое, о чем стоит рассказать.
IV

Когда будущее кажется туманнее, чем затуманенные контуры гор, Андрей просто вспоминал. О, не всем дано понять, что такое вспоминать, когда идешь один в горах… Добрые слушатели, нетерпеливо ожидающие первой паузы, чтобы немедленно вставить: «Точно – точно! Вот и у меня как‑то был случай…», – это действительно замечательные люди. Что бы с нами было, если бы они после первой же попытки не отбили бы у нас раз и навсегда желание выразить в словах то, что в них уложить не просто?! Большая им благодарность.

Нельзя сказать, чтобы Андрей был настроен философски. Философа он сам не очень интересует. А Андрей, не взяв с собой зеркала, смотрелся в свою жизнь и пытался увидеть себя. Ну это просто так звучит «пытался», на самом деле он просто считывал свои прежние мысли, словно компьютер из файла, сам поражаясь тому что именно он запомнил в этот файл. Никаких формально – поворотных моментов жизни не вспоминалось…

Но только здесь в горах сама собой в голове начала составляться странная автобиография. Чтобы развлечь себя, за несколько вечерних привалов Андрей записал ее, чтобы в последний день положить вместо записки, которую оставляют альпинисты на покоренной вершине.

Моя память как фирн – многолетний снег, в котором спрессованы слои, которые не стаяли за время полярного или горного лета. Также как фирн качественно отличен от свежего снега, так и мое прошлое видится мне теперь по – иному, и в этом есть лучший смысл.

Я родился в начале холодной зимы, когда даже волки не чуют весны, и моя жизнь могла стать продолжительной и прекрасной, как закат на исходе полярного лета. Но я родился в городе, где множество красных флажков было развешено не для охоты на волков. И лишь когда я пережил девятнадцать зим, я впервые назвал себя одиноким волком, хотя будучи одиноким, трудно осознать себя волком. Лишенный общества своих сородичей, я верил сказкам о злых волках и допьяна упивался яростью, ходил упругой походкой, напрягая мускулы всего тела, хотя это свойство не волка, а маленькой ласки, которая иногда умирает от возбуждения.

Лишь своей двадцать четвертой зимой я научился расслабляться и экономить силы, перестал копаться в себе, а стал прислушиваться к миру, как звери прислушиваются к жизни северной глуши. Мне всегда нравилась зима больше других времен. Только зимой я встречаю восходы, и она связана в моем сознании с Началом вообще, а не только с началом собственной жизни. Но когда снежинки начинали кружить, приглашая меня на свой белый танец, я не уходил в заснеженные леса, ибо не умел танцевать и наслаждаться ходьбой по заснеженным ельникам.

Минуло еще несколько зим, и я осознал себя однолюбом, вот качество истинного волка! Я узнал, что когда дело касается обладания женщиной, мужчина никогда ничего не просит, он уверенно берет то, что достается ему по праву, как волк берет то, что достается ему по закону северной глуши. Впрочем, волки предаются любви лишь несколько весенних недель. Так и я был воздержан, и лишь иногда восходящее солнце наполняло меня возбуждением, словно прошедшая ночь была долгой Полярной ночью.

Я не был волком, и не был сыном волка, но как волчонка, вскормленного собакой, меня тревожили смутные желания. Например, много лет мне хотелось иметь острый короткий нож – Железный Клык, как называли его волки, что я, в конце концов, осуществил под предлогом перехода к периодам походной жизни. Я не был сыном волка, я – человек из рода Волка. Это – мой знак, тотем моей языческой веры. И я стал искать встречи со своими сородичами.

Впервые я увидел Заполярье летом. Лежа на разноцветных тундровых мхах, преображаешься и паришь, не касаясь холодной земли. Вот так, отдыхая на ковре из мха, и глядя на перевал Волчье Ущелье, я знал, что в этих краях уже давно нету волков.

Однажды я примерил на себя шкуру полярного волка с «ошейником» из белой шерсти, и она оказалась точно моего размера. Только в Заполярье можно найти таких крупных волков. Но как бы я ни любил Север, я не был приспособлен к нему. До этого мне не удалось научиться на жизнь смотреть волком.

И вот своей двадцать пятой зимой я объявил наступающий год Годом Волка, наперекор восточным календарям, и словно годовалый волчонок, начал учиться навыкам волчьей жизни.

Той зимой меня встречал белый Север, в своем очаровании не дурманящий как багульник, а приносящий восхитительную ясность мыслей и чувств. Однако в тот раз встречи с волками тоже не состоялось, хотя они долго шли по нашей лыжне.

Перед нами лежал белый лист древней, как мир, книги с клинописью заячьих следов. А на реке Курьякса, что у Белого моря, идя по свежему лисьему следу, я провалился под лед, как, в конце концов, проваливается всякий, идущий не своей дорогой.

О, безмолвный снежный край! Я так ценю молчание, что вижу достоинство в том, что волки нападают молча. И о Севере пишется так, словно каждая фраза произносится после продолжительного молчанья. Ведь тогда мы смотрим негатив немого кино, где земли белы, а лица черны. Потом, как пепел после костров, после снега останется пепельно – серый снег весны. Тогда и волки становятся серыми, словно это пепельные следы того внутреннего огня, который понадобился, чтобы выжить в Полярную ночь.

А следующей зимой я провожал Год Волка, украсив в тайге маленькую елку, пушистую как волчий мех. Надо мной висели огромные звезды, которые все на Севере кажутся белыми. Но я не видел над собою созвездие Волка. То ли оно невидимо из северных краев, то ли неприметно, как волчий мех на фоне тундры. Но, когда красноватое солнце светит в день по четыре часа, тогда и задумываешься о звездах. Ведь никто не задумывался об этом тогда, когда я родился в начале холодной зимы, когда даже волки не чуют весны.

V

Кстати, описанный год Волка был последним, когда у Андрея были обморожены руки. Следующие пять лет на средней полосе не замерзали даже некоторые реки. И ему оставалось лишь вспоминать закат, похожий на слабую свечу в ледяных канделябрах северных гор, который он, не поставивший к тому времени ни одной свечки в храме, наблюдал в одну из этих теплых зим из буддийского дацана в Восточном Саяне…

Зимнее предзакатное солнце таково, что на его желтый диск можно смотреть, как на луну – не щурясь. Но впрочем, все равно, с прищуром или нет, но Андрей привык не отводить глаза от любого взгляда…

Когда горное солнце отражается от снега, то можно ослепнуть, и в этом утверждении нет поэтической метафоры. Она в том, что горы «слепнут» от лежащего снега, город «слепнет» лишь от сильного снегопада. Его город, в котором не осталось чистого снега, город, в котором были сняты красные флажки – не оказался он ли он западней?

Впрочем, фирн его памяти почти ничего не сохранил от того прошлогоднего снега… В нем запечатлена лишь одна фраза, которую Андрей прошептал, прощаясь со своей тридцатой зимой: «Если, прожив в мире много лет, я не вышел в люди, то стало быть мне остался единственный путь – выйти в природу»…

И вот теперь повсюду была природа. Молодые Поднебесные горы дыбились. Весь день, когда Андрей поднимал глаза от ботинок, он наблюдал главный хребет. Облака ни разу не открыли его полностью, однако в том‑то и был кейф растянутого удовольствия, что взору открывалось то одно, то другое. А к вечеру слева открылись вершины, и появилась горная радуга… Вот только ничьего взгляда он встретить уже не мог.

Даже лошадь пришлось отпустить. Та грустно посмотрела на него по – волчьи понятливыми глазами, и Андрей, не оглядываясь и размеренно шепча «смерть в белых одеждах в белых горах», начал рубить ботинками ступени на довольно крутом подъеме.

Очередной год Волка неумолимо превращался в ход Волка. Причем, одинокого Волка, как ни нелепо звучит такое сочетание слов.

Жалоба на одиночество – распространенный диагноз. Он выдает человека, который думает, что его одиночество отступит или пропадет вовсе. В таком человеке еще не вызрело то знание о мире, которое лежит в основе собственного одиночества…

Ведь зрелый человек слово «одиночество» произнести, вообще‑то, не в состоянии. Примерно так же, как слово «телесность». «Одиночество» для нормального человека ровно такая же данность, как и «телесность».

Знание об одиночестве возникает вдруг или приходит постепенно. Но всегда оказывается естественным, как дыхание или как детские впечатления, которые не анализируются. Андрею одиночество его последнего похода вовсе не казалось чрезмерным. И нести рюкзак легче, чем собственный крест. И тем более забывать, что соделываем мы свое спасение не одни.

Зато одиночество героя рассказа – чрезмерно для читателя, ведь двигатель любого сюжета в столкновении человеческих характеров и судеб. Но тут уж, извините, другие люди могли взяться лишь в снах. Они с какого‑то времени стали Андрею запоминаться, может быть потому что, запоминать ему было больше нечего.

VI
Ночь за перевалом. Андрей видит Настю, свою подругу. Точнее лица он не видит, но точно знает, что это она. Вокруг светло, как днем. Андрей спрашивает: «Сколько времени?»
– «Сколько надо, столько и получишь», – отвечает Настя. – «Вот смотри!», – кивает она вбок.

Андрей послушно поворачивается и видит, что там струится серебристый с прозеленью поток.

– Что это?

– Это время!

– Что значит время?!! Куда же оно течет?

– Какой глупый вопрос, Волчок! Время никуда не течет! Оно просто есть. И оно страдает от наших несправедливых упреков. Оно не виновато ни в чьем старении. Ему не хватает нашей любви.

Настя нырнула в серо – зеленый поток, задержалась в нем, а потом начала его наполнять золотым светом. «Вот так!», – весело крикнула она…

Когда утром Андрей вышел на маршрут, то повстречал замерзший водопад. «Время никуда не течет!», – сразу пронеслось в его голове. Это была присказка дня, которую он потом жевал до самого обеденного привала. Но и фраза про время была не последней версией девиза похода…

VII

После того отчаянного зарубания на склоне Андрей каждый день, не задумываясь, одевал кошки и шел, опираясь на лыжные палки. Но когда после падения Андрей заглянул в себя, он там вообще почти ничего не обнаружил! Под ребрами была некая гулкая пустота…

После 21 одного дня, проведенного в горах, меняется состав крови. Но пошел уже второй месяц с тех пор, как Андрей сошел с трапа самолета. С тех пор он только и делал, что сливался с бытийным миром. Немногочисленные события происходили сами собой. Не он шел в поход. А «происходило восхождение». Также должна была сама по себе случиться и смерть.

И оказалось, за этот месяц его прежняя жизнь незаметно рассыпалась, словно прах. Не было желаний, не было обид, не было сердитости, не было корысти, не было вожделений, не было мечтаний. Больше всего Андрей поразился именно утраченной способности мечтать. Он так и не смог придумать мечту – сексуальную, денежную или тщеславную, которая смогла бы его хоть как‑то взволновать.

Казалось, что теперь Андрей шел в гору в легком теле, а не только с сильно полегчавшим рюкзаком. Всё отвалилось и исчезло. Иногда в голове вообще не оставалось мыслей, а было, как в пустой комнате, куда проникает солнечный луч, и пыль медленно клубится в нем – единственная, нарушающая статичность.

С этой пустотой внутри он шагал еще с неделю, пока вдруг перед тем как уснуть не вспомнил сон про Настю. «Надо наполнять пустоту светом», – догадался он. И попытался наполнить «светом» палатку. Из его солнечного сплетения вышел невидимый поток. Было приятно. Андрей вскоре устал, но пустоты внутри больше не было!

В последующие дни под солнечным сплетением у него начали играть «солнечные зайчики», появилась этакая легкость и приятность, которая бывает или после купания в проруби, или после причастия. И еще Андрей ловил в себе радостное предвкушение… Сначала оно было не внятным. Потом Андрей понял, что ему теперь надо.

Андрею не раз говорили, что внутри он носил мощный свет, но – запертый, как в стеклянном фонаре. Некоторым он был даже «виден», но никого не грел. Даже своего хозяина. Теперь ему надо было вспыхнуть так, чтобы незатребованная за целую жизнь внутренняя энергия, сметая преграды, освободилась. И тут Андрей понял происхождения сладостного чувства под ложечкой. Это же душа предвкушает возвращение! Душа ведь всегда взыскует града небесного.
Сначала она радовалась близкой смерти, как возвращению домой. Потом в горах ей было приятно от близкого неба. «А теперь я рад тому, что можно вернуться домой прямо сейчас», – периферией сознания понял Андрей. Внутри у него всё ликовало: «До – мой!!!». И он так удивился, что для этого ему не требуется умирать, что снял черные очки, оглянулся на ослепительное небо, на сияющие склоны и заплакал. Впервые за последние сорок лет.

Олег Вязанкин

Вязанкин Олег Вячеславович. Самара, PR – агентство "ПРА – ТОН", начальник информационно – аналитического отдела.

Ах, Ижора ты, Ижора!

В понедельник с утра повалил первый снег. Поэтому одна половина окна, как всегда, была занята кирпичной стеной, а вторая – однотонно – серым фоном, по которому неспешно скользили маленькие белые парашютисты.

Работать совершенно не хотелось. Подкатив кресло поближе к окну, чтобы парашютисты занимали большую часть, Андрей тоскливо смотрел в то, что при иных метеоусловиях могло бы называться далью.

– М – да… Унылая тоска, пора очарований, – протянул подошедший сзади Алексеич. – В энто время года надобно куда‑нибудь в Анталию валить.

– Чё ж не валишь?

– Не могу. Завтра на прессуху посылают в романтическое место под названием Красный Пахарь. Красный Пахарь, Красный Пахарь, не пошел ли бы ты нахарь…

Андрей криво усмехнулся:

– Экая пейзажно – географическая лирика.

– Тем и силён. – Алексеич яростно потёр нос. – У великих предшественников учусь. Вот возьми хотя бы Евтушенко, Евгения нашего: взял станцию Зима – и поэму написал. Съездил куда‑нибудь на Печору – ещё стих.

– Ну, и ты бы про Печору что‑нибудь сочинил.

Алексеич окинул коллегу с головы до ног высокомерным взглядом:

– Да легко! Только в любом случае эротический триллер получится.

– Как с Красным Пахарем? – подняла голову от своего монитора Лина.

– Круче. Вот… – Алексеич бухнулся на кожаный диван – главное украшение редакции – и, пожевав губами, продекламировал:

– Что за реченька Печора –

не река, а чудо!

Прямо около забора

Целоваться буду…

– Здорово, – оценил Андрей. – А вот еще река Ловать есть.

– Это вообще легкотня. «Я приеду на Ловать, тебя буду…»

Завершение было такое, что Лина многозначительно кашлянула. Алексеич сделал нечто вроде реверанса в её сторону:
– Пардон.
Тут в дверях образовался Артур. Сняв очки, дужки которых оставляли на его голове глубокие борозды, он задумчиво протянул:

– Так, зачем я пришёл‑то…

– Алексеичу новое название для его эротических триллеров подсказать, – предположила Лина.
– Для чего?!
Андрей вкратце рассказал, в чём суть вопроса.

– Блин, четверга на вас нет! Начнем сдавать номер, вам не до Печоры будет… А я вот отдыхал как‑то на Истре.

– Заказ принят! – Алексеич собрал бороду в кулак. – Итак… «Быстро сварен суп на даче, там, где речка Истра. А девчонки там тем паче отдаются быстро»!

– Фу – у! – Лина изобразила на лице максимальное возмущение. – Ты о чем‑нибудь ещё думать вообще можешь?

– А то. Про бизнес. Про слияния и поглощения. Но это тоже можно всяко понять.
– Господи, чем мы тут занимаемся! Лета хочу!!!
Крик души принадлежал Игорю, который наконец‑то расшифровал интервью и снял наушники.

– Ну а ты на какой реке был? – спросила Лина. – Я? На многих. На Суре, например.

Все с ожиданием повернулись у Алексеичу. Тат яростно сверкнул стёклами очков и отрезал:

– Надоели вы мне. Хоть бы гонорары платили.

– Ага, слабо? – возликовала Лина.

– Ничуть. «Как на речке на Суре был я молод, крепок. Перещупал на дворе всех пригожих девок».

– Эй, «крепок – девок» – это не рифма! – возмутилась Лина.

– Кому как. Ну что, все реки вспомнили?

– Отнюдь, – Андрей залез в Интернет. – Есть вот река Рёвна.

– Рёвна – брёвна… – Алексеич встал в позу лицеиста Пушкина и изрёк:

– Помнишь, Машка – речка Рёвна,

Луг зёленый над водой…

До полуночи мы ровно

Кувыркались там с тобой!
Андрей, не отрываясь от монитора, продолжал:
– Потудань.

– Ну вот: «Помню, сильно я напился возле речки Потудань. Всех, кто рядом шевелился, и тудань я, и сюдань!» – и, не дожидаясь, пока все проржутся, Алексеич повернулся к Андрею: Ещё давай!

– Джурак – Сал!

– Ох, блин, где это?

– Фиг его знает. Я в «Википедии» просто целый список нашёл.
– Джурак – Сал… Глагол, что ли? Что делал – Джураксал! Ну, сынки, слушайте…
Далее отнюдь не в алфавитном порядке пошли реки Бёрёлёх, Пеледуй, Елогуй, Етыпур, Туртас, Сабун, Убля, Улуюл, Пысса и прочие. Причем к половине топонимов Алексеич находил такие рифмы, что Лина предпочла пойти покурить, зато из соседних кабинетов сбежались все мужики. В конце концов хохотали навзрыд просто от названий рек, Алексеичу даже ничего сочинять не приходилось. А Андрей, всхлипывая, выкрикивал новый перл:

– Большой Гашун! Мокрый Еланчик! Забитица! Питьба! Пожупинка!

Когда силы коллектива иссякли, Алексеич резюмировал:

– Ты ко мне приедешь скоро

И повалишь на кровать.

Ах, Ижора ты, Ижора,
Ах, Ловать твою, Ловать!
Именно на этих словах вошел редактор с какой‑то бумажкой в руках.

– Чем вас тут этот старый похабник развлекает? Так, мужики, ищу добровольца: нас экологи приглашают принять участие в акции – проехаться по берегам реки Падовки… Нет, а что вы ржете‑то?!

Белинский online

(Если бы Интернет был у литераторов во все времена…)

ЗДЕСЬ можно скачать обновления к роману Толстого «Анна Каренина». Добавлены три постельные сцены и новый персонаж – дворник Онуфрий.

Выпущена долгожданная новая версия поэмы Гоголя «Мертвые души». На этот раз вместо простенькой аркады, в которой игрок собирает бонусы в виде купчих на умерших крепостных, геймерам предлагается добротный шутер: чтобы завладеть душой крепостного – зомби, игроку нужно его убить. Немного мрачноватая, но куда более качественная, чем в первой версии, графика наверняка понравится поклонникам «Сталкера». Адреса и телефоны официальных дилеров СМОТРЕТЬ ЗДЕСЬ

При покупке девяти томов Эмиля Золя через наш интернет – магазин десятый Вы получаете всего за 1 рубль! Предложение действительно с 1 октября по 30 июня. Доставка по Москве – бесплатно. КУПИТЬ

Вниманию книголюбов! Вышел очередной, 159–й том полного собрания сочинений Александра Дюма. Закажите с автографом автора! ПОЖАЛОВАТЬСЯ НА СПАМ

Читайте новую повесть Тургенева «ICQ»! Российский олигарх встречает в Германии девушку, но знает только номер ее «аськи»… Может ли «ася» сделать его счастливым?! Круче, чем Пелевин.

Тебе грустно и одиноко? Читай блог Эдгара По – тебе будет еще и СТРАШНО!!!

Стихотворение Владимира Маяковского «Вам» было удалено модератором из‑за нарушения условий пользовательского соглашения. Посмотреть сохраненную версию Вы можете ЗДЕСЬ

Сенсация!!! Фанаты Некрасова разгромили дом – музей Тургенева. Смотреть ВИДЕО

Авдотья Панаева в откровенной фотосессии для журнала «Современник». ВПЕРЕД

Лучшие книги лучших авторов! Только лидеры продаж – Бестужев – Марлинский, Минаев, Булгарин, Надсон, Майер, Донцова!!! ПОЖАЛОВАТЬСЯ НА СПАМ

11 ноября на нашем сайте состоится онлайн – конференция известного блоггера Виссариона Белинского. Тема обсуждения – «Пушкин: наше всё или наше кое‑что?» ЗАДАТЬ ВОПРОС

Произведения русских писателей книжные жучки грызут чаще!!! Читайте ЗДЕСЬ интервью с Жаном – Анри Фабром.

Валерий Брюсов «О, закрой свои бледные ноги!» ГДЕ ПОЧИТАТЬ

Тютчеведы, объединяйтесь! Приглашаем всех друзей и поклонников творчества Федора Ивановича в группу «ВКонтакте»! РЕГИСТРАЦИЯ

В нашей электронной библиотеке вы можете бесплатно скачать романы, повести, эссе, эпопеи, рассказы, пьесы, сказки, новеллы, видения, опусы, оды, очерки, скетчи, эпос, фарсы, водевили, пародии, басни, былины, баллады, жития, мифы, элегии, стансы, эпиграммы, поэмы, комедии, драмы, трагедии, трагикомедии. Доступны книги, журналы, газеты, ежегодники, антологии, отрывные и перекидные календари. По жанру, авторам, алфавиту, сериям, дате добавления. Подробности ЗДЕСЬ

Федор Достоевский на съемках сериала «Братья Карамазовы». НАЖМИТЕ ФОТО, и вы будете шокированы!

Закажи новый роман Дарье Донцовой сегодня до 21.00 – и завтра он уже у тебя! ПОЖАЛОВАТЬСЯ НА СПАМ

Каждый день новые книги!!! Общественный туалет на площади Революции. СХЕМА ПРОЕЗДА

Время не Оно

Озорники и раздолбаи,

Всех поколений пацаны,

Мы в игры разные играем.

На ста фронтах своей войны

За что мы бьемся? За «Динамо»,

За бизнес, рэп и рок – н-ролл,

За ролл с тунцом и кресло зама,

Мечты, свободу, женский пол…

Но нас, как лешего из чащи,

Реальность выгонит взашей,

И пахнет сталью настоящей

Из каждой сводки новостей.

На всех найдутся командиры.

Они‑то знают, что и как.

И красным тянутся пунктиром

Вьетнам – Афган – Чечня – Ирак…

Куда нам завтра за бесценок?

А может, правильней всего

Опять писать на драных стенах

Хипповское Make love, don`t war?

Но выцвел красный и зеленый.

И лишь журнальные клочки

Напомнят нам про время Оно

И Джона круглые очки.

Какой же век наш – сытый? Куцый?

Давно лежат на чердаках

Обломки прежних революций…

Ни за идею, ни за страх

Уже не хочется под пули.

Все устаканилось. Но вдруг

Нас снова крепко обманули?

Под равномерный сердца стук,

Пока мы бьемся с лишним весом,

Зачем летят с передовой

Обломки «Невского экспресса»,

Напалм и сера, грязь и гной?

Вокруг горят чужие свары,

Мы все уже который год

С безумной тенью Че Гевары

Лезгинку пляшем – не фокстрот.

Мы – в середине в чьем‑то споре.

И – нам писать, скорей всего,

Разбитым носом на заборе:

«Make love!»

И, мать его, – «Don`t War»!!!

Заговор пишущих

В прошлом году мы ездили в Крым. Уже не помню, из‑за чего у нас с женой начался разговор о масштабе славы Макса Волошина (а мы как раз собирались сплавать до Коктебеля), но супруга гордо заявила:

– Ну, мои‑то подруги в курсе, кто такой Волошин!

Поскольку с нами как раз отдыхала ее лучшая подруга, я не преминул проверить, насколько это соответствует истине, и спросил:

– Оль, ты Волошина знаешь?

Подруга нахмурила лоб и поинтересовалась:

– А это кто – родственник ваш?

После этого, уже вернувшись домой, я ради интереса провел опрос среди более информированных людей. В итоге выяснилась прелюбопытная вещь, на которую прежде не обращал внимания: известность того или иного поэта золотого или серебряного века в сознании ныне живущих не особо связана с его творчеством. Если вообще как‑нибудь связана. Попробуйте потерзать своих друзей – знакомых сами: про Городецкого вам скажут, что это – друг Есенина, а про Бурлюка – что друг Маяковского; об Андрее Белом вспомнят, что он пытался увести жену у Блока, и разве только имя самого Александра Александровича навеет воспоминания конкретно про ночь, улицу, фонарь, аптеку и двенадцать человек… Тонны стихов и прозы, хотим мы того или нет, для большинства остаются той Terra Incognita, куда нога жителя некогда самой читающей в мире страны ступает осторожно и нечасто, причем обычно – только после настоятельной просьбы школьного учителя. Да простят мне ленинскую формулировку, но страшно узок круг тех, кто по – настоящему хорошо (подчеркиваю: по – настоящему!) разбирается не только в перечне имен или хитросплетениях биографий, но и тысячах томов литературного наследия. Давайте говорить откровенно: многие ли смогут слету прочесть наизусть стихотворение Вяземского, Полонского или Бальмонта? Даже матерые филологи – сразу ли вспомнят, что можно процитировать из Сологуба, Надсона, Мариенгофа и других «родственников»? Хотя имена, конечно, на слуху… А попробуйте‑ка вспомнить сами. Ага, попались?!

Но вот что еще интересно: ведь и круг литераторов, если разобраться, был страшно узок! На заседаниях «Арзамаса», в «Башне» у Иванова или в том же коктебельском доме Волошина по определению не могло собраться больше, чем на каком‑нибудь питерском полуподпольном «квартирнике» застойных 70–х. И рассчитывали‑то многие не на миллионы читателей – на себе подобных, и только. Элитарность даже культивировалась. К примеру, футуристы, которые весьма увлекались «поэзо – концертами» и работали, таким образом, на более или менее широкую публику, вместе с тем делали все, чтобы эта самая публика их не принимала. Дело не только в матерных или просто обидных для зрителя/слушателя строчках Маяковского – кому‑то словесные оплеухи типа «у вас в усах капуста» были даже в удовольствие. Попробуйте прочитать «Железобетонные поэмы» Каменского – сами все поймете. Прочие постарались не хуже. Что за «лебедиво»? Какой еще зинзивер тарарахнул – о чем это?! Все это словотворчество Word до сих пор подчеркивает красным – время будетлян так и не настало. Да, интересно. Да, необычно. Но – не близко. И это – литераторы еще более – менее известные. А есть ведь еще Чурилин, Шершеневич, Введенский, Гуро… «Кто это – родственник?»

Есть еще и «фильтр времени». Проходят десятилетия, и даже самые гремучие стихи, которыми восхищались современники, начинают казаться устаревшими и неповоротливыми. Время не щадит даже классиков, среди пострадавших – и Батюшков со своими Зевесовыми десницами, и Некрасов с Гришей Добросклоновым, и Брюсов с каменщиком в фартуке белом. Но список больше. «Проходит сеятель по ровным бороздам. Отец его и дед по тем же шли путям» – какой учитель литературы уговорит вас лунной майской ночью читать это «программное стихотворение» Ходасевича любимой? Ну не ползут от этого мурашки по коже! Прорывается настоящее, цепляющее, жутковато близкое и у Владислава Фелициановича – но только когда он начинает наотмашь бить ангелов «ременным бичом». А до этого читающему еще добраться надо.

Так как же «немногие, писавшие для немногих и по – настоящему близкие и понятные немногим» сумели выбраться из своих высоких башен (куда были заточены на долгие годы не без участия советской цензуры) на всероссийский простор, чтобы печататься немыслимыми для «Аполлонов» и «Сириусов» тиражами? Почему до сих пор на слуху имена тех, чьи стихи на самом деле известны только специалистам (тем, которые знают, что Гуро – это не «родственник», а «родственница»)?

Причина видится в том, что пишущие люди… тянут за собой других пишущих. У каждого выбившегося в классики есть длинный «шлейф». Самый показательный пример: едва ли не весь золотой век как‑то незаметно стал «приложением» к Пушкину. Насколько бы талантливыми и самобытными ни были другие поэты первой половины XIX века, мы привыкли мерить их «нашим всем» – видимо, потому, что более яркую, «таблоидную» фигуру найти сложно. Тут и прадед – эфиоп, и женитьба на великосветской «топ – модели», и вечное фрондирование, и, наконец, «точка пули в конце» – дуэль, только благодаря которой некий француз в российской истории и остался. В «приложения» попали люди совершенно разные, начиная с венценосцев – Александра и Николая. Жуковский, может быть, тоже писал не хуже Пушкина – но он не стрелялся на дуэлях. Вяземский по молодости тоже был фрондером – но в истории он так и будет вечным «другом Пушкина», за что ему прощается даже работа на посту руководителя главного цензурного управления – хотя, казалось бы, что для либеральной интеллигенции может быть ненавистней, чем такая должность? Лермонтов тоже классик и фрондер, имеет в биографии предка – шотландца и точку пули, но и тут «недотяг»: нет той любвеобильной жизнерадостности, которая так нравилась – и нравится! – в Пушкине. Да и дуэль с Мартыновым была не из‑за самой красивой женщины на свете, а… По большому счету, мы до сих пор и не знаем, из‑за чего она была – то ли правда окончательно допек Мартынова наш классик (что при его ангельском характере очень легко представить), то ли сам господин майор страдал болезненным самолюбием и усмотрел в словах Михаила Юрьевича то, чего не было. Но если на стороне Пушкина мы однозначно, то в случае с Лермонтовым как в том бородатом анекдоте – колечко‑то нашлось, а осадочек остался…

Серебряный век для нас уже не концентрируется вокруг одного имени, но и тут у многих – свои шлейфы и шлейфики. За Есениным, к примеру, тянутся имена упомянутого Городецкого и Клюева (то есть тех, кто поначалу сам тянул его за соломенные вихры в литературу!), а также множества ныне уже почти никому не известных «деревенщиков» и имажинистов. За Маяковским – те самые футуристы, от которых он благополучно отдрейфовал. Своя тусовка была у «Мережковских». И, к примеру, про Дмитриеву – Черубину де Габриак – даже при ее жизни вряд ли кто знал бы без моего родственника Волошина и его странной дуэли с Гумилевым.

Но появление такого «шлейфа» – только начало. Пишущие люди не только магнетически притягиваются друг к другу (видимо, сознавая, что представители столь маленькой диаспоры должны держаться вместе хотя бы для того, чтобы было с кем ссориться и расходиться во взглядах), но еще и пишут о пишущих. В этой махровой тавтологии, пожалуй, и кроется истинная причина посмертной славы большинства из тех, на чьи слова впоследствии не писал музыку Таривердиев. Пишущие, словно участники некоего заговора, желая сделать так, чтобы и их имена нельзя было вырубить топором, оставляют мемуары о своих более знаменитых друзьях или увлеченно роются в биографиях предшественников, потому что…

Потому что любому из них чрезвычайно интересно, как писали и дышали те, кто был раньше – или рядом. Страшно узкий круг литераторов прошлого (преувеличения нет: несколько сотен, пусть даже тысяч одаренных людей на многомиллионную полуграмотную страну – это страшно мало!) был носителем такой ураганной атомной энергии, что от нее можно заряжаться до сих пор. Дело не только в конечном продукте – прозе, стихах и прочем, хотя и они заставляют уже не первое поколение юношей бледных, претендующих на место в этом кругу избранных, «из‑за пояса рвать пистолет» – да так, чтобы непременно с манжет золото сыпалось. Обладатели и обладательницы громких имен влюблялись, смертельно ссорились друг с другом, сочиняли откровенно эпатажные манифесты, создавали доныне немыслимые для чопорного большинства семейные и любовные союзы (одна биография Михаила Кузмина чего стоит: за такие «отношения» и при царе – батюшке, и при Иосифе Виссарионовиче можно было не то что в тюрьму – к стенке угодить), неистово мотались по городам и странам – в общем, совершали безумные и/или восхитительные поступки… Из литературного моря, где отдельные строчки – волны различимы лишь при очень большом приближении, так явственно и ярко торчат желтая блуза Маяковского, георгиевские кресты Гумилева и деревянный дом в Коктебеле, что сейчас для многих именно это и важно. Для ныне пишущих в этом заключено, ни много ни мало – оправдание собственных слов и поступков. А стихи… Да, друг Есенина тоже что‑то писал. Ну, тот, с которым Сергей Александрович выбрасывал бочку в окно. Как же его?..

Давление не вполне бескорыстного интереса пишущих к себе подобным приводит к желаемым результатам: имена тех, кто когда‑то даже особо и не рассчитывал на вселенскую известность или десятилетиями был в числе запрещенных, все время появляются на полках книжных магазинов, в вузовских хрестоматиях и школьных программах, на страницах всевозможного «глянца». Пишущие не только апеллируют к предшественникам, но и не забывают (что уж греха таить!) получать гонорары за статьи и книги, им посвященные. На том же Пушкине сколько уважаемых людей себе имя сделало… Миллионам непишущих остается просто доверять мнению избранных и верить в ценность строк, которых они никогда не читали – или, наскоро заучив перед уроком, не поняли. А как не доверять‑то – не стала бы ведь Ахматова хвалить Бродского, если бы его стихи не были талантливыми, правда?

Но такое доверие имеет и оборотную сторону. Когда поэт, вынесенный на поверхность себе подобными, вырывается из их рук и попадает туда, к миллионам, процесс обращения человека в бронзу становится неуправляемым. Пожилой учительнице литературы, привыкшей считать то или иное имя священным, уже не объяснишь, что его обладатель писал неважные стихи, да и человеком был так себе. Принцип прост: авторитетные люди считают Атоса благородным? Значит, нужно вовремя забыть, что благородный Атос не любил платить трактирщикам, зато все время охотно дрался на дуэлях и не считал зазорным в ходе «случайной встречи» организовать даме ребенка. Применительно к обладателям известных литературных имен «принцип Атоса» тоже работает. Напыщенные, неряшливо сработанные, а то и просто скучные стихи автоматически зачисляются в разряд высокой поэзии, если их автор грамотно «пропиарен» другими пишущими, а то и сам собою. Скандал ради славы давно стал одним из самых действенных «инструментов продаж». Но висящая на каждом углу реклама не гарантирует качества товара – хоть плачь.

Это интуитивно чувствуют дети, которым не нравится учить наизусть строчки типа «И начала, сердечная, мычать, мычать, мычать», и уж тем более – непонятное: про «качалку грезэрки» или того хуже – «Вээоми пелись взоры»… Взрослые – начитаннее, они помнят, что говорили о поэте другие пишущие, поэтому им сложнее понять истинную цену слов. Понять то, что прекрасно известно самим «заговорщикам»: бронзы – нет и быть не может. Бронза, данная при жизни, от долгого употребления тоже ветшает и осыпается – и вот уже бывший кумир студентов и курсисток встречает седую старость в гулком одиночестве подмосковной дачи, вроде бы обласканный властью мэтр в считанные месяцы ни с того ни с сего «угасает», а подававший большие надежды «друг классика» довольствуется ролью мемуариста – как выясняется, прочие его труды мало кого интересуют. Узкий круг остается узким.

…Бронзовый Волошин стоит на набережной Коктебеля, задумчиво глядя куда‑то поверх наших голов. За его спиной – зеленое море: чувствовать его бесконечность не мешают ни лубочный белый катерок, ни познания в географии, скучно подсказывающие, что дальше Турции или нашей Анапы все равно не уплывешь. Белый парапет набережной, сувениры – всего этого не было, когда Макс выходил в новогоднюю ночь к морю молиться за все человечество. И тут сбоку раздается голос:

– Сфотографируйте меня, пожалуйста!

Девушка в бикини вручает мне свой фотоаппарат и бестрепетно залезает на постамент, чтобы запечатлеться в обнимку с бронзовым поэтом. И от такой наглости бронза оживает: кажется, что лицо Волошина выражает уже не хрестоматийную надмирную задумчивость, а минутное смущение от прикосновения чужих загорелых рук. Но сейчас мой родственник улыбнется – и мы с ним почувствуем, что действительно являемся участниками заговора.

Сугубая механизьма

Встретились Иван да Данило на меже. Иван и говорит:

– Здравствуй, Данило! Как поживаешь?

– Благодарствую, соседушка, все слава богу. Вот, днесь механизьму себе купил сугубую. Буду кнопочки нажимать, грамотки печатать да с фряжского побасенки перетолмачивать.

– А что за механизьма – оконце какой диагонали?

– Десять вершков.

– Лепо… А борзость велика ли?

– Ой, велика! Любой лубок вмиг грузится – хоть стоячий, хоть самодвижный. Давеча один скинули – про богатыря из жалеза жидкого, «Твердо – Тысяща» зовут. Ой, люто! Заходи, купно позрим.

– Чаю, в тенетах всемирных до брезга бдети будешь?

– А то. В механизьме на оконце хоругвь есть особливая: кликнешь – и уж в тенетах. За то в ентернетный приказ мыто полагается – алтын на девятину, да зато узорочье всякое узришь.

– Ага! Яко язву лихую из тенет‑то не узрить бы…

– Тако у меня в механизьме Касперь – знахарь – гораздо блюсти будет.

– Потроха правые?

– Винда правая, а вот знахарь татьно ставлен – яко пробная версия.

– Эх, Данило, абы не беспроторица – тож механизьму‑то завел бы.

– Забедовал! Ништо, аз купил – и ты, Ивашка, купишь.
– Аминь.

Дмитрий Федечкин

Федечкин Дмитрий Николаевич, 34 года. С 2004 по 2009 годы работал начальником отдела массовых коммуникаций ОАО «Автомобильный завод «УРАЛ» (УК «Группа ГАЗ», г. Миасс Челябинской области). С 2010 года – начальник Главного управления по делам печати и массовых коммуникаций Челябинской области.

Блюз Утро

Утро – это блюз подушки с одеялом.

Утро – это звук разбитого стакана.

Утро. Я не пьян, но я снова валюсь.

Утро. Я идти в город немного боюсь.

Утро – это я в отражении витрин магазина.

Утро – танцуют листья под звук клавесина.

Утро! А город похож на захламленный храм?

Утро! Кто же останется здесь, когда я буду там?

1993 г.

Танец на минном поле

Зал готов сегодня к балу,

Дирижер поправил галстук.

Взмах руки! – и свод оркестра

Заиграл помпезно траур.

Мы с тобой сегодня пара

На обряде харакири,

И за зло, добро и радость

Станем мы мишенью в тире.

Пусть блестят, сгорая, свечи,

Пусть поют над нами птицы!

Силясь, я хочу представить:

Танец мне всего лишь снится.

Мы сочинены Иисусом,

Мы сочинены слогами.

Нас не разорвать лимонкой,

Нас не разорвать руками.

Нам с тобой везет, как трупам,

Мы с тобой горды, как мыши.

Наша кровь бурлит в сосудах,

И мы судорожно дышим.

Твои беленькие туфли,

Чистые, как взгляд ребенка,

Месят кровь погибших рядом —

Кровь невинного ягненка.

Мне настолько безразлично:

Туш играл оркестр иль траур.

Моя кровь стекает в лужу,

Брызжет краснотой на мрамор.

О, Ромео и Джульетта!

Ваша кровь одной рекою,

Наши кости вперемешку.

С вами мы одной судьбою.

1994 г.

Завядшие цветы

Брызжет солнце соком страсти,

Кровь сочится, как вода.

И открыть ворота настежь

Не составило труда.

И нет дела им до боли,

Смело в душу сапогом.

Только, насладившись телом,

Они бросят и твой дом.

А потом, пройдя сквозь время,

В отраженье взглянешь ты.

Не пугайся: ты похожа

На завядшие цветы.

И в кристально – чистых слезах

Ты отыщешь свой покой.

Но мольбы твои напрасны:

Был один – войдет другой.

И опять измято платье,

И опять вина сполна.

Не мечтай, вокруг все тихо.

Ты осталась одна.

А потом, пройдя сквозь время,

В отраженье взглянешь ты.

Не пугайся, что похожа

На завядшие цветы.

И тогда сединка в пряди

А за ней – в глазах тоска.

Где возьмешь ты, киска, силы,

Для последнего броска?

1994 г.

Черная береза

Произросла, заполнив вакуум в моей душе.

Спеленала ветками, обвивала корнями,

Целовала листьями, запрещала червями,

И, как птичке в клеточке, не давала воли мне.

И смущалась краскою бледная невесточка

С русою косичкою, да мне дождь по темечку.

А когда забилась во мне птица – волюшка,

Ястреб – хищник выклевал глаз ей, словно семечку.

Засыхала, милая, расслабляя хваточку,

Осыпались веточки, видно, врач, отнюдь, не врал.

Опадали листики, уходили черви прочь,

Оставалась клеточка, да в ней труп мой пахнуть стал.

Охала под ласкою бедная старушечка,

Пахло седым волосом и сухой землицею.

Я – мертвее мертвого, сердце перекошено,

И уходят дни мои целой вереницею.

1995 г.

Апокалипсис

Чтоб не попасть под дождь стеклянных обломков,

Чтоб не встать на путь в беспокойный сон,

Клокочущий мир, исхлестанный ветром,

Нас клонит в коленях арктическим льдом.

Восьмой день творенья – так тошно и нудно!

Мертвы все легенды, а нам сдохнуть в лом.

Эй, зловредный бесенок, брат нашей надежды,

Выносим Христа! Это дьявольский дом.

Грохочущий курс набрал обороты,

Застыли все люди, из камня их взгляд.

Пусть с птичьих высот онемевший апостол

Глядит на долину, где каждый был свят.

Горды мясники в окровавленных фартуках —

Отличники школ равнодушных сердец.

Бойся их взглядов сильней шага с крыши,

Ведь их изголовье – терновый венец.

Плесневеют луга, а на небе ни облачка,

Под скаем задыхаются анютины глазки.

"Пудинг с напалмом" – любимое блюдо

Тех, кто не может без кислородной маски.

В костер подсыпаются новые чувства —

Остатки тепла предыдущего тленья.

Все хорошо, все так великолепно,

Да души умерших без погребенья.

1996 г.

Наваждение Е. М

Из‑за нее никогда не сражались мужчины,

Она всегда находилась в тени.

И в нудном бесцелии, полном смятенья,

Тянулись ее неказистые дни.

Серая мышь обывательских нор,

Светлая память Наташе Ростовой.

Как буря на нас приближается час:

Воздушным движеньем она свергнет каноны.

И она поведет за собой взмахом крыла,

И те, кто останутся верными ей,

Никогда не поверят, что она умерла.

Мне грезится: ангел спустился с небес —

В шелках, с алой лентой и в женском обличье.

Клянешься ли ты, лицезрев эту плоть,

Что сдержишь эмоции в рамках приличья?

Желай ее неги, отпетый маньяк!

Тебе – блеск и страсть в пьянительном взгляде!

Настойчив будь, жди – предоставится шанс

Зажать в руках птицу к греховной отраде.

Но она поведет за собой взмахом крыла,

И те, кто останутся верными ей,

Никогда не поверят, что она умерла.

Но нет, обладатель безумнейших глаз,

На сей раз получится все по – иному:

Объятая пламенем, в обнимку с огнем

Святая Елена выйдет из дома.

Пускай станет смерть до обиды ничтожной,

А пепел от перьев сроднится с землей.

Прости, живой факел, на небе нет места,

Стоит пыль столбом и пуст путь за тобой.

Но она поведет за собой взмахом крыла,

И те, кто останутся верными ей,

Никогда не поверят, что она умерла —

Эта девушка в огне.

1997 г.

Лихолетье

Упитай меня сном до свинячьих размеров,

Положи мирно руки на в испарине лоб.

Ощути удар пульса, вкупе глубину бреда,

Зафиксируй на пленку летальный озноб.

Рассекай рукой воздух, чтобы стал миг короче,

Помоги мне забыться, дай волшебный наркоз.

Разреши моим чувствам между сердцем и сердцем

Челноком пробежаться, пока в силе гипноз.

Здесь без нас ровно так же,

Как если мы здесь:

Колыбельно пух с перьями

Стремится к земле.

Не рождаются те,

Кто бы крикнул: "Я есть!".

Дети сызмала приучены

Копаться в белье.

Под моими ногами плетут оргии черви,

С головою ныряя в мой холерный плевок.

Тело болью ослаблено, напряжены нервы.

Все, на что я способен – это взгляд, как упрек.

По ту сторону – дым, по ту сторону – слякоть,

Наш фарватер – по ветру, а примета – беда.

Час от часа не легче, скоро за поворотом

Персональный волхв скажет: "Не ходите туда!".

Здесь без нас ровно так же,

Как если мы здесь:

Колыбельно пух с перьями

Стремится к земле.

Не рождаются те,

Кто бы крикнул: "Я есмь!".

Дети сызмала приучены

Копаться в белье.

1997 г.

Васильковые сны наяву

Золотым мальчиком за солнечным зайчиком

По полю летнему бегал деньком.

Сливочным пальчиком касался крыл бабочек

И дивил святцев сонм спекшимся молоком.

В расшитой рубашечке среди незабудочек

Кудрями пшеничными зелень разбавлял.

То был днем последненьким, впереди – взросление:

Вещь противна – пакостна, да кабы знал …

Тенью черно – угольной, с сальными лохмотьями

Бесы прокаженные сзади подошли.

В чертов хоровод сплелись сетью неразрывною.

За ладошки спрятался, да они нашли.

Хохотом болезненным неба сотрясали синь,

Щекотать взялись, пытались, да кусался я.

Дальше что случилось, брат, мутно вспоминается:

Пастушок нашел мальца без сознания.

Сутки напролет молчал, глаза дико бегали,

Матушка слезинками заливала лик.

Крестными знаменьями осыпал в испуге люд,

Пока кому из души не прогнал старик,

В тот же миг скончавшийся, поседевший добела,

Пенной кровью харкнувший в общий вой и визг.

Я вернулся прежним, но маменьке не сказывал,

Что, заместо васильков, в сердце василиск.

1997 г.

Паника птиц

Замер от восторга, радостью томимый:

Глазки – в ясно – небо, сердцем – ближе к крыльям.

В мареве июльском озорные птицы

Сумасбродным танцем принялись кружиться.

Воздух пропитался бесшабашной волей,

Завистливой слюнкой запершило в горле.

В синь – не наглядеться, нет тому порога.

Только точит нутро странная тревога.

Замер, словно вкопанный, онемев от гнева:

Так всегда случается с растерявшим веру.

В городской помойке, бередя страданья,

Унижались птицы, ища пропитанья.

Что ножом по венам, что иголка взгляда…

Путь нелегок к свету: сделал шаг – засада!

Одурачить сызнова? Много ли усилия!

Осмотрись! Вокруг в избытке ложное, красивое.

1998 г.

Сергей Грачёв и Сергей Никулин

Сергей Сергеевич Никулин, управляющий партнер "Группа 808. Информационный аудит". Рассказчик.

Сергей Анатольевич Грачёв, писатель.

Родился в 1961 году в Подольске Московской области, окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Работал в издательствах "Мир книги", "Славянская школа", в литературно – художественном и публицистическом журнале "Новая Россия. Воскресенье". Рассказы публиковались в журналах и альманахах "Истоки", "Аргун", "Пионер", "Дон", "Москва", "Литературная Кубань", "Подольский альманах", "Тропою радуги", "Московский писатель", "Московский вестник", "Слово", "Новая Россия. Воскресенье", "Читаем, учимся, играем", "Человек и закон", "Детская Роман – газета" и др.; в коллективных сборниках "Эта гиблая жизнь" (ИТРК), "Письмена на песке" ("Московский Парнас").

Автор книг: повестей "Никто не застрахован" (М. "Мир книги", 1993), "Если ты смеешься…" (М. "Юность", 1998), "Рисунок на старых обоях" (М. "Мир книги", 1996); сказок "Солнечный эльф" (М. "Мир книги", 1997) и "Сказки о трех котах" (М. "Адалень", 2004); очерков "В пульсе высоких напряжений" (М. "Мир книги", 1996), романа "Медвежий баян" (М. "Глобус", 2000), "Сорванный поцелуй" (рассказы и повести, 2008 Подольск, "Информация") и др. Член Союза писателей РФ с 1997 г.

Предисловие к серии рассказов

В самый разгар перестройки, когда талоны на продукты питания постепенно отмирали, в редакции одной подмосковной газеты я познакомился с интересным человеком, моим тезкой Сергеем Никулиным. Выглядел он как научный сотрудник НИИ, большелобый, с бородкой, в очках, из‑под которых внимательно и весело глядели на меня глаза энергичного, никогда не унывающего исследователя – практика. Он руководил тогда сельскохозяйственным внедренческим предприятием.

В редакцию Сергей Сергеевич принес статьи о своих последних и довольно необычных изобретениях. Он со своими единомышленниками разработал биологически чистый биостимулятор для бахчевых культур, присадки к моторным маслам и фильтры для очистки воды от тяжелых металлов, нитратов и хлоридов. Другие изобретения были необычными даже для сумбурных 90–х – например, пробки с противоаэрозольным накопителем, который увеличивал срок службы автомобильного аккумулятора на 25 процентов. Мой тезка, как умел, боролся с электромагнитными излучениями, которыми мы пронизаны сегодня насквозь и которые ослабляют нашу истончившуюся иммунную систему, действуя при этом подавляюще на психику. А психику ближнего необходимо было укреплять – для успешного построения нового капиталистического общества. И Сергей, вместе со своими соратниками: историком, экстрасенсом и йогом, – придумал экран «Корона» – в виде обработанной по определенной технологии магнитофонной ленты. Вспомните наших пращуров – славян с ленточками – повязками на голове…

Но дело даже не во всех этих полезных изобретениях. Сергей Никулин оказался весьма интересным рассказчиком. Он знал массу занимательных историй, которые произошли с его приятелями и, нередко, при его самом непосредственном участии. Вот несколько этих забавных историй из славного доперестроечного времени я и решил поведать вам, дорогие читатели. Безусловно, с позволения моего тезки. И если Вы, уважаемый читатель, уже слышали что‑то подобное, то будьте уверены в том, что наиболее реалистическую и правильную версию поведал мой тезка.

«Лабана Клаб»

Земля, как известно, слухами полнится, а народ – он, знаете, как приукрасить любит! Разбирайся потом, что почем, и где есть истина. Вот и про случай на сахарном заводе тоже всякое болтают. А дело было так.

В 1971 году я провалился на вступительных экзаменах в институте. Маманя мне и говорит:

– Раз ты не готов к науке, то иди на производство. В конторах еще успеешь насидеться. К деду в Лабинск поезжай, он там кузнецом на сахарном заводе работает.

Дедушка за меня словечко перед начальством замолвит – это, конечно, хорошо, но я решил заручиться документом с печатью, направлением, путевкой в жизнь, как говорится. К человеку с путевкой от комсомола совсем другое отношение. Сходил я в горком, сказал вожакам, что меня степная птица в даль рассветную зовет. На сто восемьдесят километров от Краснодара – в предгорья Главного Кавказского хребта, поближе к минеральным источникам.

– Молодец, Никулин! – обрадовались вожаки. – С ученика токаря начнешь, а там, глядишь, через три месяца настоящим рабочим станешь. Сергеем Сергеевичем величать начнут. А почему именно Лабинск выбрал? – спрашивают.

– Ну, во – первых, там «Кубанских казаков» снимали, – отвечаю. – Мой любимый фильм. А во – вторых, минеральная вода в том месте отменная, как в Баден Бадене. Для желудочно – кишечного тракта очень полезна.

– Ну, ладно, знаток! – прервали мой поток красноречия вожаки. – Езжай подобру – поздорову. – И дали мне путевку в жизнь.

Как и во всяком кубанском райцентре, в Лабинске работало несколько заводов: консервный, маслоэкстракционный, сыродельный и мясокомбинат. А потому что в долине реки Лабы еще и свеклу выращивали, был еще и сахарный завод. А на сахарном заводе, если сказать по совести, полноценно можно вкалывать не более трех месяцев в году – пока свекла идет. Вот когда ее с полей привозят, завод бухтит круглосуточно, молотит и молотит. Чуть упустил свеклу, вовремя ее не переработал, она для производства сахара негодна становится. Очень тонкий продукт – свекла. Поэтому и производство серьезное необходимо; тут тебе и кузнечный, и токарный цеха, и даже вагранка – небольшая печка для переплавки чугуна, с горном, на угле и коксе работает.

Фильм «Кубанские казаки» снимали как раз в станице Курганинской, на узловой станции, через которую поезда идут на Армавир, к морю. Ну, и к нам, на станцию Лабинскую, промышленная ветка тянулась, даже не электрофицированная, поэтому бегал по ней старый сормовский паровозик.

Дедушка мой, Семен Пахомович, был очень уважаемым человеком на заводе. Он оказался начальником маленького кузнечного цеха, и в подчинении у него было четверо рабочих: два кузнеца и два молотобойца. Дед звал меня к себе, в молотобойцы, но я, как и планировал, пошел в токари. Вот работаю я учеником токаря, присматриваюсь к производству, прислушиваюсь к разговорам настоящих рабочих, мастеров. Узнал, что совсем недавно какая‑то умная головушка сообразила, как можно загрузить завод на все двенадцать месяцев работой. И по договору с Фиделем Кастро начали привозить к нам тростниковый сахар… Вы, дорогие читатели, уже, наверное, и не помните времен, когда у нас вместо традиционных джинсов шили так называемые брюки – техасы. Почему? Да потому что джинса линяла, а, следовательно, считалась некачественной. То же и с сахаром. Раньше коричневый сахар считался полуфабрикатом нетоварного вида, а сегодня диэтологи говорят, что он гораздо предпочтительнее классического очищенного.

Как начал наш паровозик привозить сахар в гладкобоких джутовых мешках, так и работы стало хоть отбавляй. Нужно было кубинский продукт промывать паром, превращать его в сироп, фильтровать, делать из него красивую белую массу, выпаривать и высушивать. Сахар приходил от Фиделя постоянно, вначале плыл на пароходе до Новороссийска, потом его развозили по железной дороге. А к нам он доставлялся нашим стареньким сормовским паровозиком – трудягой, той самой «сушкой», с красной звездой и большим прожектором на круглой передней панели дымовой коробки.

Вдруг выходит постановление партии и правительства об очередной компании по борьбе с пьянством и алкоголизмом. А Кубань по отношению к водке занимала особое специфическое место. С вином проблем не испытывали, потому что у каждого местного жителя был фруктовый сад, виноградничек, и в предгорьях полно фруктов да ягод – было из чего вино да чачу делать. Местное руководство на это смотрело сквозь пальцы, главное, считалось, что делают вино не на продажу, а для себя. Пиво тоже было, и коньяк – пожалуйста. А водки нет.

Коньяк считался напитком для начальников – у тех зарплата побольше и статус обязывает. Вино – для здорового мужика питье, прямо скажем, не серьезное. А с марта по октябрь – то посевная, то уборочная, водку в это время продавали с перебоями.

Рабочим сахарного завода постоянно хотелось мужского напитка, поэтому спиртное старались закупать, а на завод оно попадало через дырки в заборе. И шустрые бабушки потихоньку спекулировали возле заводской столовой, которая находилась за территорией предприятия.

Когда началась антиалкогольная компания, вначале заделали все лазы в заборе, затем организовали проверки рабочих и служащих на проходной – на предмет приноса водки. Бабок возле столовой разогнали. И постепенно пьянство на рабочем месте искоренили. Начальство радовалось, рапортовало по инстанции о выполнении постановления партии. И совсем не обращало внимания на резкое изменение настроения у рабочих. Народ ходит по территории мрачный, задумчивый, а начальство и в ус не дует. Не понимает, что народ просветленными мозгами решает, как с напастью справиться.

В обед по традиции несколько рабочих играли в домино в бытовке. И вот один из них, вагранщик, говорит как бы между прочим:

– Для водки сахар нужен, а его у нас завались. Мы по нему пешком ходим.

– Действительно, – поддержал его другой. – Можно выгнать самогон из Фиделева сахара.

– Экзотика. Натур – продукт, – заволновались рабочие. – Кубинский ром получится! «Гавана Клаб»!

– Точно. Только не «Гавана». Раз город – Лабинск, значит и ром – «Лабана», «Лабана Клаб»!.

И творческая мысль изобретателей заработала на полную катушку. Даже к домино временно потеряли интерес. Посыпались различные идеи, проекты. Но все после внимательного изучения с сожалением и досадой отметались. Потому что не решали одной проблемы: где на территории предприятия установить бак с бражкой? Если, например, в теплом закутке за печью – вагранкой, то начальство тут же пронюхает – естественным образом, по характерному аромату найдут, не вчера родились.

Народ у нас оригинальный и дружный, а против коллективного разума никто и ничто не устоит: ни марсиане, ни горе – злосчастье. Поэтому решение пришло парадоксальное. Вот же паровозик – бегает, как молодой, и тепла в нем – хоть отбавляй, не меряно…

Пошли за советом в механический цех. Там ребята тоже башковитые были. Но и те без моего деда, Семена Пахомовича, не смогли придти к окончательному решению. Тогда пошли в кузнечный цех с челобитной от всего рабочего люда. Мой дед выслушал ходоков, сидит, словно на троне, на своем фигурном железном кресле, которое сам выковал, важно усы покручивает и «беломорку» курит. А потом говорит:

– Паровоз – это вам не самогонный аппарат. Но, с другой стороны, что он есть по природе своей? Простая паросиловая установка, состоящая из котла и поршневой машины. Энергия мазута и угля превращается в механическую работу колес. Опять же посредством водяного пара. – Пахомыч в этом месте своих размышлений замолк и долго молчал, попыхивая папиросой. Потом ухмыльнулся: – Нужна схема паровоза.

Машинист дал схему котла, на которой были указаны и топка, и цилиндрическая часть котла, и дымовая коробка. К схеме приложена записка, в которой говорилось, что топка закреплена внутри котла и полностью погружена в воду, чтобы максимально использовать тепло от сгорания топлива и избежать расплавления ее стенок.

Начали думать, где поместить бак с брагой. Решили, что самое удобное место – тендер, в котором была большая емкость для мазута. В записке машинист подробнейшим образом расписал, как через дымогарные трубы газообразные продукты горения из топки движутся к дымовой коробке, попутно нагревая воду. А над дымогарными трубами располагаются жаровые трубы, внутри которых смонтированы элементы пароперегревателя, который повышает температуру пара… Рабочие – сахароделы решили, что где‑то здесь можно было поместить спиралевидный воздушный конденсатор, то есть змеевик, который будет идти под наклоном от крышки испарителя в будку машиниста.

На подпольном оперативном совещании говорили не только о температурном режиме установки, но одновременно решали сложный тактический вопрос о количестве и качестве рома «Лабана Клаб». Количество готового продукта должно было составлять одну треть от количества браги. Если остаток браги не слить, качество самогона резко ухудшится.

Как только проект расчертили на миллиметровке, за работу взялись умельцы – золотые руки со всего завода. Некоторые детали отлили в литейном, ковали, паяли, используя «пищевую» нержавейку.

Бак с мазутом располовинили – для размещения в нем емкости для браги. Змеевик подвели к топке, даже дополнительный крантик для машиниста предусмотрели. Там, где паровозик водицей подзаправлялся, наши умельцы приделали шланг, для заправки брагой. Трудились в условиях глубокой секретности, с паролями и выставлением дозорных. Этому нас научил дед Семен Пахомыч, старый партизан.

Паровозик мотается туда – сюда, пыхтит до Курганинска, сахар на узловую станцию везет, а обратно – кубинский товар в джутовых мешках. Трудится, не покладая поршней. И дымок свой то коромыслом развесит, то, как Пахомыч, унтер – офицерскими усами закрутит. Старается сормовский пострел, знай себе посвистывает. Ну, и «кубинский ром», понятно, течет струей.

Чем больше дымил паровозик, тем радостнее становилось на душе рабочих сахарного завода, тем с большим увлечением они несли трудовую вахту. Начальство вскоре обнаружило некоторую закономерность: подчиненные периодически переходили на какой‑то эзопов язык, с недомолвками и загадочными намеками. Слесари почему‑то спорили о давлении пара в котле, а электрики – о какой‑то осевой формуле и диаметре движущих колес. И все почти периодически упоминали некую Лабану.

Через некоторое время начальство глядит: на заводе весь народ ходит подобревший, веселый, и от всех самогонкой попахивает. Именно от всех, а не выборочно. Ситуация, скажем, ни в какие ворота не лезет, потому что идет вразрез с компанией по борьбе с пьянством и самогоноварением. Секретарь парткома даже милицию с собакой приглашал, пытаясь выявить очаг безобразий. Но источника спиртного не обнаружили. А источник, судя по наблюдениям за рабочими и по запаху, пропитавшему всю территорию завода, был изрядным. Уж и подглядывали, и подслушивали, и поднюхивали за подчиненными. Но только и слышали: «Лабана» да «Лабана».

«Может, они так место называют, где‑нибудь на пустыре, среди пырея и мятника? – думал секретарь парторганизации завода, роясь в энциклопедиях. Вскоре он узнал, что «лабна» – по – свански «источник» означает. – Что за аномалия! – ломал он голову, в тоске разглядывая из окна своего кабинета покрытые снегом пики гор. – Не могли древние сваны так источник водки назвать! Конечно, случались и прежде странности. Вот, например, когда спелеологи в пещеры лазили, так у них вдруг все лампочки перегорели. Всякое тут находили, даже наскальные рисунки первобытного человека. Но чтобы из недр спиртовой ключ бил! Или чтобы воздух в алкоголь превращался!»

Целый месяц начальство не могло добиться правды об этом источнике. Никто не заложил. Вот она – солидарность! Все, кроме заводоуправления, продолжали находиться в перманентном подпитии. Никому из начальства и в голову не могло придти, почему рабочие часто тусуются возле паровозика, что‑то обсуждают, поглаживают его натруженные бока, зачем‑то постукивают мысками ботинок по колесам, словно проверяют на прочность.

– Что они все колеса пинают? – спросил однажды директор завода секретаря парткома. – Ты бы сходил, поглядел. Из кабинетов мы с тобой ничего не поймем.

Сходил секретарь на разведку. Постоял с рабочими, покурил. Поглядел, как пинают железные колеса паровозика. Затем вернулся в заводоуправление.

– Ну, что там? – спросил директор.

– Да ничего, – пожал плечами секретарь парткома. – Ерунда какая‑то.

– О чем народ гутарит?

– О температуре перегретого пара. И поговорка появилась: «Два наших клуба – Кубань да Куба!».

– Больше ничего? – уточнил директор.

– Ничего. И подмигивают еще.

– Кому?

– Друг другу. И мне тоже. Что бы это значило, а?

– Не знаю, – директор обреченно вздохнул. – Подозрительно все это.

Дело шло как по маслу, и мы расслабились. Как нам ни говорил Пахомыч: «Держите ушки на макушке!», мы лоханулись, опростоволосились и околпачились. Оказалось, что не способны смотреть чуть – чуть вперед, и с даром предвидения у нас недостача. Дальше своего носа не видели. Поэтому и не просчитали одного фактора.

Хмурым осенним днем наш паровозик запыхтел в Армавир на техосмотр. А там обычно день – два все осматривалось, проверялось. Нам бы, лопухам, его загодя разрядить, брагу‑то слить и лишние краны свинтить… Впрочем, и это непросто сделать: попробуй – слей тонну браги.

Ремонтники сразу обнаружили странный дополнительный краник у машинистов. И из краника этого, разумеется, текла не дистиллированная вода. Армавирцы слишком увлеклись дегустацией, и техосмотр завершился, не начавшись. Местное начальство это поначалу даже не насторожило. Но на следующий день пришла другая бригада. Через час – полтора начальнику депо докладывают: и эти вышли из строя. А в третьей бригаде оказался то ли гад, то ли стукач, то ли язвенник – он и предал наш паровозик.

Нештатная конструкция вызвала у всех инстанций Армавира вполне очевидное изумление, потому что наш паровозик представлял собой настоящий передвижной спиртзавод.

Естественно, запасы браги под неусыпным контролем милиции изъяли, и паровозик под конвоем отогнали в Лабинск. Правда, очевидцы говорили, что милиционеры уехали из Армавира хмурые, а на сахарный завод приехали в приподнятом настроении, даже веселии. Это может быть и преувеличение, земля слухами полнится, а народ – он, знаете, как приукрасить любит! Разбирайся потом, что почем, и где есть истина.

Вскоре, как полагается, товарищеский суд был, и заводским подпольным умельцам вынесли всеобщее гневное порицание и пригрозили сослать на Колыму. С тех пор подобных масштабных идей никому в голову не приходило… Впрочем, думаю, что приходило, просто в жизнь их уже никто не претворял.

Гамлетос

Есть на севере России, в ста с лишним километров от Архангельска, поселок Обозерский. А называется он так, видимо, потому, что обозерщиной в старину называли околицу большого озера вместе с населенным пунктом. Тут как раз большое Обозеро и находится, а из него еще речка Ваймуга вытекает.

Если кто любит путешествовать на байдарке, то с берега Обозера или от железнодорожного моста через мелководную Ваймугу и пускаются в странствия – то потихоньку плывут, любуясь сквозь противомоскитные сетки лесами да лугами, а то и воюя с каменистыми перекатами. Правда, если лето засушливое, то речка перед мостом прячется в карстовых понорах, чтобы вернуться в русло лишь через три километра. Тогда уж байдарки на себе тащить придется, если, конечно, военные с соседней авиачасти не помогут.

Зимой здесь случаются морозы великие, осенью – еще куда ни шло, жить уже можно, а вот когда лето красное наступает, так и вовсе хорошо.

Лето 1980–го олимпийского года выдалось настолько теплым, что вода в Обозере прогрелась на метр – полтора, и даже можно было купаться а, если ветерок отгонит назойливое комарье и слепней с пляжа, то и позагорать. Конечно, у местных жителей, любящих порыбачить, тут и моторные лодки имелись.

Довелось мне в этом заповедном крае воинский долг выполнять. Судьба сделала зигзаг, и чуть ли не вместе с дипломом энергетического института я получил офицерские погоны. Так я стал лейтенантом Никулиным Сергеем Сергеевичем. Конечно, тогда у меня еще не было бороды, а шевелюру – темную, густую – пришлось оставить безжалостной парикмахерше, возможно, на шиньоны пошла. В часть меня направили, конечно, не в качестве летчика, все больше по технической части, военспецом по катапультным креслам.

Катапультное кресло в самолете, да будет вам известно, из двух частей состоит: железа, с которым летчик в аварийной ситуации выстреливается на шестьдесят метров вверх, и из ПДС – парашютно – десантной системы. Обслуживанием парашюта занимались у нас три человека – офицер, прапорщик и солдат. Они вытаскивали парашюты, сушили, проверяли, потом укладывали – в общем, отвечали за безопасность по полной программе. Вот в этой самой группе и служил милейший прапорщик Гамлет Енукян. Невысокого роста смуглый армянин, он был настолько вежливым и доброжелательным, с таким обходительным южным темпераментом приходил на выручку каждому, что все без исключения воины, офицеры и рядовые, относились к нему с симпатией.

И вот однажды в его мягком невоенном характере внезапно проявилась жесткая, агрессивная черта, которой никак не ожидали обнаружить в нем сослуживцы. Казалось бы, что плохого может сделать человеку обыкновенная моторная лодка? Да ничего, вроде, особенного. Купил Енукян лодку и катается в свободное от службы время по чистейшей глади замечательного озера. Но дело в том, что сам Гамлет увидел в этой лодке более глубокий и, к общему сожалению, не философский смысл созерцателя.

Первым делом прапорщик установил на неё сразу два двигателя. Как только пухлощекий, безобидный Гамлет садился в это судно, он резко менялся. В его черных глазах загорался огонь Давида Сасунского, оседлавшего любимого боевого коня. Словно все поколения сасунских богатырей воплощались в этот момент в гордой осанке Гамлета.

Он надевал тельняшку, врубал оба двигуна и начинал бешено носиться по Обозеру, безжалостно разрубая мир и покой прекрасного уголка природы. Ревущая экспрессия этого действа поражала всякого наблюдателя. Нос лодки задирался, как у скутера, а разносящийся по округе звук напоминал рев пикирующего бомбардировщика, в котором пилот потерял рассудок.

Все только удивлялись и вспоминали популярный мультфильм, в котором Волк, в погоне за Зайцем, умудрился проехаться на моторной лодке прямо по пляжу, разогнав козлов и свинок. Отдыхающих от службы офицеров и нередко их семьи поначалу очень забавили безумства Гамлета на воде. Но вскоре оказалось, что прапорщику особую радость доставляет возможность пройтись на лодке вдоль самого берега и охладить брызгами загорающих офицеров. Супруга замполита части, Изабелла Валентиновна, выразила мужу, подполковнику Кожухову, свое негодование по поводу проделок прапорщика. Но я заметил, что на внезапно возмужавшего героя водной стихии Гамлета она стала поглядывать с подозрительным любопытством.

Изабелла Валентиновна была белотела и прекрасно сложена, и когда она на пляже оставалась в открытом красном купальнике, то офицеры едва не слепли. Царевна Лебедь – воплощение Киприды, Афродиты, родившейся из морской пены у берегов Кипра. Когда она была у воды, пиратство Енукяна доходило до высшей разнузданности. Его лодка, казалось, если не уйдет в зенит, то обязательно выедет на пляж и передавит весь цвет местного офицерства.

Сослуживцы всякий раз с большей тревогой восклицали при его неожиданном появлении:

– «Ну, погоди» на рейде!

– Полундра! Гамлетос в пике пошел!

Да – да, теперь его называли именно так, осуждающе – пренебрежительно: Гамлетос. Бреющие полеты двухмоторного «истребителя» сдули с пляжа атмосферу курортной разнеженности и блаженного ничегонеделания. В разговорах офицеры все чаще с тревогой замечали, что с Енукяном происходит что‑то несуразное, неподдающееся классификации и уставу Вооруженных сил. Удивительным казался и тот факт, что вне бортов своей лодки Гамлетос оставался прежним милейшим Гамлетом, который на замечания товарищей лишь смущенно улыбался и отводил взгляд. Все гадали, почему на уравновешенного прапорщика так ужасно влияет лодка с двумя моторами. Кто‑то даже предложил весьма сомнительную гипотезу о магическом влиянии места: недаром монумент на станции Обозерской напоминает, что именно тут был электрофицирован сорокатысячный километр железных дорог России… Но майор Фишкин, из особого отдела, приказал прекратить распространять панические слухи. И гипотеза завяла.

Наверное, не один я заметил, что жена замполита стала чаще появляться на пляже. Она не делала больше замечаний мужу и с нетерпением ожидала очередного водного шоу. Гамлетосу тем временем все реже удавалось напасть на загорающих внезапно. Тогда он сменил тактику, научился подкрадываться со стороны заросшего иван – чаем полуостровка. И, подобно древним монгольским кочевникам, выбрав момент, под тюлений рев двигунов осуществлял налет на разнеженный бивуак противника. Это коварство повергало офицеров и особенно замполита авиаполка, подполковника Кожухова, в уныние. Но не надолго.

Однажды сынишка Кожуховых упустил воздушный шарик. Так как замполит надул шарик при помощи собственных легких, в которых, как известно, гелия не было, то шарик не взвился к ясным небесам, а помчался по озерной глади символом мятежной свободы.

Под ветром шарик начал выписывать по воде замысловатые арабески, что возмутило в душе Гамлетоса особенный азарт. Он принялся гоняться за голубой романтической приманкой, как рассвирепевший бык за матадором, намереваясь уничтожить неожиданно юркую учебную цель своими боевыми винтами. Пока происходило водное сражение – эта грандиозная древнеримская навмахия эпохи императора Клавдия, – народ на пляже чувствовал себя зрителем на трибунах Колизея и пребывал в радости и ликовании. Основываясь на воспоминаниях очевидцев, можно определенно заявить, что именно в тот момент, когда шарик был порван беспощадными винтами – в моей голове родилась идея исцеления Гамлетоса. Меня, что называется, торкнуло – я понял, как освободиться от зверств зарвавшегося гладиатора.

Под катапультным креслом военного летчика, в ряду пиротехнических средств есть мощный патрон, который при помощи других, меньшей силы патронов вышвыривает из самолета свыше двухсот килограммов веса кресла с пилотом – с ускорением в 20 «же». Вот этот патрон и решено было всунуть в воздушный шарик и пустить в плаванье по Обозеру.

– А вдруг его ветер унесет куда‑нибудь, и мы останемся без зрелища? – засомневался лейтенант, «студент» Климычев – тоже присланный сюда после института.

– А мы его заякорим, – предложил рассудительный капитан Портяхин, начальник службы ГСМ авиаполка. – И нам будет удобно наблюдать, и Гамлетосу долго бегать не надо.

Все подготовили в лучшем виде, комар носу не подточит. Только теперь взяли не шарик, а детский надувной клеенчатый мяч для игры на воде, натянули его на патрон, надули, якорь приделали, прилепили детонаторы, испытали. Жахнуло, на мой малопросвещенный взгляд, нормально, но рассудительный капитан не одобрил.

– Маловато, – говорит.

– Ну, что ж, – вздохнул лейтенант Климычев и уставился на меня своими серыми глазами невинного аспиранта. – Никулин у нас пиротехник.

Ну что тут скажешь! Ладно, думаю. Рвать – так рвать.

Я редко отвозил на склад списанные пиропатроны, поэтому они скапливались и скапливались. Мячик отыскали побольше размером, революционного красного цвета, и впихнули в него сразу пять пиропатронов. Это был очень солидный заряд, хотя никто не усомнился в соразмерности готовящейся акции пиратским набегам прапорщика Енукяна. Дождались солнечного воскресного денечка и отправились на пляж. Гамлетос, словно подозревал что‑то: поначалу был с нами, бродил по пляжу, присматривался, рекогносцировку проводил. Потом, когда появился подполковник Кожухов с женой, Гамлетос незаметно смылся.

Едва невысокая плотная фигура гладиатора скрылась за кустами, мы сразу совершили заплыв и почти на середине озера установили мячик, опустили якорек на дно, так, чтобы мяч слегка притоп, и на всех парах – обратно, к берегу… Подтащили шнур, за который лейтенанту Климычеву надлежало дернуть по моей команде. С этого момента дикий пляж погрузился в томительное ожидание. Всем было ужасно интересно, как Гамлетос будет таранить красующийся на воде шар с сюрпризом.

И вот слышим, моторы зацокали – вроде как нечистый копыта проверяет: это Енукян к полуострову подкрадывается. Все на пляже замерли, понимая, что именно сейчас, в это напряженное мгновение, пират высматривает жертву. Минута и – взревели двигатели! Коршун увидел куропатку.

Из‑за полуострова вылетела лодка с задранным носом. Она шла точно на красный шар. Трибуны затаили дыхание. Только мне послышалось, будто кто‑то, кажется замполит, тихо произнес:

– Ну, погоди!

Хорошо, что у меня хватило ума скомандовать Климычеву раньше, чем Гамлетос наехал на мяч. Поэтому рвануло не под лодкой, а перед ней метра за три. В небо взметнулся фонтан воды, словно взорвался снаряд при форсировании Днепра. Лодка встала почти вертикально. На пляже все невольно пригнулись, потом вскочили на ноги.

Мгновение казалось, что Гамлетоса поглотит пучина, но, постояв вертикально, лодка плюхнулась на днище, и одновременно с этим почему‑то заглохли оба ее мотора.

Птицы перестали петь. Волны расходились кругами, дым рассеивался. На воде в гробовом молчании слегка покачивалась лодка. Прапорщик сидел в своем судне, не шевелясь, глядя строго вперед.

Потом все начали кричать, размахивать руками, но фигура прапорщика казалась деревянной скульптурой, настолько она была неподвижна. Истукан да и только!

– Адреналиновый шок, – сказал капитан Портяхин. – На абордаж! – с последними словами он первым рассек волну своим крепким натренированным пузом. Следом за этим морским котиком бросился я и лейтенант Климычев, мы поплыли азартно, как при сдаче нормативов ГТО. Но, несмотря на наш еще юный, неотягощенный стрессами и лишним весом возраст, перегнать Портяхина не удалось. Достигли лодки, зацепились за борта.

– Гамлет, что с тобой? Гамлет!

Тот молчал. Пугающе суровая обреченность была во всем его облике. Наверное, с таким выражением лица капитан, оставаясь в рубке, идет на дно вместе со своим кораблем.

Наконец он медленно повернул лицо и поглядел на меня, потом на Климычева, который брезгливо отпихивал от себя контуженых рыбешек, в изобилии плавающих вокруг. В карих глазах Гамлета не было ни тоски, ни ужаса; лишь сочился из них бездонный космический холод – немой и бездушный. Я уверен, что узнал он нас не сразу.

– Спирта бы ему, – со снисхождением победителя сказал Портяхин и начал бросать в лодку оглушенных окуньков.

Наконец Гамлет разжал зубы и глухо произнес:

– Лучше добейте, – и добавил несколько слов по – армянски.

Мы наперебой принялись его успокаивать:

– Ну ладно тебе, без обид! Ты пошутил, мы тоже пошутили, – говорим, а сами подталкиваем лодку к берегу.

Гамлет весла в руки так и не взял.

Через неделю прапорщик Енукян продал свою двухмоторку. Все облегченно вздохнули и даже за глаза перестали называть его Гамлетосом. Только жена замполита, блистательная Изабелла Валентиновна, стала чаще жаловаться мужу, что ее одолела скука, и даже на пляж ходить невозможно – одни комары да слепни. Впрочем, при этом она почему‑то загадочно улыбалась, словно вспоминая былое, романтическое прошлое.

Искусственный спутник земли

Мужики от скуки могут горы свернуть. Это я точно знаю, на своем опыте испытал. Не верите? Тогда слушайте.

В начале 80–х, когда я после энергетического института служил в авиаполку, в ста километрах южнее Архангельска, – то ли кадровых офицеров не хватало, или считалось, что нужно больше специалистов подготовить на случай войны – не знаю, только нас, «студентов», было почти треть от общего комсостава части. Вместе со мной служили выпускники московского и харьковского авиационных институтов. Военная карьера нас не интересовала, и вполне устраивали должности техников по обслуживанию самолетов. С юга наша часть прикрывала от супостата космодром в Плесецке, а с севера – Северодвинск. Зима в тех краях довольно долгая, нудная, и зачастую делать в свободное от службы время нечего. Кто кино в Доме офицеров смотрит, кто в гостинице – общежитии в преферанс играет, кто спирт на дрова меняет. Из большого мира вела к нам всего одна дорога, а вдоль нее – трехметровые сугробы. Как сказал бы один из героев фильма «Неуловимые мстители»: «А вокруг тишина».

Служил я в группе САПС – системы аварийного покидания самолета, короче, обслуживал катапультное кресло. Не успел я освоиться, как моего начальника, кадрового офицера, командировали в Сирию, и мне пришлось исполнять его обязанности.

Катапультное кресло – изумительная машина! Для непосвященных поясню. В кресле есть так называемый стреляющий механизм, который выбрасывает его вместе с летчиком из кабины самолета силой давления газов сгорающего порохового заряда. А состоит механизм из наружной трубы – «ствола» и внутренней трубы – «снаряда», в которой помещена пиротехника. При аварии внутренняя труба вместе с закрепленным на ней креслом по направляющим рельсам выстреливается вверх. В заряде – одиннадцать пороховых макаронин. Многократная страховка, все на механике – самая надежная конструкция. Прелесть! Для пилота главное при катапультировании голову не наклонять в сторону: нагрузка все‑таки – 20 «же»! Летишь себе, подобно барону Мюнхаузену, верхом на ракете. Чихнуть не успеешь, а уже вознесся на 60 метров выше своего незадачливого самолета.

Кресла эти регулярно, раз в месяц, проверялись, пороховые патроны – макароны мне приходилось менять. Списывать, везти на склад за несколько километров – процедура, надо заметить, муторная, скучная. Легче потешиться как‑нибудь. Конечно, что забавного можно сотворить с этими шашками? Ну, подожжешь, подбросишь повыше… Главное, чтобы в окно к особисту, майору Фишкину, не залетело. Не для взрослых мужиков все это, право слово. Баловство. Одно время с помощью пиропатронов рыбу глушили в речке, но так это летом. А вот что зимой делать, скажите? Куда молодые силы мускулов и ума девать?

Однажды воскресным днем слонялся я по территории части. Гляжу, лежит старый подвесной топливный бак, из‑под авиационного керосина. Когда‑то, может и совсем недавно, служил этот бак верой и правдой почетному военному делу, авиатору и самолету, а теперь вот бросили его около ангара технико – эксплуатационной части и забыли про все хорошее. Лежит бедняга, большой, сигарообразный, леденит его ветром, снегом засыпает потихоньку.

Вздохнул я прочувственно и иду дальше. Смотрю: еще хлеще! Списанное катапультное кресло. И деталей в нем разных полно, и дюзы на месте. Можете мне не верить, но даю голову на отсечение, что именно из гуманистических соображений, и из‑за врожденной любознательности, пришла мне в голову замечательная идея – сделать ракету. Чтоб нарушила она на мгновенье зимнюю спячку и помчалась к звездам и среди них, может быть, нашла себе товарищей, славу и достойный вечный покой.

В гостинице – общаге, которую мы прозвали «Голд Клоп» из‑за неистребимых насекомых, – я поделился своей идеей с лейтенантом Климычевым, выпускником Харьковского авиационного института.

– Как ты думаешь, это реально? – спросил я его.

– Ну, если твоя пиротехника человека с креслом может в секунду на десятки метров забросить, – принялся рассуждать Климычев, блестя безумными серыми искорками в очках, – то при увеличении количества пороховых макарон и вообще всей пиротехники, можно топливный бак…

– На орбиту Земли забросить! – воскликнул я.

– Ну, скажем, на орбиту не забросим, – ухмыльнулся Климычев. – Икар до Солнца не долетел, но попытка… дорого стоит.

О задумке узнали другие офицеры, и вскоре собралось целое конструкторское бюро, человек двадцать.

– Вот вы приделаете к баку дюзы, – вмешался в нашу работу начальник службы ГСМ авиаполка, выпускник Военной академии тыла и транспорта капитан Портяхин. – А если еще крылья приварить, то будет у нас своя система крылатых ракет СОИ.

– Можно и так назвать, – согласился я.

Я был, как сейчас говорят, продюсером этой затеи. Наше КБ работало на базе «Голд Клопс», здесь мы рисовали эскизы и чертежи. Трудились с энтузиазмом, потому что надоело в преферанс играть, приелось. А тут живое и, главное, полезное дело – развитие космонавтики. В этот начальный период мне казалось, что некоторые офицеры втайне надеялись на то, что наша ракета пронзит стратосферу и станет искусственным спутником Земли.

Подвесной бак укоротили на одну треть, наварили крылья, используя аргонно – дуговую сварку. Параллельно соорудили пусковую установку, с наклонными рельсами. В самый разгар проектно – экспериментальной работы прибывает из отпуска «хим – дым», то есть начальник службы химической защиты капитан Пискарев, владелец больших запасов различных фальш – вееров, ракетниц и взрывпакетов. Поглядел он на наши проекты и совершенно серьезно говорит:

– Вы всё неправильно делаете.

– Это еще почему?! – возмутились конструкторы.

– Ну, сами подумайте! Представьте, что у вас все получилось. Запустили вы ее. А она – пшик и улетела! В стратосферу. И никакого эффекта. Неинтересно…

Замечание не очень резонное, но народ призадумался.

– А что вы предлагаете? – осторожно любопытствую я у «хим – дыма».

Тот обвел снисходительным взглядом будущих королевых и цандеров и произнес – словно линию Маннергейма шашкой рассек:

– Вношу рационализаторское предложение. Давайте отрежем у ракеты нос и разместим там мои запасы, килограммов двадцать. Вы ребята умные, сами сообразите, как сделать так, чтобы они – бздынь! – на высоте сработали. И небо разукрасили. Интересно?

Подумали – отвечаем:

– Интересно. Большой бздынь может получиться. Громкий и яркий.

Работа закипела с еще большим азартом. Начальство понаблюдало, с особым отделом посоветовалось и никакой крамолы не нашли. Наше увлечение они назвали кружком «Умелые ручки» и успокоились. Даже порадовались, что мы увлеклись каким‑то делом и меньше спирт пьем, и в карты не играем.

Головки светлые собрались, силы молодые, талантливые – в общем, сообразили, как сделать так, чтобы от нагрева что‑то там воспламенялось, и Пискаревские ракетницы взрывались. Установленный в голове ракеты заряд для большого «бздыня» представлял собой опоясанный лентой с ракетницами мешок взрыв – пакетов.

Наш спутник Земли внешне напоминал усеченный бак для полива воды, такой можно увидеть в садоводческих товариществах: емкий, продолговатый, округлый. Сзади дюзы приделали – все как полагается. Только немного ошиблись в конструкции крыльев. Но об этом чуть позже.

В намеченный день старта установили наклонно ракету на пусковое устройство, пригнали солдат – не столько для оцепления, сколько из просветительских целей. Собрался почти весь состав части. Замполит, подполковник Кожухов, привел укутанных в шубы из искусственного меха жену Изабеллу Валентиновну и сынишку. Прапорщик Енукян сразу забыл обо всем на свете, уставился на женщину своими расплавившимися от нежности глазами. Но когда встретился взглядом с замполитом, скромно потупился.

– Гамлет, о деле нужно думать, – заметил я ему. И замечание мое было вполне уместным и резонным, потому что торжественно дернуть за веревочку поручили именно бесконфликтному прапорщику Гамлету Енукяну. К нему у всех, кроме разве замполита, было доброе отношение, и поэтому никто не обиделся, что лишен чести осуществить запуск.

Вижу, что наш особист, майор Фишкин, что‑то шепчет на ухо замполиту. А потом с такой доброй улыбкой спрашивает нас:

– А куда пулять будете?

Мы несколько подрастерялись, переглядываемся. Действительно! Развернуть ее в сторону Плесецка – нельзя: офицеры противовоздушной обороны могут нас не понять. В восточную сторону – непатриотично. Значит, направлять нужно на запад. Больше некуда.

Направили на запад.

– Товарищ подполковник, разрешите осуществить пуск? – спросил я у замполита, как у самого старшего по званию из присутствующих. Тот подумал и кивнул.

– Пуск! – скомандовал я Енукяну.

Морозный воздух вздрогнул от выхлопа дюз, и ракета рванула в небо. Вот здесь мы и поняли, что в конструкции существует некий дефект. Наш летательный аппарат повел себя, скажем, не совсем обычно. Он почему‑то изменил курс и повернул в сторону закромов капитана Портяхина, то есть склада ГСМ – горюче – смазочных материалов, где хранились авиатопливо и авиамасла на нефтяной основе.

Разумеется, Портяхин первым и не выдержал, как заорет:

– Куда?! А ну сворачивай! Никулин где?

– Здесь, товарищ капитан! – отзываюсь, а сам на особиста поглядываю. Выражение узкого, с жесткими чертами лица майора Фишкина мне очень не понравилось: такое лицо бывает у аллигатора, который хапнул зубищами антилопу, а проглотить не может.

– Что смотришь?! – просипел Портяхин и замахал у меня перед носом руками, словно невидимый штурвал закрутил. – Поворачивай ее.

А как я ее поверну, если дистанционное управление конструкцией не предусмотрено? Вижу, дело принимает нежелательный оборот, точнее – диверсионно – подрывной характер. Когда я это осознал, то мысленно взмолился, упрашивая ракету изменить курс. Напрягся, того гляди – сам взлечу.

И она меня услышала. И повернула. Только не на запад, а в сторону склада боеприпасов.

Тут побледнели все и очень сильно. Возможно даже, кто‑то испачкал исподнее. Только сынишка замполита дергает Изабеллу Валентиновну за рукав и спрашивает:

– Мама, а когда бздынь будет?

А мамаша рот раскрыла и в ужасе шепчет:

– Какой бздынь, сынок? Это спутник.

Конечно, замполит у нас был человек очень уравновешенный, обстоятельный, но и он не выдержал, крикнул странно осипшим до неузнаваемости голосом:

– Ее нужно сбить! Немедленно! Иначе под трибунал пойдем.

Видимо, это грозное намерение достигло ракеты, потому что она снова изменила направление, на этот раз устремившись в зенит… И наконец произошел тот самый бздынь, которого так ожидали «хим – дым» Пискарев и любознательный сынишка замполита. Хороший бздынь получился, честное слово! Очень громкий. И яркий: серое небо расцветилось сотнями разноцветных звезд и слепящих шариков.

В этот же день все конструкторское бюро вызвал к себе на ковер командир полка. Промыв нам мозги по теме укрепления воинской дисциплины, командир объявил собственную версию случившегося. Согласно этой, официальной версии, мы никакого искусственного спутника Земли не создавали, ракет не запускали, а просто ликвидировали просроченные пиротехнические средства. Но без наказания мы не остались: все «конструкторы» ракеты на протяжении шести месяцев постоянно несли наряды дежурными и помощниками дежурного по части.

Вскоре мы выяснили и тонкие места нашего изобретения. После тщательного изучения обломков ракеты установили, что во всем виноваты крылья, именно они, деформируясь от нагретого корпуса, начали менять траекторию полета. Кое – кого, конечно, взяла досада, но, главное, никто не огорчился, что аппарат до стратосферы не дотянул.

С тех пор я твердо уверен: мужики от скуки могут горы свернуть. Это я точно знаю, на своем опыте испытал.

Хреновая история

Любите на дельтаплане летать? Ну, тогда вы должны были слышать о поселке Псебай, что в предгорьях Северного Кавказа. Тут всегда почти солнышко светит и в воздухе полный штиль – летай себе на здоровье. Правда, в 1971–м, когда приключилась эта история, я что‑то дельтапланеристов не помню. Все больше охотники наезжали: и простые мужички с Краснодара, и краевое начальство, и даже высокие гости из самой матушки – столицы. А все потому что еще сто лет назад этот казачий поселок прославился знаменитой Кубанской охотой. Дичи тут много: серны да лисицы, волки да куницы.

И никто, считай, не браконьерствовал, все по закону, даже крупные чиновники лицензии оформляли. И красот, и трофеев всем хватало. А у кого силенок много, чтобы Главный Кавказский хребет перейти, то вот тебе и Сочи, и Адлер, и Красная поляна.

Чего только нет в этом районе, даром что со швейцарскими Альпами сравнивают! И километровые пещеры в недрах Ахмет – Скалы – с двуцветным мрамором и гипсами, и биосферный заповедник, и стоянки неандертальцев, и аномальные явления, и винный завод… Вот только не все было благоустроено в те годы в поселке. И у председателя поселкового совета Петра Егоровича в связи с этим случались иногда неприятности.

Вот сегодня только и слышно: спонсоры, меценаты! А в те времена меценаты покруче были, и назывались они – шефы. А те, кто просил помощи, – подшефными. Советская власть в Псебае обо всем заботилась – в силу выделенных им краевым начальством фондов.

Жили в поселке двоюродные сестры: энергичная Марья Ивановна, которая руководила детским комбинатом, то есть яслями и детским садиком, и не менее энергичная Валентина Петровна – директор школы.

И вот однажды леспромхоз отстегнул деньжонок на благоустройство подшефного детского комбината. Детскую площадку вначале обнесли невысоким ленточным фундаментом, а затем сковали металлическим заборчиком из фигурных решеток в виде чебурашек, зайчиков и даже микки – маусов. Любо – дорого поглядеть!

Директриса школы Валентина Петровна по – хорошему позавидовала сестре: вот какие шефы добрые достались! И, не долго думая, поспешила она к директору леспромхоза. Чтобы, значит, и возле школы заборчик сделали.

Леса тут богатые, бук растет на десятки километров сплошняком. Есть там и клен, и дуб, и осина, и чего только твоей мастеровитой душе не захочется, вплоть до рододендрона. Не веришь, поезжай погляди… И заводы в те годы процветали, и псебайцы неплохо зарабатывали, и даже могли дефицит приобрести в специальном магазине. Поэтому не думала Валентина Петровна, что ей откажут в помощи. Но директор леспромхоза на ее просьбу только руками в стороны развел:

– Я бы и рад помочь. Но лимиты на год исчерпаны. Да и садик ведомственный у Марьи Ивановны. А тебе прямая дорога к местной власти, к Петру Егоровичу. Если выделит средства, то мы уж тут договоримся. Рабочими и техникой помогу.

– Конечно, и на том спасибо…

Валентина Петровна поспешила в поселковый совет. Как раз к окончанию заседания попала, председатель не успел на обед уехать.

– Не ко времени ты, Валентина Петровна. Честное слово: не до тебя! – отмахнулся от нее мрачный Петр Егорович и принялся выпроваживать возмущенную до глубины души директрису.

– Как моих учеников на свекольные поля посылать, так я всегда ко времени! – воскликнула Валентина Петровна…

Прошу прощения за некоторое отступление. Ясно, что не всякое лыко в строку, но у меня, смею заверить, именно всякое лыко и в строку. Честное слово! Слушайте, почему мрачен был в этот день председатель.

При советской власти много было хорошего, никто не отрицает. Но, если судить объективно, случались и всякие несуразности, даже дуризмы, не без этого. Всеобщая плановость иногда боком выливалась. Вот как раз Петру Егоровичу директива «сверху» пришла, постановление партии и правительства: «Кубань – житница России. Вот и сейте! Хватит выпускать вредное для здоровья дешевое вино».

Председатель поселкового Совета депутатов Петр Егорович всей душой понимал политику партии, и готовился по мере сил искоренять в народе вредные привычки, но никак не мог сообразить, с чего начать. И заместитель, и депутаты – никто ничего путного не смог присоветовать. Поэтому Петру Егоровичу было совсем не до Валентины Петровны с ее заборчиком вокруг школы.

С трудом выпроводив, почти вытолкав директрису за дверь своего кабинета, он схватился за голову, думу начал думать: «Есть у нас небольшой винзавод. Производит дешевый портвяшок – шмурдяшок. И в долине, и на горах полно кизила и диких яблок, груш и алычи, куда это все девать! Сок выпускаем, ну и этот – портвейн, ни дна ему, ни покрышки! Что ж теперь, завод закрывать? А сеять что прикажете?».

В общем, долго голову ломал. Но, как говорится, при каждом крупном начальнике должен быть мудрый еврей… Сел Петр Егорович в казенную «Волгу» и поехал к знакомому портному, что обшивал всех важных людей поселка. Решил заодно новый пиджак себе заказать. И пока его портной обмерял да образцы тканей показывал, Петр Егорович потихоньку, намеками разговор начал. Но потом не выдержал да брякнул себе на удивление:

– С одной стороны заставляют в горах злаки сеять, а с другой – алкоголь истреблять. Что посоветуешь? – проблема Петру Егоровичу казалась неразрешимой.

– Я тут на днях с мужиками говорил…, – отвечает осторожно портной и из‑под очков хитро так поглядывает.

– А что? Все уже в курсе дела?

– У партии от народа тайн нет, – заметил строго портной. – В общем, я и сам над этим долго думал. Можно сказать, ночь не спал, а это вредно для моего сердца. Не сразу понял, что нас спасет.

Портной замолчал и принялся в пятый раз замерять широкую спину Петра Егоровича.

– И что понял? Что спасет‑то? – воскликнул председатель.

– А я разве не сказал? Вы только не вертитесь. В моей профессии точность – вежливость королей.

– Да нет, не сказал. Говори, хватит жилы из меня тянуть!

– Хрен.

Петр Егорович подумал, что ослышался.

– Какой хрен?

– Обычный хрен нас и спасет.

– Ты чего? Издеваешься?! – едва на крик не перешел Петр Егорович. Но портной спокойно, не отрываясь от своего дела, поясняет:

– Сам посуди, Петр Егорыч. Его, заразу, посадишь, а потом замучаешься собирать. И растет он, где попало. Или где захочешь. Разливочная на винзаводе есть? Есть. Переделать под хрен – раз плюнуть. Остается прикупить машину, чтобы его тереть… Все, Петр Егорович, пиджачок вам сошьем – как влитой будет. За орденом в Москву будет в чем поехать.

Ехал по вечернему поселку председатель как в тумане. Или в просветлении, сложно со стороны определить чувства властного человека. Действительно, что к хрену нужно? Немного сахара, чуть уксуса с солью и вода. Тут тебе и белки, и жиры, и углеводы! До такого парадоксального решения никто, кроме хитрого портного, в поселке не додумался бы. Да что там поселок! В краевом центре академики бы не допетрили. А у всех высшее образование, каждому почет и уважение…

Сказано – сделано. Быстренько винзаводец переоборудовали под производство хрена и начали закатывать его в майонезные баночки. Запустили, отправили пробную партию в Краснодар. Дело пошло. Так псебайцы стали пионерами хренового дела.

Валентина Петровна тем временем ходит и ходит в поселковый совет, к председателю Петру Егоровичу. Но все без толку: не выделяют средств на постройку заборчика, хоть ты тресни! Все отмахивается. Совсем зарапортовался со своим хреном.

Конечно, его тоже можно понять. Производство наращивает обороты. Столовый хрен уже идет в различные российские города. И прибыток, и искоренение рассадника шмурдячности, то есть производства дешевого портвейна. Пресса об этом в фанфары дунула. В общем, председатель поселкового Совета заполучил две шкурки с одного зайца.

Но только что от всего этого Валентине Петровне? Заборчика как не было, так и нет. Целый год она добивалась своего, но так и не добилась. Любой другой человек уже рукой бы махнул и плюнул на это дело с высокой колокольни. Но не такая была директриса поселковой школы Валентина Петровна. Хоть ей и за сороковник, но женщина крепкая, яркая – что называется в самом расцвете физических и моральных сил, клубника в сметане. Она почти каждый день звонила юной секретарше Петра Егоровича и жаловалась:

– У Марьи Ивановны вон какой красивый забор! А у меня ничего нет. Такая несправедливость, что делать – ума не приложу. Дождется Петр Егорович, что не пущу своих учеников на уборку свеклы. И на консервный завод не пущу!

На Кубани, в зависимости от района, летом шла прополка свеклы и кукурузы. По осенней поре в средней полосе, как известно, инженеров и школьников направляли в совхозы на уборку картофеля. А в Псебае осенью теперь посылали на хрен, то есть на консервный завод, который появился вместо винного производства.

В один из прекрасных осенних дней приезжают на охоту высокопоставленные гости. Предварительно, конечно, депеша пришла: «Прими, Петр Егорович, дорогих товарищей, обеспечь транспортом, подготовь охоту по высшей категории – все как обычно. Но учти: едут не только из края, но и столичные гости. Из ЦК».

Приехали. Сидят в кабинете местного начальства, восхищаются и живописными особенностями здешних мест, и расторопностью и политической подкованностью в хозяйственных делах местного руководства. Петру Егоровичу очень приятно, что о нем наслышаны на самом верху.

– Молодец! Правильно понимаешь политику партии, – говорит ему восседающий во главе стола для конференций чиновник из ЦК. Петр Егорович, конечно, почетному гостю свое кресло уступил. Слушает, затаив дыхание: – Перестали выпускать гнусное пойло… в смысле низкокачественное изделие, а ценный полезный продукт всему российскому народу дали. Не только по Кубани твой хрен разошелся, Петр Егорович, но и по всей России. Этот опыт нужно расширять и множить.

Все согласно головами кивают и улыбаются, и, конечно, завидки их берут. Да и сам Петр Егорович расцвел. Еще бы! Похвала‑то идет из ЦК да еще в присутствии товарищей от краевой власти.

И вот тут в приемную приходит директор школы Валентина Петровна. Худенькая секретарша хотела геройски броситься на перехват, перекрыв огонь пылающих глаз Валентины Петровны, но была отброшена грудью посетительницы.

Директор школы ворвалась в кабинет и поначалу остолбенела. Перед ней, за длинным столом сидело множество незнакомых мужчин, которые всем видом, и осанками, и выражением лиц – показывали себя однозначно начальством, да еще весьма высоким. Валентина Петровна сразу оценила обстановку. Да и трудно было не оценить, если даже Петр Егорович сидел не в своем любимом кожаном кресле во главе стола, а сбоку. Но она не спасовала, тем более выражения лиц у гостей были благожелательные, видимо, отпускное настроение уже размягчило забронзовевшие мышцы.

– Извините, товарищи, – произнесла она, – мы тут с Петром Егоровичем решаем важную задачу.

– Валентина Петровна! – попробовал осадить ее Петр Егорович. – Ты пойми, у меня гости. Из Москвы приехали, из Краснодара. Сейчас не совсем уместно…

Но Валентина Петровна знай своё долбит:

– Где обещанный заборчик?

– Денег нет…

Но директор школы скоростной южной речью владела более свободно, чем председатель:

– Я, конечно, все прекрасно понимаю. Только, Петр Егорович, скажи мне как на духу: когда оградку поставишь вокруг детской площадки? Вот скажи при товарищах из Москвы, и я тут же уйду. Будет мне оградка или нет? Дети у меня разного возраста, вдруг на проезжую часть выскочат. Нам бы такую же оградку, как у Марьи Ивановны. Хорошую, с чебурашками и микки – маусами. Вот присутствующие здесь товарищи подтвердят мои слова. Если у нас плановая экономика и плановое развитие, все должно по единому плану строиться. И наш заборчик – тоже. У Марьи Ивановны есть, а у нас нет. Мы разве сиротинушки убогие?

– Никакие вы не сиротинушки, – помрачнел Петр Егорович. – Что ты говоришь, будь объективной, Валентина Ивановна!

– Петровна, – поправила просительница. – Это она Ивановна, а я – Петровна. О них позаботились, а о моих детях кто позаботится? Советская власть, верно я говорю?

Высокие гости со все большим интересом прислушивались к диалогу, да и вообще приятно глядеть на энергичную фигуристую женщину, в ярком платье с декольте. Кровь с молоком. Глаза горят благородным негодованием – горы свернет такой руководитель.

– Ладно, Петр Егорович, я вижу: ты не хочешь давать деньги на оградку.

– Сейчас их просто нет! Но как только появятся фонды, Валентина Петровна, о чем говорить! Мы когда можем, всегда помогаем…

– Ладно. Теперь скажи как на духу: я тебе девочек – старшеклассниц присылала хрен тереть?

После этого вопроса в кабинете словно что‑то екнуло, и повисла мертвая тишина. Гости, постепенно, один за другим, перевели взгляды с Валентины Петровны на Петра Егоровича. И в этих взглядах было и недоумение, и настороженность.

– Ну, посылала, – согласился Петр Егорович.

После такого ответа хозяина кабинета у некоторых гостей из Краснодара лица вытянулись и побледнели. Как полотно стали краевые товарищи. Многозначительно переглянулись: мол, мы‑то его в передовики выдвинули…

– Ну и как? – начала наступать на председателя директриса.

– Что? – не понял Петр Егорович.

– Тебе понравилось?

– Как обычно, две недели трудились справно, – пожал плечами Петр Егорович. – Молодцы девчонки. Мне понравилось.

– Значит, – насупилась директриса, – как девочек посылать хрен тереть, это можно. А какую‑то оградку сделать, так у тебя фондов нет!

– Валентина Петровна! – возмутился Петр Егорович. – Ты ж не путай. Даже присутствующие здесь товарищи говорят, что у меня хрен – всероссийского значения.

При последнем заявлении у всех гостей вытянулись лица, затем мужчины как‑то слегка стушевались и втянули головы в плечи. А Валентина Петровна уперла руки в бока и воскликнула:

– Ой, значение! Не знаю, не знаю, Петр Егорович. Например, псебайские бабы говорят, что дюже он у тебя слаб.

После таких слов краска залила всех присутствующих от корней волос до пят. Чиновники сидят с побуревшими лицами, ерзают на стульях и совершенно не знают, куда глаза деть, что делать. А кое‑кто, из краснодарских товарищей, и лицо ладонями прикрыл.

Председательствующий за столом руководитель из Центрального комитета партии долго обводил всех присутствующих взглядом. Потом на его широкой щеке дрогнула мышца. И он совершенно не по – начальственному всхлипнул, что несколько озадачило Валентину Петровну. И она решила смягчить оценку псебайских баб:

– Нет, конечно, хрен хороший, раз его вся страна уважает. И никто не умаляет заслуг наших передовиков производства. Но оградку у Марьи Ивановны эвон когда установили, больше года прошло. А какой толк от Марьи Ивановны?

В этом месте мужчина из ЦК странно захмыкал, потом прыснул в кулак. И все, как по команде, поглядели на него. Главный гость широко раскрыл рот, и тут стены поселкового Совета вздрогнули от заразительного смеха. Но это был лишь первый эмоциональный всплеск, одна смешинка, как в песне поется, – еще не смех. Затем веселье стало наращивать силу, а полную гомерическую мощь хохот набрал в тот момент, когда к нему, с некоторым запозданием, подключились краснодарские товарищи.

Огорошенная необычной реакцией важных персон, и ничего не понимающая Валентина Петровна робко улыбнулась и пробормотала:

– Бабы, конечно, дуры, но не до такой степени, чтобы не понимать важности плановой экономики.

Эти ее слова вызвали новый приступ смеха.

– Ну что ж ты такое вытворяешь, Петр Егорович! – притворно возмутился человек из ЦК и икнул. Ему сразу налили в стакан воды из графина. – Мы тебя тут хвалим по всем инстанциям, а ты за какую‑то оградку цену ломишь! Ох, и прижимистый ты мужик, Петр Егорович…

В общем, встреча завершилась в дружеской атмосфере. Приезжие руководители отдохнули на славу. И, главное, хорошее настроение не покидало их все время охоты. Не знаю, кого они там настреляли в горах: может, куницу, а может, и лисицу, не исключено, что и на медведя ходили. Только вскоре появился у школы кованый заборчик, с зайчиками и микки – маусами. Краевое начальство помогло.

И вообще, теперь здесь все благоустроено. Так что, если хотите поохотиться или на дельтаплане полетать, непременно поезжайте в Псебай. Там вам еще и не такие истории расскажут.

2009 г., январь

Марат Мурадян

PR – директор портала ГдеЭтотДом. РУ, Board Member National Youth Council of Armenia.

Попытки создать рекламу

В печать уходил очередной номер нашего журнала. Я спокойно медитировал на просторах яндекса, фейсбука и ютуб, с глубоким чувством отработанной за день зарплаты. Ничего не предвещало беды. Рабочий день неумолимо и безвозвратно подходил к концу. В мыслях я уже по второму кругу занимался любовью с женой и уже на вопросе "Тебе хорошо, милая?" меня вернул к реальности "Fuuuck" нашего генерального. Если еще не говорил, то упомяну сейчас, что он израильтянин и по – русски умеет выражать свои мысли исключительно в виде мата или своей шедевральной фразы "Я жадный ебрей".

Итак, по кабинету (достаточно маленькому) пронесся вихрь в виде Карлсона (достаточно большого и более чем в меру упитанного) только без пропеллера. Вихрь успокоился где‑то в районе центра кабинета. "Fuck" – глубокомысленно проорал наш генеральный весьма эмоциональную и содержательную речь – состоящую – из – одного – слова. Меня это наконец заинтриговало, и я, преданным взглядом собаки Павлова на самого Павлова, которая не понимала чего же от нее хочет великий академик, уставился на своего гендира. "Fuck", наконец выдал он более – менее осмысленную фразу. "Катастрофа" – сразу перевел мой воспаленный офисной деятельностью и знакомый уже с малейшими оттенками интонации великого и гениального, мозг. В уме пронеслись кадры из фильмов про Великую Отечественную. Генетическая память пронесла меня сквозь года, к 22 июня 1941 года, когда фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз. Еще один виток этой пресловутой генетической памяти и я в 1453 году, узнаю весть о падении Константинополя! Еще – и я в древней Армении, на пиру узнаю о том, что римляне осадили Артаксату, а наши войска распущены на зимние квартиры (тогда же вроде, интернета не было?)… Но третий "Fuck" вернул меня к действительности, швырнув мое сознание в изнуренное от непосильной офисной работы тело, которое в тот момент располагалось в удобном офисном кресле.

Нет, я ничего не имею против ни этого слова, ни самого процесса, которое оно описывают. Наоборот, я с большим удовольствием занимаюсь этим, как только предоставляется малейшая возможность. Но эта ситуация, когда ТАКОЕ слово звучит всуе, уже начала напрягать. С большим трудом, наконец, добились внятных объяснений от гендира, чей словарь в это время не превышал словарный запас Эллочки Людоедочки, что через 2 часа журнал уходит в печать, а у нас "свалилась" одна полоса. В переводе на русский язык это означает, что рекламодатель в последний момент передумал ставить рекламу. Ну, передумал и передумал. Не в первый раз, и наверное, не в последний. Но нет! Наш ужасный и неповторимый вдруг вспомнил, что у нас скоро выходит новый продукт "Рейтинг бизнес центров Москвы класса А"! И соответственно, нужно рекламировать его! А кто у нас пиарщик? За что он деньги получает? Весь этот нехитрый набор риторических вопросов и привел его ко мне…(((((.

Итак, что мы имеем? Название, только услышав которое хочется спать, а тут надо его еще и рекламировать((. Поиск по картинкам Гугля и Яндекса со словом рейтинг – дал то, что созвучно с названием экзотического фрукта фейхуя… Стрелочки, графики и всякий клипартовый гнус, в лучшем случае встречались логотипы Форбса и CRE-100. "Думай, думай" приказывал я себе, но пока ничего не выходило. Кстати, единственный приятный момент во всей этой истории, был тот, что я попросил задержаться на работе нашего нового дизайнера. Правда не совсем нового, она до нас где‑то еще работала и вроде как была поюзана)), но не суть. Это я потом узнал, "что она другому отдана, и будет век ему верна". Итак, думаем дальше. Ну так как времени мало, сделали какой‑то стандартный макет с названием, с объектом коммерческой недвижимости на фоне, но мою творческую душу это не грело…

Самое сложное тут было со слоганом. Ну что тут придумаешь? Рейтинг, рейтинг, рейтинг… "узнай!", "оцени!", "самый!" – скукота, короче. Решили плясать от сути. О чем там речь? Позвонили главреду, она объяснила. Значит, опрашивались арендаторы лучших бизнес центров Москвы и на основе их ответов составлялся и рейтинг. И по результатам, оказалось, что арендаторы тех бизнес центров, которые считаются самыми лучшими не совсем довольны! Вуаля, вот тебе и слоган! "Чего хочет арендатор?", остальное дело техники – использовать шрифт, который использовался на двд фильма "Чего хочет женщина?", раскладку и все)). Получилось это:

Увидев это извращение, наш гендир расчувствовался и толкнул целую – речь – состоящую – из – одного – слова: "Fuck!"))) в итоге, реклама пошла в журнал.

Потом в еще один, только там было так:

Валерий Мальцев

Заместитель генерального директора ЦКТ "PRопаганда".

Маленькое – Аккуратное и Ладошкин (вероятно, сказка)

Ладошкин жил в самом углу луга. Не луга даже, а так – вытоптанного и заляпанного коровьего выпаса.

Своей формой Ладошкин в самом деле напоминал ладонь с широко растопыренными пальцами. Будто кто‑то очень большой, поднимаясь, оттолкнулся рукой от земли. И оставил в теплом песке свой след.

Эта же могучая рука разбудила подземный Ключ. И он спросонья заполнил холодной водицей пятипалую впадину, которую потом и стали называть Ладошкиным прудом.

Сам же Ключ до сих пор так и дремал на глубине, где‑то между средним и указательным пальцами Ладошкина. А рядом с ним Ладошкин прятал – даже и сам точно не знал, что именно. Но что‑то очень ценное прятал Ладошкин в своей воде.

А была вода цветом уже не голубым, но пока что и не синим.

Ладошкин считал себя мужчиной в годах. Ведь по его берегам росла густая низенькая травка. И эта трава, как казалось, делала Ладошкина похожим на сильную и мужественную руку, покрытую седоватыми волосами.

И разве что двенадцать наглых Одуванчиков, каждый год настырно расцветающих возле Ладошкиного мизинца, делали его каким‑то легкомысленным.

Ключевая вода не прогревалась даже жарким – прежарким летом. Поэтому купаться к Ладошкину никто не ходил, и жизнь его была уединенной. Вот только однажды…

В ту пору, когда одуванчиковые головки уже облетели, над Ладошкиным промелькнуло что‑то маленькое и аккуратное. Маленькое – Аккуратное быстро – быстро затрепетало крыльями, на секунду будто приклеилось грудкой к небу, потом сделало плавный планирующий разворот и снова стало необратимо приближаться.

Ладошкин замер.

А Маленькое – Аккуратное с ходу чиркнуло черным перышком по воде, снова быстро замахало острыми крыльями. И – и-и – и улетело прочь, оставив после себя сладковатый, наверное, хвойный запах. Ладошкин вздрогнул, как от пореза, покрылся мелкой рябью, и только теперь перевел дыхание…

Спалось ему беспокойно. В общем‑то и не спалось вовсе, потому что так и не улеглась, так и не успокоилась в Ладошкине волнистая дрожь. А тут еще придонный Ключ ни с того ни с сего расшалился – разбулькался – не угомонить его никак.

Забылся Ладошкин уже после восхода. И только начали ему грезиться какие‑то дремотные краски, как сверху легкой тенью, будто бы по натянутой тетиве, снова сверкнуло Маленькое – Аккуратное.

Ладошкина опять чем‑то звонко пoлocнyлo по боку.

«Это ты что?» – удивленно дернулся он. «Шу – тю – ю-ю – ю!» – свистнуло Маленькое Аккуратное, удаляясь для нового возвращения.

Семеня крыльями, Маленькое – Аккуратное скользнуло по – над травой. И, роняя на Ладошкина его же, ладошкинские, водяные капли, Маленькое – Аккуратное в азартном разгоне сделало широкую петлю и резко ушло вверх, в сторону солнца, на утренние высоты.

Ладошкипа ослепило светом и брызгами. И, как в первый раз, снова перехватило дыхание. А там, в лазоревой верхотуре, безумствовало и суетилось Маленькое – Аккуратное, смело разделяя небо на карусельные дуги и спирали.

Ладошкин же, сплошь изукрашенный теперь водяными морщинами, тихо любовался и гордился этим шальным полетом.

Маленькое – Аккуратное отчеркнуло напоследок кусок небосвода и, будто на одном выдохе, мерцающей запятой растворилось вдали.

И в следующую минуту сверху мощным ударом рухнули грузные капли дождя. И тяжелый водяной занавес отгородил Ладошкина от всего луга, от всего мира, от всего света.

…Ладошкин потом заметил, что Маленькое – Аккуратное вообще прилетало только перед дождем. Или так – прилетало ближе к дождю.

Собственно говоря, Маленькое – Аккуратное и жило ближе к дождю, ведь оно умело летать.

Ладошкии же был обстоятельным домоседом и старался без лишней надобности никуда не отлучаться. Он подолгу ждал, когда прилетит Маленькое – Аккуратное, и очень к этому готовился. Но каждый раз встречи всё равно были негаданными.

Тем более, когда Маленькое – Аккуратное вдруг появилось затемно. Следом за густыми сумерками. Маленькое – Аккуратное, еле переводя дыхание, стало устраиваться на ночлег рядом с Ладошкиным.

«Может быть, это принесло ветерком полуночное счастье?» – думал про себя Ладошкин. И сам старался не спугнуть свои мысли.

Несколько минут Маленькое – Аккуратное расстроенно ворочалось. А потом наконец затихло, тоненько засвистело в ночи. Свист был легкий, с равномерными ускользающими паузами.

Ладошкин тоже собрался было улечься поудобнее. Но вдруг сквозь усталый свист и обиженное сопение ему послышались сначала неразборчивые, а потом все более и более стройные звуки.

«Надо же!» – восхитился Ладошкин. «И летает, и говорит. Надо же!» И опять восхитился.

Пускай Маленькое – Аккуратное говорило лишь во сне. Пускай слов почти нельзя было разобрать. И пускай слова были какие‑то нездешние и потому даже немного страшноватые.

Пускай. Ладошкину было все равно. Он просто молча радовался, усмиряя в глубине себя родниковый бурунчик…

А на утро Маленькое – Аккуратное и Ладошкии распрощались.

Маленькое – Аккуратное с легким шуршанием расправило блестящее коромысло изящных крыльев, упруго сорвалось с места, с каждым метром прибавляя в скорости.

Чуть поодаль Маленькое – Аккуратное сделало благодарственный пилотажный кульбит, затем коротко свалилось на одно крыло и уверенным жестом оставило поперек водяной ладони глубокую царапину.

От боли Ладошкии вспомнил, что у людей в этом месте на руке обычно бывает линия жизни. «Зря это», – загрустил Ладошкин.

Ведь когда пытаешься удлинить линию жизни, почти всегда перечеркиваешь линию судьбы.

Обыденное

На плече иль на весу —

Что‑то стырил

И несу…

Банный день

К волосочку волосок —

Лысенки.

И висели как‑то вбок

Писеньки…

Собирались старички

В банный день.

Рассуждали, будто жизнь —

Мутотень…

Пот теряли старички

Струйками,

Рвали воблу на куски

С чешуйками…

Как же мало банных дней

Им осталось!

Жизнь прекрасна,

Мутотень – старость…

Бирюзовый стыд (подражание Вознесенскому)

Я надену кепочку

Цвета бирюзы.

И сниму я девочку

С личиком гюрзы…

Пусть змеится выскочкой

Бирюзовый цвет,

Пусть смеётся девочка —

Ей семнадцать лет…

Кепка – восьмиклиночка —

С пуговкой вверху,

Девочка – Мариночка

В собственном соку…

Перезрела девочка —

Грудь не по годам,

Бирюзовой кепочкой

Прикрывает срам…

В рамочку кленовую

Вставлю (пусть висит!)

Мордочка гюрзовая,

Бирюзовый стыд…

Будет? Не будет?

Народ стоит,

Народ лежит,

Столпотворенье,

Воздух спёртый…

Не дай нам, Господи, дожить

До воскрешения из мёртвых!

Возник вопрос

…И как не опуститься до маразма

В процессе имитации оргазма?

Странная страна

Полубардак, полупорядок

(он то отсутствует, то – есть)…

Бог где‑то с нами, но не рядом.

Бог где‑то близко, но не здесь…

Напоминалка

Чиновник, сволочь, помни,

как будто дважды два:

«казна» и «казнь»

по – русски —

похожие слова.

Екатерина Пономарева

Сотрудник коммуникационного агентства SPN Ogilvy.

3 минуты до смерти

31 декабря. 23. 59. Иван Сергеев приподнял уже пятую за вечер рюмку водки.

– Поехали… – пробормотал он свой любимый тост, чокаясь с президентом.

В зеркале напротив стола, помимо Ивана, – три его друга на сегодняшний вечер. Первый – гордое одиночество. Второй – горький шоколад. Одна плитка. Швейцарский. Куплен в дьюти – фри за 10 евро. Третий – горячий гусь. Один. Без яблок. Доставлен из ресторана с соседней улицы.

Прошедший год мелькал титрами. Кадр 1, кадр 2, кадр 3… Деньги, новая должность, ласки с молоденькой подружкой на сиденье нового джипа… Мелькнуло и неприятное – ссора с женой. Из‑за той девушки. Из джипа. Разлад с друзьями. Не поделили бизнес.

– Да… Ваня… есть что отметить… и забыть… Начинаем новую жизнь!

– А со мной чокаться будешь? – раздался голос из соседнего кресла. В нем сидела красивая молодая девушка. С косой. Блестящей. Металлической. На деревянной палке.

– Ты кто?

– Смерть.

– Да ладно тебе… Смерть она – старуха.

– Так… ты поаккуратней со словами. Моя бабуля – не старуха. Она мегамудрая женщина. Ты красиво жил, ей нравилось. Вот и решила, что умереть ты тоже должен красиво. Отправила за тобой меня. Говорит, пусть пацан порадуется напоследок красивой девушке. Добрая у меня бабушка… люблю ее очень, – улыбнулась красотка.

– Да ты че… Какая смерть… у меня еще планов громадье нереализованных…

– Отдыхай, милый, со своими планами. В чем одет – на выход.

– Отдыхай сама, милая… Я еще здесь…

– В общем, это не обсуждается. Твое время пришло. Пора.

– Как прям так, сегодня – и умереть. Даже гуся не съем?

– Если бы ты знал, как он плакал, когда умирал – сам бы отказался от него.

– А ты типо слышала?

– Брат младший рассказывал. Он проходил стажировку на ферме. Сопровождал гусей в последний путь.

– Офигеть…

– Офигеешь еще больше. Тебе круто повезло. Бабуля прислала еще один подарок – 3 минуты воспоминаний, которые ты унесешь с собой в вечность. Очень уж приглянулся ей, красавчик. Говорит, на деда похож.

– Это как?

– Там, куда мы с тобой пойдем, у тебя начнется другая жизнь. Вечная. Из этой жизни, земной, ты унесешь с собой туда только те воспоминания, которые будут в твоей голове в последние три минуты жизни. Обычно мы не предупреждаем людей о смерти. Они не успевают ухватить самое ценное в полном объеме – понимают о конце секунд за 10 до его начала. Очень мало уносят с собой. У тебя же есть целых 180 секунд. Время пошло. 179…

– Объясни подробнее.

– 177…

– Я ничего не понял…

– Запись идет. Если ты не хочешь унести с собой вечность образ тупого пьяницы, то включай мозг.

– Кошмар какой…

– 165.

– Хорошо… хорошо… хоть ничего не понял, но попробую. Воспоминания… которые хочется унести с собой в вечность. Мама… хочу, чтобы она всегда была со мной.

– Воспоминания должны быть конкретными. Осталось 160 секунд…

– Помню, созданный ею запах нежности. Аромат домашних пирожков и котлет, свежего постельного белья… Ну а главная нотка в этом букете, конечно же, – ее родной запах, мамин. Помню у нее еще был нелепый пушистый фиолетовый халат, который ей подарил мой отец со своей первой получки. Мама всегда носила его… Лет двадцать. А халату – хоть бы что. Не то, что сегодня гавно на базаре – рветься за три недели… Папа… как мы с ним на рыбалку ходили… мне лет семь было. Первую рыбу в своей жизни поймал… Батя тогда еще похвалил: «Молодец, мужиком растешь».

– 110 секунд. Осталось меньше двух минут.

– Что еще… Серега – друг детства. Много мы с ним пережили. Что самого счастливого… Помню в университет поступали… Главный в стране– МГУ, экономический факультет. Прилетели в Москву из своей «тундры». Никого не знали. Не поступили, конечно. Но КАКИЕ мы песни две недели пели с ним по вечерам. Вся абитура собралась вокруг нас. Подпевала. Там и с Ленкой познакомился. Она на журфак поступала. Как увидел ее голубые глаза… Все. Как говорится, пропал. Песни захотелось не петь, а орать. От счастья. А орать не получается. И петь не получается – руки трясутся от волнения, текст забывается. Просто смотрю в ее глаза. И – ничего мне больше не нужно. Просто сесть рядом. Молчать. И часами смотреть на ее лицо. Вот и сейчас оно перед моими глазами уже секунд тридцать стоит.

– 70 секунд.

– Погоди… дай я нагляжусь на ее лицо. На то – молодое, счастливое, влюбленное. А то тогда мечты так и остались мечтами. Дольше трех секунд от смущения смотреть стеснялся. Ах, какая же ты красивая, Ленуся. Глазки твои блестящие. Говорила, что тоже меня полюбила с первого взгляда. Мы с тобой как‑то, помню, расстались на несколько дней. Уехала ты к родственникам. Не знал, когда вернешься. А ты входишь неожиданно. Каким взглядом одарила меня при встрече – никто и никогда больше так мне не радовался, такое это было счастье, какое мне описать словами не получится. Да и не хочется тебе, девушке с косой, его сообщать, пусть оно останется со мной.

– 35 секунд… Ты уже минуту пялишься мысленно на ее глаза.

Вспоминай уже что‑нибудь другое.

– А тебе завидно? Ревнуешь? Тебя‑то хоть кто‑нибудь любил? А кого‑нибудь любила?

– Так – нет.

– Да не хочу я ничего больше вспоминать. Кого мне вспоминать?

– Коллеги, партнеры…

– Да ты с ума сошла!!! Не смей мне напоминать про них. Пусть они остаются в этом земной аду. Они здесь весь мозг вынесли мне… Дай еще мне на любимое личико полюбоваться. Сколько там осталось?

– 10 секунд… Девять.

– Голубоглазка, Леночка…

– Ты – романтический безумец.

– Семь… Шесть…

– Любимая моя девочка, как я соскучился…

– Один… ноль… Поехали… – прошептала девушка. Иван почувствовал, как стал проваливаться в черный тоннель. Несется Иван и слышит, как бормочут над его головой:

– Такие странные эти люди. На земле им, значит, нужны деньги, амбиции, понты, а здесь, на небесах, это, оказывается лишним. Хоть бы кто‑то прихватил с собой мыслях пару миллиардов баксов. А то живем здесь хоть и в доброте, да в нищете. И Небесная канцелярия в ремонте нуждается, и нам бы с тобой перышки на крыльях поменять бы не мешало… Одна надежда была на этого карьериста. Лавандос рубил, машины менял, должности покупал, друзей предавал, жене изменял… А смерть пришла – туда же его потянуло, в сентиментальность. Никакой прагматики…

Захотел Иван им что‑то возразить. Не успел. Ударился обо что‑то и потерял сознание.

… Когда он открыл глаза, то увидел свою комнату. И свое отражение в зеркале – взъерошенный мужик с опухшим лицом валяется на полу. На часах – 00.10.

– Ну и сон же мне приснился… – пробормотал Иван.

– Привет, милая, голубоглазка моя. Я записал тебя в Вечность на полторы минуты. Вот такой новогодний подарок, – шептал он через полминуты жене в телефонную трубку.

Она ничего не понимала. Бормотала, что опять он выпил лишнего. Но – была счастлива. Ссора уже надоела. Ей безумно не хватало мужа. А про ту девицу из джипа она уже и забыла.

– Я прощаю тебя. Это мой новогодний подарок.

Персиковые розы

Кто знает, что такое красота,

И почему её обожествляют люди,

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде.

Н. Заболоцкий

Жизнь роз в царском парнике была сказочной. Они росли в самой плодородной земле, которую можно было найти на свете. Сам принц лично поил их водой из родника. По утрам, входя в свой цветочный рай, он подходил к каждому их пятидесяти розовых кустов и приветствовал своих богинь. Вдыхал аромат распустившихся красавиц, радовался появлению нового бутона.

Иногда принц приходил в цветник вместе с матерью, прекрасной королевой. И розы слушали, как мать снова и снова просила принца найти себе жену. – Я ее уже нашел. И не одну. Вот они – мои принцессы. Розы красные, прекрасные, красуются в саду… – начал декламировать принц.

– Хватит, дорогой, я поняла, – говорила мать – королева.

– Смотри, какие красавицы. Вот эти, – смеялся принц, подходя к пышному кусту на котором росли огромные алые розы, – принцессы сербские, подарок сербского короля. Вот (с наслаждением вдыхая аромат от огромного куста, на котором благоухали пять малиновых роз) принцессы российские, их мне привезли из прекрасной России. А вот…

– Я тоже очень люблю твои цветы. Эти розы – радость нашего дворца. Но от роз не появляются наследники, любимый сын. А нам с отцом так хочется внуков.

– Я знаю, мама. Но мне никто не по нраву. Принцессы, настоящие принцессы, меня не привлекают.

– Вспомни прекрасную Ольгу…

– Я разочаровался в ней, когда услышал ее крики на горничную.

– А Марианна…

– Унижает бедных.

– Анастасия…
– Любит только себя. Тратит половину бюджета королевства на наряды и украшения. Эти принцессы красивые, но своенравные и бездушные. У моих роз больше добра и души, чем у них. А быть просто красивыми… когда за тобой ухаживает все королевство быть цветущим – легко.
– Хорошо, дорогой. Я просто напомнила…

– Мама, пошли я покажу тебе мой новый цветок – я привез его из Парижа. Желтые розы с черной каемкой… Красота необыкновенная. Специально для меня выращивали.

Так и жили розы. Один день сменял другой, бежали месяцы, годы… Каждая роза, конечно, хотела бы стать для принца самой дорогой и любимой. Но такого за всю историю, еще не было. Принц любил их всех, никого не выделяя. Он уделял каждой одинаково внимания и заботы. Конечно, когда привозили новый куст, принц поначалу обхаживал его особенно внимательно, следил, чтобы розе было здесь комфортно. Но при этом он не отнимал заботы у старых кустов. Никогда не слышали розы, чтобы он подошел к кусту и шептал: «Любимая моя…». Или задержался около какого‑то куста необычайно долго. Или смотрел на куст так, как король иногда смотрел на королеву, когда они гуляли по цветнику – светящимися от счастья глазами, нежно, как на самое дорогое существо на свете. Поэтому ревность было неизвестным чувством среди роз.

Но однажды в цветник привезли… даже не розу. Тоненькие палочки, которые принц со слезами на глазах посадил в землю и просил: «Живи, родная моя. Только живи…». Никто не знал, выживет ли цветок, но принц не сдавался и круглыми сутками ухаживал за любимицей, он постелил ковер рядом с кустом и спал здесь, в цветнике. Он смотрел на куст влюбленными глазами. Шептал: «Любимая, дорогая, единственная роза»… Целовал нежные первые лепестки. Забыл про все остальные розы. А однажды, когда на кусте распустились бутоны (это оказались белоснежные розы с малиновыми крапинками), принц сделал то, чего цветы раньше не видели. Он – срезал розу. Потом прошептал: «Я засушу тебя и буду всегда носить с собой. Ты станешь моим талисманом, дорогая роза. И с твоей помощью однажды я найду мою принцессу, девушку, которая вырастила тебя». Розы смотрели на принца в изумлении. «Он любит эту розу больше нас, что в ней такого!!!»

Тем же вопросом задавалась и королева, считающая, что принц сошел с ума.

– Дорогой, почему ты носишься так с этой розой?

– Мама, я влюбился в ее силу жизни. Она одна выжила из десятков кустов, которые росли в теплице бедной цветочницы на краю леса. Я случайно нашел ее. Теплица была разбита, половина цветов растоптана, а те, что не погибли от людей, умерли от холода и тоски по хозяйке. В домике, таком маленьком, что в него с трудом вместилась бы твоя огромная кровать, было пусто, вещи разбросаны, словно люди спешно покидали домик.

Посмотри на все мои розы. За ними с детства ухаживали, их холили и лелеяли, они не знают, что такое холод и жажда. Поэтому они такие цветущие и ароматные. А эта роза не имела ничего, когда я ее нашел. На ней практически не было листьев – они замерзли, когда наступила зима. Ее нечего было пить, она росла в сухой ледяной земле. Ветра пытались приклонить ее к земле. В последние недели она жила совершенно одна, не зная ласки и заботы. Все эти розы бы погибли от половины лишений, какие пришлось перенести этой розе… А она – выжила. И еще, смотри, мама, под столом я нашел портрет девушки. Очевидно, это и была бедная цветочница, хозяйка розы. Я найду эту девушку и верну ей ее розу.

– Дорогой, ты заболел. Срочно нужно жениться.

– Мама, я не заболел. Я влюбился… В мою розу.

– Милый, завтра к нам на обед приезжает король очень уважаемого государства. Он приезжает с дочерью – красавицей и умницей. Постарайся с ней подружиться. О лучшей невестке, мы с отцом и мечтать бы не могли.

– Мама…

– Я все сказала.

Принцесса оказалась такой, про каких только в сказках и пишут: нереальной красоты золотистые локоны, голубые глаза, тонкая талия… Вся такая милая и добрая, что мигом очаровала все королевство. Но чары ее подействовали на всех, кроме принца. Он любил только свою принцессу – незнакомку с фотографии.

– Государственные дела иногда становятся выше личных, и раз ты настоящий принц, то должен жениться на настоящей принцессе, – говорили принцу его родители.

Принц пытался доказать, что он никому ничего не должен. Не смог. Король и королева очень любили своего сына, но своих подданных они любили не меньше. Пять веков правила их династия, пользуясь почетом и уважением граждан. И ради этой любви тысяч человек король и королева попросили принца пожертвовать своей любовью к его цветочнице: брак с принцессой позволил бы объединить влияние двух королевств в борьбе против врагов, которых полно у каждого государства.

Однажды вечером состоялся у принца и его родителей итоговый разговор.

– Мы просим тебя исполнить нашу волю, дорогой сын – эта девушка станет тебе отличной женой, – говорили король и королева.

– Я знаю, что она замечательная. Но люблю я другую.

– Милый, но ты даже не знаешь, где эта девушка!

– Я найду ее мама, я же обещал тебе. Я не мог уехал из королевства, так как спасал нашу розу, но теперь цветок здоров, и я отправляюсь на поиски его хозяйки.

– Ты отправишься завтра под венец с принцессой, – возмутились родители.

Долго спорили они. Петух пропел, что наступило утро. Солнце заглянуло в окно, чтобы сказать, что новый день пришел. Никто их не поприветствовал. Принц не сдавался и твердил, что уезжает. Наконец, поняли король и королева, что будет он стоять на своем до конца. А принц понял, что делает больно родителям своим поведением. Так как все они любили друг друга, то решили прекратить издеваться друг над другом.

– Любимые родители, я прошу у вас год на то, чтобы найти свою незнакомку. Если за это время мне не удастся привести ее во дворец, то я женюсь на принцессе.

Родители нехотя согласились, надеясь, что принц все равно не найдет свою возлюбленную. Принц все честно рассказал принцессе и ее отцу. Они нехотя согласились на его условия – королю был очень нужен союз с принцем, а принцесса – просто влюбилась.

Принц в тот же день, крепко прижав к груди засушенную розу, отправился искать свою принцессу. Год он ходил по холмам и оврагам, беседовал с каждым, кто мог хоть что‑то рассказать про цветочницу с лесной окраины. Все страну пешком обошел. Девушки нигде не было.

Все, что ему выяснить – это страшные обстоятельства той ночи, когда была разгромлена теплица. В девушку влюбился старый и богатый мужчина со злой душой. Он был женат, но красота девушки, ее молодость и невинность зажгли сердце развратника. Однажды вечером его слуги похитили ее и утащили в его огромный замок. Однако девушка так отчаянно боролась, что смогла вырваться и убежать.

Не простил этого старик. Желая отомстить, приказал он разбойникам разгромить самое для нее дорогое – теплицу, в которой цветочница выращивала дивные розы. Цветы были главным сокровищем этих бедняков. Они их кормили, радовали, были для них как дети. Перепуганное семейство после той ночи спешно покинуло домик, и никто не знал, где они сейчас.

От горя и пролитых слез принц сам высох, как роза на его груди. Печальный и одинокий он вернулся в королевство. Но что грусть для одного, то радость для другого. Родители были счастливы увидеть принца. И особенно были рады они, что вернулся он один – король и королева были уверены, что в объятиях златокудрой принцессы принц обретет былую радость. Все королевство начало готовиться к свадьбе.

Решила мать приготовить принцу сюрприз – сорт редчайших персиковых роз с ароматом персика. Этот сорт роз был настолько редким, что во всей стране рос всего один куст персиковых роз – в теплице очень богатого торговца. Он с радостью согласился преподнести этот подарок принцу.

В назначенный день прибыл во дворец маленький черноглазый пацаненок – садовник. Ахнули все, когда увидели розы персиковые, вдохнули их аромат. А так как принцу сейчас часто не хватало времени, из‑за предсвадебной суеты, ухаживать за розами, то молоденького садовника попросили остаться и последить за царской теплицей.

Принц сдружился с парнем. В начале их сблизила любовь к розам. Они часами наблюдали за цветами, обсуждали новые сорта. Садовник рассказывал о теплице, в которой он работал. Принц показывал свою. Он сожалел, что не мог показать свою главную гордость – огромные белые розы с малиновыми крапинками, оставшиеся ему на память о цветочнице. Эти розы, как назло, все не распускались.

Затем принц понял, что маленький садовник вызывает у него необычные чувства – словно он его всю жизнь знал, что ему и только ему принц может доверить самые сокровенные тайны.

Накануне свадьбы принц в одиночестве зашел в сад. Какова же была его радость, когда он увидел, что его любимые цветы распустились. Огромный куст сиял белоснежными розами с малиновыми прожилками.

Принц тут же приказал привести к нему садовника. Когда юноша входит и видит эту красоту, он сам становится похож на эти розы – лицо его побледнело, щеки и губы пылали. По его лицу потекли слезы:

– Моя роза… – прошептал он и потерял сознание. Принц растерялся на мгновение, а потом – все понял. Быстро достал он с груди портрет цветочницы, взглянул на юного садовника – это было одно лицо. Только юноша был с короткой стрижкой и в мужской одежде.

– Любовь моя… – прошептал принц. Улыбались розы, глядя на его счастливое лицо. Достал он засушенную розу, положил на грудь своей принцессе. Взял ее руку в свои, нежно начал шептать слова, пытаясь пробудить девушку.

– Ооо… – испуганно прошептала она, открыв глаза.

– ООО… – в еще большей изумлении она глядела на засохшую, но все еще великолепную розу на своей груди.

Принц рассказал ей всю историю – как он нашел домик, розу, как спасал цветок, как целый год искал цветочницу. Девушка рассказала ему, что после нападения решила, что безопаснее всего выдавать себя за юношу – она остригла локоны, купила мужскую одежду, научилась смотреть чуть насупившись, свистеть, ездить верхом. Потом ей повезло – она устроилась работать в ту самую теплицу, где выращивали персиковые розы. И хозяин попросил ухаживать за розами, пока они будут везти их во дворец. Так она оказалась здесь.

– О, моя принцесса, сколько же ты всего перенесла, но все равно осталась добрая и любящая. Теперь я буду разделять с тобой все хлопоты, беречь и заботиться о тебе. На следующий день принц объявил, что нашел свою принцессу и отменяет свадьбу. Разгневалась златокудрая невеста. Загорелись ее небесно – голубые глаза ненавистью.

– Отомщу, – пообещала она.

Король и королева вначале невзлюбили цветочницу. Но увидели потом, как искренне она любит их сына, как он заботиться о ней, как они счастливы… Вспомнили родители свою юность – и приняли девушку, как дочь родную.

А отвергнутая невеста тем временем узнала подробности истории, нашла того самого богатого человека, разгромившего цветник бедной девушки, и предложила совместную месть. Они решили уничтожить бывшую цветочницу.

Однажды девушка работала в теплице. Полюбили ее розы как принца, с радостью принимали они ее заботу. Милая девушка не заметила как притаился в кустах разбойник, как взмахнул он ножом… Еще секунда – и погибла бы принцесса. Но это увидели розы. Однако они не могли закричать, не могли заслонить девушку от удара… И они сделали единственное, что было в их силах – испустили такой дурманящий аромат, что у разбойника закружилась голова. Но он успел ранить девушку в руку, от чего на ее белом платье проступили алые пятна крови. Разбойник и девушка упали на землю.

Когда принц, обеспокоенный долгим отсутствием любимой, пришел в цветник, он не понял сразу, что произошло. Посередине цветника лежала огромная роза, его любимая роза – белая в красную крапинку. Только она стала огромной, с человеческий рост. Потом вздрогнул принц – понял он, что это его любимая лежит, что это ее белое платье, испачканное кровью. Рядом с ней лежал и преступник. К счастью, девушка была жива. Отнес он ее к врачу, а разбойника отправили в тюрьму.

Когда принцесса пришла в себя, то решили с принцем, что счастья им здесь своего не построить:

– Мое главное богатство – ты, моя роза. Уедем отсюда так далеко, чтобы никто не мог нас найти. Возьмем с собой только наши цветы, – сказал принц.

Принцесса согласилась. Поздно ночью покинули они дворец, оставив родителям письмо, с просьбой не беспокоиться о них. Больше никто и никогда их не видел. На память о принце и принцессе остались только благоухающие розы – белые в малиновую крапинку. Их доставляют раз в год по ночам к воротам дворца. Но за много лет так и не удалось поймать того, кто это делает.

Ген силикона

«21 ноября 2059 года. Городское поселение № 457 (для лиц, совершивших особо опасные преступления в сфере экологии). Отправитель: Петр Седаков. Получатели: Алексей и Марина Седаковы.

«Здравствуйте, любимые мама и папа. Наконец‑таки мне разрешили написать вам письмо и рассказать, что я жив – здоров. Благополучно отпраздновал 17–летие. Уже два я года живу в огромном городе из стекла, металла и пластика(((. Здесь вообще нет ничего живого: искусственный кислород, еда, одежда. Даже охранников живых нет – за нами наблюдают роботы.

Сюда выселяют за нарушение Экологического Закона. Считается, раз мы посягнули на святое – природу, то живого нам больше не видать.

Не… вы не думайте, что плохо меня воспитали. Я всего‑то просто хотел сделать сюрприз любимой девушке и написать ей на день рождение письмо на настоящей бумаге. Чтобы она сохранила его на память обо мне. Не зря же вы потратили столько денег на школу, где обучают настоящей письменности, а не только электронной грамоте. Респект деду за то, что он вас убедил в этом: в моем поселении я единственный могу писать, а не печатать на компе силой мысли. Вот только где взять бумагу?

Помните вы рассказывали, что бабушка с дедушкой писали друг друга письма на бумаге. Они у нас еще дома долго хранились, пока Экологическая полиция не забрала их вместе с книгами, распечатанными фотографиями и всем, что было более – менее похоже на бумагу. Мол, все – больше лесов для вырубки не осталось, и теперь единственный способ получить новую настоящую бумагу – переработать старую. А взамен выдали e‑paper и пластиковую бумагу.

Но это несправедливо! Я не могу признаваться в любви на пластике! Пластиковая бумага ужасна. Она вроде и выглядит как настоящая. Но когда берешь в руки сразу понимаешь – полная искусственность. Она не желтеет, не промокает, не рвется. Воняет лимоном или мятой, а не бумагой или тем, что дед называл «запахом типографской краски». Не знаю уж как пахнет эта краска, то точно не как геномодифицированные цитрусы. Я помню те письма дедушки к бабуле. Потемневшая ароматная бумага, еще там на одной странице чернила растеклись от бабушкиных слез, так она была растрогана дедушкиными словами. А письма прапрадедушки с фронта! Он умудрялся даже под свистом пуль и разрывом бомб находить где‑то бумагу! А я – в мирное время был арестован за то, что купил у спекулянта три листочка чистой бумаги, полувековой давности. За такое преступление обычно наказывают очень сурово, но меня, по молодости, просто сразу же выслали подальше от вас – на перевоспитание.

Я, конечно, все понимаю: экология – это главное сейчас. И погода у нас странная один месяц снег, другой – жара, то ливни идут, то засуха. И кислорода на планете практически не осталось, поэтому деревья надо беречь. И новые страны затапливает каждый день, в некоторых круглый год ходят в шубах, в других же – плюс 4 °C.

Но почему я за это должен сейчас расплачиваться?!!! Почему пятьдесят лет назад миллионы машин и тысячи заводов убивали воздух и воду, почему, когда вырубали леса, заправляли транспорт бензином никто об этом не думал? Почему они не умели экономить, а нам сейчас нечего есть, нечего пить, нечем дышать? Не на чем писать, в конце концов!

Помните, дедушкины фотографии из того странного заведения – «офиса». На окнах там были решетки, на дверях – замки с огромными ключами. Полнейший анахронизм по сравнению с нашими системами, закрывающими и открывающими окна – двери с одного взгляда через сканирование сетчатки. Но зато в офисах было столько бумаги!!! На столе у деда лежали стопки белоснежных листиков. На них писали, печатали. Еще эта листы, сотни листов, складывалась в папки, сделанных из более толстой бумаги. Маленькие листочки бумаги приклеивали на компьютер. А еще из бумаги делали книжки. Миллиарды книг. Бумаги было так много, что ее, как рассказывала бабушка, даже в туалете вывешивали. Почему тогда не думали, что деревья, а с ними и бумага, однажды могут закончиться?

Ну, все. Мне пора на работу. Пойду помогать нашим ученым над новым экспериментом – скрещиваем ДНК силикона (мы научились выращивать съедобный силикон в лаборатории) и куриных мозгов. Не знаю, что из этого получится, но, говорят, будет круто.

Любящий вас сын Петр".

След Пушинки

Куда улетают пушинки? И, исчезая в никуда, оставляют ли на память о себе следы? Обычные – нет. Но была в истории одна Пушинка, которой удалось оставить свой незабываемый след в сердцах людей.

Как сказывают древние книги, много веков назад на одной северных земель России произошла сказочная история. Жизнь там была очень сложная. Холод держался практически круглый год. Даже летом приходилось тепло одеваться. Над землей плыли туманные облака… Люди были уставшие и грустные из‑за того, то редко видели солнце. Самый большой страх испытывали они перед Волшебным Зеленым озером в самом кратере вулкана. Те несчастные, кто свалится туда, обречены на гибель: еще никому не удавалось вынырнуть из него. Злые Ундины утаскивают людей на дно, в Подводное царство.

Однажды в тех землях появилось странное животное – белая грива, четыре стройных ноги, элегантная походка, пушистый хвост, по – королевски держит голову… Красавицу заметили все. Первой с ней заговорил дух Травы, которую чуть не задело холодное лошадиное копыто:

– Что это Вы тут расходились, милочка?!!! Не видите ли, что топчете травинки. А они, между прочим, кормят таких, как вы!

– Здравствуйте, простите, пожалуйста, я видимо загляделась на красоту, что окружает меня и случайно соскользнула с тропинки. Никогда не видела таких Гор, Вулканов, Озер. В стране, где я родилась такого нет.

– А откуда Вы?

– Я выросла в Конюшне, где меня мыли, кормили, водили гулять. Когда подросла, меня решили отвезти в подарок одному царю, везли много месяцев, но по пути на караван напали, людей убили, а я сбежала. Бежала, бежала много дней. Вот и прибежала сюда…, – скромно улыбнулась и прошептала лошадка.

Простила ее Трава – тронула доброта, красота и искренность незнакомки. Показала она ей место, где растут самые питательные травинки, а также озеро с вкусной прохладной водой. А духи Вулканов, наблюдавшие за разговором, шептались: «Это существо наделено таким же совершенством, как и мы». Они также полюбили с первого взгляда лошадку, показали ей теплую пещерку, где она могла спать и укрываться от дождей.

Незнакомка передвигалась по земле так грациозно и легко, что все окружающие – и Духи, и обычные люди – прозвали ее Пушинкой.

Лошадка видела, как тяжело живется людям и старалась помочь им. Заболел кто‑то – лошадка помогает довезти вовремя до врача заболевшего. Когда похолодает и задуют холодные ветра, Пушинка поможет найти и привезти уголька или дров. Если кто‑то остался на темной улице один и ему угрожает опасность то подбежит она к бедняге, вскачет он к ней на спину и увезет быстроногая красавица человека от беды. А иногда и кричать не приходится – лошадка сама все видит и прибегает на помощь.

– Добрая ты наша, сокровище, – шептали ей люди. Каждый старался в благодарность сделать для нее что‑нибудь хорошее: угостят лошадку чем‑нибудь вкусным, гриву расчешут или просто погладят ласково, а Пушинка от удовольствия прижмется головой к плечу человека и улыбается.

Люди, которым помогала Пушинка – очень бедные. Они много работали, но денег все равно было очень мало. Большую часть заработанного они отдавали Правителю. Причем они не хотели отдавать – им самим было мало денег, не хватало даже детям на еду. Но если они не отдавали денег, что приходили воины Правителя и громили дома. Так и отдавали бедные люди из века в век последние гроши богатому Правителю.

Однажды Правителю рассказали про Пушинку. Захотел он посмотреть на быстроногую красавицу. Поймали слуги лошадку и привели во дворец. Оценил Правитель красоту Пушинки:

– Зачем тебе нужны бедняки? Оставайся здесь. У тебя будет шикарная жизнь.

– Я их люблю. Зачем тебе я? У тебя итак есть все.

– Я – господин. Что скажу, то и должны все делать. Ты красивая, и я хочу, чтобы ты была со мной. Чтобы ты полюбила меня больше людей.

– У тебя много власти, и ты можешь с помощью силы сделать так, что я навсегда останусь здесь. Но… я не смогу полюбить тебя больше, чем людей, даже если больше никогда их не увижу. Я люблю их по – настоящему.

Правитель знал, что мог заковать лошадку в кандалы и оставить в замке навсегда. Но он хоть и был злым, но не глупым. Понял, что лошадка никогда не полюбит его так, как любит людей. Никогда не останется с ним по собственной воле. Силой удерживать он ее не хотел. Но и людям он ее решил не отдавать. И задумал он уничтожить добрую лошадку: утопить ее в Волшебном Зеленом озере, откуда никто не возвращается. Просто проснуться утром люди, а Пушинки больше нет.

Как задумал, так и сделал. Люди привычно звали Пушинку. Но… тишина. Поняли они, то случилось что‑то страшное.

– Где ты, наша любимая Пушинка? Нет у нас больше спасительницы. Никто нам больше не поможет… – заплакали было люди.

Но подняли они глаза… и увидели чудо – навстречу им мчится Пушинка. Молодая, смелая, красивая. Только хохолок у нее рыженький, а не привычно белый. А следом – еще одна лошадка. Это дети Пушинки. Воспитанные мамой быть добрыми и помогать тем, кому плохо, мчатся к людям. И вот уже не одна, а две лошадки несутся творить добро.

Пушинка никогда не показывала их людям, дети всегда были в пещере, либо паслись в одиночестве на лугу. С их отцом Принцем она познакомилась в том караване, что вез ее сюда. Принц тогда успел освободить ее, а сам попал в плен к разбойникам. Не видела его больше Пушинка никогда. Но как память о той любви остались их дети.

А когда воины Правителя захотели поймать детей Пушинки и убить их, люди со всех соседних земель стали объединяться и сообща защищать лошадок, прятать их у себя. А, объединившись, люди поняли, что вместе они стали сильными и смелыми. И однажды случилось невероятное – они смогли уничтожить всех воинов Правителя. А затем и самого Правителя. Больше они не должны были платить дань. Они были свободными! Они были счастливыми! И вместе с людьми радовались лошадки.

Вот такой яркий след оставила белоснежная Пушинка. Незабываемый. Вечный.

Ксения Власюк

Сотрудник коммуникационного агентства SPN Ogilvy.

Где взять вдохновенье поэту?

Ни темы исчерпаны – души

Истёрты потоками бреда,

Потоками мусора, что зовется искусством.

С пьедесталов вещают гении,

Брызжут слюной и пеной

Пивной, отнюдь не венеровой,

Источая зловонный дух времени.

Слова и ноты те же,

И жесты и цели схожи,

И мурашки под модной одежей

Пробегают у дам из ложи,

Но там, где некогда стоном ли,

Криком иль просто шепотом

Возвышались меж строк истины,

Теперь лишь гомерический хохот.

На смену глубин оттенков,

Бесконечной палитре смыслов

Пришла реклама века

С идеальным рецептом жизни.

Отныне мыслить некогда,

Выбор сделан в пользу новинок,

По – прежнему зрелищ и хлеба

Жаждет пресыщенный зритель,

И нет ему дела до муки

И поисков творческой правды,

Когда лист, чернила и руки

Вступают на путь свой страждый,

Бьются в электрическом свете,

В тесных бетонных клетках,

И вдруг рождается ветер

И рушит прицельно и метко

Все маски, игры и роли,

Чужые и чуждые цели,

И вновь человек одинокий

Один на один с метелью

И ночью, и всё же так сладко

Хоть на миг быть самим собою

В своём мире чернильно – бумажном

И Музою за спиною.

****************************

О, жалкая ночлежка, наша жизнь:

Пестрит густая лента постояльцев,

Всё та же брань, сервант, сервиз,

Тоска о тех, кто канул безвозвратно.

Губительная хрупкость стен

И обреченность этой ночи,

Светильник лишь свечам взамен

И тот всё об одном бормочет…

Ещё чуть теплая постель,

Еще чуть слышен прежний запах,

О, если бы суметь прочесть

Скупые строки, коды, знаки,

Осколки памяти чужой,

Истерзанной нуждой, быть может,

Цветущей иль совсем больной.

Узор судьбы кто сложит?

Горбатый профиль фонаря

Сегодня мой попутчик

И тот почти наверняка

Стушуется под утро…

И этих несколько часов

По стенам бродят тени

Невысказанных слов,

Поблекших откровений…

О главном всё ж молчит

Убогая ночлежка:

Здесь только кров и быт,

Для лирики нет места.

На дне городского колодца

На дне городского колодца

До самого неба– лица

В окнах, а в небе– птицы.

Смех или слезы, Боже!?

Что‑то не так… Как больно!

Дайте мечты напиться!

Крылья, бездушные птицы,

Дайте, хочу разбиться!

Целую жизнь у подножья

Неба. На дне колодца.

Боимся подняться выше.

Эхо!.. Вдруг кто‑то услышит.

Страх пред сплетнями душит.

Слепцам, должно быть, лучше:

Если звезды зашторить, может,

Не рвется душа из под кожи!

Меня ж не спасти, я знаю

Жгучего ветра дыханье…

Прощайте, знакомые лица,

Я о небо хочу разбиться!..

**************

Как клочки обнаженных нервов

За окном чернеют деревья.

Их никто не нежит, не любит,

Они умерли – мертвых не судят.

Они сбросили листьев бремя

Золотым ожерельем видений,

Цепью долгой безлунных мечтаний,

Они – только манкуртов стая.

Не пой им, ветер, не надо

Под неспешную музыку сада.

Им чувства земные чужды.

Солнце, не плачь, не нужно.

Они все для себя решили,

Просто взяли и все забыли.

Вонзившись в ладонь ногтями,

Подожгли листву под ногами…

***************

Скомканный мир на ладони

Как лист с венами строк:

Размеренный плавный слог,

Отмеренный кем‑то срок,

Мимолетный цвет магнолий.

Это жизни моей чертог

И черта счастья и боли.

В силуэте искусной роли

Воплощенье безумной Воли

Рваным дыханьем слов.

Вечность и что‑то кроме

Стройной поступью рушит плоть,

Оставляя лучи из нот,

Размашистой кисти взлет,

Скомканный мир на ладони.

Отраженье

Ты сестра моя одинокая

Вновь печальна,

Ночь холодная, желтоокая

Не случайна,

Ей пора излить своих слез янтарь

В город,

Сей осенний дар. За окном ноябрь

Голый.

Вновь испить нектар разрывающих мечт.

Стены

Так тесны, телесный дрожащий склеп

Нервов.

Это наш с тобою извечный путь,

Время:

Лишь вперед, отметая нелегкий груз

Сомнений.

Словно четки, янтарных ночей прими

Ожерелье,

Нам отныне вместе с тобой идти,

Отраженье.

Расплескаем блики, ненужных слов

Смолы,

Лишь для нас двоих больше нет оков

Роли…

Ты– сестра моя. Вновь забрезжил свет

Прощанья,

И скупой рассвет всё же даст обет

Молчанья…

******************

Безобразно голые, одичалые улицы

Укутаны в дурман чарующих огней.

Случайные прохожие сутулятся,

Напудренные лица пустырей…

Под свой покров зовут усталых путников,

В холодную и влажную постель,

Обитель маловерных и отступников,

Рожденных в одиночестве идей.

Как пьяно все и полно через край,

Косым лучом уходит тень,

Которую так ждал и жаждал вдаль,

Под серенаду липких пустырей.

Заплаканные витражи, асфальт

И череда бессмысленных огней;

Бесстыдно прямо в душу мне глядят

Напудренные лица пустырей

********

Побыть одной среди густой толпы,

Застыть на миг в её кипящем теле.

Как неприглядно все обнажены

Черты её и язвы рдеют…

И думы каждого так смрадны и пусты,

Срослись единой цепью отчужденья.

Безликий рой– песочные часы,

Что нищий, что король– забвенье.

Шипя и извиваясь по пути,

Стекает ток, всё гуще, всё смелее.

Бездомные, пропащие мечты,

Холодные, гранитные аллеи…

Одной болезнью все заражены

На паперти у безвременья.

Застыть на миг среди густой толпы,

В ней разглядеть своё же отраженье…

*********

Белое брюхо неба

Распорото синим – синим,

Надорвано и изрыто

Тоскою необъяснимой.

Безжалостно, безошибочно:

Печать властной рукою,

Клеймо благодати Божьей;

Нет для тебя покоя

И нет для тебя прощенья,

Ни слабостей, ни ошибок,

Зови за собой племя,

Греховное, человечье,

Топи своими слезами

Наше несовершенство,

Заплутавших душ наших раны

Лазурью залечивай,

В наш мир серо – черный

Ворвись палитрою смыслов,

Нам нужно скорей пробудиться

От этой искусственной жизни!..

*******

Прохожий совсем один

В такую слякоть

Среди воя машин

Все спешат куда – то

И ты шёл бы домой

Пить чай горячий,

Мост дрожит под тобой,

Бессловесный, незрячий.

Без борьбы, без причин

Прохожий в берете

Ты стоишь здесь один,

А вокруг – ветер.

Волны дышат не в такт,

Беспокойно, неровно.

Человек слишком слаб,

Человек недостойный,

Чтоб дожить до седин,

Прекратить скитанья,

Без борьбы, без причин,

Без воспоминаний.

Вновь обрушится ночь,

Мост раскроет веки.

Чем тебе помочь,

Прохожий в берете?

В складках серых морщин,

В городских трактирах,

В отраженьях витрин

Ты идешь по миру

Как немой упрек,

Шрам на гладкой коже.

У излучин дорог

Наши крылья сложим.

****

Уж вечереет, мёд разлит

Хмельной и горький

И через край кирпичных плит

Летят осколки…

О, как обманчив этот яд,

Нектар как сладок,

Манящий, ворожащий взгляд

Портьерных складок…

Бокалы призрачных огней,

Как вы жестоки,

Мы с вами чувствуем острей,

Как одиноки.

И ярче звезд для нас горят,

Дурманят соты,

Вот, Данте, настоящий ад:

Кружить без срока,

Плутать меж каменных глазниц

Давно знакомых

И ждать, когда одна из них

Вдруг станет Домом…

**********

Я так боюсь – настанет день уйти,

Сказать прощай надеждам и стремленьям,

Последний лист оставить позади

Невыразимо страшного мученья

Оставить след, и в жуткой наготе

И равнодушии пустынных линий

Не разгадать заветные ключи

Живительной и острой рифмы,

Не подобрать мелодию на слух

Клокочущей и быстрой рифмы,

Забыть порывистые всплески рук,

Трепещущий над бездной крыльев.

Я так боюсь расстаться с волшебством,

С предчувствием рожденья слова,

Когда из тысячи других миров

Вдруг между строчек возникает новый…

**********

Дай мне напиться обреченностью своей!.

Как быстротечна и кратка

Жизнь утекает цепью дней,

Лишь намекнув на смысл, на знак.

О, как бесплодна эта ночь,

Пронзительность твоей красы,

Как жалок мой порыв немой

Бескрайность в буквах уместить,

И этот бесподобный миг

Не созерцать мне никогда,

Лишь в памяти он будет жить,

Что так на ложь падка.

Дай мне испить всю эту боль:

Как грани хрупки и тонки,

Я не боюсь твой взгляд в упор

Непостижимой пустоты.

Я не нарушу твой покой,

Как ты пленительно легка,

О ночь, твой глас живой

Дрожит на кончике пера…

Неловко как – то

Был конец марта… Капель бездарно плясала, без такта, без музыки… Грязные брызги летели из под колес проносящихся мимо автомобилей; капля, невпопад сорвавшаяся с крыши, неприятно холодно щекотала волосы на затылке; тускло, вяло, лениво, фальшиво, как сама эта весна, прыгало по окнам солнце, порой больно, неуклюже попадая в глаза…

Неслась серая, грязная толпа, шипя и извиваясь, испуская зловонный аромат своих дум, грез, влечений… И этот юный город, уже такой уставший, тяжелый и больной, не верил пенью весны, не верил солнцу, и вообще уже никому и ничему не хотел верить. Он просто очень устал и хотел, чтоб его оставили, наконец, в покое…

И пробудившаяся, но еще такая голая природа, вся эта грязь и слякоть, и эта нелепая весна, пришедшая непонятно откуда и зачем, мучила…

Прохожие брезгливо ежились и спешили домой, чтоб там, за своими желтоглазыми окнами, сбросить грязную обувь и плащ и напиться горячего чая или еще зачем‑нибудь, но все куда‑то спешили…

Она не знала, куда и зачем неслась толпа, она помнила только одно: что ей‑то спешить некуда и что эта весна не её, и что, скорее всего, не будет больше её весны, и что вообще больше ничего не будет. Никогда.

Да, да, и самым страшным было именно это слово: никогда. Словно крик в пустоту, зияющую, бессонную, глухую ночь, когда нет надежды на рассвет, когда точно знаешь, что нечего ждать, не на что надеяться, и всё же никак не можешь смириться и упрямо веришь в пресловутое завтра. И что там, в этом таинственном завтра, конечно, не знаешь, но веришь, безудержно, страстно, испепеляюще веришь…

Это было самое трудное– потушить лампадку и смириться, покойно почивая в вечной ночи. Усмирить клокочущие нервы и душу, неустанно ищущую, стремящуюся куда‑то.

Она шла, стянутая поясом своего терракотового плаща, крепко поджав губы, со скрещенными на груди руками, жадно глядела вокруг и искала ответ. Но ответа не было не в пестрых витринах, не в молоке неба, не в мелькающих лицах, не в грязной каше под ногами. Ответа не было, а, тем не менее, нужно было что‑то решать. Она теперь точно знала, что всё было зря, эта никчемная, скверная, пустая жизнь (которую какой‑то глупый поэт назвал «сиянием рассветов и закатов», будто и не жил), что ей уже перевалило за N, и что ещё так долго до конца, и что нет сил ждать этого конца, и что непременно нужно что‑то решать.

Да, именно, нужно что‑то решать, хоть что‑нибудь. Неважно что, неважно как, важно только, что решать нужно сегодня, сейчас. Сейчас или никогда. Вот это самое трудное, решиться что‑то сделать. Ну, например, шаг вперед, шаг, который изменит всё. Только один шаг. Потом всё само пойдет, только бы решиться. Но что же это?! Ведь были же силы, совершенно точно были силы, чистым прохладным ключом бьющие, и мысли, и мечты… О, да, мечты!.. И всё казалось так просто. А что теперь?…

С детства мечтала быть актрисой, танцовщицей и еще Бог знает, кем. Мечтала о цветах, поклонниках и духах, как у тети Мэри и Париже. Мечтала быть надменной и независимой; мечтала, что женщины будут умирать от зависти, а мужчины посвящать ей стихи. Мечтала писать картины маслом, никогда не красится, одеваться в черное, жить в башне и слыть «синим чулком». Мечтала умереть в бедности и о том, как будут кусать локти все эти несчастные, когда поймут, кого потеряли.

Мечтала носить очки, сделать невиданное открытие в науке и погибнуть, покоряя неизведанные земли.

Мечтала о страстной любви и погибели бессмертной души своей во имя её, мечтала о соперницах, кинжалах и замках.

Мечтала о тихом смирении и безропотном, подлинном служении Богу.

Мечтала стать гонщицей, выиграть все кубки и быть дерзкой и бесстрашной, и слыть разбойницей или даже развратницей.

Мечтала выйти замуж за крота из сказки и жить в доме с приведениями, и принимать гостей, и быть гордой и учтивой, слыть педанткой, сыпать деньгами, покупая всё самое дорогое и самое бесполезное, и спасать голодающих детей в Африке, и еще открыть приют для бездомных животных…

Мечтала, мечтала, мечтала… И всё, кажется, шло, как должно. В школе ходила в театральный кружок, занималась танцами и рисовала в альбоме. Даже пописывала стихи. С манерами и французским что‑то не ладилось: то ли школа была далеко от дома, то ли преподаватель заболел. Библию не читала, ждала. Ведь это не так‑то просто: подготовиться, решиться надо. Водительские права так и не получила: как‑то неловко всё, в городе пробки, куда быстрее на метро, да и как‑то… в общем, неловко. В походы ходила с классом, правда по горам не решалась ходить– вдруг, сорвется, а ведь столько еще успеть нужно. Жизнь, ведь это только кажется, что нам принадлежит, а ведь в самом‑то деле она вечности принадлежит, и рисковать ею мы права‑то не имеем.

Время поступать пришло… В Театральный как‑то боязно (знаем мы, как туда поступают), потом еще с полным багажом разочарований по жизни плестись. Да и родители отговаривали, мол, эта профессия несерьезная, а нужно, чтоб кусок хлеба верный был.

С танцами то же, да и неловко всё: родители вовремя не отдали, теперь поздно уже. Рисовать времени как‑то не было, всё учеба. Да и что рисовать‑то?! Здесь сюжет нужен!
За крота из сказки замуж не вышла. Всё ждала. Не дождалась. Теперь дома ждет бывший одноклассник. Хороший, родителям нравится, инженер. Судьба, видно, такая.
И всё будто бы нормально. Нормально… и откуда взялось это слово? Кто знает эту норму? А ведь все стремятся к ней, чтоб потом сказать кому‑то: всё нормально. И быть, как все, и плестись несмотря ни на что вперед, чтоб не выбиться из ритма толпы, чтоб как все затеряться в этом кипящем котле из потерянных судеб, из позабытых имен и недоплаканных грез.

Но как же вышло так?! Ведь, кажется, так близко всё было, вот, вот, кажется, один шаг и она, мечта заветная, вот и силуэт её жемчужный; вот, кажется, только один шаг. Лишь кажется всё. Что‑то побеждает и тянет руки вниз, и нет сил, и мечта уходит, а вместе с ней что‑то большее, неизмеримо более важное, быть может, жизнь…

И вновь весна… сколько раз пробуждалась природа и вместе с ней эта глупая, слепая вера в рассвет. А за окном ночь, непроглядная, бесконечная, давящая… И всё же нужно что‑то решать, хоть что‑нибудь. А всё никак, не до того, что ли, всё некогда, всё подготовиться надо, подумать, собраться силами, наконец. А теперь уж нет сил больше ни мечтать, ни верить в мечту свою. Бездомная она, нет ей пристанища, скитается она, бедная, сил уж нет… Потухла лампада надежды, будто и не было ничего: ни грез, ни стремлений, ни веры…

Хоть шаг один сделать, последний. Переступить черту и победить себя и властвовать; а там – новая жизнь, другая. Не будет сомнений, и этих глупых грез, ничего не будет, только один шаг…

Вода, небось, холодная…плещется. Найдут только тело, всё синее, в мути этой и желчи; только тело, без тени жизни… зачем было всё?! Эта жизнь, «сиянье рассветов и закатов» – зачем?!

Нет смысла в пути! А если все‑таки есть?! Вот и люди живут же, спешат куда‑то… должен же быть смысл, цель?! Кануть в воду, забыться, похоронить мечты свои заблудшие в воде этой серой… А можно ли?! Кто судья жизней наших? Возможно ль кануть в лета, вот так, без смысла, без цели? Нет, не то, всё не то… Что же это, Господи?! Неловко как‑то…

Ирина Есипова

Есипова Ирина Феликсовна – советник Министра энергетики РФ по развитию связей с общественностью и СМИ. Пресс – секретарь ЗАО АСЭ с 2005 по 2008 год.

Современники

– Кто мы?

– Современники!

– Прошлого наследники,

– Слуги и властители,

– Дети и родители,

– Слишком непохожие,

– Плохие и хорошие,

– Глупые и умные,

– Тихие и шумные,

– Веселые и грустные,

– Добрые и гнусные,

– Милые и вредные,

– Темные и светлые,

– Толстые и тонкие,

– Смелые и робкие,

– Поэты и писатели,

– Скептики, мечтатели,

– Богатые и бедные,

– Но все – однопланетные!

Детство

Мамины руки – ласка.

Мамино сердце – нежность.

Ты расскажи мне сказку

О море любви безбрежном.

О капитане смелом,

О моряках отважных,

О парусах алых,

В бухту вошедших однажды.

Папины руки – сила.

Защита – папино сердце.

Ты помоги найти мне

Ключик к заветной дверце.

К той, за которой вера —

Вера в себя и в счастье.

Тогда можно жить смело —

И к черту любые напасти.

Детство – чудесный остров

Волшебной страны Альманзора.

И там наши мама и папа —

Пятница с Робинзоном.

*******

Ветвей причудливые формы,

Архитектура облаков,

Цветок, что у дороги сорван —

Все это дух и пыль веков.

Природой данное сознанье

Того, что ты неповторим

Откроет тайны мирозданья,

Но бег времен неумолим…

И век, отпущенный судьбою,

Порою кажется так мал,

Что рандеву с твоей мечтою

Ты примешь за самообман.

Нам мало надо – мы не боги…

Себя раскрыть, прочесть, познать

Тогда смогли б в любые сроки

Мы необъятное – объять.

******

Что сделано? Что прожито?

В чем смысл? И где ответ?

Вопросы настороженно

Слагаются в сонет.

В поэмы и рассказики,

И нет тому конца,

Секунды и мгновения

Слагаются в года.

Судьбы предначертание

Ты должен пережить

И жизни песню долгую,

Как водится, сложить.

Испить всю чашу допьяна,

Знать все и ничего…

И жизнь тогда закончится

И будет – все равно…

Белый лист

Вижу белый листок пред собою.

Что теперь ему ждать от меня?

Стать ли цепью меж мной и тобою

Или камнем, летящим в тебя?

Станет, может быть, лучшим твореньем,

Что мне в жизни создать довелось,

Иль всего лишь секундным виденьем

Тех высот, что достичь не пришлось.

Станет, может быть, чьей‑то песней,

Серенадой любовной в тиши,

Иль прологом мечты интересной…

Или частью моей души.

******

Превращая мысли в форму,

Настроение – в стихи,

Зная меру, помня норму,

Стоит нанести штрихи

На картину вдохновенья

И пейзаж моей любви,

И поймать себя на мысли,

Что Веласкес и Дали

Были Гении, бесспорно,

Но конечно не могли,

Знать того, что мне известно

О твоей ко мне любви…

Беленский экстрим

Пресс – секретарь – профессия интересная, сложная, опасная, и я бы даже сказала, с привкусом авантюризма. Никогда нельзя предугадать – что может случиться в следующую минуту. Причем, даже тогда, когда все должно идти, по строго запланированному и расписанному сценарию. А все потому, что основа нашей работы – это, прежде всего, общение с людьми. А люди, как вы знаете, – абсолютно непредсказуемы.

Итак, 2005 год. Ведущая российская компания, которая строит атомные станции за рубежом – ЗАО «Атомстройэкспорт» (АСЭ), оформляет документы на тендер на сооружение АЭС «Белене» в Болгарии. Проект интересный, очень большой, я бы даже сказала – исторический, т. к. стоимость проекта – максимальная за всю историю российско – болгарских отношений. Задача – передать сформированную за несколько месяцев тендерную документацию заказчику. Кроме России в тендере принимает участие и чешская компания Skoda. Сама церемония передачи тендерной документации – чисто символическая, должна проходить в Софии в офисе Национальной электрической компании (НЭК) Болгарии. Потому что основная масса документов российской компании в объеме 3 тысяч 600 килограмм уже была передана болгарам двумя зафрахтованными самолетами. Для сравнения, хочу сказать, что объем документов чешской компании не превышал 350 килограммов. Значимость проекта и мероприятия предполагала участие в этой церемонии не только сотрудников компаний, но и представителей правительств стран, СМИ, партнеров и т. д.

Моя задача – провести информационное сопровождение всего этого мероприятия. Надо было перелопатить кучу информации – о проекте, о тендере, об истории нашей компании, о 150 подрядчиках, о российской атомной отрасли, собрать рисковые вопросы журналистов, подготовить ответы для них, определить наших спикеров, сформировать тезисы, все обработать, сформировать пресс – киты, распечатать, упаковать в наши фирменные папки и раздать журналистам, которых было аккредитовано на церемонию уже человек 200. Подготовлен план пресс – конференции, определены спикеры, розданы тезисы, определено время каждого шага… Все было готово.

А ситуация начинает разворачиваться интересная – прямо как в триллере.

Накануне торжественной церемонии передачи тендерной документации (а точнее – формулы цены проекта), мы с Виктором Васильевичем Калугиным (тогда – заместителем директора Управления внешних связей ЗАО «Атомстройэкспорт») выехали в Софию для подготовки мероприятия. В то время я была в пресс – службе АСЭ в одном единственном лице, поэтому на следующий день одна готовила всю необходимую информацию для СМИ. На столе такая гора бумаги не умещалось, и я расположилась на полу, весь пол был усыпан этими распечатками, и я в них, как ежик копаюсь. Все, кто входил, беспокоились за мой рассудок. Мол, да, не все сотрудники выдерживают… А цейтнот был всеобщий – через сутки, в 12 часов следующего дня должна была состояться торжественная церемония передачи тендерной документации.

В полночь мы встретили в аэропорту Владимира Владимировича Парыгина (тогда – начальника Управления по сооружению АЭС в Болгарии). Как всегда элегантный, подтянутый. В руке – металлический чемоданчик. Не хватало только стальной никелированной цепочки и наручников. Мы говорим: «Владимир Владимирович, номер для вас забронирован, можно ехать в гостиницу». Он отвечает: «Нет. Я в номер не пойду, сначала – в посольство поехали. Я этот чемоданчик в номере не оставлю, здесь очень важная документация, здесь наша формула цены, достаточной цены проекта, очень важная информация, которая не подлежит разглашению, и я очень за неё беспокоюсь. Поэтому поехали в посольство». В 12 часов ночи выезжаем в посольство. И Владимир Владимирович оставляет там свой «ядерный чемоданчик». Мы это так называли. При этом основная масса сотрудников Атомстройэкспорта, во главе с Президентом компании Сергеем Ивановичем Шматко и нашими партнерами должна была прилететь в Софию завтра утром в день передачи тендерной документации.

Отправляемся в гостиницу, прощаемся. Виктор Васильевич мне говорит: «Ира! Завтра встречаемся в холле гостиницы в 9 часов утра. В спокойном режиме в 9 часов утра выедем, в 10 будем в офисе, до начала церемонии – 14.00 времени полно. Все успеем». На следующий день в 8 часов утра во время завтрака мне звонит Виктор Васильевич и говорит: «Ира! Срочно спускайся вниз. Сейчас за тобой приедет Ваня Галата (сотрудник российского посольства в Болгарии). «А что случилось?» – говорю. А он мне тоном врача: «Ты спускайся, спускайся, ничего страшного не произошло, но ты спускайся». Я думаю: «Точно что‑то случилось».

Вообще то, вся процедура передачи тендерной документации на строительство станции – это то, что взял и передал, очень длительный и трудоёмкий процесс. Все эти три с половиной тонны бумаги постепенно доставлялись в болгарское представительство ЗАО АСЭ в Софии. Переводилось все на болгарский и английские языки, подчищалось, редактировалось, структурировалось, паковалось в коробки, перевозилось в НЭК – т. е. работа в болгарском офисе шла колоссальная.

Несколько месяцев документы туда свозили, несколько месяцев это всё обрабатывалось, туда – сюда мы ездили, представители НЭК связи налаживали со всеми аудиторскими компаниями, а я заодно – со всеми журналистами. В общем, это был жесткий, систематизированный процесс. Стояла огромная доска в офисе болгарского представительства, где Володя Кухто (заместитель Парыгина) нарисовал план перевода этих документов, их передачи, и все работали в соответствии с этим жестким графиком. Зачёркивали, заштриховывали отработанные клеточки. Очень классная система, между прочим, японский метод – технология комплексного контроля и управления качеством. Она позволяет отслеживать, как продвигается решение поставленных задач, выделять из множество факторов, влияющих на качество, главные и отрабатывать их, учитывает их взаимосвязь, предвидит реакцию других, и так далее и прочее.

Когда я приехала, все жаловались: «Ах – ах! Нас тут всех замордовали своим японским методом!» И все были такие очумевшие… Но очень воодушевлены, все старались, желали победить, и у всех был очень боевой настрой и эмоциональный подъем. В воздухе витал командный дух, который объединял и вдохновлял всех.

Так вот на той церемонии передавались обобщающая документация по тендеру, содержание, описания документов и формула цены проекта. Словом содержание кейса Парыгина – того самого «ядерного чемоданчика. Это был ответственный очень момент. Толпы журналистов, телекамеры, фотовспышки, пресс – брифинг. Вечером – коктейль, куда приглашаются все участники процесса: наши конкуренты, правительство Болгарии, представители министерства, российских компаний, болгарских. Как бы такое пролонгированное в ночь шоу. Но, на самом деле, все было очень строго – как на боксерском матче: опоздал на церемонию, не пришел – засчитывается поражение. Если бы такое случилось – это было бы поражение России в тендере на сооружение атомной станции в Европе – первой за последние 20 лет! Неужели все было зря! Допустить такого мы не могли!

Итак, в восемь часов утра я вышла в холл гостиницы, сижу, жду и думаю: «Так. Ну что же могло произойти? Что могло произойти?». Вбегает Ваня Галата – в чёрном плаще, как ужас, летящий на крыльях ночи. Он ещё высокий такой, идёт быстрым шагом. Видит меня и кричит: «Родина в опасности, а ты здесь прохлаждаешься?! Быстро за мной!». Я на каблуках семеню за Ванькой. Выбегаем мы на улицу, садимся в машину, я говорю: «Ваня! Что случилось?». Он говорит: «Тебе всё Виктор Васильевич объяснит». Вбегаем в посольство, там встречает нас Виктор Васильевич, я к нему присаживаюсь в машину. Говорю: «Виктор Васильевич! Что произошло?» Он мне: «Всё в порядке, пока всё хорошо». Он же всегда такой, улыбается – само спокойствие. «Ты знаешь, – говорит Виктор Васильевич, – Президент не прилетел. И вся российская делегация задерживается. Придется нам на церемонии своими силами обходиться».

Но мало этого! Болгары всю церемонию сдвинули на два часа назад. Просто взяли и подвинули. И оказалось, что тендерные документы мы должны были привезти в 10 часов утра, а не в 12.00. И церемония передачи документов, которая должна была состояться в 14:00, перенесена соответственно на 12:00.

В 8 часов утра мы об этом только узнали. Российская делегация должна была прилететь утренним рейсом, но утренний рейс они отменили. И Шматко вместе со своей командой вынужден был лететь через несколько стран. С пересадкой в Мюнхене. Передали, что он точно будет в Софии, но 100 % не успевает на передачу тендерной документации. Что делать? Что делать?! В 17:00 у нас уже была запланирована пресс – пати. Члены российской делегации, думая, что церемония состоится в 14:00, разбрелись по городу. Тем не менее, мы успели примчаться в посольство, все там организовать, быстро сработали, оперативно, эффективно, и в 10 часов утра, тютелька в тютельку, документы были переданы в НЭК. Первый тайм отыграли.

Теперь нам нужно было собрать всю нашу немногочисленную делегацию, которая бы могла присутствовать на церемонии и представлять Россию – страну нашу великую. Есть Парыгин, есть Володя Кухто. «Та – ак, кто же у нас есть ещё?» – думали мы с Виктором Васильевичем. Вот, товарищ из Курчатовского института – Лунёв. Срочно звоним Лунёву: «Вы где находитесь?» «Я в центре, гуляю, а что такое?» «Срочно в НЭК, бегом!» «А что случилось?» «В двенадцать часов церемония передачи документации» «Да вы что?» «Бегом – бегом».

Вот таким образом всех разыскали, позвонили, причём, очень рассчитывали, что будет российский посол Потапов. Посол не пришёл, у него рука – в гипсе. Посол говорит: «Вы знаете, я – в гипсе, я, наверно, не приду. Это проект компании всё‑таки, в общем, я созвонился с чешским послом. Он не придёт, и я тогда тоже. Так что вот, извините, пожалуйста».

Пришёл наш торгпред – Александр Томилов, слава тебе, Господи! И в итоге мы выглядели достаточно хорошо, достойно в представительском плане. Документы все уже в НЭК. Все идет по плану. Со всей этой запаркой, мы выехали без пятнадцати минут двенадцать. Благо, офис «Атомстройэкспорта» и офис НЭК находились не очень далеко друг от друга. То есть ехать – максимум десять минут, и всем нашим сказали, чтобы они приезжали хотя бы на пять минут пораньше… Ничто не предвещало «пробок» в маленькой Софии, но мы‑таки в «пробку» попали! Без десяти, без восьми двенадцать, а мы стоим вот на этой маленькой болгарской улочке, красивой такой, вымощенной булыжниками, и не знаем, что же делать, потому что впереди стоит ещё куча машин. Осталось буквально, семь минут, два шага до НЭК, сразу за поворотом, и ничто не едет, и выйти нельзя, потому что если пешком – мы опоздаем, это бегом минут десять. И тут прекрасно сработал Ваня Галата. Молодец! Вышел из машины, подошел к водителям, что‑то им сказал, одного загнал на левый тротуар, другого на правый, ты сюда, вы туда, разрулил всю ситуацию, и мы тихонечко – тихонечко, огородами, бочком – бочком вырулили, повернули на «кирпич», и всем эскортом машин уже через три минуты стояли у НЭКа. Ух! Успели!

Мы с Виктором Васильевичем похватали из багажника пресс – киты – весь багажник ими был забит. Мы эти пакетики похватали и побежали. Смотрю, уже толпа журналистов стоит. Ой! Со всем познакомилась, смотрю, стоят чехи с одной стороны, наши с другой стороны, впереди – стол. Журналистов человек двести, телекамеры, радио – микрофоны, софиты. Я их хорошо ещё тогда не знала, но потом со всеми журналистами мы очень активно общались. И через две минуты, ровно в 12 часов церемония началась.

Сначала вышли болгары. С болгарской стороны представители НЭК выступали, сказали, что вот сейчас у нас присутствует два основных претендента на участие в тендере – это чешская «Шкода» и российский «Атомстройэкспорт». Чехи представлялись первые. Они вышли с таким красивеньким серебряным кейсом. Очень театрально. Такое впечатление, что они еженедельно участвовали в этих тендерах. Два человека – один архитектор, другой – президент компании, как фокусники, поставили чемоданчик. Раз, открыли чемоданчик. «Сим – сим, откройся!» Вытащили оттуда другой чемоданчик, поменьше. Показали его всем, что, мол, нет никакого подвоха, открыли этот чемоданчик, достали конвертик – показали конвертик. Конвертик как конвертик. И вдруг – сюрприз – из конвертика достали ключик. Показали всем ключик. Открыли этим ключиком другой саквояжик, и там уже оказалась эта тендерная документация. И на пакете было написано: «Skoda». Передали болгарам, пожали друг другу руки. Прекрасно, словом, выступили. Молодцы!

Настала очередь российской стороны. Выходит наш Владимир Владимирович Парыгин и ассистент – Володя Кухто. У Володи – большая наша картонная российская коробка, обклеенная скотчем «Атомстройэкспорт». Володя по – простому достает оттуда документы в пакетах, передаёт спокойно, без всяких ключиков. Без мишуры и театральности. Но достойно.

Интерес журналистов к проекту был колоссальный. Парыгин стал основным спикером и всю необходимую информацию предоставил. Для маленькой уютной Болгарии мероприятие такого масштаба действительно воспринимается как вселенское событие. Мы взбаламутили всю Болгарию своей атомной станцией Белене. Она стала центром внимания всех средств массовой информации. Хотя, о чём там ещё говорить? Говорить там практически не о чем. Новая атомная станция – это главный элемент, основной инструмент PR – позиционирования всех политических партий. Причем, все политики рассматривают эту станцию с той стороны, которая им выгодна – зеленые– с точки зрения ее опасности, демократы – с точки зрения ее значения для экономики страны, другие партии, как элемент увеличения собственного паблисити – тема АЭС «Белене всегда актуальна в СМИ. Если «Белене» не будет, честно говоря, им скучно там будет жить, наверно. Хотя, они, может быть, ещё что‑нибудь придумают. А если ничего не придумают, будут жалеть потом… Но мероприятие еще не закончилось. Потом состоялась пресс – конференция с представителями компаний – участниц. Наш проект мы представили достойно. Все спикеры принимали непосредственное участие в подготовке документации, поэтому отсутствия Президента компании никто практически не заметил. По итогам, в этот же день мы выпустили пресс – релиз. После этого был организован коктейль в отеле «Хилтон».

Коктейль был частью общего действа, большого события, куда приглашены были очень важные, статусные персоны. Именно они должны были принимать решение о выборе победителя. И все гадали: «Приедет Шматко или не приедет?» И Сергей Иванович, хоть и через Мюнхен, но, слава Богу, к 17:00 прилетел и прямо с самолета – в «Хилтон». Там мы поставили флаги, пригласили камерный ансамбль, хотя всё это было организовано на ходу, бегом. Буквально за пол – дня (у нас как всегда всё бегом, в экспромте). Никто ни с кем не договаривался, ведущих не было, сценарий отсутствовал. Протокольщиков никаких нет (и не предвиделось).

А что делать – непонятно.

Ну, Шматко прилетел. И что дальше? Кого мне здесь сейчас искать? Как же это всё разруливать? Гости все на месте, команда, партнеры, конкуренты, заказчики, журналисты – все здесь. Какое‑то хаотическое броуновское движение… Надо принимать огонь на себя. Виктор Васильевич говорит: «Ира, действуй!» Подхожу к микрофону, объявляю о начале торжественной части, о нашем открытии коктейля, представляю Шматко, всю нашу команду. Кстати говоря, Потапов все‑таки пришёл на вечеринку. Утром не пришёл, а к пяти – оклемался. Торгпред Томилов тоже был. И я каждому по очереди начинаю давать слово, не договариваясь с ними заранее. Сначала Шматко, потом даю слово послу. Посол Потапов со сломанной рукой, но ничего, хорошо выступил. Да и неужели посол не в состоянии сказать что‑нибудь хорошего о российском проекте? Сказал, всё прекрасно. Томилов выступил, представители Курчатовского института, консалтинговой финской компании, которые консультировали болгар. Выступили практически все наши партнёры. Всё прошло прекрасно. Пресса была довольна. Сергей Иванович дал кучу интервью. Информационное сопровождение удалось. И задачу мы свою выполнили – победа в тендере была за нами. Этому предшествовало еще несколько интересных событий. Но об этом – в следующий раз.

Продолжение следует?

Зависит от Вас!

Если вы – пиарщик, сотрудник пресс – службы, преподаватель дисциплины «связи с общественностью» или студент, маркетолог, рекламист или маркетолог, то:

Ваше творчество – стихи, эссе, рассказы – присылайте по мере готовности на адрес pr.maslennikov@gmail.com с пометкой «Пиарщики Пишут». К письму обязательно прикрепляйте свое фото и указание места работы.

По мере укомплектованности сборники будут выходить здесь – http://www.litres.ru/roman‑maslennikov/

С уважением, директор PR – агентства ПРОСТОР: PR & Консалтинг, http://www.msk‑pr.ru/company/

Роман Масленников

Примечания

1

Цитата принадлежит жж-юзеру cynicanonimus.

2

Юзерпик – картинка пользователя LiveJournal.com. Юзерпиком может быть изображение пользователя, его фотография или любая другая картинка.

3

Рассказ написан без спонсорского участия компании SUP.

Content

Роман Масленников
Пиарщики снова пишут

Софья Лебедева

Танькин джаз

Паучиха

Хрупкая девушка

Надежда Плетнёва

Весна

Удивительно

Ненавижу!

Она

Андрей Травин

Смерть в белых одеждах в белых горах

Олег Вязанкин

Ах, Ижора ты, Ижора!

Белинский online

Время не Оно

Заговор пишущих

Сугубая механизьма

Дмитрий Федечкин

Блюз Утро

Танец на минном поле

Завядшие цветы

Черная береза

Апокалипсис

Наваждение Е. М

Лихолетье

Васильковые сны наяву

Паника птиц

Сергей Грачёв и Сергей Никулин

Предисловие к серии рассказов

«Лабана Клаб»

Гамлетос

Искусственный спутник земли

Хреновая история

Марат Мурадян

Попытки создать рекламу

Валерий Мальцев

Маленькое – Аккуратное и Ладошкин (вероятно, сказка)

Обыденное

Банный день

Бирюзовый стыд (подражание Вознесенскому)

Будет? Не будет?

Возник вопрос

Странная страна

Напоминалка

Екатерина Пономарева

3 минуты до смерти

Персиковые розы

Ген силикона

След Пушинки

Ксения Власюк

Где взять вдохновенье поэту?

На дне городского колодца

Отраженье

Неловко как – то

Ирина Есипова

Современники

Детство

Белый лист

Беленский экстрим

Продолжение следует?