Марк Твен

Людоеды на железнодорожном поезде

Посетив Сент-Луис, я возвращался на запад; мы только что пересели на другой поезд в Индиане, как на одной из станций вошел в вагон пожилой джентльмен лет пятидесяти, очень почтенной наружности, и занял место рядом со мной. Как водится, мы сейчас же познакомились. Целый час мы протолковали с ним о том, о сем; я нашел его чрезвычайно умным и интересным собеседником. Узнав, что я из Вашингтона, он стал расспрашивать меня про общественные дела, про конгресс, и я вскоре убедился, что он близко знаком с политической жизнью столицы, и далее изучил до мелочей привычки и характеры сенаторов и представителей палат. На следующей станции двое каких-то людей остановились, разговаривая у окна нашего вагона, и один из них проговорил между прочим:

— Ну, Гаррис, голубчик, если ты это для меня сделаешь, я весь век тебе буду благодарен!

Глаза моего спутника радостно заблистали. Очевидно, эти слова пробудили в нем какое-то приятное воспоминание. Но скоро лицо его омрачилось, глаза задумчиво уставились в даль.

— Позвольте мне рассказать вам одно происшествие, замечательный эпизод из моей жизни. Слушайте внимательно и обещайте не перебивать меня.

Я, конечно, обещал, и он рассказал мне следующее странное приключение; говорил он с воодушевлением, порою с оттенком грусти, но вообще речь его была проникнута торжественной серьезностью.

Рассказ незнакомца.

19-го декабря 18.. года, я выехал из Сент-Луиса на железно-дорожном поезде в Чикаго. Нас было всего 24 пассажира, исключительно мужчины. Все мы были в отличном расположении духа и тотчас же между нами завязались приятные знакомства. Путешествие обещало быть очень веселым; никто из нас конечно и не подозревал тех ужасов, которые нам суждено было пережить.

В 11 часов вечера начал валить снег. Миновав небольшое селение Вельден, мы вступили в необъятную, безлюдную пустыню прерий, которые тянутся далеко, далеко по направлению к Поселениям Юбилея. Ветер, не встречая по пути никаких препятствий, ни домов, ни деревьев, ни даже скал, свирепо бушевал по обнаженной равнине, гоня перед собою снежную метель, как волны на бурном океане. Сугробы снегу росли с невероятной быстротой и, судя по замедленному ходу поезда, можно было догадаться, что паровик с великим трудом прокладывает себе путь. По временам машина почти совсем останавливалась среди высоких заносов, которые, как могильные холмы, громоздились на пути. Разговоры затихли. Веселость уступила место тревожной задумчивости; каждого из пассажиров страшила мысль застрянут в снегу пустынных прерий в пятидесяти милях от людского жилья.

В два часа ночи я очнулся от тревожной дремоты, почувствовав, что движение поезда совершенно прекратилось. Страшная истина как молния мелькнула в моей голове: мы погребены в снегу! Раздался крик:

— Все за работу!

Пассажиры вскочили и бросились вон. Среди этой ненастной ночи, в потемках, приуныло завывающей метели, все сердца трепетали, сознавая, что теперь каждая потерянная минута может принести нам погибель. Лопаты, руки, доска, всё, что только могло служить для расчистки пути, было пущено в ход. Мрачная это была картина, доложу вам: небольшая кучка людей боролась со снежными заносами, наполовину утопая в густом мраке, наполовину освещенная резким светом локомотивного рефлектора.

Не прошло и часу, как мы ясно убедились в бесполезности наших усилий. Метель постепенно заносила путь, по мере того как мы его расчищали. К довершению беды, — мы узнали, что в последнем отчаянном натиске машины на сугробы сломался стержень у передаточного колеса. Если б даже путь был свободен и тогда мы оказались бы в беспомощном положении. Измученные, обескураженные, грустные, мы вернулись в вагон и, столпившись у печки, серьезно принялись обсуждать наше положение. Провизии у нас не было с собой — в этом-то и заключалось наше главное несчастие. Замерзнуть мы не могли — в тендере был хороший запас дров. Это наше единственное утешение. Кондуктор утверждал, что всякая попытка идти пешком в снежную метель за пятьдесят миль окончилась бы смертью. Итак, мы не могли послать за помощью, да если б и могли, никто бы не в состоянии был идти к нам на выручку. Следовательно, надо покориться и ждать терпеливо — спасения или голодной смерти! Самые смелые из нас похолодели от ужаса, услыхав такой приговор.

Через час беседа совсем смолкла: на дворе необузданно бушевала буря и пронзительно свистал ветер; лампы потускнели; большинство несчастных уныло прикорнули в уголках вагона, стараясь забыть ужасную действительность и заснуть.

Долгая зимняя ночь, показавшаяся нам нескончаемой, наконец миновала; на востоке занялся рассвет пасмурного дня. Пассажиры начали шевелиться и подавать признаки жизни; один за другим они сдвигали со лба нахлобученные шляпы, потягивались и выглядывали в окна на безотрадное зрелище. И действительно, безотраднее трудно было себе представить: кругом ни жилья, ни человеческого существа — одна безбрежная, белая пустыня и тучи снеговой пыли, вздымаемые вихрем.

Весь день мы бродили по вагонам, говорили мало, но думали много. Еще одна долгая, мучительная ночь и затем голод…

Еще раз занялась заря, еще миновал день, молчаливый, полный грусти, мучительного голода и безнадежных терзаний, — помощь не являлась и не могла явиться. Ночью тревожная дремота, заманчивые сновидения о пирах и вкусных кушаньях, а поутру пробуждение с болезненным нытьем пустого желудка…

Наступили четвертые сутки и миновали, затем пятые! Пять суток ужасного плена! Свирепый голод светился в глазах пассажиров. Предчувствовалось нечто ужасное; в душе у каждого из нас смутно шевелилась роковая мысль, но никто еще не смел высказать ее.

Миновал шестой день; седьмой застал нас в страшном состоянии: бледные, изможденные, с дико блуждающими глазами и печатью смерти на лицах. Всё кончено! Тайная мысль, созревавшая у каждого из нас, должна наконец вырваться наружу. Довольно переламывали мы природу: она должна вступить в свои права. Ричард Гастон из Миннесоты — высокий, бледный мужчина, с ввалившимися как у мертвеца глазами, поднялся с места. Все догадывались, что будет дальше и приготовились слушать — только дикость во взоре уступила место спокойной серьезности.

— Господа, долее невозможно откладывать. Пришла пора! Мы должны решить, кто из нас умрет, чтобы доставить пищу остальным!

Встал м-р Джон Уилльямс из Иллинойса и сказал:

— Господа, я подаю голос за преподобного Джэмса Сойера из Теннеси.

М-р Адамс из Индианы предложил м-ра Даниэля Слота из Нью-Йорка.

М-р Чарльз Лангдон указал на м-ра Самуэля Воуена из Сент-Луиса.

М-Р СЛОТ. Господа, я отклоняю от себя честь избрания в пользу м-ра Джона Ван-Ностранда из Нью-Джерси.

М-Р ГАСТОН. Если не встретится возражений, то желание джентльмена будет уважено.

Но так как м-р Ностранд энергично запротестовал, то отречение м-ра Слота было отвергнуто. Точно также были представлены отречения со стороны м-ров Сойера и Воуена и отвергнуты на тех же основаниях.

М-Р ВАСКОЛЬМ ИЗ ОГАЙО. Я предлагаю, чтобы палата приступила к выборам по баллотировке.

М-Р СОЙЕР. Господа, я серьезно протестую против подобной процедуры. По-моему, она неправильна и неудобна. Предлагаю избрать председателя митинга и товарищей ему на помощь, тогда мы можем дельно обсудить вопрос.

М-Р ВЕЛЛЬ ИЗ ОТАВЫ. Джентльмены, я протестую. Теперь не время соблюдать формальности и церемонии. Вот уже более семи суток, как мы сидим без всякой пищи. Каждая минута, потерянная на праздные рассуждения, усиливает наши страдания. Я вполне доволен сделанными назначениями и полагаю, все здесь присутствующие также довольны. Я желаю внести резолюцию…

М-Р НОСТРАНД. Джентльмены, я чужой между вами; я не добивался такого отличия и из чувства деликатности….

Тем не менее, проект о назначении комиссии был приведен в исполнение. Прения были быстро закончены, м-ра Гастона выбрали председателем, м-ра Блэка секретарем, м-ров Галькомба и Бальдвина членами.

Затем наступил получасовой перерыв. По звуку молотка митинг собрался снова и комитет предложил кандидатами для жертвоприношения: Джорджа Фергюссона из Кентукки, Люсьена Германна из Луизианы и Мессика из Колорадо.

М-р Роджерс из Миссури попросил слова.

— Г. Президент, начал он, я желал бы внести поправку на вышеупомянутую резолюцию, с тем, чтобы м-ра Германна заменить м-ром Луциусом Гаррисом из Сент-Луиса, человеком хорошо нам известным и всеми уважаемым. Разумеется, я далек от мысли набрасывать тень на почтенную личность и характер джентльмена из Луизианы, я сам уважаю и почитаю его наравне с другими. Но все могли заметить, что он потерял гораздо больше в весе тела за эту неделю, чем кто либо из нас, и никто не может отрицать факта, что комитет сделал оплошность или по нерадению, или же по другой какой важной причине, предлагая нам джентльмена столь изнуренного и отощалого…

ПРЕЗИДЕНТ. Прошу джентльмена из Миссури сесть на место. Президент не может дозволить оскорбления комитета. Какое решение примет палата насчет внесенной поправки?

М-Р ГОЛЛИДЭЙ ИЗ ВИРГИНИИ. Со своей стороны, я вношу другую поправку о замене м-ра Мессика другим кандидатом, м-ром Гарвеем из Орегона. Мне могут возразить, что лишения и суровая жизнь на окраинах сделали мясо м-ра Дэвиса несколько жестким. Но джентльмены, разве время теперь рассуждать о жесткости? разве время придираться к пустякам и спорить о мелочах? Нет, джентльмены; главное, что для нас желательно, это плотность, размеры, вес, а не талант, не гений, не образованность. Я настаиваю на своей поправке.

М-Р МОРГАН (с волнением). Я положительным образом ратую против этого предложения. Джентльмен из Орегона стар и вдобавок если и объемист, то в костях, а не в мясе. Спрашивается, что нам суп, что ли варить из него? или нас хотят надуть? Хотят издеваться над нашими страданиями, предлагая какой-то скелет из Орегона! Нет, этому не бывать! это обман! (Аплодисменты).

Поправка была подвергнута голосованию, после горячих дебатов, и провалилась… М-р Гаррис был внесен в число трех кандидатов. Затем приступили к баллотировке. Пять раз ее начинали сызнова, так как не могли прийти ни к какому соглашению. На шестой м-р Гаррис был выбран: все подали за него голоса, кроме его самого.

Тогда м-р Радвэй предложил палате заняться остальными двумя кандидатами и решить — кто из них послужит нам в пищу на завтрашний полдник. Предложение было принято.

При первой баллотировке произошло разногласие — половина членов покровительствовала одному кандидату, по причине его молодости, другая половина стояла за другого кандидата на том основании, что он крупнее. Президент, наконец, решил спор, подав голос в пользу последнего, т. е. м-ра Мессика. Это решение вызвало сильное недовольство в среде сторонников м-ра Фергюссона, т. е. кандидата, потерпевшего поражение, и поговаривали было о том, чтобы потребовать перебаллотировки; но тут кстати внесен был проект об отсрочке прений а митинг покуда разошелся.

Приготовления к ужину надолго отвлекли партию Фергюссона от предмета пререканий, но когда они снова собрались поднять спор, подоспело радостное известие, что м-р Гаррис сервирован на стол, и всякие пререкания разлетелись в прах.

Мы соорудили импровизированные столы, откинув спинки вагонных кресел и с умиленными сердцами уселись за прекраснейший ужин, какой только снился нам за эти семь многострадальных суток. И Боже! Как изменились мы за эти несколько часов! Утром — безотрадное отчаяние, голод, лихорадочная тревога, ожесточение, были написаны на всех лицах, зато теперь — эти лица сияли благодарностью, спокойствием, радостью, столь глубокой, что её и не высказать словами. Смело скажу — это была самая восторженная минута в моей жизни, вообще богатой приключениями.

Ветер завывал в пустыне, вздымая снег вокруг нашей тюрьмы, но это уже не могло тревожить нас. Гаррис пришелся мне по вкусу. Он мог бы быть получше приготовлен — не спорю, но я должен сознаться, что никогда ни один человек в мире не доставлял мне такого глубокого наслаждения. И Мессик был недурен, это правда, но что касается свежести и нежности мяса — Гаррис оказался куда лучше! У Мессика были, конечно, свои достоинства, но признаться, он столь же был годен для завтрака, как и какая-нибудь мумия. Худ и жесток! Да как жесток! Вы себе представить не можете…

— Неужели вы хотите сказать, что и его…

— Пожалуйста, не прерывайте меня. После завтрака мы выбрали на ужин некоего Уокера, из Детруа. Тот был очень вкусен. Впоследствии я писал об этом его жене. Он был достоин всякой похвалы. А потом на другое утро нам подали м-ра Моргана из Алабамы. Он был один из лучших людей, каких я только едал — красив собой, воспитан, с утонченными манерами, говорил на нескольких языках, — словом совершенный джентльмен — и притом необыкновенно сочен. На ужин нам предназначили орегонского патриарха. Ну, тот порядочно надул нас: старый, отощалый, жесткий…

— Джентльмены, — сказал я тут же, — как вам угодно, а я подожду следующих выборов.

М-р Граймс из Иллинойса поддержал меня:

— И я тоже подожду, — сказал он. — Когда вы выберете субъекта более достойного, то я с радостью разделю вашу трапезу.

Вскоре обнаружилось общее недовольство Дэвисом из Орегона, и чтобы не нарушать доброго согласия, господствовавшего между нами с тех пор, как мы отведали Гарриса, — произвели новые выборы, результатом которых было жертвоприношение Вэкера из Джорджии. Превкусный субъект! Затем нам подавали Дулитла и Гоукинса и Мак-Элроя (насчет последнего слышались жалобы, так как он был необыкновенно мал ростом и худ) и Пенрода, и обоих Смитов и Бэйлея (у Бэйлея была деревянная нога — прямой ущерб для нас, зато в остальных отношениях он оказался недурен); затем следовал мальчик-индеец, потом шарманщик, потом некий джентльмен, по имени Векминстер — бедный, жалкий бродяга, собственно говоря, негодный ни для общества, ни для завтрака. Мы были рады, что выбрали его, пока не подоспела выручка…

— Итак, наконец, пришла-таки давно желанная выручка?..

— Да, в одно ясное, солнечное утро, как раз после баллотировки. Выбор наш пал на Джона Мурфи, и признаться сказать, лучшего субъекта невозможно было отыскать. Но Джон Мурфи остался жив, вернулся с нами на поезде, пришедшем на помощь и женился на вдове Гарриса.

— Того самого, которого вы…

— Ну да, нашего первенца. Итак, Мурфи женился на вдове и благоденствует по сие время. Ах, это была курьезная история, сэр, — целый роман. Однако, вот станция; здесь мне выходить; я должен распроститься с вами, сэр. Если когда-нибудь вы соблаговолите посетить меня, я буду душевно рад. Вы пришлись мне по сердцу, сэр; я полюбил вас.

— Я мог бы привязаться к вам не меньше, как к покойному Гаррису. Прощайте, сэр, счастливого пути!

Он ушел. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким смущенным, изумленным и озадаченным. В душе я был очень рад, что незнакомец удалился. Несмотря на его мягкие манеры и вкрадчивый голос, я вздрагивал, когда он пронизывал меня своими алчными глазами; особливо, когда я услыхал, что заслужил его опасную любовь и даже мог соперничать с покойным Гаррисом, сердце мое почти перестало биться от ужаса!

Я был поражен до крайности. Я не сомневался в правдивости его рассказа, и эти ужасающие подробности повергали меня в несказанное смущение. Я заметил, что кондуктор пристально смотрит на меня.

— Кто этот человек? — спросил я.

— Когда-то он состоял членом конгресса; дельный был человек. Но однажды он попал в снежные заносы на поезде и чуть не умер с голоду. Он так пострадал от холоду и недостатка пищи, что заболел и целых три месяца был как помешанный. Теперь всё прошло, но только он остался маньяком, — раз попадет на старую тему и не перестает болтать, покуда не съест в своем воображении всех пассажиров пресловутого поезда. Вот и теперь он покончил бы с ними, если б не пришлось ему выйти. Уничтожив всех до единого, кроме самого себя, он всегда прибавляет: «И вот, когда наступил час избрания новой жертвы к завтраку, я был, конечно, выбран единогласно, так как никакой оппозиции не встретилось, но отказался от этой чести. Благодаря этому я остался жив».

Я почувствовал громадное облегчение, узнав, что целый час выслушивал безобидные бредни сумасшедшего, а не действительные приключения кровожадного каннибала.

Content

Марк Твен
Людоеды на железнодорожном поезде