Дойл Адриан Конан

Карр Джон Диксон

«Золотой охотник»

Адриан КОНАН ДОЙЛ, Джон ДИКСОН КАРР

«Золотой охотник»

— Мистер Холмс, это была смерть от сошествия Всевышнего!

В нашей квартире на Бейкер-стрит делалось много необычных заявлений, однако немногие из них были такими удивительными, как это — преподобного Джеймса Эппли!

Зная методы и заранее предугадав требования моего друга, я уже держал в руках справочник по священнослужителям. Я обнаружил, что этот священник руководил небольшим приходом в графстве Сомерсет и что он был автором монографии по византийской медицине.

— Странные занятия для сельского священника! — заметил Холмс. — Но вот, наверное, и он сам.

И в самом деле, от входной двери донесся настойчивый звонок, и прежде чем миссис Хадсон успела его представить, наш гость ворвался в комнату. Он был высок и худ, его одежда, настолько же крестьянская, насколько и церковная, не скрывала высокие округлые плечи. Его добродушное лицо украшали величественные бакенбарды.

— Дорогие господа, — воскликнул он, вглядываясь в нас через овальные очки своими близорукими глазами, — прошу вас поверить, что только под давлением обстоятельств я вынужден вторгнуться в вашу частную жизнь!

Священник сел, и тогда-то он и произнес ту загадочную фразу, которую я привел в начале моего рассказа.

— Смерть от сошествия Всевышнего? — повторил Шерлок Холмс, и его размеренный голос, как мне показалось, все-таки слегка дрогнул. — В этом случае, дорогой мистер, дело, скорее, относится к вашей епархии, нежели к моей.

— Мистер Холмс, это было злодеяние — продуманное, хладнокровное злодеяние!

— Поверьте, мистер, я весь внимание.

— Мистер Джон Трелони… Сквайр Трелони, как мы его зовем… Он был самым богатым землевладельцем в округе. Четыре дня назад, за три месяца до своего семидесятилетия, он умер в своей постели.

— Хм! Это не так уж и необычно.

— Это так, мистер Холмс. Но послушайте меня, — взволнованно произнес пастор, подняв указательный палец, странным образом чем-то измазанный на конце. — Джон Трелони был крепким и бодрым стариком, у которого не было никаких болезней и который должен был прожить еще добрую дюжину лет в земном кругу. Доктор Пол Гриффин, наш местный врач, приходящийся мне племянником, отказался выдать свидетельство о смерти. И тогда произвели ту ужасную процедуру, которая называется вскрытием.

Облаченный в своей халат мышиного цвета, Холмс лениво развалился в кресле. Глаза его были наполовину прикрыты.

— Вскрытие! — повторил пастор.

— Которое выполнил ваш племянник? — спросил Холмс.

Мистер Эппли мгновение колебался.

— Нет, мистер Холмс. Его произвел сэр Леопольд Харпер, наш первейший из ныне живущих авторитетов в области судебной медицины. Я могу вам сразу сказать, что бедный Трелони умер не естественной смертью. В дело уже вмешалась полиция, Скотленд-Ярд.

— А-а!

— С другой стороны, — продолжал взволнованный Мистер Эппли, — Трелони не был убит. Впрочем, он и не мог быть убит. Высшие возможности медицинской науки были задействованы, чтобы прийти к заключению, что он умер вообще без всякой причины.

В течение нескольких мгновений в нашей маленькой гостиной, где шторы были наполовину задернуты, чтобы защитить нас от летнего солнца, повисла тяжелая тишина.

— Мой дорогой Уотсон, — нарушил ее Холмс, сердечно обратившись ко мне, — будьте добры передать мне глиняную трубку с пирамиды — из тех, которые стоят над диваном. Спасибо. Мне кажется, что глиняная трубка — хороший стимулятор для размышлений. Могу я вам предложить сигару?

— Крас ингенс итерабимус эквор[1], - ответил пастор, тронув своими забавно измазанными пальцами бакенбарды. — Но сейчас, спасибо, нет. Я не могу курить. Я не осмеливаюсь курить! Это меня собьет с мыслей. Я знаю, что должен изложить вам исчерпывающие подробности возможно более точно. Однако мне это непросто. Вы заметили, что у меня несколько рассеянный вид?

— И в самом деле.

— Так вот, мистер. Когда я был молод, то прежде чем посвятить себя служению Богу, я хотел изучать медицину.

— Хорошо, — нетерпеливо перебил пастора Холмс. — Но сегодня утром вы были взволнованы…

Он бросил на нашего клиента свой острый взгляд.

— И… и наверное, поэтому сегодня утром, прежде чем сесть в поезд и отправиться в Лондон, вы пролистали несколько книжек в своем кабинете?

— Да, мистер. Медицинские книги.

— А вам не кажется неудобным, что в вашем кабинете книжные полки повешены слишком высоко?

— Честное слово, нет. Да и могут ли книжные полки быть слишком велики или слишком высоки для книг?

Не договорив, пастор осекся и разинул рот. От этого его продолговатое лицо показалось еще длиннее.

— …А сейчас, я уверен… Я совершенно уверен, — заговорил он. И даже настаиваю на том, что я вам ничего не сообщал ни о моих книгах, ни о высоте моих книжных полок. Откуда вы все это смогли узнать?

— Ну, это пустячное дело! Откуда я, например, знаю, что вы холостяк или вдовец, и что у вас довольно небрежная служанка?

— В самом деле, Холмс, — воскликнул я, — тут, кроме мистера Эппли, есть еще кое-кто, кому хотелось бы знать, как вы обо всем этом догадались?

— Пыль, Уотсон!

— Какая пыль?

— Посмотрите на указательный палец правой руки мистера Эппли. На его кончике вы заметите пятнышки той темно-серой пыли, которая накапливается на книгах.

— Замечательно! — восхитился я.

— Детские забавы, — ответил он. — И я приношу извинения нашему гостю за то, что прервал его рассказ.

— Смерть Трелони оказалась, таким образом, совершенно необъяснимой! — продолжал наш посетитель. — Но вы пока еще не слышали самого худшего. Я начну с того, что у Трелони в живых осталась только одна родственница — его племянница. Девушке двадцать один год. Ее зовут Долорес Дэйл, мисс Долорес Дэйл. Это дочь покойной мадам Коппли Дэйл из Гластонбери. Уже несколько лет эта девушка вела дом Трелони и жила в его большом белом особняке, который именуется «Покой славного человека». Всегда подразумевалось, что Долорес, которая помолвлена со славным молодым человеком по имени Джеффри Эйнсуорт, унаследует состояние своего дядюшки. Когда я вам скажу, что не было и нет на свете более милого и нежного создания, что волосы ее чернее того моря, о котором Гомер говорил, будто оно темно, как вино, что порой она может позволить себе загореться всем пылом своей южной крови…

— Я поверю вам! — продолжил Холмс, снова прикрыв глаза. — Но вы сказали, что я еще не знаю самого худшего.

— Увы, это так. Вот факты. Незадолго до своей смерти Трелони изменил завещание. Посчитав свою племянницу слишком легкомысленной, он лишил ее наследства в пользу моего племянника, доктора Пола Гриффина. Мистер, это был скандал на всю округу! Две недели спустя Трелони умирает в своей постели, а моего несчастного племянника теперь подозревают в том, что именно он его убил.

— Прошу вас, изложите поточнее подробности, — сказал Холмс.

— Прежде всего, — продолжил пастор, — я бы назвал покойного сквайра Трелони человеком чрезвычайно суровых нравов и устойчивых привычек. До сих пор у меня перед глазами его высокая и хорошо сложенная фигура, крупная голова и борода, отливающая серебром, — на фоне рыжеватых полей или перед высокими зелеными деревьями. Каждый вечер перед сном он непременно читал главу из Библии. После этого заводил свои часы, завод которых к этому времени уже почти полностью израсходовался. Затем ровно в десять часов он ложился в постель и вставал — как зимой, так и летом — в пять часов утра.

— Минуточку! — обратился к пастору Холмс. — Скажите, эти привычки менялись когда-нибудь?

— Если только он увлекался какой-нибудь главой из Библии. Тогда он мог читать до гораздо более позднего часа. Но поскольку такое с ним случалось настолько редко, мистер Холмс, что этим исключением вы можете пренебречь.

— Спасибо. Я понял.

— В то же время мне очень горько рассказывать вам о том, что Трелони никогда не ладил со своей племянницей.

— Надо ли понимать, — уточнил Холмс, — что будущее благосостояние девушки зависит от наследства?

— Вовсе нет! Ее жених мистер Эйнсуорт — молодой многообещающий стряпчий, который уже сделал некоторую карьеру. Сам Трелони был одним из его клиентов.

— Когда вы говорили о своем племяннике, — произнес Холмс, — мне показалось, что в вашем голосе прозвучало некоторое опасение. Поскольку доктор Гриффин наследует все состояние, он, вероятно, был в дружеских отношениях с умершим?

Пастор неловко поерзал на стуле.

— В чрезвычайно хороших отношениях, — ответил он, — однажды племянник даже спас жизнь сквайру. Но я должен признать, что у него всегда был необузданный нрав и он довольно вспыльчив. Добавьте несдержанность на язык, которая обернулась у местных жителей довольно сильным предубеждением против него. Если бы полиция смогла объяснить, как умер Трелони, то сейчас мой племянник, возможно, был бы уже за решеткой.

Пастор замолчал и огляделся. В дверь настойчиво постучали. Она отворилась, и мы увидели поверх плеча миссис Хадсон худенького человечка с крысиным лицом, одетого в клетчатый костюм и в шляпу-котелок. Когда его жесткие голубые глаза остановились на мистере Эппли, он не смог сдержать удивленный возглас.

— У вас, Лестрейд, — сказал Холмс унылым голосом, — есть дар появляться на сцене именно в приятно драматический момент.

Сыщик из Скотленд-Ярда покраснел

— Возможно, мистер Холмс, возможно! Однако на этот раз всякие сомнения исключены. Имеется как мотив преступления, так и благоприятный момент. Нам известен виновный. Остается только выяснить, каким образом он все это осуществил.

— Я же говорю вам, что мой несчастный племянник… — растерянно произнес пастор.

— Я не называл его имени, и вообще никаких имен.

— Но вы убеждены в его виновности с тех пор, как узнали, что он был врачом Трелони!

— Вы забыли упомянуть о его репутации, мистер Эппли! — угрожающе сказал Лестрейд.

— Он дикарь — да, романтик, импульсивный человек, если хотите. Но хладнокровный убийца? Нет! Никогда! Я знаю его с колыбели!

— Ладно, посмотрим! Мистер Холмс, я хотел бы вам сказать пару слов.

В течение этого диалога между нашим несчастным клиентом и инспектором Лестрейдом Холмс глядел в потолок с тем отрешенным, мечтательным выражением лица, которое мне было хорошо знакомо: оно появлялось всякий раз, когда он начинал понимать, что тонкая нить, ведущая к истине, вплетенная в сеть очевидных фактов и подозрений, была в пределах его досягаемости. Он резко встал и повернулся к пастору.

— Я полагаю, сегодня вы возвращаетесь в Сомерсет?

— Да, поездом в два тридцать от Паддингтона… — ответил тот и поднялся. — …Следует ли мне понимать, дорогой мистер Холмс?..

Его лицо слегка покраснело.

— Доктор Уотсон и я поедем с вами. Будьте добры попросить миссис Хадсон вызвать фиакр, мистер Эппли.

Наш клиент поспешно бросился вниз по лестнице.

— Это довольно странное дело, — проговорил Холмс, набивая кисет табаком из персидской туфли.

— Я очень обрадован тем, что вы наконец-то видите его таким, дорогой друг, — ответил я, — потому что мне показалось, будто сначала у вас едва хватило терпения выслушать этого достойного пастора, особенно когда он отвлекался в сторону своих медицинских устремлений и своей рассеянности, из-за которой он мог бы удалять камни из почек у простуженного.

Эффект этого невинного замечания был невероятен. Холмс буквально подскочил.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул он. — Как всегда, Уотсон, ваша помощь неоценима!. Хотя сами вы — не особенно светлый ум, но вы — проводник света!

— Я помог вам, заговорив о почечных камнях пастора?

— Именно.

— Но послушайте, Холмс…

— В данный момент я ищу некоторое собственное имя, — перебил он. — Да, несомненно, мне надо найти это имя. Не могли бы вы передать мне справочник на букву «Б»?

— Но Холмс, в этой истории имя ни у кого не начинается на букву «Б»!

— Правильно. Я это знал. Ба… Бар… Бартлетт! Хмм! Ах, этот славный старый справочник!

После недолгого чтения Холмс закрыл книгу и уселся, постукивая своими длинными тонкими пальцами по выцветшей обложке.

— Мне недоставало некоторых сведений, — небрежно бросил он. — И пока не все еще они у меня найдены.

Лестрейд подмигнул мне.

— А мне своих хватает, — заявил он, широко улыбаясь. — И они меня не обманут. Этот рыжебородый доктор — демон-убийца. Мы знаем, кто убил, и знаем, почему.

— Ну ладно, мистер Холмс, — продолжил Лестрейд по прибытии в Сомерсет, — вы достаточно долго напускали на себя таинственный вид. Даже слишком долго, по мнению доктора Уотсона. Скажите же нам, какова ваша версия.

— У меня нет версии, Лестрейд. Я просто взвешиваю факты.

— Ваши факты пренебрегают преступником.

— Да что вы?! Кстати, мистер Эппли, а какие отношения у мисс Долорес с вашим племянником?

— Очень странно, что вы меня об этом спрашиваете, — ответил пастор. — Их отношения меня печалят — особенно в последнее время. По правде, я должен признаться, что виновата в этом девушка. Безо всяких на то причин она ведет себя в ним просто оскорбительно. Еще хуже то, что свою неприязнь она выставляет на всеобщее обозрение.

— Ах, так? А мистер Эйнсуорт?

— Эйнсуорт очень славный парень, и он не может не сожалеть о таком поведении своей невесты по отношению к моему племяннику. Более того, он воспринимает это почти как личное оскорбление.

— В самом деле? Это очень галантно… Но вот, наверное, и наши гости.

Скрипя в петлях, старая дверь отворилась, и в комнату вошла высокая изящная девушка.

— Который из вас Шерлок Холмс? — вскричала девушка! — А, это вы! И вы, наверное, обнаружили новые улики?

— Я приехал ознакомиться с делом, мисс Дэйл. Я слышал много разного, за исключением того, что же на самом деле произошло в ту ночь, когда… умер ваш дядя.

— Вы нажимаете на слово «умер», мистер Холмс…

— Но послушайте, дорогая. У вас в головке завелись какие-то нелепые подозрения — и все из-за того, что во вторник вечером якобы именно гроза вызвала недомогание у вашего дяди. Но гроза прошла до его смерти.

— Откуда вы это знаете?

— Доктор Гриффин установил, что сквайр скончался в три часа утра. Во всяком случае, в начале ночи он чувствовал себя прекрасно.

— Кажется, вы в этом уверены?

Явно озадаченный молодой человек удивленно посмотрел на Холмса.

— Естественно, я уверен! Мистер Лестрейд, возможно, вам уже сообщил, что в ту ночь я трижды приходил в спальню Трелони. Сквайр вызывал меня.

— Тогда, будьте добры, познакомьте меня с фактами — с самого начала. Возможно, начнет мисс Дэйл…

— Хорошо, мистер Холмс. Во вторник вечером дядюшка пригласил моего жениха и доктора Гриффина отобедать с ним в «Покое славного человека». С самого начала вечера ему было не по себе. Я отнесла это легкое недомогание за счет грозы, которая грохотала вдалеке. Но теперь я спрашиваю себя, не стоило ли отнести его на счет его душевного состояний тревоги и беспокойства. Как бы то ни было, в течение вечера нервное напряжение все возрастало, а когда молния ударила в одно из деревьев в роще, то юмор доктора Гриффина еще усилил это напряжение. «Мне уже пора отправляться домой, — сказал он и шутливо добавил: — И надеюсь, что гроза обойдется со мной милостиво». Доктор Гриффин решительно несносен!.. «Ну что ж, — отвечал на это Джеффри, со смехом, — а нас защитят славные старые громоотводы». Тут дядюшка буквально подскочил на своем стуле. «Молодой глупец! — воскликнул он. — Разве вы не знаете, что в этом доме нет никаких громоотводов?!» И дядюшка так и затрясся — словно человек, потерявший голову от страха.

— Я и не представлял себе, что сказал что-то не так, — простодушно прервал ее Эйнсуорт. — А потом, когда он начал рассказывать нам свои кошмары…

— Кошмары? — заинтересовался Холмс.

— Да. Он хриплым голосом объявил нам, что его преследуют кошмары. В эту ночь его не следовало оставлять одного.

Мисс Дэйл продолжила свой рассказ:

— Дядюшка успокоился только после того, как Джеффри предложил прийти его проведать два или три раза за ночь. Поверьте, это было и в самом деле очень жалкое зрелище! Мой жених приходил к нему… в котором часу это было, Джеффри?

— Первый раз в половине одиннадцатого, потом в полночь и, наконец, в час ночи.

— Вы разговаривали с ним? — спросил Холмс.

— Нет, он спал.

— Почему вы убеждены, что он тогда был еще жив?

— Как многие пожилые люди, сквайр всегда спал с включенным светом. Это было что-то вроде свечи с тростниковым фитилем, которая горела голубым пламенем в подсвечнике перед очагом. Правда, она светила не сильно, но между раскатами грома я слышал его дыхание.

— Когда пробило пять часов, — снова заговорила мисс Дэйл, — … О-о! Я не могу продолжать, — вскричала она, всхлипывая, — Нет, не могу!

— Успокойтесь, дорогая, — не отводя взгляда от девушки, властно сказал Эйнсуорт. — Мистер Холмс, моя невеста пережила жестокое потрясение…

— Может, будет позволено продолжить мне? — вмешался пастор. — На заре я был разбужен сильными ударами в дверь моего дома. Конюх был послан из «Покоя славного человека» с этой ужасной новостью. Он рассказал, что, как обычно, горничная понесла чай своему господину. А когда она открыла занавески, то увидела его лежащим в своей постели без признаков жизни и завопила от ужаса. Выслушав, я быстро оделся и поспешил к сквайру. Когда я вместе с идущими вслед за мной Долорес и Джеффри вошел в комнату, доктор Гриффин, которого вызвали раньше, только что закончил осмотр тела. «Сквайр мертв уже около двух часов, — сказал он. — Но, клянусь, я не могу понять, отчего он умер». Я обошел кровать и начал молиться. Тут я заметил золотые часы Трелони, блестевшие на солнце. Это были часы, заводившиеся без ключа. Они лежали на мраморном столике среди пузырьков и банок с мазями, от которых в запертой комнате был тяжелый дух. Вы знаете, что в минуты кризиса мысль схватывает самые незначительные детали. Иначе как мне еще объяснить свое поведение?.. Подумав, что часы уже остановились, я поднес их к уху. Но часы тикали! Тогда я покрутил завод — через два оборота его заклинило. С другой стороны, даже если бы я и мог повернуть завод дальше, я бы этого не сделал: заводной механизм издал неприятный пронзительный звук, какой-то «кр-р-рак!», который вызвал у Долорес нервный крик. Я помню ее возглас: «Господин пастор, оставьте эти часы! Это как будто… хрип смерти!»

Некоторое время мы молчали. Мисс Дэйл отвернулась.

— Мистер Холмс, — произнес Эйнсуорт, — эти раны пока еще слишком свежи. Могу я просить вас избавить мисс Дэйл на сегодняшний вечер от дальнейших вопросов?

Холмс встал.

— Страхи — это вещи без основания и доказательства, мисс Дэйл, — сказал он.

Холмс взял часы и посмотрел на них.

— Становится поздно, а, мистер Холмс? — сказал Лестрейд.

— Я совсем не об этом подумал. Однако вы правы, мы сейчас поспешим в «Покой славного человека».

Недолгая поездка в коляске пастора привела нас к решетке, которая открывалась на узкую аллею. Уже показалась луна, и длинную аллею пересекали тени высоких вязов. После последнего поворота нам открылся фасад мрачного здания. Все ставни в нем были закрыты, вокруг двери ниспадал траурный креп.

— Действительно, зловещий дом, — вполголоса произнес Лестрейд, потянув веревку звонка. — О-о!.. Что это значит?! Что вы здесь делаете, доктор Гриффин?

Дверь стремительно распахнулась, и на пороге появился высокий человек с рыжей бородой, одетый в костюм из твида и кникербокеры. Он окинул нас диковатым взглядом. Я обратил внимание на его сжатые кулаки и тяжело вздымающуюся грудь: было видно, что он испытывал громадное внутреннее напряжение.

— Разве мне надо спрашивать у вас разрешения, чтобы прогуляться в окрестностях, мистер Лестрейд? — возмутился он. — Вам что, мало было восстановить против меня всю округу?!

Он вытянул свою длинную руку и схватил Холмса за плечо.

— Вы — Холмс! — взволнованно продолжал он. — Я получил вашу записку. Вот и я. И дай Бог, чтобы вы оказались достойны вашей репутации! Мне кажется, что вы — единственный, кто может встать между мной и палачом… О, какой же я глупец! Я ее испугал!

Мисс Дэйл спрятала голову в ладонях и издала протяжный стон.

— Это усталость. Это… Это все! — всхлипывала она. — О, какой невероятный ужас!

Я был всерьез раздражен поведением Холмса. И в самом деле: пока мы, окружив плачущую девушку, соревновались в утешительных словах, он удовольствовался лишь тем, что справился у Лестрейда, находится ли труп еще в доме. Затем, повернувшись к нам спиной и вытирая лупу, которую извлек из своего кармана, он направился в прихожую.

Спустя некоторое время, требуемое приличиями, я отправился его разыскивать. Лестрейд последовал за мной. Через дверь, выходившую в большой темный вестибюль, мы увидели комнату, освещенную свечами и заваленную наполовину увядшими цветами. Длинный худой силуэт Холмса склонился над укутанным в белое телом, которое лежало в открытом гробу. Он приблизил свое лицо к голове умершего и через лупу внимательно его рассматривал. На лупе отражалось пламя свечей. Некоторое время тишина была полной. Затем все так же тихо поднялись в спальню.

Лоб Холмса прорезали две параллельные морщинки. Он опустился на четвереньки и стал ползать под окнами, внимательно рассматривая через лупу доски пола.

— Нет, Уотсон, — сказал он, поднявшись, — в ночь преступления эти окна не открывались. Если бы они открывались в то время, когда бушевала буря, то я бы непременно нашел следы…

Он вздохнул в себя воздух.

— …Но открывать окна и не было нужды.

— Тише! — перебил я Холмса. — Что это за странный звук?..

Я посмотрел туда, где стояла кровать, отгороженная от комнаты занавесями и покрытая темным покрывалом. У изголовья ее находился столик из мрамора, заставленный склянками с лекарствами.

— Холмс, да это же тикают золотые часы сквайра! Они лежат на столике и все еще идут.

— Это вас удивляет?

— За три дня они должны были бы уже остановиться, ведь так?

— Они и остановились. Это я снова их завел. Я поднялся сюда перед тем, как приступил внизу к исследованию трупа. Если уж на то пошло, то я и приехал сюда из деревни лишь для того, чтобы завести часы сквайра Трелони ровно в десять часов.

— Честное слово, Холмс?..

— И посмотрите, — как ни в чем не бывало сказал он, направляясь к столику, — какое у нас здесь сокровище. Посмотрите хорошенько и вы, Лестрейд! Посмотрите!

— Но, Холмс, это же просто баночка с вазелином, какую вы можете купить в любой аптеке.

— А вот и нет: это веревка палача! И тем не менее, — добавил он, — для меня остается загадочной еще одна деталь. Как могло получиться, что вам помог сэр Леопольд Харпер? — неожиданно обратился он к Лестрейду. — Он что, здесь живет?

— Харпер сейчас в гостях у своих друзей, которые живут неподалеку. Когда вскрытие оказалось неизбежным, местная полиция с удовольствием воспользовалась присутствием самого большого английского специалиста. Но ей стоило немалых трудов добиться его помощи!

— Почему?

— Потому что он лежал в постели с грелкой и горячим утюгом: у него был насморк.

Холмс поднял руки и воскликнул:

— Все! Мое досье полно!

Мы с Лестрейдом обменялись изумленными взглядами.

— …Последняя маленькая услуга, Лестрейд! — продолжил Холмс. — Этой ночью никто не должен выходить из дома. Я оставляю за вами дипломатическую миссию — охранять всех ваших людей. Мы же с Уотсоном останемся в этой комнате до пяти часов утра.

Зная его властный характер, задавать вопросы и просить объяснения у него не имело смысла. Он расположился в единственном кресле. Я было начал упираться, говорить, что ни за что не сяду на постель мертвеца и уж тем более даже на короткое время не лягу подремать. Некоторое время я упрямился и все более вяло протестовал, пока, наконец, не услышал:

— Уотсон!

Проникнув в мои сновидения, этот голос пробудил меня ото сна. Я сел, весьма встрепанный. Утреннее солнце лило свет на постель, в которой я все-таки заснул. Возле моего уха тикали часы умершего.

Шерлок Холмс, как всегда, безупречно выглядевший, стоял передо мной.

— Без десяти пять, — сказал он, — и я подумал, что вас лучше разбудить. А, Лестрейд! — приветствовал он, открывая дверь. — Я надеюсь, что здесь собрались все. Заходите же, прошу вас.

Я спрыгнул с кровати. В комнату уже входила мисс Дэйл, а следом за ней доктор Гриффин, молодой Эйнсуорт и пастор.

— Послушайте, мистер Холмс, — вскричала Долорес Дэйл, глаза которой потемнели от гнева. — Это совершенное безобразие: из-за простого вашего каприза нас всех, и даже бедного мистера Эппли, заперли здесь на всю ночь.

— Поверьте, это не было капризом. Я намереваюсь объяснить вам, каким образом покойный мистер Трелони был хладнокровно убит.

— Убит? — повторил Гриффин. — Тогда инспектор Лестрейд будет доволен. Но каким же способом?

— Дьявольским по своей простоте. Доктор Уотсон имел достаточно проницательности, чтобы раскрыть мне его…Нет, нет, Уотсон, помолчите! Мистер Эппли дал нам первый намек, когда сказал, что если бы он стал врачом, то по рассеянности мог бы удалить у простуженного камни в почках. Но это было не все, что он поведал нам. Он добавил, что сначала он бы усыпил больного хлороформом. Ключевое слово здесь было «хлороформ».

— Хлороформ! — эхом прошептал доктор Гриффин. — Но послушайте, что за дьявольщина! Трелони вовсе не глотал хлороформ!

— Конечно, не глотал. Но предположите, доктор Гриффин, что я беру большой ватный тампон, основательно пропитанный хлороформом, и в течение, скажем, двадцати минут зажимаю им рот и ноздри старика, причем старика с тяжелым сном. Что случится тогда?

— Он умрет. Но как вы это сделаете, не оставив следов?

— Браво! Каких следов?

— Хлороформ имеет свойство обжигать кожу и давать волдыри. Останутся ожоги. Или, по крайне мере, следы от ожогов.

Холмс протянул руку к мраморному столику.

— Предположите теперь, доктор Гриффин, — продолжил он, взяв баночку с вазелином, — я начну с того, что буду легонько, едва касаясь, намазывать лицо жертвы тонким слоем этой мази. Оставит ли хлороформ ожоги?

— Нет.

— Я констатирую, что ваши медицинские познания блестящи. Хлороформ летуч, он испаряется и быстро выходит из крови. Если вскрытие задерживается на два дня, как было в этом случае, то в крови вообще не останется никакого следа хлороформа.

— Не так быстро, мистер Холмс! Есть…

— Есть слабая, очень слабая возможность, что запах хлороформа может быть обнаружен либо в комнате покойного, либо во время вскрытия. В данном случае он был приглушен запахом лекарств и мазей. А на вскрытии он не мог быть обнаружен потому, что у сэра Леопольда Харпера был насморк.

Доктор Гриффин побледнел.

Холмс положил баночку с вазелином и взял золотые часы сквайра, которые, казалось, еще усилили свое тиканье.

— Мне бы хотелось предложить вашему вниманию эти часы — они принадлежат к так называемому типу золотого охотника[2]. Вчера вечером я завел их до предела в десять часов. Сейчас пять часов двадцать минут.

— И что вы из этого заключаете? — спросила мисс Дэйл.

— Если вы помните, это именно тот час, когда пастор завел эти часы в то утро, когда он обнаружил вашего дядюшку мертвым. Хотя мои действия могут вызвать у вас тяжелые воспоминания, я попрошу вас прислушаться.

— Кр-р-рак, — в полной тишине раздался скрипучий звук заводного механизма.

— Постойте! — вмешался доктор Гриффин, — что-то тут неладно!

— Еще раз браво! Что же здесь неладно?

— Послушайте, пастор завел часы только на два оборота — и пружину заело. А вы повернули семь или восемь раз, и пружина еще не заведена полностью.

— Совершенно верно! — ответил Холмс. — Я имею в виду именно эти часы. Впрочем, любые часы, будучи заведенными в десять часов вечера, не могут быть заведены на следующее утро всего двумя оборотами.

— Боже мой!.. — воскликнул доктор, не сводивший глаз с Холмса.

— Отсюда я заключаю, что покойный мистер Трелони не лег в постель в десять часов. Конечно же, с его взвинченными нервами и продолжавшейся грозой, он непременно должен был засидеться и читать Библию допоздна, что, похоже, с ним иногда бывало. Свои часы он завел, как обычно, но не ранее трех часов утра. Преступник застал его в первый сон, самый крепкий.

— И тогда?..

Это Долорес почти выкрикнула свой вопрос.

— И тогда становится очевидно, что единственный человек, который сказал нам, будто видел Трелони спящим в половине одиннадцатого, — солгал, что настолько же достойно осуждения, насколько и доказано.

— Холмс! — воскликнул я. — Наконец-то я вижу, к чему вы ведете! Виновный — это…

Джеффри Эйнсуорт бросился к дверям.

— Я попрошу! — закричал Лестрейд.

Он стремительно прыгнул на молодого человека, и мы услышали звук защелкнувшихся наручников.

Перевод А. КУЗНЕЦОВА

Примечания

1

Cras ingens iterabimus aequor (лат.) — «Завтра опять в беспредельное море!», перевод Г. Ф. Церетели — цитата из «Од» Горация (I, 7). Здесь: «завтра». — прим. верстальщика.

2

Карманные часы с защелкивающейся металлической крышкой, которая защищает циферблат от повреждений. — прим. верстальщика.

Content

Дойл Адриан Конан и др «Золотой охотник»

Адриан КОНАН ДОЙЛ, Джон ДИКСОН КАРР «Золотой охотник»

Примечания