Толочко Михаил Николаевич

Военные разведчики XX века

ПРЕДИСЛОВИЕ

Еще за 600 лет до н. э. китайский философ Сунь-цзы написал книгу об искусстве шпионажа, которая называлась «Происхождение стратегии — искусства войны». В ней автор, в частности, утверждает: нельзя обладать тем, что называется предвидением, посредством духов и богов, а также прибегая к историческим аналогиям и собственным размышлениям. Подобным даром наделены лишь люди, осведомленные, что творится у врага… По Сунь-цзы, нужно различать пять категорий шпионов: местные, обращенные, внутренние, обреченные, прижившиеся. Когда начинают действовать все пять категорий шпионов, никто не в состоянии раскрыть их секретную систему. Если владыка крепко держит в руках всю сеть, он практически неуязвим. Местные шпионы действуют среди населения того или иного района. Обращенные шпионы — это шпионы врага, которые используются в целях, направленных против него. Внутренние шпионы, как правило, — люди, занимающие определенные посты в различных организациях противника. Обреченные — те, кто работают открыто в целях обмана противника, сообщая ему заведомо ложные сведения, которым тот должен поверить. Прижившиеся — те, кто приносят своим хозяевам информацию из вражеского лагеря…

«Верьте мне, — писал Сунь-цзы, — анализируя исходы военных баталий, я невольно пришел к выводу, что не столько храбрость пехоты или отвага кавалерии и артиллерии решали судьбы многих сражений, сколько это проклятое невидимое оружие, называемое шпионами». Тот, кто начертал эти слова, не был ни историком, раздумывающим в кабинетной тиши о необратимости времени, ни гражданским министром, склонным к скепсису в отношении военного решения проблем вообще, а одним из выдающихся полководцев прошлого… Ни минуты не сомневаясь в своем военном гении, Наполеон прекрасно понимал, что без ловкости и смелости секретных агентов он не одержал бы тех блестящих побед, которыми была отмечена кампания 1805 года.

История международного шпионажа — это Ким Филби, Абель, Джордж Блейк, Энтони Блант, Урзел Лоренцен и десятки других, не менее известных имен. В тридцатые годы в Англии работала целая «колонна», позднее ставшая известной под именем «кембриджской пятерки». В нее входили К. Филби, Д. Маклин, Г. Берджес, Д. Кернкросс и Э. Блант. На Лубянке их называли «большой пятеркой». Один из них, сэр Энтони Блант, — выдающийся английский ученый, родственник и советник короля Георга VI и королевы Елизаветы II — четверть века работал на Москву и своей разведывательной деятельностью оказал неоценимую услугу нашей стране.

Имена людей, о которых рассказывает эта книга, и по сей день будоражат умы многих. Когда английская контрразведка арестовала Блейка, мировая пресса уверяла, будто он разоблачил «всю британскую шпионскую сеть, действовавшую в Европе». А чего стоит его легендарный побег из тюрьмы Уормвуд-Скрабс!.. О Блейке писали много, но не всегда достоверно. Ведь никто из авторов с ним не встречался, приходилось что-то домысливать. Пожалуй, точнее всех охарактеризовал его Гордон Лонсдейл (К. Т. Молодый) в документальной повести «Профессия: иностранец»: «Знаменитый Блейк, работавший на нас долгие годы без копейки денег, — чрезвычайная редкость. Он просто умный человек: проанализировал ситуацию в мире, определил ее истоки, перспективу, а затем, посчитав нашу политику более справедливой, принял обдуманное решение помогать нам».

Считается, что разведданные по атомным разработкам США экономили нашей стране по два — три года работы в закрытых лабораториях и по 18–20 миллионов рублей в денежном исчислении конца 40-х годов.

— Как это понимать, каждый раз, когда наш флот проводит маневры, советские корабли маячат рядом и наблюдают! — жаловался американский адмирал своему коллеге.

— Может, это просто совпадение? — не верил коллега.

— Какое там совпадение! Такое впечатление, что им известны все наши оперативные планы…

Были у противника и другие неприятные проколы. В 1968 году американцы специально разработали провокационную операцию — проверить реакцию советских военно-морских сил на маневры американских кораблей, включавших три авианосца, в районе Камчатки. Никакой реакции не последовало, как будто Советы спали крепким сном и не заботились о своей безопасности. Ясно было, что утечки информации не случайны и враг проник в тайны американских коммуникаций. Но где и как?

Со всеми этими и многими другими поразительными событиями читатели и познакомятся на страницах предлагаемой книги.

АНГЛИЯ

«ДРУГ» АРАБОВ

Тот вечер выдался особенно душным в Каире, и гости, собравшиеся на очередной дипломатический раут, который устроил шеф британской военной комиссии — Арабского бюро — генерал Клейтон, с нетерпением ожидали того момента, когда можно будет исчезнуть из отеля, не обидев всевидящего хозяина приема.

Англичане и французы, присутствовавшие на рауте, — союзники в только что вспыхнувшей мировой войне, вполне респектабельные союзники в том, что касается европейского театра военных действий. Но здесь, на Арабском Востоке, британской короне союзники не нужны. Британской короне нужны колонии. Ими она не желает делиться ни с кем. Поэтому беззаботней всех на том душном приеме выглядели женщины. Хотя отнюдь не все…

Маркиза Маргерит д’Андюрен, неизменно вызывавшая восхищение разновозрастных «рыцарей» не только своим шармом, но и весьма легкомысленным отношением к святости брака, была в тот вечер чем-то сильно озабочена. На прием она пришла без мужа. Впрочем, маркиз Пьер д’Андюрен, преподнесший жене вместе с титулом и весьма приличное состояние, давно уже махнул рукой на ее шалости. Война застала их в Египте во время свадебного путешествия, и маркиз не очень торопился возвращаться в родные пенаты. Маргерит тоже не торопилась в Париж, поскольку коллекция ее поклонников пополнилась еще одним, на сей раз молодым английским офицером.

Он стоял в углу зала, держа в руке фужер с сельтерской, в котором плавали кусочки льда. Белокурые волосы над высоким лбом, голубые глаза, сухое, гладко выбритое лицо. Но Маргерит знала наверняка, что не устоит перед странной, гипнотизирующей обворожительностью голоса этого человека. Выждав, когда от маркизы отлетит рой вздыхателей, он подошел к ней со скучающим лицом, церемонно поклонился и, тихо шепнув: «Я жду вас в номере на втором этаже», удалился из зала.

…Это было самое странное свидание в богатой любовными приключениями жизни Маргерит. Офицер сказал очень просто, словно они были знакомы много-много лет и уже неоднократно говорили об этом деле: «Моя дорогая маркиза, помогите Британии. Нам крайне необходимо, чтобы вы познакомились с Саид-па-шой. Завтра вас примет генерал Клейтон. Мы не останемся в долгу. Согласны?»

Нет, она действительно не могла устоять перед странной, гипнотизирующей обворожительностью его голоса и согласилась. Через несколько месяцев маркиза Маргерит д’Андюрен стала любовницей одного из вождей арабских племен и начала поставлять необходимую информацию. Военный разведчик Лоуренс получил из Лондона благодарность за очередную вербовку. Она была одной из наиболее трудных для него. Лоуренс очень не любил женщин. Не любил их всю жизнь…

О нем писали книги, снимались кинофильмы, высказывались самые разнополюсные суждения, в которых слову «гений» противопоставлялся антипод, характеризуемый отнюдь не джентльменским существительным «интриган». Впрочем, и шекспировского

Яго нередко называли «гением злодейства». Все зависит от того, чему, какому делу, какой цели служит талант человека. Добру или злу, правде или лжи.

Лоуренс был незаурядным военным разведчиком для своего времени. Он прекрасно знал арабский язык и наречия многих бедуинских племен, изучил не только их быт и нравы, но и религию. Еще до начала первой мировой войны он исколесил практически всю Аравию, установил тесные связи с вождями наиболее крупных арабских племен, знал как свои пять пальцев их слабые струны, что и позволило ему в конечном итоге выдвинуться в первые ряды организаторов арабского восстания. Именно такой актер был нужен британскому империализму на подмостках аравийского театра войны.

Что привязывало британские войска к столь неудобному плацдарму, где приходилось не только вести военные действия, но и вкладывать немалые средства в создание коммуникаций и баз? Прежде всего стратегическое значение этого района. Здесь пролегали Геджасская и Дамасская железные дороги — основные артерии снабжения турецкой армии в зоне Суэцкого канала. Воевать с турками, используя регулярные войска, привязанные к своим базам, было очень неудобно. Возникла необходимость в мелких подвижных отрядах, привыкших к длительным переходам по безлюдной пустыне, способных неожиданно появляться в тылах турецких войск и совершать диверсии на железных дорогах. Поэтому-то английскому генеральному штабу и пришла идея воспользоваться антитурецкой настроенностью арабов, дабы сколотить из них именно такие «летучие» повстанческие соединения. Дело было за человеком, который вошел бы в доверие к корыстолюбивым и продажным вождям арабских племен и направил их действия в единое русло, необходимое британскому империализму, чтобы воевать с Турцией чужими руками, не отвлекая дополнительных сил с западного фронта.

Мы тщетно будем искать в биографии Лоуренса какие-то сверхчеловеческие черты характера, каковые столь охотно живописуют западные исследователи карьеры британского «супершпиона». Отметим непомерно раздутое честолюбие, лицемерие, склонность к авантюризму и редкое упорство этого человека. Отметим лишь для того, чтобы лучше понять калейдоскоп жизненных передряг, через которые прошел Лоуренс. В отличие от многих своих коллег по профессии он был равнодушен не только к женщинам, но и к деньгам.

Томас Эдвард Лоуренс родился 15 августа 1888 года в Северном Уэльсе, в довольно бедной семье, после длительных скитаний по Шотландии и Британии осевшей в Оксфорде. Здесь Эдвард начал учиться. «Школа, — писал он впоследствии, — была бесполезным и отнимавшим много времени занятием, которое я ненавидел от всей души». Времени действительно не хватало. Не хватало для чтения книг о крестовых походах и археологии. Мальчишеская увлеченность историей переросла позже в серьезное увлечение археологией. Уже будучи в университете, Лоуренс написал дипломную работу на тему «Влияние крестовых походов на средневековую военную архитектуру Европы»; работа была отмечена первой премией. Прежде чем сдать диплом на суд специалистов, Лоуренс побывал в Сирии, где изучил все известные доселе развалины замков крестоносцев.

«Моя бедность, — писал Лоуренс в мемуарах, — позволила мне изучить те круги людей, от которых богатый путешественник отрезан своими деньгами и спутниками. Я окунулся в самую гущу масс, воспользовавшись проявлением ко мне их симпатий… Среди арабов не было ни различия в традициях, ни каких-либо этнических различий; вся неограниченная власть принадлежала великому шейху. Арабы говорили мне, что никто, несмотря на его достоинства, не смог бы стать их вождем, если бы не ел такой же пищи, как они, не носил бы их одежды и не жил бы одинаковой с ними жизнью». Культуру древних и жизнь современных арабов Лоуренс изучал не один. Им руководил известный археолог профессор Хоггарт, человек, сыгравший не последнюю роль в резком повороте судьбы подававшего большие надежды молодого историка. Дело в том, что Хоггарт был отменным специалистом не только в археологии, но и в шпионаже, которым занимался долгие годы, работая на британскую разведку. Готовясь к мировой войне, Англия постоянно посылала на турецко-египетскую границу ту или иную «экспедицию», которую неизменно возглавлял профессор Хоггарт. Известный английский писатель Р. Олдингтон не без иронии замечал: «Так как честность — лучшая политика, было принято решение произвести топографические съемки, прикрываясь археологической экспедицией, в составе которой состоял и Лоуренс, направленный на Синай по требованию военного министерства».

Лоуренс проработал бок о бок с профессором Хог-гартом с 1910 по 1914 год, неоднократно выезжал по его заданиям в Сирию и Палестину для сбора необходимой британской разведслужбе информации и установления перспективных контактов. Начав военную карьеру в географическом отделе военного министерства, Лоуренс перешел затем в филиал, значившийся под названием «Арабское бюро». С началом первой мировой войны оно превратилось в координационный центр английской секретной службы на Арабском Востоке. Возглавлял бюро генерал Клейтон.

Английскими и не английскими историками исписана не одна сотня страниц, посвященных тому, как Лоуренс, «друг»- арабов, стал незаменимым человеком при свите саудовского короля Хуссейна, а затем вторым «я» одного из его сыновей — Фейсала, под властью которого находились многие племена. Удачно брошенный лозунг объединения арабов для борьбы с Турцией, воевавшей в союзе с Германией против Антанты, позволили Фейсалу — Лоуренсу поднять восстание среди местного населения, сплотить его и создать вполне боеспособную армию, состоявшую из диверсионных отрядов, которые доставляли много неприятностей регулярным турецким войскам. До самых последних дней войны полковник Лоуренс находился при армии Фейсала в официальном качестве военного советника и офицера связи арабского фронта со ставкой английского командования на Среднем Востоке.

«Друг» арабов? Мы взяли это слово в кавычки. И не случайно. Секретная инструкция Лоуренса по обращению с арабами, предназначенная для вновь прибывающих офицеров британской армии, свидетельствует об обратном. «Двадцать семь статей» руководства — весьма яркое доказательство того, как Лоуренс относился к тем арабским «друзьям», которые держали за пазухой увесистые британские булыжники. Приведем некоторые из этих 27 статей.

«Добейтесь доверия вождя и удерживайте его доверие. Укрепляйте, если можете, престиж вождя перед другими за свой счет. Никогда не отказывайтесь и не разбивайте тех планов, которые он может предложить. Всегда одобряйте их, а похвалив, изменяйте мало-помалу, заставляя самого вождя вносить предложения до тех пор, пока они не будут совпадать с вашим собственным мнением…

Хотя бедуина трудно заставить что-либо делать, им легко руководить, если только у вас хватит терпения. Чем будет менее заметно ваше вмешательство, тем больше будет ваше влияние. Бедуины с охотой станут следовать вашему совету, даже не предполагая, что вы или кто-либо другой знает об этом.

Маскировка не рекомендуется… В то же время, если вы, находясь среди арабов, сумеете носить их одеяние, вы приобретете такое доверие и дружбу, какие в военной форме вам никогда не удастся приобрести. Однако это и трудно, и опасно. Поскольку вы одеваетесь как арабы, они не будут делать для вас никаких исключений. Вам придется себя чувствовать как актеру в чужом театре, играя свою роль днем и ночью в течение ряда месяцев, не зная отдыха и с большим риском…

Нередко вам придется участвовать в дискуссиях по вопросам религии. Говорите о собственной вере что угодно, но избегайте критиковать их взгляды…

Не следуйте примеру арабов и избегайте слишком свободных разговоров о женщинах. Это столь же трудный вопрос, как и религия. В данном отношении взгляды арабов настолько не похожи на наши, что безобидные, с английской точки зрения, замечания могут показаться для них несдержанными, так же как и некоторые из их заявлений, переведенные буквально, могут показаться несдержанными для вас.

Весь секрет обхождения с арабами заключается в непрерывном их изучении. Будьте всегда настороже, никогда не говорите ненужных вещей, следите все время за собой и за своими товарищами. Слушайте то, что происходит, доискивайтесь действительных причин. Изучайте характеры арабов, их вкусы и слабости и держите все, что вы обнаружите, при себе… Ваш успех будет пропорционален количеству затраченной вами на это умственной энергии».

Как любят говорить англичане: «ноу коммент» — комментарии излишни. Если бы арабы могли ознакомиться с этой секретной инструкцией, которую с такими психологическими нюансами подготовил их «друг»!.. Но тогда они верили Лоуренсу, потому что он был ловким актером, сумевшим завоевать доверие вождей, способным «без расточительства» подкупать шейхов, умевшим маскироваться и играть свою роль в «чужом театре», не зная отдыха, с риском для жизни, но всегда безошибочно, добившимся власти над территориями и людьми.

В многотомном труде «История шпионажа», выпущенном в Италии, дается такая характеристика «другу» арабов»: «Только в лоне «Арабского бюро» Лоуренс смог до конца раскрыть свой талант интригана. Он был по-лисьи хитер, дьявольски ловок, не считался ни с кем и плевал на начальство, чем восстановил против себя почти весь британский генеральный штаб. Только небольшая группа экспертов ценила его поистине энциклопедическую образованность и умение вести дела с арабами. Лоуренс знал, что у него имеются влиятельные друзья в Лондоне. Поэтому он, не стесняясь, гнал от себя тех, которые мешали или просто не нравились ему. Самоуверенный и дерзкий, мечтательный и надменный, Лоуренс в двадцать лет стал офицером отделения «Интеллидженс сервис» в Каире, лучше всех изучил арабов и имел широко разветвленную и хорошо организованную агентурную сеть на территориях, занятых турками. Замкнутый, тщеславный, обожающий преклонение перед собой, он был храбр перед лицом опасности и авантюристичен до предела. Лоуренс превратился в настоящего кочевника, носил одежду бедуинов, был неприхотлив в еде, легко переносил жару и жажду и превратился в конце в руководителя арабских повстанческих отрядов, которые весьма эффективно боролись против турок. Он был похоронен в лондонском соборе святого Павла среди британских военных героев и артистических знаменитостей».

Майор Стерлинг, один из офицеров связи со штабом британских войск вспоминает: «Прибыв в Абу-Эль-Лиссал, я нашел Лоуренса, только что возвратившегося из успешного набега на железную дорогу, в его палатке, сидящим на великолепном персидском ковре, добытом из какого-то турецкого поезда. Он был облачен как обычно: в белые одеяния, с золотым кинжалом за поясом. Снаружи, развалившись на песке, расположились несколько арабов из его охраны, занятые чисткой винтовок… Охрана была весьма необходимой предосторожностью, так как голова Лоуренса была оценена в 20 тысяч фунтов стерлингов, а арабы — народ вероломный, если только они вам не присягнули и не получают от вас денежного вознаграждения. Любой человек из охраны Лоуренса с восторгом отдал бы за него жизнь… Что же позволяло ему властвовать и держать в своем подчинении арабов? На этот вопрос ответить трудно. Арабы отличаются индивидуализмом и дисциплине не подчиняются, но, несмотря на это, достаточно было сказать, что Лоуренс чего-то хочет, и все непременно выполнялось. Каким образом он приобрел такую власть над ними? Частично это можно объяснить тем, что Лоуренс прикидывался сторонником освободительного движения арабов. Последние полагали, что, подвигнув их на важное дело, он тем самым стоял наравне с шейхами или потомками пророка, недаром Фейсал обходился с ним как со своим братом, как с равным, к тому же он, по-видимому, обладал безграничным запасом золота, а средний араб является самым продажным человеком…»

Полковник Лоуренс был провокатором в истинном значении этого слова, ибо арабское восстание не служило решению «великой задачи создания арабского государства», как это пытался представить сам Лоуренс в своих мемуарах. Оно, это движение, вместе с восстанием явилось орудием завоевательной политики британского империализма, стремившегося превратить арабские земли в свои колонии, что, собственно говоря, и удалось сделать после окончания первой мировой войны, используя мандаты Лиги наций. Один из наиболее последовательных защитников Лоуренса, английский историк Лиддел Гарт, восхваляя мандатную систему, под прикрытием которой Британия пыталась закабалить арабский народ, писал: «Таким образом, Британия оказалась в состоянии дать блестящее подтверждение того, что идею, лежащую в основе мандата, можно провести в жизнь и по духу, и по букве. Честь Лоуренса также была восстановлена. Для арабов он приобрел даже больше того, на что первоначально рассчитывал. Он дал им возможность крепко встать на ноги и воспользоваться этим соответственно их желаниям и талантам. Большего он сделать не мог. Создание целиком пробритански настроенного государства в Ираке было главной целью Лоуренса…»

Таким образом, по Лидделу Гарту, получается весьма привлекательная картина: арабы добились того, чего добивались, Британия осталась довольной, и Лоуренс сделался героем. Так ли это?

Что получили арабы? Фейсал сел на трон Ирака, его брат Абдулла занял трон Трансиордании, чтобы проводить политику британского империализма по ликвидации национально-освободительного движения арабов.

Что получила Великобритания? Новые колонии: Ирак, Палестину, Хиджас, нефтяную и военно-морскую базу в Хайфе и т. д. Короче говоря, британский империализм надежно закрепил свое господство над Аравийским полуостровом.

Что получил Лоуренс? Моральное удовлетворение, утверждает Лиддел Гарт. Может быть… Именно моральное, ибо арабское восстание, вдохновителем которого считал себя английский военный разведчик, не оказало никакого влияния на исход послевоенных конференций, определявших судьбу Османской империи и ее арабских областей. На совещании союзников Антанты в Сан-Ремо, а оно состоялось в апреле 1920 года, мандаты были окончательно распределены. Под давлением Франции Англия вывела свои войска из Сирии, и французы заняли Дамаск, куда в сентябре 1918 года с небольшим отрядом арабов на верблюдах вошел Лоуренс, воспользовавшись отступлением турок. Лучший «друг» англичан Фейсал, свергнутый с трона, осыпал проклятиями своего вероломного «брата» полковника Лоуренса.

Правда, некоторые западные исследователи пытались доказать, будто Лоуренс, глубоко оскорбленный тем, что англичане не выполнили своих обязательств перед арабами, окончательно порвал с «Интелли-дженс сервис». Однако эта версия вряд ли имеет право на существование. Просто Лоуренс как военный разведчик выполнил возложенную на него задачу и занялся другими делами. Ошибочна и еще одна версия, пытающаяся доказать, что Лоуренс своими действиями против регулярных турецких войск внес какую-то новую теорию в оперативное военное искусство. Нет. Вся его военная деятельность сосредоточивалась на организации набегов мелких арабских отрядов на тылы противника, уничтожении военных баз и живой силы врага. Короче говоря, это была партизанская война, которая заставляла турок усиливать охрану железных дорог, приводила к рассредоточению сил, наносила материальный ущерб, и, естественно, ослабляла силы турок на решающем направлении. В сочетании с действиями регулярных войск партизанская война всегда давала на широком театре военных действий весьма ощутимый эффект.

Послевоенная биография Лоуренса более запутана и менее любопытна. В 1921 году Уинстон Черчилль, возглавивший министерство по делам колоний, предложил ему пост политического советника в новом управлении по делам Среднего Востока. Когда возник вопрос о вознаграждении, Лоуренс запросил тысячу фунтов в год. Черчилль, заметив, что это была самая скромная просьба, с которой к нему когда-либо обращались, назначил новому советнику денежное содержание в сумме 1600 фунтов стерлингов. На конференции в Каире в марте 1921 года Лоуренсу удалось убедить Черчилля посадить на трон Ирака, подпадавшего под мандат Англии, изгнанного из Сирии Фейсала. Таким образом, полковник оплатил свой старый долг бывшему «брату». После этого Лоуренс подал в отставку и, несмотря на уговоры Черчилля, оставил министерство по делам колоний. В августе 1922 года он неожиданно поступает рядовым в британский воздушный флот под фамилией Росс. Сам Лоуренс мотивирует свой поступок следующим образом: «Каждый должен или сам поступать в авиацию, или помогать ее развитию».

На деле все обстояло иначе. Есть сведения, что именно шефы британской разведки направили своего «арабского скакуна» в воздушный флот под вымьпн-ленным именем. Однако Лоуренс не смог сохранить инкогнито. Примерно через шесть месяцев службы его признал один из офицеров, давно враждовавший с полковником. За небольшое вознаграждение он сообщил газетам о своем открытии. После этого английская разведка решила откомандировать Лоуренса куда-нибудь подальше, где вероятность разоблачения была не слишком велика. Лоуренса вновь перекрестили в бортмеханика Шоу и одновременно — в священнослужителя Пир-Карам-шаха. Первый титул предназначался для общения с англичанами, второй — для индусов: Лоуренса направили в Индию, в поселок-форт Мирам-шах на границе с Афганистаном.

В то время на афганском престоле сидел эмир Ама-нулла, по своей доброй воле решивший провести в стране социальные реформы. Это не понравилось Лондону. Было решено любыми средствами сорвать планы Амануллы, убрать его с престола и заменить покорным эмиром, готовым плясать под дудку колонизаторов. Одним из главных исполнителей этого плана и стал в те годы Лоуренс — Пир-Карам-шах.

Прибыв в форт Мирам-шах, Лоуренс начал наводить «мосты» с Кабулом. В средствах он не был стеснен, наоборот, ему разрешили подкупать и перекупать продажных мулл, а также бандитов из местных отрядов, которые постоянно пересекали афгано-индийскую границу.

Пир-Карам-шах ненавидел афганцев так же, как ненавидел арабов в годы своего пребывания на Ближнем Востоке. Не стесняясь, он говорил об этом даже своим слугам. Собственно, это был своеобразный прием запугивания подвластных ему людей: он их хозяин и повелитель, хочу — казню, хочу — помилую.

Однажды из Кабула в Мирам-шах прибыл с секретным сообщением для Лоуренса гонец, который преодолел расстояние всего за четыре дня. Гонец и его охрана в пути почти ничего не ели. Люди буквально валились с ног. Пир-Карам-шах видел это, но своему слуге приказал: «Накормить лошадей. А этим дай воды, что ли…»

В сообщении речь шла о том, что бывший бухарский эмир Сеид Алим-хан поселился под Кабулом и ведет торговлю каракулем с Лондоном, одновременно поддерживая тесные связи с басмачами, которым он подкидывает деньги, вырученные от сбыта каракулевых шкурок. Но послание содержало и еще одну деталь, привлекшую внимание Лоуренса. Оказывается, бьюший эмир Бухары установил надежную связь с Бачайи Сакао. Этот головорез был настолько жесток и беспощаден, что убил собственного отца, жену, муллу… Лоуренс решил: о лучшем союзнике можно лишь мечтать. С помощью Бачайи Сакао Лоуренс вознамерился сперва дискредитировать реформаторские начинания эмира Амануллы, а затем прибрать к рукам всю власть в Афганистане через своих лиц.

Но сразу найти Бачайи Сакао не удалось. Бандит грабил караваны где-то в горах и старался не показываться возле населенных пунктов. Иногда он переходил границу и проводил в кутежах целые недели под Пешаваром. Наконец Бачайи Сакао был представлен Лоуренсу. Зная хищный нрав разбойника, Пир-Ка-рам-шах сразу пошел ва-банк: если Сакао поможет ему сбросить Амануллу, он, Пир, гарантирует ему кабульский трон.

«Что в первую очередь надо сделать? Развернуть среди населения агитацию против реформ Амануллы. Идеи, которые могут вызвать недовольство людей, состоят в следующем. Во-первых, Аманулла отвергает ношение чалмы, узаконенной пророком. Он хочет, чтобы все носили шляпы. Во-вторых, Аманулла отвергает исламские одежды, которые носили предки афганцев. Он отдал распоряжение всем женщинам снять чадру. В-третьих, он повелел женщинам и девушкам ходить в школы. Он решил, что мужчинам необязательно носить усы и бороду. В-четвертых, он усматривает добро в пренебрежении к религии. Ама-нулла отправляет наших жен за границу учиться хорошим манерам, что противоречит установленному. В-пятых, он хочет, чтобы мы лечились у врачей. Он уничтожил лунное летоисчисление…»

Бачайи Сакао не нуждался в комментариях к перечню «злонамеренных акций» правителя Кабула. Он воспринял этот инструктаж как приказ действовать. Через неделю-другую пламя ненависти к Аманулле, словно пожар в ветреную погоду, уже перекидывалось от кишлака к кишлаку. Начались бунты, выступления с оружием в руках против правительства.

Одновременно Пир-Карам-шах распространил через своих агентов сфабрикованные фотографии девиц, внешне похожих на афганских женщин, которые в неприличных позах сидели на коленях у мужчин. Подпись под фотографиями гласила: «Вот как эмир Аманулла исполняет святые веления пророка и священного шариата о том, что никто не имеет права показывать чужим мужчинам свою жену».

Этот подлый прием вызвал новую бурю гнева во всех уголках Афганистана. В Лондоне, куда Лоуренс передавал отчеты о своих операциях, потирали от удовольствия руки. В одном из донесений полковник писал: «Только что распространил по стране заявление нижеследующего содержания от имени всех правоверных: «Мы, все мусульмане, устраняем Амануллу от царствования над нами и признаем себя согласно божьему велению и указаниям великого пророка истинными подданными эмира Сакао. Мы добровольно признаем его правителем Кабула… Да не останется в живых тот, кто не хочет вечности для падишаха». С наилучшими вестями и пожеланиями Пир-Карам-Шах».

Последняя фраза: «с наилучшими вестями и пожеланиями» — служила кодом. В Лондоне знали, что за этим стоит: наступила пора продемонстрировать военную мощь Англии. Немедленно подняв со своих аэродромов в Индии военные самолеты, командование направило их на территорию Афганистана. Некоторые боевые машины долетали до самого Кабула. А под шум авиационных моторов Бачайи Сакао уже вел тайные переговоры с британским послом в Афганистане Хэмфрисом. Британская газета «Дейли мейл» 28 февраля 1929 года сообщила: «Хэмфрис помог Бачайи Сакао стать у власти». Вполне понятно, что главным действующим лицом всей этой авантюры был не Хэмфрис, а полковник Лоуренс.

Бачайи Сакао захватил Кабул и провозгласил себя эмиром Афганистана. Действуя по указанию Пир-Ка-рам-шаха, Бачайи Сакао развернул бурную антисоветскую деятельность. До 20 тысяч басмачей, базируясь в северных районах Афганистана, приступили к осуществлению бандитских налетов на территории советских Среднеазиатских республик. Однако сам Лоуренс понимал: тучи сгущаются. Он знал, что трон Бачайи Сакао непрочен. Надо было спасаться.

В феврале 1929 года он вернулся в Лондон. Именно тогда члены лейбористской партии сделали запрос в английском парламенте относительно «похождений Лоуренса на границах Афганистана». А во время демонстрации, которую организовали британские коммунисты, ее участники в знак протеста сожгли чучело Пир-Карам-шаха-Лоуренса.

Прошли дни, недели, месяцы. О Лоуренсе как-то, забыли. Вспомнили лишь в октябре 1929 года, когда

патриоты Афганистана сбросили с трона ставленника Англии Бачайи Сакао, а затем и казнили. А когда в стране были полностью разгромлены басмаческие банды, рухнули надежды империалистов использовать Афганистан в качестве плацдарма для подрывной работы против СССР.

Ну, а Лоуренс — Пир-Карам-шах? Он решит поставить точку в своей необыкновенной биографии. Решил заняться словотворчеством.

Его перу принадлежат две книги: «Восстание в пустыне» и «Семь столпов мудрости». Свою афганскую авантюру он так и не успел воплотить в книгу. Вечером 19 мая 1935 года по одной из провинциальных дорог мчался мотоцикл. Никто не видел, как произошла авария. Свидетели подоспели на место происшествия уже тогда, когда мотоциклист был при смерти. Им оказался сэр Томас Эдвард Лоуренс, 47 лет… Куда спешил бывший английский военный разведчик? Из некоторых источников известно, что за день до катастрофы Лоуренс получил от одного из своих друзей письмо, в котором тот предложил ему организовать встречу с Гитлером. Обдумав это предложение, Лоуренс помчался на почту (он жил за городом), чтобы отправить срочную телеграмму о своем согласии на встречу. На обратном пути с мотоциклом произошла авария. Известно также, что незадолго до смерти Лоуренс завязал тесные отношения с английскими фашистами и их фюрером Освальдом Мосли.

Так кем же был полковник Лоуренс?

Сам о себе Лоуренс однажды сказал: «Я, в общем-то, похож на ловкого пешехода, который увертывается от автомобилей, движущихся по главной улице».

ПЯТЫЙ

Он умер октябрьским вечером 1995 года в солидном, восьмидесятидвух летнем возрасте. Последние годы были ужасны: мучила не только нудная, медленно убивающая старость, которую чуть-чуть скрашивала новая молодая жена, — приводила в ярость и угнетала шумиха, поднятая вокруг его имени. Тогда, в 1951 году, когда он полюбовно договорился с контрразведкой, уволился с государственной службы, бросил к чертовой матери старую добрую Англию и уехал, казалось, что с прошлым покончено и оно уже не вернется.

Увы, не тут-то было! Сначала его имя пережевывал Питер Райт, помощник начальника английской контрразведки, посмевший нарушить все каноны службы и выпустить в конце восьмидесятых свои сенсационные материалы. Правда, мадам Тэтчер запретила их в Англии, устроила шумный процесс, и нарушителю спокойствия пришлось доживать свои дни в далекой Австралии, но что проку?

Вновь на него набросились журналисты, вновь забросали одним и тем же вопросом: был ли он пятым в великолепной кембриджской пятерке? Кто его вербовал: Филби или Блант? Или сами русские? Какая там, к черту, «пятерка»! Из одного Кембриджа вышло не меньше дюжины русских агентов, не говоря об Оксфорде, правда, история об этом умалчивает. И слава Богу.

После Райта его дело закрутил сначала друг Блант, а в начале девяностых сбежавший на Запад Гордиевский: в Москве время зря не терял, решил солидно обеспечить себе будущее, покопался в архивах и потом все это выплеснул на страницы книги.

И снова закрутилась карусель: кто же пятый? В Прованс, как мухи, слетелись журналисты, одна сволочь устроила ему засаду, вылетела из-за угла с кинокамерой и прямо спросила: вы были пятый? Конечно, он говорил, что все это — нонсенс, злой вымысел, клевета. Так он и стоит в кадре, худой, со злым вытянутым лицом, стоит и говорит: никаких комментариев, ничего не было, с русскими я не работал!

В таких случаях подают в суд за клевету, но как он мог это сделать, если английская контрразведка прекрасно знала, что он был одним из самых эффективных советских агентов?! Пусть пятым, если это нравится глупой публике, которая заглатывает все, что сует ей в пасть пресса.

А тут еще с этой дурацкой горбачевской гласностью потянулись, словно поганки, воспоминания старых чекистов, и опять его имя, хотя без лишних подробностей…

Сам сел за мемуары, но они шли туго, думал о смерти, вдруг стала раздражать Франция, в которой он прожил многие годы, вспомнил, что его соратники по «пятерке» Дональд Маклин и Гай Берджес повелели отвезти свой прах из Москвы в суровый Альбион. Живых бы их мигом арестовали и засадили до конца дней в каталажку, а прах… прахом мстят только в этой идиотской России.

СРЕДИ ШОТЛАНДСКИХ ВИСКИ И ПЛЕДОВ

Джон Кернкросс был шотландцем и гордился этим — только неучи смешивают в одну кучу шотландцев с англичанами. В Шотландии своя культура, свое виски, своя тягучая волынка, свои клетчатые юбки, свои вересковые поля, свои танцы, и только шотландцы умеют по-настоящему бить в тимпаны! Между прочим, имеется и своя партия, добивающаяся, хотя и без особого успеха, выхода из империалистической Англии. В Шотландии все есть.

Он родился в 1913 году в Глазго, в скромной семье рабочего, однако путь отца его не прельщал. Он был одарен, как и его старший брат, прекрасный экономист, который впоследствии возглавил государственную экономическую службу, а затем стал президентом университета в Глазго.

Из Джона фонтаном бил талант, он схватывал все на лету, совсем юным победил на конкурсе и поступил в академию Хамильтона около Глазго, а в семнадцать лет уже изучал в университете в Глазго французский, немецкий, политэкономию. К языкам он был счастливо предрасположен и в 1933–1934 годах закрепил французский в Сорбонне — там за один год получил диплом, на который обычно убивают три года. Затем поступил в Тринити-колледж Кембриджского университета, где все и началось…

ОТ ИДЕАЛОВ ДО ШПИОНАЖА

Впереди была блестящая научная карьера, профессорская мантия и квадратная черная шапочка, признание восхищенных читателей и слушателей.

Так он, наверное, и хотел, но не позволяло горячее шотландское сердце. В Глазго, где он вырос, царила бедность, которая и не снилась в те годы Лондону, мировой экономический кризис больно ударил по Англии, социальные отношения в стране обострялись, в Германии поднял голову фашизм, готовый сожрать всю Европу. Коммунистические идеи легли на сердце юноши, они захлестнули его, и он даже вступил в компартию. Казалось, что никто, кроме коммунистов и великого, хотя и загадочного, первого в мире пролетарского государства, не может положить конец социальной несправедливости в стране и отсечь голову носителям «нового мирового порядка».

Курс французской литературы в Кембридже Керн-кроссу читал Энтони Блант, тот самый Блант, который был одним из деятельных агентов «пятерки», служил в английской контрразведке и других важных отсеках истеблишмента и в конце концов стал куратором королевской галереи и интеллектуальным фаворитом при дворе Ее Величества.

«Характеризуя свою работу с 1937 года до начала войны, скажу, что я почти ничего не делал, — докладывал Блант в агентурном донесении в Москву в 1943 году. — Я только начал работать и старался решить трудную задачу: создать впечатление, что я не разделяю левые взгляды, стараясь, с другой стороны, поддерживать тесный контакт с левонастроенными студентами, среди которых могли быть таланты, представляющие для нас интерес. Как вы знаете, я завербовал следующих товарищей: М. С. и Л. Л. Меня также просили установить контакт с К. (Кернкросс), и я это сделал для Б. (Берджес)».

Вот тебе и ничего не делал! Дай Бог каждому разведчику такое «ничего»!

В «пятерке» никто не считал себя «советскими агентами», все считали себя коммунистами и коминтерновцами, к конспирации относились не особенно прилежно (не шпионы же!) и откровенно обменивались информацией о том, кто и что делал для советской разведки, выглядевшей как отдел Коминтерна.

Блант передал Кернкросса на связь другому «пятерочнику» Гаю Берджесу, продолжившему обработку, затем к делу подключился советский нелегал Арнольд Дейч, кадровый сотрудник разведки, который его и завербовал, присвоив импозантную кличку Мольер.

Кстати, на счету у тихого, интеллигентного чешского еврея доктора Дейча, погибшего в 1942 году от рук эсэсовцев, столько ценнейших вербовок (в одной Англии штук двадцать), что до него не дотянуться всем генералам советской разведки вместе взятым. А что мы знаем о нем? Лишь мемориальная доска на венском доме, где он жил, там отмечается его вклад в сопротивление нацизму и освобождение Австрии.

В вербовке Кернкросса немалую роль сыграл и коммунист Клугман — в те годы все компартии считали своим пролетарским долгом работать на советскую разведку.

В ЛОГОВЕ ЗВЕРЯ

Следуя правилам конспирации, в 1936 году, уже оканчивая Кембридж, Кернкросс порвал с коммунистической партией, стал усиленно демонстрировать свои патриотические взгляды и с блеском сдал вступительные экзамены в Форин Оффис, набрав больше всех очков. Таким образом, советская разведка получила еще одного агента в английском внешнеполитическом ведомстве.

Правда, Кернкроссу не удалось закрепиться на одном месте, до 1938 года он менял должности в американском, западном и центральном отделах МИДа. По характеру, в отличие от других агентов «пятерки», он не был душой общества, с трудом устанавливал контакт, наверное, прав сэр Джон Колвилл, личный секретарь Черчилля, который считал Кернкросса «очень умным, хотя иногда и невнятным занудой». Впрочем, «зануда» прекрасно вытаскивал из сейфов и передавал советским кураторам секретнейшие документы, у него даже была слабость приносить их слишком много, что создавало неудобства при транспортировке.

В 1938 году по инициативе Центра Кернкросс перешел в «непокрытое» советской разведкой казначейство, где секретов не меньше, чем в Форин Оффисе.

Попутно отметим, что с 1938-го до конца 1940 года «великолепная пятерка», включая Кернкросса, и другие агенты остались без связи, ибо их кураторы — сотрудники НКВД были отозваны в Москву, где многих расстреляли.

В 1940 году Кернкросс стал личным секретарем члена правительства лорда Хэнки, который получал все секретнейшие документы кабинета и ведущих министерств. От своей «слабости» он не избавился и, как говорят, «приволакивал тонны»!

Хэнки также курировал научный совещательный комитет, состоявший из видных английских ученых и координировавший военные проекты в науке, оттуда шла научно-техническая информация.

Любопытно, что когда в июне 1941 года военный кабинет Черчилля ограничил поток дипломатических телеграмм в офис Хэнки, последний и Кернкросс лично пожаловались в Форин Оффис, и ограничение было снято.

Что говорить: информация прямо из военного кабинета, с использованием уже перехватываемых тогда англичанами немецких шифротелеграмм, ясно указывала на подготовку гитлеровской агрессии против СССР. Понятно, что «отец народов» не верил предупреждениям злейшего врага советской власти Черчилля, однако ослепленный разум не внял сообщениям его собственных агентов. На подобные сообщения

Сталин частенько накладывал резолюцию: «Английская провокация. Проверьте!» Таинственная высадка Гесса в Англии с явным намерением заключить сепаратный мир (англичане до сих пор не раскрыли все документы, связанные с этим делом) подогревала его подозрительность.

С лордом Хэнки Кернкросс работал до отставки министра в марте 1942 года, в советской разведке его работой были довольны.

В САМОМ СЕРДЦЕ ИСТЕБЛИШМЕНТА

Отметим, что во время войны, в результате оккупации немцами многих стран, разгрома резидентур и усиленного поиска с помощью локаторов законспирированных радиоточек, проблема связи с агентурой вышла на первое место, и тут Лондон, с мощной агентурой и надежной посольской связью, стал важным поставщиком информации, в том числе и о планируемой работе над атомной бомбой.

Фортуна благоприятствовала Кернкроссу, и ему удалось поступить в самое сердце государственной машины — шифровальную службу Великобритании, расположенную в Блетчли-парк и славную своими деяниями по «раскалыванию» чужих шифров. Хотя Кернкросс работал там только год и анализировал перехваченные шифровки люфтваффе, его пребывание совпало с наступлением Красной Армии. Сам он считал то время своим звездным часом. Документы он привозил из Блетчли-парк в Лондон в выходные дни на поношенном автомобиле, купленном на деньги резидентуры.

Накануне битвы у Курской дуги Кернкросс передал дислокацию семнадцати немецких аэродромов, которые были внезапно разбомблены нашей авиацией. Пятьсот немецких самолетов были уничтожены, невозможно подсчитать, но, наверное, многие красноармейцы обязаны жизнью смелому шотландцу.

СТРАННЫЙ И СВАРЛИВЫЙ

Характер у него был трудный, нигде подолгу не задерживался. Правда, «уходили» его как-то исключительно благоприятно, как будто в кадрах сидели советские разведчики: после шифровальной службы он поступил на работу в английскую разведку — «Сикрет интеллидженс сервис», где и трудился до конца войны.

Его шеф Дэвид Футман находил своего подчиненного «странным и сварливым», и, видимо, в этом есть доля истины: в разведке Кернкросс долго не продержался и вернулся в казначейство, где работал в отделах, связанных с министерством обороны. Кернкросс был посвящен во все тайны создания и финансирования НАТО — казначейство питает все артерии страны, и поэтому советская разведка не жалела о его уходе из СИС, тем более что там эффективно работал Ким Филби.

Зануда с тяжелым характером карьеры большой не сделал, зато исправно, раз в месяц, снабжал резидентуру секретными документами. Отметим, что когда в 1945 году Сталину доложили о вкладе Кернкросса в общее дело, особенно во время войны, вождь повелел выдавать ему пожизненно ежегодное· содержание в размере тысячи фунтов — по нынешним временам это около 30–40 тысяч долларов, совсем не густо для агента такого калибра, впрочем, советская разведка деньги на ветер никогда не швыряла.

Однако Кернкросс от денег отказался. Вообще все «пятерочники» щепетильно относились к материальной помощи, они работали во имя Идеи, а деньги брали лишь на оперативные расходы.

В досье Мольера постоянно фигурирует мысль, что он был недоволен своей работой на советскую разведку, считал, что делает слишком мало. Его мучила совесть, будто его вклад в дело коммунизма чересчур незначителен. И это говорил человек, смело и бескорыстно передававший кипы ценнейшей информации! Вот вам и сюрприз для тех, кто считает власть денег всемогущей!

ГРОМ СРЕДИ ЯСНОГО НЕБА

Беда грянула внезапно, о поиске британских «кротов» догадывались, но все наступило слишком неожиданно.

Все страны и прежде, и в наши дни стараются расколоть чужие шифры. В конце войны в лапы союзников попали некоторые кодовые книги Красной Армии, захваченные финнами, они высветили подходы к дешифровке наших телеграмм. К этому следует добавить сведения о советских агентах, переданные в общей форме, без указания фамилий, западной агентурой и перебежчиками.

В конце войны наши шифровальные службы работали с огромной нагрузкой и сотрудники не всегда выполняли общепринятые правила шифрования. Так, было несколько случаев, когда для шифрования использовалась одна и та же страница блокнота, что совершенно недопустимо.

Таким образом, западные спецслужбы получили ключ к дешифровке телеграмм НКВД (все они, естественно, были записаны из эфира на пленку) и начали работу сразу же после войны, назвав операцию «Венона». Однако в самих телеграммах они натыкались только на клички, не раскрывавшие личности и положение агентов; потребовались годы, чтобы дешифровать и систематизировать все полученные материалы и попытаться очертить круг лиц, имевших доступ к секретной информации, документам.

ПРОВАЛ

Только в 1951 году удалось выйти на активного участника «пятерки» — высокопоставленного английского дипломата Дональда Маклина. К счастью, Ким Филби был в курсе событий и предупредил Центр и своих сообщников. В срочном порядке Маклин и Бер-джес бежали из Англии в Советский Союз. Энтони Блант бросился на квартиру Берджесса, заваленную разными бумагами, и постарался вытащить оттуда все, что могло скомпрометировать и его, и остальных агентов.

Увы, Блант не обнаружил в этом хаосе материалов, накопленных далеким от аккуратности Берджессом, записей бесед в Уайтхолле, сделанных еще до войны рукой Кернкросса, зато их нашла британская контрразведка.

Интенсивное наружное наблюдение за Кернкрос-сом оказалось безрезультатным: хотя, по заключению контрразведки, он и выходил на явки, контактов с советскими разведчиками не засекли. На самом деле, как показывают досье КГБ, контакт удалось установить, уйдя из-под опеки англичан. Так что Центр был в курсе всех дел.

Начались интенсивные допросы, однако он выбрал правильную линию: советским шпионом он не был, записи действительно передавал Берджессу, но откуда ему было знать, что тот связан с русскими? Кернкрос-са уволили без всякой пенсии, он выехал в США, а затем в Рим, где работал в продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН. Завидным здоровьем не отличался, у него были нарушения и зрения, и слуха.

ПОИСК ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Бегство Маклина и Берджеса, фактическое разоблачение Филби, Бланта и Кернкросса повергло английскую разведку в бездну. С прославленной службой уже опасались работать американцы, считая, что там все насквозь проедено «кротами». Однако у спецслужб не оказалось достаточных материалов, чтобы передать дело в суд, кроме того, они совершенно не были заинтересованы в публичной стирке собственного белья. Мудрые англичане решили не раздувать дело, но активно продолжали собирать компры не только на «пятерку», но и на многих других подозрительных английских деятелей, включая шефа самой контрразведки сэра Роджера Холлиса.

В 1963 году после ухода на Запад предателя из КГБ в СССР бежал так ни в чем и не признавшийся Филби. Тут даже тем, кто сомневался в работе Филби на враждебную разведку, стало все ясно, в спецслужбах это вызвало бурю: разве не наглость, что все эти пташки, совершившие невиданные в Англии преступления, упархивают из-под носа?

Черт возьми, если уж их не привлечь к суду, то ведь можно кое-что выжать!

В АНГЛИЙСКИХ ЕЖОВЫХ РУКАВИЦАХ

В 1964 году британская контрразведка взяла в оборот Энтони Бланта и обещала не затевать никаких судебных преследований, если он признается и назовет имена известных ему советских агентов. Блант назвал Кернкросса и Кинга, который уже умер. За это признание он сохранил свою высокую должность при королевском дворе.

В Рим на встречу с Кернкроссом срочно вылетел видный контрразведчик Артур Мартин, тоже обещал гарантии неприкосновенности в случае признания. Кернкросс не стал отрицать своей роли, однако подчеркивал, что делал все ради общих антифашистских целей во время войны.

С Блантом и Кернкроссом контрразведке все стало ясно, эти допросы были подчинены более важной цели: найти не раскрытых «кротов» в истеблишменте. Кернкроссу предложили встретиться с уже престарелым коммунистом Клугманом, который был одним из его вербовщиков и сыграл важнейшую роль в создании советской агентурной сети в Англии. Контрразведка хотела через Кернкросса выйти на Клугмана и выудить у того новые имена, однако последний отказался от рандеву с представителями спецслужб.

ЗАКАТ

Затем следы ценного агента теряются, газеты о нем не пишут, спецслужбы не видят резона в дальнейших допросах, контакты с КГБ порваны еще в 1951 году, Кернкросс тихо трудится на ниве ООН, радуясь, что вышел сухим из всей этой катавасии.

Нрав у него был вздорный, характер замкнутый, любимое хобби — чтение, люди интересовали его меньше.

Старость подступила уже в Провансе, там его и трепала проклятая пресса, в Западную Англию переехал умирать.

О чем он думал в последние годы? Сожалел ли о прошлом? Радовался ли нашей бурной перестройке? Или, наоборот, надеялся, что когда-нибудь наступит тот сверкающий счастьем коммунизм, которому он посвятил свои лучшие годы? Сетовал ли, что от него все отреклись, что все его бросили? Или жил себе спокойно с молодой женой, попивая родное виски, плюнув на все шпионские передряги, ибо жизнь — одна, и в восемьдесят с лишним лет это чувствуют острее, чем в молодости.

Об этом мы уже никогда не узнаем.

ПРАВДА О РОТШИЛЬДЕ

Парадоксально, но чем дальше и стремительнее отодвигаемся мы от бурных тридцатых годов, тем горячее интерес в старой доброй Англии к тогдашним деяниям советской разведки, особенно к «кембриджской пятерке».

Самый известный — Ким Филби, чуть не ставщий начальником английской разведки, смелый и мужественный человек, балансировавший на лезвии ножа почти десять лет после допросов и обвинений в шпионаже и только в 1963 году бежавший в СССР из-за предательства ушедшего на Запад чекиста. Филби обвиняли в том, что он предупредил об опасности своих друзей — агента советской разведки, мидовца и сотрудника «Сикрет интеллидженс сервис», Гая Берджеса и шефа американского отдела Дональда Маклина, бежавших в СССР в 1951 году. Оба были в душе коминтерновцами, оба снабжали советскую разведку ценнейшими материалами, оба рисковали жизнью и были совсем не похожи на хрестоматийные образы советских разведчиков.

Красавец Маклин, аналитик и ученый, был очень застенчив, однако, когда выпивал, превращался в буйного. Чего стоит инцидент в Каире, когда Маклин хвастался на банкете у коллеги-дипломата, будто работает на советскую разведку. Присутствовавшие решили, что он допился до ручки, а на самом деле это был нервный срыв, усугубленный спиртным. Скромный доктор наук Маклин, трудившийся в Москве в институте Мировой экономики и международных отношений под чужой фамилией, автор статей и книг, уже совсем другой человек, не принявший советский социализм и критически настроенный в отношении КГБ, так и унес в могилу все свои сомнения и мучения, а прах повелел перевезти в Англию — это о чем-то говорит.

Гай Берджес работал и в МИДе, и в разведке, обаятельнейший человек, блестящий ум, великолепные связи в английском истеблишменте, душа общества, пьяница и мот, к тому же еще и гомосексуалист, чего не скрывал.

После побега в Москву Берджес не смог найти себя, спился, дико скучал по Англии, встречался с приезжими англичанами, приводя в ужас КГБ, жаждал вернуться в Англию. Умер в пятьдесят три года совершенно больным человеком.

Можно, конечно, ханжески похихикивать по поводу моральных качеств этих людей и даже утверждать, как многие англичане, что именно эти пороки принудили их помогать коммунистам, но никуда не уйти от того, что вели они себя героически, не на словах, а на деле боролись с фашизмом и свято верили в коммунистическое будущее. До поры до времени. Потом наступило жестокое прозрение.

Четвертым был опытнейший контрразведчик, а после войны хранитель королевских картин в Букингемском, Виндзорском и других дворцах, кавалер многих орденов, королевский советник, искусствовед с международной репутацией, тонкий эстет, профессор Энтони Блант. Бланта предал один из завербованных им американцев, и в 1964 году он вынужден был признаться спецслужбам в своей работе на советскую разведку, однако англичане решили не выносить сор из избы, и так он спокойно существовал до 1979 года, когда произошла утечка информации в прессу. Его лишили дворянского титула, почетной степени доктора наук, от него отвернулись все прежние друзья. В 1983 году Блант скончался.

* * *

Кто же был пятым? Этот вопрос беспокоит Англию до сих пор. И считают, что это был Джон Кернкросс, завербованный еще студентом в кембриджской альма-матер и работавший попеременно в Форин Оффисе, казначействе, канцелярии премьер-министра, разведке, шифровальной службе. Возможности для шпионажа воистину беспредельные. Вскоре после провала Маклина и Берджеса он порвал с советской разведкой, тоже покаялся и был прощен, как и Блант. Его имя долго трепала английская пресса, однако судебный иск заведен не был, а Кернкросс, живущий с тех пор во Франции, отмел все домогательства.

Но он ли «пятый»?

Недавно умер Питер Райт, помощник начальника английской контрразведки, написавший запрещенные в Англии мемуары и вынужденный поселиться в Австралии. В книге он утверждал и доказывал, что «пятым» был начальник английской контрразведки Роджер Холлис, — английское правительство резко опровергло инсинуации и осудило отставного контрразведчика. Райт заодно обвинил в шпионаже в пользу СССР и бывшего лейбористского премьера Гарольда Вильсона.

И вот новый «пятый»: Натаниель Виктор Ротшильд, по-простому, Виктор Ротшильд, умерший в 1990 году, в почтенном восьмидесятилетием возрасте, известный в Англии как лорд Ротшильд, глава той самой банковской династии, которая вошла в историю не только своими финансовыми успехами, меценатством, но и крупными займами на войну против Наполеона и покупкой Суэцкого канала для правительства Бенджамина Дизраэли.

Ого, какая птица! И не столько волнует англичан сам факт шпионажа, сколько принадлежность всех этих людей к правящей элите, к сливкам английского общества. Ну, чего, им недоставало, в отличие, скажем, от несостоявшегося ксендза Дзержинского или сына сапожника Джугашвили? У всех было великолепное происхождение, блестящее образование в лучших закрытых школах, а потом в Кембридже, денег куры не клевали, у всех потрясающие карьеры, успех в обществе. Что еще надо? И вдруг — пошли на попрание английских законов, связали свою судьбу с разведкой кровавого Сталина, стали «кротами», подрывающими основы того самого истеблишмента, который их выпестовал!

Кембриджский университет, куда в 1930 году поступил двадцатилетний Виктор Ротшильд, славился не только лучшими научными кадрами, но и поразительным свободомыслием. Невероятной популярностью там пользовались коммунистические идеи, ставшие особенно притягательными для Виктора, когда к власти в Германии пришел Гитлер. Ротшильд тайно вступил в коммунистическую партию. В Кембридже он близко познакомился с Блантом, Филби, Берджессом, а также с Петром Капицей, работавшим в лаборатории у Резерфорда. Нужно сказать, Виктор тогда не имел никакого желания непосредственно заниматься банковским делом; от отца он унаследовал 265 миллионов фунтов стерлингов, которые вложил в дело, а сам решил посвятить себя научной деятельности.

В августе 1934 года он получил билет на концерт. Через пару дней прибыла небольшая записка от Филби: «Дорогой Виктор, не приходило ли недавно приглашение?» Ротшильду стало ясно, что с ним кто-то хочет встретиться, причем с подачи Филби. За несколько секунд до начала концерта место рядом с ним занял высокий голубоглазый человек. Во время антракта они разговорились о музыке, незнакомец представился как Отто, на самом деле это был Малли, венгр по национальности, кадровый сотрудник иностранного отдела ОГПУ, один из лучших вербовщиков советской разведки, впоследствии расстрелянный в годы ежовщины. Малли произвел на Ротшильда благоприятное впечатление, они продолжили знакомство, вскоре Виктор был привлечен к сотрудничеству, в основе которого лежала борьба с фашизмом и помощь СССР — единственной стране, способной разгромить Гитлера. Малли порекомендовал Ротшильду порвать с коммунистической партией и не афишировать свои взгляды. В 1937 году Виктор занял место своего умершего дяди в палате лордов и стал, таким образом, лордом Ротшильдом. Круг его научных интересов был весьма широк, он считался одним из самых образованных ученых Англии, досконально знал проблемы ядер-ной физики. Работа в палате лордов и дружба с Уинстоном Черчиллем давали возможность заниматься политической разведкой.

Ротшильд был тесно связан с сионистским движением и давал деньги на спасение беженцев-евре-ев. Некоторое время он работал в секретнейшей лаборатории в Портон-Дауне, где разрабатывалось химическое оружие; с началом второй мировой войны поступил на работу в английскую контрразведку, в отдел коммерческого шпионажа, а в 1940 году возглавил отдел по борьбе с саботажем. По роду работы он имел постоянные контакты в Форин Оф-фисе.

Ротшильд стал экспертом номер один по немецким взрывным устройствам, которые фашисты очень ловко камуфлировали, не раз он рисковал жизнью при обезвреживании. И снова близость к Уинстону: он отвечал за проверку пищи, которую подавали премьер-министру, поскольку поступала информация, что немцы пытаются его отравить. По своему положению он уже к 1943 году имел доступ ко всем научно-техническим секретам в Великобритании.

Профессор Олифант, работавший в Бирмингемском университете над магнетроном, необходимым для радара, утверждает, что в 1942 году Ротшильд прибыл в лабораторию с инспекционной поездкой и попросту положил себе в карман магнетрон диаметром в три дюйма и увез из Бирмингема. Олифант в это время на несколько минут выходил из комнаты. Ротшильд вернул прибор через день со специальным курьером, также привезшим письмо: «Дорогой Олифант, возможно, вам следует усилить меры безопасности. Получил удовольствие от нашей встречи. Искренне рад, ваш Ротшильд». Во время инспекционной поездки в лабораторию лондонского Имперского колледжа Виктор добыл полную информацию о методах получения плутония. Английские исследователи утверждают, что всю информацию в Москву Еотшильд «гнал» через своего друга Бланта.

Еще одну важную акцию приписывают Ротшильду. В Лондоне во время войны находился премьер-министр польского правительства в изгнании генерал Сикорский, который резко выступил против Сталина в связи с катынскими событиями. Вскоре Сикорский погиб в авиакатастрофе. Созданную специальную комиссию возглавил Ротшильд. Расследование было спущено на тормозах, и общественность так и не дождалась официального доклада. Сделал ли это Ротшильд по заданию Сталина? Вопрос, до сих пор не дающий покоя англичанам.

Когда в августе 1944 года был освобожден Париж, Ротшильд расквартировал антисаботажное подразделение в собственном доме, но вскоре перевел его в другое место, опасаясь возможных разрушений во время работы со взрывчаткой.

Временами в особняке останавливались Блант. Берджес и Филби, что лишний раз доказывает: эти люди меньше всего считали себя агентами, связанными конспирацией, а были соратниками по борьбе с фашизмом и делали ставку на Советский Союз как главную силу в борьбе с Гитлером.

В Париже Ротшильду поручили допрашивать важных немецких пленных, включая Отто Скорцени, шефа отряда коммандос, которому удалось вывезти из Италии Муссолини.

После войны, получив несколько наград от англичан и американцев, Ротшильд уволился из контрразведки и вновь вплотную занялся научными изысканиями в Кембридже, стал директором британской авиакомпании ВОАС и еще нескольких компаний, а также продолжал работу в палате лордов. Он использовал свое политическое влияние, тайные связи с сионистами (официально он их деятельность не поддерживал) для создания государства Израиль. В то время английский Форин Оффис занимал проарабскую позицию и сопротивлялся произраильскому лобби в США и планам Сталина, который склонялся к созданию Израиля.

После того как в 1951 году Маклин и Берджес бежали в СССР, Ротшильд стал постепенно прекращать контакты с советской разведкой, опасаясь разоблачений. Его тесная связь с Берджесом и Блантом была хорошо известна, не раз на него намекали журналисты в поисках «пятого», однако он угрожал судом всем, кто без веских оснований будет спекулировать на этой теме. Впрочем, в суд он ни разу не обратился, хотя поводы для этого были.

В истеблишменте лорд Ротшильд продолжал пользоваться доверием. Он был сначала консультантом, а потом членом правления нефтяной монополии «Шелл» и директором дочерней «Шелл кемикалс».

В 1970 году лорд Ротшильд принял неожиданное приглашение премьер-министра нового консервативного правительства Эдварда Хита занять пост директора «мозгового треста» при центральном офисе консервативной партии, что вызывало отрицательную реакцию его друзей-социалистов. В задачи «мозгового треста» входили стратегический пересмотр и рационализация всей британской политики, в том числе и деятельности спецслужб.

В 1975 году после прихода к власти лейбористов Ротшильд покинул свой пост и сменил умершего родственника на посту директора банка «Ротшильд». Но вскоре лейбористы предложили ему возглавить государственную комиссию по азартным играм (в Англии эта сфера контролируется).

Английские исследователи считают, что после бегства Маклина, Берджеса, Филби, а особенно разоблачения Бланта, все усилия Ротшильда были направлены на то, чтобы «отмыться» от своего прошлого и предотвратить всякие попытки представить его советским шпионом.

Он был человеком незаурядного ума и мужества, богатство давало ему возможность коллекционировать старинные рукописи и картины, он написал книгу об удобрении почвы, составил подробную семейную хронику, издал монографию, где классифицировал все виды ныне живущих животных, и даже эссе «Размышления метлы». Почти до восьмидесяти лет этот человек являлся одной из ключевых фигур британского истеблишмента…

Но был ли он советским шпионом и «пятым»?

«Что вы можете сказать о работе Ротшильда на КГБ?» — задаю я вопрос руководителю центра общественных связей СВР Юрию Кобаладзе.

«Думается, по степени гласности наша разведка занимает первое место в мире, однако мы не комментируем слухи такого рода, постоянно циркулирующие за рубежом. Мы предоставляем материалы только по раскрытым агентам, естественно, в определенных рамках. Кстати, этого не делает ни одна западная спецслужба».

Я пристально смотрю в голубые глаза господина Кобаладзе. В них — ледяная пустота.

ТАЙНАЯ ЖИЗНЬ БЛАНТА

В истории международного шпионажа немало блестящих страниц, и успехи в этой области всегда были связаны с достижениями отдельных личностей. Но в тридцатые годы в Англии работала целая «колонна», позднее ставшая известной под именем «кембриджской пятерки». В нее входили: К. Филби, Д. Маклин, Г. Берджес, Д. Кернкросс и Э. Блант — выдающийся английский ученый, родственник и советник короля Георга VI и королевы Елизаветы II, который четверть века работал на Москву и своей разведывательной деятельностью оказавший неоценимую услугу нашей стране. Но до сих пор у наших спецслужб не нашлось для него ни слова признательности. Поразительно, что и английские правящие круги и секретные службы, установив связь Энтони Бланта с КГБ, скрывали это.

Энтони Блант родился 26 сентября 1907 года в семье священника. В 1926 году он стал студентом Тринити-колледжа Кембриджского университета. Время учебы совпало с большими политическими потрясениями в Британии: прошла самая мощная за всю историю страны всеобщая стачка, семимесячная забастовка шахтеров, у власти было правительство лейбористов, называвших себя социалистами. В стране назревали перемены. Левые настроения захлестнули и Кембриджский университет.

Особенно сильно отразились они на обществе «Апостолов», тайной организации студентов университета. С приходом туда Бланта, а затем, четыре года спустя, и его друга Гая Берджесса наряду с вопросами искусства и науки члены общества все чаще обсуждали политические проблемы и склонялись к тому, что «истину следует искать к востоку от реки Березины».

Неудивительно, что общество «Апостолов» привлекло внимание советской разведки. Можно сказать, оно было настоящей находкой для Лубянки и облегчало вербовку его членов в качестве активных советских разведчиков. Чтобы представить себе идеологическую направленность взглядов самого Бланта, приведу слова его куратора (контролера) Ю. И. Модина (работал с ним с 1947 по 1953 год и в 1955–1958 годах): «Ему импонировали некоторые утверждения марксизма и отдельные стороны жизни советского общества… им овладела идея мировой социалистической революций, в том числе революции в Англии».

В 1935 году Блант поехал в СССР по линии «Интуриста» вместе со своим братом Уилфредом. На них произвели впечатление масштабы строительства в Москве, система бесплатного образования. В искусстве Блант оценил то предпочтение, которое наши художники отдавали реализму, его поразила архитектура метро. Он восхищался тем, что «искусство в стране поставлено на службу решению социальных проблем… оно более, чем когда-либо со времени средневековья, связано с жизнью».

Пребывание в СССР сделало его убежденным сторонником социалистического общества. Он считал, что оно подлинно демократично и служит интересам народа. Два года спустя Блант стал советским разведчиком.

Из секретного досье на Бланта в Центре зарубежной разведки России: «Энтони Фредерик Блант был привлечен к сотрудничеству в начале 1937 года бывшим сотрудником нелегальной резидентуры в Лондоне Арнольдом Дейчем (известен также как Стефан Лонг)». И далее сообщается, что произошло это по рекомендации и с помощью его друга Г. Берджесса, завербованного Лубянкой еще раньше.

Блант и Берджесс привлекали к сотрудничеству нужных людей. Например, Виктора Ротшильда, члена известной банкирской семьи. У них сложились самые тесные отношения еще по обществу «Апостолов». В 21 год Ротшильд вступил во владения трастовым фондом с капиталом в 2,5 млн. фунтов стерлингов, домом на Пика дали и имением в Тринг-парке.

Блант был у него желанным гостем, ведь он мог по-настоящему оценить коллекцию превосходных картин Виктора. Известно, что Блант иногда оплачивал получаемую им для КГБ информацию. Возможно, в этих операциях прямо или косвенно участвовал и Ротшильд

Документы внешней разведки России свидетельствуют: «Учитывая наличие у Бланта широкого круга знакомств среди профессуры и студенчества Кембриджского университета, он на первом этапе работы с нами использовался для изучения этих кругов». Наверное, можно было бы добавить: «И для вербовки новых разведчиков».

Перед резидентурой в Англии (а следовательно, перед Блантом) Москва ставила очень серьезные задачи. Например, в 1940 году:

— вскрывать планы Англии в отношении СССР (после 1939–1940 годов) и правительств в изгнании (Польши, Чехословакии, Югославии, Франции);

— добывать данные по Германии и о деятельности прогерманских элементов в Англии.

Впоследствии на пресс-конференции в 1979 году Блант подчеркнул, что центр интересовала прежде всего Германия, немецкая разведка. И он давал именно такую информацию.

Кембриджские агенты непрерывно доставляли документы о внешней и внутренней политике Англии. Были получены доклады имперского Комитета обороны по военно-политическим вопросам, планы Англии и Франции на переговорах с СССР о коллективной безопасности в Европе в тридцатые годы. С осени 1940 года, когда Блант начал работать в отделе МИ-5, были получены документы и другая информация о деятельности разведки и контрразведки Англии.

В годы войны Блант по заданию Центра проделал колоссальную работу, которая касалась самых важных и повседневных вопросов.

Война уже заканчивалась, когда Блант получил очень лестное предложение занять пост хранителя,’ или инспектора, королевских картин, расположенных в Виндзорском, Букингемском и других дворцах. Этот пост — один из самых элитных в дворцовой иерархии. И, конечно, предложить его Бланту могли только с согласия монарха — Георга VI или по его прямому указанию.

Переход Бланта на службу при королевском дворе не был инициирован советской разведкой, но оказался для нее очень полезным.

Любопытно отметить, что, назначенный на этот пост в апреле 1945 года, Блант еще в течение полуго-да оставался в штате МИ-5. Быть может, Бланту необходимо было прикрытие контрразведывательной службы или, больше того, содействие?

Король Георг VI и его мать королева Мария систематически переписывались со своими немецкими родственниками, и поэтому королева была частой гостьей в замке Хесс, который в 1945 году вошел в американскую зону оккупации. Королевская семья опасалась, что хранившиеся в замке документы и переписка попадут в руки людей, способных использовать их против английской монархии. В конце апреля — начале мая 1945 года король Георг VI дал заведующему библиотекой Виндзорского дворца Оуэну Моршеду и Энтони Бланту деликатное поручение — вывезти из американской оккупационной зоны в Британию документы, имеющие отношение к Английскому королевскому двору.

Блант и Моршед действовали оперативно. Но в дело вмешалась капитан женского армейского корпуса США К. Нэш, отказавшаяся дать разрешение на вывоз документов. Блант уговорил ее позвонить в штаб американской армии. Когда Нэш возвратилась, она обнаружила, что Блант и Моршед, упаковав документы в ящики и погрузив их на машину, уже уехали.

Но оставались живые свидетели истинных связей родственников английской королевской династии с Гитлером и другими фашистскими главарями. Прежде всего это касалось принца Хессенского Филиппа. Его арестовала военная полиция американской армии.

Оказалось, что в гитлеровской иерархии он числился под номером 53, то есть принадлежал к руководству страны. Можно представить, какой бы разразился скандал, окажись он на скамье подсудимых в качестве военного преступника. Все факты относительно принца Филиппа стали достоянием общественности позднее, в семидесятые годы. Выяснилось, что родственник бывшего канцлера Вильгельма II попал под влияние Гитлера. Его жену — дочь короля Италии — Гитлер тайно использовал для деликатных переговоров с Муссолини. Сам он играл роль посредника в переговорах Гитлера с герцогом Виндзорским, бывшим королем Англии Эдуардом VIII. Их переговоры облегчались и тем обстоятельством, что оба они были правнуками королевы Виктории, то есть членами одной семьи. В этих переговорах участвовал и старший брат короля Георга VI. Но после войны все это удалось скрыть.

В 1947 году Блант и Моршед предприняли поездку в Гаагу, чтобы вывезти оттуда интересовавшие английскую корону документы. И обо всех основных материалах Блант информировал Москву.

Королевская семья пришла в восхищение от действий Бланта. Он был еще более приближен ко двору и в 1947 году награжден орденом Виктории, а в 1948-м королева Голландии удостоила его ордена Нассау Оранжского.

Блант был назначен советником короля, а с 1952 года стал советником королевы Елизаветы И. Это дало ему широкие возможности для встреч с видными политическими деятелями Англии и получения важной для Москвы информации.

Блант много сделал для прикрытия, а затем и спасения других членов «пятерки», когда они попали в трудное положение.

Когда в мае 1951 года возникла опасность ареста Берджесса и Маклина, именно Блант предупредил их о необходимости ускорить отъезд. Побег удался, причем не без участия Бланта. Центр опасался, что может открыться его сотрудничество с беглецами. Однако на предложение покинуть Лондон Блант ответил: что бы ни произошло, правительство никогда не даст согласия на судебное преследование лица, близкого к монарху.

И еще одно обстоятельство держало его в Англии, по крайней мере, какое-то время. Дело в том, что Бер-джес собирался впопыхах, в его квартире могли остаться важные документы, компрометирующие членов «пятерки» и лиц, с которыми Берджес поддерживал тесные отношения. Бланту удалось «почистить» квартиру — он нашел там письмо Филби к Берджесу. Но из-за спешки ничего больше обнаружить не смог.

При тщательном обыске квартиры Берджеса офицеры МИ-5 обнаружили 25 документов, написанных Кернкроссом, и это дало основание взять его под подозрение.

Как ни странно, эта находка реабилитировала Бланта. Коллеги по секретной службе не только не сомневались в его лояльности, но были до такой степени уверены в нем, что привлекли к разбору дела Берджеса. Однако, по его мнению, английская контрразведка, не нашедшая улик против него, продолжала все же относиться к нему настороженно.

В Финляндии 5 декабря 1961 года перебежал на Запад высокопоставленный сотрудник КГБ Анатолий Голицын. Он доставил английским спецслужбам обширную информацию о КГБ, в том числе и о Филби. Встревоженный, Блант в 1961 году специально выезжал с лекциями на Ближний Восток, в частности в Бейрут, чтобы встретиться с Филби, предупредить об опасности и помочь ему бежать.

Видимо, и в отношении Бланта Голицын дал какую-то информацию. Газета «Дейли мейл» в марте 1993 года в связи со смертью руководителя английских спецслужб Дика Уайта опубликовала статью, в которой указала, что Уайт знал о деятельности Бланта в качестве советского разведчика задолго до того, как тот признался в 1964 году, знал прежде, чем об этом сообщил самому премьер-министру.

Здесь, пожалуй, стоит подробнее сказать о деятельности Бланта, а также всей «большой пятерки».

Только за время войны ими было направлено на Лубянку свыше двадцати тысяч секретных материалов самого разного характера. Это и рассказы о бесе-дах с различными деятелями, и документы (что особенно важно), касающиеся Англии и английского правительства. В сведениях фигурировали не только Британия, но и другие европейские страны. Так, удалось добыть данные о переговорах министра иностранных дел Великобритании Идена с правительством Польши, королем Югославии, президентом Чехословакии. Во время войны советская разведка в Лондоне получила доступ к материалам правительств, находившихся в Англии в изгнании.

Вплоть до 1951 года «кембриджским разведчикам» удавалось получать материалы о деятельности ашу лийской и американской разведок и контрразведок, в том числе о датах и местах заброски после войны агентов на территорию СССР, что дало возможность советским властям своевременно их обезвредить.

Через агентов «пятерки», включая Бланта, наша секретная служба получила доступ к документам военного кабинета Англии и к переписке Идена с послами Англии в Москве, Вашингтоне, Стокгольме, Париже и Анкаре.

Когда же стало известно, что Блант — советский разведчик?

Первые подозрения возникли у английской службы безопасности еще в 1951 году, после бегства в Москву Маклина и Берджеса. Возобновились они после исчезновения Филби. И на этот раз все закончилось благополучно, однако буквально через несколько месяцев положение резко осложнилось. Появились сигналы о двойной жизни сэра Энтони. Расследование велось в строжайшем секрете.

И даже в 1979 году, когда английское правительство сообщило о нем как о советском разведчике, оставалось тайной, благодаря чему удалось его раскрыть. Оказалось, главная «заслуга» в этом принадлежала не секретным службам, а Майклу Стрейту, завербованному Блантом в свое время в Кембридже.

Признания Стрейта открыли английским спецслужбам путь к началу следствия по делу Бланта. В 1964 году состоялись его первые «допросы».

Один из руководителей английской разведки Артур Мартин беседовал с Блантом на его квартире в Кур-толдз-институте (ведущий институт Британии по подготовке искусствоведов). Сначала он сообщил о том, в чем признался Стрейт, и таким образом дал понять Бланту, что следствие располагает достоверными фактами, уличающими его, а затем передал решение генерального прокурора: если Блант признается в своей работе на русскую разведку и даст показания, то ему предоставят полный иммунитет от судебного преследования и его, Бланта, положение никак не изменится. Блант согласился.

Докладывая парламенту о деле Бланта в 1979 году, Тэтчер сообщила, что его работа на Москву долго тревожила английские спецслужбы и они возвращались к этому в 1973, 1974 и 1979 годах.

Естественно, возникает вопрос: почему английское правительство молчало более 15 лет после разоблачения Бланта, а в 1979 году Тэтчер вдруг решила раскрыть тайну? Дело в том, что в тот год английский журналист Эндрю Бойл опубликовал книгу под названием «четвертый», имея в виду четвертого из «кембриджской пятерки». Он вычислил его и назвал Морисом (назвать его подлинное имя он по закону не имел права), но при этом так точно нарисовал портрет Бланта, что всем стало ясно, кто был этим разведчиком.

Блант заранее узнал, что Тэтчер намерена выступить в палате общин по его делу. Он был не просто рассержен, он был взбешен. Он считал, что действия правительства являются прямым нарушением данного ему слова о его полном иммунитете.

Немедленно после речи Тэтчер в парламенте королева лишила Бланта рыцарского звания (дворянства), и он перестал именоваться сэром Энтони. Его лишили почетной степени доктора наук Тринити-колледжа, присвоенной ему в 1967 году, то есть три года спустя после того, как он сознался в своей разведывательной деятельности.

Правительство Франции проявило большую снисходительность и не лишило его ордена Почетного легиона. Представитель правительства Голландии в специальном заявлении в ноябре 1979 года напомнил, что Блант был награжден голландским орденом королевой Джулиан за вклад в развитие англо-голландских культурных отношений и не будет лишен этого ордена.

Всю сознательную жизнь Блант нес огромный груз необходимости жить и действовать «в разных уровнях», жить двойной жизнью, причем, хотя большую часть времени он уделял официальной работе английского разведчика, советника королевы, директора института и занимался огромной научной работой, целью своей жизни он считал другую, тайную работу, на которую он пошел по долгу совести.

Большие физические нагрузки и огромные нервные потрясения подорвали здоровье Бланта. В 1960 году у него обнаружили язву желудка, и Куртолдз-институт предложил ему четырехмесячный отпуск. Однако окончательно вылечиться ему не удалось.

В 1961 году состояние здоровья вновь резко ухудшилось. Болезнь застала его в Нью-Йорке, где он выступал с лекциями. Пришлось возвратиться в Лондон.

Прошло несколько лет, и Блант перенес новое нервное потрясение — скончалась его мать Хильда Блант. Их отношения могут стать сюжетом целого романа о сыновней и материнской любви. Энтони Блант вновь тяжело заболел. У врачей не было никаких сомнений в диагнозе — рак.

Сердечный приступ 26 марта 1983 года оказался роковым.

Кремация состоялась утром 29 марта 1983 года на лондонском кладбище «Путни» в обычную для Лондона дождливую погоду. Попрощаться пришли около тридцати человек. К гробу было возложено одиннадцать венков. От кого? Это осталось тайной, как и вся его жизнь.

Позднее братья Энтони — Уилфред и Кристофер — развеяли его прах на горе около Мальборо, где он учился в школе.

ИСТИННЫЙ АРИЕЦ

Секретные службы терпеть не могут рекламу. И все же время от времени об их «подвигах» становится известно. Вот и нам представилась возможность рассказать об операциях важного секретного агента британской разведывательной службы. Речь пойдет о человеке, скрывавшемся под кличкой Робин.

Он был хорошо известен в свое время в кругах европейского «большого бизнеса». В оккупированной фашистами Франции он выполнял задания британской секретной службы и в то же время активно участвовал в движении Сопротивления, что вызывало недовольство Лондона.

В то время, когда писались эти строки, Робину было уже под семьдесят. Война давно кончилась, то, что было в ней тайного, давно сделалось явным, а он все еще настаивал на анонимности и, вероятно, стал бы возражать против того, чтобы его называли великим шпионом. По его мнению, шпионы действуют в корыстных целях, а Робин был великим разведчиком-любителем. За все время работы на Британию и союзников он не получил от них никаких денег, а потратил на разведывательные операции весьма значительную часть своего немалого состояния и никогда не требовал возмещения ему этих затрат. Он считал, что, работая на союзников, просто выполнял свои гражданские и национальные обязанности.

Этот истинный джентльмен родился в Берне. Он был сыном швейцарца еврейского происхождения и матери — уроженки Эльзаса. Образование получил в Монтре, но в юношеском возрасте переехал с родителями в Париж, которому было суждено стать вторым домом в течение большей части его жизни. К 1940 году, когда Робину исполнилось сорок семь лет, он уже являлся видным деятелем международного бизнеса.

В конце июня 1940 года французское правительство капитулировало, и немецкая армия оккупировала страну. Робин понял, что это предвещало серьезные и опасные изменения в жизни всех евреев во Франции. И это поставило перед ним ряд неотложных семейных и личных проблем. У него имелся выбор: во-первых, вернуться домой в Швейцарию, где со своими связями, простирающимися от Берлина до Нью-Йорка, он мог нажить еще одно огромное состояние, во-вторых, перебраться в Великобританию — у него было много деловых друзей в Лондоне. И, наконец, он мог остаться в Париже и начать борьбу.

Робин выбрал последнее. Буквально через день или два через своего старого знакомого, полковника французского Второго бюро, он установил контакт с британской разведывательной службой. Его связным был пожилой человек, державший для прикрытия бакалейную лавку в северо-западном пригороде Парижа. За неделю или две до эвакуации из Франции британской армии ему оставили радиопередатчик. Узнав об этом, Робин сказал ему: «Я буду работать ВМЕСТЕ с вами. Но не ДЛЯ вас».

После многих приключений, включая встречи с офицерами британской разведывательной службы на кораблях Королевского военно-морского флота, к середине 1942 года Робин стал одним из самых важных агентов британской секретной службы в оккупированной Франции. Высокий и элегантный, он выдавал себя за эльзасца с явно пронацистскими взглядами и мог легко вписаться в любую немецкую компанию оккупированного Парижа. Один из немецких офицеров под впечатлением светлых волос и выразительных голубых глаз Робина заверил его, что он был почти идеалом «истинного арийца» — по меркам, определенным фюрером.

Случилось так, что в начале лета 1942 года Робин познакомился с капитаном Даннекером, представлявшим в Париже Адольфа Эйхмана, которому за несколько недель до того Рейнхард Гейдрих дал приказ организовать уничтожение евреев по всей Европе. Именно с Даннекером Робин под видом Жака Уолтера из Страсбурга и начал свою опаснейшую работу в попытке спасти от уничтожения сефардскую еврейскую общину во Франции.

Высокообразованные, космополитичные и часто очень богатые члены этой общины были потомками испанских и португальских евреев, которые перебрались во Францию еще во времена испанской инквизиции. Многие из них, потеряв еврейские черты, не только не следовали вере отцов, но и во всем другом были уже совершенно не похожи на евреев. Потому-то их лидеры умоляли Робина, у которого, κέικ они знали, были хорошие связи с немцами, начать с оккупантами переговоры о том, чтобы исключить сефардских евреев из нацистского списка на депортацию и уничтожение. Хотя к тому времени Робин несколько сократил свои контакты с немецкими оккупационными властями, он все еще сохранял с ними неформальные связи. В частности, через русскую белую эмиграцию в Париже, со многими членами которой он был давно в дружеских отношениях. Именно через белоэмигрантов, назвав себя Жаком Уолтером, Робин установил контакт с людьми Эйхмана. Будучи опытным международным торговцем, он сообщил немцам, что эти «проклятые евреи» обладали большими суммами денег, и намекнул на легкую возможность для каждого из них «отрезать кусочек» от этих богатств за простой росчерк пера. Уверил, что никто в Берлине об этом не узнает.

Немцы поняли все намеки и клюнули на приманку, но прежде, чем согласились, устроили долгие торги с псевдофилософскими рассуждениями со ссылками на Канта и Гете и с бутылками коньяка на столе.

Наконец было решено, что за миллион долларов, положенных на секретный счет в швейцарском банке, немецкие оккупационные чиновники обуздают свои антисемитские чувства и сделают так, что все сефардские евреи во Франции будут считаться французами и получат обычные французские документы, в которых не окажется упоминаний об их еврейском происхождении.

Но потом вдруг кто-то проговорился. СД пронюхало о сделке, и переговоры резко оборвались. Однако к тому времени «майн либер гер Уолтер из Страсбурга» уже стал уважаемой персоной во влиятельных немецких кругах, в том числе и в СС, и считался человеком, с которым очень полезно познакомиться.

Он продолжал получать приглашения в лучшие дома представителей русской белой эмиграции, на встречах которой почетными гостями являлись высшие чины немецких оккупационных сил. На одном из таких приемов Робин завязал важное «оккупационное знакомство». Переходя от одной группы гостей к другой, он случайно вступил в разговор с плотным немцем среднего возраста в хорошо сшитом цивильном костюме. Гостя представили как «высокопоставленного представителя рейхсминистра Шпеера». Ничем не выказывая своего высокого положения, немец рассказал, что во Франции он совсем недавно и еще не вкусил развлечений оккупированного Парижа.

Узнав, что Робин живет во французской столице уже давно, немец стал интересоваться местами, где можно было бы хорошо поразвлечься. Со смехом он признал, что любит «хорошо провести время — когда есть что выпить и много симпатичных девочек». Робин быстро понял: это именно тот немец, который ему нужен, и поэтому тотчас предложил: «А почему бы не начать прямо сегодня? Я как раз свободен, давайте-ка поедем знакомиться с Парижем сразу же после этого вечера».

Немец был в восторге. Через некоторое время двое мужчин ускользнули от знакомых и сбежали с вечера русской белой эмиграции, чтобы совершить тур по кабаре и барам на Елисейских полях. Когда они сидели уже в третьем заведении, немец по секрету сообщил Робину: «Это как раз то, чего я хотел. Хочу выразить вам мою самую сердечную благодарность, мой дорогой герр Вальтер. Кажется, вы сделаете мое пребывание в Париже очень увлекательным».

Хотя немец и был очень осторожен в присутствии малознакомого человека, Робин заметил, что его спутник неуверенно держит в руке рюмку ликера. Вскоре немец спросил, не может ли Робин проводить его домой. В шикарном «Мерседесе» с шофером из СС, принадлежавшем немецкому штабу и возившем их из бара в бар, они прибыли в гостиницу «Руаяль Монсо», где остановился немец. Прощаясь, тот сказал: «Мой дорогой герр Вальтер, это был исключительно приятный вечер. Не могли бы вы уделить мне некоторое время и в следующий раз?»

Понимая, что этот человек может быть ему полезен, Робин согласился. Они договорились встретиться в отеле через два дня. Немец предложил Робину воспользоваться его машиной, но Робин был слишком хитер: он вовсе не хотел, чтобы кто-либо из немцев узнал, кто он на самом деле и где живет. Он сказал, что предпочитает прогуляться по свежему воздуху перед сном. По дороге домой он уже размышлял, как можно использовать это новое знакомство.

Робин знал, что рейхсминистр Шпеер был блестящим молодым архитектором, который привлек внимание Гитлера, когда проектировал новую канцелярию рейха, и впоследствии стал министром промышленности и вооружений. Высокопоставленный герр профессор из такого министерства был, без сомнения, важным специалистом с доступом к информации, которая могла бы заинтересовать Робина и как британского агента и как участника движения Сопротивления.

Поначалу он долго раздумывал над вопросом: найти ли для немца «подружку» или действовать на свой страх и риск самостоятельно? Робин был уверен, что ему удастся найти обаятельную, патриотически настроенную француженку, которая, для пользы подпольной организации Сопротивления, будет готова пожертвовать собой, став подружкой герра профессора. Но в этом случае следовало учитывать, что использование девушки означало бы получение сложной информации через некомпетентный «фильтр». И кроме того, как и многие другие выдающиеся агенты секретной службы, Робин все-таки не доверял в полной мере женщинам-шпионкам.

С другой стороны, если ему самому удастся войти в доверие к немцу, то добыча может быть очень большой.

На следующий же вечер герр Вальтер, элегантный пронацистски настроенный повеса, вошел в отель «Ру-аяль Монсо», где его радостно встретил герр профессор, одетый, к удивлению Робина, в прекрасно сшитую форму офицера СС. Немец, заметив удивление Робина, объяснил: «Мой дорогой герр Вальтер, я в действительности человек цивильный, профессор, специалист по гражданскому строительству. Но на моем официальном посту в министерстве я, по своей высокой должности, обязан носить форму, хотя ее ненавижу. Если вы меня извините, я хотел бы переодеться в гражданскую одежду, в которой чувствую себя намного свободнее».

«Конечно, майн фюрер. Раз вы — штандартенфюрер, с этого момента вы для меня — майн фюрер», — шутливо уколол его Робин. И с тех пор он игриво называл немца именно так.

Несколько минут спустя немец возвратился уже в гражданской одежде, и парочка отправилась развлекаться. Ночь выдалась бурной. В три часа ночи Робин, потихоньку увиливавший от поглощения спиртного, с удовольствием заметил, что немец дошел до нужной кондиции. Он оттащил штандартенфюрера от группы девочек, которые пытались уговорить двух явно богатых посетителей остаться до утра, и повел его к штабной машине, в которой вот уже несколько часов дремал шофер. Через несколько минут они были в отеле.

К этому времени немец уже почти отключился, и Робин сказал взволнованному шоферу: «Не волнуйся, мой мальчик, я отведу его в номер и уложу в постель». Обхватив своего коренастого компаньона за талию, с помощью ночного портье Робин дотащил немца до лифта, а затем и до его номера на четвертом этаже.

Бросив портье: «Я позабочусь о нем сам», Робин втащил немца в бессознательном состоянии в номер и положил его на кровать. Затем, быстро осмотрев комнату, заметил толстую полевую сумку, лежавшую на письменном столе. Пока его «друг» храпел и что-то бормотал во сне, Робин тщательно просмотрел содержимое сумки.

Из документов, многие из которых были отмечены грифом «секретно», он понял, что его новый знакомый действительно — специальный посланник рейхсминистра Шпеера во Франции. И хотя информация в этих бумагах едва ли была сенсационной, Робин обнаружил некоторые детали важных контрактов на поставки с французскими заводами, которые, он был в том уверен, представляли интерес для королевских военно-воздушных сил Британии.

Запомнив все, что мог, Робин понял, что не зря терял время. Он вышел на чрезвычайно ценный источник информации. Положив немца поудобнее, он покинул его, оставив записку с обещанием через два дня встретиться. На следующее утро Робин зашифровал все добытые им сведения и отправил в Лондон.

Как и было обещано в записке немцу, Жак Вальтер вскоре вновь предстал перед ним в номере отеля «Руаяль Монсо» и вновь встретил самый сердечный прием.

«Благодарю вас, благодарю вас, майн либер герр Вальтер, — проговорил немец, сжимая руку Робина. — Вы — настоящий друг. Вы не только показали мне город, но и, когда я выпил лишнего, привезли меня домой и уложили в постель. Это — настоящая дружба». Затем, хитро глядя на Робина, он продолжил: «Знаете, вы похожи, скорее, на немца, чем на француза. С вашими голубыми глазами, светлыми волосами, с вашим ростом и статной фигурой вы подтверждаете то, что всегда говорил нам фюрер: эльзасцы, такие, как вы, — настоящие немцы».

Робин кивнул и подумал, что бы сказал его «друг» из СС, если бы узнал, что истинный ариец из Страсбурга в действительности — еврей. И снова они отправились в турне по кабаре и барам Парижа.

В одном из баров немец вдруг стал рассказывать о себе. Робин уже знал, что немец — выходец из Восточной Пруссии. Он был профессором, имел диплом инженера. Смеясь, немец сказал Робину, что его полный титул звучит следующим образом: «штандартенфюрер СС, профессор, доктор». В министерство промышленности и боеприпасов он был призван как инженер высокого класса. Рейхсминистр Шпеер послал его в Париж в качестве своего специального посланника.

Затем все прошло по знакомому сценарию. Коньяк и шампанское сделали свое дело, и, как и в прошлый раз, Робин привел пьяного немца домой и снова внимательно изучил его бумаги.

С той поры Робин и его «закадычный друг» стали постоянными компаньонами. Два или три раза в неделю они устраивали кутежи, результаты которых весьма радовали и подполье в Париже, и главу британской разведки в Лондоне. И как прямой результат этого — в последующие месяцы резко участились случаи диверсий на самых важных предприятиях Франции, работавших на немцев.

К середине октября Робин чувствовал себя в гостиничном номере немца совершенно свободно. Более того, персонал «Руаяль Монсо» уже принимал его за одного из сотрудников герра профессора. Однажды вечером Робин заметил, что его компаньон несколько взволнован: вопреки обычаю он завел разговор о войне. Когда они сидели в ночном клубе на Монпарнасе в компании нескольких девочек, немец начал говорить о Роммеле и африканском корпусе, а также о предстоящих операциях на Средиземном море.

Внешне Робин не выказал к этому никакого интереса, но той же ночью, уложив немца, как обычно пьяного, в постель, он с особой тщательностью просмотрел содержимое стола штандартенфюрера. И там в папке обнаружил письмо из Берлина. Оно, несомненно, было отправлено кем-то из высоких чинов в министерстве Шпеера, возможно, даже исходило от самого Шпеера. Письмо касалось операций в Северной Африке. В нем говорилось, что запасные части для немецких танков, которые изготовлялись на заводах Франции, приобретали теперь первостепенное значение для Северо-африкансного фронта. Через несколько дней они должны быть отправлены из Южной Италии в сопровождении итальянского конвоя. У Робина не было сомнений в важности прочитанного. В то же утро он отправил шифровку в Лондон: «Чрезвычайно важно. Конвой отправляется из Бриндизи в Бенгази около 20 октября».

23 октября тогда еще генерал-лейтенант сэр Бернард Монтгомери, недавно назначенный на пост командующего восьмой армией Британии, находился в Эль-Аламейне. Роммель лежал в госпитале недалеко от Вены, по личному приказу Гитлера он вылетел обратно на фронт после того, как его заместитель фон Тома был взят в плен британцами. Борьба шла с переменным успехом, когда Монтгомери попытался прорвать немецкий фронт.

Для Роммеля теперь все зависело от поставок оружия, боеприпасов и горючего. Между 26 и 28 октября, когда исход битвы все еще оставался неясным, британские ВВС, базировавшиеся на Мальте, обрушились на нацистский конвой, на тот самый «конвой Робина». Суда с боеприпасами и три танкера были потоплены. У Роммеля не осталось другого выбора, как начать отступление, которое в конце концов привело его к мысу Бон и капитуляции.

Однако о потоплении судов и танкеров Робин, продолжавший водить своего немца по барам и ночным клубам Парижа, ничего не знал. Лишь спустя много лет, уже после войны, он выяснил, чем завершилось изучение им содержимого карманов, сумки и стола штандартенфюрера.

Раздосадованные потерями, немцы и не подозревали, что чрезвычайная для британской разведки информация добывалась у высокопоставленного офицера СС, который весело проводил время со своим закадычным другом, добрым герром Вальтером из Страсбурга.

Итак, бурные ночи продолжались вплоть до конца 1942 года. Робин к тому времени стал похож на привидение от постоянного недосыпания и спиртного, которое, несмотря на все хитрости, ему все же приходилось потреблять, чтобы не отставать от своего компаньона.

Наступление союзников в Северной Африке началось 8 ноября, и войска Эйзенхауэра продвигались к Тунису. Когда однажды вечером Робин был у немца, тот поведал следующее: «Не беспокойтесь, друг мой… не скорбите о нашем положении в Северной Африке. Временные успехи этих проклятых янки и англичан не страшны. Мы, немцы, слишком умны для этих хвастунов. Погодите еще немного и вы увидите… У нас есть против них кое-что в запасе». При этом немец похлопал по внутреннему карману своего кителя и продолжал: «У меня здесь лежит кое-что. Не могу сказать точнее, но это то, что породил высший германский гений. Подождите несколько месяцев и тогда сами поймете, что я имею в виду».

Немец, впрочем, намекнул: документ настолько важен, что он вынужден носить его все время с собой. Вот почему он поедет по барам и кабаре в форме. Робин, как всегда, улыбнулся, но ничего не ответил. Он решил, что этой ночью ему не следует много пить: нужно по обыкновению уложить немца в постель и выяснить, что же находится у него в кармане. Поэтому, сопровождая немца из одного бара в другой, он постоянно твердил, что сегодня у него некоторые проблемы с желудком, и оттого он не может пить, как всегда. «Какая досада, мой бедный друг, а я как раз собирался отпраздновать с вами важность того, что у меня в кармане, — сказал эсэсовец. — Ну да ладно, я выпью и то, что не сумеете выпить вы…» Робин зорко следил за тем, чтобы рюмка немца в тот вечер не была пуста. Но немец пьянел медленно. Только к шести утра в то холодное туманное декабрьское утро Робин наконец почувствовал, что немец выпил достаточно и его можно везти домой.

Как всегда, «Мерседес» с засыпающим, бледным шофером ждал их у входа. А в гостинице персонал спокойно наблюдал постоянно повторяющуюся сцену. Робин аккуратно положил своего компаньона на кровать. Но немец вел себя беспокойно. Вместо того, чтобы тут же захрапеть, он в этот раз никак не мог заснуть — следствие того, что он слишком перебрал.

Когда Робин попытался снять с немца китель, тот почти проснулся и пробормотал: «Оставьте, оставьте, я буду спать в одежде».

Казалось, даже напившись до беспамятства, немец все-таки инстинктивно чувствовал, что Робин подбирается к его внутреннему карману. Но наконец он провалился в пьяный сон, и Робин затаив дыхание снова попытался забраться в карман полузастегнуто-го кителя. Немец зашевелился. Казалось, он вот-вот проснется. Он зафыркал и тяжело перевернулся на бок, придавив руку Робина, но тому все же удалось ухватить пальцами конверт с документами и постепенно вытянуть руку из кармана и из-под немца.

Немец спал. Робин вышел в соседнюю комнату, открыл конверт и достал из него несколько листов бумаги. На них в самом верху он увидел самые строгие из всех принятых у немцев грифов: «Чрезвычайно секретно… Государственный секрет рейха». Этим грифом помечалось то, что мог знать только Гитлер и его ближайшее окружение. Бумага была подписана самим Шпеером. Рейхсминистр информировал штандартенфюрера о том, что в результате успешных экспериментов, осуществленных в Пенемюнде, по двум секретным проектам, фюрер приказал начать приготовления к строительным работам в прибрежных районах Северной Франции.

Сооружения, говорилось в письме, должны быть наподобие укрытий для подводных лодок с очень тяжелой бетонной крышей.

Всю предварительную работу для нового объекта, о котором штандартенфюреру известно, надлежит закончить немедленно, чтобы эти в высшей степени секретные строительные работы могли начаться в любой момент, когда фюрер отдаст приказ.

В письме не содержалось ни малейшего указания на то, что это за два экспериментальных проекта и для каких целей необходимо возводить бетонные сооружения вдоль берега. К тому же Робин никогда не слышал о Пенемюнде. Однако было ясно: он наткнулся на нечто чрезвычайно важное. Он постарался максимально запомнить текст письма и вернулся в спальню.

Немец ворочался с боку на бок. Робину все же удалось запихнуть конверт обратно в карман. Сделав это, взволнованный и возбужденный, он выскользнул из номера отеля.

Так что же он обнаружил? Пожалуй, только сам Гитлер и несколько ближайших его соратников знали, о чем идет речь. «Прибрежные районы Северной Франции» — это могло означать, что готовилось какое-то невероятно секретное нападение на Англию… возможно, новый удар по Лондону. Из немецкого географического справочника Робин выяснил: Пенемюнде лежит несколько западнее Штеттина на побережье Мекленбурга, где в Балтийское море впадает маленькая речка Пене. Что же за проект там осуществляют гитлеровцы, для которого им нужны крупные строительные работы вдоль Ла-Манша?

Забегая вперед, вспомним октябрь 1948 года, когда появилась публикация официального доклада главного маршала авиации сэра Родерика Хилла о воздушных операциях по защите Великобритании. В нем говорилось:

«Впервые упоминание о том, что немцы собираются использовать ракеты дальнего радиуса действий в военных целях, появилось в отчете, полученном нами в самом начале войны. Затем в конце 1942 года в отчетах агентов говорилось, что на побережье Балтийского моря были произведены пробные запуски таких ракет. В начале 1943 года установилась связь с немецкой экспериментальной станцией в Пенемюнде».

На самом деле британские власти впервые узнали о немецких разработках по ракетам из так называемого доклада «Осло», который их секретная служба получила в 1939 году. В мае 1942 года самолет-разведчик британских ВВС во время одного из полетов с целью наблюдения за военными кораблями в Киле и за военно-морской базой в Свинемюнде прошел над побережьем Мекленбурга. Летчик сфотографировал то, что было описано как «большие крути» в Пенемюнде. И хотя доклад летчика обошел все заинтересованные отделы, ничего определенного не выяснилось и предпринято не было.

Первая ракета «Фау-2» — до того, как Гитлер придумал ей название «Оружие возмездия» — была запущена из Пенемюнде генералом Дорнбегером и Вернером фон Брауном в октябре 1942 года. Примерно тогда же в Пенемюнде завершились работы над моделью Ф-103. К концу осени 1942 года британские агенты по обеим сторонам Балтики начали посылать регулярные сообщения о создании немцами оружия дальнего радиуса действия.

Экспертам по разведке в Военном министерстве в Лондоне, специализировавшимся по техническим вопросам, давно уже было известно об исследованиях, проводимых немцами на Балтийском побережье. Поначалу считалось, что там разрабатывают снаряды для тяжелой артиллерии. И только своим сообщением о бетонных конструкциях вдоль побережья Ла-Манша, в котором также упоминались исследования в Пенемюнде, Робин дал англичанам ключ к раскрытию замыслов немцев о бомбардировке Лондона.

Это подтолкнуло к детальному изучению докладов и остальных агентов за последние несколько месяцев, что в свою очередь напомнило о фотографиях, сделанных в мае прошлого года. Немедленно последовал приказ переключить внимание летчиков британского разведывательного соединения на Пенемюнде.

Фотографии, получаемые день за днем, неделя за неделей, тщательно анализировались. Некоторое время спустя, во время одного из таких разведывательных полетов, летчик заметил взлетно-посадочную полосу, а на ней ракету «Фау-1». Приблизительно в то же самое время члены подпольной организации французского Сопротивления на побережье Ла-Манша засекли гигантскую бетонную конструкцию, возводимую немцами недалеко от Ваттена.

Сам же Робин в начале 1943 года тоже продолжал работу во вновь открытом направлении. Он дал распоряжение всем подчиненным ему группам французского Сопротивления выяснить все, что можно, о секретном строительстве. Из Восточной Франции ему доставили доклад от одного нового агента, жившего на германо-бельгийской границе. Будучи немцем, он проходил службу в вермахте и в 1942 году находился со своей частью на Балтийском побережье, где и видел запуск ракеты. Вскоре после этого его отправили во Францию, где он сразу же дезертировал и примкнул к антифашистскому подполью.

Спустя некоторое время после того, как он обшарил карманы немецкого инженера, Робин вновь появился в отеле «Руаяль Монсо». На этот раз его встретили «плохими новостями».

«Дорогой друг, — сказал немец. — я говорил вам, что работаю сейчас над очень важным заданием. Из Берлина вот-вот должен прийти приказ, и мне придется отправиться в поездку по Северной Франции. Вероятно, меня не будет в Париже неделю или две. Но как только я вернусь, мы обязательно встретимся».

С того дня Робин никогда уже не видел штандартенфюрера. К началу 1943 года, когда, по его подсчетам немец должен был вернуться в Париж, у Робина возникло подозрение, что нацистская контрразведка на авеню Фош начала проявлять некоторый интерес к герру Вальтеру из Страсбурга.

К этому времени помимо своей «дружбы» с посланцем Шпеера Робин сотрудничал с группой Сопротивления, руководимой из Лондона полковником Морисом Букмастером. Боевики этой группы вскрыли сейф военно-транспортной комендатуры немцев в Шалон-сюр-Марне. В этом сейфе они обнаружили и перефотографировали расписание движения немецких военных составов по железным дорогам Бельгии и Северной Франции.

Для отрядов Сопротивления и информированных ими разведывательных служб Англии это расписание стало графиком диверсий и бомбардировок немецких военных железнодорожных транспортов. Робин продолжал добывать расписание немецких воинских перевозок до тех пор, пока (как это случилось, до сих пор не ясно) нацистские контрразведывательные службы не напали на его след. К лету 1943 года они уже явно были у него «на хвосте», и Робину пришлось бежать в родную Швейцарию. Там он поступил на службу в британскую дипломатическую миссию в Берне и закончил войну в чине подполковника, командира группы французского Сопротивления, часто путешествуя из своего дома в Лозанне туда и обратно через французскую границу.

В конце 1944 года его арестовала швейцарская полиция, выдвинув обвинение в нарушении нейтралитета Швейцарии. После допросов его выпустили под залог, и он продолжил службу как офицер союзных войск. Официально нейтральная, но явно просоюзническая Швейцария постоянно откладывала судебный процесс над Робином и дотянула с этим до окончания войны. Его признали виновным в «технических нарушениях» нейтралитета Швейцарии, но он был оправдан по обвинению в нанесении ущерба ее интересам.

Дабы показать свое истинное отношение к Робину, все пять военных судей — швейцарских полковников, которые слушали его дело (а он настаивал на том, чтобы его судили офицеры, равные ему по званию), по окончании процесса встали со своих мест и выстроившись перед Робином на том месте, где обычно сидят адвокаты, торжественно пожали ему руку. Один из них прошептал: «Вы должны понять, месье, мы всего лишь выполняли обязанности швейцарских офицеров, но как свободные швейцарцы мы гордимся вами».

В пятидесятых годах Робин снова был главой торговой фирмы в самом центре Парижа. В 1957 году, когда Ее величество королева Елизавета посетила Париж, он был в числе немногих представленных ей бывших руководителей Сопротивления.

Последнее упоминание о Робине мы находим еще у одного героя Сопротивления — капитана Питера Черчилля, который писал:

«Немногие могут надеяться посоперничать с Робином в изумительных делах, которые он совершил. Он был своего рода Давидом столетия, противопоставившим свой ум и решимость Голиафу — колоссу нацистской Германии. Генерал Эйзенхауэр однажды сказал, что деятельность французского Сопротивления сократила продолжительность войны в Европе на полгода. Полагаю, Робин вправе считать, что это признание заслуг движения Сопротивления далеко не в последнюю очередь относится к нему самому и группе людей, которыми он руководил».

«РУКА» МОСКВЫ

Во время второй мировой войны у Москвы было более 200 агентов, работавших в Великобритании и США, в том числе и ключевые фигуры в кембриджской шпионской сети, сообщается в опубликованных секретных документах.

Около 2500 закодированных сообщений, которые были раскрыты, несмотря на сильные возражения со стороны британской разведки, демонстрируют, в какой мере советским агентам во время войны удавалось получать наиболее важные секреты США.

Они подтверждают, что Теодор Холл, американский физик, в настоящее время живущий в Кембридже, передал русским информацию об американском проекте «Манхэттен» по созданию атомной бомбы. Доктор Холл был завербован в 1944 году в возрасте 19 лет и получил псевдоним «Млад».

Впоследствии он признавался, что возненавидел гонку ядерных вооружений.

Из документов следует, что Пьер Кот, министр довоенного французского правительства народного фронта, был завербован русскими, когда во время войны находился в США. Ему дали псевдоним «Дедалус».

В документах также называется Джон Литтл, упоминаемый русскими как официальное лицо в министерстве труда. Сообщается, что в 1940 году он передавал подробную информацию о производстве самолетов и о состоянии промышленности, в том числе и о нехватке стали. Шифровальщик сообщает в прилагаемой записке, что, «возможно, это был Джон Каррутерс Литтл, который позже стал ведать промышленностью в своем министерстве».

Клаус Фукс, ученый, родившийся в Германии, получивший британское гражданство и арестованный в 1950 году, предоставлял Москве «данные об атомной бомбе». Москва сообщила членам своей миссии в Нью-Йорке, что Фукс — псевдоним «Чарльз» — сообщил подробности об экспериментах в США в области деления атомного ядра.

Перехваченные радиосообщения доказывают, что Дональд Маклин, псевдоним «Гомер», использовал свое положение в британском посольстве в Вашингтоне, чтобы передавать русским копии самых последних телеграмм, которыми обменивались Черчилль («Боров») и Рузвельт («Капитан») и которые касались планов высадки союзнических войск, будущего стран Восточной Европы и переговоров об установлении зон оккупации в послевоенной Германии.

В сообщении из США в московский разведцентр, перехваченном в 1944 году, говорится: в связи с англо-американскими экономическими переговорами «Гомер» указывает, что, «по мнению большинства в британском правительстве, судьба Англии полностью зависит от Америки».

Документы содержат интригующие ссылки, где упоминается «Барон» — базировавшийся в Лондоне советский агент, который, оказывается, еще в 1941 году имел доступ к расшифровкам документов, полученных от «Энигмы», совершенно секретной британской машины, занимавшейся расшифровкой немецкой военной и дипломатической почты.

Расшифровка этих документов была получена в результате проведения операции «Венона». Вашингтон охарактеризовал ее как «изнурительный анализ», осуществлявшийся шифровальщиками в Агентстве национальной безопасности США и в британской штаб-квартире правительственной связи. Эта расшифровка проводилась без помощи компьютеров и была закончена в 1980 году, причем многие перехваченные радиосообщения так и остались нерасшифрованными.

Решение об обнародовании этих документов было принято Вашингтоном, который вынудил Уайтхолл опубликовать их.

Примечание. Московский разведцентр использовал в своей работе во время войны следующие условные названия:

«Колбасники» — немцы, «колония» — Великобритания, «колонисты» — англичане, «островитяне» — англичане, «Сидон» — Лондон, «Карфаген» — Вашингтон, «страна» — США, «лига» — правительство США, «капитан» — Рузвельт.

* * *

Задолго до того, как английский писатель Ян Флеминг придумал своего знаменитого «агента 007» Джеймса Бонда, по набережной Темзы в 40-е годы нашего столетия прогуливался его тезка, тоже Бонд. Единственное отличие живого Бонда от литературного супергероя состояло в том, что звали его Владимир и работал он на «врагов», то бишь на советскую разведку.

Никто в Великобритании и в мире и не узнал бы о существовании этого агента КГБ, если бы британское правительство не приняло решения сделать достоянием гласности 2500 документов времен второй мировой войны из архивов британских спецслужб, несмотря на бурные протесты со стороны английских рыцарей плаща и кинжала. Как явствует из файлов, являющихся расшифровкой английскими и американскими аналитиками закодированных радиограмм с Лубянки советским агентам в Великобритании и США, Москва не особо жаловала Вову Бонда, так как работал он из рук вон плохо.

В частности, в одном из посланий Москва требует, чтобы резидент КГБ в Лондоне направил Бонда «еще раз на задание, которое должно быть выполнено более аккуратно». «В последнем пакете мы получили от Бонда материалы, содержащие фотопленку с радиолокационными схемами и меморандум по коммуникационным кодам, — говорится в перехваченной англичанами радиограмме. — Снимки сделаны нечеткие, а сам меморандум размыт и сфотографирован без наведенного фокуса. Отправьте Бонда на задание и попросите его сфотографировать все повторно».

Согласно рассекреченным 2500 архивным файлам, помимо нерасторопного Владимира на советскую разведку во время второй мировой войны работали в Великобритании и США более 200 агентов, снабжая Москву сверхсекретной информацией, в том числе и о создании атомной бомбы. Английской и американской контрразведкам удалось раскрыть большинство действовавших в их странах агентов КГБ после проведения в конце 40-х — начале 50-х годов советской операции под названием «Венона», в ходе которой лучшие умы разведок Великобритании и США нащупали код, позволивший расшифровать радиограммы с Лубянки.

Как явствует из уникальных документов, знаменитая «кембриджская группа», куда входили Дональд Маклин и Ким Филби, включала еще одного человека — американского физика Теодора Холла, живущего ныне в английском университетском городе Кембридже. На основании представленных файлов можно сделать вывод, что именно Холл, который проходит в радиограммах под именем «Млад», в числе других ученых передавал СССР сведения и микропленки о секретных разработках Западом атомного оружия. Кроме того, Москва через своего агента «Барона» еще в 1941 году получила доступ к британскому проекту «Энигма», посвященному нахождению ключа к зашифрованным немецким дипломатическим и военным телеграммам.

Судя по всему, участники операции «Венона» не в обиде на своих советских противников и даже хотят провести специальную конференцию по данному проекту, на которую планируется пригласить отставных сотрудников ЦРУ, КГБ и английских спецслужб. Правда, британские джеймс бонды смогут лишь послушать выступления коллег, так как Уайтхолл запретил ветеранам делиться воспоминаниями с делегатами беспрецедентного форума.

ГРАНДИОЗНАЯ РАКЕТНАЯ ДЕЗА

Служил в Москве полковник ГРУ (Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных Сил СССР), который без лишних церемоний предлагал свои услуги западным разведкам. Однако вербовать его никто не спешил. Американцам не понравилось — завалился со своими авансами прямо в посольство. Канадцы приняли его за подставную утку. Заинтересовались лишь англичане… И когда в апреле 1961 года Олег Владимирович Пеньковский прибыл в Лондон под видом сотрудника советской торговой делегации, коммерсант Грэвилл Винн, работавший на британскую спецслужбу МИ-6, уже ждал его в аэропорту…

Имя Пеньковского вновь появилось на газетных страницах в 1993 году в связи с событием 30-летней давности — Карибским кризисом, чуть было не закончившимся ядерной войной. О полковнике писали много и по-разному. Однако в нашей прессе не упомянули о потрясающей по своим масштабам операции советских спецслужб, в которой и он сыграл (вольно или невольно?) немаловажную и до сих пор не совсем понятную роль.

Видимо, англичане успели навести кое-какие справки — их новый агент заинтересовал теперь и американцев. Его разработка началась в гостинице в тот же день.

43-летний разведчик заявил, что полностью разочарован в коммунистической системе и готов способствовать ее разрушению — передавать советские секреты на Запад. Для разминки заместитель начальника совместной группы ГРУ и КГБ по сбору и анализу научно-технической информации выдал пару сотен офицеров ГРУ, расквартированных в разных частях света. Впрочем, большинство из них западным спецслужбам были известны. Главным оказалось другое: переданные Пеньковским инструкции по обслуживанию советских ракет и копии лекций на эту тему.

А надо сказать, в середине 50-х американские военные на основании разведданных пришли к выводу: русские весьма опередили их в разработке межконтинентальных баллистических ракет (МБР). Правительство выделило Пентагону крупную сумму, и через три года появились ракеты «Тор». В 1958 году их разместили на восточном побережье Великобритании, и они взяли на прицел Москву. Во время следующих поездок в Лондон и Париж полковник вручал Винну негативы отснятых им документов. Кроме того, передавал пленки и в Москве. Связной была Рори Чисхолм — жена одного из агентов МИ-6, приписанная к британскому посольству. Обычно это происходило, когда она гуляла с детьми в парках.

В начале 1962 года Чисхолм заподозрила, что за ними наблюдают, но, как ни странно, полковник не насторожился, мало того, начал снабжать ее материалами даже на дипломатических приемах, где был повышенный риск попасться контрразведке. В итоге 22 октября Пеньковского арестовали. Затем в Будапеште взяли Винна, которому предъявили на допросе запись его беседы с Пеньковским в гостинице «Украина», что подтверждало длительную слежку. Казалось бы — финал. На самом же деле история, в которой полковник был стреляной гильзой, только начиналась.

Итак, он выдал американцам документацию на наше как бы основное оружие противостояния — ракету средней дальности P-12 (SS-4). В 1962 году те обнаружили ее размещенной на Кубе и стали склоняться к мысли: создать хорошие МБР Советский Союз пока не в состоянии. Его ставка — на ракеты средней дальности.

Органы ФБР до сих пор вспоминают дело, названное ими «веселой охотой за торговцами оружием».

В начале 60-х годов советский дипломат Исаков водил их за собой по всем местам от одного торговца оружием к другому. Зная о слежке, он вошел в контакт с одним из них, согласившимся продать секретные компоненты. Фэбээровцы тут же предотвратили сделку — Исаков хотел купить акселерометры.

Опытный контрразведчик США, тогдашний шеф ФБР Эдгар Гувер был доволен поимкой с поличным. Ведь завербованные им дипломаты сообщали, что их московское начальство срочно требует как можно больше узнать об американских акселерометрах.

Анализ прослушивания показывал невероятный разнобой параметров при измерении одной и той же величины. Напрашивался вывод — новейшие советские ракеты SS-7 и SS-9 не способны поражать такие мелкие цели, как шахты американских ракет сухопутного базирования.

И, наконец, у американцев имелось визуальное подтверждение — их спутники стали фотографировать полигон в Сибири на следующий же день после первых испытаний на нем. На снимках хорошо просматривались воронки и столбы, отмечавшие цели. Точность попадания никуда не годилась.

То, что телеметрия советских ракет прослушивается, наши военные знали давно. Еще в 1957 году они сбили над СССР американский транспортный самолет, в котором обнаружили подтверждающие это записи. К тому же три года спустя два молодых математика Агентства национальной безопасности США, занимавшиеся анализом подобной телеметрии, сбежали в Москву в поисках коммунистических идеалов. Несомненно, они рассказали, как американцы ведут перехват. Вероятно, тогда и родилась идея — убедить противника в беспомощности наших МБР. Зачем стимулировать его разработки по все более эффективному противостоянию?

Корректировать грандиозную дезу, знать, чему американцы верят, чему нет, должны были «кроты» — сотрудники западных спецслужб, работавшие на нас. Например, когда советский агент в западногерманской разведке Ганс Фелфе несколько раз передал на Запад завышенную численность наших ядерных бомб, «кроты» доложили — в Пентагоне склоняются к мысли, что СССР больше полагается на стратегическую авиацию, нежели на МБР. Это нас вполне устраивало, и как бы в подтверждение на одном из майских парадов в Москве над головами присутствовавших на Красной площади военных атташе пролетела армада бомбардировщиков (на самом деле — одни и те же ходили по кругу).

Там же показали ракеты, будто бы составлявшие основу советских ракетных сил, но в действительности широко не развертывавшиеся — скажем, межконтинентальную PC-13 (SS-13), которая, по западным оценкам, имела весьма большую вероятную круговую ошибку — в целую милю.

Вероятному противнику ненавязчиво попадались советские научные статьи, описывающие «метод голосования», по которому наиболее разнившееся показание одного из трех акселерометров отбрасывалось, а из двух оставшихся получали среднее.

Дезинформаторам оставалось лишь поставить на каждую испытывавшуюся ракету шесть дополнительных специально расстроенных акселерометров. Американцы перехватывали сообщение всех девяти и убеждались в отсталости русских ракет. Советские же специалисты просто не учитывали ложные показания.

Кстати, Пеньковский передал американцам очень мало данных о МБР, хотя по своему положению мог знать гораздо больше. А что касается Р-12, указал ее круговую ошибку как равную 2 км — мол, и эти ракеты весьма неточны.

Итак, многомасштабная деза сработала. Почти десятилетие американские ракетные шахты оставались практически беззащитны, и в случае безумного развития событий мы неожиданно могли их уничтожить.

Заблуждения Пентагона стали развеиваться в 1968 году, когда СССР испытал новые сложнейшие ракеты, в том числе и с разделяющимися боеголовками. Оказалось, что и принятая на вооружение (то есть уже многократно опробованная) 30-метровая SS-9 переносила 25-мегатонний заряд почти на 13 тыс. км и укладывала его в цель с точностью в четверть мили.

Американцы еще лелеяли надежду, что русские не смогут точно наводить разделяющиеся боеголовки, которым обычно предстояло поразить цели, разнесенные на многие километры, но и здесь их ждало разочарование — Советский Союз вовсю испытывал межконтинентальные PC-16 (SS-17), PC-18 (SS-19), PC-20 (SS-18). Погрешность индивидуального наведения их элементов не превышала 200 метров.

Окончательно же туман рассеялся в начале 70-х, когда на советском полигоне, ошибочно, видимо, приняв фотографирующий спутник противника за аппарат электронной разведки, не стали при нем стесняться. Тот заснял во всей красе, как бульдозеры и экскаваторы засыпали одни воронки и рыли другие, а рабочие перемещали столбы-реперы, готовясь к проходу ожидавшегося — да не того! — американского спутника.

И, конечно же, когда у нас поняли — деза раскрыта, воронки засыпать перестали, телеметрия пошла зашифрованной, а агенты-подставы сведения о неточности советских ракет больше не передавали.

Вся эта операция, убеждавшая американцев в неуязвимости их ракет (и тем самым оставлявшая беззащитными от первого удара), позже получила на Западе название «Великая ракетная деза». Какую же все-таки роль в ней — вольную или невольную — сыграл полковник Пеньковский, снабжавший заокеанскую спецслужбу описаниями «неточности советских ракет»? И если первую — то действительно ли его казнили 16 мая 1963 года после широко разрекламированного процесса? Кто знает… Только ГРУ.

АВСТРО ВЕНГРИЯ

ПРОВАЛ АГЕНТА А-17

В истории отечественной разведки есть немало славных страниц, которыми мы имеем полное право гордиться. Ниже мы расскажем о нашем агенте в Австро-Венгрии, который в начале века длительное время передавал ценнейшую информацию в Санкт-Петербург и одновременно дезинформировал австровенгерский штаб фальшивыми «донесениями» из России. Вербовка этого человека — блестящий успех нашей разведки.

…Закрыв папку, полковник Генерального штаба Батюшин встал и подошел к окну, не отодвинув тюлевую занавеску. Один факт его очень беспокоил всегда, когда он вспоминал агента А-17 — его расточительность. Из бесед с коллегой — русским агентом в Берлине полковником Павлом Александровичем Базаровым — он узнал, что у немцев распространяются слухи о «предательстве» в Вене. Наши агенты доносили, будто начальник немецкой разведки и контрразведки майор Вальтер Николаи даже докладывал императору Вильгельму II о том, что есть подозрения: в австро-венгерском Генеральном штабе, по-видимому, завелся «крот», работающий на русских.

Император Вильгельм очень встревожился. Был дан приказ принять все возможные меры к тому, чтобы выявить этого шпиона. В частности, в срочном порядке во всех приграничных с Россией городах были заведены «черные кабинеты», которые занимались перлюстрацией всей подозрительной почты, идущей из России в Германию и Австро-Венгрию. Более того, Батюшин заметил, что его дом в Варшаве находится под наблюдением. «Раньше этого не было, — подумал он, глядя на Саксонскую площадь. — Нет, надо предупредить А-17. Пусть этот ценнейший агент будет максимально осторожен. И хотя он очень опытный человек в нашем деле, все же его надо обязательно предостеречь».

В самом деле, русская разведка щедро оплачивала его неоценимые услуги. Но зачем же так демонстративно шиковать? Приезжая в Варшаву, он всегда останавливался в самом престижном отеле, по нескольку раз менял дорогие костюмы, у подъезда отеля агента всегда ожидало авто, которое он нанимал на весь день… Зачем это?

Так кто же был этот таинственный агент А-17?

ПУТЬ НАВЕРХ

Иногда случается так, что с самого начала своего жизненного пути человеку везет и он выбирает именно ту профессию, в которой его возможности и таланты полностью раскрываются. Именно так случилось в жизни Альфреда Редля.

Он родился в простой семье. Его отец служил аудитором в Лембергском (Львовском) гарнизонном суде. С детства он видел вокруг военных, и его, конечно, привлекала военная служба. Он блестяще окончил офицерское училище и вскоре оказался в Генеральном штабе австро-венгерской армии. Попав в этот престижный штаб, он из кожи вон лез, чтобы на него обратили внимание. И своего добился. Несмотря на то, что в этой армии (не меньше, чем в германской) царила атмосфера кастовых предрассудков и в продвижении по службе давали предпочтение только дворянам, Редль на своем собственном примере доказал, что могут быть исключения. Талант этого незаурядного человека особенно полно раскрылся с того момента, когда Редль попал в отдел разведки и контрразведки. Вскоре его заслуги были оценены, и майор Редль встал во главе этого весьма специфического подразделения Генерального штаба.

Прежде всего он занялся реорганизацией отдела, и особенно введением новой техники и новых приемов работы. Ему принадлежит открытие, разработка и внедрение в практику множества методов и приемов, многие из которых были по-настоящему новаторскими. Прежде всего он снабдил комнату для посетителей только что изобретенным фонографом, который, конечно, был скрыт от посторонних глаз. Таким образом полностью записывалась речь человека, приглашенного в эту «гостиную». Его также фотографировали тайно. Для этого в двух висящих на стене картинах были вмонтированы объективы фотоаппаратов.

Освещение в комнате было яркое — висели несколько люстр, что давало возможность делать качественные снимки. Под крышкой стола, за которым чаще всего сидел сам майор, имелось несколько кнопок. При нажатии на одну из них, например, тотчас же начинал звонить телефон. В ту пору, если читатель помнит, телефон состоял из небольшой стойки, на которой находился микрофон, и висящего на этой же стойке слухового рожка (трубки). Когда телефон звонил — снимали со стойки слуховой рожок, а другой рукой брали стойку с микрофоном. Зачем же нужна была эта кнопка и «искусственный» звонок? Для того, чтобы, извинившись, снять трубку и начать разговор с несуществующим абонентом. А пока посетителю предлагалась коробка с сигарами или портсигар (если это был мужчина), или коробка дорогих конфет (если это была женщина). Поверхности этих предметов были соответствующим образом обработаны, и после ухода посетителя с них снимались отпечатки его пальцев.

Если посетитель закуривает свою сигарету или сигару, то ему предлагают зажигалку, также обработанную соответствующим порошком. На столе во время допроса всегда лежит портфель, а под ним папка с вытесненной надписью: «Секретно, оглашению не подлежит». «Вызвав» самого себя по телефону, офицер хватает портфель и, извинившись, бежит к «начальству». Есть люди, которые могут не удержаться и схватить на секунду папку. Это фиксируется фотоаппаратом. «Гостиная» для посетителей имела отдельный выход на тихую Биберштрассе. Оттуда же они могли входить, если не было необходимости «светиться» у главного входа. Редль приказал собирать досье на каждого венца, который выезжал хотя бы раз в такие центры шпионажа, как Цюрих, Стокгольм, Брюссель…

Редлю принадлежит разработка блестящей методики ведения допроса, которая позволяла добиться желаемых результатов без применения всяких дополнительных «усилий». А чрезвычайная ловкость, с которой ему удавалось доставать секретные документы из различных отделов Генерального штаба! Но особая заслуга Редля состояла в том, что он доставлял «уникальные» секретные документы из русских штабов. Эти документы были самой настоящей фальшивкой, но об этом узнают значительно позже. Успехи Редля были настолько значительны, что руководитель всей секретней службы австро-венгерской армии генерал Гизль фон Гизлинген, отбывая в Прагу на должность командира 8-го корпуса, забрал с собой Редля на должность начальника штаба. Тот к этому времени был полковником.

Кстати, перед отъездом к новому месту службы полковник написал своему преемнику на 40 страницах подробнейшую инструкцию о применении разработанных им приемов для разведчиков и методах разоблачения вражеских шпионов. Эта инструкция была настолько секретной, что Редль не разрешил ее перепечатывать на машинке и передал начальнику отделения контрразведки капитану Максимилиану Ронге в рукописном виде.

В числе наиболее важных советов было пожелание внимательно следить за перепиской, ведущейся из-за рубежа. По инициативе Редля был создан «черный кабинет», в котором проводилась так называемая перлюстрация переписки, т. е. вскрытие писем, вызвавших подозрение соответствующих лиц. Особенно Редль предлагал обратить внимание на письма, шедшие из приграничных районов Франции, Бельгии, Голландии и, в первую очередь, России. Повышенное внимание должно быть обращено на письма «До востребования». Отдел главного венского почтамта, где выдавались письма до востребования, был соединен с полицейским участком, расположенным за внушительным зданием почтамта на Флейшмаркте, электрическим звонком. Когда кто-то приходил за подозрительным письмом до востребования, почтовому чиновнику достаточно было нажать на кнопку звонка, и через две-три минуты появлялись два сыщика.

ПОГОНЯ

В начале марта 1913 года руководитель отдела разведки и контрразведки австро-венгерского Генераль-ного штаба полковник Август Урбанский фон Остро-миц уже собирался покинуть свой кабинет и отправиться домой, как раздался стук в дверь.

— Войдите, — недовольным тоном произнес полковник, надевая плащ. В дверях показались два немецких офицера: военный атташе генерал фон Войр-ша и личный курьер майора Николаи — лейтенант Митцль. Полковник Урбанский ждал офицера связи от своего коллеги в германском Генеральном штабе майора Николаи, который заблаговременно известил его о том, что направляет ему очень важный документ. Но почему с ним явился и военный атташе? Что-то необычное происходит.

После стандартных слов приветствия лейтенант открыл портфель и передал Урбанскому пакет, опечатанный четырьмя сургучными печатями. Полковник тут же вскрыл конверт, достал из него деньги и записку. Прочитав ее, полковник поспешно подошел к столу и нажал кнопку звонка.

— Немедленно пригласите ко мне начальника контрразведки майора Ронге, — приказал он своему помощнику.

— Господин полковник! Он только что прошел мимо меня на выход.

— Догнать его! — чуть ли не крикнул полковник.

С этого момента начался отсчет времени, отпущенного агенту А-17 на то, чтобы быть на свободе. Потому что майор Николаи из Берлина сообщил в своем письме: немецким «черным кабинетом» в одном из городов на немецко-русской границе изъят конверт, адресованный в Вену до востребования некоему господину Никону Ницетасу. Уже сам конверт вызвал подозрение: марка была наклеена так, что ее конец как бы свешивался через край конверта. Затем, вскрыв его, обнаружили записку и деньги. В записке сообщалось о высылке денег и давался адрес господина Ларгье в Женеве, которому следовало писать впредь. Деньги, и немалые, — 6000 австрийских крон — лежали в конверте, не объявленном ценным, что также не могло не вызвать подозрение.

Урбанский приказал отправить письмо на венский почтамт, предварительно сфотографировав записку. Соответствующему чиновнику на почтамте дали указание максимально усилить внимание к этому письму и при появлении получателя немедленно нажать на скрытую кнопку.

Затем известили австро-венгерского агента в Швейцарии майора Ульмана, чтобы он проверил, кто такой господин Ларгье. Вскоре пришел ответ из Женевы: Ларгье — лицо вполне реальное. Он долго служил во французской разведке и сейчас вышел на покой. Это сообщение еще больше насторожило полковника Урбанского.

Вскоре из Берлина пришло очередное письмо, изъятое в «черном кабинете» приграничного городка Эйд-кунена. В нем не было никаких записок, но зато уже лежало 7000 крон. Конверт был также адресован все тому же «господину Никону Ницетасу». И вновь конверт не был объявлен ценным. И марка вновь была наклеена по-особому. Письмо отдали на почтамт в отдел «до востребования» и стали ждать. Но проходили дни и недели, а господин Ницетас все не появлялся. Два полицейских, дежуривших у электрического звонка, скучали. Их бдительность постепенно притуплялась, и, когда 24 мая раздался тревожный звонок, один агент куда-то отлучился, другой замешкался, так как мыл руки.

Но вот они оба примчались на почтамт. Однако Ницетас уже ушел.

Выбежав на улицу, они увидели удаляющееся такси. Что делать? Другого такси поблизости не было, извозчика тоже, бежать бессмысленно. Пока они стояли, проклиная все на свете, вернулось на стоянку такси, на котором уехал их «клиент». Шофер сообщил, что он доехал до кафе «Кайзерхоф», где пассажир и вышел. Сыщики помчались туда. По дороге шофер сообщил им, что пассажир был высоким, стройным, хорошо одетым господином, от которого пахло дорогими духами. Уже подъезжая к кафе, один из сыщиков увидел на заднем сиденье машины чехол для перочинного ножа из серой замши.

В кафе «Кайзерхоф» пассажира такси не оказалось. Но сыщики не даром ели государственный хлеб. На стоянке такси, рядом с кафе они разыскали одного из шоферов, который слышал, как высокий стройный мужчина, одетый по последней моде, взял такси и достаточно громким голосом сказал: «Отель «Клом-зер».

Было уже почти совсем темно, когда сыщики оказались у ярко освещенного подъезда отеля. Портье сообщил, что элегантно одетый мужчина только что приехал. Он остановился в № 1 «люкс». Тогда один из сыщиков передал портье чехол от перочинного ножика и попросил его вручить господину из № 1, когда тот будет уходить и сдаст ключи. После чего он отошел в угол холла, уселся в глубокое кожаное кресло и, развернув газету, принялся за «чтение». Второй сыщик остался у входа в отель.

Вскоре в холле появился господин, похожий по описанию шоферов и почтового чиновника на господина Ницетаса. Судя по всему, он зашел к себе в номер только для того, чтобы переодеться во фрак и направиться куда-то на прием. Портье обратился к нему с извинением: «Не ваш ли это футляр?» — «О да, конечно, это мой. Благодарю вас». Затем щеголеватый господин направился к выходу, мучительно стараясь вспомнить — где он оставил футляр?

Смутное подозрение охватило его. Оно усилилось после того, как он увидел углубившегося в чтение газеты человека. Он вышел и направился в сторону длинной улицы Тиффенграбен. А сыщик, сидевший с газетой в холле и глядевший в дырочку, которую заранее проделал в газете, с ужасом констатировал: этот господин совсем не Ницетас, а полковник Редль! Изумлению его не было предела. Тем не менее он не забыл свое дело и быстрым шагом направился к выходу. Там к нему присоединился его напарник, который тоже был поражен, увидев человека во фраке.

Даже не надо быть Альфредом Редлем, чтобы заметить за собой хвост. Пытаясь избавиться от него, Редль, нащупав в кармане какие-то бумажки, выбросил их на тротуар в надежде, что преследователи остановятся и будут собирать обрывки. Это позволит ему оторваться от хвоста и скрыться. Однако они, казалось бы, даже не обратили внимания на «мусор» и продолжали идти за Редлем. В конце концов, проплутав бесцельно по прекрасным улицам Вены, полковник оказался у подъезда все того же отеля «Кломзер». Оторваться от преследователей ему не удалось. Да стоит ли удивляться — они точно следовали тем его инструкциям, которые предусматривали все случаи слежки за хитрым шпионом.

Тем временем один из сыщиков помчался на такси от отеля к тому месту, где Редль выбросил бумажки. Они так и лежали на тротуаре. Подобрав их и не теряя времени, сыщик направился к начальнику отделения контрразведки майору Максимилиану Ронге, передал ему бумажки и сообщил сенсационную новость, кто на самом деле скрывается под фамилией Ницетас. Чтобы окончательно убедиться в этом, Ронге устремился на почтамт в отдел «до востребования». Дело в том, что все получающие письма обязаны были заполнить собственноручно справку с вопросами об ожидаемом типе вложения в обратном адресе на пакете, а также, откуда ожидалась корреспонденция. Эту справку Ронге взял с собой и, вернувшись в штаб, сравнил почерки, которыми были заполнена справка и написана инструкция, подготовленная· в свое время полковником Редлем. Сомнений не было: это одна и та же рука! А тут еще футляр из серой замши, который обычно лежал на столе полковника. Ронге видел его не раз…

КОНЕЦ

Итак, блестящий офицер, способности которого позволяли смотреть в будущее с большим оптимизмом, талантливый боец со шпионами — оказался сам шпионом! Больше тянуть с разоблачением Ре для было нельзя. По указанию начальника Генерального штаба генерала Конрада фрн Гетцендорфа в отель «Кломзер» направилась группа офицеров с предложением Редлю застрелиться, чтобы смыть позорное пятно на мундире. В полночь они явились в номер Редля. «Я знаю, зачем вы пришли», — спокойно произнес полковник.

Офицеры поинтересовались, были ли у него сообщники?

— У меня их не было. Я работал один.

— А кому вы передавали свою информацию?

— Ни с кем я не имел контактов. Информация шла по почте, в условленный адрес. Все, что вас может еще интересовать, вы найдете в Праге, в моей казенной квартире.

Наступило молчание. Офицеры переглянулись. Наконец майор Ронге спросил:

— Имеете ли вы, господин полковник, пистолет?

— Не имею.

— Тогда мы вам его доставим.

Очень скоро майор Ронге вернулся с небольшим браунингом и передал его Редлю. Офицеры не знали, как уходить. Кланяться старшему по званию или нет? Затем, не кланяясь, вышли из номера.

Дверь тихо затворилась. Некоторое время все еще были слышны шаги зловещих визитеров. Полковник посмотрел на оставленный ими браунинг, затем подошел к столу, взял фирменный листок бумаги отеля «Кломзер», в верхнем левом углу которого было изображено здание отеля, и после минутной паузы быстро написал: «Легкомыслие и страсть погубили меня. Молитесь за меня. За свои грехи я расплачиваюсь жизнью. Альфред».

Он положил перо. В номере было тихо, только стоящие в углу напольные часы негромко отмеряли время. Затем их ход на мгновение замер и раздался тихий звон. Полковник Альфред Редль вновь взял ручку и добавил к уже написанному: «1 час 15 минут ночи. Сейчас я умру. Пожалуйста, не делайте вскрытия моего тела. Молитесь за меня».

Положил ручку, аккуратно закрыл крышечкой бронзовую чернильницу и взял пистолет. Была ночь 25 мая 1913 года…

Тем временем офицеры, выйдя на улицу, остановились у крыльца. Они вдруг засомневались: а вдруг Редль не воспользуется пистолетом? После долгого колебания решили действовать. Вызвали одного из сыщиков, которые выследили Редля, и вручили ему конверт с запиской для «господина полковника Редля». Вскоре он буквально вылетел из отеля с побелевшим лицом: «Господа! Полковник мертв!»

Так завершилась недолгая жизнь одного из самых талантливых офицеров австро-венгерской армии и, по-видимому, одного из самых ценных шпионов, когда-либо завербованных русской разведкой.

Были приняты строжайшие меры с тем, чтобы сохранить в тайне истинную причину самоубийства полковника. В нее были посвящены буквально единицы. Даже императора Франца-Иосифа не информировали об этом. В официальном извещении о смерти, предназначенном для публикации в газетах, были традиционные в таких случаях фразы: «В состоянии депрессии…» и т. д.

На рассвете 25 мая с венского вокзала в Прагу срочно отбыли два опытнейших следователя, чтобы произвести обыск в квартире Редля. Дверь была закрыта, и все попытки проникнуть в нее закончились неудачей. Пришлось вызвать домового слесаря по фамилии Вагнер, хотя это было совершенно нежелательно. Слесарь являлся одновременно сотрудником газеты «Праген Тагеблат», о чем, конечно, никто не знал. Можно себе представить, чем все это обернулось для тех, кто пытался в тайне сохранить истинные причины смерти Редля и, что особенно важно, результаты обыска. А они оказались настолько сенсационными, что редакция уплатила любопытному слесарю царский гонорар. После того, как слесарь открыл входную дверь, его пришлось не отпускать, поскольку многочисленные шкафы и шкафчики в квартире Редля были заперты, как и ящики стола, комода и т. д. И слесарь не только открывал, но и видел все, что обнаружили в этой квартире.

Обыск поразил всех присутствовавших. Прежде всего, нашлась масса подтверждений того, что Редль уже много лет работал на русскую разведку (как впоследствии оказалось — с 1902 года). Найденные документы, а также дальнейшее расследование показали, что он выдал России несколько тщательно законспирированных австро-венгерских шпионов и одновременно защитил от провала русских разведчиков в этой стране. Как писал американский исследователь Ричард Роуан в книге «Очерки секретной службы», обыск в квартире Редля показал, что он многое продал русским, а «непроданным осталось очень немногое».

Подобные услуги были щедро оплачены Петербургом. Только за историю с полковником Лайковым Редль получил прямо-таки фантастическую сумму — 100 000 крон. Неудивительно, что его расходы на личную жизнь были огромны. Он приобрел роскошное имение, два автомобиля (в ту пору они стоили чрезвычайно дорого), особняк в Вене, трех первоклассных рысаков. В парижской квартире Редля были описаны 195 (!) верхних рубашек, десять военных шинелей на шелку и меху, 400 (!) лайковых перчаток, 10 пар лакированных ботинок, не говоря уже о наличности и драгоценностях…

Вначале было объявлено, что будут официальные похороны с соблюдением всех воинских почестей, однако позже, под шумок, все это было отменено, и Редля похоронил на свои деньги его старший брат, который впоследствии переменил фамилию. Тело крупнейшего российского разведчика и ныне покоится на Центральном венском кладбище в 29-м ряду группы 49, в могиле № 38.

Итак, блестящая карьера полковника Альфреда Редля закончилась трагедией. Последний этап его жизни мы знаем довольно подробно. Но остались вопросы, относящиеся к началу его деятельности в качестве российского разведчика. Как и когда его завербовали? Кому из русских удалось приобрести "СТОЛЬ ценного агента? При каких обстоятельства это произошло? И только недавно удалось кое-что прояснить в этом деле.

Блестящий гвардейский офицер, выпускник академии Генерального штаба Вольдемар Рооп слыл в Петербурге за веселого дамского угодника. И когда его назначили военным атташе (агентом) российского посольства в Вене, многие были удивлены этим странным выбором. Но потомок датчан, пришедших на службу еще при Петре Великом, был куда более серьезным человеком, чем казалось при первом взгляде на него. Этот талантливый разведчик сумел в короткий срок установить дружеские отношения со многими офицерами императорского Генерального штаба Австро-Венгрии. Знаменитый майор Редль был в числе его лучших друзей. Есть все основания полагать, что именно Рооп завербовал Редля. Затем Роопа перевели в Киевский военный округ и назначили командиром полка. Редля вели и другие, в том числе уже знакомый нам Н. С. Батюшин, у которого Редль бывал в Варшаве, используя для своих поездок поддельные паспорта.

РАЗОБЛАЧЕНИЕ ПОЛКОВНИКА РЕДЛЯ

Первая информация об этом событии появилась в газете «Берлинер цейтунг ам миттаг». 26 мая 1913 года пражский корреспондент этой газеты сообщил, что в одной из гостиниц Вены застрелился полковник Альфред Редль, начальник пражского дивизионного штаба австрийской армии.

В германских военных кругах полковник Редль был фигурой известной. Знали, что он делал успешную карьеру, что командование благоволило к нему. Так же знали и подробности его служебной биографии — они были связаны с его работой в австрийской контрразведке. И вот — такой странный, загадочный финал.

Сообщение, появившееся в «Берлинер цейтунг ам миттаг», породило массу домыслов и предположений. Но еще неожиданней была телефонограмма, опубликованная в следующем номере газеты.

Сенсацией был уже сам ее заголовок:

«НАЧАЛЬНИК ШТАБА — ШПИОН?»

Тот же корреспондент сообщил: «Прага, 27 мая 1913 года. О смерти начальника штаба полковника Редля, покончившего с собой в венском отеле, здесь ходят самые странные слухи. Они ставят это самоубийство в непосредственную связь с недавно раскрытым делом о шпионаже.

Будучи человеком весьма скромного происхождения, полковник Редль жил очень широко.

Как утверждают, застрелился он вечером накануне того дня, когда должен был явиться по вызову в военное министерство. Он был заподозрен военным министерством в связях с преступными организациями, которые и могли толкнуть его на предательство».

Нужно сказать, что автор этих корреспонденций был человеком достаточно осведомленным. Обычно он получал информацию, как сейчас говорят, из первых рук, поскольку был редактором пражской газеты «Богемия» и пользовался налаженными контактами.

Возникает вопрос: почему он решил дать эти сведения именно в берлинской газете? Разве он не мог опубликовать их в своей собственной газете?

Все объяснялось просто: появись такая заметка на страницах «Богемии», это повлекло бы за собой неминуемый скандал: местная цензура наверняка закрыла бы газету и конфисковала бы весь тираж.

Берлинская же пресса от австрийской цензуры не зависела, и поэтому редактор «Богемии» решил действовать обходным способом.

Слух о том, что полковник Редль занимался шпионажем, был равносилен взрыву.

Шум поднялся прежде всего в заинтересованных военных кругах. Германский генеральный штаб немедленно запросил телеграфом сведения о Редле у военных властей Австро-Венгрии.

Корреспонденты всех больших газет мира засыпали австрийское командование телеграммами, желая выяснить подробности.

Однако и австрийский генеральный штаб был в полной растерянности. Он требовал у следственных органов подробной информации о случившемся.

Не на шутку был обеспокоен и старый император Франц-Иосиф, узнавший о произошедшем от своих приближенных.

Пресса продолжала атаковать австрийские военные власти. Но те упорно молчали. Газетчикам по-прежнему оставалось довольствоваться слухами.

А слухи с каждым днем становились все более ошеломляющими. Согласно им полковник Альфред Редль, руководивший контрразведкой военного министерства Австрии, в течение многих лет состоял на службе у российской разведки и передавал России обширную информацию тайного характера.

Информация эта касалась не только военных секретов Австро-Венгрии, — Редлю были доступны и многие сведения о германской армии.

В то время как мировая пресса сообщала обо всем этом под огромными заголовками на первых страницах, австрийские газеты по-прежнему не смели и обмолвиться о шпионской деятельности Редля. Нравы австрийской военной цензуры были суровы.

Но находчивый редактор «Богемии» и тут проявил изобретательность, сделав следующее. В один из дней он опубликовал в своей газете такое «Опровержение»:

«Из осведомленных сфер мы получили просьбу опровергнуть слухи, будто начальник штаба местного гарнизона Альфред Редль, покончивший с собой в одном из отелей Вены, передавал военные тайны России.

Направленная в Прагу особая комиссия, вскрывшая в присутствии корпусного командира барона Ги-зеля служебный кабинет покойного и произведшая обыск в его бумагах, на основании данных этого обыска предполагает, что причиной самоубийства были мотивы совершенно иного характера».

Умеющие читать прессу в условиях цензуры, превосходно понимали, ради чего публикуется такое «опровержение».

Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять: разговор о «мотивах иного характера» велся лишь для отвода глаз. Важно было дать толчок читательскому воображению. В то же время и цензура не могла предъявить газете каких-либо претензий. Ведь заметка отвергала «крамольные» слухи! Да к тому же этот намек на «осведомленные сферы» — мало ли с кем может быть связан бойкий репортер!

Между тем скандал ширился и рос. Постепенно выяснявшиеся подробности убеждали в том, что речь идет о шпионаже, масштабов которого еще не знала Европа.

…Альфред Редль действительно происходил из бедной, заурядной семьи. В молодые годы он вступил в австрийскую армию.

Энергичный, честолюбивый юноша мечтал о карьере, о высоком положении в обществе. Однако рассчитывать на большие успехи он не мог. Его сверстники, выходцы из состоятельных родов, в продвижении по службе легко обгоняли Редля.

И тогда он с головой зарылся в военные науки. Изучал языки, военную историю. Особенно его увлекало все, что связано с деятельностью разведки. В короткое время он стал превосходным знатоком в этой области.

На Редля вскоре обратили внимание руководители австрийской секретной службы. И вслед за этим, будучи в звании майора, он получил назначение на пост начальника военно-сыскного отдела.

Здесь незаурядные способности Редля, его обширные знания наконец-то нашли свое применение. Доклады и донесения Редля всегда были составлены умело и доказательно, со знанием дела. Лучшего знатока законов, преследовавших шпионаж, не было во всей Австро-Венгрии. Всякий, кто по подозрению попадал в руки Редля, знал: обмануть умного и упрямого майора не удастся. Редля побаивались даже сослуживцы.

Его талант не могли не оценить и органы российской военной разведки. Он представлял для них чрезвычайную опасность: русские агенты не один раз попадали в сети, умело расставленные Редлем.

Необходимо было как-то обезвредить Редля, найти способ «перекрыть» его, а в идеале — заставить работать на Россию.

Имя русского агента, которому, несмотря на все, удалось-таки завербовать Редля, до сих пор покрыто мраком тайны.

Многие утверждают, что этот агент лишь ему доступными путями узнал об одной слабости Редля, ко-торую тот должен был скрывать от людских глаз, если хотел по-прежнему носить военный мундир.

На служебном посту Редля встречалось множество женщин, так или иначе связанных с делами, которые он расследовал. Были среди них и блестящие красавицы, не однажды пытавшиеся его обольстить. Но майор был непоколебимо тверд и не поддавался женским чарам. Во всем этом была какая-то тайна. Ее-то и разгадал русский агент.

Оказалось, что равнодушие Редля к женщинам объяснялось вовсе не стойкостью его характера. Тайна его состояла в том, что страстью майора были лица его собственного пола.

Жертвой этой страсти он и пал.

Вместо женщин его стали «ловить» мужчины. Эта «ловля» продолжалась несколько месяцев, и, когда у русского агента накопилось достаточно неопровержимых улик, он приказал доложить о себе майору Редлю.

Кабинет, в котором Редль принял русского агента, описан в очерке журналиста Эгона Эрвина Киша.

25 февраля 1924 года этот очерк был опубликован в очередном номере «Новой берлинской газеты».

«Каждый секретный посетитель этого кабинета, того не подозревая, подвергался фотографированию в профиль и анфас с помощью объективов, расположенных в рамках картин, висевших на стене, — пишет Эгон Эрвин Киш. — Точно так же каждый оставлял дактилоскопические оттиски на сигарном ящике, из коего майор предлагал гостю сигару, или на коробке конфет, которыми он любезно угощал посетительниц, на спичечнице, пепельнице, — словом, на всем, до чего гость мог лишь дотронуться рукой. Поверхность всех этих предметов была покрыта специальным составом.

Если пришедший не курил или дама отказывалась от конфет, майор Редль извинялся и просил разрешения выйти на несколько минут — якобы по неотложному делу.

Посетитель оставался в одиночестве и, если он был причастен к шпионажу, прежде всего, разумеется, поддавался искушению заглянуть в папку, оставленную майором на столе. Конечно же, на ней стоял гриф «совершенно секретно», — предусмотрительный Редль знал, как поймать своего гостя. Поверхность папки также была обработана. Любопытствовавший, естественно, оставлял на ней следы.

На стене кабинета висел небольшой ящик, похожий с виду на домашнюю аптечку. В этом ящике помещалась слуховая трубка: с ее помощью происходящий в кабинете разговор записывался на фонограф, который был в соседней комнате. Там же сидел стенографист, ведший письменный протокол».

Что за разговор происходил между этими двумя людьми, никто не знает: Редль отключил слуховую трубку.

Известно лишь одно: через несколько часов австрийский офицер, дотоле верный слову присяги, стал русским шпионом.

За это агент передал ему кипу бумаг, в которых подробно описывались его гомосексуальные похождения за последние месяцы.

Почему Редль не приказал тотчас же арестовать своего гостя?

Ответить на этот вопрос не так уж и сложно: майор прекрасно понимал, что информация о его «странных» склонностях все равно рано или поздно выплывет наружу и ему придется распроститься с военной карьерой. А это уже было выше его сил: слишком владели им честолюбие, азарт, жажда власти. Да и деньги, предложенные ему за сотрудничество с Россией, были не малые. Проживший всю жизнь в бедности, Редль сгорал от зависти к сослуживцам, позволявшим себе траты, о которых он не мог и мечтать.

С этого дня Редль стал поставлять русской военной разведке все сведения, которые она запрашивала.

Работая в генеральном штабе, он имел доступ к планам австрийских крепостей, пограничных и полевых укреплений. Тщательно фотографируя все это, он делал копии и пересылал их в Россию.

Одна из страниц шпионской деятельности Редля заслуживает отдельного рассказа. В 1903 году русская разведка потребовала у него выдать план мобилизации австро-венгерской армии, разработанный генеральным штабом на случай войны. План держался в особой тайне, и неспроста: имея его на руках, Россия могла нанести противнику ошеломляющий удар.

Редль сумел сфотографировать этот секретнейший документ и за огромную сумму передал его русской агентуре. Однако дальнейшие события развернулись для него самым неожиданнейшим образом.

Дело в том, что на службе у австро-венгерской разведки давно находился русский офицер, работа которого отличалась особой ловкостью и находчивостью. От него-то из Варшавы в Вену и поступили сведения о том, что в руки русских попал детальный план мобилизации австро-венгерской армии. Новость эта. как гром с ясного неба, поразила армейское командование. Если этот сверхсекретный документ попал в руки противника, то это может говорить лишь об одном: где-то здесь, под боком, в самом генеральном штабе находится шпион, предатель, имеющий доступ в тайная тайных штаба.

Как и следовало ожидать, поручение разыскать этого предателя было дано начальнику отдела военного сыска майору Редлю. Круг замкнулся.

С одной стороны, такой поворот дела, конечно же, вполне устраивал Редля, — значит, ни о каких подозрениях в его адрес не может быть и речи, — ас другой…

С другой стороны он прекрасно понимал, что замять эту историю никак не удастся. Следовательно, ему необходимо найти кого-то, на кого он сможет свалить собственную вину.

Если он не найдет виновного — едва ли его оставят на столь высокой должности. Дело было слишком серьезным, и он обязан оправдать доверие тех, кто ему его поручил.

Редль активно занялся «розыском», пристрастно допрашивал множество людей.

В один из дней он внезапно исчез, причем, где он находился, никто не знал. Появившись через некоторое время на службе, он доложил начальству, что имеет предположительные сведения о виновных, и назвал их имена.

Первым среди названных был аудитор Гекайло. Незадолго перед этим он был обвинен в растрате казенных денег. Чтобы уйти от ответственности, Гекай-ло бежал в Бразилию, где появился с русским паспортом на чужое имя.

Редль утверждал, что Гекайло повинен в выдаче мобилизационного плана и что он напал на его след. Необходимо любыми средствами заполучить Гекайло. Но просить бразильские власти о его выдаче на основании подозрений о шпионаже было бессмысленно, — это противоречило международной конвенции. Другое дело — уголовное преступление, здесь Бразилия не могла ничего возразить.

Так и было сделано: власти Австро-Венгрии потребовали выдать Гекайло как растратчика. Напрасно аудитор взывал к защите русского консула: бразильская полиция нашла в его чемодане австрийский мундир, и это окончательно погубило его.

Привезенный в Вену, Гекайло сознался на суде, что помимо хищения денег занимался шпионажем в пользу России. Единственное, что он напрочь отвергал, — это выдачу мобилизационного плана.

В своей книге «Очерки секретной службы» Р. Роун пишет, что во время суда Редль предъявил Гекайло множество улик.

«На глазах своих восхищенных начальников Редль как бы по волшебству извлек ряд фотографий, писем, набросков и различных документов, посланных на адрес гувернантки семейства одного из видных офицеров русского штаба в Варшаве. Своему начальству Редль сказал, что получение этих улик обошлось ему в 30 000 крон».

Редль старался вырвать у Гекайло главное признание — в выдаче плана, но все было безрезультатно.

Гекайло однажды ответил: «Сударь, как мог бы я добыть такие планы? Только человек из генерального штаба здесь, в Вене, мог достать их для продажи русским». И это было верное решение задачи, хотя обвиняемый не знал этого.

Вслед за Гекайло были арестованы майор Риттер фон Вентковский, служивший в Станиславе, и личный адъютант командующего Лембергским (Львовским) военным округом капитан Ахт.

Редль предъявил на следствии письма, адресованные ими русской разведке. Офицеры признались в том, что выдавали некоторые сведения русским, но и они всячески отрицали свою причастность к истории с мобилизационными планами.

Следствие не верило им — доводы Редля выглядели куда убедительней.

Однако в какой-то момент совершенно неожиданно для всех Редль резко изменил свою позицию по отношению к обвиняемым офицерам.

Еще вчера пылко обвинявший фон Вентковского и Ахта, он вдруг заявил, что, по его убеждению, план мобилизации передал России один Гекайло, а оба эти офицера не имеют к тому никакого отношения.

Столь резкая перемена в позиции Редля удивила следствие. Как же так? Ведь именно он представил весь обвинительный материал, именно он обнаружил связь Гекайло с фон Вентковским и Ахтом, и вдруг — такая метаморфоза!

Но Редль упрямо стоял на своем. Однако было уже поздно. Суд счел, что вина обвиняемых доказана, и приговорил их к тюремному заключению.

В чем причина столь непоследовательного поведения Редля на суде? Снова сошлемся на Р. Роуна:

«Зачем Редль проделывал все эти эквилибристические эволюции на глазах военного суда?

Объяснение этому нашлось в его бумагах в Праге.

Во-первых, планы австро-германского наступления через Торн продал русским он. Но вдобавок к денежному вознаграждению он потребовал от своих иностранных хозяев, чтобы они укрепили его положение, дав ему возможность обратить на себя внимание Вены каким-нибудь разительным шпионским разоблачением.

Гекайло, бежавший в Южную Бразилию, уже не представлял собой ценности для русской разведки, так что русские пожертвовали им в угоду Редля, сообщив, где можно найти беглеца, как добиться его выдачи, и все судебное дело повернули против него.

Редль заявил, будто на раскрытие виновных он лично истратил 30 000 крон; в действительности же эти превосходные улики не стоили ему ничего.

Но не все вышло так гладко. Когда Гекайло втянул в дело фон Вентковского, после ареста которого в сети Редля попал и Ахт, русская разведка взволновалась. Эти два австрийских офицера считались лучшими шпионами русской разведки. Военный атташе царя нашел случай побывать в кабинете у Редля и приказал ему немедленно добиться оправдания обоих, иначе…

Редль отлично понимал, что от русских не приходилось ждать пощады. Они щедро платили своим шпионам, но если было нужно, жестоко карали их.

И ему пришлось рискнуть… постараться воздействовать на суд в пользу Ахта и фон Вентковского».

Но, как мы уже знаем, добиться оправдания агентов русской разведки Редлю не удалось.

Русская разведка была недовольна.

Тогда, чтобы не портить с ней отношений, Редль прибег к очередной сделке. Для России она должна была стать своеобразной «компенсацией» за двух потерянных агентов.

Редль выдал русским одного из опытнейших австрийских агентов — того самого офицера, служившего в Варшаве, который первым узнал о передаче мобилизационного плана. По предварительной договоренности с русскими Редль хладнокровно заманил агента в ловушку, и после краткого допроса его повесили.

Однако этого оказалось мало. Русская разведка все суровее предъявляла Редлю новые требования. Ее уже не удовлетворяли сведения, которые он старательно поставлял до этого.

Она предписала ему выдать данные обо всех действующих в России австрийских агентах.

Редль старался изо всех сил. Он сообщал имена, шифры, явки, — все, что мог узнать. Каждая новая информация по-прежнему щедро оплачивалась.

…В 1912 году наследник австрийского престола эрцгерцог Франц-Фердинанд нанес официальный визит русскому царю. В свите наследника находился военный атташе старший лейтенант Мюллер.

Когда визит был завершен и наследник со свитой возвращался назад, в Варшаве к Мюллеру явился полковник русского генерального штаба. Он предложил купить у него, — разумеется, за очень крупную сумму, — секретный русский план наступления на Австрию.

Ничего не сообщая об этом венской разведке, Мюллер связался с австрийским генштабом, и план был куплен.

Однако информация о такой сделке не могла пройти мимо Редля. Первое, что он сделал, — сообщил русским властям имя полковника. Узнав об этом, полковник застрелился.

Но Редль не ограничился этим.

Как начальник секретной службы он получил план в свои руки. Получил — и тот час же подменил его умело составленной фальшивкой. Военный атташе, который пытался действовать в тайне от разведки, оказался в нелепом положении. Вскоре он был отозван. А подлинный план Редль вернул русским. За всю эту операцию ему было выплачено сто тысяч крон.

Был и еще один, особый вид «услуг», которые оказывал Редль русской разведке. Через него проходили все показания австрийских агентов, — в том числе и те, где говорилось об увеличении русской армии. Эти сведения Редль старательно утаивал от австрийских военных властей. В итоге к началу первой мировой войны Австро-Венгрия имела весьма приблизительное представление о численности русских войск. Данные, которыми она обладала, оказались явно заниженными, что не могло не сказаться на ходе военных действий…

Подробности шпионской деятельности Редля стали известны австрийскому командованию лишь после его смерти. Обыск в его квартире буквально ошеломил тех, кому он был поручен. Огромная масса скопированных документов, кодов, шрифтов, карт, секретных приказов по армии и множество других важных документов. Все это было заперто в сейфах и шкафах, которые пришлось взломать. Там же были найдены и пачки денег. Некоторые бумаги были на русском языке.

Каким же образом удалось разоблачить Редля? Ведь он занимался шпионажем в пользу России в течение десяти лет. Занимался умело, находчиво, тщательно заметая следы. Был вхож в высшие сферы военного руководства Австро-Венгрии, пользовался его абсолютным доверием.

И все же предательство Редля было раскрыто.

…Чтобы офицеры генштаба не теряли связи с армией, их периодически направляли в строевые части.

С этой целью в Прагу был откомандирован и Альфред Редль, назначенный начальником штаба дивизии. Все знали, что этот ревностный и деятельный офицер после выполнения своих обязанностей в Праге будет вновь отозван в генеральный штаб. Во время отсутствия Редля обязанности руководителя контрразведки в Вене принял на себя его заместитель.

Это — одна из версий. Согласно другим источникам, дело обстояло несколько иначе. Начальником Редля в Вене был барон фон Гизль. Именно он в свое время назначил молодого майора руководителем разведки.

Когда Гизля перевели в Прагу, он настоял на том, чтобы Редль переехал туда вместе с ним в качестве начальника его штаба.

К этому времени Альфреда Редля уже произвели в полковники. Все свои дела он передал своему преемнику, капитану Максу Ронге.

Преемник Редля особое значение придавал почтовой цензуре. Он распорядился перлюстрировать все письма в Вену, вызывающие хоть малейшее подозрение. И вот в один из дней к нему на стол легли два конверта, показавшиеся работникам почтовой цензуры довольно странными.

Судя по штемпелю, оба они прибыли из Эйдкунена, с русской границы. Надпись на них была одинаковой: «Опера, Балл 13, до востребования». Когда конверты распечатали, из них выпали деньги — 600 и 800 марок.

Подозрительным выглядело и то, что такие крупные суммы пересылались в обычных конвертах, и то, что ни в первом, ни во втором не было сопроводительного письма.

Конверты в запечатанном виде были возвращены на почтамт. Чтобы выяснить, кто придет за ними, там установили специальное дежурство. Два сыщика постоянно сидели в комнате за стеной зала, где выдавалась корреспонденция. Комната была соединена с залом особым звонком. Выдававший письма чиновник должен был в случае необходимости подать сигнал сыщикам нажатием кнопки звонка.

В один из дней, вечером, раздался условный сигнал. Сыщики выскочили в зал. Растерянный чиновник сказал им, что человек, получивший письма, только что вышел на улицу. Агенты ринулись к дверям, но успели лишь зафиксировать номер такси, в котором умчался таинственный получатель писем. Через час они разыскали водителя такси, который сказал, что своего клиента он высадил возле одного кафе. Сыщики сели к нему в машину и велели ехать к этому кафе. Там им удалось выяснить, что человек, преследуемый ими, направился из кафе в гостиницу «Клом-зер».

В том же автомобиле они помчались к гостинице. Сидя на заднем сиденье, один из сыщиков обнаружил возле себя футляр от перочинного ножа. Кому принадлежал этот футляр? Шофер на этот вопрос ответить не мог. Мало ли пассажиров он перевозит за день! На всякий случай сыщик положил футляр в карман.

В регистратуре отеля сыщики попросили показать им книгу для приезжих. Они очень долго, но безуспешно ее листали: имена постояльцев им ничего не говорили. Впрочем, одно имя было им хорошо известно: оказывается, здесь остановился сам господин полковник Альфред Редль. Первой мыслью было отправиться к нему и доложить о подозрительном получателе писем. Еще бы — полковник был великолепно знаком с трюками неприятельских шпионов и мог дать дельный совет.

Стоя в вестибюле отеля, сыщики совещались, идти или не идти к Ре длю. В этот момент к одному из них пришла в голову новая идея. Вынув из кармана кожаный футляр для, он подошел к швейцару, стоявшему на входе и произнес:

— Спрашивайте каждого, не он ли потерял эту вещицу.

Едва успев договорить эту фразу, агент увидел, что по лестнице в полной форме спускается полковник Редль. Он рванулся было удержать слишком усердного швейцара, но тот уже подошел к полковнику с футляром в руке:

— Простите, господин полковник, не вы ли изволили потерять эту вещь?

Редль, занятый своими мыслями, машинально схватился за карман, глянул на футляр и рассеянно ответил:

— Да, да, спасибо. Это мой футляр…

И положив футляр в карман, он вышел из вестибюля.

Оба агента, побледнев от неожиданности, несколько мгновений безмолвно смотрели друг на друга, а затем бросились вслед за Редлем. Только на улице, уже пройдя квартал, Редль понял, какую непростительную ошибку он совершил. Его сердце замерло: он вспомнил, где мог забыть этот проклятый кожаный футляр. В такси, конечно же, в такси! Там он вынимал нож, чтобы вскрыть конверты с деньгами.

Инстинктивное чутье подсказало ему: те двое, что стояли в вестибюле отеля, возле швейцара, наверняка сыщики. Глаз у него наметанный. Безусловно, они слышали его разговор с швейцаром.

Ничтожная рассеянность погубила его.

Редль кинулся к гаражу, где стояла его машина. Видимо, он надеялся, что ему еще удастся скрыться. Но в зеркальной витрине часового магазина Редль заметил, что один из тех двоих следует за ним. Его спина заледенела от ужаса. Мысль судорожно работала. Нужно как-то обмануть преследователей.

Он зашел в один из магазинов. Вынув из кармана компрометирующие его конверты. Редль разорвал их на мелкие клочки и бросил в угол. Расчет был прост: сыщики займутся этими обрывками, а ему в это время удастся ускользнуть.

Но агенты оказались умнее, чем он предполагал. Один из них остался собирать рваные клочки, а другой двинулся за Редлем. В течение нескольких часов он бродил по венским улицам в сопровождении своего рокового соглядатая. Уйти от сыщика он не мог: тот неотступно следовал за ним по пятам.

В это время окончательно решалась судьба полковника Альфреда Редля. Сыщик, который остался собирать клочки бумаги, сделав свое дело, подбежал к постовому полицейскому и, показав ему свой значок, потребовал:

— Немедленно позвоните в управление тайной полиции и передайте любому, кто подойдет, две фразы: «Все в порядке. Письма взяты полковником Редлем».

Получив это сообщение, дежурный чиновник тайной полиции схватился за голову. Эти агенты, видимо, сошли с ума! Тем не менее он срочно направил своего помощника на почту с заданием добыть расписку получателя писем. Одновременно, позвонив в военное ведомство, он сообщил о случившемся.

В военном министерстве разыскали служебные бумаги, на которых стояла подпись Редля. Когда почтовую расписку сверили с этими документами, все сомнения рассеялись: загадочные письма с деньгами были вручены лично полковнику Редлю. Через короткое время на столе у капитана Ронге лежали и клочки бумаги, выброшенные Редлем. Оказалось, что от нервного напряжения полковник разорвал не только два злополучных конверта, но и другие документы, изобличавшие его.

Много лет спустя Макс Ронге в своей книге «Разведка и контрразведка» писал:

«Услышав сообщение, что многолетний член нашего разведывательного бюро, военный эксперт на многочисленных шпионских процессах разоблачен как предатель, я окаменел. Потом пошла печальная работа.

Было установлено, что Редль приехал из Праги в Вену на автомобиле… Одного взгляда на клочки расписок, разорванных Редлем, было для меня достаточно, чтобы убедиться, что речь шла об адресах, прикрывавших шпионаж…

Я дал понять начальнику разведывательного бюро и заместителю начальника генштаба о необходимости привлечь военного следователя, что является необходимым для начала работы судебной комиссии… Нужно было еще получить согласие коменданта города на арест… Дело не терпело отлагательства…»

В книге Ронге приводится и текст одного из писем разведотдела русского генштаба, отправленного Ред-лю. В письме он значится под именем Ницетас. Вот о чем говорилось в этом письме:

«Глубокоуважаемый г. Ницетас!

Конечно, Вы уже получили мое письмо от 7 мая, в котором я извиняюсь за задержку в высылке. К сожалению, я не мог выслать Вам денег раньше. Ныне имею честь, уважаемый г. Ницетас, препроводить Вам при сем 7 000 крон, которые я рискую послать Вам вот в этом простом письме. Что касается Ваших предложений, то все они приемлемы. Уважающий Вас И. Дитрих».

Адрес на конверте: «Господину Никону Ницетасу, Австрия, г. Вена, главный почтамт, до востребования».

Это письмо было обнаружено после обыска на квартире полковника Альфреда Редля.

Видя, что агент от него не отстает, Редль принял новое решение. Он двинулся по направлению к гостинице. Там его должен был ждать давнишний приятель, с которым он думал провести этот вечер, оказавшийся столь трагическим в его судьбе. Этим приятелем был д-р Виктор Поллак, главный прокурор генеральной прокуратуры верховного кассационного суда в Вене.

Д-р Поллак действительно уже ждал его в вестибюле отеля. Они направились в ресторан, и там, ото-двинув прибор, опустив голову, Редль начал взволнованную речь. Она была несвязной и отрывочной, Поллак с трудом улавливал ее нить. Редль говорил бесконечно много и был похож на сумасшедшего. Но главное, что понял Поллак: Редль винил себя в тяжких преступлениях, признавался в своей половой извращенности. Он ничего не сказал конкретного, ни словом не обмолвился о своей шпионской деятельности, однако объяснил, что его преследует сыскная полиция.

Он умолял своего друга выпросить для него разрешение этой же ночью вернуться в Прагу, в свою квартиру, чтобы он мог там отдаться в распоряжение судебных властей. Конечно же, несмотря на тяжкое нервное состояние Редля, в этой просьбе скрывалась определенная уловка. В нем еще теплилась надежда по пути в Прагу бежать за границу.

Уступая мольбам своего друга, Поллак прямо из ресторана связался по телефону с политической полицией. Ответ, который он получил, вполне удовлетворил его:

— Пусть полковник Редль не волнуется. Пусть преспокойно отправляется спать в свой номер. Сегодня о дальнейшем говорить еще слишком рано…

Все это Поллак передал Редлю. Услышав, что вместо отъезда в Прагу ему рекомендовано остаться в Вене, Редль встал из-за стола и, как лунатик, ничего не видя перед собой, двинулся к выходу.

Начальник разведывательного бюро генерального штаба полковник Урбанский, получив информацию от Ронге, прежде чем принять решение, решил связаться с начальником генштаба фон Гетцендорфом. Узнав, что последний ужинает в ресторане «Гранд-отель», Урбанский поехал туда и, вызвав фон Гетцендорфа из общей залы в один из кабинетов, изложил ему фактическую сторону дела. В виде документальных доказательств предательства Редля он показал тщательно склеенные расписки. Фон Гетцендорф схватился за сердце. Овладев собой, он потребовал прежде всего принять меры для того, чтобы об этой истории никто не знал. Далее: нужно немедленно обыскать квартиру Редля в Праге. Что же касается самого полковника, необходимо сделать так, чтобы его к утру не стало.

Урбанский приступил к выполнению этого странного приказа. Объехав нескольких офицеров, некоторых из них даже подняв прямо с постели, он решительно начал действовать.

В полночь в дверь номера, занимаемого Редлем в гостинице «Кломзер», постучали четыре офицера. Полковник был в штатском.

— Я знаю, зачем вы пришли, — сказал он. — Не трудитесь это объяснять. Прошу ни о чем меня не спрашивать. Все, что вам угодно знать, вы найдете в моей квартире в Праге. Полагаю, что там уже идет работа.

Один из офицеров спросил:

— Господин полковник, револьвер при вас?

— Нет.

Повернувшись на каблуках, словно по команде, и не говоря ни слова, офицер вышел из номера и через несколько минут вернулся с револьвером в руке. Так же молча он положил оружие на стол. Редль не двигался с места. Не простившись с ним, офицеры вышли из номера.

Оставшись один, Редль твердо и четко написал на полулистке почтовой бумаги:

«Легкомыслие погубило меня. Молитесь за меня. За свои грехи я расплачиваюсь жизнью.

Альфред.

1 час 15 минут ночи. Сейчас я умру. Пожалуйста, не делайте вскрытие моего тела. Молитесь за меня».

Он оставил два запечатанных письма: одно было адресовано его брату, другое — генералу Гизлю, который доверял ему и рекомендовал его в Прагу. По иронии судьбы это доверие и это повышение привели Редля к гибели. Если бы его дарования не пленили его начальника, он, по всей видимости, оставался бы в Вене… Занимая свой пост в отделе осведомительной службы, Редль мог еще много лет маскировать свою измену разнообразными уловками, которые стали недоступны для него как начальника штаба армейского корпуса в Праге».

Так писал о полковнике Альфреде Редле Р. Роун.

Во втором часу в номере раздался выстрел. Полковник Редль свел свои счеты с жизнью.

О предательской деятельности Редля поначалу знал лишь узкий крут лиц. Комендатура Вены готовила пышные похороны, соответствовавшие положению покойного. Траурную колесницу с его гробом должны были сопровождать три батальона пехоты, была заказана масса венков.

Но в утро того дня, на который было назначено погребение, обнаружилась вся неуместность торжественной траурной процедуры. Факт измены Редля стал достоянием многих, с каждым часом нарастал скандал.

Воинским частям, предназначавшимся для участия в церемонии, была послана следующая телеграмма:

«Похороны скончавшегося полковника Альфреда Редля будут проведены без всякой торжественности. Настоящим аннулируется приказ по войскам, отданный вчера».

Одинокий гроб с останками покойного простая траурная колесница рысью отвезла на центральное кладбище в Вене, где он был опущен в землю в 29 ряду, в 49 группе, в могилу за номером 38.

В последний путь полковника Редля не провожал никто.

ГЕРМАНИЯ

ШПИОНКА ИЛИ КУРТИЗАНКА?

Еще не занялась заря, а они уже стояли, поеживаясь от холодного ветра, на заросшем бурьяном тюремном дворе. Их было одиннадцать, французских солдат из комендантского взвода. Они не знали, кого будут расстреливать, и невольно заволновались, когда во двор вышла высокая женщина в длинном платье, в широкополой шляпе с вуалью. Теперь каждый из одиннадцати втайне надеялся, что именно в стволе его карабина находится патрон без пули (дабы не отягощать совесть солдат, им выдали уже заряженные ружья, сказав, что в патроннике одного из них холостой заряд).

Рядом с женщиной семенил тюремный священник отец Арбо и бормотал себе под нос душеспасительные молитвы. Никто не сказал смертнице, где ей встать, она сама выбрала себе место перед шеренгой солдат — ни дальше, ни ближе, чем полагалось по инструкции. К ней подошел один из офицеров и протянул черную повязку. «Это так необходимо?» — спросила женщина, удивленно вскинув брови. Офицер растерялся, не зная, видимо, что ответить, и вопросительно взглянул на адвоката осужденной, доктора Клюне, который находился слева от нее, среди небольшой группы присутствующих на казни. «Это действительно столь необходимо, месье?» — переспросил подошедший адвокат. «Нам, собственно, все равно…» Подошел еще один офицер с веревкой. Адвокат поморщился: «Сомневаюсь, что моя подзащитная захочет, чтобы ей связывали руки…» Оба военных, а за ними адвокат и священник отошли от женщины. Она стояла прямо, глядя на солдат. Прозвучали слова команды. Залпа не получилось. Выстрелы затрещали вразнобой. Женщина медленно опустилась на колени, затем упала вперед, лицом на землю. Тюремный врач осмотрел труп и тихо шепнул стоявшему рядом лейтенанту: «Ваши солдаты плохо стреляют, мон шер. Всего три пули в теле. По счастью, одна попала прямо в сердце…»

Солдат увели с тюремного двора. «Кто желает получить тело казненной?» Лейтенант повторил вопрос трижды. Молчание. Офицер взглянул на адвоката. Тот развел руками. Так ранним утром 15 октября 1917 года закончился жизненный путь голландки Маргарет Зелле, вошедшей в историю под именем Мата Хари…

Легенда, очаровательно сочетающая домыслы, фантазию и немного фактов, считает Мата Хари звездой шпионажа всех времен и народов. Но была ли она на самом деле великим шпионом? Это спорно даже сейчас, спустя три четверти века после ее казни. То, что Мата Хари была великой куртизанкой, баловавшейся шпионажем на высоком уровне, — это вне сомнений. Но что еще? Настоящую правду об этой легендарной женщине нельзя теперь установить по следующим причинам:

— во-первых, сама Мата Хари была величайшим лгуном;

— во-вторых, в легенду о ней безнадежно впутаны рассказы о похождениях по крайней мере еще трех женщин-шпионок времен первой мировой войны;

— и в-третьих, отделить правду от фантазий теперь невозможно и потому, что в создании легенды о Мата Хари участвовали такие мощные факторы, как ее собственная ложь, защитная реакция высшего света, боявшегося шумных разоблачений, богатое воображение газетчиков и хорошо оплачиваемое ремесло голливудских сценаристов.

О ее юности известно гораздо больше, чем о других периодах жизни. Но даже здесь наша героиня не раз пыталась исказить очевидное.'

Маргарита Гертруда Зелле, известная под именем Мата Хари, родилась в голландском городке Лееувар-ден 7 августа 1876 года. Ее родители были респектабельными, зажиточными крестьянами.

Мать даже происходила из довольно известного рода. Отец обладал приятной внешностью, скверным характером, и, возможно, в его жилах текло немного еврейской крови. Но, скорее всего, среди предков будущей шпионки был какой-то индонезиец, что часто встречается в современной Голландии после веков ее колониального владычества.

Отец девочки оторвался от традиций рода и ударился в бизнес. Но торговля шляпами не принесла ни денег, ни славы. После смерти жены он переехал в Амстердам. К этому времени 14-летняя Герда смотрелась 17-летней красавицей. Мужчин как магнитом притягивало к этой высокой, темноволосой, но не по годам развитой девушке с еле скрываемым восточным темпераментом.

Выше карьеры учительницы она покуда не метила. Но директор педагогического колледжа увлекся ею. Герда бежала к своей тетке в Гаагу и там, в возрасте 18 лет, познакомилась во своим будущим мужем.

39-летний капитан Рудольф Маклеод прибыл в отпуск из колоний, где проходил службу. Он был образован, храбр и холост. По поводу его женитьбы существует маленькая легенда — как звено большого мифа о Мата Хари. Будто бы друзья упрекали его в закоренелом эгоизме и один из них дал объявление в брачную газету. Пришло 15 ответов, последний из них был написан Гердой Зелле. Очевидно, ее женская привлекательность проявилась даже на бумаге; капитан заинтересовался именно ею. Они встретились в Национальном музее Гааги. Он ожидал увидеть скромную крестьяночку, а перед ним предстала высокая молодая женщина с чувствительными губами и пронзительными черными глазами. Облегающее платье было рассчитано на людей без воображения.

Некоторые письма Герды к Маклеоду сохранились. Они страстны и очень вульгарны. Спустя шесть недель после первой встречи они обручились, но еще раньше она стала его любовницей.

Семья Маклеода была, и не без причины, против его выбора. Но и капитан, и девочка просто потеряли голову. В день своего замужества будущая Мата Хари была беременной.

* * *

Сорокалетний офицер и девушка, вдвое младше его, абсолютно не подходили друг другу. Он был сдержан и образован; был джентльменом. У Герды был отцовский, то есть, отвратительный, характер, она была эгоистична, жадна и откровенно скупа. Довольно быстро она выяснила, каким состоянием обладал ее муж, и это знание не привело ее в восторг.

Однако они были привлекательной парой. Где бы они ни появились, их внешность привлекала внимание — даже при дворе, когда новобрачную представили юной королеве Вильгельмине.

Первенца назвали Норманом. Казалось, материнство успокоит страстную женщину. Но она пренебрегала ребенком и исчезала на долгое время неизвестно куда. Через год их брак оказался явно на мели. МакЛеоду предложили звание майора и резервный батальон на Яве. Жена и ребенок поехали с ним.

Герда не заинтересовалась ни буйной природой, ни древней культурой Явы. Единственное, что хоть как-то примиряло ее с жизнью, было то, что она стала первой дамой в гарнизонном городке, и это положение она безжалостно эксплуатировала. Незадолго до конца прошлого века в семье гарнизонного офицера родилась дочь Джоанна-Луиза. К этому дню Рудольф и его жена были в высшей степени несчастливы. Майор ревновал жену ко всем младшим офицерам, да попросту ко всем мужчинам, с которыми она открыто флиртовала. Она все более становилась нимфоманкой. Позже она жаловалась, что ее муж жестоко с ней обращался — стегал плеткой и угрожал револьвером; у Рудольфа, к сожалению, были на то все основания.

Пройдет много лет, и в годы второй мировой на Яве будет изумлять профессионалов женщина — двойной агент. Многие считают ее дочерью Мата Хари, но вряд ли это была Джоанна-Луиза, проведшая большую часть жизни в Голландии. Но Банда, знаменитая женщина-шпион, с изысканной фигурой индонезийки и несколько монгольскими чертами лица, вполне могла быть дочерью Герды от какого-нибудь индонезийца.

Майора Маклеода перевели на Суматру. Семья последовала за ним через несколько недель, и Маклсод был поражен запущенным видом детей. Через несколько месяцев Норман умер, отравленный нянькой-яванкой, чей муж был наказан майором за какой-то проступок.

Отец был совершенно подавлен смертью сына и оголтелой неверностью жены. Он застал ее с младшим офицером при, что называется, компрометирующих обстоятельствах и немедленно потребовал развода. Как офицер и джентльмен он предложил жене представить доказательства, опровергающие увиденное им. Несколько месяцев спустя Рудольф вышел в отставку и построил виллу в центральной части Явы. Его жена, а пока Герда еще оставалась ею, ненавидела это место: здесь не было мужчин. Будущая звезда шпионажа написала в Голландию письмо с жалобами на жестокость мужа и его пристрастие к алкоголю. Ее отец немедленно подал в суд. Но дело было спешно прекращено, когда голландские чиновники на месте изучили ситуацию и установили истину.

* * *

В начале 1902 года Маклеоды вернулись в Голландию. К тому времени Рудольф был на грани срыва. Он публично отказался платить долги жены, и к концу года семья распалась. Маклеод дал жене небольшое денежное содержание, но потребовал опеки над дочерью: будущая Мата Хари, по его мнению, была не тем человеком, который мог бы воспитать ребенка.

Скудное пособие было достаточным для женщины без претензий, но, разумеется, не для Герды, чей экстравагантный вкус начал удивлять окружающих. Она решила покорить театральную сцену, но обнаружила, что у нее нет ни подготовки, ни таланта. И все же в 27 лет она собралась завоевать Париж.

Как и следовало ожидать, она стала моделью. Поначалу она отказывалась позировать обнаженной, но это продолжалось недолго. Символично ее первое «дело» на новом поприще: она позировала для театральной афиши, изображавшей Мессалину — жену римского императора Клавдия и нимфоманку, совращавшую молодцов из охраны императора и убивавшую их ядом, когда они становились ненужными и опасными.

Но и в качестве модели Герда не имела большого успеха. Она все еще «не нашла себя». В одном из полицейских отчетов утверждается, что она выходила на панель. То ли правда, то ли опять легенда: одна из парижских уличных девчонок пожалела неудачницу из Голландии и привела ее в публичный дом высокого класса. Там Герда и выучилась искусству, которое впоследствии позволило ей стать одной из самых известных куртизанок мира.

Поиски своего лица продолжались. Она участвует в пятисортном мюзикле, и опять провал. В отчаянии она пишет родственнику мужа, генералу, тот соглашается ей помочь, и она возвращается в Голландию. Но сразу же возникает скандал с Рудольфом: бывший муж рассказывает кое-что генералу о Герде, и та вновь оказывается на улицах Парижа.

* * *

Еще на Яве Герда была очарована танцами местных красавиц. Ее темперамент и страсть просыпались от чувственных движений. И вот теперь, на очередном витке неудач, она начинает, втайне от других, вспоминать особенно волнующие па, особенно сексуальные изгибы тела, придумывает и разрабатывает собственную модель этих восточно-индийских религиозно-эротических танцев. Герда посчитала излишним длинные платья того времени и, имея опыт модели, решила танцевать без одежды.

Чтобы привлечь к себе больше внимания, она отны-

не именуется «Леди Греша Маклеод». Направляемая своим импресарио, она разъезжает по частным вечеринкам, где танцует обнаженной на обеденном столе. Она никогда не была великой или хотя бы достойной артисткой; ее выступления были чем-то вроде стриптиза Соломеи. Но дело заключалось не в танце.

Она была фантастически сексапильна. Чувствительность истекала от нее, как волны от радара, и мужская часть аудитории не могла оторвать от нее глаз. Не будучи артисткой, она могла, однако, делать то, что делали восточные жрицы: передавать чувственный трепет, возникший во время ее псевдовосточ-ного танца.

На одном из подобных вечеров ее заметил известный в театральном мире Парижа человек; возможно, она была его любовницей. В любом случае, он дал ей отличный профессиональный совет и представил людям, которые могли ей помочь. Новая сенсация неожиданно поразила и покорила скучающий циничный мир ночного Парижа. Леди Греша Маклеод исчезла. Родилась Мата Хари.

* * *

Музей Гиме был давно известен своей любовью к Востоку и его искусству. Однажды вечером в начале марта 1905 года избранной группе меценатов было обещано нечто новое и волнующее. Они были приглашены на представление танцев восточного храма. Бородатый ученый специалист объяснил религиозную символику того, что предстояло увидеть. А тем временем по залу разлился необычный волнующий восточный аромат. Таинственная музыка, словно льющаяся из дудочки заклинателя змей, сопровождала медленно поднимающийся занавес и огромного Будду, задрапированного шелками. Волны шелка переливались так, будто под ними скользили бесчисленные змеи. Вот что увидел изумленный журналист, много лет спустя вспоминая тот день:

«…из мерцающих золотых и серебряных газовых тканей материализовалась прекрасная женщина. Мягко, с бесконечной грацией она начала танцевать. Один за другим скрывающие ее покровы срывались, пока танцовщица не осталась только со сверкающими цепями и ожерельями из мерцающих камней…»

Это, как объяснил все тот же бородатый специалист, была легенда о черном жемчуге. В истории говорится о молодом рыбаке, который по требованию прекрасной и чувственной принцессы спускается на дно моря, где погибает от ран, нанесенных ему чудовищем — охранником черного жемчуга. Принцесса любуется жемчугом, все же добытым юношей со дна моря, и отнюдь не скорбит по поводу смерти вчерашнего возлюбленного.

Обнаженные женщины не были новостью для Парижа. Но увиденное в тот вечер стало чем-то иным, чем-то на грани греха и искусства. Аудитория была очарована. Слава Мата Хари разгорелась в одну ночь. Герда нашла себя.

Вот какую историю она рассказывала о себе потрясенным и покоренным зрителям. Будто бы родилась она в Южной Индии «на берегу Малабар», в брамин-ской секте, где отец ее был святым, а юная четырнадцатилетняя мать — танцовщицей храма, которая умерла в ту ночь, когда родилась ее дочь. Ребенок воспитывался браминскими священниками; от них девочка получила имя Мата Хари — Глаз Утра.

Много лет Мата Хари обучалась тому же искусству, которым в совершенстве владела ее мать, — искусству религиозного эротического танца. В тринадцать лет, готовясь стать женщиной, она была посвящена в тайны веры и любви в ночь прихода весны: на гранитном алтаре великого храма Канда-Свану она танцевала впервые полностью обнаженной.

Однажды ее увидел молодой британский офицер. Он был поражен красотой тела и печалью ее глаз. Разгневанный тем, что юная танцовщица будет принадлежать распутным храмовым жрецам, он похитил девушку и женился на ней. Благодарная, она родила ему сына. Но сын был отравлен слугой, которого она, безумная мать, задушила собственными руками. Но беда преследовала ее: муж умер от лихорадки. Она не могла вернуться к алтарю и уехала в Европу, чтобы раскрыть всем великие секреты мистической эротики Востока.

Это была замечательная история, напомнившая читателям жуткие рассказы из журналов для молоденьких девушек.

Так называемые «специалисты по Востоку» той ночью в музее Гиме, да и много позже, странным образом оказались глухи и слепы. Они не знали разницы между Индией и Восточной Индией. Они не пытались даже сопоставить место рождения героини — побережье Малабар в Индии — с именем Мата Хари, явно малазийским или индонезийским. И любой специалист в истории религий рассмеялся бы и сказал очарованным меценатам, что великий храм Канда-Свану находится не в Индии и не на Яве, а на Цейлоне.

Многое в этом наборе лжи и полуправды Герда позаимствовала из собственного опыта: к примеру, шотландского происхождения голландский офицер стал красивым британцем и так далее. Но все это было не важно. Специалиста никто бы не стал слушать. Она была новостью. Она была хороша. И она стала сенсацией. Явный эротизм ее выступлений приводил парижскую аудиторию в сексуальное бешенство. Мата Хари была создана Гердой настолько же, насколько и ночным Парижем.

Современник ее ранних выступлений вспоминал:

«В ней было что-то сверхъестественное. Мата Хари возбуждала в вас желание. Она заставляла вас поверить, что это желание вы с ней удовлетворили».

Другой, более артистичный и тонкий наблюдатель заметил:

«Ее нервные и яростно-страстные па были чрезвычайно впечатляющи. Из ее больших, темных, полузакрытых в чувственном исступлении глаз исходил сверхъестественный свет. Ее стройные, украшенные браслетами ноги трепетали так, что казалось, мускулы должны разодрать кожу. Свидетелям этого зрелища мерещилось, будто они присутствуют при превращении женщины в змею — или наоборот».

На других она производила гораздо меньшее впечатление. Коллет, знаменитый французский новеллист, например, писал:

«Едва ли она танцевала в привычном смысле этого слова. Но она знала, как раздеться и как эластично управлять этим длинным и гордым телом. Так никто еще не двигался в Париже».

Мата Хари не появлялась абсолютно обнаженной. Ее грудь всегда была прикрыта морскими раковинами или чем-то подобным. Она учла замечание одного художника, заметившего, что ее грудь недостаточно развита. По ее версии, она закрывала грудь из-за шрама, оставшегося после удара кинжалом жестокосердного мужа.

Объективные наблюдатели признавали, что она была даже не очень красивой женщиной. Офицер, позже принимавший участие в ее казни, говорил:

«Эту женщину сильно переоценили. Она обладала шармом, это да, и это очень важно. Но красотой? В интересах истории — нет и нет!»

Ну что же, с оценкой этого офицера были согласны не все. У тому же у нее были и другие достоинства. По мере того, как росла ее слава, росло и число ее любовников. Это были европейские монархи, совершавшие краткие поездки в Париж; это были члены французского правительства; и это были генералы из многих стран.

Ее приняли в балет Монте-Карло. Впрочем, контракт оказался расторгнут.

Она танцевала в Вене и других европейских столицах. У нее появились подражательницы. Но к 1907 году Париж начал уставать от Мата Хари.

* * *

Новизна исчезла, возраст цветущей молодости остался позади. Она пыталась найти контракты в Лондоне. Англичане быстро поняли, кем она была на самом деле: обнаженной танцовщицей парижского светского дна. Она танцевала в Фоли-Бержер, что было, без сомнения, ее подлинным уровнем. Но если ее отверг Лондон, то гораздо приветливее с ней обошелся Берлин.

Столица Германии, всегда отличавшаяся приверженностью к грубой эротике, приняла ее еще более шумно, чем Париж. И так же как в Париже, она спала с наиболее высокопоставленными деятелями страны; по слухам, в числе ее любовников значился и кайзер.

Но с этого момента отличать легенду от правды уже совершенно невозможно. Факты становятся все менее очевидными, миф побеждает. Безусловно, Мата Хари стала немецким шпионом. Но когда? И почему? На суде в Париже десять лет спустя она признала, что являлась немецким агентом Н-21. Номер, как признают специалисты, означает, что она была завербована позже 1914 года, но, возможно, и номер всего лишь ее выдумка.

Почему она стала шпионом? Ее тщеславию, несомненно, была нанесена рана, когда начался закат ее карьеры в Париже. Но, возможно, она просто пресытилась прежними приключениями и начала искать новых, более опасных. Франция в то время была главным объектом шпионажа; германская разведка не могла не понимать, что женщина, спящая со светской Европой, обладает колоссальным шпионским потенциалом.

* * *

Тем не менее детали ее работы на немецкую секретную службу установить трудно, если вообще возможно. По некоторым версиям, Мата Хари была звездой знаменитого Зеленого дома, основанного Вильгельмом Стибером. По другим слухам, она получила титул графини Фон Линден, поселилась в роскошной вилле, где и развлекала титулованных особ и различных дипломатов, выпытывая у них секреты во время разговоров в постели.

Она была любовницей многих высокопоставленных немцев, что признавала и сама. Но существуют разногласия по поводу их имен, в числе которых значился и кронпринц Вильгельм. Говорят, он был так увлечен Мата Хари, что брал ее с собой на маневры немецкой армии; в Силезии она танцевала голой в генеральской столовой. Вильгельм отрицал эту историю, что, впрочем, ничего не доказывает.

Другим любовником королевских кровей был, возможно, будущий зять кронпринца, герцог Брауншвейгский, племянник королевы Александры, он же глава ганноверской ветви британской королевской семьи. И снова невозможно установить правду.

К 1910 году Германия пришла к выводу, что войны с Францией избежать невозможно. Тогда, по легенде, Мата Хари послали в шпионскую школу в Лоррахе, недалеко от Базеля. Курс обучения не состоялся по неизвестным причинам, и опять невозможно определить сколько в этой истории правды.

Перед самой войной Мата Хари исполнилось 37 лет. Карьера обнаженной танцовщицы подошла к концу. Казалось, она должна бы успокоиться и начать подыскивать тихую гавань. Но именно в это время она делает самые сногсшибательные и возмутительные заявления, снова привлекая к себе всеобщее внимание. Так, однажды она публично заявила, что является дочерью принца Уэльского, впоследствии короля Эдуарда VII, и принцессы Индии.

* * *

За три дня до начала первой мировой войны агент британской секретной службы видел Мата Хари в Берлине, в ресторане гостиницы «Адлон», в компании с главой берлинской полиции, родственником министра иностранных дел Германии фон Яговым. Три года спустя она согласилась с тем пунктом обвинения, где говорилось о 30 000 марок, полученных ею от означенного полицейского. Но она заявила, что это была плата не шпионке, а женщине за продолжительный период интимных услуг. И опять: где правда, где легенда? Комментаторы смущены.

С одной стороны, глава берлинской полиции вроде бы не имел ничего общего с разведкой. Но критики, не знакомые с немецкой системой полиции, недооценили другой факт: фон Ягов был не только главой берлинской полиции, но и руководителем прусской политической секретной полиции, которая в дальнейшем преобразуется в гестапо.

Прусская политическая полиция — отделение 1А — отвечала за контрразведку в Берлине. Если Мата Хари, что почти достоверно, действовала в предыдущие годы как куртизанка-шпионка высокого класса, общаясь с выдающимися гостями германской столицы, то она проходила по ведомству политической полиции. И в этом случае ее шефом определенно был фон Ягов, и никто другой.

Еще одна версия, может быть, самая вероятная: 30 тысяч — это деньги, которые заплатил Мата Хари ее шеф при увольнении. Немцы решили не использовать во время войны подданную Голландии. Два дня спустя голландский бизнесмен видел Мата Хари в одном из берлинских отелей в состоянии полной депрессии. Вот какую историю он выслушал от нее тогда: она якобы русская и должна выступать на следующей неделе в берлинском варьете, но ее костюмер застрял с реквизитом в Париже. Война разорвет все ее прежние связи, контракты, и она останется без работы, поэтому теперь она просто в отчаянии.

Бизнесмен забронировал для нее место в амстердамском экспрессе, и в течение нескольких недель она была гостьей его самого и его жены. Разумеется, закрутился роман с красивой и несчастной «русской актрисой». Узнав ж, что эта «русская» такая же голландка как и он сам, и что ее бывший муж живет по соседству, бизнесмен поспешно прервал роман.

С этого момента начинается основная глава легенды о великой Мата Хари. Невозможно подсчитать и перечислить все те дела германской секретной службы последующих трех лет, которые ставятся ей в заслугу. Наиболее яркие — и, вероятно, все ложные — следующие:

1. Она была главой немецкой секретной службы во Франции и руководила операциями, чьими разработками на самом деле занималась другая загадочная немецкая шпионка в оккупированной Бельгии по кличке «мадемуазель Доктор».

2. У своих любовников, высокопоставленных военных, она выведала детали знаменитого плана обороны Франции и передала их немцам.

3. Выдала сеть французской разведки из 66 агентов.

4. Предупредила германское высшее командование о наступлении англичан в районе Соммы и о французском наступлении в районе Шемин де Дам.

5. Подготовила потопление 17 британских войсковых транспортов с огромным количеством жертв.

6. Скрываясь под маской сестры милосердия, выхаживая раненного капитана русской армии — «единственного человека, которого я любила», — выведала с его помощью французские секретные оперативные планы.

7. Раздобыла секретные чертежи танка, соблазнив английского офицера в Мадриде.

8. Передала немцам детали обороны Вердена.

9. Выдала британский морской план, что привело к потере крейсера с фельдмаршалом лордом Китченером на борту.

10. Передала немцам планы оперативных полетов французской авиации.

И все это, может быть, правда, а может, и нет. Определенно утверждать невозможно. Дело-то ведь идет о секретной службе. Точно установленные факты гораздо менее впечатляющи и драматичны.

Мата Хари оставалась в Голландии примерно до середины 1915 года, а это вряд ли удалось бы шпиону суперкласса во время войны.

Что касается ее артистической карьеры, то в конце 1914 года голландский импресарио организовал ее выступление прямо по ходу оперного спектакля. Его сняли сразу же после премьеры. Это оказалось ее последнее выступление в роли танцовщицы.

Голландия осталась нейтральной страной. Западный отдел германской разведслужбы основал оперативную штаб-квартиру в Амстердаме. Ее возглавил тот самый майор, что, по заявлению Мата Хари, был одним из ее любовников еще в Берлине. Сохраняла ли она с ним контакт в начале войны, сказать трудно. Но ясно другое: с начала 1915 года французское Второе бюро начало подозревать ее в шпионаже и установило за ней слежку.

Иногда, начиная со второй половины 1915 года, Мата Хари неожиданно уезжала в Париж. Ее объяснение: нужда в деньгах, что, скорее всего, было правдой. После войны немцы категорически отрицали, что Мата Хари была немецким шпионом, но это не имеет значения.

Будучи в Париже, Мата Хари, несомненно, состояла в переписке с немецким майором через голландскую дипломатическую почту. Но вот вопрос: кому она писала — шефу или любовнику? Майор посылал ей значительные суммы денег, однако, как всегда заявляла Мата Хари, это были платы за постельные, а не шпионские услуги. Конечно, известно немало случаев, когда шефы разведки вербовали в агенты своих любовниц и платили им из денег, предназначенных для разведывательных целей. Вполне допустимо, что Мата Хари говорила правду. Но так же возможно и то, что она отчаянно лгала.

Официальное объяснение поездок в Париж — ликвидация имущества на ее вилле. Для этого вполне достаточно нескольких недель. Она же провела во Франции семь месяцев. На востоке страны, где было много воинских соединений, она оставалась особенно долго.

Но вот она возвращается в Париж и неожиданно добровольно вербуется во французскую разведку. Позже на суде ее спросили: «Почему?» Она ответила в свойственном ей стиле: «Потому, что я любила Францию, и еще я нуждалась в деньгах».

Второе бюро не удивилось, когда она предложила ему свои услуги. Незадолго до того один из ведущих французских секретных агентов добавил в ее досье: Мата Хари являлась до войны немецким шпионом, но была уволена. Еще он добавил: она, вероятно, предложит свои услуги Второму бюро, как только ей понадобятся деньги.

В знак верности Мата Хари предложила французам секретную информацию, выдав детали контрабандного ввоза оружия в Марокко на немецких подводных лодках. Правда, большая часть этих сведений французам уже была известна.

Второе бюро продолжало игру в кошки-мышки. У французов имелись серьезные сомнения в ее лояльности, ибо они не сомневались, что если не сейчас, то, по крайней мере, незадолго до этого Мата Хари была германским агентом. Они предложили ей в качестве первого задания выехать в Бельгию, оккупированную немцами. Мата Хари не раздумывая согласилась. Так Второе бюро начало осуществлять блестяще задуманную ловушку.

Дело в том, что Второе бюро поддерживало контакт с весьма специфическими агентами в Бельгии. Это были уголовники, выпущенные из тюрем немецкими оккупантами при условии, что те предложат свои услуги союзникам в качестве шпионов и тем самым станут двойными агентами. Второе бюро раскусило большинство из них. И Мата Хари выдали инструкции для этих якобы французских агентов. Ей выдали список из шести имен. Пять из них были точно двойниками, а в отношении шестого у французов такой уверенности не было. Ловушка заключалась в следующем: если Мата Хари — немецкий шпион, она немедленно передаст список германской разведке. Но немцы, естественно, не арестуют своих агентов, и с первыми пятью из списка, наверняка ничего не случится. Шестой же был ключевым в этой игре.

И вот несколько недель спустя британская секретная служба сообщила Второму бюро: один из секретных агентов в Бельгии арестован и расстрелян немцами, и в Лондоне есть доказательства того, что он был выдан кем-то в Париже. Это и был тот самый неясный для французов шестой. Он оказался тройным шпионом. Был агентом британской секретной службы, которого англичане внедрили в немецкую разведку, а заодно работал и на французов, выполняя мелкие задания. Он неизбежно должен был стать жертвой в дебрях международного шпионажа и собственных страстей — что и случилось.

Достаточно ли плотно захлопнулась та ловушка? Насколько бесспорно доказана вина Мата Хари в этом эпизоде? И хотя ее с великим пристрастием допрашивали на суде, комментаторы расходятся в оценках. Для одних ловушка сработала блестяще и вина Мата Хари доказана стопроцентно; для других — нет; и обе стороны приводят примерно равно убедительные доказательства.

К середине 1916 года Мата Хари находилась в Мадриде, преследуемая французскими сыщиками, одного из которых она вычислила. Он докладывал: подозреваемая имела контакты с немецким банком в Мадриде и немецким консульством в Виго, хорошо известным как штаб-квартира германского шпионажа, следившего за английским флотом.

Возможно, именно здесь она познакомилась с молодым немецким моряком по имени Вильгельм Канарис. Утверждают, будто она стала его любовницей — предположение, которое категорически отвергалось биографом Канариса, впоследствии ставшего адмиралом, создателем и главой германской военной секретной службы — абвера.

Мата Хари видели также и с другими офицерами, как правило, разведчиками. Но при этом странным и незаметным образом ее история пересекается с историями других шпионок, переплетается, образ ее двоится и ускользает от анализа.

Какие на самом деле были отношения между Мата Хари и германскими офицерами в Мадриде, да и вообще существовали ли они, — сказать трудно. Во всяком случае немцев она в замешательство приводила чаще, чем кого бы то ни было. Точная последовательность событий неясна, но — что абсолютно точно — в ноябре 1916-го она села на лайнер «Голландия», отплывающий в Роттердам.

Крейсер британской эскадры передал на борт лайнера: приказываю отправляться в Фалмаут. Не только французы, но и британская секретная служба следила за Мата Хари в Мадриде. Ее сняли с лайнера и привезли в Лондон. В Скотланд-Ярде ее допрашивал сэр Бэзил Томсон, возглавлявший Особый отдел.

Он был удивлен, когда привели Мата Хари. Он ожидал увидеть очаровательную проныру, а перед ним предстала женщина средних лет, высокая, величавая, с довольно темным цветом лица и яркими черными глазами. Она была учтива, интеллигентна и остроумна.

Разведчик обвинил ее в связи с немцами в Мадриде. Она этого не опровергала. О да, у нее много друзей. Их национальность интересует ее меньше всего, ибо она сама — гражданка нейтральной Голландии. Она быстро определила направление допроса.

— Вы абсолютно правы, — сказала она неожиданно, — я разведчик. Но не немецкий. Я французский разведчик.

И это было правдой. Пусть не всей, но правдой. Она не могла не знать, что сидящий напротив нее господин способен легко проверить ее заявление, позвонив своим коллегам в Париж.

Она не совершила преступления против Соединенного королевства, сэр Бэзил раньше был адвокатом и понимал это. Но по какой-то непонятной причине он не разрешил ей продолжить путешествие в Голландию и отправил назад в Испанию.

* * *

Англичане наверняка связались во Вторым бюро, у которого был резон видеть Мата Хари в Испании, а не в нейтральной Голландии. По-настоящему обескураженными возвращением Мата Хари в Испанию оказались «мадридские» немцы. Они отправили телеграмму в штаб-квартиру германской разведки следующего содержания:

«Агент Н-21 в Мадриде. Проникла во французскую службу, но снята с английского крейсера и отправлена назад. Требует инструкций и денег».

Так, во всяком случае, передал содержание той телеграммы агент Второго бюро, находившийся в контакте с Мата Хари. Шеф немецкой разведки в Голландии посовещался с Берлином. Немного спустя немцы из Амстердама послали радиоответ в Мадрид. К этому времени эксперты Второго бюро раскрыли радиошифр, обе телеграммы стали известны французам.

Содержание телеграмм вызывает серьезные противоречия. Согласно заявлениям некоторых французских разведчиков, из телеграмм однозначно следовало, что Мата Хари является действующим немецким шпионом. Но тогдашний шеф-дешифровщик Второго бюро был более осторожен. Много лет спустя он сказал, что ответная телеграмма гласила:

«Хороший довоенный агент. Мы ничего ей не давали с начала войны. Дайте ей 15 000 франков (или песет; валюта вызывает сомнения)».

Деньги нужно было выплатить чеком, а его следовало получить в голландском посольстве в Париже. Мата Хари вернулась в столицу Франции. И опять — туман. Получила ли она там деньги, определенно утверждать нельзя. Существует история, рассказанная достаточно известным членом палаты общин, будто Мата Хари была предана британским офицером, с которым провела ночь на франко-испанской границе. Агенты Второго бюро утверждают, что видели, как она забрала чек и немедленно проследовала в банк, чтобы поменять его на наличные.

После войны Мата Хари и суд над ней стали предметом международного спора. Некоторые сочувствующие ей прямо заявили, что она была убита, дабы не допустить разоблачений ее высокопоставленных любовников во Франции и Англии. Эти сочувствующие раскопали, например, среди ее бумаг письмо, весьма компрометирующее его автора и подписанное «Μ. М.» Разразился скандал, и был привлечен к ответу тогдашний министр внутренних дел Франции М. Малви. Но и этот след оказался ложным. Письмо, как стало ясно позднее, было написано генералом Мессими. В 1914 году он занимал высокий пост во французской армии. Но генерал всячески отрицал, что когда-либо спал с Мата Хари. Да, признался он, она пыталась его соблазнить, но это ей не удалось!

Так же как и трибуналы военного времени в других странах, французский было в чем упрекнуть. Им принимались к рассмотрению показания с чужих слов, а иногда и просто сплетни. Имелись серьезные провалы в обвинении. И тем не менее Мата Хари была приговорена к смертной казни и расстреляна осенью 1917 года.

* * *

Был ли этот смертный приговор полностью справедлив — вопрос весьма спорный. Да, какое-то время Мата Хари, несомненно, числилась германским агентом. Но то, что она была исключительно важным германским шпионом, предавшим Францию, — вероятнее всего, неверно. Какое-то тюремное заключение она определенно заслужила. Но расстрел — вряд ли.

Мата Хари всегда была в высшей степени противоречивой фигурой. Ее жизнь во многих, если не в большинстве, эпизодах представляется загадкой.

Такой же осталась она и в своей смерти.

* * *

Окончательной разгадки нам предстоит ждать еще 20 лет. Именно в 2017 году, спустя 100 лет после заключения суда, с документов этого «процесса века» снимут гриф секретности.

А пока имя Мата Хари окутано флером таинственности. По данным агентства «Экстра-Пресс», образ танцовщицы-шпионки воплотили в кино такие «звезды», как Грета Гарбо, Марлен Дитрих, Жанна Моро и Сильвия Кристель. Возможно, к 2017 году этот список еще пополнится.

ЦЕНТР ДЕЙСТВУЕТ

…29 декабря 1942 года. Ледяной ветер пляшет на берлинских улицах. Если бы не война, жители столицы справляли бы рождество по всем традиционным канонам. Да и погода соответственная: глубокий снег в парках, затянувшиеся льдом озера и прозрачное, как стекло, без единого облачка, голубое небо. Но кончается четвертый год войны, и все более очевидным становятся казавшиеся случайными симптомы приближающейся катастрофы…

Сводки генерального штаба фюрера продолжают еще кричать о молниеносных и грандиозных победах, но почтовые ящики тысяч немецких домов каждодневно наполняются желтыми извещениями высшего командования вермахта, в которых содержатся сообщения о погибших на Восточном фронте… Самолеты союзников каждую ночь бомбят германские города. В самый разгар зимы ощущается нехватка топлива и продовольствия. Столица третьего рейха зажата мертвой хваткой холода и отчаяния. На льду озера Ванзее никто не катается на коньках, не видно лыжников в пригородных лесах, с Унтер-ден-Линден уже давно исчезли парочки влюбленных…

Пожилая женщина, изящная, с аристократическими чертами лица, пересаживаясь из трамвая в трамвай, объезжает городские тюрьмы: из Плетцензее в Моабит, затем в центральную гестапо на Принц-Аль-брехтштрассе… Повсюду она обращается к тюремщикам с одной и той же просьбой: передать пакет с рождественскими подарками ее сыну, лейтенанту люфтваффе Харро Шульце-Бойзену. Но везде холодный отказ. Измученная мать попадает наконец в здание верховного суда рейха и умоляет о встрече с прокурором Манфредом Редером, самой верноподданной ищейкой Гитлера. После нескольких часов томительного ожидания Редер приглашает ее в кабинет и, не давая женщине даже приблизиться к письменному столу, цинично бросает: «Ваш сын был казнен вчера по приказу фюрера. Так что гостинцы ему вроде бы ни к чему…»

Харро Шульце-Бойзен был повешен за двенадцать часов до этого разговора в тюрьме Плетцензее, а его жена Либертас гильотинирована несколькими минутами позже. С ними и после них были повешены и обезглавлены многие товарищи. Казнь завершила беспрецедентную юридическую расправу над членами «Красной капеллы», антифашистской группы Сопротивления, действовавшей в Берлине. Дело «Красной капеллы» даже после гибели значительной части участников организации оставалось государственной тайной. Гестапо пригрозило родственникам казненных смертной карой, если они сообщат кому-нибудь о трагической гибели своих близких.

Гитлер и его присные были страшно перепуганы: впервые открытое сопротивление нацизму проявилось вне традиционных схем. Кое-кто попытался, причем не без успеха, подорвать рейх изнутри… «Врагами» стали не молодые анархисты и не генералы, озабоченные тем, чтобы вместе с проигрышем войны не проиграть и свою воинскую честь. «Враги» на этот раз представляли собой организацию борцов, глубоко убежденных, что только военное поражение в состоянии окончательно похоронить нацизм и его главаря. Это убеждение стало основой их деятельности, помогло проникнуть в самые секретные и важные организации третьего рейха…

Истории известны примеры, когда поработители всех мастей и эпох, пытаясь унизить некоторых, приклеивали им всевозможные презрительные прозвища. Вспомним, например, испанских конкистадоров, которые в далеком XVI веке окрестили борцов за свободу Фландрии «гезами», то бишь нищими. Но народ, поднявшись на святую борьбу против захватчиков, превратил уничижительную кличку в высокое звание, коим гордо именовались повстанцы.

Нечто подобное произошло и с именем «Красная капелла», под которым стала известна всему миру героическая группа антифашистского Сопротивления Харро Шульце-Бойзена и его товарищей.

Офицеры абвера, гитлеровской военной контрразведки, называли на своем профессиональном жаргоне «музыкантами» или «пианистами» запеленгованные подпольные радиопередатчики, работавшие на территории Германии или оккупированных фашистами стран и поддерживавшие связь с участниками антигитлеровской коалиции. В тех случаях, когда они приходили к выводу, что несколько передатчиков работают в рамках единой подпольной организации, их называли «оркестром» — по-немецки «капеллой».

Осенью 1942 года, когда начались аресты членов берлинской подпольной организации, один из абверовских контрразведчиков, капитан Пипе, предложил называть ее в служебных документах «Красной капеллой». Так наименование «Красная капелла» появилось сначала в документах абвера, затем гестапо и уже оттуда перекочевало на страницы мемуаров и исторических исследований. Одним из первых, кто придал этому имени новое, гордое звучание, был скончавшийся несколько лет назад участник подполья, известный немецкий писатель Гюнтер Вайзенбром, избежавший смертного приговора благодаря мужеству своих това-ршцей-подполыциков на допросах.

«Красная капелла», вне всякого сомнения, играла наиболее выдающуюся роль в антифашистском Сопротивлении не только потому, что ее члены действовали в наиболее трудных и драматических условиях, непосредственно в волчьем логове, но и в силу самого состава организации, героических людей, и в первую очередь их руководителя Харро Шульце-Бойзена. Он родился 2 сентября 1909 года в Киле. Отец его был родственником адмирала фон Тирпица, мать происходила из семьи известных адвокатов и посещала самые аристократические салоны Киля. Харро, воспитывавшийся в консервативной, монархической семье, тем не менее не усвоил ее традиций. Более того, его политические взгляды все более расходились с представлениями того круга людей, в котором ему приходилось вращаться.

В 1930 году Харро переехал в Берлин и поселился в пролетарском районе Веддинг, который называли «немецким Выборгом». Контакты с рабочими сдвинули влево политические взгляды Шульце-Бойзена. В 1932 году он становится редактором журнала «Гег-нер», то есть «Противник», который выражал взгляды всех недовольных немцев. Харро еще далек от коммунистов, он ищет «третий путь», но с его приходом в журнал резко меняется ориентация издания, становится более жестким и непримиримым отношение к национал-социализму, ибо главный редактор все более отчетливо начинает понимать, что спасение Европы от фашизма будет целиком зависеть от Советского Союза.

«Гегнер» продолжал свою борьбу с фашизмом и после прихода Гитлера к власти вплоть до 1933 года, когда власти окончательно прикрыли журнал. В тот же день, когда инспектор полиции вручил Шульцу-Бойзену и его двум ближайшим соратникам — Туре-лю и Эрлангеру — приказ о конфискации помещения редакции, эсэсовцы в штатском предъявили им ордер на арест. Турель как швейцарский гражданин вскоре был выпущен на свободу. А Шульце-Бойзен и Эрлан-гер попали в один из «перевоспитательных» концлагерей. Девять лет спустя, перед тем как Шульце-Бойзена переведут из тюрьмы на Принц-Альбрехтштрассе в Плетцензее для приведения в исполнение смертного приговора, он напишет четверостишие и спрячет его в одну из щелей камеры. Потом, после окончания войны, этот листок найдут в развалинах гестаповской тюрьмы:

Кто сказал, что веревка и топор

Самые убедительные аргументы?

Кто сказал, что сегодняшние судьи —

Это судьи Истории?

Она еще произнесет

свой окончательный приговор…

…А тогда, в тридцать третьем, мать Харро пустила в ход все свои связи и знакомства, чтобы освободить сына и «записать» его наконец в национал-социалистическую партию. Шульце-Бойзен возвращается в родительский дом в Бунсберг. Там 14 мая 1933 года он получает заказное письмо от руководителей СС вместе с ключами от редакции «Гегнера». Но ключи Харро больше не нужны. Теперь он знает, как нужно бороться и победить. Ему удается поступить в авиацию, где благодаря отменным способностям и великолепному знанию семи иностранных языков ему начали поручать специальные и весьма секретные задания…

Харро становится блестящим офицером. Его прошлое забыто, его месть, как любил он говорить, запрятана в самый дальний уголок души. Он постоянно вращается в высших берлинских кругах, участвует в состязании яхтсменов на озере Ванзее. Именно во время таких соревнований он и познакомился в 1935 году с Либертас Хаве Хейс, внучкой одного их фаворитов Вильгельма II. Либертас — активный член национал-социалистической партии, пишет стихи, пока еще не решила, кем стать — журналисткой или кинематографической дивой. Мать Либертас, графиня Тора фон Ойленбург, поддерживает дружеские отношения с рейхсфюрером Герингом, для которого иногда играет на фортепьяно. В июле 1936 года Харро и Либертас становятся мужем и женой. Геринг — посаженный отец у них на свадьбе. Впоследствии он и открывает перед Шульце-Бойзеном двери министерства авиации и «советского отдела» в «Исследовательском институте имени Германа Геринга», выполнявшем функцию контрразведки в люфтваффе. Для Харро наступает время действий…

В 3 часа 58 минут ночи 26 июля 1941 года один из радистов станции перехвата в предместье Кенигсберга поймал неизвестный вызов. После позывных «К К-РТХ. 2606, 03, 3032 14» последовал текст зашифрованной телеграммы из 32 групп по пять цифр в каждой. Передача завершилась сигналом: «АР 50385 К К-РТХ». Радист, который в этот ночной час обычно ловил шифровки передатчика норвежских партизан для Лондона, подготовил соответствующий рапорт своему начальству о новой, ранее неизвестной передаче.

Начальство незамедлительно переслало рапорт в Берлин. Вечером того же дня генеральный штаб абвера направил всем станциям радиоперехвата вермахта следующую телеграмму: «Установить часы передачи РТХ. Частота ночных передач 10.363. Частота дневных передач неизвестна. Степень срочности выполнения 1А. Самое срочное».

Так началось дело, которое нарушило спокойный сон Адольфа Гитлера и превратилось в страшное привидение как для шефа абвера адмирала Канариса, так и для начальника секретной полиции третьего рейха рейхсфюрера СС Гиммлера.

Эксперты-криптографы не смогли расшифровать донесения из Кенигсберга. Но они высказали твердую убежденность, что передача предназначалась для Москвы. По приказу Канариса лихорадочно заработали все станции радиоперехватов. За две недели было обнаружено 78 передатчиков, которые тайно работали на союзников. Еще десять были открыты в октябре, а к концу 1942 года их насчитывалось уже 325. Абверовская контрразведка и тайная полиция могли их слушать, но не имели возможности расшифровать передаваемые телеграммы. Передатчик РТХ продолжал между тем работать. Его сеансы длились иногда по пять часов, а временами он замолкал на несколько дней. Нерегулярность передач не давала возможности службе контрразведки локализовать местонахождение тайной радиостанции. Хотя гитлеровским контрразведчикам в итоге стало очевидно: «пианист» или «пианисты» находятся в самом сердце Германии — в Берлине… Тогда-то и родилась у капитана Пипе идея назвать подпольную антифашистскую сеть «Красной капеллой».

Гитлер, получив информацию от Геринга и Гиммлера, что у него под носом, в столице, действует некая подпольная группа, пришел в неописуемую ярость. Он приказал немедленно обнаружить и ликвидировать «шпионскую сеть». Но это было не так просто…

Поскольку в случае с «Красной капеллой» лучшие дешифровальщики абвера оказались бессильными, гитлеровская контрразведка стала охотиться за неуловимым «пианистом» при помощи специальных машин с пеленгаторами…

Но вернемся, однако, к 1938 году. Харро Шульце-Бойзен занимает важный пост в министерстве авиации, работает в «советском отделе» «Исследовательского института Германа Геринга»…

Нередко получает он и личные задания от рейхсфюрера, делает аналитические обзоры в вооружении и огневой мощи Красной Армии… Короче говоря, Харро полностью слился с окружающей средой и начал свою тайную борьбу. Постепенно он восстанавливает связи со старыми друзьями, чтобы приступить к организации антифашистского Сопротивления.

Обер-лейтенант Шульце-Бойзен по характеру своей работы получает доступ к наиболее секретным политическим и дипломатическим документам рейха. Для него становятся все более и более очевидными те катастрофические последствия, к которым может привести Германию и ее народ циничная и авантюристическая политика нацистского диктатора.

Харро не только предвидит мировую войну, но и ясно понимает, что она должна привести к изменению соотношения сил на международной арене и особенно на Европейском континенте. Романтик-идеалист превращается в трезвого стратега. И в этом нет ничего удивительного. Такова диалектика, такова жизнь. Его основная забота теперь — не дать застать себя не подготовленным к борьбе, когда разразится военная катастрофа, ибо он твердо уверен, что только полное поражение рейха сможет покончить с Гитлером и его камарильей.

После выхода из эсэсовского лагеря «перевоспитания» Шульце-Бойзен встретился однажды со своими старыми знакомыми — скульптором Куртом Шумахером и его женой Элизабет. Оба они коммунисты. В круг близких приятелей Харро также попадают только что вышедший из концлагеря бывший редактор коммунистической газеты «Рурехо» Вальтер Кюхен-мейстер, врач Эльфрида Пауль, член коммунистической партии с 1923 года, несколько позже дочь видного немецкого дипломата Гизела фон Пелльниц, работающая в берлинском отделении агентства «Юнайтед пресс», и писатель Гюнтер Вайзенборн. Так рождается ядро «Красной капеллы», в которой на место идейного вдохновителя, стратега и тактика единодушно назначается обер-лейтенант люфтваффе Харро Шульце-Бойзен.

Нет, группа Шульце-Бойзена была не единственным антифашистским подпольем, которое родилось в столице «третьего рейха». Почти одновременно в Берлине начинают действовать еще две патриотические организации. Одну из них возглавляет чиновник германского министерства экономики Арвид Харнак, другую — писатель-коммунист Адам Кукхоф. Обе организации станут позднее неотделимой частью «Красной капеллы», а пока они действуют самостоятельно…

Арвид Харнак — типичный представитель буржуазии. Он доктор философии и юриспруденции, глубоко образованный и эрудированный человек. И конечно же, он не мог пройти мимо трудов Маркса, Энгельса, Ленина. Их глубокое изучение перевернуло все политическое мировоззрение доктора философии, сделало его убежденным марксистом, революционером-интер-националистом, борцом за социализм. Еще до прихода Гитлера к власти Харнак выступает с лекциями и докладами по научному социализму, ведет непримиримую борьбу с нарождающимся фашизмом, выступает за дружбу с Советским Союзом. Он создает семинары и кружки. Вокруг него постепенно образуется ядро антифашистов, товарищей по борьбе. Это в первую очередь жена Харнака — Мильдред, инженер одной из германских фирм Карл Берент, журналисты-кому-нисты Ион Зиг и Вильгельм Гуддорф, секретарь-машинистка Роза Шлезингер и многие другие.

Арвид Харнак прекрасно понимает, что для борьбы недостаточно лишь идейной убежденности. Необходимо занять такое место в рейхе, которое давало бы возможность быть в курсе замыслов гитлеровских авантюристов, а сама антифашистская деятельность не вызывала бы подозрений у гестаповских ищеек. Харнак, ни минуты не сомневаясь, вступает в члены НСДАП, а в 1935 году его назначают на пост начальника одного из отделов имперского министерства экономики. Никому, естественно, не приходит в голову, что образцовый министерский чиновник, «верный» слуга рейха уже установил тесный контакт с писате-лем-коммунистом Адамом Кукхофом и его группой, что оба патриота вместе со своими единомышленниками начали борьбу с фашизмом.

Адам Кукхоф… Сын богатого германского фабриканта. В семье царит дух наживы, деньги, деньги и еще раз деньги. Любыми средствами, любым путем. Юноше предстоит пополнить ряды эксплуататоров. Но он мечтает о другом. О гуманитарных науках, поэзии. Ему хочется стать писателем. В семье его не понимают, окружают презрением. И он уходит из дома. Насовсем. Годы скитаний, лишений и раздумий. Нет, не только о своей судьбе. Что нужно сделать для того, чтобы не богатела кучка богатеев и не беднели миллионы простых людей, чьими руками и потом строятся дома, прокладываются железные дороги, добываются руда и уголь, варится сталь, выращивается хлеб.

Диалектика поисков приводит Кукхофа к коммунистам. В 1932 году он вступает в компартию. Несколько позже состоялась его первая встреча с Харнаком. Писатель-коммунист приходит не один. С ним вместе — его друзья: коммивояжер Иоганнес Грауденц, балерина Ода Шоттмюлер, инженер Ганс Генрих Куммеров, помощник директора одного из берлинских предприятий Эрхард Томфор, машинистка Эрика фон Брок-дорф и, наконец, Хорст Хальман, оказавшийся после призыва в армию в контрразведывательной службе гестапо.

Единомышленники-антифашисты, конечно же, не могли не встретиться. В 1939 году, накануне войны, все три подпольные группы объединяются. Рождается активное антигитлеровское подполье. Рождается «Красная капелла».

Еще в 1937–1938 годах, когда Шульце-Бойзен работал в специальном штабе генерала Вильдберга, координировавшего акции по поддержанию франкистского мятежа в Испании, Харро сделал свой первый шаг. В руки обер-лейтенанта люфтваффе попали совершенно секретные данные о засылке гестаповской агентуры в ряды интернациональных бригад. И он предпринял все возможное, чтобы списки провокаторов стали известными республиканцам… С объединением разрозненных подпольных антифашистских групп в единую организацию значительно расширилась ее пропагандистская, антигитлеровская деятельность.

С началом войны и особенно после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз разоблачающая сила листовок и лозунгов, появляющихся ночью на стенах домов, все более возрастает. Курьеры организации устанавливают контакты с антифашистским подпольем Гамбурга. Шульце-Бойзен и его друзья проявляют неистощимую изобретательность в пропагандистской работе и ведут ее непрерывно, ежедневно рискуя жизнью, В приговоре военного трибунала был упомянут случай, когда Харро в офицерской форме, с пистолетом в руках «прикрывал группу лиц, расклеивавших листовки».

Вскоре после нападения Гитлера на Советский Союз, когда угар первоначальных военных успехов еще туманил головы обывателей, подпольщики распространили листовку Шульце-Бойзена «Народ озабочен будущим Германии». Как утверждали гитлеровские судьи, эта «листовка в самых резких тонах агитировала против германского правительства, война в ней объявлялась проигранной, будущее — преисполненным отчаяния». Вскоре после этого в Берлине была распространена листовка «Организуем массовую революционную борьбу». Этот призью к активным действиям против Гитлера читали рабочие берлинских заводов и солдаты размещенных в Берлине и Потсдаме резервных частей.

Значение, которое Шульце-Бойзен, Харнак, Кук-хоф и их товарищи придавали пропаганде — этой активной форме политической борьбы против нацизма, — видно уже из того, что созданная ими организация Сопротивления в годы войны чуть ли не до последних дней своего существования постоянно усиливала деятельность в этом направлении, все более широко распространяла нелегальную антифашистскую литературу.

Большую ценность представляла также информация, получаемая Харнаком в министерстве экономики. Сеть тайных связей организации непрерывно ширилась. К началу 1942 года организация располагала источниками информации в большинстве центральных военных, политических и экономических ведомств и инстанций гитлеровского рейха. В эти месяцы своей боевой жизни герои-антифашисты получили особенно много важных данных о новых образцах немецкой боевой техники. Этим организация была обязана прежде всего Грауденцу и инженеру Куммерову, вошедшим в ряды подполья. Грауденц, будучи уполномоченным авиационной фирмы, имел широкие связи в военно-промышленных кругах и в министерстве воздушного флота. С его помощью подпольщики получали сведения о размещении военных предприятий, о заказах на боевую технику. Талантливый ученый Куммеров добыл немало сведений об изобретениях в области производства взрывчатых и отравляющих веществ.

Хорошо зная о мистических настроениях, распространенных в высших военных и чиновничьих кругах, Харро поручил графологу Анне Краус, входившую в организацию, выступить в роли гадалки-прорицательницы. Пожилая женщина с мастерством играла эту роль: ее посещали десятки офицеров, жаждавших познать превратности своей будущей военной судьбы. Но куда более существенные вещи узнавала от них Анна Краус, незаметная героиня подполья…

Шульце-Бойзен и его друзья прекрасно понимали, что важнейшая информация, поступающая в их руки, останется «вещью в себе», если она не попадет в Москву, если о ней не узнают те, кто принял на свои плечи всю тяжесть борьбы с гитлеровской Германией. Нужна связь. Нужен радиопередатчик, нужен радист. И его в конце концов находят…

Когда слухач абверовской станции радиоперехвата В предместьях Кенигсберга поймал незнакомую шифровку и после этого началась «большая охота» абвера и гестапо за «пианистом», никто, конечно, не предполагал, что им окажется берлинский токарь, коммунист Ганс Копли. Это был сухощавый паренек с рыжими волосами, веселый и жизнерадостный, с неизменными очками на длинном носу. У него, еще ребенка, буквально на глазах двое штурмовиков убили отца — старого революционера.

Ганс вырос в рабочем квартале Берлина. В 1935 году он отсидел год в тюрьме за распространение антинацистских листовок. Встреча с Шульце-Бой-зеном быстро переросла в крепкую дружбу, и он до последнего часа жизни оставался самым близким и преданным помощником руководителя «Красной капеллы». Когда потребовалось, Ганс молниеносно освоил неизвестную ему ранее профессию радиста и стал «пианистом» группы. Именно его и засек впервые слухач под Кенигсбергом. Именно его многие месяцы безуспешно разыскивали абверовские и гестаповские ищейки на своих радиопелен-гационных автомобилях. Ганс каждый раз меняя место передач, изменял дни и часы радиосеансов.

Однажды в конце сентября 1941 года, когда Коппи направлялся с чемоданчиком, где находился радиопередатчик, в одно из своих тайных убежищ, он заметил неподалеку от него группу людей в полувоенной форме, которые копались на дороге. Его смутила одежда «рабочих», Ганс сел на трамвай и поехал в другой конец города, где была запасная «радиоквартира». Неподалеку от нее он опять столкнулся с «ремонтниками». На этот раз, проходя мимо, он поймал краем уха, как какой-то рабочий сказал, обращаясь к другому: «Есть, господин майор». Радист подошел к одному из «рабочих», находящемуся рядом с брезентовым шалашом, и попросил прикурить. И тут он услышал характерное попискивание радио, доносившееся из-под тента. Сомнений не было. Ищейки напали на след радиопередатчика «Красной капеллы». Коппи поспешил на место обусловленной встречи с Коро — так стали звать Шульце-Бойзена подпольщики.

Эта встреча состоялась в доме Эрики фон Брок-дорф-Ранцау. Харро приказал ему временно прекратить передачи, пока обстановка не прояснится… РТХ замолчал. Но абвер и гестапо продолжали его искать. Они ловили позывные радиостанций, предназначенных для РТХ, однако передатчик «Красной капеллы» бездействовал… Гитлеровские контрразведчики пришли к выводу, что «пианист» обнаружил пункты радиоперехвата с «рабочими» и ушел в глубокое подполье…

Абвер заказал у фирмы «Леле-Опата» миниатюрные радиопеленгаторы, которые можно спрятать под пальто. Десятки переодетых агентов абвера и гестапо, оснащенные новыми приборами, рассыпались по Берлину. А Ганс Коппи, переждав некоторое время и не видя больше скоплений подозрительных людей в местах своих радиосеансов, возобновил сеансы передач. Он не знал, что его уже засекли и дают работать только для того, чтобы выявить все связи «пианиста».

Антифашистская группа Шульце-Бойзена, Хар-нака, Кукхофа и их товарищей только за первый год Великой Отечественной Войны собрала и сумела передать в Москву много ценной информации. Но их смелые действия и самоотверженная борьба в самом логове Гитлера, конечно же, не могли не остаться незамеченными, тем более что подпольщики не имели достаточного опыта в конспирации. Заброшенный к ним на помощь немецкий антифашист, политэмигрант Альберт Хесслер прибыл слишком поздно, чтобы восстановить прерванную радиосвязь и сообща помочь «Красной капелле» в организационном плане. Абвер и гестапо уже взяли след борцов Сопротивления, вместе с которыми был арестован и геройски погиб в гестаповских застенках Альберт Хесслер.

Но помощь, оказанная берлинской группой антифашистов Советской Армии, принесла свои плоды. В многотомном издании «Истории разведки», которое подготовил итальянский «Институт географии Агостини» приводятся некоторые телеграммы Шульце-Бойзена, дешифрованные абвером и сохраненные в архивах гестапо.

«От Коро. Источник Мария. Тяжелая артиллерия направлена из Кенигсберга по направлению к Москве. Батареи береговой артиллерии сняты из Пилау и перебрасываются туда же…»

«От Коро. Источник Густав. Потери германских танковых соединений достигают в количественном отношении одиннадцать дивизий».

«От Коро. Источник Арвид. Гитлер отдал приказ взять Одессу не позднее 15 сентября. Запоздание в действиях южного фронта заставило изменить план германского наступления».

«От Коро. Источник Мортиц. План № 2 начал осуществляться три недели назад. Предполагаемая цель: достигнуть линии Архангельск-Москва-Астрахань до конца ноября. Все передвижения войск осуществляются в соответствии с указанным планом».

«От Коро. Источник О. К. через Арвида. Восточный фронт. Большинство немецких дивизий, понесших большие потери, утратили моральный дух. Полностью укомплектованных дивизий осталось очень мало. Пополнения состоят из солдат, прошедших всего четы-рех-шестимесячную подготовку».

Таких телеграмм были сотни. Телеграмм, содержавших важнейшую информацию о готовящихся операциях гитлеровских соединений, о материальных резервах и моральном состоянии войск, об экономическом потенциале, о запасах и производстве горючего для самолетов, танков…

…30 августа 1942 года. Воскресенье. В Берлине солнечный день. Горожане рассыпались по паркам и пригородным лесам, будто бы забыв об ужасах войны, которой пока еще не видно конца. Члены «Красной капеллы» под видом банкета в доме проводят очередное заседание. Харро Шульце-Бойзен дает новые задания по получению информации, намечает план послеста-линградского этапа борьбы. Но его не будет, этого этапа… В течение последующих двадцати четырех часов основные члены антифашистского подполья окажутся в руках гестапо.

Гестаповские и абверовские контрразведчики не только установили адреса «радиоквартир» Коппи… Дешифровальная служба привлекла к работе известного германского математика Вильгельма Фаука, и с его помощью ей удалось прочитать одну из перехваченных телеграмм «Красной капеллы». В ней оказались три берлинских адреса. Контрразведке не составило большого труда установить, что они соответствуют адресам обер-лейтенанта Харро Шульце-Бойзена, высокопоставленного чиновника министерства экономики Арвида Харнака и писателя Адама Кукхофа…

На секретнейшем заседании руководителей абвера и гестапо, которое проводил адмирал Канарис, было принято решение о создании специальной группы гестапо по разработке трех антифашистов. Руководил группой Фридрих Панцингер, начальник отдела безопасности рейха. Отныне телефоны подпольщиков прослушиваются денно и нощно, ни один их шаг не остается без контроля.

Принц-Альбрехтштрассе. Унтерштурмфюрер СС Иоганн Штюбинг находит в архивах дело Шульце-Бойзена, относящееся к 1933 году. (Позже Гиммлер попытается использовать это досье, чтобы дискредитировать Геринга в глазах фюрера.) В одном ведомстве со Штюбингом работает Хорст Хайльман, член «Красной капеллы». В день, когда Штюбинг нашел досье Шульце-Бойзена, а это случилось в субботу 29 августа 1942 года, Хайльман, поняв, какая опасность грозит руководителю подпольщиков, позвонил тому домой. К телефону подошла служанка и сообщила, что Харро нет дома, поскольку он отправился на соревнования яхтсменов, которое проводилось в тот день на Ванзее. Хайльман оставляет свой служебный телефон с просьбой срочно позвонить, когда появится Шульце-Бойзен.

В понедельник утром, вернувшись домой, Харро находит записку своей служанки. Имени абонента, которому нужно позвонить, нет. Шульце-Бойзен набирает номер телефона. Трубку берет Штюбинг.

— Слушаю…

— Говорит Шульце-Бойзен.

— Кто, кто?

— Шульце-Бойзен. Простите, видимо, я перепутал номер телефона. Вероятно, ошиблась моя служанка.

Штюбинг немедленно докладывает о состоявшемся разговоре Панцингеру. В тот же день, вызвав под благовидным предлогом Шульце-Бойзена из здания министерства авиации, Панцингер с эсэсовцами в штатском арестовывают руководителя «Красной капеллы» прямо на улице. Коллегам Харро по министерству сообщается, что он срочно командирован с секретной миссией в одну из дальних стран. Жену Шульце-Бойзена арестовали позднее, когда она возвращалась из Бремена в Берлин. Арвида Харнака и его супругу берут тремя днями позже.

…С 30 августа по 26 сентября 1942 года черные машины гестапо носились по улицам Берлина и других германских городов, разыскивая членов «Красной капеллы».

Подпольщик Хорст Хайльман, работавший в военной контрразведке, до самого последнего часа, пока его не схватили эсэсовцы, делал все для того, чтобы предупредить оставшихся на свободе товарищей о нахлынувшей, как снежная лавина, смертельной опасности. Сам он передал своей соседке по дому, актрисе Риве Холси, чемодан с антинацистскими брошюрами и листовками. Актриса — старый и верный друг Хайль-мана, она все понимает и не выдаст… Мать и жена Ганса Копли сумели незаметно вынести радиопередатчик и, вдребезги разбив его, рассеять обломки среди развалин разбомбленного дома. Запасной передатчик он выбрасывает в Шпрее.

Те, кому удалось незаметно избавиться от явных улик своей причастности к берлинскому подполью, сначала было вздохнули свободно. Но надежды избежать арестов оказались иллюзорными. Гестапо и абвер засекли всех или почти всех. Вместе с членами «Красной капеллы» на эшафот Плетцензее попадут даже те, кто были просто знакомы с руководителями подполья. Бежать из Германии практически невозможно. Лишь Хорст Хайльман, пока еще находящийся вне подозрений, имеет в кармане загранпаспорт. Но от отвергнет этот единственный шанс ради спасения товарищей.

27 сентября в казематах гестапо томятся уже 118 человек, прямо или косвенно связанных по антифашистской борьбе с «Красной капеллой»… Но пока никто ничего не знает. Шульце-Бойзен ходит по тюремным коридорам в форме обер-лейтенанта люфтваффе со всеми регалиями. Графиня Эрика фон Брок-дорф рассказывает смешные истории, чтобы поддержать бодрый дух у товарищей по камере. Балерина Ода Шоттмюлер проделывает ежедневные экзерсисы и танцует в своей камере, чтобы не утратить профессиональной формы…

Когда все берлинское подполье оказалось в гестаповской тюрьме, Геринг приказал имперскому прокурору Редеру вести процесс в абсолютной секретности, намекнув даже на то, что Гитлер оставляет за собой право определить меру наказания основным руководителям «Красной капеллы».

Блицпроцесс над участниками берлинского подполья заканчивается 19 декабря. Редер требует для всех смертной казни. Трибунал тем не менее приговаривает четырех антифашистов к длительному тюремному заключению. Но Гитлер возвращает судьям «мягкий», по его мнению, приговор, требует его пересмотра. Воля фюрера молниеносно исполняется. Теперь все руководители «Красной капеллы» приговорены к смертной казни. Для трех из них: Шульце-Бойзена, Харнака и Коппи фюрер требует виселицы — самой позорной и самой мучительной казни. На виселицах Плетцензее люди умирают медленнее, чем от топора гильотины… Гитлер об этом знает.

Итак, процесс закончился 19 декабря. Но с 24 декабря по 6 января в рейхе по традиции не приводятся в исполнение смертные приговоры. Рождество. Гитлеровские палачи сентиментальны. В данном же случае не до сантиментов. Фюрер и его подручные не могут примириться с мыслью, что антифашисты увидят зарю нового года. 21 декабря Гитлер отказывает в помиловании приговоренным, и генеральный прокурор отдает приказание подготовить к 22 декабря все для казни «особо опасных преступников». В полдень 21 декабря приговоренных переводят из гестаповских застенков в тюрьму Плетцензее.

В трех десятках метров от камер смертников несколько плотников сооружают какое-то подобие виселицы. В рейхе применяли в основном гильотину. Поэтому гитлеровское нововведение заставляет срочно искать палача, умеющего обращаться с намыленной веревкой. В камерах смертников антифашисты пишут последние письма своим родным и друзьям. Адам Кукхоф не отказывается побеседовать с тюремным капелланом. «Я не сожалею ни о чем, — спокойно говорит он ему. — Я умираю убежденным коммунистом». Балерина Ода Шоттмюллер говорит своим друзьям: «Ну и что? Я никогда не хотела стареть. Что хорошего в постепенном превращении в мумию?» Графиня Эрика фон Брокдорф в ответ на предложение тюремного священника Ома исповедаться и принять перед смертью причастие она с улыбкой ответила: «Зачем, святой отец? Какое это имеет значение, если через несколько часов тело превратится в кусок мыла…»

Казнь назначена на 5 часов утра 22 декабря 1942 года. Всю ночь в камерах смертников горит свет. В четыре часа в Плетцензее приезжают представители военного трибунала, гестаповцы, эсэсовцы и прокурор Редер. В 4 часа 10 минут помощники палача, «ассистенты», как их здесь называют, совершают последний туалет приговоренных: обрезают им волосы вокруг шеи и переодевают в длинные серые рубашки. В 4 часа 45 минут подпольщиков выводят в коридор и выстраивают в две шеренги: мужчин и женщин отдельно. Колонна начинает двигаться к месту казни. Впереди ее с гордо поднятой головой идет Харро Шульце-Бой-зен. Капеллан подходит к подпольщику со словами утешения. Харро улыбается и отрицательно качает головой. Потом наклоняется к уху священника и шепчет ему последнее четверостишие стихотворения, которое только что спрятал в своей камере:

Кто сказал, что веревка и топор

Самые убедительные аргументы?

Кто сказал, что сегодняшние судьи —

Это судьи Истории?

Она еще произнесет

свой окончательный приговор…

Рядом с дверью, ведущей в помещение для казни, приоткрыта другая дверь — во двор, где на земле лежат сосновые гробы для этих, еще живых людей. На крышках черной краской выведены их имена. Немецкий порядок… Председатель военного трибунала зачитывает приговор, Харро Шульце-Бойзен — первый. Он подходит к трем «господам» в черных костюмах, цилиндрах и белых перчатках. Спрашивает палачей: «Где?» Они кивают ему на черную занавесь. Харро должен пройти мимо гильотины. Здесь уже стоит корзина, в которую упадет позже белокурая голова его жены Либертас. Вместе с Шульце-Бойзеном идут Харнак и Копии. На импровизированной виселице — горизонтальной свае — три крючка для мясных туш. На них висят три петли. Подпольщики отказываются от повязок на глаза и сами поднимаются на табуреты, которые «ассистенты» палача выбивают у них из-под ног…

Когда Либертас ведут на гильотину, еще будет качаться в петле труп ее мужа. Но она не успеет ничего осознать. Блестящий пятидесятикилограммовый топор упадет с трехметровой высоты, и прекрасная белокурая голова Либертас скатится в корзину.

…Казнь окончена. Трупы подпольщиков укладывают в гробы. Подходит машина. Останки героев увозят в неизвестном направлении.

Их осталось много, этих последних писем и записок — бессмертных свидетелей необыкновенного мужества и железной стойкости отважных немецких подпольщиков-антифашистов.

Тридцать один мужчина и восемнадцать женщин были казнены в тюрьме Плетцензее, в Галле, Брандебурге и на стрельбище в берлинском районе Тегель. Семеро подпольщиков были зверски убиты гестаповцами во время следствия. Еще семеро отправлены в «исправительные» концлагеря. Двадцать пять антифашистов из «Красной капеллы» гитлеровские палачи приговорили более чем 130 годам каторги, восемь были отправлены для «искупления вины» на фронт…

ИСПОВЕДЬ ШЕФА НАЦИСТСКОЙ РАЗВЕДКИ

Многое из архивов германской разведки времен второй мировой войны стало известным, особенно много секретов было раскрыто в телесериале «Семнадцать мгновений весны». Но разве может сравниться даже самая талантливая киноверсия с документальной откровенностью Вальтера Шелленберга, начальника управления шпионажа и диверсий службы безопасности третьего рейха? Мемуары шефа разведки только в конце XX века, т. е. совсем недавно, вышли в свет.

Исповедь Шелленберга содержит уникальные подробности о подготовке нападения Германии на СССР, о тайных страницах договора Риббентропа — Молотова, хронику операции «Цепелин», сведения, которыми располагала немецкая разведка по «делу Тухачевского»; оригинальны и характеристики главарей фашистской Германии — Гитлера, Геринга, Гиммлера, Гейд-риха.

* * *

Я родился в 1910 году, как раз вовремя, чтобы познать ужас первой мировой войны. Мы жили в Саарб-рюкене, и уже в семь лет я впервые испытал бомбардировку во время воздушного налета французских самолетов на наш город. В моей памяти навсегда останется суровая зима 1917 года, холод, голод и нищета.

После поражения Германии в 1918 году французская армия оккупировала Саар. За оккупацией последовал упадок в экономике, из-за чего ухудшилось благосостояние нашей семьи, глава которой был владельцем фабрики роялей. К 1923 году дела складывались настолько скверно, что отец решил переехать в Люксембург, где у него был филиал предприятия. Из семи детей я был в семье самым младшим. Огромное влияние на меня оказала мать, всеми силами стремившаяся воспитать из нас ревностных христиан.

Летом 1929 года поступил в Боннский университет. Первые два года я изучал медицину, а затем занялся правом.

Для того чтобы получить государственную субсидию, по совету адвоката вступил в нацистскую партию. В двадцать три года такие-вещи, как жизненные блага и, скажем, блеск красивой формы, сыграли в моем выборе не последнюю роль. Вскоре я понял, что в действительности служба в СС куда менее радужна, чем я представлял. Впрочем, мне посчастливилось подыскать более подходящее занятие. Выяснилось, что СС должна давать студентам университета нечто большее, чем обычные марш-броски и шагистика, и вскоре мне поручили проводить беседы и читать лекции, главным образом на исторические темы. Именно моя первая лекция, носившая откровенно антикато-лический характер, сразу же привлекла внимание начальника СД Рейнхарда Гейдриха. Он и привлек меня в СД.

…Я всегда считал высококвалифицированных специалистов наиболее важным звеном хорошей секретной службы. Закон о воинской обязанности в военное время позволил мне привлечь на работу в аппарат наиболее способных и одаренных экспертов и ученых, начиная от университетских профессоров и кончая мастеровыми, и превратить его в один из совершеннейших и эффективнейших аппаратов. Моему успеху содействовало то обстоятельство, что я, наряду с рангом бригаденфюрера СС, был наделен дисциплинарными полномочиями армейского командира дивизии — генерал-майора войск СС.

Проблема доставки информации из иностранных или враждебных стран всегда являлась самой основной и болезненной в работе секретных служб. Многие секретные службы передают информацию то ли устно, то ли в письменной форме через курьеров. Но это может привести к потере времени, и в таком случае сведения, достигнув отдела сбора и оценки информации, становятся бесполезными. Более того, передача информации устным путем имеет свои недостатки: окажись курьер недостаточно подготовленным, он из-за потери памяти или недопонимания материала становится источником серьезных ошибок. Письменные сообщения, если они доставляются помимо дипломатического мешка, зачастую должны пройти через контрольно-пропускные погранпункты нескольких стран, а это уже само по себе чревато опасностью. Поэтому беспроволочная радиосвязь является очень важным звеном в нашей секретной службе, равно как в подобных службах других стран. Совершенно естественно, что и враг прибегал к такому виду связи, однако современная специальная аппаратура позволяла с высокой точностью устанавливать местонахождение нелегального передатчика и значительно снижала его эффективность.

Германия добилась в организации службы радиоперехвата исключительных успехов. Мы могли перехватить связь между войсковыми частями и часто подслушивали приказы о движении войск и наступлениях. Мы также прибегали к «переориентировке» захваченных нами тайных передатчиков. Другими словами, мы продолжали пользоваться захваченными передатчиками, но материал готовили и передавали сами, зачастую вводя этим врага в заблуждение по ряду жизненно важных вопросов. Иногда мы доходили в игре до того, что просили врага забросить новых агентов, коды, вооружение, деньги или взрывчатку, наводя тем самым его на мысль, что агентура работает успешно, и принуждая его, таким образом, расходовать впустую большие суммы денег и кадры.

Моей заветной целью было полностью механизировать радиослужбу, что сделало бы излишней длительную подготовку радиооператоров. Насколько это было важно, подтверждает случай с одним агентом, состоявшим в тесном контакте с Ватиканом. Он считал своим долгом, долгом немецкого гражданина и западного европейца, передавать нам важную информацию о России. Но он категорически отказался, давать ее в письменном виде или общаться со мной через третье лицо. Не мог он и ездить в Германию. Пользоваться моим римским передатчиком он боялся, имея в этом очень печальный опыт. Поэтому я попросил моих специалистов изготовить аппарат, которым он мог пользоваться для непосредственной связи со мной.

Через восемнадцать месяцев такой аппарат был готов. Внешне он походил на коробку из-под сигар, да и весил почти столько же. Под слоем настоящих сигар скрывался механизм, который с таким же успехом можно было спрятать и в коробке из-под шоколада или вмонтировать в сумочку. На передней панели аппарата находился диск наподобие телефонного и три кнопки. Для включения аппарата достаточно было вставить вилку в обыкновенную сетевую розетку и нажать первую кнопку, а затем набирать шифрованную телеграмму точно так, как мы набираем телефонный номер. Шифровка автоматически записывалась на находящуюся в середине аппарата магнитную проволоку, на которой вмещалось около двух страниц шифрованного текста. После этой операции нажималась вторая кнопка и включался «магический глаз». Когда его свечение достигало предела и сходились лепестки, отправитель знал, что установлен контакт с принимающей станцией, расположенной на территории Германии. При нажатии третьей кнопки записанная шифровка уходила в эфир. Аппарат передавал всю запись в течение долей секунды. Скорость передачи исключала возможность установить местонахождение передатчика. Единственным недостатком для неопытного отправителя была необходимость подключать к аппарату проволочную антенну длиной в 7—10 метров.

Приемные станции в Германии были достаточно настроены на время, когда должна состояться передача, но их конструкция настолько сложна, что я, будучи в этом вопросе профаном, не могу дать сколь-нибудь точного их описания. Они были очень громоздки и занимали почти три комнаты. Мне нравилось смотреть, как что-то мигает, потрескивает, и в течение каких-то долей секунды все сложные операции заканчивались, а автоматически расшифрованная радиограмма лентой сбегала, как с телетайпа. К сожалению, мы не могли разработать такого же метода для приема агентами наших шифровок, отчего эта чудесная радиосвязь осталась только односторонним средством общения.

Трудно себе представить, сколько требовалось оснащения для моих организаций в различных странах. Многочисленные агенты, оперировавшие в одной только России, требовали ежемесячно сотни аппаратов, выпуск которых и без того перегруженной оборонной промышленностью был сопряжен с большими трудностями: мне удалось несколько облегчить эту задачу, наладив производство радиоламп в других странах.

С 1942 года я учредил специальный отдел для ведения исследовательской работы в области использования микрофильмов, симпатических чернил, кодов и методов дешифровки, был создан также отдел по изготовлению фальшивых удостоверений личности, печатей и паспортов.

В 1945 году на первом допросе, который вели американцы, со мной приключилась забавная история. Следователя все больше и больше раздражало мое нежелание признаться в моем посещении Америки. В конце концов он показал мне выписанный на мое имя американский паспорт, заверенный печатями и отметками о посадке и высадке с судна, о прохождении медицинского освидетельствования, с отпечатками пальцев и т. д., с правильно проштампованной и наложенной фотографией.

Я был ошеломлен в буквальном смысле этого слова и терялся в догадках, пока, наконец, я не вспомнил, что его мне преподнес технический отдел, изготовивший ко дню моего рождения в 1943 году свой первый фальшивый документ. Американцы сначала не поверили. Они доказывали, что это настоящий паспорт. Лишь тщательнейшая проверка убедила их в том, что я говорю правду.

Один из моих помощников обладал необычным талантом в течение нескольких минут так подделывать любой почерк, что графологи не могли отличить его от настоящего. Когда в Москве в 1942 году организовался «Национальный комитет за Свободную Германию», в Германии появились письма, написанные генералом фон Зейдлицем и другими, а также письмо генерала фон Паулюса, бывшего командующего немецкими армиями под Сталинградом, своей семье. Гитлер захотел узнать, не могли ли сфабриковать почерк этих офицеров в Москве. Графологи и психологи в один голос заявили, что это невозможно. Но они ошиблись, и мы, написав большие письма почерком фон Паулюса, фон Зейдлица и других членов свободного комитета Германии, доказали им это. Сам же Гитлер верил, что материалы, полученные из Москвы, настоящие.

Существовал также отдел подслушивающей и записывающей аппаратуры, который, применяя новейшую электронную технику, добился прекрасных успехов. Преуспевали мы и в области создания специального фотооборудования и имели уникальные фотокамеры, позволявшие незаметно производить фотосъемку. Даже снимки, сделанные в помещениях, получались отчетливыми. Камера по размеру не превышала спичечного коробка, а линзы были так искусно спрятаны, что, когда ее скрывали под манжетом, она казалась запонкой или пуговицей, если ее носили в петличке. Существовали всевозможные специальные аппараты для самых разных целей. Мы, например, могли уменьшить целую газетную страницу до размеров головки шпильки. После увеличения ее легко было прочитать; таким способом на кусочке пленки можно было хранить целые тома документов. Несколько раз, путешествуя по другим странам без дипломатического иммунитета, я перевозил подобные микрофильмы в фальшивом фарфоровом зубе. В связи с возросшей после 1943 года угрозой нападения на Берлин с воздуха, я перефотографировал на микропленку все наиболее важные документы. Они помещались в двух стальных сейфиках, снабженных специальным защитным механизмом, который в случае неправильного набора шифра или попытке взломать их приводил в действие взрывной механизм и уничтожал его содержимое. Именно так они были в свое время уничтожены.

Ведущие химики нашли способ приготовления секретных чернил, которые не поддавались ни химической, ни инфракрасной обработке. Основным компонентом их состава был гемоглобин, приготовленный из человеческой крови. В случае необходимости агенту стоило только уколоть свой палец и смешать каплю крови с готовым раствором. Получались красные чернила, которые исчезали через три минуты. Только тот, кто знал рецепт, мог восстановить написанное.

При сотрудничестве с экспертами Министерства связи рейха нам удалось подключиться к главному телефонному кабелю, соединявшему Англию с Америкой. Несмотря на изоляцию, при помощи коротковолновых приборов мы могли записать протекающие по нему импульсы высокой частоты и затем расшифровать их. По этому кабелю велись переговоры между Англией и Соединенными Штатами о доставке подкреплений и различных материалов: самолетов, бензина, вооружения, танков. Благодаря систематическому поступлению этой информации и ее оценке мы имели возможность предвидеть, на какие виды вооружения делать упор. По этому же каналу мы получали значительную часть информации о морском транспорте и его конвое, что оказывало неоценимую помощь нашему подводному флоту в проведении атак на морские коммуникации союзников.

В начале 1944 года нашему посту радиоперехвата в Голландии удалось перехватить и расшифровать, несмотря на многочисленные сложности, телефонный разговор Рузвельта с Черчиллем. Длился он всего пять минут и свидетельствовал о растущей военной активности в Британии, подтвердив этим многочисленные донесения о предстоящей высадке союзников на побережье. Если бы эти два государственных мужа знали, что враг их слышит, то вряд ли Рузвельт попрощался бы с Черчиллем словами: «Ну, постараемся сделать все, а теперь я отправляюсь на рыбалку».

Хотя на оккупированных нами территориях наши контрмеры против английской секретной службы приносили определенный успех, все же растущее сопротивления населения Голландии, Бельгии, Франции и Норвегии только усиливало и делало эту борьбу еще более острой и жестокой. Англичане в полной мере старались использовать движение Сопротивление с тем, чтобы обосноваться даже в самом сердце Германии. С этой целью они проводили вербовку среди насильно угнанных в Германию иностранцев. Однако эти члены движения Сопротивления в оккупированных нами странах зачастую не только выслеживались, но в их среду засылались наши собственные агенты. Были случаи, когда одними и теми же подпольными группами руководили как англичане, так и мы. Иногда удавалось «дать заказ» на доставку из Англии необходимого нам радиооборудования, денег и взрывчатки (которая, кстати, была лучше нашей). Иногда не проходило и десяти дней, как наш «заказ» выполнялся, и все материалы сбрасывались на оккупированную территорию при помощи парашютистов. Английская секретная служба стала для меня неистощимым валютным резервуаром. Вышеописанным способом мне удалось заполучить не один миллион фунтов стерлингов. Когда англичанам становилось известно о двойной игре их. агентов, они, не колеблясь, их устраняли.

Запасы рейха в иностранной валюте и золоте всегда были ограниченными, поэтому секретная служба для удовлетворения своих нужд сравнительно рано начала заниматься подделкой фунтов стерлингов, банкнот и золотых рублей. На изготовление так называемой жиронепроницаемой бумаги, необходимой для подделки английских фунтов, ушло целых два года, в течение которых два бумажных комбината — один в Рейнлянде, а другой в Судетах — всецело были заняты разработкой технологии. Очень сложную гравировку можно было начать, только установив порядок размещения ста шестидесяти основных отличительных меток. После этого наиболее опытные граверы Германии, дав соответствующую клятву о неразглашении тайны, приступили к работе в три смены. Профессора математики при помощи сложных расчетов раскрыли систему нумерации английских банкнот с тем, чтобы наше производство опережало банк Англии на одну-две сотни. Эти фальшивки были столь искусны, что даже самый опытный кассир банка не замечал подделки.

Было решено направить наши бомбардировщики в Англию и вместо смертоносного груза сбросить около тонны фальшивых денег. Страна оказалась бы наводненной фальшивыми деньгами. Можно себе представить, к чему бы это привело. Правительству пришлось бы изъять из обращения все казначейские билеты, а это, кроме дополнительных расходов, породило бы большие административные затруднения. Население оказалось бы деморализованным и потеряло бы доверие к английскому банку. Этому плану, однако, не суждено было сбыться из-за очень сильной противовоздушной обороны и острой нехватки горючего.

Уверенность в успехе с нашими фальшивками появилась после того, как в конце 1941 года один из наших парней разменял в Швейцарии крупную партию пяти- и десятифунтовых билетов. Заявив, что скупил эти банкноты на черном рынке, он смело потребовал, чтобы их проверили. Английский банк забраковал лишь около десяти процентов, остальные были признаны настоящими банкнотами английского банка. Это послужило для меня сигналом перейти к их массовому производству. И все же в оборот мы пускали эти деньги весьма осторожно. Я сам несколько раз оплачивал ими различные сделки за границей, и только в том случае, когда знал, что имею дело с расчетливым и корыстным бизнесменом. Фальшивые деньги шли также на покупку контрабандного оружия, которое интересовало секретную службу. Повсюду, где действовало движение Сопротивления — в Италии, Греции и Франции — торговля оружием процветала, и нам удавалось заполучить английское и американское оружие за фальшивую валюту. В большинстве случаев мы скупали автоматы и использовали их затем в борьбе против партизан. Кажется смешным, что партизаны продавали нам оружие, которое применялось против них же.

Операция по производству фальшивых денег имела кодовое название «акция Бернарда». В 1945 году из-за этой операции английский банк был вынужден изъять из обращения старые пятифунтовые банкноты и взамен их выпустить новые.

К тому времени на фронте следовали неудача за неудачей: капитуляция наших армий под Сталинградом, разгром африканской группировки в Тунисе, высадка союзников в Сицилии, падение и арест Муссолини, капитуляция Италии — это только в 1943 году — и, наконец, вторжение союзников во Францию в 1944 году — все это подтвердило мои предположения, высказанные Гиммлеру в Житомире в августе 1942 года.

Поэтому, как только я услышал от Керстена о том, что г-н Гевитт, американский дипломат, прибыл в Стокгольм и готов начать предварительный обмен мнениями о возможности мирных переговоров, я специальным самолетом вылетел в Швецию. Г-н Гевитт был особым уполномоченным Рузвельта по европейским делам. Соблюдая все меры предосторожности и секретности, я встретился с ним в одном из самых больших отелей Стокгольма. Позже, когда я поинтересовался у своих хорошо информированных шведских друзей, пользуется ли Гевитт влиянием, они уверенно подтвердили это. Очевидно, он имел решающее влияние на Рузвельта во всех европейских вопросах. Поэтому, взяв на себя всю ответственность, я прямо сказал ему, что сейчас для Германии просто необходим компромиссный мир. Он согласился организовать официальные переговоры. После беседы я сразу вернулся в Берлин и всю ночь составлял доклад Гиммлеру.

На следующий день в три часа дня я встретился с Гиммлером и подробно проинформировал его о беседе с Гевиттом. Он был буквально потрясен тем, что я самовольно предпринял подобные шаги и, слушая мой доклад, неодобрительно качал головой, буквально задыхаясь от негодования. Затем он заговорил и постепенно вошел в раж. К счастью, в самый напряженный момент ему пришлось прерваться, чтобы принять участие в какой-то церемонии. Тем не менее, освободившись от своих дел, он снова вызвал меня. Это был горячий спор. Мне повезло — я не был арестован, но все мои планы рухнули. Мое умение убеждать и стремление проанализировать положение Германии в приемлемой для рейхсфюрера форме не произвели эффекта. Ничто не могло пробить брешь в броне, которой Гитлер окружил своих приближенных.

Когда летом 1944 года Риббентроп пригласил в свою летнюю резиденцию — замок Фушл, меня охватили мрачные предчувствия. В течение нескольких последних месяцев я ничего о нем не слышал и был уверен, что он, как всегда, вынашивает очередную «идею», которая разрешит все наши беды и одним махом принесет победу. Я использовал эту поездку также для встречи с Гиммлером, чья резиденция находилась в специальном поезде у Берхтесгадена, близ горного убежища Гитлера.

Риббентроп жил в очень красивом замке, утопавшем в зелени. Рейх передал замок в его владение с тем, чтобы там он мог принимать особо важных гостей и в то же время находиться возле Гитлера. Вопреки ожиданию, Риббентроп принял меня очень дружелюбно, поинтересовался, как идут дела, и подчеркнул, что работа моего управления стала играть важную для него роль. Я не знал, движет ли им притворство или он преследует какие-то определенные цели. Поэтому я спокойно ожидал, когда утихнет поток слов.

Признав значение и важность секретной службы, Риббентроп выразил желание получить обстоятельный доклад о Соединенных Штатах, и особенно о шансах Рузвельта на переизбрание. Он хотел также, чтобы для работы среди немцев американского происхождения я организовал переброску агентов на подводной лодке. Для национальных меньшинств Америки он намеревался организовать широкую радиокампанию против Рузвельта.

Когда мы обсудили детали этого плана, я поинтересовался, какими особыми мотивами, собственно, эти меньшинства должны руководствоваться, чтобы препятствовать переизбранию Рузвельта. Взглянув на меня с удивлением, Риббентроп ответил:

— Никаких особенных мотивов сейчас и не надо. Для нас важно найти возможность вести передачи из Европы, а причину мы найдем позднее.

Я указал на некоторые технические затруднения, связанные с реализацией этого плана, среди них не последней была чрезвычайная перегруженность нашего подводного флота, которая лишает нас возможности заполучить для операции большую подлодку. Внезапно вспомнив содержание прежней беседы с Риббентропом и его странные теории о деятельности секретной службы, я не выдержал и сказал:

— Вы, господин министр, несколько опоздали. В конце концов, горстка даже сверхспособных агентов не в состоянии изменить положения дел в мире.

Риббентроп буквально окаменел на минуту:

— Дорогой Шелленберг, — после паузы сдержанно произнес он, — вы неправы. Вам следовало бы помнить, что я делал все от меня зависящее для поддержки секретной службы.

Это заявление настолько противоречило действительности, что я даже не нашелся, что ответить. Я поднялся и намеревался уйти, когда Риббентроп встал и с очень серьезным выражением лица остановил меня:

— Минутку, Шелленберг. Мы должны обсудить еще одно очень важное дело. Совершенно секретное. О нем знают только фюрер, Борман и Гиммлер. — Буравя меня своим пронзительным взглядом, он продолжил: — Надо убрать Сталина.

Не зная, что ответить, я молча кивнул. Тогда Риббентроп объяснил, что вся сила советского режима опирается на способность и государственную мудрость лишь одного человека — Сталина. Тут он повернулся ко мне спиной и, широко шагая, подошел к. окну.

— Я заявил фюреру о готовности пожертвовать собой во имя Германии, — глядя в окно, произнес он. — Намечено организовать конференцию с участием Сталина, и моей миссией будет застрелить вождя русских.

— Вы это сделаете сами? — удивился я.

Он резко повернулся ко мне.

— Именно это спросил у меня фюрер. Одному человеку это не под силу. Фюрер попросил меня назвать помощника," — Риббентроп пристально взглянул на меня, — и я назвал ваше имя.

Гитлер, по словам Риббентропа, посоветовал обсудить этот план со мной. Он был уверен, что я смогу реалистически и всесторонне разобрать его.

— Собственно говоря, — закончил Риббентроп, — для этого я вас и вызвал.

Трудно сказать, какое у меня тогда было выражение лица, но вряд ли оно было довольным. Я крайне растерялся и не знал, что отвечать.

Риббентроп успел все тщательно обдумать и теперь стал посвящать меня в детали своего плана. Без сомнения, у Сталина будет очень сильная охрана. Едва ли удастся незаметно пронести в зал заседаний гранату или револьвер. Но, как он слышал, у меня в отделе имеется автоматическая ручка, без промаха стреляющая крупнокалиберными пулями на расстоянии 6–8 метров. Ему рассказывали также, что ручка сделана так хорошо, что самая тщательная проверка не обнаружит ее истинного назначения. Так что ее или что-нибудь в этом роде можно будет пронести в зал заседаний — а там потребуется только твердая рука…

Наконец Риббентроп умолк. Я очень внимательно следил за ним. Своими словами он довел себя до такого состояния, что походил на мальчишку, впервые прочитавшего захватывающий детектив. Было совершенно ясно: передо мной самый настоящий фанатик и единственное, чего он сейчас ждет — это чтобы я согласился с его планом и выразил немедленную готовность принять участие в нем.

Лично мне все это дело представлялось, говоря просто, плодом больного и переутомленного ума. Однако приходилось считаться с тем, что каждое сказанное мною слово будет тотчас передано Гитлеру. Я раздумывал. Наконец мне показалось, что я нашел выход из создавшегося тупика. Я заявил, что хотя и считаю план технически выполнимым, но все зависит от того, сумеем ли мы посадить Сталина за стол переговоров. Это, по-моему, представляет большую трудность. Особенно если учесть урок, полученный русскими в Стокгольме. Поэтому я сразу отказался принимать участие в организации контактов с русскими, ибо вторично мне уже не поверят. Я предложил, чтобы Риббентроп сам попробовал уговорить Сталина принять личное участие в работе конференции. Если ему это удастся, тогда я, конечно, помогу и словом, и делом.

— Я подумаю над этим, — ответил Риббентроп. — И еще раз обсужу все с Гитлером. Я вас вызову.

К счастью, он никогда больше не напоминал мне об этом разговоре. А вот Гиммлер напомнил. Обсуждая с Гитлером этот злополучный план, Гиммлер предложил попытаться реализовать идею Риббентропа. Гитлер поддержал его. Наши специалисты для уничтожения Сталина разработали и изготовили взрывное устройство. Оно состояло из взрывчатки колоссальной убойной силы. Внешне устройство походило на ком грязи. Эту лепку следовало прикрепить к машине Сталина. Заряд приводился в действие при помощи коротковолнового передатчика. Взрыв был столь мощным, что от машины практически ничего не оставалось. Радиопередатчик, приводивший эту адскую машину в действие, был величиной не более, чем пачка сигарет, импульс мог посылаться с расстояния около семи миль.

Выполнить задание согласились двое военнопленных. Долгие годы они провели в сибирских лагерях. На руку оказалось и то, что один из них был знаком с механиком сталинского гаража. Ночью они были отправлены транспортным самолетом и сброшены на территорию, где, по нашим агентурным данным, находился Сталин. Приземлились они в указанном месте. Но это все, что мы узнали, хотя они были снабжены коротковолновыми передатчиками. Лично я не верю, что они пытались предпринять попытку покушения на Сталина. Скорее всего, они были схвачены на месте или добровольно сдались НКВД.

Тем временем развязка неумолимо приближалась. Когда Гиммлер повез меня в ставку на доклад к Гитлеру, я тотчас окунулся там в обычную атмосферу напряженной работы. Я не видел Гитлера довольно продолжительное время, и сейчас его вид меня очень обеспокоил. Взгляд его, ранее такой самоуверенный, теперь стал безжизненным и усталым. Левая рука так тряслась, что он вынужден был все время придерживать ее правой. Согнутая спина делала его похожим на горбатого. И только голос по-прежнему звучал сильно и чисто, хотя фразы стали короче и отрывистее.

Он ходил по комнате вместе с Гиммлером… Как только я вошел, оба прекратили беседу, а Гитлер, на минуту присев на стул, дал Йодлю указания относительно Восточного фронта — речь шла о передислокации двух дивизий в центральном секторе. Потом Гитлер обернулся ко мне и обсудил со мной несколько последних разведывательных донесений о наших балканских делах и, в частности, вопрос о взаимоотношениях генерала Михайловича с англичанами и последних — с Тито. Его также интересовали подробности разведработы на Ближнем Востоке. Потом мы перешли к выборам в Соединенных Штатах, и я коротко доложил ему обстановку.

Внезапно он вскочил и, пронзив меня злым взглядом, сказал глубоким, дрожащим от злости голосом:

— Ваши донесения я читаю регулярно…

Он надолго замолчал, и слова, казалось, повисли надо мной, как топор палача. Я невольно отступил на два шага, но Гитлер шагнул вслед за мной и все тем же тоном продолжал:

— Запомните, Шелленберг, одну вещь: в этой войне не может быть и речи о компромиссе. Возможно одно — победа или поражение. Если немецкий народ не способен вырвать из рук врага победу, тогда он заслуживает гибели.

Никогда не забуду его последних слов.

— Да, тогда он заслуживает гибели, ибо лучшие мужи Германии уже полегли в битве. Конец Германии будет ужасен, и немецкий народ заслужил его.

Я окончательно понял, что передо мной совершенно безумный человек. В тот миг рассыпались в прах последние узы, до сих пор связывавшие меня с ним: он хотел осудить на гибель самое дорогое — свой народ. Он жаждал его гибели ради удовлетворения своей ненасытной злобы.

АКТИВНЫЙ ШПИОНАЖ

В течение лета 1938 года Гитлер все больше и больше склонялся к мысли об открытии военных действий против Запада. Он обсудил положение с Гиммлером, тот в свою очередь посоветовался с Гейдрихом, а Гейдрих — со мной. О президенте Рузвельте Гитлер отзывался с презрением, называя США «сборищем грязных евреев». Он был уверен, что, начнись война, Германия победит Запад. Однако он допускал мысль, что Великобритания совместно с Соединенными Штатами Америки может предпринять попытку контратаковать европейский континент со стороны Северной Африки, хотя, как он считал, западное побережье Африки не располагает нужными портами для проведения подобного маневра, а прибрежные районы Северной Африки не годятся для широкого применения современной военной техники.

Именно последний довод этих довольно бессвязных соображений фюрера возымел на меня прямое воздействие. Гиммлер, всегда видевший в словах Гитлера указания к конкретным действиям, решил, предварительно проконсультировавшись с Гейдрихом, уточнить положение в портах и прибрежной полосе Западной Африки. И вот осенью 1938 года я получил первое задание активного шпионажа. Гейдрих хотел, чтобы я представил полный доклад о порте Дакар — главном морском узле французов в Африке. Он предупредил меня, что об этом задании не должен знать никто, даже моя семья. Официально же было объявлено, будто я отправился на 18 дней в «деловую поездку» по Германии. Я пообещал Гейдриху, что никто не узнает об истинном характере моей поездки, и до сего дня сдерживал свое слово.

В Лиссабоне я вошел в контакт с одним японцем и быстро сдружился с ним, что в последующие годы оказалось для меня исключительно ценным.

Прибыв в Дакар, я остановился, как было предусмотрено, в семье португальца еврейского происхождения. Мой хозяин торговал золотом и драгоценностями и так же, как его лиссабонский партнер, работал на нас. О моем задании ему заранее сообщили с помощью «деловой переписки» с Лиссабоном, и к моему приезду все было готово.

Через пять дней упорного труда мой португалец смог добыть от портовых властей ценные сведения о техническом оснащении порта. Их сразу же переслали в Лиссабон под видом деловой корреспонденции о товарах и образцах. Я уже не помню точной суммы, посланной нам в Дакар, но она была весьма значительна.

Хорошо организованные вечеринки в узком кругу позволили мне войти в контакт с солидными людьми из страховых компаний для моряков, а также с владельцами португальских и французских судов. С их помощью я набросал довольно ясную картину общего положения, а случайные замечания, оброненные за столом, давали мне весьма полезную информацию о порте.

Мысль о предстоящих фотосъемках все еще беспокоила меня. И хотя к тому времени я уже сумел преодолеть мои первые страхи и подозрительность, я все равно нервничал, усматривая в каждом случайном прохожем агента французской контрразведки. Но как бы мне ни хотелось оттянуть фотосъемку объектов, она являлась самой важной частью моего задания. Итак, хозяин устроил для меня «прогулку» в порт вместе со всей семьей. Мы побывали в разных местах порта, и я делал «семейные снимки», которые обычно делают туристы. Однако каждый раз семья становилась таким образом, что фоном ей служили здания или сооружения, интересовавшие меня. А если мне нужно было сфотографировать какую-нибудь деталь, семейство окружало меня тесным кольцом для маскировки моих действий.

Проявленная в Берлине пленка принесла отличные результаты.

Я провез пленку в повязке на бедре, которое специально слегка порезал бритвой. Бинт пропитался кровью, и пленка, упакованная герметически, образовывала выпуклость: все вместе это было похоже на нарыв от заражения раны и вызывало немало сочувствия среди таможенных чиновников и пограничной охраны.

Сперва я сделал Гейдриху устный доклад о поездке, что заняло полных два часа, а на следующий день представил подробный письменный отчет с приложением фотоснимков.

Первый личный опыт дал мне немало пищи для размышлений. Я решил, что в будущем, готовясь к операциям, я должен всегда иметь в виду практические трудности, с которыми будут сталкиваться мои агенты. Ведь хуже всего готовиться и выполнять секретную работу под давлением неожиданных обстоятельств. Разведку нужно вести постепенно, шаг за шагом. На чужой территории она должна облекаться в форму какого-нибудь предприятия, чтобы можно было пустить корни. Только при таком условии будет взращен и собран богатый урожай.

Но наши руководители отказались развивать шпионаж подобным образом. Гитлер хотел форсировать решительно все, ибо он и только он «был назначен Провидением вести эту войну». За что бы он ни брался в любой сфере деятельности, все неизбежно выливалось в принудительную беспорядочную гонку. Теперь, оглядываясь назад, можно только поражаться, как это Германия смогла создать такой военный потенциал.

Вот что я написал в своем отчете после возвращения из Дакара: «В секретной разведывательной работе никогда нельзя действовать поспешно. Успех обеспечивается тщательным отбором и подготовкой способных сотрудников. Они обязательно должны быть жителями страны, где ведется разведка, и заниматься «солидным» делом до тех пор, пока не найдется другое естественное объяснение пребывания агента в стране. Лишь через год-два ему можно давать первое пробное задание. Профессиональные разведчики должны использоваться только в период больших кризисов или войны. Ценные контакты, особенно в политических кругах, следует устанавливать постепенно, в течение ряда лет и использовать их в самый решающий момент. Хорошо также прибегнуть к этим каналам для передачи любой информации с целью дезориентизации противника…»

Для шпионов-профессионалов подобные общие рассуждения о секретной разведке — прописные истины, но в сложных условиях войны их часто забывают. Таким образом, в Германии того времени нечего было и говорить о постепенном развертывании нашей разведки. Ее основы начали закладываться лишь накануне второй мировой войны, а организация унифицировалась только в последний год войны. В целом же ее работа складывалась из ряда удачных импровизаций. Удивительно высокую эффективность нашей разведки можно объяснить только безжалостной тратой человеческих и финансовых ресурсов.

Насколько важна — и плодотворна в конечном счете — в разведке тщательная подготовка, показало проведение операции немецкой подводной лодкой под командованием капитана Прена против британской военно-морской базы Скэйп Флоу в октябре 1940 года. Успех операции стал возможен благодаря кропотливой подготовки в течение пятнадцати лет. Альфред Веринг раньше был капитаном Королевского флота, потом стал работать в военном секторе разведки. После первой мировой войны он был разъездным агентом немецкого часового завода. Все время работая по директивам разведки, в Швейцарии он глубоко изучил и освоил ремесло часовщика. В 1927 году с фальшивым швейцарским паспортом на имя Альберта Ор-теля он поселился в Англии; в 1932 году принял британское подданство и вскоре открыл маленький ювелирный магазин в Киркуолле на Оркнейских островах, возле Скэйп Флоу, откуда время от времени посылал нам отчеты о передвижениях британского флота.

Как раз в начале октября 1939 года он прислал нам важное сообщение о том, что восточные подступы к Скэйп Флоу в проливе Киркезунд перекрыты не противолодочными сетями, а старыми судами, специально затопленными на сравнительно большом расстоянии друг от друга. Получив эти сведения, адмирал Де-ниц по радио приказал Прену атаковать британские суда в Скэйп Флоу.

Прен немедленно изменил курс на Оркнейские острова и ночью 14 октября осторожно пробрался между затопленных в проливе судов. Среди других судов в гавани стоял на якоре линкор «Ройал Оук». Прен выпустил по нему торпеды и, прежде чем англичане поняли, что происходит, был уже далеко в открытом море.

Потопление линкора заняло меньше пятнадцати минут, но этой исключительно успешной операции предшествовали пятнадцать лет терпеливой и энергичной работы Альфреда Беринга.

О важности тщательной подготовки свидетельствует и другой случай, происшедший накануне второй мировой войны. Мне поручили одно из самых известных дел о шпионаже — дело подполковника Соснов-ского. Событие, привлекшее внимание немецкой контрразведки, произошло однажды туманным утром в здании военного министерства на Бендлер-штрассе. Случай был весьма незначительный: на работу опоздала девушка, работавшая старшим секретарем одного из высших чинов генеральского штаба, полковника оперативного отдела. Этот пустяк, однако, привлек к себе внимание привратника министерства, который вдруг заметил, что девушка, такая пунктуальная, скромно и бедно одетая ранее, теперь была красиво одета, но утратила свою былую скромность и точность. Все это дало старому привратнику пищу для размышлений.

Спустя несколько лет, делая свой обычный ночной обход, он заметил свет в одной из комнат. Заглянув туда, он обнаружил, что фрейлейн фон Н. все еще сидит за пишущей машинкой. Когда он вошел, она испугалась, но сразу же взяла себя в руки и стала жаловаться на перегруженность работой. Привратник успел заметить испуг на лице фрейлейн фон Н., ее элегантные туфельки, новую шубку на вешалке и открытый сейф.

На следующее утро он пришел к полковнику и доложил обо всем увиденном. Сперва полковник просто разозлился, а затем подумал о содержимом своего сейфа, в котором находились последние планы операций против Чехословакии и Польши, статистические сведения о вооружении вермахта, описание новых видов оружия, данные о его производстве и т. д.

Несколько последующих дней полковник незаметно следил за секретаршей. Трижды в разные дни он возвращался к себе в кабинет поздно вечером и проверял содержимое сейфа. Все было в идеальном порядке. Однако в четвертый раз он увидел, что в важном оперативном исследовании не хватает последних десяти страниц. Над этим исследованием он работал вместе с секретаршей, которая должна была еще кое-что перепечатать. Но это не давало ей права брать документы из сейфа. Поэтому полковник решил доложить о происшедшем, после чего за девушкой установили строгий негласный надзор.

К концу недели под постоянным наблюдением находились уже четырнадцать знакомых фрейлейн фон Н. Вокруг ничего не подозревавших людей постепенно стягивалась петля. Вскоре у нас собралось достаточно улик для предъявления обвинения всем этим немецким гражданам. Арестовать их было чрезвычайно просто, но нас заинтересовал именно подполковник Сосновский. Чтобы арестовать гражданина Польши, надо было поймать его на горячем.

Наше наблюдение показало, что Сосновский установил связь с французской разведкой. Один из наших людей под видом агента двенадцатого бюро познакомился с Сосновским. Тот клюнул на приманку и высказал готовность передать ему секретные документы немецкого Военного министерства.

И вот на другой день, получив изрядную сумму денег, Сосновский передал материал нашему агенту в зале ожидания берлинского вокзала. Через несколько секунд после сделки Сосновского и нашего агента арестовали — арест нашего сотрудника был, конечно, необходим для маскировки и для того, чтобы мы могли использовать «признание» провокатора.

Еще через десять минут в разных частях Берлина были арестованы остальные подозреваемые. Начались допросы, продолжавшиеся без перерыва несколько суток. И, наконец, выяснилась вся история.

Сосновский был исключительно красивый мужчина, рослый, хорошего телосложения, с хорошими манерами, обаятельный. Став офицером польской армии, он был назначен в военную разведку, послан в Германию для сбора информации о вооружении немецкой армии и в особенности — для выяснения истинных планов немецкого генерального штаба.

В Берлине Сосновский вращался в дипломатических кругах и в высших слоях общества. Он использовал свое неотразимое влияние на женщин и вступал с ними в любовную связь всегда с целью добыть секретные сведения.

Наконец, он нашел искомый объект в лице фрейлейн фон Б., которая была секретарем в ОКХ, Верховном командном органе немецкой армии. Она принадлежала к семье обедневших прусских дворян. Ее отец, в прошлом высший офицер императорской армии, умер, и они с матерью жили в весьма стесненных условиях. У фрейлейн фон Б. завязался роман с Со-сновским, и с ее стороны это увлечение было совершенно искренним.

Вскоре после этого Сосновский познакомился с подругой и коллегой по работе фрейлейн фон Б. фрейлейн фон Н. Они все вместе много времени проводили в фешенебельных ресторанах, барах и ночных клубах. Сосновский дарил девушкам щедрые подарки, постепенно приучая обеих к более высокому уровню жизни по сравнению с тем, что они привыкли иметь ранее. И весьма скоро без ведома фрейлейн фон Б. он вступил в связь с фрейлейн фон Н. Та ввела Сосновского в свою семью. Поляк вел себя с матерью тактично и благородно и вскоре вернул их хозяйству прежний блеск. Долги были уплачены, и семья смогла, по крайней мере, поддерживать образ жизни, диктуемый их положением в обществе. Старая хозяйка уже мечтала в один прекрасный день назвать этого щеголеватого богатого офицера зятем и, несмотря на высокие моральные принципы своего сословия, даже не помышляла протестовать против того, чтобы он проводил ночи в ее доме: чем теснее становилась его интимная связь с дочерью, тем больше мать верила в счастливое будущее.

Постепенно между подругами нарастала ревность. Это могло плохо кончиться, но Сосновский ухитрился выйти из положения так искусно, что в конечном счете каждая из девушек осталась довольна крохами его любви, а ревность привязала их к нему еще крепче.

Выбрав удобный момент, Сосновский открылся обеим. Он сказал им, что является тайным агентом польской разведки. Описав трудности своего положения, он показал им письма от варшавского начальства, которое выражало недовольство его неудачами и грозилось отозвать его из Берлина для прохождения службы в армии. Мысль потерять любимого была для обеих женщин невыносимой, и Сосновский, играя на этих страхах, признался — каждой женщине в отдельности — что, если бы он мог выполнить задание, он женился бы на ней и, воспользовавшись хорошими деньгами, полученными за службу, они провели бы свою жизнь где-нибудь за границей.

Обе подруги согласились работать на Сосновского, и во время любовных свиданий он инструктировал их. Они стали приносить некоторые документы, и Сосновский за ночь успевал их переснять. Дом фрейлейн Н. вскоре стал излюбленным местом встреч самых очаровательных женщин берлинского общества, имевших доступ к политическим, военным и экономическим сферам жизни. Среди этих женщин Сосновский завел еще несколько любовниц.

В Варшаве сперва считали присылаемый материал отличным, начальство было довольно. Но по мере того, как поступающая информация становилась все более и более важной и даже сенсационной, возрастала подозрительность руководства Сосновского. Материал казался слишком хорошим, чтобы быть достоверным, и в Варшаве пришли к выводу, что Сосновский пичкает их ложными сведениями по указке немецкой разведки. Когда же он привез в Варшаву два чемодана, набитых исключительно важными документами, его начальники не приняли их всерьез, заявив, что его подкупили немцы. Однако Сосновский получил все же разрешение продать эти материалы другим разведкам. Часть их сразу же купили Двенадцатое бюро и британская «Интеллидженс Сервис». Сосновскому предлагались огромные суммы за дальнейшую поставку сведений, и только после его ареста Варшава поняла свою ошибку. Но было уже поздно.

За арестом последовал суд над всеми соучастниками. Обеих подруг приговорили к смертной казни. Их последняя просьба о помиловании была Гитлером отклонена. Они пошли на казнь с неугасшей верой в Со-сновского. Самого Сосновского обменяли на несколько наших агентов, ранее арестованных поляками.

Неизбежным следствием дела Сосновского стало изменение генеральным штабом германской армии своих планов. Прошло немало времени, пока наш штаб смог полностью оправиться от этого удара.

ЗАГОВОР ПРОТИВ ТУХАЧЕВСКОГО

В начале 1937 года мне поручили подготовить для Гейдриха обозрение о контактах рейхсвера с Красной Армией. Человек, передавший это указание, был выходцем из Померании. Его фамилия — Янке, многие годы он являлся ключевой фигурой в секретной службе Германии. Позже я имел возможность заглянуть в его личное досье (целые три папки документов) и познакомиться с автобиографией этого удивительного человека.

Он был сыном померанского землевладельца. Перед первой мировой войной эмигрировал в Америку и прозябал, пока не связался с иммиграционной полицией США. Работая там, вступил в контакты с китайскими поселенцами Сан-Франциско (китайский квартал этого города, говорят, был самым большим на западе страны). Благодаря этим связям нашел себя в необычном бизнесе. Китайцы желали переправить в Китай останки родных, умерших в США, но из-за санитарных условий власти США не разрешали это. Янке пришла в голову блестящая идея — организовать заготовку цинковых ящиков, которые становились герметичными контейнерами для деревянных гробов. Последние без всяких помех он отправлял морем в Шанхай и Гонконг и за каждого возвращенного на родину умершего китайца получал тысячу долларов. Китайцы были ему настолько благодарны, что причислили его к семейству великого Сунь Ятсена, что, конечно, открывало самые широкие возможности для установления выгодных контактов в Китае (мадам Чан Кайши, например, принадлежала к этому семейству). Позднее он связался с Японскими секретными службами.

На протяжении первой мировой войны Янке работал на секретную службу Германии. Мощные забастовки докеров и транспортников на верфях восточного побережья США — это дело его рук. Возвратившись в Германию, он стал экспертом Рудольфа Гесса по разведке и шпионажу. Это был большой мужик, коренастый, с широким черепом померанского крестьянина. Когда он садился рядом, такой безмятежный, с полузакрытыми глазами, то производил впечатление человека молчаливого и хитрого. Жить он любил на широкую ногу.

Подготовив материалы, я устно доложил Гейдриху в его охотничьем домике — по сути это был своеобразный обзор на тему, извечную при нацистском режиме, в основе которой стоял вопрос — ориентироваться на Западную Европу или Россию.

Довольно неожиданно самую большую поддержку идее сотрудничества Германии с Советской Россией высказали офицеры генерального штаба Германии. Уже с 1923 года практиковалась подготовка офицеров и велись обмены технической информацией между германским рейхсвером и Красной Армией. Кроме этого, за отдельные патенты, полученные от Германии, ей было разрешено наладить выпуск своего оружия на территории Советского Союза. В то же время именно политика Сталина, поддерживавшего германский национализм в надежде натравить Германию на западную буржуазию, привела к тому, что он дал указание германской компартии своим главным врагом считать не гитлеровскую национал-социалистическую, а социал-демократическую партию.

Основной оппозицией прорусски ориентированному германскому генеральному штабу являлись немецкие промышленники, возлагавшие надежды на объединение цивилизованных сил против угрозы большевизма. Под руководством генерала Гоффмана, возглавлявшего в свое время германскую делегацию в Брест-Литовске и подписавшего перемирие 1918 года, а также Арнольда Рехберга, одного из столпов германской промышленности, много было сделано, чтобы объединить европейских политиков, представителей военных и промышленных кругов против общего врага. Этот план и поддержал генерал Лудендорф, но после смерти Гоффмана в 1927 году он потерял доверие западных союзников, что лишило его возможности вдохнуть жизнь в эту политику и противостоять генеральному штабу Германии.

Такова вкратце суть моего доклада, сделанного Гейдриху в 1937 году. Я сам тогда мало осознавал, каковыми будут грядущие события, которые мой же доклад предрекал.

У Гейдриха имелась информация от белогвардейского эмигранта генерала Скоблина, будто маршал Советского Союза Тухачевский вместе с германским генеральным штабом организовал заговор — свержение сталинского режима.

Гейдрих сразу ухватился за эту чрезвычайно важную информацию. Если ее правильно использовать, то на руководство Красной Армии падет такой удар, что оно на протяжении многих лет не сможет оправиться.

Янке думал иначе. Он предупредил Гейдриха, что, возможно, Скоблин ведет двойную игру и данная информация состряпана русскими и подброшена Скоб-лину по указанию Сталина. Янке считал, что Сталин этим преследовал двойную цель: он хотел, вызвав подозрение Гейдриха к генеральному штабу Германии, бслабить его и в то же время противостоять советской военной клике, возглавляемой Тухачевским. Янке также считал, что из-за внутренних проблем советского правительства Сталину не хотелось бы самому начинать дело против генералов, поэтому он предпочитал, чтобы компромат поступил из-за границы.

Гейдриха не убедили надуманные мотивы Янке. Более того, заподозрив Янке в лояльности к германскому генеральному штабу, Гейдрих тут же подверг его домашнему аресту на три месяца.

Между тем Гейдрих ознакомил Гитлера с информацией Скоблина на Тухачевского. Информация эта не была целостной. Она не имела доказательств участия германской армейской верхушки в заговоре. Гейдрих это хорошо понимал, а потому от себя добавил липовые материалы, компрометирующие немецких генералов. Свои действия он оправдывал тем, что это даст возможность ослабить растущую мощь Красной Армии, угрожавшей могуществу рейхсвера. Следует отметить: Гейдрих был внутренне убежден в достоверности информации Скоблина и, как потом оказалось, он, по-моему, был прав.

В то время Гитлер стоял перед дилеммой — объединиться с западными державами или выступить против них. Необходимо было решить, как использовать информацию, полученную от Гейдриха. С одной стороны, поддержать Тухачевского — значило покончить с Россией как с мировой державой. Провал мог вовлечь Германию в войну; с другой стороны — разоблачение Тухачевского помогло бы Сталину укрепить свои вооруженные силы или, наоборот, подтолкнуть его на уничтожение значительной части своего генерального штаба. В конце концов, Гитлер решился выступить против Тухачевского и, таким образом, вмешаться во внутренние дела Советского Союза на стороне Сталина.

Его решение поддержать Сталина, а не Тухачевского и генералов, предрешило весь курс немецкой политики до 1941 года и может по праву считаться одним из самых важных решений того времени. Это в конечном счете привело к тому, что Германия временно стала союзником Советского Союза, и Гитлер атаковал Запад прежде, чем напал на Россию.

Фюрер строго приказал не посвящать военное командование вооруженных сил Германии в план мероприятий против Тухачевского, боясь, что советский маршал может быть ими предупрежден. В одну из ночей Гейдрих направил две спецгруппы для проникновения в секретные архивы генерального штаба и абвера (секретной службы армии, возглавляемой адмиралом Канарисом). В состав этих групп включили опытных специалистов по вскрытию сейфов из криминальной полиции. В трех местах они нашли и изъяли материалы, подтверждающие сотрудничество германского генерального штаба с Красной Армией. Важные материалы были найдены и в досье службы адмирала Канариса. Для сокрытия следов взлома архивы были подожжены, и вскоре огонь уничтожил все следы. В суматохе эти группы благополучно и незаметно ушли.

Считали, что собранные Гейдрихом материалы о Тухачевском базировались на фальшивках. На самом деле ложных материалов было совсем мало, только чтобы заполнить отдельные бреши. Это подтверждается тем, что обширные досье были подготовлены и представлены Гитлеру в четыре дня.

Тщательно изучив все «за» и «против», было решено войти в контакт со Сталиным через следующие каналы: один из дипломатических агентов, работающий у штандартенфюрера СС Беме, был немецким эмигрантом, проживающим в Праге. Именно через него Беме установил связь с доверенным лицом д-ра Бенеша, тогдашнего президента Чехословацкой республики. Д-р Бенеш направил срочное послание Сталину, от которого Гейдриху поступил ответ через те же каналы. Предлагалось связаться с определенным работником советского посольства в Берлине. Мы так и сделали. Этот русский немедленно отправился в Москву и вернулся в сопровождении представителя Сталина со специальными полномочиями от Ежова, руководившего тогда ГПУ.

Сталин поинтересовался, какую цену мы установили за документы. Ни Гитлер, ни Гейдрих не думали о какой-либо денежной компенсации. Однако, чтобы поддержать игру, Гейдрих запросил три миллиона рублей, которые сталинский эмиссар, бегло просмотрев материалы, тут же выплатил.

Информация против Тухачевского была передана русским в середине мая 1937 года. Известно, что суд над Тухачевским был закрытым. В состав суда входили в основном советские маршалы и руководители армии. Обвинительный акт был подготовлен военной коллегией, от обвинения выступал Андрей Вышинский.

Тухачевский и другие сотоварищи были арестованы в предвечерье 4 июня 1937 года. Тухачевский пытался покончить жизнь самоубийством. Заседание суда началось ровно в 10 часов утра 11 июня и закончилось в 9 часов вечера того же дня. Согласно сообщению ТАСС все обвиняемые признали свою вину. Никаких других сообщений по данному делу не было. Подведение итогов обвинения Вышинским заняло не более двадцати минут. Он потребовал всех обвиненных разжаловать и расстрелять. Приговор был приведен в исполнение спустя 4 часа. По приказу Сталина маршал Блюхер (который сам позже стал жертвой в одном из последующих процессов) командовал отделением, приводившим приговор в исполнение. Из членов суда в живых ныне остались только Ворошилов и Буденный. Лично мне пришлось уничтожить большую часть тех миллионов, что заплатили нам русские, так как все были крупными купюрами, а их номера, безусловно, были учтены в ГПУ. Любой наш агент, попробуй он использовать их в Советском Союзе, был бы сразу арестован.

Таким образом, дело маршала Тухачевского стало прелюдией сближения Гитлера со Сталиным. Оно стало поворотной точкой отсчета, которая приблизила решение Гитлера, готовившегося к атаке на Запад, обезопасить свои восточные границы через союз с Россией.

ОПЕРАЦИЯ «ЦИЦЕРОН»

Утром 28 октября 1943 года, прибыв на работу, я собирался просмотреть поступившие за ночь радиотелеграммы, когда позвонил X. Вагнер — правая рука Риббентропа — и спросил, не можем ли мы встретиться по делу, не терпящему отлагательства и исключающему возможность вести беседу по телефону.

Прибыв ко мне, он доложил о только что принятой телеграмме от фон Папена и о странном предложении, поступившем от человека, назвавшего себя слугой английского посла в Анкаре. Взамен колоссальной суммы в двадцать тысяч фунтов стерлингов, которую следовало немедленно выплатить, «слуга» предлагал фотокопии наиболее секретных документов английского посольства. В дальнейшем он намеревался продавать фотокопии таких документов по пятнадцать тысяч фунтов за каждый последующий ролик пленки. Учитывая то обстоятельство, что материал затрагивал вопросы, интересующие секретную службу, но казался довольно сомнительным и рискованным делом, Риббентроп хотел знать мое личное мнение, целесообразно ли принимать это предложение.

На первый взгляд эта затея и впрямь выглядела весьма сомнительной. Однако информация, поступавшая к нам до сих пор из других источников, носила очень общий характер, и пренебрегать таким предложением было бы легкомысленно. За время работы на секретном поприще мне часто приходилось с необходимостью принимать подобные рискованные решения, и у меня выработалась определенная интуиция. А предложение оплачивать каждую серию фотокопий после их передачи давало определенные гарантии. Но лучше все же было сначала хотя бы бегло ознакомиться с содержанием пленок. Я нисколько не сомневался, что Мойзиш в Анкаре, которого я знал как опытного и умного разведчика, справится с этим делом.

Взвесив все факты, я посоветовал принять предложение и первоначальную сумму из фондов секретной службы немедленно направить специальным курьером в Анкару. Риббентроп согласился со мной, о чем уведомил телеграммой фон Палена. На следующий день двадцать тысяч фунтов стерлингов переправили в Анкару курьерским самолетом.

С большим нетерпением я ожидал весточки от Мойзиша. Она пришла три дня спустя. Он установил контакт с человеком, дав ему условную кличку «Пьеро». Последний был ему представлен посланником Янке, у которого «Пьеро» несколько лет назад работал в качестве слуги.

Пребывая на дипломатическом поприще, Янке вынужден был остерегаться происков секретной службы противника и не хотел связываться с «Пьеро». Поэтому, как только тот появился у него в доме, Янке сразу послал за Мойзишом и в тот же вечер свел их.

«Пьеро» был среднего роста, бледный, с глубоко посаженными темными глазами и подбородком, свидетельствовавшем о волевом характере. Говорил он мало, на Мойзиша произвел впечатление жестокого и очень способного человека. Все его ответы были определенны и точны. После непродолжительной беседы Мойзиш почувствовал себя в затруднительном положении. С одной стороны, находясь на секретной службе, он, конечно, испытывал сильное искушение принять предложение. С другой — запрошенная сумма была баснословной, а дело — отчаянно рискованным. К тому же у Мойзиша под рукой такой суммы иностранной валюты не было.

Дело усложнялось еще тем, что «Пьеро» обусловил срок — три дня — в течение которого Мойзиш должен решить этот вопрос. «Пьеро», махнув в сторону советского посольства, предупредил, что его ждут другие заказчики.

Когда Мойзиш получил первые ролики пленки, он сумел их проявить и бегло ознакомиться с содержанием снимков. Даже этот беглый взгляд на первые две пленки буквально ошеломил его. Он немедленно связался по радио через фон Папена с Риббентропом. Получив донесения от «Пьеро», я лично ознакомился с фотоснимками. Вот так в наших руках оказалась особо секретная переписка английского посольства в Анкаре с Форин Оффисом в Лондоне. Имелись также личные записки посла о взаимоотношениях Англии с Турцией, с одной стороны, и Англии с Россией — с другой. Большую ценность представлял полный список материалов, поставленных Америкой Советскому Союзу по лендлизу в 1942 и 1943 годах. Здесь же находился обзорный доклад Форин Оффиса о результатах встречи в Москве в октябре 1943 года министров иностранных дел.

Содержимое так захватило меня, что, позабыв обо всем, я углубился в изучение этих документов и даже не наметил сразу те мероприятия, которые в таких случаях накладывала на меня должность начальника секретной службы. Впоследствии я набросал следующее:

1. Через Гиммлера срочно представить доклады Гитлеру.

2. Генералу Тиле (начальнику службы радиоперехвата и дешифровок ОКВ) передать материал, по которому он сможет начать работу по дешифровке английского кода. Четыре самых крупных дешифровщика Германии, в том числе два профессора математики, несколько недель подряд трудились, пока не удалось «раскусить» часть кода. Это было большим успехом. Несомненный интерес представляли сделанные от руки на полях документов заметки, даты шифровок из Лондона и Анкары. Подобные пометки представляли для наших экспертов большую ценность.

3. Эксперты постарались составить список вопросов, которые должны были подтвердить Гитлеру достоверность материалов. Конечно, это имело самое большое значение, так как давало возможность решить, можно ли использовать полученный материал для оказания влияния на внешнеполитический курс государства.

4. Проинформировать о принятых мною мерах государственного секретаря Штеенграхта. Мойзишу принять ведение дела на себя (так как сумма была очень значительной, я спросил секретаря, к каким расходам ее отнести. Штеенграхт рекомендовал провести расходы по моему ведомству, и если они окажутся непосильны, тогда часть суммы сможет принять на себя министерство иностранных дел.)

Вскоре из Стамбула поступила шифровка о том, что Мойзишу приказано явиться в Берлин и лично доложить Риббентропу суть дела. Мне очень не понравилось, что со мной не проконсультировались по данному вопросу. Поэтому я устроил так, чтобы Мойзиш до встречи с Риббентропом сначала повидался со мной. Я вовсе не собирался упускать из своих рук «Цицерона» — как его прозвал фон Пален.

Первая обстоятельная беседа с Мойзишем состоялась на следующий день после его визита к Риббентропу. Мы старались понять, какие мотивы побудили «Цицерона» на такой шаг. Тогда еще трудно было определить ценность фотодокументов, но мы решили: колоссальные расходы оправдают себя. Окажись материалы подкинутыми нам вражеской секретной службой, то даже в этом случае мы извлекли бы пользу — ведь очень важно знать, к каким средствам прибегает враг, чтобы ввести своего противника в заблуждение. Но, как было сказано Мойзишу, я верил в подлинность материала. Он полностью соответствовал общей картине политической ситуации, как я представлял ее себе. Я решил не ограничиваться только оценкой материала, что имело прямое отношение к функциям секретной службы, но посвятить себя третьей фазе — найти добытым данным практическое применение. Как правило, это не входит в обязанности секретной службы, которая должна ограничиваться первыми двумя фазами: сбором и оценкой информации. Однако тяжелое положение Германии требовало, чтобы я использовал все свои способности на решение именно этой проблемы.

Я приказал Мойзишу все переданные ему «Цицероном» пленки тотчас направить в Берлин, дабы наши работники смогли их размножить в достаточном количестве для рассылки фотокопий заинтересованным лицам. В случае необходимости с целью оказания технической помощи мы брались организовывать дважды в неделю посылку специальных курьерских самолетов в Анкару. Намечали также в срочном порядке направить туда специалиста со всем необходимым для современной фотолаборатории оборудованием. На время выполнения миссии предоставить «Цицерону» дипломатический статус.

Затем мы обсудили некоторые стороны версии «Цицерона». Тот, например, говорил, что его отец во время первой мировой войны проживал в Константинополе, где, вовлеченный в ссору из-за сестры «Цицерона», был убит. Позднее он уже уверял, будто его отца убили англичане на охоте в Албании. Именно это породило в нем ненависть к англичанам и подтолкнуло к решительным действиям. Расхождение между двумя версиями вновь ослабило доверие к «Цицерону», однако документы говорили сами за себя. Он утверждал также, что совсем не владеет английским языком, позже выяснилось, что это чистейшая ложь. Я не придавал этим мелочам особого значения, но они создавали немалые сложности, и мне стоило большого труда убедить Гитлера и Гиммлера в достоверности документов, полученных от «Цицерона».

К концу декабря подозрения особенно усилились, а вместе с ними увеличились и наши сомнения в достоверности документов. Дело в том, что на одной из фотографий мы увидели его пальцы. «Цицерон» же все время твердил, будто фотосъемку производит сам, без чьей-либо помощи, для чего практиковался на пересъемке документов в течение двух лет. Вот как он рассказывал нам о методе своей работы: являясь слугой посла, он, естественно, прислуживал ему во время раздевания. Посол имел привычку перед сном принимать снотворное, поэтому, когда он засыпал, «Цицерон» задерживался в комнате, чтобы почистить костюм хозяина. Это давало ему возможность извлекать ключи, открывать сейф и производить при сильном свете фотосъемку «Лейкой», которой мы предусмотрительно его снабдили. Через каких-нибудь полчаса все документы возвращались на место, а штаны хозяина были вычищены и отутюжены. И вдруг на фотографиях оказались пальцы самого «Цицерона»!

После консультации с экспертами, которые попытались воспроизвести действия «Цицерона», мы пришли к заключению, что он никак не мог одной рукой держать документы, а другой в то же время работать «Лейкой». Мои эксперты пришли к выводу: «Цицерон» работает не один.

Это свидетельствовало о его неискренности, но ни в коем случае не означало, что документы фальшивые. А пока мы, используя эти документы, смогли открыть английский дипломатический код. Одним из первых важных сообщений, на которое мы натолкнулись в материалах «Цицерона», были сведения о готовящемся вторжении во Францию. Операция носила условное название «Оверлорд». Столкнувшись с этим названием, я связался с генералом Тилем, который немедленно предпринял меры, дававшие нам возможность установить, где и когда впервые проскользнуло во вражеских радиошифровках слово «Оверлорд».

Эксперты высказали предположение, что «Цицерон» мог бы посредством специально подготовленного воска получить слепки ключа от сейфа. Для этой цели ему направили соответствующую инструкцию и маленькую коробочку с воском, в которой необходимо было прислать в Берлин слепок. Через небольшой промежуток времени слепок лежал перед нами, и наши мастера приступили к работе. Спустя еще три дня ключ от сейфа английского посла в Анкаре лежал на моем столе.

«Цицерон» был несказанно рад этому и заявил, будто ключ действует даже лучше настоящего и теперь можно с большей безопасностью вести свою работу.

После поражения Германии, когда я находился под следствием, английский офицер, перевозивший меня из Ричмонда в район Лондона, где вела допросы специальная англо-американская комиссия по кодам и дешифровке, неожиданно спросил:

— А какого вы мнения о г-не Мойзише?

Я не имел желания отвечать на вопрос и только повел плечами.

— Это был очень способный человек, не правда ли? — продолжал офицер.

И снова я ответил тем же равнодушным жестом. Тогда англичанин заметил:

— Знаете, а ведь Мойзиш сообщил нам, что он еврей и вы принудили его вступить в СС и работать на вас под дулом пистолета.

Впервые с момента интернирования я рассмеялся. Мойзиш и я всегда работали на самых дружественных началах.

Кроме черновиков шифровок, сделанных сэром Кналбулом Гугессеном, по вопросам отношений между Турцией и Англией, в переданных «Цицероном» материалах имелись:

1. Отчет о конференции в Каире в ноябре 1943 года между Рузвельтом, Черчиллем и Чан Кайши. Наиболее важной частью конференции было обещание Рузвельта возвратить после поражения Японии Манчжурию Китаю. Поэтому мы несказанно удивились, когда в конце февраля 1945 года один наш агент сообщил нам, что между Америкой и Россией по этому вопросу достигнуто секретное соглашение. Не проконсультировавшись с Чан Кайши, Рузвельт согласился передать русским транс-Манчжурскую железную дорогу и морские порты Порт-Артур и Дайрен. И все это только за то, чтобы заручиться согласием русских объявить через три месяца войну Японии. Наших вождей трудно было убедить, что Соединенные Штаты действительно пошли на это.

2. Отчет о Тегеранской конференции (с 28 ноября по 2 декабря 1943 года между Рузвельтом, Черчиллем и Сталиным) и о происходивших там же заседаниях военачальников союзнических вооруженных сил. В ходе изучения этих документов стало совершенно ясно, что, несмотря на существующие разногласия, как военные, так и политические, на этой конференции в целом они были преодолены. Мы на шестьдесят процентов были уверены, что Черчилль не сумел отстоять свой план открытия второго фронта на Балканах. Очевидно, военные советники Рузвельта в этом вопросе сыграли решающую роль. Политическая ситуация на Балканах могла оказаться очень сложной и ненадежной; кроме того, подобная стратегия давала преимущества английским интересам в юго-восточной Европе, и Рузвельт все еще опасался установления русско-германских контактов.

Из документов, отснятых «Цицероном», стало известно об особом статусе, гарантированном союзниками Турции. К сожалению, ничего не говорилось о Греции. Однако не было ни тени сомнения, что благодаря достигнутому в Тегеране соглашению Польша, Венгрия, Румыния и Югославия переходили под «защиту» советских армий.

Изучение этих документов производило ошеломляющее впечатление. Наших выводов и оценок поступивших материалов нельзя было понять. Один лишь Риббентроп по-прежнему пытался читать между строк, как всегда, видел растущее напряжение между Россией и западными союзниками и, конечно, находил приверженца своих бредней в лице хозяина.

Реакцию Гитлера предсказать было нетрудно. Он объявил, что сейчас, как никогда, необходимо собрать все силы для тотальной войны. Документы «Цицерона», очевидно, привели Гиммлера в состояние нерешительности. В канун Рождества 1943 года он вызвал меня. Во время доклада он внезапно прервал меня словами: «Шелленберг, теперь я сам вижу, что-то должно случиться. Только все это сложно и тяжело…»

Я не верил своим ушам, а он продолжал: «Ради Бога, не теряйте контакта с сэром Гевиттом. Вы не подскажете ему, что я готов встретиться с ним для беседы?»

С этого момента удары судьбы посыпались на нас градом. Из документов «Цицерона» явствовало, что нейтралитету Турции жить осталось недолго. Шаг за шагом Турция переходила на сторону союзников. Турецкие дипломаты действовали осторожно и согласно плану, то есть почти точно так, как это описывалось в докладах английского Форин Оффиса.

Где-то в феврале или марте 1944 года «Цицерон» перестал снабжать нас информацией, а в апреле Турция порвала дипломатические отношения с Германией и перешла в лагерь союзников.

ТАИНСТВЕННЫЙ ВОЛЛЬВЕБЕР

Маленький коротконогий толстяк лет 65-и, проживающий в Восточном Берлине, более полувека является легендой для западных секретных служб. Одни называют Эрнста Волльвебера великим диверсантом двадцатого века. Другие считают, что все рассказы о его необычных приключениях не более, чем миф.

Правду о себе мог бы рассказать только сам Волльвебер. Но такие люди, как он, редко говорят всю правду. Немногие, считающиеся достоверными, факты из жизни этого человека настолько сенсационны, что автор этих строк, будучи в свое время в Восточном Берлине, не мог не послать Волльвеберу письмо с предложением очень хорошего гонорара за согласие на встречу и рассказ о себе.

Ответа, как и следовало ожидать, не последовало. Встреча не состоялась. И поэтому то, что вы здесь прочтете, основано на рассказах третьих лиц, документальное подтверждение которых весьма затруднительно. Принято считать, что Эрнст Волльвебер был офицером того ведомства, которое в разные периоды его деятельности называлось по-разному — ГПУ, НКВД, МВД, МГБ, а теперь КГБ. А родился он в семье бедного шахтера. Рано закончив школу, скитался по портам Северного моря, где в основном работал в доках. Его семья придерживалась крайне левых взглядов, потому-то и сам Эрнст, еще до того как в 19 лет был призван в Германский военно-морской флот, вступил в движение молодых социалистов. Не удивительно и то, что, когда в Германии и, естественно, на флоте распространилось известие о победе большевистской революции 1917 года и начались волнения, юный Волльвебер был их активным участником. К осени 1918 года молодой кочегар стал одним из лидеров революционного движения на флоте. К тому времени он вступил в «Союз Спартака» (из него впоследствии выросла германская коммунистическая партия), который возглавляли известные деятели левого движения Карл Либкнехт и Роза Люксембург.

К концу 1918 года стало ясно, что война Германией проиграна. Нужна была лишь искра, чтобы зажечь в стране огонь восстания. И революционный комитет Киля стал этой искрой. В начале ноября на флоте поднялся мятеж. Сигналом к восстанию послужил красный флаг, поднятый на корабле «гельголанд», который стоял на входе в Кильский канал. Флаг тот поднял Эрнст Волльвебер.

9 ноября кайзер отрекся от престола. Революция распространялась по рейху.

Именно в эти волнующие дни в Киле Волльвебер познакомился с еще одним молодым революционером по имени Рихард Зорге, которому впоследствии суждено было стать одним из самых известных шпионов века.

С установлением социалистической Веймарской республики Волльвебер, как и Зорге, перебрался в Гамбург, превратившийся вскоре в штаб-квартиру коммунистической партии Северной Германии. Он сделался там знаменитой фигурой.

К началу двадцатых годов немецкие коммунисты были одной из наиболее влиятельных групп в Коммунистическом Интернационале и в его организационном центре в Москве.

Для выполнения специальных задач в длительной борьбе с капиталистическим миром советские и ко-минтерновские лидеры подыскивали себе верных бойцов. Роль, которую сыграл Волльвебер в Кильском мятеже, была известна лидерам Коминтерна, и на Эрнста обратили внимание. Один из деятелей Коминтерна, Мануильский, занимавшийся вербовкой агентов в разных странах, в очередной раз приехал в Германию и убедил Волльвебера отправиться для обучения в Советскую Россию. Так, Эрнст Волльвебер сделал первый шаг в профессии, которая станет делом всей его жизни.

В Москве Волльвебер провел два года. Там он готовился стать ключевой фигурой в новом советском государстве, которое, по мнению Коминтерна, неизбежно должно возникнуть в Германии.

В то время деятельность ряда представителей Коминтерна часто была тесно связана с органами советской разведки и безопасности. Поэтому можно считать, что Волльвебер тогда же и был завербован. Его обучали проводить секретные операции за границей в качестве главы диверсионной группы — на случай возникновения войны между Советским Союзом и капиталистическим миром.

Закончив политическое и практическое образование, в конце двадцатых годов Волльвебер вновь появился в Германии. Теперь уже членом германской коммунистической партии. К 1928 году он становится членом Прусского парламента, где преобладали социалисты. А четырьмя годами позже — он уже депутат от коммунистов в германском рейхстаге, последнем, в который допускались коммунисты.

В те годы основным местом деятельности Волльве-бера были порты в Северной Германии, хорошо известные ему. Там под прикрытием управляемого из Москвы Международного союза моряков и портовых рабочих Волльвебер начал потихоньку создавать приморские диверсионные группы. К этому времени он сильно изменился: ушел в прошлое развязный, любящий девочек и вино молодой повеса с левацкими взглядами. Волльвебер превратился в угрюмого, угловатого и безжалостного коммунистического лидера: грубого, циничного, по-прежнему любящего выпить.

Постепенно он начал отходить от открытой деятельности в Германской коммунистической партии, не выступал на политической арене. В результате, когда в начале 1933 года к власти пришел Гитлер и известные партийные лидеры были арестованы, Волльвебер продолжал функционировать. В течение нескольких месяцев он мог ездить по стране, спасая, где только возможно, товарищей по партии и формируя ядро подпольного коммунистического движения, которое будет действовать в течение последующих двенадцати лет.

В этот период Волльвебер выполнял двойную функцию: члена западноевропейского бюро Коминтерна и офицера советской разведки, организовывавшего разведывательные и диверсионные группы для оказания сопротивления нацистам. В эти месяцы быстро развивались его таланты. Он был проницательным, осторожным, зря не рисковал, мало говорил и избегал публичных сборищ, в общем, обладал всеми качествами агента секретной службы.

Когда к власти в Германии пришли нацисты, западноевропейское бюро Коминтерна открыло свою штаб-квартиру в Копенгагене. Используя это, органы советской разведки приказали Волльвеберу внедрить в организацию группу диверсантов-моряков, действовавших уже под прикрытием Международного союза моряков.

В соответствии с правилами советской разведки, деятельность его новой сети должна была оставаться неизвестной его товарищам по Коминтерну.

Волльвебер быстро создал комфортабельные, хорошо оборудованные международные клубы моряков, разбросанные по всем наиболее важным портам в Западной Европе, в Северной и Южной Америке. Клубы привлекали самых разных моряков, некоторые из них, с помощью дешевого ликера и дешевых женщин, вербовались для работы в организации, которой суждено было стать известной западным разведкам под названием Лига Волльвебера.

В задних комнатах или подвалах этих клубов везде — от Роттердама до Рио — находились секретные оперативные штаб-квартиры сети Волльвебера. Здесь планировались операции, инструктировались агенты, подделывались паспорта и изготавливались бомбы. Кроме того, клубы использовались в качестве почтовых ящиков, куда советские агенты «опускали» информацию для дальнейшей передачи в Москву.

Командовали этой сетью 25 человек, набранных лично Волльвебером. Это были не только немцы, но и датчане, шведы, голландцы, бельгийцы, французы и, по крайней мере, один англичанин, который предположительно добился сенсационных успехов. Сам Волльвебер ездил из Копенгагена в Гамбург и из Антверпена в Марсель, руководя главными операциями.

Первый четкий след Лиги Волльвебера, на который напали западные власти, появился в конце 1933 года. Один из агентов Волльвебера был арестован в Роттердаме, когда пытался погрузить на борт корабля груз взрывчатки. Точно известно, что потопление в следующие годы итальянского корабля «Фелце» в заливе Таранто и уничтожение японского судна «Тайима Мару» по пути из Роттердама на Дальний Восток было делом диверсантов Волльвебера.

С меньшей уверенностью можно говорить о пожаре, который уничтожил новый роскошный французский лайнер «Георг Филлипар» в Аденском заливе в мае 1932 года. Один из руководителей зарождавшейся в то время Лиги Волльвебера прибыл в Марсель незадолго до того, как лайнер отправился в свой первый вояж, напичканный, по предположениям, оружием для Японской армии в Манчжурии.

На борту корабля находился диверсант, входивший в группу Волльвебера. Возможно, небольшие пожары в начале вояжа и в то время, когда лайнер ошвартовался в Шанхае, были делом его рук. Причина же большого пожара, уничтожившего корабль, до сих пор остается тайной. Агент Волльвебера погиб в этом пожаре. Некоторые эксперты полагают, что пожар мог возникнуть и случайно.

Зафиксировано еще несколько пожаров в начале тридцатых годов, к которым, вероятно, причастна группа Волльвебера. Однако точных фактов на этот счет нет. Имеется в виду два пожара на борту британского лайнера «Бермуда», который сгорел в порту Белфаста; пожар на корабле «Дьюк оф Ланкастер»; многочисленные пожары на французских судах включая гигантский лайнер «Иль де Франс».

С началом гражданской войны в Испании в 1936 году Лига Волльвебера резко активизировала свою деятельность. Большое количество кораблей, в том числе британские, осуществлявшие поставки Франко, были серьезно повреждены, если не потоплены. Диверсии распространялись и на Швецию, где агенты Волльвебера саботировали работу электростанций, от которых зависела добыча и доставка нацистам железной руды.

Несмотря на то, что операции проводились против всех стран Запада, основной целью деятельности Волльвебера была нацистская Германия. В Гамбурге он создал высокопрофессиональную шпионскую группу, которая давала информацию о передвижениях судов и грузах, перевозимых ими.

К середине 1937 года деятельность групп Волльвебера стала для гестапо делом особой важности. Сам он, умело маскируя свою работу, продолжал свободно ездить через германо-датскую границу. Во время одного такого путешествия он был на волосок от ареста. Он едва закончил встречу со своим резидентом в Гамбурге доктором Михаелисом, как в дом ворвались гестаповцы. Двое соратников, мужчина и женщина из группы Волльвебера, работавшие в гамбургском доке, были арестованы. Самому же Волльвеберу удалось бежать и даже перебраться в Данию, несмотря на расставленные повсюду ловушки. Двенадцать его агентов были повешены.

Несмотря на этот провал, Волльвеберу удалось воссоздать свою группу в Германии, которая вскоре продолжила диверсионную деятельность. Перед самым началом второй мировой войны агенты Волльвебера установили мины с часовым механизмом на судах, перевозивших нацистские грузы.

Гестапо и западные контрразведки служили для Волльвебера далеко не единственной причиной беспокойства в предвоенные годы. Ведь это было время сталинских «чисток» в России. И они чуть было не разрушили созданную им организацию. В течение шести месяцев Волльвебер не имел с Москвой никакой связи. В отчаянии он послал специального курьера к своему старому другу, руководителю Коминтерна, лидеру болгарских коммунистов Георгию Дмитрову. Но тот был не в состоянии чем-либо помочь. Волльвебер решил, что единственный выход для нею — распустить группу, как вдруг штаб-квартира службы госбезопасности в Москве возобновила с ним контакты, словно и не было столь продолжительной паузы.

К этому времени сеть Волльвебера была абсолютно независимой, способной к самостоятельным действиям. В начале своей деятельности Волльвебер поддерживал связь с парижской штаб-квартирой советской разведки, снабжавшей его поддельными документами, взрывчаткой и другими необходимыми материалами. Но он считал, что это небезопасно. Поэтому он прервал контакты практически со всеми советскими разведывательными группами на Западе. Не более одного человека знали детали операций, которые он готовил. Волльвебер настаивал на том, чтобы легенды курьеров и агентов были продуманы до мелочей. Так что в отличие от других организаций они не лопались даже на самом детальном допросе.

Он был против письменных отчетов. Его курьеры передавали информацию устно. В случае, если письменные отчеты были все же необходимы, они писались невидимыми чернилами — лимонным или луковым соком.

Каждый член Лиги имел по крайней мере одно запасное имя. Работали они через многочисленных связных, ничего не знавших ни о Волльвебере, ни о его ближайшем окружении. По всей Европе были спрятаны взрывчатка и другие материалы, которые в любой момент можно было достать. Почти все его люди были профессионалами, работавшими ранее в области техники, многие из них доказали преданность делу Советов во время гражданской войны в Испании. Использовался личный шифр Волльвебера, по которому «мясо» означало динамит, а «нож» — бомбу с часовым механизмом.

Серьезный удар лиге Волльвебера был нанесен, когда весной 1940 года немцы оккупировали Норвегию и Данию. Многие члены организации были арестованы в Копенгагене и преданы суду по обвинению в диверсиях.

Единственным оставшимся безопасным местом стала Швеция, и в начале мая Волльвебер, скрывавшийся с тех пор, как немцы взяли Данию, перебрался в Скандинавию. Не успел он вступить на нейтральную землю Швеции с фальшивыми документами, по которым значился подданным Дании Фритцем Келлером, как его арестовали и приговорили к шести месяцам тюрьмы.

Несмотря на отсутствие самого Волльвебера, его организация продолжала действовать. Подписание пакта Молотова — Риббентропа не остановило деятельность его Лиги против судов стран оси. К концу 1940 года операции Лиги стали главной проблемой для нацистских властей, и Рейнхард Гейдрих, шеф Главного управления имперской безопасности, вынужден был даже делать по этому поводу специальный доклад.

Лига Волльвебера, по словам Гейдриха, который называл ее не иначе как «коммунистической террористической организацией, действовавшей по всей Европе», была виновна в авариях на шестнадцати немецких, трех итальянских и одном японском судах. Основной метод диверсантов — устройство пожара в грузовом отсеке судна. Два из вышеупомянутых судов были уничтожены полностью, в остальных случаях ущерб оказался значительно меньше.

Главными центрами диверсионной работы людей Волльвебера были Гамбург, Бремен, Данциг, Роттердам, Амстердам, Копенгаген, Осло, Рига и Ревель. В Голландии диверсантами руководил коммунист, владевший интерклубом в Роттердамской гавани. Взрывчатка поступала из северной Скандинавии, вероятнее всего, из района добычи железной руды в Швеции.

В вышеназванном докладе Гейдриха говорилось, что его агенты обнаружили секретные базы Лиги Волльвебера на балтийских островах Дате и Озель. Эти базы должны были начать действовать в случае оккупации немцами этих островов или в случае начала войны между СССР и Германией.

Из допросов арестованных в Дании членов организации Гейдрих смог сделать вывод, что следующие операции будут направлены против немецких баз подводных лодок, расположенных вдоль берегов Северо-Западной Европы, против нефтяных танкеров, находящихся в гаванях, а также против складов немецких военно-воздушных сил.

Есть свидетельства, по которым можно предположить, что некоторые группы организации Волльвебера были связаны с коммунистической частью движения Сопротивления во Франции, а также в других странах, и внесли ценный вклад в дело Союзников после начала войны Германии против России в 1941 году.

Тем временем «компетентные организации» в Швеции начали делать удивительные открытия, касающиеся тихого сорокалетнего немца с фальшивыми документами датчанина. К своему удивлению, шведы обнаружили, что местная организация Волльвебера действовала в стране по крайней мере с 1938 года. После оккупации немцами Норвегии и Дании Стокгольм, без сомнения, стал штаб-квартирой организаций Лиги, действовавших в странах Северной Европы.

Диверсия на финском судне в шведском порту в 1941 году служила доказательством того, что организация не прекратила своей деятельности. Волльвебер и его главные немецкие и шведские сообщники были арестованы. Суд приговорил его к трем годам лишения свободы. И сразу же между гестапо и советским НКВД развернулась борьба за Волльвебера.

Нацистские власти не без основания утверждали, что Волльвебер — немецкий подданный, которого разыскивали за совершение многочисленных уголовно наказуемых диверсионных актов против немецких судов. Они требовали его выдачи третьему рейху по окончании его заключения в Швеции. Органы же советской разведки не имели ни малейшего желания отдавать в руки нацистов руководителя одной из своих лучших разведывательных сетей. Кремль взывал к помощи влиятельного советского посла в Стокгольме госпожи Александры Коллонтай, дворянки по происхождению, одной из ближайших сподвижниц Ленина в 1917 году. Она объявила шведскому правительству, будто Волльвебер незаконно присвоил крупную сумму денег из казны Советского государства. Однако это не впечатлило шведское правительство.

Затем мадам Коллонтай начала утверждать, что Волльвебер — советский гражданин, что и в самом деле было правдой.

Это произошло в 1944 году. Осторожные шведы в конце концов поняли, какая из сторон выигрывает войну. В ноябре 1944 года Волльвебер, по окончании срока в шведской тюрьме, был доставлен в аэропорт Стокгольма и посажен на борт советского самолета, который немедленно поднялся в воздух. В Москве прибывшего встречали с почестями.

Шесть месяцев спустя Эрнст Волльвебер в форме русского офицера вошел в Берлин с частями маршала Жукова.

По решениям Потсдамской конференции летом 1945 года было официально признано деление Германии на четыре оккупационных зоны. Решением управления КГБ в Москве Волльвебер со «специальным заданием» был отправлен в Рур, который находился тогда на территории британской оккупационной зоны Германии. Что это было за задание, осталось неизвестным, но то, что оно нацеливалось против британцев, бесспорно. В последний момент, однако, Москва отменила приказание. Берия, глава органов советской государственной безопасности, и его подчиненные чувствовали, что Волльвебер на Западе слишком хорошо известен. Он мог попасть в руки британской разведки — СИС. Поэтому намного безопаснее для всех было оставить его в Восточной Германии.

Волльвебера назначили начальником Управления судоходства Восточной зоны в звании постоянного государственного секретаря. Но на организацию движения коммунистических судов он тратил минимум своего времени. Как и прежде, основной его работой были суда западных держав.

Оставив подчиненных управлять делами восточногерманского судоходства, Волльвебер вернулся к своей профессии руководителя разведывательной службы.

Русские поручили ему два задания. Первое — воскрешение Лиги Волльвебера под прикрытием навигационной школы Восточной зоны в Вустроу. И второе — создание широкого черного рынка для добывания и провоза (контрабандного) через «железный занавес» из Западной Европы на Восток стратегических товаров, в которых остро нуждался коммунистический блок. В течение семи лет, с 1946 по 1953 годы, Волль-вебер с заметным успехом выполнял оба задания.

Однако ближе всего его сердцу была по-прежнему диверсионная работа. Начиная воссоздавать тайную организацию, Волльвебер прежде всего основал секретную штаб-квартиру в Гамбурге. Вскоре его агенты вновь были разосланы по главным портам по обе стороны Атлантики. И его былые противники — контрразведки стран Запада — почувствовали, что их старый соперник появился вновь: Лига Волльве-бера снова действовала. К началу 1950 года французские специалисты были уверены, что готовится крупная диверсионная кампания. Но никто на западе не подозревал, что это — прелюдия к коммунистическому наступлению в Корее, начавшемуся шесть месяцев спустя. Французское правительство было настолько обеспокоено, что, несмотря на яростное сопротивление коммунистов, спешно приняло антидиверсионный закон.

Почти немедля в Великобритании произошел ряд таинственных событий. В апреле в топливном баке британского авианосца «Иллюстриос» была обнаружена вода. Спустя приблизительно неделю тот же самый корабль шел из Девонпорта в Мерси, на борту находилось несколько очень важных персон, включая первого лорда адмиралтейства и главнокомандующего. Недалеко от Плимута под паровым котлом обнаружились три магниевых факела. Было ясно, что их разместили там для того, чтобы, когда повысится температура в котле, они загорелись и неизбежно вызвали гигантский пожар.

В середине июня, за несколько дней до коммунистического наступления в Корее, в двигателе подводной лодки, вставшей на ремонт в Девонпорте, был обнаружен песок.

В июле, уже после корейской войны, в то время, когда корабли готовились в дальневосточные воды, недалеко от волнореза Бенденхам в Портсмутской гавани взорвались девять барж с боеприпасами. Были повреждены дома на прилегающей к гавани территории, несколько человек погибли. К счастью, не взорвались склады боеприпасов, расположенные недалеко от этого места. Десять дней спустя на миноносце «Кавендиш» произошла авария сразу же после выхода в море. В машинном отделении были найдены инородные тела.

Ни одно из британских агентств не признало, что эта цепочка диверсий — работа Лиги Волльвебера. Но контрразведки западных стран не сомневались в том, что странная цепочка событий в Соединенном Королевстве была частью большой диверсионной кампании, проводимой Волльвебером с целью воспрепятствовать операциям западных союзников в Корее.

Одна из самых серьезных аварий произошла на французском лайнере «Оран» недалеко от Марселя в мае 1950 года. Тогда в машинном отделении взорвалась термитная бомба. Корабль готовился отплыть в Сайгон с грузом боеприпасов и оборудования для французских сил, противостоящих коммунистам в Индо-Китае. Французская разведывательная служба установила, что бомба установлена человеком, который определенно был боевиком Волльвебера. Дальнейшие расследования показали, что бомба изготовлена в технической мастерской Волльвебера в Карл-схорсте в Восточном Берлине и в Висмаре на Балтийском побережье. Бомба на «Оране» оказалась идентичной найденной ранее в машинном отделении танкера, строившегося в Гамбурге.

В сентябре офицеры французской службы безопасности раскрыли диверсионную организацию, состоявшую в основном из немецких и испанских коммунис-тов-эмигрантов. Организация была связана с Волль-вебером. Раскрытие этой группы произошло вслед за уничтожением французского эскадренного миноносца «Лапас», взорвавшегося недалеко от Сан Мало. Во время взрыва погибли 51 человек из команды.

С окончанием затянувшихся мирных переговоров диверсионные акты против военных кораблей западных союзников постепенно прекращались. Однако к середине 1952 года начали появляться свидетельства того, что ведутся приготовления к новой серии нападений на корабли. Стало известно: Волльвебер в Бо-гонзе, в Восточной Германии. Западно-европейские шпионы, глубоко проникшие в Восточную зону, предсказывали, что события, возможно, начнутся в британских гаванях.

И действительно, 25 января 1953 года огромный канадский лайнер «Импресс оф Канада» был полностью уничтожен пожаром, когда стоял на ремонте в Ливерпуле. Три дня спустя пожар возник и на борту корабля «Квин Элизабет», также стоявшем на ремонте в Саутхэмптоне. Пожар удалось вовремя потушить. Кораблю не был причинен значительный ущерб. Однако на следующий день на борту атлантического гиганта возник еще один загадочный пожар. К счастью, его также удалось быстро потушить.

Было какое-то странное сходство между пожарами на «Импресс оф Канада» и «Квин Элизабет» — кораблями, успешно добывавшими доллары для британской экономики. Официальное расследование катастрофы на «Импресс оф Канада» не выявило явных доказательств диверсии. Расследование обстоятельств пожара на борту гигантского судна в Саутхэмптоне также не принесло определенных результатов. Но к каким бы выводам ни пришли британские власти, другие западные страны не сомневались в том, что оба инцидента дело рук агентов Волльвебера, некоторые из которых наверняка являлись англичанами. Западные эксперты были уверены, что из своего кабинета в Восточноберлинском Управлении судоходства и из своих штаб-квартир в Вустроу и Богонзе Волльвебер продолжал планировать диверсионные операции по всему капиталистическому миру.

17 июня 1953 года в результате изменения политической ситуации, вызванного смертью Сталина, в Восточном Берлине и в советской зоне оккупации Германии произошли волнения, подавленные советскими танками. Десять дней спустя в СССР арестовали и расстреляли главу МГБ Берию. В конце июля в Восточной Германии был смещен с должности министра государственной безопасности генерал Вильгельм Цайсер. По рекомендации Москвы глава Восточной Германии Вальтер Ульбрихт назначил на этот пост Эрнста Волльвебера. Судя по всему, Волльвеберу это назначение не очень понравилось. Во время своего первого публичного выступления в качестве министра он выглядел как крот, в силу необходимости выбравшийся на поверхность земли. Однако никто не сомневался в его способностях.

Волльвеберу были поставлены ближайшие задачи: 1. Искоренить многочисленные шпионские группы Запада, действовавшие в Восточной Германии. 2. Расширить разведывательные и диверсионные операции в Боннской республике.

Последовавшие судебные процессы над шпионами как в Западной, так и в Восточной Германии показали, что Волльвебер достиг значительных успехов в выполнении обоих заданий.

Несмотря на свои должностные обязанности главы министерства государственной безопасности, Волльвебер, судя по всему, не забывал и о своих прежних делах. Эксперты полагают, что именно он стоял за предполагаемой диверсией на британском крейсере «Камберленд», который был плавающей исследовательской базой Королевского флота, где проводились работы по созданию мер защиты от водородной бомбы.

Полагают также, что Волльвебер имел тесные связи с сетью египетской секретной полиции — ее возглавлял бывший офицер службы безопасности Гейд-риха, находившийся в розыске военный преступник Леопольд Гляйм.

Несмотря на могущественную поддержку из Москвы, Волльвебер оказался в сложном положении. Он не был другом секретаря коммунистической партии Восточной Германии Вальтера Ульбрихта. Они знали друг друга слишком долго, и Волльвебер слишком много знал об Ульбрихте. Естественно, что в конце концов они поссорились. Ульбрихт сместил Волльве-бера с поста министра государственной безопасности. Москва, однако, настаивала на том, чтобы он продолжал свою деятельность главы Лиги Волльвебера. Вражда между Ульбрихтом и Волльвебером постепенно становилась все более непримиримой… Из секретной информации, к которой получил доступ автор этих строк, удалось установить, что в 1960 или в 1961 году Ульбрихт пытался избавиться от Волльвебера и издал приказ о его аресте. Но Волльвебер, как всегда, хорошо информированный, вовремя нашел убежище в штаб-квартире советских служб в Карлсхорсте, в Восточном Берлине.

Ульбрихт был в ярости, но КГБ оставался тверд. Спустя десять дней Ульбрихт, как говорят, получил телеграмму: «Оставьте Волльвебера. Он мой друг». Подпись — Хрущев.

Волльвебер возобновил свою деятельность. Когда о нем слышали в последний раз, он еще находился в Восточном Берлине…

СУПЕР ДИВЕРСАНТ

В нашей литературе много написано о подвигах советских разведчиков: Рихарда Зорге, Леопольда Треппера, Шандора Радо, Рудольфа Абеля, Конона Молодого и многих других. Но были в советских спецслужбах и другие мастера своего дела, о которых славный КГБ предпочитает умалчивать, ибо их подвиги сводились к диверсиям.

Особенно выделяется среди них Эрнст Фридрих Волльвебер.

Он родился в 1898 году в Германии в семье шахтера и стал моряком. Будучи кочегаром на имперском линкоре «Гельголанд», являлся одним из организаторов мятежа моряков в Киле 28 октября 1918 года, который знаменовал начало германской революции и падение империи кайзера Вильгельма. В качестве члена первого рабоче-солдатского совета возглавил группу повстанцев, которая штурмом взяла ратушу в Бремене и водрузила на ней красный флаг.

Эрнст Волльвебер и новая коммунистическая партия Германии росли вместе. Его величайшим желанием было попасть в Москву и обучиться там искусству политического организатора. С группой товарищей по партии он завербовался матросом на траулере в Бре-менхафене. Когда судно вышло в море, заговорщики скрутили капитана и приказали команде плыть в

Мурманск. Оттуда Волльвебер поехал в Москву, где ему был оказан прием как герою германской революции: он был принят Лениным и председателем исполкома Коминтерна Зиновьевым. Эрнст стал прилежным слушателем курсов по подготовке агентов Коминтерна и вскоре успешно их закончил.

В начале 20-х годов Москва проводила курс на «мировую пролетарскую революцию», и этой цели была подчинена ее разведывательно-подрывная деятельность в капиталистических странах. Конкретно она проводилась по линии трех органов: иностранного отдела ОГПУ (сокращенно ИНО), разведупра (ныне ГРУ), т. е. военной разведки, и отдела международной связи Коминтерна (сокращенно ОМС). Волльвебер действовал как сотрудник последнего. Основное внимание было обращено на Германию, которая, по мнению советского руководства, «созрела для пролетарской революции». Действительно, страна была в состоянии экономической разрухи и политических потрясений. В сентябре 1923 года Политбюро ЦК РКП(б) постановило начать в Германии вооруженное восстание. В страну были переброшены сотни советских агентов, энергично взявшихся за подготовку к операции. Волльвебер был одним из самых активных организаторов, проводя работу в основном среди моряков, докеров и рабочих судоверфей в северных портах. В октябре в Гамбурге восстание началось, но не имело успеха: немцы просто устали от войн и революций. Однако Волльвебер не унывал, продолжая активную революционную деятельность и быстро продвигаясь по иерархии германской компартии.

Иногда он приезжал в Москву. Во время одного такого визита его принял Сталин, которому этот человек действия очень понравился, и в течение последующих почти тридцати лет, когда большинство лидеров ГКП были ликвидированы, Волльвебер оставался под протекцией кремлевского вождя.

В 1928 году Волльвебер успешно справился с важным заданием: создал Международный союз моряков (МСМ). Внешне это была респектабельная организация, заботящаяся об условиях труда и быта моряков. Она создала в крупных портах общежития и клубы моряков и имела свои отделения в 22 странах и 15 английских и французских колониях. Взносы членов и плата за услуги по проживанию и питанию моряков были очень низкими, потому что деятельность МСМ щедро субсидировалась Коминтерном, а точнее — советскими налогоплательщиками.

Причина такой щедрости состояла в том, что МСМ выполнял особые задания. Он был в состоянии помешать перевозкам по морю войск и вооружений, которые могли быть использованы против Советского Союза, давать агентов и курьеров в каждом крупном порту и шантажировать правительства угрозами забастовок моряков и портовых рабочих. Но прежде всего его специально подготовленные члены могли быть использованы для более зловещих задач: диверсий на судах и в портах.

В этой области Эрнст Волльвебер стал непревзойденным мастером. Этот здоровенный детина с грубыми чертами лица, получивший впоследствии прозвище «Блин на ногах», обладал неистощимой энергией и талантом к самым хитроумным выдумкам. Чтобы иметь респектабельность, он добился в 1928 году избрания в прусский ландтаг, а в 1932 году стал депутатом германского рейхстага.

Уже в 1928 году Волльвебер провел серию успешных диверсий на ряде западных судов. В Марселе сгорел только что построенный грузовоз «Поль Лета», в Гавре — роскошный лайнер «Париж», такая же участь постигла новый германский лайнер «Европа», французский — «Азия», американский — «Сити оф Гонолулу».

К началу 30-х годов Волльвебер начал самую крупную диверсионную операцию на море, которую когда-либо знал мир. За три года лондонская страховая компания «Ллойд» была вынуждена выплатить колоссальную по тем временам сумму — 7 миллионов фунтов стерлингов — в виде страховки за суда, поврежденные или уничтоженные в основном в результате пожаров. Главным образом поджигались или взрывались английские и французские суда, перевозившие войска и вооружения в колонии, где происходила национально-освободительная борьба. В 1931 году наступила очередь японских судов, следующих в Манчжурию после ее захвата.

Список уничтоженных людьми Волльвебера судов в 1930–1933 годах поистине впечатляющий, он насчитывает сотни единиц. В их число входит роскошный французский лайнер «Атлантик» водоизмещением 42 тысячи тонн. Английское судно «Бермуда» было подожжено в Гамильтоне (Бермудские острова). После ремонта в Белфасте на нем произошел взрыв, и судно полностью сгорело. Один из крупнейших японских грузовозов «Биао» взорвался вскоре после отплытия из европейского порта с грузом оружия для японских войск в Манчжурии. Такая же участь постигла «Таси-мамару», покинувший Роттердам с подобной миссией. Ощутимые потери понесли торговые флоты Германии, Голландии и США.

Во всех этих случаях в качестве причины была установлена диверсия, найдены осколки мин с часовым механизмом. Но, несмотря на все усилия спецслужб западных стран, непосредственных виновников найти не удалось, хотя следы обычно вели к Волльвеберу и его МСМ.

После прихода к власти в Германии Гитлера Волльвебер ушел в подполье и в конце концов был вынужден бежать. После короткого пребывания в Москве он в 1935 году прибыл в Копенгаген, где создал судоходную компанию «Адольф Зеело», под крышей которой усилились диверсии против германских судов. Вскоре ни один скандинавский порт не был безопасным для немецких и итальянских кораблей. В период 1937–1939 годов 900 немецких судов были уничтожены или повреждены в германских и иностранных портах и на море, несмотря на строгие меры безопасности и специальную охрану, обеспечиваемые гестапо и СС.

В 1939 году Волльвебер создал специальные группы диверсантов в Стокгольме и трех других шведских портах. Для немцев эти порты были особенно важны, потому что из них вывозилась шведская железная руда, необходимая для производства бронетанковой стали. Во всех этих портах происходили таинственные взрывы, которые участились с началом второй мировой войны. Бывали периоды, когда в результате диверсий в шведских портах поставки руды в Германию приостанавливались на несколько недель.

8 мая 1940 года агент Волльвебера Рихард Кребс поставил несколько мин с часовым механизмом на борту военного транспорта «Марион» в Бременхафене. Этот корабль должен был доставить 4000 немецких солдат в Норвегию, где после немецкого вторжения в апреле англичане удерживали Нарвик. На подходе к этому порту «Марион» взлетел в воздух, все находившиеся на борту погибли.

Разгневанные немцы пригрозили шведскому правительству вторжением, если оно не наведет порядок в своих портах. Шведы вынуждены были уступить и арестовали Волльвебера и его нескольких агентов. Тем не менее диверсии продолжались. Германское правительство потребовало выдачи ему Волльвебера. Однако тот смог доказать шведам, что в 1933 году был лишен германского гражданства и поэтому как лицо без гражданства не может быть выдан немцам. По его просьбе он был депортирован в СССР, куда прибыл вскоре после нападения Германии на Советский Союз. Встретили его как героя.

Ему было чем похвалиться: после начала второй мировой войны его люди потопили по крайней мере 70 германских, итальянских и японских судов в портах Германии и оккупированной нацистами Европы, в нейтральных странах и на море. Кроме того, было уничтожено много судов нейтральных стран, перевозивших грузы в Германию. Еще свыше 100 кораблей получили серьезные повреждения, было разрушено много портовых сооружений, доков, судоверфей и железнодорожных путей.

В 1945 году Волльвебер вернулся в Восточную Германию, где советские оккупационные власти назначили его, разумеется, на пост «комиссара по транспорту и судоходству» (с образованием ГДР в 1949 году этот пост был преобразован в министерский).

Но Волльвебер не был бы Волльвебером, если бы ограничился чисто транспортными и судоходными делами. У местечка Вустроу на Балтийском море он открыл школу по подготовке диверсантов. И результаты скоро сказались: в германских портах английской и американской оккупационных зон резко возросло число диверсионных актов, направленных против судов, которые доставляли грузы по «плану Маршала». Произошли также взрывы во французских портах Гавр и Брест. В 1947–1948 годах в результате поджогов и взрывов в английских портах пострадало 30 судов, и диверсии продолжались. Был взорван «Индиан экспресс», доставлявший оружие для английских войск на Ближнем Востоке, в Гибралтаре взлетел на воздух «Беденхэм» с грузом вооружений, разрушено машинное отделение на английском эсминце, перерезаны провода на подводной лодке, стоявшей в Мальте. Усилия западных спецслужб по борьбе с диверсиями не приносили эффекта.

Диверсии участились с началом войны в Корее в 1950 году, особенно против судов, перевозивших войска и оружие в эту страну. Серьезные повреждения получили три английских авианосца, плывшие в Корею, сгорел в Ливерпуле «Импресс оф Канада», существенно пострадал от пожара лайнер «Квин Элизабет», стоявший в Саутхэмптоне. Жертвами таинственных пожаров и взрывов стало немало американских, английских, итальянских, норвежских, датских и турецких солдат, плывших в Корею. Серьезные повреждения получили четыре английских авианосца, американский авианосец «Беннигтон» и много других военных кораблей и торговых судов стран НАТО — все они были выведены из строя на много месяцев.

После подавления июньского восстания 1953 года Волльвебер получил новое назначение: он стал министром госбезопасности ГДР. Его предшественник Вильгельм Цайсер был уволен за то, что не сумел предотвратить восстания. С присущей ему энергией Волльвебер сумел активизировать работу своего ведомства, особенно внешней разведки и контрразведки. Во главе последней был поставлен весьма способный ученик Волльвебера и его советских хозяев — Маркус Вольф.) (Коллеги по КГБ называли его «Миша Вольф»). Именно Волльвебер сумел внедрить в «нервный центр» западногерманской разведки своего агента, бывшего эсэсовца Фелфе, ставшего чуть ли не правой рукой ее шефа Гелена.

Однако на посту министра госбезопасности ГДР Волльвебер пробыл недолго — три года. В 1956 году он ушел в отставку по состоянию здоровья и вскоре умер. Надо полагать, в ЦРУ, БНД и других западных разведслужбах вздохнули с облегчением, а в КГБ искренне скорбели.

Это была поистине выдающаяся личность. Можно лишь сожалеть, что его незаурядные способности и таланты были использованы не для созидания, а для разрушения.

АРЕСТ «АРИЙЦА»

Прошло более пятидесяти лет со дня окончания второй мировой войны, а обстоятельства целого ряда операций остаются невыясненными, вызывая противоречивые толкования и оценки. Постепенно в результате поисков, проводимых в разных странах, выясняются отдельные детали. Сложенные вместе, они представляют если и не исчерпывающую картину, то, по крайней мере, более целостную, объемную.

К числу подобных тайн до недавнего времени принадлежали причины ареста «Арийца» — ценного агента военной разведки Красной Армии.

…К небольшому подмосковному аэродрому подъехали легковые автомашины, из которых вышли парни, по-видимому, парашютисты, готовые к заброске в тыл к немцам, и молоденькие лейтенанты службы госбезопасности, сопровождающие их. Легкий самолет оторвался от земли и стал набирать высоту.

Далеко внизу проплывали лесные массивы, змейками извивались речки, блестели зеркала водоемов.

Штурман самолета выглянул в салон и предупредил: вышли в район заданной цели. Парашютисты поднялись. Лейтенант, стоявший у двери самолета, обнял каждого из этих людей, уходящих в неизвестность, ударил по плечу и весело сказал: «Пошел!» Купола раскрывшихся парашютов еще долго виднелись с самолета, развернувшегося на обратный курс.

«Генри» и «Вольф» имели задание с помощью партизан проникнуть на ближайшую железнодорожную станцию и сесть в вагон, отправлявшийся в Берлин. Экипировка и документы подтверждали, что солдаты-фронтовики отправлялись в краткий отпуск на свидание с близкими в Берлин. Старший из парашютистов имел доступ и пароль к «Арийцу» в Берлине. Второй ничего не знал об этом и шел для страховки первого. А там — как сложатся обстоятельства…

Гестапо вышло на след «Арийца», находившегося на связи у резидента «Альте» в августе 1942 года. Перехваченные радиограммы Москвы берлинскому адресату были расшифрованы, и перед контрразведкой прояснилось новое лицо, предмет слежки и травли — Ильзе Штебе, она же «Альте». Заместитель начальника гестапо, председатель зондеркоманды «Роте капелле» оберштурмбанфюрер Ф. Панцингер, оказавшийся позднее в советском плену, подтвердил, что Ильзе Штебе была выявлена в результате радиоперехвата и расшифровки послания Москвы. Также был упомянут источник информации в МИД Германии, но без дополнительных сведений установить, кто он такой, оказалось невозможно.

Ильзе Штебе арестовали немедленно, в августе 1942 года.

Она происходила из рабочей семьи. Получила специальность секретаря-стенографистки и устроилась со временем в газету. Журналистика была ее заветной мечтой. Появились первые публикации Штебе в различных газетах, в том числе в швейцарских. Как корреспондент работала в Праге и Варшаве. Она была наблюдательна и склонна к глубокому анализу. При ее способностях из нее мог бы получиться крупный журналист. Но все ее помыслы были заняты другим.

В 1928 году она познакомилась с журналистом Рудольфом Хернштадом, членом КПГ, а в дальнейшем сотрудником военной разведки Красной Армии. В связи с этим членство в КПГ ему пришлось приостановить. Ильзе Штебе разделяла политические взгляды Хернштада, была, как и он, убежденной антифашисткой и находилась под его личным влиянием. Именно поэтому она охотно согласилась пойти на сотрудничество с советской разведкой, когда ей было сделано соответствующее предложение.

В 1939 г. они расстались. После нападения Германии на Польшу Штебе с колонной немецких граждан выехала в Берлин. Хернштад еще раньше отправился в Москву. До своего отъезда он предупредил «Арийца», что в Берлине с ним установит контакт Ильзе Штебе, известная ему по Варшаве, и он сможет предложить ей деловые встречи.

Как уже было сказано, Штебе молчала после ареста и не выдала ни одного из шести антифашистов, с которыми она поддерживала постоянную связь. Попытки гестаповцев выбить из нее признания относительно «Арийца» ни к чему не привели. Гестапо хотело, тем не менее, знать, кто скрывался под этим псевдонимом и снабжал разведчицу ценными сведениями. Когда атака на Штебе в лоб провалилась, гестапо стало искать обходные пути.

Тем временем «Ариец», советник МИД Германии Рудольф фон Шелиа, продолжал еще находиться на свободе и ни о чем не подозревал. Он родился в дворянско-помещичьей семье, получил необходимое воспитание, изучал право в Бреслау и Гейдельберге. По окончании высшей школы поступил в МИД и последовательно продвигался по служебной лестнице. Он жил со своей семьей в достатке, но был несколько легкомыслен. Поэтому не примкнул ни к правым, ни к левым. Однако в кругу близких людей, которых у него почти не было, он высказывал критические суждения о политике Германии, министре Иоахиме фон Риббентропе, возмущался по поводу гонений на евреев в Германии и бесчеловечного обращения с побежденными поляками.

В сообщении, отправленном в Москву, Хернштад подробно доложил о Рудольфе фон Шелиа (впредь «Ариец») и отметил, что какой-либо определенной основы для привлечения Шелиа к сотрудничеству нет. Делится он информацией исключительно потому, что видит в лице Хернштада достойного собеседника, с которым можно на равных поделиться сомнениями и уточнить собственные мысли.

Москва порекомендовала разведчику не прекращать разработки «Арийца» и попытаться установить с ним прочные деловые отношения на материальной основе.

Это было логично. В рыночных отношениях, где все продается и покупается, где за услугу надо немедленно отплатить, разумнее всего было подойти к делу с этой стороны. За уже оказанные услуги следовало «Арийцу» заплатить, а его дальнейшие доходы будут зависеть от того, что он сможет предложить. К этому времени он имел ранг действительного советника министерства и возглавлял группу «Отделы по территориальным секторам», в том числе лично занимался вопросами «Центральной и Восточной Европы». Это очень интересовало советскую разведку. Разговор на языке купли-продажи оказался более понятным для фон Шелиа, и тот без большого энтузиазма, но все же согласился.

Не случайно англичане считают, что лучший агент — работающий за деньги. Он выполняет рискованную работу и в соответствии со степенью риска и качеством добытых информационных материалов получает вознаграждение. Правда, англичане всегда были прижимистыми по части вознаграждения, стараясь компенсировать это некоторыми предоставляемыми льготами.

Хотя Шелиа и был в душе антифашистом, он, однако, в 1933 году вступил в НСДАП во время приезда в Берлин в отпуск из-за рубежа. Он долго никому об этом не рассказывал. Остатки совести у него сохранились: вступил в партию нацистов ради карьеры и хвастать тут было нечем. Кроме того, это его подстраховывало от происков завистливых сотрудников и недалеких, мелких агентов гестапо. Когда такой момент наступил и его попытались на службе шантажировать тем, что он до сего времени остается вне рядов НСДАП, Шелиа молча открыл сейф и вынул билет члена фашистской партии с 1933 г., утерев нос своим противникам.

Этот эпизод заставил его надолго задуматься, среди кого он живет, и сделать вывод, что, по-видимому, он правильно поступил, согласившись сотрудничать с Хернштадом.

В Берлине по возвращении из Польши фон Шелиа помог Штебе поступить на службу в МИД. Это давало возможность чаще видеться и передавать ей материалы прямо на службе или в заранее оговоренном месте.

Ильзе Штебе знала, что по личным делам Рудольф фон Шелиа часто выезжал с дипломатическим паспортом в Швейцарию. Она знала, что в момент ее ареста он находился там, и в душе умоляла его прозреть, почувствовать нависшую опасность и скрыться. Но самодовольный и самоуверенный Шелиа не услышал таинственного голоса, да к тому же он не был телепатом. В октябре 1942 года он вернулся из Женевы и позднее был арестован на службе в МИДе.

Какие же улики раздобыло к этому времени гестапо против него?

Захватив ранее одного из радистов, гестапо по его рации сообщило 8 октября в Москву якобы от имени «Альте» просьбу выслать деньги и новые инструкции для ее агента в министерстве иностранных дел, чтобы активизировать деятельность ставшего несколько пассивным сотрудника.

Москва отреагировала уже известным образом. Два надежных агента-парашютиста были заброшены в тыл. Один сразу же попал в руки контрразведки, о судьбе второго точных данных не имеется. Еще до начала допроса дал ценные результаты обыск парашютиста. У него была обнаружена копия старого чека, на котором стояло имя: Рудольф фон Шелиа. Это был вещественный пароль для установления с ним контакта.

После этого гестаповская зубодробильная машина раскрутилась на полную мощность и выбила из «Арийца» все, что только было возможно. Кроме того, он был использован для очных ставок с Ильзе Штебе, создав для нее новые трудности в поединке с гестаповскими палачами. На душе у Штебе было нехорошо: перед мысленным взором стояло изуродованное лицо Рудольфа. Но только ли Шелиа был виноват в случившемся, своем моральном грехопадении? Как и к чему его подготовили партнеры, которым он верил?

Научили ли они его элементарной предосторожности и конспирации? Ответ для Ильзе Штебе был неутешительным.

В своей ставке 21 декабря 1942 года Гитлер утвердил приговор имперского суда от 14 декабря 1942 года Рудольфу фон Шелиа и Ильзе Штебе: смерть советнику на виселице и обезглавливание Штебе на гильотине.

Окончательный вердикт Гитлера скрепил подписью начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил Кейтель.

ФРГ

ДЕЛО КАПРАЛА ПРАЙМА

К концу 60-х годов в СССР стали известны многие тайны радиошпионажа западных стран. Но картина была далеко не полной: требовалось детально разобраться, какие именно секреты советского государства попали в руки его врагов. Нужны были сведения от хорошо осведомленного специалиста, допущенного ко всей радиошпионской информации, которая черпалась из линий связи СССР. И такой специалист нашелся.

В начале января 1968 года капрал Джеффри Артур Прайм возвращался после рождественских праздников на базу радиошпионажа английских ВВС в Западном Берлине. Проезжая через контрольно-пропускной пункт (КПП) в Берлине, он передал советскому офицеру записку, в которой просил, чтобы с ним связались представители разведки СССР.

Прайм был несостоявшейся личностью, как в социальном, так и в сексуальном плане. В школе он слыл прогульщиком, в ВВС, куда вступил в 1956 году, — нелюдимом. Будучи не в состоянии жить нормальной половой жизнью, он развлекался тем, что набирал случайные телефонные номера и говорил непристойности. Прослужив некоторое время в Кении, с 1964 года Прайм продолжил службу на станции перехвата в военном аэропорту Западного Берлина.

Записка, которую Прайм оставил на КПП в Берлине, попала не к сотрудникам 1-го Главного управления (ПГУ) КГБ, занимавшегося разведкой, а к представителям более скромного 3-го управления, отвечавшего за безопасность в советских вооруженных силах. Это управление иногда добивалось успеха в вербовке западных военнослужащих невысокого ранга, проходивших службу в Германии, и очень хотело перещеголять ПГУ, завербовав Прайма. В своей записке Прайм просил сотрудников советской разведки встретиться с ним в ресторане. При следующем проезде через КПП на ручке своей машины Прайм нашел магнитный цилиндр с ответной запиской, где ему вместо ресторана назначалась встреча в метро.

У Прайма состоялась встреча с сотрудниками 3-го управления, на которой его подробно расспрашивали о нем самом и его работе. В разговорах с чекистами Прайм винил во всех своих проблемах и неудачах капиталистическую систему. Образ Советского Союза, сложившийся у Прайма под воздействием советских пропагандистских изданий на английском языке и англоязычных передач московского радио, оказался для него более привлекательным, чем окружающая капиталистическая действительность. И хотя на встречах с чекистами Прайм утверждал, что в своих действиях руководствуется чисто идейными мотивами, он каждый раз без возражений принимал тридцать — сорок фунтов в качестве вознаграждения за «труды».

Срок службы Прайма в ВВС заканчивался в августе 1968 года. По договоренности со своими кураторами из КГБ он устроился на работу в Центр правительственной связи (ЦПС) — английскую радиошпионскую спецслужбу, где должен был заниматься обработкой материалов, перехваченных из советских каналов связи. Прежде чем приступить к своим новым обязанностям в ЦПС, Прайм провел неделю на конспиративной квартире КГБ в ГДР, где его обучили работе с радиопередатчиком, технике шифровки сообщений, изготовлению микроточечных донесений и работе с микрофотокамерой. После каждого дня занятий Прайма запирали на ночь. Перед вылетом в Англию ему вручили чемоданчик с комплектом шифрблокнотов, набором материалов для тайнописи и четыреста фунтов наличными.

Первые семь с половиной лет своего пребывания в ЦПС Прайм проработал в специальном дешифровальном подразделении — так называемой Лондонской группе обработки (ЛГО). К осени 1969 года он закончил обучение на курсах повышения квалификации и сдал экзамены по русскому языку, по случаю чего получил поздравление из Москвы и четыреста фунтов стерлингов в качестве премиальных.

«Разработка» Прайма так и осталась за 3-м управлением КГБ, которое отказалось передать свою «звезду» ПГУ. Прайму предложили самому выбрать место для встреч со связным. Он предпочел Австрию, потому что знал немецкий язык. Но в основном его связь с КГБ осуществлялась через «почтовые ящики» с помощью написанных симпатическими чернилами писем и через передачи московского радио. Безопасность связи с Праймом поддерживалась на самом высоком уровне. Ни разу за семь с половиной лет, которые он пробыл в ЛГО (с сентября 1968 по март 1976 года), и за полтора года работы в штаб-квартире ЦПС в Челтнеме в графстве Глостершир (с марта 1976 по сентябрь 1977 года), Прайм не попал под подозрение. Да и можно ли было подозревать ответственного по режиму в одном из подразделений ЦПС: в обязанности Прайма, в частности, входило ежегодное написание отчета, в котором он сообщал о проделанной за год работе по предотвращению нарушений режима секретности во вверенном его заботам подразделении ЦПС. Прайм завершил свою карьеру в ЦПС на посту руководителя сектора в группе анализа советских шифрсо-общений, поддававшихся дешифровке.

После ухода из ЦПС Прайм порвал контакты с КГБ, развелся и женился во второй раз. Устроился на работу водителем такси и частенько подвозил своих бывших коллег по службе от станции до места работы. В 1980 году КГБ возобновил связь с Праймом, после чего при встрече в Вене он передал в Москву свыше пятнадцати кассет с пленкой (большинство из них, как ему потом сказали, плохо проявились), некоторые фотокопии и записи, хранившиеся у него после ухода из ЦПС. За это он получил шестьсот фунтов. В 1981 году Прайм специально съездил в Потсдам, чтобы дать своему связнику из КГБ пояснения по поводу документов, проданных советской разведке годом раньше. На прощание он получил четыре тысячи фунтов. Прайм проигнорировал советы КГБ вернуться на работу в ЦПС или устроиться преподавателем русского языка в образовательной службе английской армии, где он мог бы подбирать кандидатов для будущей работы на КГБ.

Прайма, вероятно, так и не разоблачили бы, если бы не его сексуальные отклонения: он любил, выражаясь юридическим языком, совершать развратные действия в отношении малолетних школьниц. В апреле 1982 года полиция получила в свое распоряжение точное описание машины развратника, и Прайма арестовали по подозрению в совершении преступления. Он признался. Все бы ничего, но, находясь в тюрьме, под влиянием минутной слабости он сказал своей жене на свидании, что ведет двойную жизнь. Об этом она сразу без колебаний сообщила полиции. А также о том, что дома под кроватью обнаружила шпионские принадлежности — шифрблокнот и пачку конвертов с адресами связных в Восточном Берлине. В июне Прайм сознался абсолютно во всем.

По оценкам Пентагона, ущерб, нанесенный Праймом радиошпионскому союзу США и Англии, составил один миллиард долларов. На протяжении десяти лет Прайм передавал в КГБ подробные сведения о структуре ЦПС, расположении его станции перехвата, личном составе и о многом другом. И хотя в ЦПС в это время работало менее десяти процентов от шестидесяти восьми тысяч двухсот трех сотрудников, официально числившихся на тот момент в АНБ, англичане рассматривались в США как надежные партнеры и имели привилегированный доступ ко всей информации, которой обладала АНБ. Имел этот доступ и Прайм. Кроме того, в течение года работы в Челтнеме Прайм получал для ознакомления совершенно секретные данные об успехах и неудачах ЦПС в дешифровании перехвата из советских линий связи.

Все же, несмотря на это, пентагоновская оценка ущерба представляется чрезмерно завышенной. Как раз в этот год, когда Прайм работал в Челтнеме и имел самый широкий доступ к тайнам ЦПС, инструкции 3-го управления, которые он получал по радио, по неизвестной причине перестали поддаваться расшифровке. В результате контакт с Праймом был порван, и большую часть информации, добытой в Челтнеме, Прайм смог передать только в 1980 году в Вене, но и та оказалась сильно испорченной.

После ареста Прайма ЦПС «отыгралось» на 3-м управлении за то, что оно узурпировало работу с самым ценным агентом КГБ в английской системе радиошпионажа со времен Кернкросса. В вину сотрудникам «тройки» ставилось неумение поддерживать постоянный контакт с Праймом, как это делало в то же самое время ПГУ в работе с другим агентом КГБ, имевшим доступ к военным тайнам США.

В 1982 году Прайма приговорили к тридцати трем годам тюрьмы за шпионаж и еще к трем года — за растление малолетних. Эти два тюремных срока он по приговору суда должен был отбыть последовательно. Сам Прайм во всем винил свое, по его словам, «не в меру идеалистическое представление о русском коммунизме, которое наложилось на глубоко внутренние психологические проблемы».

Еще до разоблачения Прайма руководство АНБ неоднократно указывало на необходимость введения в систему проверки персонала испытание на полиграфе. После ознакомления с результатами проведенного расследования по делу Прайма правительство Англии приняло, наконец, запоздалое решение о применении полиграфа в спецслужбах страны.

ПОКА НЕ ПОЗДНО

Эта обаятельная и такая хрупкая на вид женщина, 12 лет занимавшая пост помощника директора совета по операциям международного секретариата НАТО, а затем перешедшая в ГДР, совершила подвиг, разоблачив коварные замыслы натовских генералов. Имя этой милой женщины — Урзел Лоренцен. В течение многих лет ей надо было напрягать до предела свою память, чтобы запоминать. Запоминать все самое важное, что мелькало перед глазами в сверхсекретных бумагах НАТО за долгие годы работы. Она должна была оставаться естественной, играя свою трудную роль на сцене, перед которой никогда не закрывался занавес.

Незадолго до перехода в ГДР Урзел Лоренцен исполнилось сорок лет. Сорок лет жизни и двенадцать лет безупречной службы в штаб-квартире НАТО. Высшие чины устроили даже что-то вроде узкого приема в ее честь. Лилось шампанское, звенели бокалы, произносились тосты за «обаятельную помощницу». Она поднимала свой бокал тоже… Урзел вела дневник. Кое-что из дневника уже стало достоянием самых широких средств массовой информации, кое-что еще ждет своего часа, кое о чем Урзел рассказала впервые нам.

Юность Урзел протекала легко и беззаботно. Респектабельная гамбургская семья, где она родилась, дала девушке отличное воспитание. Окончив коммерческое училище, Урзел не только до тонкостей овладела тайнами торгового дела, но и вынесла совершенное знание английского и французского языков, которые изучала в Оксфорде и Париже. А потом пришла любовь. И в ней тоже повезло. Молодой, энергичный и веселый Дитер Виль, экономист по профессии, оказался к тому же прекрасным семьянином. Но это случилось потом, значительно позже. Сначала Лоренцен оказалась в штаб-квартире НАТО…

* * *

— Как это случилось, Урзел?

— Не ждите ничего сверхъестественного. В Париже, где я работала, у меня появилось много друзей, среди которых — офицеры из штаб-квартиры НАТО. Они, в общем-то, и заронили идею о возможности перехода на новое место службы. «С вашим знанием иностранных языков, Урзел, — твердили новые знакомые, — вы быстро сделаете у нас карьеру. Работа будет интересной и денег больше, так что соглашайтесь». Я не заставила долго упрашивать себя. Рекомендации у меня были солидные, экзамены по языку я сдала с легкостью, ну, а проверка моих анкетных данных заняла всего лишь год…

— Так долго?

— Долго? Нет, нормально. У тех, кто нанимается на работу в НАТО, трясут всю родословную. И прабабушек, и прадедушек. Не дай бог, кто-нибудь из них участвовал в свое время в штурме Бастилии или был знаком с Джузеппе Гарибальди. У меня по линии предков все было в порядке, никаких, что называется, «порочащих» связей…

— Простите, Урзел, может быть, я начинаю разговор с конца, но хотелось бы знать, когда у вас мелькнула идея об уходе из натовской штаб-квартиры. Или вы, входя в натовский круг, уже загодя знали, что выйдете из него?

— Нет, не знала. До поры до времени я считала себя правоверной представительницей буржуазии, твердо верила в то, что защищаю западную демократию от «угрозы с Востока». Но эти мои иллюзии очень быстро рассеялись, во всяком случае, как только заняла место помощницы директора совета по операциям международного секретариата НАТО, когда штаб-квартира перебралась из Парижа в Брюссель. Новая моя должность открыла новые возможности для того, чтобы не только увидеть и прочитать документы под грифом «Совершенно секретно», но и убедиться воочию, что НАТО представляет собой отнюдь не инструмент обеспечения безопасности и мира, во что я наивно верила раньше. Мне достаточно было лишь на миг представить мой родной город Гамбург, когда от него останутся одни развалины, чтобы вопрос «быть или не быть?» стал вопросом всей моей последующей жизни, вопросом, на который надо было давать немедленный ответ. Быть или не быть соучастницей, хоть и маленькой, но соучастницей страшной трагедии? Нет, сначала я не думала о всем человечестве, глобальные мысли пришли позже. Просто, побывав на натовских учениях, ни одно из которых не обходилось без планирования использования атомного оружия, я могла уже реально представить, как погибнут в случае атомной войны мои мать, отец, братья, любимый человек и я сама… Так что напрасно некоторые западные газеты пытались выставить меня этакой коварной шпионкой. Во мне говорил лишь здоровый инстинкт нормальной женщины, по воле случая соприкоснувшейся с ужасными тайнами. Женщина — на то она и женщина, чтобы защищать жизнь, а не смерть…

* * *

Да, натовские стратеги, видимо, по сей день так и не в состоянии понять поступка Урзел Лоренцен. Вот что писал, например, о «деле Лоренцен» один из крупных западных журналов буквально на другой день после ее перехода в ГДР:

«Для НАТО совершенно неожиданно, что уроженка Гамбурга впервые предоставила Востоку самые интимные подробности о ходе принятия решений и о секретном планировании в НАТО. «Я знаю, — так звучало официальное заявление фрау Лоренцен, которое она сделала по телевидению ГДР, — что сейчас не проводится ни одного учения без того, чтобы в его планирование не было включено применение атомного оружия против социалистических государств». Лоренцен намекала этим самым на маневры НАТО «Уин-текс-Саймекс-79», во время которых проигрываются методы командования, предусматривающие также и разрешение на применение ядерного оружия. Военных специалистов ошеломило выступление по телевидению помощника директора НАТО Теренса Морана, который состоит при генеральном секретаре Лунсе и отвечает за операции и военные учения, как своим точным знанием дела, так и, естественно, точной терминологией. С уст Лоренцен во время интервью легко слетали такие трудные понятия, как «командование в кризисных ситуациях», «гражданское чрезвычайное планирование» и «боевая готовность НАТО». Один высокопоставленный генерал бундесвера сказал: «Ни один офицер генерального штаба не смог бы доложить лучше, чем это сделала Лоренцен». Что же, едва ли где-нибудь еще в НАТО сходится так много секретной информации, как в совете по операциям международного секретариата. Его председателем является Теренс Моран, самый информированный гражданский чин НАТО после генерального секретаря. Моран отвечает за все командование при кризисных ситуациях и за центр НАТО, в котором сходятся все политические и военные сообщения. Он был также председателем комитета НАТО по вопросам связи и вопросам электроники, и в его ведении находились самые детальные сведения о всей системе боевой готовности НАТО. Через письменный стол Морана проходили, кроме того, важные военные бумаги главнокомандующего НАТО в Европе Александра Хейга, которые представлялись для ознакомления совету НАТО. То, что они попадали и в руки фрау Лоренцей, у руководства НАТО не вызывает никаких сомнений. Элегантно одетая немка, служившая в НАТО в течение двенадцати лет, занимала положение, предоставлявшее ей практически неограниченный доступ ко всем бумагам. Поэтому среди трофеев Лоренцен могут находиться документы и материалы, которые раскроют Востоку все планирование обороны и механизмы политических консультаций союза, к чему относятся и перечисление предпосылок для возможного применения Западом ядерного оружия, и документы в системе боевой готовности НАТО. Один высокопоставленный офицер НАТО заявил: «Мы, военные, буквально вырываем из рук наших секретарш копии, когда они печатают секретные документы. В международном же секретариате предписания о сохранении тайны исполняются очень небрежно…»

— Урзел, скажите, пожалуйста, вы имели допуск и к оперативным документам НАТО?

— Да, конечно. И не только к оперативным документам. Не раз мне приходилось бывать на маневрах. Именно комплекс всех впечатлений от прочитанных документов и от «военных игр», свидетельницей которых я была, и породил глубокое беспокойство, заставившее меня в конечном итоге бросить все, что создавала, — карьеру и, если хотите, даже своих родных, живущих на Западе… Мои наблюдения и анализ документов привели к окончательному выводу: НАТО — не инструмент мира. Вся деятельность этой организации направлена на подготовку новой войны. Возьмем, к примеру, такой документ, как «Исследование: Восток-Запад». Оно представляет собой многотомное собрание секретной служебной информации о социалистических государствах. «Исследование» разработано врагами социалистических государств и поэтому никак не может быть реалистическим воспроизведением соотношения сил между Востоком и Западом. Это искаженная картина реальности. И я думаю, что она служит для дезинформации тех западных политиков, которые хотят действительной разрядки и в действительности верят в возможность добрососедских отношений между Востоком и Западом. И вот на основе такого лживого представления о состоянии отношений между Востоком и Западом затем планируется уровень вооружений стран — членов НАТО. Теперь несколько слов о «военных играх». Во время штабных учений НАТО, проводимых с 1971 года в рамках серии «Уинтекс», в обязательном порядке предусматривалось, что натовские стратеги первыми применят ядер-ное оружие. В одном из документов главнокомандующего НАТО в Европе, составленных в связи с военными учениями «Уинтекс-77», были предусмотрены 30 конкретных целей в шести социалистических странах для нанесения ядерного удара. И что самое поразительное: ни в одном из планов натовских учений, с которыми я ознакомилась в силу моего служебного положения, не содержалось даже намека на возможность ответного ядерного удара со стороны стран — участниц Варшавского Договора. Разве это не было ярчайшим доказательством, что НАТО в одностороннем порядке репетирует атомную войну, имея в виду напасть первыми? Да, это именно так, поскольку руководящие круги НАТО ни на минуту не сомневаются в миролюбии стран социалистического содружества. В уже цитировавшемся мною документе «Исследование: Восток — Запад» в пункте 34 говорится: «…не ожидается никаких значительных изменений в структуре и организации вооруженных сил Варшавского Договора. По имеющимся данным, численность вооруженных сил остается постоянной…». В пункте 189 содержится такой вывод: «Советское правительство в близком будущем, вероятно, намерено продолжать политику разрядки…». Именно это пытаются использовать натовские заправилы, чтобы провоцировать инциденты, оправдывающие агрессивную политику империализма в Европе, на Ближнем Востоке и в других точках нашей планеты. НАТО не останавливается ни перед чем. Провоцируя конфликтные ситуации, этот агрессивный союз использует самые грязные методы. Возникшие конфликты он объявляет поводом для приведения в действие запланированных военных операций. Примером такой инсценировки конфликта может служить ситуация, возникшая в связи с маневрами «Уин-текс-75». В общем плане этих маневров говорилось: «…Инциденты на суше, в воздухе и на море будут служить оправданием политическим руководителям НАТО, разрешившим применение первыми тактического ядерного оружия…» Эта цитата взята мною из секретного документа НАТО 1710.3.2/14/7/S7/74 от 15 февраля 1974 года. А вот в плане штабных учений НАТО серии «Уинтекс-Саймекс-79» был разработан подробный сценарий для искусственного создания и разжигания целого ряда кризисных ситуаций, предшествующих началу войны. Этот план предусматривал также оказание давления на некоторые правительства. Цель такого давления — принуждение этих правительств к отказу от политики неприсоединения или от позиции нейтралитета. Существовал еще один «любопытный» документ, принятый в 1977 году. В нем основные страны — члены агрессивного блока договорились о весьма своеобразном «разделении труда» по проведению серии провокаций для создания кризисных ситуаций. Европейские члены НАТО взяли на себя социалистические страны, а американские — организацию конфликтов в развивающихся странах.

РОССИЯ

ЛЮДИ НЕПРОНИЦАЕМОЙ ТАЙНЫ

Резкое увеличение масштабов военных действий в конце XVIII — начале XIX веков привело к росту объема задач разведки, количества привлекаемых к ее ведению сил и средств. XIX век ознаменовался дальнейшим совершенствованием органов военного управления, в том числе и военной разведки, и значительными успехами русской агентурной разведки.

Александр I в мае 1801 года «высочайше пожаловал» свите по квартирмейстерской части блестящий мундир с особым золотым шитьем по черному бархату. В скором времени квартирмейстерская служба была выделена в самостоятельное учреждение.

Барклай де Толли, ставший военным министром России в 1810 году, приступил к усилению армии. Он понимал, что рано или поздно Наполеон начнет войну с Россией. Укреплялись крепости, организовывалась корпусная система войск, расширялась военная разведка, которой занималась тогда квартирмейстерская часть. Управление ею было поручено молодому генерал-адъютанту князю Петру Волконскому. Смелость, аккуратность, необыкновенная память, редкая наблюдательность и способность быстро и ясно оценивать ситуацию, а также боевой опыт были приняты Александром I в расчет, когда он назначил Волконского в 1807 году в заграничную командировку «с целью изучения иностранных военных учреждений». Возвратившись в Петербург в начале 1810 года, князь представил отчет «О внутреннем устройстве французской армии и генерального штаба».

Наши посланники в Пруссии, Австрии, Франции, Швеции и Саксонии получают от военного министра поручения собирать сведения о числе войск держав, при которых они аккредитованы, об йх устройстве и вооружении, расположении и духе войск, о состоянии крепостей и замков. «Чтобы в особенности они занимались наблюдениями по части военной во всех отношениях». Для облегчения задачи посланников царь разрешил назначить дополнительных военных чиновников в российские миссии (военных атташе). Разведывательные задачи они должны были выполнять тайно. Как говорилось в инструкции майору Прендалю, «…настоящее поручение ваше должно подлежать непроницаемой тайне, посему во всех действиях ваших вы должны быть скромны и осторожны. Главнейшая цель вашего тайного поручения должна состоять, чтобы… приобрести точные статистические и физические познания о состоянии Саксонского королевства и Варшавского герцогства, обращая особое внимание на военное состояние…а также сообщать о достоинствах и свойствах военных генералов».

Для выполнения таких секретных поручений в командировках находились: полковник Чернышев — в Париже, майор Прендаль — в Дрездене, поручик Брозин — в Касселе, полковник Тейль-фон-Сераскиркен — в Вене, поручик Граббе — в Мюнхене. Эти офицеры временно становились дипломатами «с ношением употребительной одежды». Они выбирались из лучших представителей армии.

Уже в 1810 году военный министр начал получать сведения об иностранных армиях. Самые подробные данные о численности французской армии, которые в единственном экземпляре регулярно составлялись только для Наполеона, оперативно давал Александр Иванович Чернышев. Донесения Чернышева поступали на имя Александра I. 23 декабря 1810 года полковник Чернышев, которому было всего 25 лет, сделал вывод, что «Наполеон уже принял решение о войне против России, но пока что выигрывает время из-за неудовлетворительного положения его дел в Испании и Португалии». Далее граф предлагал варианты возможных действий, выгодных для России в тех условиях. На донесениях император сделал пометку: «Зачем я не имею побольше министров, подобных этому молодому человеку…».

Военный министр уделял внимание и разведке, которую вели своими силами командиры корпусов. Однако если мы наблюдаем значительный прогресс в развитии агентурной разведки, то войсковая разведка практически не менялась. В основном она велась по старинке — конными разъездами. За годы Отечественной войны 1812 года неувядаемой славой покрыли себя казаки атамана Платова, кавалеристы Дениса Давыдова, партизаны, многие из которых выполняли разведывательные задачи.

27 января 1812 года император Александр I утвердил учреждение военного министерства. В соответствии с новым законом было образовано управление начальника Главного штаба, в которое в качестве первого управления вошла квартирмейстерская часть. Впервые была сформирована структура и сформулирована основная задача квартирмейстеров: «Собрание всех сведений о земле, где война происходит». Решение этой задачи возлагалось на офицеров первого отделения Генерал-квартирмейстерского управления. 27 января 1812 года скорее всего и может считаться днем образования военной разведки России.

РОССИЙСКИЙ РАЗВЕДЧИК ПАВЕЛ ПЕСТЕЛЬ

В феврале 1821 года в штаб 2-й армии, расквартированной по юго-западным границам России, был доставлен из Петербурга важный секретный пакет. Командующему армии генералу Витгенштейну предписывалось незамедлительно организовать сбор разведывательных данных о начинавшейся в Молдове и Валахии революционной войне греческого народа против османского ига. Освободительное движение греков возглавляла тайная революционная организация «Фи-лики Этерия» («Дружеское общество»). Она была создана греческими политэмигрантами в Одессе еще в 1814 году. Оттуда осуществлялось руководство по подготовке восстания на захваченных турками территориях.

В начале 1821 года греческий аристократ Александр Ипсиланти, ранее в составе российской армии сражавшийся против Наполеона, флигель-адъютант Александра I, сформировал в Яссах повстанческую армию и поднял антитурецкое восстание в Молдове. Эти события стали сигналом к началу греческой национально-освободительной войны.

Военные действия в Молдове и Валахии затрагивали непосредственно интересы России. В соответствии с имевшимися договорами с Турцией, Россия имела право судоходства и торговли по Дунаю, а также свободного перехода через черноморские проливы в Средиземное море. Отношение российского императора Александра I к событиям на Балканах было двойственным и противоречивым. Он, конечно, понимал, что великая христианская держава должна была бы выступить в поддержку греков-единоверцев. Однако инициатора Священного союза коробила сама мысль о помощи народу, восставшему против «законного» поработителя — турецкого султана.

Для принятия окончательного решения царю были необходимы самые последние, самые достоверные сведения о событиях в Молдове и Валахии.

В конце февраля адъютант командующего 2-й армией Павел Иванович Пестель был вызван к начальнику штаба генералу Киселеву.

— Подполковник, — обратился он к Пестелю, — в штабе получено сообщение, что известный вам князь Александр Ипсиланти поднял среди греков возмущение. Двадцать первого февраля он вместе с братом и двумя слугами тайно перешел по льду реку Прут. На турецкой стороне его ждал отряд единомышленников, во главе которого он двинулся на Яссы. Вам необходимо выехать в Бессарабию и на месте собрать сведения о возмущении греков.

Киселев особо подчеркнул важность и секретность полученного из Петербурга задания.

Пестель, не мешкая, выехал из Тульчина в Бессарабию. Он вез в Кишинев официальное отношение командующего армией Витгенштейна и частное письмо Киселева командиру 6-го корпуса Сабанееву с просьбой о содействии.

После интересных, очень информативных бесед в резиденции наместника в Кишиневе подполковник выехал на границу в Скуляны.

Начальник карантина Навроцкий должен был организовать скрытую переправу через Прут и доставку Пестеля в Яссы. Поздно ночью, переодетый в штатское платье, подполковник перешел границу и вскоре был уже в центре восстания — Яссах.

Короткие дни напряженной деятельности пролетели, как одно мгновенье. Третьего марта Пестель вернулся в Скуляны. Отсюда было отправлено в штаб 2-й армии его первое обстоятельное и насыщенное фактами донесение о происходивших в Молдове событиях. Успехи восставших греков он объяснял хорошей организацией и строгой дисциплиной. Собранные Пестелем разведывательные сведения получили высокую оценку.

По возвращению в Тульчин Пестель был «употреблен в главной квартире Второй армии по делам о возмущении греков». Через его руки проходила вся поступающая в штаб 2-й армии информация по греческому восстанию, вся переписка между штабом армии и правительством, секретные донесения агентов разведки.

Из Петербурга требовали все новых сведений, и в начале апреля подполковник вновь выезжает в Бессарабию. На этот раз он направился прямо в Скуляны, где у него была назначена встреча с доверительным контактом из числа восставших. Беседа и на этот раз оказалась очень плодотворной.

В Петербурге проделанная Пестелем работа оценивалась очень высоко. Правда, Александр I испытывал к подполковнику скрытую неприязнь. Причина — многочисленные тайные доносы о независимом поведении и симпатиях молодого офицера к республиканскому строю. Тем не менее и царь вынужден был признать, что разведывательные задания выполнены образцово.

Это обстоятельство, видимо, и послужило основанием для проведения новой, сложной и достаточно щекотливой операции. Александр I предписал Пестелю осуществить то, что на профессиональном языке разведчиков сегодня называют «активным мероприятием».

В конце мая — начале июня Пестель вновь направляется в Кишинев. Там ему предстояло деликатно, но твердо дать понять молдавскому господарю Михаилу Суцо, перебравшемуся из охваченных восстанием Ясс, что его пребывание на территории России нежелательно. Разведчик и на этот раз блестяще справился с трудной задачей.

Тем временем в Петербурге министр иностранных дел России граф Нессельроде, прочитав сообщения Пестеля о греческом восстании, спросил у Александра I, кто этот дипломат, который так умно и верно сумел описать положение Греции и христиан на Востоке. Царь самодовольно ответил: «Не более и не менее как армейский подполковник. Да, вот какие у меня служат в армии подполковники». Отвечая так министру, царь, конечно, лукавил. Он-то прекрасно знал, какой неординарной личностью был столь успешно проявивший себя на поприще разведки кадровый офицер П. И. Пестель.

В декабре 1811 года восемнадцатилетний Павел Пестель окончил Пажеский корпус — самое аристократическое и привилегированное учебное заведение в России. Его имя, как первого по выпуску, было выбито золотыми буквами на почетной мраморной доске в белом зале Пажеского корпуса. Молодой прапорщик получил назначение в только что сформированный лейб-гвардии Литовский полк. Через восемь месяцев в сражении при Бородино командир взвода 2-й гвардейской роты лейб-гвардии Литовского полка проявил смелость и мужество, за что Кутузов наградил его золотым оружием «За храбрость». В штыковой атаке был тяжело ранен в левую ногу. Лечение длилось почти восемь месяцев.

7 мая 1813 года с еще не зажившей до конца раной Пестель отправляется в действующую армию. Сразу же отличается в боях при Пирне и Дрездене, за что был представлен к званию поручика. В течение 1813 года участвовал в двенадцати крупных сражениях, награжден тремя орденами: русским орденом св. Владимира IV степени, австрийским орденом Леопольда III степени и баденским военным орденом Карла-Фридриха.

За десять лет военной службы П. И. Пестель прошел трудный и славный путь от прапорщика — командира взвода до полковника, командира Вятского полка. Последнее назначение было, несомненно, поощрением за успешную разведывательную деятельность

В историю государства Российского Павел Иванович Пестель вошел как основатель и руководитель Южного общества декабристов, автор «Русской правды» — проекта основ будущего демократического государства. Был арестован в декабре 1825 года. В числе пяти руководителей восстания декабристов казнен 13 июля 1826 года.

Александр Сергеевич Пушкин познакомился с Пестелем в Кишиневе в 1821 году. Первая же случайная встреча затянулась на несколько часов. Вечером поэт записал в своем дневнике: «9 апреля. Утро провел с Пестелем, умный человек во всем смысле этого слова… Мы с ним имели разговор метафизической, политической, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю…»

МОРЯК-РАЗВЕДЧИК СЕРГЕЙ ПЛЕЩЕЕВ

Во время русско-турецкой войны 1768–1774 годов было принято решение об отправке в Средиземное море военных кораблей для действий на турецких коммуникациях, нанесении ударов по приморским гарнизонам и отвлечении части сухопутных и морских сил противника с дунайского и крымского направлений. Как говорилось в рескрипте Екатерины от 29 января 1769 года, цель экспедиции заключалась в том, чтобы «учинить чувствительную диверсию со стороны Греции как на твердой земле, так и на островах Архипелага». Архипелагом называли Ионические острова.

Подготовить диверсию доверили Алексею Григорьевичу Орлову, который с осени 1768 года лечился в Италии. Поселившись в Пизе — столице герцогства Тосканского, Орлов немедленно установил контакты с греками, черногорцами и албанцами. Дружественное России герцогство не только предоставило русским кораблям льготы в своих портах, но и помогало в деятельности отважного Орлова. Алексей Григорьевич решил организовать одновременно в разных частях огромной Османской империи восстание народов, которые уже давно боролись за независимость. Десантным частям на борту русских кораблей отводилась вспомогательная роль, а русским офицерам предстояло стать инструкторами в повстанческих войсках.

Еще до подписания знаменитого рескрипта Орлов в донесениях императрице высказывался о желательности установить контакт с государствами «варварий-ского побережья» — Триполи, Алжиром и Тунисом, там, где была фактически номинальной власть турецкого султана.

Одновременного восстания поднять не удалось. Но в феврале 1770 года эскадра адмирала Г. А. Спиридо-ва высадила десант в Итилоне. В Греции и Албании народ поднялся на борьбу против турецкого владычества. Русские войска захватили Мизитру и Наварин.

Не дремали и турки. При помощи французских военных советников они занялись укреплением входа в Дарданеллский пролив со стороны Эгейского моря. Но все равно Дарданеллы были блокированы крейсирова-нием в Восточном Средиземноморье и Эгейском море русских эскадр, что препятствовало подвозу зерна из главной житницы Османской империи — Египта. В то же время турецкие силы были оттянуты на охрану побережья.

А 26 июня 1770 года в Чесменской бухте был разгромлен турецкий флот.

Учитывая тот факт, что русский флот стал полным хозяином в Средиземноморье, турецкий правитель Египта Али-бей всерьез задумался о возможном провозглашении независимости Египта от Османской империи.

Али-бей происходил из Абхазии, где родился в 1728 году в семье священника. В тринадцать лет его похитили и продали мамлкжскому бею Ибрагиму Кат-ходе. Мальчика обратили в мусульманство и дали новое имя Али-бей.

В это время Египтом практически правил не только наместник султана — паша, но и Диван, в который входили 24 мамлюкских бея, правители провинций Египта. А выборный глава беев — шейх аль-баляд — не раз смещал и даже изгонял из Каира султанских наместников.

С 1744 года шейхом аль-балядом стал Ибрагим Катхода — тоже выходец с Кавказа. Талантливый и смелый Али-бей вскоре сделался его правой рукой.

В 1763 году Али-бей занял место своего покровителя, а через два года был вынужден бежать в Сирию, где подружился с правителем Галилеи и Акки Дагер Омаром.

В 1766 году Али-бей вновь вернулся к власти. Многие из сподвижников Али-бея были грузинами, черкесами и абхазцами и хорошо знали о поддержке Россией их народов в борьбе за независимость. Тогда и решил Али-бей установить связи с великой Российской державой для обеспечения независимости Египта.

Когда началась русско-турецкая война, Али-бею был послан султанский фирман с требованием снарядить и направить на помощь туркам 12 тысяч воинов. Противники Али-бея донесли султану, что Али-бей формирует армию не для помощи Османской империи, а чтобы — ударить по ней с тыла. И повелел султан доставить ему голову мятежника. Но люди Али-бея перехватили приказ. Теперь у Али-бея не оставалось никакого выхода, кроме как провозгласить себя независимым. Изгнали из Египта турецкого наместника и стали чеканить собственную монету.

Умный и тонкий политик, Али-бей понимал, что в борьбе с Портой для победы надо объединить все ан-титурецкие силы. Поэтому он заключил союз не только с арабами, но и венецианцами, а весной 1771 года направил в штаб-квартиру русского флота на острове Парос верного человека, Якова-армянина. Яков официально должен был разобраться в инциденте, когда русский корабль захватил транспорты с рисом, отправленные сирийскому союзнику. Видимо, их приняли за турецкие. А одновременно через Якова было передано письмо А. Г. Орлову. Али-бей изъявил «желание заключить вечный союз с Ее императорским величеством и противиться совокупно против их неприятеля, предлагая ему, графу Орлову, снабжать флот его и войска всякими съестными припасами и деньгами, если он будет иметь в них недостаток. Правда, Якову пришлось для встречи с Орловым добираться до Ливорно. Орлов пообещал отправить письмо к императрице и при необходимости прибегнуть к помощи властителя Египта.

В декабре 1771 года еще один доверенный человек, первый министр Али-бея, бывший купец-венецианец Розетти, побывал на Паросе. Али-бей просил адмирала Спиридова захватить для Египта остров Кипр. Адмирал выжидал. Мы не знаем содержания его ответа, но ясно, что обе стороны тщательно присматривались друг к другу. А весной следующего года гнусное предательство главнокомандующего Исмаил-бея и любимца Абу-Захаба заставило Али-бея с семью тысячами верных мамлюков и друзьями покинуть Каир. Перед этим Али-бей вновь отправил Якова-армянина на остров Парос «объявить о своем состоянии и просить вспоможения».

В конце мая 1772 года на помощь Али-бею направили к берегам Сирии русскую флотилию под командованием генерал-адъютанта Георгия Ризо.

Русские корабли у Яфы посетили посланцы Али-бея, сообщившие, что отряды их властителя и Дагер Омара окружены тридцатитысячным корпусом турецких войск у Сайды. Немедленно туда отправили три небольших русских корабля. Они внезапно появились и заставили ретироваться из гавани 11 турецких кораблей и открыли артиллерийский огонь по лагерю неприятеля. Одновременно Али-бей ударил по туркам с суши, и те отступили, потеряв треть своих сил.

Так началось взаимодействие русского флота и войск Али-бея. На Паросе посланником Али-бея долго был его верный санджак Зульфикар-бей, который приплыл туда с эскадрой Ризо. Лишь 29 августа 1772 года Зульфикар отправился обратно на русском транспорте «Тартар», шедшем под английским флагом и под командованием английского капитана. Вместе с Зульфикаром на судне плыли Яков-армянин, ротмистр Клингенау и лейтенант флота российского Сергей Плещеев. Вот и вышел он на сцену. Лейтенанту было всего двадцать лет, но опыта и отваги ему было не занимать. В 1765 году он, один из лучших кадетов морского корпуса, был командирован в Англию для овладения морской практикой и до конца 1770 года плавал на кораблях английского флота, овладев не только морским делом, но и английским языком не хуже любого англичанина.

В Лондоне он перешел на корабли русской экспедиции в Архипелаг.

Зульфикар вез с собой письмо Али-бею от Алексея Орлова, а Плещеев и Клингенау должны были передать египетскому властелину три четырехфунтовые пушки, восемь бочек пороха, 500 ядер и три лафета для пушек.

7 сентября Али-бей с радостью встретил русских офицеров в своем полевом лагере у стен осажденной Яффы. Теперь Али-бей очень надеялся на помощь России. В своем дневнике «Дневные записки путешествия из архипелагского, России принадлежащего острова Пароса в Сирию и к достопамятным местам, в пределах Иерусалима находящимся, с краткой историей Алибеевых завоеваний» Сергей Иванович Плещеев писал: «Многие, подходя, спрашивали: скоро ли будут остальные российские суда и сколько оных число? На что по просьбе бея мы отвечали, что ежели ветры послужат, большое число военных судов скоро хотели нам последовать; сие, видно, до нас еще политически разглашено было, коего правду народ старался непременно разведать».

Миссия моряка была особой. Ему предстояло ознакомиться с реальными возможностями войск Али-бея и его союзников. Это было секретным поручением Алексея Григорьевича Орлова. Ведь в это время действовало перемирие с турками. Поэтому Сергей Плещеев выдавал себя за англичанина, что ему было сделать очень несложно.

Но не только обязанности разведчика пришлось выполнить лейтенанту флота. Али-бей просил его организовать по всем правилам военного искусства штурм Яффы, двухмесячная бесплодная осада которой деморализовала войска.

Плещеев и Клингенау предложили Али-бею произвести штурм Яффы одновременно с суши и с моря, и 13 сентября русский моряк-разведчик принял команду над тремя кораблями-трекатрами, которые дал в помощь Али-бею Дагер Омар. Клингенау принял командование всей артиллерией для проделывания бреши в стене города. Попытка штурма сорвалась, несмотря на огромную храбрость Али-бея, который «сам везде бегал с ружьем в руках». А на следующий день шальной пулей в крепости был убит Клингенау.

Через десять дней Плещеев покинул Али-бея и после посещения Иерусалима вернулся на Парос. Али-бей отправил с ним два письма: одно — к Г. А. Орлову, «в коем благодарил его за поддержку», а другое — на имя Екатерины II с просьбой о помощи. Письма доставили Сергей Иванович и доверенное лицо Али-бея Сулейман Кягая.

Яффа, в штурме которой принимал участие лейтенант, пала 1 февраля 1773 года, но судьба Али-бея, которому позже снарядили в помощь отряд русских кораблей с десантом под командой капитана Кожухова, сложилась трагически.

Коварный Абу-Захаб пообещал ему вернуть власть над Египтом, и Али-бей всего с двумя тысячами всадников отправился в Каир. Дагер Омар остался в Сирии. 13 апреля 1773 года тяжело раненный Али-бей был взят в плен в битве с Абу-Захабом при Салахие.

Отрубленную голову Али-бея отправили в Стамбул. Увы, помощь русских запоздала.

Морской разведчик Сергей Плещеев подробно описал свое путешествие, рассказав о городах, портах, торговле, укреплениях Сирии и Палестины.

Через год упомянутый дневник разведчика был опубликован в Санкт-Петербурге, а в 1773 году издан в Риге на немецком языке.

Отважного разведчика ждала в 1775 году командировка в Константинополь в составе посольства Репнина. Во время работы с посольством Плещеев произвел опись и промеры Дарданеллского пролива, а позже описал крепости-города Синоп и Трапезунд.

В дальнейшем офицер русского флота продолжал начинания Ломоносова в области географии, подружился со знаменитым просветителем Новиковым и издал в 1786 году широко известное «Обозрение Российской империи в нынешнем ее состоянии». Этот труд выдержал несколько изданий и был переведен на французский и немецкий языки.

В работе Плещеева-географа пригодился его опыт разведчика. Он также перевел с английского язьжа на русский записки о путешествии лорда Балтимора из Константинополя через Румелию. В состав Румелии в XVII–XVIII веках входили Болгария, Сербия, Албания, Македония, Эпир и Фессалия, захваченные турками. Книга носила в достаточной мере справочный характер, и морской разведчик внес в нее ряд дополнений и примечаний. Перевод также неоднократно издавался.

Умер бывший мореплаватель и разведчик в 1802 году.

ЗА ШПИОНАЖ ЯПОНИЯ НЕ ЗАПЛАТИЛА НИ ГРОША

30 сентября 1900 года мобилизационный отдел Главного штаба Российской армии сообщил под грифом «Секретно» начальнику штаба Виленского округа:

«Одним из штабов была доставлена в Главный штаб зашитая в холст, обвязанная и опечатанная сургучной печатью посылка с весьма секретными документами, которые в Главном штабе были извлечены из укупорки без порчи печатей и обвязки шнура. Взамен документов в холст с нетронутыми печатями в Главном штабе были положены другие бумаги, затем посылка была зашита.

Сообщая о сем, Главный штаб просит, чтобы на укупорку посылок с секретными документами было обращено самое тщательное внимание, чтобы печати накладывались по швам и шнуркам, дабы таковые посылки не могли быть вскрытыми без повреждения печатей».

Этот уникальный документ свидетельствует: задолго до русско-японской войны в российском Главном штабе завелись «кроты», которые бесцеремонно потрошили посылки с секретными бумагами «без порчи печатей и обвязки шнура». Судя по всему, острой бритвой разрезался шов, затем извлекались документы, на их место укладывалась всякая макулатура, затем по шву холст вновь зашивался. Печати оставались целыми…

В России тогда разразилось громкое, поистине скандальное дело, главный «герой» которого ротмистр Николай Иванович Ивков доставал секретные распоряжения и приказы, сбывая их затем японскому шпиону подполковнику Акаси. Русская контрразведка разоблачила Ивкова, и он понес суровое наказание. Но, к сожалению, не удалось поймать трех других предателей, которые нанесли огромный ущерб государственным интересам России накануне русско-японской войны. Это были офицеры Александр Федоров, Владимир Барский и граф Игорь Зелинский.

Выпотрошив не одну подобную посылку, они задумались: кому сбыть добычу? Где найти покупателя? После долгих раздумий троица решила обратиться к японцам. В результате стечения ряда обстоятельств им удалось встретиться в Японии с высокопоставленным представителем военной верхушки страны — маршалом Ямагути — и заключить с ним договор. Согласно договору каждый из предателей мог получить за свои «заслуги» по 50 миллионов рублей. По тем временам сумма прямо-таки баснословная.

Но Ямагути, действуя с согласия официальных властей, подписал этот договор недрогнувшей рукой. Во-первых, потому, что выплата денег будет производиться только в случае победы Японии в войне с Россией. Во-вторых, только после 1915 года.

Война, известно, закончилась поражением России, и многие в стране задавали себе вопрос: как же это могло произойти? Зелинский, Федоров и Барский таких вопросов себе не задавали. Они с нетерпением ждали, когда же наступит долгожданный 1915 год. Наконец, время, установленное договором, пришло, и из России в Японию поехали за расчетом Федоров и

Барский. В Нагасаки они получили три чека по 46.000.000 иен. Дельцы были людьми неглупыми и, возвращаясь в Россию, приняли необходимые меры предосторожности. Заметив за собой слежку, Барский передал свой чек Федорову, и они разделились — каждый пошел в порт своим путем. Однако, плохо ориентируясь в незнакомом городе, уже вблизи порта Барский против своей воли оказался в темном переулке. Тут же раздались два выстрела, и Барский упал замертво. Его обыскали, но чека не нашли.

Федорову повезло — он благополучно достиг порта и вернулся в Россию. А дальше случилось так, что, закружившись в вихре гражданской войны, он оказался в Одессе, где умер от сыпного тифа. Подлинник договора и два чека остались в этом приморском городе у его родственницы. Зелинский же с копией договора и своим (третьим) чеком умудрился покинуть Россию, прибыть в Швейцарию и там сдать документы в банк. Их приняли, но попросили Зелинского представить подлинник договора. Его сиятельство метался по тихим женевским улицам в поисках юриста, способного помочь ему заполучить из Одессы оригинал, подписанный маршалом Ямагути.

Представьте себе, произошло невероятное — несмотря на хаос, который царил в ту пору в России, затея Зелинского увенчалась успехом: ему доставили из Одессы не только оригинал договора, но и остальные два чека. Радости его не было предела! Он тотчас направился в Английский банк получать миллионы.

Однако там развели руками: «Ничем не можем быть полезны — японцы отказываются платить по чекам». Зелинский подал в суд. В ходе судебного разбирательства ни японское посольство в Лондоне, ни Японский банк в Токио сам факт заключения договора и выдачи чеков не оспаривали, но они отрицали юридическую силу договора. Японцы ссылались на то, что подпись их представителя сделана не под текстом, а сбоку…

В конце концов суд отклонил иск одного мошенника против другого. Граф Зелинский остался, как говорится, при пиковом интересе. Да и не могло быть иначе — предательство в конечном счете никогда «не окупается».

КАК РОССИЙСКИЙ полковник СТАЛ АГЕНТОМ «ТОНИ»

17 декабря 1993 года Военная коллегия Верховного суда Российской Федерации приговорила бывшего сотрудника ГРУ Генерального штаба полковника В. Баранова к шести годам лишения свободы за измену Родине в форме шпионажа в пользу американской разведки.

Когда во времена КГБ разоблачали шпиона, в прессе появлялось лаконичное, в несколько строк, сообщение. Никто не комментировал факта разоблачения, не писал статей. И чекисты хранили молчание. Все объяснялось соображениями конспирации, возможностью ведения оперативной игры, другими чисто профессиональными причинами.

Если учитывать, что в мире продолжается противоборство спецслужб, в таком подходе есть резон. Сторона, потерпевшая неудачу, естественно, стремится узнать причину провала, оценить нанесенный ущерб, принять контрмеры для уменьшения негативных последствий. Поэтому-то другой стороне невыгодно раскрывать все карты, в том числе и через средства массовой информации, расписывая подробности проведенных мероприятий.

О случае с Вячеславом Барановым многие газеты рассказали, основываясь на обрывочных сведениях с закрытого судебного заседания и личных, порой далеких от предмета разговора, знаниях.

Сообщения прессы о разоблачении шпиона вызвали у российских граждан диаметрально противоположную реакцию. Одни посчитали, что Баранов получил за измену Родине не по заслугам малый срок. Другие, наоборот, оценили наказание суровым, подчеркивая, что полковник боролся с коммунизмом, стремился спасти семью и т. д. Непонятной оставалась роль Центрального разведывательного управления США в вербовке агента из России. А описание самого акта вербовки напоминало торг на злобу дня — продешевил Баранов или нет.

Доказательства, полученные в ходе оперативно-розыскной и следственной работы, признаны судом основательными и неоспоримыми. И сам подсудимый вел себя на всех этапах уголовно-процессуальных действий корректно и оказал существенную помощь в расследовании. Суд, изучив все обстоятельства дела, счел возможным учесть смягчающие обстоятельства и применить санкцию ниже низшего предела. С учетом времени, проведенного в Лефортово за период предварительного расследования, Баранову предстоит находиться в исправительно-трудовом учреждении четыре с половиной года.

Предателями не рождаются, ими становятся. Так можно перефразировать известную пословицу. Вячеслав родился в Могилеве. Практически с 15 лет связал свою судьбу с армией. Окончил суворовское училище, а затем Черниговское высшее военное училище летчиков. Везде проявил незаурядные способности, стремление к знаниям. Им постоянно владело желание «выйти в люди». Много читал, учил английский. В эскадрилье его избрали секретарем партийной организации. А когда в авиационный полк пришла разнарядка на кандидата для поступления в Военно-дипломатическую академию, достойнее Баранова офицера не нашлось.

Учеба шла гладко. Будущий разведчик получал очередные звания, без особого напряжения проходил курс за курсом, и перспектива рисовалась ему в самых светлых тонах.

В 1979 году, перед выпуском из академии, слушатель Баранов допустил серьезный проступок — грубо нарушил режим секретности. В те годы не таким страшным являлось само наказание за проступок, сколько его последствия, особенно для тех, чья служба предполагалась за границей.

Пять лет Вячеслав провожал и встречал друзей «оттуда», предпринимал безуспешные попытки преодолеть планку «невыездного». Начальники сочувствовали, но всех их останавливал «красный сигнал» в личном деле. Только в 1985 году они овладели «новым мышлением», и в июне Баранов выехал в одну из стран Юго-Восточной Азии.

Вряд ли за пять лет офицер Баранов созрел как предатель. Настолько сломать человека невозможно. Тем более мстить чиновникам безопасностью родины даже для менее искушенных несоразмеримо.

Аристотель говорил, что преступление нуждается лишь в предлоге. В нашем случае ожидания в Москве могли стать предлогом, а основание преступления следует поискать в другом месте: в резкой смене политических и идеологических ориентиров, друзей, врагов, в уродливом расслоении общества на очень богатых и очень бедных, в нестабильности обстановки и неопределенности будущего. Нелишне упомянуть и о некоторых личных качествах полковника.

Высокое самомнение требовало особых привилегий. Он решил обхитрить всех, питаться от двух маток, да переоценил свои возможности. Лицемерный эгоизм заставлял среди товарищей изображать бойца невидимого фронта и одновременно думать, как бы спасти свою шкуру, когда в стране «начнет гулять топор». Корыстолюбие, стремление к сиюминутному обогащению зашорило Баранова настолько, что он даже в 1992 году еще не понимал, какие у него реальные возможности. Родина его выучила, он прекрасно знал международные отношения, право, владел языками. Две тысячи «зеленых», за которые он продал американцам российские секреты, ничто по сравнению с тем, что он мог заработать в наши дни честным путем.

И все же перечисленное скорее предпосылка, куча камней к фундаменту изменника. А вот правильно уложить эти камни, залить раствором и превратить в монолит было задачей коллег из ЦРУ.

Американцы на нашей общей земле в девяностые годы ведут себя по-барски: никаких проблем с получением формального разрешения ООН на введение своих войск, элементарно просто применить самые суровые экономические санкции, устроить блокаду, заставить отвернуться от друзей, нарушить договорные обязательства и т. д. Несложно представить, что творится в области противоборства спецслужб и кто верховенствует на этом специфическом поприще. Когда это было, чтобы выдворенный из СССР за связь с изменником Филатовым американский разведчик Крокет запросто продал конфиденциальные беседы с Барановым и другими русскими представителями за рубежом? Не знаю, как это называется на дипломатическом лексиконе, а по-русски это верх наглости.

В общем, прибрали американцы Баранова к рукам, наобещали благ, а впоследствии либо плохо проинструктировали, либо просто бросили. Помните русскую пословицу: «Лазутчик, что отопок: поносил и выбросил».

Как он стал агентом «Тони», лучше самого Баранова никто не расскажет, а вот то, что провалился вместе с сотрудниками ЦРУ, знают контрразведчики России, сотрудники следственных, технических, боевых подразделений бывшего Министерства безопасности России.

ШПИОНЫ-ПАРАШЮТИСТЫ

С началом «холодной войны» разведывательные службы США и их западные союзники испытывали значительные трудности, связанные со скудостью информации о «сверхсекретном» Советском Союзе. Им были неведомы военные и политические планы Сталина. Поэтому многие действия и события, предпринятые советским диктатором, застали их врасплох, будь то начало блокады Западного Берлина в 1948 году, испытательный взрыв первой советской атомной бомбы в 1949 году или нападение Северной Кореи на Южную в 1950 году.

С приходом к руководству ЦРУ энергичного и предприимчивого Аллена Даллеса в 1951 году деятельность этого ведомства по сбору информации об СССР активизировалась. Было решено особое внимание уделить отправке агентов в Советский Союз. В этом американцам активную помощь оказывал старый специалист по России, руководитель западногерманской разведки Рейнхард Гелен. Где вербовать агентов? Здесь особой проблемы не было. После войны на Западе остались сотни тысяч «перемещенных лиц» — бывших советских граждан, по тем или иным причинам не пожелавших вернуться в СССР. Немало среди них было людей, готовых включиться в борьбу со своей бывшей Родиной. Из них и подбирались будущие агенты, которых готовили в спецшколах.

Первыми двумя агентами, вступившими в действие, были Ф. К. Саранцев, бывший ефрейтор Красной Армии, взятый в плен немцами в 1943 году, и А. И. Османов, дезертир, служивший во власовской армии. Местом их назначения была Молдавия, куда они выбросились на парашютах 18 августа 1951 года с американского самолета, вылетевшего с базы в Салониках (Греция). Парашютисты были оснащены отлично сфабрикованными документами и «легендами». Саранцев стал «Федоровым», работавшим на табачной фабрике «Ява» в Москве и проводившим отпуск на Кавказе, куда ему надлежало прибыть после высадки. После выполнения задания, примерно через три недели, ему предстояло перейти в Турцию, где его ожидали агенты ЦРУ. Османов же должен был съездить на Урал и тоже вернуться через Турцию. Оба имели миниатюрные радиопередатчики, складные велосипеды производства ГДР (они продавались в СССР), немецкие пистолеты, по 5 тысяч рублей, мешочки золотых монет и несколько часов (на случай взяток).

Их пребывание в СССР оказалось коротким. Ге-леновские радиостанции приняли от агентов несколько радиосигналов, но затем те прервались. Оба парашютиста были схвачены еще до того, как достигли своих мест назначения. Через несколько месяцев советские газеты сообщили о поимке «двух американских шпионов», которые по приговору суда были расстреляны.

Тем временем (25 сентября 1951 года) с аэродрома в Висбадене (ФРГ) был заброшен «агент-солист»: 25-летний Иван Александрович Филистович приземлился близ своего родного поселка Илья недалеко от Вилейки (севернее Минска). Несмотря на молодость, у этого парня было бурное прошлое. Когда в начале войны немцы заняли его поселок, он поступил к ним на службу, в конце войны его приняли в батальон СС, в составе которого Филистович воевал против английских и американских войск в Италии. После капитуляции пробрался в Чехословакию, затем во Францию и Бельгию, где сумел поступить в католический университет. Там он узнал, что американцы вербуют молодых русских для спецзаданий, поехал в Западную Германию и закончил там спецшколу.

Филистовичу была придумана внешне «железная легенда». Он стал перемещенным лицом, насильно отправленным в Германию и работавшим затем шахтером в Бельгии. Его главным заданием было найти в Белоруссии немецких агентов, находящихся в «спячке», воссоздать их организацию и приступить к шпионской работе. В случае неудачи он должен был отправить письмо в Париж, якобы другу, с сообщением, написанным невидимыми чернилами.

Филистович некоторое время оставался в Белоруссии и успел отправить несколько писем в Париж, но ему не удалось обнаружить бывших немецких агентов. В конце концов его арестовали. Два года спустя имя Филистовича фигурировало в брошюре КГБ среди «обезвреженных фашистских агентов и контрреволюционеров».

Спорадически американцы продолжали забрасывать своих агентов. 18 октября одна такая операция по высадке двух парашютистов закончилась провалом, когда американский пилот по ошибке вместо Украины выбросил их над территорией Румынии. Оба были схвачены при приземлении.

Операции усилились летом 1952 года. 2 мая три агента — Л. К. Кошелев, А. П. Курочкин и Л. Н. Во-лошановский, все бывшие дезертиры, — были заброшены из Ирана на Северный Кавказ. Курочкин установил радиосвязь со своими хозяевами и давал различную информацию в течение нескольких месяцев. Американцы были довольны. Однако через некоторое время в советской печати появилось сообщение, что американский шпион Курочкин после приземления сдался властям и все это время вел «радиоигру» со своими бывшими хозяевами.

В августе 1952 года на территорию Белоруссии — между Витебском и Могилевом — были сброшены сразу четыре агента: Μ. П. Артюшевский, Г. А. Кос-тюк, Т. А. Остриков и М. С. Кальницкий, все бывшие перемещенные лица, завербованные в немецких лагерях. Они получили инструкции под видом лиц, насильственно угнанных немцами во время войны, обосноваться и устроиться на работу на промышленных предприятиях. Их снабдили соответствующими документами и «легендами». Остриков вскоре после приземления сдался властям и рассказал об операции. Его коллеги были арестованы один за другим. Каль-ницкого убили при оказании сопротивления, двоих других расстреляли по приговору суда, Остриков получил амнистию.

Неудачи обескураживали американцев. Переброски агентов стали более редкими, но они более тщательно готовились, подбор и обучение агентов ужесточились.

В ночь с 25 на 26 апреля 1953 года с авиабазы в Греции на территорию Южной Украины были сброшены четыре агента: А. В. Лахно, С. И. Горбунов,

А. Н. Маков и Д. Н. Ремига, завербованные в лагерях в 1950 году. Все были снабжены деньгами, ампулами с ядом, одеты в поношенные одежды советского производства и кирзовые сапоги. Впервые агенты располагали радиомаяками для наведения самолетов, доставляющих других агентов или совершающих разведывательные полеты. Пунктами назначения агентов были Киев и Одесса, где им предстояло обосноваться. Маков, бывший моряк, получил задание давать информацию о портовых сооружениях и движении судов в порту. Однако после высадки агенты так и не дали о себе знать. Месяц спустя советские газеты сообщили об аресте четырех американских шпионов на месте их высадки на парашютах, о суде над ними и о расстреле по приговору. Все усилия и тщательная подготовка американцев и Гелена пошли прахом, так что возникли все основания заподозрить наличие советского агента в НТС (Народно-трудовом союзе), который помогал подбирать шпионов для направления в СССР. (Как вскрылось в 1954 году, эта группа была выдана советским агентом, бывшим капитаном Никитой Хорунжим, который в 1948 году якобы перебежал к американцам и сумел даже устроиться инструктором в спецшколу по подготовке агентов. Он был выдан своим помощником и приговорен к 14 годам тюрьмы; в 1959 году его обменяли на американского агента.)

Удар был смягчен вроде бы большим успехом в деятельности другой группы, высаженной 29 апреля 1953 года в районе Минска. Группа состояла из четырех человек: Константина Хмельницкого, Ивана Кудрявцева, Александра Новикова и Николая Якуты. Хмельницкий, командир группы, бывший сержант Советской Армии и хороший радист, пользовался особым доверием лидеров НТС и экспертов Гелена. Якута попал в плен в 1942 году, три года провел в немецких лагерях, после войны отказался вернуться в СССР, работал на разных черных работах в Касабланке, пока не был завербован НТС, а затем людьми Гелена. Новиков попал в Германию в 1943 году в 17 лет как насильно завербованный рабочий и после войны стал работать на НТС. Перед отлетом группу посетил заместитель руководителя НТС Околович, «чтобы пожать руки смелым людям».

После высадки Хмельницкий установил связь с центром в ФРГ и сообщил, что согласно указаниям группа разделилась, сам он действует в районе Минска и Могилева, а другой член группы выехал в Смоленск. Остальные молчали, между тем Хмельницкий продолжал передавать массу информации. Это продолжалось почти три года. Хмельницкий разъезжал по всему Советскому Союзу, заводил много друзей и создавал «ячейки недовольных». Передаваемые им материалы были настолько интересными, что Аллен Даллес лично поздравил Гелена с большим успехом.

И вдруг — как гром среди ясного неба. В феврале 1957 года отдел печати МИД СССР организовал специальную пресс-конференцию. В зале, ярко освещенном юпитерами, и за столами, заставленными принадлежностями рыцарей «плаща и кинжала», среди которых были три американских радиопередатчика, револьверы, карты, мешочки с золотыми монетами и аккуратно сложенные парашюты, заведующий отделом печати представил двумстам иностранным журналистам четырех живых шпионов: Хмельницкого, Якуту, Новикова и Кудрявцева. Трое последних выглядели подавленными и бледными — очевидно, сказались месяцы тюремной отсидки. Хмельницкий же был бодр и весел. Он заявил, что с 1945 года был агентом советской контрразведки и имел связи с перемещенными лицами с целью «раскрыть фашистский заговор против нашей советской Родины». Не без юмора Хмельницкий рассказал, что после их вербовки и учебы в спецшколе американцы и их «геленовские лакеи» «поощряли пьянство, азартные игры и нецензурщину и даже привели нас в аморальные дома в Мюнхене».

Хмельницкий сообщил некоторые подробности шпионской подготовки и так описал свое задание: «Военный и экономический шпионаж, похищение советских документов, распространение слухов, вовлечение морально неустойчивых советских граждан в фашистскую сеть и компрометация советских должностных лиц и партийных работников». Затем «двойной агент» сделал свое самое сенсационное сообщение: почти четыре года он вел радиоигру с американцами, передавая информацию, подготовленную советской службой безопасности. По его словам, игра была настолько успешной, что советские власти полностью ввели в заблуждение американцев по многим важным вопросам и на основании посланных ему инструкций и запросов «раскрыли много тайных планов фашистских заговорщиков, замышляющих агрессию против советской Родины».

Конфуз был настолько сильным, что канцлер ФРГ Аденауэр приказал Гелену прекратить парашютные операции против СССР во избежание международных инцидентов. Однако ЦРУ спорадически продолжало заброску агентов с «неофициальной» помощью Гелена. С наступлением периода шпионских самолетов «У-2» и улучшением воздушной разведки парашютные операции в значительной мере потеряли свою прежнюю важность. Москва иногда еще сообщала о поимке парашютистов (например, американской группы под кодовым названием «Квадрат Б-52», Охримовича под Киевом в 1954 году и В. Славного в 1960 году), однако такие случаи были единичными.

P.S. Все вышеуказанные факты взяты из советской печати 50—60-х годов и западной литературы. Американские специалисты по разведке утверждают, что в публикациях упомянуты только те факты, которые стали достоянием гласности. По их словам, были и успешные парашютные высадки на территории СССР, которые остались нераскрытыми и позволили ЦРУ получить ценную информацию. Что ж, вполне возможно…

ЯВКА В ПОСТЕЛИ

Морпехи, охранявшие американское посольство в Москве, подрывались на секс-бомбах, подложенных КГБ.

14 марта 1985 года посольство США обратилось в Управление делами дипкорпуса МИД СССР с просьбой направить секретаршу для временной работы с 8 до 13 часов в резиденции посла, зарплата — 140 рублей. Вскоре в посольстве появилась Виолетта Сеина — красивая стройная брюнетка 25 лет, выпускница Московского института иностранных языков. Подруги в УпДК не скрывали, что завидуют Виолетте: тут годами работаешь на каких-нибудь несчастных африканцев, а эта только пришла — и вдруг такое счастье.

Как-то в октябре 85-го Виолетта, как обычно, возвращалась с работы домой. Вслед за ней неожиданно направился Клейтон Лоунтри, морской пехотинец из охраны посольства. В вагоне метро он подошел к Виолетте и, слегка смущаясь, предложил проводить ее домой. Та дала понять, что не против.

Сержант Лоунтри — американец-индеец, внук вождя племени виннебаго из Висконсина — приехал в Москву в 1984 году после окончания школы морской пехоты в возрасте 22 лет. По воспоминаниям коллег, службу нес не ахти как: однажды, основательно перебрав, не смог открыть свою комнату и уснул на полу в коридоре. В другой раз умудрился заснуть на боевом посту во время дежурства (а охранял сержант не что-нибудь, а святая святых посольства — шифровальную комнату ЦРУ). Но посольские закрывали на это глаза: морские пехотинцы вытворяли и не такое.

В 80-х охрана посольств США считалась наказанием для тех морских пехотинцев, кто нарушал дисциплину на родине, в результате чего с 1980-го по 1987 год каждый десятый морпех-охранник был отстранен от дежурства за попытки сексуального насилия и другие проступки. Согласно правилам внутреннего распорядка им запрещалось устанавливать дружеские отношения с лицами любого пола не только из СССР, но и из всех соцстран, о контактах с ними надлежало сообщать в следственный отдел ВМС США, представителя которого в посольстве заменяли сотрудники службы безопасности. Однако во избежание неприятностей морпехи часто не соблюдали инструкции.

Моральный климат в посольстве не способствовал укреплению дисциплины: жены некоторых сотрудников, к примеру, нередко искали расположения бравых парней, и те не раз удовлетворяли их желания. Но Лоунтри соотечественницы не интересовали: он положил глаз на русскую секретаршу. И когда в ноябре посольство по традиции устраивало для морских пехотинцев бал, никто не удивился тому, что сержант пришел туда с Виолеттой. «Закладывать» сослуживца тоже не стали — романы на стороне были у многих морпехов. Вскоре мимолетное, казалось бы, увлечение сержанта русской девушкой переросло в трогательную любовь.

Нетрудно догадаться, что немало советских сотрудников посольства США в Москве оказывали услуги КГБ. Однако документальные сведения о том, изначально ли Виолетта была завербована органами либо контакты с ней начались лишь после прихода ее на новую работу, до сих пор хранятся в архивах с грифом «Секретно». Как бы то ни было, встречи на улице влюбленных уже не удовлетворяли. Потому как-то раз Виолетта поделилась с Лоунтри: домой пригласить тебя не могу — там полно народу, но у меня есть дядя, довольно молодой человек, с которым я еще более откровенна, чем с мамой. Так что мы можем встречаться на квартире у него.

«Дядя Саша» очень понравился сержанту: говорил только по-русски, был остроумен и тактичен, а про положение индейцев в США знал даже такое, чего не слышал сам Лоунтри. Со временем отношения между Виолеттой и Лоунтри становились все более серьезными — несмотря на то, что, по некоторым данным, до постели у них как-то не доходило. Вскоре сержант сообщил «дяде Саше», что хотел бы жениться на его племяннице, но понимает, насколько это сложно: он — американец, работает в посольстве, отношение которого к подобному шагу известно заранее. А потому Лоунтри просил помочь решить вопросы, связанные с его будущей семейной жизнью в СССР, тем более, что он не был в восторге от американской действительности и особенно от тамошнего геноцида по отношению к индейцам. Понятно, что бедолага получил заверения в содействии, но с одним условием: взамен надо кое в чем помочь советскому государству. (В ходе разговора «дядя Саша» почему-то перешел на неплохой английский.)

Дипотношения между СССР и США были установлены в 1933 году, и с тех пор советские спецслужбы не прекращали попыток проникнуть в здание американского посольства в Москве. В 30-х годах со старшими сотрудниками посольства завели близкие отношения балерины из московской труппы, которые там ели-пили-спали сутки напролет; а с морскими пехотинцами, жившими тогда в гостинице «Савой», — весьма симпатичные преподавательницы русского языка. В 45-м посол США в СССР Аверелл Гарриман получил в подарок вырезанный из дерева американский герб, который украшал стену кабинета при четырех послах. И лишь в 50-х в гербе было обнаружено подслушивающее устройство неизвестной американцам конструкции — похожее на головастика с хвостом, оно не требовало ни тока, ни элементов питания.

В 53-м США начали строительство нового здания посольства — на улице Чайковского. На стройке целыми днями дежурили американские охранники, главным заданием которых было не допустить установки русскими средств «прослушки». Но — загадка американской души! — на ночь охрана снималась, вероятнее всего, из-за стремления сэкономить средства. В итоге в 64-м в здании обнаружили свыше сорока «жучков», на которые не срабатывали никакие металлоискатели. Лишь за четыре года 12 сотрудников посольства были отправлены домой, поскольку признались, что оказались сфотографированными во время половых контактов, а потом подверглись шантажу. В 76-м в батарее шифровальной комнаты посольства нашли антенну, с помощью которой по крайней мере несколько лет читалась вся шифропереписка посольства. А в 84-м «закладки» были обнаружены в 13 пишущих машинках, привезенных из США: через эти штуковины все, что печаталось в посольстве, передавалось подслушивающему посту КГБ в доме напротив.

…По просьбе «дяди Саши» Лоунтри ответил на десятки вопросов, составленных «дядиным знакомым», генералом КГБ, нарисовал планы нескольких этажей посольства, подробно описал письменный стол посла. Он подтвердил подозрения «дядиного знакомого», что второй секретарь посольства работает на ЦРУ (вскоре того задержали во время тайной встречи с завербованным им сотрудником КГБ и выслали из СССР по обвинению в шпионаже, а изменившего Родине кагэбэшника расстреляли). Потом «дядя» попросил сержанта установить «закладки» в резиденции посла, его зама и ответственного за безопасность посольства. Но вскоре кагэбэшной лафе пришел конец: 10 марта 1986 года срок службы Лоунтри в Москве завершился, и морпех получил назначение в Вену. К тому времени Виолетта, чтобы не привлекать внимания, уволилась из посольства и устроилась переводчицей в другое диппредставительсjbo. Сцена их прощания, говорят, была весьма трогательной.

Но «дядя Саша» не оставил Лоунтри и в Австрии, прилетая туда в июне, сентябре и декабре 86-го. Здесь его зафиксировали как Алексея Ефимова. За несколько фотографий сотрудников резидентуры, план дипмиссии США в Вене и старую посольскую телефонную книгу, найденную й мусорном ведре, Лоунтри получил три тысячи долларов.

Беда, как обычно, пришла, откуда не ждали. В Москве было принято решение передать ценного агента, уехавшего из СССР, из контрразведки в разведку, что в подобных ситуациях являлось обычной практикой. И на последнюю встречу с Лоунтри «дядя Саша» пришел вместе со своим преемником — коллегой из венской резидентуры ПГУ КГБ. В отличие от своего старого знакомого, всегда игравшего роль веселого и компанейского парня, Лоунтри столкнулся с офицером КГБ, каким его показывают в американских шпионских фильмах: холодный немигающий взгляд, тяжелая челюсть, солдафонские манеры, водка стаканами. Контраст оказался столь разительным, что уже 26 декабря на посольском рождественском вечере перепуганный Лоунтри подошел к резиденту ЦРУ и чистосердечно признался ему в том, что он — агент КГБ. Того едва не хватил удар: в посольстве США в Вене режим безопасности был значительно мягче, чем в Москве, и такой человек, как Лоунтри, мог обеспечить доступ КГБ к исключительно важной информации. (Впоследствии американцы были крайне удивлены добровольным признанием сержанта, в отношении которого не возникало никаких подозрений, не говоря уже о каких-то доказательствах его шпионской деятельности.)

Следственный отдел ВМС США немедленно приступил к расследованию обстоятельств нарушения режима секретности в американском посольстве в Москве. Началась и тщательная проверка сенсационных признаний Лоунтри. К удивлению следователей, часть сказанного сержантом не нашла подтверждения. К примеру, Лоунтри признал, что украл три секретных документа из шифровальной комнаты ПКП в Вене и еще 200 других документов, которые ему приказали уничтожить. Но вдруг выяснилось, что эти документы просто не существовали в природе, к тому же в день их «похищения» Лоунтри дежурить не мог. Зачем же он возводил на себя напраслину?

Тем не менее в ходе расследования было допрошено более полутора тысяч человек. Под подозрение попал и капрал морской пехоты Арнольд Брейси — молодой негр пуританских взглядов, приехавший в Москву девственником. Как выяснилось, в посольстве он познакомился с русской поварихой Галей Голоти-ной — 28-летней одинокой женщиной, воспитывавшей малолетнего сына. Сотрудникам посольства она запомнилась как предельно скромная и тихая, с очень плохим английским, в отличие от подруг не флиртовавшая с мужчинами. У службы безопасности посольства имелись данные, что 29 июня, согласно рапорту Брейси, Галя сообщила ему о том, будто КГБ предложил ей завербовать капрала, а если она этого не сделает, ее уволят с работы. Американцы оценили искренность русской, оставив ее в посольстве, но встречаться с ней Арнольду Брейси категорически запретили. Однако 20 августа два дипломата случайно застали Арнольда и Галю, занимавшихся любовью в квартире зама пресс-секретаря посольства. Капрала тут же отправили на родину.

18 марта 1987 года началась серия допросов Брейси, и в ходе проверки на детекторе лжи он «раскололся». Капрал признал, что после половой связи, произошедшей по инициативе русской, она предложила ему встретиться с ее дядей, интересующимся положением негров в США. Так Брейси познакомился с «дядей Сашей». Через пару недель капрал вдруг неожиданно вспомнил, как соглашался выключать сигнализацию, пока сержант Лоунтри водил кого-то на «экскурсии» по посольству. А еще позже признался и в том, что трижды помогал Лоунтри организовать каким-то русским часовое посещение помещений ПКП, за что получил тысячу долларов.

ПКП — подразделение коммуникационных программ. Представляет собой комплекс шифровальных комнат, защищенных стальным экраном, и изнутри напоминает гигантский холодильник. Расположен на 9-м этаже и является самым секретным местом в посольстве. В ПКП работали шифровальщики госдепа, ЦРУ и АНБ (Агентство национальной безопасности, или, как его прозвали наши, «Агентство «Не болтай!»). Отсюда в США через систему спутников поступала вся информация из Москвы, включая детали разведо-пераций. Этажом выше, прямо под крышей посольства, была расположена станция радиоперехвата АНБ, в число задач которой входило получение информации из военных и правительственных линий связи Москвы и Подмосковья, перехват переговоров руководителей СССР, ведущих разговоры из служебных машин, а также определение характеристик советских средств ПВО и ПРО. С 7-го этажа, в центре которого находился офис ЦРУ и политический отдел госдепа, начиналась спецзона — место повышенной секретности, доступ куда строжайше контролировался. В спецзону можно было попасть, сев в лифт в центральной части здания. При выходе из лифта находился пост № 3, и любой, кто хотел попасть на прием к послу или в помещение ПКП, должен был сначала пройти через кордон морских пехотинцев.

…И вдруг Брейси отказывается от своих слов, заявив, что он просто-напросто оклеветал себя и Лоун-три и что он лучше пойдет под суд по обвинению в лжесвидетельстве, нежели в шпионаже. Кто же, когда и почему заставил капрала оговорить себя? В ход пошли намеки о давлении, которое оказывали на подследственного американские спецслужбы. Между тем версия сговора Брейси и Лоунтри и без того выглядела весьма сомнительной: одновременно они заступали на дежурство всего дважды, в эти дни ничего подозрительного сигнальные устройства посольства не фиксировали. Вдобавок ко всему окружающие знали, что капрал и сержант не переносят друг друга, и воспрепятствовать этой личной вражде вряд ли мог даже КГБ. В итоге столь неожиданного поворота следственный отдел ВМС США лишился единственного серьезного доказательства — собственных признаний капрала.

Но и без того оставалась масса нестыковок и загадок. К примеру, даже если бы Брейси пропустил людей из КГБ в спецзону, необходимо было еще и открыть дверь ПКП, запиравшуюся на кодовый замок повышенной сложности. Комбинация же, с помощью которой открывался этот замок, хранилась в опечатанной пластиковой коробке; следов открытия ее так и не было обнаружено. И потом, на пульте у охранника размещались красная и желтая сигнальные лампочки плюс зуммер, оповещавшие, когда кто-то открывал дверь в помещение ПКП. Даже если морской пехотинец на посту № 3 и сумел бы отключить красную лампочку и зуммер, то с желтой он поделать ничего не мог: пусть посторонний и проник бы на территорию ПКП с его помощью, все равно последовал бы сигнал тревоги. А его как раз не было.

12 июня 1987 года все обвинения с Брейси были сняты из-за недостатка улик. Лоунтри в августе 87-го получил 30 лет тюрьмы по обвинению в шпионаже (позднее 5 лет ему скостили). В письмах к отцу из-за решетки он просил передать Виолетте, что у него все о’кей. Летом прошлого года, после обязательного отбывания в тюрьме трети срока, он вышел на свободу — наказание было заменено на условное. Считая, что Виолетта все еще продолжает его любить, Лоунтри попытался выехать из США куда-нибудь в Европу для встречи с ней, но не получил разрешения американских властей, сделавших его «невыездным»…

Вскоре после ареста Лоунтри руководство АНБ добилось санкции президента Рейгана на замену всей скомпрометированной аппаратуры посольства США в Москве. Из СССР в Америку ушло 120 ящиков со всевозможной техникой. На одной из секретных баз в США после тщательного просвечивания ее рентгеновским облучением и исследования в инфракрасном диапазоне специалисты обнаружили в компьютерных принтерах, стоявших в ПКП, миниатюрные «закладки». Микросхемы в принтерах работали от батареек, а значит, русские, по идее, должны были иметь надежный канал для систематического проникновения в посольство и в помещения ПКП для их замены. Как им это удавалось?

Тщательное расследование по этому поводу провела специальная комиссия, самой реальной признавшая версию о том, что сотрудники КГБ могли влезать в посольство ночью, по стене, через крохотное слуховое оконце. Но сотрудники ЦРУ, проверявшие эту версию, нашли оконце наглухо заколоченным, а скопившийся на рамах и подоконнике птичий помет пролежал там по меньшей мере лет 20. Значит, русские должны были «просачиваться» в посольство не через окна и не через двери. А как еще? И русские ли? Даже если правда, что Лоунтри ставил «закладки», то делал он это только у посла, его зама и ответственного за безопасность, но никак не в помещениях ПКП: такое ему было просто не под силу. Значит, этим занимался Брейси? Но ведь он после тщательного разбирательства признан невиновным…

Да и вообще: проникал ли в спецзону посольства и в помещения ПКП кто-то посторонний или все это — очередная «деза» КГБ? Вопросы пока без ответа. Вдобавок ко всему, по некоторым данным, поисковики из АНБ установили, что кто-то подменил всю линию подачи электроэнергии в помещения ПКП на точно такую же, но служившую ретранслятором для распечатывавшихся текстов шифросообщений. Сделать это могли только специалисты, причем даже им времени требовалось немало — тут не помогли бы ни Лоунтри, ни Брейси. Тогда кто? И когда? Не найдя более-менее вразумительных ответов, госдеп США принял решение прекратить электронную связь с Москвой и любую секретную информацию передавать в Америку только через специальных курьеров.

Окончательно же запутало ситуацию с превращением ПКП в гигантское прослушивающее ухо признание разоблаченного в 94-м офицера ЦРУ Олдрича Эймса, который заявил, что вся история с «вербовкой» Лоунтри и установкой «закладок» в посольстве в Москве — это блеф, который являлся составной частью большого плана по отводу подозрений от самого Эймса. По его словам, в КГБ прекрасно знали, что Лоунтри поставлял Москве «бесполезную» информацию, которая там никого не интересовала, и оказывал русским услуги, реальной нужды в которых у них не было. Но, по некоторому размышлению, высказывания Эймса тоже выглядят сомнительными: несмотря на его высокий пост в советском отделе ЦРУ и массу поставляемой им в Москву информации о планах США в отношении СССР, КГБ вряд ли отказался бы от дополнительной возможности контролировать ситуацию еще и на своей территории. Тем более здесь Лоунтри мог сделать немало такого, чего не мог за океаном Эймс. То есть версия организованной КГБ мощнейшей операции прикрытия также выглядит неубедительно..

В общем, как свидетельствует многовековая история разведки, всю правду о темном деле борьбы КГБ против американского посольства в Москве мы узнаем лет через сто.

ПРЕДСКАЗАНИЕ ХИРОМАНТКИ

СЫН

Звонок в дверь. Передо мной здоровый малый. Лицом очень похож на молодого Молодого, а вот ростом выше, в плечах пошире и весовая категория более тяжелая. Пока он читает рукопись, я расскажу его биографию. Родился Трофим в Москве 19 апреля 1958 года, через девять месяцев после тайной встречи отца с матерью в Карловых Варах. Конон Молодый, а для всех процветающий английский бизнесмен Гордон Лонсдейл, каждый год вплоть до своего ареста в Лондоне выезжал отдохнуть якобы на Багамские или Канарские острова, на самом же деле оказывался в Карловых Варах, Загребе или Будапеште, чтобы, быстро сменив документы, повидаться с женой в каком-нибудь безопасном месте в пределах границ социалистического лагеря и даже в Москве. Когда он после провала и ареста в 1961 году оказался в лондонской тюрьме, Трофиму было три года. А когда, вскоре после освобождения, умер и был похоронен на Донском кладбище, Трофиму исполнилось двенадцать. Товарищи из органов не очень, скажем так, были озабочены судьбой сына советского разведчика-нелегала. Их больше интересовали его записки, документы и английская библиотека с запретными книгами. Так, непонятным образом в 1975 году была ограблена квартира Молодых на Мосфильмовской улице: вместе с подержанными вещами пропали часть архива Конона и все зарубежные издания… А Трофим тем временем окончил десятилетку, потом Московское высшее пограничное училище имени Моссовета и был направлен на советско-норвежскую границу. Прослужил сначала заместителем, а потом начальником погранзаставы восемь лет, вернулся в Москву и был назначен заместителем начальника курса на факультете военной контрразведки Высшей школы КГБ. Через два года — в 1989-м году — его комиссовали по состоянию здоровья в звании майора.

…Трофим кончил читать мой опус, который в первоначальном варианте назывался «Судьба на ладони».

— Ну что ж, готов завизировать хоть сейчас. Почти все соответствует действительности, кроме некоторых частностей, особенно касающихся легенды, по которой его заслали сначала в Америку заместителем резидента Рудольфа Абеля, а потом резидентом на самостоятельную работу в Великобританию. О том, как вы в студенчестве бегали по бабам, он мне, конечно, не рассказывал. Не знал я, естественно, что отцу хиромантка предсказала. Это интересно, для меня тем более, ибо ни в каких книгах об этом не писалось…

ВСТРЕЧА

Да, Конон рассказал мне об этом незадолго до своей кончины, видимо, впервые, и повествование его было грустным, а друг мой грустить не любил, особенно в присутствии знакомых.

…Пока в небольшом редакционном зале «Известий» для узкого круга журналистов, друзей и родственников Конона Молодого, включая его сынишку Трофима, крутили еще не процензуренный фильм «Мертвый сезон», мы втроем — сам Конон, заместитель главного редактора «Известий» Г. М. Ошеверов и я — сидели сначала в кабинете Григория Максимовича, затем в кабинете его лучшего друга — директора еще не реставрированного тогда ресторана «Баку» на улице Горького и, наконец, дома у Ошеверовых. «Тала, — позвонил он жене из ресторана где-то около трех часов ночи, — не ругайся. Я тебе привезу такого замечательного человека, которого ты даже во сне не видала».

Мы просидели до шести утра.

— Конон, — торжественно заявил Григорий Максимович, — я освобождаю Колосова на три дня от работы в редакции, а вы расскажите ему несколько необыкновенных новелл из вашей необыкновенной жизни. Пусть их будет, скажем, пять. Договорились?

— Договорились. — Молодый обаятельно улыбнулся. — Только я боюсь, что у вас ничего не получится с интервью.

— Почему?

— Не все со мной так просто. Вот даже фильм, который основан в общем-то больше на художественном вымысле, и тот притормозили…

— Фильм — может быть. А интервью не притормозят. Кстати, в вашем ведомстве у меня много хороших друзей.

Притормозили. И надолго.

Нет, я сохранил гранки очерка — как память о товарище — в том виде, в каком они были им собственноручно выправлены. Думаю, они еще увидят свет…

Мы возвращались от Григория Максимовича, когда уже начало работать метро и москвичи спешили на работу. Синоптики в ночных последних известиях обещали дождь, но небо было абсолютно чистым и каким-то романтическим. «Ты веришь в предсказания?» — спросил я у Конона. Он улыбнулся: «Если синоптиков, то нет, а вообще — да». И вот тут я ему рассказал — с юмором, конечно, — о моей актюбинской вещунье. А он стал вдруг серьезен: «Ну и что, все исполнилось?» — «Не так чтобы очень, но все-таки…» «Я ведь тоже пообщался в Лондоне с одной хироманткой, — признался Конон. — Забавная получилось история…»

Мы уже дошлепали до высотной резиденции СЭВа. Нашли скамейку в скверике. Присели…

Практически дословно воспроизвожу историю Ко-нона так, как он мне ее тогда рассказал, и весь наш последний разговор.

ПРЕДСКАЗАНИЕ

Ты знаешь, что самый удачный и самый трагический период моей двойной жизни пришелся на Англию. Там я добился больших успехов в нелегальной работе и там же, на историческом, так сказать, мосту Ватерлоо меня ждал провал… В течение двенадцати лет я был преуспевающим бизнесменом и весьма известным юристом. Сначала директором по сбыту «автоматов по продаже» музыки и тетрадей, шариковых ручек и вина, воды и сэндвичей. Потом совладельцем одной такой фирмы, потом двух, а затем хозяином сразу четырех фирм по продаже «автоматов». Я стал миллионером. У меня были восемь автомашин лучших марок, вилла в лондонском пригороде, несколько номеров в престижных гостиницах английской столицы, снятых на долгий срок, и прочие атрибуты богатого бизнесмена. А на самом деле ничего этого у меня не было. Я довольствовался более чем скромным денежным содержанием, полагающемся полковнику советской разведки. Все мои расходы находились под строгим финансовым контролем. Ничего лишнего, особенно на личные цели, но зато убыточные, так сказать, резидентуры финансировались за счет моих прибылей. Но это так, кстати. Меня приглашали на разные приемы и рауты, в том числе и великосветские. И вот однажды на одном из таких мероприятий, где среди процветающих бизнесменов был и я, появилась очень интересная, хотя и не очень молодая леди, которую представили как хиромантку. Может, в шутку, а может, всерьез, черт его знает! Короче говоря, в виде милой шутки она начала рассматривать ладони близстоящих кавалеров. Попала ей на глаза и моя рука — неудобно было отказаться, чтобы не вызвать у знакомых каких-либо подозрений. Поглядела она на меня довольно серьезно: «А вас, сэр, ждут наручники. Но не надолго…» После этой фразы она опять заулыбалась. А мои знакомые весело заржали: «Точно. Гордон наверняка прогорит со своими музыкальными автоматами…» Тогда музыкальные автоматы были еще в диковинку. А потом хиромантка подошла ко мне еще раз, когда я стоял один в углу зала. «Мне неудобно было говорить при всех, — сказала она серьезно, — но ваша ладонь мне не нравится. У вас много друзей, но они не очень надежны, особенно в той стране, где вы родились и куда уедете после всех неприятностей. Не доверяйте им, особенно коллегам. И постарайтесь избегать врачей… И здесь, в Лондоне, будьте осторожны, очень осторожны, хотя с судьбой бороться почти что бесполезно».

…Свою последнюю встречу с двумя агентами я проводил ночью на мосту Ватерлоо. Это была экстренная встреча, так как я чувствовал, что вокруг происходит нечто странное, все время не покидало ощущение надвигающейся беды. А разведчики, как правило, верят в предчувствие. Агенты были очень ценные, и я решил предупредить их о временном замораживании наших отношений. Когда он и она появились, я просто ахнул от досады. Он нес портфель с очередной порцией секретных документов. По условиям, на экстренную встречу надо приходить абсолютно пустым. Но было поздно. С двух сторон нас заблокировали машины английской контрразведки с включенными фарами. Ко мне подошел пожилой чин в штатском. «Как давно я искал тебя, сынок», — произнес он ласково, положив мне руку на плечо. «А где наручники?» — спокойно спросил я, вспомнив симпатичную хиромантку. Контрразведчик несколько удивился моему спокойствию: «Будут наручники. Но вы-то понимаете, молодой человек, что мы повезем вас сейчас в Скотланд-Ярд?» Я это понимал еще в Москве, когда мы проигрывали варианты моего провала. Не понял только одного: почему мне дали двадцать пять лет тюрьмы, хотя обвинитель просил всего семнадцать. Воистину непостижимо британское правосудие! Впрочем, как и предсказала моя хиромантка, просидел я «недолго» — три года. И еще раз я о ней вспомнил добрым словом, когда меня обменивали на английского разведчика Гревилла Винна…

— А второе предостережение, насчет коллег… Сбылось?

— Ты знаешь, Ленька, коллеги — это не друзья, они на то и коллеги, чтобы их остерегаться. Вот некоторые, например, уверяют, что я завалил двух ценнейших агентов из-за своей беспечности и нарушения условий конспирации.

— А вообще-то, Конон, почему ты провалился?

— Печальная история, даже вспоминать не хочется. Но тебе скажу: меня предал один из наших агентов, который бежал в США… А уж из ЦРУ предупредили английских коллег. Учти, информация только для тебя, чтобы ни у кого не болела голова. Кстати, о головной боли. Мне все время советуют лечиться, но я абсолютно здоров. Вот недавно меня отправили на медицинское обследование. Прописали курс инъекций. Всю задницу искололи. Что колят? Утверждают, будто от спазмов сосудов, а голова и вправду стала болеть чаще и чаще…

— А вообще ты доволен своей судьбой?

— Дорогой мой! Не ради светлого коммунистического будущего играл я в шальную рулетку, а ради самого себя, работа для меня была наркотиком, без которого нынешнее существование кажется нудным, никчемным. Впрочем, не внимай столь серьезно. И так разведчики редко умирают своей смертью, ибо самый надежный разведчик для начальства — разведчик мертвый. Ну, а теперь прощай и не забудь сообщить, когда получишь разрешение на публикацию наших очерков.

Поздно ночью мне позвонил наш общий товарищ еще с институтских времен Виктор Пятненков: «Сегодня умер Конон…» — «Как?!» — «Гулял в лесу с женой, нагнулся — и то ли с инсультом, то ли с инфарктом, врача ведь рядом не было…»

Трофим внимательно прослушал мое повествование. «Ну, что же, было очень интересно, — сказал он задумчиво. — Вот сколько уточнений к рассказу «Бена» (таков был псевдоним отца), почерпнутого мною из его архивов. Первое и главное в том, что касается провала моего отца. Пишут об этом по-разному. Правда такова. В 1961 году в США был сотрудник польской разведки. Среди его агентурных связей, которые он выдал американской разведслужбе, числился английский офицер Гарри Хаустон, работавший в службе безопасности посольства Великобритании в Варшаве. После окончания своей загранкомандировки Хаустон поступил на службу в одно из подразделений ВМС в Портленде. Он привлек внимание связников отца, Морриса и Леонтины Коэн (они же супруги Питер и Хелен Крогер), и был завербован, тем более что любовницей Хаустона оказалась референт той же военно-морской базы Элизабет Джи, имевшая доступ к совершенно секретным документам, которые касались установки и эксплуатации ядерных двигателей на подводных лодках. «Бен» работал с Хаустоном и его сообщницей под видом американца и платил им немалые деньги за ценнейшую информацию. Американские разведчики сообщили ориентировку на Хаустона англичанам: его разыскали, установили слежку. Именно поэтому британские контрразведчики и вышли на отца и его связных. Кстати, когда Гарри Хау-стон и Элизабет Джи были арестованы, оба в один голос твердили на допросах, что работали за деньги на «американцев» и именно поэтому не видели большого греха…

Несколько слов о супругах Моррисе и Леонтине Коэн. Моррис в составе интернациональной бригады имени Линкольна воевал в 1937–1938 годах против франкистов в Испании. Попал в поле зрения советской военной разведки и был завербован в 1938 году на идеологической основе. Со своей будущей женой Леонтиной Терезой Петке, родители которой эмигрировали в США из Польши, познакомился на антифашистском митинге в Нью-Йорке. В начале 1941 года они поженились. Моррис сказал Леонтине, что он агент советской разведки, и она согласилась помогать ему в опасной работе. Во время войны Моррис был призван в армию, участвовал в боях против нацистов в Европе. В конце 1945 года демобилизовался, вернулся в США и продолжил сотрудничество с советской разведкой. В 1949 году в Москве было принято решение передать супругов Коэн на связь разведчику-не-легалу Рудольфу Абелю… Однако через некоторое время в связи с угрозой провала они были тайно вывезены в Советский Союз. Это случилось в 1950 году, а через четыре года их направили в Англию в качестве агентов-связников и помощников «Бена». Приехали они к отцу с паспортами новозеландских супругов Питера и Хелен Крогер. С его помощью приобрели домик в двух километрах от базы ВВС Нортхолт под Лондоном, где оборудовали радиоквартиру для связи с Москвой. С 1955 по 1960 годы активной деятельности нелегальная резидентура под руководством отца добыла в Великобритании и передала в Центр большое количество важных секретных материалов, в том числе по ядерным двигателям и ракетному оружию, получивших высокую оценку специалистов. Это к вопросу о том, чем занимаются разведчики-нелегалы кроме того, что нелегально живут за рубежом. Помимо многих миллионов долларов, заработанных Лон-сдейлом-Беном на легальном, скажем так, бизнесе и переведенных в Центр, отец передал секретнейшие документы по новым видам вооружения, которые трудно оценить даже в свободно конвертируемой валюте.

…В начале января 1961 года отец и его агенты Гарри Хаустон с Элизабет Джи были арестованы в момент передачи секретных материалов на мосту Ватерлоо. В тот же день были взяты британской контрразведкой и супруги Коэн. На судебном процессе, который состоялся 13 марта 1960 года в уголовном суде высшей инстанции Олд Бейли и стал всемирно известен как «портлендское дело», отец взял на себя всю вину, утверждая, что супруги ничего не знали о его разведывательной деятельности. Однако суд, основываясь на американских материалах по «шпионской деятельности» обоих разведчиков, приговорил Питера к 25, а Хелен — к 20 годам тюремного заключения. Отец, как вы знаете, был в 1964 году обменен на английского разведчика Гревилла Винна, что же касается супругов Коэн, или Крегер, то их поменяли на агента британских спецслужб Джеральда Брука, арестованного в СССР. Это случилось в августе 1969 года, и в октябре супруги вернулись в Москву. Наша семья поддерживала с ними хорошие отношения вплоть до их кончины. Гарри Хаустон и Элизабет Джи получили по 15 лет тюрьмы. Вариантов их обмена, насколько я знаю, предложено не было…

ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ

Еще одна интересная деталь из биографии отца. Когда он сидел в тюрьме, то известное английское издательство «Невил Спиармен Лимитед» обратилось с предложением к «советскому шпиону» написать мемуары, имея в виду длительный «творческий отпуск». Отец ответил, что такие мемуары он сможет подготовить, только вернувшись на родину. Когда это произошло, через три года, издательство напомнило о своей просьбе. Вопрос о мемуарах, насколько я знаю, решался аж на уровне Политбюро. И отец получил благословение свыше при условии, что весь возможный гонорар уйдет на нужды советской разведки. Так появилась на свет книга «Двадцать лет в советской секретной службе. Мемуары Гордона Лонсдейла», не раз процензуренная нашими товарищами из разных стран… А тут не так давно навестил корреспондент Би-би-си, который делал фильм об отце. Оглядев мою скромную квартирку, он удивленно произнес: «Неужели вам отец ничего не оставил? Ведь за свои мемуары он должен был получить более 120 тысяч долларов». Это по тем временам были очень большие деньги. «Нет, почему же, — ответил я. — Отец оставил мне подержанную «Волгу», а свой гонорар отдал на развитие детских учебных заведений». Корреспондент удивленно посмотрел на меня и произнес сакраментальную фразу: «Ох уж эти мне русские!» Отец действительно не получил ни цента. Все деньги осели на каких-то неизвестных мне счетах, хотя могли бы помочь приобрести приличную квартиру для нашей семьи. Кстати, о квартире. Когда отец вернулся в Москву, нам в 1964 году улучшили жилищные условия — дали трехкомнатную квартиру на 3-й Фрунзенской. Через некоторое время мама начала ремонт, наняв рабочих со стороны. И вдруг подходит к ней бригадир и говорит: «Мадам, мы тут вскрыли плинтуса и одну стену, а там сплошные провода, как на телефонной станции». Мать срочно позвонила отцу — он начал работать, как тогда говорили, в Центральном аппарате внешней разведки — и с испугом поведала о ремонтных находках. Приехал папа, посмотрел на открытие, поцокал языком и позвонил «компетентным товарищам». Нагрянула целая бригада, тоже все осмотрела и тоже почмокала губами. Потом «старшой» сказал: «Извините, Конон Трофимович! Мы просто забыли, что эта квартира в свое время была «кукушкой» и предназначалась для другого человека». Затем они все демонтировали и удалились. А отец, помню, сказал: «Нет, не верят мне господа-товарищи, не верят…»

Ну и, наконец, о смерти отца. Наш друг Виктор Пятненков не совсем точно назвал место трагедии. Это случилось не в подмосковном лесу, а в Медыни, что в двухстах километрах от Москвы. Отец с мамой поехали туда вместе с их друзьями — летчиком-ис-пытателем Владимиром Романенко и его женой Милой собирать грибы. Сидели вечерком у костра, балагурили. Вдруг отцу стало плохо, началась рвота, он потерял сознание. Дяде Володе удалось отвезти отца в сельскую больницу. Там дежурный врач констатировал инсульт и паралич правой стороны тела. А 9 октября 1970 года, не приходя в сознание, отец скончался. Любопытно, что 13 октября, почти все иностранные газеты сообщили о смерти знаменитого советского разведчика-нелегала, а у нас некролог напечатали в «Красной Звезде» только 16 октября. Видимо, согласовывали…»

Да, страшная смерть…

Решили мы попробовать написать честную книгу об отце и друге. Благо у Трофима сохранился архив Конона и у меня остались кое-какие до сих пор не опубликованные материалы. И у обоих — воспоминания.

СОМНЕВАЮЩАЯСЯ ДУСЯ

Что же это за страна, из которой постоянно бежали артисты, спортсмены, военнослужащие, ученые и даже те, кому партия доверяла больше всех, — кагэбэшники? И зачем было держать совграждан на такой привязи? Охраняли, бдили, в каждой делегации — по чекисту, за каждым гражданином, работающим за границей, — глаз. Помнится, где-то в 1979 году перед приездом в Данию дирижера Евгения Светланова с оркестром я получил из Москвы цидулю, что он собирается бежать. Ума хватило, чтобы не дергаться. И не заламывать руки всему оркестру. А вот случай с Петровыми. Это первые ласточки в послевоенные годы.

Дуся Петрова вошла в историю 19 апреля 1954 года. В городе Канберра, что в Австралии, волокли ее к самолету двое кагэбэшников-дипкурьеров с физиономиями, прочно ставшими затем образцом для голливудских киноактеров, игравших гомо советикус из службы безопасности.

Туфелька соскочила с правой ноги, руки судорожно сжали черную сумочку, тоска в глазах, отчаяние на лице. Этот уникальный снимок обошел все газеты мира и вызвал настоящий фурор, ибо наглядно показывал, каким «вольным» воздухом дышал простой советский человек.

Правда, Евдокия Петрова была не просто человеком, но и капитаном МВД, и женой подполковника это грозной организации, в то время выполнявшей функции ЧК-ОГПУ-КГБ.

Ее муж Владимир Шорохов, родился в 1907 году в деревне Лариха в Центральной Сибири, где многие годы жили и трудились его предки. Дуся выросла в деревне Липки Рязанской губернии и была старше своего мужа на семь лет. Стало быть, оба из крестьян.

Их судьбы складывались почти одинаково: оба прошли через комсомол, а Владимир, исходя любовью к самому передовому гегемону, даже сменил свою фамилию на Пролетарский.

Владимир и Дуся были смущены репрессиями кулаков и середняков в своих деревнях, а затем политическими процессами, однако верили товарищу Сталину, «как, может быть, не верили себе».

Отслужив на флоте в качестве шифровальщика, Владимир пришел на работу в ОГПУ. Евдокия попала в органы в девятнадцать лет, частично благодаря тому, что ее папа шоферил в транспортном отделе организации. Сначала она трудилась в шифровальной службе, затем ее перевели в Иностранный отдел.

«Я делала то, что в то время казалось совершенно ясным и нормальным, — напишет она позже. — Для меня ОГПУ была организацией, созданной Лениным для защиты революции от ее политических противников».

Молодая чекистка жила с чекистом-сербом (регистрировать браки тогда считалось буржуазным предрассудком) и родила от него дочь. А в 37-м супруга арестовали, и он долгие годы провел в лагерях.

Володя Пролетарский в 1938 году вернулся из командировки в Китай, где служил в нашем консульстве. Самым ярким его воспоминанием станет ликвидация китайского губернатора, бывшего ценным советским агентом. Все происходило простенько, но со вкусом: губернатора пригласили на обед в консульство, включили на полную мощность мотор грузовика во дворе, провели в подвал, кокнули выстрелом в затылок и тут же закопали в лучших традициях конспирации.

Итак, Володя Шорохов-Пролетарский влюбился в Дусю по уши, буквально преследовал ее, нежно заботился о ней после смерти ее дочки (умерла от менингита) и в 1940 году добился ее руки.

В 1942 году чекистскую чету направили на работу в наше посольство в Стокгольме. После глубоких раздумий начальство порешило сменить фамилию Пролетарский (кто знает, как прореагировали бы на это обуржуазившиеся шведы?) на вполне нейтральную Петров. Их пытались переправить в шведскую столицу через Архангельск с помощью британских конвоев — не удалось. Пришлось ехать до места назначения через весь мир, пользуясь воздушным и водным транс-портом: Тегеран, Каир, Дурбан (в Красном море их торпедировала немецкая подлодка), затем на самолете до Лондона, а оттуда через Абердин снова на самолете — в Стокгольм.

В шведской столице Петров занимался шифрованием и исполнял функции по охране советской колонии, в том числе разрабатывал почетно высланную послом в Стокгольм Александру Коллонтай, которая вышла из доверия у Сталина.

Дуся сначала работала секретарем в резидентуре, а затем была выпущена на оперативный простор и чуть не завербовала шведку в местном МИДе.

Четыре года в Швеции прошли у супругов счастливо, все прелести буржуазной жизни, не поколебали их веры в Революцию, поднявшую их из низов на вершины жизни, они благополучно вернулись в Москву и в 1951 году были направлены в Австралию.

В нашем посольстве в Канберре Петров возглавлял ВОКС (до недавнего времени Союз обществ дружбы), по основной линии по-прежнему обслуживал советскую колонию, традиционно охватывая и посла, занимался проникновением в антисоветские и националистические организации, а также имел задание создать в стране сеть нелегалов. В 1952 году его сделали исполняющим обязанности резидента, то бишь шефа резидентуры, правда, в резидентуре, кроме его жены, больше никого не было.

Дуся получила должность секретарши посла и бухгалтера посольства.

Супруги и не помышляли об измене Родине, беда заключалась в том, что они попали в водоворот интриг и подсидок внутри посольства, сами стали активными участниками конфликтов, отголоски которых докатывались до всесильного Центра.

Уже через несколько месяцев после прибытия Петров получил шифровку: «Согласно нашей информации, у товарища Петровой иногда проявляется отсутствие такта в отношении сослуживцев, включая посла, что не может не сказаться отрицательно на ее работе. В этой связи просим вас сделать ей соответствующее внушение».

Эпицентр конфликта таился, как это часто бывает, в отношении к моде двух первых дам совколонии. Супруга посла, по словам уже обкатавшейся в Стокгольме Дуси, одевалась хуже, чем жена дворника, даже в дикую жару носила комбинацию, дабы выглядеть потолще (муж ее обожал полных женщин), за девять лет пребывания в Канберре купила лишь одну пару нейлоновых чулок, считая, что они стоят слишком дорого, и постоянно штопала свои простые.

Сама же Дуся — по ее словам — одевалась со вкусом и вызывала восторги даже у местных аборигенов. Это выводило из себя «послицу», которой постоянно мерещилось, что ее муж положил глаз на свою секретаршу и бухгалтера.

Однако она ошиблась: посол насторожился сразу же после того, как новая бухгалтер предложила в соответствии с законными правилами ежемесячно оплачивать стоимость арендованной для дома государственной мебели. Пришлось подчиниться, но зерно конфликта было посеяно.

Удар Дусе нанесли с совершенно неожиданной стороны: под стекло на своем письменном столе она по легкомыслию рядом с портретом великого Сталина сунула фото голливудской кинозвезды и пса, игравшего на пианино. Это выглядело явным криминалом. На партийном собрании поступок расценили как насмешку над «вождем народов». Пришлось писать объяснение и доказывать, что все это чистая случайность.

Дальше больше. Петров завел пса. И тут уже все сотрудники застучали в Москву, что собака целыми днями носится по служебным коридорам посольской обители. Когда посол с супругой (в серебристой чернобурке, наброшенный на плащ) отбыл наконец в Союз, Петровы понадеялись, что страсти утихнут. Однако и новый посол начал с того, что сказал резиденту: «Владимир Михайлович, Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза принял решение, чтобы вы не приводили вашу собаку на территорию посольства».

В марте 1953 года почил Иосиф Виссарионович, затем арестовали Берию и — вот напасть: мидовцы донесли в Москву, что резидент с женой образовали в посольстве пробериевскую фракцию! Обвинение по тем временам нешуточное.

Неожиданно Петрова поразила болезнь глаз, потребовалось операция. С помощью друга-поляка он попал к местному доктору, связанному со спецслужбами. В беседе с австралийскими друзьями часто возникала тема: а почему бы не остаться в Канберре навсегда? Вряд ли где-нибудь еще так эффективно делают операции на глазах…

Петров давно к этому внутренне был готов, однако Евдокия, которую новый скандал уже успел лишить места секретарши (причиной явился инцидент, когда Дуся бросила в жену посла кусок пирога), и думать не хотела о политическом убежище: в Москве остались мать и сестра, их ожидали бы репрессии.

События развивались динамично. 27 февраля 1954 года Петров впервые связался с австралийской контрразведкой: обещали политическое убежище и круглую сумму на покупку фермы. Однако решение о бегстве он принял лишь после того, как в посольстве в его сейфе были обнаружены секретные документы, которым надлежало храниться в другом месте. Это грозило большими неприятностями, вплоть до привлечения к уголовной ответственности.

Это стало последней каплей, и Владимир, даже не поговорив с любимой женой, захватил кое-какие секретные документы и исчез из посольства.

Тут и развернулись все драматические события. Начались поиски пропавшего соотечественника: его могли убить или похитить — мало ли что бывает за рубежом! Евдокию перевели из городской квартиры в посольство, лишили телефона, радио и газет и поставили под контроль. Исчезновение мужа и неизвестность впереди — все это было невыносимо, бедная Ду-ся даже пыталась повеситься на шнуре от утюга, да не выдержал шнур.

13 апреля австралийское радио официально объявило о том, что третий секретарь советского посольства Петров попросил политического убежища. Однако Евдокия назвала это ложью, обыкновенным империалистическим трюком, так как была убеждена, что мужа увели против его воли!

Через две недели после исчезновения Владимира ей передали письмо от него с просьбой о встрече. Ответ она написала под диктовку: «Я опасаюсь встречи с тобой, это может быть ловушка» — и была полна решимости вернуться в Москву.

19 апреля живописный конвой проводил Дусю в самолет под гиканье зевак и репортеров, призывавших ее остаться в Австралии. Для устрашения толпы конвой приказал фотографировать собравшихся, полагая, что все моментально разбегутся.

Но никто не убежал, наоборот, к аэропорту подкатились контрразведчики, оттеснив эскорт, предложили остаться, но Дуся отказалась. Самолет взлетел. Во время полета Дусю обрабатывали командир самолета и стюардессы. Стойкая чекистка и тут отказалась.

Предстояла высадка в Дарвине, последнем пункте на австралийской территории.

В аэропорту произошло новое драматическое событие: эскорт окружила австралийская полиция и полностью разоружила, хотя курьеры имели право на ношение оружия. Тут же Евдокии устроили телефонный разговор с мужем, умолявшим ее присоединиться к нему — ведь он прекрасно знал, что ожидает ее в Москве.

Только тогда она перешла Рубикон и осталась.

Пожалуй, в истории перебежчиков она вошла как самая сомневающаяся, а паблисити получила самое что ни есть.

СПАСЕНИЕ «СОФОКЛА»

НА БАЛКАНАХ

Январь — апрель 1941 года.

После заключения 28 сентября 1939 года в Москве договора о дружбе и границе между СССР и Германией, известного также как пакт Молотова — Риббентропа, в Москву и Берлин зачастили торговые делегации — немцам позарез нужны были советская пшеница, нефть, никель; советские же представители договаривались о поставках изделий немецкой металлургической промышленности: труб, станков, кораблей, самолетов. Гитлер и Геббельс заявляли, что главный и единственный враг Германии — Англия… Однако политики, дипломаты и военные понимали: договор этот — передышка, перемирие и свои основные планы Гитлер рано или поздно попытается реализовать.

Передышка была использована и в целях повышения боевой мощи Красной Армии, и для восстановления советской разведывательной сети, в значительной степени разрушенной сталинскими репрессиями. Был обновлен и состав военных атташе — руководителей легальных резидентур советской военной разведки.

В конце 1940 года военным атташе в Белграде назначили генерал-майора Александра Георгиевича Самохина, начавшего энергично восстанавливать старые связи и привлекать новые источники информации. Балканы вообще, а Югославия в частности, занимали важное место в планах Генерального штаба Красной армии, который еще в 1937–1938 годах и до весны 1941 года придавал большое значение участию Югославии, Греции и Болгарии в отражении вполне возможной агрессии фашистской Германии против СССР.

Не последнее место в выявлении фактов военных приготовлений Германии, в том числе и на Балканах, отводилось генералу Самохину, вместе с новым назначением получившему и псевдоним — «Софокл».

4 января 1941 года начальник Разведывательного управления Красной Армии генерал Голиков доложил Сталину очередное сообщение «Софокла», с выдержками из доклада югославского генштаба: «…Россия в неблагоприятном положении из-за присутствия немецких дивизий в Румынии… Россия, исходя из ситуации, сотрудничает с Германией, хорошо зная, что столкновение с фашизмом неизбежно, но в Москве считают, что каждый день войны для Германии приносит жертвы, а для СССР — усиление… Россия имеет новый оперативный план… где центр тяжести будет лежать на советско-венгерско-словацкой границе… Верховное командование Красной армии считает, что это приведет к отсечению немецких войск от баз и уничтожению их…»

Югославский генштаб был неплохо осведомлен — маршал Шапошников, — а впоследствии генералы Мерецков и Жуков преследовали именно эти цели: в случае нападения Германии на СССР отсечь ее от румынской нефти и лишить вермахт поддержки румынской армии.

28 января 1941 года «Софокл» сообщил о сделанном в узком кругу заявлении немецкого посла: «Балканы для немцев являются решающим звеном… Если СССР с этим не согласится, то война с ним неизбежна». В середине февраля в Центр пришло новое сообщение «Софокла»: в восточной части Европы немцы держат 127 дивизий. А 10 марта — еще более тревожная информация: Гитлер отказался от захвата Англии, ближайшая его задача — захват Украины и Баку; дата выступления — апрель — май 1941 года; союзники — Венгрия, Румыния и Болгария; идет усиленная переброска немецких войск в Румынию. 4 апреля сообщение «Софокла» носило более определенный характер: немцы готовятся напасть в мае, Советскому Союзу противостоят Кенигсбергская, Краковская и Варшавская группировки немецких войск…

«Софокл» давал ценную информацию советскому командованию до апреля 1941 года, вплоть до захвата Белграда немцами.

ОШИБКА ПИЛОТА

21 апреля 1942 года.

По возвращении в СССР генерал-майор Александр Самохин командовал 29-м стрелковым корпусом, затем работал в Главном разведывательном управлении Генерального штаба Красной Армии, а 21 апреля 1942 года получил новое назначение — командующим 48-й армией, действовавшей в районе станции Касторная.

По пути самолет «ПР-5» должен был совершить посадку в Ельце, чтобы новый командарм представился командующему Брянским фронтом, передал ему пакет особой важности из Ставки Верховного Главнокомандующего и получил от командующего фронтом указания.

«Часа через три после вылета из Москвы, — показывал Самохин на допросе в «СМЕРШе» 26 июня 1946 года, — я заметил, что самолет перелетел передний край нашей обороны. Я приказал пилоту лететь обратно, он развернулся, но немцы нас обстреляли и подбили».

Пилот авиагруппы Генерального штаба Константин Коновалов с трудом посадил подбитую машину на пологий, открытый со всех сторон склон холма. К самолету рванулись немецкие солдаты — много, до роты, как определил Самохин, но грязь затрудняла их продвижение. Немцы открыли огонь.

Генерал достал документы с грифом «для служебного пользования» и поджег их, остатки затоптал в грязь. Подбежавшие немецкие солдаты сбили его с ног, обыскали. В качестве трофеев им достались партийный билет Самохина, предписание, служебное удостоверение работника ГРУ и орденская книжка — в 1940 году он был награжден орденом Красной Звезды за подготовку кадров для Красной Армии.

Сначала генерала Самохина доставили в Орел, в штаб 2-й танковой армии, а затем на самолете отправили в Восточную Пруссию, Летценскую крепость, где долго держали в одиночке. Допросы шли один за другим — немцы прекрасно знали, что он ответственный работник ГРУ, бывший советский военный атташе в Югославии. Но Александр Самохин, несмотря на все угрозы, информации не давал.

…После капитуляции группировки Паулюса под Сталинградом советская контрразведка проводила допрос пленных немецких офицеров. Полковник Бернд фон Петцольд показал, что он допрашивал Самохина в крепости Бойен близ Летцена и тот на все вопросы отвечал: не знаю, не помню, забыл вследствие перенесенного мной шока. Никаких оперативных документов при генерале не обнаружили.

Это же подтвердили начальник штаба 8-го корпуса 6-й армии полковник Фридрих Шильдкнехт и обер-лейтенант Фридрих Манн, начальник разведотдела 29-й механизированной дивизии 6-й армии: профессиональный военный разведчик Александр Самохин на допросах держался достойно.

Но дезинформация противника — такое же сильное оружие, как боевая мощь крупного соединения или оперативного объединения хорошо оснащенной армии. Уже 22 апреля командующий 2-й танковой армией генерал Шмидт издал приказ: «…За сбитие самолета и за пленение генерала Самохина я выражаю благодарность личному составу батальона. Благодаря этому германское командование получило ценные данные, которые могут благоприятно повлиять на дальнейшее проведение военных операций».

В ПЛЕНУ

1942–1945 годы.

Александр Самохин был твердо убежден, что противник предпримет все, в том числе и пытки, чтобы выведать у него государственные секреты, которыми он располагал по долгу службы. А знал он не мало: дислокацию советской разведывательной сети, структуру и методы военной разведки, был в курсе «большой политики» СССР и оперативных намерений Верховного Главнокомандующего. Чтобы враг не завладел этой информацией, а в гестапо умели развязывать языки, Самохин решил предложить свои услуги немецкой разведке, получить задание и вернуться на родину. В крайнем случае, полагал он, хоть в гестапо не передадут.

Появился удобный случай. В Летценской крепости пленного генерала навестил немецкий офицер, знакомый ему еще по Югославии — в апреле 1941 года он сопровождал Самохина и советского посла при выезде из оккупированной немцами Югославии. Улучив момент, Самохин обратился к нему по сербски: «Передайте своему командованию, что я могу быть им полезен при успешной переброске меня на территорию СССР». Ничего не ответив, немец ушел.

Присутствовавший при этом переводчик поинтересовался темой разговора и заметил, что вербовать Самохина бессмысленно, ибо сразу же по возвращении в СССР Самохина расстреляют, а их, немцев, сочтут идиотами. На этом попытка подставиться под вербовку закончилась.

Затем были лагеря в Николайкине и Ченстохове. 7 августа 1942 года его доставили в Хаммельбургский лагерь — «офлаг XIII». За отказ посещать лекции «Русской трудовой народной партии» генерал получил взыскание — его лишили половины пайка.

Но самое печальное заключалось в том, что из Хам-мельбурга уходили друзья, не желавшие покориться фашистам. В Дахау был повешен Герой Советского Союза генерал Шепетов. Увели из Хаммельбурга генералов Карбышева, Преснякова, Данилова, Зусмано-вича, Никитина. Из них вернулся на Родину только Павлов… Именно отсюда, из Хаммельбургского лагеря, вышли известные деятели «Комитета освобождения народов России» — Трухин, Благовещенский и другие.

В апреле 1943 года «офлаг XIII» был расформирован, и пленных советских генералов перевели сначала в Нюрнбергский лагерь, а затем в Вюльцбургскую крепость. Через два года, 26 апреля 1945 года, генералов под конвоем, в пешем порядке доставили в Магде-бургский лагерь, что в 50 километрах от Мюнхена, а 29 апреля лагерь освободили солдаты американской армии. В тот же день генералов отправили в Париж.

От имени освобожденных из плена генерал-майор Александр Самохин отправил из Парижа приветственную телеграмму Сталину: «Мы живы и готовы к новой службе». Вскоре из Москвы за ними пришел специальный самолет…

ПРОВЕРКА «СМЕРША»

1 мая — 21 декабря 1945 года.

Самолет из Парижа приземлился на одном из подмосковных военных аэродромов. У трапа стоял автобус, выкрашенный в зеленый цвет. Конвоя не было, однако встречали генералов офицеры «СМЕРШа», имевшие при себе личное оружие. Чемоданы с подарками американской армии — гражданскими костюмами, бельем, туалетными принадлежностями — погрузили в грузовик.

Новое место обитания вернувшихся из плена генералов называлось особым отборочно-фильтрационным лагерем Главного управления контрразведки «СМЕРШа».

После бани и санитарной обработки им выдали офицерскую форму — шерстяные гимнастерки и бриджи — без знаков различия и разместили в новеньких рубленных избах по двое в комнате. Генералов Павла Артеменко, Евгения Егорова, Ивана Крупенникова, Александра Самохина, Петра Привалова, Николая Кириллова, Михаила Белешева и других взяли под стражу.

21 декабря 1945 года заместитель министра обороны СССР Николай Булганин, начальник Генерального штаба Алексей Антонов и начальник «СМЕРШа» Виктор Абакумов сообщили Сталину:

«В соответствии с Вашим указанием, рассмотрев материалы на 36 генералов, доставленных в мае — июне 1945 года в Главное управление «СМЕРШа», мы пришли к следующим выводам:

1. Направить в распоряжение ГУК НКО 25 генералов Красной Армии.

С указанными генералами, по прибытии их в ГУК НКО, будет беседовать тов. Голиков, а с некоторыми из них т. т. Антонов и Булганин.

По линии ГУК НКО генералам будет оказана необходимая помощь в лечении и бытовом устройстве. В отношении каждого будет рассмотрен вопрос о направлении на военную службу, а отдельные из них, в связи с тяжелыми ранениями и плохим состоянием здоровья, — возможно, будут уволены в отставку.

На время пребывания в Москве генералы будут размещены в гостинице и обеспечены питанием.

2. Арестовать и судить 11 генералов Красной Армии, которые оказались предателями и, находясь в плену, вступили в созданные немцами вражеские организации и вели активную антисоветскую деятельность.

Список с изложением материалов на лиц, подлежащих аресту, — прилагается.

Просим Вашего указания».

27 декабря Виктор Абакумов сделал пометку на копии этого обращения: «Тов. Сталин утвердил наши предложения. Доложил ему об этом по телефону т. Антонов».

Из двадцати пяти генералов, прошедших проверку, в войска вернулся только бывший командующий 5-й танковой армии генерал-майор Михаил Потапов. Остальные, пригодные для строевой службы, были направлены на военные кафедры гражданских институтов и университетов. Непригодных к строевой службе отправили в запас или отставку. Все двадцать пять генералов были отданы под негласный надзор «СМЕРШа» — на всякий случай.

В отношении генерал-майора Александра Самохина в представленной Сталину справке говорилось: «…На допросах в Главном управлении СМЕРШ Самохин сознался, что назвал немцам правильные фамилии ряда работников Генерального штаба Красной Армии, как-то: начальника ГРУ генерал-майора Панфилова, начальника Оперативного управления генерал-лейтенанта Бодана и еще нескольких начальников. Кроме того, Самохин сообщил немцам структуру ГРУ, но, как он показал, эта структура не соответствовала действительности. Самохин также показал, что, испугавшись допросов в гестапо, пытался подставить себя германской разведке для вербовки и последующей переброски в Советский Союз, где он имел намерения явиться с повинной, но немцы его предложение якобы отвергли. На допросах Самохин ведет себя неискренне».

ГЕНЕРАЛА ГРУ СПАСЛА ОТ ГИБЕЛИ ТОЛЬКО СМЕРТЬ СТАЛИНА

Январь 1946 — март 1952 годов.

Обвинения в сообщении противнику имен руководящих работников Генерального штаба возникли на первых же допросах. Фамилия начальника ГРУ генерал-майора Панфилова была указана в служебном удостоверении, отобранном у Самохина, остальные имена, как выяснилось, назывались немцами для подтверждения имеющихся у них сведений. Попытка подставить себя под вербовку с целью возвратиться на Родину расценивалась уже как работа в немецкой разведке. Против Александра Самохина было выдвинуто обвинение в измене Родине по статье 58-1 «б» Уголовного кодекса РСФСР, санкция которой предусматривала смертную казнь.

Генерала Самохина вначале содержали во Внутренней тюрьме на Лубянке, потом перевели в Лефортовскую тюрьму, затем — в страшную Сухановскую тюрьму МГБ СССР и снрва на Лубянку.

Каждый вечер Самохина выводили из камеры на ночные допросы, заканчивавшиеся на рассвете. И каждый раз следователь заносил в протокол фразу: «Работу в германской разведке отрицает».

1 июня 1946 года Александр Самохин отправил Сталину письмо. «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца», — писал человек, прошедший трех летний ад фашистских лагерей и попавший в ад тюрем сталинских. 6 июня 1947 года к председателю Президиума Верховного Совета СССР Николаю Швернику обратился с письмом сын генерала Самохина — лейтенант Игорь Самохин. Он сообщил, что его мать — жена Александра Георгиевича — попала в психиатрическую лечебницу, что имущество семьи находится у разных людей. Игорь Самохин просил известить его о судьбе отца и помочь в устройстве больной матери.

Но ни к Сталину, ни к Швернику письма не попали. Впрочем, если бы и попали, никаких изменений в судьбе генерала Самохина не произошло бы. Давать какую-либо информацию о таких людях, «бывших военнослужащих Красной Армии», строго запрещалось даже родителям, детям и женам.

14 ноября 1948 года Александр Георгиевич попросил оказать ему материальную помощь для приобретения рекомендованных тюремной санчастью витаминов и рыбьего жира, поскольку связи с семьей нет и помощи ждать неоткуда. Такие просьбы поступали и в последующие годы, но результат был один — их аккуратно подшивали в следственное дело, по существу ничего не решая.

И только 16 февраля 1952 года заместитель министра госбезопасности СССР полковник Рюмин утвердил заключение по обвинению Александра Самохина в том, что он «изъявил желание сотрудничать с фашисткой разведкой и на допросе сообщил конкретные данные о руководящих сотрудниках Генерального штаба Красной Армии». 25 марта того же года состоялось заседание Военной коллегии Верховного Суда СССР, на котором Самохин был приговорен к 25 годам исправительно-трудовых лагерей. Накануне тюремная санчасть дала справку — «годен к физическому труду средней тяжести», что означало: 50-летний генерал едва передвигал ноги от приобретенных в плену и в тюрьме болезней.

Но на судебном заседании Александр Георгиевич держался твердо, заявив: «Я сделал опрометчивый шаг и попытался подставить себя под вербовку. В этом моя вина, но я сделал это с целью вырваться из плена и избежать выдачи врагу каких-либо сведений. Я виновен, но не в измене Родине. В руки врага я ничего не дал, и совесть у меня чиста…»

Смерть Сталина спасла Самохина. 28 июля 1953 года решением Военной коллегии Верховного Суда приговор был отменен, а дело прекращено производством. Но служить в армии генерал-майору больше не довелось — по состоянию здоровья он был уволен в отставку.

ПОХОЖДЕНИЯ ГРАФА

Наблюдательные поклонники Штирлица с недоумением отмечали, что рядом с неотразимым советским суперменом никогда не было женщин.

Появилась, вроде бы, симпатичная радистка, и даже беременная, но тут же выяснилось, что к этому ее состоянию полковник Исаев никакого касательства не имел, ибо сохранял с нею строго служебные отношения.

Возникшее было нехорошее подозрение, что Штирлиц принадлежал к тем, кому женщины вовсе не нужны, частично рассеяла замечательная сцена его встречи с женой «вприглядку» — за разными столиками немецкой пивной. Пять минут посмотрел он издали на жену — и снова годы полного одиночества.

— Как же так? — недоумевали граждане. — Живой ведь все-таки человек!

А дело в том, что живого Штирлица в природе не существовало. Его придумал Юлиан Семенов, и притом — строго в рамках дозволенного тогда советскому человеку. Настоящие же, живые, Штирлицы с санкции Центра, а то и по собственной инициативе, за эти рамки выходили и, наверное, все еще выходят.

* * *

Дело было задолго до войны, в Цюрихе. На эту влюбленную пару в фешенебельном ресторане у озера все сразу обратили внимание. Она была жгучей брюнеткой в роскошном вечернем платье с весьма рискованным декольте и явно старше своего партнера, но все еще очень хороша. Он — высокий стройный красавец в безукоризненно сидевшем фраке — словно с рекламы голливудского фильма.

Метрдотель в знак особого уважения лично проводил их на террасу к лучшему столику, с прекрасным видом на озеро, где тихо скользили величественные белые лебеди.

Окружающие любовались страстным танцем этой пары. Потом, уже сидя за столиком, дама, грациозно склонив голову на плечо молодого человека, что-то томно шептала ему на ухо. А он с нежной улыбкой отвечал ей тем же любовным шепотом. И никто из наблюдавших за ними, не поверил бы своим ушам, если б слышал, как она говорила ему: «Если вы, дорогой, меня предадите, то будете убиты, как только высунете нос из Швейцарии!» — А он, улыбаясь еще слаще, шептал ей в ответ: «А если вы, милая, предадите меня, то будете убиты уже здесь, в Цюрихе, вот на этой веранде, над синей водой с белыми лебедями!»

И услышав это, еще более удивительно было бы узнать, что молодые люди действительно — любовники. А объяснялось все это тем, что свело их в одну постель не столько влечения сердец (хотя с ее стороны поначалу было именно так), сколько верность служебному долгу. Оба были агентами разных секретных служб. Она — румынской и некоторых других, заинтересованных в секретных материалах, которые эта дама как курьер возила из Бухареста в Париж и обратно.

Он, в первый же вечер привлекший ее внимание своей незаурядной внешностью и манерами развязнонаглого американского плейбоя, быстро признался в том, что раньше был гангстером, а теперь работает на японскую разведку. Помимо искреннего удовольствия от интимного общения с прекрасной румынкой, молодого красавца интересовали не только вверенные ей секретные документы, но и ее огромные связи, позволявшие ему войти в круг крайне нужных для работы высокопоставленных лиц.

Всего этого он достиг благодаря ей, как добивался своего и во множестве других операций во время своей многолетней шпионской практики. Всякий раз он являлся в новом облике — то как английский лорд или венгерский граф, как канадский инженер или голландский бизнесмен, то как наемный убийца из Сингапура, не считая множества других обличий, имен и легенд…

Настоящее же имя этого Глобтроттера, то есть человека, постоянно путешествовавшего по всему миру, долгие годы оставалось известно лишь самому узкому кругу лиц в московском ОГПУ на Лубянке. Только тем, кто имел доступ к святая святых любой разведки — списку агентов-нелегалов с чужими биографиями, живших и работавших в предвоенные годы под чужими именами за рубежом.

А звали его Дмитрий Александрович Быстролетов, хотя по рождению и по крови он — Толстой. Наследный граф, прямой потомок того самого Толстого, соратника Петра Великого, и родственник великого Льва Николаевича.

Ровесник века, Дмитрий Быстролетов успел получить домашнее аристократическое образование, учился в Петербургском морском кадетском корпусе мореходного училища. Затем начал плавать на судах штурманом. Революция выбросила его в эмиграцию, где он поначалу очень бедствовал, работая где попало и кем попало. Потом поступил в Пражский университет, с увлечением изучал иностранные языки. Наделенный несомненным талантом, некоторое время учился живописи в Берлине и Париже. Кроме того, закончил еще и Цюрихский университет.

А потом его судьба вдруг резко изменилась. Оценив завидную внешность и разносторонние таланты этого человека, свободно владевшего двадцатью языками, советские чекисты сумели убедить его в том, что в условиях назревавшей войны и угрозы фашизма его святая обязанность — помочь Родине. Не будучи коммунистом, имея свой особый взгляд на большевистский переворот 1917 года, он тринадцать лет, не жалея ни себя, ни своей молодой жены, которую вовлек в разведывательную деятельность, успешно выполнял самые сложные и рискованные задания Центра. Вербовал агентуру и добывал особо ценную информацию, прежде всего шифры связи дипломатических ведомств разных стран. Все это он делал, искренне веря, что служит Родине и своему народу.

Похождения Дмитрия Быстролетова поистине фантастичны. Что ни задание, — то новый, никому, кроме Центра, неведомый «подвиг разведчика».

А в 1938 году его, как и многих других «героев невидимого фронта», вызвали в Москву, якобы для получения ордена и нового задания, но вместо этого арестовали и бросили в мясорубку ГУЛАГа.

Центр отказался от него, списал в расход и забыл о его существовании. И лишь много позже, уже при Андропове, на Лубянке искренне удивились, случайно узнав, что Быстролетов выжил. А узнали об этом потому, что одному из генералов, решавшему судьбу рукописей, присылавшихся на просмотр в КГБ из издательств, вдруг бросилась в глаза знакомая фамилия на титульном листе одного из них — Быстролетов.

Не тот ли самый? Проверили, и выяснилось, что именно тот. Пройдя все круги тюремно-лагерного ада, он дожил до реабилитации и уже больным стариком вернулся в Москву. Оказалось, что урожденный граф Толстой и бывший герой-разведчик очень тихо и очень бедно живет в крошечной комнатке коммунальной квартиры, зарабатывая переводами. На постоянную работу его как ранее судимого, несмотря на реабилитацию, никто не брал.

Помимо всех прочих талантов, у Дмитрия Александровича проявился еще и дар писателя. Начав в лагере и продолжив свой труд в московской коммуналке, он написал одиннадцать книг о пережитом, объединив их общим названием «Пир бессмертных».

К сожалению, вся эта работа (Д. А. Быстролетов умер в 1957 году) шла в годы, когда говорить правду о деятельности Лубянки и ее внешней разведки можно было лишь в узком кругу и только шепотом. Поэтому очень краткие, к сожалению, эпизоды из своей разведывательной работы он крайне осторожно дает лишь отдельными вкраплениями в книге о своей личной и семейной жизни.

Написав еще несколько киносценариев (по одному из них был поставлен фильм «Человек в штатском»), Д. А. Быстролетов в завуалированной форме оставил нам свидетельства некоторых своих подвигов, приписав их вымышленным киногероям.

Д. БЫСТРОЛЕТОВ ПУТЕШЕСТВИЕ НА КРАЙ НОЧИ

Однажды, еще до женитьбы, случилась печальная история, очень серьезно повлиявшая на меня, мою дальнейшую работу, на мою жену и нашу семейную жизнь.

Признаваться в этом нелегко, но коли уж взялся на старости лет говорить правду, надо рассказать и об этом. Чтобы люди узнали, как разведка порой уродует души и жизни людей, которые вынуждены с ней соприкоснуться…

— Графиня Фьорелла Империали — первая и пока единственная женщина-дипломат фашистской Италии, — сказал мне наш резидент товарищ Гольст, — хорошенькая, образованная, гордая, богатая, своенравная, старше вас почти на десять лет. Вы поняли? На ней поломали зубы многие. Деньги ей не нужны, мимолетных романов у нее и без нас достаточно. Но мы должны к ней подобраться.

К советским людям она относится без предубеждений. С интересом. Вот вам и лазейка. Заинтересуйте ее разговорами на культурные темы, а потом инсценируйте любовь. Только не спешите: графиня не дура. Не испортите дело грубой игрой. Даю вам год или два. Потом делайте ей предложение.

— То есть как?

— Да так. Предложите увезти ее сначала в Москву, а потом в Вашингтон, куда вас, якобы, отправляют в десятилетнюю командировку на должность второго секретаря посольства. Бумаги вы ей покажете, все будет в порядке.

Распишите светскую жизнь в Москве и в Америке, а когда она клюнет и физическая близость войдет в потребность, вы печально, со слезами на глазах, вдруг объявите, что Москва боится предательства с ее стороны и нужно какое-нибудь доказательство ее искренности и окончательного перехода к нам. Так, какой-нибудь пустяк, пара расшифрованных телеграмм. Потом еще и еще. Даст один палец — потребуйте второй, а потом и всю руку. А когда женщина окажется скомпрометированной, берите всю целиком: нам нужны шифры и коды, вся переписка посольства. Срок выполнения — три года. Поняли?

Я был молод и недурен собой. Задание казалось любопытным приключением, а сама графиня Импери-али — крепостью, взять которую для меня было бы большой честью.

Я начал работать. Но вскоре пришла страстная любовь к другой женщине — Иоланте. Она мне ответила взаимностью, и мы поженились. Несмотря на женитьбу, я продолжал разрабатывать порученное мне дело графини.

И ночи в двух постелях продолжались — в одной я спал как муж, в другой — как помолвленный жених. Наконец, настало страшное мгновение: я потребовал от Фьореллы доказательств бесповоротности ее выбора. Она принесла какой-то пустяк.

— Нет, этого мало, — сказал я ей потом. — Мост за собой надо сжечь дотла.

И через несколько дней она ухитрилась привезти пакет, в котором оказались все шифровальные книги посольства, умоляя:

— Только на час! На один час!

Я посмотрел на это искаженное лицо и содрогнулся. Но зато потом товарищ Гольст похлопал меня по плечу.

— Ждите орден. Успех необыкновенный!

Дней десять спустя я получил от него вызов. Несся, не чувствуя под собой ног.

— Э-э-э… — начал мямлить Гольст. — Вы понимаете… Вы знаете…

— Да в чем дело? Говорите прямо! — взорвался я, почувствовав недоброе.

— Мы ждали похвалы за вашу успешную работу, а Москва ответила одним только словом: «Законсервировать».

Я сел на стул. Сжало сердце. Мы молчали.

— Я живой человек, не рыбный фарш, — сказал я хрипло. — Что значит законсервировать линию, добытую трудом трех лет?

Резидент вяло махнул рукой.

Во мне кипела ярость.

— Я опоганил три человеческие души — любовницы, жены и свою собственную. Три года я делал подлость и теперь, когда добыл для Родины желаемые секреты, вы мне отвечаете: «Не надо!» А где все вы были раньше?!

Резидент пожал плечами и вдруг криво усмехнулся.

— Они испугались. Вы разве не поняли?

— Да, я ничего не понял. Если уж я не боюсь здесь, где в любой момент… то чего же им бояться там, дома?

Резидент перегнулся ко мне через стол и, косясь на запертую дверь, зашептал:

— Они боятся, что если с помощью добытых шифров начнут читать сообщения московского посольства той страны, то неизбежно установят какое-то советское учреждение и лицо, выдающее им наши секреты. Поняли?

Я оторопел: у меня все завертелось в голове. И все же я не понимал…

— Ну тем лучше! Поймают предателя! Для этого мы и работаем здесь!

— А если он сидит в…

Тут президент показал пальцем на потолок, потом взглянул в мое лицо, на открытый рот и опомнился. Засмеялся. Протянул мне сигарету. Начал говорить о другом. И дело это было будто бы забыто.

ОПЕРАЦИЯ «НОСИК»

В эти годы произошел небольшой, но весьма неприятный для нашей страны случай. В нашем парижском посольстве работал на высокой должности поверенного в делах некий Беседовский, старый и проверенный член партии. Он воспользовался полученным из Москвы секретным денежным фондом, уложил валюту и наиболее важные документы в чемоданчик и сбежал в объятия французской разведки.

Потом изменник опубликовал еще и книгу разоблачений. Ее внимательно прочел Сталин и в одном месте написал на полях одно единственное слово: «Возобновить».

После этого меня вызвали из норвежских фьордов на конспиративное свидание в Осло в отель «Викинг» и приказали срочно явиться в Москву. С документами австрийского инженера-текстилыцика я немедленно отправился в долгий зигзагообразный путь и на Лубянке получил в руки ту самую книгу, где мое внимание обратили на рассказ об одной глупой истории, произошедшей в парижском посольстве и теперь разглашенной изменником.

Беседовский писал, что в свое время в посольство СССР в Париже явился небольшого роста брюнет с красным носом, в сером клетчатом костюме и в котелке, с алой гвоздикой в петлице и большим желтым портфелем в руках. Незнакомец потребовал, чтобы его представили военному атташе. Очутившись с ним наедине, вынул из портфеля переплетенные в черные обложки тетради и заявил:

«Вот шифры и коды Италии. Стоят они двести пятьдесят тысяч французских франков. В случае вступления в силу новых шифров вы получите и их, но опять за двести пятьдесят тысяч. Ценность моя как источника информации заключается не только в том, что вы получаете в руки ключи к тайникам враждебного вам государства, но и в возможности пользоваться этим источником многие годы.

Вы располагаете, конечно, своей агентурой на парижской почте и собираете шифрованные телеграммы, в том числе и итальянского посольства. Я вам доверяю. Возьмите книги, отправляйтесь в свой шифрованный кабинет и дешифрируйте пару итальянских телеграмм. Тогда произведем расчет».

Атташе убедился в подлинности шифров, сфотографировал их, возвратил незнакомцу и стал выгонять его из посольства, крича, что пришедший — мошенник, что проверка доказала негодность его материалов и если он не уйдет подобру-поздорову, то будет вызвана полиция. Незнакомец был поражен, пожал плечами и сказал: «Вы обокрали меня на двести пятьдесят тысяч франков. Для одного человека такая потеря велика, для большой страны такое приобретение — пустяк. Но вы сами отказались от редкого по своей ценности источника и тем самым доказали, что вы не разведчики, а крохоборы, мелкие плутоватые, лавочники без государственного кругозора…»

В Москву фотокопии шифров были посланы с победной реляцией о ловком выкрутасе, открывшем нашей разведке тайны политики Муссолини и вместе с тем сберегшем для советского государства большую сумму денег. Атташе получил орден за хорошую работу, а итальянцы немедленно изменили шифр, и весь успех лопнул.

На Лубянке мне рассказали все это и добавили:

— Вы прочли слово «возобновить» на полях?

— Прочел.

— Писал Сталин. Это приказ. Сегодня ночью уезжайте обратно, найдите этого человека и возобновите контакт с ним для получения тех же материалов.

Я раскрыл рот от удивления.

— Да где же его искать?

— Ваше дело.

— Да ведь о нем только и известно, что он небольшого роста и с красненьким носиком. На земном шаре таких миллионы!

— Возможно.

— Как же его искать?

— Если бы мы это знали, то обошлись бы без вас. Приказ понят? Выполняйте! Денег получите без ограничения, время на операцию дается с жестким ограничением — полгода. Желаю удачи.

* * *

В Женеве на берегу озера я сел на скамейку и принялся не спеша кормить лебедей.

— Где мой «Носик»? Как его найти? С чего начать?

Моих подчиненных Пепика и Эрику — смелых и исполнительных людей — я послал поработать уличными фотографами около итальянских посольств в разных странах — с заданием заснять всех чиновников небольшого роста. Начать решили с крупных столиц. Поименные списки чиновников у меня уже были. Кормя лебедей, я думал, что «Носик» может быть не изменником, а передатчиком изменника.

Через неделю лебеди уже узнавали меня и мчались со всех сторон, едва я усаживался на скамейке. А я все думал. Нет, риск такого предательства слишком велик… Чиновник посольства, имеющий доступ к шифрам, — у всех на виду и при передаче будет замечен… Предатель скорее всего — работник шифровального отдела итальянского Министерства иностранных дел. Через неделю я уточнил: «Или даже член правительства!»

К тому времени пришли материалы от моих фотографов — ничего подходящего. И письмо из Москвы, в котором сообщалось, что ответственный товарищ запомнил две дополнительные приметы незнакомца: «Носик» держался развязано и не выглядел вышколенным дипломатом. Лицо его было покрыто золотистым загаром, а красноватый цвет носа, вероятно, объяснялся не пристрастием к вину или болезнью, а солнечным ожогом.

В этот день лебеди получили тройную порцию. Во-первых, манеры «Носика» подтверждали мою догадку — он не предатель своей родины, а только агент предателя. А вот золотистый загар?..

Я думал неделю и вдруг ударил себя по лбу — это горный загар. «Носик» — или швейцарец, или просто живет здесь! Но где именно? Где в крохотной Швейцарии может болтаться агент предателя, имеющий дело с разведкой и идущий на смертельный риск? Только в Женеве!

Лебеди опять в этот счастливый день получили немало, а я вызвал сюда Гана ван Лоя, моего чудесного антверпенского рисовальщика.

Женева — скучный, чопорный кальвинистский город, и все веселые иностранцы, особенно сомнительного поведения, непременно бывают в двух местах — в дорогом «Интернациональном баре» и в дешевой пивной «Брассери Юниверселль». Стены обоих заведений покрыты портретами именитых писателей с их автографами. Среди портретов немало фотографий, но попадаются и бойко нарисованные заезжими художниками. Я засадил Гана в «Брассери», а сам под видом бедного художника уселся с карандашом и бумагой в баре. И оба мы в один день поймали «Носика»!

Дальше предстояло идти на риск. Признаться, что я советский разведчик, было бы ошибкой, потому что однажды оскорбленный «Носик» наверняка теперь не только не доверял нам, но и ненавидел нас больше, чем кого бы то ни было. И я решил выдать себя за американского гангстера и японского шпиона.

Бармен Эмиль подал мне виски с содовой. Людей было мало, и когда Эмиль отвлекся, болтая с красивой американкой, я уверенно опустился в кресло рядом с «Носиком».

— А ведь мы знакомы! — нагло начал я, раскрывая золотой портсигар.

— Что-то не помню! — удивился «Носик», но сигарету взял. — Кто же нас познакомил?

— Не кто, а что, синьор, — ответил я. Сделал внушительную паузу и прошептал «Носику» в загорелое ухо: — Итальянские шифры!

Он вздрогнул, но сразу же овладел собой:

— Эмиль, плачу за обоих! Выйдем, месье.

На улице он очень крепко сжал мне локоть:

— Ну?

— Локоть здесь ни при чем, а стреляю я отлично, — ответил я со смехом. — Будем друзьями! Японцы не могут сами вести свои дела из-за разреза глаз и цвета кожи, но они молчаливы, как могилы, и хорошо платят. Я знаю, что у вас бывает товар, а у меня есть деньги.

Мы стали сотрудничать, и в ходе дела постепенно выяснилось, что торговлю шифрами наладил не кто иной, как сам итальянский министр иностранных дел, граф Чиано, женатый на Мафальде Муссолини. По его поручению «Носик» объезжал все великие державы и, собрав пару миллионов, переходил на средние по величине государства, которым продавал те же шифры дешевле, тысяч на сто, а объехав средние, опускался до мелких и загонял им свой товар за пустяки, тысяч за десять.

Когда весь земной шар был снабжен, граф Чиано менял шифр, и «Носик» пускался в новый объезд клиентуры.

После выхода разоблачительной книги Беседовского семья дуче всполошилась: терять такую смачную кормушку не хотелось. Агент Чиано в берлинском посольстве тайком засунул шифровальную книгу за шкафчик уборной и объявил о пропаже. Чиано нагрянул туда с ревизией и розыском. «Нашел» пропавшие документы и засадил шифровальщиков на итальянский «Чертов остров» — Стромболи. Та все они и погибли. А итальянскому народу тем самым было показано, что в борьбе за интересы родины фашисты не щадят никого. Так-то дело было ловко замято.

«Носик» оказался отставным офицером швейцарской армии, итальянцем по национальности, с большими связями в Риме и в Ватикане: его дядя был кардиналом. Работать с «Носиком» было не скучно.

Но плохо было то, что этот жулик шел на риск по — мелочам. Однажды в Довере, в Англии, мы высадились с парохода и шли в группе пассажиров первого класса — их там пропускали без таможенного досмотра. Был туманный вечер, кругом стояли «бобби» с со-баками и фонарями на груди. Вдруг из штанины «Носика» покатилось что-то белое. Я замер. «Бобби» скромно потупил глаза, леди и джентльмены тоже. «Носик» спокойно нагнулся и сунул белый моток себе в носок. «Брюссельские кружева! — потом пояснил он мне — Везу на продажу для приработка!»

Я едва не избил его… А потом он чуть не застрелил меня, я спасся случайно. Началось с того, что он продал новые шифры сначала японцам в Токио, а потом мне в Берлине и определил тем самым, что я не работаю на Японию. Затем по списку государств, купивших его шифры, установил, что я — советский разведчик. Побелел от злобы: выходило, что мы удачно перехитрили его во второй раз!

Он начал убеждать меня немедленно поехать к нему в Швейцарию, где завтра утром он может познакомить меня с самим графом Чиано и Эддой Муссолини. Я согласился. Вечером мы сели в его мощную машину и понеслись на юг.

Шел проливной дождь. Сквозь потоки воды машина мчалась, как вихрь, обгоняя попутные поезда. Оба молчали. На рассвете мы прибыли в Цюрих, остановились перед большим темным особняком на горе Доль-дер. «Носик» отпер ворота, входную дверь. Зажег свет. Роскошный вестибюль был пуст, на статуях и картинах лежала пыль, мебель была в чехлах. Я понял, что это ловушка. «Носик» начал раздеваться. Я стал перед зеркалом так, чтобы следить за каждым его движением — он старался находиться у меня за спиной. Пистолет я держал в кармане, патрон был в стволе. Я увидел, как с перекошенным от злобы лицом он вынимает пистолет из кобуры под мышкой. Я мог успеть выстрелить первым, но стрелять не пришлось: на улице коротко и сильно рявкнул автомобильный гудок — город просыпался, начиналось движение. От неожиданности «Носик» вздрогнул и выдернул руку.

— Дурак, — сказал я. — Это мои товарищи подъехали и дали мне сигнал: если через десять минут я не выйду, они ворвутся сюда и без лишнего шума сделают из вас отбивную котлету. Мы сильнее. Поняли? Повторяю: не валяйте дурака! А еще разведчик, ха-ха! Неужели за целую ночь вы ни разу не обернулись и не заметили, что за нами от самого Берлина мчалась вторая машина!

«Носик» заныл насчет денег, я обещал добавку и счастливо выбрался из особняка. Этот особняк стал исходной точкой для выяснения личности «Носика» и его связей.

За время работы со мной «Носик» успел познакомить меня со многими агентами других разведок.

Болтая о том, о сем, «Носик» как-то проговорился, что в Локарно, в своей богатой вилле, проживает отставной полковник итальянского генштаба Гаэтано Вивальди, человек пожилой, вдовец, убежденный монархист. Его вилла — центр итальянской разведки против гитлеровской Германии, за вооружением которой Муссолини следит с завистью и тревогой.

Я написал доклад о необходимости найти подход к полковнику. Генералы Малли и Базаров, которые за границей были моими начальниками, поддержали. Борис Берман согласился. Москва одобрила.

План был прост: выдать замуж за полковника Вивальди… мою жену Иоланту.

У меня не было опыта выдачи любимой жены замуж для достижения государственно-политических целей. В литературе также не попадалось ничего такого, откуда можно было бы почерпнуть подходящие сведения. Приходилось самому решать, как повести разговор, чтобы Иоланта могла понять всю глубину этого мероприятия, которое должно подняться над уровнем всего обыденного и привычного, вознестись до высоты жертвенного подвига. Иначе, конечно, можно было заранее предвидеть отказ и семейную драму.

— Елочка, — сказал я как можно мягче, когда однажды мы сидели в Давосе, в парке на скамейке, и белки бегали вокруг, совали носы в наши карманы и лапками выгребали оттуда орехи (я начал говорить по-русски, потому что английский язык с его обязательным обращением на «вы» — более холодный). — Елочка, наша работа хорошо оплачивается, и мы становимся героями с чековой книжкой в кармане. Когда-то ночью, на Карловом мосту в Праге, ты говорила, что не хотела бы опуститься до этого.

Иоланта резко повернулась ко мне.

— Продолжай. Я слушаю внимательно.

— Надо встряхнуться и сделать еще один шаг вперед. Ведь мы играем с огнем, который пока не жжет, но может нас обжечь.

— А нужно?

Она машинально смахнула белок, и ее большие зеленые глаза наполнились ужасом.

— Нужно прыгнуть на пламя.

Я собрался с мыслями.

— Ты мне как-то сказала, что любя меня безмерно, хочешь взять от меня главное — мою душу, а свою душу передать мне. Этим ты давала понять, что каждый из нас имеет право на случайные связи.

— Я не говорила так просто и грубо.

— Возможно, Иола. Но мы именно так вели себя. Когда я привез тебя на консультацию в Берлин, ты была еле жива и после неудачной операции едва не умерла. Я вошел тогда в палату, а ты не могла даже повернуть голову на подушке, только повела в мою сторону глазами. Я почувствовал, что сейчас разревусь и, чтобы скрыть это, сделал вид, будто закашлялся, и полез в карман за платком. Вдруг вижу твою слабую улыбку — первую улыбку. И тут только заметил, что вместо платка вынул из кармана розовые трусики, которые накануне снял с хорошенькой девушки и впопыхах сунул в карман. И ты потом никогда не напоминала мне об этом.

— Да, — ответила серьезно жена. — Это было.

— И я платил тебе тем же. Выезжая к тебе сначала в Арозу, потом в Давос, я всегда звонил из Парижа: «Я еду!», чтобы дать тебе время найти в своем доме чужой галстук или носки.

— И ты их не находил.

— Спасибо. Ты права. Но время идет, борьба обостряется, она делается все более беспощадной. Война надвигается, Елочка.

Я сделал многозначительную паузу. Она молчала. Потом рассмеялась.

— Без них не обойдемся, Иола. Когда Герман, наш чудесный источник, провалился, и я был вынужден его «убрать», Москва приказала всей нашей группе — мне, Пепику и Эрике — выехать из страны. Я отправил их, но сам остался. У меня был паспорт надежный, как глыба гранита: он обеспечивал отступление. Я решил попробовать завербовать кого-нибудь из товарищей Германа по министерству.

Фрау оберштурмбанфюрер пригласила меня к обеду и добавила, что придет один из товарищей покойного мужа, очень приятный человек, хотя и большой пьяница. «На ловца и зверь бежит!» — обрадовался я и явился к обеду, представившись новому знакомому служащим иностранного банка, в котором покойный хранил свои деньги. «Теперь я охраняю интересы вдовы семьи умершего», — пояснил я.

Глядя на испитое лицо чиновника, я обдумывал, как ловчее подойти к нему. И вдруг он, оглянувшись по сторонам, встал, закрыл все двери и быстрым шепотом рассказал, что Герман совершил тяжелое должностное преступление. Есть сведения, что его смерть — не самоубийство, а убийство, и что сейчас в городе находится его сообщник, агент иностранной державы, который может быть убийцей покойного.

С хозяйкой сделалось сначала дурно, потом она вдруг стала рассказывать вещи, от которых я похолодел.

Она, не понимая того, выдала меня с головой — захлебываясь, сообщила, что в поведении вечно нетрезвого супруга было много странного, что он регулярно уезжал за границу и всегда увозил туда какие-то служебные документы в украденном казенном портфеле дипломатического курьера. Потом вдруг призналась, что сам он незаконно получил дипломатический паспорт и даже попросил министра иностранных дел подписать иностранный паспорт на имя какого-то аристократа, которого в действительности никогда не существовало.

— Фамилия? — рявкнул побагровевший чиновник.

И тут дама назвала фамилию из моего «бетонного» паспорта.

Он бросился к телефону, набрал номер, назвал эту фамилию и приказал:

— Объявите по всем границам розыск с немедленным задержанием! Весьма срочно!

Надо сказать, что приступы страха у меня всегда наступают тогда, когда действительная опасность уже миновала. Так случилось и теперь. Я довольно спокойно взял у чиновника из рук трубку и, улыбаясь, сказал:

— Думаю, что сумею вам раскрыть большее. У меня тоже давно появились подозрения и я вам изложу их. Эта фамилия — наверняка вымышленная, и вы такого человека не поймаете. Я предложу другой путь. Но это большой разговор. И очень скучный для нашей дамы. Предлагаю завтра встретиться в два часа в ресторане отеля «Адлон». Я сейчас закажу столик!

Я набрал номер и сделал заказ. Еле досидел за столом до конца обеда. Потом забрался в самый уголок Тиргартена — розарий имени какой-то королевы.

Задумался. «Все погибло… Я в западне… Надежды нет — я один».

Иоланта вспыхнула. Захлопала в ладоши.

— И вдруг появилась я! С другим паспортом в бюстгальтере! Для тебя, милый!

Я взял ее руку и прижал к губам.

— Ты тогда спасла мне жизнь.

Глядя на меня сияющими глазами, она махнула рукой:

— Да ну!.. Оставь, милый! Мы же товарищи!

— Да, — сказал я. — И как товарищ, спасенный тобой, я передаю тебе предложение Центра: врезайся в сечу глубже!

Иоланта побледнела. Широко открыла глаза.

— Ну?

— Ты должна выйти замуж. За пожилого итальянского полковника, шефа итальянской разведки против Гитлера. Он часто уезжает в Рим и Кельн, где проживает его родственница, жена тамошнего оберштурм-банфюрера, который завербован итальянцами. У полковника великолепная военная информация. Ты сделаешь оттиски ключей от сейфа и будешь впускать меня по часам. Я буду фотографировать всю добычу.

— А я?

— Что ты?

— А я должна выполнять роль его жены?

— Да.

Мы долго молчали. Когда пауза стала нестерпимой, я сказал:

— Но ведь ты же не молилась на мой портрет все эти годы работы в разведке. Какая разница…

Она тяжело подняла веки. Выражение глаз показалось мне странным.

— Ах вот что! Разница есть, и жаль, что ты ее не понял. Очень жаль.

— Иола, но…

— Постой. Вопрос: твои начальники — Борис Берман и оба наши генерала — отправили бы в чужую постель своих жен?

Я не ответил…

А ночью Иоланта вдруг разбудила меня. Открыл глаза, увидел, что свет в комнате зажжен, Иоланта торопливо одевается и, захлебываясь слезами, кричит мне:

— Не знаю, б… Мафальда Муссолини или нет, но ты хочешь сделать меня б…ю! Как ты посмел!..

— Елочка, успокойся. Возьми себя в руки! Пойми, что проституция — это тоже специальная необходимость и никто не упрекает…

Натягивая на себя платье, Иоланта долго путалась в складках, наконец, высунула голову и, глотая слезы, завизжала:

— Ты посылаешь меня… с каким-то полковником!

Она употребила очень грубое выражение.

Обтянула платье по фигуре, утерла рукавом слезы, схватила чемодан, выволокла его на середину комнаты, раскрыла шкаф и стала швырять в чемодан свои платья, громко всхлипывая. Вдруг остановилась, повернулась ко мне и крикнула по-английски:

— You are bastard, lousy of a bitch. (Подонок, грязный сукин сын (англ.).)

Упала перед чемоданом на колени и уткнулась лицом в груду мятой одежды.

Видя, что дело зашло слишком далеко, я решился на отчаянный шаг: сел на пол рядом, взял ее за плечи и как можно деликатнее, спокойнее рассказал о своей связи с Фьореллой Империали. Конечно, опустил конец той скверной истории. Он говорил против нас и против этой подлой работы и оказался бы для Иоланты желанным аргументом.

— Ты видишь, Елочка, что мы оба жертвы. Но жертвы добровольные. Мы взошли на костер во имя победы нашего дела.

По мере того, как я говорил, всхлипывания прекратились. Иоланта успокоилась, и я мысленно с облегчением вздохнул. И только хотел было сказать: «Ну вот, все устроилось», — и встать с колен, как Иоланта подняла лицо, и я замер: это было лицо слепой или ясновидящей; оно не выражало ничего, пустые широко раскрытые глаза смотрели поверх этого мира в мир иной.

Она спокойно поднялась. Сказала по-английски:

— Простите, пожалуйста. Отодвиньтесь немного. Спасибо.

И стала вешать платья обратно в шкаф: поднимает, встряхнет, снимет соринки, разгладит складочки и аккуратно одно за другим вешает на плечики.

Не оборачиваясь, спросила через плечо:

— Это было на мне в нашу первую брачную ночь?

— Да.

Молчание. Иоланта спокойно закрывает шкаф, раздевается, ложится в постель.

— Могу потушить лампу?

Мы лежим рядом с открытыми глазами. В темноте Иоланта говорит по-английски:

— Вы — герой. Но, надеюсь, вы понимаете, что между нами все кончено. Вы достигли своего: становлюсь женой полковника Вивальди. Но одновременно перестаю быть вашей. Вы — страшный человек. Не прикасайтесь ко мне. Вы — убийца.

— Кого же я убил, Иола?

— Меня…

* * *

…Я не собираюсь писать о советской разведке и о моей работе в ней, поражать читателя невероятными похождениями и выставлять себя героем. Я пишу о жене, и о разведке упоминаю лишь в минимальной степени, только для того, чтобы отобразить нашу тогдашнюю жизнь, ее характер и, если хотите, ее стиль.

Готовя операцию «Вивальди», вспоминали об одном забавном знакомстве — старом графе Цезаре-Адоль-фе-Августе Эстергази. Граф промотал все свое состояние, включая великолепный пражский дворец, и теперь ютился там в бывшем домике садовника. Домик состоял из одной комнаты, которую полностью занимал откуда-то снятый огромный каменный герб графов Эстергази. Он был боком косо прислонен к стене, а под ним, в образовавшейся щели, спал пожилой граф со своим молодым лакеем. Ни от герба, ни от лакея граф отказаться не мог. Это было единственное, что у него осталось от былого блеска.

Теперь мы предложили ему кругленькую сумму за фиктивный брак и на деньги советских налогоплательщиков, каких-нибудь тульских колхозников, доставили жениха в Ниццу, где его ждала невеста. Иоланте достали паспорт на имя чехословацкой гражданки Роны Дубской, дочери государственного чиновника, 25 лет отроду, разведенной.

После заключения брака новобрачного отправили назад в его щель под покосившимся гербом, в постель к молодому лакею, а новоиспеченная графиня сделала крюк в Париж и после прикосновения волшебных рук из модных фирм с улицы Мира и на деньги все тех же советских колхозников превратилась в сногсшибательную красавицу и роковую женщину.

— Вот это да! — хором сказали мы, когда в первый раз увидели ее на улице. Неделя прошла в репетировании красивых поз, в нудном заучивании новой биографии. Затем графиня Рона Эстергази с крохотной болонкой на цепочке появилась в Локарно. Это был период между двумя сезонами — летним и зимним, одна волна туристов уже схлынула, а другая еще не обрушилась на маленький городок, и блестящая одинокая иностранка не могла остаться незамеченной. К тому же она не говорила по-итальянски и нуждалась в помощи. Галантный полковник предложил свои услуги. Завязалась дружба. Потом в скромной церквушке святого Луиджи старый священник скрепил таинством брака пылкую любовь пожилого офицера и молодой аристократки, к тому времени уже успевшей получить свидетельство о разводе.

Была ли выдача Иоланты замуж моей ошибкой? Не знаю. «Преступление или геройство?» — спрашивал я тогда. Но внутренне ощущал это как жертву гораздо большую, чем если бы понадобилось отдать собственную жизнь. Я отдал лучшее, что имел, больше у меня ничего не осталось…

На полковника Вивальди я смотрел без злобы и ревности. Я издали приглядывался к нему, видел прямолинейность этого простого и гордого характера и даже радовался, что передал любимую жену в руки честного и порядочного человека. Я чувствовал себя отрешенным от всего личного и житейского.

Вскоре, пользуясь неведением Вивальди, в их дом переехала Изольда как давняя подруга и постоянная гостья жены. Я попробовал издалека закулисно удалить ее, но не смог…

…Теперь я понимаю, что в те дни я превратился в зверя. Может быть, Изольда могла бы спать спокойно, если бы ее безумно ревновал какой-нибудь бухгалтер, продавец шляпного магазина или педагог средней школы. Такие люди богобоязненны и оружием не располагают, а убить в культурной стране нелегко. Но я был человеком, прошедшим жестокую жизненную школу. Пистолет всегда оттягивал мой задний карман и главное — я был разведчиком, ответственным за подчиненную мне группу отчаянных людей. Потеряв голову, я стал опаснее зверя.

Я пишу это не для оправдания, а для объяснения. Человек всегда остается человеком и, по существу, важны только общественные последствия его поступка.

Тогда в Швейцарии я был никем, человеком с фальшивым паспортом, мой поступок и смерть Изольды прошли незамеченными. Оправдываться перед ИНО ОГПУ мне было не в чем, но перед своей совестью оправдания мне нет, и я мучительно осознаю это. Перед судом совести я признаю: «Виновен!»

* * *

…Полковник Вивальди довольно часто уезжал, и Рона всегда точно знала, куда и надолго ли. Оттиски ключа она сделала удачно и научилась открывать сейф. Ночью, в отсутствие мужа, Рона открывала окно в сад. Я влезал в комнату и фотографировал нужные мне документы. Получалось, что полковник стал работать на Рим и Москву в равной мере, и все могло бы продолжаться спокойно и относительно безопасно долгие годы.

Могло бы. Но в жизни не все выходит так как хочется.

На первых порах полковник Вивальди обычно получал документы в Кельне или Базеле, доставлял их на машине домой в Локарно и давал себе неделю отдыха с молодой женой. Ровно столько, сколько мне было нужно для фотографирования. Но со временем политическая обстановка накалялась, и римские начальники полковника Вивальди начали требовать скорейшей доставки материалов: получил и, не заезжая домой, марш в Рим — сдавать добычу.

А я? А фотографирование? Римское начальство этого, разумеется, не учитывало. Мое же, московское, требовало — да еще как! Два случая, когда у меня не было возможности снять фотокопии, были оценены московским руководством чуть ли не как ротозейство и халатность. Я переговорил с Роной, и она устроила полковнику сцену: жена она или нет? Разве она не имеет права хотя бы на сутки задержать мужа дома?

— Имеет! — ответил полковник и стал в своих донесениях проставлять неверные даты, выкраивая время на заезды домой, хотя бы на одну ночь.

Фотографирование в условиях его пребывания в соседней комнате (кабинет и спальня находились рядом) стало чрезвычайно опасным. Полковник мог ночью неожиданно войти в кабинет по пустячному поводу, скажем, за пачкой сигарет. А главное, в ночной тишине даже слабое щелканье фотоаппарата было слышно в спальне: Рона это проверила.

Что делать? Москва ответила: идти напролом, на любой риск!

Приезжая в Локарно ночью на машине из Цюриха, я всегда был готов к чему угодно. Под мышкой у меня был пистолет для быстрой стрельбы через пиджак, по-американски. Но главной защитой была Рона, особенно когда она могла присутствовать при фотографировании. Однако часто это оказывалось невозможным, и я запирал дверь кабинета изнутри и оставлял окно открытым на случай бегства. Отрабатывал варианты и на случай, если придется на бегу стрелять в полковника, который мог выбежать на крыльцо. Пистолет у меня был многозарядный и бесшумный, с насадкой на дуле.

Каждая такая вылазка могла стать для меня последней.

И вот однажды…

— Почему в двери нет ключа? — едва слышно прошептал я, поняв, что не смогу запереться в кабинете.

— Его случайно взял Гаэтано, — побелевшими губами ответила Рона.

— Где он?

— Спит.

С вечера она нарочно забыла в кабинете свой халат и теперь тихонько вышла из спальни, якобы за халатом.

Работая в тончайших хирургических перчатках, я открыл сейф, вынул пачку документов и устроился за письменным столом — это было самое удобное место.

Тик… Тик… Тик… Тик — защелкал аппарат под мягким толстым платком с прорезью: через прорезь я следил за наводкой, платок приглушал щелканье затвора и скрывал вспышку света.

Рона левой рукой прижимала к груди красный китайский халат и не отрываясь смотрела на дверь. Лицо беловато-серое, в правой руке — костяной нож для разрезания книг; забываясь, она дрожащими руками прикладывала его к губам. В мертвой тишине я слышал дробный стук ножа о ее зубы. Через три комнаты — из ванной или кухни слышалось, как падают капли из незавинченного крана. Далеко в городе гудел автомобиль, сонно кричали чайки. Воздух был полон близкими и далекими звуками, которые лишь подчеркивали гробовую тишину летней ночи и нависшую смертельную опасность. Это страшное многоголосое звучание тишины не могло заглушить сильного биения сердца и звона в ушах — сердце точно кто-то вынул из груди, оно громко стучало на всю комнату, на весь дом и на все Локарно.

Вдруг мы услышали легкий шорох за дверью и она распахнулась. Полковник стоял в дверях и сладко зевал, протирая глаза кулаками. Видны были только закрученные кверху черные с проседью усы и открытый рот. Я успел схватить пистолет и прицелиться, когда он промычал с порога:

— Устал вчера… Что ты делаешь, Рона? — Шагнув в комнату, полковник повернул голову туда, куда смотрела она, и разом увидел все — направленный на него пистолет, меня, фотоаппарат под черным бархатным платком, папку секретных документов на столе и позади всего этого — открытый сейф.

Несколько секунд мы молчали.

— Он держит тебя под дулом пистолета, Рона? — наконец прохрипел полковник.

— Нет, — громко, ясно ответила она, все еще играя костяным ножом. — Тебя. И дай ему уйти без шума. Помни о себе, это главное.

Полковник дышал как загнанный зверь.

— Стрельба бесполезна, вы скомпрометированы, — произнес я по-немецки чужим и противным голосом, всеми силами имитируя английский акцент. — Вы проиграли, полковник. Закончим игру спокойно. Пройдите в комнату и ложитесь на ковер лицом вниз. Мы уходим первыми.

Но полковник уже пришел в себя. Потер лоб, как бы стараясь справиться с нахлынувшими мыслями. Вяло доплелся до кресла и повалился в него.

— Какая чепуха!.. Какая чепуха!.. А вы, женщина, не уходите. Я действительно проиграл. И теперь обо всем позабочусь сам, уложу документы, запру сейф и сейчас же уеду в Цюрих. По дороге со мной случится авария. Вы устроите мне достойные похороны и оформите все остальное. Поняли? О шпионаже ни слова. Я проиграл. И теперь не могу пристрелить вас обоих в моем доме. Поздно. И не к месту. Идите.

Наутро полиции стало известно, что машина, в которой ехал полковник Вивальди, сорвалась с обрыва. У сиденья машины, в сумке, нашли недопитую бутылку виски и стакан. Вскрытие показало присутствие алкоголя. Полковник все устроил безукоризненно, поэтому заключение полицейского расследования ничем не уронило чести покойного и не затронуло интересов закутанной в черную вуаль вдовы.

Преждевременное исчезновение было для нее опасным. Зачем спешить? Теперь уже некуда… Иоланта дотянула до конца всю длинную процедуру похорон и передачи наследства семье покойного.

— Ну все. Теперь ты свободна, Иола, — сказал я ей после похорон полковника.

Мы сидели в длинном и скучном кафе на Станционной улице в Цюрихе: я уезжал в Париж, она получила отпуск и решила провести его на юге Франции, у моря. Кончился еще один эпизод нашей жизни. Скверный, но не последний для нас. Впрочем, в жизни разведчика немало таких эпизодов.

Я закурил сигарету и отхлебнул глоток виски.

— После отдыха во Франции я уезжаю, — тихо сказала Иоланта.

— Куда, если не секрет?

— В Москву.

— Но…

— Оставь. Уговоры бесполезны. Я ухожу с этой работы. Я хочу стать в Москве тем, кем когда-то была в Праге, — маленьким счетным работником. Я не хочу жить.

— Почему?

— Потому что не могу больше.

— Прости за назойливость, Иола, но нужно выяснить все до конца: я рекомендовал тебя в нашу группу и отвечаю за тебя. Почему ты не хочешь жить?

— Потому что это время — ваше, и жизнь теперь хороша только для таких, как ты.

Нам подали кофе. На улице лил дождь.

«ЗОЛОТОЕ ДНО»

ВСТРЕЧА

Поздняя осень 1979 года выдалась в Вашингтоне дождливой. В то утро Валентин приехал в посольство и с мыслью «чем бы заняться?» развернул газету. Ничего особенного в столице не ожидалось. Он уже собирался отшвырнуть газету, как вдруг наткнулся на маленькое объявление: комитет солидарности с народом Сальвадора извещал, что его члены проводят у собора святого Матвея 24-часовую голодовку в знак протеста против политики США в Центральной Америке.

Ровно в полдень посольство опустело — наступило время ленча. Валентин сел в машину и по обычному маршруту поехал домой. Не обнаружив за собой хвоста, завернул к собору святого Матвея. Никаких особых планов, надежд, предчувствий у него и в помине не было. Заехал просто так, на всякий случай.

Участники акции протеста лежали прямо на асфальте. Из-под темных покрывал виднелись лишь их лица — отрешенные, застывшие маски с полузакрытыми глазами. Если бы не размеренное дыхание, этих людей можно было бы принять за покойников.

Валентин нерешительно топтался на месте, не зная что делать дальше.

— Зайдите сюда, — окликнул его мужской голос.

Оглянувшись, Валентин увидел молодого латиноамериканца, стоящего в дверях собора. Они прошли в помещение, где на маленьком столике лежали пачки листовок, посвященных голодовке, а также личные вещи ее участников.

— Мы протестуем против империалистической политики США в отношении Сальвадора, — сказал мужчина. — Не хотите сделать пожертвование на наше справедливое дело?

— Конечно, разумеется, — засуетился Валентин и вытащил из кармана десять долларов. — А где находится ваш офис?

— Пока ютимся в доме одного из членов нашего комитета, — вздохнул латиноамериканец. — А вот и сам хозяин. — Он указал на участника голодовки, который в это время входил в собор на краткий отдых. — Эй, Билл! Подойди к нам, я хочу тебя познакомить с одним из наших друзей.

Худенький, тщедушный, Билл напоминал скорее мальчишку, чем взрослого мужчину. И все же, судя по лицу, ему было лет сорок, как Валентину. Это классический тип южноамериканского индейца. Он улыбался искренне, неподдельной улыбкой и с интересом смотрел на Валентина.

— Я советский дипломат, — сказал Валентин, — давно хотел познакомиться с вашей организацией…

ПОЛЕЗНОЕ ЗНАКОМСТВО

На следующий день Валентин нагрянул к своему новому знакомому. Резидент о его планах даже не подозревал. Если бы Валентин доложил о предстоящей встрече, он бы тут же получил четкие указания и думал не столько о вербовке Билла, сколько о том, как их выполнить или обойти, не получив нагоняя.

Билл, открыв дверь и увидев на пороге Валентина, оторопел.

«Это хорошо, — подумал Валентин. — Раз не ждал, значит, не подстава. Подстава не смогла бы так искусно изобразить удивление».

А Билл уже улыбался, так же широко и радостно, как и в день их знакомства.

Они уселись в гостиной, обставленной скудной мебелью.

— Давно живете в Америке? — спросил Валентин.

— Очень, — ответил Билл. — Я приехал сюда из Перу в поисках приключений…

— А проблем с иммиграционной службой США не было?

— Да нет, даже забрали служить в американскую армию.

— Где служили?

— В Западной Германии, — хитро улыбнулся Билл, — в частях психологической войны.

— Ну, а дальше как жизнь пошла?

— Сначала попытался учиться, — ответил Билл, видимо, польщенный вниманием к свей персоне. — Пентагон взял на себя оплату моей учебы в колледже, но мне там показалось неинтересно. У меня неплохая специальность — плотник. Некоторые посольства в Вашингтоне даже приглашали на временную работу. Китайцы, например.

«Для начала неплохо», — подумал Валентин и с улыбкой добавил:

— С Китаем вы поладили, а с США как у вас сложились отношения?

Чем больше Валентин слушал своего нового знакомого, тем больше ему хотелось продолжать беседу.

— Чем-нибудь увлекаетесь в свободное время? — спросил он. Это был известный прием в разведке: раскрыть человека через его хобби.

— Да, — с неизменной улыбкой ответил Билл. — Мое хобби — мусорология. По вечерам я убираю мусор в нескольких офисах. Служащие оставляют после себя массу ненужных им брошюр, документов. Иногда я приношу их домой, — читаю и поражаюсь.

— А где находятся эти офисы? — спросил Валентин и почувствовал, как его сердце сжалось в ожидании ответа.

— В Кристалл-сити, — сказал Билл и внимательно посмотрел на советского дипломата. Валентин усиленно пытался сохранить спокойное выражение лица.

В резидентуре было хорошо известно, что Кристалл-сити, этот быстрорастущий пригород Вашингтона, буквально нашпигован различными организациями, имеющими самое прямое отношение к национальной безопасности США. И вот он, живой человек, каждый вечер входящий в офисы Кристалл-сити! Правда, он всего лишь уборщик. Но не зря же говорил резидент Якушкин своим «головорезам»: «Найдите мне надежного агента, а там уж мы решим, куда его пристроить».

— Это интересно, — неопределенно заметил Валентин.

— Конечно, интересно! — рассмеялся Билл.

«Кошмар какой-то, — подумал Валентин. — Похоже, не я его, а он меня втягивает в секретное сотрудничество».

— В этих бумагах столько всего интересного, — продолжал Билл. — О военной технике, шпионах, внешней политике. И, что любопытно, все не так, как в газетах.

— Дадите почитать?

— О чем речь! У меня еще осталось несколько коробок с этими материалами. Остальные уже выбросил.

«Может, там и впрямь макулатура какая-нибудь?» — засомневался Валентин и все же предложил:

— Давайте встретимся завтра, в полдень.

ГОРЦЕВ

В 11.55 Валентин припарковал свой автомобиль в условленном месте. Все стоявшие поблизости машины были без пассажиров. Это успокаивало. «Кажется, сегодня засады не будет», — подумал Валентин, приоткрыл багажник и вновь сел в автомобиль.

Билл подъехал, когда стрелки часов показали ровно 12.00. «Так бывает только в кино», — подумал полковник и стал ждать. Билл бодро выпрыгнул из кабины, извлек из салона небольшую картонную коробку, внимательно посмотрел вокруг и спокойно поставил в багажник машины Валентина.

— Встретимся через две недели в ресторане, — сказал ему Валентин через приоткрытое окошко и нажал на газ.

Он въехал на территорию советского жилого комплекса на Вискони-авеню и припарковался в подземном гараже, подальше от любопытных глаз. Настало время осмотреть «улов».

Чего тут только не было! И обзоры экономического положения различных стран, анализ развития отдельных регионов, какие-то непонятные графики и диаграммы. Не было лишь одного — документов с грифом «секретно».

— Дожили, — добродушно ворчал генерал Якуш-кин, шеф вашингтонской резидентуры, просматривая принесенные Валентином бумаги, — по мусорным свалкам стали побираться.

Якушкин мог позволить легкую иронию. Дела в резидентуре шли неплохо, агентура работала, резидент чувствовал себя уверенно и надеялся на новые успехи.

— Давайте поработаем с ним, — без излишнего оптимизма предложил Валентин. — Может, что и получится?

— Работайте, — согласился Якушкин, — и держите меня в курсе дела.

На следующей встрече с Биллом Валентин пустил в ход домашнюю заготовку.

— Я поговорил с нужными людьми в посольстве, — сказал он. — Они готовы организовать в Советском Союзе центр, который займется обработкой ваших бумаг.

— Замечательно! — обрадовался Билл. — А я все переживаю, что такая масса информации пропадает зря.

— То, что вы принесли в прошлый раз, интересно, — заверил Валентин, — но я знаю, в других офисах есть материалы и важнее. Не могли бы вы устроиться на работу в другой организации?

— Мне как раз предлагают новое место. В здании на углу Арлингтон-авеню и Мур-стрит. Говорят, в нем находятся офисы нескольких крупных подрядчиков Пентагона.

«ЗОЛОТОЕ ДНО»

«Мусорная корзина» оказалась с «золотым дном». От Билла, который получил псевдоним «Горцев», пошли материалы по военно-стратегической проблематике, имеющие высочайший приоритет в информационной деятельности любой разведки. Теперь нужно было обеспечить надежную и устойчивую связь с агентом.

Примерно до 17.00 Валентин колесил по городу, проходя одну за другой заранее подобранные контрольные точки. Там он разворачивался, заезжал в тупики, выходил из машины, опять садился в нее и продолжал поездку. Посторонний, глядя на него со стороны, вряд ли заметил бы во всей этой суете какую-то определенную цель.

В 17.00 Валентин подъезжал на парковую около торгового центра, где его ждал оперативный водитель резидентуры на своем автомобиле.

С этой машины резидентура не спускала глаз никогда, ни при каких обстоятельствах не оставляла без присмотра, чтобы не дать ни малейшей возможности установить в ней «маяк». Перед каждым выходом на важнейшее мероприятие машину разбирали до последнего винтика и болтика, прощупывали, пронюхивали и прослушивали, дабы точно убедиться, что не помечена, а затем вновь собирали. В операциях по связям с агентурой это был последний бастион, за которым начиналась зона под названием «провал». Но в конце 70-х годов в североамериканском деле еще не было ни одного случая предательства.

Валентин пересаживался в оперативный автомобиль, и начинался решающий этап намеченного маршрута. За баранкой сидел водитель. Всю сознательную жизнь он проработал в Москве, в службе наружного наблюдения, и дошел в этом деле до невиданных высот. Проверочный маршрут был долгожданным часом. Он жаждал схватки с разведкой ФБР и был уверен, что выиграет.

Примерно в 20.30 на одном из перекрестков автомобиль останавливался на красный сигнал светофора, Валентин открывал дверь и молча исчезал в сгущавшихся сумерках.

На противоположном конце парка Валентина поджидал Билл в своем фургоне. В их распоряжении было три часа. Они устраивались в автомобиле, бегло просматривали очередной «улов» и отбирали наиболее интересные материалы. Валентин расспрашивал агента о его жизни (по его рассказу пытался определить, попал ли тот под колпак ФБР), обсуждал с ним перспективы работы. Значительная часть времени уходила на беседы по душам. Валентин считал, что агента и разведчика должны связывать тесные личные отношения, а лучше всего — настоящая дружба. Примерно в два — три часа ночи Валентин добирался домой.

Агент приносил такое количество бумаг, что их просто невозможно было отослать резиденту. Валентин отбирал наиболее интересное, остальное приходилось уничтожать. Для этого использовалась старая печка в подвале посольства, которой по очереди пользовались шифровальщики резидентур КГБ и ГРУ.

Просматривая материалы, Валентин поражался либеральности американской системы секретного делопроизводства. По советским законам многие служащие компаний, офисы которых убирал Билл, непременно угодили бы в тюрьму за халатность.

Благодаря Горцеву КГБ получил массу информации по следующим проектам Пентагона: ракетам MX, начиная со стадии их разработки и кончая их рабочими чертежами; крылатым ракетам воздушного, морского и наземного базирования, особенно по ракете «Томагавк»; новейшему поколению американских моноблочных ракет «Миджетмен»; баллистическим ракетам «Трайдент», которыми планировалось оснастить новое поколение американских подводных лодок; новейшему стратегическому бомбардировщику, который на начальном этапе фигурировал в документах как «проникающий бомбардировщик», а впоследствии получил наименование «Стэлс».

Объем, качество поступающих материалов поражали аналитиков разведслужбы. Билл не добывал секретных документов Совета национальной безопасности США, но они щедро цитировались в бумагах, которые он извлекал из мусорных корзин. С помощью этих цитат аналитикам разведслужбы нередко удавалось воспроизвести оригиналы.

Билл не приносил стенографических отчетов о закрытых слушаниях в комитетах по делам вооруженных сил сената и палаты представителей конгресса, однако нередко выуживал из корзин проекты документов, предназначенных для конфиденциальных брифингов членов этих самых комитетов. Он не работал в Пентагоне, но очень часто приносил материалы ДАРПА — важнейшего подразделения военного ведомства США, которое считалось главным объектом проникновения научно-технической разведки КГБ.

С особым нетерпением Валентин и Билл ждали крупных национальных праздников США, особенно Дня независимости. Они знали, что накануне в офисах подрядчиков Пентагона пройдут шумные вечеринки, а непосредственно перед ними в корзины обрушится бумажный водопад. Кому хочется разбираться, есть ли в его бумагах секретные сведения, если шампанское уже откупорено и коллеги шумно наполняют бокалы?

БИЛЛ. КТО ОН?

В то время КГБ являлся координирующим центром обработки военно-стратегической информации по США и имел монопольное право докладывать ее Центральному комитету КПСС и Генеральному секретарю. Все подразделения КГБ, ГРУ, разведывательные службы социалистических стран направляли добытую ими военно-стратегическую информацию во внешнюю разведку КГБ. Здесь ее анализировали, обобщали и готовили для передачи в Кремль и боссам военно-промышленного комплекса.

Разумеется, в разведслужбу КГБ направлялись самые важные сведения — как-никак речь шла о докладе кремлевскому руководству. Периодически аналитики КГБ готовили сводки о военно-стратегической информации по США и НАТО, добытой разведывательным сообществом стран Варшавского Договора.

Так вот, в 1982 году доля Билла в этом массиве информации по США составила более 50 процентов. Это вызывало удовлетворение, но одновременно и подозрение. Слишком уж хорошо все складывалось, чтобы походить на правду. Не подстава ли Билл? Подозрение вызывало и его непостижимое самообладание. Валентин хорошо относился к агенту и волновался о его безопасности. Но иногда ему казалось, что самого Билла эта проблема совершенно не беспокоит. А это уже почерк подставы, которой естественно, нечего бояться ни ФБР, ни ЦРУ, поскольку она на них работает.

Но сколько бы ни думал Валентин над этим мучительным вопросом, решали его, как ни странно, другие. Согласно установившейся практике, это входило в компетенцию Центра. В отношении Билла вопрос был решен однозначно: нет! Главную роль здесь сыграли руководители советских конструкторских бюро, которые работали над созданием вооружений и являлись основными получателями агента. Они прямо заявляли руководству разведслужбы, что подстава никогда не передаст что-либо похожее на материалы Билла.

И все же Центру это показалось недостаточно. Билла решили проверить с помощью дружественной разведки ГДР.

В то время у «немецких друзей» был ценный и надежный агент, который работал в Западной Германии, в Бохумском аэрокосмическом центре. Его и попросили проверить материалы Билла о новейших технологиях, применяемых для создания бомбардировщика «Стэлс», которые для советских военных в то время казались чем-то на грани фантастики.

Немецкий агент подтвердил информацию Билла! Бюрократы разведслужбы успокоились и зачислили Билла в категорию ценных агентов. Они не знали, что в это время произошло событие, которое легко могло вьюести их из состояния эйфории.

Билл принес документ с техническими характеристиками одного из типов новейших американских крылатых ракет. В нем было множество цифр, кроме одной. На том месте, где указывалась точность попадания ракеты в цель, красовалась элегантная дыра.

Кто-то аккуратно выцарапал эту цифру, а затем выбросил документ в корзину. Без нее он, видимо, считался уже несекретным.

— Поздравляю с подставой, — мрачно сказал резидент Якушкин, ознакомившись с документом. — Это же один из важнейших признаков: вроде принес секретный материал, а главного в нем нет. И нас пытаются завлечь в сети, и национальной безопасности США не повредить.

— Обратите внимание, — вкрадчиво начал Валентин, — в документе уничтожена только одна цифра. Какая у нас одна самая большая цифра?

— Девять, — нерешительно сказал Якушкин, еще не понимая, куда клонит Валентин.

— Правильно. На этом месте может стоять максимум девять, то есть девять футов, или примерно три метра. Значит, максимальное отклонение ракеты от цели не может превышать трех метров. А какая, собственно говоря, разница, если оно меньше? Учитывая мощность боезаряда этой ракеты, три метра — это практически прямо в цель.

— Отличная мысль, — приободрился Якушкин. — Вот и пиши в телеграмме: три метра.

Так советские военные впервые узнали точность попадания американских ракет в цель, за это выразили разведслужбе глубокую благодарность и даже ходатайствовали о награждении офицеров разведки.

КАК ЭТО ПОНИМАТЬ?

А Билл работал бескорыстно и практически не брал у Валентина никаких вознаграждений, идя на риск во имя своих идей. Ему и в голову не приходило, что очень часто результаты его труда не стоили этого риска.

Некоторые материалы Билла так и не вышли за пределы аналитического подразделения разведслужбы.

Не узнало Политбюро о документе Совета национальной безопасности, определяющем условия, которые могут вынудить США прибегнуть к широкомасштабному использованию военной силы (не считая нападения СССР на Америку). Среди них: нападение СССР на Западную Германию; потеря Западом ближневосточных источников нефти; коммунистический переворот в Мексике; присоединение ЮАР к социалистическому лагерю.

Руководство разведслужбы было неприятно поражено столь ограниченными притязаниями США. Изо дня в день, из года в год госбезопасность трубила о постоянно растущих экспансионистских устремлениях Вашингтона, «готового играть с огнем по поводу и без повода». А в документе СНБ чуть ли не оборонительная доктрина. Так чем же все это время занималась разведка КГБ, черт возьми? Дезинформировала руководство Советского Союза? Или опять некомпетентность проявила? Ох, как неприятен был этот документ!..

Не шли наверх и материалы о попытках Пентагона рационализировать свои расходы, добиться большей эффективности на каждый вложенный доллар. Зато с восторгом принималась информация о новых крупных ассигнованиях американскому военному ведомству, на основании которой Министерство обороны СССР требовало и себе увеличить бюджет.

Выходило, что материалы Билла принесли в СССР выгоды группе руководящих лиц КГБ и военно-промышленного комплекса. В то же время они обернулись новыми потерями для простого советского человека, от которого требовались новые жертвы во имя военного могущества СССР. Получалось, что формально работая на советскую разведку, Билл фактически помогал США добиться стратегической цели — развалить советскую экономику.

Так неужели Билл — стратегическая подстава? Валентин регулярно задавал себе этот вопрос и неизменно давал на него отрицательный ответ. Логика его рас-суждений сводилась к следующему: ни ФБР, ни ЦРУ в их нынешнем виде не способны подготовить столько материалов, сколько добывал Билл, а тем более добиться официального разрешения на их передачу КГБ. По его мнению лишь одна команда в США могла внедрить Билла в КГБ, уникальная команда из трех человек: Билл, директор ФБР и президент США — неправдоподобная тройка, такая же невероятная, как и сама операция по внедрению Билла.

Валентин верил Биллу, когда тот говорил: «Я помогаю вашим военным не потому, что они лучше американцев, а потому, что они слабее и тем не менее пытаются им противостоять». Но он еще и надеялся, что материалы агента помогут создать ситуацию, когда советское руководство будет вынуждено прекратить убийственную для страны гонку за военным паритетом с США. Это было бы для него лучшей наградой. И он эту награду получил.

КОРЕННОЙ ПЕРЕЛОМ

Холодной осенью 1982 года Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев отдал Богу душу. Его преемником на этом посту стал бывший председатель КГБ Юрий Андропов. Экономическая машина Советского Союза работала с душераздирающим скрипом, грозя в любую минуту развалиться и похоронить под своими обломками всю страну.

Андропов был, пожалуй, самым информированным человеком в советском руководстве и понимал, что дальше так жить нельзя. Летом 1983 года он потребовал от разведки КГБ информацию о перспективах развития стратегических ракетно-ядерных сил США. Это доклад был составлен исключительно на основании материалов Билла.

В этот день огромный кабинет Андропова напоминал генеральный штаб в годы войны. По стенам были развешаны многочисленные диаграммы, чертежи, стол был завален картами и справочниками.

Докладывал аналитик разведслужбы. Кульминацией стало изложение перспективных вариантов базирования американских стратегических ракет. Аналитик выражал свои мысли максимально просто и доходчиво. Еще во времена Брежнева в разведслужбе прочно укоренилось правило: чем выше идет информация, тем проще она должна выглядеть. Для Политбюро писали так, чтобы «было понятно даже идиоту».

Согласно материалам Билла, Пентагон разрабатывал следующие проекты.

Вариант первый. Американские стратегические ракеты наземного базирования находятся на открытой местности. Но как только поступает сигнал о запуске советских ядерных ракет, они начинают катиться в сторону. Откатившись примерно на милю, они — о, чудо! — сами зарываются в землю при помощи серии направленных взрывов. Сверху их накрывает такой слой грунта, что никакой ядерный взрыв не страшен. Они неуязвимы для советских ракет, которые уничтожают опустевшие стартовые площадки, и готовы нанести сокрушительный ответный удар.

Вариант второй. Американские стратегические ракеты наземного базирования устанавливаются внутри огромных скал, на такой глубине, что им не страшно даже прямое попадание ядерного боезаряда. Для пуска ракет внутри скалы производится серия направленных взрывов, возможно, даже небольшой ядерный взрыв, в результате чего открывается туннель, по которому ракеты вылетают наружу.

Сутулый, с бледным болезненным лицом, Андропов повернулся к Крючкову:

— Информация надежная?

— Абсолютно надежная, — ответил начальник разведки.

— Это конец, — еле слышно произнес Андропов. — Дальнейшее соревнование с американцами в военной области теряет смысл. Мы можем окончательно доконать экономику. Нужно договориться с США, даже ценой крупных уступок. Чем раньше мы это сделаем, тем меньше придется уступать. Если они начнут осуществлять эти проекты, будет поздно. И нужно пересматривать нашу военную доктрину.

Это был исторический момент, который ознаменовал коренной поворот в стратегической доктрине и внешней политике Советского Союза. Горбачев лишь претворил в жизнь то, к чему пришел Андропов, но не успел осуществить.

ПРОВАЛ

В это время Валентин уже работал в Москве начальником вашингтонского направления североамериканского отдела разведслужбы. В этой должности координировал работу вашингтонской резидентуры, во главе которой воцарился новый начальник — генерал Андросов.

Самый большой вклад, который мог внести Андросов в работу с Биллом, — не мешать. Именно так поступал мудрый Якушкин и в результате добился значительных успехов. К несчастью, новый резидент решил поруководить. Первым делом он дал указание, чтобы Билл более тщательно отбирал свои материалы и приносил только самое интересное. Так, мол, безопасней и для него, и для оперработника. Какое заблуждение!

У Билла просто не было времени внимательно просматривать и отбирать материалы. Убирая офисы, он находился под постоянным контролем местной охраны.

В свете указания Андросова Биллу оставалось либо подольше задерживаться в лифте с мешками бумаг (что было очень опасно), либо приносить все домой и уже здесь производить отбор материалов. Естественно, агент остановился на втором варианте.

Очень скоро его жилище затоварилось похищенными бумагами. Что с ними делать? Раньше он просто выбрасывал их. Но тогда он не был агентом советской разведки. В крайнем случае его могли уволить с работы. Сейчас же ему грозил страшный провал.

Но Андросов об этом не задумался и весной 1983 года распорядился перевести Билла на тайниковую связь, которая теоретически считалась более безопасной. В реальной жизни передача материалов через тайники технически настолько сложна, что перебои в связи, особенно на начальном этапе, неизбежны, а от перебоев в связи до провала — рукой подать.

Через некоторое время Билл заложил контейнер с материалами в трех метрах от того места, которое ему указал на инструктаже оперработник. Все попытки найти контейнер не увенчались успехом. Понадобилось около двух недель, чтобы Билл в конце концов сам нашел его и забрал.

Казалось бы, все хорошо, что хорошо кончается. Но Валентин забеспокоился: «А что, если в течение этих двух недель контейнер попал в руки ФБР и контрразведка положила его на место, чтобы начать оперативную игру с КГБ?»

Запахло провалом.

В середине октября 1983 года пост радиоперехвата вашингтонской резидентуры зафиксировал работу на-ружки за каким-то объектом в центре Вашингтона. Обычно сотрудники наружного наблюдения ФБР использовали кодированную связь. На этот раз они переговаривались открытым текстом, и эти переговоры не оставляли сомнений в том, что хвост тащится за Биллом.

В тот же вечер решено было поставить Биллу сигнал об опасности. Но Билл, видимо, заметив за собой слежку, сам предупредил об опасности советского разведчика. И он сумел это сделать, несмотря на плотное наружное наблюдение! Работу с Биллом прекратили, а через некоторое время удалось узнать некоторые детали провала.

Резидентура КГБ в Перу вышла на его родственника, который сообщил, что однажды к Биллу с обыском нагрянуло ФБР и обнаружило у него огромные запасы похищенных бумаг. Его долго допрашивали, но затем отпустили. След агента был окончательно потерян. А Валентин до сих пор не уверен, кто кого привлек к сотрудничеству. То ли он Билла, то ли Билл использовал его и советскую разведку для покорения новых высот в своем хобби — мусорологии.

КТО ЭТО?

Первый слабый намек канул бы в Лету, если бы не дотошная начальница «отдела жалоб» ФБР в Сан-Франциско.

К сведению борцов против отечественных стукачей: американцы официально поощряют это полезное для родины дело, в ФБР приходит масса наветов на соседей, жалоб от одиноких вдов, исповедей алкоголиков, фантазий психопатов, сообщений о преступлениях родственников, друзей и сослуживцев. Вся эта пестрая почта тщательно фильтруется, дабы обнаружить среди навоза жемчужное зерно.

11 мая 1984 года эта начальница прочитала написанное на машинке письмо: «Дорогой сэр, я уже несколько лет занимаюсь шпионажем и передал совершенно секретные кодовые книги, технические инструкции к шифровальным машинам, секретные телеграммы и т. д. До определенного момента я не знал, что эта информация уходила в Советский Союз, с тех пор меня мучит раскаяние. Цель этого письма — дать возможность ФБР вскрыть важнейшую шпионскую сеть. Мне известно, что мой контактер завербовал в нее по крайней мере еще трех человек…» Далее аноним высказывал желание сотрудничать с ФБР при гарантии полного освобождения от уголовного преследования. Хитрец предлагал общаться через полосу уличных объявлений в газете «Лос-Анджелес Таймс» и выбрал себе псевдоним Рус.

Попытки ФБР установить его личность результатов не дали.

ОТКРОВЕНИЯ АЛКОГОЛИЧКИ

Так бы и остались эти анонимные письма в архивах ФБР, если бы не алкоголичка Барбара Уокер, бывшая жена Джона Уокера, отдавшая ему руку и сердце в 1957 году. Ее муж был моряком и исповедовал католицизм, один за другим у них родились четверо детей…

Подозрения появились у нее в 1968 году, когда муж служил на базе подводных лодок в Норфолке, одновременно владея небольшим кафе. Кафе прогорело. Однако, на удивление Барбары, благосостояние семьи вдруг резко пошло вверх: они переехали в дорогую квартиру, накупив первоклассной мебели, приобрели две яхты, одна из которых стоила более пяти тысяч долларов — по тем временам сумма немалая.

Обеспокоенная, Барбара однажды вечером залезла в письменный стол мужа и обнаружила там миниатюрную фотокамеру «Минокс» и железную коробку, в которой лежали свернутая в рулоны пленка, схема местности, фотографии дорог, деревьев, кустов с указательными стрелками и записка: «Эта информация нам не нужна, требуется информация о роторе (составная часть шифровальной машины. — М. Л.)». Тут Барбара увидела мужа, стаявшего в дверях с перекошенным лицом.

— Предатель! Предатель! — заорала она.

— Заткнись! — крикнул он и крепко съездил ей по физиономии.

С тех пор Уокер не отрицал, но и не признавал причин своих побочных доходов, порой он даже осторожно затрагивал эту тему, говоря, что заключил контракт с «ними» на поставку секретной информации.

Иногда, хорошо поддав, Барбара угрожала разоблачить мужа, он отвечал матом: кому интересна эта истерика алкоголички?

Тем не менее от неведомо откуда свалившихся денег она не отказывалась, покупки семья делала отнюдь не маленькие: небольшой самолет, плавучий дом, участки земли для строительства. Кроме того, папаша любил водить своих детей в дорогие рестораны, покупал им роскошные вещи и вывозил на фешенебельные курорты.

Подозрения не мешали Барбаре счастливо жить с мужем до 1976 года. После развода она взяла с собою двух младших детей, Лауру и Майкла, и поселилась с престарелой матерью в штате Мэн. Напившись, не раз убеждала своих детей, что их папа — шпион, однако тогда они этого не понимали.

ПО СТОПАМ ОТЦА

17 ноября 1984 года Барбара наконец набралась смелости и изложила агенту ФБР некоторые факты шпионской деятельности мужа в период его работы на флоте: дважды она выезжала с ним в окрестности Вашингтона и ожидала в машине, пока он, захватив рюкзак с разным тряпьем, на дне которого лежала пленка, уходил в лес. Потом, проехав несколько миль, он снова скрывался в лесу и возвращался оттуда с деньгами, запрятанными в пакет. Барбара заявила, что ее бывший муж несколько лет назад пытался убедить дочку Лауру передать ему армейские секретные документы.

Агент ФБР не поверил рассказу возбужденной алкоголем женщины: занятие целой семьи шпионажем выглядело фантастическим, однако он написал отчет о беседе, сделав пометку, что никакого расследования не требуется. Отчет ушел в бостонское отделение ФБР, где его без всякого интереса просмотрел какой-то бюрократ и направил в архив. Так бы и закрылась вся эта история, если бы 24 января 1985 года Лаура Уокер не позвонила прямо в бостонское отделение ФБР и не высказала удивление, почему папочка до сих пор на свободе.

Агенты взяли быка за рога и навестили Лауру, которая поведала, что, когда она служила в армии, отец неоднократно предлагал продать секретные документы. Дело дошло до того, что он настаивал на аборте — лишь бы она не увольнялась из армии, а росла по службе, пробиваясь к шифрам и другим средствам коммуникации. В феврале 1982 года он предложил ей вновь поступить на работу в армию, обещая выплачивать 500 долларов ежемесячно и крупные разовые суммы при получении от нее секретных документов.

Барбара и Лаура еще больше оживили картину, добавив, что не исключают шпионских действий и брата Джона — Артура Уокера, который уже двенадцать лет как уволился с флота, а также некоего Джерри Вентворта, тоже служившего на флоте (отчаянный поиск последнего не дал никаких результатов).

По указанию ФБР Лаура позвонила отцу и перечислила места работы, которые ей якобы предлагали: в армейском резерве, на фирме «Кодак» и в ЦРУ. Правда, кандидаты на работу в ЦРУ проходили проверку на детекторе лжи, и это вызывало у нее опасения. Уокер не имел контактов с дочкой уже три года и вел себя сдержанно, однако кое-где он «прокололся» (естественно, телефонный разговор записывался ФБР на пленку), заявив, что ее боязнь детектора лжи вполне оправданна, и припомнив, что совсем недавно ее мамочка-психопатка во время их краткой встречи в Норфолке угрожала «раскрыть некоторую информацию».

ДЖОН УОКЕР

Получив разрешение суда и министерства юстиции, ФБР приступило к активной разработке Джона Уокера. Тут контрразведчикам повезло: однажды, когда Барбара приехала в Норфолк повидаться с дочерью, с ней по телефону связался сам Уокер и потребовал личного свидания.

— Я знаю, о чем ты хочешь со мной поговорить, но не беспокойся, у меня хватает смелости на это. — Барбара хорошо помнила инструкции ФБР не волновать Джона.

Она боялась встречи с ним, но он все-таки вытянул ее на рандеву.

— Ты убила курицу, клавшую золотые яйца. Если бы из-за твоих угроз я не уволился из флота, то сейчас обладал бы состоянием в миллион долларов. Если ты что-нибудь скажешь, то испортишь карьеру Майклу!

— А что, Майкл тоже замешан в этом? — испугалась Барбара.

— Нет-нет, — успокоил ее Джон.

Барбара прекрасно сыграла свою роль: она не только успокоила Уокера, но и получила дополнительные подтверждения его вины. К тому времени все официальные материалы на Джона Уокера тщательно изучались в ФБР.

Окончив школу, он в семнадцать лет поступил на флот, где от рядового матроса дослужился до унтер-офицера. Многие годы имел доступ к шифрам и секретным документам на военных судах и подлодках, а также в штабе Атлантического флота. Характеризовался по службе как лояльный гражданин и патриот флотской службы, которой очень гордился. В характеристиках отмечались присущее ему чувство чести, прямота и откровенность, склонность к шуткам, желание работать над собой (он учился на различных курсах), безупречное поведение и преданность делу. После ухода с флота сумел приобрести репутацию прекрасного частного детектива, клиенты верили ему и были довольны его работой.

Правда, при более глубоких раскопках вырисовывалась воистину сатанинская фигура, подчинявшая всех и вся своим меркантильным целям. Оказалось, что еще в школе Уокер совершил четыре серьезные кражи и поступил на флот, чтобы избежать наказания. Жену он называл не иначе, как «сука», детей — «маленькими мерзавцами», родственников — «пьяницами». В свое время, когда у него прогорело дело, он пытался заставить Барбару заняться проституцией, специально втянул ее в шпионаж и фактически сделал сообщницей. Как частный детектив не раз нарушал закон и даже участвовал в похищении людей в целях получения выкупа.

Наружное наблюдение, выставленное за Уокером, не дало результатов ФБР столкнулось с опытным конспиратором.

ВИТВОРТ — РУС

Тем временем дело получило новый поворот. Аналитики ФБР пришли к выводу: Рус и есть тот самый таинственный Джерри Вентворт. Снова дали объявление в газету. Ответа не последовало.

Оказалось, несколько лет назад Лаура побывала у Вентворта, однако адрес его забыла, дважды звонила ему по телефону… Лауру заставили хотя бы приблизительно припомнить маршрут, которым она следовала к Вентворту, и его дом. ФБР даже обнаружило нечто, похожее на ее описания, но никакого Вентворта там не было и в помине. Подняв телефонные книги за 1982 год, нашли номер, по которому звонила Лаура, однако он принадлежал некоему Джерри Витворту. Не ошиблась ли дочь шпиона? Лаура это допускала.

Тут же ФБР установило личность Витворта: 1939 года рождения, с 1962 по 1983 год служил на флоте, последние десять лет был связан с шифрами и другими видами коммуникаций на кораблях и в береговой охране. Более того, в его обязанности входило хранение шифров, кодовых книг и инструкций к шифровальным машинам. Оказалось, с 1970 по 1971 год Уокер был начальником Витворта. Теперь аналитики не сомневались, что Витворт и есть Рус.

ОСЕЧКА

Уже шесть недель ФБР подслушивало телефон Уокера, поражаясь живописности его мата, но никаких зацепок получить не удавалось.

17 мая в Пенсильвании у него умерла тетка, однако он сообщил родственникам, что в воскресенье — день ее похорон — занят служебными делами и не сможет проститься с покойной. Это насторожило ФБР: обычно Уокер по воскресеньям не работал, да и по телефону ни с кем не договаривался. Что же это за дела? На операцию были брошены сливки ФБР.

Утром в воскресенье Уокер вышел из своего двухэтажного дома в Норфолке и уселся в «Шевроле», одет он был по-дорожному. Проехав по городу, внимательно наблюдал в зеркальце за идущими сзади машинами, дважды останавливался, выехал на шоссе, развернулся, добрался до автострады и взял курс на Вашингтон.

Наружное наблюдение сразу усмотрело в действиях Уокера профессиональную проверку и старалось держаться от него на расстоянии, поддерживая связь по радио. Движение в сторону Вашингтона еще больше настораживало: из показаний Барбары следовало, что, во всяком случае с 1976 года, с Уокером работала через тайники вашингтонская резидентура. К слежке за шпионом подключились специальные самолеты ФБР, но его часто выпускали из вида из-за густых деревьев вдоль пути. Наружники боялись идти в хвосте: дорога была извилистой, и держать Уокера без риска раскрыть себя оказалось невозможно. Неудивительно, что в 5 часов вечера наружна его потеряла.

Спускались сумерки, агенты были в отчаянии. Но тут удача: около 8 часов наружна неожиданно зафиксировала машину Уокера. В 8.15 он запарковал машину, вышел и стал что-то высматривать. В 8.20 на дороге появилась машина голубого цвета с дипломатическим номером, принадлежавшим советскому посольству, в частности, как тут же установило ФБР, третьему секретарю посольства Алексею Ткаченко, проходившему по учетам как сотрудник КГБ. В машине сидели его жена и ребенок — обычная уловка для выезда на «прогулку» в воскресенье. Наружна побоялась брать в оборот Ткаченко, но, погасив фары, продолжала следить за Уокером. В 8.30 он вышел из машины, подошел к мусорному ящику на стоянке, после чего уехал. Подскочившие агенты увидели в мусорнице пустую жестяную банку из-под воды, что для профессионалов почти наверняка означало сигнал: я прибыл в район, заложил материалы в свой тайник и изыму материалы из вашего…

Тут произошла путаница: агент ФБР положил банку на место, дабы ее увидел Ткаченко, и предупредил идущую во втором эшелоне бригаду наружников, что потом банку необходимо изъять как вещественное доказательство (на ней должны остаться отпечатки пальцев), однако наружники поспешили и прихватили банку с собой.

В 9.08 Ткаченко, не увидев банки и решив, что операция сорвалась, преспокойно выехал из района. Уокер тем временем остановился, вышел из машины, немного побродил около леса и уехал в город, где бесцельно бродил по торговому центру, явно убивая время. Тщательно обыскав место у леса, наружники обнаружили рюкзак с вещами, под которыми лежала фотопленка.

В 10.15 Уокер вновь появился в районе тайников. Выехав на место, где оставил рюкзак, ничего там не обнаружил и направился к другому тайнику. В чем дело? Ткаченко взял документы, но почему ничего не оставил? Такого в практике работы с КГБ никогда не случалось. Расстроенный, Уокер уехал в город и остановился в мотеле.

АРЕСТ

ФБР уже получило указание арестовать его без всякого ордера (!) — птичка могла ускользнуть из капкана.

В 3.30 утра агент ФБР позвонил в номер Уокера и, прикинувшись портье, попросил его спуститься вниз;· ибо в его машину врезался фургон.

Уокер лениво вышел из комнаты, осмотрел лестницу и вернулся обратно. Через несколько минут, когда он снова вышел, двое агентов с револьверами в руках уже мчались ему навстречу по коридору. Уокер выхватил из кармана револьвер и прице. шлся.

— ФБР! Бросить оружие!

Уокер тут же понял, что сопротивление бесполезно, револьвер глухо стукнулся об пол. Его поставили лицом к стене, надели наручники, сняли парик (он прикрывал им лысину), очки, пояс, ботинки и носки.

В штаб-квартире ФБР в Вашингтоне бурно праздновали победу и потирали руки, готовясь брать остальных участников шпионской сети. Помимо документов, в рюкзаке обнаружили письмо, написанное Уокером своим боссам в КГБ. Он сообщил, что привез материалы от источника «С», однако их немного из-за опоздания корабля, на котором тот служит. Загадкой, по мнению Уокера, оставалось поведение «Д», не желавшего продолжать сотрудничество, но Уокер высказывал твердую уверенность, что, оставшись без денег, «Д» сам попросится обратно. Сообщалось, что у «К» пока нет возможностей, но они могут появится.

ФБР и так уже знало, кто есть кто: «С» — сын Уокера Майкл, «Д» — Витворт, «К» — возможно, Артур Уокер.

Когда агенты ФБР объявили Витворту, что арестован его друг Уокер, тот чуть не упал в обморок, однако никаких признаний не последовало.

Артур Уокер сравнительно спокойно прореагировал на сообщение ФБР об аресте брата, но полностью отрицал, что знал о шпионских занятиях Джона. Он согласился сесть на детектор лжи, и аппарат показал, что Артур почти по всем пунктам врет.

Майкла Уокера раскололи прямо на борту авианосца «Нимиц», бросившего якорь в Хайфе. Он не стал запираться и показал, что, начиная с 1983 года, передавал отцу секретные документы…

МУДРОЕ РЕШЕНИЕ

Как же началась эта уникальная в истории разведки эпопея, продолжавшаяся целых семнадцать лет?

По признанию Уокера, флотская служба была тоскливой и порою ввергала его в депрессию. В начале 1968 года кто-то из матросов пошутил, что неплохо бы продавать секреты русским. Особенно дорого стоят шифры, рассмеялся другой.

Черный юмор запомнился молодому Джону. Однажды в январе он поехал в Вашингтон, оставил свою машину на парковке и на такси добрался до советского посольства — мудрое решение для начинающего шпиона, иначе он тут же попал бы под колпак ФБР. В посольстве Джон попросил аудиенции у кого-нибудь, кто связан с «безопасностью», — это ему тут же с энтузиазмом организовали.

Генерал Борис Соломатин в отличие от многих паркетных разведчиков дослужился до поста заместителя начальника разведки не путем вылизывания нежных мест у руководителей ЦК и КГБ. Старый фронтовик, невозможный куряка, знаток виски и коньяков, отъявленный матерщинник, человек с тяжелым властным характером, Боб, как его звали сослуживцы между собой, всегда считался в разведке волком с мертвой хваткой, лично завербовавшим не одного ценного агента. Таких боевых оперативников с независимыми суждениями, резавших правду-матку в глаза, начальник разведки Владимир Крючков и иже с ним держать около себя опасались, поэтому Соломатина постоянно изгоняли из Центра на передовые рубежи.

Именно Борис Соломатин, резидент КГБ в Вашингтоне, и вышел на беседу с Уокером. Матерый волк действовал решительно — тут же вручил ему аванс в три тысячи долларов и разработал условия связи. Для этого нужна была смелость: ФБР не раз засылало в посольство провокаторов.

— Сначала я думал, что это шиз, — говорит уже отставной генерал Соломатин, утопая в клубах сигаретного дыма, — но когда он предъявил ключевые таблицы к шифровальной машине и удостоверение личности, я понял, что имею дело с серьезной птицей. Прежде всего нужно было обезопасить его от ФБР, следившего за посольством…

Беседа продолжалась около часа, затем на Уокера надели пальто и шляпу, вывели во внутренний дворик, положили на заднее сиденье машины, куда уселись еще двое наших, и, покрутившись по городу, высадили в укромном месте.

Вербовка шифровальщика — высший пилотаж в разведке. Перехватывать и читать телеграммы противника — это знать все политические и военные секреты, всю систему коммуникаций. Вербовка — это главное, но еще главнее — чиновничьи интриги: в результате многолетней работы с Уокером пять человек получили Героя Советского Союза, не говоря уже о горах боевых орденов. Ключевая же фигура, его вербовщик Соломатин, получил, как говорится, фигу с маслом.

Долларов на Уокера не жалели, истратили многие сотни тысяч, материалов он приволакивал кипы, и если учесть, что данные об американских шифрах и шифровальных машинах всегда можно использовать для «вскрытия» других американских шифров, то его информацию просто невозможно оценить.

После ухода из флота в 1976 году он по собственной инициативе завербовал Витворта, за что тут же получил втык от КГБ. Кто такой Витворт? Ценному агенту, который сам тянет первоклассную информацию, запрещено вербовать других — это может поставить под удар его самого. Но Витворт оправдал себя и передавал материалы почище, чем его вербовщик, и не только шифры и другие секретные документы, но и чертежи последних моделей шифровальных машин. Уход Витворта в отставку в 1983 году сильно ударил по Уокеру, реальным источником дохода остался только его сын Майкл, однако агент искал новых кандидатов на вербовку.

КГБ работал с Уокером не только через тайники, проводились и личные встречи, на которых прививали навыки проверки, инструктировали по вопросам безопасности, однако делали это не в США, а в Касабланке, а затем в Вене, куда он специально вылетал.

Как Уокер не провалился раньше, известно только Богу, за долгие годы накопилось много проколов, и, главное, в тайну были посвящены все члены семьи — именно этот топор в конце концов и сработал.

ОБ АМНИСТИИ И НЕ ПОДУМАЛИ

Американское правосудие только на словах самое справедливое и либеральное, на деле же впаивают так, как у нас и не снилось.

Витворт отрицал свою вину, но против него выступить свидетелем ФБР уговорило Джона Уокера, пообещав ему всего лишь пожизненное заключение, а сыну — 25 лет. Уокер сделал это с превеликой радостью, особенно когда узнал о письме Руса. В результате запиравшегося Витворта приговорили к 365 (!) годам тюрьмы (самый долгий срок в истории шпионских процессов) и 410000 долларов штрафа. Правда, суд дал ему право на освобождение досрочно, но только через 60 лет, когда Витворту стукнет 107.

Майкл Уокер получил 25 лет без права досрочного освобождения (после расследования оказалось, что он передал папе 1500 секретных документов). Артур Уокер на суде ни в чем не признался, обвинение базировалось на догадках Барбары и Лауры, однако за свое запирательство Артур получил три «пожизненных срока» плюс 40 лет — в назидание всем любителям торговать секретами. И это при таких хлипких доказательствах!

Главный же герой, Джон Уокер, не отрицал своей вины и был осужден на пожизненное заключение.

Жизнь иностранных шпионов в тюрьме опасна, ведь преступники в Америке больше патриоты, чем нормальные американцы, они ненавидят предателей — шпионов и норовят их прикончить втихую.

Ну, а о том, чтобы ознаменовать конец холодной войны амнистией шпионов, американцы и не подумали…

ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ

В суете зыбких сенсаций генерала Судоплатова о повальных вербовках КГБ великих физиков от Р. Оппенгеймера до Н. Бора, а также среди многочисленных публикаций ветеранов КГБ о советском атомном шпионаже затерялась тема ратных подвигов на данном державном поприще Главного разведывательного управления Генерального штаба, тем более, что эту тайную крепость не потрясли беспощадные ветры гласности и правдоискательства, обрушившиеся валом на внешнюю разведку КГБ. Существует и другая причина: по советским канонам военная разведка (ГРУ) всегда рассматривалась как «младший брат» КГБ, а при Сталине — да и почти до трагикомического финала тоталитаризма — КГБ осуществлял жесткий контроль над «дальним соседом» — так на партс-ленге именовалось ГРУ в отличие от Лубянки, которая по отношение к Старой площади имела счастье быть «соседом ближним».

А между тем наша военная разведка всегда была мощной организацией, отнюдь не уступавшей «ближним соседям». Именно ГРУ, а не НКВД удалось сохранить нелегальный аппарат (хоть и с потерями) во время войны и поддерживать связь с известной «Красной капеллой». Ниіже повествуется о деятельности оттавской резидентуры ГРУ, немало сделавшей в области атомного шпионажа. Тайное стало явным в результате бегства в сентябре 1945 года шифровальщика резидентуры И. Гузенко. По сути дела, это привело к первому звонкому провалу после войны, открывшему глаза многим западным политикам на масштабы шпионажа верных союзников по антигитлеровской коалиции. Статья построена на западных материалах, в том числе и на интерпретации событий самим Гузенко. Не последнюю роль в бегстве Гузенко якобы сыграла печь для сжигания документов, которой, зловеще хохоча, резидент КГБ в Оттаве стращал и без того запутанного шифровальщика.

Ох уж эта печь! В «Аквариуме» перебежчика ГРУ Резуна, выступающего под скромным псевдонимом Суворов, сотрудникам ГРУ в воспитательных целях прокручивают фильм о сжигании в печи заживо изменника Родины. Увы, эта же печь перекочевала даже в книгу почтенного А. Кабакова.

Можно ненавидеть и КГБ, и ГРУ, но совсем не обязательно представлять эти организации сборищем тупых психопатов, зачумленных перспективой Грядущей Печи, ибо тогда становится непонятным, как эти люди могли проводить хитроумные операции, одно упоминание о которых до сих пор будоражит весь мир.

Михаил Любимов

В июне 1943 года полковник ГРУ Заботин, шифровальщик Игорь Гузенко и майор Романов прибыли в Канаду на место новой службы. Чуть позже приехали остальные: подполковник Мотинов, майор Василий Рогов, лейтенант Павел Ангелов, капитан Юрий Горшков и другие. Все сотрудники военной разведки имели прикрытие — официальные должности переводчиков, секретарей, шоферов и т. д.

К тому времени Канада уже четыре года участвовала в войне на стороне союзников. Ее промышленность выпускала самолеты, танки, шила обмундирование, канадские солдаты участвовали в боях на заморских театрах военных действий. В Советский Союз по «Программе канадской помощи СССР» шли вооружение, военные суда, продовольствие. Официальным инспектором на канадских предприятиях-поставщиках был майор Соколов, который еще до прибытия Заботила начал создавать в Канаде агентурную сеть.

Впрочем, Москва с 1924 года имела в Канаде информаторов — в основном лиц, сочувствующих коммунистическим идеям. Самыми активными из них были: член парламента Фред Роуз (настоящая фамилия Розенберг, родители — выходцы из России) и Сэм Карр (в действительности Шмуль Коган, родом из-под Винницы). Последнего в 1929 году направили в СССР для обучения основам марксизма-ленинизма, организации забастовок, шпионажу и диверсиям.

Естественно, национальный секретарь компартии Канады Сэм Карр и партийный функционер, член ЦК Фред Роуз стали агентами разведывательной сети полковника Заботина. Они занимались также вербовкой наиболее лояльных к СССР канадских партийцев.

Появление в Канаде советского посольства (и аппарата военного атташе) совпало с началом поражения фашистских войск. Сталинградская битва вызвала волну ликования в Канаде, премьер-министр Мак Кензи Кинг лично поздравил сотрудников посольства с разгромом немцев на Волге, принцесса Алиса и генерал-губернатор (наместник английской королевы) устроили прием в честь советского посла Зарубина.

Приемы прошли и в советском посольстве, бывать на них стало делом престижным среди канадцев, и возникли даже очереди желающих. Из них Мотинов и Заботин отбирали тех, кто будет полезен в дальнейшем, и целенаправленно обрабатывали их…

Рассказывает генерал Мотинов: «У премьер-министра Мак Кензи Кинга была своя шифровальная служба, влезли мы и туда — удалось склонить к сотрудничеству шифровальщицу. Полученную от Черчилля телеграмму она давала читать сначала нам и только после этого докладывала Кингу. Бывало, Сталин читал послание Кинга Черчиллю раньше, чем британский премьер-министр Правда, как всегда с женщинами, вышла маленькая неувязка — встречалась она при передаче документов с Пашей Ангеловым и влюбилась в него по уши.

— Она все время целоваться лезет, — жаловался Ангелов.

— Ну и что, мог бы и поцеловать…

— Не могу я так.

— Если для дела надо, то и ведьму поцелуешь. Как начальник приказываю — целуй!

Спустя некоторое время докладывает: «Поцеловал-таки, но противно». А ведь она потом на следствии его имя ни разу не упомянула…»

Крупной удачей военной разведки в добыче атомных секретов стало привлечение к сотрудничеству канадских ученых, входящих в Национальный исследовательский Совет и исследовательский отдел Министерства обороны. Ими стали Дэнфорд Смит (кличка Надо), Над Мазерал (Багли) и Израэль Гальперин (Бэкон).

В марте 1945 года поступила информация:

«Бадо сообщает: наиболее секретные работы ведутся по ядерной физике… Бадо полагает, что с этим связана покупка правительством завода по производству радия; он же передает доклад о работе Национального исследовательского Совета…»

В связи с этим резидентуре поставили задачу:

«…Уточните у Бадо, сможет ли он получить уран 235, и предупредите его об опасности. Попросите его представить детальное письменное сообщение о заводе по производству радия».

Примерно в это же время Мотинов подготовил текст телеграммы в Москву:

«…Β стадии строительства находится завод по производству урана. Инженерный персонал будет набираться из Макгильского университета. В результате экспериментов с ураном установлено, что он может стать начинкой для бомб. Американцы развертывают широкие исследовательские работы, вложив в это 660 миллионов долларов».

Однако не все завербованные ученые активно работали на советскую разведку. Израель Гальперин (Бэкон) старался уйти от заданий, о чем сообщал связной.

«…С ним стало трудно работать, особенно после того, как я попросил его достать уран 235. Он заявил, что это невозможно… Бэкон объяснил мне теорию атомной энергии, которая, возможно, известна вам. Он отказался представить в письменном виде информацию и дать фотографию. К моим запросам относится с большой неприязнью…»

Возможно, чувствовал Бэкон-Гальперин, что вскорости настанет расплата…

Но самым большим, пожалуй, достижением военной разведки в Канаде стала вербовка английского ученого по имени Аллан Най Мэй (Алек), который кстати говоря, в свое время учился в Кембридже вместе с советским агентом Дональдом Маклином.

Еще до того, как Най Мэй прибыл в Канаду, Забо-тину поступило указание из Москвы выйти с ученым на связь и присвоить ему кличку «Алек».

Мэй был серьезным и замкнутым физиком-экспе-риментатором, сочувствовал коммунистам и поддерживал Советы. В апреле 1942 года он был привлечен к английской ядерной программе «Тьюб эллоис». С этого момента Москва особо заинтересовалась им, и вначале 1945 года лейтенант Павел Ангелов встретился с Алеком.

Приехав в Монреаль, Ангелов нашел в телефонном справочнике адрес Алека и, не позвонив ему, явился прямо на квартиру Мэя.

Человек с мягкими манерами, лысый и усатый открыл дверь разведчику.

— Сердечный привет от Майкла, — не теряя времени, назвал пароль Ангелов. Доктор Мэй изменился в лице, он производил впечатление человека, попавшего в ловушку. Осторожно закрыв дверь, Алек поспешил заверить Ангелова, что «старая связь с Москвой» оборвалась и он к тому же находится под наблюдением контрразведки.

— Довольно грубо, — вспоминал потом Ангелов, — я ему сказал, что не верю этому. Во-первых, пришло для него задание из Москвы. А во-вторых, если доктор откажется, у него возникнет повод для серьезного беспокойства.

Мэй после этого намека сник и упавшим голосом спросил, что ему нужно сделать. Разведчик пояснил: Москве нужен доклад об исследованиях по атомной бомбе в Канаде и США, причем срочно. Алек в конце концов согласился. Он только просил следующие встречи проводить в других местах, чтобы не попасть в руки контрразведки.

Уходя, Ангелов вручил Алеку 200 долларов, небольшой портфель и две бутылки виски, последнее «от меня лично», как он выразился. Советский человек, даже если он разведчик и даже за границей, без взятки обойтись не может…

В начальный период «работы» с Алеком полковник Заботин был сосредоточен и чем-то угнетен.

Во-первых, сотрудники Заботина сбились с ног, разыскивая людей, имевших информацию о работе над атомной бомбой, а тем временем такой ценный источник, как Алек, работал «вхолостую», пока Москва не удосужилась сообщить о нем.

Во-вторых, Москва предложила установить связь с Алеком через Сэма Карра, что отнюдь не устраивало полковника. Заботин прекрасно знал, на чьи деньги существует канадская компания, секретарем которой был Сэм Карр, он также хорошо знал, на кого работал Карр, и не без оснований считал, что и сегодня тот непременно «стучит» в дверь НКВД. Но телеграмма, полученная из Москвы относительно Мэя, была строга:

«Он является корпорантом (то есть членом национальной компартии — Авт.) и его кличка Алек. Лучше установить с ним контакт через Сэма Карра. Немедленно сообщите, когда связь будет работать».

После обмена телеграммами с Москвой, в которых Заботин просил разрешения на вербовку Мэя другим лицом, директор (начальник военной разведки) разрешил действовать самостоятельно.

Но не только Сэм Карр являлся стукачом НКВД: ими были многие работники посольства. Впрочем, сам НКВД представлял в канадском посольстве второй секретарь Виталий Павлов, о чем сотрудники прекрасно знали.

Задачей Павлова и его людей была слежка за всеми служащими посольства и изучение деятельности компартии Канады. Вообще агентов-иностранцев НКВД вербовал с помощью Коминтерна, который располагал особым досье на всех важных кандидатов.

Случалось, агенты НКВД переходили потом в военную разведку. В 1945 году Заботин получил следующую телеграмму из Москвы:

«Фред — директор корпорации. Ранее, начиная с 1924 года, работал на Соседей».

«Соседи» — органы разведки НКВД, «корпорация» — компания, а Фред — кличка Фреда Роуза. Замечателен здесь высочайший «профессионализм» руководителей НКВД, давших, не мудрствуя лукаво, кличку, которая совпала с собственным именем агента.

Бывали и обратные ситуации, когда агент военной разведки уходил в сеть НКВД. Часто интересы параллельных разведок сталкивались, в таких случаях Москва решала, кому кем «владеть».

Впрочем, этими двумя разведками дело не ограничилось. В 1944 году прибыл секретарь посольства Гусаров, он практически был парторгом Центрального Комитета ВКП(б) в посольстве и мог даже поучать поела. Гусаров, минуя политическую разведку, передавал руководству компартии Канады директивы ЦК, которые устанавливали политику канадских коммунистов, внедрял надежных людей в молодежные организации, рабочие союзы, различные ассоциации. Совместно с разведслужбой Коминтерна Гусаров готовил досье на сторонников коммунистического движения для их последующей вербовки.

Экономическую разведку в Канаде вел атташе по экономике Кротов.

У всех руководителей разведок были свои шифровальщики — каждый со своим шифром: начальники, кроме того, имели свои личные шифры, дабы посылать сообщения, которые не мог бы прочесть даже свой шифровальщик.

Телеграммы Кротова шли в Комиссариат внешней торговли, телеграммы Гусарова — в ЦК, Павлов слал донесения в НКВД, а Заботин — в штаб-квартиру ГРУ.

Все телеграммы шифровались в одном месте — на втором этаже посольского здания.

Прежде чем туда проникнуть, нужно было нажать секретную кнопку звонка, упреждающего появление человека перед стальными дверями второго этажа. Дежурный разглядывал посетителя через специальное отверстие и после этого допускал его ко вторым стальным дверям, еще более мощным. Далее следовал коридор со множеством других стальных дверей в комнаты, окна которых закрывались изнутри решетками, а снаружи ставнями, опять же стальными. В комнатах громко играла музыка, чтобы нельзя было подслушать разговоры. В специальном отсеке стояла громадная печь, где можно было быстро сжечь колоссальное количество секретных документов. Эту штуку Павлов нарочно сконструировал на случай экстренного «сматывания удочек».

— Впрочем, — ухмыляясь, добавлял Павлов, — в такой печи легко сжечь даже человека…

И зловеще хохотал при этом. Шифровальщика Игоря Гузенко постоянным напоминанием возможной кремации энкавэдэшник довел до того, что Гузенко начинал трястись при одном лишь приближении к адской машине. Она снилась ему по ночам, и вскоре ему стало наяву мерещиться собственное тело в огнедышащей пасти.

Пожаловаться на «соседа» было некому, да и опасно — у того копился компромат на всех сотрудников. Любая фраза с критическим оттенком, легкое свободомыслие или анекдот могли стать причиной высылки человека в Москву. Расправиться «соседу» с личным обидчиком было проще-простого — достаточно настрочить донос…

Среди всех агентов Заботина доктора Мэя отличала информация наивысшей ценности. Вот одна из шифровок, переданных в Москву:

ДИРЕКТОРУ № 241

Факты, переданные Алеком:

1. Испытания атомной бомбы были проведены в Ныо-Мехико… Бомба, сброшенная на Японию, сделана из урана 235. Известно, что выход урана 235 на заводе магнитного разделения в Клинтоне составляет 400 граммов в день… Планируются к публикации научно-исследовательские работы в этой области, но без технических подробностей. Американцы уже выпустили книгу об этом.

2. Алек передал нам пластину со 162 микрограммами урана в форме окиси на тонкой пленке…

9.7.45 г. ГРАНТ (кличка Заботина — Авт.)

Узнав от Мэя о строящемся урановом заводе в районе Чок-Ривер, Заботин завязал знакомство с одним канадцем, живущим поблизости от завода, и самолично съездил к нему в гости. Во время прогулки по реке на моторной лодке полковник внимательно осмотрел урановый завод и тут же доложил в Москву.

Москва отреагировала заинтересованно:

ГРАНТУ № 11438

Телеграфируйте — как связан Ваш знакомый с заводом, где он сейчас работает и каковы ваши отношения? Если возможно, дайте более подробное описание внешнего вида завода.

ДИРЕКТОР 14.8.45 г.

Пришлось Мэю пару раз съездить на этот завод. Он ухитрился проникнуть и на чикагский завод, работавший в рамках уранового проекта. Москва продолжала давить:

ГРАНТУ № 11931

Примите меры и организуйте получение документальных материалов по атомной бомбе! Технические процессы, чертежи, расчеты.

ДИРЕКТОР 22.8.45 г.

Впрочем, сами аппаратчики в Москве особого усердия не проявляли. Вот телеграмма Заботина, бывшего в недоумении из-за долгого молчания Центра:

Прошу Вас информировать меня — в какой степени удовлетворяет Вас и наших ученых полученный от Алека материал по вопросу урана (его доклады по производству и т. д.). Это нам необходимо для того, чтобы мы могли поставить аналогичные задачи перед другими источниками. Получили ли Вы всю почту этого года (по июль)?

ГРАНТ 31.8.45 г.

Москва высокомерно хранила молчание, позволяя себе лишь командовать и поучать, регламентируя даже мелочи. Это видно из обмена телеграммами, когда в Москве узнали, что Мэй должен покинуть Канаду и выехать в Лондон.

ГРАНТУ № 10458

Разработайте и сообщите телеграфом условия явки и пароль встречи Алека нашим человеком в Лондоне.

ДИРЕКТОР 28.7.45 г.

ДИРЕКТОРУ № 244

…Условия встречи — 7,17, или 27 октября на улице перед Британским музеем. Время 11 часов вечера. Опознавательный знак — газета слева под мышкой. Пароль — сердечный привет Майклу… Мы вручили Алеку 500 долларов.

ГРАНТ 31.7.45 г.

ГРАНТУ № 11955

На ваш № 244

Разработанные вами условия нас не устраивают. Сообщаю наши:

1. Место — перед зданием Британского музея на улице Грейт Рассел, со стороны Тоттенхэм Коурт Ро-УД-

2. Время — как указано вами, однако в 23 часа довольно темно, поэтому лучше в 20 часов, если это устраивает Алека…

3. Опознавательные знаки — слева под мышкой у Алека газета «Таймс», связник в левой руке держит журнал «Пикче Пост».

4. Пароль — связник: «Как пройти покороче до Странда?» Алек: «Пойдемте, я иду туда же».

В начале беседы Алек говорит: «Сердечный привет от Майкла…»

ДИРЕКТОР 22.8.45 г.

Вот так, и не иначе! Оттава предлагает фразу «Сердечный привет Майклу», а Москва — принципиально другую, неимоверно эффективную и ужасно надежную: «Сердечный привет от Майкла». Оттава в простоте своей хочет газету под мышкой, а дальновидная и бдительная Москва — газету «Таймс» и т. д.

Доктор Мэй передал Заботину доклад, который привел полковника в восхищение. Сжато, кратко и точно и в то же время вполне исчерпывающе — это говорило о высокой ценности такого агента, как Алек.

Одна часть доклада, состоявшая из десяти донесений, описывала конструкцию бомбы, ее детали и отдельные узлы, а также технические процессы их изготовлений. Зашифровка этой части невозможна, и Заботин решил отослать ее диппочтой.

Зашифровали и послали по радиосвязи вторую часть с информацией об организации атомного проекта в США и Канаде: структура проекта, список участников, фамилии военных, ученых и т. д. А также имена других ученых, через которых можно установить контакт с участниками. В докладе были не только названы сверхсекретные объекты и заводы в Оак-Ридже, Чикаго, Лос-Аламосе, Хэнфорде, но и четкое описание их, назначение и состав выпускаемой продукции.

Этот доклад, а также образцы урана 233 и 235, которые Ангелов привез от доктора Мэя, вызвали настоящий энтузиазм разведчиков. Однако отправлять уран в Москву с диппочтой было ненадежно. Решили передать образцы с Мотиновым, который как раз должен был возвращаться в Москву за новым назначением.

Вспоминает генерал Петр Семенович Мотинов: «На аэродроме меня встречал сам Директор. С большими предосторожностями я достал из-за пояса драгоценную ампулу с ураном и вручил ее Директору. Он немедля отправился к черной машине, которая стояла тут же, на аэродроме, и передал ампулу в машину.

— А кто там был? — спросил я потом Директора.

— Это Берия, — прошептал Директор.

А от ампулы с ураном у меня до сегодняшнего дня мучительная рана, и приходится менять кровь по несколько раз в год…»

Из воспоминаний шифровальщика Гузенко:

«По случаю богатых «трофеев» Заботин устроил хорошую пирушку, которую он начал тостом за американцев:

— Вчера они наши союзники, сегодня — соседи, завтра — враги.

Меня передернуло от такого цинизма, хотя это было не впервые. Среди самых твердолобых коммунистов посольства существовало убеждение, что нужна III мировая война с непременным разгромом капитализма.

Я рассказал об этом моей жене Анне, и она возмутилась:

— Им мало ужасов и страданий народов во второй мировой!..»

Когда Заботин произносил свой тост, то даже не предполагал, что вскоре из-за бегства Гузенко он окажется в подвалах Лубянки…

ОПЕРАЦИЯ «ЗОЛОТО»

Имя человека, о котором будет сейчас рассказано, три раза появлялось на первых полосах крупнейших газет мира.

В 1961 году, когда его арестовала английская контрразведка, газеты утверждали, что он разоблачил «всю британскую шпионскую сеть, действующую на территории стран Восточной Европы». Через семь лет сенсацией стал побег Блейка из лондонской тюрьмы Уормвуд-Скрабс. Прошло три года, и снова кричащие «шапки» на первых полосах газет: «Блейк в Москве». Президиум Верховного Совета СССР награждает его, выдающегося советского разведчика, орденом Ленина.

Был и еще веер публикаций о ставшей общеизвестной операции «Золото», одной из самых масштабных операций западных спецслужб, разоблаченных Блейком. Но тогда его имя еще нельзя было называть.

6 июня 1940 года начальник комитета имперской обороны генерал Исмэй получил от премьер-министра Черчилля приказ доложить о результатах создания агентурной сети на французском побережье, в Голландии, Дании и Норвегии.

Вновь созданное формирование совершенно самостоятельно. Как и задумано, оно должно быть независимо от существующих организаций, не иметь никакого отношения ни к Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС), ни к военному министерству или его разведывательным подразделениям.

Требования, предъявляемые к сотрудникам КСО, чрезвычайно высоки. Строгий отбор не выдержал ни один из выпускников военной академии, ни один из элегантных чинов, убивающих свободное время в аристократических клубах, ни один из солидно образованных выпускников Кэмбриджского или Оксфордского университетов.

Служба, созданная для новых, небывало трудных задач, требует совершенно других людей, людей отважных, но не азартно-безрассудных, суровых, но не жестоких. Ей нужны те, кто глубоко ненавидит фашизм. Самые подходящие — беженцы с континента. С начала войны они массами наводняют Англию. Среди них — чехи, словаки, поляки, датчане, голландцы, французы, норвежцы, люди самого разного возраста, различного образования. Они бегут со своей родины сложными, опасными путями, пробираются через нейтральные страны, рискуют при нелегальном переходе границ. Сама эта дорога уже испытывает их, проверяет, могут ли они работать в КСО.

В КСО представлены почти все оккупированные страны. Голландской секцией руководит капитан Де Брюн, высокий, молчаливый человек. Его манеры, походка, выправка с первого же взгляда выдают профессионального военного.

В феврале 1941 года на стол капитана ложится личное дело Джорджа Бихэра. Де Брюн снова и снова перечитывает отрывочные данные.

Имя: Джордж Бихэр, родился 22 ноября 1922 года, Роттердам.

Профессия: студент филологического факультета.

Отец: капитан британской армии Альберт Бихэр, во время 1-й мировой войны сотрудник разведотдела штаба маршала Хэйга. За мужество награжден орденом Британской империи и французским орденом Почетного легиона. Умер в 1935 году.

Мать: Кэтрин, урожденная Бейдервеллен. Последнее место жительства — Роттердам, Маастраат, 4. С 1940 года — в Англии.

Данные о деятельности:

В июне 1940 года арестован гестапо при облаве на иностранных подданных. Был заключен в концлагерь Шерл.

В июле 1940 года бежал из лагеря, скрывался в населенном пункте Варвельд у своего дяди, потом на мельнице Эмпер. Здесь создал молодежную группу Сопротивления.

В октябре 1940 года установил связь с подпольной группой в Лимбурге. Участвовал в саботажных акциях местного значения.

Оценка личных качеств:

Весьма умен, обладает чувством ответственности. В боевых акциях смел, умелый организатор, способный конспиратор. Хорошие манеры, прирожденный авторитет. Испытан на нелегальной работе, доверие оправдал. Убежденный борец против фашизма.

Примечание резидента:

Прекрасное знание немецкого, английского, французского и голландского языков. Проверен в бою, показал себя с хорошей стороны, отважен и решителен. Перспективен для использования в разведке.

Познакомившись с анкетой, капитан Де Брюн вызывает своего заместителя: «Включите этого юношу в группу Ариэль 1. Инструкции передайте через резидента Чайлда». Этим решением капитан Де Брюн предопределил судьбу молодого человека. Всю свою дальнейшую жизнь Джордж посвятил разведке.

* * *

После окончания войны взгляды союзников на послевоенное устройство Европы стали все более расходиться.

Речь Черчилля в Фултоне, ознаменовавшую начало «холодной войны», обострение отношений с Советским Союзом, Джордж встречает с негодованием. Но внешне это ни в чем не проявляется, свои политические взгляды Блейк старается держать при себе.

В те дни служебные дела часто сводили советских и английских офицеров. Через приятелей с советскими познакомился и Блейк и нашел несколько хороших друзей. Теперь командование устанавливает строгий порядок встреч с «красными», и это огорчает Блейка. По его мнению, Красная Армия вынесла главную тяжесть войны, к тому же официально это все еще армия союзническая. Вопреки инструкциям Джордж сохраняет связи. И только сам он знает, какое влияние оказали эти встречи, эти дни, к которым он часто возвращался в воспоминаниях, на формирование его взглядов, на их развитие.

Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС) — одна из самых старых разведок в мире. Ее корни, пожалуй, уходят во времена Англии Кромвеля. С ростом мощи Британии, расширением ее заморских колоний росла необходимость в хорошо организованной разведке. Империя крепла на насилии, интригах, эксплуатации.

Современный вид СИС приобрела на переломе XIX–XX столетий. Вокруг нее был создан миф исключительного совершенства и всемогущества. Однако после второй мировой войны миф изрядно потускнел.

Самые убедительные свидетельства о закулисной деятельности СИС представил легендарный советский разведчик Ким Филби, один из ведущих руководителей этой фирмы. Его свидетельства о подрывных действиях СИС открыли глаза многим людям. Престиж СИС пошатнулся, нарушились доверительные отношения с ЦРУ, упали акции в атлантическом альянсе. Тем не менее, несмотря на скандальные провалы и проблемы, которые ее сотрясают, СИС остается очень сильной и опытной организацией. В руках агрессивных империалистических кругов Великобритании это очень опасное оружие.

В СИС, вернувшись из Кореи, Блейк продолжает службу. Перед своей командировкой на Дальний Восток он был безвестным мелким клерком британского МИДа. Теперь на него смотрят как на человека, который отлично проявил себя в опасных, многотрудных условиях войны, достойно представлял английскую внешнеполитическую службу. Даже пребывание в плену не бросило на него и тени подозрения. Рассматривалось предложение о награждении Блейка орденом, и лишь потому, что он не был кадровым сотрудником МИДа, его заслуги были отмечены только личным письмом министра.

Свой отпуск Джордж проводит у матери, в городке Райгит. У материнского дома его сердечно встретили соседи и друзья. Джордж и удивлен, и обрадован.

Он встречается со старыми друзьями, заводит новые знакомства. Конечно, чаще всего он встречается с дипломатами и коллегами-разведчиками. В дружеском кругу он становится незаменимым собеседником. Капитан Холт, консул Оуэн, священник Купер, говоря о нем, не жалеют похвал. Джорджа приглашают в самые лучшие семьи. «Это господин Блейк, — представляют его хозяева, — который так прославился в корейской войне».

Джордж окружен молодыми людьми, близкими ему по взглядам. Вместе они слушают концерты, бывают на спектаклях. Свое свободное время Джордж посвящает не только искусству. Он играет в гольф, часто его видят на ипподроме. В беззаботной жизни, с которой он только сейчас познакомился, тоже есть свои прелести, шутя замечает Блейк.

Любой кадровый сотрудник МИДа с таким опытом, как у Джорджа, и в его возрасте — ему 31 год — был бы назначен третьим секретарем. Однако имя Блейка из списка сотрудников английского МИДа исчезает. У него снова одна должность — в центральном аппарате британской разведки — без официального прикрытия в каком-либо из государственных учреждений. Он назначен заместителем начальника отдела «технических операций».

На своей новой службе в центральном аппарате СИС Джордж познакомился с красивой двадцатилетней девушкой Джилиан Форсайт Аллан. Она недавно окончила университет и частную школу языков в Швейцарии, прекрасно воспитана. Тихая, скромная и утонченная, Джилиан привлекает Джорджа образованностью и интеллигентностью. Скоро они подружились, их часто видят вместе в театрах, концертах, кино. Джилиан представила Джорджа своим родным. Ее отец, полковник Аллан, полюбил Джорджа. Старого солдата считают экспертом по советской проблематике, он прекрасно говорит по-русски, знает русскую литературу, изучает историю, политическую систему, структуру государственного управления в СССР.

Полковнику понравился интерес Джорджа к Советскому Союзу, его истории и современности. Общее увлечение жизнью СССР, знание русского языка часто сводит их в глубокой, серьезной беседе.

Госпоже Аллан нравится, как держится Джордж, его манеры, прославленная галантность. В их семье он становится желанным гостем, родители втайне надеются, что Джордж и Джилиан поженятся. Но Джордж все еще колеблется, он знает, какой трудной будет его жизнь, и чувствует ответственность не только перед своим делом, но и перед своей будущей семьей. Он долго размышляет: вправе ли вообще предложить жене и детям такую неопределенную будущность, которая может ожидать его? Однако решение нельзя откладывать надолго. Джордж должен приступить к новой работе в Берлине. Джилиан собираются направить в посольство в другую страну.

Оба не представляют себе жизнь друг без друга…

Осенью 1954 года они празднуют свою свадьбу. Высшие чины британской разведки, у которых на Блейка есть свои виды, этот брак приветствуют. Перспективный сотрудник берет в жены девушку из надежной, добропорядочной английской семьи и становится в их глазах еще большим «английским патриотом», чем был раньше.

Отъезд в Берлин откладывается, и молодая семья проводит несколько безоблачных месяцев в Англии. И только 1 апреля 1955 года Джордж прибывает к новому месту службы.

* * *

Когда началось сотрудничество Блейка с советской разведкой?

Отвечая на этот вопрос, и следствие, и суд высказывали лишь разные догадки. По одним предположениям Блейк передал первую информацию Советам сразу после приезда в Берлин, что в общем-то представляется неправдоподобным. Со спекулятивными целями назывались и другие сроки. Самой достоверной можно считать версию, которая утверждает, что Блейк контактировал с сотрудниками советской разведки еще во время корейской войны.

В начале 50-х годов Берлин был одной из «горячих точек» планеты. Империалистические страны, и прежде всего США, рассматривали его как источник международной напряженности. Западный Берлин был буквально нашпигован разведчиками западных стран. Открытую границу между западным и восточным секторами Берлина и возможность свободного, бесконтрольного перехода широко использовали резидентуры для связи со своими агентами в социалистических странах, для заброски шпионов.

* * *

Германия, немецкий народ, полагает Блейк, обязаны возместить союзникам потери, причиненные войной. Оккупация страны, потерпевшей поражение, по его мнению, должна привести к утверждению прочного мира, она не может служить источником подготовки новой войны. Он осознает неизбежность перемен, которые должны произойти при мирном решении германского вопроса.

Первые послевоенные дни и недели, проведенные в Гамбурге среди немцев, настойчиво заставляли его размышлять над вопросом: отказался ли немецкий народ от своих былых захватнических устремлений, сильны ли реваншистские тенденции?

Развитие событий в Западной Германии вселяло тревогу, Блейк то и дело встречал людей, которые, не смирившись с поражением, искали причины разгрома во всем, только не в нацизме.

Правда, на первый взгляд послевоенная западно-германская действительность не давала оснований считать, что в стране возрождается реваншизм. Одни распрямили плечи, другие, бывшие члены нацистской партии, поначалу ушли в тень. Слетела и характерная спесь с офицеров гитлеровского вермахта. Но смирились ли они с поражением? Вот вопрос, на который Джордж ищет и не находит пока ответа.

Западный Берлин встретил его и Джилиан блеском витрин, оживленными, шумными улицами. Следы войны умело подретушировали. На городе — маска беззаботной веселости.

Блейк не заблуждается под натиском первых, внешних впечатлений. Он видит, что город живет в атмосфере растущего напряжения. Такое же чувство он уже испытал на другом конце света, в Сеуле, перед началом корейской войны.

* * *

С того времени, когда Джордж последний раз в 1948 году был в Германии, здесь все радикально изменилось. С территории Федеративной Республики Германии и Западного Берлина империалистические разведки разворачивают свою деятельность против ГДР и других социалистических стран. Спецслужбы США, Великобритании, Франции ведут тайную войну небывалого масштаба. Активнее всего работает ЦРУ в паре с западногерманской службой генерала Рейнхарда Гелена, бывшего начальника восточного отдела гитлеровской разведки — абвера. После войны Гелена взяло на содержание ЦРУ. К новым хозяевам он явился не с пустыми руками: припас картотеку сотрудников и агентов и антисоветский архив. Позже Гелен возглавил западногерманскую разведывательную службу. Интересно, что Гелен, как и Аденауэр, не очень-то любил британцев. Именно в американцах он видел главного союзника в борьбе против коммунизма и Советского Союза. Только по этой причине он и выбрал себе хозяина.

* * *

Джордж Блейк едет к границе секторов. Машины идут в два ряда, почти касаясь бамперами друг друга. При разрешенной скорости 70 километров проезжают на зеленый свет перекресток. С приближением границы плотность на дороге уменьшается: все больше водителей сворачивают в соседние улицы к торговым центрам.

Джордж, проехав границу, снижает скорость. Приближаются Бранденбургские ворота, граница двух миров. Вот и часовые, Джордж тормозит, но американский сержант машет ему: проезжай, — по номеру он определил, что это машина британского представительства в Западном Берлине. И советский солдат через несколько десятков метров, не заглядывая в документы, открывает дорогу. Взгляд на сержанта армии ГДР подтверждает, что Блейк въезжает в ее столицу. Через несколько минут он припарковался на маленькой тихой улочке. В машине с британским номером он чувствовал себя в ГДР не совсем уверенно. Но для того, чтобы оставить машину, у него есть и другие причины.

Джордж заглядывает в магазины, рассматривает вещи на прилавках, покупает какую-то мелочь. Зайдя в универмаг, прошелся по отделам, потом, словно бы бесцельно, гуляя, направился по улицам. У трамвайной остановки неожиданно сел в подоспевший вагон, прокатился и в метро. И снова весь поглощен осмотром витрин. Двухчасовая «прогулка» закончилась у подъезда внешне неприметного дома, такими же застроена вся улица. Джордж быстро поднимается на третий этаж и звонит. Дверь тут же открывается:

— Добрый день, Джордж, я вас жду.

— И я ждал этой встречи, нам с вами нужно срочно переговорить.

Элегантный костюм едва ли может скрыть, что мужчина, который встретил Джорджа, — офицер. Они садятся в кресла, хозяин спрашивает гостя о семье, берлинских впечатлениях. И тут же оба переходят к делу: времени в обрез.

— Положение, товарищ полковник, нелегкое. Моя задача — создать агентурную сеть на территории ГДР, которая была бы способна поставлять информацию о деятельности советской разведки. Нужен ваш совет. Если я буду плохо работать, меня отзовут. И, кроме того, могу попасть под подозрение.

Советский офицер внимательно слушает Джорджа, не торопясь ответить. Видно, что он словами не разбрасывается.

— Джордж, я полностью с вами согласен. У лондонского Центра не должно быть к вам никаких претензий. Работать надо так же энергично, как и раньше. И от подчиненных требуйте выполнения заданий. Но с результатами своей работы будете знакомить не только Лондон, но и нас.

Полковник видит, что Джордж задумался и посерьезнел.

— Догадываюсь, что вас волнует. Не беспокойтесь, информацию, полученную от вас, мы будем использовать так, чтобы не создалась угроза вашей безопасности. Если агенты, подобранные вашим отделом, окажутся в тюрьме, понятно, вы долго не наработаете. Одним мы перекроем доступ к тайным материалам, вторых переведем на другие участки, третьих будем снабжать дезинформацией или информацией, «утечка» которой в наших интересах, словом, в каждом случае будем действовать, исходя из конкретной ситуации.

— Думаю, что вы переоцениваете способности и возможности моего отдела, рассчитывая на слишком большие результаты…

— А если не будет получаться с агентами, так мы вам одного — двух подберем сами. И не беспокойтесь, ваш шеф будет наверняка доволен.

Они подробно разбирают маршрут, которым Джордж пришел на встречу. Полковника интересуют все подробности.

Время приближалось к двум часам дня, когда Блейк опять вышел на берлинскую улицу и незаметно огляделся. Улица была пустынна…

* * *

Блейк знакомится с донесениями агентов, которыми руководит его отдел, изучает эффективность их работы. Личные данные старается запомнить. Основательность, с какой он погрузился в дела отдела, импонирует начальству. Репутация Блейка как человека, который не любит поверхностно относиться к службе, подтверждается и на новом участке.

Вечером, оставшись один, он готовит сжатую, исчерпывающую информацию для советских друзей.

Сдерживая обещания, Джордж берет в поездку в Восточный Берлин жену, у нее достаточно свободного времени. И он не мог бы упрекнуть ее за то, что она считает неразумным покупать на Западе вещи, которые в демократической части Берлина продаются в несколько раз дешевле. У самого Джорджа другие взгляды, но поездки его жены на Восток ему нужны.

До полудня на заднем сиденье их машины уже полно пакетов. Оба хотели бы немного передохнуть.

Джордж приглашает жену на обед в их любимый ресторан. Поднявшись по ступенькам, они снимают в раздевалке плащи. Джилиан даже не заметила, как Джордж задержал взгляд на пожилом инвалиде-гардеробщике.

Одеваясь, Блейк скользнул рукой по карману: его конверта в плаще не было.

Через два часа переданная им записка — постороннему она показалась бы совершенно безобидной — лежала на столе у советского полковника. А Джордж уносил с собой шифровку с новым заданием.

* * *

Блейку давно хотелось подобрать удобный момент для разговора с шефом английской разведки в Западном Берлине. Такой момент настал после возвращения Джорджа из отпуска, проведенного в Италии, в августе 1955 года.

— Я очень рад, что вы не заставили меня ждать, постараюсь быть кратким…

— Как вы отдохнули?

Минуту-другую Джордж рассказывает о своих итальянских впечатлениях. Шеф заинтересованно слушает. Для доверительного разговора словно сама собой складывается доброжелательная атмосфера.

— Я помню вашу информацию. Но скажу откровенно: не люблю все эти истории с двойниками.

Джордж помолчал, не зная, стоит ли продолжать разговор. И все-таки рискнул:

— Сэр, разрешите предложить вам один, на мой взгляд, смелый план. План необычен, но, думаю, его реализация нам во многом помогла бы. Я предлагаю провести операцию, в ходе которой меня завербовали бы русские.

Полковник поднимается и, обдумывая сказанное, набивает табаком одну из многих трубок, аккуратно выложенных на стопе. Закурив, расхаживает по комнате. Кажется, сейчас полковник занят только своей трубкой. Лицо его окутывает дым.

«Если бы я знал, о чем он думает», — пролетает в голове Блейка.

Но полковник все молчит. Наконец он оценивающе смотрит на Джорджа. Затянувшееся молчание кажется вечностью.

— Я вам уже говорил, что не люблю двойников. Тем более, когда речь идет о кадровом разведчике. Следовало бы, не взвешивая долго все «за» и «против», отклонить ваше предложение. Прежде всего это было бы в ваших же интересах. Но я готов обсудить вашу инициативу. Вы способный и опытный разведчик, знаете, что сулит успех в случае удачи. Кроме того, я вам доверяю. Подготовьте мне подробное письменное обоснование, направьте обычным порядком. Потом мы еще вернемся к этому вопросу.

Полковник прощается с Джорджем.

* * *

Доскональный контроль личной жизни Блейка также не дал никаких негативных результатов. Записи его телефонных разговоров, прослушивание квартиры свидетельствовали о нем как о добропорядочном семьянине. Джордж жил так же скромно, как и раньше. Личные расходы, бюджет семьи соответствовали его доходам.

— Мы оба пришли к одному и тому же выводу, что Блейку и впредь можно полностью доверять. О сомнениях, если они и возникали, можно забыть. Самая лучшая проверка его надежности — результаты. Мы даже еще не осознали, как много он сделал для Англии. А часть его славы падает и на нас.

— Если я вас правильно понял, вы считаете, что меры безопасности следует отменить.

— Отменить? Нет, этого я все-таки не предлагал. Продолжайте, но проводите их с большими интервалами. Однако так же основательно.

Майор Г. с тяжеленной папкой возвращается в свой кабинет. Его карьера теперь прямо связана с Блейком. Большие успехи укрепили его положение, с ним считаются, его знают. Вся ставка — на Блейка: с ним он растет, с ним, не приведи господь, и падает. А сегодня, он хорошо это понял, свою зависимость от дела Блейка осознал и их шеф.

* * *

В Берлине у Джорджа совсем мало свободного времени. Каждый день раскален. Дело, которому он служит, не терпит поверхностного подхода и непоследовательности. Совсем небольшая ошибка может обернуться угрозой. Он живет в постоянном напряжении.

Несмотря на все это, в домашней обстановке, в семейном уюте на время смягчается острота положения, прибавляются душевные силы. Джордж по-прежнему много читает, не забывает о своих старых увлечениях — концертах и театре.

В 1956 году у Блейков рождается первый сын, Энтони. Молодой отец разделяет с Джилиан все хлопоты. Но даже полная семейная благодать, заботы о доме не позволяют Блейку забыть о главном деле жизни.

* * *

По материалам, которые опубликованы до сих пор, очень трудно оценить в полном объеме все, что сделал Блейк для советской разведки. По оценкам некоторых английских специалистов, он разоблачил всю английскую шпионскую сеть в Центральной и Восточной Европе.

Впервые о том, что американцы собираются построить тоннель, он узнал еще до своего приезда в Берлин. В Берлине сам убедился, с какой настойчивостью ЦРУ и служба Галена пытаются организовать подслушивание телефонных линий советского командования в ГДР и правительственных линий связи ГДР. Несмотря на то, что план был дорогим, руководители разведок настойчиво добивались его осуществления. Каналы связи проходили недалеко от границы с Западным Берлином. Контроль над ними позволил бы избавиться от ненадежной и трудно руководимой агентурной сети.

Западные страны предприняли ряд попыток реализовать этот подрывной план, но все они провалились. Западногерманские шпионы предстали в ГДР перед судом.

Скандальные провалы не остановили охотников за чужими тайнами. Группе ведущих специалистов поручено разработать план новой акции с применением самых современных технических средств.

Авторы проекта предложили построить для подслушивания линий связи специальный тоннель в пограничной зоне между Западным Берлином и Берлином. Строительство поручено службе Гелена, которая отобрала для этой работы самых надежных, самых преданных сотрудников. Они пользуются абсолютным доверием Гелена и, кроме того, знают как свои пять пальцев каждый пятачок по обе стороны границы. В том числе и место, где предполагается заложить тоннель.

Сама по себе эта стройка не вызывает никаких подозрений: такие станции возводят по обе стороны границ секторов.

По заявлению Блейка в газете «Известия», советская разведка получила подробную информацию о тоннеле еще до его сдачи в эксплуатацию. Официальное же сообщение о том, что обнаружен шпионский тоннель, было сделано только 15 апреля 1956 года, когда под землю проникли сотрудники службы безопасности ГДР и советской контрразведки. Поэтому можно с полным основанием предполагать, что на протяжении определенного времени советское руководство «поставляло» западным разведкам «совершенно секретные» материалы.

* * *

В два часа ночи с противоположной стороны тоннеля, со стороны ГДР, вдруг послышались голоса. В первые мгновения американцы не могли даже сдвинуться с места. А затем их охватила паника. У страха глаза велики: операторы, спасаясь, забыли о грозном приказе — в случае чрезвычайного положения уничтожить все оборудование. Страх, что их могут задержать на месте преступления, гнал всех четверых. Они уносили ноги, моля бога лишь об одном: только бы успеть!.. Отдышались на своей, американской стороне тоннеля, у заграждений из колючей проволоки и мешков с песком.

Для американских штабов и политиков наступили тяжелые минуты. США, не считаясь с миллионами, закопанными в землю, не осмеливаются признать тоннель своим.

Американский командующий утверждает, что ни о чем не знает, и отказывается давать какие-либо объяснения. На письмо начальника штаба группы советских войск в ГДР генерал-майора Гаренко начальнику штаба американских войск в Европе генерал-майору Анклсу от 23 апреля 1956 года через три дня приходит следующий ответ:

«В связи с Вашим письмом от 23 апреля с. г., в котором Вы предлагаете провести переговоры на уровне военных комендантов Берлина, и принимая во внимание одностороннее заявление для печати, которое сделал Ваш комендант в Берлине полковник Коцюба, считаю переговоры между военными комендантами излишними и нежелательными. Поэтому решение вопроса я передал Вашингтону. С этой минуты ни мой штаб, ни начальник берлинского гарнизона генерал-майор Даснер этим вопросом заниматься не будут».

Подземный объект был настолько тщательно законспирирован, что о его существовании не знали даже высшие чины американской армии в Германии.

Западные журналисты добивались разрешения посетить «радарную станцию в Рудове». Им отказали. И тогда двое из них, репортер австрийской газеты «Ку-рир» и берлинский корреспондент французского агентства Франс Пресс, обратились с просьбой к властям ГДР войти в тоннель с восточной стороны. Им разрешили. Однако журналисты дошли лишь до колючей проволоки, которую поставили американцы после бегства из тоннеля.

За проволокой, примерно метрах в тридцати, они увидели баррикаду, из-за нее выглядывали две головы и слышался стрекот кинокамеры, которая снимала журналистов. Репортеры крикнули на немецком и французском языках, что они западные журналисты, но им ничего не ответили.

Американские власти, боясь международного скандала, старались замолчать провал операции «Золото».

Расходы на прокладку тоннеля и строительство вспомогательных сооружений, на оснащение составили больше миллиона долларов. Однако никакими деньгами не измерить политическое фиаско западных союзников.

Разоблачение операции «Золото» вызвало в западных разведцентрах смятение. Стала явной одна из самых тайных операций ЦРУ после второй мировой войны. Очевидно, советская разведка могла быть информирована человеком, занимающим достаточно высокое положение в спецслужбах Запада. Ни одна из них, однако, не признается, что советский агент проник в ее ряды.

Разведки союзников начинают подозревать друг друга. Несмотря на большие усилия, следствие не приносит никаких результатов. Источник советской информации остался неизвестным до той поры, пока Блейк не опубликовал свое заявление в Москве.

В восемь часов вечера шеф британской разведки вызвал к себе начальника европейского отдела:

— Подготовьте список всех лиц, которые были информированы об операции «Золото». Каждому дайте краткую характеристику и укажите объем информированности. Проведите также анализ, могли ли быть осведомлены сотрудники, которые не участвовали в разработке операции. Отчет подготовьте к двенадцати часам завтрашнего дня. Мне хотелось бы убедиться, что операцию наших американских друзей не выдал кто-нибудь из наших сотрудников. В рядах британской разведки нет предателей, пусть это осознают и наши могущественные друзья.

Начальник европейского отдела молча уходит в свой кабинет. Созвав подчиненных, дает им конкретные поручения. Понятно, воодушевления эта ночная работенка не вызывает. Стоит ли так спешно заниматься пустячным, бессмысленным делом? Да еще успеть к восьми часам утра!

На следующий день ровно в двенадцать шеф получает отчет.

* * *

Первоначальные растерянность и паника, вызванные в национальных спецслужбах крахом операции «Золото», постепенно переходят во взаимные упреки и недоверие. Каждая сторона заявляет о своей безупречности и заранее исключает возможность того, что информатор внедрился в ее ряды. Поэтому и первые проверки всех лиц, вызывающих подозрение, ведутся поверхностно. Все стараются поскорее умыть руки и свалить вину на других. Отдельным лицам, которые прямо отвечали за операцию, предложено подать в отставку. Это должно помешать излишней критике и пересудам.

* * *

Несмотря на чрезвычайную важность операции «Золото», участие в ней было лишь одним из эпизодов в разведывательной деятельности Джорджа Блейка.

Во второй половине 50-х годов Советское правительство начинает большое мирное наступление. В июле 1955 года в Женеве проходила первая встреча представителей четырех великих держав на высшем уровне.

Блейк приехал в Западный Берлин за несколько месяцев до начала женевской встречи. Берлинскому отделению СИС также поручена подготовка материалов к переговорам. В частности, опираясь на экспертов, резидентура представила документ, оценивающий ситуацию в Берлине. Другие содержат анализ тенденций политического развития, оценки экономического положения, прогнозы возможных действий СССР и ГДР. Блейк имеет доступ к корреспонденции между британским посольством в Бонне и британским командованием в Западной Германии. Владея этой информацией, он может разоблачать планы и действия Запада на международной арене. Большое значение на переговорах СССР с западными государствами имеют данные о противоречиях союзников по НАТО в подходе к берлинскому вопросу. Блейк старательно собирает всю информацию, которую могла бы использовать советская дипломатия.

* * *

Четверг 3 мая 1961 года. В Лондоне сырой весенний день. Улицы умыты ночным дождем, над Темзой лежит мглистая дымка. Продавцы газет открывают свои киоски у станций метро и на автобусных остановках. Сегодня газеты будут нарасхват. В десять часов утра в старинном зале Олд Бэйли начинается самый сенсационный процесс в послевоенной Великобритании. О нем кричат огромные «шапки» и аншлаги на первых полосах всех газет: «Чемпион шпионажа перед судом», «Козырный туз Сикрет Сервис на скамье подсудимых», «Ведущий сотрудник разведки перед судом в Олд Бэйли».

Сегодня в деле Блейка должна быть поставлена последняя точка. Но сами они по опыту своей многолетней службы в разведке с тревогой понимают, что это дело судом не закончится и не может быть закончено. Потому-то они и вышли на утреннюю прогулку, надеясь в тишине парка переговорить обо всем, что их волнует. Наедине, без свидетелей.

Понятно, содержание утренней беседы осталось с ними. Но вряд ли они нашли достойный выход. Через час, на процессе, оба получили нокаутирующий удар.

Часы на башне Виг Бен отбил десять. С последним ударом в зал суда вошли лорд Паркер и прокурор сэр Буллер-Маннингейм. Защитник д-р Хатчинсон уже на своем месте. Зал необычно пуст. В секторе, выделенном для печати, сидят лишь несколько журналистов. На галерее укрылись два господина, прогуливавшиеся утром в парке.

* * *

Побег невозможен без надежного помощника. Лучшая кандидатура — человек из заключенных, который должен быть скоро освобожден. Блейк выбирает помощника с оглядкой. Достаточно одного нерасчетливого шага, и его план рухнет, в лучшем случае — перевезут в тюрьму с более строгим режимом. Поэтому он не спешит, тщательно присматривается к людям. Свои наблюдения перепроверяет, насколько это возможно в тюремных условиях.

Постепенно вокруг Блейка собралась группа товарищей, кружок интеллектуалов, как говорят другие заключенные. В отведенное время они совместно слушают радио, обсуждают новые книги, события политической и культурной жизни. Сходятся по воскресеньям после полудня в камере Джорджа. Блейк привлекает глубокими, всесторонними знаниями. Свои взгляды он никому не навязывает. Говорит обычно тихо, охотно выслушивает другое мнение, с равным вниманием относясь к каждому человеку. Его искреннее, чистое отношение к людям вызывает ответную симпатию.

Постепенно Джордж обзаводится приятелями и среди узников, занимавших в прошлом высокое положение, и среди профессиональных уголовников. Он помогает составлять прошения, просьбы о работе после освобождения, советует при личных затруднениях. Желающим дает уроки французского, немецкого и арабского языков. И сам продолжает заниматься арабским, много читает, следит за событиями в мире.

* * *

Вторая половина 1964 года приносит английской службе безопасности, сотрудникам которой поручен Джордж, много проблем, а с ними и бессонных ночей.

Все началось однажды майским днем. Начальник тюрьмы Уормвуд-Скрабс доложил начальнику управления тюрем министерства внутренних дел, что располагает важной и безотлагательной информацией, касающейся Джорджа Блейка. Ему приказывают немедленно прибыть в Скотланд-Ярд. Прямо в дверях, позабыв о традиционной английской сдержанности, начальник тюрьмы выпалил:

— Господа, мне попал в руки план бегства Джорджа Блейка.

Возможно ли это? После первых минут, полных восклицаний и волнений, господин А. Хэйес наконец говорит спокойнее:

— От двух заключенных, своих осведомителей, я узнал, что разработан план освобождения Блейка. По этому плану, бывший узник, переодетый в тюремную одежду, должен с помощью веревочной лестницы забраться во двор тюрьмы, пробежать в мастерскую, где работает Блейк, и под удобным предлогом вывести его оттуда. В это же время во дворе приземлится вертолет с полицейскими знаками и надписью «Полиция». Экипаж будет в полицейской форме. Все остальное займет мгновения. Блейк с помощником впрыгивают в вертолет и улетают. Часовые на башнях и во дворе не будут мешать отлету «полицейского вертолета».

Рассказ. начальника тюрьмы напоминает сценарий кино — или телефильма, а не план побега. Тем не менее полиция усиливает меры предосторожности. Укрепляют охрану тюрьмы, внимательно наблюдают за поведением Блейка. Но Джордж живет все той же жизнью, без каких-либо признаков волнения, без перемен в сложившемся режиме. Со временем чрезвычайные меры отменяются.

Лишь только все улеглось, как в Скотланд-Ярд обратился заключенный, отбывавший наказание в тюрьме Уормвуд-Скрабс, и заявил, что он участвовал в подготовке побега Блейка. Снова все приводится в состояние повышенной готовности. И снова — зря.

Похожие ситуации на протяжении 1964 года повторялись несколько раз. Следствие показало с абсолютной уверенностью, что ни к одному из этих разоблаченных «планов» Джордж не имел никакого отношения. Его все-таки допросили, и, когда познакомили с подробностями, он от всего сердца рассмеялся.

Основательно проанализировав все версии побега, полиция приходит к выводу, что Джордж примирился со своей судьбой и поэтому меры повышенной бдительности излишни.

Многие задаются вопросами: что было причиной этих тревог? Кто за ними стоял? Какие цели преследовал? Были ли они частью конечной цели Джорджа? Кто знает?..

* * *

Самое трудное дело, повторимся, — выбор надежного помощника, человека, на которого можно положиться, как на самого себя. Помимо абсолютной надежности такой человек должен быть храбрым, инициативным, выдержанным, крепким душевно и физически. К тому же срок, на который он осужден, не может быть большим.

Проходит год за годом, а такого человека не удается найти.

И вот наступает год 1966-й. К этому времени Джордж провел в тюрьме уже пять лет. Совсем случайно он знакомится с тем, кто позже сыграет такую большую роль в его судьбе.

Этот человек — Шон Альфонс Берк.

В 1966 году ему исполнилось 32 года. Родился он в Ирландии, в поселке Лимерик. Это типичный ирландец, человек, понимающий шутку, кажется, он никогда не унывает. И еще — он тонко чувствует несправедливость. Для того, кто становится его другом, Шон готов пожертвовать и жизнью.

* * *

С самого утра 22 октября 1966 года в Лондоне моросит дождь. Большинство горожан, отказавшись от поездки на природу, развлекаются в городе. Наступает сравнительно теплый, но пасмурный вечер. Поезда подземки разводят футбольных болельщиков с только что закончившихся матчей. Заполняются рестораны и пивные. В Вест-Энде сотни людей расходятся по театрам, кино, кабаре, игротекам, дансингам.

Вокруг тюрьмы Уормвуд-Скрабс почти пустынно. Эта часть города выглядит хмурой и средь белого дня, тем более в непогодный вечер. Иногда прошуршит машина с поздними гостями, которые спешат на развлечения в западную часть Лондона. Издалека видны огни высотного здания Би-би-си, возвышающегося над округой. Монотонный шум дождя время от времени заглушается грохотом подземки, которая вырывается здесь на поверхность. Субботний вечер такой же, как и неделю, и месяц назад. Но этот вечер перевернул жизнь многих людей.

* * *

В семнадцать часов в тюрьме заканчивается ужин. Заключенные торопливо моют миски, чтобы не потерять ни минуты из отведенных им двух часов свободного времени — с семнадцати до девятнадцати. В это время им разрешается свободно ходить по своему блоку, навещать товарищей в камерах, оставаться в коридорах, спускаться на первый этаж. Там можно посмотреть телевизор, сыграть в настольный теннис, шахматы…

По всему корпусу разносятся десятки голосов, их перекрывает музыка транзисторов, шум телевизора — словом, обычный гам толпы. По субботам, воскресеньям и праздничным дням — охрана минимальная по причине нехватки полицейских.

Блок «Д», в котором находится Джордж, имеет форму прямоугольника. Посреди — просторный зал. Вдоль длинных сторон тремя этажами идут камеры, вдоль которых — кабинеты охраны, мастерские, общественные помещения. Большие зарешеченные окна выходят во двор.

В субботний вечер 22 октября 1966 года свободные часы начались, как всегда. Во время ужина охранник объявил: все, кто интересуется, могут в соседнем зале посмотреть кино. Сообщение встречено радостным гулом людей, истосковавшихся по зрелищу. Смотреть фильм вызвались 210 человек. Офицер, выстроив их в колонну по пять, пересчитал и повел вместе с охранником.

В блоке «Д» остаются два охранника и 107 заключенных. Среди них и Джордж Блейк

Приближаются решающие минуты. Невозмутимое лицо Джорджа не позволяет даже предположить, какое внутреннее напряжение он сейчас переживает. Снова и снова перебирает все детали плана. Наверное, в тысячный раз убеждается, что ничего не забыл. Физически он чувствует себя прекрасно. Самое трудное — ожидание последних минут перед решающим моментом. Он ждал этого события целых пять лет.

Готовясь к побегу, обдумывал каждый шаг, выбирал единственно точное время, высчитывал, кто будет нести службу, изучал режим.

В 17.30 смотрит по телевизору соревнования по вольной борьбе. Болельщики увлечены перипетиями встречи, шумно комментируют матч. Джордж, недолго, посмотрев программу, поднимается и идет к своей камере. В дверях, где стоит охранник, он роняет пару реплик о состязаниях. Это последняя минута, когда его видит охранник.

Примерно в это же время начальник тюрьмы сэр Хэйес вошел в свой клуб в Вест-Энде, чтобы встретиться со старыми друзьями. Он предвкушает хороший ужин и партию в бридж. Понятно, он и подозревать не может, что в противоположном конце Лондона, в его заведении, другой человек готовится начать, быть может, самую сложную партию в своей жизни.

По разработанному плану Джордж поднимается к площадке у большого окна. Оно расположено точно над задним входом в блок «Д». В это время по всему корпусу можно свободно ходить. Из кинозала, других помещений слышны музыка, шум, голоса. Джордж подходит к окну, закрытому стальной решеткой. Двенадцать прутьев, кажется, наглухо перекрывают окно. Джордж одним движением находит заранее подготовленный прут. Пальцы скользят по тонкой эластичной ленте, закрывающей перепиленное место. Всем телом он налегает на решетку. Под его напором она раздвигается, уже можно проскользнуть. Последний взгляд назад: все спокойно.

Джордж открывает окно. Под ним пустота. До земли десять метров. С этим он считался. Расстояние от окна до земли разделено на две половины козырьком над входом в корпус. Схватившись руками за подоконник, Джордж свесил ноги. Это уже нормальная высота. Он разжимает руки и пружинисто опускается на козырек. Затаив дыхание, прислушивается. Всюду — тишина. Только порывы ветра бросают капли дождя на стену. В полуоткрытое окно слышна приглушенная музыка. Пока счастье на его стороне.

В восемнадцать часов мелкий дождь переходит в сильный ливень. Холодный, свежий воздух пьянит Джорджа. Давно освоенным способом он успокаивает дыхание и концентрирует всю свою волю, все мысли на продолжении пути.

Во дворе тюрьмы никого не видно. Опять сначала повиснув на руках, он спрыгивает во двор. В тени здания стремительно перебегает к стенке. Долгие часы и дни подготовки проверяются теперь каждым мгновеньем. Стену охраняет только один часовой, который проходит здесь с интервалом в восемь минут. Второй часовой сидит в будке с телефоном на противоположном конце двора. Но и первый сегодня не торопится в обход. Кому охота торчать во дворе в такую собачью погоду!

Наступает самый драматический момент. С противоположной стороны стены его должен поджидать Берк. В том месте, которое они оба выбрали. К ногам Блейка, слегка поблескивая, падает силоновый трос. Джордж осторожно оглядывается: часового все еще не видно. Для того чтобы преодолеть шестиметровую стену, остается две минуты. Напрягая силы, Джордж взбирается вверх. Еще метр — и он наверху. В тени виден силуэт приближающегося часового. Больше нельзя медлить ни секунды. Взгляд вниз, на улицу. Там, прижавшись к стене, стоит машина — мотор ее чуть слышно работает, а рядом — человек с букетом цветов в руке.

Это Шон!

Часовой приближается к тому месту стены, где вверху лежит Джордж. До него уже несколько десятков метров. И беглец отчаянно прыгает вниз.

Позже Шон Берк так описал Эти минуты:

«Прыжок со стены едва не закончился трагически. Джордж спрыгнул неудачно, поранив запястье и голову. Я быстро помог ему сесть в машину и отвез на квартиру по адресу Хайливер-роуд, 28, совсем недалеко от тюрьмы. Квартиру я снял перед этим у хозяйки дома госпожи Лотти Хэверингэм на имя Генри Си-гуорта. Дорогой мы убедились, что нас никто не преследует. Все было в порядке.

Машину я оставил на соседней улице и отвел Джорджа в квартиру. От боли и волнения он не мог уснуть. В ту же ночь я переправил авто в другой конец Лондона и припарковал на одной из тихих улиц среди других машин. На следующий день я привел к Джорджу знакомого врача, который оказал ему необходимую помощь».

* * *

Проходят недели, месяцы, годы. Британским службам безопасности с трудом удается восстановить свою подмоченную репутацию.

Правительство принимает решение о подробном, всестороннем исследовании всего дела. Назначается комиссия во главе с членом королевской семьи лордом Маунбэттеном. По рекомендации правительственной комиссии во всех британских тюрьмах ужесточается режим.

Со временем спадает волна пропагандистской истерии в буржуазной прессе.

Джордж Блейк исчез навсегда.

Но так ли это на самом деле?

ФБР РАЗОБЛАЧАЕТ ШПИОНОВ И ЧЕРЕЗ 30 ЛЕТ

Однажды днем в 1968 году супружеская пара иммигрантов, находившаяся под наблюдением агентов ФБР, выехала из своего дома близ Филадельфии в Нью-Йорк и припарковалась у гробницы президента Гранта. Мужчина на мгновение исчез в густом кустарнике, затем вернулся, и пара уехала. Той же ночью русский переводчик из ООН Артем Шохин также припарковал машину на окраине Манхэттена, исчез в тех же кустах, а затем уехал.

На основании этого и других имевшихся у них фактов агенты Федерального бюро расследований предположили, что эта пара из Пенсильвании обменивалась секретными документами с Шохиным и что все трое были агентами КГБ — разведслужбы Советов.

Спустя 28 лет, 23 февраля 1996 года, дело, которое ФБР почти тридцать лет пыталось распутать, было близко к завершению. В 8.30 утра десятки агентов ФБР, окруживших дом Роберта Липки в пригороде Ланкастера, арестовали его по обвинению в шпионаже.

Согласно обвинению, предъявленному в федеральном суде Филадельфии, 50-летний Липка работал в конце 1960-х годов армейским клерком в Агентстве национальной безопасности (АНБ) в Форт-Миде. Это агентство осуществляет прослушивание военных и политических коммуникаций по всему миру.

Служа в армии в качестве клерка, указывается в обвинении, Липка выносил секретные документы из кабинетов АНБ, пряча их под шляпой или привязывая к ноге, и вступил в сговор с супружеской парой иммигрантов и Шохиным, а также с рядом других лиц, чтобы передавать эти документы в Москву. Липка не признал своей вины. «Мы будем решительно отвергать эти обвинения», — говорил его адвокат Рональд Кидд.

Как показывает это дело и дело офицера ЦРУ Гарольда Николсона, работа по выслеживанию и поимке шпионов Москвы не закончилась с окончанием «холодной войны». Иногда случаи предполагаемого шпионажа имели место много лет назад, и они так хорошо законспирированы, что понадобились десятилетия, чтобы их обнаружить.

Что именно мог передать русским Липка, полностью не выяснено. В мемуарах Олега Калугина, бывшего шефа контрразведки КГБ, опубликованных в 1994 году, как утверждают официальные представители федеральных властей, содержатся ссылки на деятельность Липки, хотя имя его не упоминается. В своей книге Калугин писал, что «молодой солдат», работавший в Агентстве национальной безопасности, поставлял советским агентам «кипы» сверхсекретных материалов.

«Он передавал нам ежедневные и еженедельные сверхсекретные доклады АНБ, подготовленные для Белого дома, копии переговоров о передвижении американских войск по всему миру и сведения о контактах между союзниками по НАТО, — писал Калугин. — Он передавал нам все, что попадало ему в руки, зачастую плохо представляя, что именно он передает».

У Липки было много возможностей получить ценные материалы. Работая клерком и имея доступ к сверхсекретным документам, он принимал входящие секретные доклады от курьеров и распространял их среди сотрудников штаб-квартиры АНБ. Сообщения поступали из ЦРУ, госдепартамента, Разведуправле-ния министерства обороны, подразделений армии, ВВС и ВМС, а также с других объектов АНБ.

Несмотря на то, что Липка был простым клерком, он «в то время имел доступ к высочайшим секретам американского правительства», — говорит помощник прокурора США Барбара Коэн.

Дело Липки началось в 60-е — в годы «холодной войны». В то время Советы пытались внедрить в США «нелегалов» — шпионов без дипломатического прикрытия, которые долгие годы могли тайно жить и работать в стране.

Питер Фишер, говоривший по-немецки и утверждавший, что родился в Германии, переехал из Восточной в Западную Германию в 1959 году. Два года спустя Ингеборг Зиглер сделала то же самое и вышла замуж за Фишера. Как свидетельствуют данные Службы иммиграции и натурализации США, поселившись в Ап-пер-Дэрби, Пенсильвания, промышленном городе к западу от Филадельфии, Фишер получил работу на фабрике, выпускающей жвачку.

Федеральное обвинение утверждает, что Фишер на самом деле был русским сотрудником КГБ, а его жена также была русской и агентом КГБ. Переехав в Ап-пер-Дэрби, эта пара начала шпионскую деятельность, одним из примеров которой была их поездка к гробнице Гранта.

До недавнего времени ФБР не усматривало связи между Фишерами и Липкой. Родившийся в Ниагара-Фоллз (Нью-Йорк), Липка пошел в армию в 1963 году, когда ему было 18 лет. Пройдя подготовку по анализу разведданных, он был направлен на работу в штаб-квартиру АНБ в Форт-Миде почти на четыре года.

Когда Липка приступил к работе, ему было сказано, что он должен заменить Джека Даниэпа, сотрудника АНБ. Его дело широко освещалось в то время: Даниэп, как утверждают, шпионил в пользу русских, вынося документы из здания агентства под одеждой, и получил за это 60000 долларов. Когда его начали подозревать, он покончил жизнь самоубийством.

Неясно, пришел ли Липка к мысли о шпионаже, исходя из примера Даниэпа. Калугин говорит, что «молодой солдат» добровольно пошел на сотрудничество.

Липка женился в первый раз в 1966 году на Патриции Дэвис из Балтимора. Бывшей г-же Липке был недавно предоставлен иммунитет от уголовного преследования, и она рассказала ФБР о деятельности Липки.

Согласно этим показаниям, она вспомнила, что вскоре после свадьбы Липка заявил, что продает секреты русским. Однажды, добавила она, они поехали в ресторан в Мэриленде, где Липка сообщил, что должен передать пакет «Ивану». Липка пошел в мужской туалет, где, как он ей потом рассказывал, засунул пакет в сливной бачок. Она также указала места в лесах Мэриленда, где, по ее словам, Липка прятал пакеты.

Этот ресторан и эта местность находились в 25 милях от Вашингтона — максимальном расстоянии, на которое советским дипломатам было разрешено отъезжать от советского посольства в то время. Агенты ФБР полагают сейчас, что получателями информации Липки были сотрудники КГБ, действовавшие из советского посольства в Вашингтоне.

Из леса Липка также забирал пакеты с деньгами, сообщила его бывшая жена. По возвращении в свою квартиру в Балтиморе пара пересчитывала деньги, обычно это было 500 или 1000 долларов. Однажды, сказала она, Липка показал ей три крохотные камеры, в том числе и «вращающуюся» камеру, которой, как утверждает ФБР, советские шпионы пользовались для съемки документов. Иногда, добавила она, Липка говорил ей, что ему предстоит личная встреча со связником за игрой в шахматы в парке, и хвастался, что «Иван» научил его хорошо играть.

Когда Липка закончил армейскую службу в 1967 году, они с женой переехали в Ланкастер. Бывшая жена сообщила ФБР, что он прихватил с собой из АНБ кипу документов, «чтобы у него были варианты».

Советы, потерявшие контакт с Липкой, попытались его возобновить. Для этой цели были выбраны Фишеры. Целью их поездки к гробнице Гранта была координация с Шохиным, агентом КГБ, планов о встрече с Липкой, указывается в письменных показаниях ФБР.

В тайне от Фишеров ФБР не только следило за ними, но и установило микрофон в их квартире. Через несколько минут после возвращения Фишеров от гробницы Гранта микрофон уловил их радость по поводу успешного рандеву.

Несколько дней спустя микрофон уловил разговор Фишеров, планировавших поездку за 80 миль, в Ланкастер, предположительно для встречи с Липкой.

Несколько дней спустя в ходе обыска, проведенного ФБР в квартире, был найден кусок бумаги со словами «30 и застава Гаррисберг» и странным словом «Рек». Но агенты ФБР не смогли вычислить, кто же был этот «Рек», не смогли даже определить, обозначает ли это слово какого-либо человека. (У себя дома Фишеры говорили по-немецки, но в немецком нет слова «Рек».) Дело застопорилось и оставалось в таком состоянии на протяжении 25 лет.

Фишеры уехали из США в конце 1968 года якобы в гости к друзьям и пропали из поля зрения. Встречи Липки с другими русскими продолжались до 1974 года. Хотя ФБР в течение всех этих лет следило за этим делом, оно никогда не связывало Липку с Фишерами или другими советскими агентами.

Долгое время Липка вел ничем не примечательную жизнь. У него был небольшой бизнес, связанный с редкими монетами, он увлекался игрой в карты и на бегах. В 1974 году его первая жена развелась с ним, поскольку, как она утверждает, Липка «гулял с другими женщинами, несколько раз оставлял меня на несколько месяцев… и проигрался до того, что мы оказались в долгах». Липка затем женился вновь, у него родились два сына, в 1991 году он получил травму спины и с тех пор не работал.

Несколько лет назад некто (официальные представители правительства не называют его имени) донес американским властям, что Липка много лет назад занимался шпионажем. Деятель, знакомый с этим делом, рассказывает, что один из бывших советских агентов передал документы советской разведки США и в этих документах на русском языке были названы Липка и Фишеры. При помощи ушедших в отставку агентов, которые вели наблюдение за советскими агентами около 30 лет назад, ФБР начало проверять пожелтевшие от времени досье на агентов КГБ и вернулось к визиту Фишеров в Ланкастер.

Но собрать доказательства по этому делу 30-летней давности сложно. Тактика ФБР по этому делу была такова: один из его агентов, Дмитрий Дружинский, со спрятанным магнитофоном встретился с Липкой, представившись советским агентом Сергеем Никитиным.

В ходе этой и двух последующих встреч, указывается в показаниях ФБР, Липка сказал, что разорвал контакты с Советами из-за недостаточной оплаты. (Как указывает обвинение, он получил в целом 27 000 долларов за предполагаемый шпионаж.) Липка отметил, что вступал в контакт с Фишерами, и утвердительно кивнул в ответ на вопрос, передавал ли он «еженедельные обзоры» КГБ. Липка указал, что передавал материалы агентам КГБ дважды или трижды в месяц. Он также начал требовать оплаты за прошлую шпионскую деятельность и за материалы АНБ, которые, как он сказал, он сохранил, указывается в показаниях ФБР. ФБР отправило ему в целом 10000 долларов, но не получило этих материалов.

После встреч Никитина с Липкой ФБР допросило его первую жену, Патрицию. После долгих консультаций с министерством юстиции ФБР было готово к действию.

Липка открыл дверь на стук и был арестован. Сейчас он в тюрьме ожидает суда, и ему грозит пожизненное заключение, если он будет признан виновным в шпионаже, причем в этом случае закон о сроке давности не действует.

ОДНО ЕГО ИМЯ ЗАСТАВЛЯЛО ЛЕЗТЬ В ПЕТЛЮ

В июне 1953 года у посла Коста-Рики в Италии произошло важное событие: жена, красавица мексиканка Лаура, родила дочь, которую нарекли Романе л л ой. Вскоре дитя перевезли из родильного покоя Эль Сальваторе де Монди в фешенебельный посольский особняк на улице Бруно Буосси — монаха, убитого фашистами в годы Сопротивления. Посол Коста-Рики имел широчайшие связи в римских кругах, он пользовался популярностью у коллег и в то же время был дуайеном дипломатического корпуса. Не один раз он выступал с трибуны Генеральной Ассамблеи.

Соседи и друзья посла были несколько удивлены, что он не устраивает пышные празднества по случаю крещения ребенка, как принято у католиков, но объясняли это неортодоксальностью и эксцентризмом, присущими послу. Но они были бы еще больше удивлены, если бы узнали, что девочку вообще не крестили и что посол, не раз целовавший крест папе Пию XII во время аудиенций, был коммунистом и атеистом.

И вдруг в конце 1953 года блестящий посланец Республики Коста-Рика вместе с женой и младенцем словно сквозь землю провалился, не оставив никаких следов. Домыслов и предположений было великое множество, по дипкорпусу ходили самые дикие слухи, кое-кто сказал даже, что всю семью заманили и убили.

Далее из шикарного особняка с мраморными полами, где автомобиль с шофером, прислуга и породистый пес, переносимся в скромненькую квартиру на 2-й Песчаной улице Москвы.

Тут происходят фантастические метаморфозы: посол превращается в гражданина СССР Иосифа Ромуальдовича Григулевича, советское гражданство получает и его прекрасная супруга мексиканка Лаура, а маленькой Романелле выдают метрику о том, что она родилась в Москве, причем становится она Надеждой — в честь покойной бабушки.

История жизни Иосифа Григулевича напоминает захватывающий авантюрный роман. Родился он в 1913 году в Вильнюсе, в семье фармацевта-караима, учился в Паневежисе, а спустя какое-то время эмигрировал в Аргентину. После этого он попал на гражданскую войну в Испании. Провоевал он на испанской земле несколько лет и там связал судьбу с советской разведкой.

Во время второй мировой войны Григулевич руководил диверсионной группой в Аргентине, проводившей взрывы на судах, которые вывозили в Германию стратегическое сырье. Много ездил по миру под прикрытием коммерсанта, затем стал послом…

Служба внешней разведки отказывается официально комментировать дела Григулевича, и в этом есть свой резон: обычно деятельность разведки становится известна широкой публике из-за провала или предательства. Григулевич за рубежом не засветился, благополучно вернулся на Родину, нашел себя на новом научном поприще. Умер в 1988 году.

В музее чекистской славы висит портрет выдающегося советского разведчика Григулевича. Вот в принципе и все. Почти все.

Вдова разведчика получает пенсию. Дочь уже давно мама, у нее сын, которого очень любил дедушка, она трудится в Институте этнологии и антропологии.

Романелла — Надежда Григулевич об отце вспоминает так: «Каким я помню своего отца? Пожалуй, первые мои воспоминания относятся ко времени, когда мне было года два — три. Отец всегда приходил поздно. И если я еще не спала, первым вопросом было: «Ты принес?» И в ответ неизменное: «Ну что за вопрос?» И достает из портфеля очередную детскую книжку с картинками. Чаще всего это были сказки народов мира. Я очень любила албанские и китайские сказки.

Читать я научилась довольно поздно и, как многие дети, обожала, когда мне читали вслух. Это утомительное занятие всегда выпадало на долю моей бедной мамы. У отца не было времени, и, кроме того, он просто не мог читать одно и то же по нескольку раз. По ходу дела всегда приукрашивал или менял сюжет, делал его динамичным и занимательным с его точки зрения. Я же прекрасно помнила все мельчайшие тонкости той или иной сказки, и, как только начиналась вдохновенная импровизация, поднимала крик. А вот сказку он всегда рассказывал одну и ту же. Называлась она «Топтыгин на горе Арарат».

Вообще мной он занимался мало. Никогда со мной не гулял, не катался на лыжах — так как он на них не стоял ни разу в жизни, не водил на выставки, в музеи и театры — за редким исключением.

Как-то мне удалось вытащить его в Третьяковку в качестве экскурсовода для меня и моих подруг. Он галопом промчался по залам, остановился у картины «Явление Христа народу» и с увлечением, в свойственной ему живой и темпераментной манере принялся рассказывать об истории написания картины. Вокруг нас собралась толпа посетителей, которые слушали, открыв рты. Нужно сказать, что в живописи он прекрасно разбирался. Из старых художников особенно любил Брейгеля — старшего, из современных — Марка Шагала и русских авангардистов. Прекрасно знал отец и современную латиноамериканскую, и прежде всего мексиканскую, живопись. С Давидом Сикейросом, одним из великой тройки мексиканских художни-ков-муралистов, он познакомился во время гражданской войны в Испании, куда оба приехали добровольцами.

После сравнительно недолгой службы в Комитете по культурным связям с зарубежными странами отец пришел работать в институт этнографии АН СССР, которым руководил тогда С. П. Толстов, ученый с известным именем, и проработал там до самой смерти.

Уже в 1957 году появилась его первая монография — «Ватикан. Религия, финансы, политика». Католицизм станет одной из главных тем его научных трудов. В последующие годы широкую известность обретут книги «История инквизиции», «Папство. Век XX», а также ряд книг в «ЖЗЛ» под псевдонимом Иосиф Лаврецкий.

Помню, в детстве на мой вопрос, что он делает в Комитете по культурным связям с зарубежными странами, он ответил, что там связывают непослушных девочек и отправляют в посылках в разные страны. И я с самым серьезным видом излагала эту фантастическую версию нашим знакомым! На такие шутки отец был неистощим. Когда я была маленькой, тетя отца частенько присылала из Литвы фаршированную курицу. Надо сказать, вкуснейшее караимское блюдо! Когда я поинтересовалась рецептом, отец тут же отреагировал: «Понимаешь, берут курицу, разрезают ее, фаршируют лапшой, зашивают, и она долго еще бегает, а уж потом ее запекают в духовке». Вообще поесть отец любил и знал толк в еде и хороших винах. Он часто говорил по этому поводу, что если в Испании во время гражданской войны так питались — испанская кухня, как известно, одна из богатейших в мире, — то непонятно, зачем вообще эту войну затеяли.

Отец совершенно не выносил скуки и занудства и всегда говорил, что человеку можно простить все, кроме занудства, он ненавидел всякие собрания, заседания и прочие советские мероприятия, считая их пустой тратой драгоценного времени. В Институте этнографии его частенько выбирали председателем партсобрания, так как под его четким руководством оно больше получаса не продолжалось.

Иногда я слышу рассказы о том, что разведчик — настоящий! — ничем особенным не должен выделяться в толпе, не высовываться, и мне становится просто смешно. Представить себе моего отца не выделяющимся совершенно невозможно. Однажды в Италии он с друзьями сидел в ресторане и, как обычно, бурно жестикулируя, рассказывал что-то весьма занимательное. Слушатели умирали со смеху. Вдруг из-за соседнего столика поднялся человек, который все время внимательнейшим образом наблюдал за отцом. Подошел, представился и пригласил отца на главную роль в свой фильм. Как потом выяснилось, это был довольно известный итальянский режиссер, но отцу пришлось отказаться от столь лестного предложения.

Как я узнала, что мои родители разведчики? Да они этого и не скрывали от меня. Отец, добродушно подшучивая над мамой, часто об этом говорил. И мама считала, что скрывать что-то от детей — глупо, рано или поздно все обнаружится и будет только хуже.

Вернувшись на Родину, он остался без средств к существованию. Родное ведомство выставило его на улицу. К счастью, это были уже 50-е, а не 30-е и даже не 40-е годы. Отец никогда не жаловался, не скулил и просто делал все, что в его силах, чтобы выйти из трудного положения. Система, выкинув его из своих рядов, на каком-то этапе по-своему оказала ему услугу. Он смог в полной мере реализовать талант ученого и писателя. Не говоря уже о том, что конформистом он никогда не был, смело спорил и отстаивал свое мнение, невзирая на лица, и представить его в славных рядах тогдашнего МГБ — КГБ мне достаточно трудно.

Все это отнюдь не означает, что отец был диссидентом или состоял в оппозиции к режиму. Просто он не мог выносить всей тупости, волокиты и бюрократии, которыми была опутана жизнь всех мало-мальски активных людей в известные годы. В душе он оставался преданным коммунистической идее, как и большинство людей его поколения. Когда я спорила с ним, ссылаясь на свой скромный опыт студенческого зеленого движения, он всегда говорил, что «это тявканье из подворотни». Теперь-тο я понимаю, что он просто боялся за меня.

Я в своей жизни всегда ощущала некоторую пустоту и завидовала друзьям, у которых были братья и сестры. В 1946 году в Бразилии у моих родителей родился мой старший брат Хосе, названный так в честь отца. Мальчик был болезненным и в возрасте 6 месяцев умер.

Я думаю, что это была Божья кара за попытку покушения отца на Троцкого…»

Невольно задумываешься о том, как конспиративен был Иосиф Григулевич — ведь проблема «отцов и детей» в спецслужбах всегда оставалась весьма острой. Разведчикам было вменено в обязанность скрывать всю правду о своей работе, частенько даже не упоминать в семье о своей принадлежности к КГБ или ГРУ. Правда же случайно весьма часто вылезала наружу: некоторые разведчики «по секрету» рассказывали женам о конкретных операциях, зачастую преувеличивая свои подвиги, жены несли правду соседям, дети обменивались информацией о тайных деяниях своих пап в ведомственных пионерских лагерях.

О покушении на Троцкого дочь Григулевича узнала уже после смерти отца, когда были приоткрыты некоторые архивы. Благодаря этому мы знаем, что Иосиф Ромуальдович после покушения на Троцкого был награжден орденом Красной Звезды «за выполнение ответственного правительственного задания». Вот, наверное, и все.

Как же выглядело это неудавшееся покушение, в котором, по некоторым данным, в момент появления полиции Григулевич прикрывал налетчиков огнем из автоматической винтовки?

А происходило это все так. 24 мая 1940 года в 4 часа к вилле Троцкого в Койоакане в Мексике подкатили несколько машин с 24 вооруженными людьми, которые мгновенно нейтрализовали охрану, дремавшую после очередной попойки у соблазнительной красотки из соседнего дома — ее подселили туда специально для охмурения стражей. Налетчики начали беспорядочный обстрел всех помещений. Троцкий вместе с женой спрятался под кроватью, это спасло их от гибели, внук Сева был ранен в пятку, вся мебель в доме оказалась изрешечена пулями, которых было выпущено двести штук.

Возглавлял операцию Давид Сикейрос, друг Григулевича еще по войне в Испании, сталинист до мозга костей, тогда малоизвестный художник, уже потом ставший гордостью мексиканской, а впоследствии и мировой живописи. Одет он был в форму майора мексиканской армии, а дымившая в зубах сигара хорошо монтировалась с приклеенными бородою и усами.

Боевики увезли с собою американца Роберта Харта, который был начальником охраны Троцкого. Его труп через некоторое время обнаружили в пригороде Койоакана. Троцкий, безгранично веривший Харту, поставил ему памятник с трогательной надписью. Впоследствии оказалось, что Харт был связан с НКВД.

Несмотря на шумиху в печати, никто из участников этого налета не пострадал. Сикейрос на некоторое время исчез из страны, затем вернулся и сразу же был арестован. На суде он квалифицировал свои действия как «протест против троцкизма». Суд его оправдал, а убийство Троцкого Меркадером увело дело в другое русло. На этом все и закончилось.

Отец Надежды был превеликим шутником и мистификатором. Однажды рассказал своему коллеге о том, как получил задание ликвидировать военного преступника. Установил, где проживает «объект», и уже двинулся на выполнение «литерного» задания, когда вдруг узнал, что «объект» покончил с собой. Сообщил в Центр, а в ответ поздравления с награждением орденом за удачную операцию. Он телеграфирует: «Это не я!», а в ответ: «Вы устали, поезжайте в отпуск!» Байка это или правда?

Когда-нибудь мы узнаем всю правду об этом замечательном человеке, бескорыстно посвятившем себя Идее и постепенно осознававшем, что он не особенно нужен взрастившей его Системе.

ВСЕГДА РЯДОМ

Полковник Службы внешней разведки Юрий Сергеевич Соколов был связником легендарного Абеля. Кажется, он остался последним из тех, кто работал с символом нашей разведки не в московских кабинетах Ясенева и Лубянки, а рисковал на поле тогдашнего ГП — главного противника — в Штатах. Его фамилия известна лишь горстке коллег. Да и высокие награды обошли стороной, так и не найдя героя.

Соколов словно исчез, растворился в зоне повышенной секретности, где людей знают лишь по оперативным кличкам. Во времена Абеля он звался Клодом. Мне страшно неловко, но и я, вот уже несколько лет пытающийся разобраться в немыслимых хитросплетениях советского атомного шпионажа, внес свою постыдную лепту в эту покрытую мраком историю. В книге «Правда полковника Абеля» публично «похоронил» Соколова — «Клода». Так мне намекали сотрудники из Управления «С» — нелегальной разведки.

* * *

— Юрий Сергеевич, сколько же лет вы проработали в США?

— С 1947-го по 1952-й. У меня был дипломатический ранг — третий секретарь. Сначала — консульство, потом перевели в представительство при ООН. Около шести лет — и без всяких отпусков.

— Напряг наверняка огромный. Теперь, по-моему, так не бывает: дают передохнуть.

— Да, сегодня кажется невероятным. Но приходилось работать с ценной агентурой — какие там замены. Линия научно-технической разведки, в которой всю жизнь трудился.

— У вас были ценные источники информации?

— Серьезнейшие. Достаточно много интересных людей, от которых я получал материалы по тому же атому. А когда и наши взорвали свою бомбу, интерес все равно не угас: дело совершенствовалось, ученые двигались уже к бомбе водородной, возникал трудный вопрос о средствах доставки.

— И откуда вы брали агентов? Вербовали? Кем были эти люди? Где находятся сейчас?

— Они мне достались от предшественников. А кем они были и где сегодня — говорить не буду. Меньше всего наши помощники нуждаются в газетной славе.

— Ну, Юрий Сергеевич, ведь столько лет прошло!

— Хорошо. Например, в Штатах я работал с Моррисом и Лоной Коэн. Имена в нашем мире известные.

— Ничего себе. Так это же одна из самых прославленных семейных шпионских пар.

— Слово «шпион» здесь грубо и неуместно.

— Простите. Моррис и Лона добыли для СССР чертежи атомной бомбы. Увы, оба скончались и похоронены в Москве. Звания Героев России им присвоили только после смерти.

— В США меня как раз и отправили, чтобы восстановить связь с ними. Встретились, познакомились, подружились. Мы оставались друзьями до конца.

— А с Абелем? Как получилось, что пришлось поработать и с ним? Ведь вы трудились в посольстве.

— В ООН.

— Все равно легально. Но он-то был нелегал. Рассказывают, что контакты между действующими под какой-то официальной «крышей» и нелегалами запрещены.

— Вы правильно слышали. Но связь с Абелем только налаживалась. Требовали, чтобы информация передавалась быстро. Помощь Абелю нужно было ускорить.

— Какую помощь?

— Всевозможную. Дожидаться связников? Потеря времени. И решили, что без связи через посольство тоже не обойтись. Я как-то в резидентуре услышал разговор двух своих начальников. И один из них — Владимир Барковский, который работал по линии научно-технической разведки, рекомендовал нашему резиденту использовать в этом сложном деле Глебова.

— При чем здесь Глебов?

— Глебов, как и Клод, это тоже я.

— Сколько же вам тогда было?

— 27 лет. Мне только лейтенанта дали. Так вот, слышу разговор, а потом мне объясняют: установить связь с нелегалом, помогать ему в решении оперативных вопросов, и срочно, срочно…

— А вы знали, чем занимается Абель?

— В общих чертах сведения о нем я получил. Но сразу же пришлось преодолеть один серьезный момент. С ним связались по радио из Центра…

— Из Москвы?

— Да, из Центра и назначили встречу недалеко от моего дома. Случайность, но это очень опасно. Я несколько раз менял автобусы. Делал кругаля. Проверялся — нет, чисто. Выхожу из автобуса, естественно, первым, и узнаю его еще на подходе.

— Вам показали фотографию?

— Никаких фото. Это был человек с острыми чертами лица. Иду, прыгаю себе, а проходя мимо него, нагнулся, шнурок поправляю и говорю ему по-русски: товарищ Марк, через пять минут в кинотеатре — внизу, в туалете.

— Как-как?

— Марк. Такое у него было оперативное имя. Сначала быстренько заскочил в кинотеатр, там — в бар — чего-то перекусить. Еще раз проверился — нормально. Спускаюсь, а он уже там. Ко мне подходит, обнимается. Говорит: целый год своих не видел. Я ему сначала пароль. Обменялись, и пошли новые встречи.

— Вы с ним сразу на «ты»?

— Что вы. Это только теперь ведущие на телевидении всем «ты» да «ты». А мы уже потом, когда хорошенько поработали.

— Как же вы работали?

— Были интересные встречи. И личные, и тайниковые.

— Юрий Сергеевич, где были тайники? Как их готовили? Что закладывали?

— Тайники устраивали в местах разных — в лесу, в парке, где деревьев побольше, только не в Нью-Йорке и не на открытой местности. Однажды случилось у нас с тайником история забавная. Рассказать?

— Конечно.

— Это было на краю Нью-Йорка — в парке, на горе. Природа красивая — внизу играют в футбол, бейсбол. И я должен был заложить ему туда шифрованные материалы — текст на тончайшей бумаге. И вот накануне подходит ко мне мой коллега с куриной косточкой. Она не маленькая и не броская, я ее поскоблил, почистил — и, действительно, получилось внутри эдакое хранилище толщиной в палец. Помочил в керосине, собака или кошка не утащат. И всунул туда листочки — получилось нормально. До этого от Абеля я получал через тайники разные контейнеры типа болтов и гаек: он их внутри высверливал и вкладывал материалы. Я мою косточку пластилинчиком аккуратненько заделал — бросил в тайник. Через день подхожу и смотрю: Абель выставил сигнал, что контейнер не нашел.

— Какой сигнал?

— Наш, условный. У нас же все на сигналах. Опасность! Если кто засек, то им надо бы и меня накрыть. Хочу пойти, проверить, может где-то моя косточка рядом валяется и над нами с Абелем смеется. Но не могу, права не имею. Я обо всем рассказал резиденту. Он тоже предположил, что Абель контейнер просто не узнал. Запросили Центр.

— Неужели даже по такому — и сразу в Москву?

— У нас все на нюансах, и повод — серьезнейший. Немедленно был получен ответ. Другого сотрудника вводить не стали, разрешили проверить тайник мне. И, не доходя до него, смотрю, лежит себе в высокой траве около каменной гряды злосчастная моя куриная косточка и в глаза никому не бросается. Тут же проверил: контейнер никем не вскрывался.

— Почему вы в этом были настолько уверены?

— Мы обычно меточку оставляем. Но перенервничал я страшно. Ошибку допустил явную.

— Так чья ошибка? Разве не Абеля? Ведь мог бы догадаться, что послание в косточке.

— Я не предупредил его о новой форме контейнера. Потом он мне рассказывал: «Я действительно взял косточку, держал в руках. На контейнер не похожа — и отбросил ее в кусты». Абель был человек тактичный, только и заметил: «Перехитрил ты меня». Пунктуальности и огромной выдержки у него всегда хватало. Я лишь раз видел его не таким.

— Когда же?

— Однажды мы встречались с Абелем в другом городе, не в Нью-Йорке. Я хорошо проверился, мы встретились, поговорили, и я передал ему письма от жены и от дочки Эвелины. Он читает, и смотрю: лицо у него краснеет, по щеке — капельки слез. Больше никогда не видел, чтоб он давал волю нервам. И тут я проявил бестактность, осведомился, не случилось ли чего печального. А он мне: «Что ты! Совсем наоборот. Но я очень скучаю. Мне снятся мои, Родина». И тут Абель попросил меня узнать, нельзя ли сделать так, чтобы его жену приняли на работу в наше представительство в ООН. Я подумал, что сначала он, бедняга, посмотрит на жену, потом мы устроим ему встречу с выездом на конспиративную квартиру, и где-нибудь нас могут и“ прихватить — вдруг неприятности? Видимо, об этом же подумал и Абель. И сказал тихо: «Как бы мне на нее посмотреть хотя бы издали…» Попросил купить жене виолончель: она была профессиональным музыкантом.

— Такая была любовь?

— И любовь, и тоска — все вместе. Не уверен, но когда Юлиан Семенович описывал в «17 мгновениях весны» встречу Штирлица с женою в маленьком ресторанчике, он, наверное, все намекал и на то несосто-явшееся свидание, о котором писал я.

— А где вы об этом писали? В какой-нибудь книге? В воспоминаниях?

— Я описал это в своих отчетах. Романов не пишу, а стихи… Некоторые посвятил Абелю, Моррису и Лоне Коэн.

— А если хотя бы четверостишие?

— Мы как-то встречались на одиноком пустынном берегу. Абель взобрался на камень и стоял долго, словно всматривался в океан. Молчал. Потом подошел: «Знаешь, а там за океаном — мой дом». Это то самое чувство, что испытывает каждый разведчик. И я тоже:

Ощутить, как меняются

блики и краски,

Шум и буханье волн

и спокойствия миг,

И побыть одному

хоть минутку без маски,

Неизбежной, не нашей,

к которой привык.

Мне очень не хотелось бы, чтоб наши чувства показались вам наигранной банальностью. Нервы, напряжение, отрыв от родного. Любой разведчик постоянно рискует вдвойне — это изматывает, иссушает.

— Юрий Сергеевич, вы считаете, что Абеля арестовали только из-за предательства его связника Хей-хонена — тоже ведь был нелегал?

— Да, он очень ждал другого связника — Роберта. Тот должен был вот-вот приехать, и я, десятки раз проезжая по наземной линии метро, чуть не сверлил глазами телефонную будку на одной из станций. Именно на ней связник обязан был поставить фигуральный сигнал — прибыл.

— Это что за символ?

— То ли треугольник, или черта — сейчас уже не помню. Или более сложный сигнал: встречаемся в. такой-то день и час. Я ездил по этой линии месяц — и бесполезно. А потом исчезла и сама будка. Ее снесли. Нервничали, переживали. Неужели пропал, провалился? Через какое-то время из Центра сообщают, что Роберт погиб при переходе.

— Его убили?

— Погиб в море. В Балтике. Переправлялся через залив, и корабль затонул. Словом, роковые обстоятельства.

— А вы знали этого человека?

— Я — нет. Абель — знал и очень горевал, очень.

— Если бы Роберт добрался до Штатов, быть может, не было бы и тех проклятых шести лет, которые Вильям Генрихович просидел в американской тюрьме.

— У него были большие возможности и самые разные связи. У этого общительного человека образовался широкий круг знакомств.

— Какую все-таки информацию он получал? Только ли по атомной бомбе? И какова ее ценность? На сей счет существуют мнения несхожие, иногда даже диаметрально противоположные.

— Я судить не берусь. У нас свой этикет. В чужие дела лезть не принято. Не собираюсь и не могу вдаваться в подробности. Основной круг агентов, с которыми довелось сотрудничать, навсегда останется закрытым. Но считается, многие, многие данные экономили нашей стране по два — три года работы в закрытых лабораториях и по 18–20 миллионов рублей в еще тогдашнем денежном исчислении.

— А потом, в Москве, вы встречались с Абелем, дружили?

— Да, у нас были хорошие отношения, он меня всегда был рад видеть. Но дружить, ходить семьями… Такого не было. Он и постарше все-таки. И, понимаете, то спецуправление, где Абель работал, держалось несколько обособленно. Многое у них не поощрялось.

— Юрий Сергеевич, командировка в США была, как понимаю, далеко не последней.

— На научно-техническую разведку за рубежом я работал 25 лет. После Штатов были Англия, Австрия, Женева…

— Вы извините за этот мой вопрос. Но не задать его тоже нельзя. Знаете, такое ощущение, что награды вас как-то обошли.

— Как вам объяснить… У меня, полковника, есть 50 лет выслуги и несколько орденов. Не генерал и не Герой — что из того? Понимаете, те, кто у нас работает, делают это не из-за званий и денег. Их, вероятно, лучше искать где-то в ином месте. Мы же сделали то, что были должны. В этом и радость. А после оперативной работы судьба забросила в наш институт, теперь это академия, где преподавал, вел практические занятия с будущими разведчиками. Только в нынешнем году закончил службу. Вот в этом занятии и пролетело полвека…

И ЕЩЕ КОЕ-ЧТО О БЛЭЙКЕ

«Этот человек разрушил почти все, что было создано британскими разведывательными службами с момента окончания второй мировой войны». К такому заключению пришел английский судья по делу Джорджа Блейка, обвиненного в шпионаже в пользу Советского Союза. Протоколы сенсационного процесса в Лондоне составили несколько томов.

Как полагает знаток деятельности спецслужб писатель Филипп Найт ли, советскому разведчику Дж. Блейку КГБ обязан двумя особенно крупными успехами: своевременным обнаружением шпионского туннеля в Берлине и масштабной дезинформационной операцией под кодовым названием «Борис».

Об истории раскрытия туннеля, обеспечивавшего длительное время прослушивание закрытых советских и гэдээровских линий связи, известно сейчас практически все. Но о делах с Борисом Дж. Блейк в своей книге «Иного выбора нет» рассказал немного, отрывочно, так как не счел тогда возможным по профессиональным и этическим соображениям назвать подлинное имя человека, которого везде упоминали только под псевдонимом. А между тем, считает Ф. Найт-ли, лишь русский мастер шахматной игры мог задумать столь изощренную комбинацию, которую реализовал Дж. Блейк при участии Бориса.

Суть ее, казалось, была проста: так как связь с разведчиком осуществлялась традиционным путем строго конспиративных встреч с операторами КГБ, в Москве, на самом верху разведывательной пирамиды, решили применить тактическую новинку и вывести Дж. Блейка также и на советского партнера, с которым бы он встречался легально, конечно, с ведома начальства из «Сикрет интеллидженс сервис» (СИС). Основная сложность нешаблонного замысла состояла в том, чтобы регулярным «контактом» Дж. Блейка стал профессиональный нечекист, способный выдержать проверку на отсутствие связей с советской госбезопасностью. Кроме того, его следовало подобрать среди сметливых и общительных молодых специалис-тов-международников, с незаурядным знанием иностранного языка. Тема Бориса была выделена из общего производства по разведделу Дж. Блейка, нигде не пересекалась с работой, осуществлявшейся через других, обычных связников, и находилась под непосредственным контролем Центра. Вывод Бориса на Дж. Блейка в условиях тогда открытой границы и свободного передвижения людей между двумя мирами в разделенном Берлине не представил затруднений, хотя пришлось задействовать как посредников лишних лиц — немецкого коммерсанта Микки и его жену. Впоследствии эта семейная пара, связанная не только с КГБ, но и с армейской разведкой ГРУ, помогла английской спецслужбе в разоблачении Дж. Блейка.

Итак, внедрение удалось, и затем пять лет функционировал и приносил пользу канал общения Дж. Блейка через Бориса. Он был двусторонним. В Лондон постоянно шла целевая доброкачественная информация. «Это было большим успехом, — пишет Дж. Блейк. — Я стал единственным сотрудником СИС, у которого имелся настоящий, живой русский». А в обратном направлении поступали ценные сведения, в том числе о состоянии, настроении, сфере интересов самого Дж. Блейка, что позволяло одобрять, подстраховывать его наглядной демонстрацией вездесущей «руки Москвы».

* * *

Дж. Блейк (здесь и далее цитируется книга «Иного выбора нет». — Авт.). Русский, прекрасно говоривший по-немецки, сказал нам, что зовут его Борис, что он экономист и работает в советском хозяйственном управлении в Восточном Берлине. Я обронил невзначай, что немного говорю по-русски, и мы сразу же перешли на этот язык. В тот вечер я представился как де Врис, голландский журналист, работающий корреспондентом одной из берлинских газет.

Вс. Совва. Летом 1956 года меня, начинающего, но уже неплохо зарекомендовавшего себя переводчика советского экономического представительства в Берлине (работал с А. Н. Косыгиным, А. И. Микояном, В. А. Малышевым), неожиданно пригласил к себе руководитель нашей разведки в Германии.

Им был тогда генерал-лейтенант КГБ Александр Михайлович Коротков, тот самый «атташе Саша», который после начала войны, в июньские дни 1941 года, преодолел блокаду нашего посольства на Унтер-ден-Линден и сумел установить необходимую, как воздух, радиосвязь с Москвой.

Разговор с никогда не улыбавшимся чекистом был кратким и предельно ясным. «Мы хотели бы, — сказал А. М., — чтобы в круг ваших иностранных знакомых вошел голландский журналист Макс де Врис. Место периодических встреч — Западный Берлин. Беседы — на свободные темы как на немецком, так и на русском языках. О работе рассказывать немногословно, забывая на это время содержание секретной информации, к которой имеете допуск».

Прощаясь, Коротков как бы невзначай добавил, что при любых обстоятельствах играть в разведчика не следует, но ухо держать надо востро.

Вот с этого практически и началось мое сближение с Дж. Блейком.

…Во время одной из поездок в недорогой район Западного Берлина, где обычно отоваривались совграж-дане, и произошла наша первая встреча. Фон был подходящим: обычная пивная с гулким гомоном нетрезвых голосов и густым табачным дымом.

Д. Б. Борис стал свободнее говорить о своей работе, рассказал, что приезжал в страну в качестве старшего переводчика по линии СЭВ и что в его обязанности входило обслуживание переговоров на высшем уровне между СССР и ГДР и сопровождение представительных советских делегаций.

В. С. Джордж по характеру открытый, добрый человек, с тихой, спокойной речью, превосходный психолог (опасная для партнера черта разведчика!). Разговор наш всегда был непринужденным, и я постепенно проникался уважением, симпатией к нему. Кульминацией установившегося взаиморасположения стал момент, когда при поездке в его «Фольксвагене» мы слегка навеселе, нестройно, но во весь голос запели «Подмосковные вечера». И это в центре Западного Берлина! Но все же на улице, которая относилась к английскому сектору города. Мне думается, что об этом миге веселья ни в Лондоне, ни в Москве не узнали.

Но если говорить серьезно, то учтите, что Блейк старше меня на десять лет, он был тогда в расцвете сил. Проявляя в беседах «журналистский» интерес, концентрировал внимание на главных тенденциях и перспективах развития. В центре обычного обмена мнениями постоянно были вопросы Совета Экономической Взаимопомощи, экономического сотрудничества СССР с ГДР.

Анализируя сегодня ситуацию и события того времени, полагаю, что западная сторона испытывала настоящий информационный голод. Бе занимали любые детали обстановки в социалистическом, тогда до предела закрытом обществе. Мои разъяснения были своеобразными, как сейчас говорят, брифингами для Дж. Блейка, позволявшими ему ориентироваться в сложностях советской проблематики того времени. Как можно с достоверностью предполагать, многие мои беседы с Дж. Блейком записывались на магнитную пленку. Регулярно получаемый материал, видимо, не вызывал в СИС сомнений.

Уже в наши дни мне встречались в западной печати утверждения, что Борис якобы намеренно вводил в заблуждение Лондон (а следовательно, и Вашингтон) и это способствовало чересчур оптимистическим, то есть неверным, оценкам западным руководством возможностей советской экономики.

Со всей определенностью подчеркиваю: такой задачи не существовало, просто не могло быть, так как любые подобные попытки поставили бы под сомнение эффективность работы Дж. Блейка как одного из ведущих сотрудников британской секретной службы.

Видимо, однако, малопредсказуемые зигзаги советской внутренней и внешней политики, особенно во времена Н. С. Хрущева, сами по себе сбивали с толку зарубежных аналитиков, за что, конечно, ни Дж. Блейк, ни я ответственности не несем. Здесь тот типичный случай, когда говорят, что обстоятельства сильнее человека.

Д. Б. Разведывательные данные, получаемые от него таким образом, носили в основном экономический, хотя иногда и политический характер и были с энтузиазмом восприняты в Лондоне. Главное управление осталось очень довольно и полагало, что Борис подает большие надежды и заслуживает самого пристального внимания. Хотя он и не был еще «нашим человеком» в Кремле, все говорило за то, что он может стать таковым. Его роль переводчика, обслуживающего важные переговоры на высшем уровне, ни у кого не вызывала сомнений. Время от времени Лондон передавал мне специальные задания, касающиеся некоторых вопросов современной обстановки, почти всегда Борис возвращался с необходимой информацией.

В. С. Установленные Москвой правила игры соблюдались четко: ни одно засекреченное сведение за рубеж не ушло. На качестве передаваемой информации это не сказалось, так как Дж. Блейк умел придавать любой, даже незначительной подробности должный блеск.

А в целом похвала противника мне приятна — видимо, старался я не напрасно. К примеру, тот же Ф. Найтли утверждает: операция «Борис» позволила КГБ «навязать западной разведке желательный для него образ мышления и оставалась нераскрытой столь долго, что получаемая СИС информация прочно вплелась в повседневную работу английской спецслужбы, извращая ее и делая бесполезной». Ну что же, как говорится в русской пословице, чем богаты, тем и рады.

В штаб-квартире СИС в Лондоне не ошиблись, предсказав мне стабильную служебную биографию.

В последующие годы я без задержек прошел путь от переводчика до Чрезвычайного и Полномочного Посланника СССР, получил дополнительное высшее образование как дипломат и экономист. Работал затем на престижных постах в ряде центральных ведомств, в том числе ЦК КПСС и МИД СССР. Довелось, уже после августа 1991 года, познакомиться и с коридорами власти в Кремле, в том самом здании и на том же этаже, где сейчас находится резиденция президента России.

Д. Б. Летом 1985 года я вместе с семьей проводил отпуск в ГДР, и мы на несколько дней остановились в Берлине. Там меня спросили, не хотел бы я повидаться со старым знакомым. Я, конечно, согласился и долго недоумевал, кто бы это мог быть. На следующий день, к моему великому удивлению, в доме, где мы жили, появился Борис. Время не пощадило нас обоих, но мы сразу узнали друг друга. Он дослужился до высокого поста в советском МИД и находился в Берлине с официальным визитом.

В. С. Редкий случай, когда Джорджа подводит память. Летом 1975 года (а не 1985-го), когда Блейк был в Берлине для встречи с матерью, временный поверенный в делах СССР в ГДР (замещавший уехавшего в отпуск советского посла) В. И. Совва позвонил своему доброму знакомому Мише, заместителю министра государственной безопасности ГДР Маркусу Вольфу, и попросил согласия посетить закрытую виллу «Штази».

Дальше все было, как в фильме о Джеймсе Бонде. К строго охраняемому, уединенно стоявшему особняку подкатил черный «ЗИЛ» под алым флагом Страны Советов. Прямо у калитки заключили друг друга в объятия два уже немолодых человека, Джордж и Володя, как он меня всегда называл.

Сожалею, что был лишен возможности сделать этот редкий кадр достоянием английской разведки.

Д. Б. Теперь совершенно ясно, продолжал контрразведчик Шерголд, что так как Микки оказался советским агентом, то и Борис, русский сотрудник СЭВ, тоже был «подсадной уткой». Как я объясню это? Я согласился, что, судя по всему, Борис шпионил за нами, а объяснить это могу лишь тем, что Микки явно использовали как самый подходящий объект.

В. С. До сих пор все обстоятельства разоблачения Дж. Блейка неясны. Его задержание было осуществлено не в виде драматического захвата, а скорее походило на исповедь в узком кругу сослуживцев. Его хороший знакомый Гарри Шерголд, ведущий эксперт СИС по советским делам, сразу же заявил Дж. Блейку, что арест немецкого коммерсанта Микки (на которого донесла ревнивая жена) позволяет предполагать: Борис был человеком Москвы.

Джордж и я при наших неоднократных встречах в последующие годы никогда не углублялись в эту деликатную тему.

Но и не будучи профессионалом, я понимаю, что раскрытый разведчик должен по возможности отвлекать внимание следствия и суда от главной линии своей конспиративной деятельности, даже подставляя им второстепенные фигуры. Это, видимо, и произошло.

Мне абсолютно безразлично, в каком качестве я вошел в материалы процесса над Блейком. Хотя бы потому, что сам стал объектом разработки со стороны «Сикрет интеллидженс сервис».

По основному образованию я юрист. Не подвергаю сомнению правовую обоснованность необычно сурового вердикта суда «Олд Бейли» (три раза по 14 лет, в целом 42 года тюремного заключения для Дж. Блейка). Но по-человечески я искренне радовался, когда узнал, что богиня Фемида в этом необыкновенном случае в конечном счете отошла в сторону. Джордж сам определил себе предельный срок пребывания за решеткой (почти 6 лет) и без сожаления при первой же возможности бежал из старой доброй Англии. Навсегда. Отношу эту драматическую развязку к редкому факту торжества высшей справедливости (учитывая набожность Блейка — прямо-таки на библейском уровне).

Выдающийся разведчик современности вошел в мою жизнь как образец стойкости, выдержки, уверенности и четкости. Ведь именно он, а не кто другой из причастных к операции, сказал мне, что беспокоился, переживал, зная высокую степень риска при введении в дело Бориса, и негромко добавил, что речь могла идти и о целесообразности вербовки со всеми не поддающимися программированию последствиями.

Считаю, что мне все же повезло стать на крутом витке жизни Дж. Блейка его (хоть и неравноценным, но продержавшимся весь отведенный нам срок) спарринг-партнером.

Говорю об этом с чистой совестью, так как ровно никаких льгот и поощрений Борис от власть предержащих не получил, да и не желал этого. Более того, мои разные начальники по другим ведомствам были бы далеко не в восторге, если бы в свое время узнали, что их прыткий подчиненный причастен к одной из самых громких шпионских историй.

Во время служебных загранпоездок мне приходилось обходить Лондон стороной. Свою способность долго помнить нанесенные обиды СИС недавно продемонстрировал хоть кратким, но унизительным для человеческого достоинства задержанием генерала Олега Калугина.

Поражает еще одно совпадение наших с Джорджем жизненных линий. Незадолго до его ареста меня перевели из Государственного научно-технического комитета (ГНТК) в другое правительственное учреждение. Судьбе было угодно, чтобы тем самым я избежал личного общения с полковником сразу трех разведок — советского ГРУ и одновременно английской и американской спецслужб Олегом Пеньковским. Если бы я остался в ГНТК, то подчинялся бы по занимаемой должности непосредственно ему.

Последствия даже непродолжительной совместной работы рядом с предателем были для моих прежних коллег весьма печальными: многим за потерю бдительности пришлось навсегда расстаться с государственной службой. Уже позднее я с большим удовольствием узнал, что Пеньковский был раскрыт главным образом на основе сведений, полученных от Джорджа Блейка, моего друга и доброго духа.

Об исполнении роли Бориса до сих пор вспоминаю как об одном из светлых периодов служебного бытия. Сейчас, много лет спустя, мне представляется, что разведчики — такие же люди, как вы и я, с одним различием: до поры они вынуждены вести двойную жизнь, которую на склоне лет не всегда удается вновь свести в неразрывное целое.

ШВЕЦИЯ

СТИГ БЕРГЛИНГ — САМЫЙ ИЗВЕСТНЫЙ ШВЕДСКИЙ ШПИОН

ПОЧТИ КАК В БОЕВИКЕ

«Мало кто знал больше него о безопасности Швеции», — такой фразой Шведское телеграфное бюро (ТТ) откликнулось на сообщение о возвращении на родину и аресте Стига Берглинга, шведского гражданина, приговоренного к пожизненному тюремному заключению за шпионаж в пользу СССР. Арестованный в 1979 году, спустя восемь лет, в октябре 1987 года, он сбежал в ходе свидания с женой, которое было предоставлено ему, в соответствии с законом, тюремной администрацией.

Продвижение шпиона (ныне ему 57 лет) по служебной лестнице оказалось довольно замысловатым. После работы в полиции и офицерской службы в ООН он, несмотря на возражения со стороны коллег, был принят в шведскую службу безопасности СЕПО, где выполнял обязанности офицера связи со штабом обороны. Как в СЕПО, так и в штабе обороны, он имел доступ к документам чрезвычайной важности, разглашение которых могло нанести серьезнейший ущерб национальным интересам.

Известно, что своей «второй» деятельностью Бер-глинг занимался довольно долго. Сигналы о его подозрительном поведении, поступили первоначально от одной его знакомой, но не были восприняты всерьез. После разоблачения Берглинга раздавались вопросы: почему компетентные органы так медлили с его арестом? В качестве «мотивировок» выдвигались, в частности, и такие: шпион всегда встречался со своими зарубежными контактерами вне пределов Швеции, никогда не пользовался для передачи сведений радиопередатчиком.

С. Берглинг был задержан в марте 1979 года в аэропорту Тель-Авива израильской полицией. При допросе он тотчас же во всем признался. В декабре того же года он был осужден Стокгольмским судом первой инстанции к пожизненному тюремному заключению за шпионаж в пользу СССР. Восемь лет провел он в заключении в шведской тюрьме, поначалу будучи строго изолирован от других заключенных. Но со временем к нему стали допускать посетителей, ему также разрешались короткие увольнения из тюрьмы под строгой охраной. Дважды — в 1985 году и в 1987 году — он направлял в судебные инстанции прошения о помиловании, которые были отклонены.

Во время встречи со своей женой Элизабет Сандберг в ее загородном доме в местечке Ринкебю под Стокгольмом в ночь на 6 октября 1987 года супруги осуществили побег, обманув охрану. На пароме они переправились в финский город Турку, а спустя некоторое время в окрестностях Хельсинки был найден арендованный ими автомобиль. Следы же самого Берглинга, взявшего имя Эжен и фамилию жены, затерялись, хотя поиски шпиона продолжались.

Некоторое время супруги проживали на территории Советского Союза. Возможно, социальные перемены в стране и шведские нажимы вынудили их перебраться в Ливан. Они оставались в Бейруте, хорошо знакомом Берглингу с тех лет, когда он офицером ООН служил на Ближнем Востоке. Выбор места был не случаен, ибо часть своих шпионских заданий Бер-глинг выполнял в Ближне-Восточном регионе, да, собственно, и арестован был израильской полицией в 1979 году в аэропорту Тель-Авива.

Скорее всего, шпион и его жена через территорию СССР перебрались в район Ливана, находившийся под контролем Сирии. Затем Берглинг получил от своих покровителей уведомление, что «настало время отправляться домой». Без поддержки и помощи со стороны Сирии у Берглинга после долгих лет пребывания в Ливане не оставалось иного выбора, как возвратиться на родину.

Как бы то ни было, но бегство Стига Берглинга стало, наряду с убийством Улофа Пальме и безрезультатной охотой за подводными лодками, одним из наиболее сенсационных и крупных дел в современной истории Швеции. Его побег подорвал доверие к власть предержащим.

Международная полиция Интерпол разыскивала и Элизабет Сандберг, причастную к совершению побега, который, судя по всему, был тщательно спланирован и подготовлен. Через несколько дней после этого дерзкого акта в Швеции началось предварительное следствие в отношении Э. Сандберг за содействие побегу — преступление, которое тогда могло караться двумя годами тюремного заключения. Но срок давности такого рода преступления — 5 лет, а посему следствие было прекращено 1 октября 1992 года.

ПРОТЕСТ РОССИЙСКОМУ ПОСЛУ

Правительство Швеции выразило серьезный протест послу Российской Федерации в Стокгольме. Об этом сообщил на пресс-конференции премьер-министр Швеции Карл Бильдт.

Причина такого дипломатического демарша состоит в том, что Стиг Берглинг, осужденный шведским судом к пожизненному тюремному заключению за шпионаж в пользу СССР, после бегства из-под стражи и переезда в Финляндию оказался затем в Советском Союзе и действовал как агент ГРУ.

После того как супружеская пара Берглингов добралась до Мариехамна — административного центра Аландских островов, входящих на правах самоуправления в состав Финляндии, где действует теперь российское консульство, — заботу о беглецах взял на себя советский персонал.

По сообщению Бильдта, «Берглинг состоял агентом военной советской разведки ГРУ в звании полковника и получал деньги».

Участвовавший в пресс-конференции начальник Шведской полиции безопасности (СЕПО) Андрес Эрикссон рассказал о технических деталях бегства Берглинга из квартиры его супруги в столичном пригороде Ринкебю в октябре 1987 года. На двух автомобилях они прибыли в порт Грисслехамн, а оттуда на пароме отбыли в Мариехамн, где и вступили в контакт с представителями советского генерального консульства.

Затем они оказались в советском посольстве в Хельсинки, где им была предоставлена квартира. В ней они пробыли с 7 до 10 октября 1987 года, а сотрудники ГРУ готовили в это время их бегство. Граница была пересечена в районе Выборга, причем сам Берг-линг находился в багажнике автомобиля. После этого супруги через Ленинград приехали в Москву, где и оставались до 1988 года. За это время, по свидетельству Берглинга, он проходил тренировку для выполнения будущих заданий, направлялся в Будапешт и в 1989 году возвратился в советскую столицу.

С этого момента началась интенсивная подготовка к переправке шпионской четы в Ливан, куда оба прибыли 24 ноября 1990 года. За время пребывания там они выполняли задания ГРУ. Но затем жена «супершпиона» стала испытывать тоску по дому, в итоге они начали готовиться к возвращению на родину, перебрались на Кипр, откуда и возвратились в Швецию.

Правительство Швеции, заявил журналистам К. Бильдт, ничуть не сомневается в том, что все рассказанное Берглингом является правдой. Этот случай показывает, что «структуры старой эры и образ мышления продолжают жить в России. Им бы следовало в духе демократического мышления признаться в случившемся. В таком случае нет никакой опасности для дружественных отношений между Швецией и новой Россией».

Генеральный секретарь МИД Швеции Ларс-Оке Нильссон охарактеризовал в ходе пресс-конференции как серьезный тот факт, что Берглинг продолжал оставаться на службе у русских уже и после распада Советского Союза. Это обстоятельство, а также то, что МИД Швеции не получило разъяснений на многочисленные запросы, и послужило причиной протеста. Л.-О. Нильссон сообщил, что МИД изменил свое принятое уже решение выдать въездную визу в Швецию помощнику военного атташе при посольстве РФ в Швеции. «Мы также потребовали от посла, чтобы российская деятельность в Швеции носила более цивилизованные формы».

Бегство Берглинга подпортило карьеру многим ответственным лицам, а бывший тогда министр юстиции Стен Викбум был вынужден оставить свой пост. И вот теперь — возвращение шпиона, который, как утверждают, нанес самый большой ущерб интересам безопасности Швеции. Что послужило причиной такого шага? Быть может, желание увидеть старшку-мать, которая проживала в доме для престарелых в городе Фалун? В декабре 94-го года ей, исполнялось без малого 90 лет. Сама мать, как утверждают работники дома, о сыне никогда не упоминала и разговоров о нем не вела.

БЫЛИ И НЕБЫЛИЦЫ

Стиг Берглинг, осужденный в 1979 году шведским судом к пожизненному тюремному заключению за шпионаж в пользу СССР, а затем бежавший из-под стражи и позже переправленный, как утверждают шведские власти, советской разведкой в Ливан, обучал там палестинских боевиков обращению с военной техникой, произведенной в Советском Союзе, пишет шведская газета «Экспрессен».

Эта, по словам газеты, террористическая группировка, отпочковавшаяся от Организации освобождения Палестины и ведомая Ахмедом Джйбрилом, обвиняется в причастности к катастрофе американского авиалайнера над Локерби (Шотландия) в 1988 году. Среди учеников Берглинга, продолжает «Экспрессен», значились и члены еще одной террористической организации во главе с Абу Нидалом, а также осевшие на Ближнем Востоке члены Ирландской республиканской армии (ИРА), французской «Аксьон директ» и германской «Баадер Майнхоф». Лагерь, в котором

Берглинг проводил занятия, находился в 50 километрах от Бейрута, в долине Бекаа, на ливанской территории, контролировавшейся Сирией.

Все эти данные журналист Петер Кадхаммар получил от одного ливанского коллеги, пожелавшего остаться неизвестным и имевшего широкие связи, в том числе в кругах ливанской службы безопасности. Шведскому репортеру было рассказано о записке, где говорилось о «шведском лице», состоящем на русской службе. Этот швед, чье имя в записке не названо, был одним из инструкторов «группы военных экспертов», которые под сирийским контролем обучали террористические группы обращению с военной техникой.

Но почему же корреспондент решил, что речь в той записке шла о Берглинге? В ней указывалось, что этот «швед», как правило, встречался со своим российским шефом в Бейруте в ресторане «Мандарин» — напротив русского культурного центра в ливанской столице и всего в трех кварталах от бывшего советского, а ныне российского посольства. Шведский журналист направился в этот ресторан, где показал фото Берглинга его работникам. При этом метрдотель заметил, что никогда не видел такого человека, а официант Абдулла Джабил, напротив, заявил, что очень хорошо знал его. Об этом же сообщил и владелец ресторана Халаф Гариб: «Он был здесь всего месяц назад и обедал со своим другом».

Подготовка боевиков в лагере под Бейрутом была прекращена в 93-м году. Но чем в таком случае занимался целый год до возвращения в Швецию Берглинг, если это действительно он выступал в роли инструктора?

Словом, дело Берглинга начинает обрастать подробностями и различными деталями. Сам же «супершпион» не на шутку взволнован и опасается, как бы его не начали обвинять во многих преступлениях, к которым он не имел никакого отношения.

ШВЕЙЦАРИЯ

ТАЙНА РАЗВЕДЧИЦЫ СИСИ

Эта операция заняла видное место в истории мировой разведки. Дело происходило, отметим, забегая вперед, следующим образом. Шифровальщик военной резидентуры ГРУ ГШ в Оттаве И. Гузенко осенью 1945 г., прихватив с собой шифры и секретные документы, изменил Родине и перешел на сторону американцев. Его рассказ офицерам ФБР, что советская разведка занимается добычей атомных секретов, произвел эффект разорвавшейся бомбы. На поверхности океана «холодной войны» вынырнул айсберг, о существовании которого едва ли подозревали.

В западной печати замелькали имена некоторых ученых, высокопоставленных чиновников, иностранных представителей, а также Гарпины Рабинович из Женевы — бывшей сотрудницы Международного бюро труда (МВТ) при Лиге Наций, гражданки Канады, куда она въехала во время войны. Она была связной агентурной сети, возглавляемой в Канаде полковником Заботиным. Попутно всплыло имя ее кузена — Александра Абрамсона, с довоенного периода проживавшего в Швейцарии. Она состояла с ним в переписке. Следователи придали этому обстоятельству особое значение, утверждая, что корреспонденция брата и сестры носила «конспиративный характер» и велась в рамках сети «советского шпионажа, охватившего весь мир».

Абрамсон неожиданно для себя стал значительной фигурой на шахматной доске международного шпионажа. Контрразведывательные службы ряда стран, изучая трофейные документы гестапо и пользуясь консультациями находящихся в заключении или вышедших на свободу эсэсовцев, стали рассматривать его как главного шпиона русских, действовавшего по их заданию в Европе. В своих отчетах контрразведчики писали, что Абрамсон является «шефом» частично уцелевшей «Красной капеллы» после разгрома ее многочисленной берлинской группы в 1942–1943 гг.

Однако, по документам советской разведки, Абрамсон не имел отношения к «Красной капелле» — так называли после войны тех, кто стал жертвами зондер-команды СС «Роте капелле», но состоял членом одной из групп нелегальной резидентуры РУ РККА Шандора Радо в Швейцарии. В переписке гестапо резидентура Радо была закодирована как «Красная тройка» — по числу трех мощных передающих радиостанций, находившихся в ее распоряжении. Против нее боролось VI управление РХСА (разведка гестапо), руководимое бригаденфюрером СС В. Шелленбергом, и парижское отделение «Роте капелле», возглавляемое гаупт-штурмфюрером СС Г. Паннвицем.

Александр Абрамсон, выходец из Прибалтики, с 1920 по 1940 г. служил в Международном бюро труда (МВТ) в Женеве. После вхождения Литвы в состав СССР его как представителя этой небольшой страны пытались уволить в отставку. Абрамсону удалось уклониться от навязываемой руководством МВТ отставки и сохранить свою должность в этой солидной организации. В августе 1940 г. он направил заявление в посольство СССР в Берлине с просьбой принять его в советское гражданство, а в октябре того же года, не имея ответа, посетил советское консульство в Виши с целью выяснения возможности зарегистрироваться как советскому гражданину. Разведывательное управление ГШ РККА обратило на него внимание и после его изучения приняло решение об установлении с ним оперативного сотрудничества.

В разведывательном управлении Красной Армии Абрамсона, которому присвоили кличку «Мариус», включили в группу Сиси — Рахель Дюбендорф, которая вначале действовала самостоятельно. Однако после потери связи с Центром в 1940 г. она влилась в резидентуру Ш. Радо и пользовалась его возможностями для поддержания контакта с Москвой. При этом она сохранила свой личный шифр, который не раскрыла перед Радо. Эта мера предосторожности преследовала, очевидно, цель обеспечить секретность особого задания, стоявшего перед группой Сиси.

Рахель Дюбендорф, урожденная Геппнер, родилась в 1900 г. в Варшаве, состояла в браке с Петером Каспарн, от которого имела дочь Тамару. После развода выехала в Германию. В Берлине работала в отделе агитпропа ЦК КПГ машинисткой-стенографист-кой. Фашистский переворот, развязавший в стране террор и преследовавший евреев, заставил Рахель эмигрировать в Швейцарию. С тем, чтобы натурализоваться и получить швейцарские документы, Рахель оформила фиктивный брак с рабочим-коммуни-стом Куртом Дюбендорфом. Рахель свободно владела французским и немецким языками. Получив швейцарские документы, она тотчас устроилась на работу машинисткой в МВТ.

Обеспечив себе солидное прикрытие, Дюбендорф активно занялась сбором разведывательной военной и экономической информации о Германии. Так продолжалось до того момента, пока не оборвалась ее связь с Москвой. Ее сведения отсылались с курьерами, а новые границы Европы, особенно после разгрома Франции, сделали невозможным использование прежних методов для постоянного и регулярного контакта с Центром.

Роль «Мариуса» в подгруппе Сиси была своеобразной. Как сотрудник пресс-отдела МВТ он был осведомлен о международных событиях и мог легко вести беседы по этой теме с журналистами, дипломатами и различными представителями, наводнявшими в ту пору Швейцарию. Полученную в беседах информацию он передавал Дюбендорф, которая вместе с Радо отбирала наиболее актуальные и ценные сведения для Москвы. Сейф «Мариуса» в МВТ был хранителем не только его служебных бумаг. Учитывая, что здание МВТ пользовалось экстерриториальностью, т. е. дипломатической неприкосновенностью, сейф превратился в тайник, где Дюбендорф держала некоторые оперативные материалы, а также детали для радиопередатчика. Они благополучно сохранились в сейфе, пережив все перипетии военных лет.

В некоторых случаях «Мариус» был как бы личным кассиром Сиси. Разведчица порой оказывалась без единого франка, когда требовалось выдать вознаграждение ценному агенту или произвести небольшие личные покупки. Из своих сбережений Абрамсон выдавал ей скромные суммы, решавшие на время денежные проблемы. Денежные переводы Центра на оперативные нужды резидентуре в Швейцарии шли кружным путем и задерживались в пути: из Москвы в Латинскую Америку, затем в Париж и только после этого нелегальным путем попадали в Швейцарию. Сиси возвращала долги обычно со значительным опозданием, и «Мариус» числил за ней кругленькую сумму.

В подгруппу Сиси входил также «Пауль» — Пауль Бетхер, немец-эмигрант. Свою трудовую деятельность он начинал наборщиком в типографии. В 20-х годах был начальником госканцелярии в Дрездене, депутатом Саксонского ландтага (земельного парламента), министром финансов. Бетхер состоял членом социал-демократической партии Германии, позднее вступил в КПГ, из которой, однако, вышел из-за идейных разногласий. Реформизм эсдеков оказался ему понятнее и ближе, чем радикализм КПГ. Но свои антифашистские убеждения Бетхер никогда не менял и покинул Германию после развернутого в стране фашистского преследования.

В Швейцарии Бетхер встретился с Рахелью, близко сошелся с ней и фактически стал ее супругом. Пауль находился в Швейцарии, в отличие от Дюбен-дорф, нелегально, т. к. не сумел раздобыть швейцарские документы, дававшие право на проживание в стране. Средства к жизни добывал журналистикой, сотрудничая со многими газетами и выступая под разными псевдонимами. Среди знакомых Пауля в Швейцарии оказалась некая австрийка Лезер Бергер. Она открыто говорила всем о том, что работает на английскую разведку. Это, по ее мнению, укрепляло ее авторитет в глазах местного общества, в большинстве своем симпатизировавшего англичанам и желавшего победы антигитлеровской коалиции, в которой Великобритании принадлежало не последнее место.

Лезер Бергер была сотрудницей Фарела. О нем достоверно было известно, что он английский разведчик. Лезер Бергер сообщала заслуживающую внимания информацию о положении на Балканах, и Пауль обо всем докладывал Сиси.

Требовала ли Бергер что-либо взамен? Порой она ставила вопросы, на которые Пауль всегда мог ответить, т. к. из печати и местных слухов знал, что следовало сказать. Это походило на соревнование двух рыболовов, когда каждый рассчитывал выловить крупную рыбу на тощего червяка-наживку. Явного перевеса не имела, кажется, ни одна из сторон, и все выглядело как корректное знакомство.

Летом 1942 года в группе Сиси произошло важное событие. Дюбендорф познакомилась с сотрудником МВТ, своим сослуживцем Христианом Шнейдером, которому присвоила оперативный псевдоним «Тейлор». Центр был поставлен перед свершившимся фактом и принял его как должное, считая бесполезным оспаривать задним числом проведенную вербовку. «Тейлор» был осведомленным человеком, с солидным кругом знакомых. Среди них находился Рудольф Рес-слер, по общему мнению, один из лучших информационных источников и агентов второй мировой войны. «Если бы у меня была пара таких агентов, — говорил американский разведчик А. Даллес, — я бы мог ни о чем не беспокоиться». Л. Фараго, бывший английский разведчик и американский журналист, подчеркивал, что Ресслер был лучшим советским агентом в Европе. Такая назойливость не могла не навести на мысль, что Фараго что-то пытался скрыть.

Впрочем, это был секрет Полишинеля: то, что Ресслер работал на швейцарскую разведку, было известно. Перебравшись в 1934 г. в Швейцарию из Германии, спасаясь от преследования нацистов и поселившись вблизи Люцерны (отсюда — данный ему Радо псевдоним «Люци»), он открыл небольшое издательство «Вита-Нова» и книжную лавку, продававшую литературу по искусству и ноты. Оставшись без средств, Ресслер после некоторого колебания согласился сотрудничать со спецслужбами Швейцарии, которых очень интересовало, например, что делали эмигранты, хлынувшие к ним в страну, и как немецкая разведка плела свои интриги в горной республике.

Знали ли в РУ РККА в Москве, что помимо швейцарцев «Люци» сотрудничал еще и с англичанами, помогая им в борьбе против Гитлера? Это, пожалуй, один из самых трудных вопросов, на который нельзя дать однозначный ответ. Во всяком случае, такой вопрос в отношении Ресслера не поднимался. Уже упомянутый Фараго отмечал, что Ресслер продолжал сотрудничать с советской разведкой и после войны, работая против англичан и американцев.

В ноябре 1942 г. Шнейдер рассказал Дюбендорф, что Ресслер имеет возможности снабжать советскую сторону материалами о Восточном фронте, а также по другим важным вопросам, касавшимся Германии. Сведения конспиративно поступали из Германии, но от кого и как, — Ресслер наотрез отказался отвечать. Это наилучшим образом обеспечивало безопасность его и связанных с ним антифашистов. Рахель внимательно выслушала Шнейдера.

— Чем вызвано решение твоего приятеля работать на Советский Союз?

— Как я понял, — ответил Шнейдер, — причин несколько. Главное — это помочь России одержать победу над Гитлером, что совпадает с желанием самого Ресслера. Скорейший разгром нацистов и освобождение Германии — цель его жизни. Помимо этого, он с горечью наблюдает, как ценные сведения, касающиеся Германии и нужные русским, остаются невостребованными. Он считает, что его рискованная работа не дает того эффекта, которую могла бы принести.

Рахель подробно доложила Радо о своем разговоре со Шнейдером. По ее мнению, не следовало упускать малейшей возможности проникнуть в глубины секретов «третьего рейха».

Радо хотел разобраться во всем сам и попросил Рахель познакомить его лично с Ресслером. Неожиданно Сиси резко стала возражать, что это невозможно, с незнакомым человеком Ресслер не станет не только сотрудничать, но и встречаться. Он уже поставил условия, на которых готов сотрудничать, поэтому не следует их еще усложнять.

Не очень убежденный доводами Сиси, Шандор все-таки согласился включить «Люци» в агентную сеть швейцарской резидентуры РУ ГШ РККА. Через имеющиеся каналы попытались провести хотя бы самую общую проверку «Люци». Перед ним поставили вопрос, что известно немцам о частях Красной Армии, сражавшихся на советско-германском фронте. Ответ «Люци» превзошел самые смелые ожидания, свидетельствуя о том, что немцам многое удалось сделать накануне и в ходе войны, дабы досконально знать противника, на чьей территории велись боевые действия.

После этого «Люци» было поручено добыть данные о частях и соединениях, которые сражались на немецкой стороне против Красной Армии. Представленные сведения были точны, полны и верны. Стало ясно, что получены они из высших военных эшелонов Германии.

Существуют различные гипотезы и спекуляции, кто и как снабжал Ресслера разведывательной информацией, как он ее передавал Сиси, но ни одно предложение не подтверждается достоверными фактами.

«Люци» был ценным агентом группы Сиси, которым она очень дорожила. Вместе с тем с ней работало немало людей, оказывавших существенную помощь советской разведке.

На Сиси была возложена задача поддерживать связь с французскими подполыциками-антифашиста-ми, а также контакты для решения активных вопросов резидентуры. К этому времени на территории Франции проживали ее престарелые родители, которых она изредка навещала. Для выполнения оперативных заданий по Франции она использовала французского дипломата «Бранда». По рекомендации «Бранда» был привлечен французский студент Лаша — он успешно справлялся с заданием, пока немцы полностью не оккупировали Францию. Отец студента, старый дипломат, обладавший прочными связями, был для Сиси источником информации. Немецкая антифашистка «Билл», сотрудница закупочной, жила в Германии и передавала Сиси данные о деятельности военных представителей Германии в этой стране, а часто и по некоторым военным вопросам.

Официальные журналы после войны утверждали, что благодаря информации, попавшей в Москву от агентуры Радо, Советский Союз одержал победу над гитлеровским вермахтом. Но существовали и противоположные мнения о том, что с помощью информации Радо немцы дезинформировали центр. При этом имелись в виду те сведения, которые передавал «Люци» через Шандора Радо. Каких-либо убедительных фактов в пользу этого не приводилось.

Провал резидентуры Радо произошел в период с октября по апрель 1944 г., когда один за другим были арестованы его радисты и практически все члены ячейки Сиси.

С началом арестов Радо, предупредив об опасности оставшихся на свободе разведчиков, ушел в подполье и скрывался у местного врача Бианки. Раз-другой Радо навестила в подполье Сиси, но в дальнейшем он попросил ее этого не делать. Побывал у него и член другой ячейки резидентуры «Пакбо» (Отто Пюнтер), через которого Радо некоторое время руководил делами резидентуры. Жан Яхтер, французский коммунист, помог Радо с партизанами-маки нелегально проникнуть на территорию Франции, где в партизанском отряде он встретил освобождение страны от немецких оккупантов.

Никто в Москве и в швейцарской резидентуре не знал истинных причин происшедшего провала, и это только порождало беспочвенную подозрительность. Сам Радо полагал, что его выследили агенты гестапо, засланные из Берлина и Парижа и сновавшие вокруг его группы. Москва не получила своевременно информации о происшедшем и подозревала многих, в том числе Радо и Дюбендорф.

Долгое время бригаденфюрер СС В. Шелленберг, начальник VI (разведывательного) управления РХСА, через швейцарского коллегу полковника Роже Массона добивался ликвидации советской агентурной сети в стране. Массон охотно обещал свою помощь, но практически ничего не предпринимал. Когда терпение Шелленберга истощилось, он избрал другой путь действий. По его приглашению комиссар полиции Швейцарии Маурер прибыл в Берлин, где был ознакомлен с досье на три радиопередающие станции, действующие на швейцарской территории. Служба радиоперехвата обнаружила «Красную тройку»: две рации в Женеве, одну — в Лозанне. Шелленберг передал Мауреру все материалы на радиопередатчики и потребовал принять срочные меры по их ликвидации.

— Промедление в этом вопросе, — без обиняков заявил Шелленберг, — могло бы осложнить германошвейцарские отношения.

Слухи об этом давно распространяли агенты Шелленберга.

По распоряжению Маурера пеленгационные фургоны с дирекционными антеннами и группами захвата отправились по кварталам города. Определив примерный квадрат, где работала рация, последовательно отключались электросети квартала, пока не замолкал радиопередатчик. Цель оказывалась накрытой, и захват радистов уже не представлял особых сложностей, хотя порой случались и острые схватки.

В конце 1944 г., когда война в /Европе приближалась к концу и Германия была на краю краха, в Швейцарии состоялся суд над советскими разведчиками, обвиненными в шпионаже против Германии. Что это, педантизм, доведенный до абсурда? «Честная» и «беспристрастная» политика нейтралитета? Или первый недостаточно осознанный шаг на пути разразившейся позднее «холодной войны»? Швейцарская Фемида приговорила обвиняемых разведчиков, многих заочно, к тюремному заключению на сроки от семи месяцев до трех лет и различным размерам штрафов.

Выйдя из тюрьмы, Дюбендорф встретилась с «Ма-риусом»-Абрамсоном и рассказала ему о выбранной тактике поведения и защиты на следствии и суде. По словам Рахель, против нее не было убедительных улик в принадлежности к советской разведке и она не хотела этого раскрывать. Зная о влиянии англичан в этой стране, Сиси заявила, что работала в пользу Великобритании и Швейцарии.

Даже «Мариус» усомнился в правильности подобного решения, поскольку оно означало признание в шпионаже, а уж в чью пользу — судьи решат сами и без подсказок. По мнению Абрамсона, Сиси поспешила с подобным заявлением.

— Но у меня не было иного выбора, — настаивала Рахель. — Кроме того, я уверена, что наши товарищи поймут меня и согласятся. Я отрицала всякую связь с советской разведкой, и это, на мой взгляд, главное.

«Мариус» в растерянности смотрел на Рахель и не находил слов.

Позже всех вышел на свободу Пауль Бетхер. По окончании тюремного заключения он, как немец, был интернирован в лагерь для нежелательных иностранцев и работал некоторое время на торфоразработках.

Как только война завершилась, швейцарцы его освободили.

Рахель снова явилась к Абрамсону и поделилась радостью.

— Но у меня нет ни копейки денег, чтобы с Паулем добраться до Парижа. Не одолжишь ли на дорогу? Я сразу переведу тебе деньги из Франции.

Абрамсон дал необходимые деньги Рахель.

Сиси не предполагала, что поездка в Париж и прием у военного представителя СССР закончатся для нее не просто посещением Москвы, но и арестом с помещением во внутреннюю тюрьму НКВД на Лубянке. Ей было досадно и горько слушать, что ее показания в швейцарском суде, сделанные под давлением и с целью сбить следователей с толку, всерьез восприняты в Москве. Следователь на Лубянке, не моргнув глазом, обвинил ее в связях с английской разведкой.

Рахель показалось, что она ослышалась. Она не знала, что точно так же обрабатывали следователи и других разведчиков, побывавших в руках противника.

— Я была и остаюсь военной разведчицей, верной обязательству служить честно и преданно Советскому Союзу, — повторяла она.

Чем больше Рахель доказывала свою невиновность, объясняя мотивы поведения во время суда в Швейцарии, тем больше мрачнел следователь.

— Вы или очень хитрая и ловкая шпионка, или у вас не все в порядке с головой!

Тем временем работник военной разведки по распоряжению Центра съездил в Женеву, где связался с «Мариусом» и попросил, чтобы тот передал ему содержимое тайника, оборудованного в сейфе МВТ. Не без колебания «Мариус» вручил документы и радио-детали человеку, который вызывал у него антипатию.

— Вы правильно поступили, — заверил его курьер Москвы. — Что касается Рахель Дюбендорф и Пауля Бетхера, то они плохие люди. Это они выдали организацию.

«Мариус» попытался возразить, но гость не стал его слушать.

Прошло 11 лет после войны. Многое переменилось в мире и в Советском Союзе. 17 февраля 1956 г. решением Военной коллегии Верховного суда СССР дело в отношении Рахель Дюбендорф было прекращено за отсутствием состава преступления. Было отменено и принудительное лечение в тюремном госпитале. Во Франкфурте-на-Майне Р. Дюбендорф была передана представителям властей ГДР. Она не могла поверить, что все ее муки позади, и с трудом приходила в себя.

Время все ставит на свои места. Мужество и героизм разведчицы Дюбендорф были оценены, хотя и с опозданием. В конце 1969 г. группа немецких участников Сопротивления была отмечена по случаю 20-летия ГДР — большинство посмертно — высокими наградами СССР за помощь, оказанную в годы войны, в разгроме Германии и вклад, внесенный в дело ликвидации фашистского режима. В числе награжденных орденом Красного Знамени оказалась Рахель Дюбендорф. Она и еще двое оставшихся в живых антифашистов были приглашены в Советский Союз на отдых и для ознакомительной поездки по стране, с которой тесно, временами драматически переплетались их судьбы.

Руководство ГРУ, воспользовавшись моментом, предложило в общий список награждаемых включить и немецкого антифашиста Рудольфа Ресслера.

Министр госбезопасности ГДР Мильке, выслушав мнение советской стороны, откинулся в кресле и посмотрел внимательно на представителя КГБ, сидящего напротив.

— В ГДР уважают труд Рудольфа Ресслера, отдавшего немало сил разгрому общего врага — гитлеризма и возрождению новой Германии. Однако антифашист Ресслер вел свой бой хотя и на стороне антигитлеровской коалиции, но не в сплоченных рядах немцев-антифашистов. В ГДР ничего не имеют против награждения этого отважного и честного человека советской правительственной наградой, но полагают, что руководство СССР должно решить этот вопрос самостоятельно.

Вопрос о награждении Ресслера ГРУ больше не ставило.

«Мариус» — Александр Абрамсон — также испытал на себе тяжелые последствия провалов в Швейцарии, а затем и в Канаде. В 1945–1946 гг. спецслужбы Швейцарии и Франции сделали его жизнь невыносимой, следуя за ним по пятам с утра до вечера. Без тени юмора его повсюду называли шефом «Красной капеллы». Под давлением спецслужб ему было отказано в дальнейшем проживании в Женеве, но и во Франции он стал персоной нон-грата. С большим трудом ему удалось выхлопотать как литовскому эмигранту разрешение на годичное пребывание в Париже. Абрамсон устроился на работу в профсоюзное объединение «Форс Увриер». Время было выиграно, и наступила передышка. Он все еще надеялся получить советский паспорт, ради которого столько выстрадал. Паспорт был выслан в советское консульство в Париже. Но предварительно ГРУ возвратило «Мариусу» долг в размере 6 тысяч швейцарских франков, который образовался из сумм, взятых у него Дюбендорф. А вот о паспорте в суматохе позабыли… Александр не имел сил постоянно напоминать о себе, ему перевалило за пятьдесят, и на мир он смотрел уже иными глазами.

Что касается подлинного, а не мнимого шефа «Красной капеллы» — оберштурбанфюрера СС, и. о. начальника IV управления РСХА (гестапо) Ф. Пан-цингера, то он был взят в плен советскими войсками и отбывал наказание в лагере. По правительственному соглашению между СССР и ФРГ он в 1955 г. был передан германским властям. Перед отъездом из СССР он дал добровольное согласие сотрудничать с советской разведкой. Однако в Пулахе, где разместилась резиденция немецкой службы БНД, он рассказал об этом и тут же согласился стать агентом-двойником, проще говоря, подсадной уткой для советских разведчиков. Об этом стало известно в Москве, и коварно задуманная операция БНД обернулась против нее самой. Шеф БНД заподозрил Панцингера в двурушничестве и высказал резкое недовольство отсутствием результатов в его работе. Придя домой, Панцингер пустил себе пулю в лоб. Такова истинная причина самоубийства Панцингера, а не мнимые опасения кары за участие в массовых убийствах невинных людей.

Единственный шеф «Роте капелле» навсегда покинул бренную землю, и всякие попытки реанимировать его под каким-либо новым именем — бесполезное занятие.

США

СЕКРЕТЫ НА ПРОДАЖУ

В ходе операции «Илл Уинд» был разоблачен в получении взятки в размере 43,5 тыс. долларов старший офицер по контрактам корпуса морской пехоты Джек Шерман. Он передавал служебные документы о планах закупок электроники четырем «консультантам» фирм-подрядчиков. Один из «консультантов» донес на Дж. Шермана в ФБР. Момент получения Дж. Шерманом взятки был заснят скрытой камерой, установленной агентами ФБР. В январе 1989 года суд в Александрии (пригород Вашингтона) признал его виновным. Дж. Шерман согласился выплатить правительству 43,5 тыс. долларов. Обвинитель настаивал на суровом приговоре, предусматривавшем до 20 лет тюремного заключения и штраф в сумме 500 тыс. долларов.

Дж. Шерман и еще четыре офицера были задержаны в июне 1988 года после того, как у них во время обыска обнаружили секретные документы Пентагона. Агенты ФБР сняли показания контрольной системы корпорации «Уиттэйкер» из Лос-Анджелеса, подозревая ее в связях в Дж. Шерманом.

Дальнейшее расследование показало, что сговор компании «Уиттэйкер», действовавшей в то время под названием «Ли Телекоммюникейнз» (ЛТК), с «консультантами» начался еще в 1981 году, когда компания переживала финансовые трудности. Бывший президент ЛТК Харвей Ли, вице-президент Ламберт и Ингрэм согласились выплатить Дж. Шерману крупные суммы за помощь в деле получения контракта с Пентагоном на производство электронной системы контроля. Платежи Дж. Шерману осуществлялись через «независимого консультанта» Малдуна. За первой взяткой в 43,5 тыс. долларов последовали другие. В 1986 году Дж. Шерман добился увеличения контрактов Пентагона ЛТК с 600 тыс. до 2,4 млн. долларов, а затем и до 6 млн. долларов.

Федеральный суд в Александрии признал в сентябре 1989 года виновным фирму «Уиттэйкер» и ее «консультанта» в подкупе официального сотрудника Пентагона и присудил компанию к штрафу в 3,5 млн. долларов (1,5 млн. — за криминальное преступление, 1,5 — за гражданский иск, и 500 тыс. — компенсация правительственных расходов).

Федеральный суд в Александрии, продолжая процесс в рамках операции «Илл Уинд» в апреле 1989 года, обвинил трех вице-президентов компании «Ньюба-ри Парк», Калифорния, в преступном намерении дать взятку консультанту Уильяму Паркину в размере 160 тыс. долларов за предоставление им «внутренней» информации Пентагона с целью получения контракта на сумму 24 млн. долларов для фирмы «Теледин Электронике инк.» по производству приборов идентификации сигналов вражеских военных самолетов. Консультант У. Паркин получил конфиденциальную информацию — также за взятку — у инженера ВМФ Стюарта Берлина. Защитники компании «Теледин», по их словам, были уверены, что У. Паркин получал информацию законным путем от официальных источников. С. Берлин согласился с предложением У. Паркина помочь компании «Теледин» заключить контракт в обмен на часть премии за «консультацию».

В ходе следствия было установлено, что центральной фигурой в деле со взятками компании «Теледин» является коммерческий консультант Фред Л анкер. Он приговорен к 27 месяцам тюремного заключения и штрафу в 25 тыс. долларов. Два других сообщника сговора — консультант У. Паркин и гражданский служащий ВМФ С. Берлин осуждены на 26 месяцев тюрьмы и 25 тыс. долларов штрафа каждый.

Ф. Ланкер и У. Паркин одновременно выступали в качестве «консультантов» и в корпорации «Хазел-тайн». Через служащего ВМФ С. Берлина они получили закупочные цены Пентагона и цены конкурирующих фирм. Эту «внутреннюю» информацию консультанты передали вице-президенту корпорации «Хазелтайн» Чарльзу Фурцинити, который использовал ее при заключении контракта с ВМФ на производство оборудования для испытания авиационных радаров общей стоимостью в 150 тыс. долларов. В январе 1989 года Ч. Фурцинити был осужден на 3 месяца тюрьмы и к штрафу в сумме 20 тыс. долларов по обвинению в коррупции.

Суд в Александрии в августе 1990 года признал также виновным бывшего консультанта по проблемам обороны майора ВВС в отставке Берниса Зеттла в передаче секретного отчета о бюджете ВМФ корпорации «ГТЕ» и приговорил его к штрафу в 10 тыс. долларов, освободив, однако, от тюремного заключения. Связанные с аферами Б. Зеттла представители компаний «Боинг», «Гремман», «Хьюгс эаркрафт», «Дженерал моторе», «РАС корп.» и «Райтеон К^0» были также подвергнуты наказанию. Они согласились выплатить в качестве компенсации нанесенного ущерба и долгов 14,9 млн. долларов. Некоторые обвиняемые якобы не знали о криминальном характере торговли правительственными документами. Агент службы криминальных расследований министерства обороны М. Валенсии опроверг эти утверждения и доказал, что всем было хорошо известно об аферах Б. Зеттла и «ГТЕ», а компании умышленно не принимали всерьез факты мошенничества и были глухи к голосу разума.

В ходе операции «Илл Уинд» были раскрыты не только финансовые нарушения, связанные со злоупотреблениями при подготовке и заключении контрактов с Пентагоном, но и были разоблачены политические махинации. Федеральный суд в Александрии в январе 1989 года признал виновным в нарушении Закона об избирательной кампании бывшего сотрудника корпорации «Юнисис» Роберта Барретта и консультанта фирмы Джозефа Хилла за нелегальные пожертвования по меньшей мере 27 тыс. долларов в поддержку конгрессменов Р. Дисона, У. Дикинсона, Р. Рейя, Дж. Сассера и Б. Чаппелла. Р. Барретту и Дж. Хиллу угрожало тюремное заключение до 5 лет и штраф в размере до 250 тыс. долларов. Конгрессмены, однако, заявили, что они не знали об этих пожертвованиях в ходе их предвыборной кампании. Представители американского правительства высказали предположение, что против законодателей не будет возбуждено уголовное дело.

Политические и военные обозреватели в США называют результаты операции «Илл Уинд» новым «Ирангейтом» или «Пентагейтом» и сравнивают ее влияние на закупки вооружения Пентагоном с последствиями катастрофы «Челенджера» на программу исследования космоса.

В ходе проведения операции «Илл Уинд» были подслушано несколько тысяч телефонных разговоров, вызваны в суды почти 300 подозреваемых лиц, предъявлены свыше 100 обвинительных актов. Сто агентов ФБР и службы расследований ВМФ провели ревизию финансовых документов консультантов и компаний-подрядчиков Пентагона. Были выявлены нарушения закона со стороны следующих компаний:

«Макдоннел-Дуглас корп.», производящей военные самолеты, ракетные системы и проводящей исследовательские работы (контракты фирмы с Пентагоном составили 7,7 млрд, долларов в 1987 году);

«Юнайтед Текнолодшиз корп.», производящей авиационные моторы, вертолеты и обслуживающей космические корабли (контракты с Пентагоном всего на сумму 3,6 млрд, долларов в 1987 году);

«Юнисис корп.», специализирующейся на компьютерных системах и заключившей контракт с Пентагоном на 1987 год в сумме 2.3 млрд, долларов;

«Нертроп корп.», производящей бомбардировщики «Стеле», тактические самолеты, ракеты, управляемые на расстоянии самолеты (контракты с Пентагоном на 1,1 млрд, долларов);

«Теледин инк.», производящей авиационные моторы, управляемые на расстоянии самолеты, космические корабли (контракты с Пентагоном в 1987 году составили 359 млн. долларов).

ОЧАРОВАТЕЛЬНЫЕ АГЕНТЕССЫ

Лавину процессов открыла Янин Брукнер, которая за 25 лет службы в ЦРУ немало познала в этом мире: с 1989 по 1991 год она возглавляла представительство ЦРУ на карибском острове Ямайка. Подчиненные за начальницу ее не принимали. Заместитель, ветеран службы, никак не находил с женщиной общего языка. Ничего удивительного: она сообщала в центр, что ее заместитель нередко избивал свою жену, обычно под влиянием выпитого алкоголя.

Сотрудники были возмущены, но не драчуном, а его начальницей, которая изобличила своего зама как алкоголика и сексуального маньяка. В результате ЦРУ отменило запланированное перемещение агентессы в Прагу и одновременно повысило ее зама. Он стал вторым человеком в Панаме, перевалочном пункте наркодолларов и кокаина.

В результате процесса, начатого Янин Брукнер, ЦРУ было вынуждено выплатить ей в качестве возмещения за моральный ущерб 410 000 долларов. Тогда претензии руководству предъявили еще 400 сотрудниц ЦРУ, также посчитавших себя жертвами дискриминации. Служба пообещала дюжине из них повышение и выплатило жалобщицам в общей сложности один миллион долларов в качестве возмещения за моральный ущерб.

Сейчас в БНД молодые сотрудницы, напротив, всячески поощряются. Связанные со службой эксперты по Востоку, языковеды и технологи в области компьютеров рекомендуют студентам наниматься на работу в «Федеральное управление имуществом», которое напрямую задействовано на БНД.

В течение ряда лет одна из сотрудниц этой организации являла собой пример успешной карьеры: докторская диссертация о политической роли женщины в ГДР, сотрудничество с организацией, близкой к ХДС, поступление на службу в БНД, пост регинрунге-ди-ректора с окладом группы А 15, что означает 7000 марок основного жалованья.

Нередко подключалась она к работе 6-го отдела ведомства федерального канцлера, анализировала секретные документы БНД, военной разведки (МАД) и ведомства по охране конституции. Эксперт по Востоку считалась на службе очень старательной и аккуратной. Однако орден Габриэла Гаст получила от ГДР, своего второго работодателя. Это привело ее к осуждению на 6 лет и девять месяцев тюремного заключения.

На тысячах книжных страниц описали Джон Ле Карре, Ян Флеминг и Грэм Грин общеизвестные факты: когда женщины раздеваются, мужчины рассказывают все. В период «холодной войны» в ФРГ дела обстояли совсем наоборот: сидевшие в приемных дамы поставляли лицемерным Ромео с Востока фотокопии документов в обмен на любовь.

Агентом экстракласса был Дональд Маклин, тщеславный дипломат его величества. НКВД, предшественник советского КГБ, командировал в 1938 году одну из самых красивых сотрудниц на берега Сены, брюнетку «Норму», которая должна была руководить «Лириком» (псевдоним Маклина), бывшим на четыре года моложе ее.

Александр Орлов, одна из величин советского шпионажа, рассказал в своем «Наставлении», как советские соблазнительницы действовали на британских юношей: «Воспитанные сначала гувернантками, а затем отправленные в эксклюзивные частные школы мужчины… были очарованы бесстрашными юными амазонками и их интеллектуальные связи нередко переходили в романы».

Товарищ Орлов несомненно прав. «Норма» и «Лирик» воплощали собой идеальную упряжку до тех пор, пока Маклин не влюбился в другую — богатую юную американку. Маклин рассказал новой пассии о своей агентурной деятельности во имя короны и для Кремля. Возлюбленная осталась ему верна.

«Норма», терзаемая ревностью и тщеславием, оповестила своего руководителя — офицера в советском посольстве. Москва решила: утереть слезы и работать дальше. Маклин женился на своей американке, а советская шпионка руководила бывшим любовником до тех пор, пока гитлеровские войска не заняли Париж. Тогда она поспешила спастись в Англии.

Из подполья поддерживала во время нацистской оккупации француженка Матильда Карре контакт с руководством Сопротивления в Лондоне. Гестапо арестовало ее. Один из ее охранников предложил ей свои объятия и более того. Позже в мемуарах она писала: «Это был просто животный страх, реакция тела, пережившего первую ночь в тюрьме, страдавшего от стужи и почувствовавшего ледяную руку смерти. И вдруг снова ощутившего тепло в объятиях мужчины… даже если это были объятия врага». Она ускользнула и из объятий, и от гестапо и предстала в Англии перед службой контрразведки. Французы отказались понимать такой вид сотрудничества и осудили Матильду Карре в 1949 году за предательство 35 борцов Сопротивления к смертной казни. В 1962 году она была помилована и выпущена на волю.

В большинстве шпионских дел «холодной войны» женщины играли или главную роль, или хотя бы вторую по значению.

Именно женщина, переселившаяся из Австрии в Англию, советская агентесса, подвела марксистского мечтателя Кима Филби к австрийскому товарищу Арнольду Дейчу, который вместе со своей женой создал в островном государстве шпионскую сеть.

И, конечно, женщина же разоблачила мастера шпионажа Филби. Британская секретная служба внедрила в руководство коммунистической партии Англии Ольгу Грей. Дейч и Филби вынуждены были искать спасения в советской столице.

Вторая мировая война выдвинула, по мнению американской писательницы Мари Ловелл, ее землячку Бетти Пак (агентурная кличка «Синтия»). «Она излучала обаяние, почти магнетическое», — вспоминает один ее коллега из секретной службы. «Она вся светилась, не только ее зеленые глаза и обезоруживающая улыбка. Многие мужчины воспринимали это как тепло, как на них направленную страсть. Приемом этой женщины было убеждать мужчину, что он один на всем свете и, пусть даже не молод, для «Синтии» он образец совершенства».

Прекрасная блондинка сбрасывала свои одежды перед крупными деятелями мира сего. В Варшаве перед доверенным министра иностранных дел Йозефом Беком, в Вашингтоне перед секретоносителем итальянского военно-морского флота и, после того, как он все выдал, в том же городе — перед пресс-атташе посольства Виши.

«Синтия», которой было немногим больше 30, получала доступ к секретным шифрам, боевым приказам, к секретной переписке. Позже она рассказывала о своих успехах: «Мои начальники сказали мне, что я своей работой спасла тысячи американских и английских жизней».

Сегодня агенты работают по-другому. К примеру, Мэри Эн Баумгартнер. Консервативна, состояла членом парижского «Межсоюзнического кружка», эксклюзивного клуба в предместье Сен-Оноре — рядом с британским и американским посольствами, по соседству с Елисейским дворцом.

Американка представлялась своим соседям как брокер по инвестициям. Симпатичный мужчина, с которым она делила фешенебельную квартиру, был, по всей' вероятности, художником из Южной Америки. Он «не имел ни малейшего представления о том, чем она занималась в действительности». У французской контрразведки мнение было другое. Мадам была сотрудницей ЦРУ», «источником информации».

Она вскружила голову молодому французу из группы советников тогдашнего премьер-министра Эдуарда Балладюра. Леди представилась ему как сотрудница фонда американо-французских отношений. Она интересовалась переговорами в ГАТТ и представила французу доверенных лиц из Миннесоты, экспертов по зерновым культурам.

Так, по крайней мере, следовало из визитной карточки, обнаруженной французской контрразведкой.

Юнец из команды Балладюра лишился своего места. Французы идентифицировали леди как руководящую сотрудницу отдела анализа ЦРУ. Мэри Эн Баумгартнер вместе с четырьмя коллегами весною 1995 года была вынуждена покинуть Париж.

Жизели, которая в действительности зовется Гизе-ла и по-прежнему заказывает в «Фуке» свой любимый коктейль, такая судьба не грозит. По ее словам, в интересах своей службы в Пуллахе она поддерживает только официальные контакты с коллегами из французских секретных служб.

А как же обстояло дело с иностранным дипломатом, с которым она беседовала недавно на приеме у посла? Обычная встреча за обедом?

ОБЕЗЬЯНИЙ ПИТОМНИК

В полутемном просмотровом зале на третьем этаже штаб-квартиры Центрального разведывательного управления США в Лэнгли по серебристому экрану плотным каскадом струились немые кадры. Шеф оперативного дальневосточного отдела Смагли, рано располневший и полысевший мужчина, смачно попыхивал трубкой. Справа от его мягкого кресла на столике-пульте прямой связи с проекторной в массивной фаянсовой пепельнице к этому часу уже выросла горка черного табачного шлака. Остальным чинам — участникам просмотра — курить в зале строжайше возбранялось.

Время от времени Смагли переводил указательным пальцем светящийся пластмассовый рычажок связи на отметку «стоп» или «перемотка». Лента замирала или снова возвращала зрителей — специалистов по тайным операциям — на несколько эпизодов в историю. Смагли резко и односложно комментировал: «Запомнить!», «Выяснить имя!», «Проверить номерные знаки машин…» Подчиненные фиксировали приказания шефа в служебных секретных блокнотах, прошитых толстым шнуром и скрепленных сургучной печатью.

Несколько жестяных увесистых контейнеров киноленты этим утром доставили в Лэнгли с нарочным из Гонконга. Смагли готовился с анализом материала на доклад высшему начальству и не переставал чертыхаться по адресу гонконгской резидентуры, которая не удосужилась отобрать самые важные для дела ролики, а спихнула со своих плеч все навалом. По извечно идиотскому принципу: чем больше, тем лучше.

С той поры, как фабрикант Джордж Гонсалвиш из Макао оказался в списках неблагонадежных лиц и превратился в объект наблюдения, Смагли пришлось познакомиться с широким ассортиментом кинопродукции братьев Шау. Ранран и Ранмэ Шау вели с Гонсалвишем прочную дружбу. Дело дошло до того, что их фильмы, в основу которых были положены зверские рукопашные схватки в стиле древней восточной борьбы «кунг-фу», настолько заразили Гонсал-виша, что текстильный король фирмы «Префьюм энд бразерз текстаил» сам увлекся «кунг-фу», стал изучать и пропагандировать этот вид борьбы.

— Послушайте, Норитак, — Смагли полуобернулся в своем крутящемся кресле, — напомните-ка мне и присутствующим основные заповеди «кунг-фу». Вы ведь теперь у нас специалист первой руки. Не зря я послал вас в Гонконг.

— С удовольствием, шеф, — подобострастно пробасили из глубины зала. — Итак, «будь непоколебим, как вбитый гвоздь, увертлив, как матерый леопард, чуток, как мудрый дракон. Наноси удар с энергией урагана; уходи от удара с изворотливостью обезьяны». Кажется, так, шеф.

— Благодарю. Превосходно. — Смагли фосфоресцирующим пластмассовым рычажком пульта остановил ленту. Экран погас. Под потолком разлился неоновой дневной свет. — Признаюсь, меня самого заинтересовала эта неумирающая система потасовок. — Смагли, сопя, раскурил трубку. — В защите и нападении в равной степени участвуют ступни ног, руки, пальцы, локти, голова, колени, кулаки, ладони. Просто черт знает что! Но без особых навыков дыхания, говорят, победить противника невозможно. — Шеф снова повернул грузное тело в глубину зала: — Норитак, напомните «стажерам», как называют борьбу «кунг-фу» в тех краях, откуда вы только что вернулись.

— Да, сэр, в Гонконге борьба пользуется огромной популярностью под названием «шаолиньский бокс». Оно происходит от географического места зарождения поединков — Шаолиньского монастыря. Система приемов разрабатывалась монахами веками. Святые отцы были горазды лупить друг друга. Кинопромышленники братья Шау, в совершенстве освоившие эту тему, прочно оседлавшие бизнес, издают в наши дни специальные журналы, торгуют значками, календарями, плакатами, сувенирами с эмблемой и девизом «кунгфу»: «круши, как молния, исчезай, как смерч!» Я перед отъездом располагал достоверной информацией, что бизнесмен Гонсалвиш стал тайным членом ассоциации коммерческих поединков «шаолиньского бокса».

— О’кей, Норитак! Поехали дальше. Не убери мы Гонсалвиша вовремя, от него можно было ждать еще чего-нибудь похлеще!

Дневной неон вяло покинул зал, придав лицам зрителей землистые тона. Над креслом Смагли, убегая к потолку, струились ароматные облачка трубочного дыма. По экрану вновь побежали кадры. Норитак неслышно приблизился к креслу шефа:

— Можно было начинать просмотр отсюда, сэр. Это финальные заезды мотогонок «Макао гран при» и заключительная часть операции по вашей секретной разработке 38-6/Х-8…

— Слава всевышнему! — облегченно и шумно вздохнул Смагли. — А без прелюдии разве нельзя было обойтись? Впрочем, все полезно…

— Если бы мы сами монтировали фильм, — развел руками Норитак, — а то ведь его лепили парни на киностудии братьев Шау. Документальные кадры мотогонок они вставляли уже перед самым тиражированием ленты. А эпизоды, отснятые скрытой камерой, с передачей коричневого «дипломата» мотористу глиссера, арест его пассажиров на пирсе Гонконга — эта тема первоначально вообще никакого отношения к фильму «Когда отступают призраки» не имела. Сценарист их лихо приспособил…

— Кто же в таком случае их сработал и для чего? — Смагли поморщился.

— Режиссура моего знакомого журналиста Ранга-ла, а съемки его близкого друга со студии братьев Шау — оператора Кристофера Чжу. Рангал, видимо, догадывался о моем задании по компрометации Гонсалвиша. Вот он и задумал выделить своего оператора для съемок «дополнительных эпизодов». Что ж, честь ему и хвала, угодил в цель!

— Вы, Норитак, что-то сообщали мне о Рангале…

— Совершенно справедливо, сэр. Я докладывал вам, что на Рангала как на источник информации я положиться стопроцентно не могу. Тем более — внедрить его в окружение Гонсалвиша. Он сам оказался доверенным лицом и очень близким человеком фабриканта. Маскировался Рангал ловко, играл роль податливого простачка-выпивохи…

— Этот «прокол» запишите на свой счет, Норитак! — Шеф многозначительно кашлянул.

— Иначе расценить свой сверхпожарный отзыв из Гонконга я и не мог, сэр… Зато теперь я рядом с вами, среди друзей, а не в этом заштатном Макао, — Норитак криво усмехнулся.

— Давайте досмотрим ленту. Так… Так… Так…

На экране крупным планом появилось лицо Норитака. Затем состоялась его беседа с Рангалом. Норитак торопливо подходит к своей машине, открывает багажник. Секунда-другая и коричневый «дипломат» из рук американца благополучно перекочевывает к Рангалу. Рангал улыбается, прижав «дипломат» к груди, бежит по городской лестнице к набережной…

— А это опять Гонсалвиш со своими гостями, — пояснил Норитак.

Мелькают, скользят по экрану кадры. Зрители почти физически ощущают растущую напряженность обстановки.

— Стоп, — резко воскликнул шеф. — Норитак, а что вы делали в это время?

Действительно, чем в столь ответственный момент занимался агент ЦРУ Джеймс Норитак? Чтобы ответить на этот и некоторые другие вопросы, нужно мысленно вернуться назад, к неожиданному началу, его командировке в Гонконг, и проследить за событиями до самого конца, то есть до производства фильма, с которым Смагли познакомился в просмотровом зале штаб-квартиры ЦРУ.

…Специалист по тайным операциям агент ЦРУ Джеймс Норитак прилетел в Гонконг поздним вечером на «Боинге-747», принадлежащем компании «Пан Америкэн», и с аэродрома Кай-Так, наняв такси, направился в американское консульство. Город, казалось, в эти часы только и начинал активную жизнь. Снопы света обрушились на улицы из окон высотных гостиниц и небоскребов страховых компаний; кинотеатры выстреливали в прохожих каскады многоцветного рекламного неона; что-то кричали уличные торговцы, разбитные зазывалы сновали возле злачных заведений; куда-то спешили рикши, не обращая внимания на душераздирающий лай клаксонов автомашин. Город-лабиринт, этот геополитический монстр, каждую минуту всасывал в свой заколдованный непостижимый мир и одновременно выплевывал тысячи людей по воздуху, суше и морю. Сегодня он благосклонно принял очередного янки — Джеймса Норитака, агента ЦРУ.

Впрочем, по внешности американец без натяжки мог спокойно сойти за бизнесмена средней руки. Да и в дипломатическом представительстве США о его подлинной профессии знал лишь сам консул: жизненные и служебные пути обоих тесно переплелись лет пятнадцать назад…

И вот они уже устроились за низеньким столиком скромного японского ресторанчика «Рыбья чешуя», подальше от чужих глаз и стен, которые, как говорят, тоже имеют уши…

— Рад встрече, Майкл!

— Это здорово, Джеймс. Шифротелеграмму я получил, но дата вылета из Вашингтона отсутствовала, потому и не встретил… Твои обычные штучки…

— Что поделаешь, люблю иногда позволить себе невинную шалость — сюрприз. К делу?

— Скучаю по столичной информации.

— Я действительно транзитом, что оговаривалось в телеграмме. Через пару дней предстоит перебраться по соседству: в Макао. Но ты не испаряйся. Будешь мне нужен. Поясню. Если помнишь, в разное время мы заключили с азиатскими странами торговые соглашения, дабы оградить свой рынок от их дешевого текстиля. Однако по недосмотру или лености какого-то чинуши в «черный список» не включили Макао. Теперь этим решили воспользоваться английские дельцы из Гонконга и японские тузы. Они ринулись в Макао. Стоимость рабочей силы в этой португальской колонии на треть ниже, чем в том же Гонконге, забастовки запрещены. Профсоюзы отсутствуют, да и арендная плата фабричных помещений чертовски низка… Резон экспансии налицо. Взять хотя бы «Префьюм энд бразерз текстайл». Эти парни завалят наш рынок… Ссориться с разбойниками в открытую нет нужды. Сам понимаешь — союзники по НАТО…

— Это верно, Джеймс. Ведь Гонконг, прежде всего, штаб-квартира нашего ведомства в целом регионе. А во-вторых, мы на пару с британской короной покрываем немалые расходы на содержание здешних станций подслушивания…

— Вот-вот. В Центре изучили все «за» и «против», пропустили через ЭВМ, а я стал исполнителем воли этого электронного чудовища века научно-технической революции. Короче — мне поручено скомпрометировать здешнего промышленника. Слишком зарвался. Да так, чтобы он с треском обанкротился. Тогда другим будет неповадно. Да и вообще их надо ставить на место!..

— Англичан?

— Разумеется. В первую очередь. С Японией в этом стратегическом районе у нас своя игра, да и покрупнее. Ее промышленных бандитов решили особенно не щекотать. Надо, чтобы они не только нам не перечили, а сами помогли бы превратить Дальний Восток в рубеж развертывания ядерных средств передового базирования. Как морского, так и сухопутного, в самой Японии и Южной Корее…

— Признаться, эти чопорные лондонцы мне самому изрядно осточертели. Но, сам понимаешь, приходится работать. А насолить кому-нибудь не мешало бы.

— Один, считай, уже на прицеле.

Помолчали. Консул закурил, хитро прищурился:

— А теперь, Джеймс, по-честному — темнишь? Неужто мы здесь сами с этим вонючим «префьюмом» не разделались бы, а? Стоило киселя хлебать тебе, асу? Да и что это за конкурент — ублюдочный фабрикан-тишка Гонсалвиш для великой Америки?

— Ну-ну, — подзадорил консула Норитак.

— Да все его предприятие вместе со складами текстиля, как клопа, вмиг можно раздавить… Что-то ты утаиваешь, дружище. Не за тем ты здесь. Бьюсь об заклад — ты выдал мне чистую легенду…

— Не торопись, Майкл. Я же сказал, что работать будем вместе. Ты лучше подкинь мне какую-нибудь байку на местный сюжет. На случай встречи с Гон-салвишем.

— Могу. Хотя «сага» многолетней давности, для светской беседы она вполне пригодна. Из школьных учебников ты, надеюсь, помнишь об англо-американской «чайной войне» 1767 года? Так представь себе, что особую роль в этом инциденте сыграл Макао. Когда-то Макао имел репутацию богатейшего города мира. Ему даже принадлежала монополия на торговлю между Китаем, Японией и Европой. Но в 1841 году, когда Англия захватила Гонконг (Сянган), начался его упадок. В Макао тогда хозяйничали португальцы. Они заключили с китайскими властями договор об аренде этого клочка земли в живописной дельте реки Чжуцзян, а в 1857 году «подарили» местным жителям свою администрацию. Прошло время. Обнаглев окончательно, Португалия прекратила выплачивать арендную плату китайскому императору и вынудила его подписать протокол на «вечное управление» этой территорией (китайское название — Аомынь).

Что же касается «чайной войны», то она разразилась во второй половине XVIII века. Чай как напиток уже перебрался из Китая в Европу и достиг Нового Света, который еще находился под британской короной. И вот Англия, решив поправить свою исхудавшую казну за счет американских колонистов, ввела на экспорт чая пошлину. Решение английского парламента взбудоражило переселенцев. Они объявили бойкот английским товарам и развернули античайную кампанию. Завершилась она так называемым «Бостонским чаепитием». В ночь с 15 на 16 декабря 1773 года колонисты пробрались на британские торговые суда, стоявшие в бостонском порту с ящиками чая, и сбросили весь груз за борт. «Бостонскую гавань превратим в заварной чайник!» — вопила на разные голоса огромная толпа патриотов, потрясая факелами и гневными транспарантами.

Ну, а 340 ящиков с китайским чаем, которые оказались в ту ночь на дне гавани, — резюмировал консул, — доставлены в Бостон, знаешь, откуда? Из порта Макао. Так-то.

Джеймс и консул, завершив ужин и беседу, вышли из ресторанчика с кондиционированным воздухом во влажную, душную ночь. В нос ударил удушливый запах гниющих отбросов, — они шли вдоль захламленной набережной. За глухими, без единого огонька, стенами храма «Зеленый дракон» вдруг неистово завыла сирена полицейской машины.

— Кого-нибудь пристукнули?

— Возможно… — Равнодушно помолчали. Первым заговорил консул:

— Могу угостить тебя, Джеймс, последним «шедевром» гонконгских братьев Шау «Сампан мертвецов». Полтора часа кровь льется ручьями. Как?

— О’кей! Двинули!

— Это из серии «кунг-фу-фильмов». Братишки преуспевают. Крутят свои боевики в собственных ста пятидесяти кинотеатрах Юго-Восточной Азии.

— Я, помнится, видел в Штатах одну их работенку. Картина называлась «Пальцы смерти» или что-то в этом роде…

— Да, запомнить все названия немыслимо. Пекут, как блины.

В полупустом зале, где фильмы идут без перерыва, мальчик-бой всучил гостям по рекламной брошюрке и проводил до кресел, подсвечивая под ноги лучом карманного фонарика.

Утомленный после перелета, разомлевший от выпитого виски и чехарды впечатлений, Джеймс Нори так рассеяно в полудреме смотрел на экран, по которому оглашенно бегали, прыгали и нещадно лупили друг друга положительные и отрицательные герои. Сюжет картины отличался убогим примитивизмом: современные пираты где-то в Южно-Китайском море на быстроходном катере захватывают сампан «Черный глаз», ведущий прибрежную торговлю. Они жестоко (в стиле зверского кулачного поединка «кунг-фу») расправляются с экипажем из десяти человек. На палубе алые лужи крови, в зал с экрана летят истошные вопли умирающих, слышен хруст ломаемых костей. Пираты грабят сампан, бросают суденышко с перебитой командой на произвол стихии в открытом море и пытаются скрыться. Но… катер политической охраны настигает преступников. Зло наказано — добро торжествует. Сценаристы неотступно выполняют волю своих работодателей: как бы жесток ни был фильм, он должен завершиться хэппи-эндом.

— Между прочим, Джеймс, — заметил консул, когда они подходили к дому, — один из кинобратьев — Ранмэ Шау — крупный любитель скачек. Он частенько наведывается в Макао поиграть. Личность незаурядная. Да к тому же мультимиллионер! А Ранран Шау больше отсиживается под Гонконгом на своей вилле. Ему уже за семьдесят…

— До завтра, Майкл, и пошли они все к дьяволу. Смертельно хочу спать!

…Катер на подводных крыльях уходил на Макао в полдень — в колонии нет аэропорта, ибо для взлетно-посадочной дорожки нет места. Вся территория вместе с мелкими островками — 16 квадратных километров. На линии Гонконг — Макао круглые сутки курсируют грузопассажирские паромы и быстроходные суда на подводных крыльях. 65 километров не расстояние. Тысячи туристов за одни сутки успевают осмотреть достопримечательности карликовой колонии и возвратиться обратно. Правда, на этой трассе курсируют еще гидросамолеты. Но они для лиц с толстым бумажником. Этот вид транспорта покупают на целый день. Утром гидросамолет с компанией миллионеров улетает в Макао, где они день напролет режутся в рулетку или в карты, играют на тотализаторе или гонках борзых за механическим зайцем, а вечером степенно возвращаются домой. К патриархальному ужину.

Власть имеющие Гонконга не перестают сетовать, что в их вотчине притоны процветают, а вот азартные игры официально запрещены. Больше того, в Макао можно вкладывать капитал в игорные дома и прочую недвижимость ночного бизнеса. В Гонконге — табу. Да к тому же Макао одно из немногих мест в мире, куда разрешен свободный ввоз золота.

Обо всем этом размышлял Джеймс Норитак, после того как в его паспорте появилась виза «государственной безопасности Португалии» и он, спустившись по трапу в салон катера, отправился на выполнение задания своей «фирмы».

«Ввоз золота свободный, — поглядывал в овал иллюминатора Норитак, — а что дальше? Часть его оседает в подвалах «Банко насионал ультра-марино». Но, во-первых, никто толком не знает, сколько — сотни или тысячи — тонн золота поступает в колонию на гидросамолетах, сампанах, судах. За поставщиками специально никто не шпионит, не гоняется. Легальные операции. Без охраны, разумеется, тоже нельзя. Где гарантия от шального налета пиратов? Тех, которые, например, напали на парусник «Черный глаз» в киноленте братьев Шау. Ведь сюжет позаимствован из жизни, об этом событии писала пресса… Бандитизм на морских дорогах процветает… Теперь допустим, что груз доставлен благополучно, его препроводили в руки перекупщиков. Что дальше?»

Вспомнился репортаж в «Нью-Йорк тайме мэгэ-зин». Залетевший какими-то судьбами в Макао журналист задумал постичь истину: если золото, попавшее в Макао, не превращается алхимиками в пар, то куда оно исчезает? Ответ напрашивается один: вывоз осуществляется нелегальным контрабандным путем.

И все же журналист попытался обсудить эту тему с одним местным жителем. Диалог выглядел примерно так:

Корреспондент: Официально из Макао не вывозится ни унции золота. Куда же вы умудряетесь девать эти золотые горы? Строите из слитков храмы?

Мистер X.: Один заезжий господин тоже хотел разгадать эту загадку. Отправился на авениду Альмейда Рибейро в ювелирные лавочки.

Корреспондент: Ну и что?

Мистер X.: Ему дали полновесный ответ. Звучал он так: «В Макао слишком много дантистов, а еще больше туристов с гнилыми зубами».

Корреспондент: Конечно, туристы наведываются сюда не только для того, чтобы побывать на могиле святого отца Моррисона — составителя первого англокитайского словаря. Какую-то толику золота в виде местных ювелирных изделий они вывозят. Но…

Мистер X.: Об остальном знает один всевышний. А вообще-то я не советовал бы вам вгрызаться в нашу проблему. Дело опасное, поверьте…

…За бортом показались черепичные крыши католических монастырей, буддийских пагод и храмов; в ленивом хороводе проплыли величественная церковь Сан-Пауло, живописные развалины средневековой крепости. А над всей этой пестрой мозаикой Макао незыблемо доминировали мощные стены центрального банка колонии. Забранные в чугунные решетки, удлиненные окна черными глазницами равнодушно взирали на лазурную гавань и входящее в ее спокойные воды белоснежное судно.

Норитак снял номер в отеле «Лижбоа», к которому примыкает популярное казино того же названия. Избрал он столь суетный уголок города, исходя из интересов дела, которое швырнуло его в эту далекую колонию. В казино легче познакомиться с людьми, установить связи. Наконец, свежие новости тоже не валяются на мощенных булыжником мостовых города, а концентрируются, обмозговываются в стенах игральных залов, которые, как и ведущие мировые телеграфные агентства, работают круглосуточно.

Предварительный план действий Норитака в Макао составили в Лэнгли. Прежде всего перетрясли досье: агент должен иметь багаж знаний на все случаи жизни с запасом. Уточнили, например, что много лет золотой синдикат в Макао возглавлял щуплый старикашка с морщинистым, невыразительным лицом (к справке была пришпилена его цветная фотография) доктор Педро Хосе Лобо. В генерал-губернаторстве колонии он официально занимал доходный пост чиновника по выдачам лицензий на ввоз золота. Набив карманы, он занялся частным бизнесом: купил на уединенном тихоокеанском острове плантацию деревьев какао и частную радиостанцию «Вила Верде», вещающую на многих языках.

От приобретения «Макао газетт» отказался: что проку от издания, которое публикует лишь местные сплетни, извещения о смерти, панихидах или помолвках да пестрит идиотской, навязшей в зубах рекламой зубной пасты! Иное дело радиостанция! Старик ловко использовал эфир для кодированных сообщений своим людям из золотого синдиката. Он еще долго продолжал руководить разветвленной сетью контрабандистов, вывозивших золотые слитки из Макао, доведя технику прибыльного бизнеса до совершенства. Золотой песок зашивали в битую, замороженную для экспорта птицу, подсыпали в рацион вывозимого скота, шили специальную одежду для «курьеров», тачали обувь и портфели с двойным дном. Прибегали и к другим ухищрениям.

Когда доктор Лобо умер, эстафету принял Лян Чон, прошедший «школу» контрабандиста у покойного. Потом и он исчез с горизонта. Однако золотые операции и сделки не прекратились. Теперь ими заправляет некий монстр по кличке «Тигр». Игорный бизнес тоже монополизирован. Его возглавляет местный миллионер, он же — главный экономический барометр Макао, Стэнли Хо. Это в его резиденцию частенько наведывается кинопродюсер Ранмэ Шау, чтобы разделить с ним компанию и испытать счастье на собачьих бегах, посмотреть с денежным «интересом» бой сверчков или сыграть на тотализаторе…

Конечно, контроль ночной жизни Стэнли Хо стоит где-то рядом и с золотым синдикатом, и торговцами марихуаной, но пока это домыслы. Прямых улик нет. А для ЦРУ это не второстепенный вопрос. На авансцене — компрометация владельца компании с английским капиталом «Префьюм энд бразерз текстайл». Средства могут быть разные, предусмотреть следует все.

Минуло две недели, как Норитак объявился в Макао. Он пешком исколесил город вдоль и поперек. Мог с закрытыми глазами добраться до самой его северной точки — каменных ворот с развевающимся над «Портас де Церко» португальским флагом, не затеряться в кривых улочках с погребками, подслеповатыми тавернами, в которых пьют ароматный портвейн и торгуют «зеленым вином»; лабиринтом за-дворков спуститься к Центральной площади. На ней воздвигнут неуклюжий памятник лейтенанту Москита, который залпами пушек по безоружным китайцам ознаменовал захват этой китайской земли. Местные жители на бездарный монумент не обращают внимания; туристы взирают на него с недоумением.

Длинные вечера Норитак старался проводить в казино. Иногда слонялся по залам, присматриваясь к публике, порой сам садился за рулетку. Как правило, ему не везло. Когда он ставил на чет, выигрывали нечетные номера; когда отдавал предпочтенье черному — выпадало на красное. Утешало одно: за проигрыш в казино платит «фирма». Зато, с другой стороны, за проигрыш в операции — расплачиваешься сам.

Владелец «Префьюма» — уроженец британских островов с несколько необычной для истого англичанина португальской фамилией — Джордж Гонсалвиш имел две резиденции: одну в Гонконге, другую (основную) в Макао. Его предприятие быстро развивалось, экспорт текстиля ежегодно возрастал. Гонсалвиш постоянно совершал челночные рейсы между двумя колониальными осколками суши на собственном красном гидросамолетике.

Несколько раз Норитак встречал промышленника в автомашине на улицах Макао, а чаще за рулеткой казино в обществе сухопарой англичанки в дымчатых очках. Местный журналист Алмейда Рангал (с ним Норитак познакомился в баре казино «Лижбоа») равнодушно заметил:

— Когда Гонсалвиш с мадам, ему больше везет. Они давние друзья, не больше. Он женат…

Норитак, разумеется, не считал себя новичком в прокуренных храмах Маммоны — этого мифологического бога алчности и наживы. Приходилось играть в Монте-Карло, Лас-Вегасе. И вот теперь предметом его интереса стал местный синдикат игрального бизнеса, а точнее — его закулисная сторона. Он хотел присмотреться к Гонсалвишу прежде всего через эту замочную скважину. Но для начала нужно было выяснить кое-какие детали.

— Видите ли, — отвечал на вопросы Норитака журналист, — есть официальные цифры годовой прибыли всех казино Макао. Их опубликовала недавно «Макао газетт». Сумма переваливает за 200 миллионов долларов. Из них 12–15 миллионов синдикат «дарует» местным властям в виде отчислений и налогов; финансирует благотворительные организации. В общем, думаю, азартные игры приносят треть доходов нашей экономике, по крайней мере, косвенно. Считают, что все казино проигрывают клиентам примерно 10 дней из каждого месяца. Но в конечном итоге математические законы гарантируют их владельцам полный выигрыш. — Рангал испытующе взглянул на собеседника и несколько мрачно закончил: — А вообще-то лишь несколько доверенных лиц «Сосье-дади ди туризму э диверсум ди Макао» («Общество по туризму и развитию Макао»), обычно называемое «синдикатом», знают, сколько людей здесь играют, кто сколько ставит и как распределяется прибыль. Но эти люди молчат. И откровенно ненавидят любопытных. В солидных казино играют солидные люди. Ну, например, Мартинш, Гонсалвиш или Ранмэ Шау.

Они поболтали еще о разных пустяках. Норитак, накачав журналиста за вечер приличной дозой виски, оставил ему свою визитную карточку «текстильного коммерсанта» и распрощался. О новой встрече договариваться не спешил: разыскать человека в Макао — это не то, что искать пресловутую иголку в стоге сена.

В гостинице Норитак попробовал суммировать собственные наблюдения, разбавив их информацией журналиста. Итак, Гонсалвиш ездит в городе на бронированном «Роллс-Ройсе», женат, дети учатся в Оксфорде, коллекционирует галстуки-бабочки, играет по-крупному, держась за юбку дамы в очках; в близких отношениях с отцом игорного синдиката, имеет собственный самолет. Дружит с кинобратьями Шау. Нити к золоту или, скажем, наркотикам пока не прослеживаются. Никаких признаков его тайных связей с другими спецслужбами нет. Возникает вопрос: нужна ли встреча с Гонсалвишем? Припугнуть санкциями, вручить свою визитку коммерсанта, прощупать психологическую реакцию? Или пока затаиться, ждать случая и в зависимости от конкретной обстановки действовать сразу, решительно, рубить узел одним ударом? Неспроста девиз «кунг-фу» гласит: «Круши, как молния, исчезай, как смерч!» Да, так оно верней.

«Мудрый консул сразу раскусил, что мой вояж связан с чем-то иным. Ну, что ж, возможно, надо было сразу сказать ему: версия о «текстильных посягательствах» фирмы «Префьюм энд бразерз текстайл» на американский рынок — всего лишь ширма, мое прикрытие на всякий случай… Но я не вправе нарушать установку Центра», — расхаживая из угла в угол гостиничного номера, продолжал рассуждать Но-ритак.

Да, истинная причина командировки Норитака заключалась в другом. Об этом он получил разрешение рассказать консулу, своему же сотруднику ЦРУ, лишь за несколько минут до отплытия в Макао, на пирсе, где полностью исключается возможность подслушивания. А суть дела сводилась к недавней истории.

Несколько лет назад Джордж Гонсалвиш вдруг оказался в поле зрения ЦРУ. Полученные из Гонконга сведения серьезно насторожили шефов Норитака, которые отвечали за район Дальнего Востока. (Консул в ту пору работал в посольстве США в Чили и ничего об этом не знал.)

Скандал разразился в Гонконге. Один из сотрудников подразделения секретной британской службы перехвата радио- и телефонных разговоров (ГСХК) неожиданно созвал гонконгских журналистов и стал перед ними исповедоваться. Разоблачив всю неприглядную кухню электронного шпионажа спецслужб страны туманного Альбиона, он призвал общественность принять меры, дабы урезонить Лондон, а сам исчез. Все озадаченно и выжидающе молчали. Наконец первым подал голос против незаконного бизнеса спецслужб Великобритании фабрикант Джордж Гон-салвиш. Так владелец текстильного предприятия, которому, казалось бы, какое дело до электронных ушей, оказался в эпицентре политической бури.

В конце концов взрывоопасные гонконгские страсти резидентура ЦРУ утихомирила, промышленнику сделали внушение, а среди двадцатитысячной армии работников ГСХК учинили жесточайшую проверку на лояльность вплоть до применения детекторов лжи. Этой экзекуции Гонсалвиш избежал, но под колпак ЦРУ угодил. И тут выяснилась другая странность этого молчаливого, немного сумрачного человека: он стоял во главе «Общества защиты животных». Слежка выявила и сферу его деятельности — от Гонконга до Малайзии.

Гонсалвиш проводил недели, месяцы в бесконечных перелетах и переездах. Иногда он отправлялся в непролазные джунгли или безлюдные горы в компании местных проводников, порой брал в компаньоны одного-двух членов общества. Рассказывали, что однажды он едва не лишился собственной головы. Взявшись изучить проблему расселения и сохранности поголовья обезьян в прибрежной зоне Малайзии, Гонсалвиш по неопытности отважился вступить в контакт с воинственной народностью мокенов. Мокены не признают пришельцев, не терпят, когда кто-то пытается проникнуть в их тесный мирок. Гонсалвиша спасла стоявшая в заросшей гавани у поселения мокенов краснокрылая гидропчелка: он успел взмыть в небо и таким образом избежать жестокой расправы.

Но никакие злоключения не могли остановить этого фанатика. Через несколько месяцев он вылетает на остров Калимантан. Задача та же — обезьяньи стада, их жизнь, их миграция. И вот на грани гласности новый скандал. На сей раз возмутителем спокойствия оказался сам Гонсалвиш. Путешествуя по джунглям Калимантана, президент «Общества защиты животных» неожиданно натолкнулся на высоченный забор. Нанятый проводник-переводчик ничего вразумительного по поводу ограды объяснить не мог: «ничего не слышал, ничего не видел, ничего не говорю». Тогда Гонсалвиш сам решил попытать счастья. Он нажал на кнопку звонка. В ответ — гробовое молчание. Тогда раздосадованный президент толкнул дверь плечом. Она оказалась незапертой.

Гонсалвиш перешагнул порог и к своему изумлению оказался… в гигантском обезьяньем питомнике. «Кому он принадлежит? Для чего такой мощный забор? От чьих взоров кто-то прячет вольеры в непроходимых джунглях? Спасибо растяпе, который позабыл закрыть на засов калитку!» — Рассуждая таким образом, Гонсалвиш, как танк, двинулся в глубь территории. Наконец сквозь густую листву деревьев показались зеленые бараки, составленные из гофрированных алюминиевых звеньев — типичные американские казармы, которые ему приходилось видеть еще во время вьетнамской войны. Под тенью грибка сидел человек в пробковом шлеме, без рубашки, в бежевых шортах, тяжелых башмаках и крученых гетрах до колен. Гонсалвиш решительно направился к грибку…

Как встретили незнакомца в питомнике, какой разговор произошел между его владельцами и Гонсалви-шем, с кем он еще виделся на острове для получения информации, до сих пор неизвестно. Но, возвращаясь с Калимантана в Гонконг, он уже обдумывал в деталях план разоблачения очередной западной авантюры — только теперь уже не британской службы подслушивания ГСХК, а Пентагона США.

Дальнейшие события разворачивались самым стремительным образом. В Гонконге Гонсалвиш, прежде всего, пригласил на ужин самых близких друзей, включая, как об этом стало известно значительно позже, журналиста Рангала. В обстановке полной конфиденциальности он рассказал им тайну обезьяньего питомника.

…Несколько лет назад в джунглях Калимантана объявилась группа американцев. Им удалось, подкупив местные власти, нанять чернорабочих и в рекордный срок соорудить питомник с вольерами для обезьян. Из команды рабочих они оставили двадцать человек для отлова приматов и обслуживания питомника. Первое время вольнонаемные в основном занимались регулярной отправкой обезьян в Соединенные Штаты. Точный адрес, естественно, хранился в тайне. Под покровом ночи клетки с маленькими обитателями Калимантана увозились из джунглей в аэропорт, грузились в американские транспортные машины — концы в воду!

Пролетел год. И вот в питомнике появились отец и сын — биохимики США. Тогда же от одного островного селения к другому поползли слухи, что на территории питомника построили бараки-лаборатории. В них завозили ящики с колбами, вакцинами, шприцами, газовыми баллонами и горелками, каким-то «стерильным» материалом. Отец и сын — их фамилии называли здесь на свой лад: Трубарклоты — стали испытывать на обезьянах секретные препараты. У персонала вскоре появились весьма странные дополнительные обязанности — сжигать на костре десятки гибнущих после вивисекции макак. Эта весть тоже получила быстрое распространение.

Но у кочующей по джунглям тревожной информации не было обратной связи: Трубарклоты считали, что об их опытах на острове абсолютно ничего не известно. А еще через несколько месяцев заинтересованным лицам удалось установить, что обезьян отправляют с острова на базы Пентагона, что питомник с лабораторией также принадлежит военному ведомству США. Следы макак были обнаружены, в частности, на военно-воздушной базе Брукс и в некоторых научно-исследовательских центрах, где на них испытывали ядерное оружие, проводили исследования смертоносных гербицидов. Иными словами, Гонсалви-шу удалось собрать достаточный материал, чтобы уличить Вашингтон в преступлении: приматы используются в экспериментах, направленных на военные цели. Систематизированные данные Гонсалвиш намеривался вынести на суд общественности. Но медлил, опасаясь расправы более могущественных врагов.

В задачу Норитака и входило — любым способом торпедировать затею президента «Общества». В совершенно секретной разработке Лэнгли 38-6/Х-8 указывалось:

1. Компрометация на контрабанде золотом или наркотиками.

2. По прибытии на место операции попытаться внедрить своего человека в окружение «президента» и провести соответствующую профилактику.

3. Осуществить пункт 1, если не сработает пункт 2.

4. Дальнейшие инструкции строжайше из Центра.

Пункт 2 не сработал. Журналист Рангал оказался приятелем Гонсалвиша, а иной кандидатуры пока не было. Время подгоняло: от «президента» можно было ожидать атаки в любую минуту. Норитак нервничал.

Подходил к концу сентябрь. В одно ясное, тихое утро Макао проснулся в пестром убранстве рекламных афиш. Они оповещали о том, что 16 октября на городских магистралях состоятся ежегодные автомобильные гонки «Макао гран при». Взрослые болельщики, мальчишки, да и представительницы слабого пола тщательно переписывали с афиш имена гонщиков, порядковые номера заездов. Кто же придет первым?!

— Такой же тотализатор, — вздохнув, заметил журналист Рангал, — что и на бегах. В Макао играют во что угодно. Азарта публике не занимать. Слышал, прибудет кинопромышленник Ранмэ Шау. Он задумал снять фильм. Сценарий с участием профессиональных мастеров «кунг-фу» уже готов. Совместят его с документальными кадрами гонок, и получится лихая лента! Загребет миллион, не шевельнув пальцем. Есть чему позавидовать…

Рангал и Норитак не спеша прогуливались по забитой туристами Приморской авениде. Задержались возле бронзового памятника. Норитак спросил:

— Это кто?

— О, один из старейших губернаторов Макао. Скончался в конце прошлого века. Ферейра да Ама-раль. За портретное сходство и дату смерти не ручаюсь, — Рангал засмеялся. — В школе слыл неуспевающим.

— Сколько же всего губернаторов восседало за всю историю в столь высоком кресле? — с долей иронии поинтересовался Норитак.

— По-моему, перевалило за сто пятнадцать…

— Кого еще, кроме Ранмэ Шау, ожидают на мотогонки? — неожиданно сменил тему беседы Нори-так.

— О, недостатка в важных персонах не будет…

…«Макао гран при» собрал тысячные толпы. На трибуне знать курила дорогие сигареты, в лучах солнца сверкали бриллианты дам высшего света. Авениды города, по которым все 365 дней в году медленно ползут велорикши да попадаются редкие лимузины местных боссов, содрогались от вселенского рева мощных моторов, неистового визга шин. Сизый смрад выхлопных газов повис над особняками, монастырями, храмами, заполнил узкие переулки бедняков, где жизнь столь же безжалостна и неумолима, как сам тотализатор. Среди элиты на трибуне Норитак приметил по-восточному одетых мужчину и женщину, которых прежде здесь не встречал. Выручил услужливый Рангал:

— Гости Гонсалвиша с Калимантана. Может быть, слыхали, недавно он побывал на острове и обзавелся приличными знакомыми. После гонок повезет их в Гонконг. Глиссер уже «под парами». Муж и жена…

Известие ошарашило агента ЦРУ: Гонсалвиш наверняка притащил их сюда для дачи показаний. Не исключено, что он выпустит их в качестве свидетелей на пресс-конференции. Ситуация диктовала: нужно действовать — и немедленно!

В машине Норитака под задним сиденьем лежал припасенный на всякий случай коричневый «дипломат», нафаршированный гашишем. Да, шанс нельзя упустить!

— Рангал, дружочек, — Джеймс обернулся к Ран-галу, — мне очень нужно передать приятелю в Гонконге чемоданчик с подарком ко дню его рождения.

Ты наверняка знаешь моториста глиссера. Попроси его о таком одолжении. В порту Гонконга его встретят… Ну, а за мной — вечер в баре.

— Разумеется, сэр, знаю! С превеликим удовольствием. Я мигом…

Минут через пятнадцать Рангал вернулся с пирса довольный, улыбающийся:

— Можете не беспокоиться. Друг получит подарочек своевременно!

Тем временем мотогонки закончились. Гонсалвиш дождался церемонии вручения приза 22-летнему красавцу Лапешу, засуетился, задвигался и напористо увлек своих гостей к гавани. Не прошло и двух минут, как четырехместный глиссер с пассажирами и коричневым «дипломатом» на борту скрылся за зеленым мысом, прочертив пенный след на шлейфах волн.

— Через пару часов подгребай в «Лиссабон». Встретимся, как всегда, у стойки, — бросил, лукаво подмигнув Рангалу, Норитак, направляясь в гостиницу. — Хочу слегка вздремнуть. От шума и чада этих гонок голова трещит.

— До вечера, — Рангал приветственно взмахнул рукой, не пряча ухмылки со своего добродушного лица.

Едва переступив порог гостиничного номера, Норитак бросился к телефону.

— Майкл, — прорычал он в трубку, когда консул отозвался. — Встречай белый глиссер. Я буду утром!

— О’кей, сэр!

Этого звонка было достаточно, чтобы специалисты портовой полицейской службы с собакой приготовились к щедро оплаченной операции. От натасканных на наркотики свирепых псов мало кто из контрабандистов уходил подобру-поздорову. Глиссер с пасса-жирами точно угодил в расставленную консулом сеть. «Дипломат» выполнял свою роль. Гашиш конфисковали, обескураженных задержанных упрятали под домашний арест «до выяснения обстоятельств дела».

…Норитак не тратил драгоценных минут. Каждые полчаса он звонил из гонконгского консульства Гонсалвишу и предлагал «мировую»: президент «Общества защиты животных» навсегда забудет Калимантан с вольерами для обезьян, его гости смогут беспрепятственно покинуть Гонконг. Альтернатива — предание гласности причастность Гонсалвиша к контрабанде наркотиков, передача дела в судебные органы. Переговоры длились двое суток. Гонсалвиш потребовал адвоката, звонил своим друзьям, клялся, что не имел ни малейшего представления о коричневом «дипломате». Свет на события мог пролить один человек — моторист. Предвидя такой вариант, Норитак с помощью консула обеспечил его «исчезновение». Однако Гонсалвиш не сдавался. Тогда Норитак к концу второго дня отправил, согласно разработке 38-6/Х-8, шифротелеграмму в Лэнгли: «Что делать дальше?!»

Ответ от Смагли пришел незамедлительно: «Президенту разрешить выход в море». Это был код. Расшифровывалась фраза одним словом: «Убрать!»

…Гонсалвиша обнаружили в шлюпке с пробитым черепом в нескольких милях от Гонконга. Однако Норитак и консул не учли главного: во-первых, Гонсалвиш хранил все собранные документы по калиман-танской ферме обезьян у своего заместителя по «Обществу» профессора зоологии Вурмбрандта. И, во-вторых, близкий друг Рангала оператор киностудии братьев Шау Кристофер Чжу сумел отснять весь спектакль с отправкой «дипломата» и арестом пассажиров глиссера.

ЦРУ физически уничтожило Гонсалвиша, но уберечь от гласности преступную деятельность Пентагона не смогло. Тайна стала достоянием всех. Во многих городах региона прошли бурные манифестации протеста. Опустел питомник на Калимантане. В прессе появились сообщения о том, что и в других местах были обнаружены подобные базы военного ведомства США. Волна антиамериканских настроений разрасталась, как лесной пожар. Норитак, проваливший операцию, был срочно отозван в Лэнгли. Консул в ожидании крупных неприятностей досиживал в Гонконге последние дни. Невозмутимым и философски настроенным оставался один лишь полицейский комиссар, который сначала «обнаружил» на глиссере коричневый «дипломат» с гашишем, а затем и труп Гонсалвиша в лодке. Комиссар, проживший в колонии более шестидесяти лет, давно скептически относился ко всему, кроме хороших наличных…

— Эх, приятель, — говорил он своему сослуживце Лору, когда они как-то после дежурства заскочили в бар пропустить по стаканчику виски. — Говорят, что Англия и Америка — друзья, союзники. Так-то оно так, да весь их союз похож на стаю акул. Когда одну из них ранят, кровожадные сородичи тотчас разрывают ее на куски. Вот оно, какое дело. Намотай себе на ус…

Комиссар заказал еще виски, приоткрыл краешек занавески. Из темной мглы ему подмигивали аршинные буквы анонса нового фильма братьев Шау «Когда отступают призраки».

— Скоро увидим, — он ткнул пальцем в дождливую пасть ночи. — Столько лет прожил на свете, а в кино снялся впервые… — Покачав отяжелевшей головой, он добавил: — И все это от скрытой камеры. Пошла же мода…

ДЕЛО ПАУЭРСА

О шпионском самолете «У-2» и пилоте Пауэрсе мир впервые услышал весной 1960 года. Это было поражение, которое повлекло за собой неприятные для США политические последствия и отрицательно отразилось на международной обстановке.

Но определенный круг лиц, в том числе Аллен Даллес, услышали об этом самолете раньше других, за много лет до происшедших событий. В конце февраля 1956 года в северо-западном районе Вашингтона, на улице Е, на втором этаже здания 2430, в рабочем кабинете Даллеса собрались несколько человек: Натан В. Твинг — генерал с четырьмя звездами на погонах, второй по рангу военачальник в американских вооруженных силах, начальник генерального штаба военно-воздушных сил; подполковник Хемлок — представитель научно-исследовательского института военно-воздушных сил и Превитт — полковник в отставке, член экспертного совета космического комитета НАСА. Даллес заявил, что разведка, которая проводилась с помощью воздушных шаров над территорией «восточного блока», потерпела фиаско, а ныне существующие разведывательные самолеты неудовлетворительны, поэтому возникла необходимость в новых средствах разведки. Затем директор ЦРУ представил полковника Превитта и попросил его ознакомить собравшихся с чертежами.

Превитт извлек из портфеля чертежи и фотографии странного с виду самолета. Он имел всего 14,6 м длины, зато размах крыльев составлял 29 м, а их поверхность доходила до 62 кв. м. Стабилизатор, объяснил Превитт, — простой и, подобно крыльям, имеет трапециевидную форму. В фюзеляже, сзади, размещается турбовинтовой двигатель типа «Пратт-Витней j-57»…

Гости с напряженным вниманием следили за рассказом Превитта и рассматривали модель. Ни один из них не видел подобных самолетов, своего рода гибрид одноместного истребителя и планера. Но все знали, о чем идет речь — о будущем стратегическом разведчике. Превитт перечислил технические данные самолета: корпус изготовят из металла, потому что при околозвуковой скорости фюзеляж из искусственных материалов не подойдет. Зато его будет покрывать специальная эмаль, которая сделает невозможным для радаров его обнаружение или, во всяком случае, затруднит это. Конструкторы решили и другую задачу: самолет сможет подниматься выше 21 км, где практически станет неуязвимым, так как будет недосягаем для ракет, а тем более для истребителей. Кроме того, на этой высоте значительно уменьшается потребление горючего ввиду незначительного сопротивления воздуха. Самолет, спроектированный главным конструктором фирмы «Локхид» Кларенсом Джонсоном, естественно, был изготовлен на заводах этой фирмы. Затем слово снова взял Даллес и предложил координировать усилия. В рамках ЦРУ подготовкой серии новых разведывательных полетов занимается отдел 10–10, сообщил он. Самолет получил название «У-2».

После конференции в Вашингтоне началась лихорадочная работа. Каждое утро под руководством Джонсона конструкторы и строители с Калифорнии отправлялись самолетом на конструкторскую площадку, которая охранялась так же тщательно, как и десять лет назад атомный центр в Лос-Аламосе. Самолет был изготовлен в рекордно короткий срок.

И теперь перед Даллесом возникла проблема, как осуществить конспирацию. Сохранить в полной тайне это дело было невозможно: в период летных испытаний волей-неволей самолет видели многие. В конце концов родилось решение: зарегистрировать самолет в патентном бюро как гражданский научно-исследовательский, с обозначением НАСА. В целях дезинформации в печати было помещено фальшивое сообщение — короткая заметка о том, что «самолету «У-2» удалось сфотографировать ураган над Карибским морем». Ряд газет поместил информацию в разделе науки, другие — среди мелких сообщений.

В июне 1959 года швейцарский журнал «Сьенс э Ви» подготовил сводку о стратегических американских силах, в которой отмечалось: «Самолеты «У-2» систематически пролетают над советской территорией. Благодаря своим стереоскопическим фотоустройствам американцы смогли изготовить на одной из баз в Шварцвальде огромную топографическую карту».

24 сентября 1959 года в 65 км от Токио на японском планерном аэродроме совершил вынужденную посадку «У-2». На аэродроме рабочий день был в полном разгаре. Спортсмены, подбежав к самолету, увидели вооруженного пистолетом пилота, который отказался открыть кабину. (Так поступать в подобных случаях предписывал приказ.) Самолет возвратился из секретного полета над Сибирью, отснятые пленки были настолько секретными, что пилот сам не имел права вынуть их из аппарата. Четверть часа спустя прибыли американский вертолет и «джип» с ревущей сиреной, в котором сидели гражданские лица. Угрожая пистолетами, они отогнали от самолета японских спортсменов. Однако один спортсмен-журналист успел заметить кое-что интересное: самолет использовал турбодвигатель только для того, чтобы набрать высоту, а затем, выключив двигатель, парил, как планер. «Вне сомнения, это самолет для метеорологических исследований, — осторожно написал он на следующий день в газете, — однако было бы глупо думать, что его нельзя использовать и для разведывательных целей, когда он находится в полете по изучению атмосферных условий».

А другому свидетелю удалось в последний момент успеть даже сфотографировать загадочный самолет. Проявив снимок, он обнаружил на носу самолета маленькое окошко, какое до сих пор видел только на воздушных разведчиках. Ему сразу стало ясно, что за окошком спрятаны фотоаппараты. Кроме того, самолет был окрашен в черный цвет для поглощения лучей радара… И фотография с соответствующими комментариями появилась в японских газетах.

Само собой разумеется, что и в СССР знали о полетах «У-2». И не из западной прессы. Возвращавшиеся на свой аэродром пилоты «У-2», как положено, докладывали о проведенном полете. Докладывали они и о том, что их засекли с земли, о чем свидетельствовали приборы на борту самолета. А однажды они почувствовали взрыв ракеты где-то в трех километрах под собой. «С какого времени вам известно, что такие шпионские полеты проводятся над вашей территорией?» — спросил один из корреспондентов «Лайфа» советского министра иностранных дел Громыко в мае 1960 года во время пресс-конференции в Москве. Громыко ответил, что СССР уже два — три года назад неоднократно заявлял протесты по этому поводу.

9 апреля 1960 года еще один «У-2» проник в воздушное пространство Советского Союза. Следующий полет намечался на 1 мая. Предстояло пролететь над территорией СССР путь более долгий, чем предыдущий. Согласно замыслу, «У-2» начинал свой полет с аэродрома в Пешаваре (Пакистан) и далее летел по зафиксированному на карте маршруту δ район Свердловска. Пилотом был назначен Фрэнсис Г. Пауэрс — самый опытный из всех пилотов, которые до сих пор летали на «У-2». Его снабдили, как было принято, пакетом для «подкупа», в котором находились 7,5 тыс. рублей и другая иностранная валюта: лиры, франки, западногерманские марки, две пары золотых часов и два женских кольца. Полковник Шелтон передал ему в маленькой коробочке еще один предмет — иголку с ядом на конце — «на крайний случай».

«У-2», на котором летел Пауэрс, располагал улучшенным двигателем. Хотя на самолете, изготовленном из легкого металла титана, были установлены и новый глушитель луча радара, и новое устройство для регистрации инфракрасного излучения, весил аппарат вдвое меньше современного истребителя. Самолет быстро поднялся и в 5 часов 56 минут достиг советской границы, после чего ему было запрещено пользоваться радио. В корпусе машины беззвучно работала фотокамера, действовали автоматы с магнитными лентами. Самолет миновал Аральское море и взял курс на Свердловск. Он шел на максимальной высоте. Достигнув Свердловска, пилот снизился, чтобы заснять один из военных объектов, находившихся в этом районе.

В 8 часов 55 минут по московскому времени дежурный офицер ракетного подразделения противовоздушной обороны в районе Свердловска получил приказ и включил автоматику. Всплеск на экране радара: ракета вышла на цель. Пять минут спустя майор подошел к радиотелефону и отрапортовал: «Командиру 92851. Докладываю: приказ выполнил. Самолет уничтожен. Цель, появившаяся на высоте 20 км, поражена одной ракетой. Попадание отмечено радаром. Только что доложили: пилот выпрыгнул. Я отдал распоряжение о его поимке».

Жизнь Пауэрса висела на волоске. Снаряд большой силы разорвался около самолета, но, сильно повредив заднюю часть машины, не задел кабины пилота. На следствии Пауэрс показал: «Неожиданно я почувствовал какой-то глухой взрыв и увидел оранжевый свет. Самолет тотчас же начал падать, и я понял, что сейчас отвалятся крылья и хвост. Вероятно, прямое попадание не достигло самолета, взрью произошел вблизи него, но ударная волна и осколки повредили самолет… Это случилось на высоте 68 тыс. футов, примерно в 25–30 милях к юго-востоку от Свердловска. До этого я точно выдерживал намеченный на моей карте маршрут. Когда машина начала падать, меня прижало к средней приборной доске…

На высоте 30 тыс. футов я понял, что не сумею использовать катапультирующее устройство. Открыл крышку кабины и отстегнул пояс. Центробежной силой меня до половины тела прижало к приборной доске, а вторая половина уже висела снаружи. Оказывается, я забыл отсоединить патрубки кислородной маски, они-то и удерживали меня. Немного погодя я все же освободился от патрубков. Парашют открылся сразу, как только я покинул машину. В это время я находился на высоте 14 тыс. футов».

В силу своего устройства оставшийся без пилота «У-2» спланировал и совершил посадку. Многие мелкие части — крышка кабины, специальные контейнеры и просто кусочки металла, вырванные взрывом ракеты из корпуса и крыльев, упали на землю. Самолет опустился на вспаханное поле, прополз некоторое расстояние на брюхе, после чего нижняя часть корпуса лопнула. Лопатки заглохшей компрессорной турбины оторвало или загнуло назад. Высоко расположенные части не пострадали при приземлении.

В Вашингтоне начались лихорадочные совещания. На заседании Совета национальной безопасности пришли к выводу, что самолет уничтожен и пилот погиб. Было принято решение: подождать пять дней, а затем опубликовать «легенду прикрытия», приготовленную заранее для этой цели. 5 мая представитель госдепартамента США на официальной пресс-конференции заявил, что американский самолет типа «У-2», проводивший вблизи советско-турецкой границы метеорологические исследования в высоких слоях атмосферы, в результате нарушения кислородного снабжения пилота сбился с пути. Далее в заявлении говорилось, что пилот потерял сознание и самолет, управляемый автопилотом, залетел в воздушное пространство Советского Союза, что машина не принадлежит американским военно-воздушным силам, а является собственностью НАСА.

Вслед за этим сделала заявление' дирекция НАСА: «Один из самолетов типа «У-2», которые начиная с 1956 года занимаются научными исследованиями высоких слоев атмосферы, метеорологических условий и направления ветров, пропал без вести во время полета над территорией Турции, над озером Ван, после того, как пилот сообщил по радио, что испытывает недостаток кислорода». Далее заявление содержало точные данные о полете самолета над турецкой территорией, о специальном его оборудовании для взятия проб воздуха и сбора информации о космических излучениях.

7 мая в Вашингтон пришло ошеломляющее сообщение: «Советское правительство на заседании Верхов-ного Совета СССР сделало заявление о том, что пилот сбитого самолета находится в Москве, что он дал показания и что в распоряжении советских властей имеются вещественные доказательства шпионского характера полета».

По мнению газеты «Нью-Йорк тайме», еще никогда в истории дипломатии американское правительство не попадало в более неловкое положение.

Два дня в Вашингтоне творился хаос. Госдепартамент после продолжительного молчания сделал поворот на 180 (и выступил с новым заявлением: да, действительно, шпионские полеты продолжаются, поскольку президент США при вступлении на пост дал указание использовать все возможные средства, включая проникновение американских самолетов в воздушное пространство Советского Союза и других соцстран, для получения военной информации. Такое официальное заявление за неделю до намечавшейся встречи на высшем уровне американского президента и советского премьер-министра практически делало невозможным ее проведение. Однако американское правительство заявило, что разведывательные полеты самолетов «У-2» над Советским союзом раз и навсегда прекращаются.

А 17 августа 1960 г. в колонном зале Дома союзов в Москве состоялся суд над Пауэрсом. 10 часов утра, ввели подсудимого. Это был мужчина среднего роста, сильного телосложения, загорелый, выглядел отлично и, как сообщили врачи, даже прибавил в весе. На нем — темно-синий костюм, белая сорочка, серый галстук.

Председатель суда через переводчика объявил подсудимому, что его дело будет рассмотрено в судебном заседании в соответствии с советским Уголовным кодексом. Отвечая на вопросы председателя суда, Пауэрс сообщил: гражданин Соединенных Штатов Америки, родился в 1929 году в штате Кентукки, родители живы, отец — сапожник, мать — домашняя хозяйка. Женат, детей не имеет. Между прочим, члены его семьи сидели в зале заседания вместе с другими американцами. Здесь были его родители, жена и теща в сопровождении двух врачей, трех адвокатов и лучшего друга семьи, а так же журналистов и дипломатов. «Родственники Пауэрса, до этого враждовавшие друг с другом, — читаем мы в журнале «Шпигель», — устроили примирение между собой во время завтрака в посольстве США в Москве и не скрывали своей радости, что получили советскую визу…»

Падкая на сенсации американская пресса тем временем уже обработала семейство Пауэрса. Давайте посмотрим, что пишет об этом один из журналов, выходящих в Гамбурге: «Неуклюжий, средних лет господин в коричневом костюме снял очки, чтобы вытереть слезы. Он смущенно сидел в холле московской гостиницы «Советская», атакованный сотнями журналистов. 55-летний сапожник Оливер В. Пауэрс из Нортона (штат Вирджиния) попытался устроить пресс-конференцию. При этом из глаз его катились слезы, заметим, не в последнюю очередь в угоду журналам «Лайф» и «Тайм», выходящим миллионным тиражом, которым родители Пауэрса предусмотрительно продали преимущественное право на использование их чувств в интересах широкой публики».

И далее: «25-летняя жена Пауэрса Барбара появилась в Москве перед журналом «Ньюсуик» — конкурентом журнала «Тайм». Этот журнал слово в слово перепечатывал письма, которые миссис Пауэрс получала от мужа из московской тюрьмы».

Председатель суда, ознакомив подсудимого с его правами, сказал, что Пауэрс может давать свои показания суду на английском языке, задавать вопросы свидетелям и экспертам, делать замечания к протоколу и показаниям, предлагать суду новые доказательства и иметь своего представителя в судебном процессе.

Шел допрос. Генеральный прокурор Руденко, задавая вопросы, выяснил, каковы были цели шпионского полета. Пауэрс рассказал, что в последние дни апреля на специальном транспортном самолете он и еще приблизительно 20 человек во главе с полковником Шелтоном, начальником отдела 10–10, перелетели с турецкого аэродрома в Адане на аэродром Пешавар в Пакистане. За два часа до старта он получил от полковника Шелтона необходимые указания, а затем прошел специальную подготовку, в том числе поддувание кислородом. Самолет «У-2» перегонял на Пешаварский аэродром другой пилот. В ответ на вопрос генерального прокурора Пауэрс заявил, что «не знает, принадлежал ли самолет какому-либо военному подразделению. Отдел 10–10 в то время находился под военным командованием, но в нем имелось много и гражданских». Далее он сказал, что не видел на самолете опознавательных знаков, хотя на машинах, находящихся на Аданском аэродроме, он такие знаки видел. Пауэрс заявил: командир части заверил его, что на высоте 68 тыс. футов он может лететь в полной безопасности, так как советская противовоздушная оборона не достанет его.

Летя по определенному маршруту, он должен был включать наблюдательное оборудование самолета в пунктах, заранее обозначенных на карте. Затем Пауэрс подробно показал свой маршрут на карте, фигурировавшей в качестве вещественного доказательства. Он рассказал, что во время полета и сам делал на карте пометки. Вслед за этим он зачитал указания, сделанные в бортовом журнале: в том случае, если с машиной что-то произойдет и она не сможет достигнуть аэродрома Бодже (Норвегия), где его ожидали люди из отдела 10–10, он должен немедленно покинуть территорию СССР. Полковник Шелтон сказал, что для посадки подходит любой аэродром, находящийся за пределами Советского Союза.

Далее пилот рассказал: он пролетел около 1200–1300 миль над территорией СССР, вначале на высоте около 60 тыс. футов, а затем постепенно набрал высоту 68 тыс. футов.

— Как вы себя чувствовали во время полета на высоте? — спросил его прокурор.

— Физически хорошо, но нервничал, боялся.

— Чего? — задал вопрос Руденко.

— Того, что нахожусь над территорией Советского Союз, — отвечал обвиняемый.

«Такое бывает не каждый день в жизни человека», — продолжал Пауэрс, а затем подтвердил, что старался решить поставленные перед ним задачи наилучшим образом, в соответствии со своими способностями.

Отвечая на дальнейшие вопросы прокурора, он сказал, что во время полета вел и визуальное наблюдение, когда облачность была не слишком густой.

На карте он отметил три объекта: аэродром, склад горючего и большой населенный пункт.

Когда прокурор спросил его, почему он пометил на карте эти объекты, Пауэрс сказал: «Обыкновенная пилотская привычка наносить на карту вновь увиденные объекты. То же самое я сделал бы, если бы летел над Соединенными Штатами…»

На это генеральный прокурор возразил: «Но вы же летели над территорией Советского Союза, и это проникновение на чужую территорию было предпринято в целях шпионажа».

— Да, это было так, — отвечал Пауэрс.

Когда прокурор Руденко спросил его, знает ли он, что нарушение воздушного пространства является преступлением, Пауэрс ответил отрицательно. Однако признался, что его полет служил шпионским целям. Пауэрс утверждал, будто, не представляя, как действует то или иное оборудование, просто включал и выключал определенные кнопки.

— Получается, что вы с таким же успехом могли сбросить и атомную бомбу, ведь и для этого тоже нужно было только повернуть выключатель, — констатировал прокурор.

— Действительно, можно было бы и это сделать, но «У-2» не транспортирует атомные бомбы. На самолетах-бомбардировщиках имеется специальное подвешивающее устройство, — ответил Пауэрс.

— Но ваш самолет проник в пространство над Советским Союзом на высоте около 20 тыс. метров. На такой высоте снизу не определишь, что он несет: атомную бомбу или что-то еще, — возразил ему Руденко.

В ходе допроса Пауэрс подробно рассказал о том, как сбили его машину. Затем он признал, что имел указание в случае катастрофы немедленно уничтожить самолет и тайным путем добираться до ближайшей границы.

Он утверждал, что найденная у него советская и иностранная валюта была частью его «снаряжения на случай несчастья». Золотом и рублями было предписано подкупать советских людей.

— Почему у вас был при себе пистолет и большое количество боеприпасов? — спросил прокурор Руденко.

— Чтобы я мог охотиться, — пояснил Пауэрс.

— Для этого вам нужно было 250 патронов? Почему же вы на этот случай не захватили с собой ружье? — продолжал Руденко.

— Потому что ружье трудно перевозить в самолете.

— Особенно на шпионском самолете, — заметил прокурор.

Пауэрс рассказал, что отравленную иглу он получил от полковника Шелтона, чтобы в случае задержания покончить с собой, если он не выдержит пыток.

— Решить вопрос, использовать иглу или нет, предоставили мне самому, — добавил он.

— Вам сказали, что в случае ареста в Советском Союзе вас будут пытать? — спросил Руденко.

— Не помню, сказали ли именно так, но я ожидал этого.

— И что же было? Вас пытали?

— Нет.

— Как обращались с вами следственные органы?

— Очень хорошо.

Пауэрс подробно рассказал, как попал в свое время в отдел 10–10. Представители ЦРУ предложили очень выгодные материальные условия, поэтому он согласился на эту работу.

«Хотя я не очень хорошо знал, что происходило после 1 мая, но мне известно, что из-за этого полета не состоялась встреча на высшем уровне глав правительств США и СССР, а также поездка президента Эйзенхауэра в Советский Союз, и вообще усилилась напряженность международной обстановки. Я очень сожалею, что был участником этих событий», — сказал он в своем последнем слове.

На третий день процесса был объявлен приговор: десять лет лишения свободы, из которых первые три Пауэрс должен отбыть в тюрьме. (Обвинение предлагало 15 лет лишения свободы.) Однако через полтора года Пауэрс получил помилование, и 10 февраля 1962 года в Берлине его обменяли на полковника Абеля. Пауэрсу не дали выступить перед общественностью. На острове Веллопс (штат Вирджиния) в ЦРУ его несколько недель подряд допрашивали тщательнейшим образом. Отдельные руководители разведуправления предлагали возбудить против него уголовное дело за то, что он не применил ядовитую иглу и на суде «слишком много говорил». Но в итоге дело против него возбуждать не стали. Пауэрс возвратился к своей жене, которая тем временем за 250 тыс. долларов продала свои мемуары одному американскому издательству. Спустя 10 месяцев он развелся с женой, которая отказалась разделить с ним полученный гонорар, и женился на Клавдии Повни, психологе из ЦРУ.

ТРИДЦАТИЛЕТНЕЕ МОЛЧАНИЕ

После суда над Фрэнсисом Гарри Пауэрсом, бывшим пилотом ВВС США и наемным летчиком ЦРУ, в одной из советских газет появилась любопытная заметка, в которой сообщалось, что, вернувшись в США, отец Пауэрса повторил журналистам слова, произнесенные сыном: «Не верь, отец, что меня сбила ракета. Меня сбил самолет, я видел его своими глазами…» В комментарии редакции говорилось, что отец летчика сделал это заявление, вероятно, под нажимом американских спецслужб.

А летчик самолета, которого Пауэрс «видел своими глазами», ждал вызова в суд. Но суд не состоялся — в угоду политической конъюнктуре, потому что Н. С. Хрущеву было доложено, что сбит американский самолет-шпион «У-2» первой же ракетой.

Верный данному слову, летчик Игорь Андреевич Мен-тюков, сбивший «У-2», молчал более тридцати лет…

Он не давал подписки о неразглашении, а просто обещал молчать. Слову офицера верили. Теперь молчать о событиях 1 мая 1960 года уже нет необходимости.

Игорь Ментюков родился в 1932 году в Новознаменке, что на Тамбовщине. В 1946 году переехал в Тамбов, окончил железнодорожный техникум, затем поступил в Черниговскую «летку», был переведен во Фрунзе и после окончания Фрунзенского училища в 1954 году попал в Савостлейку Горьковской области. Служил хорошо, правда, в академию не пустили, а так — все благополучно.

Так что же все-таки произошло в небе под Свердловском? В публикациях того времени говорилось о единичных пролетах над территорией СССР американских самолетов-разведчиков. Это не так. Увы, воздушное пространство над страной было в 1960 году как дырявый кафтан, и летали американцы как хотели — вдоль и поперек. Например, знаменитый самолет-разведчик «У-2» 9 апреля совершенно безнаказанно прошелся над нашей территорией от Норвегии до Ирана. Отснял Капустин Яр, Байконур, еще один ракетный полигон. Сколько наших ракет бесполезно пустили в ясное небо — тайна сия великая есть. После этого Хрущев неистовствовал: «Всех разгоню, головы поотрываю! Не дай Бог, если это повторится!»

Командование ПВО решило более основательно подготовиться к возможному повторению разведывательных полетов американцев. И шестерых летчиков — в их числе был и он, капитан И. Ментюков, командир звена; в короткий срок переучили, пересадили на новейшие сверхзвуковые высотные сверхдальние истребители-перехватчики «СУ-9». Их тогда называли «Т-3».

За несколько дней до 9 апреля Ментюков в покойным ныне Н. Сушко перегнали пару «СУ-9» из-под Рязани, с завода, далеко на Север, за Мурманск, к норвежской границе. Пять дней там просидели на боевом дежурстве, а потом — домой, в Савостлейку.

На запад, в белорусский город Барановичи, должны были перегнать из Сибири новенький «СУ-9», перегнать и приступить к боевому дежурству. Принял новый самолет И. Ментюков, но, естественно, без боекомплекта — четырех ракет класса «воздух-воздух». И вечером, в канун Первомая, приземлился на промежуточном аэродроме под Свердловском. Надо было дозаправиться, подождать тихоходный самолет-транспортник, который летел вслед за «СУ-9» с тех-составом и оборудованием.

Утром срочный вызов на аэродром, где Ментюкову передали приказ: «Готовность № 1». Летчик занимает место в кабине, и на связь с ним выходит командующий Свердловской воздушной армией генерал Вовк, который сообщает приказ «Дракона» — уничтожить любой ценой реальную высотную цель. «Дракон» передал — таранить. А «Дракон» — это позьюной главкома авиации ПВО страны генерала, а впоследствии маршала Савицкого, который дал такой приказ, конечно же, зная, что самолет без боекомплекта. При таране шансов выжить не было. Летчик имел право отказаться: не война же, в конце концов, чтобы под танки без оружия бросаться. Но он не знал, с чем летит противник. А вдруг — с бомбой? Одна жизнь или сотни тысяч?

И. Ментюков решительно сказал: «Наводите. Единственная просьба — позаботьтесь о жене и матери». Жена в это время ребенка ждала. А дальше уже было не до лирики.

Двое коллег, находящихся на боевом дежурстве, уже попытались выйти на перехват на своих «СУ-9», но один набрал лишь 15 с «хвостиком» километров», а другой — на километр больше. Завалились и ушли. На высоту 20 километров сумел подняться только Игорь Ментюков. Еще, летая на «МИГ-19», стремился к «потолку». 17 километров 300 метров несколько раз набирал. А американские разведчики всегда ходили на высоте 19 тысяч метров. Что тут сделаешь?! Стрелять бесполезно. Правда, помню, один раз наш летчик, Филюшкин, не выдержал и пальнул из всех трех пушек — естественно, без толку, от отчаяния: движки встали, поехал вниз. А чтобы набрать «потолок», нужно держать максимальную скорость или около нее. А у «СУ-9» скоростные возможности по тем временам были невиданные, да и налегке шла машина — без ракет. К тому же температурный режим оказался подходящим, поэтому и поднялся на 20 километров. Самолеты стали сближаться. «У-2» пошел в разворот, зачем — никто не понял. В это время в наушниках прозвучало: «Цель — в правом развороте». Но летчик ничего не видит. Сближение идет со скоростью ни много ни мало — 550 метров в секунду! «СУ-9» проскочил чуть выше «У-2». Что же случилось? Сам Пауэрс в ходе следствия и на суде говорил, что услышал хлопок и впереди него полетело оранжевое пламя. Хлопок, какой бывает при полетах сверхзвуковых самолетов. Когда стекла в окнах домов дрожат. А пламя — это он выхлопное сопло двигателя увидел. Одним словом, самолет Пауэрса попал в реактивную струю «СУ-9». В ней потоки воздуха стегают со скоростью до 180 метров в секунду, плюс крутящий момент — вот американца и стало крутить, крылья обломились. И «У-2» начал падать. Конечно, это счастливая случайность. Зато пошел доклад Хрущеву, будто Пауэрс сбит ракетой. Если бы в его «У-2» и впрямь попала ракета, на землю одни бы щепки рухнули. И летчик погиб бы вместе с самолетом. На суде Пауэрс никак толком не мог объяснить, что же все-таки стряслось с его самолетом. Взрыва не было — только все скрежетало, когда распадался на части его «У-2».

Много лет считалось, что Пауэрса сбили доблестные ракетчики, потому что ситуация очень удачно укладывалась в хрущевскую завиральную идею: мол, при наличии ракет авиация не нужна или нужна только для парадов и почетных эскортов. Поэтому сам факт, что Пауэрс приземлился в зоне действия дивизиона капитана Н. Воронова, истолковали в пользу теории Никиты Сергеевича. А тогда сам Воронов не знал, как доложить. Колхозники приняли Пауэрса за космонавта, привезли его к ракетчикам, а те-то знали, что не сбивали. Полчаса держал Воронов «паузу», это известный факт, и только спустя время доложил. Когда же специалисты поняли, что ракетчики тут ни при чем, никто, естественно, не осмелился доложить об этом Хрущеву. Так родилась легенда о Пауэрсе, сбитом ракетой, а поскольку Воронов полчаса не докладывал о «космонавте», все это время считалось, что цель не уничтожена, и по самолету Ментюкова, как по чужому, активно «работали» с земли. В суматохе забыли сменить код, поэтому наши самолеты принимались за чужие, реальные цели. Вот почему дивизионы капитана Воронова и майора Шелудько активно обстреливали «СУ-9» в своих зонах. Приходилось маневрировать, уходить от ракет. Их по «СУ-9» выпустили сразу несколько, еще три — по летчикам Айвазяну и Софронову, которые на самолетах «МИГ-19» летели сбивать неприятеля, в том числе и самолет Ментюкова, так как он со старым кодом был для земли чужим. Двое других пилотов, кстати, тоже оказались чужими! И Сергея Софронова в итоге сбили… Ментюков видел этот момент, видел позже и остатки его машины — щепки! Представляете, что было бы с самолетом Пауэрса, уничтожь его ракета? А он упал «большими кусочками»: крылышки, фюзеляж…

Но, к счастью, операция закончена, и летчик на земле. Ментюкову сказали, что завтра за ним придет машина, будешь разговаривать с Савицким, который, конечно же, знал, что не ракетчики сбили Пауэрса. Все все понимали: ведь были же профессионалами, просто сделка с совестью. Савицкий поинтересовался здоровьем: пилот-то летал на высоту в два десятка километров чуть ли не в чем мать родила — без гермошлема, без высотно-компенсирующего костюма. Но хоть и ломили косточки, ответил, что все хорошо. И тут Савицкий произнес фразу, которая показывает, что он все понимал. А он сказал следующее: «Спасибо. Без тебя бы он ушел».

Потом Ментюкова отправили в Белоруссию. Был разговор с Москвой, после которого он ждал вызова на допрос. Пауэрса как раз в это время допрашивали. Но следствию летчик не понадобился — чтобы не опорочить наши ракетные войска. Ждал вызова в суд — не дождался. Получил в награду наручные часы «Сатурн» и приказ помалкивать. И только тридцать лет спустя появились публикации, где речь шла о летчике Ментюкове. В его дальнейшей судьбе нет ничего необычного: служил хорошо. По закону парности случаев, будучи комэской на «СУ-11», оказался личным инструктором маршала Евгения Яковлевича Савицкого. Того самого, чей приказ обрекал Ментюкова, в сущности, на верную гибель, если бы не случай. Службу закончил подполковником, штурманом полка. А был и замом, и начбоем дивизии…

В сорок пять лет стал пенсионером, и до шестидесяти с лишним работал диспетчером в Жулянах — аэропорту под Киевом. А потом — обвал безработицы, хватит, говорят, дед, натрудился. И Игорь Андреевич Ментюков уехал на родину, на Тамбовщину.

За доблестную службу Родине И. Ментюков награжден двумя орденами «Красной Звезды» за освоение боевой техники — «СУ-9» и «СУ-15» — и медалями. Но среди них нет той, что досталась когда-то другому, нет всесоюзной, как раньше говорили, известности. Впрочем, дело не в известности, не в славе, а в элементарной справедливости. В истине. Слава Богу, время подарило возможность восстановить ее.

НЕДОКАЗАННОЕ УБИЙСТВО

ПОБЕГ

Тридцать первое октября 1979 года, Варшава.

Майор КГБ Виктор Шеймов в 16 часов вышел в город за покупками вместе с офицером безопасности — по инструкции выходить одному из здания посольства шифровальщикам запрещалось.

В магазине Виктор купил берет и длинный шарф, получил в аптеке новые темные очки, заказанные якобы для отца. В кармане у него уже лежали плоскогубцы и напильник.

Он заметил своему сопровождающему, что намерен сходить в кино. К его ужасу, офицер безопасности высказал такое же желание.

Это усложняло операцию, тем более что страж советской колонии был большим спецом по невозвращенцам: однажды в Женеве какой-то доверчивый профессор, сидевший с ним в машине, вежливо попрощался и заявил о намерении попросить политическое убежище. Наивный бедняга, конечно, не подозревал, что его духовник тут же даст ему по голове гаечным ключом, затем скрутит его, окровавленного, притаранит в посольство и вместе с коллегами запихнет в самолет, отлетающий на любимую Родину. Правда, швейцарцы этого не перенесли, и бдительного героя пришлось отправить подальше от скандала в дружественную Польшу, где только сумасшедшие просили политического убежища…

Шеймов провел небольшую подготовку — пожаловался офицеру на расстройство желудка из-за несвежей пищи. Тот подхватил с энтузиазмом: эти гады-поляки всегда кормят нас дерьмом!

В культурный центр при советском посольстве Виктор пришел пораньше, повертелся, показался, кому мог.

В 17.25 все толпой двинулись в кинозал. Виктор, переговариваясь со своим коллегой, шифровальщиком посольства, пропустил вперед офицера безопасности и будто нечаянно уронил зажигалку. Искать в такой толпе глупо и бесполезно, и он бросил коллеге: «Я сейчас к вам подойду!» Потоптался на месте и побежал в туалет, где уже никого не было. Закрывшись в кабине, с помощью инструментов Виктор открыл окно. Ему повезло: на улице рядом остановился грузовик, закрывший окно от случайного наблюдателя, и Шеймов, не теряя ни секунды, прыгнул на тротуар, уже напялил берет, закутался в шарф, надел темные очки.

КТО ОН ВИКТОР ШЕЙМОВ?

Затем — такси. На ужасном английском недавно заученные слова: «Американское посольство?» — переспросил водитель по-польски.

Шеймов старался держаться уверенно и нагло (это всегда помогает): дал большой куш шоферу, на полицейского у подъезда взглянул как на чучело — тот даже взял под козырек — и важно вошел внутрь.

Дежурного Шеймов отвел подальше от телефонов. Заявил, что просит политического убежища, и написал на бумажке, что работает в КГБ.

Тут же к нему спустились несколько сотрудников ЦРУ, которые повели его в подвальное помещение. Правда, опять пришлось понервничать: навстречу шли польские рабочие, которые делали ремонт в посольстве, наверняка половина из них — сотрудники польской контрразведки! Пришлось отвернуться.

Американцы повели беседу профессионально: сколько у вас времени? Часы показывали 18.15, в 19.10 он должен возвратиться в кино, к коллегам. Кто начальник линии «х» — научно-технической разведки? Чем занимаетесь в Москве?

Когда Шеймов назвал свою должность, цэрэушники онемели от восторга, быстро перефотографировали его паспорт, записали домашний адрес и телефон, предложили уехать в США немедленно.

Шеймова это не устраивало, он передал условия связи в Москве: личная встреча у памятника Грибоедову на Чистых прудах.

Дальше все развивалось по неприхотливым правилам секретной службы: на «чистой» машине, то есть принадлежавшей дипломату, а не разведчику, Шеймова вывезли из посольства, проверились и доставили в район культурного центра. Там он влез через окно в туалет, дождался окончания сеанса и, жалуясь на боли в желудке, присоединился к коллегам, а им и в голову не пришло, что он где-то отсутствовал…

Кто он, Виктор Шеймов?

Родился в 1946 году в Москве и рос честным советским пионером и комсомольцем. И мать, и отец — ветераны Великой Отечественной, мать работала врачом в престижной поликлинике, отец, инженер-полковник, всю жизнь трудился на секретных объектах и приложил руку к созданию баллистических ракет.

В 1969 году Шеймов закончил училище имени Баумана и попал на работу в закрытый НИИ Министерства обороны, где занимался разработкой систем наводки ракет с космических спутников. Там к нему присмотрелись сотрудники КГБ и решили, что по всем параметрам он подходит для работы на более высоком уровне.

В 1971 году его взяли в суперсекретное восьмое управление КГБ, обеспечивающее функционирование и безопасность всей шифровальной связи Советского Союза, а также отвечающее за все коммуникации внутри КГБ и за рубежом.

Шеймов специализировался по защите шифровальной связи, в его функции входило обслуживание советских посольств и резидентур за границей: там, как известно, местные контрразведки выбиваются из сил, чтобы насовать «жучков» в советские представительства и, если повезет, проникнуть в сердце посольства — шифровальное помещение.

Жизнь шифровальщиков тяжела не только из-за кропотливого изнурительного труда — давит секретность, особенно за границей, где шифровальщики находятся под особым присмотром службы безопасности и следуют четким правилам поведения, исключающим любые контакты с иностранцами, даже в город, даже в кино выходят только вдвоем (впрочем, такая же картина и в иностранных спецслужбах).

В Москве жизнь, конечно, полегче, но тоже — никаких контактов с иностранцами, прямых или косвенных, никаких подозрительных связей.

Всех, замешанных даже в мелкие финансовые дела (например, заем крупной суммы), не совсем морально устойчивых, даже чуть диссиденствующих, всех, имевших несчастье состоять в родственной связи с сидевшими в тюрьме, а также с продавцами, директорами магазинов и другими потенциально криминальными элементами, вычищали из службы железной метлой.

Работа престижная, не связанная с грязными вербовками или стукачеством, высокооплачиваемая. Естественно, туда тянулись талантливые научно-технические работники, которых фильтровали, проверяли до седьмого колена, собирали отзывы от друзей и недругов (не забыв и о дворнике, со времен царя Гороха подмечающем, кто к кому заходит и сколько пустых бутылок кто-то вытягивает в авоське).

После крутого отбора сотрудники попадали в атмосферу важной для Родины работы, их щедро поощряли орденами за успехи, создавали условия для защиты кандидатских и докторских диссертаций, многие стали даже лауреатами Государственных премий. В управлении трудились высшей пробы математики, блестящие системщики.

ШИФРОВАЛЬЩИК ДОРОЖЕ МИНИСТРА

Чужие шифры — клад для любой разведки. Если перед разведчиком стоит дилемма, кого вербовать: министра или шифровальщика, он предпочтет последнего.

Конечно, министр обладает множеством секретов, но шифровальщик может обеспечить доступ ко многим секретным коммуникациям и дать возможность преспокойно читать широкий круг перехваченных телеграмм. Разве американский флот одержал бы победу у Мидуэя, если бы не удалось раскрыть японские военно-морские шифры? А сколько жизней спасла расшифровка гитлеровских телеграмм, которая удалась англичанам! Правда, эти же телеграммы благодаря Филби и Кернкроссу ложились на стол Вашему Верховному и решили судьбу многих сражений, например, на Курской дуге.

В 1945 году бегство в Канаде советского шифровальщика Гузенко привело к аресту ряда агентов, передававших атомные секреты Советскому Союзу; серьезным ущербом обернулось также дешифрование вскоре после войны многих телеграмм НКВД (над этим американцы и англичане работали много лет) и, как результат, разоблачение двух агентов «пятерки» Маклина и Берджесса, которым, к счастью, удалось бежать в СССР.

Советские спецслужбы тоже проделали немало прорех в западных коммуникациях.

МОТИВЫ ПОБЕГА

Шеймов отличался рациональной целеустремленностью — это видно из того как он познакомился с будущей женой. В августе 1973 года поехал в химчистку и приметил девушку, стоявшую в очереди с подругой. Девушка ему понравилась, однако этот момент знакомства он счел несвоевременным. Как опытный чекист, запомнил ее адрес, продиктованный приемщице. В день выдачи вещей он и устроил ей засаду с самого утра. Бастион был взят одним махом.

Избранница оказалась провинциалкой, звали ее Ольгой, она училась в университете. Вскоре они поженились. Ему пришлось открыться перед женой, правда, в детали своей работы он ее не посвящал, лишь подтвердил, что не имеет ничего общего с борцами против диссидентов и занят в основном засекреченными проблемами. Ольга тоже должна жить по законам секретности, она же в университете совсем распустилась и даже — о ужас — была знакома с одним канадцем. Пришлось деликатно отвести ее от опасной связи и приучить к порядку.

Шеймов дослужился до должности начальника отдела, курирующего шифрованную связь наших посольств, выбился в заместители секретаря партийной организации.

На работе он иногда попадал в острые ситуации. Например, во время революции в Канаде, когда возникла угроза захвата нашего посольства. Что делать? Не принимать решительных мер и ограничиться лишь повышенной безопасностью? Прекратить работу и ждать дальнейшего развития событий? Уничтожить все шифровальные таблицы, все кодовые книги, все секретные документы? На уничтожение одной шифровальной машины требовалось восемь часов, причем не было уверенности, что противник ее не восстановит. А в посольстве их было целых шесть, так что Шеймову было о чем поразмыслить.

Но, кроме рутинных дел, у Шеймова было одно тайное, в которое он посвятил лишь жену, его переполняли ненависть к коммунистической системе и желание с ней расправиться.

Впоследствии в своих мемуарах, вышедших в 1993 году, Шеймов довольно подробно расскажет о мотивах своего поступка: тут и встречи с московскими диссидентами, и лицемерие начальства и вождей, и неудовлетворенность всем образом жизни, и желание не только возмущаться строем, как многие, на словах, а участвовать в его разгроме в глобальном масштабе, и пессимистический взгляд на будущее страны (он и сейчас считает, что мы обречены на коммунистическое рабство). Не обошлось и без возмущения убийствами инакомыслящих коллег (явная выдумка) и недовольство инспирированием КГБ терроризма (КГБ исчез, а терроризм на подъеме).

Что ж, нельзя исключать ни ненависти к нации, ни страстной любви к западной демократии, беда лишь в том, что буквально все мемуары наших перебежчиков (и не только КГБ), словно по одному сценарию писаны, сокрыты завесой цэрэушной пропаганды, и потому тексты не вызывают доверия. Но вернемся к нашим баранам.

Как жить дальше? Приспосабливаться, делать свое дело, ожидая что все переменится само собой? Попроситься в отставку и расстаться с КГБ? Открыто выступить против режима, как Сахаров или Шафаревич? Организовать подпольную антикоммунистическую организацию? Покончить жизнь самоубийством?

Шеймов выбрал опасный во всех отношениях вариант: бежать на Запад, причем с женой и маленькой дочкой.

Но как?

За границу, даже в Болгарию, всей семьей не выпускали. Оставалось одно: связаться с иностранной разведкой (такой он не без основания считал ЦРУ), заинтересовать ее и убедить организовать его вывоз. По телефону договориться о встрече? Исключено.

Тут же заберут! Написать письмо? Перехватят и арестуют. Можно ли войти в личный контакт с американцами, не попав в поле зрения вездесущей слежки!

МИГ УДАЧИ

Шеймов внимательно следил за автомашинами американских дипломатов, проигрывал в уме все возможные варианты и пришел к выводу: он должен познакомиться с установленным американским разведчиком, который сразу понял бы что к чему.

Однажды, совершенно случайно, его дружок из контрразведки указал на черный «Крайслер» с дипломатическим номером! «Посмотрите, вон едет активный цэрэушник, никак не можем его прихватить! Эта сволочь живет вместе с другими иностранцами. Конечно, дом мы контролируем, но он хитер, как лис!»

Как раз лис и был ему нужен.

Виктор запомнил номер и марку машины и подготовил записку: «Я офицер КГБ, имеющий доступ к высокосекретной информации. Мои идеологические и политические убеждения требуют действия… Если вы заинтересованы в сотрудничестве, повстречайтесь со мной около табачного киоска у метро «Новокузнецкая». Я буду там каждый четверг между 18.07 и 18.08 вечера в течение следующих трех недель. Ваш представитель должен держать в правой руке свернутый в трубку журнал. Мой пароль будет иметь слово «наконец» по-русски. Английского я не знаю».

Каждое утро перед работой Шеймов выезжал на охоту за своим цэрэушником — тот жил близ проспекта Вернадского и ездил в посольство, как и Шей-мов, по Ленинскому проспекту.

Однако этот свободный поиск только изматывал, не давая результатов, пока однажды совершенно случайно Шеймов не оказался в потоке машин, где был желанный черный «Крайслер». О сладкий миг удачи! Он попытался поравняться с ним и бросить записку в открытое окно автомашины — вряд ли наружна, если она на хвосте, заметила бы этот жест, — но все чуть не закончилось аварией, цэрэушник едва не врезался в маневрирующий «жигуленок» Шеймова, возмущенно погудел и был таков. Пришлось отбросить эту рискованную затею. Новый шанс появился у Шеймова во время служебной командировки в Польшу. Это была его вторая поездка, и он был хорошо знаком с офицером безопасности нашего посольства, который, согласно инструкции, неотступно сопровождал Шеймова во время всех выходов в город. Проживал шифровальщик в здании посольства, остановки в отеле исключались.

Польская служба безопасности сотрудничала с КГБ и могла засечь Шеймова и при выходе из советского посольства, и при заходе в американское. И все же он пошел на риск, использовав советский культурный центр, и связался с ЦРУ, и сделал предложение, и был обласкан.

Теперь оставалось только ждать, рискнут ли американцы, не откажутся ли от встречи с ним?

ЖЕЛАННАЯ ВСТРЕЧА

До встречи с ЦРУ оставалось три недели.

Район у метро «Кировская» имел существенный недостаток: центр, недалеко КГБ, можно случайно напороться на постоянно курсирующие бригады слежки. С другой стороны, много переулков, дворов, проходников. В это время народу на улицах мало, «наружке», если она появится, будет трудно маскироваться.

Настал роковой день. 20.35. Виктор начал медленно одеваться, сказал Ольге, что у него разрывается от боли голова и он ляжет в постель (это на случай, если телефон прослушивался), вышел на улицу, на автобусе добрался до метро «Беляево», спустился на станцию, в поезд не сел, а тут же поднялся наверх, фиксируя людей за собой. Взял такси и поехал мимо дома. Ольга наблюдала из окна, в случае опасности ей следовало зажечь свет на кухне. Окно было темным.

В 21.25, надвинув на глаза шляпу, Шеймов вошел в метро «Юго-западная» и, углубившись в чтение книги, добрался до «Кропоткинской», где выскочил из поезда в самый последний момент. Было уже 21.42. На станции он сделал несколько грубых маневров с целью выявить возможную «наружку», снова сел в поезд, поехал мимо «Дзержинской» (это было все равно что проверяться в самом здании КГБ, но он строил свой план на парадоксе: такого рода проверка и в голову никому прийти не может!) и доехал до «Кировской». Снова выскочил в последний момент, поднялся на эскалаторе, постоял у карты, сунул книгу в карман (опознавательный знак) и дошел до памятника Грибоедову.

— Виктор? — Имя прозвучало с акцентом.

— Да.

— Добрый вечер. Меня зовут Миша.

— А меня Наполеон Бонапарт. — (Пароль.)

Как истинный профессионал, Миша тут же осведо-милея, каким временем располагает его новый приятель. Ограничений не было. Шеймов, проверяя на всякий случай, спросил, в каком месте он имел контакт с ЦРУ.

— Варшава! — улыбнулся Миша и попросил разрешение включить диктофон.

Далее пошли хорошо подготовленные вопросы по шифровальному делу — американцы проверяли искренность Шеймова.

Миша сказал, что запись попадет в руки специалистов и их вердикт решит окончательно судьбу кагэбиста и его семьи. Шеймов прекрасно понимал, что в его делах разбираются лишь профессионалы, более того, он попросил, чтобы о нем знал минимум сотрудников и чтобы информацию посылали не телеграфом, а дипломатической почтой — конспиратор не исключал перехвата. Миша попытался перевести связь с Шеймовым на тайники, но тот решительно отказался — на них погорело много американских агентов. Договорились встретиться через месяц на том же месте, ввели запасной вариант на случай срыва явки.

Домой Шеймов вернулся после тщательной проверки — ничего подозрительного он не заметил.

На следующей встрече он сообщил американцам некоторую информацию, однако ключевые данные обещал дать только в Вашингтоне: боялся, что ЦРУ обманет его и попытается заставить работать в Москве.

НИТЬ АРИАДНЫ. ПОДГОТОВКА

Вскоре Миша сообщил, что руководство пошло на организацию побега, Шеймов передал ему фотографии для документов и размеры одежды.

Как бежать? Вылететь из «Шереметьева» всем троим (бежать всем вместе — главное условие Шеймова) по фальшивым заграничным паспортам было опасно — в аэропорту могли оказаться сотрудники КГБ, знавшие его в лицо, — поэтому остановились на железной дороге.

Вариант «гибели» семьи во время прогулки на лодке отпал — на это требовалось дополнительное время, и ЦРУ не хотело усложнять и без того громоздкую операцию.

Хитроумному Шеймову уже давно пришла в голову мысль не оставлять никаких следов побега, навести на возможную гибель всей семьи: это исключило бы преследования их родителей со стороны КГБ и, главное, не вынудило бы начальство сразу же предпринять решительные меры по замене или модификации всего того, что было ему известно.

Готовиться начали заблаговременно. Ольга сразу же достала некоторые вещи с антресолей, чтобы не делать этого накануне побега: антресоли должны остаться пыльными. Хотелось захватить и семейные альбомы, и вещи, любимые с детства, но Шеймов был непреклонен: ничего не должно указывать на подготовку к отъезду, семейное фото пришлось перефотографировать.

А как же родители? Они умрут от горя! Но в планы посвящать их нельзя: отец — правоверный коммунист, он ничего не поймет, а мать… Жалко мать.

В день своего рождения он заехал к родителям, как бы между прочим сказал: «Мама, не верь, если услышишь, что я погиб. Не верь, пока не увидишь мой труп!» Мать очень удивилась…

Решено было проводить операцию в пятницу (на работе не хватятся до понедельника), Ольга купила купе на поезд Москва — Ужгород, отходивший в 20.30. В день побега ЦРУ якобы наметило несколько отвлекающих маневров для того, чтобы занять «наружку» КГБ.

И ЦРУ МОЖЕТ ЛОВИТЬ МЫШЕЙ

Своему сослуживцу Шеймов между делом сказал, что уик-энд планирует провести на даче у своего школьного товарища, которого недавно случайно встретил.

Точная дата побега пока сохраняется в тайне, но ясно, что это была первая половина 1980 года.

В 18.45 Шеймовы в последний раз присели на дорожку, до вокзала они добрались на такси.

В 20.35 поезд отошел от платформы, проводнику пришлось всунуть взятку, чтобы он никого не посадил на четвертое место.

В Мукачево семья, обремененная небольшим багажом, вышла и пересела на местный поезд до Ужгорода, там их ждала «Волга». Дабы предотвратить случайности, пятилетней дочке дали снотворного, подмешав его в микстуру.

Детали дальнейшей переброски описаны мутно (вдруг пригодится на будущее?), но польскую и чехословацкую границы пересекли без всяких происшествий — легенды и документы были хорошо отработаны. В Чехословакии пересели в «Мерседес» с западногерманскими номерами, снова сменили документы, далее австрийская граница, конспиративная квартира в Вене, перелет на самолете в Нью-Йорк, а оттуда в Вашингтон, в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли.

Тут окончательно проснулась дочка: «Папа, почему твой друг построил дачу так далеко от Москвы? Сколько можно ехать?»

Так закончилась эта эпопея.

Виктор Шеймов активно включился в работу на ЦРУ и даже был награжден за свои заслуги высшей медалью. Вся семья получила американское гражданство.

По его словам, при побеге он точно рассчитал психологию начальства: кому охота выдвигать версию, что он перебежал за· границу, раздувать целое дело? За это в ЦК по головке не погладят, кое-кого снимут с работы.

Действительно, поиск начался по всей стране, было подозрение и на убийство, дотошные контрразведчики перевернули всю квартиру, опросили всех и вся, однако, пока Шеймов не заявил о себе в 1990 году, окончательного заключения никто не выносил.

По информации из наших контрразведовательных кругов, имелась и другая версия: вывоз семьи в специально заготовленном контейнере на личном самолете посла США. Так что вариант побега не исключали, не такие уж лопухи.

Что касается рассказа Шеймова о побеге, то, по мнению тех же кругов, описанный им вояж напоминает увеселительное путешествие и рассчитан на простаков. Ясно, что ЦРУ запретило раскрывать тайну — вывоз был организован в нарушение всех дипломатических правил, — зачем обнажать методы работы и нарываться на запоздалые протесты?

В любом случае побег был беспрецедентным по дерзости в длинной веренице предательств сотрудников КГБ (в случае захвата беглецу грозила пуля, а семье — позорное существование), да и ЦРУ показало, что может ловить мышей.

В наши дни Шеймов продолжает вместе с американскими «ястребами» яростно и беззаветно биться с нашей страной, ибо, как он считает, коммунизм в России не умер и вообще это не столько идеология, сколько образ жизни и способ мышления, и очень надолго.

Весьма удобная формула — ведь ЦРУ и иже с ним не могут работать без образа врага.

Недавно крупный писатель США Норман Мейлер мудро заметил, что после фантастически неожиданного крушения СССР американские налогоплательщики поняли, как им втирали очки насчет холодной войны.

Увы, но для части представителей военно-промышленного комплекса (и у них, и у нас) такой ход мысли — лишь литературный вывих, ведь международная напряженность обеспечивает хорошую деньгу и прозревать никому не выгодно.

ВЕРСИЯ ОБ УБИЙСТВЕ НЕ ПОДТВЕРДИЛАСЬ

Летом 1980 года в дежурных частях милиции Москвы и области появилась фотография, по которой в розыск объявлялись Виктор и Ольга Шеймовы, а также их пятилетняя дочь Леночка. Говорили, что глава семьи — ответственный работник КГБ, шифровальщик. По факту исчезновения Шеймовых следственным отделом КГБ СССР было возбуждено уголовное дело.

28 декабря того же года работники милиции 5-го отделения (Ждановско-Краснопресненская линия) отдела по охране метрополитена ГУВД Мосгорисполкома на станции метро «Ждановская» задержали, а потом убили заместителя начальника секретариата КГБ СССР майора Афанасьева. 14 января 1981 года Прокуратурой СССР и работниками 2-го Главного управления КГБ СССР была реализована операция по задержанию и аресту подозреваемых. Изъятые в отделении документы позволили установить многочисленные факты систематического пьянства во время несения службы, грабежи, разбойные нападения на граждан и даже умышленные убийства. Преступления укрывались при участии и прямом попустительстве руководителей самого разного ранга, вплоть до всесильного министра Щелокова.

Попытки обвинить прокуратуру и КГБ в заговоре против милиции провалились. Чашу терпения переполнило раскрытие убийства, сопряженного с расчленением трупа жителя Армавира Анцупова. Как выяснилось, это преступление совершил в 1975 году старший сержант 5-го отделения Лобанов. Тогда и появилась у контрразведчиков версия о причастности обвиняемых к исчезновению семьи Шеймовых.

Тем временем милиционеры давали показания о многочисленных преступлениях, которые они совершали, с трудом припоминая детали содеянного. Заговорили и об убийстве семьи. Так, в рамках уголовного дела (Убийство на «Ждановской»), расследование которого я вел, стала проверяться эта версия. В следственном отделе КГБ относились к ней скептически (видимо, располагали данными об измене Шеймова). Правда, не исключали, что Виктор и его семья были ликвидированы перед угрозой разоблачения американскими спецслужбами. Установить истину можно было, только обнаружив трупы. Для поиска возможного места их захоронения в лесном массизе в наше распоряжение выделили полк солдат, буривших скважины глубиной до полутора метров на расстоянии 2–3 метров друг от друга.

Версия об убийстве так и не подтвердилась.

Бывший первый заместитель председателя КГБ СССР Бобков в своей книге «КГБ и власть» много места уделил измене Шеймова. Не сказал он только одного: Шеймова заподозрили примерно за полгода до бегства, и, когда неожиданно отменили все загранкомандировки, он понял — нужно уходить. Был в то время у контрразведчиков один секрет, позволявший выявлять возможных предателей, связанных с американцами… И версия была своя: в Москве совершенно официально и с разрешения властей совершил посадку американский самолет. Через несколько часов он улетал обратно. Перед вылетом в составе экипажа прошел и занял место в кабине загримированный под второго пилота Виктор Шеймов, Ольга и Леночка были загружены и вывезены в США в контейнерах.

В том же, 1983 году следователи КГБ получили бесспорные доказательства предательства Шеймова и квалифицировали его действия как измену Родине.

ЯПОНИЯ

ЛАГЕРЬ «МОЛОДОЖЕНОВ»

Капитан 1-го ранга Тамон Ямагути небрежно, двумя пальцами приподнял с письменного стола худенькую книжицу в цветной обложке:

— Отличная, превосходная работа, Миядзаки-сан! Надо бы отправить шифрограмму в Токио с благодарностью…

— Разрешите взглянуть, Ямагути-сан? — Миядзаки приподнялся и принял из рук в руки только что полученное диппочтой издание.

За окнами кабинета военно-морского атташе Японии стояла ночь. Сполохи реклам лениво и бесполезно шарили по фасадам соседних домов, из-за плотных штор приглушенно доносились гудки запоздалых автомобилей. Вашингтон спал крепким сном праведника. Но здесь, на пятом этаже многоквартирного фешенебельного Олбан Тауэре на углу авеню Массачусетс и Висконсин, жизнь не затихала. Ямагути снимал две смежные комнаты. Он жил без семьи, умел и любил готовить блюда национальной кухни. Не чурался маленьких японских ресторанчиков. Его часто встречали в «Беседке дракона» или у «Золотого Будды», где Ямагути наслаждался покоем, предавался философским размышлениям. Сегодня они отужинали вместе с капитаном 3-го ранга Тосио Миядзаки дома и только что перешли в кабинет хозяина.

— Да, идея заслуживает одобрения, — подтвердил оценку шефа Миядзаки. — С вашего позволения, однако, хотел бы заметить, что художественный уровень исполнения книжки мог бы быть и выше. Американский рынок — не наш, где проглотят гнилой фрукт, и даже с косточкой…

Ямягути знал, что его подопечный неплохо разбирается в искусстве, слывет эстетом.

— Мы служим императору, Миядзаки-сан, — вкрадчиво заметил капитан 1-го ранга. — И каждый обязан нести свою лепту к его стопам. В какой бы внешней форме она ни проявлялась. Я уверен, что художник, оформлявший книгу, тоже стремился к совершенству, но… Разве в нашей с вами работе все соответствует высоким помыслам Токио? Но мы прилежно и самоотреченно ведем борьбу с противником, тем самым приближая победу. Не так ли?

Миядзаки приподнялся и в покорном поклоне склонил голову. Затем он еще раз перелистал книжку. В ней было много картинок и мало текста — как раз то, что нужно маленьким ребятам, с которыми занимаются мамы и папы. На этой элементарной посылке и строился расчет ее авторов: книжка должна прежде всего попасть в руки взрослых. Как выяснилось несколько позже, это произведение оказалось предметом повышенного внимания самого президента США — Рузвельта. Точнее — один рисунок из целой россыпи других.

На развороте художник изобразил в цвете школьную географическую карту и двух мальчишек. На одного рисовальщик напялил форму военного матроса, а на другого нахлобучил шлем пехотинца. Широко расставив ноги, воздев к солнцу руки и широко разинув рты, вооруженные ребята стояли на всем пространстве Тихого океана от Филиппин до Сан-Франциско. Подпись состояла из нескольких слов: «Новая карта империи. Банзай!»

— Полагаю, американцам неплохо познакомиться с этим многообещающим символом, — закурив, процедил Ямагути. — Книжку следует всячески распространять.

— Будет исполнено, господин капитан первого ранга! Обещают прислать тираж.

— Затем я предлагаю вам, Миядзаки-сан, выехать в Лос-Анджелес, снять там квартирку и присмотреться к обстановке на Западном побережье… Предварительная договоренность с вашингтонскими властями у меня есть.

Тосио Миядзаки от неожиданности вскинул брови и, как побежденный гладиатор на арене Колизея древнего Рима обращал свой жалкий взор с мольбой о пощаде к ложе императора, уставился на шефа шпионской службы. Ему очень не хотелось выбираться из насиженного гнезда и тащиться в задымленный, пропахший нечистотами город. Но тут его взгляд случайно упал на золотой портсигар Ямагути, из которого он только что извлек и закурил сигарету. В левом верхнем углу на полированной поверхности четко вырисовывался герб императорской фамилии его страны — четырнадцать изящных лепестков хризантемы вокруг выпуклого солнца (только сам император имел герб с шестнадцатью лепестками).

Этого было достаточно. Он вдруг ощутил себя ничтожным зернышком в огромных песчаных часах, которые живут лишь до той поры, пока к ним прикасается рука властелина. Без него часы, время мертвы. Миядзаки, преисполненный благоговения, смиренно сложил перед собой холеные руки, мысленно поклонился императору Хирохито, затем, чуть привстав, опустил голову перед портсигаром с символами родины и властелина. Пристально наблюдавшему за этой немой сценкой Ямагути даже показалось, что в глазах подчиненного вспыхнули отблески священных лепестков священного осеннего цветка Японии. «Теперь его можно посылать даже в преисподнюю, — подумал Ямагути. — Что ж, у него все впереди, пусть служит верой и правдой!»

Сколько бы еще продолжались шпионские похождения Миядзаки, трудно сказать. Но у каждого начинания есть свой конец. Иногда добрый, иногда — бесславный. Контрразведка Соединенных Штатов не вдруг установила наблюдение за пытливым капитаном 3-го ранга. Объективно говоря, помог случай.

Однажды неудачный рыбак В. Тернтайн, проживавший в халупе на побережье, заявился к военным морякам в гавань и попросил, чтобы его принял командир. Тернтайн довольно сбивчиво объяснил, что рядом с ним живет бывший матрос срочной службы Томпсон. Когда его списали на берег, он стал по-чер-ному пить. Денег не было. Но он где-то раздобывал гроши и умудрялся достать одну-две порции рома или джина. А потом ложился спать. Но в один прекрасный день Томпсон побрился, переоделся в военно-морскую форму и исчез. Вечером вернулся трезвым, сказал, будто собирается снова служить. Так повторилось несколько раз. Рыбак заметил, что возвращается Томпсон с какими-то бумагами, прячет их под половик, а утром, в гражданском платье, уходит с ними в город. Тернтайн начал за ним исподволь следить и… зафиксировал встречу соседа с каким-то япошкой: тому разжалованный моряк, оглядываясь, передал целый ворох бумаг.

Для военно-морской контрразведки США остальное было делом техники — Томпсона задержали, а Миядзаки, который получал от Томпсона выкраденные на боевых кораблях документы, продолжал разгуливать как ни в чем не бывало. Оказывается, в Вашингтоне опасались поднимать волну вокруг капитана 3-го ранга, от которого нити тянулись в самые дипломатические верха, а это могло вызвать нежелательный международный скандал. Томпсон же после долгих препирательств со стороны судебных органов — его дело числилось одним из первых уголовных дел об иностранном шпионаже в Америке — был приговорен к 15 годам тюрьмы. Миядзаки об этом узнал, находясь уже дома, в Токио. Он обладал дипломатическим иммунитетом…

Другим незадачливым агентом японской разведки оказался капитан-лейтенант Омаи. Шпиона подвела неуемная жажда в любое время дня и ночи разделять ложе с «белогрудой» женщиной света или полусвета.

— Вы сломаете себе шею, Омаи-сан, — отчитал как-то агента Ямагути. — Прекратите свои амурные похождения, или я выпровожу вас отсюда в двадцать четыре часа!

Омаи слишком долго прожил на Западе (здесь он родился и вырос) и отличался от покорных, тихих японцев буйным, несговорчивым нравом. Как сказал Аристотель, «наш характер — это результат нашего образа жизни». Теперь к тому же он возненавидел свою профессию.

— Размер моего жалования, Ямагути-сан, не позволяет мне иметь собственное мнение о вашей нравственности. Но стоит вашему покорному слуге пошевелить пальцем, как из недр ваших тайных похождений выплывут весьма неблаговидные факты…

— Замолчите! — взбесился Ямагути. — С этой зарплатой, думаю, вам предстоит распрощаться. У вас слишком низкие и подлые мысли!

— Не ниже, чем брюхо у утки, — с наглой ухмылкой отрезал Омаи.

Последняя реплика оказалась выше сил Ямагути.

— Подлец, под арест! — срывающимся голосом заорал он.

— Честь имею кланяться, вы не в казарме, — капитан-лейтенант повернулся на каблуках и исчез в дверном проеме.

Но эта словесная перепалка не осталась без внимания контрразведки США: в кабинете Ямагути были установлены подслушивающие устройства.

Ночью в номере гостиницы «Континенталь», где остановился Омаи, его разбудил телефонный звонок. Нежный женский голосок обеспокоенно промурлыкал:

— Вы не спите?

Нет, он еще не спал. Да если бы и спал! Ему все было противно, мерзко. А когда хочется послать всех к дьяволу, самые полярные крайности могут сойтись. Он узнал знакомый голос шансонетки из ресторана, с которой был близок пару раз в этой гостинице.

— Я этажом ниже, номер 602. Спуститесь?

Дважды приглашать Омаи не требовалось. А на рассвете, когда шпион вернулся в свой номер, он недосчитался одного «сов. секретного» документа — перечня вопросов, интересующих Токио. Какие же сведения предлагалось добыть агенту? Приведем некоторые вопросы. «Какова структура американской разведки? Какими средствами в этой стране лучше осуществлять шпионаж? Кто из офицеров военно-морского флота США наиболее перспективен с точки зрения высоких постов в возможной войне? Каковы их биографии, чисто человеческие характеры? Какова тактика ночного боя подразделений ВМФ? Перечислите сигналы и средства опознания судов. Сообщите данные об имеющихся в наличии линкорах, крейсерах. Имеет ли место передислокация эскадр? Каково морально-политическое состояние личного состава флота?» Затем давалось конкретное задание: «выяснить характеристики нового артиллерийского снаряда для 203-мм палубного оружия…»

После такого провала — Омаи отдавал себе полный отчет о случившемся и о грозящих последствиях — он словно в воду канул. Ямагути не знал об исчезновении «сов. секретного» документа и продолжал распоряжаться агентурой. Прошло несколько недель. Из Токио вдруг поступил запрос: «Почему до сих пор нет сведений о снаряде 203-мм?» У бывалого, хладнокровного шпиона перехватило дыхание. Перед мысленным взором возникло видение всадника Апокалипсиса. Он понятия не имел об этом распоряжении из Центра. Однако уточнять, демонстрируя неосведомленность перед вышестоящим начальством, не стал. Решил: «Обойдемся, выкрутимся своими силами». Раньше его люди уже получили доступ к 203-мм корабельному орудию, поэтому суть дела не требовала особых пояснений. Кому же теперь давалось задание по характеристике снаряда? И тут Ямагути осенило — Омаи! Однако осуждать этого жалкого ловца каждой юбки уже не имело смысла. Требовалось действовать, причем немедленно.

Люди Ямагути завербовали разнорабочего Брауна с завода, производившего артиллерийские снаряды для башенных орудий. Многодетный человек со скудной зарплатой и убогими, просто нищенскими условиями жизни согласился на любой, даже самый рискованный шаг. «Голод — лучший повар, он отблагодарит самую дурную похлебку, — устало изрек Браун и добавил: — Для меня что так, что этак, все одно — петля».

Японцы слишком торопились и даже не удосужились профессионально проверить, изучить Брауна, в лице которого американцы подставили «друзьям» своего опытного агента… Дело кончилось тем, что довольный успехом Ямагути за ничего не стоящую «документацию» вручил «лазутчику«-американцу шестьсот долларов наличными.

Так в этой хитроумной игре, где осторожных, подозрительных японцев водили за нос еще некоторое время, американская контрразведка выпустила на арену агента-двойника. По тем временам операция считалась неординарной, хотя аналогичными приемами пользовались более опытные разведчики.

Из месяца в месяц Ямагути продолжал расширять свою шпионскую сеть от Нью-Йорка до крайних Западных Штатов. Агентов он внедрял и в туристическое бюро Японии, и в компанию, торгующую шелком, и в прочие мелкие японские фирмы. Он по-прежнему жил один, а в тихие ночные часы предавался отдыху за изучением японских книг, воспевающих «героическое прошлое» Японии. Особую страсть Ямагути питал к исследованиям в области йоги, буддийских сект, оккультных «теорий». Он привез с собой в США небольшую библиотечку любимых произведений, которые мог перечитывать десятки раз; кое-что приобрел в Вашингтоне на английском языке.

В беседах со своим помощником Като-саном капитан 1-го ранга закуривал и предавался философским размышлениям. Скорее, эти встречи напоминали театр одного актера — разглагольствовал Ямагути.

— Что означает, — задавался он вопросом, глядя мимо Като-сана на висевшую под потолком картину священной горы Фудзи, — что означает с помощью речи или искусства живописи (теперь указательный палец обращался в сторону заснеженной Фудзи) передать собственные знания, наблюдения, наконец, опыт другому человеку? С одной стороны, это значит обогатить нравственно, духовно, научно своего партнера, с другой — осознать собственное величие, свое «я».

— Сегодня я хотел бы милостиво разделить, Като-сан, с вами мои скромные познания в области самой малоизученной, таинственной, ранее существовавшей в Японии буддийской секты ямабуси. Обратите внимание: необузданное стремление к необычному, предвкушение чуда лежит в человеческой природе. — И Ямагути, оседлав своего конька, начинал рассказ…

Ямабуси — горные воины — это даже не секта, а орден монахов. Он возник где-то в IX веке. Его члены занимались йогой, воинским искусством, молились и передавали свои познания шпионам тех далеких лет — ниндзя. Ямабуси обитали в горах, а по определенным, известным лишь им священным дням отправлялись в Киото поклониться реликвиям храма ордена Дайгод-зи. Воинское искусство ямабуси, включая маскировку иллюзион, лучше других освоили ниндзя. Вот почему они умели выступать при нужных лазутчику обстоятельствах в роли «буддийского священника», «бродячего фокусника», «типичного крестьянина», «брадобрея»…

— Перевоплощение ниндзя, — подчеркивал Ямагути, — считалось одной из основ высокого профессионализма, необходимой для длительного сбора информации в каком-либо городе, селе, и называлось «трудом резидента».

Като понимающе кивал. При слове «резидент» он чувствовал себя не таким одиноким в море познаний, которое обрушивал на него шеф. Оно сразу возвращало его из средневековья в сегодняшний, близкий японскому шпиону мир.

— Вы, Като-сан, — продолжал поучать его Ямагути, — если и слышали о лазутчиках-мужчинах ниндзя, то могу поручиться, что ничегошеньки не ведаете о женщинах ниндзя. О, эти «амазонки» отличались таким коварным нравом…

Като покорно выстраивал на лице богатой мимикой иероглиф заинтересованности, абсолютного внимания, когда Ямагути, смакуя подробности, рассказывал о расправах, чинимых этими женщинами-вампирами над неугодными князьями после любовных утех и получения необходимой информации.

— Весьма сожалею, что в наше время перевелись японские Мата Хари! Одну из них я специально бы напустил на капитан-лейтенанта Омаи… Обратите внимание: они умерщвляли своих обессилевших на ложе властелинов заколками от волос! Разумеется, этот предмет женского туалета изготавливался по заказу и имел форму миниатюрного кинжала. Ножнами для него служила традиционная высокая женская прическа…

В дипломатических кругах Вашингтона Ямагути нарочно старался не проявлять в полном объеме своей начитанности, познаний. Но если он вдруг задавался целью произвести на нужное лицо впечатление, то закипал и бурлил до тех пор, пока из него не выходил весь пар.

Время тем не менее шло, «проколы» в шпионском бизнесе Ямагути участились, его фирма в Токио стала подумывать о скорейшей «смене декораций». Стрелка политического барометра не предвещала ничего утешительного. Вашингтон проводил его иронической усмешкой, но Токио встретил как национального героя! Ямагути сменил погоны на контр-адмиральские и возглавил штаб 5-го флота. А через год, в январе 1940 года, его перевели в штаб адмирала Исо-року Ямамото — как опытного специалиста по американским военно-морским проблемам и шпионажу — для разработки и осуществления плана нападения на США.

Ямамото знал Ямагути с тех времен, когда сам работал в США. Тогда он азартно резался в покер с американскими офицерами, слыл чемпионом игры в японские шахматы «го» среди личного состава флота в Йокосуке. О его фантастическом азарте ходили анекдоты. Когда ехидные шуточки долетали до его тонкого слуха, он небрежно парировал: «Не судите с кондачка, карты и моя профессия неразделимы!» Разумеется, в первую очередь он имел в виду профессию шпиона: за карточным столом он проявлял разносторонний талант циркового артиста-манипулятора и трюкача. Поражений он не любил и переносил их крайне болезненно: они мешали ему сосредоточиться на вопросах, которые он заранее припасал для прощупывания американских партнеров. В свое время Ямамото служил на флагманском корабле «Микаса» при адмирале Того. Взрыв во время Цусимского боя лишил его трех пальцев на правой руке. Но теперь, накануне событий под Перл-Харбором, это, естественно, не помешало адмиралу возглавить объединенный флот.

Здесь следует заметить, что при всех неудачах и промахах в Соединенных Штатах шпион Ямагути ухитрился заполучить в руки некоторые секреты американцев по их же оплошности. Так, незадолго до атаки на Перл-Харбор одна из американских газет Среднего Запада умудрилась опубликовать окончательный вариант мобилизационного плана США. И это сыграло немаловажную роль в продвижении офицера ВМФ по службе.

Все это придавало японским военным уверенность в необходимости форсировать приготовления к боевым операциям. Конкретизируя давние планы нанесения первого удара по Перл-Харбору, один из ближайших друзей адмирала Исороку Ямамото капитан 2-го ранга Миноби занялся секретной подготовкой летчиков военно-морской авиации. По его приказу с острова Споку, который внешними очертаниями походил на гавайский остров Оаху, были принудительно вывезены все жители. Затем на острове строительный батальон возвел из старых досок и ржавого железа макет гавани Перл-Харбор, со всеми прилегающими к ней жилыми домами, складами, магазинчиками, заправочными станциями. 720 дней авиабомбы и авиационные торпеды обрушивались на Сиоку, который Ямамото уже тогда в доверительных беседах с приятелями называл Перл-Харбором. За эти годы из-за слабой подготовки летного состава, а зачастую из-за мерзких погодных условий, Миноби потерял в акватории острова Сиоку 300 боевых машин.

Незадолго до «Дня икс» — нападения на гавайский Перл-Харбор — Ямамото присвоил Миноби чин адмирала. А за день до атаки Миноби перед строем пилотов сообщил ничего не подозревавшим офицерам, что остров-полигон, на который они сбрасывали бомбы, является точной копией Перл-Харбора, где им в «час пик» предстоит проявить чудеса героизма в «войне за Великую Восточную Азию».

Ранним утром 20 ноября 1941 года под непроницаемым пологом сплошного тумана оперативное соединение военно-морского флота Японии по приказу императорской ставки вышло из портов Йокосука, Сасебо и Куре, взяв курс на Гавайские острова. Соединением командовал адмирал Нагумо. Общее руководство по нанесению стратегического удара по американской военно-морской базе Перл-Харбор было возложено на командующего флотом Исороку Ямамото. Разведкой ведал его друг вице-адмирал Ямагути. Операция имела кодовое название «Зэт».

Атака на Перл-Харбор длилась всего два часа. Оперативный план предусматривал уничтожение американских кораблей самолетами с авианосцев. По завершении операции «Зэт» всему соединению предписывалось осуществить быстрый отход в территориальные воды Японии.

В результате налета было потоплено 4 лайнера,

2 эсминца и 2 вспомогательных корабля. Уничтожено 188 самолетов. Потери в личном составе — более

3 тысяч человек. Потери с японской стороны: 28 самолетов не возвратились на авианосцы и 74 самолета были повреждены. Потоплены: 1 большая и 5 небольших подводных лодок.

По мнению одного из исследователей причин разгрома базы Перл-Харбор, многие выводы из всей массы докладов, справок, протоколов, донесений могут оспариваться. Однако два момента представляются вполне достоверными. Японцы добились абсолютной внезапности нападения, и, кроме того, — американская информационная система оказалась несовершенной.

В сущности, оба момента тесно взаимосвязаны: не случись провала во всей разведывательной системе США, японцы вряд ли смогли бы использовать фактор внезапности.

В декабре 1941 года мало кто в Вашингтоне верил, что Япония имеет серьезную возможность для нападения на Перл-Харбор. А японцы как раз ее имели! Еще меньше находилось тех, кто верил, что японцы вообще намереваются совершить удар. Иные лица считали, что Гавайские острова лежат слишком далеко от Японии, а японский военно-морской флот по чисто техническим причинам не в силах справиться с такой задачей, как нападение на Перл-Харбор, равно как и авиация, у которой, по мнению Вашингтона, не было пилотов высокого класса.

Из этих предпосылок становится понятной и реакция министра ВМФ США Фрэнка Нокса, когда он узнал, что Перл-Харбор бомбят японские пилоты. «Боже мой! — воскликнул министр. — Этого не может быть!» Для него, да и для других высших чинов армии и флота США, стремительная акция Японии оказалась невероятной, неправдоподобной. Они ждали нападения где угодно, только не на Гавайях. Признаки того, что японцы готовят вылазку, были. Но высшие американские умы не придавали им должного значения. А ведь было о чем задуматься, если, как мы об этом рассказали выше, еще задолго до начала второй мировой войны Япония готовила и тщательно внедряла в разных странах, включая США, свою агентурную сеть.

В дни, предшествовавшие атаке на Перл-Харбор, спецслужбы Японии разыграли самый настоящий фарс. В одно из воскресений по центральным улицам Токио и в его пригородах вдруг стали разгуливать группами и поодиночке японские матросы. На телеграмму, поступившую из Вашингтона с требованием «уточнить дислокацию японского флота», американский военно-морской атташе из посольства США ответил, что, по всей вероятности, японские военные корабли находятся на своей базе в Йокосуке, так как «в окрестностях японской столицы и непосредственно в городе обнаружено много моряков в увольнении». На самом же деле это были не матросы, а переодетые в военно-морскую форму сотрудники спецслужб Японии.

Надо сказать, японцы активно занимались и другой игрой — игрой в «войну шифров». Она, пожалуй, оказалась тогда в центре внимания всей шпионской деятельности спецподразделений. Станции подслушивания в Калифорнийском заливе позволяли японским штабам добывать сведения об активности американского ВМФ вдоль всего побережья Тихого океана.

Атаке на Перл-Харбор предшествовала расшифровка американского морского кода. Радиоцентры перехвата в Кантоне, Шанхае, Мехико щедро снабжали генеральный штаб Японии шифровками, перехваченными у американских служб и ведомств разного уровня.

Японцы в области применения радиосвязи стояли тогда выше своего противника. Успешные обманные маневры флотских подразделений, по мнению наблюдателей, они могли осуществлять, лишь имея в своем распоряжении высококвалифицированный персонал и жесткую систему связи. Они очень часто меняли шифры, а чтобы еще больше вводить противника в заблуждение, дезориентировать его, применяли тактику «молчания» при продвижении кораблей в зону активного действия. Ловко использовались радиофальшивки, пересылаемые с японских эсминцев в эту зону, а другие шифровки указывали совсем иной географический сектор возможной высадки десанта, находящийся за сотни миль от реально запланированных действий…

Несомненно, что при подготовке атаки на Перл-Харбор имел значение и такой фактор, как местное население на Гавайях. Ведь на этих вулканических островах, в одном из самых важных опорных пунктов ВМФ США в районе Тихого океана, 30 процентов населения составляли японцы. Если в самих США японцы не допускались к работе на военных объектах, то на Гавайи этот принцип не распространялся. В подобной обстановке секретные службы Японии имели самые благоприятные возможности для вербовки агентуры.

Результат? Японские летчики абсолютно точно знали, где на Гавайях располагались те корабли, которые им предписывалось отправить на дно. Им было известно и то, как проводят воскресенья, или уик-энды, американские военные моряки, где они живут, когда возвращаются на корабли. Кто из офицеров к кому ходит в гости, кто сколько пьет и разгуливает по кабачкам «чайна-тауна»…

Атака на Перл-Харбор началась ранним утром 7 декабря. Тральщик ВМФ США «Кондор» в 3 часа 50 минут обнаружил японскую подводную лодку, находящуюся в полупогруженном состоянии в запретной зоне неподалеку от входа в бухту Перл-Харбор. В 6 часов 45 минут того же утра эта лодка была потоплена эсминцем «Уорлд». Но доклад командира эсминца не был направлен по инстанции. Офицерский состав военно-морской базы в Перл-Харборе еще продолжал обсуждать это событие, когда на остров начали падать японские бомбы.

Рассказывают и такую историю: радарные установки одного из американских армейских подразделений на Гавайях (учебная РЛС) засекли японские самолеты первой группы в 7 часов 2 минуты утра. Боевые машины приближались к островам с севера. Однако последовавший сигнал боевой тревоги был встречен всеми с недоверием. Малоопытный американский лейтенант, приняв армаду за свои самолеты, резко оборвал докладывавшего сержанта и приказал «забыть этот идиотский эпизод».

Приходилось слышать, что главным аргументом, с помощью которого представители командования США в Перл-Харборе пытались в ходе расследования конгрессом оправдаться за свой разгром, были ссылки на то, что к ним «не поступила информация, которой располагал Вашингтон». Выяснилось также, что основные проблемы в распространении разведывательных данных были связаны с озабоченностью столицы вопросами «обеспечения секретной информации». Как показал в ходе расследования бригадный генерал, бывший в то время начальником разведки, Шерман Майлз, действительно «за пределы Вашингтона не посылалось ни одно из расшифрованных японских дипломатических донесений». Это делалось в целях защиты системы криптоанализа «Мэджик» («Волшебство»). Иными словами, администрация и командование пытались предотвратить разглашение того факта, что американские специалисты уже расшифровали японские дипломатические коды. Желание защитить систему «Мэджик» от утечки информации и толкнуло, по мнению некоторых наблюдателей, генерала Дж. Маршалла на решение оповестить Перл-Харбор о надвигающейся опасности не по телеграфу, а через коммерческую телефонную линию. И что же произошло?

Посыльный компании «Эр-си-эй», японец по национальности, который доставлял послание генерала Маршалла командующему базой в Перл-Харбор, находился еще в пути на своем двухцилиндровом мотоцикле, когда началась вселенская бомбежка острова с японских самолетов. Он был вынужден укрыться в убежище. Находившаяся в его сумке депеша, предостерегавшая командование базой о возможном нападении противника, была доставлена посыльным по назначению лишь после полудня 7 декабря. Над Перл-Харбором еще стоял смрад пожарища. Похоронные команды извлекли из-под руин складов, рухнувших домов, с корабельных палуб трупы погибших! А из репродукторов все еще доносился хриплый голос диктора местной радиостанции «Гонолулу адвертайзер», записанный на всякий случай на пластинку: «На нас совершено воздушное нападение. Все должны сохранять спокойствие и оставаться в помещении. Не выходите на улицу, чтобы не препятствовать быстрому продвижению военных к их постам. Нет оснований для беспокойства. Нет оснований для беспокойства…»

Пластинку просто забыли выключить. Было не до нее.

Несколько десятков лет минуло с момента нападения империалистической Японии на США и их союзников на Тихом океане. Где-то на дне этого океана покоятся останки адмирала флота, одного из зачинщиков войны, Ямамото — его самолет был сбит американскими истребителями 18 апреля 1943 года. Давно нет в живых и шпиона Ямагути. Да и вообще многое изменилось на мировой арене. И все же теперь иные западные историки пытаются представить Японию в виде «невинной жертвы». На деле американцы сами способствовали подготовке Японии к войне, стремясь направить весь ее агрессивный запал против Советского Союза. Напав на США, Япония и не думала об отказе от военных действий против СССР. В Токио лишь на какое-то время отложили начало войны. На то самое время, которое, по замыслам японских стратегов, было необходимо для победы гитлеровских полчищ над Советской Армией…

РУМЫНИЯ

ЖЕНЩИНЫ-ШПИОНКИ

В 1996 году Европа встала на уши: из Румынии вылетели в самом буквальном смысле сразу три атташе. Все трое были уличены в связи с бухарестской журналисткой Флорианой Юкон, двадцати трех лет от роду, рыжей, не сказать чтобы красавицей, но огонь-девкой, даже по фотографии видно. Фотографию, кстати, сделали в Швейцарии: швейцарский посол, состоя в законном браке, успел стаскать девочку к себе на родину и там показался с нею на каком-то приеме. Она бойко тянула из него всю информацию и передавала румынской службе безопасности, все это время проживая в квартире, которую швейцарец для свиданий с нею снял в центре Бухареста. Но самое интересное, что такие агенты обычно долго не живут — много знают: рыжая же подстраховалась и на этот случай. Она отдалась шефу румынской безопасности, договорившись предварительно с его же коллегами о фиксации его соблазнения на пленку. Так что убрать ее теперь будет очень затруднительно: всех скомпрометировала.

Между тем случай далеко не единичен: история знает несколько десятков женщин, которым выбалтывали военные тайны, шли ради них войной, допускали в святая святых государственного управления…

Первый из ужасающих примеров мы находим в Библии: спасая свой народ от нашествия завоевателя Олоферна, красивая девушка Юдифь отдалась ему в его палатке, а когда он, пресыщенный, заснул, отрубила ему голову, с которой и изображается на известной картине Джорджоне.

Но подлинно широкие поля деятельности открылись перед женщинами, когда они были допущены в тайный сыск. Шпионских нитей не избежал и Пушкин, который вообще едва мог устоять перед красивой женщиной, что очень хорошо было известно наверху. К нему подослали красавицу-полячку Каролину Со-баньскую, женщину исключительных достоинств и такого любовного опыта, что поэт сдался стремительно. Зная, как подъехать к гению, она первым делом попросила Пушкина расписаться в ее альбоме («Только имя!») — и он вместо росписи вписал туда одно из лучших своих посвящений «Что в имени тебе моем». Впоследствии в России оказался весьма подозрительный по части национального самосознания Мицкевич, и Собаньскую бросили на него. Пушкин, разумеется, не знал всей подноготной и возревновал. Они с Мицкевичем круглю рассорились, и отголоски этой ссоры слышны в пушкинском отношении к польскому восстанию 1831 года.

Дамский шпионаж принимает поистине катастрофические масштабы в конце прошлого века. Самой из-? вестной и влиятельной шпионкой мира была, надо полагать, знаменитая Докторша, или фрау фон Хайн-рихсен (Генрихсен), о которой поныне слагаются легенды.

На самом деле звали ее Мари Анна Лессер, и была она дочерью торговца картинами и антиквариатом. Симпатично и симптоматично, что карьера знаменитейшей разведчицы мира началась не где-нибудь, а в Санкт-Петербурге. Папаша приехал вместе с нею изучать местное искусство, бывшее тогда в расцвете. Дочь, в ту пору семнадцатилетняя, без памяти влюбилась в немецкого военного атташе, классического прусского кавалериста, военного аристократа. Он немедленно снял на Петроградской стороне маленькую квартирку, где предался с девушкой безумным утехам. Папаша уехал на родину, Мари Анна осталась, но тут нашему кавалеристу стало известно, что у русских — этих вечных потенциальных противников — появилось какое-то новое оружие, модификация солдатской винтовки, взятая на вооружение в конце века. Атташе, недолго думая, подложил любимую под одного из крупных русских военных, с которым был шапочно знаком. К утру тот начертил ей винтовку в разрезе и с подробными пояснениями. Мари Анна побежала к атташе с чертежом, и он понял: эта девушка не для него, родине она нужнее. Он лично направил возлюбленную в школу шпионов при германском генштабе, где она изучила все европейские языки и приступила к активной работе.

Докторша не щадила никого: ее любовник и подчиненный был единственным, кроме нее, кто знал об одном французском осведомителе. Осведомителя забрали. Нимало не колеблясь, Лессер прострелила голову любимому. Она же была одной из первых, кто донес о том, что англичане и французы собираются приступить к выпуску собственных танков. Некий чин в генштабе назвал ее сообщение чистейшей фантастикой. Когда танки появились на фронте, Докторша явилась к нему и застрелила лично. Очень может быть, что все это легенды, однако факт остается фактом: именно Докторша стала причиной поражения русских у Мазурских озер. Проникнув в стан русских (для этого пришлось перейти через фронт!) и выдавая себя за местную жительницу, вдову, она залучила к себе несколько офицеров, вытянула из них сведения о дислокации русских войск и с почтовыми голубями отправила немцам донесение через линию фронта. Докторша благополучно дожила до конца войны, хотя о ее расстреле сообщалось регулярно. Она и была шефом самой знаменитой шпионки всех времен и народов — Маты Хари.

Нужно заметить, в военное время шпионок не щадили: в 1916 году немцы расстреляли легендарную Габриэлу, которая помогала бежать из плена и переправляться через швейцарскую границу офицерам Антанты. Габриэла флиртовала с немецкими солдатами, и они невнимательно просматривали фальшивые документы. Однажды она хладнокровно помогала своим подопечным спрятать убитого ими тайного агента, который их выследил. По рассказам спасенных ею, Габриэла была необыкновенно хороша. Ей не было и двадцати лет. Марусю Дестрельс, знаменитую актри-су-агентку, отравили немецкие контрразведчики. Она играла на сцене и единогласно считалась самой хрупкой и невинной с виду шпионкой из всех, известных человечеству. Число любовников Маруси Дестрельс исчислялось многими десятками. Немцы нашли ее в Швейцарии во время войны, назвались поклонниками ее таланта, пригласили к себе за стол и подсыпали яду в кофе.

Англичанам удалось захватить во время первой мировой войны немецкую шпионку Елизавету Вертгейм — одну из самых хитрых и стойких женщин в истории шпионажа. Ее связным был закашивавший под любовника (а возможно, являвшийся им в действительности) некто Брекоф, действовавший под именем Реджинальда Роланда. Вертгейм специализировалась на морских офицерах, которые не могли устоять перед ее русалочьими зелеными глазами.

За эти красивые глаза ей выдавалась вся информация о дислокации союзнических судов, а Реджинальд

Роланд всю эту информацию записывал симпатическими чернилами. Порошок, из которого делались чернила, хранился в баночке из-под талька. Роланда раскололи легко, он выдал Елизавету, но она наотрез отказалась признаться в чем бы то ни было. Смертную казнь ей заменили пожизненной каторгой.

Другая шпионка, Луиза де Бетиньи, умершая в пожизненном заключении, после смерти вернулась на родину: немцы выдали ее тело французам, и она была похоронена во Франции с воинскими почестями.

Впрочем, и женская стойкость, как и женское коварство, не абсолютны. Иногда шпионки прокалывались — естественно, на любви. Танцовщица Бланш Потэн работала во время первой мировой войны то в Мадриде, то в Париже, потом союзники заслали ее в Брюссель… Там-то она и влюбилась в сотрудника германской контрразведки. Его раскололи давно и. теперь надеялись, что Бланш Потэн вытрясет из него остальное. Контрразведчик, однако, оказался половым гигантом и настоящим рыцарем: разведчица влюбилась в него страстно, до беспамятства, и после месяца пылких свиданий сдала ему всех французских агентов, которых знала. Послышался треск оглушительного провала. Впоследствии они поженились и контрразведку покинули: Бланш Потэн дожила свой век благопристойной матроной.

Одну из самых ярких страниц в историю европейских политических интриг вписала именно русская — Надежда Плевицкая. Плевицкая прославилась как великолепная исполнительница русских народных песен, дважды ее лично слушал Николай II, искусством ее восхищались взыскательные критики, а несколько вульгарная, но типично русская внешность (курносое, широкое, чувственное лицо, малый рост, полная крепкая грудь, глубоко посаженные черные глаза) действовали неотразимо. Когда и кем Плевицкая была завербована — сегодня не скажет никто, во всяком случае во время гражданской войны ее видели на стороне красных. В эмиграции, в Париже, она завербовала бывшего белого офицера Скоблина.

Скоблин был младше Плевицкой и состоял в Российском общевоинском союзе в изгнании (РОВС). Правда, вступил он туда лишь в 1928 году, а до того служил антрепренером жены, в которую был влюблен безумно. Перед смертью Плевицкая призналась, что сама направила Скоблина в союз, чтобы по заданию большевиков разлагать эту организацию изнутри.

Став в начале тридцатых начальником разведки и контрразведки РОВСа, Скоблин сосредоточил в своих руках всю информацию о наиболее активных белых генералах и вообще обо всех боевых организациях эмиграции (а такие были). Есть все основания полагать, что в 1930 году Скоблин принимал участие в похищении Кутепова, а после похищения в 1938 году генерала Миллера он исчез.

Миллер знал, что может быть похищен. Он Скоб-лину не доверял и оставил на случай своего похищения записку, по которой впоследствии все и раскололось. Плевицкая была арестована и упорно отрицала, что знает что-либо о деятельности мужа. Было о чем знать, кстати: Скоблин умудрился создать внутри РОВСа целую «внутреннюю линию», сотрудничавшую с НКВД. Плевицкой пришлось отвечать за всех этих предателей: ее приговорили к двадцати годам каторги, через три года она скончалась в тюремной больнице в Эльзасе-Лотарингии, но перед смертью сделала ряд признаний. Она сказала, что работала на НКВД с двадцатых годов и лично осуществляла руководство «внутренней линией». Но не было ли это запоздалой попыткой поднять себе цену в глазах потомков, чтобы наказание не выглядело столь незаслуженным?

Своеобразная логика, но в каком-то смысле вполне женская…

Словом, последние полтора века знают несколько имен, рядом с которыми Флориана Юкон как-то блекнет. Но все эти одного поля ягоды при всем своем бесспорном свинстве вызывают у сегодняшнего наблюдателя некое смутное восхищение. Да, в постели мужчина открыт и беззащитен, да, любое использование любви (или игры в любовь) во имя войны есть уже величайшая гнусность, и большинство шпионок были наказаны тем, что настоящей любви так никогда и не узнали. Разве что любили первых своих мужчин, большей частью офицеров.

А все же за ночь с Плевицкой, Матой Хари, Бланш Потэн или любой другой из них (все они были красавицы, иначе в их деле нельзя) можно выдать парочку военных тайн. Так что пусть продолжают. С ними гораздо интереснее, чем со Штирлицем.

ГОЛЛАНДИЯ. ЗАГАДОЧНЫЙ ПУЛЬХОФ

I

Опытному контрразведчику не стоит больших трудов узнать, кто работает против него на стороне противника. Это нетрудно установить как на основе данных собственной агентуры, так и по сведениям, поступающих от подпольных организаций. Ему также важно знать фамилии руководителей шпионажа противника и методы их работы, чтобы он мог предвидеть, каких трюков с их стороны следует опасаться. Иногда, допрашивая учеников этих шпионских главарей, контрразведчик узнает, к каким особым приемам они прибегают.

В начале 1942 года от побережья Голландии отчалила лодка с беженцами. В пяти милях от берегов Англии ее задержал английский военный корабль и, взяв на буксир, привел в порт. Экипаж состоял из четырнадцати молодых голландцев. Одни из них были уроженцами тогдашней Голландской Ост-Индии, другие раньше жили там.

По заведенному порядку для проверки их направили в Королевскую викторианскую патриотическую школу. Всех беженцев допрашивали по отдельности, и я без колебаний заявил, что они — настоящие беженцы, у которых одна цель — бежать из оккупированной Голландии и работать с теми, кто вел активную борьбу против немцев.

Естественно, прежде всего их спросили, как им удалось совершить побег. Все показали одно и тоже. Оказалось, что побег организовал молодой человек по имени Пульхоф, который был полуголландцем, полу-малайцем, то есть метисом. (Здесь необходимо заметить, что все голландцы, проживающие в Ост-Индии, занимали высокое общественное положение, так как были либо правительственными служащими, либо офицерами, либо гражданскими инженерами, врачами и юристами. Поэтому дети от их брака с малайками получали хорошее воспитание и были явно не глупыми, — здесь давала себя знать отцовская линия. К числу таких людей, по-видимому, принадлежал и Пульхоф.)

Сопоставив показания всех четырнадцати беженцев, я получил полное представление о том, каким путем Пульхоф организовал этот побег. Он проделал это с непревзойденным хладнокровием. Сначала он достал парусную лодку с мотором, а затем, пользуясь своим положением, достал продукты, горючее и прочие необходимые вещи. Дерзко, среди бела дня, он по одному перевез всех голландцев на лодку в служебном автомобиле департамента продовольственного снабжения, даже не считая нужным окружать это тайной! Причем это был не закрытый автомобиль, в котором человек может сесть так, что его не будет видно, а открытая машина спортивного типа. Всякий, кому не лень, мог разглядывать пассажиров сколько душе угодно. Либо Пульхоф отличался безрассудной храбростью, либо не боялся, что немцы могут разоблачить его, так как они сами потворствовали ему.

Такой откровенный цинизм требует пояснений. За время работы в контрразведке мне не раз приходилось убеждаться в том, что целесообразнее предполагать в отношении подозреваемого самое плохое, пока не удастся доказать лучшее. Правда, читатель может возразить, что Пульхоф ведь даже не относился к числу подозреваемых. Это был просто смелый юноша, который всего лишь согласился работать у немцев, чтобы иметь возможность помогать друзьям бежать из оккупированной Голландии. Доказательством этого служит тот факт, что четырнадцать голландцев не только благополучно добрались до Англии, но и оказались настоящими патриотами. Однако контрразведчик не всегда воспринимает вещи такими, какими они кажутся на первый взгляд. Пульхоф мог искренне содействовать побегу, но ведь могло быть и иначе. Если он был в сговоре с немцами, — а имелись основания предполагать это, ведь до войны Пульхоф сочувствовал нацистскому движению, — он, стремясь с самого начала завоевать доверие, конечно, постарался бы подобрать в первую группу беженцев таких голландцев, порядочность которых легко доказать. Позднее вместе с беженцами он мог посадить в лодку предателя или шпиона. Я решил внимательно присмотреться к последующей деятельности Пульхофа.

II

Через три месяца, в начале весны 1942 года, в Англию прибыла вторая снаряженная Пульхофом лодка. В ней сидели двадцать человек, и опять одни мужчины: два метиса, два летчика из состава бывших военно-воздушных сил Голландии, а остальные — студенты университетов. Их также допрашивали по отдельности, и, рассказывая о побеге, они слово в слово повторяли то, что мы уже услышали от беженцев первой группы. И на этот раз Пульхоф сам разработал план побега, достал лодку, продукты и с неменьшей дерзостью поодиночке перевез беженцев на лодку в открытой машине. Все двенадцать человек были подвергнуты тщательной проверке, но и они оказались настоящими беженцами. Короче говоря, с лета 1942 года и до марта 1944 года в Англию прибыли еще четыре лодки, снаряженные Пульхофом. На допросах все они дали одинаковые показания и, что самое странное, если Пульхоф действительно был в сговоре с немцами, при проверке оказались настоящими голландскими патриотами.

Обстоятельства, связанные с безуспешной попыткой одной из этих указанных лодок добраться до Англии, были довольно странными. Снабдив эту седьмую по счету лодку продовольствием, Пульхоф собирался отправить ее со спокойного участка побережья Голландии между Схевенингеном и Хук-ван-Холландом. Была тихая ночь. И казалось, что эта лодка, как и предыдущая, спокойно, без особых приключений, дойдет до Англии. Но только она отплыла от берега, начал пошаливать мотор. Потом он испортился совсем, и отчаявшийся экипаж все свои надежды возложил на довольно примитивный парус. Однако вскоре с желавшими бежать приключилась новая беда. Поднялся сильный ветер, и, несмотря на все их старания, лодку стало относить обратно к берегам Голландии. Море разбушевалось, и лодка бешено понеслась по ветру. Люди уже больше не помышляли о том, чтобы бежать в Англию. Они только всеми силами старались избежать гибели в морской пучине, пусть даже ценой расстрела, окажись они в руках немцев.

На следующее утро выяснилось, что по воле злого рока лодку несет прямо в гавань Хук-ван-Холланд. Что оставалось делать неудачливым беженцам? Самые злейшие враги не могли бы подобрать менее подходящего места для высадки. Потрепанная бурей лодка с явно гражданским экипажем, среди бела дня прибывшая в бойкую гавань, которая кишела немецкими чиновниками и солдатами, не могла не привлечь к себе внимания. В безмолвном отчаянии беженцы ввели лодку в гавань, ошвартовали ее и сошли на берег, ожидая, что их сразу же арестуют. Но ничего подобного не произошло. Не веря, что все кончилось благополучно, они стали быстро расходиться по домам, боясь услышать окрик часового или щелчок ружейного затвора. Но никто не обратил на них ни малейшего внимания, словно это была компания, в мирное время возвратившаяся с прогулки по морю, а не группа беженцев, попавшая в самый бойкий и охраняемый порт на побережье оккупированной Европы. Впоследствии, поодиночке допрашивая беженцев, рассказавших мне обо всем этом, я узнал, что гестапо не тронуло ни одного из участников этого неудавшегося побега.

В чем крылась причина столь странного поведения немцев? Не могли же они в самом деле оказаться настолько беспечными, чтобы пренебречь элементарнейшими мерами предосторожности? Очевидно, Пуль-хоф и впрямь действовал заодно с немцами и снарядил лодку с их ведома. Арест беженцев мог осложнить сотрудничество Пульхофа с немцами, и, чтобы избежать этого, они предпочли ничего не видеть.

Еще больше я утвердился в своем мнении, когда мне рассказали подробности второй неудачной попытки бежать. Через два месяца, ничуть не смутившись провалом седьмой лодки, Пульхоф организовал следующий побег. На этот раз лодка должна была отплыть от побережья Северной Голландии. Снова что-то случилось, и лодку прибило обратно к берегу почти в том же месте, откуда она отправилась. Немецкая охрана проявила достаточную бдительность и их арестовали сразу же, как только они сошли на берег. На допросе некоторых из них пытали. Один беженец не вынес пыток и рассказал, как был организован побег. Гестаповцы пытали людей с большим знанием дела, и поэтому им удалось вынудить несчастного назвать даже фамилию организатора побега и его домашний адрес.

При всех недостатках немцев нельзя назвать бездеятельными. И, казалось бы, они должны были немедленно арестовать Пульхофа. Им бы доставило дьявольское удовольствие насмерть замучить человека, перехитрившего их. Но не тут-то было. Они не только не зашли за ним по указанному адресу, но и не пытались навести чисто формальных справок. Пульхоф продолжал спокойно заниматься своими делами, будто ничего не случилось.

III

В конце весны 1944 года от берегов Голландии ночью отошла небольшая лодка с беженцами. Она взяла курс на запад. Утром неподалеку от берегов Англии ее задержал английский катер береговой охраны и отвел в гавань. Беженцев, среди которых находился и Пульхоф, высадили на берег. Их накормили и, дав отдохнуть, направили в Королевскую викторианскую патриотическую школу в Вандсворте. Там Пульхофа и его товарищей должны были тщательно проверить представители английской контрразведки. Особо строгому допросу подвергся Пульхоф, которым занимались десять-двенадцать дней, то есть значительно дольше обычного. Проверка закончилась, и его согласно установленной процедуре направили в штаб голландской службы безопасности на площади Итон Сквер. Теперь дело официально перешло ко мне.

Впервые Пульхоф появился у меня в кабинете в яркий солнечный день ранней весной 1944 года, всего за несколько недель до высадки союзных войск во Франции. Итак, в мои руки попало второе по трудности дело за время моей службы в контрразведке. (Самым трудным было дело Луизы, о котором я расскажу в другой раз.)

По внешнему виду это был типичный метис. Ис-синя-черные с блестящим отливом волосы, темные глаза, желтоватая кожа говорили о его малайском происхождении по материнской линии. Пульхоф был худощав, среднего роста, со стройными ногами и небольшими красивыми руками. От отца он унаследовал европейские черты лица. Крепкие ослепительно белые зубы выдавали в нем туземца. Еще до встречи с ним, основываясь на некоторых данных, я мог считать, что человек он очень умный. Однако лицо его, взгляд выражали столько живого ума, что я не мог не изумиться: за манерой держать себя, за манерой говорить резким, отрывистым голосом скрывалось высокомерие, однако под маской высокомерия мне удалось разглядеть что-то мальчишеское и, как это ни странно, даже привлекательное. «Опасный, но очень приятный человек», — подумал я.

Выведав у Пульхофа все, что он мог и хотел сказать, я целых два дня сопоставлял и анализировал факты. Затем я снова вызвал его к себе. Пульхоф вошел и, приветливо улыбнувшись, сел за стол против меня. Лицо его было непроницаемым. Чувствовал он себя свободно. И только блеск глаз выдавал известную настороженность.

— Господин Пульхоф, — обратился я к нему, — я подробно изучил ваши показания. В основном мне все ясно. Но несколько моментов, точнее говоря, девять, остаются для меня не объяснимыми. Поэтому я хочу задать вам сейчас эти девять вопросов и, надеюсь, вы ответите на них.

— Конечно, — сказал он, и в знак согласия кивнул.

— Всего несколько лет назад вы были одним из вожаков, а может быть даже главарем молодежного национал-социалистического движения в Ост-Индии. Тем не менее вы утверждаете, что всегда были и остаетесь истинным патриотом Голландии. Как вы объясните это противоречие?

— Очень просто, — ответил он с улыбкой. — Тогда я был мальчишкой, и мне казалось, что это чисто национальное движение, и каждый порядочный юноша считал своим долгом быть его участником. Не забывайте, что так думали тысячи порядочных голландцев. Позже они, правда, поняли свою ошибку. Потом у меня стали возникать кое-какие сомнения, а когда немцы оккупировали Голландию, я понял, что это за свиньи. В свое время с помощью громких фраз и щедрых посулов им удалось обмануть меня, но это только усилило мою ненависть к ним. Отчасти именно поэтому я решил заняться организацией побегов — мне хотелось отомстить им за то, что они так подло обманули меня.

— Хорошо, — продолжал я, — теперь второй вопрос. Вы еще очень молоды. Выражаясь языком немцев, вы даже не ариец. Однако стоило вам поступить на работу в продовольственный департамент в Роттердаме, и вас за какие-нибудь восемнадцать месяцев сделали заместителем начальника. Ведь у вас в подчинении были десятки людей, многие из которых годились вам в отцы. Чем вы объясните такое повышение?

Без колебаний он сразу же ответил:

— И это объясняется очень просто. Прежде всего скажу, не хвалясь, у меня есть кое-какие способности к административной работе. Кроме того, работал я очень усердно и действительно во многом навел порядок. Трудно даже представить себе, какая неразбериха царила в продовольственном департаменте, когда его организовали. Но я, конечно, понимаю, что мне бы никогда так быстро не добиться столь высокого поста, если бы не начальник департамента господин Л. Это замечательный человек, который все время в меру своих возможностей старался обманывать немцев, помогая своему народу. Он знал, что я не меньше его ненавижу немцев. Ему также было известно об организованных мною побегах. Он даже сам неоднократно помогал мне организовывать их. Господин Л. назначил меня на эту должность, так как знал, что, обладай я властью, мне будет намного легче помогать беженцам.

— Хорошо, допустим, это так, — заметил я. — Теперь перейдем к третьему вопросу. С вашей помощью бежали восемьдесят семь человек. Когда людям спасают жизнь, можно ожидать, что они будут испытывать только чувство благодарности к своему спасителю. Однако многие из тех, кого спасли вы, сказали мне, что питают к вам неприязнь. Более того, они относятся к вам с подозрением и сомневаются в искренности побуждений, заставивших вас помогать им. Чем это можно объяснить?

Он снова улыбнулся, ко на этот раз печально.

— Мне казалось, что, хорошо зная людей — а вам это необходимо, — вы сами могли бы ответить на этот вопрос. Разве людям не свойственно питать неприязнь к тем, кому они чем-то обязаны? Кроме того, характер у меня резкий, и поэтому многим я кажусь высокомерным. Я знаю это, но ничего не могу с собой поделать. Люди, которые кому-то обязаны, болезненно реагируют на подобные вещи, и в результате рождается все растущая неприязнь. Лично меня больше удивило бы, если бы люди, которым я помогал, питали ко мне чувство благодарности.

Пульхоф ловко уклонился от сути моего вопроса, однако я не мог не признать, что и на этот раз ответ его был логичным. Поговорка «сделай добро — и потеряешь друга», может быть, и цинична, но верна. Я решил перейти к следующему вопросу.

— Что же, пока будем считать, что вы ответили на мой третий вопрос, — сказал я. — Теперь четвертый вопрос. Вы умнее многих средних людей и прекрасно понимаете, что, помогая беженцам, вы шли на большой риск. Зачем же вам понадобилось излишне рисковать, разъезжая по Роттердаму в открытой машине с людьми, которых вы собирались отправить в Англию? Да еще в немецкой служебной машине!

Его ничуть не смутил этот вопрос.

— Неужели вы думаете, что риск был так велик? Я всегда считал, что чем смелее действует человек в оккупированной стране, тем меньше опасность навлечь на себя подозрение. Вы, наверное, помните известный рассказ Эдгара По «Похищенное письмо»? Ведь где только сыщики ни искали это драгоценное письмо! Они перевернули все вверх дном, обыскали все самые укромные уголки, а письмо лежало у них под самым носом. Но им и в голову не пришло искать его в этом месте! По этому принципу действовал и я. Немцам никогда и в голову не пришло бы, что я среди бела дня в открытой служебной машине стану перевозить беженцев! Кроме того, здесь были соображения чисто психологического порядка: мне доставляло огромное удовольствие мстить немцам, оставляя их в дураках и увозя у них из-под носа беженцев.

У меня появилось ощущение, словно я пытаюсь поймать угря голыми руками. И на этот раз мой вопрос не застал Пульхофа врасплох. Ответ был логичным и обоснованным. Не было никакого смысла добиваться каких-то других объяснений, и я перешел к следующему вопросу.

По поводу пятого вопроса мне хотелось бы сделать несколько замечаний. На допросе как в Королевской школе, так и у меня Пульхоф с самого начала заявил, будто приехал в Англию с единственной целью — получить от голландского правительства в Лондоне указания относительно того, в каком направлении следовало развивать деятельность подпольных организаций Голландии. Затем его должны были снова забросить на парашюте в Голландию, где он стал бы руководить этими организациями.

Любого беженца, выразившего горячее желание вернуться из Англии обратно в свою страну, немедленно брали под подозрение. Он, конечно, мог оказаться честным человеком, стремившимся вернуться на родину, чтобы активно помогать союзникам.

Поэтому я спросил его:

— Теперь посмотрим, как вы ответите на пятый вопрос. Вы хотите возвратиться в Голландию, чтобы развернуть там еще более активную деятельность в пользу союзников. Так ведь?

Он утвердительно кивнул.

— Если вашу просьбу удовлетворят, вам все равно придется пробыть в Англии месяца три, пока вы будете учиться прыгать с парашютом, стрелять и, конечно, получать указания относительно вашей дальнейшей деятельности. Затем вас забросят в Голландию. Но стоит вам появиться на улицах Роттердама, вас, при вашей необычной внешности, сразу же узнают. Немцы прежде всего поинтересуются, почему вы вдруг исчезли на целых три месяца, а затем таинственно появились. Подумали ли вы о том, что вам будет довольно трудно выпутаться из подобного положения?

— Не так уж трудно, — ответил Пульхоф. — Во-первых, насколько мне известно, агентов забрасывают ночью? — Я кивнул в знак согласия. — В таком случае у меня будет достаточно времени, чтобы до рассвета добраться до дома одного из членов моей организации — к человеку, на которого я могу положиться. У меня есть помощники. Это люди надежные, смелые и инициативные. Они-то и будут выполнять указания англичан, я же стану руководить их деятельностью из своего убежища. У меня уже есть некоторый опыт. И я могу руководить подобного рода работой, нигде не появляясь. Вас удовлетворил мой ответ?

Я промолчал, хотя понимал, что ответ был вразумительным. Спешить с отъездом в Голландию Пульхоф мог как по этой, так и по какой-нибудь другой причине, однако для суда его объяснение оказалось бы вполне достаточным. Пусть читатель не забывает, что я должен был установить виновность или невиновность Пульхофа не ради любопытства: окажись он виновным, мой долг — получить доказательства, которые смогли бы убедить суд. Но ни того, ни другого пока мне сделать не удалось. Правда, самые сильные козыри я берег для конца игры. И теперь настала пора идти одним из них:

— Хорошо, — сказал я. — Теперь снова вернемся к вашей деятельности. Вам удалось переправить в Англию восемьдесят семь человек. Все они честные голландские юноши. Но такой умный человек, как вы, не мог не понимать, что эти люди интересны только как пополнение для армии, отличное пополнение, но не больше. А ведь в Голландии много значительно более ценных людей — политических деятелей, руководителей Движения сопротивления и других, — которые куда нужнее англичанам. Почему вы не переправляли этих людей?

Пульхоф призадумался.

— Вопрос трудный, но и на него можно ответить. Прежде всего лично я не считаю, что политические деятели представляют большую ценность. Вы сами признали, что я посылаю отличное пополнение для армии. А ведь во время войны прежде всего требуются хорошие бойцы. Политики произносят громкие речи и плетут хитрые интриги, но разве, лишенные возможности управлять, они представляют собой большую ценность в изгнании? Признаюсь, я отдал предпочтение людям моего возраста и моего образа мыслей, хотя, оказавшись в Англии, они, по-видимому, решили, что я недостоин их дружбы. — Он печально усмехнулся, очевидно, вспомнив мои слова о том, что люди, которым он помог бежать, питают к нему неприязнь, не доверяют ему. — Но можно ли винить меня, что я предпочитал помогать своим сверстникам и иногда метисам? Есть еще одно важное обстоятельство. Мне сравнительно долго удавалось успешно организовывать побеги, и объясняется это отчасти тем, что я без надобности не рисковал. Я уже объяснял, почему возил беженцев по Роттердаму в служебной машине. Если не считать этой бравады, которая имела свои причины, я всегда старался делать все так, чтобы отправка беженцев производилась без всякого шума и не привлекала к себе излишнего внимания. И если бы я попытался помочь известным людям, о которых вы упомянули, то любой немецкий полицейский тотчас же напал бы на мой след. Естественно, это вызвало бы сенсацию. Шутка ли сказать, увезти из-под носа немцев важную фигуру! Это наверняка поставило бы под угрозу дальнейшую переправку беженцев. В какой-то степени немцев можно считать дураками. Но они очень упрямы и не сразу отказываются от своих планов. Они не успокоились бы, пока не раскрыли бы всю организацию. Вот причины, по которым я действовал именно так.

Я невольно стал восхищаться Пульхофом. На каждый мой вопрос он незамедлительно давал разумный и вполне удовлетворяющий меня ответ. Он не терялся и не пытался выиграть время для обдумывания ответа, прикидываясь медлительным или недостаточно умным, как это делают некоторые подозреваемые. Он был или честным человеком, или искусным лжецом, но с каждым его ответом я все больше верил ему. Однако я еще не пустил в ход свой самый крупный козырь.

— Пока все идет отлично, — сказал я. — Вы ответили на все мои вопросы. Теперь я хотел бы, чтобы вы ответили еще на один вопрос. Из показаний ваших товарищей, да и из ваших слов я понял, что ваше путешествие было совсем обычным. Вы покинули Голландию в небольшой парусной лодке, у которой был и мотор. Вы, как я понял, отплыли от устья реки Масс днем. И вашу лодку, наверняка, должен был заметить немецкий сторожевой катер, стоявший в устье реки. Катер дал вам сигнал, чтобы вы остановились и дождались проверки, но вы не обратили на этот сигнал никакого внимания и продолжали плыть. Верно я говорю?

Пульхоф в знак согласия кивнул, а я кратко резюмировал:

— По всем канонам международного права сторожевой корабль должен был дать предупредительный выстрел и, если после этого вы не остановились, броситься за вами в погоню и потопить вас. Этот корабль имел скорость по меньшей мере вдвое большую, чем ваша лодка. Он был до зубов вооружен, и им управляли немцы, в то время как ваша лодка была, конечно, безоружной. Они в любое время могли подстрелить вас, как сидящую на волне утку. Но, по вашим словам, сторожевой корабль позволил вам уйти. Он подал вам один предупредительный сигнал, затем другой, а когда вы не подчинились ему — вдруг потерял к вам интерес. Как вы объясните это? Немцы аккуратные люди, и они обычно не разрешают нарушать установленные ими правила. К тому же им определенно доставило бы удовольствие потопить голландское суденышко, оставившее их с носом.

Пульхоф посмотрел мне в глаза, пожал плечами, улыбнулся своей приятной улыбкой и сказал:

— Я так же, как и вы, не могу объяснить этого. Я конечно, понимаю, что вы думаете, и не могу осуждать вас за это, принимая во внимание действительно странные обстоятельства. Вы думаете, что побег был специально подстроен и что я заранее сговорился с немцами, и поэтому они позволили нам уплыть. Другими словами, вы считаете меня немецким агентом. Я понимаю, что это единственный логичный вывод, который вы можете сделать, но, хотя эта история и кажется неправдоподобной, все было именно так. Счастливое стечение обстоятельств! Сторожевой корабль, очевидно, на этот раз имел нерасторопную команду. Клянусь, я не немецкий шпион и никогда им не был. Трудно найти объяснение всему этому. Я только еще раз могу повторить, что правда иногда необычнее вымысла.

Пульхоф повторил вслух мои мысли. Он не смутился, не потерял самообладания.

Он, конечно, понимал, что, вероятно, его жизнь и, определенно, его свобода зависели от того, сможет ли он дать удовлетворительный ответ на этот вопрос.

Теперь Пульхоф уже не держался так уверенно, как раньше, но по-прежнему невозмутимо смотрел мне в лицо. Оставив пока последний вопрос без ответа, я решил прибегнуть к другой уловке.

— Лодки, на которых вы отправляли людей, — благодатная тема для разговоров. Давайте побеседуем о них. Мне известно, что примерно за шесть месяцев до вашего приезда в Англию одной из снаряженных вами лодок не удалось достичь места назначения. Кажется, она отправилась ночью из какого-то пункта голландского побережья между Схевенингеном и Хук-ван-Холландом. Мотор отказал, а на море дул сильный ветер. Море бушевало, а в лодке не оказалось опытных моряков. Лодку ветром пригнало обратно к побережью Голландии. И примерно около десяти часов утра, то есть когда уже было светло, пассажирам пришлось высадиться в Хук-ван-Холланде. Вообразите себе эту картину. В гавани полно береговой охраны, портовых служащих, агентов немецкой полиции безопасности, таможенников и других лиц. И вдруг среди бела дня в гавани появляется поврежденная лодка, наполненная голландцами. Пристав к берегу, пассажиры быстро выгрузились и разошлись в разных направлениях, но никто не обратил на них внимания. Ни один человек не задал им ни одного вопроса, ни один немецкий полицейский не остановил их, а береговая охрана не сообщила о прибытии этой подозрительной лодки. В мирное время такое происшествие могло остаться незамеченным. Но в военное время и в оккупированной стране оно определенно должно было вызвать сенсацию. Что вы скажете на все это?

Пульхоф некоторое время молчал. Потом он заговорил:

— Все это совершенно необъяснимо. Как вы уже сказали, пассажиров, как только они вступили на берег, должны были немедленно арестовать, но этого не случилось. Им повезло и в том отношении, что сторожевой катер оставил их в покое. Этот случай относится к таким, о которых можно сказать, что правда иногда необычнее вымысла.

— Всему этому может быть одно объяснение, — заметил я. — Вероятно, немцы заранее знали об отправке этой лодки. И их информировали вы. А когда лодка вернулась, немцы, по-видимому, решили: пусть лучше пассажиры разойдутся, ведь как-никак они — ваши друзья, а вы в свою очередь были другом немцев.

Пульхоф холодно улыбнулся.

— Это выглядело бы правдоподобно, если бы я и впрямь был другом немцев. Но, как я уже вам сказал, я никогда не был и не буду другом этих свиней. Вы можете верить мне или нет, но я говорю правду.

— Правда иногда необычнее вымысла, — прервал я его. — Я не раз слышал об этом. Ладно, оставим пока этот вопрос и перейдем к следующему. Можете радоваться: это последний вопрос, который я собираюсь задать вам. Поговорим еще о лодках. Они все сильнее интересуют меня. Через два месяца после того, как произошел случай, который мы только что обсуждали, вы снарядили другую лодку. Она отплыла от побережья Северной Голландии. Но, как и предыдущая, потерпела аварию, и ее прибило обратно почти туда же, откуда она отправилась. Мне известно, что один из арестованных после длительного допроса, не выдержав пыток, рассказал всю правду о побеге. Он сообщил, что вы организатор этого побега и даже назвал немцам ваш домашний адрес. Как вы знаете, гестаповцы немедленно арестовывают каждого, кто хоть в малейшей степени вызывает у них подозрение. И если на кого-то указывают и все улики против него, то за его жизнь нельзя дать ломаного гроша. Однако вы спокойно продолжали заниматься своими делами. Гестаповцы не только не арестовали вас, но и не удосужились вызвать для допроса. Почему, я вас спрашиваю?

Пульхоф по-прежнему оставался спокойным.

— Это еще один необъяснимый случай. Может быть, немцы рассчитывали, что я наведу их на след какого-нибудь важного лица, собиравшегося бежать из Голландии. Или они думали, что я не мог действовать в одиночку, и поэтому не трогали меня, надеясь со временем раскрыть всю организацию.

— Ваше объяснение не лишено логики. Но давайте логично рассуждать и дальше. Если немцы действительно следили за вами, то через несколько месяцев они могли заметить, что вы готовите побег новой партии, с которой и сами собираетесь бежать. Надо полагать, они не дали бы человеку, находящемуся у них на подозрении, выскользнуть из их рук. И они, конечно, арестовали бы вас до того, как вы попытались бы бежать. Однако вы — здесь. Вывод можно сделать только один: немцы не держали вас под наблюдением.

Так я допрашивал Пульхофа несколько дней. Снова и снова возвращался к этим трем необъяснимым вопросам. Необъяснимым, если только не прийти к заключению, что он был заодно с немцами, которые покрывали его. За все это время Пульхоф ни разу не потерял спокойствия.

Он сам не понимал, как ему удалось бежать, однако все время повторял, что никогда не был немецким агентом. Я решил прекратить эти бесплодные допросы и сказал Пульхофу, что в скором времени будет вынесено решение.

Являясь начальником технического бюро иностранного отдела полиции при голландском правительстве в Лондоне, я был единственным человеком в этом отделе, который имел опыт работы в контрразведке. Следовательно, мое решение по любому расследуемому делу было окончательным и всегда утверждалось министром юстиции Голландии.

Таким образом, на мне лежала большая ответственность даже в том случае, когда было ясно, что подозреваемый не виновен, или, наоборот, когда он сам во всем сознавался. Эта ответственность возрастала, когда приходилось сталкиваться с запутанным делом. Мое слово было решающим. И я не хотел, чтобы из-за моей ошибки пострадал невинный человек. Но я также не мог допустить, чтобы немецкий агент из-за моей оплошности продолжал работать на немцев.

Расследование дела Пульхофа стоило мне многих бессонных ночей. Из девяти вопросов, которые я задал ему, я получил удовлетворительные ответы только на шесть. На остальные три вопроса Пульхоф не смог дать сколько-нибудь удовлетворительных и логически обоснованных ответов. (Они не найдены и по сей день.) Казалось бы, вывод мог быть только один: Пульхоф — немецкий агент и только поэтому ему удалось избежать наказания. Но. Если он был немецким агентом, немцы имели достаточно времени использовать его.

Прошло более двух лет с тех пор, как первая снаряженная Пульхофом лодка с беглецами достигла Англии. За ней пришло еще пять. На всех этих лодках до Англии добрались восемьдесят семь человек, не считая людей, прибывших на последней лодке вместе с Пульхофом. Немцы не предполагали, что война продлится до 1944 года, и, естественно, должны были активизировать работу организации Пульхофа значительно раньше. Однако у нас не было ни малейшего основания считать, будто кто-то из людей, связанных с ним, был немецким агентом. Мой опыт изучения методов немецкого шпионажа говорил мне: вряд ли немцы настолько дальновидны, чтобы терпеливо ждать-более двух лет, прежде чем пустить машину в ход. Если Пульхоф являлся немецким агентом, немцы должны были знать, что наша контрразведка наверняка заинтересуется, почему ему удалось безнаказанно уехать в Англию, хотя один из соучастников Пульхофа выдал его. Чтобы рассеять наши подозрения, гестаповцы по крайней мере для вида должны были арестовать Пульхофа или хотя бы допросить его. Они, вероятно, даже попытались бы инсценировать его «побег» так, чтобы по прибытии в Англию он выглядел вдвойне героем — человеком, который, рискуя жизнью, организовал группы для побега из оккупированной Голландии и который с трудом вырвался из рук гестапо.

У меня на этот счет было свое «мнение». Опытные контрразведчики могут подтвердить, что после долгих лет работы в контрразведке у них развивается какое-то необъяснимое шестое чувство, но оно часто подсказывает пути решения очень сложных на первый взгляд проблем. Впоследствии к правильному решению можно прийти методом дедукции.

Именно благодаря этому шестому чувству мне удалось разоблачить Христиана Линдеманса, «арнемского предателя», что было для меня большой победой и одновременно большой трагедией. Сейчас я «чувствовал», что Пульхоф невиновен, и сам не понимал, почему убежден в этом, — ведь Пульхоф не смог ответить на три вопроса. По-видимому, что-то в его поведении убедило меня в этом, может быть, даже его спокойствие. Как я уже говорил, Пульхоф был очень умным человеком. Он мог не только отвлеченно мыслить, но и действовать. И я не сомневаюсь, что такой умный человек, если бы он действительно был немецким агентом, обязательно подготовил бы убедительные ответы на мои три вопроса. Ведь он знал бы, что любой опытный следователь рано или поздно нападет на эти слабые места в его показаниях, и поэтому заранее нашел бы убедительные ответы. Итак, неспособность Пульхофа дать удовлетворительные ответы на все мои вопросы помогла ему стать невинным в моих глазах. Однако в большинстве случаев именно неспособность подозреваемых ответить на все вопросы следователя помогла доказывать их виновность.

После долгих раздумий я пришел к выводу, что Пульхоф невиновен.

Я написал министру юстиции длинный доклад, в котором описал этот случай со всех точек зрения и обобщил все «за» и «против». В заключение я указал, что убежден в невиновности Пульхофа и поэтому считаю: он должен быть освобожден. Однако я добавил, что поскольку сейчас доказать невиновность Пульхофа невозможно, а освободить его следует, ему до конца войны ни при каких обстоятельствах нельзя разрешать выезд из Англии. Я советовал использовать его на какой-нибудь административной должности при голландском правительстве в Лондоне, где он благодаря своим исключительным способностям, несомненно, будет полезен и где в то же время будет под постоянным наблюдением. Нет никакой необходимости ограничивать его свободу передвижения в Англии, но ни при каких обстоятельствах (я снова подчеркнул это) не следует разрешать ему покидать Англию, пока продолжается война.

Как я предполагал, Пульхофа освободили и назначили на административную должность. Насколько мне известно, ему прямо ничего не сказали о запрещении выезда из Англии. Вначале я поддерживал с ним связь. Он был очень доволен своей новой работой. В то время был открыт второй фронт. Меня назначили начальником голландской контрразведывательной миссии при штабе верховного главнокомандующего, и вскоре я выехал на континент. Перед отъездом я просмотрел все имеющиеся у меня дела, чтобы еще раз убедиться, что они закончены. Взяв дело Пульхофа, я бегло пролистал все подшитые к нему документы и на последней странице, где говорилось о его освобождении и назначении на работу, провел длинную черту, показывая тем самым, что считаю дело законченным. Но я оказался плохим пророком.

V

В апреле 1945 года мой штаб располагался в голландском городе Бреда. Немцы были разбиты и отступали на восток. Только несколько фанатично настроенных нацистских командиров с жалкой горсткой войск продолжали оказывать сопротивление. Северо-восточные провинции Голландии после пятилетней оккупации были, наконец, освобождены. Немцы отступали так поспешно, что оставили в штабах много совершенно секретных документов. Правда, они старались уничтожить самые важные из них, но немцы — невероятно скрупулезный народ, из-за этой скрупулезности их попытка и не увенчалась успехом.

В немецких штабах было так много документов и копий с них, что для уничтожения их потребовалось бы много дней. Но немецкие штабные офицеры, если они хотели спасти свою шкуру, имели в своем распоряжении не дни, а минуты. Так как танки и грузовики с пехотой союзников стремительно продвигались вперед.

В Эншеде до последнего дня располагался один из органов контрразведки, отдел безопасности 306, как называли его немцы. Мне, естественно, очень хотелось познакомиться с методами работы этого штаба и всеми теми материалами, которыми он располагал. Поэтому я приказал немедленно доставить мне все документы, найденные в этом штабе. И вскоре мой кабинет в Бреда буквально был завален бумагами. Вместе со своими помощниками я отбирал наиболее важные из них, но и таких документов оказалось слишком много. Чтение их заняло бы несколько недель. А времени у меня не было. В любую минуту я мог получить приказ отправиться на выполнение более важного задания. Поэтому я решил еще раз бегло просмотреть отобранные документы на случай, если вдруг придется прервать эту работу.

Это была увлекательная работа. Оказалось, немецкая контрразведка многое знала. Как-то на первой странице одного из документов, состоявшего из семи страниц, густо напечатанных на машинке, я увидел: «…Майор О. Пинто, кличка — Фрэнк Джэксон…» Моя рука с папиросой, которую я собирался закурить, застыла в воздухе. Любой человек поразится, неожиданно увидев свое имя напечатанным. Но увидеть свое имя в совершенно секретном документе немцев, да еще вместе с кличкой, которую знали только два пользующихся очень большим доверием английских агента!

Я начал внимательно читать этот документ с самого начала. «Показания и полное признание агента Бобби, сделанное им 22 марта 1945 года, настоящее имя — Антон Пульхоф…» Это был второй удар. Пульхоф, которому был запрещен выезд из Лондона до конца войны, каким-то образом попал в Голландию, был схвачен немцами и сделал «полное признание», в котором упомянул мое имя. Документ становился крайне интересным.

Показания Пульхофа начинались с заявления, что летом 1944 года два представителя американской стратегической разведки установили с ним контакт и предложили поступить на службу в разведку. Он дал согласие, после чего прошел специальную подготовку в одной из американских разведывательных школ в Лондоне. Он изучал приемы самозащиты без оружия и прошел короткий курс обучения стрельбе из пистолета. Затем его направили в английскую парашютную школу, где научили прыгать с парашютом. Затем Пульхоф обучался на курсах радистов в американской школе в Лондоне. Когда он успешно закончил учебу, ему присвоили звание капитана американской армии. В показаниях говорилось, что он был первым голландцем, принятым на подобную службу. До этого в американскую стратегическую разведку на континенте зачислялись только французы, бельгийцы и американцы немецкого происхождения. Затем стратегическая разведка поручила Пульхофу создать шпионскую организацию в северной части Нидерландов. Он должен был установить контакт с наиболее надежными служащими в министерстве сельского хозяйства и рыболовства и начать вербовать агентов. Пульхофу запрещалось устанавливать связь с какой-либо группой Движения сопротивления или с английскими агентами, которых он мог обнаружить. (Американская стратегическая разведка и ее английский партнер соперничали даже в разгар войны, и каждая из них стремилась урвать побольше «куш» в области получения секретной информации, вместо того чтобы объединить усилия в интересах дела.) Пульхофу строго запретили участвовать в актах саботажа или в каких-либо активных действиях против немцев. Он должен был собирать самые различные сведения: о численности немецких войск и местах их расположения, о результатах налетов американских дневных бомбардировщиков и о настроениях немцев. Всю добытую Пульхофом информацию предполагалось переправлять в штаб в Лондоне. Через четыре-пять месяцев Пульхоф, перейдя линию фронта, должен был снова вернуться в освобожденную союзниками южную часть Голландии.

10 ноября 1944 года Пульхоф был сброшен с парашютом в районе Гронингена. Он немедленно приступил к работе — начал создавать агентурную сеть. Вначале все шло гладко. Но через три месяца — 10 февраля 1945 года — немецкая полиция по доносу предателя совершила неожиданный налет на одну из секретных явок. Среди арестованных оказался и Пульхоф. Несколько недель пробыл он под арестом, пока, наконец, его не допросил начальник гестапо в оккупированной Голландии. 22 марта 1945 года этот начальник послал «показания и полное признание» Пульхофа майору Фельдману — начальнику отдела безопасности 306 в Эншеде. Именно этот документ я и читал.

На допросе Пульхоф подробно рассказал о методах проверки контрразведкой всех прибывших в Англию, не забыв указать и на мою роль в этом деле. Далее шло детальное описание американской службы стратегической разведки и условные клички офицеров, с которыми Пульхофу приходилось встречаться. Рассказывалось и о подготовке, которую прошел Пульхоф, и о тех указаниях и инструкциях, которые он получил, перед тем как отправиться на выполнение задания. Затем описывалась организация голландской секретной службы как в Англии, так и в освобожденной части Голландии. (Здесь снова упоминались мое имя и моя кличка — Фрэнк Джэксон.) Пульхоф дал им также массу сведений, касающихся других сфер деятельности разведки. Он подробно рассказал об организации английской секретной службы. В показаниях содержались сведения о судьбе абсолютно неповрежденной немецкой управляемой торпеды, которую захватили союзники во время высадки в Нормандии, приводились некоторые взгляды на возможность новых высадок войск союзников в Северной Голландии.

Прочитав последнюю страницу этого документа, я почувствовал, что в горле у меня пересохло. Эти проклятые показания, которые лежали передо мной, говорили о том, что Пульхоф предал свою родину. Пульхофу, которому я сам дал свободу, удалось обмануть меня, и, не окрою, это было сильным ударом по моему самолюбию. Больше всего меня возмущало то, что ему разрешили поступить на службу в ОСС (Управление стратегических служб). Пульхофу с его способностями и хорошо подвешенным языком удалось выведать ряд секретов, которые он быстро передал своим немецким хозяевам. В документе, который я прочел, указывалось, что все сведения Пульхоф сообщил добровольно, что его не пытали. В этот момент я готов был отдать все, что имел, лишь бы этот красноречивый, улыбающийся человек попал в мои руки. Но я тотчас подумал, что ему, вероятно, удалось скрыться вместе со своими немецкими хозяевами. И если даже он находился где-то здесь, найти его в этом хаосе, когда отступали армии и когда тысячи беженцев тянулись вслед за немцами, было почти невозможно. Казалось, мне никогда не удастся поймать Пульхофа. Но и на этот раз я оказался плохим пророком.

VI

К началу мая 1945 года вся Северная Голландия была освобождена союзниками. Все лица, содержащиеся в немецких тюрьмах, подвергались быстрой проверке, после чего их освобождали и репатриировали. И я принимал участие в этой работе, хотя она была сущей формальностью: подавляющее большинство заключенных оказалось бойцами Движения сопротивления или агентами союзников, каким-то чудом сумевшими уцелеть. И все же эту работу надо было проделать, чтобы не дать скрыться ни одному немецкому агенту, а также отделить местных коллаборационистов, которых немцы арестовали для вида, рассчитывая позднее подвергнуть более тщательному допросу. И вот среди этих собранных для проверки бывших заключенных оказался Пульхоф. Я несколько секунд молча смотрел на него. Обычно, исходя из своего опыта работы в контрразведке, я стараюсь не руководствоваться чувствами и готовлюсь к разбору любого дела с такой же тщательностью, с какой хирург готовится к операции. Если контрразведчик будет руководствоваться чувствами, он не сможет объективно разобраться в деле, в его решении обязательно скажется влияние этих чувств, и ему не удастся добраться до истины. Но, должен признаться, на этот раз я смотрел на Пуль-хофа с нескрываемым отвращением. Я решил во что бы то ни стало разоблачить предателя, даже если бы это стоило мне многих часов и дней.

— Так, Пульхоф, или, может быть, лучше называть вас Бобби? Вот мы и встретились. Прошлый раз вам удалось выйти сухим из воды. Но сомневаюсь, чтобы это удалось теперь. Мне в прошлом году вы пели одно, а позже нашему противнику, как выяснилось, — я показал на документ, лежащий передо мной на столе, — вы пели уже совсем другое. Как вы объясните тот факт, что добровольно дали показания немцам?

Пульхоф, как и раньше, хладнокровно смотрел на меня. Жалкая улыбка затаилась в уголках его губ. В этот момент Пульхоф был похож на старого друга, приветствовавшего меня на званом обеде, а не на предателя, пойманного с поличным.

— Сэр, могу я сначала задать вам два вопроса?

— Никаких вопросов, — грубо оборвал я его, — не думайте, что вам удастся отвертеться, оттягивая время. Война вот-вот кончится. У меня теперь достаточно времени.

— Я понимаю, сэр, что время дорого вам, — ответил Пульхоф, — и поэтому хочу сразу перейти к делу. Мой первый вопрос. Можете ли вы указать на какие-либо сведения в моих показаниях, которые не были известны немцам раньше?

Это был трудный вопрос. Я знал, что немецкая контрразведка многие сведения, содержавшиеся в показаниях Пульхофа, получила из других источников. Так, я знал, что моя кличка Фрэнк Джэксон была известна немцам и раньше. Но я не думал, что ее знал Пульхоф, который, таким образом, сознательно сообщал немцам сведения не первой свежести. Если Пуль-хоф делал это преднамеренно, то, следовательно, он имел готовые ответы на мои вопросы, связанные с этим делом. И все же я не был удовлетворен.

— Я допускаю, что сведения, которые вы сообщили немцам, действительно не первой свежести. Но это не делает вас лучше в моих глазах. Вы сказали им все, что знали. И тот факт, что вы давали немцам устаревшие сведения, не оправдывают вас.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Пульхоф, который по-прежнему оставался спокойным. — Мне кажется, это оправдывает меня. Это как раз второй вопрос, который я хотел задать вам. Перед отъездом из Лондона мне сообщили клички и адреса агентов в Голландии, с которыми я должен был установить контакт. Если бы я был предателем или двойным агентом, разве я не выдал бы их немцам при первом же удобном случае? А разве эти голландские агенты расстреляны или находятся под арестом? Сэр, прочтите мои показания еще раз. Упоминаются ли в них имена моих помощников или лиц, с которыми я держал связь?

Таков конец «дела Пульхофа». Любой следователь, имеющий большой опыт работы в контрразведке, не смог бы ничего возразить Пульхофу. Он не выдал ни одного из своих товарищей по Движению сопротивления или кого-либо из наших агентов. Наоборот, он спас им жизнь. Его интуиция подсказала ему, как вести себя во время допроса. Занимайся я подготовкой Пульхофа в американском управлении стратегических служб, я посоветовал бы ему вести себя при подобных обстоятельствах именно так, как он вел себя. Если вы попадете в руки противника и вас будут допрашивать, учил я наших агентов перед их отправкой на оккупированную противником территорию, старайтесь давать допрашивающим только правдивую информацию, но такую, которая уже известна им из других источников. Они немедленно проверят сообщенные вами сведения и, убедившись в их правдивости, поверят, что вы действительно сломлены и сказали все, что знали. Этот способ поможет вам избежать пыток, если вы очутитесь в лапах гестапо. Так вам удастся скрыть самые важные сведения, которые еще не известны немцам и которые они, несомненно, вытянули бы из вас долгими пытками. Любой человек, как бы тзерд и закален он ни был, имеет определенный предел терпения, если только сама природа не позаботится о нем и он не сойдет с ума.

Итак, Пульхоф инстинктивно избрал правильную линию поведения, стремясь спасти себя и своих товарищей. Немцев удовлетворяла точность деталей, и они не сомневались, что Пульхоф рассказал им все, что знал. Офицер, допрашивавший Пульхофа, наверняка с гордостью подписал свое донесение майору Фельдману. И, конечно, тот факт, что Пульхофу удалось удержать в тайне от немцев имена и адреса помощников по агентурной сети и все свои связи, на сто процентов доказывал его невиновность. Пульхоф мог выдать своих товарищей и таким образом избавить себя от риска подвергнуться пыткам. Однако он выбрал другой путь, опасный и смелый, и успешно прошел его. И хотя первое знакомство с показаниями Пульхофа заставило меня видеть в нам предателя, подписавшего свой смертный приговор, в конце концов эти же самые показания явились лучшим доказательством его невиновности. Такова история Антона Пульхофа, известного своим друзьям из управления стратегических служб под кличкой Бобби.

У этого худощавого человека, полуевропейца — полумалайца, был светлый и острый ум. Пульхоф организовал побеги с оккупированной врагом территории и попал под подозрение, затем стал секретным агентом и снова попал под подозрение. Однако в конце концов он оказался истинным патриотом.

Долгое время я не знал, кто он: «друг или враг?» И наконец я увидел в нем друга, искреннего друга Англии и Голландии. Где он сейчас, я не знаю. Но я убежден, что он один из не воспетых в песнях героев, которые сыграли выдающуюся роль в войне и которые рисковали жизнью ради счастья своей родины, не ища ни славы, ни денег. Нет патриотизма благороднее этого.

«КРОТЫ»

ВО ИМЯ ЧЕГО?

Предатели были всегда. Это такая же непреложная истина, как и то, что проституция — первая древнейшая профессия. Достаточно вспомнить библейскую блудницу Раав, которая после долгой и потрясающей ночи с лазутчиками открыла ворота в родной город врагам-иудеям.

Со времен «Священного писания» изменилось немногое. Точно так же, как семиты восхищаются героизмом Раав, западный мир рукоплещет бывшим советским (и российским) гражданам, изменившим своей стране.

Ничего удивительного в этом нет. Вопрос лишь в одном: что послужило причиной вероломства. Особый восторг вызывает у зарубежного обывателя так называемые «борцы с тоталитаризмом». Впервые этот термин, «оправдывающий» измену, был применен к полковнику ГРУ Олегу Пеньковскому, ставшему главным информатором США и Великобритании во время Ка-рибского кризиса. Лозунг Пеньковского «сражаться с коммунизмом подручными способами» подхватили сотрудники внешней разведки КГБ Станислав Левченко (бежал из Токио в Америку в 1979 году, ныне работает в газете «Новое русское слово») и Олег Гордиев-ский, работавший на англичан добрый десяток лет. Последний довел этот образ — «измена во имя западной демократии» — до совершенства, написав несколько книг и сотни статей.

В действительности же большинство «кротов» (как стали называть их с легкой руки писателя Джона Ле Карре) перешли на сторону врага по куда более прозаической причине: стали жертвами шантажа или собственной алчности.

Скажем, сотрудник вашингтонской резидентуры КГБ Сергей Моторин попался на банальнейшей торговой операции — он обменял ящик водки из посольского магазина на музыкальный центр у торговца, агента ФБР. Фотографии обмена были своевременно продемонстрированы Моторину, и майор начал работать на ФБР (впоследствии расстрелян).

Полковник ГРУ Александр Филатов, майор КГБ Борис Южин, сотрудник Института США и Канады Владимир Поташов угодили в американские сети и совсем уж в пикантной ситуации — их «взяли» на женщинах.

Но даже если поверить в идиллические рассказы о «борьбе с коммунизмом», необходимо признать: после 1991 года никаких идейных причин предавать у «кротов» не осталось. Какие, к черту, идеи, если сам президент Ельцин оказался таким крутым антикоммунистом, что бедному старику Рейгану на его фоне остается только надеть комсомольский значок. А всемогущий и зловещий КГБ и в родной стране не пинает только ленивый.

«Кроты» 90-х не делают политических заявлений, ибо причины измены кроются теперь совсем в другом.

В чем? Попробуем разобраться, проследив судьбы некоторых из «новых русских душепродавцев».

ПРОВАЛ «МЕДВЕДЯ»

В марте 1994 года в российских изданиях промелькнула информация: органами контрразведки арестован гражданин, обвиняющийся в работе на немецкую спецслужбу БНД. Ни фамилии шпиона, никаких других «установочных данных». Впрочем, у германской разведки сомнений относительно личности арестованного быть не могло. В Бонне слишком хорошо знали своего агента Бэра (в переводе — «Медведь»), майора ФСБ Владимира Лаврентьева.

То, что задержанный и Бэр одно и то же лицо, стало окончательно ясно в августе 1995-го, когда Главная военная прокуратура официально заявила, что дело по обвинению гр-на РФ Лаврентьева Владимира Александровича по статье 64, пункт «а» Уголовного кодекса РФ (измена Родине) передано в Военную коллегию Верховного Суда.

Владимир Лаврентьев начал свою службу в органах КГБ в 70-е. С отличием окончив Высшее училище КГБ (ныне — Академия ФСБ), он попал в структуру военной разведки. Судьба бросила Лаврентьева в Группу советских войск в Германии (ГСВГ), в один из многочисленных особых отделов.

Видимо, нет нужды объяснять читателям, прошедшим армию, кто такие особисты. Особисты же за рубежом отличаются от отечественных коллег разве что повышенной бдительностью и зарплатой в валюте.

Вернувшись на Родину, Лаврентьев продолжал работать по специальности в Третьем управлении КГБ СССР (теперь Управление военной контрразведки ФСБ РФ), а в 1988-м вновь отправился в уже знакомые места, в гэдээровский городок Эберсвальд.

По официальной чекистской версии, первый вербовочный подход к Лаврентьеву был сделан в начале 1991 года, когда Германия уже объединилась и местная спецслужба БНД чувствовала себя на Восточных землях вполне комфортно. Проанализировав ситуацию, немцы поняли, что слабое место контрразведчика — деньги, офицерского жалования на все расходы явно не хватало.

К Лаврентьеву был «подведен» его старый знакомый, бывший сотрудник «Штази». Чекист, разумеется, не знал, что «коллега» уже давно сотрудничает с БНД, поэтому «случайная встреча» не вызывала у него никаких подозрений. Разгрворились. В беседе выяснилось, что оба порядком напуганы происходящим в Союзе, развалом органов.

Вскоре немец пригласил старого приятеля на рюмочку шнапса. Как опытный профессионал Лаврентьев должен бы сразу же насторожиться: с чего вдруг такой интерес к его скромной персоне? Но он приглашение принял.

Долгой игры не последовало. Лаврентьеву сразу предложили за свободно конвертируемую валюту передавать БНД закрытые материалы ГБ.

За три года Бэр снабдил своих кураторов массой секретных бумаг и данными о многих сотрудниках госбезопасности в Германии, провел десяток конспиративных встреч с разведчиками.

Вернувшись в Москву, он не терял связи с новыми хозяевами. Сведения отправлял в ФРГ разными путями, даже обычной почтой. Как утверждал один из офицеров Главной военной прокуратуры, дошло до того, что Лаврентьев специально выезжал в Прибалтику на встречу с операторами.

Что же вывело российских контрразведчиков на след Бэра? Сами они предлагают поверить в версию «логического просчета». Дескать, БНД совершила определенную ошибку, которая и была мгновенно засечена Москвой. Однако любой воспитанник Лубянки отлично знает: чтобы зафиксировать просчет службы противника, следует иметь источник внутри нее.

Есть и другая версия: Лаврентьев начал пить и, будучи сильно под мухой, унес со службы сверхсекретные бумаги. Их хватились, он объяснился, но все равно попал под колпак.

Чекисты — тоже люди. Многие из них даже курят. Наверняка пара-тройка (хотя бы в терорганах) склонны к гомосексуализму. Есть и те, кто любит прикоснуться к бутылке. Но вряд ли одно это заставило ФСБ взять Лаврентьева в разработку.

Как бы там ни было, в марте 1994 года майор Управления военной контрразведки ФСБ был задержан своими коллегами. Обыск, проведенный на квартире, подтвердил все подозрения. У Лаврентьева были найдены фотопленки с копиями закрытых документов, инструкции по правильному пользованию шпионской техникой, сама техника — блокноты с тайнописной бумагой, дискеты с шифрограммами, ключи к шифру, миниатюрная фотокамера. И деньги. Много денег.

«Двойник» особо не упирался — пошел на контакт со следствием, рассказав все и назвав фамилии.

Помощь правосудию была учтена — 16 августа 1995 года Военная коллегия Верховного суда приговорила гр-на Лаврентьева В. А. к десяти годам заключения с конфискацией половины всего имущества, с лишением воинского звания и государственных наград. Очевидцы отмечают, что Бэр вел себя на судне вполне спокойно. Чувствовалось, что он заранее знал, чем кончится процесс.

Десять лет — для предателя в погонах срок более чем несерьезный. И уж тем более несерьезна упомянутая в приговоре причина подобной мягкости — наличие несовершеннолетнего сына. Просто всегда следует помогать следствию. Особенно, если другого выбора не остается.

Из беседы с начальником Управления военной контрразведки (УВКР) ФСБ генерал-полковником Алексеем Моляковым:

— Военной контрразведкой в 1992 году разоблачены 11 агентов иностранных служб из числа российских военнослужащих. Вербовочные возможности разведок существенно возросли. Наряду с совершенствованием технических средств иностранные спецслужбы расширяют использование различных традиционных каналов сбора информации. Многократно увеличилось и количество разведывательных поездок иностранных дипломатов в районы важных военных объектов.

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ СПРАВКИ: в 1994 году резко повысилась эффективность противодействия СБ разведывательно-подрывным устремлениям иностранных спецслужб. Разоблачены 22 агента из числа российских граждан, в частности бывший руководитель Главного управления Министерства оборонной промышленности Синцов и сотрудник НИИ ВМФ Финке ль. Пресечены попытки 18 граждан РФ инициативно передать секретные материалы сотрудникам зарубежных разведок.

За истекший период предыдущего, 1993 года органами ФСБ были задержаны по обвинению в шпионаже 20 граждан России.

ДЕНЬГИ ДОРОЖЕ РОДИНЫ

Последний раз экономического советника посольства РФ в Париже видели пятничным вечером 24 июля 1992 года. Он вместе с женой Натальей и 14-летней дочерью Ольгой не торопясь прогуливался рядом с посольским домом на улице Декамп.

Первой тревогу забила старшая дочь советника, живущая в Санкт-Петербурге. Она безуспешно пыталась найти отца, дабы выяснить, что ей делать с «Волгой», купленной Ощенко в Бельгии и отправленной пароходом в Питер. Это было 26 июля. После недолгих поисков 28 июля представители посольства обратились с заявлением в полицию.

«Фольксваген» Ощенко с дипномерами обнаружили только 5 августа. Машина сиротливо стояла на аэропортовской стоянке в Орли, а ее хозяин с семьей был уже очень далеко — в Англии. И просил политического убежища.

Конечно же, Виктор Ощенко был никаким не дипломатом, а самым настоящим рыцарем плаща и кинжала. Находясь в Париже с 1985 года, он занимал пост заместителя по линии НТР (научно-техническая разведка, она же НТР). До этого полковник успел побывать в Англии, где также работал по линии НТР.

Коллеги по резидентуре утверждают, что он был жутким подхалимом и обожал пускать пыль в глаза. По этой причине руководство весьма ценило разведчика. Заслуживала одобрения и его общественная деятельность. Он состоял в многочисленных комиссиях и приобрел репутацию ретрограда, не принимавшего политику демократизации. Многие не любили Ощенко. Они не могли представить себе, что этот пламенный трибун станет предателем.

Из беседы с директором Службы внешней разведки России генерал-полковником Вячеславом Трубниковым:

— Никаких иллюзий относительно стремлений ЦРУ, СИС или, скажем, БНД у нас нет. Такие устремления достаточно уверенно отслеживаются, мы фиксируем вербовочные подходы, целые комбинации.

Однако факт остается фактом. Полковник Ощенко был завербован за некоторое время до своего побега. Наши источники в Ясеневе считают, что это произошло во Франции. Правда, сколько он успел поработать на противника, неизвестно. Сам Ощенко после исчезновения категорически отказывается признаваться. Он не дал ни одного интервью и даже не захотел присутствовать на процессе человека, которого «сдал» как агента КГБ (об этом чуть позже).

Что же касается причин, толкнувших чекиста к измене, то здесь все достаточно просто. Ощенко должен был возвращаться в Россию (у него на руках уже были билеты на 252-й рейс Аэрофлота). Впереди — абсолютная неизвестность. Разведка переживала далеко не лучшие дни, шли массовые сокращения (скажем, в резидентурах — на 40 процентов), не прекращались нападки прессы и «демократов». Для человека, достигшего определенного положения и претерпевшего ради восхождения на гору столько унижений, такой поворот был совершенно неприемлем.

В Англии взамен шаткой перспективы и голодной жизни он получал гарантированные деньги, приют, какую-то защиту. Его не остановило даже то, что старшая дочь-ленинградка фактически осталась сиротой.

Из беседы с начальником пресс-бюро генерал-майором Юрием Кобаладзе:

— В 1992 году число вербовочных предложений возросло. Противник пользовался бедственным положением разведки. К чести разведчиков, подобных Ощенко были единицы.

Последствия побега полковника не замедлили сказаться. Уже 8 августа 1992 года английские власти арестовали инженера-электронщика Смита, ранее служившего в ряде крупных компаний и участвовавшего в работе над секретнейшими военными программами. Следствие установило, что Смит (бывший член компартии) был завербован в 1976 году… Виктором Ощенко. Как вы догадываетесь, именно перебежчик и выдал своего агента. Почти два десятилетия Смит передавал КГБ стратегическую информацию. В частности, данные о разрабатывающейся в Англии атомной бомбе свободного падения, управляемых ракетах «земля-воздух». Суд приговорил инженера к 25 годам тюремного заключения. Ощенко на заседания не являлся. В качестве эксперта выступал другой перебежчик, экс-полковник Олег Гордиевский. Очевидно, Ощенко понял всю абсурдность ситуации: если операция вербовки была проведена по всем правилам и материалы, полученные от Смита, исправно уходили в Центр, то судить в первую очередь следует не электронщика, а самого Ощенко. Тем более, что инициатива исходила все-таки от него.

Однако западное правосудие воспринимает эту логику крайне скептически. В Олд Бейли полагают: посадить бывшего противника, ныне ставшего лучшим другом, все равно, что нагадить на военную форму. И тем более, если имеется превосходный козел отпущения.

Западная пресса утверждает, что, помимо Смита, Ощенко сдал противнику всю агентурную сеть научно-технической разведки во Франции.

ЗАКОН ЗАЩИЩАЕТ

«Гамбургский счет» перебежчиков из российской спецслужбы фактически открыл полковник российской разведки Владимир Коноплев.

Как и Ощенко, Коноплев занимал должность заместителя резидента по научно-техническому шпионажу (работал в Бельгии, успев пошпионить в Швейцарии). Так же как и Ощенко, начал сотрудничать с противником незадолго до побега. По мнению, бытующему в коридорах СВР, был завербован ЦРУ примерно в конце 91-го — начале 92-го года, а уже в марте бежал в США. Вместе с ним «выбрали свободу» супруга Людмила и младшая дочь. Старшая, ни о чем не подозревая, осталась в России.

Подобно Ощенко, Коноплев никогда не вызывал никаких подозрений. Он не был пристрастен к спиртному, не увлекался женщинами, не покупал жене золото-бриллианты. Невысокого роста, опрятный и подтянутый, в туфлях на высоком каблуке, всегда с шейным платком вместо галстука, полковник ничем не выделялся из общей массы советских колонистов. Вместе со всеми горячо обсуждал бегство сотрудника брюссельской резидентуры Игоря Черпинского в 1990 году, возмущался. И ровно через два года последовал примеру младшего товарища.

Причина побега та же: боязнь завтрашнего дня. По оперативным данным, за переданную ЦРУ информацию 46-летний полковник получил кругленькую сумму в валюте. И политическое убежище за океаном. Цена себя вполне оправдала — Коноплев сдал американцам нашу научно-техническую разведсеть в Западной Европе. В частности, контрразведкой было арестовано пять граждан Бельгии, сотрудничавших с КГБ (обозреватель газеты «Стандаард» Гвидо Клиндт, сотрудник фирмы «Юньон шимик бельж» Франсуа Коллар, инспектора системы образования Рене Моо-ненс и Эмиль Эльяр, служащий Джанфранко Кальси-ньини). О ценности сети говорит тот факт, что журналист Клиндт за активную работу был даже награжден советским боевым орденом.

Каждого из офицеров-перебежчиков во времена соцреализма осуждали заочно. Примерно до 85-го усердно приговаривали к расстрелу. Затем'дела стали временно приостанавливать за отсутствием обвиняемого. Правда, меч правосудия так и не опустился ни на одну голову. Но жизнь в постоянном ожидании мести КГБ тоже, согласитесь, не сахар.

Сегодняшние перебежчики чувствуют себя вполне свободно. Они уже не боятся падающих на голову кирпичей, уколов зонтиками и наемных убийц. Да и к смертной казни заочно их не приговаривают. Владимир Коноплев, равно как и Виктор Ощенко, — лучшее тому подтверждение.

Из беседы с — директором Службы внешней разведки России генерал-полковником Вячеславом Трубниковым:

— Известно, сколько сотрудников бежали за время существования СВР?

— Думаю, где-то около десятка. В основном в 92—93-м годах. Эймс откровенно рассказал, что основные усилия ЦРУ были направлены на компрометацию, удушение и разрушение советской разведки, в том числе за счет работы с законодателями. Некоторых успехов они добились. Кстати, тогда отечественная печать писала о наших спецслужбах намного злее, чем иностранная. Временами это были даже зарубежные заказы.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: С 20 декабря 1995 года бегство за границу и отказ возвратиться в Россию больше не приравнивается к измене Родине. Согласно решению Конституционного суда РФ, указанное положение пункта «а» статьи 64 Уголовного кодекса утрачивает юридическую силу и лица, виновные в этом поступке, не могут преследоваться по закону.

ФАНТАСТИЧЕСКОЕ НЕВЕЗЕНИЕ

Из всех существующих отечественных спецслужб (а их сейчас насчитывается больше десятка) Главное разведуправление Генштаба (ГРУ ГШ), пожалуй, самая закрытая «контора». Достаточно сказать, что в структуре ГРУ нет никакого подразделения наподобие пресс-бюро, а его начальник генерал-полковник Федор Ладыгин дал за свою жизнь одно интервью. Да и то под давлением возникших проблем.

Едва ли не единственная попытка рассказать о работе ГРУ принадлежит человеку отнюдь не героической судьбы — перебежчику из женевской резидентуры военной разведки Владимиру Резуну, известному под псевдонимом Суворов. Его книга «Аквариум», написанная, как любят подчеркивать сотрудники госбезопасности, на деньги английских спецслужб, разошлась в России весьма приличным тиражом.

Тем не менее за долгие десятилетия существования в ГРУ были предатели и перебежчики: полковник Олег Пеньковский (расстрелян в 1963-м), Петр Попов (расстрелян в 1963-м), Геннадий Сметанин (осужден в 1986-м), Александр Филатов (освобожден в 1992-м), Сергей Бохан (выдан Эймсом, но бежал в конце 80-х из Греции в США), подполковник Владимир Васильев (расстрелян в конце 80-х). В эту «славную когорту» прекрасно вписывается и полковник Вячеслав Максимович Баранов…

История Баранова кажется «ремэйком» с популярных романов Юлиана Семенова. Он работал в бангладешской столице Дакке «под крышей» руководителя группы специалистов. Четырехлетний срок командировки подходил к концу, когда осенью 1989 года разведчик получил приглашение на ленч от одного из коллег, с которым познакомился во время волейбольных игр, точнее от работника ЦРУ Брэдфорда. Баранов отлично знал, кто перед ним, но, вопреки существующим правилам, об этом предложении не поставил в известность резидента. Правда, и приглашение отклонил. Но Брэдфорд оказался настойчивым малым.

Как водится, первая встреча была «прощупывающей». Цэрэушник интересовался взглядами Баранова, его оценками политической реальности, финансовым положением. Расходились два шпиона вполне довольные друг другом.

Следующее рандеву было уже совершенно конкретным. Брэдфрд предложил Баранову поработать на Лэнгли, взамен пообещав вывезти всю его семью в США. Были оговорены и тарифные ставки: 25 тысяч долларов «крот» получал незамедлительно — по тысяче каждый месяц. В случае активной работы зарплата вырастала до двух «штук».

Через несколько дней полковник ГРУ, получивший кодовое имя Тони, прибыл в Москву. В июне 1990-го он подал сигнал о полной боевой готовности: в заранее определенной телефонной будке возле станции метро «Кировская» («Чистые пруды») нацарапал ножом на телефоне несуществующий номер.

Помимо порчи автоматов, у шпиона были и другие условленные сигналы. В частности, на стене дома по улице Плющиха он должен был оставить след ярко-красной губной помады (привет от «Трианона»!). Но произошел непредвиденный конфуз: аккурат после того, как он мазнул помадой, стена была аккуратно закрашена.

Баранову фантастически не везло. В другой раз, когда он заложил контейнер с разведданными, строительные рабочие закатали тайник новым слоем асфальта. Собранные с огромным риском сведения оказались навеки погребенными.

Лишь в июле московской резидентуре ЦРУ удалось тайно вывезти из посольства заместителя резидента Майкла Салика. Аудиенция состоялась 11 июля 90-го года на железнодорожной платформе «Маленковская».

Тони были переданы инструкции по поддержанию дальнейшей связи, две тысячи рублей, предназначенных для покупки радиоприемника, а также от него потребовали добыть данные о находящихся в распоряжении ГРУ бактериологических препаратах, вирусах и микробах.

Следующее рандеву состоялось лишь в апреле 91-го. Полковник уже начал паниковать, даже оставил в тайнике письмо, где выражал недоумение и просил денег на ремонт личного автомобиля. Ссуду ему выплатили, но рекомендовали больше не пользоваться тайниками, принимать инструкции только по радио.

Разведчик-профессионал, он начал понимать, что все обещания вывезти семью на Запад — блеф, и нервы его не выдержали.

К этому моменту на счету в австрийском банке у него накопилось уже порядка 60 тысяч долларов. Взяв на пару дней освобождение от службы (в Москве шпион работал «под крышей» Министерства внешней торговли), он купил авиабилет в Вену и оформил фальшивый загранпаспорт — как имеющему доступ к гос-секретам Баранову воспрещался своевольный выезд за рубеж.

Полковник ГРУ был арестован при прохождении пограничного контроля в «Шереметьево-2». На первом же допросе в военной контрразведке он «раскололся» и полностью признал свою вину.

Существует несколько версий того, как контрразведчики вышли на Баранова. Первая, наиболее простая, была предложена самими чекистами. В ходе оперативной разработки московской резидентуры ЦРУ «наружна» заметила повышенный интерес «объектов» к телефонной будке у «Кировской». Автомат был взят под контроль, и вскоре в таксофоне засекли Баранова. Спустя неделю он вновь был заснят в будке. Сопоставив время появления гээрушника с моментом выездов в город сотрудников резидентуры, в КГБ приняли решение: вести Баранова.

Другая версия обыденней. Дескать, таможенники, удостоверившись, что его загранпаспорт поддельный, попросту задержали нарушителя. Попав в руки контрразведчиков, Баранов струсил и признался во всем.

Не менее достоверна и третья версия: шпион угодил в поле зрения КГБ, когда продал собственные «Жигули» за две с половиной тысячи дойчмарок. На дворе стоял 90-й год, и подобные действия легко подпадали под статью 88 Уголовного кодекса.

Существует и четвертое объяснение: Баранова выдал наш агент в ЦРУ Олдрич Эймс.

Но так ли уж важна причина? Главное в том, что в декабре 1993 года Вячеслав Максимович Баранов предстал перед Военной коллегией Верховного Суда. Он был приговорен к шести годам лишения свободы с учетом предварительного заключения. Срок истекает 11 августа 1998-го.

Председательствовал на процессе генерал-майор юстиции В. Яськин. Тот самый, что два года спустя судил «коллегу» Баранова Владимира Лаврентьева. Как видно, простоев у генерала не бывает.

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ СПРАВКИ: в 1994 году, в результате комплекса оперативных мероприятий из РФ были выдворены советник посольства США в Москве, резидент ЦРУ Дж. Моррис; советник посольства Великобритании в Москве, резидент СИС Дж. Скар-летт; захвачен с поличным кадровый сотрудник БНД Б. Планк. Обезврежены сотрудники и агенты разведок Ирана, Иордании, КНР, КНДР и некоторых других государств. В связи с агентурной деятельностью на территории РФ и Республики Беларусь два турецких разведчика объявлены персонами нон грата. Пресечена противоправная деятельность пяти представителей грузинских и трех — армянских спецслужб.

«КРОТЫ» МЕНЯЮТ КУРС

ГОРЬКОЕ ПОХМЕЛЬЕ

Михаил Бутков всегда и во всем старался быть первым. Родившись в семье кадрового офицера ГРУ, он с детства привык добиваться успеха. Институт военных переводчиков окончил с красным дипломом. В армии, куда его призвали уже офицером, был отличником боевой и политической подготовки и получил настолько блестящую характеристику, что местный особист рекомендовал Михаила в органы государственной безопасности. Так Бутков угодил во внешнюю разведку.

Учеба в Краснознаменном институте разведки имени Андропова тоже давалась легко. Парторг группы, он окончил КИР также с красным дипломом и через полгода — год был направлен в командировку в Норвегию в качестве корреспондента газеты «Рабочая трибуна». (В отличие от многих своих коллег — «журналистов» он регулярно печатался в родном издании.) Работая по линии ПР (политическая разведка), Бутков ездил по всей стране, установил полезные контакты. В Норвегии — северном форпосте НАТО — советскую разведку интересовало слишком многое.

Товарищи предрекали Михаилу большое будущее, но…

В Осло он приехал с женой и двумя дочерьми. Однако что-то в совместной с Мариной жизни не ладилось. Возможно, причина крылась в том, что Бутков женился не по любви. Его избранницей была девушка из той же социальной среды, дочь гэрэушника, и, скорее всего, их бракосочетание произошло благодаря инициативе родителей.

Но разводиться супруги не спешили. Для Бутко-ва расставание с Мариной означало проработки у начальства и отзыв из заграницы. Марина же хотела сохранить дочерям отца. И тут на горизонте появилась ОНА.

В далекой сумрачной Норвегии, где магазины слишком дороги, а люди чересчур холодны, советские люди старались держаться особняком. В первую очередь, конечно, молодежь. Так Бутков и познакомился с четой Гремицких. Глава семьи работал в посольстве атташе, Мария же служила в представительстве Интуриста. Но если в паре Бутковых лидером был именно Михаил, то у Гремицких всем заправляла Мария. Дочь полковника КГБ, выросшая за границей, она привыкла к хорошей жизни, да и по натуре была женщиной сильной и очень волевой — что называется, «бой-баба».

Очень скоро отношения между Марией и Михаилом перестали быть чисто дружескими. Впрочем, руководство посольства и резидентуры смотрело на это сквозь пальцы: ломать чужие судьбы никто не хотел, да к тому же срок пребывания Гремицких в Норвегии заканчивался…

Мария улетела в СССР в 90-м. Однако они продолжали переписываться, созваниваться. В каждом письме «подруга» не забывала сообщить, как жутко живется на родине: дефицит, разгул преступности… Вода, как известно, точит камень. И майор Михаил Бутков однажды понял, что все, во имя чего он живет и работает, — миф. А Мария всячески поощряла такие настроения.

Последней каплей, вероятно, стала вышедшая на Западе книга предателя Олега Гордиевского «КГБ: История внешнеполитических операций». Товарищи вспоминают, что, прочитав ее, Бутков горько переживал свою причастность к ведомству «железного Феликса».

«Час X» пробил в мае 91-го года. По заранее обговоренному плану Мария, разведясь с мужем, вылетела в Стокгольм. Бутков же, отпросившись у резидента, отправился якобы в журналистскую поездку по стране. Но неожиданно, через три дня после отъезда, майор позвонил жене Марине: «Бери детей и приезжай! Я больше не желаю возвращаться в Москву». К чести Бутковой, она категорически отвергла предложение суйруга и пулей помчалась в наше посольство. Однако предпринять что-либо КГБ уже не мог. На дворе стоял 91-й год, время, когда прессинг на Советский Союз со стороны Запада был необычайно велик, а председатель Крючков всеми силами пытался продемонстрировать новый, цивилизованный образ секретного ведомства.

С этого момента никто больше не видел Буткова. Известно только, что, уехав в «командировку», он пришел к резиденту английской разведки и попросил политического убежища. Но свобода даром не дается. Недавний парторг был вынужден выдать некоторые государственные секреты, назвать имена всех сотрудников резидентуры.

Как считают разведчики, Бутков вряд ли был завербован до своего побега. Вероятно, произошло это спонтанно, под давлением любимой женщины. Есть сомнения и в том, что Мария Гремицких являлась агентом СИС. Она просто была современной женщиной.

Осознание того, что он наделал, пришло к бывшему чекисту очень скоро. На следующую после побега ночь он попытался перерезать себе вены, но англичане спасли его — он еще был нужен. Через несколько недель Бутков с новой женой и ее сыном от первого брака оказался в Англии.

В своих интервью он, правда, пытался играть в «благородство», утверждая, что рассказал только о том, о чем англичане уже догадывались и без него, но никто ему особо не верил. Доказательством тому стала высылка пяти советских «дипломатов». Все они были выданы перебежчиком.

Его сегодняшняя судьба покрыта завесой тайны. Поговаривают, что с Марией он уже разошелся и теперь горько жалеет о том, что поддался минутной слабости. Но сделанного, увы, уже не воротишь.

Из беседы с начальником Следственного управления ФСБ РФ генерал-майором Владимиром Галкиным:

— Участились случаи незаконного перехода госгра-ницы, особенно на Дальнем Востоке, в Сибири. Есть и шпионаж. Спецслужбы не теряют специфического интереса к России.

САМЫЙ ЭКЗОТИЧЕСКИЙ АГЕНТ ЗА ВСЮ ИСТОРИЮ

Владимир Гурджиянц был, видимо, самым экзотичным агентом за всю историю органов госбезопасности. Он шпионил на… африканское государство Зимбабве.

В принципе, ничего смешного в этом нет. В Зимбабве, как и в любой другой стране, существует разведка и контрразведка, есть агентура. Конечно, им не тягаться со спецслужбами ведущих держав мира.

В порядке информации замечу, что Гурджиянц — первый гражданин СССР — РФ, завербованный африканскими службами, хотя подобные попытки отмечались и ранее. Скажем, в белорусском КГБ долгие годы служил офицер К. В конце 60-х он работал в Алжире и буквально за несколько дней до отъезда был схвачен местной полицией, посажен в местную тюрьму. Алжирцы добивались, чтобы чекист стал невозвращенцем, выступив с разоблачением советского образа жизни. Лишь своевременное вмешательство наших властей спасло К. от неминуемой гибели.

Дважды советские разведчики, работавшие в Африке, совершали добровольные побеги. Так, в 82-м из столицы Марокко Рабата в США бежал заместитель резидента по линии политической разведки КГБ полковник Анатолий Богатый. Чуть позже из ЮАР «ушел» еще один чекист.

Владимир Гурджиянц оказался в Зимбабве в январе 91-го года в качестве помощника представителя Аэрофлота. Прибыв в Харару, Гурджиянц зарегистрировал несколько частных предприятий. Одно из них — «Пеликан» — занималось торговлей и авиаперевозками. Дела его, по всей видимости, шли неплохо, состояние росло, но случилось непредвиденное. Начальник удачливого бизнесмена стал проявлять явное неудовольствие деловой политикой Гурджиянца, и перед последним замаячила туманная перспектива оказаться на родине. Этого «аэрофлотовец» допустить не мог и прибегнул к довольно изощренному способу.

Обратившись к сотрудникам Центральной разведывательной службы Зимбабве в августе 92-го, Гур-джиянц предложил им сделку: они высылают его начальника и он, заняв новый пост, рассказывает «чернокожим разведчикам» все, что знает. Такой счастливый шанс зимбабвийцы упустить не смогли и приняли условия Гурджиянца.

Впоследствии российские спецслужбы установят, что с августа 92-го, Гурджиянц тайно встречался с кураторами по меньшей мере 16 раз. За это время он передал им скудные данные, которыми владел, в том числе сведения о сотрудниках российской внешней и военной разведки, действовавших в Зимбабве. Что характерно, денег у новых хозяев Гурджиянц не брал, объясняя это так: «Они не предлагали, а я не просил». В результате экзотический предатель оказался в роли «дурака с толстой шеей». Не получив ни цента, он дождался и высылки своего нового шефа. Выкачав все, что можно, зимбабвийцы в конце 93-го попросту прекратили с ним контакты.

А в начале 94-го его уже вычислили. По одной версии, зимбабвийцы сами сдали отыгранного агента, чтобы поднять свой престиж на мировом уровне. По другой — регулярные отлучки Гурджиянца вызвали интерес у офицеров безопасности российского посольства. Известно лишь одно: первоначальный сигнал о его подозрительном поведении исходил из резидентуры российской разведки. В марте 94-го под благовидным предлогом Владимира Гурджиянца отозвали в Россию и тут же вызвали на Лубянку. Не подозревая подвоха, он пришел в большой дом и больше оттуда не выходил.

Ошеломленный натиском, Гурджиянц на первом же допросе признал себя виновным, правда, позже попытался отказаться от данных им показаний. На суде шпион всячески открещивался, утверждая, что происходящее не что иное как месть ФСБ за то, что он… коммунист. Военный суд московского округа эти утверждения однако, не впечатлили. В апреле 94-го года 59-летний Гурджиянц был приговорен к восьми годам лишения свободы в колонии строгого режима с конфискацией имущества. (Во время обыска в его московской квартире изъяли одиннадцать с половиной тысячи долларов.) Во внимание было принято безупречное прошлое обвиняемого и его преклонный возраст.

ПОБЕГ

В посольстве СССР в Брюсселе в канун 8 марта 1990 года шел праздничный концерт. Небольшая советская колония долго и тщательно готовилась к нему. Поэтому, когда во время представления один из «посольских», третий секретарь по культуре и одновременно офицер внешней разведки КГБ Игорь Чер-пинский, вдруг неожиданно встал и вместе с женой Еленой начал протискиваться к выходу, это вызвало удивление. «Куда ты? — спросили его. Черпинский виновато развел руками: «Сын остался дома один». О тяжелой болезни сына Игоря, родившегося в «чернобыльском» 86-м году на Украине, все отлично знали. Черпинские постоянно обращались к врачу, но ничего не помогало. А тут еще третий секретарь съездил в Союз, где столкнулся с реальной действительностью. Возвращаться домой с ребенком — значило обречь парня на верную гибель.

Показалось поразительным и то, что после праздников ни Черпинский, ни его жена, работавшая в посольстве, на службу не явились. Ну, решили коллеги, перепили люди, с кем не бывает. Тревогу забили лишь на другой день. Вскрыв квартиру разведчика, сотрудники резидентуры остолбенели…

Вскоре на окраине Брюсселя полиция обнаружила брошенную машину Черпинского. Все сомнения окончательно развеялись: завербованные ЦРУ всегда оставляют свои вещи в стране, откуда прибыли. Только тогда им разрешается законный выезд в США. Как это у нас принято, коллеги по резидентуре тут же «вспомнили», что жена была неравнодушна к драгоценностям и постоянно отдалживала у всех, что в последнее время дела у них стали идти неплохо, появились активные контакты. Нужные сведения были предоставлены Черпинскому ЦРУ, чтобы поднять его рейтинг. Но, вероятно, по каким-то причинам он отказался быть «двойником» и потребовал, чтобы его переправили в «свободный мир».

Большинство склонялись к мысли, что причиной вербовки была тяжелая болезнь сына: американцы пообещали принять его, и Черпинский пошел на предательство.

Вскоре бельгийской контрразведкой был арестован один из чиновников, заподозренный в агентурных связях. Через десять дней, правда, его выпустили за недоказанностью. Кроме того, Черпинский выдал резидентуру. К счастью, за год он узнал не так уж много, тем не менее из Бельгии пришлось уехать ряду разведчиков.

Впоследствии следы Черпинского теряются. Из агентурных источников известно, что спецслужбы перебросили его с семьей окольными путями в ФРГ, а оттуда на военном самолете — В США. Наверное, он безмятежно живет сейчас где-нибудь в Оклахоме, потихоньку спиваясь и рассказывая новым друзьям о том времени, когда был советским разведчиком.

«ШПИОНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ СПРАВКИ: 6 февраля 1996 года Управлением ФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области арестован капитан первого ранга запаса, сотрудник норвежского экологического фонда «Беллуна» Александр Никитин. Он обвиняется в передаче иностранной державе секретных сведений оборонного характера под прикрытием экологической деятельности. В первую очередь это касается Северного флота ВМФ России.

При проведенных в офисе «Беллуны» обысках сотрудниками контрразведки были изъяты собранные фондом материалы, в том числе доклад «Северный флот — потенциальный риск радиоактивного загрязнения региона».

Ведется следствие.

Синцов Вадим Николаевич был арестован органами контрразведки 15 января 1994 года. К этому моменту у сотрудников ФСК накопилось уже достаточное количество материалов, полностью уличающих главу АО «Спецмашины и механизмы», а до недавнего времени начальника управления Министерства оборонной промышленности СССР, в шпионаже в пользу английской разведки. При задержании Синцов сопротивления не оказывал, справедливо смекнув, что с Лубянкой шутки плохи. На допросе всю вину признал и дал откровенные показания.

В начале января 93 года он был направлен в служебную командировку в Лондон, где познакомился с неким джентльменом, представившимся как Джеймс Селф. Мистер Селф предложил «оборонщику» поставлять всевозможную информацию мифическому исследовательскому фонду. Но в конце концов раскрыл карты.

Перед Синцовым стоял не кто иной, как сотрудник английской разведки СИС. Неизвестно, каким именно образом, но в руки представляемой Селфом службы попали материалы, уличающие Синцова в незаконной деятельности. Разведчик пригрозил, что в случае отказа сотрудничать, все данные станут известны руководству Синцова. Несчастному ничего не оставалось, как принять предложение вербовщика. Утешал он себя тем, что за шпионаж ему будут платить немалые суммы.

В первую очередь англичанина интересовало особое направление служебной деятельности Синцова: поставки российского оружия странам Ближнего Востока — организация таких поставок и все подробности деловых сделок на государственном уровне. И агент их ожиданий не обманул.

Вскоре Селф передал Синцова на связь другому оператору — м-ру Джорджу Хорбину. «Оборонщику» предстояло возвращаться домой, и в СИС разработали целую систему взаимодействия на территории России: назвали тайники, дали особые инструкции…

Собирали Вадима Николаевича в дорогу тщательно. В качестве «гостинца» он получил переносной портативный компьютер с комплектом программ для шифровки сообщений, специальные шпионские фотопленки и прочие атрибуты. Связь предполагалось держать через сотрудников резидентуры, работавших в английском посольстве.

Но в марте Синцова уже взяли. Кто выдал агента — пока не ясно. Возможно, он как-то навлек на себя подозрения, его стали «вести» и «отработали». А может, произошла утечка информации. Как бы там ни было, через десять дней после ареста гражданину РФ Вадиму Николаевичу Синцову было предъявлено обвинение по статье 64, пункт «а» — измена родине.

Контрразведчики отмечают, что он передал противнику такое количество данных, что, бесспорно, нанес громадный урон нашей обороноспособности. В то же время «дело Синцова» вселяет и оптимизм. По его признанию, английская разведка очень высоко ценит российских оборонщиков, считая их едва ли не лучшими в мире.

Ожидалось, что суд над Синцовым состоится еще в начале 95 года, но… В течение года Вадим Николаевич знакомится с уголовным делом, сидя на непрезентабельных нарах Лефортовской тюрьмы. Видно, он действительно сдал англичанам очень много, если материалы дела заняли столько томов. Хотя не исключено, что ему просто приятно перечитывать рассказы о своих подвигах.

Пока известно лишь, что за последнее десятилетие XX века органы контрразведки пресекли деятельность примерно трех десятков граждан России — иностранных агентов. Еще с десяток бежали на Запад…

Тенденция «уходить в шпионы» явно растет. Пик ее пришелся на 91—92-й годы, когда, по признанию директора российской внешней разведки генерал-полковника Вячеслава Трубникова, приходилось очень тяжело и основные улики ЦРУ были направлены на компрометацию, удушение и разрушение советской разведки, в том числе за счет работы с законодателями.

«Шпионская революция» в России имеет вполне обыденное объяснение. Если раньше каждый чих советского человека находился под контролем компетентных органов, граница была на замке, все передвижения иностранцев по стране контролировались до безобразия, а иметь на руках валюту означало причислить себя к стану врагов, то теперь ситуация изменилась с точностью наоборот. Обнищание же чиновников и офицеров, имеющих доступ к госсекретам, — лучший залог успеха иностранных разведок, которые, по утверждению специалистов, чувствуют себя на российских просторах как у себя дома.

Зарубежные контршпионские ведомства, видимо, уже настолько устали от постоянного наплыва шпионов, что берутся только за работу с экстраординарными агентами. Правда, и последних насчитывается не так уж мало. Обычным же инициативникам, наподобие отслуживших в стратегических частях солдат, попросту приходится выстраиваться в очередь. Пройдите мимо посольства США и увидите это собственными глазами…

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ СПРАВКИ: в марте 1994 года с территории Российской Федерации за действия, несовместимые с профессией дипломата, был выдворен гражданин Великобритании, советник по политическим вопросам посольства Великобритании в Москве γη Джон Скарлет. Г-н Скарлет является резидентом английской разведки СИС, однако ввиду гуманности российской стороны ему было дано три недели на сборы. Выдворение Скарлета — результат комплекса оперативных мероприятий, проведенных УКРО ФСБ, одним из звеньев которого был арест агента СИС, работника оборонной промышленности Сивцова В. В свою очередь МИД Великобритании потребовал, чтобы территорию этой страны покинул резидент российской разведки.

В конце апреля 1996 года сотрудниками Управления контрразведывательных операций (УКРО) Федеральной службы безопасности РФ в момент тайниковой операции был задержан гражданин России, агент английской разведки. Его имя пока держится в тайне, известно лишь, что арестованный является работником одного из отечественных министерств.

При проведении обыска в квартире чекисты изъяли специфическое шпионское оборудование. Под давлением доказательств задержанный полностью сознался в содеянном и сообщил имена английских разведчиков, у которых он находился на связи.

6 апреля 1996 года МИД РФ обратился к послу Великобритании сэру Энди Вуду с просьбой депортировать ряд сотрудников английского посольства, использующих дипломатический иммунитет для занятия шпионской деятельностью.

«ОЖИВШИЕ МЕРТВЕЦЫ»

Одиннадцатого июня 1996 года в столичном аэропорту «Шереметьево-2» с нетерпением ожидали посадки самолета из Канады. Большая толпа встречающих — друзья, родственники, деловые партнеры и вездесущие таксисты — осаждали зал прибытия.

Никто и внимания не обратил, как неприметные люди в штатском отсекли от общей массы пассажиров молодую пару. Мужчину и женщину усадили в машину, которая, скрипнув тормозами, резко сорвалась с места.

Супруги Йан и Лори Ламберт смотрели на удаляющийся аэропорт с плохо скрываемой тоской. Отлично понижая, что им больше никогда не выбраться из России…

Нелегальная разведка всегда находилась на особом положении. И это понятно. «Рыцарям плаща и кинжала», работающим под дипломатическим прикрытием, нет смысла скрывать свое российское происхождение. Худшее, что ждет их в случае провала, — депортация на родину. Арестовать дипломата невозможно.

Нелегал же — человек, живущий под чужим именем. Никто, даже самые близкие друзья не должны догадаться, что Питер (или Майкл) на самом деле Петр (или Михаил) и появился он на свет не в Квебеке или Монте-Карло, а в каких-нибудь провинциальных Басюках.

Строжайшая секретность и жестокая дисциплина обязательны для любого нелегала, человека со стальной психикой и железными нервами. Порой даже резидент не знает о существовании на территории «своей» страны нелегальной сети.

Тем сенсационнее выглядит скандал, взорвавшийся подобно бомбе, в середине 1996 года.

Чета Ламбертов обосновалась в Стране кленового листа пять лет назад. Дети канадских эмигрантов, они в бессознательном возрасте были вывезены с родины и выросли в Европе. Когда же из родных никого на осталось в живых, Ламберты неожиданно получили солидное наследство. «Возвращаемся на землю предков!» — решили они.

Ламберты осели в Торонто. Образ жизни, который они вели, мало чем отличался от общепринятого здесь. Супруги ходили по театрам и ресторанам. Приглашали в дом гостей. Основали свой бизнес.

«Какие приятные люди эти Ламберты, — восхищались их новые друзья. — Как счастливы они в своем браке».

Увы. Союз этот оказался на удивление непрочным. Через три года после «натурализации» домашний очаг Ламбертов был обращен в прах. Йан ушел от Лори к новой спутнице жизни, стопроцентной канадке.

Что оставалось делать брошенной, но весьма симпатичной женщине? Она тоже сошлась с другим. Ее избранника звали доктор Питер Миллер.

Однако официально оформлять свой развод Ламберты не стали. К удивлению друзей, они предпочли жить в гражданском браке. Как выяснилось впоследствии, делали они это неспроста.

Страшная тайна Ламбертов раскрылась лишь 22 мая 1996 года, когда оба они были арестованы канадской контрразведкой (КСИС) по обвинению в шпионаже в пользу Москвы.

Задержанные недолго отпирались. Просидев неделю с лишним в тюремных камерах Торонто, они признались, что к Ламбертам на самом деле имеют такое же отношение, как Папа Римский к производству велосипедов. Мало того, они пошли на самое страшное преступление — назвали свои настоящие (?) имена: Дмитрий Владимирович и Елена Борисовна Ольшанские.

Такая откровенность вызвала вполне понятный гнев Москвы. Дело в том, что по инструкции нелегал обязан что есть силы уклоняться от чистосердечных признаний и уж ни в коем случае не раскрывать подлинное имя. Достаточно вспомнить, что легендарный советский разведчик Рудольф Абель, схваченный ФБР, настолько вжился в разработанную легенду, что был даже похоронен под фамилией Абель. На самом же деле его звали Вильям Генрихович Фишер.

Впрочем, утверждать со стопроцентной уверенностью, что Ольшанские — не псевдоним, мы не можем. Легче, однако, от этого не становится.

Не санкционировав свой развод в центре, «Ламберты», по сути, поставили себя вне закона, нарушив святое правило нелегала: с руководством надо вести себя как с духовником.

— В нелегальной разведке многое обнажено, почти все воспринимается обостренно, болезненно, если ты сам не подчинил себя суровым законам этой службы, — считает бывший начальник нелегальной разведки КГБ генерал-майор Юрий Дроздов. — Самый главный из них — полная откровенность и отчетность о всех твоих шагах и действиях как за рубежом, так и внутри страны».

Пошли Ольшанские и на иное, не менее тяжкое преступление: они признали, что работали на конкретное ведомство — Службу внешней разведки России. Официальные представители СВР отказываются комментировать этот факт. Согласно обнародованным канадской контрразведкой данным, Ольшанские являются кадровыми сотрудниками СВР. Они были заброшены в Канаду в 1991 году по поддельным документам. Легенда была сработана на совесть. Подлинные Ламберты действительно покинули в свое время Страну кленового листа, впоследствии тихо и незаметно скончались за ее же пределами. Чем и не замедлила воспользоваться Москва.

По версии КСИС, «оживших мертвецов» сама Канада интересовала постольку-поскольку. Лишь как база, откуда можно вести работу против других стран. (Кстати, отечественные спецслужбы практикуют подобное не впервые. Скажем, знаменитый разведчик-нелегал КГБ Конон Молодый, арестованный в Англии под именем Гордона Лонгсдейла, тоже имел при себе канадский паспорт.)

Канадцы отлично знают себе цену. Не случайно Оттава относилась к проблеме шпионажа куда спокойнее, чем американские соседи. Последняя высылка советских граждан произошла здесь аж в 1988 году.

Домой тогда отправили восемь дипломатов, обвиненных в шпионской деятельности. Москва в ответ двух канадских дипломатов попросила вон и семерым запретила въезд, в том числе г-же Энн Лихи, назначенной недавно послом Канады в РФ(?).

Новый облик российской государственности диктует определенный пиетет в отношении с иностранными державами. Известно, что Евгений Максимович Примаков еще в бытность директором внешней разведки в ответ на соответствующие просьбы Оттавы распорядился отозвать из страны некоторых своих подчиненных. Канадцы сообщили, что им известны истинные миссии этих людей. Произошло это вроде бы в 94-м году. После этого в Канаде был даже назначен так называемый «легальный резидент», отвечавший за постоянный контакт с местными спецслужбами.

Итак, услуга за услугу. Супруги Ламберты — Ольшанские предстали в июне перед Федеральным судом по обвинению… в нарушении закона об эмиграции. Об их шпионской деятельности не было и речи. Судебное заседание закончилось весьма мажорно. Генеральный прокурор Канады Херб Грей и министр эмиграции Люсьен Робияр просто подписали ордер на депортацию «нелегалов».

Любопытно, что Лори-Елена категорически не хотела возвращаться на родину. Вслед за ней и Йан-Дмитрий пожелал остаться за рубежом. Оба отлично понимали, что Москва не встретит их хлебом-солью. В старые времена подобные фокусы стоили бы шпионской паре дорого. Сегодня же в обстановке всепрощения их лишат званий и наград, одновременно уволив из органов. Ну и, конечно, ЧК постарается окончательно разобраться, кто же выдал бойцов невидимого фронта врагу. На данный момент существует несколько предположений на этот счет.

1. Новая, западная жизнь захватила Ольшанского с головой. Его любовь к гражданской супруге была столь велика, что однажды он решился открыть ей ДУШУ·

«Дорогая, — сказал Йан, — я совсем не тот, за кого себя выдаю. Я — русский разведчик!!» Ошарашенная молодая женщина поделилась страшным известием со своим отцом. И тот, как и надлежит истинному патриоту, пошел по зыбкому пути Павлика Морозова.

За несколько дней до ареста Йан-Дмитрий сообщил своей канадской жене, что по делам службы намерен слетать в одну из европейских стран (предположительно в Швейцарию). Контрразведка, убоявшись того, что обратно нелегал уже не вернется, поспешила его арестовать. Впрочем, если этого не случилось бы, утечка все равно бы неминуемо произошла. Друг Лори-Елены доктор Миллер, посетив ее в тюремной камере, заявил:

— Лори призналась мне, что является русской шпионкой. Раньше она была социалисткой и искренне считала, что действует исключительно во благо страны. Когда же Йан бросил ее и стал общаться исключительно по долгу службы, это вызвало у Лори сильное раздражение. Еще бы немного, и она сама сдалась бы канадским властям. Она откровенно сказала об этом.

«Канадское» дело отнюдь не первый случай, когда шпионов выдали их собственные родные. К примеру, суперагента КГБ Уокера, бывшего полковника Агентства национальной безопасности США, сдала его же жена, оскорбленная разводом.

2. Если «аморалка в быту» выглядит вполне правдоподобным объяснением скандала, то канадские власти, в свою очередь, предлагают поверить в иную версию. На след Ламбертов контршпионское ведомство вышло достаточно давно, без посторонней помощи. Новоявленные канадцы, не имеющие здесь никаких родственников, сразу вызвали определенное подозрение. Их стали «вести», и в результате выяснилось: таки да, шпионы.

Всякая спецслужба всегда пытается переиграть любую ситуацию в своих интересах. Наряду с канадцами, которые утверждают, что вычислили Ламбертов путем контроля и учета, а значит, могут считаться профессионалами высочайшего класса, свой голос подали чекисты.

Вскоре после депортации Ольшанских в некоторых отечественных СМИ явно по указке спецслужб появились материалы, повествующие об «антироссийской шпиономании Запада». Утверждалось, что нелегалы были задержаны лишь с одной целью — уравновесить блестящую репутацию ФСБ по поимке агента английской разведки, сотрудника МИДа П. А. Обухова. Тогда из России были выдворены четыре работника посольства Великобритании, уличенные в разведывательной деятельности.

По мнению авторов этих статей, канадская контрразведка КСИС действовала в тесном контакте с англичанами. Планировался даже обмен Ольшанских на задержанного агента. Однако официальный представитель КСИС наотрез опроверг эту информацию.

Жизнь доказала, что он не врал. Ольшанские-Ламберты благополучно перелетели океан и оказались в «дружеских» объятиях своих коллег. Английский же шпион Обухов (равно как и арестованный два года назад другой британский «крот» Владимир Синцов) просиживает тюремные нары Лефортова, которое, как известно, несколько месяцев назад наконец-то было возвращено из-под юрисдикции МВД в ФСБ.

ПИСАТЕЛЬ, ШПИОН, ДИПЛОМАТ

Рано или поздно история жизни этого человека обязательно ляжет в основу какого-нибудь бестселлера. Без разницы — будет это книга или лихо закрученный художественный фильм. Успех ему однозначно обеспечен.

Архивы разведки помнят шпионов многих профессий. Были среди них военные, инженеры, дипломаты, журналисты, конструкторы, генералы, актеры. Но агента, пишущие крутые детективные романы, припомнить никто не может.

Платон Алексеевич Обухов родился в 1969 году в семье преуспевающего дипломата. Его отец начал карьеру в Таиланде, затем дослужился аж до должности заместителя министра иностранных дел. В последние годы занимал· пост Чрезвычайного и Полномочного Посла РФ в Дании.

Нет ничего удивительного в том, что Платон решил продолжить «рабочую династию». Злые языки на Смоленской площади утверждают, что без помощи папы Обухов не сумел бы так резко набрать высоту.

К своим 28 годам наш герой, окончив МГИМО, уже успел поработать в консульстве на Шпицбергене (где активно увлекался охотой на белых медведей), в советском посольстве в Норвегии. С переводом из северных широт в преуспевающую Скандинавию ему также помог отец.

Но истинное удовольствие дипломат, к удивлению многих, получил отнюдь не от профессиональных занятий. Он любил писать.

Журналисты газеты «Советский спорт» вспоминают, что Обухов, служа в Норвегии, едва ли не ежедневно присылал в редакцию объемные статьи. Его «писучести» все просто поражались. Даже считали, что у Платона явно «не все дома».

В те времена «Советский спорт» не имел своих официальных корпунктов за рубежом, и руководство газеты решило их организовать. Формально, по нашей информации, Обухов и числился корреспондентом такого пункта.

Вернувшись в Москву, молодой дипломат не захотел останавливаться на достигнутом. Он начал сочинять детективные романы и к моменту своего ареста опубликовал целых четыре книги. Занятно: первая из них, «Несостоявшаяся…», целиком была посвящена работе советских спецслужб и борьбе с иностранной агентурой.

Свой последний труд, роман «В объятьях паука», Платон уже не успел увидеть напечатанным: 27 апреля Обухов был задержан сотрудниками контрразведывательных операций (УКРО) ФСБ. По данным ФСБ, Обухов начал сотрудничать с английской разведкой СИС примерно за полтора года до провала. Как второй секретарь МИДа, занимавшийся вопросами разоружения, он, конечно, представлял огромную ценность для западных хозяев.

Настолько ценную, что в разное время на контакт с ним выходили… девять сотрудников английской резидентуры. Число, по меркам спецслужб, невероятное.

Незадолго до ареста у Обухова на работе случился неприятный инцидент. В очередном романе он в неприглядном свете вывел начальника своего собственного отдела. Настолько узнаваемо (чуть ли не под настоящей фамилией), что, даже не убоявшись папы-посла, незадачливого беллетриста наказали — вывели в резерв МИДа.

Рейтинг шпиона, однако, от этого не упал. Ежемесячно он получал вознаграждение в размере от двух тысяч долларов. Все деньги осели на личном счету в одном из заграничных банков. Плюс к этому Обухов получал весьма недурственные гонорары за книги. То есть жил неплохо.

Да и вообще не бедность толкнула посольского сына на измену. Сам он на первых допросах пытался объяснить предательство чистым любопытством. Дескать, ему, писателю детективного жанра, необходимо было на собственной шкуре испытать, что чувствуют шпионы.

Этот номер не прошел. Тогда Обухов начал «косить» под сумасшедшего. Возможно, он действительно не совсем здоров психически. Но на вербовку, считают контрразведчики, пошел совершенно сознательно.

По версии следствия, дипломат был завербован путем шантажа. Правда, на чем именно удалось его «заловить», нам пока неизвестно. Не исключено, что ему подставили женщину-агента. О неравнодушии Обухова к слабому полу знали многие. Что ж, молодой, перспективный, холостой. Чего здесь неестественного?

«Взяли» Платона после долгой и умелой разработки. Чекисты, получив непонятным до сих пор способом тревожные сигналы, установили за ним наружное наблюдение. Велись съемки скрытой камерой, его телефонные разговоры записывались.

В штаб-квартире британской разведки были буквально ошарашены, когда узнали, что ФСБ удалось даже запеленговать и записать все шпионские сообщения, которые агент «выстреливал» в эфир. Бедняги. Они-то думали, что российские спецслужбы на уровне каменного века!

Хитроумность англичан заключалась в том, что в прямой контакт с Обуховым никто в Москве никогда не вступал. Ему было передано специальное радиоустройство для выхода в эфир. Кто-то из работников резидентуры, находясь в радиусе нескольких километров в момент сеанса связи, незаметно для окружающих принимал шифрованные сообщения. (Кстати, многие из английских разведчиков даже не знали, кто находится у них на связи.)

К моменту ареста у ФСБ было уже достаточно доказательств шпионской деятельности Обухова. Проведенный в его квартире обыск по горячим следам подтвердил правоту чекистов: они изъяли шпионское снаряжение, шифрблокнот.

Сам Обухов тоже не сильно отпирался. Уже на первом допросе он признался, что является иностранным агентом (статья 64, пункт «а» УК — вплоть до высшей меры наказания).

Пригодились и перехваты радиосообщений. Вскоре МИД России обратился к послу Великобритании сэру Эндрю Вуду с просьбой депортировать из Москвы девять сотрудников посольства, занимающихся деятельностью, не совместимой с дипломатическим статусом.

Правда, Россию покинули всего четверо англичан. В ответ «Форин Оффис» (английский МИД) попросил из Лондона четырех российских «дипломатов».

Так уж исторически сложилось, что советско-английские отношения развивались не всегда лучшим образом. Именно Англия была абсолютным чемпионом по числу высланных советских граждан. Рекорд был поставлен в 1971 году, когда после предательства сотрудника КГБ Олега Ляпина персонами нон грата объявили… сто пять человек. В дальнейшем кривая «отказников» пошла вниз. В 1985-м с туманным Альбионом пришлось проститься тридцати одному нашему соотечественнику. В 1989-м — четырнадцати.

С момента распада СССР из Великобритании был депортирован всего один россиянин — резидент внешней разведки, да и то в ответ на высылку резидента английского — мистера Джона Скарлетта (1994 год). Еще один, корреспондент «Останкина» Александр Маликов, вынужден был уехать сам в начале 1995-го…

Как видно, теперь маховик закрутился в обратную сторону. Однако арестованному Обухову это, по-видимому, безразлично.

Сегодня он продолжает сидеть в Лефортове, подвергаясь допросам. Его отца отозвали из Дании. Ремонт в квартире Платона (его «взяли» как раз в разгар поклейки обоев) застопорился.

Скорее всего, жилище писателя, шпиона и дипломата еще не скоро поразит гостей чистотой и уютом.

АГЕНТ СИС — БЫВШИЙ СОТРУДНИК КГБ

По окончании Института международных отношений, Олег Гордиевский поступил в КГБ в 1962 году и, пройдя через разведшколу, был направлен в Данию в качестве атташе советского посольства, занимавшегося на самом деле организацией переброски наших нелегалов, т. е. кадровых сотрудников КГБ, выступавших как иностранные граждане.

Я познакомился с ним в 1967 году, когда прибыл в Данию на пост заместителя резидента. Впечатление он производил самое благоприятное: прекрасное знание датского и немецкого языков, недюжинная эрудиция, особенно в области истории и религии, явная склонность к освещению политических вопросов, что не входило в его обязанности, умеренность в употреблении спиртных напитков (редкость в любой советской колонии) и даже любовь к камерной музыке, что совсем не вписывается в образ Джеймса Бонда. По своим взглядам Гордиевский принадлежал к «детям двадцатого съезда» (во всяком случае внешне; видимо, на самом деле его эволюция в сторону антикоммунизма была гораздо глубже). Хорошо помню, как он отрицательно воспринял подавление «пражской весны» в 1968 году, — на многих в посольстве, в том числе и на меня, эта акция произвела самое тягостное впечатление, еще немного пахло ушедшей хрущевской оттепелью и своих взглядов (в известных рамках) особо скрывать не приходилось.

Вернувшись из Дании, Гордиевский вскоре перешел в англо-скандинавский отдел политической разведки ив 1973 году был направлен в Копенгаген в качестве заместителя резидента.

Гордиевский пишет, что он установил контакт с английской разведкой в 1974 году. Как я предполагаю, до этого у него сложились довольно плотные отношения с датскими спецслужбами, однако работа на маленькую Данию его тяготила, ему хотелось иметь дело с солидной спецслужбой. Об обстоятельствах вербовки Гордиевский умалчивает, но подчеркивает, что он пошел на сотрудничество на идейно-политической основе. Я вполне это допускаю: если на коммунистов работала масса агентов, не бравших денег, то почему, собственно, не работать на Запад во времена коммунистической диктатуры и медленного разложения всей системы? Впрочем, истину можно узнать лишь из материалов английской разведки.

В 1976 году я был назначен резидентом в Данию и с радостью констатировал, что моей правой рукой будет Олег Гордиевский. Естественно, у меня не было никаких сомнений в его честности, вообще без доверия в разведке невозможно работать — это доказала атмосфера тридцать седьмого года, когда по взаимным наветам практически большая часть кадров разведки была расстреляна. Работали мы вместе два года без всяких осложнений. Бросая сейчас ретроспективный взгляд на Гордиевского как на английского шпиона, я не могу не отметить его огромной осторожности, стремления избегать всяческих конфликтов, в том числе и со мною, тактичной дистанционности в отношениях, известной замкнутости в образе жизни. Доверие к Гордиевскому укреплялось и его семейными корнями: отец — старый чекист, жена тоже кадровая чекистка в звании капитана.

В Копенгагене Гордеевский познакомился со своей будущей второй женой (тоже дочкой чекиста), приехав в Москву, он развелся, что не могло не сказаться на его карьере. Судьба Гордиевского как английского агента висела на волоске: после развода его вполне могли заткнуть в какую-нибудь дыру типа учебного заведения или провинции, где ею возможности помощи англичанам были бы сведены на нет. Удивительно, что английская разведка не удержала Гордиевского от развода, видимо, англичане недооценивали возможности роковых последствий таких событий.

Помнится, в 1980 году тогдашний начальник отдела и я визитировали Гордиевского на его квартире — жена, после рождения первой дочки, была еще в больнице, стол отменно сервировала теща в духе изысканной азербайджанской кухни (кстати, первая жена Гордиевского — армянка, вторая — азербайджанка, так что в семейной жизни просматривается «кавказский след»), в квартире намечался ремонт, взгляд радовали картины нашего художественного авангарда, которые Гордеевский собирал.

Возвышение Гордиевского, удержавшегося в отделе на скромной должности, произошло не без скрытой помощи англичан, которые не давали виз нашим сотрудникам, выезжавшим в Лондон. Руководство отдела вполне резонно хотело посылать в Лондон свои собственные кадры, а не опираться на другие отделы, где работали «чужаки». Гордиевский только начал изучать английский, Англию он совершенно не знал, но все же его решили «попробовать на визу», не особенно рассчитывая на успех. Гордиевский сам говорил мне, что он не питает никаких надежд на успех (это лишний раз доказывает его хитрость и умение вести двойную жизнь), однако, к превеликому удивлению всех, эту визу он получил.

Я лично и другие сотрудники объяснили это тем, что, не зная английского, с американцами и англичанами в Дании он не встречался и потому не «засветился», кроме того, как вербовщик и оперативный работник Гордиевский у нас не котировался, его «коньком» было умение «писать информацию», особенно с использованием газет. В отделе объяснили получение им визы таким образом: англичане не могут всем отказывать бесконечно в получении визы, видимо, они решили, что, слабо зная английский язык и страну, Гордиевский принесет меньше вреда, чем эксперт по Англии. Кроме того, мы заблокировали визу английскому дипломату, собиравшемуся в Москву, и дали понять, что отказ Гордиевскому автоматически повлечет за собой ответный удар.

Осенью 1980 года я расстался с КГБ и встал на тернистый путь литератора. Гордиевский, уехав в Англию в 1982 году, иногда баловал меня письмами общего характера, жаловался на большую нагрузку. Несколько раз мы встречались во время его отпусков, он признался, что не выносит своих начальников и работает с большим трудом. Отметим, что английская разведка, дабы обеспечить доступ Гордиевского к более широкому спектру секретной информации, стала аккуратно прокладывать ему путь, постепенно выгоняя из страны всех руководителей нашей резидентуры, и в конце концов Москва оказалась перед дилеммой: либо снова пуститься в бесконечную визовую войну с англичанами, пробивая на место резидента новые кадры, либо утвердить на этой должности Гордиевского. Последнее одержало верх.

И тут в мае 1985 года произошло неожиданное: Гордиевского внезапно вывезли в Москву якобы для окончательного утверждения в должности резидента. Однако во время товарищеского ужина в представительских апартаментах в штаб-квартире разведки в Ясеневе его вдруг подвергли допросу, причем в коньяк подмешали психотропные средства, размягчавшие волю и толкавшие на откровенность. Но средства не сработали, и Гордиевский не «раскололся». После этого «ужина» его отправили в отпуск до августа 1985 года. Естественно, КГБ взял его под контроль, хотя под наружным наблюдением его не держали, иногда вообще не контролировали, боясь обнаружить себя перед профессионалом.

Почему же произошел провал? Многие эксперты да и сам Гордиевский склоняются к тому, что его выдал начальник русского отдела ЦРУ Олдри Эймс, работавший на КГБ с весны 1985 года (недавно осужден американцами на пожизненное заключение) и передавший КГБ целые списки американских шпионов в КГБ и ГРУ, многие из них после суда военного трибунала были расстреляны. Эймс мог выдать Гордиевского в процессе координации работы датских и английских спецслужб в рамках НАТО или же при анализе информации, которой английская разведка делилась с ЦРУ.

Прекрасно помню Гордиевского в начале июня. Он явился ко мне домой в· совершенно ужасном состоянии и рассказал, что его отозвали, найдя на квартире книги Солженицына (хорошая «легенда» для меня, вывезшего из Дании всего Солженицына), что он — жертва интриг и не знает, как жить дальше. Он жадно пил виски, чего с ним раньше не случалось, руки у него дрожали, голос срывался, и я удивился, что он так переживает из-за отзыва. Отзывали многих разведчиков, но далеко не все они впадали в такой стресс. Поведал Гордиевский и в том, что ему подмешивали в коньяк психотропные средства, однако я поднял его на смех: он просто сбрендил, с какой стати идти на крайности из-за вполне банальной истории? В конце концов, все мы читаем эмигрантскую литературу, прикрываясь необходимостью «знать врага».

В мемуарах Гордиевский рассказывает историю своего побега, в которой он, несомненно, видоизменил многие детали, раскрывающие методы работы англичан: побег был, бесспорно, дерзким и совершенно неожиданным для КГБ.

Как любой шпион, Гордиевский имел возможность связи на случай провала, включая «сигнал об опасности» англичанам. Инструкция об организации побега была спрятана в обложке английского романа, который он и вскрыл, запрятавшись во встроенный шкаф: это еще раз говорит о его сверхосторожности — он предполагал, что квартира не только прослушивается, но и просматривается.

Сигнал опасности Гордиевский якобы подал, появившись на углу одной из московских улиц в определенное время — его должны были зафиксировать англичане и потом выйти на короткую связь с ним в храме Василия Блаженного. Там ему следовало передать подготовленную им записку: «Нахожусь под подозрением и в большой опасности. Необходим срочный вывоз за границу. Опасайтесь радиоактивной пыли и до-рожно-транспортных происшествий» (спецслужбы, в том числе и КГБ, использовали напыления радиоактивных материалов на подошвы ботинок для облегчения слежки за объектом). Все это сорвалось, записку пришлось проглотить, кроме того, оказалось, что в храме нельзя ходить в головном уборе — кожаном кепи. А это был опознавательный знак Гордиевского для англичан (!).

Если вся эта туфта действительно имела место, то английских разведчиков нужно пригласить в Москву на курсы переподготовки: только полный дилетант может организовывать такие встречи рядом с усиленно охраняемым Кремлем. Гордиевскому просто запретили рассказывать правду.

В конце концов был обусловлен с англичанами побег, назначенный на пятницу третьей недели июля. Снова пришлось выходить, оторвавшись от «наруж-ки», на встречу, где с ним готовил визуальный контакт мужчина с темно-зеленой сумкой иностранного производства, жующий шоколадку «Марс», — еще одна маленькая туфта, не хватало еще дощечку этому мужчине повесить на грудь: «Работаю в английской разведке», какой же иностранный шпион может идти на ответственное мероприятие, афишируя свое иностранное происхождение.

Англичане приняли решение подхватить Гордиевского в районе Выборга и в багажнике дипломатической машины переправить через границу. Эта версия мне кажется правдоподобной: везти Гордиевского в багажнике от Москвы до Ленинграда было трудно (шуточка ли — пролежать в скрюченном состоянии семь-восемь часов), не говоря уже о ДТП — любой уловке спецслужб для проверки и захвата.

Уйдя от «наружки» (Гордиевский приучил ее к своим пробежкам по лесу, рядом с домом на Ленинском проспекте — улице Удальцова, и она не ходила за ним постоянно, ожидая на месте), он купил билет в общий вагон поезда Москва — Ленинград, уходящего в пятницу в 17.30. Четверг провел у сестры и назначил ей встречу на следующей неделе, дабы сбить со следа «слухачей».

Ночью он, наглотавшись таблеток и рома, забаррикадировался от возможного вторжения в квартиру сотрудников КГБ. На тумбочке лежал план побега и спички.

В четыре часа вечера в пятницу, как пишет Гордиевский, он оделся, словно на короткую, взяв с собою в дорогу лишь туалетные принадлежности и небольшой атлас дорог, в котором была карта района, граничащего с Финляндией.

Ему удалось улизнуть от «наружки», и ровно в 17.30 он погрузился на вторую полку в общем вагоне. В 21 час Гордиевский принял двойную дозу успокоительного и проснулся в четыре утра уже на нижней полке. Как он там оказался, Гордиевский не помнил, он полностью потерял контроль над собой. Сосед разъяснил ему, что ночью он слетел с полки, это доказывали царапина на виске и кровоподтеки на руках Гордиевский пишет, что вид его был ужасен: грязный, небритый, растрепанный. Уже утром, когда он пытался открыть рот, одна из девушек, сидевшая рядом, сказала: «Если вы вымолвите хоть одно слово, то я закричу». Кажется, тут Гордиевский не лукавит: за три недели до побега я видел его и был поражен его нервозностью и больным видом — в экстремальной ситуации побега, наверняка, он был на грани нервного срыва, и неудивительно: в случае ареста его ожидал расстрел.

Из Ленинграда Гордиевский на автобусе добрался до Выборга, где в 20-ти километрах от города, в лесу, около валуна — опознавательного знака — его должны были подхватить англичане на машине с дипломатическим номером. Там он и стоял, мучаясь от налетевших комаров и томительного ожидания, в предчувствии немедленного ареста, пока наконец не появились его спасители и не уложили в багажник. Далее машина благополучно проследовала через пограничные пункты в Финляндию — английская разведка, отдадим ей должное, провела блестящую операцию.

Почему же КГБ прохлопал Гордиевского? Во-первых, побег выглядел настолько дерзко, что в КГБ, у которого «граница на замке», такой вариант, видимо, не допускали. Во-вторых, КГБ, по всей вероятности, не имел достаточных оснований для ареста Гордиевского и добывал на него компрматериалы, необходимые для военного трибунала. В-третьих, плохо организовали за ним контроль.

Как невольный участник событий могу констатировать, что, когда через пять дней после побега Гордиевского я приехал с дачи в Москву, ко мне нагрянула команда, ведущая поиск. Судя по их вопросам, никто и не подозревал, что он уже пьет виски в Лондоне; прорабатывались версии, что он «забился куда-то в угол с бабой», уехал к приятелям и т. п. Я склонялся к тому, что Гордиевский, будучи в состоянии тяжелой нервной депрессии, наложил на себя руки.

Так окончилась эта эпопея. Гордиевский оказался гораздо амбициознее, чем я предполагал, он быстренько подключился к книге профессора Эндрю о КГБ, став соавтором, — книга имела успех бестселлера; потом так же ловко издал выкраденные им в свое время некоторые документы советской разведки.

Гордиевский стал активно участвовать в «разоблачениях» различных лиц левой ориентации, которые открыто симпатизировали СССР и ничего криминального не совершили (впрочем, они от этого и не пострадали). Однако он нанес и реальный ущерб советской разведке, выдав некоторых ее агентов в Норвегии, а также английского контрразведчика Беттами, который сам предложил свои услуги нашей резидентуре в Лондоне, не зная, что в руководстве резидентуры сидит английский агент — «крот», за это бедняга получил почти двадцать лет тюрьмы.

Известность вскружила голову Гордиевскому, и он уже не раз выступал и за рубежом, и в нашей печати, и на телевидении, утверждая, что сотрудничал с англичанами «во имя русской демократии». Все это очень напоминает, как мы утешали наших агентов-ан-гличан: вы работаете на СССР ради интересов английского рабочего класса!

Личная жизнь Гордиевского, по его собственному признанию, не удалась, вторая жена вместе с двумя дочками, выехав в Лондон после августа 1991-го, вскоре оставила его — в этом нет, по-моему, ничего удивительного: о связи с английской разведкой он ей не рассказывал, женился, уже будучи их агентом, бежал, оставив семью в СССР, и если бы не крах тоталитаризма, который он, конечно же, не мог предвидеть, то их наверняка услали бы из Москвы, закрыли бы навечно выезд за границу, не говоря уже о вузах и приличной работе.

Гордиевский давно сбросил парик и бороду, вышел из подполья, не боится «возмездия», часто бывает на разных конференциях и симпозиумах, посвященных шпионажу, и продолжает «разоблачать», хотя уже нет ни КГБ, ни СССР. Пора бы заняться чем-нибудь серьезным или мирно подстригать газон у своего домика — благо, что пенсия от английской разведки составляет 45 тысяч долларов в год, такой у нас нет даже у бывшего президента СССР.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ВЕКА

Прошло свыше 50 лет с тех тревожных и незабываемых для нашей военной разведки дней, когда шифровальщик военного атташе в Канаде лейтенант советской армии двадцатишестилетний Игорь Гузенко решил перейти на службу к канадцам, хорошо понимая при этом, что с пустыми руками он никому не нужен. Материалы, которые он передал Королевской канадской горной полиции, всесторонне раскрывали деятельность советской военной разведки в Канаде и по своему значению и ценности не имели себе равных в истории предательств перебежчиков.

И удалось ему это прежде всего в силу недопустимой беспечности, ротозейства и легкомысленного поведения военного атташе СССР в Канаде полковника Заботина и его трех помощников — полковника Моти-нова, майора Рогова и майора Соколова. Они полностью доверили Гузенко хранение и уничтожение всей своей переписки. А тот снимал копии с документов, которые требовали хранения, собирал и хранил в надежном месте (1943 по 1945 год) те, что подлежали уничтожению.

К тому же Мотинов и Рогов, вопреки элементарным нормам конспирации, по своей инициативе стали заводить подробные личные дела на всех, с кем они работали или которых разрабатывали. В делах содержались имена, адреса, места работы и другие данные. Все это хранилось в сейфе у Мотинова, и ключ по правилам мог быть только у него. Второй ключ на всякий «пожарный» случай, опечатанный в специальном пакете, хранился у старшего шифровальной комнаты и никому не выдавался. Мотинов по глупой наивности не предполагал, что Гузенко уже давно пользуется вторым ключом, прочитывает все документы и снимает с них копии.

Кроме того, по существующим правилам шифровальщик должен жить в помещении, имеющем экстерриториальность. У Гузенко был маленький ребенок, который иногда по ночам кричал, а жена Заботи-на, жившего в том же доме, не терпела детского плача. В результате Заботин заставил Гузенко переехать на частную квартиру.

История его побега довольно необычна. Еще в сентябре 1944 года начальник Управления принял решение об отзыве Гузенко, а до того приказал переселить его в дом военного атташе. Полковник Заботин из-за возражений жены не выполнил приказа. Через год, в августе 1945 года, тогдашний начальник ГРУ генерал-полковник Ф. Ф. Кузнецов отправил телеграмму с категорическим приказом Заботину немедленно отправить Гузенко и его семью в Москву. После этого Кузнецов с гордостью показал мне содержание телеграммы — я схватился за голову. Дело в том, что телеграмму-то расшифровывал сам Гузенко. Она содержала явные угрозы и ускорила его побег.

Он собрал документы и вечером 5 сентября 1945 года тайно покинул квартиру. Гузенко обращался в газеты, в разные учреждения, всюду предлагал свой «товар». Но в течение двух дней ему никто не верил и не хотел слушать. Лишь 7 сентября он в конце концов попал в надежные руки Королевской канадской горной полиции (так называемая полицейская служба Канады). То, что увидели эксперты в материалах Гузенко, повергло их в шок. Список агентов включал многих известных в Канаде и за ее пределами людей — членов канадского парламента, ученого-атомщика, руководящих деятелей компартии и некоторых лиц в других странах.

Премьер-министр Канады сразу же направился в Вашингтон проинформировать президента США и посоветоваться с ним. Поскольку связи канадской сети простирались и в США, и в Великобританию, полиция оповестила контрразведывательные службы этих стран. В Канаду прибыли видные специалисты по советской разведке.

Гузенко, вскоре исчерпав всю информацию, содержавшуюся в украденных материалах, стал выдумывать имена, истории, которых на самом деле не было. Но такие крупные эксперты, как Райт в Великобритании и Англетон из американского ЦРУ, подозревавшие абсолютно всех, верили и тратили время, деньги на проверку услышанного.

Чтобы представить себе и понять, что в это время происходило в Москве, какова была реакция на побег Гузенко, надо вернуться немного назад, в 1944 год.

* * *

Весной того года было принято решение отправиться мне как заместителю начальника Первого управления военно-стратегической разведки в США, Канаду и Мексику, чтобы познакомиться и пообщаться с теми нашими работниками, которые работают официально в аппарате военного атташе или под «крышей» официальных учреждений. Было оговорено, что ни с кем из наших людей, находящихся на нелегальном положении, я встречаться не должен.

Вопрос о том, в качестве кого ехать, долго не обсуждался. Я был назначен старшим дипкурьером, вторым же дипкурьером ехал со мной Григорий Косарев, штатный дипкурьер МИДа СССР. Ехал я под фамилией Мильский, которую принял, когда первый раз отправился в США вместе с семьей в 1934 году. Самое трудное оказалось выбрать маршрут до Америки, поскольку шла война. После долгого обсуждения остановились на казавшемся тогда наиболее коротком, но таком экзотическом маршруте: Москва — Баку — Тегеран — Хаббания — Лидда — Каир — Алжир — Касабланка— Азорские острова — Прескайл (США) — Нью-Йорк — Вашингтон — Мексико-Сити — Сан-Франциско — Лос-Анджелес — Оттава — Нью-Йорк — Ном (Аляска) — Уэлькаль (Чукотка) — Якутск — Красноярск — Казань — Москва. Не знаю, можно ли отыскать еще кого-нибудь, кто когда-либо проделал такой же сложный и увлекательный путь.

В Оттаву я прибыл вместе с Косаревым где-то в первой декаде июня 1944 года, а 16 июня отправился в Нью-Йорк.

Сдав почту, я приступил к работе и вскоре встретился с Заботиным. Я впервые виделся с ним. Он выглядел очень привлекательно: стройный, моложавый, с красивой кудрявой седой шевелюрой. Беседовали мы на территории посольства, так как посещать дом военного атташе я остерегался.

Я расспрашивал его о каждом оперативном работнике и не предполагал говорить о Гузенко, поскольку он относился к группе технических работников. Но неожиданно сам Заботин заговорил о нем с большой похвалой: молодой, но очень старательный работник. Он просил о встрече со мной. К моему большому удивлению, я узнал, что Гузенко живет на отдельной квартире, а не в доме военного атташе. Вначале я даже не поверил и спросил Заботина, по чьему разрешению. Он объяснил, и я сказал, что Гузенко необходимо немедленно переселить в здание военного атташе. Заботин был расстроен этим, но возражать не стал. После этого разговора у меня остался неприятный осадок.

Затем побеседовал я с Мотиновым — главным помощником Заботина по оперативной работе. На этот раз беседа проходила в специальной комнате, куда доступ имели немногие, среди них Мотинов и Гузенко.

Комната находилась рядом с шифровальной. Это было самое секретное место в посольстве. Мотинов показал сейф, где хранятся все его документы. Когда я спросил, кто имеет к ним доступ, он ответил, что только он и никто больше. У меня не было времени, и я не стал проверять содержимое сейфа. Наступила очередь Гузенко. Мы беседовали в посольстве. Как всегда в таких случаях, я начал издалека: как семья, чем занимается жена в свободное время, что делает сам в выходные дни, каковы квартирные условия, не хочет ли он вернуться в Союз, как с языком — и ни слова о работе.

Неожиданно он начал говорить о том, что хотел бы тоже участвовать в оперативной работе. Это для меня было странно и неожиданно.

— Что конкретно вы знаете о нашей работе? — спросил я его.

Он насторожился, лицо стало напряженным, он отвел глаза в сторону, говорил о низком окладе, о неважной квартире, но что в целом доволен работой и хотел бы еще раз, когда у меня будет время, поговорить.

Я тоже решил знакомство с Гузенко продолжить. Дело в том, что, когда я выезжал за рубеж с инспекционной поездкой, я всегда пользовался только собственным шифром, который знали только я и Центр. Так было и на этот раз. Однажды я зашифровал свою телеграмму и сдал ее Гузенко для отправки. Он долго ее разглядывал и вдруг сказал:

— Товарищ полковник, ну зачем вы тратите время на это дело? Дали бы мне текст, и я бы все сделал и быстрее, и лучше. У вас и без того времени мало.

Я ответил, что в следующий раз так оно и будет.

Анализируя свой разговор с Гузенко, я постепенно задавался вопросом: «А не имеет ли он доступа к сейфу Мотинова?» И я решил устроить проверку: вызвал Мотинова, положил ему в сейф пакет и сказал, чтобы на другой день утром он уехал в Торонто и не возвращался ранее шести часов вечера. Я не стал объяснять ему, зачем это надо.

На другой день в десять часов утра я пришел в ту комнату, где находился сейф, и сел за пустой стол. Несколько раз мимо прошел Гузенко, с любопытством глядя на меня. В конце концов он подошел и вежливо спросил, не нужна ли мне помощь. Я спросил, не знает ли он, где Мотинов. Он ответил, что не знает, но, если что нужно, готов сделать. Позднее он выяснил и сообщил мне, что Мотинов вернется не раньше шести вечера, и снова предложил помощь.

— Дело в том, — сказал я, — что вечером я положил к нему в сейф материал и сейчас он мне нужен позарез. Нет ли у вас ключа от его сейфа?

— Что вы, — ответил он. — Ключ только у Мотинова.

— Ну что же, придется ждать Мотинова, может быть, он вернется раньше.

Проходил час за часом, я продолжал сидеть. Гузенко ходил озабоченный, делая вид, что сделать ничего не может.

Время двигалось медленно, и, просидев уже почти четыре часа, я начал терять надежду. Он подошел неожиданно, когда я терпеливо просидел почти шесть часов.

— Вот, проверьте, может быть, этот ключ подойдет, — произнес он.

И ключ подошел. Я молча открыл сейф, взял свой пакет, поблагодарил, вернул ключ и покинул помещение.

На другой день я сообщил Мотинову о том, что Гузенко имеет доступ к сейфу. Он не очень был этим расстроен и удивлен, заметив, что Гузенко допущен к совершенно секретным документам. Перед отъездом я еще раз сказал Заботину о необходимости переезда Гузенко и решил вновь с последним встретиться. Я внимательно слушал Гузенко, задавал разные, часто несущественные вопросы — какое-то необъяснимое и тревожное предчувствие на протяжении всего разговора неотступно мучило меня. Мне все почему-то виделась нем какая-то неискренность. Внутренний голос подсказывал, что с ним что-то неладно. Он задумал нечто такое, чего очень боится, что оно может быть раскрыто. И вот тогда, в июне 1944 года, я пришел к выводу, что он готовится перебежать. Готовится, но еще не решил окончательно. Я, конечно, понимал, что мое предположение ни на чем не основано и поэтому высказывать его несправедливо и опасно. С этим сложным чувством 16 июня 1944 года я покинул Канаду и в конце июля возвратился в Москву.

По приезде на докладе у тогдашнего полковника военной разведки Ивана Ильичева я, в частности, высказался о Гузенко: «У меня нет конкретных данных и каких-либо оснований, есть только предположение. Мне кажется, что Гузенко готовится к побегу и стоит на пути к предательству». Ильичев, сам никому ничего не доверявший, не принял тогда моего заявления.

Своевременно я подтвердил свое заявление начальнику Управления кадров полковнику С. Егорову. Он тоже отнесся к моему предположению с большим сомнением. Так или иначе, как оказалось впоследствии, эти заявления спасли меня. Не сделай я их, после бегства Гузенко меня бы арестовали, судили и посадили бы в тюрьму.

С августа 1944 года по сентябрь 1945-го я был полностью занят совсем другими заботами. И Канада отошла на второй план. Правда, на замену Гузенко был подобран и послан в Оттаву лейтенант Кулаков. В это же время мы узнали, что Заботин так и не переселил Гузенко. Вот тогда-то и родилась грозная телеграмма Федора Кузнецова, заменившего Ильичева на посту начальника разведки. Та самая телеграмма, которая, вероятно, и ускорила побег Гузенко.

Мы получили сообщение о бегстве Гузенко еще до того, как он попал в руки Королевской горной полиции. Сразу же возник вопрос, что с ним делать.

В Управлении в свое время существовала специальная секция «Икс». Она была строго законспирирована, подчинялась только начальнику и занималась в том числе актами мщения тем, кто изменял или нарушал взятые обязательства. Делать это можно было только с разрешения высшей инстанции, чаще всего самого Сталина.

Сталин потребовал от начальника ГРУ и Берия подробного доклада и плана мероприятий по ликвидации последствий канадского дела. Он запретил предпринимать что-либо против Гузенко, сказав примерно следующее: «Война успешно закончена. Все восхищены действиями Советского Союза. Что же о нас скажут, если мы пойдем на это? Надо во всем разобраться и назначить специальную авторитетную комиссию. Пусть ее возглавляет Маленков». В комиссию вошли также Берия, Абакумов, Кузнецов и Меркулов — помощник Берия.

Комиссия заседала почти ежедневно с 12 часов и до позднего вечера в кабинете Берия на Лубянке. Меня вызвали в первый же день. С каким чувством я направлялся туда, догадаться нетрудно. Войдя в кабинет, я, как всякий военный, сделал несколько шагов, встал по стойке «смирно» и отрапортовал: «Такой-то явился по вашему приказанию». Но в комнате царило молчание. Я продолжал стоять. Слева от меня в дальнем углу находился письменный стол, а на отдельном столике рядом — батарея разноцветных телефонов. Посредине кабинета — большой прямоугольный стол для совещаний со стульями по обе стороны и председательским креслом во главе. В этом кресле сидел Берия в черном костюме и белой рубашке с галстуком. Он сидел, словно китайский богдыхан, вобравши голову в плечи и глядя на меня через свое зловещее пенсне. Казалось — насквозь. Справа от него сидел Маленков в серой гимнастерке-толстовке, безучастный, усталый, с мешками под глазами. Странно было, что Маленков — председатель — сидел с краю, а Берия занимал командное место. И, видно, не случайно комиссия работала в кабинете Берия. С другой стороны стола сидели остальные члены комиссии, все больше в генеральской форме. Среди них я заметил Кузнецова, все прочие — в форме КГБ. Они смотрели на меня хмуро, враждебно и сразу же становились подобострастными, когда к ним обращался Берия.

Начался допрос. Я продолжал стоять. Берия хлестал меня вопросами, как кнутом. Все началось с моей поездки в 1944 году. «Кому сказал о своих подозрениях?», «Кому еще говорил?», «Почему не пришел к нам?», то есть на Лубянку. Я сообщил, что докладывал своему начальству. Кузнецов подтвердил.

Затем посыпались вопросы о людях, которые проходили по делу. При этом Берия называл не фамилии, а только клички. «Кто такой Алек?», «Кто такой Ла-монт?» и т. д. Но поймать меня не удалось, ответы были правильными.

Комиссия продолжала работать, и меня чуть ли не каждый день вызывали в самое разное время — и днем, и ночью. Обычно часа в два ночи меня вызывал Кузнецов к себе и инструктировал, что я ему должен подготовить к одиннадцати утра, а сам уходил спать. В назначенное время я был у него, усталый и невы-спавшийся. Он, отдохнувший, в это время пил чай с лимоном и откусывал большими кусками какую-нибудь сдобу. Выслушав и получив необходимые материалы, он меня отпускал. Однажды около часа дня он позвонил и сказал, чтобы я никуда не отлучался и был у телефона.

После нескольких бессонных ночей состояние прескверное, и я решаю немного отдохнуть, отпустив адъютанта. Чтобы не заснуть и не пропустить телефонный звонок, принимаю специальную пилюлю. Ложусь на диван в кабинете и тут же засыпаю крепким сном. Сквозь сон мне кажется, что надоедливо звонит будильник. Стараюсь не обращать на него внимания, пока до сознания не доходит, что это телефон правительственной связи. Вскакиваю, покрывшись холодным потом. Взяв трубку, по возможности спокойным голосом представляюсь. В трубке — крик, ругань и какие-то непонятные слова. Пытаюсь оправдаться, но ругань продолжается, наконец Кузнецов говорит: «Немедленно приезжайте на Лубянку».

Войдя в кабинет Берия, я понял, что комиссия заканчивает работу. Никто не обратил на меня внимания. Фактически председательствовал опять Берия. Снова мне не предложили сесть. Затем Берия посмотрел на меня через пенсне и спросил, что мог знать Гузенко о других странах. В США под фамилией Витчак работал наш сотрудник 3. Литвин, хорошо знавший язык и устроившийся в Университет Южной Калифорнии. Берия спросил, что мы делаем, чтобы его немедленно вывезти. Выслушав, Берия ничего не сказал — это уже было хорошо. Американцы устроили за Витчаком неотступную слежку, но в конце концов ему удалось благополучно вернуться в Союз.

На другой день после этого допроса, утром, меня снова вызвал Кузнецов. Он сидел за своим столом, мрачный и чем-то недовольный.

— Комиссия закончила работу, — угрюмо сказал он.

Я ничего не ответил. Он тоже молчал, опустив голову.

— Буря пронеслась мимо, — заговорил он. — Забо-тин, его жена и сын арестованы, остальных решили не наказывать.

Для меня арест жены Заботина и его сына был непонятен и неоправдан. Я ушел от Кузнецова расстроенный и подавленный.

Заботин и его семья просидели в тюрьме недолго. Выйдя на волю, Заботин развелся, женился на простой деревенской женщине и уехал из Москвы в провинцию, где скоро скончался. Жизнь его сына была искалечена.

Что касается Мотинова, Рогова, Соколова и других, то они дослужились до генералов и сейчас находятся в отставке или запасе.

Так, собственно, закончилось дело Гузенко для нас. Но судьбы десятков людей, выданных им, были исковерканы. Они потеряли работу, лишились средств к существованию, были дискредитированы на всю жизнь.

Судьба самого Гузенко не сложилась. Он так и не обрел счастья. Со временем интерес к нему ослабел, и он был этим раздражен. Запасы его знаний о разведке оказались ограниченными. Он начал судиться и требовать денег со всех, кто в статьях или книгах ссылался на его материалы. Умер в одиночестве и забвении.

Конечно, свой поступок Гузенко объяснял благородными мотивами. Но кто из перебежчиков или предателей признавался в меркантильности, желании пожить хорошо и красиво, получить побольше денег?

Никто и никогда.

Content

Толочко Михаил Николаевич
Военные разведчики XX века

ПРЕДИСЛОВИЕ

АНГЛИЯ

«ДРУГ» АРАБОВ

ПЯТЫЙ

ПРАВДА О РОТШИЛЬДЕ

ТАЙНАЯ ЖИЗНЬ БЛАНТА

ИСТИННЫЙ АРИЕЦ

«РУКА» МОСКВЫ

ГРАНДИОЗНАЯ РАКЕТНАЯ ДЕЗА

АВСТРО ВЕНГРИЯ

ПРОВАЛ АГЕНТА А-17

ГЕРМАНИЯ

ШПИОНКА ИЛИ КУРТИЗАНКА?

ЦЕНТР ДЕЙСТВУЕТ

ИСПОВЕДЬ ШЕФА НАЦИСТСКОЙ РАЗВЕДКИ

АКТИВНЫЙ ШПИОНАЖ

ЗАГОВОР ПРОТИВ ТУХАЧЕВСКОГО

ОПЕРАЦИЯ «ЦИЦЕРОН»

ТАИНСТВЕННЫЙ ВОЛЛЬВЕБЕР

СУПЕР ДИВЕРСАНТ

АРЕСТ «АРИЙЦА»

ФРГ

ДЕЛО КАПРАЛА ПРАЙМА

ПОКА НЕ ПОЗДНО

РОССИЯ

ЛЮДИ НЕПРОНИЦАЕМОЙ ТАЙНЫ

РОССИЙСКИЙ РАЗВЕДЧИК ПАВЕЛ ПЕСТЕЛЬ

МОРЯК-РАЗВЕДЧИК СЕРГЕЙ ПЛЕЩЕЕВ

ЗА ШПИОНАЖ ЯПОНИЯ НЕ ЗАПЛАТИЛА НИ ГРОША

КАК РОССИЙСКИЙ полковник СТАЛ АГЕНТОМ «ТОНИ»

ШПИОНЫ-ПАРАШЮТИСТЫ

ЯВКА В ПОСТЕЛИ

ПРЕДСКАЗАНИЕ ХИРОМАНТКИ

СОМНЕВАЮЩАЯСЯ ДУСЯ

СПАСЕНИЕ «СОФОКЛА»

ПОХОЖДЕНИЯ ГРАФА

«ЗОЛОТОЕ ДНО»

КТО ЭТО?

ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ

ОПЕРАЦИЯ «ЗОЛОТО»

ФБР РАЗОБЛАЧАЕТ ШПИОНОВ И ЧЕРЕЗ 30 ЛЕТ

ОДНО ЕГО ИМЯ ЗАСТАВЛЯЛО ЛЕЗТЬ В ПЕТЛЮ

ВСЕГДА РЯДОМ

И ЕЩЕ КОЕ-ЧТО О БЛЭЙКЕ

ШВЕЦИЯ

ШВЕЙЦАРИЯ

США

СЕКРЕТЫ НА ПРОДАЖУ

ОЧАРОВАТЕЛЬНЫЕ АГЕНТЕССЫ

ОБЕЗЬЯНИЙ ПИТОМНИК

ДЕЛО ПАУЭРСА

ТРИДЦАТИЛЕТНЕЕ МОЛЧАНИЕ

НЕДОКАЗАННОЕ УБИЙСТВО

ЯПОНИЯ

РУМЫНИЯ

ГОЛЛАНДИЯ. ЗАГАДОЧНЫЙ ПУЛЬХОФ

«КРОТЫ»

ВО ИМЯ ЧЕГО?

«КРОТЫ» МЕНЯЮТ КУРС

«ОЖИВШИЕ МЕРТВЕЦЫ»

АГЕНТ СИС — БЫВШИЙ СОТРУДНИК КГБ

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ВЕКА