Иван Стригин

Альтернатива выживанию. Введение в психосинтез

* * *

моей матери от несостоявшегося генерального прокурора

а также Юрию и Ольге

В начале было отношение.

Мартин Бубер

Однажды мужчина и женщина, живущие какое-то время в браке, ложатся спать. Выключив свет, мужчина обнимает женщину и что-то тихо говорит ей. Она не слушает, отвечает резко: «Не видишь – я сплю!», и отталкивает его локтем. Он отворачивается, и какое-то время лежит молча. Затем бросает в воздух язвительный комментарий, свет включается, и начинается скандал.

Эта достаточно типичная сцена для пар с проблемами в отношениях может стать удивительно интересной, если мы начнем прослеживать бэкграунд участников. Конкретно у этой женщины были сложные отношения с ее партнерами в течение всей жизни: они были преимущественно доминантными, агрессивными, применяющими физическую силу в отношении других. Все они грубо нарушали границы ее личного пространства. Первые такие отношения были у нее с отцом, и с тех пор многократно повторялись – с друзьями, коллегами и партнерами.

Ее реакция была вызвана тем, что объятия оказались слишком сильными, и она бессознательно защитилась от них, и от чувств, которые внезапно возникли внутри нее, – обиды и раздражения. Эти чувства соответствовали в большей степени ее прошлым отношениям, чем текущим, но они появились, и включился отработанный защитный механизм.

За минуту до этого мужчина почувствовал к ней большую нежность и обнял, говорил комплименты. Ее реакция была неожиданной для него, и какое-то время он не знал, что ответить. Он как будто выключился и завис, а язвительный комментарий пришел сам собой. В отношениях этого конкретного мужчины в прошлом было много эпизодов, когда он чувствовал себя отвергнутым – во взрослой жизни партнершами, в детстве матерью. Отвержение вызывало у него сильную боль, от которой он научился защищаться цинизмом и обесцениванием.

Получается, что они оба ненамеренно надавили друг другу на болевые точки, и, защищаясь от возникших чувств, перевели ситуацию в скандал, хотя все могло сложиться совершенно иначе, если бы оба смогли обратиться к своим чувствам и сообщить об этом партнеру, оставаясь в отношениях и чувствуя как себя, так и Другого.

Мы все находимся в отношениях – с собой, с близкими, с вещами и природой, с миром в целом. Все, что мы знаем о себе, как воспринимаем себя и свою жизнь, находится в контексте наших отношений. Вне отношений нас как будто и не существует вовсе.

Долгое время в психологии считалось, что первоначальное «нормальное» состояние человека после рождения – недифференцированность, слитость с окружением, изначальный нарциссизм или «нормальный аутизм». Первичный океан чувств, безбрежный и единый, и только со временем ребенок получает возможность понять, что материнский сосок – это не он сам, а нечто помимо него.

Работа Дэниэла Стерна показала, что это не так: ребенок с рождения развивает отношения с матерью и внешним миром, и уже к концу первых двух месяцев жизни у него прослеживается стержень самости (self). Игры, в которые играют мать и ребенок в это время («Вот я иду», «Ку-ку» и другие) вовлекают обоих в резонанс, они становятся эмоционально и физически созвучны друг другу.

Ранние отношения с матерью не пассивны и не являются симбиозом. Разумеется, младенцы зависимы от матери, но эта зависимость имеет характер отношений, которые со временем прогрессируют, и ребенок получает возможность физически и эмоционально отделиться.

Быть в отношениях – состояние гораздо более естественное для нас, чем быть вне их, в симбиозе или в нарциссическом трансе. Но если быть вне отношений с конкретным человеком возможно, то выйти из отношений с миром невозможно принципиально, так же как принципиально невозможно оказаться вне мира – потому в отношениях мы находимся, в конечном итоге, всегда.

Что определенно происходит в этих отношениях – так это то, что человек узнает себя. По тому, как мать, отец или люди, их замещающие, относятся к ребенку, ребенок выстраивает видение себя. И тогда мы можем быть изначально любимыми, принимаемыми со всеми нашими чертами, с признанным правом на реализацию наших собственных желаний и собственного смысла жизни. А можем быть и отвергнутыми, реализующими в жизни родительское видение себя, ужимающими себя.

Образно говоря, другие люди могут видеть или нас такими, какие мы есть, – настоящими, или хотеть видеть нас другими – и тогда мы-настоящие теряемся и исчезаем. Поскольку отношения сопровождают человека всю его жизнь, это не ограничивается только детством: наше существование могут подтверждать, а могут и отрицать всю нашу жизнь.

И, наоборот, я могу увидеть себя-настоящего только через Другого, который достаточно смел, открыт, любопытен и свободен, чтобы увидеть во мне меня. Мы все видим себя в отражении в глазах Другого. Парадокс, но в этом я завишу от Другого и в этом потенциальный источник моей свободы.

Эта книга, прежде всего, об этом: об отношениях и о том, как отношения с собой, с другими и с миром определяют нашу жизнь. О том, как с этим быть и обходиться.

Психосинтез – вторая тема книги. Эта психотерапевтическая школа, основанная вскоре после появления психоанализа, предлагает рамки, набор моделей, способов описания нашего развития в поле отношений. Это «карта», которая хорошо подходит для того, чтобы окинуть взглядом «территорию» и обнаружить взаимосвязи или лучше понять происходящие процессы. И, как карта не идентична территории, которую она описывает, так и психосинтез остается только моделью, но моделью весьма полезной и удобной во многих случаях.

К сожалению, на сегодняшний день психосинтез известен в России гораздо меньше других психотерапевтических направлений. Отчасти это объясняется тем, что литература по современному психосинтезу на русском языке не издается. Выпущенный сборник работ Роберто Ассаджиоли, по большей части, содержит техники, а они в психосинтезе не играют ведущей роли.

Описания же психосинтеза как психотерапевтической ориентации, которая может быть применима также в консультировании, коучинге, групповой и тренинговой работе, образовании и в личностном развитии вообще – на русском нет, а отдельные работы, опять же, концентрируются на технической стороне вопроса.

Эта книга – краткий обзор современной англоязычной литературы по психосинтезу и попытка немного исправить ситуацию. Поэтому конкретных техник в ней почти нет, а внимание сосредоточено на самом подходе, на том, как психосинтез понимает развитие человека и какие важные аспекты в нем выделяет.

Глава 1 Выживание

Когда я смотрю, меня видят, а значит, я существую.

Дональд Винникотт

Мартин Бубер писал, что, когда человек говорит Я, он подразумевает одно из двух основных слов (словосочетаний): Я-Ты и Я-Оно. При этом Я в первой паре отличается от Я во второй.

Если мы говорим о нашем опыте, о том, что мы что-то воспринимаем, представляем, имеем или чувствуем, мы всегда говорим о чем-то, о каком-то объекте. О том, что имеет свое место, роль, функцию. Одновременно мы говорим и о себе: мы наблюдаем за этим объектом, находимся вне его, и приобретаем какие-то знания о нем. Это выражает пара Я-Оно, обозначая мир вещей и осознание того, что есть и что происходит вокруг.

Наоборот: основное слово Я-Ты создает мир отношения, когда другой не вещь среди других вещей, а действительно Другой. В этих отношениях есть бóльшая глубина: вчувствование в Другого, эмпатия, и речь здесь не о функции и утилитарности, а о живом диалоге.

Если я обращаюсь к Другому как к Ты, то я вижу его в его целостности и даю ему быть собой. Если же я вижу его как способ достижения какой-либо цели или разбираю на «детали» и анализирую их по отдельности, я уже вижу Оно, и отношения исчезают.

Эти рассуждения могли бы показаться отвлеченным философствованием, если бы не описывали очень точно то, что происходит в жизни каждого из нас: когда в нас видят уникальных существ, признают наше право на собственные желания, потребности, ценности, дают нам быть собой и реализовывать свою задачу в жизни, нас видят как Ты. И это переживается как то, что «я существую, мне дают быть, и это хорошо для меня». В этом есть ощущение непрерывности существования, соприкосновение с Основой бытия, на которой выстраивается вся наша жизнь.

Когда же в нас видят объект – Оно – здесь нет эмпатии, мы играем роль, наше существование здесь прерывается, мы теряем целостность, и встречаемся с не-существованием – небытием.

Недостаток эмпатии все мы на глубоком уровне ощущаем как пустоту. И чем больше наша потребность в эмпатии со стороны Другого, тем бо́льшая пустота образуется внутри нас, если мы не можем ее получить.

Первичная рана

Роберто Ассаджиоли описывает фундаментальную слабость человека (the fundamental infirmity) так: подавляющее большинство из нас находится среди иллюзий, испытывает недостаток сочувствия и эмпатии по отношению к себе и другим людям. Мы разделены внутри себя, и достаточно легко впадаем в зависимость от чего-то, что приносит нам ощущение целостности или хотя бы заглушает те болезненные чувства, что у нас есть, и с которыми сталкиваться мы не хотим.

Это чувства стыда, вины, тревоги, пустоты, брошенности, беспомощности, бессмысленности, малоценности, гнева и ярости. Они понятны каждому и отражают знакомое всем страдание от столкновения с силами, уничтожающими нас как людей по злому умыслу или из непонимания.

Все они отражают чувство персонального уничтожения, вызванное недостатком эмпатии – первичной раной (the primal wound). «Первичная» она не потому, что относится только к раннему периоду нашего развития, а потому что представляет собой пробоину в наших изначальных отношениях с собой: это потеря связи с Основой бытия. А там, где мы потеряли связь с бытием, наша жизнь начинает выстраиваться над небытием.

Такой опыт описывали многие психологи психоаналитического, гуманистического и экзистенциального направлений. Винникотт называл его аннигиляцией, уничтожением. Кохут – ужасом и страхом дезинтеграции и распада самости. Балинт видел в этом пустоту, потерянность. Нойман – боль и холод. Мэй описывает тревогу, ощущение того, что человек может просто перестать быть. По Бинсвангеру тревогу вызывает нарушение протяженности между самостью и миром, встреча с «ничто». Боулби считал, что тревога может быть прямым следствием нарушения связи между родителем и ребенком. По Маслоу родители здесь не удовлетворяют потребности ребенка в безопасности и принадлежности.

В психосинтезе основой первичной раны (или травмы – это слово многим будет привычнее) видится то, что человек не воспринимается как Ты, но как Оно. Неэмпатичные отношения внутри системы Я-Оно не посылают мне сигнал о том, что я есть, и это хорошо. Наоборот, это пример того, как Другой смотрит на меня, при этом видя все что угодно – но не меня.

Джон Ферман приводит пример женщины, которая выросла в семье, где иметь собственные потребности и заявлять о них считалось непозволительным и эгоистичным: «хорошие девочка должны больше думать о других, чем о себе». И любое ее заявление о себе, своих потребностях и желаниях сопровождалось стыдом, чувством вины, и отдаляло ее от ее родителей. Уже во взрослой жизни она вступала в отношения с эмоционально жестокими партнерами и работала на работе, где ее постоянно нагружали переработками и принимали это как должное. Во всех отношениях, которые у нее были, ее видели в связи с чем-то, какой-то ее функцией, ролью, практической пользой для партнера по отношениям, но не более.

Такое овеществление человека, сведение его к чему-то встречается не только в явно деструктивных отношениях. В отношениях врача и пациента часто происходит так, что пациент перестает видеться человеком – а становится всего лишь носителем диагноза, постановкой которого занимается врач.

Более наглядный пример – из книги «Я здесь» Аше Гарридо. Автор книги – трансгендер, мужчина в теле женщины, гештальт-терапевт, описывает свой личный осознанный опыт стремления к переживанию быть-увиденным и недостаток эмпатии со стороны других, а также то, как тяжело сталкиваться с этим постоянно. Особенно привлекает к себе внимание зарисовка его разговора с тренером, который проводил обучение в его группе: тренер говорил о том, что не может обращаться к нему в мужском роде, потому что видит перед собой женское тело. То есть, буквально: не видит перед собой Гарридо.

Пожалуй, самый яркий образ того, как человек остается неувиденным, дает Рене Магритт в своей картине «Изнасилование», где наложение туловища на лицо женщины символизирует ее обесценивание и низведение до предмета сексуального желания: саму женщину мы на картине уже не видим. Художник узнает в этом насилие, в названии картины отражаются отчаяние и боль.

Ранение может происходить прямо или косвенно, открыто или скрыто. Скрытая травма, особенно ранняя, может иметь гораздо худшие последствия для жизни: она встраивается в отношения и формирует наше положение в семье, влияя на всю семейную систему и на все наши будущие отношения. И тогда отдельные, разовые эпизоды травматизации становятся только точками кристаллизации, в которых травма показывает себя, в то время как отношения вообще остаются травматичными постоянно.

Травмирующие события сами по себе не приводят к травме. Травма – это всегда вопрос отношений. Страдание – часть нашей жизни, а не причина возникновения травмы. Боль – это чувство, а не патология. Но то, как наше окружение позволяет нам переработать опыт боли и страдания, какую роль при этом играет, какие отношения выстраивает с нами и чем эти отношения наполняются – определяет то, как травмирующее событие на нас отразится.

Элис Миллер писала о том, что травму можно нанести и привязанностью или любовью, когда эта любовь не считается с тем, что именно нужно ребенку, а концентрируется на родителе. Например, родители видят свою дочь маленькой принцессой, полностью игнорируя все, что не соответствует этому ее образу. Внешне все выглядит так, что ее родители – исключительно любящие и понимающие люди, которые заботятся о ней и поощряют ее. Но все, что с образом принцессы расходится, остается неувиденным – в определенном смысле, несуществующим для них. В жизни девочки образуется слепое пятно, дыра небытия. Во взрослой жизни, вероятно, она уже сама не будет видеть себя иначе: травма действительно делает человека слепым в отношении каких-то отдельных сторон своей личности.

Часто травматизация настолько тесно переплетена с нормами воспитания, существующими в обществе, что этот процесс остается совершенно неосознанным со стороны родителей. Они делают это с чистой совестью и лучшими намерениями, забывая, что воспитание и забота о ребенке – не вопрос техники или процедур, того, как и что делать. Это всегда отношения, эмпатия, и если на глубоком уровне отношений родитель травмирован сам, то травма проявится и в его отношениях с ребенком. Так травма передается ребенку по наследству.

В любом обществе, в том числе и в нашем, есть укоренившиеся схемы и способы воспитания детей, в которых дети не видятся как уникальные сами по себе, а скорее как чистый лист в руках родителей. Пластилин, из которого родитель лепит «нового человека».

Потому детскую травму сложно назвать аномалией: она не выбивается из привычного нам хода вещей. По большому счету, никто или почти никто из нас не прожил свою жизнь, не получив ранение.

Психоисторик Ллойд де Моз пишет о том, что история детства – это кошмар, от которого мы только недавно стали пробуждаться. Он выделяет шесть периодов в истории человечества, характеризующихся определенным типом отношения к ребенку:

1. Инфантицид (до IV в. н. э.) – позволительно массовое убийство детей и насилие в их отношении. Новорожденного могли задушить, утопить или где-нибудь бросить только потому, что ребенку не посчастливилось родиться мальчиком, будущим кормильцем семьи.

2. Отстранение (IV–XIII вв.) – распространение христианства приводит к отказу от инфантицида, основная тенденция – воспитание детей третьими лицами, родители отходят на второй план.

3. Амбивалентность (XIV–XVI вв.) – телесные наказания в этот период вытесняются, физической жестокости становится меньше, но ребенок видится как мягкий воск или глина, из которой родитель лепит определенную форму.

4. Вторжение (XVIII в.) – появляется эмпатия, в то же время сохраняется настойчивое стремление управлять образом мыслей ребенка, его чувствами, потребностями и волей.

5. Социализация (XIX – первая половина XX в.) – массовое распространение педагогических знаний, начального и среднего образования. Социализация детей в духе Фрейдовского «канал изирования импульсов».

6. Помощь (с середины XX века) – отказ от физического наказания, равноправные отношения между родителями и детьми, эмпатия родителей направлена на ребенка, его потребности и желания, воспитание носит индивидуальный характер.

Легко можно заметить, что акцент со временем смещается в сторону признания прав детей: ребенок постепенно перестает быть объектом и становится субъектом, Ты, к которому мы обращаемся.

Де Моз обращает внимание на то, что эволюция в отношении к ребенку и рост эмпатии проистекает из способности взрослых обратиться к своему собственному опыту детства. И тогда от того как мы обойдемся со своим детством, в конечном итоге зависит то, каким будет детство наших детей.
Одновременно описанная де Мозом тенденция показывает и движение в сторону принятия обществом своей глубокой ранености, что вселяет оптимизм: принятие – первый шаг к исцелению, а значит, в обществе есть для исцеления определенный потенциал.

Выживающая личность

Одна из основных функций нашей психики – приспособление к внешним обстоятельствам и к окружению. И выполняет эту функцию психика в большинстве случаев исправно.

Травма формирует матрицу, в которой мы начинаем проживать свою жизнь. Чтобы не сталкиваться с опытом уничтожения, мы буквально отрезаем от себя задетые небытием части, вытесняем их или становимся по отношению к ним слепыми. Так формируется наша личность, и получается она совсем не такой, какой могла бы быть. Основная цель такой личности – наше выживание перед лицом небытия и в условиях травмы, потому ее можно назвать выживающей (the survival personality).

При взгляде на это словосочетание у многих может возникнуть образ человека без средств к существованию, на грани гибели или в смертельной опасности. На практике оказывается, что выживающая личность может быть и высокофункциональной, часто это бывают люди с успешной карьерой, семьей, внешне производящие впечатление устроенности в этой жизни.

Чтобы выживающая личность существовала, была стабильной и хорошо защищала нас от соприкосновения с небытием, ей необходимы отношения – и у нее они есть: это отношения с нашим окружением, в которых мы получили свое ранение. Поскольку выживающая личность сформировалась для того, чтобы соответствовать именно таким отношениям, она будет стремиться воспроизводить их даже если полностью поменять ее окружение. Получается, что наша раненость вынуждает нас неосознанно воспроизводить наши травмы. Так люди, имевшие опыт многократного сексуального насилия или выросшие в обстановке постоянного нарушения их границ, могут находить себе в партнеры «насильников» и «мучителей», с которыми складываются такие же травматичные отношения.

Для поддержания выживающей личности и избегания небытия мы формируем зависимости, невротические привязанности, обрастаем навязчивостями. Наше поведение и мышление перестраивается, чтобы, прежде всего, обеспечить нужды нашей выживающей личности. Разумеется, это не проходит бесследно: последствия такой перестройки разрушают нас самих и способны навредить нашему окружению. Но, даже понимая это, мы все равно цепляемся за выученные формы поведения и зависимости. Почему?

Причина лежит на поверхности: сопровождающие этот процесс побочные эффекты в виде привычных боли, страдания или унижения – меньшее зло по сравнению с небытием, которое нам угрожает, если наша выживающая личность исчезнет. Это своего рода анестезия, позволяющая не соприкасаться с травмой.

Выживающая личность удивительно устойчива: можно в течение многих лет быть клиентом психотерапевта, но так ни разу и не столкнуться с ней и даже не предполагать о том, что то, как мы проживаем свою жизнь, может совершенно не соответствовать нам.

Поскольку все или почти все мы травмированы глубоко внутри, то те или иные черты выживающей личности может найти в себе почти каждый из нас. Мы отождествляем себя с ней, становимся ей, забывая, кто мы есть на самом деле, и через это теряем себя.

Выживающую личность можно разглядеть в те моменты, когда мы чувствуем себя обманщиками и выдаем себя за кого-то другого, чувствуем пустоту внутри, как если бы жизнь не имела смысла, или когда обнаруживаем, что автоматически действуем или думаем противоречиво в разных ситуациях.

Также выживающая личность становится видна в паттернах зависимости: когда мы используем какой-то заместитель для удовлетворения нашего желания и потребности (алкоголь, наркотики, еду, секс, что-то другое), чтобы прикрыть и замаскировать чувство опустошения, отчаяния и боли внутри себя, избежать его.

Контракт выживания

У выживающей личности можно выделить два важных для ее понимания аспекта: ее персональную идентичность (кем я себя осознаю и чувствую) и привычный способ действия (что и как я делаю).

Аспект идентичности формируется в отношениях с неэмпатичным окружением, которое диктует нам то, какими мы должны быть, чтобы оставаться в отношениях с ним – например, чтобы быть членом семьи и быть принятым другими ее членами. В основе своей это определенная роль, которую человек играет в своей семье. Отказ от нее может повлечь за собой порицание, отвращение или отвержение. Внутренне это ощущается как снижение самооценки, обесценивание, неполноценность, чувство, что со мной что-то не так.

В аспекте действия мы видим поведение, соответствующее семейным нормам. Эти нормы могут быть как явно высказанными (например, «нельзя разговаривать о том, что происходит дома, с посторонними»), так и подразумеваемыми (например, никто в семье не говорит о своих чувствах, а попытки поговорить о них игнорируются, пропускаются, и тогда получается, что «нельзя говорить о чувствах»).

Один из примеров такого подчинения семейным нормам – поведение, поддерживающее семейный миф: например, миф «Мы – дружная семья» предполагает, что все члены семьи проводят большую часть своего свободного времени друг с другом, и стремление к свободе и независимости исключено и рассматривается как предательство. Неповиновение норме ощущается внутренне как непростительный грех, вызывает отчаяние и страх наказания.

Таким образом, в аспекте сознания выживающую личность удерживает стыд, который не позволяет отклоняться от сформировавшейся роли, а в аспекте действия – вина, возникающая при нарушении нормы.

Стыд и вина в выживании тесно связаны со страхом персонального уничтожения: если я стыжусь самого себя потому, что считаю себя неправильным, и на мне лежит вина, которую я не могу искупить, я неизбежно иду к точке, в которой я или себя теряю или отказываюсь от себя.

Так формируется контракт выживания (the survival contract). Он действительно может внутренне переживаться как определенное соглашение, которое я заключил с Другими: я соблюдаю их условия в обмен на то, что мне дают быть.

Транс выживания

Все вышеперечисленное существенно снижает нашу способность к тому, чтобы чувствовать себя – запрашивать себя и слышать от себя ответ, – и, соответственно, к тому, чтобы испытывать по отношению к себе эмпатию. Иными словами, так мы отдаляемся от себя-настоящих и становимся невосприимчивыми к своему внутреннему опыту.

И тогда каждый раз когда мы идентифицируемся с навязанной нам и не соответствующей нам ролью, и действуем не так, как могли бы поступать мы-настоящие, а так, как того требует от нас наше окружение, мы входим в транс выживания (the survival trance).

Подобно тому как при наведении гипнотического транса загипнотизированный не лишается своей свободной воли полностью, но при этом становится сильно зависимым от воли гипнотизера, в трансе выживания мы становимся подчинены окружению, сохраняя при этом обманчивое ощущение собственной свободы.

Но, в отличие от примера с гипнотизером, в трансе выживания мы находимся гораздо более продолжительное время. Мы растем, созреваем и взрослеем, и гипнотизер – наше окружение – к тому времени переходит извне вовнутрь, создавая в нашей психике свое представительство, удерживающее нас в трансе уже изнутри.

Когда мы входили в этот транс, он не являлся для нас вопросом нашего выбора. Но и явного принуждения могло не быть: часто мы просто принимаем существующий порядок вещей как должное. Для нас так устроен мир, и потому такой транс с большой вероятностью может продолжаться всю нашу жизнь.

Вначале это семейный транс (the family trance), в котором мы настолько сильно идентифицируемся со своей ролью и функцией в семье, что весь остальной опыт становится невидимым для нас и как бы проходит мимо.

Семейный транс, с одной стороны, оберегает нас от столкновения с опытом небытия, с другой – способствует вытеснению травм, пережитых в семье, когда они несовместимы с семейным мифом или определенным видением членов семьи. Когда в терапии жертвы семейного насилия обнаруживают вытесненные травматические переживания, это часто вызывает изумление и понятный вопрос: «как это можно было забыть?»

Не меньшее потрясение – столкновение этого открытия с прежними воспоминаниями о своем детстве. Как будто из конкретных, хорошо сохранившихся в памяти событий кто-то просто взял и вырезал куски с травматическими переживаниями, либо замаскировал их установкой вроде «ну так я же этого тогда и заслуживал».

Взрослея, мы продолжаем оставаться в этом трансе, который становится трансом обыденной жизни (the trance of everyday life). Мы проводим большую часть своей жизни вдали от себя, не замечая или обходя себя, при этом формально оставаясь в сознании и даже преследуя какие-то практические, конкретные жизненные цели вроде карьерного роста или покупки машины.

По словам Чарльза Тарта, треть нашей жизни мы проводим во сне, оставшиеся две трети – в трансе. Существующая культура потребления и общественное сознание поощряет такое положение дел: избегание себя в трансе становится гораздо выгоднее, чем поощрение самоисследования и нахождения пути к себе. Последнее маскируется, сводится к бесконечному и пустому «личностному росту», поиску «правильной терапии» или «правильного терапевта», и часто служит очередным способом обойти себя для тех, кто уже что-то о себе-настоящем все-таки подозревает.

Наши отношения с обществом, к сожалению, всего лишь заново проигрывают сценарий нашей травмы: получается, что мы можем оставаться в этих отношениях только если обойдем себя, будем играть навязанную роль, поддерживать общественное мнение и требовать того же от других. А кто не с нами, тот против нас, и того мы можем сделать козлом отпущения.

Тогда одна из основных, наиболее важных функций нашей культуры – маскировка боли, а идеал, к которому следует стремиться, – большая или меньшая бесчувственность. Выживание становится нормальным состоянием человека, привычным и естественным способом проживать свою жизнь.

По Маслоу такая нормальность – это своего рода болезнь, деформация или остановка в развитии, которую мы разделяем со всеми и потому не замечаем. Это та самая фундаментальная слабость человека, о которой писал Ассаджиоли.

Справедливо будет отметить, что не всегда мы живем исключительно в режиме выживания: большинство из нас все-таки переключается из одного режима в другой, и в каких-то ситуациях мы можем быть более собой, в других – только выживаем. Например, мы можем быть вполне аутентичными в беседе с другом, но стоит ему начать нас критиковать, как мы переключаемся в режим выживания, и стараемся сделать все, чтобы ему угодить.

Такое переключение между режимами может происходить постоянно, достаточно быстро и совершенно незаметно для нас.

Кризис трансформации

От соприкосновения с небытием, разрушения и персональной смерти мы защищены трижды: мы идентифицируемся с нашей выживающей личностью, соблюдаем условия контракта выживания и проводим жизнь в трансе выживания. Для одного абзаца выживания, кажется, чересчур много, но в обыденной жизни это, как правило, не так заметно: глаз «замыливается».

Наш опыт восприятия других и себя пронизан мифами выживания, составляющими основу нашей культуры. Мы воспринимаем себя, других и окружающую действительность искаженно, пропуская и не замечая все, что может как-то вызвать в нас резонанс с травматическими переживаниями и поставить под вопрос легитимность того самого порядка вещей, к которому мы привыкли.

Это может продолжаться всю нашу жизнь, и только одно событие способно остановить этот процесс: если случайно мы встретимся с собой.

Такая встреча может произойти совершенно разными способами: это может быть глубоко интимный религиозный опыт или какое-то малозаметное внешнее событие, несчастный случай и катастрофа или встреча с Другим, который увидел нас и обратился к нам. Это может быть и стойкое нарастающее внутри ощущение, что то, как я живу, не может продолжаться так дальше.

Тогда у нас появляется, пока еще смутное, интуитивное ощущение присутствия в жизни чего-то еще, чего-то большего, другого. И чем дольше мы с этим ощущением, чем чаще к нему возвращаемся, тем сильнее чувствуем, как нам становится не по себе. Первое ощущение – предчувствие радости жизни, свободы, уверенности и ясности. Второе – отзвук боли, горя, брошенности и персонального уничтожения.

Соприкосновение с этими чувствами запускает одно из важнейших событий для каждого: кризис трансформации (the crisis of transformation). Экзистенциальная задача этого кризиса – принять, что история моей жизни содержит травму. Что глубоко внутри меня рана, которую когда-то мне нанесли, которую я игнорировал или не замечал, и которую я сейчас так отчетливо вижу перед собой.

Это может переживаться как конец всего, как тотальное уничтожение – и отчасти это верно, ведь здесь дает трещину наша выживающая личность, которая уже начинает разваливаться на куски, обнажая старые раны, а ничего кроме нее у нас еще нет.

В психосинтезе это называется удивлением от боли (surprised by pain). Удивление – прежде всего от обнаружения того гигантского пласта боли, который мы все это время носили в себе, не осознавая этого. От того, как мы с собой обходились в этой боли и как позволяли с собой обходиться другим.

Но верно и то, что через этот кризис мы становимся более открытыми не только своим ранам, но и себе-настоящим, своим скрытым талантам, способностям, ресурсам и чувствам, и можем испытать удивление от радости (surprised by joy): от переживания себя, жизни, отношений с Другим, с собой и со всем миром. Здесь мы получаем доступ к мужеству, доверию, отношениям, своей уникальности и неповторимости и своей жизненной задаче.

В переживании кризиса трансформации мы как будто сталкиваемся с тем, что мир гораздо больше той его части, которой мы себя ограничивали раньше. Это бо́льшая реальность, в которой мы видим, что жизнь гораздо замечательней, чем мы думали, и в ней гораздо больше боли, чем мы могли себе представить.

Выход из этого кризиса в том, что мы сдаюсь этому бо́льшему, признаем его и принимаем как нечто, что существует, и с чем мы можем быть. И можем мы это сделать благодаря хорошим, наполненным эмпатией отношениям с Другим – с терапевтом или с партнером, – в которых этот Другой не боится того, что происходит, понимает, что происходит, не устраняется от этого, а идет вместе с нами, и видит (а значит, помогает увидеть нам) одновременно и ранения, которые нам нанесли и которые причиняют нам боль, и ресурсы, имеющиеся в нашем распоряжении. Тогда со временем мы сможем сделать такими же отношения с самими собой.

В то же время обратиться к своей травме, даже просто посмотреть на нее и осознать, исключительно сложно – хотя бы потому, что выживающая личность, которая все еще доминирует внутри нас, предполагает прямо противоположное: уход, дистанцирование, вытеснение. И тогда вместо того чтобы соприкасаться со своими ранами, мы прежде всего начинаем искать изъяны в нашем сегодняшнем окружении, стараемся его изменить или выйти из отношений с ним.

Другой способ ухода и защиты от прорвавшихся чувств – синдром летучего голландца или счастья, что где-то рядом (happiness around the corner). Это уже упоминавшийся поиск «правильной психотерапии» или «правильного психотерапевта», либо «того самого» занятия или «второй половинки», идеального партнера. Кажется, решение совсем рядом, надо только найти его, и тогда ненадолго приходит успокоение, и боль или ее предчувствие пропадает, но затем все возвращается снова, вынуждая искать другую терапию, другую работу, другого партнера.

Проблема в том, что в этом случае мы подходим к ране с целью починить ее. Сделать так, чтобы не чувствовать боли, а то и не чувствовать ничего вообще. Либо изолировать рану от себя, замотать бинтом и опять больше не видеть. И тогда рана не воспринимается частью себя, а становится препятствием. Кажется, что если ее просто «отрезать», жить станет лучше и веселее.

Иными словами, здесь мы выстраиваем с этой своей раненой частью отношения по типу Я-Оно – то есть, фактически воспроизводим отношения, которые привели к травме, – наносим ранение себе сами!

Не менее сложно и начать что-то делать, ведь если мы начинаем пробовать вести себя иначе, выходить за рамки привычного, то первое, с чем мы сталкиваемся, – это вина и стыд: ведь этим мы нарушаем контракт выживания. Парадоксально, но факт: попытка быть собой может внутренне переживаться как нарушение порядка вещей или даже предательство.

Что же тогда в принципе можно с этим делать? Здесь уместно вспомнить, что ранили нас неэмпатичные отношения, и потому исцелить рану возможно только через отношения, через эмпатию. Это основной принцип работы в психосинтезе: и ранение, и исцеление – вопрос отношений.

В нашем случае это отношения с собой-раненым, первый шаг к установлению которых – знакомство с собой, исследование себя.

На этом пути важно помнить, что принять свои раны такими, какие они есть, не означает автоматически обвинить во всех своих бедах родителей. Да, открываясь себе, мы не можем не видеть деструктивную сторону своих отношений с ними, но это не имеет ничего общего с обвинением.

Также не значит это и того, что мы сразу вспомним в деталях все происходившие с нами события, в ходе которых мы получили наши ранения. Это может случиться, а может и не случиться. Важно здесь не то, что именно мы помним, а то, как относимся к раненым частям самих себя, которые прямо сейчас все еще живут в нас.

Глава 2 Множественность

Кто смотрит наружу – спит; кто смотрит вовнутрь – пробуждается.

Карл Густав Юнг

Исследование себя предполагает открытость по отношению к тому, что скрывается в глубинах нашего бессознательного. И, как следствие, – бóльшую осознанность в отношении себя, других и мира в целом.

Расширение осознанности может достигаться различными способами, их сейчас имеется огромное количество: это и методы работы с телом, и исследование своей семейной истории, медитация и духовные практики, и множество направлений психотерапии. Перед нами не стоит проблема, как найти способ самопознания, – скорее, какой способ выбрать.

Ассаджиоли давал в связи с этим единственную рекомендацию: заниматься исследованием себя порционно, тогда, когда это по внутреннему ощущению необходимо, уделяя достаточно времени интеграции новых знаний о себе и выражению возникших эмоций, и удерживая перед собой общую картину своего процесса. Он называл такой подход фракционным анализом (the fractional analysis).

Множественность и единство

Представьте директора компании, активного и нацеленного на решение конкретных задач, стрессоустойчивого и уверенного в себе, на встрече с отцом, перед которым он будто становится маленьким ребенком и испытывает панический страх. Или любящую и заботливую, нежную и понимающую мать троих детей, кричащую последними словами из окна своей машины на водителей, с которыми она делит участок дороги.

Достаточно часто мы можем увидеть, как хорошо знакомые нам люди ведут себя неожиданно или даже странно в каких-либо ситуациях. Иногда настолько странно, что мы с трудом их узнаем. И когда мы им указываем на это или спрашиваем о чем-то в связи с такими явными изменениями, мы можем услышать слова «что-то на меня нашло» или «я был сам не свой».

В то же время, если мы внимательно понаблюдаем за собой, то обнаружим то же самое: даже в течение нескольких часов может оказаться, что с одними людьми мы говорим с позиции власти, перед другими непроизвольно заискиваем; в каких-то ситуациях чувствуем себя уверенно, другие без видимой причины выбивают нас из колеи; а иногда в нас будто борются два человека, каждый из которых старается перетянуть нас на свою сторону.

Петр Успенский цитирует в этой связи Гурджиева: «Человек расщеплен на множество мелких я. И каждое отдельное малое я может называть себя именем целого, действовать во имя целого, соглашаться или не соглашаться, давать обещания, принимать решения, с которыми придется иметь дело другому я или всему целому. Этим объясняется, почему люди так часто принимают решения и так редко их выполняют… Малое, случайное я может в какой-то момент что-то пообещать уже не себе, а кому-то другому, просто из тщеславия или для развлечения. Затем это я исчезает; но человек, т. е. сочетание других я, совершенно не ответственных за это обещание, вынужден расплачиваться за него в течение всей своей жизни. В том-то и трагедия человеческого существования, что каждое малое я имеет право подписывать чеки и векселя, а человек, т. е. целое, вынужден их оплачивать. Нередко вся жизнь человека и состоит в том, чтобы оплачивать векселя малых, случайных я».

Одним из первых психологов, обративших внимание на это, был Роберто Ассаджиоли. Он назвал эти мелкие «я» субличностями (subpersonalities).

Субличности – это устойчивые образцы поведения, мышления, чувствования в отношении определенных жизненных ситуаций, развившиеся настолько, чтобы действовать в нашей психике почти автономно.

Мы можем заметить, как в нас проявляются субличности, когда слышим голоса, которые обращаются к нам изнутри и говорят, что мы все сделали правильно или, наоборот, критикуют. Еще мы их замечаем, когда обращаем на себя внимание в присутствии любимых людей – тогда в нас проявляется наша «лучшая сторона». Или, например, нас отчитывает начальник, и нам хочется провалиться, спрятаться или накричать на него и взбунтоваться.

Если мы обратим на это особое внимание, то заметим, что это не просто преходящие чувства и мысли, а нечто большее: субличности чем-то напоминают людей, со своими желаниями и целями, страхами и слабыми местами, характерными словами и способами реагирования, мировоззрением и даже личной историей.

Обычно субличности остаются незамеченными, и мы переключаемся от одной к другой, совершенно не чувствуя никаких изменений в своем поведении. Но если между ними происходит конфликт, то мы без особого труда осознаем, как часть меня хочет уже, наконец, принять решение, а другая боится последствий. Или часть меня хочет похвалы, а другая в то же самое время обесценивает все, что я делаю.

Человек, впервые столкнувшийся со своими субличностями, обычно задается вопросом, нормально ли это или уже пора вызывать санитаров: в конце концов, «голоса в голове» – веское основание для того, чтобы усомниться в собственной дееспособности.

Действительно, в психиатрии выделяют диссоциативное расстройство идентичности (также называемое расстройством множественной личности), при котором внутри человека существует две или более различных личностей, и только одна из них присутствует в конкретное время. Каждая может иметь собственную память, предпочтения, пол, возраст, темперамент и периодически захватывает полный контроль над человеком. При переключении с одной такой личности на другую могут возникать провалы в памяти: одна личность совершенно не помнит того, что помнит другая.

Природа этого расстройства – диссоциативная, то есть, при столкновении с травмирующим переживанием, насилием и сильным эмоциональным стрессом человек как бы отрывается от ситуации, которую он не может контролировать и пережить, и от себя – в качестве защиты. Он будто начинает наблюдать все происходящее и себя со стороны. В некоторых случаях человек создает для себя другую личность, которая сильнее, взрослее или умнее и могла бы справиться с переживанием, не получив травму.

Но если все это так, то могу ли я иметь субличности и считать себя при этом вполне здоровым человеком? Чтобы ответить на этот вопрос, еще раз вернемся к исследованиям психиатра Дэниэла Стерна.

По Стерну, в детстве у каждого из нас в связи с переживаемыми отношениями развивается самость (чувство себя), и развитие это происходит ступенчато. Он выделяет развивающиеся «слои» (зарождающуюся самость, ядро самости, субъективную и вербальную самость, и нарративную самость), каждый из которых остается доступным человеку в течение всей его жизни. У взрослого человека не происходит объединения этих слоев в один, но возникает то, что Стерн назвал одновременностью ощущения самости: каждый слой остается доступным по отдельности, и в каждый момент можно видеть и осознавать один из слоев более четко. То есть, определенная психологическая множественность внутри нас характерна для каждого и логически вытекает из нашего развития.

Основатель архетипической психологии Джеймс Хиллман утверждает, что в основе своей каждая личность – множественна. Психическое для него по определению плюралистично. Как греческие боги составляют вместе пантеон, так субличности, отражающие архетипы коллективного бессознательного, являются составными частями личности целого человека.

Эрик Берн, основатель трансактного анализа, оперирует в этой связи понятием эго-состояния. По его теории, в каждый момент времени мы находимся в одном из возможных состояний: Родитель, Взрослый или Ребенок, и свои взаимоотношения с окружающими строим соответственно. В гештальт-терапии разделяют Собаку сверху и Собаку снизу при рассмотрении внутриличностных конфликтов.

В некоторых культурах – например, в традиционных для Африки, – личность человека и на обыденном уровне рассматривается как сообщество внутри себя. И как в обществе людей существует культурное и субкультурное разнообразие, так и в каждом из нас можно увидеть маленькое отражение этого общества, с его многообразием и конфликтами.

В настоящее время уже многими специалистами принято как данность то, что внутри нас существуют субличности, которые могут проявляться, взаимодействовать друг с другом, наблюдать друг за другом и сменять друг друга в поле сознания, при этом не являясь патологическим диссоциативным проявлением.

Критерий, который позволяет выделить расстройство, смещается тогда в другую область: если субличности среднего человека могут взаимодействовать друг с другом различным образом, то при диссоциативном расстройстве они как будто оторваны друг от друга. Иными словами, речь в патологии будет не о состоянии множественности как таковом, а о сложностях во взаимодействии субличностей внутри психики и отсутствии отношений между ними. И исцелением в таком случае станет не устранение субличностей, а установление отношений между ними.

Труди Чейз пишет о том, как она пережила диссоциативное расстройство идентичности в связи с неоднократными изнасилованиями ее отчимом и побоями, нанесенными ей матерью. В ходе терапии Труди знакомилась со своими субличностями, прослеживала историю их возникновения и исследовала их особенности. Со временем она обнаружила, что ее субличности могут действовать как команда, и внутренне приняла множественность своей личности как нормальное для себя состояние.

В этом также прослеживается аналогия с обществом: важно не свести его к одной большой серой массе, полностью ликвидировав отдельную личность, а научиться жить друг с другом, принимая наши различия. Работа со своими субличностями – это психологическая основа толерантности в хорошем смысле этого слова. Ведь, в конце концов, как мы обращаемся с самими собой, так мы будем обращаться и с другими.

Рождение субличности

Получается, что субличности могут иметь как диссоциативную природу, что связано с нанесенными нам травмами, так и естественное происхождение, прослеживающееся в ходе нашего нормального ненарушенного развития.

Отвечая на вопрос, откуда берутся субличности, Джон Роуэн проследил несколько путей их формирования. Один из наиболее явных – это роли, которые мы играем в своей жизни. Например, роль учителя может быть настолько прилипчивой, что из нее сложно выйти, придя домой, а начинающим психологам иногда справедливо говорят «я не твой клиент, хватит копаться в моей голове».

С этим же сталкиваются и почти все мамы, когда их дети покидают семью и начинают жить отдельно: перестать быть только мамой очень сложно, и многие тогда продолжают компульсивно играть привычную роль, становясь мамой для всех и каждого, потому что иначе просто не умеют.

Другой источник: внешние конфликты, которые постепенно становятся внутренними. Например, девочка, которой запрещают играть с мальчиками, находится в ситуации конфликта между своим желанием и прямым запретом матери. Она переживает в связи с этой ситуацией два прямо противоположных опыта восприятия себя: «я, которая хочет играть с мальчиками» и «я, которой нельзя играть с мальчиками». Во взрослой жизни этот конфликт будет разыгрываться уже внутри нее, когда в различных ситуациях она будет слышать внутренний голос: «так хорошие девочки себя не ведут».

Помимо этого, у каждого из нас есть образ идеального себя – человека, которым мы хотели бы быть. Это герой или героиня, мудрец или волшебница, знаменитый певец или фотомодель, и в какой-то форме они уже живут в нас. В обществе есть стереотипные образы, связанные с тендерными ролями, национальностью, цветом волос и другими особенностями, и эти образы имеют отражение в нашей психике в виде субличностей.

Коллективное бессознательное – источник множества образов, общих для разных народов и эпох. Эти образы Юнг назвал архетипами. Они вызывают определенные чувства, имеют свое лицо и отражают определенный универсальный опыт. Например, архетип Тени – это образ того, что мы не принимаем в себе, чего в себе боимся и не хотим видеть. Другой пример – архетипы Короля, Воина, Мага и Любовника в жизни мужчины.

Пожалуй, наиболее значимый для каждого путь формирования субличностей – наша личная история. Ребенок с рождения находится в отношениях со своей матерью и воспринимает все ее действия и слова каким-то образом. Его восприятие в контексте отношений формирует внутренний образ матери (мать интернализуется), который может быть совершенно разным, в зависимости от того, как именно ребенок воспринял мать и в каких отношениях с ней был. Со временем границы между этим внутренним образом и человеком истончаются, и вот уже не мать поощряет или критикует ребенка, а сам выросший ребенок уже вполне самостоятельно критикует себя.

Разумеется, мы не можем буквально принять в себя нашу мать: это только ее образ, притом настолько точный, насколько его позволяет создать восприятие ребенка. То есть, мать нашей психической реальности будет отличаться от матери – реального живого человека – и, порой, очень значительно. Внутренний образ во многом состоит из наших же эмоций в связи с тем, что происходило в наших отношениях с матерью, потому внутри себя мы имеем не отпечаток матери, а ее версию. Так, моя мать и мать моей сестры – по большому счету, совершенно разные матери, если речь идет о восприятии.

Более того, реальная живая мать может проявлять себя совершенно по-разному, в одних ситуациях она добрая, нежная, любящая, в других – она кричит и наказывает. И тогда это могут быть уже два совершенно разных интернализованных образа, каждый из которых начинает со временем проявляться как субличность.

Набор субличностей

У среднего человека, как правило, от четырех до девяти субличностей. Может встречаться и больше, но часто это могут быть какие-то аспекты одной и той же субличности, и тогда это уже вопрос эффективности: выделять их все или не множить сущности без необходимости.

Учитывая многообразие способов возникновения и уникальность личной истории каждого из нас, «набор» у всех свой, но некоторое сходство с «наборами» других людей все-таки прослеживается.

Основатели метода Voice dialogue therapy Хэл и Сидра Стоун выделили наиболее часто встречающиеся субличности, и каждый из нас наверняка узнает в себе как минимум половину этого списка.

Критик – субличность, которая всегда говорит нам, когда мы что-то делаем не так. Критик внимательно следит за каждым нашим шагом, выискивает ошибки и неточности в речи, морщится от опухших утром глаз в зеркале – и всегда знает, как сделать так, чтобы мы почувствовали себя жалкими ничтожными неудачниками, при этом искренне считая, что делает это для нашего же блага.

Перфекционист – очень уважает достижения. Для него важно, чтобы мы были быстрее, лучше и сильнее соседа, коллеги и еще вон той женщины в очереди на кассу. Незавершенность пугает его, а перспектива оказаться в чем-то недостаточно хорошим воспринимается как катастрофа планетарного масштаба. Особенно хорошо себя чувствует в компании Критика.

Толкач – напоминает нам о том, что мы еще не сделали, и список этот длиною в жизнь. Сделать достаточно просто невозможно: мы вычеркиваем пункт списка, он добавляет еще два.

Контролер – говорит нам, что мы слишком слабые и беспомощные, и потому лучше передать всю ответственность ему, а он-то и скажет, что и когда нам делать. А точнее не делать: не говорить о своих чувствах близкому человеку, не чувствовать дискомфорта, когда он есть, не проявлять себя. Он всегда защитит от необдуманного поступка, сделать что-то не так под его присмотром не получится. Быть собой, правда, – тоже, ну да невелика потеря.

В случае особенно большого страха быть раненым в отношениях Контролер может принять форму Угодника, который все сделает и для, и за партнера, лишь бы тому было хорошо. Он не умеет говорить «нет» и хочет всем нравиться. Чаще встречается у женщин.

Серые кардиналы – условное название для группы субличностей. Это могут быть Власть, Деньги, Амбиции, которые управляют жизнью и имеют решающий голос во всем. Чаще встречаются у мужчин.

Тень – также условное название. Это то, чего я в себе не вижу и видеть не хочу. Она может принимать множество форм, и для каждого это что-то свое: для кого-то это Садист, Вампир или Хулиган, для других Слабак или Ничтожество.

Другие – как известно, другие люди всегда имеют мнение обо всем. И «что скажет Марьиванна» интуитивно знает каждый из нас. А если не знает – то хотя бы побаивается. Это может быть цельная субличность, содержащая набор норм и правил (тогда ее еще называют Координатором), или весьма мозаичное образование, сочетающее в себе характеристики других субличностей.

Самая интуитивно понятная и, одновременно, наиболее проблематичная для многих, – субличность Ребенка, которую также называют Внутренним ребенком. Детства никто из нас не миновал, и все, что с нами происходило в то время, так или иначе будет связано с нашим Внутренним ребенком. Результатом событий, произошедших с нами в детстве, а также различного опыта, который мы тогда получили, может стать формирование каких-то отдельных аспектов Ребенка, или даже отдельной субличности. Мы можем искренне считать, что, повзрослев, перестаем быть детьми, но это не значит, что дети внутри нас от этого исчезают.

Защищающийся ребенок ищет, где спрятаться в любой ситуации. Хороший мальчик/хорошая девочка приспосабливается и ищет одобрения от окружающих. Испуганный ребенок видит во всем скрытый смысл и потенциальную угрозу. Раненый ребенок испытывает отчаяние и боль, чувствует вину и стыд, и очень нуждается в любви и человеческом тепле. Мстительный ребенок хочет за что-то отомстить, но делает это в своей детской манере: подколками, дразнилками, мелкими оскорблениями.

Разумеется, детство не всегда так мрачно, и в каждом можно найти еще и Свободного ребенка, спонтанного и естественного, активного и любящего жизнь.

У каждой субличности, помимо своей истории возникновения, есть и своя определенная цель. Даже самая неприятная нам субличность образовалась, чтобы, в конечном итоге, нас от чего-то защитить, позволить выжить и адаптироваться к ситуации. И значит, каждая из них может быть нам чем-то полезной в жизни.

Деструктивными же они становятся, когда начинают нас контролировать помимо нашей воли и за гранью нашего осознания.

Субличности и выживание

Независимо от пути образования той или иной субличности можно заметить, что качества, которые проявляет субличность, существовали еще до того как она сформировалась. В результате взаимодействия с чем-то внешним эти качества объединяются в субличность, которая с этим внешним вступает в отношения. Потому то, что объединило их, называют объединяющим центром (the unifying center). Это могут быть конкретные люди, либо какой-то определенный эмоционально насыщенный контекст, в котором мы оказались.

Например, если мое окружение (объединяющий центр) видит во мне профессионала, то через отношения с ним я также вижу в себе профессионала, и, как Профессионал (идентификация с субличностью), я интегрирую в себе качества, навыки, таланты, имею определенные убеждения, разделяю некие ценности, чувствую определенные желания (Рис. 1).

Рис. 1. Объединяющий центр

Со временем объединяющий центр интернализуется, становится из внешнего внутренним – и тогда существование субличности уже больше не зависит в такой мере от нашего окружения, фактически мы неосознанно поддерживаем ее уже самостоятельно.

В качестве объединяющего центра может выступать не только отдельный человек, группа людей или наше окружение в целом, но и природа, животные, искусство, концепции, идеи и архетипы – в зависимости от того, с кем или чем из этого списка мы находимся в отношениях.

Взаимодействие в этих отношениях напоминает отражение в зеркале. Объединяющий центр находится перед нами, смотрит на нас, и отражает нам то, как он нас видит. В его отражении мы становимся видимыми для самих себя – в той мере и в тех аспектах, что он нам отражает. Само собой, отражение может быть как точным и четким, так и мутным и искаженным.

В той мере, в которой наше окружение в детстве (объединяющий центр) было эмпатичным (видело и отражало нам то, какие мы есть на самом деле), наши субличности проявляют наши лучшие качества, таланты и способности. Если же окружение было неэмпатично и травмировало нас (отражение искаженное), субличности воплощают стратегии нашего выживания.

Цель субличностей во втором случае – защитить нас и обеспечить выживание любой ценой. А поскольку они – очень стойкие к изменениям образования, то автоматически повторяют одни и те же реакции и тогда, когда ситуация уже изменилась, и опасность, от которой они призваны нас защитить, нам не грозит. Субличность остается включенной в динамику травмы и реагирует, как умеет, даже когда мы хотели бы поступить иначе.

Поскольку каждый из нас ранен глубоко внутри себя в той или ной степени, наши субличности в большинстве своем задеты травмой и их активность определяется ее динамикой. Например, Профессионал может действительно объединять лучшие качества в работе, но при этом будет реагировать на отвержение со стороны родителей компульсивным перфекционизмом, заменяя стремление к ценностям бегством от страха и боли. То есть, в выживании приоритетной будет самозащита и, как следствие, ригидность и зависимость.

В связи с этим мы сталкиваемся с рядом трудностей. Первая заключается в том, что субличности отдают нас на милость окружения, поскольку наши действия в большинстве ситуаций ограничиваются их автоматическими реакциями. Реагируют они помимо нашей воли и часто далеко не во благо нам, а расхлебываем, как правило, мы.

Другая трудность в том, что отношения между субличностями в выживании имеют тенденцию накаляться. Например, девушке нравится молодой человек, и она пытается пошутить с ним, чтобы завязать разговор. Поскольку она боится его отвержения (она Раненая), шутка получается вымученной и достаточно циничной – что на самом деле вызывает ожидаемую реакцию отвержения со стороны молодого человека. Когда он уходит, девушка начинает ругать себя за то, что сказала в очередной раз какую-то глупость (появился Критик). Получается, что первая субличность, стремясь защитить девушку от ранения, навлекает на себя гнев второй субличности, которая тоже думает, что защищает девушку от ранения. Обе субличности управляются динамикой травмы, и это в результате вызывает внутренний конфликт, который ни к чему хорошему саму девушку не приводит.

Чем тяжелее ранение, тем острее будут конфликты, и тем сложнее их разрешить по обоюдному согласию сторон. Особенно глубокие раны настолько заряжают атмосферу внутри нас, что становится сложно даже просто почувствовать себя целым и помочь частям себя найти выражение.

Но и когда явных конфликтов нет, без проблем не обходится. Все тогда сводится к тому, что субличности, занимаясь выживанием, сменяют друг друга в течение дня, реагируя каждая на свой стимул автоматически – и мы входим в транс, жизнь становится поверхностной, а набор выживающих субличностей составляет выживающую личность, с которой мы себя и идентифицируем.

Когда же выживание дает сбой, с кризисом трансформации появляется возможность осознать и понять свой внутренний опыт и то, что все смены настроения, чувств и мыслей неслучайны и ведут к чему-то на большей глубине.

Наша основная активность на этом этапе напоминает скорее медитацию, чем анализ, поскольку требует от нас, прежде всего, способности к наблюдению и созерцанию. Перед нашими глазами проходят одна за другой наши субличности, а мы лишь смотрим на то, как они проявляются в реальной жизни в течение дня.

Узнавать в себе субличности со временем становится достаточно легко: их мы начинаем видеть как персонажей наших снов, в своем поведении – особенно когда происходят резкие его изменения, либо по неожиданной для нас обратной связи от окружающих.
Очень скоро находить новые субличности становится гораздо легче, чем работать с уже найденными. Потому важно придерживаться уже названного правила фракционного анализа, чтобы самоисследование не стало самоцелью. Важно не найти как можно больше субличностей в себе, а установить хорошие, полные эмпатии отношения с наиболее значимыми из них.

Отношения с субличностями

После того как мы познакомились с какой-то своей субличностью, мы можем сказать, что знаем ее пол и возраст; какие ситуации ее затрагивают и как она на это реагирует; как давно она у нас появилась и в связи с чем; чего она хочет и к чему стремится; во что она верит и что важно в ее жизни. Если на секунду забыть о том, что мы говорим о полуавтономной структуре нашей психики, то перед нами вполне цельный образ человека.

Как вы уже заметили, мы даже даем субличности имя, исходя из наиболее ярко характеризующих ее качеств. Имя однозначно определяет субличность внутри нас, окончательно делает ее индивидуальной – и еще более «очеловечивает» ее. Здесь важно, чтобы имя, которое мы даем нашей субличности, не было формальным ярлыком. Мы устанавливаем с ней эмпатичные отношения, в которых мы ее видим и отражаем – а значит, имя должно быть уникальным и описывающим ее достаточно точно. Джеймс Варгиу приводит примеры того, как клиенты, с которыми он работал, называли свои субличности: Мистик, Материалист, Клешня, Крестоносец, Яркий свет, Карга, Богиня стерв.

Не менее важно уважение. Если назвать внутреннего Критика Тупой Училкой, это изначально формирует предубеждение по отношению к субличности, а значит, отражать мы будем, прежде всего, те качества, которые этому предубеждению соответствуют, игнорируя все остальное, – и наши отношения не наполнятся эмпатией. Часто такие имена даются на ранней стадии знакомства, и со временем заменяются на другие, более точно отражающие сущность этой субличности.

Когда мы называем субличность ее именем, стараемся видеть ее такой, какая она есть, в ее сущности, то мы принимаем ее. Принять – значит дать ей быть, признать факт существования ее именно такой и мочь быть с этим фактом (например, сказать себе: «да, во мне есть субличностъ Жертва, это так»).

У того, что мы даем субличности имя, есть и обратная сторона: таким образом мы ее как бы фиксируем. Искатель, скорее всего, будет искать, но не находить, а Садист – продолжать причинять другим страдания. Часто по этой же причине бывает сложно принять в себе субличность: нам кажется, что принять – значит сдаться и оставить все как есть. И тогда все, что мы делаем, направлено на отвержение субличности, что в итоге только воспроизводит наши травмы.

Но принять субличность – не значит позволять ей вести себя, как она захочет, и продолжать автоматически реагировать на затрагивающие ее события и ситуации. Это значит установить с ней отношения, основанные на доверии и уважении, в рамках которых она сможет расти и развиваться.

Сложнее всего, конечно же, с «теневыми» субличностями, которые расходятся с нашим образом себя. Часто тогда можно обнаружить две противоположные субличности, одна из которых не желает осознания и принятия другой. Например, Хорошая девочка будет всеми силами вытеснять Развратницу, узнать и принять которую станет от этого сложнее: ведь она не дает Хорошей девочке быть по-настоящему хорошей.

Без принятия мы всегда будем видеть в наших субличностях лишь препятствия нашей счастливой жизни. Но приняв их, важно оставить им пространство для изменения – бывает необходимо даже изменить имя субличности, если для этого появились причины.

После того как мы узнали нашу субличность и приняли ее, мы становимся готовы к тому, чтобы интегрировать ее в нашу личность, признать ее ценным аспектом самих себя, позволить ей стать частью нашей жизни. Это предполагает установление близости с субличностью, уход на большую глубину, за пределы ее восприятия и описания – к ее потребностям и ценностям, к тому, что ею движет.

Если вначале мы только наблюдали за субличностью и спрашивали «чего ты хочешь?», то теперь мы можем задать вопрос «а зачем это тебе нужно?». И на этом уровне оказывается, что такие малоприятные, на первый взгляд, субличности как Критик, Перфекционист, Контролер и другие, могут стремиться к исполненности, умиротворению, близости, смыслу, силе, принятию, свободе – только делают они это так, как умеют, а умеют они не так чтобы очень многое.

Когда мы подавляем наши субличности, они не получают ничего из того, что им нужно, и тогда они начинают этого добиваться теми средствами, которые есть в их распоряжении: обман, манипулирование, насилие, какие-то другие автоматизмы. И делают это, не останавливаясь ни перед чем, подобно тому, как мы съедаем больше, чем способны переварить, если срываемся со строгой диеты и в три утра открываем холодильник.

И тогда, если мы спрашиваем, допустим, нашего Брошенного ребенка о том, как часто он хотел бы, чтобы мы уделяли ему время, он ответит, что хочет этого 24 часа в сутки. Сталкиваясь с такими нереалистичными требованиями, важно сохранять эмпатичную понимающую установку по отношению к субличности в духе «я понимаю, почему ты хочешь быть со мной круглые сутки, но я могу сейчас быть с тобой только полчаса в день. И я знаю, что могу делать это каждый день – давай попробуем, возможно, этого окажется для нас достаточно».

На такой глубине мы отражаем субличность в ее сущности, здесь происходит настоящая Встреча с ней и возникает поле отношений. Через них мы начинаем лучше понимать себя. Да и гораздо проще общаться со своим Критиком, обращаясь не к его нападкам на нас, а к его стремлению к уверенности или, например, принятию непосредственно. На каком-то фундаментальном уровне каждая часть нас стремится к тому, чтобы нам было хорошо.

Синтез

Интеграция означает, что субличность перестает быть изолированной и становится частью нашей жизни, проявляется в ней, и мы активно с ней взаимодействуем. Это называется заземлением (grounding), и недостаточное внимание к нему всегда тормозит процесс интеграции субличности. То же самое происходит, например, если клиент психотерапевта переживает инсайты на сессии, но тут же забывает о них, выходя из кабинета. Для того чтобы происходили изменения, одного осознания недостаточно – всегда необходимо действие, чтобы то, что осознано, могло быть реализовано.

Но каким образом можно включить в свою жизнь несколько субличностей, особенно в том случае если они конфликтуют друг с другом? Джеймс Варгиу предлагает технику тайм-шеринга: включение субличности в свою жизнь не предполагает, что с этого момента вся наша жизнь отдается субличности. Мы находим ей место в жизни и уделяем достаточно времени, и так же можно поступить, если субличностей несколько. Важно здесь не то, как много времени есть у каждой из них, а то, насколько полно они могут в это время себя проявлять, и то, как мы им в этом помогаем.

Можно очень по-разному уделять время своим субличностям: это могут быть прогулки по парку, настольные игры, можно купить кисти и краски, посмотреть фильм или прочитать книгу, которую давно хотели прочитать. Это всегда очень конкретные вещи, которые могут казаться незначительными, но в пространстве эмпатичных отношений с субличностью они создают глубину и проживаются как нечто важное и хорошее.

В конечном итоге, это означает проживать свою жизнь так, чтобы каждая наша часть могла быть в ней на своем месте, проявить в своей жизни себя наиболее полно, – по сути, быть собой. Это выражение аутентичной личности, а на уровне субличностей это выражает их синтез.

Синтез не предполагает, что субличности перестают существовать и вливаются в аутентичную личность, смешиваются с ней. Со временем они просто перестают быть видимыми так же четко как на предыдущих этапах работы, поскольку мы уже не реагируем автоматически, как раньше, и тревога и агрессия проходят. В то же время мы сохраняем возможность обратиться к каждой субличности индивидуально, ведь они не исчезают, как не исчезают наши качества, которые их составляют.

Но иногда синтез может иметь своим результатом и объединение, сплав субличностей. В примере из практики Варгиу женщина, которая идентифицировала себя как «хорошую дочь, жену и мать», жила долгое время для того, чтобы угодить отцу, мужу и своим детям соответственно. После сорока она развелась, занялась карьерой, стала обращать внимание на себя и заботиться о себе. По ее словам, она превратилась словно в «нового человека».

Проблема ее состояла в том, что, будучи этим Новым человеком, она не чувствовала к своим детям прежней любви и привязанности. Чувства возвращались, только если она становилась обратно Прежней собой. Новый человек отражал очень важные и ценные для нее вещи: самоуважение, интеллект, независимость, стремление к достижениям. Но и Прежняя она не была только лишь тяжелым бременем: в ней оставалась близость, чувствительность и способность любить. В терапии женщина увидела в этом возможность объединить две эти субличности в одну, обладающую качествами обеих, и со временем ей это удалось.

Существование субличностей – это вполне нормальное явление, которое – при условии эмпатичных отношений с каждой из них – делает нашу жизнь только богаче. Синтез в этом смысле означает то, что наши субличности, основываясь на отношениях с нами, могут сосуществовать друг с другом как сообщество, в котором принимаются особенности каждой, дается пространство для выражения себя, каждая имеет ценность, и все они включены в более широкий контекст наших жизненных смыслов.

Ассаджиоли проводит здесь аналогию с человеческим организмом: наши органы отграничены друг от друга, но при этом совместно включены в единый физиологический процесс нашей жизни.

Глава 3 Идентичность

То, с чем мы себя идентифицируем, доминирует над нами.

Роберто Ассаджиоли

Когда мы задаемся вопросом «Кто Я?», первым на ум часто приходит имя. Я Иван. Когда я говорю это, я знаю и чувствую, что речь обо мне. Я использую никнейм в ЖЖ, и когда я его использую, я тоже говорю о себе.

Еще я – мужчина, я психолог, я сын и брат, я кареглазый, я ленивый и требовательный, я люблю сладкое (чего уж там). Список можно продолжать долго – во всяком случае, до конца книги его точно хватит: у меня много социальных ролей, интересов, качеств, внешних примет, привычек, многих других вещей, которыми я могу охарактеризовать себя и через которые могу себя определить. И каждый раз я буду сообщать что-то, что будет правдой обо мне, что мне соответствует в той или иной степени, но никогда на вопрос «Кто Я?» не отвечу. Все это останется набором сведений: это обо мне, но это не Я.

Одновременно с этим у многих, кто пробует проделать такое упражнение, внутри возникает совсем другое ощущение. В самом начале я говорил о себе «я Иван», и чувствовал при этом, что речь идет обо мне. С каждым очередным элементом списка я все сильнее чувствую, что речь обо мне, и что это – Я. В этом я себя вижу и узнаю.

В то же время я понимаю, что если бы меня звали, скажем, Николаем, речь была бы, опять же, обо мне. Каким-то образом я, несмотря на такие разные определения, все время знаю и чувствую, что речь обо мне. Я один и тот же, независимо от того, какие аспекты себя вношу в список, и сколько их там окажется. И каждый из нас остается одним и тем же человеком, независимо от того, сколько субличностей он в себе обнаружил, читая предыдущую главу. В этом заключается парадокс единства-и-множественности (the multiplicity-and-imity paradox).

Это чувство себя в жизни, как правило, проходит незамеченным, само собой разумеющимся. В то же время это – нечто большее, чем чисто теоретическая концепция. Это реальность, в которой все мы живем.

Переживание себя может меняться в зависимости от ситуации. Когда мы засыпаем, оно, как правило, исчезает, а утром появляется снова. Оно очень хорошо чувствуется, когда мы принимаем комплимент или если нам стыдно, и практически пропадает, когда мы сильно концентрируемся на чем-то или полностью отдаемся какому-то процессу – например, рисуем или пишем стихи. И, несмотря на это, мы всегда уверены, что остаемся собой: что наше бытие имеет протяженность (continuity), оно продолжается во времени и прерывается только смертью.

Это чувство – одно из наиболее ценных для нас. Даже когда оно остается неосознанным, мы готовы пойти на многое, чтобы его сохранить. Если ему угрожает какая-либо опасность, это активизирует наши защиты. Страх смерти – наверное, самый распространенный страх, – предполагает не столько страх старения, боли, одиночества и неизвестного, сколько то, что Я со смертью перестаю существовать, полностью пропадаю.

Но моя ценность и ценность моего чувства себя – это опять какая-то дополнительная информация обо мне, не дающая ответ на вопрос «Кто Я?». И как бы еще мы ни отвечали на этот вопрос, мы можем только узнавать себя, мы не можем себя знать.

Идентификация

Когда я отвечаю на вопрос «Кто Я?», я определяю себя через что-то, что не является мной, но что принадлежит мне или как-то связано со мной – и в чем Я проявляюсь. Я как будто ставлю условный знак равенства между собой и своей профессией, телом, своими качествами или навыками – фиксирую себя в определенном контексте. Потому этот процесс называется отождествлением, или идентификацией.

Отождествляясь с чем-то или кем-то, я, с одной стороны, в чем-то ограничиваю свою свободу (если я в контексте приема клиента психолог, то в том же контексте я уже не могу быть приятелем), с другой – даю себе возможность проявиться и действовать, чего иначе просто не произойдет.

В общем виде, действительно, в идентификации нет ничего плохого. Без нее мы были бы буридановыми ослами, умирающими в поле выбора, не осуществляя его. Проживание идентификации обогащает нас, дает новый опыт и новые переживания, позволяет получить удовольствие от самореализации и осуществления своих жизненных задач. Но все это так до тех пор, пока мы можем эту идентификацию изменить на другую по своей воле.

Если же мы остаемся жестко идентифицированными с каким-то одним своим аспектом, это ограничение становится постоянным, обедняя нашу жизнь, и изменить его уже не так просто. Например, когда мы идентифицируемся только с какой-то одной субличностью, мы начинаем думать, говорить, чувствовать как она, и тогда из нашей жизни выпадает все, что опыту этой субличности не соответствует. Наш горизонт сужается, и мы проживаем только какую-то одну часть своей жизни там, где могли бы прожить ее целиком.

Совсем необязательно, чтобы фиксированная идентификация была на проблемной субличности: это может быть и та субличность, которая в большей мере содержит наши таланты и способности. Здесь имеет значение не то, что именно мы переживаем: успех, способности и таланты или критику, неуверенность и неудачи, – а то, что мы к этому опыту при фиксированной идентификации сводим все, что вообще есть в нашей жизни.

Если я смотрю на клиента как психолог, в частности, поощряя проявление эмоций на сессии, я честно отрабатываю сессию. Но если я буду таким же образом действовать с человеком, который бежит на меня с топором, ничем хорошим это, скорее всего, не закончится. Это очень утрированная аналогия, но сужение нашего поля зрения при идентификации действительно может быть опасным.

Одна из самых распространенных и проблемных идентификаций, которая известна каждому из нас, – идентификация с нашей выживающей личностью. И на этом примере становится хорошо видно, как иногда бывает сложно не то что избавиться от фиксированной идентификации, но даже осознать ее. Как мы уже видели в первой главе, выживающая личность хорошо защищена от осознания, прежде всего, тем, что таков, по нашим ощущениям, порядок вещей. Это привычно: так было всегда и так будет.

Последствие идентификации с выживающей личностью – проживание жизни в трансе выживания. И здесь становится понятно, почему, даже осознав какие-то свои паттерны выживания, нам так сложно от них отказаться. Если мы идентифицируемся со своей выживающей личностью, мы в каком-то смысле ею становимся. Можем сказать про себя только «я – моя выживающая личность». И когда мы подходим в кризисе трансформации к тому, чтобы сказать, что «я – кто-то другой», приходит страх: в каком-то смысле я здесь действительно пропадаю.

Что мы знаем о «Я»

Попробуем сделать одно небольшое упражнение. Его можно сначала прочитать, а затем выполнить – или записать инструкцию на диктофон, и выполнять отдельно от чтения книги.

Сядьте удобно и закройте глаза. Почувствуйте свое тело, что сейчас ощущается в нем. Почувствуйте, как с телом соприкасается одежда, украшения или часы, кресло или стул, на котором вы сидите. В теле есть какие-то напряжения или расслабленность. Тело чувствует температуру – вокруг тепло или холодно. Послушайте, какие звуки вас окружают, какие запахи. Кто это осознает?

Ответ на этот и другие выделенные вопросы важно прочувствовать – чтобы он не был формальным, а приходил из переживаемого опыта, как будто изнутри.

Обратите внимание на свои чувства. Это радость или грусть, нетерпение или спокойствие. Вспомните что-то приятное и почувствуйте, как это отзывается внутри. Затем то же самое сделайте с чем-то грустным или неприятным. Кто это осознает?

Теперь обратите внимание на то, какие мысли приходят вам прямо сейчас в голову. Какие образы рождаются перед глазами, как они изменяются и проходят. И вот уже их сменяют другие. Кто это осознает?

Затем сконцентрируйтесь максимально на своей правой ноге. Почувствуйте, что сейчас происходит с ней: напряжена она или расслаблена, какая у нее температура, как согнуты пальцы. Почувствуйте давление ступни на пол. Затем обратите внимание на свое левое колено: что происходит сейчас с ним? Как оно соприкасается с одеждой, под каким углом согнуто. Комфортно ли в колене прямо сейчас. Через некоторое время перейдите к правой руке, ошутите напряжение, температуру, кисть, отдельные пальцы. Как я перемещаюсь по частям моего тела? После ответа на этот вопрос закончите упражнение.

Это очень простое упражнение позволяет на практике увидеть несколько важных вещей. Мы наблюдаем наш действительный опыт, как он появляется в поле нашего сознания, находится в нем, исчезает и сменяется другим опытом: мы отделены от него. Мы находимся на некоторой дистанции от него, и благодаря этому узнаем, что Я и содержание моего сознания – отличны, это не одно и то же.

На этом принципе строится медитация: мы имеем возможность наблюдать за потоком чувств и мыслей, или же за конкретным образом, и не сливаться с ними. Духовные практики, как восточные, так и западные, исходят из того, что мы не идентичны тому, что переживаем. И любое мое переживание – это что-то мое, но не Я.

У меня есть тело, я осознаю и ощущаю его, но меня невозможно свести к моему телу, какой-либо его функции или к моему поведению. Я всегда больше моих телесных проявлений.

Одновременно я отличен и от моих чувств, желаний, образов, мыслей, снов, видений, пиковых переживаний. В какие-то моменты моей жизни я могу быть сосредоточен на важных для меня событиях, глубоко затрагивающих меня, но событие и затронутость проходят – и тогда я переключаюсь на что-то другое. Или же я могу осознавать тело и чувства одновременно.

Мое эго (как организация моих психических процессов), мой характер (как устойчивая совокупность черт), моя личность – это все не Я, но Я могу осознавать их или идентифицироваться с ними. В этом – наша фундаментальная внутренняя свобода. Я всегда могу выйти за границы конкретного переживания, опыта или концептуализации, трансцендироватъ, буквально: «перейти границу», «выйти за пределы».

В то же время, Я не бестелесный ангел, и чувства у меня есть, равно как и мысли, и желания, и много чего еще, включая личность и вредные привычки. Все это существует не само по себе, а в связи со мной, и в этом проявляется имманентность, мне это присуще.

Это напоминает модель атома, в центре которого ядро, а на расстоянии от него вращаются электроны: между ними и ядром есть притяжение, но при этом они не падают на ядро и не сливаются с ним. Я отличен от тела, мыслей, чувств, личности и т. д., но внутренне связан со всем этим (distinct-but-not-separate). В этом заключается второй парадокс: трансцендентности-имманентности (the transcendence-immanence paradox).

Как и в случае с единством-и-множественностью, здесь мы имеем дело с двумя сторонами одного явления, которые только на первый взгляд противоречат друг другу. Например, я расширяю поле своего сознания (проявляется трансцендентность), исследуя себя и узнавая что-то новое о себе. Одновременно я делаю это новое частью своего опыта, с которым я чувствую себя внутренне связанным (проявляется имманентность).

В идентификации больше видна моя имманентность, а если идентификация фиксируется, и я жестко отождествляюсь с какой-то своей субличностью или выживающей личностью, то я перестаю трансцендировать совсем – не выхожу за границы сознания субличности или выживающей личности. Пользуясь приведенной аналогией с моделью атома, электроны в таком случае упали на ядро и слиплись с ним.

В контексте выживания я действительно становлюсь в каком-то смысле своей выживающей личностью, и у меня нет чувства, что я больше ее, а она – только часть меня.

Разотождествление

Допустим, вы общаетесь с близким другом, с которым можете говорить обо всем, не опасаясь осуждения или критики с его стороны, которому можете открыть свои чувства и мысли, не приукрашивая их. Можно, не защищаясь, чувствовать и разделять с ним свои переживания, ведь он хорошо знает вас и принимает таким, какой или какая вы есть. Он видит не какую-то вашу роль, и не сводит к функции, а воспринимает вас целиком – со всеми качествами и особенностями.

В таких эмпатичных отношениях мы действительно можем наблюдать, как содержания нашего сознания меняются, у нас нет необходимости их контролировать, мы можем свободно выражать их, если захотим. Мы не отождествляемся с ними: то есть, отличны, но внутренне связанны.

Наоборот, если в отношениях нас видят только с какой-то одной стороны, мы ограничены ею, и можем сами начать видеть себя только с этой стороны – идентифицироваться с этой частью себя.

Состояние, в котором мы воспринимаем содержания нашего сознания как отличные, но связанные с нами, – это состояние разотождествленности (the disidentification). Когда мы разотождествляемся с чем-то, мы выходим за пределы этого, и одновременно вступаем с этим в отношения, становимся более свободными.

Если идентификация фиксирована, бывает очень сложно разотождествиться. С этим связан страх потери идентичности, с которым мы сталкивались в начале главы: чем сильнее мы с чем-то идентифицируемся, тем больший страх может возникнуть в связи с разотождествлением. И если я – это только моя выживающая личность, то ничего хорошего от разотождествления мы не ждем: в лучшем случае оно воспринимается диссоциацией, отдалением от себя, в худшем – персональной смертью.

Парадоксальным образом все происходит ровно наоборот: диссоциируем мы в ходе идентификации. Ради одной части спектра нашего опыта мы отказываемся от всего остального. Разотождествление помогает нам вновь взглянуть на общую картину себя и на то, что есть вообще в нашей внутренней и внешней жизни.

С персональной смертью то же самое: разотождествление, в конечном счете, часто переживается как бóльшая свобода, уверенность, исполненность и радость бытия собой. Выживающая личность при этом не исчезает, но мы можем не ограничиваться ею. Разотождествляясь с чем-то, мы не отбрасываем это.

Не разотождествляемся мы только с Я, поскольку Я – не содержание сознания, а тот, кто наблюдает эти содержания. То есть, мы не можем сказать, что «у меня есть Я», но только «я есть Я». Потому бесполезно «идентифицироваться с собой», Я – всегда Я.

По той же причине мы не можем воспринимать себя как Я непосредственно: Я – тот, кто воспринимает, а не объект восприятия. Мы узнаем себя только через отражение. В вышеописанном примере с отношениями происходит именно это: мы узнаем себя во взгляде эмпатичного Другого, который видит именно нас, а не наши возможные идентификации. И это очень отличается от ситуации, возникающей в неэмпатичных отношениях, где нас видят как нашу выживающую личность и отражают нам именно ее. Так идентификация закрепляется и подпитывается.

Может показаться, что разотождествление – это исключительно приятное переживание, тем более что в большинстве случаев опыт разотождествления действительно их приносит. Здесь важно не приравнять разотождествление к чувствам освобождения, открытости или радости. Они могут сопровождать разотождествление, но нередко его также сопровождают обострение внутренних конфликтов, тревога и боль, поскольку при разотождествлении они также начинают входить в поле сознания.

Разотождествление – это расширение сознания, включение в него более полной картины себя, состояние открытости по отношению к любому опыту, который может возникнуть, независимо от того, как мы к этому опыту можем относиться. Это важно понимать, иначе легко может возникнуть ошибка, когда мы приравняем разотождествление, например, к освобождению: тогда мы начинаем искать в нем только опыт освобождения и выстраиваем новую выживающую личность на базе этого чувства, избегая конфликты, тревогу и боль. Многие посетители тренингов «личностного роста» действуют именно так.

Разотождествляясь, мы занимаем по отношению к своему сознанию позицию наблюдателя: мы открыты всему, что может происходить. Здесь часто возникает смешение понятий: наблюдать нечто и думать об этом – действия принципиально разные. Мы можем наблюдать, как из наших воспоминаний внезапно возник образ какого-то трагического события, – например, смерти родственника или потери друга. Образ вызывает в нас чувства – грусть, тоску, но, возможно, и приятные чувства тоже: в связи тем временем, что мы провели вместе с этим человеком. Позиция открытого наблюдения позволяет пережить это.

Если же мы думаем, а не наблюдаем, то можем закрыть от себя часть своих чувств: «я представляю образ своего умершего деда, это грустный образ, смерть это вообще грустно, интересно, почему это сейчас пришло мне в голову?» Если посмотреть на ситуацию в целом, то нет сомнений: мы здесь идентифицируемся со своим мышлением, мыслим рационально и объективно, и фактически разотождествления не происходит.

Это вообще очень распространенная ситуация: мы думаем, что должны злиться, думаем, что нет повода плакать, думаем, что то или иное принесет нам счастье. Мышление тогда маскирует наши чувства, закрывает их от нас, и мы, по сути, не знаем, что происходит там, в глубине, а объясняем это себе и обосновываем.

В терминах субличностей мы идентифицируемся с Мыслящим и вытесняем Чувствующего. Они оба, безусловно, нам необходимы, и потому важно выстраивать отношения с обоими и наладить их взаимодействие друг с другом, используя уже известные нам приемы работы с субличностями.

Отражение

Для того чтобы произошло разотождествление, нам необходим объединяющий центр. Мы уже сталкивались с ним в главе о субличностях, где он служил своего рода зеркалом, отражающим нам наши качества. В контексте Я объединяющий центр делает то же самое: отражает свое восприятие нас.

Если наше окружение видит в нас только какой-то один аспект, мы видим преимущественно его, и тогда нам становится сложно разотождествиться. Как известно, если человеку все время говорить, что он свинья, он захрюкает. Такое отражение ограничивает нас, искажает не только в глазах окружающих, но и в собственных глазах.

Неэмпатичное отражение встречается далеко не только в нашем неблагополучном детстве: оно характерно для наших не более благополучных взрослых будней. Когда мы говорим о других людях «ну ты же понимаешь – она женщина», «чего ты от него хочешь – он же алкоголик», «он гей, а я не переношу геев», – мы видим только какой-то один аспект человека, роль, стереотип. Мы сужаем наше восприятие до части и считаем ее целым – а дальше отражаем наше восприятие Другому. В социальной психологии в этой связи известен феномен самоактуализирующегося пророчества: человек, которому мы отражаем такое усеченное восприятие, будет неосознанно стремиться соответствовать ему.

Таким образом мы игнорируем трансцендентность: если мы мыслим исключительно в рамках стереотипа, мы осуществляем давление на человека, который вынужден оставаться в его рамках. Но так же мы можем игнорировать и имманентность: мы можем видеть всех людей одинаковыми, игнорируя в человеке женщину, алкоголика или гея, и тогда мы опять же будем отражать усеченное восприятие, а Другой снова будет вынужден быть с нами кем-то, но не собой.

Мы не позволяем Другому увидеть себя, если отрицаем какие-то его аспекты, искажаем их или сводим Другого к какой-то одной его особенности. Так мы только способствуем возникновению фиксированных идентификаций. Именно поэтому для разотождествления важны эмпатичные отношения: в них мы видим Другого целиком, и отражаем ему в конечном итоге его как Я, одновременно получая от него отражение себя. И травматизация, и исцеление происходят в отношениях и благодаря им.

Персональная воля

Сознание – настолько заметный аспект Я, что многие сводят Я к функции осознавания того, что с ними происходит. Безусловно, Я – это, прежде всего, тот, кто наблюдает. Но в упражнении, которое вы выполняли в этой главе, был и вопрос, проясняющий другую функцию Я.

Каким образом мы «перемещаем» сознание от тела к мыслям, от одного чувства к другому или от ощущения в одной части тела к ощущению в другой? Мы всякий раз выбираем, принимаем внутреннее решение фокусировать наше внимание, осознавать что-то определенное. Мы можем расширить поле сознания и включить туда одновременно мысли и чувства или сузить его до одного конкретного образа в медитации. И даже будучи увлеченными потоком образов, мы в любой момент можем вернуться к ситуации здесь-и-сейчас. Иными словами, у нас есть водя.

Я – это не только тот, кто осознает и наблюдает, но и тот, кто принимает решение и делает выбор. На схеме сознание и волю обычно изображают в виде окружности вокруг центра – Я (Рис. 2). Но поле сознания и поле воли не всегда совпадают: иногда поле сознания может быть шире, например, когда мы медитируем, смотрим кино или болтаем со знакомыми. Иногда, наоборот, поле воли шире – когда мы концентрируемся на выполнении какой-то задачи, например, ведем машину и сосредоточенно смотрим на дорогу, не обращая внимания на то, что происходит в окнах домов, которые мы проезжаем.

Рис. 2. Поле сознания и воли

Обычно поле сознания и поле воли увеличиваются и уменьшаются по отношению друг к другу ситуативно, но вам наверняка известны люди, у которых такой дисбаланс является постоянным. Людям, которые в большей степени осознают, бывает сложно принять многие решения, а люди с более развитой волей, могут быть очень эффективными работниками, но очень мало следят за собой и плохо понимают партнера в отношениях.

Воля дает о себе знать также и в ходе разотождествления. Когда мы разотождествляемся с каким-то аспектом себя, мы испытываем чувство освобождения еще и потому, что этот аспект перестает нас контролировать. Как писал Ассаджиоли, все, с чем мы идентифицируемся, контролирует нас, а то, с чем мы разотождествлены, контролируем мы сами.

Моя персональная воля проистекает из того, что Я есть – потому могу проявить себя вовне и могу выбрать, как именно это сделать. Воля свободна и наследует трансцендентность-имманентность Я: трансцендируя, я выхожу за границы себя, в то же время, проявляясь вовне, я в еще большей степени являюсь собой. Виктор Франкл иллюстрировал эту мысль метафорой: самолет не становится автомобилем только потому, что он ездит по земле, но в глубоком смысле самолетом он становится, когда взлетает в воздух.

Имманентность воли также проявляется в том, что субличности, с которыми мы можем идентифицироваться, равно как и наша выживающая личность, никогда не контролируют нашу волю целиком: воля исходит непосредственно от Я, и потому у нас всегда есть потенциал для того чтобы изменить нашу жизнь.

Важно различать в этом контексте волю и силу воли. Силой воли часто называют то, как мы обходимся с отдельными своими особенностями: говорим, что нужно иметь силу воли, чтобы не проявлять какие-то свои слабости или чтобы лучше контролировать себя. Но таким образом мы только учимся частично игнорировать себя, и опять приходим к формированию выживающей личности.

Персональная же воля предполагает, что в моменты, когда мы встречаемся со своими слабостями и беспомощностью, мы свободны в том, чтобы принять их как часть себя, и признать, что мы не всемогущи и существуют данности в этом мире, с которыми мы больше ничего не можем сделать.

Когда мы встречаемся в себе с глубокой раной, очень важно принять волевое решение быть с ней, не отворачиваться от нее и не пытаться скорее залепить ее каким-нибудь пластырем, имитируя лечение. Потому что, только приняв свою раненость на глубоком уровне, можно начать ее исцеление.
Здесь мы разотождествляемся даже со своими чувствами независимости и свободы, чтобы стать как можно более открытыми ко всему, что может встретиться нам в глубине себя. В определенном смысле, мы теряем себя, чтобы себя обрести: разотождествляясь со своими «сильными» сторонами, принимаем «слабые» – и тогда можем включить и те, и другие как неотъемлемые части в свою более целостную личность.

Кто Я?

Я – это не какая-то структура моей психики, не мое тело, чувства или мысли, не моя личность или характер. Я ускользает от определения, и, несмотря на это, каждый из нас может сказать про себя «Я есть», и будет знать, что это действительно так. Мы всегда являемся собой, нам не нужно дополнительно «идентифицироваться с собой» или «искать себя».

Я – не объект, а субъект. Тот, кто переживает опыт, но не является опытом. Потому можно узнавать что-то о себе только через то, что нам отражает другой человек, наше окружение в целом, искусство, природа, мир. По той же причине бессмысленно говорить «мое Я»: что именно вы при этом будете отражать – науке неизвестно.

Через отражение мы формируем идентификации, которые могут обогащать нашу жизнь, давая возможности осознать что-то новое и проявить свою волю вовне, и могут и обеднять ее, если мы фиксированы в какой-то одной идентификации. По этой же причине в отношениях становится важна эмпатия, позволяющая отражать Другого более полно – как Я.

Процесс, обратный идентификации, – разотождествление. Оно приносит ощущение свободы (мы снова можем быть кем-то другим, и мы в меньшей степени ограничены в своей воле какими-то рамками), но может включать и менее приятный опыт – поскольку, по сути, расширяет наше сознание и делает нас открытыми к самым разным переживаниям, в том числе и болезненным.

Я в общем виде – это наше бытие-собой, проявляющееся через сознание и волю.

Глава 4 Бессознательное

Чтобы пережить радость, боль или секреты Другого, мы сначала должны встретиться со своими.

Пьеро Ферруччи

О том, что мы осознаем не все, что с нами происходит в нашей внутренней жизни, говорили многие философы прошлого, но первым систематизировал и углубил представления о бессознательном Фрейд. Будучи врачом, он проследил причинно-следственные связи между тем, что происходит в нашем бессознательном, и тем, как это отражается на нашем душевном самочувствии. Фактически, он направил внимание аналитиков на возможность делать такие связи и переживания пациента осознанными и через это приходить к его исцелению.

В общем виде наше бессознательное представляет собой совокупность потенциально осознаваемого опыта, который в силу тех или иных причин находится за пределами нашего сознания. В этом смысле бессознательное – это скорее нечто неосознанное. И здесь важно понимать, что выделение бессознательного в нашей психике говорит только о том, в каком отношении содержание бессознательного находится по отношению к нашему сознанию. То, что мы не осознаем, может легко оказывать воздействие, иногда очень значительное, на нашу сознательную жизнь.

Часть бессознательного, наиболее легко поддающаяся осознанию, в психосинтезе называется средним бессознательным (the middle unconscious).

Среднее бессознательное

Многие исследователи (Пиаже, Боулби, Стерн, другие) говорят о том, что психика человека обобщает жизненный опыт, формируя определенные паттерны, привычки, которые комбинируются друг с другом и составляют все более и более сложные модели поведения.

Движение вниз по лестнице предполагает совершение множества отдельных действий, которые, складываясь вместе, позволяют нам преодолеть лестничный пролет. Изучение иностранного языка включает в себя фонетику, грамматику и лексику, мы каким-то образом выстраиваем последовательность звуков, при этом составляющих осмысленные правильные слова, подчиняющиеся определенным правилам языка в речи. Игра на пианино – тоже, изначально, определенная последовательность движений, которые мы совершаем для извлечения звука.

Более простые действия становятся своего рода кирпичиками, из которых строятся более сложные. В тоже время, тем, кто учился играть на музыкальных инструментах, хорошо известно, что в самом начале изучения внимание целиком фокусируется на механике – например, нажатии клавиши. Первые музыкальные произведения разучиваются именно так. Со временем отдельные части произведения уже получается играть автоматически, и внимание тогда можно обратить на артистизм, качество звучания. Каждое отдельное нажатие клавиши остается неосознанным, автоматическим. То же самое с лестницей: когда мы бежим вниз по ней, мы не осознаем каждый свой шаг. Или когда говорим на другом языке, не осознаем каждое движение своих губ.

Более того, если мы начнем концентрироваться на отдельных действиях, мы рискуем оступиться и упасть на лестнице, говорить с запинками, а игра на инструменте совсем разладится. Получается, что для выполнения сложных действий важно, чтобы их простые составляющие оставались за пределами нашего сознания: тогда мы можем быстро пробежать по лестнице, непринужденно вести беседу или играть ровно и без запинок. Эту важную функцию выполняет среднее бессознательное.

Все наши навыки, схемы поведения, автоматизмы, чувства, отношения, способности – все это содержится в среднем бессознательном и остается достаточно легко доступным осознанию при необходимости.

Большинство наших субличностей населяют среднее бессознательное. Пример с игрой на музыкальном инструменте можно описать и в терминах субличностей: со временем определенные навыки игры, теоретические знания, эмоции в связи с исполнением произведений, объединяются в идентичность пианиста, субличность Пианиста. Эта субличность становится составляющей частью личности, в которой может проявлять свои качества и способности.

Ценность бессознательного сложно преувеличить, какой бы сферы нашей жизни мы ни коснулись. В детстве мы учимся ходить и говорить, играть в игры по определенным правилам, позже учим язык или обучаемся какой-то профессии, принимаем на себя социальные роли. Все это связано с деятельностью нашего бессознательного, в котором соответствующие навыки, умения, чувства объединяются, обеспечивая необходимые нам процессы.

Часто случается, что мы бьемся над решением какой-то задачи, пробуем различные подходы, в очередной раз оказываемся ни с чем, сдаемся – и тогда через какое-то время решение внезапно «приходит» к нам. По-другому сложно описать этот опыт: решения у нас не было, и вдруг мы обнаруживаем, что решение есть. Это могут быть внезапные инсайты или сны, которые нам что-то открывают или показывают какие-то взаимосвязи. Такой опыт хорошо иллюстрирует важность деятельности среднего бессознательного, которое организует все наши переживания и впечатления определенным образом, делает возможным впоследствии обратиться к ним и к этой организации. Наше среднее бессознательное – фундамент для воображения и креативности.

Бессознательное – это один из самых ценных подарков, которые мы как люди получаем в нашей жизни. Как будто с рождения у нас есть персональный гигантский склад, неисчерпаемое хранилище, куда мы можем «положить» неиспользуемые в данный момент вещи и быть уверенными, что они не потеряются. Весь тот массив опыта, который мы накапливаем за сою жизнь, – становится такой же неотъемлемой частью нас, как, например, наше тело или наши субличности.

В отдельные моменты нашей жизни эта функция бессознательного становится особенно важной: если мы сталкиваемся с переживаниями слишком сложными или болезненными для нас, чтобы мы могли с ними быть. И тогда все, что мы можем сделать с ними, – это вытеснить их подальше в бессознательное, надежно спрятав их в самом дальнем участке нашего «склада».

Низшее бессознательное

Фрейд первым обозначил бессознательное как составляющую нашей психики, содержащую вытесненные переживания. При вытеснении, в сущности, происходит то же самое, что и при уроках игры на пианино: нечто переходит в бессознательное и перестает осознаваться. Только, в отличие от примера с пианино, вытесненное содержание не используется нами бессознательно для того, чтобы облегчить жизнь – вытеснение защищает нас и наше сознание от того, что мы вытесняем: от первичной раны, о которой мы говорили в первой главе.

Если содержание среднего бессознательного остается нам принципиально доступным, то вытесненное содержание может остаться недоступным навсегда. Жертвы катастроф, потерявшие память, часто не могут вспомнить непосредственно момент катастрофы – взрыва или землетрясения. А женщина, родившая мертвого ребенка, может забыть о том, что вообще была беременна.

Сектор бессознательного, отвечающий за то, чтобы вытесненные травматические переживания не были осознаны, называется в психосинтезе низшим бессознательным (the lower unconscious). Это своего рода подвал, уходящий глубоко вниз, в нем темно и ничего не видно. В основном, мы даже не подозреваем о его существовании до тех пор, пока что-то не прорвется случайно оттуда на свет.

Низшее бессознательное содержит опыт, созвучный первичной ране и связанный с небытием: это тревога, страх уничтожения, чувство потерянности, одиночества и изоляции, утраты смысла, пустоты, отчаяния, стыда и вины, чувство собственной малоценности.

Мэрилин Мюррей рассказывает о своем самом обычном для девочки из Канзаса детстве, о том, как она училась и общалась с друзьями, каталась на лошадях и участвовала в организуемых церковью пикниках. Ее жизнь могла бы показаться ничем не примечательной, если бы не одно «но»: ей часто снились ночные кошмары, которые сопровождались приступом астмы.

Когда Мэрилин выросла, она вышла замуж, переехала, открыла с мужем магазин, и, с детства привыкнув подавлять свои чувства, загружала себя работой до предела, не оставляя возможности посмотреть на свою жизнь, свои отношения и семью – и понять, насколько эта жизнь хороша.

Со временем астму сменили головные боли и боли в спине и ногах, причину которых установить не удавалось, и о которых кроме Мэрилин и ее врачей не знал никто. Она открыла с мужем галерею, бизнес шел в гору, но чем более успешной она становилась, тем хуже себя чувствовала. Подруга уговорила ее пойти на психотерапию.

В ходе терапии она постепенно переходила от одного воспоминания к другому, каждое увязывалось в общую картину, помогая объяснить и ее перфекционизм, и склонность заваливать себя работой, и многое другое. Шаг за шагом углубляясь в свой «подвал», Мэрилин обнаружила и причину ее астмы. В восемь лет она пережила оральное изнасилование, и астма была единственным, что прорывалось из ее бессознательного, сообщая о том, что произошло: тогда она действительно задыхалась.

Постепенно прояснились и другие детали – например, стало ясно, почему она уже во взрослой жизни слишком часто покупала туфли, которых скопилось у нее более сотни пар. После изнасилования она искала туфли, в которых была в тот день, и боялась их не найти, потому что тогда пришлось бы объяснять родителям, как именно она их потеряла.

Перед тем как Мэрилин узнала все это про себя, она могла сказать о себе то же, что может сказать каждый из нас: «у меня было самое обычное детство». До определенного возраста она жила и работала, добивалась успеха, растила детей, использовала свои возможности, знания и навыки. Травматический опыт не имел доступа в ее сознание. В то же время, где-то глубоко внутри она не чувствовала, что ее жизнь приносит ей удовольствие, что это хорошая жизнь. А вытесненные переживания прорывались приступами астмы и болями в теле.

Низшее бессознательное в любом случае с нами каждый день, и не может не оказывать влияние на нашу жизнь. Вытесненные переживания делают нас слепыми к болезненным, травматическим сторонам нашей жизни. Мы избегаем слышать чужую боль, потому что, если позволим это себе, – наша боль отзовется, станет видимой для нас, пусть и до конца не осознанной. Таким образом, низшее бессознательное не просто охраняет нас от боли и содержит вытесненные переживания – оно не позволяет нам чувствовать трагическое в нашей жизни и в мире.

В крайних случаях некоторые люди перестают чувствовать чужую боль вообще, и тогда становится очень просто причинить боль другому. Мюррей пишет о своем опыте работы с заключенными, совершившими насильственные преступления. В ходе работы в личной истории каждого она обнаружила тяжелую травму, нанесенную еще в детстве самыми близкими родственниками. Изнасилования, избиение, травля, многие другие травмы, о которых они давно забыли и которые с большим трудом позволили себе осознать и принять. Где-то глубоко внутри в насильнике живет жертва – так же, как в жертве «отпечатывается» насильник.

Когда низшее бессознательное все-таки прорывается в сознание, это ощущается как сильная боль. Мюррей описывает это как море боли, Джон Ферман – как удивление от боли. В этом переживании действительно есть что-то от удивления: мы внезапно начинаем видеть ту боль, которую носим в себе постоянно, не обращая на нее никакого внимания. И в этом смысле исцеление травмы предполагает исцеление нашего настоящего, а не прошлого.

Высшее бессознательное

Низшее бессознательное – не единственное место, где мы храним вытесненный опыт. Пользуясь аналогией, в доме есть не только подвал, но и чердак, где обычно тоже хранится масса всего интересного. Мы вытесняем не только болезненные переживания: поскольку травматизация угрожает нашим талантам, способностям, качествам, которые наше окружение не принимает в нас, мы бессознательно стремимся сохранить их, не проявляя вовне. Этой цели служит высшее бессознательное (the higher unconscious).

В высшее бессознательное оказываются вытесненными чувство сострадания, смелость, креативность, чувство свободы, сотрудничества и дружбы, щедрость, благодарность, восхищение, терпение, спокойствие, понимание, мудрость. Качества, вытесненные в высшее бессознательное, еще называют трансперсональными, поскольку они, если мы получаем к ним доступ, выводят нас за границы себя, мы в них трансцендируем.

Бывает так, что в детстве мы проявляем свою креативность, но для нашего окружения важнее, чтобы мы строго следовали правилам. Либо мы имеем доступ к своим чувствам и делимся ими, а в семье существует негласное правило о том, что чувства выражать нельзя. И тогда креативность и чувствительность должны быть вытеснены, чтобы мы могли существовать в таком окружении.

Происходит разделение, сплиттинг: мы вытесняем отверженность, непринятость, стыд в низшее бессознательное, которое закрывает от нас ужас небытия и боль ранености (Рис. 3). Свою чувствительность и креативность мы вытесняем в высшее бессознательное, которое закрывает от нас возможность проявить себя в чем-то и более полно чувствовать жизнь. А сами существуем где-то между ними, характеризуя свою жизнь как «нормальную». В этом поле и формируется выживающая личность.

Существенно позднее мы можем обнаружить, что наша жизнь пуста, в ней не хватает чего-то. Часто нам даже сложно описать, чего именно. Наши дни одинаковы и пусты, мы заполняем их чем-то, но все равно продолжаем чувствовать эту пустоту внутри себя, и она не дает нам покоя. Как и с низшим бессознательным, мы не имеем прямого доступа к тому, что было вытеснено в высшее.

Рис. 3. Сплиттинг

Кажется, было бы хорошо в такой ситуации наполнить свою жизнь чувствами, проявить свои спонтанные желания или заняться творчеством – но даже мысль об этом вызывает тревогу. В голове звучат голоса: «или делай это хорошо, или не делай совсем», «ну что ты разнылся, соберись», «нельзя, чтобы другие это увидели». Обращение к своему непроявленному потенциалу неизбежно вызывает чувства, из-за которых этот потенциал был вытеснен: это все те же стыд и отверженность, которые мы вытеснили в низшее бессознательное. Тревога, которую мы чувствуем, когда все-таки добираемся до своих «зарытых» талантов, возникает оттого, что, открыв «чердак», мы начинаем видеть оттуда «подвал».

Опыт, который мы получаем, когда нам становится доступно содержание высшего бессознательного, часто трудно описать словами. Этот сектор нашей психики – источник чувства любви, восприятия красоты, экстатических пиковых переживаний, духовных инсайтов, радости и единства с миром, в котором мы живем.
Встреча со своим высшим бессознательным часто переживается как освобождение, откровение, какой-то другой уровень понимания реальности. Кажется, что этот опыт не из этого мира – настолько он может отличаться от всего, что мы привыкли переживать. Но важно помнить, что содержание высшего бессознательного в той же степени принадлежит этому миру, в какой и содержание низшего. И подобно тому, как, вытесняя собственную боль, мы становимся менее восприимчивы к боли вообще, – вытесняя наши самые тонкие духовные переживания в высшее бессознательное, мы перестаем быть восприимчивы и к ним.

Разделение

Механизм сплиттинга достаточно прост. Представьте себя в ситуации, когда вы проводите время с партнером, и в какой-то момент чувства так переполняют вас, что вам хочется ими поделиться. Партнер же, к вашему удивлению, отвечает холодно и отстраненно. Когда мы оказываемся в такой ситуации, мы сразу чувствуем, как меняется атмосфера вокруг нас. Мы чувствуем недостаток тепла, внезапное одиночество, отверженность. Наши чувства и нас не принимают, и это ранит.

Одновременно мы можем почувствовать неловкость или стыд за себя, и гнев на партнера за то, что он таким образом нас отвергает. Интуитивно мы чувствуем границу, которую нам проводит партнер, и которую мы не должны нарушать. Чтобы не нарушить эту границу и остаться в отношениях, мы, с одной стороны, вытесняем чувство любви, с другой подавляем стыд и чувство отверженности. Если мы позволим себе после этого почувствовать любовь к партнеру, мы будем испытывать одновременно страх отвержения.

Такое разделение происходит в каждом из нас в большей или меньшей степени. Разумеется, взрослым в таких ситуациях проще, чем детям: они имеют возможность обсудить это – и тогда может оказаться, что холодно было встречено не само чувство, а способ, которым оно было проявлено, что задело партнера. Появляется возможность снова внести эмпатию в отношения. Если же поговорить таким образом об этом не получается – как это часто случается, например, в детстве, – отношения сохраняются, но в них мы уже не можем проявлять себя так же непосредственно, как раньше.

Мы развиваем выживающую личность, которая помогает нам приспособиться к этим условиям. И тогда через какое-то время партнер буде видеть в нас человека, который не может проявить любовь, а еще позже так начнем себя видеть уже мы сами, мы идентифицируемся с образовавшейся у нас выживающей личностью (Рис. 4).

Во взрослой жизни такая картина может оказаться временной – потому что помимо партнера у нас есть друзья или дети, которые видят в нас то, что не видит партнер, и отражают нам это. В детстве родители – это единственное окружение, которое у нас есть, и оно полностью определяет опыт, который мы имеем в связи с собой. И, как в примере, со временем мы интернализуем этот опыт отношений, и уже даже при наличии другого окружения продолжаем носить его в себе.

Рис. 4. Формирование выживающей личности

Чем больше в нашей жизни таких деструктивных отношений, тем богаче содержание нашего бессознательного, и тем беднее становится наша жизнь. Высшее бессознательное при этом вбирает в себя нереализованный потенциал хороших, полных эмпатии отношений, а низшее концентрирует в себе опыт отношений, полных боли и отвержения.

Жизнь становится «нормальной», мы в определенном смысле фильтруем то, что мы видим: фильтр не позволяет нам видеть чужие боль и страдание и переживать все прекрасное, что может быть в этой жизни. Мы закрываемся для очень большой части мира.

Получается, что секторы бессознательного изолированы не только друг от друга, но и от нас. Мы растем и развиваемся, чему-то учимся, меняемся – а высшее и низшее бессознательное остаются существовать в своей первоначальной рафинированной форме.

Спонтанно мы не воспринимаем мир таким, какой он есть, нам вместо одной пары очков как будто нужны три пары. Через первую мы видим мир «нормальным» – относительно комфортным, относительно привычным, нейтральным. Вторая пара – это «черные очки», через которые видно, как все плохо и «мы все умрем», а третья – «розовые», показывающие мир, в котором, как в одном мультике, «пони питаются радугой, а какают бабочками».

Эти две картины – черная и розовая – настолько энергетически заряжены, что могут казаться гораздо более реальными, чем мир вокруг. И циничные пессимисты, и восторженные наивные идеалисты глубоко убеждены в том, что они знают какую-то глубокую, фундаментальную истину, которая помогает им увидеть реальное положение дел. Это касается не только того, как мы видим фигуры своих родителей: мы разделяем таким образом восприятие себя, других, мира, вселенной, времени, Бога. И это не просто два способа видения, которые нам доступны: это разделение происходит гораздо глубже, за пределами сознания и воли, – там, где мы соприкасаемся с Основой бытия.

Когда мы получаем доступ к своему высшему бессознательному, это всегда потрясающий опыт бесконечной свободы, безграничного пространства внутри, полного включения в мир, это неописуемая радость от соприкосновения с какой-то совершенно другой реальностью. И мы действительно воспринимаем это как другой мир, как божественное присутствие или благословение. В то же время все эти вещи есть у нас прямо сейчас, в своей скрытой форме, и этот мир «божественного присутствия» – это и есть мир, в котором мы живем и от которого мы в этих аспектах изолированы.

Опыт погружения в низшее бессознательное похож на описанный тем же ощущением тотальности. Это абсолютное одиночество, презрение ко всему, невыносимая боль, по ощущениям продолжаться так будет всегда и т. д.

Эта тотальность в обоих случаях не позволяет увидеть в тот же момент противоположный полюс. Это или блаженное растворение в мире, или выброшенность из мира, и в таком виде эти переживания крайне сложно интегрировать, они как будто разрывают нас изнутри.

Но жизнь на самом деле не бывает ни исключительно полной радости, ни исключительно полной горя. При этом она и не нейтральна: в ней смешаны горе и радость, боль и счастье, потери и встречи, и многое другое.
Мы можем получить целостное видение только постепенно, шаг за шагом сближая эти два наших полюса. Само собой, это требует очень большой работы.

Динамика

Поскольку такая работа предполагает обнажение наших ран, мы бессознательно защищаемся от проникновения в сознание не только боли, но и радости. Например, говорим себе, что мы слишком стары, чтобы заняться чем-то, что нам интересно. Или, наоборот, делаем саморазвитие своей главной жизненной задачей и требуем от себя просветления в кратчайшие сроки – воспитывая у себя отвращение к трансперсональному опыту.

Но даже вытесненные, оба сектора оказывают большое влияние на нашу жизнь, и это достаточно легко обнаружить в себе. Попробуйте найти в своей жизни нечто, что вы делаете по ощущениям против своей воли, но не делать почему-то не можете. Это может быть и какая-то явная зависимость – например, курение или алкоголь. Возможно, это будут покупки ненужных вещей или неумеренное потребление пищи, тотальный контроль над детьми или слежка за партнером, секс с часто меняющимися партнерами, жизнь в интернете или посещение многочисленных тренингов «личностного роста». У каждого найдется что-то свое.

Теперь попробуйте представить себе, что прямо сейчас, когда вы читаете это предложение, вам хочется сделать именно это. Очень хочется, и, в принципе, это можно было бы сделать. Но не делайте этого. Просто сидите на месте и чувствуйте, как вам этого хочется, как желание нарастает и заполняет вас. Это может быть немного неприятно – попробуйте заглянуть глубже в это чувство: как чувствуется это «неприятно». Что это за неприятное чувство, что вызывает желание, с которым вы не можете совладать?

Очень многие люди находят в этом одиночество, брошенность, бессилие, бессмысленность, стыд, напряжение. Эти чувства, выраженные в словах на бумаге, пугают нас куда меньше, чем когда мы на самом деле испытываем их, поэтому важно найти именно то чувство, которое испытываете вы.

Теперь вернемся к моменту, когда мы почувствовали наше желание. Попробуйте почувствовать его еще раз, но теперь представьте, что вы ему следуете. Представьте это в деталях и почувствуйте, как это переживается. Наблюдайте за этим чувством. Что оно вам дает?

Ответ, который часто дают на этот вопрос: комфорт, радость, отсутствие тревоги, удовлетворение, освобождение, смысл, возможность подурачиться, чувство принятия. Даже в случае с тяжелым алкоголизмом и наркоманией на этом полюсе находится умиротворение, спокойствие, чувство, что все хорошо.

Через наши большие и маленькие зависимости мы избегаем чего-то и к чему-то стремимся. Но при этом не уходим от первого и не приближаемся ко второму: переедание опустошает вместо того чтобы наполнить, а травматичные отношения, в которых мы остаемся из страха почувствовать одиночество и отверженность, не приносят желаемого чувства принятия, которое ускользает от нас. Это своего рода магнитное поле, в котором нас отталкивают одновременно и нижний полюс, и верхний. И как бы она нас ни разрушала, такая динамика хорошо служит своей цели: избежать столкновения с собственной раненостью.

Поскольку все мы ранены по-разному, то и зависимости есть у каждого свои. Объект зависимости непринципиален, важно только то, чтобы он помогал избегать встречи с небытием. Пристраститься можно даже к такой, казалось бы, высокодуховной практике, как молитва или медитация, если в этом состоянии мы можем вновь и вновь испытать единение с высшим миром или с Богом, и отрешиться от мира, который ощущаем как греховный или иллюзорный.

Трансперсональное расстройство идентичности

Многие люди, испытав такое единение, начинают противопоставлять себя миру. Получив глубокий религиозный или мистический опыт, они считают себя наделенными правом действовать исходя из этого опыта, даже если это и имеет следствием насилие по отношению к другим. Это могут быть внешне очень вдумчивые люди, уверенные в своей моральной правоте и ответственности.

Происходит идентификация с полученным опытом высшего бессознательного – трансперсональная идентификация (the transpersonal identification). Прикоснувшись к такому рафинированному добру, радости и красоте, каждый из нас может подумать, что это и есть настоящее, правдивое, то, к чему мы все идем всю свою жизнь. И – о чудо – мы дошли, и теперь либо хотим вразумить «недошедших», либо и вовсе считаем их ни на что не годными недочеловеками.

В таком случае мы обесцениваем других, и, действительно, часто можно услышать в этом контексте слова «недочеловек», «сатанинский», «нечистый», «греховный». Одновременно мы получаем доступ к чувству правоты и уверенности, которые также есть в нашем высшем бессознательном.

Все люди, пережившие трансперсональный опыт, в той или иной мере идентифицируются с ним. Но проблема возникает не из-за самого опыта, который может быть действительно глубоко затрагивающим нас, а из-за того, как мы этот опыт впоследствии интегрируем. Если мы используем его для расширения нашей картины мира, он делает нас ближе к себе. Если же мы за счет такой идентификации диссоциируем с собственным травматическим опытом, это создает опасность религиозного фанатизма. Джон Ферман назвал этот феномен трансперсональным расстройством идентичности (the transpersonal identity disorder, TID).

Совсем необязательно оно будет проявляться в поджигании себя во имя добра. Часто трансперсональное расстройство идентичности выглядит более мирно: как склонность минимизировать свои нужды, обесценивать свои естественные желания и потребности во имя какой-то высокой духовной цели, одновременно внутренне запрещая себе испытывать «низкие» чувства – например, гнев или сексуальное возбуждение.

Или это может быть зависимость от духовных практик, медитации, в сочетании с убеждением в том, что мы переросли свои старые травмы, и их больше у нас нет. Эти и многие другие способы объединяет предубеждение и часто заносчивое отношение к тем людям, которые «не доросли» до понимания открывшихся нам «великих истин».

Здесь важно понимать, что независимо от того, в какой форме и с какой интенсивностью проявляется такой фанатизм, он всегда основан на реальном персональном опыте, который не стоит обесценивать. Фанатизм сужает картину мира, концентрируясь исключительно на опыте высшего бессознательного, но и обесценивание будет делать то же самое, исключая такой опыт, делая его менее значимым.

Нам необходим доступ и к «чердаку», и к «подвалу», чтобы иметь возможность более полно проживать свою жизнь.

Глава 5 Аутентичность

Ты считал когда-нибудь – сколько тебя в тебе?

Mr. Freeman

Как видно из предыдущих глав, мы сильно зависим от отношений, в которых находимся, – от того, насколько они наполнены эмпатией, в какой степени позволяют нам проявить и увидеть себя. В отношениях мы можем пережить то, что мы есть, ощутить протяженность нашего бытия.

Вначале это происходит с родителями или лицами, их замещающими, затем родители отходят на второй план, и мы в большей мере проживаем себя в отношениях с друзьями, партнером и собственной семьей, коллегами и учителями, кумирами живыми и мертвыми, и многими другими людьми. В сущности, мы никогда не становимся полностью независимыми от отношений.

В каждых отношениях мы переживаем что-то, что не можем пережить в других – то есть, в каждых отношениях получаем немного разное отражение себя. В отношениях с родителями мы можем пережить свою беззащитность и ценность. В отношениях с партнером – сексуальность. В отношениях с коллегами – авторитет и ответственность.

Когда мы – через отношения – узнаем в себе эти качества, черты, характеристики, мы получаем возможность развивать их, ухаживать за ними, принимать их во внимание. Мы как будто раскрываемся: сексуальность или авторитет всегда были где-то внутри нас – и вот внезапно они появились на поверхности, они видимы другим, и видны нам самим.

В отношениях Другой как будто дарит нам что-то, что мы можем взять в руки, включить в свою жизнь, сделать частью себя. Так мы растем и развиваемся, раскрывая в себе все более новые «слои», узнавая себя все лучше. Такое видение, понимание и принятие со стороны Другого дает нам возможность видеть, понимать и принимать себя так же, как это делает по отношению к нам Другой. Эмпатия со стороны нашего окружения позволяет возникнуть эмпатии к самому себе.

В детстве это особенно важно – хотя бы потому, что наше окружение в этот период очень небольшое, включает всего одного-двух людей, и в такой ситуации отсутствие эмпатии переживается гораздо болезненнее, чем во взрослой жизни, когда наше окружение гораздо шире. Но и в жизни подростка, и в жизни взрослого эмпатия в отношениях продолжает играть важную роль.

Возрастной психосинтез

В идеале было бы хорошо, если бы на каждой стадии нашего развития наше окружение было в максимально возможной степени эмпатичным, и тогда и ребенком, и подростком, и взрослым мы могли бы переживать себя в полной мере, раскрывая свои таланты и способности, и все лучше и лучше узнавая себя.

Как мы уже знаем из главы про субличности, отдельные части нас, образовавшиеся в том или ином возрасте, остаются с нами. Ассаджиоли в связи с этим вводит понятие возрастного психосинтеза (the psychosynthesis of the ages), и условно выделяет в нашем развитии стадии младенца, ребенка, подростка и взрослого (Рис. 5).

Эта модель напоминает матрешку: в основании ее младенец, его включает в себя ребенок, ребенка включает подросток, и всех их объединяет в себе взрослый. Каждый следующий этап сохраняет предыдущий и добавляет что-то новое. Это сильно отличается от привычного всем нам линейного восприятия взросления, когда детство где-то позади, мы вырастаем из него, перестаем быть детьми и становимся взрослыми. На схеме Ассаджиоли же становится видно, что для того, чтобы повзрослеть, совсем необязательно прощаться с детством. И одновременно – что наше детство в каком-то смысле всегда с нами.

Рис. 5. Модель возрастного психосинтеза

Внутри любого взрослого есть ребенок, у которого могут быть интересы и потребности, отличные от интересов и потребностей взрослого. Такому ребенку могут быть нужны любовь и внимание. Или его может пугать непостоянство и изменчивость мира вокруг, и он остро нуждается в опоре. Или же он стесняется или стыдится себя, чувствует вину за что-то. И это не тот ребенок, которым мы когда-то были, – это тот ребенок, которым мы являемся прямо сейчас. Получается, что детство – не давно прошедший этап нашей жизни, а глубокая внутренняя реальность, существующая здесь и сейчас.

То, как другие люди отражают нам нас, формирует нашу личность. Для того чтобы человек мог быть собой в полном смысле этого слова, важно, чтобы он получал правильное, неискаженное отражение от других людей с самого детства. Я не могу быть в полной мере собой, если я – «тот, кто должен продолжить дело родителей», «тот, кто должен сохранить брак» или «тот, кто должен сделать то, о чем родители всегда мечтали». Мы не можем быть собой, если в нас постоянно видят кого-то другого.
Если же на каждой стадии нашего развития мы получаем точное отражение себя, и наше окружение дает нам быть такими, какие мы есть, то на каждой стадии у нас есть образ себя, который нам соответствует (Рис. 6). Так раскрывается аутентичная личность (the authentic personality)  – целостный образ, который соответствует мне, а не моему окружению. И потому такое развитие можно назвать аутентичным.
Рис. 6. Аутентичное развитие

Объединяющие центры

На каждой стадии развития у нас есть какой-то внешний объединяющий центр (the external unifying center), с которым мы находимся в отношениях. Благодаря ему мы можем пережить себя как уникальных, ценных, свободных людей. В качестве такого центра выступают семья, друзья, коллеги, учителя, социальное окружение в целом – в разных пропорциях, в зависимости от стадии развития. Через отношения с объединяющим центром формируется наша личность, которая отражает то, какими были (или есть) эти отношения.

Трансперсональный психолог Дуайт Джуди предлагает такую классификацию объединяющих центров:

1. Это семья, включающая не только родителей и непосредственно членов семьи такой, какая она сегодня, но и все предыдущие и последующие поколения. Связь между поколениями может быть не очень сильной, но она все равно есть, и предыдущие поколения оказывают определенную поддержку и влияют на нас. Будущие же поколения звучат своего рода требованием ответственности за то, что мы делаем сегодня.

2. Природа и предметы материального мира, благодаря которым мы переживаем свое физическое существование и связь со всем, что существует, с самой жизнью. Если бегло пробежаться по воспоминаниям, кто-то вспомнит любимую игрушку, любимое дерево в парке или любимое место в городе, куда можно прийти в не самые лучшие дни и получить там ощущение поддержки.

3. Духовная сфера во всех ее возможных проявлениях. Это может быть религия с ее ритуалами, мистика и эзотерика, философия, литература, музыка или живопись. Это могут быть и исторические деятели, политики, писатели, живые или давно умершие, но продолжающие нас вдохновлять своей жизнью, и присутствие которых мы каким-то образом ощущаем рядом с собой.

4. Все человеческое сообщество, включающее в себя друзей, коллег, соседей, людей одной национальности и расы, граждан одной страны, вплоть до всех людей на земле.

Разумеется, для каждого человека это будут свои собственные объединяющие центры, и список может быть у всех очень разный. Но в отношениях со своими объединяющими центрами находимся мы все. При этом мы остаемся отличными от них, и мы всегда больше, чем отражение, которое мы получаем. Но одновременно мы связаны с ним.

Наше взаимодействие с внешним объединяющим центром создает его представительство в нашей психике: внешний объединяющий центр интернализуется и становится внутренним (internal unifying center). То есть, если в детстве окружение нас поддерживало, даже когда мы переживали неудачу, то со временем мы поддерживаем в похожих ситуациях себя уже сами. Мы получаем возможность опереться на себя, поддержка приходит откуда-то изнутри. Это очень полезный для жизни механизм – он позволяет, в конечном итоге, раскрыть себя в жизни наиболее полно как независимую и свободную личность.

Но у него есть и обратная сторона: если нас не поддерживали, а, например, критиковали – то со временем мы с тем же успехом начинаем критиковать себя сами без посторонней помощи. Тоже откуда-то изнутри. Мы как будто слышим совершенно реальный голос, который обращается к нам, и в каких-то ситуациях мы можем даже узнать его: так говорили наши родители, учителя или другие значимые люди. А теперь этим голосом стали говорить с собой мы.

Внутренние объединяющие центры кажутся более расплывчатыми, мы часто не можем воспринимать их так же непосредственно, как внешние, но от этого они не становятся для нас менее реальными. В основном, речь здесь идет о наших убеждениях, установках, ценностях, каких-то внутренних образах или мировоззрении. Это могут быть идеи и концепции, которые разделяют очень многие люди, как, например, права человека, достоинство и уважение личности. А могут быть и очень личные убеждения, мало кем разделяемые, но не менее ценные для нас.

Процесс интернализации неотделим от отношений – фактически интернализуется не сам внешний центр, а наши с ним отношения. Это не просто пассивное восприятие, а наше активное участие в происходящем. Даже будучи маленькими детьми, мы как-то проявляем себя в отношениях с родителями, и это вызывает какие-то их реакции, которые мы воспринимаем тем или иным образом. Мы получаем одновременно отражение себя в отношениях (и возможность идентификации себя, например, как важного, имеющего ценность ребенка) и внутренний образ родителей, который содержит в себе что-то от отношений с реальными родителями (внутренний объединяющий центр, например, – заботливый родитель).

А поскольку отношения – процесс двусторонний, то в то же самое время мы отражаем в наших отношениях с родителями их самих (и они видят себя как родителей, идентифицируют себя таким образом), и создаем внутренний образ себя-ребенка в их бессознательном (внутренний объединяющий центр). То же самое происходит во всех наших отношениях, какими бы хорошими или плохими они не были, в любом возрасте, всю нашу жизнь.

Вернемся к тому, как объединяющий центр влияет на нашу личность. Поскольку мы развиваемся в отношениях, то отношения накладывают отпечаток на наше развитие и на его результат. Личность, которая у нас есть, отражает все то многообразие отношений, которые у нас были, и качества, которые раскрылись и развились в личности, развиваются в контексте этих отношений. Само собой, наша выживающая личность также находится в отношениях с объединяющим центром, который по аналогии называется объединяющим центром выживания (the survival unifying center), а связь с этим центром – контракт выживания, который был описан в первой главе.

Объединяющий центр выживания проявляет себя в двух аспектах: он отражает нам определенный способ мышления (аспект сознания) и определенный способ действия (аспект воли), которые становятся условиями контракта. И их нарушение влечет за собой появление чувства стыда и вины.

Отношения с объединяющим центром выживания травматизируют нас, наносят нам рану, от которой нас защищает, с одной стороны, выживающая личность, с другой – вытеснение травматических переживаний в низшее бессознательное, а наших аутентичных качеств, талантов, особенностей – в высшее бессознательное. Объединяющий центр со временем интернализуется, и способствует образованию субличностей в обеих областях бессознательного.

Поскольку низшее бессознательное – средоточие «чистых» боли, страдания, одиночества и покинутости, в нем проявляется негативный аспект интернализованного объединяющего центра, или проще – негативный объединяющий центр (the negative unifying center). Мы слышим его голос, говорящий: «у тебя все равно ничего не выйдет», «ну вот, ты опять все испортил», «ты недостаточно красива и умна для него», «ты сломал мне жизнь», «такая ты никому не нужна». Через отношения с ним мы формируем негативную идентификацию и негативный аспект нашей личности (для краткости – негативную личность): «я плохой», «я растяпа», «я виноватый». Негативный объединяющий центр может стать источником, например, субличности Критика или Перфекциониста, а негативная личность – источником Беспомощного, Жертвы или Обиженного ребенка.

Высшее бессознательное – это «чистое» добро, блаженство и экстаз, и в нем звучит голос позитивного объединяющего центра (the positive unifying center): «ты настолько хорош, что не можешь принадлежать этому миру, ты создан для другого, лучшего мира», «ты особенный, отличаешься от других и ты гораздо лучше их», «все, что ты делаешь, – хорошо и нужно для семьи, и даже для всего человечества». Наша идентификация в этих отношениях будет также позитивной (для краткости – мы формируем позитивную личность): «я самый хороший», «я спаситель». Объединяющий центр здесь обуславливает появление субличности, например, Мудрой матери или Гуру, а позитивная личность – Идеалиста, Спасителя или Угодника.

Если же объединяющий центр отражает нас такими, какие мы есть, не предписывая определенный образ мышления или действия, то мы имеем возможность раскрыть качества, которые мы несем в себе. И тогда мы говорим об аутентичном объединяющем центре (the authentic unifying center). Аутентичный центр не предписывает нам, кем быть и как действовать. В отношениях с ним мы можем быть собой. Сознание и воля остаются нашими собственными и не подчинены ничему извне: аутентичный объединяющий центр скорее выполняет здесь поддерживающую функцию, помогая нам думать и делать что-то по-своему, пусть и набивая – свои же – шишки.

В таких отношениях мы получаем уважение, принятие, эмпатию – и благодаря этому можем со временем приобрести самоуважение, самопринятие и научиться эмпатично относиться к себе. Голос аутентичного объединяющего центра звучит совсем не так, как голос выживающего, позитивного или негативного центров. Он как бы говорит «ты хорош такой, какой ты есть», «мне хорошо с тобой», «попробуй – вдруг получится».

Аутентичный объединяющий центр как будто «выращивает» в нас доверие, человеческие ценности, чувство, что нам есть место в этом мире и наше существование имеет для него значение и несет в себе какой-то смысл. Мы ощущаем себя способными ко всему многообразию переживаний, доступных человеку в жизни, – это боль и радость, одиночество и привязанность, зависимость и свобода, и многое другое.

В то же время мы можем испытать и стыд – но уже не в связи с нарушением контракта выживания. Любовь и уважение Другого могут открыть для нас, что наша жизнь нам не соответствует, и мы живем неаутентично. Тогда нам стыдно за то, что мы делаем со своей жизнью. И пусть это неприятно, но здесь содержится перспектива развития – нам стыдно, что мы не реализовали потенциал, который в нас есть прямо сейчас, и который мы можем реализовать. Стыд выживания легко отличить от аутентичного: первый призывает нас подчиниться, второй – развиваться и идти вперед.

Наша воля также раскрывается в аутентичных отношениях. Мы уже не просто часть какой-то системы или винтик механизма, а участники единого процесса, и наше участие имеет значение и смысл. То, что мы делаем, для чего-то хорошо. Это может быть как бóльшая ответственность ребенка по дому, так и лидерство в группе – важно то, что здесь для нас открывается какой-то больший контекст, в котором раскрывается наша персональная воля.

В отличие от отношений, в которых мы находимся с объединяющим центром выживания, аутентичные отношения приглашают нас к тому, чтобы сделать выбор или принять решение, взять на себя ответственность, отвечать на запросы со стороны нашей жизни, следовать своему пути. Так формируется наша совесть, которая очень сильно отличается от выживающей морали Супер-эго по Фрейду.

По Виктору Франклу это также не просто абстрактный свод этических правил, а ясный призыв к действию в конкретных обстоятельствах. Голос, который обращается изнутри лично к каждому из нас, и мы не можем сделать вид, что его не слышим.

Аутентичный объединяющий центр выступает здесь не палачом, а гидом. И тогда мы не боимся совершить ошибку, которая «испортит все» и навлечет на нас гнев и ярость, и угрозу уничтожения. Но мы вполне можем почувствовать вину – за то, что не послушались голоса своей совести. Как и в случае со стыдом, эта вина не ощущается как критика, обвинение или ненависть к себе. Но это всегда чувство, что я в чем-то предаю себя, изменяю себе, делаю что-то неправильно для себя. И опять же, это чувство позволяет нам принять и изменить свое поведение – а значит, дает возможность с пониманием отнестись к вине Другого.

В то время как объединяющий центр выживания ранит и травмирует нас, аутентичный объединяющий центр принимает эти раны и помогает исцелить их. В аутентичных отношениях нам не нужно стыдливо скрывать свои раны или компенсировать их активностью в других областях. Здесь мы можем принять их и сделать частью своей жизни. Часто само по себе это придает нам сил: мы пережили ранение и вышли из травмирующих отношений живыми. Да, потери есть, но есть и фундамент, на котором можно заново выстроить себя.
Этот принцип используется, например, в группах поддержки: когда собираются люди, пережившие сексуальное насилие, или люди, имеющие проблемы с лишним весом или алкоголем. В таких группах Другой на собственном опыте пережил травму, и ему проще отражать ее участникам группы такой, какая она есть.

Открытость опыту

Режимы аутентичности и выживания – не двухпозиционный переключатель. Наша жизнь отчасти аутентична, отчасти нет, в каких-то сферах нашей жизни мы можем быть более собой, в других – в большей степени играем роль и забываем себя.

Движение в сторону большей аутентичности предполагает большую открытость, как себе, так и миру. Открываясь, мы получаем доступ к новому опыту, который расширяет границы нашего мировоззрения. В бессознательном этому соответствует процесс расширения среднего бессознательного (the expansion of the middle unconscious). Как мы помним, среднее бессознательное представляет собой опыт, который в данный момент остается неосознанным, но при этом доступным сознанию. Нетрудно догадаться, что расширение будет происходить за счет соседних секторов: низшего и высшего бессознательного (Рис. 7).

Рис. 7. Расширение среднего бессознательного

Любопытно, что с расширением среднего бессознательного поле сознания остается неизменным. Становясь более аутентичными, мы не становимся всевидящими или всеконтролирующими. Но мы получаем доступ к тому, что было раньше от нас закрыто. Теперь становится возможным испытывать те чувства, которые мы раньше не могли себе позволить. Это делает нас более целостными в том смысле, что наш реальный жизненный опыт, все, что мы переживаем в нашей жизни, остается нашим, не отделяется от нас и не воспринимается как что-то внешнее или постороннее. Мы как бы присваиваем свою жизнь, делаем ее все более своей.

Это не всегда сопровождается исключительно приятными чувствами, потому что мы открываемся не только радости, но и боли, не только чувству единения, но и своим внутренним конфликтам. Но независимо от того, каким именно будет наш опыт в связи с этим, мы будем чувствовать его по-настоящему своим. В этом есть большая честность перед собой.

Расширение среднего бессознательного исцеляет первичную рану, освобождает от разрушительных паттернов, в которые мы попадаем, чтобы избежать встречи с собственной болью. И, разумеется, это не какое-то определенное состояние, преходящее ощущение или прорыв и просветление. Это процесс установления и развития новых отношений с самим собой, которые будут длиться всю нашу жизнь.

В начале этого пути мы стояли перед страхом разрушения, когда наша выживающая личность дала трещину, и мы отдались этому процессу как тому, что больше нас, сильнее, чему мы не можем противостоять. И через такое принятие мы можем прийти к тому, чтобы вновь обрести себя.
Фактически можно сказать, что вся та информация, которую мы получаем о себе, все знания о своих субличностях, структуре и истории формирования собственной личности, разделении на высшее и низшее бессознательное – все это становится шагом к тому, чтобы сказать себе: «это так». Уже само по себе это немного раздвигает границы нашего опыта, давая пространство для того, чтобы в нашей жизни произошли изменения к лучшему.

И что дальше?

С течением времени наши раны исцеляются, а наша аутентичная личность получает возможность раскрыться. Мы развиваем отношения с собой, наполняем их эмпатией, даем ее в отношениях с другими и учимся ее принимать. Постепенно мы все больше отдаляемся от своей выживающей личности, становимся ближе к себе, к своей природе. Эмпатия становится здесь фактором, который интегрирует нашу личность: через эмпатию к себе мы получаем возможность обходиться с различными частями себя, она как бы «склеивает» нас. В отношениях с другими она работает точно так же, создавая сообщество, в котором мы все можем быть собой.

И чем яснее мы видим себя-настоящих, чем больше знаний получаем о себе и своих особенностях и чем больше ответственности за свою жизнь принимаем на себя, тем ближе мы к вопросу о том, что нам со всем этим делать? Развиваться для того, чтобы к моменту смерти быть гораздо развитее всех своих родственников и друзей, – уже не переживается как что-то важное или, тем более, аутентичное.

Теперь, когда мы стали ближе к себе, как эта аутентичность может проявиться? Что важно проявить? Если мы развились настолько, что можем сделать в своей жизни (в разумных пределах) что угодно, то что именно мы должны сделать?

Глава 6 Самореализация

В конечном счете, вместо того чтобы спрашивать, в чем смысл жизни, человек должен осознать, что именно к нему адресован этот вопрос. Жизнь испытывает человека; его единственный ответ жизни – это ответ своей собственной жизнью.

Виктор Франкл

Мы узнали про себя, что у нас нет Я, но каждый из нас есть Я. И мы проследили, как Я становится участником различных переживаний: это и хаос психологического кризиса, и опыт разотождествления и установления отношений со своими субличностями, телом, чувствами и мыслями, и исцеление старых ран. И каждый раз Я остается связанным с энергиями, паттернами, осознанным опытом, процессами, образами, чувствами и мыслями, – всегда в роли Наблюдателя, который имеет сознание и волю.

Мы связаны с телом и психикой, но трансцендентны по отношению к ним. Сведение Я к телу и физиологии нервной деятельности будет сильным упрощением. Равным образом, сведение его к эго, личности и другим структурам психики скорее затемнит картину, чем внесет ясность. Любая концептуализация Я будет ограничивать его, лишать качества трансцендентности, а значит, игнорировать его природу.

Традиционно то, что не является телесным или душевным, но связано с ними и пронизывает их, называют духовным.

Психология и духовность

Если мы говорим, что Я духовно, – мы приходим к тому, что духовность в психологии представлена не только темой религии или духовных практик. Психология духовна в принципе, если она исходит из человека, сочетающего в себе тело, психику и дух. На сегодняшний день в психологии духовное измерение признают психосинтез и другие школы трансперсональной психологии, интегральная психология, экзистенциальный анализ и антропософская психология.

О духовности говорить всегда непросто: этим словом в обыденной речи называют так много вещей и так часто спекулируют, что кажется, будто оно не обозначает вообще ничего. В то же время интуитивное понимание духовности в аспекте собственных потребностей или ценностей наверняка есть у каждого из нас.

Уилбер, Паттен, Леонард и Морелли попытались описать духовность через то, что мы с этим словом связываем в нашей жизни:

1. Духовным мы считаем то, что проистекает от Духа – это может быть Бог, Дао, Основа бытия.

2. Часто словом «дух» мы обозначаем жизненную силу, и тогда это Святой Дух, прана, ци, божественный свет.

3. Иногда мы понимаем под этим качество всеприсутствия: Дух пронизывает собой все, и наполняет все добротой, открытостью, состраданием, радостью, щедростью.

4. Последнее время мы много говорим о духовном развитии, духовной зрелости, духовном росте. Духовное для нас связано с развитием, эволюцией, стремлением от более грубого к более тонкому.

5. В трансперсональной психологии духовными называют особые состояния сознания, связанные с исключительной осознанностью. Это медитативные состояния, экстаз или присутствие.

6. Духовное мы ошущаем как что-то, что выше или важнее всего в нашем мире.

Все эти пункты отражают какую-то одну сторону духовности, но вместе позволяют составить некоторое представление о ней.

Источник

«Духовно то, что проистекает от Духа» – но откуда тогда проистекает Я? Имеет смысл предположить, что Дух, от которого проистекает Я, обладает, как минимум, теми же качествами, что и Я, имеет сознание и волю, связан с нашим телом, психикой, с Я, и в то же время трансцендентен по отношению ко всем им, выходит за их пределы. В психосинтезе этот Дух обозначают как Самость (Self) или Высшее Я.

В этой связи Роберто Ассаджиоли писал о том, что, строго говоря, мы не можем сказать, что существуют два Я. Но Я – отражение Самости, и в Я проявляются те духовные качества, которые берут в ней начало. Ассаджиоли описывал это как отражение пламени свечи: оно существует в неразрывной связи с самим пламенем. И оно абсолютно реально, нам не кажется, что пламя отражается, – оно отражается на самом деле.

Подобно тому как мы связаны с нашим телом и содержаниями нашей психики, можем осознавать их, но при этом остаемся трансцендентными по отношению к содержанию сознания, Самость также связана со всем нашим существом, но трансцендентна: она пронизывает все структуры и уровни нашей психики, но несводима к ним. В этом мы узнаем «дух» как жизненную силу и всеприсутствие. Поэтому в ходе нашего развития мы переживаем не только опыт восхождения все выше и выше, но и встречу со своей болью и ранами в глубоком погружении в себя – и Самость присутствует в обоих случаях. Люди, пережившие тяжелые события, часто говорят о том, что им будто помогала какая-то сила, которая была с ними несмотря ни на что.

Пользуясь метафорой Ассаджиоли, если мы поставим что-то между свечой и ее отражением, то отражение пламени может исчезнуть частично или полностью. И тогда Я не могу проявиться как аутентичная личность: на уровне психики этому соответствует травматизация. Получается, что чем менее искажено отражение, тем в большей мере мы можем быть собой и переживать себя. В то же время, связь Самости и Я неразрывна, и потому потенциально возможно исцеление: необходимо убрать то, что мешает Я отражать нашу Самость, и отражение восстановится.

Таким образом, мы не можем сказать, что Я – иллюзия, а Самость – единственно реальное Я. Метафора свечи скорее показывает зависимость, в которой Я находится от Самости, и в этом состоит еще один парадокс: зависимости-независимости (the dependence-independence paradox). Мы зависим от Самости в том, что отражаем ее, но свободны в том, как именно мы это делаем.

Мы можем не знать в те или иные моменты своей жизни, кто мы, что нам делать или куда идти. Можем идентифицироваться с чем-то или чувствовать себя потерянными. Но Самость и в это время «знает», кто мы, и нам остается только получить к этому доступ. Непосредственная и неразрывная связь с Самостью – фактически, самые интимные отношения в нашей жизни.

Самость всегда нам созвучна, потому мы можем говорить о том, что связь с ней всегда эмпатична.

Это очень похоже на опыт, который мы переживаем с нашими аутентичными объединяющими центрами, когда нас принимают такими, какие мы есть, не ограничивая и давая пространство для развития. Такой опыт как бы отражает нам наши отношения с Самостью, и, переживая его с Другим, мы со временем получаем возможность пережить такой же опыт уже с самими собой. Эмпатия Другого становится нашей эмпатией к себе. Фактически, все отношения в нашей жизни будут либо отражать нам наши отношения с Самостью в различных аспектах, либо вставать у них на пути, либо сочетать то и другое в различной пропорции.

Самость всегда Ты, и потому отношения с ней – всегда Встреча, отношения по типу Я-Ты, а не Я-Оно. На глубоком уровне Самость – это всегда кто-то, а не что-то. В этом основа нашей индивидуальности.

Одновременно Самость связывает нас со всем, что есть вокруг нас. Юнг писал о том, что Самость пронизывает все вокруг – как Атман или Дао. Кен Уилбер пишет о Духе, который пронизывает собой все и включает в себя все (в терминах этой книги это свойства трансцендентности и имманентности). И, возможно, именно поэтому аутентичными объединяющими центрами для нас часто могут быть горы, реки, живописные пейзажи или, например, музыка. Мы можем вступить с ними в резонанс на той же «частоте», на которой мы переживаем свои отношения с Самостью.

Разумеется, здесь мы попадаем в непростую ситуацию, потому что такие свойства Самости мы не можем ни доказать, ни опровергнуть рационально. И для людей, которые ограничивают себя исключительно таким способом познания, разговор тут закончен. Но, как писал Бубер, сказать Ты мы можем только всем нашим существом – одного разума для этого недостаточно. Мы можем пережить Самость и наши отношения с ней в духовном опыте, доступном каждому человеку. По аналогии с Солнцем: мы смотрим на Солнце и видим свет, но не видим его источника. Мы уверены в его существовании только потому, что оно испускает свет.

У каждого опыт встречи с Самостью будет своим – это может быть религия (молитва), мистицизм (опыт божественного присутствия внутри себя и кругом в мире), духовные практики (медитативные состояния), шаманизм (экстатическое переживание связанности всего со всем), творчество (когда текст как будто пишет сам себя, а рукой с кистью водит какая-то сила).

Также это может быть интуитивное чувство, что есть что-то, что я должен сделать. Юнг говорил о том, что Самость можно распознать по приглашению внутреннего голоса предпринять путь индивидуации. Это переживается как что-то важное, как жизненная задача или смысл. В этом проявляется трансперсональная воля (the transpersonal will)  – она всегда выходит за наши границы, она больше нас – это то, что мы можем назвать зовом или призванием. И воля Я (персональная) здесь может либо быть созвучной воле Самости, либо нет – и тогда возникает чувство, что мы предаем себя.

Нет необходимости при этом «идентифицироваться с Самостью» или «становиться Самостью (Собой)». Ассаджиоли подчеркивает, что здесь может опять возникнуть иллюзия «задвоения» Я: как будто Я должно стремиться стать таким, как Высшее Я, тогда как Я и Самость – одна и та же, только по-разному проявленная сущность.

Равным образом, нет речи и о том, чтобы сливаться с Самостью. Краткие моменты ощущения единства со всем миром, которые мы можем прожить в экстазе или каком-то подобном переживании, безусловно, ценны, но это только одно из возможных состояний, тогда как Самость присутствует во всех, независимо от того, насколько мы ее присутствие осознаем и осознанно переживаем.

В основе своей мы всегда мы – но не всегда мы себе близки, слышим себя и понимаем. Близость к себе и установление отношений между Я и Самостью – важная цель психосинтеза. Но если Я в этом самом глубоком смысле – всегда Я, и мне не нужно с собой идентифицироваться, сливаться или что-то подобное делать, чтобы быть собой, то каким образом вообще может происходить мое развитие?

Измерения развития личности

Сегодня наша жизнь устроена таким образом, что перед нами наиболее остро стоит вопрос о смысле: что на самом деле имеет значение в жизни, чего мы должны достигнуть? По Франклу, около 20 % неврозов – ноогенного происхождния, и возникают из-за отсутствия смысла в жизни. При этом важно понимать, что смысл обозначает не цель или функцию, а какой-то больший контекст, связанность, целостность и переживание наполненности.

Ирвин Ялом указывает на то, что вопрос о смысле имеет в себе два уровня. Это личный смысл – смысл моей жизни, моего существования, и космический смысл – смысл бытия вообще, трансцендентный замысел. Наша основная задача в развитии – поиск личного смысла, который наполняет нас, делает нашу жизнь значимой и ценной, и происходит это в пространстве персонального измерения развития.

Поиск и реализация своих собственных смыслов связаны с тем, что мы ощущаем потребность в изменении или углублении системы ценностей, мировоззрения, этических установок, религиозных воззрений. Мы начинаем задаваться вопросами о фундаментальных ценностях – таких как красота, добро и зло, любовь, глубокая сущность вещей. Интеллектуальные рассуждения при этом сменяются непосредственным опытом столкновения с ценностью и расширением сознания, охватыванием большей реальности. Этот поиск характеризует трансперсональное измерение.

Оба этих измерения естественны для нас, но обычно люди склоняются больше какому-то одному из них и воспринимают его как более реальное, более важное или более истинное. Как следствие, другое измерение недооценивается или принижается в значимости, а люди, развивающиеся в нем, критикуются и становятся объектами для насмешек. Человек, который выстроил карьеру, создал семью и воспитал детей, свысока смотрит на проповедника какого-нибудь духовного учения и искренне не понимает, что тот делает в своей жизни. Проповедник же презрительно косится на него, притворно жалея «жертву иллюзий материального мира». Такая полярность отражена в двух подходах к развитию, которые условно можно назвать «западным» и «восточным».

Западный путь – это путь целеполагания, личной эффективности, тренировки навыков, успешности в реализации практических задач. Здесь больше внимания уделяется тому, чтобы активно вносить себя в мир, и меньше – внутренним конфликтам, самопознанию или проявлению духовности в жизни. Маслоу называл такой путь самоактуализацией: это целенаправленное развитие, удовлетворяющее базовые дефицитарные потребности человека. Основные ценности этого пути – прагматизм и личная эффективность.

Восточный путь, наоборот, призывает человека, который занимается своей внутренней духовной жизнью. Акцент здесь делается на любви, сострадании, гармонии и радости, единстве со всем, что есть в мире. По Маслоу это путь трансценденции, медитации и созерцания, высоко ценящий эстетику, эмоции, восприятие.

Несмотря на то, что в большинстве случаев эти пути остаются независимыми, можно сочетать в своей жизни оба: Франциск Ассизский и Тереза Авильская активно проявляли себя в жизни, а такие ученые как Ньютон и Эйнштейн уделяли большое внимание духовности в своей жизни. Самореализация включает в себя оба аспекта: это движение одновременно к миру и к себе.

Даже если мы чувствуем зов в сторону только одного из измерений, важно осознавать второе и не терять его из виду. Потому что часто случается так, что чем больше мы развиваем один полюс, тем больше потребность в развитии второго, и эту потребность важно суметь увидеть, чтобы адекватно на нее ответить, иначе нас ждет очередной кризис.

Рис. 8. Измерения развития личности

Персональное развитие

Наша главная мотивация, связанная со смыслом, – выживание, физическое самосохранение. Удовлетворяя эту потребность, мы не останавливаемся, перед нами появляются другие потребности, нами продолжают двигать другие мотивы. И в этом процессе мы развиваем множество навыков, качеств, сторон нашей личности. Преодолевая фрустрацию и неудачи, мы добиваемся успеха в чем-то больше, в чем-то меньше.

В раннем детстве это чисто физические умения и тренировка тела, затем к списку присоединяется навык общения, эмпатии, отношений. В подростковом возрасте становится значимым развитие сознания, мышления. Во взрослой жизни мы сталкиваемся с тем, что все больше жизненных ситуаций требуют от нас и телесных навыков, и эмоциональной компетентности, и интеллекта – и тогда мы учимся интегрировать наши внутренние ресурсы.

На практике развитие не проходит так гладко – могут с самого начала быть какие-то проблемы с телом, наследственные заболевания или физические травмы. Или чувства могут быть подавлены под влиянием семьи, а мышление при этом иметь склонность к абстракциям в ущерб анализу конкретных фактов. Либо один из аспектов может просто «выпасть» – например, тяжелые эмоциональные травмы могут закрыть для нас впоследствии сферу чувств, и тогда мы компенсируем это повышенной активностью интеллекта. Наиболее обоснованным в таком случае видится подход к персональному развитию, который бы интегрировал все три аспекта, усиливая те, что развиты слабо, и объединяя их вокруг одного центра – Я.

Но даже если мы не занимаемся самоактуализацией осознанно, она происходит так или иначе в силу того, что мы стремимся достичь поставленных целей или добиться успеха в чем-то. Успешность стала важной частью нашей культуры, можно даже назвать ее условной величиной, которая измеряет то, насколько хорошо проживает свою жизнь человек с точки зрения других. При этом происходит одна значительная вещь: многие люди, достигшие поставленной цели в карьере, отношениях, какой-то деятельности, сталкиваются с тем, что в итоге удовлетворение, которое они испытывают, существенно меньше, чем они ожидали. Часто они, обнаружив это, бросают делать то, что делали, даже если на взгляд стороннего наблюдателя они находятся на вершине своего успеха.

После такого поражения может быть поднята другая планка, взята другая цель, но достижение каждой последующей приносит временное и незначительное удовлетворение, каждый раз сталкивая с пустотой и разочарованием. Это может привести к тому, что даже сам по себе образ новой цели будет обессиливать: установка, что разочарование неминуемо, уже есть на каком-то бессознательном уровне. Виктор Франкл описывал такое состояние как экзистенциальный вакуум. Это состояние действительно противостоит самому нашему существованию, потому его называют экзистенциальным кризисом (the existential crisis).

Люди, попавшие в такой кризис, испытывают все возрастающее ощущение бессмысленности собственной жизни и всего вокруг. Эта растущая пустота постепенно овладевает всей их жизнью, и «шарики больше не радуют». Семья, работа, прежние хобби перестают интересовать, а основными чувствами становятся апатия, тревога, возможно, отчаяние. У таких людей часто сильная личность, они видятся деятельными и успешными, по логике, они должны быть счастливы.

Лев Толстой в своей «Исповеди» описывает такой кризис очень подробно и точно: «Жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать, и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать; но жизни не было, потому что не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным. Если я желал чего, то я вперёд знал, что, удовлетворю или не удовлетворю моё желание, из этого ничего не выйдет. Если бы пришла волшебница и предложила мне исполнить мои желания, я бы не знал, что сказать». И далее: «Жизнь мне опостылела – какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от неё… Вопрос мой – тот, который в пятьдесят лет привёл меня к самоубийству, был самый простой вопрос, лежащий в душе каждого человека, от глупого ребенка до мудрейшего старца, – тот вопрос, без которого жизнь невозможна, как я и испытал это на деле. Вопрос состоит в том: Что выйдет из того, что я делаю нынче, что буду делать завтра, – что выйдет из всей моей жизни?».

С этим состоянием очень сложно смириться, воля к смыслу приобретает силу голода, пустота требует заполнения, вакуум имеет свойство затягивать в себя. Толстой пишет: «Если б я просто понял, что жизнь не имеет смысла, я спокойно бы мог знать это, мог бы знать, что это – мой удел. Но я не мог успокоиться на этом. Если б я был как человек, живущий в лесу, из которого он знает, что нет выхода, я бы мог жить; но я был как человек, заблудившийся в лесу, на которого нашёл ужас оттого, что он заблудился, и он мечется, желая выбраться на дорогу, знает, что всякий шаг ещё больше путает его, и не может не метаться. Вот это было ужасно».

Выход из кризиса, который предлагает двухмерная модель измерений развития, – осознание и включение в свою жизнь трансперсонального измерения. Если раньше зов со стороны Самости был слабым, то теперь он, как минимум, сравнялся с зовом со стороны окружающего мира и нейтрализовал его. Период экзистенциального кризиса в таком случае представляется подходящим для того, чтобы впустить трансперсональное измерение в свой мир, потому что чего нам действительно не хватает в жизни в период такого кризиса – это отношений с каким-то бóльшим контекстом, которые необходимо увидеть и развить.

Это может быть сделано различными способами. Например, некоторые люди начинают испытывать большой интерес ко всему непонятному и мистическому, больше времени уделяют философии и религии, парапсихологии, оккультизму – всему, что, по их ощущениям, может дать ответы на вечные вопросы. Часто начинает вспоминаться прошлый опыт столкновения с трансперсональным измерением, который был забыт или вытеснен. И тогда рефлексия на тему этого опыта может позволить вернуть себе, вновь «присвоить» его.

Выход из кризиса начинается, когда мы получаем доступ к большему контексту нашей жизни и нам удается переформулировать вопрос о смысле и задать его самим себе: «к чему призывает нас жизнь?». Таким образом, мы разотождествляемся со своей личностью, трансцендируем ее и включаем ее в больший контекст.

Часто это должно произойти еще до того как мы осознаем трансперсональное измерение и включаем его в свою жизнь – и тогда выход из кризиса становится особенно сложным. Мы должны попрощаться со многими вещами, которые считали важными для себя раньше, к которым мы были привязаны и которые приносили нам удовольствие – во имя того, о чем мы еще не имеем ни малейшего представления. Здесь может возникнуть чувство, что жизнь была прожита зря, и после стольких лет жизни мы как будто остаемся с пустыми руками.

Но и в таком случае возможно разотождествление со своей личностью, если мы придем к пониманию того, что наша личность – это не тот, кто мы есть, но то, что у нас есть. Не источник чувства идентичности, но средство, которое мы используем, чтобы внести себя в мир. Разотождествление не уничтожает нашу личность (хоть и может переживаться как маленькая смерть), но позволяет нам превзойти ее, выйти за ее пределы. В этом нам может помочь если еще не уверенность, то хотя бы гипотеза о том, что существует духовное измерение, которое мы пока не переживаем, но к переживанию которого можем стремиться.

И тогда все, что потеряло своей значение в период кризиса, вновь становится значимым – возможно, уже иначе. Потому что теперь это все – часть большего целого.

Для Толстого, прошедшего этот путь, большим контекстом стала сама жизнь и все то, что переживается больше, чем жизнь: «Живи, отыскивая Бога, и тогда не будет жизни без Бога. И сильнее чем когда-нибудь всё осветилось во мне и вокруг меня, и свет этот уже не покидал меня. И я спасся от самоубийства. Когда и как совершился во мне этот переворот, я не мог бы сказать. Как незаметно, постепенно уничтожалась во мне сила жизни, и я пришел к невозможности жить, к остановке жизни, к потребности самоубийства, так же постепенно, незаметно возвратилась ко мне эта сила жизни. И странно, что та сила жизни, которая возвратилась ко мне, была не новая, а самая старая, – та самая, которая влекла меня на первых порах моей жизни».

Соприкоснувшись с трансперсональным измерением, мы остаемся свободны: оставаться с пустотой, заполняя ее чем попало, или осознанно вносить в свою жизнь нечто, что позволит выйти нам за пределы себя и пережить исполненность через соединение персональной воли с трансперсональной. На западном пути это выражается христианским «и да будет воля Твоя, а не моя», на восточном – «мы сами должны пройти по пути, но Будды явственно укажут его».

Трансперсональное развитие

Не стоит думать, что получить трансперсональный опыт можно только через борьбу с кризисом или что это доступно Льву Николаевичу одному и еще нескольким великим писателям, художникам или святым. Джон Ферман приводит данные по опросам общественного мнения в США, в ходе которых около 35 % респондентов сообщили о том, что в их жизни был трансперсональный опыт в том или ином виде. Большинство описывало его как чувство глубокой умиротворенности, уверенности, что все будет хорошо, чувства собственной потребности участвовать в жизни других, убеждения в том, что любовь стоит в центре всего и т. д.

Трансперсональный опыт знаком каждому – или почти каждому – из нас. В общем виде он переживается как нечто более глубокое, чем наша обыденная жизнь. Нечто одновременно очень простое и при этом сложно описываемое. Часто подходящие слова находятся сильно позже, когда мы начинаем осмыслять то, что произошло. Потому такие переживания называют «тонкими», и потому их так легко обесценить или посчитать иллюзорными.

Но из-за их природы, из-за того, что они дают нам ощущение исполненности, многие осознанно стремятся пережить их вновь и вновь, перестраивая всю свою жизнь таким образом, чтобы она была направлена только на трансперсональные переживания. Одновременно это сопровождается тем, что эти люди как бы отворачиваются от своего персонального развития и от участия в мире. И здесь уже мир вокруг нас начинает казаться иллюзией, в противовес «настоящему» высшему миру, к которому доступ простые смертные не имеют. Если к этому моменту времени личность недостаточно развита, а персональное измерение недостаточно интегрировано, персональное могут начать попросту игнорировать.

Часто случается так, что в стремлении к трансперсональному измерению возникает еще больший дисбаланс, и человек развивает преимущественно ту модальность, в которой ему проще пережить духовное и с которой он начинает идентифицироваться. Например, это могут быть чувства, и тогда их развивают и направляют на духовное, забывая про тело и мышление. И – да – таким образом достигают очень сильных экстатических переживаний, не сравнимых по ощущениям ни с чем другим.

Или же, например, это может быть разум, и тогда человек практикует концентрации и осознанность, исключая из своей жизни или частично игнорируя свое тело. И – опять же да – достигает с большой частотой переживания большой ясности, свободы и слитости с миром.

В общем и целом, здесь нет ничего плохого, если мы говорим о развитии тех или иных навыков, позволяющих нам обращаться к духовному измерению. Опасность возникает, если мы имеем также ошибочную установку, что такие переживания можно сделать постоянными. Не интегрировать, к примеру, состояние просветленности в свою жизнь, а сделать всю свою жизнь этим состоянием.

Ассаджиоли (как и Франкл, но с другим смыслом) использует по отношению к человеку метафору самолета: мы можем взлететь в воздух и увидеть вершину горы, но мы не можем оставаться в воздухе бесконечно долго, и мы вынужденно идем на посадку. Это не делает наше переживание вершины горы менее значимым, наоборот: так мы можем удостовериться, что она существует.

Если мы упражняемся в концентрации и созерцании, в чувствовании или телесных практиках, направляя наше развитие к все более чистому, более полному духовному опыту, мы сталкиваемся с тем, что, получая этот опыт, с каждым разом все интенсивнее, мы не менее интенсивно ощущаем, насколько он остается далеким от нашей обыденной жизни. Ощущение того, что до этих переживаний рукой подать, как было, так и остается, но само «расстояние» не меняется. Каждый раз мы соприкасаемся с тем, что за пределами нас, – и оно всегда где-то там. С этим осознанием приходит другой кризис – кризис дуальности (the crisis of duality), как осознание того, что существует барьер между нашей обыденной жизнью и духовным измерением, который не позволяет объединить эти две сферы в одну.

Как и любой другой кризис, при правильной постановке вопроса он становится в большей степени возможностью для нашего развития. Духовное развитие, на котором мы делали акцент, пока не столкнулись с этим кризисом, было не бессмысленным, но теперь настало время заняться своим персональным измерением. Мы научились в той или иной модальности контактировать со своей глубокой внутренней сущностью, и теперь можем научиться действовать вовне соответствующим образом.

Джон Ферман приводит притчу о мистике, который достиг большой чистоты в своем переживании любви. Чем больше он отдавал любви Богу, тем ближе он становился по отношению к нему. Но однажды он услышал, как Бог сказал ему, что вся эта любовь на самом деле – любовь Бога, которую мистик ему все это время отражал, что Богу любовь мистика не нужна, но нужна людям вокруг него. И теперь, когда он научился получать ее, важно научиться ее отдавать тем, кто не может по какой-то причине получить ее напрямую от Бога сам.

Таким образом, персональный и трансперсональный векторы развития сходятся в том, что разрешение кризиса в обоих случаях заключается в установлении новых отношений с миром. Принципиальная разница же остается в том, что персональной развитие – это прямой результат нашего осознанного выбора, непосредственное следствие цепочки наших действий, которые мы все более в силах осуществлять в ходе разотождествления и «центрирования» на себе как Я.

Трансперсональное же развитие происходит несколько иначе. Мы можем направлять энергии высшего бессознательного и делать их проявление более ощутимым в своей жизни – но только когда мы получаем к ним доступ. А когда мы его получим, как, при каких условиях или в связи с какими обстоятельствами мы услышим призыв Самости – мы не определяем и не контролируем. Но мы можем быть уверены, что если мы создадим для этого условия, то это обязательно когда-то произойдет: «ищите, и найдете; стучите, и отворят вам». И это то, что мы действительно можем и то, что на самом деле контролируем в своей жизни.

Персональный психосинтез

Поскольку Самость пронизывает все слои нашей психики, и в различные моменты нашей жизни может призывать нас и к персональному, и к духовному развитию, то для понимания того, на каком уровне и в каком измерении происходит работа над установлением отношений с Самостью, выделяют два условных направления работы: персональный и трансперсональный психосинтез (the personal and transpersonal psychosynthesis).

Если мы работаем в области низшего и среднего бессознательного, мы имеем дело с персональным психосинтезом. Разумеется, редко какая работа не включает все слои нашей психики, и в персональном психосинтезе нам приходится интегрировать и содержание высшего бессознательного – в частности, при работе с ранней детской травмой мы получаем доступ и к травматическим переживаниям, и к своим скрытым качествам и талантам.

Персональный психосинтез не обязательно включает в себя психотерапию, коучинг, обучение или целенаправленный тренинг навыков. Определенная переработка бессознательного материала и личностное развитие происходит и в обыденной жизни, когда мы сталкиваемся с трудностями и как-то их преодолеваем, вступаем в различные отношения, получаем обратную связь о себе и как-то с ней соотносимся. Наша жизнь достаточно терапевтична сама по себе. В то же время, осознанная работа со специалистом помогает сделать этот процесс более эффективным, сэкономив время и усилия.

Работа может происходить самым различным образом и включать множество разработанных разными школами способов исследовать себя и свое бессознательное. И – каким бы путем мы ни шли – мы рано или поздно выходим на глубокий уровень, где встречаем наши травмы, чувства вины или стыда, сценарии, которые разыгрываются в нашей жизни, и которые мы обычно не осознаем, страдание и ярость, разрушающие нас паттерны поведения, зависимости и многое другое.

В зависимости от того, с чем мы сталкиваемся внутри себя, персональный психосинтез может быть более или менее длительным процессом – но он в любом случае занимает достаточно большое время и включает в себя несколько принципиально важных моментов:

1. Осознание того, как и в связи с чем в нашей повседневной жизни проявляются те чувства и паттерны, которые мы в себе обнаружили.

А также понимание стратегий выживания, которые скрывают от нас разрушительный эффект этих паттернов.

2. Принятие того факта, что наше поведение не изменится просто так и не исчезнет само по себе. Трансформация требует времени и сил, и важно не ограничивать себя во времени и давать себе отдых при необходимости.

3. Исследование и принятие чувств и мыслей, связанных с нашим травматичным опытом, действительно очень важно.

4. Все это происходит в ходе нашей самой обычной жизни и позволяет нам актуализировать наш потенциал в мире, проявить себя.

В ходе персонального психосинтеза, пусть мы и исследуем преимущественно низшее бессознательное, в нас появляются тенденции, которые ослабляют наши внутренние конфликты, разгружают нас эмоционально, дают чувство освобождения, снижают самокритику, повышают принятие себя и чувство, что мы несем ответственность за свою жизнь. Качества, к которым мы получаем доступ, относятся к сфере высшего бессознательного: это спонтанность, креативность, свобода, уверенность в себе.

Трансперсональный психосинтез

Если персональный психосинтез занимается, в основном, низшим и средним бессознательным и их интеграцией в целостную личность человека, то трансперсональный психосинтез обращен к высшему бессознательному. Он тоже часто происходит спонтанно, без нашего сознательного участия в процессе. Маслоу называл это пиковыми переживаниями (the peak experiences)  – внезапным ощущением интенсивного счастья, исполненности и ясности, единства всех вещей.

Прикосновение к содержанию высшего бессознательного также происходит и более «плавно», например, когда мы воспринимаем произведение искусства, молимся или медитируем, или общаемся с партнером не на поверхностном, а на глубоком уровне. Тогда трансперсональные качества вливаются в нашу жизнь естественным образом, мы становимся более сострадательными, мудрыми, принимающими.

Но бывает и так, что трансперсональный опыт сложно интегрировать: например, становясь более сострадательными, мы одновременно начинаем лучше видеть в себе ярость или желание кому-то отомстить, ярко вспоминаем прошлые ошибки, за которые раскаиваемся. Если пользоваться метафорой Ассаджиоли, прилив сменяется отливом, и мы начинаем видеть весь тот мусор, что скрывала вода.

Происходит определенная индукция низшего бессознательного материала, связанного с качествами, которые мы обнаружили в высшем бессознательном. В этом проявляется какая-то естественная тенденция к целостности: если мы осознаем один полюс, нам открывается и второй. При этом то, что открывается в низшем бессознательном, часто имеет тенденцию обесценивать или перечеркивать трансперсональные переживания. И в эти моменты трансперсональный психосинтез обязательно включает в себя работу с низшим бессознательным.

В примере выше желание кому-то отомстить имеет смысл проследить до момента его образования: и это может открыть для нас заново то, как этот человек поступил и как это на нас отразилось. Или, например, люди, пережившие сексуальное насилие или злоупотребление, и вытеснившие эти переживания, часто испытывают глубокое иррациональное чувство вины и стыда, от которого защищаются яростью. И это может дать о себе знать в моменты, когда они работают с высшим бессознательным, – например, в связи с близостью.

Другая сложность с интеграцией трансперсонального опыта заключается в том, что мы можем начать переоценивать то, с чем сталкиваемся. Как мы уже знаем, высшее бессознательное в достаточной степени идеализировано, это в определенном смысле «чистые» качества, которые воспринимаются очень отчетливо и объемно, и на их фоне наша обыденная жизнь может начать казаться малозначительной или даже иллюзорной.

Духовный брак

Получается, что независимо от того, занимаемся мы своими детскими травмами или неразрешенными конфликтами, сталкиваемся с архетипами или каким-то паранормальным опытом, работаем со своей семейной системой или принимаем сложный выбор, – нас всегда встречает Самость. Каждый из нас, так или иначе, переживает отношения с ней прямо сейчас – через отношения с кем-то или чем-то.

Как и все наши отношения, отношения с Самостью могут быть разными, и продолжаются они «в богатстве и бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас». Временами, когда зов ведет нас в бездну низшего бессознательного, к боли, одиночеству и внутренним конфликтам, может казаться, что это наоборот уводит нас от себя, от тех отношений с собой, которые мы с таким трудом выстраивали. Но в этом и проявляется в своей основе качество трансцендентности: Самость встречает нас везде, куда бы мы ни пошли, и мы можем быть уверены в том, что даже в большом страдании мы не остаемся одни – мы всегда остаемся с собой и у себя.

В мистических традициях такие отношения называются духовным браком, который заключается между человеком и Богом, душой или Основой бытия. И акцент здесь делается не на достижении трансперсональных состояний или доступе в сокровищницу высшего бессознательного, а на постоянных, эмпатичных отношениях с самим собой, с глубоким источником своей идентичности и чувства бытия-собой.

Установление и поддержание таких отношений происходит всю нашу жизнь и в традиции психосинтеза называется самореализацией (self-realization). Дать определение самореализации достаточно сложно: если Самость встречается нам в таком многообразии опыта, то ни один конкретный опыт и ни одно конкретное состояние мы не можем назвать самореализацией. Трансцендентная природа Самости делает и отношения с ней трансцендентными.

По той же причине мы не можем говорить, что самореализация начинается в каком-то определенном возрасте, при каких-то определенных условиях или требует обязательно каких-то больших и значительных поступков.

Она может происходить и в рамках персонального, и в рамках трансперсонального психосинтеза и не сводится к какому-то одному из этих процессов. Путь самореализации может выглядеть и так:

Рис. 6. Пример пути самореализации

Не существует такой карты, заранее определенной для нас: мы можем только слушать себя и слышать, к чему именно мы призваны прямо сейчас, что бы это ни было. Самореализация – это конкретный процесс, а не абстрактные размышления о нем, и происходит она здесь и сейчас. Мы можем в какие-то моменты включаться в этот процесс, отвечая на призывы Самости, в другие – выключаться и игнорировать или предавать себя, а потом снова обретать. Самореализация – это не конечная точка пути, это и есть путь.

Глава 7 Психосинтез

Ограниченность психосинтеза в том, что у него нет ограничений.

Роберто Ассаджиоли

В одном из своих писем Фрейду Юнг написал о знакомстве с молодым итальянским психиатром из клиники во Флоренции, который собирался писать диссертацию по психоанализу. Психиатра звали Роберто Ассаджиоли, и его диссертация получила название Психосинтез (1909). В своей работе Ассаджиоли представил свой собственный холистический подход к психологии человека, отталкивающийся от психоанализа и фокусирующийся на развитии и духовном опыте человека. В то время как Фрейд говорил о том, что ему интересен фундамент здания, Ассаджиоли интересовало все здание целиком. По его мнению, психоанализ слишком концентрировался на психопатологии и упускал то, что в психике является здоровым, чем закрывал путь к исцелению.

Мать и жена Ассаджиоли увлекались теософией, а сам он был близким другом Алисы Бейли – публично Ассаджиоли это никак не обозначал (разве что портретом Елены Блаватской в кабинете), но его интерес к теософии, восточной философии, духовным практикам и мистическим течениям легко проследить в его психотерапевтической работе. В его концепции Самости легко узнается описание Атмана или Дао, а в практике психосинтеза используется множество медитативных техник. В то же время Ассаджиоли считал необходимым и полезным и психоаналитическое исследование – в качестве первой стадии психосинтеза.

В общем смысле, психосинтез – это название для процесса развития человека, в котором происходит соединение различных аспектов личности, сознания и бессознательного, в гармоничное целое. Этот процесс происходит часто и без нашего сознательного участия, но теория Ассаджиоли и ее дальнейшая разработка его последователями дает возможность сделать этот процесс более осознанным, структурированным и эффективным.

Для этого в психосинтезе используется несколько «карт», которые помогают посмотреть на свою жизнь, проблемы в ней, личную историю и возможности развития с разных точек зрения. Мы знакомились с ними в предыдущих главах, и теперь имеем возможность систематизировать их.

Модель личности

Отправная точка в процессе осознанного развития – самопознание. Предыдущие главы этой книги фокусировались на отдельных аспектах самопознания, которые можно схематически изобразить таким образом:

Рис. 10. Модель личности в психосинтезе

Пунктирные линии, отделяющие одну область бессознательного от другой, показывают возможность проникновения вытесненного опыта в том или ином виде в нашу обыденную жизнь, будь то невротический симптом или религиозный экстаз. На область коллективного бессознательного, которая расположена вокруг и не имеет границ, тоже частично заходит пунктир: архетипы коллективного бессознательного могут иметь природу, родственную низшему (архетип Тени) или высшему (архетип Грааля или Мандала) бессознательному.

Изначально в схеме, предложенной Ассаджиоли, Самость находилась на самом верху, примыкая к области высшего бессознательного. Однако со временем стало понятно, что это искажает смысл, который вкладывается в концепцию Самости: она пронизывает все существо человека, и ассоциировать ее только с высшим бессознательным – значит, ограничивать ее.
Исследуя себя, человек может встретить Самость не только в опыте единения с миром или в любви, но и в страдании. Важно помнить, что развитие предполагает то, что мы делаем своей всю нашу жизнь, не поворачиваясь спиной к тому, что нам в ней по каким-то причинам не нравится.

Стадии психосинтеза

В процессуальном смысле психосинтез – это ряд стадий развития. Выделение этих стадий важно, скорее, с точки зрения их содержания, и последовательность может отличаться от указанной.

«Нулевая» стадия – это состояние выживания, в нем мы пребываем в трансе, в который погрузились давным-давно в связи с травматичными отношениями с нашим неэмпатичным окружением. В этом трансе мы получаем возможность как-то существовать, не сталкиваясь со своими ранами, и платим за это обеднением собственной жизни. Для выживания мы формируем определенную личность, которая в большей степени соответствует ожиданиям нашего окружения и целям защиты, чем нам самим. Здесь мы теряем себя и свою аутентичность. Любое потенциально возможное столкновение с ранами страшно, и потому мы избегаем его – например, формируем зависимости, какие-то устойчивые паттерны поведения, которые нас в большей степени разрушают, чем спасают, и другие защиты.

Какие-то события нашей жизни запускают кризис, который проходит у всех по-разному, но сводится к тому, что «так жить я больше не хочу, но как хочу – еще не знаю». Наша выживающая личность дает трещину, и появляется зазор для того, чтобы изменить свою жизнь. Это может быть потеря работы, сложности в браке, тяжелая болезнь или несчастный случай.

Кризис дестабилизирует нашу жизнь, но одновременно выводит нас из транса, в котором мы все это время находились. Это дает почву для первой стадии психосинтеза – стадии Исследования личности. Помимо прочего она включает в себя исследование нашего бессознательного, семейной истории и истории прошлых поколений, текущие условия жизни, влияние общества и коллективного бессознательного. На этой стадии мы отвечаем для себя на вопрос «Кто Я?».

Вторая стадия начинается с Появлением Я. Если на прошлой стадии мы в большей степени задействовали сознание, то теперь подключаем свою волю. Мы получаем опыт разотождествления со всем тем, что мы исследовали до этого. Так мы разгружаем себя и, одновременно, получаем возможность взять на себя ответственность и за свои субличности, и за отношения с ними и между ними, и за свою жизнь в целом. Мы осознаем то, что способны помочь себе в развитии более аутентичного способа жить в этом мире через эмпатичные отношения с другими и с собой.

По мере развития аутентичности и знакомства с собой-настоящими, мы сталкиваемся с вопросом, как именно реализовывать эту аутентичность. Если раньше мы жили в большей степени для окружения и этим вопросом не задавались, то теперь он становится для нас одним из самых важных.

На этой – третьей – стадии происходит Контакт с Самостью. Зов Самости – проявление трансперсональной воли – начинает прослеживаться в прошлом, и кажется, будто вся жизнь вела нас именно к этому. Внешне это часто выглядит как углубление отношений с людьми, посещение каких-то важных для человека мест, исследование вопросов этики, морали, духовные практики, уход за ценностями в своей жизни – то есть, установление отношений с многочисленными аутентичными объединяющими центрами, отражающими наши отношения с Самостью и позволяющими слышать ее зов четче, понимать его.

На последней стадии мы даем Ответ Самости. Фактически, в жизни мы попеременно переходим от контакта (Самость запрашивает нас) к ответу (мы отвечаем Самости своей жизнью), и в этом проживаем наши отношения с Самостью, наполненные эмпатией, уважением, принятием и взаимностью. Это не выглядит так, будто мы автоматически или по принуждению реагируем на призывы Самости: находясь в резонансе с ней, мы всегда имеем выбор, оставаться в нем и реализовать себя, либо не сделать этого.

Очень часто мы возвращаемся назад, на предыдущие стадии, сталкиваясь с тем, что мы не исследовали что-то или с чем-то не разотождествились. Не менее вероятно и то, что голос Самости мы можем услышать и на ранних стадиях психосинтеза, поскольку Самость пронизывает собой все и присутствует в нашей жизни даже в период выживания.

Работа с субличностями

Первое, с чем мы сталкиваемся, когда начинаем исследовать себя и свое поведение – то, что многие вещи в своей жизни мы делаем автоматически, из внутреннего принуждения или в связи с каким-то внутренним конфликтом. При этом спонтанно прекратить мы этого не можем, потому что какая-то часть нас оказывается заинтересованной в том, чтобы все происходило именно так.

Эти части – субличности – есть в каждом из нас и формируются в ходе нашей жизни в связи со множеством факторов. Само по себе наличие их в нашей психике никак не препятствует нашей жизни, но только если мы их знаем, понимаем и поддерживаем с ними хорошие отношения.

Осознание становится первым, и наиболее простым этапом работы с ними. Достаточно быстро нам становится легко находить в себе все новые субличности вместо того, чтобы работать с уже найденными – потому важно ограничить их количество приемлемыми рамками.

Осознание включает в себя разотождествление, с которым приходит возможность Принятия субличности. На этом этапе важно согласиться с тем, что у нас есть такие черты, что это закономерно с учетом того, как складывалась наша жизнь. В принятии проявляется эмпатичное отношение к себе: мы понимаем то, чего хочет субличность и для чего ей это необходимо, и учимся переживать к ней, а затем и к себе, сочувствие, позволяем себе многие чувства, которые не позволяли раньше.

Если мы понимаем то, что движет субличностью, то мы можем найти более приемлемые способы получить это в жизни. Нам больше не нужно тратить жизненные силы на поддержание разрушающих нас паттернов, мы можем освободить их для чего-то другого, что более соответствует и нам, и нуждам наших субличностей. Так постепенно происходит их Трансформация, меняются и субличности, и отношения с ними и между ними.

Они становятся готовыми к Интеграции в нашу повседневную жизнь, и мы ищем возможность выделить им пространство в нашей жизни, в котором мы бы могли проживать наши с ними отношения. Например, какую-то субличность можно отвести на пикник в парк, для другой устроить поход в кино и так далее – в зависимости от их потребностей.

Таким образом, субличности формируют внутри нас целое сообщество, частью которого мы являемся. Мы как бы объединяем их вокруг себя, что соответствует этапу их Синтеза. Как и в случае с самореализацией, синтез – не статическое состояние, а динамический процесс отношений с самим собой, который наполняет нашу жизнь.

Я и Самость

Синтез предполагает, что части объединяются вокруг какого-то целого, и в случае человека это Я, как отражения его Самости. Если Самость абсолютно эмпатична, пронизывает собой все, при этом совершенно трансцендентна, обладает сознанием и волей, то Я – это все то же самое, но в меньшем масштабе. Самость – основа нашего бытия, Я – это мы, наше персональное бытие.

Важно понимать, что мы не можем делать акцент только на Я или только на Самости – это будет всегда только одна сторона картины, несущая в себе определенный дисбаланс. Марта Крэмптон проводит аналогию с мэром, который управляет городом, но при этом проводит в своем городе политику федерального правительства. Я и Самость всегда в отношениях, и в психосинтезе акцент делается на том поле «между», которое в этих отношениях возникает.

Холистический подход

Психосинтез предлагает холистический подход к человеку, в котором телу, мыслям, чувствам и сущности уделяется в равной степени пристальное внимание.

Рис. 11. Холистический подход

Одновременно с этим остается важной осознанность процесса: мышление пронизывает нашу работу и с телом, и с эмоциями, и с сущностными аспектами – хотя бы потому, что любая наша работа начинается с того, что мы что-то замечаем и осознаем. Это не значит, что за мышлением закрепляется какое-то преимущество, но любой процесс оказывается так или иначе связанным с ним, и любое изменение будет начинаться с него.

Трансперсональный подход

Психосинтез с самого его основания стал терапевтическим подходом, сблизившим психологическое и религиозное мировоззрение. При этом Ассаджиоли настаивал на том, что к работе с собой в русле психосинтеза, как и к другим вещам, нужно подходить с позиций опыта: не принимать на веру какие-то положения, пусть они и исходят от кого-то авторитетного, а осуществлять проверку на собственном опыте. Для практики достаточно уже принять вероятность того, что вещи могут быть такими, какими их описывают.

Фрэнк Аронян, описывая свой опыт в связи с психосинтезом, говорит, что один из наиболее значимых аспектов психосинтеза, который нашел глубокий отклик в его жизни, это развитие. Мы все испытываем радость, когда меняемся к лучшему или видим, как меняются другие. Будь то ребенок, который растет и все больше раскрывается, или клиент психолога, который перестраивает свою жизнь. Эволюция продолжается, даже если мы не сразу это замечаем.

Когда мы выполняем какую-то свою очередную задачу, осуществляем важный для себя проект, мы чувствуем удовлетворение от того, что сделали, какое-то время наслаждаемся этим и потом переходим к новой задаче. Стремление к развитию присуще нам, нас всегда привлекает что-то, что находится за пределами нашей зоны комфорта.

Эта трансцендентность, которую мы все наследуем от нашей Самости, имеет определенные последствия для нас. Мы переживаем внутри себя синтез, выражающийся в изменении отношения к себе на более мягкое, человечное. Это находит свое отражение и вовне: мы начинаем иначе выстраивать отношения со всеми вокруг. Это объединяет нас – и выходит за пределы отдельно взятого человека, охватывая уже нескольких людей, и потенциально синтез может распространиться и на народ, страну, человечество, и так далее, до уровня связи со всем миром.

Такой синтез не предполагает утрату индивидуальности и состояние пассивной слитости или симбиоза. Это всегда отношения, свободные, активные, эмпатичные, в которых мы можем реализовать себя и свою аутентичность.

На этом уровне, выходящем за пределы индивидуального, мы приходим к тому, что происходит в том поле «между», которые создают отношения: к глубокому внутреннему резонансу и к основе любви, пронизывающей все наши аутентичные отношения, и ищем свое место в этом мире.

Библиография

Берн Э. Игры, в которые играют люди, Эксмо, 2012.

Бубер М. Я и Ты, Квинтэссенция, 1992.

Булюбаш И. Руководство по гештальт-терапии, Издательство института психотерапии, 2004.

Гарридо А. Я здесь, Простобук, 2013.

Майерс Д. Социальная психология, Питер, 1997.

Мюррей М. Узник иной войны, HRI Press, 2004.

Толстой Л. Исповедь. О жизни, Азбука, 2012.

Успенский П. В поисках чудесного, Издательство Чернышева, 1992.

Франкл В. Воля к смыслу, Эксмо-пресс, 2000.

Хиллман Д. Архетипическая психология, Когито-центр, 2006.

Юнг К.Г. Ответ Иову, ACT, 2001.

Ялом И. Экзистенциальная психотерапия, Класс, 1999.

Angyal A. A holistic theory. Neurosis and treatment, Viking Press, 1965.

Assagioli R. C.G. Jung and psychosynthesis, Psychosynthesis Research Foundation, 1967.

_________ Dynamic psychology and psychosynthesis, Psychosynthesis Research Foundation, 1959.

_________ Life as a game and stage performance (role playing), Psychosynthesis Research Foundation, 1973.

_________ Psychosynthesis, Turnstone Press,1975.

_________ Psychosynthesis: individual and social, Psychosynthesis Research Foundation, 1965.

_________ Psychosynthesis Typology, Institute of Psychosynthesis, 1983.

_________ Self-realization and psychological disturbances, Synthesis press, Synthesis 3/4, 1977.

_________ Spiritual Joy, The Beacon, 1942.

_________ The Balancing and Synthesis of Opposites, Psychosynthesis Research Foundation, 1972.

_________ The conflict between generations and the psychosynthesis of the human ages, Psychosynthesis Research Foundation, 1973.

_________ The Resolution of Conflicts and Spiritual Conflicts and Crises, Psychosynthesis Research Foundation, 1975.

__________ Transpersonal Development , Thorsons, 1993.

Brown M.Y. Growing Whole: Self-realization for the Great Turning , Psychosynthesis Press, 2009.

__________ Unfolding Self: The Practice of Psychosynthesis , Helios Press, 2004.

Chase T. When Rabbit Howls , Berkley Trade, 2002.

Crampton M. Answers from the unconscious , Synthesis Journal Volume 2, 1975.

__________ Psychosynthesis: some key aspects of theory and practice , Editions St-Yves, Quebec, 1977.

DeMause L. The history of childhood: the untold story of child abuse ,Peter Bedrick Books, 1974.

Ferrucci P. Inevitable Grace , Tarcher/Putnam, 1990.

__________ What We May Be , Tarcher/Putnam,1982.

Firman D. A transpersonal orientation: Psychosynthesis in the counselor’s office , The Synthesis Center Press, Amherst Massachusetts, 2008.

Firman J. A suggested change in the egg diagram , Psychosynthesis Palo Alto,2004.

__________ I and Self: re-visioning psychosynthesis , Psyhosynthesis Palo Alto, 1991.

__________ Self and Self-realization , Psychosynthesis Palo Alto, 1996.

Firman J., Gila A. A psychotherapy of love: psychosynthesis in practice , SUNY, 2010.

__________ Assagioli’s seven core concepts for psychosynthesis training , Psychosynthesis Palo Alto, 2007.

__________ On religious fanaticism. A look at Transpersonal identity disorder , Psychosynthesis Palo Alto, 2006.

__________ Psychosynthesis – A Psychology of the Spirit , SUNY, 2002.

__________ The Primal Wound , SUNY, 1997.

Firman J., Russell A. Opening to the inner child. Recovering authentic personality , Psychosynthesis Palo Alto, 1994.

__________ What is psychosynthesis? Psychosynthesis Palo Alto, 1993.

Firman J., Vargiu J. Dimensions of growth , Synthesis press, Synthesis ¾, 1977.

Haronian F. Psychosynthesis: a psychotherapist’s personal overview , Pastoral psychology, Vol 25, Number 1, 1976.

__________ The repression of the sublime , 1967.

Keen S. The golden mean of Roberto Assagioli , Psychology today, December, 1974.

Maslow A. Neurosis as a failure of personal growth , Humanitas, III, 1966.

__________ Toward a psychology of being , Princeton: Van Nostrand, 1962.

__________ Self-actualization and beyond. Challenges of humanistic psychology , New York: McGraw-Hill, 1967.

Meriam C. Digging up the past. Object relations and subpersonalities , Psychosynthesis Palo Alto,1994.

__________ Empathic ‘I’. Empathy in psychosynthesis therapy ,

Psychosynthesis Palo Alto, 1996.

Miller A. For your own good. Hidden cruelty in child-rearing and the roots of violence , New York, 1984.

Miller S. Dialogue with the Higher Self, Synthesis Press, Synthesis 2, 1977.

Ogbonnaya A.O. Person as community: an African understanding of the Person as an intrapsychic community, Journal of black psychology, Vol. 20 No. 1, February, 1994.

Parfitt W. Psychosynthesis: the Elements and Beyond, PS Avalon, 2006.

Rowan J. Discover Your Subpersonalities: Our Inner World and the People in It, Routledge, 1993.

Russell A. Integrating transpersonal experiences. Synthesis press, Synthesis ¾, 1977.

Stern D. The Interpersonal World of the Infant: A View from Psychoanalysis and Development, Basic Books, 1985.

Stone H., Stone S. Embracing ourselves: The Voice Dialogue Manual, Nataraj, 1998.

Taylor G. The essentials of psychosynthesis, 1967.

Vargiu J. Subpersonalities, Synthesis vol. 1, The synthesis press, 1974.

Whitmore D. Psychosynthesis Counselling in Action, SAGE Publications Ltd, 2004.

Wilber K. Eye to eye. The quest for a new paradigm, Shambhala, 2001.

Wilber K., Patten T., Leonard A., Morelli M. Integral life practice, Integral books, 2008.

Winnicott D. Playing and reality, Psychology press, 1971.

* * *

www.psychosynthesis.ru

Подпишитесь на новости сайта, чтобы получать информацию о готовящихся к выпуску книгах, курсах, тренингах и других мероприятиях, связанных с психосинтезом.

www.istrigin.ru Автор книги – Иван Стригин, практикующий психолог, специалист в области клинической психологии, психосинтеза и арт-терапии.

Content

Иван Стригин
Альтернатива выживанию. Введение в психосинтез

Глава 1 Выживание

Первичная рана

Выживающая личность

Контракт выживания

Транс выживания

Кризис трансформации

Глава 2 Множественность

Множественность и единство

Рождение субличности

Набор субличностей

Субличности и выживание

Отношения с субличностями

Синтез

Глава 3 Идентичность

Идентификация

Что мы знаем о «Я»

Разотождествление

Отражение

Персональная воля

Кто Я?

Глава 4 Бессознательное

Среднее бессознательное

Низшее бессознательное

Высшее бессознательное

Разделение

Динамика

Трансперсональное расстройство идентичности

Глава 5 Аутентичность

Возрастной психосинтез

Объединяющие центры

Открытость опыту

И что дальше?

Глава 6 Самореализация

Психология и духовность

Источник

Измерения развития личности

Персональное развитие

Трансперсональное развитие

Персональный психосинтез

Трансперсональный психосинтез

Духовный брак

Глава 7 Психосинтез

Модель личности

Стадии психосинтеза

Работа с субличностями

Я и Самость

Холистический подход

Трансперсональный подход

Библиография