Ирина Муравьева

Оттепель. Льдинкою растаю на губах

Выражаем благодарность кинокомпании ООО «Мармот-Фильм» и лично Валерию Тодоровскому и Дмитрию Давиденко за предоставленный сценарий и кадры из телесериала «Оттепель»

Глава 1

Лариса начала плакать ровно в полночь. Он случайно посмотрел на часы — как раз в эту минуту она начала лить слезы. Сейчас почти пять, а она все рыдает. Ему нелегко давались разрывы с женщинами, потому что он не переносил слез. А женщины плакали. Все, кроме Инги. Но Инга — не женщина, Инга — жена с железным характером. Они расстались восемь лет назад, но ему до сих пор становилось обидно и гадко, когда их развод вспоминался в подробностях. И то, как хотелось ей мстить, мстить и мстить. За эту измену, за этого цуцика. Спала с ним в квартире какого-то парня, который работал не то в Занзибаре, не то в Сингапуре.

— Послушай, а ты разве не изменял? — спросила она, когда все это выплыло.

Да, он изменял. Но ведь он же мужчина. А все мужики полигамны. Доказано. Сейчас, правда, речь не об Инге. Об этой совсем посторонней, чужой ему женщине, которая плачет почти пять часов. И что-то она говорит, говорит… Зачем говорить, когда все решено? Хрусталев давно определил для себя те черты, которые он не выносил в женщинах, как только у него пропадало физическое желание. Он не выносил настойчивости, глупых разговоров, пошлой философии по поводу жизни и чтения стихов. Сейчас ему, кажется, придется заново пройти именно через то, от чего его сразу начинает мутить.

— Послушай! — шелестела она сквозь слезы. — Хочешь, я расскажу тебе одну историю? Одну очень забавную и простую историю? Не хочешь? Но ты все же послушай: жила-была одна девочка, и все думали, что она очень счастлива. И знаешь почему?

— Нет, — сказал он и закурил. — Не знаю.

— Не знаешь? — вскрикнула она. — Все думали, что она счастлива, потому что во всем дворе только у нее были красные туфельки. Да! Красные туфельки в черный горошек!

Он встал и подошел к зеркалу. В зеркале он увидел себя и постороннюю женщину, которая, плача, размазывала тушь по лицу.

— Я вот думаю, — опять заговорила она, — вот если бы я была обезьянкой, маленькой смешной обезьянкой, неужели ты бы бросил меня? Ведь разве можно взять и бросить привязавшуюся к тебе обезьянку?

— У меня никогда не было обезьян, — пробормотал он, стряхивая пепел.

Она вдруг схватила со стола будильник и запустила ему в голову. Он увернулся, и будильник с визгом и стоном шмякнулся о стену. Хрусталев направился к двери, но Лариса неожиданно бросилась к его ногам, обхватила их и зарыдала так громко, что ему стало не по себе. Ну, что теперь делать с ней? Это истерика. Не «Скорую» же вызывать, черт возьми!

— Я тебя очень прошу! Я прошу тебя! Ну, не бросай меня! Пожалуйста! Ты только пойми, я умру без тебя! Я сразу умру!

— Перестань, а? Ну, хватит.

— Обещаю тебе, что не оставлю никаких предсмертных записок! Ни строчечки! Ты будешь абсолютно чист! Ты будешь чист, а меня не будет. Ведь это же именно то, что ты хочешь!

— Лариса, прости. Я тебя не люблю.

Она побледнела так сильно, что Хрусталеву чуть было не стало жаль ее, но он подавил эту жалость. Пусть только уйдет поскорее. Уйдет. Она широко раскрыла глаза и так, с широко раскрытыми глазами, разжала руки, отпустила его колени и медленно встала с пола.

— Ты прав, — пробормотала она, не спуская с него этих широко раскрытых глаз. — Ты прав. Это унизительно. Все, что я говорю тебе, все, что я делаю. Это унизительно. Ты прости меня.

— «Унизительно» здесь ни при чем. Нам было хорошо вместе. А сейчас… сейчас настало другое время.

— А, да! Да, конечно! — вскрикнула она и тут же зажала рот ладонью, перешла на шепот. — Тогда ты свари мне, пожалуйста, кофе. В самый последний раз. Можешь ты сварить мне кофе?

Она делает все, чтобы протянуть время. Только бы не уходить.

— Хорошо. Я сварю тебе кофе.

— Свари. И дай мне сигарету.

Чувствуя, как внутри поднимается мелкая холодная дрожь, он молча достал из письменного стола новую пачку и протянул ей. Она закурила и, отвернувшись от него, так что теперь он видел только ее длинную шею и часть очень бледной щеки, сильно, по-мужски затянулась, пристально глядя в окно. Пока он возился с кофе, она молчала, и ему становится невмоготу от этого молчания и звука ее дыхания, в котором опять угадывались подступающие слезы.

— Тебе в большую чашку? — спросил он, и тут она опять начала плакать.

Она уже не рыдала, а плакала молча, и слезы текли по ее лицу так же обильно и равнодушно, как струи дождя стекают по поверхности дерева. Он старался не смотреть на нее и аккуратно переливал кофе из джезвы в чашку. Несколько капель упали на стол, и он сердито вытер их краем ладони.

— «По улице моей который год звучат шаги…» — зашептала она, но он перебил ее:

— Умоляю тебя, только не стихи!

— Не хочешь стихов? Почему? Ведь красиво.

«Хочу одного, — думал он. — Уходи. Возьми свою сумочку и убирайся».

— А хочешь, — дымчатые глаза ее вдруг высохли и заблестели, — хочешь, я сейчас разденусь и голой выйду на улицу?

— Зачем? — усмехнулся он. — Не горячись. Ведь скоро трамваи пойдут. Неудобно.

Она стремительно расстегнула блузку, сняла лифчик, трусики, высоко заколола волосы, словно и они показались ей частью ненужной одежды, схватила сигаретную пачку, спички, и, гордо пройдя мимо него, открыла входную дверь и захлопнула ее за собой. Ушла, наконец. Но, конечно, вернется. Хотя, может быть, заберут в отделение. Дождешься тут! Спит еще наша милиция. И видит красивые добрые сны. Не справившись с собой, он все-таки выглянул в окно. Она спокойно сидела на лавочке, абсолютно голая, скульптурно-изящная, и курила. Солнце недоверчиво смотрело на голую женщину и, скользя по разным частям ее тела, пыталось убедиться, что она — настоящая. Из соседнего подъезда вышел всклоченный, видимо, только что проснувшийся парень в расстегнутой летней куртке и парусиновых туфлях. Он сделал несколько шагов и остановился как вкопанный. Нежное белокожее видение с ярко-розовыми сосками и темным внизу живота сидело, дымя сигаретой, на лавочке. Парень сделал шаг и снова остановился. Ясно было, что ему хочется то ли заорать, то ли спрятаться обратно в подъезд, то ли рискнуть и подойти поближе, дотронуться до белокожего чуда. Он прошел мимо Ларисы, но она не обратила на него никакого внимания, словно и впрямь не заметила. Семеня своими парусиновыми туфлями и став меньше ростом, парень почти побежал к трамвайной остановке, но несколько раз оглянулся на голую, и страх на простом и курносом лице сменился, в конце концов, восхищением.

Она докурила, погасила сигарету о спинку лавочки и отбросила окурок. Вынула шпильку, и волосы, вспыхнув от солнца, закрыли ей шею. Хрусталев отошел от окна. Сейчас она вернется сюда, и вся эта мука начнется сначала. Ну да. Так и есть. Она уже в кухне и даже не плачет.

— А ты и не верил? — наигранно-весело заговорила она. — Сознайся, что не верил! Иначе ты бы ведь остановил меня? Что молчишь? Неужели не остановил бы? Ну ладно, неважно! А я была бы отличной собакой. Если бы ты только захотел, я была бы для тебя самой умной, самой верной, самой тихой в мире собакой. Не хочешь? Ты даже и этого не хочешь? Ты, наверное, хочешь, чтобы я оделась? Хорошо. С удовольствием. Вот, видишь, блузочку я уже застегнула. А где мои трусики? Вот мои трусики. А ты все молчишь? Тогда я расскажу тебе, как я бы ждала тебя, если бы ты меня не бросил. Хрусталев! Я бы тебя ждала! Знаешь, что это такое, когда кто-нибудь кого-нибудь ждет? Вот ты закоченел, потому что на улице зима, ты продрог, тебя измучили на работе, но ты приходишь домой, а дома тепло и вкусно пахнет… Пахнет твоим домом. Где я тебя жду. И от меня тоже пахнет твоим домом. Мной пахнет. Ты ведь сказал однажды, что тебе нравится мой запах…

— Лариса, — он сморщился и перебил: — Вот кофе. Ты с сахаром будешь?

Она захохотала и замахала на него руками.

— Что я такого сказал?

— Ох, что ты сказал! — Она задохнулась от хохота. — Ты спросил, с сахаром ли я пью кофе или без сахара? Миленький мой, родной мой! Мы были вместе четыре месяца! Мы спали с тобой четыре месяца! Ты знаешь мое тело лучше, чем я сама его знаю! И теперь ты спрашиваешь, с сахаром или без сахара я пью этот чертов кофе! Да я же убью тебя, сволочь! Возьму и убью!

Он не успел остановить ее. Гибким кошачьим движением, вся выгнувшись, она прыгнула на него и вцепилась обеими руками в его волосы. Хрусталев заломил ей руки за спину и молча поволок ее к двери.

— Я к ведьме пойду! Слышишь? К ведьме! Я знаю одну! Все к ней ходят! Она тебя импотентом сделает! Ха-ха-ха! Представляешь, Хрусталев? Вокруг столько женщин, а ты импотент!

Он открыл дверь и вытолкнул ее на лестницу. Сейчас она начнет ломиться обратно. Нужно включить радио, чтобы не слышать ее воплей. Она начала ломиться обратно прежде, чем он успел сообразить, что вокруг люди, и все они сейчас проснутся от ее криков, и никакое радио не поможет.

— Открой мне! Открой! — умоляла она. — Открой, я прошу! Ну, не босиком же мне идти! Я забыла туфли!

Туфли она действительно забыла. Вот они, ее туфли. Смирно стоят у тахты, как побитые, и ждут ее. Сумочка рядом.

— Любимый мой! Милый! Открой! На секунду! Ведь я же люблю тебя! Слышишь? Люблю!

От этого слова у него всегда начинало стучать в правом виске. Он медленно потер там, где стучало, и поднял с пола туфли.

— Я не успела сказать тебе самого главного! Я беременна! Витя! Я жду ребенка! Нашего ребенка!

Все врет. Не ждет она никакого ребенка, месячные только закончились.

— Врешь, — сказал он в сторону двери.

— Да, вру! Но тогда объясни мне, в чем, где и когда я ошиблась? Должна же быть все же причина! Ты слышишь?

Он открыл дверь и протянул ей туфли и сумочку.

— Ах так! Даже разговаривать со мной не хочешь! Два слова! Только объяснить мне, только чтобы я поняла…

Она изо всей силы размахнулась сумочкой, но он увернулся, как тогда, от будильника, оттолкнул ее и захлопнул дверь изнутри. Она продолжала кричать, и к ее голосу присоединились другие голоса, — значит, она умудрилась разбудить соседей не только на этом этаже, но и наверху, и внизу, и сейчас все это перерастет в настоящий скандал, ему будут звонить милиционеры, и точно придется открыть. Он налил из бутылки вина прямо в чашку, опять закурил и залпом выпил. Налил еще. Лариса кричит. Все кричат. Ну, вот. Так и знал: уже воет сирена.

У милиционера, который первым переступил порог, было хмурое небритое лицо, второй — совсем мальчишка. Хмурый приложил руку к козырьку.

— Сержант Погодин. Почему вы жену из квартиры выгнали?

— Она мне не жена.

— Все равно. Паспорт предъявите, пожалуйста.

Изучение паспорта заняло минуты три, не меньше.

— Жена — не жена, а все-таки по-человечески надо, — без особой уверенности сказал, наконец, милиционер. — Вы какие примеры подаете…

Он оглянулся на своего напарника. Детское лицо у того ярко порозовело.

— Пройдемте, гражданка, — сказал хмурый милиционер Ларисе. — С утра весь подъезд взбаламутили. Так тоже нельзя.

Она посмотрела на Хрусталева. Теперь он знал, что видит ее в последний раз. Она уйдет. Уйдет и никогда не вернется. Он победил, но в этой победе было что-то постыдное. Да и вся его жизнь после развода была постыдной. Он знакомился с женщинами где угодно: в Доме кино, в поликлинике, в лифте. Квартира, которую он снимал, была в двух шагах от «Мосфильма». Женщины подчинялись ему, словно он их гипнотизировал. И первые две-три недели все было хорошо. А может быть, просто казалось. Хрусталев честно пытался не то чтобы полюбить, — он знал, что полюбить не удастся, — но хотя бы привязаться. Даже и этого не получалось. Хотя все они были красивыми или очень красивыми. Лариса была, например, очень красивой и сложена как богиня. Он во всех подробностях помнил, как они познакомились. В гостях у Юматова. Муза, жена Жоры Юматова, была помешана на вечеринках. Стол у них всегда ломился. К приходу гостей домработница пекла и парила, а черной икры, балыка, сервелата было столько, словно они собирались принять у себя целую армию. Лариса пришла с мужем. Хрусталев обратил внимание на ее светло-серые глаза, обведенные усталыми золотистыми тенями, словно она не спала несколько ночей подряд. Губы ее были ярко-красными и вкусно блестели. Разговаривая с кем-то из гостей, она нервно покусывала их, и, когда было пора садиться за стол, на этих красивых и полных губах почти не осталось краски. От этого ее усталые глаза только выиграли. Хрусталев отодвинул какую-то дамочку и сел рядом с Ларисой.

— Давайте я буду за вами ухаживать? — сказал Хрусталев.

— Давайте. — Она усмехнулась.

Он налил ей водки, но Лариса отрицательно покачала головой.

— Я предпочитаю коньяк.

— Тогда пригубите, — сказал Хрусталев.

— Зачем? — Она подняла светло-серые брови.

— Потом объясню.

Она отпила два глотка и поставила рюмку. Хрусталев залпом опрокинул в себя остальное.

— Теперь я знаю все ваши мысли, — сказал он ей тихо.

— Откуда?

Он прижал свое колено к ее. Если она отодвинется, всегда можно будет сослаться на тесноту и извиниться. Она не отодвинулась. Тогда он просунул руку под скатерть, нащупал ее ногу в нейлоновом скользком чулке и быстро положил эту ногу на свою, зажал ее крепко коленями. Она сидела — невозмутимая, спокойная, потягивала коньяк.

— Ну, как? — спросил Хрусталев. — Угадал ваши мысли?

Она кивнула. Начавшаяся зима показалась ему не такой тоскливой, темной и холодной, потому что была Лариса. Она приезжала на такси и оставалась с ним до глубокого вечера. На вопрос о муже пожимала плечами. Один раз сказала:

— У нас параллельные жизни.

В конце апреля, когда Хрусталев начал потихоньку уставать от ее посещений, Лариса заговорила о разводе с мужем и браке с ним, Хрусталевым. Он попробовал отшутиться. На следующий день тема повторилась. Ей почему-то не приходило в голову, что он не только не думает о том, чтобы жениться вторично, но и просто-напросто не собирается связывать свою жизнь с ее жизнью. Тем более она не заподозрила, что одновременно с ней он время от времени встречался с другими женщинами, и ее роль в его жизни была настолько же ограничена, как и роль этих женщин. В конце концов он не выдержал и вчера вечером объяснился с ней по-настоящему. И вот чем все это закончилось. Да, стыдно, но все-таки лучше, чем ложь.

Оставшись один, Хрусталев с размаху бросился на тахту и зажмурился. Поспать еще? Голова трещит. Он посмотрел на часы. Будильник разбила. Вот дура. Нет, поспать не удастся. В десять нужно быть на «Мосфильме».

Глава 2

Он точно знал, что любит свою дочь и свою работу. Поэтому всякий раз, когда он видел дочь, у него начинало слегка пощипывать в носу от умиления, а всякий раз, когда он подъезжал к проходной «Мосфильма» и показывал пропуск, в груди что-то екало. Впрочем, об этом никто не должен был догадываться. Зачем? Все заняты собой, и это нормально.

Первым, кого он увидел, был любимец всей страны актер Гена Будник. Хрусталев не понимал этого франтоватого и уклончивого парня. С одной стороны, Будник определенно был не глуп, иногда даже забавен, как актер — не велик, конечно, но профессионал, и в то же время что-то в нем настораживало Хрусталева. Разбираться, что именно настораживало, и тратить время на Будника он не собирался. Живет рядом Будник, ну, и на здоровье. Раздражало только то, что Будник всегда был окружен поклонницами, и даже просто пройти рядом с ним по какому-нибудь самому тихому переулку — и то не удавалось: поклонницы выныривали словно из-под асфальта. Вот и сейчас: пестрая толпа девушек из массовки, наряжены какими-то поселянками, щеки нарумянены, глаза блестят. Окружили своего ненаглядного, который пытается пробиться сквозь их сарафаны и косы к своей темно-серой «Победе». Визжат, как весенние кошки.

— Товарищ Будник! Мы вас любим! Мы вас так любим! Вы даже и представить не можете!

— Могу, могу, — кисло кивал Будник, подписывая открытки со своим собственным портретом. — Но, девушки, милые, мне через десять минут нужно в Доме культуры быть! Пощадите! Опаздываю!

Поселянки заглушили его слова поросячьим визгом.

— Ой, девушки! — всполошился Будник. — Вы только посмотрите, кто приехал! Самый гениальный в мире оператор! Художник и гений! Виктор Хрусталев! Вот вам у кого нужно автографы просить! А не у меня! Такие гениальные операторы, как Хрусталев, — они на меня и внимания не обращают! Не пара я им!

— Да ладно тебе, — пробурчал Хрусталев. — Не верьте ему…

Ну, все: началось. В коридоре на Хрусталева налетела Регина Марковна. Со вчерашнего дня она потолстела еще больше. Скоро будет влезать только в костюм Масленицы — висит в костюмерной, огромный, тяжелый, к нему еще красный платок полагается.

— Витя! — застонала Регина Марковна. — Только ты мне можешь помочь! Больше никто! У нас режиссер Килькин, Витя, тронулся!

— А я-то при чем?

— Что значит: при чем? Ты бы хоть поинтересовался, что происходит. Витя! Он хочет кадр надвигающегося поезда знаешь как снимать? Не знаешь? Так знай! Он снизу его хочет снимать! Ты слышишь меня, Витя! Сни-и-и-и-зу!

— Ну, снизу так снизу. Ящик коньяка поставит — сниму.

У Регины Марковны приоткрылся рот. Хрусталев двинулся дальше и чуть не столкнулся лбами с осветителем Аркашей Сомовым, выходящим из уборной с таким видом, как будто его там пытали.

— Извини, Витя, руку не протягиваю: мокрая. Ну, как ты?

— Нормально. А ты?

— Я? Жуть, Витя, жуть! Тата про Нюсю узнала!

— А кто это: Нюся?

— Да есть тут одна, в костюмерной… Но дело не в Нюсе! Я тебе, Витя, одному могу все рассказать, как было…

Регина Марковна оттолкнула щуплого Сомова своим очень пышным и влажным плечом:

— Аркадий! Иди в жопу! У нас разговор здесь серьезный, не лезь!

— Я вам, Регина Марковна, — усмехнулся Хрусталев, — уже ответил: ящик коньяка — и сниму вам поезд откуда хотите. Хоть из-под земли. Пусть ваш режиссер не волнуется. Ладно, я буду в «стекляшке».

Ему вдруг остро захотелось остаться одному. Почему в последнее время ему все время хочется остаться одному? И чтобы никто, ни одна живая душа не знала, где он. «Стекляшка» была, однако, не самым лучшим местом для уединения. Он сел за столик у окна. Ни один человек на «Мосфильме» не посмел бы назвать «стекляшку» забегаловкой. Дело не в меню и не в посуде — такой же простой, как везде. Дело в Гоше. Неважно, что он числится официантом. Числиться можно кем угодно. Но вы вот добейтесь того, чтобы числиться официантом, а выглядеть как дирижер. Нет, вы не добьетесь, а Гоша добился! И черная бабочка на его белой как снег, ослепительной, жесткой рубашке — тому подтверждение. Улыбается Гоша, кстати, далеко не всем. Но Хрусталеву улыбнулся, и птичий, дирижерский нос его приветливо залоснился.

— Ну вот, к нам и Виктор пожаловал. Что пить будем, Виктор Сергеич?

— Пока ничего, Гоша. Кофе свари мне. Но только покрепче.

Он ждал, пока ему сварят кофе, и смотрел в окно. Какая пыльная листва в Москве. Полили бы все-таки. А лучше пошел бы сейчас сильный дождь. Сверкающий ливень, чтобы пузырилось. Хрусталев любил дождь. Солнце всегда казалось ему слишком назойливым, оно как будто лезло в душу, а дождь успокаивал, в детстве особенно.

Надо будет заглянуть к Кривицкому, он, наверное, в павильоне. Люся снимает. Она хорошая баба, своя, боится только, чтобы ее не сковырнул какой-нибудь шибко «талантливый». Но ему она верит и знает, что Хрусталев никому не перебегает дорогу.

Кривицкий был действительно в павильоне и снимал. Он сидел в кресле, а рядом с ним слегка дымилась полная окурков пепельница. В одной руке у Кривицкого был надкусанный бублик, в другой сигарета. Изредка он бросал сердитые взгляды на Люсю, как будто она была виновата в том, что ему приходится смотреть на эту бездарную дрянь. А Люся снимала бездарную дрянь, и узкое лицо ее со сдвинутыми на лоб большими очками казалось вполне безразличным. Сейчас вот снимали поющую барышню. Да, черт возьми: как ее? Кривицкий заглянул в бумажку, лежащую рядом с пепельницей. Оксаной зовут, Голубеевой. Откуда взялась она здесь, Голубеева? Кто ее пристраивает? И голос какой-то противный. Как будто ножом по стеклу. Хорошенькая. Ну и что? Ведь петь не умеет. И мужики эти в комбинезонах, подтанцовка эта, тоже никуда не годятся. Все нужно менять.

Оксана Голубеева была совсем недурна собою. Она изо всех сил старалась понравиться режиссеру с бубликом в одной руке и сигаретой в другой, потому что от этого режиссера зависела ее судьба. От него, с его бубликом и сигаретой, зависело сейчас, возьмут ли ее на эту роль, станет ли она великой актрисой, заблестят ли ее портреты на стенах домов — все на свете зависело от него, — а он был нахмуренным, не замечал ни нового платья в лиловых цветочках, ни челки, ни ярко накрашенных губ, которыми… Которыми — да! — и с восторгом, с восторгом, она бы его всего зацеловала — отдай он ей только заглавную роль! От этих мыслей голос Оксаны Голубеевой сорвался, и последние слова прозвучали скомканно. Кривицкий начал медленно подыматься со своего кресла. Она разрыдалась.

— Федор Андреич! Ведь это случайно! У меня в самом конце переход не получился! Можно я еще разочек попробую? Всего только разик?

Рыдая, она грациозно отставила ногу и встала так, чтобы перекрыть Кривицкому дорогу к выходу.

— Ну-ну-ну… Ну, что же так плакать? Как вас там? Оксана? Ну, что же так плакать, Оксаночка? И спели отлично. И все хорошо…

Она сделала судорожное движение, как будто сейчас упадет на колени. И он, растерявшийся, сделал шаг в сторону. Тут же подскочила проклятая ассистентка.

— Не задерживайте Федора Андреича! Он же вам сказал, что вы прекрасно пели! Сказал ведь? Так что теперь плакать?

— Вот именно! Я же сказал! Давайте следующую! Кто там у нас следующая? А ты, Люся, выйди пока, покури. Но только не больше чем десять минут.

Две нарядно одетые девушки, смирно сидящие рядом на диванчике, встрепенулись и проводили поникшую Голубееву злорадными взглядами.

— Так-так, — забормотал Кривицкий, разглядывая девушек с таким видом, с которым владельцы крепостных балетов разглядывали своих артисток. — Так-так… Вас как зовут, милая?

Девушка, к которой он обратился, залилась яркой вишневой краской.

— Я Галя. Галина Чиркова.

— Петь умеете?

— Конечно умею! Сценарий мне очень понравился.

— Ну, значит, попробуем. У тебя ко мне вопросы какие-то, Люся?

— Хотела вам что-то сказать…

— Хотела — скажи!

Весь «Мосфильм» знал, что когда у Кривицкого начинают раздуваться ноздри, разговор лучше не продолжать. Но Люсе Полыниной было наплевать на режиссерские ноздри.

— Время теряешь, Федя, — шепнула она в самое ухо Кривицкого. — Куда нам такую? Глазки крысиные, подбородок махонький. Мы с крупным планом замучаемся. Такую не загримируешь.

— Иди покури, я сказал! Все лезут ко мне, все мешают! Иди покури!

Про Люсю говорили, что она никогда не обижается. Это было правдой: она никогда не обижалась, потому что не умела этого и не любила. Обидеться, считала она, значит затаить что-то недоброе против человека, а ему об этом не сказать. А Люся всегда говорила. Ее прямота и привлекала, и немного отталкивала одновременно. Точно так же, как и привлекала, и отталкивала ее мешковатая внешность. Казалось бы, что уж там проще? Завей волосы, сделай высокую укладку, а не ходи с этим дурацким конским хвостом, не открывай свои оттопыренные уши! Глаза можно очень красиво накрасить. Да что там накрасить! Можно нарисовать, и будут глаза, как у Лоллобриджиды. Одеться, тем более здесь, на «Мосфильме», вообще пустяки: спекулянты приносят, сотрудницы меряют прямо в уборных, стреляют десятку до новой получки, выходят такими, что их не узнаешь! Но Люся была просто неисправима. Выкуривала за день пачку «Казбека», а то и полторы, рубила в глаза правду-матку, носила ковбойки из «Детского мира». Такая простая, как черный хлеб с солью. Любите и жалуйте.

Делать нечего — раз у Кривицкого начали раздуваться ноздри, спорить с ним бесполезно. Она затянулась папиросой, заложила за оттопыренное ухо выбившуюся прядь и пошла в «стекляшку». Ну, так и есть: Хрусталев. Кофе пьет. Она подошла, обнялись.

— Ты, Витя, живой? Мать твою! А мне тут страстей разных наговорили…

— Не верь.

— Да ладно, не верь! Ты мне лучше скажи, правда это или нет, что ты с Сенчуком прямо на съемках подрался?

— Мы с ним разошлись в понимании природы творчества.

Люся чуть не взвизгнула от восторга:

— Какого еще творчества! Бабу небось не поделили?

— Ну, хватит об этом, Люсьена. С кем ты сейчас снимаешь?

— С Кривицким снимаю. Стахановец наш. Одну фильму сдали, другую снимаем.

— Опять песни-пляски?

— Да, все для народа. Говно, в общем, Витя.

— А где не говно? Пойдем, я его поприветствую.

Федор Кривицкий сидел на том же кресле, только пепельница уже не дымилась, потому что ее минуту назад опустошили, а новая сигарета, забытая в углу режиссерского рта, погасла сама собой. Бублики тоже закончились, скорее всего, их потаскали во время перерыва. Хрусталев вошел с распростертыми объятьями.

— Ну что, подкаблучник? Работаешь?

Кривицкий выронил погасшую сигарету.

— Витюха! Да где ж ты, родной, пропадаешь?

— Кто? Я пропадаю? Ты, милый мой, даже и не удосужился сказать, что картину опять запускаешь. Так кто пропадает-то, а?

— К чертям замотался совсем! Но исправлюсь. Даю тебе слово: исправлюсь сегодня же. Я вот через часок закончу, и едем ко мне. Отметим. И Надю порадуем. Тихо, семейно: ты, я и она, то есть Люся. Вина надо взять. Бутылок пять хватит?

— Люся вина не пьет. Она у нас девушка капризная. Ее Бондарчук недавно на банкете пытался лучшим французским вином угостить, и то ведь не вышло! Одну водку хлещет большими стаканами!

Ассистентка, серенькая, как мышь, всунула голову между Хрусталевым и Кривицким.

— Федор Андреич, я извиняюсь. Актриса эта, Оксана Голубеева, ни за что уходить не хочет. Сидит, ревет, вас дожидается. Еще, говорит, разочек дайте ей попробоваться. С подругой сидит.

Кривицкий схватился за остатки волос обеими руками.

— Не дают мне работать, Витя! Не дают! То одно, то другое. Пленку привезли — так что ты думаешь? Полпартии брака! Назад отсылать? А где у меня гарантия, что другая без брака придет? Актрисы замучили! Одна беременная, у другой истерика, третья не в форме, а эти, которые на пробу приходят, от них вообще повеситься можно!

— Ты, Федя, заканчивай тут побыстрей, а я пойду твоих истеричек успокою, — с легкой заинтересованностью в голосе сказал Хрусталев. — Мне, знаешь, не привыкать…

— Нет, ну, подожди! Так тоже нельзя. Меня за вампира же будут считать! Я сам разберусь. Где она, эта Голубеева?

Оксана Голубеева твердо решила никуда не уходить. До сегодняшнего дня ни разу в жизни не было, чтобы ее круглые колени, сверкающие из-под юбки, ее лучистые глаза, крутая челка и весь ее облик — девушки мягкой и одновременно решительной, веселой и все-таки очень серьезной, готовой к любви и при этом не шлюхи, — не было такого, чтобы все это вместе не бросало мужчин к ее слегка полным, но стройным ногам. Вот не было, нет и не будет. Увидев растерянного Кривицкого в сопровождении худощавого мужчины с лицом резким, но очень красивым и даже отдаленно напоминающим Маяковского, Оксана вскочила.

— Федор Андреич! Можно я еще раз? У меня этот переход знаете почему не получился? Ведь я от волнения! Больше нипочему!

Хрусталев усмехнулся:

— Девушка, милая, все глупости в мире происходят исключительно от волнения! Поверьте моему грустному опыту. А как вас зовут, между прочим?

— Оксаной. А вас?

— Меня? Меня Виктором.

— Ах, очень приятно!

— Мне тоже приятно. Если вы, милая Оксана, располагаете временем, не согласитесь ли вы украсить собой наше скромное общество? Мы едем к Кривицкому в гости. Нас там заждалась одна девушка. Прекрасная девушка Надя…

— Ой! Это чудесно! Конечно, поеду. Но я здесь с подругой…

— Подругу берем. Какая подруга? Вот эта? Конечно, берем!

На лице Кривицкого появилось отчаяние. Он знал Хрусталева не первый год и тут же почувствовал, что у Виктора поганое настроение, он хочет развлечься, а все остальное ему трын-трава. Как ехать сейчас к нему в гости? В такой вот компании? Да Надя такое устроит! Он незаметно дернул Хрусталева за рукав.

— Ты, Витя, сдурел? Жена на сносях, а я к ней с двумя… Ну, сам понимаешь…

— А мы для прикрытия Костю прихватим. Ты тут давай, сворачивай свою лавочку, а я к Константину сгоняю в общагу. Небось еще глаз не продрал, алкаш старый!

До общежития Паршина было десять минут на машине. Студенты и аспиранты жили по двое, а Паршин — один. Комнату ему устроил Кривицкий по великому блату, когда Паршина выгнала из дому жена. Хрусталев честно считал его гениальным сценаристом. Да, может быть, и Кривицкий считал его гениальным сценаристом, но помалкивал. Сценарии Паршина были рассчитаны на каких-то других режиссеров. Другие режиссеры на «Мосфильме» не приживались. Год назад Паршин бросил пить, шептались даже, что он закодировался, но толком никто ничего не знал: сценарист умел держать язык за зубами. Один раз они с Хрусталевым поговорили по душам, но оба потом пожалели об этом. Хрусталев, во всяком случае, точно пожалел, потому что с той минуты, как он рассказал Паршину, что после школы почти год проработал в отцовском КБ, вытачивал детали для моделей военных самолетов и поэтому получил бронь, не попал на фронт, — с этой минуты ему стало казаться, что Паршин иногда смотрит на него с недоумением, а может, и неприязнью, хотя внешне они дружили, как прежде, и виделись часто. Один только раз Паршин пробормотал:

— Хорошо, Витька, что я тебя моложе.

— Почему хорошо?

— У меня никогда не было твоего выбора, — и спрятал глаза под очками.

— Выбор, между прочим, — взорвался тогда Хрусталев, — не был моим! Мать лежала после инфаркта. Ее это точно убило бы! А кроме того… — И он замолчал, сам испугался того, что пришло в голову.

— Что кроме того?

— А кроме того, — сказал Хрусталев, — мы все выбираем. Всегда. Между жизнью и смертью.

Паршин быстро, странно посмотрел на него, но промолчал.

Сейчас он был в своей комнате и, разумеется, спал. Хрусталев откинул одеяло.

— Подъем! Труба трубит! Вставай, сценарист, тебя ждет вся страна!

Паршин начал нашаривать очки, но так и не нашарил. Прищурился близорукими глазами.

— На тебя посмотреть, — усмехнулся Хрусталев, — так ты просто ангел. А в ангеле этом… Ну, ладно. Поехали.

Паршин нащупал рукой брюки, поспешно надел их.

— Куда нужно ехать?

— К Кривицкому, Костя. Не так у нас много с тобой вариантов. Мыться-бриться, одеваться! На улице жду, только ты побыстрей.

Кривицкий с Люсей, оказывается, уже успели отбыть на служебной машине. Ассистенка передала ему записку, написанную размашистым барским почерком Кривицкого, не признававшего ни одного знака препинания, кроме восклицательного: «Костя и Виктор! Где вас сволочи так долго носит! Еду с Люсей! Жратву и вино с водкой купим по дороге! Дома все есть можно и не покупать! Но нету спиртного а если купить одного спиртного Наденька сразу выгонит! Берите своих девок и приезжайте! Жму руку! Федор».

Глава 3

Дача режиссера Кривицкого стояла особняком в высоком сосновом бору. Когда красный «Москвич» Хрусталева затормозил у калитки, закатное солнце ярко освещало пестрые цветы на лужайке, золотило большие окна, а лестница, ведущая на террасу, казалась почти что янтарной. Оксана Голубеева птицей выпорхнула из машины.

— Боже мой! Как в раю!

— Где вы, там и рай, — галантно подхватил Паршин, делая вид, что хочет поцеловать ее в щеку, но не решается. — Ах, эта девушка-а-а-а! С ума меня свела-а-а-а! Разбила сердце мне-е-е! Па-а-акой взя-я-яла!

Паршин нажал кнопку звонка. Долго не открывали. В глазах Хрусталева зажглись огоньки.

— Никак нас пускать не хотят?

Открывшая им красавица с полным лицом и небрежно подколотыми русыми волосами, судя по размерам ее живота, со дня на день ждала ребенка. Белый передник, надетый поверх пестренького платья, вздымался чуть ли не до самого подбородка. Увидев актрис, особенно Голубееву, с фальшивой радостью просиявшую своими глазами и обнажившую зубы так сильно, что открылись бледно-розовые десны, красавица вдруг потемнела всем властным и бледным лицом.

— Вот, Наденька, они и приехали, — хлопотливо заговорил Кривицкий, выныривая из боковой комнаты. — А мы заждались. На дорогах — кошмар! Сюда не пускают, здесь — пробка, там — пробка… Знакомься.

— Очень рада, — еле разжимая губы, произнесла Наденька. — Проходите, пожалуйста. Мне еще повозиться придется.

Она сверкнула на мужа глазами и, плавно повернувшись, понесла свой живот к двери. Гости смутились. Кривицкий развел руками.

— Беременность, други. От беременности и не такое бывает. Некоторых, говорят, совсем узнать нельзя… Пойду, помогу. Вы уж тут не скучайте…

Паршин подмигнул Хрусталеву, и оба засмеялись.

— Садитесь, девушки, располагайтесь, — весело сказал Паршин. — Оксана! Садитесь ко мне на колени!

Он быстро опустился в кресло и хлопнул себя по коленке.

— Нет, лучше я книжечки здесь посмотрю, — ласково улыбаясь, сказала Оксана Голубеева и отошла к недавно приобретенному книжному шкафу с красивым названием «хельга» производства Германской Демократической Республики. — Какие прекрасные книги! И сколько!

Дача Кривицкого была обставлена по последней моде. Красные кресла удачно перекликались с ярко-синим ковром, застилавшим пространство под большим обеденным столом. В буфете сверкало чешское стекло, среди которого были с большим вкусом расставлены гэдээровские фарфоровые фигурки. Одна из них — фигуристка с нежно-голубоватыми волосами — изогнулась, стоя на одной ноге, а другую ногу, облаченную в изящный ботинок с коньком, подняла аж до виска. Радовали глаз и фигурки балерин, застывших с поднятыми над головой тоненькими руками и как-то особенно грациозно оттопыривших мизинцы, теннисистов в ярко-белых рубашках с красивыми ракетками в руках, собак с такими прекрасными умными мордами, что каждой хотелось дать кость.

Надя Кривицкая сидела в кухне на табуретке и листала неподъемную книгу «Домоводство», подаренную ей на свадьбу. На звук мужниных шагов никак не отреагировала.

— Солнышко мое, — угодливо сказал Кривицкий. — Ну, так получилось… Я к этим барышням вообще никакого отношения не имею. Сам первый раз вижу.

— Зачем тогда их привозить? — спросила жена. — Они проголодались? Столовая, что ли, закрыта?

— Ну, так получилось. А ты не волнуйся. Тебе разве можно сейчас волноваться?

— Да ладно, подлиза! Иди развлекай! А мне гони Люсю сюда! Она в сад пошла! Розы нюхает.

И пока Люся, извлеченная хозяином из сада, помогала Наде на кухне, а Голубеева, устроившись в кресле, болтая стройной полноватой ножкой, смотрела, как солнце садится за кроны, Константин Паршин, только что открывший зубами бутылку красного вина, рассказывал что-то Хрусталеву, который устало кивал головой.

— И что? Завернули? — спросил Хрусталев.

— Еще бы! И с треском! Камня на камне не оставили. Не может, говорят, комсомолец в наше время не обсуждать с любимой девушкой китайских коммунистов и не беспокоиться о счастье всего человечества!

— Ты забыл о перевыполнении плана, — ухмыльнулся Хрусталев. — Не может он не обсуждать перевыполнение плана.

— Не обсуждать, а петь, — поправила Люся, вышедшая из кухни с двумя салатами в руках. — Не петь он не может. У нас с Федей все вон поют, надрываются.

— Опять укусила! — сочно засмеялся Кривицкий. — Ведь я же все слышу! А что тут такого? Поют. Пусть поют! И я, дурак, пел. Когда был комсомольцем.

Оксана Голубеева кокетливо засмеялась:

— Верно, Федор Андреич! Вот я, например, восьмой год в комсомоле…

— Как это восьмой? — ахнула ее молчаливая подруга. — Откуда восьмой? Тебе же сейчас…

Костя Паршин торопливо перебил ее:

— Подставляем бокалы! Какие наши годы? Кто их подсчитывает? Я тому, кто их подсчитывает, лично, вот этими рабочими руками, все зубы вышибу! Девушки наши не прибавляют в возрасте, а убавляют, и красота их бессмертна, как красота Марины Влади!

— Видела я вашу Влади! — закуривая, вклинилась Люся. — Лицо — просто блин… Нет, Вить, я серьезно! Ее очень ловко снимают. А так, присмотреться — большой белый блин.

— Они у меня доиграются, — вдруг сказал Паршин и с грохотом поставил на стол опустошенную бутылку. — Я серьезно говорю: доиграются они у меня! Возьму да и напишу все как есть: приехал комсомолец на нашу ударную стройку, увидел подробности, сразу запил. Пил-пил, а потом поднялся на крышу и — вниз! Об асфальт! Все мозги разлетелись.

Хрусталев быстро посмотрел на Оксану, у которой высоко взлетели подрисованные брови, на ее молчаливую подругу, поймал укоризненный взгляд Кривицкого и под столом наступил Паршину на ногу.

— Пьем и закусываем! Пьем и закусываем! За прекрасную девушку Надю и того наследника или наследницу, которого или которую — этого мы пока не знаем — она вот-вот подарит нашему замечательному другу и художнику с большой буквы Феде! И потанцуем, наконец! Где у тебя, Феденька, эта пластинка с рок-н-роллом?

— Не пластинка, а копия на рентгеновском снимке, — пробормотал Кривицкий. — Где же я тебе пластинку возьму?

Поели салатов, выпили, Надя принесла сациви, дымящийся плов. Опять выпили, отведали плова. Стол постепенно становился похожим на пейзаж после боя. Белая скатерть краснела пятнами вина, на тарелках лежали обглоданные куриные кости, в пепельницах тускнел сигаретный пепел. Кривицкий поставил «пластинку», и дух негритянской свободы ворвался на эту красивую дачу. Оксана Голубеева, только что заново накрасившая губы, подхватила свою молчаливую подругу, и они пошли лихо выделывать ногами стремительные круги и зигзаги. Надя Кривицкая, на лице у которой недвусмысленно читалось отношение к танцующим, внимательно смотрела на то, как полупрозрачная юбка Оксаны взлетает все выше, и выше, и выше, и, кажется, скоро совсем улетит. Хрусталев, сильно выпивший и от этого еще больше помрачневший, поднялся, держа в руке доверху налитый бокал.

— Тост у меня, товарищи! Всем — тихо! У меня тост! Я поднимаю этот бокал за нашего дорогого хозяина! За тебя, Федя! За то, что любишь работать и работаешь на полную катушку! Ты, Федя, счастливый человек! Ты искренний человек! Тебе предлагают, и ты берешься, долго не раздумывая, и народ валом валит на твои фильмы, потому что народ тоже долго не раздумывает, и все, в конце концов, счастливы…

Тут Надя сняла белый фартук, открыла цветочный орнамент на простеньком платье, и все вдруг заметили каждый цветок, поскольку живот натянул платье так, что каждый цветок стал значительно больше, и громко спросила:

— Не стыдно вам, Виктор?

Хрусталев побледнел и поставил свой бокал обратно на скатерть.

— Не стыдно вам, да? Сидите в гостях, и мы вас угощаем, стараемся, пьете, простите, как лошадь, и вдруг такой тост? Вы хотите сказать, что Федины фильмы не для интеллигенции? Что все его фильмы на быдло рассчитаны? Поэтому быдло его так и любит? Что Федя бездарный, и только бездарность нужна простым людям?

— Да разве я… Надя! — сказал Хрусталев. — Откуда вы взяли все это? Я разве…

— Вы думаете, я ваших фильмов не видела? Все видела, не сомневайтесь! Все знаю! Но я ничегошеньки не поняла! Зачем, извините меня, девушка отдается человеку, за которого она замуж не собирается и которого она не любит? Из жалости, что ли? Из жалости можно вон кухню помыть, картошку почистить! Да, это из жалости! И что она, бедная, все выпивает? Почти в каждой сцене она выпивает! Да если так пить, и работать не сможешь! А, кстати, о чем она столько грустит? У меня, между прочим, высшее медицинское образование, а я так и не догадалась — о чем? Другие — нормальные — тоже не поняли! Вы не для нормальных людей это сделали! Поэтому к вам люди и не идут! А к Феде идут! Вы зачем к нам приехали? Баб своих повеселить захотели?

Кривицкий растерянно крякнул, и Надя опомнилась.

— Ой, мамочки! Что я сказала!

Оксана Голубеева закрыла лицо руками. Кривицкий осторожно обхватил жену за плечи и повел ее к двери. Через несколько минут он вернулся.

— Расстроилась, плачет. Я вас прошу: не принимайте близко к сердцу. Беременность, знаете… Других, говорят, просто и не узнать…

— Да ладно тебе, Федя, — вздохнул Хрусталев. — Все мы понимаем. Давай такси вызовем. Девушек нужно домой доставить. Им спать пора.

— А ваша машина? — Оксана Голубеева посмотрела на него большими глазами. — А вы что, не едете? Вы, Виктор, меня проводить не хотите?

— Пойдем посидим тут в буфете на станции, — негромко сказал ему Паршин. — Обсудим. Буфет круглосуточный.

Хрусталев театрально поклонился Оксане Голубеевой.

— Видишь, моя радость, как мы вкалываем? И днем, и ночью. Круглосуточно и без перерыва. Никакой личной жизни.

В станционном буфете, кроме Хрусталева и Паршина, сидели двое: растрепанная пьяная женщина и молодой человек, почти мальчик, похожий на нее чертами лица и, скорее всего, сын. Они тихо пили, не закусывая, и тихо спорили. Мать, судя по всему, о чем-то просила сына, а он отказывался.

Уже начинало светать, а Паршин с Хрусталевым, глядя друг на друга красными, воспаленными глазами, говорили и говорили. Оба чувствовали, что эта ночь с запахом левкоев, плывущим из привокзального палисадника, и этот заляпанный стол, и тарелка с солеными огурцами, от которых они понемногу откусывали и клали огрызки обратно в тарелку, а главное, водка, с помощью которой разговор их постепенно приобретал серьезный смысл, — все это больше никогда не повторится, и нужно успеть, нужно договорить…

— Слушай, Витька! — И Паршин опять наливал. — Слушай! Ведь мы скоро сдохнем. У тебя хоть дочка останется, а кто у меня? Никого! И кто про нас вспомнит? Никто! Нет, ты слушай! Вчера я сценарий закончил. Роскошный! Я лучше его ничего не писал и не напишу! Никогда. Вот в чем дело. А ведь завернут! Ведь опять завернут! И все. И зачем я живу? Ну, ответь!

— Мне дашь почитать?

— Дам, конечно. Зачем? Его все равно завернут. Почитай!

К семи в буфет начали стекаться люди, и Паршин с Хрусталевым, тяжело поднявшись и по очереди посетив вонючую уборную, из крана которой скупо сочилась вода, вывалились на не остывшую за ночь платформу и подошли к красному «Москвичу».

— Ты ехать-то можешь? — спросил грустно Паршин.

— Садись, сам увидишь.

Глава 4

Кто из них предложил нагрянуть в эту квартиру, где было не продохнуть от табачного дыма и на диване, покрытом вытертым клетчатым пледом, играл на гитаре какой-то патлатый, с черными подглазьями, молодой человек, а набившиеся в комнату люди не думали расходиться, хотя за окном уже слепило солнце и полная света Москва кипела трамваями, птицами, криками. Они не помнили, зачем они вдруг нагрянули в эту квартиру и послушали патлатого юношу, но они это сделали, потому что им не хотелось расставаться, и они уже сказали друг другу, что оба они гении и никто их толком не понимал и не поймет. А ближе к полудню они, опять-таки непонятно как, вдруг очутились на детской площадке, где из-за жары не было ни одного ребенка, и карусель была пуста, как город, оставленный жителями. День долго тянулся, они пили, пили… Их кто-то толкал, и они огрызались, и спали на лавочке в парке, и плакали.

Что было потом? Ничего. Темнота. Какие-то звуки. Вообще что-то странное.

Это происходило, кажется, во вторник. А в четверг Хрусталев лежал на своей тахте, морщился от мигрени и пил рассол, понимая, что на работу он просто-напросто не доедет, а надо лежать, ждать, пока его не отпустит мигрень. Было утро. Телефон, к которому он твердо решил не подходить, разрывался. Он разрывался так, словно был живым человеком, которому нужна срочная помощь. Хрусталев плюнул, завернулся в простыню и снял трубку.

В трубке рыдала Регина Марковна.

— Витя, ты? У нас тут такое… Костя Паршин из окна упал… Насмерть, Витя, насмерть! Послезавтра похороны.

Легкий и теплый дождик пошел с самого утра, и, когда гроб уже готовились опустить в могилу, дождь вдруг припустил посильней, от чего листва на деревьях, заждавшаяся этого дождя, сочно и ярко заблестела. Хрусталев сидел неподалеку ото всех на низенькой скамеечке у чужого, потускневшего от времени камня со стершейся надписью и тупо смотрел под ноги. Люся подошла, примостилась рядом и закурила.

— Не хочу я все эти речи слушать! Я знаю одно. Не мог Костя сам. Не верю я этому.

— Жена его здесь? — спросил Хрусталев.

— Ты что? Обалдел? Какая жена? Она давно замужем. Муж — дипломат. Они вроде в Турции или в Швейцарии…

Хрусталев затравленно посмотрел на нее и, ничего не ответив, пошел туда, где уже начали забрасывать новенький гроб комьями мокрой земли. Он остановился за спиной женщины, с которой его связывало столько, что даже большой черный платок, которым была укутана ее голова и плечи, не смог бы помешать ему узнать эту женщину в любой обстановке и при любом освещении. Она обернулась, заплаканная.

— А, ты! Где ты был? Здравствуй, Витя.

Он провел пальцем по ее мокрой щеке.

— Ты плачешь? Ах, боже мой, что это ты? Нельзя тебе плакать, морщины появятся!

— Да, плачу! — сказала она. — Горько плачу! Я знала его, я пришла с ним проститься!

Тут Хрусталев заметил вихрастого парня, который бросал сейчас землю туда — в глубокую яму — и плакал навзрыд. Он плакал сильнее, чем плакала Инга, и, всмотревшись в его отчаянное, искаженное лицо, Хрусталев вдруг подумал, что это дурацкий предрассудок: считать, что плакать можно только женщине, а для мужчины это унизительно. Напротив, слезы вихрастого парня словно вобрали в себя то, от чего сейчас разламывалась грудь и у самого Хрусталева, они взяли на себя его боль, как лошадь, на спине которой болтается один раненый, останавливается, чтобы на нее взвалили еще одного.

Поминки устроили в «стекляшке», собралось много народу. Инга не пришла, и Хрусталеву стало досадно, что она не пришла на поминки, а сразу куда-то исчезла, как будто растаяла. Он старался не думать о ней, но иногда, особенно когда душа вдруг начинала ныть — а сегодня она не просто ныла, она разламывалась, как будто это и не душа вовсе (субстанция невидимая), а коренной зуб, — сегодня он не мог справиться с собой, и мысли об Инге, ярость, горечь, как будто она все равно виновата (во всем виновата, и только она!), мешали ему еще больше, чем прежде.

Стол был накрыт с особенной пышностью, водки и коньяку было достаточно, и собравшиеся много и жадно пили, отодвигая в своем сознании то страшное, что стало причиной этого пиршества. Через час невыносимо захотелось поговорить о чем-то простом, деловом, может, даже слегка пошутить. Регина Марковна, на мощной груди которой почти лопалось черное шелковое платье, негромко обсуждала с Хрусталевым просьбу режиссера снять снизу надвигающийся поезд.

— Но он говорит: «Пусть сперва Хрусталев в деталях расскажет, как он это сделает».

— Не его собачье дело. Сказал сниму, значит, сниму. Пусть ящик с коньяком готовит. «Арарат», пять звездочек.

Геннадий Будник, в прекрасном темно-сером костюме, ударил вилкой по рюмке и поднялся, намереваясь сказать тост.

— Друзья мои! — мягким, но мужественным голосом начал он. — Я бы хотел вас немного повеселить. Костя был веселым человеком, и ему не понравилось бы, что на его поминках мы ни разу не улыбнулись, вспоминая его. Вот я и хочу рассказать. Иду я однажды по коридору и вижу: Костя сидит на подоконнике. Грустный такой, только что не плачет. Я подошел. «Что ты, — спрашиваю, — такой грустный? Какая муха тебя укусила?»

— Врешь! — неожиданно перебил его вихрастый парень, который недавно так плакал на кладбище.

У Будника вытянулось лицо:

— Позвольте… Что значит — я вру? А вы кто такой?

— Егор Мячин, режиссер. Брехать надо меньше.

Толстая и обрюзгшая Регина Марковна вскочила с легкостью четырнадцатилетней девочки.

— Все! Все! Перестаньте! Давайте за Костю!

— Подождите, Регина Марковна, — раздувая ноздри, прошипел Мячин, — я не позволю, чтобы этот… Чудак с буквы «м»… Чтобы он тут шутил!

— Кого это ты обзываешь? Меня? — У Будника шея вдруг стала малиновой.

Егор Мячин, только что отрекомендовавшийся режиссером, схватил тарелку с недоеденным салатом, размахнулся ею и запустил в Будника. Трое мужчин, сидевших рядом, бросились на Мячина и поволокли его к выходу. Будник брезгливо стряхнул с пиджака вареное яйцо, разрезанное пополам, потом попытался отчистить салфеткой плевки майонеза.

— Я на сумасшедших не реагирую, — голосом, внезапно потерявшим мужественность, крикнул он вслед уволакиваемому в коридор Мячину. — Твое место не на «Мосфильме», а в дурдоме!

— На «Мосфильме»! На «Мосфильме»! — уже из коридора проорал Мячин. — Только ты у меня никогда сниматься не будешь!

Регина Марковна, огненная, как свекла, догнала Мячина уже на улице. Он сидел на лавочке, а трое, только что волоком вытащившие строптивого режиссера из «стекляшки», стояли рядом и, судя по их лицам, сторожили его.

— Ну что, ненормальный?! — всплескивая руками, застонала Регина Марковна. — Иди лучше в жопу, Егор! Зачем ты устроил скандал? Ты разве на свадьбу пришел? Скандалы бывают на свадьбах, а здесь ведь поминки!

— Регина Марковна! — невпопад ответил Мячин. — Я вам слово даю: я сниму фильм по последнему сценарию Кости Паршина. Вы меня слышите, Регина Марковна?

— Иди, иди в жопу, Егор! А, вон Хрусталев появился! Ему вот и дай свое слово! Я вами по горло сыта!

Высоко подняв свои мучнистые руки, она заколола волосы на затылке и, бурно жестикулируя, заспешила обратно в «стекляшку».

Хрусталев опустился на скамейку рядом с Мячиным и закурил.

— Слушай, ты тут про Костин сценарий говорил… Он у тебя есть?

— Ну, есть. А тебе что за дело?

— Дай мне почитать его, а?

— А солнышко с неба не хочешь? Тыс ним пил два дня? Ты был с ним? Ты разве не знал, что ему пить нельзя! Ни грамма, ни капли! Не знал? Говори! Тогда что же ты его спаивал, сволочь?!

Хрусталев опустил глаза.

— Не стану я, Мячин, с тобой сейчас драться. Так что и не надейся.

Этого Мячин не ожидал. Руки чесались — врезать кому-нибудь из паршинских прежних дружков, предателей и карьеристов. Но Хрусталев уже уходил, спокойный, непроницаемый, как раз из тех мужчин, которые нравятся женщинам. Говорят, что если женщину бросает такой, как Хрусталев, она долго не может прийти в себя.

В «стекляшку» он не вернулся: там, кажется, напрочь забыли о Косте, пошли даже шутки, остроты, мужчины слегка уже лапали женщин, а женщины, открывшие пудреницы, вытирали следы своих траурных слез. Хрусталев сел в машину и поехал домой. Дома были открыты окна, и все поверхности — стол, ручки кресла и особенно пол — нагрелись за день и казались живыми.

«Вот этого ведь я и не понимаю, — подумал Хрусталев. — Что значит «живой» и что значит «мертвый»? Позавчера Паршин был живым, мы пили коньяк на качелях. Я помню. Еще там была карусель. И он мне орал «Прокати меня! Живо! Получишь на чай! Я не жадный, увидишь!» И где он теперь?»

Опять телефон! Вот звонит и звонит! И что им всем надо? Чертыхнувшись, Хрусталев поднял трубку, услышал в ней голос жены, — низкий, ломкий, немного замедленный и осторожный.

Жена была бывшей, а голос — прежний.

— Слушай, Витя, подержи у себя Аську три дня. Можешь?

— А ты что? На съемки?

— Да если б на съемки! Какие тут съемки? Никто не зовет! Я в больницу ложусь.

— Ой, ой! Неужели аборт? Дорогая, я сто раз пытался тебе объяснить: продаются такие резиновые штучки, которые контролируют все извержения страсти. А стоят недорого.

— Заткнись, Витя, а? Короче: ты Аську берешь?

— Конечно, беру. Хоть ты и считаешь, моя дорогая, что среди всех существующих на свете отцов отец моей дочери самый говенный, но я ее не только беру, я просто счастлив, что ты предоставляешь мне эту возможность!

— Тогда завтра в восемь. Ты жди у подъезда, и мы с Аськой спустимся.

Бросила трубку. Ни вам «до свиданья», ни даже «спасибо». Любимая женщина, мать моей дочери.

Глава 5

Утром он ждал их у подъезда на Шаболовской ровно в восемь, как договаривались. Вот в этом доме они прожили вместе целых шесть лет. Сюда он, совсем молодой, глупый, гордый, принес из роддома горячий комочек.

В роддоме сказали:

— Сегодня так скользко! Смотрите, куда ноги ставите, папа.

Наверное, они были счастливы. Были? А может, и нет. Инга долго болела: грудница, молочница, что-то еще. Аська орала по ночам, соседка, теперь уже покойная, — стерва была, каких не сыщешь, — стучала им в стенку ободранной шваброй. Почему же у него все еще перехватывает горло, когда он вдруг вспоминает, как катал Аську на санках? Вот в этом дворе. Ей и трех тогда не было. Прекрасные были бы кадры, отличные: и рыжие Аськины кудри, и солнце, и санки с привязанной к ним темно-синей, давно уже вытертой, круглой подушечкой. Ну, ладно, забыли.

Вышли, наконец. Инга без косметики, но все равно красивая, с высоко забранными волосами. Ему всегда нравилось, когда она вот так высоко подбирала свои медные волосы. Сейчас-то ему безразлично, конечно. Аську Хрусталев не видел недели три. Кажется, она так и останется рыжей. В тринадцать лет человек уже не меняется. За эти три недели его дочь успела, кажется, еще больше вымахать. По виду — девица, а мордочка — детская. Он обхватил ее руками и поцеловал в переносицу. На Ингу старался даже не смотреть. Ей нужно торопиться на аборт.

— Витя, я опаздываю, — сказала бывшая жена. — Подвези меня, а? Вам все равно по дороге.

— С огромным моим удовольствием! — расшаркнулся он. — Как же не подвезти? Ведь ты не к портнихе спешишь. На аборт!

— Ася, садись в машину, — негромко приказала Инга. — Вы с папой меня подвезете.

— Не ругайтесь, пожалуйста, — попросила дочь и посмотрела на них исподлобья точно так же, как смотрел иногда сам Хрусталев. — Я вас очень прошу. Папа, не задевай маму, она и так жутко переживает. Думаешь, это просто?

Хрусталев обреченно развел руками:

— Ну, если ты находишь нужным посвящать ребенка даже в эти подробности…

У Инги сверкнули глаза:

— А что, мне ей врать?

— Между тем, чтобы врать, моя радость, и тем, чтобы выворачивать наружу все кишки — дистанция огромного размера. Это тебе не приходило в голову?

Она промолчала. Аська глубоко, укоризненно вздохнула. Подъехали к больнице через десять минут.

— Я, кажется, вовремя, — жена посмотрела на часы и быстро поцеловала дочку в лоб. Ася потерлась щекой о ее руку.

— Когда тебя забрать, дорогая? — спросил Хрусталев. — Послезавтра?

— Не нужно меня забирать!

— Нет, нужно. Я тебя доставил, я тебя и заберу.

Инга махнула рукой и, отвернувшись, почти побежала к воротам больницы.

— Папа, ну что ты ее спрашиваешь? — прошептала дочь. — Она же сейчас не в себе. В пятницу ее отпустят. Сказали, что после шести.

— В шесть часов в пятницу мы будем здесь, дорогая! — крикнул он вслед убегающей Инге. — Такси не бери! Мы тебя будем ждать.

Поехали на «Мосфильм», позавтракали с Аськой в «стекляшке». Гоша в накрахмаленной рубашке и черной бабочке сварил ему кофе.

— А здесь хорошо. Развлекательно, — сказала его дочь, уминая пельмени со сметаной. — Не то что у нас в коммуналке. Начнешь суп варить, обязательно кто-нибудь стоит над кастрюлей и пялится, пялится…

Работы сегодня никакой не было. Спать хотелось смертельно. Вернулись домой. Он растянулся на тахте и вдруг провалился. Не почувствовал, как Аська заботливо потрогала ему лоб, потом укрыла пледом. Спал крепко, как убитый, но недолго, через час открыл глаза. Аська, длинненькая и худая, похожая на олененка, вытирала пыль с книг своим носовым платком и делала это бесшумно и мягко, боялась его разбудить. В кого она только пошла?

Он с хрустом потянулся и негромко откашлялся.

— Не спишь? — оглянулась она. — Папа, я вот что хотела спросить. Мама сказала, ты потерял друга?

Хрусталева поразило то, как она это сформулировала. Именно так: «потерял друга».

— Я его, кажется, помню, — продолжала она. — Дядя Костя, да? Вы с ним много пили.

— Это тебе мама сказала? — разозлился он. — А она не сказала тебе, что дядя Костя был лучшим в этой стране сценаристом?

В ее глазах появилось виноватое выражение.

— Я, наверное, не видела ни одного его фильма…

— А как ты могла видеть? Один был отличный сценарий, отличный! Отдали кретину-режиссеру, тот все переврал, перепортил, Паршин сразу свою фамилию убрал из титров. Потом был другой фильм, на заказ, про героев пятилеток. Сняли. Смотреть невозможно: тошнит. Костя опять свою фамилию убрал. Вот так и поработал на благо отечественной кинематографии!

— Жалко, папочка, — комкая пыльный носовой платок, пробормотала она. — Жил-жил человек, и ничего от него не осталось…

— Слушай, хочешь сейчас сгоняем на «Мосфильм», кино какое-нибудь посмотрим? — пробормотал Хрусталев.

Она даже подпрыгнула от счастья:

— Конечно, хочу! Просто очень!

Он пропустил ее в дверь и, пока искал ключи в кармане, окинул Аську взглядом оператора: будет лучше, чем Инга, лицо у нее одухотвореннее, нежнее. Такие легко и приятно снимать.

В маленьком зале на «Мосфильме», кроме них, никого не было. Хрусталев попросил, чтобы прокрутили дипломную работу Егора Мячина. Мысленно он уже подготовил себя к тому, что Мячин должен оказаться полным бездарем. Но фильм был прекрасным.

Аська, бедная, ничего не поняла. Ей подавай «Трех мушкетеров»: миледи, подвески, усы и рапиры. Еще «Человека-амфибию» можно. Там тоже красиво: Вертинская, море. А тут медленно плыл и плыл бумажный кораблик по весеннему ручью, плыл и плыл, тыкаясь в другие бумажные кораблики, в мелкие кусочки асфальта, веточку дерева, и от этого медленного его движения не хотелось отрываться, потому что бумажный кораблик говорил с твоей душой. Разумеется, это и было режиссерской задачей, но удивительно, что с такой трудной задачей этот парень справился. Бывают, оказывается, чудеса. Хрусталев курил и смотрел на экран, Аська терла глаза и мучилась. Наконец зажегся свет.

— Папа! — простонала она. — Скучища какая!

— Не понравилось, да? — отозвался он почти с облегчением. — Ну, потерпи еще немного. Пойдем-ка, поищем его.

— Да кого?

— Ну, Мячина этого. Он это сделал.

В общежитии «Мосфильма» Мячина не оказалось. Двухместная комната, в которой, как сообщили Хрусталеву, живут Егор Мячин и Улугбек Музафаров, была переполнена молодыми узбеками в ватных халатах, которые расселись вокруг казана с пловом, плотно притиснутые друг к другу и сильно разгоряченные от этого.

— Егор Мячин когда вернется? — спросил Хрусталев, без стука открыв дверь.

Улугбек Музафаров встал и солидно представился.

— Я с ним тут живу. А это друзья. День рождения справляем. Егор тут не был. Будет завтра.

Хрусталев скрипнул зубами.

— Ч-ч-черт! Он мне обещал сценарий один дать почитать. А завтра я сам жутко занят.

В темных глазах Углугбека мелькнуло сострадание.

— Зачем завтра ждать? Сегодня бери, да. Один здесь сценарий. Егор с ним так носится… В матрац его прячет. Вот этот, наверное.

Он приподнял матрац на аккуратно застеленной кровати и вытащил пачку листов.

— Ты друг его тоже, да? И я его друг. Бери и читай, да. Вернется Егор, я все объясню.

Аська спала и посапывала во сне, напоминая себя саму, маленькую, которая никогда не мешала им с Ингой любить друг друга или ругаться до хрипа, до Ингиных сдавленных, ломких рыданий, которых он сам стал немного бояться. А Аська не слышала, Аська спала — плод, как говорится, горячей любви, ребенок их страсти, их нежности, боли, поскольку всегда была боль, была ревность, — она никогда не мешала, спала, и только ее удивленное личико во сне иногда становилось печальным. Хрусталев сидел на подоконнике, и московская ночь, сияя всеми своими звездами, вливалась в комнату запахом цветов и деревьев. К шести он закончил читать. Через час разбудил Асю.

— Вставай! Мы идем в зоопарк!

— В какой зоопарк?

— Я обещал сводить тебя в зоопарк.

— Когда обещал? Мне же пять тогда было!

— И что? Раз отец обещал… Отец тебя в жизни ни в чем не обманет! Вставай и идем в зоопарк!

Ася начала с растерянной улыбкой вылезать из-под одеяла, и тут же кто-то яростно зазвонил им в дверь. Потом застучал и, конечно, ногами. Так можно и дверь разнести, она не железная все-таки. Хрусталев быстро собрал листки с подоконника и спрятал их под Асину подушку. Разъяренный, не похожий на себя Егор Мячин ворвался в комнату, обшаривая ее безумным, однако трезвым взглядом.

— Где сценарий, Хрусталев? Я тебя русским языком спрашиваю: где сценарий?

— Послушай, зачем тебе этот сценарий? Ты же дебютант. Сам посуди: кто даст тебе это снимать? Никто и никогда. Поверь слову старого матерого волка.

Ася осторожно поправила свою подушку, из-под которой предательски высунулся машинописный листок.

— А-а! Вот он где! Я еще пересчитаю, все ли здесь страницы!

И Мячин действительно начал пересчитывать, брызгая слюной и чертыхаясь.

— Ну-ну, при ребенке! — сморщился Хрусталев. — Послушай, нельзя ли скромнее? Я тебе в который раз говорю: никто не даст тебе снимать по этому сценарию. Никто и никогда. Утри свои дебютантские сопли и успокойся.

— Никто мне не даст? А это ты видел?

И Мячин развернул перед лицом Хрусталева какую-то бумажку. Нет, не бумажку. Это была заляпанная пионерская грамота, поперек которой чернела корявая строчка, написанная Паршиным, пятый день не существующим на свете:

«Работать с моим последним сценарием я разрешаю только одному человеку: режиссеру Егору Мячину». Этот корявый почерк, в котором «а» не отличалось от «о», Хрусталев знал не хуже своего собственного.

Сначала он удивленно приподнял брови, и вдруг расхохотался.

— Вот это дела! Посмотри-ка сюда!

Он раскрыл толстую книжку и вытащил оттуда еще одну заляпанную пионерскую грамоту. Поперек ее было написано тем же самым корявым почерком: «Операторскую работу в экранизации моего сценария я разрешаю только одному человеку: оператору Виктору Хрусталеву».

Если бы Паршин существовал на свете, а не лежал в могиле, то все это было бы очень смешно. И грамоты, и то, что он написал. Наверное, был слегка пьян: жуткий почерк. Все вместе немножко похоже на розыгрыш, на шутку вожатого или вожатой. Но Паршина нет и не будет, он мертв.

С минуту они оба молчали, не глядя друг на друга. Потом Мячин старательно расправил свою грамоту, сложил ее вчетверо и начал запихивать в карман.

— Я с тобой, Хрусталев, все равно не буду работать. Ты же урод. Это невооруженным глазом видно.

— Мало ли что видно «невооруженным глазом»! А ты его вооружи! Со мной невозможно работать? А я вот вчера твой диплом посмотрел. Вон Аська не даст мне соврать. И, знаешь, ведь очень неплохо! Вернее сказать: хорошо!

— Не врешь?

— С чего мне вдруг врать? Я даже подумал: «А ну как он гений?»

Мальчишеское лицо Мячина осветилось, как будто под кожей зажгли фонарик.

— Тогда это надо отметить! Мне не говорили о том, что я гений. Ты — первый. Хотя иногда сам я подозревал…

Хрусталев холодно посмотрел на него.

— Мы сейчас с этой девушкой очень торопимся в зоопарк. Нас ждет там большой страшный лев и два крокодила. А вечером — пожалуйста. В шашлычной. Сойдет?

— Часов, что ли, в шесть?

— Зачем же так рано? Давай лучше в восемь.

Мячин тут же посуровел.

— Ну, в восемь так в восемь. Чем позже, тем лучше.

Аська была счастлива. Они переходили от клетки к клетке, из которых прямо в глаза им глядели грязные ободранные звери, странно напоминающие тех фронтовиков, которые все реже и реже попадались теперь в электричках, прося дать им на водку, и так же смотрели на тех, у кого они просили, злобными и усталыми глазами. Но дочь была счастлива. Так, во всяком случае, казалось Хрусталеву, пока она вдруг не сказала:

— Их всех нужно выпустить, папа. Они же измучились.

— Прости меня, Аська. Я думал доставить тебе удовольствие.

— А ты и доставил. Но не удовольствие. Есть вещи важнее. Зверям тоже нужно, чтоб их пожалели. А я их жалею.

Нет, она точно не в Ингу пошла! Но и не в него. В бабушку свою, наверное. В его покойную маму.

В половине восьмого, приняв душ и переодевшись, они поехали в шашлычную. Шашлычная была своего рода конкуренткой «стекляшки», но, поскольку «стекляшка» открывалась в восемь утра и закрывалась в восемь вечера, а шашлычная открывалась в полдень, зато и работала до полуночи, два эти достойных заведения пользовались почти одинаковой любовью со стороны работников «Мосфильма». Опять здесь все те же грузины. Поют «Сулико». Какой-то художник, вдрызг пьяный, набрасывает карандашный портрет сидящей напротив девицы, которая строит ему томные глазки. Мячин уже занял столик и ждал их с заметным волнением. Заказали три порции шашлыка, бутылку водки и лимонаду для Аси. Через пятнадцать минут на эстраде появилась Дина. Ну, все. Так и знал. Какая-то в этом есть непристойность, когда ты смотришь на женщину, вроде бы не имеющую к тебе больше никакого отношения, и при этом помнишь, какая она внутри, где у нее родинки… Одна родинка у нее, кстати, почти незаметна, она прячется в мягких черных волосках в самом низу живота…

— Смотри, Мячин, какая певица, — сказал он, играя желваками. — Ну, прямо для «Националя»!

Мячин рассеянно посмотрел на Дину и тут же отвернулся.

— Да я ее видел уже! Пантера. Мне такие не нравятся. Слушай, ты серьезно считаешь, что мы с тобой можем снять этот фильм?

— Какая тебе разница, что я считаю? Дело не в том, что я считаю, а в том, что ты — дебютант. Это раз. И еще в том, что сценарий должен получить «добро». Это два. Вернее так: сценарий должен получить «добро». Это раз. А ты — дебютант. Это два.

Шашлык был удачным, ни один кусочек не подгорел. Разговаривая, они незаметно выпили всю водку, осталось только немного красного вина в кувшинчике.

— Папа, закажи мне еще лимонаду, я пить хочу! — попросила Ася.

— Пей на здоровье! — И Хрусталев плеснул ей в стакан красного вина.

— Ты что? Я не буду! Мне же тринадцать лет!

— И что? Раз отец разрешает, так пей. Попробовать можно.

Она вдруг насупилась.

— Не буду. И больше меня не проси.

Егор одобрительно закивал головой:

— Не девочка, а партизан!

— Что-что ты сказал? — И вдруг Хрусталев поперхнулся.

— А что я сказал? «Партизан» я сказал. Не девочка, а партизан. Вот и все.

— Да нет, ты не понял! Кто у нас директор «Мосфильма»? — Хрусталев скорчил строгую мину, сдвинул брови, а левый уголок рта немного приподнял. — Узнал? Вот именно: Пронин! А Пронин-то ведь партизан!

Тут Мячин вскочил.

— Да, верно! Ты эти его мемуары читал?

— Да кто их читал? Их прочесть невозможно! Два тома вранья! Но зацепка! Зацепка, Егор! Где у Кости действие происходит? В партизанском отряде, так? Так. Кто главный герой? Партизан. Значит, если вдолбить Пронину, что это его сраные сочинения навеяли Косте сюжет, он может «добро» дать!

— Но муть-то ведь эту придется цитировать?

— Ну, и процитируем! Завтра пойду в магазин, куплю оба тома и буду цитировать.

— А как мы к нему попадем, к самому-то? К нему не пускают.

— Измором возьмем, вот и все. С двенадцати ты попотеешь в приемной, а с трех я сменю. В уборную выйдет, тут мы и…

— Папа, — Аська легонько потянула его за рукав. — Нам с тобой в шесть нужно маму забрать.

— Ах, да! Нужно маму забрать. Тогда я с двенадцати лучше, а ты, Егор, с трех.

Подбросили Мячина до общежития, крепко пожали друг другу руки. Аська сказала:

— Вы, папа, похожи на двух мушкетеров.

Глава 6

Ася еще спала, когда Хрусталев, постучавшись, вошел в приемную директора «Мосфильма» Семена Васильевича Пронина. Секретарша вскинула выщипанные бровки.

— Вам, товарищ Хрусталев, разве назначено?

— Нет, мне не назначено, я подожду.

Секретарша пожала плечами.

— Какой вы, однако, упрямый. Товарищ Пронин не примет вас без записи.

— А я подожду. Ведь я вам не мешаю?

— Да мне что? Хотите — сидите.

Хрусталев просидел ровно два часа. За дверью гудел голос Пронина, изредка прерываемый робким мышиным писком. Наконец выскочил какой-то щуплый и маленький, с потрепанным портфелем под мышкой и, не взглянув ни на Хрусталева, ни на секретаршу, засеменил к двери. Через пять минут после этого на пороге вырос сам Пронин, суровый, со слегка приподнятым левым уголком рта, богатырского сложения человек, на крепком лице которого только фиолетовые червячки, расположившиеся вокруг большого носа, говорили о том, что у директора «Мосфильма» скачет кровяное давление. Не обращая внимания на Хрусталева, быстро пересек приемную. Хрусталев бросился за ним. В коридоре было пусто. Пронин торопился в уборную.

— Семен Васильич! Я только на пару минут!

Пронин досадливо отмахнулся и, не оглянувшись, скрылся в уборной. Хрусталев выждал то время, которое нужно трезвому и серьезному человеку на то, чтобы расстегнуть ширинку, и вошел следом. Пронин стоял над писсуаром. Хрусталев пошаркал ногами и покашлял.

— Семен Васильич, я бы вас не стал по пустякам беспокоить, но тут вот сценарий покойного Паршина…

При слове «покойного» спина Пронина слегка напряглась.

— Так вот: есть сценарий покойного Паршина, — с нажимом повторил Хрусталев, — и действие в этом сценарии навеяно вашими воспоминаниями. Помните, у вас там есть эпизод про мальчишку, который попадает к партизанам?

Пронин деловито застегнул ширинку, быстро сполоснул руки.

— Товарищ Пронин, — уже с нескрываемой злобой сказал Хрусталев. — Вы меня разве не слышите? Или, не дай бог, даже не видите?

Пронин скользнул по нему равнодушным взглядом и припустился обратно к своему кабинету. Теперь он шел быстро, почти бежал, и Хрусталеву показалось, что эта внезапная скорость говорит о том, что ему все еще неприятно слово «покойный» и он не хочет иметь к сценарию «покойного» Паршина никакого отношения.

Мячину нужен был костюм. В крайнем случае пиджак. Нельзя же было идти на прием к директору в одной рубашке или в заношенном свитере. Костюма у Мячина не было, но был близкий друг — Александр Пичугин, которого все звали Санчей. Пичугин работал в хорошем ателье, сам шил как бог и никогда не отказывал «своим» в том, чтобы на день-другой одолжить им пиджак или даже костюм. Егор ворвался в ателье ураганом.

— Санча! Выручай! У меня встреча с директором! Мне нужен пиджак! Вообще хорошо бы костюм… Сорок восьмой размер, но плечи лучше пятидесятый.

У Александра Пичугина были мягкие, немного женственные движения, длинные ресницы и насмешливая, хотя всегда почему-то грустная улыбка.

— Я-то тебя выручу, Егорушка. А ты вот меня все только обещаешь взять художником на «Мосфильм». Придется мне здесь прозябать…

— Ну, слово даю! Вот запустим картину, ты сразу приступишь!

И тут он осекся. Девушка, вошедшая в ателье, напоминала русалку. У нее были светло-зеленые глаза. Мячин не представлял себе, что человеческие глаза могут быть такого цвета. Но дело не только в глазах. Ее облик, немного чуждый всему миру, его суете, ссорам, склокам, тревогам, как будто она родилась из шумящей, морской нежной пены, прожег душу Мячина. Рассудок его помутился.

— Марьяна, сейчас! — сказал ей Пичугин, как близкой знакомой.

— Скорее, пожалуйста! Ты знаешь ведь, Санча, что я тороплюсь.

И голос у нее был необыкновенный. Принято, конечно, сравнивать женские голоса со скрипкой, соловьем или арфой. Но ее голос ее был похож на подснежник. Слегка глуховатый и хрупкий, мерцающий.

— Девушка, как вас зовут? — хрипнул он, забыв, что Санча только что назвал ее Марьяной.

— Марьяна. — Она улыбнулась.

— А, верно! Марьяна. Ведь он же сказал. Послушайте, Марьяна…

Она отвернулась, и легкая досада мелькнула в ее зеленых глазах.

— Я понимаю, понимаю! — заторопился Егор. — Я понимаю, что к вам все время пристают, и знакомятся, и просят телефончик, и все, в общем, такое! Но я не такой. Я в жизни ни с кем ни разу не познакомился в ателье. Вот слово даю вам! Ни разу!

Пичугин вынес какой-то сверток и протянул его русалке. Та кивнула головой и вышла на улицу. Мячин бросился за ней.

— Марьяна! — бормотал он, забегая то с левой, то с правой стороны и пытаясь заглянуть ей в лицо. — Марьяна! Только не уходите! Не оставляйте меня так! Я вас все равно найду. Я, кажется, вас полюбил. Вы слышите? Я вас люблю!

Она искоса взглянула на него, и та же досада, легкая и деликатная, словно ей неловко, что он так глупо ведет себя, опять промелькнула в зеленых глазах.

— Я сейчас скажу это всем! Пусть все меня слышат!

И с размаху упал на колени:

— Люди добрые! Я люблю эту девушку!

Она укоризненно покачала головой, шаги ее стали быстрее. На Мячина оглядывались с раздражением. Он вскочил и побежал ее догонять. Каким-то невероятным образом Марьяна вдруг вспрыгнула на подножку остановившегося троллейбуса перед самым его носом. Двери захлопнулись, и троллейбус уплыл. Он бросился обратно в ателье.

— Санча! Кто она?

— Я тебе не советую связываться, — добродушно отозвался Пичугин, внимательно рассматривая какой-то модный журнал. — Нарвешься, Егорушка. У нее, между прочим, брат — боксер.

— Какой еще брат?

— Что значит: какой? Ну, я ее брат.

— А что же ты раньше молчал, паразит?

— Но ты ведь не спрашивал.

— А! Так даже легче. Теперь-то я знаю, что делать.

Это, скорее всего, был гипноз. Да, это было колдовство, наваждение, но оно уже произошло, оно случилось, и сейчас ему было не до «Мосфильма», не до сценария, ни до чего. Краешком мозга Мячин помнил, что должен подменить Хрусталева в приемной у Пронина, но было не до Хрусталева. Нужно было действовать решительно, потому что важнее этих зеленых глаз и этого хрупкого мерцающего голоса не было ничего на свете.

— Санча! Дай мне пиджак. Шевиотовый. Я завтра верну.

Пичугин улыбнулся своей насмешливой и горькой улыбкой.

— Бери шевиотовый. Только до завтра.

В общежитии, не обращая внимания на оторопевшего Улугбека Мазафарова, он вымылся в душе, из которого уже третью неделю шла только холодная вода, тщательно причесался, надел шевиотовый пиджак и, отчаянно понравившись самому себе в зеркале, вышел на улицу. Теперь вот цветы еще нужно купить. Цветы, да. И торт. С тортом в одной руке и букетом в другой он не стал дожидаться скрипучего лифта и соколом взлетел на четвертый этаж. Он знал, что в этом доме живет Пичугин. И знал, что у Пичугина есть бабушка и сестра. Но кто мог подумать, что эта сестра… Вот, значит, их дверь. Ну, что же. Прекрасно. Дверь ему открыла сама Марьяна, босая, в домашнем халате, с распущенными по плечам мокрыми волосами. Так она еще больше напоминала русалку.

— Марьяна! Кто там? — спросили из глубины квартиры.

— Не знаю, бабуля.

— Что значит «не знаешь»?

На пороге ванной с мокрой простыней в руках выросла высокая худощавая женщина, пожилая, но еще не старуха, с милым морщинистым лицом и лучистыми глазами.

— Простите, вы к Саше, наверное?

— Я? Нет. Я не к Саше. Я к вам.

— Ко мне?

— И к Марьяне, — уточнил он, чувствуя, что еще немного — и сердце, выскочив из груди, покатится прямо по лестнице, отсчитывая ступеньки. — Я прошу у вас ее руки. Я режиссер Егор Мячин. Почти режиссер. Я ее полюбил.

— Марьяночка, может быть, чаю… — доброжелательно сказала бабушка. — Давайте спокойно обсудим…

— Прекрасно! Я торт вот принес. Но вы мне скажите: согласны?

— Давайте мы все-таки чаю попьем, — настояла бабушка, хотя Марьяна сделала ресницами быстрое движение, которое ясно говорило, что ей чай нисколько не нужен. — Поди в кухню, деточка, чайник поставь. А вы проходите… Егор, вы сказали? Садитесь, Егор.

Он сел за стол, на котором быстро выросли белые чашки, печенье в вазочке, варенье, такое красное, словно его только что сняли с огня, и принесенный им торт со слегка смазанной розочкой.

— Так вы режиссер? — спросила бабушка, щурясь на закат, золотящий окна.

— Да. Я режиссер, — твердо ответил Мячин. — У меня очень много планов. У меня очень хороший дипломный фильм. Я не хвастаюсь, так все говорят. И у меня будет интересная, разнообразная жизнь. Я очень люблю вашу внучку. Я прошу ее руки.

И тут не выдержала Марьяна.

— Бабуля! Ну, хватит! Мы не в кинофильме! И не на спектакле! Егор, вы меня извините, пожалуйста, но я вам сейчас говорю навсегда: я не пойду за вас замуж, я вас совершенно не знаю, я не знакомлюсь не только в ателье, но я нигде не знакомлюсь: ни в троллейбусе, ни в трамвае, ни в метро, ни на улице, ни даже в кондитерской. Я очень занята, потому что я учусь на химическом, и у меня куча занятий. И потом, самое главное: вы меня совсем не заинтересовали.

— Я понял, — сказал Егор Мячин, чувствуя, что с каждой минутой любит ее все сильнее. — Вам время ведь нужно. А я буду ждать. Я буду надеяться, ждать. Все понятно.

Пока он спускался по лестнице, ему хотелось плакать. Ему хотелось плакать от очень острой физической боли, которую он чувствовал не только в сердце, но и в животе, и в горле, и в легких, и даже в коленях. Он весь стал вдруг болью. Если она не согласится выйти за него замуж и не полюбит его, не нужен никакой Хрусталев с их грандиозными планами, ни новые фильмы. Совсем ничего ему больше не нужно.

Вечер наплывал на Москву. Все окна были открыты. Запах сирени смешивался с блинным чадом, потому что приближалось время ужина, с запахом бензина, женских духов, свежей выпечки из булочной, а на серебристом небе — очень далеко от людей — появились первые еле заметные звезды. Директор «Мосфильма» Пронин Семен Васильевич, наконец-то вылезший из своего кабинета, смотрел на Хрусталева, честно просидевшего в приемной полный рабочий день и ни разу никуда не отлучившегося, налитыми кровью глазами и орал так, что вздрагивала пишущая машинка на столе секретарши:

— Ты думал, что ты меня измором возьмешь? Нет, дудочки! Номер не вышел! Регину Марковну знаешь? Знаешь, как Регина Марковна говорит? «Иди в жопу»! Так и я тебе говорю: «Иди в жопу, Хрусталев! И там отдохни!» С меня хватит.

Хрусталев целый день не ел и даже не курил. Какой же он идиот, черт возьми! Какие они оба идиоты с этим Мячиным. Ну, ладно. Мячин еще мальчишка, он не обжигался. Хрусталев зашел в шашлычную и только сейчас вспомнил, что нужно было забрать Ингу из больницы. Аська, конечно, уже сделала это за него: поехала туда и встретила мать. Теперь они обе дома, на Шаболовке, и обсуждают, как на него ни в чем нельзя положиться. И обе правы. В чем на него можно положиться? В шашлычной было накурено и душно. Он попросил принести водки и выпил с жадностью, не закусывая. Потом попросил еще. Официантка с атласными бровями поставила ему на столик тарелку с шашлыком. На эстраде появилась Дина. Хороша, как всегда. И хорошо, что он еще помнит все ее родинки. Она поднесла микрофон к губам и начала петь. Он слушал ее, ел шашлык и пил. Так еще можно было жить: красивая женщина, которая поет, вкусная еда, водка и незнакомые люди вокруг — им нет никакого дела до него, ему — никакого до них. Дина закончила песню и подсела к нему за столик. Почему у нее так задрожали губы? Опять влюблена? Все ведь вроде решили.

— Я скучаю по тебе, Хрусталев, — сказала она, вынимая из его пальцев сигарету и затягиваясь. — Я так по тебе скучаю, сил нет.

Он достал из пачки новую сигарету и закурил, глядя ей прямо в глаза.

— Ну, ласточка, ты удивляешь меня. Скучать обычно начинают на третьем году семейной жизни. А так скучать, что «сил нет», иногда на втором. Но это исключение. А сколько месяцев ты замужем? Два или три?

— Почти три. Ты не занят сегодня?

— Ты знаешь, что я редко занят.

— Ой, Витя, не ври! Мне хотя бы не ври. — попросила она дрожащими губами. — Может, подождешь меня за углом? Я через десять минут выйду.

Он кивнул, расплатился и вышел на улицу. Легкий, еле заметный дождик задрожал в воздухе. Отлично, — измучила эта жара. Через десять минут появилась Дина. Сели в красный «Москвич». Она прижалась к нему прямо в машине, исцеловала все лицо.

— Соскучилась, слышишь? Соскучилась!

Все было так, как было всегда. Гибкое ее смуглое тело, родинки, запах ее волос, вкус ее губ, особая, нежная шероховатость ее почти черных сосков. Было все, кроме любви. Любви он не чувствовал и потому, как только она заснула, счастливая, крепко прижавшись к нему, он осторожно посмотрел на часы. Пятнадцать минут подождал. Ну, пусть он — «урод», как говорит Мячин. Урод, но не лгун. Хрусталев осторожно провел губами по ее виску.

— Ты знаешь… Уже половина второго…

Она широко раскрыла глаза.

— И что? Я останусь сегодня. Не выгонишь?

— Да нет, оставайся. А мужу что скажешь?

— Скажу что-нибудь, не волнуйся! Скажу! Скажу, что заснула на лавочке в парке.

— И он что? Поверит?

— А пусть не поверит! Пусть катится к черту! Какая мне разница!

— Ну, ладно. Тогда давай спать.

Она умоляюще и жадно посмотрела на него, слегка прикусила зубами плечо. Хрусталев усмехнулся в темноте. С такой не поспишь…

Светало, когда их разбудил звонок в дверь. Хрусталев открыл, даже не поинтересовавшись, кто. За дверью стоял Мячин в роскошном пиджаке, рожа помятая и воспаленная.

— Виктор! Я тебе сейчас все объясню!

Так захотелось врезать по этой воспаленной и торжественной роже, что Хрусталев не удержался. Врезал, и на душе полегчало.

Кровь хлынула из обеих ноздрей и залила роскошный пиджак. Поначалу Мячин оторопел.

— Ты что, Хрусталев?! У меня же причина!

— А мне наплевать.

Мячин размазывал кровь по пиджаку и рубашке, лицо его медленно бледнело.

— Ну, ладно, раз так. Жаль, конечно…

Дина ушла в восемь. Он хотел еще поспать, но не удалось. В девять позвонила Регина Марковна.

— Витя! Ты не забыл, надеюсь? Мы поезд сегодня снимаем! Ты же обещал Килькину!

Вот это и нужно. Пусть немножко пощекочет нервы. Надеюсь, башку не снесет. Он подъехал к железнодорожной насыпи и увидел, что съемочная группа уже собралась, и два огромных мужика копают яму между рельсами. Регина Марковна с застывшим ужасом на лице тихо крестилась.

— Посадят нас всех… Всех посадят. Убьем оператора!

— Коньяк приготовили? — бодро спросил он.

Регина Марковна кивнула на ящик.

— Пять звездочек. Как ты просил.

— Кажись, приближается, — лихо, но пряча страх крикнул один из мужиков и взмахнул лопатой.

— Ну, все! Я пошел! — оскалился Хрусталев. — Регина Марковна! За коньячком присмотрите!

Он прыгнул в яму. Механики по горло накрыли его брезентом. Он настраивал камеру, а шум поезда становился все громче, все страшнее, и теперь он уже не успеет вылезти, даже если захочет. И если они ошиблись в расчетах и яма слишком мелкая, ему снесет башку, и Аська останется без отца. Зато он, может быть, еще нагонит Паршина, который вряд ли успел улететь далеко. Он пригнулся. Поезд мчался над его головой, он снимал. Он снимал почти с закрытыми глазами, и ни один человек в мире не догадывался, что ему страшно.

Хорошо, что успели до дождя. Регина Марковна, вся в красных пятнах от пережитого, расцеловала Хрусталева и всхлипнула басом. Здоровенные мужики с лопатами, похожие на могильщиков из «Гамлета», смотрели на него с уважением. Камеры погрузили в служебный автобус, уехали, наконец. Он немного посидел в «Москвиче», покурил. Включил радио.

«…А ты летишь, и те-е-е-бе-е дарят звезды-ы-ы свою-ю нежность», — с придыханием пела Кристалинская.

Он снова подумал о Паршине. Летишь сейчас, Костя? А где ты летишь?

У памятника Маяковскому собралось много народу. Дождь лил стеной. Хрусталев проезжал мимо и остановился на светофоре. В толпе он неожиданно заметил Мячина, который закрывался от дождя букетом и, бурно жестикулируя, разговаривал с тоненькой девушкой, лица которой Хрусталев не смог разглядеть, оно было скрыто зонтом. На возвышении, тоже под зонтом, широко разинув рот, заикался Роберт Рождественский. Дали зеленый свет, Хрусталев нажал на газ, но проехал не больше десяти метров, и зеленый опять сменился на красный. Он снова остановился. Рождественский почти орал, и зонт над его головой раскачивался и подпрыгивал.

Мир, состоящий из зла и счастья,

из родильных домов и кладбищ…

Ему я каждое утро кланяюсь,

вчерашнюю грязь с ботинок счищая…[1]

Кланяется он, как же! Говорят, из-за границы не вылезает. Он, Евтушенко да Вознесенский — три поэтических голубя великой державы.

В кинотеатре «Художественный» на Арбате шел фильм Рязанова «Человек ниоткуда». На «Мосфильме» распространили слухи, что Суслов устроил скандал после просмотра и фильм вот-вот запретят. Хрусталев поставил машину в переулке, взял билет на семичасовой сеанс и сел в предпоследнем ряду. С самого начала фильм начал раздражать его: слишком много зубоскальства. «По-настоящему укусить боится, а тявкает громко», — подумал он про Рязанова, которому, в сущности, всегда симпатизировал. Юрский и Папанов ему понравились меньше, чем Моргунов, у которого была эпизодическая роль повара.

«И все-таки ни один, даже самый прекрасный актер не может спасти слабого фильма, — подумал он. — Все дело, как ты ни крути, в режиссере и сценаристе».

Очень хотелось есть, но дома ничего не было. Хорошо, что хоть Елисеевский еще открыт. Хрусталев выскочил под дождь, забежал внутрь, взял коробку сардин, докторской колбасы и два батона. Коньяка у него теперь много, хватит надолго. На остановке троллейбуса стояли люди. Он вдруг заметил темноволосую, насквозь мокрую девушку с большими глазами. Зонт ее сломался, и она прикрывалась им, наполовину закрытым. Фигурка ее напомнила ему ту худенькую, которую два часа назад обхаживал Мячин у памятника. Совпадение, конечно. Мало разве худеньких? Он остановил «Москвич», приоткрыл дверцу:

— Девушка! Вы простудитесь! Садитесь! Я вас подвезу!

Она помедлила.

— Не бойтесь! Садитесь! Ведь вы же вся мокрая!

Она вдруг решилась и полетела к нему, легче пушинки.

— Спасибо большое. Я правда вся мокрая.

— Куда вас везти? — спросил Хрусталев. — Извините, забыл представиться: Виктор Хрусталев, оператор. А вас как зовут?

— Марьяна. Марьяна Пичугина.

Он подвез ее к дому, старому многоэтажному дому на Плющихе. Разговор не получался, потому что он вдруг поймал себя на том, что начинает волноваться. Этого давно не было. Не было много лет. И не нужно, чтобы это опять наступило в его жизни, хватит.

У девочки оказались ярко-зеленые глаза. Но дело не в цвете, дело в том, как она смотрит. Немножко похоже на то, как смотрит его Аська, с таким же отзывчивым удивлением.

— Мне очень не хочется, чтобы вы уходили, — сказал он.

— Мне тоже не хочется.

Начать ее целовать прямо сейчас, в машине? Он сжал руки в кулаки и постарался, чтобы она не заметила этого.

— Ты хочешь поехать ко мне?

Она исподлобья посмотрела на него. Да, очень похоже на Аську.

— Хочу. Только вот как же бабушка… Она так волнуется…

— Ты с бабушкой, что ли, живешь?

— И с братом, — сказала она.

— Придумай что-нибудь, а? — умоляюще сказал Хрусталев, разжал кулаки и порывисто обнял ее.

Волосы пахнут дождевой водой и, кажется, чем-то еще. Наверное, ландышем. Все. Я попался.

— Я скажу бабушке, — прошептала она, — что останусь у Светки. Что мы занимаемся, а на улице такой дождь…

Он гнал машину так, как будто торопится на самолет, который уже стоит на взлетной полосе и сейчас закроются все его двери. В квартире было темно, но прохладно, потому что утром он оставил открытыми все окна. Она вошла, держа в руках свои мокрые насквозь босоножки, и остановилась у стола. Кажется, она дрожит. Он притиснул ее к себе и начал осыпать поцелуями, одновременно стягивая с нее мокрое платье. Она зажмурилась, но не произнесла ни слова даже тогда, когда вся ее одежда, кроме лифчика, который он почему-то не сумел расстегнуть, упала на пол. Хрусталев не успел даже испугаться того, что не сразу пришло ему в голову, а когда пришло, было уже поздно:

У нее же никогда никого не было!

Он поднял ее на руки, несколькими шагами пересек комнату и, положив на тахту, опустился рядом, не переставая обнимать ее. Она обхватила его голову обеими руками, и Хрусталев услышал ее звонко колотящееся сердце.

Мужчиной он стал в конце девятого класса. Бойкая пионервожатая Галя с круглым носом, обсыпанным оранжевыми веснушками, сказала: «Пойдем, я тебя поучу». Она оказалась отчаянной и, может быть, даже слегка сумасшедшей. После Гали были другие женщины. Ни у одной из них Хрусталев не стал первым. Даже Инга потеряла девственность незадолго до встречи с ним. Когда они, едва познакомившись на свадьбе Борьки Лифшица, сразу же решили удрать, поехать к ней на Шаболовку, и стояли на морозе, ловили такси, Инга зажала рот обледеневшей варежкой и глухо сказала, не глядя ему в глаза: «Я недавно рассталась со своим парнем, он тоже учился во ВГИКе. Мы жили с ним вместе, но я никогда не любила его». К блаженству их первой близости примешалась его дикая ревность, и утром он спросил у нее: «Ты здесь с ним спала? На вот этой постели?» И она опять, не глядя ему в глаза, ответила: «Да. Но сейчас это все совсем не имеет значения».

Представить себе, что, проезжая мимо автобусной остановки, он увидит стоящую под проливным дождем девушку, от лица которой можно просто сойти с ума, и эта девушка доверчиво впрыгнет к нему в машину и позволит ему сразу же увезти ее к себе, где станет понятным, что до нее никто никогда не дотрагивался, — представить такое было все равно что, вставши на цыпочки, достать луну с неба. Ему вдруг показалось, что, навалившись на нее своим большим телом, он причинит ей боль, и, несмотря на острое нетерпение, Хрусталев слегка отодвинулся, лег на бок, целуя ее длинную и тонкую шею со вздрагивающей голубоватой жилкой. Он медлил до тех пор, пока она сама — отчаянно, неловко, порывисто — вдруг прижалась к нему так крепко, что тело ее стало частью его тела, и только тогда он осторожно раздвинул ее послушные горячие ноги…

Проводив Марьяну утром до автобусной остановки — она ни за что не хотела, чтобы он отвез ее на машине, — Хрусталев поднимался в квартиру по лестнице, и в нем происходило что-то странное: он чувствовал, как ему хочется жить. За стенами дома разгорался еще один теплый летний день, не обещающий никому ничего плохого. От луж, не успевших просохнуть после вчерашнего ливня, поднимался еле заметный пар. Каждое дерево было промыто и сверкало так, как будто его подготовили к великому торжеству. Да, жить, жить и жить! Подниматься по этой загаженной кошками лестнице, пить водку, работать, смеяться, любить. И даже в тоске, даже в дикой обиде есть жизнь. Ничего, что он столько навалял. Все еще можно исправить. В конце концов, ему ведь всего тридцать шесть. Вон Феде Кривицкому сорок восемь, а у него вот-вот должен родиться ребенок. Значит: еще не поздно, значит, все будет хорошо, потому что у этой девочки такие глаза, и так она дышит, прерывисто, нежно, и ландышем пахнет, и так она просто подчинилась ему в постели… Как это она спросила ночью? «Я правда тебе подхожу?»

Машинально он нащупал в кармане брюк маленький ключ от почтового ящика, достал почту. В глаза ему бросился плотный конверт. Он разорвал его. Повестка, вызов в прокуратору. «26 мая в 13 часов вам надлежит явиться по адресу Петровка 38, кабинет № 18 к следователю Цанину А. М. для дачи показаний».

Он всматривался в напечатанные на машинке слова, но они сливались, и на секунду он вдруг почувствовал, что перестает понимать их смысл.

Глава 7

Следователь Цанин был коренастым, лысеющим человеком с тусклыми свинцовыми глазами. Хрусталева он принял приветливо и с самого начала шутил и острил, словно речь шла о каких-то пустяках.

— Здравствуйте, товарищ Хрусталев! Виктор Сергеевич, если не ошибаюсь? Садитесь сюда вот и располагайтесь. Вы ведь, наверное, уже догадались, зачем я вас пригласил?

— Нет, — коротко ответил Хрусталев.

— Мы выясняем подробности смерти товарища Паршина Константина Анатольевича. Не все нам понятно в его этой смерти.

Рубашка прилипла к спине. Горячие струйки пота защекотали кожу. Хрусталев достал носовой платок и вытер сначала лицо, потом шею. Цанин весело посмотрел на него и сделал небольшую паузу.

— Ведь вот работенка моя! Что вы скажете? Сидим и копаемся в этих подробностях! А хочется, знаете, Виктор Сергеич? Послать бы все к черту и в лес, на природу! Однако вернемся к печальным событиям. Нам известно, что товарищ Паршин гулял с вами, так сказать, почти трое суток перед самой своей гибелью, так?

— Ну, так.

— Не высказывал ли он каких-то суицидальных мыслей? Не был ли он мрачен, так сказать, подавлен?

— Нет, не был.

— А что? Весел был?

— Ну, нормальный… Он был — как всегда.

— И шутил?

— Шутил. Да. Конечно, шутил.

— Вот это интересно! Был весел, шутил, а потом, так сказать, встал на подоконник и прыгнул? «Щучкой», так сказать? И голова его разлетелась на три фрагмента.

Хрусталев передернулся, и тусклые свинцовые глаза следователя оживились.

— Еще вот какое уточнение: где вы оставили машину, не помните?

— Помню. Мы заехали в одну компанию утром, после буфета на станции, и там, у этого дома, я бросил машину.

— Почему же вы ее бросили?

— Потому что был пьян и не хотел садиться за руль.

— Вот это похвально, вот это ответственно! Всем бы так. А то, знаете, сядет пьяный, так сказать, водитель за руль и грохнется сам, и семью свою грохнет! Но вы мне другое скажите: вы ведь, наверное, были в комнате Паршина незадолго до его, так сказать, гибели? Вы пили, гуляли, потом пошли провожать его до дома, поднялись наверх, в его комнату… Так?

— Нет, не так. Я проводил его до дома и пошел к себе.

— Ну, этого вы не можете помнить. В том состоянии, в котором вы находились, вы ничего точно помнить не можете. Закон, так сказать, химии.

Цанин снял трубку и громко сказал, отчеканивая каждое слово:

— Слава! Ты там? Поднимись ко мне, пальчики надо «откатать».

— Послушайте! — не выдержал Хрусталев. — Конечно, в комнате Кости есть мои отпечатки! Но какое это имеет отношение к тому, что он…

— А мы разберемся, какое. За это вы, так сказать, не волнуйтесь. Вот Слава придет и поможет. Эксперт наш, Вячеслав Петрович Нагульный. Вот, кстати, и он.

У эксперта Нагульного был нос якорем и желтые круги под глазами. Он быстро отодвинул мешавшие ему бумаги и начал вытаскивать из принесенного чемоданчика свое хозяйство.

— Правую руку, пожалуйста, — неожиданным для его облика бабьим голосом попросил он. — Вот так. Вот. Покрепче.

— Странно, Славик, — доверительно заговорил следователь. — Представь себе только: в прекрасном расположении духа человек. Пьет и, так сказать, гуляет с лучшим другом. А потом, находясь, так сказать, в прекраснейшем расположении духа, прыгает вниз из раскрытого окна. Загадка творческих людей!

— Я не говорил вам, что Паршин был «в прекраснейшем расположении духа». У него были свои проблемы, свои неприятности… — вспыхнул Хрусталев.

— Тогда, значит, я вас не понял! — живо отозвался следователь. — И какие же именно проблемы?

— У него завернули фильм. И другой сценарий, который он обдумывал, судя по всему, никогда не прошел бы…

— А, вот оно что! И о чем же сценарий?

Хрусталев посмотрел на него почти с ненавистью.

— О жизни и смерти одного рядового комсомольца.

— О смерти-и-и? — удивленно протянул следователь.

— Ну да. О том, как рядовой комсомолец приехал на ударную стройку и как он во всем разочаровался. Во всей своей жизни и всех ее планах. И ему ничего не осталось, как броситься вниз с крыши недостроенного здания. Вот такой был замысел.

Цанин даже привстал со своего кресла.

— Ну, вот и разгадка! А вы говорите, что Паршин был настроен оптимистично, хотел жить, работать…

— Одно не отрицает другого! — взорвался Хрусталев. — Комсомолец — это проявление одной стороны Паршина. Это его творческое «альтер эго».

— Ах, вот оно что! Альтер эго! — Цанин добродушно расхохотался. — Слушай, Славик, у тебя есть альтер эго?

— Альтер эго? — бабьим голосом переспросил эксперт. — Ну, вот чего нет — того нет.

— А все потому, что мы с тобой, Славик, серые люди, обыватели. Но мы с тобой, Слава, вряд ли допустили бы, чтобы друг, имеющий, так сказать, подобное «альтер эго», как этот Паршин, остался бы дома, да пьяным к тому же, да с раскрытым окном… Мы с тобой его к койке привязали, тревогу забили бы, так?

— Ну, как же? Конечно, — кивнул эксперт.

Брезгливая гримаса исказила лицо следователя.

— Свободны, Виктор Сергеич, — сказал он, подписывая пропуск. — На сегодня хватит. Из Москвы попрошу никуда не выезжать.

Хрусталев вышел на улицу. Как все изменилось! С утра было солнце, и птицы в листве, и эти влюбленные радостные глаза… Сейчас ничего. Пустота, чернота. Домой идти не хотелось.

Вчера звонила Регина Марковна, сообщила, что Надю Кривицкую забрали в роддом. Может, она и родила уже? Он поехал на «Мосфильм». Нужно что-то делать! Вот Федю хотя бы поздравить. Все раздражало его: гудки, звон трамваев, всплески смеха, шарканье шагов, цоканье женских шпилечек…

В павильоне Кривицкого творилось что-то невообразимое. В дым пьяный Кривицкий, подхватив под руки Оксану Голубееву и худенькую Лиду-гримершу, отплясывал, судя по всему, гопак или очень близкий гопаку танец.

— Хоп! Хоп! Тру ля ля! Эхма! Бахрома! — выкрикивал Кривицкий, высоко подпрыгивая и вскидывая ноги. — Я вас, черти, научу веселиться! Я вас, сволочи мои дорогие, научу жить с огоньком! Хоп! Хоп! Тру ля ля! Это же советский труженик пляшет! Простой советский человек! Он фашизм победил! Кукурузу вырастил! Он, черт меня побери, на Марсе сады разобьет! Хоп! Хоп! Бахрома! Давайте, девушки, не ленитесь!

В накрашенных глазах Оксаны Голубеевой застыл ужас. И чем выше и веселее она подпрыгивала, тем больше краснело и морщилось ее лицо. Гримерша Лида, казалось, вообще махнула на все рукой и позволяла пьяному режиссеру вертеть собой так, как ему захочется.

— Давно он так пляшет? — тихо выпытывала Люся у плачущей Регины Марковны.

— Давно, — мокрым басом отвечала ей Регина Марковна. — Как утром ему сказали, что у Нади девочка родилась, так он сразу исчез, надрался где-то до безобразия и вот, теперь пляшет.

— Угомонить не пробовали?

— Его угомонишь! Два года держался, не пил! И вот вам — пожалуйста! Дай-ка я еще попробую! А ну как услышит? Федя! Феденька! Федор Андреич!

— Ребеночка я породил себе! Дочку! — подпрыгнул Кривицкий. — И ножки, и ручки! Пятьдесят два сантиметра! Хоп-хоп! Тру-ля-ля! Давайте, ребята, глотнем коньячку!

— Куда тебе еще коньячку, глаза твои ненасытные! — простонала Регина Марковна. — Федя! Феденька! Погоди плясать! Дело есть!

— Иди в жопу! — очень похоже передразнил Регину Марковну пьяный Кривицкий. — Теперь вы меня не достанете!

Расплескивая огромный живот, он бросил плясать и, подбежав к семиметровому партикаблю, вскарабкался на второй ярус.

— Идите все в жопу! — с детской радостью закричал он с высоты, вытаскивая из-за пазухи бутылку. — Ребеночка я породил! Пятьдесят два сантиметра!

Партикабль, накренившись под мощным весом Кривицкого, зашатался. Регина Марковна простерла в высоту руки, но не успела выговорить ни слова, как мощное сооружение рухнуло наземь, похоронив под собою счастливого молодого отца. Тут все закричали, вскочили, заахали.

— Жив он там? Жив? «Скорую» скорее вызывайте! Врача ему нужно!

Кривицкий был жив и в сознании. Более того: то ли от падения, то ли оттого, что боль в спине была такой острой, что он сразу взвыл, приземлившись, но режиссер быстро протрезвел и, пока его укладывали на носилки, строго сказал Люсе Полыниной:

— Чтоб Надю мне не волновать! Поняла?

Глава 8

В жизни Егора Мячина наступила непонятная полоса. Любой другой человек, наверное, давно бы понял, что если любимая тобою девушка не отвечает ни на твои звонки, ни на признания, отказываться встретиться с тобой у фонтана или погулять вдоль покрытой пятнами жирного мазута Москвы-реки, то, скорее всего, у этой девушки есть кто-то другой, тем более у такой девушки, как Марьяна, от одних глаз которой хочется взлететь на небо и уже не возвращаться обратно. Любой другой человек понял бы это, но только не Мячин. Теперь он каждый выходной просиживал у Пичугиных, и бабушка Марьяны и Санчи привыкла к нему и поила его чаем, а Санча обсуждал с ним такие вещи, о которых наивный Мячин еще не задумывался. Ему хотелось возразить Санче, но аргументы его были недостаточными, хлипкими, и умный Санча быстро укладывал Мячина на обе лопатки. В среду разговор зашел о Нурееве. Мячину показалось, что Санча чего-то не договаривает, но чего именно, он опять не понимал.

— Вот ты объясни: зачем человеку бежать? Бросать дом, семью? Он ведь танцевал здесь все главные партии? Ведь он танцевал?

— Да, здесь танцевал, — уклончиво ответил Санча. — А когда вся труппа полетела в Лондон, его не пустили! Но дело не в танцах.

— А в чем? Ну, скажи! Вот мы с тобой разве не люди? И все вообще русские — разве не люди? Ведь это предательство!

— При чем здесь предательство? — Горькая и насмешливая улыбка пробежала по тонким губам Пичугина и сразу погасла. — Почему нужно все мерить одними дурацкими мерками из учебника нашей истории? Разве в жизни нет других критериев? Ну, вот хоть возьми…

Он не успел договорить, потому что на лице у Мячина появилось испуганное восхищение: он услышал на лестнице быстрые шаги Марьяны.

— Егор, ты ведь не знаешь, как, например, в нашей счастливой стране преследуется…

Но Санча опять не закончил. Марьяна уже вошла в прихожую и теперь вешала свой мокрый плащ на распялку.

— Погода — кошмар! — радостно заговорила она, выжимая перед зеркалом мокрые волосы. — Здравствуйте, Егор! Я вам не советую выходить на улицу, это просто ужас какой-то!

— Марьяна! — перебил ее Мячин. — Я вас очень прошу: пойдемте сейчас же на улицу!

Она округлила глаза.

— Я должен вам что-то сказать! Но только на улице!

— Там дождик ужасный, — нерешительно возразила она. — Ведь я же оттуда…

— Сходи, сестренка, сходи, — засмеялся Санча. — Наши стены не выдержат сказанного Егорушкой и обвалятся!

— Хорошо, — покорно согласилась Марьяна. — Я туфли другие надену, а то эти мокрые…

Они спустились по лестнице, вышли под проливной дождь. Марьяна раскрыла зонт. Но Мячин остался стоять под разверзшимся небом, из которого не то чтобы просто лило, а хлестало, причем дождь был черным и, кажется, даже соленым на вкус.

— Марьяна! Я так вас люблю, — сказал он. — Вы слышите? Я вас люблю!

— Конечно, я слышу, Егор, — мягко сказала она. — Отлично все слышу. Но дело в том… Дело в том, что моей жизни есть другой человек… Которого я так люблю.

— И что? — взвизгнул Мячин. — Другой человек! Марьяна! И что? Почему вы так уверены, что он лучше меня? Умнее? Талантливее? Вы же меня совершенно не знаете!

— Послушайте, — так же мягко сказала она и попыталась прикрыть его половиной своего зонта. — Я, правда, не знаю, чем вам помочь. Хотите, мы будем друзьями?

— Друзьями? Нет, я не хочу! — отрезал он. — Зачем мне «друзьями»? А знаете что? Хотите пойти в «Современник»?

Она растерялась.

— Егор, но туда не попасть…

— Со мной попадете! — заносчиво сказал он и вытер каплю, упавшую с носа. — Я вам обещаю.

— Ну, ладно. Пойдемте, — вздохнула она и тут же вся сжалась внутри: Виктору могло это все не понравиться.

Пока на Плющихе происходило пылкое объяснение Егора Мячина с Марьяной Пичугиной, в кабинете директора «Мосфильма» Пронина Семена Васильича, несмотря на воскресенье, собралась вся съемочная группа пострадавшего на работе режиссера Кривицкого.

— И что будем делать? — грозно, с раскатами отдаленного грома в голосе спрашивал Пронин, и фиолетовые червячки, разбегающиеся от его массивного носа, дрожали и корчились. — Знаменитый, всеми уважаемый режиссер, будучи вдрызг пьяным, упал с партикабля! А народ ждет картину к празднику Восьмого марта! И что мне народу сказать?

— Семен Васильич, — жалобно сказала Регина Марковна, — я сегодня у Федора Андреича в больнице была. Морковку ему отнесла тертую. Он съел со сметанкой.

— Какую морковку? При чем здесь морковка? — У Пронина побагровел лоб. — Я не о морковке вас спрашивал, Регина Марковна! Что вы с картиной собираетесь делать?

— Вот я и говорю о картине! Именно о картине! Федор Андреич, мне кажется, не будет там залеживаться, ему самому домой хочется! И он на работу придет совсем скоро!

— Регина Марковна, — тихо спросил Пронин, — где вы видели, чтобы режиссер с переломанным копчиком руководил съемками? Нет, вы мне скажите. Вы много встречали режиссеров с переломанными копчиками?

Он помолчал и опустил голову.

— Идите, товарищи, я буду думать.

Геннадий Будник замялся в дверях:

— Я вас на секунду задержу, Семен Васильич, у меня к вам небольшой вопросик…

— Садитесь, Геннадий Петрович, — вздохнул Пронин. — Какой там вопросик?

— У меня к вам деловое и конструктивное предложение, Семен Васильич. Картину можно спасти. И можно, и нужно. Половина актеров у нас уже есть, так? Так. Половина натуры выбрана. Регина Марковна как помощник режиссера абсолютно незаменима! Ну, сами подумайте! Ведь танк, а не женщина, силища! Единственная загвоздка в операторе…

— А Полынина?

— Полынина — баба, Семен Васильич. А тут нужна мужская рука, волевая рука. И, кроме того, я вам честно скажу: ну, нету в ней класса! Вот она меня, например, снимает. Вы не видели, какой я у нее получаюсь? И хорошо, что вы не видели. Карапуз какой-то! Физиономия круглая, ноги короткие. Нет, нет, не годится Полынина. Тут нужен мастер, чтобы быстро снял, быстро сообразил, что к чему…

— Кого предлагаете? — вздохнул директор.

— Да нет никого, кроме Хрусталева. Один у нас мастер. Уж тут не поспоришь!

— А все говорят, он — говно…

— Ну, это он как человек — говно, ему палец в рот не клади! Но мастер, сучара, ах, мастер!

— И что? Быстро снимет? И к сроку управимся?

— Да как не управиться? Я сам, лично, слово вам даю, буду за всеми присматривать.

— Так что? Позвонить ему, что ли?

— Я думаю: да, позвонить. И вызвать немедленно, пусть приступает.

Глава 9

Хрусталев лежал под открытым окном и слушал дождь. Он выкурил целую пачку, ему хотелось пить, но для этого нужно было подняться, пойти на кухню, поставить чайник. Два раза звонил телефон. Конечно, Марьяна. Ждет, чтобы он забрал ее к себе, но этого не нужно сейчас. Она чуткая девочка, сразу догадается, что у него неприятности. Допытываться она не будет, слишком хорошо воспитана. Но это выражение в ее глазах… Выражение мягкой и терпеливой печали — это тяжелее всего. Пусть думает, что его просто нет дома. Что он, например, со своей дочкой. Должен же он проводить время со своей дочкой? Не только же с бабами! Опять телефон. Нет, нужно ответить. Он встал, поднял трубку.

— Хрусталев! — прорычал из трубки Пронин. — Ты срочно мне нужен. Давай, брат, поторапливайся, дело серьезное.

На столе у начальника дымились два чая в серебряных подстаканниках и горкой высилось в вазочке какое-то заграничное печенье: одна половинка — розовая, другая — шоколадная.

— Кино, Виктор, хочешь снимать? Кино нужно сделать!

Хрусталев удивленно поднял брови, но глаза его радостно вспыхнули:

— Кино? Ну, конечно! Отличный сценарий! И вся партизанская тема…

— Какая еще партизанская тема?

— Что значит: какая? Ведь я объяснял! Сценарий покойного Паршина!

— Да я не об этом! При чем здесь твой Паршин! Федя Кривицкий с партикабля упал, сломал себе копчик!

— Я знаю, присутствовал.

— А фильм его нужно закончить! И быстро. Народ ждет картину.

— Но там же работает Люся Полынина.

— А теперь будешь работать ты! А вовсе не Люся Полынина. Ты лучше ее оператор.

— Нет, так не пойдет, — потемнел Хрусталев.

— Прекрасно пойдет! Снимешь к сроку и приступай тогда к своей партизанской теме!

— Ведь я говорю: «не пойдет». Там Люся Полынина.

— Там Люси Полыниной нет! Откажешься, я Чурсину передам!

— И передавайте. Сказал, что не буду.

Пронин начал подниматься со стула. Странное у него лицо. Пополам раскрашено, как печенье в вазочке. Лоб — багровый, все остальное — белое.

— Я сутки даю на раздумье. Нашелся мне тут, понимаешь, Печорин! Смотри, Хрусталев! Так и вылететь можно!

«Стекляшка» была открыта. Он весь день не ел. Вошел, сел за столик, заказал харчо. Ну, вот. Так и знал! Прямо к нему, худая, как вешалка, в неизменной ковбоечке, с сигаретой в пожелтевших от табака пальцах, направлялась Люся Полынина.

— Витя! Ты чего, не заметил меня?

Он заставил себя посмотреть прямо в ее радостные, простодушные глаза.

— А ты-то чего так сияешь? У вас там Кривицкий в больнице, с картиной бардак…

— Да откуда бардак? Я эту картину сниму левой пяткой. Могу даже без подготовки.

— Тогда я, значит, тебе в подметки не гожусь! Я без подготовки не могу!

Она не умела обижаться, хорошая, честная баба. Совсем одинокая. Мать уборщицей была в школе, спилась, потом долго болела. Люся ее до последнего дня на руках таскала. Сначала из пивной, потом по квартире, мать уже подняться не могла, под себя ходила. Зачем он взбрыкнул, нахамил? Похвасталась, да? Ну и что?

— Ну, ладно, пойду, — сказала она удивленно и погасила сигарету. — Еще мне работать сегодня…

Харчо его стыло в тарелке. Все правильно, что отказался. И так у него не жизнь, а сплошные сделки. То с Ингой, то с Аськой, то здесь, на «Мосфильме». Дома, наверное, телефон разрывается: Марьяна звонит. А как хорошо было бы сейчас обнять ее, поцеловать краешек губ, запустить ладонь в ее густые волосы и провести этой ладонью вниз, до самых лопаток, и волосы будут скользить внутри пальцев… Но этого делать нельзя: еще одна сделка. Нельзя, вот и все.

Выходя из «стекляшки», он нос с носом столкнулся с Мячиным. Тот, как всегда, летел, а не двигался, и глаза у него были полоумными. Вот не поздороваюсь раз с негодяем, и станет как шелковый! Мимо пройду. Мячин перегородил ему дорогу.

— Виктор, ты меня еще раз — прости. Я не пришел тогда по очень уважительной причине! О-о-о-очень! Я никого никогда не подвожу.

— А я подвожу. Пойдем, разговор есть.

Вернулись в «стекляшку».

— Егор, у нас появилась возможность получить от Пронина разрешение на Костин сценарий.

— Ты шутишь? Какая возможность?

— Объясняю. Кривицкий свалился, расшиб себе копчик. Картина повисла. Там оператором — Люся Полынина. Хороший нормальный оператор, но Пронину приспичило, чтобы снимал я. Я работаю быстрее. Он пообещал, что, если я за это возьмусь, он даст нам «добро».

Мячин так и подпрыгнул на стуле.

— Ура! Хрусталев! Так чего же мы ждем?

— Я отказался.

— Ты… что? Я не понял. Зачем отказался?

— Затем, что там работает Люся Полынина.

Егор замолчал, опустил голову.

— Слушай… Я, конечно, понимаю. Но Люсю из этой картины все равно теперь выпрут. Из принципа выпрут. Ты ей не поможешь. А Костина память… ведь он так мечтал! Ну, в общем, подумай…

— А я и подумал.

— И что?

— Ничего. «Хорошо бы, — думаю, — Люська палец на ноге сломала. Тогда бы я взялся».

Егор хохотнул.

— Сказать тебе, почему я тогда к Пронину не пришел? Подвел тебя, в общем? Я девушку встретил. Глаза у нее… Ни у одной нашей актрисы таких глаз не было и не будет. Без всякой без краски, без туши. Такая она уродилась.

— Ну и? — усмехнулся Хрусталев.

— Пока ничего. Говорит, что не любит. Но я ее не отпущу, не могу.

— Я тебе много могу рассказать таких историй, когда кажется, что вот если не «эта» — то все. Хоть ложись и помирай. А знаешь, неправда. Никто не помирает, все как-то обходятся. Мой отец… Ну, короче, когда мама заболела и сказали, что нет никакой надежды, он похудел на двадцать килограмм. У него открылась язва. Началась бессонница. Не спал ни одной ночи. На похоронах не плакал, правда, но был как каменный. Все думали, что он долго будет в себя приходить. А он через полгода женился. На очень молодой и красивой. Родил ребенка. И все. Вот такие дела.

— Я этого не понимаю.

— Ты, Егор, многого, извини, не понимаешь. Жизнь научит.

— Тебя научила?

— Меня? Нет, конечно. Но очень старается.

Мячин смотрел на него недоверчиво и, кажется, немного завистливо. Хрусталеву опять стало противно. Сначала он с Люсей куражился, теперь с этим глупым вихрастым мальчишкой. Нет, лучше домой.

Дома Хрусталева ждала Инга. У нее были ключи от его квартиры, «на всякий случай». За восемь лет она этими ключами ни разу не воспользовалась.

— Какой репримант неожиданный! — сказал Хрусталев. — Это по-французски, моя радость, цитата из Гоголя.

Инга была бледной и курила.

— Не шути. Меня вызывали. Сам понимаешь, куда. Расспрашивали про твои отношения с Паршиным.

Его затошнило немного. Харчо. Нельзя часто есть эти острые блюда.

— И что ты сказала?

— Сказала, что у вас были хорошие, дружеские отношения. Общего имущества не было, общих женщин, насколько я знаю, — тоже.

— Правильно знаешь.

Они помолчали.

— Ты не голодная? Могу покормить. У меня докторская колбаса есть, две сайки. Не хочешь?

— Обо мне можешь не заботиться. А вот о своей дочери не мешало бы!

— Она что, голодная?

— Этого еще не хватало! Но она растет, понимаешь? Ей тряпки нужны, из всего она выросла! Тетрадки, линейки, готовальни всякие!

— Но деньги же я вам даю!

— Ты деньги даешь. Но хоть раз бы спросил, хватает мне их или не хватает?

— Я понял. Тебе нужны деньги. Я завтра достану.

— Я не сказала, что мне завтра нужны деньги! Я просто сказала, что ты мог бы больше интересоваться Аськой и тем, как она живет.

— Ты, наверное, забыла, что я не отец, а дерьмо? Деньги будут завтра.

— Не нужны мне твои деньги!

— Судя по тому, как ты прекрасно выглядишь и как ты одета, тебе мои деньги действительно не нужны!

Инга близко подошла к нему. Когда-то, когда она вот так близко подходила, у него начинала кружиться голова. Сейчас — ничего.

— Подлец ты. Всегда был подлец.

— Конечно. Особенно если сравнивать с тем «великим» режиссером, который на тебе почему-то так и не женился! Не стал разрушать свою здоровую советскую семью!

Тогда она подняла руку и вдруг испуганно и неловко ударила его по щеке. Этого он не ожидал. Отступил от нее и подошел к окну. Опять идет дождь. Надоело.

— Прости, — пробормотала она своим низким и ломким голосом, от которого он прежде сходил с ума.

— Прощаю, — сказал Хрусталев, не оборачиваясь.

Ночью ему приснился странный сон. Он ходил по городу и подбирал бездомных животных. Животных было очень много, но все они умещались у него в сумке. Он понимал, что ему все равно не удастся прокормить такое количество щенков и котят, но продолжал ходить и подбирать их, потому что кто-то сообщил ему, что завтра будет объявлена облава и всех этих бездомных заберут на опыты. Потом рядом с ним появилась Аська, заплаканная, похожая на Ингу, и сказала, что в море убили китов.

— В каком еще море? — спросил он. — Нет здесь никакого моря, это ты с Коктебелем перепутала.

— Это ты все перепутал! — плача, сказала она. — Море есть везде.

Они вышли на берег моря, оно было красным. Он понял, что Аська сказала правду.

В десять часов утра секретарша сообщила Пронину Семену Васильичу, только что пришедшему на работу, что в девять заходил Виктор Хрусталев и «зайдет еще». Через пятнадцать минут Хрусталев действительно «зашел».

— Ну что? — перебирая бумажки на столе и насупившись, спросил Пронин.

— Я буду снимать.

— Ах, будешь? Ну, то-то.

— Семен Васильич, одно уточнение. Вернее сказать, просьба.

— Опять просьба? — Лоб у директора «Мосфильма» начал пылать.

— Да пустяки, а не просьба! Дело в том, что мы с вами вчера решили, что как только я закончу эту картину, можно будет приступать к сценарию Паршина. Но Паршин не только мне завещал эту работу, он в письменном виде оставил заявление, что доверяет свой сценарий одному режиссеру, молоденькому, но очень способному. Зовут Егор Мячин. Он у нас дебютант, ни одной своей постановки за плечами, но я его диплом видел. Вы знаете? Блеск!

— Ты что же это, Кривицкого подмять решил?!

— Кривицкого? Я? Да при чем здесь Кривицкий? Мальчишку стажером возьмем. Для галочки просто.

Пронин безвольно замахал руками.

— Но только чтобы Федор не обиделся, слышишь? Стажером возьмем. И не больше. Ты понял?

Притом что вроде бы сейчас все складывалось более или менее благополучно, и даже забрезжила какая-то надежда, Хрусталев чувствовал себя куклой из театра Образцова. Его дергали за веревочки. И чем больше он пытался освободиться, тем больше становилось этих веревочек, за которые его дергали. Теперь он был подвязан не только за руки, за ноги, туловище и голову, его хотели подвязать отдельно за каждый палец, каждое ребро, каждый волос на затылке.

Нужно объясниться с Полыниной. Он снова подумал, что у Люси никого нет, дом у нее пустой, неприбранный, и запах материнского больного тела как будто стоит еще в этом жилище, не хочет его покидать.

Люся ругалась с осветителем, задрав голову кверху.

— Убери ты эту бандуру к чертовой матери! Ты что, сам не видишь?

— А как я ее уберу? Тогда вся «Заря» полетит! — орал осветитель.

Увидев Хрусталева, Люся расплылась в улыбке и протянула ему обе руки сразу.

— По делу пришел или так?

— Ну, в общем, по делу.

— Тогда говори.

— Дело в том, — сказал Хрусталев бесстрастно, — что твой фильм передали мне. Я его буду снимать.

От растерянности улыбка еще несколько секунд оставалась на Люсиных губах, как будто внутри рта растянулась какая-то резинка, которую она не сразу выплюнула.

— В каком это смысле?

— В прямом. Его предложили мне, и я не отказался. Хочешь, дай мне по физиономии, хочешь, иди вторым оператором.

— Но ты же сволочь, Хрусталев, — тихо и удивленно сказала она. — Я ведь не знала, что ты сволочь.

— Теперь будешь знать.

— Теперь буду знать, — с тем же удивлением повторила она.

Глава 10

Он бы, наверное, все-таки сломался: запил бы, запершись в квартире, и пошли они все к черту! Но Марьяна сидела на лавочке у подъезда и ждала его. На ней было светло-синее платье с белым воротничком. Волосы она заплела просто в косу, перекинула ее через плечо. Увидела, что он идет, сразу встала. Она подбежала к нему. Хрусталев оторвал ее от земли и всем лицом уткнулся в ее шею. Опять на него пахнуло ландышами, и опять то же чувство чего-то уже свершившегося, важного и невыносимого счастливого охватило его.

— Прости, я звонила, звонила, звонила, — шептала она, — и не выдержала, приехала. Ну, я не могу без тебя.

— И я не могу.

— Мне кажется, я не могу даже больше. Я, знаешь? Совсем не могу.

В квартире было жарко, он забыл задвинуть шторы, и солнце, палившее весь день, раскалило кухню до того, что вода в чайнике была теплой.

— Ты ведь, наверное, голодный, да? — спросила она. — Ты хочешь поесть?

— Хочу только тебя, — прошептал Хрусталев. — И быстро. Как можно быстрее!

Она посмотрела на него с удивлением и какой-то поразившей его покорной готовностью, быстро сняла босоножки, расстегнула молнию на платье, которое сразу же упало к ее ногам, переступила через него и подошла, обняла, словно стремясь успокоить Хрусталева своим прикосновением, запахом, поцелуями, от которых он сразу же задохнулся.

В шесть часов утра он разбудил ее. Марьяна спала крепко-крепко, слегка улыбаясь во сне. Ее ярко-черные волосы блестели, как мех.

— Что? Надо вставать?

— Да, надо вставать. Очень быстро!

— Ты куда-то спешишь?

— Спешу запечатлеть тебя для вечности, — усмехнулся он. — Нельзя, чтобы твоя красота принадлежала мне одному. Это несправедливо. Волосы не заплетай. И знаешь? Пожалуй, и не умывайся. Да. Так будет лучше.

Неподалеку от его дома был маленький парк. День начинался, влажный, немного туманный, но солнце все же пробивалось сквозь облака, и нужно было успеть поймать этот хрупкий, как будто немного прищуренный свет.

— Встань вот к этому дереву, — строго сказал Хрусталев. — И обними его. Обними его так, как будто ты обнимаешь меня.

Она покорно подбежала к березе и прижалась к ней.

— А теперь удивись, что я не обнимаю тебя в ответ.

— Как это? — Она широко радостно сияющие раскрыла глаза, и они наполнились удивлением. — Почему ты не обнимаешь меня?

В эту секунду он и щелкнул фотоаппаратом.

— Вечером я покажу, что получилось.

Она вдруг огненно покраснела, до слез.

— Меня вечером пригласили в «Современник». Я обещала пойти.

— Кто тебя пригласил?

— Один молодой человек, он Санчин приятель.

— Ну, после спектакля увидимся, — сказал Хрусталев равнодушно. — Ты бабушке скажешь, что к Светке идешь, и я заберу тебя после спектакля. Сходи в «Современник». Все хвалят, сходи.

Мячин был человеком неожиданностей. В «Современник» он приехал на мопеде Улугбека Мазафарова. После спектакля попросил, чтобы Марьяна села сзади и как можно крепче обхватила его за талию. Представив себе, что сказал бы Хрусталев, увидев, как она мчится на мопеде, обхвативши обеими руками постороннего ей Мячина, Марьяна отрицательно покачала головой.

— Егор, я лучше на метро…

— Но я же должен вас проводить! А кто меня пустит с мопедом в метро?

Она осторожно опустилась на заднее сиденье.

— Крепче держитесь! Крепче! А то свалитесь! Ну, все! Завожу!

Они понеслись с такой скоростью, что ей не осталось ничего другого, как прижаться к нему изо всей силы и закрыть глаза от ужаса. Через двадцать минут бешеный мопед остановился у ее подъезда.

— Ну, здорово, правда? Чего вы молчите?

Марьяна стянула с головы газовую голубенькую косынку и прикрыла ею глаза.

— Марьяна! — восторженно и так громко, словно из-за этой косынки она могла не услышать его, заговорил Мячин. — Выходите за меня замуж! Этот мопед не мой, это мопед моего соседа по комнате, но после того, как вы за меня выйдете, я сразу куплю такой же мопед. Даю вам слово. И мы поедем с вами в Канны на фестиваль, в Венецию…

— На мопеде поедем?

— Да что вы смеетесь! На самолете полетим! Я вам такую жизнь устрою! А главное, я вас люблю.

— Егор. — Она испуганно улыбнулась. — Можно я вам что-то скажу? Или лучше знаете что? Я вам лучше погадаю. Вот дайте мне вашу левую руку.

— Я обе вам дам.

— Нет, обе не надо.

Она взяла его левую руку и принялась внимательно разглядывать ладонь.

— Я вижу такую хорошую жизнь! Прекрасную, длинную жизнь! Вы скоро встретите женщину, Егор, и она вас полюбит просто как сумасшедшая. И вы ее тоже.

Мячин вырвал свою руку.

— Но я не хочу никого, кроме вас!

Марьяна вдруг вспыхнула.

— Знаете что, Егор? Вы злоупотребляете моим терпением. Я вас никогда не полюблю и никогда не выйду за вас замуж.

— Это ваше последнее слово? — отрывисто спросил Мячин.

— Самое последнее.

— Но я вас люблю. Что мне делать без вас?

— Вы мне, кажется, надоели, Егор, с этой вашей любовью. Ну, так же нельзя!

Она глубоко вздохнула, посмотрела на него с укоризной и скрылась в подъезде. Мячин сел на мопед, закинул голову в небо и выпучил взгляд на луну.

— Сейчас вот помчусь что есть силы, — мстительно прошептал он. — Наверное, погибну. Конечно, погибну. Водить-то почти не умею.

Через несколько минут Марьяна выскользнула обратно на улицу и подбежала к телефонной будке.

— Прости, что так долго. Теперь я свободна.

— Ну, все. Выезжаю, — сказал Хрусталев.

Ночью, когда она спала на его плече и вздрагивающие мокрые ресницы еле заметно щекотали его ключицу, в дверь кто-то позвонил. Она испуганно подняла голову.

— Не бойся, — сказал Хрусталев. — Сейчас разберусь.

Завернулся в махровое китайское полотенце и прошлепал в коридор. Приоткрыл дверь. В щелочку немедленно просунулся бледный нос Егора Мячина.

— Впусти меня, Виктор! Меня девушка бросила!

— Впустить не могу. Я сейчас не один.

И в щелочку увидел, как Мячин медленно, отсчитывая каждую ступеньку, спускается вниз. Он вернулся в комнату. Марьяна сидела на кровати. Кожа ее прозрачно белела в полумраке. Он лег рядом, погладил ее по спине, по тоненьким ребрам, лопаткам, плечам.

— Чего ты боишься? — спросил он негромко.

Она обернулась к нему.

— Ничего не случилось?

— Да нет, ничего не случилось.

Она вдруг закрыла глаза, наклонилась и так крепко поцеловала его в губы, что у Хрусталева перехватило дыхание. Лицо ее стало мокрым от слез.

— Чего ты боишься? — опять спросил он.

— Не знаю, — сказала она. — Нет, нет, вру! Боюсь — вдруг ты бросишь меня?

И по тому, как она произнесла это и как снова начала целовать его, стремительно, жадно, словно всю себя, без остатка, вкладывая в эти поцелуи, Хрусталев почувствовал, что она нисколько не шутит и не преувеличивает.

Утром он отвез ее на Плющиху и не сразу отъехал, а посмотрел, как она бежит от машины к парадной, оглядывается на него, поправляет волосы, нерешительно улыбается, открывая дверь в гулкую темную пустоту дома. По дороге к Мячину в общежитие он старался не думать о ней и не вспоминать то, что было сегодня ночью, потому что сегодня ночью к его жадной звериной страсти примешались нежность и удивление перед ней, перед этим ее испугом, ее влюбленностью, не похожей на влюбленность других женщин, одинаковых в вечных претензиях, в вечных попытках его удержать. Он старался не думать о ней, потому что то место, которое она постепенно начала занимать в его жизни, пугало. Главное, не связывать себя никакими новыми обязательствами. У него уже была однажды семья. Запомнил надолго. По горло насытился.

Теперь нужно как можно быстрее приступить к работе. Быстро слепить начатый Кривицким фильм «Девушка и бригадир» и, пока Пронин не успел отказаться от своего слова, вернуться к сценарию Паршина.

Дверь в комнату Мячина была открыта из-за духоты, на полу сидели три узбека вокруг того же самого, как показалось Хрусталеву, казана, из которого поднимался густой вкусный пар. К своему удивлению, Хрусталев увидел сидящего рядом с Улугбеком Музафаровым и самого Егора в красивой узбекской тюбетейке, без всякой одежды, босого и бледного. Трусы, правда, были.

— Садись и поешь, — строго, как старший, сказал Улугбек Хрусталеву. — Вот друг мой, да, — он кивнул на Мячина, скользнувшего по Хрусталеву стеклянными глазами, — пришел вчера пьяным, да. Штаны потерял. Хотел купаться в фонтане. Замерз, да. Вернулся пешком, но мопед дотащил, да. Колеса проколоты. Я не сержусь. Вернулся живым, спасибо Аллаху. Теперь его буду лечить. Ему надо поесть, чаю надо попить, да? И сразу лечь спать. Много спать, да.

— Егор! Я с тобой поговорить должен, — сухо сказал Хрусталев. — Ты в состоянии разговаривать?

Глаза Мячина остекленели еще больше.

— Надежд никаких, Хрусталев, — пробормотал он. — Сказала, что любит другого.

— Садись, Хрусталева, — вежливо вмешался Улугбек, освобождая место между собой и пьяным Мячиным. — Садись и поешь. Сам видишь, какая она.

— Спасибо, — сказал Хрусталев. — Я спешу. Егор! Выйди ко мне в коридор на пять минут.

Улугбек помог пьяному подняться и вывел его в коридор.

— Она уже все понимает. Почти, — сказал он печально. — Ее вчера девушка бросила. Вчера она плакала, жить не хотела. А утром покушала, чаю пила.

— Знаю я все про девушку! — отмахнулся Хрусталев. — Всех девушки бросили. Егор, Пронин вроде согласился на Костин сценарий.

Мячин поправил на голове тюбетейку. Глаза его стали вдруг ясными.

— Пронин? Он дал разрешение? Уже прочитал?

— Он сказал, что если мы сейчас быстро слепим вместе с Региной Марковной фильм Кривицкого, то он даст возможность снимать.

— А кем я там буду, при вашей Регине?

— Ты будешь стажером, Егор. Будешь просто стажером.

Мячин опять поправил тюбетейку и набычился:

— Не буду я просто стажером!

— Дурак ты, — сказал Хрусталев.

— Объясни!

— Охотно. У тебя ни одного самостоятельного фильма за плечами. Это раз. Кроме меня и еще двух-трех человек, включая Костю, которого больше нет, никто о твоем великом таланте не подозревает. Это два. Без того, чтобы снять фильм Кривицкого к сроку, мы вообще к Пронину близко подойти не сможем. Это три. Не знаю, по-моему, слишком достаточно.

Мячин тихо икнул.

— Какой они плов этот делают — жирный! Неделю изжога замучает.

— Мы не об изжоге сейчас говорили…

— Актеры что, утверждены?

Хрусталев отвел глаза.

— Будник — в главной роли. Про остальных не знаю.

Мячин снял тюбетейку и зарылся в нее всем бледным несчастным лицом.

— Егор! Ну? Согласен?

— А что остается?

— Я тебе тут сценарий принес, — помолчав, пробормотал Хрусталев. — Сам увидишь, каков шедевр. Ты его пролистни на скорую руку и в пять часов приходи к Регине Марковне. Туда же и Будник пожалует. Будете с трактовкой разбираться.

— А ты?

— Я, конечно, с тобой. А то без меня ты засыплешься.

Глава 11

С Будником было трудно ссориться. Многие принимали это свойство его артистической натуры за хитрость, но они ошибались. Актеру Буднику труднее всего было понять, каков он на самом деле, потому что профессия и постоянное пребывание под глазом кинокамеры убили в нем определенность характера. Он знал, что для того, чтобы получить роль, нужно понравиться режиссеру. И он умудрялся нравиться всем режиссерам, которые приглашали его сниматься. Кроме того, он знал, что если у тебя есть жена, то не стоит пялиться на других женщин, потому что рано или поздно это все равно дойдет до жены. И он не пялился. Сначала это было не очень легко, потом стало очень легко и спокойно. С коллегами по цеху он тоже научился договариваться, потому что быстро раскусил, что в конечном счете каждому есть дело только до себя, и если не ущемлять чужое самолюбие, то всем будет только приятно. Он делал карьеру с тем же удовольствием, с которым люди предаются обжорству или открытому разврату. Важнее всего было стать своим там, то есть наверху, в Министерстве культуры или даже еще выше, а для этого нужно было не зарываться и, главное, ладить с людьми.

Вот и сегодня. Регина Марковна, скорбно опустив глаза, сказала, что вторым режиссером в новой картине Кривицкого, которую сам Кривицкий закончить не успеет к сроку, поскольку сломал себе копчик, будет молодой стажер Егор Мячин. Будник на секунду изменился в лице, сразу же вспомнив, что это именно тот жуткий тип, который запустил в него салатом на поминках Паршина. Это неприятное воспоминание заняло не больше секунды: раз режиссер уже назначен, с ним нужно будет договориться. В пять часов пришли оба: стажер с мрачной рожей и с ним Хрусталев. Регина Марковна, сложив руки на животе, присутствовала при решающей встрече.

— Со сценарием ознакомились? — отрывисто спросил стажер.

— А как же, а как же! — приветливо закивал Будник.

— Понравилось? — темнея лицом, выдохнул Мячин.

— Хороший сценарий, и будет по вкусу широким слоям населения, — доброжелательно ответил Будник. — Вот только вопрос у меня… О главном герое.

— Какой?

— Он связан одновременно с двумя женщинами. То есть я не так выразился. Он любит одну женщину, а жениться собирается на другой. Потому что та женщина, которую он любит, не принимает его всерьез. Хотя он и мастер участка. Она его, значит, не любит?

— Она любит другого, — с ненавистью произнес Мячин. — Она не разобралась, кто действительно достоин ее любви, а кто — полное говно.

— Понятно, понятно! — закивал Будник. — А Михаил мой, с одной стороны, очень героический человек, бросается сам урожай собирать в грозу и в ужасную бурю. На тридцать второй вот странице: «Михаил в одиночку собирает колхозный урожай, не давая погибнуть ни одному колоску. На улице — буря».

На опухшем лице стажера появилось страдание, как будто у него вдруг заболели все зубы.

— И что? Ну, собрал!

— Конечно, собрал, я с этим не спорю. Но вот с женщинами… Любит Ирину, которая над ним издевается, а женится на Марусе, потому что она такая решительная, и с ней можно сразу в разведку идти… Кого мне играть?

— Вам играть Михаила, — с ненавистью произнес режиссер.

«Ишь ты какой! — быстро подумал Будник. — А я вот тебя потрясу, и ответишь!»

— Обоих играйте! В нем все уживается!

Будник выкатил глаза:

— В одном человеке?

Регина Марковна громко вздохнула за спиной.

— Егор Ильич! Федя, Кривицкий Федор Андреич, всегда объяснял актеру характер героя. И актеру было легче. Он понимал, на чем делать главный упор…

— У Феди Андреича копчик поломан! — вспылил вдруг стажер. — Теперь режиссер этой вашей картины не Федя Андреич, а я. И я по-другому на это смотрю: актеры должны сами думать! Иначе они не актеры, а куклы! Да, куклы!

— Регина Марковна! — вмешался Хрусталев, до этой минуты спокойно наблюдающий всю сцену. — Они разберутся в процессе работы. А мы-то на что? Мы с вами поможем ведь, верно?

— Ох, Витя, поможем! — схватившись за левую грудь обеими руками в больших янтарных браслетах отозвалась Регина Марковна. — Куда нам деваться?

На «Мосфильме» не зря считали, что на Регине Марковне можно возить воду. Она приходила на работу первой, уходила последней. Ругалась и орала так, что заглушала доносящиеся с улицы пронзительные автомобильные гудки и даже сирену «Скорой помощи». При этом любая уборщица знала, что в мире нет никого добрее Регины Марковны и отзывчивее ее. В молодости она была гибкой, тоненькой и, как говорила сама про себя, «трепетной». Но молодость прошла, Регина Марковна округлилась и раздобрела. Одновременно с изменениями телесными исчезла и вся ее «трепетность» Дождавшись мужа, вернувшегося с войны инвалидом без обеих ног, Регина Марковна не стала ныть и жаловаться, а, напротив, всем и каждому трубила о своем счастье.

— Вернулся Сережка! — всхлипывая, говорила она. — Живым и здоровым вернулся!

— А как же… — удивлялись друзья и знакомые. — Ведь он же… ведь нам говорили… Без ног?

— Ну, так что? — вспыхивала Регина Марковна. — Мне что? Его ноги нужны? Мне он, он мне нужен! А вовсе не ноги!

Теперь муж терпеливо дожидался ее возвращения с работы, играл сам с собой в шахматы, читал книги, которые она сумками притаскивала из библиотеки, а по воскресеньям, если только этому не мешали какие-нибудь съемки, Регина Марковна обязательно собирала гостей. Приходили его фронтовые друзья: кто с палкой, кто с новой женой, кто с гитарой. Регина Марковна варила уху или куриный бульон с клецками, пекла пироги с капустой, делала паштет из печени трески, торт яблочный или медовик. Откупоривали бутылки, ели, пили, вспоминали войну, играли на гитаре, пели. Безногий захмелевший Сережа склонял на мощную грудь Регины Марковны свою отяжелевшую голову, смахивал слезы.

— Жена у тебя! — крутили головами фронтовые друзья. — Всем женам жена!

— А то! — отвечал он с гордостью. — Такую поищите!

Несмотря на свою сумасшедшую занятость, Регина Марковна любила одеваться и постоянно покупала что-нибудь у спекулянток, приносящих на «Мосфильм» заграничные тряпки. Два раза в месяц, а то и чаще она должна была непременно поразить окружающих новым платьем или кофтой. Иногда вкус отказывал располневшей и быстро стареющей женщине, и Регина Марковна покупала у обнаглевших спекулянток такие вещи, которые ее, мягко говоря, не украшали. Так, в самом начале мая она вдруг пришла на съемки в ярко-красных бриджах и черных лаковых туфлях на высоких каблуках.

— Регина! Ты что? Теперь, значит, в цирке работаешь? — воскликнул бестактный Кривицкий.

Регина Марковна показала ему кулак и спряталась в уборной. Через пятнадцать минут раскаявшийся режиссер побежал за ней, но поскольку проникнуть в женский туалет не смог, то долго стоял в коридоре и скулил, как Каштанка. Наконец Регина Марковна выплыла из кабинки, сполоснула лицо и руки, подошла к виноватому Федору Андреичу и громко сказала ему:

— Сядь, Феденька, сам на диету. Куда ж ты с таким животом рядом с Надей?

Больше всего на «Мосфильме» боялись, когда Регина Марковна простуживалась и брала бюллетень. Жизнь сразу останавливалась, начинался бардак. Все понимали, что без Регины Марковны отечественный кинематограф долго не продержится, а даже если продержится, судьба его будет плачевной. Кончалось тем, что лично Кривицкий звонил ей домой и льстивым голосом спрашивал, не нужно ли чего. Регина Марковна гулким больным басом сообщала, что уже поправилась и завтра намерена вернуться. Кривицкий с облегчением клал трубку на рычаг и показывал коллегам большой палец.

Глава 12

Съемки начались на следующий день. Именно в этот день у бывшей жены Хрусталева Инги были пробы в одном из многочисленных павильонов «Мосфильма». Инга Хрусталева была не просто красивой женщиной, она была женщиной исключительной красоты, а это ведь кое-что значит. Женщины исключительной красоты никогда не бывают счастливыми. Счастливыми бывают просто красивые, хорошенькие, миловидные. Особенно счастливыми бывают женщины, про которых говорят: «с изюминкой». Этих даже и время не берет. Толстеет, стареет, а изюминка остается при хозяйке. И в гроб кладут вместе с «изюминкой». У Инги, кроме исключительной красоты, было много недостатков. Она была сильной. В женщине между тем ценится мягкость и некоторое даже отсутствие хребта, а проще сказать, позвоночника. Женщина должна приложить все старания, чтобы казаться «беспозвоночной», хотя по классификации животных, предложенной Ламарком, к беспозвоночным относятся лишь ползучие гады и черви. На самом-то деле от женщин во все времена чего люди только не требовали! Смекалку, здоровье, но главное — главное! — желание взвалить на себя все: работу, детей, алкоголика-мужа, кобру-свекровь, гулящего свекра, сад с огородом, и… много всего. Взвалить это все на себя и переть. При этом казаться и хрупкой, и нежной, а то даже слабой. Но только «казаться». Инга была сильной и не хотела казаться другой. Их жизнь с Хрусталевым — счастливая жизнь — распалась отчасти от Ингиной силы. Другая бы и потерпела, пожалуй. К тому же ведь он ее очень любил. Ну и что, что изменял? Кто же не изменяет?

А все эти трудности с работой? Последние два года ее никто никуда не приглашал, отчего и приходилось озвучивать мультфильмы. Ей, знаменитой актрисе, снявшейся в главной роли нашумевшего «Альпийского стрелка», пришлось озвучить козу в детской сказке! Она это, разумеется, сделала: прекрасно озвучила немолодую козу, так прекрасно, что многим малышам не хотелось даже засыпать без ее голоса. Но трудностей этих могло и не быть, стань только она хоть немного сговорчивей. В день, о котором идет речь, Инга Хрусталева в который раз доказала, что работать с ней просто невозможно. Ее пригласили на пробы. И как только она начала свой монолог, что-то такое о любви, которую героиня чувствует очень глубоко в сердце, но не до конца понимает, любовь ли это или какое-то другое благородное человеческое чувство, — как только она своим ломким, низким, с прожилками слез, голосом, начала говорить о любви, в дверь павильона засунулась другая актриса, которую, оказывается, тоже пригласили пробоваться на эту же самую роль. А весь «Мосфильм» знал, что именно к этой актрисе уже несколько месяцев подкатывается сам режиссер, так что приглашение на пробы Инги Хрусталевой было лишь соблюдением формальных правил. Галочку нужно было поставить, что актерский отбор прошел по всем законам. Ну, положим, она сразу поняла, что ее просто использовали и роль достанется той, к которой вот уже несколько месяцев подкатывается режиссер. Но зачем же было прямо в лицо говорить этому режиссеру бранное слово? А это именно то, что она сделала. Она дочитала монолог о глубокой, но несколько таинственной любви, разрывающей сердце героини, а потом, когда ей пообещали завтра позвонить, а в павильон уже впорхнула ее соперница и у режиссера нагло, с неброской шкодливой надеждой, просветлело лицо, Инга Хрусталева сказала, что лучше ему не звонить ей, поскольку у идиотов она не снимается.

В это же утро Федору Кривицкому, копчик которого упорно не хотел восстанавливаться в своем первозданном виде, а ныл, и болел, и мешал режиссеру, пришла в голову шальная мысль покинуть самовольно больничную палату и, пользуясь теплым временем года, удрать из больничного парка в пижаме, взять такси и обрушиться на голову родного «Мосфильма» как гром среди ясного неба. Кривицкий обрушился. В такси он почти лежал на заднем сиденье, стонал, пугая молоденького водителя, и скреб непослушный свой копчик рукою, а в студию вошел прямой, неподкупный, прекрасный и гордый. Пижама сидела на нем как доспехи.

В кабинет Пронина Семена Васильевича Кривицкий прорвался без стука, отодвинув ладонью перепуганную секретаршу. Пронин разговаривал по телефону, при виде Кривицкого большого удивления не выразил и указал ему рукою на стоящее рядом с его столом кресло.

— Садись, я сейчас.

Кривицкий, однако, остался стоять.

— Садись, говорю! В ногах правды нету! — Пронин опустил трубку на рычаг. — Ну, что возвышаешься как небоскреб? Мне что? Тоже встать?

— Нет, сидите! — сурово разрешил Кривицкий.

— А что ж ты в пижамке? Болеешь еще? А может быть, все пиджаки свои пропил?

— Семен Васильевич! — взревел Кривицкий. — Я этого безобразия не потерплю!

— А кто тебе набезобразничал? — прищурился Пронин.

— Мне все донесли! Вдвоем я ни с кем не снимаю!

— Ах, вот как? А стоя ты можешь снимать? В больничной пижамке, у всех на виду?

— Я вам повторяю: вдвоем не снимаю!

Верхняя половина лица директора «Мосфильма» стала огненной, нижняя мертвенно побледнела.

— Ну, ты у меня доиграешься, Федор!

— Я вам не мальчишка, я лауреат — вы помните?! — Сталинской премии! Я и до министра дойду! Я ей все, я все расскажу ей про ваши дела!

— А я расскажу ей про ВАШИ дела! Про то, как вы пьяным ломаете копчики! Про то, как два года назад в пьяном виде поймали в столовой стажерку! При всех! И тыкали в задницу ей кукурузой! Кричали, что там кукурузе и место!

Пронин отер лицо носовым платком.

— Идите, товарищ Кривицкий, болейте.

Кривицкий, разумеется, обратно в больницу болеть не поехал, а решил лично проверить, как начались съемки, в какой форме оператор Хрусталев, второй оператор Полынина, помощник режиссера Регина Марковна и все остальные. Хрусталев в это время был в двух шагах от «Мосфильма». Марьяна еще спала, когда он проснулся, осторожно поцеловал ее в ключицу, стараясь не шуметь, сварил себе кофе и, оставив ей на столе записку, поехал на работу. В записке было три слова: «Дождись, пока вернусь». Она позвонила бабушке и наврала, что Светка подвернула ногу, нужно помочь ей добраться до поликлиники и сделать рентген. Сколько часов это займет, неизвестно. Бабушка поахала. Марьяна выпила чаю с засохшей сайкой и принялась ждать его возвращения, листая какие-то книжки на полке. Из одной выпорхнула, словно она была птенцом, вдруг почувствовавшим силу своих крыльев, небольшая фотография. На фотографии совсем молодой Хрусталев крепко обнимал за плечо совсем молодую Ингу, лицо которой Марьяна сразу же узнала, поскольку два года назад оно было на афишах очень модного художественного фильма «Альпийский стрелок». Хрусталев обнимал ее так же крепко, как он обнимал Марьяну, и Инга смотрела вперед так, как смотрят любимые, гордые этой любовью и сытые ею, счастливые женщины. Марьяна осторожно вложила карточку обратно, подошла к окну и прижалась лбом к стеклу. Он ведь говорил ей, что был женат. И про дочку говорил. Но эта фотография все перевернула. Одно дело: знать, что он был женат. Другое дело: увидеть, как любимый, обожаемый тобою человек нежно смотрит на постороннюю женщину и обнимает ее за плечо.

Нельзя сидеть здесь, как овечка, и ждать, пока он придет и повалит ее на эту тахту, стягивая с нее платье. Должна же быть гордость. Но вместо гордости Марьяна чувствовала только боль, и такую сильную, что если бы можно было сейчас умереть или погрузиться в какой-нибудь летаргический сон, она бы решилась на это. Закрутив волосы на затылке и застегнув часики, мельком взглянула в зеркало. Ей показалось, что это не она, а кто-то чужой, раздавленный колесами грузовика, смотрит ей прямо в глаза, и у этого чужого ни на что нет сил, а нужно спуститься, дойти до автобуса, доехать сначала к метро, сесть в метро, и люди везде, люди, люди…

Глава 13

В восьмом павильоне «Мосфильма» кипела работа. Регина Марковна восседала на стуле, величественная и строгая, как императрица Екатерина. Хрусталев возился с камерой, насвистывая джазовые мотивчики и ни на кого не обращая внимания. Осветители, как всегда, негромко переругивались. Рабочие сцены, дыша друг на друга перегаром, жаловались, что опять чего-то не завезли. Егор Мячин, исполняющий обязанности режиссера, прогуливался по площадке, погруженный в свои мысли, и не замечал, что все собравшиеся ждут от него самых решительных действий. Хрусталев, наконец, не выдержал:

— Егор! Начинай! Все устали.

— Сейчас, подожди.

Прошло еще по крайней мере десять минут. На лице Хрусталева появилось раздражение, и Регина Марковна начала встревоженно приподниматься со своего кресла. Осветители, устав от ругани, зевали широко и сладко, как собаки, разморенные полуденным солнцем. Но вскоре послышался смех, потом очень нежное: «ах, ах, что вы?», и на пороге выросли двое: сухощавый, в белой заграничной рубашке, Геннадий Будник и миниатюрная, только что накрашенная и напудренная, в рабочем комбинезоне и алой косыночке на голове Оксана Голубеева.

— Наверное, все нас заждались! — сияя улыбкой, заговорила Оксана Голубеева. — А мы проторчали в гримерной. Так вы сейчас наш режиссер? — Она обратилась к Егору и одновременно шаловливо помахала рукой Регине Марковне и осветителям. — Вы будете пробы снимать?

Мячин, не отвечая, вперил в нее неподвижные глаза, как будто стремясь влезть Оксане под кожу. Будник перехватил его взгляд:

— А это Марусенька наша, Егор! Уже и в костюме, уже и в платочке!

— Марусенька? — удивился Мячин. — Вот эта Марусенька?

— Давайте я лучше спою, — защебетала Оксана. — Вы сразу поймете, что я подхожу.

— Ну, пойте, — сказал режиссер равнодушно.

Легче лани Оксана взбежала на возвышение, где уже красовались грубо подмалеванные русские березы, с листвою настолько зеленой, что резало даже немного глаза, потуже затянула на голове косыночку и запела:

Она не хочет ехать в тот колхоз!

И это странно, очень странно!

Ведь это родина его, и он там рос,

Там развивался многогранно!

Тут она всплеснула руками, словно ее неожиданно осенила какая-то веселая загадка:

Может, там его зазноба

Или первая любовь?

— Стоп! — сказал Мячин и вплотную подошел к Оксане Голубеевой. — Вы почему все время то улыбаетесь, то смеетесь?

— От радости, — сузив глаза, ответила Голубеева. — Ведь мы же комедию будем снимать?

— А слышите вы, что поете?

— Прекрасно все слышу, — четко ответила Голубеева, и хищный огонь загорелся в ее глазах. — Пою свою песню. Веселую песню.

— Веселую? — вдруг взревел Мячин. — А что там веселого? У вашего возлюбленного в деревне может оказаться другая женщина! Чего веселиться? Я не понимаю!

— Егор! — Регина Марковна замахала руками. — Товарищ режиссер! Тут не должно быть прямого соответствия между словами песни и настроением героини! У нас ведь условная правда!

— Условная правда? — и Мячин весь взвился. — Такой НЕ бывает! И все зарубите себе на носу! И вы зарубите себе на носу! — Он чуть было не хлопнул по нежному носику Голубеевой. — Такой НЕ бывает!

— Еще как бывает! — пробормотал Хрусталев, однако за Мячиным наблюдал с интересом. — Эх, молодо-зелено!

— Вы поете о том, что женщина мучается сомнениями! — почти визжал Мячин в лицо Голубеевой. — Он развивался «многогранно» — это ирония! Не поняли разве? Он не развивался многогранно! Он босыми ногами в колхозе грязь месил! Он вставал в четыре часа утра! Он матери-вдове помогал! Вот правда! Она НЕ условная! А вы все хохочете? Попробуйте думать! Вы слышите? Ду-у-умать!

Не успела Голубеева ответить разъяренному стажеру, не успела Регина Марковна, уже подскочившая было к Егору, заставить его замолчать, как в павильон широкими шагами вошел Федор Андреич Кривицкий, одернув на себе пижамную полосатую куртку так, как певцы одергивают фрак, выходя на сцену.

— О, господи! Федя! — помертвела Регина Марковна.

— Что здесь происходит? — у Кривицкого сдвинулись брови.

— Как Наденька там? Как дочурочка, Федя?

— Нормально! — ответил Кривицкий. — Я, кажется, всех вас спросил: «Что здесь происходит?»

— Сквозняки у нас, господи! — и Регина Марковна сделала знак ассистентке, показывая, чтобы она принесла что-нибудь Кривицкому, дабы уберечь его от сквозняков. — У нас все нормально. Стажер вот. Пока вы в больнице, так он помогает…

Ассистентка вернулась с генеральской шинелью. Регина Марковна осторожно набросила шинель на плечи Кривицкого.

— Ты Мячин? — поводя погонами, спросил Кривицкий.

— Ну, я.

— Снимай, брат, снимай! Я тебе помогу! Я слышал, что ты, брат, талантливый, прыткий! Вот это и нужно! Дерзай и не бойся! Я рядом. Оправлюсь немного — вернусь. Вдвоем поработаем! Вы что притихли? — Кривицкий обвел глазами ошарашенных свидетелей гоголевской сцены. — Вы слышали, что я сказал? Талантливый, умный, со вкусом! Таким и работать! А я буду рядом. Со всеми вопросами — сразу ко мне!

Глава 14

У Марьяны не было матери, не было отца. Были только Санча и бабушка. Они старались не вспоминать ту декабрьскую ночь, когда арестовали родителей. Марьяне было четыре года, Санче восемь. В большой комнате уже стояла наряженная новогодняя елка, под которой лежали подарки. Марьяна две недели выпытывала у бабушки, какой же подарок она получит, и слабохарактерная бабушка проговорилась, что ее ждет кукла в ярко-красном шелковом платье. Пришедшие к ним люди опрокинули елку, разорвали золотую бумагу, в которую мама завернула подарки. С круглолицей куклы содрали красное шелковое платье, зачем-то вспороли ей тельце. Убили, короче. Родителей увели. Марьяна запомнила, как мама успела все-таки поцеловать ее в самых дверях. На следующее утро бабушка увезла их с Санчей в Свердловск, где у нее жила сестра с мужем и глухонемой дочерью. Всю войну они провели там. Туда же был эвакуирован МХАТ, и Санча умудрился как-то просочиться в гримерные и костюмерные, давал знаменитым артистам советы, что шить, как надеть. Серьезные люди считались с мальчишкой. После войны бабушка перевезла их обратно в Москву. Два года они жили в коммуналке, бабушка устроилась на работу помощником домоуправа. По коридору их коммуналки сновали огромные голодные крысы. Даже потом, когда они переехали сюда, на Плющиху, Марьяна продолжала бояться темноты: ей чудились послевоенные звери, их острые жадные мордочки. Несмотря на все пережитое, бабушка так и осталась доверчивой и наивной. Она дрожала за них обоих, и внучку, и внука, но ей не приходило в голову, что у них могут быть от нее свои секреты. Марьяна давно почувствовала, что Санча скрывает от них с бабушкой какую-то сторону своей жизни, но с самого детства она уяснила себе простое правило: нельзя вытаскивать из человека того, чем он не хочет с тобой делиться. Теперь и у нее появилась тайна, о которой ни Санча, ни бабушка не должны были догадаться. Марьяна боялась даже представить себе, что будет с бабушкой, если она узнает, что ее внучка не у Светки остается ночевать, а у чужого мужчины, с которым она познакомилась на улице, и теперь жить не может без него, и дышать не может без него, а ни о какой свадьбе нет даже речи, и он несколько раз уже успел сказать ей, что хуже брака — только стоматологическое кресло с плохой бормашиной. Ей нужно было самой разобраться во всем. Без бабушки, без Санчи. Одной. Вернувшись от Хрусталева, она спряталась в своем закутке, отгороженном огромным старинным буфетом от бабушкиного закутка (у Санчи была отдельная, смежная комната), и принялась думать. Она заново прокручивала в голове все, что поняла, увидев случайно эту карточку, и вспоминала его руки, его губы, его раскаленное тело, и то, как тогда, в первый раз, он сразу сказал ей: «Не бойся, ты так мне подходишь». Конечно, это было глупо: спросить его, подходит ли она ему, когда он на руках вынес ее из ванной, постелил свежую простыню, и она прижалась к нему с не утихшей болью внутри, вся залитая счастливыми, испуганными слезами, которые продолжали течь, и она слизывала их, боясь, что это может не понравиться ему. А что он говорил своей бывшей жене, этой красавице, которая так уверенно смотрит с фотографии? Ведь он же, наверное, очень любил, раз все-таки взял и женился? Или он именно теперь не хочет жениться, потому что уже сделал когда-то эту ошибку и сильно обжегся? Если бы можно было забраться к бабушке под одеяло, как она делала это, когда была совсем маленькой, и все прошептать ей, все с самого начала: какой был ливень, когда она стояла на автобусной остановке, мокрая насквозь, с поломанным зонтом, и он приостановил машину и предложил подвезти ее до дома, и она, которая никогда в жизни, ни разу, не познакомилась ни с кем ни на улице, ни в метро, так и впрыгнула в эту машину… Нет, нужно самой, все самой. Она снова и снова задавала себе один и тот же вопрос: «Я разве могу без него?» и чувствовала такую боль внутри, как будто ее насквозь прокалывали иголкой.

В конце концов она поняла: есть только один способ не то чтобы излечиться от этой боли, но хотя бы смягчить ее. Нужно познакомиться с его женой. Услышать ее голос, увидеть, какие у нее глаза, улыбка, кожа, ноги, руки, волосы. Тогда сразу станет все ясно. Что ясно? На это Марьяна не знала ответа.

Хрусталев позвонил на следующий день и спросил, почему она не дождалась его и что это за фокусы. Она прошептала в трубку, что страшно разболелась голова, а потом горло, и она подумала, что лучше уйти и поболеть дома, но за ночь все прошло, и теперь она полностью здорова. Он заехал за ней в четыре, сказав, что сегодня рано закончились пробы, потому что вся пленка оказалась бракованной, но режиссер Кривицкий закатил скандал, так что вечером должны доставить новые коробки, и пробы начнутся завтра с утра, очень рано. Они провели в его квартире весь вечер, ни разу не встали с кровати — нет, только один раз, когда он сказал: «Сейчас покормлю тебя», и покормил, принес ей в кровать бутерброд с колбасой. В начале первого он отвез ее домой, и она всю дорогу вжималась лицом в его плечо, не открывая глаз, и все ее тело звенело от счастья.

— Ну, беги! — усмехнулся он. — Придумай там что-нибудь правдоподобное.

Цокая каблучками и почти не касаясь земли, она открыла дверь, послала ему воздушный поцелуй и начала подниматься вверх по лестнице, приглаживая растрепанные волосы и стараясь придать своему лицу обычное спокойное выражение. Красный «Москвич» отъехал с шумом, выпустив совершенно ненужные и сразу же засорившие свежий ночной воздух пары бензина, и в эту минуту Марьяна столкнулась с Егором Мячиным. Во всем есть судьба. Даже в этой мелочи, что они столкнулись не тогда, когда Мячин уже выходил из подъезда на улицу, а она входила в подъезд и красный «Москвич» с Хрусталевым внутри смотрел на нее, а столкнулись они на тридцать или сорок секунд позже, на лестнице, так что Мячин ничего не понял, ни о чем не догадался.

— Марьяна! — сказал он. — Вы не думайте, что я вас тут караулю. Я заходил к Санче, мы заговорились. Мне нужен ваш брат как художник. Я буду картину снимать. У нас одна серость сидит на «Мосфильме»… А он — настоящий художник, ваш брат.

— Я знаю. — Она улыбнулась ему в темноте. — Ведь нравятся вам мои платья? Все он. Я иду по улице и вижу, что женщины иногда просто на месте застывают, разглядывают меня, и глаза у них становятся… Ну, как вам сказать? Как будто у кукол. Стеклянные.

— Ну, это они не от платьев! — воскликнул Мячин.

Она не дала ему продолжить:

— Я вас поздравляю с картиной, Егор. Вы счастливы?

— Счастлив. А вы?

— И я тоже.

— Вы плакали?

— Да. Но я плачу от счастья. Всегда, даже маленькой, плакала.

— Вам весело, вам хорошо, а вы плачете?

— Да, я так устроена. Ну, не сердитесь.

Она засмеялась, а он помрачнел.

— Вы ни на кого не похожи, Марьяна, — сказал Егор Мячин и вдруг побежал, сорвался, как горный поток, по ступеням, и не оглянулся, и хлопнула дверь.

Глава 15

Нельзя сказать, что Федор Кривицкий никогда не плакал. Никто, кроме медсестры и доктора, не видел, что он горько плакал, сломав себе копчик. И плакал, когда его Надя сказала, что им очень нужно жениться как можно скорее. Он глупо спросил «Почему? Что за спешка?» И Надя ответила: «Будет ребенок». Он дожил до сорока восьми лет, и ни одна женщина ему такого не говорила. Странно? Да, до нелепости странно, но факт. А эта, кудрявая, стройная, с ямочками на щеках и вдвое моложе, сказала. Он вдруг разрыдался от счастья. И Надя поила его валерьянкой. Сейчас валерьянка была наготове, и Надя смотрела как коршун, готовый вцепиться когтями в пушистую жертву. Однако сейчас он не собирался плакать. Да, он волновался, но очень умеренно. А Надя хотела лезть в драку.

— Ты, Федя, просто себя не уважаешь! Тебе ведь в лицо, Федя, плюнули! Слегка приболел и — пожалуйста! Здрасте! Идите, Кривицкий, вторым режиссером! А ты, Федя, лауреат! Ты Сталинской премии лауреат! Народный артист! Так иди же к министру! Она же говорила: «Ко мне, если что»? Нет, ты мне ответь! Она так говорила? А может, ты врал, и тебе показалось?

— Когда я тебе, Надя, врал? Ну, когда?

— Тогда и иди! И борись за себя!

— Не все здесь так просто… — задумчиво сказал Кривицкий. — Я-то понимаю, чего он хочет. Он хочет хорошего умного фильма. Зачем же я буду мешать, ну, скажи? Пускай он попробует. Вряд ли пропустят. А я ему, Надя, не буду мешать. И мне самому интересно… попробовать.

Ночью, полюбовавшись на спящую Надю, по лицу которой разлилось, наконец, умиротворение, и погладив ее по пышному плечу, привлекательно блеснувшему в свете звезд, Кривицкий надел шлепанцы и вышел в сад, орошенный только что выпавшей росой. Странные мысли нахлынули на него. Он вдруг вспомнил себя самого, совсем молодого, взятого вторым стажером на съемки фильма Столпера и Петрова «Закон жизни». Лето сорокового года, дождливое, душное лето. Авдеенко, знаменитый писатель-шахтер, высоко оцененный самим Горьким, предложил «Мосфильму» сценарий о советском студенчестве. Над «Мосфильмом» со всех сторон сгущались тучи, никто не знал, по какому поводу и в какую минуту разразится гроза. Подстраховываясь, Столпер и Петров пригласили маститого Сергея Ермолинского переработать сценарий Авдеенко. Темой фильма должна была стать жизнь советской молодежи, к сожалению, не всегда достаточно бдительной и не сразу распознающей врага, только и ждущего, как бы внедриться в честную и трудолюбивую молодежную среду. При этом в реальной, а не вымышленной жизни аресты сыпались на головы, как спелые яблоки. Имена разоблаченных шпионов, диверсантов, развратников, засланных с тем, чтобы разложить общество изнутри, внезапно оказывались именами тех, на кого это общество только что равнялось, кому оно доверяло, не подозревая всей изощренной хитрости недремлющего врага. Переделанный Ермолинским сценарий был одобрен и подписан к съемкам самим Вышинским. Двадцатипятилетний Федор Кривицкий не забыл той тревоги и напряжения, под гнетом которых шла работа. Петров и Столпер, не выпускающие изо рта папирос, издерганные и затравленные, начали бояться собственной тени. Все разговоры вокруг, все газетные статьи, все партийные и комсомольские собрания разоблачали тех, кто под благодушным видом честных работяг и искренних друзей готовился поколебать моральные устои советского человека. В газетах появилось сообщение о враче, отравившем великого писателя Максима Горького. Бессовестный отравитель находился на такой ступени своего духовного разложения и половой распущенности, что «периодически подвергал укусам за грудь медсестру пролетарского писателя». В «Законе жизни», сценарий которого много раз перерабатывали, разоблачался комсомольский секретарь Огнерубов, пытающийся склонить к половому разврату честную и бесхитростную студентку Наташу. Фильм вышел на экраны, продержался девять дней и был снят. 16 августа в «Правде» появилась грозная статья «Фальшивый фильм». Девятого сентября состоялось обсуждение картины под руководством Жданова. На обсуждении присутствовал Сталин. Авдеенко был заклеймен как «мелкая рыбешка», «бездарный литераторишка» и последователь порнографического мерзавца Арцыбашева. После этого заседания все, включая и второго стажера Федора Кривицкого, спали не раздеваясь и ждали неминуемого ареста. Авдеенко оказался умнее других. Девятого сентября он, не заходя домой после страшного заседания и никого не предупредив, сел на ночной поезд и укатил в Донбасс, вернулся на родимую шахту, где и проработал до самой смерти вождя и учителя. Расчет его был верным и место надежным: Авдеенко ушел под землю. Ермолинский был арестован в ноябре сорокового.

Федор Андреич, ставший в конце концов одним из самых крупных режиссеров страны, получивший Сталинскую премию за кинокомедию «Девушка с букетом», вот уже двадцать лет носил внутри себя такой жгучий страх, от которого ему временами тоже хотелось спрятаться куда-нибудь, и так глубоко, что его не будет видно. Но, будучи человеком сильным, а главное, жизнелюбивым до крайности, он справлялся со своим страхом и даже вот пить перестал, боясь сломать жизнь себе, Наде, Машеньке. Он нашел компромисс, который устраивал и его самого с этим бьющим через край жизнелюбием, и всех окружающих его людей: снимать веселые и безобидные фильмы, доступные каждому простому человеку. И страх отступал. На дворе разгорались другие времена: выжившие вернулись из лагерей, Гитлер был побежден, состоявшийся пару лет назад Международный фестиваль молодежи и студентов доказал, что пролетарии всех стран, в конце концов, не только соединятся, но даже наделают общих детей.

Все было хорошо, и совесть Федора Андреича наслаждалась покоем. Пока не возник на его пути вот этот вихрастый мальчишка Егор Мячин со своими опасными идеями и настроениями. Можно было, конечно, зарубить вредные идеи на корню, но с каждым днем Кривицкий чувствовал, что сам попадает под влияние неуемного молокососа, и ему все интереснее и интереснее присутствовать при том, как прямо на глазах рождается что-то новое, нисколько не похожее на все, к чему они привыкли, красочное, праздничное, без примеси привычного идиотического юмора. Впрочем, не нужно торопиться. Время покажет.

Федор Андреич вздохнул, еще раз посмотрел на звезды и отправился спать. Надя в спущенной до живота ночной рубашке кормила Машеньку. Кривицкий остановился в дверях, любуясь. Круглая, покрытая цыплячьим пушком голова Машеньки уютно лежала на молочно-белой груди его жены, и звук сладкого посапывания, тихого и мягкого чмоканья младенческого рта сопровождался еле слышной колыбельной, которую не пела, а скорее нашептывала Надя.

Глава 16

Никто из обычных людей, зрителей, даже не догадывается, сколько музыки в этом бледном слове: «пробы». А музыки много, трагической, страстной, порою ликующей. Бедный актер услышит ее, различит эту музыку и вмиг на нее отзовется своим заждавшимся сердцем. Вот так же и с Ингой Хрусталевой. За последнюю неделю с ней ровным счетом не произошло ничего хорошего. Коза в мультфильме продолжала пользоваться ее голосом, но жила своей отдельной козьей жизнью, к которой Инга уже не имела никакого отношения. С любовником, от которого она только что сделала второй аборт, пришлось расстаться, и произошло это почти безболезненно, с тем хладнокровным цинизмом, с которым расстаются люди, не любившие друг друга. А Инга его не любила. Она честно пыталась его полюбить, если вообще можно употребить слово «честность», когда говоришь о разведенной женщине, живущей в коммуналке с тринадцатилетней дочкой и при этом желающей женить на себе уже женатого мужчину. Ей все казалось, что, стоит им пожениться, и она его сразу же полюбит всем сердцем. Потому что тогда он докажет ей, что она ему дороже всего: жены, карьеры, квартиры, дачи, командировок в Варшаву и в Вену. А он не женился. Цветы приносил, и вино, и конфеты. И часто с ней ездил на дачу. И даже привез пару раз дорогие духи. Она ничего никогда не просила. Она была гордой, взрывной и несчастной. А он был солидным женатым мужчиной.

Теперь, когда она его выгнала к чертовой матери, от души отлегло. Не нужны ей никакие духи и никакие конфеты. Если бы только ее пригласили сниматься! Если бы только хоть одна живая душа вспомнила о ее существовании! Говорят, что на нервной почве у человека может пропасть голос. Неизвестно, пропал ли он на нервной почве или по какой-то другой причине, но, проснувшись утром, Инга вдруг обнаружила, что говорить не может, а может шептать, но с большим напряжением.

— Попариться надо, — сказала соседка.

— Что, в баню идти?

— Зачем сразу в баню? Навари большую кастрюлю картошки и дыши, пока картошка не остынет. Полотенцем накройся и дыши. Завтра запоешь!

Она дышала всей грудью, всей душой ныряла в горячий картофельный пар, обжигая не только горло и небо, но и саму эту душу, у которой тоже пропал голос, — дышала и плакала, потому что ей, с ее тяжелым характером, удобнее было плакать вот здесь, в темноте, накрытой одеялом и еще полотенцем — нет, даже двумя полотенцами, — а как только остынет картошка, то нужно вернуться обратно, а там, на свету, нельзя будет плакать. Картошка почти остыла, а она все не возвращалась, все кашляла в эту картошку и плакала, но дочка сказала:

— Тебя к телефону.

— Пошли их всех к черту!

— На пробы зовут.

— На пробы?

Ах, это чудесное слово! И музыка в разгоряченной душе, и пот, заливающий щеки и грудь, и мокрые волосы, ставшие сразу кудрявыми, как у барана, и голос, вернувшийся вдруг, правда, хриплым и низким, но тем, за который ее так любили не только солидные взрослые люди, но даже дошкольники, ибо коза, которой сочувствовали все на свете, говорила именно этим голосом. Режиссер Егор Мячин, приступающий к съемкам не законченной режиссером Федором Кривицким картины «Девушка и бригадир», приглашал Ингу Хрусталеву попробовать себя в роли председателя колхоза Ирины.

У входа на «Мосфильм» она столкнулась с молодым человеком, одетым слишком изысканно не только для того, чтобы участвовать в пробах картины на сельскую тему, но даже для того, чтобы просто пройтись по любой из московских улиц, не говоря уж о том, чтобы потолкаться в московском метро или — еще того хуже — в московском автобусе. Несмотря на теплую погоду, длинная и стройная шея молодого человека была обмотана легким серо-зеленым шарфом, а черный и скользкий немного пиджак застегнут был наглухо. Этого слишком уж изысканного товарища с нескрываемым восхищением разглядывала Люся Полынина, на спине у которой даже ее нескладная мальчишеская ковбойка, казалось, привстала вся от удивления.

— Вам к кому? — выспрашивала Люся Полынина, задерживая свой простодушный взгляд на легком и шелковом шарфе. — На пробы чего?

— Меня пригласил Егор Мячин.

— На роль гармониста? — Люся расхохоталась от всей души.

— Нет, я не актер. Он хочет, чтобы я стал художником по костюмам в его этой новой картине. Ну, как ее? «Девушка и бригадир».

— Тогда поняла. Ждите здесь. Пойду попрошу, чтобы сделали пропуск.

Заметила Ингу.

— Ты тоже на пробы?

Инга решила беречь голос и только кивнула.

— Дела! Ну, твой Хрусталев удивится!

— Он уже давно не мой Хрусталев. Ты, Люся, забыла: не мой восемь лет.

«Не мой. Чей теперь?»

Хрусталев возился с аппаратурой и стоял к ней спиной, но, как только она появилась в павильоне, немедленно повернулся, словно его прошибло электрическим током.

— А ты здесь откуда?

— Я, Витя, актриса, не знал, да? Меня пригласили на пробы.

— Ты что, председателя хочешь сыграть? Ирину, короче?

— А что здесь такого?

— Да это ж деревня! Платок, сапоги! Свинья лежит в луже, коровы мычат… А тут ты… на шпилечках…

У нее опять — теперь уже окончательно — пропал голос. Значит, все-таки на нервной почве. Увидела вот Хрусталева, и все: колотится сердце, и голос пропал. Вот так бы взяла и своими руками…

— Отстань от меня, Хрусталев! Отвали!

Он расхохотался.

— Дорогая, ты выражаешься как законченный рецидивист. Это может помочь. Вот так и веди свою роль. И будет успех, гарантирую. Будет! А Мячин тебя уже видел?

— Сказала, он занят.

Мячин был не просто занят. Он был ошеломлен. Они с Будником рассматривали папки, принесенные Санчей. Там были эскизы костюмов. Мозги у Егора работали быстро. Он уже понял, что с такими костюмами никакой серьезной картины про колхозную жизнь не снимешь. Зато эти костюмы предлагали целый, отдельно существующий и самодостаточный в своей художественной ценности мир. Они предлагали иную вселенную, не только не знакомую простому советскому человеку, но и враждебную ему, поскольку советский человек рос и воспитывался на том, что есть мораль советского человека с ее одеждой, прическами, понятиями о добре и зле, воспитании труженика и опять-таки простого советского человека, который — если он смотрит комедию, где все происходит в советском колхозе, — то должен увидеть там пестрые платьица, косыночки алого чистого цвета, простую косичку и белую кофточку, «ах, где ты, ромашка моя». А здесь, на этих принесенных художником Александром Пичугиным листах, были вариации на тему французского модельера Ив Сен-Лорана. Ватники, напоминающие слишком большие пиджаки с подкладными плечами, мышиного, очень красивого цвета, широкие юбки с цветком из капрона, который держался на юбке, как бабочка, вцепившаяся в золотистую ткань, и кепочка в клетку, и синий сапог на тонкой ноге председателя-женщины. Короче, черт знает что, но отрываться не хотелось от этих эскизов. У Мячина просто язык отнялся, а Будник рассматривал листы с видом человека понимающего, завидующего, но, главное, одобряющего столь неожиданный и смелый подход.

— Ну, Санча! Даешь! — присвистнул, наконец, Мячин. — Я это беру!

— Подождите, Егор Ильич, — солидно пробасил Будник. — Еще худсовет есть в наличии.

— Но я — режиссер. Я за все отвечаю, — и Мячин задрал свой мальчишеский нос.

— Все вместе ответим, не переживайте, — примирительно пробормотал Будник, взявший за правило никогда не перечить режиссеру.

Мячин куда-то побежал, и голос его уже слышался на другом конце площадки, где нужно было объяснить главному осветителю Аркаше Сомову его сегодняшнюю задачу. Инга перехватила режиссера, когда он бежал обратно, весь красный и взмокший.

— Я не могу говорить, — просипела она, показывая на горло. — А петь и подавно. Нельзя ли мою пробу перенести?

Сначала он схватился за голову, потому что был молод и совсем не умел владеть собой, потом просиял:

— Это то, что нам нужно! Идемте, я вам объясню, вы поймете!

Съемки начались минут через сорок. Декорации были сделаны наскоро, и поле с огромными початками кукурузы налезало на колхозный дом, ставни которого были свежего, немного как будто кровавого цвета. Егор Мячин сидел в небольшом кресле, на котором было написано «режиссер», а рядом, но несколько все-таки впереди по отношению к его креслу, раскинулся пляжный шезлонг, на спинке которого тоже было написано «режиссер», и в нем, улыбающийся и приветливый, лежал все еще поврежденный Кривицкий.

— Ну, все, начинайте! — сказал Егор Мячин.

Перед колхозным домом, на который сбоку налезали золотые початки кукурузы, расположились двое: Геннадий Будник и сидящая на ступеньках Инга Хрусталева, горло которой было демонстративно обмотано толстым платком.

— Я был молод, дерзок, глуп, — звонко запел Будник, — я надеялся на чудо! Ты же мне дала отлуп, и уехал я отсюда! Я уехал навсегда! Я забыть тебя пытался! Не влюблялся никогда! Нецелованным остался!

— Эх, тут бы вместо «нецелованным» другое бы слово пришлось очень кстати! — пробормотал себе под нос Хрусталев. — Не умеют у нас сценарии писать. Ведь вот кукурузу растят, да какую! А как поглядишь на сценарий, так — дрянь! Сейчас моя «бывшая» всем вам покажет!

Но «бывшая», то есть Инга, не собиралась ничего показывать. Она не запела, в пляс не пустилась, а только горько посмотрела на Будника и принялась ощипывать какую-то весьма фальшивую ромашку, беззвучно шевеля губами.

— Молчишь? Презираешь меня? — воскликнул Будник. — Ну, что ты все время молчишь?

— Молчу, потому что с утра пропал голос, — просипела колхозница. — Платок-то заметил? Совсем не могу говорить!

— Прости меня, Ирочка! Ира! Прости! Да я же тебя, Ира, с детства люблю! Зачем мне Маруся? И свадьба зачем?

Инга развела руками и опять просипела совсем уже что-то невразумительное. При этом из глаз ее хлынули слезы, от чего любому дураку должно было стать понятным, что ей бы хотелось сейчас объяснить и врезать ему правду-матку, но голос… Будник опустился было рядом с ней на ступеньку и чуть не схватился за эту ромашку своей далеко не рабочей рукой.

— Иди ты! — Она запылала, вскочила. — К Марусе иди! Там тебя заждались!

Мячин захлопал в ладоши:

— Снято! Снято! Что скажете, Федор Андреич?

— Федя! — из глубины души ахнула Регина Марковна. — Да что тут сказать? Худсовет разве примет?

— Я уговорю, — властно произнес Кривицкий. — Он примет. И даже «спасибо» нам скажет. А ты иди в жопу, Регина. Без паники.

Перед самым обедом Мячин подскочил к Кривицкому с папками эскизов.

— Федор Андреич, вы только взгляните! Вот наши костюмы. Другие нам не подойдут, это ясно.

Проголодавшийся Кривицкий вынул из кармана две баранки, одну протянул стажеру. Егор откусил половину.

— Вы видите? Это же класс! Это же…

— Прожуйте, прожуйте, а то ведь подавитесь, — пробормотал Кривицкий, разглядывая эскизы. — Да, класс. Телогрейка-то, а? Хоть в ней по Парижу гуляй! Вот ты там ведь не был, Егор?

— Нет. Откуда?

— А я побывал… — По лицу Кривицкого разлилось радостное недоумение. — Да, я побывал. С Министерством культуры. И это, скажу тебе, сказка, Егор! Два года прошло, а забыть не могу! Как бабу какую! Не вру ни минуты!

— Так, значит, меняем художника, да?

Радостное недоумение сменилось гневом:

— Как это «меняем»? А Ольга Филипповна? Ты что тут интриги плетешь? Не получится!

— Но, Федор Андреич, вы сами сказали…

— Чего я сказал? Да, сказал! Хорошо! Эскизы хорошие, вот что сказал. А больше я ведь ничего не сказал! И не интригуй тут! Не выйдет, ты слышал?

Люся Полынина зашла в «стекляшку» и столкнулась там с тем самым парнем, которому утром пришлось заказать пропуск. Она видела, как он крутился потом на пробах с огромной папкой, но зачем крутился и что было в этой папке, не знала.

— А! Ты! — радостно сказала бесхитростная Люся, которая с раннего детства ко всем обращалась на «ты». — Как дела? Понравилось тут, на «Мосфильме»?

— Понравилось, — уклончиво ответил незнакомец. — Но я же сказал вам, что я не актер. Эскизы костюмов принес показать… Не знаю… Не примут, наверное.

— Работаешь кем?

— Я просто закройщик в одном ателье.

— Ты просто закройщик? — Она удивилась еще больше и даже приоткрыла рот. — Ну, скажешь ты тоже! Ты — просто закройщик? Ни в жисть не поверю!

— А вы — оператор?

— Я? Да, оператор. Я — Люся, — сказала она, широко улыбнувшись.

— Я — Саша Пичугин, но все зовут Санчей. — Вдруг у Пичугина порозовело лицо: — А этот, вон там, — не Георгий Юматов?

— Да, Жора Юматов. Тебя познакомить?

— Ну, что вы! Неловко.

— Чего там «неловко»! Юматов, ты занят?

Георгий Юматов приподнял стакан.

— Для вас никогда, синьорина Люсьена!

— Садись к нам. Вот это Юматов Георгий, а это вот — Санча Пичугин, мой друг.

И вдруг почему-то смутилась, замялась. Хотя была женщиной очень выносливой.

Глава 17

Один божий день отличается от другого не только погодными условиями. Совсем не тем он отличается, что восьмого, например, июня горело багровое солнце, а в ночь на девятое так полило, что утром в квартирах включили рефлекторы и холод настал на земле, будто осень. Бывают, если вы присмотритесь, целые куски времени — как будто бы смазанные, никакие. Поели вот утром яичницу. Ладно. Потом на работу поехали. Ладно. С работы домой — пора, стало быть, ужинать. Болела слегка голова, но прошла. Жена сидит в новом уродливом платье. Пусть носит, меня это все не касается. Луна поплыла сквозь тягучее облако. Ну, значит, и спать. Сновидений вам сладких. Но бывают такие полчаса, иногда даже меньше, когда все сгущается и нарастает. И люди затягиваются в воронку. А эта воронка и есть сама жизнь, ее непредвиденные обстоятельства.

Хрусталев никак не ожидал, что после того, как закончились пробы, к нему подойдет его «бывшая» и тут же попросит ее подвезти. Он не успел даже чертыхнуться, хотя сердце и подсказывало ему, что нужно избегать всякой близости с этой женщиной и даже в машине с ней вместе сидеть опасно и вредно. «Бывшая» при этом своим сиплым голосом успела, разумеется, напомнить, что он через час обещал своей дочери поехать в Серебряный Бор за корягами. Об этом он начисто, кстати, забыл, поскольку Марьяна ждала, чтобы вместе пойти на какую-то модную выставку. Хрусталев начал думать, что же теперь делать, но в эту минуту на улицу из проходной, очень возбужденные, вывалились Егор Мячин и этот его «Сен-Лоран» и сразу вдвоем устремились к машине.

— Какая удача! Ты нас подвезешь?

А сами уже на сиденье.

— А как же? Теперь вас не вытряхнешь.

— Нам только к метро, а уж дальше мы сами.

— А я размечтался, что дальше позволите!

Они промолчали, но не шевельнулись. Вот тут-то и начались те маленькие, но вполне законные неожиданности, которые так умело используются в искусстве, начиная от старинных водевилей и кончая современными художественными фильмами. Хрусталев, не проронив ни слова и только злобно покосившись два раза на скульптурные колени своей «бывшей», которые торчали из-под короткой юбки, остановил машину у входа метро «Кропоткинская». Нахальная троица поблагодарила его сквозь зубы и вылезла. Красный «Москвич» обогнул бульвар и затормозил у выхода, где пахнущая ландышами Марьяна ждала Хрусталева, надеясь пойти с ним на модную выставку.

Хрусталев, однако, казался мрачным и даже не улыбнулся. На нежный ее поцелуй не ответил.

— Я дочке своей обещал в лес пойти. Коряги нужны.

— Какие коряги?

— Ну, просто коряги. Она собирает коряги, ей нужно.

— А как же… Ведь мы же хотели на выставку…

Внезапно он почувствовал глухое раздражение. В конце концов, знает прекрасно, что он не один, что у него есть дочь и что ей, в конце концов, нужен отец! Еще как! При такой мамаше, которая только и знает, что делать аборт за абортом!

Марьяна посмотрела на его злое лицо и тут же смутилась:

— Конечно, иди! Раз ты обещал, так о чем разговор?

Он вздохнул с облегчением.

— Я завтра тебе позвоню, не грусти.

В горле закипали слезы, и, когда Марьяна спустилась по эскалатору, слезы уже тихонько катились по щекам — но робкие, слабые слезы, какие легко можно даже сдержать, когда видишь брата, и рядом Егора, и с ними высокую, статную женщину… Она побледнела. Рядом с братом и Егором стояла Инга, его жена. Та самая Инга, с которой ей так хотелось встретиться. Она ведь шептала тогда, в темноте: «Хочу ее только один раз увидеть! Хочу на нее посмотреть!» И вот она, Инга. Смотри на здоровье.

Слезы она сдержала и подошла к ним, веселая и даже, может быть, слишком веселая.

— Сестренка! Откуда?

— Я собиралась на выставку. Рядом совсем. Но дождик пошел, я решила: поеду на метро. И время себе заодно сэкономлю.

— Знакомьтесь, — сказал тогда Санча. — Марьяна.

— Актриса? Художница? — Инга прищурила глаза.

«Какая красивая! — подумала Марьяна. — Но мне ты не нравишься».

— Нет, я не актриса. Учусь на химическом. — Она улыбнулась высокой красавице.

— Я вас поздравляю, — сказала ей Инга.

— А с чем?

— С тем, что вы не актриса.

И все засмеялись.

— А знаете что? — вдруг сказала Марьяна и прямо в глаза посмотрела его жене. — Вы не хотите пойти со мной на выставку абстрактного искусства? Она только что открылась в мастерской моей подруги, вернее, в мастерской жениха…

— Хотела бы, но не могу. Ребенок пошел в лес коряги искать. С папашей пошел, что бывает нечасто. Вернутся голодные, нужно кормить.

— Да бросьте вы, Инга! — Егор покраснел. — Конечно, пойдемте! Ведь так интересно!

«Пойдешь, — Марьяна пристально смотрела в глаза его жене. — Пойдешь ты на выставку».

И Инга внезапно сдалась, подчинилась.

— Ну, ладно, пойдемте! Была не была!

На выставке было многолюдно, не протолкнуться. Жених подруги, а может быть, и не жених — слишком уж независимыми были его глаза, — дымя сигаретой, объяснял простакам, что такое абстрактное искусство. Лысый толстяк, попавший сюда, по всей вероятности, случайно, слушал его, гневно шевеля густыми, цвета кукурузного початка, бровями. В конце концов он не выдержал:

— Вот здесь вот написано: «Птица». А я напишу вам: «Горшок». И что? На горшок, кстати, больше похоже!

— А вы не пишите, — сказал ему Санча.

— А вы кто такой, чтобы мне запретить?

— Я не запрещаю, я просто советую. Раз все видят птицу, а вы вот горшок, так это, наверное, ваши проблемы?

— А вы, сопляки, пидирасы вы все! — вдруг взвизгнул толстяк. — Ишь ты, нарисовали! В лицо просто плюнули людям, и все! Ух, вы доиграетесь!

— Вы доиграетесь, — сказал тихо Санча и вдруг побелел. — Как вы нас назвали? А ну, повторите!

— Могу повторить. Пидирасы вы все!

Марьяна никогда не видела своего брата таким. Еще немного, и он ударил бы лысого прямо в лицо, он бы набросился на него, как барс набрасывается на свою жертву, в клочки бы его разодрал и пустил по ветру остатки бровей. Но брат не успел. Спутница лысого, с немного лоснящимся, хмурым лицом подхватила своего толстяка под руку и поволокла его к выходу.

— А ну их, Петяня, пойдем от греха! В милицию бы позвонить, пусть разгонят!

— Звоните, звоните! — сказал вслед жених. — У нас разрешение! Официальное!

Этот маленький, но красочный скандал развеселил всех четверых просто на удивление. Они шатались по выставке, дергая друг друга за рукава, чтобы никто ничего не пропустил, ахали и хохотали до колик. Им честно хотелось восхищаться, и как только лохматый жених с сигаретой обращал на них свой испытующий взор, они сразу же становились серьезными и замирали перед размазанными на полотнах «птицами», «любовью на лавочке» и «абрикосом». Именно перед «Абрикосом» Марьяна и улучила секунду, чтобы сказать его жене:

— Инга, мне бы очень хотелось вас увидеть еще раз. Вы завтра свободны?

— Я — завтра? Да вроде свободна. К себе пригласить не могу, там соседи. И дочка все время внимания требует.

— И я не могу вас к себе пригласить. Там бабушка, Санча… Давайте в кафе?

И договорились, в каком. На Арбате. Недавно открылось, и там подают какао в больших белых чашках, но только зовется оно «горячим шоколадом».

Марьяна так волновалась, что вылетела из дому в последнюю минуту, ужасаясь тому, как сильно она опаздывает. Почему она так опаздывает, было непонятно: начала собираться чуть ли не с самого утра, но все валилось из рук, все само куда-то пряталось от нее: и лифчик, и туфли, и шпильки, и бусы, а бабушка просила помочь ей на кухне, что-то подержать, слить, попробовать, достаточно ли соли, достаточно ли сахару, и она пробовала, дуя на ложку, и чмокала бабушку в ее сухую и нежную щеку, слегка пахнущую валерьянкой, потому что бабушка вечно волновалась за них с Санчей, вечно боялась, как бы с ними чего-то не стряслось, и поэтому с самого утра пила валерьянку… Она опоздала совсем ненамного. Инга, исключительной красоты женщина, его жена, сидела за столиком у окна, и немолодой официант с желтоватыми прилизанными волосами принимал у нее заказ. Увидев запыхавшуюся Марьяну, Инга весело помахала ей рукой, приподнялась и поцеловала ее так небрежно и артистически-непринужденно, словно они были сто лет знакомы.

— Садись, отдышись. Я сама только что пришла. Итак, что у нас там? — спросила она у официанта с прилизанными волосами.

— У нас там «корзиночки две» и мороженое, — сказал он завистливо, словно ему хотелось бы тоже «корзиночки две» и мороженого.

— Мороженого пока не нужно, а, кроме корзиночек, дайте эклеров, и к этому дайте шампанского. Только холодного. Потом будет кофе с мороженым. Все!

Марьяна затравленно смотрела на нее.

— Сегодня я вас угощаю! Тебя? — И Инга, смеясь, положила ей на руку свои очень длинные, теплые пальцы. — Давай лучше без церемоний! Идет?

— Конечно, — сказала Марьяна, почувствовав, что никогда не сможет сказать ей «ты».

— Выкладывай! Что там стряслось?

«Сказать ей? А что ей сказать?» — Марьяна почувствовала, что краснеет, и не просто краснеет, а так, как краснела она только в детстве, когда хотелось от стыда провалиться под землю.

— Я очень люблю одного человека, — сказала она. — Просто очень люблю. Мне кажется, я не могу без него.

— Он первый? — понимающе кивнула его жена, откусывая половину хрупкой «корзиночки».

— И он же последний, — Марьяна с трудом улыбнулась. — Вы только не смейтесь. Таких не бывает.

— Бывают любые, — вдруг жестко сказала ей Инга. — Запомни: бывают любые, и все повторяется с каждым из них.

— Вот этого я никогда не пойму! Как с «каждым»? Он ни на кого не похож!

— Тогда объясни мне. Чем именно? Чем?

— Во-первых, он умный. Ведь глупые люди… Они же видны за версту!

— Не сказала бы… — Его жена достала из сумочки пачку сигарет, вытащила одну и закурила с каким-то даже облегчением, словно хотела спрятаться от Марьяны с помощью этого душистого дыма.

— Нет, глупых людей сразу видно, я знаю. А он — страшно умный. Он немногословный.

— Хорошая, кстати, черта. Что еще?

— Еще он талантливый, страшно талантливый!

— Он химик?

— Да нет, он нисколько не химик. И это неважно, кто он. Он талантливый. Красивый. Немножко как будто уставший, как будто ему все слегка надоело. Но что надоело, я не понимаю.

— А как он с тобой обращается? Любит?

— Не знаю! — почти простонала Марьяна. — То кажется — любит, а то — как чужой. Он старше меня.

— Вот в этом-то вся и загвоздка! Вся сила! Когда ты глядишь на него снизу вверх, а он тобой вертит, как куклой на ниточках.

— Но я не хочу так! — вскричала Марьяна. — Я каждый день мучаюсь! Я извелась!

— Ты знаешь, мой «бывший» был тоже таким… — Инга задумчиво подцепила с блюдечка остатки розового крема и погасила окурок в пепельнице. — Я тоже его долго не понимала… Потом поняла, успокоилась. Правда!

— Но он ведь любил вас? — У Марьяны задрожали губы.

— Конечно, любил. Может быть, даже очень. Но для таких, как он, главное — не любовь, а независимость. Понимаешь?

— Независимость от любви?

— От всего! И от любви в том числе, — и Инга опять закурила. — Опасные люди. И жить с ними трудно.

— Я не откажусь от него. — Марьяна смотрела на красивое лицо его жены, которое уже и не казалось ей таким красивым, словно черты его тускнели прямо на глазах, и возраст, который придет все равно, уже проступил осторожно сквозь кожу. — Мне это неважно, какой он. Неважно! Мне, кроме него, никто больше не нужен.

— Увидим. Сама разберешься. Одно могу предсказать тебе: будет нескучно.

Обе они вдруг почувствовали, что больше не о чем говорить, потому что и та и другая исчерпали запас своей откровенности, обе словно вывернулись наизнанку и обе устали. Широкоплечий и не очень даже молодой человек с волевыми складками, идущими от крыльев широкого носа ко рту, подошел к Инге и пригласил ее танцевать. Она усмехнулась и встала. Марьяна слегка растерялась, но тут и к ней подскочил какой-то кудрявенький, с возбужденными глазами цвета незабудок, и предложить «сбацать твист». Вскоре обе пары оказались не только в центре площадки, но и в центре внимания всех посетителей этого замечательного, уже приобретшего популярность кафе исключительно благодаря женщинам, Инге и Марьяне. Кавалеры подергались было, стараясь не ударить в грязь лицом, и сдались. Инга и Марьяна танцевали теперь друг с другом. Они танцевали свободно и страстно, они хохотали, закинувши головы. Их ноги скользили, их руки летали, и все собравшиеся в конце концов начали хлопать им и весело, восхищенно переглядываться, словно попали на бесплатный концерт.

Глава 18

После рождения дочки, которую в честь покойной матери Федора Андреича назвали Марией, Надя Кривицкая не стала ни менее заботливой, ни менее внимательной по отношению к своему талантливому, но порою слишком доверчивому, как казалось ей, мужу. Она не могла понять, как он, прошедший войну, известный всей стране режиссер, народный артист, который имеет прямой доступ к самой Фурцевой, — как он может спокойно завтракать сейчас на веранде и строить рожицы крошечной Маше, безмятежно разглядывающей свои собственные розовые пальчики, в то время как через два часа назначен худсовет и будет решаться судьба всей картины?!

— Я тебе, Федя, так скажу, — улыбаясь на Машу и одновременно сдвигая соболиные брови в сторону мужа, растолковывала Надя. — Я тебе так скажу: это очень хорошо, если они сегодня сами убедятся, какой чепухи наснимал их стажер! Хотели тебя ущипнуть — получайте!

Кривицкий оторвался от доченьки и, крепко обхватив жену за талию, притянул ее к себе.

— Вояка ты, Надя! Тебе бы коня да сабельку вострую! Ты всем им покажешь!

— Мне кажется, Феденька… — жена режиссера улыбнулась, показав все свои ямочки, что было очень сильным оружием. — Мне кажется, Феденька, что ты и сам толком не понял, как ты относишься к этим пробам… Ты, Феденька, очень и очень колеблешься…

Беда в том, что «колебался», как тонко подметила Надя Кривицкая, не только муж ее Федор Андреич. Похоже, что колебались все, кроме Мячина, который, столкнувшись в проходной с распаренной и издерганной Региной Марковной, спросил ее прямо:

— Вам нравятся пробы?

— Иди, Егор, в жопу! — находчиво ответила ему Регина Марковна. — Мы с тобой все равно ничего не решаем. Как скажут там, так все и будет.

И она вскинула глаза вверх.

— А там — это где? — не сдался задиристый Мячин. — У бога в чертогах?

— В чертогах, в чертогах… — пробормотала Регина Марковна. — Какой ты, однако, Егор… непонятливый…

Худсовет назначили на половину второго. Пронин должен был вот-вот вернуться на «Мосфильм» с какого-то важнейшего заседания. Его секретарша с красным, как у малиновки, носиком поливала цветы на подоконнике, пользуясь наступившей передышкой. Хрусталев пил кофе в «стекляшке» и рассматривал разложенные на столе фотографии, неодобрительно качая головой. Увидев вошедшего Кривицкого, нарядного, в небесно-голубом костюме и синем галстуке, он, по своему обыкновению, насмешливо присвистнул.

— Прекрасен, как ангел небесный… — с чувством сказал Хрусталев. — А может, ты зря наряжался? Посмотрят сейчас знатоки наши пробы и скажут: «Говно». Что тогда?

— Кому же они это скажут? «Говно»? Надеюсь, не мне же?

— Конечно, тебе. Ведь ты режиссер.

— Но я не один! Со мной Мячин работает!

Хрусталев сгреб фотографии в кучу:

— Федор Андреич, ты не голодный? Есть-то сейчас не собираешься? Тогда пойдем, я тебе кое-что скажу.

Они вышли из «стекляшки», и тут Хрусталев очень бодро спросил:

— Надеюсь, ты, Федя, не свалишь на Мячина всю эту затею?

— А ты не учи меня, а, Хрусталев?

И Кривицкий вдруг так побагровел и такие страшные, лопающиеся от гнева глаза выпучил на оператора, что тот слегка даже опешил.

Через двадцать минут Пронин вернулся на «Мосфильм», и всех пригласили в зал. Худсовет должен был вот-вот начаться. Кроме редакторши, пышной женщины с короткой стрижкой и подведенными глазами, прибыл и очень популярный лет двадцать назад режиссер, теперь уже старенький, сморщенный, сгорбленный, однако с живым, острым взором. Кривицкий поспешил им навстречу.

— А где ученик-то ваш, Федор Андреич? — дружелюбно заговорил режиссер. — Ведь вы, говорят, со стажером снимаете?

— Я нервы его берегу, — подмигнув, ответил Кривицкий. — Сегодня, наверное, нам не поздоровится! А эти мальчишки ведь — не закаленные, пускай пока пива попьет. Вы согласны?

— Тут в шестом павильоне такой скандал случился, — режиссер понизил голос. — Дипломник один вздумал обнаженную натуру снимать. Что скажете? Нашел, правда, очень красивую девушку с шикарной фигурой, ну, просто Венера, и начал ее, понимаешь, в подробностях… У вас мы такого, поди, не увидим?

Кривицкий опять подмигнул фамильярно:

— Такое мы вам предложить не посмели бы.

— А правда, что вы Хрусталеву снимаете? — вмешалась стриженная под мальчика редакторша. — Уж я про нее и забыла совсем!

— Ну, как же такую забудешь? Глаза-то! — вздохнул режиссер. — Ведь, Федор Андреич, какие глаза!

— Нет, Будник — актер по призванию, а эта? — Редакторша вся покраснела. — Смазливость, конечно, серьезный аспект, но если не дал бог таланта, так что уж?

— Давайте тогда и начнем потихоньку, — предложил Кривицкий. — А то, понимаете, как перед боем: внутри все горит, а тебя не пускают…

Инга Хрусталева словно бы чувствовала, что говорят про нее, и говорят безо всякого интереса и одобрения. Она лежала на тахте и прятала голову в подушку, как будто не хотела, чтобы слова этого неодобрения долетали до ее ушей, хотя Замоскворечье, где она жила, было расположено весьма далеко от «Мосфильма», где только что началось обсуждение картины. Дочь то и дело поглядывала на нее, отвлекаясь от своего занятия — она покрывала лаком неуклюжую корягу, — и каждые десять минут предлагала, что пойдет на кухню и поставит чайник.

— Не нужен мне чай твой! Оставь ты меня! — взорвалась наконец Инга, выныривая из-под подушки. — Вы меня все замучили! Ты понимаешь, что я вместо того, чтобы сниматься, вместо того, чтобы лезть наверх, как другие, как все эти бляди на длинных ногах, вместо этого я сначала три месяца лежала в роддоме на сохранении, и желтой была, как шафран, и вся в пятнах, а потом, когда ты родилась, никому тебя не доверяла, все делала сама, стирала пеленки, не спала ночами, потому что ты орала как резаная, а грудью кормила тебя больше го-о-о-да! Да, года! Хотя могла закончить это удовольствие гораздо раньше! А я — нет! Я кормила! Вся высохла!

— Я тебя об этом не просила, — тихо сказала Ася, прижимая к сердцу уродливую корягу.

— Она не просила! Спасибо большое! Скажите на милость: она не просила!

Инга опять спрятала голову под подушку и не увидела, как глаза ее тринадцатилетней дочери налились горячими слезами и, по-прежнему не выпуская из рук коряги, она пулей вылетела из комнаты. В кухне над большим железным баком, в котором кипятят белье, стояла соседка тетя Катя, вся красная от поднимающегося из бака густого пара, и помешивала свое варево деревяшкой.

— Ты чего как полоумная? — сырым громким голосом спросила тетя Катя. — С матерью поругалась? Терпи. Она — мать. Плохого не скажет.

Ася всхлипнула и посмотрела на тетю Катю такими глазами, что та вдруг примолкла и начала еще яростнее ворочать своей деревяшкой.

— Иди во дворе погуляй, — пробормотала тетя Катя. — Поесть, может, хочешь? Я сырничков дам.

— Нет, я не хочу. Я пойду погуляю.

Как только за Асей захлопнулась дверь, тетя Катя, утирая мокрые руки передником, постучалась в комнату Матрены, своей закадычной подруги, хотя временами — врага, как это случается, когда люди долго живут очень близко и тайн друг от друга почти не имеют. Сейчас был период большого доверия.

— Матреша! Не спишь там? Поди, что скажу! Да вылези ты из норы-то, дуреха!

Вылезшая из «норы» Матрена была женщиной жилистой, суровой и не первой молодости.

— Погубит ведь девку актриса-то наша! — с сердцем сказала тетя Катя. — Я б, знаешь, Матреша? Я б этим актрисам вообще бы детей запретила рожать!

— И правильно. Я бы сама запретила, — смачно откашлялась Матреша. — Им дети зачем? Понукать да пиявить. Уж лучше бы Витька к себе ее взял.

— Ну, скажешь ты: «Витька»! Там баба на бабе! Куда ж там ребенку?

И обе добрые, простосердечные женщины, уставившись друг на друга, замолчали.

Ася Хрусталева, сидевшая на краешке недавно покрашенных детских качелей, думала о том, как сильно она любит свою маму и как ее мама ужасно несчастна. Ей и раньше приходило в голову, что, если бы не заботы о ней, то есть Асе, мама, наверное, успела бы гораздо больше, и, наверное, ее и в самом деле приглашали бы сниматься гораздо чаще, и не в мультфильмах, а в самых великих прекрасных картинах. Но мама все время жалуется на то, что не хватает денег, а деньги нужны, чтоб «у Аськи все было», поэтому она и хватается за любую халтуру, и не щадит себя, и жизнь ее мимо проходит.

«Скорее бы я стала взрослой! Скорее бы! — отчаянно думала Ася, чувствуя, что одновременно с острой жалостью к матери ей очень жалко и саму себя, потому что о маме думает и заботится хотя бы она, ее дочь, а о ней, о дочери, не заботится никто, а если и заботится, то только урывками, как папа тогда с зоопарком и с фильмом. — Скорее бы мне уже вырасти, господи!»

Глава 19

Членов худсовета, только что просмотревших пробы, было в общей сложности десять человек. К середине просмотра пришел Пронин. Как раз к той сцене, где охрипшая Ирина в исполнении Инги Хрусталевой смотрела на своего бывшего возлюбленного Михаила в исполнении народного артиста Геннадия Будника полными слез глазами и, показывая на свое обмотанное платком горло, пыталась без слов объяснить ему свою непростую и гордую женскую судьбу.

В зале зажгли свет, повисла гробовая тишина. Наконец кашлянула редакторша с подведенными глазами.

— Дорогие товарищи! Я хочу, чтобы руку подняли те, кому было смешно.

Старенький режиссер неуверенно поднял два пальца.

— Виктор Моисеевич! Неужели? Вам было смешно? Вы серьезно?

— Ну, как вам сказать? — Режиссер пожевал губами. — Смешно — не смешно, но разок улыбнулся…

— Товарищи! — сверкнув золотой коронкой, продолжала редакторша. — В истории нашей советской кинематографии есть замечательные комедии. Непревзойденные! «Волга-Волга», «Весна», «Цирк», «Кубанские казаки». Да и шедевры нашего дорогого Федора Андреича Кривицкого, такие, как «Девушка с букетом», «Девушка и матрос», — это же настоящие комедийные шедевры! Я помню, как мы с мужем плакали до слез — я не боюсь этого слова! — до слез мы плакали, когда смотрели «Девушку с букетом»! А ЭТО? Что ЭТО? И, главное, ЭТО зачем?

Пронин перебил слишком уж отвлекающую на себя внимание редакторшу:

— Не о вашем муже, уважаемая Ольга Семеновна, разговор! Не о вашем муже и не о моей жене! Разговор принципиальный! Разговор о том, что наши прекрасные, наши, можно сказать, народные артисты выглядят беспомощно, как будто они первый раз на съемочной площадке!

— А разве это не то, что я говорила? — Лицо Ольги Семеновны пошло розовыми пятнами. — Именно об этом я и говорила! Прекрасный актер Гена Будник! А здесь он… Ну, вы сами видите, что здесь творится!

— Давайте мы послушаем Федора Андреича, — примирительно сказал Пронин. — Скажи, что ты думаешь, Федя.

Кривицкий горестно развел руками и прокашлялся.

— Конечно, комедия — это комедия. Народ наш умеет смеяться и любит смеяться. Народ наш веселый и жизнелюбивый. Хотя временами ему достается… Враги нашей Родины — это не шутки. Война доказала нам это, товарищи. Однако война давно кончилась, верно? Теперь у нас право — смеяться, любить, срывать там, где можно, цветы удовольствия…

Федор Андреич улыбнулся одной из своих самых неотразимых улыбок, но фразу не закончил. Бледный, как Гамлет, и такой же худой, как этот несчастный датский принц, в зал ворвался (безо всякого, между прочим, стука и разрешения!) начинающий режиссер Егор Мячин.

— Товарищи! Здравствуйте все! Я Егор Мячин.

— Стажер мой, — сквозь зубы промолвил Кривицкий.

— Федор Андреич! Я понимаю, что тут начались споры насчет нашей комедии. Я стоял за дверью и почти все расслышал. Товарищи не понимают, что в нашей картине такого смешного! Так вот, разрешите мне вам показать одну сцену? Смотрите! Это сцена называется «Маруся и Михаил». Маруся надвигается на Михаила, как статуя Командора, и говорит ему очень грозно, без улыбочек и без ухмылочек: «Давай, Михаил, поскорее поженимся!» А он… Он такой, понимаете, хилый, такой нерешительный, все сомневается… Он ей говорит: «Только в следующем ква́ртале». Она поправляет: «Кварта́ле! Не ква́ртале!» И все надвигается, все надвигается. Мы можем в размере ее увеличить! Мы снимем ее под совсем другим ракурсом!

— И это смешно? Что-то не понимаю… — Редакторша вяло пожала плечами.

— Да, это смешно фе-е-е-рически-и-и! Смешно так, как в жизни, и даже смешнее! Она хочет замуж! А вот вам Ирина! Она председатель, она вся в работе и не улыбается. А тут Михаил приезжает из города. Он там повертелся среди городских. Они идут в клуб. Начинаются танцы. Она НЕ умеет совсем танцевать! Она председатель, и ей не до танцев! Тогда он ее начинает учить! Чему? Ну, ответьте мне! Твисту, конечно. Он в кепочке, в галстучке, в новых ботинках. Такой… Ну, почти что стиляга из города! И учит ее, как теперь пляшут в городе! Вам что, не смешно? Вам же очень смешно!

— Егор! Обождите пока там, за дверью! — негромко приказал Кривицкий. — Мы вас позовем.

Мячин взъерошил свои и без того дыбом стоящие на голове волосы и послушно вышел.

— Коллеги мои, дорогие товарищи! — торжественно начал Кривицкий. — Молодежь — на то и молодежь, чтобы допускать ошибки. Но даже из ошибок молодежи мы, люди старшего поколения, должны уметь извлекать пользу. Ведь это они, а не мы, дорогие товарищи, идут в ногу со временем. Они, а не мы, дорогие товарищи, слышат пульс эпохи! Зачем им мешать? Ставить палки в колеса? Мы что, им враги? Мы — друзья им, товарищи! И я вам сейчас говорю: пусть снимает! Он парень талантливый, ищущий парень. Конечно же, я его проконтролирую. И спуску не дам, и подправлю где нужно. А так — пусть работает! Пусть он дерзает!

Семен Васильевич Пронин потер ребром ладони покрасневший лоб:

— Все правильно, Федор! И я того мнения! Свежо получается, очень свежо! С задоринкой, с этакой, знаешь, крапивой! Не будем мешать пацану, пусть работает. Одно замечание: вот эта актриса, какая у вас там Марусю играет, — она мне совсем не понравилась, Федор. Марусю другую придется найти.

— Так это для нас не проблема. Найдем! — Кривицкий оскалился. — Будет Маруся! Найдем, лучше Влади!

— Ну, это навряд ли… — поморщился Пронин. — Таких, как Марина, — раз, два и обчелся! Короче, ищите.

— А как Хрусталева? Понравилась вам?

— А мне Хрусталева всегда очень нравилась. Фактурная женщина. Не подведет.

«Фактурная женщина» стояла у окна, смотрела, как ее дочь покачивается на качелях в опустевшем по вечернему времени дворе, и плакала. Она понимала, что уже ничего в жизни не удастся исправить. С работой не вышло, и с дочкой не вышло, а с личною жизнью не вышло тем более. «На все есть судьба, — говорила ее бабушка. — Судьбу на коне не объедешь». Нужно одеться, спуститься во двор и забрать Аську домой. Накормить ее ужином и лечь спать. Понятно, что, раз ей никто не позвонил, значит, пробы провалились и никакой роли она не получила. Но тут в коридоре раздался звонкий треск телефона, и что-то оборвалось в груди у «фактурной женщины». Она замерла и смотрела на дверь, как подсудимый, сидящий за решеткой, смотрит на седовласого судью перед оглашением приговора.

— Ингуша! Тебя! — Лицемерная Катя просунула в дверь свое запотевшее лицо. — Мушшина какой-то! И шибко приятный! Мне «здрасте» сказал. «Здрасте вам! Прошу, — говорит, — Хрусталеву, пожалуйста».

Через пять минут отрывистого разговора с «приятным мушшиной», так и не надев платья, а в старом халате и тапочках, Инга летела через весь двор к недавно покрашенным детским качелям, на которых, опустив рыжую кудрявую голову, сидела ее бесприютная дочь, — летела стремглав и, обняв свою дочь, притиснув ее, вжав в себя, разрыдалась:

— Прости меня, доченька! Все! Утвердили!

Глава 20

В «стекляшке» гуляли. Гуляли с тем размахом, с которым гуляют только люди, прошедшие огонь и воду, победившие в смертельной схватке, чудом оставшиеся в живых и теперь отмечающие это быстро съедаемыми бутербродами, огромным количеством водки и прочих алкогольных напитков, но, главное, тем внезапным доверием и искренней привязанностью друг к другу, которые наступают неожиданно, обладают сокрушительной силой, но быстро ломаются и исчезают, как только заканчиваются благоприятные обстоятельства. Все, кажется, очень любили друг друга и всем не хотелось сейчас расставаться. Хрусталев, например, очень вспыльчивого и непростого характера человек, даже и не подумал обидеться на Федора Андреича Кривицкого, который не упустил возможности слегка щелкнуть его по носу:

— Ну, как ты, Витюха? Теперь, значит, «бывшую» будем снимать?

— А я своих жен не боюсь, друг мой Федор! Не все же такие, как ты!

— Ладно, ладно… — добродушно засмеялся Кривицкий. — «Когда мы встретились, черемуха цвела… И в нашем парке громко музыка играла…» Это я, Витюха, про свою Наденьку… Попался я, старый дурак, и доволен. Вот вы надрались все, а я — газировочку… И мне хорошо. И нисколько не стыдно. А теперь ты мне вот что объясни: какой мы все-таки фильм собираемся снимать? Совсем я запутался. Хорошо бы нам встретиться в неформальной обстановке, обговорить. Втроем: мы с тобою да Мячин Егор.

— Как это втроем? Что? Без Люси?

— Ох, с Люсей, конечно! Забыл я про Люсю! Иди сюда, Люся! Мы тут обсуждаем…

Полынина подошла, румяная от выпитого, с сигаретой в одной руке и стаканом в другой.

— Мечтаю к тебе напроситься на ужин, — сказал ей Кривицкий. — Кино обсудить. Но только с условием: драники сделай.

— А то! — Люся вся засияла. — А как же! С грибами, сметанкой! Оближете пальчики!

— А где ж этот Мячин? — пропел Хрусталев. — Его-о-орушка-а-а! Мя-я-я-чин! Куда он пропал? Пойду поищу.

Он вышел в коридор и на одном из подоконников увидел сгорбленную фигуру Мячина, который сидел, обхвативши голову руками, и что-то еще бормотал неразборчиво.

— Тебя же все ищут, — сказал Хрусталев. — А ты еще трезвый? Ну, так, брат, нельзя! Пойдем-ка обратно к народу, Егор! Поешь, выпьешь водки. Гримерши пришли. Там есть одна, Лидочка… Ну, объеденье!

— Плевал я, — сказал Мячин грубо, — на Лидочку!

— А-а-а… Девушка эта! Я чуть не забыл! Мечты твоей девушка! Как она там?

— Не знаю! Не видел давно. Не зовет!

— Так мы давай сами ее позовем!

— Куда? Ты сдурел, что ли, Витя? Сюда?

— Конечно, сюда! У тебя сейчас праздник. Ты, можно сказать, всех и вся победил. Пускай полюбуется, цаца такая!

— Не цаца она. Нет, она… совершенство! Я, Витя, серьезно! Она — совершенство!

— Ты сам — совершенство, Егор. Пускай приезжает. Вы два совершенства. Такси мы оплатим. Давай телефон, я ей сам позвоню.

— И что ты ей скажешь?

— Скажу: «приезжайте». Да я ничего не напорчу, Егор!

— Нет, я не хочу так. Сперва объясни. Вот ты позвонил. И она подошла. А дальше?

— А дальше увидишь. Приедет, не бойся. Ведь ты же, балда, только этого хочешь!

Они вошли в правую по коридору темную комнату, и Хрусталев зажег свет.

— Вот и телефон. Номер мне говори!

— Я сам наберу. — сказал Мячин угрюмо. — А ты не смотри.

— Ну а мне-то зачем? Зовут ее как?

— Не скажу. Зови: «девушка».

«Упрямый осел! — усмехнулся Хрусталев про себя. — Правильно она сделала, что тебя послала!»

Мячин услышал мелодичное «але» и дрожащей рукой передал трубку Хрусталеву.

— Девушка, — мягким бархатным голосом заговорил Хрусталев. — Я вас беспокою вот по какому поводу…

Но Мячин не выдержал и с силой ударил по рычагу.

— Ты меня в идиотское положение поставил! — взорвался Хрусталев. — То есть мне-то, честно говоря, наплевать! Но она же поймет, что кто-то ей звонил по твоей наводке!

— Как она поймет?

— А так! Головой! Иди, Егор, лучше на свой подоконник! Сиди там и мучайся, мне надоело!

Дело было не в Егоре. И не Егор ему надоел, хотя и Егор, разумеется, тоже. Дело было в том, что он не мог забыть ни следователя Цанина, ни Славика, который взял у него отпечатки пальцев, ни Костиной смерти. Все это давило на него, и ощущение было таким, как будто с горы — еще медленно, тихо, бесшумно — сползает лавина, и он понимает, что вся она прямо ползет на него, он все понимает, но некуда спрятаться.

Мячин и в самом деле уселся на свой подоконник и скрючился там, а Хрусталев вернулся к остальным. Веселье достигло того пика, когда нужно было расходиться — тем более что метро уже закрывалось, — но расходиться нельзя было без того, чтобы под конец не сделать чего-то уж совсем озорного, а может быть, даже и экстравагантного.

— У нас в коллективе есть гений! — радостно разрыдалась пьяная Регина Марковна. — Давайте качать его! Федю качать!

— Давайте качать его! — подхватили остальные, и вся озверевшая мигом толпа ринулась на режиссера.

Никто, ни один человек из пьяной веселой компании не хотел его изувечить. Бывают тяжелые, мощные люди — к примеру, штангисты, — и то их качают. Ну, может, штангистов качают штангисты, но вот сталеваров или лесорубов? Качают ведь их? Ах, конечно, качают! И лишь режиссерам, помощникам их, гримерам, художникам и декораторам не нужно, не стоит друг друга качать. Поскольку закончиться это может плохо, трагически. У этих людей тяготенье к земле гораздо сильнее, чем у лесорубов. Хотя они вроде парят в облаках. Парить-то парят, но к земле очень тянутся. Кривицкий был рослым и сильным мужчиной. Подбросив его пару раз к потолку под визги гримерш и стенанья Регины, работники кинематографа, может, немного устали от тяжести тела, взлетевшего вверх, может, не рассчитали, но только они уронили страдальца. Как это случилось, что он пролетел, минуя их руки, и шлепнулся наземь, не понял никто, но, однако, случилось. Да, он пролетел с криком, ревом и матом, подобно тунгусскому метеориту, и выронил из пиджака вместе с мелочью красивую трубку — подарок поклонницы.

Прошла эта долгая темная ночь. Первые лучи солнца осветили мирно спящую в коляске девочку, и зелень сирени, уже распустившейся, и Надю, встревоженную, с теплой грелкой, которая, сидючи у изголовья Кривицкого и разглаживая его поредевшие с годами волосы, певуче говорила:

— Ну, что ж тут поделаешь? Ну, уронили. Зато они, Феденька, любят тебя! Они тобой, Феденька, все восхищаются! Ты им доказал, что ты, Феденька, царь! Стажеры тебе не нужны. Вот копчик срастется, и мы им покажем!

— Стажер, Надя, все-таки будет работать, — сморщившись больше, чем этого требовала боль в копчике, сказал Федор Андреич. — И все, Надя! Это мы не обсуждаем! Лечи меня, Надя! Лечи всем, чем можно! У нас послезавтра начальные съемки.

Глава 21

Послезавтра утром на студию, прищелкивая каблучками, явилась Оксана Голубеева, встревоженная тем, что ей никто до сих пор не позвонил и никто ее на съемки не вызвал. Она выросла на пороге костюмерной и начала выпытывать у Ольги Филипповны, главной художницы по костюмам, почему, собственно, ей никто до сих пор не позвонил. Ольга Филипповна, пряча покрасневшие от кройки и шитья глаза, сказала, что, к сожалению, ничем помочь не может и нужно спросить у Кривицкого. Оксана вылетела из костюмерной обратно в коридор и побежала по направлению к съемочному павильону. Тут-то ей и попалась на пути нарядная, в новом кримпленовом платье с люрексом, Регина Марковна.

— Я ничего не понимаю! — ухватив Регину Марковну за рукав, вскричала актриса Голубеева. — Почему меня не вызывают? Меня что, на роль Маруси не утвердили?

— Оксана, не надо скандалить, — твердо сказала Регина Марковна, высвобождая рукав из цепких ноготков Голубеевой. — В этот раз не утвердили, но у тебя еще столько этих картин будет! Ты сама от них начнешь отбрехиваться!

Из круглых глаз актрисы полились огромные, ярко-черные от туши слезы.

— Я знаю! Я знаю! Все этот стажер! Ну, я покажу ему! Ну, он попляшет!

Оттолкнув массивную Регину Марковну, оскорбленная женщина, уже не заботясь о своей внешности, вся — ветер, огонь, океанский тайфун, ворвалась в кабинет режиссера, где Мячин и Хрусталев рассматривали фотографии молодых девушек, стараясь понять, кто из них подходит на роль Маруси.

— Егор Ильич! — страшным голосом произнесла Оксана, изогнувшись так, как будто она хочет укусить обоих разом, и Мячина, и Хрусталева. — Это все что значит? Я вам говорю! Отвечайте немедленно!

— Ну, что отвечать? — буркнул Мячин. — Вы нам не подходите.

У Хрусталева плотоядно заблестели глаза.

— А хочешь, пойдем с тобой выпьем в «стекляшку»?

— В какую «стекляшку»? Пошел, Витя, на… — Тут нежные губы отвергнутой Голубеевой вздрогнули и выплюнули нецензурное слово. — Я вас проклинаю! Вы слышите, Мячин? Вы скоро помрете! Вы сдохнете, поняли? Не снимите вы этой вашей картины! Сопьетесь и сдохнете в первой канаве!

Даже Хрусталев побледнел, а на Регину Марковну, только что догнавшую Голубееву и застывшую на пороге, стало просто больно смотреть.

— Вы нам не подходите. Вот. Это все, — сказал просто Мячин. — Прошу не мешать.

Актриса Голубеева бросилась к двери, ломая свои каблуки и шипя. Регина Марковна успела в последнюю секунду посторониться. Хрусталев хлопнул Мячина по спине и расхохотался:

— Ну, надо же! Как будем Шекспира снимать — позовем!

— Иди, Витя, в жопу, — вздохнула Регина. — Совсем оказалась паршивая девка. Свяжись вот с такой! От нее не отделаться!

Хрусталев не ответил и вдруг обратил свои взоры на небо, в котором спокойно качалась листва.

— Егор, погляди: какой ракурс роскошный. По этой листве можно титры пустить. Прозрачное, с белым, и зелень слегка. С подсветкой, конечно.

— Красиво, — сказал ему про́клятый Мячин. — Ну, Витя, продолжим?

— Сейчас позвоню и вернусь, обожди.

Он вышел в соседнюю комнату, где никого не было, уселся боком на стол и позвонил Марьяне.

— Вы любите, девушка, белые ночи? — спросил он, играя своим низким голосом.

— Я вас очень-очень люблю, мистер Икс. И белые ночи, наверное, тоже. Но, знаете, я никогда их не видела.

— Ну, значит, увидишь. Наверное, завтра.

— Как завтра?

— А так. Очень просто: заеду к тебе часов в десять.

— И что?

— Поедем с тобой в Ленинград на машине. Бери чемоданчик и жди на скамейке. Согласна?

— Конечно. Так в десять? Я жду.

Иногда Хрусталева трогала ее покорность, иногда почему-то слегка раздражала. Она не была виновата в том, что вызывала его раздражение. Вот в Инге покорности не было. И что? Разве это спасло их?

Он вернулся обратно и сразу понял, что Мячин делает все, чтобы довести Регину Марковну до сердечного приступа. Брюнетки, блондинки, с длинными волосами, с короткими кудряшками, с челками и без челок, круглоглазые, с глазами, как у серны, с губами, изогнутыми наподобие лука, с надутыми, словно у кукол, губами, с лукавыми лицами, с хищными лицами — все они были разложены перед ними на столе, и каждая претендовала на то, чтобы сыграть Марусю в новой картине Федора Кривицкого и Егора Мячина. За пару дней до этого Кривицкий небрежно отобрал троих, но Егор продолжал сомневаться, и Регина Марковна уже несколько раз позвонила режиссеру на дачу, просила еще подождать.

— Я сам в понедельник приеду и выберу! — в сердцах воскликнул сегодня утром Кривицкий, услышав в трубке ее заикание. — Не можете сами, так ждите меня! Там этих марусь — на четыре гарема!

До понедельника оставалось два дня. Съемки пришлось отложить. Мячин всматривался в разложенные на столе лица до рези в глазах, но ничего не помогало. Он то и дело мочил голову холодной водой, пил нарзан, пиво, водку, но сердце говорило ему, что среди этого моря женщин Маруси — увы! — просто нет. Хрусталев не сумел улизнуть в Ленинград, потому что сроки подпирали, исполнительницы главной роли все еще не было, Кривицкий бесился, а Мячин тянул и тянул. Ленинград сорвался, и очень нехорошо получилось с Марьяной: он позвонил ей без двадцати десять сообщить, что они не едут, но к телефону никто не подошел. Тогда он сообразил, что она, наверное, уже ждет его на лавочке. Ведь он сам велел: жди на лавочке. Ничего, он объяснит ей, что с новым режиссером работать невозможно, поэтому так и получилось. Отнюдь не от его небрежности, а потому что, когда ты имеешь дело с таким психопатом, как Мячин, нельзя ничего знать заранее. В том, что она не обидится, Хрусталев не сомневался. Ему самому нужно было во что бы то ни стало попасть в Ленинград. Вернее сказать, Ленинград был просто предлогом. Ему нужно было куда-нибудь вырваться. Цанин сказал, что нельзя отлучаться из Москвы. Поэтому он и хотел отлучиться, проверить, насколько все это серьезно. Может быть, и вызов к следователю, и отпечатки пальцев — обычная бюрократическая возня? А он просто камешек, просто песчинка, никого он уже не интересует, никто за ним не следит?

Вечером, подбросив к метро выжатого, как лимон, Егора с такими мешками и синевой под глазами, что даже и равнодушному человеку становилось жаль его, Хрусталев подъехал к дому Марьяны. В окнах квартиры, где она жила с братом и бабушкой, горел свет. Он позвонил из автомата на углу. Подошла бабушка и вежливо объяснила, что Марьяны нет дома.

— Понимаете, — звонким молодым голосом сказал Хрусталев. — Это Митя Арбузкин говорит. Она, наверное, вам про меня упоминала. Мы с ней в одной группе учимся, сидим за одной партой.

— За партой? — удивилась бабушка.

— Ну, это я так, фигурально, — визгливо засмеялся Хрусталев, полностью вжившись в образ. — В том смысле, что рядом сидим. Я ей свой конспект дал посмотреть, а она со Светой куда-то убежала, забыла отдать. А в этом конспекте… ну, там телефон моей девушки. Я извиняюсь. Но мне позарез нужно ей позвонить…

— Ах, девушка! Я понимаю, конечно, — и бабушка даже немного смутилась.

— Вы знаете, где она? Ваша Марьяна? — спросил Хрусталев.

— Да. Марьяна на танцах. У них вечеринка сейчас в МГУ. Вы знаете ведь, где у них общежитие?

— А то мне не знать! Разумеется, знаю.

— Ну, да. Вы ведь учитесь вместе. Конечно! Они на седьмом этаже там гуляют.

— Спасибо. Вы просто спасли меня! Доброй вам ночи!

В общежитие МГУ его не хотели пускать без пропуска, но тут Хрусталев превзошел самого себя.

— Сестренка моя здесь гуляет, поймите! А мы из детдома. Она потерялась. Ей было четыре, мне было двенадцать. Нашел ее чудом. Сюрприз хочу сделать. Работаю сам на «Мосфильме», снимаю. Искал ее двадцать без малого лет. И что оказалось? Живем в одном городе! Ведь это, как в фильме же, вы понимаете? Вот пропуск мосфильмовский, вот фотография!

Его пропустили. В актовом зале на седьмом этаже гремела музыка. Хрусталев увидел Марьяну еще с порога. Она лихо плясала твист с каким-то прыщавым от половой неудовлетворенности пареньком, и паренек, в конце концов, снял свои очки, боясь растоптать их, и даже рубашку (прыщавый нахал!) расстегнул до пупа. Она тоже увидела Хрусталева, и на милом лице ее вспыхнуло сначала какое-то почти болезненное недоумение, как это бывает у хорошо воспитанных детей, когда они точно знают, что в том неприятном, что произошло с ними, виноваты не они, а взрослые, но воспитание и чудесный характер не позволяют признаться в этом даже самим себе.

Танец закончился, и, забыв про своего близоруко прищурившегося кавалера, она подошла к Хрусталеву.

— Откуда ты, Витя, узнал, что я здесь?

— Шпионов держу. Они мне сообщают про каждый твой шаг.

— Не люблю я шпионов, — вздохнула она. — Что-то в них мне не нравится…

— А я обожаю, — сказал Хрусталев. — Люблю балерин, трактористов, шпионов. Да! Чуть не забыл! Еще парашютистов.

Она засмеялась. Тогда он наклонился и осторожно поцеловал ее в разгоряченную и пахнущую ландышем ключицу.

— Ну, хватит, поехали. Где твоя сумка?

В машине она прижалась к нему и расплакалась.

— О чем ты? — спросил Хрусталев. — Все в порядке.

Опять пошел дождь, на улице было совсем темно, и ему вдруг показалось, что вот эта тесная его машина, пропахшая бензином и табаком, отгороженная от всего света непрерывно льющейся с неба водой, — вот это и есть его дом, потому что девочка, которая, плача, смеется сквозь слезы, устроит ему дом, где он пожелает: на льдине, в лесу, в чистом поле, на Марсе…

— Зачем ты вчера позвонил и положил трубку? — спросила она еле слышно.

— Нет, ты перепутала. Я не звонил. С чего это я стану вдруг бросать трубку?

— Откуда я знаю? Ведь ты такой скрытный! А я так хочу быть поближе к тебе!

Хрусталев притиснул ее к себе и принялся расстегивать пуговицы на ее блузке.

— Сейчас поцелую, и едем домой, — задыхаясь, пробормотал он. — И там будет близко… совсем, совсем близко…

— Я, знаешь, встречалась с женой твоей, с Ингой, — сказала она.

Он отпрянул:

— Ты? С Ингой? А это зачем?

— Я хотела понять…

— Чего ты хотела понять и кого?

— Тебя. А кого же еще? Ты рассержен? Нельзя было этого делать, наверное?

Хрусталев перегнулся через нее и распахнул дверцу.

— Иди. Между нами все кончено. Хватит.

— Послушай! — Она ужаснулась тому, что услышала. — Но я же не знала! Прости…

— Иди, я сказал! Между нами все кончено.

Она торопливо выпрыгнула на тротуар, и он сразу же отъехал. В зеркальце увидел, как она стоит под проливным дождем и смотрит ему вслед. Нельзя позволять ей следить за собой. Вот этого он никогда не простит.

Дома он сразу же бросился на тахту, откупорил бутылку пятизвездочного коньяка и начал пить прямо из горлышка, не закусывая. Дождь шумел сильно, ровно, неумолимо, и ему казалось, что он лежит над какой-то бездной, еле удерживая равновесие, чтобы не свалиться в ее клубящуюся темноту. Ничто его не защищало от смерти.

Глава 22

Регина Марковна ждала до семи часов, потом взяла такси и приказала везти себя в общежитие «Мосфильма». Мячин не позвонил ей, как обещал. Завтра с утра явится Кривицкий и будет скандал, как бы не с мордобоем. Она расплатилась с таксистом и грозно уселась на стул рядом с вахтершей.

— Вызовите мне Мячина Егора из двадцать шестой комнаты.

Через десять минут Мячин Егор предстал перед ее глазами.

— Егор Ильич! — сдвигая брови так, что сразу заболела переносица, сказала Регина Марковна — Кого мне вызывать на пробы? Ковригину или Матюхину?

— Ковригина вроде помиловиднее. Вам не кажется? — страдальчески спросил Мячин.

— Очень прекрасно! — Регина Марковна обмахнула себя шарфиком, хотя никакой духоты не наблюдалось. — Я завтра звоню ей, и мы начинаем.

— Постойте! Погодите! — Мячин весь сморщился, и кожа его осунувшегося лица живо напомнила Регине Марковне скомканные нейлоновые колготки, только-только вошедшие в моду. — Ковригина, конечно, покрасивей, но Матюхина мне кажется пообаятельней.

— Тогда вызываю Матюхину.

— Но этого я не сказал!

— А что вы сказали? Я, может, чего-то прослушала?

— Регина Марковна! — Мячин схватился за голову. — Я вас умоляю: молчите! Вы видите, как я измучился! Видите?

— Егор Ильич, что вы, как мальчик, ей-богу! Возьмем мы Ковригину или Матюхину — для нашего фильма ведь это неважно! И та и другая подходят, я думаю! Отлично сыграет и та и другая!

— Нет, я не могу так! Я ночью подумаю и утром, как встану, скажу вам. Согласны?

— Но именно утром, вы слышите? Утром!

Регина Марковна величаво раскрыла зонтик и, не удостоив своего мучителя даже взглядом, вышла. Мячин поплелся обратно в двадцать шестую комнату. В правом кармане его штанов лежала фотография черноглазой, похожей на цыганку, Ковригиной, а в левом кармане — Матюхиной, весьма аппетитной и толстенькой девушки с купеческим круглым лицом. Улугбек Музафаров крепко спал, и его тюбетейка, застывшая на стуле рядом с кроватью, напоминала большую, растопырившую крылья и спрятавшую голову, пеструю птицу.

— Вставай, Улугбек! Просыпайся! Вставай! Мне нужен совет! Да, вставай, говорю!

— Егор! — пробасил Улугбек. — Егор, ты болен, да? Ты зачем меня будишь?

— Смотри, Улугбек! — Мячин приподнял ночник и прямо под нос ему подсунул фотографию Ковригиной. — Как эта тебе?

— Эта? Очень хороший, — сказал Улугбек, заблестевши глазами.

— Хорошая? Я не уверен! Теперь смотри эту!

— И эта хороший. Красивый, толстый, белый девушка. Совсем как батон за пятнадцать копеек.

Мячин застонал на все общежитие. Воспользовавшись этим, уставший друг его Музафаров быстро отвернулся к стенке и тут же заснул.

Утром, так и не позвонив Регине Марковне, Егор пришел к гениальному решению. Простому, как все гениальное, и, как все гениальное, неожиданному: раз снимать будет оператор, пусть он и решает. Ему, в конце концов, виднее, кто будет лучше смотреться на экране: цыганка Ковригина или купчиха Матюхина. В десять часов утра он уже стучал в дверь Хрусталеву. Хрусталев, как ни странно, был на ногах. При виде Мячина не удивился. Бледное, с запавшими глазами и выразительным ртом, лицо его напоминало маску.

— Ты что это, Витя, так рано проснулся?

— А я не ложился, — сказал Хрусталев.

— А что же ты делал?

— Я думал, Егор.

У Мячина брови поползли было вверх, но Хрусталев тут же расхохотался.

— Шучу я, шучу. Красавиц твоих проявлял. Пойдем, я тебе покажу. Плачевное зрелище.

В ванне при свете красной лампы плавали женские фотографии.

— Любую себе выбирай и — вперед! — сказал Хрусталев.

— Сейчас, погоди, — со своей всегдашней неуместной серьезностью прошептал Мячин. — Давай на судьбу положусь?

— Положись.

Мячин нагнулся над ванной, крепко зажмурился и за уголок вытащил из воды фотографию Марьяны, где девушка его жизни, ярко улыбаясь, прижималась спиной к березе и смотрела так, словно на земле счастливее ее не было и не может быть человека.

— Послушай! — почти вскрикнул Мячин. — Она здесь откуда?

— Что значит: «она»? Ты ее, что ли, знаешь?

— Что значит: «ты знаешь»? Ведь это — она!

Хрусталев немного покраснел и закусил нижнюю губу.

— Твоя, что ли, эта… Да как ее там?

— Неважно! Откуда она у тебя?

— Случайно, Егор! Не волнуйся. Случайно. Иду раз по парку, снимаю натуру. Вдруг вижу: красивая, славная девочка. И так живописно стоит возле дерева, читает какую-то глупую книжку…

— Откуда ты знаешь, что «глупую» книжку?

— Ну, может быть, умную. Мне безразлично. Там свет был уж очень хорош. Такой мягкий. Ну, я говорю: «Я хотел бы вас снять. Свет очень хороший, а я оператор, ловлю, в общем, гамму…»

— И что же она?

— А она согласилась. Но только просила как можно быстрее. Подруга ждала ее на остановке.

— Ты лжешь мне! Какая подруга? Чтоб в парке неведомо с кем познакомиться и сразу позировать?!

— Что значит: «неведомо с кем»? Я что, пьяный? За жопу схвачу и в кусты потащу? Нормальный мужик, попросил одолжения: не двигаться две-три минуты. И ВСЕ!

Мячин опустил голову.

— Наверное, чего-то я не понимаю… Дышать не могу без нее. Не проходит. Вот ночью проснусь и сейчас же — она. Такая же, как на твоей фотографии. Мне выть сразу хочется. В голос, как волку.

— Так что? И повой! Зов природы. Нормально. Узбек твой потерпит, он — парень надежный.

— Отдай мне ее фотографию, можно?

— Тогда от тебя только вой и останется. Но это твое, Егор, дело. Бери.

Он вернулся в общежитие. Улугбек еще крепко спал и сладко улыбался во сне, как будто облизывал пальцы от плова. Мячин положил перед собою фотографию Марьяны. Только одна на свете женщина могла посмотреть на постороннего ей оператора с такой доверительной нежностью. Только одна. И только одна на свете женщина могла закинуть голову так, что все ее хрупкое горло оказалось ярко пронизано солнцем и светилось почти так же сильно, как из-под густых ресниц светились ее глаза. Хрусталев, конечно, умеет снимать, но ведь ни Голубеева, ни Ковригина, ни Матюхина не светятся даже и у Хрусталева! Стало быть, не в нем дело. Глаза у Мячина вдруг стали мокрыми, и он, торопливо оглянувшись на спящего Улугбека, вытер их ладонью. Марьяну бы увековечить, как чудо. Такие рождаются раз в тыщу лет. Он вдруг подскочил. Надо увековечить! И с помощью киноискусства — что проще? Она и сыграет Марусю! И это поднимет весь фильм до шедевра. Все, точка!

Прижимая к груди фотографию, он схватил такси, приехал на «Мосфильм» и ворвался в кабинет Регины Марковны.

— Егор Ильич, вы же мне не позвонили… — гневно начала было Регина Марковна.

— Смотрите! — сказал он, слегка задыхаясь. — Зачем мне звонить? Я ведь сам к вам приехал! Вот это Маруся!

Регина Марковна посмотрела на фотографию, гневное выражение ее уступило место растерянности.

— Ну, что? Неплохая, совсем неплохая. Вы где ее взяли?

— Неважно, где я ее взял!

— Актриса?

— Нет, химик. Она второкурсница.

— Ну, я не знаю… — Регина Марковна задумчиво обхватила себя крест-накрест кримпленовыми руками. — Не знаю, что скажет Кривицкий. Зачем, скажет, нам самодеятельность?

— Не скажет, когда он увидит Марьяну! Ведь он не слепой!

— Он совсем не слепой, — с подчеркнутым выражением произнесла Регина Марковна. — И Надя совсем не слепая, Егор. Ну, нечего делать. Поеду сама. На дачу поеду. И пусть он решает.

— Я с вами!

— А вы мне зачем? Только портить.

Кривицкий в самом благодушном расположении духа лежал в шезлонге на террасе и покачивал коляску с Машенькой. Регина Марковна с приторной улыбкой на лице попросила мосфильмовского шофера подождать и решительно направилась к крыльцу.

— Регина Марковна! — прохрипел ей вслед шофер. — Я бы в закусочную съездил бы, а? Все равно вы с Федором Андреичем меньше, чем за час, не управитесь!

— Мне нужно пятнадцать минут, и не больше! — отчеканила Регина Марковна. — И сразу поедем обратно. Немедленно.

Кривицкий привстал ей навстречу.

— Посмотри, Федя, — поворковав над спящим младенцем, сказала Регина Марковна, — какую Марусю тебе предлагают. Что скажешь?

Надя появилась из сада с большими ножницами, которыми она подрезала «усы» на клубнике. Лицо режиссера Кривицкого вдруг словно бы заледенело.

— Вот это Маруся? — визгливо и резко спросил он, нахмурившись. — И что в ней такого, вот в этой Марусе?

— Ну, личико, Федя. Улыбка, фигурка…

При слове «фигурка» Надя бросила ножницы в угол и, демонстративно не произнеся ни слова, унесла с террасы свой располневший после родов стан.

— Ты смерти моей захотела, Регина? Теперь даже думать об этой не смей! Берите Радееву!

— Федя! Радееву? Она же ступить не умеет! Не то что сплясать или спеть! Куда ж нам Радееву?

Надя с уже заплаканным и распухшим лицом вернулась из сада.

— Не стыдно вам? Нет, вы скажите, не стыдно? Ведь Федя работает без выходных! Болеет! Врачи просто с ног уже сбились! А вы ему вечно какую-то подлость! Он вечно унижен, раздавлен, растоптан!

Она рывком развернула коляску с пискнувшей от неожиданности Машенькой и укатила ее в комнату.

— Ну, это всегда так… — промямлил Кривицкий. — Всегда, говорят, после родов бывает… Потом, говорят, организм восстановится…

— Конечно, конечно! Я, Феденька, знаю! Так как же с Марусей?

Кривицкий затравленно оглянулся и понизил голос:

— Назначь завтра пробы. Подъеду. Решим.

Глава 23

Хрусталев не находил себе места. Ко всем его тревогам и неприятностям прибавилось еще и то, что, оказывается, Егор сходит с ума по его женщине. Как будто он сидел за столом и ел свой обед, а в эту секунду по плите пробежала мышь и сразу куда-то исчезла. После этого есть расхотелось и каждый кусок начал застревать в горле. Он вдруг представил себе, как вихрастый и возбужденный Мячин обнимает Марьяну потными руками и своим слюнявым ртом дотрагивается до ее губ. Его передернуло. Вернувшись с «Мосфильма», где он напрасно потерял время, потому что никаких съемок так и не было, но они с Люсей долго и нудно обсуждали детали натуры, он лег на тахту и достал новую бутылку пятизвездочного. В дверь позвонили. Марьяна стояла на пороге, бледная, в очень красивом белом платье с черными кружевами по вороту. Он внимательно осмотрел ее с ног до головы.

— Куда это ты нарядилась? Ко мне?

— К тебе.

Опять ее губы дрожат. И что теперь делать? Он очень хотел ее. Очень. До остервенения хотел, но при этом… Зачем ему эта овечья покорность? Потом, после страсти, наступит досада. А может быть, даже и злость, раздраженье. Она ведь девчонка, она влюблена, глядит на него снизу вверх, еле дышит. При этом в ней есть что-то просто волшебное: ладонью слегка проведет по груди, и он весь в мурашках, весь тает.

— Пришла? Заходи, — сказал он, усмехнувшись.

— Ты можешь, конечно, меня просто бросить, — сказала она. — Просто бросить, и все. Но мне так хотелось взглянуть на тебя. Взглянуть, попрощаться и сразу уйти.

Он с силой втянул ее в квартиру, поднял на руки (хорошо, что не успел напиться!) и положил на кровать.

— Пожалуйста, ты не бросай меня, ладно? — шепнула она. — Не могу без тебя.

Было бы лучше, если бы Марьяна догадалась исчезнуть вскоре после того, как все закончилось. И он бы заснул крепким, радостным сном. Каким спят мужчины, когда все закончится. Но она не знала самых простых вещей и не понимала того, как он устроен. Ей хотелось быть рядом с ним, и надеть его рубашку на свое голое тело, и проверить, что есть у него в холодильнике, потому что он так сильно похудел за эти три дня. Она все и сделала так, как хотела: надела рубашку на голое тело, открыла его холодильник, проверила, потом ужаснулась тому, что там пусто, и сразу сказала, что купит продукты и все приготовит…

— Какие продукты? — спросил он, мрачнея. — Пойдем перекусим…

— А после вернемся сюда?

— Ну, не знаю… Работы по горло.

— Конечно, работай! — Она улыбнулась. — Но, знаешь, тут рядом готовят служебных собак. Ты не знаешь?

— Собак? — спросил Хрусталев и зажег сигарету.

— Вот видишь? Ты даже об этом не слышал! Пойдем тогда в клуб, познакомишься с Темой.

— С каким еще Темой?

Блестя глазами, она торопливо рассказала ему, как любит собак, и вообще всех животных, и как они с Санчей просили собаку, но у бабушки начинается астма от шерсти, поэтому дома собаку держать нельзя, и она еще в школе записалась в этот клуб, где собаки проходят подготовку к военной службе, она записалась, чтобы ухаживать за этими собаками, расчесывать их, и кормить, и ласкать, ведь им не хватает внимания и ласки, и Тема был просто щенок, неуклюжий, смешной и чудесный щенок, но к военной службе он с самого начала был непригоден именно из-за этой своей медлительности и неуклюжести, поэтому на него, в конце концов, махнули рукой, но оставили здесь, при клубе, и раньше она навещала его два раза в неделю, а с тех пор, как появился Хрусталев, совсем забросила, и Тема, конечно, ужасно соскучился.

— Пойдем, ты полюбишь его. Он чудесный! Мне в прошлом году его дали на день. Мы взяли со Светкой такси и поехали в Серебряный Бор. И я пошла плавать. И, знаешь, у него началась истерика. Он выл на весь лес, все сбежались. Потом он доплыл до меня и начал спасать. Я, правда, чуть не утонула тогда. Он лапы свои положил мне на плечи и стал разворачивать к берегу. Ужас! Кричу ему: «Тема! Не смей! Я плыву!» А он воет, лает, чуть не захлебнулся!

Конечно, было бы в сто раз лучше, если бы они уехали в Ленинград. Там бы, наверное, все то, что происходит с ним сейчас и о чем он не может рассказать никому, не накатывало бы с такой силой. А здесь он постепенно начинает чувствовать себя как червяк под микроскопом. Почему он постоянно раздражается на эту девочку, милее которой не бывает на свете? Почему он сказал ей, что они не вернутся обратно к нему, не разрешил сварить какой-нибудь суп, почему им было не остаться вместе до утра? Она щебетала и смеялась, заглядывая ему в лицо и блестя глазами, а он вышагивал рядом, курил одну сигарету за другой и машинально кивал головой, делая вид, что прислушивается к ее доверчивому щебетанью…

Они подошли к ограде мрачного административного здания с вывеской «Клуб собаководов», Марьяна показала сторожу пропуск, сказала, кивнув на Хрусталева, «он со мной», и тут же огромная, лохматая овчарка вылетела из будки и с радостным лаем бросилась им навстречу. Марьяна, раскинув руки, опустилась на корточки, и собака моментально облизала ей все лицо.

— Хороший мой! Очень соскучился? Темочка!

Она крепко прижала к груди лохматую морду и обернулась к Хрусталеву:

— Не бойся его! Ну, не бойся, пожалуйста! Погладь его, он никогда не кусается!

Хрусталев протянул руку, чтобы потрепать собаку по голове, но Тема, оскалившись, злобно, тоскливо, как будто бы встретил врага и предателя, изо всей силы цапнул его за запястье. Закапала кровь.

— Тема! Что ты? Зачем? — спросила Марьяна, бледнея. — За что?

— Ну, хватит с меня! — вдруг вспылил Хрусталев. — Пожалуйста, не приходи, не звони! Теперь уже точно: все кончено, слышишь?

Он быстро зашагал прочь, зажимая запястье, морщась и даже слегка гримасничая, как это часто случается с людьми, которые остаются наедине с собой, разрываемые сильными и противоречивыми чувствами.

В метро Марьяна делала вид, что читает, и закрывалась газетой, подобранной на лавочке. Иначе весь вагон увидит, как она плачет, а плакать при всех неприлично и стыдно. За что он обидел ее? Почему? И, главное, откуда в нем эта готовность расстаться? Уже второй раз, и так грубо, жестоко! Скорее бы добраться до дому, лечь на свой диван, накрыться подушкой и плакать, и плакать! Сказать, что болит голова. Ведь бабушка верит любому вранью, и этому тоже поверит. А Санче, наверное, не до нее. И ей сейчас тоже отнюдь не до Санчи. А вдруг Хрусталев позвонит, извинится? Вдруг скажет, что он ее ждет у подъезда? И что тогда делать? Конечно, простить. Он ведь не виноват. Он просто взрывной человек, он устал. И слишком талантлив, вокруг — одна серость. Наверное, он пережил очень многое. Но если ты любишь кого-то, то разве нельзя все на свете простить? Можно, можно! На то и любовь — пожалеть и простить. А если она не нужна ему? Если ему просто скучно с ней, неинтересно? От этой догадки ее затошнило, как в детстве тошнило, когда говорили: «Откройте тетради, сегодня контрольная». Она не стала ждать лифта, поднялась, застревая на каждой ступеньке, как старуха. Дверь ей открыл Санча, высокий и гибкий, как будто припудренный. Опять на нем новая кофта.

— Тебя заждались здесь, — шепнул ее брат. — По важному делу.

В столовой бабушка пила чай с Егором Мячиным. Вот кого ей совсем не хотелось сейчас видеть! Сколько можно ее преследовать? Она сухо кивнула Мячину и хотела сразу ускользнуть к себе.

— Марьяна! Постойте! — звонким пионерским голосом воскликнул Мячин. — Мы приступаем к съемкам новой картины. И я предлагаю вам роль.

— Но я не актриса, — сказала она. — У вас что, актрис не хватает?

— Хватает, — ответил он звонко. — Но мне нужны вы. Такая, как вы. Вот в чем дело, Марьяна.

— Вы сами увидите, что все напрасно, — бесцветно сказала она. — Не получится. Попробовать можно. Я, в общем, свободна… У нас ведь каникулы… Можно попробовать.

И сразу ушла, даже не оглянулась. Он попрощался с бабушкой, кивнул головой Пичугину и ушел. Внутри была горячая тяжелая пустота. Он наконец-то поверил Марьяне: она действительно не любит его, Егора Мячина, и никогда не полюбит, никогда не станет его женой, потому что (он вдруг это понял, он это почувствовал!)есть, где-то есть этот самый другой, который казался ему просто выдумкой. Ее хрупкое нежное тело измято другим. Нужно было попросить, чтобы она на прощанье посмотрела ему в глаза, но он не посмел. Это другой ей может сказать: «посмотри мне в глаза». А он ей — никто. Исчезни он завтра, она и не вспомнит. Самолюбие проснулось в Мячине внезапно и болезненно, как будто он откусил половину пломбира зубами, в которых были оголены все нервы. Ему стало жалко себя. Забыть про нее, вот и все. Работать с Матюхиной или с Радеевой. Он сделал несколько решительных шагов и вдруг вздрогнул, остановился. Этот странный, безжизненный, как будто бы и не ее голос, которым она ответила ему, что можно «попробовать»! Ни радости, ни удивления.

«Актрис не хватает? — спросила она. — Да, можно попробовать. Да, я согласна. Но ведь все равно ничего не получится».

Ведь ей тоже плохо. Ее кто-то сильно, жестоко обидел. Другой! Кто еще? У Мячина упало сердце. Пока он сейчас упивается своим больным самолюбием и хочет наказать Марьяну за равнодушие, она лежит за шкафом и плачет, наверное, горько, в подушку. Пичугин не слышит. Она очень гордая. Не гордая, нет. Деликатная, вот что. Она — совершенство. На улице пахло дождем и сиренью, гитара дрожала в подворотне, и голос какой-то женщины, грудной, мелодичный, уверенный голос, смеясь, повторял, что уже очень поздно.

Умом Мячин понимал, что в жизни нужно уметь терпеть, жертвовать, нужно уметь терять. Он понимал, что существуют несчастья и даже смерть. Когда ему сказали, что Паршин то ли спьяну вывалился из окна, то ли покончил с собой, он в первый момент не мог даже понять, что это значит, потому что от него требовалось моментально согласиться с тем, что человека, которого звали Константином Паршиным, больше нет и никогда не будет. Даже тогда, когда он увидел узкий ящик, в который заколотили то, что осталось от этого человека, он все еще не мог согласиться и не понимал, почему остальные люди ведут себя так, словно они понимают то, что произошло, и принимают Костину смерть. Наверное, так он устроен — нелепо. Ведь и Марьяна с самого начала сказала, что никогда не полюбит его, Егора Мячина, а он побежал за ней, будто мальчишка, упал на колени, орал благим матом. Конечно, дурачился, но ведь не верил! Не верил тому, что она не полюбит! Теперь все должно измениться.

Глава 24

Нельзя сказать, что Хрусталев не любил своего отца. Хотя вряд ли то сложное и сильное чувство, которое он испытывал к нему, можно назвать обычной сыновьей привязанностью. Он уважал его. Но одновременно с этим в душе его иногда просыпалось презрение. И не в том дело, что отец его умудрился жениться почти сразу после смерти матери, — совсем не в этом дело! Многие осуждали отца, некоторые старинные друзья даже перестали разговаривать с ним, но он, его сын, понимал, что если бы отец не был так раздавлен ее смертью, не был бы сам мертв наполовину, он так бы и не поступил. А он убегал, он спасался от боли, которая оказалась ему не по силам. Другой, может, начал бы пить, опустился. Но Хрусталев, похожий на своего отца, догадался, что отец выбрал один-единственный способ, чтобы не уронить свое достоинство в глазах окружающих. И после смерти жены, с которой прожил сорок лет, женщины с тонким, волевым и, как говорили все, поразительным характером, нашел себе скромную тихую девушку. Приехала из Еревана. Красавица. Но робкая, не подымает ресниц. Ни в чем никогда не перечит. Отец словно начал все заново. И только операторский взгляд Хрусталева вдруг подмечал иногда выражение затравленности на резком, красивом отцовском лице. Как будто бы он что-то давит в себе. Они никогда не возвращались к тому, что именно сделал Хрусталев-старший для своего сына Виктора. И не только потому, что все это произошло в самом конце сорок третьего года, когда Вите едва исполнилось восемнадцать лет, и память, должно быть, размазала многое. А многое, может быть, смыла. Отец никогда не свалил ответственности за свой поступок на жену, не извинял себя тем, что это она умоляла спасти Витьку от фронта. Да, она умоляла его. Тогда же, в конце сорок третьего, они получили извещение о гибели старшего, Коли. Их Коля пал смертью, как водится, «храбрых». Ему было двадцать четыре. А Виктор оканчивал школу. Почти восемнадцать. Отец поступил сам так, как он поступил. Теперь младшему Хрусталеву казалось, что оба они — и он, и отец — замуровали в себе эту историю, как в древние времена людей замуровывали в стену. И к этой стене больше не подходили.

Отцовская квартира была недалеко от той, которую Хрусталев снимал после развода, но встречались они не больше чем три-четыре раза в год. Обязательным при этом был обед всей семьей в день отцовского рождения.

Хрусталев взял одну из своих пятизвездочных бутылок, купил у сморщенной старухи букет сирени и отправился. Позвали на шесть. Он слегка опоздал. Наверное, Аська испереживалась.

Стол был уже накрыт, пахло очень вкусно. Нина, его мачеха, была большой мастерицей во всем, что касалось быта: чистота у них всегда идеальная, полы сверкают, скатерть — белее снега, еды очень много и разнообразной. Нина готовила свои национальные блюда, а тетя Вера, домработница, свои. В специальном горшочке было Асино любимое «пастецо», мясная запеканка по-армянски, сациви и суп из кизила, который Нина всегда разливала по глиняным плошкам. Тетя Вера уже принесла из кухни блины с черной икрой и целиком запеченную утку с яблоками. Хрусталеву нравилось, что Нина сохраняет в застолье восточный колорит. Вот эти, например, глиняные плошки для супа из кизила прекрасно уживаются рядом с чешским стеклом, а горячий лаваш с винегретом и уткой. На одном из таких обедов пьяный Хрусталев решил приударить за мачехой. Вернее сказать, он был так пьян и так в очередной раз зол за что-то на своего отца, что, сидя рядом со смуглой и застенчивой красавицей за столом, слегка наступил ей на кончики пальцев. Стояла жара, и она была в белых, с открытым носком, босоножках. Мачеха отодвинулась и так гневно и выразительно повела на него своим бархатистым зрачком, что он покраснел и смутился. Отец оказался умен даже в этом. Похоже, армянка его была лучше, достойнее многих других.

Они не садились за стол, ждали его. Аська и Инга играли со Стасиком, которому, кажется, было уже шесть. Или все-таки пять? Стасик напоминал Колю. Не того, который «пал смертью храбрых», а Колю, который остался на детских фотографиях: те же круглые брови, высокий лоб, но, главное, выражение абсолютной доверчивости в ярко-серых, как были у Коли, глазах. Увидев Хрусталева с бутылкой и букетом. Стасик завизжал от восторга, набросился на него и Колиным лбом уткнулся в колени. Хрусталев неожиданно растрогался. Бутылку и цветы передал Асе, а мальчишку взял на руки, понюхал его, как щенка, чмокнул в нос. Отличный пацанчик. Красивый и умненький. Из кабинета, слегка прихрамывая, вышел отец. Потряс Хрусталева за плечи:

— Подрос? Да, подрос. Скоро будешь мужчиной. Согласны, девчонки?

— А что ты хромаешь? — спросил Хрусталев.

— Отложение солей. Не для молодежи болезнь. Для солидных, таких, как твой папа, и мудрых людей.

Жена его мягко, светло засмеялась.

— Пойдемте к столу. Как бы все не остыло!

Хрусталев на ходу погладил Аську по рыжему пушистому затылку:

— Следи, чтобы мамочка не напилась. А то ей и грим не поможет.

— Ну, папа! — с тревогой воскликнула Ася. — Ты что?

— Какую картину снимаете, Витя? — Отец откупорил бутылку, застыл: высокий, красивый, с седой шевелюрой. — Мне Инга сказала, что вы теперь вместе…

— Что «вместе»? — спросил Хрусталев. — Мы не вместе!

— Какую картину снимаете вместе? — Отец сдвинул брови.

— Они, — кивнул он на Ингу. — Они не снимают. Они по другой у нас, папа, специальности. Актриса они. А играют… Никто из вас не догадается в жизни! Играют они деревенскую женщину!

— Чего не бывает в комедии, правда? — якобы весело, но Хрусталев-то видел, как у нее раздраженно потемнели глаза, спросила Инга. — Я играю председателя колхоза. Неловкую женщину с сильным характером.

— Так это опять вы с Кривицким снимаете?

— С Кривицким, с Кривицким, — сказал Хрусталев. — Но там есть стажер еще. Парень талантливый. Похлеще Кривицкого. Он-то все тянет.

— Ты хочешь сказать, что Кривицкий — бездарность?

— Обычно я говорю все, что хочу. Без всяких подтекстов. Ты разве не знаешь?

У отца слегка задрожал подбородок. Виктор помнил эту дрожь с тех пор, как помнил себя самого. Когда ему было пять, а Коле одиннадцать, они жили с родителями на хуторе, и однажды утром за отцом прямо на хутор, где они мирно отдыхали и удили рыбу, приехала черная служебная машина. Отец сел в машину, опустил стекло, они с Колей подошли. Он потрепал их по головам, и Хрусталев вдруг заметил, что у него дрожит подбородок.

— Не стоит тебе волноваться так сильно, — сказал он негромко. — Тебе, папа, сколько сегодня? Ведь семьдесят два? Или три? Я все путаю.

Нина вскинула ресницы и быстро перевела разговор:

— Асенька, я тебе еще сациви положу? Тебе вкусно? Понравилось?

— Ужасно понравилось! — ответила Ася, подставив тарелку.

— Еще бы, — сказал Хрусталев, — не понравиться! Актрисы не очень-то любят готовить. Тем более кур. С ними столько хлопот!

— Нина, пойдемте, я вам помогу. Вы говорили, что что-то еще нужно было нарезать? — Инга резко встала из-за стола и вышла на кухню.

— Зачем ты! — едва не расплакалась Ася.

Стасик тоже побежал в свою комнату и вернулся с орденом, приколотым к его белой рубашке.

— Ого! — подскочил Хрусталев. — Когда же тебя наградили-то, Стас?

— Нет, это ведь папин… — и Стасик смутился. — Он просто мне дал поносить… У папы их много!

— Ну, что ж! Папа их заслужил!

У отца опять задрожал подбородок. Хрусталев опустил глаза, чтобы не видеть этого.

— Откуда вдруг эта ирония, Виктор?

— Да нет. Это так, неудачная шутка…

— А ты не шути!

— Шутить уже тоже нельзя в этом доме?

— Да, я награжден орденами! И было за что награждать. Слышишь? Было! Над этим не шутят. Ты слышишь меня?

— Я слышу, — желваки заходили по лицу Хрусталева. — Все слышу.

Они помолчали.

— И слышу, и кое-что помню, — сказал Хрусталев.

Отец потемнел:

— Что ты помнишь?

— Не стоит! А то мы с тобой сейчас наговорим…

— Ты знаешь, какими они возвращались?

— Они — это кто? Те, кто выжил?

— Про тех, кто не выжил, я не говорю.

— А вдруг мне бы и повезло? Я бы выжил?

Отец ничего не ответил. Лицо его постарело на глазах. Оно стало серым, морщинистым, тусклым. Плечи его вдруг опустились. Он молча налил себе водки и выпил, поморщившись.

— Позволь, я не буду тебе отвечать, — сказал он вдруг хрипло. — Мы, Виктор, чужие.

Этого Хрусталев не ожидал. Отец вслух сказал то, о чем сам он не позволял себе даже думать. Зачем он сказал это?

— Ладно, пойду, — сказал Хрусталев и поднялся из-за стола. — Поздравили и повидались. Достаточно.

— Иди. Я устал! — отец отмахнулся. — Тебе не везет? Не ценят тебя так, как ты того хочешь? Во всем виноват только ты! И в том, что ребенок растет без тебя, и в том, что вы с Ингой расстались, хотя…

— Хотя? Что «хотя»? Говори. Что «хотя»?

— Хотя только Инга тебе и нужна.

— Откуда ты знаешь?

— Да знаю, и все.

Тогда он ушел. Хорошо, что Аська хлопотала с женщинами на кухне, не видела, что он уходит. Консьержка сидела у лифта в своей будке и вязала на спицах. Перед ней стоял стакан бледного чая с кусочком лимона. На обрывке газеты лежал засохший тульский пряник.

— Уходите? Что ж вы так рано? — спросила она.

— Дела, все дела, — сказал Хрусталев. — Фильмы нужно снимать.

Она расплылась, как луна.

— Мы с внучкой два раза смотрели «Девчат»! Я обхохоталась! Ведь это ж как здорово! И на «Полосатый рейс» три раза ходили! А на «Алые паруса»?! Такая работа у вас интересная! У меня подруга в кинотеатр «Прогресс» билетершей устроилась, мы теперь с ней ни одного фильма не пропускаем! Я на «Девчат» еще раз хочу пойти, Рыбников там бесподобный! Какие артисты у нас! Лучше всех! Ну, кто так сыграет? И все ведь как в жизни!

Дома он выпил полбутылки коньяка. Телефон разрывался, и он накрыл его двумя подушками. К полуночи он провалился в сон. Странно, что за все эти годы, прошедшие со смерти матери, он ни разу не видел ее во сне. Увидел сегодня. Мать, еле заметная в вечернем свете, сидела и перебирала над тазом какие-то красные ягоды.

— Вот эти пойдут на пирог, — бормотала она. — А эти в компот. Эти можно к обеду.

Хрусталев чувствовал себя маленьким, таким, как Стасик, нацепивший отцовский орден на свою белую рубашечку. Очень хотелось подойти к матери, но мысль, что ее давно нет в живых, удерживала его.

«Я буду стоять здесь. Она не заметит. А так я спугну ее».

За материнской спиной вырос Коля — худой и измученный, словно он болен. И мать обняла его:

— Все для тебя. Ешь ягоды. Имя потом наберу. Они-то здоровые, пусть подождут.

Маленькому и ревнивому Хрусталеву стало обидно, что мама заботится только о Коле, и он подошел к ней.

— Возьми! Все возьми! — зашептала она. — Ты проголодался? Возьми, нам не нужно. Ни Коле не нужно, ни мне. Обойдемся!

Он понял, что мать не узнала его, и попытался дотронуться до ее руки со знакомым обручальным кольцом на безымянном пальце, но все вдруг исчезло: и Коля, и мать, и какое-то дерево, которое он различал в полумраке.

Утром раскалывалась голова. Он вытащил из холодильника банку из-под огурцов и выпил весь оставшийся в ней рассол. Регина Марковна предупреждала, что сегодня будут пробы. Марусю никак не найдут, идиоты. Чего бы уж проще? Весь город — в марусях.

Глава 25

В комнате Регины Марковны на доске с фотографиями тех, кто должен проходить пробы, висела Марьяна в обнимку с березой. Его фотография! Их фотография!

— А эта откуда? — спросил Хрусталев.

Регина Марковна устало махнула рукой:

— Да девочка с улицы! Мячин привел.

Он рассвирепел:

— И зачем она здесь?

— Иди, Витя, в жопу! А я почем знаю?

— Что значит «привел»? — продолжал Хрусталев. — А где же Кривицкий? Его не спросили?

— Спросили, спросили! На дачу таскалась. Сказал, что сегодня приедет на пробы.

«Я этого не допущу! — думал он, сам не понимая, почему такой простой факт, что Марьяну пригласили на пробы, вызывает в нем ярость. — Она еще здесь за мной будет шпионить!»

Он понимал, что «шпионить» она не будет. Понимал и то, что бушует исключительно из ревности, бессмысленной цыганской ревности, и даже промелькнула в его голове цитата из пьесы Островского «Бесприданница», на которую они в прошлом году ходили вместе с Асей: «Так не доставайся же ты никому!» Пьеса шла в Театре Станиславского, на улице был снегопад. «Москвич» его стал пышным белым сугробом, и, когда они вышли, Аська, съевшая два эскимо в антракте и очень довольная проведенным вечером, спросила его:

— А что это значит «любимая женщина»?

И он ей ответил:

— Не знаю, не помню.

Она не отстала:

— Но этот Карандышев… Ведь он почему в нее выстрелил? Он же ее очень сильно любил, или как?

— Из ревности и не такое бывает, — сказал Хрусталев.

— Так значит, что ревность сильнее любви?

Они уже сели в машину.

— Послушай! — сказал Хрусталев. — Это очень непросто. Я сам до конца еще не разобрался.

Сейчас он начал, кажется, «разбираться», и ярость его нарастала от этого. Где она может быть? В гримерной, конечно. Он рывком распахнул дверь в гримерную, увидел Марьяну, над которой колдовала пышечка Лида со своими белоснежными, вытравленными перекисью, кудряшками.

— Сейчас вот припудрим маленько, и все, — приговаривала Лида, толстыми розовыми пальчиками бегая по Марьяниному лицу. — А щечки мы трогать не будем. Пускай и останутся так. Натуральненько.

— Лидочек! — сказал Хрусталев. — Тебя уже час ждет Регина!

— Она меня ждет? А зачем, не сказала?

— Не знаю, не знаю. В «стекляшку» пошла, найдешь ее там. Но давай побыстрее!

— Вы тут посидите. Мы, в общем, закончили, — сказала гримерша Марьяне и скрылась.

— Ты знаешь, меня пригласили на пробы… — сказала она, опуская глаза.

— Ах, вот как! И кто же тебя пригласил?

— Один режиссер, Егор Мячин.

— Приятель?

— Нет, я с ним почти не знакома. Вернее сказать, я знакома, конечно, но он дружит с Санчей, бывает у нас. А ты его знаешь?

— Да, я его знаю. Поскольку кино я снимаю с ним вместе.

Она даже рот приоткрыла:

— Ты с Мячиным?

— А что тут такого? Я с Мячиным. Да.

— Наверное, тебе неприятно, что я… Что, если они меня вдруг утвердят…

— Какое мне дело? Я не режиссер. Но только учти: то, что я тебя «знаю», — и он усмехнулся, — об этом ни слова.

— Боишься, что я помешаю тебе?

— Запомни, что я ничего не боюсь.

— Ты правда решил, что нам лучше расстаться?

Он окинул ее всю злыми и жадными глазами. Егор Мячин прав, что таких не бывает.

— Не знаю. Я этого не говорил.

Конечно же, он говорил, но неважно.

— Можно, я позвоню? — спросила она.

— Сегодня? Да, можно. Звони, буду ждать.

В павильоне возились с декорацией. На переднем плане колосилась пшеница и стоял колченогий стол с двумя скамейками. На одной из скамеек расположился народный артист Будник, лениво читая «Советский экран».

— Кто свет здесь поставил? — спросил Хрусталев.

— Ну, я свет поставила. Что ты орешь? — И Люся Полынина так улыбнулась, что он растерялся. Вот это характер! Ну, не обижается, хоть ее режь!

— Опять напортачили! Я ведь просил: не ставь мне «лучи». Тут же «зарево» нужно!

— Ну, ставь свое «зарево», — Люся вздохнула.

— А ты иди драники жарь, хорошо?

И тут появился Кривицкий. Летний белый пиджак сидел на нем безукоризненно, лицо пахло нежным лосьоном. Он царственно окинул взглядом павильон и попросил одного из осветителей принести ему пляжное кресло.

— Хотел бы, как люди, сидеть, но увы! Егор! Все готово?

— Да вроде бы все.

— Тогда начинаем. А где же актриса?

— Идем мы, идем! — хлопотливо отозвалась из коридора Регина Марковна. — Веду вам актрису! Веду, не волнуйтесь!

Кривицкий приподнялся на лежаке. Мячин судорожно засучил левый рукав рубашки, как будто готовился к бою. Регина Марковна, испуганно и одновременно грозно, как умела только она, подтолкнула к лежаку Марьяну.

— Вот, Федор Андреич! Знакомьтесь! Марьяна.

— Мне очень приятно, — сказал дружелюбно и мягко Кривицкий. — Еще оператору нужно представить.

— А мы с ним знакомы! — Марьяна смутилась. — Случайно. Он сделал мою фотографию, когда я сидела на лавочке в парке.

— Охотно вам верю. У нас оператор — художник, ценитель большой красоты. И лавочки он ни одной не пропустит. При этом заметьте, вполне бескорыстно.

Хрусталев почувствовал, что если Кривицкий скажет еще одно слово, он вместо копчика сломает ему шею. Но выручил Мячин.

— Марьяна! Садитесь! Геннадий Петрович! Готовы?

Марьяна осторожно опустилась на краешек скамейки, раскрыла ученическую тетрадку, помусолила во рту карандаш и принялась бормотать про себя:

— Кувалдиных — двое, Оханькиных — двое. Тамарка — одна… Ефросинья с племянником… Ох, Миша! Боюсь, что кого-то забуду!

Будник, сдвинувший кепку на затылок, подошел к ней и картинно отставил назад обутую в остроносый ботинок ногу.

— Маруся! Постой! Ни к чему эта свадьба. И время совсем неудачное выбрали.

— Куда уж удачнее, Миша! Сентябрь. Тепло, как в июле, и фруктов полно!

— Нет, я не об этом. Зачем нам жениться?

— А как же? Я платье купила. Подарки… И люди готовятся…

— Пусть не готовятся! Подарки сама себе купишь! Сама!

— Ты что, Миша, больше не любишь меня?

И Марьяна так посмотрела на Геннадия Петровича, что у Кривицкого, привставшего на лежаке, увлажнились глаза.

— Маруся! — сказал тихо Будник. — Не надо!

— Прошу тебя, Миша… Ты только не ври…

— Не будет у нас с тобой свадьбы, Маруся.

Народный артист круто развернулся и, вздымая остроносыми башмаками щедро разбросанную по настилу бумажную пшеницу, удалился.

— Все! Снято! — почти заревел Егор Мячин. — Спасибо, Марьяна!

Кривицкий, опершись на подставленную ему богатырскую руку Регины Марковны, тяжело и величественно встал со своего лежака.

— Да! Просто прекрасно!

Он обнял Марьяну и крепко потряс руку Буднику. Сам Будник казался немного растроганным.

— Какая партнерша-то, а? — Кривицкий окинул Марьяну внимательным взглядом.

Поймав этот взгляд, Хрусталев на секунду застыл, как человек, которому на ухо сказали что-то неожиданное и ему требуется время понять, что именно он услышал, но тут же лицо его приняло прежнее непроницаемое выражение.

— Пока вы тут в этих телячьих восторгах, — сказал он негромко, обращаясь якобы к одному Мячину, — пойду покурю в коридоре.

Навстречу ему спокойной походкой довольного собой человека шел Цанин. Хрусталев почувствовал внутри отвратительную мелкую дрожь страха.

— А! Виктор Сергеич! — сказал бодро Цанин. — Когда Магомет не приходит к горе, гора, так сказать, к Магомету сама…

— Кто? Вы — Магомет? — Хрусталев говорил грубо, но руки его стали ледяными и влажными. — Опять вы ко мне?

— Да, к вам. Но не только. Я по дороге зашел к директору вашей новой картины, к Гие Ревазовичу. Сердечный, внимательный он человек. Хотя и сидел по статье… Сами знаете. Но мы углубляться не будем. Он мне рассказал, кстати, фактик один… Про драку, случившуюся на площадке.

— Про драку? Какую? Когда? Кого с кем?

— Какой вы забывчивый! Вашу ведь драку!

— С чего это Гия вам вдруг рассказал?

Хрусталев сжал руки в кулаки, по-прежнему не вынимая их из карманов.

— Он вас выгораживал! Не беспокойтесь! У них, у кавказцев, своя психология: когда мужик злится, он бьет тебя в морду. А вы крепко злились, как я понимаю. За что же вы так режиссера избили?

— Я не избивал его. Мы подрались, но нас растащили. На этом и кончилось.

— Тогда я иначе спрошу: вы за что набросились на человека?

— Набросился он. Я ответил ему.

— Какая же муха его укусила?

— Жена изменяла со мной. Вот и все.

— Ах, вот как! Она изменяла ему, и с вами при этом! С его лучшим другом?

— Не лучшим.

— Но все-таки другом, ведь правда?

Наконец, Хрусталев не выдержал:

— Скажите, зачем вы пришли? Что вам нужно?

— Подробности, Виктор Сергеич! Подробности!

— Какие подробности? Гибели Паршина? Но я же вам все рассказал!

— Нет, не все. Ведь Паршин минут за пятнадцать до смерти был в комнате с кем-то. Он не был один.

— Но это не я! Я ведь не поднимался!

— Об этом мы с вами и поговорим. Не здесь, не сейчас. Завтра, в десять часов. В моем кабинете. Вы знаете адрес. А вот и повесточка вам, не теряйте.

И медленно, глядя в глаза Хрусталеву, раздвинул в улыбке широкие губы.

Нужно было отыскать Гию. Гию Ревазовича Таридзе, директора картины. Гия не станет ничего скрывать и расскажет, о чем они говорили с Цаниным. Он человек открытый. Прошел огонь, воду и медные трубы. Конечно, он тоже боится. Еще бы! С такой биографией! Но он расскажет.

Гия сидел в «стекляшке» и, погруженный в задумчивость, ел сосиски с горошком.

— Он был у тебя, этот Цанин? — спросил Хрусталев.

Гия молча кивнул.

— Они мне шьют дело, — сказал Хрусталев. — Как будто бы я убил Паршина. Бред!

— Молчи. Ни на что ему не отвечай. Упрись и молчи.

Перед Таридзе стоял графинчик с водкой. Хрусталев плеснул себе на дно стакана, выпил.

— Ты понял меня? — спросил тихо Таридзе.

— Я понял.

— Они ничего не докажут. Тебя ведь там не было, в комнате Паршина.

— А если бы я даже был там? Так значит, я выбросил Костю в окно? Или как?

— Но все-таки лучше, что там тебя не было.

Ни есть, ни пить не хотелось. Он не притронулся даже к только что сваренному Гошей кофе и подумал, что можно сказаться больным и уйти. Но кто тогда будет снимать? Опять, что ли, Люся? Она наснимает! Марьяна должна позвонить ему вечером. Ведь он ей сказал: «Звони, буду ждать». Какая любовь теперь! Не до любви.

Глава 26

Счастливый от того, что Марьяну утвердили на роль Маруси, Мячин решил тут же убить и еще одного зайца. А именно — протолкнуть Санчу в качестве главного художника по костюмам. Он начал было опять расписывать Кривицкому, какой замечательный Санча художник, но Федор Андреич, уже сидящий в служебной машине для того, чтобы ехать обратно на дачу, строго-настрого запретил даже мечтать о том, чтобы заменить Ольгу Филипповну на никому не известного закройщика Пичугина.

— И думать не смей! — сказал Федор Андреич, жуя свежий бублик. — Не нужен мне здесь Сен-Лоран, понимаешь!

Мячин же, почти на сто процентов уверенный, что, сколько ни заплати Сен-Лорану, он все равно не станет проектировать костюмы к новому фильму Федора Андреича «Девушка и бригадир», уперся как бык. Просунул вихрастую голову в открытое окно машины и не давал Федору Андреичу уехать.

— Вы разницу видите? Видите разницу?

— Я разницу вижу. А думать не смей.

И все. Съел свой бублик и отбыл.

Мячин налетел в «стекляшке» на Люсю Полынину и сбивчиво поведал ей о том, что костюмы будут полным говном — опять эти косоворотки и бантики, — а лучший художник, прекрасный художник, которого он, Мячин, рекомендует, уже получил от ворот поворот. Люся Полынина выслушала не только с сочувствием, но даже с какой-то излишней горячностью.

— Да что ты! Да как это так! Разве можно! Такого художника ведь предлагаешь! А он ни в какую?

— А он ни в какую!

— Он Ольгу боится, — и Люся немного понизила голос. — И правильно делает. Но, знаешь, Егор, я тебе помогу. Тут есть один ход…

Но какой, не сказала и быстро ушла в своей серой ковбоечке.

Женщиной она была энергичной, свободного времени — хоть отбавляй. Никто ее, Люсю, ни дома не ждал, ни в парке на лавочке, ни у театра. Поэтому она села на электричку и в восемь вечера оказалась на даче Кривицких. На террасе горел оранжевый торшер, вокруг которого вились чернокрылые бабочки. Надя была в кухне, учила домработницу, как варить сгущенку.

— Следи, чтобы не взорвалось, — объясняла Надя. — Ты вот положила в кастрюлю баночку, зажгла огонь, а через час проверь. Как только банка вспучится, сразу выключай, а то взорвется.

Она внимательно посмотрела на банку в кипящей воде и улыбнулась всеми своими ямочками.

— А завтра я торт испеку со сгущенкой.

Люся, прослушавшая весь разговор на пороге, негромко покашляла в кулак.

— Ой, мамочки! Люся! — и Надя всплеснула руками. — Стоит и молчит! А я и не слышу? Вот радость! Приехала! Пойдем, я тебя накормлю!

— Надька, — Люся горько закусила губу. — Мне, кроме тебя, поделиться ведь не с кем…

Глаза Нади, ставшие ярко-синими после рождения дочери, вспыхнули, как прожекторы.

— Рассказывай, Люся! Влюбилась?

— Влюбилась. Башку потеряла!

— А он?

— Да что он? Мы с ним расстаемся. Все едут в деревню снимать, а его… Его не берут. Твой его не берет.

— А он — кто? Артист?

— По костюмам художник. Талантливый — жуть!

— Это как «не берет»?

— Ну, мы же работаем с Ольгой Филипповной! Ты знаешь ее, эту серую крысу…

— А ты меня знаешь! — ответила Надя.

Вскочила и косу свою перебросила на мощную спину. Ушла. Стало тихо. Потом где-то что-то как будто разбилось, и голос Кривицкого басом просил его извинить. А вскоре Кривицкий в красивой пижаме вошел на террасу и так изумился, увидев здесь Люсю, что та чуть не прыснула: хороший артист, а ведь переиграл!

— Понравился мне этот парень, Пичугин… — сказал режиссер, словно припоминая. — Возьмем-ка его костюмером. Что скажешь?

— По-моему, парень талантливый, Федя, — ответила Люся Полынина.

Глава 27

Утро, как это часто бывает в таких местах, как «Мосфильм», где собирается сразу слишком много творческих людей, началось со скандала. Кривицкий привел в костюмерную к Ольге Филипповне, женщине немолодой, одетой строго, как будто она была не художником, а народным депутатом, Александра Пичугина. Ольга Филипповна окинула закройщика в клетчатом шарфике поверх черной майки и белых зауженных брюках скептическим взглядом и сказала, что нужно срочно пойти в гладильную и выгладить четыре платья. Пичугин покорно пошел. Ольга Филипповна заметила, что под мышкой у него большая папка, и удивилась про себя. Однако смолчала. Ну, папка и папка. Через полчаса она лично зашла в гладильную проверить, что происходит с доверенными новичку платьями, и ахнула в голос. Пичугин показывал молодому артисту Руслану, только что утвержденному на роль Васи-гармониста, эскизы костюмов к фильму «Девушка и бригадир». Смотрели, голубчики, так увлеченно, что даже не сразу ее и заметили. Ольга Филипповна, перегнувшись через их дружелюбно сдвинутые одна к другой головы, коршуном выхватила из проклятой папки один из эскизов и полетела в кабинет к режиссеру.

— А вот полюбуйся-ка, Федор Андреич! — кричала она так, что стены дрожали. — Ты это вот видел? Вот эти эскизики? Которые мне на мою же картину принес твой закройщик! Ведь ты же сказал мне, что это — закройщик! Штаны подшивать! Теперь полюбуйся, какой он закройщик!

И прямо под нос Кривицкому подсунула костюм Васи-гармониста.

— Ведь это же что? Голливуд! Полюбуйся! Такие и «Голос Америки» слушают!

— Ну, Ольга Филипповна, Оля… Послушай… — Кривицкий схватил ее за руку. — Оля! Ну, что так кричать? Можно договориться…

— С кем договориться? Вот с этим стилягой? О чем ты хотел бы с ним договориться? С врагом нашей власти, с приспешником Запада?

— Ну, хватит вам, Ольга Филипповна! Хватит! — Кривицкий весь побагровел. — Эскизы я видел. Вчера! Неплохие!

— Что-о-о? Федор Андреич? Ты видел эскизы? Ты был, значит, в курсе… Ну, вы у меня запоете! Все хором!

Разгневанная Ольга Филипповна вылетела из кабинета главного режиссера и вихрем, вернее сказать, ураганом вернулась к себе, с треском хлопнула дверью. Через два часа Кривицкому позвонил директор «Мосфильма». Мячин, с которым Федор Андреич обсуждал подробности будущих съемок на природе, весь вспыхнул и разволновался.

— Это он, наверное, по поводу Маруси! Скажите ему, что Марусю нашли! Скажите, что лучше ее не бывает!

Кривицкий нахмурился, галстук поправил. Пошел.

— Семен Васильич, — начал он прямо с порога, — актрису нашли. Так что не беспокойтесь.

— Ты вот почитай лучше, Федор Андреич, — Пронин протянул ему мелко исписанный листок.

Кривицкий начал читать. Лицо его вытянулось. Закончив, он беспомощно развел руками и положил листок обратно на стол.

— С ума она, что ли, сошла, эта стерва? Да гнать ее в шею!

— С ума-то она не сошла. Это точно. — Пронин вытер платком потный лоб. — Ведь что она пишет? Врага ты привел! Вернее сказать, двух врагов. Сперва вон стажера, сегодня художника… Стажер, пишет, под голливудскую дудку плясать собирается, ну а художник… Художник, вообще, человек «не советский» и слушает «Голос Америки». Так что теперь, Федор? Партком собирать?

— Я вам говорю: гнать ее, эту стерву! Другие сейчас времена! — Кривицкий вдруг начал развязывать галстук. — Жарища какая, а я вот в костюме… Работать с ней больше не буду, хоть режьте!

Пронин внимательно посмотрел на него. В глазах его мелькнуло какое-то важное соображение, которым он, однако, не стал делиться.

— Ну, ладно, иди. Я предупредил тебя, меры я принял. Ты, значит, считаешь, что это донос? Учти, что она посадила двоих. Вернее сказать, одного посадила, другого из партии выгнали. А пленки, естественно, сразу сожгли. Другие сейчас времена, говоришь? Не знаю, не знаю. Отнюдь не уверен… «По собственному» пусть уходит. Вот так.

После обеда Ольга Филипповна исчезла. Исчезли и все фотографии мужа, полковника с очень уверенным взглядом, и сына, и дочери, тоже не из робких. Особенно дочери, прямо сидящей под общеизвестным портретом Дзержинского.

Глава 28

Александр Пичугин был назначен художником по костюмам, и ему предложили осваиваться на новом месте, то есть в той самой комнате, в которой еще немного пахло любимыми духами Ольги Филипповны «Красная Москва». Его сестра, Пичугина Марьяна, была утверждена на роль Маруси в фильме Федора Кривицкого и Егора Мячина «Девушка и бригадир». К себе на Плющиху брат и сестра вернулись вместе, и радостно-испуганная бабушка накормила их печенкой с жареной картошкой, хотя ни тот, ни другая не любили печенку. Особенно с луком. Но все это было полезно для крови, для гемоглобина. Они не перечили.

— Скажи, хорошо еще, что не мозги! — сказал брат сестре. — Ты помнишь, она нас мозгами кормила?

— Тебе помогло? — усмехнулась Марьяна.

Санча тут же засел опять за свои эскизы, а Марьяна бросилась к телефону. Она набирала и набирала один и тот же номер, но Хрусталев не подходил. Глаза у нее стали мокрыми, она вытирала их пальцами, потом этими же пальцами опять набирала, и в конце концов черный телефонный циферблат заблестел, как атласный. Хрусталев, накрывший телефон подушкой, сначала пытался заснуть, потом плюнул на эти попытки, сварил себе крепкого кофе и принялся перечитывать сценарий покойного Константина Паршина. К восьми он закончил и ровно в десять постучал в дверь уже знакомого ему кабинета. Разговор со следователем, начавшийся в десять, затянулся надолго. Белый, как недавно появившаяся в продаже зубная паста «Жемчуг», за которой стояли очереди, Виктор Сергеевич Хрусталев отвечал на одни и те же вопросы следователя Цанина и первый раз в жизни чувствовал, что может в любой момент грохнуться в обморок. Он не ел со вчерашнего дня, не спал больше суток, но это бы все ничего, если бы не странный, изнуряющий характер тех вопросов, которые ему задавали и на которые он снова и снова отвечал. Он не мог понять, почему эти вопросы все время повторяются и почему одни и те же ответы не только не утомляют следователя, а словно бы прибавляют ему энергии.

— Виктор Сергеевич, — монотонным, но бодрым голосом выспрашивал Цанин. — Вы можете не торопиться. Подумайте. Ведь были же вы тогда ночью у Паршина! Свидетель вас видел.

— Не мог ваш свидетель меня там увидеть!

— Положим, положим. Но мог ведь услышать?

— Что значит «услышать»?

— А вот то и значит. Я вам объясняю, что стены там тонкие. Ваш разговор могли слышать разные люди! Раз вы не согласны, что вас кто-то видел, давайте обсудим другой вариант.

— Да нечего тут обсуждать! Я там не был! И вы ничего никогда не докажете!

— Вы плохо нас знаете, Виктор Сергеич.

К концу рабочего дня неутомимый Цанин наконец снял трубку и набрал номер:

— Готов ты там, Славик? Давай, поднимайся.

Через минуту с портативным магнитофоном в руках в кабинет протиснулся эксперт Славик.

— Приветствую, Виктор Сергеич! — сказал он своим бабьим голосом.

Хрусталев напрягся.

— Теперь вам придется стихи почитать, — и Цанин поежился от удовольствия.

— Стихи?!

— Да, стихи.

— А зачем? Почему?

— Еще мне скажите: «А кто виноват и что теперь делать?»

— Вы не издевайтесь, — сказал Хрусталев, опуская глаза. — Я просто не понял: при чем здесь стихи?

— При том, что, прослушав магнитофонную запись, ваши свидетели либо опознают ваш голос, либо откажутся от своих показаний.

— Давайте стихи, — прошептал Хрусталев.

— Кого вы хотите? Вот Пушкин, вот Лермонтов. У нас Тютчев есть. Правда, Слава? Есть Тютчев?

— А как же, а как же? Без Тютчева как же? — эксперт засмеялся и засуетился.

— Давайте мне Пушкина.

— А! Вы со вкусом! — и Цанин качнул головой одобрительно. — На вашем бы месте и я выбрал Пушкина. Он — как это там? — «наше все». Или как?

Хрусталев наугад открыл томик и начал читать, презирая себя:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты…

Когда ему, наконец, подписали пропуск и он вышел на улицу, было совсем темно. Неподалеку в подворотне играли на гитаре, и хриплый мальчишеский голос со страстью пел старый романс:

Я еха-а-ала-а да-а-а-мо-ой…

Перед подъездом на лавочке сидела Марьяна и ждала его. Теперь Хрусталев точно знал, что ее не нужно впускать в его жизнь. Пусть она как можно скорее встретит кого-нибудь и забудет о нем. Она подошла совсем близко. Опять эти ландыши, это лицо.

— Послушай, — сказал Хрусталев, — я дико устал.

— Я все понимаю, — шепнула она. — Я просто пришла на тебя посмотреть…

Тогда он приподнял руки, еще борясь с собой, еще словно бы и не собираясь дотрагиваться до нее. Но она уже прижалась к нему, обняла его изо всей силы. Он за подбородок приподнял ее лицо левой ладонью, чтобы убедиться в том, что она еще не плачет.

«Если она не плачет, — сверкнуло в его голове, — то я отвезу ее просто домой, и мы с ней расстанемся».

Но она плакала, лицо ее было горячим, блестело.

— Тебя утвердили на роль героини, — сказал Хрусталев. — Мы не можем быть вместе.

Она закивала и вдруг улыбнулась, как будто бы он говорит чепуху.

Глава 29

Послезавтра нужно было отправляться на съемки. Не так уж далеко от Москвы, но все-таки каждый день туда-сюда не наездишься, да еще с аппаратурой, со штатом гримеров, рабочих сцены и осветителей. Подмосковное село Светлое предоставило съемочной группе новое, только что отстроенное общежитие для доярок и механиков. Доярки и механики расселились — на время, разумеется, — по деревенским домам. Хрусталев, как ему было предписано, позвонил следователю Цанину и сообщил, что он отбывает. Цанин записал, куда именно, и попросил Хрусталева не отлучаться из Светлого ни на минуту.

Предполагалось, что к десяти все уже будут на месте и начнут первые пробные съемки. Хрусталев валился с ног от усталости. Даже отвратительный страх его словно отступил куда-то в тень и, когда он, осторожно встав вчера с кровати, на которой крепко спала счастливая и осунувшаяся Марьяна, открыл дверцу холодильника и вынул из морозильника, слегка дымящегося, снег и горстку льдинок, обтер лицо, а льдинки с наслаждением разгрыз и проглотил, — в эту минуту ему вдруг показалось, что и жуткая смерть Паршина, и эти допросы просто померещились ему, а на самом деле ничего нет, кроме лета за окном и милого ее лица, разрумянившегося во сне.

«А может, я просто допился до чертиков?» — подумал про себя Виктор.

Но мысль эта сразу исчезла, а страх и стыд, что ему опять страшно, вернулись. Нужно было отвезти Марьяну на Плющиху, навестить Аську, сходить с ней в планетарий и в новый, только что открывшийся универмаг, где, как холодно объяснила «бывшая», выбрасывают по вторникам болгарские тренировочные костюмы, и Аське он необходим. Кроме того, нужно было собрать чемодан, выстирать свои рубашки, взять из чистки свитер. Короче, дел было до черта. К вечеру он просто рухнул, но заснуть не смог, вставал и ложился, и снова вставал. Подходил к окну, смотрел на крупными звездами усыпанный небосвод и думал, как быть.

Заснул на рассвете и тут же увидел себя самого, но трезвого, чистого и просветленного. Они с Паршиным сидели на подоконнике. Окно было настежь открыто. Он придерживал Паршина за рукав, чтобы тот, пьяный и сонный, не свалился и не убился насмерть.

— Да брошу я все это к черту! Уеду! — лепетал пьяный Паршин и, закинув голову, пил из бутылки пятизвездочный коньяк. — Ведь я же талантливый? Жутко талантливый!

Хрусталеву было скучно и неприятно с ним, и он испытывал легкое отвращение к Паршину, которое часто испытывают трезвые люди, вынужденные выслушивать пьяную ересь.

— Вот ты, Витька, тоже талантливый, но…

— Что «но»? — пробурчал Хрусталев.

— Но не ге-ни-аль-ный!

— А ты гениальный?

— А я ге-ни-аль-ный! Да, я ге-ни-аль-ный! И все это знают. К тому же не врун.

— А я разве врун?

— А ты, Витька, врун. Ты соврал.

— Я соврал?

— Ну, вы вместе с папочкой. Вы же соврали?

Во сне Хрусталев почувствовал, что, если Паршин сейчас не замолчит, он его ударит.

— Ты думаешь, я тебя в чем укоряю? Страну обманул? Нашу славную партию? Плевать мне на это! Какую страну? Ведь это ж абстракция, Витька! Мираж!

— Так в чем я тогда виноват? — еле сдерживаясь, спросил Хрусталев. — Объясни!

— Я тебе объясню, — и Паршин сильно накренился над темной бездной. — Но ты меня крепче держи. Ты придерживай. Я жить, Витька, очень хочу, я талантливый.

— Ты мне обещал объяснить, в чем же я…

— А я объясню! Ты украл чью-то жизнь. И все дело в этом. А прочие сказки…

От дикого обвинения Хрусталев так опешил, что рука его, вцепившаяся в локоть Паршина, разжалась сама собой. Потом сразу стало темно. Он открыл глаза. Липкий пот заливал лицо. Рубашка, в которой он вчера так и заснул, приклеилась к спине. Ему стало так страшно, как было только однажды в жизни, когда почтальон принес извещение о том, что их Коля убит, и мать стала медленно сползать на пол, держась за стену, а отец, бросившийся было к ней, чтобы поддержать, вдруг закрыл лицо руками и ушел к себе, странно подпрыгивая на ходу, как подстреленная длинноногая цапля. Хрусталеву было почти восемнадцать лет, и за годы войны он уже успел привыкнуть, что вокруг то и дело кого-то убивают, но то, что могут убить Колю, ему почему-то даже не приходило в голову. Мать сразу слегла. Отец пропадал на работе. Он ухаживал за матерью, заставлял ее хотя бы пить. Есть она ни за что не соглашалась. Ночами он плакал, стараясь, чтобы родители не слышали этого. Они почему-то не плакали. Однажды под утро он проснулся оттого, что материнская рука сильно гладит его по волосам. Он приоткрыл левый глаз. Искаженное материнское лицо с распухшими потрескавшимися губами было не только незнакомым ему, оно было страшным, чужим, непонятным. Злой исступленный свет горел в глазах, которыми она так пристально вглядывалась в него, что Хрусталев быстро притворился опять спящим.

— Тебя никому не отдам! — прошептала она. — Придут убивать — пусть меня убивают! В лесу тебя спрячу, под снегом, под ельником! Никто не найдет!

В дверях, так и не раздевшийся со вчерашнего вечера, в пиджаке и даже галстуке, вырос отец. Она обернулась.

— Как я умоляла тебя! Умоляла! И что ты наделал? Его ведь убили!

— Ты знаешь, что я ничего не могу, — ответил отец.

— Ты не можешь? А это?

Хрусталев снова приоткрыл глаза и увидел, как мать, вскочив с колен, сует в лицо отцу какую-то скомканную бумажку. Он догадался, что это было извещение о Колиной смерти.

— А это ты можешь?

Вдруг она замолчала, дала отцу обнять себя за плечи и вывести из комнаты. Утром она поднялась с постели и вышла к завтраку.

Глава 30

Красный «Москвич» нырял по ухабам проселочной дороги, шел мелкий, сияющий дождь. Он был уверен, что приедет первым, и не ошибся. В центре Светлого стоял небольшой памятник Ленину, вокруг которого хлопотали тощие замызганные куры. Мужичонка в помятой кепке, выписывая кренделя и зигзаги пьяными ногами, остановился и долго смотрел сначала на Ленина — тоже в кепке, с прищуренными и добрыми глазами, — потом перевел взгляд на кур. Какая-то горькая, но торжественная мысль осенила рассудок деревенского жителя, и он, раскачиваясь, произнес, обращаясь к гипсовому вождю мирового пролетариата:

— Эх, Ленин ты, Ленин! Да видел бы ты, Ленин, наших курей!

Дом культуры, расположенный тут же, на площади, был ярко украшен красными лентами и флагами. В селе Светлом, судя по всему, старательно готовились к приезду московских гостей. Хрусталев сел на ступеньки и закурил. Хотелось как можно быстрее начать двигаться, работать, суетиться, ругаться, орать на болванов-осветителей, на дуру Полынину — все, что угодно, только бы не думать о том, что ему предстоит. В дополнение ко всему через полчаса на этой площади появятся обе красавицы: Марьяна и Инга. Сплошной водевиль!

Подъехал автобус, из которого выпрыгнула Инга, за Ингой Пичугин, за Пичугиным взволнованные гримерши, и, наконец, последней, грозно и тревожно хмуря брови, вылезла Регина Марковна.

— Ну, как тут у нас? — шевеля бровями, спросила Регина Марковна.

— У нас порнография тут. Погляди, — сказал Хрусталев, кивая на красные флаги и ленты. — Придется сдирать.

— Почему? Пусть висят.

— Тогда ты сама будешь и оператором. Не все же в помрежах ходить. Поработай!

— Иди, Виктор, в жопу! — сказала она. — Ребята! Знамена снимайте! Быстрее!

Работа закипела, если только можно употребить это энергичное слово применительно к неторопливому и слегка избалованному коллективу «Мосфильма». Но кабель разматывать все-таки начали и аппаратуру уже подтащили.

— Скорее! Скорее! Ведь свет-то уйдет!

Регина Марковна зря напрягала горло: первый съемочный день начался вполне благополучно. Из черной служебной машины, сильно забрызганной проселочной грязью, вышли трое: Марьяна, Егор и Георгий Таридзе. Марьяна была очень сильно взволнована, а Мячин вообще сам не свой. Хрусталев увидел, как она сразу начала оглядываться и радостно вспыхнула, заметив его. Хотя бы она здесь не плакала, дурочка! Он быстро отвернулся, но она уже спешила к нему, и, чем более она приближалась, тем ярче становился свет на ее лице.

— Вы здесь уже, Виктор Сергеич?

Он медленно оглядел ее с головы до ног — оглядел так, как оглядывают только свою собственность, — и она поймала этот взгляд, поняла его и смутилась.

— Наверное, вами Регина займется, — сказал он. И спрятал глаза. И нахмурился. — А мне, извините, не до разговоров.

Она растерялась. Хрусталев сразу почувствовал что-то вроде раздраженного удовлетворения: ведь он объяснял ей вчера, что никто не должен про них ничего заподозрить, а ей — словно с гуся вода!

— Марьяна-то где? Где Марьяна-то, господи! — Регина Марковна металась от Мячина к Таридзе, не заметив, что Марьяна уже ускользнула к Хрусталеву.

— Да вон, с оператором нашим воркует! — сказал дружелюбно Георгий Таридзе. — Регина, возьми мандаринчик! Сухумский, сам тает во рту!

— Иди, Гия, в жопу! Не до мандаринчиков!

И растрепанная Регина Марковна заторопилась к Марьяне:

— Скорее, Марьяна! В гримерной все ждут!

— Желаю удачи вам, Виктор Сергеич, — сказала Марьяна спине Хрусталева.

В гримерной между тем происходил разговор, доставляющий явное удовольствие гримершам Лиде и Жене, а Инге Хрусталевой, над волосами которой колдовала Женя, был в тягость.

— Вы, Инга Борисовна, не беспокойтесь, — тягуче и сладко приговаривала Женя. — У нас коллектив очень дружный, веселый. И даже вот Виктор Сергеич — как выпьет — со всеми сидит, тоже песни поет…

— Да? Песни поет? — Инга вскинула брови. — И как? Хорошо у него получается?

— Ну, он же — фактурный мужчина! Конечно!

— На таких, как он, я вам скажу, Инга Борисовна, женщины сами вешаются. Таких мужчин даже и упрекать нельзя! — вмешалась Лида, не желая, чтобы Женя оказалась лидером беседы. — Вот, скажем, Оксана была, Голубеева, хотела Марусю играть…

— Ах, да! Кстати! — и Инга вполне достоверно закашлялась. — А кто же теперь у нас будет Марусей?

Гримерши обидчиво переглянулись.

— Хорошенькая. Низ лица только, знаете, слегка грубоват. — Лида громко вздохнула.

— Нисколько он не грубоват, не придумывай! — сказала ей Женя. — Глазищи размером с кулак. Нет, хорошая! Егор отыскал. Говорят, что студентка.

Студентка, внешность которой именно сейчас обсуждали в гримерной, вошла, постучавшись. За ее спиной возвышалась Регина Марковна.

Глаза их встретились в зеркале.

— Ой! Здравствуйте, Инга! — сказала Марьяна.

Она растерялась так сильно, что даже гримершам вдруг стало неловко. Вот вам и студентка, вот вам и Маруся! Застыла на месте, ресницами хлопает.

Инга отвернулась от зеркала. Несколько секунду они молча смотрели друг на друга, но тут же Инга весело и приветливо улыбнулась, протянув Марьяне обе руки из-под наброшенной ей на грудь и плечи белой капроновой накидки.

— А ты здесь откуда?

— Марусю играю, — шепнула Марьяна. — Меня пригласили. Но вряд ли я справлюсь…

— Кого они пробовали? Я слышала, что Голубееву эту? Она же везде просто влезет без мыла! — сказала не в меру веселая Инга. — И что? Неужели ее завернули?

И Лида, и Женя молчали. Регина Марковна решила, что пора вмешаться.

— Марьяночка в пробах всех очаровала! Ее Хрусталев преподнес в разных ракурсах, и все согласились, что это — шедевр!

— Ну, он большой мастер шедевры лепить, — сквозь зубы сказала Инга и снова спиной повернулась к Марьяне. — Давайте заканчивать, Женя, пора.

— Костюмы еще не приехали, ждем. — Регина Марковна воздела руки к небу. — Того гляди солнце зайдет! Где костюмы?

На съемочной площадке переругивались. Глава осветителей Сомов Аркаша пытался повесить обратно знамена. Хрусталев с бешеными глазами проорал в мегафон, что если увидит еще одну «тряпку», то съемок не будет. Больше всех досталось художнику Пичугину, который отвечал за пропавшие, вернее, не доставленные вовремя костюмы.

— Зачем ты мне здесь? — сокрушался Таридзе, жуя мандарин. — Мне костюмы нужны! А ты без костюмов — ничто! Не понятно?

— Понятно, понятно! — Пичугин кивал прилизанной, с тонким пробором, прической. — Но, Гия Ревазович, вы же сказали: «Езжай на автобусе!» Я и поехал.

— А если бы я предложил, дорогой: «Лети на ковре!» Ты бы что? Полетел?

Наконец из-за поворота показалась служебная машина, на заднем сиденье которой дремал снисходительный Федор Кривицкий.

— Ура! — закричал Хрусталев. — Режиссера поймали!

Кривицкий слегка улыбнулся и громко втянул в себя воздух природы: полей и лугов, зерновых и озимых.

— Какая же здесь благодать! Мать честная! Ну что, мои други? Давайте приступим?

— Костюмы у нас потерялись. — Регина Марковна громко высморкалась.

— Да едут они! Едут ваши костюмы! — громовым голосом возвестил Кривицкий. — Застал их в трясине. Помог. Завелись. Минут через пять будут здесь.

— Благодетель! — взревел Хрусталев. — Ты что, сам их завел? Ты рискнул нашим копчиком?

Кривицкий показал ему кулак, Хрусталев в наигранном страхе втянул голову в плечи.

«Никто никогда ничего не поймет! Никто не узнает. А завтра… Что завтра? Откуда я знаю, что ждет меня завтра?» — подумал он быстро, и тут же этот страх, который то больно скреб его изнутри, то своими маленькими липкими лапками дотрагивался до горла, ребер, живота, но не исчезал ни на секунду и ни на секунду не позволял забыть о себе, стал невыносимым. Его затошнило от этого страха.

«Стоп. Точка, — сказал он себе. — Сейчас я работаю. Не отвлекаться».

— Егор! Режиссер! Ты начнешь или нет?

Егор закивал головой. Регина Марковна подвела испуганную Марьяну с красным (на этом настоял Санча!) чемоданом в руках к месту, откуда был должен прибыть несуществующий поезд. Мячин подбежал к ней и обеими потными ладонями сжал ее холодный локоть.

— Марьяна! Вы только не волнуйтесь! Вы же помните, как все это прекрасно получилось на репетиции? Вы просто идете со своим чемоданом по направлению к Дому культуры. Вы просто идете, и все. Вы спокойны, приветливы. Вам все здесь в диковину, все интересно!

Марьяна кивнула.

— Все! Начали! Камера!

Ей нужно было пройти не больше двадцати шагов. Вокруг суетилась массовка: влюбленные пары, старуха с корзиной, два мальчика, дамочка в белой панамке. Ей нужно было просто пройти и сказать «извините» старухе с корзиной. А как только старуха поднимет на нее свои подкрашенные глаза, спросить, как найти Дом культуры. И все. Она сделала два шага на негнущихся ногах, выронила на землю красный чемодан и закрыла лицо руками.

— Марьяночка! Что? — удивился Кривицкий. — Ведь мы репетируем просто, Марьяна!

— Простите меня. Извините, пожалуйста! Сейчас я попробую…

— Спокойно идите, забудьте про нас и спокойно идите! — Голос Кривицкого звучал по-отечески нежно.

Она подняла чемодан и пошла. Опять эти ноги. Они — как из дерева. Сейчас Хрусталев видит всю ее в камере. И Инга следит за ней с тихим злорадством. Она вдруг споткнулась и чуть не упала. Опять чемодан — на земле. Не могу.

— Да что это с ней? — взволновался Кривицкий. — Марьяночка! Может быть, вы нездоровы?

Она замотала головой. Слезы начали просачиваться сквозь пальцы.

— Насмарку весь грим! — прошептала Регина.

Мячин пулей вылетел из своего режиссерского укрытия и побежал к Марьяне.

— Федор Андреич! Двадцать минут перерыв! Актриса не в форме!

— Егор! Иди ты… не в жопу, а знаешь, куда? — Хрусталев, бледный, в расстегнутой на груди рубашке заорал так, что Мячин на секунду приостановился. — «Актриса не в форме»! А солнце заходит! Какой перерыв? Ты совсем обалдел?

— А я говорю: «перерыв»! — отчеканил Мячин, с ненавистью глядя на Хрусталева. — И будет сейчас перерыв. Вот и все.

Вмешался Кривицкий:

— Егор! Хрусталев! Еще только драки мне здесь не хватало! Егор, успокойте актрису Пичугину. А ты, Хрусталев, тоже не заводись! Успеем. Еще не зашло. Все успеем.

Ничего они не успели. На третьей пробе Марьяна провалилась с треском. Увидев яростное лицо Хрусталева из-за камеры, она разрыдалась на виду у всех, даже лицо руками не закрыла. Она не дошла до старухи с корзиной, которая, вскочив и скинув свой клетчатый, яркий платок, предстала совсем не старухой, а очень молоденькой, миленькой девушкой. Опять Мячин бросился к ней и начал успокаивать, но чем больше он успокаивал, тем безутешнее она плакала. Инга Хрусталева стояла в стороне и курила. Регина Марковна, почти прилипнув губами к уху Кривицкого, спросила тихонько:

— Давай мы вернем Голубееву, а?

На что он смолчал и сурово нахмурился.

— Ну, все! — вдруг вспылил Хрусталев. — Снимайте вы сами свою самодеятельность! Весь день потеряли!

Мячин вскочил и, налетев на крепкого и широкоплечего Хрусталева, повалил бывшего друга на песок и начал колошматить его руками и ногами. Их, разумеется, тут же бросились разнимать. Над мирным селом поднялись вопли, визги, запахло разбоем, войной, революцией. Хрусталев быстро раскидал отчаянных добровольцев и, подмяв под себя окровавленного Мячина, сказал ему быстро и внятно:

— Проси, гад, прощения!

Мячин попытался плюнуть ему в лицо, но не попал, и тут же сзади на Хрусталева насел Гия Таридзе, зажал ему горло:

— Давай отпускай! Побазарили — хватит!

Хрусталев отпустил свою жертву, встал и вытер кровь с подбородка. Следом за ними тяжело поднялся Мячин. Дышали противники оба со свистом.

— День не потеряли, — сказал вдруг Кривицкий. — Работаем мы с огоньком, это точно. Полынина где? Поснимай, Люся, виды. И Ленина все же протрите. Неловко: стоит голубями обосранный Ленин, а вам всем до лампочки! Нехорошо!

Несмотря на то, что доярки и механики с радостной готовностью уступили съемочной группе свое только что отстроенное общежитие, персональные комнаты были только у режиссеров, остальным пришлось поселиться по двое. Ни Инга, ни Марьяна не запрыгали от радости, узнав, что им придется жить вместе и спать на соседних кроватях. Спать, правда, никто еще не собирался. На улице накрывали столы, гримерша Лида резала тоненькими ломтиками местное сало и отмахивалась от мух. Водки было много, и сельские мальчишки, засев в кронах мощных деревьев, хотели увидеть, как пьют городские.

Марьяна, сжавшись в комочек, лежала на своей кровати. Уже не плакала, но плечи ее вздрагивали. Стройная и высокая Хрусталева стояла над ней, кутаясь в оренбургский платок, но не потому, что ей было холодно, а потому, что эта белая пена очень шла ее смуглому, помолодевшему от деревенского воздуха лицу.

— Вставай и пойдем!

Марьяна только глубже зарылась в подушку и не ответила.

— Ты потом себя саму уважать не будешь, — настойчиво повторяла Инга. — И у нас здесь таких никто не уважает. Да, кстати сказать, ничего не случилось. Подумаешь, первая съемка не вышла! Нам тут загорать еще больше недели! Тебя оператор спугнул. Муж мой бывший…

— Я знаю, — вдруг тихо сказала Марьяна.

— Откуда ты знаешь? — вся вздрогнула Инга.

— Ну, мне говорили.

— А кто говорил?

— Не помню.

«Ты врешь! — у актрисы блеснули глаза. — Запомнила бы, раз тебе говорили!»

— Короче! Идешь или нет? Я голодная.

Они появились в разгаре застолья. Вышли из-за деревьев, слегка освещенные звездами, и обе такие красивые, что Сомов Аркаша тихонько присвистнул.

— Штрафную вам, девушки! — крикнул Кривицкий, допив свой молдавский сок «Персики с яблоком».

Инга Хрусталева и Марьяна Пичугина рядом сели на лавочку, по случаю тесноты прижимаясь друг к другу локтями и горячими бедрами.

— В тесноте, да не в обиде! — хмыкнул Сомов. — С чего начнем? С водочки?

— Нет-нет! — Санча быстро вмешался. — Я сок ей налил.

Неподалеку заурчала подъехавшая машина, хлопнула дверца, и свежий, в нейлоновой яркой рубашке, предстал всем завистливым взглядам сам Будник.

— А мы тут работаем, пашем, запарились… — Кривицкий жевал ломтик сала, и речь свою несколько скомкал.

— Ребята! Какие дела! Фестиваль! Стоял в двух шагах от Лукино Висконти. В каких-то он был то ли тапочках, то ли…

— Не в тапочках, а в мокасино, — заметил приветливо Санча.

— Во-во! В мокасино! Пиджак такой узкий, мышиного цвета, и в черной рубашке! Без всякого галстука. На шее какой-то брелок… Закачаешься!

— За это и выпьем! — сказала Регина.

— Мы выпьем за то, чтобы фильм наш удался, — поправил ее очень строго Кривицкий. — А пить за чужие брелки… Это, знаете… Марьяночка! Выпей! Ты чем так расстроена?

— Я вас подвела. Я же все понимаю…

— А мы это даже не помним! Забыли! Начнем завтра заново, ты все исправишь! Налейте ей водочки там! Пусть расслабится!

Из темноты, ломая сучья и слегка чертыхаясь, вышел Хрусталев.

— О! Наш оператор пришел! Наконец-то! — И Будник вскочил и картинно раскланялся. — Тебя, Витя, на фестиваль бы сейчас! Там женщины — просто оближете пальчики!

— Зачем их облизывать? Лучше салфеткой, — угрюмо сказал Хрусталев. Быстро выпил и снова налил.

— Попробуй, Марьяна, — шепнула ей Инга. — Тут страшного нет ничего. Как микстуру.

Ей нужно было поймать его взгляд, но он отворачивался, разговаривал с гримершами, с Сомовым, с кем-то еще… Теперь уже точно: все кончено. Кончено! А как дальше жить? Она не актриса, и это понятно. Она подвела всех тем, что согласилась приехать сюда и сниматься в картине. Но все еще можно исправить: уехать, сказать, что одумалась, что ей так стыдно… Но разве их ночи, и все их объятья, и голос его, и тяжелые руки, которыми он так ласкал ее, — это ей разве приснилось? Ведь было же, было! Он даже сказал: «Не могу без тебя». Нет, это сказала она: «Не могу». Но он ведь ответил: «Я тоже». Я тоже! И что вдруг случилось? На что он обижен?

— Ну, быстро, Марьяна! Глотком одним — р-р-раз! — прикрикнула Инга.

Она опрокинула стопку.

— Вот умница!

Дышать стало нечем.

— Водички ей дайте! Холодной водички!

— Пройдет и само, пусть колбаской закусит!

Вокруг засмеялись. А он не смеялся. Он даже и не посмотрел в ее сторону. Он, кажется, просил Люсю Полынину извинить его за то, что он все время орет. А пьяная Люся ему говорила, что так вот и нужно: орать на площадке. Потом он сказал:

— Люська — чистое золото!

Они обнялись, посидели, обнявшись, и он подозвал к себе, кажется, Мячина. А Люся ушла за горячей картошкой. Чуть поодаль стоял Кривицкий и разговаривал с Таридзе. Инга зачем-то начала кокетничать с ее братом Санчей. Вот это совсем ни к чему: он стесняется. Марьяна вылезла из-за стола и сбоку подошла к Кривицкому:

— Федор Андреич! Мне очень вам нужно сказать… Очень нужно!

Он положил ладони на ее хрупкие плечи и строго посмотрел в мокрые глаза.

— Марьяна! Без рева! Все будет в порядке!

— Какой там порядок? Я просто бездарность.

— А я говорю тебе: будет в порядке! Ты слушайся старших и не возражай!

— Я лучше уеду.

— Куда ты уедешь?

— Домой. Вы возьмете другую актрису. Нормальную, с опытом…

— Я здесь решаю, кого мы возьмем, а кого мы оставим!

— Но я ведь весь фильм вам могу погубить!

— Вот этого я, извини, не позволю. Как только увижу, что ты не годишься, так сразу — коленом под зад! Поняла?

Она улыбнулась сквозь слезы. Таридзе достал из кармана штанов мандарин.

— Пускай еще выпьет! — решил вдруг Кривицкий. — И сразу в постель! Чтобы мысли не лезли. Эй, кто там! Актрисе еще одну рюмку и хлеба с селедочкой! Ну, и маслинку. И все. Перед сном наедаться нельзя. Мне Надя дает перед сном одно яблоко. Голодным ложусь, но зато сплю — как мертвый!

Она опять выпила и закусила кусочком селедки.

— Теперь иди спать, — велел ей Кривицкий. — И чтобы без рева!

Глава 31

Хрусталев видел, как она уходила, видел, как Кривицкий вернулся к столу с растроганным лицом и выпил томатного, с мякотью, сока. Он видел свою бывшую жену, которая смеялась, закинув голову, а бледный от лунного света Пичугин ей что-то рассказывал и торопился. Вот это бы все и снимать! Этот стол с бутылками водки, батонами хлеба, соленой капустой и салом, и сыром, и Люсиными знаменитыми драниками, и целой огромной бараньей ногой, которую кто-то запек еще дома, а здесь ее съели, но не до конца, поскольку уж слишком всего было много. Снимать и снимать, не давать им исчезнуть. И чтобы никто из них не умирал. Странные мысли одолевали Хрусталева. Словно он готовился к чему-то новому, и поэтому должен был разобраться с тем, что не позднее чем завтра станет его прошлым. Он готовился к будущему, которого, наверное, заслуживал, но здесь, в его настоящем, все было запутанным, несправедливым. Если бы можно было хоть на десять минут увидеть Аську! Прижать к себе этот кудрявый затылок. Она сейчас там, в коммуналке, в жару. Ее бы хоть в лагерь какой-нибудь вывезти! Но Инге, конечно, на все наплевать, карьера важнее. А он, ее папочка? Ребенок растет как сорняк под забором. Он почувствовал, что ком подступил к горлу, и выпил две рюмки холодной настойки. Таридзе настаивает на чесноке, лимоне и травах. Хороший мужик. Егор, кстати, тоже совсем не плохой. И правильно он ему врезал за девочку. Опять этот ком. Зачем они водку ей дали, кретины! Он подозвал к себе пьяного Мячина, который тут же подсел к нему на лавочку так, словно ничего и не случилось.

— Егор, извини. Зря я так наорал.

Егор равнодушно кивнул:

— Да неважно! Она ни при чем, это я виноват. Не смог ничего объяснить. Смотри — вот Кривицкий! Мы все издеваемся, а он приходит и делает фильм! Без всяких там этих дурацких нюансов. И фильм получается, люди довольны. А мне чемодан этот красный важнее, чем все остальное! Я просто кретин. Куда я полез? Я здесь все запорю.

— Ну, все не запорешь! Тебе не дадут.

Егор шмыгнул носом.

— Да брось успокаивать! Давай лучше выпьем. Гори все огнем!

Ну вот, помирился с Егором. Остались лишь Инга с Марьяной. Но этим он завтра подарит по белой ромашке. Пускай погадают, кого он там любит. А будет ли завтра-то? Кто его знает? Инга смотрела на него долгим испытующим взглядом. Она что-то чувствует. Так всегда было. Любую измену, дурацкую, глупую, которой никто не придал бы значения, она сразу чувствовала. Презирала. Вот так вот и лопнула жизнь. А была ведь! Он поднял стакан над столом:

— За тебя!

Она усмехнулась и вскоре ушла. Опять презирает, конечно. А, пусть!

Инга его не презирала. Все было гораздо сложнее. Иногда по ночам она вдруг просыпалась оттого, что сердце начинало колотиться и словно пыталось разорвать ей грудную клетку. Она знала, что только один человек мог успокоить ее. Самым что ни на есть простым способом. Но этого человека рядом не было. Этот человек спал с другими женщинами, и успокаивал других женщин, и вдыхал в себя их запах. Странно, что она, с ее умом и интуицией, до сих пор не понимала, как он сейчас к ней относится. Они выбрали легкомысленный насмешливый стиль и придерживались этого стиля вот уже восемь лет. Он подкалывал ее и постоянно говорил ей о том, что она стареет и плохо выглядит. Она отвечала ему тем же. Но если она действительно заболевала чем-то — вот, например, три года назад каталась на лыжах и сломала себе ребро, — он тут же оказывался рядом. Она сидела в кресле, потому что лежать было еще хуже, а он кормил ее супом с ложечки и при этом все повторял, как хорошо, что никто из ухажеров и любовников не видит, во что она превратилась. До нее, конечно, доходили слухи о его романах, она знала даже то, что он съехался было с какой-то женщиной, и они вместе провели месяц на курорте в Болгарии, но потом эта женщина испарилась и никто о ней больше не вспоминал. С самого начала Инга запретила себе даже думать о том, что они когда-нибудь опять будут вместе. Она отрезала его, но рана ее заживала плохо, все время кровила. Хрусталев, как казалось Инге, ни о чем не догадывался. Она ведь была совсем не плохой актрисой и могла обдурить кого угодно. И даже его, хотя он был умен и знал ее лучше других.

Вокруг все бросали курить, потом начинали опять, хотя для лица, для зубов и ногтей курение ужасно. Она не курила всю зиму, но летом опять начала. Инга опустилась на траву, достала полупустую пачку, чиркнула зажигалкой. Сейчас покурю и пойду сразу спать. Они там допьются до чертиков, пусть. Проснутся к обеду. Опять день насмарку.

Тоненькая, как веточка, Марьяна Пичугина с заплаканными глазами подошла к ней и спросила, можно ли посидеть рядом. Значит, она так и не добралась до общежития. Удивительно вежливое и нежное существо. Хотя это, может быть, маска. Кто знает? Играя в невинность, добьешься успеха.

— Садись. Разрешения на это не нужно.

Марьяна села рядом с ней.

— Я все-таки выпила. Как-то мне странно… И хочется плакать, и очень смешно… Я скверная, Инга.

— Ну, чем же ты скверная?

— Так. Скверная, глупая. Просто никчемная. Поэтому все так со мной и случилось.

— А что же случилось-то? Съемка не вышла?

Марьяна заплакала.

— А! Вы поссорились? С твоим этим… милым? Так это бывает!

— Нет, мы не поссорились! Мы с ним расстались.

Послышались чьи-то шаги. Зашуршала трава под неверной и быстрой походкой.

— Егор Ильич! — Инга размяла окурок. — Смотрите, актриса у нас опять плачет! А вы — режиссер, вам ее успокаивать!

— Да я с удовольствием! — Мячин споткнулся и сел рядом с ними. — Марьяна! Вы как?

Тогда Инга встала и белый платок, поеживаясь, на плечах передернула.

— Ну, я попрощаюсь с народом и спать! А вы тут беседуйте, не помешаю.

Мячин никогда не видел так близко ее лица. Оно было детским сейчас и беспомощным. Он не прикоснулся к нему даже пальцем, но чувствовал, как горит ее кожа. Тогда он зажмурился, он задохнулся. Она была женщиной всей его жизни, и больше никто не был нужен ему. Ее воспаленные плотные губы почти что касались его подбородка. Он вытянул шею и поцеловал их. Глаза его так и остались закрытыми.

За столом было уже тихо, никто ничего не ел, только пили, допивали остатки. Осветитель Юра по прозвищу Одуванчик играл на гитаре и пел Окуджаву. Ему подпевали не очень уверенно. В траве стрекотали кузнечики, и ночные бабочки, незаметные в черноте ночи, рассеянно налетали на человеческие лица и гладили их торопливыми крыльями. Все было, а может, только казалось прекрасным, и мирным, и ласковым, и милосердным.

Меньше всего собравшиеся здесь люди ожидали появления милицейской машины. Поэтому и замахали руками, когда она вдруг ослепила их фарами. Движение их было детским, наивным, оно не могло повлиять на судьбу.

Из подъехавшей машины так буднично и спокойно, словно дело происходило днем, вылез следователь Цанин и направился к пиршественному столу в сопровождении двух милиционеров.

— Всем вечера доброго. — Он наклонил облезшую голову. — Виктор Сергеич! Пройдите, пожалуйста, в эту машину.

— Зачем? — побелел Хрусталев.

— Задержаны по подозрению в убийстве товарища Паршина. Быстро! Здесь в пять уже начинаются пробки. Застрянем.

Один из милиционеров с какой-то особенной ловкой готовностью достал из карманов наручники.

— Что вы! — вдруг низко, разорванно вскрикнула Инга. — Кого он убил? Вы с ума все сошли!

Следователь Цанин помог милиционеру надеть на Хрусталева наручники и защелкнуть их.

— Подруга? — спросил он с усмешкой. — Жена? Ох, женщины, женщины! Нет вам цены!

Подталкиваемый тем же энергичным и ловким милиционером, Хрусталев, сгорбившись, пошел к машине.

— Садитесь, садитесь! — сказал ему Цанин. — Я вам объяснил: будут пробки. Быстрее!

«Ну, вот все и кончилось. Целая жизнь, — подумал он, чувствуя, как тошнота волной поднимается к самому небу. — А я-то надеялся — все впереди! Казалось, что все еще можно исправить. А дудки! Исправить нельзя ничего!»

Он понимал, что не сможет доказать, будто его не было в комнате Паршина, потому что он был там, а стены действительно тонкие, и, значит, его голос могли услышать и соседи слева, и соседи справа, и даже соседи внизу. И все они скажут, что это был он. Они пили на подоконнике водку. Коньяк у них кончился. Паршин сказал, что он ненавидит его, Хрусталева, за то, что он «спасся».

— Ты спасся! — кричал он. — Прикрылся папашей! А кто-то пошел за тебя и кому-то там разворотили кишки! Что? Неправда?

Тогда он ударил его по лицу. Но вроде бы мимо. И, кажется, Паршин послал его матом. Он, значит, был жив. Потом Хрусталев допивал из бутылки, а Паршин молчал, но был жив. Он дышал и сплевывал на пол. Он громко дышал. И вдруг он сказал: «Ну, прости. Я неправ». На что Хрусталев ничего не ответил. А Паршин вдруг обнял его. Крепко обнял. Нет, он не убил его. Паршин упал. А может быть, выпрыгнул сам, как в сценарии. Приехал болван на какую-то стройку и понял, что незачем жить. Вот и все. Но он-то не Паршин! И жить ему хочется. Какой удивительный свет за окном! Сейчас бы вот камеру. Ведь еще ночь, но свет пробивается сквозь темноту, и вся темнота начинает искриться.

Примечания

1

Р. Рождественский. «Мир, состоящий из зла и счастья…»

Content

Ирина Муравьева
Оттепель. Льдинкою растаю на губах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания