Владимир Макарычев

Тайна острова Матуа

В память о друге, выпускнике КВВМПУ, офицере-подводнике, полковнике милиции Виталии Савельевиче Буякевиче

Часть первая. Экстренный выход. День первый

Древнее пророчество предупреждает: «Кто противится событию, на том оно и сбудется!» При одном условии: за словом должно следовать дело. История, о которой пойдет речь, обязательно случится до 2020 года. Предсказания начинают сбываться.

Свет, исходивший от солнца, туманил и лукаво двоил вершины Иудейских гор. В ноябре погоду на Мертвом море называют «невыраженной» зимой. Вода здесь теплее воздуха, отчего и создается эффект легкой испарины. Все равно что при фотографировании: чем больше диафрагма, тем меньше глубина резкости.

Иван Кротов, приехавший в Израиль по важному делу, сегодня взял выходной и отдыхал на берегу «соленого озера», называемого морем. Вот уже продолжительное время он с интересом наблюдал за странным стариком в синих, советского покроя трусах. Его нескладная рыхлая фигура напоминала ему очень знакомого человека, но вспомнить, кто это, никак не удавалось. Возле него постоянно находилась молодая симпатичная женщина. В какой-то момент старик пошел в воду и неожиданно споткнулся, а перед этим прозвучал легкий хлопок. Иван машинально обернулся в ту сторону, где метрах в десяти стояла деревянная будка спасателей. Двое спасателей направились к тонущему старику, а третий быстрой походкой пошел к стоящему рядом черному автомобилю. Машина тут же рванула с места, оставляя в теплом воздухе запах горелого масла.

I. Шесть лет до этого события

Октябрь заканчивался, а бабье лето в Москве все не наступало. Шел надоедливый, мелкий дождь. Желтые листья, скомканные влагой, прилипали к подошвам ботинок, заставляя ускорить ход, чтобы от них избавиться. Примета, к суровой зиме. Он с грустью вспомнил, как совсем недавно на своем юбилейном ужине друг по прежней службе на Камчатке, корабельный доктор Сергей Воронин, в качестве тоста пожелал: «Поверь мне, пятьдесят — это только начало, и их тебе жизнь отсчитала!» В ответ он непроизвольно свел плечи, напрасно пытаясь спрятаться от предупреждения о старости, скрытой в словах товарища. Замечал по себе, время с возрастом буквально летело, а воспоминания о прошлых годах переходили из цветного в черно-белое изображение. Оставалось лишь ностальгировать, как по лентам старого советского кино. Детство, прошедшее в переездах семьи вслед за отцом моряком-пограничником, оставило в памяти незначительные события. Из них, пожалуй, самым запоминающимся являлась Балаклава, что под Севастополем. Город притягивал мальчишек тайной, которую они находили здесь на каждом шагу, — от скрытой в скале базы подводных лодок, называемой для конспирации «городской телефонной станцией», до подземных ходов старинной Генуэзской крепости. В одной из таких пещер-развалин отыскали выбитый на белом известняке рисунок пчелы с огромным жалом. Ребята на ходу сочинили и легенду о якобы приземлившемся здесь в древности инопланетном корабле. Короткие пчелиные крылья в их любознательном мозгу ассоциировались с лопастями внеземного вертолета, а длинный хоботок-жало — с противогазной трубкой. За Крымом последовала Москва, где отец учился в военной академии, да так и остался преподавать. Алексей Кротов пошел по стопам отца. Окончив школу, поступил в Военно-морское училище имени М. В. Фрунзе на факультет ракетного вооружения. После училища служба на Второй флотилии атомных подводных лодок, что на Камчатке. Карьеру командира сделать не успел, уволился в звании капитан-лейтенанта. С развалом Советского Союза флотилия, состоящая из четырех дивизий подводных стратегов — РПКСН[1], уменьшилась, как шагреневая кожа, до одной дивизии. Алексей вернулся в Москву и с помощью друзей отца устроился преподавателем в институт МВД. Там и платили больше и своевременно, и звания присваивали гораздо быстрее, даже чем в подплаве.

Здесь Алексей Кротов дослужился до полковника и возглавил институтскую кафедру деятельности органов внутренних дел в особых условиях. Бывший офицер-подводник обучал будущих полицейских приемам борьбы с террористами. От старой профессии пригодились флотские навыки самодисциплины и чувство товарищества, привитое тесным отсеком подводной лодки, где поровну с матросами делится кусок хлеба и глоток воздуха. С курсантами приходилось выезжать в многочисленные «горячие точки» Дагестана и Чечни. Он учил молодых пацанов видеть гранатную растяжку, по шороху и ветру в лесу определять причину шума, разжигать с одной спички костер и метко стрелять. Но не это все же было главным в группе «милицейского спецназа», а как раз психология коллектива и воспитание мужской дружбы, которая важнее любви. Если собираешься выжить! В нем неожиданно раскрылся талант охотника — слышать в лесу, при этом самому быть невидимым. Именно осторожность и внимательность спасла ему жизнь, когда в юности с отцом как-то раз выехали в конце апреля на охоту. Сырой лес еще не избавился от снежных проталин, а над землей стелилась дымкой испарина. Вечерело. Он выходил к точке встречи, к большой сосне на окраине поля. В двустволке заряжено два патрона. Один с дробью на утку, другой — свинцовой пулей на крупного зверя. На самой кромке села с овсяным полем вдруг метнулась еле заметная тень. Затем она оказалась сзади него. Стало как-то тревожно и не по себе от беспомощности перед неизвестным. К тому же туман становился на открытом пространстве плотнее. Неожиданно «призрак» двухметровой тенью встал прямо перед ним. Это был огромный медведь-шатун. Алексей, не успев испугаться, единственной пулей повалил его прямо у той самой развесистой сосны, где назначили встречу охотники. В самое сердце. Потом уже товарищи с уважением рассказывали о его небывалом везении. По их опыту, одной пулей убить медведя невозможно. Слишком живуч хозяин леса, до пяти километров может пройти раненым! На память Алексей оставил черный коготь от убитого медведя.

Он спешил на встречу с тем самым товарищем, произнесшим странный тост о новом этапе жизни после пятидесяти лет. С Сергеем Ворониным они сегодня отправлялись на Дальний Восток, но по разным направлениям. Воронин не знал истинной цели поездки, а Алексей Кротов стоял у истоков необычной «операции».

В профессорском кабинете пахло женскими духами со вкусом арбуза и ароматного чая. Не сдержавшись, пожурил старого товарища — «седина в бороду, бес в ребро», намекая на любовные отношения с молоденькой женщиной, а про себя подумал: «Воронину чуть больше шестидесяти, но не стесняется жить в свое удовольствие. Плохо одно, чаще стал зудеть да хвастаться своими достижениями в науке, особенно при женщинах. Доктор наук, профессор, полковник. Нет, все мало!»

Друзья обнялись, не тратя время на обычные в таких случаях дежурные расспросы. Алексей, показывая на заваленный рукописями и книгами профессорский стол, недовольно пробурчал, мол, уработался, места для чашки чая старому товарищу не оставил!

Воронин от его слов чуть вздрогнул, при этом благообразная седая шапка волос зашевелилась от возмущения, крупная бородавка на правой щеке негодующе налилась кровью. При женщине он болезненно воспринял критику, бдительно охраняя неприкосновенность своей территории. Настя, его сорокалетняя пассия, казалось, не обращала на хозяина никакого внимания. Навела порядок в бумагах, аккуратно поставила на стол в больших пиалах пахнущий востоком чай и незаметно вышла. Алексей игриво кивнул в ее сторону и спросил профессора:

— Готов к поездке на остров Матуа?[2]

Профессор заговорщически улыбнулся и ответил:

— В отличие от тебя, понимаю свою цель и обязательно ее осуществлю!

Пришла очередь улыбнуться Алексею. Он хорошо знал, на острове психофизиологу будут предложены открытия, от которых он не сможет отказаться. Только не догадывался старый товарищ о наличии опасности в его научной поездке за поиском волшебного слова-кода. Хотя это не его забота.

— Вот послушай, — наугад вытянул профессор из стопки листок, — о чем говорит найденный мною древний манускрипт. Представь себе, что в некотором царстве, в некотором государстве появился маг, который из всех приемов волшебства владеет лишь одним — умением управлять сознанием людей, используя волшебные заклинания.

— Таким магом можешь быть только ты. А знаешь почему? — перебил профессора Алексей.

— Знаю! Скажешь, влез дурак в Средневековье и мракобесие. Согласен! Что же делать, если общество развивается по спирали, и сегодня она идет вниз. И в древние времена управляли людьми. Сначала с помощью поклонения идолам, а потом на их смену пришла более совершенная система — религия. Она не смогла привести к единству людей и идеи. Появились несогласные, которые объединились в тайные общества и отстаивали свое мнение. Власть с ними, естественно, борется и натыкается на сопротивление. Вот историю одного из них, тайного общества убийц, я раскопал, и, похоже, на острове Матуа находятся прямые подтверждения их существования!

— Понятно, — примирительно поддержал монолог Воронина Алексей, — только нет у тебя волшебного слова, чтобы войти в пещеру Али-бабы!

— Как это нет? — обиделся профессор. — А код речи? Это же мое открытие! — Ноздри его крепкого носа завибрировали, как у взнузданной лошади.

— Открыл! А волшебного слова, перед которым преклонился бы весь мир, не нашел! Ну, типа, «сим-сим, откройся» — и моря отступили, горы разошлись. — Алексей умышленно провоцировал товарища, зная его вспыльчивый характер и склонность бороться за несуществующую справедливость.

— Одним-единственным словом человека не воспитаешь, для этого как раз и существует алфавит, общий для всех народов, как способ решения противоречий и национальных конфликтов. Его дал Адаму сам Бог, но сатана смешал привычную речь, и люди заговорили на разных языках. Тогда Святой Дух научил апостолов иностранным языкам. С бесценным багажом они и пошли проповедовать суть триединства Бога: Бога Отца, Бога Сына и Бога Святого Духа. При этом совершали всякие святые дела, вроде воскрешения из мертвых и чудесных исцелений.

— Опять важность слова? — уточнил Алексей.

— Ты дослушай! Сам же просил назвать волшебное слово. День Святой Троицы не случайно считается днем рождения Церкви. Следующие сутки за Троицей идет День Святого Духа, давшего проповедникам знание языков, — продолжал излагать свои религиозные познания профессор Воронин.

— Отец с Сыном, получается, обсудили план действий, за одну ночь обучили языкам своих учеников и пошли проповедовать да чудодействовать! Нет бы отменить «указание» дьявола да вернуть людям единый язык! — вступил в идеологический спор закоренелый атеист Кротов.

— Ну да, — машинально подтвердил Воронин, словно карась, попавший на удочку, — главное открытие находится в сути моей научной гипотезы, где речь служит кодом, который меняет критическую оценку человеком самого себя. Код состоит из специально построенной речи и последовательности букв. Действует, как флейта на кобру.

— Кто же флейтист для человека? Бог? — недоверчиво спросил Кротов, не понимая, к чему клонит психофизиолог.

— Скорее всего, группка наиболее умных индивидов. Только воздействуют они на людей не одномоментно, а длительное время, с помощью нового оружия, называемого «кодом речи». Из поколения в поколение формируется необходимое мировоззрение, а на его основе — стада, а может, и целые государства зомбированных людей-рабов, — уточнил профессор.

— Ты сказал «новое оружие». Это, наверное, психотронные генераторы? — в свою очередь попытался Алексей показать знание предмета.

— Я немного погорячился, в оружейном арсенале те же старые добрые средства, но в новом понимании возможностей их применения. Первое — деньги или денежная система, — уклонился от прямого ответа профессор Воронин.

— Кажется, мы уходим от нашей проблемы и переключаемся на банальные, которыми переполнены средства массовой коммуникации: всемирное правительство, тайные знания, масонство, клуб трехсот, кланы Ротшильдов, Рокфеллеров, Абрамовичей и других, — попытался пошутить Кротов. — Не понимаю, при чем здесь деньги, когда ты говоришь об открытии нового оружия в виде «кода речи»?

— Не скажи! Заметь, государства распадаются, а денежная система с кабальным ростовщичеством остается, — загадочно уточнил Воронин.

— Согласен. По-твоему, денежная система является не только этапом совершенствования производственных отношений, но и средством обработки сознания масс в интересах правящих кланов.

— Читая текст или слушая речь, наши органы воспринимают физические сигналы, — пустился в объяснения своего открытия профессор, — причем каждой букве соответствует определенная часть, или, иначе, квант сигнала, который воспринимается за ограниченный отрезок времени. Но для понимания их сознанием нервная система должна перевести эти кванты во внутренний язык или в код, пригодный для дальнейшей обработки, то есть декодировать. Поскольку нервная клетка работает как реле — либо пропускает сигнал — это единица, либо не пропускает его — это ноль, то, как и компьютер, состоящий из аналогичных вычислительных ячеек, мозг анализирует информацию в этих кодах, которые называются бинарными и поступают с множества подобных ячеек.

— Это мне понятно, — со знанием дела проговорил в прошлом подводник-ракетчик Кротов, вспоминая устройство формирования релейных сигналов, повышающих точность наведения на цель баллистической ракеты. — Подобное декодирование основывается на известных принципах формирования цифровых сигналов в электронной аппаратуре. При чем здесь кодирование речью? Неужели на основе этого внутреннего кода можно внести какие-то дополнительные скрытые команды, направленные на управление человеком?[3]

— Совершенно верно, коллега. Опыт использования 25-го кадра американским психологом Вайкери может свидетельствовать и о подобной возможности внушения. Я в самом начале говорил про значение религии в управлении людьми и про тайные общества, созданные для тех же целей обиженными и желающими власти. В их арсенале «слово» занимает особое место. Раскрытый мною «код речи» на самом деле использовался еще в глубокой древности. В виде заклинаний и религиозных песнопений. Я нашел старинную рукопись о тайном обществе исмаилитов, созданном в 909 году на севере Африки. Особыми ритуалами, заклинаниями, наркотиками и жестокостью они сумели подчинить ряд обширных территорий в разных государствах. Их главарь «Старец горы» укрывался в неприступной горной крепости Аламут, владея рядом городов-крепостей в Сирии. Саладин в 1171 году рассеял сектантов, как конкурентов своей религии, оружием. Он был воинствующий суннит. Остатки приверженцев шиитской секты создали новую организацию, тайный союз ассасинов, или убийц. Он еще назывался «Гашишем», от названия наркотика, который употребляли эти ребята. Засекреченная банда-секта занималась рэкетом, террором и элементарным вымогательством у богатых людей. Они не пахали, не занимались скотоводством, а готовили беспрекословных убийц-смертников. Легко переступали любые правила и религии. Ради денег и приказа «Старца горы» меняли веру, служили дьяволу и черту, в том числе и христианам-крестоносцам.

— Да, красиво жить не запретишь! — искренне удивился Кротов. — Как современные террористы, обложили оброком соседей…

— Нового ничего сегодня не придумали, — поддержал товарища Сергей Воронин, — просто отбирать деньги, уже тогда понимали, слишком примитивно. Собственные преступные действия следовало объяснять запуганным людям, вот свое толкование Корана и придумали. Дополнили мифами о владении тайной бессмертия и управления миром. Страх перед сектой был до того велик, что региональные властители входили в тайное соглашение с предводителями убийц. Попросту откупались. Еще доверяли им охрану своих границ на опасных направлениях. Так банда-секта добралась до Европы. — Профессор отпил из пиалы пряного чая и вдохновенно продолжил: — В очередной раз «Секту убийц» разгромил в 1250 году монгольский хан Гулагу, взял в плен и казнил «Старца горы». В 1394 году Тамерлан уничтожил остатки сектантов в Азии. Средневековые террористы в 1243 году потеряли свой последний оплот и столицу, пятиконечную крепость на горе Монсегюр, что на юге Франции. Их порубали крестоносцы. Говорят, воины креста на этой горе искали священную чашу Грааля, дающую тайну управления над миром и долгожительства. Именно с Европы пошла мода называть членов тайного общества исмаилитов катарами[4]. В придуманные сектантами-катарами мифы верили образованные правители и откровенные шизофреники. Фашисты «Аненэрбе» искали Грааль, полагая, что смогут расшифровать языческие письмена и раскрыть секрет генезиса мира. И американцы искали, снаряжая подводную лодку к острову, что на Курилах. Именно там, по катарскому пророчеству, слава Монсегюра возродится. Координаты, записанные в пророчестве, указывают на гору Пидан (Ливидийскую) в Приморском крае, но на самом деле это гора Сарычева на острове Матуа. В этом есть мое очередное открытие!

— Без комментариев, — развел руками Кротов. — Чаша Грааля — пусть будет чаша! Только мы едем на Дальний Восток не за мифом, а совсем за другим. — Он осекся, поняв, что сказал лишнее, и, как бы в оправдание, добавил: — Я думал, катары, типа средневековых хиппи, безобидны и живут по законам свободной природы. Слышал, жили они по-коммунистически, все, значит, поровну и сообща.

— Да, коллега, и жен делили, и детей сообща воспитывали! — встрепенулся профессор и ревниво посмотрел на свою любимую, незаметно появившуюся в комнате, чтобы поставить на стол вазу с фруктами. — А насчет чаши Грааля — зря сомневаешься. Нашли же на развалинах Монсегюра копье, которым римский легионер Гай Кассий нанес «удар милосердия» распятому Христу[5].

Самое сложное занятие — доказывать очевидное людям, не желающим его признавать!

2

В то время как старые друзья так вдохновенно обсуждали древние тайны, на другом конце страны, во Владивостоке, командующий Тихоокеанским флотом Павел Петрович Сидоровский из окна кабинета с видом на тридцать третий причал наблюдал за корабельной набережной. Порывы океанского холодного ветра рано сорвали покров листвы с деревьев, отчего они походили на съежившихся от стыда людей. Так он простоял, ни о чем не думая, несколько минут, а затем взгляд его медленно переместился на рельефную карту Земли, занимающую половину стены просторного кабинета. Коричнево-зеленая суша поднималась над темно-голубым Мировым океаном. Адмирал разглядывал ту ее часть, где воды Тихого океана, словно искусственным молом, ограждала от материка Курильская гряда. С десяток небольших островков вытянулись косой линией и соединяли похожий на рыбью голову остров Сахалин с японским Хоккайдо.

Адмирал вспоминал совещание у министра обороны, с которого только что прилетел. Начальник Генерального штаба, комментируя доклад министра об итогах боевой подготовки войск, неожиданно отклонился от темы совещания и пустился в рассуждения о геологических изысканиях в акватории Охотского моря, рядом с Курильскими островами. Министр, естественно, отреагировал и недовольно постучал карандашом по микрофону. В результате начальник Генерального штаба не успел высказать главную мысль, но внимательный и острый ум тридцатисемилетнего адмирала-тихоокеанца обратил внимание на неслучайную интригу. Начальник Генштаба тем самым пытался подать некий сигнал присутствующим и обратился, в первую очередь, к морякам. Павел Петрович Сидоровский связывал таинственный знак с возможным обострением обстановки в данном районе, по причине найденных там больших запасов нефти. Особого секрета из этого никто и не делал. Все хорошо осознавали, наступает новый передел мира, который до сегодняшнего дня происходил относительно мирным путем: люди договаривались посредством международных экономических и военных союзов.

«Хотя всему есть предел. Природное сырье не восстанавливается, значит, его становится на земле меньше и меньше. Вот и причина межгосударственного конфликта», — размышлял адмирал, разглядывая морщинистый, изрезанный глубокими заливами берег материка в районе Татарского пролива, где, по информации начальника Генерального штаба, нашли большие запасы нефти. На память пришло сравнение теперешнего ожидания с ожиданием перед началом Великой Отечественной войны — все знали, война вот-вот начнется, но официальные власти запрещали об этом говорить. Атмосфера кризиса, катастрофы чувствовалась и на вчерашнем совещании в Москве. Руководитель военного ведомства прямо предупреждал о необходимости перехода на жесточайшую экономию энергоресурсов в войсках.

Ритуальное мероприятие, проводимое раз в год, завершилось очередным нагоняем. В этот раз больше всего попало флоту — за аварийность с гибелью людей и за непродуманные выходы кораблей в море. Иными словами, за плохую организацию боевой подготовки.

Павел Петрович Сидоровский, находившийся под впечатлением от накачки министра, поначалу хотел переговорить по телефону с каждым командиром соединений, но справедливо отложил это мероприятие, рассудив, что, кроме очередного нагоняя, все равно предложить больше нечего. Не изобрели универсального средства по предупреждению аварийности и питающуюся воздухом машину! Как бы строго ни потребовал с подчиненных, мало что изменится в их работе. Начнут, как обычно в таких случаях, скрывать происшествия. В протекающей лодке не откачаешь всей воды, пока не устранишь причину ее поступления в отсеки. А она давно известна — старые корабли, несовершенная ремонтная база, плохая профессиональная подготовка моряков. По расходу громадного количества топлива и оправдываться нечего. Жрут его корабельные машины не ведрами и не бочками, а железнодорожными составами.

Тревожное предчувствие не покидало адмирала. Он снова и снова возвращался к предупреждению начальника Генерального штаба о возрастании конфликтной ситуации в районе Курил. Следовал один вывод — принять срочные меры к повышению боевой готовности сил флота. Командующий начал действовать, экстренно назначив оперативное совещание руководства штаба флота и командиров кораблей, базирующихся во Владивостоке. В списке, принесенном его порученцем, значились всего два командира — большого противолодочного корабля «Патрокл» и корвета «Дерзкий»: капитан первого ранга Брайтинг и капитан третьего ранга Куринов. Остальные находились в пунктах постоянной дислокации, в значительном удалении от главной базы флота, Владивостока. Последний, завершив ремонт в Дальзаводе, готовился к переходу «домой», в Петропавловск-Камчатский, что означало его хорошее боевое состояние.

На «большой сбор» потребовалось полчаса. Командующий ознакомил собравшихся с состоянием воинской дисциплины и аварийности на флоте за последние полгода. Скупые цифры показывали их взаимосвязь. В соединениях, где больше всего нарушают устав, как правило, случаются и аварийные происшествия.

— Нужно изначально задать себе вопрос, какова наша общая цель? — оторвавшись от бумажки, обратился он к своим подчиненным-штабистам. — Ответ прост: боевая готовность! Все остальные задачи являются вспомогательными.

Сказав, посмотрел в сторону начальника штаба флота, как бы ища поддержки. С вице-адмиралом Борисовым они служили вместе на Камчатке. Теперешний подчиненный был тогда его начальником, командиром атомной подводной лодки-«стратега».

Кадровая политика в современном флоте проводилась необъяснимо здравому смыслу. Каким образом подводник стал в тридцать шесть лет командующим флота, где основная сила надводные корабли, для него самого являлось загадкой. Хотя и на гражданской службе чудес с назначением неопытных птенцов в возрасте двадцати семи лет в министерские кресла хватает. Да, отсутствие ума — еще не повод для суда.

— Кажется, предельно все предусмотрено в структуре управления флота, но идет сбой за сбоем, — продолжил выступление Павел Петрович Сидоровский.

Встал из-за стола и молча направился в сторону большого глобуса, стоявшего на полу. Ладошкой нажал на его основание, отчего искусственный земной шар медленно завращался. Высокий и сухощавый, молодой адмирал излучал энергию и стремительность.

— Во главе любого дела стоит человек. От того, как он выполняет свои обязанности, зависит успех задачи. Видимо, у нас не все об этом знают. А может, ленятся? Представляете, как было бы здорово, если бы каждый трудился добросовестно! В военном флоте служить было бы в радость! — Молодой адмирал искренне верил в теорию создания нового человека. — Попрошу высказать свое мнение по искоренению проблем, мешающих боеготовности.

Наступила долгая пауза. Понимали, командующий вызывает к откровенности, но кто же захочет выступить с инициативой, которую самому же придется и выполнять! Опытные моряки знали такое правило и угрюмо молчали. Напряженную тишину нарушил капитан третьего ранга, самый младший из приглашенных офицеров по званию и возрасту.

— Товарищ командующий, разрешите?

Павел Петрович мотнул головой, нисколько не удивившись расторопности командира. Он любил инициативных и дерзких.

— Капитан третьего ранга Куринов, командир корвета «Дерзкий», — спокойно, без размазанности приступил к докладу инициативных предложений офицер. — Есть объективные причины. Их хорошо знают, я же предлагаю решать вопрос имеющимися у нас силами и средствами.

Начальники управлений оживились, а начальник штаба с любопытством посмотрел на молодого офицера, который являлся полной противоположностью высокого и отутюженного командующего. Невысокого роста, хрупкого телосложения, с тонким профилем белоснежного лица, светлой упрямой челкой, в узких, со стальными ободками, очках. Не командир военного корабля, а преподаватель за кафедрой. Борисова возмутило, с какой легкостью капитан третьего ранга Куринов перешел на классификацию типов кораблей на иностранный манер. Мода на все иностранное, в ущерб отечественному, похоже, возвращалась из глубокой истории российской государственности.

«У нас, русских, всегда имелось свое мнение. Не было в советском флоте фрегатов и всяких там корветов, — про себя негодовал вице-адмирал, — противолодочный корабль, или, проще, сторожевик! Придумали тоже, корвет[6]!»

Куринов заметил повышенное внимание к своей персоне, но объяснял такое поведение ревностным отношением старших к младшим. Подобное он частенько встречал в своей офицерской карьере, особенно когда речь заходила о новом назначении. Старшие крепко держались за свою должность.

— Проблему следует решать, не доводить до кризиса, когда ничего нельзя сделать. Это как в медицине: своевременно поставленный диагноз — быстрее лечится болезнь. В нашей системе такого оперативного вмешательства не происходит. Доложил, к примеру, командир о неисправности радиолокационной станции по инстанции. Месяцами решается вопрос о замене сгоревшей детали. Корабль в море выйти не может. Боеготовность нарушена. Не дожидаясь ремонта, начальники дают нам команду выйти в море. Таких мелких «поломщиков» у нас в бригаде каждый третий корабль. Вот вам и предпосылка к аварийному происшествию. Дайте командиру полномочия, в интересах боевой готовности, самим закупать и устанавливать не очень дорогие запчасти, а не ждать месяцами, когда их привезут из Китая или Японии наши доблестные береговые огражданенные службы. Да еще припрут, как часто бывает, не соответствующую маркировку, а цена ей — с «Мерседес».

— Гасподин каманщий, разрешите? — неожиданно прозвучал ласковый голос с иностранным акцентом.

Присутствующие как по команде повернули головы в сторону подтянутого и жилистого капитана первого ранга. С заостренными чертами лица, загорелый офицер в черной форменной куртке и с ослепительно-белым треугольником футболки вместо кремовой рубашки с галстуком. Мода, введенная бывшим министром, предпочитающим носить импортные вещи. В такой форме капитан первого ранга походил на героя блокбастера о моряках победоносного американского флота. Командир большого противолодочного корабля (бпк) «Патрокл» Ричард Брайтинг таковым и являлся. В очередную государственную кампанию по переселению соотечественников из-за рубежа прибыл в Россию. Бабушка его была тулячкой, из белоэмигрантов. Сам Брайтинг особой карьеры в американском флоте не сделал, закончил там службу в должности помощника командира берегового катера прибрежного флота США, в звании капитан-лейтенанта. Таким военспецам на нашем флоте доставались лучшие должности, в ущерб русским офицерам. На то были свои причины. Как и в прежние времена, морских офицеров, способных управлять кораблем, недоставало. Сказывалась необдуманная политика министра обороны Сердюкова, заставившего военные вузы готовить вместо офицеров старшин и сержантов. Отчего и произошел перекос от офицера к младшим специалистам, умеющим водить танки да управлять катерами. Новое время требовало военачальников, способных командовать соединениями кораблей и армиями, но их было мало.

— Малодой камандир чутачку не прав. Думай о боевой готовности, а не о ченче. Каждый на флоте должен своим делом заниматься, — высказал очень оригинальную мысль в прошлом иностранец, а теперь командир российского большого противолодочного корабля капитан первого ранга Брайтинг.

«Вот выскочка иностранная, — переключил желчный сарказм с молодого командира корвета «Дерзкий» капитана третьего ранга Куринова на «иностранца» Брайтинга адмирал Борисов, — не успел оформить гражданство, как зачислили в ВМФ, да еще доверили командовать кораблем первого ранга, а по-русски до сих пор говорить не научился!»

Он заметил на себе усмехающийся взгляд флотского кадровика. Одногодки, оба адмиралы, они только что, перед совещанием, обсуждали проблему нехватки подготовленных командиров кораблей.

— Модным нынче становится заманивать на флот американцев, немцев и англичан, принявших наше гражданство. Только искусный моряк не по национальности определяется, — рассуждал кадровик. — Перекрываем этим дорогу лучшим нашим офицерам, а они терпеливо служат и дожидаются справедливости от государства. Брали бы уж у супостата и другие традиции, например, в английском флоте с давних времен привилегии офицерам назначают лишь с капитана второго ранга, а до этого равны все в службе, от сына королевы до рабочего. У нас что? Возьми нашего командующего, тридцать семь лет, полный адмирал! Назначают по протекции и делают ставку на молодость. Так сказать, «политика аванса»! Да и личной преданности. А один министр додумался своих любовниц начальниками над военными ставить! Хорошего из этого ничего не вышло.

Из размышлений Борисова вырвал резкий звонок красного телефона с гербом, стоявшего на специальной подставке возле окна. По закрытой правительственной связи звонили по крайней необходимости.

— Есть, товарищ министр обороны. Так точно! — скупо и односложно отвечал командующий, сжимая трубку.

Офицеры следили за лицом командира, которое, постепенно заливаясь краской, становилось похожим на телефонный аппарат. Командующий резким движением положил трубку на место и вытер носовым платком гладко выбритый затылок.

— Совещание закончено. Попрошу остаться начальника штаба и капитана первого ранга Брайтинга, — объявил он тревожным голосом.

После импровизированного совещания, похожего на желание командующего выговориться, капитан третьего ранга Куринов вернулся на корабль и принимал у старпома доклад о готовности к морскому переходу домой, до Петропавловска-Камчатского. Он не знал о поставленной Брайтингу задаче самим командующим Тихоокеанским флотом, но желание довести свои креативные мысли до руководства осталось.

Старпом корвета «Дерзкий», капитан третьего ранга Чугунов, в новой куртке, с выпирающим животиком, на юте руководил погрузкой продуктов. Моряки в темно-синих рабочих спецовках ползали по трапу с мешками и картонными ящиками. На пирсе с задранной кабиной одиноко стоял «КамАЗ».

— Такими темпами мы загрузимся к следующему вечеру, — в сердцах выговаривал Куринов.

— Сергеич, — фамильярно отвечал Чугунов, — нам спешить незачем. Последнюю машину разгружаем. На пятнадцать суток довольствие получим. В самый раз, положено по автономности.

— Должны загрузиться продуктами на месяц, — потребовал командир.

— Начальник тыла флота прислал сообщение о завершении с нами работ. У них все силы брошены на погрузку соседнего «бэпэка». Требует освободить дорогу, разгрузить быстрее машину. Так что продуктов у нас дней на шесть!

В это время к трапу большого противолодочного корабля «Патрокл» выкатилась первая машина. Остро запахло выхлопными газами. На берег сбегали моряки и спешно выстраивались на пирсе. Потрескивала корабельная лебедка, спускавшая на тросах сетку для подъема груза. Корабли стояли «лагом», практически борт к борту.

— Значит, Брайтинга собирают! — проговорил загадочно командир.

— Собирают, да еще как! Все тыловое начальство у трапа, того и гляди сами начнут таскать мешки с продуктами, — пошутил пухлый старпом.

С невысокой палубы корвета-сторожевика хорошо просматривались разгоряченные лица береговых офицеров, одетых в новенькие добротные куртки, «эмчеэски». Им было непривычно стоять на открытом месте, где пронизывал поролоновую ткань острый океанский ветер. То и дело похлопывали руками по бедрам и слегка приседали, пытаясь согреться.

— Отказались от альпаков[7], теперь мерзнут, — без злобы ругнулся Чугунов.

Куринов втянул в легкие порцию горьковатого сырого воздуха. Солнечные лучи медленно растворялись, и прямо на глазах огромное дымовое облако закрыло остатки жидкого солнца.

— Если солнце село в тучу, утром жди большую бучу, — отшутился он.

Между тем колонна автотранспорта коричневым змеевидным хвостом вползала сквозь узкие ворота КПП на причал. Последняя машина отделилась и направилась к их кораблю, как раз на место отъезжающей.

Из кабины выскочил молодой парень в гражданке.

— Уголь привез! — радостно прокричал он офицерам, стоящим на палубе корвета.

— Какой еще уголь? — ежась от колючего октябрьского ветра, грозно пробасил в ответ старпом.

— Самый настоящий, каменный!

— Они думают, у нас вместо турбины стоит кочегарка? — повернулся к командиру Чугунов.

— Откуда им знать, — угрюмо пробубнил Куринов, — аутсорсинг[8] у них. Складская логистика. Пойдем, старпом, выход в море еще через два дня, — махнул он рукой и направился по скользкому шкафуту в носовую часть корабля, к приоткрытой бронированной двери. — Непорядок, старпом! — не удержался от очередного замечания командир. — Двери на корабле должны быть всегда закрыты! К тому же опять резина не белена! Позабыли команду флотских приборок: «Медь драить, резину белить»?

Тяжелая дверь глухо закрылась и в завершение застонала под стальной блокировкой, которую со злостью закрыл Чугунов. Он считал себя опытнее командира, потому на замечания реагировал болезненно. Уже год перехаживал в звании и по возрасту был старше. Бригадное начальство хвалило лучшего на флоте старпома, но самостоятельной должности не предлагало. Была за ним одна отрицательная черта, несвойственная командиру корабля, — боязнь швартовки. Когда доверялось такое действо, изводил себя и всю вахтенную смену. Нервничал от превеликого желания стать лучше Куринова, но не мог. Вместо того чтобы унять свою зависть, Чугунов, наоборот, злился и разбивал о переборку ходового мостика не один десяток «матюгальников». Связист, стоящий рядом со связкой пластмассовых головок для переговорного устройства, оперативно менял разбитый. Моряки за глаза обзывали неуравновешенного старпома Ящуром.

Командир и старпом остались один на один в командирской каюте. Куринов расписался в нарядах о получении провизии.

— Кажется, к переходу домой все готово? Как, старпом?

Чугунов согласно пожал обтекаемыми плечами и предложил:

— Моряков можно и в увольнение отпустить, а офицерам готовить бумаги для сдачи боевой готовности номер три. В Петропавловске разбегутся по домам. Штаб бригады только нас и ждет. Они думают, мы на заводе три месяца отдыхали! По ресторанам по Владику гуляли да должности в штабе флота выколачивали. Навалятся со всей пролетарской ненавистью, накопают замечаний. Не сдадим флагманам курсовую задачу — премиальные урежут.

— Да ладно, пусть сходят на берег до утра. Вечно у нас офицер во все дырки затычка. Боевые документы? Они и без напоминаний знают, что и когда нужно готовить, — успокаивал командир своего боевого помощника.

В дверь каюты осторожно постучали. Куринов вопросительно посмотрел на старпома.

— «Бычок»[9] наш, Баранов, в увольнение рвется, — ответил Чугунов, еще окончательно не справившись с раздражением, — холостяк, однако!

В узком темном проеме косяка командирской каюты показалась высокая фигура командира ракетно-артиллерийской боевой части.

— Не стойте в дверях, проходите, — пригласил Куринов.

Статный офицер в узкой форменной курточке, из-под которой виднелись рельефные мускулы, осторожно присел на узкий диванчик. Каюта наполнилась резким запахом хорошего одеколона.

— На сход? — лукаво обратился к посетителю старпом.

— Именно! — весело ответил капитан-лейтенант. — Товарищ командир, слышал, у вас жена болеет. Может, чем-то помочь? — неожиданно спросил Баранов.

Куринов внимательно посмотрел на офицера, затем на женский портрет, стоящий в картонной рамочке на краешке стола, и тяжело вздохнул:

— Помочь ей, кроме медицины, никто не сможет. Даже моя любовь! — Сказал искренне и буднично, словно взял вилку за ужином. — Завтра утром отвожу в роддом. Наша третья попытка сохранить ребеночка. На этот раз доносила до положенного срока. Договорился, врачи присмотрят. Мы же здесь одни! Скоро и меня не будет. Идем в родную базу, Петропавловск. Медицина, надеюсь, поможет.

— Командир, мы же понимаем, за операцию нужно платить! У нас давно все за деньги. Сколько? Мы скинемся! — оживился вдруг старпом.

Куринов мутно посмотрел в его сторону. Он не понимал, к чему клонит помощник, потому машинально ответил:

— Пятьсот тысяч рублей.

— Это же мое двухмесячное довольствие, — тут же возмутился Баранов.

— Знаешь, — по-свойски обратился к нему Чугунов, — жизнь нарождающегося человека бесценна. Можно заплатить и больше, лишь бы родила нормально. У меня самого трое деток.

Куринов уважительно посмотрел на многодетного отца. К своему стыду, он и не догадывался о его большой семье. Да Чугунов никогда не просился лишний раз с корабля на берег, словно и не было дома.

3

Капитан-лейтенант Николай Баранов, командир ракетно-артиллерийской боевой части корвета «Дерзкий», собрался к женщине, с которой был знаком пару недель. Лихорадочно перерыл шкафчик с «гражданкой» и, не найдя ничего достойного для выходного дня, напялил затертые джинсы. Торопливо заправил в них синюю в клетку модную рубаху, чуть зауженную в талии. Бархоткой любовно прошелся по своей гордости, новым ботинкам с тупыми носами. «Его холостяцкий гардероб не превышал суммы годового налога на яйца»[10] , — шутили в советскую пору моряки.

На сход шел один, другие офицеры, воспользовавшись добротой командира, еще перед ужином ускользнули на берег, чтобы попрощаться с близкими и знакомыми перед скорым убытием корабля из Владивостока. Осталась лишь дежурная служба.

Чертыхнулся на желтые полосы полиэтилена, огораживающие строительный котлован, и направился по набережной в сторону Дальзавода. Оторвавшиеся от столбиков ограждения полоски еще долго угрожающе шипели ему вслед. Ветер усиливался, предвещая дождь. Он шел к ней домой. Чтобы сократить расстояние, двинул по Корабельной набережной до бывшего 178-го военного судоремонтного завода. Сейчас в его главном корпусе находился самый большой в городе ресторан. Освещение делало его похожим на лужу крови. С 1877 года на этом месте располагался механический, а затем военный завод.

Вспомнил, как познакомился здесь же с Мариной, случайно, не преднамеренно. Он пригласил ее на танец, после которого она первая протянула ему руку для знакомства. События развивались непредсказуемо и совсем не по плану. Он же привык планировать поведение, хотя бы вероятные поступки. Не женился по той же причине — еще не приступал к планированию создания семьи. В то же время чувствовал, «прогнозное» время приближалось.

Николай осторожно взял нежную маленькую ручку, и вдруг… Нет, именно натурально, сильно обжигая кожу, его ударило током. Напряжение исходило от них обоих. Узкие, в легкой усмешке губы ее, говорящие только ему понятным языком, светло-голубые глаза, которые пьянили и колдовали.

Марина не спешила убрать руку из его влажной ладони. Еще не понимала важности момента, но уже не могла отвести взгляда, наполненного потаенным желанием подчиниться сильному мужчине.

Они не обратили тогда внимания на резкий порыв ветра, поднявший невидимую мелкую дождевую пыль, на короткое прощание Марининой подруги. Даже глухой треск грома не отвлек их от самих себя. Взявшись за руки, они растворились в темноте Корабельной набережной. У блочного семиэтажного дома стоять под дождем было неуютно, и он напросился на ночной чай, но получил отказ.

Женщина, стараясь до последнего играть в невинность, сдалась и согласилась впустить незнакомого мужчину в свою квартиру только на третью встречу. В таких случаях говорят, «произошло все само собой».

Двухнедельный срок их знакомства заканчивался. Через два дня предстояло убыть к основному месту базирования корабля, на Камчатку, за 2400 километров. Марина не догадывалась о скорой разлуке, а Николай именно сегодня хотел сообщить ей об этом. В голове крутились лишь два варианта их дальнейших отношений — расстаться или сделать предложение. Как-то само собою в голове начали складываться стихи. Подходя к двери Марининой квартиры, он успел сочинить несколько четверостиший. Тема же его отъезда отошла на второй план. Первое, что он сделал после долгого поцелуя, написал на бумаге:

Разлука

Разлука дни нам сокращает

И проверяет на любовь.

Она, наверное, не знает,

Что нам известно и без слов.

Об умных мыслях и ученьях,

Что про любовь все говорят.

Как будто в этих преступленьях

Нас обвинить с тобой хотят.

Пускай Куприн другого учит

Про ветер, пламя и огонь.

А сердце мне одно лишь мучит —

Когда увидимся мы вновь?

Женщина внимательно прочитала и буднично отложила на холодильник листок с предназначенными ей стихами. Все поняла без объяснений. Боялась отпугнуть внезапными выяснениями и слезами, хорошо понимая — именно этого больше всего и боятся мужики.

…Проснулся он рано, от скрежета лопаты дворника за окном, и с удивлением обнаружил, как, оказывается, успокаивает дыхание спящей рядом женщины. Прикоснулся губами к распаренному телу, поцеловал в чуть припухлую мочку с колечком серьги. Вот так и происходят чудеса! Наверное, так рождается волшебство, называемое химией любви. Когда осознанное желание совпадает со стремлением жить в другом человеке.

Утром они стыдливо прятали друг от друга глаза, как дети, боявшиеся признаться родителям в разбитой ими чашке. Николай отказывался от завтрака, спешил к подъему флага, но все же поддался уговорам и не пожалел. Давно не ел простой овсянки.

— Марина, — решился, наконец, заговорить о скорой разлуке Николай, — через пару дней убываем на Камчатку. Выбраться к тебе будет сложнее, потому и написал стихи. С другой стороны, не хотелось бы играть в любовников, а определиться в наших отношениях, тогда и планировать станет легче. В общем, подумай, я хотел бы сохранить и как-то узаконить наши отношения.

Стоявшая у входа в кухню Марина бессознательно мяла руками фартук, то скручивала его жгутом, то распрямляла, затем извиняющимся голосом проговорила:

— Ты знаешь, я еще замужем. Может, это пройдет? Давай подождем? Постарайся все забыть, это страсть, а не любовь. Не звони и не ищи меня. Пусть чувства успокоятся, тогда мы и поговорим. Ладно?

Доверчиво и жалостливо глянула на него и легонько надавила на плечо, выталкивая за дверь.

На площадке было чисто и пахло свежей краской.

Открыв подъездную дверь, Николай по щиколотку утонул в дождевой лужице. Другой ногой нащупал камень и выскочил на твердый участок тротуара. Неприятно колючий ветерок нагло лез под рубашку. Он передернулся всем телом и громко фыркнул — бр-р-ы-ы! В груди вдруг что-то оборвалось, и навалилось большое, жалостливое чувство, отчего можно и заплакать. Впервые ему не хотелось возвращаться на корабль. Там было казенно, холодно и тоскливо, но недавний плен уюта и женского тепла уходил с быстротой приближающегося такси. Рядом раздраженно, не с первого раза завелась машина. Черный «Лендкрузер» с затемненными стеклами, предательски урча, медленно проехал совсем рядом…

Доехав на такси до штаба флота, Николай, явно опаздывавший к подъему флага, пересел в свою машину, которую там оставил, чтобы в ней дождаться командира.

Долго ждать не пришлось, вскоре к машине приблизился невысокий сухопарый офицер в черной фуражке.

— Привет, комбат! — весело проговорил он, усаживаясь на пассажирское сиденье.

— Здравия желаю.

— Чего голос грустный, не нагулялся? — озорно спросил Куринов, поправляя рукой упрямую белесую челку, рассыпавшуюся от снятой фуражки.

— Да-а! — отмахнулся Николай, осторожно выруливая машину со стоянки на дорогу.

— С женщинами давно бы нужно разобраться, — с ноткой покровительства посоветовал командир.

— Даже не подумаю, — ответил Баранов, — подожду, когда найдет любовь.

— Говори уж, донжуан, с кем сегодня ночь коротал? Чувствую запах женских духов, да и глаза сыто блестят.

— Ноги привязали к затылку, но он не выдал, где спрятал бутылку, — отшутился Николай, оставляя на потом личный разговор.

Амурский залив и бухта Золотой Рог холодными водами Тихого океана обрамляют сушу с двух сторон. Современный город давно вырос из границ Муравьево-Амурского полуострова, но центр и главный 33-й причал флота остались на самой его середине, на берегу бухты. Похожую географию расположения города имеет только одно место на земле — Стамбул.

Удачно объехали пробки. Вырвались с вечно забитой автомашинами Светлановской на относительно свободный Октябрьский проспект. При пересечении с Уткинской улицей встали на красный светофор. Что-то заставило посмотреть налево. Рядом стоял тот самый «Лендкрузер» с затененными боковыми стеклами, который Николай видел утром во дворе Марины. Недобрым светом горели его мутные фары, забрызганные грязью вчерашнего дождя. Громадная машина рывком непозволительно близко приблизилась к его низкорослому «Фольксвагену».

— Пытается первым встать у светофора на старт, — чертыхнулся в адрес «японца» Николай.

— Совсем нагло ведут себя япошки, с Китаем мирных договоров наподписывали, а теперь им сам черт не брат. Курильские острова вот-вот потеряем! — прокомментировал Куринов.

— Как приобрели, так и проиграем, — машинально парировал Баранов.

— Ты, что ли, их открывал, осваивал? Сколько жизней русских людей в те времена было отдано, чтобы такие, как мы, разбазаривали! — устало ответил Куринов.

— Мне самому обидно, — поняв, что сказал невпопад, поправился Николай. — Недавно откопал в архивах, прадед мой служил в экспедиции адмирала Невельского…

— Это когда Амур исследовали?

— И не только. Определили Сахалин островом. Татарский пролив открыли. — Николай быстро переключился с темы разговора: — Где забираем вашу жену?

— Она у роддома. Подождешь на стоянке, пока рассчитаюсь за ее госпитализацию. Мы уже недалеко.

Не успел погаснуть желтый сигнал светофора, как поток фырчащих машин ринулся вперед. Черный «Лендкрузер» норовил навалиться на машину Николая, но тот быстро понял маневр «япошки» — прижать его к бордюру и тем самым создать аварийную ситуацию.

— Мстит, гад, за неуступчивость, — озвучил его мысли командир.

— Мы еще посмотрим, кто сильнее, банзай! — азартно выкрикнул Баранов и направил машину под переднее правое колесо джипа. Шофер «японца», избегая неминуемого столкновения, ударил по газам. Спрятанные под его капотом четыреста лошадиных сил вынесли машину далеко вперед. Николай успел заметить на задней рамке автомобильного номера слово «прокуратура».

— Отчаянный ты парень, — сквозь зубы процедил командир, — левым-то бортом пассажира подставил под бочину джипаря.

Машина остановилась у здания, построенного еще до революции. Подъезд городского роддома выделялся от сказочно оформленной окружающей рекламы других зданий красным муниципальным цветом и синими дверями.

— Приехали, — открыл дверцу машины Куринов, — видишь, и цветовая гамма не случайная.

— Да, красный означает, будет у вас девочка, — подтвердил Николай.

— У нас с женой третья попытка выносить ребеночка. Может, с божьей помощью и твоим напутствием в этот раз повезет. И не важно, родится девочка или мальчик, — с чувством проговорил командир.

Он задержался, пересчитывая пачку денег, приготовленную для оплаты за госпитализацию жены. Виновато улыбнулся: «Не подмажешь, не поедешь».

— Главное — результат, а не деньги, — поддержал его Николай.

Баранов не спешил уезжать на стоянку. Наблюдал. Вот командир своим особым твердым шагом, словно удерживаясь на палубе в качке, подошел к женщине в желтом плаще. Она прильнула к нему. Черная форма на фоне желтого цвета стала еще строже и тревожнее. Прохожие оборачивались им вслед и улыбались. Искренне порадовался и Николай за своего командира. Сегодня он понял простую истину: успешный — еще не обязательно счастливый. И что счастье является особым вознаграждением человеку за его стойкость во время испытаний и тяжелейший труд над самим собой. Но труд обоюдный, мужчины и женщины.

На автостоянке, куда припарковался, он опять оказался рядом со злополучным «Лендкрузером». В этот раз, не выходя из машины, внимательно осмотрел черного соседа. Те же прокурорские номера.

Из роддома на корабль прибыли к обеду. Дежурный офицер у трапа встретил Куринова с докладом о посторонних лицах.

— Товарищ командир, во время вашего отсутствия прибыла группа офицеров военной прокуратуры. В настоящее время работают в каюте старпома. — Придвинувшись ближе, шепотом добавил: — Выпытывают, якобы деньги по вашему приказанию с экипажа собирали.

— Как собирали? Кто? С какой целью?

Вахтенный пожал растерянно плечами.

— Как идут работы по подготовке к выходу?

— Товарищ командир, капитан третьего ранга Чугунов приостановил. Экипаж сидит в кубриках. Ждут вызова к следователю.

— Вот со следователем в море и пойдете! А может, куда и дальше, — в сердцах выкрикнул на ходу Куринов.

Николай не слышал разговора. Договаривался с дежурным по пропускному пункту штаба флота. Нужно было на месяц поставить под его контроль машину возле КПП. Безопасно и почти что бесплатно.

На причале, у трапа своего корабля он с удивлением обнаружил знакомого «японца». Прокурорские номера, забрызганные грязью, почти сливались с черным цветом машины.

Лихо пробежав по трапу, на самой последней его ступеньке Николай по привычке козырнул правой рукой, отдав честь корабельному флагу. Небрежно кивнул вахтенному в сторону машины, получив тут же пояснение: «Военные следователи!»

— Кого ищут?

— Вас, товарищ капитан-лейтенант! — не моргнув, выпалил вахтенный.

— С какого бодуна?

— «Ксива» из милиции на вас пришла. Вроде бы вчера пьяным дебош устроили на берегу. — Тридцатилетний «контрабас» (матрос-контрактник) задорно улыбался, проявляя таким образом особую расположенность к офицеру. Моряк, конечно, шутил, но Баранов его не понял.

— Ну и рожа у тебя, Петрухин, — не сдержался он от негодования, — словно ты получил от старшего администратора ресторана серебряную карточку, дающую скидку в один рубль с заказа в тысячу.

Петрухин в ответ продолжал скалить зубы, не поняв юмора.

— Во дела! — Почесав затылок, Баранов прошел мимо дежурного по кораблю.

В офицерском отсеке одетый в белоснежную рубашку вестовой кают-компании заговорщически прошептал:

— Товарищ капитан-лейтенант, в каюту Чугунова вызывают. Обыскались вас.

— Попить есть чего-нибудь? — вдруг пересохло у Николая горло от волнения. Он не понимал, что происходит. С накрытого обеденного стола прихватил горячую горбушку черного, только что испеченного хлеба. Еще удивился: обеденное время, половина второго, а в кают-компании ни души.

Легко нажал на приоткрытую дверь каюты старпома. Светло-зеленая переборка коридора резко сменила цвет на желтый, каютный, отчего стало как-то спокойнее, теплее.

— Вот вам и господин Баранов, — встретил его насмешливый возглас Чугунова.

Сразу же раздался жесткий голос другого человека:

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Когда привык к плафонному освещению каюты, заметил женщину в синей прокурорской форме. Солнечный луч, с трудом пробившийся сквозь толстое стекло иллюминатора, зажег на ее плече звездочку. Она слепила глаза, и Баранов не понимал, сидит перед ним генерал или всего-навсего майор. На всякий случай перестраховался и отказался присесть на свободную баночку. Неудобно сидеть перед генералом, да еще женщиной.

— Он у нас стеснительный, особенно женщин боится. Потому и жениться никак не может, — усмехнулся Чугунов.

В этот момент застрекотал мотор проходящего рядом с бортом буксира, на мгновение его корпус закрыл иллюминатор, и Николай увидел, как на погоне прокурора желтой пчелой впилась майорская звезда. Он взглянул на женщину-майора и онемел, увидев до боли знакомые глаза, в глубину которых совсем недавно бросался. Да, женщина, сидевшая напротив Чугунова, была Марина!

Все происходило как во сне.

— Николай Сергеевич, мне бы хотелось задать несколько вопросов, — заговорила Марина. — Не пугайтесь, вас лично никто не обвиняет. Надеюсь на ваше понимание. Скажу откровенно, от чистосердечного разговора зависит ваш статус. Пока — свидетеля. Извините, я не представилась. Старший следователь военной прокуратуры Жидкова Марина Петровна.

— Майор, — с легкой издевкой прокомментировал Чугунов, для значимости поднимая к подбородку указательный палец.

— Капитан-лейтенант Баранов Николай Сергеевич, — бодро отрапортовал Николай.

— Николай Сергеевич, не переживай, — заметил Чугунов, — ты же знаешь, следователи у нас частые гости. Помнишь, меня на заводе расследовали, еще недостачу выявили на два ящика хозяйственного мыла? И ничего, живой!

Николай вспомнил, как всего две недели назад прокуратура действительно лазила по кораблю дня три, по несколько раз пересчитывая запасы продуктов. Пришла анонимка о предполагаемой краже. Все в экипаже знали, за продукты отвечал старпом. Моряки его не любили, и никто тогда в данном факте не увидел ничего необычного. Злорадно посчитали — так Ящуру и надо!

За нахлынувшими воспоминаниями он не заметил, как остался один со следователем. Старпом на манер рыбы выскользнул из каюты.

— Ну, здравствуй! — первой заговорила Марина. — Надо же, при каких обстоятельствах встретились!

— Привет, — обидчиво произнес Николай. — Я и не знал, что ты следователь.

— А ты и не спрашивал! Да разве в этом суть? — устало, совсем не по-прокурорски ответила Марина.

— Конечно, нет, — согласился он и продолжил: — О себе я ведь тоже ничего тогда не рассказал. Теперь знаешь, кто я. А как ты здесь оказалась? Случилось что?

— Милый, у меня все в порядке. Скорее проблемы у тебя. К нам в прокуратуру пришло сообщение якобы о денежных поборах на военном корабле. Руководят коррупцией два командира-офицера. Как таким инспекторским фактом не воспользоваться? Глядишь, премию выпишут. Звание прибавят. У нас так всегда, ничего личного, но без корысти ни одно дело не обходится, — с легким сарказмом произнесла Марина.

— Таким человеком является командир ракетно-артиллерийской боевой части?

— Угадали, товарищ капитан-лейтенант, — кивнула она.

— Если поверишь, слушай.

И Николай рассказал о своем участии в помощи командиру, как сегодня отвез его к жене в роддом, о деньгах, которые Куринов отказался брать у старпома, но снял со сберкнижки свои, кровные, о бездетной его семье и их большом желании иметь ребенка. Попутно выяснилась история и про черный «Лендкрузер» с прокурорскими номерами.

— Между прочим, служебная машина моего мужа. Того самого, с кем еще не оформили развод, — задумчиво проговорила Марина. — Возможно, он просто следит за мной из-за ревности. Сейчас, так же как и я, работает на твоем корабле. Если узнает о нашей связи, будет мстить.

Он вспомнил сегодняшнее прохладное утро и машину у подъезда ее дома. Поделиться догадкой не решился — и так слишком много событий в один день, можно и манию преследования заработать.

— Кто же написал анонимку? — с любопытством разглядывая на погоне звездочку-пчелу, спросил Николай.

— Наверное, тот, у кого мы сидим в каюте, — так же резко бросила следователь, — но если честно, не знаю.

4

Командование флотом между тем продолжало в режиме повышенной секретности готовить боевое задание для большого противолодочного корабля «Патрокл», которым командовал капитан первого ранга Брайтинг. Тот самый, поменявший американское гражданство на российское ради военной карьеры. Предварительный план перехода с нанесением маршрута на карту рассчитывали специалисты штаба в присутствии командира корабля и начальника штаба вице-адмирала Борисова. За длинным столом, заваленным морскими картами, атласами, штурманскими таблицами, работали четверо офицеров. Их кремовые рубашки вытирали складскую пыль с бумаги, а животы покрылись коричневым налетом, похожим на вулканический пепел. Циркуль и литой морской транспортир то и дело переходили от одного к другому. Так прокладывается предварительный курс к заданной цели: логарифмической линейкой, протрактором[11] и средней мягкости карандашом.

Пока двое младших офицеров из управления боевой подготовки колдовали над вычислениями, начальник штаба вице-адмирал Борисов оживленно беседовал с тем самым бывшим гражданином США, а сейчас командиром «бпк» «Патрокл» Ричардом Брайтингом. Если за ними наблюдать со стороны, можно было подумать о встрече старых знакомых, так заинтересованно и эмоционально выражали они свои чувства.

— Из всего, что сказал командующий, понял одно — высокая секретность миссии, — недовольно пробурчал Брайтинг.

— Забываете о скрытности маневра, — поправил Борисов, — важнейшем элементе морской боевой тактики. Покажите свой опыт и знания, приобретенные в штатовском флоте.

— У них каждый занимается своим делом. Разведку ведет корабль, для этих целей предназначенный, — пояснил Брайтинг.

— Нет у нас под рукой корабля разведки. Сумейте, изловчитесь, проявите флотскую смекалку! — азартно убеждал адмирал.

— Любим мы создавать сами себе трудности и с великим трудом их преодолевать, — упорно вел свою линию капитан первого ранга.

— Кожей чувствую, нет у вас желания выполнять данный маневр, — недовольно оборвал его Борисов. Он и не скрывал своего презрения к «эмигранту».

— Посмотрите на карту! — не унимался Брайтинг. — Вокруг острова большие глубины, словно воронка от атомного взрыва, якорь бросить проблематично. Две бухты достаточно удобны, но и там до дна якорь с трудом достанет. Нужен береговой причал, но он разрушен! К тому же в районе постоянные океанские ветра и волнения моря. Разобьем корабль!

Борисов продолжал внимательно разглядывать карту.

— Верно, но все же бухта Двойная надежно укроет корабль от шторма. Глубина до ста метров, якорная цепь достанет. Разве что дно из застывшей лавы может не держать якорь, — рассуждал старый моряк-подводник, прекрасно осознавая опасность для корабля со «скользким», как шоссе, дном. К тому же высота «бпк» с десятиэтажный дом означает естественную парусность, которую нельзя не учитывать.

От тягостных мыслей его отвлекла справка, подготовленная флотской разведкой.

— Умеют же люди просто и четко излагать мысли, — с благодарностью в адрес разведчиков высказался Борисов. — «Ма́туа (яп. Мацуа) — остров средней группы Большой гряды Курильских островов. Административно входит в Северо-Курильский городской округ Сахалинской области. Необитаем. Площадь — 52 км^2, длина с северо-запада на юго-восток около 11 км, ширина 6,4 км. На острове нежилой населённый пункт Сарычево и действующий одноименный вулкан высотой 1446 м, небольшой ручей Хесупо с пригодной для питья водой. Остров покрыт кустарником и стлаником».

Дальше аналитик, готовивший документ, сообщал самое интересное: «В конце сороковых годов президент США Трумэн предложил Сталину уступить остров для военно-морской базы США. После ответной просьбы выделить один из Алеутских островов для советской базы вопрос больше не поднимался. Японцы в ходе Второй мировой войны превратили его в неприступную крепость, но неожиданно сдали без боя советским войскам, предварительно взорвав ходы и выходы в скальных тоннелях. Однако, по последним данным…»

— Непростой островок! — загадочно высказался Брайтинг, через плечо адмирала заглядывая в совсекретный документ.

Борисов, не дочитав самого интересного, поспешно сложил листок и недовольно обратился к Брайтингу:

— Вот сейчас я вас поддерживаю.

— Странно, — протянул капитан первого ранга, — впервые вы положительно отзываетесь о моем мнении. До сих пор проявляли предвзятость.

— Задачка для большого корабля на самом деле сложная, — поспешил скрыть свою нелюбовь и недоверие к этому человеку Борисов. — Поищем судно понадежнее. — Свертывая карту, он язвительно добавил: — Не перевелись еще на Руси командиры кораблей!

Брайтинг понял намек на его американское прошлое и затаил обиду.

— Господин вице-адмирал, — продолжал он задираться, понимая, что тема его выхода на задание не закрыта, — на острове опасный вулкан. По информации сейсмологов, вот-вот оживится. Сообщите командующему о невозможности выполнить задачу. Взрыв вулкана опасен для корабля, к тому же послезавтра на острове Русский начинается саммит с американской правительственной делегацией. Как бы чего, как у нас, русских, говорят, из этого не вышло.

Борисов, слушая чертыхания командира корабля и бывшего гражданина США, в душе соглашался с ним. Оба моряка понимали неукоснительность выполнения боевого приказа, но вместе с тем видели и его несуразность.

— Насчет совпадения саммита и патрулирования корабля у острова Матуа, — рассуждал вице-адмирал, — следовало бы подумать, в то же время особых указаний по обеспечению международного мероприятия до сих пор не поступало. Да и где здесь связь международного саммита с посылкой военного корабля к пустынному острову?

«А что, если Матуа служит ключом ко всему Дальнему Востоку? — неожиданно пришла догадка. — Откроем им Курильскую гряду — разрушится естественная крепость перед российским Приморьем. Это все равно, что взять господствующую высоту перед боем. Расположить на ней ракеты, построить аэродром. Владивосток, Хабаровск, Сахалин окажутся как на ладони, под прицелом орудий и бомб с рядового острова Матуа. Неужели покупатель острова готовится к войне с нами? За что они борются? Скорее всего, за наши ресурсы». Так рассуждал вице-адмирал, зная о главной задаче грядущего саммита — обсуждение возможности покупки у России того самого острова и разработки совсем недавно открытых запасов нефти в соседних водах Татарского пролива.

Снова две крупные фигуры в кремовых рубашках склонились над картой. Нависли, подобно двум скалам-близнецам, над вытянутыми в косую линию многочисленными точками Курильских островов. При внимательном рассмотрении они отличались друг от друга. Борисов — с круглым лицом, на котором выделялся мясистый вздернутый нос, жесткие черные волосы придавали ему необходимую суровость, хотя на самом деле это был душевный и быстро отходчивый человек. Брайтинг — скуластый, хищный, тело натренированое и мускулистое.

В какую-то минуту Борисову показалось, что Брайтинг сознательно затягивает время с выходом в море, ищет причину невыполнения задачи. Создается впечатление о его особой информированности. Словно уловив его мысли, Брайтинг загадочно произнес:

— Может случиться, не выйдет «бэпэка» сегодня в море.

— Что так? — молниеносно отреагировал вице-адмирал.

— Лампа высокого напряжения в радиолокационной станции перегорела. Снабженцы вряд ли успеют найти и доставить в назначенное время. Склад — в Техасе (поселок Тихоокеанский), двести километров до него. Вы же вертолет для одной лампы не выделите?

— Отчего раньше не сказали? — укоризненно проговорил начальник штаба.

— Надеялись на расторопность штабных служб. — Ответ Брайтинга носил явно провокационный характер. Хитрый «американец» на всякий случай подстраховывался. Знал, под началом Борисова находились флагманские специалисты, отвечающие за боеготовность кораблей. Парадокс заключался в том, что береговые склады с запасными частями подчинялись еще одной структуре — тылу флота. Получить даже простой шуруп было непросто. Требовалось отправить электронную заявку с корабля на бригаду, оттуда она дублировалась в штаб флота. Там флагманский специалист[12] рассматривал ее и отправлял начальнику берегового склада. Процесс назывался согласованием.

По сложившейся практике несчастную лампу должны доставить на корабль не раньше трех дней с момента подачи заявки. А из-за одного пустякового для кладовщиков предмета машину никто не погонит. Как правило, с корабля в таких случаях снаряжался посыльный. Знал проблему и Борисов, но решить ее в короткий срок и он бы не смог.

Брайтинг продолжал «укреплять оборону».

— Я с утра отправил начальника радиотехнической службы на склад. Посмотрите, что произошло, — показал он на экран своего мобильного телефона, где светилось сообщение.

Борисов прочитал «эсэмэску»: «Товарищ командир, на двадцатом км от Владивостока задержан дорожной полицией за превышение скорости. Машина арестована. Права забрали. Лампа со мной, на обочине. Выручайте. Капитан третьего ранга Золин».

Капитан первого ранга и вице-адмирал обреченно переглянулись. Вмешиваться в действия полиции они не имели права. Не война! Только тогда власть повсеместно перейдет в руки военного командования.

— Машины у меня для вас нет, — прокомментировал ситуацию начальник штаба флота, вспомнив недавнее совещание у командующего, где молодой капитан третьего ранга Куринов поднимал проблему мелких неисправностей, влияющих на боевую готовность.

— И у меня тоже, — добавил в тон Брайтинг.

— Значит, отбой на выход? — еще тише проговорил адмирал. Не обращая внимания на довольную ухмылку добившегося своего «американца», он решительно снял трубку красного оперативного телефона: — Товарищ командующий, «бпк» «Патрокл» в ближайшее время не сможет отойти от пирса. Причина, — здесь он слегка замялся, решая, сказать ли правду, — причина в неисправности радиолокационной станции дальнего обнаружения «Восход-5».

— Ай да Брайтинг, сукин сын! — раздалось на другом конце провода.

— Лучший офицер американо-российского флота, — не раздумывая, добавил вице-адмирал и услышал, как командующий с кем-то разговаривает.

Наконец бульканье пузырей в трубке прекратилось, и командующий со смешком сказал: «Наверное, к лучшему неисправность самого боевого нашего корабля в столь решительную минуту. Выпишем Брайтингу очередной орден, тем самым поддержим миграционную политику нашего правительства. А кто задачу выполнит?»

Борисов ожидал такого вопроса. «Молод и горяч, но с таким проще договариваться», — подумал он, лихорадочно подыскивая ответ, и, наконец, вкрадчиво произнес:

— Павел Петрович, есть вариант. Достойный.

— Говори скорее, не тяни. Ты же знаешь, если сегодня к вечеру корабль не выйдет, к назначенному времени не успеем. Сорвем боевое задание, полученное из Москвы! Понимаешь ответственность? Под угрозой авторитет и способность флота выполнить важнейшую миссию. Я должен знать, может ли в заданную точку выдвинуться хоть один боеспособный корабль, — все больше раздражался командующий, — в противном случае придется докладывать начальнику Генерального штаба о нашей бездарности и неспособности. За нас с превеликим удовольствием ее выполнят войска специального назначения. Окончательно заберут из подчинения морскую пехоту! — кричал он в трубку.

Борисов с трудом начинал догадываться, к чему клонит командующий. Флот последовательно лишался былой самостоятельности, а его исключительность по сравнению с другими видами вооруженных сил ставилась под сомнение. Подобное случалось и раньше. В разные времена флот подчиняли армейским структурам, как правило, подобная реформа не шла никому на пользу. Последние, в свою очередь, отрывались на флотском свободолюбии. Доходило до абсурда. Армейские патрули боролись с флотскими клешенными не по уставу, как им казалось, брюками, а более высокие командиры били еще больнее, ущемляли флот в финансировании, справедливо считая его слишком дорогим удовольствием. «Вода всегда спорит с землей», — философски рассуждали, забившись по каютам, бывалые командиры. Сами себя они еще называли «философы-якуты». Они-то понимали — флот не для украшения государственной власти, а для предупреждения войны. Их мудрость подсказывала выход — выжидать и не плескаться. Со временем все возвращается на круги свои.

— Есть такой командир, — решился старый адмирал. — Вы его знаете, вчера еще выступал на совещании. Капитан третьего ранга Куринов, сторожевой противолодочный корабль «Дерзкий».

В ответ раздался усталый и утвердительный вздох:

— Командира корвета срочно ко мне!

Оба адмирала знали, на флоте много хороших командиров. Правда, достигнув ступени совершенства в своей должности, они, как правило, становились бесперспективными, не имея возможности дальнейшего служебного роста. Флоту не хватало больших кораблей. Потому и вздыхал командующий, угадывая толкового командира и предчувствуя горечь скорого с ним расставания.

Через полчаса капитан третьего ранга Куринов, глянув для приличия в зеркало, висевшее в приемной, второй раз в жизни заходил в кабинет командующего Тихоокеанским флотом. Тревожное чувство не оставляло, несмотря на кажущееся доверие руководства. Знал флотское правило: «У начальства лучше находиться под рукой, но на расстоянии».

В обширном кабинете он не сразу увидел посторонних. Невысокий капитан-морпех и начинающий полнеть армейский подполковник стояли в противоположном углу, у огромного напольного глобуса. Прошло несколько минут, пока командующий закончил разговор по телефону и пружинистым резким шагом приблизился к Куринову. Сильно, отрывисто пожал руку, повернув ее так, что ладонь оказалась поверх руки командира корабля. Обычный несознательный жест, выражающий физическое превосходство.

— На объяснение времени нет, — еще на ходу начал он. — Корвет доставит до острова, обеспечит безопасность, необходимое прикрытие. В море командуют моряки, на суше армейцы, — и угрожающе посмотрел на подполковника, словно командир курсантской роты на «самовольщика». Сухопутчик выдержал тлеющий угольками взгляд скромно, но в то же время с достоинством.

Куринов по-своему объяснил выражение глаз командующего — «видать, и его достало противостояние моряков с армейцами».

Командующий на самом деле прекрасно знал о таком соперничестве и предупреждал подполковника о недопустимости подобного в ходе выполнения боевой задачи. В то же время он проникся чувством благодарности к молодому командиру, корабль которого оказался исправен и под рукой. «А этот моряк, несмотря на возраст, знает командирское дело», — не без удовлетворения отметил адмирал.

— Прошу в море исполнять все команды, — властно показал он рукой на Куринова, — на берегу старшим — товарищ подполковник. Надеюсь на дружную и слаженную работу. Перейдем к постановке боевой задачи. — Командующий резко сел в кресло, вцепившись в подлокотники, словно находясь в кабинете зубного врача. — Через два часа погрузиться на борт, — обратился он к подполковнику, — успеете?

— Так точно. Осталось забрать доктора. Он в готовности.

— Зачем вам доктор, достаточно корабельного, — с ходу поправил адмирал.

Подполковник слегка стушевался, часто заморгав веками.

«Уделал грушника»[13], — довольно отметил про себя Куринов, безошибочно определив его ведомственную принадлежность по резиновой физиономии, превратившейся в суровую маску закаленного в боях бойца.

— У вас нет такого врача. Он доктор медицинских наук, психофизиолог, специалист по коду речи, — механическим роботом проговорила маска. На что адмирал недоуменно пожал плечами и переглянулся с Куриновым, ища взаимопонимания.

— А вы что скажете, капитан? — переключил он внимание на морского пехотинца.

— Нас трое. Я и двое сержантов. Готовность десять минут, — четко отрапортовал Куринов и для еще большей убедительности браво щелкнул каблуками.

Теперь адмирал посмотрел на него с некоторым восхищением и как бы ставя в пример корабельным офицерам. Только что игравшие на скуластом лице желваки спрятала довольная улыбка.

— Добро, — зачем-то сказал он.

Очередь для доклада дошла до Куринова.

— Придется вас огорчить, — прямолинейно начал капитан, пряча волнение в заведенных за спину руках. — Так как выход на Камчатку планировался через три дня от назначенного сегодня срока, то и личный состав на борту не в полном составе.

Улыбка медленно сползала с лица «адмирала-флотоводца». Куринов отметил и неудовлетворенность присутствующих, но продолжал бесполезный поход за правдой, до боли сжимая за спиной кисти рук:

— Из ста членов экипажа в отпуске десять, в госпитале по болезни трое. Всего тринадцать отсутствующих, из них шесть офицеров, семеро матросов-контрактников.

— Товарищ командующий, разрешите? — прокашлявшись в кулак, подал голос подполковник.

— Добро, — утвердительно мотнул адмирал головой, словно пытаясь скинуть надоевшую фуражку.

— Дорога каждая минута. Понятно, из отпуска не успеют, да и семеро одного не ждут. Когда командир поднимается в атаку, не оборачивается назад. Кто поднялся, тот и пошел. Отставшим — осуждение за трусость.

Не успел он закончить, как Куринов оборвал его:

— На флоте гораздо сложнее, чем в армии. Да и окопов в море не выроешь. В атаку идет первым не командир, а весь корабль. Не экипаж, а боевой корабль. Судьба на флоте у всех общая, а в армии разная.

— Хватит политработы! — рыкнул командующий. — Присяга, звездочки, Родина, наконец, у всех одинаковые. Каждый занимается своим делом. Вы, — погрозил он указательным пальцем в сторону командира корабля, — обеспечиваете доставку, охрану и всяческое содействие сухопутной группе. — Ваша роль, — тем же жестом указал на подполковника и капитана, — не главная, а равная с кораблем! В итоге, общими усилиями должны разобраться, что спрятано на проклятом островке. От тайны, если сумеете раскрыть, зависит …

Музыка государственного гимна, закачанная в мобильный телефон командующего, прервала фразу. Адмирал выпрямился и за время телефонного разговора сказал всего лишь две фразы: «Здравия желаю» и «Так точно, задача будет выполнена».

— Мне искренне жаль, что ежегодные длительные реформы столкнули армейских и флотских офицеров, — продолжил командующий, оставаясь в напряжении от только что состоявшегося телефонного разговора с еще более важным и главным, чем он сам. — Слушайте боевую задачу: конечная цель похода — остров Матуа. Время прибытия — к четырем утра завтрашнего дня. Соблюдать максимальную скрытность и радиомолчание весь период выполнения боевой задачи. Экипаж корабля обеспечивает безопасность группы высадки. — Он убедительно посмотрел в глаза Куринову: — Обратите внимание на розу ветров и течение. Возможности укрыться в бухте, видимо, не будет. Провокации… На провокации не реагировать.

— Разрешите, товарищ командующий? — взял слово подполковник. — Завтра на Русском острове состоятся переговоры российской и американской правительственных делегаций. Их целью является заключение соглашения на передачу Курильских островов в совместное экономическое управление. Вопрос понятный и не стоит обсуждения. Можно считать его уже решенным, если бы не одна закавыка…

Командующий привстал с кресла, подняв подбородок, и закончил за офицера:

— Таковой проблемой является остров Матуа.

— Так точно, товарищ командующий. Американцы просят его аренды или продажи для размещения аэродрома двойного назначения. Для гражданской и военной авиации. Понятно, они хотят создать еще и военно-морскую базу. В нашем правительстве на этот счет противников американцев больше, чем их союзников. Вместе с тем, американское лобби, скорее всего, решит вопрос в пользу США. Просто у них, в Америке, есть «золотой ключик». Название ему Федеральная Резервная Система США. То есть станок, печатающий доллары. Правда, карты спутать им сможет наша экспедиция. На днях поступили разведданные о неслучайном выборе арендаторов-покупателей. Что-то там скрыто, еще со времен японской оккупации в тридцатые и сороковые годы. Американцы тайну узнали, а мы нет. Наша задача в течение семи часов с момента высадки обнаружить и, если нужно, уничтожить неизвестное оружие.

Последние слова заставили переглянуться уже капитана-морпеха с командиром корабля. Им показалось, что двоим другим в этой компании хорошо известно о предстоящей задаче. Командующий поймал их взгляд и рубанул:

— Удивляетесь? За восемьдесят последних лет владения островом не удосужились разобраться в секретах. За это время космос освоили, одну страну на другую заменили!

Рассуждения о политике в данную минуту никого здесь не интересовали. Подчиненные уже и не старались разгадать основную мысль необычного приказа.

— Прошу командира корабля выполнять все просьбы подполковника Сафронова в ходе его экспедиции на остров. Возможно, командировать в его группу людей. Что с топливом, боезапасом и продуктами? — переключился снова на Куринова адмирал.

— Осталось заправиться на Улиссе мазутом. Потребуется три часа с дорогой.

— Добро! При швартовке не гусарь, но действуй жестко, — рекомендовал командующий, зная слабое место Куринова. Когда тот швартовался к тридцать третьему причалу, толпа зевак собиралась на площади Героев Революции. Командующий и сам украдкой наблюдал из здания штаба флота за лихим маневром командира корвета «Дерзкий», хотя официально подобное безрассудство осуждалось. — В течение получаса командировать на «Дерзкий» недостающих офицеров. В том числе за счет штабных. Да, именно флагманских специалистов. Нечего сидеть в кабинетах! Невзирая на звания, подчинение командиру корабля. Товарищи офицеры, прошу выполнять поставленную задачу, — закончил инструктаж адмирал.

— Товарищ командующий, разрешите? — неожиданно обратился к нему Куринов.

— Что еще у тебя?

— На корабле с утра работает военная прокуратура. По очередной анонимке, якобы я собирал деньги на лечение жены с экипажа, — скороговоркой быстро доложил Иван Сергеевич.

— Собирал? — требовательно бросил в его сторону командующий, с сомнением потирая кончик своего носа.

— Нет, конечно, но в роддом сегодня утром отправил. Добросил до больницы подчиненный, капитан-лейтенант Баранов.

— В каком роддоме?

— В первом городском, товарищ командующий.

— Прокуратуру уберем. Ни о чем не думай, кроме выполнения задачи, а жене лично помогу!

— Вы же не гинеколог, товарищ адмирал, — вставил улыбающийся Сафронов.

— Родина потребует, буду для вас гинекологом! — серьезно ответил адмирал.

От дружного мужского хохота задрожал глобус. Планета Земля снова начала вращение вокруг своей орбиты. При этом второй закон термодинамики, предупреждающий о нарастающем беспорядке в замкнутых системах, каковым являются воинские коллективы, опровергался человеческим отношением начальника с подчиненным. Флотский юмор разрывал замкнутый круг и выбрасывал наружу нарастающее напряжение, готовое перерасти в хаос. Так и рождается знаменитый флотский порядок, близкий к хаосу, называемый бардаком.

5

Поднявшись по трапу на ют[14], Куринов приказал дежурному играть сигнал «Корабль к бою и походу приготовить».

Внутри стального тела три раза прозвенела одним длинным и двумя короткими звонками боевая трансляция. Люди и механизмы пришли в движение, запустилась система под названием «корабельная жизнь». Всей своей повседневностью экипаж готовится только для этой самой главной команды. Казалось, поняли ее даже корабельные крысы, вдруг присмиревшие и прекратившие беготню по воздухопроводам.

Последовала команда, не подлежащая обсуждению: «Посторонним лицам немедленно покинуть корабль!» С незакрепленного трапа-сходни гуськом, осторожно ступая на влажную металлическую обшивку, спускались работники военной прокуратуры. Мордатый подполковник остановился возле Куринова:

— Самоуправство, начальник! Скрывайся в море, а жену не спрячешь. Она за тебя и ответит, — шипя, произнес.

Командир, славившийся отчаянными швартовками, сжал зубы так, что, казалось, сейчас треснет затылок, но больше ничем не выдал своей ненависти к «прокурорскому».

Через полчаса перед ходовой сменой корвета «Дерзкий» замаячил пустой причал топливного пирса в бухте Улисс, представляющий ржавую железную платформу, выступающую в море. Швартоваться следовало кормой. Правый якорь со стоном вывалился в воду, а по клюзу, гремя, поползла поливаемая водой из пожарного шланга якорная цепь.

Боцман, находясь на другом конце корабля, услышал привычную команду: «Малый задний ход».

Несмотря на большое расстояние, корабль быстро приближался к мазутному причалу. Склизкое его пятно походило на притягивающую черную космическую дыру. Казалось, вот-вот корма раздавит приземистое ржавое сооружение. На мостике царила напряженная тишина. Знали неписаное правило — никто, даже старший на борту не смеет вмешиваться в действия командира в ходе швартовки.

Наконец прозвучала ожидаемая команда: «Стоп машины!»

Корабль по инерции продолжал двигаться с той же скоростью. С кормы посыпались, словно пшено из решета, доклады швартовных партий: «До пирса пятьдесят, сорок, двадцать пять метров!»

Куринов только сейчас понял свою оплошность. У причала нет кораблей, по которым раньше сопоставлялась скорость инерции и расстояния. На глазок. Подобным образом он поступал и при торпедной стрельбе, определял расстояние выпущенной торпеды до цели. «Гусарство» на флоте порицали, но в то же время уважали. Экипаж же гордился лихачеством командира, понимая свою причастность к таким действиям. Несмотря на игнорирование вычислений, торпеды попадали в цель, а на молодцеватую швартовку посмотреть сбегался весь центральный офисный Владивосток. Какое это было замечательное и необычное зрелище — огромный корабль на полном ходу швартуется кормой к 33-му причалу. Зрители, затаив дыхание, ожидали скорой развязки — корабль вот-вот врежется в береговую черту. У самого пирса громко рявкали дизеля, врубленные на полный холостой. Затем, словно в боевике, место представления медленно заволакивало сизым дизельным дымом. Его едкое дыхание ветер скоро доносил до памятника Героям Революции. Для празднующей толпы жженый запах мазута являлся опьяняющим наркотиком. Желающая потребления толпа визжала и хлопала в ладоши. Вышестоящие командиры, а все действо происходило под окнами штаба флота, не запрещали и не одобряли его. Понимали, таким примитивным, но эффектным образом создается истинная романтика и пропаганда флотской службы, как бы взамен строевым прогулкам по городу, популярным в советское время. В Улиссе не было зрителей. Пирс пустынен. Куринов слишком поздно обратил внимание, что лишь деревья на берегу наблюдали за его швартовкой. Они, словно люди, «болтали» голыми ветками, не давая возможности сориентироваться по скорости. А на мачте рангоута[15] уже развевался ярко-красный сигнальный флаг, называемый «браво» и означающий: «Внимание! Идет заправка топливом!»

«Ветер слабый, — пришла спасительная мысль, — не учел на него поправку. Срочно исправить!»

— Обе машины вперед, средний ход! — выкрикнул капитан в пластмассовую трубку каштана. Только так возможно обогнать инерцию заднего хода. Корабль двигался к пирсу кормой.

— До пирса десять, семь метров, — угрожающе звучал доклад старшего ютовой швартовой партии.

— Сейчас разнесем корму, — обреченно высказался стоящий рядом штурман.

«В другой бы раз отчитал за панику, но дорога каждая секунда», — мелькнуло в голове командира.

Вдруг корабль задрожал, жестко дернулся и замер у самой кромки пирса. Корма легонько коснулась чужого железа, задев леерные ограждения в районе флагштока. Корабль окончательно замер, держась на вытянутой, как струна, якорной цепи. Моряки крепили швартовные концы, фиксируя положение корабля к пирсу.

— Якорь-цепь выбрана, — откуда-то из поднебесья вылетел радостный голос боцмана. Он не мог видеть, а только слышал из переговорного устройства доклады швартовых партий и на свою ответственность уменьшил на один метр длину выброса якорной цепи.

Такое решение спасло корабль от навигационного происшествия. Командир моментально оценил ситуацию: «Боцману — флотское спасибо!» Плечи его заметно опустились, сам он расслабился от своей уверенности, понимания, что полностью контролирует ситуацию.

Напряжение ответственности автоматически от командира перешло к другому члену экипажа. Куринов увидел похожего на сжатую пружину механика. Не дожидаясь установки трапа, тот перепрыгнул через погнутые леера на пирс. Было видно, здесь чувствует себя как дома. Повелительно распределял бегущих навстречу людей, одетых в грязно-красные каски, жилетки. «Мазутная команда» тащила за собою черные шланги и катила переносные насосные устройства для ускорения прокачки топлива. Полтора часа отводилось на бункеровку двух с половиной тысяч тонн флотского мазута.

— Успеют заправить! — уверенно прокомментировал действия механика Баранов, стоявший рядом с командиром на ходовом мостике.

Воздух наполнился горько-сладким запахом разлитой солярки.

— Почем на автозаправке литр мазута? — спросил Николай вахтенную команду.

— Около доллара, — машинально ответил сам командир.

— Значит, тонна стоит тысячу баксов, — задумчиво проговорил Баранов.

— И что из того? — живо откликнулся штурман.

— Что-что! — передразнил его Николай. — Ты же у нас Перельман[16]. Посчитай, математик, сколько народных денежек сгорит за один наш поход. Вместимость топливных цистерн две с половиной тысячи тонн.

— Двести пятьдесят тысяч «зеленых» стоит одна наша заправка, — тут же парировал штурман.

— Кончай базар! — первым не выдержал командир. — Собраться в кают-компании для постановки боевой задачи.

Освещение мерцало при перепаде электроэнергии, отчего кают-компания походила на утренний безлюдный ресторанчик с белыми чехлами на стульях. Уютно, но мрачновато. Офицеры молча рассаживались по своим штатным местам за массивный деревянный стол, намертво закрепленный железными стойками к стальной палубе. Помощник командира корабля по снабжению, а по совместительству — внештатный психолог, старший лейтенант Будкин пальцем ковырялся в медном углублении, врезанном в кромку стола.

— «Психолог», зачем ломаете матчасть корабельного доктора?

Старлей вздрогнул от вопроса Баранова и чуть не отскочил от стола, будто ударенный током. Бывалые офицеры знали, скрытые под скатертью желтые дырочки металла служат для каких-то медицинских приспособлений. На обеденном столе при необходимости можно оперировать. Другого места на корабле для таких целей не существует. Молодой старший лейтенант-тыловик служил дежурным юмористом. Но более колоритным объектом шуток являлся капитан медицинской службы Федор Казимирович Бошин.

— Кстати, а где доктор? — возник из полумрака вопрос, требующий продолжения шуткой «Обиженный Бошон — в гневе, как бизон». «Бошон» — такая кличка прилепилась к доктору в честь одноименного населенного пункта на Сахалине.

Корабельный врач всегда служил примером независимости. Подчиняясь по уставу старпому, патронировался самим командиром.

— Федор Казимирович, — хором обратились к сидевшему на диване в углу кают-компании и мечтательно закинувшему ногу на ногу начальнику медицинской части корабля, — расскажи про гуся.

К этой истории обращались всякий раз, когда обстановка требовала разрядки. Дело прошлое. Корабль стоял на якоре по траверзу поселка Бошняково, что на Сахалине. С какой целью там оказались, никто и не помнил. Поздно вечером к борту подошел видавший виды малый морской буксир. Просили врача. Федор Казимирович, оставаясь верен клятве Гиппократа, не раздумывая, бросился за разрешением к командиру. Тот сжалился над доктором, вынужденным третьи сутки болтаться в неспокойных осенних водах Татарского пролива. Как только врач очутился на берегу, его повели принимать роды. Прошло все удачно, и под утро нашего «Гиппократа» тем же транспортом отправили назад на родной корабль. Как раз перед самым подъемом военно-морского флага по веревочному трапу он поднялся на ют, где буквой «гю» стоял экипаж в ожидании восьми ноль-ноль. Вчерашний герой гордо и победно прошел сквозь строй ошалевших от увиденного моряков. За плечами его черной расхристанной шинели висел огромный видавший виды рюкзак, набитый подарками. Из одного кармана торчал кусок источающей пряные запахи домашней колбасы, а из другого — заткнутая газетой початая бутылка самогона. На согнутом локте правой руки покоилась огромная бельевая корзина, в которой сидел гусь, беспрестанно вращающий костистой головой.

Строй, как натянутая струна, застыл в ожидании военного марша. Старпом, выпучив глаза и открыв рот, как рыба, выброшенная на берег, молча перебирал губами. Доктор торжественно прошагал возле него, и в этот момент гусь ожил и пронзительно загагакал. Струна-строй завибрировала и выдала долгий громкий звук, похожий на вой оркестровой трубы вперемешку с бубном. Гусь снова гагакнул, а доктор, пьяно ухмыляясь, подал за старпома команду: «Вольно!»

Сегодня Федор Казимирович молчал. Признав важность его меланхолии, Баранов попытался разрядить обстановку, конечно же, за счет «психолога». По тому, как старлей посмотрел на него, Николай понял, что роль анекдотчика сегодня принадлежит ему. Правда, был еще один претендент на шутку, капитан-лейтенант Папута. Его он решил не беспокоить, оставив на следующую очередь, за вечерним чаем. Корабельная жизнь невозможна без шуток и поддавков. Именно их вспоминают флотские ветераны.

— Пока ждем командира, расскажу, братцы, историю похлеще прошлых, — начал загадочно Николай Баранов, посматривая то на доктора, то на психолога, его традиционных конкурентов на шутку. — В Комсомольске-на-Амуре дело было. Попал служить после училища на новостройку в самый раз к выходу из завода. Командир попросил найти к этому торжественному моменту незамужнюю девушку. Ну, чтобы разбила по традиции о борт бутылку шампанского. Нашел. Доложил командиру о договоренности с «невестой корабля».

Настал день спуска судна на воду. Утром позвонил ей. Девушка слишком серьезно отнеслась к заданию, даже заказала новое платье, но в срок его не пошили, и она опаздывала. А погода прохладная, пасмурная, вторая половина сентября. Поймал такси, и за ней. Не успели припарковаться к подъезду, как она уже вышла. Такая красивая! Ни пером описать, ни в сказке не сказать!

— Влюбился с первого взгляда? — уточнил доктор.

— С первого-то с первого, да не в этот раз.

— В какой же?

Николай отмахнулся, словно от назойливой мухи, и продолжал:

— Прохладно, а она без плаща. Набросил на хрупкие плечики девушки тужурку, таксисту подмигнул — «жми!». Экипаж и заводчане уже ожидали нас у готового к спуску со стапелей корабля. На меня со всех сторон зашикали, а штурман на весь пирс как закричит: «А тещу почему не привез?» Смех и грех. Наконец объяснил невесте, как надо оттянуть привязанную бутылку шампанского и по команде ударить ею о борт корабля. Но инструктаж не помог, бутылка с первого раза не разбилась.

— Плохой знак, — прокомментировал «психолог», — вот у меня подобный был случай. Неважно закончился.

Баранов отмахнулся от него отработанным жестом и продолжил:

— Одна боевая сварщица громко высказалась, что она тоже была когда-то девушкой, и попросила дать ей возможность разбить бутылку.

— Вот ее и нужно было назначить невестой! — весело предложил «психолог», воспользовавшись возможностью высказаться.

Разговор прервал возглас старпома:

— Товарищи офицеры!

В проеме дверей показался черный силуэт командира, и офицеры поднялись, гремя стальными стульями.

— Товарищи офицеры, — зычным голосом снял напряжение командир, и ножки стульев снова загрохотали о стальную палубу. Все расселись по своим местам.

— Старший помощник, после совещания прошу сыграть приготовление к бою и походу. Начните прямо с кают-компании. Здесь вечно забывают то броняшку на иллюминатор поставить, то стулья привинтить к палубе. — Куринов для большей убедительности выдернул цепь-крепление из внутренней части стула. — Ждем прибытия спецгруппы из пяти морпехов. Разместим в двух мичманских каютах. Опекать гостей поручаю капитан-лейтенанту Баранову. Они тоже по ракетно-артиллерийской части. Цель прибытия — остров Матуа. Старший лейтенант Будкин, — обратился он к «психологу», — по трансляции расскажете экипажу о географии данного места. Свою страну должен знать каждый. Следующее. Прибытие в точку назначения — четыре часа утра. В период выполнения задачи соблюдать режим радиомолчания. Скрытность — основная задача. В районе Курильских островов возможны провокации как со стороны вероятного противника, так и третьей стороны. Быть готовым к отражению агрессии, в том числе с применением корабельного оружия. Поэтому незамедлительно принять меры к приведению боевых частей в повышенную боевую готовность. Вопросы?

Вероятного противника капитан намеренно не уточнил. Сам не знал, но вопросов, похоже, не намечалось. Для поднятия авторитета «психолога» Будкина, занимающего еще и нештатную должность помощника командира по работе с личным составом, он предоставил слово ему.

— Обращаю внимание командиров боевых частей, — аккуратно и бархатно начал встраиваться в образ замполита старлей, — обновить в кубриках боевые листки, нацелить подчиненных на безаварийное использование техники и оружия. Не забывайте, квартальная премия не за горами. Денежное поощрение, особенно за боевую задачу, выплачивается в тройном размере!

«Вот чудак, думает только о деньгах. Не вернуть уже прежних комиссаров, занимающихся воспитанием боевого духа», — с досадой слушал молодого офицера командир.

— Владимир Сергеевич, у вас все? — подчеркнуто уважительно обратился он к внештатному замполиту-психологу.

— Доклад закончил, — как курсант на экзамене, ответил старлей Будкин. От Куринова не укрылись иронические улыбки офицеров.

— Прошу уточнения, — отчетливо проговорил корабельный химик капитан-лейтенант Папута. В течение последнего года офицер проявлял странности. Панибратствовал с нижними чинами, как говаривали на царском флоте. Ладно бы фамильярничал, но и не гнушался обедать вместе с матросами в кубрике, что не приветствовалось в офицерской среде. С приходом корабля во Владивостокский судоремонтный завод совсем преобразился. Каюту заставил рисованными фотографиями бородатого старца, брошюрами о мифической фашистской организации «Аненэрбе», телепортации, левитации. На эти странные темы заводил умные разговоры. Особенно надоедал ими в кают-компании. — Я располагаю самой достоверной информацией об острове Матуа. Потому предупреждаю, нас посылают в самое пекло адской кухни дьявола! Предлагаю мне поручить рассказ экипажу об опасном острове в специальном боевом листке.

— Дельное предложение, — поддержал командир, пытаясь уйти от «сумасшедшего» Папуты, но тот воспринял хитрый ход командира за одобрение своего предложения и продолжил:

— На острове столкнемся с невиданным ранее оружием массового уничтожения!

— Очень хорошо, — попытался успокоить странного подчиненного Куринов, — с боевым листком разберитесь с нашим «психологом». Обращаться с новым оружием, которое вы найдете на острове, поможет командир ракетно-артиллерийской боевой части. А вас, товарищ Баранов, попрошу взять заботу о быте морпехов. Они вот-вот прибудут.

Папута же, получив карт-бланш, таинственно и с превосходством елозил взглядом по лицам присутствующих. Сегодня он был в ударе и чувствовал очередную победу над сомневающимися в его особой миссии. Сил в борьбе за свою особенность и избранность прибавляло недавнее решение медицинской комиссии об его полном психическом и телесном здоровье. Особенно досаждали старший помощник и корабельный врач. Первый отстранил от дежурств по кораблю и ходовых вахт, что для офицера всегда унизительно. Второй замучил направлениями на обследования в госпиталь, откуда его посылали в гражданские медицинские центры. Там бальзаковские дамы любезно поили чаем с лимоном, а после ночной проверки на всех местах его тридцатипятилетнего тела ставили губами печать со словами «здоров, как бык». Не мог Папута знать только о главном — решение по нему принял сам командующий Тихоокеанским флотом. «Не может быть по определению сумасшедших военно-морских офицеров. Пусть служит, а не подает пример другим для симуляции опасной болезни. Дурной пример заразителен», — справедливо рассуждал командующий. Он хорошо помнил, как в конце девяностых офицеры под любым предлогом увольнялись, и остановить этот процесс долго не удавалось. Другие сегодня времена, но страх перед неуправляемым офицерством остался на всю жизнь. Хаос страшен в первую очередь для некогда хорошей организации. Она ломается долго и болезненно, а возрождению сопротивляется.

— Товарищ командир, Иван Сергеевич, — вкрадчиво обратился к капитану Федор Казимирович, — зачем нас посылают на этот необитаемый остров? Ну, отдадут его американцам в аренду. Государство получит прибыль. Мы что, курильскую принцессу красть собираемся? Тайно ее вывозить на Большую землю? Может, нам послушаться многознающего Папуту?

— Я тоже не понял задачи, — откликнулся Баранов.

— Доктору простительно, а вам, товарищ капитан-лейтенант, стыдно ставить под сомнение и уточнять приказ начальника, — попытался навести порядок с субординацией старший помощник Чугунов.

Николай обиженно буркнул что-то себе под нос и отвернулся с безразличным видом, показывая таким образом пренебрежение к сделанному в свой адрес замечанию. Старпома в экипаже недолюбливали, в основном за постоянное стремление столкнуть всех со всеми. В этом деле он был непревзойденным мастером. Казалось, интриганство вошло в него с молоком матери. А мама его, как он сам хвастался, была эстонкой. Выходило, что только Чугунов способен навести и поддерживать образцовый порядок. Другим, в силу национальной особенности, подобных способностей не дано природой.

Сообщение по внутренней трансляции дежурного офицера о прибытии «гостей» прервало дальнейшее обсуждение предстоящего выхода в море.

Николай с «психологом» Будкиным направились к трапу принимать посетителей.

Четверо молодых мужиков, одетых в легкие спортивные костюмы, обступили гору разноцветных рюкзаков и о чем-то оживленно спорили. Баранов представился, небрежно козырнув тремя пальцами возле макушки своей остроугольной пилотки. Высокий и плотный мужчина первым протянул для приветствия жилистую ладонь:

— Подполковник Сафронов, старший группы.

Представил каждого. Николай только сейчас увидел пятого в этой группе. Шестидесятилетний на вид мужчина с аккуратными черно-седыми усиками, с крупной бородавкой на правой щеке, скромно курил, любуясь набегающей волной и кружившими над нею чайками. Представился скромно: «Военный доктор, полковник Воронин. Прошу любить и жаловать». Смотрел в глаза уверенно и открыто. Воронин имел редкую особенность притягивать к себе людей, в чем Баранов без сожаления еще убедится.

6

Прошло полчаса, как разместили гостей. К этому времени бункерование топливом заканчивалось, и Баранов отправился проверить их обустройство. В полумраке каюты он разглядел копошившихся на крашеной каютной палубе подполковника и еще двух парней. Глаза постепенно привыкли к подслеповатому корабельному освещению. Увиденное озадачило — в середине каюты стоял необычный миниатюрный автомат-пулемет на треноге. Подобное оружие Николай видел на одной из рисованных картинок в показанном как-то Папутой журнале. Он походил скорее на большую игрушку с коротким стволом и компьютерной коробкой вместо приклада.

Его заметили, и спецназовцы торопливо прикрыли «пулемет» плотной зеленой тканью. Нехотя поднялись, чтобы разобрать в беспорядке сваленные на койки вещи.

— Не вовремя? — с нарочитым простодушием спросил Николай. В узком помещении голос деформировался и походил на шум буксующей машины. Люди, как ни в чем не бывало, продолжали сосредоточенно заниматься копошением с вещами. Только сейчас Баранов с изумлением заметил на их спортивных куртках желтые нашивки американского подразделения радиоэлектронной борьбы. Уж он-то хорошо в этом разбирался! С военного института мечтал попасть служить в подразделения технической разведки.

«Откуда здесь америкосы?» — подумал Николай и инстинктивно начал сдавать назад, пятясь к выходу из каюты. Скорее не рукой, а ногой ударил по нижнему краю приоткрытой двери. Та жестко встала в стальной фиксатор и замерла, впустив в каюту тусклый луч коридорного света, в котором стали хорошо видны лица, поражавшие спокойствием и сосредоточенностью. Неожиданно мелькнула чуть заметная тень. Стоявший ближе всех к двери спецназовец отреагировал моментально, ему хватило доли секунды, чтобы оказаться в офицерском коридоре. Тут только увидели причину столь активной реакции. Спецназовец сильными руками легонько подталкивал вперед какого-то человека. Баранов не поверил своим глазам, перед ним стоял капитан-лейтенант Папута, корабельный химик, все это время, оказывается, подсматривавший за «неблагонадежной» каютой. Папута сразу же уперся взглядом в накрытый зеленым брезентом «пулемет». Казалось, его больше ничего здесь не интересовало. Затем, видимо, от очередного толчка спецназовца, переместил взгляд на обитателей помещения.

— А-ай-а-а, — раздался отчаянный стон-предупреждение, — вот оно!

Николай почувствовал, как Папута мертвой хваткой вцепился в рукав его куртки. Рот сослуживца походил на открытую форточку, бьющуюся от ветра. Он то и дело закрывался и открывался. На лице солнечными зайчиками играл испуг. Было видно, как Папута впился глазами в нарукавные нашивки спецназовцев и дрожал всем телом. Подполковник, проследив за растерянным взглядом незваного гостя, вдруг громко рассмеялся.

— Не пугайтесь! Свои мы, американская атрибутика для конспирации!

Ничто так не сближает мужчин, как совместное распитие, и не важно чего. Выпроводив ошалевшего Папуту, Николай включил принесенный электрический чайник. Ребята быстро собрали на стол нехитрую закуску из рюкзаков.

— Неплохо у вас на корабле. Отдельные каютки, коврики, — заметил один из разведчиков.

— Точно, — подхватил нескрываемую зависть своего товарища другой, — на гостиницу эконом-класса смахивает.

Морпехи большими глотками отхлебывали из стальных кружек крепко заваренный чай, стремясь скорее утолить жажду.

— Похоже, да не гостиница, — парировал Николай, — вот чайком-то давитесь, а не замечаете, как здесь душно и жарко, а зимой в железе зябко. Так и живем, то потеем, то мерзнем.

— Ну да, жар костей не ломит, так ведь? — аппетитно откусывая кусок хлеба с густо намазанным печеночным паштетом, проговорил подполковник.

Николаю между тем надоело тянуть волынку, хотелось перейти к главному.

— С какого бодуна вас занесло на корабль? — прямо спросил он.

Спецназовцы вопросительно посмотрели на своего командира. Уловив настороженность подчиненных, Сафронов степенно проговорил:

— В настоящее время секрета в нашем пребывании на корабле нет. Для порядка расскажу о главной цели.

Отложив бутерброд, он достал из широкого нагрудного кармана куртки миниатюрный компьютер. На экране настраивалась картинка, мигая разноцветными цветами. Николай отчетливо увидел очертания острова, походившего на голову откушенной рыбы.

— Остров Матуа, — прокомментировал подполковник, нажав на красную кнопку рядом с дисплеем. — Воспользуемся случаем, пока мы все вместе, и еще раз поставим задачу.

В дверь постучали. Не дожидаясь разрешения, вошел знакомый капитан-морпех. По-свойски взял бутерброд и осторожно присел на краешек кровати. А подполковник продолжил начатый разговор:

— Остров на Курильской гряде. Живой вулканчик называется Сарычев[17], около полутора кэмэ высотой. Спрятать в такую горку можно не один свечной заводик. Учитывая морской фактор, логистику транспортную, можно продукцию забирать, что называется, прямо с конвейера. Японцы, им принадлежал остров до 1945 года, умело воспользовались его недрами и удачным расположением. Весь перерыли, построили всепогодный аэродром, провели обогрев верхней почвы за счет термальных источников. Строили не крепость, а межпланетный космический корабль. Странно одно — сдались без всякого сопротивления. Правда, перед этим все уничтожили, как русские войска на пути Наполеона.

Николай, воспользовавшись паузой в рассказе подполковника, решил блеснуть знаниями истории:

— Не случайно сразу после войны Трумэн предлагал Сталину уступить остров под военно-морскую базу США!

— То-то и оно! — поддержал подполковник. — Но Иосиф Виссарионович в ответ предложил отдать СССР один из Алеутских островов под такие же задачи.

— Молодец диктатор! — восхитился кто-то из спецназовцев. — И передали нам Алеутский остров?

— Никто никому ничего в итоге не передал, — снова показал свои исторические знания Николай.

Подполковник между тем продолжал:

— Есть разрушенный поселок. Раньше там жили пограничники. В 1954 году вулкан, молчавший с 1946 года, ожил[18]. Под лавой погибли шестнадцать погранцов. Он и дальше продолжал хулиганить. Замечено: извержение происходило всякий раз, когда там появлялись официальные исследователи.

«Не зря Папута предупреждает», — подумал про себя Николай, вспомнив, как доктор рассказывал о необычных способностях людей в период обострения психических заболеваний.

А подполковник уже приступил к рассказу о морских особенностях острова:

— Остров имеет всего одну защищенную от штормов глубокую якорную стоянку. В бухте Двойная. В западной части есть еще бухта — Айну, но мелководная. Кстати, айнов — местных жителей острова — японцы зачем-то выселили на остров Шикотан перед началом строительных работ. На востоке, в расстоянии 1,3 километра, соседний островок Топорковый. Небольшой, площадью в один квадратный километр. В нем скрывается своя загадка. Есть данные о подводном тоннеле, соединяющем все двенадцать Курильских островов. Нам поручено проверить достоверность разведдонесения о наличии подобного тоннеля. Вход в него нам известен. Там же может находиться старая японская лаборатория по разработке ядерного оружия. Да, факт подтверждается! Империалистическая Япония в сорок пятом готовила к применению против СССР необычное оружие. Скорее всего — ядерное. Наверное, здесь скрывается причина в непредсказуемой и беспричинной ядерной бомбардировке городов Хиросимы и Нагасаки. Отсюда и повышенное внимание американцев к нашему острову. В принципе, решение правительства о сдаче его в аренду американцам еще не принято, но вероятность большая. Наша задача провести, скажем так, разведывательный рейд по проблемным местам острова. Для очистки совести вышестоящих начальников. Подписание самого соглашения произойдет на Русском острове к вечеру завтрашнего дня. Так что времени у нас, сами понимаете, кот наплакал!

— Зачем американская форма, оружие? — добродушно спросил Баранов подполковника.

— Форма для конспирации, а оружие в целях собственной безопасности. Непрошеных гостей мы там ожидаем. К американской форме у «провокаторов» доверия как-то побольше, чем к российской.

— Не пойму, товарищ подполковник, зачем остров отдавать? Аляску и Берингов пролив продали, остров Медвежий в Норвежском море подарили, острова на Амуре китайцам передали. Никакого там тайного оружия и нет! Пришли к власти новые люди, вот и решили по-крупному подзаработать. Нефти и газа мало осталось, зато землицы российской предостаточно, — разгорячился Николай.

В это время висевший над головами динамик громкоговорящей связи подозрительно затрещал. Раздался хриплый голос старшего помощника: «Внимание экипажа! Прием топлива на борт корабля закончен. Приготовиться к выходу в море».

Все подняли взоры к потолку в надежде увидеть говорящую голову. Коричневый квадратный динамик ничуть не изменился. Из него снова раздался треск, и изломанный до неузнаваемости радиопомехами голос объявил: «Корабль к бою и походу приготовить! Швартовным партиям прибыть на ют! Командиру ракетно-артиллерийской боевой части заступить первым вахтенным офицером».

— Вот и поговорили, — обреченно выдохнул Николай, нехотя поднимаясь с койки.

В ходовую рубку[19] начали поступать по внутренней связи доклады командиров боевых частей о готовности техники и оружия.

— Диод стабилизатора качки перегорел! — неожиданно прокричал командир носовой артустановки.

Баранов понял угрозу, при волнении моря носовое орудие невозможно будет навести на цель.

— Даже Папута доложил об исправности средств защиты от оружия массового поражения, а моя боевая часть, лучшая на корабле, нагадила! — в сердцах чертыхнулся он, но, привыкший быть первым, сразу нашел нужное решение и нажал на кнопку вызова командирской каюты.

— Что там у тебя? — ответил командир.

— Плохи дела, Иван Сергеевич, диодная лампа у стабилизатора качки перегорела. Это значит…

— Твои действия, капитан-лейтенант? — перебил его командир.

— Разрешите сдать вахту старшему помощнику и лично купить диод. Рядом с «заправкой» есть радиомагазин. Тридцать минут времени?

— Давай, Баранов, одна нога здесь, другая там. Двадцать минут тебе! Время пошло!

В рабочей синей куртке с черными погонами и без пилотки Николай бросился с кормы на берег и поскакал в сторону КПП. Женщина-сторож боязливо отступила от дверей проходной, пропуская его в город. В неположенном месте он перескочил проезжую часть и в один миг очутился у входа в магазин «Радиотовары». Получилось удачно, нужный диод оказался в наличии, разве что недоставало рублей десяти. Пожилой мужчина в очереди заметил его волнение и спросил:

— Давайте одолжу, сколько не хватает?

Николай схватился за предложение, как утопающий за соломинку.

— Рублей десять. Забыл в каюте. Не рассчитал, — оправдывался он, как перед школьным учителем за невыполненное домашнее задание.

Протягивая металлическую десятку, мужчина заметил:

— Спешка делу помеха! — и по-отечески улыбнулся в подковообразные украинские усы.

Николай взял десятку с видом награжденного медалью «За спасение утопающего».

— Спасибо, отец. В море спешим. Спасибо. Добрый ты человек.

Крепко зажав в руках бесценную пластину, начиненную электронными элементами, он выскочил на улицу и тут же попал в кольцо патруля военной полиции во главе с красномордым подполковником в темно-синем прокурорском кителе.

— Почему воинскую честь не отдаете, товарищ капитан? Для вас приказ министра обороны не указ? — строго проговорил подполковник.

Николай прекрасно знал о новом приказе министра, обязывающем военнослужащих отдавать воинскую честь полицаям, судьям и прокурорам в форме. Но в то же время понимал — объяснять про экстренный выход корабля означает выдать военную тайну. Он полностью раскрывался в экстремальных условиях и в этот раз превзошел самого себя. Растопыренными пальцами правой руки ткнул в надутый живот подполковника, отчего тот громко ойкнул и отступил назад. Расчет на нестандартность действий оправдался. Сержанты-контрактники военной полиции остолбенели от такой наглости. Для них военный прокурор по авторитету был выше морского офицера. А у подполковника глазки растерянно забегали, в ту минуту он больше заботился о своем опрокинутом авторитете перед подчиненными сержантами, чем о справедливом наказании расхристанного моряка-офицера. Баранов, воспользовавшись заминкой, прошел между ними, как нож сквозь масло, и в доли секунд перескочил улицу с потоком машин. На всякий случай, для страховки, оглянулся. Рядом с подполковником стоял тот самый «добрый человек» с подковообразными украинскими усами, энергично жестикулировавший и не пускавший патруль в погоню. А Николай тем временем уже скрылся за спасительной проходной.

Заступив первым вахтенным офицером, он тут же позабыл про инцидент с военным патрулем.

Ветер утих, но моросил холодный октябрьский дождик, предвестник низкого давления, за которым обязательно последует штормовой воздушный фронт. В природе, как и в жизни, нет постоянства.

Корабль вышел на простор Амурского залива. Осторожно, будто проверяя стальной корпус на прочность. Свободные от вахт офицеры по традиции сгрудились на ходовом мостике, провожая взглядами родной берег. Их никто не провожал, разве что одинокая женщина на улисском пирсе, появившаяся там неизвестно для чего. Только один человек на корабле знал, кого она провожает. Баранов с жадностью человека, оставшегося в пустыне без воды, рассматривал ее лицо в морской бинокль. Совсем не мираж виделся ему, на берегу стояла Марина. Ее образ пропал так же неожиданно, как и появился.

Между тем прошли под «Русским мостом», быстро покидая пролив Босфор Восточный. Люди на корабле почувствовали океанскую зыбь Уссурийского залива, выражающуюся в затяжной килевой качке. С усилением ветра над поверхностью воды накапливалась энергия, готовая в любую минуту превратиться в шторм. Перистые облака, подгоняемые ветром, ускоряли свое неземное движение с запада на юг, словно пытаясь убежать от надвигающейся бури.

— Ход, на средний, — жестко прозвучала очередная команда в машинное отделение.

Бурун за кормой посерел от усилий винтов, отчего движение корабля заметно ускорилось. Никто на мостике не обратил внимания, как по загорелой щеке командира ракетно-артиллерийской боевой части скатилась крупная слезинка, то отступала тоска по любимой женщине, превращаясь в печаль.

Корабельная жизнь шла по плану боевой подготовки, который никогда полностью не выполнялся на базе. Распорядок дня отрабатывался минута в минуту. За час успевали то, что не смогли бы на берегу за неделю.

— Вахтенный офицер, заданная скорость? — проверил бдительность командир.

— 14 узлов, — весело ответил Баранов.

— Увеличить до двадцати, — приказал командир.

Вахтенный тут же прокричал в переговорную трубу, напрямую связанную с постом управления машинами: «Скорость в двадцать узлов!»

На какое-то время ходовой мостик затих в ожидании чего-то важного. Корвет выходил на свою крейсерскую скорость, наиболее экономичную по потреблению топлива и составляющую около 80 % от максимальной скорости. Рабочую атмосферу главного командного пункта прервал громкий доклад сигнальщика: «Прямо по курсу рыболовецкий сейнер семафором сообщает о пожаре на нашем корабле».

Находившиеся на мостике люди засуетились одновременно, выискивая признаки пожара. Вахтенный офицер заерзал первым, глубоко втянул в себя чистый морской воздух и не почувствовал дыма. Куринов инстинктивно озирался по сторонам, также не находя угрозы.

— Горит труба! — прокричал снова сигнальщик.

Все повернули головы в сторону кормы, где из трубы вырывались двухметровые языки пламени.

— Рыбак предлагает помощь и спрашивает, что с трубой? — снова доложил сигнальщик.

Взгляды четырех пар глаз уперлись в командира. В них сквозило требование отдавать приказы, действовать, и Куринов, угадав причину возгорания, дал ответ с присущим флоту юмором:

— Передайте на сейнер, ничего страшного, просто испытываем новый вид топлива. — И с удовлетворением отметил, как спало напряжение, моряки заулыбались.

На самом деле от резкого увеличения скорости загорелись новые форсунки на котлах, обильно покрытые заводской смазкой.

Наступило время вечернего чая, двадцать один ноль-ноль. Именно этот отрезок корабельного времени используется в виде психологической разгрузки уставших за день офицеров. Немногочисленные посетители кают-компании мирно чаевничали, наблюдая по телевизору за футбольным матчем. В этот момент «психолог» — старший лейтенант Будкин, красный, как вытащенный из кипятка рак, с шумом ворвался в кают-компанию.

— Рановато давление поднялось, товарищ старший лейтенант, — неодобрительно высказался по его внешнему виду заботливый доктор. — Что с вами будет, если еще с месячишко женщину не увидите?

— Вам шуточки, а мне шею намылят, — ребром ладони провел по горлу старлей. — Папута повесил боевой листок с сообщением о конце света. Завтра наступит, какой ужас! Ему, видите ли, об этом передал по воздуху сам проповедник, — негодовал внештатный корабельный «психолог».

Воцарилась понимающая тишина. Некоторые офицеры посмотрели на портрет адмирала Ушакова, единственного святого из моряков, и торопливо перекрестились. К странностям корабельного химика давно привыкли, но в море, знали, следует быть предупредительным и незлым.

Корабль продолжал следовать к острову Матуа с таинственным, не совсем понятным для экипажа заданием. Между тем осталось незамеченным прибытие на борт корабля еще двоих моряков, там, на топливном улисском пирсе: флагманского специалиста штаба флота по ракетно-артиллерийской части капитана второго ранга Гуревича и отпускника-контрактника, двадцатитрехлетнего Андрея Смирнова, который запрыгнул на «подножку» корабля в самый последний момент, прямо с уссурийского поезда.

В родном поселке горно-обогатительного комбината жизнь показалась намного хуже корабельной, потому и не дотянул до окончания отдыха. Все там походило на военный гарнизон. Завод не останавливался ни днем, ни ночью. График жизни родителей однообразен: семь рабочих часов, домашний сон, очередная смена. И перспектива одинакова для всех там проживающих — в сорок пять пенсия, отдых с бутылкой водки и ранняя смерть. Да еще вечный страх потерять работу, который хуже смерти.

А во рту привкус железа, напоминающий о правильном решении — порвать с той красно-болезненной жизнью. Красной — от выделяемого производством тоннами в течение года серного ангидрида, газа, от которого в городском саду в день его приезда буквально за одну ночь побелели красные розы. Люди искали защиты и не находили, потому и шли в церковь в надежде на Спасителя. Лично ему надоели постоянные причитания пятидесятилетней сестры его матери, тетки Оли, о черной магии и о бессилии человека перед злом. Вот Андрей как-то и предложил ей выговориться, спросив:

— А любовь может уничтожить черная магия?

— Перестань, какая любовь! — замахала руками тетка в сильном испуге. — От любви до ненависти — один шаг. Сегодня любишь, а сделал поперек тебя, и уже ненавидишь человека, которого вчера любил. Казалось, что любил, а сколько предательства! Только подушка да родная мать ближе всех. В любовь я не верю! А вообще, кому какая стезя начертана свыше. Не знает человек своего пути жизненного. — Бледное ее лицо вдруг порозовело, глубокие морщинки вокруг глаз разгладились. — Может, я эту любовь через себя не пропустила, потому так и говорю. Только Господь поможет, а не любовь!

Тетка Оля протянула Андрею маленький серебряный крестик и напутствовала: «Крест защищает человека! Носи его обязательно!»

Андрей, не поблагодарив, машинально положил крестик в карман рубашки.

Не менее странная встреча случилась и на обратном пути. В поезде «ГОК — Владивосток» проводница принесла чаю. Собралась уходить, но обернулась в дверях на единственного пассажира купе и стеснительно спросила:

— Не хотите приобрести лотерейный билет?

— Куплю, но вы гарантируете выигрыш?

Женщина испугалась и стала оправдываться:

— Не могу гарантировать. Наверное, вы ничего не выиграете. Нам дают билеты для распространения. Я не могу вам обещать даже одного рубля. — Она смотрела на него виновато и беззащитно.

— Вы так никогда не продадите ни одного билета. Посмотрите, как навязчиво рекламируют ненужные вещи фирмы и компании! А вы? Просите, извиняетесь. Сказали бы, выручка пойдет на детский дом. Вот тогда и купят, — попытался подсказать правила торговли Андрей.

Женщина молча забрала со стола лотерейный билет.

— Давай, давайте билет. Покупаю! — остановил он проводницу и, отсчитывая деньги, добавил: — Врать вы не умеете!

— Не умею, — честно и просто произнесла молодая женщина и присела на самый край полки. — До Владивостока поедете один. Билеты на «вертушки»[20] брать не хотят.

— А где вы учились, работали до того, как стать проводницей? — спросил Андрей, чтобы поддержать разговор.

— В школе гоковского поселка. Институт закончила, там и преподавала русский язык. А уже месяц работаю здесь. На три тысячи больше получаю, — буднично, как старому знакомому, ответила проводница.

Андрей заглянул в ее глаза, голубые, как светлые весенние воды. Только сейчас заметил веснушки на ее вздернутом маленьком носике, отчего захотелось поцеловать в заостренный кончик, но нашел в себе силы отвести взгляд.

В этот момент на глаза попалась надпись на алюминиевом подстаканнике: «1945–2017», а над ней выгравирован орден Победы и надпись — «Слава народу-победителю».

«Вот ведь как можно простыми цифрами и лозунгами ввести в заблуждение, — подумал он о нелогичности цифр, — как будто отсчет с начала Великой Отечественной войны идет с 1945 года по сегодняшний день. Воистину дорога в ад выстлана благими намерениями».

— Не правда ли, странная надпись? — прервал его размышления голос проводницы.

— Кажется, наше поколение начинает забывать о подвиге и жертвах тех лет, — покачал головой Андрей.

— Я не об этом. О влиянии слова на человеческое сознание, — потрогав пальчиком надпись на подстаканнике, сказала она. — «Сначала было слово», так говорится в Святом Писании.

— При чем здесь Библия и неверный текст на подстаканнике?

— Он может быть и умышленно искаженным, — загадочно ответила учительница-проводница.

На память о встрече у Андрея остался домашний адрес понравившейся молодой женщины.

Часть вторая. Добро и зло. День второй

7

Когда в Москве двенадцать часов дня, во Владивостоке девятнадцать вечера. Последний опережает столицу на семь часов.

В цепочке событий, связанных с продажей острова, особое место занимает сам факт законодательного освещения акта предательства. Корвет «Дерзкий» шел прямым курсом к острову Матуа, а Государственная дума в это время принимала решение о данной сделке, с последующим направлением проекта закона в Совет Федерации для окончательного утверждения.

Без интриг, подсиживания, сплетен невозможно представить жизнедеятельность любого аппарата. Они служат венами, по которым пульсирует кровь кабинетной карьеры. Михаил Новиков, двадцатипятилетний помощник депутата, интуитивно чувствовал такой пульс. Он и внешне походил на гончую. Высокий, худой, пружинистый, с огромными, ничего не выражающими голубыми глазами. Как «человек в футляре», только молодой и модно одетый. После института по протекции отца устроился в Государственную думу, где успешно освоил новые правила поведения. Внимательно слушал, собирал по крупицам информацию о своем шефе и порциями ему же вбрасывал свежие, часто придуманные новости. Депутат, чем дольше занимал публичные должности, тем больше стремился к самолюбованию. А мнение других о своей персоне ценил дороже всего. Такая тактика позволяла упреждать неприятности, но и вырабатывала в характере чванство к подчиненным, а к вышестоящим — угодничество. Качества, во все времена востребованные в среде политиков. В результате шеф-депутат продвигался по служебной лестнице и вскоре получил должность председателя Комитета Госдумы по сохранению в стране природных ресурсов. Михаил стал руководителем его секретариата. Казалось, разгадал тайную кухню государственной службы и был счастлив не столько высокой зарплатой, сколько положением. Он видел свое будущее в социальном достижении, успешной карьере. Ради такой цели для него не существовало преград. Примером успешности служил нынешний работодатель, в недалеком прошлом помощник влиятельного бизнесмена, в двадцать пять лет депутат Госдумы. Молва объясняла головокружительную карьеру ничем себя не зарекомендовавшего молодого человека удачной женитьбой на сестре своего прежнего начальника. У Михаила Новикова подобной возможности не имелось, зато была семейная династия. Его родители работали в школе. Почувствовав более выгодную стезю с меньшими трудозатратами, сын уже не желал идти по их стопам.

Сегодняшний день был особым для Михаила. Шефу готовились аргументы для пятиминутного выступления на заседании Госдумы, где обсуждался в третьем, последнем чтении проект федерального закона «О долгосрочной аренде (продаже) острова Матуа Курильской гряды иностранному государству». Следовало подыскать убедительные и емкие доводы, которые озвучит депутат ровно через два часа. Михаил давно уже их набросал и неоднократно обсуждал, но шефу чего-то все недоставало. Закон был крайне важен, и сегодня с утра «эксперты», прибывшие из Владивостока, помогали ему в этом. Оба опытные банкиры, но разного возраста. Степенный шестидесятилетний Пахомов и стремительный тридцатилетний Иван Кротов. Последний во многом походил на его шефа-депутата. Внимательный к начальству и резкий с подчиненными. Именно их довод о нерентабельности Курил для России составил основу выступления. А предложение американцев погасить большую часть российской задолженности западным банкам, по замыслу авторов продажи острова, общество обязательно поддержит. Михаил хорошо понимал финансовый интерес банкиров-посредников. За прохождение закона им платили огромные премиальные, такие, что прилично перепадало и Михаилу. За «сопровождение договора» он рассчитывал получить сумму, равную стоимости трехкомнатной квартиры в центре Москвы. Судьба острова и его история молодого карьериста не интересовали. Единственной проблемой являлось время. Он планировал на этой неделе купить путевку в Индию и скрыться на две недели в обществе молоденькой студентки из провинции, с которой недавно познакомился. Девчонки покупались на его презентабельный вид и подарки, горя желанием за чужой счет прокатиться на южный курорт. Вариант проверенный и безопасный. Да и не грех воспользоваться многие годы внедряемым потребительским сознанием, что все покупается и продается. Девчонки буднично продавали за недельную поездку на курорт свою честь, а политики — родную страну.

Михаил в этот раз надеялся удивить новую подругу своими финансовыми возможностями. Не обходилось и без мальчишеского бахвальства. Сделал на предплечье правой руки татуировку летящей пчелы, точную копию статуэтки, стоящей на столе у шефа-депутата. Тогда не знал настоящего обозначения данного символа! Жизнь, как ему казалась, удалась, и молодой человек жадно глотал ее, как куски непрожаренного мяса.

Деньги служили кровью общества, а должности — сердцем, ускоряющим их движение. Но сегодня привычная картина вдруг начала давать сбои один за другим. Выступлением шефа продолжили заниматься банкиры, а ему поручалось отнести на согласование в Совет Федерации проект еще не принятого закона. А потом принятый парламентом закон положат на стол президента страны. После подписи главы государства «проплаченный проект» станет нормативно-правовым актом. Михаил понес письмо к руководителю аппарата Совета Федерации. Через него сенаторов заранее ознакомят с «проектом». Ну, чтобы не было сюрпризов по поводу его голосования. Удивительно, в приемной его попросили подождать.

«Странно, срочный документ, через полтора часа голосование, а чиновник из Совета Федерации делает вид, что не предупрежден, — подумал и даже немножко расстроился Михаил, от нечего делать листая красочно оформленный журнал о поездках депутатов в регионы. Не то что текст, но и фотографии с официальными церемониями смотреть не хотелось. Одним словом, самопиар, граничащий с самодовольством. На стене, оклеенной желтыми обоями, мерцал экран телевизора, где крутилось очередное интервью с одним из многочисленных депутатов. Секретарша выключила звук. Собственное парламентское телевидение вещало само на себя. Мирную картину ожидания прервал звонок его мобильного телефона. На экране высветилось простодушное девичье личико. Михаил ощутил сильное волнение от того, что не сможет выполнить данное Нине обещание. Вечером они должны были идти в театр, а после премьеры он хотел повести ее к себе домой. Впервые. Сегодня пятница, и родители уезжали на дачу. От нетерпения встречи даже засосало в желудке. Нина просила прийти за ней пораньше, часа в три дня.

— Любимая, я перезвоню, вечер по плану, пока занят, — шепотом, боясь, что его услышит секретарша, проговорил Михаил.

— Заходите, — безразлично-презрительным тоном пригласила, наконец, секретарь.

До стола в конце длиннющей комнаты Михаил добежал, опередив вальяжно поднимающегося из кресла для приветствия лощеного начальника. Золотые запонки на рукавах с двойными манжетами блистали княжеским достоинством. Михаилу нужно было как можно быстрее подписать ничего не значащее для него письмо. Неспешно, показывая превосходство над торопящимся посетителем, руководитель аппарата первым протянул вялую руку. Михаил с силой пожал сложенные лодочкой кончики пальцев. В ответ начальник брезгливо их отдернул. Так здороваются люди, страдающие манией преследования, испугать которых можно только одной угрозой — отобрать должность.

— Михаил Михайлович, вас предупреждали о моем приходе, завизируйте, пожалуйста, письмо, — скороговоркой, боясь получить отказ, проговорил Миша Новиков и угодливо наклонил туловище в сторону чиновника. Про себя же позлорадствовал: «Куда ты денешься, подпишешь. Знаем, скоро шестьдесят пять, боишься, продлят ли. И чего старики так цепляются за должности? Я бы на их месте наслаждался отдыхом да катался по заграницам с молодыми любовницами». Действительный государственный советник, сюда относилась и должность начальника аппарата парламента, получал солидную зарплату. Михаил же считал несправедливым подобный подход. По его мнению, следовало бы платить больше молодым, а к старости постепенно зарплаты понижать с утратой возможностей и естественным снижением потребностей.

Михаил Михайлович, его тезка, вдруг повел себя непредсказуемо:

— Молодой человек, я не могу поставить визу на данном документе, тем более принять его без положенной процедуры.

— Как? — воскликнул Михаил, будто у него отобрали на проходной госдумовский пропуск-вездеход. — Вас же предупреждали!

— Извините, не могу нарушить свою же инструкцию, — театрально развел руками хозяин кабинета, ослепительно блеснув золотом запонок, — нет визы руководителя моего секретариата.

Михаил выскочил из кабинета с настроением человека, которому плюнули в тарелку. Секретарь, дама тех же лет, что и ее начальник, встретила помощника депутата высокомерно и всем своим видом давала понять — «запомните, молодой человек, не аппарат для слуг народа, а депутаты для аппарата». Была у нее одна приметная особенность — постоянный коричневый загар зимой и летом, да кокетливая обувь. Злые языки поговаривали, что «стоят ее туфельки очень дорого, а меняет она их по два раза на день». Дама минут десять вымучивала письмо, пытаясь придраться к тексту или хотя бы к оформлению. Не найдя ничего криминального, поставила нужную визу на обратной стороне документа, и Михаил со всех ног рванул снова к кабинету Михаила Михайловича за получением требуемой подписи.

Довольны остались обе стороны: Михаил Михайлович, надеющийся за свою подпись получить от президента «индульгенцию» еще лет на пять, и креативный начинающий аппаратчик Мишка Новиков, мечтающий о свидании с девушкой, куда и сбежал с чувством выполненного долга.

8

Опять разрыв событий, вызванный объективной причиной, разницей во времени между Москвой и Владивостоком.

Чуть раньше — Владивосток, там солнце восходит первым. 15.00 того же дня. Госдума вот-вот примет закон о продаже острова, а командующий Тихоокеанским флотом уже направил корвет «Дерзкий» под командованием капитана третьего ранга Куринова к острову Матуа. Именно это событие, как надеялись отдельные патриоты в правительстве во главе с начальником Генерального штаба, сорвет сделку по продаже земли русской. Появляются новые действующие лица на пути к добру и злу!

— Уменьшите скорость, — вежливо обратился к водителю Моисей Вишневедский. «Тойота» представительского класса с дипломатическими номерами медленно катилась по двадцатитрехтонному вантовому мосту в сторону Русского острова. Военный атташе США в России залюбовался красавцем корветом, величественно выходящим из-под «Русского моста» в сторону океана. Его обтекаемая стальная форма, непроницаемые кожуха — укрытия антенн, хищные трубы торпедных аппаратов вдоль надстроек на палубе и две артустановки на корме и носу напоминали корабли его страны. Увиденное означало одно — новейшие технологии защиты корабля русскими успешно освоены.

Корабль, обходя стоящие в бухте на якоре огромные морские контейнеровозы, пузатые рыболовецкие плавбазы и приземистые морские танкеры, уверенно шел в сторону океана. Величественность морской картины дополнялась красотой трехэтажных домов, точками светло-коричневых чаек, примостившихся на скалистом берегу бухты Патрокл.

— Не отнимешь у русских стремление к масштабности, — с враждебностью и нескрываемой завистью провожал удаляющийся в вечернюю дымку военный корабль атташе. Подобное чувство, как злой демон, побуждало его к действию, соревнованию.

Шофер увеличил скорость с приближением берега. Вишневедский с интересом наблюдал за сохранившейся батареей старинных орудий, расположенных под массивными опорами величественного моста.

Водитель, обратив внимание на любопытство иностранца, пояснил:

— Раньше здесь располагалась крепость, защищающая город. Представляете, 16 железобетонных фортов и 50 береговых батарей! На их месте построили гостиницы, яхт-клубы и городок Дальневосточного университета, где и находится место проведения встречи глав государств.

Малоэтажные здания студенческих кампусов походили на сбегающие к морю стайки коричневых птиц. Их бег заканчивался у подковообразного залива, на берегу которого располагались приземистые спортивные площадки, стадион и два узеньких пирса.

Пришла на память первая поездка на остров. Тогда, в начале девяностых, в закрытом еще Владивостоке располагались до двух десятков всевозможных воинских частей. Военизация скалистого участка суши была доведена до предела. Целью той прошлой вылазки служил интерес к сверхсекретному подразделению Тихоокеанского флота, где обучали советских моряков на манер «американских морских котиков». Тогдашний военный атташе, вручая разовый пропуск молодому разведчику Моисею Вишневедскому, пошутил:

— Открытия давно сделаны, и главное из них — пророчество, кто захватит Русский, тот и возьмет Владивосток. Без боя. Потому и укрепляли остров. А кто противится пророчеству, на том оно и сбудется! — неожиданно завершил напутствие атташе Джон Стронг. Еще в те далекие времена советской перестройки к нему прикрепилась кличка «рыжий лис». Его хитрости и изворотливости не было предела. Как смог достать пропуск на сверхсекретный объект, да еще для разведчика другой страны, до сих пор оставалось для Моисея загадкой.

Советских боевых пловцов тогда изучить не получилось, а сегодня в этом и нет необходимости. Зато успел разобраться в их отличии от американских «морских котиков»[21], по-простому — спецназовцев.

В штатный состав русских пловцов входили только офицеры и прапорщики, в основном — контрактники. Народная молва приписывала им робингудовские истории. Например, в начале девяностых, когда первый губернатор Приморья приехал уговаривать моряков расформировываться и отдать военную землю под коттеджи «новым русским», ему для порядка выбили зуб. Обошлось без последствий, но землю все равно продали. Только ее цена выросла в несколько десятков раз. Русские, похоже, знали о пророчестве и особо ему не противились.

Между тем машина остановилась у стен старого храма, который оказался воссозданным мужским монастырем. Моисей стоял и не мог поверить в чудесное превращение. Из приспособленных раньше под казармы церковных построек выросли чистенькие, уютные кирпичные здания трапезной и основного одноэтажного храма. Он вспомнил, как двадцать пять лет назад разглядывал в бинокль похожие на барак те же самые здания. Именно в них располагалась специальная морская часть, цель его первого служебного задания в новой России.

— «Свято-Серафимовский православный мужской монастырь», — прочитал надпись в виде старославянской вязи над приземистыми каменными воротами и беспрепятственно вошел в безлюдную церковь.

Под сводами храма летала птичка, напрасно искавшая выход, так как все двери и окна были закрыты.

«Человеку так же трудно вырваться из привычного, обыденного, устроенного, — подумал Моисей. Правда, в неволе птица умирает, а человек — ничего, живет, приспосабливается».

Он внимательно осмотрел рисованные на штукатурке сценки из Святого Писания. Моисей всегда с интересом изучал культуру противника, давно сделав вывод, что именно культурная среда является основным оружием для обеих сторон: жертвы и завоевателя, и искренне верил, в духовно-нравственных традициях нации скрывается тайна ее величия и гибели. Американец с польскими корнями гордился своей исторической Родиной. В то же время считал, что именно национальные черты поляков помешали ей стать полноценной империей. В Средние века польское королевство захватило Московское государство, но долго на высоте величия, завоеванного силой оружия, не удержалось. Всему виной торопливость, бахвальство и беспринципность, жажда богатства польской шляхты. Ставила она свои интересы выше народных, вот и проиграла.

«Тайна, — продолжал рассуждать Вишневедский, — может скрываться в совсем не случайно залетевшей под своды храма птичке. Она своя и чужая одновременно. Но тварь-то божья, как и человек! Изгонять ее не стоит. Стоп. Изгонять, изгой. Противоречия. В них скрыт важный смысл. Изгоя, отверженного от одних, нужно обязательно принять, и он за такой шаг будет вечно благодарен. Все равно, что использовать меньшинство против большинства. Обоснование всегда найдется. Была бы цель!»

Последнее время Вишневедский усиленно изучал тему отступничества в православии и сделал для себя приятное открытие — в этой стране бунтарство в крови народа. Потому дольше всех других государств здесь существовало крепостничество. Царизм боялся своего народа и держал его в узде. То же самое делали и последующие «государи». Дух народной свободы коверкался от страха и приобретал причудливые формы защиты. Люди пытались сохранить частичку своего «я», уходя в секты, партии, движения, уезжали в новые земли и страны. Религиозный оппортунизм являлся «ахиллесовой пятой» православия, считал Моисей и, пытаясь на практике реализовать свою теорию, интенсивно общался с представителями подобных сект. Наиболее интересным оказался Илия Санаксарский, проживающий под Владивостоком. Прирожденный авантюрист и вожак, как ни странно, человек здоровый психически, Илья Воронков присвоил имя преподобного Русской православной церкви Феодора Санаксарского[22] и пророчествует.

Вишневедский неоднократно направлял ему благотворительные взносы, покупая предрасположенность главы секты и помня традиционное правило всех разведок — надо столкнуть интересы людей и они сами за тебя решат проблемы третьей стороны. Моисей ожидал скорейшего конфликта секты с существующей властью.

Русские не стали противиться, без помощи внешних врагов выгнали своих же военных с острова, а от офицеров-спецназовцев откупились! Остров из крепости русского духа превратился в место проведения международных встреч, тусовок местных и международных богатеев.

«Вот, значит, что имел в виду хитрый атташе!» — вспомнилась давнишняя встреча в американском представительстве и высказывания тогдашнего начальника о пророчестве. Догадка обожгла — он побывал здесь до него, в этом суперсекретном логове советских спецназовцев, потому и предупреждал о бесполезности новых открытий! Чертов «рыжий лис»! Почему же старец Илия Санаксарский слово в слово за Стронгом повторяет смысл пророчества? Напрашивалось предположение о давней связи этих людей. Но как, где и когда они могли познакомиться?

Разведчик чувствовал, что нащупал главное звено в цепи событий: Стронг и старец Илия. Пока он не мог объяснить данную связь, но понимал ее важность!

Восхищение и зависть к успехам своего начальника переполняли больше, чем свежий морской воздух с Уссурийского залива. Именно «рыжий лис» Джон Стронг инструктировал его в Вашингтоне перед поездкой сюда, на важное правительственное мероприятие. Правда, за спиной шефа обзывали не «рыжим», а «облезлым», от огненной шевелюры уже ничего не осталось, «лис» бесперспективно состарился.

Моисей не заметил, как покинул храм и оказался рядом с машиной…

Сегодня Вишневедский последний раз осматривал перед важной встречей помещение саммита, соблюдая необходимые формальности своей должности. На мероприятии не ожидалось сюрпризов.

Проехав мимо одетых в черные рубашки с оранжевыми повязками охранников, остановились у основного здания. Его чинно приветствовала администратор, одетая в строгий стильный костюм.

«Красивое женское лицо», — с грустью отметил Моисей, вспомнив, что больше полугода не видел жены и детей. Одноэтажный коттедж следовало давно перестроить, но деньги уходили на учебу детей. Сейчас стало легче, оба сына учились недалеко от дома, в Портленде.

Он давно мечтал капитально обновить ставший тесным родительский дом и надстроить второй этаж для семьи старшего сына, который совсем недавно женился. Ему хотелось в старости жить с детьми и нянчить внуков, а не продавать родовое гнездо и уходить умирать в социальную городскую квартиру.

Вишневедский уверенно шел к цели, которая находилась прямо перед ним. Желанное место начальника русского отдела военно-морской разведки Пентагона обещано, и не кем-нибудь, а самим Лисом. Новая должность гарантировала осуществление личных планов. Оставалось выполнить одно условие — подписать аренду на двадцать лет острова Матуа. Двухэтажный коттедж на берегу залива Мэн — предел мечтаний — был совсем рядом. Отсчет шел на часы, до вечера следующего дня! Важным являлось доверие, оказанное именно ему, а не кому-то другому. Ничтожный клочок суши на краю океана становился делом всей его жизни.

И все же приезд Вишневедского на место проведения саммита служил лишь прикрытием для другой, более важной для него встречи. Речь шла о Брайтинге, в прошлом американском подданном и командире сторожевого катера береговой охраны. В России он сделал головокружительную карьеру, но не являлся агентом спецслужб.

Встреча по традиции носила открытый характер и проводилась в присутствии третьей стороны. Так было безопаснее. В этот раз сценарий ломался на ходу, и Моисей впервые занервничал. У Брайтинга, в преддверии саммита, выведывал передвижение флота. Оба понимали опасность игры, но риск оплачивался звонкой монетой.

Брайтинг ожидал в уютном офисе молодежного сбербанка, на втором этаже огромного полупустого здания студенческого кампуса, в компании молодой женщины с точеными коленками, которая буквально наслаждалась разговором с капитаном первого ранга. Со стороны они походили на актеров, тщательно подобранных для роли в любовной мелодраме. Оба высокие, холеные, породистые. Судя по дружеской компании, ничего не предвещало беды.

После теплых приветствий Брайтинг представил женщину:

— Света, директор здешнего финансово-кредитного учреждения. В ее нежных руках находятся скидки по вкладам, кредитам и другой необходимой наличности.

— Дорогой друг, — включился в игру Вишневедский, — при этом у каждой хорошенькой женщины имеются заветные желания?

— О, конечно! — воскликнул Брайтинг и пленительно посмотрел на Свету.

По его мутному взгляду Моисей понял: товарищ не в любовных отношениях с подругой, но стремится к их созданию. Было бы непозволительной роскошью не использовать начинающуюся интрижку в своих корыстных целях. Мимо такого классического случая вербовки Вишневедский пройти не мог. Для приличия сделав продолжительную паузу, он величественно достал из нагрудного кармана модного шерстяного костюма конверт с полосато-звездным флагом и положил его посередине столика, наблюдая, кто же первым не выдержит и полюбопытствует о его содержимом. Женское стремление к запретному оказалось сильнее мужского.

— Совершенно правильно, милая дама, — поощрительно заговорил Моисей, — именно вам предназначается приглашение на завтрашний прием после проведения саммита от имени президента Соединенных Штатов Америки здесь.

На самом деле он хотел вручить его своему другу.

Брайтинг оценил жест товарища и ответил с присущей только ему важностью:

— Вы телепат, Моисей! Вы больше, чем разведчик! Как могли угадать мое желание быть вместе на фуршете именно с самой красивой девушкой Владивостока? Всего лишь два часа назад мой корабль готовился выйти экстренно в море под большим секретом. Очень большим!

Последние слова бывшего гражданина США напрягли слух атташе до такой степени, что он услышал предсмертное жужжание осенней мухи на спинке соседнего кресла, но сохранил обладание до конца и ничем не выдал дикого желания узнать тайну Брайтинга. Ни о чем не подозревая, капитан первого ранга не спеша отпил из кофейной чашечки горького «американо», презрительно посмотрел на донышко чашки, опрокинул остаток кофе в жилистый рот и произнес:

— Придумали послать мой океанский крейсер на какой-то зачуханный остров! Есть для такой работы «морские собаки», корветы. Не чета быку бодаться с теленком. Все же убедил командование. Послушались старого морского волка, оставили нас на обеспечение саммита.

— У зачуханного острова есть название? — не вытерпел атташе.

— Матуа, — машинально ответил Брайтинг.

У Вишневедского от осенившей догадки вспотели ладони — наблюдаемый только что с «Русского моста» корвет и был той самой «морской собакой»!

Взяв себя в руки, уняв нетерпение, Моисей еще с полчаса любезничал с дамой и веселил товарища. Лишь в семь часов вечера сообщил о важной новости в нью-йоркскую штаб-квартиру «рыжего лиса» и только тогда расслабился, выпив одним залпом полстакана неразбавленного «чиваса». Он выполнил часть своей миссии, отследил передвижение русских и своевременно предупредил об этом вышестоящее начальство. Горячий, обжигающий руки шарик начинающихся проблем удачно отброшен в другие руки. Не зря он считался хорошим теннисистом.

9

В отличие от капитан-лейтенанта Баранова, подполковник армии США Вишневедский обладал способностью мгновенного сопоставления событий, обостренным чувством зависти к успехам других людей. Объединяло героев настоящей истории умение максимально собираться и находить выход из экстремальных ситуаций. Но, имея польские гены, Вишневедский был склонен к заносчивости и переоценке своих способностей. Однако не закончился еще и второй день повествования, а случай представился именно американскому разведчику переиграть российских чиновников.

Покой для военного атташе оказался кажущимся. Ровно через час проснулась чутко дремавшая машина американской разведки. По закрытой связи пришел приказ, требующий от своего высокопоставленного агента принять все возможные меры по выяснению названия и проекта корабля, следующего к острову. Вишневедский выругал себя за торопливость. Посиди он подольше с Брайтингом, не пришлось бы возвращаться к нему с уточняющими вопросами.

Разведчик решил схитрить и позвонить по мобильному телефону Брайтинга, используя фактор внезапности и открытости. Другого пути к источнику необходимой информации просто не существовало. Шифроваться не было смысла, все отслеживалось и прослушивалось. Стрелки на часах приближались к девяти вечера. Для доклада в «центр» оставался всего час, а до саммита — ночь и первая половина следующего дня. Он поднял жалюзи и долго смотрел на дождь, заливающий безлюдную улицу, явный признак надвигающегося на город циклона. Власти уже объявили обычное для приморского города штормовое предупреждение. Наконец, прикинув возможные последствия телефонного разговора с российским командиром, Моисей набрал нужный номер. По сообщению о переадресовке звонка интуитивно определил место нахождения Брайтинга. Так обычно происходило, когда тот был на корабле. Мобильный телефон в целях безопасности на боевых русских судах разрешалось иметь только командиру. Следовало подождать ответа.

Скоро напряженную тишину разрядил резкий и звучный хлопок осеннего грома. Дождь усилился, грязные потоки побежали по крутому спуску коричневого тротуара. Именно в этот момент заиграла свирелью трубка мобильного телефона, а на экране показался значок неопознанного адресата.

— Военный атташе Соединенных Штатов Америки слушает, — скрывая заинтересованность, безразличным голосом сказал Вишневедский.

— Моисей, подтверждаю свое присутствие завтра на приеме посла. С командованием вопрос согласован. Все о’кей, — начальствующим тоном проговорил Брайтинг.

— Ты мне не назовешь имя сегодняшней собаки? Ну, той, что лучше тебя плавает в море, — как можно равнодушнее спросил Вишневедский. По молчанию Брайтинга почувствовал непонимание вопроса, скрытого за конспирацией, и пояснил: — Понимаешь, щенка мне подарили. Имя ему звучное ищу. Подскажи?

Он уже начинал злиться на тугодума Брайтинга, но не терял надежды на его способность соображать. Неужели он не понимает, что просто так, на ночь глядя, разведчик другого государства звонить командиру военного корабля не будет!

На самом деле Брайтинг сразу же сообразил, куда клонит американский друг, и ответил:

— Назови собачку «Знойной». Если сука. А если кобелек, то «Дерзкий». Да не забудь пригласить меня на именины щенка!

— Будет сделано, кэп! Ты не представляешь, как мне дорог подаренный щенок. Его присутствие здесь, в России, напоминает о моей семье.

— О’кей, — грустно прозвучал голос на другом конце телефона и пропал.

«Скучает о малой родине. Так ему и надо, — сообразил Вишневедский. — Обязательно доложу руководству о неоценимой помощи от заблудшего сына, погнавшегося за деньгами и карьерой на другой конец света».

Он не осуждал Брайтинга за переезд в новую страну. В Америке презирают неудачников и бедняков, а таких авантюристов, как Брайтинг, ставят в пример. Нажива и деньги оправдывают любой поступок. В обществе царят законы продажи и покупки. Каждый шаг имеет свою цену. Патриотизм также не является исключением из общих правил. Брайтинг выполнил просьбу разведчика не из-за пресловутого патриотизма, а по причине последующей за этим оплаты.

Атташе сверился с картотекой, где имелась классификация российских кораблей. Значился в ней и корвет «Дерзкий» во главе с командиром, капитаном третьего ранга Иваном Куриновым. Шифртелеграмма, не задерживаясь, ушла по назначению в «центр».

«Вот и еще одну задачку выполнил», — радуясь своей находчивости, потирал вспотевшие ладошки разведчик. С другой стороны, он старался играть на опережение. Звериным чутьем идущего по следу жертвы хищника определил главную опасность завтрашнего мероприятия — высадку на Курильский остров русского десанта. Как показали дальнейшие события, предугадал действия противника по срыву договора аренды. Догадка родилась на подсознательном уровне, и фантазия его совсем разыгралась. Чудилось, как русский десант устанавливает на острове неизвестное оружие и готовится к бою с американским флотом. Он, Моисей, подполковник армии США, десантируется на побережье в легком водолазном костюме. За ним из штормового моря появляются «морские котики». Они готовы дать жестокий бой русским, окопавшимся на острове Матуа.

Очередной разряд грома вернул в реальность. Моисей понимал, что в проводимой операции выполняет функцию соглядатая за одним из участников проекта, русским флотом. Используя природную интуицию, опыт и знания разведывательной работы, он решил проявить разумную, на его взгляд, инициативу, выяснить, есть ли на русском корабле люди, работающие на американскую разведку. Интуиция подсказывала, такое возможно. Через них узнать истинную цель выхода в море корвета «Дерзкий». Задача, на первый взгляд, глупая и заведомо неосуществимая. Нужно было знать Моисея Вишневедского! Своего не отдавал и просто так из рук ничего не выпускал. Русских считал чудаковатой нацией, а их доброжелательность и гостеприимство — признаком ущербности. Для него всегда было странным, как можно прийти в гости без своей бутылки и закуски? А русские так поступали! Хозяин кормил, поил и потчевал званых и незваных гостей. Расточительство и безалаберность. Совсем другое поведение у американцев: пришел со своей бутылкой и пей из нее, пользуя лишь посуду хозяина! Расчет, порядок и независимость!

В силу ограниченности времени Вишневедский начал действовать немедленно. Никого не предупреждая, забрал посольскую машину, чтобы выехать в поселок Прохладное к старцу Илие. Религиозный отступник был его последней надеждой. Моисей же ни секунды не сомневался в наличии на корабле сторонников учения «Илии Санаксарского», потому как несколько раз видел военных моряков у того в гостях. Пришло время вернуть старцу должок за многолетнее спонсорство.

Атташе хорошо ориентировался в поселке, до которого доехал быстро. Всего-то 36 км через низководный мост, соединяющий Владивосток с полуостровом Де-Фриз. Сорокапятилетний крепыш в рясе и с небольшим восьмиконечным крестом на черной тесемке встретил его на крыльце молельного дома. В большой полутемной прихожей толпились люди. В воздухе пахло ладаном и тлеющим воском. Старец величественно следовал хорошо известным ему курсом. Иногда на пути возникали человеческие тени. Он протягивал в их сторону руку, они беззвучно припадали к ней губами и так же незаметно, как появлялись, исчезали. Так они дошли до задернутого зеленой материей дверного проема. Сопровождавшее атташе таинство продолжилось в комнате-трапезной. Молча сели за накрытый закусками стол. Илия привстал и троекратно перекрестился двумя пальцами правой руки, поклонясь в сторону иконы с горящей лампадкой[23].

— У нас праздник, 27 октября день Святой Парасковии, — ласково объяснил скопление народа Илия. — Впрочем, путника прошу к столу.

Он разлил в запотевшие рюмки из маленького графинчика водку. Моисей, в свою очередь, поставил на стол пузатую бутылку шотландского виски. Хотел по американскому обычаю открыть принесенную бутылку и налить себе, но опоздал, рюмку уже заполнили водкой. Илия в это время правой рукой зачем-то убирал крест в левый кармашек рясы.

— За праздник, — коротко, по-военному приветствовал он гостя, поднимая рюмку.

Молча выпили. Затем еще две рюмки. После чего завязался разговор, прикрытый атмосферой совсем не праздника, а тревоги и тайны.

Первым приступил к выяснению ситуации хозяин дома, как обычно дипломатично и издалека:

— В такую погоду хороший хозяин и собаку не выгонит, ладно, у нас праздник. На завтра обещан шторм в море, так что погода точно с катушек сбилась! Никогда раньше в начале октября циклоны не приходили, а лето какое в этом году было? То жара, то град! В языческой летописи Руси, «Велесовой книге»[24], сказано ровно о нашем времени. Будет за грехи человеческие конец света. Ждите. Скоро, — скороговоркой, монотонно, словно читая молитву, вещал старец.

Вишневедский не приветствовал проповедуемое течение, да еще свидетельствующее об исключительности славянской нации. Якобы именно русские создали первую на земле цивилизацию, которая называлась Гипербореей. Туманная и неправдоподобная теория, исповедуемая поклонниками Илии, таила в себе опасность для американского народа, подрывая его веру в исключительность англо-американской нации. Но игра с «дикарями» увлекала. К тому же поддерживалась начальством и хорошо оплачивалась. Считалось удачным держать своего агента в логове русского национал-славянизма, именно так обозначалась «группа Илии» на разведкартах ЦРУ.

Атташе важно было не потерять поступательного движения своего расследования. Стрелки часов опасно приближались к глубокой ночи. С утра завтрашнего дня ему уже некогда будет заниматься шпионскими разборками — этикет официального лица требовал нахождения в составе делегации правительства США до самого момента подписания соглашения. По плану, ключевое мероприятие произойдет в пять часов вечера. Вишневедский пошел ва-банк, без предварительной подготовки:

— Дорогой Илия, в столь поздний час решился вас потревожить с наиважнейшим для меня делом. Не могли бы поделиться информацией об офицерах-моряках, сторонниках вашего учения? В моей просьбе отсутствует корысть. Ничего личного, кроме интересов моей страны.

Илия совсем не по-старчески распрямил плечи. Вишневедский впервые услышал, как под рясой раздался звук, похожий на скрип мокрой резины. То хрустнули застоявшиеся мышцы.

— У корысти всегда рожа бескорыстна! — изрек Илия.

Разведчик пропустил обидный упрек. Не взял ракеткой мячик противника, заведомо летевший за штрафную полосу, а сказал:

— В случае такой поддержки мое правительство окажет очередной благотворительный взнос на развитие вашей неправительственной организации.

Говорил и осторожно наблюдал за реакцией собеседника. В ответ «старец» повел плечами, издав знакомый резиновый звук, отчего из нагрудного кармашка выпал крестик. На лету поймал его и осторожно уложил на место. Атташе отметил завидную реакцию старика. Наступило затишье, длившееся около трех минут. Илия неторопливо разлил водку по рюмкам и кивком седой головы предложил выпить. Водка сначала обожгла пересохшее горло, а потом развязала язык.

— От денег не откажусь и не буду ломаться, — заговорил, наконец, «старец». — Для развития наших филиалов в Приморье необходима сумма в полмиллиона долларов. — Аппетитно прожевав гусиную ножку, он вытер масляные руки о белоснежную скатерть и изрек: — Сначала деньги, а затем информация!

Вишневедский потной рукой налил себе из принесенной бутылки «чиваса». Не дожидаясь приглашения и тоста, выпил залпом. Затем так же молча достал из внутреннего кармана костюма чековую книжку. Подумав с секунду, черкнул шариковой ручкой по ценной бумаге и протянул оторванный листок хозяину дома. Увидев, как небрежно и презрительно Илия посмотрел на переданный чек, уточнил:

— Выписал половину суммы, двести пятьдесят тысяч долларов. Остальные — по результату.

В эту минуту им не могла прийти в голову мысль, как дешево стоит измена, но при этом невозможно измерить цену последствий предательства. Сумма, полученная Илией, составляла как раз стоимость одной полной заправки топливом корвета «Дерзкий».

— Хорошо, — так же небрежно ответил «старец» и положил чуть смятый чек в кармашек рясы, где уже был спрятан крест. — Перейдем к делу прямо сейчас! Назовите интересующую воинскую часть.

— Корвет «Дерзкий», — не сказал, а выдохнул разведчик и уставился в скрытый бородой рот священника. Боялся отказа, как ребенок пугается первой молнии.

— Капитан-лейтенант Папута! — твердо проговорил Илья.

— Что Папута? — не ожидая столь быстрого ответа, переспросил атташе.

— Фамилия офицера, служащего на «Дерзком», — пояснил Илия. — Именно данный корабль интересует правительство США?

Моисей от такой осведомленности сектанта покачнулся на стуле. От удивления его белесые брови поднялись, а коричневые глаза округлились.

— О’кей! Очень хорошо! Можно ли на него выйти прямо сейчас?

Илия, не моргнув глазом, утвердительно кивнул в знак согласия и предложил последовать за ним.

В темной комнате сразу же бросилось в глаза свечение, позволяющее свободно прочитать названия стоящих на полке двух книг — «Пирамида по оседланию дракона» и «Роза мира». Моисей слышал, китайские мудрецы создали учение о потоке информации, который улавливается на большом расстоянии, и дали ему мудреное определение — «оседлать линию дракона». Вторую книгу ему уже приходилось читать раньше. Что-то из области фантастики про параллельные миры и борьбу их правителей за человеческие души.

Илия осторожно вращал круглую ручку старинного приемника, ища в эфире особый сигнал. Наконец остановил ручку и объяснил:

— Настраиваюсь на космический сигнал. После чего попытаемся поговорить с интересующим вас офицером.

От увиденного у Моисея отвисла губа, а во рту появился привкус пересоленного томатного сока. Тихо жужжавшее синеватое свечение действовало как раздражитель, вгоняя в тревогу, несмотря на понимание творимого перед ним обмана. Знал, никакой телепортации не существует, а связь на расстоянии происходит на основе магнитного поля Земли. Вера в необычное победила здравый смысл. Такое возможно с людьми, живущими в зоне постоянного риска.

— Человек видит действительность так, как ее ощущает мозг, — заметив беспокойство гостя, проговорил Илия ясным молодым голосом.

Он зажег свечи по стенам комнаты и принялся креститься, сопровождая физические действия бормотанием молитвы на непонятном языке. Моисей понял, таким образом вызываются духи. Слышал об этом в одном из музеев индейской резервации, когда шаман вызывал духа, поэтому не удивился загоревшемуся от руки Илии синему экрану небольшого компьютера. Появление современной техники утвердило в возможности связи и объясняло хитрости Илии. Что только не вытворял с экраном новоявленный волшебник. И обнимал, и целовал, и замахивался руками, но изображения не было. Моисей понимал безрассудность эксперимента, вместе с тем водка усилила свое волшебное действие на сознание разведчика. Постепенно расслабляясь, он уже начинал верить в возможность увидеть на экране далекого и неизвестного офицера корабля.

Между тем «старец» продолжал нудно взывать к экрану, и, как ни странно, на нем все же появилась картинка в виде расплывчатого человеческого лица. Размытый синевой силуэт сообщил сенсационную для Вишневедского новость. Захлебываясь собственной мыслью и опасаясь не успеть, он кричал скороговоркой с экрана: «Корабль идет к острову Матуа. Пророчество сбывается, именно я должен остановить приспешников сатаны перед входом в алтарь нашей веры».

Атташе бросал изумленные взгляды на отца Илию и не получал объяснений происходящим на его глазах чудесам, когда без спутника связи происходило общение с человеком, находящимся за многие морские мили, в режиме настоящего времени. Моисей все еще продолжал сомневаться в реальности происходящего, но только до тех пор, пока «силуэт» не выдал следующую сенсацию: «Видел слуг дьявола, их четверо. С собой необычное оружие, что мы видели на картинке фашистской «Ананербы». Немцам не удалось воплотить страшное оружие, с помощью которого хотели управлять человечеством. Я его видел у них в руках. На рукавах их курток нашивка «военно-морская служба США по борьбе с техническими средствами».

В эту минуту Моисей окончательно уяснил, что «рыжий лис» переиграл его. Воспользовался его информацией и внедрил своего агента именно на нужный корабль русских. Иначе откуда там военно-морская разведка США? Хотя вряд ли такое возможно, слишком мало времени на осуществление сложнейшей задачи оставалось у Лиса.

«Вот и нашелся ответ на тайну быстрой карьеры в советской России Джона Стронга», — придя в себя и холодея от открывшегося секрета, думал Вишневедский. — А Илия — тайный и давнишний агент Лиса, иначе откуда они знают о пророчестве про Русский остров и повторяют его друг за другом, слово в слово: «Кто захватит остров Русский, тот и возьмет Владивосток. Без боя. А кто противится пророчеству, на том оно и сбудется»! Моисею вдруг открылся тайный смысл предупреждения — чтобы захватить Приморье, нужно занять остров Русский, но противиться этому будет только одна сторона. Сами же русские! На них и сбудется пророчество, а значит, и желание никому не отдавать эту землю. Но он не верил в лжеучения!

10

В это время в здании штаба Тихоокеанского флота, несмотря на поздний час, командующий разбирал многочисленные письма. Дошла очередь до жалобы военного прокурора. Красочно, несмотря на сухой юридический язык, описывался состав преступлений, совершенных офицерами корвета «Дерзкий». Чем дольше он вникал в документ с угловым штампом в виде щита, меча и старинных весов, тем больше понимал заказной характер жалобы.

«Командир собирал деньги с подчиненных на лечение жены, — пробегал строки письма и не видел приведенных фактов и показаний моряков с корвета. — Старший помощник командира капитан третьего ранга Чугунов, используя свое служебное положение, незаконно списал десять ящиков тушенки, пятьдесят литров спирта, пять мешков муки и двадцать упаковок хозяйственного мыла».

«Капитан-лейтенант Баранов в ответ на сделанное ему замечание за неотдание воинской чести ударил рукой в грудь подполковника юстиции, старшего следователя по особо важным делам военной прокуратуры. Сбежал с места преступления».

«Ну и орлы!» — с грустью отметил командующий.

Он пригласил своего начальника штаба, вице-адмирала Борисова. Старый надежный товарищ, вместе служили на атомной подводной лодке на Камчатке. Офицерская судьба и карьера сложились по-разному: одного судьба обняла, а другого слегка похлопала по плечу. Молодой подчиненный стал начальником бывшего командира. Такой поворот, как забытая команда парусного флота «все вдруг», еще больше сдружил мужчин. Немногие могут вынести успех ближнего! А вот Борисов, не страдавший завистью и чинопочитанием, смог.

Когда вице-адмирал вошел в кабинет, командующий лишь махнул рукой в сторону кресла. Борисов устало погрузился в бодрящую холодом кожу.

— Почитай прокурорскую сагу о пиратском корвете «Дерзкий», — протянул ему письмо адмирал. Борисов внимательно и обстоятельно изучил жалобу, после чего командующий спросил: — Что скажешь? Архаровцы!

— Они все у нас архаровцы, — осторожно подыскивая правильные слова и в первую очередь заботясь об офицерах корвета, ответил Борисов. Тут случай особый, и он решил заступиться за молодежь.

— Куринов денег не собирал, точно.

— Это я и без тебя знаю, — поправил подчиненного адмирал, продолжая, как ни в чем не бывало, листать бумаги.

— Чугунов — старпом старой закалки, его просто так прокуратура не подцепит. Акт ревизии является официальным документом, это не «хотелки» следователя. Такой документ у Чугунова имеется. Знаю. К тому же парень он осторожный, давно метит в командиры корабля. Ему ни к чему тащить домой кусок мыла или продать пять ящиков тушенки. У нас миллиардами воруют, посадить не могут. А тут кусок мыла!

— Ладно оправдывать, скажи лучше про спирт. Он пьет? — с напускной грозностью спросил командующий.

— Не больше нас с тобой, — спокойно ответил Борисов, — да и пятьдесят литров, если и ушли на сторону, сам знаешь, с какой целью. Корабль вышел из завода, а «шило» есть самая твердая на флоте валюта. Ею, видимо, и расплачивался за мелкие недоделки с работягами. Не учтешь всего в накладных.

— А этот, как его? Хорош воин, честь подполковнику не отдал, да еще и ударил! Это как понимать?

— Паша, — по-отечески поправил Борисов, — честь у воинов одна!

— Конечно, одна, сердце для дамы, жизнь за Отечество, а честь никому! Так, что ли?

— Точно так! — обиженно буркнул Борисов.

— Ладно, ты хоть на меня не обижайся, — в свою очередь надулся Сидоровский, — не тебе, а мне каждый день приходится «казнить да миловать». Сколько людей проходит! Не вникнешь в судьбу каждого, приходится верить вот таким писулькам. — Павел Петрович с раздражением помахал очередным письмом-обращением. — Жена командира береговой части просит квартиру. Сначала получили с мужем квартирные деньги, купили жилье, а теперь развелись. Поделить сами не могут. Арбитр им нужен в виде командующего флотом, — откомментировал он жалобу.

— Пускай обращаются в суд, — буркнул Борисов.

— Суд? Она в придачу шантажирует, расскажу, мол, все военные секреты, выведанные за лет пятнадцать в постели у мужа. Ими измарать репутацию всего флота можно!

— Правду говорит, — согласился вице-адмирал, — но за раскрытие государственных секретов ее не привлечешь. С женщин не берут подписку о неразглашении военной тайны при заключении брака с военным, а знают они о жизни и быте военного городка порой больше, чем любой командир. — Подумав, он так же степенно продолжил: — По советским меркам, такого командира, не сумевшего за пятнадцать лет жену воспитать, переводить следует на должность с меньшим объемом работы. Скажем, в преподаватели военного университета.

— Брось вспоминать советское прошлое. Тогда и носки у ботинок были другими, и работа с кадрами строилась совсем иначе. А сегодня? Уволили через суд с лишением пенсии пяток командиров-бездельников, в назидание другим. Толку мало! Молодые командиры еще хуже справляются со своими обязанностями. Опытных офицеров не хватает. Помнишь же эпопею по закрытию военных училищ! Потом создали научные роты из гражданских студентов. Что-то ни одного бывшего студента в командиры корабля не пришло! Ладно, — махнул рукой адмирал, — давай о деле. В общем, прошу прокурора оставить командование «Дерзкого» в покое, а хулигана капитан-лейтенанта под суд! Невозможно не наказать, да еще поучительно, в назидание другим, офицера, попирающего саму основу воинской службы — почитание младшим старшего.

— Могот быть, могот быть, — задумчиво, сразу помрачнев, покачал головой Борисов.

Сидоровский по этому самому «могот быть» понял сильное недовольство бывшего командира подводной лодки. Вспомнил, как экипаж в свое время боялся этой коронной фразы. Он не матерился, не кричал на подчиненного за допущенные нарушения, а тихо и угрожающе смотря в глаза провинившемуся, повторял: «Могот быть, могот быть». Черт знает, что он имел в виду! Может, таким образом сдерживал себя от скоропалительных решений, но подчиненные воспринимали это словосочетание как последующее за ним страшное наказание. А поняв, что преследования не будет, с еще большим рвением брались за дело.

— Давай, выговаривай свое несогласие, — решив сгладить нарастающее напряжение, первым начал Павел Петрович.

— Я бы не делал поспешных выводов по капитан-лейтенанту Баранову. Судя по всему, парень он горячий, как, кстати, и ты бывал по молодости. Помнишь ли? С другой стороны, лучше меня знаешь отрицательное отношение всех офицеров, да и простых моряков, к приказу об отдании на улице воинской чести. Смешно и стыдно походившим в моря корабельным офицерам первыми приветствовать девчушек-полковников из пресс-службы областной милиции! Ладно, хоть фээсбэшники не требуют дурного и несправедливого почитания своей значимости и превосходства перед нами. Накажем капитан-лейтенанта — сделаем «героем» на весь флот! Такая известность ему лишь испортит карьеру. А командир он перспективный. Именно его Куринов представил к назначению на должность старпома, взамен уходящему Чугунову. Сам-то командир идет на берег, батальонным в военный институт. И потом, не нравится мне поднимаемая шумиха вокруг корабля, только что убывшего на боевое задание! Вдруг это происки врага?

— Перед тобой был у меня начальник разведки, — встрепенулся адмирал. — Так вот, он докладывал о небывалой активности различной там иностранной агентуры. Пик ее приходится как раз на период выхода нашего корвета к острову Матуа. Понятно, саммит, правительство, международные организации, остров Русский.

— Странное задание получили. До сих пор мне непонятна истинная цель выхода корабля накануне правительственных переговоров по острову, — тихо, сам для себя, пробубнил Борисов.

— Ты вот что, навести в роддоме жену Куринова, — неожиданно попросил командующий. — Оказывается, семья лет десять не могла завести ребенка, но в этот раз она на предпоследнем месяце беременности.

В двадцать три тридцать в машине, отвозившей адмирала домой, раздался звонок правительственного телефона. Павел Петрович устало взял трубку, про себя ругая москвичей, думающих только о себе. Всегда звонят, как им удобно, не удосуживаются посмотреть на разницу во времени. Сигнал поступил от министра обороны. Голосом, как шипящее на сковороде масло, он спрашивал:

— Павел Петрович, как флот задействован в подготовке саммита?

Сидоровский поначалу не почувствовал подвоха в вопросе и решительно ответил:

— Никак, товарищ министр, разве что…

Закончить фразу не успел, замялся. Не находил подходящих слов, как обозвать письменный приказ, поступивший от начальника Генерального штаба, по направлению боевого корабля к острову, да еще со спецгруппой. Министр почувствовал нерешительность подчиненного.

— Вы чей приказ выполняете, направив судно к острову Матуа, и с какой целью?

Павел Петрович растерялся не от вопроса, а от «гражданского языка» министра. Конечно, сообразил, речь идет о корвете, но неужели в Москве не знают, зачем на корабль направлена спецгруппа с «грушником» из самого центра? О группе министр не спрашивает, значит, ничего не знает о задании. Как такое возможно, чтобы министр не знал, что творит начальник Генерального штаба? Влип в историю!

— Товарищ министр, корвет «Дерзкий» направлен к острову по указанию начальника Генштаба. Вышел из базы пять часов назад. Расчетное время прибытия в точку — три утра местного времени. Уже сегодня. Цель экстренного выхода — наблюдение за воздушной и морской обстановкой в районе Курильских островов, — доложил, и как рукой сняло груз, нависший над душой. С облегчением похвалил сам себя за выход из ситуации со спецгруппой — не знает министр о таком задании, пусть об этом скажет сам начальник его же штаба.

— Приказываю, дабы не напрягать международную обстановку вокруг Владивостокского саммита и не срывать тем самым важные государственные соглашения, немедленно вернуть судно в базу!

— Есть, товарищ министр обороны, будет исполнено, — вырвалось само собой предательски-угодническое.

Опомнился адмирал, когда короткие гудки оповестили о завершении телефонного сеанса. Он стал растерянно размышлять о способах выполнения команды старшего начальника, перебирал один вариант за другим. Отозвать корабль возможно, но тогда нарушится режим радиомолчания, а значит, и скрытность. Лучше оставить решение вопроса до утра, предупредить начальника Генштаба о возникшей проблеме, пускай он принимает окончательное решение.

Больше всего беспокоила совсем другая задача: как запросить у министра письменный приказ, чтобы прикрыться перед начальником Генерального штаба? Сидоровский чувствовал себя, как кусок плавленого железа между молотом и наковальней. Деваться некуда! Играющих по интересам в столице много, а исполнитель он один. Каждому не угодишь. Посмотрел на часы — около часа ночи. В Москве уже восемь утра. Понимал, чем больше задумывается, тем сильнее запутывается.

Машина остановилась у подъезда дома. Дождь слегка накрапывал, ветер снова усиливался. Приметы говорили о повышении давления и ослаблении циклона. Обычно за ветром следует проливной дождь, и море успокаивается. Как разрядилось томительное ожидание циклона, так нашелся выход, казалось, из безвыходной ситуации. Адмирал вспомнил главу Общего дисциплинарного Устава Вооруженных сил, где скрывался нужный ответ, как поступить в данной ситуации. Сначала следует доложить непосредственному начальнику об отмене его приказа вышестоящим начальством, далее выполнять команду министра о срочном возвращении на базу. «И волки сыты, и овцы целы», — довольный своей находчивостью, направился Павел Петрович в теплый подъезд «виповского» дома.

Рано утром, через пять часов, как раз столько времени ему хватило, чтобы выспаться, он доложил начальнику Генерального штаба о разговоре с министром. Его ответ для адмирала, требующего от подчиненных соблюдения обязательной иерархии служебных отношений, оказался неожиданным.

— Благодарю за доклад, Павел Петрович, — так отметил его уважительный поступок к руководителям начальник Генштаба. — Не хотел тебя впутывать в историю, да, видно, придется. Диспозиция проста, как мир. Я тебе ее подскажу, а чью сторону выбрать, решай сам. Не по телефону, а через моего представителя. Он тебя сегодня найдет сам. Единственная просьба, как к русскому адмиралу, затяни, насколько возможно, убытие корабля с острова. Предоставь возможность моей группе сделать свое дело. Честь имею!

«Второй день с честью воинской творится чертовщина. Не отдают воинской чести на улице старшим начальникам, зато бравируют ею в телефонных разговорах. Может, задумали государственный переворот, прикрываясь той же честью офицера?» — в сердцах сделал неутешительный вывод командующий.

На улице моросил дождик, а остаток циклона гнал в бухту Золотой Рог волну с белым барашком. Так, балла на два с половиной. Между тем в открытом океане штормило, но не сильно. Не больше трех с половиной баллов. На проезжей части вода, не успевая стекать в канализацию от обилия осадков, скапливалась в глубоких лужах. Машина заехала через внутренние ворота, что на Береговой улице, между Светланской и Корабельной набережной. У обмотанного колючей проволокой шлагбаума, скованный, словно рыцарскими доспехами, зимней одеждой, стоял часовой. «Ничего лучшего советской формы так и не придумали! Как стоял лет тридцать назад часовой в поддевке из химкомплекта и чесанном нижнем белье, так и сегодня», — отметил про себя командующий. Неповоротливый солдатик, помимо всего взнузданный каской и бронежилетом, медленно откинул за спину мешающий движениям автомат и вручную поднял красно-белую доску шлагбаума.

Верный товарищ дожидался в приемной вместе с оперативным дежурным по флоту и с незнакомым гражданским.

— Смир-рно! — зычно прокричал дежурный и сделал два строевых шага по направлению к командующему, отдавая под козырек честь.

Адмирал, сняв фуражку, поздоровался за руку с Борисовым и незнакомцем. С первого взгляда понял, человек пришел с ним.

— Павел Петрович, вы уж не обессудьте, извините старого дурака, — оправдывался Борисов за инициативу по доставке в приемную незнакомца. Проверив плотность закрытия кабинетной двери, он заговорщически зашептал: — Тихоокеанец, капитан первого ранга запаса, служил в молодости с ним в Петропавловске-Камчатском на «Кальмаре»[25]. Наш, подводник!

— Зачем привел? Что за срочность, не мог подождать пару дней? Знаешь же кутерьму с саммитом, да и министр требует «Дерзкий» отозвать в базу, а начальник Генштаба просит потянуть время, оставить. Попробуй, разберись без ста граммов!

— Я про то же самое, — снова зашептал вице-адмирал Борисов, — Алексей Кротов его звать. Со спецпоручением от Генштаба. Лично к тебе.

Сидоровский сразу же вспомнил таинственную просьбу начальника Генштаба о встрече с его представителем.

— Быстро ребята работают, пусть проходит, — сказал он, входя в кабинет, — и сам заходи!

У незнакомца отметил добрую улыбку сквозь подковообразные украинские усы. Пожали еще раз друг другу руки. Одного роста, только адмирал сухопарый и худой, а гость полный и грузный. Роднили их лишь кулаки, мощные и жилистые.

— О вашем прибытии предупрежден, — буркнул адмирал, не желая углубляться в столь щекотливую тему.

— Начальник Генштаба просил на словах передать следующее, — начал гость. — Про остров Матуа. Есть группа людей, либералов, пришедших к власти и желающих заработать на продажах. Для них товар имеет лишь прибавочную стоимость, и не важно, чем торговать. И другая группа, консерваторы, которые не хотят вести себя подобным образом. Для них существуют традиции, государственность, патриотизм. Одни собираются продать остров американцам, а другие этому противятся. О стратегическом его расположении и напоминать не стоит. Нам ясно одно: передав в аренду на сорок пять лет, Россия никогда не вернет остров. Пример с Аляской поучителен! Матуа служит ключом для вхождения американцев в Приморье и на Сахалин. Новый министр поддерживает либералов и отрабатывает, как и Сердюков в свое время, роль. Наша цель помешать им.

— Алексей, ты понимаешь, нас раздавят! И каким это образом мы сорвем планы международного правительства? — первым засомневался Борисов, назвав Кротова по имени, как во времена гарнизонной молодости.

— Сколько можно оглядываться, бояться в своей же стране? Нас спросили, оставить ли Советский Союз? Мы ответили: оставить! Народ не послушали! И так — за что ни возьмись, — легко парировал Кротов.

— Начались политические вычисления! — недовольно буркнул адмирал.

Кротов, казалось, не обратил внимания на сделанное замечание.

— Одним словом, за вас такую работу делает группа подполковника Сафронова. Главное, не мешайте и дайте ей выполнить задачу до подписания договоров на сегодняшнем саммите. Время «Ч» для них пятнадцать ноль-ноль сегодняшнего дня. Осталось без малого семь часов. Генштаб просит вас, товарищ адмирал, задержать корабль на острове под любым предлогом.

— Вот и подскажите мне этот самый предлог! — начал заводиться адмирал.

— Хорошо. По последним данным нашей разведки, на острове найден старый японский цех по производству нового оружия. Но точно не связано с химией и ядерной энергией, их излучение давно бы обнаружили посредством анализа почвы. Возможно, мы имеем дело с прототипом современного лазерного оружия. Именно такая находка сделает невозможной передачу острова под управление США. Группа Сафронова должна отыскать цех и выйти в эфир для обнародования сенсационной информации. Задание держится в строжайшей тайне, и помешать им уже никто не сможет. Кроме вас!

— Вот ведь перед пенсией угораздило попасть в историю, — обреченно проговорил Борисов. Не услышав реакции своего командира, продолжил: — Интриги за влияние на царей и президентов были и будут. Недавно читал, как вице-президент Иностранной коллегии Никита Иванович Панин плел интриги против своих врагов братьев Орловых за влияние на императрицу. А граф Орлов и наш адмирал Спиридонов патриотическое дело в те времена затеяли, сумели организовать военно-морскую экспедицию в Средиземное море и греков от турок освободили. Перед походом каких только ярлыков «царская дворня» им не навешивала[26].

— А что значило для капитана первого ранга Невельского не выполнить указания самого царя и его министров о бесполезности исследовать Амур и даже запретивших это делать! — вклинился в разговор Кротов. — Тогда кулуарно было принято решение о передаче территорий по его левому берегу Китаю. Рискуя карьерой, положением, без приказа зашел в устье Амура. Ему тогда грозило ни много ни мало разжалование в матросы. Дворянину-то! Ослушался и пошел на риск, не думая о себе. Доказал судоходность реки для морских судов. Вдобавок опроверг мнение о Сахалине как полуострове. Практически провел данные открытия за один 1849 год! Только благодаря подобным событиям в 1858 году мы заключили с Китаем Айгунский договор и Амурский край принадлежит нашей стране. И сегодня у нас, возможно, появился исторический шанс сохранить дальневосточную территорию для следующих поколений россиян![27]

— Не зря нас, подводников, покойный адмирал Ясаков обвинял в «перископном мышлении». Не видим мы главного, старый боевой товарищ! Не доросли до графов Орловых, — задумчиво проговорил адмирал.

Нависла тягостная тишина. Понимали, начальник не просто думает, а принимает судьбоносное решение, от которого зависит благополучие личное и окружающих его людей.

Вдруг с треском сломанного сухого сучка в молчаливом лесу раздался его агрессивный голос:

— Докладываю министру об отзыве корабля с поправкой на шторм. Куринову телеграфируй от моего имени вернуться срочно в базу, не подвергая корабль опасности в условиях шторма. То есть пускай пережидает основную амплитуду непогоды у своего острова.

— Соломоново решение, — одобрил начальника Борисов, с полуслова поняв гениальную задумку начальника.

— А то! — легонько стукнул ладошкой по глобусу довольный командир, отчего шарик бешено завертелся.

Борисов поднялся с места и остановил его вращение, испугавшись, что сорвется с пластиковой оси.

— Товарищ командующий, Павел Петрович, позвольте для разрядки случай из службы, — взбодрился и Кротов.

Адмирал в знак согласия бесшабашно махнул рукой.

— Дело было в Камрани. Вьетнам, год 1987-й. Командование нашей военно-морской базы поставило задачу очистить от гудрона плац перед зданием штаба, где должны проходить построения личного состава. Американцы же перед своим бегством зачем-то залили его гудроном. Командир совместной бригады надводных кораблей и подводных лодок капитан первого ранга Деревянко поставил задачу командирам за сутки очистить. Оказалось, америкосы от жадности залили громадное количество автоматных патронов, чтобы вьетнамцам, значит, не досталось. Две недели отдирали патроны от гудрона и набили ими более ста ящиков. Поджигать же гудрон нельзя было. Работа принесла неожиданный идеологический эффект, о котором и не подозревало наше командование. Империалистов вдруг стали жгуче ненавидеть.

…Прощались уже старыми знакомыми, почти единомышленниками.

11

Друзья, выйдя из кабинета командующего, отправились в роддом. По дороге в салоне машины Кротов спросил о судьбе общего знакомого, заместителя командующего по воспитательной работе.

— Ты разве не знаешь? — удивленно и даже обиженно ответил вопросом на вопрос Борисов. — Уволился по очередным оргштатам. Замучили воспитателей. Их то набирают, то сокращают, было время, совсем отказались от слова «воспитывать». Девчушек набрали на должности психологов, а через девять месяцев отменили нововведение, все психологички забеременели.

— Ничего не поделаешь, природа, — хохотнул в ответ Кротов, сквозь заднее стекло машины с интересом разглядывая спешащих на работу людей. У большинства сосредоточенные или безразличные лица, как будто не успели позавтракать.

— Наш-то знакомый воспитатель успел контр-адмирала получить, прежде чем уволился на гражданку, — продолжил прерванный разговор Борисов. В его голосе чувствовались обида и сострадание. — Не нашел себя в рыночной жизни, болтается без дела по городу. Пьет, даже, говорят, морской кортик продал за бутылку. А чего ты вдруг его вспомнил? Да и день следует с позитива начинать!

— Помнишь, в начале девяностых по три месяца денежного довольствия не платили? — ответил Кротов.

— Как же! Бутылки из-под пива сдавал. На вырученные деньги покупал хлеб. Консервы-то в пайке выдавали исправно, а монеты не было.

— Пришел как-то с недельного отсутствия домой, — продолжал Кротов. — В море отрабатывали курсовую задачу Л-3 с ракетной стрельбой. Вымотался и устал как собака. Жена и ребятишки спят. Поздновато пришел, торопился, даже пистолет не сдал. Как он у меня оказался, и не помню. Никогда оружие не брал домой, а тут угораздило. Разделся тихо на кухне, чтобы не будить. Дай, думаю, хоть чаю попью с мороза. Полез в холодильник за маслом, а там записка на консервной банке. Читаю: «Детей не буди, еле уложила. Они голодные. В холодильнике все, что у нас осталось на завтрак. Денег нет три дня». Аж дыхание перехватило от отчаяния и своей вины. Как я тогда не застрелился? А ведь такое желание возникло! В итоге утром пошел в «политотдел» к нашему общему знакомому. Тот поддержал, успокоил и прямо из портмоне вытащил рублей сто. Потом, говорит, отдашь, а у самого, наверное, были последние. Так я ему эти сто рублей и не вернул. Увидеть бы его, долг отдать с процентами! Настоящий политработник! Добрых и порядочных жизнь ломает в первую очередь.

— Несчастье закаляет мужественных, — многозначительно буркнул Борисов, имея насчет пьянства особое мнение.

— Куда нам, философам-якутам, — парировал Кротов.

Машина подкатила к красному подъезду здания роддома номер один. Мелкий дождь настойчиво и монотонно стучал по асфальту и крышам домов.

— Надолго зарядил? — выходя из машины и ежась от острого холода, спросил Алексей.

— У нас погода непредсказуема, чилима. Одно радует — циклон, похоже, прошел мимо, разбился о Курильские острова. Вот там-то нашим ребятам сейчас не сладко приходится, — ответил Борисов, опережая товарища и с трудом открывая намокшую дверь больницы.

Друзья зашли в приемное отделение роддома. Белизна стен и потолков, мягкий дневной свет после сырой улицы создавали впечатление нереальности. Сравнение жизни с другим миром усилилось при виде выплывающего навстречу человека в белом халате. Шел, как космонавт по Луне, — тяжело поднимая ноги и опускаясь на пятки. Кротов сразу узнал обладателя особого «космонавтского» шага.

— Господин подполковник, здравия желаю, — любезным тоном обратился он к ничего не подозревающему следователю прокуратуры. Тот неприязненно покосился в его сторону и поплыл в своей невесомости дальше.

— Второй день во Владике, а кругом знакомые, — доброжелательно подметил Борисов, продолжая двигаться за дежурной сестрой.

— Вчера, после пятнадцати часов дня, наблюдал замечательную картину, как капитан-лейтенант в ответ на замечание этого самого подполковника ткнул его пальцем в живот и пустился бежать. Прямо через проезжую часть. Дерзкий парень! А перед этим я одолжил офицеру десять рублей для покупки диода. Он спешил на улисский топливный причал, где его ожидал корабль. Сдается мне, он, как и я, ракетчик.

— Офицер этот с корвета «Дерзкий», и звать его Баранов, командир ракетно-артиллерийской боевой части, — таинственно проговорил вице-адмирал, а про себя подумал о ценном свидетеле в лице Алексея Кротова и про чудесное совпадение.

Сам Алексей не обратил на его слова никакого внимания. Он-то не читал жалобу военной прокуратуры и не мог знать вердикта командующего флотом.

Возле белоснежной двери больничной палаты с минуту постояли. Поправив на плечах серые халаты, друг за дружкой зашли в комнату. По бокам стояли две кровати с установками для переливания крови.

Занята оказалась одна кровать из трех, на которой сидела в белой застиранной сорочке беременная женщина. Уткнувшегося в колени лица не было видно. Черные волосы, модно подрезанные по самую шею, еще не растеряли первоначального шика.

Мужчины сейчас чувствовали себя, как футболисты в библиотеке. Им бы по полю бегать, а предлагают выдавать книги их же зрителям. Неудобно и смешно.

Они растерянно переглянулись, не зная, как начать разговор. Понимали, можно ограничиться общением с лечащим доктором, но какая-то сила вела в эту самую белоснежную палату к женщине, ожидающей ребенка от командира корабля. Они еще раз переглянулись и, не сговариваясь, поняли: флотская, а не мужская солидарность привела их сюда. Жена командира, как и он сам, вдруг стали близки, все равно что родственники. Догадывались, подобное притягивается подобным. Кротов вспомнил, как сам с нетерпением ожидал на улице, когда его жена покажет первенца, сына, который сейчас живет во Владивостоке. Стекло тогда скрывало звуки, но он видел, как маленькое желтенькое личико сыночка плакало. Странно, конечно, от первой встречи с отцом ребенок рыдал, а молодой отец от счастья смеялся.

Наконец женщина подняла голову и посмотрела на мужчин заплаканными глазами. Вид у нее был какой-то беспомощный и забитый. В один голос, не сговариваясь, они вскрикнули:

— Кто обидел?!

Возглас походил на крик птицы, защищающей гнездо с птенцами. В мужчинах бессознательно заговорил инстинкт помощи слабому, родному существу. По тому, как женщина качнула головой в сторону двери и еле слышно проговорила — «они хотят обвинить моего мужа во взяточничестве, и все из-за меня», — поняли, почему встретился им в коридоре больницы «космонавт» в халате. Не сговариваясь, начали говорить о Куринове самые хорошие слова. Дисциплинированный, ответственный, думающий и обязательный, авторитетный среди экипажа. Пожилые мужчины, словно дети, пытались загладить своей добротой чужую вину. Женщина заулыбалась от их внимания или от совсем ненужной характеристики мужа, она лучше начальников знала качества своего супруга.

Оказав внимание и успокоив будущую мать, друзья покинули больницу с чистым сердцем, но и со злостью по поводу следственных экспериментов с беременными. Борисов искал способ, как с помощью Кротова вытащить из неприятной истории Баранова, а Алексей, в свою очередь, сжимал мощные жилистые кулаки от негодования. В нем кипела справедливая ненависть. С прочностью брони укреплялось мнение о правильности сделанного выбора — стать тайным представителем группы патриотов, борющихся за сохранность истинно русских земель. Обиженная женщина олицетворяла для него забитый и униженный «опричниками олигархов» народ.

Перед красным подъездом мужчины расстались, планируя вечером отметить удачу или свое поражение дома у Борисова. Как раз ко времени закрытия российско-американского саммита. Станет ясен конечный результат их усилий по сохранению русского острова Матуа.

Рядом, на расстоянии одной автобусной остановки, располагался офис сына Кротова. В особняке дореволюционной постройки было уютно и празднично. Чистенькие сотрудники банка степенно прохаживались за стеклянными перегородками, другие сосредоточенно склоняли головы над экранами компьютеров. Обстановка походила на больницу, которую он только что покинул, но без атмосферы тревоги и недосказанности. Похоже, в мире денег все давно известно и предрешено. Праздники и кризисы под контролем людей, управляющих ценными бумагами и денежными знаками.

Отец и сын обнялись на виду у секретарши, самоуверенно сидевшей за стойкой, и прошли в кабинет. Секретарша тут же принесла поднос с чаем, а сын начал рассказывать:

— Участвую в международном проекте по созданию открытой экономической зоны на Курильских островах. Только что из Москвы, в Госдуме готовил проект закона по их экономическому развитию, совместно с американцами. Как раз сегодня на саммите подписание соглашения с правительством США. Закон только что принят нашим парламентом! Потому, батя, извини, спешу на Русский остров. Оставляю тебя на попечении своего старого друга. Ты любишь пофилософствовать! А я пока займусь конкретным делом.

Он представил товарища. Им оказался невысокий крепыш с черной поповской бородой и синим восьмиконечным крестиком на лацкане черного пиджака.

— «Поп-расстрига», — по необычному крестику определил Алексей, но доброжелательно первым подал руку. В ответ получил крепкое пожатие.

— Священник Илия, — скромно представился обладатель сильной руки.

Разговор завязался непринужденно и начался с банальности, о слове Божьем. Алексей первым задал интересующий вопрос:

— Почему сам Иисус ничего не написал? Ни о себе, ни о своем учении. За него это сделали ученики.

— Сила Иисуса в словах, личном примере, — не замедлил с ответом Илия. — Он поднимал с больничной койки неизлечимо больных и даже мертвых. Таким мощным свойством обладало сказанное им Слово.

— Сильный, божественный! Почему же Иисус не смог разглядеть в своем единомышленнике предателя, врага? Зачем позволил себя казнить? — Алексей на самом деле не понимал сути происшедших тогда событий.

— Во-первых, Иуда, продавший его римлянам за тридцать сребреников, сделал так не из жадности к наживе, а от элементарной зависти и карьерных побуждений. Захотел стать Христом сам. Ведь Иисус только имя, а Христос — титул помазанника Божьего. Во-вторых, на смерть Иисус Христос пошел сознательно, показывая людям силу любви над всем остальным, даже над смертью. Он же нами любим до сих пор, хотя физически его и нет рядом. Да еще показал ущербность закона возмездия!

— Погодите, святой отец, — остановил его Кротов, — мы повсеместно говорим о неотвратимости наказания, возмездии за совершенные человеком преступления.

— Известно вечное стремление человечества к равенству, братству, справедливости. А законы придумывают, чтобы не было такого желания. — Сбить с толку Илию оказалось не так просто. — Полюбил — общество осудило, своровал — посадили в тюрьму. Вроде и правильно. Дело в том, что понятия и проступки уравняли. Различий не делают между хорошим и плохим, потому одному можно, а другому нельзя. Двойные стандарты получаются! Словно нами управляет некая машина, превращающая и нас в механизм. Хотя человек не просто механизм, он бунтует, дерется, спорит.

— Кто же управляет нами? — искренне удивился Кротов, понимая, что и сам знает ответ на свой вопрос.

— Мировое правительство, — ни секунды не сомневаясь, ответил священник.

Алексей и сам был такого же мнения, но, в отличие от Илии, знал, как ему казалось, выход из зависимости от кучки мировых толстосумов. Как и Даниил Андреев в книге «Роза Мира», придумал свою систему мирообустройства — Всемирную Федерацию Братства государств и народов. Он и спросил Илию, что тот думает про эту самую федерацию.

Жизнь очень скоро вынесет Кротову свой суровый приговор за стремление к всемирной любви и справедливости. А пока отец Илия попытался его мысли опровергнуть:

— Как и построение коммунизма, все фантазии о бесконфликтном и справедливом обществе обречены, — просто ответил священник.

— А вы что предлагаете? — не выдержал Кротов. На него накатилась волна понимания бесперспективности спора. Кроме религиозной демагогии, ничего нового он и не ожидал от невысокого крепкого человека, неизвестно как ставшего товарищем его сына. Интерес к спору о будущем человечества пропал так же быстро, как и начался.

На прощание в подарок Илия протянул Алексею увесистую книгу в богатом кожаном переплете. Он с любопытством прочитал ее название: «Евангелие от Матфея». Илия, заметив замешательство Алексея, прокомментировал:

— Человеческое слово — большая тайна и огромная сила. Именно об этом говорится в данной книге. Слово имеет здесь силу оружия и лекарства: может убить или исцелить. Из больного словом изгоняют беса, а в мертвого возвращают Дух.

— Значит, тайна человеческого долголетия в Духе и Слове? — уточнил Алексей.

— Истинно так, в сильном Духе и добром слове, — ответил Илия. — Но ключ к открытию тайны долголетия скрыт в коде, составленном на древнем языке. Кто найдет тот древний алфавит, получит и тайну долгой жизни.

Проводив Илию, Кротов еще долго сидел в кресле в глубокой задумчивости…

Часть третья. Секретное оружие. День третий

12

Корвет «Дерзкий» подходил к пункту назначения, к острову Матуа. По светло-голубой карте медленно ползла, похожая на божью коровку, желтая точка автопрокладчика. Со стороны могло показаться, что именно она ведет судно по предназначенному курсу. На самом деле так отрабатывал свое предназначение навигационный спутник. Несмотря на совершенство техники, руки флотского штурмана тянулись к привычным инструментам: логарифмической линейке, транспортиру и циркулю. Осторожно, как величайшую драгоценность, офицер открыл крышку деревянного серого футляра. Обеими руками, будто держа новорожденного, взял сверкающий хромом секстан. Перешагнув высокий комингс, вышел на открытое крыло ходового мостика и пристроил прибор к предплечью правой руки. Началось колдовство по поиску звезды. Покопавшись в звездном небе, напрягся всем телом, расставил ноги, пытаясь найти твердую опору на палубе. Корабль шел в шторм по волне, что само собой уменьшало силу килевой качки, но не облегчало работы штурмана.

— Сейчас посыплются на погоны звезды, — раздался в ночной тишине веселый мужской голос.

Находящиеся на ходовом мостике корвета «Дерзкий» офицеры неосознанно заскользили взглядами по кончикам своих мятых погон. Ничего волшебного не произошло, желанных звездочек от одного хотения не прибавилось. Минутное замешательство прервал резкий голос штурмана: «Курс по компасу 45 градусов». Вахтенный офицер, склонившийся над картой с работающим автопрокладчиком, доложил: «Есть курс в сорок пять градусов!».

Штурман, довольный проделанной работой, вернулся с холодного крыла мостика в теплый уют ходовой рубки. На его священное действо с любопытством продолжала наблюдать дежурная вахтенная смена. Не обращая внимания, он осторожно уложил поблекший от влажности сектант на штатное место, в глубину серого деревянного футляра. Командир через плечо наблюдал колдовство штурмана на карте. Легкие манипуляции со штурманскими приборами завершились секундным уколом отточенного карандаша на морской карте. Карандашная точка попала на самый кончик желтого жучка автопрокладчика. Так завершился с виду простой, а на самом деле наполненный формулами и наблюдениями за звездным небом волшебный механизм определения места корабля, по-флотски называемый счислением, а карандашная точка, чуть-чуть не совпадающая с пятнышком автоматики, — неувязкой, расхождением с современной навигационной техникой.

— Старинный способ вернее, — одобрительно буркнул из-за плеча штурмана командир.

— Ха! — парировал штурман. Специалист он на самом деле классный, как, впрочем, многие другие моряки корабля, управляемого авторитетным и уважаемым командиром. — Шторм решил на нас отыграться, — предположил он.

— У нас один выход — спрятаться в бухте острова, — ответил Николай Баранов, продолжавший стоять вахтенным офицером, — иначе мы не высадим на берег спецгруппу.

— Да, но в бухту Двойная еще нужно суметь зайти! — съязвил на замечание вахтенного офицера штурман. Он по праву считал себя главной фигурой на корабле в море после командира. На берегу — другое дело, терпеливо сносил шутки и смешки кают-компанских остряков.

— Не мне, штурман, рассказывать известный всепогодный способ захода в бухту. Ты проинструктируй вахтенного офицера и рулевого, — неожиданно встрял в разговор Куринов.

Старший лейтенант нахохлился, как наседка на шесте, но команду командира исполнил.

— Определяю скорость и направление суммарного дрейфа от ветра и течения. Вахтенный офицер наносит голосовые данные на маневренный планшет и определяет элементы движения цели. Я проверяю нанесенные данные на планшете с помощью пеленгатора и решаю задачу сближения в узком проходе в бухту, — инструктировал штурман, то и дело поправляя сползающие с костистого прямого носа очки.

Куринов, глядя на дисциплинированного подчиненного, подбадривающе улыбнулся. Ему нравился этот неуклюжий, но дотошный и грамотный офицер. Хотя он понимал, не протянет штурман долго корабельную службу. Призвание его в институте, за кафедрой. Здесь нужны отчаянные, такие, как Баранов.

— Рулевого прошу штурвалом не рыскать, держать курс твердо на точку сближения с островом, — изменил интонацию командир. Еще строже добавил: — Всем понятна задача?

— Так точно, но в таком тумане я не наблюдаю ориентиров ни на земле, ни в море, — заволновался командир отделения сигнальщиков Андрей Смирнов. Остров находился рядом, потому его коричневые очертания отчетливо наблюдались на экране радара.

— Приготовиться к маневру на вход в бухту, — не обращая внимания на предостережение сигнальщика, скомандовал командир.

По боевому расписанию сигнальщики находились в ходовой рубке, подчиняясь вахтенному офицеру и штурману, потому вход в самое главное место на корабле для них всегда свободен.

Прежде нужно подстраховаться с визуальными ориентирами, и Куринов одобрил сметливость сигнальщика. Предполагаемых и отмеченных на карте входных буёв фарватера не наблюдалось. Их отсутствие осложняло задачу входа в узкое горло островной бухты. Командир понимал опасность нарваться на камни, но другого пути высадить десант просто не существовало. Спуск шлюпки в штормовое море неминуемо привел бы к ее гибели. Куринов продолжал надеяться на существование буев-ориентиров, возможно, их скрывал плотный курильский туман. На корабельных часах стрелки показывали три часа, но ночной темноты не было. Звезды служили природной подсветкой и ясными огнями предупреждали о скором окончании шторма.

— Смотрите, толщина слоя тумана уменьшается с приближением к входу в бухту! — прокричал сигнальщик.

— Ну и что? — не понял приметы вахтенный офицер.

— Значит, с марса фок-мачты могут быть видны входные створы, а по ним точно определим курс корабля, — объяснил штурман.

— Давай с рацией залазь на марс-площадку, рационализатор, — поддержал штурмана командир, обращаясь к сигнальщику.

Вахтенная смена отлично понимала опасность задачи. Взобраться туда и в обычную погоду непросто, а здесь шторм и ночь. Потому все с опаской посмотрели в сторону молодого вахтенного сигнальщика. Но тот не успел испугаться, как командир отделения вместо него нырнул за дверь светлого и теплого помещения. Удерживаясь за холодную и скользкую мачту, Андрей с трудом поднялся по крохотным стальным скобам-лесенкам на железную решетку у самой высокой точки корабля, называемой марсом. Сверху казалось, корабль вот-вот бросит на прибрежные камни. Сквозь кромешную полосу дождя, в сумерках рассвета Андрей видел огромную гору, поднимающуюся перед кораблем. Это и был остров Матуа. Ему показалось, что он, как огромное животное, открывает пасть и неминуемо проглотит их. Корабль шел прямо на белые клыки страшного животного, именуемого прибоем, скрывающим под белой пеной смертельно-острые камни.

Посмотрев в сторону узкого, как горлышко от бутылки, пролива, Андрей не на шутку испугался. Корабль четко шел на прорыв в бухту острова. В какой-то момент он заметил особый белый круг прямо по курсу. Такие буруны приходилось наблюдать, когда всплывает рубка подводной лодки или играет вода над спрятанными под ней камнями. Именно их он принял вначале за клыки животного. Не думая о своей безопасности, не боясь сорваться в кипящие под ним коричневые волны, Андрей соскользнул на крышу ходовой рубки с одним желанием — быстрее доложить командиру о подстерегающей опасности. Оказавшись в знакомой обстановке, ухватился машинально за железную ручку сигнального ящика. Еще секунда, и он бы соскочил на левую площадку ходового мостика, но в этот миг корабль спустился с гребня набегающей на берег волны, и Андрей покатился вместе с крышкой ящика вниз, за борт, не успев испугаться. С удивлением обнаружил себя не в воде, а висящим на одной руке на стенке ходовой рубки, и понял, что крышку стального ящика не закрыли на замок в суматохе вчерашнего приготовления к походу. Из-за своей невнимательности он в любую минуту может оказаться за бортом. Андрей держался и думал, что неправильно строил служебные отношения с двумя молодыми матросами-сигнальщиками, своими подчиненными. Именно по их вине крышка злополучного ящика не была закрыта на ключ. Учить человека, пришедшего на флот на полгода, бесполезно, слишком короткий срок. Потому и отправлял молодых на подсобные работы, в наряды, на уборку помещений. Серьезное дело доверить малограмотным ребятам боялся не только он один. Так поступали и другие матросы-контрактники. Только он делал за молодых свою работу бескорыстно, а его товарищи с молодых за это брали деньгами. По-дружески просили одолжить небольшие суммы до получки, чтобы забыть о долге навсегда. Ни мордобоя, ни насилия над молодыми не позволяли. Воздействовали экономически, давая понять рыночную объективность современной жизни. Не умеешь, тогда плати тому, кто за тебя в состоянии выполнить работу. В этот раз по причине отпуска не проследил, не сделал за них работу. Получилось — сам себя наказал.

А под ногами змеиными клубками шевелилась вода. В ту минуту, когда пальцы окоченели и из последних сил держались за жизнь с помощью стонущей от тяжести его тела крышки ящика, в котором хранились семафорные флажки, сам себя похвалил — «хорошо, хоть смазал петли». Как приподнятый за уши кролик, подогнул под себя ноги, но опоры найти не смог, ее не было. Извиваясь всем телом на стекле рубки, Андрей видел силуэты офицеров, но кричать было бесполезно, шум дождя и глухой стонущий скрежет очередной волны глушил всякие звуки. Сумел несколько раз стукнуться головой о мертвое стекло. Безрезультатно. Попытался проделать тот же прием еще раз. Знал, он будет последним. Не стал выжидать у жизни пары дополнительных минут, ударил со всей дури головой, оставляя на треснувшем стекле последние свои силы и уже готовясь разжать руку. Мучиться, болтаясь над водой, больше не было желания. И все же чувство совестливости и долга требовало держаться, превозмогая боль. Этот внутренний голос уже не просил и убеждал, а требовал не допустить слабость, которая погубит корабль и экипаж. Кроме него некому предупредить моряков о смертельной опасности напороться на камни. В этот самый миг створка окна открылась, и в лицо ударила горячая струя жилого и прокуренного воздуха. Его заметили и успели втащить в рубку.

Не обращая внимания на дикую боль в руке, Андрей громко произнес:

— Справа пять, подводные камни. Дистанция пятнадцать метров!

Расчет его глазомера, как всегда, оказался точен. Командир знал такую способность Смирнова, поэтому без всякой проверки повторил в виде приказа рулевому полученные данные:

— Лево руля, отводи! — При этом со звуком церковного колокола переключил ручку машинного телеграфа с малого на средний ход.

— Ну, сейчас пойдем как по рельсам, — извиняющимся голосом проговорил штурман. Понял ошибку своего счисления — не сумел точно определить поправку на скорость штормового ветра.

Через полминуты корабль вползал на относительно спокойную поверхность бухты. Но и она производила тяжелое впечатление на команду корабля, напоминая заполненную водою громадную воронку от гигантского взрыва. Крутые склоны усиливали устрашающее впечатление.

Отдали якорь. Длина якорь-цепи выбралась полностью, на 250 метров, что само по себе вызвало удивление у всех собравшихся на ходовом мостике.

— Ха, кальдера! — восхищенно сказал штурман и удалился с рубки с видом профессора, пренебрегающего тупостью студентов.

Вахтенная смена с недоумением переглянулась, а Куринов со смехом пояснил:

— Геологи кальдерой называют огромную воронку, образовавшуюся от провала вершины вулкана. Диаметр ее может достигать пятидесяти километров. — Не вдаваясь в дальнейшие подробности, скомандовал вахтенному офицеру: — Объявите приборку. Для спецгруппы спустить шлюпку с правого борта.

Баранов уже транслировал по отсекам:

— Вахтенной службе заступить по якорному, личному составу приступить к малой приборке.

Время показывало пять утра. Только тогда Куринов позволил себе дать волю чувствам и обнял все это время рядом стоящего Смирнова со словами благодарности: «Спасибо, сынок!»

Андрей ответил сухими потрескавшимися губами так, что его шепот услышал один лишь командир: «Служу России!»

Поврежденная рука сильно ныла, и ему казалось, от постоянной боли пропадает голос. Уже все тело становилось объектом мучительной пытки, когда подошел незнакомый мужчина и нашептал ему абракадабру незнакомых слов. Облегчение наступило тут же, боль неожиданно исчезла. Андрей осторожно сжал пальцы и повел правым плечом, боясь возвращения боли. Рука легко двигалась, не причиняя неудобств. А пожилой «доктор», неизвестно как оказавшийся рядом с ним, с доброй улыбкой проговорил:

— Битая посуда два века живет.

Неожиданным спасителем был профессор Воронин, заговором и своими руками вправивший вывернутый плечевой сустав моряка.

Говорят, от трагического до смешного один шаг.

Не успел Куринов перешагнуть комингс своего командного пункта, как нос к носу столкнулся с капитан-лейтенантом Папутой. Начальник химической службы корабля шел напролом, не обращая ни на кого внимания, с протянутой рукой. Не замечая командира, прижал его к переборке и грузно взошел на ходовой мостик. Именно взошел, как царь идет к своему трону. Упершись рукой со стаканом в командирское кресло, заскулил:

— Товарищ командир, оградите меня от механика. Если он не вернет прямо сейчас, выброшусь за борт! — И, обведя окружающих офицеров безумным взглядом, подтвердил угрозу: — Не шшу-чу!

Неуклюжее тело, на котором плохо сидела форма, хотя он и следил за ее чистотой, жесткие полуседые волосы, некрасивое в оспинках костистое лицо тлело от страданий и внутренней боли.

Только тогда обратили внимание на стоящего у входа в рубку виновато улыбающегося механика.

Командир к нему и обратился за разъяснением, а Папута, согнув руку со стаканом, умоляюще смотрел на единственного человека после своего проповедника, которого уважал и боялся. На командира корабля.

Механик, не зная, как себя вести — шутить или быть серьезным, тоже смотрел на командира. Бежали секунды, а командир и присутствующие на мостике ждали объяснений. Механику ничего не оставалось, как объяснить ситуацию:

— Капитан-лейтенант всю ночь бродил по низам, спрашивая о каком-то привидении. Ему, мол, сказал сам Проповедник! В море, в боевой обстановке офицер ищет незнамо как и зачем пробравшегося на наш корабль незнакомца. Странно, да и расхолаживает своим поведением моряков. Они чего про нас, офицеров, подумают: «лазят тут по кораблю, да привидений ищут, сумасшедшие». Надоело мне такое терпеть, в наказание спер из его каюты портрет Проповедника. Проучить, да и подшутить!

— Ха! — восхищенно воскликнул штурман.

— Да, — плаксиво добавил Папута, — заместо портрета поставил стакан спирта!

— Ха! — опять воскликнул штурман.

После сказанного окружающие вздохнули с облегчением, а Куринов улыбнулся. Штурман языком провел по обветренным губам. Его вдруг стала мучить жажда. То же самое, поочередно, проделали все присутствующие.

— Механик, верни ему портрет. А кто тебя научил так поступить? — наконец задал интересующий всех вопрос Куринов.

— Товарищ командир, капитан-лейтенант Баранов посоветовал, как от приведений избавиться, — добродушно заложил товарища механик.

— Твоя очередь оправдываться, боец невидимого фронта, — повернулся командир к Николаю.

— Так в старину было принято, — почесывая за ухом, с нескрываемым удовольствием начал Баранов, — водку ставили от привидения, а наливать стакан должен обязательно лысый. Боится, значит, товарищ командир, нечистая сила лысых. А лысый на корабле у нас один, известно кто!

Раскатистый хохот перебил шум моря, Папута, получив от механика искомый портрет, тоже заулыбался во все оспенное лицо.

— Забери ты его старшиной в шлюпку, — строго приказал Куринов Баранову, который по аварийному расписанию являлся командиром плавсредства, — пускай в море проветрится.

Папута благодарно закивал. После ночной телепортации с Проповедником он считал необходимым любым путем попасть на берег. Давно знал, на этом самом острове хранятся перевезенные с Ливадийской горы религиозные сокровища их секты.

— Что делать с водкой? — растерянно спросил старпом Чугунов, главный поборник трезвого образа корабельной жизни.

Папута держал стакан, не зная, куда его поставить.

— Да за борт, товарищ командир, в нем же нечистая сила находится, — подсказал Баранов. — Хотя, может, кто и решится выпить?

От таких слов все попятились.

Куринов решительно забрал стакан с водкой из холодной руки Папуты и выплеснул содержимое через открытый иллюминатор в море. Раздалось одобрительное хлопанье в ладоши.

— Не в цирке, — зыкнул командир, взявшись обеими руками за медные перила, перепрыгнул комингс и скрылся внизу.

13

Дрек[28] отдан, и шлюпка, табаня, продвигалась к берегу кормой, чтобы высадить группу спецназовцев.

Старшина шлюпки отдавал последние приказания гребцам, а ее командир, капитан-лейтенант Баранов, наблюдал с бака за окружающей обстановкой. До берега оставалось метра два, как волшебная сила заставила его обернуться назад, в сторону моря. Одинокая волна, по высоте равная длине яла, медленно надвигалась на их спины, готовая вот-вот со всей мощи швырнуть деревянное суденышко о прибрежные камни. Увиденное не успело напугать благодаря выработанному за годы службы чувству хладнокровия и пренебрежения смертью.

— Выбирать дрек, вёсла, вёсла на воду, навались! — не растерялся Николай.

Гребцы лениво, но уверенно направили корму навстречу «волне-убийце», резко дав ход назад. Повезло. Прилично качнуло, но без ударов о грунт и заливаний шлюпки. Правда, один из сержантов спецгруппы повредил ногу тяжелым водолазным снаряжением. Как раз в момент наката волны. Такие чудеса встречаются на море, когда неожиданно, в тихую погоду, появляется огромная волна и бесшумно пожирает всех на своем пути.

Уже на берегу Николай перехватил укоризненный взгляд Сафронова, брошенный на морпеха, и предложил:

— Товарищ подполковник, почему бы мне не заменить? Я на всякий случай не только корочки по дайвингу имею, но и профессиональные водолазные.

— У нас нет другого выхода, каждый человек на счету. — Сафронов сомневался недолго. — Раненого оставляем на берегу в качестве связного. Забирай акваланг, Николай.

Баранов, исполняя обязанности старшего над корабельной группой, отдал и свое распоряжение:

— Команде держать зрительную связь с кораблем посредством флажного семафора. — Посмотрев выразительно на Андрея Смирнова, он обратился к Сафронову: — Радиосвязь запрещена, но есть визуальная. Давайте возьмем с собой сигнальщика?

Андрей и в этот раз испытывал судьбу. Напросился в шлюпочную команду по собственной инициативе. Баранов, после ночного происшествия и совершенного им поступка, не мог ему отказать, а сейчас просто хотел поощрить моряка своеобразным сходом на берег.

Подполковник размышлял гораздо дольше прежнего, затем посмотрел на толстые ручные часы и процедил сквозь зубы:

— Добро, капитан.

— Папута, остаетесь старшим шлюпочной команды. Ваша задача — укрыться на берегу и держать визуальную связь с нашей группой и кораблем, — в свою очередь проинструктировал Баранов шлюпочную команду.

Папута, казалось, от радости бросится в холодную октябрьскую воду бухты Двойная. Баранов, представив его барахтающимся в волнах, зябко поморщился. А Николай по горящим странным блеском глазам Папуты понял, что ему нужна поддержка.

— Юра, ты с моряками построже, — приятельски обратился к нему, — одного назначь наблюдать за кораблем, другого в нашу сторону. По берегу не шатайтесь. Создайте себе, хоть за тем валуном, укрытие. Костра не разжигать! Задача — контролировать окружающую обстановку. Ждать группу, при необходимости оказать помощь. Проверь у матросов автоматы, снаряжение. Мало ли чего?

Место, где пришвартовалась шлюпка, само по себе служило хорошим естественным укрытием среди разбросанных в беспорядке огромных валунов, оставшихся от извержений вулкана. Моряки выбрали себе местечко посуше, выше среза прибоя, в низине, заросшей редкими кустами ольховника.

Пока высадившиеся на берег обустраивались, Папута всем своим видом пытался сообщить что-то Николаю. Ему хотелось отблагодарить Баранова за оказанное доверие и дружеское отношение, но мешала обида за утренний случай с «портретом проповедника». Именно Баранова он считал виновником, как главного режиссера спектакля со стаканом водки. А пока в нерешительности бессмысленно играл замком «молнии» на черной капроновой куртке.

— Юр, ты спросить хочешь? Может, что непонятно? — спросил Николай, увидев его нерешительность.

— Коль, ты не думай про меня, что я сумасшедший, и все такое. Так мне проще жить, но об этом в другой раз. Кстати, ночью, на переходе, в самом деле видел шатающегося по кораблю незнакомого человека. Показался подозрительным, выискивал, видимо, какую пакость совершить.

— Выглядел как? — сделал вид, что заинтересовался, Баранов.

— Такой не очень высокий, мускулистый вроде тебя, но значительно старше. — Папута уставился в небо, ища сравнение, и, не найдя подходящих слов, продолжил: — Вихлястый какой-то, руки спокойно держать не может.

— Слушай, это же старпом Чугунов, — догадался Николай.

— Чугунов, да не Чугунов. Другой он. Пальцы у него жилистые, как щупальцы, а у старпома обыкновенные, человеческие. Чугунов такой толстенький, а этот накачанный вроде тебя.

— Юр, а узнаешь его при очной ставке?

Папута опять закинул голову в туманное небо и уверенно прошептал: «Узнаю!»

Разговор прервал негромкий окрик и приглашение старшего группы.

— Время «Ч», пять часов двадцать минут, — отрывисто оповестил группу Сафронов. — До места шлепать километра четыре. В гору, с полной выкладкой. Сбор для возвращения к шлюпке назначаю на тринадцать-четырнадцать ноль-ноль.

Он внимательно осмотрел каждого. Казалось, от его умного и беспощадного взгляда ничего не могло укрыться. Заметив флотские полуботинки Николая, приказал поменяться обувью с оставленным на базе морпехом. На радость обоим размер совпал. Мягкие непромокаемые полусапожки совсем не скользили по мокрым камням острова. Вытянувшись в цепочку, группа медленно двинулась вдоль береговой черты к склону вулкана, где гора резко обрывалась в море. Впереди шел подполковник Сафронов, за ним сержант-морпех, доктор Воронин, Баранов с сигнальщиком Андреем Смирновым. Замыкал цепь капитан-морпех.

Шли по каменистой земле, покрытой пожухлой желто-зеленой травой, редким кустарником и стлаником. В лицо дул зябкий океанский ветер вперемешку с дождем. По убывающей его силе да по появившимся над волнами одиноким чайкам угадывалось отступление циклона в сторону Сахалина. Между тем море угрожающе выбрасывало бело-грязную пену на прибрежные камни, казалось, пробовало своими мягкими и безобидными, на первый взгляд, зубами прочность острова. Людям, смотревшим на такие прикусы, всегда кажется, что стихия воды сильнее суши, и сразу возникает первобытное чувство страха перед морем.

Шум бьющихся о камни волн и штормовой ветер скрывали звонкое журчание горного ручья. Люди вышли на его резко-обрывистый берег неожиданно. Прошли немного вверх по течению и уперлись в заросли кустарниковой ольхи. Здесь скалистый берег переходил в низину. Местность располагала к отдыху. Сафронов знаком предложил подойти к воде. Небольшой пресноводный ручей Хесупо наполнился водой от прошедших дождей и порыжел от размытой, богатой железом почвы. Захватил ладонями грязно-рыжие струйки и плеснул ими в лицо. Следовавшие за ним люди проделали то же самое. Старший показал в сторону противоположного берега — там находилась деревня племени айнов. А чуть выше, у подножия вулкана чернели вдали одноэтажные строения — погранзастава.

— Японцы с 1941 по 1945-й держали здесь гарнизон до четырех тысяч человек, — пояснял Сафронов, — для маленького острова длиной 11 км и шириной в 6 очень прилично. Видите металлическую стелу?

Возле разрушенных сборно-щитовых казарм неприметным с первого взгляда стоял небольшой обелиск с еле различимыми цифрами — 2009. Такие обычно ставят возле автомагистралей на месте гибели водителей.

— Наших погранцов завалило лавиной, — продолжал говорить Сафронов обступившим его людям.

— Не случайно айны[29] называли остров «Маленькие горящие заливчики», — невпопад высказался доктор, и как бы в подтверждение его слов на расцветающем горизонте, на самой макушке горы заплясали красные огоньки. — А до прихода айнов тут обитали легендарные племена коропокгуру.

— Чем же они знамениты? — проявил любознательность Андрей Смирнов.

— Коропокгуру — мореходы и охотники, хранители древних каменных знаков, скрывающих тайну господства над людьми, — загадочно произнес доктор, — росточком они с «хоббитов». — При этом Воронин легонько пнул распластавшийся по земле огромный пожелтевший лист, внешне похожий на конское копыто. — Под такой метровой крышей, по легенде айнов, и жили маленькие человечки-волшебники. Растение, служившее им домом, называется белокопытник[30].

Разговоры прекратил Сафронов, начав очередной инструктаж:

— Расходимся в два направления. Первая группа со мною движется к заброшенному доту, — он махнул в сторону вершины холма, у подножия которого они находились, — другая — к затопленной штольне, — и показал в сторону моря. — Ориентир для спуска в штольню — памятный знак с символикой американской подлодки — SS-223 «Херринг»[31].

Николай, успевший перед самым выходом в море посмотреть в Интернете информацию про остров Матуа, не увидел ничего подобного, хотя, как ракетчик, знал историю о первом применении в конце Второй мировой войны баллистической ракеты с американской подводной лодки под смешным названием «Сельдь». Таков был перевод с английского. Событие происходило как раз в районе Курил.

— Мы находимся на южной стороне. Вы, капитан, двигаетесь к мысу Орлова, — между тем продолжал отдавать приказы Сафронов, показывая на электронном планшете карту острова капитану-морпеху.

Пришел черед Баранову посмотреть на электронную карту. Когда он читал в Интернете про этот самый остров, то обнаружил какую-то спорную историю, связанную с названием одного из мысов, а сейчас увидел его обозначение на планшете как мыс Орлова. Видимо, в честь одного из участников Амурской экспедиции адмирала Невельского в 1853 году. Первоначально, по другой версии, назывался именем шкипера Юрлова, участника Второй Камчатской экспедиции, перезимовавшего на острове в 1756–1757 гг. Тогда Николай не обратил внимание на странное совпадение легенды и географического названия острова. Дело в том, что их род шел именно от человека по фамилии Орлов. Семейная легенда рассказывала: Орлов Дмитрий Иванович, подпоручик корпуса штурманов, где-то на рубеже 1830-х годов влюбился в замужнюю женщину в Охотске и, как говорят, приревновал ее к собственному мужу, тамошнему главному полицейскому. Нанял убийцу, но тот только ранил полицейского. Тогда в сговоре со своей любовницей они его отравили. По одной версии, испугавшись наказания, скрылись вместе с женой убитого на одиноком острове Курильской гряды. По другой — она уехала с детьми в Иркутск. Мальчик и девочка были от Орлова. Он же, непонятно по какой причине, после закрытия следствия и недоказанности их вины рассказал неожиданно всю правду. Как говорит семейная легенда, подпоручик был вовлечен в тайное общество «Северная пчела», которое «осваивало государственные деньги» в Русской Америке. В итоге преступление раскрыли, но никакого суда не было. Орлова разжаловали в матросы и оставили служить на Камчатке. В дальнейшем российский император Орлова помиловал по просьбе адмирала Невельского, за особые заслуги в ходе исследования Амура. Орлов успел за время ссылки жениться. В новой семье также были дети. Следы же любовницы и их совместных детей в истории потерялись. Остался только перстень с камнем в виде летящей пчелы, передаваемый по наследству. Именно его носил на пальце Николай Баранов, не догадываясь о тайном смысле данного знака.

«Не тот ли это Орлов, мой далекий родственник?» — с изумлением от внезапного открытия растерянно посмотрел он на перстень-пчелу. Вспомнил свое посещение родового имения далекого предка в селе Семейкино Костромской области. На самом краю заброшенной деревни, среди старых лип догнивало деревянное здание сельской школы, в прошлом усадьба помещика. Он тогда без энтузиазма рассматривал заросшие кустарником и высокой травой унылые окрестности. Рядом с усадьбой была оставленная людьми лет двадцать назад деревня. Над сгнившими срубами торчали остатки крыш. Земля вобрала в себя брошенные деревянные дома, подобно болотной трясине. Бурьян и молодые сосенки отвоевали жизненное пространство некогда возделанной территории. Подобно изломанным крышам, догнивала культурная эпоха русской деревни. С уходом людей дичала местность. Волки поселились в оставленных жилищах, непуганые глухари облюбовали верхушки столетних лип во дворах деревенских усадеб. Наследство прадеда сегодня никого не интересовало, в первую очередь, самого наследника. Недавно узнал, остатки дома-усадьбы сгорели. Вот так и обрывается история семьи. Хотя надежда на возрождение всегда остается, было бы кому желать!

Воспоминания, воспоминания, но нужно двигаться вперед. Николай, доктор и сигнальщик направились вслед за подполковником, а двое морпехов, нагруженные аквалангами, начали спуск в противоположную сторону холма, к океану. Баранов тоже тащил тяжелое аквалангистское снаряжение и недоумевал, с какой целью его взяли в поход на гору, где снаряжение явно не пригодится. Конечной точкой их маршрута был темно-коричневый кусок скалы, торчащий посреди разбросанных валунов. Холм сам по себе небольшой, но поднимались по скользкой грязи долго и тяжело. Когда приблизились, увидели, как природа вознаградила их за трудный переход. Туман, плотной пеленой только что покрывший вершину вулкана, неожиданно потеснился, скупым замутненным светом далекого маяка показалось восходящее солнце. Выглянуло на короткое время, подразнило и скрылось. Николай поклонился солнцу, так причудливо показавшемуся из-за сопки. Поспешно перекрестился, прошептав: «Спаси и сохрани!» Пришло на память необычное явление, сопоставимое по величию и красоте с увиденным только что. Летним утром встречал восход солнца на лесной тропинке. Солнце на какое-то время остановило свое движение вверх и зависло перед самой верхушкой сосны. Николай с изумлением заметил, что стоит в волшебном световом треугольнике, созданном солнечными лучами, пробивающимися сквозь могучие ветки сосен. «Неспроста, словно знак подают», — подумал он тогда, чувствуя гармонию души от слияния с окружающей природой. Ему стало как-то тепло и спокойно.

В этот раз все было по-другому. Показавшееся на короткое время солнце не успокоило, а внесло еще больше тревоги. Заслонившие его тяжелые тучи, похожие на перегруженные дрейфующие танкера, не давали перспектив на хорошую погоду. Смутно представлялась и успешность похода на грязный таинственный холм. Чувствовалась недоговоренность, неестественность, зыбкость и неуверенность сколоченной на скорую руку команды подполковника Сафронова.

Отряд остановился возле очередного валуна, на середине холма. Перед людьми открылся метровый вход, похожий на пещеру, выдолбленную в скале. Нависшая над лазом желтая высохшая трава создавала впечатление полуоткрытого века великана с седыми ресницами. Вдобавок снова подул с океана холодный зябкий ветер. Заморосил дождь.

— В такую погоду хозяин собаку не выгонит, — робко пошутил доктор и заразительно зевнул. Николай сразу вспомнил, что не спал всю предыдущую ночь, находясь на вахте.

Сафронов, между тем, смело юркнул в темное жерло лаза, и оттуда сразу заморгал свет фонарика. Сначала доктор, за ним Николай и Смирнов послушно повиновались сигналу и друг за другом вошли в проход. Пригибаясь, боясь задеть головой о низкий потолок, медленно продвигались по узкому сухому коридору. Свет мощных фонарей выхватывал хорошо сохранившиеся деревянные крепления стен, сухую дорогу с остатками рельсового пути. Смирнов, работавший до флотской службы на горно-обогатительном комбинате, предположил, что здесь когда-то добывали руду.

Но продолжения разговора не получилось. Лучи света выхватили широкие углубления в стене с остатками дверей и сгнивших в труху спальных настилов. Деревянные крепления стен шли резко вверх, упираясь в трехметровый каменный потолок. Коридор продолжал расширяться, постепенно приобретая очертания рыцарского зала в сказочной крепости. Не хватало горящих факелов по стенам да старинного оружия со щитами. Так казалось Николаю, а доктор шепотом, боясь эха, высказал свои ощущения увиденным: «Похоже, мы нашли подземный город», и в подтверждение своих слов направил луч фонаря на покрытый толстым слоем рыжей пыли маленький грузовичок размером с современный микроавтобус. Яркий свет его фонаря по порядку выхватывал из темноты железнодорожный вагончик, легковушку без крыши, уложенные штабелями рыжие бочки, темно-желтые карликовые домики. Узенькие улочки, похожие на многочисленные следы дождевого червя в земле, огибали нагромождения и странные строения.

Николай все больше стал подозревать доктора, кроме того, он в какой уже раз пожалел о своем теперешнем походе. В первую очередь, что связался с очень странными людьми — Сафроновым и доктором Ворониным.

«Корабль для моряка по-настоящему дом родной, а под землей жизни нет. Так, кажись, говорят философы-якуты», — горько пошутил он про себя, понимая бессвязность происходящих за последние сутки событий, и проверил на поясе оружие. Оказалось, что на земле обороняться ему нечем. На кожаном офицерском ремне прочно держались две кобуры с личным оружием, но ни одно из них не годилось для самообороны на берегу. Случайно, а может, и умышленно, направленный доктором луч фонаря на его пояс заставил вздрогнуть, будто от приближающейся опасности, и Николай еще раз проскользил ладошками по теплому от тела ремню. Догадка подтвердилась, из оружия имелись только сигнальный и подводный пистолеты. В суматохе сборов он забыл обязательный для комплекта аквалангиста нож, не говоря уже о надежном и привычном «макарове».

Группа медленно продвигалась по наклонному коридору. На каменных стенах появились огромные зелено-коричневые ляпни плесени и мокрицы. Когда наклон вниз стал круче, из камней выступила влага. Темнота и тишина сопровождали людей в глубь таинственного острова. Тоннель снова сужался и сокращался по высоте, а с уменьшением пространства становилось труднее дышать, и люди часто останавливались, жадно хватая ртом сырой воздух. Узкий каменный проход сжался до размеров щели, по которой можно пробираться, лишь согнувшись, к тому же и груз приходилось тащить волоком, отчего его тяжесть утраивалась. Вдруг проход начал расширяться, и перед ними открылась огромная пещера. Своды ее сходились высоко над головой, как купол храма. Николаю показалось, что в угрожающей темноте он видит рисунок огромной пчелы, и инстинктивно направил фонарик в ту сторону, но кроме черной пустоты ничего не увидел. В это время Сафронов посигналил фонарем, приглашая на совещание.

— Прошу без надобности не разговаривать, — предупредил он, нервно вслушиваясь в тишину грота. Рядом отчетливо слышалось капанье воды. — Передаю временно командование доктору Воронину, — удивил всех Сафронов.

— Мы находимся в естественной пещере, вымытой в далеком прошлом водами океана, — раздался тихий голос доктора. — Без надобности не гуляйте. Возможны скрытые пустоты в земле, провалиться в них подобно смерти. Находитесь в видимости друг друга. Товарищ Сафронов, соберите прибор. — Вы, молодой человек, — фонариком осветил он Николая, — будете мне помогать. Не пугайтесь, скорее всего, мы первые из современников увидим нечто из далекого прошлого человечества.

— А если найдем оружие двадцать второго века, изобретенное японцами в годы Великой Отечественной? — невпопад выпалил Андрей Смирнов. Он явно ожидал от похода открытий в военной сфере.

В темноте никто не увидел взгляда доктора, но ответ прозвучал жестко:

— Молодой человек, пора бы взрослеть. Страшнее изобретенного человечеством оружия уже не будет. Развитие науки направляют не на уничтожение, а на управление людьми. Вот мы с вами сейчас и узнаем некоторые тайны такого подчинения.

— И кто же так направляет? — не унимался Андрей.

— Люди, а не боги, сэр, — уже мягче ответил доктор, — помогите товарищу Сафронову и держитесь его.

Подполковник, сбросив чехол, собирал на земле странный прибор, похожий на миниатюрную пушку. Андрей встал рядом, освещая место сборки.

— Готово, — доложил четким голосом Сафронов.

— Включайте, сэр, — скомандовал доктор.

Пещера внезапно осветилась ярким голубым свечением. «Тренога» оказалась никаким не оружием, а элементарным источником света. В руках доктора появилась длинная указка, которую он направлял на наскальные рисунки. Указка время от времени выбрасывала тончайшую полоску красного света, «тренога» отвечала яркой вспышкой. Николай переглянулся с сигнальщиком. «Фоткают», — первым догадался Андрей. Красный луч медленно полз по стенам пещеры, открывая наскальные надписи. Иногда на его пути встречались медные таблички, аккуратно уложенные, как дрова в поленницу. Доктор не спешил, продолжая поиск. Он фотографировал все, что видел, по периметру и на своде пещеры. Причудливые узоры, напоминающие огромный человеческий глаз, незнакомая вязь слов и букв открывались под светом «треноги» и снова исчезали в темноте. Посередине зала-пещеры стояла одиноко высеченная из белого гранита трехметровая колонна. Периметр обхвата ее составлял метра два. Колонна, рисунки, письмена и все убранство пещеры походили на смесь капища жрецов с элементами древнегреческой архитектуры. Доктор Воронин, подойдя к небольшому озерку, долго всматривался в его бесцветную воду. Не оборачиваясь, поманил рукой Николая:

— Одевайся, аквалангист, твоя очередь работать! Попытайся снять статуэтку с колонны.

Красный лучик его указки уперся в самую середину водоема, в белый гранитный столб. Там, на вершине, неожиданно заиграл чудесным свечением стеклянный предмет, походивший на летящую пчелу.

Баранов осторожно начал спускаться в водоем. Под светом фонарика стенки его выглядели ровными, словно поработал первоклассный штукатур. Бросалась в глаза их необычная расцветка — чередование черного и белого цвета, отчего в сознании инстинктивно возникало чувство опасности. Глубина бассейна оказалась не больше двух метров. Зачем его послали под воду, Николай не понимал, но добросовестно выполнял указания профессора. Осторожно подплыл к колонне, обнаружив на ее гладкой поверхности ступеньки. Без особого труда поднялся по ним к вершине столба и бережно снял похожую на стекло маленькую скульптурку пчелы. Вода в ответ, словно потревоженный улей, заурчала и забулькала миллионами мелких пузырьков. «Идет поступление кислорода», — отметил тут же Николай, поспешно спрыгнув в воду. Водоем быстро мельчал. Через минуты две Баринов с удивлением смотрел себе под ноги, на сухую поверхность. Вода ушла вся, до капли. Возле него суетился Сафронов, устанавливая на дне бассейна «треногу». Еще минута, и она замерцала ярким голубым светом. Стены колодца начали преображаться: превращались в желтые полоски с нанесенными письменами на непонятном языке. Стеклянную пчелу Николай передал в руки Андрея Смирнова.

— Снимай пластины, где я укажу, — неожиданно прозвучала над головой команда доктора. Легкие пластины незнакомого металла отходили от стены легко. Вес их был мизерный, в граммах. Собрали не больше трех десятков.

— Баста! Кончай работу! — остановил Сафронов процесс похищения старинных артефактов.

— Позвольте, мы еще не закончили, не сняли угол колодца, — запротестовал доктор.

— Сфотографируйте! Мы не успеем к назначенному времени выйти в эфир, — охладил его научное рвение подполковник.

— Товарищ Сафронов, сэр, вы же мне сами доверили командование, а теперь отбираете, — с детской непосредственностью возмущался Воронин.

Сафронов, ни слова не говоря, резко махнул светом фонаря в дальний угол пещеры. Николай в очередной раз отметил прекрасное знание подполковником местности. «Японцы не обнаружили лаз в древнюю пещеру, хотя город-склад рядом расположили, а Сафронов с ходу нашел! Он и с доктором здесь, как у себя дома. Странная компания!» — продолжал он удивляться, наблюдая за их четкими, словно заранее спланированными действиями.

Николай упорно всматривался в указанное подполковником место, но ничего особого не замечал. Вдруг медленно из темного угла появилось легкое свечение. Оно не заполняло светом весь зал пещеры, как их «тренога», но играло таким же голубым огоньком, размером примерно в два квадратных метра. Облако голубого свечения колыхалось, как студенистая жидкость. «Вода! — догадался Баранов. — Там в углу пещеры находится еще один колодец с водой. Она из его водоема перешла именно туда. Но почему вода светится? К тому же еще и колыхается, что, скорее всего, означает связь с другим, более большим резервуаром воды! Может быть, здесь выход в море? Не зря же двоих морпехов с аквалангами отправили к побережью! Странно, подполковник и доктор, зная, по всей видимости, расположение пещеры, боятся именно этого колодца с водой. И почему там свечение?»

Тревога, как инфекция страха, моментально передалась участникам группы.

— Время вышло, покинуть колодец, упаковать пластины, — торопливо и взволнованно прошептал Сафронов. — Всем надеть куртки!

Доктор не только не спорил, но принялся энергично выполнять команду. Николай снова обратил внимание на зелено-красный знак американского центра электронной борьбы на рукавах их черных курток. Похожий знак в виде пятиконечного креста красных лучей и с рукой, сжимающей две молнии, он видел на кораблях военно-морской разведки. Радиотехнические войска особого назначения сокращенно называли «осназовцами»[32].

Собранные пластины уложили в отдельный пакет, а статуэтку стеклянной пчелы взял Сафронов, никому не доверив ценный груз. Начался трудный путь назад, на подъем. Николай задыхался от нехватки кислорода, но мысленно упорно продолжал искать ответы на странные вопросы, увиденные им на острове. «Понятно, для чего японцы соорудили город-склад в холме. Не так заметен на фоне вулкана. К тому же скальный грунт — прекрасное бомбоубежище. Американцы всю войну их бомбили, и хоть бы что, в стенах тоннеля ни одной трещины, обрушений! Да и холм какой-то странный, слишком аккуратный! Как в детской песочнице ладошками ребенок «выпекает пирожок». Похоже, люди его соорудили с применением техники, но в какие времена происходило строительство храма-пещеры? Похоже, задолго до 1941 года!»

На перекур остановились в пещерном городке. Только сейчас заметили странную отгородку из уложенных патронных ящиков. Неожиданности уже не пугали. Смело прошли через кучу песка вовнутрь загородки. Под ярким тускнеющим светом фонарей открывалась очередная необычная картина. В комнате стояли громадные ящики с темными экранами, похожими на вычислительные компьютерные центры. На пыльном и сыром полу опавшими листьями всюду валялись длинные бумажные ленты. Помещение походило на исследовательскую лабораторию. Николай поднял одну ленту, за ней потащились приклеенные бумажки. Прочитал текст: «В связи с многочисленными фактами нарушения прав человека и игнорирования мнения мирового сообщества, рекомендуется выйти с протестными настроениями на улицу, место сбора…» В более мелкой бумажке смысл тот же, но другого изложения, в более жесткой и требовательной форме. «По-современному написано, как в годы «цветных революций», — с опаской подумал Николай, тревожно озираясь по сторонам. Темные углы зловещего помещения прикрыты большими приборами с кучами бумажного мусора. Он поднял другую ленту с текстом на незнакомом ему языке, затем третью, и там слова были непонятны. Другой листок оказался снова на родном языке: «Настроение толпы с каждым часом становится радикальнее, теряется ее управляемость. Лидер должен быть радикальнее толпы, иначе массы будут рождать новых руководителей».

«Все равно, что центр по подготовке революций и тестов для зомбирования людей словами», — сама собою пришла догадка. Открытием не было никакого смысла делиться, все его наблюдали. Сафронов положил несколько обрывков бумаги в свой рюкзак. Воронин не проявлял к ним внимания, его интересовали древние тексты на золотых пластинах, о значении которых он возбужденно рассказывал на перекуре. Получалось, на взятых табличках изображена древняя грамматика, букварь. То, что так прилежно фотографировала «тренога», являлось набором древних текстов-кодов на управление человеком. По словам доктора, древний алфавит имеет славянские корни, а пещера служила храмом древнейшей цивилизации, умевшей посредством речи управлять людьми. Слушая его, люди, казалось, позабыли дорогу домой. Даже Сафронов, строгий и немногословный, время от времени вступал в полемику и не торопил их, как обычно. Его первого заинтересовал механизм влияния текстов-слов на человека. Воронин в своей неспешной манере объяснил:

— Механика работы этих текстов проста — мозг генерирует волны в виде речевого кода (биопотенциалы) в окружающее нас информационное пространство. Энергия людей создает невидимые существа (эгрегор), которые живут нашей информацией и с ее помощью на нас же влияют. Мы нашли как раз речевые коды, запускающие тех самых эгрегори. Дальше дело техники, как настроить эти коды и заставить эгрегори в невидимом режиме управлять сознанием масс.

Андрей Смирнов не понимал Воронина, но слушал с неподдельным интересом захватывающую фантастическую историю, в центре которой оказался. Благодарность за оказанную помощь с лечением руки перерастала в безграничное доверие к странному доктору.

— Любая система все равно когда-нибудь развалится, — уверенно доказывал доктор Воронин, поглаживая золотую табличку, — а энергия и информация остается. Затем энергия переходит в массу, накапливая все больше информации. Наступает момент, когда мозг от избытка информации просто отключается. Возникает божественное сознание, это мнимое благополучие. На этом принципе построена любая религия. В науке такой процесс называется информатикой нервной системы. — Он вдруг замолчал и, чиркнув спичкой, механически закурил. Затем с задумчивым видом продолжил: — Человек ли придумал, как нами управлять? Не знаю! В истории человечества скрыта истина. Но история, политическая наука, переписывается в угоду правителю. Знаете, кто была первая жена Адама?

— Ты даешь, доктор! Ева, конечно, — откликнулся Андрей Смирнов.

— Да нет, дорогой сэр, — загадочно присвистнул Воронин, — звали ее Лилит. Женщина-змея, но вычеркнули ее зачем-то из Библии!

Вот еще загадка — где был Иисус с 12 до 30 лет? В Библии на этот счет ничего не сообщается, хотя есть мнение, все это время его готовило некое тайное сообщество, как раз для миссии помазанника Бога. Доказательством данной гипотезы служат сами его ученики, выходцы в основном из одной местности, побережья Галилейского моря. Его брат Иоанн Креститель взял да и окрестил его в реке Иордан! Кто ему такое право дал? Вот еще аргумент, сам-то Христос ничего не написал, ученики же создали Новый Завет в стиле детективно-приключенческого романа. Мои догадки говорят о существовании группы умных людей, решивших создать «новое оружие» в виде христианского учения. При этом талантливо использовали новые по тем временам технологии управления сознанием людей. Главным из них было Слово! Современные политики хорошо это поняли и успешно его используют в управлении людьми, хотя бы через изменение истории. Постоянно ее меняют, и ничего, народ кушает. Научная мысль с тех пор далеко шагнула, появились новые механизмы управления. Например, теория Бланка по управлению хаосом.

— Что же теория говорит о системе управляемого хаоса? Все «цветные революции», украинские, ливанские, сирийские, иракские и афганские, якобы по ней построены? — пришла очередь спросить Николаю. Первая жена Адама Лилит, атеистические гипотезы его не интересовали. Придумывает доктор, привлекает таким способом к себе внимание.

— В мире количество информации обратно пропорционально хаосу, — машинально скороговоркой ответил Воронин. — Больший хаос сталкивается с меньшим и, сталкиваясь, превращается во временную гармонию, которая до определенного момента устраивает всех. Затем система ломается, и опять на сцену жизни выступает хаос.

— Получается, в этом и скрывается тайна жизни, ее чудо? В вечном движении и непостоянстве? — не удержался от вопроса Николай и сам же попытался ответить: — Думаю, так оно и есть. Только Дарвин назвал ее борьбой противоположностей!

— Все правильно, — поддержал доктора Сафронов. — В природе побеждает наиболее подготовленный, сильный, активный. Пассионарный, если мерить по Гумилеву, однако в современном мире не боги, а люди научились управлять природой и обществом.

— Мы уже слышали, давно говорят о некоем мировом правительстве, — попытался пошутить Николай.

— Зря смеетесь, молодой человек, — упрекнул доктор, закуривая очередную сигарету. — Природой и обществом научились управлять очень и очень давно! Например, древние религии, в основе которых лежит манипуляция мозгом человека через речевое воздействие. Шаманы стучали в бубны не просто так. Таким способом воздействовали на участки мозга, затормаживая мысли человека. Были и склянки с психотропными веществами. Чего уж говорить о самой речи! Смена частоты букв играет на мозге, как смычок по скрипке. Алфавитная система? У евреев, к примеру, 22 буквы, у англичан 26, у эксперанто 28, у русских 33. Выходит, мозг англичанина получает за минуту больше информации, чем русского. Вот секрет их быстрого развития! Но главное все же не буквы, а сложенные из них слова и мысли. Много опытов ставилось по внедрению в общество разных идеологических течений. Например, египетский фараон Тутанхамон взял да придумал новую религию, где поклонялись Солнцу. А марксизм-ленинизм, чем не религия? Не говорю уже о теории фашизма и бандеровцев про национальную исключительность как очередной способ управления людьми. Правда, в мощнейшей конкуренции выстояли немногие. — Воронин с чувством выполненного долга затянулся сигаретой и аккуратно затушил бычок о ребристую подошву горного ботинка.

— Основой любой религии является идея, а механизмом ее воплощения — человеческая речь, — уточнил Сафронов. Было видно, что они с доктором давно обсудили данную тему и нашли полное понимание.

— Конечно! — воскликнул Воронин. — Находим каменные древние плиты с надписями на древнем славянском языке. Об этом писал Егурнов, переводчик Сталина, в книге «Этруски говорили по-русски». Сравнил набор древних текстов и понял: мозг трансформирует речь на разных языках. Люди становятся управляемыми.

Древние использовали слова на фоне шума. Но не только шумом можно подавить сознание. Речь способна направить человека на выполнение задачи. Запустил пластинку через громкоговоритель с набором определенных слов, чтобы обязать всех слушать. В результате люди поведут себя так, как заложено в текстах. Такую задачу должен был по задумке его основателя Заменгофа (1859–1917 гг.) выполнять некогда популярный эсперанто. В начале девяностых международный язык служил для бесконтрольного общения между людьми, наподобие сегодняшнего Интернета. Не случайно Троцкий считал его «языком мировой революции», Сталин — «языком шпионов», а Гитлер — «тайным языком евреев и коммунистов». Служба в храмах на старославянском языке не что иное, как специально подобранные еще в древности тексты влияния на человека.

— Не зря священники во время церковной службы не переходят на современный язык, — поделился важной догадкой старшина второй статьи Андрей Смирнов. Воспользовавшись всеобщим молчанием, озвучил следующее свое открытие: — Флажный семафор, как и служба в храмах, ведется на старославянском алфавите[33].

— Не моряки, а Российская академия наук, — смеясь, похвалил его Воронин и добавил: — Хватит рассиживаться, впереди у нас великие дела!

— А под ногами управление всем миром, — подхватил шутку Андрей.

— Именно так и будет, — расплылся в довольной улыбке доктор медицинских наук, психофизиолог Воронин. Моряка-контрактника он уже мысленно пригласил на обучение в свой институт.

14

Тем временем на корабле, стоявшем на якоре в бухте острова Матуа, горнист заиграл команду «Повестка», предупреждая экипаж о скором поднятии военно-морского флага. Ровно через пятнадцать минут, в восемь ноль-ноль, вахтенный офицер по внутренней трансляции отдал очередную команду: «Построение личного состава по кубрикам». Ему хотелось спать после ночного бдения, и, достав из-под командирского кресла двухпудовую гирю, он начал ее отжимать. Нужно полчаса продержаться до смены вахты. Проверенный способ борьбы со сном в этот раз не действовал. Сон как рукой сняло только после неожиданной накачки командира по корабельному громкоговорителю: «Вахтенный, совсем очумел! Корабль находится в режиме радиомолчания и полной скрытности! Какого лешего на весь Тихий океан заставляешь горниста сообщать о нашем присутствии?»

Куринова самого клонило ко сну, а ошибка вахтенного офицера забрала, казалось, последний остаток энергии. Сказывалось перенапряжение, связанное с экстренной подготовкой корабля к походу, волнениями за беременную жену. Сейчас, в теплой и уютной каюте, становилась понятна истина, что с голодом бороться проще, чем со сном. Не снимая верхнюю одежду, как был в рабочих брюках, так и рухнул на суконное одеяло кровати, механически расстегивая тугие пуговичные прорезы нового кителя, и мгновенно заснул. Спал он недолго. Ровно столько, сколько необходимо для восстановления здорового организма тридцатитрехлетнего мужчины, привыкшего выбирать ответственность перед каютным уютом. Всего часа полтора. Открыв глаза, вдруг увидел кровавое пятно, растекающееся по белоснежной простыне. Затем яркий свет и отчетливо различимый силуэт крошечного окровавленного ребенка. Он походил по размерам на котенка и безостановочно дрыгал малюсенькими ручонками с растопыренными пальчиками. Ему вдруг захотелось узнать, дышит ли человечек? Но сон подобно паутине не позволял вырваться, сделать движение, отчего чувство тревоги только увеличивалось. Тревогу нес с собой коричневый крест, неожиданно оказавшийся перед лицом, и он несмело прикоснулся к нему губами. «Он твой», — тут же проговорил чей-то голос, и Куринов тут же проснулся.

Успокоилось биение сердца лишь после взгляда на фотографию улыбающейся жены под оргстеклом на столе.

«До родов осталось еще с месяц, почему же так рано приснился сон о рождении ребенка? — спрашивал он себя и не находил разъяснения. — Это следствие переутомления, да и не бывает таких маленьких детей», — думал, упершись глазами в портрет жены. Эти мысли окончательно развеяли утренний сон. Время корабельных часов, висящих над иллюминатором, показывало без четверти одиннадцать дня.

Корабельная служба не позволяет рефлексировать, предаваться унынию и долго вспоминать ночные кошмары. Куринов побрился и с удовольствием освежил лицо туалетной водой, остро отдающей сладким кактусом. Он любил эти духи, вот уже восемь лет подарок жены на его день рождения. Жена из года в год говорила ему при вручении подарка: «Родившиеся под знаком Льва — смелые, гордые, целеустремленные». Верят женщины в безделушки, случайные события, мистику и знаки Зодиака.

Оказавшись на ходовом мостике, капитан собирался спросить вахтенного офицера про окружающую обстановку, как вдруг медная гильза от 100-миллиметрового снаряда, глухо прокатившись по стальной палубе, остановилась у его правой сандалии, и он с удовольствием поднял глаза на окружающих. Запустивший «снаряд» флагманский специалист Гуревич кричал в адрес старпома, не замечая появления Куринова:

— Не быть никогда вам командиром! Приборку организовать не в состоянии.

Полное лицо Чугунова, казалось, лопнет от злости, как переспелый помидор. Неожиданно старпом изо всей силы запустил в голову «флагмана» массивную книгу, первое, что попалось под руку. Твердая картонная обложка раскрылась, упав на кресло командира, а сам он лихо увернулся, выкрутив сухое тело, как пружину.

Увидев Куринова, оба офицера дружно показали спины в синих рабочих куртках, демонстрируя свою непричастность к происшедшему. Капитан еще раз оглядел присутствующих и сказал только:

— И вам не стыдно!

По красному лицу Чугунова было видно, что ему стыдно, а желтый, как Кощей Бессмертный, Гуревич, казалось, гордился своим поступком. Его нервозность выдавали постоянно двигающиеся пальцы рук, похожие на щупальца медузы.

Объяснение разгневанных старших офицеров состоялось после обеда, в командирской каюте. Там присутствовал и механик. Оказалось, кто-то рассыпал в каюте механика и «флагмана» порошок ЯДГ (учебная ядовито-дымная граната), отравляющее вещество типа хлор-пикрина, имеющее свойство вступать в бурную реакцию с водой. Механик быстренько протер опасное место спиртом, после чего лег спокойно отдыхать, а Гуревич, тоже заметивший щепотку порошка у порога каюты, смахнул его вымоченной в воде тряпкой. Произошла химическая реакция, превратившая воздух каюты в выгребную яму. Взбешенный и ничего не понимающий Гуревич бросился к старпому. Чугунов же наотрез отказался посылать моряка для уборки каюты, да еще и нагрубил вдобавок. В итоге произошел конфликт, свидетелем которого и стал Куринов. А отравляющее вещество, понятное дело, принадлежало корабельному химику. Нетрудно было догадаться, что с целью мести он подбросил его в каюту лысого механика. Загадкой оставались подобные действия по отношению к Гуревичу, который не обижал Папуту. По случайности их каюты находились рядом, и корабельный «террорист», видимо, решил действовать наверняка. Спросить об этом Папуту не было возможности, он находился на острове.

Чтобы загладить неприятный для всех сторон инцидент, Куринов, оказывая Гуревичу особое доверие, попросил его проверить готовность артустановок, объяснив отсутствие командира ракетно-артиллерийской боевой части необходимостью сопровождать береговую группу. Гуревич не оценил поступка командира, сморщил, словно от головной боли, желтую кожу у переносицы, тем самым подчеркивая свое превосходство как представителя штаба, и недовольно буркнул: «Добро!»

Время на корабельных часах показывало ровно 14.00. Часть личного состава отдыхала после вахты. Свободные от дежурства занимались приборкой на боевых постах. Временно образ жизни моряков замкнулся в коротком пространстве от камбуза[34] до крошечного помещения с местом по боевому расписанию.

Стояли по-ходовому, готовые в любую минуту экстренно выйти в море. Моряки еще говорят «под парами», когда работают главные и вспомогательные машины и механизмы.

От высадившейся на остров группы известий не поступало. Зато каждые полчаса шлюпочная группа Папуты передавала односложно флажным семафором[35] — «У нас порядок».

Куринов вызвал к себе штурмана. Потребовалось время, чтобы вычислить, у кого в этот раз заснул старший лейтенант, считавший сон милее женской ласки. Обычно отсыпался у своего друга, командира электромеханической боевой части, попросту «меха». Неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, похожий на испуганного котенка с полуоткрытым ртом, штурман предстал перед командиром.

— Если хочешь жить в уюте, — начал Куринов вместо приветствия, а тот с детской непосредственностью продолжил:

— Спи всегда в чужой каюте.

— Сколько тебя знаю, ты всегда норовишь заснуть где угодно. Как это у тебя получается?

— Товарищ командир, вы обязаны спать на корабле в строго отведенном месте. А про штурмана, где ему спать, в корабельном уставе не сказано.

— Хватит дерзить! — перебил Куринов обычное разглагольствование старшего лейтенанта. — Поднимайтесь в штурманскую рубку и подготовьте маршрут следования на базу.

— Товарищ командир, а время выхода известно?

Вместо ответа он услышал осторожное постукивание в дверь, которое, по морским поверьям, предупреждало о грядущих неудачах. Показалась взлохмаченная белобрысая голова корабельного «психолога» старшего лейтенанта Будкина. Их взгляды встретились. У Будкина вспыхнула радость охотника, поймавшего добычу. Прямо с порога вошедший начал жаловаться на штурмана:

— Товарищ командир, штурман, несмотря на директиву министра обороны, после обеда не проверяет в кубрике свой личный состав. В результате моряки остаются без соответствующего внимания. После обеда его вообще не найдешь, а вечером в кают-компании бьется в «шекбеш» вместо занятий с подчиненными.

Здесь психолог Будкин слегка лукавил. Он и сам был не прочь погонять вечернюю «шашечку», а то и выиграть у штурмана пару бутылок китайского пива. Моряков-контрактников он побаивался, поэтому предпочитал работать с офицерами.

А корабельные офицеры, как и западный мир, давно уже смирились с двойной моралью. Днем боролись за дисциплину, а вечером сами же ее нарушали. Тихо пили по каютам или гоняли «костяшки» в кают-компании на бутылку пива.

— Товарищ командир, штурман на мои замечания в кают-компании ругает вас за то, что лишаете офицеров личного времени. Но его не может быть на корабле! Правильно я говорю товарищ командир? — продолжал Будкин «сдавать» штурмана.

Зная о скором уходе Куринова с корабля, он торопился показать свою преданность, полезность и принципиальность в расчете на командирскую благодарность в виде досрочного присвоения очередного звания капитан-лейтенанта. А штурман между тем начал защищаться:

— Последнее пристанище моей личности — свободное время. К тому же, куда податься молодому офицеру? У меня нет жены и родителей, служащих в банке.

Он имел в виду «психолога» Будкина, у которого мать работала в банке кассиром. По его мнению, банковские служащие зарплату таскали домой мешками. Да и сам «штрейкбрехер-психолог» был коренным владивостокцем, что означало наличие заветной квартиры — самого важного элемента в оценке успешности человека в глазах современной флотской молодежи и предмета искренней зависти.

— Товарищи офицеры, оставьте взаимные обвинения, — остановил командир офицеров. — Оба вы правы, в соответствии со своими служебными обязанностями требуйте исполнения необходимых правил от подчиненных и равных по званию. Главное, чтобы вы их сами же и исполняли. Запомните это! А так, я удовлетворен вашей службой и сегодня же подпишу представление о присвоении досрочных воинских званий. Запомните, самого красивого на флоте звания, капитан-лейтенанта.

Штурман добродушно улыбался, с восхищением пяля огромные голубые зрачки на командира, а Будкин кусал кончики губ от обиды. Он желал быть первым и готов был пойти на любую хитрость и даже подлость, лишь бы получить досрочное звание вперед штурмана.

— Контрольное время прибытия на корабль спецгруппы вышло, — неожиданно ошарашил Куринов вновь испеченных «каплеев». — Как прикажете поступить?

По тому, как вопросительно переглянулись молодые офицеры, понял, решения они не знают, но безоговорочно выполнят любой его приказ.

— Получил четвертый привет, — доверительно показал он телеграмму. — В этот раз от министра обороны. Полюбуйтесь.

Будкин, считающий себя главным на корабле после командира, забрал телеграмму, аккуратно развернул и испуганно дернулся. На него грозно смотрело слово, отпечатанное красными заглавными буквами — «Правительственная ТЕЛЕГРАММА».

— Министр обороны Российской Федерации тчк срочно вернуться базу Владивосток тчк до 14.00 местное время тчк неисполнение приказа статья УК тчк, — четким голосом продекламировал он и свысока посмотрел на штурмана. Тот, словно не поверив сопернику, машинально взял из рук командира следующую телеграмму и зачитал своим мягким, кошачьим голоском:

— Начальник Генерального штаба тчк выход эфир ограничен тчк возвращение базу строго после выполнения боевой задачи на суше тчк.

— Что говорит командующий флотом? — Правильно уловив интонацию противоречивых приказов, «психолог» решил сослаться на мнение непосредственного начальника.

— Приказывает немедленно вернуться на базу, но время выхода сверять с погодными условиями, то есть тянуть время, — с сожалением и без тени беспокойства ответил Куринов.

— Товарищ командир, — воскликнул от неожиданной догадки штурман, — все верно! Ха, у нас же погода!

Настала очередь с недоумением переглянуться Куринову с Будкиным.

— Понимаете, погода!

— Ну да, погода, — в один голос поддержали штурмана оба, тоже догадавшись о подтексте телеграммы.

Именно на штормовое море, мешающее выполнить любой приказ, всегда можно сослаться. При этом никакой военный трибунал не опровергнет и не изменит морскую обстановку. Офицеры, впрочем, прекрасно осознавали ответственность, но не свою, а командира. Как могли, старались помочь ему принять правильное решение.

Наступила тягостная тишина. Все трое осознавали, что являются соучастниками важного события, а возможно, и заговора, от которого зависит их будущая карьера, а то и жизнь.

Одновременно с жужжанием дизель-генератора начала терять яркость лампочка под белым плафоном. Свет в каюте померк, но окончательно не потух.

— Не хватало еще поломки дизеля, — в сердцах высказался штурман. Ему в ответ где-то в глубине корабельного корпуса с нарастающей силой радостно заработала машина. С ее увеличивающимися оборотами корабельная электрика снова засветилась, то механики переключили один дизель-генератор на другой.

На пульте командирской внутренней связи замигала красная лампочка.

— Товарищ командир, говорит начальник радиотехнической службы. Только что произошел выход в эфир передающего устройства. С нашего корабля. Сигнал не санкционирован.

— Начальник РТС, — раздраженно отозвался Куринов, — разберитесь со своими подчиненными! Кто еще, кроме вашей службы, мог выйти в эфир и тем самым нарушить радиомолчание? Только привидения или папуасы!

— Разберусь, — буркнул голос, и красная лампочка погасла.

— Видали? — Куринов в знак поддержки обратился к открывшим рты молодым офицерам. При его взгляде они разом подобрались, что время шуток прошло, на скулах заиграли желваки.

Капитан включил громкоговорящую связь: «Вниманию экипажа! Говорит командир! Корабль к бою и походу приготовить. Вахтенной службе заступить по ходовому. Оповестить береговую группу о готовности корабля к снятию с якоря. Объявляю переход режима радиомолчания из первой во вторую степень. О выполнении команд докладывать вахтенному офицеру».

Пока Куринов объявлял команды, снова загорелся красный огонек под зеленой надписью «начальник РТС».

— Товарищ командир, докладываю, — с заминкой проговорил он..

— Слушаю, Сергей Петрович, что обнаружили?

— Неопознанный источник связи снова выходил в эфир, товарищ командир. Только что!

— Это уже не привидение! — воскликнул капитан. — Это рация?

— Так точно, она самая, — уверенно ответил голос в «каштане».

— Засекли откуда идет связь?

— Естественно! В районе погреба артбоезапаса номер один.

Куринов не успел обернуться к офицерам, как те стремительно ринулись в сторону погреба. Через пять минут они снова стояли перед ним. Мокрые и растерянные. Радиошпион пропал; растворился, как в электрическом поле, и передаваемый им неизвестный сигнал. Куринов всерьез задумался о мерах безопасности на самом корабле.

В 14.30 береговой сигнальщик доложил об отходе шлюпки от берега.

— Якорь выбрать! — радостно прогремела по отсекам и боевым постам команда.

Тяжелый стальной корпус корабля натуженно потянулся за выбираемой многотонной якорной цепью, как человек, просыпаясь от долгого сна.

15

Перед съемкой корабля с якоря со второй группой, состоящей из капитана и сержанта, происходили следующие события. Их путь вначале шел к прибрежной скале, в районе мыса Орлова. Ребята вышли на линию хорошо сохранившихся бетонных укреплений. Гористая местность походила на крепость, так плотно располагались заброшенные доты. Примерно каждые сорок метров. Отсюда вулкан Сарычева смотрелся по-особому величественно. Казалось, он гордился своим старшинством над окружающим его миром. Зная силу вулкана, мирно отдыхали под его надежной защитой на валунах у кромки воды тюлени-айты. Дальше, к северу острова тянулись узкой полоской песчаные пляжи. Несмотря на кажущееся спокойствие и безмолвие, окружающую обстановку миролюбивой назвать было нельзя: океан грозно порыкивал, а колючий ветер сгонял с суши все живое. Дополнял безрадостную картину непрекращающийся мелкий дождик на фоне темного неба, закрытого тучами.

Путь среди скал был трудным, потому моряки долго спускались до цели. Перед ними стояла задача найти подводный вход, ведущий в ту самую пещеру под рукотворным холмом. Капитан и сержант, сгибаясь под тяжестью водолазного снаряжения, шли не разговаривая. Таким способом дольше сохраняются силы, а голос не привлекает внимание посторонних. Без труда нашли большую алюминиевую звезду с символикой американской подлодки — SS-223 «Херринг», потопленной японцами вблизи острова. Памятный знак валялся на земле вместе с гнившим деревянным столбиком.

— Наши проамериканцы, наверное, поставили, — пнув почерневший от сырости деревянный обрубок, прошептал капитан, — все у них тяп-ляп.

— Лучше бы погибшим погранцам памятник восстановили! — поддержал командира сержант.

— Вот такой у них кособокий патриотизм. Надеются, купят американцы остров, заметят их угодливость. Может, и премию выпишут горе-копателям старины. Видишь, даже обратную связь оставили, телефон и ФИО, — проговорил с нескрываемым презрением капитан, сняв песочного цвета брезентовую шапку с «утиным» козырьком, чтобы отдать почесть. — Погибшие не виноваты, что им свои памятник не поставили, — одевая головной убор, прошептал капитан и приподнял свалившийся на землю столбик, бережно приставив его к валуну со словами: — Прошлое влияет на будущее, чем лучше заботятся живые о его памяти, тем оно для них добрее.

— Правда, остров сегодня на саммите продадут? — шепотом уточнил сержант.

— Наше дело воевать, а политиков — продавать, — угрюмо ответил капитан.

Одинакового среднего роста, в коричневых брезентовых куртках, они были неразличимы, как близнецы-братья. Только костистое лицо капитана суровее и мощный лоб пересекала глубокая морщина, говорившая о человеке, привыкшем отвечать за свои действия.

Не спеша, со знанием дела, капитан снарядился в акваланг и по веревке начал спускаться с обрыва в море. Крепыш-сержант страховал, упершись ногами в гранит скалы. Они не могли знать о подстерегавшей опасности, но должны быть готовыми к неожиданностям. Спустившись со скалы, капитан с удивлением обнаружил на воде круги темно-оранжевой пленки. Следы солярки поначалу сбили его с толку. «Возможно, прибило волной с корабля, но такого не может быть! — опровергал свою же догадку. — Находимся на разных концах острова, к тому же штормовой океан разбросает сто раз остатки человеческой деятельности. Откуда она здесь появилась? Может, кровоточит соляром подбитая более шестидесяти лет назад американская подводная лодка? Исключено! Давно бы нашли». Он медленно погрузился в темноту прибрежной воды. Холода не чувствовал, но понимал враждебность окружающего мира. Спустившись еще на метр, отчетливо увидел черную дыру грота. Это был вход в подводный туннель. Промелькнули в уме наставления подполковника Сафронова: «Проверить его на предмет возможной человеческой деятельности». Он собрался обнаружить выход к площадке, где располагается подстанция и база таких же, как он, чужих подводных пловцов. Но не проплыл и двадцати метров, как луч его фонаря высветил остов громадного сооружения. Капитан похвалил себя за правильный прогноз, а подплыв ближе, понял, что ошибся. «База боевых пловцов» оказалась старой подводной лодкой. «Как такая неуклюжая громадина смогла втиснуться в отверстие грота? Наверное, течение заволокло», — продолжал он рассуждать сам с собою, руками трогая остов корпуса. Стальной неземной холод передавался человеку. Капитан испуганно отдернул руку и больше не притрагивался к нему. Чуть отплыв в сторону, заметил на рубке лодки английские буквы — SS-223. Именно под таким номером воевала в годы Второй мировой войны американская подлодка. Он никак не мог вспомнить ее смешное название, пока не увидел проплывающую перед глазами крупную рыбину, и чуть не выронил фонарик от смеха. «Селедка»! Рука вдруг задела какой-то крупный предмет, совсем рядом с лодкой. Капитан умелым движением выхватил из наколенника нож и с силой полоснул неизвестное препятствие. Фонарик высветил толстый кабель, идущий от лодки в глубь туннеля. Видимо, острым лезвием он повредил его защиту, и на месте пореза бенгальскими огоньками забегали электрические искры. Оставаться рядом с подводным источником тока опасно, искорки разгорались все больше, а кабель начинал колыхаться в воде, словно склизкий угорь. Капитан не стал испытывать судьбу и поплыл к выходу.

Именно результат обреза подводного кабеля, идущего от затопленной подлодки к основной пещере, видели в голубом свечении воды участники первой группы. Они не могли знать, что таким действием капитан, возможно, спас им жизнь. Через кабель шло электричество, питающее видеотранслятор в пещере, с которого изображение передавалось третьей стороне, вне острова. Потом был сложный подъем вверх по скале, из-за чего их группа, состоявшая из капитана и сержанта, минут на двадцать опоздала к месту сбора у шлюпки.

Погода снова ухудшилась. Свинцовые тучи нависли над желто-резиновой сушей. В природе чувствовалось нечеловеческое напряжение и обреченность!

Папута встречал вторую группу, ежась от холода. Угреватое лицо покраснело и походило на тыквенную корку, а глаза излучали мужество. Он был как никогда бодр и активен. Замерзшие моряки его команды быстро уложили вещи в шлюпку. Папута не задавал вопросов и вообще вел себя сосредоточенно и серьезно. Николай заметил происшедшие в нем изменения и порадовался за товарища. Восьмичасовое ожидание на холоде, с запретом разводить костер, окружающая атмосфера и важность специального задания проделали с ним сложную химическую работу. Он чувствовал себя, как очищенный от надоевшей окалины чайник. Накопившуюся за долгие годы накипь выбросило на этом острове.

— Юра, ты сегодня похож на человека, который выблевал из себя большую дрянь! — наблюдая за этим перевоплощением, пошутил Баранов.

Папута на самом деле чувствовал себя как человек, переживший долгую болезнь, и тихо радовался наступившему облегчению. Он больше не верил ни своему старцу, ни в тайны Ливадийской горы, ни в скорый конец света. Баранов, моряки шлюпочной команды, командир корабля, суровые люди из спецгруппы казались ему сейчас близкими и родными. Быть с ними рядом, нужным оказалось самым большим счастьем.

Неожиданно небо разорвал звук, похожий на выстрел артустановки. Резкий и громкий. Шлюпка к этому времени приближалась к кораблю. Люди обернулись в сторону берега и увидели над вулканом Сарычева красные искры. Так начинает на ветру разгораться костер. Океан чернел студенистой жидкостью и угрожающе шипел, наводя на остров широкую океанскую зыбь. Он не смог разбить прибрежные скалы, но предупреждал о своем превосходстве, почувствовав желание вулкана выйти из его повиновения. Сарычев задымил! Моряки со всех сил налегли на весла.

Корабль, без приключений покинув бухту «Двойная», огибая остров, двигался в родную базу. Вышли из режима радиомолчания. Куринов тут же подписал с пометкой «срочно» телеграмму командующему: «15.00 тчк Следую базу тчк Время прибытия 18.00».

Сафронов и доктор возились на правом шкафуте с «треногой», ища подходящую точку для трансляции в эфир полученных в пещере снимков. Они стремились как можно скорее, через спутник, по достигнутой ранее договоренности передать их на один из телевизионных каналов. Суета прекратилась, как только корабль вошел в зону покрытия спутникового сигнала. Доктор заговорил в микрофон, встроенный в «треноге», сообщая миру о своем невероятном открытии на острове Матуа, всколыхнувшем, как потом станет известно, международный научный и политический мир. Они и рассчитывали на сенсацию, не предполагая об обратном эффекте. Простые люди не проявят интереса к главной теме репортажа, тайному оружию древних по управлению людьми. Их заинтересует совсем другое в этом телевизионном сообщении — золото и долголетие. Точнее, древний клад золотых пластинок в островной пещере и крупный алмаз «Жало Пчелы», названный по удивительному сходству с пчелой, единственным насекомым, имеющим мозг. Именно его снял с колонны в бассейне пещеры Николай Баранов, а подполковник Сафронов нес до берега.

Не предполагали и о том, что груз, находящийся на борту корабля, привлек внимание третьей стороны. За ним наблюдали с самого момента, как корабль бросил якорь в островной бухте, а сейчас принимали меры и действия.

— Прямо по курсу надводная цель, — встряхнул мирно дежуривших офицеров ходовой вахты голос начальника радиотехнической службы. Самоуспокоенность, которая обычно бывает при следовании домой, как рукой сняло. Команды, цифры, люди смешались в порыве определить и, если поступит команда, уничтожить цель. Экипаж и корабль превратились в одно целое, неделимое существо. В этом соединении людей и железа чувствовалось нечто сверхъестественное.

Электронный интеллект на корабле, именуемый боевыми информационными системами, помещался в огромных компьютерах-ящиках, изготовленных еще в годы советской власти, при их современной начинке. Корабельное оружие также не отличалось модным видом, но обладало простотой и мощью. «Если такая дубина успеет выстрелить, — хвастливо шутили корабельные офицеры, — авианосец затонет с одной ракеты». Они имели в виду наши недостатки перед американской компьютерной технологией, которая действует по принципу — «нанести удар первым», а российская — «одним ударом семерых»! Команда боевого информационного поста корабля прекрасно осознавала такую особенность отечественного оружия. К тому же цель была всего лишь одна! И являлась, похоже, кораблем разведки. Но это была именно цель, и ничто другое. Она несла угрозу своей неизвестностью, а значит, являлась потенциальным противником.

Штурман в доли секунд выдал элементы движения цели — курс и скорость. Между тем на ГКП поступил доклад командира боевого информационного поста (БИП) — «до цели 80 кабельтовых»[36].

Куринов в уме начал просчитывать свой прогноз на применение оружия: «Дистанция до цели 80 кабельтовых (равняется 14,6 км), а скорость встречного судна пятнадцать узлов[37](равняется 27,78 км в час). Если не менять скорость, сблизимся через шесть минут. В принципе, еще есть время для принятия решения: отвернуть от «камикадзе» или ударить по нему оружием, предупредить выстрелом. Но зачем гражданское суденышко провоцирует военный корабль? Самый эффективный способ ударить торпедой, она движется значительно медленнее снаряда. Тогда явное применение оружия, к тому же по гражданскому судну, означающее стопроцентное его уничтожение. А это уже война, агрессия. Нет, следует принять срочные меры по предупреждению столкновения и образумить провокатора. Каким образом? К тому же не сделать себя виновником вооруженного инцидента».

Корабль — часть территории российского государства, и командир на нем сам себе президент, председатель правительства и главный законодатель. Посоветоваться и запросить разрешение на действие не у кого. Времени не хватит при современной скоротечности боя. В том-то и особенность военного начальника — уметь принять правильное решение и отдать нужный приказ, спасти технику и людей. Куринов в эту минуту не мог знать, что именно от его командирского решения сейчас зависит будущий суверенитет России, ее исторических границ на Дальнем Востоке.

А на верхней палубе, ни о чем не подозревая и не понимая корабельных команд, группа Сафронова продолжала возиться с треногой, выполняющей роль передающего устройства. На командирском мостике и на правом шкафуте каждый занимался своим делом, которое, в конечном итоге, работало на выполнение общей задачи. Неожиданно по верхней палубе прокатилась команда старпома Чугунова: «Кончай аншлаг! Наездникам-кавалеристам немедленно убраться с верхней палубы. Объявляю химическую угрозу номер один!»

Сафронова и его команду «телевизионщиков» как ветром сдуло. Куринов обратил внимание на быстроту смены пеленга на цель, означающую скорое сближение. Доклады уверенными за достоверность голосами продолжали сыпаться из внутренностей стального корпуса. Выражались в кабельтовых, узлах, градусах, углах. Все эти данные предполагались для одного человека. Только ему принадлежало право выбрать правильные цифры.

— Боевая тревога! — подвел итог командир, и голоса докладуемых исчезли. На ходовом мостике повисла нервная тишина. Вот она, долгожданная команда, ради которой трудился весь экипаж не один день!

— Командиру боевой части три, установить скорость цели, приготовиться к торпедной атаке! — до последнего момента держал торпедистов в напряжении командир.

Он и в этот раз не изменил своему старому правилу, спросил старшего матроса Андрея Смирнова:

— Сигнальщики, курсовой угол с цели?

Боевой информационный пост уже выдал подробные цифры, но командир таким образом поощрял сигнальщиков на еще большую бдительность. Знал, пренебрегать визуальным наблюдением не стоит. Андрей только и ждал команды, напряженно всматриваясь в приближающуюся точку белого судна. Понимал, от его правильного доклада, возможно, зависит успешность атаки. Он снова, как прошлой ночью при заходе в бухту, становился важным звеном в боевом организме корабля.

— Курсовой угол с цели до нас 40 градусов правого борта. Дистанция 50 кабельтовых (9 — 10 км)! — по-юношески ломающимся голосом выкрикнул моряк.

Командирская мысль заработала быстрее — получалось, белый пароход продолжал идти встречным курсом, не думая отворачивать. Да и скорость цели сигнальщик, похоже, определил, как всегда, верно, 15 узлов, а электроника высчитала 14 с половиной.

Торпедисты застыли в тревожном ожидании. Объявленная «Боевая тревога» предполагала применение оружия в любую секунду. Им не пришлось осуществлять пуск торпеды, командир использовал торпедистов в виде страховки, а готовился отдать команду артиллеристам. Понимание, что артиллерийский снаряд опередит торпеду, не уничтожая судна, сыграло решающую роль в определении оружия применения. Куринов подумал, что так же бывает на охоте, когда зарядил патрон с дробью на утку, а выскакивает кабан! Умелый охотник сможет перезарядить ружье пулей так, чтобы не спугнуть зверя, а на боевом корабле один в поле не воин. Здесь все зависит от слаженности экипажа. Времени на перезарядку точно не хватит!

Его размышления оборвал незнакомый голос:

— Иван Сергеевич, а по флагу не определишь принадлежность судна? Может, и не следует войну затевать?

Куринов обернулся и увидел рядом с собой Гуревича.

— Кому, кроме американцев, здесь быть? — отрывисто и резко ответил вопросом на вопрос. И, не дождавшись ответа, пояснил: — Мы не имеем права рисковать грузом. В данном случае будем работать на опережение возможных событий.

— Так-то так, но… — загадочно затянул Гуревич. К такому поведению уже привыкли. Он во всем и всегда сомневался. Когда вестовой ставил перед ним стакан с горячим чаем, долго осматривал его, затем ладошкой гонял воздух, обнюхивая испарения. И в этот раз повел носом, словно пытаясь установить по запаху национальную принадлежность корабля.

— Впрочем, я свои соображения по этому поводу отмечу в вахтенном журнале, — заметил он. У него было право выдавать командиру рекомендации и фиксировать их для юридической ответственности. А Куринов вспомнил анекдот. Командир записал в вахтенном журнале: «Сегодня штурман был пьян». Штурман обиделся и через несколько дней оставил уже свою запись: «Сегодня капитан был трезв». Куринов понимал, никакая запись в вахтенном журнале не спасет его от ответственности.

— Скорость увеличить до 17 узлов, — приказал он, твердо решив не следовать чужому совету.

Судно продолжало двигаться своим курсом.

— Ха, американец, корабль разведки, — наконец определил его тип и принадлежность штурман.

На ходовом мостике царила тягостная тишина. Корабли полторы минуты шли встречным курсом, а кажется, прошел целый час.

Вахтенный офицер взглянул в уставшее лицо командира. Мелкие морщинки подобно мошкаре облепили веки, высокий лоб покрылся испариной, и тяжелая капля пота спускалась по переносице.

Тишину нарушил скрип проворачивающегося ключа оружейного сейфа. Вахтенный офицер молча достал ракетницу и обратился к командиру:

— Прошу добро пустить сигнальную ракету?

— Добро, — буркнул командир.

Угрожающе шипя, ракетница ярко моргнула и тихо погасла прямо по курсу противника. Но корабль-призрак и не думал отворачивать.

— До цели тридцать пять кабельтовых (шесть километров и четыреста метров), — вывел из оцепенения собравшихся на мостике офицеров голос сигнальщика.

— Командир, что вы делаете, я требую отвернуть, не создавать навигационное происшествие! Вы втаскиваете нас, страну, в международный конфликт! — неожиданно запротестовал «флагман» Гуревич.

— Отвернет сам. Мы в российских водах, — еще жестче прозвучал голос командира корабля, и он отдал следующую команду: — Боевому расчету носовой артустановки открыть одиночный предупредительный огонь. — Сказал, будто глотнул всей грудью воздуха, отчего повисла короткая тишина, которую нарушила новая команда:

— Огонь!

Орудие чуть дернулось, по палубе, шипя, покатилась пустая гильза. В тот же миг чужое судно качнуло влево. Возле его правого борта поднялся жидкий фонтанчик воды, но цель продолжила движение.

— С судна противника запущена ракета! — бесполезно прокричал голос радиометриста. Оповещения не требовалось. Люди на ходовом мостике отчетливо видели мелкую вспышку с носа судна. По торопливому следу запущенной ракеты определили ее название. — Низколетящая цель, типа переносного зенитно-ракетного комплекса, — подтвердил сигнальщик, — прямо по нашему курсу.

«Мощность небольшая, но попадание стопроцентное, учитывая сверхзвуковую скорость, — опережая нечеловеческую скорость ракеты, работал мозг командира. Доля секунды ушла, чтобы вспомнить о последствиях такого попадания. — Малый ракетный корабль «Муссон» получил во время учений ракету с корабля условного противника, прямиком в ходовую рубку. Боезаряд отсутствовал, но воспламенилось ракетное топливо. Командование погибло сразу же, а корабль сгорел и затонул». Куринов лихорадочно думал, как остановить надвигающуюся смертельную опасность — ведь гибель его и вахтенного офицера приведет к временной потере управляемости корабля. Он отчетливо понимал, что никаким имеющимся на корабле оружием уже невозможно, поздно сбить ракету! И вдруг пришло неожиданное спасительное решение. Он вспомнил, на заводе только что поставили тепловой экран[38], впереди ходовой рубки, в носовой части корабля! Используя последнюю возможность, капитан с силой надавил на кнопку запуска «нового оружия», и в ту же секунду форштевень[39] корабля осветила вспышка яркого взрыва. Сработала тепловая защита. Ракета взорвалась перед самым носом, не причинив особого вреда корвету. А Куринов отчетливо ощутил жар разорвавшегося реактивного снаряда.

— Одиночным, по движущейся цели, огонь! — скомандовал он после удачно отбитой атаки. Выпущенный 100-миллиметровый снаряд из универсальной автоматической артиллерийской установки А-190 — 01 попал точно в цель, прямо над ватерлинией левого борта. Неприятельское судно круто развернуло в обратную сторону, показывая коричневое пятно в борту. Оно расползалось, как кровь из-под бинта.

— Право на борт! — прокричал вахтенный офицер. Корабль уверенно пошел в противоположную сторону.

Все увидели, как судно противника заваливается на левый борт и быстро теряет скорость. Не сбавляя скорости, «Дерзкий» перерезал след, оставленный на воде нарушителем. За бортом, как на проявленной фотобумаге, появился пенистый бело-голубой косой крест, напоминающий корабельный Андреевский флаг. Заметив странный символ, Куринов вспомнил сон, когда после детского писка увидел крест и поцеловал его. Не знал, что так предупреждает судьба о приближающемся несчастье, но прикосновение к кресту губами означает преодоление невзгод!

Странное природное явление увидел и сигнальщик Андрей Смирнов. Вспомнил тетку Ольгу, которая на прощание подарила ему крестик со словами: «Крест защищает человека»!

Команды отбоя не поступило. На смену четкости и движению пришла деловая тишина. Хотя она была кажущейся. Работали судовые механизмы, над головами урчала стрельбовая антенна. Внизу лязгали цепи элеватора, поднимающие с погреба снаряды в артустановку. Через «каштан» прорывались обрывки внутренних команд: «Есть, нет, есть!»

Наконец командиру доложили: «Вторая наводка выполнена».

Николай посмотрел на часы, фиксируя по привычке действия своих подчиненных. Потребовалось десять секунд для нового «захвата цели».

— Поставить на дистанционное управление, — продолжал он руководить боем.

Последовал дубляж команды от командира боевой части, затем по цепочке до расчета артустановки.

Неприятельское судно удалялось. Куринов понимал, остановить его может артиллерийский залп по курсу движения. Нейтральные воды рядом, и преследовать противника нельзя.

Вдруг раздался искаженный помехами связи голос командира артустановки:

— Товарищ командир, орудие не ставится по горизонту.

— Устранить неисправность! — прозвучало в ответ.

В то же мгновение на артустановке медленно поползли вверх стволы орудий и замерли под углом 45 градусов. Оказалось, отвалился от вибрации проводок в приборе стабилизатора качки. В доли секунд команда артустановки нашла неисправность и простым паяльником устранила ее. Этого времени было достаточно, чтобы корабль-нарушитель зашел в нейтральные воды. Боевой успех омрачили сами же артиллеристы, так уверенно начавшие бой. Преследование закончилось. Приз ускользнул от победителя, но в том не было никакой надобности.

— Капитан-лейтенанту Баранову прибыть на ГКП, — раздалось по корабельной трансляции. Официальное приглашение означало стопроцентный нагоняй.

Николай успел добежать до артустановки и снять злополучную плату.

— Товарищ командир, — начал он прямо с комингса командного пункта, — смотрите, здесь рука «барабашки», а не заводской брак. Кто-то специально распаял провода и соединил их наживую. По идее вредителя, мы вообще не могли бы выполнить стрельбу. Просто техника наша с хорошим запасом прочности, — и протянул испорченную запчасть Куринову.

— Похоже, Баранов прав, — озадаченно проговорил капитан и передал электронную плату «флагману» Гуревичу.

Тот приступил к изучению платы размером в пятикопеечную монету, весь краснея и потея.

— Это вам не гильзами от снаряда кидаться в старшего корабельного офицера, — уколол его Чугунов, напомнив недавний инцидент на якорной стоянке. А на мостике вспомнили, как командир еще раньше, в отсутствие Баранова, послал «флагмана» проверить боевую готовность артиллеристов, «шпионский» радиосигнал в районе первой артустановки.

— Проводим расследование по факту умышленной порчи оружия. Нештатным следователем назначаю старпома, капитана третьего ранга Чугунова. Рапорт представить к приходу в базу, — приказал Куринов.

Прозвучала долгожданная команда: «Боевая готовность номер два. Очередной боевой смене заступить». Через пару минут, заслушав поспешные доклады с боевых постов о выполнении приказа, недовольный голос старпома объявил долгожданное: «Подвахтенным от мест отойти».

Баранов искал Папуту, миновав коридор, еще пахнущий порохом. Артустановка находилась над ним, рядом с кают-компанией. В закупоренном «броняшками» помещении было душно и дымно. Николай повел носом — не пожар ли? Огонь являлся главной опасностью любого судна. Увидев облако над кондиционером, успокоился — потек фреон. Такое случалось и раньше на учениях, когда от стрельбовой вибрации и перепада электричества лопалась трубка «кондишена».

В этот раз пахло по-особому, и он ловил, как Гуревич над чашкой горячего чая, воздух.

— Привидение сдохло от страха, потому и воняет хламом, — заметил корабельный доктор Федор Казимирович Бошин. Он развалился на маленьком кожаном диванчике, листая странички журнала «Морской сборник»[40], и был буквально счастлив, что не потребовалось его профессиональных знаний.

— Точно, пахнет крысой, — осенила Николая догадка, — они застревают в корабельных воздухоотводах и долго разлагаются.

Он попытался открутить пластмассовый «барашек» крепления «броняшки» и открыть иллюминатор, выветрить неприятный запах. Напрасно, сорванная резьба не поддавалась.

— Старпом предупреждал, открывай «барашек» осторожно, — снова съязвил доктор, — здесь все сделано тяп-ляп. Вот на советском флоте «барашек» был медный, его чистили каждый день до блеска! И не ломался никогда!

Не обращая внимания на обычное брюзжание поклонника советского образа жизни, Николай с силой надавил на выпуклое тело железной тарелки, закрывающей иллюминатор в кают-компании, и она выскочила из гнезда. Помещение моментально наполнилось свежим морским воздухом. Свет дня и шум моря ворвались следом. Спиной к доктору, склонившись над огромным лагуном, сидели Папута и вестовой моряк. Они осторожно отделяли от крабового туловища бурые клешни и бросали в лагун, а красные тельца раскладывали по целлофановым подарочным пакетам с символикой корвета «Дерзкий».

— Мне корешки, а Папуте вершки, — усмехнулся Федор Казимирович своей доброй, но хитрющей улыбкой. Детская сказка про находчивого мужика, обхитрившего глупого медведя при посадке клубней картофеля, объяснила суть происходящего. Бесхитростный Папута не знал, что весь вкус краба в его мясистых клешнях, а не в тушках. Довольный своим поступком Папута, не подозревая о коварстве доктора, протянул подарочный пакет Николаю. На него остекленело смотрели выпученные пуговки-глазки крабов, а Папута ждал похвалы. Он подготовил пакетов тридцать, каждому офицеру корабля.

— А кому же клешни? — удивленно спросил Николай, разглядывая их в двадцатилитровом лагуне.

— Этот мусор хотел за борт, да Федор Казимирович упросил забрать для каких-то опытов, — добродушно поделился Папута.

Николай не успел ничего сказать, так как снова появился странный запах. В кают-компанию входил «флагман» Гуревич. Баранов отметил особый взгляд корабельного химика, но связал его удивление с прибором, висевшим на переборке. Стрелка барометра зашкаливала, означая очередную смену погоды. Трижды за последние сутки.

Папута, весь бледный, с горящим от ненависти взглядом, вдруг громко воскликнул:

— Именно этого человека я видел прошлой ночью шатающимся по кораблю! Пальцы у него жилистые, как щупальцы!

Уже через минуту Баранов, в присутствии корабельного доктора и Папуты, выспрашивал Гуревича о его роли в ночном происшествии. Папута успокоился и заканчивал излагать на бумаге обстоятельства своей встречи в ночном коридоре с привидением-Гуревичем. Он его узнал. Интрига же состояла в том, что место их встречи находилось как раз у входа в элеватор-накопитель боезапаса. Под самой артустановкой, где была повреждена электронная плата. Именно это помещение, по докладу артиллеристов, долго проверял флагманский специалист в отсутствие их командира. Гуревич на вопросы не отвечал и странно крутил жилистой шеей. Наконец, выслушав в свой адрес все подозрения, он поспешил скрыться в гостевой каюте.

В это время, нахохлившись, застегнув до подбородка молнию «эмчеесовки», Куринов потихоньку мерз в командирском кресле на ходовом мостике. До захода в Амурский залив оставалось ровно полчаса. Он думал о жене, мечтал о том, как обнимет ее, поднимет на руках и закружит… Грезы оборвались с приглашением срочно прибыть в рубку закрытой секретной связи. В тесном помещении стояло одинокое кресло, покрытое куском шкуры медведя. Моряк предупредительно покинул пост. Куринов не спеша поднял трубку и проговорил: «Командир у аппарата». В трубке булькнуло и зашипело: «Здравствуй, Иван Сергеевич!» Он сразу узнал голос начальника штаба вице-адмирала Борисова.

— Приказываю следовать в бухту Разбойник. Встать на якоре и ждать дальнейших указаний. Во Владивосток ни под каким предлогом не входить! Спецгруппу там же высадите на берег. Люди живы, есть ли раненые? — говорил вице-адмирал.

— Потерь, раненых и больных среди личного состава нет! Корабль технически исправен и готов к выполнению. — Куринов не успел договорить, так как в трубке зашипело, затем снова раздался голос Борисова: — У тебя вчера родилась дочка. Поздравляю! Мать и ребенок… — В эфире опять забулькало, потом наступила тишина.

«Обрыв связи, — обреченно промелькнуло в уме, — как всегда, на самом важном!»

И тут неожиданно зажегся экран спутниковой телесвязи, появился расплывчатый контур человеческого лица, и не испорченным радиопомехами голосом Борисов проговорил:

— Иван Сергеевич, еще раз поздравляю! Дочка у тебя больше трех кило, мама также здорова! Сам видел! Спасибо тебе и твоему экипажу! Выполнили боевую задачу! Молоток! Трубку не бросай, передаю начальнику разведки.

— Поздравляю с рождением дочки! — торжественно начал начальник разведки, а закончил совсем неожиданно: — Гуревича освободи от каютного ареста, очень тебя прошу. Извинись перед ним. Сделай все, чтобы он поверил в твою ошибку. Очень тебя прошу, командир! Здесь идет крупная игра и на кон поставлена Родина! Дальше наша задача, а со своей ты прекрасно справился. Понял?

Куринов ничего не понял, да и не мог понять — его переполняла радость и ощущение счастья от известия о жене и ребенке.

Часть четвертая. Укус пчелы. День четвертый

16

День, когда должен был решиться вопрос о продаже США острова Матуа, выдался пасмурным и холодным. Между тем американский военный атташе Моисей Вишневедский с самого утра находился в приподнятом настроении. Все, к чему стремился многие годы, начинало сегодня сбываться. Он был представлен главе делегации правительства США самим Джоном Стронгом, главой отдела военно-морской разведки Пентагона, его прямым начальником.

«Почувствовал падаль, — завидовал своему шефу атташе, — хищник. Ни перед чем не остановится ради своей выгоды!»

Лис на самом деле слыл всеядным и не брезговал подбирать по пути чужое и выдавать за свои заслуги. На саммите позиционировал себя за главного организатора мероприятия. Вишневедский, конечно, злился на наглость шефа, выдававшего его заслуги за свои.

«В конце концов, главное — результат, любыми средствами», — такой формуле успеха в свое время обучал сам Лис. Но что-то не заладилось ближе к обеду. Как раз перед подписанием самой «купчей». На часах «пандуса» стрелки показывали 16.00. Организаторы объявили обед, но делегации не спешили в богато накрытый зал ресторана на четвертом этаже. Люди, оставив огромный холл, сбились в большую группу у стенда, рассказывающего о красоте Приморья, и шепотом обсуждали неясное для Моисея событие. Рядом красовалась фотография странной горы, походившей на прическу ирокеза. Склон одной стороны горы покрыт каменной грядой, другая затянута густым зеленым лесом. То была гора Ливадийская, по старинному названию — Пидан.

Вишневедскому неожиданно захотелось поесть чего-нибудь горячего или, на худой конец, выпить чашку чая. Таким образом реагировал уставший от перенапряжения организм, а мозг требовал дополнительных калорий. Профессиональное чутье и природная осторожность заставили вернуться к стенду с фотографиями, где он услышал обрывки фраз: «найдены тайные письма древней цивилизации, секрет долголетия раскрыт, предупреждают о гибели, остров дышит вулканом, цель сделки — уничтожение России».

На огромном экране, где только что появлялись красивые виды Приморья, засветилась заставка новостей. Безупречный костюм диктора, неспокойное движение его рук, перебирающих листы текста, наконец, волнующийся голос приковал внимание к экрану многочисленных гостей с самой первой фразы: «Специальные новости! На острове Матуа Курильской гряды группой российских ученых только что обнаружен первый на земле алфавит. Подлинность неоспорима, но, главное, он состоит из доступных прочтению букв, схожих с древнеславянской письменностью. Отдельные тексты прочтены, их смысл поражает и пугает. Послушайте, как данный факт комментируют зарубежные ученые».

На экране появился молодой человек в модных очках с белым ободком, по его узкому темно-синему костюму побежали строчки текста, «США, Массачусетский университет нейрофизиологии».

«Находка известного русского психофизиолога профессора Воронина меняет представления сегодняшней науки о самой природе человека. Он нашел в пещере на острове Матуа древний алфавит и сделал открытие — человеческий мозг управляется словом. Не простым, а универсальным кодом. Это означает лишь одно — кто владеет таким волшебным алфавитом, тот и властвует в мире. Более того, открытие господина Воронина позволяет приблизиться к решению вопроса о долголетии человека. И не на пять-десять лет, а на сто и более! Лишь бы находка оказалась в добрых и сильных руках, а не как в свое время химическое оружие сирийского президента Асада Башара, который с его помощью удерживал жестокую власть. Распространение зла, как уже не раз доказывалось, способна остановить одна страна в мире, США! Поэтому считаю справедливым бесценные находки острова Матуа взять под защиту американской демократии!

Сегодня на острове Русский проходит как раз российско-американский саммит, где основным вопросом повестки дня обсуждаются условия аренды одного из Курильских островов, — добавил к словам ученого диктор. — Им является тот самый остров Матуа, где найдены бесценные письмена. Случаются совпадения, способные своей значимостью перевернуть весь мир, о чем только что сказал в комментарии американский профессор. На связи со студией сам герой, российский ученый, заведующий лабораторией изучения мозга Института человека РАМН, психофизиолог, профессор Воронин».

Люди в огромном фойе учебного пандуса замерли в ожидании чуда. На экране появилась картинка штормящего моря, похожего на спину огромного жирного животного с белой чешуей. Затем на фоне металлических лееров[41] показалась коренастая фигура человека в темно-синей штормовке.

Вишневедскому покрой верхней одежды профессора показался знакомым. — «Конечно, форма американского спецназовца!» — обрадовался атташе. Но приятное открытие быстро омрачилось. Обветренными и замершими губами русский профессор объявил:

— Найден эликсир человеческого долголетия! — Во весь экран показалось четкое изображение темно-желтого предмета, похожего на узкую табличку без углов. Вся поверхность пластинки была покрыта мелкими, еле различимыми причудливыми знаками. — Перед вами древние коды-слова, сохраненные на золотых пластинах. Механика работы этих текстов проста — мозг генерирует волны в виде речевого кода в окружающее нас информационное пространство. Энергия людей создает невидимые существа, которые живут нашей информацией и с ее помощью на нас же влияют. Мы нашли как раз речевые коды, запускающие тех самых существ. Я называю их «эгрегоры». Дальше дело техники, как настроить коды и заставить «эгрегоры» в невидимом режиме управлять сознанием масс. Данным кодом можно обратиться к сознанию человека, заставляя мозг работать на продление жизни. В этом нет ничего удивительного. Помните, когда говорят о пламени жизни, пылающем в мозгу, это не поэтический образ, а реальность. Мозг является мощным энергетическим источником, а энергия, которую он вырабатывает, — это сама жизнь. К тому же давно известны неограниченные возможности человеческого организма. Ученые утверждают, продолжительность жизни человека может увеличиться до 200 лет, именно столько времени способен служить человеческий мозг. Но люди умирают раньше этого срока из-за «износа» внутренних органов. Найденный нами чудо-код, состоящий из древних заклинаний-слов, запускает через мозг управление поведением человека, его здоровьем и долголетием. Подобный информационный центр по управлению людьми мы обнаружили на острове Матуа, в рукотворной горе-пещере. По сути, раскрыли секрет божества, которое через такие центры, созданные на земле в далекой древности, управляло поведением и здоровьем людей! Значит, праязык существовал на самом деле, и люди в древности говорили лишь на одном языке! А мифы о долгой, как у богов, жизни простых смертных подтверждаются. Как ученый, заявляю, открытие принадлежит всему человечеству! Во имя его здоровья и мирного сосуществования! Над разгадкой «пластин мозга» должны работать все ученые мира и не позволить какой-то отдельной стране или группке эгоистов присвоить сегодняшнее открытие! Я за доступность долголетия для каждого человека, независимо от цвета кожи, вероисповедания и наличия долларов. Это и есть шанс человечеству создать идеал справедливого мироустройства. Предупреждаю, «пластина мозга» — оружие в тысячу раз мощнее водородного и ядерного! Потому призываю российское правительство не заключать сегодняшнего соглашения об аренде острова Матуа иностранному государству. Иначе с островом мы потеряем и тайну, открытую древним народом, по управлению людьми, их долгожительству.

— Скажите, в чем научная особенность вашего открытия? — спросил комментатор, не замечая политической подоплеки обращения.

— Суть моей научной гипотезы в следующем: речь служит кодом, который меняет критическую оценку человеком самого себя. Код состоит из специально построенной речи и последовательности букв. Действует, как флейта на кобру. Мозг змеи не умеет обрабатывать музыкальный сигнал, поэтому она теряет над собой контроль. Ядовитая и агрессивная, становится милой и послушной в руках флейтиста. Так и человека сигналом из подобранных слов вводят в заблуждение, панику и массовый гипноз. В результате его мозг разрушается, и он превращается в зомби, как та самая кобра. Наше открытие позволит раз и навсегда остановить попытки манипулировать человеком в эгоистичных интересах, направить совместное проживание людей на долгую и счастливую жизнь!

— Кто же флейтист для человека? Господь Бог? — уточнил комментатор.

— Не исключаю подобной версии.

Экран внезапно погас. Участники саммита, больше всего ошеломленные известием об открытии секрета долголетия, не расходились.

Вишневедский понял из сюжета, что сделка, считавшаяся делом его жизни, на грани провала. После такого сообщения русское правительство не рискнет подписать договор по передаче в аренду, не говоря уже о продаже острова!

Догадка его не только оправдалась, но неожиданно нашла материальное подтверждение.

Американская делегация в спешке покидала саммит. Оказалось, пришло еще одно важное сообщение о боестолкновении российского корабля под названием «Brash» с американским судном военной разведки. Погиб гражданин США!

Моисей не сразу сообразил, что перевод с английского «brash», означает «нахальный», а точнее, «дерзкий». Именно так назывался русский корвет, который он наблюдал сутки назад на Русском мосту. О нем говорил и капитан первого ранга Брайтинг в уютном кафе, где Моисей узнал о желании русских направить к острову с секретной миссией военный корабль. Уже тогда понял о готовящемся заговоре и обратился к Илие Санаксарскому с просьбой помочь найти офицера с этого корабля.

Вишневедский сидел в одной машине с Лисом. Они уже сорок минут маялись в пробке, тщетно пытаясь прорваться сквозь толпу митингующих, внезапно перекрывших все подъезды к месту проведения саммита. Люди размахивали лозунгами одинакового содержания: «Нет продаже США острова Матуа! Не допустим второй Аляски!»

— Похоже на запланированную акцию протеста, — высказал вслух догадку атташе.

— Собрались как по команде! И кто же ими руководит? Помнится, вы докладывали об отсутствии протестных настроений у населения по поводу продажи острова? — необычно отреагировал Лис.

Люди на самом деле вышли на улицу, словно по неведомому сигналу, с одним для себя вопросом — почему их принципы и землю продают, не спросив народного мнения? Приводили в пример единовластное решение царя о продаже Аляски. Общественное мнение считало такой поступок прошлой власти преступным. Они не протестовали, а всего лишь возмущались. Стыдились своего унижения. Словно туземцы, опоенные американскими колонистами спиртом, а утром, протрезвев, как оказалось, продавшие сами себя. И место им после этого на бесплодной земле, в резервации.

Лис закурил горькую сигару, а мысли Вишневедского искали выход из создавшегося положения. Как всегда в трудную минуту, ему первому открывались спасительные идеи. Лис хорошо это знал и завидовал такой особенности аналитического ума коллеги — разведчика.

— Мы должны перехватить у русских секретный груз, найденный на острове, — заговорил Вишневедский. — Ясно, острова нам не видать! Протесты местного населения, интерес мирового мнения к необычной находке испугает «русских друзей Америки». Значит, не стоит тратить время на их уговоры. Остров отошел на второй план, внимание всех игроков сейчас приковано к таинственному грузу. К золотым табличкам с тайной управления людьми и долгожительства.

Накопленная многочисленная информация благодаря встречам с разными людьми за последние два дня выстраивалась в одну логическую цепочку: старец Илия и его опыты с телепортацией на русский корабль, Брайтинг с его знанием штабной обстановки, личная агентура во Владивостоке, связи с людьми из областной прокуратуры, наконец, связи самого Лиса. Именно он знал верхушку русского политического руководства, принимавшего участие в данной сделке. Атташе понимал: только совместно с Лисом возможно справиться с задачей захвата секретного оружия, которое «мощнее вместе взятых атомной и водородной бомб». Именно так только что сказал русский ученый с экрана телевизора. Он ждал от Стронга сигнала на сближение и не спешил раскрывать своих дальнейших замыслов. Больше всего угнетало незнание истинной цели русского корабля, увиденного им вчера с моста острова Русский.

Машина с трудом выбралась с заполненной людьми улицы и понеслась в сторону от города.

— Вторая часть операции началась! — таинственно проговорил Лис.

Вишневедский не понял своего начальника, но уточнить, что имел в виду под началом следующей операции, не решился. К тому же не был уверен, воспользуется ли тот его предложением.

Машина резко затормозила и свернула с дороги на малоприметную грунтовку. Мокрая листва желто-красным ковром устилала лесную дорожку. Высокие клены и кособокие березки сбросили к своим ногам некогда красочные одежды. В воздухе пахло осенним унынием.

— Как здесь природа похожа на нашу, — выходя из салона, произнес Лис. Широко раскинув руки с наслаждением пьяницы после долгожданной рюмки водки, вдохнул полной грудью холодеющий приморский воздух. Пружинисто нагнувшись, собрал в пригоршню липкую листву из-под одиноко растущего дерева и подбросил ее над собой. Подождав, когда упадет к его ногам «вчерашнее лето», пнул с ожесточением, раскидав его по желтой траве вперемешку с липким снегом. В порыве чувствовалось мощное желание обладать и повелевать.

К ним бесшумно подошли трое незнакомцев в одинаковых коричневых кожаных коротких куртках. Как внимательно ни всматривался Вишневедский в их одинаковые бескровные лица, найти все равно никак не мог ни одной индивидуальной черты, зацепки для своей памяти. Он стоял рядом и слышал инструктаж Лиса, удивляясь особенности своего шефа приспосабливаться, как хамелеон, под окраску окружающей среды. Здесь, в лесу, Стронг вел себя точно так же, как и в своем служебном американском офисе, — властно, надменно. Моисей впервые почувствовал, как от этого человека пахнет смертью.

— К бухте Разбойник. Миль с десять отсюда, — отрывисто, словно торопясь не успеть, напутствовал Лис, — русские поедут в одной машине, человек пять. Засаду подготовим при выезде из поселка. Там такая же, как и здесь, дорожка в лесной пустырь.

«Их туда еще нужно заманить», — подумал про себя Вишневедский.

— Встанете на обочину дороги и бросите перед машиной световую гранату. В худшем случае ударят по тормозам, в лучшем свернут на заготовленную нами дорогу, — продолжал давать указания Лис. — Стрелять на поражение. Свидетели не нужны. Важно забрать золотые пластинки и алмаз. Его определить не сложно, в форме пчелы, размером с большое страусиное яйцо. — Обернувшись к Вишневедскому, он улыбнулся и дружески похлопал его по плечу: — Для вас также поручение имеется, но прежде нужно знать, где сейчас может находиться корабль. Сможете подтвердить или опровергнуть полученную мною информацию?

Вопрос не застал атташе врасплох. Показывая свою осведомленность, он радостно выпалил:

— По дороге, километрах в десяти, находится молельный дом руководителя религиозной секты. Он мой агент. В экипаж того самого корабля с грузом внедрен наш человек, офицер-химик. С ним установлена связь. Воспользоваться ею возможно из дома того самого сектанта.

— О’кей, — ухватился за очередную правильную мысль своего подчиненного Лис. — Мы с парнями двигаемся на встречу с русскими, а вы — к своему сектанту. Информируйте нас по мобильной связи обо всех передвижениях корабля противника. По нашей версии, идут в бухту Разбойник. Проверьте, верны ли наши предположения.

Вишневедский только сейчас понял, Лис переиграл его и хочет от него избавиться, чтобы прибрать в свои жадные руки успех операции.

— Мои услуги больше не нужны? — резко спросил атташе.

— Ты выполнил свою миссию, — похлопал его по плечу Лис. — Роль сегодня у всех нас другая, выхватить из рук русских пластины с древним текстом и алмаз. Отвлеки внимание переговорами с агентом-офицером. Веди игру, сдай его их разведке. Еще, появились новые обстоятельства, экипаж корвета «Дерзкий» и его командир после случая с нападением на наш корабль являются врагами Америки. Думай о мести! О’кей?

В ответ Вишневедский по-военному козырнул ладонью правой руки, резко приложив ее к белобрысой голове. Разведчики направились в разные стороны, в разных машинах. Моисею до поселка Прохладное добираться на два часа ближе, чем Лису до бухты. Он значительно сократил время в пути, проехав через мост на полуостров Де-Фриз.

Через двадцать минут уже парковал машину у крыльца двухэтажного каменного домика, называемого резиденцией старца Илии. В полутемной комнате не сразу заметил еще одного гостя. По испарине на стенках их чайных чашек угадывалась долгая беседа, которую Моисей прервал своим неплановым приездом. Хозяин, как обычно, принял его радушно и усадил за общий стол. Случайный гость его подозрений не вызывал. Крупный пожилой мужчина с редкими запорожскими усами, разгоряченным от выпитого чая лицом. Красные сеточки мельчайших сосудов на его щеках выдавали больное сердце. Усталый, внимательный взгляд излучал доброту, уверенность и дружелюбие. Отхлебнув обжигающего, настоянного на лимоннике кипятка, Вишневедский окончательно успокоился. Чувствовал себя здесь нелишним, но к разговору с Илией приступить сразу не мог. Следовало приглядеться к постороннему человеку, не выдать цели внезапного посещения. К тому же чувство обиды на Лиса требовало отмщения. Следовало проучить старого разбойника, заставить понервничать, не торопиться с предоставлением нужной информации о корабле. А что Илия соединит по мобильной связи с Папутой, сомнений не возникало, потому с удовольствием и подключился к неторопливой беседе с новым собеседником, представившимся Алексеем Кротовым. На самом деле Алексей и Илия познакомились вчера, в банковском офисе сына Кротова, Ивана. Алексей Кротов, вчера же прибывший из Москвы, за полтора дня успел устроить много дел: встретиться с командующим флотом, своим другом по службе на Камчатке сегодняшним начальником штаба флота вице-адмиралом Борисовым, а сейчас направлялся в бухту Разбойник встречать своего московского знакомого доктора Воронина. Там находилась конечная точка его необычной миссии по срыву договора о продаже острова Матуа американцам. Ситуация усложнялась фактом участия его сына в этой самой сделке, на стороне другой стороны. Потому, имея в распоряжении несколько часов, он и заехал к его другу Илие с целью выяснить мотивы, как он считал, предательства Ивана. Разговор о добре и зле, начатый в офисе Ивана, о значении слова Божьего в познании истины тайны жизни, сейчас имел логическое продолжение. Случайным участником разговора стал его противник, разведчик Моисей Вишневедский. Злободневная тема не могла оставить равнодушным.

— Зло всегда идет рядом с добром. Проблема распознать, — медленно тянул слова Илия.

— С помощью морального идеала, — не задумываясь, выдал рецепт Кротов.

— Кто же является носителем этого эталонного идеала, с которого следует брать человеку пример? — осторожно поинтересовался Вишневедский.

— Кто? Естественно, Бог! — безоговорочно высказался Илия, ответив, как ему казалось, предельно ясно на поставленный вопрос.

— Значит, Бог несет ответственность за возникновение зла! — с коммунистической дерзостью припечатал католика и православного атеист Кротов.

— Бог является безгрешной личностью, а человек поражен первородным грехом, — задумчиво проговорил Илия, — и только особая милость Божия — «благодать» — избавляет некоторых людей от вечной погибели[42]. Потому и не может человек никогда быть эталоном нравственной чистоты. Он всегда грешен и не свободен от своих греховных желаний.

— В нашем мире реализуется другой план свободы — это свобода выбора между добром и злом, — предложил свое понимание выхода из теологического спора Вишневедский. — Именно за счет свободы человек соединен с божественным бытием, это единственный путь, по которому он может пробиться к Истине, именуемой американской мечтой.

— Не согласен, — категорично высказался Кротов. — На месте старой системы ценностей и понятий возникла новая система, но уже без идеи Бога. На месте идеи Бога стоит идея человека. Отныне человек свободен, поскольку нет Бога, нет того, кто решает что-то за него и диктует ему то, что надо делать. Человеческий разум свободен, у него теперь нет пределов. И он определяет, что есть подлинное добро и зло[43]. Таким образом, исчезает ваша хваленая западная мораль и лукавая свобода. Человек, пока живет в обществе себе подобных, не может быть свободным от всякого рода обязательств перед обществом! Но он в состоянии освободить свой разум.

— Батенька, да вы не коммунист, а настоящий анархист! — со смехом попытался подвести черту под спором Илия.

Внезапно Кротов засобирался, так и не найдя ответа у Илии на мотивы поступка своего сына. А Вишневедский только сейчас обратил внимание на мощные руки этого с виду безобидного человека. Сжатые в кулаки, с синими жилками вен, они выдавали беспокойство и тревогу их хозяина.

— Отец Илия, — вкрадчиво заговорил Моисей после отъезда Кротова, — прошу помощи. Нужно связаться с вашим человеком на корабле. Я должен спросить.

Замявшись, он не заметил лукавой улыбки из-под аккуратно стриженной бородки Илии. Чувство долга заставило его унижаться перед отступником от православной религии. В душе он презирал этого человека, считал его продажным, зависимым от придуманного и навязанного американцами мироустройства и не принадлежавшим к представителям высшей расы людей, каковым, по его мнению, являлся он сам — Моисей Вишневедский.

Заметив нерешительность гостя, Илия попытался ему помочь:

— Господин атташе, если я правильно понял, необходимо повторить сеанс телепортации с моим воспитанником офицером Папутой с корвета «Дерзкий».

— Именно так. Больше того, спросите, где они сейчас находятся. И еще про груз, — неуверенно, но с особой настойчивостью ответил Вишневедский.

Илия, казалось, с пониманием отнесся к просьбе своего спонсора и молча повел его в кабинет с иконами и телевизионным экраном. В этот раз картинки не получилось, но сквозь шумы радиопомех отчетливо слышался голос того самого офицера. После десятиминутной настройки и отрывистых, неоднократно уточняющих фраз становилась ясна картинка событий. Корабль шел в бухту Разбойник. Груз на борту. Ему сообщили и примерное время — восемь часов вечера — возможного убытия с корабля группы профессора Воронина с грузом «золотых пластин». Тотчас же, потеряв всякую осторожность, Вишневедский сообщил полученную информацию по мобильному телефону своему начальнику. Он не подозревал, что его используют в ложной радиоигре. Понял свою оплошность только тогда, когда увидел двоих мужчин, по-хозяйски вошедших в комнату телепортации.

— Начальник отдела военно-морской разведки Тихоокеанского флота, — не называя себя, представился самый старший, на вид лет под пятьдесят.

Ни один мускул не дрогнул на лице военного атташе США. Дипломатическая неприкосновенность придавала ему уверенность, но он сразу понял: через него доносилась до американского руководства ложная информация.

— Святой отец, вы с ними заодно? — с укоризненным видом повернулся к Илие Вишневедский.

Ответ не заставил долго ждать, за Илию ответил пожилой русский разведчик:

— Как всегда, умны и догадливы! Перед вами кадровый офицер военно-морской разведки. И с улыбкой добавил: — Кто противится пророчеству, на том оно и сбудется! Да-да, именно так говаривал ваш начальник «рыжий лис», Джон Стронг.

— Не хотите ли сказать, что он тоже ваш старый знакомый?

— Так точно! Мы с ним, молодой человек, знакомы по советским временам. Я служил на острове Русский, а Джон работал в теперешнем вашем качестве. Переиграть нас не сумел в те времена, когда «охотился» за секретами боевых пловцов на острове Русский. Не получилось у него и в этот раз! А к вам имеется предложение, от которого трудно отказаться.

— Неужели станете вербовать? — повеселев, попытался отшутиться атташе.

— Нет. Мы вас покупаем, тем самым реализуем раньше срока ваши же жизненные перспективы. Домик на берегу залива Мэн, например. Разовый счет в офшорном банке. Все это вы получите за передачу очередной порции информации «моему другу» Джону Стронгу.

Моисей Вишневедский быстро просчитал аналитическим умом ведомые только ему уравнения и осторожно, словно боясь обжечься, взял листок с информацией.

17

Бухта Разбойник с одноименным рыбацким поселком находилась в пятидесяти километрах от Владивостока, в сторону Находки. Именно здесь, по плану начальника штаба Тихоокеанского флота и только по одной ему известной причине, бросил якорь корвет «Дерзкий». Экипаж выполнил поставленные задачи по обеспечению спецгруппы в ходе ее работы на острове Матуа. Разгадка поспешного приказа вице-адмирала Борисова обнаружилась сразу же по спуску на воду рабочего катера. Следовало тайно переправить спецгруппу с корабля, спутав карты вероятного противника, которым были американцы.

Капитан-лейтенант Николай Баранов пришвартовал катер к ржавому причалу рыбацкого поселка Разбойник. Не терпелось сойти на берег, но должность старшего на судне не позволяла покидать его раньше пассажиров. Он наблюдал за осторожными движениями доктора Воронина, бережно несшего саквояж с «бесценным грузом». Его лицо покраснело от напряжения, может, и от колючего осеннего океанского ветра.

Николай с неприятием посмотрел в сторону тощей фигуры флагманского специалиста капитана второго ранга Гуревича, мерзнущего в одиночестве на автобусной остановке, которого, извинившись, отпустили на все четыре стороны. Подполковник Сафронов на некоторое время выпал из поля зрения. Объявился идущим рядом со знакомым, как ему показалось, мужчиной. Николай вспомнил своего случайного заступника перед военным патрулем возле магазина радиотоваров в районе бухты Патрокл. Там, где заправлялись топливом, а он бегал покупать вышедшую из строя запчасть для артустановки. Добрый и уверенный взгляд, тяжелые, с синими прожилками, кисти рук притягивали и вызывали доверие.

— Здравствуй, оскорбитель прокуроров, — весело приветствовал старый знакомый, добродушно улыбаясь, — давай хоть познакомимся!

— Капитан-лейтенант Баранов, — пробурчал Николай. Ему стало не по себе от напоминаний о поступке, которого стыдился.

— Алексей Кротов, — в свою очередь назвался знакомый и неожиданно вложил в ладонь Николая предмет, похожий на амулет. — Это медвежий зуб, символ обязательного возвращения домой, — проговорил он и загадочно добавил: — Только любовь приходит неожиданно, остальное человек готовит своими поступками. Спасибо тебе, сынок, за понимание офицерского долга!

В ответ Николай лишь пожал плечами, не понимая поступка незнакомого человека. Он не видел ничего необычного в том, что сделал возле радиомагазина и сегодня, на острове.

Морпехи, доктор, подполковник Сафронов и новый знакомый Кротов, поспешно загрузив поклажу, уселись в два внедорожника и, не мешкая, рванули в сторону Владивостока. Пришло время возвращаться назад и капитан-лейтенанту Баранову. Катер, сбивая стальным форштевнем волну, налегке подходил к левому командирскому борту. Пришвартоваться пришлось с трудностями. На их штатном месте, скобля кранцами высокий борт корвета «Дерзкий», «припарковался» чужой катер. Кормовой зеленый флаг со щитом и спрятанными за ним двумя мечами. На древнегреческой колонне, что посередине щита, мелкими буковками надпись «законъ».

— Не флаг, а сплошной кроссфорд, — пошутил над эмблемой военной прокуратуры Николай. Хотя смеяться следовало бы над самим собой. Осознавал, по его душу прибыли прокуроры. Страха не чувствовал из-за уверенности в своей правоте и от того, что его подавляли более сильные эмоции. Он еще не остыл от морского боя.

Не успел Баранов ступить на палубу, как старшина, дежурный по низам, передал приказание прибыть в кают-компанию. Спешил с одной целью — увидеть Марину. Был уверен, продолжится допрос о якобы собираемых деньгах с экипажа для лечения жены командира. В тех происках подозревал ее ревнивого мужа, следователя. Предчувствие подвело. Трое старших офицеров тихоокеанской прокуратуры озабоченно строчили в зеленых записных книжках. Перед ними сидел Папута и увлеченно что-то рассказывал с лицом олимпийского чемпиона, дающего интервью. Заметив Николая, воскликнул:

— Вот и капитан-лейтенант Баранов докажет, не привидение было на корабле, а живой человек. Мы его совместно вычислили.

— Товарищ Баранов, где сейчас находится капитан второго ранга Гуревич? — с ходу попытался вовлечь в диалог один из хмурых следователей.

— На автобусной остановке, — добродушно бросил Николай.

— Мы серьезно, — сурово проговорил угрюмый следователь с лицом высушенной моркови, — данный человек подозревается в измене Родине.

— Почему вы его ищете после совершенного им проступка? — вопросом на вопрос ответил Николай, справедливо считая, что прокуратура обязана не бить по хвостам, а предупреждать преступления. У него не было ни тени сомнений в умышленных действиях Гуревича по порче артустановки, хотя он и не ожидал такого поворота событий, ждал вопроса о своем проступке.

— Садитесь и опишите свои предположения о причинах неисправности и сбоя стрельбы по нарушителю государственной границы, — попросил второй следователь, и Николай удивился прыти военной прокуратуры, уже знавшей об инциденте с катером военной разведки США.

— Я не все рассказал, — не унимался Папута, — перед самым выходом корабля мне пришло видение.

Следователь не дал ему закончить очередную чудаковатую историю и вежливо попросил продолжить запись домыслов в собственной каюте.

— Проще передать вам документы проведенного мною, по указанию командира, первичного расследования, — предложил Николай.

Вымученные от килевой качки лица следователей выразили великую благодарность. Всем своим видом они показывали желание скорее покинуть недружелюбный борт военного корабля. Морская болезнь не считается с должностями и званиями.

Николай отлучился на минут пять, а когда вернулся, увидел следователей уже одетыми в зимние куртки. В кают-компании неизвестно откуда появился ее завсегдатай корабельный доктор Бошин Федор Казимирович, с загадочным лицом перелистывавший страницы любимого журнала «Морской сборник».

Передавая документы дознания, Николай с обреченным видом спросил:

— И мне собираться?

В ответ следователи лишь недоуменно пожали плечами и направились к выходу.

Наблюдавший за ними Федор Казимирович назидательно высказался:

— Политические репрессии к военным, в угоду общественному мнению и политической целесообразности, существовали всегда. Послушай, как про твою ситуацию пишет в «Морском сборнике» историк-писатель Володя Шигин. Кстати, лично с ним знаком. «Показателен пример Англии. Адмирал Джон Бинг в 1757 году проиграл сражение французам у острова Минорка. Суд приговорил его к смертной казни. А на его могиле сделали надпись на камне: «К вечному стыду общественной справедливости. Джон Бинг, эсквайр, адмирал синего флага, пал жертвой политического преследования 14 марта 1757 года, когда храбрости и верности недостаточно, чтобы обеспечить жизнь и честь морского офицера»[44].

Подобный сегодняшнему эпизод из прошлого, в назидание потомкам и обижателям прокуроров, — продолжал язвить Федор Казимирович, зачитывая шигинские исследования. — «Парусный корабль «Иоанн Богослов» в ходе боя получил подводную пробоину и не смог занять свое место в боевой линии. Командира, капитана Валронта, суд приговорил к смертной казни. Командир другого корабля, капитан Коковцев, за то, что не подал помощи кораблю «Владислав», разжалован в матросы. Навечно. Еще один флотоводец, капитан Баранов, разжалован в рядовые на месяц. Только за то, что в ходе боя не использовал все возможности для ввода корабля в строй, то есть не смог организовать заделку трех пробоин и вышел из боя». Даже фамилии, Коля, совпадают. Вот ведь исторические пересечения! Там, понимаешь, трагедия, а у тебя сплошной фарс. Шлепнул, понимаешь, по брюху прокурора, а теперь за это всему экипажу расхлебывать!

Федор Казимирович по хмурому лицу капитан-лейтенанта понял несвоевременность шутки, но успокоил себя необходимостью поднять настроение. Он хорошо знал, от нервных перегрузок трудной корабельной жизни существует одна защита, волшебное лекарство — флотский юмор.

Николая испугало сопоставление фактов. Неисправность в ходе боя артустановки, за такое можно запросто пойти под суд. Он с опаской всмотрелся в печатку на пальце с рисунком пчелы. Причудилось вещее напоминание из далекого прошлого, когда его вероятный родственник, подпоручик корпуса штурманов Дмитрий Орлов, в далеком 1830 году влюбленный в жену Охотского жандарма, совершил преступление. Николай растерянно всматривался в пчелиный силуэт. Сквозь его мерцающий отблеск показалось красномордое лицо подполковника. Угрожающее и злое. Так же неожиданно картинка поменялась, и его место занял образ ласково улыбающейся женщины. То была Марина.

«На самом деле, история повторяется дважды, сначала в виде трагедии, затем в виде фарса. Тогда убийство, а сегодня оскорбление. И в том и другом случае себе приносим страдания, да еще другому, униженному тобой человеку. Род у меня, видно, такой невезучий — досаждала обидная мысль. Но тут сработал механизм защиты, найдя все объясняющий ответ: — От человека не зависит ход событий: никто не знает дату своего рождения и смерти.

Именно в эту минуту Николай решился при первой же встрече предложить Марине выйти за него замуж, а с ее бывшим мужем поговорить по душам. Найти примирение. «Худой мир лучше доброй войны»![45]

Стремительное развитие событий отодвинули мирные планы капитан-лейтенанта Баранова. По трансляции прозвучала команда: «Вахтенной и дежурной службам заступить по-походному». Небольшой перерыв с треском в динамике, и новая команда: «По местам стоять, с якоря сниматься».

Поздним октябрьским вечером корабль наконец-то держал курс домой, на тридцать третий причал Владивостока.

Моряков встречали вечерние немигающие огни города, вытянувшиеся вдоль побережья светящейся изгибающейся цепочкой. Город и люди в нем походили на муравейник, большой и угрожающе гудящий. Единственный маяк, мерцая особым красным светом, казалось, думал о приближающем корабле. Заботился о его безопасности. Ложное ощущение мира проходит быстро, как скоротечный морской бой.

Не успели пришвартоваться, командира вызвали в штаб флота, расположенный через дорогу. Долго он там не задержался и вернулся к вечернему чаю, в десять часов вечера. Офицеры уже знали о рождении дочери и ожидали командира с огромным праздничным пирогом посередине стола. Каждому хотелось сделать хоть что-то приятное любимому начальнику. Втайне переживали за вызов в штаб, понимая, какую опасность для них это представляет. Никто не знал и об оценке их действий, особенно за морской бой. Подобные случаи на флоте происходят в мирное время крайне редко. Каждое несанкционированное свыше применение боевого оружия влечет долгие разборки, как правило, с судебным исходом. По тревожным лицам офицеров можно было понять: все прочитали в «Морском сборнике» историческую статью Шигина о политических репрессиях к военным и ожидали самого худшего, тем более все информационные каналы протрубили о срыве сделки по продаже американцам русского острова Матуа. Одни с сожалением, другие с восторгом! Сходились мнения лишь в причинах краха «сделки века». Виной «позора» считали агрессию военного российского корабля к американскому судну и таинственные находки на том самом необитаемом острове.

Наконец появился Куринов. Командир вбежал в кают-компанию с видом бегуна, который пробежал 42 км до Афин, чтобы сообщить о победе при марафоне. В порывистых движениях чувствовалось необычно приподнятое настроение. Оживились и офицеры. Папута с гордостью матадора, завалившего быка, поставил на стол отваренных крабов. Офицеры с недоумением разглядывали несъедобные тушки, пытаясь найти мясистые клешни, но Папута по своей глупости отдал их доктору. Федор Казимирович, воспользовавшись наивностью корабельного химика, не упустил случая пошутить: «Папуте вершки, а мне корешки». Но моряки не оценили его шутки. Бескорыстный поступок Папуты в любом случае внушал уважение.

— Не будет берега, снова на корабль, — ошарашил ожидающих неминуемого наказания офицеров Куринов. Разглядев тень недовольства на их лицах, пояснил: — Назначают командиром большого противолодочного корабля «Патрокл».

— Вместо Брайтинга, — за всех удивился «психолог». Офицеры давно накапливали недовольство по поводу стремительной карьеры бывшего американского подданного на Тихоокеанском флоте, но противостоять тому не имели возможности. Обсуждение действий старших начальников всегда строго каралось в русском флоте.

— Брайтинга назначают командиром бригады вспомогательных судов, — пояснил Куринов.

— Товарищ командир, — неожиданно прервал его Баранов, — с рождением дочери! — И, подняв стакан с яблочным соком, произнес: — За непокобелимых!

Обстановка разрядилась, субординация нарушилась. Все наперебой что-то говорили командиру, а он, смущенно и радостно улыбаясь, слушал искренние слова боевых помощников. Прожевав кусок вкусного пирога, он предупредительно поднял руку, призывая к молчанию. Постепенно народ угомонился.

— Давайте о вас. Во-первых, благодарность экипажу за профессиональные действия по пресечению нарушения государственной границы просил передать командующий. Во-вторых, список новых назначений услышите завтра. Вместо нынешнего министра обороны назначат начальника Генерального штаба.

— Старпом! — повернулся Куринов к Чугунову.

— Здесь я, Иван Сергеевич! — отозвался тот срывающимся от волнения голосом.

— Готовьтесь принимать командование кораблем.

— Есть! — уверенно и громко отчеканил Чугунов. В голосе его чувствовалась благодарность, но он пока не мог поверить в свое назначение, о котором мечтал с курсантской скамьи.

А Куринов, обведя глазами затихших офицеров, продолжил выдавать награды:

— К досрочному воинскому званию капитан-лейтенант представлены штурман корабля и командир минно-торпедной боевой части, наш психолог нештатный.

Кают-компания взорвалась приветственными овациями.

— Далее, к государственной награде представляется старшина второй статьи Смирнов, командир отделения сигнальщиков.

Баранов заерзал на стуле. Его не назвали и несправедливо обошли в поощрении! А ведь именно благодаря его действиям названные люди получили чины и награды. Уже выходя из кают-компании, Куринов объявил:

— Завтра наша очередь дежурного подразделения по военному гарнизону. Выделяем утром почетный эскорт для отдания последних воинских почестей. Старшим назначаю капитан-лейтенанта Баранова. Впрочем, зайдите ко мне.

Не понимая причин, держа обиду на непризнание публично его заслуг, Николай последовал за командиром. В капитанской каюте с последнего ее посещения перед сходом на берег, казалось, ничего не изменилось. Приглядевшись, он заметил новую деталь интерьера, на переборке в коричневой рамке висела фотография «золотой пластины» на фоне острова.

Куринов приоткрыл пластмассовый «барашек» иллюминатора и закурил. Фотографию обволокло дымом, отчего создавалось впечатление горящего острова. Баранов вспомнил, как, находясь в шлюпке, убывающей на корабль, обернулся на звук выстрела, а это, оказывается, задымил оживший вулкан. Стало как-то не по себе, к тому же он представил утреннюю процедуру воинского прощания с неизвестным покойником. Куринов заметил его тревогу и загадочно проговорил:

— Прокуратура требует крови, к тому же единственный твой свидетель погиб, не иначе как вчера.

— Какой свидетель? — Николай не понимал, о ком идет речь, но чувствовал, как над ним сгущаются тучи неприятностей.

— Обидел военную прокуратуру, — продолжал Куринов, — но ей дела нет до твоего вчерашнего и сегодняшнего героизма. Впрочем, я рекомендовал тебя старпомом. Пойдешь?

— Спасибо за доверие, — ответил Николай, не ожидая такого поворота событий. — Но меня же могут отдать под суд?

— Скажи спасибо начальнику штаба флота! Завтра объявлю в приказе строгий выговор за нетактичное поведение со старшим по званию из смежной структуры. Делай выводы, моряк!

— Товарищ командир, самого совесть замучила. Я же поступил так по причине горячности, стремился любым путем выполнить приказ и ввести в строй неисправную матчасть, — покраснев от стыда, искренне оправдывался Баранов.

— Мне понятен твой мотив, — остановил его командир. — А почему не спрашиваешь, где будешь служить?

— Ясное дело, на «Дерзком»!

— Да нет, не на «Дерзком», — лукаво улыбнулся Куринов, — а на большом противолодочном корабле «Патрокл». Вместе со мною. Завтра приказ командующего, три дня на сдачу дел, и вперед, к новым горизонтам. И еще, так получилось, что буквально сегодня Верховный главнокомандующий отменил свой приказ об отдании воинской чести кому ни попадя. Восстановлен справедливый порядок обмена приветствиями только среди военнослужащих, а «смежники», как известно, таковыми не являются. Считай, тебе повезло!

— Получилось, как в пословице — «кто старое помянет, тому глаз вон», — пошутил Николай.

— Погоди радоваться, меня просили передать тебе условия данного назначения. — Куринов глубоко затянулся сигаретой. — Ты не должен встречаться с женой подполковника из прокуратуры.

— Иван Сергеевич, вот чего не могу обещать, именно выполнения данной просьбы. Я люблю Марину и хочу, чтобы мы были счастливы! Ради такой цели готов расстаться с предлагаемой должностью, — спокойно ответил Николай.

— Принимаю и уважаю твою позицию! Даю сутки на раздумье, — с сожалением произнес Куринов.

Раздался легкий стук в дверь, за ним беззвучно вошел Чугунов, лицо его от сильного волнения покрылось красными пятнами. Сев на диван рядом с Барановым, старпом, казалось, не обращал на него никакого внимания, так сильно был занят своими мыслями.

— Что случилось, Федор Петрович? — напрягшись, тихо спросил капитан.

Баранов впервые услышал такое обращение командира. До сегодняшнего момента он знал Чугунова по званию и по должности, даже забыл думать о наличии у него имени.

От напряжения глаза старпома заморгали часто-часто. Совладав с нахлынувшими чувствами, он сказал:

— Иван Сергеевич, прости ты меня. — Губы его беззвучно зашевелились, глаза снова часто заморгали. — Сергеич, я отказываюсь от должности командира «Дерзкого». Отказываюсь по семейным обстоятельствам.

Командир и Баранов от неожиданности растерянно переглянулись.

— Жена у меня с полгода больна раком. Младшему Мишке всего два года. Мне их, троих деток-то, некому оставить. Сергеич, отказываюсь по семейным. Только что передали телеграмму, — дрожащей рукой протянул он смятый листок, — в клинике, последняя стадия. Стать командиром — цель всей моей жизни! Видно, не судьба! Помогай, Сергеич, списаться на берег, может, на твою, ставшую ненужной преподавательскую работу в военном университете.

— Понимаю тебя, Федор Петрович, — глядя на старпома с сожалением, произнес Куринов, — все сделаю, чтобы помочь.

Чугунов тяжело поднялся и, согнувшись в плечах, старчески шаркая ногами, вышел. В командирской каюте воцарилось тягостное молчание. Первым заговорил Баранов:

— Иван Сергеевич, я тоже засомневался в своем назначении. Не решался раньше посоветоваться. Пришло время. С месяц дружу с той самой женщиной, женой следователя-подполковника. Люблю ее так сильно, что оторваться боюсь.

— Николай, вы что сегодня, все сговорились? — возмутился командир. — Ладно Чугунов, жена при смерти, трое детей, мал-мала меньше. Ты же холостяк закоренелый, а туда же, в любовь. Да не любовь у тебя, а страсть! Как можно, не испытав друг друга в трудностях жизни, не изведав разлуки, называть чувство любовью? К тому же она замужем, и отпускать, как ты понимаешь, он жену не собирается. Потом, несерьезно как-то, по-мальчишески рассуждаешь! Тебе Родина доверяет свою защиту, а ты отказываешься ради женщины от военной карьеры. Как понимать?

— Если люблю, значит, сразу же и изменник? — насупился Николай.

— Считал тебя взрослее, — ушел от прямого ответа Куринов. — Ты хоть говорил с ней о женитьбе?

Николая простой вопрос поставил в тупик. Мысленно он много думал об этом, но не сообщал Марине о своем желании на ней жениться. Куринов заметил его нерешительность и предложил самый простой выход:

— Завтра сменишься вечером с дежурства, поговори со своей Мариной. Узнай мнение женщины. Не следует бросаться с обрыва с одной лишь надеждой в душе!

— Иван Сергеевич, разрешите прямо сейчас к ней? — не выдержал напряжения Баранов.

— Давай, моряк, одна нога здесь, другая там. Сход до утра! Время пошло.

Знаменитой задачей древней математики является отыскание квадрата, равновеликого данному кругу. Ее называют квадратурой круга, с приближенным вычислением числа «пи». Китайский математик в I веке до нашей эры Лю Син вывел значение «пи», равное 3,1547. Только спустя несколько веков ученые смогли доказать нерациональность числа «пи». То есть исключили из таблицы цифр за ненадобностью. Любовь исключить невозможно, но и объяснить ее с позиции рационализма нельзя. Любовь — это чувство, а рациональным может быть только разум. В любви разум, как правило, отсутствует. Вот таким вычислением, склонившись над кухонным столом с двумя остывшими чашками чая, занимались до самого рассвета в квартире на шестом этаже мужчина и женщина.

Мужчина пытался отстоять свое право на любовь и карьеру, женщина стремилась к гарантиям.

— Не понимаю, как может мешать мое новое назначение созданию нашей семьи? — устало говорил Николай.

— Милый, нельзя думать только о себе, — учила Марина, — у меня есть такое же право делать служебную карьеру. Буквально вчера получила гарантию своего дальнейшего служебного роста.

— Ну да, при соблюдении условий.

— Почему бы и нет, мы живем в обществе, а значит, от него зависим, — не уступала Марина. — Старшие начальники предложили карьерный рост с условием: не выходить какое-то время замуж и с теперешним мужем пока не разводиться. При невыполнении условий тихое увольнение. К тому же развод подразумевает дележ имущества. Так?

У Николая не было никакой собственности, кроме холостяцкого гардероба, умещающегося в спортивную сумку, потому он не понимал стремления женщины материализовать их отношения. Начинало доходить, Марина не хочет ему уступать, а именно желание компромиссов является первым признаком любви. Карьера, что та же квартира, обеспечивает материальную сторону жизни. А любовь совсем из другой области, духовной. Николай решился на последний шаг:

— Марина, я согласен пожертвовать карьерой. Своего командира сегодня предупредил.

— Как ты можешь рассуждать о любви, в то же время советуясь с третьим, в лице своего любимого командира? — раздраженно проговорила Марина. — И вообще, ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты не капитан Грей из «Алых парусов», а я не девочка Ассоль! Любовь, карьера важны в равной степени. Вопрос в том, хватит ли у нас сил жертвовать одним явлением ради другого. Я — слабая женщина и боюсь за себя в той дороге, куда ты меня приглашаешь. Боюсь!

— Пускай нас рассудит время. — С этими словами Николай поднялся из-за стола и направился к выходу.

В любви не бывает справедливости! Всегда кто-то отдает больше другого, не требуя компенсации.

18

На следующий день, в одиннадцать часов дня Баранов во главе отделения из десяти моряков, вооруженных карабинами, стоял у входа на Морское кладбище. С прибытием оркестровой группы направились к месту погребения. Шли по центральной аллее, припорошенной первым ноябрьским снегом. Памятники не походили друг на друга, как и люди при жизни. От богато украшенных колонн до простых каменных надгробий. Проходя мимо могилы путешественника В. К. Арсеньева и его спутника по экспедициям Александра Мерзлякова, Николай все же отметил схожесть памятников. Только у Арсеньева над постаментом стоял каменный крест, обозначавший высокую должность при жизни, а у его соратника — лишь серый камень с надписью. И совсем непонятна задумка живых, создавших помпезный мемориал членам экипажа теплохода «Комсомолец Находки», погибшего в Японском море во время шторма 26 февраля 1981 года. Рядом с ним скромный памятник и простая надпись: «Нижним чинам крейсера «Варяг». А ведь они совершили не менее значимый подвиг.

Не измерить богатством и красотой памятников подвиги героев! Это дело живых — возводить монументы и помнить. И все-таки не по памятнику судят, а по памяти!

Николай не хотел думать о неминуемой для каждого человека смерти. Он был доволен своей жизнью и вновь открывшимися перспективами в службе. Не хватало одного — понимания любимой женщины.

Отряд остановился на одном из ответвлений от центральной аллеи. У свежевыкопанной горки земли, еще не успевшей замерзнуть, стояли немногочисленные друзья и родственники усопшего. В основном мужчины. По углам гроба в почетном карауле с одной стороны — два полковника полиции, с другой — два флотских капитана первого ранга. Все в черной форме, с траурными черно-красными повязками на левом рукаве. Их унифицированная одежда отличалась лишь окантовкой фуражек: у полицейских кроваво-красные, моряки — с тонкой белой линией на черном. Необычность сцене прощания придавала и единственная женщина, опирающаяся на руку модно одетого молодого человека. Николай понял, это жена и сын покойного. Рядом с ними стоял вице-адмирал с непокрытой седой головой, в котором Николай узнал Борисова. Чуть поодаль — старые знакомые — подполковник Сафронов и доктор Воронин. Они его не могли видеть, а у него не было возможности подойти к ним.

Теплело. Вместо снега пошел мелкий дождь. Прощальный митинг завершился. Гроб с телом начали опускать в могилу. Военный оркестр заиграл траурный марш. Как только сигналист-барабанщик заиграл «бой», Баранов отмашкой правой руки подал свой сигнал «салютному взводу» и резко скомандовал: «Огонь!» После первого залпа холостыми патронами наступила полная тишина. Оркестр замолчал. С соседнего дерева с недовольным карканьем взлетели испуганные вороны.

«Огонь!» — второй раз прозвучала команда. Воздух разорвал резкий звук залпа, похожий на сигнал гудка электрички в метро, предупреждающий об убытии состава. Запахло порохом. Третий залп пробил глухо и печально. Он был последним, после него оркестр заиграл гимн «Коль славен»[46].

Николай отдал команду на прохождение торжественным маршем с приспущенным Андреевским флагом. Чеканя шаг впереди «салютного взвода», он всматривался в лица друзей покойного. Сейчас они смотрели на него, но узнали ли? Завершив траурную церемонию, подошел к ним. Крепкие пожатия рук и молчание. Без слов дошли до выхода с кладбища. Только тогда Воронин проговорил:

— Неправда, герой не одиночка! Окружающие его люди помогают стать таким. Но на подвиг, связанный с риском для жизни, как доброволец, он вышел из строя первым. Таких людей, как Алексей Кротов, на земле большинство. Неслучайно над его могилой растет милая русскому сердцу березка. У славян есть обычай — сажать березу над могилой погибших солдат, чтобы их жизнь продолжалась в земном дереве. Дерево над могилой Алексея особое, называется «железным», так железна была и его вера в семью, в русский народ, в государство.

Николай начинал понимать, вчерашние его знакомые связаны между собою единой целью, он же безоговорочно принят в эту странную команду. Но тайна, связанная с гибелью их товарища, оставалась. Ему хотелось получить на нее ответ. Опередил вопрос коренастый человек, похожий на священника, с длинными волосами, убранными в косичку, и седой аккуратной бородкой:

— Алексей погиб, как подобает воину, на боевом посту. — Он обращался к Николаю, словно к старому знакомому, но тот его видел впервые. — Машина, в которой ехал Алексей, попала в засаду бандитов, пытавшихся захватить любой ценой находку доктора Воронина, «пластинки долголетия», что вы нашли на острове Матуа. Смерть его была мгновенной! Бог дает человеку столько трудностей, сколько он готов перенести. Алексей принял удар на себя и спас других. Самое важное, остров русской земли не достался чужакам! Морской офицер Алексей Кротов выполнил тем самым свою миссию на земле! Честь за это ему и слава!

В бывшей столовой флотского Дома офицеров, а сегодня кафе-пивной, сидели друзья покойного. Их было немного, как и обязательной для таких случаев кутьи — риса с изюмом, облитого сладкой водой. Люди, в основном мужчины, стоя произносили хорошие слова в память о покойном, кланялись в сторону прибора усопшего — пустой тарелки со стопкой водки, прикрытой куском черного хлеба, — и молча покидали помещение. К концу поминок в полупустом зале оставалось человек шесть. В том числе жена, сын Иван и профессор Воронин с подполковником Сафроновым. Именно «грушник» Сафронов рассказал о последних минутах жизни полковника полиции Алексея Кротова.

— Алексей встретил нас в поселке Разбойник, когда выгружали на берег с катера вещи и находки с острова Матуа. Вся ценность экспедиции помещалась в четырех дорожных сумках. На пирсе ожидали две машины. Именно с ними приехал Алексей и еще трое ребят из флотской разведки. Моряки с корвета «Дерзкий» помогли донести и погрузить тяжелый, но нехитрый скарб в автомобили. Алексей между делом предложил мне сесть в его машину. Помню, как сказал: «В дороге могут быть неприятности, ты профессионал, нам проще будет с ними справиться». Тогда не понял, кого он имел в виду. С нами на заднем сиденье расположился капитан-морпех. Остальные ребята вместе с профессором Ворониным ехали во втором автомобиле. Капитан сразу почувствовал напряжение, исходящее от Кротова, и без предупреждения вставил рожок в автомат, положил рядом на сиденье пару гранат. Я же проигнорировал предупреждение. Комфорт японского внедорожника расслаблял. На всякий случай приготовил пистолет, положив его на колени. Кротов сел на место водителя, и машина начала движение первой. Ехали в сторону Владивостока, до которого оставалось километров сорок. Я знал, к нам движется спецподразделение для сопровождения. По непонятной причине не стали его дожидаться, а поехали самостоятельно, что и стало роковым решением.

Где-то на полпути я вдруг заметил лежащее на обочине дороги тело. Это была женщина. Машина, притормаживая, резко начала сбавлять ход. По инструкции, в ходе спецоперации подобная остановка категорически запрещалась. Мне не пришло в голову напомнить об этом многоопытному спецу по борьбе с терроризмом, каким был полковник Кротов. Он нарушил запрет, остановился у обочины. Идущая следом машина пронеслась мимо, не отклоняясь от маршрута.

— Не мог Алексей пройти мимо беды, — прервал рассказчика профессор Воронин, — жалость и участие отличали его всегда. Последним делился мой друг Кротов. Помню, заходим в кафе на Арбате, а у входа молодой парень, прилично одетый. «Дайте, пожалуйста, на хлеб, кушать хочу», — скромно попросил. Я прошел бы мимо. Много их, попрошаек-наркоманов! Алексей, напротив, пригласил его, заказал и оплатил обед, ни о чем не спрашивая. — Он хотел еще о чем-то сказать, но передумал, с опаской посмотрел на тихо плачущую женщину и бережно, по-родственному, обнял ее.

— Сорок лет вместе! В любви и согласии, — только и смогла сказать самое, наверное, важное в их жизни жена погибшего моряка.

Сафронов за короткую паузу выпил залпом стоящую рядом стопку водки, занюхал коркой черного хлеба и продолжил:

— Не помню, в какое мгновение раздался глухой хлопок. Лобовое стекло заволокло едким дымом, глаза начали сразу слезиться, во рту появилась сухость. «Нервно-паралитический газ», — определил сразу, почувствовав первые симптомы поражения и тухлый запах. Уже остановившись, машина резко сдала назад и рванула в сторону от трассы, на проселочную дорогу. Перескочив огромную лужу, уперлась в поваленное поперек дороги дерево. «Занять оборону вокруг машины!» — спокойным и четким голосом скомандовал Кротов. Скосив взгляд на заднее сиденье, не увидел морпеха-капитана. Оказалось, он давно уже выполнил команду, и я, кувырком, за ним. Все произошло так быстро, что только лежа под колесом машины, начал осознавать, что попали в самую настоящую засаду. Удивительное дело, выстрелов не было слышно, гранаты не взрывались. Мы находились в лесу. Кажущуюся тишину то и дело прерывал гул несшихся по рядом проходящей трассе машин. В напряжении от неизвестности пролежали минуты три. Видимо, преследователи не ожидали от нас такой прыти и не могли сообразить, как нас обезвредить. Мне хватило времени оценить обстановку и отползти от машины к поваленному дереву. Занятая позиция выгодно отличалась от позиции Кротова, остававшегося лежать под передними колесами машины, и капитана, уткнувшего автомат в заднее колесо. Главное, я видел, что делается вокруг машины. Наконец обратил внимание на глухие хлопки и фонтанчики грязи возле колес. Стреляли оружием с глушителем. Осенила догадка — противник меня не видит. Зато все яснее понимал задумку диверсантов. Они перебежками окружали нас, загоняя в тупик. Цель, конечно же, ясна — попытаться отобрать пластинки кода речи. Диверсанты не могли знать, в машине находилась алмазная статуэтка пчелы. Сумка, где она лежала, выпала еще до остановки автомобиля, при выпрыгивании капитана-морпеха. Ее тут же подобрали «охотники за артефактами». Именно по этой причине нападающие не стремились уничтожить наших ребят. Им было важнее быстрее скрыться с захваченным грузом.

Между тем продолжалась хаотичная стрельба из леса по оборонявшимся. Наверное, с трех сторон. Я еще подумал, подобным образом работает американский спецназ. Сначала запугивают спецсредствами, а затем растерянную жертву безжалостно убивают. Капитан первым понял свою неудачную позицию и попытался выскочить из пристрелянной противником зоны. По тому, как он тяжело и неуклюже завалился на бок, стало понятно, что его ранили. Понял это и Кротов, он начал ползком приближаться к раненому товарищу. Не буду рассказывать про сам бой! — Сафронов устало провел ладонью по бритому подбородку, тяжело выдохнул и продолжил: — Оттащил капитана в укрытие в виде небольшого оврага. Мы с ним отстреливались, пока не подоспела подмога. А когда бой переместился в глубь леса, на безопасное от нас расстояние, я подбежал к Алексею. Оказалось, он, раненный в грудь, все это время вел бой. А здесь сразу обмяк и посмотрел куда-то мимо меня. В небо. Частые-частые облака, как взрывы от зенитки, чернели на вечернем склоне. «Когда у человека внутри правда, он начинает ненавидеть того, кто заставляет его жить во лжи», — такими были его предсмертные слова.

Пчела продолжала жалить и убивать еще и потому, что против зла не найдено волшебного слова. Цели такой и не ставят! А вот найти волшебное слово для управления людьми пытаются и по сей день. Напрасный труд! Волшебное слово, что запах дурманящих духов, отвлекает от действительности на время, как виртуальные интернет-игры. Только человек своим примером способен повести за собой людей, тем самым изменив мир!

Алфавиты без поступка немы, потому и сказано в Евангелии от Иоанна, стих 14: «И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца».

19. Шесть лет спустя. Израиль. Побережье Мертвого моря

Странный старик, в синих, советского покроя, трусах, с нескладной рыхлой фигурой, стоял у самой кромки оловянного цвета воды. Долго не заходил в соленое озеро, наблюдая за молодыми туристами, обтирающими тело маслянистой водой, которая доходила им до пояса. Углубляться считалось опасным. Вода хоть и держала тело на поверхности, ее попадание в глаза и рот ничего хорошего не сулило, человек запросто мог захлебнуться. Старик, конечно, знал о такой опасности, поэтому предпочитал наблюдать. То и дело поднимал ногу и аккуратно пробовал ею склизкую поверхность дна. Сказывалась натура первооткрывателя и авантюрный характер, которые никакая немощь и болезни не могли победить.

Российский банкир Иван Кротов, сын Алексея Кротова, погибшего в бою с наемниками американского разведчика Джона Стронга, с полчаса наблюдал за стариком с красно-желтого песчаного берега Мертвого моря. Он приехал сюда не за лечением, как этот старик, а по делам. Возглавлял российский филиал Международной Бриллиантовой Биржи. Именно открытие секрета долголетия подтолкнуло человечество к новому этапу своего развития. В первую очередь поменялась финансовая система. Доллар к этому времени пал жертвой собственного безрассудства. Федеральная резервная система напечатала и запустила в мировой оборот огромное количество зеленых бумажек, а американское правительство само у себя набрало в долг их столько, что бумага утопила своего хозяина. Новые деньги стали называться «трансакциями», они успешно внедрялись в мировое общество и ее экономику, потому что были обеспечены признанной всеми новой валютой — «бриллиантами». Бриллиантовая Биржа, подобно мировому Центральному банку, управляла ценными активами и располагалась, как и сегодня, в Тель-Авиве. Второй, самый большой ее филиал, был в Якутске, там находилась основная добыча сырья, алмазов, которых путем огранки превращали в бриллианты. Наученный банковскому делу в китайском Гонконге, Иван Кротов успешно применил знания и знакомства в банковском секторе российского государства. Это был новый тип русского миллионера, прошедшего трудной дорогой жизни к высотам финансовых генералов. Начинал с простого гражданского матроса, в команде по перегону морем российского авианосца на продажу в Китай, затем работа менеджером в международной туристической компании, сделки по продуктам питания, создание Приморского банка. Молодой человек не случайно вписался в мировое закулисье финансовых дельцов. За его спиной находились наставники, в прошлом сами прошедшие нелегкий путь к созданию капитала[47].

Ими были друзья отца, погибшего от рук иностранных убийц. Конечно, его величество случай сыграл значимую роль и в судьбе Ивана. Гибель отца и несостоявшаяся сделка по продаже острова Матуа сильно поменяли его мировоззрение. Из банкира, продающего ради собственной выгоды все, что угодно, даже родную землю, он превратился в патриота своего государства. Именно поэтому в Израиль, новый центр финансов, приехал по поручению президента России.

Иван подошел к воде и осторожно, боясь поскользнуться, попробовал пальцами ноги белое дно. Оно оказалось на самом деле скользким и походило на панцирь древнего воина, так крепко за многие тысячи лет спрессовались кристаллы соли. На память пришла русская сказка о живой и мертвой воде — значит, доля правды в легендах существует. С другой стороны, чем не правда о бессмертии, открытом профессором Ворониным? Прошло шесть лет с того времени, когда на острове Матуа нашли «золотые пластинки долголетия». Первые опыты по применению начертанных на них кодов-слов показали удивительные результаты. Коды на самом деле помогали человеку бороться за свое здоровье, а значит, продлевали жизнь. Богатые люди со всего мира записывались в очередь на «операции долголетия», шли на добровольное зомбирование. Вот только сам профессор, открывший код долголетия, говорят, не желал продлевать себе жизнь, да и коды-слова на него почему-то не действовали. Отдавал бескорыстно свои знания и божественный дар другим людям, а свою любимую женщину «заколдовал» на один возраст. Сорок лет. Странно, конечно, может, таким образом покупал любовь?

Старик, между тем, похоже, осмелел и собирался зайти в так пугающую его воду. В этот момент его поманила к себе в глубину воды женщина, заметившая нерешительность старика. Иван вспомнил, как задолго до купания видел именно ее, не подходящую старику по возрасту, молодую, полненькую, с короткой, «под мальчишку», стрижкой. Тогда не придал значения разновозрастной паре. Пожилой состоятельный старик с молодой любовницей — обыденное явление заморских курортов.

Энергия женщины заражала пожилого мужчину, он зашел в воду по колено и не думал, судя по сосредоточенному выражению лица, сворачивать с выбранного пути. Знакомые черты почудились Ивану в его морщинистом лице, упитанном носе и крупной бородавке на правой щеке. Женщина продолжала озорно помахивать белоснежной пухлой ладошкой, а на указательном пальце поблескивало кольцо с ценным камнем.

«Справедливо сравнивают поведение женщины с кошкой, которая ходит сама по себе», — наблюдая за игрой мужчины и женщины, подумал Иван и механически поправил на мизинце руки печатку. Незаметная заусеница рядом с ногтем воспалилась от соли и чесалась. Перед пляжем он купался в сероводородном источнике, оттого рисунок пчелы на печатке окислился и почернел.

Старинным миниатюрным перстнем с пчелой обменялся с Иваном на поминках отца его бывший хозяин, морской офицер Николай Баранов. Тот самый командир ракетно-артиллерийской боевой части корвета «Дерзкий», командовавший на похоронах эскортным взводом. Сначала показал медвежий коготь, подаренный ему отцом в день гибели. Иван хорошо знал, как высоко ценил отец трофей, добытый в ходе охоты на медведя еще во времена молодости. Тогда стало обидно, что амулет он подарил чужому человеку, а не родному сыну. Заметив промелькнувшую на лице обиду, офицер в знак дружбы снял с себя этот самый перстень с пчелой и передал Ивану. Так они обменялись семейными реликвиями, найдя каждый для себя надежного товарища. С тех пор отношения их крепли. Капитан второго ранга Баранов в свои тридцать лет успешно командовал большим противолодочным кораблем «Патрокл», его бывший командир Куринов служил начальником штаба Тихоокеанского флота вместо друга отца, вице-адмирала Борисова, убывшего в Севастополь принимать командование возрожденным Черноморским флотом. К тому времени не только Крым и Одесса значились снова за Россией, но и черноморские проливы перешли в совместное русско-турецкое управление. Иван Кротов взамен получил поддержку «силовиков» Дальнего Востока, и в итоге, благодаря такому знакомству, аудиенцию с самим президентом страны. Неоднократно встречался с ним и сегодня, как раз выполнял его особое поручение, здесь, на берегу Мертвого моря, укреплял силы перед завтрашними переговорами в Иерусалиме. Евреи, как всегда, выступали посредниками в серьезных делах. Сыграла роль и печатка с пчелой. Финансисты-евреи думали о нем, как о представителе старинной секты, не догадываясь, что самому носителю «тайного знака» неизвестен истинный смысл, скрывающийся в легенде с именем пчелы. Иван даже не догадывался, что его просто боялись!

Он продолжал наблюдать за стариком, который, ободряемый молодой женщиной, медленно заходил в воду.

Гладкая, как оливковое масло, поверхность воды доходила мужчине уже до бедер, как вдруг со стороны спасательной будки раздался тихий хлопок, похожий на вылет пробки из бутылки с шампанским. Иван увидел, как один из трех спасателей бегом направился к стоящей рядом черной машине, которая рванула с места, выбрасывая запах горелого масла. Старик покачнулся, раз, другой, и начал опускаться дряблым животом в воду. То, чего больше всего боялся Иван, произошло. Тело старика несколько раз дернулось, как от удара током, и безжизненно распласталось, словно муха в меде. Поначалу незнакомая сила не давала сойти Ивану с места, чтобы броситься к нему на помощь. Посмотрев по сторонам, он не обнаружил никакого внимания к утопающему. Люди лениво продолжали заниматься созерцанием самих себя. Невольно пришли на память стихи Игоря Губермана: «Здесь еврей и ты и я, мы единая семья: От шабата до шабата, брат обманывает брата»[48].

Беспомощному старику никто не спешил помогать. Иван наконец сбросил с себя оцепенение, сделав несколько мощных прыжков, оказался рядом с утопленником. Заметил, как в то же самое время к старику плавно и величаво направилась по воде та самая молодая женщина. Иван хотел крикнуть, поторопить ее, слишком медленно и неохотно приближалась она к своему благодетелю. Их взгляды встретились, и именно в это мгновение Иван заметил на ее белоснежной кисти татуировку черной пчелы, а на указательном пальце кольцо с красным камнем. Общими усилиями дотолкали безжизненное тело до берега. Навстречу им уже бежали спасатели в красных жилетках. Иван в последний раз посмотрел в лицо утопленника и тут узнал его — это был профессор Воронин, лучший друг его отца! На левой его груди увеличивалась в размерах поначалу незаметная точка крови…

От Эйлата до Иерусалима дорога, петляя средь подножья песчаных гор, неожиданно выпрямлялась, минуя сирийско-африканский излом. Машину вел Мишка Новиков, тот самый помощник депутата Госдумы, сделавшего карьеру в политике благодаря удачной женитьбе. Мишка же прибился к главному банкиру России благодаря плебейской услужливости и блестящему знанию иностранных языков, став его личным шофером. Они познакомились еще в Госдуме, когда сочиняли обоснование для принятия закона о продаже острова Матуа американцам. Рыба живет, где глубже, а человек — где лучше.

Хозяин на переднем сиденье выглядел совсем не отдохнувшим. Мишка и не спрашивал о причинах внезапного изменения настроения. По опыту знал, Иван не терпит любознательных. Сначала на горных склонах, затем вблизи автомобильной трассы появлялись каменные малоэтажные здания. Своей одинаковой белизной они придавали странную нарядность городу на светло-серых камнях, а настроению — уверенность и спокойствие.

Изменение пейзажа оживило и молчавшего всю дорогу пассажира:

— Слушай, Новиков, ты просил поставить тебя в льготную очередь на кодирование долголетия. Не пойму, зачем люди стремятся прибавить жизнь к годам, а не наоборот, годы к жизни? Потом каждый день дрожать за свою шкуру — не радостное занятие. Долголетие не защищает от пули, травм и инфекций!

Водитель не заставил ждать с ответом, к которому был давно готов:

— Одному человеку для своей реализации достаточно прожить и сорок лет, а другому и двести будет мало. Нас ведет вперед любознательность и стремление к удовольствию, вот я и хочу жить, ни в чем себе не отказывая. И подольше! Имею право!

— Как же патриотизм, любовь к Родине? О существовании таких ценностей ты не догадываешься? — удивленно спросил.

— А что мне, профессионалу? — вызывающе рубанул Мишка. — Я хорошо делаю свое дело, мне так же хорошо его оплачивают. Ничего личного, только деньги.

Кротов с опаской взглянул на него. Нехорошее предчувствие подкралось, вцепилось и требовало избавиться от человека, готового продать себя тому, кто больше заплатит. Он пожалел, что не попытался раньше поговорить на подобные темы, поближе познакомиться с человеком, идущим с ним на важное задание. Решение созрело быстро и окончательно — по прибытии в город немедленно расстаться с не внушающим доверия помощником. Слишком высоки риски. Завтра предстояло провести переговоры с американскими представителями о продаже полуострова Аляска России. Это была первая часть грандиозной операции под кодовым названием «Возвращение», и ее следовало проводить с людьми, понимающими значение долга, совести. К тому же он считал наличие патриотизма обязательным качеством порядочного человека, а не только способом выживания, к которому обращаются в безвыходных ситуациях.

Иван попросил остановить машину за квартал от здания российской дипломатической миссии, словно предчувствовал беду. Прогулочным шагом, погружаясь в мысли о важной сделке, незаметно прошагал половину расстояния и не обратил внимания на провожающий его ненавидящий взгляд Мишки Новикова.

Оплатить покупку Аляски предполагалось бриллиантами. Иван мысленно вел расчет сделки. Получалось затратное дело по сравнению с прежней ее продажей американцам. Тогда заплатили пару мешков золотом, а сегодня придется выкупать за пару железнодорожных вагонов с ценными камнями. Несмотря на кажущуюся невыгодность, возврат территории сулил крайне необходимым для страны патриотическим подъемом. Подобное событие произошло в 2014 году с возвращением Крыма.

Размышления его прервал вой полицейской сирены. Иван увидел у здания посольства развороченный взрывом автомобиль. Тот, в котором только что ехал из Эйлата и случайно вышел за квартал от места трагедии. Рядом суетились незнакомые ему люди, с воем пронеслась «Скорая помощь». Улочка перед двухэтажным зданием российского посольства вмиг опустела. Жители боялись насильственной смерти. Иван еще не понял сути происшедшего, а в груди сильно, с глухим уханьем, билось напуганное сердце. Мозг, в свою очередь, трезво предупреждал о направленной именно против него смертельной диверсии с целью сорвать сделку по Аляске. Из оцепенения вывел знакомый голос:

— Иван Алексеевич! С вами все в порядке? Вы не ранены?

Он начал осматривать руки, выискивать на брюках следы крови. Вместе с ним и человек, задавший простые, но пугающие вопросы, внимательно скользил глазами по его одежде. Не найдя причин для беспокойства, Иван внимательно посмотрел на своего заступника. Растрепанные на ветру белые волосы, похожий на маленькую картофелинку веснушчатый нос, блеск взволнованных глаз! Беспокойство уходило медленно, как зубная боль в кабинете врача. Перед ним стоял по-настоящему близкий человек, Андрей Смирнов, бывший сигнальщик с корвета «Дерзкий», ныне самый известный ученик психофизиолога Воронина. Того самого, которого он только что пытался безуспешно спасти в водах Мертвого моря. Иван еще вспомнил, как ждал Андрея как раз за день перед важной сделкой по той самой покупке северного полуострова. Ему была необходима поддержка умного и смелого парня, с которым он часто общался после гибели отца.

— Слава Богу! — печально и в то же время с радостной ноткой в голосе произнес Андрей Смирнов.

В этот же вечер в пригороде Иерусалима состоялась другая важная встреча. В небольшом белом особняке на краю города проходило необычное собрание. В полумраке холодного каменного зала с шахматным черно-белым полом в желтых плетеных креслах вокруг статуэтки-пчелы заседало с десяток странных людей. Лица их скрывала тень от мерцающих свечей.

Среди собравшихся находилась единственная женщина с короткой мальчишеской стрижкой. В отблеске неяркого огня плохо различались черты ее пухленького симпатичного личика. Мишка Новиков, впервые приглашенный на подобное собрание, обратил внимание на одну странную деталь: на запястье ее правой руки угрожающе чернела татуировка пчелы, а кольцо с красным бриллиантом на указательном пальце правой руки еще больше навевало тревогу. Мишка знал, хироманты такой знак называют «кольцом власти»! Именно эта женщина открыла встречу. Мягким убаюкивающим, как мурлыканье котенка, голосом приветствовала присутствующих. Потом произнесла короткую речь по поводу удачно завершившейся операции по устранению важного человека. Им оказался известный психофизиолог и изобретатель кода долголетия. Странное дело, Мишкину неудачную попытку взорвать машину с Иваном Кротовым оценили положительно. Оказалось, это являлось всего лишь предупреждением.

Михаил не был посвящен в планы «секты пчелы», однако хорошо понимал: сегодня произошло важное событие, приведшее его в самое сердце таинственной организации, где до сих пор он выполнял лишь роль рядового бойца, исполнителя. Отношение к нему неожиданным образом изменилось после сегодняшней попытки теракта.

Новиков знал о существовании табеля о рангах в организации и стремился заслужить «вторую ступень», дающую право отдавать приказы. Для него личное положение становилось уже важнее денег и желанного долголетия.

В ходе процесса посвящения как раз в ранг «второй ступени» с ним состоялся короткий диалог. Женщина-председатель сказала: «Задайте самый волнующий вас вопрос. В наших отношениях не должно быть недосказанности, которая всегда приводит к измене».

Михаил обвел взглядом богато убранные шелком стены, висевшую на золотой цепи массивную люстру, бриллиантовую статуэтку пчелы и указательный палец женщины с драгоценным камнем. Он не понимал причины долгожительства секты.

— Уничтожить секту совсем несложно! — начал осторожно, с опаской всматриваясь в покрытые тенью глаза женщины. — Отчего столько веков подряд вы, то есть мы, существуем и процветаем?

— Мы нужны, пока одни люди управляют другими, — с легким грудным придыханием ответила председательствующая, — потому как владеем механизмом жесткого принуждения. Именно нас приглашают на самую грязную работу по физическому уничтожению неугодных. И мы сознательно берем на себя ответственность за теракты, убийства и диверсии. Взамен получаем деньги.

— Это же элементарное запугивание смертью, — буднично проговорил Мишка, хотя угрозы по отнятию жизни ему не нравились. Он слишком любил жизнь!

— Не совсем так, здесь элементарные познания психофизиологии человека, — настойчиво поясняла женщина. — Своими действиями мы влияем на эмоционально-волевую сферу, подавляем волю к сопротивлению. Под угрозой наказания смертью предлагаем изменить поведение, нравственные и религиозные пристрастия. У человека происходит ответная реакция, он старается избежать наказания и принимает наши условия или тех, от кого мы получили заказ. Мы живем до тех пор, пока существует человеческая речь, пока люди слышат и стремятся к удовольствию. Наше долголетие основано на существовании пороков, а в целом — на греховной породе человека. — Кошачьим движением она дотянулась до бокала с вином, так же осторожно сделала из него глоток, продолжила: — Мы открыли секрет манипулирования настроением масс — чем сильнее общественное возмущение, тем слабее управление. Нашли способ, как регулировать критические точки возмущения — дождаться ее кипения и действовать по русской пословице: «Где тонко, там и рвется». Если хотите разорвать — рвите здесь, если укрепить — здесь и штопайте, но в обоих случаях цель будет достигнута минимальными усилиями. Сценарий может и не выполниться. Тогда вступают следующие наши правила, обозначенные «Формулой Хаоса».

Михаил слушал идеолога секты, а сам думал, как в дальнейшем приспособить учение секты для контроля «за верующими». Ему пришло в голову взять за основу эниологов[49], определивших в качестве «своего Христа» некого Гермеса Меркурия Трисмегиста, написавшего «эзотерическую Библию», составленную якобы из наследия Атлантиды, Лемурии и Гипербореи.

«Основой моего учения станет снятие кармы, греховности человека как обязательное условие на долгожительство. Потому как не согрешить невозможно! Святое Писание определило — человек рождается уже греховным. Так из-за одного нарушителя закона, Евы, людской род получил коллективное наказание. На такой несправедливости я и стану манипулировать, избавляя людей от первородного греха».

Операция «Возвращение» завершилась успешно, так как ее готовили и проводили бескорыстные люди. Аляска, как и Крым, снова стала русской!

А в международном парламенте не могли прийти к единому мнению о целесообразности принятия мирового закона о едином языке. Сопротивлялись Китай и Япония, на территории которых проживало сорок процентов населения Земли. С упорством беременной женщины они отстаивали право на жизнь сложных иероглифов, способных, подобно губке, впитывающей воду, вбирать в себя не только отдельные звуки, но и предложения. В России отличились якуты, предлагающие принять их язык в качестве международного общения. Аргументация удивляла своей прямотой: в тундре, где они проживали, добывали основную мировую валюту — алмазы, а значит, мир должен говорить на якутском, самом древнем из всех языков. И не Адам с Лилит и Евой были первыми людьми, а «небесный Лыжник» с якутской «Лыжницей». Противоречия множились и не разрешались, но у человечества появился шанс на единый язык. В огне эпидемий, уничтожительных войн люди осознали важность мирного существования, ради которого готовы были позабыть придуманные правила поведения. К этому времени никто не вспоминал о праве наций на самоопределение или необходимости соблюдения прав человека! Они все равно применялись выборочно, часто в интересах одних против других. В одночасье человечество пришло к необходимости создания единых стандартов жизни. Договариваться поэтому стало намного легче.

С открытием профессора Воронина, кодом-словом, продлевалась и сама жизнь. Одного не могли знать глупые люди, что слово способно умирать, как и сам человек, если на него не реагировать! Оно уподоблялось брошенному в цель копью, которое могло остановить только возникшее на пути препятствие. Все равно, что смерть останавливает жизнь. Но должен быть тот, кто поднимет копье-слово и найдет в себе силы бросать его в найденную цель. Именно в самой природедействиянаходится секрет всей жизни, а не в едином языке. Однако филологи продолжали доказывать друг другу необходимость сохранения каждого языка. Спорить, почему слова «Бог» и «Пасха» в новой России пишут с большой буквы, а «октябрьская социалистическая революция» — с маленькой. Вот они, социальные правила, которые незаметно диктуются со стороны, и люди их бессознательно принимают! За каждым таким словом-значением следует поведение, переоценка нравственных и культурных ценностей. Язык всегда становится первой жертвой захватчиков!

Примечания

1

РПКСН — ракетный подводный крейсер стратегического назначения (Прим. автора).

2

Остров Матуа расположен в 18 км к югу от Райкоке, через пролив Головнина, и в 28 км к северу от Расшуа, через пролив Надежды. Остров Матуа русские землепроходцы VIII века называли Двенадцатым островом. Площадь острова Матуа 50 кв. км.

3

Биркин А. А. Код речи / Гиппократ — СПб.: 2007, 407 с.

Биркин А. А. Природа речи/Ликвидатор безграмотности — М., 2009, 384 с., + CD-диск с программами и демонстрационными текстами.

Биркин А. А. Я понимаю речь. /LambertAcademic Publishing — Германия: 2012, 286 с.

А. А. Биркин являлся главным моим консультантом при написании данной книги (От автора).

4

Катары носили на пряжках и пуговицах гравировку пчелы, она символизировала тайну оплодотворения без физического контакта. Катары отрицали крест и обожествляли пятиконечник. Для катаров солнце было символом Добра, а Монсегюр являлся солнечным храмом.

5

Древнее пророчество гласит:«Владеющий этим Копьем и разумеющий, каким силам оно служит, держит судьбу мира в своих руках — добрых или злых». Им владели в разные времена: Юлий Цезарь, Иосиф Аримафейский, император Константин Великий, вестготский король Аларих, вождь гуннов Аттила, Карл Великий, Фридрих Барбаросса, Наполеон, Гитлер и Черчилль.

6

Корвет в английском и американском флоте — класс кораблей, предназначенный для патрульной службы и борьбы с подводными лодками противника.

7

Альпак — утепленная кожаная куртка, выдавалась для верхней вахты на советских подводных лодках и надводных кораблях.

8

Аутсорсинг — передача организацией определённых производственных функций на обслуживание другой компании, специализирующейся в соответствующей области.

9

«Бычком» на флоте называют командира боевой части.

10

Имеется в виду советский налог на бездетность. В России стандартный налоговый вычет на детей по налогу на доходы физических лиц может считаться аналогом налога на бездетность.

11

Протрактор — металлический круг с градусными делениями и поворотной линейкой для отмеривания углов при прокладке пути судна по карте.

12

«Флагманские специалисты соединения являются прямыми начальниками личного состава соответствующих боевых частей (служб) кораблей соединения. Они обязаны лично обучать командиров боевых частей кораблей, проводить занятия с командирами кораблей и старшими помощниками (помощниками) командиров кораблей, контролировать подготовку вахтенных офицеров». Выписка из Корабельного устава, ст. 124 и 126.

13

Главное разведывательное управление Генерального штаба ВС.

14

Ют — кормовая часть верхней палубы корабля.

15

Рангоут — на современных судах служит для несения различных сигналов (огней, флагов, радиоантенн).

16

Питерский математик Перельман, доказавший гипотезу Пуанкаре, отказался от многочисленных наград и денежных премий, присужденных за это достижение.

17

Имя Сарычева вулкану дано в 1805 г. И. Ф. Крузенштерном, в честь адмирала Гавриила Андреевича Сарычева (1763–1831). Этот мореплаватель, полярный исследователь, географ и гидрограф, почетный член Петербургской академии, проводил съемку Восточно-Сибирского, Чукотского и Берингова морей, Курильских и Алеутских островов, Аляски. Крузенштерн дал имя Сарычева этому пику, так как он «…первый определил с величайшей точностью положение острова, на котором стоит сей пик». А сей пик Сарычев определял в возрасте 22 лет.

18

Известные извержения: 1760, 1878, 1879, 1928, 1930, 1946, 1954, 1960, 1965, 1975, 1976 гг.

19

Ходовая рубка — специальное помещение в корабельной надстройке, из которого осуществляется управление кораблем на ходу.

20

Вертушка — сленг, обозначающий верхние койки в вагоне поезда.

21

«Морские котики» — подразделение сил специальных операций ВМС США.

22

Феодор Санаксарский — в миру Иван Игнатьевич Ушаков (1718–1791 годы жизни). Приходился дядей адмиралу Федору Ушакову. В 1764 году стал начальником Санаксарской обители.

23

Двуперстное крестное знамение осталось у старообрядцев: крестятся двумя пальцами правой руки, что должно напоминать верующему о двойственной природе Христа — божественной и человеческой.

24

«Велесова книга» — говорят, что фальшивка, и родилась в среде русских и украинских эмигрантов. Наука ее не приняла. Автором фальсификации мог стать Ю. П. Миролюбов, в годы Гражданской войны служивший в белой контрразведке, отвечал за дезинформацию противника.

25

Ракетный подводный крейсер стратегического назначения (РПКСН) проекта «Кальмар» предназначен для нанесения ракетных ударов по крупным военно-промышленным объектам противника.

26

Осенью 1768 года началась война с Турцией за выход России к Черному морю.

27

Амур имел важное стратегическое значение как самый простой и короткий путь, соединяющий Сибирь с Камчаткой, Сахалином и Русской Америкой. Дороги отсутствовали.

28

Дрек — небольшой складной якорь на шлюпке.

29

Память об айнах на Матуа осталась в названии западной бухты — бухта Айну.

30

Белокопытник — травянистое многолетнее растение с большим корнем, по форме напоминающее конское копыто.

31

Американская подводная дизельная лодка «Херринг», в переводе «Сельдь». 2 июля 1945 г. впервые в мире применила баллистические ракеты с обычными боеголовками для обстрела японцев на Сахалине и одной ракетой потопила японский фрегат у острова Матуа. Там же уничтожена островной японской батареей. Экипаж погиб, 83 моряка.

32

«Осназ» — части радиоэлектронной разведки.

33

Флажный семафор на русском флоте разработал и внедрил в 1895 году вице-адмирал С. О. Макаров. Русская флажная азбука содержит 29 буквенных и 3 специальных знака и не включает в себя цифр и знаков препинания. Передача информации ведется словами по буквам, а скорость передачи может достигать 60–80 знаков в минуту. За передачу сведений семафорной азбукой на корабле отвечает сигнальщик; эта специальность на флоте введена в 1869 году.

34

Камбуз — кухня на корабле, но принято так называть и столовую, где моряки принимают пищу.

35

Каждый из сигнальных флагов имеет буквенное или специальное смысловое значение. Вывешенными на рее несколькими сигнальными флагами можно передать в зашифрованном виде практически любое распоряжение, независимо от языка, на котором говорят моряки.

36

Обычный кабельтов = 182,88 метра.

37

Один морской узел равен 1,852 км/ч.

38

Тепловые экраны состоят из металла, теплоизолирующих материалов, плёнок и других негорючих материалов.

39

Передняя оконечность носа судна называется форштевнем.

40

«Морской сборник» — ежемесячный журнал по военно-морской тематике, издающийся с марта 1848 года.

41

Металлические леерные стойки устанавливаются вдоль борта корабля.

42

В. М. Лурье. История Византийской философии. М., 2006. С. 199.

43

Г. Н. Мехед, журнал «Философия и культура», Проблемы теодицеи в этике Канта и Достоевского, август 2003.

44

«Чесменский гром»: роман/Владимир Шигин. — М.: Вече, 2011.

45

Марк Туллий Цицерон, древнеримский политик и философ.

46

Мелодия, которую Бортнянский написал для гимна, еще в XVIII столетии понравилась вольным каменщикам, и гимн прослыл «масонским».

«О Боже, во Твое селенье Да внидут наши голоса, И взыдет наше умиленье, К Тебе, как утрення роса! Тебе в сердцах алтарь поставим, Тебе, Господь, поем и славим!»

47

В. Макарычев. «Страховой случай».

48

Шабат — день святости, покоя, отмечается евреями каждую субботу.

49

Эниология (от ЭНергоИнформационный Обмен) — псевдонаучное течение, претендующее на статус науки о процессах энергоинформационного обмена в Мироздании.

Content

Владимир Макарычев
Тайна острова Матуа

Часть первая. Экстренный выход. День первый

I. Шесть лет до этого события

2

3

4

5

6

Часть вторая. Добро и зло. День второй

7

8

9

10

11

Часть третья. Секретное оружие. День третий

12

13

14

15

Часть четвертая. Укус пчелы. День четвертый

16

17

18

19. Шесть лет спустя. Израиль. Побережье Мертвого моря

Примечания