Оганесов Николай Сергеевич

Мальчик на качелях

Николай Оганесов

Мальчик на качелях

Повесть

Ничего особенного там не происходит: в просвете между домами сплошным потоком движется городской транспорт, во дворе на детской площадке возятся в песке дети. К подъезду соседнего дома подходит молодой человек с чемоданом в руках. Он нерешительно топчется на месте, ставит чемодан на землю, снова берется за ручку, потом медленно, не оглядываясь, поднимается по ступенькам.

Что-то знакомое в его фигуре, сутулости плеч, походке. Странно, ведь того человека, о котором сейчас подумал, мне пришлось видеть всего один раз. И довольно давно. Это не он. Конечно, не он...

Воображение рисует мне мальчика, раскачивающегося на качелях. Вот он взмывает вверх, все выше и выше, солнце мелькает между ветками деревьев, слепит глаза, и ему кажется, что он улетает к самому небу, а когда качели срываются вниз, у него перехватывает дыхание, и мальчик изо всех сил жмурится, чтобы не видеть летящей навстречу земли...

Дело Вышемирских. Мое последнее милицейское дело. Я перебираю в памяти его детали, и тотчас с мельчайшими подробностями всплывает домик на окраине города, яблоневый сад, засыпанная желтыми листьями веранда...

Был понедельник, двадцать  четвертое  сентября...

Глава 1

Понедельник, 24 сентября

1

Я придвинулся к дверце и прежде, чем меня с силой вдавило в спинку заднего сиденья, успел посмотреть на приборный щиток. Часы показывали половину седьмого.

Саня, шофер прокуратуры, знал свою старенькую «Волгу» до последней гайки и выжимал из нее все, на что была способна эта машина. Слово «быстрее» он всегда понимал одинаково, в переводе на его профессиональный язык оно означало «жми на всю железку». Он и жал.

Рядом со мной сидел Волобуев. Он то ли дремал, то ли задумался о чем-то. Может быть, о предстоящем деле, на которое мы волей случая выехали вместе? Получилось так: в то время, когда прокурор давал ему задание, я тоже находился в кабинете – уточнял дату своего перехода на работу в прокуратуру. Когда Иван Васильевич закончил, я совершенно неожиданно для себя напросился поехать на место происшествия.

– Что ж, Владимир Николаевич, – сказал прокурор. – Поезжайте. Возражений у меня нет.

И вот едем. Правда, я не совсем понимал, в каком качестве еду. В самом деле, кто я? Старший следователь, сдающий дела в милиции, или следователь, принимающий дела в прокуратуре? Перевод был делом решенным, кроме того, в моем распоряжении оставалось семь свободных дней – отпуск, который напоследок предоставило мне начальство. «Кто тебя за язык тянул?» – ругнулся я про себя, и мысль о том, что за годы работы в милиции я стал обладателем уникального рефлекса – невзирая ни на что, сломя голову мчаться на место происшествия. – в данном случае радовала мало. Однако делать было нечего, и я начал перебирать в уме сведения, которые сообщил нам прокурор.

Был анонимный звонок в милицию. Не пожелавший назвать себя мужчина сказал, что в доме номер один по улице Доватора произошло несчастье. Дежурный по горотделу хотел уточнить, какое именно, но мужчина повесил трубку. Хотя не исключена была вероятность ложного вызова – в нашей практике такое бывает нередко, – по названному адресу выехала ПМГ. Интуиция не подвела дежурного: сигнал оказался верным, а несчастье – действительно несчастьем. На месте был обнаружен труп профессора Ивана Матвеевича Вышемирского. Тут же вызвали скорую, экспертов и следователя прокуратуры...

Снизив скорость, машина свернула с шоссе. Сверху стала видна улица, застроенная одноэтажными домами. Сквозь поредевшие к осени кроны деревьев просвечивали крыши, покрытые черепицей и серым шифером. Наступавшие на этот район города новостройки обступили улицу со всех сторон. Внизу справа зиял глубокий котлован с частоколом бетонных свай, а рядом, у строительного вагончика, одиноко пасся похожий на тушу бегемота компрессор.

Нам предстояло съехать по круто уходящей вниз дороге. Грунт был мокрым от дождя, но мы довольно удачно спустились к котловану, развернулись у автобусной остановки и притормозили у милицейского «газика», стоявшего рядом с кремовым микроавтобусом скорой помощи. Дежуривший у дома сержант козырнул нам и предупредительно открыл калитку. Волобуев направился в дом, а я остался, чтобы осмотреться.

Дом как дом, одноэтажный, выложен из темного, обожженного кирпича. Не новый. К стене прибита эмалированная табличка «1». На улицу выходят два окна, форточки открыты. Рамы одинарные. Забор старый, но крепкий.

По ту сторону забора – неухоженный яблоневый сад. Густая, по щиколотку трава. Садовая скамейка с облупившейся белой краской на металлических ножках. Между деревьями, слегка покачиваясь, висят качели.

На открытой веранде – три плетенных из соломки стула, такой же стол. На нем переполненная дождевой водой ваза с дюжиной полевых ромашек. Я невольно вспомнил название недавно прочитанной книги «Дачная местность». Мне всегда казалось, что жизнь в таких домах должна течь размеренно, тихо, несуетливо. Не отказался бы пожить в таком. Лет этак через двадцать.

Входная дверь была открыта.

Прихожая – длинная пустая комната с пожелтевшими гравюрами на стенах – делила дом на две половины. Она была освещена переносной лампой.

2

У порога меня встретил Костя Логвинов.

– Пол уже осмотрели, Владимир Николаевич. – Он посторонился, пропуская меня в прихожую, и, как завзятый экскурсовод, объяснил: – Первая слева – комната Юрия, сына профессора. Он сейчас на работе. Следующая дверь – в кухню, оттуда вход в ванную и туалет. Справа – нежилая комната, а соседняя самого профессора.

– Нежилая? – переспросил я.

– Раньше ее занимала жена профессора. – Костя глазами показал на понятых, стоявших в конце прихожей. – Корякин сказал – сосед Вышемирских.

Мужчина в поношенном вельветовом пиджаке. надетом прямо на майку, утвердительно кивнул головой.

– Она умерла тринадцать лет назад, – сказал он и прокашлялся в кулак. «Насморк или курит много», – подумал я, отметив для себя точность, с которой Корякин указал время смерти супруги профессора.

Заглянул в кухню. Там работал криминалист. Мы молча кивнули друг другу, и он снова склонился над столом. С необходимыми в таких случаях предосторожностями я открыл холодильник. Ничто так полно не характеризует образ жизни человека, как содержимое холодильника. Правда, это моя личная точка зрения. Внутри – типичный холостяцкий набор: простокваша, рыбные консервы, сыр, колбаса. Последняя, судя по аккуратным кружочкам, нарезалась в магазине. «Ничего удивительного. Профессор, как известно, вдовствовал, а сын, судя по всему, не женат».

Мы с Логвиновым прошли мимо понятых в просторную, почти квадратную комнату. Первое, что я увидел, – это труп пожилого человека. Он полулежал в кресле-качалке спиной к выходящему на улицу окну. На нем широкая в полоску пижама, мягкие домашние тапочки. Сбоку, между подлокотником кресла и телом, зажата толстая книга с многочисленными закладками. Правая рука безжизненно свешивалась вниз, доставая до перекладины кресла. Под нею на полу валялся продолговатый магнитофон в пластмассовом корпусе.

– Выпал, – подсказал Костя. Он успел освоиться в обстановке и добросовестно вводил меня в курс дела. – Магнитофон включен на запись, но выключен из сети. Мы проверили, в полной исправности. Хоть сейчас записывай.

Над телом Вышемирского склонился судебно-медицинский эксперт. Время от времени он выпрямлялся, устало поводил плечами и вытирал платком выступающую на лбу испарину. Рядом с ним находился Волобуев. У письменного стола с протоколом осмотра возился Сотниченко.

Я вновь перевел глаза на магнитофон. Логвинов сунул вилку в розетку. На панели загорелся зеленый индикатор, а на левом штативе бесшумно закрутилась пустая кассета. Я спросил, где пленка, и увидел, как вздрогнули усики индикатора. Странно. Оставить магнитофон на режиме «запись» и вытянуть вилку из сети! Пока это первый тревожный сигнал. Сразу за ним последовал второй.

– Кассета с пленкой исчезла, – сообщил Логвинов. – Мы искали в доме, в саду, на улице. Ее нигде нет.

После этих слов ко мне наконец пришло ощущение необходимости нашего присутствия здесь. Не как зрителей, а как специалистов.

– Это не все, – продолжал Костя, словно взявшись устранить мои последние сомнения. – В прихожей несколько следов. Мужских. Кто-то был в доме во время дождя или чуть позже, перед самым нашим приездом.

– Что, грязь на обуви?

– Вперемешку с песком. Налипла на подошвы.

Я хотел было спросить о строительной площадке, которую видел, подъезжая к дому, но он предупредил вопрос:

– Песок со стройки рассыпан по всей улице. Стройка законсервирована, там нет даже сторожа. Что касается мужчины, Владимир Николаевич, то он, судя по следу, вошел в дом спокойно, постоял в прихожей на пороге комнаты профессора, а вот обратно почти бежал.

– Значит, магнитофонную ленту он взять не мог?

– Исключено. Сюда он не входил.

– Пробовали использовать собаку?

– Да, след взяла, но в ста метрах от дороги потеряла. – Логвинов кивнул куда-то в сторону, где, как он полагал, находилась дорога. – Видели телефонную будку у конечной остановки автобуса? Так вот, след тянется туда. Потом пропадает у кромки асфальта. Скорее всего мужчина сел в машину.

– Есть след протектора?

Инспектор кивнул.

Я подошел к высокому, во всю стену стеллажу. К нему был приставлен стул. Кто-то становился на него, чтобы дотянуться до верхней полки. Это не вызывало сомнений: на полке не хватало нескольких томов. Значит, продолжил я свою мысль, «кто-то» для устойчивости держался рукой за книги, потом ненадолго потерял равновесие, и они посыпались вниз.

– Книги валялись на полу? – спросил я, не сомневаясь в том, что услышу в ответ, но Логвинов снова меня удивил.

– Не только книги, – ответил он. – Есть еще картонная коробка, а в ней несколько двадцатипятирублевых купюр. – По тону его голоса я понял, что и это еще не все. Костя взял с подоконника том в зеленом переплете. – Посмотрите, это из собрания сочинений Бальзака. Тоже валялась на полу. Раскрыта на четыреста восемьдесят восьмой странице.

Чуть выше заголовка «Настойчивость любви» я увидел отпечаток обуви. След не очень отчетливый, но разобрать можно: женский каблук, ступня, размер приблизительно тридцать шестой.

Логвинов ткнул пальцем в страницу.

– Песчинки те же, что и на следах в прихожей.

Автоматически, сама собой возникла первая, самая туманная и, как все первые, самая уязвимая версия: в доме побывали двое – мужчина и женщина, сообщники. Он стоял на пороге, а она вошла в комнату, влезла на стул, вытащила с полки коробку, из нее деньги (почему не все?), взяла магнитофонную кассету (зачем?) и...

«Стоп, не увлекайся, – осадил я себя. – Ты еще ничего не знаешь о причине смерти профессора».

3

Спустя полчаса мы стояли на приступках веранды и ждали.

Сначала из дома вышли санитары с носилками. Из-под края одеяла, прикрывавшего тело Вышемирского, была видна часть его мертвенно-белого лба и прядь вьющихся седых волос.

Следом за санитарами вышел эксперт.

– Вот, руки вытереть нечем, – пожаловался он и кончиками мокрых пальцев вытащил из кармана платок. – Сентябрь, а такая жара. Что же дальше будет?

– Будет еще жарче, – угрюмо пообещал Логвинов.

Его состояние нетрудно было понять. Оставаться невозмутимым при виде оборванной до срока жизни всегда трудно, привыкнуть к этому, даже если тебе чаще, чем другим, приходится сталкиваться со смертью, невозможно.

Мы помолчали.

– Возбуждаете дело? – спросил эксперт, обращаясь к Волобуеву.

– От вас зависит, – коротко ответил он.

– Разве? – притворно удивился эксперт. Ему, наверное, льстило, что сейчас действительно многое зависело от него. – Что ж, кое-что я могу сказать до вскрытия. – Он долго засовывал платок в карман, будто испытывая наше терпение (а может быть, так оно и было), потом продолжил: – Смерть наступила около трех часов назад. Выходит, – он посмотрел на часы, – приблизительно в семнадцать. Что касается причин, то пока у меня нет никаких оснований предполагать насильственный характер смерти. Профессор был сердечником. Надеюсь, вы видели набор лекарств на тумбочке около дивана?

Мы с Волобуевым переглянулись, и я догадался, о чем он подумал. Если исключается убийство, остаются только подозрения на кражу, следовательно, представителю прокуратуры тут больше делать нечего: раскрытие хищений – забота милиции, то есть скорее моя, чем его. Волобуев ждал ответа.

– Корвалол, нитроглицерин, – начал перечислять я, и он все понял.

– Короче, полный набор, – на этот раз эксперт обращался ко мне. – Внешних повреждений я не обнаружил. Посторонних запахов – тоже.

Этот человек, помимо прочих, обладал еще одним, неоценимым, на мой взгляд, качеством: он редко ошибался. И все же Волобуев переспросил:

– Значит, сердечный приступ?

– Такой вывод напрашивается сам собой.

– А поза трупа, она не кажется вам подозрительной?

– Поза как раз самая характерная. – Эксперт промокнул вспотевший лоб. – Левая рука прижата к груди, рот широко открыт. Ему не хватало воздуха. Тело сползло с кресла, еще немного, и он выпал бы из него. Типичная для инфаркта картина: приступ сильных болей, удушье, ощущение страха. Я думаю – сердце.

Он наклонился, поднял с земли яблоко и, предварительно вытерев, надкусил его.

– А как объяснить, что он не воспользовался лекарствами? – спросил я.

– Рукой ему было не дотянуться, приступ сковал движения, к тому же инфаркт, если он не первый, случается, приводит к мгновенной смерти. – Он не удержался и повторил: – Очень похоже на несчастный случай.

– Очень, – согласился я. – Вот вы сказали, что смерть наступила в пять вечера. Дождь начался примерно в то же время. А в прихожей на линолеуме грязь и следы мужской обуви. Есть следы и в комнате. Кто-то входил в дом, шарил по полкам, унес кассету...

– Да, подумать есть над чем. – Эксперт не без любопытства посмотрел на меня. – Будете возбуждать дело?

– Раз есть над чем подумать...

– Как знаете, как знаете. – Он кивнул на прощание и пошел к микроавтобусу.

4

С Волобуевым мы попрощались у калитки. Я и сержант какое-то время смотрели ему вслед. Саня рванул с места так, что из-под колес машины веером разлетелась грязь. Через минуту «Волга», как майский жучок, уже карабкалась по наклонной стороне виадука к шоссе.

Я прикидывал, сколько времени понадобится Логвинову, чтобы съездить на художественный комбинат и привезти домой сына профессора. Выходило минут двадцать пять – тридцать. Не так уж много. Следовало поторопиться, с появлением здесь Вышемирского-младшего возникнут дополнительные трудности: у него горе, ему будет не до милиции. Помочь нам он вряд ли сможет, да и доступ в дом будет усложнен – беспокоить человека в его положении не совсем удобно.

Я прошелся по заросшей сорняками тропинке, заглянул за угол. Сюда выходили окна из комнаты Юрия и из кухни. С этой стороны сад огораживала глухая, с потеками сырости стена. Уцепившись за ее край, я с трудом подтянулся на руках. Вес у меня приличный, поэтому продержаться достаточно долго не удалось. Я сорвался, но за секунду до этого все же успел увидеть по ту сторону стены нашего понятого Корякина. Он не делал ничего подозрительного, – просто стоял у своего крохотного нарядного домишка и смотрел мне в лицо.

«Любопытно, – думал я, возвращаясь к веранде, – в саду нет ни одной ромашки, а в вазе их целый букет».

Коробка с деньгами, след в прихожей, след на раскрытой книге, цветы в вазе. Связи между этими деталями я не видел. Они могли оказаться важными, а могли ничего не значить. Ровным счетом ничего!

В прихожей было темно. Переносную лампу успели выключить и унести. Дом стал похож на театральную декорацию после того, как спектакль закончился и актеры разошлись по своим уборным. А вот на кого был похож я на этой пустой сцене, – сказать трудно. Разве что на сыщика из заурядного детективного романа.

Матовый плафон, оставшийся гореть под потолком, не рассеивал, а скорее сгущал прохладную полутьму в прихожей. Мне пришлось опуститься на корточки, чтобы рассмотреть на линолеуме очерченный мелом потек грязи. Это был след остроносых мужских туфель. Если бы в данном случае были применимы законы логики, рядом с мужскими находился бы отпечаток женской обуви тридцать шестого размера. Он отсутствовал, и это, как говорится, наводило на размышления. Мои мысли были встречены гробовым молчанием как галерки, так и партера. Впрочем, кое-какие звуки я услышал, – с улицы доносились возбужденные голоса. Может быть, вернулся Логвинов? Для него, пожалуй, рановато. Я вышел на веранду.

– Товарищ Скаргин, – крикнул мне сержант, дежуривший у калитки, – тут гражданин просит пропустить. Я говорю, что нельзя, а он настаивает.

Мужчина, стоявший у забора, замахал черным зонтиком, подавая мне какие-то знаки.

– Пропустите, – распорядился я.

Милиционер приоткрыл калитку. Мужчина ворвался во двор и вприпрыжку пустился по гравийной дорожке к дому. Не доходя нескольких метров до веранды, он споткнулся и только чудом удержался на ногах.

– Извините, – тяжело дыша, сказал он. – Извините. Я очень спешил. Моя фамилия Черпаков. Я работаю на кафедре, которой заведует Вышемирский.

Он выпалил это разом, на одном дыхании и осекся. Его слегка увеличенные стеклами очков глаза выдавали волнение.

– Скажите, пожалуйста, здесь что-то произошло? Мне необходимо это знать.

Я и сам был не прочь узнать, что здесь произошло три часа назад, но спрашивать было не у кого, разве что у этого нежданного посетителя.

– Вы хотите видеть профессора?

Мой невинный вопрос произвел на него странное действие. Он поправил на переносице очки, дернул пуговицу своего пиджака и вдруг развернулся в сторону калитки, по всей видимости, собираясь бежать.

– Постойте, Черпаков, – остановил я его. – Куда вы?

– Ах, да... – пробормотал он, оборачиваясь ко мне. – Но ведь профессора, кажется, нет дома?

– Вы уверены? – спросил я.

– Уверен? – Он скосил глаза куда-то в сторону. – Видите ли, Иван Матвеевич болен. Больше месяца не выходит на работу. Я зашел его навестить. По-товарищески. Это же так естественно. Купил апельсины... Но, если его нет, я лучше зайду попозже.

– Вы всегда так торопитесь?

– Не понял? – по-прежнему глядя мимо меня, переспросил Черпаков.

– Где ваши апельсины?

– Какие апельсины? Ах, да! Апельсины. В самом деле, где они?

– Вы меня спрашиваете?

– Странно, – развел он руками. – Они были со мной, а теперь их нет.

– Как вас по имени и отчеству? – спросил я, потеряв надежду понять что-либо из его слов.

– Сергей Сергеевич.

– А меня – Владимир Николаевич Скаргин. Я следователь районного отдела внутренних дел.

– Очень приятно. – Сергей Сергеевич ответил полупоклоном. Даже тени удивления не появилось на его лице.

5

В комнате Юрия, куда мы вынуждены были войти без разрешения хозяина, пахло скипидаром и красками. Справа, на неубранной кровати валялись скомканные рубашки, плащ и электробритва с длинным, завитым спиралью шнуром. У шифоньера, зацепившись углом за край простыни, стояла незаконченная картина, на которой ярко-рыжая лиса убегала от группы скачущих через вспаханное поле всадников.

Стены украшали еще пять картин. На одной яростное пламя пожирало каминные часы, в которых я без труда узнал те самые, что стояли на письменном столе в комнате профессора. На двух других была написана девушка в пышном жабо. На висевшей слева – с лицом вполне нормальным, даже красивым, на висевшей справа – покрытая кровоточащими язвами. На четвертой, висевшей у окна, – тщательно выписанная женщина, глядя в зеркало, примеряла на себя не менее тщательно выписанный ящик, примерно такой, в каких развозят пиво и минеральную воду. Пятая изображала тоже женщину. Она лежала на залитой солнцем поляне, и вместо волос ее голову украшал целый выводок змей. Окружали женщину крылатые, агрессивные на вид фавны.

При других обстоятельствах я бы наверняка заинтересовался, чем вызвано столь глубокое женоненавистничество автора полотен, но сейчас Юрий Вышемирский, а это были его картины, меня интересовал мало.

Я указал Черпакову на обтянутое черной кожей кресло, а сам устроился на полумягком стуле с удобными подлокотниками.

– У вас есть с собой документы? – спросил я.

Он поспешно сунул руку в карман и вытащил паспорт.

– Пожалуйста.

Пока я знакомился с анкетными данными, Сергей Сергеевич успел задать свой очередной несуразный вопрос:

– Как вы считаете, товарищ милиционер, мне надо возмутиться?

– Возмутиться? – автоматически повторил я за ним. – Не думаю, Сергей Сергеевич. Скорее поинтересоваться, что произошло в доме вашего коллеги.

– Вы так считаете?

– Я так считал.

– А сейчас?

– Сейчас я считаю, что вы знаете это не хуже меня.

Он не стал возражать, хотя втайне я еще надеялся на это. Переписав данные в протокол, я вернул паспорт.

– Сергей Сергеевич, вам разъясняется гражданский долг и обязанность дать правдивые показания обо всем, что вам известно по интересующим нас вопросам. За отказ или уклонение от дачи показаний, за дачу заведомо ложных показаний вы можете понести наказание по соответствующим статьям Уголовного кодекса республики.

– В каких пределах? – спросил Черпаков таким тоном, словно всю свою сознательную жизнь только тем и занимался, что врал, забыв поинтересоваться, что за это бывает.

– Лишением свободы на срок до одного года, – удовлетворил я его любопытство. – Распишитесь, пожалуйста, в том, что вас предупредили.

Он расписался.

– Уточните, где и кем вы работаете.

– Доцент кафедры русского языка и литературы, – представился он. – Кандидат филологических наук. В настоящее время замещаю Ивана Матвеевича на кафедре в связи с его болезнью.

– Скажите, какие отношения связывали вас с Вышемирским?

– С которым из двух? – уточнил Черпаков.

– С Иваном Матвеевичем.

– Это непросто... – Он не знал, что делать со своими руками: они беспокойно порхали от карманов пиджака к переносице, оттуда к ручке зонта и обратно. Мысли его были также хаотичны, следующая фраза не вязалась с предыдущей. – Мои действия были инспирированы профессором, – заявил он и принялся откручивать пуговицу.

– Оставьте в покое свой пиджак, – как можно суше попросил я.

– Извините. – Он стал похож на прежнего Черпакова – рассеянного посетителя с несуществующими апельсинами. – Я постараюсь излагать более связно. – Он показал на пачку «Явы», валявшуюся на журнальном столике. – Разрешите?

– Пожалуйста. – Я придвинул к нему сигареты и спички, хотя не был уполномочен распоряжаться чужими сигаретами.

Черпаков прикурил и тут же, поперхнувшись дымом, закашлялся.

– Я вообще-то не курю, – со слезами на глазах объяснил он, разогнал дым руками и бросил сигарету в пепельницу.

Неудавшаяся затяжка как будто придала ему сил и уверенности. Он стал говорить внятно и даже жестикулировать, сначала сдержанно, потом все более широко и размашисто.

6

– Ивану Матвеевичу я многим обязан. Под его руководством закончил аспирантуру, с его помощью защитил диссертацию. Судите сами о моем к нему отношении. Еще в мою бытность студентом его имя было широко известно у нас в стране и за рубежом. Пятидесятилетний профессор, доктор наук, он заведовал кафедрой. И как заведовал! Естественно, у заведующего кафедрой множество чисто административных обязанностей, а их исполнение, как ни печально, нередко влияет на оценку деятельности ученого как администратора. Вы понимаете, о чем я говорю?

Наверное, я кивнул не совсем уверенно, и Сергей Сергеевич посчитал нужным пояснить:

– Вышемирский мог оставаться профессором, заведующим кафедрой и перестать быть ученым в прямом, первозданном смысле этого слова. – Он приостановился и, на мой взгляд, излишне торжественно заключил: – Этого не произошло! Смею вас заверить! Его труды по теории современной литературы периодически появляются в специальных журналах, выходят отдельными изданиями. Представьте себе, их мгновенно раскупают, и, заметьте, не только специалисты, но и просто читающая публика. Такие книги, как «Механизм эстетики восприятия», «Авангард подлинный и мнимый», «Лингвистическая структура сюрреализма», «Теория информации и неоавангард в литературе»...

Я получал исчерпывающую информацию о научной деятельности профессора еще добрых три минуты и изо всех сил старался не запоминать названия, которыми сыпал Черпаков. Честно говоря, это было не очень трудно.

– В прошлом году, – продолжал Сергей Сергеевич, – профессору присвоено звание «Заслуженный деятель науки». Только за последние годы его работы переведены на семь языков и изданы за границей, а для ученого, работающего над теоретическими проблемами литературоведения, это отличная результативность. Отличная!

Он потряс в воздухе указательным пальцем и повторил на несколько ладов слово «отличная». Потом осмотрелся и несколько сник.

– Простите, я несколько отвлекся, – сказал он после небольшой паузы и продолжил более спокойно: – Вот уже пятнадцать лет я работаю под началом Ивана Матвеевича. Все эти годы он был для меня примером бескорыстного, беззаветного служения науке. Да что говорить, это человек, на которого я хотел бы походить во всем.

Закончив, он снова вспомнил о пуговицах своего пиджака. Пальцы забегали по ним, как по клавишам аккордеона. Я проследил за его взглядом и увидел, что он с открытой неприязнью рассматривает розовотелую женщину, натягивающую на себя ящик из-под пива.

– Нравится? – спросил я.

– Псевдоавангард, – презрительно отозвался он. – Это то, против чего профессор боролся всю свою жизнь.

Слова прозвучали довольно двусмысленно: бороться против того, что находится в собственном доме?

– А вы не допускаете мысли, что автор этих картин просто дурачился?

Черпаков не ответил... Я сделал еще одну попытку разговорить его на заинтересовавшую меня тему:

– Вы случайно не знаете, почему Юрий так варварски расправился с часами? – Я указал на соответствующую картину, в центре которой фотографически точно были воспроизведены каминные часы из комнаты профессора.

– Понятия не имею. – Губы Черпакова плотно сжались. – Он подарил их Ивану Матвеевичу в день рождения. Года два назад.

– Дорогой подарок...

Сергей Сергеевич безмолвствовал, он считал тему исчерпанной. А жаль. Часы меня интересовали всерьез. Час назад при осмотре на их массивной подставке я заметил сравнительно свежий след напильника. Кто-то спилил выгравированную, очевидно, дарственную надпись. Кто это сделал и почему? Сергей Сергеевич вряд ли знал об этом. Мне оставалось задать следующий вопрос:

– А что вы можете сказать о своих отношениях с Юрием?

Взглянув на его непрерывно двигающиеся руки, я наконец догадался, что это непроизвольная реакция на неприятные вопросы. Слова Сергея Сергеевича подтвердили мою догадку самым непосредственным образом.

– Мне неприятно говорить об этом, – сказал он и вновь продемонстрировал свою способность удивлять собеседника: – Если бы не год лишения свободы, которым вы мне пригрозили, я бы предпочел молчать.

– Вы уже немало сделали, чтобы убедить меня в этом. И все же?

– Я преподавал, а он учился на втором курсе филологического факультета, – отрывисто сказал Черпаков. – Вот и все отношения.

– Подробней, пожалуйста, – настоял я, и он, хотя и не очень охотно, все же продолжил: – Лет восемь назад Юрий поступил в наш институт. С грехом пополам окончил первый курс, а на втором... на втором около полугода я вел у них зарубежную литературу... – Сергей Сергеевич запнулся. – Одним словом, его отчислили за неуспеваемость. Юрий до сих пор считает, что виноват в этом я...

– У него есть основания так считать?

– В том, что студент не хочет учиться, не может быть виноват преподаватель. – С таким утверждением можно было бы поспорить, но я спорить не хотел. Тем более что Черпаков продолжал развивать свою мысль. – В то время Юрий считал себя законченным литератором. Писал рассказы. Кажется, его даже собирались публиковать в журнале. А ему надо было работать над собой, надо было учиться. Это еще никому не вредило... Меня всегда раздражала его интеллектуальная всеядность. В детстве он учился музыке, затем занялся сочинительством. – Черпаков кивнул в сторону картин. – Из известных мне это – третье его увлечение. Не берусь судить, не специалист, но, на мой взгляд, это просто ужасно.

– Иван Матвеевич того же мнения?

– Безусловно.

Что-то в его ответе мне не понравилось, и, не зная, пригодится это или нет, я спросил:

– Я вижу, вы испытываете раздражение, когда говорите о Юрии. Можно вас понимать так, что Иван Матвеевич относился к сыну так же?

– Не к сыну, а к его увлечению этим. – Он снова показал на стену. – Не путайте.

Я перевел взгляд на стену. Розовая женщина все так же кокетничала перед зеркалом, а крылатые фавны назойливо кружили над Медузой Горгоной. Да, в восторг от такой живописи не придешь, если, конечно, принимать ее всерьез.

– А вам нравится? – настороженно спросил Черпаков.

– Мне больше по вкусу охотники.

Он внимательно осмотрел группу всадников, скачущих через вспаханное поле, и хмыкнул:

– Это не его произведение, это копия с картины, которая висит в комнате Елизаветы Максимовны – покойной жены профессора. Незаконченная копия, но сходство поразительное. Кстати, – продолжал Черпаков, – на прошлой неделе, когда я пришел навестить Ивана Матвеевича, у нас зашел разговор о книгах: у профессора большая библиотека. Он пожаловался, что для книг не хватает места. Я спросил, почему бы не разместить часть библиотеки в соседней комнате, в той, которую раньше занимала его жена. Иван Матвеевич сказал, что подумывает об этом и в ближайшие дни закажет стеллажи. На мой вопрос, куда он денет картины и мебель, ведь там ступить негде, профессор ответил, что уже нашел им место.

Очень любопытно!

– Продолжайте, – попросил я.

– Собственно, это все, – сказал Сергей Сергеевич. – Ни в живописи, ни в антикварной мебели я не разбираюсь, поэтому разговор на эту тему прекратился.

– Простите, а почему вы решили рассказать мне об этом? Вы что, считаете тот разговор важным? Объясните.

Черпаков не ответил, только нахохлился, как воробей на ветру, и уставился себе под ноги.

– Ну, хорошо, оставим, – сказал я. – Иван Матвеевич часто болеет?

– Часто.

– И всегда сердце?

– Лет шесть назад он перенес инфаркт.

– Скажите, Сергей Сергеевич, а у него есть враги?

– Не знаю, – помявшись, ответил Черпаков. – Не знаю...

Он заерзал в кресле, скосил на меня свои близорукие глаза.

– Теперь вы разрешите мне уйти?

– А если разрешу, вы уйдете?

Он промолчал.

– Вы ничего не хотите добавить к сказанному?

Он снова ничего не ответил, но и попытки уйти не предпринял. «Жаль, – подумал я. – Теперь придется вытягивать из него по слову».

– Что с вашим пиджаком?

– А что с ним?

– Он мокрый.

– Ничего удивительного: я попал под дождь.

– Вижу. Вот только не пойму, для каких целей вы носите с собой зонтик.

Черпаков, казалось, искренне удивился моей бестолковости:

– Я забыл его раскрыть, только и всего.

– И потому он абсолютно сухой?! – Я дал ему время для ответа, но он как воды в рот набрал. – Вы не объяснили также, куда девались апельсины, которые вы несли профессору. Только не говорите, что съели их по дороге, – я не поверю.

Он не улыбнулся, и в этом был залог успеха.

– Вы в самом деле промокли под дождем. Только зонтика с вами не было. Я вас внимательно выслушал, Сергей Сергеевич, и хочу отдать должное – по части грамматики вы сильны: ни разу не сказали о Вышемирском в прошедшем времени. Тем не менее приблизительно полтора часа назад вы уже побывали в этом доме и знаете, что профессор умер. Не так ли?

Его неподвижное лицо посерело, а глаза за толстыми стеклами выразили бесконечную тоску и растерянность.

– Убегая из дома, вы оставили следы своей обуви. Нет никаких сомнений, что они будут идентичны этому следу. – Я показал на четкий отпечаток остроносых туфель Черпакова у самого порога комнаты. – Я также думаю, что это вы, не назвавшись, сообщили в милицию о случившемся. А звонили из телефонной будки у автобусной остановки...

– Все так и было, – еле слышно сказал Черпаков. Он сорвал с себя очки и спрятал лицо в ладони.

– После звонка в милицию вы сели в машину. Куда вы поехали?

– Домой, – всхлипнул он.

Я вышел и принес из кухни наполненный до краев стакан. Стало слышно, как он жадно пьет воду.

– Извините, нервы, – сказал он, немного успокоившись. – Пока мы с вами говорили, почти забыл о том, что нет больше Ивана Матвеевича... Дело в том... в том, что я потерял сегодня самого близкого человека...

Без очков лицо Черпакова стало до странности молодым и незащищенным.

– Тем более, – поощрил его я. – Тем более, Сергей Сергеевич, надо все рассказать.

– Это было ужасно! Я начну по порядку, хорошо? – Уловив мой кивок, он тоже кивнул, и, делая паузы после каждой фразы, начал: – Я вышел из автобуса. Чтобы не промокнуть под дождем, побежал к дому. У калитки столкнулся с Юрой. Приостановился, чтобы поздороваться. Спросил, как чувствует себя отец. Он отмахнулся от меня.

– У него было что-нибудь в руках?

– Да, большой коричневый чемодан. Я еще удивился, хотел спросить, куда он собрался, но Юрий уже бежал через дорогу. – Черпаков надел очки. – Входная дверь была распахнута настежь. Прежде чем войти, я окликнул профессора по имени и отчеству, думал, может, он спит. Никто не отозвался, а ведь мы предварительно договорились по телефону, что я приду в половине шестого. В доме тишина. По крыше барабанил дождь. Я заглянул в комнату... Мне стало жутко... У окна в кресле полулежал Иван Матвеевич. Я позвал его, но он оставался неподвижным. Беспомощно свисала голова, остекленевшие глаза смотрели в потолок. Он был мертв...

– Почему вы не вошли?

– Испугался... Да и помочь ему было не в моих силах... – Он подтянул очки к переносице. – Я вспомнил убегавшего из дома Юру...

– Вы как-то связали его бегство со смертью Ивана Матвеевича?

– Я?.. Мне просто стало страшно, испугался, потому и убежал...

– Дальше.

– А что дальше? Это все.

– Ну, скажите, например, продолжал ли идти дождь или нет?

– Да. Я промок до нитки, меня бил озноб...

– И тут вы решили позвонить?

– Я не знал, что мне предпринять. А тут на глаза попалась телефонная будка. Я вошел и позвонил в милицию. Чисто механически.

– Почему не назвали себя?

– Не знаю, – едва слышно ответил Черпаков. – Услышал голос в трубке. Выпалил одним духом фамилию, адрес и бросил трубку. Остановился на обочине. Подъехало такси, Я сел и назвал свой домашний адрес. Все было как в тумане. Пока ехал – в голове полный хаос. К счастью, дома никого не было. Я бросил апельсины на кухне. На глаза попалась кукла дочери. Старая такая, с размалеванным лицом... все хотел ее выбросить. Она была без платья, из дыры на спине высыпались опилки. Ненужные подробности, я понимаю, но на меня это сильно подействовало. Я схватил зонтик и убежал из дома. Дождь к тому времени прекратился. Я шел и упрекал себя в трусости, думал, как правильней поступить. Решил, что надо вернуться сюда и подождать милицию.

– Приехали автобусом?

– Автобусом, – подтвердил Черпаков. – Около дома увидел «Скорую помощь» и милицейскую машину. Набрался храбрости, подошел к калитке, а милиционер не пускает. Сюда нельзя, говорит, идите своей дорогой, если не хотите неприятностей. Я снова струсил. Перешел через дорогу, стою и сам себя успокаиваю: чем я могу помочь, если Ивана Матвеевича уже нет в живых, попаду под подозрение и только запутаю милицию... Что тут долго объяснять... психологию труса вы знаете лучше, чем я.

– Но все-таки решились?

Он пожал плечами.

– Так получилось. Я подумал: а вдруг вы меня сами найдете? Лучше уж самому.

– Лучше, конечно, но почему же сразу не рассказали все начистоту?

– Вы прекрасно понимаете, как нелегко ответить на ваш вопрос. Я, например, думаю, что вы уже успели взять меня на заметку, то есть на подозрение. Ведь я до сих пор не знаю причины смерти Ивана Матвеевича...

Эх, Черпаков, Черпаков. Разве в этом суть? Положим, я знаю причину. Но теперь этого недостаточно. Медицина установила смерть от сердечного приступа, но когда заканчиваются сомнения у медиков, иногда начинаются наши сомнения. И вот их-то разрешить сложней. Гораздо сложней.

– Припомните, Сергей Сергеевич, когда вы шли к дому, не встретился ли вам кто-нибудь по дороге? Кроме Юрия, разумеется.

– Не обратил внимания. Шел сильный дождь, и я прямо из автобуса побежал к дому.

– А в автобусе, которым вы сюда приехали, было много пассажиров?

– Немного. На конечной остановке сошел я один.

– Вы вошли в дом. В прихожей на линолеуме не заметили следов?

– Каких следов? – не понял Черпаков.

– Ну, на улице грязно, рядом стройка, на подошвы налипает грязь.

– Нет, следов не было, – заверил он. – Линолеум светлый, я бы увидел.

– Скажите, разминувшись с вами, Юрий пошел к остановке?

– Не знаю... Он побежал через дорогу. Помню, что в это время автобуса на остановке уже не было.

– А когда выбежали из дома, никого не встретили?

– Никого. На улице никого не было.

– Хорошо. Вернемся к Юрию. Вы сказали, что хотели спросить у него, куда он собрался. Из чего вы заключили, что он собрался куда-то ехать?

– Как из чего? С таким чемоданом – прямая дорога на вокзал или в аэропорт.

Что ж, резонно. Правда, с чемоданом, даже очень большим, можно перейти жить в другой дом, переехать в другой район города...

– Еще один вопрос. Сергей Сергеевич. Вы не знаете, есть у Юрия друзья или знакомые в других городах?

Черпаков помедлил с ответом ровно столько, сколько понадобилось, чтоб заподозрить его в обмане.

– Нет, не знаю.

Я посмотрел на часы. Нетерпение, с которым я ожидал приезда Логвинова, прошло. У меня не оставалось сомнений в том, что он вернется один.

Глава 2

Вторник, 25 сентября

1

Против моего ожидания прокурор ни словом не упрекнул за вчерашнюю мою инициативу. Он молча, не перебивая, выслушал нас с Волобуевым, покрутил в руках заключение судебно-медицинского эксперта и вернул его мне.

– Вышемирский умер от сердечного приступа, – сказал он. – Это установлено. Обстоятельства его смерти запутаны, подозрительны, но объективно налицо лишь признаки кражи. Только признаки... – Он посмотрел в мою сторону. – Что ж, Владимир Николаевич, приступай. Принимай дело к своему производству и не тяни, постарайся успеть до понедельника. – Прокурор мельком глянул на висящий сбоку планшет со словами «Без трех версий не докладывать». – Я бы начал с поиска ответов на все «кто»: кто, кроме Черпакова, навещал Вышемирских, кто взял кассету с пленкой, кто оставил след на книге. Потом выяснятся и все «почему». Профессор был постоянно на людях – значит, преподаватели, студенты, кто-то из них обязательно прояснит ситуацию. Сын Вышемирского тоже сплошное белое пятно. Его надо найти во что бы то ни стало. Впрочем, я плохой помощник. – Он положил ладони на крышку стола, что делал всегда, заканчивая разговор. – Вот ребята из милиции – те помогут. Выделим тебе двух человек. И, пожалуйста, займись этим делом вплотную, не забудь: со следующей недели ты у нас в штате. Вопросы есть?

Какие могут быть вопросы? Просьбы – другое дело. Я попросил санкцию на выемку корреспонденции, адресованной Вышемирским, и тут же получил ее.

Мы встали, собираясь идти.

– Владимир Николаевич, задержись, – попросил прокурор. – Есть для тебя кое-что...

Он усадил меня на прежнее место и не спеша подровнял стопку бумаг у себя на столе.

– Не знаю, пригодится тебе это или нет, но мне уже приходилось встречаться с Вышемирским, – сказал он. – Лет пять или шесть назад он проходил свидетелем по одному делу. Времени прошло немало, но когда ты сказал, что профессор в прошлом перенес инфаркт, как-то разом всплыло.

Иван Васильевич подобрал валявшийся на краю стола карандаш и сунул его в стальной стаканчик, а я мельком подумал, что настроение у него, наверное, не всегда такое мирное, если карандаши все же разлетаются по столу, а бумаги оказываются в беспорядке.

– Дело ты найдешь в архиве, – продолжал он. – В подробности вникать не буду, расскажу вкратце. Тогда к нам поступило анонимное письмо. Письмо как письмо, разве что покороче, чем обычно пишут анонимщики. В нем сообщалось, что в одном из учебных институтов берут взятки. Назывались фамилии двух преподавателей. Уголовный розыск устроил проверку. Факты подтвердились. На приемных экзаменах оба преподавателя, фамилии которых назывались в письме, когда за деньги, когда просто по знакомству ставили абитуриентам завышенные оценки. – Иван Васильевич поправил телефонный аппарат. – Я возбудил дело. Началось следствие. Один из подследственных, пожилой болезненный человек, не дожил до суда, умер от инсульта. Второго народный суд приговорил к лишению свободы. Об этом процессе писала и местная и центральная пресса...

Еще одна деталь. Взятки. Шесть лет назад. «Стоп! – подумал я. – Так ведь Юрий, сын Вышемирского, по словам Черпакова, примерно в то же время учился на филологическом факультете!»

– Профессор имел какое-нибудь отношение к делу? – спросил я.

– И да и нет. Оба преподавателя были с его кафедры. Он рекомендовал их в приемную комиссию на период вступительных экзаменов. Только и всего. Следствие установило, что никакого другого отношения к ним он не имел. – Прокурор подобрал со стола канцелярскую скрепку и, поискав, куда ее деть, бросил в ящик стола. – Тогда у меня сложилось вполне определенное мнение о Вышемирском. Он оставлял впечатление человека, далекого от житейских забот, примерно таким я всегда представлял себе человека науки, хотя понимаю, что все это немного книжно и наивно: эдакий убеленный сединами старик с фолиантами под мышкой, сидящий у огромного письменного стола с зеленой лампой, а вокруг книги, книги, книги...

Между прочим, все сходилось: и книги, и фолиант, и стол, и лампа.

– ...Во время допроса он был подавлен, долго не хотел верить в случившееся. На следующий день нам сообщили, что профессора увезли в больницу. – Прокурор вытащил из стального стаканчика карандаш. – Подвело сердце. Приступ был затяжной, во время рассмотрения дела в суде он все еще был на постельном режиме.

– Скажите, а кто был автором анонимного письма? – спросил я. – Вы установили его?

Прокурор бросил карандаш на стол.

– Я уж думал, что ты не спросишь. Автора мы нашли. Им был доцент Черпаков...

2

Не растерянность, нет, сомнения – вот что одолевало меня утром следующего дня. Сомневался во всем. В том, что Вышемирский умер от сердечного приступа. В то же время не мог не верить – передо мной лежало полное, убедительное и категоричное заключение медиков. Секундой позже, противореча сам себе, сомневался, что его смерть носила насильственный характер. Не разделял я и мнения прокурора о том, что в доме профессора была совершена краха. Да и как было не сомневаться? Объективных данных не было, одни догадки, предположения. Как говорится в законе: «Налицо только признаки преступления и... отсутствие обстоятельств, исключающих производство по делу».

Но в чем я сомневался больше всего, так это в том, что не преувеличиваем ли все мы: ну, умер человек, ну, пропала кассета с пленкой, ну, нет на месте денег, мало ли что случается в жизни? Завтра вернется сын Ивана Матвеевича, и окажется, что деньги взял он, но с разрешения отца, и не на что-нибудь, а на приобретение редкого лекарства, а на пленке, скажем, был записан концерт Аллы Пугачевой. Вот будет номер! Оставалось надеяться на такое завтра. В конце концов кто сказал, что в результате нашей деятельности на ком-то обязательно должны защелкиваться наручники?

А пока... Пока нам надо было, искать Юрия и заодно делать все возможное для восстановления событий, предшествовавших смерти профессора.

Мы могли жаловаться на что угодно, только не на отсутствие сюрпризов. Каждый час приносил все новые и новые данные, но далеко не все они поддавались расшифровке. Не могу сказать, что сообщение прокурора о Черпакове не произвело на меня впечатления, но, к примеру, заключение экспертов-трассологов, данное ими накануне, обеспокоило больше. Поздно вечером им удалось восстановить текст, спиленный на каминных часах. «Адвокату, не знающему поражений», – было когда-то написано на них. И дата: «1955 год». Известно, что Вышемирский был человеком, далеким от юриспруденции, физиологом, а не адвокатом. Часы подарил ему сын Юрий, тоже не имеющий отношения к адвокатуре. Первое, что пришло на ум, – часы краденые. Я мог и ошибиться, но проверить эту версию было необходимо. Заняться этим я поручил инспектору Сотниченко.

Вопросов прибавлялось, а ответов пока, увы, не было. Поневоле приходилось возвращаться к фактам, известным наверняка. Итак, 24 сентября около семнадцати часов в доме номер один по улице Доватора от сердечного приступа скончался профессор Иван Матвеевич Вышемирский. Спустя пятнадцать-двадцать минут из дома вышел его сын. В руках он нес чемодан. Встретивший его Черпаков, сослуживец профессора, уверен, что Юрий собрался в дорогу. Это не мог быть отъезд в командировку: Логвинов, побывавший на комбинате, где работал Юрий, узнал, что Вышемирский уже второй день не выходит на работу. Далее. В семнадцать тридцать Черпаков, успевший побывать в доме, в испуге выбежал на улицу и, не назвавшись, сообщил о случившемся. Еще через пятнадцать минут на место происшествия прибыла милицейская машина. К тому времени с момента смерти Вышемирского прошло около сорока минут. Со временем более-менее ясно.

Теперь о посетителях. Слепок с туфель Черпакова полностью совпал со следами на пороге комнаты профессора, на веранде и у входа в дом. Показания Сергея Сергеевича отчасти подтвердились. С женщиной по-прежнему не все понятно. Размер туфель тридцать шесть. Обувь стандартная. Платформа. Имеет ряд индивидуальных признаков. Идентифицировать было бы нетрудно, только вот сравнивать пока не с чем, но кое-какие выводы сделать все же можно: след сухой, значит, она пришла в дом до того, как начался дождь, то есть до половины пятого. Черпаков, заглянув в комнату, видел валявшиеся под стеллажом книги. Еще один штришок: женщина ушла раньше, чем появился Сергей Сергеевич. Таким образом, нетрудно установить, что она находилась в доме между половиной пятого и пятнадцатью минутами шестого, может быть, одновременно с Юрием. Вывод: она в равной мере могла быть как знакомой Юрия, так и знакомой его отца.

Криминалисты зафиксировали множество отпечатков пальцев. Интерес вызывает отпечаток на вилке магнитофона. След того же пальца найден в комнате Юрия, а на спинке кровати есть отпечаток всей руки. По размерам можно предположить, что это была женщина. Сотниченко, например, вполне резонно утверждает: та же самая, что в спешке наступила на раскрытый том Бальзака.

Посетителей как минимум было двое. Роль женщины непонятна. Поведение Черпакова тоже представлялось мне подозрительным. Какой-то профессиональный анонимщик: шесть лет назад написал анонимку, вчера анонимно позвонил в милицию. Тем более странно, что Черпаков в своем письме шестилетней давности совсем не изменил почерка. Так утверждали почерковеды – Логвинов вычитал в архивном деле о взятках в институте. Что это? Глупость? Самонадеянность?

Ну, а самая темная фигура – сын профессора Юрий. Его роль в этой истории определить просто невозможно.

Ниточек много, только вот за какую потянуть? Накануне Сергей Сергеевич говорил о том, что незадолго до смерти профессор собирался переносить свою библиотеку в комнату покойной жены и уже нашел место для картин и антикварной мебели. Не исключено, что среди вчерашних посетителей был кто-то и по этому делу. Чем не ниточка?

Отослав Логвинова на главпочтамт, а оттуда в районное почтовое отделение, я поехал в музей изобразительных искусств.

3

Если бы меня спросили, когда последний раз приходилось быть в музее, я бы ответить не смог. К своему стыду, конечно. В чем тут дело – сказать трудно. Наверное, не только в занятости и нехватке времени. Тогда в чем? Разобраться в этом я не успел: хотя музей был еще закрыт для посетителей, меня беспрепятственно пропустили внутрь. «Преимущества нашей профессии», – подумал я и, как оказалось, ошибся. Причина была в другом: фамилию профессора здесь хорошо знали. Сотрудница, впустившая меня, справившись о цели визита, отнеслась ко мне с подчеркнутой любезностью и без лишних слов проводила к директорскому кабинету.

На директора фамилия профессора возымела то же магическое действие. Он сказал, что очень рад, что много слышал о Вышемирском, что у них ценят его доброе отношение к музею, давно ждут от него вестей («Интересно, каких?») и что лучше всего по этому вопросу переговорить с Маркиным Олегом Станиславовичем – научным сотрудником музея.

Маркин оказался аккуратным, чрезвычайно подвижным, сухощавым старичком с небольшой подстриженной клинышком бородкой. Я был уверен, что старичков с такой внешностью сейчас можно увидеть только на старинных фото или в кино. Выходит, нет.

Узнав о случившемся, он засуетился, заахал, схватился за сердце, чуть было не расплакался, но тут же отвлекся и потащил меня смотреть музей. «С этаким темпераментом впору работать в оперетте, а не в музее», – подумал я и, как это часто бывает, когда берешься судить о малознакомом человеке, ошибся. Новость задела его сильней, чем показалось сначала. На полпути к просмотровому залу Маркин неожиданно замешкался, остановился и рухнул на стул.

– Умер, Иван Матвеевич умер! – прошептал он и не меньше пяти минут неподвижно сидел, закрыв глаза и не обращая внимания на хлопотавших вокруг него сотрудниц музея. Усмотрев во мне виновника происшествия, они кидали в мою сторону хмурые, неодобрительные взгляды, что привело меня в известное смущение.

Еще через четверть часа, проявив свою чудесную способность легко переходить из одного состояния в другое, Маркин уже вел меня по улице, оживленно рассказывая о Вышемирских. Иногда он забегал вперед на полшага и для убедительности хватал меня за руку.

– Что это был за человек! Знали бы вы, что был за человек. И жена его, покойница, скажу я вам, женщина была! Сейчас таких на пальцах одной руки перечтешь. Да что на пальцах. Нет таких!

Я не перебивал Маркина, хотя не совсем понимал, зачем он рассказывает о жене, когда его спрашивают о муже.

– Я с детства ее знал, еще до знакомства с Иван Матвеевичем. Да-да. До знакомства. Какая она была девушка! Мы на одной улице жили. По соседству. Бывало, гуляем с ней вечером – прохожие оглядываются. Не верите? Честное слово! Неописуемой красоты девушка была. Елизавета Максимовна Сомова – это ее девичья фамилия. А в те времена ее называли просто Лиза... Я ведь, грешным делом, ухаживал за ней. Теперь в этом можно признаться. Да что ухаживал, я, знаете ли, любил ее. Чистой юношеской любовью. Сейчас так не любят!

Мы шли по узкому, покрытому брусчаткой переулку. Сколько видел глаз, он был застроен старыми, преимущественно двух- и трехэтажными домами. Темные крыши со шпилями, лепные окна, глубокие подъезды, на истертых ступеньках которых грелись кошки всех мастей и расцветок, – все это как-то неуловимо перекликалось с тем временем, о котором рассказывал Маркин.

– Лиза училась в художественном училище, и я каждый вечер встречал ее после занятий. Распахивалась тяжелая дверь, она выходила, и в мире всякий раз случалось маленькое чудо – он становился прекрасней. Мы шли по пустым темным улицам. Я нес ее этюдник и чувствовал себя самым счастливым человеком в городе. У дома мы прощались. Не поверите, я ведь ее даже под руку не брал, не говоря уж о поцелуях... Господи, сколько лет-то прошло, страшно подумать. Цветы дарил. И какие! Каждый день рождения. И до замужества и после...

Он остановился, цепко схватил меня под локоть и заглянул в лицо, словно хотел убедиться, внимательно ли я его слушаю.

– ...Каждый год! Двадцать пятого сентября приносил ей букет желтых роз. – Он отпустил мою руку, и мы двинулись дальше. – После замужества, правда, я посылал ей цветы домой. Вез записки. Без ничего. Просто букет. И она знала, от кого. Иван Матвеевич тоже знал, от кого цветы. Знал, что от Маркина. Но не возражал. Уважал мое чувство... Вот ведь какие чувства имели место в наше время. Если любовь, то на всю жизнь. Тринадцать лет, как она умерла, а я все ношу цветы. На кладбище. Мы с Иваном Матвеевичем там и встречались. Каждый год. Двадцать пятого сентября. Он приходил в шесть вечера, а я немного позже. Постоим. Помолчим. И разойдемся... И сегодня встретились бы, если б не...

Я побоялся, что ему снова станет плохо, но Олег Станиславович только замедлил шаги.

– Да-а-а, – протянул он. – И сегодня должны были встретиться. Перед вашим приходом я как раз собирался сходить на рынок. В обеденный перерыв. За цветами. Сейчас их много, но хорошие найти трудно. Особенно желтые. И чтобы на лепестках капли воды дрожали. – Некоторое время он шел молча, погруженный в свои мысли. – Стройная, милая девочка с грустными глазами. Куда она ушла? Куда уйдем мы все? Умер Иван Матвеевич. – Он запрокинул голову вверх. – Очередь, кажется, за мной. И не хочется, да что поделаешь. Жизнь коротка, а годы идут. Идут годы, Владимир Николаевич. – Маркин глубоко вздохнул. – Вы не знаете, когда похороны?

– Завтра, в четыре.

– Цветы я все-таки куплю. Два букета: Елизавете Максимовне и Ивану Матвеевичу... Простите, на чем я остановился?

– Вы говорили, что после замужества Елизаветы Максимовны не виделись с Вышемирским, – наобум ответил я.

– Почему не виделся? Виделся. Но редко. – Он пошел как-то бочком, одновременно заглядывая мне в лицо. – Зачем? Зачем, спрашивается, мне было ходить к ним? Глаза мозолить? Себя расстраивать? Я ведь так и не женился, Владимир Николаевич. Так холостым и хожу. Один раз родился, один раз любил и один раз умру.

– Ну, зачем же так мрачно, Олег Станиславович?

– А что, вам известен какой-нибудь другой исход человеческой жизни? – Маркин усмехнулся в бородку. – Нет другого... – И, продолжая свою мысль, зачастил: – Я, знаете ли, человек старых правил, Владимир Николаевич. Не поймите меня превратно. На жизнь я не жалуюсь. Но тогда... Сто лет прошло, а помню: как только на нашем с Лизой горизонте появился Иван Матвеевич, я понял – моя карта бита. Треугольник – древнейшая, так сказать, из фигур. Если бы не он, Лиза, пожалуй, со временем вышла бы за меня...

Мы дошли до перекрестка. Узкая, патриархально узкая улочка пересекалась здесь с широким и шумным проспектом.

– Нам направо, Олег Станиславович, – напомнил я. – Там остановка автобуса.

– А что, если еще одну остановку пешком, а? Не против?

Я не возражал. Тем более, что мой спутник, судя по всему, не собирался идти молча, а друг семьи, как показывает практика, не всегда объективный, но зато интересный свидетель.

– Иван Матвеевич, конечно, очень переживал смерть жены. – Маркин снова доверительно взял меня под руку. – Места себе не находил. Не поверите, но длилось это долгие годы. Характер у него всегда был не из легких. Тяжелый характер. Требовательный, своенравный, жесткий. Но в житейских вопросах он оставался ребенком. Лиза имела на него огромное влияние. Фактически главой семьи была она. Все держалось на ней. Насколько я знаю, Ивана Матвеевича, кроме работы, ничто и никто не интересовал. Исключением была только сама Лиза. – Задумчиво потеребив бородку, он энергично взмахнул рукой. – Со стороны, знаете ли, может быть, и красиво, как в романах. А присмотришься – проза жизни. Все в доме было устроено так, чтобы Иван Матвеевич мог спокойно работать. Начиная с домашних шлепанцев и кончая рассчитанной до минуты подачей еды. Как она выдерживала такую нагрузку – не представляю... Впрочем, каждый выбирает то, что ему больше нравится. Она не жаловалась никогда. Только изредка у нее становились такие грустные-грустные глаза.

– Елизавета Максимовна любила мужа? – спросил я.

– Безумно! – ответил Маркин, и слово, которое он употребил, не показалось напыщенным. – Она любила этого человека. Бескорыстно. Преданно и нежно, хотя в наше время и не принято так выражаться. С ее любовью к мужу могла сравниться только любовь к сыну. Юрия она прямо-таки боготворила. Пылинке не давала на него сесть. Прощала все, исполняла любой каприз. Она баловала его. А мальчик, надо отметить, рос слабым и часто болел. Впрочем, таких любят еще больше... Откуда, спросите вы, все это мне известно? – Он сбоку вопросительно посмотрел на меня. – В то время, знаете ли, случались перебои с лекарствами, а мой брат работал в аптекоуправлении. Сами понимаете, мои возможности были чуточку выше средних. Елизавета Максимовна несколько раз обращалась ко мне с просьбами. Да-а-а, трудненько ей приходилось. Воспитала сына одна, без всякой помощи. Иван Матвеевич и пальцем не пошевельнул, чтобы помочь. Впрочем, об этом я, кажется, уже говорил... – В его голосе послышалась нотка раздражения.

«А ведь он до последнего видел в Вышемирском соперника. Вот ведь какие чувства были в то время», – подумал я словами Олега Станиславовича.

– У меня, Владимир Николаевич, тоже когда-то мечта была, – между тем продолжал он. – Собирался взять ребенка из детского дома. Воспитать, вырастить. Все не одному век доживать. Что из этого вышло бы – неизвестно. Судьба сама побеспокоилась, восполнила пробел. От рака легких умер брат, тот самый, что работал в аптекоуправлении, и оставил мне на мое попечение племянницу. Прелестнейшее существо... Я к чему говорю? Кому-кому, а мне известно, каких трудов стоит поставить ребенка на ноги...

Мы подошли к следующей остановке, втиснулись в подошедший автобус и полчаса спустя благополучно доехали до конечной.

4

За садовой калиткой все оставалось по-прежнему. Только на траве появилось больше красных и желтых листьев. Между двумя яблонями слегка покачивались старые качели с рыжими от ржавчины тросиками.

Поднявшись на веранду, я кинул взгляд на плетенный из соломки столик. Ромашки успели завянуть. Их желтые с белыми лепестками головки безжизненно свисали с тонких голых стеблей.

– Безобразие, во что превратился сад, – бурчал за моей спиной Маркин. – Видела бы покойная Елизавета Максимовна!

В прихожей подвижный, как ртуть, Олег Станиславович первым делом подскочил к стене и, приподнявшись на цыпочки, вплотную придвинулся к висевшим на ней гравюрам.

– Они вам нравятся? – спросил я.

Он фыркнул:

– Удивляюсь! Интеллигентная семья, а держат на стене... Это же ширпотреб, грубая имитация под старину.

Затем он подбежал к крайней справа двери и, оглянувшись, спросил:

– Сюда можно?

– Пожалуйста. – Вслед за Маркиным я вошел в кабинет профессора.

– Господи, какой бедлам! Ступить негде, – воскликнул Олег Станиславович.

– Действительно, – согласился я и, в свою очередь, удивился: вчера комната была для меня лишь местом происшествия, сейчас я обратил внимание на то, что у нее нежилой вид: мебель расставлена кое-как, по полу в беспорядке разбросаны стопы книг, подоконник заставлен стаканами с остатками чайной заварки.

Маркин рванулся к окну.

– Здесь сидел Иван Матвеевич, когда я видел его в последний раз. – Он похлопал по спинке качалки. – Недели две назад... Обычно он работал за письменным столом, но на время болезни переходил к окну, в кресло. – Олег Станиславович перевел взгляд на письменный стол. – А где часы? Я не вижу часов! Здесь стояли каминные часы.

– Иван Матвеевич часто болел? – спросил я, не ответив на его вопрос.

Маркин удивленно посмотрел на меня, но переспрашивать не стал.

– После смерти жены – часто. Сердце, знаете ли, бьется ровно до тех пор, пока здесь, – он ткнул пальцем в голову, – не поселится горе. Здоровые мысли – здоровое сердце.

– Когда вы были здесь последний раз, профессор вставал с кресла?

– Все время сидел здесь. – Он снова похлопал по спинке. – А когда я собрался уходить, встал, чтобы проводить. Двигался с трудом. Я уговаривал его не делать этого, но Иван Матвеевич сказал, что хочет показать, как будут расставлены стеллажи в комнате жены. Мы вышли в прихожую.

Я жестом пригласил Маркина проделать тот же путь, что и две недели назад. Мы вышли из кабинета. Олег Станиславович показал на дверь слева:

– Он остановился здесь, у комнаты Елизаветы Максимовны.

Эта комната была еще большей запущенности, чем остальные. На старом диване, стульях, тумбочках лежал толстый слой пыли. Воздух был затхлый, от него першило в горле. В углу под потолком от сквозняка раскачивались лохмотья паутины. Неприглядность обстановки несколько скрашивалась картинами, которыми была покрыта большая часть стен, причем почти от пола и до самого потолка. Каждый простенок, каждый свободный кусок стены был завешан рисунками и полотнами в рамках. Они придавали комнате отдаленное сходство с запасником музея, каким я себе его представлял, или хранилищем предметов старого быта. Здесь был резной буфет и подставка для зонтиков, люстра с хрустальными подвесками и набор слоников на диванной полке, мраморная пастушка и не меньше двух десятков подсвечников разной величины и формы.

Олег Станиславович провел рукой по спинке стула. Под его ладонью засверкала полированная поверхность темно-красного цвета.

– Благородное, старое дерево, – сказал он с каким-то особенно теплым чувством и добавил уже совсем другим тоном: – И он собирался отдать ее соседу. Представляете?

– Самое ценное, если я не ошибаюсь, здесь – картины?

– Совершенно верно. – Маркин вышел на середину комнаты, стал под люстрой и торжественно обратился ко мне:

– Вам, очевидно, будет небезынтересно узнать историю коллекции, которую видите перед собой. – Он воздел палец к потолку. – Ее собрал отец Елизаветы Максимовны, он был известным актером. Всю свою жизнь играл на лучших сценах Петербурга и Москвы и только на старости лет переехал с женой и дочерью сюда, на юг. Этого требовало состояние его здоровья. Сомов был человеком высокой культуры, широких взглядов. Обладал разносторонними интересами. Вращался в кругу поэтов, художников, был вхож к ним. Сегодня это звучит неправдоподобно, но он дружил с Нестеровым, Серовым. Знал Александра Блока, Ермолову, Станиславского. Неоднократно бывал в «Пенатах» у Ильи Ефимовича Репина. Естественно, он интересовался живописью. Иногда он покупал картины, иногда их дарили ему. Так собралась коллекция, в которой есть две акварели Васнецова, несколько этюдов Коровина, Рябушкина, Степанова, малоизвестный набросок Врубеля к его знаменитому «Демону» и целый ряд ценнейших работ неустановленных живописцев. – Маркин, казалось, стал выше ростом. Он потеребил бородку, глаза его блестели. – Еще молодым человеком я имел счастье общаться с Максимом Александровичем, отцом Лизы, и узнал от него историю каждого приобретения. После смерти Сомова вся коллекция перешла к его единственной дочери. Лет двадцать назад коллекция была учтена, ее осмотрели специалисты и пришли к выводу, что вся она состоит из подлинников. С тех пор ваш покорный слуга по поручению руководства музея изредка навещал Вышемирских. Пока была жива Елизавета Максимовна, о приобретении коллекции музеем не могло быть и речи – слишком дороги были для нее картины. Она поместила их в свою комнату и тщательно следила за ними. Но после ее смерти Иван Матвеевич забросил коллекцию. – Олег Станиславович решил, что выразился слишком резко, и поправился: – Вернее, перестал ею интересоваться. Он был образованнейшим, культурнейшим человеком, известным ученым, но в живописи, простите, не понимал ничего. Абсолютно ничего. Что называется, был полным профаном. Я уговаривал его, конечно, от имени дирекции музея, продать картины. Он отвечал отказом, говорил, что это память о жене, придет, мол, время и он бесплатно передаст коллекцию государству. Нам не оставалось ничего другого, как ждать. И, представьте, дождались. Недели две назад Иван Матвеевич позвонил ко мне домой и попросил зайти. Я пришел. И что вы думаете? Фантастика! Он сообщил, что ему негде держать книги и что он решил полностью освободить комнату покойной супруги, чтобы устроить в ней библиотеку. Как вам это нравится?

– А что, его можно понять, – рискнул вставить я.

– Ну, знаете! Это несерьезно. Расстаться с коллекцией, которой нет цены, отдать антикварную мебель постороннему человеку. И все из-за того, что некуда складывать книги!

– А кому он собирался отдать мебель? – спросил я.

– Своему соседу – Корякину. – Олег Станиславович нервно прошелся из угла в угол, заложив руки за спину и воинственно задрав голову.

– Подождите меня минутку, – попросил я, прошел в комнату Юрия и вернулся с незаконченной репродукцией в руках.

– Что вы на это скажете, Олег Станиславович?

Маркин сначала недоверчиво взглянул на меня, потом на картину, достал из внутреннего кармана пиджака футляр, вытащил очки в круглой пластмассовой оправе и, не раздвигая дужек, приставил их к глазам.

– Где вы ее взяли? – Он внимательно осмотрел полотно, потом перевел взгляд на подлинник, висевший в комнате. – Это «Охота на лис» кисти Степанова. Между прочим, великолепная работа!

– Вы имеете в виду подлинник или копию?

– Подлинник не нуждается в моей оценке. Я имею в виду как раз копию. Кто писал, если не секрет?

– А вы не догадываетесь?

– Помилуйте, откуда мне знать, Владимир Николаевич?

– Это работа Юрия.

– Что вы говорите? – удивился он. – Не подозревал даже, что юноша так талантлив.

– Ну вот, я хотел расспросить вас, зачем он копировал картину.

Маркин спрятал очки в футляр.

– Мне, знаете ли, не приходилось много общаться с Юрием последние годы. Ребенком я видел его чаще.

– И все-таки, – настоял я. – Вы знаете его с детства. Он что – продавал картины?

– Ну, что я могу сказать? – Олег Станиславович заметно сник. То ли устал, то ли отвечать на вопросы ему нравилось меньше, чем рассказывать самому. – Что я могу сказать? – повторил он. – Юрий – самостоятельный юноша. Вежлив. Корректен. Продавал ли он картины? Не знаю. Едва ли, а впрочем, я слишком мало его знаю. Посещая профессора, я иногда сталкивался с ним, но он, по-моему, и имени моего толком не знает. Здоровался только. И вообще он немногословен, даже замкнут. Есть, знаете ли, такие натуры...

Я знал такие натуры, но я знал и кое-что другое: в телефонной книжке, находящейся в комнате Юрия, записан номер телефона, рядом с которым его рукой записаны имя и отчество Олега Станиславовича. Может быть, недоразумение? Или он звонил Маркину по поручению отца, а старичок забыл об этом? Выяснять я не стал по многим причинам, среди которых немаловажной была и та, что разговор наш был еще не окончен.

– У Юрия были друзья? Знакомые? Он встречался с девушкой?

Маркин замахал на меня руками:

– Постойте, постойте! Владимир Николаевич, помилуйте, ну, откуда мне знать!

Я понял, что продолжать разговор о Юрии бессмысленно, и вернулся к прежней теме:

– Так чем же закончилась ваша беседа с профессором?

– А на чем я остановился? – справился Маркин.

– Вы сказали, что считаете варварством отдавать мебель соседу, – напомнил я.

– Ну, меня-то это меньше всего касалось. Он хотел передать коллекцию в дар музею, я был рад такому обороту дела. И только. Мы обговорили детали. Я пообещал, что в кратчайший срок соберу комиссию, мы еще раз осмотрим картины, составим каталог, напишем акт и освободим ему комнату... – Маркин помялся и, решившись, обратился ко мне: – Владимир Николаевич, насколько я разбираюсь в законах, теперь, после смерти Ивана Матвеевича, все имущество, в том числе и коллекция, переходит к его сыну, не так ли? Следовательно, наше согласие с профессором аннулируется? Может быть, мне оповестить членов комиссии и отменить осмотр. Как вы считаете?

– Думаю, что отменять не следует, – ответил я.

– А как же Юрий? Ведь он прямой и единственный наследник. Других родственников у Ивана Матвеевича нет. – Он энергично замотал головой. – Это попахивает самоуправством. Нет-нет, как хотите, а я так не могу...

– Вы меня неправильно поняли. Я уверен, что против осмотра коллекции Юрий возражать не будет. Что касается передачи ценностей музею, вы обговорите это с ним лично.

– Когда?

– Несколько позже. Сейчас Юрия в городе нет.

– Как нет? – удивился Маркин.

– Вас это удивляет? Меня тоже. – Я пригласил его к выходу. – Олег Станиславович, мы насчитали в этой комнате четырнадцать картин, девять акварелей и семь рисунков. Это количество сходится с вашими данными?

– Сходится, – ответил он. – Все они на месте.

– Понятно. А на какое время вы намечали работу комиссии?

– На ближайшую субботу.

– Прекрасно, значит, встретимся через три дня.

5

Я не торопил Корякина. Еще в первую нашу встречу он показался мне тугодумом. «Есть такие натуры», – так, кажется, выразился Маркин, которого десять минут назад я проводил до автобусной остановки. Говорил он о Юрии Вышемирском, а я сидел в доме нашего вчерашнего понятого, того самого соседа, которому профессор собирался подарить мебель.

По тому, как Корякин морщил лоб, хмурил кустистые брови, как рассматривал свои мозолистые, с заусеницами около ногтей пальцы, было видно, что он собирается с мыслями, чтобы как можно обстоятельнее ответить на мои вопросы.

В сарае, где мы сидели, было сухо. Приятно пахло стружкой, лаком, свежеоструганными досками. Тускло блестел столярный инструмент, оставленный на старом, местами потрескавшемся верстаке. Здесь же сохла боковая стенка шкафа.

– Это ему, кхм-кхм, Матвеичу, мастерил, – кашлянув, сообщил Корякин. Ему трудно было начинать с общих рассуждений о своих отношениях с соседом, и он ухватился за возможность поговорить о чем-то более конкретном. – Он мне стеллажи заказал. Четыре штуки. Высотой три десять, впритык к потолку, значит. На двенадцать полок каждый, и чтоб книги под обрез входили, влезло, значит, побольше. Снаружи просил темный лак пустить, а внутри посветлее. Я уж и сосну подходящую нашел и боковушки, вишь, выстрогал... – Корякин снова прокашлялся.

Между указательным и средним пальцами он держал тлеющий бычок сигареты. Огонек светился у самых ногтей, и я удивился, как это он не чувствует боли.

– У него же вся комната в стеллажах, зачем же еще? – спросил я.

– Видно, не хватало. Книг-то много.

– Василий Яковлевич, верхние полки в кабинете Ивана Матвеевича на высоте больше трех метров. Как он до них добирался, не знаете? У него не было специальной стремянки?

Корякин думал так долго, что я заподозрил, уж не перебирает ли он в уме всю мебель, какая есть в доме соседа.

– Нет, стремянки не было, – наконец сказал он. – На табуретку он вставал.

«Или на стул», – дополнил я про себя.

– Это правда, что Иван Матвеевич хотел отдать вам мебель, ту, из комнаты Елизаветы Максимовны?

– Было такое дело. А что? – Корякин бросил бычок и придавил его ботинком. – Хочу, говорит, освободить комнату, сделаем там библиотеку по всем правилам искусства. А мебель, говорит, тебе подарю.

– Вы согласились?

– Да мне она вроде ни к чему. Сам, вишь, мебель делаю. Но не спорить же с больным человеком.

– Скажите, Василий Яковлевич, а вы Елизавету Максимовну хорошо знали?

На каждый вопрос Корякин реагировал одинаково: подавался вперед, будто боялся не расслышать, потом опускал голову, думал и только после этого отвечал.

– Как не знать – знал. Кхм-кхм. Лет двадцать будет, как соседствуем. Я всю семью их знаю. Правда, забор между нашими домами высокий, да разве в заборе дело?

Я настроился слушать, но и Василий Яковлевич, как видно, тоже. Мы посидели, помолчали. Наконец он глубоко вздохнул и, потеряв надежду, что говорить буду я, начал говорить сам:

– Я, как и Иван Матвеевич, вдовец. Только моя на год позже умерла. От рака. – Он прокашлялся. – Так вот, когда наши жены живы были, мы подружней были, по праздникам приглашали друг дружку в гости. Она, Елизавета Максимовна, приветливая была, гостеприимная. Матвеич, тот, наоборот, всегда строгий, занятой. Целыми днями на работе пропадал, а домой придет – в книжках копается до ночи. Юрка, тот все больше при матери находился. Мамкин сын, значит. Все, помню, на качелях качался. Я ему их в саду приспособил. Может, видели? А как подрос, мать его на музыку отдала, скрипке учиться. Только не очень он, видно, ту скрипку уважал. Как матери не стало – забросил. Отец заставлял, заставлял и махнул рукой. Живи, сказал, как знаешь. А парню-то всего тринадцать годков было. Так, вишь, и жили. – Корякин прокашлялся. – Сейчас видимся не часто. Когда я зайду, а если по хозяйству что надо, починить там или сделать, – они ко мне. Юрка подрамники для своих картин заказывает... Да что далеко ходить, вот стеллажи Иван Матвеевич попросил, а с месяц назад я им дверной замок врезал.

– В какую дверь?

– В комнату Елизаветы Максимовны, то есть в бывшую ее комнату.

– Они с сыном вдвоем жили, зачем же замок? – поинтересовался я.

– У Ивана Матвеевича, вишь, сердце больное было, последнюю неделю еле с кресла вставал. Чтоб ему лишний раз не подниматься, дверь в дом не запирали. А замок? Замок на всякий случай – мало ли что. Он же в той комнате думал книги хранить, а дороже книг у него, надо понимать, ничего не было.

– А Юрий?

– Что Юрий? Юркино дело молодое. Днем на работе, вечером дела всякие. Вот Иван Матвеевич, тот целыми днями у себя в комнате работал.

– Писал?

– Нет, диктовал. На магнитофон. – Корякин поднял с пола раздавленный окурок и положил его в жестяную банку. – Плохо, когда тебя некому по имени назвать, – неожиданно сказал он. Я не совсем понял, к кому относятся эти слова, но Корякин разъяснил: – В нашем возрасте, бывает, вот как хочется, чтоб тебя кто-то по имени звал. Меня вот после смерти жены Васей никто не кличет. И у Ивана Матвеевича тоже... Одиночество такая штука – никто не поможет. Ни дети, ни сосед. – Корякин кашлянул в кулак и густо покраснел. – Такие вот дела... – Он прикурил новую сигарету, снял с губ крошку табака и скупо улыбнулся: – Чего-то я разжаловался... Вы не обращайте внимания... – Он свел на переносице густые брови. – Про что это вы в самом начале спрашивали, запамятовал я что-то?

– Когда вы видели Юрия в последний раз?

– Вчера и видел. В понедельник, значит. Он с утра зашел передать, что отец просит зайти.

– И все?

– Ну да, сказал и пошел себе.

– Домой?

– Нет. Я сразу за ним пошел к Матвеичу, а Юрки дома не было. Значит, на работу он ушел.

– Василий Яковлевич, постарайтесь вспомнить последнюю вашу встречу поподробней, – попросил я. – Для нас это очень важно.

Корякин молчал дольше обычного, зато потом рассказал так подробно и обстоятельно, что представил я себе и то раннее сентябрьское утро, наполненное птичьим гомоном, и самого Вышемирского, сидящего в кресле-качалке, и неподвижную листву за окном его кабинета.

6

– Входи, Василий Яковлевич, – сказал он. – Входи. И здравствуй.

– Здравствуй, Иван Матвеич, – ответил Корякин. – Юрка твой, вишь, прибегал, сказал, что я по делу нужен.

– Присаживайся. – Заложив между страницами красную тесемку, Вышемирский закрыл книгу и откинулся на спинку кресла. – Успеем о делах.

– Успеем так успеем. – Корякин присел и любовно провел рукой по резным завитушкам, которыми была украшена крышка стола. – Сам знаешь, Матвеич, мое дело пенсионное – спешить некуда. Это ты у нас... кхм, кхм... – Корякин не договорил, вспомнив свое решение быть с больным помягче. – Что у тебя за стол, Иван Матвеич, чудо-стол! Знаешь ты, что ему самое малое сто лет? Это я тебе как столяр-краснодеревщик говорю.

– Неужели? – с иронией спросил Вышемирский. – Ты мне лучше скажи, как живешь, как себя чувствуешь?

– Чего это ты заинтересовался моим здоровьем? То слова от тебя годами не услышишь, а то, вишь, вспомнил. Я-то живу ничего себе, а вот ты, видать, совсем расклеился. – Корякин укоризненно покачал головой. – Эх, Иван Матвеич, Иван Матвеич! Говорил я тебе, еще Лиза жива была, бросай свою сидячую работу, физическим трудом займись, дыши свежим воздухом, а не пылью у себя в институте. Доконает он тебя. Вот и доконал. Я на шесть годков старше, а тебе, вишь, сто очков вперед дам. Ну, посмотри, что с тобой сталось. Серый весь, мешки под глазами, худющий, как кощей...

– Неужели так скверно?

Корякин сообразил, что перегнул палку. Профессор выпрямил сутулые плечи и нарочито бодрым голосом повторил:

– Ну, Василий Яковлевич, неужто совсем плох?

– А ты что ж думал, что молодеем мы с тобой день ото дня? – дипломатично ответил Корякин.

– Да, уж юношами нас не назовешь – это верно, – согласился Вышемирский.

– То-то.

– А вот одна моя знакомая говорит, что начинать жизнь никогда не поздно. И знаешь, Василий Яковлевич, она не производит впечатления глупой женщины. Скорее, наоборот, умница, молодая, красивая.

– Ты чего это, Матвеич? – удивился Корякин. – Уж не жениться ли собрался?

Получилось так, что в его вопросе прозвучало не столько удивление, сколько жалость к больному человеку, и это заставило замолчать обоих.

Тишину заполнили шорох листьев и доносившиеся откуда-то с улицы звуки фортепьяно. Казалось, они становились все громче и громче.

Сначала Вышемирский, а за ним Корякин повернули головы к фотографии в темной деревянной рамке, висевшей над письменным столом. На ней был весенний яблоневый сад, женщина и ребенок в матросском костюмчике. Мальчик снят на качелях в тот момент, когда, достигнув наивысшей точки, он начал падать вниз. Женщина стояла чуть сбоку и, опершись о ствол дерева и застенчиво улыбаясь, смотрела в объектив.

Корякин перевел взгляд на соседа. Полуприкрытые глаза профессора влажно блестели, нос и подбородок еще больше заострились, а руки, лежавшие на подлокотниках, едва заметно дрожали. Василий Яковлевич снова посмотрел на фотографию, и ему вдруг показалось, что женщина на снимке чуть-чуть прищурила глаза.

– Жалко, негатив потерял, сделал один снимок и потерял.

– Как мы были молоды... Ты помнишь? – Вышемирский спрашивал, но не ждал ответа.

– Сколько лет, а фотография не пожелтела даже, – сказал Корякин, думая о своем.

– Той весной мы были особенно счастливы... Как будто пришло второе дыхание...

– Юрка вышел немного смазанно, – посетовал Корякин. – Известное дело – качели.

– Я любил, когда она надевала это платье, синее в мелкий цветочек...

– До сих пор помню, фотоаппарат назывался «Хохляндер». Смешно!

Корякин улыбнулся своим мыслям. Глядя на него, улыбнулся и Вышемирский.

– Редко мы с тобой видимся, Василий Яковлевич, – сказал он.

– Наверное, далеко живем, – откликнулся сосед.

– Когда ты здесь, я почему-то начинаю верить, что проживу еще достаточно долго.

– Будет тебе, – смутился Корякин.

Музыка за окном стихла. Где-то прикрутили репродуктор.

– Ну, теперь можно и о делах. Сейчас я встану. – Вышемирский поднялся с кресла, медленно выпрямился и, шумно выдыхая воздух, сделал несколько шагов к середине комнаты. Здесь он остановился, но его качнуло в сторону. Руки вытянулись в поисках опоры. Корякин поддержал его, и профессор, опершись на его плечо, вернулся к окну.

– Да, в женихи я не гожусь. – Он поморщился, и Корякин снова увидел, как дрожат его руки на подлокотниках кресла. – Устал я... Ты вот что, Василий Яковлевич, возьми-ка стул, не посчитай за труд. Поставь его поближе... А теперь будь добр, достань с верхней полки сто рублей... Деньги лежат справа, в коробке.

Корякин достал деньги и опустился на пол.

– Это тебе. На стеллажи, – сказал профессор. – И не возражай, мне врачи запретили нервничать.

– Я и не возражаю.

– Вот и хорошо, – устало сказал Вышемирский. Он закрыл глаза и как сквозь сон пробормотал: – Если не хватит, скажешь...

Глава 3

Вторник, 25 сентября (продолжение)

1

В коробке на верхней полке стеллажа профессор хранил деньги. Корякин не смог назвать точную сумму, но приблизительно, на глаз, определил: тысяч пять-шесть. Сбережения Вышемирского состояли в основном из купюр по десять и двадцать пять рублей. Не исключено, что вчера деньги были взяты с разрешения Ивана Матвеевича. Не исключено также, что их украли. И в том и в другом случае необходимо было знать, кто, кроме Корякина и Черпакова, побывал в доме двадцать четвертого сентября.

Больше часа мы просидели в моем кабинете, суммируя то, что успели выяснить за первую половину дня.

Логвинов изъял телеграмму, поступившую на имя Вышемирского «до востребования». Текст был следующий:

«ПРИЕЗЖАЮ СРЕДУ ЕСЛИ СМОЖЕТЕ ВСТРЕЧАЙТЕ ПОЕЗД 186 ВАГ 9 СКУЧАЮ КЛАВА»

Никакой другой корреспонденции для Вышемирских не было ни в районном отделении, ни на главпочтамте. Тем внимательней мы разбирали текст телеграммы. Информации она содержала маловато, и вывод сделали один: отправительница, несмотря на официальное «Вы», была с Иваном Матвеевичем в довольно близких отношениях. Это был шанс узнать о профессоре больше, и мы не могли им пренебречь. Предпринимать что-либо сегодня не было никакого смысла – знакомая Вышемирского приезжала в среду вечером. Узнать подробности об отправительнице и встретить Клаву я поручил Логвинову.

Сотниченко вернулся тоже не с пустыми руками. В горотделе ему удалось разузнать следующее: каминные часы с надписью «Адвокату, не знающему поражений» значились похищенными у гражданина Перевозкина Федора Трофимовича.

– Этот «адвокат» живет в поселке Красине, – объяснил Сотниченко. – Туда всего два часа езды. Разрешите съездить за ним, Владимир Николаевич. Я его мигом доставлю.

Я дал «добро» и внес соответствующие коррективы в составленный утром план работы.

Первым пунктом в нем значилось: «Определить круг знакомых отца и сына Вышемирских, для чего побывать в институте и на художественном комбинате». Среди других, состоящих в основном из одного слова пунктов (например, «Черпаков?», «Часы?», «Маркин?»), попадались и более пространные. Пятый, например: «В срок до пятницы провести предварительный осмотр и оценку специалистами коллекции картин». Или шестой: «С двадцать пятого сентября организовать скрытый пост у дома Вышемирских ».

– Муха не пролетит, – пообещал мне Логвинов, которому было поручено выполнение шестого пункта.

Объективности ради приходилось признать, что в графе для отметок об исполнении галочек пока было мало, а конкретно две: против фамилии Корякина и слова «корреспонденция». У нас в милиции, как и везде, планы составляются для того, чтобы их выполнять. Напомнив об этом своим помощникам, я закрыл совещание и направился в редакцию журнала.

В погоне за следующей галочкой я хотел проверить показания Черпакова о том, что рассказы, которые писал Юрий Вышемирский, собирались публиковать в журнале.

2

В редакции Юрия Вышемирского еще помнили («Такой милый, вежливый молодой человек») и сказали, что шесть лет назад им занимался литсотрудник, а ныне заместитель редактора Васильев.

Прежде чем встретиться с ним, я на свой страх и риск (с любезного разрешения секретарши, конечно) проник в архив и с полчаса копался в забитых до отказа шкафах с рукописями. Я слабо разбираюсь в литературе, ничего не смыслю в редакторском деле, поэтому вопрос о том, есть ли в шкафах гениальные сочинения или нет, меня не волновал. Я искал нечто другое и, представьте, нашел: на одной из полок, как мне показалось, самой тесной и пыльной, под тяжелой стопой бумаги я нашел тонкую папку, на обложке которой под стандартной надписью «Дело №» стояла знакомая фамилия.

Первой в папке лежала заколотая скрепкой рукопись рассказа под названием «Март». Тут же, не выходя из архива, я прочел первые строчки. Начинался он так:

«Я возвращаюсь домой с урока музыки. В футляре скрипка. Которую я ненавижу. Иду к матери. Которую люблю. Я еще не знаю, что она умерла».

Перечитав эти строки дважды, я опустился на стул. Написанное слово в слово совпадало с фактами из биографии автора! Для меня это было полной неожиданностью. Мать Юрия умерла в марте (рассказ назывался «Март»), сам он занимался в музыкальной школе и именно по классу скрипки. Я перелистал рукопись, все еще боясь верить в удачу. Это было все равно, что найти подробный дневник человека, о котором знаешь мало, а хочешь знать все.

Всего в папке оказалось четыре рассказа. Чтение заняло меньше часа, и я направился в кабинет заместителя редактора, почти уверенный в том, что не узнаю от него больше, чем только что узнал о Юрии из его же рассказов.

Но вторник оказался днем больших сюрпризов.

Во-первых, заместитель редактора Васильев Андрей Иванович оказался тем самым Андрюшкой Васильевым, с которым мы много лет назад учились в университете: я на юридическом, а он на истфаке. А помнил я его по комсомольской работе: оба мы принимали в ней наиактивнейшее участие.

Когда навстречу мне поднялся невысокий, лет тридцати пяти мужчина, я еще сомневался, но, увидев на его загорелом лице светло-голубые глаза, смотревшие, как и прежде, внимательно и улыбчиво, сомневаться перестал.

И он и я были рады встрече, и ему и мне было что вспомнить. Лишь после того, как плечи начали побаливать от дружеских похлопываний, а среди общих знакомых не осталось ни одного, кого бы мы не вспомнили, Андрюшка, он же Андрей Иванович, поинтересовался целью моего визита.

И тут меня ждал второй сюрприз: Васильев прекрасно помнил Юрия Вышемирского, и, что еще важнее, ему было что о нем рассказать.

– Ты что, помнишь каждого автора? – задал я естественный в такой ситуации вопрос. – С тех пор прошло, по моим подсчетам, лет пять-шесть, не меньше.

– Не всех, конечно, – улыбнулся Васильев. – С Юрием особая статья. И потом я давно на редакционной работе, хочешь не хочешь появляется мыслишка: сегодня мальчишка, которого, забывшись, еще можно назвать по имени, а завтра большой писатель. Вот и присматриваешься повнимательней, чтобы было о чем в мемуарах писать.

– И как выглядела бы глава о Вышемирском?

Веселый блеск в глазах у Андрея чуточку потускнел.

– В несколько строк, – сказал он. – Удачно начал. Талантлив. Знал цену слову. Складывался свой стиль письма. Надо было работать и работать. Вместо этого пониженная требовательность к себе, лень, эпигонство. Творческая смерть. Такая вот глава, Володя.

– Больше похоже на эпитафию, – заметил я.

– Печально, – согласился Андрей. – Но для нас автор перестает быть интересным, если бросает работать над собой и над своими произведениями! Ты читал его рассказы? – Он кивнул на папку.

– Нет, – схитрил я.

– Тогда послушай. Он пришел к нам совсем еще молодым парнем. Нескладным, взъерошенным и полным надежд. Почти каждый, кто переступает порог редакции, верит в собственную гениальность, но гением является далеко не каждый. Юрий не был исключением. В его возрасте пишут многие, почти все, половина из них приходит в редакции, а издаются единицы. Юрий принес два рассказа и был уверен, что их сразу пустят в набор...

– Разве так не бывает? – перебил я.

– Большим терпением ты и в университете не отличался, – поддел Васильев. – Мы должны знать автора, знать его возможности.

– Понятно, – буркнул я.

– В первом рассказе, как мне помнится, речь шла о мальчике лет двенадцати. В школе во время перемены он съел конфеты своей соседки по парте. Девочка обнаружила пропажу и пожаловалась учительнице. Та, не долго думая, подняла ребят и весь урок продержала на ногах, требуя, чтобы виновник признался. Мальчика мучают угрызения совести, но он боится сказать, что сделал это он. Возвращаясь из школы, он решает рассказать все матери и поступить так, как посоветует она. Но дома его ждет ужасное известие: мать умерла. Всю ночь он бродит по городу, плачет, вспоминая маму, а под утро, вернувшись домой, идет в сад и там с ожесточением разбивает о ствол дерева скрипку, которую подарила ему мать. Приблизительно так.

Андрей выждал некоторое время и продолжил:

– Вот тебе сюжет второго рассказа: молодой человек в минуту глубокого душевного кризиса пишет письмо, содержание которого аналогично знаменитому монологу Гамлета. Помнишь? «Достойно ли терпеть удары и щелчки обидчицы-судьбы? Иль лучше с оружьем встретить море бед и положить конец волненьям?!» Герой рассказа адресует письмо самому себе, предполагая вскрыть его через месяц и, если ничего не изменится в его жизни за это время, привести в исполнение свое решение: бросить дом, отца, друзей и уехать из города, чтобы начать новую жизнь. Проходит год. Молодой человек так и не вспомнил о письме. Однажды в его доме собирается компания. Он берет с полки какую-то книгу, чтобы показать ее гостям. Оттуда выпадает запечатанный конверт с надписью «Вскрыть через месяц». Кто-то поднимает конверт, вскрывает его и начинает читать письмо. Молодой человек хочет вырвать листок, но гости передают его из рук в руки и вслух дочитывают до конца, потом начинают читать заново. Заканчивается повествование тем, что герой мечется по дому, тщетно стараясь вырвать из чужих рук свое письмо... Зная твою дотошность, скажу сразу: содержания письма автор не приводил.

«Бросить дом, отца, друзей и уехать из города, чтобы начать новую жизнь, – звучало во мне. – Бросить... уехать... бросить... уехать...» При чтении рассказа я решил, что Вышемирский писал о себе, но Васильев... Почему он привел эту фразу дословно? «Почему, – спрашивал я себя, – почему он помнит содержание рукописей спустя столько времени?»

– Понимаешь, Володя, у него был талант, – негромко сказал Андрей. – Ему удавалось схватывать и передавать настроения людей, тонко описать состояние человеческой души. Это дар. Я до сих пор помню отдельные места из его рассказов, словно прочел только вчера. Но ему недоставало опыта, четкой позиции. А теперь слушай внимательно, – предупредил он. – Не знаю, поможет тебе это или нет, но я убежден, что Юрий Вышемирский был одновременно и автором и героем своих произведений. Он добросовестно, я бы сказал, скрупулезно, переносил на бумагу свои собственные ощущения и состояния своей души.

Умница! Если бы в первые минуты встречи я не узнал, что Андрей влюблен в свою редакторскую работу, то предложил бы перейти в милицию. Нам такие люди позарез нужны!

– Настоящим героем рассказов был сам автор. И хотя действовали в них Валерки, Петьки, Борьки, настоящее имя у них было одно – Юрий Вышемирский. Чтобы понять это, не надо было быть очень уж большим психологом. Не случайно оба рассказа были написаны от первого лица. Это был порыв, крик души, сокровенные мысли, высказанные вслух.

– Ты меня не убедил, – как можно внушительней сказал я, решив схитрить и на этот раз.

– У меня есть прямое доказательство, – спокойно парировал Андрей, и я невольно вспомнил нашу товарищескую встречу по боксу, которую лет пятнадцать назад выиграл не я. – Но об этом чуть позже... Через неделю Юрий принес третий рассказ. О любви. Сюжет такой: герой приходит к своему приятелю и застает в его квартире девушку, которую любит много лет, не признаваясь ей в этом. Девушка одета в рубашку приятеля, на диване смятая простыня, в квартире, кроме этой парочки, никого нет. Герой догадывается, что это любовная связь. Возвращается домой, ищет сочувствия у родных, но не находит его. Повествование перебивалось воображаемыми сценками встречи героя с девушкой и его запоздалого признания в любви... Так вот, можешь быть уверен, что был у него этот приятель по кличке «Мендозо», впрочем, кличку он мог и придумать, была девушка с длинными черными волосами, которую он любил, и письмо сам себе он писал и историю с конфетами не выдумал...

– Что ты ему сказал? – поинтересовался я.

– В первый раз мы побеседовали довольно мирно. После того как он принес третий рассказ, я сказал, что ему противопоказано писать. Сказал, что нельзя ставить себя в центр мироздания и воображать, что литература – трон для эксгибиционистов. Я был с ним намеренно резок. Он ушел из редакции в шоке, на что я, собственно говоря, и рассчитывал.

– Рассчитывал?

– Да. Ему нужна была встряска, и я ему ее устроил. Еще через неделю он принес рассказ, который назывался «Мальчик на качелях».

Такого рассказа в папке не было, но я предпочел не спрашивать.

– «Мальчик» мне понравился. Правда, пришлось изменить название...

«Второй раунд» – четвертый рассказ Юрия», – догадался я.

– ...Он стал называться «Второй раунд», – подтвердил мою догадку Васильев. – Выпускной класс едет на практику в колхоз. Некий Зотов, самый сильный ученик в классе, беспричинно избивает Щелчка – тщедушного, худенького мальчишку. Главный герой, видевший, как Зотов глумится над беззащитным товарищем, не находит в себе смелости заступиться. Проходит несколько лет, и он случайно встречается с бывшим одноклассником. Они идут в кафе. Зотов мало изменился, разве что стал еще злее, агрессивней. Он не без удовольствия вспоминает, как издевался над Щелчком, смакует подробности. Уже после того, как они распрощались, главный герой догоняет Зотова и, ничего не объясняя, бьет его по лицу... Кстати, новое название Юрию подсказал я.

– А чем тебе не понравилось «Мальчик на качелях»?

– Понимаешь, Юрий как бы уподоблял жизнь своего героя раскачиванию на качелях: взлет, за ним падение, затем снова взлет, хорошие поступки чередуются с плохими, принципиальность с компромиссами, смелость с трусостью. Мне такая концепция показалась неверной.

– А пощечину в конце случайно не ты придумал?

Васильев не обиделся.

– В то время я и сам был не прочь узнать, чем на самом деле закончилась встреча с Зотовым, – отозвался он. – Ведь я не сомневался, что был в жизни Юрия и этот мерзавец, и Щелчок, и практика в колхозе. Представь себе, не ошибся...

– Это и есть то самое прямое доказательство?

– Оно самое.

Его светлые глаза стали задумчиво-неподвижными. Словно тень прошлого, горькая улыбка тронула его губы. Я понял, что наступил кульминационный момент разговора, и приготовился слушать.

3

...Был вечер. Васильев возвращался с семинара молодых прозаиков. После дискуссий, споров, выступлений, длившихся пять часов кряду сначала в огромном кабинете редактора, потом в прокуренном коридоре и тесном фойе редакции, он чувствовал усталость. Тянуло в тишину и уют пустующей квартиры, но надо было еще зайти в магазин, потом отнести передачу жене, в родильный дом. Он не предупредил ее, что будет занят в субботу, и она, конечно же, нервничает, с утра ожидая его прихода.

Андрей успел купить две бутылки сока, плитку шоколада, молоко и стоял в очереди за виноградом, когда сквозь стеклянную витрину магазина увидел знакомую сутуловатую фигуру Вышемирского. Тот стоял лицом к витрине и, размахивая руками, что-то возбужденно говорил высокому парню в нейлоновой куртке.

Очередь двигалась быстро. Через минуту Васильев выбрался из магазина. Юрий сразу заметил его, сделал несколько шагов навстречу и, оглянувшись, что-то сказал приятелю.

– Здравствуйте, Юра. – Васильев протянул ему свободную руку.

– Здравствуйте, – вяло ответил Вышемирский. – Я здесь с товарищем, Андрей Иванович... Простите, у нас дела.

Васильев растерялся, не зная, как поступить. Впрочем, колебался недолго. Вышемирский был угрюм, озабочен, и Андрею подумалось, что он нуждается в помощи. Решил остаться.

– Что ж вы не пришли на семинар?

– Не смог. – У Вышемирского не было ни малейшего желания продолжать разговор.

– Мы же договаривались еще на прошлой неделе, а вы исчезли, как граф Монте-Кристо, – предпринял попытку пошутить Васильев, чтобы сгладить заминку.

– Какой там граф! – жизнерадостно пробасил высокий парень, подошедший сбоку. – Ты, друг, его плохо знаешь. Графоман он, а не граф!

Вышемирский отвернулся.

– И жульничает к тому же, – продолжал высокий. – Пятерку заныкал? Заныкал. Какой ты граф после этого?

– Он шутит, – сказал Вышемирский, обращаясь к Васильеву почему-то с неприязнью. – Нам пора, Андрей Иванович. До свидания.

Васильев не мог вникнуть в суть происходящего.

– Нет, ты подожди! – возмутился тем временем высокий и смачно выругался. – Хороши шутки! Я «Литературную газету» тоже читаю – знаю, как шутят. – Он искоса посмотрел на Васильева, как бы приглашая его принять участие в разговоре. – Сам посуди, дядя. Разве настоящие друзья так поступают? Пошли мы с ним на скачки. Скинулись по трешке на тотализатор, купили четыре билетика и вина на два рубля. Вместе пили, вместе чебуреками закусывали. Смотрим, на восьмом заезде Арифмометр приходит первым, а в девятом у самого финиша Купидон вырвался вперед. На одну голову. А мы на эту самую голову и ставили, все четыре билета. Выдачи двадцать один рубль. Итого: восемьдесят четыре карбованца. Ну, что, неправильно считаю, а, Юра?

– Помолчи, – просительно вымолвил Вышемирский.

Высокий безмятежно расхохотался, оскалив крепкие влажные зубы.

– Может, я вру? Или, может, ты мне в морду дашь, а? – Он снова обратился к Васильеву. – Вот такие дела, дядя. Графья-то, выходит, познаются в беде. Вместе в школе учились, на соседних партах сидели. Арифметику тоже вместе проходили. А теперь этот Монте-Кристо свою теорему придумал. Вроде как вино покупал я на свои денежки, а на тотализатор только рубль кинул. И не я, а он билеты покупал. И лошадок тоже он выбирал. А денежку, знаешь, как делит? Пропорционально вложенным паям. Во дает! – Высокий хлопнул Васильева по плечу. – Он у нас вообще фантазер, этот граф, но я его прощаю. Мне не привыкать. Только вот что: на ипподром вместе пришли? Вместе. Вот и отдай долю.

Васильев сбросил руку, которую высокий «забыл» убрать с его плеча.

– Юра, вы ничего не хотите сказать? – спросил он.

– Ладно, дядя, – с наигранным добродушием сказал высокий. – Я разве не понимаю. Встреча старинных корешей. Поговорить надо, поделиться планами на будущее. Я не мешаю – делитесь.

– Это мой знакомый – Евгений, – представил высокого Юрий. – Пойдемте, я провожу вас немного.

– Проводи, проводи, знакомый, – снисходительно разрешил высокий и вместе с ними пошел вдоль освещенной фонарями улицы.

Юрий сосредоточенно смотрел под ноги и молчал. Гнетущее ощущение недосказанности сковывало Васильева.

– Что же вы молчите? – спросил он.

– Спой, светик, не стыдись, – тут же съязвил высокий, подтолкнув Вышемирского плечом.

– Я ждал вас, – стараясь не обращать внимания на высокого, сказал Андрей. – Над рассказом еще надо работать.

– Слышь, Юр, работать надо, – вмешался высокий. – Ты почему не работаешь над рассказом?

Васильев почувствовал, как, вытесняя многочасовую усталость, в нем закипает злость. А высокий самодовольно продолжал:

– Смотри, Юрка, не надорвись. Ведь что такое писатель? Сидит себе, желтеет под настольной лампой, бумагу марает. Годы идут, а он все сидит. Посмотрит однажды в зеркало – ага, уже седой и напополам лысый. Старость, значит, подошла. Пора итоги подбивать. А кроме фамилии в черной рамочке ему ничего и не светит. Верно я говорю, Юр?

Вышемирский ускорил шаги, но высокий не отставал.

– С другой стороны возьмем. Что они пишут? Ты, дядя, думаешь, правду? Шиш с маслом! Кто-кто, а я знаю. Вы вот думаете, что Женька – дурак, я ведь знаю, и вам невдомек, что знаю я, о чем вы тут секретничаете. В курсе я, понятно? Хмырь этот, что дружком меня называет, рассказ про меня накатал.

– Не смей, Зотов! – срывающимся голосом крикнул Вышемирский.

Васильев же остановился от неожиданности: «Зотов! Тот самый!»

– Ты не стесняйся, я не в обиде, – юродствовал Зотов, входя во вкус. – Писать не стеснялся? Вот и расскажи интересующемуся товарищу, как ты мне по шее накостылял. На бумаге, конечно. Что? Не слышу. Как это называется? Реализм, что ли? Я, знаешь, так и подумал, когда писульку твою у тебя в комнате нашел. Читаю и глазам не верю. Это когда же было, товарищ граф? В каком сновидении вы мне по шее дали? Э-э, Юра! Не с твоим хилым здоровьем в мстители записываться. Щелчка ему, видите, жалко стало. Так вот что: давай делить выигрыш, да пойду я домой. Скучно чего-то с тобой стало.

Они завернули за угол. Вышемирский остановился и процедил сквозь зубы, обращаясь к Васильеву:

– Ну что, довольны? Уходите теперь!

Зотов ухмыльнулся и с размаху хлопнул Васильева по плечу:

– В самом деле, дядя, топал бы ты отсюда. Мы с Юрком без сопливых разберемся. Я тебя первый раз вижу, и ты мне не очень нравишься. Так что топай.

– Убери руку, – процедил Андрей.

Высокий оскалился, схватил его за лацканы плаща и встряхнул. Васильев успел заметить, что Вышемирский смотрит на них глазами, полными страха, а губы его беззвучно двигаются, как у рыбы, выброшенной на берег.

– Слушай ты, козел, – просипел Зотов. – Не зли меня лучше! Катись со своей авоськой, пока я тебе ее на голову не натянул. Катись по-хорошему, не то я его, Юрку, заставлю бить. И он ударит. Не веришь?

Васильев верил.

Удар в низ живота оказался сильнее, чем он рассчитывал. Зотов глухо крякнул, согнулся и застыл в таком положении, удивленно выпучив глаза. Резким ударом снизу Васильев выпрямил его, и Зотов, цепляясь за стену дома, осел на асфальт.

– Эх, ты, – бросил Андрей то ли ему, то ли Вышемирскому, неподвижно стоявшему в двух шагах от Зотова.

Он подхватил сетку и медленно, не оглядываясь, побрел прочь...

4

– Да, история, – сказал я, когда Васильев закончил. – И больше ты его не видел?

– Нет, два раза ходил к нему, один раз в институт, второй раз домой. И оба раза не застал. Написал официальное письмо с приглашением зайти в редакцию. Он не явился.

– А «Второй раунд»? – спросил я.

– Не состоялся второй раунд, – усмехнулся Андрей. – Ни в жизни, ни в литературе.

– Как думаешь – почему?

Он понял мой вопрос правильно.

– Вспомни, что было в его рассказах: с одной стороны, сомнения, переживания, нерешительность, вызывающая сочувствие и жалость – почти красиво. С другой – безволие, трусость, уступки, сделки с совестью. Обещание начать жизнь сначала осталось обещанием, решительный поступок оказался вымыслом. При всей своей привлекательности, одаренности и тонкости Юрий мало чем отличался от грубого, жестокого и совсем непривлекательного Зотова, от придуманного им антипода.

Я был согласен с Андреем. С одним маленьким «но»: хотелось напомнить ему о скрипке, разбитой двенадцатилетним мальчиком в саду, в день смерти матери. Это ведь тоже был он – Юрий Вышемирский. Юрий, не просто прощающийся с прежней жизнью под надежной защитой матери, но и предчувствующий, что с ее смертью ушел из его жизни единственный близкий ему человек.

5

Двери деканата открывались все реже. Все глуше становился гул, доносившийся из коридоров и просторного вестибюля.

Часовая стрелка на больших, похожих на перевернутое блюдце часах переместилась к цифре семь. Выходит, я сидел здесь уже третий час.

Несколько раз в приоткрытую дверь кабинета заглядывала уборщица, причем с каждым разом ее лицо становилось все более мрачным. Возвращаясь в соседнюю комнату, она демонстративно громко стучала шваброй, и через стену было слышно, как возмущенно позвякивает в ее руках ведро.

Сидевший напротив мужчина не добавил ничего нового к тому, что я успел узнать раньше. Он продолжал говорить, а я пытался разобраться в том, почему сведения о профессоре так сухи и официальны. Может быть, в том моя вина? Вроде нет. Я старался вести разговор в сугубо доверительном ключе, но все мои собеседники, как один, считали нужным говорить одно и то же – о заслугах Вышемирского.

– Ну, а личная жизнь, – перебил я говорившего. – Замечали вы за ним хоть какие-то человеческие качества, может быть, слабости?

По-моему, он не ждал такого вопроса.

– Вы знали профессора много лет. Скажите, чем, например, он занимался в свободное время?

– Работал, – без запинки ответил мужчина. – Иногда в библиотеке, иногда дома.

– А в выходные дни?

– Тоже.

– Ну, а в отпуске?

– Он всегда работал! – с пафосом воскликнул мужчина. – Не вижу в этом ничего плохого!

Исчерпывающая характеристика, не правда ли? Я не удержался и спросил:

– Скажите, а он любил выпить? Или поухаживать за женщинами? Любил он кино? Может быть, музыку? Или футбол?

– Футбол? – робко переспросил он. – Не знаю... Не думаю. Вряд ли...

– Простите, но если ограничиться тем, что сообщили о Вышемирском вы и ваши коллеги, то можно подумать, что он был не человеком, а манекеном, на который вешали медали, которому присваивали почетные звания, объявляли благодарности. Мы с вами беседуем уже тридцать минут и не двинулись дальше перечисления его заслуг. Вы не находите это странным?

Он кивнул и неожиданно выпалил:

– Многие годы профессор ходил в одном и том же костюме. Мы даже острили по этому поводу, разумеется, не в его присутствии.

Так же внезапно он замолчал.

– Ваша секретарша намекнула мне, что особенно тепло он относился к преподавателю Клейменовой Клавдии Степановне. Это верно?

– Не замечал.

Не хотел бы я, чтобы когда-нибудь, через много лет обо мне отзывались так, как отзывались о Вышемирском. А ведь дело к тому идет! Нет, нет, в ближайшее же воскресенье вместе с женой и дочерью мы проведем экстренное мероприятие, отправимся куда-нибудь... Куда? Ну, конечно, в Музей изобразительных искусств! Может быть, тогда обо мне скажут: все свое свободное время следователь Скаргин посвящал искусству!

– Вы свободны, – сказал я.

Мужчина попрощался и деликатно прикрыл за собой дверь.

В соседней комнате звякнуло ведро. Уборщица заглянула в кабинет и, убедившись, что, кроме меня, никого нет, бросила мокрую тряпку на пол.

6

На улице стемнело. Стало прохладнее. Все вокруг было расплывчатым, неопределенным. Деревья казались не то слишком далекими, не то слишком близкими. Огни уличных фонарей окружали туманные ореолы. Где-то жгли сухие листья, и воздух был дымчатым и одновременно прозрачным. Так бывает только в середине осени.

Домой я возвращался пешком. По обе стороны улицы смутно белели здания. Я вдыхал пахнущий дымом воздух, чтобы не забыть, мысленно дописывал еще одну строчку в план работы: «Леонид Головня, парк имени Чкалова». Если у профессора при жизни были враги, то уместно проверить, не относился ли к их числу взяточник с кафедры Вышемирского, о котором рассказывал прокурор. Головня (это его фамилия), осужденный в свое время к четырем годам лишения свободы, успел освободиться из мест заключения и ныне работал сторожем в парке культуры.

«А что, если Юрий уже вернулся? – подумал я. – Может быть, съездить?» Я прикинул, сколько времени займет дорога на улицу Доватора, потом вспомнил о скрытом посте у дома. Ехать не было никакого смысла. Если там что-то произошло, первым делом сообщение поступит в райотдел. Оттуда Логвинову или Сотниченко. И тот и другой обязательно позвонят ко мне домой.

При мысли о доме я почувствовал легкое угрызение совести: в редакции задержался дольше, чем рассчитывал, из деканата позвонить забыл, а на часах уже восемь.

В кармане нашлась двухкопеечная монета. Я дошел до первой телефонной будки и набрал свой домашний номер. Трубку сняла жена.

– Зина, ты? – Вопрос в высшей степени глупый, но ничего умнее я придумать не мог. – Мне никто не звонил?

– Никто.

Я посмотрел на трамвайные рельсы, блестевшие в двух шагах от телефонной будки: Парк имени Чкалова находился всего в одной остановке отсюда. Обидно было не воспользоваться этим.

– Ты домой собираешься? – спросила жена. Я чувствовал себя как охотник, погнавшийся за двумя зайцами: огорчать жену не хочется, но и отказаться от идеи посетить парк не могу. – Ты почему молчишь, Володя?

– Сегодня такая погода...

– И что? – насторожилась она.

– Листья жгут...

– Что-то я тебя не пойму.

– Зина... – начал я, но осекся.

– Говори, чего уж там. – В ее голосе я услышал нотки усталости.

– Зина, – снова начал я. – Зина, мы так давно не были вместе, вдвоем. – Куда делся мой практицизм? Мысль о парке, о Головне, о пунктах, галочках вдруг исчезла. – Я подумал, может быть, мы с тобой погуляем? Слышишь?

– Слышу, – сказала она.

– Уложи Олю и приезжай. Я буду ждать тебя минут через сорок у входа в парк имени Чкалова. А обратно вернемся пешком. Идет?

– Почему через сорок?

Женщина есть женщина!

– Раньше не могу... Не опаздывай, хорошо?

– Шея у тебя, конечно, нараспашку, – сказала она напоследок, и я представил себе ее улыбку так четко, словно находился где-то совсем рядом – только руку протяни.

Времени в моем распоряжении оставалось в обрез. Я повесил трубку и, на ходу поправляя шарф, побежал к трамвайной остановке.

Изредка удается догнать двух зайцев сразу. Хорошим охотникам, разумеется.

7

С шумной и ярко освещенной аллеи парка надо было свернуть к зданию бывшего пожарного депо, где, по моим сведениям, безотлучно находился сторож. По мере приближения к приземистому двухэтажному зданию шум, доносившийся с аллеи, утихал, а гуляющие встречались все реже. Под ногами потрескивали сухие ветви, с деревьев то и дело срывались и, кружа, падали на землю листья.

На втором этаже располагались кружки и секции, а весь первый этаж здания служил гаражом для парковских автомашин. Чуть в сторонке высилась бывшая пожарная каланча, отдаленно похожая на крепостную башню.

На мой стук дверь гаража распахнулась.

– Где найти сторожа? – спросил я у здоровенного парня в промасленной брезентовой спецовке.

– Это мыслителя, что ли? – Он широко улыбнулся и махнул в сторону каланчи. – Он в своей летней резиденции. На самом верху.

Поблагодарив его, я посмотрел в ту сторону. Кричать бесполезно, придется лезть на самый верх. Другого способа увидеться с Леонидом Осиповичем Головней не было.

Я начал подниматься по крутым, лязгающим на каждом шагу ступенькам, прикидывая, сколько времени оставалось в запасе. Когда до верхней площадки оставалось метра два, раздался зычный голос:

– Кого там несет? Уши надеру!

Я просунул голову в люк, вырезанный в деревянном полу, и наткнулся на взгляд мужчины. Он сидел в выцветшем шезлонге, а слева от него на маленьком самодельном столике горела старая настольная лампа с оранжевым абажуром.

– Леонид Осипович? – спросил я, одолев последнюю ступеньку.

– Он самый. – Близко посаженные глаза мужчины светились любопытством. – А вы, позвольте узнать, кто такой?

Я представился.

– Надо же! И здесь нашли. – Он промурлыкал что-то вроде отрывка из арии и демонстративно, явно из расчета на зрителя в моем лице, потянулся. – А я слышу, кто-то поднимается – думал, алкаш какой-нибудь по ошибке забрел.

Леонид Осипович не спускал с меня прищуренных глаз. Не знаю, что интересного он нашел во мне, но сам он являл собой не совсем обычное зрелище. На нем была рваная телогрейка, под которой на помятой, будто жеваной рубашке болтался скрученный в жгут шелковый галстук со следами старых, уже развязанных узлов. Этот странный наряд дополняли засаленные полосатые брюки и начищенные зубным порошком белые парусиновые туфли. Последний раз такую обувь мне приходилось видеть году в пятьдесят седьмом.

– А это, значит, ваш пост?

Я подошел к перилам, ограждающим дощатый помост, и осмотрелся. Сверху парк культуры выглядел лесным массивом, на больших и малых полянах которого светлячками двигались огни аттракционов. Вдали огненным кольцом медленно крутилось колесо обозрения. В стороне от главной аллеи, помеченной густой цепочкой огней, стоял освещенный прожекторами фюзеляж списанного самолета, издали похожий на серебристый футляр от гаванской сигары.

– Это моя башня из слоновой кости, – сказал Головня. И я не понял, сказал он это в шутку или всерьез.

Кроме столика и шезлонга, в котором продолжал сидеть Леонид Осипович, на вышке был еще запирающийся на висячий замок ящик и внушительных размеров клетка. Внутри клетки с подпорки на подпорку с мелодичностью заводной игрушки прыгал щегол. Сверху на прутьях лежала ветка каштана.

Проследив за моим взглядом. Головня постучал по боковой стенке клетки.

– Он у меня головастый, но щебечет строго по расписанию – утром. Ни днем, ни ночью из него звука не выжмешь.

– Трунк-трунк, – прыгал в клетке щегол. – Трунк-трунк.

– Вот и ветку для него срезал, чтобы чувствовал себя, как на воле. Мы, люди, любим имитировать, причем все что угодно, даже свободу...

Он открыл ящик, вытащил оттуда спиртовку, турку, жестяную банку и два чистых стакана.

– Извините, кофейных чашек у меня нет.

– А что вы собираетесь делать?

– Непонятно? – Головня зажег спиртовку. – Сымитируем ресторан «Седьмое небо». Неужто кофе не желаете?

Так всегда. Когда времени мало, тебе недвусмысленно дают понять, что спешкой ничего не добьешься, не задашь даже парочки казенных вопросов. Что поделаешь? Мы неторопливо живем, растим детей, работаем, но вот является следователь и за полчаса хочет узнать и понять, как мы жили, как растили детей, как работали. Незавидный труд, и, можете поверить, чашки дармового кофе нам перепадают нечасто.

– Не откажусь, – сказал я.

Леонид Осипович наполнил турку водой, поставил ее на огонь.

– Нравится вам здесь?

– Нравится.

– Могу поменяться, – предложил он. – Или не хотите?

– Не хочу, – признался я.

– Ну да, у вас же работа престижная, я не учел.

– Вам, Леонид Осипович, некого винить за то, что пришлось сменить «престижную» должность на «непрестижную».

Головня, как говорится, и бровью не повел.

– Вас надо понимать так, что вы знаете о моем прошлом и ваш визит не случайность? – спросил он.

– Очевидно, так.

– Ну что я могу вам сказать? Комплекса вины у меня нет, не рассчитывайте. – Он сидел на корточках у спиртовки и из-за плеча поглядывал на меня. – Наказание я отбыл, вину искупил, вывод для себя сделал. Если же вы пришли из профилактических соображений – могу обрадовать: приговор по своему делу считаю справедливым, к взяточничеству испытываю отвращение. Верьте или не верьте – говорю чистую правду.

– Почему же, охотно верю.

– Меня и освободили досрочно. За ударный труд и примерное поведение. А что в сторожа пошел, так из желания быть подальше от... – Он запнулся.

– Не стесняйтесь, от людей, что ли?

– И от людей тоже, – согласился он. – Меня, между прочим, здесь мыслителем зовут. Знаете, почему? Люблю о жизни порассуждать. Это ведь и бывшим зекам не запрещено. Хотите знать, почему я забрался на эту вышку? Могу рассказать.

Он предложил мне свой шезлонг. Я отказался, и он уселся сам.

– Вот вы неглупый с виду человек, скажите мне, что вы имеете там, внизу? – Он показал себе под ноги. – Бешеный темп? Тесноту на улицах и в кабинетах. Давку на транспорте. Спертый, загазованный воздух. Вы задыхаетесь от обилия информации, от трудностей, неразрешимых проблем, но продолжаете суетиться, терпеть скандалы на работе и дома, обманывать и быть обманутыми. А здесь? – Он обвел рукой вокруг себя. – Почему Леонид Головня, человек не без способностей, бывший преподаватель вуза, в душе поэт, нашел свое место здесь, под открытым небом? Да потому, что здесь нет никакой нервотрепки, практически никакого начальства. Покой, тишина, свежий воздух и птичьи голоса. И так почти круглый год. Налаженный быт, немного комфорта – и в результате не жизнь, а благодать. Или я неправ?

– Продолжайте. – Мне было интересно, чем закончится этот монолог.

– Многие, очень многие, сами того не понимая, тянутся к такой жизни, – развил свою мысль Леонид Осипович. – Там, в духоте контор и учреждений, в городской толчее и тесных квартирках, люди мечтают о желтых листьях, о росистой траве, о рассветах, которые видят практически только по телевизору. Абсурд! Волшебная коробка со светящейся дырой заменяет им все, в том числе и общение с живой природой. В один вечер, не сходя с места, они успевают побывать и в Африке и в Лувре, успевают поучаствовать в перестрелке с бандитами и объясниться в любви, промокнуть под дождем и умереть от жажды в пустыне. Жалкое существование. Или вы думаете иначе?

Дискуссия не входила в мои планы. Я промолчал.

– Мое счастье, что я понял это и нашел в себе силы начать новую жизнь. Чему вы улыбаетесь?

– Вы не производите впечатления счастливого человека, – ответил я, – только и всего.

– Возразите по существу, и я докажу, что вы ошибаетесь!

Головня жаждал спора. Наверное, все же соскучился по обществу, которое так решительно отвергал.

– Почему бы вам в таком случае не ходить босиком или по крайней мере без галстука? – спросил я.

– Не надо впадать в крайности. Представьте лучше, что вам захотелось крикнуть. Да-да, крикнуть что есть мочи, во все горло.

– Странное желание.

– Странное, согласен, но вдруг оно все-таки возникло? Если я сделаю это на улице или в учреждении, мне немедленно вызовут «Скорую помощь». Правильно?

– Правильно.

– А здесь? Здесь я могу делать все, что хочу. – Он тут же поправился: – Естественно, если мои действия не будут носить криминальный характер.

– Существенная оговорка. – Ему все-таки удалось втянуть меня в спор. – Если вы не шутите, то вам место на необитаемом острове. Но даже там своим криком вы распугаете птиц, которых, как я понял, вы любите больше, чем людей.

– Моя вышка лучше любого острова.

– Тогда объясните мне, почему там, внизу, как вы выразились, все же предпочитают спешить на работу в переполненном транспорте, нервничать, если что-то не ладится, предпочитают любить и ссориться, бороться с теснотой и загазованностью воздуха?

– Из глупости, из-за ограниченности, – поспешил вставить он.

– Причина намного проще: то, что вы называете суетой, там, внизу, мы называем жизнью.

– Чепуха! Вы с удовольствием поменялись бы со мной местами! – воскликнул Головня.

– Иллюзия, Леонид Осипович, иллюзия. Все, что вы здесь понаговорили, не выдерживает никакой критики. Вам хочется быть сторожем? Будьте им, но не упрекайте при этом общество, которому обязаны хотя бы тем, что оно дает вам возможность исполнить свое желание.

Мои слова, кажется, задели его. Головня нахмурился и нагнулся над спиртовкой. Дождавшись, когда закипит вода, он кинул туда три ложки молотого кофе.

– Ладно, оставим это, – примирительно буркнул он. – Не будем спорить.

– Не будем, – согласился я.

– Только не думайте, что вам удалось меня переубедить.

Из турки вверх поднялась пышная коричневая пена.

– Готов. – Леонид Осипович осторожно перелил кофе в стаканы. – Пейте и расскажите заодно, зачем вам понадобился бывший взяточник Головня.

Я отхлебнул из стакана,

– У меня всего несколько вопросов. Вы знаете о смерти Вышемирского?

– Ах, вот оно что! – На его лице отразился непритворный интерес. – Да, сегодня в газете прочел некролог. Хотел завтра на похороны сходить, да передумал.

– Почему?

– Особой любви к покойнику я не испытывал.

– Это почему же?

– Мог помочь, а не помог... Возможности у него были большие. Ходатайства там всякие, порука, общественный защитник. Мало ли... Его слово многого стоило. Да что вспоминать... Зла я на него не держу...

– Леонид Осипович, я побывал на кафедре. Там многие говорят о некоммуникабельности профессора, о его нелюдимости.

– Как вам сказать? Мне не приходилось быть с ним в неофициальной обстановке, вне работы, но вряд ли он был очень общительным человеком. Чего-то ему и вправду не хватало, мягкости, что ли. Или обаяния. Не знаю. Черствый он был, сухой.

– А ваши с ним отношения?

– Сугубо служебные. Это не значит, что плохие. Несколько раз мне приходилось обращаться к нему за помощью. И он помогал, где советом, где нужные материалы подбрасывал – у него богатая библиотека. А в общем, конечно, сухарь. Одержимый работой сухарь. Сознательно он это делал или само собой получилось, но между ним и остальными преподавателями существовала какая-то дистанция, граница, через которую никто не переходил. Особенно теплых отношений, насколько я знаю, он ни с кем не поддерживал.

– С сыном его не приходилось сталкиваться?

– Нет.

Допив свой кофе, Леонид Осипович спрятал стакан в ящик.

– Вы знаете, какую роль сыграл в вашем деле Сергей Сергеевич Черпаков?

– Конечно. Он написал на нас с Калашниковым в прокуратуру. Выступал свидетелем на суде.

– Излишне спрашивать, какие чувства вы к нему испытываете... – начал я, но он не дал мне досказать.

– Ни злобы, ни обиды. Я не испытываю к нему никаких чувств. Поступок его одобряю, но питать к нему особую нежность, согласитесь, с моей стороны было бы смешно.

– Вы с ним встречались после освобождения?

– Нет. И не хотел бы. Слышал краем уха, что он пишет диссертацию.

– А с Вышемирским?

– Тоже нет, – ответил Головня и добавил: – Люди у меня здесь не бывают, вниз я только по острой необходимости спускаюсь.

Мне не хотелось поощрять его к новым откровениям, и я поспешил задать следующий вопрос:

– Мне говорили о некой Клавдии Степановне. Вы не знаете, в каких отношениях состоял с ней Вышемирский?

– Слушайте их больше, сплетня это.

– Но вы помните эту женщину?

– Очень слабо. Собственно, она в то время только поступила на работу в институт. Помню, что одевалась строго, со вкусом, держалась независимо... Нет, больше ничего сказать не могу. И вообще: Вышемирский и женщины – понятия несовместимые. Все на кафедре знали, что он очень любил свою жену, а после ее смерти ничто, кроме работы, его не интересовало.

– Так ли?

Близко посаженные глаза Леонида Осиповича заблестели от любопытства.

– А что, есть другие данные? – Приняв мое молчание за положительный ответ, он воскликнул: – Ну и ну! Поистине: и на солнце есть пятна! Неужто...

– Других данных пока нет, – охладил я его пыл.

– А-а! – разочарованно протянул Головня. – Я-то думал! Если данных нет сейчас, то, я полагаю, их и не будет... Или вы думаете иначе?

– Я думаю: там видно будет.

– Тоже верно. – Он тут же потерял интерес к этой теме. По-моему, и ко мне тоже. – Жизнь преподносит и не такие сюрпризы.

Головня замолчал. Глаза его затуманились, взгляд устремился в густую темень за пределами площадки. Он будто забыл о моем присутствии, и только пальцы его медленно перебирали мятый шелковый галстук.

– Закончить карьеру на сторожевой вышке, – послышалось с шезлонга так тихо, что я сначала подумал, не ослышался ли. – Кто мог подумать! Касьянов заведует кафедрой. Малиновский в Москве науку двигает. Черпаков почти доктор наук... Мне бы сейчас как минимум кандидатом быть, лекции студентам читать, материал собирать для докторской, а я здесь... круглый год облака считаю... Ошибка, сплошная ошибка... Вся жизнь – ошибка...

– Еще не поздно, – негромко в тон ему сказал я.

– Не поздно? – автоматически переспросил Головня.

– Бросайте свою вышку, Леонид Осипович.

Он вздрогнул, посмотрел на меня, и губы его вытянулись в кривой улыбке:

– Бросать, говорите?! Да я работаю в двух местах. И заколачиваю не меньше вашего Черпакова! Один мой знакомый в трех местах работает по совместительству. Смотрителем подземных переходов. И получает, между прочим, больше двухсот! Или этого мало?!

– Ну, если для вас все дело в деньгах...

– А в чем? В престиже? В самовыражении? В гражданской активности и общественном долге? Да мне плевать на все это! Здесь я чувствую себя во сто крат счастливей и спокойней! Здесь я ни от кого не завишу!

– Концепция подземного человека?

– Какого человека? – не понял Головня.

– Вашего знакомого. Того, что работает сразу в трех переходах.

– А чем он хуже вас? – с обидой в голосе спросил Леонид Осипович.

– Просто интересно: он что, так и живет под землей?

– Неостроумно.

В это время снизу послышались голоса: на втором этаже бывшего пожарного депо начались занятия хорового кружка. После короткой паузы раздался высокий, чистый голос маленького певца:

Летите, голуби, летите,

Для вас нигде преграды нет...

Звуки плыли над землей, уносились вверх и растворялись в теплом неподвижном воздухе.

– Слышите! – Головня театрально взмахнул руками. – Слышите! Не хочу никаких споров! Свобода! Птичьи и детские голоса! Одиночество! Вот все, что мне нужно!

Он взъерошил волосы, отчего они разлетелись длинными путаными прядями, вскочил на ноги и взвыл, задрав голову к небу:

– Смысл, в чем смысл нашего бренного существования?.. Для чего мы пришли в этот мир?..

Голос певца смолк. Стало слышно, как прыгает в своей клетке щегол: «Трунк-трунк. Трунк-трунк. Трунк-трунк...»

Головня снова опустился в шезлонг, под свою пыльную настольную лампу, и обхватил ладонями голову. Мне показалось, что и сам он и вся его сторожевая вышка находятся в огромном черном ящике. Меня вряд ли он видел: я стоял вне освещенного лампой пространства. Вокруг было темно и пусто.

Так вот оно какое, одиночество, к которому он так стремится. На секунду я представил себя на его месте, и мне, честно говоря, стало жутковато.

Не попрощавшись, я стал спускаться на землю.

Глава 4

Среда, 26 сентября

1

Накануне мы с Зиной вернулись поздно. Стараясь не разбудить дочь, я перебрался на кухню и долго еще перечитывал рассказы Юрия. Спать лег, когда стрелки перевалили далеко за двенадцать.

А под утро мне снился сон. Мы с женой сидим на лавочке в парке, а вокруг, как водится в приличных снах, творилось что-то малообъяснимое: светило солнце, но было темно, из ничего возникали и исчезали в никуда люди. Призраки не призраки, а так, знакомые лица. Мимо по аллее спешил куда-то Сергей Сергеевич Черпаков. Следом вразвалку, с отсутствующим выражением, прошествовал Корякин. Олег Станиславович Маркин шел под руку с уборщицей из института. Они о чем-то оживленно беседовали, время от времени кивая вверх. Я поднял глаза и увидел планирующего над нашими головами Леонида Осиповича. Он самозабвенно хохотал, схватившись за бока, и почему-то был одет в козлиную шкуру, вылитый Робинзон Крузо. За плечами его плавно двигались большие, сколоченные из досок крылья. Я сразу догадался, что смастерил их Корякин. Только собрался объяснить это Зине, как рядом с нами неожиданно оказался Андрей. «Ты неправ», – зачем-то сказал я, но он слышал это или делал вид, что не слышит. Раскрыв портфель, начал вытаскивать из него картины Юрия Вышемирского. Я узнал Медузу Горгону, охотников на лис. «Ты забыл про них, Володя, – сказал Андрей, – а ведь Юрий писал только своих одноклассников. Посмотри: это вот Щелчок, это девушка с длинными волосами, а это Мендозо. Жалко, у меня нет времени, я бы доказал...» «Умный ты мужик, Андрей, а занимаешься ерундой», – хотел сказать я, но к нам подошел Маркин. «Сегодня похороны Ивана Матвеевича – вы не забыли? – заговорщически зашептал он мне на ухо. – Я принесу букет желтых роз, а Юрий, знаете ли, обязан проводить отца в последний путь». В это время Головня начал пикировать вниз. Сквозь его демонический хохот послышался чей-то голос: «Он обязательно придет». Кто говорит, я посмотреть не успел. Разбудил телефонный звонок. Пока поднимался с постели, трубку на том конце провода повесили, и звонки прекратились. Это было похоже на продолжение сна: и там и здесь я умудрился что-то упустить.

В квартире пусто. Минут десять, как успел отзвонить будильник, а я даже не слышал. Зина ушла на работу, дочь – в школу. Пора было собираться и мне.

Пока я брился, приводил себя в порядок, голова была занята перевариванием зрелища, которое подбросило мне подсознание. Как там у Гойи в «Капричос»? Сон разума рождает чудовищ. Это точно.

Зато в кухне во время завтрака появилась вполне здравая мысль: если кто-то из знакомых Юрия знает и скрывает от нас место, где он находится, о дне похорон отца по всем человеческим законам он ему должен сообщить. Значит, есть надежда, что сегодня Юрий появится в поле нашего зрения.

С этой мыслью я откусил первый кусок хлеба с маслом.

2

На коротком утреннем совещании оба мои помощника доложили о проделанной работе. Оказалось, утром домой ко мне звонил Сотниченко. Ему не терпелось рассказать о результатах встречи с Федором Перевозкиным.

Тот оказался крупным румяным мужчиной с рыжими во все щеки бакенбардами. Работал часовщиком.

– Меня, считай, все Красино знает, – сказал он инспектору. – У нас всего-то одна мастерская, а я первый часовщик.

Каминные часы он опознал сразу. И по стертой надписи, и по стрелкам, и даже по номеру, выбитому на внутренней крышке. Как он запомнил многозначное число, осталось тайной, но факт остается фактом: Перевозкин его назвал.

– Часики! Мои часики! – вскрикнул он высоким, почти женским голосом. – Это же они, мои трубадуры! Мои фирменные часы с трубадурами! Два года их ищу. Все-таки есть справедливость на белом свете.

Он любовно смотрел на круглый циферблат, украшенный тонким узором стрелки, бугристый корпус из желтого металла и на двух архангелов, которые, раздув щеки, беззвучно и, наверное, не один десяток лет трубили в свои изящные трубы. Это их мало смысливший в ангельских чинах и странствующих лириках Федор Перевозкин называл трубадурами.

– Мои часики! – не успокаивался он и поглядывал на Сотниченко, приглашая порадоваться за компанию. – Понимаете, был я как-то в командировке. Захожу в комиссионку, вижу – стоят. Шикарная вещь – сейчас таких не делают. Я прямо глаз оторвать не мог. Купил за восемьдесят рублей, все командировочные просадил. И считаю, дешево. Цена чего низкая была? Механизм испорчен, и часовая стрелка отсутствовала. А уж после ремонта я бы их и за сто восемьдесят не отдал! Ну, привез я их домой, – продолжал Перевозкин, – почистил, неделю вручную детали вытачивал, еще неделю стрелку делал. А потом в витрине выставил. А как же, реклама – двигатель торговли! Первое время люди валом шли поглядеть, по выходным дням у мастерской собирались. Сейчас-то у нас в Красино народу не густо и развлечений раз-два и обчелся, а если честно, так, кроме клуба строителей и кинотеатра, нет никаких. Завод строится – гигант отрасли, но пока строители на отшибе живут. Дома, правда, начали строить – блочные девятиэтажные, как в большом городе. Так что скоро и цирк свой будет, а то и театр...

– А с часами как же? – напомнил Сотниченко.

Перевозкин глубоко вздохнул:

– Недолго они у меня простояли. Подлец один на моих глазах разбил витрину и утащил моих трубадуров. Два года назад это было.

– И вы видели вора?!

– В том-то и дело! – Перевозкин хлопнул себя по колену. – Не так, как вас сейчас, но видел. Работал я допоздна, засиделся над швейцарским механизмом – сложный попался случай. Вышел поздно, около одиннадцати. Я ведь холостой, спешить некуда. Запер дверь на контрольный замок. Отошел, может, метров на сто – сто пятьдесят, слышу – звон. Вроде стекло разбили. У меня сердце екнуло, будто подсказал кто: «У тебя это, Федя, в мастерской». Оглянулся – вижу: по другой стороне улицы в мою сторону бежит высокий парень в светлом плаще, что-то за пазухой держит. На улице, как назло, ни души. Кинулся я через дорогу, а он меня увидел и еще быстрее припустил. Бегун из меня, сами видите, какой – вес не позволяет. Не догнал, короче, но успел лицо рассмотреть. Запомнил. Ну, вернулся к мастерской. А там – витрина вдребезги, и трубадуров моих словно ветром сдуло. Позвонил в милицию. Приехали, составили протокол, даже овчарку привели. Но куда там – его и след простыл... Эх; знать бы мне, кто этот подлец! У нас в Красино вроде таких не водится. Люди все на виду. Если б свой украл – давно наружу вышло, да и лица подходящего во всем поселке нет.

– Чем же особенное лицо у него было?

– Разве расскажешь. Обычное лицо, просто запомнилось. Ух, бандюга!

– Как же вы его разглядели?

– Он, гад, оглядывался, когда убегал от меня. – Лицо Перевозкина раскраснелось от волнения. – А на улице фонари горели. Ведь, чуть не догнал его, с полметра оставалось. Обидно!

– Ну, хорошо, а если бы увидели его сейчас – узнали бы?

– Из тысячи бы узнал!

3

– Очень он за часы свои переживал, Владимир Николаевич, – закончил свой рассказ Сотниченко.

– Придется еще немного потерпеть.

Я привел в порядок план следственных и оперативно-розыскных действий, уточнил задание каждому и отпустил помощников.

За окном светило солнце, небо было ярко-голубым, без единого облачка. Хорошо бы выйти, подышать свежим воздухом, но были еще дела и здесь, в милиции, и в прокуратуре.

Освободился только через полтора часа. Надо было ехать на художественный комбинат, где работал Юрий Вышемирский, но прежде я решил побывать на улице Доватора. Не знаю, что тянуло меня туда, но предчувствие, что поездка не окажется напрасной, не обмануло – на конечной остановке автобуса внутри павильона на скамеечке сидел Олег Станиславович. Увидев меня, он заулыбался, закивал головой и показал на место рядом с собой.

– Владимир Николаевич, дорогой, как хорошо, что я вас встретил. – Он сделал слабую попытку подняться навстречу. – Вот, приехал специально, чтобы узнать, откуда тронется похоронная процессия: из дома или из больницы. У меня нет вашего телефона, ни позвонить, ни спросить не у кого. Пришлось отпрашиваться на работе. И вот досада: вышел из автобуса – сердце схватило. Прижало, знаете ли, и не отпускает.

– Может быть, «Скорую» вызвать?

– Нет-нет, благодарю. – Маркин прижал руку к груди. – Пустяки. Сейчас пройдет.

– Какое же у вас горе, Олег Станиславович? – спросил я, присаживаясь рядом.

– Горе? – удивился он.

– Сердце бьется ровно до тех пор, пока в голове не поселится горе, – напомнил я. – Ваш афоризм.

– Ах, да, – он слабо улыбнулся. – Возраст, знаете ли, такой, что малейшее волнение мгновенно сказывается.

– Понимаю, – посочувствовал я.

– Смерть человека, которого знал много лет, всегда несет с собой массу отрицательных эмоций. – Маркин оставался верным себе: безупречные обороты речи были его слабостью. – А как ваше самочувствие? Судя по детективной литературе, у вас беспокойная работа.

– Спасибо, на здоровье не жалуюсь.

– А юный наследник? Не нашелся?

– Пока нет.

Мне захотелось нарушить идиллический строй нашего разговора и придать ему хоть какой-то смысл.

– Зачем же вы обманули меня в прошлый раз, Олег Станиславович? – спросил я.

– Я? Вас? – Он даже отодвинулся, чтобы лучше рассмотреть выражение моего лица: не шучу ли. – Владимир Николаевич, как можно?! Ни сном, ни духом, поверьте!

– Вы сказали, что были мало знакомы с Юрием, а это неправда.

Растерявшись, он даже не поинтересовался, откуда мне это известно.

– Но что вы, право... – Он втянул голову в плечи, отчего клинышек его бородки лег на грудь. – Тут какое-то недоразумение!

– Недоразумение?

– Я не думал, что несколько случайных встреч можно истолковать как знакомство накоротке. Вы что-то путаете, Владимир Николаевич, при всем моем уважении к вам...

– Где же вы с ним встречались? – спросил я.

– В музее. Где ж еще. Надеюсь, вы не забыли, что я там работаю. Юрий приходил к нам.

– Зачем?

– Странный вопрос. Вы меня удивляете. Зачем посещают музей? Посмотреть выставку, экспозицию. Он приходил не ко мне лично.

– Но вы с ним беседовали, общались?

– Конечно, он же сын моего старого друга.

– И о чем вы с ним беседовали?

– Я спрашивал, как чувствует себя Иван Матвеевич. Ну и, разумеется, обменивались впечатлениями о выставках, беседовали о живописи.

– Он говорил вам, что пишет картины?

Маркин поморщился.

– Говорил.

– И показывал их вам?

Он приложил руку к груди и мученически зажмурил глаза.

– Нет, не показывал, – простонал он.

Я почувствовал, что хватил лишку.

– Вам плохо, Олег Станиславович?

– Да, знаете ли. Снова схватило. – Он оперся о мою руку. – Я с удовольствием отвечу на любые ваши вопросы, Владимир Николаевич, но...

– Конечно, конечно...

Олег Станиславович приподнялся со скамейки, и я поддержал его под локоть. Увидев подъезжающую машину с зеленым огоньком, он попросил:

– Пожалуйста, очень вас прошу, остановите такси.

Я выполнил его просьбу, помог сесть в машину и перед тем, как захлопнуть дверцу, напомнил:

– Не забудьте, Олег Станиславович, в субботу комиссия по оценке коллекции.

«Бедняга, – подумал я, когда такси отъехало. – Так и не узнал, откуда двинется похоронная процессия. И я хорош – довел человека».

С того места, где стоял я, дом Вышемирских был виден как на ладони. Вернее, не весь дом, а его фасад и забор.

Осмотревшись и не заметив ничего подозрительного, я перешел через дорогу, прошелся вдоль забора, заглянул в окна. Никого.

«Доверяй, но проверяй», – решил я и постучался в калитку соседнего дома. Никто не отозвался. Наверное, Корякина не было дома. Это избавило меня от лишних хлопот. Я вошел. Дворик был пуст. Заглянул в сарай – тоже никого. Я прикрыл калитку, разбежался, подпрыгнул и, уцепившись за край стены, разделявшей два участка, подтянулся.

Не хотел бы, чтоб в этот момент меня видела жена или дочь, хоть на этот раз получилось лучше, чем в понедельник. Я взобрался наверх, искорябав при этом пальцы. Локти мгновенно стали белыми от мела и пыли, а на колени я побоялся смотреть. Прислушался. В саду Вышемирских не шелохнулся ни один лист. Я немного выждал и перепрыгнул на ту сторону.

Форточка в кухню была открыта. На то, чтобы просунуть руку, подцепить шпингалеты и открыть окно, у меня ушло чуть больше минуты. После этой несложной процедуры дорога в дом была открыта. Оставалось воспользоваться ею.

«Все свое свободное время следователь Скаргин посвящал искусству», – вспомнил я напоследок эпитафию собственного сочинения и влез в кухню, оттуда мне беспрепятственно удалось пройти в комнату профессора. «Вот тебе, бабушка, и скрытый пост. Ну, помощнички, доберусь я до вас!»

Прихватив с письменного стола шариковую ручку – вещественное доказательство своего посещения, тем же путем я вернулся на улицу.

4

Автобус надрывно гудел, вздрагивая своим металлическим туловищем. Подъем давался ему нелегко. Транзисторный приемник в кабине водителя сбился с волны, и по внутренней трансляции вперемешку с отдельными словами сыпался треск и раскаты несуществующего грома.

На гребне подъема он остановился. Казалось, что двигатель не выдержал борьбы с наклоном дороги, с жарой и заглох, одолев последние, самые трудные метры. С шипением открылись, потом закрылись двери, и только когда автобус перевалил через вершину и начал ходко катиться под уклон, разом заговорили пассажиры, водитель настроил свой транзистор, в щели касс-автоматов дружно покатились пятаки.

Ехать было далеко. Я смотрел в окно на клонящееся к закату оранжевое солнце и вспоминал встречу с бригадиром Песковым на художественном комбинате. Встречу, которая выявила одну немаловажную деталь в деле Вышемирского..

– Сеня, – представился он после того, как узнал, кто я и по какому делу пришел на комбинат. – Хотите посмотреть цех?

Он повел меня между рядами столов, за которыми работали преимущественно молодые ребята. В углу несколько человек в белых халатах возились с большим ярким панно.

– Мы готовим образцы. Потом они поступают в массовое производство. К нам хотят попасть многие – работа интересная... А это – место Вышемирского. – Он подвел меня к столу, отделанному светлым пластиком. На нем лежала прямоугольная дощечка, расписанная маслом: березовая роща и садящееся за горизонт оранжевое солнце.

– Этот пейзаж он не успел закончить...

«Две недописанные картины: одна дома, другая на работе. Не многовато ли?» – подумал я.

Мы вышли из цеха во внутренний двор, присели у фонтанчика с питьевой водой.

– Сегодня второй день, как его нет на работе, – сказал Песков.

– Вас это не удивляет? – спросил я и тотчас по каким-то неуловимым признакам, может быть, по выражению глаз понял, что разговора, состоящего из стандартных вопросов и ответов на них, у нас не получится.

– Знаете что, давайте я попробую рассказать сам, – предложил он. – А потом, если у вас останутся вопросы, вы спросите.

Я не возражал, и Песков начал с того, как совершенно случайно несколько лет назад с компанией ребят попал в гости к Вышемирскому. Послушали музыку, посмотрели его картины. Сидели недолго, люди подобрались разные, малознакомые, и до сих пор Песков не мог толком сказать, кто из них был приятелем Вышемирского. Собрались уходить. Юрий пошел провожать, и так получилось, что, когда все разъехались, они с Песковым остались вдвоем. Разговорились...

– Не пойму я, Юра, почему бы тебе не заняться настоящим делом?

– Что ты имеешь в виду?

– Твои эксперименты. Несерьезно это... Шел бы лучше к нам в бригаду, на комбинате художники нужны. Техникой ты владеешь, цвет чувствуешь хорошо, подучишься немного – будешь настоящим специалистом.

– Не агитируй. Я ведь картины пишу так, от нечего делать, в свободное время.

– А в несвободное чем занимаешься?

– Литературой балуюсь. Пишу рассказы.

– И получается? – спросил Песков.

– Вроде да.

– Жаль, а то шел бы все-таки, а?

– Чего я у вас не видел! Игрушки раскрашивать и ребенок умеет.

– При чем тут игрушки? У нас продукция разная: и маслом пишем, эмали выпускаем, чеканку.

– А как тебе вообще мои картины? – По тону вопроса Песков догадался, что на протяжении всего вечера его новый знакомый, как черепаха под панцирь, прятался за бравадой, хотел выглядеть уверенным, в то время как изнутри его точила какая-то тревога, и еще он почувствовал, что Юрий нуждается в поддержке, но не имеет ее.

– Как ты пишешь, мне понравилось, а вот что пишешь, извини, нет. Они у тебя эффектные, броские, мимо них не пройдешь, но, старик, этого мало, требования к настоящим творениям искусства намного выше. Ты дурачишься, и это можно понять, но когда-нибудь придется заняться делом всерьез, и спрос станет побольше. По себе знаю... Если в литературе ты тоже так, ничего из этого не выйдет. Согласен?

– Не знаю, – задумчиво ответил Юрий. – Может быть, ты и прав.

Песков был ненамного старше, возможно, поэтому Юрий вопреки обычной для него нерешительности смог быть с ним откровенным. Провожая друг друга от дома до остановки и обратно, они еще долго спорили о жизни, о литературе, о живописи. Взгляды не совпадали, они то и дело переходили на крик, но, как это часто бывает, расстались почти друзьями. И тот и другой не сомневались, что встретятся снова, но прошел день, другой, за ним еще и еще около двух лет прошло, прежде чем они встретились во второй раз. И снова свел случай.

Песков с группой дружинников дежурил на одной из центральных улиц города. У пивного ларька они услышали шум. Подошли. При виде дружинников спорщики поспешно разошлись. У длинной деревянной стойки остался только худенький высокий паренек. Это был Вышемирский. Он узнал Пескова, пошатнувшись, сделал шаг навстречу.

– Сенька, друг! Сколько лет!

– По какому поводу ты так набрался? – спросил Песков, отведя его в сторону.

– Исключили меня, Сеня! Вылетел из института. – Он коротко хохотнул. – Поздравляй со вступлением в новую жизнь!

– За что исключили-то?

– За неуспеваемость. Три неуда получил. – И, обращаясь скорее к какому-то невидимому, внутреннему своему собеседнику, чем к Пескову, он сказал: – Красиво отчислили. Родной отец принципиальность проявил, приказ об отчислении подготовил. Он ведь у меня профессор! Может, слышал? Книжки умные пишет, а сам, сам... – Стало заметно, что Юрий не на шутку расстроен. – Как ты считаешь, Сеня, отцам положено рассказывать сказки? Нет, ты скажи, положено? А если нет, то кто за них это должен делать?

Песков не знал, что сказать, но Вышемирский, похоже, и не ждал ответа.

– Положено, я точно знаю. – Он отвернулся. – Каждый отец должен рассказать хоть одну сказку. Иначе какой же он отец! – Мысли его сделали неожиданный скачок. – Мне уже двадцать три, понимаешь? И жизнь не простила мне ни одной ошибки. Ни одной! Я расплачиваюсь за каждую, расплачиваюсь сам. До сих пор. Даже за самую первую. А ведь я мог их не делать, Сеня! Мог, но делал, делаю и, наверное, буду делать...

Пескову искренне хотелось поддержать Юрия, успокоить, но как это сделать, он не знал.

– Слушай, старик, возьми себя в руки, ты же взрослый человек, – сказал он, но слова его произвели на Юру обратное действие.

– И ты туда же! – Вышемирский через силу рассмеялся. – Он ведь тоже считает меня взрослым. Всю жизнь хотел, чтобы я скорее стал взрослым, поменьше надоедал ему. А я назло ему остался мальчиком. Да, мальчиком, который любит кататься на качелях. Назло всем вам: тебе, ему, всем...

Песков записал номер своего телефона и дал его Юрию, но уже тогда понял, что Вышемирский не позвонит. Позже он часто вспоминал о Вышемирском и, чтобы избавиться от укоров совести, искал и находил все новые, как ему казалось, веские причины, оправдывающие его невмешательство.

– Все мы в таких случаях бываем дьявольски изобретательны, – сказал мне бригадир, задумчиво глядя, как из питьевого фонтанчика упругой струйкой бьет вода. – Я убеждал себя, что он взрослый, самостоятельный человек, что я сверх всякой меры загружен общественной работой. Тогда это звучало убедительно, сейчас – как лепет младенца. Год назад мы снова встретились. Внешне он совсем не изменился. Сказал мне, что временно работает почтальоном, изредка пишет картины. Я понял, что у него по-прежнему не все благополучно. Приходи, говорю, к нам, найдем тебе работу по душе. Он пообещал подумать. Через неделю пришел. Зачислил я его в бригаду. Работа ему понравилась, я это заметил сразу, но вот с ребятами он сходился трудно. Со мной тоже не откровенничал. Держался обособленно, друзей так и не завел. Иногда удавалось втянуть его в разговор о работе, о живописи, но как только речь заходила о чем-то, имеющем отношение к нему лично, он замыкался.

Песков посмотрел на часы, давая понять, что наше время на исходе.

– Вы спрашивали, удивило ли меня отсутствие Юрия? Да, удивило. Надо было видеть его год назад и сейчас. Он сильно изменился. В лучшую сторону. Не люблю громких слов, но, по-моему, у него появился какой-то интерес к работе, к жизни, что ли. Юрий противоречивый, сложный человек, но, мне кажется, он начал привыкать к нам, а мы к нему. – Песков поднялся. – И вот что я вам еще скажу: произошло какое-то недоразумение. Рано или поздно он вернется на комбинат. Это мое личное убеждение.

Я поднялся вслед за ним. Спрашивать вроде было не о чем.

– У Вышемирского была девушка? – спросил я.

– Кажется, да. Несколько раз его встречала какая-то девушка. Мы вместе выходим после работы, и я видел, как она ждала его на углу.

– Давно это было?

– Первый раз я обратил на нее внимание еще весной.

– Опишите ее, – попросил я.

– Я видел ее издали, – ответил бригадир и после секундного колебания добавил: – Блондинка. Лет девятнадцать. И в руках цветы. Каждый раз полевые ромашки...

5

– Остановка «Минутная», – объявил водитель автобуса. – Прошу подготовиться к выходу.

Я отвел взгляд от окна и начал пробираться к передней площадке.

У входа на кладбище маялся Логвинов. Видимо, ждал он давно.

– Опаздываете, Владимир Николаевич. Панихида началась.

– Где Сотниченко?

– Уже там. Юрия пока не видно.

Мы прошли через узкие воротца, у которых висели образцы траурных табличек и приглашение пользоваться услугами соответствующего бюро. На аллею падала густая тень. Под ногами приятно шуршал гравий.

– Значит, говоришь, муха не пролетит? – не выдержав, спросил я.

Логвинов понял, о чем я говорю, но, по-моему, ему не стало стыдно.

– А вы проверку решили устроить? У вас, что, Владимир Николаевич, ручки не было? – невозмутимо спросил он. – Попросили бы – я свою мог одолжить.

– Как это понимать?

Он протянул мне сыроватый еще снимок, и я снова порадовался, что Зина не видела, как элегантно выглядит ее супруг, когда перелазит через чужие заборы. Да и дочь вряд ли пришла бы в восторг от спортивной выправки отца.

– Есть еще, – сообщил он и поинтересовался: – Показать?

– Не надо, – буркнул я. Если у меня и было какое-то желание, связанное с фотографиями, так это чтобы их вообще не было.

Мы прошли мимо маленькой и нарядной кладбищенской церквушки. На ее крыше, рядом с главным куполом, блестела на солнце новенькая телевизионная антенна. Обогнув церковь, мы вышли к заасфальтированному пятачку, где толпились люди.

– Постоим здесь, – сказал я, когда мы подошли настолько близко, чтобы слышать и видеть то, что происходит у могилы.

– ...Иван Матвеевич был строг. Но все мы знаем, что по отношению к себе он был неизмеримо строже. И еще мы знаем, что его требовательность была основана на обостренном чувстве справедливости, верности делу, которому он посвятил всю свою жизнь...

– Кто это говорит? – спросил я.

– Ректор, – ответил Логвинов.

Среди присутствующих, а их было не менее ста человек, были и молодые люди – они пришли прямо с занятий; с портфелями и сумками, с зажатыми под мышками учебниками, – и более пожилые, те стояли ближе к оратору. В глаза бросалось преобладание черных костюмов, темных галстуков, белоснежных рубашек.

– Смотрите, Черпаков, – шепнул мне Логвинов. Впереди, рядом с обитым красным материалом гробом, стоял Сергей Сергеевич. Одной рукой он поддерживал венок с траурной лентой, а другой, как всегда, выкручивал пуговицу на своем пиджаке. Глаза его покраснели, было видно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать. Женщина, стоявшая рядом, наклонилась и сказала что-то ему на ухо. Черпаков кивнул, передал ей венок, взял за руку маленькую девочку с черными бантами в косичках и повел ее в сторону боковой аллеи.

– Здравствуйте, – сказал я, когда они поравнялись с нами.

Сергей Сергеевич вздрогнул от неожиданности.

– Здравствуйте. А я вас не заметил... Это моя дочь – Анечка.

Девочка тряхнула косичками и, улыбнувшись, дернула отца за руку.

– Ну, папа!

– Простите, вы не знаете случайно, где здесь туалет? – спросил он. – Дочь вот не вовремя...

– Пойдемте поищем, – предложил я и сделал знак Логвинову оставаться на месте.

Втроем мы вышли к окраине кладбища. Девочка ненадолго оставила нас.

– Не стоило брать ее с собой, Сергей Сергеевич, – сказал я. – Ребенок все-таки.

– Оставить не на кого было. – Он рассеянно крутил пуговицу.

– В таком случае пусть лучше здесь побегает. А мы с вами поговорим. Не возражаете?

– Я бабочек половлю, ладно, папа? – издали крикнула девочка.

Черпаков махнул ей рукой и опустился рядом со мной на рассохшуюся лавочку.

– Я вас слушаю.

– Вообще-то послушать хотел я, Сергей Сергеевич.

– Я сказал вам все. В прошлый раз. – Он с тоской посмотрел на резвящуюся в высокой траве дочь – наверное, сейчас он ей сильно завидовал.

– Как же так? А анонимное письмо?

– Письмо? – переспросил Черпаков. – Какое письмо?

– «Товарищ прокурор, – начал я воспроизводить по памяти. – Два преподавателя нашего института, включенные в приемную комиссию, берут взятки за то...»

– Хватит, – остановил меня Черпаков. – Я помню.

Он сорвал длинный тонкий стебелек, сунул его в рот и, надкусив, сплюнул.

– Горько...

Было видно, он не настроен к откровенности. Пришлось, как и в прошлый раз, помочь.

– Не понимаю я вас, Сергей Сергеевич. Вы что же, считаете, что анонимные звонки и письма – лучший способ общения между людьми? Еще в прошлый раз я заметил, что вы человек стеснительный, но не до такой же степени, чтобы не ставить свою подпись там, где ей положено стоять.

– Владимир Николаевич – так, кажется, вас зовут? – уточнил он. – Так вот, Владимир Николаевич, я трус, и вы уже имели случай убедиться в этом. Зачем же всякий раз напоминать...

– Трусостью можно объяснить ваше поведение позавчера. Вы боялись признаться, что побывали в доме Вышемирских и видели труп профессора раньше нас. Исключительные обстоятельства не оправдывают ложь, но...

– А взятки – не исключительные обстоятельства?! – взорвался Черпаков. – Всю жизнь я сталкиваюсь с исключительными обстоятельствами. Надоело! Надоело! – Он говорил так, словно обвинял меня в чем-то. – Почему именно я услышал разговор тех двух мерзавцев?! Почему именно мне пришлось сообщать о взяточничестве?! Мне тогда предстояла защита диссертации. Вы понимаете, какое это событие в жизни ученого! Вместо того, чтобы думать о защите, я вынужден был заниматься взяточниками. Я боялся, что стану жертвой мистификации, злой шутки, боялся утверждать, не имея настоящих доказательств. Но и молчать я не мог...

Волнуясь, он продолжал говорить о своем страхе, о мотивах своего поступка, а я смотрел на девочку и думал о том, как могла бы сложиться моя встреча с Иваном Матвеевичем Вышемирским, останься он в живых. Мне было бы о чем поговорить с ним. Не как следователю с потерпевшим – нет. Как человеку с человеком, как отцу с отцом. После юношеских рассказов Юрия, после встречи с Песковым многое стало понятным. Многое, но, к сожалению, не все. В общих чертах можно было представить отношения Юрия с отцом. Но что значит «в общих чертах»? К тому же в этой семейной истории оказалось задействовано много других участников, в том числе Черпаков, и я уже не мог позволить себе «представлять в общих чертах», домысливать. Я должен был знать и понять все. Даже если для этого придется доставить моему собеседнику несколько неприятных минут...

– ...случился инфаркт, – продолжал Сергей Сергеевич. – Кто мог предполагать, что у него слабое сердце?

Я перебил его:

– Вы можете сказать определенно, последствием чего был сердечный приступ?

– Собственно говоря, приступов было два. – Черпаков даже не заикнулся о том, что в прошлый раз ни слова не сказал об этом. – Первый – сразу, как только он узнал о взяточниках. Проболел Иван Матвеевич около месяца. Лежал в больнице, а я, несмотря на запрет, навещал его.

– Запрет?

– Да, он категорически запретил приходить к себе.

– Почему?

– Не знаю. Я объяснял это его состоянием.

– Но вы приходили к нему, следовательно, пользовались его особым доверием?

– Так получилось. – Он поправил съехавшие с переносицы очки. – Как-то Иван Матвеевич попросил меня навести справки о сыне: был ли Юрий в той группе, где вступительные экзамены принимали Головня и второй взяточник. Я выполнил его просьбу и установил, что при поступлении в институт Юрий попал в другую группу.

– То есть он поступил честно?

– На общих основаниях, – поправил меня Черпаков.

– Как отнесся к вашему сообщению профессор?

– После выписки из больницы он в моем присутствии говорил с сыном.

– Разговор происходил дома?

– Нет, в служебном кабинете профессора. Иван Матвеевич категорически потребовал от сына, чтобы он перешел в другой вуз, ссылаясь на то, что ему не хотелось бы, чтоб на факультете было два Вышемирских: преподаватель и студент. Юрий сказал, что он занимается добросовестно, сдает экзамены в срок и уходить не собирается. Тогда профессор предупредил его: «Студент Вышемирский, имейте в виду, что я лично буду следить за вашей успеваемостью, не как отец, а как заведующий кафедрой, и не обижайтесь, если я буду слишком крут».

– Неужто в этом была необходимость? – спросил я.

– Профессор во всех вопросах оставался принципиальным, – сухо ответил Черпаков.

– Любая крайность больше похожа на предвзятость, чем на принципиальность, – возразил я, хотя чувствовал – спорить бесполезно.

Черпаков пожал плечами.

Теперь я не сомневался, что наш разговор с профессором вряд ли прошел бы гладко – ведь Черпаков был всего-навсего его учеником! Мне оставалось принять это к сведению и спросить, что послужило причиной второго сердечного приступа.

– Он случился через год, – ответил Сергей Сергеевич. – На втором курсе я вел проблемную журналистику. Дисциплина сложная, на экзамене многие засыпались. Среди несдавших оказался и Юрий. Неудовлетворительная оценка по моему предмету была решающей: за ним числилось еще две задолженности.

– Вы дали ему возможность пересдать экзамен?

– А как же! Как и всем задолжникам. Прямо во время сессии. После третьей неудачной попытки Юрий решил переговорить со мной. Дождался после занятий на улице...

6

– Моя фамилия Вышемирский.

– Знаю.

– Я сын профессора Вышемирского.

– Это мне тоже известно.

– У меня две неудовлетворительные оценки. Ваша третья.

– Могу дать совет: подготовьтесь как следует и приходите сдавать.

– Мне не нужны ваши советы! – огрызнулся Юрий. – Я совершеннолетний.

– Простите, но в таком случае не совсем понятно, о чем вы хотите говорить со мной.

– Вы бывали у нас дома, Сергей Сергеевич. Вы ученик отца, вам я могу сказать то, чего не скажу ему... Я не могу просить его, понимаете...

– Вы пришли, чтобы, используя авторитет отца, принудить меня поставить вам фиктивную оценку?..

Юрий молчал, кусая губы.

– Вы неправильно меня поняли, – сказал он. – Мне от вас ничего не нужно... – Он повернулся, чтобы уйти, но в последний момент остановился и с вызовом крикнул: – Слушайте, вы! Сейчас я скажу все, что думаю о вас. Вы ханжа, лицемер... вы червяк! И через десять лет вы все так же будете копаться в зачетных книжках, мучить студентов, тискать свои хилые статьи в сборниках, которые никто не читает. Мы встретимся на улице, и я не подам вам руки! Потому что вы ничтожество! Самодовольное ничтожество!

7

– Он вел себя безобразно! Он был несправедлив! – При воспоминании о той встрече Сергей Сергеевич обидчиво вытянул в хоботок губы и несколько раз дернул себя за пуговицу. – Но я дал ему еще один шанс.

– Еще одна пересдача?

– Да. Он этим шансом не воспользовался, даже не пришел. Мне оставалось поставить в известность профессора.

– Я знал, что этим кончится, – сказал тогда Вышемирский. Внешне он оставался совершенно спокоен. – Сергей Сергеевич, свяжите меня со Стаднюком, пожалуйста.

– Вы хотите...

– Да, приказ об отчислении, – жестко отрезал профессор.

– Иван Матвеевич, я не могу советовать вам, я просто прошу вас: не торопитесь с приказом. Отчислить Юрия вы всегда успеете. Он хочет учиться...

Вышемирский с любопытством посмотрел на Черпакова.

– Что вы предлагаете?

– Дайте ему возможность реабилитироваться.

– У него три задолженности.

– Но достаточно ликвидировать одну, и мы можем в порядке исключения отложить переэкзаменовки до осени.

– Вы, конечно, имеете в виду задолженности по своему предмету?

– Да, по моему.

– Он пересдавал вам уже три раза, а на четвертый просто не явился. У вас есть уверенность, что он сдаст успешно?

Черпаков замялся:

– Уверенности нет, но...

– Что «но»?

– Иван Матвеевич, мне лично жаль Юрия. Мне лично – понимаете? – Черпаков не мог набраться смелости, чтобы поставить все точки над «i». – Мне лично... лично мне, – мямлил он. – Мне думается он сдаст экзамен.

– Вот как? И когда же, по-вашему, он его сдаст?

– Не позднее чем завтра. – Сергей Сергеевич уже решился, и терять ему было нечего.

Лицо профессора мгновенно посерело. Черпаков посмотрел на него, и ему стало страшно.

– Вон отсюда, – тихо сказал Вышемирский. – Я не хочу вас видеть.

Черпаков взмахнул рукой, будто отгоняя от себя неприятное видение.

– После того случая, – устало сказал он, – наши отношения с профессором изменились в худшую сторону. Он, конечно, понимал причины, толкнувшие меня на постыдное предложение, но не простил... – Сергей Сергеевич вздохнул и продолжал без всякого выражения: – В тот же день был издан приказ об отчислении Юрия Вышемирского из института. А вечером Ивана Матвеевича прямо с факультета увезла «Скорая помощь».

– Бедный профессор! – вырвалось у меня. Черпаков удивленно вскинул глаза.

– Не кощунствуйте! – сказал он сердито.

И поделом: думать надо, прежде чем говорить.

Черпаков окликнул девочку. Она побежала к нам, но на полдороге споткнулась и с разбега упала в траву. Раздался громкий плач.

– Не подавайте вида. – Сергей Сергеевич даже не посмотрел в ту сторону. – Надо воспитывать в детях самостоятельность. Пусть выплачется, боль утихнет, и она сама успокоится.

Сложная наука – педагогика. Возможно, Черпаков смыслил в ней неизмеримо больше, чем я, – у меня не было времени выяснять это.

Я подбежал к девочке, поднял ее с земли, отряхнул платьице.

– Не надо плакать, Анечка, а то... – Что бы пострашнее придумать? – А то все бабочки разлетятся и больше никогда не прилетят. Ты ведь не хочешь, чтобы они разлетелись?

– Не хочу. – В ее глазах еще стояли слезы.

– Тогда иди и поймай вон ту, с желтыми крылышками. – Я легко подтолкнул ее в спину. – Только не торопись, а то снова упадешь.

Вернувшись к лавочке, я застал Черпакова в той же позе.

– Теперь я кое-что понимаю, Сергей Сергеевич, – присаживаясь, сказал я. – Позавчера, когда вы вошли в дом и увидели, что Иван Матвеевич мертв, то сразу увязали его смерть с бегством Юрия. Вы и до сих пор думаете, что...

– А что бы вы подумали на моем месте? – выдавил из себя Черпаков. – У него были причины не любить отца.

– Да, причины у него были, – согласился я.

Издали донеслись тягучие, траурные звуки музыки.

– Нам пора, – устало сказал Черпаков.

– У меня еще один, последний вопрос, – остановил его я. – В прошлый раз мне показалось, что вы знаете, куда мог уехать Юрий. Это так?

– Я не хотел путать вас своими домыслами. Юрий часто ездил в Ригу. Кажется, у него там есть знакомые.

Сергей Сергеевич кивнул на прощание и пошел к дочери. Она подпустила его поближе, но в последний момент увернулась и отбежала в сторону. Черпаков сказал что-то резкое, протянул руку, но она снова отбежала...

Стоя в сторонке, я ждал, пока схлынет встречный поток людей, возвращающихся с гражданской панихиды.

Сначала прошли студенты. Они сдержанно переговаривались, делая при этом излишне строгие лица, но молодость брала свое: кто-то вполголоса уже спорил с товарищем, прямо на ходу заглядывая в конспект, кто-то смеялся шутке. За студентами отдельными группками по два-три человека чинно прошествовали преподаватели. Последними шли музыканты.

Логвинов, когда я подошел к нему, стоял спиной ко мне и, приподнявшись на цыпочки, смотрел в сторону церквушки. Услышав мои шаги, обернулся.

– Не было Юрия, Владимир Николаевич, – сообщил он, но по его сияющему виду я понял, что это не все новости.

– А что ты там высматривал?

Он не ответил, пока не убедился, что поблизости нет ни души.

– Считайте, что магнитофонная кассета у нас в кармане. – Он поманил меня за собой. – Пойдем поближе, сами все поймете.

У металлической ограды, сплошь заставленной пышными венками, мы остановились.

«Маркин приходил», – подумал я, заметив большой букет желтых роз у мраморного надгробия с надписью «Вышемирская Елизавета Максимовна».

– Внимательней смотрите, Владимир Николаевич, – предупредил Логвинов.

«Что за чертовщина! Ну, венки, ну, надписи на лентах...» Я детально осмотрел пространство за оградой и в непосредственной близости от нее.

– Сочиняешь ты что-то... – начал было я, но в это время в глаза бросились полевые ромашки – небольшой, с десяток цветов букетик. «Да это же точная копия того самого, с веранды! И девушка, встречавшая Юрия после работы, тоже приходила с ромашками!»

Я не силен в геометрии, и совсем недавно, когда дочь зубрила очередную теорему, мне стоило большого труда втолковать, что через две точки можно провести только одну прямую. В ту среду, двадцать шестого сентября, я бы обязательно привел наглядный пример с цветами. Не знаю, помогло бы это ей понять логику древних греков, но я лично проникся к ним еще большим уважением.

– Интересно, – сдержанно заметил я. – Ты видел, кто их принес?

– Для чего же я здесь стоял? – сказал Логвинов. – Девушка, на вид лет девятнадцати-двадцати...

– Блондинка?

– А вы откуда знаете? Она подошла минут через пять после того, как вы с Черпаковым ушли. Я сразу обратил на нее внимание: держалась как-то особняком, хотя кое-кто из студентов с ней поздоровался. В руках цветы. Когда стали расходиться, Сотниченко увел ее с собой.

Девушка заинтересовала меня, но раньше, чем через пару часов, вестей от Сотниченко ждать не приходилось.

– Когда тебе на вокзал? – спросил я.

– К половине восьмого.

– Тогда пойдем со мной. Надо покопаться в записной книжке Вышемирского. В ней должен быть записан один рижский номерок.

Мы направились к выходу, и по дороге Логвинов рассказал о том, что удалось узнать в школе, где в свое время учился Юрий.

Глава 5

Среда, 26 сентября (продолжение)

1

День назад Юрий выбежал из своего дома и больше туда не возвращался. Он ушел из дома, в котором остался труп отца, из дома, в котором была совершена кража. Чего он боялся? Ответственности? Допустим. Но ответственности за что? За кражу? Маловероятно. Отчего же он убегал? Куда и зачем? Второй день мы бились над этими вопросами. Что-то сказал Черпаков, что-то Корякин, что-то Песков, но в общей сложности это мало что дало.

Оставалась тонкая белая папка с рассказами Вышемирского. Я был близок к тому, чтобы согласиться с мнением Андрея Васильева. В отличие от меня он встречался с Юрием, говорил с ним, а известно, как часто слово, тон, которым оно сказано, выражение глаз при живом общении с человеком дают во сто крат больше, чем тщательное изучение его биографии или встречи с десятком свидетелей. Не вызывало сомнений, что в своих рассказах Вышемирский описывал события, происшедшие в его жизни, людей, лично ему знакомых. Существовало, правда, маленькое «но». Оставалось неизвестным, какую роль при этом играло авторское воображение. Реальность и вымысел в его рассказах переплетались настолько тесно, что отличить одно от другого было трудно, если вообще возможно.

Так мы пришли к необходимости проверить, насколько догадка Андрея Васильева соответствовала действительности.

«Щелчок был самым тщедушным мальчиком в классе». Эта фраза из рассказа «Второй раунд» привела Логвинова в школу, где с первого и до последнего класса учился Вышемирский. Инспектор начал с директорского кабинета, и ему повезло: на фотографии, которая в числе других украшала стены кабинета – среди выпускников десятого класса «Б» самым худеньким был мальчик, под овальным снимком которого стояла фамилия, устранявшая последние сомнения: Щелканов В. Никак иначе, как Щелчком, его, по ребячьим законам, в школе окрестить не могли. По воле случая бесстрастная рука фотографа поместила рядом с ним двух других персонажей «Второго раунда»: по одну сторону Юрия, по другую – скуластого светловолосого паренька с глубоко посаженными бусинками глаз. «Зотов Е.» – свидетельствовала подпись.

Классную руководительницу бывшего десятого «Б» разыскать не удалось: она была давно на пенсии и уехала к дочери то ли в Воркуту, то ли в Великие Луки. Остальные преподаватели не сообщили Логвинову ничего существенного, если не считать смутного воспоминания о Вышемирском, как о мальчике из «интеллигентной семьи», «хорошо успевающем» и «в общем, положительном». Упрекать двух-трех учителей, оставшихся в школе с тех пор, было не за что: прошло без малого девять лет.

Оставалось прибегнуть к последнему, но зато безотказному средству – адресному бюро. Спустя четверть часа Логвинов знал домашний адрес Щелканова Валерия Федоровича, а еще через полчаса сидел в тесном кабинете врача плавательного бассейна «Спартаковец» и удивлялся тому, как сильно иной раз меняется внешность человека за сравнительно короткий срок.

Худенький, нескладный мальчишка стал высоким плечистым мужчиной. Даже необъятно широкий медицинский халат не мог скрыть атлетических пропорций его фигуры. Опытным глазом инспектор определил: плавание, гимнастика и немного штанга. Мало что осталось от десятиклассника по кличке Щелчок, разве только мягкий взгляд карих глаз придавал ему отдаленное сходство с фотографией школьных лет.

Костя дал Щелканову рукопись рассказа Вышемирского и, пока он читал, с интересом следил за его реакцией. Но пищи для размышлений не получил: лицо Щелканова оставалось спокойным. Несколько раз он отрывался от чтения, но лишь затем, чтобы коротко ответить на телефонные звонки. Читал внимательно, не торопясь, а закончив, передал рукопись инспектору.

– Что скажете? – спросил Логвинов.

– Хороший рассказ. – Щелканов повернулся к стеклянной стене, сквозь которую был виден пустой трамплин для прыжков в воду.

– И только?

– А что вас интересует?

– Ну, например, меня интересует, вымышленный случай описал Вышемирский или нет.

– Нет, это правда.

– А детали?

– Детали тоже.

Логвинов понял, что имеет дело с человеком, привыкшим больше слушать, чем говорить.

– Вы учились в одном классе?

– Да, в десятом «Б». И Зотов, и Вышемирский, и я.

– И тогда, на практике в колхозе...

– Мы ездили в совхоз, – поправил его Щелканов.

– Я понимаю, прошло много лет, вспоминать не всегда приятно, особенно если... – Логвинов не договорил, решив, что лучше спросить напрямик: – Вышемирский действительно присутствовал при вашем избиении?

Лоб Щелканова прорезала глубокая складка. Видимо, время нанесения обид никак не соотносится с обычным календарем. Неважно, сколько прошло дней, месяцев, лет, – сильная обида всегда нанесена только вчера.

– Я знаю, вы не задаете праздных вопросов, – мягко, но решительно сказал Щелканов. – И все-таки какое может иметь значение, присутствовал при драке Вышемирский или нет?

Логвинов сообразил, что его собеседник не из тех, кто откажется помочь, но для этого его надо убедить, что в его помощи нуждаются.

– А если я скажу, что для нас это важно?

Валерий молчал.

– Я не шучу. Это действительно очень важно, – повторил свою попытку Логвинов.

– Ну, хорошо. – Щелканов оказался отходчивым человеком. – Если вы находите нужным разбираться в этом спустя столько лет, спрашивайте.

На этот раз Логвинов начал издалека:

– Вы знаете, как сначала назывался рассказ, который я вам дал почитать?

– Нет, я прочел его впервые, – ответил Щелканов.

– «Мальчик на качелях».

– Почему?

– Ну, во-первых, герой рассказа, как и сам Юрий, любил качели, а во-вторых, он представлял свою жизнь как чередование взлетов и падений.

– Ну, в какой-то мере это справедливо. В медицине есть даже понятие «биоритм»...

– Э, нет. Он вкладывал в название несколько другой смысл, но не это сейчас важно. Мне с вашей помощью хочется выяснить, чем на самом деле был для него эпизод с Зотовым. Не по рассказу, а так, как было в жизни. Взлетом или падением? Как вы полагаете?

Щелканов не сразу ответил на вопрос.

– А вы не допускаете, что и тем и другим одновременно? – спросил он. – Юрий не вмешался в драку, не стал на сторону слабого, струсил. Плохо, конечно. Но почитайте рассказ внимательней, в нем сам Юрий дает рецепт от страха. Вспомните концовку. Он ударил Зотова. Разве это, как вы выражаетесь, не взлет?

– Это в рассказе.

– Но желание у него было. Я знаю Юру, уж чем-чем, а чувством справедливости он был наделен в достатке.

– Абстрактным чувством. Оно отказало ему при первой встрече с реальным злом. Вы, например, верите, что он ударил Зотова?

– Я верю, что он хотел это сделать.

– Между хотел и сделал есть разница, согласитесь.

– Вы забываете, что тогда ему было всего пятнадцать лет. Сейчас нам легко рассуждать...

– Не так уж легко, – подхватил Логвинов. – Вот вы сказали, что он присутствовал при драке, в то время как в рассказе речь идет об избиении. Драка и избиение – разные вещи.

– Я оказывал сопротивление, – пояснил Щелканов.

– Получается, Вышемирский сгустил краски?

– Силы были неравные, и со стороны могло показаться, что Зотов избивает меня. На самом деле пару синяков я ему тоже наставил. – Щелканов впервые улыбнулся.

– А с чего у вас началось?

– Зотову показалось, что я «не так» посмотрел на него.

– Вышемирский при этом присутствовал?

– Без зрителей Зотов не стал бы задираться.

– Это почему же?

Щелканов опять засомневался:

– У меня такое ощущение, что мы с вами занимаемся ерундой. Ведем чуть ли не настоящее расследование, копаемся в подробностях, а речь идет всего-навсего о мальчишеской стычке. Несерьезно это как-то...

– Скажите, Валерий, для чего вы, доктора, прослушиваете у больного пульс?

– Как для чего? – удивился Щелканов. – Это помогает установить диагноз.

– Видите, у вашей профессии свои методы борьбы с болезнью, у нас – свои. Чтобы знать, способен ли Юрий совершить преступление, нам необходимо установить, чем он переболел в детстве. Так что считайте, что наш сегодняшний разговор носит диагностический характер.

Довод, приведенный инспектором, кажется, убедил Щелканова.

– Ну, что ж, вам виднее, – сдался он. – Вы спросили, для чего Зотову нужен был зритель. Дело в том, что в классе его не любили за вечное стремление показать свою силу, быть лидером. А он жаждал слепого поклонения, хотел, чтобы все подчинялись ему. Он желал самоутвердиться. Для этого нужен был тот, кто послабее. Выбор пал на меня и Юру.

– Почему же никто не заступился за вас?

– Зотов был не настолько глуп. Тогда, на практике, он выбрал время и место, когда поблизости никого из ребят не было.

– Кроме Юрия, – добавил Логвинов. – Он-то был рядом.

– Рядом, – подтвердил Щелканов. – Но в том-то и суть, что зрелище было рассчитано на то, чтобы запугать обоих. Быть подлецом – тоже, наверное, целая наука, и в ней есть свои законы. Зотов дрался ожесточенно, при этом ругался, кричал, нагонял страха. А страх, между прочим, парализует, особенно в детском, юношеском возрасте. Исход драки был предрешен с самого начала, мои шансы равнялись нулю. Он мог свалить меня одним ударом, но в таком случае пропадал весь эффект, из игры выпадал Юрий.

– А если бы Зотов бил не вас, а Юру, вы бы заступились? – спросил Логвинов.

Вопрос был в некотором смысле провокационным. Щелканов провел руками по столу, будто искал, чем их занять, но стол был пуст. Тогда он включил вентилятор, направив струю воздуха в сторону.

– Трудно сказать. – Он подумал и выключил вентилятор. – Для этого нужно было обладать волей...

– Которой у Юрия не было, – закончил за него инспектор. – Вот мы и выяснили, чем для Вышемирского был эпизод с дракой.

– Напрасно вы думаете, что Юрий не понимал этого, – возразил Щелканов. – Он переживал случившееся не меньше, а, возможно, и больше меня.

– Вы имеете в виду «Второй раунд»?

– И его тоже. В рассказе он все поставил на свои места.

– Теоретически, – поправил Логвинов. – Кстати, он не давал вам читать свои произведения?

– Нет, но я знал, что он пишет.

– А в разговоре вы никогда не касались драки с Зотовым?

– Однажды он пришел ко мне в мединститут, я тогда учился на первом курсе, и мы заговорили о школе. «Я предал тебя, – ни с того, ни с сего сказал Юрий. – Ты прекрасно это знаешь. Я предал и себя тоже и не имею права писать». Еще он сказал, я это хорошо помню, что боксер, которого нокаутировали в первом раунде, во втором не участвует. Тогда я понятия не имел о рассказе, но догадался, что он говорит о себе, и возразил: зато он участвует в следующей встрече...

– Вы часто встречались после окончания школы?

– Не очень. Учились в разных институтах, у каждого появились свои дела, новые друзья. Но изредка он заходил ко мне.

– Рассказывал о себе?

– Иногда. Как-то, помню, пришел расстроенный. «Знаешь, – говорит, – я думал, у меня призвание, а выходит, что право писать тоже не дается просто так». Я спросил: «Тебе, наверное, рукопись вернули?» Он ответил, что, наоборот, последний рассказ понравился, и его могли бы опубликовать. «В чем же дело? – удивился я. – Радоваться надо». «Недавно я понял, – сказал он мне, – что врать нельзя ни в жизни, ни в литературе. Туда пути мне отрезаны». Ни переубедить его, ни даже понять толком, в чем дело, я не смог. Он сказал, что бросает писать, – и все.

– А в следующую вашу встречу настроение у него не изменилось?

– Настроение? – Щелканов задумчиво потер чисто выбритый подбородок. – Изменилось не настроение. Пожалуй, изменились наши отношения. Немного по-детски вышло, глупо, но, раз вам интересно, слушайте. Совершенно случайно я увидел его на улице вместе с Зотовым. Ну, думаю, недоразумение, быстро выяснится, а вышло все не так просто. Когда Вышемирский пришел ко мне в следующий раз, я спросил, что связывает его с этим подонком. «Наивный ты человек, Щелчок, – сказал он мне. – Не хотел я тебя расстраивать, да ты сам нарываешься. Мы с ним встречаемся почти каждый день, и ничего зазорного я в этом не вижу. Так уж получилось. Гуляем, выпиваем вместе. И не говори, что набьешь ему морду, силенок не хватит». Я думал, он шутит. «Ты что ж, – говорю, – забыл, что это за тип?» «Не знаю, Щелчок, – отвечает он. – Все запуталось, и распутывать поздно. Я все понимаю, все вижу, но с тобой мне трудно. Стало трудно после той идиотской драки. А Зотов... он, в сущности, не так уж плох, надо только понять его». «Понять!» – возмутился я, но он не хотел меня слушать. «Ты мрачный идеалист. А Женька просто веселый малый. Ты только хочешь стать сильным, гири вон тягаешь, а он в любой момент тебя сделает. Когда я с ним, все проблемы решаются сами собой. И не делай трагического лица, Щелчок. Не обижайся – друзей не выбирают...» Он дал понять, что не нуждается в моей дружбе, а навязываться я не хотел. Больше мы с ним не виделись.

Похоже было, что это конец разговора, но Логвинов был не из торопливых. Он дождался, когда Щелканов переговорит по телефону, и спросил:

– Вы не знаете, встречался с кем-нибудь Вышемирский?

– Он любил одну девушку. Звали ее... – Силясь вспомнить, Щелканов потер лоб рукой. – Кажется, ее звали Рита. Я никогда ее не видел, но как-то, уже после окончания школы, Юрий жаловался мне, что она встречается с другим парнем.

Логвинов не пожалел, что проявил настойчивость.

– В одном из рассказов Юрия встречается подобная ситуация. Он не называет девушку по имени, но зато упоминает, что соперника главного героя звали Мендозо. Вероятней всего, это кличка. Вам она незнакома?

– Может быть, он был соседом Юры, – неуверенно предположил Щелканов. – Ребят с таким прозвищем ни в нашем классе, ни в школе не было. Это точно.

2

Сотниченко вернулся в половине седьмого вечера и успел узнать подробности о встрече с Щелкановым, как говорится, из первых уст. Когда очередь дошла до девушки по имени Рита, и я и Логвинов, не сговариваясь, вопросительно посмотрели на него: оба питали, пусть и слабую, надежду на то, что девушка, которую он увел с кладбища, и Рита – одно и то же лицо.

– Хотите слишком вы много, – сказал Сотниченко. В плохом настроении он имел привычку менять слова местами, за что ему не единожды доставалось от начальства. – Нет, не она. Когда Вышемирский школу заканчивал, Оле было одиннадцать лет.

Так к неизвестной доселе Рите прибавилась еще и малоизвестная Оля. Час от часу не легче!

Втроем мы спустились в гараж, подождали, пока Логвинов заведет машину, и пожелали ему ни пуха ни пера, после чего он с присущей ему педантичностью не забыл послать нас к черту.

Мы с Сотниченко вышли на улицу. Погода была безветренная, воздух – теплым и свежим, луна – полной. Над дорогой стлался туман. Если бы спросили, чего не хватает мне в этот идеальный вечер, я бы, не задумываясь, ответил: семи дней отпуска, который вместе с коротенькой резолюцией на моем заявлении безвозвратно пропал в потоке других, более важных дел, бумаг и резолюций.

– Ты ужинал? – спросил я у Сотниченко.

– Перехватил в буфете.

– Тогда полный вперед.

Отпуск отпуском, а дело делом. В нашем распоряжении было как минимум час-полтора, и мне предстояло выслушать, чем закончилось знакомство инспектора с девушкой по имени Оля.

– На третьем она курсе учится, – начал Сотниченко, но я тут же пресек его попытку жонглировать словами.

– Ты не на эстраде. Или говори нормально, или вообще не говори.

Замечание подействовало, и в дальнейшем он говорил сравнительно гладко.

Девушку звали Ольга Верещак. Она заочно училась на третьем курсе, прекрасно знала профессора Вышемирского. Знала и Юрия. «Профессор умер своей смертью?» – спросила она у Сотниченко по дороге с кладбища. «А у вас что, есть основания сомневаться в этом?» – на всякий случай поинтересовался инспектор. «Ну, раз милиция занимается...» – уклончиво ответила девушка. Далее он выяснил, что с Юрием девушка познакомилась в январе этого года и до последнего времени встречалась с ним.

– Странная она, – говорил мне Сотниченко, когда мы спускались по широкой лестнице, ведущей от центральной улицы к стадиону. – Спрашиваю ее: не знаете, где он сейчас? Не отвечает. Спрашиваю второй раз. Снова молчит. А на третий расплакалась. Не знаю, говорит.

Так вот отчего у Сотниченко испортилось настроение!

– Ты не спрашивал, может, они поссорились?

– Спрашивал. Она говорит, что любят друг друга.

– А ты, значит, сомневаешься?

– Что же это за любовь, если он смотался в неизвестном направлении! – Он пригладил шевелюру – предмет своей особой гордости, и закончил: – Жалко девчонку.

– Красивая? – спросил я.

– Ничего, интересная. Глаза синие, большие. Чуть полновата. Часто щурится, наверное, близорукость, а очки носить стесняется. – Сотниченко подумал и добавил: – Домашняя она какая-то. Врать совсем не умеет – краснеет сразу.

– Выходит, не сказала она тебе, куда Юрий делся? – вернулся я к прежней теме.

– Я так думаю: знает, но не говорит.

– Ну, а представь на минутку, что он вообще никуда не уезжал. Собрал свой чемодан и скрывается все это время у нее на квартире.

– Да что я, Владимир Николаевич, первый день в розыске работаю? – обиделся Сотниченко. – Да я уже метраж знаю в квартире Верещаков. С мамой она живет и с отцом. В новом доме на улице Космической. Нету в квартире никакого Юрия! И соседка подтвердила, знаете, из этих, что всегда в курсе.

– Ладно, ладно, – успокоил его я. – Убедил. Рассказывай дальше.

Мы шли под трибунами стадиона. Здесь было сумрачно и тихо. Футбольный сезон еще не закончился, наша команда где-то на выезде терпела очередное поражение. Высоко над головой нависали мощные бетонные подпорки. Я подцепил ногой камешек, и эхо гулко отозвалось под пустыми сводами.

– Давайте поднимемся, – предложил Сотниченко. – Оттуда видик открывается – пальчики оближете!

Я представил себя стоящим на трибуне и облизывающим пальцы. Нет, на сегодня с меня хватит лазания по чужим заборам.

– Здесь недалеко парк имени Чкалова, – сказал я. – Идем лучше туда.

У меня не было ни хитрого плана, ни определенной цели – просто сказал первое, что пришло на ум. Парк действительно находился в двух шагах от стадиона. Мы свернули на петляющую между деревьями тропинку и пошли, ориентируясь на мигающую в тумане рекламу «Спортлото».

– Значит, познакомилась она с Юрием в январе, – сказал я в спину идущему впереди Сотниченко. – А ты спрашивал, когда они виделись в последний раз?

– Спрашивал, – уныло ответил он. – Не сказала.

– А с профессором?

– Тоже не хотела говорить. Плачет – и все. Тогда я впрямую спрашиваю: «Зачем вы приходили к Вышемирским двадцать четвертого сентября?» Она отвечает... Нет, вы послушайте, что она отвечает! Профессору, говорит, очень понравились мои курсовые, он поручал мне делать доклады во время сессий, просил даже заранее выбрать тему дипломной работы. «Ну и что?» – спрашиваю. «В августе, – отвечает, – я получила курсовую с рецензией Вышемирского. Пришла, говорит, в институт, там сказали, что он болен. Я и решила проведать. – Сотниченко сделал вывод в присущей ему манере: – Чтобы правдой быть, сложно слишком. Так думаю, Владимир Николаевич.

Перебравшись через низенький парапет, отгораживающий парк от улицы, мы оказались в нескольких десятках метров от здания бывшего пожарного депо.

У настежь открытых ворот гаража знакомый мне парень вхолостую гонял двигатель новенького «ЗИЛа». Через открытую дверцу было видно, как он изо всей силы давит на педаль газа, отчего мотор исступленно ревел, как самолет на взлетной дорожке.

– Привет! – Он тоже узнал меня и, перекрывая шум своим могучим басом, крикнул: – Мыслителя нет, не поднимайтесь напрасно!

– А где он? – спросил я, хотя никаких особых дел к Головне у меня не было.

– В дирекции. Увольняться решил.

Это было что-то новое.

– Скоро придет?

Парень свесился с сиденья, чтобы услышать, о чем я спросил.

– С полчаса как ушел. Вот-вот заявится.

Мы с Сотниченко отошли в сторонку.

– Это тот самый мыслитель – Головня? – спросил он.

– Тот самый, – кивнул я. – Ну что, подождем?

– А зачем он вам?

Откровенно говоря, я не знал, что ответить. Ну, увольняется Леонид Осипович, ну и что? Нашел, наверное, вышку побольше. На встречу с ним я не рассчитывал, да и времени у нас оставалось совсем немного: скоро с вокзала должен был вернуться Логвинов, а мы договорились, что будем ждать его в райотделе, чтобы узнать, как прошла встреча с Клавдией Степановной – отправительницей телеграммы на имя Вышемирского-старшего.

– Ладно, пойдем, – поразмыслив, сказал я.

Но недаром, видно, говорится: чему быть, того не миновать. Не успели отойти от гаража, как впереди послышался шорох и хруст веток. Прямо на нас двигался коренастый, плотный человек. На его голове белела большая панама типа тех, что были в моде у курортников лет пятнадцать назад, так называемые «санаторки». Мы посторонились, чтобы пропустить его, и он стремительно прошел мимо. Сделал несколько шагов, потом остановился и круто обернулся.

– Владимир Николаевич? – Это был Головня. – Вы ко мне?

– Да нет. Гуляем вот с товарищем.

– Все равно рад вас видеть!

«Так-таки рад?» – хотел сказать я, но воздержался.

– Вы, я слышал, увольняетесь?

– Это потом, потом. – Он дотронулся до моего плеча. – Отойдемте в сторонку, мне пару слов сказать надо...

– Слушаю вас.

– Я сам к вам собирался, Владимир Николаевич... Вы, конечно, думайте обо мне все, что хотите, но Головня честный человек! Я свое отсидел и снова попадать туда, – он соорудил квадратик из четырех пальцев, – не собираюсь. Вчера, только вы ушли, заявился ко мне один человечек и сделал одно заманчивое предложение. Вам это должно быть любопытно... Человечек этот не поленился газетки поднять за тот период, когда о нас писали, – продолжал он, – вычитал в судебном очерке о взятках, мою фамилию разыскал. Ему, видите ли, показалось, что я типичный уголовник и горю желанием отомстить Вышемирскому.

– Вышемирский мертв, – напомнил я.

– То же самое сказал ему я, слово в слово.

– Что же предложил вам этот человек?

– Украсть, – коротко ответил Головня.

– Фамилия его как, если не секрет? – спросил я.

– Фамилии он не назвал, но внешность описать могу. – И Леонид Осипович горячо зашептал мне в самое ухо.

– Я знаю, кто это. Спасибо большое, – искренне поблагодарил я. – Вы нам здорово помогли.

– Правда?! – Он нашел в темноте мою руку и крепко ее пожал. – Вот и хорошо, мне даже легче стало. А вы его не упустите?

– Постараемся, – успокоил его я. Вчерашний гость Головни уже сутки, как находился под нашим пристальным наблюдением. – Вы действительно увольняетесь, Леонид Осипович?

– Да вот, решил, – помявшись, ответил он. – Может, в библиотеку пойду, еще не знаю точно... там все-таки книги... – И спохватился: – Только не подумайте, что вы меня переубедили.

– Ну что вы, конечно, нет, – заверил я, и мы попрощались.

Весь обратный путь Сотниченко тактично молчал, а я осмысливал происшедшее.

Похоже, под моими смутными подозрениями начал появляться твердый фундамент. Стал неопровержимым факт: кое-кому понадобился слепой исполнитель. За фактом, как это обычно бывает, потянулась целая цепь предположений: роль исполнителя предназначалась Юрию, но он не захотел (этим при желании можно было объяснить его побег!), тогда предпринимается попытка использовать Головню. И тоже осечка. Вывод: дело Вышемирских приняло неожиданный оборот. В том случае, если мои догадки близки к истине, мы находились накануне неожиданных событий.

Последняя версия выгодно отличалась от той, самой первой, но и в ней были слабые места: она никак не объясняла пропажу денег, исчезновение кассеты с пленкой...

Перед тем как подняться ко мне на второй этаж, мы с Сотниченко заглянули в гараж. Машина была уже на месте.

Наверху нас ждал Логвинов. Кабинет у меня тесноват, и ему пришлось устроиться на подоконнике. Зная его привычку рассказывать подробно и обстоятельно, не упуская ни одной детали, вопросов не задавали...

3

Серую служебную послушно он припарковал у привокзального скверика, между блоком телефонных будок и тыльной стороной багажного отделения. Прохаживающийся вдоль сквера милиционер искоса посмотрел на него, потом на машину, но ничего не сказал, – вразвалку направился к зданию вокзала.

Логвинов посмотрел на часы. До прибытия поезда оставалось две минуты. Через зал ожидания мимо буфета, книжных и аптечных киосков он прошел на платформу.

Объявили, что поезд Кисловодск – Москва прибывает на первый путь. Пестрая толпа встречающих пришла в движение.

Логвинов остановился под вокзальными часами и еще раз перебрал в уме сведения о Клавдии Степановне: фамилия ее Клейменова, возраст тридцать семь, незамужняя, детей не имеет, кандидат наук, преподает на факультете журналистики, с двадцать третьего августа по двадцать пятое сентября находилась на отдыхе в пятигорском санатории «Красная Роза» по путевке, выданной местным комитетом профсоюза. За этот период из Пятигорска никуда не выезжала.

Кроме перечисленных сведений, он успел досконально изучить фотографию из личного дела Клейменовой и теперь не боялся разминуться с ней в толпе.

Пронзительный гудок оповестил о приближении состава. В этот момент, как уверял Логвинов, он вспомнил слова, которыми напутствовали его мы: «Оттягивать нет никакого смысла. Лучше, чтобы о смерти профессора Клейменова узнала от нас. И постарайся привезти ее в райотдел, если, конечно...»

Показался электровоз. Его передняя часть с провалами окон и раскрашенными бамперами была похожа на лицо усталого человека. Девятый вагон остановился как раз напротив вокзальных часов. Проводница соскочила на платформу, протерла поручни, и ее оттеснили встречающие.

Клейменову он узнал сразу. Выйдя из вагона, она долго смотрела вдоль перрона, потом отошла в сторону, остановилась почти рядом с Логвиновым и, поставив у ног клетчатый чемодан, снова посмотрела вдоль состава. Лицо, сначала радостное и возбужденное, по мере того как она искала и не могла найти Вышемирского, становилось озабоченным и растерянным. Проходили минуты. Она не решалась уйти, но и оставаться не было никакого смысла. Перрон опустел.

Логвинов сделал шаг вперед.

– Клавдия Степановна, разрешите вас проводить?

Как ему самому показалось, он неуклюже предъявил свое служебное удостоверение.

Ее тонкие брови вопросительно поднялись вверх, губы автоматически сложились в дежурную улыбку, но глаза все еще жили другой мыслью; она не видела инспектора и вряд ли слышала, о чем он говорит.

– Пойдемте, у меня здесь машина. – Логвинов поднял чемодан.

– Не понимаю, – пробормотала Клейменова, но послушно пошла за ним к выходу. Так же послушно, не задавая вопросов, дождалась, пока он откроет заднюю дверцу машины, и лишь перед тем, как опуститься на сиденье, попросила: – Подождите минутку.

Посмотрела в сторону троллейбусной остановки, потом в сторону стоянки такси, надеясь в последний момент разглядеть в сутолоке знакомую фигуру.

Сотниченко сел за руль, подождал, пока Клавдия Степановна захлопнет за собой дверцу, и включил зажигание. В зеркальце прямо перед собой он увидел повернутое в профиль женское лицо. «Удобная позиция», – мельком отметил он.

Машина развернулась на привокзальной площади, нырнула в проезд под железнодорожной веткой и выехала к развилке. Логвинов еще раз взглянул в зеркальце. Он решил ехать в объезд и свернул направо. Улица шла параллельно оживленной транспортной магистрали, и встречные машины попадались сравнительно редко.

– Я слушаю вас, – напомнила о себе Клейменова.

– Клавдия Степановна, два дня назад скончался Иван Матвеевич Вышемирский...

Сзади не раздалось ни звука, но посмотреть в зеркало Логвинов не решился. «Вот тебе и позиция!» Он прислушался к глухому урчанию двигателя.

Пауза длилась бесконечно долго. Их с грохотом обогнал огромный грузовик. Из выхлопной трубы вырывались сгустки черного дыма, над правым колесом тревожно мигал малиновый фонарик.

– Он не успел получить вашей телеграммы. – Слова повисли в воздухе. – Она пришла на главпочтамт, когда профессора уже не было в живых. Сегодня его похоронили...

Снова молчание. Логвинов, словно делая что-то запретное, скосил глаза на прямоугольник зеркала. В темноте смутно белели пальцы, закрывающие верхнюю часть лица.

– Как это случилось? – раздался хрипловатый голос.

– Сердце. Через несколько дней после вашего отъезда ему стало плохо. – Логвинов переключил скорость. – Есть подозрение, что после его смерти в доме совершена кража. Существует много неясных моментов, которые мы сейчас выясняем.

– А его сын?

– Он исчез, уехал куда-то.

Логвинов ждал реакции Клейменовой. Она молчала.

В зеркальце вспыхнул огонек сигареты, на мгновение осветив красноватым светом мокрое от слез лицо.

– Мы ждали вашего приезда. – Он притормозил на желтый свет.

Светофор успел перейти на красный, затем на желтый и зеленый, когда раздался неровный голос Клейменовой:

– Это он! Его вина! Его вина! Он всю жизнь приносил отцу одни неприятности!

Она замолчала.

– Понимаю, вам нелегко, Клавдия Степановна, – мягко сказал инспектор. – И наши вопросы не принесут облегчения. Но поговорить нам необходимо. – Он уже принял решение: в таком состоянии нельзя везти ее в милицию. – Я задам вам несколько самых необходимых вопросов, хорошо?

Следующая вспышка на кончике сигареты была ему ответом.

– Когда вы последний раз виделись с Иваном Матвеевичем?

– Перед отъездом, – донеслось сзади.

– В день отъезда? – переспросил он и, скорее догадавшись, чем услышав ответ, уточнил: – Значит, двадцать второго августа. Он вас провожал?

– Да, на вокзал.

– Вы не получали от него писем?

– Нет.

– А сами писали ему из Пятигорска?

– Нет, только дала телеграмму.

– «Если сможете, встречайте», – это из вашей телеграммы, Клавдия Степановна. «Если сможете». – Он подчеркнул эти два слова. – Вы сомневались, что Вышемирский вас встретит?

Огонек в зеркале переместился куда-то вниз.

– Это важно?

В колеблющемся свете Логвинов заметил две глубокие складки, перечеркнувшие ее лоб. «А черт его знает, что тут важно, а что нет», – подумал он.

Они проезжали мимо ярко освещенной витрины продуктового магазина, и Логвинов отчетливо увидел сморщившееся, как от боли, лицо Клейменовой.

– Остановите машину, – попросила она.

Он резко вывернул руль вправо и остановился.

– Вы расскажете нам только то, что сами сочтете нужным... – начал он, но в это время с заднего сиденья послышались приглушенные рыдания.

До него доносились лишь отдельные слова, обрывки фраз.

– Я любила его, – всхлипывая, говорила Клейменова. – Это был красивый, сильный человек. Лучший из всех, кого я знала... Я была счастлива, когда находилась рядом с ним... Господи, ну почему я не настояла на своем! Пусть бы он был недоволен первое время, зато потом... Ему казалось... Я уверена, что он внушил себе, будто до сих пор любит свою покойную жену. Он был в плену привычки. Фантазер... Нет, она, наверное, была неплохой женщиной, была достойна любви. Но ведь все это в прошлом...

Логвинов вспомнил фотографию, висевшую над письменным столом, вспомнил женщину, снятую рядом с сыном. «Интересно, видела она этот снимок? – подумал он. – Скорее всего нет».

– Наши отношения оставались неопределенными долго, – продолжала Клейменова уже более связно. – Слишком долго. Два года я любила его, а он два года знал это и боялся. Боялся чувствовать ко мне что-то большее, чем симпатию. Мы встречались тайком, как первокурсники, да и те по нынешним временам не злоупотребляют конспирацией. А мы, как дети, делали вид, что встречаемся случайно... Я знала, что его тянет ко мне... Я поджидала его на улице после занятий, а он придумывал себе дела на кафедре, если мои часы заканчивались позже обычного. Я любила его, хотела быть с ним. В счастье, в горе, везде и всегда. Хотела быть его женой, создать семью и ждала, ждала... Он боялся разницы в возрасте, боялся, что нам помешает сын, – чего он только не боялся... Господи, на что уходили дни, месяцы, годы! – Она закрыла лицо рукой. Зажатая между пальцами сигарета заметно дрожала. – В день отъезда я сказала ему все – не могла больше играть роль влюбленной девочки в свои тридцать семь... А он... В тот вечер он был легкомыслен, как ребенок. Шутил, смеялся, принес в купе бутерброды, минеральную... – Клейменова прислонилась головой к боковому стеклу, а Логвинов смотрел через зеркало, как догорает в ее пальцах сигарета. – У меня не было никакого желания ехать в санаторий, хотела остаться, но он сказал, чтобы я дала ему время подумать, разобраться в себе... Мы договорились, что он встретит меня и все к тому сроку решится. Я не могла настоять на своем...

– И чтобы не оказывать на него давления, вы составили такой текст телеграммы?

Клейменова кивнула.

– Если бы я осталась, он был бы жив. Мы бы еще могли быть счастливы...

– Вы хорошо знали его сына?

– Нет.

– Почему же вы считаете, что в смерти отца виноват он?

– Он постоянно огорчал его. – Клавдия Степановна подалась вперед. – По существу, они были чужими друг другу. С самого детства Юрий отбился от рук, никогда не считался с мнением отца. Учился музыке – бросил. Начал писать рассказы, и ни слова не сказал отцу, а ведь Иван Матвеевич мог ему помочь. Разве не обидно? Из института его выгнали. У отца инфаркт, а ему хоть бы что. Устроился на какой-то завод или на комбинат, где занимался неизвестно чем...

– Вы никогда не были у них дома? – спросил Логвинов.

– Нет. – Клейменова не заметила, как столбик пепла осыпался на ее нарядное платье. Она снова откинулась на спинку сиденья. – Когда, вы говорите, это случилось?

– В понедельник. В пять вечера.

– Понедельник, понедельник, – несколько раз повторила она, думая о чем-то своем. – В понедельник я ездила на экскурсию в Железноводск... – Она выбросила окурок в щель над приспущенным стеклом. – Я уже никогда не узнаю, что он хотел сказать мне сегодня...

Логвинов подумал о Корякине: «Вот кто мог бы ответить на этот вопрос».

Клавдия Степановна взялась за ручку.

– Не провожайте меня. Я доберусь сама – здесь недалеко.

Он не стал возражать. Вышел из машины, открыл дверцу, помог ей вытащить чемодан и еще долго смотрел на высокую, тающую в темноте фигуру.

Глава 6

Четверг, 28 сентября

1

Щелканов оказался прав.

На следующее утро, перелистывая домовую книгу, в которой против фамилии профессора Вышемирского успела появиться отметка о смерти, я натолкнулся на следующую запись: «Мендозов Михаил Рубенович, адрес – улица Доватора, дом 28». В графе «члены семьи» стояло короткое «холост». Год рождения Мендозова свидетельствовал о том, что он на три года старше Юрия Вышемирского, то есть вполне мог быть его приятелем.

Все совпадало. И сам Мендозов, которого я застал копающимся под личной автомашиной во дворе дома номер 28, не отрицал, что был знаком с Юрием.

– У меня законный отгул, товарищ следователь, – предупредил он, выглядывая из-под старенькой «Победы». – Это на тот случай, если вы поинтересуетесь, почему я дома в рабочее время.

Михаил Рубенович выполз на расстеленную телогрейку, тяжело дыша, поднялся и, отдуваясь, схватился за поясницу.

– Радикулит замучил, – пожаловался он, поглядывая на калитку: нет ли там еще кого. – Проходите в дом, товарищ следователь, чаем угощу.

Проследив за тем, как я вытираю обувь, Мендозов деликатно кашлянул:

– Не обижайтесь, но туфли придется снять. Живу один – убирать некому.

Я люблю практичных и откровенных людей и часто говорю им об этом. Хотел сказать и Мендозову, но в последний момент передумал и вошел в дом.

Внутри все сияло: и натертый воском паркетный пол, и стерильно чистая мебель, и свежие прозрачные занавеси на окнах. Будь моя воля, я бы водил сюда нерадивых жен. На экскурсии.

– Прошу садиться, – предложил Мендозов, отведя меня на кухню и пододвинув гигиенически белый табурет. – Кипяток у меня в термосе, а чай растворимый. Секунда – и готов.

С видом фокусника он вытащил из настенного шкафа блюдо с аппетитными пирожками, отложил в тарелку две штуки, а блюдо спрятал обратно.

Экономных мужчин я тоже уважаю.

– Угощайтесь, домашние. Сам готовил. – Он сунул в кипяток два импортных пакетика и, понюхав пар, поднимающийся над стаканами, поцокал языком. – Шикарный напиток!

– Вы хорошо знали Вышемирского? – спросил я, втайне желая по возможности сократить встречу с идеальным холостяком и гурманом Мендозовым.

– Какой там хорошо! Пару раз в год видел, и то из машины, когда мимо автобусной остановки проезжал. Говорят, умер он на днях: то ли под трамвай попал, то ли хулиганы ножом пырнули.

– Откуда такие сведения?

– Люди говорят.

– Вы с Юрием живете по соседству, почти ровесники, – сказал я, хотя второе утверждение звучало неправдоподобно: Мендозов выглядел на все сорок. – Неужели не дружили?

– Как вам сказать? – Он откусил сразу полпирожка, подобрал со стола выпавшую изо рта крошку. – Был такой период.

– Что же у вас нашлось общего?

– Музыка. Я музыкой увлекался. Записи были хорошие. Ну, иногда разрешал ему переписывать.

– А как насчет общих знакомых?

– Знакомых? – Он закатил свои круглые влажные глаза к потолку и стал добросовестно вспоминать, повторяя вслух: – Знакомые, какие же знакомые?..

– Рита, – помог ему я.

Михаил Рубенович поставил стакан на блюдце и хлопнул себя по колену.

– Точно! Юрка ухаживал за ней. – Мендозов посмотрел на меня хитрыми глазами. – Вам это для протокола нужно?

– Для дела, – ответил я, чувствуя, что дипломатия, может быть, единственное слабое место этого достойного во всех отношениях человека.

– Мне тогда двадцать два стукнуло. После смерти отца остался один. В пустом доме, с машиной на кирпичах. Ну, первым делом, конечно, машину на колеса поставил, потом мебелью обзавелся, стереомагнитофон купил, дом потихоньку подремонтировал. По молодости я шустрым был! – Он сообщнически подмигнул. – Ну, и красивый, конечно!

– Риту с Вышемирским вы познакомили?

– Наоборот, он меня. – Мендозов доверительно наклонился ко мне. – Как-то собираюсь на свидание. Надел лучший костюм, рубашку с запонками, галстук на резиночке – симпатичный такой. Вдруг стучат в окно. Выглянул – там Юрка, а с ним девица. Мы, говорит, записи зашли послушать. Ну, впустил я их, включил магнитофон, а сам смекаю: Рита эта самая не по зубам Юрке – сразу видно, у меня глаз наметанный. Вертлявая, яркая, накрашенная. Он с нее глаз не сводит, про музыку что-то объясняет, а она мебель мою рассматривает и все комплименты отпускает: «Это ваш мотор во дворе стоит? Где вы такие стильные кресла достали? Хорошо, наверное, жить одному?» Короче, никуда я, конечно, не пошел. Посидели, потанцевали – в общем, все как водится. Гляжу, киснуть Юрка начинает, на часы поглядывает. А я уже и представить себе не могу, что он Риту с собой уведет. Ну, говорю, теперь поехали кататься. Посадил их в «Победу» и повез за город. Скорость, помню, я выжал – даже у самого дух захватило...

Мендозов весь ушел в воспоминания, взгляд его помутнел, кончики ушей горели, как раскаленные угли.

– По такой езде, – говорил он голосом, идущим откуда-то изнутри, – Юрку скоро укачало. Пересадили мы его на заднее сиденье, а Рита ко мне вперед села. Двинулись обратно. Улучил я момент и тихо так ей говорю: «Я, Рита, не Юрка. Про музыку и книжки пусть он тебе заливает. Довезем его, попрощайся, а потом ко мне придешь». А она моментом мне пощечину. Меня как ошпарило. Доехали кое-как. Остановился у автобусной остановки, разбудил Юрку, высадил их обоих и укатил к себе...

Мендозов отпил чай и сунул в рот остаток пирожка. Взгляд его прояснился.

Не могу сказать, чтобы откровения Михаила Рубеновича доставляли мне удовольствие, но прерывать его было не в моих интересах. При нашей работе случается выслушивать и не такое!

– Ешьте, не стесняйтесь. – Он подвинул мне тарелку с оставшимся пирожком.

– Спасибо, я сыт... Что же дальше?

– Дальше? – Он перестал жевать. – Дальше она пришла. Минут через пятнадцать. И осталась до утра. Не знаю, что она Юрке потом говорила, но с тех пор приходила ко мне часто. Не то чтобы любила, уж кто-кто, а я женщин знаю. Кошелек ей мой понадобился. Нравилось широко пожить, с шиком. Полгода я водил ее по ресторанам, за город возил, деньги начал занимать. Шутки шутками, а когда посчитал, сколько в трубу вылетело, получилась кругленькая сумма. Кому же охота свои кровные терять, они мне не с неба сыпались. Ну и сказал ей в один прекрасный день, чтобы забыла дорогу в мой дом. Так все и кончилось... Да вы попробуйте пирожок.

Преодолевая внезапно возникшую брезгливость, я отодвинул от себя тарелку.

– Юрий знал о вашей связи с Ритой?

Что-то в моем тоне не понравилось Мендозову, и он обиженно надул пухлые губы.

– Было дело. Через месяц после того вечера он зашел ко мне. А Рита была у меня. Ругались, помню, с ней. Я сказал, чтобы спряталась в соседней комнате, и впустил Юрку. Он отдал кассеты, которые брал раньше, и уже собрался уходить. Тут Ритка возьми да и выйди.

– Вы могли бы придумать что-то, соврать, наконец, что это случайность.

– Какая случайность! Она в мою рубашку нарядилась. Юрка-то не дурак, все понял, побледнел, как смерть, ничего не сказал, повернулся и ушел...

Все, что сообщил Мендозов, совпадало с рассказом Вышемирского. Все до последней мелочи.

Но ни Мендозов, ни я не знали, что в тот злополучный вечер Юрий, кляня себя в слабости, вернулся к дому, где так безжалостно растоптали его первое чувство...

Кровь больно била в виски, когда он представлял себе, что происходит там, за темными провалами окон. Ждал, вышагивая по противоположной стороне улицы, ждал и сам не знал, чего ждет. Наконец не выдержал, перешел через дорогу, крадучись приблизился к дому. Замер, прислушиваясь к току собственной крови. «Я загляну туда, загляну краешком глаза и уйду, честное слово, уйду...» – говорил он себе.

В окне вспыхнул свет – он был ослепительно ярким, взрывающим сетчатку глаз. Юрий отшатнулся и кинулся на противоположную сторону.

Открылась калитка. Рита вышла на улицу, осмотревшись, перекинула через плечо сумку и пошла прямо на Юрия.

С каждым ее шагом расстояние между ними сокращалось. Казалось, что по запальному шнуру к нему ползет огонек, грозящий взрывом.

И взрыв произошел. Спазмой свело горло, и вместе со стоном из глаз брызнули слезы.

Рита остановилась.

– Кто здесь? – тихо спросила она и сразу угадала: – Юрка, это ты?

«Я плачу, плачу! – говорил он себе. – Из-за чего? Зачем? Кто стоит таких мучений? Она?»

– Ты что, Юра? – Подойдя вплотную, Рита провела ладонью по его щеке. – Господи, какой же ты еще мальчик! Из-за меня, да? Ну скажи, из-за меня?

Ему показалось, что кто-то посторонний читает его мысли, лишая тем самым последнего убежища, последней возможности найти утешение, забыться.

– Я ненавижу тебя! – крикнул он. – Убери руки, не трогай меня! Я не нуждаюсь в твоей жалости!

Новый приступ жалости к себе охватил его, и он бессильно прислонился к дереву.

– А ты можешь быть сильным. – Рита ласково коснулась его волос. – Таким ты мне нравишься. Только вот этого не надо, слышишь, не надо плакать. Этим ты все портишь...

Юрий схватил ее руки и начал покрывать их торопливыми поцелуями, задыхаясь, бормотал что-то, пьянел, произнося вслух те слова, что долгими месяцами носил в себе...

Он медленно вел ее к своему дому. Была секунда – они вышли в прихожую, – когда оба почувствовали неловкость. Случайность происходящего вдруг стала очевидной, но было уже поздно, и оба, хотя и по разным причинам, не смогли отступить. Юрий открыл дверь неосвещенной комнаты, и они одновременно шагнули в темноту.

– Курить хочется, – сказала Рита, устроившись с ногами в глубоком старинном кресле.

Юрий засуетился в поисках сигарет.

– В сумке, – подсказала она.

Огонек спички осветил часть стены.

– Это твоя комната? – Она не тушила спичку, перехватила ее за обгоревший конец и держала перед собой, пока та не догорела до основания.

– Нет, здесь жила мама.

– Не люблю курить в темноте. Где выключатель?

– Зажги свечку. – Юрий взял со стола подсвечник с огарком. – И не говори громко: за стеной спит отец.

Дрожащее пламя осветило комнату.

– Целый музей. – Рита встала и, держа подсвечник в руке, подошла к стене, увешанной картинами. – Мама рисовала?

– Нет. Это Врубель, Нестеров...

– Не поддельные? – недоверчиво спросила она.

– Нет.

– А ты не сердись, Юра. – Она стряхнула пепел на пол. – Вот ты просишь, чтобы я громко не говорила. Понимаю – отец спит. Ты его боишься. А Миша не боится...

– Не нужно о нем, прошу! – Юрий попытался обнять девушку и остро ощутил неловкость.

– Нет, ты не перебивай. – Рита поставила подсвечник посреди комнаты. – Мне девятнадцать, я на год старше тебя и лучше разбираюсь в жизни. У Мишки мотор, – рассуждала она вслух, блуждая по комнате, – он независим, обеспечен. Это, конечно, не главное, но согласись, как преимущество при других равных условиях годится.

– Ты не на рынке. – Горькое чувство обиды обожгло Юрия.

– Глупенький, разве я виновата, что вся наша жизнь похожа на рынок? Одни это понимают, другие нет. Но это другой разговор. Сейчас речь о тебе. Если хочешь достичь цели, я имею в виду и себя тоже, стань неуязвимым, насмешливым, стань сильным, богатым, знаменитым. Все девчонки мечтают о сильном мужчине, только стесняются говорить об этом, а я не хочу кривить душой. Зачем? Лучше смотреть правде в глаза. Вот я вижу, ты страдаешь, тебе тяжело, но чем же я помогу? Ты докажи, что стоит за тебя держаться. Добейся успеха – ты же умный, талантливый, начитанный мальчик. Не сможешь добиться успеха – добейся денег. Больших денег. Таких, чтобы до конца дней уже не думать о них. Тогда я буду с тобой. Сейчас ты слаб, и я уйду...

В комнате вдруг зажегся свет. У раскрытой двери стоял пожилой мужчина.

– Это мой отец, – нервно засмеялся Юрий и вдруг закричал изо всех сил: – Убирайтесь! Убирайтесь оба!

– С тех пор вы не виделись с Вышемирским? – спросил я у Мендозова.

– Ко мне он приходить перестал. А если встречались на улице, он не здоровался со мной. – Мендозов расплылся в улыбке. – Столько лет прошло, а он все обижался. Слабак.

– А с Ритой?

– Она сейчас в ресторане работает. Певичкой, – пренебрежительно ответил он. – Недавно я был там, слушал. Так она, представьте, тоже сделала вид, что не узнает, не поздоровалась даже.

– В каком ресторане?

– «Приречный». На набережной.

Пора было благодарить хозяина за прием и идти. Я поднялся с табурета и направился к выходу.

– Да, чуть не забыл: как фамилия Риты?

Мендозов приложил палец к губам, плавно приподнялся, нащупав рукой мухобойку, взял ее в руку и с размаха шлепнул ею по столу. На блестящей пластиковой поверхности осталось грязное пятно.

– Фамилия? Елецкая ее фамилия, а вот отчества, извините, не знаю.

2

Получилось так, что в четверг я не смог поехать в детский сад, где работала Ольга Верещак. И ее фамилия легла дополнительной строкой в план следственных действий. Накопилось много текущей работы, надо было сдавать дела следователю, заступавшему на мое место. Это заняло больше часа. Потом пришел Логвинов, и я проинструктировал его перед предстоящей встречей с директором музея изобразительных искусств. Сразу после его ухода я начал созваниваться с криминалистами, научно-техническим отделом, экспертами – необходимо было срочно организовать осмотр коллекции Вышемирских.

Между двумя звонками ко мне прорвался Васильев.

– Привет, Володя, – сказал он. – Сколько можно висеть на телефоне? Ты занят в субботу?

– А что? – спросил я.

– Да вот думал нагрянуть к тебе в гости с супругой. Не против?

Суббота – мой законный выходной день, и я был не против повидаться со старым приятелем. Мы договорились о времени.

– Ты все еще занимаешься тем делом? – на прощание спросил Андрей.

– Занимаюсь.

– Знаешь, мне кажется, что я тогда не совсем верно тебя информировал.

– Ты о чем?

– Не знаю. Просто хотел тебе сказать, что Вышемирский был в принципе не таким уж плохим парнем.

– Скажи, вы бы напечатали его рассказ, если бы не тот случай? – спросил я, раз уж он затеял этот разговор.

– Думаю, что да. А почему ты спрашиваешь?

– Видишь ли, Андрей, я не стал тогда с тобой спорить, но, по-моему, ты действительно был не совсем прав.

Как ему объяснить? Сказать, что не могу избавиться от мысли о мальчике, разбивающем свою детскую скрипку? Или посоветовать почитать Сухомлинского, Макаренко, Спока? Ведь это очень плохо, если ребенок копит свой жизненный опыт без участия родителей, под влиянием случайных знакомых, если он предоставлен самому себе. Иван Матвеевич не принимал участия в воспитании сына, ему было не до этого. Ребенок этого не забывает никогда. Обиды оставляют в его душе глубокие шрамы. Юрий рос, все больше отчуждаясь от отца, пока совсем не потерял контакта с ним. А значит, ему не с кем было посоветоваться, не к кому обратиться за помощью. Все это и привело к тому, что в свои шестнадцать он еще не созрел для борьбы, борьбы за справедливость, недаром он назвал свой рассказ «Мальчик на качелях» – здесь он был ближе к истине, чем редактор. Случай с Щелкановым многому его научил, и в своем рассказе он сделал правильные выводы...

Андрей слушал меня не прерывая.

– К сожалению, он выдавал желаемое за действительное, – продолжал я, – сам, наверное, верил в то, что научился активно бороться со злом, постоять за себя и за товарища. Но тем большим потрясением должна была стать для него встреча с тобой, Андрей. Фактически в тот вечер повторилась уже знакомая ситуация: снова был Зотов, был он и ты почти в роли Щелчка. И снова Юрий оказался несостоятельным. Безвольным, слабым, разбитым и опустошенным оставил ты его в тот вечер.

– Что же мне, по-твоему, надо было делать? – прохладно поинтересовался Андрей.

– Дать по морде легче всего, но разве это лучший метод? – Я и сам отчетливо не понимал, в чем упрекаю Андрея. – Ты наказал Зотова, заслуженно наказал. Но чем это помогло твоему подопечному?

– Я ходил к нему, – напомнил Андрей. – И домой и в институт.

– Ты ничем не отличал Вышемирского и Зотова после той встречи – в этом ошибка.

– Слушай, ты случайно не в адвокатуре работаешь? – сострил Васильев, и в его голосе слышалась обида. – Из тебя получился бы неплохой защитник.

– Защитники работают не только в адвокатуре.

– Ладно, не буду занимать твоего времени, – сказал он. – До субботы, встретимся, поговорим.

Я повесил трубку, но ненадолго. Через минуту позвонил Песков.

– У вас ничего нового, товарищ следователь? – спросил он.

– К сожалению, пока нет. А у вас, Сеня?

– Тоже. – Песков помолчал. – Ну, если что – вы позвоните, хорошо? – попросил он.

– Обязательно, – заверил я.

В половине четвертого ко мне зашел Сотниченко. В руках он держал большой, завернутый в газету сверток.

– С чем пожаловал? – в меру строго спросил я: с самого утра он не давал о себе знать.

– Первое: я дозвонился в Ригу. – Судя по тому, что он говорил, не переставляя слова местами, настроение у него было отличное. – Юрий там.

«Наконец!» – едва не вскрикнул я, но решил сначала узнать подробности, а потом уже вопить от восторга.

– Как мы и просили, рижские товарищи его не беспокоили, только осторожно навели справки. – Сотниченко положил сверток на стол и заулыбался. – Юрий проживает у своих знакомых Шепетисов. Квартира в центре Риги. Приехал туда в ночь на вторник.

– Значит, вылетел отсюда самолетом, – вставил я.

– Ты выяснил, что за отношения у него с Шепетисами?

– Они вполне приличные люди. Пенсионеры. Вышемирский почти каждое лето останавливался у них. Если хотите, прямо сейчас можем набрать номер и соединиться с их квартирой. Не исключено, что к телефону подойдет сам Юрий.

– Как он проводит время?

– Целыми днями сидит в кафе «Элита» – это недалеко от квартиры.

– Пьет?

– Нет. Кофе, сигареты.

Мне не терпелось узнать про чемодан, и я спросил.

Сотниченко помрачнел:

– Трудно установить было это. Расспросили соседей. Из них один сказал, что видел, как приехал Юрий. Не было чемодана у него.

– Он же ночью приехал, – усомнился я.

– У соседа Шепетисов бессонница, – ответил Сотниченко. – По полночи у окна просиживает. К тому же при посадке в самолет багажа у Юрия тоже не было.

– Вышемирского пока не трогать, подождем до субботы, – распорядился я. Покончив с одним вопросом, я перешел к следующему: – В течение завтрашнего дня коллекцию картин должны осмотреть специалисты. Тебе придется сделать так, чтобы они попали в дом незамеченными. Как – думай сам, не мне учить уголовный розыск.

– Сделаем в лучшем виде, Владимир Николаевич, – заверил Сотниченко.

Со вторым вопросом тоже было покончено. Оставался третий.

– Что с Зотовым? – спросил я.

– Нашел голубчика. – Инспектор развернул газету, снял оберточную бумагу и бросил ее в корзину.

В свертке оказались часы профессора.

– Не возражаете, если они постоят у вас на столе? – спросил инспектор. Лицо его осветилось загадочной улыбкой.

– Зачем? – удивился я.

– Вы помните часовщика Федю, хозяина этих архангелов?

– Еще бы.

– Не давали мне покоя его часики. – Сотниченко провел рукой по желтому корпусу. – Прикидывал и так и этак, а сегодня не поленился, съездил в Красино, привез Перевозкина и показал ему Зотова. Так, на всякий случай.

– Ну, про «всякий случай» ты кому другому рассказывай, – не поверил я. – Но почему именно Зотова?

– Вспомнил «Второй раунд», а Зотов там герой отрицательный, – пошутил он. – А если серьезно, то по описанию Перевозкина и рост и наружность больно подходили. Я навел справки на заводе, Зотов там работает в отделе снабжения. Он ездил в Красино по своим экспедиторским делам, и время командировки совпадает с датой кражи из часовой мастерской. Точка в точку. Не доказательство, конечно, а все же ниточка. И крепкая.

Ну и Сотниченко!

– Узнал его твой Федя?

– Эффект исключительный, Владимир Николаевич! Сам не ожидал. – Инспектор далее порозовел от удовольствия. – Федя чуть мне руку не оторвал. Как кинется из диспетчерской...

– Из какой диспетчерской?

– Я ему Зотова из диспетчерской завода показывал, во время перерыва. – Он уже хотел перейти к подробностям, но взглянул на часы и заторопился. – Мне бежать пора, Владимир Николаевич. С минуты на минуту Зотов будет здесь, я его на шестнадцать ноль-ноль вызвал. А Перевозкина я с собой прихватил, он в соседней комнате будет ждать с понятыми. Вызовите, если понадобится.

3

У меня оставалось еще немного времени. Перечитав рапорт со сведениями из Риги, я разобрал бумаги и позвонил Логвинову.

– Директор музея еще у тебя?

– Только что ушел.

– Разыщи Сотниченко – у него есть сногсшибательная новость. – Я не стал говорить, какая. – И еще. Есть у меня одна мыслишка: что, если нам пройтись после работы?

– С удовольствием, – ответил Костя.

– И поужинаем заодно. Можем мы себе это позволить?

– Когда вас ждать, Владимир Николаевич?

– У меня еще допрос и звонок домой. Значит, через час-полтора, – устраивает?

– Принято.

Я повесил трубку, но домой позвонить не успел.

В кабинет вошел высокий мужчина в клетчатой рубашке, поверх которой болталась широкая нейлоновая куртка. Коричневая от загара кожа обтягивала его скуластое лицо. Редкие, выдававшиеся мысиком до середины лба волосы были похожи на клочки желтой ваты.

– Можно? – простуженным голосом спросил он. – Моя фамилия Зотов. По повестке.

Я намеренно недобрал цифру и, прижав трубку к щеке, кивнул на свободный стул.

– Присаживайтесь, я сейчас.

Зотов широким шагом пошел от двери к столу и вдруг остановился, увидев каминные часы. Под ними, подсунутая заботливой рукой Сотниченко, лежала стопа стандартных бланков с крупным заголовком «ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ВОЗБУЖДЕНИИ ДЕЛА». Все было в рамках закона, мне оставалось исподтишка наблюдать за тем, как менялось выражение лица посетителя: его губы сжались в жесткую прямую линию, глаза забегали от окна к столу и двери. Рука с протянутой повесткой застыла в воздухе.

– Что же вы? – Не глядя в его сторону, я кивнул на свободный стул.

Он нерешительно потоптался на месте, потом втянул голову в плечи и уселся напротив.

– У меня заявление, гражданин следователь, – глухо сказал он.

– Занято и занято, – пожаловался я и начал снова набирать номер: пусть у него не сложится впечатления, что его поймали на слове.

– У меня заявление, – несколько громче повторил он. – Я, гражданин следователь, с повинной пришел.

«Вот теперь самое время», – определил я и повесил трубку.

– Слушаю вас.

– Два года назад, – торопливо начал Зотов, – будучи командированным в поселок Красино и находясь в состоянии алкогольного опьянения, я разбил витрину ларька и похитил часы. Совесть замучила – решил признаться в совершенном преступлении и понести заслуженное наказание.

Протокольный слог Зотова резал слух.

– Не так официально, – попросил я. – Сидели, что ли?

– Сидел, – с готовностью подтвердил он. – Двести шестая, часть вторая. Хулиганство.

– Хорошо, что запомнили.

– Запомнишь! – Зотов быстро освоился с новой ролью. – Полтора года в общем режиме план давал, а в личное время Уголовный кодекс изучал. «Мои университеты» читали?

– Веселый вы человек, – заметил я.

– Так ведь в песне как поется? «Не надо печалиться – вся жизнь впереди», – оживился он. – Я, гражданин следователь, как рассудил: сам признаюсь – суд учтет. Часы, – Зотов кивнул на стол, – много не стоят, сто рублей им красная цена. Явка с повинной – вещь серьезная, по нашим советским законам обязаны учесть. В итоге мелкое хищение. Ерунда. Разве что характеристику с завода отрицательную могут дать, так ведь я раскаяние и чистосердечное признание подброшу. Ставку на них сделаю. Пусть правосудие разбирается, взвешивает на своих весах. Авось не обвесит.

– Так-то оно так, если признание полное и правдивое, – вставил я.

– Не сомневайтесь, гражданин следователь, – заверил Зотов. – Все как на духу выложу. Мне теперь стесняться ни к чему. – Он закинул ногу за ногу. – Развитие событий, значит, такое. Выпили мы с ребятами в общежитии, прямо в красном уголке. Вы пишите, я и номер общаги скажу, чтобы суду легче частное определение выносить. Значит, употребляли мы спиртные напитки, отъезд мой обмывали, я через час-другой уезжать собирался. Оприходовали три бутылки водки и пошли проветриться. Красино – поселок маленький, улиц – раз, два и обчелся. Как я умудрился заблудиться – ума не приложу. Видно, алкоголь этот, будь он проклят, виноват. Товарищей своих, то есть собутыльников, растерял. Иду один, столбы телеграфные считаю, вдруг вижу – светится. Магазин не магазин, ларек вроде. А на витрине часы. – Зотов снова показал пальцем на стол. – Они самые. Стоят себе, блестят, прямо как золотые, загляденье да и только. И тут меня по пьяному делу качнуло и об витрину стукнуло что есть силы. Стекло не железное, сами понимаете, разбилось. Вокруг никого. Соблазн большой. Руки, я вам скажу, прямо сами ухватили этих амурчиков, я и опомниться не успел – чувствую, бегу что есть мочи. Гляжу, наперерез кто-то кинулся. Дружинник, наверное. Да я повыше оказался, ноги у меня подлиннее. Убежал. Вещички у меня с собой были, командировочное отмечено, дел в Красине никаких. Сел на попутку и скрылся с места преступления.

Хитрые, глубоко посаженные глаза-буравчики так и сверлили меня. Зотов старался угадать, верю ему или нет. Отсюда и ернический тон и нога на ногу. Конечно, в любой момент я мог оборвать его циничную браваду, но по ряду соображений, которые в совокупности принято называть тактикой допроса, не делал этого. Пусть выговорится.

– Потом, как водится, начались угрызения совести. – Зотов вдохновенно заиграл раскаяние. – На амуров этих с трубами смотреть не мог, чуть не выбросил. Поверите, гражданин следователь, ночами не спал, сновидения всякие мерещатся. Гляну на мать-старушку, сердце кровью обливается. Иду на работу – вокруг честные граждане, едут в троллейбусах, автобусах...

– ...трамваях, – подсказал я.

– И в трамваях, гражданин следователь, – невозмутимо подтвердил он.

– Я запишу это в протокол, не беспокойтесь, – пообещал я. – А кому вы часы продали?

– Обижаете, гражданин следователь. – Зотов проникновенно посмотрел мне в глаза. – Не знаю, правда, от кого они к вам попали... – Последовала секундная заминка, в течение которой он ждал ответа и закончил, не дождавшись: – Но я их попросту потерял. Вез на почту, чтобы в милицию посылкой отослать, без указания обратного адреса, конечно, и забыл в такси.

– Это тоже в протокол записать? – спросил я. – Мне нетрудно.

Пора было вернуть его из мира фантастики на твердую почву реальности.

– В каком смысле? – поинтересовался Зотов.

– В том самом, что от вашего чистосердечного признания ничего не останется.

– Это в каком смысле? – повторил Зотов.

– В том, что мы знаем о вас гораздо больше, чем вы представляете.

– Например? – спросил он и подозрительно уставился на меня.

– Вспомните Щелканова, своего одноклассника. Вспомните, как избили его восемь лет назад.

– Неподсудное дело. – Зотов облегченно вздохнул. – Это несерьезно, гражданин следователь.

– Вы правы. Только не советую попадаться ему на глаза. Сейчас вам с ним не справиться – здоровья, пожалуй, не хватит.

– Плевать мне на Щелчка.

– А как у магазина досталось от знакомого Вышемирского, помните?

– За это его, а не меня судить надо, – огрызнулся Зотов.

Он все еще не понимал, для чего я перечисляю его юношеские подвиги.

– А Вышемирского Юру не забыли?

– Вы что, с детства за мной слежку ведете? – кисло улыбнулся Зотов, но внезапно улыбка сбежала с его лица, сквозь загар проступила восковая бледность. – Понял! Постойте... выходит... Так вы из-за Юрки меня вызвали? Получается, что я, дурак, сам на себя наклепал?! – Он даже привстал со стула. – Наговорил я на себя! Неправда! Не крал я часы! Не крал!

– А как же явка с повинной?

– Отменяется явка, – рявкнул Зотов. – Оговорил я себя.

– И часы не вы крали?

– Первый раз их вижу. – От его напускного добродушия не осталось и следа.

Я не спеша дописал страницу протокола и протянул его Зотову. Он прочел и размашисто расписался.

– А теперь, – пряча бумагу в папку, сказал я, – довожу до вашего сведения, что часовщик из красинского ларька вместе с понятыми сидит в соседней комнате и ждет вызова на опознание. Может, начнем?

Глаза-буравчики снова метнулись к двери, потом к окну, потом с нескрываемой злобой на меня.

– Ладно, ваша взяла, – сказал он и махнул рукой.

– Наша всегда берет, – ответил я. – Явку с повинной вы отменили, но чистосердечное признание осталось. Пользуйтесь.

Зотов сгорбился, достал надорванную пачку папирос.

– Курить можно?

– Потерпите, – сухо отказал я. Время беседы в нейтральном тоне прошло.

Зотов спрятал свой «Беломор».

– Вы и так все знаете, – простуженным, хриплым голосом начал он. – Купил я Юрку на эти часы. То есть формально продал их ему, а фактически получил возможность тянуть из него деньги. – Он поднял глаза. – Пишите, пишите, гражданин следователь. Будет вам чистосердечное, а мне – смягчающие обстоятельства. Все по упэка. – Он помедлил, собираясь с мыслями. – Вернувшись из Красина, я решил как можно быстрее избавиться от часов. В комиссионку, известное дело, не отнесешь, сослуживцам продавать – тоже рискованно. Случай сам подвернулся. Юрка Вышемирский искал подарок для отца на день рождения. Я предложил ему часы за сто пятьдесят рублей, а уступил за семьдесят.

– Надпись сами стерли? – спросил я.

– Напильником, – утвердительно кивнул Зотов.

– Дальше?

– Недели через две после продажи у меня на заводе обнаружилась недостача. Так, ерунда, сто рублей, а покрыть денег, как назло, не было. Стал ломать голову, где достать. Выхожу вечером на балкон и слышу, внизу пацаны из-за мяча ссорятся. Один другому грозит: «Не дашь мяч, я твоим предкам скажу, что по подъездам куришь». Меня сразу осенило. На следующий день пошел к Юрке...

4

Вышемирский вышел из дома и отвел Зотова в беседку.

– Чего тебе? – спросил он, стирая с указательного пальца пятна масляной краски.

– Все рисуешь, художник от слова «худо»? – Зотов постучал папиросой по коробке и сунул ее в рот. – Дай огоньку, живописец.

Он прикурил от зажигалки и выпустил из ноздрей дым.

– Часы где?

– А тебе что? Я за них заплатил.

– Заплати-и-ил, – передразнил Зотов. – Отдал, что ли, папаше?

– Подарил.

– Сколько ему стукнуло?

– Шестьдесят.

Зотов отодрал зубами кончик бумажного мундштука, пожевал его и выплюнул.

– Шестьдесят, говоришь? – Он хохотнул.

– Все шутишь? Не надоело?

– Кончились наши шуточки, Юрочка. Крышка нам с тобой. Не рисовать тебе большее картин. Разве что стенгазету в колонии выпускать будешь.

– Перепил, что ли, а, Зот? Так иди, проспись.

– Вместе отоспимся. В следственном изоляторе. Там спать можно. Я сидел – знаю.

– Ты что, обалдел? Какой еще следственный изолятор? – встревожился Вышемирский.

– Тюрьма, по-вашему, – объяснил Зотов. – Пока следствие да суд, там посидим, а потом в колонию, хорошо, если в общий режим попадем...

– У меня, Зот, чувства юмора нет, чтобы твои остроты переваривать, занят я. Говори прямо, что нужно, а то я уйду.

Зотов лениво потянулся, зевнул во весь рот, но стоило приятелю сделать шаг в сторону, он схватил его за плечи.

– Это, между прочим, тебя касается. Часики-то ворованными оказались. Сперли их, оказывается, вместе с ангелочками из государственного амбара. Я, как и ты, на крючок попался. Подсунули дружки бывшие, я и купил, а потом тебе перепродал, – пятерку хотел заработать. Теперь они меня в оборот взяли: выкуп требуют, заложить грозятся.

– При чем здесь я? – побелел Юрий.

– При том, что за скупку краденого срок полагается. Не слыхал? Мне-то что – одной судимостью больше, одной меньше. Тебя жалко. Ведь я, Юрочка, тебя выгораживать не стану. Кто, спросят, гражданин Зотов, краденые часы у вас купил? Вышемирский, скажу, Юрий Иванович, сын известного профессора. Проживает там-то и там-то.

– Я не знал, что они ворованные. – Вышемирский ушел в глухую оборону. – Ничего не знаю, ничего я не покупал...

– Ты дружков моих бывших плохо знаешь. Я и сам их боюсь.

– Ничего не знаю, не знаю, – повторил Юрий.

– Да ты пойми, Рембрандт, они-то заявят, что я знал, что часы краденые, а мне придется на тебя вину делить, что, мол, и ты в курсе дела был. Усек? – Зотов отбросил погасший окурок под яблоню. – Юрочка, дружок ты мой драгоценный, у меня денег нет, чтоб за тебя платить. Часы, что ни говори, твои, а не мои.

– Деньги? – Вышемирский схватился за это слово и умоляюще посмотрел на приятеля. – А сколько?

– Сто карбованцев...

5

– ...Может, он и догадался, что надуваю, но отказать побоялся. Выложил сотню, не пикнул даже.

– Часто вы с него деньги брали? – спросил я.

– В два-три месяца раз. – Кожа на скулах Зотова стала почти кирпичного цвета. – Когда сто, когда двести. Но не больше двухсот. Мог бы прижать, но жалел: товарищ все-таки.

– Получается, что за два года Вышемирский заплатил вам около двух тысяч рублей?

– Не может быть?! – непритворно удивился он.

– Сумма значительная. Где он брал деньги? – спросил я.

– Откуда ж я знаю? – Для убедительности Зотов повторил еще раз: – Ей-богу, не знаю, гражданин следователь. Может, папаша давал, может, сам зарабатывал, не знаю.

– Он не делал попыток отказаться от ваших поборов?

– Этот хлюпик?! – Зотов презрительно скривил губы.

«Желая покончить с шантажом со стороны Зотова, Юрий выкрал у отца деньги и отдал их приятелю, потом уехал, испугавшись ответственности, и сейчас, сидя в рижском кафе «Элита», выжидает момента, когда сможет вернуться», – так рассуждал я. Оставался один вопрос: кто же должен подать сигнал? Зотов? Чтобы проверить себя, я спросил:

– Когда вы думаете дать телеграмму Вышемирскому?

– Какую телеграмму? – не понял он.

– Не отпирайтесь, Зотов. Последний раз вы потребовали от Вышемирского сразу большую сумму денег, и он вам ее отдал. В понедельник, у себя дома после пяти часов. Сколько вы получили от него?

Зотов удивленно посмотрел на меня.

– Я же говорю, больше двухсот никогда с него не брал. В таком деле должна быть мера. Если бы я запросил больше, он бы не дал. Двести было пределом. В этом весь секрет. Да и в понедельник я с ним не виделся. Клянусь вам, гражданин следователь.

И хотя клятва такого человека не многого стоила, я поверил и одновременно понял, что поспешил с выводами. Зотов – мелкий вымогатель, а с Вышемирским имел дело человек поопытней и постарше. Рушилась очередная версия, и мне оставалось выносить из-под обломков то ценное, что от нее осталось.

– Когда последний раз вы шантажировали Юрия? – спросил я.

– С неделю назад. Он дал мне сто рублей и сказал, что это в последний раз, больше давать не будет.

– Назвал причину?

Зотов отрицательно мотнул головой.

– Сказал, что надоело и что денег у него больше нет. – Помялся и добавил: – Ваше дело, гражданин следователь, верить или нет, но в тот раз я подумал, что комедия действительно затянулась, и решил прикрыть лавочку.

– Сообщили об этом Вышемирскому?

– Не успел. Мы с ним вообще стали редко видеться.

– В последнее время он ничего не говорил вам о том, что собирается уехать из города?

Зотов умоляюще посмотрел на меня:

– Можно закурить, гражданин следователь?

– Курите, – разрешил я.

Он вытащил папиросу, примял мундштук и закурил.

– Не мог он уехать, – сказал Зотов между двумя затяжками. – Любовь у него была здесь.

– Вы имеете в виду Елецкую?

– Ритку? Да нет, то пройденный этап. – Он уже не удивлялся моей осведомленности. – Оля у него была, студенточка. Она его уму-разуму учила. Как связался с ней, в начале года это было, так на меня стал волком смотреть. Рита-то свойская баба, попроще.

– Что вы о ней знаете?

– Знаю, что Юрка за ней несколько лет ухлестывал, еще со школы. Что он в ней нашел, черт его знает. – Он последний раз жадно затянулся и затушил папиросу. – Ох, и убивался за ней Юрка! Чуть не плакал. Бегал, встречал после работы, следил, с кем ходит, кто провожает. А она и вправду бойкая девица была. Певицей в ресторане работает. Раз как-то мы за ее счет посидели...

– Это по какому случаю?

– А мне без разницы – не интересовался. Встретил Юрку в центре и увязался с ним. Он какую-то картину в ресторан тащил. Для Ритки. Она с нами весь вечер просидела – не работала в тот день. Обслужили нас по первому классу. К закрытию собрались уходить, Юрка за деньгами полез, а она сказала, что за все заплачено.

– Когда это было?

– Года два назад.

– До того, как вы часы ему продали?

– Примерно в то же время.

Много узнал я из беседы с Зотовым, намного больше, чем ожидал. Оставались формальности. Я спросил:

– Скажите, Зотов, где вы были в понедельник, двадцать четвертого сентября, во второй половине дня?

Его ответ был исчерпывающим и ясным:

– С пяти утра и до самого вторника, гражданин следователь, я находился в медицинском вытрезвителе номер один. Безотлучно.

Увидев, что моя рука потянулась к кнопке звонка, вмонтированного в крышку стола, Зотов поспешно спросил:

– Конвой вызываете?

– Конвой.

– Гражданин следователь, как думаете, много дадут?

– Ровно столько, сколько заслужили. – Я сказал то, в чем никогда не сомневался, и нажал кнопку.

6

Нещадно светившее весь день солнце подсушило сырой асфальт, прогрело воздух и теперь, наполовину скрывшись за горизонтом, багровым цветом окрасило гряду облаков, чем-то похожих на величавый горный кряж. Пока мы с Логвиновым спускались на набережную, оно исчезло совсем, оставив после себя, как напоминание, розовое, таявшее на сером фоне облачко.

Мы подошли к чугунной ограде. От воды тянуло прохладой и сыростью.

– Хорошо здесь. – Я обернулся к Логвинову, стоявшему сзади.

Он кивнул в знак согласия, но думал, видно, о другом.

– Давай подведем итог, – предложил я. – Если я тебя правильно понял, директор музея Коробейников был заинтересован в том, чтобы коллекция профессора попала в музей. И его позиция не внушила тебе никаких подозрений.

– Никаких, – подтвердил Логвинов.

– Вместе с Олегом Станиславовичем после смерти жены Вышемирского Коробейников участвовал в осмотре коллекции и подписал заключение о подлинности картин.

– Все правильно, – сказал Логвинов и поинтересовался: – А вы домой звонили, Владимир Николаевич?

– Забыл. – Я поискал взглядом телефон-автомат. – Две копейки есть?

– А еще ужинать собрались в ресторане. – Он протянул монетку и, негромко насвистывая, пошел следом.

Под длинные телефонные гудки я смотрел на причал речного вокзала. Прижимаясь боками к гранитной набережной, мерно покачивались легкие прогулочные катера. Пароходы побольше стояли неподвижно, возвышаясь над оградой белоснежными палубами. Они были украшены разноцветными флажками, иллюминацией, с некоторых неслась приглушенная музыка.

Трубку сняла дочь.

– Мама дома? – спросил я.

– Папка, здравствуй! Ты скоро придешь?

– Здравствуй, Оленька. Я задержусь. Ужинайте сегодня без меня.

– Эх ты! Сегодня твоя любимая окрошка и цыпленок-табака.

– Обидно. – Я говорил искренне, так как ценил кулинарный талант жены. – Ну ничего. Поужинаю в ресторане, потом сравним впечатления. А мамы нет?

Не так уж легко добиться ответа от девочки, когда ей всего четырнадцать лет.

– Учти, она будет сердиться, и я тоже. Что ж ты молчишь? Мог бы спросить, что я получила.

Я совсем забыл: сегодня им объявляли оценки за сочинение.

– Ну, поздравляй, – разрешила дочь.

– Ты у нас молодчина. А мама пришла с работы?

– «Мама, мама», – обиделась она. – Тебе неинтересно, какая отметка?

– Четверка?

– Так и быть, скажу, хоть ты и не заслуживаешь. Пятерка! Слышишь, па?

Еще бы не услышать, когда тебе кричат в самое ухо!

– Молодец, – снова похвалил я, и мне стало немного грустно: давать советы другим, конечно, легче; самому не мешало бы почитать Макаренко.

– Что-то мне голос твой не нравится. Ты скоро домой?

– Постараюсь пораньше. – Я уже не спрашивал, дома ли мама.

– Прости, в дверь звонят, – послышалось на другом конце провода. – Наверное, подружка пришла. Ну, до скорого...

В трубке раздались короткие гудки.

– Поговорили? – спросил Логвинов, терпеливо ожидавший у будки.

– Поговорили...

Мы постояли у причала, потом прошли вдоль набережной и по винтовой лестнице мимо швейцара с желтым околышем на фуражке поднялись в ресторан «Приречный».

Не сговариваясь, мы направились к крайнему от эстрады столику.

Ресторан был наполовину пуст. Редкие посетители скучали, разглядывая груду железа, угрожающе повисшую над танцплощадкой.

– Мрачновато у вас, – посетовал я, когда средних лет официантка подошла принять заказ.

– Минут через пятнадцать музыканты придут, – обнадежила она. – Тогда повеселей будет.

Ее пророчество сбылось несколько позже. Логвинов доедал отбивную, а я, ковыряясь в недожаренном цыпленке, с тоской вспоминал кулинарные шедевры Зины, когда на эстраду выбежали четверо ребят в блестящих, как рыбья чешуя, пиджаках. Один из них, не мешкая, провел по струнам гитары. От многократно усиленного звука жалобно задребезжали рюмки, и я понял, что несъеденный цыпленок – первый, но далеко не самый сильный номер в программе предстоящего вечера.

– Здесь будет горячо, – предсказал я, но мнения Логвинова не услышал: на зал обрушилась лавина звуков, в которой самым слабым были удары колотушки о большой барабан. К счастью, это продолжалось недолго:

– Ансамбль «Бумеранги» приветствует вас! – хорошо поставленным голосом крикнул в микрофон молодой человек с длинными волосами, расчесанными на прямой пробор. Приветствие громом прокатилось по залу.

Взглянув на Логвинова, я подивился его спокойствию.

– Нравится? – спросил я, проверяя свое впечатление.

– Ничего, – равнодушно пожал он плечами.

Молодой человек с прямым пробором сел к роялю и обрушился на клавиши. Другой из компании «бумерангов» тронул струны гитары. С первых аккордов я узнал мелодию, которая мне давно нравилась. Это была неясная, печальная музыка, и чувствовалось, что исполнителям она тоже нравится.

– В самом деле ничего, – согласился я.

Мое внимание привлек мужчина, пляшущей походкой направлявшийся к нашему столу.

– Коробейников, – подсказал Логвинов, пока мужчина был еще достаточно далеко.

Необходимости в этом не было, я узнал директора музея. Грузный, абсолютно лысый, с одутловатым улыбчивым лицом, он принадлежал к числу тех, кого запомнить нетрудно.

– Легок на помине, – проворчал Логвинов.

– Разрешите? – спросил Коробейников и, не ожидая приглашения, опустился в свободное кресло. – Я вас, товарищи, сразу заметил. Ждал, когда поедите. С вами, – он обратился к Логвинову, – мы сегодня виделись. А вас, товарищ, я тоже помню. Вы были у нас в музее.

Я ответил легким кивком.

– Собственно, мне хотелось вернуться к теме сегодняшней беседы. – Коробейников говорил, адресуясь к Логвинову, но смотрел на меня, определив на глаз мое старшинство.

– Если у вас есть что добавить, приходите завтра, – предложил Логвинов.

– Понимаю, понимаю, товарищи, – смутился директор. – Умолкаю. К слову сказать, сейчас будет петь Рита Елецкая...

Мы это знали. Зато следующие слова Коробейникова привели нас в известное замешательство.

– ...племянница нашего Олега Станиславовича.

– Племянница? – переспросил Логвинов.

– Можно сказать, дочь.

Память услужливо подсказала мне слова Маркина о ребенке, взятом им на воспитание много лет назад.

– Вы часто здесь бываете? – спросил я.

Коробейников не успел ответить, он завороженно смотрел на эстраду, куда вышла девушка в длинном, с блестками платье. Она окинула взглядом зал и чуть заметно кивнула директору музея. Он привстал с кресла и ответил полупоклоном.

– Для вас поет... – Молодой человек с пробором выдержал паузу и вскрикнул: – Рита Елецкая!

Девушка взяла у него микрофон и медленно пошла по краю сцены.

– Прекрасный голос, доложу я вам, – шепотом сообщил Коробейников и, подперев подбородок кулаком, замер в ожидании.

Мне нравится, что вы больны не мной.

Мне нравится, что я больна не вами.

Что никогда тяжелый шар земной

Не поплывет под нашими ногами...

Елецкая пела низким приятным голосом, держа микрофон обеими руками.

Посетителей становилось все больше. Несколько пар вышли на танцплощадку и, тесно прижавшись, двигались в такт музыке.

Когда песня окончилась, первым зааплодировал Коробейников, за что был награжден благодарным взглядом певицы. Сверкнув своим русалочьим платьем, она снова запела.

Хоп, хэй, хоп.

Хоп, хэй, хоп...

Гитарист ударил по струнам, и шквал звуков снова оглушил слушателей. Вздрагивая гибким, худым телом, Рита Елецкая в такт музыке захлопала в ладоши. Коробейников сказал что-то, но его голос потонул в гуле электронных звуков. Он встал и, тронув меня за плечо, показал на открытую дверь, ведущую на веранду. Вид у него был крайне интригующий. Маневрируя между подпрыгивающими и изгибающимися парами, я пошел за ним следом.

Мы вышли из шумного, душного зала. На веранде музыка была не так оглушительна, а воздух гораздо свежей и прохладней.

– Не люблю эти дикарские танцы, – сообщил Коробейников. – Вы не возражаете, если мы постоим здесь?

– Зависит от того, что вы хотите мне сказать, – ответил я.

Директор сложил свои пухленькие руки на животе и снизил голос до шепота:

– Вы взрослый человек и сможете меня понять. Я, кажется, дезинформировал вашего товарища. – Он вплотную приблизился ко мне. – Так получилось, что я видел коллекцию Вышемирского всего один раз. Двадцать лет назад подписал заключение о подлинности картин, полностью доверившись Олегу Станиславовичу. Третий член комиссии тоже подписал не глядя...

Внизу, у причалов, зажглись гирлянды. На воду упало их колеблющееся отражение. Я облокотился о перила и смотрел на медленно проплывающий вниз по реке большой, расцвеченный огнями пароход. Не знаю, как с набережной, но отсюда, с веранды, мне было видно, как по его палубе прогуливаются нарядно одетые люди. Доносились приглушенные голоса и смех.

– Вы не доверяете Маркину? – спросил я.

– То есть я ни в коем случае не ставлю под сомнение подписанное заключение, – пошел на попятный Коробейников. – Тем более не намерен бросать тень на своего коллегу. Но, как бы получше выразиться, считаю своим долгом сообщить вам, что... – Он замолчал, подыскивая нужные слова, и я подумал, как, наверное, нелегко ему это сделать.

– Так что же вы считаете своим долгом?

– Я хочу сообщить вам, что не вникал в это дело, – нашелся Коробейников. – Вот и все. Теперь моя совесть чиста.

Мне не хотелось портить ему настроение, но я все же сказал:

– О совести и о долге мы скорее всего еще будем говорить, товарищ Коробейников.

Он шарахнулся от меня, выставив вперед руки, будто защищаясь от удара.

– Не понимаю вас, товарищ.

– Потом поймете, – пообещал я. – И, пожалуйста, не подходите больше к нашему столу.

Оставив недоумевающего директора на веранде, я направился в зал.

Рита Елецкая раскланивалась после очередной песни, посылала во все стороны воздушные поцелуи, а музыканты, сложив инструменты, гуськом покидали эстраду.

Я посмотрел вдоль зала, и у меня возникло четкое ощущение, что откуда-то издали, может быть, из-за крайнего столика, сквозь пеленой повисший табачный дым за мной наблюдают тревожные, вопрошающие глаза Юрия Вышемирского.

– Что он вам говорил? – спросил Логвинов.

– Знаешь что, Костя, поехали ко мне. – предложил я. – Жена нас таким ужином накормит!

Логвинов спрятал улыбку, и я понял, что мне не придется его долго уговаривать.

Глава 7

Пятница, 28 сентября

1

«А наутро вот что было: бедный Дима вдруг ослеп. На столе лежало мыло. Он сказал, что видит хлеб».

Этими словами началось для меня утро пятницы. Я сидел в кухне за чашкой крепкого кофе и слушал, как дочь, укладывая портфель, зубрит стихотворение, которое собиралась читать перед подшефными октябрятами. «Доктор смотрит на больного, говорит ему сурово: мы тебе не дурачки, не нужны тебе очки». Вот, значит, чем заканчивается история про Диму!

– Пока, папуля, – донеслось из прихожей. Хлопнула дверь, и я остался один.

В активе было чистых двадцать минут, и я мог позволить себе пофилософствовать на отвлеченные темы.

Интересно, чем вообще должен заниматься обычный следователь милиции в самое обычное сентябрьское утро. Чистить свой пистолет? Или подсчитывать патроны? Нет. Наверно, он должен изучать карту города и обдумывать, как обезвредить матерого преступника... В таком случае следователь я никудышний. Вместо всего этого я мазал масло на хлеб, поливал его сверху вареньем, откусывал максимально большой кусок и запивал его кофе. Одновременно рассматривал случайно оказавшуюся под рукой спичечную коробку. На этикетке была изображена небезынтересная сценка: тройка алкоголиков сидела в лодке и распевала песни, дирижируя себе бутылкой. Волна была большая, лодчонка утлая и тесная, а дяди, сидевшие в ней, – дородными и не в меру веселыми. Все три обстоятельства оправдывали и объясняли надпись на этикетке: «Это причина гибели на воде».

Вот такое занятие нашел себе я утром двадцать восьмого сентября. То же самое, в то же самое время мог думать слесарь, живущий этажом выше, или инженер, проживающий этажом ниже. Зато следующая моя мысль уже несла в себе признаки профессиональной принадлежности. «Где бы достать этикетку с аналогичными данными о причинах гибели на суше?»

Дальше – больше. Возник один вопросик, не имеющий отношения к спичкам: «Почему я так удивился, когда узнал, что Рита Елецкая – воспитанница Маркина?» За первым появился второй, потом третий, четвертый... Не знаю, бывает ли по утрам такое у инженеров и слесарей, – у меня бывает. Почти каждое утро. А тут еще этикетка с причинами гибели подвернулась.

Я допил кофе, но бодрости не почувствовал. Этому тоже были свои причины. Всему и всегда есть свои причины. Обидно только, что разобраться в них не всегда так же легко, как в случае со спичечным коробком.

Повязывая галстук, я сделал попытку классифицировать вопросы.

Вопросы общие:

В чем причина сердечного приступа, приведшего к смерти профессора?

В чем причина того, что Юрий, его сын, до сих пор отсиживается в Риге?

Были вопросы поконкретней:

Куда делся чемодан, с которым Юрий вышел из дома три дня назад?

Кто выкрал кассету с пленкой и что на ней было записано?

Куда, наконец, подевались деньги?

Был и еще один, далеко не риторический вопрос. Идет пятый день, а результатов практически никаких. Спрашивается: что скажет Иван Васильевич – мой будущий начальник?

Я понял, что ни один из перечисленных вопросов не может волновать ни одного из моих соседей ни сверху, ни снизу, и, говоря откровенно, позавидовал им. Кстати, с певицей из ресторана «Приречный» тоже предстояло встретиться мне, а не кому-то другому. Поэтому я надел пиджак и поспешил на работу.

2

«Ищите женщину», – говорят французы. И правильно говорят. В пятницу, следуя мудрой пословице, я первым делом позвонил в детский сад, где работала Ольга Верещак. Ее на работе не оказалось. «Она на экзаменационной сессии, – сказали мне. – И не звоните каждые пять минут, имейте совесть!»

Последнее замечание задело самолюбие, пришлось отрекомендоваться по всей форме и поинтересоваться, кому, кроме меня, понадобилась Оля.

– С пять минут назад звонил молодой человек, – сообщили мне. – На тот случай, если она зайдет на работу, просил передать, что звонил Юра.

– Больше ничего?

– Ничего, – ответил строгий женский голос.

Не имело смысла спрашивать, был ли звонок междугородным, Вышемирский – я не сомневался, что звонил он, – наверняка воспользовался телефоном-автоматом, а сигналы автоматической связи ничем не отличаются от городских. Итак, налицо первая весточка! Юрий подает признаки нетерпения.

Что касается Ольги, то оставалось надеяться, что я застану ее дома. Хорошо, Сотниченко позаботился узнать точный адрес.

Легкий на помин инспектор позвонил как раз в тот момент, когда Рита Елецкая, вызванная повесткой на девять утра, переступила порог кабинета.

Я показал ей на стул, но она осталась стоять у двери.

Понадобилось некоторое время, чтобы понять, о чем говорит Сотниченко. У меня были все основания заподозрить его в том, что он специально выбирает телефонные аппараты с плохой слышимостью.

– Алло! Алло! Это Скаргин? – Его голос пробился сквозь гул и треск на линии. – Алло! Вы слышите меня, Владимир Николаевич? Они уже там, уже там, поняли? – Откуда-то в телефонную трубку прорвался писк морзянки. Было слышно, как Сотниченко воюет с аппаратом. – Здесь собралась очередь, Владимир Николаевич... у меня мало времени. Специалисты уже там, вы поняли?

– Все понял, – сказал я, но он вряд ли слышал меня.

– Они в доме. Все в доме. Вы поняли? Буду звонить позже. – Он чертыхнулся, вешая трубку.

– Присаживайтесь, – предложил я Елецкой.

– Мне кажется, это какое-то недоразумение, – сказала она, не трогаясь с места. – Я не рассчитываю долго задерживаться у вас.

– Боюсь, что двумя минутами мы не обойдемся, – возразил я. – Вопросов у меня к вам много.

Она вздернула плечи, походкой манекенщицы прошла через кабинет и села.

– Какие же сведения вы рассчитываете получить от меня? – Рита говорила тоном, не оставлявшим сомнений в ее артистических способностях и желании их продемонстрировать. Сейчас она была само Удивление.

– Меня интересует ваш приятель Юрий Вышемирский. – Я не видел необходимости играть с ней в прятки, к тому же был уверен, что Коробейников известил ее, о чем говорили с ним работники милиции.

– Мы с Юрием были знакомы – это верно, но что из того? – притворно удивилась она. – У меня множество знакомых, почему вас интересует именно он?

– У меня сложилось мнение, что вы были не просто знакомы.

Вряд ли моя реплика понравилась ей. Тем не менее Елецкая решила перевоплотиться в Снисходительность и сделала это профессионально.

– Я певица, – вздохнула она. – У меня, да будет вам известно, нет личной жизни.

– А поклонники?

– О, их всегда больше, чем нужно. Мужчины тщеславны и падки на все, что труднодостижимо.

От Риты исходил стойкий дух светскости.

– Среди ваших знакомых есть мужчины, думающие иначе, – осторожно заметил я.

– Кто же это? – рассеянно спросила она.

– Михаил Мендозов, например.

Самообладанию Елецкой можно было позавидовать. Словно невидимый суфлер подсказал ей реплику из несуществующей пьесы:

– Ох, уж эти современные мещане! Они непобедимы, как клопы, и лживы, как нильские крокодилы.

Не нравилось мне начало разговора, не нравились ее афоризмы, не нравилась и сама Рита, но у нас, в милиции, как известно, собеседника не выбирают.

– Тем не менее Мендозов утверждает, что вы знали Вышемирского не менее десяти лет.

– Стаж важен для пенсии, – нравоучительно изрекла Елецкая. – В личных отношениях он не имеет решающего значения.

– Вы правы. Но о ваших отношениях с Вышемирским говорит не только Мендозов.

– «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой», – процитировала Рита.

– Зотов, приятель Вышемирского, поделился с нами и более свежими сведениями.

Что-то случилось с суфлером, он искал и не находил подходящей реплики, но Рита на свой страх и риск мужественно вела сцену к счастливому финалу.

– Мендозов – моя первая и последняя ошибка. – Она, кажется, входила в образ кающейся грешницы. – Каждая женщина имеет право на ошибку. Совершив ее, она или исправляется, или идет по дурной дорожке.

Я был равнодушен к мелодраме. Кроме того, меня начинало раздражать пустое препирательство. Пришлось изменить тактику.

– Я не совсем понимаю, Рита, что заставляет вас так упорно отрицать очевидное. В доме Вышемирских совершено преступление, и если вы хотите внушить нам подозрение, если хотите, чтобы мы усомнились в вашей непричастности к нему, пожалуйста, продолжайте. Я вас внимательно выслушаю.

Суфлер, по всей видимости, бросил заранее заготовленный текст с афоризмами и обобщениями и покинул будку.

Она прикурила сигарету, затянулась, не обращая внимания на то, что делает это некрасиво. «Неплохой симптом», – подумал я.

– Дурацкий характер: если мне показывают на белое, я обязательно говорю, что это черное. – Она еще раз глубоко затянулась. – Во мне сидит дух противоречия. Спрашивается, какого черта я связалась с Вышемирским! Как старуха, осталась у разбитого корыта. С самого раннего детства он преследовал меня своей любовью. Выслеживал, подглядывал, как тень, ходил по пятам, потом стал назначать свидания. Я опаздывала на полчаса, на час, на полтора, а он все равно ждал... И с этим скотиной Мендозовым он меня познакомил, а когда узнал, что мы встречаемся, рыдал, как младенец. Ничтожество, тряпка! Упрекал, устраивал сцены ревности и сам же просил прощения... А недавно познакомился с какой-то девицей, наговорил мне кучу гадостей и ушел. И слава богу!

На кончике сигареты вырос столбик пепла. Елецкая точным и красивым щелчком сбросила его на середину пепельницы. Взялась ли она играть новую роль? Пожалуй, нет, скорее, хотела высказаться.

– У меня голос. Понимаете? К нам приходят специально, чтобы меня послушать. Мужики прохода не дают, и, между прочим, у каждого машина, деньги. А он хотел, чтобы я в трамвае за три копейки домой ездила. Не от мира сего был юноша. «Одевайся скромнее. Не надо ярко красить губы». Идиотизм! Я, говорит, люблю тебя, поэтому не общайся с посторонними мужчинами. А с кем общаться? С пассажирами в трамвае, со старухами у подъездов? Кто же против чувств? Но к ним должно прилагаться что-то посущественней... Да, да, и не смотрите на меня так. Приходится быть материалисткой. – Елецкая притушила сигарету. – Разве мне не хочется иметь семью? Хочется. Но что мог дать Вышемирский?

– Он был против брака с вами?

– Нет, но я поставила условие: выйду замуж только в том случае, если муж сможет меня обеспечить.

– Но Юрий хорошо зарабатывал.

– На комбинате? – презрительно фыркнула Рита. – Не смешите. Это крохи. С такой зарплатой не в ресторан, а в столовку ходить.

– Вас послушать, так в ресторан ходят воры.

– Я хочу сказать, что в рестораны должны ходить люди с деньгами. – Устами Елецкой говорила Умеренная дерзость. – Откуда брать деньги, мужчина должен решать сам, это не моя забота. Во всяком случае, на воровство я Вышемирского не толкала. Я имела в виду честно заработанные деньги.

– Поскольку вы продолжали поддерживать с ним отношения, можно сделать вывод, что Юрий исполнил ваше условие?

– Он добивался этого много лет, – ответила Рита и задумчиво закончила: – Вышемирский был настырным – этого у него не отнять.

– Достиг-таки материального благополучия?

– Только не спрашивайте как. Я не знаю. Он кидался из одной крайности в другую, пробовал сочинять рассказы, работал почтальоном, писал картины, а в итоге ничего не заработал. Но однажды, года два назад, пришел ко мне на репетицию в новом костюме, с цветами, и, представьте, у него были деньги...

3

Она заметила его еще издали, когда он вошел в пустой зал ресторана, но не подала вида.

– К тебе пришли, – сказал ей гитарист.

– Подождет, – небрежно ответила она. – Ему это полезно.

– Иди, иди, мы все равно должны поработать над вальсом. До вечера.

– Чао. – Она перекинула через плечо кожаную сумку и пошла к выходу.

– Рита, постой. – Юрий догнал ее в середине зала, протянул цветы. – У меня к тебе дело.

– Сколько раз тебя просить – не приходи на репетиции! – Она, не оборачиваясь, стремительно спускалась по лестнице. – Ты мне не муж и даже не любовник.

– Перестань, прошу тебя. – Он взял ее под руку.

– Отпусти, у тебя пальцы в краске. – Ей нравилось дразнить его. – Ну, ладно, пойдем, выясним отношения, но учти: раз и навсегда.

Они спустились на набережную и пошли по направлению к кинотеатру.

– Послушай, – начала она, – сколько лет ты ухаживаешь за мной, страдаешь, мучаешься – и все впустую. Мне жалко смотреть, как ты изводишь себя. Охота тебе время терять? Я, конечно, виновата – иногда, под настроение, разрешала быть ближе, чем следует, но это игра, это моя слабость. А ты все принимаешь за чистую монету...

– Не говори со мной так. – Он остановился у дебаркадера. – Не для этого я шел к тебе.

– А для чего? – Рита вздохнула. – Как не надоест, честное слово.

– Я не могу без тебя.

– А я могу.

– Неправда! Тебе было хорошо со мной. Разве не так?

Рита рассмеялась.

– Вспомнил! Это было тысячу лет назад.

– Не тысячу! – выкрикнул он.

– Тише, сумасшедший. – Она прикрыла ему рот рукой, и он тут же поцеловал ее ладонь. – Сумасшедший, – повторила Рита и несколько раз похлопала его по щеке. – Веди себя прилично. Ну, что ты предлагаешь? Что?!

– Выслушай меня. – В голосе Вышемирского прозвучало что-то такое, что заставило ее прислушаться. – Мы уедем с тобой, уедем куда-нибудь к морю. Будем жить красиво и честно...

– Старая песня. Чудак, где ты возьмешь средства на честную жизнь?

– У нас будут деньги...

– Откуда? Ты что, мальчик, жилу золотую нашел?

Не спуская с нее глаз, он вытащил из кармана пухлый бумажник. Оттуда торчала пачка сторублевых купюр.

– Где ты взял столько? – испугалась Рита.

– Неважно. Я сделал это ради тебя... Закрой глаза...

Она выполнила его просьбу, и он вложил ей в ладонь свернутые вчетверо бумажки.

– Что это?

– Билеты.

– Куда? – растерялась она.

– На юг! – Он широко развел руки. – Завтра мы летим к морю!

– Ты сошел с ума!

– Да, сошел! Если бы ты знала, как приятно сходить с ума...

4

– И вы поехали? – спросил я.

– Да, я взяла отпуск за свой счет, – ответила Елецкая. – Полторы недели мы пробыли в Крыму, оттуда вылетели в Сочи. Отдыхали там дней десять, но в конце концов поссорились и вернулись.

– Из-за чего произошла ссора? – спросил я.

– Он настаивал, чтобы мы оформили наши отношения.

– А вы были против?

– Нет, но прежде я хотела знать, как он заработал деньги.

– А вы осторожная женщина, – заметил я.

Елецкая восприняла мои слова, как комплимент, и добавила:

– А зачем мне рисковать? Откуда известно, насколько надежен источник, из которого он брал деньги?

– И какую же сумму вы потратили за время своего путешествия?

– Не больше тысячи, – небрежно бросила Рита.

– Ваша предусмотрительность была нелишней. С таким аппетитом любой источник мог быстро иссякнуть.

– Осторожность – качество умных людей, – сказала она, и я отнес эту фразу на счет суфлера, занявшего свое место в будке.

– Он сказал вам, где взял деньги?

Очевидно, я поспешил задать этот вопрос. Она отрицательно покачала головой, но чувствовалось, что в запасе есть и другой ответ. Что ж, подождем. У меня были все основания считать, что главный разговор у нас еще впереди.

– Вы только не воображайте, что я встречалась с ним из-за денег. – Елецкая попробовала сыграть Бескорыстие. – Мне, к примеру, неприятно брать пятерки, которые суют в ресторане, заказывая музыку... Юра нравился мне, я знала его много лет, привыкла к нему и по-своему любила. Если он долго не приходил, я скучала. И не моя вина, что он нашел себе другую...

«Очень трогательно, – подумал я. – И главное – какая последовательность!»

– Скажите, Рита, у Коробейникова есть машина?

– У Коробейникова? – Рита сделала удивленные глаза.

– У директора музея, в котором работает ваш дядя. Только не вздумайте отрицать, что вы с ним знакомы, не говорите на белое черное.

– У него есть машина. – Она была само Безразличие. – Изредка он подвозит меня домой.

– Как вас понимать? Вы встречаетесь?

– Да, мы встречались.

«Универсальное словечко», – отметил я про себя.

– Расскажите подробней, когда и по чьей просьбе вы заказали Юрию копию с картины.

Это был один из главных вопросов, и от того, ответит на него Елецкая или нет, зависело очень многое. Она ответила. Из страха ли, из расчета, глупости или неискушенности – не знаю, хотя всему есть причины.

– Это было незадолго до нашей поездки в Прибалтику, – тихо сказала она. – Олег Станиславович, мой дядя, у которого я живу после смерти отца, любит живопись, вообще интересуется искусством, – он узнал, что я встречаюсь с Юрием...

Надо было закрепить успех.

– Как ему стало известно это?

– Юра несколько раз заходил за мной домой.

– Дядя одобрял ваш выбор?

– К Юрию он относился равнодушно.

– Здоровался с ним?

– А как же. Один раз они даже сцепились из-за живописи, и дядя назвал его профаном.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Дядя попросил, чтобы я заказала Вышемирскому копию с одной из тех картин, что висят у него дома.

– Почему он сам не попросил?

– Может быть, из-за той ссоры?

– Он просил сделать копию с любой картины или сказал с какой?

– Картина называлась «Зима в деревне», а кто автор – я не знаю. Дядя называл, но я забыла. Там еще такой снег голубой и телега какая-то едет. Вышемирский сделал копию. Я отдала ее дяде, а он сказал, чтобы я повела Юрия в ресторан и поужинала с ним. Дал пятьдесят рублей.

– Значит, копия ему понравилась?

– Наверное, раз она до сих пор висит у нас дома.

Все. Я был почти удовлетворен. Из ее ответов на множество мелких вопросов я, кажется, нашел один большой ответ. Но главная работа была все еще впереди.

– Как вы считаете, – спросил я, – Коробейников и Олег Станиславович хорошо относятся друг к другу?

Прежде чем ответить, Рита основательно подумала.

– Коробейников часто бывает у нас. По-моему, они друзья.

– А за что вы не любите своего дядю? – Вопрос был несущественный, второстепенный, но я позволил себе немного расслабиться.

– Злой он, – ответила она и тотчас спохватилась: – С чего вы взяли, что я его не люблю?

– Мне так показалось, – уклончиво ответил я.

– Вы ошиблись. – В ее глазах появились недобрые огоньки. Все-таки актриса она слабоватая. – После смерти отца он взял меня к себе. Поил, кормил, одевал...

– И все?

– А что еще?

– Угостите меня сигаретой, – попросил я и потянулся через письменный стол. При этом неосторожно задел скоросшиватель, и по полу рассыпалась стопка чистой бумаги. – Не беспокойтесь, потом подберу.

Я прикурил и уселся на место. Наступившую затем паузу Елецкая поняла по-своему.

– Если у вас все, разрешите мне уйти? – спросила она. – Я очень тороплюсь.

– Ну, если очень торопитесь...

Елецкая поднялась и пошла к двери. На этот раз ее походка мало походила на походку манекенщицы.

– Постойте, Рита, – остановил ее я. – Еще один вопрос. Где вы были двадцать четвертого сентября?

– В какое время?

По ее застывшему в ожидании взгляду я понял, что попал в болевую точку.

– Скажем, после двух часов.

– Алиби устанавливаете?

Это была первая попытка уйти от ответа.

– Допустим, алиби.

– Значит, подозреваете меня в чем-то?

«Попытка номер два, – зарегистрировал я. – Будет и третья».

– Присаживайтесь, – предложил я, показывая на стул. – Я забыл отметить вашу повестку, да и протокол надо подписать.

– Вы совершаете ошибку, – предупредила меня Елецкая.

– Поживем – увидим. А пока постарайтесь ответить на поставленный вопрос.

Пока она возвращалась к своему стулу, я обошел стол и поднял лист бумаги. На нем четко отпечатался след обуви. Наш полотер мажет полы какой-то немыслимо едкой красной мастикой, и иногда это стоит иметь в виду.

– Где-то я уже видел такой отпечаток, – высказался я вслух.

– Я не имею к вашим делам никакого отношения, – поспешила заявить Рита. Она заметно нервничала.

– Тем лучше. Остается узнать, где вы были в понедельник. Пустая формальность.

Я не хитрил, для меня это действительно была пустая формальность, так как не оставалось ни малейшего сомнения: Елецкая находилась в доме Вышемирских именно в критическое время, это след ее туфель остался на раскрытом томе из собрания сочинений Бальзака. Как называлась та вещь? «Настойчивость любви»? Я восстановил в памяти выводы из заключения криминалистической экспертизы: на клавише магнитофона в комнате Юрия обнаружены отпечатки пальцев женской руки. В комнате профессора после его смерти побывала только одна женщина. Значит, кассета с пленкой у Елецкой? Или у Юрия? А может быть, у Ольги Верещак? На этом область известного для меня заканчивалась. Я ждал, что скажет Рита.

Видимо, она тоже взвешивала свои «за» и «против».

– Кассета с вами? – спросил я так тихо, что сам едва расслышал вопрос.

Рита не двигалась. Какую-то секунду длилось замешательство, потом она поспешно полезла в свою большую, похожую на торбу сумку.

– Сейчас, сейчас вы будете иметь доказательство... Я ничего не понимала в их делах...

Напряжение, в котором находился последние несколько минут, спало. Я не знал, радоваться мне или еще рановато. В том, что Рита носит кассету с собой, я не видел ничего странного. Если на пленке, по словам самой Елецкой, содержится доказательство ее непричастности к событиям, происшедшим в доме Вышемирских, а вызов в милицию связан тоже с Вышемирскими, разумней всего взять кассету с собой: надо будет – отдать, не надо – унести обратно...

Наконец она вытащила завернутый в целлофан пакет.

– Вот послушайте, и вы все поймете.

– Послушать успеем, – как можно спокойнее сказал я. – А пока расскажите мне, какие дела связывали вашего дядю с Юрием.

От светскости Риты не осталось и следа, куда делись ее артистизм, сдержанность. Она готова была рассказать все, лишь бы быть подальше от этой комнаты, от следователя, от милиции. Ее теперешнее состояние можно было назвать одним словом – паника.

– Они темнили, оба темнили. Помните, я говорила о картине «Зима в деревне», – зачастила она. – Так вот, через некоторое время Олег Станиславович послал через меня для Вышемирского обернутую бумагой картину. То есть я не знала, была ли это картина, только догадывалась. Ну, в общем, послал сверток. Сказал, что Юрий все знает и должен передать такой же сверток для него. Все так и получилось. Потом мы с Вышемирским ездили отдыхать. В Крым, в Сочи – я уже рассказывала. Поссорились. Перестали встречаться. И дядя больше не обращался ко мне с просьбами...

– Как вы попали к Вышемирским двадцать четвертого сентября?

– Ах, да. Совсем забыла. – Елецкая жалко улыбнулась. – В понедельник я отнесла Вышемирскому записку. По просьбе дяди. Я была у него, как на посылках. Что у них произошло, не знаю. Дядя сказал, что Юрий не отвечает на его телефонные звонки...

– В котором часу вы встретились?

– Где-то около половины пятого или немного позже. Я вошла во двор, заглянула в окно. Юры не было. Тогда я стала ждать на улице.

– Вы могли передать записку профессору или оставить в почтовом ящике.

– Дядя предупредил, чтобы я отдала конверт Юрию в руки и без ответа не возвращалась.

– Долго вам пришлось ждать?

– Нет. Минут десять. Я увидела, как он вышел из автобуса, зашла в дом следом за ним. Отдала конверт. Он прочел записку, стал ругаться, сказал, что я с дядей из одной шайки, а я, честное слово, не знала даже, в чем дело. Понятия не имела, какие у них с Олегом Станиславовичем дела...

Рита продолжала уверять меня в своей кристальной честности. Ничего удивительного в этом не было, но ей надо было дать выговориться. «Вот, – думал я тем временем, – дождался. Сейчас все станет ясным и понятным». Но, видно, снова поспешил. Ясным стало далеко не все.

– Он оставил меня в своей комнате, а сам, не сказав ни слова, ушел. По-моему, он был выпивши. – Елецкая говорила то очень быстро, то вдруг останавливалась, словно заново переживала свои ощущения четырехдневной давности. Чувствовалось, что я первый, кому она рассказывает эту историю. – Я не могла понять, в чем дело. Вижу, на кровати валяется распечатанный конверт и рядом дядина записка. Я, конечно, прочитала. Дословно не помню, но смысл был такой: если Юрий не сдержит своего слова и не отдаст то, что обещал, он, дядя, сообщит обо всем в милицию. Я вышла в прихожую и услышала голоса. Они доносились из комнаты Юриного отца. Мне стало любопытно...

– О чем они говорили?

– На пленке все должно быть записано, – ответила Рита. – Я тогда ничего не расслышала. Отец Юры заметил меня. Я растерялась и спросила Юру, сколько мне его ждать. Он ответил грубостью, и я сразу вернулась в комнату, но перед этим успела увидеть, что рядом с окном стоит магнитофон.

– Как вы догадались, что он работает в режиме записи?

– Горел зеленый глазок. Я хорошо знаю эту марку, у нас в ресторане такой же.

– Вы вернулись в комнату Юрия, и что дальше?

– Минут через пять – десять он пришел. Сунул мне в руки пачку денег и сказал: «Здесь ровно пять тысяч. Передай своему дяде, что мы в расчете. Пусть оставит меня в покое. А теперь убирайся, я не хочу тебя видеть». Он вытолкнул меня из комнаты и закрыл дверь. – Рита потянула носом, собираясь расплакаться. – Я поняла, что влипла в какую-то грязную историю. Родной дядя втравил, спасибо ему. Пять тысяч не шутка, такие деньги ни за что не платят. Я не святая, конечно, но и не преступница какая-то, мне себя спасать надо было...

– Почему вы сразу не ушли?

– Деньги хотела вернуть. А кому я могла их отдать? Юрка заперся у себя и не открывал. Тогда я решила отдать его отцу. Вошла в комнату, и вот тут... тут... – Елецкая всхлипнула и промокнула краем носового платка уголки глаз. – Он был мертвый. Я чуть не заорала от ужаса, бросилась бежать, а потом... потом вернулась и забрала кассету с пленкой.

Я не стал спрашивать, зачем она это сделала. И так было понятно: защитный рефлекс сработал раньше, чем она осознала все последствия своего поступка. Вряд ли она сразу сообразила что к чему: запись беседы отца и сына Вышемирских – лучшее доказательство ее непричастности к смерти профессора. Это произошло потом. Должно быть, все эти дни Рита хранила пленку как зеницу ока. Сама она кассету, безусловно, не отдала бы, но достаточно было намека на то, что проверяется ее алиби, как она поняла: это тот самый случай, когда надо играть в открытую.

Краем глаза я посмотрел на план, составленный три дня назад. В графе «выполнено» стояли сплошные галочки, а вот чувства удовлетворения не было. Не было и ощущения, что дело закончено...

5

Как обычно, Сотниченко выбрал для звонка самый подходящий момент. Он связался со мной около четырех дня, за секунду до того, как я, прихватив кассету с пленкой, собрался спускаться вниз, где в машине меня ждал Костя.

– Алло! Владимир Николаевич! Все в полном порядке! – То ли телефон исправили, то ли он звонил из другой будки: слышимость была отличная. – Из-за вас я испортил с экспертами отношения...

Он прикрыл трубку рукой, и мне не осталось ничего другого, как, набравшись терпения, ждать.

– Безобразие! С человеком не дадут поговорить, – раздался возмущенный басок инспектора. – Алло! Владимир Николаевич, я звоню из автомата на конечной. Здесь снова собралась очередь...

Всякому терпению есть предел. Я не выдержал:

– Ты скажешь наконец в чем дело?

– Я о заключении, – мгновенно выдал он. – Оно уже готово. Не заключение, бомба! Мне ехать в отдел или ждать вас?

– Оставайся. Через полтора-два часа мы подъедем.

Я опустил трубку и пошел вниз. Надо было спешить: самым важным сейчас было время, его оставалось катастрофически мало.

Минут через пятнадцать мы въезжали в один из микрорайонов города. Девяти- и четырнадцатиэтажные корпуса издали были похожи на аккуратно выполненный макет из мастерской архитектора, только травы и деревьев на макетах, пожалуй, бывает чуть больше. Мы промчались мимо «Универсама», стоявшего на центральной площади микрорайона, свернули раз, потом еще и оказались на улице Космической – так гласила табличка, прибитая к фасаду крайнего дома. Это была не совсем обычная улица – улица с домами по одной стороне. По другую расстилалась голая степь. Здесь проходила граница города. И судя по скоплению строительной техники, временная граница.

Нужный дом оказался семнадцатиэтажной «свечкой». Прямо через дорогу все было белым от полевых ромашек. Вид подъезда и снаружи и внутри красноречиво говорил о том, что дом заселен недавно. Лифт еще не работал, стены пахли краской. На втором этаже, куда мы поднялись, в углах оставались кучки строительного мусора.

Позвонили – и сразу открылась дверь соседней квартиры. Оттуда, как чертенок из табакерки, вынырнула средних лет женщина и внимательно, не мигая, осмотрела нас с ног до головы. Я догадался, что это тот самый источник информации, которым в среду воспользовался Сотниченко.

– Звоните дольше, – посоветовала женщина. – Оля дома, она готовится к экзаменам.

«Вот это осведомленность, – подумал я. – Что же будет лет через пять, когда она обживется здесь?» Эта мысль не помешала мне воспользоваться советом и позвонить понастойчивей.

Дверь девятой квартиры открылась, и сразу закрылась дверь соседней. Мы представились девушке, одетой в цветастый халатик.

– Оля, – назвала она себя и проводила нас в просторную, оклеенную полосатыми обоями комнату, усадила на стулья и села сама.

– Вы, наверное, по тому нее делу? Позавчера я говорила с вашим товарищем.

– А я понял так, что говорил больше он, а вы предпочли отмалчиваться.

Ответ Верещак прозвучал почти как признание своей вины:

– Я неважно себя чувствовала и голова болела, так что могла что-нибудь напутать, вы уж извините.

Что ж, инициатива была в наших руках. Оставалось этим воспользоваться.

– Юра передавал вам привет, – сказал я.

На щеках девушки мгновенно вспыхнул румянец.

– Вы видели его? – Она произнесла всего три слова, но их хватило, чтобы понять ее отношение к Вышемирскому: так внезапно кровь отхлынула от ее лица. – Он арестован?

– Нет. Он звонил вам на работу.

– Когда?

– Сегодня утром.

– Откуда он звонил?

На этот вопрос я не ответил. В конце концов кто из нас следователь: я или она? Словно угадав мои мысли, Оля не стала настаивать на ответе.

– Я понимаю, вы ждете от меня откровенности, – сказала она. – Даже не знаю, как быть. Мы договорились... Я не могу подвести человека, которого люблю.

Сложная ситуация. Я не знаю, как поступил бы на ее месте. Надо было убедить Олю, что ее откровенность в любом случае выгодней для Юрия, чем ложь.

– Хорошо, я помогу вам. Нам известно, где он находится. – Я протянул девушке свою раскрытую записную книжку. – Читайте.

По выражению ее глаз я понял, что Оле знаком и адрес и телефон. Запись подействовала на нее, как пароль, по которому узнают своих.

– Я отдам вам то, что оставил Юра. Но прежде... прежде вы должны знать все, что о нем знаю я.

Она откинула назад свои длинные волнистые волосы, и я совсем некстати подумал, что Сотниченко был, пожалуй, неправ, когда сказал, что Оля – девушка из «домашних». Она умела постоять не только за себя.

– Так будет справедливо, ведь он доверяет мне потому, что я ему верю. – Она повернулась вполоборота к окну. – Давно, еще до нашего знакомства, с Юрой произошла какая-то неприятная история. Какая – он скрывал, говорил только, что скоро избавится от своего долга. Я спрашивала, может быть, нужны деньги? Он отвечал, что деньги ни при чем и что скоро он мне все расскажет. Я была уверена, что речь шла не о преступлении.

– Почему? – поинтересовался я.

– Да потому, что не способен он на преступление. Он мог оступиться, совершить проступок... Характер у него капризный, действия не всегда последовательны, сегодня он может утверждать одно, завтра – другое. В нем будто борются два разных человека. То он кажется наивным, беззащитным. То вдруг становился циничным, скрытным, жестоким. В такие минуты я терялась, не могла понять, какому Юрию мне верить... – Она перевела дыхание. – Видите, я от вас ничего не скрываю, но, верьте мне, он скорее жертва, чем преступник. Если моего слова вам мало, я могу сказать, что говорил мне профессор, его отец.

– Что же он вам говорил?

– Он сказал, что чувствует вину перед Юрой, потому что уделял ему мало внимания, не смог воспитать таким, каким хотела его видеть мать...

– Вы виделись в понедельник? – спросил я.

– Да. Мы с Юрой не встречались несколько дней. Я начала беспокоиться. Домашний телефон не отвечал. Я поехала на Доватора.

– В котором часу это было?

– В обеденный перерыв, между часом и двумя.

– Он был дома?

– Нет. Дома был его папа. Я постеснялась сразу спросить о Юре, ведь он не знал, что мы встречаемся. Мы поговорили о предстоящей сессии, он поинтересовался, что нового на факультете, спрашивал, как я живу, куда пойду работать после окончания института, а потом без всякого перехода сам заговорил о сыне. Не знаю, что со мной случилось, нервы, что ли, сдали. Когда он заговорил о Юре, я разревелась. Иван Матвеевич стал успокаивать, спрашивает: «Кто тебя обидел, доченька?» Тут меня и понесло... Как я могла так расслабиться? Знала же, что у него больное сердце...

– Вы рассказали ему о ваших отношениях с Юрой?

– Да, я сказала, что уже четыре дня он не дает о себе знать. – Оля резко повернулась к нам. – И еще... я сказала... что у нас... что у нас будет ребенок.

Представляю, чего стоили ей эти слова.

– Юрин папа долго молчал, потом погладил меня по голове и сказал: «Ни о чем не беспокойся, дочка. Пусть у тебя будет одна забота – беречь себя и моего внука». – Голос девушки задрожал, но она взяла себя в руки. – В половине шестого ко мне на работу позвонил Юра...

– Мне срочно нужно тебя видеть, – сказал он. – Выйди, я сейчас подъеду.

Они встречались на углу, у детского сада.

– Почему ты с чемоданом? – спросила Оля.

Он взял ее за плечи.

– Это правда? Правду сказал мне отец?

Она отвернулась.

– Правду...

– У нас будет ребенок! – Юрий обнял ее, прижал к себе. – Оленька...

Она вырвалась:

– Ты выпил, Юра?

– Немного... Я сейчас все объясню... Понимаешь, я развязался с этим подлецом...

– Каким подлецом?

– Ну, есть такой паучок... долго рассказывать. Только одна вещь и теперь... ты только не волнуйся, тебе нельзя... Ну, короче, у меня могут быть неприятности.

– Ты в чем-то виноват, Юра? Я же вижу...

– Я не сделал ничего дурного... почти ничего. Но так получается, что...

– Ты боишься?

– Не знаю. – Юрий отвел глаза. – Наверное... Он на все способен.

– А что в чемодане?

– Это надо выбросить...

Она отступила на шаг.

– Ты что, Оля? Ты мне не веришь, не веришь, что я честный человек?

– Почему ты не хочешь сказать, что в нем?

– Там хлам, никому не нужный хлам! Но тот человек может использовать его против меня.

Олины глаза наполнились слезами.

– Юра, может быть, тебе лучше уехать?

– Уехать? Куда?

– Ну, хотя бы к Шепетисам. Ненадолго...

– А отец?

– ...Я обещала ему навещать Ивана Матвеевича. – Верещак стояла, отвернувшись к окну. – Мы договорились, что Юра уедет на несколько дней в Ригу к знакомым, у которых мы останавливались этим летом, что он переждет там неделю, а я позвоню, если его будут искать...

– Почему вы не сообщили ему о смерти отца? – спросил я.

– Не смогла. – Оля вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Откладывала со дня на день.

Я поднялся со стула. За мной встал Логвинов.

– А теперь, с вашего разрешения, мы пригласим понятых и оформим изъятие чемодана, который оставил Юра. Он у вас дома?

Она утвердительно кивнула и показала на дверь в соседнюю комнату.

6

«Универсам», мимо которого мы проезжали на обратном пути, уже излучал ровный электрический свет. На крыше рядом с синей неоновой вязью красными цифрами горели электронные часы. Они показывали 19.29. Время бежало быстрее, чем нам этого хотелось.

Был час «пик». Сорок минут понадобилось нам, чтобы попасть в другой конец города. Автомашина остановилась в тупике неподалеку от железнодорожного переезда. Шофер заглушил двигатель и погасил фары. Тупик погрузился в темноту. Логвинов зажег карманный фонарик, развернул схему и показал ее мне. Напрасный труд: я никогда не был силен в топографии и мало что понял в пересечениях линий, стрелок, кружочков и крестиков.

– Вот этим путем мы попадаем в дом, – сказал Логвинов, проводя пальцем извилистую кривую.

Я не решился подсказать более короткий, а для меня и более привычный путь через двор Корякина. Возможно, в их варианте не было такого высокого забора.

Мы молча вышли из машины и двинулись вдоль тротуара. У трансформаторной будки свернули. С трудом протиснулись через узкий проход между ней и стенкой какого-то склада, крадучись прошли чей-то двор и, пригнувшись, остановились в темном закутке, где пахло плесенью и прелыми листьями.

– Сюда, – Костя нащупал сухую необструганную доску, державшуюся на одном гвозде.

Он сдвинул ее в сторону и пропустил меня вперед. Щель показалась мне узковатой, но отступать было поздно. Послышался треск рвущейся ткани, и. оставив на ржавом гвозде солидный клок своего пиджака, я перебрался по другую сторону забора.

Беседка, в которой мы оказались, была расположена в дальнем углу сада. В фиолетовых сумерках кирпичный дом проступал мрачной черной тенью. Холодным слюдяным блеском отражался в оконных стеклах лунный свет.

Логвинов оттолкнулся от дерева и коротким броском пересек освещенное пространство между домом и беседкой. За ним последовал я. Прижимаясь к прохладной кирпичной стене, мы добрались до открытого окна кухни. Я взобрался на подоконник, спрыгнул вниз, на ощупь, пока глаза привыкали к темноте, стал пробираться к ванной комнате.

Скрипнула дверь. Стал различим огонек сигареты, и я уже более уверенно пошел на него.

– Сейчас включу свет, – предупредил кто-то.

Под высоким потолком загорелась тусклая пятнадцативаттная лампочка. На краю ванной сидел Сотниченко, а у двери стояли Логвинов и молоденький сержант в серой милицейской рубашке.

– Все готово. – Сотниченко протянул мне несколько сколотых скрепкой листков бумаги. – Почитаете?

«Заключение – это хорошо, – подумал я и потрогал дыру в пиджаке. – А вот за костюм жене отчитываться придется. Это факт».

– Ты когда научишься говорить по телефону? – спросил я у инспектора, чтобы подпортить настроение и ему. Но мое замечание не привело его в трепет.

– Да вы не беспокойтесь, Владимир Николаевич, – невозмутимо улыбнулся он. – Эксперты – народ беспокойный, но ни одна живая душа их не видела, будьте уверены.

Это было что-то новое. В следующий раз попробую спросить его об экспертах, может быть, тогда он пообещает с умом выбирать телефонные будки?

– Ладно, с тобой спорить... – Я махнул рукой. – Слушайте внимательно. Как договаривались, каждый действует автономно. Логвинов отвечает за прихожую и комнату Юрия. Сотниченко со своими людьми – за комнату профессора. Как с кухней?

– Порядок, – заверил сержант. – Черная штора на окне. Полная звуковая и светоизоляция.

– Понятых, врача, криминалиста – в кухню. Пусть ждут там. Я беру на себя комнату Елизаветы Максимовны. Все ясно?

– Ясно, – вполголоса ответили присутствующие.

– Теперь главное. Кто бы ни вошел – задерживать только по моему сигналу. Вы поставили дополнительный свет в прихожую? – спросил я у Сотниченко.

– Две пятисотваттные лампы. Включаются из вашей комнаты.

– Значит, сигнал – свет в прихожей, – закончил я. – Все свободны.

В ванной погас свет, а когда я снова зажег его, никого уже не было. Присев на край раковины, я взялся за заключение. Минут через десять сложил его пополам, сунул в карман своего рваного пиджака, щелкнул выключателем и вышел в прихожую. Пришлось подождать, пока глаза начали различать смутные плоскости стен. Вскоре я обнаружил торчащую из дверного проема голову Сотниченко, а в метре от себя – контур фигуры сержанта. Можно было идти на пост.

В комнате Елизаветы Максимовны я направился к старому плюшевому креслу, намереваясь устроиться в нем, но натолкнулся на чьи-то литые плечи.

– Это я, – сдавленным шепотом сказал владелец чугунного тела – инспектор Рябов. И привстал, чтобы уступить место.

Я усадил его обратно и, втайне удивляясь тому, как безошибочно работники уголовного розыска находят самые удобные позиции, опустился рядом на скатанный в толстый рулон ковер.

Сидели молча. «Это они тоже умеют, – подумал я. – Надо отдать им должное». Ни звука, ни единого шороха не раздавалось в доме. Потекли минуты, бесконечно длинные, безразмерные минуты ожидания.

Когда-то, много лет назад, я начинал с оперативной работы в уголовном розыске. В те годы комиссар милиции напутствовал меня: «Знаешь, как бывает на войне: есть наступление по всему фронту, а есть бои местного значения, за высоту, за улицу, за дом. И в том и в другом случае без твоего выстрела общая победа невозможна». Говорил он много, а запомнились почему-то эти слова. С них началась моя служба в милиции, понимание этой работы, как единственно приемлемой и необходимой для себя, появилось чувство того самого боя местного значения, который решает общую победу. Это прочно осело в памяти, осталось на всю жизнь.

...Смутная, неопределенная мысль тревожила меня. Я знал, что сегодняшняя, как и любая другая засада, – это ожидание, которое может прерваться сейчас, в эту самую минуту, а может длиться часами и сутками, ожидание, исход которого – или победа, или поражение. Пусть все. кто собрался сегодня здесь, в доме Вышемирских, беспрекословно верят в мой расчет, пусть сам я не сомневаюсь в успехе задуманной операции, пусть логические построения, подкрепленные ворохом доказательств, в том числе и вещественных, выглядят безупречными – там, в самом далеком уголке сознания, притаилась мысль: все, что можно было сделать, уже сделано и остается только ждать... Для всех остальных участников операции засада – лишь эпизод из длинной цепочки подобных эпизодов, а для меня – это завершение дела, это ставка, это точка. И надо, чтобы точка легла на конец предложения, то есть туда, где ей положено быть. Иначе весь труд насмарку...

Я посмотрел на Рябова, и мне стало стыдно. «Нехорошо, Владимир Николаевич, нехорошо, – подумал я. – Выходит, для тебя результат важен, а для других нет? Забываешь, что для Рябова это тоже работа, наполненная смыслом. Что бы ты делал без него, без помощников, без огромного аппарата, предоставленного в твое распоряжение: криминалистов, медиков, коллег в других городах? А без своих соседей – слесаря этажом выше, инженера этажом ниже, что бы ты делал? Кто уполномочил тебя на эту работу, если не они? За кого ты ведешь этот самый бой местного значения, если не за будущих Щелкановых и Вышемирских, за свою дочь и за будущую дочь своей дочери?»

Рябов вытянул руку и неслышно постучал по светящемуся циферблату. Он не нервничал, он просто показывал время.

Глава 8

Суббота, 29 сентября

1

Бой курантов раздался неожиданно и оттого показался слишком громким. Заведенные много дней назад профессором, а может быть, его сыном, часы заметно отставали. По моим новые сутки начались уже семь минут назад.

Удары били по нервам, неслись по дому, обгоняя друг друга, эхом отдавались в каждом закоулке и медленно гасли, словно просачиваясь сквозь щели наружу. Наступившая затем тишина стала еще глубже и тревожнее.

С последним ударом в соседней комнате раздался звон бьющегося стекла.

«Окно!» Я выпрямился и, прижавшись к стене, замер у двери. «Только бы ребята не подкачали, – назойливо сверлила голову мысль, – только бы не подвели. Сейчас он выжидает... очищает оконную раму от осколков... снова выжидает». Я отчетливо представил себе комнату профессора, человека, стоящего по ту сторону окна, слабый лучик фонарика, проникающий с улицы. «Полез... спрыгнул с подоконника... идет к двери...».

Желтое пятно света, не воображаемое, реальное, скользнуло в прихожую, запрыгало по стенам и полу. Крадущиеся шаги, и в трех метрах от меня возник сгусток тьмы – человек. Осторожной походкой он двинулся вперед, остановился и выключил фонарь. Прихожая снова погрузилась во мрак. Послышались шорохи, возня, прерывистое дыхание.

Я выждал еще две минуты и нажал на включатель.

Посреди прихожей стоял научный сотрудник музея изобразительных искусств Маркин. Одной рукой прижав к себе рамы с пожелтевшими гравюрами, он болезненно щурился на мощные, закрепленные на штативах лампы, а в другой держал нож, которым за минуту до этого перерезал бечеву с подрамников.

– Бросьте нож, – сказал я.

В ту же секунду он вслепую кинулся к комнате профессора, наткнулся на Сотниченко, бросил рамы на пол, ринулся в нашу сторону. На какое-то мгновение я увидел, как блеснуло в его руке короткое лезвие. В следующую секунду он уже кружил по прихожей, бормоча что-то невнятное, взвизгивая, как пес, которому прищемили лапу, а рядом со мной, держась за бок, удивленно рассматривал залитые кровью руки инспектор Рябов. Все произошло так быстро и неожиданно, что я не сразу понял, что с ним...

2

Рана была неглубокой и не очень опасной, но крови потеряно порядочно, были задеты мягкие ткани, богатые кровеносными сосудами.

– Жить будет, – успокоил врач.

Рябова уложили на носилки. Он слабо улыбнулся нам, и его понесли к машине.

Мы вернулись в комнату Елизаветы Максимовны, где под охраной сидел Маркин. Увидев меня, он вскочил с кресла:

– Что же это, Владимир Николаевич! Как же!.. Это, знаете ли, некрасиво... Зачем?.. Мы интеллигентные люди... – Он протянул ко мне руки, зажатые в наручники, и завопил что есть мочи: – Отпустите меня!! Христом-богом прошу, отпустите! Я не хотел... Я этим ножом карандаши чинил! Отпустите!!

Не могу сказать почему, но злость на Маркина у меня прошла. Усталость заглушила все чувства. Скорее всего это была реакция на события последних часов, на ожидание, на ранение Рябова. Я как бы начал жить в двух измерениях. В одном был Маркин, дело Вышемирских, обязанность довести его до конца, и здесь я чувствовал себя беспомощным и почти безразличным. В другом – мои друзья, помощники и, конечно, Рябов. Я старался вспомнить, когда и при каких обстоятельствах мы с ним встречались: помню, здоровались при встречах, справлялись о делах, как-то сидели рядом на районной партконференции, еще был приказ по управлению с благодарностью Рябову за отвагу, проявленную при задержании опасного преступника, а вот есть ли у него семья, дети, сколько ему лет – не помнил, не знал. «Почему же получается так, – думал я, – что мне известна подноготная десятков подонков, пьяниц, убийц? Почему о Маркине и Зотове я знаю больше, чем о своем товарище? Почему так?»

– Это недоразумение! – истерично продолжал Маркин. – Я не думал никого ранить... не хотел... Оказался здесь случайно... Это ошибка... Я хотел взять что-нибудь на память. – Мысль показалась ему спасительной, и он ухватился за нее. – Да-да, хотел взять какой-нибудь пустячок... Вы же в курсе, мы с Иваном Матвеевичем были друзьями, много лет знали друг друга. Я вам рассказывал, Владимир Николаевич. И супругу его, покойную Елизавету Максимовну, тоже знал...

Можно себе представить, чем он закончит речь в собственную защиту!

– Не паясничайте, Олег Станиславович, – прервал его я. – Нам известно, зачем вы явились сюда.

Он осекся и, склонив голову набок, напряженно ждал, что я скажу.

– Ваша племянница сообщила много интересного и о вашей записке и о той первой копии, которую снял для вас два года назад Юрий Вышемирский...

– Стерва! Стерва! – взвыл Маркин и затопал ногами. – Грязная тварь! Неблагодарное животное! Дрянь! Дрянь! Дрянь!

У этого брызжущего слюной, дрожавшего от бессильной ярости существа не осталось ничего общего с тем благообразным живым старичком, которого недавно я встретил в вестибюле музея. Даже аккуратная, с густой проседью бородка сейчас агрессивно топорщилась, как иголки на спине ехидны, а глаза за стеклами очков источали одну только злобу.

Маркин разошелся не на шутку. Пришлось остановить поток оскорблений.

– Поберегите эмоции, вы еще успеете выяснить отношения с племянницей, – сказал я, и он замер, снова свесив голову набок. – Что же касается пустячка, как вы, Олег Станиславович, не совсем удачно выразились, то актом экспертизы установлено, что олеографии, которые вы пытались украсть, относятся к прошлому веку, а автор их – Гюстав Доре, известный французский рисовальщик девятнадцатого века.

– Я не знал, не знал... – встрепенулся он.

– Позвольте вам не поверить. – Я взял протянутый Логвиновым лист серой бумаги. – Вот заключение, подписанное вами двадцать лет назад. Вы осматривали коллекцию и собственноручно составили этот документ. В нем работы Доре вообще не упоминаются. Между тем в любом музее для них всегда найдется самое почетное место.

– Под этим документом есть и другие подписи, – огрызнулся Маркин.

– Правильно. Коробейникова и ныне покойного Шустова. С Коробейниковым ясно: вы взяли на себя заботы по осмотру и оценке картин, и он, полностью доверяя вам, не видев коллекции, зная ее только с ваших слов, заочно подписал акт. А Шустова убедили две ваши подписи.

– Откуда вы знаете?

– Коробейников сам сообщил нам это.

– Черт бы побрал этого идиота! – Маркин почти без сил опустился в кресло. Он явно сдавал позиции. – Видели они коллекцию или нет – не вижу особой разницы. Я добросовестно определил подлинность картин, рисунков и акварелей...

– Разница есть, – возразил я. – Вы не включили в список гравюры Доре. Потому что ни Елизавета Максимовна, ни тем более Иван Матвеевич и Юрий не подозревали, что всегда стоявшие особняком от коллекции гравюры относятся к прошлому веку. Еще тогда, двадцать лет назад, у вас уже была мысль поживиться за счет коллекции Вышемирских.

– Вышемирских, Вышемирских! – передразнил меня Маркин. – Это коллекция Сомова! В крайнем случае его дочери! Но никак не Вышемирских!

В этих словах было столько неприкрытой злобы, что я невольно подумал о том, как долго, должно быть, она копилась в нем.

– Этот проходимец, баловень судьбы женился на Лизе, на девушке моей мечты, на девушке, отец которой предрекал и одобрял наш союз. Перед смертью он лично мне говорил, что спокоен, пока рядом с Лизой нахожусь я. Но тут явился Вышемирский, и все пропало. Он заморочил ей голову, стал ее мужем, стал отцом ее ребенка. А я? Мне досталась роль друга семьи! Мало того, в один прекрасный день он соизволил сделать мне замечание, что я слишком часто бываю у них дома. У них! Вы слышите?!. Я терпел, молча терпел. Потом он стал хозяином коллекции. По какому праву? По праву мужа? Он ни черта не понимал в живописи. Самонадеянный осел! Книжный червь! Для него коллекция была и осталась кучей хлама! Он держал ее как память, только и всего! А я? Я, знавший каждое полотно чуть ли не с детства, знавший каждый мазок на картинах, знавший их подлинную ценность, – я снова был на вторых ролях! Это вы называете справедливостью?! – Маркин яростно вскинул голову. – Этот человек испортил мне жизнь, искалечил меня, разрушил все надежды и планы, из-за него я стал никчемным, жалким, одиноким стариком. Я ненавижу его! Не он, а я должен был стать мужем Лизы, и коллекция по справедливости моя! Моя! Вышемирский и после смерти остался моим должником. Да, я пришел, чтобы забрать то, что должно принадлежать мне! Пусть не по закону, по совести!

– И что же подсказала вам ваша совесть? – спросил я.

– Я положил на эту коллекцию всю свою жизнь и имею на нее право!

– И потому вы заставили Юрия делать это? – Я откинул крышку чемодана, изъятого у Верещак, и одну за другой стал вытаскивать картины. – Собрание подделок – вот результат вашей деятельности.

– Моей? – оживился Маркин. – Вы уверены? Только ли моей? И вообще моей ли? Я, знаете ли, и кисти-то в руках никогда не держал. Позволительно ли мне будет в данной ситуации задать один вопрос? – Голос его окреп, в нем появились даже саркастические нотки. – Вы здесь, Владимир Николаевич, простите, чем занимаетесь? Охраной художественных ценностей или обстоятельствами смерти профессора Вышемирского? Если вторым, то какое ко всему этому имею отношение я? Вам не меня, старика, ловить надо, а этого негодяя – дружка моей племянницы – Юрия Вышемирского. Подделки – дело его рук. Два года он писал их, чтобы незаметно подменить подлинными и распродать их частным коллекционерам. Я не удивлюсь, если выяснится, что и родного отца убил именно он...

Кого-то напоминал мне Маркин? Что-то в нем было от Мендозова, и от Зотова, и от племянницы. Или они были чем-то похожи на него? Не разберешь.

– Подлинники предназначались не частным коллекционерам, а вам, Олег Станиславович, – сказал я. – Началось это действительно два года назад. Вы знали, что Вьгшемирский-младший влюблен в вашу племянницу, встречается с ней, но не обращали на это никакого внимания. Но однажды от Риты вам стало известно, что Юрий занимается живописью, и вы решили воспользоваться этим. Когда пришла вам в голову эта мысль? Может быть, во время ежегодного посещения кладбища, куда вы ходили на могилу Елизаветы Максимовны с букетом желтых роз? Ведь вы, Олег Станиславович, любили ее, продолжаете любить до сих пор. Почему же, хотя бы в память о ней, вы не пожалели Юрия, а вместо этого играли на его слабостях, ломали парню жизнь?

– Жалеть этого безвольного подонка! – воскликнул Маркин. – Да я всегда презирал его!

– Он слабовольный человек, вы правы, но не подонок, – возразил я. – Подонком хотели сделать его вы и Зотов, которого вы не знаете, но на которого удивительно похожи. Вспомните, как через Риту вы заказали ему первую репродукцию. Устроили, так сказать, эксперимент. Вы знали, что профессор не сможет обнаружить подмены подлинников копиями. Кому же удобней и безопасней сделать это, если не сыну. Оставалось убедиться в способностях Юрия как художника и переманить его на свою сторону, сделать его сообщником. Зная запросы своей племянницы, зная от нее о его материальных затруднениях, вы не сомневались, что Юрий клюнет на деньги. И он, казалось, клюнул. Не думаю, что вам легко было уговорить его на первый шаг.

– Это не ваша забота, – пробурчал Маркин.

– Вы были щедры. Убедившись, что он одаренный художник, вы поняли, что игра стоит свеч. Заплатили пять тысяч рублей. – Я подошел к стене и показал на одну из картин. – Это та самая копия. «Зима в деревне» Коровина. Единственная здесь копия, – это установлено сегодня специалистами. Подлинник находится у вас дома. Им-то вы и шантажировали Юрия, дали ему понять, что деньги заплачены недаром, что их надо отработать, что речь идет не об одной картине, а о всей коллекции. Юрий и рад был порвать с вами, но часть денег он растратил на поездки в Крым и Сочи. Денег требовала Рита, денег требовал Зотов, а обратиться за помощью ему было не к кому. Юрий нашел отговорку. Он обещал, что передаст всю коллекцию сразу, как только полностью скопирует ее. Вы верили, но и проверяли. Время от времени, посещая профессора, смотрели копии, которые делал Юрий. Шло время. Вышемирский поссорился с Ритой, стал встречаться с другой девушкой, все реже и неохотней возвращался к разговору о картинах, устроился на работу. Наверное, вы терпели бы и дальше, не деньги интересовали вас и даже не коллекция. Вы мстили, вам была приятна мысль, что сын профессора Вышемирского – вашего заклятого врага – втянут в грязную историю. Вы пользовались тем, что отец с сыном не находили общего языка, и это тоже радовало вас. Но вот две недели назад Иван Матвеевич неожиданно завел разговор о передаче коллекции в дар музею. Вы вынуждены были обещать ему собрать комиссию для осмотра картин. Долго тянуть было не в вашей власти. Проходит неделя, начинается другая. Вы ищете возможности переговорить с Юрием, но он избегает встречи, не отвечает на телефонные звонки. Идти лишний раз к профессору вы опасаетесь и посылаете к Юрию племянницу с запиской, в которой угрожаете ему разоблачением...

Маркин нетерпеливо заерзал в кресле.

– Меня, знаете ли, не интересуют переживания этого подонка...

– Хорошо, перейдем к вам, – сказал я. – Узнав от меня о смерти профессора и об отъезде Юрия, вы уверовали, что находитесь вне подозрений. Вас, как магнитом, тянуло сода, в этот дом. Кроме всего прочего, гравюры, которые не числятся в заключении, оставлять опасно. Вы ищете выхода из создавшегося положения, вам страшно, но и необходимо проникнуть в дом. И тогда вы разыскиваете Леонида Осиповича Головню. Вы решили, что бывший уголовник – самая подходящая кандидатура для исполнения вашего плана. Но сторож парка оказался честнее, чем вы предполагали. Он отказался.

При упоминании о Головне Маркин еще ниже опустил голову и больше не шевелился.

– Мы знали, что вы придете. Сегодня был крайний срок. В субботу должна была начать работу комиссия, в состав которой входили и вы, Олег Станиславович...

3

Автомашина, в которую следом за сгорбившимся Маркиным сели два сотрудника уголовного розыска, урча тронулась с места. На повороте последний раз вспыхнули ее фары, и снова стало темно.

Я стоял на веранде и смотрел в небо. Оно было глубоким, почти черным, похожим на обитый бархатом купол с блестками из фольги. Во всяком случае, так мне казалось.

– Самое время послушать пленку, – прервал молчание Сотниченко. – Как вы, Владимир Николаевич, не возражаете?

Мы вошли в дом.

Сотниченко включил магнитофон в сеть и начал заправлять пленку. Логвинов, заложив ногу за ногу, сидел у письменного стола и нетерпеливо барабанил пальцами по колену. Я знал, что его беспокоит: он был женат всего месяц, а опыт показывает, что женам требуется гораздо больший срок, чтобы привыкнуть к тому, что принято называть ненормированным рабочим днем. Я понимал и сочувствовал ему, но помочь ничем не мог: если предложу идти – он кровно обидится и будет прав.

– Готово, – сказал Сотниченко.

– Подожди, – попросил я. – Прежде попробуем вкратце восстановить события того дня. Начинай, Костя, – обратился я к Логвинову.

– Попробуем, – он перестал выбивать дробь, сложил руки на груди. – Значит, так. Утром, после того, как ушел Юрий, профессор остался один. Спустя некоторое время к нему зашел Корякин. Иван Матвеевич чувствовал себя неважно, их разговор продолжался недолго. Около двенадцати позвонил Черпаков. Договорились встретиться в половине шестого. Чуть позже к Вышемирскому пришла Оля. После встречи с ней он наверняка с нетерпением ждал сына, чтобы переговорить с ним об Оле и о ребенке, которого та ждет... Пожалуй, все.

– Примерно в половине пятого, до того как начался дождь, домой вернулся Юрий, – дополнил Сотниченко. – Следом за ним пришла Елецкая.

– Теперь включай, – скомандовал я, и Сотниченко нажал на белую клавишу.

4

– Итак, вопрос первый, – услышали мы голос Вышемирского. – Редакция журнала «Вопросы литературы» интересуется моим мнением об авангардистских течениях в литературе двадцатых годов. – С легким шипением прокручивалась пленка. – Ну, во-первых, так называемый авангард никогда не был явлением единым и целостным. Его представляли писатели, полярно противоположные по духу. С одной стороны, декадентствующие индивидуалисты, с другой – коллективисты и истинные новаторы. В основе творчества первых лежит анархо-индивидуалистическая идеология, в основе творчества вторых – использование позитивных ценностей, накопленных веками человеческого развития... – Последовало молчание. – Суховато получается. Придется отредактировать на бумаге... – Перелистав страницы книги, Вышемирский продолжил: – Показательна в этом смысле творческая судьба Маяковского, Элюара и судьбы их литературных спутников Крученых, Бурлюка, Бретона. Выход первых за пределы футуризма, сюрреализма и литературная деградация вторых, оставшихся в кругу своих псевдоноваций, представляется закономерной. Подлинные художники никогда не разрывали форму и содержание, они стремились к диалектическому единству...

На веранде послышались шаги.

– Это ты, Юра? – громко спросил Вышемирский.

– Я, – донесся из прихожей голос сына.

– Зайди ко мне...

Стукнула входная дверь, раздались приглушенные голоса, затем приближающиеся шаги.

– Ты не один?

– Это не к тебе... – Голос Юрия стал громче, очевидно, он подошел ближе. – Мне надо поговорить с тобой... Срочно.

– Вот как? Представь, мне тоже, и тоже срочно... Я хочу знать, до каких пор ты будешь доставлять мне неприятности? До каких пор прикажешь терпеть твои выходки?!

– Выходки? – не понял Юрий.

– Да, выходки! – резко сказал Вышемирский. – Сколько я помню, ты не дал мне ни минуты радости... Неужели у тебя нет ни капли жалости к отцу? Хорошо, не к отцу, просто к больному, старому человеку! Посмотри на себя, на кого ты похож: волосы растрепаны, рубашка расстегнута, от тебя за версту разит вином... Я мечтал видеть тебя сильным, умным, самостоятельным... Сколько раз я просил тебя: веди себя прилично, не забывай, чей ты сын. И что же? Ты так и живешь недоучкой, а теперь вместо глупостей начал совершать подлости! Мне стыдно за тебя! Остановись, пока не поздно, стань наконец нормальным человеком! Неужели это непосильная задача?!

– Хватит! – выкрикнул Юрий. – Я пришел не для того, чтобы выслушивать твои нотации! – Он сделал паузу и заговорил тише: – Я пришел за помощью... Постарайся понять меня...

– Понять? – Вышемирский. судя по тону, был возмущен. – Ты хочешь понимания?! Я не могу и не хочу понимать человека, который заставляет плакать девушку, которая ждет от него ребенка. О каком понимании ты просишь, негодяй?!

– Ребенка? Какого ребенка?! Тебе Оля сказала, да? Она была у тебя?!

– ...Кто-то стоит в прихожей. Посмотри, кто там...

– Ты скоро, Юра? – Это был голос Елецкой.

– Какого черта! – закричал Юрий. – Убирайся отсюда! Жди в моей комнате. – Он обратился к отцу: – Папа, я не могу тебе сейчас всего объяснить... У меня совсем нет времени... Потом я тебе все расскажу...

– У тебя нет времени, – без всякого выражения повторил за ним Вышемирский.

– Да пойми ты, наконец... меня преследуют... мне угрожают! Я запутался, помоги мне! Прошу тебя!..

– Что тебе нужно? Говори и оставь меня в покое...

– ...Мне нужны деньги. Извини, папа, но мне не к кому больше обратиться...

– Возьми, – тихо сказал Вышемирский. – Возьми и уходи. Я не хочу тебя видеть...

– Но ты должен меня понять... Я никогда и ни о чем не просил тебя. И сейчас прошу не подачки, а помощи...

– Тебе нужны деньги – возьми их, – повторил Иван Матвеевич.

Юрий заходил по комнате.

– Ты снова не хочешь понять меня... Вспомни, когда мы остались вдвоем. Мне было тринадцать. Ты помнишь, как я приставал к тебе с вопросами, со своими детскими проблемами... Тогда мне нужна была твоя поддержка, твой совет, твое сочувствие. Я нуждался в тебе, папа. Что ты сделал тогда для меня? Ты был занят работой, поглощен своими делами... А я оставался один, совсем один. Почему ты не научил меня отличать добро от зла, почему не подсказал тогда, что выбор делается не однажды, не сразу, а на каждом шагу, что воздержание от выбора тоже выбор... Тебя это не интересовало... Ты думал, мне достаточно дышать одним воздухом с тобой, чтобы избежать ошибок, думал, что те абстрактные добродетели, которые ты стремился привить мне с детства, могут помочь? «Приходи домой вовремя, веди себя прилично, будь серьезней». Разве этого я ждал? Разве с этим надо было начинать жизнь? Я делал ошибки, я пытался исправлять их сам, без твоей помощи... Это не всегда удавалось, не удалось и сейчас... Сколько раз в трудные минуты я мысленно обращался к тебе, папа, но, кроме «веди себя прилично», ничего вспомнить не мог.

Голос Юрия дрожал от волнения.

– Я любил, папа, но ты не знал этого, я вырос – ты этого даже не заметил. Ты был рядом, но между нами все время существовал барьер, через который мы не слышали друг друга... Я не виню тебя... просто то место, которое должен был занимать ты, заняли другие люди. Они толкнули меня на подлость... Я продал картину, слышишь, продал... Два года, вместо того чтобы заниматься настоящим делом, я копировал коллекцию, копировал, чтобы отдать подлинники подлецу. Ты его знаешь – это Маркин... Сейчас у меня есть девушка, есть работа, которую я люблю, есть друзья, но там, за дверью, ждут, чтобы я расплатился за свои ошибки... Мне надо отдать долг, пойми, и я не могу обойтись без тебя, без твоей помощи...

– Иди, – прошептал Иван Матвеевич.

– Тебе плохо, отец?

– Иди, сынок, – повторил Вышемирский. – Иди, все будет нормально...

– Мне стыдно просить у тебя деньги, но другого выхода нет...

– Я понимаю... Возьми там, на полке...

По звукам можно было догадаться, что Юрий сдвинул стул, влез на него и потянулся к коробке.

– ...Я люблю эту девушку. И хорошо, что у нас будет ребенок...

Вниз посыпались книги.

– ...Я скоро вернусь. Спасибо, папа...

Утихли шаги Юрия.

Наступила тишина. И только прислушавшись, можно было различить неровное дыхание профессора. Вскоре оно тоже стихло...

5

Мы молча вышли на веранду.

Небо на востоке поблекло, стало похожим на театральный задник, подсвеченный голубым прожектором. Звезды исчезли. Из глубины заброшенного сада раздавались первые робкие голоса птиц.

Я посмотрел на свисающие с яблоневой ветки качели, и мне показалось, что за секунду до этого кто-то, кого я хорошо знаю, встал с них и ушел. Ушел, не выслушав меня, хотя мне было что ему сказать.

Content

Оганесов Николай Сергеевич Мальчик на качелях

Николай Оганесов Мальчик на качелях Повесть

Глава 1 Понедельник, 24 сентября

Глава 2 Вторник, 25 сентября

Глава 3 Вторник, 25 сентября (продолжение)

Глава 4 Среда, 26 сентября

Глава 5 Среда, 26 сентября (продолжение)

Глава 6 Четверг, 28 сентября

Глава 7 Пятница, 28 сентября

Глава 8 Суббота, 29 сентября