Антон Евтушенко

Покидая Вавилон

Глава 1

Нет веры политикам, синоптикам и маклерам. В этой незыблемой, непоколебимой фразе, честно слизанной с отцовских дневников, Доменико убеждался ежедневно. И если с ложью политиков и маклеров приходилось мириться в силу убеждений, что, мол, одних портит власть, а других – деньги, то третьих, откровенно говоря, не оправдывало ничто.

Брезгливо морщась, Доменико Джованни осторожно тронул носком лакового туфля свежее зеркало лужи, вмешавшее прозрачное, словно гигантский аквариум, здание аэропорта вместе с буквами голубого неона "Киiв" и безразличной серой эмалью низкого неба. Овал заволновался, заходил бурунами, словно расстроенный телеприёмник, потерял фокус и цвет и окончательно захлебнулся мелкой рябью помех. Противная морось в отместку переросла в осенний дождь. «Ну вот», – рассердился Доменико, припоминая, как ещё пару часов назад перед вылетом в Загребе он проверял прогноз погоды на предстоящий день в украинской столице. Дожди шли стороной – и зонт сегодня лишний спутник для краткого свидания с городом. От дождя у Доменико портилась причёска – его шикарные завитки свисали вниз упрямыми неподатливыми пасмами. Смоляные, завитые в пружины и зализанные назад волосы, массивные ляжки и демоническая страсть в глазах достались Доменико от отца Аурелио Джованни, уроженца Лидо-ди-Йезоло. Знающий себе цену итальянец сокрушённо кивал головой, когда кто-то пенял на его недостатки. И как любой другой итальянец, никакую критику он не воспринимал достаточно всерьёз, чтобы перевоспитаться. Правда одна: французов Аурелио недолюбливал. Уж очень спесивы, разорялся он, эти потомки древних галлов. Свысока глядят на заальпийских соседей, заполонили рынок третьесортным вином, которое ни один итальянец в здравом уме пить не станет. Вот тут-то Аурелио кривил душой. Итальянские рестораны охотно брали французские сорта, отчего Джованни, владелец винных погребов, терпел солидные убытки. Не чувствуя потребности менять свои привычки, виноторговец шёл наперекор судьбе и часто совершал поступки, о которых впоследствии сожалел. Сожаление без покаяния было ещё одной чертой строптивого макаронника. По общему мнению тех же французов, всякий итальянец – это шумный, нервный, пройдошистый тип, чей ум и природная изобретательность опорочены изнеженностью, излишним празднолюбием и необъятной ленью.

Из стремления не сколько спасти свой бизнес – это здорово попахивало нешуточными вложениями, – а больше из желания насолить конкурентам, Джованни заключал заведомо невыгодные контракты с рестораторами Илирска-Бистрицы, в местечке на границе Хорватии и Словении, на поставку вин. Обязательные в этом случае деловые встречи, как правило, выливались в шумные бардальеро с обилием вина и молодых хорваток, про которых говорят, кровь с молоком. Эта гремучая смесь разжигала в Аурелио кипучую страсть пленительного ловеласа, и тогда любые границы переставали быть помехой.

Доменико мог гордиться итальянской кровью, струившейся в его жилах. Но он часто замалчивал о хорватских корнях. Свою мать Дубравку Йованич Доменико помнил смутно. Всё что осталось от неё – язык и имя, которыми она наградила сына, вопреки желанию мужа. Доменико мог гордиться итальянской кровью, которой в нём наполовину. Но он часто замалчивал о разорении фирмы Джованни, о несостоятельности отца как семьянина, о его частых попойках, переросших с годами в тяжелую неизлечимую зависимость. Метис по крови, Доменико не любил распространяться о своем происхождении. Характерные черты внешности играли на руку и выдавали в нём исключительного итальянца без изъяна и претензии на родословную. Лицо, опалённое южным солнцем, наполовину закрывали бакенбарды и густая чёрная борода, стриженная коротко. Широкий от рождения лоб к тридцати пяти успел покрыться сеткой продольных морщинок и двумя глубокими лобно-носовыми складками, придающими Доменико вид брутального щёголя, впрочем, не без шарма. Лицо его внушало почтение, но не страх. Одетый в твидовый костюм-тройку и лёгкий осенний плащ цвета сухой глины, он скрипел каблуками новых лакированных туфлей, ещё хранящих запах родной мануфактуры. Озираясь по сторонам, он вовсю бранил прихоти небесной канцелярии.

– Шановний, таксi треба? – Поигрывая брелоком с ключами, к Доменико подошёл низкорослый мужичонка с толстою шеей и мясистым, красным, как морковь, лицом. Одет он был простовато: в кожаную куртейку, надетую поверх обвисшего, ручной вязки, свитера и синих джинсов, затёртых чуть выше колена до дыр. – Sir, you need a taxi? – с жутким акцентом уточнил он, прочитав в глазах приезжего недоумение.

– Сколько? – вежливо и почти без акцента уточнил клиент.

– О, как! – восхитился таксист. – По-русски, стало быть, фигачишь? – Он любезно указал в сторону припаркованного невдалеке жёлто-песочного "ниссана" с фирменными шашечками на дверцах. – Договоримся, хлопец. Договоримся! Где твой багаж?

– Нет багажа, – простодушно ответил Доменико и плюхнулся на заднее сиденье таксомотора.

– Панас, – посчитал нужным представиться водитель такси, с интересом разглядывая клиента через зеркало заднего обзора. Автомобиль, повизгивая покрышками на поворотах, вырулил из зоны парковки и уже через пару минут они влились в плотный поток машин на Воздухофлотском проспекте.

– Хорошо, я запомню, – пообещал Доменико.

– А откуда родом? – Очевидно, беседа уже была включена в перечень услуг, потому Панас не собирался так легко сдаваться.

Доменико вздохнул. «Откуда родом?» – для итальянца больше, чем вопрос. Услышав его, тот не смутится, не станет мямлить. Итальянец точно знает, откуда родом, оттого повсюду таскает с собой малую родину – в диалектах и сплетнях, в обычаях и привычках. Любой итальянец скажет вам, происхождение человека тесно связано с понятием "campanilismo" – взгляд со своей колокольни, верность своим пенатам, лучше которых не сыскать во всём мире. Но с этим-то как раз и была загвоздка.

– Из Хорватии, – сказал Доменико и почувствовал, как ему только что наступили на любимый мозоль.

– На хорвата не тянешь, – усомнился Панас. – На итальянца похож, ей Богу!

– Так оно и есть. Но родился в Хорватии.

– А по-русски где так научился, а?

– Там же, в Хорватии, – пояснил Доменико. – Русских везде много.

– Твоя правда! – кивнул Панас. – Вот плюнь и обязательно попадёшь в русского. Задолбал уже большой брат со своими народными массами! Думаешь чего, украинский народ майданит уже вторую неделю, а? Потому что достало путинское быдло, понимаешь, до-ста-ло! Вот оно уже где! – И Панас постучал ребром ладони по выпирающему кадыку.

– Я вне политики! – сухо отрезал Доменико, отсекая всякие разговоры на эту тему.

– Да какой ты к чёрту тогда итальянец, если вне политики? – удивился Панас. – Один ваш Берлускони чего стоит!

– Мода на скандалы вокруг премьера сошла на нет, едва бедолага угодил в тюрьму, – ответил пассажир.

– Он получил своё! – довольно кивнул таксист и зло надавил на клаксон. – Ну, придурок, ну куда, спрашивается, лезешь-то поперёк батьки в пекло? – Он резко выкрутил баранку влево и сложным манёвром обогнул нерадивого водителя, ставшего на пути таксиста. – Нарожали, бля, инвалидов!

Доменико пропустил мимо ушей длинный нелитературный слог Панаса. Он отвернулся и утонул в пейзаже, что рисовал город в узорах дождя. «А послезавтра зима», – тоскливо подумалось ему. Он отвернул лацкан пиджака, за которым обнаружился карман. Кончиками пальцев – среднего и указательного – выудил оттуда электронную сигарету и без удовольствия стал вдыхать водяные пары, насыщенные никотином.

– Но как с этим жить? Как, я спрашиваю, таким уродам вообще доверяют машины? – возмутился таксист. Он снова стрельнул взглядом в зеркало заднего вида и ухватился за новую тему: – Ты гляди, придумают же цацек! А чё, покурить обыкновенную папироску уж и не судьба? – И он любезно протянул пассажиру початую пачку сигарет.

– Спасибо, я бросаю!

– Ага, ну-ну! – кивнул Панас и зубами вытащил из пачки белый цилиндрик. Щелкнул прикуривателем и запыхтел вовсю сигаретой.

Доменико вдохнул сладкий табачный дым и гневно стрельнул взглядом на водителя. Тот, впрочем, был занят дорогой и не обратил на это никакого внимания. Доменико убрал бесполезную имитацию обратно в карман и пальцами помассировал виски.

Вспыльчивость итальянцев, жителей Аппенин, людей по темпераменту неспокойных, энергичных, переменчивых в настроении и эмоциях, широко известна за пределами самой Италии. Сейчас Доменико сдерживала разве что его динарская кровь и слова отца, часто любившего повторять: «Paesi che vai, usanze che trovi» – в странах, куда придёшь, поступай по обычаям, которые найдёшь. Дубравка обычно после этих слов расстраивалась: в них она видела свою истину, внятно толковавшую о том, отчего отец всё же женился на ней, будучи обручённым с другой. Тогда она уже носила под сердцем Доменико.

Аурелио, вообще, любил мешать житейскую мудрость с вином. Вливая одно, он тут же изливал другое. В такие минуты он позволял себе откровенности, на которые вряд ли решился, будучи трезвым. Всё чаще в его словах сквозила неприязнь к взрослеющему сыну, который своим характером напоминал мать, и это больно ранило самолюбивого отца. «У итальянцев бытует шутливая поговорка о самих себе, – говорил Аурелио заплетающимся языком после пары-тройки стаканчиков граппы, – «Если нам связать руки за спиной, то мы не сможем говорить». После этого он принимался ржать, как безумный; некрасивый, омерзительный смех: изо рта летела слюна, колыхался в волнах жира голый волосатый живот. Потом неожиданно замолкал и очень грустным голосом присовокуплял, обращаясь к Доменико: «А ты – сможешь…»

– Я попрошу всё же не курить! – выдавил Доменико с упором на частицу "не", выместив весь гнев на кнопке и вдавив её с такой силой, что пластик жалобно заскрипел, а боковое стекло поспешно ушло вниз, впустив в салон волны свежего воздуха.

– Ах, простите, Бога ради! – принялся искренне извиняться Панас, поспешно туша окурок в пепельнице. – Я когда начинаю говорить о москалях, сам не свой становлюсь. Зло так и берёт! – и он не без удовольствия вернулся к прежнему разговору: – Вот вы, к примеру, на Крещатик попросили. Я везу. А зачем вам туда? Я не спрашиваю. Я знаю…

– И зачем? – спросил Доменико.

– А чё тут гадать на кофейной гуще, когда всё, как Божий свет ясно. На Евромайдан посмотреть охота? Ну конечно. Сейчас в Европе только и разговоров, что об этом. Ладно Европа, так и русских распирает любопытство. Путин сделал предложение в духе дона Корлеоне, от которого отказаться невозможно. А Янукович главировал, главировал, да не выглавило… тьфу ты, – в сердцах сплюнул Панас, споткнувшись на переиначенной скороговорке, и для простоты пояснил: – Короче, обосрался.

– È sordo! Вы оглохли? – воскликнул Доменико, сражённый наповал не то наглостью, не то бестактностью визави, а может, и тем, и другим. – Я, кажется, ясно дал понять, что политикой не интересуюсь.

Панас обиженно замолчал и какое-то время крутил баранку молча. К воздуху, ворвавшемуся внутрь салона, примешался особый урбанистический аромат – это такси стало петлять по переулкам, объезжая особенно глухие заторы. Острая смесь выхлопных газов, бензина, пережаренного мяса, прелых тряпок, мочи и ещё чего-то жутко незнакомого, одинаково неприятного. Доменико был вынужден закрыть окно.

– И всё-таки, простите, что любопытствую, разве вы в Киеве по другим делам? – после длинной паузы осторожно осведомился таксист.

– Представьте себе!

– Ох, прямо гора с плеч, ей Богу, – облегчённо вздохнул таксист. – Верите – нет, за сегодня уже пятого иностранца везу на Майдан. Ну, вы шестой будете… Так, стало быть, по другим делам?

– Si, – коротко ответил тот.

На дороге снова возникла спорная ситуация. Панас резко дал по тормозам и наполовину вылез в окно, обкладывая лютыми матюгами гнилой рыдван, попытавшийся втиснуться со второстепенной на главную аккурат перед капотом "ниссана".

– Ну, это вообще уже! – Голова Панаса снова оказалась в салоне. – Так нельзя! Столько машин у всех, а водить никто не умеет.

– А долго ещё? – уточнил Доменико, с тоскою наблюдая поток машин, который полз едва быстрее спешащих мимо по тротуарам людей.

– Мы такие вопросы не любим! – парировал таксист. – Надо быстрее – езжайте на метро. Но такси надёжнее. Там впереди – катают асфальт. Метров шестьсот ещё бы продержаться, дальше – лучше. Так, вообще, город пустой. Говорю же: все на майдане.

– Майдан, майдан. Что за майдан?

– Майдан Незалежности, – пояснил Панас. – Значит Площадь Независимости. У нас тут, на секундочку, революция.

– Мне нет дела до вашей революции, – честно признался Доменико. – Я не предполагал, что у вас тут такое творится.

– Ну вот, – расстроился таксист. – А в Италии, наверно, пишут только о Саркази и Берлускони? На остальных пустых колонок, что ли, не остаётся?

– Нет мне дела до политиков, – напомнил Доменико. – А скандалов вокруг премьеров хватает везде. Взять хотя бы Иво Санадера[1]…

– Да какая разница! – махнул тот рукой. – Всё одно: Европа. Я перед вами, кстати, латыша подвозил. Капал мне на мозг битый час: бедная-бедная Латвия!

Была Европой в СССР, а теперь стала её задворками. Втирал мне что-то про государственные границы и суверенитет. Жаловался, значит, ни тяжёлой тебе, понимаешь, промышленности, ни станкостроения, ни ансамбля песни и пляски Прибалтийского военного округа. Зарплаты маленькие. Молодёжь дома не сидит – по "европам" шакалит. А фиг ли мне жаловаться, говорю. Радуйтесь, говорю, что когда спускаешься вниз, в частную жизнь, то всё меняется. Приходится говорить про европейскую провинцию. Да, провинцию, но европейскую. Главное достоинство которой в том, что русской вони там нет.

– А чем это русские вам так насолили?

– Я тебе скажу так, – Панас повернулся через плечо и прищурил глаз, внимательно изучая пассажи ра, словно пытался его в чём-то заподозрить или уличить. – Наиглавнейшая примета вонючего быдла из путинской подворотни – это святая уверенность в том, что все остальные люди такие же, как оно – путинское быдло! – Сзади протяжно засигналили и водителю пришлось вернуться к дороге. – Только другие, по их глубокому убеждению, – продолжил он, уже не оборачиваясь, – к тому же, ещё и нищеброды. У них нет ни нефтегаза, ни олимпийского, сука, золота, ни Григория Лепса, ни Елены Ваенги, ни духовных скреп. Одним словом, ни-че-го! При таком раскладе, единственное, что может защитить Украину от барино-холопской России – присоединение к Европе…

Неожиданно путь преградил чумазый рабочий в сигнальной жилетке ярко-оранжевого цвета. В руках он держал лопату, которой проворно загребал горячую смесь асфальта и гудрона из рядом стоящего асфальтоукладчика на выскобленное отбойными молотками дорожное полотно.

– Он не прав? – спросил Доменико.

– Кто? – не понял Панас.

– Ну, русский! Вы лучше, чем он?

– М-мм…?

– Чем вы отличаетесь от России? – искренне удивился Доменико. – Общими предками? Степенью независимости от политического строя? Или, может, менталитетом? Да вы даже дороги ремонтируете одинаково inefficiente… м-мм, как это сказать по-русски… неэффективно. Что изменится, когда вы станете частью Европы? Вы перестанете класть асфальт в дождь? Вряд ли. Что вам может дать Евросоюз, у которого своих проблем un carro e un piccolo carrello?

– Чего?

– Вагон и маленькая тележка! Так вы, кажется, говорите, когда этих самых проблем много?

– А-аа, – протянул Панас, утвердительно кивая головой. – Такси наконец, как и было обещано, вырвалось из плотного потока. Почувствовав свободу, двигатель взревел, и машина невзирая на ограничение скорости понеслась по полупустому бульвару Тараса Шевченко. – Деньги, понятное дело, в последнюю очередь, – согласился водитель. – Но, в первую очередь, защиту от дикого средневекового российского уклада. А дороги… ты не смотри… сегодня дождь не обещали – я сам прогноз слышал.

Джованни промолчал. Машина свернула с бульвара налево и подъехала к наземному вестибюлю станции метро. Над куполообразным зданием с водружённой над козырьком зелёной буквой "М" развевался сине-жёлтый флаг Украины.

– Мы на месте? – спросил он.

– Да. Станция метро «Крещатик».

– Евро берёте? – запоздало уточнил Доменико, раскрывая бумажник и с досадой обнаруживая, что забыл в аэропорту обменять гривны.

– Конечно! – засмеялся Панас. – Скоро только их, родимые, и будем брать!

– Сколько?

– Двадцать. Чаевые уже включены!

– Мне кажется, – сказал Доменико, протягивая смятую купюру, – вы либо ханжа, либо просто неискренни по отношению к самому себе.

– Чего? – не понял таксист. – Обидел ценой, что ли?

– Меня, как раз, нет! – сказал Доменико и выскочил из машины, уже в дверях добавил: – Вы ругаете русских на их же языке, говорите на нём, словно на родном, без акцента. Заправляетесь русским бензином и, уверен, за свои услуги охотно берёте российские рубли. Что же это, как не лицемерие?

Глава 2

Лев Робертович отщёлкнул крышку мобильного телефона и, наверно, в сотый раз убедился, что аппарат исправно видит сеть, а до назначенного делового свидания ещё остаётся немного времени. Телефон безмолвствовал. Хозяин покрутил его в руках, пытаясь хоть чем-то занять руки, но, уронив телефон на грязный асфальт, чертыхнулся, поднял трясущимися руками и вернул обратно в оттопыренный карман драпового пальто, даже не потрудившись обтереть испачканный грязью пластик. Хотелось курить, но сигарет не было – стрелять у прохожих Льву всегда казалось унизительным. Но ещё больше чем курить, хотелось пить, причём большими глотками и без закуски. Неважно что. Лишь бы это что-то содержало алкоголь. Тогда бы и руки перестали трястись, и едва сдерживаемое волнение сошло на нет. Поскрести мелочь по карманам, на чекушку, глядишь, и наберётся, но эти свои крамольные мысли Лев Робертович тут же поспешно оборвал – пить сейчас ни в коем разе, никак нельзя.

Время тянулось медленно. Припустил дождь, разогнав уличных торговцев газетами и жвачкой, заставил прохожих потянуться за зонтами. Лысеющая голова начала мёрзнуть, пришлось одолжить полиэтиленовый пакет у пригоршни семечек, ютившихся в кармане брюк, и нахлобучивать на голову. Несколько часов томительного ожидания вконец измотали Льва Робертовича – выглядел он теперь совсем неважно. Его одутловатое лицо, обильно поросшее трёхдневной щетиной, излучало беспокойство. Маленькие глазки, по-лисьему хитрые и по-волчьему злобные, внимательно ощупывали прохожих. Воспалённые от безумного напряжения, может, и от ветра, они постоянно слезились, отчего Лев попеременно оттирал их кулаком то левой, то правой руки.

Сегодня Лев Робертович очень боялся опоздать и появился у станции метро гораздо раньше назначенного часа. «Так спокойнее, – решил он, – да и Валя не заподозрит лишнего». Валентина Даниловна, супруга Льва Робертовича, действительно, не имела сегодня ни малейшего повода уличить мужа в странном поведении. Тот, как обычно это бывало по пятницам, собрал сумку с остатками книг домашней библиотеки Данилы Вениаминыча и, выпив перед дорогой стакан дешёвого растворимого кофе, буркнул что-то на прощание жене, отправился на книжный развал к Гаваньскому мосту. Дойдя до остановки троллейбуса, Лев, словно агент под прикрытием, внимательно осмотрелся по сторонам, рыская взглядом, нет ли "хвоста", и только после этого решительно зашагал прочь от остановки, к зияющему проёму метрополитена на другой стороне пешеходного перехода, где в благодушном расположении духа разрешил эскалатору поглотить себя.

Сойдя на станции "Крещатик" он снова испереживался и, попеременно оглядываясь по сторонам, выбрался наружу. Уже наверху неожиданно для самого себя сообразил, что по-прежнему крепко сжимает в руке тяжёлую сумку, набитую книгами. Тогда он запустил пальцы в торцевой карман сумки и извлёк на свет газетный свёрток, который спешно запихал под внутреннюю подкладку пальто. Книги же постигла печальная участь. Словно от важных улик, Лев скороспешно избавился от них у мусорного контейнера, тут же, возле станции метро. Забренчал телефон. Лев судорожно взглянул на дисплей, прижал телефон к уху.

– Алло? Слухаю! – Он замер, вслушиваясь в голос на том конце трубки. – Звичайно, в силi! – обрадовано крикнул он в ответ. – А ви де? Я щось не бачу… Рукою махаете? – Лев поднял глаза и обнаружил у киоска, шагах в пятнадцати от него самого, размахивающего руками человека. Больше не говоря ни слова, он отключился и, с трудом веря в происходящее, двинулся на ватных ногах к незнакомцу.

Незнакомец очень быстро обозначился в контурах. Перед Львом Робертовичем стоял Доменико Джованни.

– Извините, я немного задержался! – сказал Доменико и протянул Льву широкую ладонь. – Совсем беда с дорогами…

– Нiчого! Я радий, що ви всё ж таки приiхали, – со стеснением ответил тот, срывая с головы пакет, судорожно пихая в карман пальто. Он принял рукопожатие и энергично потряс руку Доменико.

– Как иначе? – удивился тот. – Уговор!

– Сумнівався до останнього! – честно признался Лев и спохватился: – Ви тут вперше? Може, куди зайдемо погрітись, заодно і обговоримо наше діло. Знаю поблизу одне славне містечко.

Но в глазах иностранца Лев Робертович вдруг усмотрел сомнение и настороженность.

– Не бійтеся! – украдкой шепнул он на ухо, словно боялся, что их могут подслушать. – Це близько. Розпивочний на Архітектора Городецького. Дві хвилини пехом. Там завжди людно! – заверил Лев и искренне добавил: – Дуже змерз я.

– Ладно! – сдался Доменико. – Я тоже не прочь очутиться где-нибудь в тёплом и уютном месте. Это ваша киевская погода совсем никуда не годится.

То, что Лев назвал распивочной, на деле оказалось солидным заведением с недвусмысленной вывеской "Warsteiner Pub". Иногда он наведывался сюда, в редких случаях сам, всё чаще с кем-то, кто мог щедро оплатить его счёт. Выпивка здесь была отменная, особенно пиво, но цены жутко кусались, отчего в иные дни, когда приятели мельчали на кошелёк, он сам звал их, но не в дорогой паб, а в рюмочную "Подмостки", что находилась аккурат под Гаваньским мостом. Его завсегдатаям не стоило заботиться о дресс-коде или фейс-контроле – рюмочная под мостом всегда была лояльна к своим посетителям, и являла собой опалённый пожарами остов троллейбуса городского маршрута номер 13. Проёмы окон, заботливо заколоченные фанерой, пластиковые столы, обитые клеёнкой, и самый широкий ассортимент подпольных спиртных напитков делал "Подмостки" чрезвычайно популярным заведением среди местных выпивох.

На входе их встретил швейцар. Приветственно приподняв фуражку, он препроводил их внутрь.

– Тут добре! – Лев Робертович доверчиво улыбнулся Доменико.

Зал с облицовкой из небрежно притёсанного друг к другу кирпича оказался весьма просторным, но тёмным из-за неимения окон. Паб обитал на цокольном этаже и недостаток естественного освещения с лихвой компенсировал винтажными фонарями, вмонтированными прямо в стену. Пылающий камин добавлял заведению уюта. В это время дня зал пустовал, разве что барная стойка оказалась занята сомнительным типом. Тот сидел, склонившись над закуской в белоснежной квадратной тарелке, и цедил запотевшую рюмку.

Освободившись от верхней одежды, Лев, казалось, напрочь забыл про собеседника. Он, словно малое дитя, подбежал к камину, присел на полусогнутых и с вожделением потянул ладони к языкам пламени. Немного отогревшись, он, впрочем, тут же вернулся к растерянному Доменико и указал на один из пустовавших столиков.

– Тут добре! – повторил он. – Я замовлю по пиву, з вашого дозволу?

– Сначала дело! – серьёзно ответил тот, переменившись в лице.

– Так, звичайно, як скажете! Але я все ж вип'ю! – совсем осмелев, Лев щёлкнул пальцами, подзывая официантку в накрахмаленном кружевном переднике. Та незамедлительно явилась с подносом, на котором стояла закупоренная бутылка питьевой воды и два массивных низких стакана.

– Добрий день, панове! Чого бажаєте? – Молодая девушка выгрузила содержимое подноса на стол и широко улыбнулась.

– М-мм… – Лев облизал губы, борясь с каким-то внутренним желанием. Затем выпалил, словно боялся, что передумает: – Графинчик біленької, грамів триста, одну стопку і квашеної капустки!

– Добре! – кивнула она и обратилась к Доменико: – А вам?

– Спасибо, пока ничего!

Официантка кротко кивнула и уже вознамерилась продефилировать на своих тонких шпильках по направлению к барной стойке, как тут же была поймана за рукав.

– Щось забули? – Она терпеливо отстранилась от потных, трясущихся рук Льва.

– Мила моя, і папиросок краще принеси!

Когда официантка удалилась исполнять заказ, Доменико перегнулся через стол и зашептал на ухо Льву:

– Послушайте, вы что надумали? Через три часа у меня самолёт в Венецию. Вы уверяли, что сделка состоится! Мне даже пришлось уступить маклеру, чтобы оформить срочную продажу дома и получить наличные сегодня…

– Я не посмів, – испуганно заголосил Лев. – Все в силі. Просто мені треба випити.

– Вы алкоголик?

– Залиште, Христа ради! Мені виключно для сугрєву! – искренне обиделся Лев Робертович. Впрочем, про себя он ликовал и уже праздновал победу. Клиент упомянул про деньги. Деньги! Значит, всё случится. Значит, всё будет!

Когда на столе появился вожделенный графин, Лев немедля налил стопку и в один глоток осушил её до дна. После этого налил вторую и объявил короткий тост:

– Щоб всё сталося! – и выпил. Затем облокотился на велюровую спинку стула и неспешно закурил сигарету.

– Ну? – нетерпеливо воскликнул Доменико. – Ora, su, presto![2]

– Звідки так добре знаєте мову москалей? – спросил вдруг Лев. Ему, уроженцу Западной Сибири, стало интересно и немного обидно, откуда визави так сносно владеет русским.

Какое-то время Доменико молча смотрел на развалившегося и уже порядком разомлевшего от спиртного и жары сибиряка. Затем он резко потянулся к собеседнику и схватил его за ворот рубахи.

– Lei con te o no? Rispondi stesso, idiota![3] – заорал Джованни, брызжа от злости слюной, подскочил с места и, перевалившись через стол, ухватился за Льва и что было силы затряс того.

– Не р-розумію! Н-не розумію! – запричитал побледневший Лев, заикаясь от страха. Его голова безвольно болталась из стороны в сторону, словно переспелый плод на ветке дерева.

– Чего ты не разумеешь, морда? Чего? Я спрашиваю: ты принёс? Ты принёс или нет?

– Приніс, окаянний! Тут в кишені! Ось!

Одинокий посетитель за барной стойкой повернулся на шум и теперь с любопытством наблюдал за парочкой. Доменико ослабил хватку, заприметив выбежавшую к барной стойке официантку. Он приветливо ей помахал и улыбнулся. Затем пригладил сбившиеся волосы и вернулся на своё место.

– Всі приніс! – Лев немедленно похлопал себя по карманам, но вдруг обнаружил, что пальто осталось висеть на вешалке у входа. – В пальто. В пальто! – Он посеменил в его сторону, нащупал вожделенный свёрток и вскоре вернулся обратно с ним.

– Ось! – сказал он, задыхаясь от страха, мгновенно протрезвев. Он положил свёрток на середину стола, но руку не убрал. – Покажи спочатку гроші!

Джованни глянул пронзительным, сверкающим взглядом, от которого у Льва внутри всё сжалось, похолодело.

– Bene![4] – процедил сквозь зубы иностранец и полез в карман. На свет появилась тугая пачка купюр, опломбированная банковской лентой. На глазах изумлённого Льва он надорвал ленту и вырвал из стопки самую верхнюю банкноту достоинством в 200 евро, по вертел ею перед носом собеседника и поспешно спрятал обратно. Лев судорожно сглотнул и убрал руку от свёртка.

Доменико загрёб свёрток и принялся с остервенением рвать хрустящую бумагу. Наконец мелькнуло то, что находилось под ворохом газет – бытовой пластиковый контейнер для хранения еды. Доменико сорвал крышку и непонимающе уставился на Льва. Внутри лежали бутерброды с нарезанной ветчиной, украшенные подвялыми листьями салата.

– Дурна баба! От дурёпа!! – Лев Робертович схватился за голову и заскулил. Затем вскочил как полоумный и бросился наутёк. Сзади громыхали проклятия – голос Доменико захлёбывался и дрожал от безудержной ярости. В выражениях он переходил то на хорватский, то на итальянский. Бледный, со вздрагивающей верхней губой, Лев взлетел вверх по ступенькам, сбил с ног швейцара и, тяжело дыша, понёсся к станции метро.

«Нелепица! Конфуз!! – стучали в голове мысли. – Но лишь бы успеть. Лишь бы успеть, а там всё образуется, всё разъяснится, всё станет на свои места». Отчего не догадался он проверить свёрток? Лев ругал себя за скудость внимания и Валентину, наоборот, за её излишнюю внимательность. «Вот удумала, баба, удружить-то. И ведь когда? Именно сегодня. Взять из кухонного шкафа контейнер, эту чёртову бутербродницу из набора, который он самолично покупал в хозяйственном. Семь предметов, семь, мать их, предметов – одинаковых. Только цвета разного крышки! Ох, зачем он купил эту матрёшку! Зачем?»

Впереди показалась знакомая станция. Но мусорные баки находились с другой стороны метрополитена, и отсюда было не видать, на месте сумка или нет. «Вот же ирония, – исходился желчью Лев Робертович, – положить в сумку треклятые бутерброды и завернуть в газету. Словно, старая ведьма, подсмотрела за ним. И как ловко! Ведь свертки-то один в один». Лев скривился, не то от саднящей покалывающей боли в боку, не то от осенившей его мысли. «Знала! – злобно и раздражительно прохрипел Лев, расталкивая руками недоумённых прохожих. – Виходить, знала і підстроїла, щоб посміятися. Ось, відьма!»

В этот самый момент, скандируя лозунги, по Крещатику неровным строем зашагала группа разношёрстных людей. Впереди идущий высокорослый мужчина средних лет, в кожаной коричневой куртке и очках-велосипедах, держал над головой плакат, набитый на листе фанеры и изображавший шарж на глав России и Украины. Российскому лидеру художник вложил в уста фразу «всё путём». Путин дёргал многочисленные ниточки, ведущие к марионетке, сильно смахивающую на Януковича. Скандировавшие – было их всего человек около тридцати-сорока – держали в руках отпечатанные на принтере белоснежные листки с текстом и громогласно читали написанное: «Хочеш бути справжнiм європейцем? Почни зi своєї культури! Говори "дякую", "будь ласка" та "пробач". Не осуджуй iнших за мову спiлкування чи зовнiшнiй вигляд. Стань частиною терезої нації. Європа починається з тебе! Yes, ЄС!»

Речитатив выходил из ряда вон как плохо, хотя, очевидно, что протестующие честно старались. Революционный настрой постоянно портили разные бытовые мелочи: то шнурок у кого-то развяжется и хор тут же спотыкался из-за одного, а то и целые группки по несколько человек откалывались от строя в желании перекурить. Ко всему прочему накрапывающий дождь разбавлял шествие пустыми прорехами в строю и до места массовых митингов рисковали дойти не все.

Лев врезался в толпу, подминая левый фланг, и со всего размаху полетел на землю, увлекая за собой сразу пятерых. Пальто напитало влагу с лужи и в боку неприятно захолодило.

– Чорт! – выругался Лев и в ту же секунду получил смачный удар кулаком по скуле. – Що ж ти, паскудо, витворяєш? – рассвирепел он, схватившись рукой за лицо.

– Це, що ти ти, гнида, витворяєш? – Ударивший вскочил на ноги и больно пнул в бок Льва Робертовича.

– От мерзота! – поддержал другой. – Хлопці, це провокація!

Толпа взревела и сразу несколько человек принялись наотмашь бить лежащего на земле и корчащегося от боли Льва. Инстинктивно закрыв лицо руками, Лев Робертович думал о сумке. Он не мог видеть её и не знал, на месте ли она ещё. Но встать и дойти до неё уже решительно не было никакой возможности – озверевшая толпа, разглядев в спившемся букинисте провокатора, с оглушающей жестокостью добивала противника. Во рту стоял отвратительный металлический привкус крови, а голова сотрясалась от мощных ударов. Последнее, что запомнил Лев Робертович, это испачканные кровью и грязью отпечатанные на принтере листки, в беспорядке лежащие на асфальте перед ним. И строчки, отзывающиеся эхом в унисон ударам: "дякую", "будь ласка", "пробач".

Глава 3

– Чаю? – предложила Соня, ювелирных размеров брюнетка, с очаровательно-неряшливыми локонами, подстриженными под каре. В руках, облачённых в казинетовые митенки, она зажимала крошечную фарфоровую гайвань, из-под крышечки которой вырывались облачка пара.

– Можно, – на губах Кирилла заиграла улыбка. Он оторвался от мерцающего экрана ноутбука и с благодарностью принял напиток.

– Холодает, – пожаловалась она.

– Вечереет, – согласился он, прихлёбывая из чашки с замысловатыми китайскими иероглифами. – Валя обещал гуманитарку ближе к вечеру: сухие дождевики, запасные батарейки, бутерброды, чай…

– Чаем и бутербродами я обеспечу тебя без всяких там "валей"! – хмыкнула она.

Кирилл поправил сползшие на переносицу очки и улыбнулся, едва заметно, одними краями губ. На вид ему было едва больше тридцати, короткостриженый, с длинным вытянутым лицом и красным от холода носом. Шею обрамлял толстый вязаный шарф, надетый поверх дутой болоньевой куртки.

– Кстати, а что за чай?

– Те Гуань Инь, – тихо сказала Соня и пояснила:

– Это южнофуцзянский улун.

– Какой невообразимый словесный ералаш! – пожаловался Кирилл. – Как ты в нём разбираешься – ума не приложу!

– Так же, как и ты в своих топиках, тегах, блогах!

– парировала Соня. – Каждый человек мастер исклю чительно в своём ремесле!

– Выходит, Фейхтвангер заблуждался?

– Это ещё кто? – она вскинула кверху брови и нахмурилась.

– Да был один такой писатель начала прошлого века. Это он говорил: «Талантливый человек талантлив во всём».

– Дудки! – возразила Соня. – Вот уж дудки! Даже гений не может быть одновременно богом в мелиорации, хореографии и кинологии. Чего ты смеёшься? – она легонько стукнула его в плечо.

– Смешно! Кстати, Фейхтвангер еще говорил, что от великого до смешного один шаг…

– … но от смешного уже нет пути к великому! – вспомнила она известную цитату. – Намёк, что ли? – И она погрозила кулаком.

Густой в ранних ноябрьских сумерках воздух отдавал кутерьмой ароматов, смешанных тут же, в одном месте – на баррикадах площади Независимости. Пахло горелым железом – невдалеке сверкали зайчики электросварки – и костром; напитанными сыростью, испревающими на горячих телах одеждами; пахло валерьянкой и сердечными каплями; острыми приправами быстро-супов и щекочущими нос кофейными нотками. Сладковатые волны этого микса носились взад-вперёд, не находя выхода. Толпы митингующих, рассредоточенных по площади и далеко за её пределами, громко, казалось даже, нарочито громко чесали языками, гуторили друг с другом, о чём-то толковали, иногда перетекая броуновским движением из одного группки к другой. Пространство наполнялось звуками и самой разноголосой беседой. Ровный гул растревоженного улея царил над майданом.

Баррикады – сваленные в кучу парковые скамейки, сбитые шиферными гвоздями деревянные паллеты, строительные мешки с песком, местами дырявые; обломки старой мебели и даже рояль, массивный, белый, торжественный, взявшийся невесть откуда. В невообразимой какофонии вещей, в хаотическом и бессмысленном их нагромождении неизменно угадывалось сочетание жёлтого и синего – непременный диколор как символ украинского флага. Многие наносили незамысловатый двухцветный грим прямо на лицо, украшая щёки и шею звёздами Евросоюза.

Особенно громко гудела толпа ближе к центру, у стелы, увенчанной скульптурой девушки с венком. Здесь, на скамейке, снесённой из сквера, под тёмно-зелёным шатром, натянутым от дождя, сидели Соня и Кирилл.

– В тёплое время года тут много праздно шатающейся молодёжи, – вспомнил Кирилл, однажды уже бывавший в этих краях совсем по другому поводу. – У подножия стелы бьют фонтанчики, а на ступенях хорошо сидеть, окунув ноги в воду.

– И милиция не гоняет? – удивилась Соня.

– Раньше гоняли. Фонтан был запретной зоной, но позже у приезжих стало доброй традицией окунаться и, знаешь, блюстители порядка просто перестали замечать. Махнули рукой – у них, наверно, хватает других забот.

– Напишешь об этом в своём блоге?

– Уже написал! – похвастался Кирилл. – И фотку приложил. Теперь по этим ступенькам гремят сапоги военных.

История знакомства – не из ряда вон. И случай-то почти банальный – познакомились в очереди, давно, три года тому назад. Студентка Ростовской консерватории имени Рахманинова София Субботина и аспирант-филолог Кирилл Виноградов. Общались полгода. По-дружески. Но отношения выросли из рамок "друг по переписке". Когда чувства, разбуженные Кириллом, проснулись, Соня моментально закрылась от мира. Её кидало из крайности в крайность: от флирта к серьёзным отношениям и обратно. Словно на качелях. Но отчего-то с Кириллом пришла и ломка стереотипов – их приклеило друг к другу так крепко, что любые попытки третьих сторон из разлучить, оказались обречёнными на неуспех. А такие попытки предпринимались, словно кто-то или что-то оттачивал их иммунитет на злокозненность судьбы, готовившей за следующим зигзагом поворота новые и новые испытания.

Соня с треском вылетела из консерватории, провалив зимнюю сессию. Кирилл, окончив аспирантуру заочно, с весенним призывом ушёл в армию. Они оба колебались на грани зависимости друг от друга. Год прошёл в письмах и когда Кирилл вернулся, чувства захлестнули с новой силой – так любовь к одному человеку перерастает в любовь ко всему, чем он дышит. К его родителям, домашним животным, привычкам, увлечением, друзьям. В поиске себя Кирилл попытал удачи на ниве журналистики. Сонины интересы выплёснулись в любовные стихи и живопись, игру на виолончели и фортепиано. Всё это перемешалось с желанием, надеждой, ожиданием. Она верила в чудо и видела его каждое утро, подле себя – всклокоченным, расчерченным следами линий от подушки, мирно посапывающим рядом.

Очень скоро пришлось уйти из журналистики, чтобы писать блог – Кирилл бы очень удивился, узнай он, что это история про него. Часто упоминая в беседах о блогерах, он не скупился на выражения, называя их в самом мягком приближении бесчестными пиарщиками и охотниками за рейтингами. Помог здесь, впрочем, один случай, вернее, разговор, заставивший Кирилла на многие вещи смотреть иными глазами.

– Монологи в газетах давно перестали волновать умы пытливых читателей, – посетовал как-то выпускающий редактор. – Интернет стал как обычное СМИ, с той единственной разницей, что монолог автора он превратил в диалог, сделав читающего сопричастным процессу.

На откровения Теймураза, безусловно, потянула пара рюмок водки. Сама беседа проходила за одним из столиков ресторана "Persona grata" на корпоративе одного издательского дома, где Кирилл не так давно ходил в чинах штатного корректора.

– Газета берёт своей численностью, – настаивал, однако ж, не сильно упорствуя, Кирилл. – Наш козырь – постоянность аудитории. А ещё – ностальгия. Газета – это полученная информации, которую можно про смотреть любое количество раз, в любое удобное время, в любом месте и даже подчеркнуть в ней нужное или важное, если требуется. И если угодно, непременный атрибут утренней трапезы – снова она, и шуршащие страницы, и запах типографской краски…

– А-аа, – передразнил Теймураз, – ностальгия! Вот уж чушь! Речь о нас с тобой. Мы не потребители, мы создатели. От ностальгии не особо-то шуршит в кошельке, согласись! А рецепт популярного журналиста вовсе не в многотысячных тиражах, а в количестве комментариев, друзей и репостов.

Как подобает пьяным разговорам – в них зиждется словесная разруха. И речи от рюмки к рюмке не блещут умом и красотою. Но зерно сомнения было посеяно и через несколько месяцев, едва подвернулся подходящий случай, оно дало всходы. Этим самым случаем послужил резонансный эпизод из жизни одного ростовского чиновника. Так в сети появилась первая запись блогера Виноградова. Взрыв откликов, заметки в СМИ и даже цитата в одном из известных немецких таблоидов. Успех пришёл неожиданно, он помог уверовать в свои силы и скрепить усвоенный урок, как говорят в таких случаях, третьим семестром или пятой четвертью. Спецрепортажи из горячих точек стали визитной карточкой Кирилла. «Писать тогда получится честно, – размышлял он в своём интернет-дневнике, – когда эмпирическим путём сок событий окропит написанные мною строки, тогда и только тогда словесная вязь обретёт эгрегора, ту самую душу, порождаемую мыслями и эмоциями людей в тех строках описанными». Не было и тени сомнения, что массовые акции протеста в Киеве на сегодня сенсация номер один. «Типичный оккупай, – сказал знакомый Кирилла Володя Колышев. – Начался так неожиданно, и так правильно. Очевидно он отличается от первого "оранжевого" майдана. Этих так просто не разгонишь. Этим подавай конкретное решение. Шансов прогнуть власть до Вильнюсского саммита мало, но они есть. Интересная ситуация. Я бы поехал!» – И он посмотрел на Кирилла.

Резкий крик огласил площадь. Следом послышалась ругань.

– Митингующие конфликтуют, – пояснил Кирилл. – Надо туда, но у меня батарейка на камере в хлам. – Он повертел фотоаппарат в руках.

– Валя скоро будет, – обнадёживающе сказала Соня, поглядывая на часы. – Уже должен.

Над площадью вновь разнеслись дикие вопли. На периферии явно что-то происходило. Кирилл засуетился.

– Это возле Трубы, – пояснила Соня, перехватывая взгляд молодого человека.

– Надо бы туда! – Кирилл впопыхах захлопнул крышку ноутбука и кинул его в заплечный рюкзак. Ка мера полетела следом, вместе с термосом и чашками.

Метким названием Труба киевляне прозвали подземный переход, связывающий Майдан с Крещатиком. Подземный этаж и впрямь походил на трубу, где жизнь в межсезонье, пожалуй, бурлила сильнее, чем наверху. Бойкая торговля цветами и сувенирами, напитками и едой, частые выступления уличных музыкантов и просто любителей поразвлекать публику за пару медяков делали это место популярным и шумным.

Кирилл крепко схватил девушку за руку, вывел из-под широкого шатра, натянутого меж пяти алюминиевых распорок, и потащил за собой сквозь плотные ряды народных ополченцев.

– Куда? – не поняла Соня. Они не приближались, а удалялись от арены действий.

– Что значит "куда"? – в свою очередь не понял Кирилл. – В штаб. Я оставлю технику, а ты посторожишь, пока не объявится Валя.

– Думаешь, я ничего не понимаю, – вспыхнула Соня. – Всё прекрасно понимаю. Ты прячешь меня.

– Прячу, – легко сдался Кирилл. – Ещё накануне прошёл слух, что ночью бойцы "Беркута" устроят разгон демонстрантов.

– Но зачем?

– Ситуация накаляется. Они боятся кровопролития.

– Почему же не сказал сразу?

– Думал, до штурма успею сдать тебя Вале.

– Сдать Вале? – обиделась Соня. – Киря, я же не вещь.

– Конечно, не вещь! – закричал Кирилл, стараясь быть услышанным в многотысячной толпе. – Именно поэтому в момент штурма я хочу, чтобы ты была в безопасности. Штаб для этого самое подходящее место. С моим журналистским удостоверением…

– Подожди, – жёстко перебила Соня. – А ты? Я не поняла. Разве ты останешься на площади?

– Я не могу по-другому, – пожал плечами Кирилл. – Я обязан быть здесь. Иначе, зачем всё это?

– Не согласна! – Она потянула руку и заставила Кирилла остановиться. – Неужели ты вправду решил, что я буду отсиживаться в четырёх стенах…

– Соня! – Кирилл прижал в себе девушку и крепко обнял. Моросящий дождь сыпался на них с хмурого вечереющего, почти чёрного в ранних осенних сумерках, неба. – Телефоны не работают, но я буду на связи по рации. Обещаю! К тому же, со мной будет Валя. Я не могу, понимаешь, позволить тебе остаться в толпе. Это слишком опасно. Едва всё успокоится, мы снова будем вместе.

– Обещаешь? – губы и подбородок её запрыгали, задрожали. Соня вцепилась в Кирилла, не ослабляя объятий.

– Обещаю!

Штаб революции, упомянутый Кириллом в разговоре, находился в одном из двух захваченных оппозиционерами зданий Дома профсоюзов и Киевской рады. Фасад здания, разлинованный каменными решётками оконных проёмов, в четыре этажа высотой, сверкал огнями прожекторов надстроенной сверху башенки с электронными информационными табло. Оракул погоды и сигналов точного времени сегодня безмолвствовал – вместо привычных цифр на экранах мелькали видеокадры новой "оранжевой" революции.

У входа мужчина в серебристой куртке во всю силу своих лёгких орал в мегафон, призывая граждан не поддаваться панике и провокациям со стороны властей. На его широкой спине красовался наспех скроенный логотип объединения "Батькивщина". Он преградил дорогу двум молодым людям, направляющимся к дверям, и крикнул в мегафон, злобно сверля их маленькими волчьими глазками: «Нагадую, вхід і вихід в Штаби здійснюється виключно за спецперепустками!»[5]

– Где ваши бейджи? – рявкнул он, убрав усилитель в сторону.

– Я журналист, – поспешно сказал Виноградов, доставая из рюкзака удостоверение. – А это наш внештатный сотрудник. Она со мной.

– Почему без жилеток?

– Каких? – опешил Кирилл.

– Для прессы, – пояснил тот и махнул рукой. – Принято решение всем журналистам раздавать жилетки. Наши волонтёры таскают их стопками по всему майдану. Впрочем… можете получить в штабе…

– Обязательно! – пообещал Кирилл.

– Это в ваших интересах, – добавил мужчина с мегафоном. – А то лезете всегда в самое пекло, а потом бегаете обиженные по судам, – он сплюнул. – Поди разбери в суматохе, где ваш брат папараца? Чай на лбу не написано!

Он пропустил их вперёд и снова стал в стойку, поднеся мегафон к губам. Проникнув внутрь, Кирилл и Соня влились в общий хаос. Матюгальник застрочил с удвоенной силой, его раскатистое эхо глухим баритоном блуждало по коридорам Дома профсоюзов, смешиваясь с интерьером и его не менее безобразными звуками.

Не задерживаясь на первом этаже, они влетели по лестнице на второй, где столкнулись с очередным дозором в лице двух молодцеватых ребят в пресловутых серебристых ветровках. Прямо на лестничной клетке скандалила пенсионерка, гневно сотрясая ридикюлем на длинном шёлковом шнурке. Орудуя им, словно пращой, она норовила заехать в голову одному из дозорных, выросшему непроходимой стеной на пути пожилой женщины.

– Бабуся, у нас тут революція! – прикрываясь руками, защищался от нападок старушки один из них.

– До біса революцію! – скрипучим шепокляковским голосом возмущалась та. – Вона у вас завтра скінчиться, а мені жити з цим…

– Ну що дивитеся? Ток-шоу вам, чи що? – обратился второй к переминающимся в нерешительности с ноги на ногу Кириллу и Соне.

– Мы в пресс-центр! – смекнул Кирилл и, отсекая лишние вопросы, поспешно пояснил: – За жилетками.

– Так проходите! Чого стоїте…

Кирилл и Соня, не дожидаясь особого приглашения, прошмыгнули в дверь, чем окончательно разозлили старушку. Прицельным ударом она всё-таки умудрилась стукнуть зазевавшегося секьюрити по носу.

– Будете знати! – довольная собой выпалила пенсионерка.

Впрочем, продолжение блокбастера с участием старомодного ридикюля и её хозяйки Кирилл с Соней уже не увидели. Они окунулись в море нестерпимо-яркого электрического света. Когда глаза свыклись с переизбытком люменов, стало ясно, что комната набита СМИшниками, стоящими, сидящими, лежащими вокруг круглого фанерного постамента. Импровизированная сцена была заставлена лесом штативов с укреплёнными на них микрофонами. На маленькой опушке этого леса, где-то в глубине сцены выступал человек, одетый в смокинг.

– Здесь есть бесплатный вай-фай и печеньки, – дружелюбно произнёс Кирилл, усаживая Соню на один из разноцветных пуфов-мешков. Он положил рядом рюкзак с вещами и указал в сторону силовых кабелей, сваленных в углу и напоминающих своим видом большие макароны на тарелке. – Розетку отыщешь там. Ах да! – спохватился молодой человек, расстёгивая клапан рюкзака и доставая изнутри две рации. – Вот! – он протянул одну Соне. – Восьмой канал, запомнила?

– Пообещай, что не будешь лезть на рожон? – потребовала она.

– Обещаю! – рассмеялся Кирилл. – Я даже обещаю перевоплотиться в гастарбайтера, потерявшего свою метлу. – Он кивнул в сторону оранжевых жилеток, сваленных в кучу на столе. Последние сильно напоминали униформу дворника, и если бы не поясняющая надпись на украинском "Преса", то отличить журналиста от работника клининговой компании стало бы задачей непосильной.

– Я серьёзно, – надула губы Соня.

– И я! – Кирилл поцеловал девушку и направился к груде целлофановых пакетов.

– Журналист! – Кирилл помахал волшебной корочкой угрюмому человеку со списком в руках, но тот даже не взглянул.

– Без разницы, – буркнул он. – Пишите в бланке кто вы и откуда.

Кирилл вписал данные и схватил пакет.

– А можно ещё парочку взять? – попросил он.

– Тебе что, на сувениры? – хмыкнул тот.

– Да не, коллегам…

– Коллег впиши – и бери!

– Аукцион неслыханной щедрости! – подивился Кирилл, подходя к Соне и вкладывая ей в руки хрустящий пакет. – Давай, давай! – Та в ответ поморщилась. – На всякий случай. Я и Вале захватил, и тебе. – И он продемонстрировал на собственном примере, как надо надевать жилет.

На обратном пути пожилой хулиганки не оказалось.

– Куда старушку-то дели, а, раскольниковы? – пошутил Кирилл.

Блюстители со скучающим видом курили сигареты, стреляя глазами по сторонам.

– Медикам передали. Нехай вони її тепер заспокоюють, – с серьёзным видом ответили те, не уловив шутливой тон Кирилла.

Уже спускаясь по лестнице, блогер Виноградов услышал позывные рации, прикреплённой на клипсе к поясу. «Сонька, – подумал Кирилл, – решила устроить проверку связи» – но оказался не прав. На восьмой канал с позывными прорывался Валя.

Глава 4

Первая острая, пронзившая мозг, мысль отстукивала в висках, как на клавишах печатной машинки, только одно слово: «интуиция». Джованни вдруг почувствовал себя обманутым, загнанным в ловушку. Ярость – не страх – стала клокотать внутри, дикая злоба, что слепо доверился интуиции, к которой он всегда прислушивался, которой он всегда доверял. Оцепенение сковало по рукам и ногам крепче любых оков. Он видел бросившегося наутёк мошенника, разбирал по кадрам, словно в замедленном кино, каждый его шаг, каждое движение, но не мог пошевелить ни одним мускулом, чтобы предотвратить столь лицемерный побег. Скованные льдом голосовые связки бойкотировали с остальным телом – словесный синтез грозных проклятий, свирепых угроз равно, как призывов о помощи и жалких мольб, не получался.

Но тут кто-то тронул его за плечо и суставы вновь обрели подвижность и память. Впрочем, вовсе и не память, а скорее даже инстинкт на время позабытый – инстинкт сохранения достоинства, тот самый, что с раннего детства способен уловить иронию или насмешку и не терпит малейших проявлений унижения. Именно в такие минуты инстинкт самосохранения отодвигается на задний план и перестаёт быть главным. Именно в такие минуты кто-то несёт свой крест, взбираясь на Голгофу в безоглядной готовности отстаивать права, ибо честь и гордость порою превыше жизни.

Доменико внутренне напрягся, встрепенулся. Не властный более над чувствами, он сорвался с места, едва стремительнее беглеца, и в считанные мгновения настиг крутых ступенек лестницы, ведущие наверх. Но там уже поджидал швейцар, со всей пролетарской ненавистью сверлящий глазами иностранца.

– Що, надумали дармовщинки похлебать? – осклабился он. – Я вам ща зроблю велику халяву!

Железными тисками, сжимающими до боли, чья-то тяжёлая рука снова легла на плечо.

– Più facile, signore, è più facile! – простонал он, скривившись от боли. – Ситуация неверно истолкована. Я не отказываюсь платить.

– Конечно не отказываешься, – властно пропел голос сзади.

Доменико торопливо вытащил бумажник.

– Quanto? Сколько? – скороговоркой запричитал он. – Умоляю вас, я спешу.

– Иностранную валюту мы не принимаем! – Властный голос принадлежал соглядатаю, дежурившему на такой случай неподалёку. Он и был тем самым типом, цедившим свою скромную рюмочку у барной стойки.

– Но, как видите, у меня только евро! – Джованни продемонстрировал содержимое бумажника.

– Иностранную валюту мы не принимаем! – тем же ровным холодным тоном повторил голос, что весьма позабавило стоящего напротив швейцара. Сбитый с ног и опозоренный клиентом, одетым немногим лучше уличного бродяги, он теперь кривил лицо в ехидной гримасе и упивался злорадством, доставлявшим ему извращённое, почти животное удовольствие.

– Мой un amico заказал не так уж и много, – со всем было отчаялся Доменико. – Он, конечно же, не хотел уходить так срочно. Возникли неотложные дела. Он извиняется за испорченный костюм и подорванное доверие вашего заведения. Я с превеликим удовольствием расплачусь за него по самому выгодному курсу и с щедрыми чаевыми. – С этими словами он достал ворох купюр и вложил в руки швейцару. – Это должно покрыть все расходы. Хватит даже, синьор, на химчистку вашего дорогого платья! Ещё и останется на то, что бы распить с другом, – он кивнул на сотрудника охраны, – пинту-другую пива. Ma come?

Швейцар бегло пересчитал деньги и деловито присвистнул.

– Павло, нехай іде. Відпусти його, – махнул он рукой.

– Что ж, клиент всегда прав! – хмыкнул тот и наконец-то ослабил свою железную хватку.

– Savages! Selvaggi maledetti! Barbari paese![6] – Джованни громыхал проклятиями, словно оковами, высвобождаясь из плена и устало поднимаясь наверх.

Будто узник, вкусивший свободы после долгих томлений в неволе, он долго глотал воздух и щурился от непривычно-яркого пасмурного неба. Драгоценное время казалось безвозвратно упущенным. Не стоило и помышлять о том, чтобы нагнать беглеца. Сделка провалилась.

«Что он бормотал там? – размышлял Доменико, вливаясь в пёструю толпу. – Не припомню уж. Кажется, про какую-то бабу. Какая баба? Что бы это могло значить? – но он сам себя тут же одёрнул: – Что бы это могло значить? Это могло значить только одно: белая горячка! Приступ! Ну конечно! Я же сразу заметил, сразу обратил внимание, я даже сказал ему об этом! Вот он и вспыхнул. Как спичка!»

Колыхнулись давнишние воспоминания, бесформенные обрывки старых картинок неожиданно вспыхнули в памяти. В тот день семилетний Доменико впервые увидел, как отец избивает Дубравку. «Ну, что ты ревёшь, – гремел отец уже после, утешая сына, – она заслужила». Он всегда говорил о ней – Дубравка, и никаких имён, нежных, ласковых, мягких, которыми мужья по обычаю одаривают жён. Разорённая фирма Джованни тянула долгами на дно, съедая малочисленные сбережения, выгрызая дыры в семейном бюджете. Аурелио не пытался как-то выправить ситуацию, найти подработку, стать на биржу труда. Вместо этого он беспробудно пил, заливаясь в ближайшем баре ещё до полудня. Когда Дубравку уволили со швейной фабрики, оставив без выходного пособия, Аурелио нализался до чёртиков, да так крепко, что с ним случился припадок. Глубокой ночью он явился домой. Долго ходил из угла в угол, жестикулировал, разговаривал с собой. «Дубравке не стоило тогда пилить отца, – подумалось вдруг Доменико. – Надо было дать ему отоспаться. Тогда ничего бы не произошло. Ничего дурного, во всяком случае». Наставления женщины вконец взбесили отца. Он запер её в ванной и принялся яростно хлестать кулаками. После очередной увесистой оплеухи Аурелио, обессиленный, ослабил хватку, и Дубравке, должно быть, чудом удалось вырваться – она пыталась бежать, но разъярённый супруг настиг её в детской. Только сейчас Доменико вдруг совершенно отчётливо понял, что Дубравка хотела заслонить себя сыном, словно щитом. Интересно, остановило это бы Аурелио, успей она добежать до детской кровати?

Доменико трудно было понять отца, разобраться в силу своего возраста, каков он на самом деле: добрый или злой. Поверить в плохого папу оказалось бесконечно сложнее. Он и сейчас в это верил с трудом. Отрицать горькую правду, закрывать на неё глаза, уходя в мир иллюзий, стало ежедневным упражнением в прекрасном. Под гнётом плохих предчувствий, в постоянном ожидании жизненных катастроф, почти сразу после этого случая, Дубравка слегла. Синяки и ушибы сошли, но пришла странная болезнь. Аурелио пытался вывести жену к себе на родину, хвастал врачами, мол, в Италии они самые лучшие и любого поставят на ноги. Долго бродил по соседям, просил взаймы на билет, но о нём уж ходила дурная молва. Те, что собрал – тут же пропил. Оправдывался, что всё равно не хватило бы. Потом и перестал пытаться – Дубравка не хотела уезжать. Она любила свой дом, свою родину и не думала, что итальянское солнце приветливее и ярче хорватского. Она умерла как-то по-тихому и даже незаметно, словно и не было никакой Дубравки. Просто поменялись декорации и вместе со старым домом, где-то на его задворках, в тёмных углах, среди вещей, окружающих Доменико с самого детства, забыли лицо, мамино лицо, за ненадобностью оставив где-то в пыльных комнатах, в тюлевых складках штор, выдвижных скрипучих ящиках комода, в горшках с пеларгониями и фикусами и в потемневшем от времени зеркале узорного трюмо, с роговой заколкой на столике, где среди зубчиков затерялось несколько тонких нитей женских завитков. И всё.

Вчера что-то коснулось души, несомненно: девятнадцать лет спустя он снова оказался в той самой детской. Сопричастный горю, тёмными пятнами времени въевшееся в дверные косяки и оконные рамы, дом принял Доменико прискорбно-тихо. Должно быть, он тоже чувствовал человека – чувствовал утилитарный интерес неожиданно повзрослевшего семилетнего малыша, проделавшего весь путь не за трогательной красотой родового гайна, заброшенного, запустелого, одинокого, или за тем ностальгическим щемлением, что часто возникает в области груди. Искусственный и хрупкий нативный мир семьи – тусклый, грязный, больной – навсегда исчез, ушёл вместе с образом матери. Обрывочные воспоминания того времени стали ненужными сантиментами – от таких невозможно избавиться, такими скобянками кишит скобяная лавка памяти, не предлагая штучного товара, размениваясь на приличную дрянь и хлам, избавиться от которого рад и сам скобянщик.

Чувство неловкости, тоска и отрешённость бродили внутри, наполняя душу тяжёлым ненужным балластом. Ощущение, что стоишь за толстой перегородкой стекла, не покидали Доменико с тех самых пор, едва в замочной скважине хрустнул ключ, и он проник внутрь. Маклер что-то много говорил, щупал стены, проверял проводку и вёл себя не в пример хозяину весело и развязно. Доменико же проживал тоску, проявляя тонкое колючее чувство вины за то, что сделал или не сделал. Но, в конце концов, всё закончилось. Риэлтор уточнил про соседей; но тех, которых знал маленький Доменико – русскую учительницу из Пскова, переехавшую с мужем и двумя детьми в тогдашнюю Югославию – уже не было, и что с ними сталось за это время, он не знал. Именно этой милой, доброй и чуткой женщине, обучившей его языку, он был обязан прекрасным произношением русской речи. Они помогали вдовцу до последнего – продуктами, тёплыми вещами, книгами и даже старым чёрно-белым телевизором – до последнего, значит, до того самого скорбного дня, пока с экрана подаренного ящика не прозвучало короткое, но отвратительное слово "война".

Нынешних соседей не оказалось дома, хотя, очевидно, судя по ухоженному палисаднику и свежевыкрашенным ставням, они могли оказаться вполне себе приличными людьми. Это добавило ещё один плюс в пухлый блокнот маклера и стало решающим фактором при конечной оценке дома. Расчёт Доменико получил сразу же, едва проставил на всех необходимых бумагах подпись. Сумма за срочность продажи, за ветхость дома вышла мизерной – за вычетом издержек на оформление сделки получилось немногим больше 20 тысяч. Связка ключей от входной двери, почтового ящика и погреба легла на стол рядом со стопкой смятых купюр и Доменико очень хорошо запомнил, как звякнуло брелочное кольцо о столешницу кухонного стола, символично отсекая длинный этап владения не просто домом, а местом, где он появился на свет и сказал первое слово "bok", означавшее традиционное приветствие на хорватском; где сделал первый шаг и немногим не дотянул до второго, расшиб нос и наелся земли, ничком опрокинувшись в грядку с редисом; где, наконец, впервые узнал о материнской нежности, нещадно глушимой цинизмом отца, и отведал смачной оплеухи, крепкой затрещины судьбы, когда не стало новорождённого брата, убитого на его глазах пневмонией. В этих стенах его выдрессировали и приучили к той простой, но не очевидной детскому миропониманию мысли, что не все в жизни будет принесено на заветном блюдце с голубой каемочкой. Без смущения и протеста, а даже, наоборот, с какой-то радостью и торжественностью Доменико навсегда закрывал для себя двери в собственное прошлое, оставляя ключи от них чужим людям.

«Что же это я, в самом деле, лукавлю? – вдруг с тоскою подумалось Доменико. – Двери в прошлое закрыл, но в мыслях неустанно возвращаюсь к ним обратно. Так напомнил этот пропойца, колдырь и синюха, напомнил своим приступом белой горячки. Хлебнул водки и, вот, понесло, как когда-то отца. Теперь, небось, бегает по городу, людей пугает. Или всё же инсценировка, – размышлял Доменико, – спектакль, шоу? Да если хотел бы обмануть, стал бы убегать ни с чем, увидев при мне такие деньги? Нет, конечно нет! Кстати, деньги… – он похлопал себя по карману, – на месте. Хорошо. Только что же теперь делать? Что мне толку от них… теперь».

Мысли вынесли Джованни снова на Крещатик, где в синих и красных стробоскопических вспышках нескольких автозаков и реанимобилей, переливалась через край взбаламученная воспалённая толпа. Место, где полчаса назад была назначена встреча, у наземного вестибюля станции метро, теперь изменилась до неузнаваемости. Вавилонское столпотворение, грозившее вылиться в массовые беспорядки, спешно стягивали в кольцо, натягивая по периметру красно-белую ленту, словно смирительную рубашку на невменяемого больного, всё туже затягивая узлы. Сновали люди в белых халатах, таская с собой особые чемоданчики с красными крестами на боку. Из эпицентра бучи санитары волокли носилки, где на белых простынях лежали скорченные в различных позах, окровавленные человеческие тела, впрочем, все живые, поскольку не было ни одного, покрытого с головой. Иные корчились в диких болях, другие лежали без сознания, либо накачанные транквилизаторами, безвольно созерцали хмурое ослизлое небо Киева.

Взгляд Доменико неожиданно перекинулся на человека с глубоко продавленной, залитой кровью, грудиной. Бедолаге, очевидно, сломали несколько рёбер, и теперь он нечасто дышал, пуская кровавые пузыри из полуоткрытого рта. Доменико напряжённо всматривался в лицо несчастного и, не веря своим глазам, вдруг узнал в нём Льва Робертовича. Он не допустил ошибки, сомнений быть не могло – человек на носилках и несостоявшийся продавец, сбежавший в приступе горячки, был одним лицом.

Он бросился в прореху в кольце, единственную артерию, ещё пульсирующую человеческим током. Но чем ближе он подбирался к носилкам, тем гуще становилась толпа.

– Пропустите меня! – воскликнул Доменико. – Я знаю этого человека! – Но крик потонул в уличных пертурбациях. Его грубо отпихнули назад, не давая ни малейшей возможности подойти ближе. Людским потоком Доменико отнесло в сторону, цепкой хваткой держащей в тисках. Увязнув руками и ногами в толпе, он растворился в ней, нераздельно, неразрывно – он сам стал толпой. Послышался сухой треск рвущихся пуговиц, полы пальто затрепетали сзади, влекомые человеческими жерновами. Наконец, он вырвался из плена, едва не оставшись без верхней одежды, с изуродованной подкладкой и надорванным воротником. Оказавшись у борта реанимобиля, он бросился к носилкам, но те исчезли во чреве автомобиля, внутри которого, у изголовья, уже возилась с бинтами женщина-врач.

– Родственник? – строго спросил санитар, преградив иностранцу дорогу.

– Нет, нет… мы познакомились недавно, – сбивчиво пояснил он. – А что… что с ним?

– Рёбра поломал, не видно, что ли? – невозмутимо ответил тот.

– Жить будет?

– Как миленький, – заверил медбрат и, бесцеремонно отодвинув Доменико в сторону, махнул водителю рядом стоящего реанимобиля: – Следующий!

Глава 5

Мгла почти окутала вечерний город, но на Крещатике света хватало через край. Уличные фонарные столбы изливали оранжевый свет на мокрый от дождя проспект, кишащий людьми и машинами. Реанимобили, медленно шурша покрышками и крякая сиренами, выкатывали из зоны оцепления пострадавших и на полном ходу уносились в сторону ближайших больниц. Огромный коричневый пикап едва не столкнулся с очередной машиной скорой помощи, когда та совершала манёвр, выруливая за ленту ограждения.

– Куди? – поздно спохватился зазевавшийся ДПСник и яростно зажестикулировал полосатой палкой. – Проїзд закритий! Розвертай машину!

– Чё, батя, пушки на Авроре грянули? – осведомился водитель пикапа, припустив боковое стекло.

Инспектор скептически оглядел нарушителя – на него смотрело помятое лицо тридцатилетнего мужчины, обрамлённое дредами, спутанными и засаленными чёрными как дёготь косами. Козлиная бородка, отпущенная, должно быть, ещё в нежном прыщаво-юношеском возрасте, и та, оказалась заплетена в чудовищно длинную косичку с нанизанными в рядок бусинами. Всего их было с десяток или даже больше; последняя болталась на уровне верхней пуговицы наглухо застёгнутой вязаной кофты в классических полосах зелёного, желтого и красного цветов. Левая рука, до самого предплечья обтянутая кожаной затёртой оплёткой, прихваченной нитками нарочито неряшливо, крепко сжимала широченный руль "форда", а пальцы, унизанные самопальными колечками в количестве, превышающем все мыслимые лимиты, нервно подрагивали в такт разухабистым мотивам регги, рвущимся из динамиков аудиосистемы.

– Я зараз тобі аврори устрою! – погрозился инспектор, с трудом сглотнувший неудобоваримый для его понимания образ неформала. – Давай-но, дуй звідси, поки я тобі штраф не вкотив за стоянку в недозволеному місці! – Он пожевал верхнюю губу, намереваясь сказать что-то ещё, определённо обидное или неприятное, но передумал.

Но тот, похоже, не обиделся. Не глуша мотор, он распахнул дверь и спрыгнул со ступеньки на асфальт. Клешёные брюки с топорными заплатами на оба колена и армейские ботинки на высокой платформе дополнили картину.

– Батя, я серьёзно! – заискивающе сказал он, тронув за плечо инспектора. – Туда надо! – и он пока зал зажатым в кулаке пакетом сока в сторону майдана.

Пикап загородил единственный свободный проезд, создав в минуту очередь из выезжающих автомобилей.

– Ти чого, не розумієш?! – рассвирепел ДПСник, ошалевший от нахрапистости водителя. – Ти зараз у мене поїдеш в іншому відомому напрямку, доби так на 15, це я тобі гарантую!

– Я не понял, но пусть сегодня будет по-твоему! – примирительно сказал тот и сделал глоток из пакета. – Вавилон, ты бредишь властью! Мы говорим на разных языках. – Он поморщился, как от горького лекарства, принять которое было жизненно необходимо, и вернулся в машину. Уже изнутри салона приветливо помахал рукой хмурому инспектору, добавил негромко: – Нельзя, нельзя быть такой жопой!

Забитые парковки вынудили водителя пикапа поставить своё авто у станции метро, вплотную к мусорным бакам. Шипованное колесо мягко упёрлось и двигатель недовольно заурчал, встретив препятствие.

Зашвырнув пакет с остатками сока в контейнер, парень с дредами заботливо обошёл машину сзади и принялся скидывать вещи с кузова прямо на землю. Весь его немногочисленный, но тяжеловесный скарб состоял из туристического рюкзака, дорожной сумки и пластиковой канистры, увешанной, словно новогодней гирляндой, мотком изоляционного кабеля.

– Извините! – Водитель от неожиданности ойкнул: сзади него неловко переминался с ноги на ногу презабавный яппи, одетый, если не стильно, то весьма изысканно. Впрочем, плащ накинутый поверх дорогого костюма, оказался порван, что добавляло незнакомцу колориту и накладывало на него в свете событий печать смутьяна и инсургента. – Извините! – снова повторил субъект. – Мне нужно сделать один важный звонок. Могу я попросить…

– Мобилу? – догадался тот. Он охотно вытащил из накладного кармана брюк потёртый от времени сотовый телефон. – Иностранец? – уточнил он, уловив едва заметный акцент говорящего.

– Да.

– Ну, на заграницу денег не хватит! – предупредил он с неожиданным взрывом любопытства к собеседнику. – Там всего пара гривен…

– Мне в посольство… только один местный звонок…

– А, ну валяй! – беспечно согласился тот и протянул трубку.

Тот дрожащими пальцами набрал номер и приложил мерцающий голубой дисплей к уху.

– Не ловит, – сказал он упавшим голосом и со всем сник, осел на бордюр и закрыл лицо руками.

– Глушилки поставили, – недовольно брякнул хозяин телефона, отбирая трубку обратно. Он потыкал по кнопкам и окончательно убедился в справедливости собственной версии. – Н-да! – процедил он сквозь зубы. – На войне как на войне!

– Так что, позвонить получится? – с надеждой спросил незнакомец.

– Не, не получится! А ты чего, братишка, потерялся? – участливо поинтересовался водитель.

– Меня ограбили…

– Да ты что… – неподдельно изумился собесед ник. – Постой-ка, постой: ты журналист?

– Нет. Я не журналист.

– Оппозиция?

– Я вне политики. И против мятежей, революций и всякого насилия.

– Вот чудак-человек, – расхохотался тот. – Думаешь, я в экстазе от происходящего? Меня, кстати, Валей звать. – Он протянул руку.

– Доменико.

– Ну, Дмитрий, Митя, стало быть, по-нашему, – пояснил Валя не сколько себе, а скорее своему иностранному знакомому. – Ладно, Митя, давай поднимайся, нечего тут сопли пускать пузырями. Ты откуда, кстати?

– È arrivato in aereo, dalla Croazia, ma vivo in Italia!

– Да ты не волнуйся, – улыбнулся Валя. – Говори по-русски, можешь же.

– Могу! – честно признался Доменико и повто рил: – Я проездом из Хорватии, но живу в Италии.

– Яппи?

– Не понимаю!

– Ну ты: яппи? – спросил Валя. – Смотрю, вроде состоятельный такой. Пёстрый, демократичный! Одет как денди! Там, карьера, светские тусовки, элитный алкоголь и квартира в пентхаусе, да?

– А-аа, нет, – замотал головой Джованни. – Мы, итальянцы, известные модники. Любим произвести хорошее впечатление.

– Хвалю за честность! – одобрил Валя. – Так, чего ты здесь забыл, Митя? Неужели в Италии больше не на кого производить хорошее впечатление?

– Ха-ха, шутка! – догадался Доменико. – Я здесь по сугубо личному вопросу…

– Неужели, секс-вояж? – подмигнул Валя и разразился смехом. – Ай-яй-яй… – Он погрозил пальцем.

– Нет, – ничуть не смутился Доменико. – Это связано с отцом… говорю же, по личному вопросу.

– Прости, это шутка… неудачная.

– Вот как раз сейчас, наверно, объявляют мой рейс в Венецию…

– Чё, билеты тоже сбондили?

– Да! Билеты, телефон, паспорт. Деньги… – Доменико прикусил губу.

– Зелени-то много было?

– В общем, да.

– Как же ты умудрился-то, Митя?

– Меня… следили…

– Пасли! – подсказал Валя, смекнув о чём пытается сказать иностранец.

– Да, наверно, – согласился тот. – Я узнал лицо человека из паба, но было поздно.

– Карманники любят работать в толпе… там суеты больше и затеряться легче.

– Нет, он не карманник, не думаю. Он что-то вроде охранника в том заведении, – Доменико наморщил лоб и вдруг просиял: – Я вызову полицию, конечно. Я могу указать на него! – Он решительным шагом направился в проблесковым маячкам экпипажа ДПС.

Валя догнал его и схватил за руку.

– Не глупи, Митя! Посуди сам: в чужой стране, без документов. Да и какие твои доказательства? Ты что, поймал воришку за руку? Или, может, ты подвязан с украинскими ментами?

– Я не понял, – нахмурил брови Доменико.

– А я объясню тебе популярно, на пальцах, – Валя поманил обратно и быстро-быстро зашептал. – В этой стране свобода махать кулаком заканчивается у носа соседа. Утопия демократии. Мне чертовски хочется носить штаны вместо шляпы, но я никогда не водружу их на голову, потому что тётенька или дяденька пожурит меня и непременно наябедничает старшему.

– Какое это имеет отношение… – начал было Доменико, но Валя поспешно его перебил.

– Самое прямое, Митя, самое прямое! Какой-то фраер сбондил у тебя кошелёк, а ты тут же побежал искать защиты у системы, бесстрашно отстаивающей интересы современных пиночетов, – он кивнул в сторону забитой народом площади. – Кстати, эта же система заботливо вскормила на груди того самого жулика, не честным путём надыбавшего твои капиталы. Оглянись! И проснись, наконец! Всё во что ты веришь, может и будет использовано против тебя! А ты говоришь, полиция! А у нас и полиции-то нет. Милиция есть, а полиции – нет… – Он устало облокотился на кузов пикапа и вытащил из кармашка кофты смятую пачку сигарет. – Ну что, убедил тебя? – Он протянул итальянцу сигарету.

– Варвары, – простодушно сказал Доменико и скривился. – Я в завязке. – Он пощупал собственные карманы и с горечью обнаружил, что электронная сигарета тоже исчезла. Возможно, выпала из дырявого кармана, а может ушла вместе с деньгами и паспортом.

– Так, и у вас не лучше, – заверил Валя, закуривая. – Вавилон – это наша жестокая реальность. Никуда от неё не деться. Знаешь, мне часто хочется плакать, как маленькой девочке, от всей этой обрыдлой действительности. Она сквозит безысходностью, от неё тянет могильным холодком, – Валя сузил глаза в две крошечные щелки и сверлил ими исподлобья Доменико. – Но я не плачу, не реву как баба. Хотя мне страшно… очень страшно. Я всегда помню о том, что я и кто я. Я мужик и защитник своего отечества. В первую очередь. А потом уже всё остальное. В том числе и человеческое сострадание. Понимаешь?

– Не понимаю, – честно признался Доменико.

– Вот русский вроде выучил, – расстроился Валя, – а инородный менталитет в тебе всё равно чужака выдаёт. Да не обижайся, слышишь, тебе говорю. Я сам-то из России, а на Украине только последние несколько лет… по идейным соображениям, так сказать, – он звонко рассмеялся и затряс своими длинными волосами. – Я тебе хочу помочь, вот что втолковываю, но у меня есть долг…

– Перед отечеством?

– Можно и так сказать! – снова расхохотался Валя.

– А где оно, твоё отечество? Здесь или там?

– Э-ээ, брат, ты чего, решил делить Россию и Украину? Ни фига подобного. Всё одно. И народ один. Это Бисмарк ещё полтораста лет назад верно подметил. Почём зря немцем был, а про Россию всё правильно написал.

– Мне надо идти, – тихо сказал Доменико.

– Куда ты на ночь глядя? – спохватился Валя. – Говорят тебе, помогу.

– Отвези тогда в посольство, – попросил Доменико. – Города совсем не знаю.

– Я бы отвёз. Не, правда, отвёз, но меня ждут… а знаешь, что? – Валя щелчком отправил окурок в мусорный бак и в задумчивости почесал бороду. – Сейчас, в это время ты всё равно в посольстве никого не отыщешь. Ты можешь переночевать в штабе, на майдане.

Там тепло и мухи не кусают. У меня есть знакомый, он тебя проведёт. Конечно, не номера "люкс", но спальником и горячим чаем тебя обеспечим точно. А с утра, – Валя похлопал по рюкзаку, – позавтракаем и я закину тебя в посольство. Идёт?

– Certo! Буду очень признателен!

– Но у меня условие! – сказал Валя и кивнул в сторону вещей. – Поможешь дотащить? Мне одному никак не справиться.

– А ты не террорист? – на всякий случай уточнил Доменико.

– Да, добрый такой, отзывчивый террорист! Предлагает первому встречному койко-место и ещё к тому же треплется о патриотизме.

– Может, это как раз типичный портрет. Откуда мне знать, я пособие для террористов не читал!

– Ух ты! У них есть пособие, – оживился Валя и, затянув заплечные лямки на рюкзаке, зашагал прочь. – Остальное твоё, – кинул он через плечо.

– Ничего себе! – охнул Доменико, взваливая поклажу и с трудом поспевая за Валей. – Вот тяжесть-то!

– От канистры остро пахло бензином, а бухта кабеля норовила всю дорогу соскользнуть и затеряться.

Вопреки здравому смыслу и ожиданиям Джованни, Валя двинул не к площади, а от неё. Действуя, как заправский конспиратор, он нырнул в длинные вереницы стеклянных дверей здания главпочтамта и сразу свернул налево, попав через хлипкую дверь с надписью "Службовий вхід" в узкий коридор, слабо освещённый бледными плафонами, зачем-то замалёванными белой краской. Тут кипела работа – ленты конвейеров жужжали под короткими репликами сортировщиков. С двумя они едва разминулись в узком проходе – работяги, навьюченные опломбированными мешками с корреспонденцией, недоумённо проводили взглядами сначала колоритных незнакомцев, а после – их багаж. Но едва они успели раскрыть рты, как след последних простыл, словно всё померещилось, будто и не было никого. Миновав коридор, Доменико и Валя выскочили во внутренний двор и немедля ни секунды углубились в подворотни, оставив шумный майдан где-то сбоку.

Немой вопрос повис во взгляде Доменико. Пришлось пояснить:

– С этим барахлом через рамки нам всё равно не пробиться. Иногда я хожу… этой дорогой… пока никто не жаловался.

– А что внутри?

– Ничего такого, что могло бы скомпрометировать тебя, – усмехнулся Валя. – По большей части, тёплые вещи, еда, фонарики, батарейки. Всякая всячина для более-менее комфортного существования. Но на майдан с этим всё равно не пропустят. Загребут как саботажника и пособника.

– Кому помогаете?

– Оппозиции, независимым журналистам, волонтёрам. Короче, всем кто хочет сделать революцию и поломать систему в этой стране.

Доменико сосредоточенно смотрел на Валю.

– О-оо, только не спрашивай, кто оплачивает этот банкет! Поверь, всегда найдутся люди, которым это на руку. Лично я исключительно за справедливость и порядок!

– Когда к кому-то обращаются с просьбой "Скажи мне, только честно…", – задумчиво произнёс Доменико, – с ужасом понимаешь, что сейчас, скорее всего, тебе будут много врать. Я не люблю, когда мне врут, но, пожалуй, и правду мне знать не очень-то хочется.

– Верно, ты же вне политики, – напомнил Валя и ускорил шаг, заприметив в сквере патруль ДПС.

Когда Джованни нагнал Валентина, тот насвистывал мотив незнакомой песенки и негромко, вполголоса тянул:

– Я не люблю, когда мне врут, но от правды я то же устал, я пытался найти приют, говорят, что плохо искал, – Валя добросовестно пропел все куплеты, безбожно фальшивя. – Ты знаешь, слова этой песни родились в голове одного резчика по дереву фигурок нэцкэ, – сказал он, не сбавляя темпа и не оборачиваясь. – Забавно! Он, наверно, и думать не думал, что обессмертит себя удивительной игрой на гитаре и пронзительными стихами, которые даже через 20 с лишним лет после смерти автора не потеряют своей злободневности. А фигурки… кто про них теперь помнит? Всю жизнь мы пытаемся найти ответ на два простых вопроса: «Для чего мы пришли в этот мир?» и «Что надо сделать, чтобы быть…?». Сотни возможных догадок. И вот мы стоим на перекрёстке, лихорадочно пытаясь понять, куда же делись те тысячи путей, что пригрезились в самых дерзких мечтах? А есть только пара извилистых тропок, которые не сулят ничего хорошего.

– Отчего же "ничего хорошего"? – удивился Доменико.

– Оттого, что никто не может нам подсказать, что все пути по-прежнему перед нами, – философски изрёк Валя, выходя к батарее цветастых куполов палаток, примыкающих к глухой стене четырёхэтажного дома. – А вот, собственно, и один из них! – И он с облегчением сбросил рюкзак в пожухлую листву клёна, чудом уцелевшего при обильной застройке столичного центра.

– Что за место? – спросил Доменико.

– Дом профсоюзов, – ответил Валя, выуживая из безразмерного кармана брюк чёрную рацию. – Только со стороны дворового фасада. Теперь и здесь место дислокации украинской оппозиции. Вот он, настоящий оккупай! – Валя покрутил тумблер переключения каналов и настроился на восьмую волну. – Гришин вызывает Виноградова! Приём! – заголосил он в трубку. – Киря ответь! Как слышишь? Приём!

Глава 6

«След курицы в круге», – подумал Валя в тот самый день, когда впервые увидел «пацифик» Холтома. Пресловутый символ мира стал темой первого урока графики и домашним заданием для учащихся Грековского училища. На следующее занятие одиннадцатилетний Валя Гришин нарисовал куриную лапку из супового набора, сиротливо выглядывающую из кастрюли – это был его ответ Холтому. С того самого дня арканум, заключённый в незамысловатых линиях, вписанных в круг, не отпускал Валю, преследуя, меняясь и взрослея вместе с ним.

Птичьим символизмом до Холтома баловались многие: и журавлик Садако, и голубка Пикассо служили прекрасным тому подтверждением. Но символ Холтома перерос самого себя, став не просто символом, а родовым клеймом целого поколения шестидесятников.

Образу хиппи удивительно хорошо клеилась именно такая трактовка: курица наследила. Несушка, пытающаяся высидеть манифестальное яйцо мирного атома, непременно украшенное незамысловатыми цветочками из бисера и двумя-тремя зубчатыми листиками конопли. Так видел Валя в четырнадцать, примеряя образ хипстера на себя, разрисовывая яйцами близлежащие стены подъездов и осваивая искусство на грани с протестом. В восемнадцать он окунулся в жутковатый мир готики, и британский коллектив Bauhaus стал лучшим проводником в мир ужасного. Так, с затёртыми до дыр кассетами любимой группы и парой чернушных журналов он бежал из дома, совершенно точно зная, что обратной дороги нет.

Его стремительно расширяющаяся вселенная уже не вмещалась на задворках детства. Границу перешёл ночью, пешком, а на следующее утро поймал попутку, избавив себя от мучительного выбора пути. Судьба занесла на Запорожье, где он и осел на долгих два года. С энтузиазмом, близким к фанатизму, он излазил вдоль и поперёк весь Хортицкий некрополь. Среди лелеющих аллей с косыми каменными крестами, купольными гробницами и пышными кенотафами Валя встретил новоиспечённый джаггернаут. Ну, кто же мог подумать, что выщерблины на могильных камнях – руна Манна, пятнадцатая по счёту, затерявшись на бескрайних кладбищенских пахотах, станет символом смерти. Знак проявился руной футарка. Обращённая рожками вверх, она символизировала жизнь, и это дословно означило "рождённый однажды". В версии Холтома руна стояла за чертой жизни, "ушедшего навсегда".

Терзания юного танатофила вылились в водоворот событий. Неодолимая тяга к рассуждениям, фантазиям и творчеству свела его с Матвеем Байдуком – лингвистом и литератором. Приверженец конопляной идеологии и собиратель растаманских сказок вывел искателя на скользкую тропинку растафарианства. Тогда символ Холтома в очередной раз явил себя, и Валя окончательно перестал удивляться назойливым знакам судьбы. Сион внутри меня, решил он. Это не место в физическом, материальном мире. Не в Африке и не в Израиле. Сион находится внутри каждого человека. И стремиться к нему нужно не ногами, а делами и поступками – отмеченными особой печатью. Придумка Валентина – она показалась ему похожей на правду – так он объяснил себе присутствие в его жизни особого знака. Сочетание семафорных сигналов, формализованных в линейный рисунок или альгиз, букву рунического строя, а может и вовсе цыплячья лапка укуренных пацифистов – каждый раз упорядоченное сочетание линий в круге проявлялись в жизни Вали, указывая на обладание привилегией, недоступной для большинства. И истина закостенела, обросла суевериями и предрассудками. Она стала главной инстанцией и отправной точкой Гришина.

Великий Джа оказался безнадёжно далёк от сознания Вали, но он послужил мостиком для встречи с настоящей силой знака. Байдук часто и с удовольствием проводил собственные творческие вечера. Последние случались с широким, по-барски щедрым размахом, с хлебосольными аляфуршетами, сановными гостями. Хорошим тоном считалось пригласить литературную элиту, обильно сдобрить батарею игристых вин, кавальдоса и текилы маститым критикам, известным поэтам и признанным писателям современности. Смесь на выходе получалась такая, что лихо сводило зубы.

На одном из таких вечеров на презентации выпестованной книжицы собственного сочинения, Байдук обмолвился секретом кухни. Беседа текла вяло, пока разговор не зашёл о финансовых вопросах, которыми Гришин мучился давно. И неправда, думал он, что деньги для системных растаманов безразличны. Сам он едва не попрошайничал, ожидая подачек от Байдука, метко прозванного за туго набитый кошелёк – Скруджем Макдаком.

– Любая трактовка знания о единственно правильном образе жизни, – вкрадчиво сказал виновник торжества, по-дружески похлопав Валю по плечу, – автоматически присваивает ярлык секты и развязывает языки общественности в обвинении политического экстремизма. – Валя испуганно моргнул. В его двадцать система не дала ему ничего кроме длинных волос, губной гармошки и коробки плана. На выработку своей собственной позиции не хватало мудрости и нужных людей, с которыми бы свела судьба. Но какое-то шестое чувство, если угодно, интуиция, предчувствие, сейчас кричало внутри благим матом, что нужный человек как раз перед ним. – Но мы-то знаем, – продолжал Байдук, – что навязанная государством система общественных отношений – чистой воды профанация. Гнаться за призрачной надеждой Вавилона, подобно остальным, не наш крест! Но взывать к богу угнетённых африканцев мы тоже не будем. Я же предлагаю тебе самому форсировать события и выбрать в своих пространственных координатах иную точку отсчёта, совсем другую Систему…

– Какую же? – осторожно уточнил Гришин.

– Она не предлагает решения всех проблем, – предупредил литератор, – она сосуществует с остальным миром, контактирует с ним и учится взаимодействовать или с минимальным риском для себя, или же сознательно выбирая этот риск.

– Не понимаю, – честно признался Валя.

– Ты помнишь сказку про Вавилон?

– В вашей книге?

– В Ветхом Завете, – хмыкнул Байдук. – Есть такая растаманская книга. Читал? Человек жил в согласии с собой и природой. Словно малое дитя, он радовался каждому прожитому дню и за то благодарил и восхвалял Бога. Но нам надо всегда больше. Больше согласия с собой, больше согласия с природой, больше презентов и бонусов от Бога. Тогда люди начали строить башню высотою до небес, чтоб сравнять себя с Богом, стать равным ему. Но башня рухнула, так и не завершив своё вознесение к небесам. А устроители сего флешмоба перестали понимать друг друга, в погоне за своей корыстной целью они сами превратились в жлобов, скупердяев и сквалыг. Человек возжелал стать Великой Сущностью, перестал замечать блага, дарованные ему природой и самим Богом… Вот и выясняется, – заключил Байдук, – что не Система правит массами, а масса порождает саму Систему. Вавилонская башня не причина, а следствие. Так что, можно, конечно, искренне отстаивать идею возвращения американских чернокожих в Африку, соблюдать пост "айтал" и стремиться всеми фибрами своей растафарианской души отыскать Сион внутри себя… – Валя вздрогнул. Вкрадчивые слова Байдука, сошедшие почти на шёпот, глубоко тронули молодого человека. Казалось, его визави влез в душу, хорошенько покопошился там и извлёк наружу самые потаённые Валины мысли. Да так оно и было. – А можно, наконец, сказать новое слово, переступив заурядность и сложившиеся нормы, вывести свою формулу. Такие двигают мир и ведут его к цели. А-аа, Валентин? Что думаешь? Мы имеем дар или талант говорить новое слово? Вопрос решительно в одном: тварь ли ты дрожащая…?

– …или право имею? – продолжил Валя мысль Байдука, позаимствованную у классика, – а кому решать?

– Только тебе и решать: быть куклой или кукловодом! Я предлагаю тебе работу, – Байдук пожевал губы, – хорошую работу! Познакомлю тебя с моей командой. Если понравится, работать будешь во Львове. Возможны командировки, но не часто. Оклад для начала 20 кусков, больничный лист, тринадцатая и премиальные, как положено. Служебное авто в личное пользование. Откатаешь, через год заберёшь себе. Путёвки в санаторий и подарки на Новый год для детишек: шоколадные там зайчики, мандарины, мягкие игрушки…

– У меня нет детей, – смущённо покашлял Гришин. – Я и не женат даже…

– Валентин, так дело-то наживное, – назидательно изрёк Байдук. – Начнёшь хорошо зарабатывать – бабы тут же слетятся, как стая голодных воробьёв на хлебные крошки.

Продолжение беседы Гришин помнил смутно. Байдук плёл много и без умолку, поражая воображение планами на ближайшее Валино будущее. Гришин отчётливо запомнил, как он неудачно пошутил насчёт "зондер-команды", а после долго извинялся, заметив, как изменился в лице Байдаке. Если бы он знал тогда, насколько близок к истине.

Через несколько дней Валю познакомили с человеком по имени Хенрик Вуйцик, украинцем польского происхождения. Официально-благопристойное лицо Вуйцика наводило Гришина на мысль о том, что внутри этого человека обитал некий зловредный элемент "одностаночника", и уже только одно это отдавало лёгким инфантилизмом. Похоже, любая поставленная перед Хенриком задача решалась им "от рассвета и до забора", и удельный вес этой неприятности мог перевесить все возможные положительные качества будущего начальника. А в том, что перед ним сидит будущий куратор и руководитель, Валя не сомневался. Хенрик оказался ненамного старше Вали, ему едва исполнилось 24. Это, впрочем, не мешало носить на голове солидную плешь и кряхтеть по-стариковски. Не смотря на свой возраст, Вуйцик оказался превосходным оратором и знатоком человеческих душ. На второй минуте беседы он упомянул об идее общенациональной религии и предложил расчленить все поставленные задачи на приятные и не очень.

Валя не помнил момента, когда он сказал «да». Да и был ли он, этот момент? Как-то обогнув муки совести и этичность вопроса, Гришин оказался самым ядром националистической группировки украинских патриотов со звучным названием Mazepiana. Движение успело наследить достаточно, чтобы попасть в списки мировых экстремистских организаций. Проделав долгий и утомительный путь от пропаганды к мессианству, Mazepiana обросла западными меценатами и инвесторами. Последние были не прочь вложить свои деньги в политику, а это здорово развязало руки обеим сторонам.

Валю не смущало, что главным противником на пути к духовному возрождению украинской нации Mazepiana ставила московитов. «Гражданство меняется так же быстро, как и продаётся родина, – парировал Вуйцик, едва Гришин упоминал о своих русских корнях. – Главное скрыто не в паспорте, а в душе». Подкрепляя сказанное, Хенрик тут же принимался убеждать молодого человека: «Через пять лет прилежной работы получишь американское гражданство, вид на жительство и сможешь примкнуть к украинской диаспоре в Нью-Джерси. Просторный таунхаус с бассейном и подземным гаражом, приветливые соседи, веранда и камин – что ещё нужно, чтобы забыть свои русские корни?» Валя пожимал плечами, не понимая, что же поставить тому в противовес.

Вербовка Гришина в ряды националистов могла бы стать провальной, не имей место одна важнейшая деталь, о чём Вуйцик едва ли мог догадываться. Та памятная встреча проходила на квартире Байдука. Роскошные апартаменты, выдержанные в духе интересов и убеждений Матвея, скрывали особую переговорную комнату, затерянную между гостиной и одной из двух спален, оборудованной в бильярдную с мягким приглушённым светом и обилием зелёного сукна. За плавными обводами барной лакированной стойки открывался тайный ход, драпированный тёмной плотной тканью. Переговорную, обставленную скромно, если не сказать аскетично, занимал стол и четыре стула с высокими фигурными спинками на каждой из сторон квадратной столешницы из выщербленной волокнистой древесины. Белый известковый свет изливали два бра, вделанные в нишах друг против друга. Выше светильников бликующим пятном темнела плазма, а напротив экрана – тут Валя вздрогнул – стену украшало широкое полотно с начертанной на нём пятнадцатой руной альгиз. Особая печать указывала путь, она снова вела за собой избранника. С того самого момента, как Гришин увидел послание, он знал: он на верном пути и теперь, чтобы не случилось, он с него не свернёт.

Переехав во Львов, Гришин потерял контакты с Байдуком. Но "цыплячья лапка", обронившая своё судьбоносное присутствие в доме литератора, не исчезла. Наоборот – теперь всячески сигнализируя Вале о себе, знак красовался на гербе организации, украшая алтабасными орнаментами львовскую штаб-квартиру на улице Степана Бандеры. Валя не стал утруждать себя мыслями, извлекая на свет причины центростремительного вращения своей персоны вокруг знака. Облюбованный ещё фашистами Третьего Рейха, альгиз пришёлся по вкусу украинским неонацистам – что и говорить, преданность идеалам. Всё складывалось именно так, как должно было сложиться по непреложным законам Вселенной, Бога, Фатоса или невесть ещё знает чего. Иных путей он не видел, да их и не было.

В свете грядущих событий работы предстояло много. В избирательной гонке только что одержал сомнительную победу Янукович, которую пытался отвоевать всеми возможными способами его отравленный соперник. Экзитполлы афишировали противоположные результаты, и вот, на улицах уже замаячили оранжевые тона. Молодая и независимая Украина, амбициозная до своих желаний, жаждала благополучия и социальных перемен. И вскоре они пришли.

С тех пор минуло десять лет. Образ и стиль жизни расхлябанного растамана Гришина внешне ничем не изменился. Это был всё тот же неунывающий, только немного постаревший раста-аксакал. Как и прежде, он заслушивался записями Боба Марли, участвовал в ежегодных Конопляных маршах и скандировал за легализацию марихуаны. Дреды Валя решил оставить, ещё тогда они показались ему идеальным прикрытием.

Одна путеводная звезда вела человека и страну: политическая арена Украины, не желая меняться, искусно маскировалась старым режимом. Аллитерирующими звуками революционных призывов она неслась из одного десятилетия в другое, и в этом судьба человека и страны, пожалуй, была схожа. Её, болезненно гордую и самолюбивую, лихорадило от переизбытка власти и сотрясало от эйфории бюрократических препонов. Его, исполненного важности, с апломбом реформатора и материалиста, слепо потакающего собственным суевериям, волновали квадратные метры, денежные единицы и лошадиные силы. Но в тщетных попытках триумфа победы оба терпели фиаско.

Сегодняшний день сулил роковые перемены – для ползучего растянутого во времени переворота, для обнаглевших чиновников, устроивших политический фейк, и, главное, для самого Вали.

Глава 7

Дождь прополоскал небесное полотно, сменившись к вечеру звенящим по ветру морозцем. Он оковал чёрные проёмы луж в белесоватую окантовку, распушил инеем мокрые стволы деревьев, а воздух сделал кристальной чистоты, добавив капельку синьки в его сумеречные тона.

Зябко поёживаясь от встречных порывов ветра, Гришин неловко переминался с ноги на ногу, улыбаясь навстречу идущему Кириллу.

– Привет! – радостно закричал Виноградов и затряс щупловатую ладонь Вали.

– Привет, привет! Слушай, Кирюха! А у меня для тебя подарок! – заговорщицки подмигнул Гришин.

– Дорогой?

– А других не держим, братишка. Вот, принимай, из Италии. – И он деловито указал на Доменико. – Познакомьтесь!

– Доменико Джованни, – отрекомендовался иностранец и аккуратно зачем-то присовокупил: – Вообще-то я проездом, из Хорватии.

– Ого! – деланно изумился Кирилл. – Слышал, что в этом году хорваты наконец-то вступили в Евросоюз. Вот провели бы ликбез для своих украинских коллег! – предложил он и широко улыбнулся.

– Я вне политики! – чеканя каждое слово, процедил Доменико, не прочувствовав ироническую нотку в голосе Кирилла.

– Ну и ладно! – отмахнулся тот. – Я тоже не фанатею от всего этого. Кстати, Виноградов. Кирилл Виноградов. Приятно познакомиться!

Валя вкратце пересказал Кириллу историю Доменико.

– Конечно, поможем! – понимающе закивал тот, выслушав до конца и кидая в иностранца взгляды, полные сочувствия.

– Внутрь получится провести? – вдруг забеспокоился Гришин и напомнил: – У него при себе никаких документов.

– Усы, лапы и хвост – вот мои документы, – вспомнил Кирилл фразу из известного мультика и засмеялся. – Придумаем чего-нибудь. А ты сам, с Соней не поздороваешься?

– О нет! – поспешно отмахнулся Валя. – Я спешу. Мне ещё остальным подарочки разносить! – он указал на увесистый багаж. – Передавай от меня своей подруге пламенный привет. А вот ему, – он указал на Джованни, – тёплая компания как раз не помешает.

– За интуриста можешь не переживать! – заверил Кирилл, хватая сумку и перебрасывая лямку через плечо. – Тяжёлая, однако! Что там?

– Всё, как договаривались! Удлинители, запасной кабель для лэптопа, несколько упаковок "пальчиковых" батареек, электрический чайник, немного лекарств и пачка бумаги для принтера.

– Эх… вот человечище! – Кирилл сцапал Валю в объятия. – Спасибо, дружище!

– О чём речь! – отмахнулся тот. – Кушайте на здоровье!

Трижды крякнула рация.

– Это у меня! – заспешил Валя. – Всё, пора, братцы-кролики! За тобой, – он спохватился, подмигивая Доменико, – я утром забегу и отвезу в посольство, как обещал.

– Спасибо!

– Не вопрос!

– Может, помочь? – затревожился Кирилл, поглядывая на тяжеловесную поклажу Гришина.

– Э-ээ, нет. Сэ-пэ-сэ, дальше я уж как-нибудь сам, – с чрезмерной азартностью сообщил Гришин и на прощание философски изрёк: – Пиплы, жизнь прекрасна потому что мы верим в любовь. И пока вы живы, занимайтесь любовью, а не войной!

Слова потонули в вое сирен. Сразу несколько припаркованных в переулке машин захлёбнулись нестройным хором. Сигнализации брякали невпопад, но почти одновременно, словно ночь соткала гигантского спрута, и он теперь неуклюже скользил по мокрым крышам авто, будто по мокрой гальке, лоснящейся в пене прибрежных волн. Выхоложенные стужей, четырёхколёсные надсадно рвали глотки. Щупальца спрута добирались до нестройного рядка машин под оранжевым глазом фонаря и только здесь разборчиво обратились в согбенные фигуры молодых людей. Их лица скрывают маски, а головы, покрытые капюшонами штормовок, беспрестанно смотрят вперёд перед собой. В руке у каждого зажат прут арматуры или обрез стального уголка, отточенный до остроты лезвия. Короткими, но меткими тычками они вспарывают мёрзлые покрышки и, не замедляя движения, перелетают к очередной жертве. Их цель – длинная хитрая лисья морда, заляпанного грязью, словно кровью, "кенворта". Американскому тягачу колёса берегут. Ретивые молодчики окружают грузовик, будто загнанного в ловушку зверя, крошат стёкла, врываются в кабину. Поливая грязь струёй солярового выхлопа, тягач эпилептически дёргается, срываясь с места. Всё происходит столь стремительно, что люди у палаток не сразу осознают происходящее. Мутно-зелёный, как плод недоспелого грецкого ореха, тягач рвёт в сторону палаточного лагеря.

– Бегите! – наконец закричал кто-то и крик, словно инъекция антидота, выводит всех из онемения.

Тягач вилял с боку на бок, будто пьяный колхозник, подпрыгивал на бетонных уступах бордюров, вздымая кверху зелёную морду, и снова уваливался вниз, сильно смахивая на глиссирующий по волне парусник. Очередной гребень волны и "кенворт" подмял первую палатку, бойко намотал её на ступицу колеса. Отвратительно захрустели алюминиевые дуги, загрохотала сминаемая металлическая посуда. По удачной случайности внутри не оказалось людей. Дизель взревел и налетел с ходу на вторую. Люди словно тараканы, расползались в разные стороны от заливающихся электрическим светом фар. В расход пошла третья, четвёртая палатка. Машина планомерно равняла с землёй палаточный лагерь. Невообразимый хаос творился вокруг.

Следуя не сколько логике, сколько журналистским рефлексам, Виноградов вложил в руки Доменико оранжевую жилетку и тот, весь белый как мел, без лишних вопросов всё понял: тут же нацепил её на себя. Кирилл судорожно вытащил из кармана совершенно бесполезный здесь мобильник, вышел в режим видеокамеры. Щелкнул на запись и принялся снимать.

– Быстро, в штаб, – срывающимся голосом крикнул он. Пятясь, Кирилл отступал к фасаду профсоюза, не выпуская из рук телефона.

Валя замешкался, лихорадочно что-то соображая.

– Ну, быстрее! Чего ждёшь? – рявкнул на него Кирилл.

– Нет! Мне надо доставить сумку, – с трудом выдавил из себя Гришин и неуверенно двинулся в противоположную от Виноградова сторону.

– Ты ополоумел! Вернись же! – прокричал ему вслед Кирилл, но тот, словно зомбированный, не обратил на увещевания Виноградова никакого внимания.

Грозно ощерившись хромированной решёткой радиатора, грузовик продолжал подминать под себя длинные вереницы палаток. На место событий запоздало подтягивались стражи правопорядка, обёрнутые в угольно-чёрный кевлар, словно цыплята табака в фольгу. Выстроившись частоколом по периметру лагеря, они не решались вступить на поле брани в неравную схватку со взбушевавшим большегрузом. В этот самый момент случилось непоправимое. Гришин ринулся наперерез тяжеловесу с болтавшейся на боку сумкой. Запутавшись в верёвочных растяжках немногих уцелевших палаток, он споткнулся, нелепо заплясал, подавшись вперёд и теряя равновесие, словно мусульманин в намаз, рухнул лицом вниз. Лямки натянулись как струны, влекомые вниз потерявшим равновесием человеком, и сумка со шлепком припечатала Гришина сверху.

Многотонный броневик, не разбирая дороги, протаранил остатки нейлоновых лоскутов, полощущих знамёнами на чудом уцелевших флагштоках – шестах от палаток. Ещё мгновение и Гришин почти скрылся под днищем "кенворта". Зубастый бампер подцепил клыком сумку, лихо вспоров ей брюхо, и шелестящим каскадом брызнули раздираемые ударом книжки. Обложки захлопали крыльями и в воздухе замелькали страницы, выпущенные на свободу.

Когти страха, ржавевшие в душе Вали, инстинктивно сжались. Дьявольское, инфернальное небо, взлохмаченное низкими седыми тучами, до которых только протяни руку и увязнешь, на миг застыло перед его глазами. Огромная чёрная крыша Дома профсоюзов, затесавшаяся в картинке мироздания, угрожающе сутулилась углом и норовила проткнуть пучившуюся тучу. Время замедлило ход, может, и вовсе остановилось, но только Валя совершенно отчётливо успел вспомнить школьный отрывок из бессмертного толстовского сочинения. «Да всё пустое, всё обман, всё, кроме этого неба… – успел подумать Валентин, прежде чем ребристый протектор смахнул небо с его влажных глаз».

Кирилл одеревенел. Картину происходящего он смотрел через крохотный дисплей мобильного, беспрестанно пишущего ролик. Справа и слева больно резануло нестерпимым светом, затем последовала очередь хлопков.

– Светошумовые, – крикнул кто-то.

Сглотнув слезу, Кирилл собрал волю в кулак и ринулся сквозь толпу, огибая по крутой дуге здание профсоюзов. Доменико, успевший облачиться в жилет, неотступно следовал за ним, семеня следом и щурясь сквозь россыпь бегущих тел, целясь на пляшущее впереди оранжевое пятно.

Добравшись в считанные секунды до входа, они влетели внутрь. Дозор усилили до шести человек. Из толпы их по-прежнему выделяли пресловутые серебристые куртки и нарукавные повязки. Те лишь мельком скользнули взглядом по жилетам и тут же потеряли к представителям СМИ всякий интерес.

Словно растревоженный улей, штаб гудел всеми оттенками звуков. На лестничном марше, ведущем на второй этаж, разразился неприятный пассаж – кто-то рассыпал стопку документов и теперь о белые листы, испещрённые мелким убористым шрифтом, обтирала ноги снующая вверх и вниз толпа. Щуплый подросток с выбеленным вихром и растянутым до колен свитером сгребал в охапку страницы, едва успевая увёртываться от тонких шпилек и тяжёлых каблуков. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. Кирилл застыл, перед глазами замелькали кадры недавней трагедии – веер рассыпающихся листков и погребённое под слоем металла тело Гришина. Сколько они были знакомы? – мелькнула мысль. Кажется, совсем немного для крепкой дружбы и даже для просто приятельских отношений. Так, и не приятели вовсе: мимолётный знакомый, разве что. Разговорились уже на площади, обмолвились парой фраз, как вдруг неожиданно выяснилось, что оба – земляки. И сразу нашлись тысячи общих тем и знакомых. Позже Кирилл представил Гришину Соню и тот оказался настоящим кавалером: на следующий день явился с охапкой свежих фиалок. Подумать только! Фиалки в преддверии зимы. Кирилл смалодушничал и тут же смутился собственных чувств: ревность кольнула острой иголкой. Впрочем, совсем беспочвенно. Едва узнав историю ребят, зачем они здесь и как оказались на майдане, Валя стал помогать едой, медикаментами, бытовыми мелочами, – делал это бескорыстно, списывая на гуманитарную помощь неведомых западных спонсоров.

– Эй! Под ноги смотрите, ну! – рявкнул на толпу Кирилл и бросился помогать подростку, распихивая локтями особо непонятливых.

– Спасибо, – смутился тот, принимая из рук Кирилла бумаги.

Виноградов распрямился и резко зашагал вверх по лестничному маршу.

– Кирилл, скажите, – часто задышал Доменико, отдуваясь и нагоняя Виноградова. – Почему вы не остались рядом с Валентином? Нужна помощь…

Кирилл резко развернулся и навалился телом на иностранца, прижав его к стене.

– Послушай, ты! Ничего не изменить, понял! Он сто раз мёртв! Его только что переехало пополам 25 тонн металла.

– Но…

– А сейчас я пытаюсь сделать так, чтобы и с тобой не случилось чего похожего! – Он ослабил хватку и, словно опомнившись, сделал шаг назад.

– Что там произошло? Это война? – тихо спросил Доменико.

– Титушки… – придушенно сказал Кирилл.

– Как вы сказали? У меня иногда есть трудности перевода…

– Отребье, – пояснил Кирилл и медленно поплёлся наверх. – Провокаторы! Крепыши, которые за деньги ломают, крушат, наводят беспорядки.

– Зачем? – искренне удивился Доменико.

– Ты правда этого не понимаешь? – Кирилл снова остановился в попытке заглянуть в глаза иностранцу.

Зашипела рация и из динамиков сквозь пелену радиопомех донёсся хрипловатый голос Сони:

– Кирилл! Приём!

– На связи! – ответил Кирилл. – Мы в половине лестничного пролёта от тебя. Скоро будем. У тебя всё хорошо?

– Да-да, – поспешно ответила Соня. – Я слышала взрывы. Журналистов как волной смыло. Все похватали аппаратуру и испарились. Что там у вас происходит? Валя с тобой?

– Соня, всё хорошо, – соврал Кирилл. – Сейчас буду! Отбой! – И он спешно убрал рацию.

– Не скажешь? – осторожно поинтересовался Доменико.

– Не сейчас! – вздохнул он. – Она впечатлительная. И тебя тоже попрошу молчать.

– Да, – спешно заверил Доменико. – А это твоя девушка?

Кирилл не успел ответить. На лестничной площадке второго этажа, где в прошлый раз шли бои пожилой женщины и двух охранников, возникла Соня. Она взвизгнула от радости и бросилась к Кириллу, кольцом из рук обвила шею, да так и повисла на ней тяжёлым, но приятным ожерельем. Их губы сомкнулись и долгий поцелуй заставил Доменико смущённо отвернуться к зарешётчатому окну.

Наконец, Кирилл мягко отстранил девушку.

– Вот, – неловко сказал он, – это Доменико. Доменико – это Соня. Он остался без ночлега, без паспорта, без денег. Так получилось.

– Я всего на одну ночь, – спешно заверил Доменико. – Вас не стесню.

– Ещё бы! – звонко рассмеялась Соня. – Там места хватит целому отряду повстанцев. А вы иностранный журналист? – Она легонько ущипнула его за край оранжевого жилета.

– О-оо, нет! – широко улыбнулся Доменико, сражённый неиспорченной красотой девушки и её игривым тоном. – Я здесь по другим делам вовсе.

– Политикой интересуетесь? – с неподдельным интересом уточнила она.

– Нет, – отрезал Доменико. – Я вне политики!

– Ну, что ты пристала к человеку? – встрял в разговор Кирилл. – Предложи лучше своего фирменного чаю.

– Ох! – она всплеснула руками. – Действительно! Вы заходите, заходите!

Пока Соня торопливо проводила ритуал заваривания чая, Кирилл скинул шарф и куртку, сбросил прямо на пол вместе с сумкой и, присев на край фанерного постамента, оглядел комнату. Не считая их компании и ещё двух человек, возившихся с кофрами, комната была пуста. Он устало потёр виски со вздувшимися на них голубыми прожилками вен. Сейчас требовалось взять камеру и мужественно отправиться на место происшествия. Этого от Кирилла требовала его профессия. За этим он приехал сюда. За сенсацией. А ещё за правдой. Но правда заключалась в том, что он не мог сделать сенсации из смерти человека. Не прохожего с улицы, а конкретного человека с конкретным именем и фамилией, со знакомым, с которым три дня здоровался за руку, обсуждал последние новости и травил дешёвые байки. Для этого требовалось быть фарисеем, тартюфом – кем угодно, только не честным, порядочным и нравственным человеком. Надо, просто жизненно необходимо, обмануть, убедить себя и всех в собственном мужестве и хладнокровии.

– Ты мрачнее тучи, – беспокойно заметила Соня. Она стояла с пропаренным заварником, обёрнутым в вафельное полотенце, и внимательно изучала Кирилла.

Кирилл клацнул дужками, мимолётным движением сгребая запотевшие с улицы очки и попытался улыбнуться через силу.

– Видишь ли, – начал он, – сейчас те, кто кричат, что они за народовластие, на самом деле, выступают за насилие!

– Что это означает?

– Мятеж, – развёл руками Кирилл. – Мирного майдана на этот раз не получится, – он неожиданно потупил взгляд. – Ты прости меня, что затащил тебя в эту дыру, прости…

– Что ты такое говоришь! – вспыхнула девушка. – Я сама хотела… с тобой! Мы же вместе!

За окном что-то гулко ухнуло. В воздух взвилась ракетница, озарив кроваво-красным многолюдную площадь.

– Поговорим после, – сухо сказал он и покрутил в руках оставленную фотокамеру.

Соня зажмурила глаза и шмыгнула носом. Её верхняя губа предательски запрыгала, но она сдержалась и в тон Кириллу, так же сухо, уронила:

– Ну, а чай? Не выпьешь?

– Побалуй гостя! Ему сейчас нужней, – посоветовал Кирилл.

– Если можно, Кирилл, – Доменико аккуратно, словно шёл по минному полю, вставил реплику, – я бы хотел пойти с вами.

– Мы не в детском саду – разрешения спрашивать не надо! – Кирилл щёлкнул аккумуляторным отсеком и высыпал в ладонь горсть бесполезных батареек. – Но хочу сразу предупредить: с этой минуты вопросы собственной безопасности каждый решает исключительно сам.

Соня непонимающе повертела головой, переводя взгляд с одного на другого.

– Ребят, вы чего?

– Нет, нет, я всё понимаю! – Доменико как можно беззаботнее рассмеялся. – Кирилл всё правильно говорит. Но мне кажется, судьба делает для меня какие-то знаки. В общем, это не объяснить словами.

– Так, я с вами! – решительно заявила Соня.

– Я сказал "нет"! – срываясь на крик, бросил Кирилл и замолчал, неожиданно испугавшись собственного голоса.

Длинная пауза разрослась раковой опухолью по всей комнате. Журналисты покосились на Кирилла в секундном замешательстве и снова с особой деловитостью вернулись к своим кофрам. Наконец, пузырь тишины лопнул: Соня крепко прижала ладони к ушам и тихо заплакала.

– Прости, прости, прости! – Кирилл подскочил к девушке и, вложив её ладони в свои, принялся покрывать поцелуями длинные хрупкие пальцы Сони. Та зашлась всхлипами. – Ну, извини! Я всего лишь пытаюсь уберечь тебя от этого ужаса… не хочу, чтобы с тобой что-то случилось… – Кирилл осёкся.

Соня подняла красные воспалённые глаза и прошептала:

– Ну, пожалуйста! Разреши быть рядом… У меня нехорошее предчувствие!

– Ну, что такое! – взмолился Кирилл. – У одного знаки судьбы, у другой – нехорошее предчувствие. Ну, поймите: это уже не шутки! Я не знаю, за какую Европу там борются, но эта борьба уже не на жизнь, а на смерть! – в сердцах он метко зашвырнул использованные батарейки в мусорную корзину. Та, закачавшись, стойко приняла удар на себя, отозвавшись глухим стуком. Потянув за собачку замка-"молнии", Кирилл вскрыл сумку, заглянул внутрь в поисках запасного комплекта, растерянно посмотрел на присутствующих и подчёркнуто-неторопливо закрыл.

– Что-то не так? – Доменико перехватил взгляд Кирилла.

– Да, – совсем растерялся Кирилл. Он поскрёб ногтём переносицу, водружая свергнутые очки обратно. – Это не наша сумка.

Глава 8

«На Майдане начинается движняк. Отмечен резкий рост ультраправых. „Беркут“ мобилизует силы, подтягивая батальоны к эпицентру действий. Провокации переросли в акции вандализма и насилия. Есть жертвы. Прошу расценить это сообщение, как моё заявление о готовящемся в Киеве преступлении». Кирилл перечитал набранный текст в редакторе, поправил пару запятых и в очередной раз отправил сообщение на страницу собственного блога.

– Ещё бы вчера, я сказал, что, скорее всего, к Новому году Майдан рассосётся и переместится в кулуары кухонных сутолок, – проговорил он, отодвигая от себя ноутбук и устремляя взгляд вдаль на пылающие шары оранжевых зарниц в пузатых цилиндрах прогорающих насквозь бочек. – Теперь, наверно, вряд ли.

Они с Джованни грелись у одной из таких "мартенок", трогая пальцами объёмные волны лучистого тепла, и уже битых полчаса околачивались у пятнистого фургона телевещательного комплекса – единственного источника общественных хот-спотов.

– Сигнал совсем слабый, – пожаловался он, – одна надежда законнектиться: торчать вплотную к ним, – Кирилл проверил соединение и облегчённо вздохнул: – Ну, кажется, ушло!

Доменико подцепил с осклизлой талой земли пруток и поворошил красные угли, ощерившиеся с треском и шипением красным оскалом. Аграмантами плетёных кружев искры взметнулись вверх, затмив на мгновение звёзды.

Светотени твистовали на смуглом лице метиса – по заросшим щекам, раздутым крыльям носа, широкому лбу. Борода, сбитая клоками, легко серебрилась, а шикарные смоляные кудри, тщательно напомаженные накануне, теперь свисали бесформенными прядями. Двубортный плащ цвета сухой глины изменил окрас на ещё более невнятный. Засохшие пигментированные пятна грязи перемежались с абрисами мазков сажи, краски, солярового масла. Доброй половины застёжек не доставало – жалкие обрывки нитей ещё хранили память о потерянных пуговицах. Надорванный лацкан трепыхал на ветру, словно вольная птица с надломанным крылом – он бился в напрасных потугах броситься в небо.

– Она тебя любит! – слова сбивчивыми обрывка ми срываются с уст Доменико и уносятся прочь. Ветер крепчает. – И от тебя не отречётся. Её жертва будет напрасной, если ты не сдержишь обещания вернуться живым.

– А тебя чего чёрт понёс? – с досадой спросил Кирилл. Он продолжал сердиться на иностранца за то, что тот своевольничал и не остался вместе с Соней.

– Я встречался в Киеве с одним человеком, – по-своему истолковал вопрос Кирилла Доменико.

– Зачем?

– Хотел купить книгу.

– Книгу? А что, какая-то особенная, эта книга? Редкая?

– Особенная… для меня, – признался Доменико и, стараясь перевести неприятный ему разговор в другое русло, спросил: – А что было в той сумке?

Кирилл некоторое время молчал, посматривая на огонь. Затем посмотрел на Доменико и жалобно спросил:

– Закурить не найдётся?

– Я бросаю, – честно признался тот.

– Я тоже, но сегодня день какой-то… невыносимо богатый событиями. – Он окликнул соседа в драповом пальто и брюках галифе с разрисованными на лбу звёздами Евросоюза: – Дружище, дай согреться сигареткой? Больно хочется курить…

– Зігріється трошки ось там, – хохотнул "звезданутый", указывая на штаб, откуда, мерно оттесняя толпу за площадь, наступали бойцы "Беркута".

Но сигарету всё же дал. Кирилл укрыл себя облаком дыма и с непривычки закашлялся.

– Мерзость, – сказал он, сплёвывая. – Вся наша жизнь, как сигарета: нельзя выкурить её так, чтобы фильтр не потемнел и нельзя прожить жизнь так, чтобы не было черных пятен. – Доменико внимательно слушал. – Мне хочется верить, – продолжал Кирилл, – что я знаю жизнь, во всяком случае, так, как может знать её исследователь, который всегда старается быть в гуще событий. Мне кажется, что я знаю людей и редко в них ошибаюсь. С мыслью об этом жить как-то проще и веселей. Тем печальнее однажды вылезти из бочки и не найти вокруг ни единой живой души.

– Из бочки? – переспросил Доменико.

– Ну, знаешь, это как в той бородатой истории про Диогена, – пояснил Кирилл. – Грек вылез из своего жилища – бочки – среди бела дня с зажженным фонарем и стал что-то или кого-то искать. Один из прохожих спросил его: «Что ты ищешь, Диоген?» И философ ответил: «Ищу человека!»

– Угу, – кивнул Доменико. – Итальянцы в таких случаях говорят, народу много, а людей немного.

– Нда-аа, – процедил сквозь зубы Кирилл. – Я скажу тебе, что оказалось внутри сумки. Там были черенки от лопат, аэрозольные инсектициды, хоккейные щитки, противогазы и ещё куча всякой дряни не вполне себе понятного назначения. Когда я открыл сумку, то вначале подумал, что ребус не так прост, как кажется. Что есть какие-то обстоятельства, третья сила, если хочешь, а самое главное его величество Случай, который дирижирует огромным оркестром под названием Жизнь, пока мы, верные слушатели и зрители, пляшем под дудочку этого чудака и гадаем, отчего в этом аккорде нота "ля", а не "соль", – привычным движением он сдвинул очки к переносице. – Мне, конечно, как журналисту, хотелось строить самые невероятные версии, искать ключи к разгадке и находить их, изобличая все, что скрыто под слоём фальшивого благополучия. Понимаешь?

– Кажется, – не очень уверенно кивнул тот в ответ.

– Вот мой отец, к примеру, жуткий кошатник. Он стал таким, когда мама бросила нас. Так, кошками отец компенсировал дефицит внимания к своей персоне. Их у нас было, на секундочку, восемь, это не считая котят, которых он едва успевал раздавать знакомым, а то и просто подкидывал в чужие дворы. От такого обилия кошек проблем со вниманием у папы не возникало, но возникали проблемы с запахом. Знаешь, как раз тогда, кажется, только-только стали появляться кошачьи туалеты. Кстати: самое полезное изобретение человечества… конечно, после автомата Калашникова, памперсов и андронного коллайдера. И вот представь: в кошачьем лотке с благоухающим наполнителем, если капнуть, можно обнаружить много говна. Конечно, приятнее об этом не думать, но от этого дерьма-то меньше не становится.

Доменико неопределённо хмыкнул: чего в этом звуке было больше – пренебрежительного отношения или многозначительного толкования – Кирилл не смог уловить. Тем не менее, он продолжил:

– Что-то подсказывает мне, что я не могу так сильно ошибаться в человеке и тут не отделаться одними догадками и домыслами. Хоккейный щиток – это ещё не факт, это всего-навсего экипировка игрока, которым защищаются не в уличных боях, а на льду, в игре, с шайбой и клюшкой. Но ребус решился проще. Значительно проще. В боковых клапанах я обнаружил заготовленные пустые бутылки и залитые воском бикфордовы шнуры. И тут я вспомнил про пластиковую канистру в его руках. Внутри была смесь для коктейлей Молотова, теперь я в этом не сомневаюсь. И это был факт!

– Факт, не факт, – пожал плечами Доменико. – Этот человек оказался неравнодушным к моей беде. Для меня это важнее. Кстати, он, кажется, помогал и вам…

– Ты, наверно, не совсем понимаешь о чём речь! – горячо возразил Кирилл, выстреливая окурком в полыхающее чрево бочки. – Я толкую тебе тут о том, что вся эта заварушка с грузовиком – дело рук не мирных протестантов, а ультраправых чокнутых, которые бредят расизмом и ксенофобией. Содержимое сумки пред назначалось для них. Вооружаясь "дихлофосами", "теренами" и "кобрами", они готовились заливать аэрозолем не тараканов, а живых людей! А молотовские коктейли, а? Это же излюбленное оружие уличных боёв и непременный атрибут любой гражданской войны. Понимаешь? Войны!

– Кирилл, мне сложно судить о том, что происходит в этой стране. Но здесь я не чужой, и мне кажется, я не одинок: люди, что собрались на этой площади, они требуют каких-то перемен, а сами не до конца понимают, что эти перемены могут принести с собой. А война… война, конечно, это плохо, это смерть, и в ней не может быть ничего хорошего. И вот ещё что… – Доменико, словно раздумывая, продолжать или нет, поскрёб бородку. – Вот ещё что: твой знакомый… м-мм, Валя, он не скрывал своих убеждений. Возможно, он сам не до конца понимал, в каком кошачьем лотке приходится копаться…

– Не скрывал? – Кирилл удивлённо вытаращил глаза. – Ты, выходит, знал?

– Он рассказал мне об этом по пути. Это правда! Но о том, что внутри сумок, я не знал. И это тоже прав да!

– Чего ты заёрзал? – оборвал его Кирилл. – Я не считаю тебя причастным, просто, не могу понять одной штуки: если Валина сумка по ошибке попала ко мне, то почему в другой оказались книги, а не моё барахло? Вот что странно! Книжки – я видел их в огромном количестве, когда тот грузовик… – Кирилл прикусил нижнюю губу и надолго замолчал.

– Не думай об этом, – посоветовал Доменико. – Мне кажется, в вас борются два сильных зверя. Они рвут изнутри на части, и каждый тянет на свою сторону. Любые эмоции лучше равнодушия, но сейчас они для вас… как бы это сказать… хулос.

– Чего? – возмутился Кирилл.

– Не знаю, как это по-русски, – спешился Доменико. – Одним словом, это тот, кто дразнит быка отрезком красной ткани. Понимаете?

– А-аа, ты в этом смысле! – Кирилл крепко задумался. – Нельзя так бесцеремонно обращаться с истиной. Она будет мстить!

– Это как?

– Факты – от них никуда не деться. Это словно флюс: награда за терпеливость пациента, который не беспокоит стоматолога своим появлением из-за всяких мелочей. Истина лечится публичностью, обнародованием фактов. Всё то, что я узнал в последние два часа, никак не вяжется с действительностью, нарисованной мною в блоге. Выходит, я обманщик. Я обманываю себя, обманываю своих подписчиков. Это аудитория в 50 тысяч читателей. Всё население города Североморск, на секунду. Мирные протестующие… да чёрта с два. Сборище ультрас, которые не боятся замарать руки по локоть в крови. Первые шаги сделаны. И весьма успешно. И доказательства, вот же они – на руках. Видеозапись… и даже вещдоки. Господи, я так надеялся, что это не будет сценарием Южной Осетии, Югославии или Ближнего Востока… – Доменико скривил губы, и Кирилл усмотрел в этом свой смысл. – Впрочем, я понимаю, – скороговоркой добавил он, – понимаю. Конечно… ты вне политики.

– Моя мать, бабушка, они родом из Хорватии, – сказал он. – Я сам, значит, наполовину хорват. Мы жили на границе двух из шести союзных республик несуществующего ныне государства Югославия, близ местечка Илирска-Бистрица. Кровавая междоусобная война, в которой погибли десятки тысяч сербов, хорватов, а сотни тысяч оказались беженцами и вынуждены были покинуть родные места… мне всё знакомо. Я был там и видел своими глазами, как хорваты, объединившись вместе с мусульманами, воевали против сербов. И это называлось политикой. Мне было пятнадцать, когда началось военное противостояние. Наших учителей в школах заставляли подписывать "листы лояльности" новому временному правительству. Кто не соглашался, увольняли без раздумий. Из школьных программ очень быстро исчезали тексты по истории Сербии и Хорватии. Их заменяли агитационными брошюрами пришедших к власти этнонационалистов. Под запрет попало даже кириллическое письмо. Но, если бы всё ограничилось школьными репрессиями… Они минировали храмы, оскверняли могилы, арестовывали священников. Если это и есть политика, то я вне игры.

– По-твоему, сербские нацисты сильно отличаются от украинских? – выстрелил вопросом Кирилл. – Как можно, пережив подобное, защищать таких, как Гришин?

– Кирилл, мне кажется, зомбирование народа путём акций устрашения, насилия опасны только тогда, когда они зацепят наши внутренние ценности. Такая подмена действенная. Если этого не произойдёт, ничего они не смогут сделать, сколько б ни старались. Такие manipolatori всегда заботятся о личной выгоде, а преподносят всё в ином свете. Они не говорят о своих интересах, они говорят о ваших. Но мы сами передвигаем ноги по земле, сами двигаем руками и сами шевелим извилинами своих мозгов. Всегда и в любой ситуации последнее слово за тобой…

– Это похоже на мантру! – Кирилл заиграл желваками, стараясь неумело скрыть подступающую злость. – Наверно, если её шептать тысячу раз, то что-нибудь да выйдет.

– Почему?

– Потому! – Кирилл задохнулся. – Разобщенные, натасканные и озлоблённые друг на друга склочностью, интриганством, ненужной грызнёй; вялые и апатичные до разжижения мозга, реагирующие исключительно на собственные раздражители… что мы можем противопоставить, когда в наши головы полетят камни? Знаешь, когда на твоих глазах совершается геноцид по отношению к твоей семье, к твоему народу, сложно не зацепить внутренние ценности!

Доменико молчал. Он надолго задумался, словно решал для себя наиважнейшую и наисложнейшую задачу.

– Ты прав, – наконец вымолвил он. – Если позволишь, я расскажу тебе одну историю. До этого я никому её не рассказывал. Это даже не история, это та самая мантра, которую я прокручиваю в голове изо дня в день в надежде, что когда-нибудь случится чудо, и я поверю, что на земле есть место не только идолам, но и идеалам, и умирать за них совсем не обязательно… – он помолчал, но Кирилл лишь кивнул головой и тогда Доменико, собравшись с духом, стал медленно говорить слова: – Эта история началась в узких стенах неаполитанской тюрьмы, с заключённого по имени Томмазо Кампанелла…

Глава 9

Эта история началась в узких стенах неаполитанской тюрьмы, с заключённого по имени Томмазо Кампанелла. Узнику 33 года – возраст Иисуса Христа. Он сидит на полу, бородатый, грязный, и смотрит большими мутными глазами в точку на щербатой стене. Временами он вдруг начинает кричать, навинчивая кольца жиденьких волос на пальцы и с силой дёргая. А то стонет и зовёт надзирателя, требуя немедленной аудиенции у самого папы Римского. Он что-то бессвязно бормочет о крестовом походе на турок, брызжет слюной и, вскакивая, будто слепой, тут же натыкается на стены, бьётся головой с таким остервенением, что из рассечённого лба струится кровь. А иногда он часами стоит посреди камеры с проступающей белесоватой каймой пены в углах мертвецки синих губ и нервозно щупает одежду. Затем тюремная роба изодранными клочьями летит на пол и нагой Томмазо в слезах причитает, жалуется на тысячи вшей, кишащих в груди. Он топчет одежду ногами и требует белых коней в яблоках для снаряжения конной армии в военный поход.

Наконец знаменитость крепости Кастель Нуово затихает, свернувшись калачом под грязной заплёванной лавкой. Ряженые пшюты и их дамы с парчовыми веерами по ту сторону решёток, морщась, пятятся назад, живо обсуждая увиденное.

– Я читал его книгу, – говорит какой-то синьор. – Он по праву считался светлейшим умом Италии. Забавно и страшно видеть, что делает безумие с человеком.

– Нет ничего удивительного, – вторит ему голос другого господина. – Долгое заключение, тюремный режим и пытки часто заставляют узников терять рассудок. Симптомы подступавшего безумия особенно бросались в глаза накануне пасхи, когда отец Гонзалес имел неосторожность пригрозить ему полледро.

Одна из дам с манящей взор мушкой в овальном вырезе декольте шумно вздохнула, отчего полукружия бюста подобострастно взлетели вверх, резко очертив формы.

– Полледро? – пропела она на выдохе. – Боже, но при чём здесь жеребёнок?[7]

– Думается, это одна из самых грустных пыток в истории человечества. Поначалу она применялась для укрощения необъезженных лошадей. Ладно, люди друг друга мучают, заслужили, но кони-то в чём виноваты? – разводит руками первый синьор, уверявший, что читал книгу безумного монаха.

– Боже, как это мерзко, – соглашается дама, – истязать ни в чём не повинных животных!

– Полледро что-то вроде лестницы с заточенными перекладинами, – считает нужным пояснить второй синьор, по-видимому, в угоду дамам. – Когда человека привязывают к ней, всё это тут же впивается ему в спину, сдавливая мышцы и препятствуя нормальному кровотоку. Подобная пытка, очевидно, продолжаясь долго, приводит к онемению и потере конечностей. Правильно ли я всё говорю, синьор Алонзо? – последняя фраза обращена к тюремному смотрителю, атлетически сложенному греку, стоящему поодаль и беззастенчиво ковыряющемуся в носу.

– Да, синьор Шипионе, – кивает стражник, – но самое интересное не это… – И указывая связкой ключей на массивном кольце в сторону притихшего Кампанеллы, добавляет: – Самое интересное, господа, что этот человек совершенно здоров.

– А как же? – начинает Шипионе, но Алонзо его останавливает.

– Этот сумасшедший никакой не сумасшедший, а просто так, симулянт.

Кастелян[8] дон Мендоза-и-Аларкон снимал неплохие барыши, показывая любопытным зевакам, щедрым на кошелёк, местную достопримечательность. Очередная кучка толстосумов погрузилась в галеры и, приветственно махая солдатам стражи, отправилась восвояси. Дон Мендоза хмыкнул и отошёл от зарешётчатого окна.

Должно быть, с отплывающих галер на жёлто-серую громаду крепости открывался живописный и в то же время ужасающий вид. Осколки каменных гряд обрамляли зубастой бахромой неприступный форт. В исступлении кидались на скалы белые шипящие волны на обнесённые частоколом кинжалов мрачные скалы. Те держали натиск, невозмутимо вперив острия в свинцовое небо Аппенин.

Кастелян обмакнул губы в вине, причмокнул, отставляя в сторону бокал, и крепко задумался. Впервые узник Томмазо Кампанелла появился здесь 8 сентября 1599 года. Кастелян хорошо помнил, как из трюмов на палубу вывели закованных в кандалы заговорщиков.

Король, как и подобает истинному христианину, подписывая смертный приговор, позаботился о душах бунтарей: специально из Неаполя ещё утром прибыла галера под испанским флагом. Под авантажным латинским парусом королевская свита доставила полдюжины священников. Вознося Господу молитвенные речи о спасении заблудших душ, пастыри сошли на берег. Среди обречённых отыскался и Кампанелла. Дон Мендоза наблюдал за ним с балкона личных апартаментов. Кастелян хорошо запомнил этот взгляд – взгляд главного зачинщика и бунтаря – он излучал уверенность и спокойствие. Он был невозмутим, как скала, сдержан и хладнокровен. Ни один мускул не дрогнул на лице Томмазо, пока стучали топоры плотников, наспех сбивающих доски эшафота в последних лучах закатного солнца.

Но кастелян спешил успеть до захода солнца. Он заботится о зрителях, толпящихся на пристани, среди которых, несомненно, были доносчики короля – в их отчётах и стенограммах не должна пропасть ни одна подробность назидательного зрелища. Сам прокурор Лемозо направил срочную депешу королевской почтой с приказом не поздней сего дня преступников казнить. А глашатаи и рады стараться – продрали глотки во славу монарха, затем торжественно объявили о предстоящей казни и кастелян дал отмашку начинать.

Первым вздёрнули на рее Тодеско. Толпа возбуждённо загудела, требуя свежей крови, тогда петля затянулась на шее Маврицио. Бездыханные тела свалили в корзины, будто овощи на рынке, и пришла очередь приговорённых к четвертованию. Каччья и Витале упирались, чем доставляли палачам немало хлопот. Дон Мендоза поморщился, замечая, как один из них с презрением отгоняет священника. «Проклятый итальяшка!» – выругался он про себя, выразительно провёл большим пальцем по горлу и удалился в покои смочить горло бокалом вина. Когда он снова появился на публике, с Каччьей было покончено. С отрубленной ногой и обеими руками Джаммбатиста Витале, истекая кровью, вопил срывающимся от непереносимой боли голосом:

«Нет Христа, нет – и быть не может! Не может Бог допустить, чтобы такие, как Ксарава, жили! – Туловище без трёх конечностей похоже на извивающегося червяка. "Червяк" из последних сил изворачивается, и Витале встречается взглядом, полным ненависти и бессильной злобы, с начальником пыточных камер. – Ксарава! – хрипит он. – Ты принуждаешь людей свидетельствовать против истины! Всё написанное в твоих протоколах – ложь, полученная под пытками. Я с удовольствием отправился бы к дьяволу в преисподнюю, чтобы дождаться там тебя!»

Его речи заглушают собственные крики: топор палача отсекает вторую ногу, а затем короткий взмах лезвия – и голова отлетает прочь. Всё стихает, но ненадолго. Толпа, словно хищная стая акул, уже учуяла запах крови и требует новых жертв!

Последним остаётся опальный мятежник и главный зачинщик смуты Томмазо Кампанелла. Пока казнят товарищей, Томмазо не проронил ни слова. Заключённый в кандалы, с гордо поднятой головой, он следит за гнусной, мерзейшей работой палачей, вышколенной тысячами привычных и отлаженных действий. Дурная слава всегда на шаг опережает мастеров заплечного дела. Людская молва разносит по свету, от деревни к деревне, от города к городу; крепнут страхи, перерастая в трепетный, почти благоговейный ужас перед узурпаторами испанской машины правосудия. И кастелян снова изумляется стойкости характера и силе воли этого непоколебимого вольнодумца.

Томмазо Кампанелла – уроженец Калабрии, родился в семье бедного сапожника. Отец с трудом содержал семеро ртов, а разразившаяся эпидемия чумы заставила семью бежать в Стиньяно. Но и там оказалось не слаще. Отец едва держался на ногах, по ночам он бредил, призывая Бога к страшному суду. Маленький Томмазо вряд ли мог надеяться на другую, нежели его отца жизнь, не случись той судьбоносной встречи с человеком по имени Агацио Солеа, научившим пятилетнего огольца писать и читать. Имя своего первого учителя Кампанелла вспомнит на допросах с особым умилением и чувством неизменной благодарности – ещё бы! – эта встреча изменит в жизни юного Томмазо всё.

Уже в 14 лет, согласно показаниям самого узника, он монах доминиканского ордена. Кампанелла усиленно изучает Библию, вычитывает от корки до корки труды Платона, Демокрита, Телезия. Богатая библиотека монастыря насыщает юного исследователя размышлениями и дарит красноречие. Ночи напролёт в его келье горит свет. Под скрип отточенного пера, под лёгкое потрескивание свечей в стенах монастыря рождается крамольная книга, где автор разметает философские трактаты – труды учёных мужей, положивших на святилище науки семь долгих лет упорных поисков. «Философию, основанную на ощущениях» Кампанелла заканчивает в семь месяцев. Окружающая нас природа, пишет он, живой организм и нелепо опираться на суждения старых авторитетов. Единственное, чему можно доверять – своим чувствам и опыту.

Настоятель Кастаген не терпел умников, вроде Томмазо. Ритор будоражил умы послушников, насыщая своими речами длинные полутёмные галереи общежитского корпуса. Такие умники быстро набирали популярность, оказывая большое влияние на общие настроения. Чего стоили Кастагену хотя бы братья Понцио и фра Пиццони, проповедовавшие учения Флавия Филострата. По счастью, их сумасшедшие догматы весьма скоро привлекли внимание инквизиторов Неаполя и однажды ночью они навсегда исчезли из жизни приора и его ордена. Отчаянный софист Кампанелла своими смелыми идеями оказал неоценимую услугу настоятелю доминиканского ордена, и в Неаполь полетел первый донос на строптивого монаха. Он читает тайные книги, увлекается мистикой и водит опасные связи с самим князем тьмы. Кастаген потрудился привести и доказательство: человек, писал он, не может столько знать, никак сила от дьявола.

Обретя знание, но не соратников, Кампанелла пускается в бега. Его жадность к книгам настолько беспредельна и предсказуема, что расчёт инквизиторов оказался до обидного точен. Добравшись до Неаполя, Томмазо первым делом держит путь к книгам – по шумным кривым улочкам бедных районов, мимо торговой площади и городской ратуши, к величественному серому монолиту библиотеки Арагонских королей, возвышающемся на холме среди виноградников и оливковых рощ. Но внутри колонного зала его уже поджидал отряд вооружённых до зубов испанских наёмников с приказом схватить и доставить на трибунал.

Почти целое столетие юг Италии находился под властью испанцев. Чиновники короля, осевшего в резиденции Неаполя, вытягивают из страны последние соки, вступив в сговор с церковью. С каждым годом все больший отклик находят люди из народа, распускающие идеи против церкви. Римская инквизиция то и дело посылает в Неаполитанское королевство своих уполномоченных для борьбы с еретиками. После громкого дела братьев Понцио и фра Пиццони, полностью признавших себя в распространении ереси, церковь снова обращает взор на доминиканских монахов. В особенности их интересует один беглец по имени Томмазо Кампанелла. Томмазо обвиняют в ереси, но вмешательство влиятельного друга герцога Фердинанда из Флоренции помогает избежать наказания. В рекомендательном письме, полученном от герцога, желание видеть Томмазо на месте преподавателя философии в университете Флоренции.

Последующие три года, согласно записям судебной книги, Томмазо живёт в Никастро, где собирает отряд повстанцев для борьбы с испанской властью. Он не скрывает своих взглядов и часто выступает с речами на городских площадях. Здесь же заводит знакомства с Каччьей, Тодеско и Витале.

«Возлюби ближнего своего больше самого себя», – проповедуют пастыри с каждого амвона, а монах из Калабрии провозглашает открыто у городских ворот: «Уже столетие мы под испанским игом, и большинство заботит только собственная выгода. Идёт и множится изо дня в день несправедливость».

Последняя запись в судебной книге гласила, что Томмазо Кампанеллу схватили ночью по тайному доносу. Доносчик не указан – да это и не важно. Теперь кастеляну остаётся покончить с зачинщиком смуты. Прокурор не любит проволочек, всё должно быть гладко и в срок. Хотя, конечно, подумал кастелян, калабриец славный малый, храбрый и бесстрашный, из такого получился бы отличный наёмник. Но, впрочем, к чему эти сантименты? Он встряхнул головой, словно отгонял наваждение. Солнце догорало в море, оплавляясь кроваво-красным спумулитом.

– Чего ждёшь? – гневно закричал он, обращаясь к палачу. – Кончай с этим.

На столик ложится депеша. Рядом с кастеляном возникает Ксарава.

– Уважаемый дон! – он низко кланяется. – Этого преступника нельзя казнить!

– Отчего? – возмущается кастелян.

– Он в юрисдикции церкви. Обвинение в ереси так и не было снято. Монаха нельзя ни вешать, ни чет вертовать.

– А акулам его скормить можно?

– Можно сжечь на костре, – терпеливо поясняет Ксарава. – Но это решает только церковь! – С этими словами он приподнимает свиток и легонько потрясает им у самого уха.

– Дай! – Он нетерпеливо выхватывает бумаги из рук Ксаравы. Разворачивает листы и быстро пробегает глазами по строчкам. – Он или невероятно удачлив, – говорит, наконец, кастелян, убирая бумаги долой, – или, убереги Бог, умён настолько, что смог одурачить испанское правосудие и святую инквизицию. Если это так, то я не позавидую тому, кто станет на пути этого человека. – И кастелян делает короткий жест, призывая палача прекратить казнь.

Глава 10

Щёлкает замок и в дверях карцера показывается голова Алонзо. Он с подозрением высматривает Томмазо, следит за его судорожными движениями, прислушивается к скулежу и сопению арестанта. Наконец, не выдерживает и швыряет на пол миску. От удара несколько вонючих рыбин выпрыгивают из тарелки и скользят на брюхах в сторону узника. Вслед за ними летят сухари. «Жри, тварь!» – кричит он, и дверь плотно затворяется.

Верхний кирпич в дальнем углу двигается. Его расшатали давно – это видно по продольным царапинам инструмента – гвоздя или ложки – которым терпеливо скребли известняк. Но кирпич поддался лишь вчера. Стена выходит во внутренний двор крепости. Щель так мала, что в неё не проходит и ладонь – застревает в широком месте. Но этого вполне хватает, чтобы наблюдать. Едва шаги Алонзо затихают, Томмазо утирает слюнявый рот и перевоплощается в лице: взгляд обретает осмыслённость, внимание и зоркость, скулы подёргиваются в лёгком напряжении; он ловит каждый шорох, он осторожен, словно кошка. Кирпич уходит в сторону. Глаза долго привыкают к свету: вислобрюхие тучи, как льдины в шуге, часто плывут по небу, разбавляя тенями полуденное солнце. Оно купает щербатые стены крепости, ухоженные дорожки и молодые апельсиновые деревья, словно под ярким светилом не тюремный двор, а божия обитель. Из караульного помещения в равелин тяжёлой походкой шаркает надзиратель с кучей свёртков. Он косится на женщин, по-хозяйски развешивающих бельё, и щипает ту, что ближе за тощий зад.

– Вот сейчас мокрой тряпкой да по наглой роже! – кричит она и смеётся.

– Поговори мне! – довольно ухмыляется надзиратель и остальные бабы густо и похотливо смеются.

– Не насытился, Иларио? – Томмазо слышит бархатный голосок, но не видит обладателя. Приходится менять обзор. Говорящей оказывается женщина с покрытой головой. Ослепительно-белый платок сияет на её голове, словно снежная вершина Корно-Гранде. Усевшись сверху плахи, чёрной от запёкшейся крови, она невозмутимо чистит овощи и швыряет их в медный таз. От летящих картофелин и морковей, метко и с шумом попадающих в центр таза, поднимаются фонтанчики.

– А что? – обиделся он. – Я мужик!

– До утра койка ходуном ходила! Дал бы передышку Козиме… мужик! – Опять хохот. Он заставляет Иларио, поджав хвост, скрыться побеждённым.

Вот группа арестантов возвращается из бани – в руках у них туго свёрнутые мокрые тюремные робы. «Счастливцы, – думает Томмазо, – этим удалось помыться!»

А вот мальчишка потащил корзины. «Передачи», – подмечает Кампанелла. Сегодня утром он видел женщин и детей, попавших внутрь через ворота, и почти у каждого в руках был узелок гостинцев.

Очень важно, что к инквизиторам водили через тот же двор. На лицах заключённых, бредущих под конвоем на допрос, читался страх. Но те, кто возвращался, имели разный вид. Со следами пыток, но с гордо поднятой головой, с глазами, опущенными в землю, или с тревожным взглядом, боязливо бегающим по сторонам – и всегда становилось понятным, из какого теста слеплен человек и сколь много он способен увидать, перенести и выстрадать, прежде чем дрогнет и рухнет могучий столп людского упорства, прежде чем ослабнет и умрёт его воля, душимая страхом линчевания.

Кампанелла давно задумывался над причинами царящей в мире несправедливости. Он рано начал сомневаться. Люди, задавленные нуждой и непосильными заботами, бедствовали, в то время как невозделанными лежали тучные нивы господских угодий. В шикарных дворцах пиры, юные девочки трогают струны арф, вино льётся рекой, столы ломятся от говяжьих рулетов и маринованной осетрины, телячьих шницелей и карасей в сметане, а в глиняных мазанках, лепящихся так тесно, что и лишний тюфяк на полу не постелить, от недоедания и болезней умирают дети. В мире должно быть иначе. Мысли Томмазо лились неспешной негой и постепенно становились всё более чёткими. В государстве, построенном на разумных началах, все будет общим. Каждый человек будет трудиться там, где его талант заискрится всеми гранями. Работа, переставшая быть тягостью, станет лучшей наградой мастеровых, ремесленников и работяг, а щедрое жалованье позволит думать не о хлебе насущном, а об улучшении своей профессиональной кондиции. Каждый будет на своём месте, а сам труд перестанет быть ярмом тяжкого бремени и вековым проклятием. Короткий рабочий день – четырёх часов вполне достаточно – будет помогать непросвещённым упражняться в навыках письма и грамоты, а всё самое необходимое – бумагу, чернила, учебные книги – они получат от государства безвозмездно. Свободное время можно отдавать искусству или спорту, на усмотрение гражданина. В их распоряжении будут палестры для занятия бегом, прыжками, метания копья или диска, бассейны с чистой водой для плавания и манежи для спортивной борьбы. Или сокровищницы библиотек с томами учёных мужей, философов, риториков. Театры с пасторальными спектаклями, пышно обрамлённые сатирическими интермедиями в антрактах, с вращающимися сценами и обширными закулисьями, куда мог бы заглянуть пусть даже зритель, в желании утолить своё любопытство.

Почтенные пожилые люди будут наблюдать за общественными кухнями, за чистотой постелей и посуды, одежды и жилья. Они будут следить, хорошо ли выполняют свои обязанности юноши и девушки, прислуживающие за столом. Ах, как изменятся отношения между людьми: исчезнут вражда и ненависть, завистливость и злоба. Детей будут любить не потому, что они наследники земельного надела или дома, а просто потому, что дети. Люди заживут единой и дружной семьей, где каждый человек будет называть сверстников братьями, а старших – отцами и матерями. Неожиданно Кампанелла, взглянув на тюремную кормёжку, ясно нарисовал в своём воображении общие трапезы. «Какое это будет чудесное зрелище, – подумал он. – Это будет удивительное и прекрасное время».

Длинные, красиво убранные столы с массивными столешницами дорогих сортов дерева. По одну сторону сидят женщины, по другую – мужчины. Во время еды белокурый юноша, похожий ликом и голосом на ангела, сошедшего с небес, читает вслух библейские истории. Мальчики и девочки по очереди прислуживают старшим. На серебряных подносах угощения. За их приготовлением тщательно следят врачи. Они составляют отдельные меню для стариков, больных и молодых, заказывая поварам блюда, давая рекомендации и полезные советы: вот этому бульончик пожирнее – ему играть Чезаре Борджиа в комедии, тому морковку отварную – он жалуется на хвори, а этому побольше молока и мёда – он просто Геркулес, весь в мать. Кампанелла смеётся. Предаваясь сладким мечтам о великолепных лакомствах, он будто сам оказывается среди счастливцев самодержавной республики. «А для детей, особенно отличившихся утром на лекциях, в ученых беседах или военных занятиях, – весело думает Кампанелла, жуя тухлую рыбку, – в виде награды получат лучшие кушанья. И, конечно, по праздничным дням за столом под аккомпанемент лютни поются песни. А вечерами под колоннадами – танцы…»

Никогда в жизни Томмазо не мечтал с такой яростью и подъёмом, как в Кастель Нуово. Мысли об утопии захлестнули калабрийца с отчаянной силой, что он поклялся любой ценой написать книгу. Эта книга должна была стать лучшей из того, что ему доводилось писать. Дурачить конвой, любопытных зевак и самого кастеляна пока сходило Кампанелле с рук. Микель Алонзо знал или догадывался, что Кампанелла врун и редкостный хитрец, но кто бы слушал тюремщика, когда молва о помрачнении ума философа разлетелась, разнеслась по всей Италии. Лишившись рассудка, Кампанелла обрёк себя на испытание, но он добился главного – Святая служба даровала ему жизнь. Умалишённых того времени не лечили: не было придумано ещё такой микстуры или порошка, которые смогли бы излечить душевный разлад, рождённый беспорядками ума. К безумцам относились, как и к прокажённым: их считали изгоями, всячески избегали, а приговорённых к смерти не казнили, держа за решёткой до тех пор, пока Бог не проявит свою милость и не исцелит недуг.

Томмазо выиграл время. Выиграть время, значит спастись. Но написать книгу – как? Чернильное перо нуждалось в изящных и чутких усилиях, оно требовало добросовестной тщательности и аккуратности, тогда как искалеченная пытками рука едва держала кружку. Да пусть бы и распухшие суставы, не вправленные на место, могли бы совладать с точнейшим письменным прибором – как раскошелиться пером, где раздобыть? На чём царапать рукопись, когда вокруг нет и обрывка бумаги? Но вдруг и отыщется – возможно ли представить себе, можно ли допустить мысль, что попытки сочинительства прошли бы незамеченными для своенравного Микеля, шпионящего везде и всюду за каждым шагом, за каждым вздохом Томмазо? Нет, конечно нет! Но даже бы, пусть это и покажется сомнительным, Томмазо смог надуть Алонзо – обставил, оболванил, разыграл – любой внезапный обыск разоблачил бы Кампанеллу вмиг, поставил под сомнение его блестящую аферу с помешательством. Бумаги, сколь мелки бы не были, всё ж требовали бережного места для хранения. И речь не о записке на крохотном клочке, речь о томах, исписанных чернилами. Рукопись боится не только чужого взгляда недоброжелателя, ей вредна влажность и крысы – она боится гнили, плесени и острых зубов грызунов. Мысли мелькали в голове философа, он лихорадочно искал выход и, кажется, нашёл его. В тот самый миг Томмазо вспомнил о Лауре.

В Кастель Нуово квартировали семьи солдат и надзирателей, а дон Мендоза перетащил сюда, казалось, всю близкую и дальнюю родню, решив, очевидно, что тюремные стены достаточно крепки для пресечения не только попыток бегства заключённых, но и нападок возможного противника извне. В неспокойное время ни в чём нельзя быть уверенным. Орава нахлебников кормилась из королевской казны. Кастелян позаботился о том и содержал при тюрьме целую толпу челяди: поваров, камердинеров, слуг, лекарей. Многие из них были женщинами. Томмазо, вкусивший прелестей тюремной жизни, знал не понаслышке, что арестанту легче завязать знакомство с доньями, чем с их мужьями. Женщины меньше думали о карьере и вовсе не мыслили в делах политики. Любое общение с преступниками находилось в строжайшем запрете, с ними не разрешалось завязывать беседы, сближаться в переписке, передавать предметы обихода или еду. Тюремный устав на сей случай строго повелевал отводить глаза и морщиться, словно от помойной ямы, когда мимо вели арестанта на допрос или в карцер. Общение дозволялось надзирателям, священнику, службе инквизиции, кастеляну и самому королю.

Но доньями владели милосердие и жалость, а любопытство обостряло в сугубой мере желание преступить черту дозволенного, нарушая тем самым запрет. За холодными стенами карцеров и одиночных камер, за толстыми решётками и массивными засовами томились месяцами и годами верные своим идеалам, лишённые свободомыслия и голоса мужи, отчаянные, смелые и дерзкие герои своего времени, так непохожие речами, мыслями и поведением на их грубых закостенелых от дубовой работы мужей. Прибавьте ко всему скуку гарнизонной жизни и праздное безделье, и вы получите глубоко одинокую женщину, охочую до мужских ласк. А когда жена пропойцы-надзирателя, улучив минуту, выкрадывала ключи и под покровом ночи пробиралась в одиночную камеру к узнику, а, пробыв до утра, незамеченной возвращалась в супружеское ложе, можно ли её за это осудить, можно ли одарить крамолой, дурным ли взглядом или чёрной мыслью?

Так невольным помощником калабрийца в его смелой задумке стал его недруг – тюремщик Микель Алонзо. Это случилось накануне пасхи. Онофрио Помар, сменив Микеля на посту, уже дремал на лавке, удобно подперев голову локтём, как вдруг сквозь сладкую дремоту он услышал непонятный шум. Помар разлепил глаза и оглушительно чихнул. В носу свербело от густого дыма, заполонившего весь длинный коридор.

– Эй, уснул, что ли? – галдели растревоженные узники, барабаня кулаками и пятками по дверям. – Помар, да проснись же! Горим!

Помар вскочил, больно ушибся коленом и, громыхая сапогами и проклятиями, устремился к дальней камере. Оттуда, из-под щелей, сочился дым – он набивал гортань сыпкой ватой, слезил глаза и мучил нестерпимым кашлем. Пришлось стать на колени и, задыхаясь, ползти вперёд, ощупывая засовы, грохотать ключами, подбирая на связке нужный. Наконец дверь отворилась, и Помар увидел на полу нагого философа. Его тело, обожжённое во многих местах, на спине и шее, с чёрными метками скверных ран, отталкивающих своим уродством, лежало неподвижно-скрючённым, натянутой дугой у набирающего мощь костра. Кровать была разломана, скамья и стол, всё снесено по центру и поджено. На кучу досок Кампанелла зашвырнул соломенный тюфяк, одежду, одеяло.

Помар, увидев масляную лампу, разбитую в углу, вдруг ужаснулся. Он вспомнил, что Кампанелла сам просил оставить на время ужина светильник, а он, Помар, сомлел на лавке да уснул. В припадке ли отчаяния или с худым намерением наложить на себя руки, Кампанелла разбил лампаду и разбрызгал капли горящего масла по камере. Пламя быстро перекинулось на солому, охватило матрас и зловеще защипело едким дымком. «Поздно, слишком поздно! – сквозь невнятное бормотанье донеслось до Помара. – Надежды сгорают в огне, они рассыпаются пеплом в ладонях!» – И языки пламени огненной кадрилью заплясали на теле смутьяна.

Глава 11

В бреду и лихорадке Томмазо провёл долгие сутки. Погорельца перевели в больничные палаты, приставили солдата и фельдшера. Запеленованный, бормочущий, он стал похож на ангельскую душу, на робкое дитя, забытое родителем. На второй день узник открыл глаза и из его уст полились странные речи. И страсти в них было не меньше, чем странности. Он то без умолку твердил об индийской богине Сати и ритуальной смерти на костре, а то взывал к друзьям, загубленных на инквизиторских кострах и проклинал их истязателей. Страшные проклятия так и сыпали дождём, пока изнеможённый речью, он унимался ненадолго. Всё время он нёс вздор и околесицу. Клокочущие бормотания о папе Римском, военных походах на турок и тайных связях испанской короны заставляли шептаться солдат и надзирателей. Из темниц шёпот поднимался выше, до рослых башен Кастель Нуово, раскатистым хором иерихонских труб он врывался в распахнутые окна комнат кастеляна.

Допрос был учинён в покоях, но Кампанелла, не понимая, только пялил в безумии глаза.

– Трубите, друзья, трубите, – вдруг закричал он в исступлении, – здесь убивают истину!

– Оставь же! – брезгливо поморщился кастелян и властным жестом остановил писаря, решившего стенографировать: – Не вздумай! Ничего не надо!

В дверях больничных покоев кастелян застыл, обратив свой взор на фельдшера, дежурившего у кровати калабрийца:

– Нельзя и мысли допустить, чтобы бред больного превратился в новость или хотя бы в сплетню. По ставьте на ноги в короткий срок, а если выжил из ума – так и скажите. Я хочу знать не из доносов, а непременно первым! – И вышел.

Фельдшер Лаура Алонзо, снедаемая любопытством, с особым трепетом приняла на себя заботу о пациенте Томмазо. Их связывало прошлое – аскетичная планида монашеской жизни, уготованная обоим, не случилась. Томмазо вынужден был податься в бега, а Лаура насильно отлучена из монастыря Кампо ди Фиоре под влиянием будущего супруга и близкого друга приора – Микеля Алонзо. Цена свободы и целомудрия Лауры обошлась Алонзо в пять золотых реалов. Уже в Кастель Нуово невольница, насильно обручённая на Микеле, освоила ремесло тюремного врача.

Хлопоты об опёке над больным полностью легли на плечи юной доньи. Лаура не видела в том обузы. Поступая по велению сердца, а не по указанию кастеляна, она дни и ночи напролёт нянчилась с Томмазо: толкла в ступке горькие лекарственные порошки, готовила лечебные ванны на травяных настоях и прикладывала холодные уксусные компрессы. Весьма скоро терпеливость и усердие бывшей монахини были вознаграждены, и ужасные раны Томмазо понемногу стали затягиваться. Не обделённый женским вниманием, он быстро пошёл на поправку. Когда боль поутихла, оставив место новым чувствам, Томмазо разглядел в своём спасителе тонкую и яркую изящность, загадочный взгляд и доброе сердце. По вечерам благодарный калабриец читал лирические строфы, сочинённые им накануне, а однажды вдруг признался: «Лаура, я от любви схожу с ума. И я хотел доверить эту тайну вам…»

После того вечера по тюрьме пополз слух, что Кампанелла действительно сошёл с ума. Пустивший слух остался неизвестным, но спустя неделю на стол дону Мендозе легла гербовая бумага за подписью врачебной комиссии о признании узника Томмазо Кампанеллы умалишённым. Весть о помешательстве философа в считанные дни облетела Италию, а значительные свидетели спектаклей Кампанеллы лишь разводили руками, не выявляя преискусной фальши виртуозного обманщика.

Расцветало лето. Сквозь каменный мешок темницы не проникали звуки – ни шелест листьев, ни шум прибоя. Царство тишины. И царство темноты. Томмазо иногда играл с судьбой и двигал камень, притворявший брешь в стене. Да, впрочем, и не брешь – лишь крохотную щель. И тогда внутрь врывались свет и звуки, а вместе с ними порывы ветра заносили солоноватый запах моря, и острый едва уловимый аромат неведомых цветов ложился строчками мемуаров его собственного детства, проведённого в апеннинских сельвах с сёстрами и братьями. Лаура могла бы помочь Томмазо снова. В её силах было оживить мечту Кампанеллы. Их встречи не прекратились, наоборот: каждые четыре дня она приходила делать перевязки. Конечно, это был риск, смертельный риск для двоих. Микель искал повод уличить Кампанеллу во лжи и одна лишь мысль, что будет с Лаурой, если правда вскроется, не давала покоя Томмазо. Но мысль о книге саднила оголённой раной, залечить которую могли только слова. У него не оставалось выбора.

Лаура пришла в сопровождении мужа. Алонзо заковал узника в кандалы и препроводил из карцера в камеру со скромной меблировкой. Зажжённый огарок свечи в углу давал немного света. Во время перевязки безумец вёл себя, как обычно: нёс чепуху, строил Микелю рожи и глупо хохотал. Томмазо добился желаемого и надзиратель, похмурив брови, не выдержал балагана, вышел вон из камеры. Кампанелла не остановил спектакль, он знал, Алонзо где-то близко. Но взгляд его переменился. Осмысленность пришла на смену сумасшествию, глаза взыграли огнём, с трепетом и вожделением он поглощал Лауру взглядом. Она находилась так близко от Томмазо, что её горячее дыхание опаляло саму душу узника, наполняя страстью и желанием. Её бархатная кожа источала и струила сладкий аромат. Он разливался по камере невидимыми волнами, словно драгоценное благовоние, заставляя дрожать всем телом под их напором. Наконец, закончив перевязку, она осведомилась холодным, почти официальным тоном:

– Может быть, вам что-нибудь нужно?

Он уставился ей прямо в глаза. И тут Лаура сунула ему бумажный куль и торопливым шагом поспешила прочь.

Оставшись наедине, он бережно развернул свёрток. Внутри лежал крохотный пучок травы. Томмазо долго растирал в ладонях нежные стебли и жадно вдыхал аромат. Его руки пахли летом, полями и свободой. Но больше живых стеблей, сорванных за стенами Кастель Нуово, его интересовал бумажный куль, свёрнутый из обрывка рукописной газеты аввизи, бойкая торговля которыми в Венеции за несколько лет из любительского занятия превратилась в прибыльную профессию. Торговцы новостями сообщали, что схвачен Джордано Бруно. Бруно! У Кампанеллы потемнело в глазах. Заря, предшествовавшая восходу солнца, померкла. Святая служба собиралась подвергнуть учёного «самому милосердному наказанию и без пролития крови», что означало одно – сжечь живым. Настали поистине суровые времена. Кампанелла вздохнул и отложил обрывок в сторону. Аввизи мог бы и сгодиться для записки.

Иссушив травы, Томмазо сжёг половину в пламени свечи. Полученную золу растёр между ладоней и к пепельно-серому порошку добавил по каплям воды. В венчик из оставшихся стеблей он вставил несколько волосков, выдранных из собственной макушки, и смастерил подобие шрифтовой кисти для нанесения тонких линий. Записка с просьбой на клочке газеты вышла из-под самопального пера философа лишь к концу третьего дня. Чернила расплывались, а кисть не отличалась аккуратностью письма, упорно рассыпалась на лохмотки. Спустя день записка в ворохе старых перевязок незаметно для Микеля перекочевала к адресату. Лаура дрожащими руками передёрнула клочок и незаметно спрятала в вырез платья, густо покраснев под немигающим взглядом Томмазо.

Больше она не пришла. Только ли потому, что кончилась нужда в перевязках? Томмазо грызли сомнения: может он обидел просьбой Лауру? Или Микель обнаружил записку и теперь в руках трибунала неоспоримая улика. Такие записки сумасшедшие не пишут!

Однажды вечером Онофрио Помар подал на ужин узнику вместо похлёбки хлебную лепёшку.

– Передача… – начал было Помар, но отшатнулся, заглянув в мутные глаза Томмазо: – Вот полоумный! – сплюнул он в сердцах и удалился восвояси.

Едва Помар ушёл, Томмазо бросился к лепёшке и надломил её. Раскатанный в широкий блин, хлебный мякиш скрывал в себе умело запечённую стопку римских аввизи. Исписанные лишь с одной стороны они являли собой прекрасный материал для письма.

Томмазо улыбнулся. Вторые сутки Микель не появлялся и значит, Лаура вняла его просьбе. Опасаясь разоблачения, в записке он просил её отвлечь супруга всеми доступными мерами, чтобы таить для себя крохотную надежду закончить к сроку книгу. Невольник остро чувствовал приближение обжигающего дыхания костра инквизиции. Невидимые языки пламени уже лизали пятки, и всё что оставалось Кампанелле – это только рассчитывать на паёк времени, отпущенного Богом для последнего, самого важного и громкого слова. Он проклинал себя за сальность и цинизм, но на его лице не отражалось ничего: ни проблеска сочувствия, ни тени сомнения. Способов у донны Алонзо было немного, вернее – всего один. Заставить мужа забыть о служебном долге можно было, лишь напомнив о супружеском, и Кампанелла это знал. При одной мысли об этом боль становилась невыносимой. Но терять нельзя ни минуты. Он слишком долго к этому шёл.

Надзиратель не обращал на Кампанеллу ни малейшего внимания и вскоре захрапел за своим столом, тяжело уронив голову на грудь. В ту ночь Томмазо, напротив, не сомкнул глаз: на бумагу легла первая глава «Города солнца».

Должность кастеляна была издавна закреплена за знатным родом де Мендоза-и-Аларкон. Нынешнего кастеляна, получившего должность по наследству, вряд ли можно назвать преданным делу. В тюрьме нет порядка, и ничто так не радовало Кампанеллу, как эта неразбериха. Закоренелые еретики, присланные нунцием в Кастель Нуово для строгой изоляции, попадали в общие камеры, совращая арестантов ересью. Тайные узники, которыми занималась инквизиция, вдруг перекочёвывали к подследственным, а те разносили их имена по всем камерам.

Устранив посредством Лауры Микеля, Томмазо смог полностью посвятить себя книге. Внимание к нему ослабло настолько, что Помар иной раз забывал закрывать все засовы на решётках камеры Томмазо, оставляя парочку свободными. Всё чаще он оставлял свой пост, пропадая на всю ночь, и появлялся лишь под утро, крепко хмельной. Книга, словно зелёный побег на солнечном взморье, рождалась и крепла в узких стенах Кастель Нуово – книга об идеальной стране, о городе солнца и о его гражданах – соляриях. Когда философ дописал последнюю страницу, он неожиданно почувствовал себя счастливым. Ему потребовалось четыреста восемнадцать ночей и столько же копий листов римских аввизи, которые ещё дважды приходили запечёнными в лепёшках. Пропитанные ароматом свежего хлеба, всё новые и новые страницы стремительно покрывались мелким убористым почерком философа. Тюремные стены оказались не властны над его разумом и духом. Томмазо победил: его книгу будут читать люди. Они откроют для себя образ нового мира, к которому когда-нибудь обязательно, непременно придёт человечество.

Глава 12

– Закончив книгу, Кампанелла перехитрил си стему. Он обманул и выиграл! Он знал, что теперь люди смогут открыть для себя образ нового мира, к которому когда-нибудь обязательно придёт человечество. Так бу дет! Непременно! – Доменико умолк.

– Всё? – осторожно поинтересовался Кирилл.

– Почти! – признался Доменико. – Рукопись была тайно переправлена в Неаполь, осев на руках сподвижников Кампанеллы. Разрозненные фрагменты, как мозаика, хранились в разных тайниках. Впоследствии это сыграло свою роковую роль: отыскать удалось только каждый шестой лист аввизи, остальное исчезло, бесследно растворилось…

– А, как рукописи попали на волю? – не понял Кирилл. – Через Лауру?

– Нет, – покачал головой Доменико. – Помогли узники Кастель Нуово – друзья, которыми Кампанелла обзавёлся за 27 лет тюремного заключения. Они смогли через, м-мм, parente… через жён, матерей, детей, навещающих их, передать по частям книгу. – Доменико помолчал. – С Лаурой Томмазо больше никогда не виделся. Она умерла во время родов весной следующего года. Ребёнок высосал из матери все жизненные соки и появился на свет крепышом. Ещё до рождения первенца Лаура знала, что у неё будет сын и назвала его в честь отца – Доменико.

– Сейчас не понял! – честно признался Кирилл. – Какой Доменико? Это ещё кто?

– Доменико – настоящее имя Томмазо, которое он получил при крещении от отца и матери. В четырнадцать лет, находясь под попечительством доминиканского ордена, этот юноша по совету настоятеля Кастагена принял монашеское имя Томмазо. Позже он наречёт себя колоколом, предвещающим новую зарю. Так появится Кампанелла, что дословно и будет означать "колокол".

– Джентльмен удачи, – хмыкнул Кирилл. – Да на этом твоём горемыке пробы ставить негде! Деляга! А с девицей он всё-таки нехорошо обошёлся. Ну, а что Микель?

– А что Микель! Микель ничего не узнал. О настоящем имени Томмазо не подозревала даже служба инквизиторов. Кастаген не посчитал нужным упомянуть об этом на допросе. А паспортов в ту пору не да вали. У Алонзо были все основания считать ребёнка своим. Злую шутку сыграла записка Томмазо к Лауре. Никто ничего так и не заподозрил.

– Доменико! – Кирилл прищурился, внимательно рассматривая собеседника, словно того видел впервые. – А откуда ты знаешь то, что не знала даже римская инквизиция? И собственно: зачем мне это всё знать?

– Видишь ли, – невозмутимо продолжил тот, – полное имя Кампанеллы – Джованни. Доменико Джованни.

– То есть ты хочешь сказать… – Кирилл недоверчиво уставился на Доменико, но тот энергично закивал:

– Да, Кирилл, да!

– Ты философ эпохи Возрождения, путешествующий во времени и симулирующий своё сумасшествие?? – Кирилл ликующе сверкнул глазами. – Круто! Твоя симуляция достойна похвалы! Ты просто псих, если думаешь, что журналисты до сих пор ведутся на подобную фигню…

– Что?? Ты меня не понял, un amico! – раздосадовано воскликнул иностранец. – Какое, к чёрту, путешествие во времени? Я говорю о том, что Кампанелла мой предок по линии отца!

– Вот как, – опешил Кирилл. – Выходит, эта "девица" была твоей… прапрабабушкой? Извини!

– Да ладно, ты не знал, – отмахнулся Доменико. – Мой отец Аурелио Джованни назвал сына в честь великого бунтаря и ярого просветителя Кампанеллы, как однажды сделала это Лаура. Он всю жизнь был одержимым идеей поиска рукописи. А записи, сделанные Томмазо на листах аввизи, долгие время намеренно прятали. Они представляли подлинную угрозу для автора, потому что невозможно предъявить gravi indizi… более весомой улики, чем изданная книга признанного церковью сумасшедшего il filosofo. Но у моего великого предка хватало идейных врагов, чтобы развязать настоящую охоту за его рукописью. Впрочем, без успеха. Это, правда, не помешало некоторым типографиям распространить изготовленную наспех книжицу, где автором значился Кампанелла.

– Это была другая рукопись? – догадался Кирилл.

– Верно, – кивнул Доменико. – Церковь не при знала авторство за моим предком. Как думаешь, почему? Оригинальная рукопись – что неудивительно – так и не предъявили инквизиции. Не сообразили эти олухи, что gli ostacoli burocratici и собственное незапятнанное имя для Святой службы превыше всего. Марать руки на очевидной "утке"? Ха, вот ещё! Но знаешь, что очевидно для патрициев, совсем не очевидно для плебеев. Как бы то ни было, книга имела скандальный успех. Некто, выдающий себя за Кампанеллу, выпустил в свет бредовые измышления о придуманном им государстве – жутком скрещении концлагеря и… и – как это будет по-русски? – fattoria. Коммуна в деревне…

– Коллективные хозяйства, – попробовал угадать Кирилл. – Колхозы, что ли?

– Да, наверно так. До первого упоминания лагерей концентрации оставалось три сотни лет, а кол-лек-тив-ные хо-зяй-ства должны были возникнуть и того позже. Вообще, этот фигляр попал в точку: для эпохи Возрождения это стало informazione бомбой, народным хитом, стопроцентным бестселлером! Дурная слава о сумасшедшем риторе подливала olio a fuoco, как говорят, масло в огонь! Поскольку на обложке значилось его имя, народ принял авторство Кампанеллы за чистую монету.

– Подожди, ты хочешь сказать, что рукопись Кампанеллы и рядом не лежала с книгой тайного графомана? – Кирилл в удивлении приподнял брови.

– Нет, это разные тексты, и общего у них не больше, чем может быть между ложью и истиной. Сочинитель, строго говоря, известен. Это итальянец испанского происхождения по фамилии Марта. Его научные трактаты справедливо высмеял Кампанелла.

– Тот, понятное дело, обиделся! – хмыкнул Кирилл. – Но поступил как-то не по-мужски, не находишь? Да и фамилия у него какая-то… бабская.

– Обычная, – не согласился Доменико. – Мой кузен носил такую. А ваш Попов разве намного лучше?

– Ты не правильно ставишь ударение! – рассмеялся Кирилл. – Так что аккуратнее с ними в русском языке!

– Постараюсь! – пообещал Доменико.

– Ну и чем там закончилась вся история? Приквелом?

– История? – задумчиво повторил Доменико вслед за Кириллом. – История, которую я поведал тебе, была в точности передана Джованни-младшему в за писке от отца за несколько месяцев до его кончины, зимой 1639-ого, а бумага доставлена Агацио Солеа из Франции, куда Кампанелла бежал от преследовавших его иезуитов.

– Твой предок обожал эпистолу, – иронично заметил Кирилл. – Всё записочками баловался… – На колкость Виноградова Доменико никак не отреагировал. – Слушай, ну а чего он раньше сына не навещал?

– Он не знал, – невозмутимо пояснил Доменико. – И, наверно, не узнал, если бы не Солеа. Доменико Алонзо, впоследствии известный учёный, немало сделавший для развитии астрономии и физики, оказался точной копией родного отца. Солеа не мог на это не обратить внимание: он часто видел Джованни-младшего на семинариях в Венеции.

– Микель, наверно, не обрадовался такому совпадению?

– Микеля Алонзо казнили как саботажника десятью годами ранее. Похоже, этого служаку цинично подставили свои же colleghi…

– Карьеристов нигде не любят, – сделал выводы Кирилл.

– Сын и отец не успели увидеться, – продолжал его собеседник. – Кампанелла скончался в мае того же года, а Доменико Алонзо, посетив во Франции могилу отца, вскоре взял фамилию Джованни и занялся поисками пропавших фрагментов рукописи.

– Если мне не изменяет память, "Город солнца" благополучно дошла до наших дней. Я, кажется, читал её на ранних курсах института.

– Ты читал Марту, – улыбнулся Доменико, – этой книгой он пытался затащить Кампанеллу на костёр.

– Это липа? – Кирилл хлопнул себя по коленям и довольно загоготал: – Надувательство чистой воды! И сколько таких подлогов знает история?

– Подозреваю, что много.

– Нет, правда, мне уже искренне жаль беднягу Марту! Знал ли он, что своими кознями лишь увековечит имя Кампанеллы!

– Кампанелла мог затмить учения Платона, – горячо возразил Доменико. – Марта только помешал создать верный образ. Рукопись Томмазо могла бы изменить мир…

– В тебе говорит гордость за предка! Вот в тебе сейчас говорит сам Кампанелла. Но, не обижайся, он же был законченным идеалистом! Такое обычно лечится подростковым нигилизмом, а твой прадедушка так погрузился в мир чтения, что весь пубертатный период провёл в монашеской келье, склонившись над книгой. Не, ну надо было как все: рок-н-ролл, наркотики и секс. Хотя знаешь, книжный идеализм… хм-мм, я могу его где-то понять, в своё время почитывал Канта, и даже где-то разделяю его критику чистого разума, но, упаси меня Бог, стремиться к идеалу, не понимая абсурдности идеи…

– Ты можешь думать, что хочешь, – обиделся Доменико, – но это моя мантра.

– Это не твоя мантра, это мантра твоего отца, – поправил Кирилл.

– Пусть и так, – легко согласился Доменико, – но мы приходим в этот мир, чтобы сделать его лучше. Каждый человек в душе сперва создатель, а уже потом разрушитель. И в этом противостоянии он находится 200 тысяч лет. За это время мы не топтались на месте, мы создавали и рушили, снова создавали и снова рушили. Но с каждым новым поколением священный инстинкт вёл нас к стороне света…

– Я бы не спешил с выводами, – оборвал Кирилл. – Это истина спорная, если не сказать, ложная. Взять хотя бы эту площадь. Эту революцию. Этот народ. Майдан. Подумай, сейчас чем они занимаются – созиданием или разрушением?

– Хороший вопрос! И ты знаешь на него ответ?

– Я – нет! – честно признался Кирилл. – Но очевидно, что это информационная бомба, народный хит и стопроцентный бестселлер!

– Хм-мм, кажется, понимаю о чём ты, – кивнул Доменико, – но всё же, не пытаюсь тебя переубедить. Видишь ли, священный инстинкт созидания вывел моё поколение к свету. Довести до конца замысел Кампанеллы пытался ещё его сын, но получилось это только 400 лет спустя у меня! Нет, нет, это не моя заслуга – это… как бы сказать… completa il contributo, ну то есть, полноценный вклад каждого из рода Джованни.

– Ты смог собрать недостающие фрагменты?

– Честно говоря, я почти это сделал!

– Ну да, – припомнил Кирилл, – ты говорил о встрече с продавцом особенной книги. Понимаю теперь, что ты имел в виду. Но как рукопись Кампанеллы попала в Киев?

– Наверняка сказать сложно! Рукопись всплыла лишь однажды, в 1923-ом на распродаже частной кол лекции инкунабул польского букиниста по имени… впрочем, это не важно, да я и не помню. Важно другое! Лот за два дня до аукциона сняли. Отец только смог узнать, что рукопись снова осела в частной коллекции, на этот раз, венгерской. Но где, у кого – неизвестно. В Венгрии "Города солнца" не оказалось. Это было ошибкой, за которую он поплатился пятнадцатью годами бесплодных поисков. Все эти годы рукопись хранилась во Львове у одного любителя истории. Выяснить имя владельца удалось мне. Пришлось даже нанять детектива и отвалить ему уйму денег, чтобы тот поехал во Львов и разыскал нужного мне человека. Отец, по правде говоря, к тому времени был без пяти минут un alcolizzato cronico и до поиска рукописи ему уже не было, ровным счётом, никакого дела. Сложно описать какие чувства овладели мной, когда сыщик вручил конверт с отчётом. Там было много бумаг, распечатанных на принтере, целая прорва листов, пестреющих графиками, таблицами, хронологическими сводками и выписками из архивов. Ещё были фотографии с лицами людей – много фотографий! Но больше всего меня интересовала одна – с лицом дряхлеющего старика, расчерченного камуфляжем пигментных пятен. Обтянутый кожей череп, жиденький пучок седых волос и глаза, эти глубокие бездонные глаза, посаженные в глазницы и обрамлённые сливово-фиолетовыми кантами. Они знали ответ на вопрос, который четыре сотни лет томил семью Джованни. На обороте карточки, написанные бегло от руки, значились фамилия и имя. Даниил Каперский. А ниже адрес и номер мобильного. Но я не успел. Любитель истории Даниил Каперский умер за день до того, как я решился набрать его номер. Вот так-то!

– Ирония судьбы, – беззлобно рассмеялся Кирилл.

– Ирония, – согласился Доменико. – И вот, представьте, я здесь. Небеса, должно быть, разверзлись, чтобы получше увидеть и откровенно поржать, как снова и снова очередной потомок Джованни в нелепых потугах заполучить рукопись, терпит сокрушительное фиаско.

– Что на этот раз? – учтиво осведомился Кирилл.

– È l'intuizione, – продолжал Доменико, – моё чутьё никогда меня не подводит. Казалось, что сегодня всё случится. И вот – случилось! Наследство Данилы после его смерти перешло к единственной дочери Валентине. К слову, наследница с мужем последние пять лет проживала в квартире отца, здесь в Киеве. Через фейсбук я разыскал Валентину. Это было, кстати, не сложно. Знаете ли, Интернет это, в самом деле, паутина, в которой сладко увязает мир. Да, что я рассказываю – вам ли не знать! Но вот, гораздо сложнее оказалось её разговорить. Диалога не получилось, тогда я попробовал договориться с мужем. Узнал его телефон. Он согласился на сделку быстро, но попросил, чтобы о нашем уговоре не знала Валентина. No problem, сказал я, в этом и мой интерес. Надо было всё провернуть как можно быстрее, пока он не передумал. Подозреваю, что Лев и не догадывался об истинной ценности рукописи. Тем лучше, подумал я. Правда, пришлось быстро и почти за бесценок продавать дом матери – те деньги, что скопил отец, ушли на выпивку. То немногое из сбережений, что я успел спасти – ушли на детектива. Но, наверно, оно того стоило.

– Послушай, да у тебя руки трясутся! – воскликнул Кирилл. – Притормозил бы…

– Он оказался чёртовым мошенником, – про должал Доменико, погрузившись в пелену воспоминаний и не обращая внимания на увещевания Кирилла. – Теперь я это знаю точно! Не один, нет – целый преступный клан. Ах, как ловко они всё устроили! Я не ожидал, что в этой стране есть мафия!

– Что, обидно итальянским мафиози? Потеснили украинцы с пьедестала! – грустно улыбнулся Кирилл в попытке пошутить, но умолк, понял: не к месту. Спросил: – Рукопись видел?

– Нет, – покачал тот головой. – Я не видел рукописи, и теперь не уверен, была ли она? Может, мне всё приснилось? Может, не было никаких тайных текстов и всей этой истории с предком, может, отец просто решил зло пошутить – за ним водился такой грешок! – а, уйдя в запой, забыл сказать, мол, это шутка, ты что, дурак, поверил?

– Знаешь, – Кирилл резко выпрямился, – ты можешь не переживать насчёт обратного билета, и во обще. То есть это не проблема. Мы с Соней обязательно поможем тебе добраться до посольства, дадим денег… да – и отдашь, когда сможешь. Нет, правда!

– Grazie! Я тронут вашей заботой.

– Да брось, – отмахнулся Кирилл. – Эта история, признаться, пробрала меня до мозга костей. За свою журналистскую практику – первая подобная.

– Кирилл, – спохватился Доменико. – Я могу быть уверенным, что всё останется между нами?

– Как раз хотел обсудить с тобой…

– Нет! – отрезал Доменико. Нет, я не хочу ничего обсуждать…

– Это могло бы стать сенсацией… – осторожно сказал блогер и осёкся: – Ну, хорошо! Мы всегда можем вернутся к этому разговору, ведь правда?

– Нет, не можем! – отрезал Доменико.

Глава 13

– Эх, я бы сейчас на многое подписался ради тарелки горячего грибного супа со свежей зеленью, – Кирилл мечтательно зажмурился, уводя разговор в нейтральное русло. Впрочем, тема еды оказалась далеко не нейтральной. Тут же засосало под ложечкой, а воображение услужливо подкинуло образ вожделенного кушанья.

– Да, – поддержал Доменико. – А я бы не отказался от горячей брускетты капрезе.

– Звучит аппетитно… и очень по-итальянски! – захлебнулся слюной Кирилл.

– Так и есть, – заверил Доменико. – Нет для итальянца блюда более патриотичного, чем салат капрезе. Это сочетание продуктов цвета итальянского флага – красные томаты черри, белая моцарелла и зелёный базилик, заправленные оливковым маслом. Чтобы приготовить брускетту, надо просто перенести эту закуску на ломтик обжаренного ржаного хлеба. Мама любила угощать гостей такими разноцветными бутербродами.

– Пальчики оближешь! – застонал Кирилл. Он похлопал себя по карманам. – Я сейчас!

Небо на востоке с каждой минутой теряло интенсивность – мантия ноябрьской ночи спадала, обнажая ещё далёкий, но уже неизбежный рассвет. Майдан, пересыщенный речами многоликой публики, в последнем изнеможении изрыгал с трибуны тяжёлый, как брус, прилипчивый, как сироп, и такой же слащавый спич разнопёрых политиков. Время от времени девочки в национальных костюмах, с жёлтыми и синими лентами, вплетёнными в косы, в коротких сарафанах – и как им только не холодно – выбегали на сцену, читали стихи украинских поэтов и так же стремительно убегали за кулисы.

Когда Кирилл появился вновь, в руках он сжимал стаканчики с надетыми поверх пластиковыми крышками.

– Вот, – сказал он, – растворимый кофе. Без сахара. Дрянь, конечно, зато горячий! Взял у волонтёров в палатке. Ничего сытнее отыскать не удалось: сэндвичи разобрали ещё до полуночи, а пиццу брать не посоветовали. Замороженный полуфабрикат, разогретый в микроволновке. То ещё удовольствие!

– Соглашусь, – улыбнулся Доменико, с благодарностью принимая напиток из рук Кирилла. – Questo è grande!

– Зато, – торжествующе произнёс Кирилл. – Случайно обнаружил в кармане вот это… – Он продемонстрировал курительную бриаровую трубку и мешочек синего бархата, расшитый золотыми нитками, по всей видимости, кисет. – Подарок Вали, – грустно улыбнулся Кирилл. – Тысячу раз, наверно, завязывал с пагубной привычкой и… развязывал. А Валя вот, заметил и вручил. Соне – цветы. Мне – трубку. Удивитель но. И так незаурядно. В первый день знакомства. Я не мог принять подарок – отказывался. А он говорит, лучший способ бросить сигареты – перейти к трубке. А ритуал не может быть привычкой. Тем более пагубной. Вот так и сказал.

– Отыскать в человеке червоточину не сложно. Все мы не без изъяна, – сказал Доменико, запивая кофейной горечью слова. – Но великое дело замечать те достоинства, которые не всегда-то увидишь невооружённым взглядом. Только человек, насыщенный верой в людей, постигнет это искусство. Понимаете, о чём я? – Доменико заискивающе посмотрел в глаза Кириллу.

Кирилл, конечно, понял. Но оставил вопрос без внимания, предложил:

– Хочется курить, ни о чём не думать и молчать. Только так можно позволить самым важным словам по собственной воле сорваться с губ и почти наверняка, в будущем, не сожалеть о сказанном.

– Я понимаю, – Доменико склонил голову. – Как я хорошо вас понимаю. И, если позволите, с большим удовольствием составлю компанию…

– Да, конечно да! – обрадовался Кирилл и принялся ювелирно набивать трубку, долго, толково, а потом сбивчиво повторял, словно извинялся: – Если ритуал, то требует вдумчивого исполнения.

– С этим табаком определённо что-то не так, – сказал Кирилл, раскуривая трубку. Затем закашлялся и протянул собеседнику.

– La canapa, – простодушно пояснил Доменико, затягиваясь. – Это трава.

– Какая? – испугался Кирилл.

– Та самая, – хихикнул итальянец. – И, надо признать, весьма недурна.

– А чего ещё можно было ожидать от хиппи? – сам себе удивился Кирилл и с интересом прислушался к внутренним ощущениям.

– Знаете, что удивительно? – вдруг спросил Доменико, потягивая кофе.

– Что? – эхом отозвался собеседник. Тени, отбрасываемые костром, блуждали по лицу Кирилла: сотканный из тысячи человеческих масок, он примерял на себя все – в бесноватых плясках огня, в бесконечной игре света – и не находил нужной, словно в движении теней и был сокрыт ключ к разгадке образа.

– До сегодняшнего дня я казался себе совершенно целеустремлённым человеком.

– Вот как! А теперь?

– Цели нет уже давно. Когда я остановился, вот в чём вопрос? И отчего так поступил? Надоело? Устал? Может, заработался? Не подумайте, нет, работа у меня отличная: я флорист. Дизайнер букетов. Клиентам, кстати, нравится. У меня свой цветочный киоск. И от заказов нет отбоя. Но вдруг сегодня ночью, вот прямо сейчас, понял, что все эти годы я исполнял прихоть отца, тянул его лямку, слепо верил в легенды о величии моей страны, моей фамилии. Гордость за предка так распирала его изнутри, что когда он говорил, то задыхался словами! – Доменико зашёлся кашлем – выходило так, словно слова терзали и его.

– Зачем? – простодушно спросил Кирилл.

– Не то по ошибке, не то шутки ради, – пожал плечами он. – Но, на самом деле, от дикого одиночества. Стараниями отца Дубравка так и не смогла стать мне матерью. Он устранил её из моей жизни, вытеснил собою. Когда она умерла, я не почувствовал ни боли, ни жалости. Только одиночество. Дикое, мучительное, бесконечно-безнадёжное, словно я один во всей Вселенной. Он стал для меня идолом, добровольное поклонение которому стало чем-то вроде… ритуала, – Доменико многозначительно потряс трубкой. – Но это чужое время, не моё. Оно прошедшее.

– Очень здорово, что ты это рассказал, – запыхтел трубкой Кирилл. – Нет, правда. Мне кажется, вот такие моменты и созданы для того, чтобы делиться тем, что наросло коростой изнутри.

– Ко-рос-той? – повторил по слогам Джованни. – Oh, Madonna! Ho dimenticato tutte le parole russe![9] – и зашёлся истеричным хохотом.

– Вы, итальянцы, иного покроя люди, – рассудительно ответил Кирилл. – Язык у вас смешной и обычаи. Вымешаны из другого теста.

– Из какого теста? – заливался смехом Доменико.

– Из хорошего впечатления. Подловил, да? Версачи, Армани, Прадо, много футбола и пасты… а-аа, ещё Коза Ностра и Папа Римский. Хотя по мне, это одно и тоже.

– Il papa e Cosa Nostra stessa, – хохотал Доменико. – La trama, come minimo!

И тут словно разорвался яркий шар. Границы дрогнули и расползлись до очертаний невообразимо-беспредельных пространств. Опоённый дурманом, Доменико возлежал на мягком облаке.

«Хочется курить, ни о чём не думать и молчать, – вдруг услышал он знакомые слова. – Только так можно позволить самым важным словам по собственной воле сорваться с губ и почти наверняка, в будущем, не сожалеть о сказанном».

– Не сожалеть о сказанном… – мелодичным напевом повторил он и ускользающее изображение Кирилла сгримасничало ему в ответ.

– Ты куда? – крикнул Кирилл, но Доменико уже смешался с толпой, потонул в мохеровых пальто и нейлоновых куртках, в фетровых шляпах и шерстяных кашне. – Эй, дружище! – но голос Кирилла получился сиплым, вырвавшимся на выдохе лаем издыхающего пса, со скрежетом и свистом. Тогда он побежал, на ходу закидывая рюкзак на плечи, роняя остатки недопитого кофе и судорожно размахивая руками, выискивая взглядом приметный длиннополый плащ цвета сухой глины. Толстый Кириллов шарф, развевающийся на багровой от бега шее, тут же увяз, растворился в чужих гардеробах. Потонула болоньевая куртка и сгинул следом сам хозяин.

Кирилл очутился среди мягких звуков белокрылого рояля. Он медленно, но неизбежно врастал в чугунную отливку решётчатого механизма, чувствовал натяжение струн, их дребезжащее напряжение, надтреснутое пополам латунным каподастром. Он сам вдруг стал пернатым Schimmel, выходцем немецкой фабрики роялей, чужестранцем, ещё помнящем чуткие, нервно подрагивающие пальцы первого настройщика – щуплого австрийца, курносого и краснолицого, в конторских нарукавниках и линялом фартуке, выстиранном до состояния прозрачности и навсегда впитавшем запах дешёвого стирального порошка. Но сильнее всех других переживаний, воспоминаний, чувств – необъяснимых, невозможных, но происходивших здесь, сейчас – Кириллу, ставшему многоголосым хором молоточков, прилежно ударявшем в струны, разверзся бездной наслаждений – клондайком тончайших мелодичных звуков. Жадно вдыхая ноты, готовый молиться в сокровенном желании задержать ускользающие мгновения, приостановить неумолимый ход времени, Кирилл вдруг очутился у жемчужно-маренговых клавиш рояля. С лёгким нажимом, едва касаясь, их трогали изящные пальцы концертной дивы. Без чётких ориентиров и видимых примет, Виноградов просто знал, она дива – дивна, чудна, прельстительна – без вечернего платья, со скромным нарядом. Не по сезону тонкий жакет, надетый поверх вытертый джинсовый плащ, жуткого вида штаны и сапожки – особенно-неповторимые, должно быть, одни такие на весь мир – с кракелюровым френчем, на красных подмётках в тон изящным застёжкам, вшитых плотным рядком. Кирилл смотрел на них и смутно прозревал. Заворожённый, потрясённый до глубины души, он перебросил взгляд на руки пианистки. Её тонкие кисти, облачённые в казинетовые митенки, усердно отстукивали мелодику, окутавшую молодого человека с головы до пят. Впрочем, он готов был поклясться, что мгновение назад он сам был этой музыкой, рождённой в предрассветной мгле на последнем издохе холодной ноябрьской ночи. И тут предательски кольнуло, и что-то с шумным всплеском всплыло в памяти, но поманив, нырнуло снова в глубину, оставив на поверхности лишь гипнотические фракталы расходящихся кругов.

– Соня, – Кирилл захлебнулся воплем и как-то внезапно обмяк. Мир сузился до пульсирующей точки и разорвался, выдохнул, выплюнул реальность в лицо Виноградова.

Соня перестала играть, и мелодия стихла. Среди строительного мусора и обломков старой мебели пышно и гордо белел рояль, совсем ни к месту, совсем ни кстати, словно лазутчик, затесавшийся в ряды супостатов, обнаружил себя и теперь изо всех сил храбрился и геройствовал в ожидании скорой расправы. На смену музыке вернулась духовитость будничных звуков – перебора голосов и шороха ботинок, гудков машин и цокота сирен, звуков лязгающего железа, криков, ругани и детского плача, с хрустом, с рокотом дробящих соно-граммы первых всплесков утра. Впрочем, нет, не детский – откуда здесь взяться ребёнку? – женский плач сотрясал баррикады майдана. Сотрясал? Соня плакала с особой деликатностью, скрывая слёзы, будто бриллианты, от недобрых глаз. Её взволнованные всхлипы проносились в голове Кирилла раскатистым, пещерным эхом; и сколько в них было невыносимой жгучей боли, сколько чудовищных нечеловеческих страданий скрывали они, что его, Кирилла, душа застонала под гнётом беспомощной ярости.

Она подняла воспалённые глаза и долго смотрела ему в упор.

– Вали больше нет, – сказала она. Её подбородок и губы дрожали.

– Прости!

– Ты знал! – Это не было вопросом, не было упрёком. Это было отстранённо-беспристрастной кон статацией, неумолимо-жестокой, словно приговор.

– Я…

– Не надо, – она коснулась ладонью его губ, за ставив молчать. – Не надо, Кирюш. Я всё понимаю. – Она умолкла, но взгляда и руки не отвела. Кирилл по целовал её тонкие пальцы и вдруг ясно понял, что в этом мире вряд ли отыщется что-то поважнее вот этих глаз, вот этих рук.

– Ты изумительно играла, – сказал он и крепко стиснул Соню в объятиях.

– Пообещай мне!

– Что угодно!

– Сегодня, непременно сегодня мы уедем из этого города. Навсегда. Вернёмся домой, залезем под одеяло и будем говорить о волшебных феях, песочных троллях и вислоухих котятах – ты знаешь, давно хочу такого.

– Тролля? – слабо улыбнулся Кирилл.

– Да нет, не тролля – котёнка! – проворчала Соня, сердито отмахнувшись от Кирилла. – Котёнка! А потом мы поедем выбирать ёлку, слышишь, растрёпанную, неказистую, самую жалостливую из всех. Обратно помчим трамваем, рассыплем по полу иголки, посадим в салоне ёлочный дух и вот это необыкновенное ощущение волшебства, как в детстве, помнишь – и так ли важно, что подумает вагоновожатый? А он, наверно, подумает, вот чудаки, до Нового года ещё месяц. А эти двое уже спешат нарядить ёлку. А мы не спешим, мы медленно идём по улицам родного города, где обыденность и суета мешается с грязью, и всё так привычно, и всё так знакомо… И, конечно, дома мне захочется мандарины. В толстой кожуре. И конфеты. В шелестящей обёртке. И чай, непременно чай, пусть в эмалевых кружках, пусть согретый в обычном электрическом чайнике, но чтобы с палочкой корицы, семенами фенхеля, стручком кардамона и звёздами душистого бадьяна. Чтобы взаправду, без дураков!

– Эх, задачка не из лёгких, – приуныл Кирилл, – и самый сложный пункт здесь ёлка. Мне кажется, их ещё не продают! Но вот историю про фей и чай в эмалевой кружке обещаю точно!

– Правда? Ты сейчас, вот, правда? – её глаза заискрились – от слёз или счастья, а может, от слёз счастья – как понять?

– Я думаю, попробовать стоит!

– Господи, как же я хочу домой, – выдохнула она и, не сдержавшись, залилась горькими слезами.

Глава 14

– Синьор, простите мою любознательность, вы, кажется, итальянец?

Доменико открыл налитые кровью глаза и с удивлением обнаружил себя лежащим на холодном каменном полу. Он часто заморгал, силясь придать хоть какой-то осмысленности происходящему. Ничего не получилось, тогда с трудом перевалился, растирая онемевшие суставы, и по-стариковски закряхтел. Перед ним, в согбенной позе, навис незнакомец. Его фигура терялась в складках серого хитона и только широкие крепкие плечи, сколотые узкими кожаными пряжками, раскрывали атлетическое сложение мужчины. Большие смуглые руки осторожно перебирали чётки янтаря, коротко остриженная голова, склонённая чуть набок, заботливо, почти по-отцовски, изучала Доменико.

– Да, я итальянец, – прохрипел Доменико. Лопнувшие губы спеклись белесой каймой, по гортани словно прошлись наждачкой. Слова с трудом вырывались на волю. – Но, если честно, только наполовину, – присовокупил он. – Вы говорите по-итальянски, но ваш акцент… Откуда вы? Кто вы? И где я?

– Сейчас это самые нужные и самые верные вопросы для вас, – улыбнулся незнакомец с чётками. – Вы в тюрьме.

– В тюрьме? – Вопрос потонул в диком приступе кашля. Он отчаянно замахал руками.

– Что? Что такое? – заволновался тот. – Вам нужен свежий воздух! Скорей же! – он схватил под руки Джованни и поволок к узкому зарешётчатому окошку, выдолбленному в каменной стене под низким, вровень с человеческим ростом, потолком. Доменико прильнул к решёткам и часто задышал, выгоняя из лёгких застоявшийся кислый воздух. По ту сторону вызревал рассвет. Спелое полнолуние ещё роняло сок люминесцентного света, но тёмно-фиолетовый густой воздух, по-морскому влажный и студёный, уже терял на глазах краски, будто кто-то неустанно подливал в него воды, превращая в линзу совершенной прозрачности. Через неё, если хорошенько присмотреться, можно было усмотреть мощёный булыжником внутренний двор, гигантскую деревянную бочку, телегу, а чуть поодаль зубчатые фронтоны взмывающей к предрассветному небу башни. С лепными карнизами и трафаретными пилястрами она резко выдавалась вперёд, словно грозила завалиться вниз. На перекрестьях балок в зияющих проёмах полукруглых окон чернели колокола, окутанных нитками сложных систем оттяжек и тяг. На деле башня оказалась старой колокольней из жёлтого осыпающегося песчаника, венчающая куполом с латинским крестом. На перекрестье подвижной чёрной точкой нахально чистил перья ворон, а, впрочем, почём бы знать, нахал и богохульник мог бы быть грачом или дроздом. «Расцветкой эти птицы очень схожи, а, впрочем, дрозд помельче, – подумал Доменико и тут же поругал себя: – Да, к чёрту птицу. Она на воле, а я в тюрьме!» – и взгляд его упал на незнакомца. Тот будто угадав немой вопрос, ответил:

– Рад, что вам лучше! Но не беспокойтесь – здесь вы ненадолго.

– Что это значит?

– Кстати, – проигнорировал вопрос незнакомец, – вы можете звать меня campanello.

– Какой жуткий у вас диалект, – скривился Доменико. – Вы с юга, что ли?[10] – И вдруг осёкся: – Томмазо? – он в отчаянии взглянул в лицо незнакомцу. – Это шутка, должно быть?

– С именем не шутят! – наставительно изрёк незнакомец.

– Постой, – пораженный, вскричал Джованни, – если я не сошёл с ума, ты мой прадед?

– Почему нет, – простодушно заключил тот.

– Я сплю, – сам себе ответил Доменико и на том успокоился – сны бывают разные – чего только не взбредёт в голову?

– Я бы не стал на это надеяться, – безжалостно парировал Томмазо.

– Бред, всё бред, – забормотал Джованни, словно в горячке. – Я помню площадь… майдан. А впрочем, если и не сон, то слушай, родственник! Ты думаешь, меня интересует твоя рукопись? Да ничего подобного! Я знаю: нет никакой книги. И не было. А, если и была: что толку в ней сейчас? За четыре сотни лет ничего не изменилось. Войны не утихли, а разрослись до мировых масштабов. Люди продолжают умирать за идеалы и не достигают их. Моя родина Югославия, моя страна, настоящая, которую отец настойчиво внушал забыть, раздроблена на шесть частей. Хоть кто-нибудь построил своё идеальное государство, свой город солнца? Нет!

– А Италия? – живо поинтересовался Томмазо.

– А что Италия? Италии нет. Есть римляне, падуйцы, сицилийцы, веронцы. Различий между Севером и Югом в питании, привычках и языке достаточно для разжигания противоречий. Фрэнк Синатра, Фрэнсис Форд Коппола – где они, наша гордость и национальное достояние? Спрашиваю, где? Уехали за океан искать лучшей жизни.

– М-мм, я не слыхал этих имён. Кто они: магистры теологии?

– Вот уж, вряд ли! – в сердцах воскликнул Доменико.

– Свет над всеми, Бог со всеми! – Томмазо примиряюще растянул губы в улыбке. – Мой любезнейший друг, пока есть время, скажу то, что ещё сокрыто от тебя. Идеалы растворятся в серых буднях мимолётных дней, когда придёт необходимость не жить, а выживать. И знаешь, лучше всего это осознается здесь, – Томмазо похлопал по стене узкой камеры. – В наивности, достойной ученика, но не учителя, я полагал, что книга – истинный свет, прочитав которую, тут же преобразишься. Один изменился, другой изменился – и мир изменился. Но так ли это? Отчётливо вижу в твоих глазах сомнение – в них отражение истории. Печальной истории четырёх последних веков. И вправду: не лучший пример идеального общества!

– Зачем тогда писать книги? – наивно, по-детски, спросил Доменико. – Какой от них толк?

– Они заставляют задуматься, – нахмурился Томмазо. – Разве, нет? Мы меняемся в опыте жизни, в суровых и решающих испытаниях, а не в келейном чтении Евангелия, не в благочестивом и сладостном созерцании мира. Но чтение книги, молитва, созерцание божьего промысла – это новая мысль, раздумье и помысел. За кем мысль, за тем и правда! За либералом или демократом, за испанцем или итальянцем, за верующим или верящим…

– Но люди не смогли прочитать рукописи Кампанеллы! – вскричал Доменико и снова зашёлся в жутком кашле. – Они читали книгу Марты. Весь мир читал фальшивку. Отец пытался, он очень хотел… он так надеялся на меня! Но я не смог. Я потерял свой город солнца. Я потерял веру.

И вдруг неожиданно первый тяжёлый удар колокола огласил округу, проник в темницу и расплескался о стены, отразившись многократным эхом. Доменико в диком исступлении, зажав руками уши, повалился на колени и закричал. И грянула залпом вся звонница – непрерывным протяжным набатом, покатилась, зазвучала, низким нарастающим гомоном, оглушительным гвалтом, обрушившимся на небеса и землю. Алеющие всполохи рассвета вспыхнули первыми искрами нового дня, и Доменико – не услышал, нет! – он скорее прочитал по губам Томмазо:

– Поздно, слишком поздно! Надежды сгорают в огне, они рассыпаются пеплом в ладонях.

– Я не могу тебя понять! – попытался закричать Доменико, но сорванные голосовые связки вместо слов плевались болью.

Колокольный звон не унимался, и Доменико наполнился им, словно сосуд водой, до самих краёв, и теперь изливался наружу, и сам Джованни стал источником стройного звучания слившихся в один тон тысяч и тысяч мелких колокольчиков, разрывающих плоть изнутри. Томмазо надсадно вопил, накручивая круги вокруг медленно сходящего с ума Доменико.

– Да здравствует король Филипп! – заорал предок и с силой стукнулся головой о стену. Из рассечённого лба брызнула кровь, заливая лицо, стекая жирными каплями с подбородка. – Да здравствует папа Климент! – крикнул Томмазо и со всего ходу наскочил на бочку с нечистотами в углу, опрокидывая её, падая сам.

В нос ударил отвратительный смрад. Доменико навалился на окошко, хватая пальцами осклизлые заржавевшие прутья. Попытался протиснуться наружу, но безуспешно.

– Остановите, – выдохнул он шёпотом и повалился навзничь. – Прекратите! Хватит! Я не должен быть здесь… не должен!

– Эй! Очнись! – В нос ударил запах нашатыря и Доменико пустил под приоткрывшие веки яркий свет. – Давай! Ну вот и славно! – заключил чей-то голос. – Очнулся!

– Да его трясёт всего, как неисправный холодильник, – воскликнул другой голос, отчего-то знакомый. – Хлопцы, пропустите хворого до тепла.

Крепкие руки проворно подняли Доменико и вынесли из плотного кольца обступивших со всех сторон зрителей. Особо сердобольные тянули нашатырь, вату, валидол, бутылки с водой и даже водку, а иные просто наблюдали или беззастенчиво снимали на мобильник. Щёлкнуло несколько вспышек телескопоподобных зеркалок. Его подтащили к одной из "мартенок" с тлеющими углями и усадили на сбитый наспех табурет, обтянутый холщой. Протянули чей-то ватник, пропахший дымом, засаленный, накинули сверху. Когда зрение и слух вернулись окончательно, Доменико увидел перед собой низкорослого краснолицего мужичка:

– Sir, you need a taxi? – хохотнул тот и Доменико не без труда признал в нём Панаса. – Ну вот, а говорил: вне политики! Да ты у нас ещё тот активист, – он сгрёб мясистой ладонью бесхозный ящик, валявшийся неподалеку и, приспособив для сиденья, примостился рядом.

– Что это? – настороженно спросил Доменико, с облегчением осознавая, что его связки в полном порядке.

– Ты о чём?

– Ты это слышишь? – Сквозь привычные звуки толпы, всё больше разгорающиеся с приходом нового дня, пробивался почти комариный писк далёкого перезвона колоколов.

– А-аа, ты про это, – отмахнулся Панас. – Это колокольня Софийского собора на Владимирской. С самого рассвета звонят. Призывают народ разделить горе. Этой ночью здесь на майдане погиб человек.

– Да-да, – закивал Доменико. – Кажется, слышал.

– Во-во, – брякнул он в тон собеседнику, словно дразнился: – Кажется, слышал. – И неожиданно выдал: – Если подняться на колокольню, то сверху, наверно, увидишь, как пылает Майдан, как кровоточит Киев! – Сказал так, словно держал фразу давно заготовленной, может, в рукаве, как припасённый козырь. Сказал и удивился своим словам. Его ли мысль? И задумался надолго. Оба помолчали.

– Со мной что случилось? – осторожно спросил Доменико, втянул голову в плечи и поглубже закутался в ватник. Панас порылся в карманах и извлёк на свет измятую сигаретную пачку. Покрутил в руках.

– Брякнулся на землю, орал как безумный. Вообще удивительно, какой ты везучий, что я рядом оказался и узнал тебя, – он закинул ногу за ногу и опасно завалился назад. – А то так бы и корчился там, пока толпа не смяла. Тоже, нашёл место, где прилечь: здесь у сцен самая давка! Народ чистый зверь. Прёт, не разбирая дороги. Мёдом, что ли, намазано?

– Что кричал-то?

– А леший тебя поймёт, – раздосадовано произнёс Панас. – Ты же на своём языке трындел… ферми, баста, нон-нон… руками ещё махал. Короче, псих натуральный. Я так и подумал – головой приложился или приложили. Курить-то будешь? Вон, трясёшься как…

– Не, – замотал головой Доменико. – Теперь-то я точно в завязке.

– Ну, как знаешь, а я посмолю, – Панас чиркнул зажигалкой и с удовольствием затянулся сигаретой.

– Знобит меня что-то, – пожаловался Доменико.

– Вижу! – покосился на него Панас. – Я сам сюды после смены уже под утро подъехал. Машину на стоянку, а сам сюды. Пацанов наших поддержать. Намёрзся, жрать хочется, а горячее питание на пунктах только к девяти обещают. А за ночь-то всё пожгли в бочках, что можно было. Мебель порубали в капусту и в огонь. А она что? Сухая щепка, фанера – пшик! – и нету. Возни больше!

– Да ладно тебе, Панас, – включился в разговор размалёванный звёздами бритоголовый здоровяк. – Трошки е в загашнике. Оставили для чаю, воду покипятить. – С этими словами он выковырял откуда-то несколько потрёпанных книжиц. – Такие не грех и попалить, на москальской мове все! – присовокупил он, с видом знатока изучая обложки.

– Может, не надо, – слабо запротестовал Доменико.

– Да в топку их! – быстро определил судьбу книг здоровяк и метко зашвырнул в бочку первую партию. – Шо написано пером, топором може и не вырубишь, но на растопку милое дело!

– Сейчас согреешься, – пообещал Панас. – И чаю тебе сварганим. – Он схватил алюминиевый чайник с давно нерабочей электроспиралью, потряс у уха и убежал. Спустя минуту появился уже с водой. – Ща-аас, ща-аас, – заботливо заголосил он. Водрузил чайник на арматурине. "Мартенка" зашумела, заискрилась задорным огоньком, быстро занявшемся над книгами.

– Ось и не на москальской мове, – хмыкнул здоровяк, пожимая плечами. – Всё одно, сплошная макулатура! – И он зашвырнул в огонь стопку древних, местами изъеденных гнилью листов, испещрённых мелкими убористыми строками так плотно, что листы издалека казались сплошь залитыми краской.

– Ну-ка, ну-ка, – Панас помог разгрести книжные завалы. – Откуда это? – поинтересовался он у здоровяка.

– Так подобрали прям с земли, у штаба, – пояснил тот. – Валялися всюду, ниби хтось специально раскидал. – И в огонь полетела стопка исписанных листов.

– О-оо, как разгорелось! – обрадовался Панас. – Согрелся-то, иностранец наш?

Сомлевший от тепла Доменико мог не отвечать. Да он и не ответил, лишь едва кивнул. Дремотная вялость, заструившаяся по жилам, окутала его в полутьму забытья. Потрескивающий огонь приятно убаюкивал, а далёкий колокольный перезвон наконец умолк и уже больше не напоминал о себе.

Когда пламя поглотило последний листок аввизи, Доменико крепко спал. За ночь погода сменилась и плотные тучи, выплакав остатки дождя, убежали за край горизонта. Знаменуя начало нового дня, над городом во всей своей красе поднималось яркое солнце.

Примечания

1

Иво Санадер – бывший премьер-министр и лидер партии «Хорватское демократическое содружество», обвинённый в коррупции и отмывании государственных денег.

2

Теперь же, скорее! (итал.)

3

Она с тобой или нет? Отвечай же, идиот! (итал.)

4

Хорошо! (итал.)

5

Напоминаю, вход и выход в Штабы осуществляется по спецпропускам! (укр.)

6

Дикари! Чёртовы дикари! Страна варваров! (итал.)

7

В переводе с итальянского «puledro» означает «жеребёнок».

8

Шателен, кастелян от фр. châtelain, из лат. castellanus, от castellum «замок» – административная должность, сочетающая в себе функции управляющего замком и территорией, ответственного за её безопасность и оборону, сбор податей и дани, осуществление судебной власти.

9

О, Мадонна! Я забыл все русские слова! (итал.)

10

Здесь: речь о современном разделении Севера и Юга Италии, где используются принципиально разные диалектные наречия итальянского языка.

Content

Антон Евтушенко
Покидая Вавилон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания