Сергей Аксу

Ромкины ночи

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Ромка достал из кармана пачку сигарет, нервно защелкал зажигалкой, пытаясь прикурить. Дрожащие пальцы не слушались. Вокруг все плыло как в тумане. Лестничная площадка, исцарапанные надписями стены, щербатые ступеньки, давно немытое окно. Наконец, глубоко затянувшись, он задымил, прищурив глаза от едкого дыма.

– А! А! Суки! – громко вырвалось у него. Опустив голову, закрыл устало глаза, хотелось забыться, отключившись, ни о чем не думать. Сказывалась очередная пьянка и бессонная ночь, проведенная на ногах.

Прошло два месяца, как он вернулся оттуда. Оттуда! Куда все попадают одинаково, а возвращаются по-разному. Кто на своих двоих, кто на костылях, кто в «цинке», упакованном в «деревянный костюм».

Наступление ночных сумерек на Романа действовало как красная тряпка на быка. Он беспокойно бродил по квартире, не находя себе места, словно кошка, собирающаяся окотиться. Каждые полчаса выходил в подъезд на площадку покурить. Присаживался у теплой батареи с банкой из-под кофе для окурков и подолгу дымил, уставившись отсутствующим взглядом в стену. Какая-то давящая тревога неотступно преследовала его. Он возвращался в квартиру; пытался на кухне читать детектив, или, тихо включив магнитофон, чтобы не тревожить родителей, слушал кассеты с песнями Виктора Цоя или группы «Мумий Тролль». Потом вновь срывался, набрасывал куртку и выходил на опустевшие улицы ночного города. Бродил, оставаясь один на один со своими мыслями.

«По ночам орешь во сне, скрипишь зубами, вскакиваешь весь в холодном поту, мерещится всякая дрянь. Выстрелы, разрывы гранат, трупы, горящие «бээмпэшки», окровавленные разодранные бушлаты. Есть у Франсиско Гойи картина «Сон разума рождает чудовищ», вот что-то подобное творится со мной. Мысли и воспоминания о войне преследуют, как свора свирепых гончих псов, как стая мерзких чудовищ. Пытаешься бежать, скрыться, спрятаться, но безуспешно. Настигают и безжалостно рвут на куски. В пору завыть волком.

Первые три дня пролетели быстро. Разговоры, объятия, встречи с родственниками, друзьями. А потом такая навалилась тоска! Такая безысходность. Вдруг так захотелось обратно, что мочи нет. Там была настоящая жизнь. Ты был нужен, на тебя полагались, от тебя многое зависело. Здесь же совершенно другой мир. Чужой мир. Пьяные тусовки, дискотеки, глупый треп, безделье. Будто другая планета. Всё в другом измерении. А там в это время такие же пацаны жизни кладут, каждый день по лезвию ножа ходят. Некоторые из старых приятелей с жиру тут бесятся, пока был в армии, умудрились сесть на иглу, дурачье! Все разговоры только о том, сколько бабок привез, сколько чеченов замочил. От армии одних родители отмазали, другие косят напропалую. Все со справками: кто язвенник, у кого веса не хватает, кто дуется под себя, кто баптист, кто лунатик, твою мать! Боятся армии как черт ладана. Скорее, не оттого, что два года коту под хвост, а из-за «дедовщины». Он, Ромка, эту «дедовщину» видел во всей красе, вдоволь испытал на своей шкуре. Одни «дужки» чего стоят. Это когда «деды» загоняют молодых на койки и заставляют их держаться руками за передние спинки кроватей, а ногами упираться в задние. И так висеть в воздухе. Если устанешь и попытаешься ногу опустить, получишь по полной программе – надраенной до блеска пряжкой по заднице или ногам. Вот так и висишь, пока дебилы не угомонятся. В Чечне тоже без «дедовщины» не обходилось, хотя все, кому не лень, это опровергают. Мол, было боевое братство и все такое. Всякое там было. То без пайка останешься, «деды»-уроды сожрут, или еще что-нибудь похуже отмочат. Но там все-таки побаивались перегнуть палку, потому что можешь в любой момент сорваться да и вмазать из «калашника» по мозгам.

Вчера на автобусной остановке встретился Димка Коротков, однокашник, тоже грязь чеченскую месил и вшей кормил в блиндажах да окопах. И он как неприкаянный. Так же по ночам мучается, не спит. Трясет его всего, когда темень наступает. Нигде пока не работает. С милицией, куда он хотел устроиться на работу, облом. По пьянке угодил в «кутузку». Теперь на учете: в компьютер занесли, в базу данных. Меченый на всю жизнь. В силовые структуры, о которых он так мечтал, дорога наглухо теперь закрыта. А началось с чего? Ночь не спал, утром выпил, чтобы отпустила чертова война, в результате дома конфликт с предками. Психанул, взял сдуру и выбросил с третьего этажа телевизор, что купил на свои «гробовые». Холодильник тоже хотел спустить следом, да поднять было не под силу. Ну, естественно, приехали «менты» и мигом успокоили. Надели наручники и увезли готовенького в свой «обезьянник».

Родители стали упрашивать в дежурке «ментуру», чтобы дела не заводили. Да не тут-то было. Составили протокол – и свободен. Назад дороги нет. Посоветовали, чтобы сын прошел курс реабилитации.

– Да, все они со сдвигом. Что «афганцы», что эти! – заявил им капитан милиции. – Пьют по-черному. Сплошные с ними проблемы. Никому они не нужны. Только родителям. Поймите, никто заниматься вашими детьми не будет. Ни военкомат, ни городская администрация, никто. Сами ходите, просите, требуйте, лечите.

Вот Диман теперь и бродит как в воду опущенный. В армию на контракт не берут: биография подмочена. Специальности никакой, делать ничего не умеет. Только стрелять из всех видов оружия, охранять да «растяжки» ставить. Нервы ни к черту. Стал злым, агрессивным. Заводится с полуоборота, взрывается, как полкило тротила, без всякого детонатора! Охранником не берут: контуженный. Куда идти? Учиться? Что знал-то, всё забыл. Армия все извилины выпрямила. Одно остается – на рынок, грузчиком к барыгам податься или к бандитам, трясти, кого укажут. Хреновая ситуация, одним словом. Зашли с ним в бар, выпили, начал плакаться в жилетку:

– Где же справедливость, Ромк? Что за бл…дство! Один раз случайно залетел по глупости, и теперь вся жизнь к черту? Крест на ней?

Сказал бы я ему про справедливость, да лучше промолчу…

Помню, когда под Новый год спустились с гор в ПВД, видок у нас был довольно жалкий, как у бомжей. Все грязные, обмороженные, голодные, обмундирование – сплошные лохмотья. Не батальон оперативного назначения, а толпа вооруженных оборванцев. В горах прозябали в палатках и блиндажах, дров и воды не было. Первое время привозили, а потом совсем про нас забыли. Все деревья и заборы в округе порубили, воду топили из снега или наверх таскали в заплечных бачках с ручья, который находился под горой. Парнишку там из разведроты потеряли: в плен попал, когда за водой ходил. Здесь было спокойно, за исключением двух-трех попыток боевиков прорваться через наше кольцо. Бандиты обосновались в Зандаке, небольшом селе километрах в четырех от нас, на противоположном склоне горы. Видно его было как на ладони. Разведчики говорили о большом скоплении противника. Федералы не смогли взять Зандак во время проведения антитеррористической операции и просто обошли его стороной, заблокировав батальоном ВДВ и двумя нашими БОНами. Спускаемся, значит, а тут почти все, кто в штабе при баньке оставался, с «крестами за отличие» ходят. Оказывается, приезжала какая-то шишка от Рушайло с поздравлениями и подарками. Ну, и навешала «крестов» тем, кто под руку подвернулся. А про тех, кто пропахал пол-Чечни, кто в окопах под обстрелами загибался, кто, замерзая в горах, блокировал в Зандаке наемников Хаттаба, просто забыли. Обидно. Ну, да ладно, Бог им судья.

– Дурак был, надо было остаться на сверхсрочную, ведь упрашивали перед отъездом контракт подписать. Капитан Сутягин по пятам ходил, всю плешь проел. Но так хотелось домой, вырваться поскорее из этого ада, – опрокинув стакан, продолжал ныть Димка.

– А сейчас… Да что там говорить! Все жопой повернулись. И государство, и друзья… Талдычут везде про реабилитационные центры, реабилитацию… Где она, на хер, эта реабилитация? Можно подумать, мы сами эту кровавую бойню затеяли, для своего удовольствия, ради развлечения… Если бы в «ментовку» не попал, контрактником бы без пяти минут был и в ус не дул.

Кстати, о контрактниках. Как-то, помню, зачищали один «неказистый» домишко, там таких много, не то, что у нас в России. Двухэтажный, из красного кирпича, со всякими там балкончиками и прочими прибамбасами. Огорожен высоким железным забором, как Великой Китайской стеной. Впереди, как обычно, «собровец»», старший лейтенант Колосков, по прозвищу Квазимодо (Квазик), за ним мы наготове. Почему его так прозвали, до сих пор не пойму. Высокий симпатичный парень, на артиста Лундгрена чем-то похож, который в фильме «Универсальный солдат» снимался, такой же крепкий, с волевым подбородком.

Вошли во двор. Посреди двора лежит убитый огромный лохматый кобель с постриженными ушами, кавказская овчарка. Живот раздулся как барабан. Мухи вокруг роятся. Запашок от него исходил, скажу, неисприятных. Стекла в окнах выбиты – видны следы от разлета осколков. Поднялись на крыльцо. Двери нараспашку. Осторожно заглянули внутрь. Хозяев нет. Все в коврах. Осмотрели комнаты. В большой комнате разбросаны по полу вещи, окровавленные бинты и одежда. На стене ковер, на нем старые ружья, сабли, кинжалы, рог с чеканкой на цепочке. На другой – пожелтевшие старые фотографии в рамках. На одной из фоток пожилой бородатый чеченец в каракулевой папахе с лентой поперек, наверное, хадж совершил в Мекку, на второй – женщина в темном.

– Глянь, целый арсенал! – вырвалось в восхищении у Максимова, завороженно уставившегося на оружие.

– Прям, Оружейная палата!

Идем по коридору. Еще одна комната. В ней музыкальный центр, телевизор, переносная магнитола, наверное, здесь жила молодежь.

– Может, возьмем? – кивнул на магнитолу рядовой Свистунов. – С музыкой будем!

– Тебе «батя» возьмет! Неделю будешь сопли кровавые утирать! – отозвался Эдик Пашутин. – Мародер хренов!

– Все равно «контрабасы» оприходуют!

– Забыл, как он отметелил Воронова за кинжал? Он тебе быстро вправит мозги! – добавил Максимов.

Прошмонали тщательно все комнаты, перевернули все вверх дном. В одной из нижних комнат нашли укромный тайничок, а в нем: новехонький гранатомет «муха», с пяток выстрелов к гранатомету РПГ, гранаты Ф-1 и ящик тротиловых шашек.

Спустились в подвал. Туда вели крутые ступеньки. На лестнице внизу полумрак. Противно скрипнула дверь. Старший лейтенант Колосков и рядовой Пашутин исчезли за дверью, мы же спускаемся следом.

Вдруг из-за двери появляется Эдик Пашутин. Белый как смерть. Глаза вылезли из орбит. Сползает вдоль стены на пол. Мы, присев, приготовились к бою. Всех бьет мандраж. Сержант Афонин «эфку» уже начал лапать.

– Самурский, Афонин! Где вы там? Идите сюда! – раздался приглушенный голос Колоскова.

Входим с опаской в помещение подвала.

Вдоль стен какие-то бочки, ящики, корзины, коробки. Висят гирлянды лука, чеснока, перца. Через маленькие оконца под потолком падает тусклый свет. Посреди помещения стоит Квазик, напротив него на полу, залитом кровью, вповалку лежат убитые. Сколько их там? Человек шесть, семь. В камуфляже, тельняшках, свитерах, босиком. Судя по лицам, это не молодые ребята, не срочники. Смрад жуткий! Полумрак. Толком ничего не видно. Похоже контрактники, не зеленые пацаны. Кругом запекшаяся кровища, одежда изодрана вся. Тельняшки, свитера лоскутами как лапша, здорово их кромсали ножами. Потом постреляли всех в упор.

– Падлы! – вырвалось у Максимова.

– Похоже, «контрабасы», – тихо сказал Афонин и протянул было руку, чтобы перевернуть тело, лежащее сверху.

– Или ОМОН.

– Куда! Растяжка! Твою мать! – заорал Квазик, свирепо вращая глазами и перехватывая руку сержанта. – Видишь, тоненькая проволочка под нижнего уходит!

Мы чуть в штаны не наложили от страха, так нам вдруг нехорошо стало. В жар всех бросило, еще бы секунда, и все там были. Да, про такие сюрпризы нам бывший ротный, капитан Шилов, много рассказывал, как эти сволочи мины-ловушки устраивают, используя для этого трупы. Под убитых подкладывают гранату Ф-1 без чеки, так чтобы рычаг был трупом прижат. Трогаешь тело, и через пять секунд твои кишки на проводах болтаются! Или подкладывают мину-ловушку МЛ-7 под какой-нибудь предмет типа фляжки. Поднял, и ты уже в очередь на свиданье к Всевышнему записан. У лестницы у входа безбожно рвало Пашутина. Согнулся в три погибели, лицо багровое, глаза квадратные, слезы капают с кончика носа. Жалко на него смотреть, беднягу.

Были мы в подвале буквально меньше минуты, невозможно дольше там находиться, трупы-то уже разлагаться стали. Выбрались наружу, еле отдышались. Закурили. Теперь уже Димку вырвало, прямо в комнате, на ковер. Мы настолько пропитались трупным запахом, что потом несколько дней воротники бушлатов и шапки отдавали душком. Да, без саперов сюда соваться не стоит. Гиблое дело. Сообщили о страшной находке командованию. Через пару недель опять проверяли ту хату, барахло кто-то уже прибрал к рукам. Местные вряд ли возьмут, вера не позволяет. Заглянули в подвал, а там все по-прежнему. Одни крысы по углам шмыгают. Ребята как лежали, так и лежат. Никто их оттуда не забрал. Никому до них дела нет. А они ведь числятся пропавшими без вести. Дома, наверное, ждут матери, жены, дети. Может быть, на что-то еще надеются, а может, даже не знают, что они пропали.

Особенно зверствуют наемники. В Курчалое, кажется, это было, задержали одного подозрительного. Рыжий заросший хохол, со шрамом на лбу. Выдавал себя за заложника. Рассказывал всякие жуткие вещи: как страдал, как неоднократно пытался бежать, как над ним измывались, как на цепи держали, словно собаку. Ну а мы, лопухи, «матюгальники» пооткрывали, слюни и сопли от жалости распустили. Да тут Стефаныч, старший прапорщик наш, на всякий случай решил его обыскать. И что ты думаешь? Нашли у того козла бородатого пачку скомканных долларов и связку жетонов. Смертники солдатские, сволочь паршивая, коллекционировал. Но жадность, как говорится, фраера сгубила! Видно, жалко ему было с «зелененькими» и боевыми трофеями расставаться, вот и сгорел. Морду ему враз разбили! Потом десантники о нем, не знаю откуда, прознали, упросили «батю» отдать им эту мразь. Сразу вояку раскололи, умеют они убеждать, этого у них не отнимешь. Он им все выложил как на духу. Как ребят наших стрелял, резал, мучил, как ожерельем из вяленых ушей хвастался перед другими уродами…

Старший лейтенант Тимохин там был, потом рассказывал, что «десантура» забила хохла до смерти. Злющие были: у них недавно разведгруппа напоролась на засаду в ущелье Ботлих-Ведено, вся полегла. Наемников, как правило, десантники в плен не берут, арабов, хохлов и прибалтов сразу, без «собеседования», пускают в расход.

Вчера приснился Рафик Хайдаров, отличный парнишка, водителем у нас был. Большой мастер всякие байки рассказывать. Соберемся обычно у костра или в блиндаже у печки; греемся, портянки сушим, он и начинает баланду травить. Глядишь, и время летит незаметно, и настроение не такое поганое. Нам нравилось слушать его забавные истории. Мимика озорного круглого лица Рафика, хазановский голос и магические движения закопченных рук делали свое дело. Мы тогда, как сейчас помню, ржали, будь здоров. На эстраде бы ему выступать, да, видно, не судьба.

Убили его в начале февраля, когда обстреляли колонну под Герзель-Аулом. Пуля от ДШК попала в голову, полчерепа снесло вместе со «сферой». А новенький бронежилет, который он повесил на дверцу кабины снаружи, чтобы была защита от обстрелов, так ему и не понадобился. «Урал» так изрешетили, что пришлось его до Ножай-Юрта на сцепке тащить.

Рафика увидел, сон как рукой сняло. Хоть ножом режь, не могу уснуть, на душе мерзко, в голову лезут всякие мысли. Наверное, все, кто там побывал, ненавидят ночь. Самое дрянное – в сумерки на пост заступать. Ночью в дозоре чувства обострены до предела. Затаишь дыхание, слышно, как сердце стучит. Вслушиваешься в малейший шорох, реагируешь на любой звук. Чуть что, даешь очередь и немедленно меняешь позицию, чтобы не накрыли, не грохнули. Не дай бог, зазеваться или закурить, в момент схлопочешь пулю в «котелок». Или уснуть «на часах». Были уже такие, в «калачевской» бригаде, уснули пацаны на посту, а проснулись уже в «царстве теней»…

Прошло два месяца, а война все не отпускает. По ночам охают взрывы гранат, и старшина Баканов громко кричит в ухо: «Ты что, Самура, не понял? Мы все здесь умрем!»

Было это в конце января, когда возвращались с зачистки села Ялхой-Мохк. Прямо с гор нас обстреляли из АГСа и пулеметов. Поднялась такая паника, что ответить на нападение не смогли даже опытные СОБРы. И пока не появились «вертушки», нам пришлось туго. Так и пролежали в придорожной канаве, в мерзкой холодной жиже, под градом пуль, боясь головы поднять… Потом вчетвером, скользя на мокрой глине, с трудом тащили вываливающегося из окровавленного разодранного бушлата, монотонно воющего кинолога Витальку Приданцева. Его оторванная рука валялась тут же рядом, у гусеничного трака, на кисти был туго намотан потрепанный поводок от убитого Карая. Выстрел осколочной гранаты попал как раз в то место, где они находились на броне БМП. Теперь свободный, не сдерживаемый хозяином, злобный взъерошенный Карай застыл как бы в последнем броске – с оскаленной мордой и развороченным брюхом, из которого вывалились связки темно-синих кишок…

Бля, суки! Несмотря ни на что, там была жизнь, тяжелая, опасная, но настоящая жизнь. А куда я вернулся? В полное говно!

На пятом этаже хлопнула дверь, раздались шаги. Ромка, сидя на трубе у батареи, встрепенулся. Защелкал зажигалкой и, стряхнув пепел в банку, закурил давно потухшую сигарету. Мимо, поздоровавшись, протопал заспанный сосед, который обычно чуть свет уезжал на своем фургончике на рынок.

Полгода спустя Ромку похоронили. Он «сел на иглу»: нашлись «добрые люди», уговорили пьяного парня словить «кайф». Но героиновый «кайф» продолжался недолго.

– Передозировка! – констатировал врач «Скорой помощи», склонившись над безжизненным Ромкиным телом. – Еще один. Кто же светлое будущее будет строить?

– У меня такое ощущение, Вадим Борисович, что идет настоящая война! – отозвалась сопровождавшая его медсестра. – Война против человечества. Словно мы запрограммированы… Уничтожаем себя…

Димка же, Ромкин приятель, так ни одного дня нигде и не проработал, «гробовые» деньги свои промотал до копейки и схлопотал срок, по пьяни изувечив в ночном баре какого-то торгаша с Кавказа.

Content

Сергей Аксу
Ромкины ночи