Пасхальные стихи русских поэтов

Составитель Татьяна Стрыгина

© «Никея», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Дорогой читатель!

Выражаем Вам глубокую благодарность за то, что Вы приобрели легальную копию электронной книги издательства «Никея».

Если же по каким-либо причинам у Вас оказалась пиратская копия книги, то убедительно просим Вас приобрести легальную. Как это сделать – узнайте на нашем сайте www.nikeabooks.ru

Если в электронной книге Вы заметили какие-либо неточности, нечитаемые шрифты и иные серьезные ошибки – пожалуйста, напишите нам на info@nikeabooks.ru

Спасибо!

Иннокентий Анненский

(1856–1909)

Вербная неделя

В.П. Хмара-Барщевскому

В желтый сумрак мертвого апреля,

Попрощавшись с звездною пустыней,

Уплывала Вербная неделя

На последней, на погиблой снежной льдине;

Уплывала в дымах благовонных,

В замираньи звонов похоронных,

От икон с глубокими глазами

И от Лазарей, забытых в черной яме.

Стал высоко белый месяц на ущербе,

И за всех, чья жизнь невозвратима,

Плыли жаркие слезы по вербе

На румяные щеки херувима.

1907

Глеб Анфилов

(1886 – 193?)

У Пилата

Близ ворот собирались законники

И решили, чтоб все без различья

Добивались прощенья разбойника,

Ибо это – в обычае.

<…>

В час полудня в садах безглагольных

Совершалось великое судьбище,

И Пилат был покорно безволен

Пред одетым в кровавое рубище.

Замечтался безбрежными мыслями

Прокуратор – ходивший в Британию,

В тишине под гранатными листьями

Завершались предания.

Алексей Апухтин

(1840–1893)

Моление о чаше

В саду Гефсиманском стоял он один,

Предсмертною мукой томимый.

Отцу всеблагому в тоске нестерпимой

Молился страдающий Сын.

«Когда то возможно,

Пусть, Отче, минует Мя чаша сия,

Однако да сбудется воля Твоя…»

И шел он к апостолам с думой тревожной,

Но, скованы тяжкой дремой,

Апостолы спали под тенью оливы,

И тихо сказал он им: «Как не могли вы

Единого часа побдети со Мной?

Молитесь! Плоть немощна ваша!..»

И шел он молиться опять:

«Но если не может Меня миновать —

Не пить чтоб ее – эта чаша,

Пусть будет, как хочешь Ты, Отче!» И вновь

Объял Его ужас смертельный,

И пот Его падал на землю как кровь,

И ждал он в тоске беспредельной.

И снова к апостолам он подходил,

Но спали апостолы сном непробудным,

И те же слова он Отцу говорил,

И пал на лицо, и скорбел, и тужил,

Смущаясь в борении трудном!..

О, если б я мог

В саду Гефсиманском явиться с мольбами,

И видеть следы от Божественных ног,

И жгучими плакать слезами!

О, если б я мог

Упасть на холодный песок

И землю лобзать ту святую,

Где так одиноко страдала любовь,

Где пот от лица Его падал как кровь,

Где чашу он ждал роковую!

О, если б в ту ночь кто-нибудь,

В ту страшную ночь искупленья,

Страдальцу в изнывшую грудь

Влил слово одно утешенья!

Но было все тихо во мраке ночном,

Но спали апостолы тягостным сном,

Забыв, что грозит им невзгода;

И в сад Гефсиманский с дрекольем, с мечом,

Влекомы Иудой, входили тайком

Несметные сонмы народа!

1868

Голгофа

Распятый на кресте нечистыми руками,

Меж двух разбойников Сын Божий умирал.

Кругом мучители нестройными толпами,

У ног рыдала Мать; девятый час настал:

Он предал дух Отцу, и тьма объяла землю.

И гром гремел, и, гласу гнева внемля,

Евреи в страхе пали ниц…

И дрогнула земля, разверзлась тьма гробниц,

И мертвые, восстав, явилися живыми…

А между тем в далеком Риме

Надменный временщик безумно пировал,

Стяжанием неправедным богатый,

И у ворот его палаты

Голодный нищий умирал.

А между тем софист, на догматы ученья

Все доводы ума напрасно истощив,

Под бременем неправд, под игом заблужденья,

Являлся в сонмищах уныл и молчалив.

Народ блуждал во тьме порока,

Неслись стенания с земли.

Все ждало истины…

И скоро от Востока

Пришельцы новое ученье принесли.

И, старцы разумом и юные душою,

С молитвой пламенной, с крестом на раменах,

Они пришли – и пали в прах

Слепые мудрецы пред речию святою.

И нищий жизнь благословил,

И в запустении богатого обитель,

И в прахе идолы, а в храмах Бога Сил

Сияет на Кресте голгофский Искупитель!

17 апреля 1855

Виктор Афанасьев (монах Лазарь)

(р. 1932)

Перелетные птицы

Над померкшими лесами

И над озером седым

Облака летят волнами

И клубятся словно дым.

Отправляясь в путь опасный

Без предела и границ,

Покидают край ненастный

В день осенний стаи птиц.

Долго-долго им тянуться

Над пучиною морской,

И не все они вернутся

В дни пасхальные домой.

Мы их встретим на пороге

Теплых дней: «Летят! летят!»

Как трудны у птиц дороги,

Но как весел их возврат!

Леонид Афанасьев

(1864–1920)

Христос поруганный

Христос поруганный, осмеянный толпой,

Христос страдающий, Христос за мир распятый,

Христос, проливший свет над грешною землей,

Неверием объятой.

Христос, принесший нам весть мира и любви,

Христос, спасающий евангельским ученьем

Мир погибающий и тонущий в крови,

И мучимый сомненьем.

Христос, источник благ, любви и мира свет,

Надежды яркий луч и жизни воскресенье!

Приди к нам в грешный мир и повтори завет

Великого ученья!

Приди в наш век больной ничтожества и тьмы,

Где ненависть и зло раскидывают сети;

Где, позабыв Тебя, без веры гибнем мы —

Мы, слабые, как дети!

Рассей гнетущий мрак неверия и лжи!

Рассей сомнения речами откровенья!

И погибающим, как солнце, укажи

Пути для вечного спасенья!

Анна Ахматова

(1889–1966)

В каждом древе распятый Господь,

В каждом колосе Тело Христово.

И молитвы пречистое слово

Исцеляет болящую плоть.

1946

Распятие

(Из поэмы «Реквием»)

Не рыдай Мене, Мати, во гробе зрящи.

1

Хор ангелов великий час восславил,

И небеса расплавились в огне.

Отцу сказал: «Почто Меня оставил?»

А Матери: «О, не рыдай Мене…»

2

Магдалина билась и рыдала,

Ученик любимый каменел,

А туда, где молча Мать стояла,

Так никто взглянуть и не посмел.

1935–1940

***

Я в этой церкви слушала Канон

Андрея Критского в день строгий и печальный,

И с той поры великопостный звон

Все семь недель до полночи пасхальной

Сливался с беспорядочной стрельбой,

Прощались все друг с другом на минуту,

Чтоб никогда не встретиться… и смуту судьбой.

1917. Петербург. Боткинская, 9

Константин Бальмонт

(1867–1942)

На мотив псалма 18-го

Ночь ночи открывает знанье,

Дню ото дня передается речь.

Чтоб славу Господа непопранной сберечь,

Восславить Господа должны Его созданья.

Все от Него – и жизнь, и смерть.

У ног Его легли, простерлись бездны,

О помыслах Его вещает громко твердь,

Во славу дел Его сияет светоч звездный.

Выходит Солнце-исполин,

Как будто бы жених из брачного чертога,

Смеется светлый лик лугов, садов, долин,

От края в край небес идет его дорога.

Свят, свят Господь, Зиждитель мой!

Перед лицом Твоим рассеялась забота.

И сладостней, чем мед, и слаще капель сота

Единый жизни миг, дарованный Тобой!

Благовест

Я ждал его с понятным нетерпеньем,

Восторг святой в душе своей храня,

И сквозь гармонию молитвенного пенья

Он громом неба всколыхнул меня.

Издревле благовест над Русскою землею

Пророка голосом о небе нам вещал;

Так солнца луч весеннею порою

К расцвету путь природе освещал.

К тебе, о Боже, к Твоему престолу,

Где правда, Истина светлее наших слов,

Я путь держу по Твоему глаголу,

Что слышу я сквозь звон колоколов.

Красота

Одна есть в мире красота —

Любви, печали, отреченья

И добровольного мученья

За нас распятого Христа.

***

Колокол дремавший

Разбудил поля,

Улыбнулась солнцу

Сонная земля.

Скрылась за рекою

Бледная луна,

Звонко побежала

Резвая волна.

Кладбище мирное

Млеет цветами,

Пение клирное

Льется волнами.

Светло-печальные

Песни пасхальные

Сердцем взлелеяны,

Вечным овеяны.

Владимир Бенедиктов

(1807–1873)

7 апреля 1857

Христос воскрес!

Воскресни ж все – и мысль и чувство!

Воспрянь, наука! Встань, искусство!

Возобновись, талант словес!

Христос воскрес!

Возобновись!

Воскресни, Русь, в обнове силы!

Проснись, восстань из недр могилы!

Возникни, свет! Дел славных высь,

Возобновись!

Возникни, свет!

Христос во гробе был трехдневен;

Ты ж, Русь… Творец к тебе был гневен;

Была мертва ты тридцать лет,

Возникни, свет!

Была мертва!

На высоте, обрызган кровью,

Стоял твой крест. Еще любовью

Дышала ты, но голова

Была мертва.

Дышала ты, —

И враг пришел, и в бранном зное

Он между ребр твоих стальное

Вонзил копье, но с высоты

Дышала ты.

Вонзил копье —

И се: из ребр твоих, родная,

Изыде кровь с водой Дуная

И враг ушел, в тебя свое

Вонзив копье.

И враг ушел!

Воскресла б ты, но, козни сея,

Тебя жмет нечисть фарисея,

Чтоб новый день твой не взошел,

А враг ушел.

Твой новый день

Взойдет – и зря конец мытарствам,

Ты станешь новым, дивным царством.

Идет заря. Уж сдвинул тень

Твой новый день.

Идет заря.

Не стало тяжкого молчанья;

Кипят благие начинанья,

И на тебя с чела царя

Идет заря.

И се – тебя

Не как Иуда я целую,

Но как разбойник одесную;

«Христос воскрес» – кричу, любя,

О Русь, тебя.

Христос воскрес!

И ты, земля моя, воскресни,

Гремите, лиры! Пойтесь, песни!

Отчизна! Встань на клик небес!

Христос воскрес!

Сергей Бехтеев

(1879–1954)

Великопостное

Господи Владыка живота моего!..

Ты нас учил любить врагов,

Не мстить, не гнать за зло злодеев,

Прощать корыстных должников

И опасаться фарисеев.

Ты завещал закон блюсти,

Не забывать в скорбях о Боге

И крест безропотно нести

По дебрям жизненной дороги…

Но Боже, Боже, как для нас

Твои слова невыполнимы,

Как каждый день и каждый час

Мы духом злобы одержимы!

И, прелесть мира возлюбя,

Творя распутство до могилы,

Как далеки мы от Тебя,

Как близки к князю темной силы!

Пасха 1936 года. Ницца

Воскресенье

Христос воскресе, сестры-братья.

Прошла печаль и скорбь поста,

Раскроем жаркие объятья,

Сомкнем горячие уста!..

Сегодня праздник Воскресенья,

Сегодня благовест гласит

О дне великом всепрощенья,

Забвенья горя и обид.

Ликует лес, поля и долы,

Весенней негою дыша,

И слышит тайные глаголы

Благоговейная душа.

И эта радость Воскресенья

Звучит и в рокоте ручья,

И в каждом шорохе растенья,

И в каждой трели соловья.

1924. Старый Футог

У Креста

Шумит народ, тупой и дикий,

Бунтует чернь. Как в оны дни,

Несутся яростные крики:

«Распни Его, Пилат, распни!

Распни за то, что он смиренный,

За то, что кроток лик Его.

За то, что в благости презренной

Он не обидел никого.

Взгляни – Ему ли править нами,

Ему ли, жалкому, карать!

Ему ли кроткими устами

Своим рабам повелевать!

Бессилен он пред общей ложью,

Пред злобой, близкой нам всегда,

И ни за что к Его подножью

Мы не склонимся никогда!»

И зло свершилось! Им в угоду

Пилат оправдан и омыт,

И на посмешище народу

Царь оклеветан… и… убит!

Нависла мгла. Клубятся тени.

Молчат державные уста.

Склонись, Россия, на колени

К подножью Царского Креста!

1921

Александр Блок

(1880–1921)

Вербная суббота

Вечерние люди уходят в дома.

Над городом синяя ночь зажжена.

Боярышни тихо идут в терема.

По улице веет, гуляет весна.

На улице праздник, на улице свет,

И свечки, и вербы встречают зарю.

Дремотная сонь, неуловленный бред —

Заморские гости приснились царю…

Приснились боярам… – «Проснитесь, мы тут…»

Боярышня сонно склонилась во мгле…

Там тени идут и виденья плывут…

Что было на небе – теперь на земле…

Весеннее утро. Задумчивый сон.

Влюбленные гости заморских племен

И, может быть, поздних, веселых времен.

Прозрачная тучка. Жемчужный узор.

Там было свиданье. Там был разговор…

И к утру лишь бледной рукой отперлась,

И розовой зорькой душа занялась.

1 сентября 1903. С.-Петербург

***

И Дух и Невеста говорят: прииди.

Апокалипсис

Верю в Солнце Завета,

Вижу зори вдали.

Жду вселенского света

От весенней земли.

Все дышавшее ложь

– Отшатнулось, дрожа

Предо мной – к бездорожью

Золотая межа.

Заповеданных лилий

Прохожу я леса.

Полны ангельских крылий

Надо мной небеса.

Непостижного света

Задрожали струи.

Верю в Солнце Завета,

Вижу очи Твои.

22 февраля 1902

Александр Боровиковский

(1844–1905)

***

Мы были там. Его распяли,

А мы стояли в стороне

И осторожно все молчали,

Свои великие печали

Храня в душе своей – на дне.

Его враги у нас спросили:

«И в вас, должно быть, тот же дух?!

Ведь вы его друзьями были!»

Мы отреклись… Нас отпустили…

А вдалеке пропел петух…

Нам было слышно: умирая,

Он все простил своим врагам;

Он умер, их благословляя,

Открыв убийце двери рая…

Но… он простил ли и друзьям?!

14 марта 1877, ночью

Валерий Брюсов

(1873–1924)

Крестная смерть

Настала ночь. Мы ждали чуда.

Чернел пред нами черный крест.

Каменьев сумрачная груда

Блистала под мерцаньем звезд.

Печальных женщин воздыханья,

Мужчин угрюмые слова, —

Нарушить не могли молчанье,

Стихали, прозвучав едва.

И вдруг он вздрогнул. Мы метнулись,

И показалось нам на миг,

Что глуби неба распахнулись,

Что сонм архангелов возник.

Распятый в небо взгляд направил

И, словно вдруг лишенный сил,

«Отец! почто Меня оставил!»

Ужасным гласом возопил.

И римский воин уксус жгучий

На губке протянул шестом.

Отведав, взор он кинул с кручи,

«Свершилось!» – произнес потом.

Все было тихо. Небо черно.

В молчаньи холм. В молчаньи дол.

Он голову склонил покорно,

Поник челом и отошел.

1911

Павел Булыгин

(1896–1936)

«Что есть истина?»

(Ин. 18:38)

«Что истина?» – Пилат Ему сказал

И руку поднял высоко над головою,

И, говоря о том, слепец не знал,

Что Истина пред ним с поникшей головою.

В томлении изменчивых путей,

Блуждая в темноте усталыми ногами,

Об истине тоскуем мы сильней,

Не зная, что Она всегда, везде пред нами.

Иван Бунин

(1870–1953)

Вход в Иерусалим

«Осанна! Осанна! Гряди

Во имя Господне!»

И с яростным хрипом в груди,

С огнем преисподней

В сверкающих гнойных глазах,

Вздувая все жилы на шее,

Вопя все грознее,

Калека кидается в прах

На колени,

Пробившись сквозь шумный народ,

Ощеривши рот,

Щербатый и в пене,

И руки раскинув с мольбой —

О мщеньи, о мщеньи,

О пире кровавом для всех обойденных судьбой —

И Ты, Всеблагой, Свете тихий вечерний,

Ты грядешь посреди обманувшейся черни,

Преклоняя свой горестный взор,

Ты вступаешь на кротком осляти

В роковые врата – на позор,

На пропятье!

В Гефсиманском саду

…И в этот час, гласит преданье,

Когда, сомнением томим,

Изнемогал он от страданья.

Все преклонилось перед ним.

Затихла ночь и благоговенье,

И слышал он: «Моих ветвей

Колючий терн – венцом мученья

Возложат на главе твоей;

Но терн короною зеленой

Чело святое обовьет —

В мир под страдальческой короной,

Как царь царей, Господь войдет!»

И кипарис, над ним шумящий,

Кому шептал во тьме ночной:

«Благослови Господь скорбящий, —

Велик и славен подвиг твой!

Я вознесу над всей вселенной

Мой тяжкий крест, и на кресте

Весь мир узрит тебя, смиренный,

В неизреченной красоте!»

Но снова он в тоске склонялся,

Но снова он скорбел душой —

И ветер ласковой струей

Его чела в тиши касался:

«О, подними свой грустный взор!

В час скорби, в темный час страданья

Прохлады свежее дыханье

Я принесу с долин и гор,

И нежной лаской аромата

Твои мученья облегчу,

И от востока до заката

Твои глаголы возвещу!»

1894

Христос воскрес!

Христос воскрес! Опять с зарею

Редеет долгой ночи тень,

Опять зажегся над землею

Для новой жизни новый день.

Еще чернеют чащи бора;

Еще в тени его сырой,

Как зеркала, стоят озера

И дышат свежестью ночной;

Еще в синеющих долинах

Плывут туманы… Но смотри:

Уже горят на горных льдинах

Лучи огнистые зари!

Они в выси пока сияют,

Недостижимой, как мечта,

Где голоса земли смолкают

И непорочна красота.

Но, с каждым часом приближаясь

Из-за алеющих вершин,

Они заблещут, разгораясь,

И в тьму лесов, и в глубь долин;

Они взойдут в красе желанной

И возвестят с высот небес,

Что день настал обетованный,

Что Бог воистину воскрес!

1896

Леонид Бутовский

(1842–1893)

Мария Магдалина

Всем сердцем, всей душой, всей мыслью возлюбив

Сладчайшего Христа, Мария Магдалина,

И очевидною свидетельницей быв

Голгофского конца Божественного Сына,

Ты небоязненно во тьме ночной порой,

Влекомая любви неодолимой силой,

Страх женский отложив, на Гроб Его святой

С другими женами Мариями спешила,

Забыв спокойствие, час отдыха и сна.

В печальный вертоград Ты с сердцем сокрушенным

Достигла наконец, желания полна,

Чтоб миром Господа помазать многоценным.

Единой мыслию всецело занята…

В душе твоей горит усердья чистый пламень,

Гробницу видишь ты… и что ж?.. она пуста…

Тяжелый отвален от двери Гроба камень.

В недоумении, тогда же, поутру,

Об этом возвестить ученикам желая,

Ты скоро к ним идешь, верховному Петру

И Иисусову наперснику вещая:

«Не знаю, где теперь положен, только взят

Учитель мой, Господь… и унесен из Гроба».

С тобой ученики идут в священный сад —

Один перед другим спешат на место оба…

И вот пришли… и точно: Гроб открыт,

Лишь ризы Господа в одном углу лежали,

В другом же с головы сударь особо свит.

Дивясь, ученики обратно поспешали.

Мария ж отойти от Гроба не могла,

Но, заливаяся горючими слезами,

Поближе к впадине гробницы подошла

И скорбными туда проникнула очами.

Что видит там она? – Два Ангела сидят,

У ног и у главы, как Иисуса Тело

Положено было, и радостен их взгляд…

Сияет празднично их одеянье бело.

«Что плачешь?» – слышится ей от бесплотных глас;

«Положен где… кем взят Господь мой, я не знаю!»

Сказавши так, глядит, назад оборотясь,

И, в вертоградаре Христа не узнавая,

С словами теми же приблизилась к Нему:

«Коль Господа ты взял, скажи мне, умоляю,

Где положил Его, и я Его возьму?»

Не опуская глаз, ответа ждет Святая…

«Мария!» – издают сладчайшие уста…

Мария в тот же миг Учителя узнала

И, видя пред собой воскресшего Христа,

В безмерной радости к стопам Его упала.

Максимилиан Волошин

(1877–1931)

Воскрешение Лазаря

(Ин. 11)

О Царь и Бог мой! Слово силы

Во время оно Ты сказал, —

И сокрушен был плен могилы,

И Лазарь ожил и восстал.

Молю, да слово силы грянет,

Да скажешь «встань!» душе моей, —

И мертвая из гроба встанет,

И выйдет в свет Твоих лучей.

И оживет, и величавый

Ее хвалы раздастся глас

Тебе – сиянью Отчей славы,

Тебе – умершему за нас!

Михаил Вышеславцев

(1757(?) – 1830)

Стихиры

***

Днесь содержит гроб

Содержащего дланию тварь.

Се тесный гроб Того вмещает,

Который держит дланью тварь!

Се хладный камень покрывает

Тебя, миров бессмертный Царь!

Уснула жизнь – и ад трепещет!

Адам свободен от оков,

Пожерта смерть – и враг скрежещет,

Христос разрушил злобный ков —

Смотренье совершил страданьем,

И двери неба отворил!

***

Приидите, видим Живот наш во гробе лежащ.

Воззрим на Жизнь, лежащу в гробе!

Она всех мертвых оживит —

Се Царь веков в земной утробе!

Он смертью нам живот дарит,

И ада, смерти нам не будет!

Пророча он в Иуде спал —

Уснул, как лев, – и кто возбудит?

Восстанет Сам! – он пострадал,

Он умер волею. – Воскреснет,

И воскресит, прославит нас!

Петр Вяземский

(1792–1878)

Одно сокровище

Одно сокровище, одну святыню

С благоговением я берегу,

За этим кладом я ходил в пустыню

И кочевал на дальнем берегу.

Весь этот клад – одно воспоминанье;

Но жизнь мою, жизнь мелочных забот,

Оно искупит, даст ей смысл, благоуханье,

Которое меня переживет.

Я помню край, опустошенья полный,

Минувшего величья прах и тлен;

Пожаров там прошли столетий волны

И выжгли почву, жизнь и след племен.

Природа смотрит дико и несчастно;

Там, на земле, как будто казнь лежит.

И только небо, скорбям непричастно,

Лазурью чудной радостно горит.

Там дерево томится тенью скудной,

Поток без волн там замер и заглох

И словно слышен в тишине безлюдной

Великой скорби бесконечный вздох.

Но этот край – святая Иудея,

Но летопись опальной сей земли —

Евангелие: свято, не старея,

Сии места преданья сберегли.

Передают дням беглым камней груды —

Глаголы вечности и Божий суд;

Живые там – порожние сосуды,

Но мертвецы хранят живой сосуд.

Текущий день мрачнее мертвой ночи,

Но жизнью дышит вечное вчера:

Здесь пред тобой слепцу отверсты очи,

Здесь недвижимый восстает с одра.

Из каменного гроба Иисусом

Здесь вызван Лазарь: страшный, грозный вид!

Его лицо обвязано убрусом,

От плеч до ног он пеленой обвит.

Но он восстал, мертвец четверодневный;

Забилось сердце, жизнью вспыхнул взор:

Услышаны молитва, плач душевный

О милом брате плачущих сестер!

Священных книг и лица, и событья

Живой картиной радуют глаза.

И на душе, под таинством наитья, —

Любовь и страх, улыбка и слеза.

И нет страны на всей земле обширной,

Где бы душа как дома зажила,

Где б жизнь текла такой струею мирной,

Где б смерть сама желаннее была.

И помню я, паломник недостойный,

Святых чудес заветные места,

Тот свод небес, безоблачный и знойный,

Тот вечный град бессмертного Креста.

И память эта не умрет со мною:

Мой биограф, – быть может: Шевырев,

Меня, давно забытого молвою,

Напомнит вновь вниманью земляков.

В итоге дней ничтожных пилигрима

Отметит он один великий день, —

Тот день, когда со стен Ерусалима

И на меня легла святая тень.

И скажет он, что средь живого храма

На Гроб Господень я главу склонил,

Что тихою струею Силоама

Я грешные глаза свои умыл;

Что в этот край, отчизну всех скорбящих,

Я страждущей души носил печаль,

За упокой в земле сырой лежащих

Внес имена на вечную скрижаль;

Что прокаженным, за стенами града

Сидящим одаль, как в евангельские дни,

Мне лепту подавать была отрада,

Чтоб обо мне молились и они;

Что я любил на берегу Кедрона

Иосафатовой долины свежий мир,

Что с высоты божественной Сиона

Внимал я духом песням горних лир;

Что, долго раб житейского обмана,

Послышал раз я неземной призыв,

Когда в водах священных Иордана

Омылся я, молитву сотворив.

1853

Зинаида Гиппиус

(1869–1945)

Христу

Мы не жили – и умираем

Среди тьмы.

Ты вернешься… Но как узнаем

Тебя мы?

Все дрожим и себя стыдимся,

Тяжел мрак.

Мы молчаний Твоих боимся…

О, дай знак!

Если нет на земле надежды —

То все прах.

Дай коснуться Твоей одежды,

Забыть страх.

Ты во дни, когда был меж нами,

Сказал Сам:

«Не оставлю вас сиротами,

Приду к вам».

Нет Тебя. Душа не готова,

Не бил час.

Но мы верим – Ты будешь снова

Среди нас.

1901

Николай Гнедич

(1784–1833)

У Бога мертвых нет

Сменяйтесь времена, катитесь в вечность годы,

Но некогда весна бессменная придет.

Жив Бог! Жива душа! И, царь земной природы,

Воскреснет человек: у Бога мертвых нет!

Сергей Городецкий

(1884–1967)

У Гроба Воскресшего Господа

Солнце плыло из-за утренней зари,

Мироносицы ко гробу тихо шли.

Скорбь овеяла их облаком седым:

Кто у входа камень тяжкий сдвинет им?

Ароматы держат в трепетных руках.

Выплывает солнце в медленных лучах,

Озаряет солнце темный, низкий вход.

Камня нет. Отвален камень. Ангел ждет,

Ангел белый над гробницей Божьей встал,

Мироносицам испуганным сказал:

– Не ищите Иисуса: Он воскрес,

Он на Небе и опять сойдет с Небес.

Тихий ужас, сладкий трепет и восторг

Вестник чуда из сердец всех жен исторг.

Лобызают ткани светлые пелен.

Солнце встало. В небе светлый, вечный звон…

Эдуард Губер (1814–1847)

Предательство Иуды

Дремлют воды Иордана,

Спит развенчанный Сион,

В ризе влажного тумана

Исчезает Елеон. —

Тихо воздух благовонный

Нежит знойный прах земли,

И шумит волною сонной

Море Мертвое вдали: —

Мнится, тайны величавой,

Средь томительного сна,

Или дум борьбы кровавой

Ночь тяжелая полна.

В небе дальнем месяц блещет,

Смотрит весел и игрив;

Бледный свет его трепещет

В темной зелени олив,

И, в лучах его блистая,

В сон глубокий погружен,

Листья длинные качая,

Озарился Елеон.

Полон муки беспредельной

И любви горячих слез,

Человек в тоске смертельной

Руки чистые вознес;

Ближе смерть! Страшнее битва!

Кровь с лица Его бежит;

Безответная молитва

На устах Его дрожит.

Он один, в часы ночные,

Полон страха и скорбей,

Где же спутники младые,

Где семья Его друзей?

Или, чуждые заботы,

Преклонясь на прах земли,

Одолеть ночной дремоты

В час тяжелый не могли?

Или спят? а Он с любовью

Тихо молится за них;

И скорбит, и плачет кровью

За Апостолов Своих.

Спите тихо до рассвета!

Ближе, ближе страшный час!

Ныне кровь Его завета

Проливается за вас.

Но вот, к пещере сокровенной,

Среди страстей неодолим

Народ толпой ожесточенной

Идет, сомнением томим.

Во тьме ночной мечи сверкают,

При бледном свете фонаря,

И лица грозные мелькают,

Безумной злобою горя.

Народ! – Давно ли он одежды

К ногам Учителя бросал,

И очи, полные надежды

К Нему, моляся, обращал?

А ныне, грозною толпою,

Как дикий зверь, освирепев,

Он поздней крадется тропою

В тени развесистых дерев.

Давно ли он водил с мольбою

К больным и немощным Врача?

А ныне злобно дышит кровью

И машет лезвием меча.

Сбылось. Народ остановился!

И вот, покорствуя судьбе,

Один, в неслыханной борьбе,

От них украдкой отделился;

Стоит в волнении страстей,

С преступной мыслию своей;

Дрожит и борется, и очи

Кружит в мучительной тоске —

В сей страшный час великой ночи

Судьба земли в его руке!

И тихо ждет его Спаситель;

Он медлит… страшно… он идет,

И, молвя: «Радуйся, Учитель!» —

Его лобзаньем предает…

Бичевание Христа

Зачем озлобленной толпой,

Беснуясь в ярости слепой,

Народ по улицам теснится?

Или во имя Бога сил

Среди поруганных могил

Проснулся бедный Израиль

И жаждой мщения томится?

Куда, волнуясь и шумя,

Идет, оружием гремя?

Не на молитву в дом Иеговы

В урочный час выходит он,

А в дом суда, где гегемон,

Казнить и миловать готовый,

Творит расправу и закон.

Сходя с высокого порога,

Невольным ужасом томим,

Пилат на страждущего Бога,

Смутясь, указывает им.

Но крики грозные несутся:

«Мы не хотим Его! Распни!»,

И вопли гнева раздаются,

И смерти требуют они.

Пилат смутился пред толпою —

И вот с высоких ступеней

К врагам страдальческой стопою

Идет великий Назорей.

Сошел, на миг остановился,

И, да исполнится судьба! —

С улыбкой кроткой преклонился

Он у позорного столба.

Они же злобно в багряницу

Его с насмешкой облекли,

Вложили трость Ему в десницу,

Венец из терния сплели.

С угрозой руки поднимали,

Потом, с насмешкой преклонясь,

Они в глаза Ему плевали,

Бездушной злобой веселясь.

Толпою шумной окружили,

С крыльца высокого свели,

И крест тяжелый возложили,

И к месту казни повели.

Николай Гумилев

(1886–1921)

Вечное

Я в коридоре дней сомкнутых,

Где даже небо – тяжкий гнет,

Смотрю в века, живу в минутах,

Но жду Субботы из Суббот;

Конца тревогам и удачам,

Слепым блужданиям души…

О день, когда я буду зрячим

И странно знающим, спеши!

Я душу обрету иную,

Все, что дразнило, уловя.

Благословлю я золотую

Дорогу к солнцу от червя.

И тот, кто шел со мною рядом

В громах и кроткой тишине,

Кто был жесток к моим усладам

И ясно милостив к вине;

Учил молчать, учил бороться,

Всей древней мудрости земли, —

Положит посох, обернется

И скажет просто: «Мы пришли».

***

Есть Бог, есть мир; они живут вовек

А жизнь людей мгновенна и убога,

Но все в себя вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

Христос

Он идет путем жемчужным

По садам береговым,

Люди заняты ненужным,

Люди заняты земным.

«Здравствуй, пастырь! Рыбарь, здравствуй!

Вас зову я навсегда,

Чтоб блюсти иную паству

И иные невода.

Лучше ль рыбы или овцы

Человеческой души?

Вы, небесные торговцы,

Не считайте барыши!

Ведь не домик в Галилее

Вам награда за труды, —

Светлый рай, что розовее

Самой розовой звезды.

Солнце близится к притину,

Слышно веянье конца,

Но отрадно будет Сыну

В Доме Нежного Отца».

Не томит, не мучит выбор,

Что пленительней чудес?!

И идут пастух и рыбарь

За искателем небес.

Татьяна Егорова

(р. 1955)

На Крестопоклонной

Небо великопостное так высоко!

Кланяюсь Кресту низко.

Мне до спасения так далеко,

Но Воскресение Твое близко!

2011

Предощущение Недели Фоминой

о. Михаилу

Где тот заветный,

Чистый и светлый чертог Твой – не вижу!

Выше подняться подобно Закхею – не смею,

Слышу «Господь мой и Бог!» от

Фомы – и немею.

Но новая тварь – предвижу светилен – ликует,

Тем сердце дышит, —

И вновь весна благоухает!

Неделя Крестопоклонная, 2009

***

Сокол мой ясный!

День снова зимний,

Среди весны и поста.

Храм Всех Святых, что на Соколе,

Солнце, день расчудесный, мороз!

Ты одарил меня щедро,

Соделай, Боже,

Достойной Твоей благодати,

Скоро воскреснет Христос!

На Крестопоклонной, март 2000

Сергей Есенин

(1895–1925)

***

Сохнет стаявшая глина,

На сугорьях гниль опенок.

Пляшет ветер по равнинам,

Рыжий ласковый осленок.

Пахнет вербой и смолою.

Синь то дремлет, то вздыхает.

У лесного аналоя

Воробей псалтырь читает.

Прошлогодний лист в овраге

Средь кустов – как ворох меди.

Кто-то в солнечной сермяге

На осленке рыжем едет.

Прядь волос нежней кудели,

Но лицо его туманно.

Никнут сосны, никнут ели

И кричат ему: «Осанна!»

1914

Пасхальный благовест

Понеслись удары

К синим небесам,

Звонко раздается

Голос по лесам.

Тихая долина

Отгоняет сон,

Где-то за дорогой

Замирает звон.

Алексей Жемчужников

(1821–1908)

У всенощной на Страстной неделе

На улице шумной – вечерняя служба во храме.

Вхожу в этот тихий, манящий к раздумью приют,

Лампады и свечи мерцают в седом фимиаме,

И певчие в сумраке грустным напевом поют:

«Чертог Твой я вижу в лучах красоты и сиянья,

Одежды же нет у меня, чтобы в оный войти…

Убогое, темное грешной души одеянье,

О Ты, Светодатель, молюсь я Тебе: просвети!»

Вынос Плащаницы

Выносится в толпу Святая Плащаница.

Все расступаются, склоняясь перед ней.

Я слышу тихий плач. Заплаканные лица

Мне видны сквозь огонь бесчисленных свечей.

Свершилось! Кончены предсмертные страданья.

Умерший на Кресте положен в гроб Христос.

И в пенье клироса мне слышится рыданье,

И я роняю сам скупые капли слез.

Василий Жуковский

(1783–1852)

Stabat Mater[1]

Горько плача и рыдая,

Предстояла в сокрушенье

Матерь Сыну на Кресте;

Душу, полную любови,

Сожаленья, состраданья,

Растерзал ей острый меч.

Как печально, как прискорбно

Ты смотрела, Пресвятая

БогоМатерь, на Христа!

Как молилась, как рыдала,

Как терзалась, видя муки

Сына – Бога Твоего!

Кто из нас не возрыдает,

Зря Святую Матерь Бога

В сокрушении таком?

Кто души в слезах не выльет,

Видя, как над Богом Сыном

Безотрадно плачет Мать;

Видя, как за нас Спаситель

Отдает Себя на муку,

На позор, на казнь, на смерть;

Видя, как в тоске последней

Он, хладея, умирая,

Дух Свой Богу предает?

О Святая! Мать Любови!

Влей мне в душу силу скорби,

Чтоб с Тобой я плакать мог!

Дай, чтоб я горел любовью —

Весь проникнут верой сладкой —

К Искупившему меня;

Дай, чтоб в сердце смерть Христову,

И позор Его, и муки

Неизменно я носил;

Чтоб, во дни земной печали,

Под крестом моим утешен

Был любовью ко Христу;

Чтоб кончину мирно встретил,

Чтоб душе моей Спаситель

Славу рая отворил!

К. Р. (Константин Романов, великий князь)

(1858–1915)

На Страстной неделе

Жених в полуночи грядет.

Но где же раб Его блаженный,

Кого Он бдящего найдет?

И кто с лампадою возжженной

На брачный пир войдет за Ним,

В ком света тьма не поглотила?

О, да исправится, как дым

Благоуханного кадила,

Моя молитва пред Тобой!

Я с безутешною тоской

В слезах взираю издалека

И своего не смею ока

Воздеть к чертогу Твоему.

Где одеяние возьму?

О Боже, просвети одежду

Души истерзанной моей,

Дай на спасенье мне надежду,

Во дни святых Твоих Страстей.

Услышь, Господь, мои моленья

И Тайной вечери Твоей,

И всечестного омовенья

Прими причастника меня.

Врагам не выдам тайны я,

Воспомянуть не дам Иуду

Тебе в лобзании моем, —

Но за разбойником я буду

Перед Святым Твоим Крестом

Взывать коленопреклоненный;

О помяни, Творец вселенной,

Меня во Царствии Твоем!

Хвала Воскресшему

Хвалите Господа с небес

И пойте непрестанно:

Исполнен мир Его чудес

И славой несказанной.

Хвалите сонм бесплотных сил

И ангельские лики:

Из мрака скорбного могил

Свет воссиял великий.

Хвалите Господа с небес,

Холмы, утесы, горы!

Осанна! Смерти страх исчез,

Светлеют наши взоры.

Хвалите Бога, моря даль

И океан безбрежный!

Да смолкнут вякая печаль

И ропот безнадежный!

Хвалите Господа с небес

И славьте, человеки!

Воскрес Христос! Христос воскрес!

И смерть попрал навеки!

***

Тебе, Воскресшему, благодаренье!

Минула ночь, и новая заря

Да знаменует миру обновленье,

В сердцах людей любовию горя.

Алексей Кольцов

(1809–1842)

Перед образом Спасителя

Перед Тобою, мой Бог,

Я свечу погасил,

Премудрую книгу

Пред Тобою закрыл.

Твой небесный огонь

Негасимо горит;

Бесконечный Твой мир

Пред очами раскрыт;

Я с любовью к Тебе

Погружаюся в нем;

Со слезами стою

Перед светлым Лицом.

И напрасно весь мир

На Тебя восставал,

И напрасно на смерть

Он Тебя осуждал:

На Кресте, под венцом,

И покоен, и тих,

До конца Ты молил

За злодеев Своих.

Аполлон Коринфский

(1868–1937)

Святая весть

Светозарною весною —

Днем и в поздний час ночной —

Много песен раздается

Над родимой стороной.

Много слышно чудных звуков,

Много вещих голосов —

Над полями, над лугами,

В полутьме глухих лесов.

Много звуков, много песен, —

Но слышней всего с небес

Раздается весть святая,

Песня-весть – «Христос воскрес!..»

Покидая свой приют,

Над воскресшею землею

Хоры ангелов поют;

Пенью ангельскому вторят

Вольных пташек голоса,

Вторят горы, вторят долы,

Вторят темные леса, —

Вторят реки, разрывая

Цепи льдистые свои,

Разливая на просторе

Белопенные струи…

Есть старинное преданье,

Что весеннею порой —

В час, когда мерцают звезды

Полуночною игрой, —

Даже самые могилы

На святой привет небес

Откликаются словами:

«Он воистину воскрес!..»

Александр Круглов

(1853–1915)

***

Они говорят, что знают Бога, а делами отрекаются.

Тит.1:16

Лукаво выданный Своим учеником,

Он был жестокому подвергнут поруганью:

Увенчан тернием, и предан бичеванью,

И осужден на смерть неправедным судом.

И был Он на Кресте позорно пригвожден,

Обагрена земля Божественною кровью;

Но с высоты Креста изрек прощенье Он,

Учивший воздавать за зло любовью.

С тех пор столетия над миром протекли…

Во храме гимны мы Распятому возносим, —

И гоним истину, ее сынов поносим,

И распинаем тех, кто свет и соль земли!

1912

Михаил Кузмин

(1875–1936)

Пасха

У Спаса у Евфимия

Звонят в колокола.

Причастен светлой схиме я,

Когда весна пришла.

Сквозь зелени веселые

Луга видны давно,

Смотрю на лес и села я

Чрез узкое окно.

Минуло время страдное

И в путь пора, пора!

Звучит мне весть отрадная

От ночи до утра.

Престали быть мы сирыми,

Опять Христос меж нас, —

Победными стихирами

Гремит воскресный глас.

О братья возлюбленная,

Ведите вы меня

Туда, где обновленная

Чернеется земля.

Ах, небо, небо синее!

Ах, прежняя любовь!

Не доживу до инея,

Лишь там сойдемся вновь!

Сойду не с погребальными

Я песнями во гроб:

С канонами пасхальными

Украсит венчик лоб.

Скрещу я руки радостно,

Взгляну на вешний лес,

И благостно, и сладостно

Скажу: «Христос воскрес!»

Март 1910

Пасха

На полях черно и плоско,

Вновь я Божий и ничей!

Завтра Пасха, запах воска,

Запах теплых куличей.

Прежде жизнь моя текла так

Светлой сменой точных дней,

А теперь один остаток

Как-то радостно больней.

Ведь зима, весна и лето,

Пасха, пост и Рождество,

Если сможешь вникнуть в это,

В капле малой – Божество.

Пусть и мелко, пусть и глупо,

Пусть мы волею горды,

Но в глотке грибного супа —

Радость той же череды.

Что запомнил сердцем милым,

То забвеньем не позорь.

Слаще нам постом унылым

Сладкий яд весенних зорь.

Будут трепетны и зорки

Бегать пары по росе

И на Красной, Красной горке

Обвенчаются, как все.

Пироги на именины,

Дети, солнце… мирно жить,

Чтобы в доски домовины

Тело милое сложить.

В этой жизни Божья ласка

Словно вышивка видна,

А теперь ты, Пасха, Пасха,

Нам осталася одна.

Уж ее не позабудешь,

Как умом ты ни мудри.

Сердце теплое остудишь —

Разогреют звонари.

И поют, светлы, не строги:

Дили-бом, дили-бом, бом!

Ты запутался в дороге,

Так вернись в родимый дом.

1916

Страстной пяток

Плачует Дева,

Распента зря…

Крвава заря

Чует:

Земнотряси гробы зияют зимны.

Лепечут лепетно гимны

В сияньи могильных лысин.

Возвысил

Глас, рая отвыкший, адов Адам:

– Адонаи! Адонаи! —

Гуляют,

Трясясь могильно, старцы,

Отцы и деды;

Вселяют

Ужас и радость ходильцы прохожим.

Зрите, пророки:

Оки

Девы без бури —

Синее кобольта и берлинской лазури!

Сине сползло на щеки,

Синеет пречистый рот!..

Народ

Любимый,

Разве вразбега зигзаг

Не чтется могиле могила?

Хлестко

Рванулась завесь святая…

Молила,

Распента зря, жестко

Жестоковыйных железных…

Адонаи!

В безднах

Остановился вир синий.

Павлиний

Луч рассекают кометы,

С петель сорвные!

Деве сердце вонзло пронзило

Копье, и меч, и трость.

Моли, да подаст Тебе силы

Тленитенной Гость.

О, как бьется

Голубь сердный,

Страж усердный

Божьей Мати!

Вот склонилась,

Вот скорбнилась,

К бледну палу

Вот упала.

А над Девьей млстивной главой,

Как плаканный у мытаря золотой,

Звезда восстала!

1917

***

Склоненный ангел на соборе

Свой пламенник бросает в твердь,

Исчезла с яростью во взоре

Растоптанная смертью смерть.

Дрожит восторженная ода

В гудении колоколов.

Все улицы полны народа,

Как будто чудный свой улов

«Ловец людей» сюда на сушу

Весь выкинул. Вдали пальба. —

Ожесточеннейшую душу

Растопит радостью мольба.

Иду с тобой. Весь мир – безлюден,

Толпы как нет, лишь ты да я.

Для нас одних так праздник чуден.

Идем, дыханье затая.

И в сердце огненной горою

Не купина, – горящий лес

Поет: «Тобой, одним Тобою

Сегодня навсегда воскрес!»

Февраль – август 1913

Вильгельм Кюхельбекер

(1797–1846)

Воскресение Христово

Повсюду мрак, повсюду тишина,

Земля молчит, предчувствия полна;

Молчат и воины, стоящие у гроба,

Где Тот почил, Кто весь любовь,

Тот, Чью Божественную Кровь

Безумная пролила злоба!

Повсюду мрак, повсюду тишина…

Но что? на мрак не первая ль волна

Живительных лучей златого моря света

Нахлынула? Редеет тень,

Бороться начал с ночью день,

И се уж твердь в багрец одета.

И вдруг взбежало солнце на обзор —

И вдруг содроглись дол и сердце гор,

И глас послышался, как глас трубы победной.

И ангел с радостных небес

Слетел и отвалил утес,

И страж объемлет ужас бледный.

Погнал от Гроба их крылатый страх;

Они без чувства падают во прах.

А Он, поруганный, растерзанный, закланный,

Приявший срам и смерть за нас,

Он Бог наш, наш Господь и Спас,

Воздвигся, славой осиянный!

Наполни грудь мою, святой восторг!

Христос воскрес! Христос, мой Вождь, расторг

Вериги вечной тьмы, подъемлясь из могилы.

Христос сразил и смерть, и ад,

Нам имя дал Господних чад,

Сорвал с нас узы темной силы.

И за меня (увы мне!), за мой грех,

Он был врагам неистовым в посмех,

И за меня приял бесчестие и муки.

За бремя и моей вины

Железом были пронзены

Христовы ребра, ноги, руки!

И для меня (о, радость!) возбудил

И в жизнь Его извел Владыка сил.

О, радость! Кровию и я омыт Христовой.

Я, узник тлена и грехов,

Изыду я из их оков,

И я воскресну к жизни новой!

Склонитеся, колена! слез ручей

Теки, пролейся из моих очей!

Ты, сердце, полно будь немого умиленья!

Душа, трепеща, воззови

К Непостижимому в любви,

К Нему воздвигни глас хваленья!

Вся жизнь моя да будет песнь Ему!

Клянусь, Вождю, Владыке моему

Отныне посвящу я каждое дыханье!

Его я и в врагах моих

Люблю отныне: и за них

Господь же мой вкусил страданье.

12 апреля 1832

Из цикла «Сонеты»

Пасхальный первый

Меня беды и скорби посещали

От дней младенчества до седины;

Я, наконец, и горе и печали

Так встречу, как утес напор волны.

Но что – хулы меня ли взволновали?

Все чувства чем во мне возмущены?

Слуга Христов, бесславлен миром, я ли

Лишился вдруг сердечной тишины?

Кто я? ничтожный грешник! а чудесный,

Божественный Господь, Владыка сил,

Явился ли, одетый в блеск небесный?

Нет! в прахе Он, светлейший всех светил,

Он в низости окончил путь свой тесный

И дух на древе срама испустил!

Пасхальный второй

«Почто я не перунами владею

И грянуть не могу велеть громам?

Нет! не стерплю: коварному злодею,

Ковавшему погибель мне, воздам!» —

Так, пьян от мести, рьян и шумен ею,

Свирепым, адским жертвуя духам,

О Боже мой! пред благостью Твоею

Возносит грешник вопли к небесам.

Но Тот, Который с самого созданья

Единый был безвинен пред тобой,

Приял неизреченные страданья,

И весь, исполненный любви святой:

«Отец мой, отпусти им грех незнанья!» —

Молился за объятых слепотой.

Магдалина у Гроба Господня

Мария, в тяжкой горести слепая,

Назвала Вертоградарем Того,

Кто, Гроб покинув, ей вещал: «Кого

Здесь в Гробе ищешь, плача и рыдая?»

И отвечала: «Тела не нашла я…

Ах! Господа отдай мне Моего!»

Но вдруг Он рек: «Мария!» – и его

В восторге узнает жена святая…

Не так ли, больший, чем она, слепец,

Взывал я, с промыслом всевышним споря:

«Почто меня оставил мой Творец?»

А Ты – Ты был со мной и среди горя!

Я утопал, но за руку, Отец,

Ты удержал меня над бездной моря.

1832

Михаил Лермонтов

(1814–1841)

Ветка Палестины

Скажи мне, ветка Палестины,

Где ты росла, где ты цвела,

Каких холмов, какой долины

Ты украшением была?

У вод ли чистых Иордана

Востока луч тебя ласкал,

Ночной ли ветр в горах Ливана

Тебя сердито колыхал?

Молитву ль тихую читали

Иль пели песни старины,

Когда листы твои сплетали

Салима бедные сыны?

И пальма та жива ль поныне?

Все так же манит в летний зной

Она прохожего в пустыне

Широколиственной главой?

Или в разлуке безотрадной

Она увяла, как и ты,

И дольний прах ложится жадно

На пожелтевшие листы?..

Поведай: набожной рукою

Кто в этот край тебя занес?

Грустил он часто над тобою?

Хранишь ли след горючих слез?

Иль, Божьей рати лучший воин,

Он был с безоблачным челом,

Как ты, всегда небес достоин

Перед людьми и Божеством?

Заботой тайною хранима,

Перед иконой золотой

Стоишь ты, ветвь Ерусалима,

Святыни верный часовой.

Прозрачный сумрак, луч лампады,

Кивот и крест – символ святой,

Все полно мира и отрады

Вокруг тебя и над тобой.

1837

Молитва

В минуту жизни трудную,

Теснится ль в сердце грусть,

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучьи слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко —

И верится, и плачется,

И так легко, легко…

1839

Владимир Лихачев

(1849 – 1910)

«Распни Его! Распни! Варавве дай свободу!» —

Вопила яростно толпа, и ей в угоду

Позорно пролита была святая кровь

Того, Кто возвестил прощенье и любовь.

С тех пор прошли века.

Свершилось искупленье —

И озарило мир великое ученье:

Приявшему от нас и муки и хулы

Возносим мы теперь молитвы и хвалы.

Но втайне, внутренне, мы те же фарисеи!

Во мгле житейских дрязг заря живой идеи

Порою чуть блеснет – уж в трепетных сердцах

Испытываем мы смятение и страх.

А если прозвучит нежданно и сурово

Отважного ума бичующее слово —

О, в те мгновения, ретивы и дружны,

Безумно-яростной враждой ослеплены, —

Мы полчищу Варавв предать себя готовы,

Чтоб наложить на мысль безмолвия оковы:

Вараввы нас тогда не устрашают – нет,

Мы перед истиной дрожим: нам страшен свет.

Константин Льдов

(1862–1937)

Голгофа

Я до утра читал божественную повесть

О муках Господа и таинствах любви,

И негодующая совесть

Терзала помыслы мои…

Чего мы ждем еще, какого откровенья?

Не подан ли с Креста спасительный пример?

Зачем же прячешь ты под маскою сомненья

Клеймо порока, лицемер?

«Вождя! – взываешь ты, – учителя, пророка!

Я жажду истины, о, скоро ли рассвет?..»

Но, ежели звезда затеплится с востока,

Пойдешь ли ты за мной вослед?

Пойдешь ли ты вослед со смирною и златом,

Затеплишь ли Царю кадильные огни?

И, если станет он на суд перед Пилатом,

Не закричишь ли ты: «Распни Его, распни!»

О, жалкий фарисей! в источник утешенья,

В родник целительной Божественной любви,

Ты мечешь яростно каменья

И стрелы жгучие свои!

И в каждый миг Христа ты предаешь, как прежде,

Бичуешь под покровом тьмы

И в окровавленной одежде

Поешь кощунственно псалмы…

Разбей же, Господи, негодные сосуды,

Как пыль с одежд, стряхни предательскую сеть,

И на лобзание Иуды

Лобзаньем пламенным ответь!

Аполлон Майков

(1821–1897)

Христос воскрес!

Повсюду благовест гудит,

Из всех церквей народ валит.

Заря глядит уже с небес…

Христос воскрес! Христос воскрес!

С полей уж снят покров снегов,

И реки рвутся из оков,

И зеленеет ближний лес…

Христос воскрес! Христос воскрес!

Вот просыпается земля,

И одеваются поля,

Весна идет, полна чудес!

Христос воскрес! Христос воскрес!

1883

Осип Мандельштам

(1893–1938)

***

Неумолимые слова…

Окаменела Иудея,

И, с каждым мигом тяжелея,

Его поникла голова.

Стояли воины кругом

На страже стынущего тела;

Как венчик, голова висела

На стебле тонком и чужом.

И царствовал, и никнул Он,

Как лилия в родимый омут,

И глубина, где стебли тонут,

Торжествовала свой закон.

1910

***

Вот дароносица, как солнце золотое,

Повисла в воздухе – великолепный миг.

Здесь должен прозвучать лишь греческий язык:

Взят в руки целый мир, как яблоко простое.

Богослужения торжественный зенит,

Свет в круглой храмине под куполом в июле,

Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули

О луговине той, где время не бежит.

И Евхаристия, как вечный полдень, длится —

Все причащаются, играют и поют,

И на виду у всех Божественный сосуд

Неисчерпаемым веселием струится.

1915

***

Люблю под сводами седыя тишины

Молебнов, панихид блужданье

И трогательный чин, ему же все должны —

У Исаака отпеванье.

Люблю священника неторопливый шаг,

Широкий вынос Плащаницы

И в ветхом неводе Генисаретский мрак

Великопостныя седмицы.

Ветхозаветный дым на теплых алтарях

И иерея возглас сирый,

Смиренник царственный: снег чистый на плечах

И одичалые порфиры.

Соборы вечные Софии и Петра,

Амбары воздуха и света,

Зернохранилища вселенского добра

И риги Нового Завета.

Не к вам влечется дух в годины тяжких бед,

Сюда влачится по ступеням

Широкопасмурным несчастья волчий след,

Ему ж вовеки не изменим:

Зане свободен раб, преодолевший страх,

И сохранилось свыше меры

В прохладных житницах, в глубоких закромах

Зерно глубокой, полной веры.

***

Образ Твой, мучительный и зыбкий,

Я не мог в тумане осязать.

«Господи!» – сказал я по ошибке,

Сам того не думая сказать.

Божье имя, как большая птица,

Вылетало из моей груди.

Впереди густой туман клубится,

И пустая клетка позади.

Апрель 1912

Дмитрий Мережковский

(1866–1941)

Христос воскрес

«Христос воскрес» – поют во храме;

Но грустно мне… Душа молчит:

Мир полон кровью и слезами,

И этот гимн пред алтарями

Так оскорбительно звучит.

Когда б он был меж вас и видел,

Чего достиг ваш славный век:

Как брата брат возненавидел,

Как опозорен человек,

И если б здесь в блестящем храме

«Христос воскрес» он услыхал,

Какими б горькими слезами

Перед толпой он зарыдал!

Пусть на земле не будет, братья,

Ни властелинов, ни рабов,

Умолкнут стоны и проклятья

И стук мечей, и звон оков, —

О лишь тогда, как гимн свободы,

Пусть загремит: «Христос воскрес!»

И нам ответят все народы:

«Христос воистину воскрес!»

Stabat Mater

На Голгофе, Матерь Божья,

Ты стояла у подножья

Древа Крестного, где был

Распят Сын Твой, и, разящий,

Душу Матери скорбящей

Смертной муки меч пронзил.

Как он умер, Сын Твой нежный,

Одинокий, безнадежный,

Очи видели Твои…

Не отринь меня, о Дева!

Дай и мне стоять у Древа,

Обагренного в крови,

Ибо видишь – сердце жаждет

Пострадать, как Сын Твой страждет.

Дева дев, родник любви,

Дай мне болью ран упиться,

Крестной мукой насладиться,

Мукой Сына Твоего;

Чтоб, огнем любви сгорая,

И томясь, и умирая,

Мне увидеть славу рая

В смерти Бога моего.

1889

Весеннее чувство

С улыбкою бесстрастия

Ты жизнь благослови:

Не нужно нам для счастия

Ни славы, ни любви,

Но почки благовонные

Нужны, – и небеса,

И дымкой опушенные

Прозрачные леса.

И пусть все будет молодо,

И зыбь волны порой,

Как трепетное золото,

Сверкает чешуей.

Как в детстве, все невиданным

Покажется тогда

И снова неожиданным —

И небо, и вода,

Над первыми цветочками

Жужжанье первых пчел,

И с клейкими листочками

Березы тонкий ствол.

С младенчества любезное,

Нам дорого – пойми —

Одно лишь бесполезное,

Забытое людьми.

Вся мудрость в том, чтоб радостно

Во славу Богу петь.

Равно да будет сладостно

И жить, и умереть.

Март

Больной, усталый лед,

Больной и талый снег…

И все течет, течет…

Как весел вешний бег

Могучих мутных вод!

И плачет дряхлый снег,

И умирает лед.

А воздух полон нег,

И колокол поет.

От стрел весны падет

Тюрьма свободных рек,

Угрюмых зим оплот, —

Больной и темный лед,

Усталый, талый снег…

И колокол поет,

Что жив мой Бог вовек,

Что Смерть сама умрет!

Молитва о крыльях

Ниц простертые, унылые,

Безнадежные, бескрылые,

В покаянии, в слезах, —

Мы лежим во прахе прах.

Мы не смеем, не желаем

И не верим, и не знаем,

И не любим ничего.

Боже, дай нам избавленья,

Дай свободы и стремленья,

Дай веселья Твоего,

О, спаси нас от бессилья,

Дай нам крылья, дай нам крылья,

Крылья Духа Твоего!

Николай Минский

(1855–1937)

Гефсиманская ночь

Восстав от вечери последней,

Он шел врагов своих встречать,

Слова любви венцом страданий увенчать.

С ним шли ученики. Прохлада ночи летней,

Сменивши знойный день, струилася вкруг них.

И спящий мир в тот час прекрасен был и тих.

Бледнея, месяц плыл по голубой пустыне.

Бессонный ключ, звеня, тишь ночи нарушал,

И где-то мирт расцвел, и бальзамин дышал.

Он шел, дивясь душой. Нет, никогда доныне,

Привыкши созерцать бесплотные черты,

Не видел на земле он столько красоты.

И путь Ему лежал вблизи дворца Пилата.

В дворце шла оргия. За мраком колоннад

Гремела пиршества палата,

И шепота любви был полон темный сад.

То звук лобзания, то смех гетеры хитрый

Раздастся и замрет за мраморной стеной.

Но вот стихает пир. Рыданье нежной цитры

Влилось в немую ночь дрожащею волной.

И голос женщины, печальный и зовущий,

Запел под лепет струн, и разбудил он вдруг

И воздух дремлющий, и сонных маслин кущи,

И звезды, и луну, всю ночь, весь мир вокруг.

И мир, отдавшись весь тем звукам, полным яда,

Казалось, трепетал и страстно вторил им:

«Да, средь земных скорбей одна лишь есть отрада.

Да, только тот блажен, кто женщиной любим,

Кто ночью темной, ночью лунной

К устам возлюбленной прильнет

Иль внемлет, как она поет

Под ропот цитры тихоструйной…»

И он ускорил шаг, печали не тая, —

Но песня вслед за ним вилася, как змея.

Чрез город дремлющий теперь вела дорога,

Но город не дремал. Был Пасхи первый день,

И всякий средь семьи вкушал покой и лень,

На кровлю вышедши иль сидя у порога.

И в чуткий слух лились то звонкий детский смех,

То оклик матери, то песенка простая, —

Те звуки и слова, которые для всех,

Кто в мире одинок, звучат как песни рая.

В них слышен был призыв, была мольба слышна:

«Сюда, страдалец, к нам. Одно есть в жизни счастье —

Семьи приветливой любовь и тишина,

И ласки чистые, и кроткое участье…»

А Он спешил вперед, исполненный тоски.

И, отставая, шли за Ним ученики.

На Масличной горе, вблизи вершины черной,

Две старых маслины, обнявшися, росли.

Устав за долгий день учить народ упорный,

Здесь, пред лицом небес и пред лицом земли,

Молиться Он любил всю ночь, пока с востока

Не брызнут стрелы дня и облака зажгут

И тени от холмов по долам побегут;

Тогда в тени олив Он засыпал глубоко.

Туда Он шел теперь. он жаждал пред Отцом

Молиться и рыдать наедине в пустыне

И воскресить в душе, пред тягостным концом,

Святой восторг, с каким Он ждал конца доныне.

И вот, уж миновав Иосафат пустой,

Он полгоры прошел, скорбя невыразимо,

Как вдруг, из тьмы кустов, ученикам незримо,

Явился злобный дух, и дерзкою пятой

Касаться он дерзал следов пяты нетленной.

Он видел, он постиг, как страждет друг вселенной,

И мрачным торжеством глаза его зажглись,

И, следуя за Ним, шептал он: «Оглянись!

Прекрасна ночь – и жар любовный

В людских сердцах сильней горит,

И сон блаженный, сон греховный

Над спящим городом парит.

Грудь ищет страстно груди знойной,

Горят уста, и взор погас…

Куда, мечтатель беспокойный,

Куда бежишь Ты в этот час?

Исполнен к грешникам участья,

Ужель Ты смерть готов принять,

Чтобы избавить их от счастья,

Чтоб цель у жизни их отнять?

О, Ты не знаешь власти чудной

Земной любви, земных утех,

Как грех силен, как сладок грех…

Верь, быть подвижником нетрудно

Тому, кто прожил жизнь, как ты,

Скитальцем нищим и бездомным,

Кто потуплялся взором скромным

Пред дерзким взором красоты

И убегал перед соблазном.

Нет, Ты вернись в толпу со мной,

Ты Сам сперва в потоке грязном

Исчезни мутною волной.

Изведай все: мученья страсти,

Объятий вечно новый рай,

И месть, и зависть испытай,

И упоенье гордой власти.

Тогда реши: пустой ли звук

Тщета грехов и заблуждений,

И можно ль отказаться вдруг

От раз вкушенных наслаждений.

Тогда узнай, легко ль спасти

Чистейшей жертвой мир нечистый

И с проторенного пути

Увлечь толпу на путь тернистый.

Иль Ты мечтаешь, что она

Забудет все – очаг семейный,

Науки тайной письмена,

И славы гул благоговейный,

И шум пиров, и страсти бред,

И вдруг, восстав из грешной бездны,

Пойдет за призраками вслед —

Куда? в какой-то мир надзвездный?

И Ты мечтал о том, скромнейший изо всех?

Гордыня дикая! Гордыни ослепленье!

Покуда мир стоит – всесилен грех,

И бог земной – земное наслажденье.

Вернись! Вернись! Вернись! Тебе я счастье дам…»

Так злобный дух шептал, и горестный Учитель

Промолвил, обратясь к Своим ученикам:

«Молитесь! Близко искуситель».

И стал молиться Сам. Но только слезный взор

Он поднял вверх, согнув дрожащие колени,

Как снова выступил из мрака злобный гений,

И крылья черные над плачущим простер,

И слезы высушил своим дыханьем льдистым,

И чистый слух язвил злоречием нечистым.

«Смотри, – коварный дух сказал, —

Встают виденья дней грядущих.

Ты видишь пиршественный зал,

Гостей хохочущих и пьющих?

Их тесен круг. Седой старик —

Хозяин пира. С лаской пьяной

Вот он щекой своей румяной

К груди красавицы приник.

То – дочь его: лишь преступленье

Осилить может пресыщенье.

Вот засыпает он. Не верь!

Прикрыв зрачки, как хищный зверь,

Он смотрит с злобой беспокойной,

Как сын его, отца достойный,

Радушно потчует гостей,

Торопит шуткой пир усталый

И цедит сам вино в бокалы

Рукой предательской своей.

Все пьют. Вдруг вопль… Вскочил, кто в силах…

Бегут к дверям, ползут назад…

Кричат, упав: «Измена! Яд!»

Но поздно. Смерть течет в их жилах.

Тогда очнувшийся старик

В объятья сына призывает,

И стоны смерти прерывает

Его злорадства дикий крик…

Кто ж изверг сей? Ночной грабитель?

Злодей, таящийся во мгле?

Нет, Твой наместник на земле,

Твоих заветов он хранитель,

Он – высший совести судья,

Его народы чтут, как дети.

Гляди ж, безумец! Вот, спустя

Пятнадцать медленных столетий,

К чему распятье приведет!

Чтоб пресыщенному злодею

Доставить силу и почет;

Чтобы, святынею Твоею

Покрыв преступное чело,

Творить свободней мог он зло…

Вернись! Оставь людей судьбе неумолимой!

Вернись! Ты не спасешь их жертвою своей!»

И, руки вверх воздев, молился Друг людей:

«Да идет чаша эта мимо».

И вновь злой гений говорит:

«Вот площадь шумная. Трибуна,

Как бы скала среди буруна,

Над ней высокая царит.

В трибуне той – старик бесстрастный,

Как нищий, в рубище одет.

В его лице кровинки нет,

Недвижен взор сухой и властный.

Толпа, ревущая окрест,

Вблизи него хранит молчанье.

Он оперся на черный крест,

Застыл, как рока изваянье.

И вдруг – о, чудо! – по лицу

Улыбка легкая мелькнула.

Какая сила мертвецу

Способность чувствовать вернула?

Толпа стихает. Слышен хор.

На площадь шествие выходит.

Монах с крестом его подводит

Туда, где высится костер!

Средь черных ряс в рубахах белых

Мужей и жен идут ряды.

Злых пыток свежие следы

Горят на лицах помертвелых.

И вот хоругвей черный лес

Недвижно стал. На возвышеньи

Мелькнули мучеников тени.

И вдруг костер в дыму исчез —

Под стоны жертв, под пенье хора,

Под тяжкий вздох Твоей груди.

Но Ты на старца погляди!

Не сводит огненного взора

С огня, дыханье затаив.

Он молод стал, он стал красив,

Молитву шепчет… Неужели

Твое он имя произнес?

Тебе – Ты слышишь? – он принес

Несчастных в жертву, что сгорели.

Тебя прославил он огнем,

За души грешников предстатель.

Ты весь дрожишь? Так знай, мечтатель:

О кротком имени Твоем

Моря из крови заструятся,

Свершится бесконечный ряд

Злодейств ужасных, освятятся

Кинжал и меч, костер и яд.

И будут дикие проклятья

Твою святыню осквернять,

И люди, именем распятья,

Друг друга будут распинать.

И станет знаменем в борьбе непримиримой

Твой крест, Твой кроткий крест, символ любви Твоей…»

И, руки вверх воздев, молился Друг людей:

«Да идет чаша эта мимо!»

А демон хохотал: «Взывает к небесам

И чашу горькую ко рту подносит Сам.

Как! не смутил Тебя костер, ни пир кровавый?

Ты медлишь здесь, назло и людям и себе?

Уж не ошибся ль я в Тебе?

И вместо истины не жаждешь ли Ты славы?

О, если так, то жди. Удачно выбран миг:

Тьма в городе людей… Иди на муки смело!

Пусть кровь Твою прольют, пусть распинают тело.

Я вижу: нрав толпы глубоко Ты постиг.

Да, жаждет и она не правды, не святыни,

Но правды идолов, святыни алтарей.

Толпе дай образы, лишь резче да пестрей,

Миражи ей твори средь жизненной пустыни,

Чтоб было вкруг чего, беснуясь, ей плясать

И воздух воплями безумно потрясать.

Поменьше мудрости, лишь было б красок много.

Глаза людей прельщай, не трогая сердец.

Понятней им немой, но блещущий телец

Из туч вещавшего невидимого Бога.

Вот отчего Твой крест и бледный труп на нем,

Прекрасное лицо и скорби выраженье,

И тернии, и кровь, и воины кругом

Глубоко поразят толпы воображенье,

Легенды создадут – стозвучный бред молвы —

И будут жить в веках, но вечно ли? Увы!

Гляди: вот храм, Твой храм недавно,

Теперь неведомо он чей.

Перед толпой оратор славный

Там держит речь. Все горячей,

Неудержимей льется слово.

Он говорит, что для земли

Столетья сумрака прошли,

Что мир стряхнул с себя оковы

Неправды, рабства – и Твои!

Твою борьбу, Твои мученья

Он осмеянью предает,

Твою любовь, Твои ученья

Аскета бреднями зовет.

Тебя клеймит он изувером,

Голгофу – трусости примером

И школой нравственных калек.

Он говорит: в безумья век

Вселенной правил бог безумный,

Пусть Разум правит в век разумный!

И вот, в ответ его речам,

Раздался гром приветствий пылких,

Раскрылась дверь – и вносят в храм

На раззолоченных носилках

Полураздетую жену,

Законодательницу оргий.

Нет, не гремели в старину

Тебе подобные восторги!

Тебя сменив, как божество,

Вступил порок в Твою обитель,

Забыт Божественный Учитель,

И вот – преемница его!

И вот она – толпа, развратная блудница,

Хоть пресыщенная давно,

То оргий бешеных, то истязаний жрица,

Всегда безумная равно.

Рабы мучителей, мучители пророков,

Сыны отцов, которых Бог

Хоть смыл с лица земли, но все ж клейма пороков

С души детей их смыть не мог.

И за толпу умрешь? Толпой же распят будешь?

Но слышишь: спят ученики…

Уж если спят они, ужель толпу разбудишь?

Вернись! в пустыню убеги!..»

Так искушал злой дух, ликуя беспредельно.

И Друг людей молчал, поникнув головой.

Душа скорбела в Нем смертельно,

С чела катился пот кровавою струей,

И ум изнемогал от тяжкого боренья.

И вся вселенная в те горькие мгновенья

Недвижно замерла, молчала и ждала…

Великий, страшный час, когда в душе скорбевшей,

В душе, за целый мир болевшей,

Свершалось таинство борьбы добра и зла.

И там, на небесах, в селеньях жизни горней,

Настало царство тишины.

И Сам Господь скорбел, сокрывшись в туче черной.

Толпились Ангелы, тоской омрачены.

И вдруг один из них, с поспешною тревогой,

На землю ринулся…

Когда, по скорби многой,

Друг мира поднял взор, уже стоял пред ним

С очами, полными надежды и испуга,

Безгрешной красотой сиявший серафим.

И долго, грустные, глядели друг на друга.

И Ангел пел:

«Кто крест однажды хочет несть,

Тот распинаем будет вечно,

И если счастье в жертве есть,

Он будет счастлив бесконечно.

Награды нет для добрых дел.

Любовь и скорбь – одно и то же.

Но этой скорбью кто скорбел,

Тому всех благ она дороже.

Какое дело до себя,

И до других, и до вселенной

Тому, кто шествовал, любя,

Куда звал голос сокровенный!

Но кто, боясь за ним идти,

Себя сомнением тревожит,

Пусть бросит крест среди пути,

Пусть ищет счастья, если может…»

И прояснилися Скорбевшего черты,

И, руки вверх воздев, молился

Он смиренно:

«Не так, как Я хочу, а так, как хочешь Ты».

И шепот радости промчался по вселенной.

Он разбудил учеников

И молвил: «Час Мой наступает».

И чу! им слышен звук шагов,

К ним звон оружья долетает.

Мелькнули факелы в кустах,

Сноп света вырвался оттуда.

И вот – с улыбкой на устах

Из мрака кра́дется Иуда…

1884

Семен Надсон

(1862–1887)

***

1

Христос молился… Пот кровавый

С чела поникшего бежал…

За род людской, за род лукавый

Христос моленья воссылал;

Огонь святого вдохновенья

Сверкал в чертах Его лица,

И Он с улыбкой сожаленья

Сносил последние мученья

И боль тернового венца.

Вокруг креста толпа стояла,

И грубый смех звучал порой…

Слепая чернь не понимала,

Кого насмешливо пятнала

Своей бессильною враждой.

Что сделал Он? за что на муку

Он осужден, как раб, как тать,

И кто дерзнул безумно руку

На Бога своего поднять?

Он в мир вошел с святой любовью,

Учил, молился и страдал —

И мир Его невинной Кровью

Себя навеки запятнал!..

Свершилось!..

2

Полночь голубая

Горела кротко над землей;

В лазури ласково сияя,

Поднялся месяц золотой.

Он то задумчивым мерцаньем

За дымкой облака сверкал,

То снова трепетным сияньем

Голгофу ярко озарял.

Внизу, окутанный туманом,

Виднелся город с высоты.

Над ним, подобно великанам,

Чернели грозные кресты.

На двух из них еще висели

Казненные; лучи луны

В их лица бледные глядели

С своей безбрежной вышины.

Но третий крест был пуст. Друзьями

Христос был снят и погребен,

И их прощальными слезами

Гранит надгробный орошен.

3

Чье затаенное рыданье

Звучит у среднего креста?

Кто этот человек? Страданье

Горит в чертах его лица.

Быть может, с жаждой исцеленья

Он из далеких стран спешил,

Чтоб Иисус его мученья

Всесильным словом облегчил?

Уж он готовился с мольбою

Упасть к ногам Христа – и вот

Вдруг отовсюду узнает,

Что Тот, Кого народ толпою

Недавно как царя встречал,

Что Тот, Кто свет зажег над миром,

Кто не кадил земным кумирам

И зло открыто обличал, —

Погиб, забросанный презреньем,

Измятый пыткой и мученьем!..

Быть может, тайный ученик,

Склонясь усталой головою,

К Кресту Учителя приник

С тоской и страстною мольбою?

Быть может, грешник непрощенный

Сюда, измученный, спешил,

И здесь, коленопреклоненный,

Свое раскаянье излил? —

Нет, то Иуда!.. не с мольбой

Пришел он – он не смел молиться

Своей порочною душой;

Не с Телом Господа проститься

Хотел он – он и сам не знал,

Зачем и как сюда попал.

4

Когда, на муку обреченный,

Толпой народа окруженный,

На место казни шел Христос

И Крест, изнемогая, нес,

Иуда, притаившись, видел

Его страданья и сознал,

Кого безумно ненавидел,

Чью жизнь на деньги променял.

Он понял, что ему прощенья

Нет в беспристрастных небесах, —

И страх, бессильный рабский страх,

Угрюмый спутник преступленья,

Вселился в грудь его. Всю ночь

В его больном воображеньи

Вставал Христос. Напрасно прочь

Он гнал докучное виденье,

Напрасно думал он уснуть,

Чтоб все забыть и отдохнуть

Под кровом молчаливой ночи:

Пред ним, едва сомкнет он очи,

Все тот же призрак роковой

Встает во мраке, как живой!

5

Вот Он, истерзанный мученьем,

Апостол истины святой,

Измятый пыткой и презреньем,

Распятый буйною толпой;

Бог, осужденный приговором

Слепых, подкупленных судей!

Вот Он!.. Горит немым укором

Небесный взор Его очей.

Венец любви, венец терновый

Чело Спасителя язвит,

И, мнится, приговор суровый

В устах разгневанных звучит…

«Прочь, непорочное виденье,

Уйди, не мучь больную грудь!..

Дай хоть на час, хоть на мгновенье

Не жить… не помнить… отдохнуть…

Смотри: предатель Твой рыдает

У ног Твоих… О, пощади!

Твой взор мне душу разрывает…

Уйди… исчезни… не гляди!..

Ты видишь: я готов слезами

Мой поцелуй коварный смыть…

О, дай минувшее забыть,

Дай душу облегчить мольбами…

Ты Бог… Ты можешь все простить!

А я? я знал ли сожаленье?

Мне нет пощады, нет прощенья!»

6

Куда уйти от черных дум?

Куда бежать от наказанья?

Устала грудь, истерзан ум,

В душе – мятежные страданья.

Безмолвно в тишине ночной,

Как изваянье, без движенья,

Все тот же призрак роковой

Стоит залогом осужденья…

И здесь, вокруг, горя луной,

Дыша весенним обаяньем,

Ночь разметалась над землей

Своим задумчивым сияньем.

И спит серебряный Кедрон,

В туман прозрачный погружен…

7

Беги, предатель, от людей

И знай: нигде душе твоей

Ты не найдешь успокоенья:

Где б ни был ты, везде с тобой

Пойдет твой призрак роковой

Залогом мук и осужденья.

Беги от этого Креста,

Не оскверняй его лобзаньем:

Он свят, он освящен страданьем

На нем распятого Христа!

И он бежал!..

8

Полнебосклона

Заря пожаром обняла

И горы дальнего Кедрона

Волнами блеска залила.

Проснулось солнце за холмами

В венце сверкающих лучей.

Все ожило… Шумит ветвями

Лес, гордый великан полей,

И в глубине его струями

Гремит серебряный ручей…

В лесу, где вечно мгла царит,

Куда заря не проникает,

Качаясь, мрачный труп висит;

Над ним безмолвно расстилает

Осина свой покров живой

И изумрудною листвой

Его, как друга, обнимает.

Погиб Иуда… он не снес

Огня глухих своих страданий,

Погиб без примиренных слез,

Без сожалений и желаний.

Но до последнего мгновенья

Все тот же призрак роковой

Живым упреком преступленья

Пред ним вставал во тьме ночной.

Все тот же приговор суровый,

Казалось, с уст Его звучал,

И на челе венец терновый,

Венец страдания, лежал!

Сила любви

Верь в великую силу любви…

Свято верь в ее Крест побеждающий,

В ее свет, лучезарно спасающий

Мир, погрязший в грязи и крови…

Верь в великую силу любви…

У Креста

(Ин. 19)

Вокруг Креста толпа стояла,

И грубый смех звучал порой…

Слепая чернь не понимала,

Кого насмешливо пятнала

Своей бессильною враждой.

Что сделал Он? за что на муку

Он осужден, как раб, как тать,

И кто дерзнул безумно руку

На Бога своего поднять?

Он в мир вошел с святой любовью,

Учил, молился и страдал, —

И мир Его невинной кровью

Себя навеки запятнал…

Неизвестный автор

Русские духовные стихи из Голубиной книги

Распятие Христа

<…> а взяли Христа, поведоша

На Лобное место, на гору

На гору, на Голгофу,

Пред книжницы, пред фарисеи,

Пред жидовьем, лицемерам,

Пред всеми евреями со иудеями,

При Понтийском было при Пилате.

И все жидове возопияли:

«Возьми, возьми его, Сына Божия,

Распни, распни его, не замедли!»

Как взяли Христа они, споругали,

Святое лицо его оплевали,

Желчию Христа они напоили,

Святые уста его помазаша,

Да и ризу со Христа совлекали,

Да и ризу они раздирали.

По жеребьям разметали,

По жидовьям ризу разделили,

Тернов венец на главу возложили,

Тростию по святой главе убияли,

Копием в ребра прободали.

Святую его кровь проливали,

О, взяли Христа они – распяли,

На Крест Христа пригвоздили,

На том месте животворящем,

На святом древе кипарисном.

Помимо Креста они проходили.

Главами своими покивали:

Не чаяли жидове Сына Божия,

Они чаяли Христа пророком…

Страсти Господни

<…>Во марте во месяцы, во последних днех,

Страстные недели во пятничный день,

Во святом граде Иеросалиме

Плакала-ходила Святая Дева.

При ней были три мироносицы жены.

Во граде им встречу грядут два жида.

Восплакала, вопросила Святая Дева:

«Где вы, жиды, были, куда грядете?»

Что отвещают Деве два жидовина:

«Живем мы таперича в Иеросалиме,

А мы били-мучили Исуса Христа.

Яже бивше-мучивше, в темницу всадя,

В шестом часу в пятницу распяли его,

В ноги и во длани прибиша гвоздьми,

Венец наложили на главу его,

Мучения и ран невозможно и счесть.

Исуса копием ребра проболи,

И земля обагрися от крови его».

Услышала глаголы их Святая Дева —

Она бысть без памяти и больше часа,

Ударилась о землю, едва бысть жива (…)

Господь проглагола Матери Своей:

«Любезная Мати, не плачь обо Мне:

В третий день воскресну и прославлю Тебе,

И радости Твоей не будет конца».

У Божией церкви у царских дверей

Завеса надвое раздиралася,

Древа по дубравам преклонялися,

Камения надвое распадалися,

Рыдания и слезы услышал Господь:

Начали трястися небо и земля,

Солнце и месяц не стали светить

От шестого часа до девятого.

Со страха великого и со ужасти

Жидовья упали ничком на землю,

Вне ума лежали четыре часа,

Они окаяннии не покаялися.

За то осудил их Господь в вечную тьму,

И мукам их не будет конца.

Со страхом мы, братие, мы восплачемся:

Мучения-страдания Исуса Христа.

Восплачемся на всяк день и покаемся,

И Господь услышит покаяние,

За что и нам дарует царствие Свое,

Радости и веселию не будет конца.

Иван Никитин

(1824–1861)

Моление о чаше

И прешед мало, паде на лици Своем, моляся и глаголя: Отче Мой, аще возможно есть, да мимоидет от Мене чаша сия: обаче не якоже Аз хощу, но якоже Ты.

Мф. 26: 39-47

День ясный тихо догорает;

Чист неба купол голубой;

Весь запад в золоте сияет

Над Иудейскою землей;

Спокойно высясь над полями,

Закатом солнца освещен,

Стоит высокий Елеон

С благоуханными садами.

И, полный блеска, перед ним,

Народа шумом оживленный,

Лежит Святой Ерусалим,

Стеною твердой окруженный,

Вдали Гевал и Гаразин,

К востоку воды Иордана

С роскошной зеленью долин

Рисуются в волнах тумана.

И моря Мертвого краса

Сквозь сон глядит на небеса.

А там, на западе, далеко,

Лазурных Средиземных волн

Разлив могущий огражден

Песчаным берегом широко…

Темнеет… всюду тишина…

Вот ночи вспыхнули светила, —

И ярко – полная луна

Сад Гефсиманский озарила.

В траве, под ветвями олив,

Сыны Божественного Слова,

Ерусалима шум забыв,

Спят три апостола Христовы.

Их сон спокоен и глубок;

Но тяжело спал мир суровый:

Веков наследственный порок

Его замкнул в свои оковы,

Проклятье праотцев на нем

Пятном бесславия лежало

И с каждым веком новым злом

Его, как язва, поражало…

Но час свободы наступал —

И чуждый общему позору,

Посланник Бога, в эту пору,

Судьбу всемирную решил.

За слово истины высокой

Голгофский Крест предвидел Он

И, чувством скорби возмущен,

Отцу молился одиноко:

«Ты знаешь, Отче, скорбь Мою

И видишь как Твой Сын страдает,

О, подкрепи Меня, молю,

Моя душа изнемогает!

День казни близок: он придет,

На жертву отданный народу,

Твой Сын безропотно умрет.

Умрет за общую свободу…

Проклятьем черни поражен,

Измученный и обнаженный,

Перед толпой поникнет Он

Своей главой окровавленной,

И те, которым со Креста

Пошлет он дар благословенья

Поднимут руку на Христа…

О, да минует чаша эта,

Мой Отче, Сына Твоего!

Мне горько видеть злобу света

За искупление его!

Но не Моя да будет воля,

Да будет так, как хочешь Ты!

Тобой назначенная доля

Есть дело всякой правоты.

И если Твоему народу

Позор Мой благо принесет, —

Пускай за общую свободу

Сын Человеческий умрет!»

Молитву кончив, скорби полный,

К ученикам он подошел,

И увидав их сон спокойный,

Сказал им: «Встаньте, час пришел.

Оставьте сон свой и молитесь,

Чтоб в искушенье вам не впасть,

Тогда вы в вере укрепитесь

И с верой встретите напасть».

Сказал – и тихо удалился

Туда, где прежде плакал Он,

И той же скорбью возмущен,

На землю пал он и молился:

«Ты, Отче, в мир Меня послал

Но Сына мир Твой не приемлет:

Ему любовь я завещал,

Моим глаголам он не внемлет;

Я был врачом его больным,

Я за врагов Моих молился, —

И надо Мной Иерусалим

Как над обманщиком глумился!

Народу мир я завещал, —

Народ судом мне угрожает,

Я в мире мертвых воскрешал, —

И мир Мне Крест приготовляет!..

О, если можно, от Меня

Да мимо идет чаша эта!

Ты Бог любви, начало Света,

И все возможно для Тебя!

Но если кровь нужна Святая,

Чтоб землю с Небом примирить.

Твой вечный суд благословляя,

На Крест готов я восходить!»

И взор, в тоске невыразимой,

С небес на землю он низвел

И снова, скорбию томимый,

К ученикам он подошел.

Но их смежившиеся очи

Невольный сон отягощал;

Великой тайны этой ночи

Их бедный ум не постигал.

И стал Он, молча, полный муки,

Чело высокое склонил

И на груди Святые руки

В изнеможении сложил.

Что думал он в минуты эти.

Как человек и Божий Сын,

Подъявший грех тысячелетий, —

То знал Отец Его один,

Но ни одна душа людская

Не испытала никогда

Той боли тягостной, какая

В Его груди была тогда,

И люди верно б не поняли,

Весь грешный мир наш не постиг

Тех слез, которые сияли

В очах Спасителя в тот миг.

И вот, опять он удалился

Под сень смоковниц и олив,

И там колена преклонив,

Опять он плакал и молился:

«О, Боже Мой! Мне тяжело!

Все человеческое зло

На мне едином тяготеет.

Позор людской – позор веков;

Все на Себя Я принимаю,

Но Сам, под тяжестью оков,

Как человек, изнемогаю…

О, не оставь Меня в борьбе

С Моею плотию земною,

И все, угодное Тебе,

Тогда да будет надо Мною.

Молюсь, да снидет на меня

Святая сила подкрепленья,

Да совершу с любовью я

Великий подвиг примиренья!»

И руки к небу он подъял,

И весь в молитву превратился,

Огонь лице Его сжигал,

Кровавый пот по Нем струился.

И вдруг с безоблачных небес,

Лучами света окруженный,

Явился в сад уединенный

Глашатый Божиих чудес.

Был чуден взор его прекрасный,

И безмятежно, и светло

Одушевленное чело,

И лик сиял как полдень ясный.

И близ Спасителя он стал

И речью, свыше вдохновенной,

Освободителя вселенной

На славный подвиг укреплял;

И сам, подобный легкой тени,

Но полный благодатных сил,

Свои воздушные колени

С молитвой пламенной склонил.

Вокруг молчало все глубоко;

Была на небе тишина, —

Лишь в царстве мрака одиноко

Страдал бесплодно сатана.

Он знал, что в мире колебался

Его владычества кумир,

И что бесславно падший мир

К свободе новой приближался.

Виновник зла, он понимал,

Кто был Мессия воплощенный,

О чем Отца Он умолял,

И, страшной мукой подавленный,

Дух гордый молча изнывал,

Бессильной злобой сокрушенный…

Спокойно в выси голубой

Светил блистали мириады,

И полон сладостной прохлады

Был чистый воздух. Над землей,

Поднявшись тихо, небожитель

Летел к надзвездным высотам, —

Меж тем всемирный Искупитель

Опять пришел к ученикам.

И в это чудное мгновенье

Как был он истинно велик,

Каким огнем одушевленья

Горел Его прекрасный лик!

Как ярко отражали очи

Всю волю твердую Его,

Как радостно светила ночи

С высот глядели на Него!

Ученики, как прежде, спали

И вновь Спаситель им сказал:

«Вставайте, близок день печали,

И час предательства настал…»

И звук мечей остроконечных

Сад Гефсиманский пробудил,

И отблеск факелов зловещих

Лицо Иуды осветил.

1854

Новый Завет

Измученный жизнью суровой,

Не раз я себе находил

В глаголах Предвечного Слова

Источник покоя и сил.

Как дышат святые их звуки

Божественным чувством любви,

И сердца тревожные муки

Как скоро смиряют они!..

Здесь все в чудно сжатой картине

Представлено Духом Святым:

И мир, существующий ныне,

И Бог, управляющий им,

И сущего в мире значенье,

Причина, и цель, и конец,

И Вечного Сына рожденье,

И Крест, и терновый венец.

Как сладко читать эти строки,

Читая, молиться в тиши,

И плакать, и черпать уроки

Из них для ума и души!

1853

Николай Николев

(1758 – 1815)

Возглашение Иисуса на Кресте

Приближьтесь грешники, нежнее воздохните.

Но что! и взора вы не мните вознести —

Неблагодарные! коль от Креста бежите,

Коль Мной ругаетесь, кто ж может вас спасти?

Живого Бога грудь, где восприял рожденье,

Я променил в сей день на грудь Креста – в крови!

Вся потряслась земля, все небо в огорченье;

Единый человек упорен, без любви!

Я лик ношу греха, страдание явленно:

Не узнаю Себя; в Отце лишен утех.

Душа без помощи, а тело изъязвленно;

Но лишь скорблю о том, что существует грех.

О милы грешники! убежищем Мне будьте:

Откройте Мне сердца, когда с Креста сойду;

Я предаюся вам, хотя сто крат забудьте,

Но днесь любовию да в вас любовь найду.

Любовь сильней гвоздей к Кресту Меня прижала;

Любовь, не злоба Мне судила быть на нем;

Она к страданию терпенье Мне стяжала,

Она могущество во телеси Моем.

И та любовь есть к вам, хоть вы от ней бежите;

Крест тело взял Мое, а сердце взяли вы:

Но я дарю его, а вы исторгнуть мните,

А вы на агнеца, как раздраженны львы.

Прости, о Отче! им; кровь, кровь Моя взывает:

Я так же Бог, как Ты, но унижаюсь Я;

Я так же человек, – и Он о них вздыхает: —

Соедини Ты нас, и в жизнь им смерть Моя!

Борис Пастернак

(1890–1960)

Чудо

Он шел из Вифании в Ерусалим,

Заранее грустью предчувствий томим.

Колючий кустарник на круче был выжжен,

Над хижиной ближней не двигался дым,

Был воздух горяч и камыш неподвижен,

И Мертвого моря покой недвижим.

И в горечи, спорившей с горечью моря,

Он шел с небольшою толпой облаков

По пыльной дороге на чье-то подворье,

Шел в город на сборище учеников.

И так углубился Он в мысли Свои,

Что поле в унынье запахло полынью.

Все стихло. Один Он стоял посредине,

А местность лежала пластом в забытьи.

Все перемешалось: теплынь и пустыня,

И ящерицы, и ключи, и ручьи.

Смоковница высилась невдалеке,

Совсем без плодов, только ветки да листья.

И Он ей сказал: «Для какой ты корысти?

Какая Мне радость в твоем столбняке?

Я жажду и алчу, а ты – пустоцвет,

И встреча с тобой безотрадней гранита.

О, как ты обидна и недаровита!

Останься такой до скончания лет».

По дереву дрожь осужденья прошла,

Как молнии искра по громоотводу.

Смоковницу испепелило дотла.

Найдись в это время минута свободы

У листьев, ветвей, и корней, и ствола,

Успели б вмешаться законы природы.

Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог.

Когда мы в смятеньи, тогда средь разброда

Оно настигает мгновенно, врасплох.

Дурные дни

Когда на последней неделе

Входил он в Иерусалим,

Осанны навстречу гремели,

Бежали с ветвями за Ним.

А дни все грозней и суровей,

Любовью не тронуть сердец,

Презрительно сдвинуты брови,

И вот послесловье, конец.

Свинцовою тяжестью всею

Легли на дворы небеса.

Искали улик фарисеи,

Юля перед Ним, как лиса.

И темными силами храма

Он отдан подонкам на суд,

И с пылкостью тою же самой,

Как славили прежде, клянут.

Толпа на соседнем участке

Заглядывала из ворот,

Толклись в ожиданье развязки

И тыкались взад и вперед.

И полз шепоток по соседству,

И слухи со многих сторон.

И бегство в Египет и детство

Уже вспоминались, как сон.

Припомнился скат величавый

В пустыне, и та крутизна,

С которой всемирной державой

Его соблазнял сатана.

И брачное пиршество в Кане,

И чуду дивящийся стол,

И море, которым в тумане

Он к лодке, как по суху, шел.

И сборище бедных в лачуге,

И спуск со свечою в подвал,

Где вдруг она гасла в испуге,

Когда воскрешенный вставал…

1949

Гефсиманский сад

Мерцаньем звезд далеких безразлично

Был поворот дороги озарен.

Дорога шла вокруг горы Масличной,

Внизу под нею протекал Кедрон.

Лужайка обрывалась с половины.

За нею начинался Млечный Путь.

Седые серебристые маслины

Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.

Учеников оставив за стеной,

Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,

Побудьте здесь и бодрствуйте со Мной».

Он отказался без противоборства,

Как от вещей, полученных взаймы,

От всемогущества и чудотворства,

И был теперь, как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем

Уничтоженья и небытия.

Простор вселенной был необитаем,

И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,

Пустые, без начала и конца,

Чтоб эта чаша смерти миновала

В поту кровавом Он молил Отца.

Смягчив молитвой смертную истому,

Он вышел за ограду. На земле

Ученики, осиленные дремой,

Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил

Жить в дни Мои, вы ж разлеглись, как пласт.

Час Сына Человеческого пробил.

Он в руки грешников Себя предаст».

И лишь сказал, неведомо откуда

Толпа рабов и скопище бродяг,

Огни, мечи и впереди – Иуда

С предательским лобзаньем на устах.

Петр дал мечом отпор головорезам

И ухо одному из них отсек.

Но слышит: «Спор нельзя решать железом,

Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов

Отец не снарядил бы Мне сюда?

И волоска тогда на Мне не тронув,

Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,

Которая дороже всех святынь.

Сейчас должно написанное сбыться,

Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче

И может загореться на ходу.

Во имя страшного ее величья

Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко Мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты».

1949

Магдалина

1

Чуть ночь, мой демон тут как тут,

За прошлое моя расплата.

Придут и сердце мне сосут

Воспоминания разврата,

Когда, раба мужских причуд,

Была я дурой бесноватой

И улицей был мой приют.

Осталось несколько минут,

И тишь наступит гробовая.

Но раньше, чем они пройдут,

Я жизнь свою, дойдя до края,

Как алавастровый сосуд,

Перед тобою разбиваю.

О, где бы я теперь была,

Учитель мой и мой Спаситель,

Когда б ночами у стола

Меня бы вечность не ждала,

Как новый, в сети ремесла

Мной завлеченный посетитель.

Но объясни, что значит грех,

И смерть и ад, и пламень серный,

Когда я на глазах у всех

С Тобой, как с деревом побег,

Срослась в своей тоске безмерной.

Когда Твои стопы, Исус,

Оперши о свои колени,

Я, может, обнимать учусь

Креста четырехгранный брус

И, чувств лишаясь, к телу рвусь,

Тебя готовя к погребенью.

2

У людей пред праздником уборка.

В стороне от этой толчеи

Обмываю миром из ведерка

Я стопы пречистые Твои.

Шарю и не нахожу сандалий.

Ничего не вижу из-за слез.

На глаза мне пеленой упали

Пряди распустившихся волос.

Ноги я Твои в подол уперла,

Их слезами облила, Исус,

Ниткой бус их обмотала с горла,

В волосы зарыла, как в бурнус.

Будущее вижу так подробно,

Словно Ты его остановил.

Я сейчас предсказывать способна

Вещим ясновиденьем сивилл.

Завтра упадет завеса в храме,

Мы в кружок собьемся в стороне,

И земля качнется под ногами,

Может быть, из жалости ко мне.

Перестроятся ряды конвоя,

И начнется всадников разъезд.

Словно в бурю смерч, над головою

Будет к небу рваться этот Крест.

Брошусь на землю у ног распятья,

Обомру и закушу уста.

Слишком многим руки для объятья

Ты раскинешь по концам Креста.

Для кого на свете столько шири,

Столько муки и такая мощь?

Есть ли столько душ и жизней в мире?

Столько поселений, рек и рощ?

Но пройдут такие трое суток

И столкнут в такую пустоту,

Что за этот страшный промежуток

Я до Воскресенья дорасту.

1949

На Страстной

Еще кругом ночная мгла.

Еще так рано в мире,

Что звездам в небе нет числа,

И каждая, как день, светла,

И если бы земля могла,

Она бы Пасху проспала

Под чтение Псалтири.

Еще кругом ночная мгла.

Такая рань на свете,

Что площадь вечностью легла

От перекрестка до угла,

И до рассвета и тепла

Еще тысячелетье.

Еще земля голым-гола,

И ей ночами не в чем

Раскачивать колокола

И вторить с воли певчим.

И со Страстного четверга

Вплоть до Страстной субботы

Вода буравит берега

И вьет водовороты.

И лес раздет и непокрыт,

И на Страстях Христовых,

Как строй молящихся, стоит

Толпой стволов сосновых.

А в городе, на небольшом

Пространстве, как на сходке,

Деревья смотрят нагишом

В церковные решетки.

И взгляд их ужасом объят.

Понятна их тревога.

Сады выходят из оград,

Колеблется земли уклад:

Они хоронят Бога.

И видят свет у Царских врат,

И черный плат, и свечек ряд,

Заплаканные лица —

И вдруг навстречу крестный ход

Выходит с Плащаницей,

И две березы у ворот

Должны посторониться.

И шествие обходит двор

По краю тротуара,

И вносит с улицы в притвор

Весну, весенний разговор

И воздух с привкусом просфор

И вешнего угара.

И март разбрасывает снег

На паперти толпе калек,

Как будто вышел человек,

И вынес, и открыл ковчег,

И все до нитки роздал.

И пенье длится до зари,

И, нарыдавшись вдосталь,

Доходят тише изнутри

На пустыри под фонари

Псалтирь или Апостол.

Но в полночь смолкнут тварь и плоть,

Заслышав слух весенний,

Что только-только распогодь,

Смерть можно будет побороть

Усильем Воскресенья.

1946

Алексей Плещеев

(1825–1893)

***

Он шел безропотно тернистою дорогой,

Он встретил радостно и гибель и позор;

Уста, вещавшие ученье правды строгой,

Не изрекли толпе глумящейся укор.

Он шел безропотно и, на Кресте распятый,

Народам завещал и братство и любовь;

За этот грешный мир, порока тьмой объятый,

За ближнего лилась Его святая Кровь.

О, дети слабые скептического века!

Иль вам не говорит могучий образ тот

О назначении великом человека

И волю спящую на подвиг не зовет?

О нет! не верю я. Не вовсе заглушили

В нас голос истины корысть и суета;

Еще настанет день… Вдохнет и жизнь и силу

В наш обветшалый мир учение Христа!

1858

Легенда

Был у Христа-Младенца сад,

И много роз взрастил Он в нем.

Он трижды в день их поливал,

Чтоб сплесть венок Себе потом.

Когда же розы расцвели,

Детей еврейских созвал Он;

Они сорвали по цветку, —

И сад весь был опустошен.

«Как Ты сплетешь теперь венок?

В Твоем саду нет больше роз!»

– Вы позабыли, что шипы

Остались Мне, – сказал Христос.

И из шипов они сплели

Венок колючий для Него,

И капли крови вместо роз

Чело украсили Его.

1877

Христос воскрес!

Как солнце блещет ярко,

Как неба глубь светла,

Как весело и громко

Гудят колокола!

Немолчно в Божьих храмах

Поют: «Христос воскрес!»

И звуки дивной песни

Доходят до небес.

Яков Полонский

(1819–1898)

Молитва

Отче наш! Сына моленью внемли!

Все-проникающую,

Все-созидающую,

Братскую дай нам любовь на земли!

Сыне, Распятый во имя любви!

Ожесточаемое

Оскудеваемое

Сердце Ты в нас освежи, обнови!

Дух Святый! Правды источник живой!

Дай силу страждущему!

Разуму жаждущему

Ты вожделенные тайны открой!

Боже! Спаси Ты от всяких цепей

Душу проснувшуюся

И ужаснувшуюся

Мрака и зла и неправды людей!

Вставших на глас Твой услыши мольбу,

И цепенеющую,

В лени коснеющую

Жизнь разбуди на святую борьбу!

Между 1855 и 1860

Пасхальные вести

Весть, что люди стали мучить Бога,

К нам на север принесли грачи…

Потемнели хвойные трущобы,

Тихие заплакали ключи…

На буграх каменья обнажили

Лысины, покрытые в мороз…

И на камни стали капать слезы

Злой зимой очищенных берез.

И другие вести, горше первой,

Принесли скворцы в лесную глушь:

На Кресте распятый, всех прощая,

Умер Бог, спаситель наших душ.

От таких вестей сгустились тучи,

Воздух бурным зашумел дождем…

Поднялись – морями стали реки,

И в горах поднялся первый гром.

Третья весть была необычайна:

Бог воскрес, и смерть побеждена!

Эту весть победную примчала

Богом воскрешенная весна.

И кругом леса зазеленели,

И теплом дохнула грудь земли,

И внимая трелям соловьиным,

Ландыши и розы зацвели.

Степан Пономарев

(1828–1913)

Из «Палестинских впечатлений»

Передо мной Голгофские ступени:

Душа моя, опомнись и вздохни!

Здесь первое движенье – на колени;

Здесь первая молитва – помяни!..

Перед Крестом, перед Распятым зримым,

Дрожа, творю я знаменье креста,

И, скованы стыдом неодолимым,

Молчат мои бессильные уста.

Кто я и где?.. Волненью нет предела…

Как в пламени стоишь – где распят Бог!

И скорбь души, и содрогание тела,

И тайный страх, и тяжкий-тяжкий вздох…

Мне видятся раскрытыя объятья;

Мне слышатся удары молотка;

Мне чуются мучителей проклятья

И Матери бесслезная тоска.

И больно мне, и страшно беспредельно

Лицо Его и в мысли созерцать —

Кровавое, поникшее смертельно,

Но полное желанья пострадать.

Так, Сам Он, Сам принял венец терновый,

Он Сам взошел на этот страшный Крест,

И распростер… <текст утерян>

Обняв врагов и грешников всех мест.

Но кто сочтет моих падений меру!

Но кто мне даст, хотя на краткий миг,

Разбойника раскаянье и веру,

Чтобы вздохнуть о немощах своих!

Как подойти, коснуться покаянно

К подножию воздетого Креста!

Где взять мне сил вести себя сохранно

В присутствии распятого Христа!

Как мне поднять глаза на этом месте!

Скажу ль Ему, что я Его люблю?

Иль дам обет, без страха и без лести,

Что я Его вперед не оскорблю?..

Где взять мне слез – излить благодаренье,

Сокрытое в душевной глубине,

За всю любовь, и милость, и спасенье,

С Креста Его дарованныя мне!

Вот – молятся и тихо плачут братья,

Их ясен взор, им на сердце тепло,

А я один, смущенный у Распятья,

Вздыхаю лишь тревожно, тяжело.

Спаситель мой! не в силах я молиться…

Прими одно желание мое!

Будь милостив, дай плачучи склониться

На крестное подножие Твое…

9 мая 1873. Иерусалим

Голгофа

Не раз к тебе я восходил,

Гора всемирного спасенья;

Но слова я не находил,

Достойно высказать моленья.

Нет, есть слова, молитва есть,

Да я сказать их не умею,

Изнемогаю я, хладею:

Ты Сам дай силу произнесть —

Простри ко мне свои объятья,

Коснися сердца моего,

Да у подножия Распятья,

Среди народа Твоего

И славословящего лика,

Паду, рыдая об одном:

О, помяни меня Владыко,

В Небесном Царствии Твоем!

Ах, здесь ли место многословью:

Вот след Креста, разлом скалы;

Здесь истекал Спаситель кровью,

Средь злобы, смеха и хулы.

Еще ли нужно дополненья?

Во прах! – и больше ничего…

Как тут сказать свое моленье!

Хотя бы выплакать его,

Хотя б единою слезою,

Хотя бы вздохом передать,

Как нищ и жалок я душою

И как нужна мне благодать!

Не презри горестного клика

О недостоинстве моем

И помяни меня, Владыко,

В Небесном Царствии Твоем!

Нельзя глядеть места твои,

Места неслыханных страданий,

Места наслыханной любви.

Даруя всем залог спасенья,

Здесь распят был Спаситель мой:

А я остывшею душой

Ценю ли тайну искупленья?

Благодарю ли за него?

Не часто ль здесь стою как зритель?..

Спаси еще меня, Спаситель,

Но от меня уж самого:

Твое могущество велико

И беспредельно благ ты в нем:

О, помяни меня, Владыко,

В Небесном Царствии Твоем!

Благослови мне помолиться

О тех, кто верою водим,

Просил меня здесь преклониться,

Перед Распятием Твоим.

Их скорби, слезы воздыханья

Слагаю к Твоему Кресту:

Возри к ним полный состраданья,

Дай сердцу мир и чистоту;

Пусть капля крови драгоценной

Их освежит в земной борьбе;

Обрадуй их, Господь вселенной,

Внемли тоскующей мольбе…

Тебе не нужно слез и крика,

Раздастся вздох – и Ты при нем;

О, помяни нас всех, Владыко,

В Небесном Царствии Твоем!

Иерусалим. Март 1873

Вифлеем

I

Итак, о чем мечтал когда-то,

О чем молился я порой,

Что душу радовало свято, —

То вот я вижу пред собой!

Твержу себе неумолимо

И сам не верю между тем,

Что я у стен Иерусалима,

Что я вот еду в Вифлеем!..

Так много памятных явлений

Встает пред бедною душой,

Так много сразу впечатлений,

Что я подавлен их толпой:

Теснятся в душу быстро, смутно,

Едва слежу их в тишине,

И грусть, и радость поминутно

Чредой сменяется во мне…

Ерусалим – одно кладбище;

Идем на родину Христа!

Здесь путь ровней, и зелень чище;

И веселей кругом места.

А древность снова обступает!

Смотри, живая голова:

Цепь Моавитских гор сверкает;

Над Мертвым морем синева;

Там длинный слой густого пара

Повис вдоль гор и берегов,

Как мгла от древнего пожара

Пяти библейских городов.

Наш путь идет, то поднимаясь,

То опускаяся слегка,

Между горами, опираясь

На их отлогие бока.

Здесь и по камням, по стремнинам

Побеги зелени висят,

И чуть не рощи по долинам

В глаза мне весело глядят.

А по бокам все эти горы

Каймой широкою идут;

Они и ныне, как в те поры,

К вертепу путников ведут.

Благочестивые преданья

Сопровождают каждый шаг

И будят в нас воспоминанья

О днях чудес и дивных благ.

Вот – ныне полный запустенья —

Колодезь памятный сердцам,

Как место нового явленья

Звезды восточным мудрецам.

И что-то веет пред душою

И тихо шепчет мне: «Смотри —

Какой влечешься ты звездою,

Какие ты несешь дары!»

Молчу… Ильинская обитель

На горке высится над всем;

Отселе разом видит зритель

Ерусалим и Вифлеем.

Здесь ангел некогда пророка

Воздвиг уснувшего: «Восстань!

Тебе идти еще далеко,

Восстань и ешь: вот Божия дань!»

И встал пророк, и укрепился,

И сорок дней он шел, пока

Его душе Господь явился

В дыхании кротком ветерка…

И мнится мне, что будто кто-то

Вдруг на меня слагает длань

И, весь проникнутый заботой,

Зовет найсточиво: «Восстань!..

Восстань, объятый сном греховным!

Очнись, опомнись: близок срок, —

И пред тобой, рабом виновным,

Господь в вертепе недалек!»

И слышит сердце все внушенья,

И знает – истине укор;

Но… жадно ловит впечатленья

Окрестных мест, далеких гор…

Вон – по горе – в Хеврон и Газу

Верблюды тянутся гуськом;

Так ясно видимые глазу

С своим зыбучим седоком.

А здесь – любимая дорога

Евреев грустных: вот они

Идут в кругу своей родни

Призвать Иаковлева Бога,

Святого Праотца почтить,

Взглянуть на памятник Рахили,

У ней поплакать на могиле,

Прошедшим душу освежить.

С горой подушек и с узлами,

Перину кинув на осла,

На нем и боком и верхами

Сидят еврейки без числа…

С душой, прискорбием объятой,

Спешу скорей их обогнуть

И между зелени богатой

Я продолжаю тихий путь.

О, дай Бог кончить благодатно

И не смущаяся ничем!

Уже глядит светло, приятно

Изжелта-белый Вифлеем.

Ему подножием далеко

Рельефно выдалась гора;

Кругом террасами широко

Вся опоясана она;

За нею тесным полукругом

Дома приветливо встают

И, поднимаясь друг над другом,

К себе как будто бы зовут.

Я в группе зданий беспрерывной

Вертеп стараюсь угадать:

«Не вот ли он? не там ли дивный?»

И развлекаюся опять.

В краю, что небо возлюбило,

Откуда царственный пророк

И Сам Господь его – все мило,

И дорог каждый уголок.

По белокаменной дороге

За нами весело следят

И вифлеемец босоногий,

И куча смугленьких ребят,

И их товарищ неразлучный

В отважном беге по горам,

Барашек крашеный и тучный,

Как бы приросший к крутизнам.

Вот с перламутровым издельем

Нас окружает молодежь,

Шумя с рассчитанным весельем:

«Москов хорош! купи, хорош!»

Но крепче их, по горным склонам

Сады, красуяся, манят

И светло-палевым лимоном,

И нежным яхонтом гранат.

Там, под смоковницей широкой,

Глядит так ласково, с сынком,

Лицо арабки черноокой,

В ее хитоне голубом…

В таком же, может быть, наряде

Текла по этому пути

Пречистая, чтоб в малом граде

Спасенье миру принести…

И этот город предо мною:

О, здравствуй, тихий Вифлеем!..

Я собираюся душою,

Но весь взволнован я и нем…

II

Прочь гордость, зависть, раздраженье!

Прочь – все дурное из души!

Ах, сердце, жданное мгновенье

Достойно встретить поспеши

К Тому, кто сам Младенцем малым

В вертепе плакал и терпел,

Иди и ты дитей бывалым,

Как он любил, как Он велел.

И там, где хор духов небесных

С святою радостью парил

И пел о милостях чудесных,

Явитесь хором, полным сил,

Ты – свет души – живая вера,

Ты – радость жизни всей – любовь!

Явитесь: вот близка пещера,

Вот сонмы Божиих рабов,

Пришельцев дальних и соседних,

Идут, теснясь, в пещеру ту, —

Меня же хоть в числе последних,

Введите к Господу Христу…

Невольно внутренне я каюсь,

Молю прощения себе

И тихо, следуя толпе,

В вертеп все глубже опускаюсь.

Там словно ангелы с небес,

Мерцают светлые лампады,

Как бы глася: «Младенец здесь!

И он и Матерь всем вам рады;

Дары Им больше не нужны,

Лишь веры ждет от вас Создатель:

Войди – из дальней стороны,

Войди – окрестный обитатель;

Войдите, бедный и богатый;

Явись с любовью, верный раб,

Пади со вздохом виноватый!»

И богомольная толпа,

Крестясь, целует стены, двери,

Целует место Рождества

И самый пол святой пещеры.

Забыт весь путь, беды и грозы,

И слышны вздохи от души,

И полились живые слезы

На помост мраморный в тиши;

Одна бежит, другая блещет;

Тот пал – и медлит отойти;

Так хочет свечку поднести,

А жжет ее – рука трепещет!

И долго-долго предо мной

Толпа святыню заслоняла,

И за живой ее волной

Душа невольно наблюдала.

Здесь вера дышит на тебя

Так просто, ласково, семейно:

Арабы молятся любя,

Войдут в вертеп благоговейно

И на коленях пред святым

Сидят и смотрят бесконечно:

Здесь все так близко им, сердечно,

И Бог-Младенец ближе к ним.

С заметным чувством благодати,

Теснятся малые туда ж

И о Спасителе-дитяти

Как будто думают: он наш!

И перед яслями Младенца,

И перед местом Рождества,

Кругом священного столпа

Обвились ленты, полотенца,

Чтоб, прикоснувшися к нему,

Хоть на единое мгновенье,

Понесть с собою освященье

И радость дому своему…

А я… смотря на вид прекрасный,

На эту веру ко Творцу,

С чем я паду, с чем я, несчастный,

Явлюся Божию лицу?

Дел добрых нету за душою,

Труда пути не испытал:

Что ж ныне я Тому открою,

Кто за меня вот здесь лежал?!..

Одни намеренья благие

Я разве выскажу пред Ним?

Надолго ли?.. как в дни былые

Они рассеются как дым…

Молитву ли в душе тернистой

Затеплю ныне я?.. увы!

Ведь нет елея – веры чистой,

Огня нет – пламенной любви…

Мелькают в сердце, словно грезы,

Слова и вздохи чередой:

Ах, что слова! что наши слезы!

Порыв мгновенный и пустой!

И сознаю я понемногу,

Что я в холодности окреп:

Не так молиться нужно Богу!

Не так являться в сей вертеп!

Не так!.. и тяжко я смутился,

Поник от немощи своей…

Зачем я раньше не явился,

Когда я веровал теплей!..

Вот тот вертеп передо мною,

Вот ясли те я увидал,

О коих детскою душою

Я в церкви Божией слыхал,

Чему в рождественские Святки,

Бывало, радовался я:

Где ж веры той хотя остатки?

Где радость прежняя моя?..

Что ныне? скорбь одна, томленье;

Душа болит от дел моих,

И горько, страшно охлажденье

На этом месте в этот миг!..

В таком затмении плачевном,

Как я хотел бы пасть во прах

И в сильном трепете душевном

Разлиться в пламенных слезах

И воплем огласить пещеру:

«О Иисусе! возбуди

Опять младенческую веру

В моей хладеющей груди!

О Иисусе!.. я в волненьи,

Я падаю: Спаситель мой,

Дай руку!.. Вспомни день рожденья

И радость Матери святой.

И здесь, где Ты родился, ныне

Меня духовно возроди,

И сам, как мать, в тиши святыни,

В свои объятья огради,

Уйми сердечную тревогу,

Спаси, как ведаешь, меня,

Спаси, да с радостью и я

Воскликну: слава в вышних Богу!»…

Май 1873. Иерусалим

Иерусалим

Како потемне злато, изменится сребро доброе?

Плач. 4: 1

Ты ли это, Славный?!. Ты ли, Вожделенный?!.

О, единый в мире всем концам священный!

Не спуская взоров, на тебя гляжу я

И, при первой встрече, подхожу, тоскуя:

Ты ль среди обломков, в жалком запустеньи?

Я глазам не верю, медлю в изумленьи,

И, горюя, молвлю: «Господи помилуй!

Ты ль такой печальный и такой унылый —

Иерусалиме, Иерусалиме!..»

О святыня духа! сердца упованье!

Как меня смутил ты в первое свиданье!..

Вот, взамен молитвы, слез благоговенья,

Просятся из сердца стоны сожаленья:

«Ты – царей созданье, Божие жилище —

Ныне как могила, или пепелище,

Между гор пустынных и оврагов диких:

Что с тобою сталось, град царей великих,

Иерусалиме, Иерусалиме!..»

Не было на свете города чудесней

Как был ты когда-то… Сколько славных песней

О тебе пророки некогда сложили!

Камнями твоими, прахом дорожили

И в плену клялися: «Да лишусь десницы,

Если я не вспомню о тебе сторицей

И в главе веселья не поставлю всюду!

Ой, прильпни язык мой, если я забуду,

Иерусалиме, Иерусалиме!»

А теперь – чужой ты; твой народ – скиталец;

Некому и плакать по тебе, страдалец!

Вспаханный, сожженный, брошенный злословью,

Ты облит, упитан мировою кровью!

От крови горячей вся земля иссохла

И кругом далеко жизнь ее засохла;

По дороге – камни, вкруг тебя могилы;

Сам как бы под пеплом, словно труп остылый:

Иерусалиме, Иерусалиме!

Отлетела слава, спал венец бесценный!..

Все ж ты вечно дорог для души смиренной:

И с концов различных, и от братий многих,

От родных и чуждых, радостью убогих,

Тружеников вечных, в немощи лежащих,

Но к тебе, святому, всей душой парящих,

Жертвы и моленья, слезы и обеты

Приношу тебе я: «Где же ты? о, где ты,

Иерусалиме, Иерусалиме!»

О, любимец с детства, душу наполнявший,

В памяти и сердце видимо сиявший,

Город всех знакомых из родных уроков —

Старцев-патриархов, и орлов-пророков,

И ловцов вселенной, с вестию спасения,

Верных мироносиц, с словом воскресения:

Кажется – вот выйдут, с взорами благими…

Где ж они?.. что с ними?.. Что ты сделал с ними,

Иерусалиме, Иерусалиме!..

Матерь всех Церквей ты! город таин дивных!

Как теперь сказать мне в чувствах заунывных:

«Мир тебе и братьям! мир твоей святыне!..»

Поскорей упасть бы перед нею ныне,

Выплакать молитву в стонах одиноких

О себе, смущенном, о друзьях далеких.

Где ж она?.. ищу я, и душа трепещет —

Крест, спасение мира, чуть заметно блещет:

Иерусалиме, Иерусалиме!..

В сердце потрясенном мысль звучит как молот:

Ты уж не библейский, но заветный город!

Или под землею ты зарыт глубоко,

Иль развеян прахом по полю широко…

И давно-давно уж ты от нас сокрылся:

На тебе суд Божий грозно разразился;

Пред Господним гневом сердце мрет и стынет:

Кто ж тебя раскроет, кто тебя подымет,

Иерусалиме, Иерусалиме!..

Все в тебе забыто, самые границы!..

А меж тем так гордо высятся бойницы!..

Град любви и мира! для чего ты страшен

Рядом стен зубчатых и высоких башен!

А у стен – лохмотья, образы без вида,

Мелкая торговля у ворот Давида,

И сыны проказы вопиют недужно…

Это ль твоя слава?.. то ли тебе нужно,

Иерусалиме, Иерусалиме!..

Было время блага, было время славы,

Ты его не понял, буйный и лукавый!

Приходил Учитель твоего народа,

Он со всей любовью звал тебя три года,

По тебе он плакал, в жалости небесной.

Ты ж Его отринул, предал смерти крестной…

Пред незримым Гробом падаю на землю

И с тоской великой слову Бога внемлю:

«Иерусалиме, Иерусалиме!»

8 мая 1873. Иерусалим

Вифания

Иду той самою дорогой,

По коей Он ходить любил,

И этот путь в душе убогой

Благоговенье возбудил.

И как идти по ней беспечно:

Вот Елеон, любимый Им;

Тут где-то плакал Он сердечно,

Смотря на свой Ерусалим;

Тут Он к друзьям, многоскорбящий,

Ходил вечернею порой,

Чтоб там, пред смертью предстоящей,

Вкусить желаемый покой…

Места не тронуты от века,

Долины, горы те ж видать:

И я путь Бога-человека

Дерзаю сердцем угадать.

Что ж, шел ли здесь Он одинокий?

Где след Его пречистых ног?

На чем покоил взор глубокий?

Чем утешать себя Он мог?..

И жаль мне глубоко и больно

Его, скорбящего в пути;

И пал бы я пред Ним невольно,

Чтоб в Нем же мир себе найти…

Или он был с учениками,

Пред ними шествуя всегда,

И кротким взором и речами

К ним обращался иногда?..

Иду я мысленно за ними;

В душе моей любовь и страх;

И всеми чувствами своими

Слежу их лица, взоры, шаг.

Восходят горы, сходят долы,

Но не влекут глаза мои:

Я сердцем слушаю глаголы

О Боге, милости, любви…

О, всесвятейшие явленья,

Неуловимые вполне!

Как редко вы и в помышленья

Теперь слетаете ко мне!

Душа давно уж опустела,

Как эти горы и холмы;

Ни чувств, ни помыслов, ни дела,

Лишь пропасть непроглядной тьмы.

И совесть тяжкой возмутилась;

И страх, и трепет на меня;

И голос смерти слышу я…

Но вот Вифания открылась!

Вифания! приют Того,

Кто был гоним всегда мятежно!

Как ты покоила Его

И как тебя любил Он нежно!

Что Он любил, того уж нет, —

Ты сирота теперь прямая;

Но все ж в тебе, как тайный свет,

Сияет нам любовь святая.

Вифания! где с каждым днем

Росли и вера, и смиренье,

Где светлой памятью о Нем

Дышало каждое мгновенье.

Едва взойдет Он в твой покой —

Уже у ног сидит Мария

И речи кроткие, благие

Внимает сердцем и душой;

И, не сводя молящих взоров,

Сидит, не ведая поры;

Что ей до пищи, до укоров

Многозаботливой сестры!

Для ней – едино на потребу:

Не проронив бы ничего,

За Ним лететь душою к небу,

В святую родину Его,

Или, порою, за речами,

Заплакав сладко перед Ним,

Упасть к ногам Его самим,

Омыть их чистыми слезами…

Вифания! приют Того,

Кто на земле не знал приюта,

Но где божественность Его

Явила всем одна минута.

Вот он стоит там, за селом;

Ученики, толпа народа;

Пред ними гроб в скале, на нем

Великий камень; плач у входа —

Рыдают сестры: в той скале

Их Лазарь, брат их, друг душевный!

Один он там, в глубокой мгле;

Уже смердит – четверодневный!

И все почившего друзья

Поникли в горести жестокой;

И Он – Источник бытия —

С слезой в очах не одинокой…

В молчаньи ждут все одного —

Что скажет Он! какие меры!

И вот, велением Его,

Снимают камень у пещеры;

Вот очи к небу Он поднял,

Благодарить Отца Святого,

Что Он Его услышал снова;

Отцом Он Бога называл,

Да верят все, да видит злоба,

Что Богом в мир ниспослан Он;

Вот громким голосом у гроба

Зовет Он: «Лазарь! выйди вон!»

И встал мертвец! из недр пещеры

Услышал Бога своего!..

Идет… идет!.. и вот у двери, —

Все ошатнулись от него:

Вот он, обвитый пеленами

И по рукам и по ногам,

Идет, колеблясь меж стенами

И ясно видят все: он сам!

Безмолвен он; из-под убруса

Блестят ожившие глаза,

Они глядят на Иисуса,

И в них – молитва и слеза!

Вифания! приют заветный!

Вот пред тобой душа моя,

Мертвец давнишний, безответный:

Когда ж, когда воскресну я?!

Ах, и в тебе обломки,

Чуть виден след великих дней,

И к нам не той семьи потомки —

Бегут, жужжат ряды детей!..

О тени Лазаря, Марии!

Явитесь вновь в сии места,

Внушите страннику России

Любить по-вашему Христа,

Любить Незримого в доступных,

Не разбирая никого,

Любить в друзьях, врагах, преступных,

И в меньшей братии Его —

В голодных, жаждущих, усталых

В борьбе с жестокостью людей,

Любить и в этих детях малых,

Просящих помощи моей!..

Сентябрь 1873. Иерусалим

Ночь у Гроба Господня

Помедли, вечер быстротечный,

И дай ко Гробу подойти!

О, Свете тихий, Свете вечный,

Явися сердцу на пути,

И как за хлебом в Еммаусе

Открылся ты ученикам:

Так ныне в храме, Иисусе,

В пречистых тайнах, сниди к нам.

Темнеет; спешно в храм священный

Я новых путников ввожу

И сам невольно умиленный

К часовне Гроба подхожу.

Как всякий раз на сердце ясно

Пред ней, таинственно-родной,

Зовущей, блещущей прекрасно

Вечерней праздничной порой!

Вся разноцветными огнями,

И образами, и цветами,

И ароматами манит,

И в сердце память шевелит

О светлом утре Воскресения.

Забыв себя, забыв про все,

Стоишь вдали и с отдаленья

Не наглядишься на нее.

Под кровом мраморной твердыни,

Святым огнем озарена,

Хранит сокровища она

Неизглаголанной святыни.

И всякий вечер перед ней

Народ скорбящий, утомленный,

Единой верой оживленный,

Как рой толпится у дверей.

Ах, что за сонмы миллионов

В те двери малые вошли,

И сколько горя внесли, стонов,

И сколько мира унесли!..

Ковчег молитв непрестающих

От всех народов, всех веков,

Ковчег чистейших слез, текущих

Без оскуденья и без слов,

Как хороши твои виденья

В глухую ночь, в огнях златых

Как сердце трогает моленье

Твоих поклонников простых.

Вот – босиком идет, робея;

Та на коленях лишь ползет;

А та, войти как бы не смея,

Себя лишь в грудь тревожно бьет;

А тот глядит, очей не сводит,

Непрерываемо крестясь;

А вот сияющий выходит

И плачет, тихо умилясь:

Святая цель усилий строгих

Свершилась: взор его блестит,

Свеча – смиренный дар убогих —

На Гробе Господа горит;

Он помолился там о кровных,

О всех скорбящих от потерь,

О чуждых, любящих, виновных:

И как легко ему теперь!

И сколько лиц на этом бденьи

Святыни храма посетят

И вновь, в душевном нетерпеньи,

Ко Гробу дивному спешат,

Прислонятся в угле свободном

И долгие часы при нем

Сидят на мраморе холодном,

Пылая внутренним огнем,

И вдруг Бог знает – как сберется

Внутри часовни хор певцов

И перед Гробом песнь несется

Душевных русских голосов.

С каких концов все эти люди?

Давно ль сошлись между собой?

И вот одним полны их груди,

И вот все молятся семьей.

Как много женщин в этом хоре,

С слезой, дрожащей в взоре,

С любовью в сердце: искони,

Где дышит вера, там – они!..

Стою, молчу, лишь смотрят очи,

Да мысль в минувших днях снует;

И незаметно час полночи

Перед гробницей настает.

Бледнеет свет; везде молчанье;

Кой-где лежат, утомлены;

Притихло самое дыхание…

И вдруг средь общей тишины,

Раздастся целый ряд созвучий:

Чистейшим звуком серебра

Звонят – гремят колокола,

А так гудит орган певучий,

Кимвалы звонко дребезжат,

И друг за другом звуки льются,

И к небу стройные несутся,

Зовут тебя, неспящий брат.

И всюду слышится моленье,

Благоуханья фимиам,

И ярче свет, и наше пенье

Порой звучит на целый храм.

О, в эту пору храм великий —

Весь сладкозвучный Божий стал:

Там хвалят Господа языки,

И звон, и песни, и орган.

И эта смена звона, пенья,

И музыки, и языков

Всегда рождает впечатленья,

Неуловимые для слов.

Но чуешь – сердце пламенеет,

И подымается душа,

И на нее любовью веет,

И как молитва хороша!

И полный внутреннего света,

Стоишь у Гроба недвижим

И думаешь: не сон ли это?

И молча падаешь пред Ним!

Ах, если б сон сей жизнь продлился,

А жизнь моя была лишь сном!

Ах, если б я хоть здесь явился

Достойным Господа рабом!

И плачешь, душу раскрываешь

Тогда пред гробом дорогим,

И место там свое другим

Как неохотно уступаешь!..

Часовня вся горит огнем,

Но в полусвете храм великий,

И чуть видны святые лики

Перед высоким алтарем.

И вот светильником смиренно

Оттоле братия идут,

И литургию умиленно

У Гроба Господа поют!

И гроб и жертва!.. Брат скорбящий,

Приди и стань здесь в этот час:

И ты пред жертвой настоящей

Заплачешь сладко, преклонясь,

Ты примешь мир необычайный,

Когда сподобит благодать,

На живоносном Гробе тайны

Животворящие принять.

О, ты почувствуешь в ту пору,

Как будто здесь Спаситель сам

Преподает, Незримый взору,

И плоть и кровь твоим устам;

И пламенеешь ты, и дышишь

Святою радостью небес,

У Гроба Господа ты слышишь,

Что Он в душе твоей воскрес.

И раз причастником ты будешь

Пред светлым Гробом, в час ночной,

Ты и до смерти не забудешь

О Гробе том, о ночи той…

Обедня до света проходит,

И ранним утречком народ

Из храма Божьего выходит

На труд, исполненный забот.

Храм опустел; под сенью свода

Одна часовня лишь стоит

И все моления народа

На Гробе Господа хранит.

Август 1873. Иерусалим

У Гефсиманского сада

Скалистый грунт, враздроб каменья,

Да восемь старых маслин – вот

С чем ныне взору предстает

Сад гефсиманского селенья!..

С невольным трепетом иду!..

Земли касаюсь осторожно.

В бывшем некогда саду

Я озираюся тревожно:

Здесь, на страстном Его пути,

Боюся я, боюсь найти

То место, малое шагами,

Но орошенное слезами,

И обагренное слезами,

И обагренное Его

Кровавым потом… Никого

Мне не хотелось бы встретить

И ничего бы не заметить,

Но только пасть на месте том

И, головы не подымая,

Рыдать и плакать бы ручьем,

Его с томленьем вспоминая…

О, ночь ужасная, когда

Он с воплем крепким, со слезами

«Да мимо идет чаша та»

Молил покорными словами!..

Он скорбью смертною объят, —

Но жаль людей, о них Он плачет,

За них готов на смерть Он, – значит,

И за меня с тобой, мой брат!

Ах, если смысл Его томленья

Не ценят слабые умы;

Так поглядим же на мгновенье

Хоть на лицо Страдальца мы:

Пусть эта скорбь и пот кровавый,

Хоть на несколько минут,

Пред нашей совестью лукавой,

Неотразимо предстают!..

Август 1873. Иерусалим

На берегу Галилейского моря

Зной целодневный угас; промелькнул бледно-матовый вечер,

И на страну каменистую, всю раскаленную зноем,

Ночь опускает покров освежающий, светлый, широкий…

Тихо; на яркое небо, как будто на доброго друга,

Смотрит задумчиво око страны – Галилейское море.

Дружно его обступили высокие старые горы,

Словно бы вместе с ним думают крепкую, долгую думу,

Вместе сличают судьбу настоящую с прежнею долей.

Словно тоскуя о днях благодатных, навеки минувших,

К небу безмолвно они поднимают вершины,

Будто желают проникнуть, куда же незримо сокрылся

Тот, Кто любил их когда-то, на них восходил помолиться!..

Тягостно жить лишь прошедшим, но горы угрюмо-безмолвны;

Только лишь на море стонут чуть слышно и мечутся волны:

Пусты лежат берега их прекрасные, пусты, печальны;

Все города их – в развалинах жалких, заросших, забытых.

Нет и следов, что здесь жил, и учил, и спасал человека

Кроткий, сладчайший Учитель, неслыханный миром от века!

Больше, чем где-либо, здесь утешал Он страдальца земного

Всей благодатию слова и всею любовью сердца.

Тихо растроганный, я погружаюсь в минувшее время;

Здесь и доныне как будто бы веет незримо былое:

Много видений святых, умиляющих сердце, проходит,

Ярче ж всего мне рисуется утро из дней Воскресенья.

Свет едва брезжится: прячутся звезды; восток уж алеет;

Вдруг, по-над берегом, Он восиял, и с любовью нежной

Смотрит на озеро; там его братия в горе житейском:

Целую ночь они семеро заняты рыбною ловлей;

Целую ночь они всюду искали удобного места;

Ночь уж проходит, а лов безуспешен: ловцы приуныли.

Тяжко уставшие к утру, споря со сном предрассветным,

Не узнают Его с лодки и думают – путник случайный…

«Дети! – зовет их Любовь сама. – Есть ли у вас с собой пища?»

Нет! – отвечают, усталые, с грустью, заметною слуху.

Снова к ним голос: «Закиньте по правую сторону сети!»

Звуки таинственно дышут на них ободряющей силой:

Сети закинуты вправо – и вдруг наполняются рыбой!

Трудно тянуть, оживилися руки, не дремлет и сердце:

«Это Господь!» – прошептал Иоанн, смотря зоркой любовью;

Пламенный Петр его слышит – и быстро бросается в море.

Что ему воды глубокие! он не боится их ныне:

Видя вдали пред собою Иисуса, он все забывает —

Труд целой ночи, и холод, и ловлю, и братью – выходит,

Молча глядит он на Господа, ждет Его первого слова…

Вот приплывают другие; все смотрят на береги, видят —

Там пламенеет огонь и готова уж рыба и хлебы:

То, в подкрепление сил, изнуренных работой ночною,

Сам Он таинственно им приготовил! И, чудо увидя,

Все узнают Его, молча приветствуют взором и сердцем.

Дружно готовится трапеза; быстро считается ловля;

Сам он зовет их к обеду, он хлеб раздает им и рыбу,

Сам Он, Возлюбленный, наземь садится, обедает с ними.

Ах, покажитесь дрожащему сердцу яснее, яснее,

Светлая трапеза, радостный берег, святейшие лица!

Хоть на минуту б увидеть те лица, послушать их речи,

Воздуху каплю вдохнуть бы, где дышит любовь всесвятая!

Там она светит и греет им ярче и радостней солнца,

Дышит в сердцах их, сияет в глазах, раздается в беседе;

Трижды о ней лишь одной говорит Само Божие Слово:

«Симон Ионин!.. любишь ли ты Меня более их?..»

Ах, это слово порой и в мою проторгается душу!

Ныне ж с большею силой зовет, чем когда – либо прежде;

Словно стучит оно в грешное сердце мне: «любишь ли ты Меня?..»

Страшно мне!.. Светлое слово меня в содроганье приводит:

Что я скажу, что отвечу у сердца стоящему Слову?!.

Разве лишь брошусь во прах и всю душу, рыдая, раскрою:

«Господи! я лишь слыхал о Тебе, но Тебя я не знаю;

Многое в мире люблю, а Тебя я любить не умею:

О, появись, позови и любить научи меня, Господи!..»

Май 1873

Александр Пушкин

(1799–1837)

Птичка

В чужбине свято наблюдаю

Родной обычай старины:

На волю птичку выпускаю

При светлом празднике весны.

Я стал доступен утешенью;

За что на Бога мне роптать,

Когда хоть одному творенью

Я мог свободу даровать!

1823

***

Отцы пустынники и жены непорочны,

Чтоб сердцем возлетать во области заочны,

Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,

Сложили множество Божественных молитв;

Но ни одна из них меня не умиляет,

Как та, которую священник повторяет

Во дни печальные Великого поста;

Все чаще мне она приходит на уста

И падшего крепит неведомою силой:

Владыко дней моих! дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи.

1836

***

Я слышал – в келии простой

Старик молитвою чудесной

Молился тихо предо мной:

«Отец людей, Отец Небесный!

Да имя вечное Твое

Святится нашими сердцами;

Да придет Царствие Твое,

Твоя да будет воля с нами,

Как в небесах, так на земли.

Насущный хлеб нам ниспошли

Своею щедрою рукою;

И как прощаем мы людей,

Так нас, ничтожных пред Тобою,

Прости, Отец, Своих детей;

Не ввергни нас во искушенье,

И от лукавого прельщенья

Избави нас!..»

Перед крестом

Так он молился. Свет лампады

Мерцал впотьмах издалека,

И сердце чуяло отраду

От той молитвы старика.

Николай Реморов

(1875–1919)

Полночь

1

Петух запел… Воспоминанье

Родит мгновенно образ тот:

Христос отвергнутый, страданье

От мира павшего несет.

А он – апостол, Им избранный,

Глядит на муки, и – молчит!..

И на вопрос от стражи бранной —

«Его не знаю», – говорит!..

И в этот миг Христос от пытки

На них печально посмотрел.

И Петр, смутясь, пошел к калитке.

Костер угас. Петух запел.

2

И в этот час не спал он боле…

Крик петушиный он внимал,

И, как преступники о воле, —

Он о Христе своем рыдал!

Глаза не знали облегченья,

Уста не находили слов…

– Зачем речами был готов

Твои усилить я мученья?

Зачем любви святой в уплату —

Тебя я ложно отвергал?

Зачем я этому солдату

Открыто правды не сказал?

Я знаю – Ты за нас мученье,

Как подвиг на Себя вознес…

Прости, Спаситель, отреченье!

Прости, страдающий Христос!..

3

Петух запел… Ах, слышишь пенье

Ты петуха? Так упади

И говори: – Господь – прощенье

Грехам моим! о пощади!

Я, как Иуда, предавал,

Как Петр от Бога отрекался,

Но, как Иуда, не терзался,

Как Петр, ночами не рыдал!

4

Петух запел… как звук сраженья,

Быть может, миру он поет:

– Вставайте, грешные творенья,

Жених в полуночи грядет!

Блажен, имеющий лампаду

И в ней наполненный елей,

Он внидет в райскую ограду

Не встретит запертых дверей.

1907

Иеромонах Роман (Матюшин)

(р. 1958)

Христос воскрес

Христос воскрес! Но с Ним ли мы?

Слезит грехов рукописанье.

И в запоздалом покаянье

Не Божий Свет, а царство тьмы.

Но царство это не страшит,

Кто на Распятого взирает:

Воскресший ныне озаряет

Тридневный гроб любой души!

10 –11 апреля 1999

Пасха Христова. Минск

Александр Роставлев

(1883–1920)

Малиновый звон

Малиновый звон с колоколен,

Малиновый звон.

Я молод, я силен, я волен,

Я всем беспредельно доволен

Ах, жизнь – это солнечный сон,

Это смех колоколен,

Малиновый звон.

Весенние дали, цветение,

И ласковый близкий Христос,

И пенье в душе моей, пенье,

Весенняя сладость до слез.

Малиновый звон отовсюду,

Малиновый звон.

И мнится, к желанному Чуду

По зыбкому медному гуду

Плыву я, плыву, упоен, —

Круглый звон отовсюду,

Малиновый звон.

Схиигумен Савва (Остапенко)

(1898–1980)

Душа

Душа с неизъяснимой силой рвется,

Как из оков, от всех земных услад

Туда, где мир струей целебной льется,

Где небом дышит жизни всей уклад;

Где, осененная святою благодатию,

Обитель дивная уж много лет стоит,

Где молятся за мир отцы и братия…

Душа их чистая за грешников скорбит.

Их жизнь течет в молитвах беспрерывных…

Хотя путь труден, жизнь их не легка,

Они не знают жалоб заунывных,

Их не томит бессильная тоска.

Не жжет их зной страстей и мук бесцельных…

Пусть немощна их плоть, но дух их жив!

Желаний их, как небо, беспредельных,

Одна лишь цель: в жизнь вечную призыв!..

Их спутник гроб, вблизи от них могила,

Молитва их в уме и на устах…

К Распятому любовь души их сила,

А где любовь, там незнаком и страх.

Зерно блаженства вечного таится

Лишь там, где дух наш ближе к небесам;

Вот почему душа туда стремится,

Там каждая душа есть Божий храм.

***

Спаситель мой! Твои веленья

Так легки для меня,

Когда пример смиренья

В Тебе вдруг вспомню я!

С любовию священной

Своим ученикам

Ты, Царь и Бог вселенной,

Омыл стопы их Сам,

Не ноги мне водою

Всего меня омыл

Ты Кровию святою

И вечность подарил.

И впредь с меня, как прежде,

Смывай всю грязь, любя,

Чтоб я в Твоей одежде

Достоин был Тебя.

Дух кротости, смиренья

Мне в сердце обнови,

Чтоб я в уничиженьи

Мог всем служить в любви.

Терпи

Терпи, терпящим есть награда

И здесь, и там, где Бог живет:

Здесь – в чистой совести отрада,

А там прекрасный рай их ждет.

Как звезды в небесах сияют,

Так слезы страждущих блестят

Цветами радуги в венцах…

О чем же ты грустишь-то так?

Тебя зовет. Кто воскрешает,

От ада всех освобождает,

Кто жизнь блаженную дает,

К небесным радостям ведет!

Утешься!

Михаил Саймонов

(1851–1888)

Воскрес!

Они же шедше утвердиша гроб, знаменавше камень с кустодиею[2].

Мф. 27: 66

…Пришли они, неся с собою ароматы,

В субботний день, едва забрезжился рассвет,

И видят, ужасом объяты: Того,

Кто распят был, – во Гробе больше нет.

И Ангел им предстал в одежде белоснежной,

Что камень отвалил, спустившися с Небес.

Он им сказал: «Зачем с тоскою безнадежной

Вы ищете Его? Воскрес Христос! Воскрес!»

Да, он воскрес – Страдалец терпеливый,

Он весь – добро и свет, прощенье и любовь.

Христос воскрес – и мертвые с Ним живы!

Христос воскрес – и мир с Ним воскресает вновь!

Из царства лжи и ненависти дикой,

Из омута страстей и из юдоли слез

Он путь нам указал – Учитель наш великий,

Пример страдания – Страдалец наш Христос.

Игорь Северянин

(1887–1941)

Пасха в Петербурге

Гиацинтами пахло в столовой,

Ветчиной, куличом и мадерой,

Пахло вешнею Пасхой Христовой,

Православною русскою верой.

Пахло солнцем, оконною краской

И лимоном от женского тела,

Вдохновенно-веселою Пасхой,

Что вокруг колокольно гудела.

И у памятника Николая

Перед самой Большою Морскою,

Где была из торцов мостовая,

Просмоленною пахло доскою.

Из-за вымытых к празднику стекол,

Из-за рам без песка и без ваты

Город топал, трезвонил и цокал,

Целовался, восторгом объятый.

Было сладко для чрева и духа

Юность мчалась, цветы приколовши.

А у старцев, хотя было сухо,

Шубы, вата в ушах и галоши…

Поэтичность религии, где ты?

Где поэзии религиозность?

Все «бездельные» песни пропеты,

«Деловая» отныне серьезность…

Пусть нелепо, смешно, глуповато

Было в годы мои молодые,

Но зато было сердце объято

Тем, что свойственно только России!

Владимир Соловьев

(1853–1900)

Воскресшему

Лучей блестящих полк за полком

Нам шлет весенний юный день,

Но укрепляет тихомолком

Твердыню льда ночная тень.

Земля чернеет меж снегами,

Но этот траур веселит,

Когда победными лучами

Весны грядущей он залит.

Души созревшего расцвета

Не сдержит снег седых кудрей,

Лишь эту смесь зимы и лета

Осветит взор твоих очей.

Федор Сологуб

(1863–1927)

***

Замолкнули праздные речи,

Молитвой затеплился храм,

Сияют лампады и свечи,

Восходит святой фимиам.

Возносим пасхальные песни

От слезно-сверкающих рос.

Воскресни, воскресни,

Воскресни, Христос!

Вливаются светлые вести

В ответный ликующий стих;

К сберегшей венец свой невесте

Нисходит Небесный Жених.

***

Знаю знанием последним,

Что бессильна эта тьма,

И не верю темным бредням

Суеверного ума.

Посягнуть на правду Божью —

То же, что распять Христа,

Заградить земною ложью

Непорочные уста.

Но Воскресший вновь провещит,

Будет жизнь опять ясна,

И дымяся затрепещет

Побежденный сатана.

1921

***

Под сению Креста рыдающая Мать.

Как ночь пустынная, мрачна ее кручина.

Оставил Мать Свою, – осталось Ей обнять

Лишь ноги бледные измученного Сына.

Хулит Христа злодей, распятый вместе с Ним:

«Когда ты Божий Сын, так как же Ты повешен?

Сойди, спаси и нас могуществом Твоим,

Чтоб знали мы, что Ты всесилен и безгрешен».

Любимый ученик сомнением объят,

И нет здесь никого, в печали или злобе,

Кто верил бы, что Бог бессильными распят

И встанет в третий день в своем холодном Гробе.

И даже Сам Христос, смутившись наконец,

Под гнетом тяжких дум и мук изнемогая,

Бессильным естеством медлительно страдая,

Воззвал: «Зачем меня оставил Ты, Отец!»

В Христа уверовал и Бога исповедал

Лишь из разбойников повешенных один.

Насилья грубого и алчной мести сын.

Он Сыну Божьему греховный дух свой предал.

И много раз потом вставала злоба вновь,

И вновь обречено на казнь бывало Слово,

И неожиданно пред ним горела снова

Одних отверженцев кровавая любовь.

1921

Александр Солодовников

(1893–1974)

У Плащаницы

Люблю часы, когда ложится

На землю ночь в Страстной пяток.

В церквах мерцает Плащаница,

Апрельский воздух чист и строг.

И мнится: вкруг свечей струится

Неисчислимых душ поток,

Там их незримая светлица,

Им уготованный чертог.

Уснули ль маленькие дети,

Ушли ли скорбно старики —

Все царствуют в Христовом свете.

А здесь, у нас свистки, гудки,

Очередной набат в газете,

И только в сердце песнь тоски.

В Неделю жен-мироносиц

Мужчины больше философствуют

И сомневаются с Фомою,

А мироносицы безмолвствуют,

Стопы Христа кропя слезою.

Мужи напуганы солдатами,

Скрываются от ярой злобы,

А жены смело с ароматами

Чуть свет торопятся ко Гробу.

Ни лобзания Ти дам…

Ночью в сад за преданным Христом

С поцелуем подошел Иуда.

Господи, мы тоже предаем

Поцелуями Тебя повсюду.

Причащаться к Чаше подходя,

Сбросив с сердца ледяную груду,

Тайный голос слышу я всегда:

«Ни лобзания Ти дам, яко Иуда».

Ставлю ли я к образу свечу,

Деньги ли передаю на блюдо,

Постоянно с робостью шепчу:

«Ни лобзания Ти дам, яко Иуда».

Если я живу, как фарисей,

И по мне судить о вере будут,

Не услышу ль в совести своей:

«Ни лобзания Ти дам, яко Иуда».

Ближнего ль придирчиво сужу,

За собой не замечая худа,

Каждый раз испуганно твержу:

«Ни лобзания Ти дам, яко Иуда».

Все, чем Ты не славишься во мне,

Осуждает горько мой рассудок,

И звучит в сердечной глубине:

«Ни лобзания Ти дам, яко Иуда».

Не могу исправить сам себя,

Жду спасенья своего, как чуда.

Да смиренно веря и любя,

«Ни лобзания Ти дам, яко Иуда».

Благодарение

Хвалите Господа с небес,

Хвалите Его в вышних!

Хвалите Его, роща, и лес,

И ветер в садовых вишнях.

Хвали Его, Истра-река,

Трава веселого луга!

Хвалите Господа, облака,

Облака, плывущие с юга.

Хвалите Его, жаворонки полей,

Хвалите Его, птицы лесные!

Всякий цветок, славословие лей,

Зажигай лампады цветные!

Пой, душа моя, пой хвалу,

Радуйтесь, ноги, землю лаская!

Впивайте, глаза, синеву светлу,

Радуйся, грудь, Божий воздух впивая!

На Пасхе

Хоть он теперь не богомолен,

Наш заблудившийся народ,

И звон умолкших колоколен

Его к молитве не зовет,

Но голос сердца изначальный

В его душе еще звучит,

И в светлый день первопасхальный

«Христос воскресе» говорит.

Тогда, покорный древним силам,

В распах кладбищенских ворот

Идет народ к родным могилам,

Идет, идет, идет, идет.

И на могилах теплит свечи,

И крошит хлеб, и кормит птиц,

И молится, и чает встречи

С заветным сонмом милых лиц.

Тот голос сердца не задушишь!

Его ничем не истребить!

И каждый, кто имеет уши,

Достоин веровать и жить.

Алексей Толстой

(1817–1875)

Утешенье

Тот, Кто с вечною любовью

Воздавал за зло добром,

Избиен, покрытый кровью,

Венчан терновым венцом,

Всех с Собой страданьем сближенных

В жизни долею обиженных,

Угнетенных и униженных

Осенил Своим крестом.

Вы, чьи лучшие стремленья

Даром гибнут под ярмом,

Верьте, други, в избавленье,

К Божью свету мы грядем.

Вы, кручиною согбенные,

Вы, цепями удрученные,

Вы, Христу сопогребенные,

Совоскреснете с Христом.

Федор Тютчев

(1803–1873)

***

Чему бы жизнь нас ни учила,

Но сердце верит в чудеса:

Есть нескудеющая сила,

Есть и нетленная краса.

И увядание земное

Цветов не тронет неземных,

И от полуденного зноя

Роса не высохнет на них.

И эта вера не обманет

Того, кто ею лишь живет,

Не все, что здесь цвело, увянет,

Не все, что было здесь, пройдет!

Но этой веры для немногих

Лишь тем доступна благодать,

Кто в искушеньях жизни строгих,

Как вы, умел, любя, страдать.

Чужие врачевать недуги

Своим страданием умел,

Кто душу положил за други

И до конца все претерпел.

1870

Афанасий Фет

(1820–1892)

Ave Maria

Ave Maria – лампада тиха,

В сердце готовы четыре стиха:

Чистая Дева, Скорбящего Мать,

Душу проникла Твоя благодать.

Неба Царица, не в блеске лучей,

В тихом предстань сновидении Ей!

Ave Maria – лампада тиха,

Я прошептал все четыре стиха.

1842

***

Пришла, – и тает все вокруг,

Все жаждет жизни отдаваться,

И сердце, пленник зимних вьюг,

Вдруг разучилося сжиматься.

Заговорило, зацвело

Все, что вчера томилось немо,

И вздохи неба принесло

Из растворенных врат эдема.

Как весел мелких туч поход!

И в торжестве неизъяснимом

Сквозной деревьев хоровод

Зеленоватым пышет дымом.

Поет сверкающий ручей,

И с неба песня, как бывало;

Как будто говорится в ней:

Все, что ковало, – миновало.

Нельзя заботы мелочной

Хотя на миг не устыдиться,

Нельзя пред вечной красотой

Не петь, не славить, не молиться.

1866

Константин Фофанов

(1862–1911)

На Пасху

Под напев молитв пасхальных

И под звон колоколов,

К нам летит весна из дальних,

Из полуденных краев.

В зеленеющем уборе

Млеют темные леса,

Небо блещет, точно море,

Море – точно небеса.

Сосны в бархате зеленом,

И душистая смола

По чешуйчатым колоннам

Янтарями потекла.

И в саду у нас сегодня,

Я заметил, что тайком,

Похристосовался ландыш

С белокрылым мотыльком.

Отречение Петра

И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели петух пропоет дважды, трижды отречешься от Меня; и начал плакать.

Мк. 14: 72

Первосвященника двор тесный

Шумит народом. Блеск зари

Померк на высоте небесной…

Навстречу звездам фонари

Зажгли, свет факелов багровых

Неясно освещает двор.

Свежеет; из ветвей терновых

Сложили пламенный костер.

В саду дрожат, шатаясь, тени, —

И в их изменчивой игре

Белеют судьбища ступени,

Мелькает стража во дворе.

Сверкают шлемы, блещут копья,

Вокруг огня сидит народ,

И ветер двигает отрепья,

И говор сдержанный плывет…

И у костра, присев на камень,

Взирает сумрачно на пламень

Один из тех, кто вслед Христа

Бродил, внимал Его ученью,

Чьи вдохновенные уста

Взывали к правде и терпенью.

То рыбарь Петр – Христа сподвижник;

Он полн раздумьем роковым.

И вот к нему подходит книжник

И говорит: и ты был с Ним!

И в тайном ужасе, бледнея,

Промолвил робкий ученик:

«Нет, я не знаю Назорея —

Ты ошибаешься, старик».

И вот одна из жен, случайно

Заметив мрачного Петра,

К нему идет и шепчет тайно:

«Тебя я видела вчера,

Ты шел с Ним вместе…» Петр, робея,

Не подымал смущенных глаз

И рек: «Не знаю Назорея;

Его я вижу в первый раз…»

И снова грустью молчаливой

Он омрачился. И опять

Его допросом испытать

Идет судья велеречивый.

И Петр, подняв главу свою,

Воскликнул, страхом пламенея:

«Нет, я не знаю Назорея,

Пророка в нем не признаю…»

Тогда костер, дымясь, потух;

Белела утром тень ночная,

И на дворе запел петух,

Зарю веселую встречая.

И вспомнил Петр слова Христа —

И зарыдал, смущен тоскою,

И нерешительной стопою

Он поспешил за ворота.

Михаил Херасков (1733–1807)

Коль славен наш Господь в Сионе,

Не может изъяснить язык,

Велик он в небесах на Троне,

В былинках на земле велик,

Везде Господь, везде Ты славен,

Во дни, в ночи сиянием равен.

Ты солнцем смертных осеняешь,

Ты любишь, Боже, нас, как чад;

Ты нас трапезой насыщаешь,

И воздвигаешь вышний град;

Ты смертных, Боже, посещаешь

И благодатию питаешь.

Господь! Да во Твои селенья

Воспрянут наши голоса,

И наше пред Тобою пенье

Да будет чистым, как роса!

Тебе в сердцах алтарь поставим,

Тебя, Господь, поем и славим.

***

Повсюду вижу Бога моего,

Он чад своих отец – и не покинет,

Нет, не отвергнет никогда того,

В ком вера в Милосердного не стынет.

Господь, мой Бог – на суше, на водах,

И в шумном множестве, в мирском волненьи,

И в хижине, и в пышных теремах,

И в пристани души – в уединеньи…

Нет места, коего лучом Своим

Не озарял бы Он, повсюдусущий;

Нет мрака, нет затменья перед Ним:

Всем близок Благостный и Всемогущий.

Алексей Хомяков

(1806–1860)

Вход в Иерусалим

Широка, необозрима,

Чудной радости полна,

Из ворот Иерусалима

Шла народная волна.

Галилейская дорога

Оглашалась торжеством:

«Ты идешь во имя Бога,

Ты идешь в Свой царский дом!

Честь Тебе, наш Царь смиренный,

Честь Тебе, Давидов Сын!»

Так, внезапно вдохновенный,

Пел народ. Но там один,

Недвижим в толпе подвижной,

Школ воспитанник седой,

Гордый мудростию книжной,

Говорил с усмешкой злой:

«Это ль Царь ваш, слабый, бледный,

Рыбаками окружен?

Для чего он в ризе бедной,

И зачем не мчится Он,

Силу Божью обличая,

Весь одеян черной мглой,

Пламенея и сверкая

Над трепещущей землей?»

И века прошли чредою,

И Давидов Сын с тех пор,

Тайно правя их судьбою,

Усмиряя буйный спор,

Налагая на волненье

Цель любовной тишины,

Мир живет, как дуновенье

Наступающей весны.

И в трудах борьбы великой

Им согретые сердца

Узнают шаги Владыки,

Слышат сладкий зов Отца.

Воскрешение Лазаря

(Ин. 11)

О, Царь и Бог мой! Слово силы

Во время оно Ты сказал,

И сокрушен был плен могилы,

И Лазарь ожил и восстал.

Молю, да слово силы грянет,

Да скажешь «встань!» душе моей,

И мертвая из гроба встанет

И выйдет в свет Твоих лучей!

И оживет, и величавый

Ее хвалы раздался глас

Тебе – Сиянью Отчей Славы,

Тебе – Умершему за нас!

Марина Цветаева

(1892 – 1941)

***

С вербочкою светлошерстой —

Светлошерстая сама —

Меряю Господни версты

И господские дома.

Вербочка! Небесный житель!

– Вместе в небо! – Погоди! —

Так и в землю положите

С вербочкою на груди.

Вербное воскресенье, 1918

Пасха в апреле

Звон колокольный и яйца на блюде

Радостью душу согрели.

Что лучезарней, скажите мне, люди,

Пасхи в апреле?

Травку ласкают лучи, догорая,

С улицы фраз отголоски…

Тихо брожу от крыльца до сарая,

Меряю доски.

В небе, как зарево, внешняя зорька,

Волны пасхального звона…

Вот у соседей заплакал так горько

Звук граммофона,

Вторят ему бесконечно-уныло

Взвизги гармоники с кухни…

Многое было, ах, многое было…

Прошлое, рухни!

Нет, не помогут и яйца на блюде!

Поздно… Лучи догорели…

Что безнадежней, скажите мне, люди,

Пасхи в апреле?

Пасха, 1910. Москва

Распятие

Ты помнишь? Розовый закат

Ласкал дрожащие листы,

Кидая луч на темный скат

И темные кресты.

Лилось заката торжество,

Смывая боль и тайный грех,

На тельце нежное Того,

Кто распят был за всех.

Закат погас; в последний раз

Блеснуло золото кудрей,

И так светло взглянул на нас

Малютка Назарей.

Мой друг, незнанием томим,

Ты вдаль шагов не устреми:

Там правды нет! Будь вечно с Ним

И с нежными детьми.

И, если сны тебе велят

Идти к «безвестной красоте»,

Ты вспомни безответный взгляд

Ребенка на Кресте.

Лидия Чарская

(1875–1937)

Земля и солнце,

Поля и лес —

Все славят Бога:

Христос воскрес!

В улыбке синих

Живых небес

Все та же радость:

Христос воскрес!

Вражда исчезла,

И страх исчез.

Нет больше злобы —

Христос воскрес!

Как дивны звуки

Святых словес,

В которых слышно:

Христос воскрес!

Земля и солнце,

Поля и лес —

Все славят Бога:

Христос воскрес!

Александр Черемнов

(1881–1919)

Симон Киринейский

Пилат умыл в молчаньи руки,

Неумолим синедрион,

И тихий стон великой муки

Безумным ревом заглушен.

Как разъяренные пантеры,

Толпятся, злобою горя,

Рабы, купцы, вожди, гетеры,

Жрецы святого алтаря.

Устами жадного удава

Иуда славит черный грех,

Ликует бешено Варавва,

И Каиафы слышен смех…

А Он, усталый, одинокий,

Лежит под тяжестью Креста,

И скорбью темной и глубокой

Дрожат прекрасные уста.

Исполнен мукою кончины,

В лазурь небес восходит стон,

С чела струятся на хитон

И капли крови, как рубины.

Стоят смущенною толпою

Ученики Его окрест, —

Но одному даны судьбою

Ужасный Путь и тяжкий Крест.

Но если все, не веря чуду,

В молчаньи робко отошли, —

Тебе один я верен буду,

Господь и Бог моей земли!

С Тобой влачусь я по дороге

Тяжелой пыльною стезей,

Твои израненные ноги

Кроплю горючею слезой.

И разделю Твои мученья

И у позорного креста

Приму удары и глумленье

И боль – за Господа Христа.

Ольга Чюмина

(1858–1909)

Тайная вечеря

(Мк. 14; Ин. 18)

Пред Пасхи празднеством явясь среди суровых

Первосвященников – гонителей Христовых,

Сказал Искариот Спасителя врагам:

«Что вы дадите мне, когда Его предам?»

И, плату отсчитав, синедрион в восторге

Скрывал от остальных о заключенном торге…

Дни приближалися… и на Петра вопрос:

«Где Пасху праздновать?» – ответствовал Христос:

«Ступайте, в городе вам встретится идущий

Поспешно человек, кувшин воды несущий,

Скажите лишь ему: «Учитель нас прислал,

Зане он говорит, что час Его настал.

Веди ж нас в горницу, где б мог с учениками

Он Пасху совершить!» – и тот, идя пред вами,

Укажет горницу, что устлана ковром,

Большую, светлую и с убранным столом —

Там приготовьте все». Услышав это слово,

Исполнили они веление Христово;

И все нашли, как им сказал в беседе Он.

Когда же сумраком оделся небосклон,

Приблизился Христос спокойными шагами,

В одежде праздничной и с ясными очами,

И, первый перейдя чрез храмины порог,

С апостолами он за трапезу возлег.

Спускалась над столом висячая лампада,

В открытое окно повеяло из сада

Благоуханием и сумраком ночным.

Лицо Спасителя сияло неземным.

Христос взял в руки хлеб и, преломив его,

Сказал: «Вкусите все от Тела Моего».

И чашу вознеся, налитую до края вином,

Он произнес, ее благословляя десницею Своей:

«Сия есть кровь Моя Завета Нового!

Все пейте от нее. Прольется кровь сия грехов во искупленье!»

Словам Учителя внимали в умиленьи

Апостолы, дивясь загадочным речам.

Он тихо продолжал: «Я сказываю вам,

Что приближается мгновение разлуки».

Но тут воскликнул Петр: «В темницу и на муки,

Везде пойду с Тобой, Учитель, и любя —

Всю душу положить готов я за Тебя!»

Но молвил Иисус с печалью затаенной,

Подняв к нему Свой взор, благой и просветленный:

«Не пропоет петух, как, жизнь свою храня,

Ты отречешься сам упорно от Меня.

И трижды в эту ночь оставлен всеми буду. —

И, снова бросив взор на мрачного Иуду,

Сказал: – Что делаешь, то делай же скорей!»

Иуда поднялся, он стал еще бледней,

Во взоре впалых глаз светилося страданье,

Но миг, один лишь миг продлилось колебанье…

Он вышел, опустив глаза свои к земле,

С печатью Каина на вспыхнувшем челе.

Пока, скрываемый ночною темнотою,

Он шел к судилищу, – с апостолов толпою

Спаситель выходил, готовяся идти

Один по Своему тернистому пути,

Готовясь мукою ужасною Распятья

Снять с грешников клеймо давнишнего проклятья

И, обновляя мир для правды и любви, —

Все преступления омыть в Своей крови,

И вместо древнего закона отомщенья

Внести с Собой завет любви и всепрощенья!

Сергей Ширинский-Шихматов

(1783–1837)

На Воскресение Господне

Воскрес, воскрес Христос! из мертвых – Жизнодатель!

Смерть смертию попрал! – и тлеющих в земле

Вновь жизнью оживил, Творец и Воссоздатель!

Воскрес – и просветил сидящих в смертной мгле.

Мы зрим, мы чувствуем, по вере, по искусу,

В Нем нашей будущей величие судьбы.

Поклонимся челом и сердцем Иисусу,

Святому грешные, и Господу рабы.

Он смертну плоть прияв, подобную греховной,

Греха явился чужд меж смертными един.

Мы чтим Безгрешного – и в ревности духовной,

О истый Вышняго Помазанник и Сын!

Мы падаем лицом во прах лица земного

Пред знаменем Твоим, пред образом креста.

Ты Бог наш, Ты един! – не знаем мы иного;

Мы именем Твоим святим свои уста;

И песнями похвал венчаем восхищенны

Из мертвых Твоего восхода торжество.

Придите, верные! и верой освященны

Воскресшего Христа прославим Божество,

Прославим жертвою молитвы умиленной.

Распялся он за мир – и мир Его крестом,

Над смертью хищною, страшилищем вселенной,

Победой хвалится в веселии святом.

Распялся он за нас – и мы в согласном лике

Его благословим за множество щедрот,

И смертные слуги воскресшему Владыке

Созвучную хвалу вострубим в род и род.

1823

Николай Языков

(1803–1846)

Велик Господь

Велик Господь! Земля и неба своды —

Свершители судеб Его святых!

Благословен, когда казнит народы,

Благословен, когда спасает их!

Но славший нам годину искушенья

Не до конца рабов своих карал;

Нам воссиял желанный день спасенья,

День милости Господней воссиял.

Велик Господь! к Нему сердца и руки!

Ему хвалу гласи тимпана звон!

Ему хвалу играйте песен звуки!

Велик Господь! и свят Его закон!

Примечания

1

Стояла Мать (лат.).

2

Они пошли и поставили у гроба стражу и приложили к камню печать.

Content

Пасхальные стихи русских поэтов
Составитель Татьяна Стрыгина

Иннокентий Анненский (1856–1909)

Вербная неделя

Глеб Анфилов (1886 – 193?)

У Пилата

Алексей Апухтин (1840–1893)

Моление о чаше

Голгофа

Виктор Афанасьев (монах Лазарь) (р. 1932)

Перелетные птицы

Леонид Афанасьев (1864–1920)

Христос поруганный

Анна Ахматова (1889–1966)

Распятие (Из поэмы «Реквием»)

***

Константин Бальмонт (1867–1942)

На мотив псалма 18-го

Благовест

Красота

Владимир Бенедиктов (1807–1873)

7 апреля 1857

Сергей Бехтеев (1879–1954)

Великопостное

Воскресенье

У Креста

Александр Блок (1880–1921)

Вербная суббота

***

Александр Боровиковский (1844–1905)

***

Валерий Брюсов (1873–1924)

Крестная смерть

Павел Булыгин (1896–1936)

«Что есть истина?»

Иван Бунин (1870–1953)

Вход в Иерусалим

В Гефсиманском саду

Христос воскрес!

Леонид Бутовский (1842–1893)

Мария Магдалина

Максимилиан Волошин (1877–1931)

Воскрешение Лазаря

Михаил Вышеславцев (1757(?) – 1830)

Стихиры

***

***

Петр Вяземский (1792–1878)

Одно сокровище

Зинаида Гиппиус (1869–1945)

Христу

Николай Гнедич (1784–1833)

У Бога мертвых нет

Сергей Городецкий (1884–1967)

У Гроба Воскресшего Господа

Эдуард Губер (1814–1847)

Предательство Иуды

Бичевание Христа

Николай Гумилев (1886–1921)

Вечное

***

Христос

Татьяна Егорова (р. 1955)

На Крестопоклонной

Предощущение Недели Фоминой

***

Сергей Есенин (1895–1925)

***

Пасхальный благовест

Алексей Жемчужников (1821–1908)

У всенощной на Страстной неделе

Вынос Плащаницы

Василий Жуковский (1783–1852)

Stabat Mater

К. Р. (Константин Романов, великий князь) (1858–1915)

На Страстной неделе

Хвала Воскресшему

Алексей Кольцов (1809–1842)

Перед образом Спасителя

Аполлон Коринфский (1868–1937)

Святая весть

Александр Круглов (1853–1915)

***

Михаил Кузмин (1875–1936)

Пасха

Пасха

Страстной пяток

***

Вильгельм Кюхельбекер (1797–1846)

Воскресение Христово

Из цикла «Сонеты»

Пасхальный первый

Пасхальный второй

Магдалина у Гроба Господня

Михаил Лермонтов (1814–1841)

Ветка Палестины

Молитва

Владимир Лихачев (1849 – 1910)

Константин Льдов (1862–1937)

Голгофа

Аполлон Майков (1821–1897)

Христос воскрес!

Осип Мандельштам (1893–1938)

***

***

***

***

Дмитрий Мережковский (1866–1941)

Христос воскрес

Stabat Mater

Весеннее чувство

Март

Молитва о крыльях

Николай Минский (1855–1937)

Гефсиманская ночь

Семен Надсон (1862–1887)

***

Сила любви

У Креста

Неизвестный автор Русские духовные стихи из Голубиной книги

Распятие Христа

Страсти Господни

Иван Никитин (1824–1861)

Моление о чаше

Новый Завет

Николай Николев (1758 – 1815)

Возглашение Иисуса на Кресте

Борис Пастернак (1890–1960)

Чудо

Дурные дни

Гефсиманский сад

Магдалина

На Страстной

Алексей Плещеев (1825–1893)

***

Легенда

Христос воскрес!

Яков Полонский (1819–1898)

Молитва

Пасхальные вести

Степан Пономарев (1828–1913)

Из «Палестинских впечатлений»

Голгофа

Вифлеем

Иерусалим

Вифания

Ночь у Гроба Господня

У Гефсиманского сада

На берегу Галилейского моря

Александр Пушкин (1799–1837)

Птичка

***

***

Николай Реморов (1875–1919)

Полночь

Иеромонах Роман (Матюшин) (р. 1958)

Христос воскрес

Александр Роставлев (1883–1920)

Малиновый звон

Схиигумен Савва (Остапенко) (1898–1980)

Душа

***

Терпи

Михаил Саймонов (1851–1888)

Воскрес!

Игорь Северянин (1887–1941)

Пасха в Петербурге

Владимир Соловьев (1853–1900)

Воскресшему

Федор Сологуб (1863–1927)

***

***

***

Александр Солодовников (1893–1974)

У Плащаницы

В Неделю жен-мироносиц

Ни лобзания Ти дам…

Благодарение

На Пасхе

Алексей Толстой (1817–1875)

Утешенье

Федор Тютчев (1803–1873)

***

Афанасий Фет (1820–1892)

Ave Maria

***

Константин Фофанов (1862–1911)

На Пасху

Отречение Петра

Михаил Херасков (1733–1807)

***

Алексей Хомяков (1806–1860)

Вход в Иерусалим

Воскрешение Лазаря

Марина Цветаева (1892 – 1941)

***

Пасха в апреле

Распятие

Лидия Чарская (1875–1937)

Александр Черемнов (1881–1919)

Симон Киринейский

Ольга Чюмина (1858–1909)

Тайная вечеря

Сергей Ширинский-Шихматов (1783–1837)

На Воскресение Господне

Николай Языков (1803–1846)

Велик Господь

Примечания